Норман Мейлер

Призрак Проститутки

От автора

Последние семь лет всякий раз, как я говорил, что работаю над романом о ЦРУ, почти все — и я считаю, скорее это делает честь ЦРУ, чем автору, — говорили: «Побыстрее бы прочесть». За этим последовал — особенно со стороны людей, не имеющих представления о том, как день за днем пишется роман, — вежливый вопрос: «Вы хорошо знакомы с кем-то из ЦРУ?» — что, насколько я понимаю, произносится вместо: «Достаточно ли вы знаете, чтобы писать о них?»

Я обычно отвечал, что да, я знаю нескольких человек из этой организации, хотя ничего больше я, конечно, сказать не мог. В этом есть доля истины, однако общее мнение, что знакомство с двумя сотрудниками разведки уже дает достаточно оснований, чтобы писать о них, не менее наивно, чем если спросить тренера профессиональной футбольной команды, выкрал ли он секреты команды, которая будет играть на будущей неделе. Я думаю, он бы ответил: «В этом нет нужды. Профессиональный футбол, приятель, — это культура, и мы ею пропитаны. А кроме того, у нас достаточно воображения, чтобы представить себе план игры вообще и работу других ребят».

Так и я мог бы ответить, что я написал эту книгу, прожив частью моего сознания сорок лет в ЦРУ. «Призрак Проститутки» — продукт воображения ветерана, который на протяжении последних четырех десятилетий раздумывал о противоречивом и захватывающем, с точки зрения морали, присутствии Центрального разведывательного управления в жизни нашей нации; мне не надо работать в этой организации или быть близко знакомым с ее сотрудниками, чтобы не сомневаться, что я понимаю тональность внутренней работы этого механизма. Русскому еврею, заинтересовавшемуся в начале XIX века основными догматами Православной церкви, вовсе не обязательно было находиться в близких отношениях со священником, чтобы понять, что его представления о русском православии достаточно точны. Для этого, конечно, ему требовалось бы внутреннее убеждение, что, если бы он, еврей, родился русским православным, он мог бы стать монахом. В свою очередь, мне не представляется таким уж невозможным проработать всю жизнь в ЦРУ — при условии, что я происходил бы из другой среды и имел бы другие политические устремления.

Я здесь явно намекаю на то, что хороший роман может разворачиваться в сфере, далекой от непосредственной жизни автора, и вытекать из его культурного опыта и способностей развитого воображения…

Садясь за такой роман, как «Призрак Проститутки», надо было многое изучить. Я прочел если не сотню, то почти сотню книг о ЦРУ, и мне очень повезло в том, что, пока я писал, появлялись все новые работы о разведке, и некоторые из них были превосходны. Будь это публицистический труд, я ко многим местам сделал бы сноски и примечания и сопроводил бы свой труд указателем и библиографией, хотя я и так воздам должное тем книгам, которые окружали меня эти семь лет.

Тем не менее «Призрак Проститутки» — это плод воображения, и большинство его главных героев, как и большая часть второстепенных действующих лиц, вымышлены. Но они действуют среди реальных персонажей, часть которых занимает видное место в нашей истории…

В известной мере можно сказать, что мое понимание ЦРУ идет от книг, которые я переосмыслил, равно как и от работ, давших мне более непосредственную информацию. В результате — и на большее я не претендую — я представляю на суд читателя мое понимание того, каким было ЦРУ с 1955 по 1963 год, по крайней мере с точки зрения молодого человека, занимавшего привилегированное положение в этой организации…

Омега-1

Вечером, в конце зимы 1983 года, я ехал в тумане по дороге вдоль побережья штата Мэн, и в моем воображении в мартовские туманы стал вплетаться дым давних костров — мне вспомнились индейцы-абнаки из племени алгонквин, которые жили близ Бангора тысячу лет тому назад.

Весной, посадив кукурузу, храбрецы и женщины помоложе оставят стариков и старух присматривать за посевами и детьми и отправятся на своих каноэ из бересты на лето на юг. Вниз по реке Пенобскот поплывут они к заливу Блу-Хилл, что на западной стороне острова Маунт-Дезерт, где до сих пор стоит дом нашей семьи, частично построенный моим прапрадедом Доуном Хэдлоком Хаббардом. Называется он Крепость, и я не знаю, что еще он хранит, кроме воспоминаний, но только каждое лето индейцы приплывали сюда и строили себе хижины, и несколько их могил осталось у нас, хотя не думаю, чтобы они приезжали к нам на остров умирать. Наслаждаясь редкими радостями северного тепла, они, наверное, кололи раковины с моллюсками на отмелях при отливе, а когда вода поднималась, дрались и спаривались среди хвойных деревьев и болиголова. Чем они напивались, я не знаю — разве что мускусом, но немало каменистых пляжей в первой впадине сразу за берегом усеяны горами древних раковин, превращенных столетиями в пыль, — пляжи один за другим рассказывают историю летних развлечений наших предков. Призраки этих индейцев, возможно, уже и не бродят по нашим лесам, но что-то от их старых горестей и радостей осталось в воздухе. И на Маунт-Дезерте свет более яркий, чем во всем остальном штате Мэн.

Даже путеводители для туристов пытаются отметить эту особенность: «Остров Маунт-Дезерт, пятнадцати миль в диаметре, подобно сказочному граду, выступает из моря. Местные жители называют его Аркадией, местом прекрасным и величественным».

Значит, место это прекрасное и величественное. В середине Маунт-Дезерта есть фьорд — можно совершить отличное путешествие по воде между двумя косами. Это единственный настоящий фьорд на Атлантическом побережье Северной Америки, однако он — лишь часть нашего скального великолепия. Недалеко от берега вдруг возникает тысячефутовая отвесная стена скал, так что у тех, кто плавает на море, возникает иллюзия высоких гор, и наша лучшая якорная стоянка — северо-восточная гавань — летом пестрит яхтами.

Возможно, из-за близости наших гор к морю тишина здесь густая и лето трудно поддается описанию. Во-первых, наш остров не из тех, что привлекает людей, гоняющихся за солнцем. По сути, у нас тут нет песчаных пляжей. Берег — это галька и ракушки, а во время приливов волны в двенадцать футов высотой накрывают камни. В воде здесь плавают морские уточки и барвинок, наскальные мидии и ирландский мох. А когда прилив отступает, берег остается ребристый, весь в песчаных завихрениях. Всюду водоросли, и если войти в воду, вокруг щиколоток часто обвиваются ламинарии. В заводях растут анемоны и губки. А когда опустишь в воду пальцы, скользят морские звезды и морские ежи. Ступать надо осторожно, потому что камни тут острые. А вода такая холодная, что купальщики, чье детство прошло не на берегу этого стылого моря, с трудом переносят ее. Я дрейфовал над рифами в буйно-зеленом Карибском море и ходил под парусами по лиловым глубинам Средиземного моря, я видел непередаваемую дымку знойного лета на Чесапикском заливе, когда небо и залив сливаются воедино, переливаясь всеми оттенками красок. Мне даже нравятся буро-коричневые реки, мчащиеся по каньонам на западе страны, но люблю я пронзительную синь залива Френчмен и залива Блу-Хилл и бездонную синеву Восточного и Западного проливов, окружающих Маунт-Дезерт, — моя любовь к острову распространяется даже на местный акцент. Хотя название его пишется «Маунт-Дезерт», местные жители говорят: «Маунт-Дессерт». Пейзаж здесь — на взгляд обитателей Новой Англии — столь же приятен для глаза, как сахарная глазурь.

Я изъясняюсь гиперболами, но кто бы от этого удержался, вспоминая красоту летних красок наших скал у воды. Сначала они кажутся абрикосовыми, потом лавандовыми, потом бледно-зелеными, а к концу дня становятся лиловыми, в сумерках же, если глядеть с моря, перед вами темно-фиолетовый берег. Таков наш остров в августе. Прибрежный вереск и дикие розы растут рядом с соленой морской травой, а на лугах белогрудые воробышки прыгают по гниющим пням. Над скошенными полями стоит запах белой полевицы и тимофеевки, и цветут полевые цветы. Северная голубая фиалка и звездочки, лесной щавель и крапива, пятнистый триллиум и дикая герань, золотистый вереск и трубка индейца растут на наших болотах и в полях, а также на солнечных склонах наших гор и в расщелинах между скалистыми глыбами. А внизу, на трясине, растут болотные свечи и травы. Однажды, когда я был мальчишкой (а я именно тогда выучил названия диких цветов), я нашел в заболоченном лесу орхидею с белыми прожилками — она была зеленовато-белая, и росла одиноко, и встречалась столь же редко, как редко случается лунное затмение. Ибо, несмотря на наплыв туристов в толе, Маунт-Дезерт погружен в нежную и одновременно, монументальную тишину.

Если меня спросят, как монументальное может быть нежным, я отвечу, что это понятие, наводящее на мысль о чем-то красивом и величественном. Так склонен я, когда чувство осторожности покидает меня, описывать мою жену — Киттредж. Ее белая кожа начинает светиться, стоит ей выйти на слабо освещенный луг, и совсем другой выглядит она в тени скал. Я вижу Киттредж, сидящую летним днем в тени, и глаза у нее синие, как море.

Видел я ее и когда она была столь же мрачной, как буря, что обрушивается в марте на остров. В марте поля серо-коричневые, а наполовину сошедший снег по утрам весь в грязных пятнах. В марте дни не золотые, а серые, и скалы редко блестят под солнцем. А пропасти выглядят столь же мрачно, как бесконечная гранитная стена. В конце зимы Маунт-Дезерт похож на сжатый кулак скряги — унылая скорлупа неба переходит в свинцовое море. Уныние опускается на холмы. Когда уныние нападает на мою жену, в моей душе гаснут все краски и кожа у нее уже не светится — она покрыта бледностью. За исключением снежных дней, когда огни острова пляшут на покрытых морозным инеем скалах, словно огоньки свечей на высоком белом торте, я не люблю жить поздней зимой на Маунт-Дезерте. Пасмурное небо давит на нас, и мы порой целую неделю не разговариваем. Такое одиночество сродни отчаянию выпивохи, любящего компанию и вот уже несколько дней не наполнявшего стакан. Тогда в Крепость являются призраки, и наше милое жилище гостеприимно открывает им двери.

Дом стоит одиноко на островке величиной меньше десяти акров, расположенном совсем рядом с западным побережьем Маунт-Дезерта, буквально брось камень — долетит. Называется островок Доун, по имени моего прапрадеда и, как я подозреваю, притягивает к себе визитеров. Хотя, по мнению моей жены, острова больше пригодны для посещения невидимых духов, чем таких своеобразных явлений, как призраки, наш остров, я считаю, нарушает это правило.

На острове Бартлетта, что немного севернее нас, есть чуть ли не официально зарегистрированный призрак Снеговика Дайера, придурковатого старого рыбака. Он умер на острове Бартлетта в 1870 году, в доме своей сестры, старой девы. Однажды в молодости он обменял пять омаров на томик греческой классики, принадлежавший гарвардскому профессору. Произведение называлось «Царь Эдип» и было снабжено подстрочным переводом. Старика рыбака, Снеговика Дайера, так заинтересовали слова Софокла, данные в буквальном переводе, что он попытался читать греческий оригинал. Не зная, как произносятся буквы, он тем не менее изобрел свой звук для каждой из них. Чем старше он становился, тем больше смелел и порой, бродя по скалам, громко декламировал на этом своем уникальном языке. Говорят, если провести ночь в доме его покойной сестры, можно услышать греческий текст в исполнении Снеговика Дайера, и звучать он будет не менее варварски, чем шлепки и бормоты нашей непогоды. Бингем Бейкер, служащий корпорации из Филадельфии, живет теперь с семьей в этом доме и, похоже, процветает от присутствия привидения — во всяком случае, все Бейкеры выглядят такими румяными в церкви. Не знаю, слышат ли они завывания зимы в голосе Снеговика Дайера.

Призрак старого Снеговика, возможно, живет на острове Бартлетта, но у нас на Доуне есть свой, и куда менее приятный. Это морской капитан по имени Огастас Фарр, которому два с половиной века тому назад принадлежала наша земля. О его повадках рассказано в старом судовом журнале, который я нашел в библиотеке Бар-Харбора, и говорится там об одном путешествии, «во время коего Фарр занимался пиратствованием» и захватил французский фрегат в Карибском море, снял с него груз кубинского сахара и высадил команду в открытой шлюпке в море (за исключением тех, кто присоединился к нему), а капитана обезглавил, и тот умер нагишом, потому как Фарр присвоил себе его форму. И такой этот Огастас был нахальный, что через много лет велел похоронить себя на своем северном острове — ныне нашем острове — в парадной форме француза.

Я никогда не видел Огастаса Фарра, но голос его, пожалуй, слышал. Однажды ночью — не так давно — я был один в Крепости и, внезапно проснувшись, обнаружил, что разговариваю со стеной.

— Нет, уходи! — решительно заявил я. — Не знаю, можешь ли ты покаяться. Да я и не верю тебе.

Стоит мне вспомнить этот сон — если то был сон, — и меня пробирает такая дрожь, какой обычно не бывает. Спина у меня становится скользкой, точно на мне пиджак из кожи ящериц. И я снова слышу свой голос. И говорю я, обращаясь не к штукатурке, а к комнате, которую как бы вижу по другую сторону стены. Там я вижу нечто в разодранной форме, сидящее в дубовом, сильно поцарапанном капитанском кресле. В носу у меня гнилостный запах смерти. А на отмелях — так мне слышится в окно, посмотреть же я не смею — кипит море. Как же может оно кипеть, когда сейчас отлив? Я все еще во сне, но вижу, как мышь пробегает по полу, и чувствую присутствие призрака Огастаса Фарра по другую сторону стены. Волосы дыбом встают у меня на затылке, когда он спускается по лестнице в погреб. Я слышу, как он идет вниз, в Бункер.

Под погребом у нас есть небольшое помещение. Первоначально это была землянка, вырытая моим отцом после Второй мировой войны, когда Крепость еще принадлежала ему. Он гордился тем, что первым из американцев учел последствия Хиросимы. «У каждого должно быть такое место, где он может укрыться от всего», — говорил мой отец, Кэл Хаббард, за два года до того, как продал наше владение своему дальнему родственнику, отцу Киттредж Родмену Ноулзу Гардинеру, который, в свою очередь, подарил его Киттредж, когда она в первый раз вышла замуж. Однако пока дом принадлежал Родмену Гардинеру, он решил переплюнуть моего отца и, насколько я знаю, был первым в этой части Мэна, у кого появилось блочное убежище на случай выпадения атомных осадков, полностью оборудованное, с кухней, вентиляцией, запасом консервов и раскладушек, куда вели два коридора, проложенных под прямым углом друг к другу. Какое имеет отношение угол в девяносто градусов к предотвращению действия ядерной радиации, я сказать не могу, но у первых убежищ были любопытные формы. Так это убежище и сохранилось — к смущению всей семьи. В этой части Мэна не принято так оберегать свою жизнь.

Я презирал убежище. И не мешал ему рассыпаться. Старые консервные банки с тунцом почти насквозь проржавели, а пенопласт матрацев для раскладушек превратился в труху. Каменный пол покрывает слой слизи. Электрические лампочки, давно перегоревшие, припаялись к патронам.

Да не создаст это неверное представление о Бункере. Пол Бункера — как неизбежно стали называть убежище от атомных осадков — на десять футов ниже основного погреба, представляющего собой большое чистое каменное помещение. Первый и второй этажи погреба, а также вся мансарда поддерживаются в относительном порядке женщиной из Мэна, которая, если позволяет погода, приходит каждый день, когда мы там, и раз в неделю, когда нас нет. Только в Бункере никто не убирает. И виноват в этом я. Я не могу допустить, чтобы кто-то туда ходил. Когда я открываю дверь, снизу поднимается запах сырости и безумия. Помещения под погребами часто страдают сыростью, но запах безумия — нечто совсем другое.

В ту ночь, когда, проснувшись, я общался с Огастасом Фарром, в ту ночь, когда я убедился, что не сплю, и услышал, что он спускается по лестнице, я вылез из постели и попытался последовать за ним. Это было не столько проявлением храбрости, сколько следствием бесконечных упражнений в особом умении превращать свои худшие опасения в уверенность. Отец сказал мне однажды, когда я был юношей: «Если тебе стало страшно — не медли. Окунайся с головой в беду, если твое дело правое». Это был один из приемов в умении мобилизовать свое мужество, которые мне пришлось значительно усовершенствовать в бюрократических войнах, когда козырной картой было терпение, но я знал: когда страх становится парализующим, надо заставить себя сделать ход, иначе потом придется расплачиваться душой. Если хочешь по-честному встретиться с призраком, ясное дело, следуй за ним.

Я и попытался. Ноги у меня были ледяные, как у трупа, когда я стал спускаться по лестнице. Это был уже не сон. Впереди меня яростно хлопнула дверь. И мне показалось, что я услышал: «Я не вернусь, пока этого не сделаю». К тому времени когда я сошел в первый погреб, решимость моя иссякла. Внизу, у входа в Бункер, меня, казалось, поджидало нечто не менее злокозненное, чем непонятная морская тварь. Теперь у меня уже не хватало мужества на то, чтобы заставить ноги преодолеть последние десять ступеней. Я стоял неподвижно, как если бы мог хоть в какой-то мере спасти свою честь, не побежал опрометью, а остановился, чтобы принять на себя гнев непонятно чего. Не скрою — скажу: я прожил несколько мгновений в нерасторжимых объятиях той злой силы. Потом Огастас — а я полагаю, это был Огастас — отступил в глубины Бункера, и я почувствовал, что могу уйти. Я вернулся в постель. И спал я, словно наглотался сильнейших снотворных, — наверное, со всеми так бывает после встречи с чем-то столь неприятным. С тех пор я ни разу не спускался в Бункер и Огастас не приходил ко мне.

Тем не менее атмосфера в Крепости изменилась после того посещения. Все стало биться с поразительной быстротой, и я сам видел, как подносы слетали со столов. Правда, это не выглядит столь трагично, как в фильмах. Скорее кажется озорством. Ты не можешь с уверенностью сказать, что не задел предмета рукавом или что старый пол не перекошен. Все это могло случиться по естественным причинам — или почти естественным. Разбираться в подобных феноменах — все равно что пытаться установить факты с законченным вруном. Одно превращается в другое. Ветер за нашими окнами, казалось, быстрее, чем раньше, выказывал свою сущность — был зловещим или благим, нежным или захватывающим дух.

Никогда прежде — до посещения Огастаса Фарра — я не прислушивался так к ветру, и до меня вдруг долетал плеск весел, хотя гребца и не было видно. И тем не менее я слышал, как потрескивают уключины и звонят колокола на главном острове, где, насколько я знал, не было ни одной колокольни. Я слышал, как ветер хлопал калиткой и под обшивкой сыпалась штукатурка. Крошечные жучки с панцирем, который пулей не пробьешь, вылезали из подоконников. Всякий раз, как я перебирал книги в библиотеке, я мог поклясться, что несколько книг переставлены, но их, конечно, часто протирала уборщица, или Киттредж, или даже я сам. Не важно: Фарр присутствовал, словно бассейн с холодной водой в нагретом зале.

Однако все это не испортило Крепости. Наличие призрака не всегда ведь зловеще. У нас с Киттредж не было детей, и места в таком большом доме было предостаточно. Фарр служил изрядным развлечением — почти как если бы мы жили с пьянчугой или свихнувшимся братом. Если он так и останется привидением, которое я не могу поклясться, что видел, все равно я буду говорить о призраках как о чем-то реальном. Да некоторые призраки, пожалуй, и реальны.

Год спустя, в марте 1984 года, совершая ночной перелет из нью-йоркского аэропорта Кеннеди в Лондон, где мне предстояло пересесть на самолет, вылетающий в аэропорт Шереметьево в Москве, я читал и перечитывал десяток машинописных страничек с описанием моего бывшего дома на острове Доун в Мэне. Я не смел от них оторваться. Я находился в том состоянии возбуждения, которое обещает перерасти в неуправляемое.

Этот десяток страничек составлял первую главу того, что я назвал рукописью «Омега». У меня была и другая рукопись — «Альфа», которая одно время занимала пространство в двенадцать дюймов в ящике картотеки, рядом с моим письменным столом в Крепости, — в ней более двух тысяч отпечатанных страниц, но она была изрядно нескромной, и я переснял большую ее часть на микрофильм, а оригинал уничтожил.

Рукопись «Альфа» была сейчас со мной — все две тысячи кадров микрофильма на двух сотнях бобин по десять кадров в каждой, они уютно лежали в своих пергаминовых пакетах, уложенных в большой конверт размером восемь на одиннадцать дюймов. Я запрятал этот тонкий, даже элегантный пакет толщиной не более четверти дюйма в потайной карман особого чемодана, которым многие годы пользовался, и теперь этот чемодан среднего размера совершал вместе со мной первый отрезок пути от Нью-Йорка до Лондона в багажном отделении самолета компании «Бритиш эйруэйз» по дороге в Москву. Я не увижу эту рукопись, пока не стану распаковывать чемодан в России.

А моя другая рукопись — «Омега», небольшое произведение в сто восемьдесят страниц, так недавно написанное, что я не успел еще его переснять, — лежала, отпечатанная на машинке, в чемоданчике для бумаг под моим креслом. Первые сто минут полета я провел в состоянии отключки; сидя в середине салона для пассажиров туристского класса, я со страхом думал о прибытии в Лондон, о пересадке и, уж безусловно, об окончании пути в Москве и не в состоянии был объяснить себе прежде всего — зачем я лечу. Словно насекомое, которое не в силах шевельнуться от паров ядовитого опрыскивателя, я сидел в кресле туристского класса, которое можно отклонить назад всего на три дюйма, и снова перечитывал первые четырнадцать страниц рукописи «Омега». Я пребывал чуть ли не в ступоре, когда ноги становятся такими тяжелыми, что их не передвинешь. А нервы оживают по очереди, словно светящиеся точечки в электронной игре. И к горлу подступает тошнота.

Поскольку в Лондон мы прилетали через два-три часа, я считал необходимым прочесть «Омегу» до конца, все сто восемьдесят страниц на машинке, после чего я разорву в уборной и спущу столько, сколько вместит унитаз самолета «Бритиш эйруэйз», а остальное сохраню для более солидного унитаза в мужской уборной для транзитных пассажиров в Хитроу. Я представил себе, как закрутятся обрывки и клочки бумаги, исчезая в пасти чуть не захлебывающегося унитаза, и у меня самого едва не закружилась, как при хорошей корабельной качке, голова.

Волнение мое объяснялось болью потери. Я ведь целый год работал над «Омегой». И это все, что я произвел в результате двенадцатимесячных мучений. Я перечитывал «Омегу» раз сто за эти месяцы, пока медленно — глава за главой — продвигался по ее страницам, и сейчас буду читать в последний раз. Я прощался с рукописью, которая весь прошлый год сопутствовала мне в моих мыслях и воспоминаниях о некоторых наихудших периодах моей жизни. Скоро — не больше чем через два-три часа — мне предстоит от нее избавиться — да, разорвать пополам абзац за абзацем и спустить в канализацию все эти страницы в виде полос и четвертушек. Хоть я и не смел напиться, я все же заказал стюардессе виски и одним духом выпил, мысленно произнося тост за кончину «Омеги».

Омега-2

Возвращаясь в Крепость той безлунной ночью в марте, я выбрал дорогу, ведущую из Бата в Белфаст, — ту, что проходит через Камден. Каждую бухточку заполнял туман и, словно саваном, затягивал видимость — туман накрывал прибрежный скалистый шельф, о который разбивались яхты. Когда я совсем уж ничего не видел, я останавливал машину на обочине — скрежет буйков звучал тогда печально, как мычание коров на раскисшем от дождя поле. Тишина тумана обволакивала меня. В накатах тишины слышался стон тонущего моряка. Надо было лишиться ума, чтобы поехать береговой дорогой в такую ночь.

За Камденом поднялся ветер, туман улетучился, и скоро ехать стало много хуже. С переменой погоды пошел холодный дождь. На иных поворотах шоссе превратилось в лед. Шины скользили и пели, словно хор в деревенской церкви, окруженной лесными демонами. Время от времени попадался городок с закрытыми ставнями, где всякий случайный луч света на улице казался маяком в море. Пустые летние дома стояли в ряд, словно памятники, свидетельствуя, что городок существует.

Меня мучила совесть. Дорога была сплошным обманом. То по ней можно было прекрасно ехать, то она оборачивалась травой. Ведя машину легким касанием пальцев, я снова начал думать о том, что ложь — это искусство, а тонкая ложь — тонкое искусство. И самым тонким лжецом в этом краю, должно быть, является ледяной царь, который правит изгибами дороги.

Моя любовница осталась позади, в Бате, а жена ожидала меня близ Маунт-Дезерта. Ледяной царь заслал своих агентов в мое сердце. Не буду утомлять вас пересказом истории, сочиненной мною для Киттредж, о том, что кое-какие дела задержат меня в Портленде до вечера и из-за них я поздно вернусь в Маунт-Дезерт. Нет, дело у меня было в Бате, и занимался я им в объятиях одной веселой обитательницы Бата. По установленным меркам она мало что могла мне предложить в сравнении с моей супругой. Женщина в Бате была приятная, тогда как моя дорогая женушка — красавица. Хлоя была веселая, а Киттредж — прошу извинения за такое слово — утонченная. Видите ли, хоть мы с Киттредж и троюродная родня, мы очень похожи — даже носы у нас одинаковые. А Хлоя заурядна, как мясная подливка, и так же взбадривает. Полногрудая и дебелая, она работала летом официанткой в гостинице янки. (Скажем так: в ресторане типа ресторана янки, принадлежащем греку.) Раз в неделю, в выходной день владелицы, Хлоя с гордостью выступала в роли pro tem[1] хозяйки. Я немного пополнял ее бюджет. Возможно, и другие мужчины тоже. Я едва ли об этом знал. И едва ли меня это интересовало. Она была подобна блюду, которое я готов был отведать разок-другой в месяц. Не знаю, возможно, это происходило бы по три раза в неделю, а то и чаще, живи она по другую сторону горы. Бат же находится больше чем в ста милях от задней стороны (так мы назвали заднее побережье) Маунт-Дезерта, так что я встречался с ней, когда мог.

Связь, поддерживаемая столь редко, думается мне, идет на пользу цивилизации. Будь это чей угодно брак, а не мой собственный, я бы заметил, что такая умеренная двойная жизнь, должно быть, превосходна, — это делает обе ее половины более интересными. Можно глубоко — если и не всецело — любить свою жену. Моя профессия, в конце концов, наделяет меня мудростью в этих вопросах. Начали-то мы с разговора о призраках? С отца началась наша семейная профессия, которой занимаюсь и я: мы шпионы. В разведке мы выискиваем, нет ли у человека разделения душевных привязанностей. Однажды мы провели в ЦРУ глубокий психологический анализ и, к своему смятению (да просто к ужасу!), узнали, что одна треть мужчин и женщин, которые могли бы пройти у нас допуск, были достаточно неустойчивы и в умелых руках вполне могли бы стать двойными агентами, работающими на иностранную державу. «Потенциальных изменников по крайней мере не меньше, чем потенциальных алкоголиков», — весело заключали мы обычно, исходя из опыта.

После многих лет работы с неидеальными людьми я, следовательно, научился снисходительно относиться к промашкам других, если они не причиняли слишком большого вреда. Тем не менее мысль о том, что сам я стал изменщиком и не был идеальным мужем, преисполняла меня такого страха, что я чуть не заболевал. В тот вечер, когда я, как уже было описано, вслепую вел машину, я был почти уверен, что скоро попаду в аварию. Казалось, я очутился в центре невидимой и чудовищной сделки. Мне мнилось — вне всякой логики, — что, останься я жив, с другими произойдет что-то ужасное. Вы можете такое понять? Я не преувеличиваю — я считаю, что в подобных мыслях есть что-то от логики самоубийцы. Киттредж, женщина с острым умом и собственными суждениями, однажды заметила, что самоубийство можно, пожалуй, лучше понять, если предположить, что оно объясняется не одной, а двумя причинами: человек может убить себя по вполне понятным мотивам, решив, что он никому не нужен, морально низведен до нуля; и человек может видеть в самоубийстве возможность почетно положить конец глубоко засевшему страху. Некоторые люди, сказала Киттредж, так глубоко погрязли во зле, что им кажется, они уничтожат целые армии зла своим уходом из жизни. Это все равно как сжечь сарай, чтобы муравьи не переползли из него и не испоганили дом.

То же можно сказать и об убийстве — гнусном акте, который тем не менее может быть совершен из патриотических чувств. Мы с Киттредж мало говорили об убийстве. Это был не самый приятный предмет для разговора в семье. Мы с отцом в свое время целых три года пытались убить Фиделя Кастро.

Позвольте мне, однако, вернуться к той покрытой ледяной коркой дороге. Если чувство самосохранения побуждало меня тогда все же держать руль, совесть готова была его отпустить. Я преступил не только клятву верности в браке. Я нарушил клятву любви. Мы с Киттредж были сказочными любовниками — под этим я вовсе не подразумеваю траханье до одурения. Нет, я имею в виду изначальное значение этих слов. Мы были фантастическими любовниками. Наш брак подвел черту под одним из тех суровых мифов, что учат нас трагедии. Если я похож на свистуна, выводящего рулады о себе на самых высоких нотах, это потому, что я не привык описывать нашу любовь. Обычно я ее не касаюсь. Счастье и бесконечное горе вытекают из одной раны.

Приведу факты. Они жестокие, но лучше так, чем все затуманивать из сентиментальных соображений. В жизни Киттредж было всего двое мужчин. Ее первый муж и я. Наш роман начался, когда Киттредж еще была за ним замужем. Через некоторое время после того, как она его предала — а он был из тех, кто считал бы это предательством, — он сорвался при подъеме на скалу и сломал позвоночник. Он был ведущим, и когда полетел вниз, юноша, подстраховывавший его с выступа на скале, рухнул вместе с ним. Якорь самосохранения вырвало из скалы. Кристофер, молодой человек, погибший при падении, был их единственным ребенком.

Киттредж так и не смогла простить это мужу. Их сыну было шестнадцать лет, и у него было неважно с координацией движений. Его не следовало брать с собой на эту скалу. Но как могла Киттредж простить и себя? Из головы у нее не выходила наша связь. Она похоронила Кристофера и ухаживала за мужем все четыре месяца, что он пролежал в больнице. Вскоре после того, как он вернулся домой, Киттредж однажды вечером залезла в теплую ванну и перерезала себе вены на руках острым кухонным ножом, после чего легла в ванной и приготовилась изойти кровью. Но ее спасли.

Спас я. Со дня падения мужа она прервала всякую связь со мной. Страшная весть разделила нас — так между двумя соседними домами проваливается земля и образуется трещина в милю шириной. Словно Бог произнес приговор. Киттредж сказала, чтобы я больше с ней не встречался. Я и не пытался. Однако в тот вечер, когда она взрезала себе вены, я сел в самолет (с возрастающим чувством беспокойства) и полетел из Вашингтона в Бостон, затем в Бангор, а там нанял машину и помчался на Маунт-Дезерт. Я слышал — она взывала ко мне из таких глубин своей души, что не слышала собственного голоса. Я подъехал к погруженному в тишину дому и залез внутрь через окно. В глубине дома, на первом этаже, находился больной со своей сиделкой, а на втором этаже, по всей вероятности, спала в постели его жена. Обнаружив, что дверь в ванную заперта и Киттредж не отвечает, я взломал дверь. Явись я на десять минут позже — все было бы уже кончено.

Наш роман возобновился. Теперь это уже не было под вопросом. Потрясенные происшедшей трагедией, достоверность которой подтверждалась утратой, черпая утешение в мыслях друг о друге, мы любили — глубоко и беззаветно.

Мормоны верят, что люди соединяются в браке не только на эту жизнь, — если вы сочетались браком в храме, то проведете вместе вечность. Я не мормон, но даже по их высоким меркам мы любили друг друга. Я не мог представить себе, чтобы мне наскучило присутствие моей жены — по эту или по ту сторону могилы. Время, проведенное с Киттредж, будет живо вечно — другие люди были лишь временным присутствием, словно входили в нашу комнату с часами в руке.

Наши отношения начались не на столь высокой ноте. До беды, случившейся на скале, нас невероятно тянуло друг к другу. Мы ведь были троюродной родней, и намек на кровосмешение добавлял остроты блаженству. Но по самым высоким меркам это было добротное чувство. Мы не то чтобы готовы были умереть друг за друга — мы просто ступили на крайне порочный путь. Ее муж — Хью Монтегю, или Проститутка, — занимал ведь в моей психике куда больше места, чем мое собственное несчастное эго. Он был моим ментором, моим крестным отцом, замещал мне отца и был моим начальником. Мне было тогда тридцать девять лет, и я чувствовал себя наполовину младше в его присутствии. Сожительствуя с его женой, я был подобен крабу-отшельнику, перелезшему в более внушительный панцирь, — того и гляди тебя оттуда выкурят.

Естественно, как всякий любовник, затеявший мимолетный роман, я не спрашивал Киттредж, что побудило ее на это пойти. Достаточно уже того, что ее ко мне потянуло. Но теперь, прожив с ней двенадцать лет — из них десять лет в браке, — я могу дать объяснение. Если ты женат на хорошей женщине, надо быть всегда готовым к милым сюрпризам. Я люблю Киттредж за красоту и — не скрою — за глубину. Мы оба знаем, что в ее мыслях больше глубины, чем в моих. Тем не менее меня часто поражает удивительная широта ее ума. Объясним это происхождением и окружением. Ее карьера не похожа на карьеры других женщин. Я что-то не знаю, чтобы много выпускниц Рэдклиффа пошли работать в ЦРУ.

Информация: в тот вечер, двенадцать лет назад, когда мы впервые занялись любовью, я губами и языком воздал ей поклонение тем простейшим способом, к какому прибегают многие выпускники колледжей во время акта. Киттредж — во власти непривычных ощущений, возникших между ее ногами, — вскрикнула: «Ох, я годы этого ждала!» И вскоре она уже говорила мне, что я — совершенство, чуть ли не языческое божество. «Ты — чертов рай!» — сказала она. (Подливай же всякий раз мне виски в кровь!) В тот наш первый вечер она казалась не старше двадцати семи, хотя из своих сорока одного года была уже восемнадцать лет замужем. Хью Тремонт Монтегю, сказала она мне (и кто бы ей не поверил?), был единственным в ее жизни мужчиной. Проститутка был к тому же на семнадцать лет старше ее и занимал очень высокое положение. Поскольку он работал с особыми двойными агентами, у него развилось обостренное чутье, и он сразу мог раскусить ложь, чего другие, общаясь с ним, не могли. Теперь он не верил уже никому, и, конечно, никто из окружающих никогда не был уверен в том, что Проститутка говорит правду. Киттредж жаловалась мне в те далекие дни, что не может сказать, является ли он образцом верности, чудовищем неверности или тайным педерастом. Думается, она затеяла роман со мной (если идти по пути дурного обоснования, а не хорошего), желая узнать, сможет ли провести операцию у него под носом и не попасться.

Хорошее обоснование пришло позже. Любовь ее стала глубже не потому, что я спас ей жизнь, а потому, что я был бесконечно чувствителен к ее отчаянию. Я наконец обрел ту степень мудрости, когда ты знаешь, что этого достаточно почти для всех. Наш роман начался заново. На этот раз мы возвели любовь в абсолют. Киттредж не принадлежала к тем женщинам, которые могут продолжать подобные отношения, не вступая в брак. Любовь — это благодать, и она должна быть защищена сакраментальными стенами.

Следовательно, Киттредж чувствовала себя обязанной сказать все мужу. Мы пришли к Хью Тремонту Монтегю, и он согласился на развод. Это был, пожалуй, самый скверный час в моей жизни. Я боялся Проститутки. Я испытывал вполне обоснованный страх перед человеком, способным организовать ликвидацию другого человека. До несчастного случая Проститутка был высокий, стройный, точно скроенный из наилучшего материала и составленный из наилучших частей, и держался он как человек, облеченный полномочиями. Словно кто-то сидящий очень высоко совершил над ним помазание.

Он и сейчас держался как человек, облеченный полномочиями, хотя был парализован до пояса и обречен на существование в кресле-каталке. Однако это было не самым худшим. Я боялся его, но и уважал. Он был не только моим начальником, а и наставником в искусстве, которое только и чтят американские мужчины и мальчишки в утверждении своего мужского превосходства. Он учил, как жить легко, даже если тебя что-то гнетет. Тот час, что мы с Киттредж провели по обе стороны его кресла-каталки, останется шрамом на ткани нашей памяти. Я помню, он заплакал, прежде чем мы закончили наш разговор.

Я просто не мог этому поверить. Киттредж сказала мне потом, что то был единственный раз, когда она видела его плачущим. Плечи Хью сотрясались, грудь ходила ходуном, а иссохшие ноги были неподвижны. Перед нами был калека, пригвожденный к креслу горем. Таким он навсегда врезался в мою память. Если сравнить это жуткое воспоминание с рубцом, я бы добавил, что рубец не исчез. Только потемнел. Мы не могли не сохранить великую любовь друг к другу.

Киттредж была человеком верующим. Верить в существование абсурдного было для нее все равно что продать душу дьяволу. Все мы на этой земле подсудны. И наш брак будет оценен по тем высотам, которых мы сумеем достичь, выбравшись из глубокой подземной темницы, где он начинался. Я приобщился к вере Киттредж. Это было для нас единственно возможным верованием.

Как же я мог в таком случае провести недавно не один час этого серого мартовского дня, то взбираясь, то скользя вниз по излишне гостеприимным грудям и животу Хлои? Поцелуи моей любовницы были нежными и липкими, как ячменный сахар, и бесконечно влажными. Начиная со школы Хлоя занималась любовью, ублажая ротиком и верхние, и нижние этажи своих приятелей. Ее расщелина сочилась хорошей смазкой, а глаза от сладострастия начинали сиять. Стоило нам немного приостановиться, как она принималась стрекотать радостным голоском о чем угодно, что приходило ей в голову. Рассуждала она все о трейлерах (в одном таком она и жила) — как они мгновенно сгорают дотла — и о шоферах грузовиков с большими прицепами, которые заказывают кофе с таким важным видом, что им бы впору возглавлять профсоюз шоферов и грузчиков. Она смешно рассказывала про прежних своих дружков, с которыми познакомилась в обеденный перерыв у стойки.

— Ну и ну! — сказала я тогда себе. — Надо же столько в себя напихать! Сплошной жир! А про себя подумала: «Хлоя, а твоя-то задница чем лучше?» А виноват во всем Бат. Зимой здесь делать-то нечего — знай наедайся да выискивай голодных ребят вроде тебя.

Тут она дружески хлопнула меня по ягодицам, точно мы играли в одной команде — в маленьких городках это издавна служит мерилом отношения к человеку, — и мы снова принялись за свое. Есть в моей плоти тяга (к простому люду), которую Хлоя не спускала с гашетки. Взбираться, и соскальзывать, и петь в унисон под завывания лесных демонов!

Я познакомился с ней во внесезонье в большом ресторане, где она работала. Вечер был тихий, и хотя я сидел не один за столиком, был единственным, кто ужинал в этой части ресторана. Хлоя обслуживала меня со спокойным дружелюбием, прекрасно понимая, что, если блюдо придется мне по вкусу, она получит больше, чем если оно мне не по вкусу. Подобно другим добрым материалисткам до нее, она вела себя еще и по-матерински: деньги в ее представлении имели также эмоциональную окраску. Только на деньги, заработанные добром, можно купить вещь, которая будет долго служить.

Когда я заказал коктейль из креветок, она покачала головой.

— Не надо креветок, — сказала она. — Они уже трижды дохли, и их снова оживляли. Возьмите лучше суп из моллюсков с овощами.

Я так и поступил. Она рекомендовала мне и все остальное. Ей хотелось, чтобы я и пил то, что надо. Действовала она при этом без особой настырности — я мог предаваться своим размышлениям, она — своим. А разговаривали мы столько, сколько были в настроении. Из десяти официанток разве что одна стала бы уделять такое внимание одинокому посетителю. Через какое-то время я понял, что, хоть это и случайное знакомство — а подобные вещи не были в моем стиле, — мне на удивление хорошо с ней.

В другой тихий вечер я снова зашел в тот ресторан — Хлоя подсела ко мне, съела со мной десерт и выпила кофе. Я узнал о ее жизни. У нее было двое сыновей — двадцати и двадцати одного года, они жили в Манчестере, штат Нью-Хэмпшир, и работали на заводе. Она утверждала, что ей тридцать восемь; муж ушел от нее пять лет назад. Прищучив ее, когда она натягивала ему нос.

— Правильно он поступил. Я ведь пила тогда, а пьянице нельзя верить. На ногах у меня были точно роликовые коньки. — И рассмеялась добродушно, представив себе, как порнографически выглядели ее падения.

Мы пошли к ней в трейлер. Есть у меня одна способность, которую, по-моему, развила во мне профессия. Я способен всецело сосредоточиться на том, что происходит в данный момент. Межведомственные стычки, бюрократические помехи, утечка информации, даже такое вторжение в подсознание, как моя первая измена Киттредж, — все это может быть забыто. Есть у меня личный инструмент, который служит мне как средний добрый солдатик и который столь же отзывчив, как и у любого другого. Он пульсирует, поощряя дерзать, и сникает, почувствовав себя виноватым. А потому то, что доблестный вояка внизу — учитывая, что это был единственный случай столь серьезного нарушения брачного обета, — лишь время от времени слегка съеживался, следует отнести за счет степени моей сосредоточенности на предмете и телесной чувственности Хлои (это же преступление, что публика видит Хлою только в одежде!). Вообще-то говоря, я изголодался по тому, что могла предложить Хлоя. Попробую пояснить. Любовь с Киттредж — я снова пользуюсь этим словом — была священнодействием. Мне даже трудно об этом говорить. Тогда как о Хлое я могу рассказать все — мы вели себя как дети в сарае; от Хлои даже пахло землей и соломой. А поцелуи с Киттредж обставлялись церемониалом.

Я не хочу сказать, что происходило это торжественно или сдержанно. Мы могли месяц не предаваться любви, если не возникало желания. Когда же это случалось, нас, безусловно, тянуло друг к другу: после стольких лет совместной жизни мы по-прежнему бросались друг другу в объятия. Собственно, Киттредж была столь же неуемна, как лесной зверь с острыми когтями и зубами и с шелковистой шкурой, которого никогда полностью не приручить. В худшие времена я чувствовал себя как кот, попавший в лапы бобра. Она теперь редко вспоминала о моем языке (недавно служившем ключом к сатанинскому раю) — главное в нашем акте было кончить вместе, платя беспощадностью за беспощадность, любовью — за любовь. Я видел Бога при вспышке молнии, и наши души сливались воедино. Потом была нежность и сладчайшая домашность сознания, как поразительно и чудесно мы подходим друг другу, а с Хлоей все было не так. С Хлоей — будь готов к стремительной атаке, будь готов к торговле, — у-у-у, любители сантиментов, мы вместе доберемся до нефти. Приходя в себя, чувствуешь, что забрался в бездонную глубь, влажную и сочную, как земля. Можно выращивать цветы в заднице.

Ведя машину, чувствуя, как сердце уходит в пятки, а пальцы стали ледяными, как лед на дороге, я всем естеством ощущал, что дарила мне Хлоя. Она дарила равенство. У нас ничего не было общего, кроме того, что мы были равны. Если нас потащат в суд, мы явимся туда, держась за руки, как товарищи по играм. Наши тела были соразмерны, и мы чувствовали, как любят нас морковка и горошек в мясном супе. Я никогда еще не встречал женщины, столь подходящей мне физически, как Хлоя.

Киттредж же была в прошлом супругой рыцаря, ныне — рыцаря-инвалида. А я чувствовал себя сквайром из средневекового романа. Мой рыцарь отбыл в крестовый поход, и я овладел его дамой. Хоть мы и нашли способ отпереть замок на ее поясе невинности, все равно мне еще надо было подняться по ступенькам. Мы могли вместе видеть молнию и звезды, но спальня все равно оставалась ее покоем. Наши восторги были столь же холодны, как блики фосфоресцирующих огней на водах у Мэна. Я не видел Создателя — скорее я видел мельком рай. А с Хлоей я чувствовал себя этаким шофером-профсоюзником на машине с большущим прицепом.

Когда вечером едешь по такой неверной дороге, покрытой ледяною коркой, долгим размышлениям нет места. Скорее мысли прыгали передо мной. И я увидел Хлою в образе жены, Киттредж же по-прежнему оставалась дамой моего сердца. В большинстве романов поцелуй напоминает о многих других губах, которые ты целовал. Брак крепче спаян, если жена напоминает тебе и о других женщинах. Многие брачные союзы являются лишь сублимацией оргий, в которых ты никогда не участвовал. С Киттредж я не испытывал ощущения, знакомого мужчинам, любящим многообразие, — ощущения, что женщина, с которой я занимаюсь любовью, является суррогатом многих других.

Как-то раз, через месяц после того, как мы поженились, она сказала мне:

— Нет ничего хуже нарушения клятвы. Меня не оставляет чувство, что вселенная держится на нескольких торжественных клятвах, которые люди блюдут. Хью был ужасен. Ни одному его слову нельзя было верить. Не следует мне говорить тебе это, дорогой, но когда начались наши отношения, это было для меня таким большим шагом. Это было, наверно, самым храбрым поступком, какой я когда-либо совершала.

— Никогда не будь со мной такой храброй, — сказал я, и это была не угроза. В моем тоне звучала мольба.

— Не буду. Никогда не буду. — Ее глаза можно было бы назвать ясными глазами ангела, если бы их голубизна не была чуть затуманена. Будучи философом, она всегда старалась издали глядеть на предмет. — Нет, — сказала она, — давай дадим обет. Чтоб между нами была абсолютная честность. Если у кого-то из нас появится что-то на стороне, надо об этом сказать.

— Даю обет, — сказал я.

— А вот с Хью, — сказала она, — я никогда ничего не знала. Не потому ли к нему так приклеилось это ужасное прозвище — Проститутка? — И замолчала. Проститутка — чем бы он ни занимался сейчас — сидел в инвалидном кресле. — Бедный старенький Гозвик, — сказала она. Все сострадание, какое она еще чувствовала к нему, выражалось в этом прозвище.

— Почему Гозвик? — С Киттредж всему было свое время, и я никогда раньше не задавал ей этого вопроса.

— Господен зверь или зверик. Так его зовут.

— Во всяком случае, это одно из его имен.

— Ах, дорогой, я обожаю давать имена людям! Во всяком случае, тем, кто мне дорог. Только так мы можем проявлять свое стремление к многообразию. Давать друг другу кучу имен.

С годами я узнал некоторые из них — одно за другим. У Хью были красивые усики ниточкой, черные с проседью. Это были усы британского кавалерийского полковника. Киттредж называла его Нитский. «Почти как Лев Троцкий, — говорила она, — только в десять раз чистоплотнее». Позднее я обнаружил, что на сей раз она не была оригинальна. Первым окрестил его так Аллен Даллес. Это когда Хью работал в Бюро стратегического планирования в Лондоне в войну. Даллес будто бы назвал его так при Киттредж на свадьбе. А Киттредж была без ума от Аллена Даллеса с тех пор, как познакомилась с ним в Джорджтауне, на приеме в саду, куда родители взяли ее с собой, когда она приехала к ним на каникулы в последний год своего обучения в Рэдклиффе. Ах, бедняги гарвардцы, пытавшиеся распалить Киттредж после того, как Аллен Даллес на прощание поцеловал ее в щечку.

После свадьбы она стала звать Хью Тремонта Монтегю — Нитский. Он в ответ тоже придумывал ей имена. К примеру, Кетчум — по аналогии с Кетчумом в штате Айдахо (поскольку полностью Киттредж звали Хэдли Киттредж Гардинер и первое имя было ей дано в честь Хэдли Ричардсон, первой жены Хемингуэя, с которой отец Киттредж, Родмен Ноулз Гардинер, познакомился в двадцатых годах в Париже и считал ее «милейшей женщиной, которую когда-либо встречал»).

Не сразу я узнал, какие метаморфозы претерпели имена моей любимой. Кетчум — чтобы избежать сходства с кетчупом — превратилось в Краснокожую, что идеально подходило ей и продержалось какое-то время, поскольку волосы у Киттредж были черные как вороново крыло (а кожа белая, как белоснежный мрамор). Познал я и боль любовника, когда Киттредж призналась, что в определенные ночи Хью Монтегю называл ее Жаркая. Люди, работающие в разведке, что же, меняют имена, как другие переставляют в комнате мебель? Так или иначе, Хью, став женатым мужчиной, именовался Гозвик.

— Я ненавидела себя, — сказала Киттредж, — за то, что не верила в честность Гозвика в личной жизни. Ты даешь обет, дорогой? Между нами все будет по-честному?

— Будет.

Машину мою сильно занесло — в памяти это сохранилось как нечто долгое, а рассказ об этом занимает совсем немного времени. Стена леса, стоявшая по одну сторону шоссе, вдруг скакнула на меня, я крутанул баранку, и нос машины поехал в сторону — со страшной скоростью машину понесло через дорогу к противоположной стене елей, которая из дальней сразу превратилась в ближнюю. На мгновение мне показалось, что я умер и стал дьяволом, ибо голова у меня словно бы перекрутилась: взглянув на дорогу, я увидел тот поворот, который только что проехал. Затем медленно, словно в морском водовороте, шоссе завращалось вокруг меня. Без остановки. Я был как пылинка, крутящаяся на пластинке. Стоп! — и вот уже мы с машиной движемся вперед. Меня занесло вправо под углом почти в девяносто градусов, затем мотануло в другую сторону против часовой стрелки — нет, не на шестьдесят три, а снова на девяносто градусов, и вот теперь я снова наконец еду прямо, совершив один с четвертью поворот. Но страха не было — он остался где-то позади. Мне казалось, будто я вылетел из окна десятого этажа, упал на натянутую пожарными сетку и теперь вышагиваю, еще не придя в себя, в ореоле славы. «Мириады существ, — произнес я вслух, обращаясь к пустой машине (действительно произнес вслух!), — движутся по земле невидимо, и когда мы бодрствуем, и когда мы спим», после чего, катя дальше со скоростью тридцать миль в час, слишком слабый и слишком счастливый, чтобы остановиться, я добавил к только что произнесенному: «Мильтон, „Потерянный рай“» — и подумал о том, что всего два часа назад мы с Хлоей поднялись с кровати в ее трейлере на окраине Бата и пошли выпить на прощание в коктейль-бар, где стоят продырявленные красные кожаные банкетки. Вскоре после того, как нам принесли выпивку, я, взмахнув в разговоре рукой, опрокинул стакан, и он разлетелся на невыносимо мелкие кусочки, словно ничто уже не способно было оставаться целым. После чего мы с Хлоей оба впали в несвойственное нам мрачное настроение и угрюмо простились. Неверность наполняла воздух страхом.

Я подумал сейчас о мириадах существ, которые движутся по земле невидимо. Шепнули ли они в ухо Киттредж во сне, как позвали меня когда-то, в тот далекий день одиннадцать лет назад, когда она собралась взрезать себе вены? Кто управляет системой шпионажа, существующей в океане духа? Мысли шпиона должны быть как лазерный луч, чтобы не вызвать колебаний воздуха. Как умудряется агент, неделю за неделей, год за годом фотографирующий секретные документы, не подпускать к себе жуткий страх — а вдруг человеку, способному его поймать, нашепчут о его злодеяниях духи во сне?

Я проехал мимо автомата в зоне отдыха и остановил машину. Я был в панике — надо срочно поговорить с Киттредж. Мне вдруг показалось, что, если я тотчас не доберусь до нее, последний барьер между моим и ее сознанием рухнет.

Что может быть ближе к ледниковому периоду, чем проржавевшая, исцарапанная телефонная будка на холоднющем шоссе в Мэне? Мне пришлось разбудить телефонистку, и она с трудом повторила номер моей кредитной карточки. Я стоял, притопывая, чтобы не замерзнуть, пока машина компании «Белл» пробуждалась от застылого сна. Телефон звонил четыре, пять, шесть раз, а потом я взмыл на крыльях любви при звуке голоса Киттредж и в то же мгновение вспомнил, как вот так же сердце у меня подпрыгнуло от радости, когда я плыл однажды в Вермонте темной ночью в каноэ и — о чудо! — в расщелине меж двух крутых округлых холмов вдруг появилась полная луна и галактика света выхватила из темноты всю гладь черных вод озера до малейшей рябинки. Уверенность друидов вспыхнула тогда в моем сердце. И странный покой снизошел на меня. Так и голос Киттредж словно расширил сузившиеся каналы моего дыхания. У меня было такое чувство, точно я никогда прежде не слышал ее голоса. Никто не посмеет сказать, что я не люблю свою жену, если после одиннадцати лет брака меня все еще что-то удивляет в ней. Речь большинства людей я слышу сквозь фильтры и помехи. Я слышу, как люди управляют своими голосовыми связками, чтобы тоном передать тепло или холод, неподкупность, уверенность, порицание, одобрение, — голоса у нас наигранные, пусть хотя бы немножко. В конце-то концов, речь ведь первейшее орудие воли.

А голос Киттредж исходил из нее, как цветок, появляющийся из бутона, только я никогда не знал, какого он будет цвета. Голос у нее был удивительный и в гневе, и в любви — она никогда не следила за своими чувствами. Лишь те, кто идет по жизни, будучи убежден (пусть это будет весьма скромная убежденность), что является незаменимой частью вселенной, могут так разговаривать, не заботясь о том, как звучит твой голос для других.

— Гарри, я рада, что ты позвонил. С тобой все в порядке? Меня весь день мучили какие-то предчувствия.

— Со мной все отлично. А вот дороги ужасны. Я еще не добрался даже до Бакспорта.

— Ты действительно в порядке? Голос у тебя такой, будто ты только что срезал себе бритвой адамово яблоко.

Я расхохотался — исступленно, как смутившийся японский бизнесмен. Это она всегда утверждала, что я был бы совсем как Гэри Купер или Грегори Пек — такой же высокий красавец брюнет, не будь у меня этого торчащего адамова яблока.

— Я в порядке, — сказал я. — Просто я подумал, что надо поговорить с тобой.

— О, и мне надо поговорить с тобой. Можешь представить себе, что сегодня пришло? Телеграмма от нашего друга. После того как он так долго премило себя вел, сейчас он точно с цепи сорвался.

Она говорила о Проститутке.

— Ну едва ли все так уж скверно, — сказал я. — Что же он изрек?

— Я скажу тебе потом. — Она помолчала. — Гарри, обещай мне кое-что.

— Хорошо. — Я уже все понял по ее тону. — Хорошо, — сказал я, — что тебе не дает покоя?

— Поезжай как можно осторожнее. Сегодня очень высокий прилив. Пожалуйста, позвони мне, как только доберешься до доков. Вода Уже так и грохочет.

Нет, голос ее ничего не утаивал. Он звучал в разных тональностях, словно она плыла в подпрыгивающей на зыби лодчонке.

— Мне приходят в голову нелепейшие мысли, — сказала она. — Тебя только что не заносило на дороге?

— В жизни не было хуже, — ответил я. Стекла в моей телефонной будке, возможно, были покрыты ледком, но у меня вся спина вспотела. Насколько же близко она могла подойти ко мне, не наткнувшись на сумятицу чувств? — Я в порядке, — продолжал я. — По-видимому, все худшее в смысле погоды уже позади. Это чувствуется. — Я решил рискнуть: — Есть еще какие-нибудь нелепые мысли?

— Мне не дает покоя одна женщина, — сказала она.

Я усиленно закивал. Я чувствовал себя как боксер, не знающий, какой руки незнакомого противника следует больше бояться.

— Не дает покоя женщина? — повторил я.

— Мертвая женщина, — сказала Киттредж.

Можете поверить, что я вздохнул с облегчением.

— Родственница? — спросил я.

— Нет.

Когда у Киттредж умерла мать, я не раз, проснувшись ночью, видел, как Киттредж сидит на краю кровати, повернувшись ко мне спиной, и оживленно разговаривает с голой стеной, на которой, нимало не смущаясь, она видела свою мать. (В какой мере это связано с моим извращенным сном — назовем это так, — в котором я видел Огастаса Фарра, остается, конечно, только гадать.) Однако в тех, более ранних, случаях все было ясно: Киттредж находилась как бы в бессознательном состоянии. Она не спала, но меня не замечала. Когда утром я рассказывал ей о том, что было, она не улыбалась, но и не насупливалась. Мой рассказ о том, как она себя вела, не смущал Киттредж. В ночной поре словно бы может происходить такое, когда люди близкие могут по-прежнему с тобой говорить. Ее сын Кристофер, конечно, ни разу не появлялся, но он ведь разбился. Он умер другой смертью. Рухнул в бездонную пропасть тщеславия своего отца. Следовательно, его кончина всех словно парализовала. Так рассуждала Киттредж.

В жилах Киттредж по обеим линиям текла шотландская кровь, а надо знать, сколь много от кельтов у некоторых шотландцев. Не все шотландцы довольствуются разработкой законов, руководством банками и проповедью пресвитерианства; есть и такие, что строят свой коттедж на границе между этим миром и будущим. Они недаром дуют в свои волынки.

— Хочешь рассказать мне сейчас, — спросил я, — про эту женщину?

— Гарри, она умерла десять лет назад. Не знаю, почему она сейчас стала ко мне являться.

— Да кто же это?

Киттредж ответила не впрямую.

— Гарри, — сказала она. — Последнее время я думала о Ховарде Ханте.

— О Ховарде? И. Ховарде Ханте?

— Да. Ты не знаешь, где он?

— В общем, нет. Наверное, сидит в каком-нибудь тихом месте и что-то ковыряет.

— Бедняга, — сказала она. — Ты знаешь, я познакомилась с ним на том вечере много лет назад, когда мои родители представили меня Аллену Даллесу. Аллен сказал: «Вот, Китти, познакомься с Ховардом Хантом. Совершенно первоклассный романист». Не думаю, чтобы Великий Белый Рыцарь разведки был силен в литературной критике.

— О, мистер Даллес всегда изъяснялся в превосходных степенях.

— В самом деле? — Я ее рассмешил. — Гарри, он сказал мне однажды: «Кэл Хаббард был бы в нашей конторе Тедди Рузвельтом, если бы не Кермит Рузвельт». Бог ты мой, твой отец! Все же сходится! — Она снова рассмеялась, однако в голосе ее, передававшем оттенки с такой же точностью, как отражается в ручье солнечный свет в прорезях быстро бегущих облаков, освещая камушки на дне, затаилась какая-то тень.

— Расскажи мне про женщину.

— Это Дороти Хант, дорогой, — сказала Киттредж. — Она вышла ко мне прямо из деревянной панели.

— Я понятия не имел, что ты ее хорошо знала.

— Я ее не знала. Не знала. Мы с Хью пригласили их с Хантом как-то на ужин.

— Конечно. Я припоминаю.

— И я ее действительно помню. Умная женщина. Мы с ней несколько раз вместе обедали. Намного глубже бедняги Ховарда.

— И что же она сказала?

— Гарри, она сказала: «Не оставляй их в покое». И больше ничего. Точно мы обе знаем, о чем речь. И кто эти «они».

Я молчал. Страх Киттредж, хоть и легкий, но заразительный, пробежал по проводам. Я чуть не спросил ее: «Хью никогда не говорил тебе о Небожителях?», но не произнес этого вслух. Я не доверял телефонам и, уж безусловно, не доверял моему. Хотя мы не сказали ничего такого, что могло бы поднять сильный ветер, все же лучше держать все разговоры под контролем. А потому я сказал лишь:

— Это любопытно насчет Дороти. — И все.

Киттредж услышала изменение в моем тоне. Она тоже не забывала про телефон. Однако это ее извращенное пристрастие к коварству никогда не угасало. Если разговор прослушивается, она преподнесет целое блюдо сбивающих с толку подробностей. И Киттредж сейчас объявила:

— Мне не понравилось то, что прислал мне Желчный Камень…

— А что там было? — Желчный Камень, как вы, наверное, догадались, было еще одно прозвище Проститутки.

— Ну, это принес рассыльный. Этот ужасный человек — Гилли Батлер — смотрю, вечером стоит у моей двери. Должно быть, взял нашу лодку и приплыл; и вот он с этакой дешевой усмешечкой протягивает мне конверт. Он был вдрызг пьяный, но вел себя так, будто небеса обрушатся, если он затащит меня в погреб. По всему его поведению видно было, что кто-то хорошо заплатил, чтобы он мне это доставил. Впечатление он производил преотвратительное. Держался высокомерно и одновременно небрежно.

— Что же, — повторил я, — было там сказано?

— Пятьсот семьдесят один день на Венере. И еще один в високосном году. В общем и целом на это потребуется восемь месяцев.

— Этого быть не может, — сказал я в ответ, как если бы понял каждое слово.

— Никогда в жизни.

Под конец мы сказали, что скучаем друг о друге, — говорили так, будто увидимся через годы, а не через пару часов. Затем оба повесили трубки. А я, сев в машину, тотчас достал из отделения перчаток потрепанный томик поэзии Т.С. Элиота. Восемь месяцев, упомянутые в телеграмме, указывали на пятое стихотворение в томике. Мы условились добавлять к порядковому номеру стихотворения порядковый номер месяца — сейчас шел третий месяц, март. Венера добавлялась, чтобы сбить с толку, а из 571 плюс один, согласно нашей договоренности, следовало вычесть 500, оставшееся число указывало на семьдесят первую и семьдесят вторую строки пятого стихотворения, которое — смею ли я в том признаться? — называлось «Пустырь». Любому специалисту, имеющему то же издание избранных стихотворений Элиота, не составило бы большого труда разгадать наш код, но только Проститутке, Киттредж и мне было известно, какой книгой мы пользуемся.

Вот что прислал Проститутка — строки 71 и 72:

Этот труп, что ты зарыл прошлым годом в саду,

Дал ли он ростки? И будут ли цветы в этом году?

Снова он за свое. Не знаю, что хотел сказать Проститутка, но мне это не понравилось. Мне-то казалось, что между нами установилось перемирие.

В год, последовавший за моим браком с Киттредж, когда ее бывший муж Хью Монтегю переживал «ночь длинных ножей», он слал нам из своего инвалидного кресла преотвратительные телеграммы. В день нашей свадьбы пришла первая: «Счастье сопутствует вам, ибо на брошенной кости выпала десятка. Совокупляйтесь 528 раз и еще два раза и сохраните простыни. — Дружеская куча дерьма». Что означало:

Твоя тень по утрам будет шагать за тобой,

А по вечерам твоя тень поднимется навстречу тебе, —

Я покажу тебе страх в горстке пепла.

Это, безусловно, наложило отпечаток на нашу свадебную ночь. И вот теперь, после стольких лет, он снова принялся слать нам телеграммы. Возможно, я это и заслужил. В моих ноздрях еще стоял преступный запах Хлои.

Жестокость может, конечно, излечить от напряжения, когда ее применяют к виноватому. (Так гласит наша система наказаний.) Послание Проститутки, зловещее, как туман — «этот труп, что ты зарыл прошлым годом в саду», — заставило меня осознать трудности, связанные с погодой. Теперь я был готов заметить малейшую неполадку с шинами. Я мог думать, чутьем ведя машину, а учитывая плоды нашего разговора с Киттредж, мне было над чем поразмыслить. Я пытался определить, знает ли Киттредж о Небожителях. Я, безусловно, ей этого не говорил, и теперь мне было достаточно ясно, что и Проститутка тоже не говорил. Голос Киттредж звучал слишком наивно, когда она говорила о Дороти Хант. Киттредж, безусловно, понятия не имела, что мы с Проституткой действовали тут сообща.

Столь многое крутилось у меня в мозгу, что мне необходимо было поразмышлять спокойно, а это возможно при легком пути. Потому я так обрадовался перемене в погоде, произошедшей после Белфаста, там, где шоссе номер один выходит на шоссе номер три. Ибо воздух стал намного теплее, мокрый снег перешел в дождь, а дороги, хоть и мокрые, не были покрыты льдом. Я мог погрузиться в свои мысли. В деле о Небожителях Дороти Хант занимала целую папку.

Омега-3

К югу от Потомака, чуть ниже Вашингтона, виргинские леса немало пострадали в последние десять лет от тех, кто гонится за прибылью. Просторы болот были здесь осушены и заасфальтированы, прорезаны скоростными шоссе, усеяны высадками корпораций — я имею в виду административные здания — и перетянуты — словно вытянутыми в ряд молекулами — цепями многоквартирных домов. Летом стоянки для автомобилей окружены столь удушливыми парами, словно там находится источник природного газа. Я не был сторонником дальнейшего преобразования этих сырых мест, где я так долго работал. К тому же дорога от ворот Лэнгли до фермы Проститутки была на протяжении всех пятнадцати миль забита машинами. Его дом, маленький красавец постройки до Гражданской войны, который он купил в 1964 году, в свое время одиноко стоял у старой проселочной дороги, окаймленной выстроившимися в ряд тополями, но теперь, когда проложили четырехполосное шоссе, дом оказался на его обочине, всего в двадцати ярдах от мчащихся с грохотом грузовиков. Печальная метаморфоза. Не улучшило дела и то, что после несчастного случая с Монтегю пришлось испортить и внутренность дома, чтобы построить пандус, по которому он мог бы подниматься на своем инвалидном кресле с первого на второй этаж.

Так или иначе, в моей жизни мало было таких памятных моментов, как тот летний день 1982 года, когда Проститутка предложил мне снова поработать с ним.

— Да, — сказал он, — мне настолько нужна твоя помощь, что я готов презреть мои подлинные чувства. — И костяшками пальцев, крупными, как карбункулы, принялся катать свое кресло туда-сюда.

Предложение Проститутки о новой работе пришло вовремя. В Лэнгли я сидел без дела. Мне до смерти надоело ходить по коридорам. А коридоры в Лэнгли напоминают освещенные флюоресцентными лампами проходы в большом аэропорту — у нас есть даже стеклянная стена, выходящая во внутренний сад. В каждом коридоре ты проходишь мимо сотни дверей, все они окрашены в закодированные цвета — зеленые, ярко-оранжевые, пронзительно-малиновые, синие, как дрезденская синька; это было придумано неким чиновником, любителем красок, чтобы наши клетушки выглядели веселее и логичнее. По цвету можно определить, чем занимаются за теми или иными дверями. В прежние времена — скажем, лет двадцать или еще больше тому назад — количество кабинетов являлось, конечно же, тайной, и окраска дверей сбивала с толку. Сейчас же таких дверей осталось немного. Мне это дико наскучило. Дверь в мой кабинет уже никого не обманывала. Моя карьера (как и карьера моей жены) была все равно что кончена. Собственно — как я вскоре поясню, — мы с Киттредж проводили в Крепости куда больше времени, чем в Вашингтоне. Я уже давно занимался рутиной, ни на йоту не продвинувшись вперед при пяти директорах ЦРУ — таких, как м-р Шлезинджер, м-р Колби, м-р Буш, адмирал Тэрнер и м-р Кейзи, который, проходя в холле мимо, то ли меня не узнавал, то ли не считал нужным здороваться по имени (это после того, как я двадцать пять лет прослужил в Фирме!). Ну кто бы не увидел в этом того, что на мне лежала тень? Два бывших резидента в двух республиках «третьего мира», вернувшиеся в Лэнгли и уже созревшие для отставки, делили со мной кабинет, вернее, то, что осталось от моего кабинета. Они были моими кураторами — в данном случае редакторами тех книг, которые я консультировал и (или) писал за других. У них была репутация людей конченых, как и у меня. Только ими — в противоположность мне — такая репутация была заслужена. Торп уже в десять утра был пьян, и глаза у него были точно ожившие камешки. Они так и подпрыгивали, если им случалось встретиться с тобой взглядом. У другого, Гэмбла, было застывшее лицо, и он недавно стал вегетарианцем. Он никогда не повышал голоса. И походил на человека, оттрубившего двадцать лет в тюрьме. А я? Я готов был вступить в спор с первым встречным.

Как раз в это время, когда разочарование накапливалось в моих порах, как желчь, Проститутка и пригласил меня на ферму в Виргинии, а затем в свой кабинет с пандусом, как, должно быть, приглашал и еще несколько человек вроде меня, еще достаточно честолюбивых, чтобы злиться на то, что их карьера скована кандалами, однако уже вступивших в тот возраст, когда знаешь, что лучшие годы твои прожиты и пройдены. Кто знает, что Проститутка приготовил для других? Я могу рассказать лишь, о чем он говорил со мной.

Мы в ЦРУ немало настрадались от того, что наши «фамильные драгоценности» выставили напоказ в 1975 году. Возможно, несколько бушменов в Австралии и не слыхали, как мы трудились, чтобы ликвидировать Фиделя Кастро, но к тому времени, когда Специальная комиссия сената по изучению деятельности разведки покончила с расследованием, таких бушменов осталось совсем мало. Весь мир узнал, что мы собирались также убить Патриса Лумумбу и стали до того широко применять промывание мозгов с помощью ЛСД, что один из объектов промывания, доктор Фрэнк Олсон (работавший на правительственном контракте), выпрыгнул из окна. Мы утаили этот факт от его вдовы. Она двадцать лет считала, что муж покончил жизнь обычным самоубийством, а семье тяжело в это верить, поскольку обычных самоубийств не бывает. Мы вскрывали всю почту между Россией и США, снова запечатывали конверты и посылали по адресам. Мы шпионили за высшими должностными лицами вроде Барри Голдуотера и Бобби Кеннеди, — словом, занимались всем тем, о чем кричат на рынках. Поскольку мы в ЦРУ народ гордый и склонный держать все про себя, мы испытывали нечто похожее на то, что чувствовали бы участники съезда методистских священников, на которых хороший отель подал бы в суд за то, что они напустили лобковых вшей в постельное белье. Фирма так и не оправилась после того, как «фамильные драгоценности» были выставлены напоказ.

Вслед за тем многим из нашего начальства пришлось уйти. Проститутку же едва ли могли выставить в эти тяжелейшие времена — слишком многие в Лэнгли сочувствовали этому мужественному человеку, передвигавшемуся по холлу в своем инвалидном кресле. Ему было дозволено остаться и удить рыбу в водоворотах. Он мог работать над проблемами, которые не привлекут внимания. Все, естественно, считали: Проститутку тоже оставили плесневеть.

И вот прошло семь лет, и он выкликает меня.

— Давай, Гарри, мой мальчик, — сказал он, — забудем о шипах, которые мы оставили друг в друге. Назревает скандал, который будет похуже истории с «фамильными драгоценностями». Я бы сказал, настолько хуже, насколько Хиросима по степени бедствия была хуже Перл-Харбора. «Фамильные драгоценности» обезглавили наши ряды, а Небожители — если эту опухоль не вырезать — просто уберут нас с карты.

Он умолк, и я сдался.

— Мне нравится это определение, — сказал я. — «Небожители».

— Хорошее определение, — согласился он. И станцевал кадриль на своем инвалидном кресле: покрутил одно колесо и поехал в одну сторону, потом покрутил другое — и поехал в другую. Теперь он приближался к семидесяти, но глаза и голос были у него по-прежнему как у человека, командующего войском. — Даю слово, — сказал он, — мало что озадачило меня больше, чем «Уотергейт». Ведь у нас плавало столько уток в пруду Белого дома. Ты, безусловно, знаешь, что одну или двух я подсадил туда сам.

Я кивнул.

— Тем не менее, — продолжал Проститутка, — я был не подготовлен к «Уотергейту». Это была необычайно глупая операция, как к ней ни подходи. Все в ней наперекосяк. Я пришел к выводу, что мы наблюдали развитие событий не по генеральному плану, сколь бы плохо он ни был задуман, а по трем или четырем планам, причем разработанным разными группами. И все провалились. Когда ставки высокие, слишком много набирается совпадений. Шекспир, безусловно, так считал. Иначе не объяснить Макбета или Лира.

Ему удалось вызвать у меня раздражение. В этот момент мне вовсе не хотелось думать о Макбете или Лире.

— Назовем прорыв в «Уотергейте» первым актом, — сказал он. — Хорошим первым актом. Полным обещаний. Но не дающим ответа. Теперь наступает акт второй — разбивается полгода спустя самолет компании «Юнайтед эйрлайнз», летевший рейсом пятьсот пятьдесят три из Вашингтона в Чикаго. Он пытается сесть в аэропорту Мидуэя и совершенно непостижимо падает, не долетев до него. Самолет разрушает поселок из маленьких домишек в каких-нибудь двух милях от аэропорта, и при этом погибают сорок три человека из шестидесяти одного, находившихся на борту. Ты знаешь, кто был на борту этого самолета?

— В свое время, по-моему, знал.

— И в твоей памяти за полжизни не осталось следа?

— Видимо, нет.

— Самым важным из погибших пассажиров была Дороти Хант. — Он поднял руку. — Ну, конечно, «Уотергейт» тогда еще не был раскрыт. Это произошло ведь в декабре семьдесят второго года, за пару месяцев до того, как сенатор Эрвин и его комиссия открыли лавочку, и за немало недель до того, как наш человек, Джеймс Маккорд, издал первую ноту. Задолго до того, как запел Джон Дин. Ты наверняка помнишь, сколько дурно пахнущих газов выпускал Ховард Хант в направлении Белого дома, заявляя — я привожу его бессмертные слова, — что не желает быть дураком, а Дороти Хант была покрепче Ховарда. В решающую минуту пистолет я дал бы ей.

Я передернул плечами. Об этом можно было поспорить. Я ведь работал с Ховардом Хантом.

— Тем не менее, — сказал Проститутка, — ни к чему было палить из пушки, чтобы убить одну пчелу. Погиб не один десяток людей. На редкость неточный расчет. Кто же мог это сделать? Не Белый дом. Они не стали бы уничтожать самолет. В конце-то концов, Белый дом не сумел даже заразить мистера Лидди фатальной дозой кори, хоть он сам на это напрашивался, или фатально облучить Дина, или Ханта, или Маккорда. Так как же могли они дать зеленый свет такому массовому убийству, каким является крушение самолета? Это мог быть саботаж. В Белом доме, безусловно, известна такая возможность. Баттерфилда, который потом заявит в комиссии Эрвина, что Ричард Никсон прослушивал все, что он делал, кроме того, когда ходил в уборную, передвигают в Федеральное управление авиации, а Дуайт Чэггин переходит из Комитета по переизбранию президента в «Юнайтед эйрлайнз». Среди придворных Никсона явно происходят перемещения, чтобы противостоять начавшемуся расследованию. Я думаю, все они подозревают нас. Никсон, долгие годы занимавшийся лоббированием в пользу Китая, все знает про самолет, взорвавшийся много лет тому назад, — тогда предполагалось, что на нем летел Чжоу Эньлай. Так что Никсон в таких делах разбирается. Мы знаем, как осуществить саботаж на самолете, — они не знают. И возникает страшноватый вопрос. Если самолет, летевший рейсом пятьсот пятьдесят три в Чикаго, был кое-чем начинен с целью прихватить Дороти Хант, значит, она обладала ценной информацией. Не уничтожают два десятка граждан, чтобы прикончить одну дамочку, если в ее распоряжении нет развязанного узла.

— А что вы называете здесь «развязанным узлом»? — спросил я.

Он улыбнулся.

— Я всегда, — сказал он, — обращаюсь к собственному представлению о ценностях, когда пытаюсь разрешить подобные загадки. Что подвигло бы меня пойти на такое? Ну, рассудил я, я пошел бы на такое беспардонное убийство, если бы объект, миссис Хант, знал, что стоит за убийством Кеннеди, а я не могу допустить, чтобы это выплыло наружу. Или же второе: Никсон или Киссинджер работает на КГБ и у объекта есть доказательства. Или же третье: какие-то личности из нашей среды сумели запустить руку в заводь Федерального резервного банка.

— Какое отношение может иметь Федеральный резервный банк к Дороти Хант?

— Умница Гарри, мой мальчик, посмотри-ка, кто находился в административном крыле «Уотергейта» в июне семьдесят второго года, а? На седьмом этаже, как раз над офисом национального комитета демократической партии, помещался Федеральный резервный банк. Почему ты считаешь, что Маккорд подслушивал демократов? Он мог использовать потолок шестого этажа, чтобы установить микрофон в полу седьмого. Маккорд, знаешь ли, не просто религиозный маньяк. Он еще и талантлив. Теперь представь себе, сколько часов я над всем этим раздумывал. Ведь со времени катастрофы с Дороти прошли годы. И однако я продолжаю думать, что эта история — похуже «фамильных драгоценностей». Мне снова и снова приходит на ум Федеральный резервный банк. Если кто-то из наших установил тогда «жучки» на седьмом этаже, они, наверное, до сих пор там. А заблаговременная информация о том, когда Федеральный резервный собирается менять процентные ставки, мягко говоря, может принести не один миллиард. — Он пригнулся в своем кресле и шепнул мне на ухо одно недурное словцо. — Небожители, — сказал он. Затем развернул ко мне свое кресло. — У меня для тебя куча работы.

После чего мы обменялись рукопожатиями. Отныне мы будем действовать вместе — два слона-бандита. Как я и подозревал, во многих учреждениях, где Проститутке нужна информация, он считался persona non grata[2], а я имел туда доступ. Выступая под одним или другим именем, я помог написать несколько шпионских романов процерэушной направленности, которые теперь стали менее популярны, но во всяком случае работали на ЦРУ, а также консультировал два-три ученых труда, не говоря уже о том, что время от времени сам строчил статейки для журналов о новом проявлении старой коммунистической угрозы. Поможет ли делу, если я объясню, что под разными именами работал с коммерческими издателями, выступая как агент, автор, редактор на контракте, и что мой псевдоним даже стоял на нескольких книгах, которые я не писал, а скорее помог произвести на свет? Я, конечно, написал кое-что и за других. Скажем, известный евангелист отправлялся в Восточную Европу или в Москву, после чего посредники звонили мне и просили выжать сок из его отпечатанных благоглупостей и создать нечто исповедально-американское для патриотов-подписчиков «Ридерс дайджест». Я посмеивался над моими публикациями, и это справедливо. Моя серьезная работа стоила мне куда дороже.

В самом деле, я стал чуть ли не посмешищем в Лэнгли. Многие годы — собственно, с тех пор, как я вернулся из Вьетнама, — я работал под началом Проститутки, а потом — после разрыва отношений — уже самостоятельно над монументальным трудом о КГБ под рабочим названием «Фантазии государства». Первоначально и Проститутка, и другие связывали с этой книгой большие надежды. Однако, по-честному, работа над ней и не была начата. Слишком это был монументальный труд. Я обрастал материалом, но за десять с лишним лет почти ничего не написал. Меня сковывали неясности, отсутствие желания писать и множество мелких литературных работ. Несколько лет назад, храня это чувство в себе — даже Киттредж я не сказал, — я прекратил работу над «Фантазиями государства», предпочтя заняться литературным трудом, который действительно меня интересовал, а именно: подробными воспоминаниями о моем существовании в ЦРУ. Эта книга продвигалась быстро. За те два дня в неделю, что я мог ей уделять, я успел описать мое детство, мою семью, школу, профессиональное воспитание и первую настоящую работу — во время пребывания в Берлине около 1956 года. Затем я перешел к описанию моей деятельности в резидентуре в Уругвае и продолжительного пребывания в Майами в тот период, когда у нас была необъявленная война против Кастро.

Я считал, что мои воспоминания читаются неплохо (хоть я и был моим единственным критиком), но меня так и подмывало назвать их романом. Я включил туда материал о нескольких наших попытках убийства. Кое-что из этого было уже известно публике, но о многом знали лишь избранные. И тут я почувствовал себя в темном лесу. Мои растянувшиеся воспоминания — назовем их романом — еще не подвели меня к Вьетнаму, как и не коснулись моей работы в никсоновском Белом доме в семидесятые годы. Не вошла туда и моя связь с Киттредж и наш брак. Я прошел только половину большого пространства (моего прошлого), и если я облек свои воспоминания в такую форму, то потому, что не видел иного способа опубликовать рукопись — рукопись под названием «Альфа», рабочее название — «Игра». Конечно, не имеет значения, как она окрещена. Согласно обету, который я дал, поступая на работу в управление, рукопись не могла быть опубликована. Юридический отдел управления никогда не допустил бы, чтобы общественность познакомилась с этой работой. А мне так хотелось, чтобы «Игра» стояла в витрине книжного магазина. Мною владело естественное желание литератора. Я даже впадал в уныние от того, что мне приходится втайне создавать такой монументальный труд. Неужели мне суждено быть одному из первых, чья рукопись пойдет по рукам как произведение американского самиздата? Способен я совершить такой прыжок в воду? Ибо если нет, то я ошибаюсь в себе. Я пишу ее не для публики, а для себя. Такой самообман можно сравнить с тем, когда человек смотрится в зеркало, но не смотрит себе в глаза.

В общем, мои коллеги по Фирме, зная лишь то, что моя работа о КГБ не сдвигается с места, считали меня (а в ЦРУ умеют это делать) человеком неинтересным. Так относятся к не проявляющему никаких способностей ребенку в большой и талантливой семье. Собственно, мне приходилось неделями, а порой и месяцами работать по праздникам дома, в Мэне. И хотя, с одной стороны, я кипел от возмущения, с другой — радовался тому, что не сижу в виргинской низине. Конечно, я по-прежнему делал вид, что забираю с собой в Мэн, в свою Крепость, материалы для работы над «Фантазиями государства», но сколько же раз я за последнее время съездил в Лэнгли, сколько памятных записок я выудил для Проститутки вместе с папками, которые требовались мне для так называемых «законных интеллектуальных изысканий». Для администрации моя потребность в знаниях была настолько широкоохватной, что всего не учтешь. Я так долго болтался в Фирме, что они предпочитали не обращать на меня внимания. И поскольку на меня смотрели как на человека, всецело поглощенного сооружением собственного гнезда, я мог снимать копии с сенсационных материалов, ложившихся ко мне на стол вместе с горами бумаг, которые я имел право брать из папок. Мне оторвали бы руки и ноги, попадись я на том, что передаю эти листки взрывной силы Проститутке. Ирония состояла в том, что я проделывал за этими листками долгий путь из Мэна в Вашингтон, а доставлял их потом на маленькую ферму в Виргинии, всего в пятнадцати милях по прямой от Лэнгли, — в дом, где все еще раскатывал в своем кресле Проститутка и где он жил раньше с Киттредж.

Да, у нас было задание — «Небожители». И я вполне мог свернуть себе на этом шею, а именно: лишиться работы, пенсии, свободы. Тюрьма маячила на горизонте. Я ведь отнюдь не мог доверять Проститутке. И тем не менее подрядился работать с ним, словно он был сама Судьба. У чувства вины больше метастазов, чем у рака. Я, помнится, бормотал что-то на этот счет, когда ехал по Мэну.

Омега-4

Откровенно говоря, после напряжения, какого стоила мне езда по обледенелой дороге, вести сейчас машину было так легко, что мне подумалось, не рехнулся ли я. Мои мысли текли по дороге и несли меня по темному шоссе между Бакспортом и Элсуортом. Дома, когда я проезжал через Сирс, казались в свете моих фар белыми, точно кости давно умерших индейцев.

Я ехал дальше — мимо наглухо закрытого магазинчика «Королевские молочные продукты и булочки» и последнего «Макдоналдса». Торговый центр в Элсуорте пролетел мимо моего треснутого ветрового стекла вспышками света, пустая стоянка для машин поблескивала нефтяными пятнами, растекавшимися новыми ручейками и встававшими над ними новыми испарениями. На скорости двенадцать миль в час я пересек короткий мост, соединяющий Тремонт с Маунт-Дезертом, и снова въехал в облако. Снова я ничего не видел за серебристыми клочьями тумана, плясавшими передо мной в свете фар. Последние десять миль по дороге в Приттимарш мне придется буквально ползти, так как разъединительная линия на шоссе стерлась.

В западной половине Маунт-Дезерта нет таких славных городков, как Нордист-Харбор, Бар-Харбор или Сил-Харбор, — наша западная половина ничем не примечательна. При дневном свете видно, что дорога милю за милей вьется среди подлеска и чащоб — наши близлежащие горы покрыты лесом, и с них не открывается широкого обзора. Наши болота и озера, как правило, затянуты ядовито-желтыми водорослями. В наших деревнях — Басс-Харбор, Сил-Коув — живут работящие люди, поселки эти бедные. Часто у дороги стоят четыре-пять трейлеров, два-три дощатых домика да почта, сложенная из шлакобетона. Указатели встречаются не часто.

Тем не менее, зная тут каждый изгиб дороги, я не проскочил поворота направо, на проселок в две мили длиной, ведущий к пристани, где стоит моя лодка. Я ехал мимо рыбачьих хижин с дворами, усеянными старыми шинами и ржавыми железками всевозможной формы. Свет всюду был погашен. Я проехал мимо жилища, которое никогда не любил, — оно состояло из двух трейлеров, соединенных сараем. Здесь обитали отец — Гилли Батлер, тот самый, что сегодня утром принес Киттредж конверт с телеграммой, — и его сын Уилбер Батлер со своими сожительницами, ублюдками и придурками; словами не опишешь — скажу одно: этих Батлеров три века тому назад в Англии вешали как браконьеров, а здесь сажали в колодки. Ничего больше о них говорить не буду, кроме того, что отец не раз яростно препирался с моим отцом, а сын — Уилбер — делал то же самое с Хью Монтегю. В последние годы Уилбер познакомился с полицией и судами: он исколотил старуху, застигшую его с поличным, когда он обчищал ее трейлер. Сейчас, проезжая мимо, я не знал, вышел ли уже Уилбер из тюрьмы. Я слышал на почте разговоры, что его скоро освободят, и не очень этому радовался. Те несколько раз, когда наши машины встречались на проселке, он всегда смотрел на меня прищурясь, с немой враждебностью, что побудило меня потом провести целый час в библиотеке Бар-Харбора, изучая генеалогию Батлеров. Это была семья, исстари, на протяжении пятнадцати поколений, жившая на Маунт-Дезерте, — семья бедняков или почти бедняков: половина их детей едва ли были даже крещены. Словом, мне не удалось подтвердить свое подозрение, что они связаны — пусть даже путем незаконного родства — с Огастасом Фарром, но по крайней мере мне удалось найти дневник Дэймона Батлера, первого помощника на судне Фарра, где было написано, что Фарр «занимался пиратствованием».

Так или иначе, всякий раз, проезжая мимо этих двух трейлеров, соединенных грязным сараем, я готовился к чему-то неприятному. Мрачная атмосфера пьяных ночей и дворовых драк со стрельбой с бедра, топота ног, застарелого запаха крови и блевотины стояла среди разбитых горшков, в которых хранят омаров. Вокруг валялись банки из-под пива и пустые раковины от моллюсков.

Две мили до пристани тянулись долго. Наши проселки все в выбоинах. Вдоль моего пути по-обеим сторонам за канавами стоят кусты куманики и беспорядочно разросшиеся вьюны накрывают густыми сплетениями старые боевые траншеи — в данном случае котлованы, вырытые для дешевых домишек, чьи стены так и не были возведены. Миазмы нищеты отравляют воздух. Зеленые слепни величиной со шмеля одолевают вас летом, а когда вы бегаете, мерзкие жирные бабочки застревают в волосах. В марте талый снег создает впечатление, что на земле спят нищие, как в Бауэри. Сильная оттепель наводит на память грязищу Первой мировой войны. Бывает, мне приходится ехать эти две мили от шоссе до пристани, то и дело вытягивая джип с помощью каната, но сегодня грязь засохла, гравий сковало коркой льда, и я ехал по пустынной дороге мимо безлюдных пустошей. На одной из прогалин лежал проржавевший скелет старого плавучего домика. Даже в темноте я распознавал эти приметы. Я слишком хорошо их знал и обрадовался, достигнув последнего разветвления дорожек и тропинок, расходившихся по берегу в разных направлениях.

У пристани я въехал в гараж, который мы держали возле берега, и, еще не выключив мотора, услышал, как вода из залива с шипением устремляется в проток. Рев стоял громче обычного. Казалось, я слышал грохот приближавшегося землетрясения. Я снял пальто и оставил его в машине. Грести через поток будет сегодня делом нелегким.

Я привык жить со страхом, меня терзают профессиональные заботы подобно тому, как хорошего дельца волнует, достаточно ли денег поступит в кассу и не нарушает ли он установленных правительством правил, — его волнует исход дел в суде, волнует свое здоровье и то, где его похоронят. Нет, у меня все обстояло гораздо хуже. Я живу с изначальным страхом. Любое профессиональное задание неизбежно порождает во мне страх. К этому примешивается также то, что Проститутка называет чувством «король-на-один-день». Это старое ощущение, появляющееся в день боя, когда душа уходит в пятки.

Сейчас я полон был этого чувства «король-на-один-день». Мне не хотелось плыть с заднего берега Маунт-Дезерта к Доуну — проплыть-то надо было всего пару сотен футов, но часто ли я видел такие бурные воды? Дощатая пристань ходила ходуном. Зыби не было, но течение было невероятно сильное. К тому же если лодка перевернется, я и минуты не выживу в такой холодной воде. Смогу ли я проплыть даже двадцать ярдов — возникнет спазма в легких, и конец! И я стал раздумывать, не вернуться ли мне на шоссе и — не поехать ли в Саутвест-Харбор, ближайший городок, где можно переночевать в мотеле. Эта мысль не улыбалась мне, но в лодке могло оказаться хуже.

Впрочем, размышлял я недолго. Раз я хотел видеть Киттредж, значит, надо попытаться преодолеть проток. Да будет благословен Проститутка. Если я одолею эту преграду, то почувствую себя куда лучше. А если не доберусь до берега — что ж, зато очищу душу от Хлои, и да простятся мне мои грехи между днищем лодки и дном океана.

Я сел в нашу лодку. У нас есть несколько старых деревянных лодок, хоть и с течью, но надежных, как старый матрос, однако у пристани сейчас стояла наша самая новая лодка из фиброгласа, с сиденьями из орехового дерева и со сверкающей металлической арматурой. У нее были свои пороки, в том числе тенденция подпрыгивать на воде, как все пластмассовые скорлупки, но на ней легко было идти на веслах. Иной раз красивая дурочка помогает пройти сквозь бурю.

Я столкнул лодку в воду с подветренной стороны, где было поспокойнее, прыгнул в нее, вставил весла в уключины и поспешно двинулся в путь с тем, чтобы пройти семьдесят ярдов протока, уклонившись не более чем на триста ярдов вниз по течению. Уклонись я больше — не видать мне Доуна: лодка выскочит на просторы залива Блу-Хилл, а в такую ночь этого нельзя допустить.

Скажу прямо: это было настоящее испытание в гребле одним веслом, чего до сих пор мне ни разу не приходилось делать. Другое весло мне было нужно разве что для равновесия, в качестве утлегаря. Я подпрыгивал вверх и вниз, точно янки в Хьюстоне на механическом родео. Внезапно, где-то в середине взмаха веслом, в лицо мне плеснуло ледяной водой, точно ударила хвостом десятифунтовая рыбина. Я продолжал грести левой рукой. Один плохо рассчитанный взмах веслом — и мы помчимся по течению посередине протока. Вода кипела вокруг, с проклятиями колотясь о стенки дурацкой пластмассовой скорлупки. Я не просто вымок — я промок насквозь. И впервые возникло предчувствие, что я могу утонуть. Нос лодки проваливался в яму, и тут же перед ним вставала стена воды, которая, рассыпаясь, заливала мне лицо, заполняла глотку. Я кашлял, я греб, я бы даже начал молиться, и тут услышал голос рыбака, певшего по-гречески. Но это был греческий, какого я не знал. Звучал он чудовищнее гэльского. У меня голова пошла кругом. И лодка завертелась. Второй раз за эту ночь меня закрутило, и я потерял весла — вернее сказать, потерял всякое представление о том, каким веслом надо пользоваться. Что-то произошло с моим внутренним чутьем — какое-то фатальное переключение! — и я стремительно помчался вниз по течению, именно помчался кормой вперед, зачерпывая воду. Я начал бешено работать правым веслом, обоими веслами, потом левым — и лодку перестало крутить. Я был в десяти ярдах от берега Доуна — проток остался позади. А я очутился меж двух больших прибрежных скал.

В этой тихой заводи я передохнул. Мне оставалось проплыть всего пять ярдов и еще пройти тридцать ярдов по острову Доун. Я совсем заледенел, а в легких словно горел костер, но надо было сделать еще одно усилие. Я сидел между скал, опустив весла в воду, чтобы держаться на месте, и слушал ветер. Я возвращался к Киттредж, к моей славной соломенной вдове Киттредж, и мысленно видел, как искажаются ее черты. На лице ее читалась ярость. «Убирайся, Гарри!» — говорил ветер.

Я крепче взялся за весла. «Доун — вот где мне надлежит быть», — сказал я себе со всей простотой и необъяснимым волнением, с каким подходишь к кассе, чтобы купить билет и отправиться в давно задуманное путешествие, оттолкнулся, сделал пять сильных взмахов левым веслом, два взмаха, и нос лодки ударился в темный шельф; лодка немного откатилась назад и выбралась на каменистый, усыпанный галькой берег. Потрескивание камешков, дробящихся под тяжестью носа, отдалось музыкой в моих ушах — вот с таким наслаждением пес слышит хруст костей. Я был на своей земле. Игра была неизбежна и стоила свеч. Я чувствовал себе принцем Уэльским, проведшим в Первую мировую войну ночь в окопах, под бомбардировкой, я вообще чувствовал себя принцем. При этом я с трудом дышал, меня трясло, и я промок до костей.

Я вытащил лодку из воды и поволок через последнюю кромку водорослей в высокую траву, что растет на южной оконечности Доуна. Учитывая ветер, я не только перевернул лодку, но и засунул под нее весла и привязал за носовой фалинь к дереву. Затем потопал по длинной дороге, главной артерии острова в четыреста ярдов длиной, к Крепости, которая стояла на перемычке и смотрела на запад, на залив Блу-Хилл.

Если пустоши по другую сторону протоки полны насекомых и заболочены, то на Доуне они красивы. В нашем леске вы найдете берлоги, выстланные мягким мшистым бархатом. Весною, летом и осенью у нас преобладает темно-зеленый цвет, а наши тропы усеяны красными иглами. Над кустами вздымаются хвойные деревья, под ветром гнутся ели. Одной веткой они в молитве склоняются к морю, другую вздымают мечом. Они колышутся, когда над ними пролетают чайки, и трясутся, когда пролетают гуси. И стоят вместе с туманом у края берега.

Учитывая, что я чуть не пошел ко дну в темноте, такое описание нашего острова в дневное время должно показаться слишком спокойным, но так уж действует на человека царящая тут тишина. Не успел я ступить на берег, как начал успокаиваться. Я словно видел остров при дневном свете, я знал каждый зеленый уголок по пути, каждый выступ рифа, мимо которого проходил. Остров был для меня как дом. У нас всегда было такое чувство, что мы живем в строении, которое стоит в другом строении. Я знаю, я преувеличиваю, но Крепость, где зимой жили только мы с Киттредж, казалась бы нам огромной пещерой, если бы не обволакивающая атмосфера Доуна. Поселиться в гнезде внутри гнезда — в этом есть что-то завораживающее.

Что я всем этим пытаюсь сказать? В нашу эпоху бездушных многоквартирных домов мы с Киттредж все еще жили как обанкротившиеся граф и графиня. Крепость была не просто домом, а поместьем, слишком большим для двоих. К первоначальному дому — каменной ферме, служившей фортом для Фарра, мой прапрадед Доун Хэдлок Хаббард пристроил амбар. Другие поколения возвели перегородки и провели водопровод. В амбаре летом жили, как в лагере, приезжавшие на отдых члены семьи, а затем наступил тот год, когда моя матушка проявила свою любовь к роскошеству и сумела заставить моего отца нанять архитектора, который создал для нас вытянутую в длину гостиную из светлого дерева с большим количеством окон, гусеницей вылезавшую из первого этажа и нависавшую над заливом Блу-Хилл. Когда гостиная была построена, мы смотрели из ее окон на запад и видели другие острова, встававшие из воды на заре и исчезавшие, словно корабли на горизонте, в ночном тумане; мы видели в Мэне поистине тропические заходы солнца. Эта современная комната напоминала небольшую кают-компанию первого класса на хорошо оборудованном океанском лайнере, и мы стали называть ее по имени океанской компании «Кьюнард».

Словом, я возвращался тогда в дом, разные части которого назывались по-разному: Кьюнард, Лагерь, Бункер и Крепость (так именовалась первоначальная ферма, но для большей путаницы мы называли так все наше владение). Мы обитали в Старой Крепости — как же еще это назвать? — зимой, а летом, когда приезжала двоюродная родня Киттредж и их дети, а также моя двоюродная родня и оставшийся в живых единокровный брат, все с женами, и потом еще друзья с детьми, заполнялись все остальные помещения, кроме Бункера. И начинались издавна установившиеся ритуалы. В детстве я каждое лето проводил две недели с отцом на Доуне. Одно из испытаний, свидетельствовавших о переходе в юношеское состояние, заключалось в том, чтобы, мобилизовав семейное безумие, прыгнуть с балкона Кьюнарда в воды залива Блу-Хилл. Это был затяжной прыжок с высоты свыше тридцати футов, дававший полную возможность измерить бесконечность пространства. Казалось, до воды никогда не добраться (а вообще-то прыжок занимал полторы секунды). Какое же, однако, было счастье снова вынырнуть, отплевываясь, на поверхность ледяной воды. Как победоносно пела в твоих жилах кровь, когда ты плыл к берегу. Мы с двоюродными братьями казались себе героями в тот памятный день, когда, сумев побороть детский страх, прыгнули в воду.

Теперь уже дети другого поколения первым делом совершают такой прыжок летом. Каким шумом наполняется дом, когда они взбегают по ступенькам, чтобы прыгнуть снова. Зимой же, хотя мы с Киттредж иногда и разводим огонь в камине Кьюнарда и работаем там в теплые дни при дневном свете, льющемся в большие окна, по большей части мы держимся комнат Старой Крепости — живем вдвоем в покое и тишине, и каждая комната полна для нас своего настроения и не похожа на другие, словно имеет свою отметину. Порой мне кажется, я знаю свои комнаты, как фермер знает свое стадо. Боюсь, лишь немногие это поймут, но могу сказать, что я разговариваю с ними и они мне отвечают. На том и порешим. Я остановился на этом лишь затем, чтобы те, кто нам поверит, не думали, будто мы с Киттредж страдали от одиночества.

Тем временем я по-прежнему находился на улице и внезапно почувствовал, что вот-вот окончательно замерзну. Жар, опалявший меня, пока я греб к берегу, фонари на Длинной дороге, засветившиеся в темноте, — все эти гревшие душу воспоминания исчезли. И я побежал. Внутреннее тепло внезапно сменилось спазмами от холода, и когда я подбежал к входной двери Крепости, руки у меня до того закоченели, что я с трудом смог вставить ключ в замок.

Войдя в дом, я позвал Киттредж, но никто не откликнулся. Я не мог поверить, что она спит в спальне, а не дожидается меня. Разочарованный, как мальчишка, которому отказали в танце, я не поднялся наверх, а пошел через холл в сени за кладовой. Там я снял с себя мокрый серый фланелевый костюм и надел старую рубашку и штаны, в которых работал в саду, — от них слегка, но явственно попахивало потом и удобрениями, смешанными с запахом, который едва ли мог быть мне приятен, но, возможно, я считал необходимым заплатить за полученное вечером наслаждение. А может быть, не хотел встречаться с Киттредж в том, что было на мне, когда я встречался с Хлоей?

Я проглотил немножко «Бушмиллз айриш», для чего мне пришлось сделать три шага из сеней в кладовку, и озноб у меня стал меньше. Я сделал еще глоток и почувствовал, что способен действовать. На память мне пришла знаменитая фраза, которую произносят легионы американцев: «Приступим — и дело с концом».

Силу, которую придало мне виски, словно разбавили водой, пока я поднимался по ступеням. Холл показался мне нескончаемым, как в детстве. Дверь в нашу спальню была закрыта. Я тихонько повернул ручку. Дверь была заперта. Гвоздь вошел в мое сердце — такое чувство испытывает обвиняемый, когда судья объявляет, что он виновен. Я принялся дергать ручку.

— Киттредж! — закричал я.

Я услышал шорох за дверью. Или, возможно, мне это показалось? В ушах у меня еще стоял рев ветра. Буря ревела и грохотала за окнами, свистела и раздирала в клочья воздух, как раздирают коршуны труп.

— Киттредж, ради всего святого! — воззвал я к ней, а перед глазами тотчас возникла неизгладимая картина: Киттредж, плавающая в розоватой от крови воде. Ванна, в которой я ее тогда обнаружил, была все та же.

Я уже готов был взломать дверь, но тут раздался ее голос. Я явственно услышал слова, произнесенные так четко, точно они исходили от рехнувшейся аккуратной пожилой дамы. Интонации были в точности как у ее матери.

— Ох, Гарри, — сказала она, — подожди минутку! Ох, дорогой мой человек, не входи! Не сейчас.

Если раньше мое тело страдало от холода, то сейчас холод проник мне в мозг. Что-то, безусловно, произошло.

— Милый, — сказала она, — я только что узнала жуткую новость. Не знаю, как тебе и сказать.

Это что — ветер? Не знаю, был ли то ветер. По воздуху словно бы пронесся плач.

— Гарри, — сказала Киттредж сквозь дверь. — Хью умер. Боюсь, его убили. Гозвик мертв.

Омега-5

Я крикнул:

— Киттредж, открой дверь!

В те редкие, но страшные ночи, когда Киттредж разговаривала с покойной матерью, она словно мурлыкала колыбельную. И сейчас у нее были такие же интонации.

В последовавшей затем тишине я попытался осознать случившееся. Проститутка мертв.

— Киттредж, умоляю. Пожалуйста, поговори со мной.

— Гарри, — голос у нее звучал, несомненно, странно, — можешь оставить меня в покое?

— В покое?

— Ненадолго.

Застигни мой стук жену в постели с любовником, она была бы в неменьшей панике.

Однако за этой дверью не было любовника. Лишь присутствовала его смерть. Я это понял сердцем. Киттредж столь же остро чувствовала смерть, как я — похотливость Хлои.

— Я не оставлю тебя в покое, — сказал я, — пока ты все мне не расскажешь. — Она не откликалась, и я повторил: — Скажи же!

— Труп Хью прибило к берегу Чесапикского залива. Его застрелили. — Она на секунду умолкла и затем продолжила: — Безопасность говорит, что это самоубийство. Так они и объявят.

— Кто тебе сообщил?

Поскольку ответа не последовало, я снова заколотил в дверь:

— Ты должна меня впустить.

— Не впущу. Сейчас — ни за что. — Она произнесла это столь решительно, что я подумал: не узнала ли она про Хлою? Но когда? Слух об этом мог до нее дойти только уже после нашего разговора по телефону.

— Я не уверен, — сказал я, — насколько безопасно каждому из нас оставаться в одиночестве.

— Достаточно безопасно. — В голосе появилась другая интонация: безграничная злость на упорство супруга.

— Киттредж, впусти меня. Впусти же.

— Впусти же. Ох, пожалуйста, — передразнила Киттредж.

Я отступил. Смерть Проститутки казалась мне чем-то еще таким далеким. Он поселился в моем сознании с шестнадцати лет. И вот он умер. Через день-другой они скажут, что это было самоубийство. Должно быть, кто-то из очень посвященных позвонил Киттредж.

Я вернулся в сени, снял с крючка свой мокрый серый в полоску костюм, взял свою насквозь промокшую синюю клетчатую рубашку и белье и отнес все в прачечную по другую сторону кладовой. Я не очень в таких вещах разбирался, но склонен был считать, что от нашей сушилки костюм может сесть. Не важно. Я не мог дольше оставаться в одежде для работы в саду. Это все равно как нюхать лопату, которой рыли могилу. Разрешите признаться, что я еще хлебнул «Бушмиллз». Чертовски скверно, когда не знаешь, оплакиваешь ли ты умершего друга или испытываешь облегчение от того, что безжалостный коллега и (или) предатель ушел из жизни.

У меня действительно не было определенной реакции. Как бы вы поступили, получи вы неопровержимое известие, что Господь Бог умер? Возможно, продолжали бы завтракать. Через десять недель или десять лет это сознание может обостриться и стать острым как нож, но сейчас, прислушиваясь к хлопанью сушилки, я ждал, когда будет готов мой костюм. На улице, в открытом сарае, какой-то зверек, возможно, бобер, выйдя из спячки, грохотал банками. В раковине прачечной капала вода — капля за каплей. В углу лежал на полу кусок штукатурки, отвалившийся от сырости. Эта печальная, неприятная горка трухи навела меня на мысль об останках Проститутки. Его будут кремировать? Он оставил какие-то инструкции? Другие вопросы, на которые не было ответа, возникали один за другим и падали в Лету в унисон с каплями воды.

Я старался не подпускать к себе мысли о том, что я в беде. Не знаю, возможно, мои сигналы бедствия не срабатывали, но у меня не было чувства, что кто-то едет ко мне. Конечно же, как мог кто-либо поплыть сегодня через проток? Подумав об этом, я вынужден был признать, что моя смекалка просто заснула. Невзирая на волну, катер с хорошим мотором без излишнего труда доберется сюда с острова Бартлетта или из Сил-Коув.

Тут мое внимание привлекла паутина в ближайшем углу прачечной. На спине паука было своеобразное желтое лицо — во всяком случае, маленькие точечки как бы обозначали глаза, продолговатые линии прочерчивали нос, что-то похожее на рот и подбородок. Я раздумывал над этой космической загадкой, словно пьяный, который с изумлением разглядывает сломанный ноготь, а вокруг меня вращались галактики ночных неудач.

Костюм, наверное, уже высох! Готов он или нет — тут, я думаю, сказалось действие «Бушмиллз», — я открыл дверцу сушилки, вытащил рубашку, белье, жилет, пиджак и брюки — все куда более грязное, чем фрукты на старом рынке, — и оделся.

В этот момент моя рука сунулась в нагрудный карман. Только желание рассказать все подробности этой ночи вынуждает меня признаться в следующем. Мой паспорт — несомненно, промокший, пока я переправлялся через проток, — лежал в моем нагрудном кармане все время, пока костюм крутился в сушилке.

И теперь страницы этого документа, как я вскоре обнаружил, все вспухли. У меня был не документ, а бисквит. Буквы на нем еле читались. Какая глупость! Я носил при себе паспорт с тех пор, как занялся Небожителями. Проститутка раздобыл его мне, чтобы я мог при необходимости быстро выехать за границу. Уильям Холдинг Либби — таким милым имечком окрестил меня Монтегю, хуже, конечно, не придумаешь, но не важно: это было моей люковой дверью на случай, если все повернется не так. Я носил паспорт при себе. Сейчас, стоя на голом полу прачечной в еще влажном и потрепанном костюме, я был не в силах думать о возникшей ситуации. Таково состояние отрешенности! Я находился в каком-то удивительном краю, где время не возвращает тебя к твоим обязанностям.

Тем не менее я не был уверен, хочется ли мне постучать в дверь спальни, — нет, не для того, чтобы меня снова отослали. Однако какой был у меня выбор? Я чувствовал себя не лучше и, пожалуй, не хуже человека, от которого начальство потребовало отчета в чрезмерных тратах. Какая же тишина стояла в доме, когда я шел наверх!

Дверь в нашу спальню была приоткрыта. Даже не приоткрыта, а просто в ней была щель. Не отправилась ли Киттредж искать меня? Что-то не похоже. Скорее, она немного смилостивилась и отодвинула задвижку. Это, конечно, не означало, что меня там ждут.

Еще не войдя в комнату, я услышал, что она разговаривает. Не разбирая слов, только по звучанию ее голоса, громкому и слегка бесстрастному, как в беседе с глухим, я уже знал, что она разговаривает со стеной. И надеялся, что она обращается к своей матери, — надеялся столь пылко, что даже увидел перед собой Мэйзи Майнот Гардинер, седовласую, с крепкими белыми зубами и голосом как у попугая, какой часто бывает у изысканных дам (словно они и подумать не могут о том, чтобы произнести первыми какую-то фразу, а не вслед за кем-то, — внимание к этому феномену впервые привлекли звуки, вылетавшие из горла Элеоноры Рузвельт).

Глаза у матери Киттредж были сиреневато-голубые, как те гибриды, что росли в ее саду. Я знал названия диких цветов, но Мэйзи интересовали лишь совершенно новые сорта. Она выращивала высоченные цветы — суперциннии в четыре и пять футов высотой, фантастически яркие. Если бы поставить в саду Мэйзи на мольберте картину Боннара, его краски померкли бы перед ее цветами. В темные дни цветы эти раскачивались по собственной прихоти, как и Мэйзи. Она славилась своей наглостью. «Гарри, — могла она сказать, — не опростоволосься с французами: им просто нельзя доверять».

Да, я молился, чтобы Киттредж разговаривала с Мэйзи, но знал, что это не так.

— Никуда, — услышал я голос моей жены, — я за тобой не последую. Я чуть прикоснулся к двери — и она открылась. Все было так, как я и ожидал. Вернее, много хуже. Киттредж сидела в кресле лицом к стене. На ней была белая ночная рубашка — не белее кожи, отчего она казалась одновременно обнаженной и закутанной с головой. Волосы ее выглядели более черными и блестящими, чем когда-либо, а глаза не были затуманены. Они горели. Бывает такое, что голубые глаза горят в не слишком ярко освещенной спальне, но я мог бы поклясться, что в тот момент они горели, освещенные внутренним огнем. Киттредж явно не замечала меня.

— Хью, я тебя предупреждала, — громко говорила она, — я молилась за тебя. Теперь я свободна. Я не пойду следом за тобой из этого дома.

Когда такое произошло вскоре после того, как мы поженились, и я впервые услышал, что Киттредж разговаривает со своей матерью, я совершил ошибку: позвонил из Доуна в Маклин, штат Виргиния, где у психиатра, работавшего по контракту на ЦРУ, был кабинет. Киттредж с большим трудом меня простила.

И дело было не в ущербе, который я нанес ее (да и своей) карьере, ибо это обстоятельство было теперь записано в ее деле, — это было наименее существенной частью моей ошибки. Киттредж не могла мне простить неуважения к ее чувствам. «Я люблю маму, — сказала она тогда мне, — и это такая милость Божия, что я могу беседовать с ней. Неужели ты не понимаешь? Звонить доктору было излишне. Гарри, если ты попытаешься еще раз совершить такой варварский поступок, я решу, что мы с тобой не подходим друг другу. Ты же назвал мой дар недугом».

Ей не пришлось мне это повторять. Я постарался залатать разорванное звено. Я ведь говорил с психиатром всего один раз. Когда он позвонил снова, чтобы узнать, как обстоят дела, я сказал, что мы с Киттредж тогда много выпили — вещь крайне для нас нехарактерная, сказал я, — и она в опьянении повела себя иначе, чем я. Так я это изобразил и добавил: «В конце-то концов, доктор, человек имеет право отклониться в своем поведении на квадрант или около того, когда умирает близкий родственник».

«Назовем это на четверть или около того», — сказал он, и мы оба поспешили рассмеяться, сначала гармонично, а потом контрапунктом. Почему деланный смех звучит музыкальнее, чем настоящий?

Ущерб, нанесенный карьере моей жены, свелся к записи в ее «Деле № 201»: «Обращение к психиатру 19 мая 1975 г.». Учитывая, сколько у нас алкоголиков, людей разведенных и раскрытых гомосексуалистов (уверен, не больше, чем в потогонной корпорации), я надеялся, что эта запись не причинит настоящего ущерба. Однако я знал, что скаты становятся скользкими. Наш брак произвел в управлении не меньший скандал, чем когда майор удирает с генеральской женой.

Все это может служить объяснением, почему я ходил сейчас вокруг кресла Киттредж словно вокруг святыни. Можете не сомневаться: я не бросился за водой, чтобы плеснуть ей в лицо, не стал растирать ей ноги, не думал о том, чтобы встряхнуть ее или хотя бы до нее дотронуться. Невзирая на привычку овладевать ситуацией, я вынужден был сидеть и ждать.

Она надолго застыла. Потом начала кивать. И сказала, обращаясь к стене:

— Гозвик, ты никогда не мог заставить себя признаться ни единой живой душе. Но мне-то ты можешь сказать. Если ты считаешь, дорогой, это важным, может быть, все-таки надо сказать.

Это походило на разговор полицейского с человеком, который собирается спрыгнуть с крыши, а полицейский пытается его отговорить. Тогда такой диалог звучит, наверно, естественно. Киттредж говорила со стеной так, будто там, вне всяких сомнений, находился Проститутка. Признаюсь, вскоре это перестало казаться мне чем-то из ряда вон выходящим. Страстность призывов Киттредж ничего не меняла в атмосфере нашей спальни, слишком аскетичной, на мой вкус, слишком похожей на комнату второго этажа в хорошей гостинице Новой Англии — даже белые оборки на покрывале выглядели профессионально непорочными. Когда Киттредж умолкала, комната снова погружалась в белую нерушимую тишину.

— Гарри, ё-моё, убирайся отсюда, слышишь?

На протяжении нашей совместной жизни она очень редко употребляла ругательства. Но и сейчас я не был уверен, что это она его произнесла. Может быть, это голос Проститутки звучал из ее горла?

Киттредж пригнулась в своем кресле.

— Ты весь в водорослях, — громко произнесла она. — Ох, Гозвик, да сбрось же их. Ты точно в парике.

Она громко засмеялась почти мужским голосом и продолжала смеяться, но постепенно смех становился, несомненно, теплее. Иные мужчины так смеются, точно все вокруг создано для них — и уголья тлеют для них в камине, и хорошая гаванская сигара завернута в листья табака для них. «Боже мой, — подумал я, — она же смеется совсем как мой отец». Затем на лице ее появилось выражение, напомнившее мне Аллена Даллеса, ушедшего от нас, как и мой отец.

Однажды во Вьетнаме, после пьянки в Универсальном Магазине (так мы называли самый большой бордель в Сайгоне), я закончил вечер в номере гостиницы с молоденькой крошечной проституткой-вьетнамкой, снабдившей меня опиумом. Я выкурил трубку с сильным чувством греха и во искупление выбросил из себя весь ужин. А потом на меня снизошел покой, навеянный трубкой, и начались галлюцинации. Лицо девки стало лицом моей матери, а потом лицом Киттредж, в которую я был издали влюблен. Через некоторое время я уже мог превращать лицо вьетнамской проститутки в лицо любой женщины по моему выбору.

В нашей же спальне я не мог подобрать лицо, которое хотел бы увидеть, да и не было у меня счастливой уверенности, что я парю в облаках галлюцинации, которой могу управлять. Скорее наоборот: каждое новое лицо появлялось передо мной, словно кто-то лепил его. Над нежной верхней губой Киттредж появилась щеточка черных с проседью усиков Проститутки. На носу возникли его очки в металлической оправе, а вместо пышной копны волос засияла большая залысина, и Проститутка уставился на меня. И заговорил. Голос исходил изо рта Киттредж, но вполне мог принадлежать ему: «Ты обнаружишь это, Гарри. Она — законченная лгунья».

Усики исчезли вместе с очками. На голове Киттредж снова была копна черных волос. Она заплакала:

— Гозвик, возьми меня с собой. Мне здесь одиноко.

Горе ее скоро прошло. Как у ребенка, быстро переходящего от одного настроения к другому, на ее лице появилось новое выражение — плотоядная ухмылка. Такое лицо могло быть только у Хлои — эта ухмылка говорила: приди в мои владения. Рот Хлои кривился так, лишь когда лежишь рядом голый и враг рода человеческого уже раздвигает складочки кожи, — игрушки вот-вот засверкают на елке. И ты наконец выбросишь все из себя!

Странные импульсы пробудились во мне. Идешь по проспекту и вдруг чувствуешь желание свернуть в боковую улочку — такой импульс возникает нередко. По всей вероятности, исходит он от тебя самого. А здесь я не сомневался. То, что меня толкало, исходило не от меня. Я был подобен кусочку железа, передвигающемуся по тарелке под влиянием магнитов, которые переставляют под ней. Эти магниты всемогущи, как боги. То, что периодически толкало меня к двери трейлера Хлои, сейчас побуждало овладеть моей женой. Внизу у меня проснулся дикий козел похоти. Неудержимое желание трахаться, владевшее мной и Хлоей, снова запылало во мне. Но я не могу признаться в этой мысли. Я стал холоднее Проститутки — мне хотелось затащить Киттредж в Бункер.

Но имя Проститутки вспыхнуло в моем сознании. И игра сразу кончилась. Я весь покрылся потом. Это Проститутка подталкивал меня к Бункеру?

Оставив Киттредж в ее кресле, я спустился на первый этаж Крепости. Там, в нашей берлоге, я развел огонь. Это была самая теплая комната в доме. Когда все огни погашены и горит лишь огонь в камине, старые дощатые стены становятся цвета виски и коньяка. И может возникнуть иллюзия, что мой брак и профессия каким-то образом связаны с мировым очагом.

Однако сейчас мысли у меня были злые, как у человека, страдающего бессонницей. Растянувшись в старом кожаном кресле, я стал изучать огонь. Я старался опустошить голову. Мне известна техника медитации — как вы можете предположить, я умею погружаться в отрешенное состояние. Я нуждался в покое, как измученный генерал нуждается во сне. По прошествии двадцати минут, в течение которых я пытался сосредоточиться, я получил жалкий суррогат — апатию.

В этот момент на приставном столике зазвонил телефон. В подобный час это было необычно. Десять лет назад мне, случалось, звонили среди ночи из Лэнгли, но не в последнее время. Однако наибольшее впечатление произвело на меня то, что я спокойно ждал звонка. И он прозвучал.

Омега-6

Я узнал голос еще прежде, чем назвал имя.

— Хлоя, — сказал я.

— Мне неприятно звонить тебе в такое время, — начала она. За этим последовала пауза непрофессионала, делающего вид, будто эта мысль только что пришла в голову. — Мы можем говорить? — спросила она.

Чувство вины совсем задурило мне мозги. Мне показалось, что Киттредж зашевелилась в спальне.

— Да, можем, — сказал я. Но так тихо, чтобы она поняла, что не можем.

— Мне надо тебя увидеть. Я уже несколько часов хочу позвонить тебе, но не знала, будет ли это оʼкей.

— Как там погода в Бате? — Я не привожу объяснений, почему я это спросил. Я мог сказать что угодно, лишь бы потянуть время. И добавил: — А дороги в порядке?

— Моя четырехколесная фура похожа на большой толстый лимон на льду, но ничего, все будет в порядке. Гарри, — сказала она, — кое-что случилось. Я должна видеть тебя. Сегодня.

— Что ж, — сказал я, — только сейчас ведь все закрыто.

— Я хочу приехать к тебе.

— Хорошо, — сказал я. — Можешь, безусловно, приехать, только ты в жизни не найдешь меня.

— О, — сказала она, — я знаю, где ты живешь. Я знаю дорогу. Я одну зиму жила около Доуна.

— В самом деле?

— Конечно, — сказала она. — У меня была недолгая связь с Уилбером Батлером. Мы жили в двойном трейлере ниже по шоссе.

Перед моим мысленным взором возникли остовы машин, ржавевших на дворе.

— Как же это ты ни разу не попалась мне тогда на глаза?

— Я прожила с Уилбером всего пару месяцев. Он меня не выпускал из постели. Я видела в окошко, как ты проезжал мимо. «Ну, хорош», — говорила я Уилберу. Ух и возненавидел же он тебя!

Я снова вспомнил о том, какие злые бывали у Уилбера глаза, когда мы проезжали мимо друг друга по дороге.

— Догадываюсь, за что, — сказал я в ответ. Я слышал, как она дышит. — Хлоя, — сказал я, — ничего хорошего в идее приехать сюда нет.

— Зря тратишь время, — сказала Хлоя. В голосе ее звучала та же злость, какую она привносила в слияние наших тел. «Давай! — говорила она в такие минуты. — Жми сильнее, чертов сын! Сильнее!» Да, отзвуки этой интонации были несомненны. — Гарри, надо сегодня, — сказала она.

— Почему? Почему сегодня?

— Тебе грозит опасность. — Она помолчала. — И мне грозит опасность, — сказала она. Снова помолчала. — Твой дом обыскали? — спросила она.

— Нет.

— А мой обыскали.

— Что?

— Когда меня не было — мы с тобой отправились выпить на прощание, — они все перевернули в трейлере. Взрезали обивку на мебели. Разломали рамы на моих фотографиях. Разобрали газовую плиту. Разрезали мой матрас. Вытащили все ящики из письменного стола. — Она заплакала. Плакала она, как сильная женщина, только что получившая известие о том, что ее родственник попал в аварию. — Гарри, я села и просидела так целый час. Потом просмотрела все свои пожитки. Я приготовилась к самому плохому, но они ничего не украли. Даже сложили мои побрякушки горкой на постели. И мои трусики от бикини. И мой красный с черным бюстгальтер. А как ты думаешь, что лежало рядом? Рядом они положили остаток закрутки. Я немножко побаловалась марихуаной в канун Нового года и засунула остаток закрутки в ящик. Так они положили его рядом с моими побрякушками. Ненавижу их, — сказала она.

— Их?

— Если б это были воры, они забрали бы телевизор, микроволновую печь, стерео, приемник с часами, винчестер с прикладом орехового дерева, циркулярную пилу. Так что это были фараоны. — Она немного подумала. — Не простые фараоны. Гарри, что же они искали?

— Я не знаю.

— Это какое-то имеет к тебе отношение?

— И этого я тоже не знаю.

— Чем ты вообще занимаешься-то?

— Я же говорил тебе. Пишу и редактирую.

— Да перестань, Гарри. Я же не идиотка. — И понизила голос: — У тебя не какая-нибудь секретная работа?

— Ни в коем случае.

То, что я не сказал ей правды, вызвало новый поток слез. На мгновение мне стало ее жаль. У Хлои все перевернули, перерыли, разбросали, а я ей вру.

— Гилли, отец Уилбера, часто говорил: «Может, Хаббарды и работают в ЦРУ, но они от этого ничуть не лучше тебя или меня». Когда пьяный, всегда это говорил. Всякий раз, как ты проезжал мимо.

Мне никогда не приходило в голову, что наши соседи в Мэне могли знать, чем мы занимаемся.

— Я не могу это обсуждать, Хлоя. Нет, Хлоя, — сказал я, — оставайся у себя.

Теперь голос ее зазвучал уже громче.

— Да ты хоть понимаешь, в каком я состоянии, или я для тебя просто подстилка? — Да, голос ее набирал силу.

— Мое отношение к тебе измеряется тем, — как можно медленнее произнес я, — что я люблю жену, понимаешь, люблю и все равно встречаюсь с тобой.

— Шикарно, — сказала она, — разреши оставить себе сдачу. Разве все подобные разговоры в конечном счете не одинаковы?

Мы проговорили еще пять минут и потом еще пять, прежде чем я смог повесить трубку, а когда снял с нее руку, почувствовал себя глубоко несчастным. Все щиты, которыми я умудрялся отгородить свою двойную жизнь, разбил этот телефонный звонок. Теперь мне необходимо было вернуться в спальню, к Киттредж, и эта мысль овладела мной с такою силой, что я подумал, не подкралось ли что-то, чему я еще не знаю названия, совсем близко, и я помчался, перескакивая через две-три ступеньки, наверх. У дверей нашей спальни, однако, воля изменила мне, и я почувствовал себя таким слабым, как если бы сел с высокой температурой в постели. Меня даже посетило видение — из тех, что возникают вдруг в мозгу, и ты, как ни странно, чувствуешь себя таким счастливым, хотя ноги скованы болезнью. Я представил себе, что Киттредж спит в постели. Она погружена в глубокий сон — так развивалась моя мысль, — а я сяду в кресло и буду оберегать ее. Стараясь сохранить этот образ в мозгу, я сделал последние несколько шагов, остававшихся до двери, заглянул в спальню и увидел, что Киттредж в самом деле спит, как я себе и представлял. Какое облегчение иметь подле себя жену — ее молчаливое присутствие куда лучше одиночества. Могу ли я принять это за знак? В течение скольких лет один вид ее веснушчатой руки, держащей теннисную ракетку, был моим пропуском к счастью?

Я смотрел на нее и впервые с той минуты, как вернулся домой, с наслаждением испытывал чувство облегчения, будто снова стал добродетельным. Я снова любил ее — любил как в первый день, нет, не в первый день нашей связи, а в тот час, когда спас ей жизнь.

Это было самым выдающимся поступком в моей жизни. В скверные дни я задумывался над тем, был ли он единственным. У меня, вообще говоря, весьма примитивное представление о благодати. Я никогда не считал любовь благодатью, тем даром богов, когда исчезают все препоны и тебе дано преуспеть. Нет, я считал любовь наградой. Ее получаешь, только если благодаря своим достоинствам, или храбрости, или самопожертвованию, или щедрости, или отказу от чего-то ты сумел пробудить к жизни созидательную силу. Значит, если сейчас я чувствовал любовь, я еще могу надеяться на спасение. Апатия, навалившаяся на меня, объяснялась лишь большой душевной усталостью. Я был не столько человеком безнадежным, сколько до конца исчерпавшим себя, спасавшимся с помощью собственных запасов морфия от утраты. Однако я не был лишен благодати, нет, если моя любовь к Киттредж еще живет в той розовой куще, где печаль отлетает вместе с душой.

Я притушил свет, чтобы не мешать ей спать, и в почти полной темноте сел возле ее кровати. Как долго я так сидел, не могу сказать — две-три минуты или больше? — но наконец в мой покой ворвалось постукивание по большому окну, я посмотрел в том направлении и увидел нечто крошечное и поразительное. О раму бился белый мотылек — его трепещущие крылышки были шириной не более моих двух пальцев. Видел ли я когда-либо мотылька в мартовскую ночь? Его крылышки за стеклом были белыми, как кит Мелвилла.

Я подошел к письменному столу, взял карманный фонарик, включил его и прижал к стеклу. Мотылек тотчас прилип к нему с другой стороны, словно стремясь вобрать в себя скромное тепло крошечной лампочки. Я смотрел на подрагивающие крылышки мотылька с уважением, какого заслуживает любое существо независимо от его размеров. Его черные глазки навыкате — каждый величиной с булавочную головку — смотрели на меня с напряженностью, какую можно увидеть в блестящих глазах оленя или болонки, — да, я мог бы поклясться, что мотылек смотрел на меня: одно существо смотрело на другое.

Я провел фонариком по окну, и мотылек последовал за пучком света. Подведя фонарик к фрамуге, которую я мог открыть, я помедлил. Добычей был, в конце-то концов, всего лишь мотылек, а не бабочка. Его белое тельце походило на личинку, усики же были не ниточками, а щеточками. Все равно я его впустил. В биении его крылышек была такая мольба.

Очутившись внутри, он, словно птица, обследующая местность, решая, где ей сесть, облетел комнату и опустился во вмятину в подушке Киттредж.

Я уже собрался было вернуться в кресло, но по какому-то наитию подошел к окну и провел по нему фонариком — свет его скользнул по земле, и в серебристой полутьме, там, где сумрак сливается с чернотою леса, я увидел не больше и не меньше, как человека. Он, однако, так быстро метнулся за дерево, что и я, в свою очередь, быстро отступил от окна и выключил фонарик.

Омега-7

Странно. Какая-то извращенная веселость овладела мной. Если последний час я был подавлен уверенностью, что за мной следят, то сейчас, когда это подтвердилось, я почувствовал облегчение и стал заглатывать воздух, словно с головы моей сняли чулок. Я был чуть ли не счастлив. И одновременно находился на грани паники.

В детстве я всегда считал себя незадачливым сыном очень храброго человека, и история моей жизни складывалась из попыток выбраться из этой ямы. Если ты считаешь себя трусом, мудрость требует выбирать наиболее трудный путь. «Люгер» отца, который он отобрал у противника во время работы в Управлении стратегических служб и по завещанию оставил мне в наследство, лежал в футляре у меня в шкафу. Я мог достать его и отправиться в разведку.

Все во мне восстало против этого. Я не был готов идти в лес. Придется — да, придется — мобилизоваться. Моя работа, требующая высокого профессионализма, безусловно, развивает в человеке, даже столь заурядном, как я, некоторую только ему присущую силу. При случае я могу заставить себя подготовиться к невероятно сложной ситуации. Это умение объясняется, конечно, своеобразной способностью. Так человек выигрывает в конкурсе на телевидении, разгадывая загадку под адский грохот на сцене и рев публики. Признаюсь, чтобы прочистить мозги и собрать в кулак волю, я люблю прибегать к помощи одного текста из Молитвенника.

Но я произношу это не как молитву. И если сейчас я повторял про себя молитвы для пятницы: «Иисус наш Христос, своею смертью ты лишил смерть ее запаха; даруй нам, твоим слугам, веруя, последовать за тобой, чтобы мы могли успокоиться с миром в тебе», — то не за тем, чтобы получить отпущение грехов за предстоящее сражение, а за тем, чтобы заставить волнение отступить в глубину. Повторяя эту молитву, если нужно, раз десять, я непременно вспомню свои годы в подготовительной школе и вновь познаю роковое «клеванье носом в церкви», как мы это называли в школе Сент-Мэттьюз. Я «успокоивался с миром» в ком-то или в чем-то и, выключившись на пятьдесят секунд, просыпался — ум у меня уже работал в том направлении, в каком надо. У каждого человека своя мнемоника! И через десять секунд я вышел из этого состояния, осознав, что нельзя сидеть возле Киттредж и охранять ее до зари. Возможно, предосторожность повелевает сидеть в кресле и беречь свою жизнь, но я могу потерять мою любовь. Это невероятно романтический вывод, однако я видел в нем логику любви, которая обычно сводится к одному. Любовь жестока. Надо пережить опасность, чтобы сохранить ее, — это, пожалуй, объясняет, почему столь немногие не теряют этого чувства. Я был обязан выяснить, кто там бродит.

Следовательно, я вынул «люгер» отца из футляра, вынул девятимиллиметровую обойму из бокового кармана, вставил ее в ствол, оттянул гашетку, двинул ее вперед, услышал, как пуля встала на место. Это приятный звук для человека, любящего оружие (а я в этот момент любил оружие). Затем я подошел к двери в нашу спальню, открыл ее, запер, сунул ключ в карман и с «люгером» в руке пошел через холл.

Мой отец, бывало, говорил, что «люгер» — самый надежный вклад Германии в красивую жизнь. В профиль этот его трофейный «люгер» был красив, как Шерлок Холмс, а его тяжесть придавала уверенности, что ты хороший стрелок, — так отличная лошадь рождает у седока мысль, что он еще может стать хорошим наездником. Я был готов.

В Крепости семь дверей, что, как мы часто говорим, является счастливым признаком. У нас есть входная дверь в старый дом и задняя дверь, а также боковой вход в Кьюнард (откуда можно по лестнице спуститься на пляж при отливе), двери с каждой стороны Лагеря и выход из кладовой в дровяной сарай и в погреб.

Я вышел через кладовую. В ближайших окнах не было света, а ветер, по моим расчетам, ревел достаточно громко, чтобы заглушить скрип петель или звук отодвигаемого засова. Так и оказалось. И я вышел наружу без громкого объявления о себе.

Снаружи стояла непроглядная тьма — как в пещере. Меня это приободрило. Земля была мокрая, что заглушало мои шаги. Подобного биения жизни (именно в таком плане) я не чувствовал со времени пребывания во Вьетнаме пятнадцать лет назад — собственно, я не сделал и десяти крадущихся шагов, как во мне проснулось все то, что я узнал за те два-три раза, когда ходил со взводом выискивать и убивать врага. Можно многое рассказать о том, как настораживается все твое существо — настораживаются пальцы ног и рук, глаза, ноздри, уши, даже вкус воздуха на языке становится другим.

Однако за время, прошедшее с той минуты, как я вышел из-под навеса сарая и попал в лес, мне стало ясно, что я могу и налететь на кого-то неизвестного, готового к обороне, и неслышно подкрасться к кому-то, кто ведет наблюдение за домом. Ночь, как я уже говорил, стояла черная, и ветер был сильный. Когда он особенно разгуливался, я мог сделать десять быстрых шагов по ковру из мокрых игл и даже не услышать их шороха, как не услышать и шороха раздвигаемой ветви. Достаточно скоро я понял, что, если я хочу что-то узнать, придется на расстоянии обойти дом и через каждые сорок-пятьдесят шагов возвращаться к свету. При достаточной осторожности мне удастся подойти сзади, если, конечно, они стоят на месте. А может, они бродят, как я? Значит, надо следить за спиной? И я ходил самыми разными кругами.

Я находился на дворе уже целых двадцать минут, прежде чем увидел первого наружника. На пеньке сидел человек в пончо с переговорным устройством в руке. Я увидел его с расстояния футов в пятьдесят — все его внимание было сосредоточено на моей входной двери, свет из нее обрисовывал его силуэт: он сидел в позе сосредоточенного — хоть и не слишком — человека, похожий на охотника, подстерегающего в укрытии оленя. Судя по положению тела, на его обязанности было сообщить по переговорному устройству, как только кто-то появится.

Я пережил момент, когда мне очень хотелось пристрелить его. Подняв «люгер», я наставил его на темный шар головы, которую видел сквозь прицел, драматически освещенную сзади, и знал, что могу убить — и по закону, и по своему душевному состоянию. Не помню, когда еще я чувствовал себя так уверенно с оружием в руке, — собственно, прошло пятнадцать лет с тех пор, как я в исступлении стрелял, и было это во Вьетнаме, во время неожиданной и отчаянной перестрелки, когда каждый расстреливал все патроны до конца и я, озверевший и ослепший от марихуаны, расстрелял всю обойму «магнума-357» в не понравившийся мне куст, откуда — в противоположность тому, что показывают в фильмах о войне, — не вылез человек с восточным лицом и потерянным, ошалелым взглядом, — просто куст разлетелся в щепы. Вот она, сила «магнума»!

Тогда мной владело опьянение боя в сочетании с немалой паникой (и марихуаной!), в общем-то ничем в моей жизни не объяснимое, а сейчас побуждение исходило из моего нутра, холодно рассчитанное и столь же властное, как желание отнести Киттредж в Бункер. Одним словом, я чувствовал себя злоумышленником, и мне это нравилось, и я испытывал гордость от того, что рука моя не дрожит. Так твердо я никогда не держал на учениях оружия. В то же время я знал, что неразумно убивать этого человека. Он наверняка не один. Я взорву ситуацию, которая мне еще непонятна. К тому же она не представлялась мне опасной — не в этих знакомых лесах, не сейчас. Ночь словно зависла в ожидании, как если бы мы оба — и наружник, и я — ждали, что произойдет дальше.

И я шагнул прочь от этого человека с переговорным устройством и продолжил обход дома. Я был уравновешен, хладнокровен, опасен для других и един с влажным ароматом окружавших меня вечнозеленых деревьев. В таком великолепном состоянии я, должно быть, проделал шагов пятьдесят по более широкому периметру, который себе наметил, а потом снова свернул к точке отсчета, но на этот раз не увидел никого ни у Лагеря, ни у какой-либо из дверей. Однако в следующий заход, продвигаясь к Кьюнарду, откуда спускается лесенка к скалистому шельфу, я обнаружил какое-то шевеление, которое могло указывать скорее на присутствие человека, чем на куст. Затем услышал, как шлепнул край пончо. Звук получился громкий, словно шлепнул парус на ветру. Еще один наружник.

Я с трудом мог его разглядеть. Чернота в черноте. Кьюнард, как я уже описал, этакой гусеницей тянулся над домом, чтобы оттуда можно было обозревать залив Блу-Хилл. И я затаился в черной непроглядной тени шельфа, под гусеницей. Шагни я вперед — и меня обнаружат. Поэтому я отступил еще дальше. Однако едва я передвинулся, как в Кьюнарде, нашей вытянутой гостиной, зажегся свет, и со своего места я увидел в большое окно голову и плечо мужчины, которого я знал, но не мог сразу назвать. Я мог, однако, поклясться, что это был полноценный представитель клана Лэнгли. Да, он был из наших.

Я вернулся в сарай, держась подальше от первого наружника. Я не испытывал большого страха за Киттредж. Этот посторонний в Кьюнарде, показавшийся мне при беглом взгляде знакомым, выглядел не столько грозным, сколько глубоко озабоченным. Я был до того в этом уверен, что положил «люгер» в ящик старого шкафа в кладовой, как если бы могли возникнуть осложнения, появись я с оружием в руке. Разведка, проведенная в лесу, хоть и дала противоречивые для моего эго результаты (хорошо было, что я ее провел, но дала она в конечном счете ничтожно мало), тем не менее пригасила мою тревогу. Я установил, кто мой визитер, — лицо его вдруг вошло в фокус. Это был ответственный сотрудник службы внутренней безопасности, и я его знал. Знал хорошо. Арни Розен. Рид Арнольд Розен. Пока я возвращался в дом, он перешел из Кью-нарда в мою Берлогу, и тут-то я его и застал: он сидел в моем любимом кресле и курил трубку. Рид Арнольд Розен, когда-то Арни, потом Нед, а теперь Рид, для друзей и коллег. Я, пожалуй, подходил под обе эти категории. Мы с Арни Розеном вместе прошли подготовку на Ферме и часто встречались после этого, став помощниками Проститутки. С тех пор прошло уже двадцать семь лет! Да, я знал Рида, и он знал меня. Просто в плане карьеры он преуспел больше, чем я.

Тем не менее я чуть не поддался порочному порыву и не назвал его, как раньше, Арни.

— Привет, Рид, — сказал я.

— Гарри, ты выглядишь что надо.

Я знал, что вовсе так не выгляжу.

— Я в ужасном виде, — сказал я, — но просто у нас в деревне сейчас мокро.

Он кивнул.

— Я был на улице немного раньше. — Это едва ли было заметно по его костюму с жилетом: английская шерсть и лондонский портной объединенными усилиями помогли ему не пострадать от сырости.

Если бы людскую родословную составляли так же тщательно, как собачью, наши лучшие представители (будь то шотландцы, ирландцы, украинцы, итальянцы или литовцы по происхождению) забыли бы о своей этнической принадлежности — на вид-то мы все одной породы. Мы такие, какими сделала нас профессиональная среда — американская разведка. Меня немного царапало то, что я, принадлежащий к неплохой псарне, в этот момент, когда моя профессиональная репутация оказалась подмоченной (не говоря уже о перепачканной грязью одежде), куда меньше походил на сотрудника нашей службы, чем Розен. Все в этом аккуратном человеке среднего роста, с коротко подстриженными седыми волосами, коротким острым носом и поджатой верхней губой (такое всегда было впечатление, что ее защемило между коронками передних зубов), — все, вплоть до очков в серебряной оправе, было в одной тональности с серым костюмом, сидевшим на нем, как цветы наперстянки сидят на стебле.

Тем не менее я был рад его видеть. Обнаружив, что мой инквизитор (чьего появления я, должно быть, ждал уже не один месяц) столь интеллигентный чиновник высокого ранга, как старина Нед Розен, я почувствовал себя — логики в таких вопросах лучше не искать — снова в форме.

— Получил кучу удовольствия, пробираясь в твои леса, — сказал он.

Как же он изменился к лучшему с тех давних дней! Когда мы проходили вместе подготовку, Розен не только принадлежал к братству «Фи Бета Каппа» Колумбийского университета, но еще и страдал аденоидами. Его интеллигентное произношение в нос утомляло до крайности. Компания не успевала сложиться, как его выбрасывали из нее — и так всякий раз.

Теперь он был женат на милой серой мышке-эпископалке, с которой у меня однажды было памятное свидание в Монтевидео, и явно немалому у нее научился. Гнусавость теперь воспринималась как манера говорить, свойственная высоким правительственным чинам.

— Да, — сказал он, — вид у тебя вымокший, да и я не сухой.

Однако согреться было чем.

— Ты звонил сегодня вечером Киттредж? — спросил я.

Он выждал паузу — скорее для проформы, чем из предосторожности.

— Насчет Хью Монтегю?

— Да.

— Я ей не звонил, Гарри. Я привез ей это известие.

— Когда?

— Некоторое время тому назад.

Должно быть, он приехал вскоре после того, как я позвонил из телефонной будки компании «Белл» на прибрежном шоссе. Значит, он был тут, когда я вернулся. Его люди с переговорными устройствами слышали, как я шел через лес, наверно, слышали и то, как стучали у меня от холода зубы, пока я старался найти ключ от двери. И он слышал их сообщения через эту кнопочку, которая была у него в ухе.

Я наклонился, чтобы помешать дрова в камине, и смог удостовериться — да, в правом ухе у него виднелась коричневатая затычка.

— Что же ты тут делал с тех пор, как приехал? — спросил я.

— Пытался думать.

— Где?

— Ну, по большей части… в одной из спален для гостей. — Он пыхнул трубкой.

— Это твои придворные дамы там, на дворе?

— Будем надеяться.

— Я насчитал двоих.

— Собственно, наших там, — сказал Рид, — трое.

— И все ради меня?

— Гарри, это сложная история.

— Почему ты не предложишь им войти внутрь? — спросил я. — У нас есть еще комнаты для гостей.

Он отрицательно покачал головой.

— Мои люди, — сказал он, — привыкли ждать.

— Ждешь еще кого-то?

— Гарри, не будем играть в пинг-понг. Мне надо обсудить ситуацию, которая вышла из-под контроля.

Это означало, что никто в Лэнгли не знал, что делать дальше.

Круг, который я совершил с «люгером» в руке, еще оказывал на меня успокаивающее воздействие. Я чувствовал, как ко мне возвращается разум. Явная, неприкрытая опасность, несомненно, излечивала от всех идиотизмов, рожденных мозгом в ночи.

— Нед, — спросил я, — не хочешь выпить?

— Вы держите «Гленливет»?

— Держим.

Он вздумал порассуждать о достоинствах данного виски. Это раздражало. У меня не было ни малейшего желания слушать перепевы того, что он узнал однажды летом во время автомобильной поездки по Шотландии и ее винокуренным заводам со своей серой мышкой — шотландской невестой. Я извлек бутылку из шкафа в Берлоге и налил ему «Гленливета» безо всего — пошел он ко всем чертям, если после своих восторгов хотел бы выпить его со льдом. Затем я спросил:

— С какой целью ты здесь?

Я видел, что ему хотелось еще немного понаслаждаться теплом огня и виски.

— Да, — сказал он, — надо переходить к этому.

— Я считаю за честь то, что прислали тебя, — сказал я ему.

— А я могу утром лишиться чести, — сказал он в ответ. — Поездка сюда — моя затея.

— Без разрешения?

— Не вполне. Видишь ли, я хотел приехать побыстрее.

— Ну, не будем играть в пинг-понг, — сказал я, — хорошо?

Не в характере Розена было не прикрыть свой уязвимый зад: никто лучше его не знал, что мы — самая бумаголюбящая бюрократия на свете. Поэтому порой мы уделяем немало внимания тому, чтобы получить нужную бумажку. Как-то лучше мы себя чувствуем, когда неправомерные акции зафиксированы на кусочке бумаги. Если время от времени мы вынуждены действовать без программы, статуса, директивы, памятной записки или приказа президента о расследовании, — мы чувствуем себя голыми. У Розена не было бумажки.

— Я надеюсь, ты готов, — сказал он.

— Можешь начинать, — сказал я.

В знак согласия он выдал улыбку. А поскольку при этом он не выпустил трубки изо рта, получилась гримаса.

— Сообщила ли Киттредж, — осведомился он, — какие-либо подробности о том, что она слышала относительно Проститутки?

— Боюсь, моя жена сейчас не в себе.

— Проститутка, — сказал Розен, — покинул свой дом три дня назад и уплыл один на своем катере, что, как тебе известно, не является для него необычным. Он гордился умением править катером, невзирая на свою увечность. Но он не вернулся. Сегодня утром береговая охрана обнаружила дрейфовавший катер, проверила по регистрационному номеру, кому он принадлежит, и позвонила нам. Можешь такому поверить? В документе на катер в графе «Ближайшие родственники» был указан номер телефона отдела кадров Лэнгли! Тем временем на отмель в Чесапикском заливе вынесло значительно уже подпорченный труп мужчины. Была оповещена береговая охрана, и мои люди вскоре приехали туда. Сегодня перед самым обедом.

— Насколько я понимаю, вы называете это самоубийством.

— По всей вероятности, именно так и назовем. По счастью, пресса решила не давать ничего, кроме некролога.

— А это — убийство?

— Не могу сказать. Пока еще — нет.

— А как ты сюда добрался? — спросил я. — Летел до аэропорта Бар-Харбора?

— На своем самолете. Я добавил лицензию на пилотирование к небольшому набору моих достоинств.

— О тебе всегда узнаешь что-то новое, Рид.

Моя похвала может вам показаться не лишенной подковырки, он, однако, не сумел скрыть своего удовольствия. Однажды, после того как Ричард Хелмс вытащил несколько наименее аппетитных каштанов Хью Монтегю из огня расследования, проводимого комиссией конгресса, Проститутка, сознавая свой долг перед ним, поспешил сделать директору ЦРУ увесистый комплимент. «Как точно дана вам фамилия[3], Дик, — сказал Проститутка. — Вы проводите в гавань под страшнейшим ветром одно суденышко за другим».

Мне это показалось перебором, а Хелмс, всегда смотревший в точку, словно целился ледорубом, и, безусловно, относившийся настороженно к Проститутке, не выдержал и расплылся от такой оценки. Проститутка же потом заметил: «Можешь не сомневаться, Гарри, человек, занимающий высокий пост, никогда не спускается на землю в своем тщеславии».

Поэтому и я решил поставить Розена на автоматический прикорм. Я задумал подловить его, пока он будет жевать.

— А в полете сюда, — осведомился я, — ты не останавливался в Бате, штат Мэн, нет?

Он даже вынул трубку изо рта.

— Безусловно, нет. — Помолчал. — Должен сказать, — добавил он, — эта мысль приходила мне в голову. Мы занялись твоей приятельницей Хлоей.

— Значит, это ФБР нанесло ей визит сегодня ночью?

— От нас это не исходило.

— А как насчет военной разведки?

— То же самое. Могу поклясться.

— Кто же тогда перевернул все вверх дном в ее трейлере?

— Что? — Похоже, он был в самом деле удивлен.

— Она позвонила мне. В панике. Судя по ее описанию, была проделана тщательная, оскорбительная, высокопрофессиональная работа.

— Я в растерянности.

— А почему она тебя интересует? — спросил я.

— Я не уверен, что она меня интересует. А она имеет какое-то отношение?

— Нет, если говорить о моей так называемой «приятельнице Хлое» — давай держаться фактов. Я иногда пью с ней кофе, когда проезжаю через Бат. Мы с Хлоей не делим плотских удовольствий. Ни в какой мере. Но, Нед, мне хотелось бы знать… — Да, «Гленливет» (после «Бушмиллз», после «люгера») оказывал на меня неожиданное действие: доброе виски придало мне запальчивости. — Так вот, скажи мне, дружище, какое, черт подери, Хлоя может иметь отношение к чему бы то ни было? Она же простая официантка.

— Возможно, да, а возможно, и нет.

Я немного поздно пошел в обход буйка.

— Может, вы, любители оперы, подслушивали телефон в моей Берлоге? Она действительно звонила мне сегодня вечером. Ну и что?

Он умиротворяюще поднял руку. Я понял, что чересчур распалился. Не чувствовалось ли в моем голосе сознания вины?

— Умерь свой пыл, Гарри, — сказал он, — умерь. Скорее всего твой разговор с Хлоей в том или ином месте записан на пленку. У меня просто не было возможности к тебе подключиться. Да и не было желания, — добавил он. — Я приехал сюда не за тем, чтобы разложить тебя на столе и вытащить ректоскоп.

— Хотя ты не возражал бы так провести разговор, чтоб это было зондажом в глубину.

— Я предпочел бы провести его на равных.

— Знаешь, что сидит сейчас у меня в мозгу? — спросил я.

— Небожители.

Розен показал, насколько все-таки мы были неравны.

— Рид, — сказал я, — я мало что знаю о Небожителях.

— Сам по себе не знаешь, это верно. — Мы оба понимали: многое из того, что казалось мне не имеющим значения, могло быть подарком для него. Он допил свое виски и протянул мне стакан. — Налей мне еще немного этого великолепного шотландского виски, — сказал он, — и я надену их юбочку.

Я изобразил улыбку. Потребовалось немалое усилие, чтобы сладить со страстями, управлявшими мускулами моего рта.

— Это была для тебя дьявольски хорошая возможность, — сказал он. — Поверишь или нет, это дьявольски хорошая возможность и для меня.

Ну вот теперь мы говорили на одном языке. Он наверняка имел представление о том, сколько документов я вынес из Лэнгли. Меня так и подмывало сказать, что такое мое поведение оказалось не слишком обременительно для этого закомплексованного малого — моего сознания. По правде говоря, поразительно. Хотя, наверно, наступит день, когда мне придется расплатиться по счетам — я буквально ждал этой возможности. «Я мог бы многое порассказать тебе, Нед, — чуть не сказал я ему тогда, — что я в связи с этим чувствую: я чувствую, что прав».

Но я молчал. Розен сказал:

— Гарри, ты многие годы был бешеный, как кипящая вода. Возможно, на то была причина. Когда брак разрушается, по-моему, надо сказать: «Не судите. Только Бог может соразмерить вину». Все мы женаты на управлении. Если ты готов пойти на разрыв, не мне тебя судить. Не тебя. В течение нескольких лет ты вел работу, за которую нам всем стыдно. Так смело и так отлично все проворачивал.

Я постарался скрыть, какое удовольствие я неожиданно почувствовал. «Смело и отлично» — эти слова привели меня в лихорадочное возбуждение. Я ведь ничуть не менее тщеславен, чем высокопоставленный чиновник.

А Розен продолжал:

— Скажу тебе по секрету, сколько бы ты ни вынес документов — а как я понимаю, у нас теперь довольно точное представление о твоих набегах, — все равно, дружище, — голос его никогда еще не звенел так, — даю слово, грехи твои простимы.

Тем самым он в своей особой манере предлагал мне помочь ему. На протяжении лет Розен наверняка снабжал Проститутку немалым количеством материалов, которые служба внутренней безопасности предпочла бы хранить у себя. Простимые прегрешения все время случались. Информация просачивалась в щели между Госдепартаментом и нами. Министерством обороны и нами, Советом национальной безопасности — да, особенно СНБ — и нами — мы были просто добрыми американцами, вложившими свое достояние в дырявые акции.

А вот смертельные грехи — это уже другой разговор. Смертельный грех — передавать папирусы советским службам, это несравнимо менее забавно. Хотя Розен не мог быть абсолютно уверен в том, что я нахожусь на низшей ступени простимо-смертельных грехов, что речь может идти об отставке, а не о том, чтобы также (или) предать меня суду и уволить. Ему, безусловно, требовалась моя помощь. Вопросы, возникающие в связи со смертью Хью Монтегю, будут иметь куда большее значение, чем любые мои проделки.

Пожалуй, это и к лучшему, что говорить мне придется с Недом, а не с каким-нибудь высокопоставленным гориллой из службы безопасности, который понятия не имеет о том, сколько поколений Хаббардов способствовали созданию милой непритязательной Крепости.

Омега-8

Свет, падавший из камина, отражался в очках Розена. Я даже увидел, как вспыхивало пламя, когда я говорил.

— Исходим из того, — сказал я, — что мое расставание со службой будет справедливым. — Не знаю, то ли мой голос прозвучал непотребно самоуверенно, то ли Розен бросил мне слишком хорошо выбранную приманку, только я почувствовал, что он вяло отнесся к моим словам.

Тонкие губы его сурово поджались, как у чиновника, приготовившегося вытащить из речки форель.

— Будем считать, — сказал он, — что взаимное сотрудничество позволит нам расстаться на устраивающих всех условиях, насколько это допустимо соответствующими правилами.

Не все умеют выражаться бюрократическим языком. Я пренебрежительно кивнул. Я вдруг осознал, что пьян. Такое случалось со мной в эти дни не часто, сколько бы я ни пил, но, прослужив двадцать пять лет в правительственной организации, ты все-таки можешь посостязаться во владении языком.

— При условии, — сказал я, — совпадения в подходах мы проведем взаимоустраивающее расследование с противоположных позиций.

Я произнес эту тираду, желая убрать с его лица эту улыбочку близкого родственничка, а оно вдруг стало печальным. Я понял, что Розен накачался не меньше моего. Мы плыли по двум небольшим водопадам на широкой реке алкоголя. Теперь они остались позади. И река текла спокойно.

Он вздохнул. Я думал, он сейчас скажет: «Как ты мог такое сделать?» — но он лишь пробормотал:

— Мы еще не готовы к сговору.

— Тогда где же мы?

— Я бы хотел знать в общих чертах твое представление о происшедшем.

Я глотнул виски, чтобы прогнать опьянение.

— Зачем?

— Возможно, мне это нужно. Мы попали в беду. Иногда ты видишь все яснее меня.

— Да ладно уж, — сказал я.

— Я это серьезно, — сказал он.

И я начал думать, что он в самом деле так считает.

— Что мы имеем? — спросил я. — У тебя есть труп — это труп Проститутки?

— Да, — сказал он, но нехотя, словно готов был опровергнуть собственное утверждение.

— Я полагаю, — сказал я и снова глотнул виски, чтобы заставить голос пойти по гравийной дорожке, — останки изрядно пострадали и распухли от воды.

— Труп, несомненно, принадлежит Проститутке.

Наступило молчание. Я знал, что разговор о смерти Проститутки не будет обычной рутиной, и все же был удивлен тем, как у меня сдавило горло. Скорбь, гнев, смятение и легкая истерия от собственного смятения — все эти чувства стремились обосноваться в моей гортани. Я обнаружил, что смотреть в огонь — помогает. Я глядел на полено — как оно разгоралось, потом засветилось ярким пламенем и тихо рухнуло — и стал оплакивать Проститутку вместе со всем остальным. Однако смерть, как мы узнаем из проповедей, это распад материи — да, все формы жизни утекают в море, и смерть Проститутки растворилась во вселенной. Так и в моем горле уже не было комка.

Я обнаружил, что не хочу говорить о смерти Проститутки. Хотя столь многое произошло в этот вечер — а может быть, именно из-за того, что все это произошло? — у меня было такое чувство, что я наконец ушел внутрь себя, в ясную логику своего нутра, и хотя концы моих нервов были сожжены, нутро стало сильнее. Десять минут тому назад я был пьян, а теперь совершенно трезв, но ведь опьянение — это отказ от своего эго, а мое эго как раз всплыло на поверхность, словно кит. Я чувствовал потребность снова признать, что могу здраво мыслить — а это значит быть прозорливым, логичным, ироничным, — могу стать выше человеческих слабостей, включая мои собственные. Розен хочет получить анализ?

Я дам его. Что-то из прошлого возвращалось ко мне — сознание, что мы оба были лучшими и самыми блестящими учениками Проститутки. И, конечно, наиболее конкурентоспособными. Уже не имело значения то, что я очень устал, — в глубине моего мозга не было усталости.

— Нед, первый вопрос: это убийство или самоубийство?

Он кивнул.

Я же подумал: «Самоубийство может означать лишь то, что Проститутка сделал большие ставки и проиграл. Отсюда вывод, что подкоп под Небожителей рассматривается как смертельная нелояльность к Фирме, и, значит, я влип в немалую беду».

— Продолжай.

— А если Проститутка был убит… — сказал я и снова умолк. Здесь начинались большие трудности. Я решил прибегнуть к давно бытовавшей в ЦРУ поговорке. — Кипяток не выливают, — сказал я ему, — не имея представления о том, где канализация.

— Конечно, — сказал Розен.

— Так вот, Рид, если Проститутку прихлопнули, стоки ведут на восток или на запад?

— Я не знаю. Не знаю, искать ли братьев Кинг или где-то ближе к дому. — Он сделал глубокий выдох, как бы выпуская из себя напряжение, владевшее им все эти часы.

— Это не могут быть братья Кинг, — сказал я.

Он постучал по зубам мундштуком трубки. Это же будет что-то вроде взаимного камикадзе, если мы с КГБ начнем убивать сотрудников друг друга. По молчаливой договоренности мы этого не делали. Агенты «третьего мира», возможно, и приканчивали время от времени какого-нибудь европейца, но не друг друга.

— Но и не русские, — сказал я, — если, конечно, Проститутка не работал на них двойным агентом.

Розен вздохнул.

— С другой стороны, — предположил я, — это могли быть и наши.

— Не изложишь ли эту мысль поподробнее? — попросил Розен.

— Проститутка довольно усиленно разрабатывал одну гипотезу. Он решил, что есть среди нас группа, которая, используя нашу самую секретную информацию, покупает, продает и вкладывает деньги по всему свету. По его прикидкам, эти тайные капиталы превышают весь наш бюджет для проведения операций.

— Ты что же, хочешь сказать, что Проститутку убили люди из управления?

— Они могли потерять миллиарды. Может быть, больше.

Я принимал участие в разработке этого тезиса. Ради Проститутки и ради себя. Если он был добрым часовым на страже против массовой внутренней коррупции, то я, работая с ним, мог оказаться в весьма почетном списке. Однако Розен отрицательно помотал головой.

— Путь в этом направлении пока что никуда не ведет, — сказал он. — Это наихудший вариант сценария. Перед твоим тезисом вздымается немало барьеров.

Я подлил нам обоим еще немного виски.

— Видишь ли, — сказал Розен, — мы ведь, собственно, не уверены, что это останки Проститутки. То, что выброшено на берег в Чесапикском заливе.

— Не уверены? — Я сам услышал, каким эхом прозвучал мой голос.

— У нас есть труп, который вроде бы является телом Монтегю. Но лаборатории не могут дать стопроцентную гарантию, что это так. Хотя есть детали, с которыми следует считаться. Соответствие роста и веса. На третьем пальце левой руки — кольцо святого Матфея. А вот лицо — от него помощи ждать нечего. — Светло-серые глаза Розена, обычно незаметные, сейчас ярко горели за стеклами очков. — У меня язык не повернулся сказать это Киттредж, — продолжал он. — Вся голова разнесена выстрелом. Дуло дробовика всадили ему в рот. По всей вероятности, это был дробовик с укороченным дулом.

У меня не было ни малейшего желания долго задерживаться на этой картине.

— А как у Хью со спиной? — спросил я.

— Спина у трупа сильно повреждена. Такой человек не мог бы передвигаться. — Он покачал головой. — Но мы не знаем наверняка, что у Монтегю была так повреждена спина.

— Но ведь в истории болезни наверняка есть рентген Проститутки.

— Ну, Гарри, ты же знаешь Проститутку. Все записи из лечебного центра он велел передать нам. Он никогда не допустил бы, чтобы информация о нем хранилась где-либо за пределами нашего дома.

— Так что же говорит его рентген?

— Вот тут-то и загвоздка, — сказал Розен. — Рентгеновские снимки не могут найти. — Он вынул изо рта трубку и обследовал табак, тлевший в чубуке. — У нас такая головная боль, какой свет не видывал.

Омега-9

Я мог предугадать следующий вопрос Розена: «Гарри Хаббард, это ты выкрал рентген Проститутки из дела?»

Беда заключалась в том, что я не смог бы ответить на этот вопрос. Я не помнил, чтобы приносил Проститутке что-либо из его медицинской карты. После тридцати лет принятия алкоголя я не мог по требованию вызвать в памяти тот или иной факт — в ней были дыры. Не исключено, что я просто забыл.

Скорее же всего кто-то другой вынул оттуда снимки. Ведь я вполне мог быть лишь одним из мулов, носивших Проститутке горы папирусов из Лэнгли. Могла пропажа снимков объясняться и ППВП — произносится как «пыф», — сокращение, обозначающее в Фирме «Папки, переложенные внутри параметров». На протяжении почти четырех десятков лет ЦРУ непрерывно разрасталось, невзирая на — а может быть, благодаря? — «пыф». Никому и в голову не придет, что папку, которой нет на месте, стибрили, совершив смертный грех. Исчезновение папки скорее всего можно объяснить грехом простительным: ее вытащили, чтобы оберечь кого-то из сотрудников, или, возвращая на место, положили не в тот раздел, или молодой клерк, по уши увязший в сомнительном любовном приключении, мог сунуть бумаги не в ту папку, не в тот ящик, или же теперь, когда все у нас в компьютере, стереть информацию, нажав на кнопку сброса. Наши обычные компьютеры, дружелюбно настроенные к пользователям, готовы так же быстро убрать вас с дороги, как поворот руля старого пузатого автомобиля с четырьмя дверцами.

Короче, рентгеновских снимков Проститутки не было в наличии.

— Не удается нам найти и отпечатки его пальцев, — сообщил мне Розен. — Хотя это, пожалуй, не имеет значения. Рыбы начисто сглодали его пальцы. Что интересно. Есть такая субстанция, похожая на кошачью мяту, она притягивает только рыб, и ею могли смазать ему пальцы. Как следствие — зубатки устремились к желательному месту. С другой стороны, рыбы всегда едят конечности. Так что это может объясняться и естественными причинами. — Он нагнулся к чемоданчику, который поставил рядом с собой на полу, и протянул мне два глянцевых снимка восемь на десять, соответственно левой руки с кольцом и правой руки. — Можно это опознать?

Возможно, из-за того, что фотография была черной, но эти руки могли принадлежать кому угодно; определенно можно было сказать лишь то, что это были распухшие руки человека, слишком долго находившегося в воде. И кончики пальцев были действительно обглоданы до костей.

— Я спросил Киттредж, может ли она опознать руки по этим снимкам, но она просто обезумела. — сказал Розен.

Да, обезумела. Передо мною снова возник тот момент во всей его душераздирающей скорби, когда я просил ее впустить меня в спальню. Какое, должно быть, страдание причинили ей эти увеличенные снимки. Руки Проститутки — когда-то такие ловкие. Теперь горе Киттредж стало мне немного более понятно. Жестокий парадокс, но ее муки не имели никакого отношения к моим — ее страдания существовали отдельно. Эта мысль неожиданно пришла мне в голову — так врач сталкивается с новым и оскорбительным для него предположением: как бы я ни любил Киттредж, не было никакой гарантии, что она любила меня. Это было оскорбительно. Чувствовал ли Эйнштейн, подбираясь к квантовой теории и случайностям в измерении Вселенной, большее волнение?

Однако я же профессионал. А значит — оперативник. Пора было мне об этом себе напомнить. А также о том, что тело мое должно находиться там, где надо. Согбенный или отдохнувший; дружелюбно настроенный или кипящий желчью; лояльный или предатель; способный выполнить задание или недостаточно компетентный, — словом, какой бы ты ни был, — ты профессионал, и та часть твоего ума, которая не помогает выполнить задание, отключается. Если того, что осталось, недостаточно для выполнения операции, все равно ты остаешься профессионалом. Ты явился работать.

— Гарри, — сказал Розен, желая мне помочь, — не все лицо исчезло.

Это не сразу до меня дошло. Потом дошло.

— Что же нам оставили?

— Правую нижнюю скулу. Все зубы с этой стороны отсутствуют. За исключением двух последних коренных. Это совпадает. Проститутка на правой нижней челюсти носил мост, который держался на этих самых двух коренных.

— Откуда тебе известно про мост?

— Ну, друг мой, хотя у нас нет его общей медицинской карты, зато нашли карту дантиста. На рентгеновских снимках, которые там есть, на одном из двух коренных видна маленькая золотая полоска. То же самое и на трупе. Так что эта пломба мертвеца поразительно совпадает с рентгеновскими снимками Монтегю.

— Значит, поразительно совпадает? Тогда почему же не считать, что надо готовиться к похоронам Хью Монтегю?

— Потому что чутье подсказывает мне, что не все в порядке. — Он извиняющимся жестом развел руками, словно весь день препирался по этому поводу со специалистами в лаборатории. Я понял, что, возможно, таких подозрений больше ни у кого нет. — Ничего не могу с собой поделать, — сказал он, — мне не нравится продукт.

Он набил трубку и раскурил ее. Я не стал говорить, пока он заправлялся. Мне, наверно, всю мою рабочую жизнь докучали курильщики трубок. Сейчас в Фирме их не так много, не то что в дни Аллена Даллеса, когда старая данхилловская трубка директора была для многих из нас образцом для подражания, — сколько часов провел я, вдыхая дым от трубок коллег!

— Можешь ты сказать мне, — спросил наконец Розен, — почему у меня такое чувство?

— Это единственный вывод, вытекающий из данностей, — сказал я.

Он это знал. Я это знал. Проститутка научил нас этому. Нельзя доверять частичному доказательству, из которого напрашивается единственный вывод. Категорически нельзя.

— У меня такое впечатление, — сказал Розен, — что тут была проведена косметическая обработка для обмана.

— Можем мы вернуть мяч на игровое поле? — спросил я, и у меня мелькнула мысль — что-то часто у меня стали мелькать мысли в голове, — как это удивительно, сколь многие из нас говорят так, как лет двадцать или тридцать тому назад изъяснялись люди, работавшие в рекламе. Я думаю, мы в чем-то одинаковы: мы тоже порой не знаем, правильно ли то или иное утверждение или же это сплошная ложь. Вздерни его на мачту и посмотри, будет ли трепыхаться. Многие наши действия зависят от слов.

Я отвлекаюсь, но мне не хотелось вдумываться в чудовищное предположение Розена. Однако альтернативы не было. Я отхлебнул виски. И сказал:

— Нед, ты что же, предполагаешь, что зубной техник работал во рту какого-то человека с таким расчетом, чтобы подогнать два коренных зуба в точности под зубы Проститутки? И проделал это заранее, до смерти того человека?

— Не исключено. — Розен был возбужден. Хотя Проститутка и ушел от нас за горизонт, но игра оставалась. — Это все, — сказал он, — что мы на сегодняшний день имеем. Снимки зубов Хью Монтегю были сделаны года два назад. В его возрасте зубы стираются и слегка перемещаются. Так что вовсе не обязательно было искать человека такого же возраста и строения, как Проститутка, и с такими же коренными зубами. Нужно просто, чтобы коренные зубы более или менее соответствовали. А уж воссоздать точную копию золотой пломбы явно не великая проблема.

— И дантист, что же, работал на братьев Кинг?

— Да, — сказал он, — так могло бы быть. Мы могли бы найти человека, подходящего по физическим данным, но остальное мы едва ли сумели бы проделать. Я настаиваю, что перед нами высококвалифицированная работа специалистов КГБ.

— Ты что же, — спросил я, — в самом деле утверждаешь, что они нашли семидесятилетнего бывшего военнопленного, проделали над его зубами большую работу, в том числе, по всей вероятности, вырвали все зубы с определенной стороны нижней челюсти, кроме коренных, затем старательно сломали в нужном месте старику позвоночник, потом подлечили его, тайно провезли к нам в страну, посадили на катер Проститутки, постарались снести ему выстрелом голову с таким расчетом, чтобы остались лишь эти два факсимильных коренных зуба, и бросили тело в Чесапикский залив, чтобы останки раздуло водой, а сами засели на берегу, дожидаясь, когда настанет время извлечь его оттуда? Нет, — сказал я, отвечая на собственный вопрос, — я скорее поверю, что Проститутка умер и у вас находятся сейчас его останки.

— М-да, — заметил Розен, — это была бы сложная операция. Даже для КГБ. При всем их долготерпении.

— Да что ты, — сказал я. — Это же операция, достойная Феликса Дзержинского.

Розен встал и помешал кочергой уголья.

— Они никогда бы не пошли на такое, — сказал он, — если бы ставки не были уж очень велики. Давай вернемся к сценарию на худший случай. Что, если Проститутка находится в руках братьев Кинг?

— В руках братьев Кинг и живой.

— Живой и счастливый, — сказал Розен. — Счастливый и направляющийся в Москву.

Вот уж тут я никак не хотел оказывать Розену какую-либо помощь. Где при таком раскладе окажусь я? Однако мой ум с заложенным в нем умением раскручивать гипотезу, пока она не лопнет или не примет новой формы — а мы проделывали с гипотезами примерно то же, что Сэнди Колдер, сгибавший проволоку, — довел линию размышлений Розена до очередного поворота, и, как я подозреваю, совершил это с единственной целью — улучшить его сценарий. Стремление к совершенству принадлежит к числу не поддающихся контролю страстей.

— Да, — сказал я, — что, если Проститутка, живой и счастливый, направляется в Москву и не хочет, чтобы мы сделали определенный вывод относительно того, жив он или мертв?

Я на шаг опередил Розена. Мы могли даже не обсуждать этого. Переход Проститутки в другой лагерь был бы для ЦРУ величайшим провалом, какой только можно вообразить. Даже Билл Кейзи признал бы это более крупным провалом, чем Никарагуа. Потребовалось бы немало квалифицированных людей, чтобы за год, а то и больше оценить нанесенный ущерб, и только тогда мы смогли бы осознать, в какую лужу — назовем это разжижением — посадила нас измена Проститутки. Если же мы даже не знаем, в самом ли деле он мертв или, наоборот, обучает братьев Кинг, рассказывая про нас, — что было бы величайшим курсом века! — тогда мы обречены жить в доме, где ключом можно открыть любой замок, пока он не сломается. Вот тут уже чувствуется почерк Проститутки. Это вполне в его стиле — оставить нам разлагающийся труп. Как часто он поучал нас с Розеном. «Американцам необходимо знать ответ, — сказал он мне однажды. — Невозможность получить на свой вопрос ответ доводит нас до бешенства, русские же стремятся овладеть ситуацией еще до того, как получат ответ. Оба пути рождают волнение, с которым невозможно совладать. Ищи ответ! Ни ЦРУ, ни КГБ не терпят двусмысленности. Следовательно, в наших интересах во многих операциях оставлять за собой небольшой след — ниточку. На выяснение этого следа уйдет тысяча часов изысканий. Это вовсе не рутина, Гарри, но это деморализует противника».

Омега-10

Мы с Розеном сидели освещенные огнем. Подобно тому, как тишина складывается из крошечных звуков — скажем, из пересказа неувиденных событий, — так огонь в камине подобен пожару в лесу. Я внимательно смотрел на изменения в конфигурации горящих поленьев. Вселенные притягивались друг к другу, вселенные взрывались; пепел густел, превращаясь из пленки в покров. Я слышал, как каждое волокно плевком посылало проклятия в огонь.

Розен угрюмо горбился в моем любимом кресле. Я вспомнил о шутке, которая обошла ЦРУ в 1960 году, как раз перед предполагавшейся встречей в верхах Эйзенхауэра и Хрущева, — той, что так и не состоялась из-за того, что над Россией был сбит самолет «У-2» с летчиком Гэри Пауэрсом.

— Люблю я вас, — сказал Хрущев Эйзенхауэру.

— За что же вы меня любите? — спросил Эйзенхауэр.

— Потому что вы мне пара. Другого, который был бы равен мне, в мире нет.

Розен был мне парой. А Проститутка был олицетворением Всевышнего, и мы оба знали это.

— Как он мог совершить такое? — воскликнул Розен.

— Понимаю, понимаю, — пробормотал я, что означало: «Ничего я не понимаю».

— Он же буквально обратил меня в христианство, — сказал Розен. — Я приобщился к этой вере благодаря Хью Монтегю. А ты знаешь, что значит для еврея перейти в другую веру? Ты же чувствуешь себя иудой перед своим народом.

Я попытался разобраться в своей иссушенной душе — иссушенной, должен признать, приязнями и неприязнями, — попытался понять, не был ли я излишне суров по отношению к Розену. Я-то всегда считал, что он принял христианство из определенных профессиональных целей. Был ли я несправедлив к нему? Судил ли я его так строго все эти годы только потому, что считал себя выше его? В те давние дни тренировки на Ферме наша группа высшего пилотажа (как мы именовали себя в противоположность морской пехоте, которую называли Пыхтелками) смотрела на Розена как на мальчика с мацой из зажиточной окраины Бронкса. Я, однако, благодарил судьбу за то, что он был среди нас. По чистой случайности мы с Розеном оказались приписанными к одному тренировочному взводу с излишним перебором Пыхтелок. Половина из них могла преодолеть двенадцатифутовую стену быстрее, чем я успевал на нее взглянуть. Поскольку же во взводе был Розен, они могли потешаться над ним, а не надо мной. Такого парня неплохо иметь рядом. Конечно, они потешались над ним, наверно, и потому, что он был евреем, выполнявшим работу гоев, и, я думаю, это буквально сжигало ему душу. Я знаю, я страдал вместе с ним, ибо у меня по материнской линии была одна восьмая еврейской крови — ровно столько, чтобы не знать, как с этим быть. Сейчас, однако, Розен был единственным в мире человеком, которого я мог считать себе ровней. Неужели Проститутка переметнулся? Возможно ли такое представить себе? Легче, наверное, опустить руку в воду и поймать пескаря.

Сидя у огня, я вспоминал Проститутку: каким он был до того, как стал инвалидом, когда ему не было еще и пятидесяти, — подтянутого и аккуратного вплоть до усиков. Сколько же лет просидел я рядом с ним в Лэнгли, глядя на экран, где проецировались лица кагэбэшников! При таком увеличении враг кажется астральным. Я видел лица в четыре фута величиной; глаза их светились каким-то внутренним светом, словно в темный колодец их деяний бросили осветительную ракету. Вот таким же передо мной вдруг возникло из пламени камина лицо Проститутки — сильное, в четыре фута величиной.

Среди молчания раздался вопрос Розена:

— Ты думаешь, можно будет поговорить с Киттредж?

— Сейчас?

— Да.

— А нельзя с этим подождать?

Он ответил не сразу.

— Наверное, можно.

— Нед, она ничего не знает про Небожителей.

— Не знает? — Он, казалось, был удивлен.

Меня смутило то, что он был так удивлен. Он словно бы стал в тупик.

— Тебе это кажется странным? — спросил я.

— Ну, в последнее время она ведь часто ездила в Вашингтон навещать Проститутку.

— Они просто давние друзья, — сказал я.

Подобно борцам, чье тело от усталости становится таким скользким, что они не в состоянии обхватить противника, мы кружили один возле другого.

— Ты в самом деле считаешь, что он ей что-то говорил? — спросил я. Я понятия не имел, что она навещала Проститутку. Каждые две-три недели она отправлялась повидать отца, Родмена Ноулза Гардинера, приближавшегося к своему девяностолетию, возрасту чудес — я говорю «возрасту чудес», потому что такие повседневные вещи, как сон, отправление естественных надобностей и питание, осуществляются лишь чудом, благодаря заклинаниям и бесконечному повторению одного и того же: «Как, ты сказала, тебя зовут, деточка?… Ах да, Киттредж… такое славное имя… так зовут и мою дочь. Так как же, ты сказала, тебя зовут, деточка?»

Я однажды ездил в Онеонту, штат Нью-Йорк, где родился доктор Гардинер и где теперь он жил в доме для престарелых. Одного этого раза для меня вполне достаточно. В браке приходится платить немало пошлин и без нудной обязанности взирать на то, как выживший из ума тесть, которого ты никогда не любил и который тебя не слишком любил, нескончаемо несет бессвязную чушь, бредя по остатку своей жизни. Мне думается, старый доктор Гардинер, черпая в резервуарах хитрости старого зверя, пытался решить, через какую из семи дверей смерти он предпочел бы уйти. Цифры могут быть столь же многолики, как неуравновешенные красотки, а уж тем более семерка: семь дверей Крепости — это на счастье, и семь дверей смерти — во всяком случае, так я себе это представлял — окончание жизни по естественным причинам, таким, как рак, инфаркт, инсульт, кровоизлияние, удушье, заразная болезнь и отчаяние. Я говорю сейчас будто из Средневековья, но не совсем пустословия ради — мне, право же, казалось естественным в процессе медленного угасания самому выбрать, как уйти из жизни: погибнуть ли, например, от болезни печени или легких, от кровоизлияния в мозг или от кишечника. Так что нет, не хотелось мне наблюдать за тем, как доктор Гардинер разглагольствует перед не слишком спешащими открыться дверьми смерти, в то время как его дочь пересекает пустыни апатии между отрыжками очень старого человека, у которого уже почти отказали все пять чувств и шестое еле теплится.

В душе я сострадал ей каждый конец недели, когда она уезжала, и был благодарен за то, что она не просила меня поехать с ней и даже не упоминала, что ей нужна компания для такого тягостного путешествия. (При любом способе передвижения путь с Маунт-Дезерта в штате Мэн до Онеонты в штате Нью-Йорк сжирает немало времени!) Более того, я особенно сильно любил ее, когда она уезжала — я скучал по ней, а раз или два, когда, воспользовавшись ее отсутствием, отправился в Бат, меня охватило такое чувство вины, что я записал прибыль на счет Киттредж, — я всегда испытывал величайшую преданность жене, вкусив дикого чеснока измены. Неудивительно, что я никогда не чувствовал этого запаха у нее. Сам-то я тоже ел чеснок!

Однако теперь я вспомнил о ее телефонных звонках. Она сама всегда звонила мне из Онеонты — «Так проще», — но звонила не часто. Да, собственно, о чем было нам говорить — о том, что в состоянии ее отца нет изменений?

Вот тут я уже не мог удержаться от неприятных вопросов. Встречалась ли она с Проституткой потому, что не могла преодолеть любовь к нему? Или же из жалости? Нет. Не стала бы она каждые две недели посещать его, идя из жалости на супружеский обман. В таком случае, может быть, она тоже занималась Небожителями и ничего не говорила мне об этом, потому что Проститутка не хотел, чтобы каждый из нас знал об участии другого? (А может быть, Киттредж знала обо мне — еще один вопрос?) Я чувствовал себя как взбунтовавшийся раб на постройке пирамид — каждый новый вопрос тяжелым камнем жестокости ложился на мою спину, ибо что такое жестокость, если не давление на самое больное место, а усталому мозгу невыносима неясность. Я сброшу сейчас все камни. Не в силах я вынести еще один вопрос.

— Если хочешь, — сказал я Розену, — я поднимусь наверх к Киттредж.

Он покачал головой:

— Подожди минутку. Я хочу быть уверенным, что мы готовы.

— Зачем, в чем еще дело?

— Можем мы еще раз посмотреть на то, с чем мы имеем дело? Исходя из того, что это все-таки тело Проститутки.

Я вздохнул. Глубоко вздохнул. Мы были словно две акушерки, рассматривающие родившееся чудовище — большую и уродливую загадку. А что такое загадка, как не неспособность понять, является странное существо, вошедшее в нашу жизнь, А или Z, добрым или злонамеренным, настоящим или фальшивкой? Однако оно, бесспорно, тут, прямо перед нами, неотвратимый дар потустороннего.

— Я не думаю, чтобы это был труп Проститутки, — сказал я.

— Давай предположим, что это так, — сказал Розен. — Пожалуйста.

— Каким образом он ушел из жизни? Это убийство? Самоубийство? — Эти вопросы я будто выпалил.

— Самоубийство представляется мне сомнительным. Исходя из фактов, — сказал Розен. — Он передвигался по катеру с помощью рук, но перелезть через поручни без помощи нижней части спины и бедер невозможно. Насколько я понимаю, ему пришлось бы одной рукой держаться за штаг, а другой стрелять из дробовика. После чего он упал бы навзничь в море. Зачем выбирать такое неудобное место для самоубийства?

— Для того, чтобы не запачкать кровью катер.

— В этом есть резон. В предположении о самоубийстве мы с десяти процентов продвинулись на двадцать.

— Каждая мелочь помогает, — сказал я. На мне снова начало сказываться выпитое. Я почувствовал первые сигналы другого чудовища. Раза два в год — не больше — меня сваливала с ног сильнейшая головная боль, королевская кузина мигрени, на другой день после которой у меня ненадолго наступали провалы в памяти: я ничего не помнил из того, что в последние сутки было со мной. Вот такой шторм, казалось, возникал сейчас в тропиках моего мозга. В тропиках мозжечка. В тропиках полушарий. — Главное, Арни, — сказал я, — прочистить свой продолговатый мозг.

— Гарри, ты просто классный шут. И это все, что ты можешь предложить? Только, пожалуйста, не срывайся.

— У англичан, — сказал я, — есть один метод проверки на вульгарность. Он состоит в следующем: правильно ли ты спускаешься с лестницы? Еще «Гленливета», старина? — Я налил виски. Черт с ней, с надвигающейся головной болью. Есть ураганы, которые с суши уносятся в море. Двумя глотками проглотив виски, я снова плеснул в стакан. — Ну, хорошо. Убийство. Убийство, произведенное нашими людьми.

— Не исключай КГБ.

— Нет, давай говорить об убийстве нашими славными собратьями. Ведь это приходило тебе в голову, верно?

— Я то и дело возвращаюсь к тому, что ты сейчас сказал, — заявил Розен. Да, я чувствовал, что это стало казаться ему реальностью после моих слов.

— Миллиарды, — сказал я. — Кто-то может потерять миллиард и даже больше.

— Когда речь идет о таких суммах, людей не убивают, — сказал Розен.

— Не людей вообще. Не индейцев. Двадцать или сорок индейцев. Никого не осталось. — Подумал ли я при этом о Дороти Хант?

Но с Розеном что-то происходило. Я решил, что такая у него неадекватная реакция на мои слова, а потом вдруг понял, что кто-то говорит с ним по переговорному устройству. Правая его рука была прижата к желтовато-коричневатой кнопочке в ухе, и он несколько раз кивнул, затем сунул руку в нагрудный карман, извлек оттуда микрофончик величиной с вечное перо и сказал: «Вы уверены?» — послушал, затем сказал: «Оʼкей, все».

Теперь Нед заговорил со мной. Голос его, однако, звучал не просто тихо, а почти неслышно. И он принялся раздражающе стучать мундштуком трубки о свой стакан — проверенный временем метод подсадить любую электронику, которую могли установить в этой комнате.

Почему, однако, он стал это делать сейчас? Вполне возможно, кто-то из стоявшей под дождем охраны принес с собой какое-то дополнительное электронное устройство, чтобы выявить незапланированных пришельцев. И Розена как раз предупредили об этом. Казалось, это было наиболее простым объяснением его поведения. Во всяком случае, голос его вылетал из груди с тихим свистом, словно ее придавило тяжестью. Наконец речь его стала настолько затрудненной, что он достал блокнот, написал на нем фразу, поднес к моим глазам, чтобы я прочел, и швырнул бумагу в огонь.

«Мне на ум приходит лишь один человек, — написал Нед Розен, — который работал с нами и накопил такую сумму, какую ты назвал. Однако его больше нет в совете».

Я поднялся, чтобы помешать поленья. Я перестал замечать время. За каждым биением крови, казалось, следовала долгая и продуманная пауза. Я чувствовал, как раздуваются и опадают мои легкие. Подтверждение гипотезы рождает одну из самых сильных эмоций, какие сохранились в нашем современном темпераменте.

Был человек, которого Нед мог назвать, но не собирался это делать. Дыхание не позволит. В легких его сидел пес страха. А я не мог назвать этого человека — пока еще не мог. Моя память во многом походила на старинные медные трубки, по которым банкноты и мелочь, уплаченные за покупки, путешествовали вверх и вниз по этажам универсальных магазинов. Это имя, возможно, уже попало в такую трубку и находится на пути, но — ох, мои мозги! — сколько же еще этажей предстоит ему пройти.

И вдруг имя этого человека вспыхнуло в моем сознании, причем раньше, чем я ожидал. В голове у меня явно всплыл на поверхность пузырек.

Я протянул руку к блокноту Розена. «Ты имеешь в виду нашего старого приятеля по Ферме?» — написал я.

ФЕНОМЕНАЛЬНО, — крупными буквами написал Розен.

«Неужели это действительно Дикс Батлер?» — написал я.

— Как давно ты его не видел? — вслух спросил Розен.

— Десять лет.

Он взял блокнот. «Ты бывал когда-нибудь у него на Тимьянном холме?»

— Нет, — вслух ответил я, — но слышал об этом месте.

Розен кивнул, бросил листок в огонь и, словно утомленный этой акцией, откинулся в кресле.

Я удивился столь мучительным родам. Хотя это и странно здесь звучит, но, по-моему, такое выражение как раз подходит. Он вел себя так, словно с трудом рожал. И мне подумалось, что его, должно быть, гложет не только тревога. Однако до сих пор он этого не показывал. Вплоть до настоящего момента. Смысл пребывания тех троих в лесу выглядел теперь иначе. Они находились там не из-за меня. Они ждали появления кого-то.

Розен выпрямился в кресле, кивнул, словно подтверждая, что все в порядке — а что было в порядке? — затем достал из нагрудного кармана серебряную коробочку, вынул оттуда одну белую таблетку, такую крохотную, что я решил — это нитроглицерин, и положил под язык с такою нежностью к себе, словно давал тщательно обрезанный кусочек любимой собачке. Затем, прикрыв глаза, стал сосать таблетку.

По всей вероятности, он всю ночь ждал появления Дикса Батлера. Иначе с какой бы стати ему писать: ФЕНОМЕНАЛЬНО.

Мне следовало бы ответить: ЭТО НЕСЛОЖНО. Кто может утверждать, что мы не получаем друг от друга весточек, не расписываясь за них? И не пришел ли мне на ум Дикс Батлер потому, что мысли Розена были заняты им?

Мы сидели так, думая каждый о своем, и кто мог знать, какие мысли мы разделяли? «Миллионы существ бродят по земле, и никто их не видит!» Молчание снова затягивалось.

Омега-11

Я чувствовал, как во мне растет барьер против различных страхов, исходивших от Розена. Я не желал ими проникаться. Мне необходимо было спокойно подумать о Батлере. А поразмыслить было о чем. Физически Батлер производил всегда самое яркое впечатление среди любой группы людей. Он был сильный; он был — именно так — красивый. На тренировках инструкторы говорили, что он не туда пошел, — ему бы следовало попробовать себя в Голливуде. Он не отнекивался. Он был настолько самоуверен, что готов был с этим согласиться. До того как поступить в ЦРУ, он играл ведь в профессиональный футбол и в течение двух сезонов калечился. На Ферме мы оказались в одной группе, где было тридцать человек, и он, конечно, далеко опережал всех нас по своей физической подготовке. Он был к тому же неглуп и сделал блестящую карьеру в Фирме. Мы с Диксом Батлером работали в берлинской резидентуре в 1956 году, и я видел его в Майами в 1960 году, когда мы с Ховардом Хантом помогали готовить кубинских эмигрантов для высадки в заливе Свиней, а в 1962 году мы с Диксом участвовали в одной-двух операциях в Южной Флориде, когда там среди местных кубинцев оказались шпионы Фиделя. Одной из наших задач было выкурить их оттуда. Допрашивая подозреваемых, Батлер доходил до того, что прибегал к помощи унитаза для получения признания. «Эти кубинцы вполне такого заслуживают, — говорил он. — Для разных людей и удавки должны быть разные».

Сейчас я пытался припомнить, когда же я слышал о нем за эти последние десять лет. Он ушел из Фирмы и занялся бизнесом — бизнесом разного рода. Это я знал, но не больше. Если сплетни в больших корпорациях текут полноводной рекой, то наши перешептывания можно сравнить с рекой подземной. Порой она даже вырывается на поверхность, и мы во всеуслышание обсуждаем трудности супружеской жизни коллег или гульбу, устроенную в Киншасе и закончившуюся такой дракой, что на явочной квартире до сих пор соскабливают желток со стен. Но мы знали, когда не надо говорить. Тогда поток уходил в пещеру и уже не выходил из нее.

Дикс Батлер покрасовался в Фирме и вернулся из Вьетнама, овеянный легендой. После чего подал в отставку и нажил состояние. Казалось, из одной зависти и разговоры о нем должны были бы не прекращаться, но мы молчали. Мы не были уверены, о чем тут говорить. То, что до нас доходило, могло быть не чем иным, как прикрытием. По слухам, он полностью порвал с нами; он мог быть и на контракте — одному Богу известно, чего мы только ему не приписывали. Разговоры поэтому шли осторожные — вот так же осторожно дотрагиваешься до зуба, опасаясь вызвать острую боль. Мы принадлежали к единому племени. И на просторах прерии (какой являлось кафе для низших чинов в Лэнгли), где расцветали сплетни, мы умели отличить северный ветер от южного.

Однако в общих выражениях можно было говорить о том, как преуспел Батлер. Он купил в Виргинии, милях в ста от границы штата, конную ферму с выгонами, на которых рос мятлик, и выращивал там лошадей аппалузской породы, или, во всяком случае, это делали те, кто работал на его конеферме, и по мере того, как шли годы, Тимьянный холм все расширялся. Чаще можно было услышать, что у него там не тысяча, а десять тысяч акров, а однажды я слышал, что где-то среди своих лесов он устроил тренировочный лагерь для наемников. Десять тысяч акров, утверждали говорившие, — это пятнадцать квадратных миль, то есть участок величиной примерно с Кэмп-Пири или с нашу Ферму. Это было несерьезное утверждение. Возможно, у него в этих лесах и жили несколько его любимцев «тигров» из Вьетнама, но кто же посмеет тренировать на американской земле в ста милях от столицы небольшую армию — нет, это невозможно.

Прежде чем исчезнуть под землей, доходили до нас и другие истории. По уик-эндам Батлер устраивал у себя пирушки, больше смахивавшие на наши загулы в Сайгоне, чем на вашингтонские дипломатические приемы. Лоббисты, сенаторы, любители острых ощущений — конгрессмены, промышленники, корпоративные бандиты — встречались там с любительницами острых ощущений. В Вашингтоне предприимчивые люди устраивают приемы для всесильных властителей корпораций и деятелей конгресса, но без любительниц острых ощущений. Я бы еще мог поверить в достоверность рассказов о том, как Батлер принимает у себя нужных людей и таким образом спасает от налогообложения не поддающиеся учету суммы, будь это показано по телевидению в одной из мелодрам про магнатов, которые создаются из подлинных слухов и живут на экране в течение часа раз в неделю. Такие вещи именуются «низкопробными деталями сценария», а иначе — сказочками для сластолюбцев. Я достаточно умудрен жизнью и знаю, что накопление богатства отнимает слишком много времени и сил и на секс уже ничего не остается. Секс — это всего лишь поручень для молодых и нуждающихся в кокаине. И хотя, судя по всему, на Тимьянном холме не ощущалось недостатка в кокаине и некоторые дамочки были, безусловно, молоды, сценарий, очевидно, был другой. Если Батлер устраивает разухабистую гульбу в сотне миль от Вашингтона, округ Колумбия, то не за тем, чтобы заключать сделки, а чтобы прикрыть что-то крупное.

Такое впечатление, что настраивался симфонический оркестр. О его размерах можно было судить по слухам, ходившим в Лэнгли. Но слухи эти то и дело обрывались. Никаких подлинных самородков они не приносили. И это было показательно. Высказывались предположения, что Дикс Батлер устроил гигантскую ловлю мух с помощью Венеры («Венерину мухоловку»), но я не считал это главной целью операции. Мухоловка-то, возможно, и была поставлена, но что Дикс Батлер прятал за ней? Он, безусловно, был способен на что угодно. В Сайгоне он создал из вьетнамцев собственную маленькую армию, которая наносила неожиданные удары по Вьетконгу; эта армия провела и несколько вылазок против поставщиков наркотиков. Как-то вечером, основательно напившись, Батлер утверждал под полной луной Южного полушария, что на полученный с этого «навар» он открыл одно-два дельца. Все денежки, заверил он тогда меня, пойдут Фирме. Это главное.

— Что нас ждет? — торжественно вопросил он. — Я тебе скажу, Гарри. Эта война разденет ЦРУ. Рано или поздно они сорвут с нас все наши повязки и великая американская публика не увидит никакой крови.

— Да? А что же она увидит?

— Помет летучих мышей. Все дерьмо, которое мы прятали. Великая американская публика и ее избранники-развратники — конгресс этих Вечно Недовольных и Необъединенных Штатов — отрежут ЦРУ яйца, когда они обнаружат эти тонны дерьма. Так что мы должны быть готовы. Нам нужны укрытые от глаз средства, лапочка. Деньги, лежащие в тайном месте. Хорошенько посмотри на меня. — Он сверкнул зубами в белых коронках. — Я собираюсь стать банкиром управления.

Стал Батлер или не стал нашим тайным банкиром, но едва ли он занимался в своей «Венериной мухоловке» подлавливанием ведущих политических деятелей, тайно фотографируя их в разных позах. Шантаж с помощью секса не только считается противозаконным по нашему уставу, он почти анафема для пятнадцати тысяч клерков с нашивками, машинисток, экспертов, аналитиков и программистов — для всего этого человеческого тоннажа, составляющего девяносто процентов персонала ЦРУ; они не меньшие ортодоксы, чем чиновники Пентагона. Продукция высококлассных секс-шопов не является излюбленным товаром для правоверных сотрудников Фирмы, которые ходят в церковь по воскресеньям, читают «Нэшнл ревью» и считают, что мы самые большие чистоплюи на нашей земле, — нет, таких людей не заставишь проявлять снимки, сделанные в «глазок» в ходе операции Батлера, да к тому же «глазок»-то этот, похоже, был величиной со вход в туннель. Что же в таком случае происходило? Зачем существовал Тимьянный холм?

Я посмотрел на Розена. Не знаю, что на него так подействовало — то ли замедленный ход моих мыслей, то ли спокойствие, с каким я ждал, что он скажет (а я выпил достаточно «Гленливета», чтобы быть спокойным даже на собственных похоронах), но только и он тоже, казалось, занялся сочинительством. Он написал строчку на листке блокнота, вырвал его и поднес к моим глаза.

«Я был на Тимьянном холме», — прочел я.

— И тебе там понравилось?

«Я не заходил в Особняк плейбоев, — написал он, — но по сравнению с Тимьянным холмом Хью Хефнер выглядит старым холостяком, пригласившим несколько приятельниц на чай».

Он слабо улыбнулся и предал информацию огню. Я слабо улыбнулся в ответ. В эти страшные часы, когда задумываешься, не провел ли ты полжизни, занимаясь не тем, чем следовало, мне обычно представляется, что многое в нашей работе показалось бы беспристрастному наблюдателю просто нелепым. Мы, конечно, делаем свое дело исходя из того, что Господу Богу не очень нужны беспристрастные наблюдатели.

А нам очень нужен был высококлассный секс-шоп. Разведки других стран безоглядно пользовались сексом в качестве оружия своей профессии. Проститутка многие годы яростно выступал против сдерживавших нас пут. В США мы не могли делать то, что было необходимо. Слишком многие деликатные операции, относящиеся к контрразведке, приходилось отдавать ФБР, а сотрудники ФБР, с нашей точки зрения, — отъявленные путаники. Их сила, если верить Проститутке, была не в мастерстве, а в особых папках Дж. Эдгара Гувера. Гувер любил пикантные истории. Он их собирал. Это позволяло ему держать мертвой хваткой конгресс, а также президента и его окружение. У Дж. Эдгара были заведены папки с поистине энциклопедическими справками на всех сотрудников кабинета министров и сенаторов, состоявших в связи не только со своей женой, а если жена, в свою очередь, пускалась в аналогичные приключения, Гувер получал фотографии даже ее пупка. Ни один президент ни разу не брал его в свою команду. Дж. Эдгар успевал снабдить каждого слишком полными данными о склонностях предыдущих президентов. Поэтому когда настала пора приуменьшить власть Дж. Эдгара в стране и усилить нашу, вопрос решила его личная картотека.

Мы пытались уменьшить пропасть. Мы возложили несколько дополнительных обязанностей на нашу службу внутренней безопасности. Эта служба имела доступ к картотеке столичной полиции в Вашингтоне, округ Колумбия, где работал некий капитан Рей И. Блик, который получал информацию о том, что творили с девушками, вызванными по телефону, в вашингтонском отеле («Коламбия-плаза», если вам так уж надо знать название). Блик выудил свою долю важных людей, предававшихся крайностям голубой любви, занимавшихся унижением своих партнерш, всецелым их подчинением, — я слышал обо всем этом от Проститутки в те дни, когда он втихую, но достаточно властно еще курировал Розена, работавшего в службе внутренней безопасности. Бедняге Неду — тогда еще не Риду — приходилось проводить долгие часы с капитаном Бликом, а это означало, что ему надо было лезть из кожи вон, чтобы помешать Блику поделиться своими находками с Гувером. «Ну и имечки! — воскликнул однажды Проститутка. — Право же, Гарри, людям, промышляющим на грани допустимого, имена давал, наверно, Чарлз Диккенс. — И добавил тоном, каким повторил бы непонятный звук индеец из глухого захолустья: — Дж. Эдгар Гувер. Рой И. Блик. Дж. Эдгар Гувер. Рой И. Блик. — И вздохнул, вспомнив Розена. — Бедняга Нед! Малоприятную дают ему работенку в этой службе безопасности. Обслуживать Блика!» — И Проститутка подмигнул. Ведь до того, как перейти в службу безопасности, Розен одно время занимался особой картотекой Проститутки. Хоть и небольшая, она была предметом его профессиональной гордости: Проститутка решительно отмежевывался от манеры Гувера хватать все — клевету, инсинуации и полароидные снимки — и учил Розена не подбирать каждый стручок бамии, какой море выбросит на берег. Надо взвешивать содержимое.

Однако Проститутка обладал даром провидения. Подруга Киттредж, Полли Гэлен Смит, бывшая жена старшего офицера в одном из наших подразделений, вступила в связь с ОВП — президентом Кеннеди. (Связь с Особо Важной Персоной требовала соблюдения заранее оговоренных условий: входишь, сбрасываешь одежду, стремительно познаешь блаженство, принимаешь душ, одеваешься, и всего хорошего — на все это отводилось двадцать минут. «Чтоб переспать с ОВП, надо потрудиться», — говаривал Проститутка.)

А через полтора года после убийства президента Полли Гэлен Смит была забита до смерти на бичевнике вдоль канала Потомак. Нашли человека, который мог на нее напасть; он был предан суду и оправдан. Хотя это убийство, казалось, не имело никакого отношения к нам, вывод, что нас это не касается, не представлялся сразу после нападения на нее таким уж ясным. С кем, в конце концов, спала эта дамочка после Джона Кеннеди? Проститутка сразу отправился к ней домой и на правах старого друга семьи стал утешать детей. Розен, которого он прихватил с собой, тем временем пробрался в спальню хозяйки и извлек дневник Полли Гэлен Смит из ящичка ее письменного стола, а также убрал «шпиона», которого Проститутка велел в свое время прикрепить к изголовью ее кровати. Монтегю счел своим прямым, хоть и неприятным долгом проконтролировать дамочку. Худшее, что могло произойти, — это игры в постели с привлекательным русским чиновником, работающим в Вашингтоне.

Все это, мягко говоря, было мелкой импровизацией пионерской поры. Сейчас же, в восьмидесятых, из сплетен, передаваемых сверхшепотком, возникал вопрос: неужели мы действительно соорудили «Венерину мухоловку» на зависть ФБР? Или же это было весьма шаткое предположение? Отсюда вытекал вопрос, остался ли Дикс Батлер лояльным сыном нашего амбара. Он вполне мог заключить отдельные соглашения с ФБР и (или) с Военной разведкой. Или же с английской, французской и германской разведками, если им это по карману.

Я протянул руку к блокноту.

«А Проститутка ездил в Тимьянный холм?»

«При случае».

«А ты знаешь, чем он там занимался?»

«Нет».

— Выходит — ноль? — громко произнес я.

— Ну, Гарри, ты, наверно, придаешь этому слишком большое значение. Многие туда ездили. И поездка в воскресенье днем — это не то что в субботу вечером.

Мне не хотелось задавать следующий вопрос, но потребность узнать ответ пересилила гордость. Я взял блокнот.

«А Киттредж сопровождала Проститутку?»

Розен посмотрел на меня. И кивнул.

— Сколько раз? — спросил я.

Розен поднял руку с растопыренными пальцами. «Пять раз», — говорили его пальцы. Он с состраданием смотрел на меня. Я не знал, должен ли чувствовать себя оскорбленным или признать, что изрядно ранен, и принять его сочувствие. Меня словно бы вернули назад, к моей первой драке летом в Мэне с двоюродным братом, который был на два года старше меня — ему было одиннадцать — и намного меня крупнее. Он так саданул меня по носу, что на моем внутреннем небосводе вспыхнула звезда и прокатилась из конца в конец; проделав этот путь, звезда нарушила мое равновесие, и я рухнул на одно колено. Капли крови, тяжелые, как серебряные монеты, потекли из моего носа на землю. Воспоминание об этом добавило к новой боли старую. Мне необходимо было увидеть Киттредж.

Однако, когда я поднялся на ноги, вид у Розена стал такой несчастный. Это мне, наверно, и требовалось. Ирония — это арматура, помогающая человеку стоять прямо, когда внутри у него все рушится. Я тотчас ухватился за иронию ситуации: Розен, раньше хотевший, чтобы я сходил за Киттредж, сейчас не в силах был остаться один. Я увидел в его глазах страх.

Я написал в блокноте: «Ты ожидаешь, что Дикс Батлер явится сегодня сюда?»

— Я не могу быть в этом уверен, — с трудом произнес он. «А твоей троицы будет достаточно?»

— Я и в этом не могу быть уверен.

Я кивнул. И указал наверх.

— Я бы хотел, чтоб ты был неподалеку, — сказал Рид Розен. «Если Киттредж прилично себя чувствует, я спущусь вместе с ней».

— Пожалуйста.

Я оставил его у камина, поднялся по лестнице к нашей спальне и достал свой ключ. Однако, когда я дотронулся до ручки, она легко повернулась, а потому я не слишком удивился, не обнаружив Киттредж ни в постели, ни в спальне вообще.

Омега-12

Глядя на продолговатую вмятину, оставленную ею на покрывале, я уже знал, где она. Однажды Киттредж безумно меня напугала, признавшись, что порой посещает Бункер.

«Я ненавижу это место», — сказал я.

«А я — нет: когда я одна в доме и у меня возникает мысль, можно ли чувствовать себя более одинокой, я спускаюсь туда», — сказала она.

«Скажи — почему?»

«Раньше я очень боялась этого дома. Но теперь больше не боюсь. Когда я спускаюсь в Бункер, у меня возникает чувство, словно я нахожусь в центре одиночества, словно посреди этих бескрайних морей все-таки есть кусочек суши. И потом, когда я поднимаюсь оттуда, Гарри, остальной дом уже не кажется мне таким пустынным».

«И тебя ничто там не тревожит?»

«Ну, если бы я себя распустила, — сказала Киттредж, — я бы, наверно, услышала позвякивание цепей Огастаса Фарра, но, нет, Гарри, я не чувствую там дыхания мести».

«Ты, право же, такая славная», — сказал я.

Сейчас я был вынужден напомнить себе, как я был близок в ту ночь к тому, чтобы снести ее вниз, в Бункер. И я внезапно увидел себя — это был один из тех редких случаев, когда, глядя в зеркало, забываешь о лояльности к себе и выносишь мгновенное, жесткое суждение об отражении в стекле, понимая лишь в следующую секунду, что отрицательно судишь о собственном лице. Пьяный, несчастный, опустошенный, словно пустая бутыль из тыквы, я слушал тишину, где заседают невидимые судьи.

В ночи раздался крик какого-то зверя. Это не было обычным звуком. Я не мог бы сказать, насколько издалека он донесся, но уху моему показалось, что это взвыл одинокий волк. В этих краях есть несколько волков. Вой повторился. Сейчас он был полон страдания и ужаса, словно выл раненый медведь. А медведей поблизости тут нет. Крик этот, очевидно, породило смятение, в котором я пребывал.

Двадцать один год назад на грунтовой дороге, ведущей от шоссе к находящемуся за домом берегу, в зарослях недалеко от дома Гилли Батлера, был найден наполовину обглоданный труп бродяги. Мне говорили, то, что осталось от его губ, искажала жуткая гримаса страха. Можно ли поставить знак равенства между только что услышанным мною воем и молчанием изуродованного бродяги? Кто может это знать? Двадцать один год назад — значит, дело происходило ранней весной 1962 года, когда некоторые из нас были заняты подысканием самолета, который мог бы обрызгать ядом кубинские сахарные плантации. Был ли хоть один год в моей трудовой жизни, когда я не душил бы в себе крик?

Я стоял в нашей пустой спальне, и в мыслях моих возник образ Деймона Батлера, давно умершего родственника Гилли Батлера, Деймона Батлера, первого помощника капитана у Огастаса Фарра, умершего два с половиной века тому назад. Он неожиданно явился мне не в виде призрака или голоса — я словно стал им, и на секунду мне показалось, что он вселился в меня: я увидел то, что видел он.

Я делал невероятные усилия, чтобы ничего не видеть. Я стоял посреди спальни и пытался — да, я говорю, что делал невероятные усилия, хотя не сдвигался с места — самым отчаянным образом пытался прийти к выводу, что представшее мне видение не плод моего воображения, и не дар, и не что-то мне навязанное, а просто запоздалый результат тех часов, которые я провел десять лет назад в библиотеке Бар-Харбора, читая судовой журнал Деймона Батлера, почтенный экспонат среди сокровищ местной библиотеки. Вот я и старался себе внушить, что представшее мне видение возникло из бумаг первого помощника капитана: накладных фрахта, договоров о разграничении мест рыбной ловли, перечня шлюпов для продажи. Кровавым объяснением существования журнала Батлера была казнь французского командира, при которой я сейчас присутствовал. Просто до сих пор я не разрешал себе об этом думать. Сколько же всего хранит память! Все вдруг прихлынуло. Так раздается стук в дверь — и дверь распахивается.

Корабль у французского командира отняли, людей его перебили и сорвали с него мундир. Голый, со связанными руками, он тем не менее плюнул в лицо тому, кто захватил его в плен. В ответ Фарр поднял свою абордажную саблю. Она была острая. И голова командира полетела, как кочан капусты. Так же гулко, как кочан капусты, она стукнулась о палубу, повествует Деймон. Другие члены команды клялись, что тело с шеей, из которой хлестала кровь, попыталось приподняться и стать на колени, и тогда Фарр в ярости ударом ноги уложил его. Тело распласталось на палубе, а ноги продолжали дергаться. И голова, лежа на боку, продолжала двигать губами. Все были едины: рот шевелился. Более того, добавляет Деймон Батлер, он слышал, как из окровавленных губ вылетели слова. И обращены они были к Фарру: «Si tu no veneris ad me, ego veniam as te!»

В ту ночь, много лет назад, когда я последовал за чем-то или кем-то, увиденным во сне, вниз, в Бункер, мне не пришла в голову эта фраза, произнесенная отрубленной головой. А сейчас пришла. Смысл ее по-латыни был совершенно ясен: «Если ты не придешь ко мне, я приду к тебе». Проклят навеки!

Не желая, чтобы меня услышал Розен, я пошел по задней лестнице. В погребе стекло в одном из окошек было разбито. Сквозь дыру сюда проникал ночной воздух, и в нем пахло чем-то чуждым нашему острову. Если нос — звено, способствующее памяти, то я вдыхал сейчас запах стоячей воды ответвляющегося от Потомака канала: в воздухе Мэна пахло илистыми болотами старого Джорджтауна. Я подумал о Полли Гэлен Смит и напавшем на нее человеке — меня пробрала дрожь. Я задел за паутину, и ее липкое прикосновение осталось в моих волосах. Теперь я был уже менее уверен, чем именно я дышал. Может быть, илом с глинистых отмелей, намытым в старый канал, что ведет из Чесапикского залива в Огайо? И я подумал: ведь разносятся же в тумане крики и хохот пьяной компании так, что их отчетливо слышит посторонний человек на крыльце своего дома, находящегося в миле от происходящего, — тогда почему не может долететь и до меня за сотню миль запах заболоченного берега залива, где нашел свою смерть человек, который был, а возможно, и не был Проституткой. В каком же зловонном месте выбросило на берег труп! Сырой запах безумия, который я боялся почувствовать в глубинах Крепости, должно быть, был предвестником этого ужаса. Деревянные ступени, ведущие в Бункер, подгнили и расшатались. Я так давно ими не пользовался, что забыл, как они могут стенать. Казалось, я входил в палату инвалидов, изуродованных войной. У каждой ступеньки была своя бездонная жалоба.

В Бункере было темно. Лампочки, как я вспомнил, давно перегорели. Свет попадал туда лишь сквозь открытую дверь. Моя тень предшествовала мне, пока я спускался, — с каждым шагом я словно взламывал барьеры, воздвигнутые на моем пути к той клетушке, где спала Киттредж. Лишь остановившись в почти полной тьме — а свет из погреба попадал сюда еле-еле, преломляясь под прямым углом из-за поворота, — я осознал, что годы не бывал здесь. Я дотронулся до раскладушек — как же они за это время прогнили!..

Один матрац из пенопласта пострадал меньше других — на нем-то и лежала Киттредж. В Бункере почти не было света, но кожа ее белела. Я увидел, что глаза ее открыты, и когда я подошел, она слегка повернула голову, давая понять, что осознает мое присутствие. Мы оба молчали — во всяком случае, первые минуты. Мне снова вспомнился тот миг, когда много лет тому назад над горизонтом, из провала между двух черных холмов, поднялась полная луна и поверхность темного пруда, по которому скользило мое каноэ, ожила, освещенная этим светом язычников.

— Гарри, — начала Киттредж, — я должна кое-что тебе сказать.

— Надеюсь, — тихо произнес я. И уже предвидел, что она скажет, еще до того, как она это произнесла. У меня екнуло сердце — в браке это бывает редко, но всегда оправданно: страх перед следующим непоправимым шагом. Я не хотел, чтобы она продолжала.

— Я была тебе неверна, — сказала она.

В каждой смерти таится торжество, в каждом экстазе — маленькая смерть. У меня было такое чувство, точно две половины моей души поменялись местами. Чувство вины за каждый миг, проведенный с Хлоей, перестало давить меня — горе потоком полилось в эту новую пропасть, разверзшуюся между мною и Киттредж. Ураган, который, как я ожидал, разразится в тропике головного мозга, уже бушевал. Он ударил мне в голову с протяжным глухим стуком, с каким уродливая шишка ударяется в старое деревянное днище лодки.

— С кем? — спросил я. — С кем ты была мне неверна? — И сидящий во мне королевский наблюдатель, которого не затрагивали ни ураганы, ни землетрясения, ни пожары, ни бури на море, сумел подметить, как грамматически правильно я выразился, — удивительный я все-таки малый!

— Это было однажды днем с Проституткой, — сказала она, — но это не была связь, хотя в общем-то… была. — Она помолчала. — Гарри, был еще кое-кто.

— Дикс Батлер? — спросил я.

— Да, — сказала она. — Дикс Батлер. Боюсь, я влюбилась в него. Мне ненавистна даже мысль об этом, но, Гарри, я, наверно, влюблена в этого человека.

— Нет, — сказал я, — не говори мне. Ты не должна так говорить.

— Мое чувство к нему, — сказала она, — совсем другое.

— Он человек смелый, но нехороший, — сказал я тоном приговора, исходившим откуда-то из самой глубины моего существа. — Да, он человек нехороший.

— Это не имеет значения, — сказала она, — я тоже нехорошая женщина. Да и ты нехороший. Дело не в том, какие мы, — сказала Киттредж, — по-моему, дело в том, какие чувства мы вызываем в людях. Знаешь, — тихо добавила она, — мне хочется верить, что, когда мы занимаемся любовью, Бог при этом присутствует. Это было, безусловно, так с Гозвиком, и так было с тобой. Бог присутствовал при этом как Отец Вседержитель. Он парил над нами и судил. Так беспощадно. А вот с Диксом Батлером — не могу объяснить почему-я чувствую себя ближе к Христу. Дикс не нуждается в сочувствии, и Христос приближается ко мне. Такой нежности я не чувствовала с тех пор, как умер Кристофер. Понимаешь, мне уже безразлично, что со мной будет. — Она взяла меня за руку. — У меня всегда был мой блиндаж — я умею целиком замыкаться в себе. А теперь я думаю, как было бы прекрасно, если б я могла выказать Диксу свое сочувствие. Так что, понимаешь, мне не важно, заслуживает — по твоим меркам или чьим-то другим — Дикс такое сочувствие или не заслуживает.

Я стоял перед ней, и страшная картина представилась мне: я сижу в машине, мертвенно-бледный, — я врезался в дерево. И мое лицо смотрит на меня с затылка разбившегося человека. Неужели мне только померещилось, что удалось свернуть с бесконечно длинного спуска?

А потом рухнула последняя опора. Я нырнул в настоящий страх. Неужели наваждение, обитавшее в Бункере, вырвалось наружу подобно инфекции, прорывающейся сквозь стенку больного органа и мчащейся по телу?

— Нет, — сказал я, — я тебя не отдам. — Словно в трансе, когда все выше и выше взбираешься по перекладинам души, чтобы потом, осмелев, спрыгнуть вниз, я сказал: — Дикс едет сюда, так?

— Да, — сказала она, — он скоро тут будет, и тебе надо уехать. Я не могу допустить, чтобы ты остался здесь. — Даже при таком свете я увидел ее слезы. Она тихо плакала. — Это будет так же ужасно, как в тот день, когда мы с тобой сказали Хью, что он должен дать мне развод.

— Нет, — снова сказал я, — я боялся Дикса Батлера с того дня, как познакомился с ним, и потому должен остаться. Я хочу встретиться с ним лицом к лицу. Ради себя.

— Нет, — сказала она. И села на матраце. — Все пошло не так, все запуталось, и Хью мертв. Бесполезно тебе оставаться. А если ты уедешь и тебя здесь не обнаружат, Дикс позаботится обо мне. По-моему, он сможет это сделать. Говорю тебе, Гарри, нельзя и представить себе, как все может пойти вкривь и вкось, если ты будешь все еще здесь.

Я уже не был уверен, говорит ли она о любви или об опасности, но тут она ответила на мой вопрос.

— Гарри, — сказала она, — это будет беда. Я же знаю, что ты делал для Хью. Я сама работала с некоторыми из этих материалов.

— А Дикс?

— Дикс знает достаточно, чтобы держать в узде многих людей. Поэтому тебе и надо уехать. Иначе я полечу в пропасть вместе с тобой. Нас обоих уничтожат.

Я обнял ее, я поцеловал ее с той смесью любви и отчаяния, которая только и способна разогреть остывший мотор брака, когда страсти уже нет.

— Хорошо, — сказал я. — Я уеду, если ты считаешь это необходимым. Но ты должна уехать со мной. Я же знаю, что ты не любишь Дикса. Это просто связь.

Вот тут она и разбила мне сердце.

— Нет, — сказала она. — Я должна его увидеть. Я хочу быть наедине с ним.

Мы подошли к последнему моменту этой ночи, о котором я могу рассказывать как очевидец. Мне смутно помнится, как я взял тяжелую рукопись «Игры» и, выйдя через кладовую, тихо пошел в темноте по Длинной дороге. Я обошел одного из наружников и, помню, спустил лодку в проток — вода была низкая, и я без труда переправился на другой берег, к палатке соседа, на четверть мили южнее того места, где я оставил машину. Помнится, я доехал до Портленда и утром снял все деньги с нашего банковского счета — по совету Киттредж, словно нас еще связывала пуповина собственности, хотя брак уже распался. «Гарри, — сказала она мне в конце нашего разговора, — возьми деньги, которые лежат в Портленде. Там двадцать с чем-то тысяч. Они тебе понадобятся, а у меня есть другой счет». Так я и поступил: выбрал там все и улетел в Нью-Йорк, и теперь я не знаю, смогу ли работать дальше, хотя у меня уже столько написано, ибо через полтора дня (в полной неожиданности — так обычно воспринимаются личные и невыносимо тяжелые вести, когда они поступают по средствам массовой информации) я узнал, что на заре сгорела Крепость и на пепелище было найдено тело Рида Арнольда Розена. В сообщениях не было ни слова ни о Киттредж, ни о Диксе, ни о наружниках.

Та ночь провалилась для меня в темноте, какая наступает в кинотеатре, когда пленка попадает в грейфер и рвется и последний кадр со стоном исчезает вместе со звуком съехавшей звуковой дорожки. В моей памяти встает стена черного дыма — столь же непроницаемая, как наша неспособность постичь, что ждет нас после смерти. Я вижу Крепость в огне.

По приезде в Нью-Йорк я несколько месяцев заставлял себя написать о последней ночи, проведенной в Крепости. Это было, как вы можете предположить, делом чрезвычайно трудным — были дни и ночи, когда я не мог написать ни слова. Думаю, я не потерял рассудка только потому, что совершил вылазку в безумие. Я обнаружил, что снова и снова возвращаюсь к тому моменту, когда я ехал в машине, и меня занесло, и время словно бы разделилось на две половинки, как карточная колода. У меня появилась уверенность, что если я вернусь на тот крутой поворот, где руль вырвало у меня из рук, то увижу не пустую дорогу, а машину, врезавшуюся в дерево, и за ветровым стеклом — разбившегося себя. Я видел этот изуродованный облик так отчетливо, что был убежден: я отдал концы. А то, что я по-прежнему живу, — лишь иллюзия. Остаток той ночи был разыгран на совсем небольшой театральной площадке, какой является малая часть мозга, продолжающая жить, чтобы провести мертвеца по первым выбранным им дорогам. Воспоминание о том, как я вел машину, как летели вперед лучи фар, словно светящиеся передние ноги большого скакуна, отражало лишь мои предположения. Просто шел первый час моей смерти. Так уж получается по законам равновесия и таков счастливый дар смерти, что все незаконченные мысли, находившиеся в нашем мозгу в момент внезапного угасания, будут продолжать раскручиваться. Если, вернувшись на Доун, я чувствовал себя немного нереально, это могло быть единственным указанием на то, что я прошел путями мертвецов. Вначале эти пути едва ли отличаются от уже знакомых. Если та ночь закончилась исчезновением моей жены, не собственную ли кончину я оплакивал? Не ждала ли Киттредж, что я все же вернусь в Крепость в ту штормовую ночь? Так я в течение года удерживал в Нью-Йорке свой разум от погружения в безумие. У мертвеца меньше оснований сойти с ума.

Весь этот год я скрывался и потому не привел в порядок свой паспорт. Не могло быть и речи о том, чтобы его заменить. Сейчас этот паспорт, похожий на слоеный пирог, находился в руках советского стража порядка в стеклянной будке, и на лице его читалось изумление. Неужели я собирался вступить на территорию СССР через московский аэропорт Шереметьево по такому побывавшему в воде удостоверению личности? Более того, сотрудник паспортного контроля еще не знал, что имя Уильям Холдинг Либби было выдумкой, не выдерживающей серьезного изучения.

— Паспорт… — произнес парень из своей стеклянной клетки. — Этот паспорт?… Почему такой?

Он говорил на английском не лучше, чем я на русском.

— Река, — произнес я на его языке и попытался изобразить, что свалился вместе с паспортом в реку. Не мог же я признать, что высушил этот документ в сушильной машине в прачечной. Я считал, что сказал ему «река», но потом, листая разговорник для туристов, понял, что на самом деле сказал «рука», «ребра» и «рыба». По всей вероятности, получилось, что я держал паспорт у ребра и руку мне откусила рыба, — ей-же-ей, этого было вполне достаточно, чтобы совсем сбить с толку советского стража. А он, как хорошо выученная собачка, упрямо повторял:

— Паспорт — не годится. Почему такой? — После чего поднялся во весь рост и грозно уставился на меня — их явно учили так себя вести.

А я обильно потел, как человек ни в чем не виновный, да, собственно, так оно и было. Как, спрашивал я себя, мог я не подумать о том, в какое недоумение приведет этот торт вместо паспорта всякого, кто возьмет его в руки?

— Нехороший, — повторил пограничник. — Просрочен.

Я спиною чувствовал стоявшую за мной очередь пассажиров.

— Нет. Не просрочен. Пожалуйста, — сказал я и протянул за паспортом руку.

Он с крайне настороженным видом отдал мне документ, и я осторожно перелистал выцветшие, сморщенные странички. Вот! Нашел нужную страницу.

— Мой паспорт не просрочен. — Я указал пограничнику на дату и вернул ему паспорт.

Советский пограничник мог бы быть фермерским сыном из Миннесоты. Он был голубоглазый, с высокими скулами, коротко остриженный, светловолосый, по-моему, ему не было еще и двадцати пяти.

— Вы, — ткнул он в меня пальцем, — вы… ждать. — Отправился за помощью и почти сразу же вернулся вместе с офицером, мужчиной лет двадцати восьми, темноволосым, с усиками, в такой же тускло-зеленой форме с погонами.

— Почему? — спросил вновь прибывший, указывая на мой паспорт так, словно это было нечто крайне омерзительное.

Я вспомнил слова «лед» и «вода». Они возникли в моем сознании неразрывной парой.

— Лед, — сказал я, — большой лед. — И распахнул руки, словно расстилая на столе скатерть. Затем нанес по расстеленной плоскости удар карате. И изобразил треск. Я очень надеялся, что это звучит как ломающийся лед, и, нагнувшись, коснулся рукой ног. — Вода… большая вода… — Это ведь значит много воды, так? Я отчаянно замахал руками. Пловец в ледяной воде.

— Очень холодно, — сказал пограничник.

— Очень холодно. Правильно. Лед и холод.

Оба закивали. Они листали мой паспорт туда-сюда, они рассматривали мою визу, которая, по счастью, не смазалась и была снабжена всеми необходимыми марками. Они несколько раз, спотыкаясь, произносили мое имя: «Уильям Холдинг Либби?» Получалось: «Вилиам Холдинг Лиибу».

— Да, — говорил я, — совершенно верно.

Затем они просмотрели список на вышибание. Либби там не было. Поглядели друг на друга. Вздохнули. Тупицами они не были. Они понимали: что-то тут не так. С другой стороны, если они задержат меня для дальнейших расспросов, придется заполнять бумаги, возможно, потерять целый вечер. А у них, наверное, были планы куда-то пойти после работы, и светловолосый поставил штамп в моем документе. Улыбнулся мне широкой детской улыбкой.

— Пардоне, — сказал он, пытаясь придать своему извинению итальянско-французское звучание. — Пардоне.

Я проследовал дальше по крылу «ПРИБЫТИЕ», что дало мне возможность увидеть Шереметьево, аэропорт, построенный из бетона к Олимпийским играм 1980 года: «Приветствуем с прибытием в СССР». (Заметьте: у нас серые стены!) Мои чемоданы прошли через таможню. Микрофильм с «Альфой», запрятанный в секретное отделение чемодана, не привлек ничьего внимания — чемодан этот специально создан для провоза секретных документов. За последним барьером меня встретили надписи на нескольких языках, сообщавшие, что надо искать гида из Интуриста. Вместо гида ко мне подошел таксист, типичный неприветливый нью-йоркский таксист, напомнивший мне высказывание Томаса Вулфа о том, что люди одной и той же профессии во всем мире выглядят одинаково. Этот дяденька потребовал двадцать долларов за то, чтобы отвезти меня в «Метрополь», отель, куда, по словам моего агента по путешествиям в Нью-Йорке, мне крайне повезло попасть: в «Метрополе»-де так же трудно поселиться, как и в старом «Национале». «Я могу устроить вас в новый „Националь“, — сказал мне агент по путешествиям, — но вы же этого не захотите. Там сплошь групповые туристы».

«Да, — сказал я, — я не хочу быть групповым туристом». Что-то было во мне особенное? Безусловно. Я неожиданно свалился на агента, заплатил наличными, попросил побыстрее оформить мне визу (основываясь на предположении, что у него достаточно для этого знакомств), и он ее оформил, и я щедро отблагодарил его за то, что он в течение недели это сделал, хотя, по всей вероятности, ему пришлось поставить имя Уильяма Холдинга Либби в специальный список КГБ, который проходит по весьма неаппетитной категории «Особые индивидуальные туристы». А теперь, не успел я сесть в такси, как шофер объявил на своем английском для черного рынка, что он хотел бы купить у меня американские доллары. Его курс — три рубля за доллар — был почти в четыре раза выше официального.

Но это могла быть западня. Мне этот тип не нравился. Я, безусловно, не доверял ему. Власти могли посадить меня в тюрьму за покупку рублей на черном рынке.

Вообще, шофер требовал от меня такого внимания, что я почти не смотрел в окно. И не набирался первых впечатлений от России. Когда нервничаешь, поездка становится похожа на то, как если бы ты полз по трубе. Тарахтенье машины — а мы ехали в своего рода советской мини-тачке — запечатлелось в моей памяти больше, чем пейзаж. Голос шофера: «Да ладно, ну скажи же, сколько у тебя долларов» — перекатывался у меня в ушах.

Мы проехали мимо пустырей, покрытых белым снегом, пустырей, покрытых грязным снегом, мимо раскисших полей, производивших столь же веселое впечатление, как раскисшие низины Нью-Джерси. Появились окраины Москвы — маленькие пряничные домики вдоль дороги, крашеные, облезлые; они стоят рядами, но отдельно друг от друга. Затем появились ряды высоких застроек, по большей части грязно-белые на грязно-белом снегу. Вид у них был такой, будто с нижних этажей штукатурка облезла прежде, чем успели возвести верхние, — до чего же печальное зрелище являла собой эта земля. Мартовское небо было такое же серое, как бетонные стены аэропорта Шереметьево. В этот момент коммунизм вызывал у меня раздражение не меньшее, чем таксист, этот пережиток прошлого, — наглый, грязный, унылый, готовый тебя обокрасть. Конечно, таксист мог быть передовой разведкой КГБ. Меня что же, решили встретить?

Над шоссе был протянут плакат. Что-то по-русски. Среди слов я уловил «Ленин». Без сомнения, очередное назидание. Над сколькими дорогами в сколь многих жалких, до безобразия плохо обеспеченных странах «третьего мира» можно увидеть такие плакаты? Хотя бы в Заире. А еще в Никарагуа, в Сирии, в Северной Корее, в Уганде. Кому до этого дело? Я не мог вылезти из своего туннеля. Начали появляться московские улицы, но боковые стекла в моей машине были забрызганы грязью, а по переднему стеклу шастали два усталых «дворника», веерами размазывавшие струйками стекавшую соль. Шофер был мрачен, как грозовая туча в августе.

Теперь мы очутились на большом бульваре, где было совсем небольшое движение. Мимо боковых окон потрухали строгие старые здания — государственные учреждения и научные институты. Пешеходов было мало. Было воскресенье. И это центр города!

Такси остановилось на площади перед зеленым шестиэтажным старинным зданием. На нем была надпись: «МЕТРОПОЛЬ». Я прибыл. В дом, такой далекий от моего родного дома.

Я дал таксисту два доллара на чай. Он просил десять. Чувствовалось, что он недюжинно силен. Какой-то слабенький нерв во мне дрогнул, и я дал ему пять долларов. Нервы у меня, повторяю, стали уже не те.

Швейцар был крепкий мордастый старик, похожий на отставного мафиози самого низкого пошиба. На лацкане его серой униформы красовался какой-то военный орден. Кто-кто, а уж он не станет проявлять любезность к иностранцу.

Не спешил он и помочь мне с чемоданами. На его обязанности — не пускать людей в гостиницу. Мне пришлось показать квитанцию агентства путешествий, чтобы он меня впустил. И я вошел в мрачный холл. Все здесь было выдержано в коричневых тонах сигары и зеленых тонах железнодорожных вагонов. Паркет на полу был такой старый, что прогибался под ногами, как дешевый линолеум. У меня было такое чувство, будто я попал в один из многострадальных отелей на боковых улочках, ответвляющихся от Таймс-сквер, — стоит такой отель, весь пропахший сигарным дымом, и ждет, когда его разрушат.

Неужели это тот самый знаменитый «Метрополь», где — если меня не подводит знание истории — собирались и до, и после революции большевики? Широкая мраморная лестница уходила вверх, огибая под прямым углом клетку лифта из кованого железа.

Женщина за столом регистрации была в свитере и хлюпала носом. Она была некрасивая, в очках и делала вид, что не замечает меня, пока я не привлек к себе ее внимания. Говорила она по-английски с таким акцентом, что мне пришло на ум сравнение с неспособными ученицами, мучающимися на уроках в танцклассе. Лифтер — еще один герой войны — был неприветливый, а дежурная на четвертом этаже — полная блондинка лет пятидесяти с прической в виде улья и крупным, грубо отесанным русским лицом — вполне могла бы составить пару швейцару. Она сидела за столиком, покрытым стеклом, лицом к лифту, возле нее стояла вазочка с розой, и она с крайне неприязненным видом достала мой ключ, который оказался большим, бронзовым и тяжелым, как кошелек, набитый монетами.

К моему номеру вел длинный темный коридор, который заворачивал под прямым углом, и вы попадали в холл с вконец разбитым полом. В паркете не хватало многих планок, и они были заменены кусочками фанеры. В первом коридоре лежала узкая красная ковровая дорожка длиной с половину футбольного поля, и такая же дорожка тянулась по другому коридору к моей двери. Поскольку пол при каждом шаге ходил ходуном, у меня было такое впечатление — да разрешено мне будет еще раз использовать образ застывшей воды, — точно я прыгаю с одной льдины на другую.

Мой номер был размером одиннадцать футов на четырнадцать и двенадцать футов высотой. Окно выходило в серый двор. В комнате стояли комод и узкая кровать с тонким европейским матрацем, положенным на большой матрац. В изголовье лежал валик, тяжелый, как намокшее полено. И еще был телевизор!

Я включил телевизор. Посыпался электронный снег, запульсировали волны. Изображение черно-белое. На экране — дети. Я выключил телевизор. Сел на узкую кровать и опустил голову на руки. Затем поднялся. Задернул занавески, чтобы не видеть двора. Снова сел. Тут я могу и остаться — при условии, что не привлек внимания властей, — могу остаться по крайней мере на неделю и разложить некоторые проблемы по полочкам. А у меня было столько проблем, что я уже и не искал на них ответа. Лишь бы разобраться с ними.

Память о жизни, которая во многих отношениях оборвалась посреди одной долгой ночи, побуждала меня — как можно себе представить — продвигаться крайне осторожно. Знакомый режиссер рассказывал мне, как, окончив съемки одного из своих фильмов, он продолжал жить со своими операторами и актерами. Они давно разъехались, а он каждое утро просыпался с готовыми для них заданиями: «Бернар, сегодня будем переснимать сцену на рынке. Скажи помрежу, что нужна по крайней мере сотня статистов». Только вылезши из постели и побрившись, он говорил себе: «Картина ведь уже отснята. Ты рехнулся. Ничего больше снять нельзя». Но он, говорил мне режиссер, перешел в Зазеркалье. Фильм стал для него реальнее жизни.

Я что же, стал вроде этого режиссера? Целый год я скрывался в Бронксе, в снятой мною комнате с окном, выходившим в вентиляционную шахту, и старался работой воздвигнуть стену между последним воспоминанием о Киттредж и собой. Случалось, месяц проходил спокойно и я спал ночами, а днем работал, нанизывая одно за другим слова, словно сплетая из них нить, которая могла вывести меня из пещеры.

А потом ни с того ни с сего меня вдруг поражала как стрелой любовь к Киттредж. Я чувствовал себя как эпилептик на краю великой беды. Один неверный шаг — и начнутся судороги. Через несколько месяцев Бронкс стал для меня невыносим — я должен был оттуда уехать.

К тому же они наверняка искали меня. Это было несомненно. Чем дольше я не всплыву, тем шире пойдут круги. В Фирме начнут думать, не перебрался ли я в Москву. Как я смеялся, задыхаясь от спазм беззвучного молчаливого смеха, какой мы позволяли себе в Преисподней, когда представлял себе, что все это время, пока я жил в Бронксе, в Фирме считали, что я в Москве.

Тем не менее логика отдельных шагов, которые казались мне точно выверенными, хотя я и не могу их здесь перечислить, подвела меня к выводу, что я должен поехать — в первый раз в жизни — в СССР. Почему — я сам не знал. Я попал бы в тяжелейший переплет, если бы меня выследили в Бронксе, а что будет, если меня в Москве обнаружит КГБ? С моими довольно откровенными мемуарами на микропленке? Да мне не оправдаться даже перед самим собой. Что, если, несмотря на благополучное прохождение через таможню, русские знают о моем приезде? Если Проститутка — перебежчик, то в досье советских спецслужб должен значиться мой другой паспорт. Это предположение, однако, принадлежало к области здравого смысла. А я жил в царстве подпольной логики. И она подсказала мне взять с собой микропленку с «Альфой». Кто знает, как вагоны, груженные навязчивыми мыслями, передвигаются по рельсам сна? Я не считал себя рехнувшимся, однако я жил, казалось, по схеме безумия. Я не расставался с моими писаниями, словно это были жизненно важные органы моего тела. Я не мог бы оставить «Альфу» позади. Ведь старая еврейка, в чьей квартире на Гранд-Конкорс я снимал комнату, знала, что я пишу книгу.

— Ох, мистер Сойер, — сказала она мне, когда я объявил, что съезжаю от нее. — Мне будет не хватать стука вашей машинки.

— Ну, мне тоже будет не хватать вас и мистера Лоуэнтала. Он был восьмидесятилетний артритик, она — семидесятипятилетняя диабетичка; в течение года, что я у них жил, мы лишь изредка обменивались фразами, но мне этого было вполне достаточно. Бог с ними — я знал, что они непременно показались бы мне занудами, познакомься я с ними поближе. Я чувствовал, как во мне начинает шевелиться червь снисходительности, когда мы разговаривали. Мне трудно серьезно относиться к тем, кто всю жизнь прожил добропорядочным, процветающим мещанином. Я ожидал, что они будут интересоваться моим прошлым, а у меня не хватило бы духу угощать их фикциями о карьере и браках — если таковые были — некоего господина по имени Питер Сойер, придуманного мной, чтобы не оставлять следов от Уильяма Холдинга Либби, но, в общем, особенно жульничать с Лоуэнталами мне не пришлось. Мы обменивались несколькими фразами, встречаясь в передней, — и только. Они получили возможность добавлять к своей пенсии мою арендную плату (которая, к счастью для обеих сторон, выплачивалась наличными), а я мог вести более или менее уединенную жизнь. Я сидел у себя в комнате, а когда мне надоедало есть суп, подогретый на плитке, шел куда-нибудь перекусить или посмотреть фильм. Писал я медленно и мучительно.

С «Омегой» же, как я и ожидал, дело шло хорошо, хотя и медленно. Бывали дни, когда я не чувствовал себя преследуемым или загнанным. Тем не менее я понимал, что подобен камню, висящему над бездной. Рано или поздно я полечу вниз. И полетел. Москва светилась в моем мозгу, как надпись на дороге. Я сходил к агенту по путешествиям, сделал все необходимые приготовления, попытался поднатаскаться в русском и простился с Лоуэнталами. Сказал им, что еду в Сиэтл. А миссис Лоуэнтал в ответ:

— Значит, вы все-таки доведете до конца книгу и ваша семья сможет ее прочесть?

— Да, — сказал я.

— Надеюсь, она им понравится.

— Ну, я тоже надеюсь, — сказал я.

— Может, вы даже и издателя найдете.

— Вполне вероятно.

— Если вы ее напечатаете, пришлите мне, пожалуйста, экземплярчик. Я заплачу. И с автографом.

— Что вы, миссис Лоуэнтал, — сказал я. — Я буду счастлив прислать вам бесплатно.

Этого разговора она уже никогда не забудет. И если Фирма когда-нибудь найдет мою берлогу в Бронксе, они узнают от нее, что я что-то печатал.

Сейчас в моем номере в «Метрополе» я поднялся с кровати, открыл чемодан и стал распаковывать вещи. Вынул все, кроме пакета с «Альфой». Едва ли я готов был взяться за чтение рукописи. Было воскресенье, четыре часа дня по московскому времени — значит, у нас дома восемь часов утра. Я был еще совсем сонный. И предельно измученный. Я вылетел в восемь вечера из аэропорта Кеннеди, потерял восемь часов во временном поясе и десять в полете (с остановкой в Хитроу) и в два часа дня по московскому времени, что соответствовало 6.00 утра по нью-йоркскому времени, прилетел сюда. Нервы у меня, давно находившиеся не в порядке, были взвинчены. А поскольку в Нью-Йорке сейчас было 8.00 утра, неудивительно, что я ощущал ложный прилив бодрости, какая появляется утром после ночи, проведенной в полусне. Я рвался на улицу, вон из номера — хотя бы ненадолго.

Я пошел прогуляться. Мои первые шаги по Москве. Сорок лет пропаганды по американским средствам массовой информации кого угодно способны привести к убеждению, что коммунизм — это зло, и я получил свою порцию неприятия. Коммунизм вполне мог быть злом. Это утверждение, которое приводит в ужас и трепет, но ведь простейшее часто торжествует над более сложным. Возможно, зло легче представить себе, если считать злом коммунизм.

Поэтому мои первые шаги по московским улицам не были обычной прогулкой. Мое состояние можно сравнить с состоянием узника, которого после двадцати лет заключения выпустили из тюрьмы. Он не знает того мира, в который вступил, не знает, например, как зайти в магазин и купить пару брюк. Ему в течение двадцати лет выдавали брюки. Вот и я не знал, что я могу здесь делать, а чего не могу. Я не был уверен, что могу выйти из отеля и пойти по улице без соответствующего документа с печатью. Я поболтался в холле, наблюдая за приходящими и уходящими, но скоро почувствовал себя неловко. То, что я так долго здесь торчу, может показаться подозрительным. Итак, я решился, подошел к двери, вышел на улицу и был встречен хмурой физиономией швейцара — мне потребовалось время, чтобы понять, что в его представлении я еще не зафиксирован как гость отеля, потому он и хмурится.

Так или иначе, я был на улице. Таксисты, припаркованные возле отеля, окликали меня, видя во мне возможного пассажира, прохожие поглядывали на меня. А я просто шел. Я не стал определять, нет ли за мной слежки, ибо не хотел показывать свое знание уловок, но я чувствовал, что слежки нет, хотя это меня в общем-то не смутило бы. На мне была старая куртка и черная шерстяная шапка, которую я натянул на уши, как моряк торгового флота. Все в порядке. У меня было такое чувство, будто я пустился в великую авантюру.

Я знал, что на площади, неподалеку от отеля, должна быть статуя Феликса Дзержинского, основателя ВЧК, меча революции, прадеда КГБ. За ним должна быть знаменитая Лубянка. По книгам, фотографиям и показаниям агентов я знаю это место лучше любой американской тюрьмы — сотни раз я слышал в воображении крики пытаемых в подвалах Лубянки и не был уверен, что мне хочется сейчас пойти туда, но пока я это про себя обсуждал, ноги сами принесли меня от «Метрополя» на площадь Дзержинского. Передо мной высилось семиэтажное здание конца XIX века — не здание, а морг, Лубянка, некогда деловой центр, где размещались при царе страховые компании. В окнах по-прежнему виднелись белые шторы, и медные ручки на входной двери были до блеска натерты, но стены были грязно-желтые, и старое здание, из которого выходили и куда входили люди в форме, выглядело ужасно. Воздух был холодный, как зимой в лесу Новой Англии, никаких криков я не слышал и чувствовал, что мне не выбраться из туннеля бесконечных странствий. Эта Лубянка, которая вполне может стать моим домом, не вызывала у меня притока адреналина.

Я отправился бродить по боковым улочкам, серым там, где светло, и черным в тени, «старым торговым улицам», как говорилось в моем путеводителе. Неужели этот мрак никогда не рассеивается? Мне было почти приятно обнаружить столь ощутимую депрессию, и был момент, когда я понял, что во мраке можно чувствовать себя уютно, — это что же, первая серьезная мысль, которая появилась у меня за неделю? Ибо подобно тому, как, смирившись со своей нищетой, можно защитить душу от коррупции, мрак может стать крепостью, в которой можно жить, отгородившись от безумия. Да, в Москве нетрудно понять, что мрак является такой, хотя и тяжкой, защитой; раздумывая об этом, я вышел из какой-то боковой улочки на Красную площадь — впечатление было столь же неожиданным и приятным, как в Риме, когда выходишь на широкую площадь Святого Петра, только здесь не было Ватикана, а до самых кремлевских стен простиралась площадь, мощенная булыжником, в полмили длиной и сотни футов шириной. На сером горизонте появились зеленоватые полосы рассвета, однако русские уже стояли в очереди к Мавзолею Ленина, чтобы посмотреть на его набальзамированный труп. В очереди стояли по двое тысячи две людей, и каждую минуту в Мавзолей заходило человек двадцать, отсюда следовало, что последнему придется простоять на этом холоде сто минут — серьезное умерщвление плоти для пилигрима.

Я принялся разглядывать встречных прохожих. Все почему-то были среднего возраста. Даже молодые, казалось, оставили молодость далеко позади. И тем не менее Красная площадь не была мрачной. К моему удивлению, там было весело в этот воскресный день. Воздух словно кипел, и красные от холода лица были праздничные. Уезжали и приезжали автобусы с туристами — исконно русскими. Чувствовалось, что сотни людей, гулявших по площади, были просто счастливы попасть после тяжелого труда в прославленное место. Вот так же выглядят мормоны, или свидетели Иеговы, или туристы, приплывшие на пароходике посмотреть на статую Свободы.

Совсем как в кино! Красная площадь слегка поднимается к центру, поэтому, если смотреть вдаль, людей видно только выше колен. Ноги их исчезают под булыжным горизонтом. Поэтому когда люди идут, они все как бы подпрыгивают — так подскакивают головы в толпе, приближающейся к фотообъективу. Я не знал истории Красной площади, не знал, какие великие события создали этот букет, способствующий такому подъему духа, — во всяком случае, у меня было такое чувство, будто я воспарил над землей, оставив позади грохот Бронкса и стены Москвы. На какое-то мгновение у меня возникло желание отпраздновать сам не знаю что. Может быть, это была просто радость от того, что путешествие мое подошло к концу.

Я вернулся в «Метрополь», был встречен уже более любезно швейцаром, служителем в лифте и дежурной на этаже, вошел к себе в номер, сел на кровать, пересел на стул возле кровати, вытащил чемодан, осмотрел аккуратный шов, за которым скрывалось двойное дно, где я хранил пленку, снова поставил чемодан в шкаф и внезапно понял, как я вымотался. А я устал от холода на улице, от временного перепада, от подбадривания себя, от нелегкой ходьбы — в Москве все бегут как угорелые, и я, будучи настоящим американцем, не отставал от них. И устал от собственной подавленности. Не помню, чтобы я когда-либо чувствовал себя таким одиноким в спокойный день.

Я спустился вниз, чтобы поесть, но не почувствовал себя лучше. Меня посадили с чужими людьми за стол на восемь человек, накрытый мятой скатертью, не грязной, но и не свежей, как рубашка, которую поносил несколько часов. Единственным блюдом в наличии были котлеты по-киевски — резиновая курица, какую можно подать на банкетах для политических деятелей средней руки, с начинкой в виде масла, похожего по вкусу на смазочное с примесью горечи, исходящей из кухни. Гарнир был переварен, черный хлеб черствый, а в качестве свежих овощей подали тоненький ломтик помидора. Затем появился стакан чаю с кусочком кекса. Прислуживала полная пожилая женщина, явно отягощенная личными заботами. Она без конца вздыхала. И уделяла внешнему миру ровно столько внимания, сколько требовалось, чтобы не потерять работу.

Уже выйдя из-за стола, я понял, что ел в гостиничном кафе, своего рода столовой для постояльцев. В настоящий ресторан, предназначенный для более солидной публики, вели стеклянные двери из холла. Здесь стояла очередь из торговцев на черном рынке и их жен. Внутри лихо играл оркестр, как на выпускных вечерах в Йельском университете, и грохот его причудливых синкоп гулом отдавался в стеклянных дверях.

Я прошел к лифту. Мне необходимо было поспать. И я надеялся, что засну. Дежурная на этаже, с блондинистым ульем на голове, тепло улыбнулась мне, подавая ключ. Я все понял. Ведь я уже много раз проходил мимо ее стола, воочию подтверждая, что являюсь постояльцем. А все ее функции сводились к тому, чтобы выдавать и получать ключи. Настоящий ад. Воздадим же должное Сартру.

Я запер дверь, разделся, умылся, вытер руки полотенцем. Умывальник был с трещиной, мыло — с песчинками, полотенце маленькое и шершавое. Как и туалетная бумага. А это один из десяти лучших отелей в Москве. И вдруг я рассвирепел, сам не знаю на что. Как могут эти люди считать себя нашим величайшим врагом? Да у них нет даже самого необходимого, чтобы являться исчадием зла.

Я залез в постель. Сон не приходил. Все указывало на то, что Небожители зашевелились. Я решил снова встать и прочитать «Альфу». Надеюсь, вы поймете, как я провел год в комнате, которую снимал в квартире Лоуэнталов, если скажу, что первые страницы рукописи я знал наизусть. Впрочем, большинство материалов я знал наизусть. Читал и перечитывал их в те вечера, когда не мог работать над «Омегой». Да, даже когда на этих страницах появилась Киттредж. Работать над «Альфой» было много легче. Ведь мой роман с Киттредж еще не начинался в ту пору, которую я описываю в «Альфе». Одно дело любить женщину в воспоминаниях, и совсем другое — спать с ней в воспоминаниях. К тому же, просматривая пленку, я иногда произносил текст вслух. Это не позволяло внедриться некоторым мыслям. Подобно тому, как Соединенные Штаты и Советский Союз многие годы создавали преграды для радиопередач друг друга, я принимался за чтение рукописи «Альфа», чтобы не подпустить к себе живой образ Киттредж. Это не всегда помогало, но когда помогало — я был вне опасности. Призраки былых трупов не возникали, и я мог существовать, не думая о Киттредж. От нее осталась теперь только «Альфа». И вот я начал произносить вслух первые фразы, медленно, спокойно — звуки выскакивали, как солдаты, в невидимой войне того невысказанного, что принималось сражаться, когда я спал.

Пошел текст «Альфы». Я читал пленку, а некоторые слова шепотом произносил вслух. Передо мной вставала половина моего прошлого, написанная в том стиле, какой я приобрел за годы анонимного писания, но это была хорошая половина моего прошлого.

«Несколько лет назад, вопреки контракту о хранении тайны, который я подписал в 1955 году, поступая в ЦРУ…» Так начинается предисловие к «Альфе». (Рукопись в две тысячи страниц, безусловно, всегда нуждается в предисловии.)

Итак, я снова с головой ушел в книгу и читал с белой стены моего гостиничного номера, служившей мне экраном, прокручивая рукой пленку перед моим специальным карманным фонарем, снабженным кадровым окошком и линзами, — читал вслух о первых годах службы в ЦРУ Гарри Хаббарда; имя это казалось мне таким же чужим, как имя незнакомого человека, которого тебе представили в комнате, полной незнакомцев, чьи имена ты машинально повторяешь. Страницы моего оригинала были так же близки мне и так же от меня далеки, как старая фотография, каким-то образом связанная с моим прошлым.

Рукопись «Альфа». Рабочее название:

Игра

Предисловие

Несколько лет назад, вопреки контракту о хранении тайны, который я подписал в 1955 году, поступая в ЦРУ, я начал писать мемуары, которые, казалось, давали неприкрашенную картину моей двадцатипятилетней службы в управлении. Я ожидал, что мой труд будет средней величины, а он разросся и стал, пожалуй, самыми длинными мемуарами, когда-либо написанными человеком, работавшим в ЦРУ. Возможно, меня пленило высказывание Томаса Манна, что «лишь изнурительно трудное интересно».

Однако эта попытка проследить за изменениями в моем характере и взглядах, происшедшими между 1955 и 1963 годами (а я довел рассказ только до этих пор), ни в коем случае не должна рассматриваться как мемуары. Это скорее Bildungsroman[4], углубленный рассказ о воспитании и развитии молодого человека. Любой искушенный читатель шпионских романов, взяв эту книгу в надежде познакомиться с блестяще закрученным сюжетом, обнаружит, что он попал на незнакомую ему почву. Будучи сотрудником ЦРУ, я имел возможность наблюдать достаточное количество заговоров — некоторые я начинал, другие завершал, во многих служил связным, но осуществление всего заговора целиком мне редко удавалось наблюдать. Я видел их отрывками, кусочками. Вполне разумно прийти к выводу, что в таком положении находятся почти все сотрудники ЦРУ. Мы, посвятившие себя разведке, привыкли иронически смотреть на свою жизнь и обычно не без грусти читаем шпионские романы: «Ах, вот если б у меня работа могла так ладиться». Тем не менее я надеюсь показать изнутри нашу повседневную жизнь и случающиеся в этой жизни приключения, а иной раз и совершенно исключительную по сложности среду, в которую разведчику приходится проникать, продолжая быть членом команды, которая ведет эту уникальную игру.

Часть I

Первые годы, первый тренинг

1

Начну с изложения основополагающих фактов. Моя фамилия Хаббард. Брэдфорд и Фиделити Хаббард приехали в Бостон через семь лет после прибытия «Мэйфлауера», и ответвления нашего клана можно сегодня найти в штатах Коннектикут, Мэн, Нью-Хэмпшир, Род-Айленд и Вермонт. Насколько мне, однако, известно, я первый из Хаббардов, который публично заявил, что семья наша славится не столько своим именем, сколько внушительным количеством адвокатов и банкиров, врачей и законодателей; в Гражданскую войну наша семья дала стране одного генерала, было несколько профессоров, а мой дед, Смоллидж Кимбл Хаббард, был директором школы Сент-Мэттьюз. По сей день о нем ходят легенды. В девяносто лет он садился теплым летним утром в свою одноместную байдарку, делал сотню взмахов веслом в направлении залива Блу-Хилл, затем возвращался. Конечно, сделай дед один неудачный взмах веслом, и он полетел бы в холодную воду Мэна, что могло привести к роковому исходу, но умер он в постели. Мой отец, Бордмен Кимбл Хаббард, известный под именем Кэл (заимствованным от Карла (Кэла) Хаббелла, игрока «Нью-йоркских гигантов», перед которым мой отец преклонялся), был тоже человеком необычным, но столь противоречивым, что моя жена Киттредж, занявшись изучением его характера, написала работу «Двойственная душа». Он был фанфароном и одновременно священнослужителем — могучий дерзкий смельчак, принимавший по утрам холодный душ с такой же неизменностью, с какой другие едят на завтрак яйца с беконом. Каждое воскресенье он посещал церковь и при этом был фантастическим ловеласом. Когда вскоре после Второй мировой войны Эдгар Гувер всячески старался убедить Гарри Трумэна, что нет нужды создавать ЦРУ — всю такого рода работу ФБР-де может взять на себя, — мой отец взялся спасти начинание. Он соблазнил нескольких секретарш, работавших в ключевых отделах Госдепартамента, выудил у них кучу внутриведомственных секретов и сообщил их Аллену Даллесу, который быстро переправил «товар» в Белый дом, придумав историю их получения для прикрытия секретарш. Это, безусловно, помогло убедить Белый дом, что нам необходим отдельный орган, который занимался бы разведкой. После этого Аллен Даллес проникся особой симпатией к Кэлу Хаббарду. «Твой отец никогда в этом не признается, — сказал он мне однажды, — но тот месяц, что он провел среди секретарш, был лучшим периодом его жизни».

Я безмерно любил моего отца, и потому детство мое полно было страхов, волнений, напряжения и внутреннего холода. Я хотел быть для отца средоточием вселенной, а был лишь подмоченным товарцем. Часто я начинал чуть ли не ненавидеть его, потому что не оправдывал его надежд и он редко появлялся дома.

Вот мать у меня была совсем другой. Я — плод брака двух людей, столь же несовместимых, как жители разных планет. Недаром мои родители очень быстро разъехались, а я все мое детство пытался удержать эти две личности вместе.

Моя мать была тоненькой прелестной блондинкой, жившей — если не считать лета, которое она проводила в Саутгемптоне, — в сердце нью-йоркского высшего света, границей которого на западе служит Пятая авеню, на востоке — Парк-авеню, на севере — Восьмидесятые улицы, а на юге — Шестидесятые. Она была еврейской принцессой — с ударением на последнем слове. Но она не могла бы отличить Тору от Талмуда. Воспитала она меня в полном неведении всего, что дорого еврейскому народу, зато я знал имена всех крупных нью-йоркских банкиров с семитскими корнями. Очевидно, мама считала братьев Соломон или братьев Леман возможной гаванью в бурю, если таковая случится.

Достаточно того, что прапрадед моей матери был замечательным человеком по имени Хайм Зилберцвейг (чье имя чиновники иммиграционной службы превратили в Хаймена Зилверстайна). Он прибыл в Америку в 1840 году и, начав с уличного торговца, поднялся до владельца универмага. Его сыновья стали торговыми царьками, а внуки — первыми евреями, поселившимися в Ньюпорте. (Фамилия их к тому времени стала Силверфилд.) Хотя каждое поколение в семье моей матери жило на все более широкую ногу, их расточительство никогда не достигало катастрофических размеров: у матери было столько же денег, сколько первый Зилверстайн оставил своим наследникам, и по крови она была на четверть еврейкой: Силверфилды женились только на благородных гойках.

Такой была семья моей матери. И хотя в детстве я проводил с ней гораздо больше времени, чем с отцом, своим прародителем я считал деда по отцовской линии. А родных матери старался игнорировать. Один старик, умирая, сказал: «Мы ничем не обязаны своим родителям — мы просто проходим через их жизнь». Вот такое же чувство испытывал я по отношению к матери. С самых ранних лет я не воспринимал ее всерьез. Она могла быть прелестной и занятной в своих безрассудствах и умела устраивать веселые ужины, но, к сожалению, обладала ужасной репутацией. Ее вычеркнули из Светского справочника через два-три года после того, как Джессика Силверфилд-Хаббард стала экс-Хаббард, но прошло еще целых десять лет, прежде чем ее лучшие друзья перестали с ней общаться. Причиной, как я подозреваю, были не ее бесконечные романы, а скорее склонность ко лжи. Она была безумной лгуньей, и под конец жизни ее единственным другом осталась память. Я всегда рассказывал ей то, что она хотела бы запомнить из настоящего и прошлого. В результате представить себе по ее рассказам, кто чем занимался, было просто невозможно. Я потому об этом пишу, что мать внушила мне любовь к контрразведке, которая в конечном счете нацелена на то, чтобы насаждать ошибочные представления в умах оппонентов.

Так или иначе, я едва ли могу претендовать на то, что из меня вышел добропорядочный еврей. Единственное, что роднило меня с «этим заблудшим бароном», как именовала моя мать прапрадеда Хайма Зилберцвейга, это неприятие антисемитских выпадов. Во мне поднималась такая ярость, словно я вырос в гетто. В такие минуты я чувствовал себя евреем. О моей принадлежности к евреям заставляли меня вспомнить напряженные лица людей в нью-йоркском метро в часы пик.

Тем не менее рос я в привилегированной среде. Я учился в школе Бакли и состоял в сообществе «Серых голландцев»[5], пока меня не выставили оттуда из-за неспособности подчиняться муштре. На марше у меня возникала такая головная боль, что я не слышал слов команды.

Конечно, плохая репутация моей матери вполне могла сыграть тут роль — эта догадка, пожалуй, подтверждается тем, каким образом отец восстановил меня в этой организации. Как человек, принимающий по утрам холодный душ, он не склонен был просить об одолжении для своего потомства. Однако на сей раз он позвонил людям, которых оставлял на крайний случай. У Хаббардов были влиятельные друзья в Нью-Йорке, и отец свозил меня к нескольким бывшим членам «Серых». «Это несправедливо. Они пометили мальчика из-за нее», — услышал я, и, по-видимому, это сработало. Меня вновь приняли, и я умудрился пройти обучение без слишком сильных головных болей, хотя, пока был кадетом, всегда тяжело дышал.

Я полагаю, люди, у которых было счастливое детство, хорошо его помнят. Я мало что помню. Можно суммарно изложить основные периоды, и я объединяю воспоминания тематически. Я всегда могу ответить на дурацкий вопрос какого-нибудь эссеиста: «Какой день, проведенный с родителями, запомнился вам больше всего?» Я бы ответил: «День моего пятнадцатилетия, когда отец повел меня обедать в „Двадцать одно“».

Лучшего места, чем «Двадцать одно», выбрать для меня было нельзя. Хотя мой отец, по его словам, «ни черта важнецкого не знал» про мальчишек, он все же знал достаточно и потому стоял у бара в ожидании меня.

Я не могу поклясться со всей уверенностью, что нижний зал не претерпел изменений с 1948 года, но поспорить могу. По-моему, все те же игрушечные модели свисают с низкого темного потолка — те же корабли, те же бипланы выпуска 1915 года, те же паровозы и трамвайные вагоны. Над баром все так же стоит маленький автомобильчик с потертым сиденьем и запасным колесом в белом чехле. Над полками с бутылками висят все те же охотничьи рога, абордажные сабли, слоновые бивни и пара боксерских перчаток, годящихся разве что младенцу. Отец сказал мне, что Джек Дэмпси подарил перчатки Джеку Криндлеру, владельцу этого ресторана, и хотя я надеюсь, что это так, знаю я и то, что отец не прочь рассказать и легенду собственного изобретения. По-моему, он пришел к выводу, что добрые чувства всегда легко уничтожить, и, следовательно, позолачивал рассказываемые истории. В известной мере он походил на Эрнеста Хемингуэя — во всяком случае, был такой же живчик и носил такие же черные усы. Он и сложен был как Хемингуэй. У него были довольно тощие для сильного мужчины ноги, и он часто говорил: «Если б не мои спицы, я бы мог стать защитником в первой Всеамериканской команде». Грудь у него была как могучая кадушка, похожая на старинный бронзовый кассовый аппарат, красовавшийся на стойке бара в «Двадцати одном». И его распирало от гордости.

Гордился он, конечно, прежде всего собой. Утверждая, что мой отец был человеком тщеславным и эгоистичным, я вовсе не хочу его принизить. Внешне он производил впечатление добродушного удачливого школьного атлета, но его отношение к людям определялось скрытой борьбой, которая безостановочно шла в его душе — душе, разделенной надвое. Священнослужитель и фанфарон каждый вечер проходили немало миль, прежде чем заснуть, и, мне кажется, сила отца заключалась в том, что он сумел установить сотрудничество между этими своими такими разными половинами. Когда сыну школьного директора, наделенному поистине кромвелианскими моральными качествами, удавалось устроить такую авантюру, какой аплодировали бы конкистадоры, из отца начинала брызгать энергия. Не отличаясь склонностью к глубоким размышлениям, он тем не менее однажды изрек: «Когда твои лучшие и худшие побуждения соединяются и ты начинаешь действовать — смотри не захлебнись».

В тот день в декабре 1948 года отец был в своем «боевом костюме», как я стал это называть, — костюме, сшитом в незапамятные времена из светло-коричневого шотландского твида (светлого, но толстого и жесткого на ощупь, как лошадиная попона). Он покупал свои костюмы в лондонской фирме «Джонс, Чок и Доусон», что на Сэвил-роу, а уж они знают, как одевать человека, любящего верховую езду. Я добрых десять лет видел этот костюм на отце. Ко времени, о котором идет речь, залатанный кожей на локтях и на обшлагах и ставший более мягким, костюм тем не менее по-прежнему стоял колом. Однако он придавал отцу достоинство, свидетельствуя, что две материи — человеческая кожа и железная ткань, — безусловно, обладают определенными положительными качествами, коль скоро они способны так долго сосуществовать. Да, собственно, у него и не было другого делового костюма, а для официальных случаев имелся только черный бархатный смокинг. Нечего и говорить, когда отец надевал смокинг, в такие вечера он покорял всех дам. «Ох, Кэл, — вздыхали они. — Кэл — он божественный. Вот если бы только так много не пил».

Я думаю, отец порвал бы отношения с любым своим другом, который посоветовал бы ему обратиться к Анонимным алкоголикам, и был бы прав. Он утверждал, что пьет не больше Уинстона Черчилля и держится при этом не хуже его. Отец никогда не напивался допьяна. Иными словами, речь его не становилась невнятной и он не шатался, но в нем происходила мощная смена настроений, менявшая его электромагнитное поле. Тут следует сказать, что он обладал обаянием. Достаточно было ему спокойно произнести «бармен», как тот, даже если он стоял к отцу спиной и никогда раньше не слышал его голоса, мгновенно оборачивался, словно переворачивал страницу в гроссбухе с отчетами бара. В процессе возлияний температура эмоций у отца то повышалась, то понижалась, глаза — по мере того как шли часы — то горели огнем, то отправляли вас в морг, а голос проникал вам в душу и заставлял ее вибрировать. Я, несомненно, преувеличиваю, но это был мой отец, и я так редко его видел.

В тот день я вошел в ресторан и увидел, что и он сам, и его боевой твидовый костюм буквально источают злость. В делах практических я походил на маленькую жену гиганта морского капитана. Я чувствовал состояние отца. До ленча он был занят каким-то серьезным делом и почти сладил с трудностями, но не до конца, и сейчас потягивал свое первое мартини с недовольством человека, который вынужден был оторваться от дел. Могу представить себе, каким тоном он сказал своему помощнику: «А черт, надо идти обедать с сыном».

А я еще все усугубил своим опозданием. Опоздал на пять минут. Отец же был всегда безупречно точен. Сейчас в ожидании меня он успел выпить свой первый стакан и медленно пробежать список тем, на которые мы могли бы беседовать. Как ни печально, но он был неизменно мрачен в тех редких случаях, когда мы оставались наедине. Он не знал, о чем со мной говорить, а я, со своей стороны, напичканный материнскими наставлениями, предупреждениями и стервозной злостью по поводу того, что я буду встречаться с человеком, живущим без нее в полном комфорте, чувствовал себя скованно. «Заставь его поговорить о твоем образовании, — говорила мне мать перед моим уходом из дома. — Он должен заплатить за обучение, иначе я потащу его в суд. Так ему и скажи». Уж конечно, я поспешу ему об этом сказать. «Смотри не поддавайся его обаянию. Он, как змея, может тебя околдовать». И когда я уже выходил: «Передай ему от меня привет… нет, не передавай».

Я быстро кивнул отцу и сел на соседний стул у бара. Резко опустившись на сиденье, я, естественно, придавил одно из моих яиц. Сразу поднялась тошнота — я боролся с ней и смотрел на висевшие над баром украшения.

ЙО-ХО-ХО И БУТЫЛКА РОМА, — гласила надпись на старой деревянной доске.

«21 West zwei und fünfzige Strasse», — гласил нарисованный уличный указатель.

— Ой, это по-немецки, папа? — спросил я.

— Это значит Пятьдесят вторая улица, — сказал он.

Помолчали.

— Как тебе нравится в Сент-Мэттьюз? — спросил он.

— Оʼкей.

— Лучше, чем в Бакли?

— Строже.

— Ты не сбежишь?

— Нет. У меня четверки.

— Ну, постарайся получать пятерки. Хаббарды должны получать пятерки в Сент-Мэттьюз.

Мы снова умолкли.

Я стал рассматривать другую надпись над баром. Она была написана специально с ошибкой: ЗАКРИТО ПО СУББОТАМ И ВОСКРЕСЕНЬЯМ.

— Чертовски важнецкая была у меня последнее время работа, — сказал отец.

— Догадываюсь, — сказал я.

Снова умолкли.

В мрачном настроении отец походил на немецкую овчарку, которую держат на удушающе коротком поводке. По-моему, я был точной копией его, только более тощим, но в первые пять минут нашей встречи он, думается, всегда видел лишь мое сходство с матерью, а с годами я понял, сколько зла она причинила ему. Мне кажется, не было на свете человека, которого он охотнее убил бы голыми руками, — правда, ему пришлось отказаться от этого удовольствия. Однако эта необходимость сдерживаться и подвела моего отца к удару.

Сейчас же он спросил:

— Как нога?

— О, зажила. Она уже несколько лет как в порядке.

— Могу поклясться, она у тебя еще плохо сгибается.

— Нет, все в порядке.

Он помотал головой.

— По-моему, все неприятности с «Серыми» у тебя получились из-за ноги.

— Папа, я просто никуда не годился на учениях. — Молчание. — Но я стал лучше.

Его молчание создавало у меня впечатление, что я пытаюсь столкнуть с берега лодку, а она слишком для меня тяжела.

— Папа, — сказал я, — я не уверен, что сумею получать пятерки в Сент-Мэттьюз. Они считают, что у меня дислексия — я не могу читать.

Он медленно кивнул, словно был подготовлен к такому известию.

— Насколько это серьезно? — спросил он.

— Да читать-то я могу, но сразу начинаю путаться, как только дело доходит до цифр.

— У меня тоже была эта беда. — Он кивнул. — Работая на Уоллстрит до войны, я жил в вечном страхе, что в одно прекрасное утро совершу такую ошибку, какой в фирме еще никто не совершал. Каким-то чудом этого не произошло. — И, подмигнув, добавил: — Надо иметь хорошую секретаршу, которая заботилась бы о таких вещах. — И хлопнул меня по спине. — Еще лимонада?

— Нет.

— А я выпью еще одно мартини, — сказал он бармену. И повернулся снова ко мне. Я до сих пор помню, как по-разному смотрел бармен на клиентов — на одних острым, на других тусклым взглядом. (Острым — когда обслуживал джентльменов; тусклым — когда обслуживал туристов.) — Послушай, — сказал отец, — дислексия — это и плюс и минус. Немало отличных людей стремятся выказать дислексию.

— В самом деле? А меня в последнем семестре несколько мальчишек принялись звать Недорослем.

— Какой же ты Недоросль? — И он обратил на меня взгляд. — Лет десять тому назад в Кении мы отправились охотиться на леопардов. Ну, мы, конечно, одного нашли, и он ринулся на нас. Мне случалось сталкиваться со слонами, и со львами, и с буйволами. Ты застываешь, высматриваешь уязвимое место в прицел, затем нажимаешь на спусковой крючок. Если сумеешь попасть в точку, все выходит просто, как мой рассказ сейчас. Не поддашься панике, и лев твой. Или слон. Тут даже не требуется особого мужества, просто самодисциплина. А вот леопард — дело другое. Я просто глазам своим не верил. Он мчался на меня, прыгая то влево, то вправо, потом назад, да так быстро, что мне казалось, я смотрю фильм с пропусками. В этого леопарда было просто невозможно прицелиться. Тогда я выстрелил в него с бедра. С расстояния в двадцать ярдов. Первым же выстрелом и уложил. Даже на нашего гида это произвело впечатление. А он был из тех шотландцев, что презирают американцев и все американское, но меня он назвал прирожденным охотником. Со временем я все понял: выстрел получился удачным из-за моей дислексии. Скажем, ты показываешь мне: 1-2-3-4, а я прочту это как 1-4-2-3 или 1-3-4-2. Потому что глаз у меня устроен как у животного. Я не читаю как раб: да, сэр, да, хозяин, я понял, да, сэр: 1-2-3-4. Я вижу самое ко мне близкое и самое далекое и только потом то, что посредине. И перебегаю взглядом с одного на другое. Так смотрит охотник. Раз у тебя проявляется дислексия, значит, ты прирожденный охотник.

Он слегка ткнул меня локтем в живот. Удар оказался достаточно сильный, и я представил себе, каково было бы, если бы он как следует меня саданул.

— Как твоя нога? — снова спросил он.

— В порядке, — говорю я.

— Ты пробовал сгибать по очереди колени?

Когда мы в последний раз виделись полтора года назад, он порекомендовал мне такое упражнение.

— Пробовал.

— Сколько раз можешь сделать?

— Один-два раза, — солгал я.

— Если бы ты по-настоящему этим занялся, дело бы продвинулось.

— Слушаюсь, сэр.

Я почувствовал, как в нем нарастает злость. Она нарастала постепенно — так появляются первые пузырьки на поверхности закипающей в чайнике воды. Однако на этот раз я почувствовал также стремление сдержать раздражение, и это меня удивило. Я что-то не мог припомнить такого внимания к моей особе.

— Сегодня утром я вспомнил, как ты упал на лыжах, — сказал он. — Ты в тот день здорово показал себя.

— Рад это слышать, — сказал я.

Мы снова умолкли, но на сей раз пауза не была бесплодной. Отец любил вспоминать о моем несчастном случае. По-моему, это был единственный раз, когда я заслужил его одобрение.

Однажды в январе, в пятницу, шофер матери приехал за мной в школу и отвез на Центральный вокзал. В тот день мы с отцом должны были сесть на специальный поезд, отправляющийся по уик-эндам в Питсфилд, штат Массачусетс, где мы собирались кататься на лыжах в местечке Бускетс. Какой отклик находил в моем сердце гудевший от эха огромный Центральный вокзал! Я никогда раньше не катался на лыжах и был уверен, что погибну, слетев с первого же трамплина.

Естественно, никто меня на высокий трамплин не повел. Вместо этого меня поставили на взятые напрокат деревянные лыжи, я с большим трудом поднялся, держась за канат, вверх по склону и попытался съехать вслед за отцом вниз. Отец умел делать на лыжах разворот, а больше ничего и не требовалось, чтобы в 1940 году получить на северо-востоке страны несколько раскатистых похвал. (Лыжников, умевших делать параллельную крестовину, было так же мало, как канатоходцев.) Я был совсем новичком и не умел делать развороты — только падал в одну или в другую сторону, если начинал слишком быстро тормозить. Одни спуски были легкие, другие — дух вон. И я ни с того ни с сего вдруг начал валиться. Отец принялся на меня кричать. В те дни, ездили ли мы верхом, плавали ли, ходили ли на яхте или, как на этот раз, катались на лыжах, он вскипал, как только становилось ясно, что у меня нет к этому способностей. А способности — они ведь от Бога. Наличие их означает, что ты родился под счастливой звездой. Племя банту в Африке, как я выяснил в ЦРУ, считает, например, что вождь должен сам нажить себе богатство и иметь красивых жен. Это лучший способ выяснить, что Господь благорасположен к тебе. Отец разделял эту точку зрения. Способности даются тем, кто их заслуживает. А отсутствие способностей говорит о том, что корни у тебя с душком. Бестолковые, глупые и ленивые — пища для Сатаны. Сегодня это не такая уж модная точка зрения, но я раздумывал над этим всю жизнь. Я могу проснуться среди ночи с мыслью: а что, если отец прав?

Вскоре ему надоело дожидаться, пока я взберусь на гору.

— Постарайся следовать за мной, — сказал он и помчался вниз, потом остановился и крикнул: — Поворачивай, где я поворачиваю.

Я сразу потерял его из виду. Мы держались лыжни, которая шла латерально по склонам вверх и затем вниз, через лес. Я не умел подниматься вверх «елочкой». И все больше и больше отставал. Когда я наконец добрался до верха, то увидел крутой спуск вниз и резкий подъем за ним, но отца нигде не было видно. Я решил катиться вниз, надеясь, что такой крутой спуск взметнет меня на подъеме ввысь. Тогда отцу не придется слишком долго меня дожидаться. И я помчался вниз на вихляющих лыжах, сразу почувствовав, что еду в два раза быстрее, чем прежде. В какой-то момент я запаниковал, попытался затормозить, лыжи у меня скрестились, зарылись в мягкий снег, и я полетел кувырком. В те времена крепления на лыжах автоматически не высвобождались. Ноги оставались прикованными к лыжам. И я сломал правую большую берцовую кость.

Сразу не поймешь, что произошло. Я чувствовал только неслыханную боль. Где-то в отдалении орал отец: «Да где ж ты?» День клонился к вечеру, и голос его эхом отдавался в горах. Никто из лыжников мимо не проезжал. Пошел снег, и у меня было такое чувство, будто я нахожусь в последнем кадре фильма про Аляску и снег скоро скроет вес мои следы. Крики отца среди этой тишины успокаивали.

Он вернулся наверх, злющий, каким только может быть человек с крепкой, загорелой морщинистой шеей.

— Ты когда-нибудь поднимешься на ноги, дезертир?! — рявкнул он на меня. — Вставай и поезжай.

Я боялся его больше любой боли. И попытался встать. Но дело было худо. В какой-то момент вся моя воля испарилась. Казалось, у меня просто нет ноги.

— Не могу, сэр, — сказал я и повалился на спину.

Тут он понял, что дело не в характере, а в чем-то посерьезнее. Он снял с себя куртку, завернул меня в нее и отправился вниз, в хижину Красного Креста.

Затем, после того как лыжный патруль наложил мне временную шину и спустил в зимних сумерках на санках вниз, на базу, меня уложили на грузовичок, предварительно дав небольшую дозу морфия, и по замерзшим дорогам отвезли в больницу в Питсфилд. Поездка была адова. Несмотря на действие морфия, всякий раз, как машина подскакивала на колдобине (а они встречались через каждые пятьдесят ярдов), в ноге возникала такая боль, точно тупой пилой резали кость. Однако морфий позволил мне придумать для себя игру. При каждой встряске у меня стучали зубы, и игра состояла в том, чтобы не издать при этом ни звука. Я лежал на полу грузовичка, под голову мне была подложена стеганая лыжная куртка, и другая такая же куртка подсунута под ногу; вид у меня был как у эпилептика — на губах то и дело выступала пена, которую вытирал отец.

И тем не менее я не издал ни звука. Через некоторое время до отца начала доходить вся безмерность того, что со мной происходило, — он взял мою руку и сосредоточил все внимание на ней. Я поистине ощущал, как он пытается перекачать боль из моего тела в свое, и его забота рождала во мне благородные чувства. Пусть отнимут у меня ногу — я все равно не закричу.

Отец вдруг сказал:

— Твой отец Кэл Хаббард — болван.

Пожалуй, он единственный раз в жизни употребил это слово применительно к себе. В нашей семье хуже, чем болваном, человека обозвать было нельзя.

— Нет, сэр, — сказал я.

Я боялся, что он зарычит на меня, и в то же время знал, что фраза, которую сейчас произнесу, будет самой важной в моей жизни. Несколько мгновений я боролся с приступами тошноты — казалось, меня вот-вот вывернет наизнанку, — но дорога на какое-то время стала гладкой, и я сумел обрести голос.

— Нет, сэр, — сказал я, — мой отец, Кэл Хаббард, не болван.

Тогда я единственный раз видел слезы в его глазах.

— Ах ты, глупый козлик, — сказал он, — ты самый паршивый мальчишка на свете, ты это знаешь?

Если б мы в эту минуту потерпели аварию, я умер бы счастливым. Но двумя днями позже я вернулся в Нью-Йорк в гипсе — мамаша прислала за мной лимузин с шофером, — и начался уже другой ад. Та часть меня, которая готова была ради отца пройти сквозь мясорубку, стала сейчас бедным семилетним мальчишкой, который сидел в квартире на Пятой авеню в Нью-Йорке с открытым переломом, закованным в гипс и чесавшимся так, будто тебя поджаривали в аду. А вторая часть меня хныкала от жалости к себе.

Я не мог передвигаться. Меня приходилось носить. Я впадал в панику при мысли, что придется ходить на костылях. Мне казалось, что я непременно упаду и снова сломаю ногу. Гипс начал вонять. На вторую неделю доктор вынужден был снять гипс, очистить воспалившуюся рану и снова меня загипсовать. Я упоминаю об этом потому, что мое состояние явилось дополнительной причиной, по которой наш роман с отцом оборвался, едва успев начаться. Когда он приехал навестить меня — предварительно договорившись с матушкой, что ее не будет, — его ждала оставленная ею записка: «Поскольку ты сломал ему ногу, научи теперь его ходить».

Отец не отличался долготерпением, тем не менее он умудрился поставить меня на костыли, и кость постепенно срослась — правда, немного криво, но времени на это потребовалось много. Отец снова переживал пору разочарований. У него было достаточно поводов думать о многом помимо меня. Он был снова счастливо женат на высокой, похожей на Юнону женщине абсолютно одного с ним роста, которая подарила ему двойняшек. Им было по три года, когда мне было семь, и они любили прыгать на полу, когда их держали за руки. Звали их — и я не шучу — Раф и Таф. То есть — Грубиян и Задира. Вообще-то их звали Рок Бейрд-Хаббард и Тоби Болланд-Хаббард, так как вторую жену моего отца звали Мэри Болланд Бейрд, но мальчишки обещали быть грубиянами и задирами, и отец обожал их.

Время от времени я ездил в гости к его новой жене. (Они были женаты уже четыре года, но я все еще считал ее новой женой.) Их дом находился всего в двух-трех кварталах от нашего, вверх по Пятой авеню, и был одет в зимний наряд — иначе говоря, был выдержан в холодных, элегантно-серых тонах. Дома на Пятой авеню были сиреневато-серые, а рядом, в Центральном парке, — зеленовато-серые поляны и светло-серые, как моль, деревья.

Хоть я и встал на костыли, однако из дома выходить не отваживался. Но в последние недели выздоровления выдался однажды денек, когда загипсованная нога у меня совсем не болела. К концу утра мне уже не сиделось на месте и я готов был рискнуть. Я не только спустился в вестибюль и поговорил с привратником, но, повинуясь импульсу, отправился пройтись вокруг квартала. Вот тут-то мне и пришла в голову мысль навестить мачеху. Она была не только крупная, но и добрая женщина, и порой мне казалось даже, что она любит меня и потому, конечно, расскажет отцу, что я приходил, и ему будет приятно, что я учусь передвигаться на костылях. Итак, я решил пройти пять кварталов, отделяющих Семьдесят третью улицу от Семьдесят восьмой, но как только впервые спустил костыли на шесть дюймов от кромки тротуара на мостовую, почувствовал, что весь затрясся от страха. Однако, преодолев это небольшое препятствие, я пошел уже увереннее и, добравшись до дома отца, разговорился с лифтером, очень довольный тем, какую я проявил отвагу для семилетнего мальчика.

Дверь мне открыла новая горничная. Она была скандинавка и еще не говорила по-английски, но я понял, что двойняшки ушли гулять с няней, а мадам у себя в комнате. После некоторой неразберихи девушка впустила меня, и я уселся на диван, где на бледных шелках играло тусклое солнце.

Мне и в голову не пришло, что отец мог быть дома. Позже, много позже, я узнал, что как раз в ту пору он сдал свою брокерскую контору фирме «Меррилл Линч» и записался добровольцем в Канадский королевский воздушный флот. И, решив отпраздновать это событие, взял отгул. А я-то думал, что Мэри Болланд Бейрд-Хаббард сидит одна, читает и, возможно, ей так же скучно, как и мне. И я запрыгал через гостиную и дальше — по коридору к их спальне, почти не производя шума из-за толстого ковра; затем, не останавливаясь, — я знал только, что не хочу возвращаться домой, не поговорив с кем-нибудь, и, безусловно, оробею, если остановлюсь у двери, — я повернул ручку и, чтобы не потерять равновесия, сделал два шага на костылях. Глазам моим предстал голый зад отца, а затем и мачехи. Оба были внушительных размеров. Они катались по полу точно склеенные, впившись друг в друга губами, — «точно две куклы», сказал бы я только потому, что не хочу вспоминать то слово, которое пришло мне на ум тогда. Каким-то образом я понимал, чем они занимаются. Они издавали какие-то нечленораздельные звуки с восторгом и смаком, а потом раздался вопль, что-то среднее между взвизгом и всхлипом.

Меня словно парализовало — я стоял не двигаясь, впитывая все это, потом попытался удрать. А они были так погружены в свое занятие, что не видели меня — не видели ни в первую минуту, ни во вторую, ни в третью, когда я стал пятиться к двери. И тут они подняли глаза. Меня словно пригвоздило к дверной притолоке. Они таращились на меня, а я таращился на них, и я вдруг понял, что они не знают, сколько времени я стоял там и смотрел на них. Ради всего святого, сколько?.…

— Вон отсюда, кретин! — рявкнул отец, и я так заспешил на своих костылях, что, несмотря на ковер, грохот стоял такой, будто машины сталкивались бамперами.

Должно быть, в ушах мачехи сохранился этот стук моих костылей — тук-тук. Мэри была женщина славная, но слишком праведная, и ей невыносимо было знать, что калека-пасынок сохранит ее в памяти в таком виде. Ни один из нас ни разу об этом не заговаривал, и ни один из нас этого не забыл. Помню, к тому времени, когда я добрался до квартиры матушки, у меня разыгралась жесточайшая головная боль — первая из серии хронических мигреней. С этой минуты мигрень стала периодически посещать меня. Вот и сейчас, сидя за ленчем, я чувствую, как она подкрадывается к моим вискам.

Не могу сказать, что именно эти головные боли повинны в фантазиях, которые преследовали меня в детстве, но, так или иначе, я начал проводить все больше часов после школы в своей комнате, рисуя подземный город. Оглядываясь назад, могу сказать, что это было препротивное место. Я размещал под землей клубы, туннели, комнаты для игр и соединял их тайными переходами. Были там кафе-автомат, и спортивный зал, и бассейн. Я хихикал, представляя себе бассейн, заполненный мочой; были у меня там и комнаты пыток, возле которых стояли охранники с восточными лицами. (Я умел рисовать людей с раскосыми глазами.) Это был чудовищный человеческий муравейник, клоака, плод моего юношеского воображения. У меня была даже больница, в одном из крыльев которой орудовали Дракула, Франкенштейн и доктор Харди.

— Как голова — все побаливает? — спросил меня отец в баре ресторана «Двадцать одно».

— Хуже не стало, — сказал я.

— Но и не лучше?

— По-моему, нет.

— Хотелось бы мне залезть к тебе в голову и вытащить оттуда то, что мешает, — сказал он. Это было подсказано не столько чувствами, сколько мыслью о возможном хирургическом вмешательстве.

Я перевел разговор на Рафа и Тафа. Они уже стали «серыми голландцами», и дела у них идут неплохо, сказал отец. Несмотря на возраст, я уже вымахал с отца, а они обещают переплюнуть меня. Отец говорил о них, но я чувствовал, что у него совсем другое на уме.

Он склонен был кидать мне крохи, дававшие представление о его работе. Это было любопытным минусом для человека, призванного выполнять свой долг. При его профессии надо держать свою рабочую жизнь в капсуле, отдельно от семейной. С другой стороны, у отца выработались свои рефлексы безопасности во время Второй мировой войны, когда он служил в Управлении стратегических служб в Европе. Никто не соблюдал тогда особой осторожности. Сегодняшняя тайна на следующей неделе появлялась в заголовках всех газет, а кроме того, обхаживая какую-нибудь дамочку, люди частенько намекали, чем они занимаются. Ведь назавтра самолет сбросит тебя на парашюте в каком-то совсем другом месте. И если дамочка будет об этом знать, она может наставить рога своему супругу (который тоже где-то на войне).

К тому же отцу явно хотелось со мною поделиться. Внимательным родителем он не был, но по крайней мере был романтиком-отцом. Кроме того, был человеком компанейским. Работая сам в Фирме, он хотел, чтобы его сыновья тоже были к этому готовы, и если Раф и Таф были твердо нацелены поступить туда, то отец едва ли мог поручиться за меня.

— Мне сегодня не по себе, — сказал отец. — Один из наших агентов по глупости дал себя подстрелить в Ираке.

— Он был твоим приятелем? — спросил я.

— Не совсем, — ответил он.

— Мне очень жаль.

— Жалость тут ни при чем. Просто я чертовски зол. Парня попросили добыть нам одну бумагу, а бумага эта вовсе не нужна.

— Вот как?

— А черт с ними со всеми, сейчас все расскажу. Только ты держи язык за зубами.

— Да, папа.

— У одного из этих плейбоев из Госдепа разыгралась амбиция. Он пишет докторскую диссертацию по Ираку, которую будет защищать в Джорджтаунском университете. И вот ему захотелось щегольнуть парочкой деталей — таких, что трудно добыть и чтоб ни у кого другого не было. Он направил нам запрос. Официально. Из Госдепа. Можем мы поставить продукт? Ну а мы совсем зеленые. Питательный слой нашего невежества такой жирный, что можно выращивать овощи. Но мы стараемся услужить. И мы ставим на это дело первоклассного сирийского агента, и вот, пожалуйста: потеряли первоклассного оперативника, потому что попросили его в неподходящее время залезть в банку с вареньем.

— А что будет тому человеку из Госдепартамента?

— Ничего особенного. Возможно, мы замедлим его рост, поговорив с одним-двумя людьми из Госдепа, но это чудовищно, верно? Наш парень лишился жизни из-за того, что кому-то понадобилось дать сноску в своей докторской диссертации.

— Мне показалось, что ты расстроен.

— Нет, — поспешил опровергнуть отец, — это не так.

Тут он взял свой мартини, слез с табуретки, взмахнул рукой, словно останавливая такси, и метрдотель тотчас подскочил и повел нас к нашему столику, который, как я уже знал, находился в излюбленном месте отца, у задней стены. Отец посадил меня спиной к залу. За столиком слева сидели два седых мужчины с красными лицами и таким видом, точно их прихватила подагра, а справа сидела блондинка в маленькой черной шляпке с длинным черным пером. На ней было черное платье, жемчуга и длинные белые перчатки. Напротив нее сидел мужчина в костюме в узкую полоску. Я упоминаю об этом, чтобы обрисовать поведение отца: он умудрился, садясь, кивнуть двум подагрикам, словно, будучи человеком светским, готов был вступить с ними в беседу, и совершенно заморозил человека в полосатом костюме, так что тот съежился до ширины своих полосок, а блондинке в черном дал понять, что она звезда среди блондинок в черном. В такие моменты у отца появлялся огонек в глазах, наводивший на мысль о Касбе[6]. Мне всегда казалось в Касбе, что прохожий сейчас остановит тебя и покажет, что у него зажато в руке. Раз — и на тебя смотрит бриллиант. Мне вспомнилась сцена на ковре, когда Кэл Хаббард и Мэри Бейрд катались по полу, и я поспешил опустить взгляд в тарелку.

— Херрик, что-то я последнее время черт знает сколько недель не видел тебя, верно? — сказал отец, разворачивая салфетку и окидывая взглядом зал.

Я не слишком обрадовался, когда отец посадил меня спиной ко всем, но он поспешил подмигнуть мне, как бы намекая, что у него есть на то свои основания. Такая уж у него профессия, как-то раз пояснил он, что ему нужно оглядывать заведение. Я думаю, он подцепил это слово у Дэшилла Хэмметта[7], с которым частенько выпивал, пока не пошел слух, что Хэмметт — коммунист. Тогда отец, считавший Хэмметта умнее себя, тут же прекратил знакомство. Это была потеря. По словам отца, они с Дэшиллом Хэмметтом могли в течение часа выпить каждый по три двойных порции виски.

— В общем, есть причина, по которой я не мог видеть тебя, Рик. — Он был единственным, кто звал меня не Гарри, а Рик. — Я путешествовал до одурения. — Это было сказано не только для меня, но и для блондинки. — Они до сих пор никак не решат, быть мне одним из главных винтов в Европе или на Дальнем Востоке.

Теперь мужчина в костюме в полоску перешел в контрнаступление. Он, видно, что-то лихо загнул, потому что женщина тихо, интимно рассмеялась. А отец в ответ перегнулся ко мне через столик и прошептал: — Ты представляешь, они поручили Бюро координации политики проводить операции из-за угла!

— Как это — из-за угла? — также шепотом спросил я.

— Я имею в виду операции настоящие. Ничего похожего на контрразведку, когда ты пьешь из моей чашки, а я из твоей. Это война. Хоть и необъявленная. — Он повысил голос, чтобы женщина слышала последние две фразы, затем снова понизил до шепота, будто считал, что лучший способ привлечь ее внимание — доводить какие-то слова до ее слуха, а какие-то скрывать.

— Наш устав предписывает вести экономическую войну, — шепотом, но отчетливо произносит он, — а также создавать подпольные группы сопротивления… — И громко: — Ты же знаешь, как мы сработали на итальянских выборах.

— Дассэр.

Ему понравилось мое «дассэр». А я специально протрубил это для блондинки.

— Если б не наша маленькая операция, коммунисты захватили бы всю Италию, — заявил он. — Они рады плану Маршалла, но не это сыграло решающую роль. Мы победили в Италии, невзирая на деньги, которые были туда брошены.

— В самом деле?

— Можешь не сомневаться. Тут надо учитывать итальянское эго. Странный они народ. Половина крутые, а половина как кисель.

По тому, как мужчина в полосатом костюме стал поглядывать на нас, я заподозрил, что он итальянец. Если отец и заметил это, то не подал вида.

— Видишь ли, сами римляне — вполне цивилизованный народ. Ум острый, как стилет. А вот итальянский крестьянин такой же отсталый, как филиппинец. Поэтому нечего и пытаться слишком рассчитывать на их эгоистический интерес. Для них важнее чувство собственного достоинства, чем потребность набить себе живот. Они всегда были бедны, поэтому не боятся голода, а вот честь терять не хотят. Эти итальянцы действительно хотели нам противостоять. Они получили бы куда больше удовольствия, плюнув нам в лицо, чем изливаясь в фальшивой благодарности. Я ничего дурного не хочу о них сказать. Просто таковы они, итальянцы. Если коммунизм когда-либо победит в Италии, красные итальяшки доведут до сумасшествия Советы, как доводят нас.

Я чувствовал, как закипает за соседним столиком итальянец.

— Папа, если ты так считаешь, — вырвалось у меня в стремлении спасти мир, — почему не дать итальянцам самим выбрать свой путь? Они ведь древний и цивилизованный народ.

Отец призадумался. Аллен Даллес, возможно, сказал, что самой счастливой в жизни Кэла Хаббарда была та неделя, когда он крутил с секретаршами, я же считаю, что в его жизни не было периода, равного тому году, который он провел среди партизан. Если бы в 1948 году Италия стала коммунистической, отец скорее всего был бы организатором антикоммунистического подполья. В глубинах своего мозга, столь затаенных, что они не приоткрывались ему даже во сне, я полагаю, он был бы в восторге, если бы коммунисты победили в Америке. Какое бы он помог тогда создать американское подполье! Самая мысль подпалить американцам хвост, развязав подпольную войну по всей стране против сил тирании, была бы для него омолаживающим тоником.

Итак, мой отец был на грани того, чтобы сказать: «Еще чего!» — но он ничего не сказал. Вместо этого он, как и следовало, произнес:

— Ну не можем же мы пустить туда русских. Как знать? Эти подопытные свинки могут ведь и столковаться с русскими.

Тут в нашей беседе наступил перерыв. Наш сосед неожиданно попросил счет; отец мгновенно прервал наш разговор и глазом знатока оглядел даму.

— Нас с вами не знакомили этой осенью в Форест-Хиллз? — спросил он ее.

— Нет, не думаю, — тихо ответила она.

— Назовите мне, пожалуйста, ваше имя, и я уверен, что вспомню, где нас знакомили.

— Нигде вас не знакомили, — сказал мужчина в костюме в полоску.

— Вы что, лучше меня знаете? — спросил отец.

— Я слышал, любопытному нос прищемили, — сказал мужчина.

— Эл! — окликнула его блондинка.

Резко поднявшись, Эл стал расплачиваться по счету, выкладывая деньги на стол. Каждую бумажку он с треском опускал на столешницу — так банкомет сдает карты после того, как один из игроков попросил новую колоду.

— А еще я слышал, — продолжал Эл, — бывает, что человек оступится, сойдя с тротуара, и сломает ногу.

В глазах моего отца засверкал тот бриллиант из Касбы. Он тоже поднялся. Они долго смотрели друг на друга.

— Малый, — веселым хриплым голосом сказал отец, — не играй мускулами!

Дело решил его веселый тон. Эл хотел было ответить, затем передумал. У него свело челюсти. Он сложил салфетку, словно складывал палатку, прикинул, нельзя ли исподтишка двинуть отца, не нашел такой возможности и подал руку блондинке. Они ушли. Отец расплылся в улыбке. Если ему не удалось завязать интрижку с ней, то по крайней мере пару яиц он разбил.

Теперь отец разговорился вовсю. Любая победа над незнакомцем была равносильна победе над ордами противника. Эл был тут же объединен с русскими.

— В Красной Армии шесть миллионов солдат, — сказал отец, — а у нас всего миллион. Это включая НАТО. Русские за два месяца могут захватить всю Европу. Такое положение дел существует уже три года.

— Так почему же они ее не захватили? — спросил я. — Папа, я читал, что в войну было убито двадцать миллионов русских. Зачем им начинать новую войну?

Он допил вино.

— Откуда мне, черт побери, знать. — Официант подскочил, чтобы наполнить ему рюмку, а отец, пригнувшись, продолжил: — Я скажу тебе зачем. Коммунизм — это как чесотка. Что значит подцепить чесотку? Это значит, что тело у тебя вышло из строя. Любая мелочь разрастается до гигантских размеров. Таков коммунизм. Сто лет тому назад у всех было свое место. Был ты бедняком — значит, Господь решил, что ты должен быть бедняком. И тебе сочувствовали. Человека богатого мерили более суровой меркой. В результате классы мирно сосуществовали. Но тут на нас обрушился материализм. Материализм пропагандировал идею, что мир — это всего лишь машина. В таком случае каждый имеет право улучшать ту часть машины, какой он является. Такова логика атеистов. И вот теперь нам прожужжали этим все уши, и ничто больше не имеет прежнего вкуса. Все живут в напряжении, а Бог превратился в абстракцию. И поскольку ты не можешь наслаждаться жизнью в своей стране, то начинаешь поглядывать на страну соседа.

В задумчивости он сделал большой глоток из рюмки. Мой отец всегда умел оживлять клише. Многие в задумчивости делают большие глотки вина, но мой отец пил как ирландец. Он был убежден, что вместе с обжигающим алкоголем в него вселяются настоящие и реальные духи. Он вдыхал в себя кипящий воздух и выдыхал собственное возбуждение. Эмоции никогда нельзя растрачивать зря.

— Рик, твердо знай одно. Готовится большая война. Эти коммунисты ненасытны. Мы относились к ним как к друзьям во время войны, и они никогда нам этого не простят. Когда ты станешь старше, может случиться такое несчастье, что ты завяжешь роман с уродкой, которой доставляет удовольствие общение с тобой, но она никогда еще не жила постоянно с мужчиной. Слишком она уродлива. Друг мой, ты попал в беду. Довольно скоро она станет ненасытна. Ты дал ей попробовать запретного плода. Таковы и русские. Они завладели Восточной Европой, теперь они хотят иметь всю Европу.

Немного помолчал.

— Нет, — сказал он, — аналогия неудачная. На самом деле все куда хуже. Мы вступили в решающую схватку с русскими, а это значит, что мы должны все использовать, не брезгуя ничем. Не только кухонную мойку, но и тараканов, которые живут в ней.

В этот момент излияния моего отца были прерваны двумя седовласыми джентльменами, сидевшими справа от него. Они поднялись, собираясь уходить, и один из них сказал:

— Я невольно слышал, что вы говорили своему сыну, и хочу сказать, что вполне с вами согласен. Эти русские хотят расколоть нашу скорлупу и полакомиться вкусным мясом. Не допустите их до этого.

— Нет, сэр, — сказал отец, — они не получат ни одной косточки. — При этих словах он встал. Единодушие, порождаемое одинаковыми условиями жизни, обволакивало нас. В воздухе «Двадцати одного» чувствовались самоуважение, жажда приключений и достаток. Даже я был тут человеком преуспевающим.

Когда мы снова сели, отец сказал:

— Держи это строго про себя. Я собираюсь доверить тебе один очень важный секрет. Гитлер в свое время говорил: «Большевизм — это яд». Эту идею не стоит с ходу отвергать потому лишь, что ее высказал Адольф. Гитлер был чудовищем и потому испортил наступление на большевизм для всех нас. Но основополагающая идея верна. Большевизм действительно яд. Мы дошли даже до того, — и тут отец понизил голос, так тихо он за весь обед не говорил, — когда мы вынуждены были воспользоваться услугами нескольких бывших нацистов для борьбы с красными.

— Не может быть, — сказал я.

— Да, — сказал он. — У нас едва ли был выбор. Управление стратегических служб некомпетентно в этих делах. Предполагалось, что мы должны заслать агентов во все страны за «железным занавесом», а мы не смогли забросить туда даже зерна для птиц. Не успевали мы создать сеть, как выяснялось, что ею руководят русские. Большой русский медведь может двинуть свои армии в любое место за «железным занавесом», а у нас нет достаточно эффективной системы предупреждения. Если бы два года назад Советы захотели пройти маршем по всей Европе, они вполне могли бы это сделать. Мы бы утром встали с постели и услышали на улице их танки. Никакой надежной разведки. Это же страшно. Хотелось бы тебе жить с завязанными глазами?

— Подозреваю, ничего хорошего в этом нет.

— Вот дело и дошло до того, что пришлось нам воспользоваться услугами нацистского генерала. Назову его генерал Микропленка. Настоящее имя я открыть не могу. Он был главным немецким разведчиком на русском фронте. Он выуживал наиболее многообещающих русских военнопленных и умудрялся заслать их обратно за линию фронта. И они некоторое время работали на него в Красной Армии, несколько человек даже пролезли в Кремль. Как раз перед концом войны этот генерал вместо того, чтобы уничтожать свои архивы, закопал пятьдесят стальных ящиков где-то в Баварии. Это были ящики с микропленками его архива. Весьма объемистая продукция. Нам этот архив был нужен. Он теперь ведь имеет дело с нами. Он создал новые сети по всей Восточной Германии, и восточногерманские коммунисты выбалтывают его западногерманским агентам почти все, что собираются делать красные в Восточной Европе. Этот генерал в прошлом, конечно, нацист, но хочешь не хочешь, он для нас бесценен. Вот чем я занимаюсь. Чтоб уничтожить самое большое зло, сотрудничаешь с тем, что поменьше. Мог бы ты так поступать?

— Возможно.

— Ты, пожалуй, чересчур большой либерал, Херрик. Либералы не желают видеть всего зверя сразу. Говорят: дайте нам наиболее лакомые куски. А я считаю, Богу не помешает иметь несколько солдат.

— Что ж, я полагаю, я мог бы быть неплохим солдатом.

— Надеюсь. Тогда, со сломанной ногой, ты вел себя как настоящий солдат.

— Ты так считаешь? — Уже одна эта его фраза делала для меня наш ленч событием из ряда вон выходящим. И мне захотелось, чтобы он ее повторил.

— Несомненно. Как отличный солдат. — Он помолчал. Поиграл своей рюмкой. Свободной рукой поиграл на столе, нажимая то на большой палец, то на мизинец. — Рик, — объявил он, — тебе предстоит снова мобилизовать свое мужество.

Это все равно как приближаться к берегу для высадки. С каждой секундой мое видение приближалось к видению отца.

— Это связано с медициной? — спросил я. И сам ответил: — Речь идет об обследовании, которое я проходил.

— Позволь, я скажу сначала положительное. — Он кивнул. — Твое состояние операбельно. Опухоль на восемьдесят процентов доброкачественная. Так что, когда ее вырежут, все будет в порядке.

— Значит, доброкачественная опухоль?

— Как я сказал, они на восемьдесят процентов уверены, что это так. Процент заниженный. Я полагаю, на девяносто пять процентов так.

— Почему ты так думаешь?

— У тебя бывают сильные головные боли, но умственные способности остаются при тебе — ты не срываешься с катушек. Так что злокачественная опухоль — бессмыслица.

— Может, вся затея вообще бессмыслица, — сказал я.

— Никогда не смей так думать. Лучше сиди сейчас, на публике, в моем любимом ресторане, как в воду опущенный, только не погружайся в подобный нигилизм. Нет, посмотри на это с такой стороны. Представь себе, что в твоем случае сатана по ошибке положил все яйца в одну корзину. — Отец снова зашептал, словно бы опасался, что, произнеся имя сатаны, мог вызвать его. — Так вот, мы намерены его из тебя выкорчевать. Изгони его из себя, Рик, и все твои головные боли уйдут.

— Отлично, — сказал я.

Я готов был заплакать. Не из-за операции. Я не представлял себе, что операция будет так скоро, но она, безусловно, стояла на моем горизонте. Я ведь уже три месяца проходил обследования. Нет, я готов был заплакать, потому что теперь понял, почему отец повел меня обедать, почему поверял мне свои профессиональные тайны.

— Я убедил твою мать, — сказал он. — Она женщина трудная при любых обстоятельствах, но я внушил ей, что один из лучших нейрохирургов страны может за это взяться. По секрету скажу тебе, что он работает и на нас. Мы уговорили его поучаствовать в некоторых экспериментах, которые мы проводим по отработке техники «промывки мозгов». Не можем мы отставать от русских.

— Я полагаю, работая надо мной, он немного продвинется по части «промывки мозгов».

Отец слегка улыбнулся шутке.

— Он даст тебе все шансы стать тем, кем ты хочешь быть.

— Вот именно, — сказал я.

Мною владело странное, необъяснимое чувство. Я ничуть не сомневался, что опухоль — самое скверное, что во мне есть. И всякая гниль — вроде, например, моего тайного города — объясняется ею. Однако я считал, что рано или поздно все это само из меня выйдет.

— А что, если не прибегать к хирургическому вмешательству? В конце концов, я вполне могут жить с головными болями, — сказал я.

— Но ведь есть один шанс, что она может быть злокачественной.

— Ты хочешь сказать, что, когда мне вскроют черепушку, там могут обнаружить рак?

— Один шанс из пяти существует.

— Ты называл раньше цифру девяносто пять процентов. Разве это не один шанс из двадцати?

— Ну хорошо. Один из двадцати.

— Папа, значит, двадцать к одному в нашу пользу. Даже фактически девятнадцать к одному.

— Я сейчас думаю о другом. Если ты будешь мучиться головными болями в годы формирования, ты вырастешь неполноценным мужчиной.

Мне казалось, я уже слышу остальное: «Не сможешь подавать больших надежд» — вот что он хотел сказать.

— А что думают врачи? — наконец спросил я. Задав этот вопрос, я сдавался.

— Они говорят, тебе надо соглашаться на операцию.

Годы спустя один хирург сказал мне, что операцию можно было делать, а можно и не делать, она не была обязательна. Отец солгал мне. Логика его рассуждений была проста. Он не стал бы принуждать меня или любого члена семьи, который выступил бы с доводами, основанными на собственном убеждении; если же включалась третья сторона, тогда последнее слово оставалось за наиболее авторитетным. Поскольку я спросил о мнении врачей, отец и ответил мне с высоты своего авторитета.

Вот теперь он достал бумажник, чтобы расплатиться. В противоположность Элу, оскорбленному любовнику, отец не стал швырять деньги на стол. Он осторожно положил их на блюдечко, словно накладывал компресс.

— Когда вся эта история останется позади, — сказал он мне, — я представлю тебя моему близкому другу и попрошу его стать твоим крестным отцом. Редко случается, чтобы у кого-то в пятнадцать лет появлялся новый крестный, но тот, которого мы выбрали тебе при рождении, был другом твоей матери и исчез из виду. Он и в подметки не годится тому, кого я предлагаю тебе сейчас. Он тебе понравится. Его зовут Хью Монтегю, и он из наших. Хью Тремонт Монтегю. Он замечательно поработал для Управления стратегических служб — был связным с британцами. Во время войны работал с Мастерменом — это имя я могу тебе назвать. Преподаватель из Оксфорда. Один из их мастеров шпионажа. Хью просветит тебя на сей счет. Англичане в такого рода делах — настоящие асы. В сороковом они захватили в плен несколько первых немецких агентов, которые были засланы в Англию, и обратили их в свою веру. В результате большинство последовавших за ними немецких шпионов были схвачены по приезде. И до конца войны абвер получал ловко состряпанную дезинформацию от собственных агентов в Англии. Ах, до чего же британцы любили своих немецких агентов! Были преданны им не менее, чем своим охотничьим псам, да, именно так. — Тут отец начал от души хохотать. — Попроси Хью, — добавил он, — рассказать тебе про клички, которые англичане дали этим немцам. Идеальные имена для псов. К примеру, СЕЛЬДЕРЕЙ, — сказал отец, — СНЕЖОК, ГАРБО, МОРКОВКА, ПАУТИНА, КЕФАЛЬ, ГУБНАЯ ПОМАДА, НЕПТУН, ПЕРЕЧНАЯ МЯТА, НЕРЯХА, БРОДЯГА, КУКЛА, КОРЗИНА, БИСКВИТ, БРУТ. Типично для англичан, верно?

Многие годы я буду засыпать и видеть во сне мужчин и женщин, держащих медные таблички, на которых крупными буквами выбито: БРУТ, ПАУТИНА, СОКРОВИЩЕ, РАДУГА. В конце того ленча в «Двадцати одном» я готовил себя к тому, чтобы навеки расстаться с частью мякоти моего мозга, а старики шпионы, носившие клички охотничьих псов, один за другим расставались с жизнью и исчезали в поглощавшей их безвестности.

2

В юности достаточно было мне сказать: «Бог», и мысль перескакивала на нижнюю часть моего живота. Богом для меня была похоть. Бог походил на Сатану, каким нам изображали его в школе Сент-Мэттьюз. Каждый день мы ходили в часовню и молились Христу, но в среднем раз в неделю слышали о соблазнах, расставляемых легендарным властителем духов тьмы по имени Сатана. В часовне проводилось резкое разграничение между Богом и Сатаной, но я — в противоположность другим ученикам — путал их. У меня были на то свои причины. Я приобщился к плотским радостям в первый же год обучения благодаря помощнику капеллана, который приклеился — я выбрал именно это слово, стремясь передать ощущение резинового обруча, — своими тонкими, проклятыми губами к моему четырнадцатилетнему пенису.

Мы ездили со школой в Вашингтон. Возможно, еще и поэтому я так не люблю нашу изысканную столицу с ее гнетущей жарой, это большое, хорошо заасфальтированное болото. Скука и дурные воспоминания, наверное, во многих случаях действуют угнетающе, а в ту ночь я делил двуспальную кровать с помощником капеллана в дешевой гостинице недалеко от Эйч-стрит, никак не мог заснуть и был полон страхов, как вдруг помощник капеллана, выбравшись из рулад громового храпа, несколько раз пробормотал имя своей жены: «Беттина, Беттина», затем обхватил мои чресла и лишил мое изумленное юное причинное место первородной невинности. Помнится, я лежал, остро ощущая присутствие в гостинице остальных шестнадцати моих одноклассников. Я представил себе, как они лежат по двое и по четверо в остальных шести номерах. Во время ежегодной поездки в Вашингтон помощник капеллана был у нас гидом, и поскольку в первый год моего пребывания в школе я ни с кем не дружил и, следовательно, был помечен как одиночка, помощник капеллана, симпатичный малый, поместил меня к себе в номер.

А в других номерах кто знает, что происходило. В школе Сент-Мэттьюз это называлось «пошалить». Поскольку в памяти моей запечатлелись картины этого зверя о двух спинах — моего отца и мачехи (я обозвал это так задолго до того, как наткнулся на подобное выражение в «Отелло»), — я держался подальше от коллективных забав. Однако все мы знали, что такое происходит в разных концах общежития. Мальчишки стояли рядом и ласкали друг друга, пока пенис не вставал, и тогда смотрели, у кого длиннее. Это был еще возраст невинности. У кого он толще — не представляло для нас интереса, ибо это уже было связано с проникновением внутрь. Ближе всего к этому подходили, садясь верхом на ласковое, толстое существо по имени Арнольд, — мы прозвали его Сент-Мэттьюз Арнольд, или Арнольд Святого Матвея. Уже в четырнадцать лет нам прививали литературный вкус, и Арнольд Святого Матвея (не путать с Ридом Арнольдом Розеном) спускал штаны и ложился на кровать, спиной вверх. А мы стояли вокруг, человек шесть — восемь, и наблюдали, как двое или трое наших богатырей по очереди взбирались на него и шлепали своими вновь обретенными инструментами по ложбинке между ягодицами Арнольда Святого Матвея.

— Ух, до чего ж ты омерзительный, — говорили они, а он в ответ хныкал:

— Заткнитесь. Сами такие.

Я никогда не был гомосексуалистом. Это были просто «шалости». Совершив свое дело, будущий герой частенько слезал с Арнольда, вытирался и говорил:

— Ну почему ты не девчонка? Вид-то у тебя как у девчонки.

Что было правдой: щеки у Арнольда были как две луны, но у Арнольда было свое мужское достоинство, и он отвечал:

— А-а-а, заткнись.

Он был меньше мальчишек, которые «шалили» с ним, а потому они лишь закатывали ему затрещину, чтобы неповадно было грубить.

А я, как уже сказал, был лишь наблюдателем. Не готов я был для занятий с фаллосом. Это меня будоражило, но уже в четырнадцать лет я приобрел характерную для Хаббардов склонность к изоляции. И не выказывал ни малейших признаков того, что подобные упражнения зажигают меня.

Мое отношение к этому виду спорта, к этому цирку проявилось, однако, в сладкой дрожи, прошедшей по моему телу от прикосновения губ помощника капеллана. Когда все кончилось и мне было даровано впервые взлететь в небеса, он проглотил смазку, наполнившую его пересохший рот, и зарыдал от стыда. Рыдания шли из самых глубин его существа. Физически он был человек не слабый, и его сила, как и у моего отца, была сосредоточена в верхней половине тела. Так что рыдания у него были сильные.

А у меня было такое ощущение, будто в меня ввели десять тонн новокаина. Только это было не так. Во мне текли две реки в противоположных направлениях. Я чувствовал неведомую ранее легкость в конечностях, в то время как сердце, печень, голова и легкие были в огне. Это было даже хуже, чем созерцать Мэри Болланд Бейрд и моего отца, катавшихся по полу. Я понял, что стал покорным учеником монстра.

Рыдания у помощника капеллана сменились всхлипыванием. Я понимал, что его волнует мысль о жене и детях.

— Не волнуйтесь, — сказал я. — Я никогда никому не скажу.

Он обнял меня. Я осторожно высвободился. Я сделал это осторожно не из благородных побуждений и великодушия, а скорее из боязни, что он разозлится и начнет буйствовать. Тайный инстинкт подсказывал мне, что он хотел бы, чтобы и у меня появилась такая же жажда, которую мне захотелось бы утолить за его счет. А если у меня таковой не было (а ее таки не было), тогда он как бы молча повелевал мне: «Возбуди ее! Да постарайся же, черт побери, ее возбудить!»

Как бедняга, должно быть, терзался, раздираемый между желанием, чтобы в ответ пососали его разбухший член, и ужасом от сознания, что он скатывается все ближе к краю пропасти, которая поглотит его карьеру. Поскольку я лежал неподвижно, не шевелясь, его рыдания наконец прекратились, и он тоже застыл. Я попытался представить себе, как он служит мессу в нашей школьной часовне, в белом шелковом саккосе поверх белой льняной сутаны, все его ритуальные жесты, которые могли служить мне талисманом против него. Это видение возникло передо мной словно по волшебству. После молчания, не менее тягостного, чем тьма в нашем номере, помощник капеллана издал вздох, вылез из постели и провел остаток ночи на полу.

На этом мой опыт по части гомосексуализма и закончился, но как же он покорежил мою психику. Я сторонился секса, словно это была болезнь. Мне снились сортирные сны, будто я стал Арнольдом и помощник капеллана изливал на меня потоки невероятно вонючих нечистот. Я просыпался и чувствовал себя как прокаженный. Простыни у меня были мокрые, залитые чем-то похожим на гной. Головные боли усилились. Когда мальчишки собирались «пошалить», я отправлялся в библиотеку. Думаю, я наконец согласился с предложением отца об операции потому, что не мог сладить с той частью меня, которая была уверена, что у меня в мозгу засела какая-то гадость и от нее надо избавляться.

Определенные перемены во мне, пожалуй, произошли. Когда осенью 1949 года я вернулся в школу Сент-Мэттьюз после лета, посвященного выздоровлению, школа показалась мне вполне пристойным местом. Наша футбольная команда (а это была первая известная мне начальная школа, где серьезно относились к игре в футбол), наши товарищеские встречи на футбольном поле по классам, наши занятия греческим и латынью, наши ежедневные посещения часовни и молитвы перед едой, наши ледяные души с октября до мая (и чуть тепленькие с июня по сентябрь), наши рубашки на пуговицах и галстуки со школьной эмблемой во всех случаях жизни, кроме спортивных состязаний (крахмальные белые воротнички и рубашки по воскресеньям), — все это сейчас стало приятным распорядком жизни. После операции я стал лучше читать. (И в результате мой случай был описан в нейрохирургическом журнале.) Я чувствовал себя таким же, как остальные, и более подготовленным для выполнения не слишком сложных задач. Отметки у меня стали в среднем «четыре» с плюсом.

Будь я предоставлен сам себе, я пошел бы по тому же пути, что и большинство моих одноклассников. Окончив Йельский университет, куда поступали в те дни многие ученики Сент-Мэттьюз, я пошел бы работать на Уолл-стрит или сделался бы адвокатом. Наверное, я стал бы вполне приличным, даже хорошим адвокатом по вопросам недвижимости; мой опыт с помощником капеллана уберегал бы меня от подвохов, таящихся в самых нормальных отношениях, и, подобно другим выпускникам не слишком известной школы, я мог бы с годами даже вырасти. В общем-то судьба складывается благоприятно, если ты способен воздержаться от алкоголя.

Но в мою судьбу вмешался Хью Тремонт Монтегю. Мой отец, который всегда выполнял свои обещания, хотя и с запозданием на многие месяцы, наконец, через полтора года после ленча в «Двадцати одном», устроил нашу встречу. Моя операция прошла и была забыта, как и мое выздоровление. Я был уже в выпускном классе и отвечал за моих младших кузенов и братьев во время летних состязаний на Доуне — прелюбопытных состязаний, состоявших в заплыве на восемьсот ярдов вокруг острова: четыреста ярдов по течению, четыреста назад по каналу против течения — или же в пешем походе на целый день: маршрут начинался у пропастей к югу от Бар-Харбора в восемь утра, и к полудню мы выходили через гору Кадиллак к пруду Джордан, затем поднимались на гору Сарджент и спускались в Сомсвилл, затем переваливали через гору Акадия и спускались к Военной бухте. К восьми часам мы заканчивали поход в Мэнсетских доках. Туда приходило судно для ловли омаров, которое везло нас западным путем к заливу Блу-Хилл и острову Доун. Взвод морской пехоты стал бы жаловаться, если бы ему закатили подобный марш на двадцать миль по горам, нам же наградой служила возможность в течение последующих нескольких дней побывать на судне для ловли омаров на островках, разбросанных по заливу, и таких маленьких, что все путали их названия; островки эти никак не походили друг на друга: на одних были большие зеленые луга, на других — скалы в уступах, усеянных гуано, а на третьих — леса с неземными деревьями, покореженными давно забытыми ветрами. Мы пировали, лакомясь лангустами, сваренными над костром из выловленных в океане обломков, и моллюсками, поджаренными на углях, даже обгорелые сосиски казались вкусными, словно дичь, подстреленная из лука. К нам с Киттредж до сих пор приезжают летом кузены, участвовавшие в этих хаббардовских упражнениях для тела и души. Подобный режим не произвел еще ни одного великого теннисиста, но к таким семейным радостям сводилась вся наша светская жизнь.

Поэтому когда Хью Тремонт Монтегю прилетел однажды в субботу вместе с отцом на зафрахтованном самолете из Бостона, это было событием первостепенной важности. У нас был гость, о котором много говорили. Я-то услышал о моем будущем крестном впервые за ленчем в «Двадцати одном», но потом без конца слышал его имя, во всяком случае, в школе. В моей же личной истории открывалась новая страница. Как я теперь обнаружил, Монтегю был одной из мифических фигур в Сент-Мэттьюз. В первый год моего обучения преподаватели наверняка говорили о нем, однако имя его не закрепилось в моей памяти. Но как только отец довел все значение его особы до моего сознания, рассказы о нем посыпались отовсюду. О нем говорили так, точно он в свое время был директором школы. На самом же деле он был тренером футбольной команды и основателем клуба альпинизма. Он окончил в 1932 году Сент-Мэттьюз, а в 1936-м Гарвардский университет и затем преподавал в школе до поступления в Управление стратегических служб. Преподавал он английский и богословие и установил новые авторитеты в наших догмах и знаниях. Я услышал в школе о египетской богине Маат прежде, чем услышал о Хью Монтегю. Однако имя ее внедрил он. У Маат было тело женщины и большое перо вместо шеи и головы. Будучи египетской богиней Истины, она олицетворяла собой любопытный принцип, ибо каждый в глубине души понимает, что разница между истиной и ложью весит не больше пера. В Сент-Мэттьюз склонны были считать, что эта разница столь же невесома, как присутствие Христа, и Монтегю был убежденным автором такой теории. В Сент-Мэттьюз всегда относились серьезно к богословию, но после общения с Монтегю мы внесли в эту науку больший вклад, чем любая другая школа в Нью-Хэмпшире или Массачусетсе, или — если снизить требования — в Коннектикуте. Мы ближе всех остальных стояли к Богу, и мистер Монтегю дал нам к этому ключ: Христос — это Любовь, а Любовь живет только в Истине. Почему? Да потому что твоя способность почувствовать присутствие Благодати (которое я всегда ощущал набуханием в груди) может пострадать от лжи.

Проститутка оставил в Сент-Мэттьюз и другие заповеди. Бог Отец — грозный монументальный Иегова — есть воплощение Справедливости. Мистер Монтегю добавлял, что Иегова олицетворяет собой также Мужество. Подобно тому, как Любовь — это Истина и только Честность вызывает сострадание, так и Справедливость измеряется Мужеством. Никакой Справедливости для труса не может быть. Ему суждено вечно пребывать в чистилище повседневной жизни. Ученик почувствовал отчаяние? Посмотрите в корень. Он поступил как трус или солгал. В школьных брошюрах, которые рассылались в качестве рекламы для привлечения средств в Сент-Мэттьюз, есть несколько строк, взятых из обращения Хью Монтегю к старшеклассникам в часовне в связи с каким-то торжеством. «Первейшая задача этой школы, — сказал он, — состоит не в том, чтобы развивать ваши индивидуальные качества, хотя некоторые из вас и не лишены сообразительности, а в том, чтобы дать американскому обществу молодых людей, стремящихся оставаться честными и целеустремленными. Если, конечно, школа заинтересована в том, чтобы вы выросли хорошими, достойными молодыми людьми».

Воздадим должное мистеру Монтегю и школе Сент-Мэттьюз. Теология, которую нам преподавали, была более сложной. Там для добродетельных и мужественных существовал особый соблазн, изобретенный злом. Дьявол, предупреждал нас Монтегю, пускает в ход все свое хитроумие, чтобы заманить в западню самых достойных солдат и ученых. Тщеславие, самодовольство и праздность — это проклятие; Мужество состоит в том, чтобы идти вверх по склону и не останавливаться на достигнутом. Человек должен отвечать на каждый вызов, кроме тех, которые могут без нужды его уничтожить. Предосторожность — единственное, что дает Господь для смягчения императива Мужества. Опорой Истине при счастливом стечении обстоятельств может служить Любовь.

Соответственно состязания на спортивном поле превращались в демонстрацию Мужества и Предусмотрительности. Любовь и Истина. Подлинное соотношение этих двух величин в душе каждого мальчишки можно было обнаружить на спортивном поле. А потом, должным образом подготовившись и выйдя в широкий мир, можно было сразиться и с дьяволом. И хотя в школе нам никогда этого не говорили, но все знали, что слово «женщина» — не «мать», не «сестра», не «кузина» и не «дама», а «женщина» — как раз и олицетворяет собой этот широкий мир.

Мистер Монтегю расстался со школой за шесть лет до того, как я в нее поступил, и потому я понятия не имел об удобной диалектике его представлений. В нас же внедряли сильными дозами заповеди, проповедуемые учителями, которые сами жили согласно тому, как они эти заповеди понимали. Так что лицемерие тоже процветало в Сент-Мэттьюз. Истины, звучавшие с кафедры, были нам не по плечу. Ведь помощник капеллана, пробудивший от спячки мои юношеские железы, был учеником Хью Тремонта Монтегю, скалолазом, хотя, как я слышал, и не очень хорошим.

А скалолазание было объективным проявлением добродетелей — иными словами, в нем сливались Истина и Мужество. Я это скоро обнаружил. В тот вечер летом 1949 года, когда Хью Монтегю впервые приехал в Крепость, ему было тридцать пять лет, а мне — семнадцать, и, как я и ожидал, выглядел он наполовину как британский офицер, прямой и с усиками, а наполовину как англиканский священник с очками в стальной оправе и высоким лбом. Скажу так: ему можно было бы дать лет сорок пять, но таким он оставался еще двадцать лет, до самого своего трагического падения.

Здороваясь с ним за руку, я сразу понял, почему для мистера Монтегю Христос — это Истина, а не Любовь. Моя рука при рукопожатии словно попала в тиски с плотными резиновыми подушечками, какие на них надевают, чтобы не повредить хрупкий предмет. «Небеса да помогут мне, — подумал я, — этот человек — настоящий мерзопакостник».

И насколько точным оказалось мое чутье! Десятилетия спустя, в период моего брака с Киттредж, я узнал сокровенные тайны молодого Хью Проститутки, которые он выдавал ей одну за другой в доказательство своей любви! Он действительно оказался мерзопакостником, и притом наихудшего сорта. Сидевший в Хью дьявол порождал у него желание бурить молодые колодцы. Среди его учеников не было ни одного хорошенького мальчика, которого ему не хотелось бы испоганить. По словам Киттредж, он никогда этого не допускал — во всяком случае, если говорил правду, что всегда было проблематично, но он признался, что до встречи с ней — на протяжении обучения в Гарварде и потом, когда он преподавал в Сент-Мэттьюз, — это было его ежедневной мукой, он так терзался, что даже скрипел зубами во сне. Он и священником-то не стал потому, что боялся, как бы это влечение однажды не взяло над ним верх, а это означало бы нарушение клятвы, данной Церкви. Соответственно он держал в узде свою сексуальную энергию. И в тот раз, когда меня ему представили и он взял мою руку в свои ладони и посмотрел мне в глаза, он был силой, а я ее приемником, — он был безупречен как сталь, а я оказался гнилушкой.

Помню, как отец, который был фунтов на сорок тяжелее Хью Тремонта Монтегю, танцевал вокруг него, представляя нас и волнуясь как бедный родственник, — этой грани личности Кэла Хаббарда я дотоле не видел. Я тогда не только понял, как много значила эта встреча для отца, но понял и то, почему потребовалось столько времени на ее устройство: надежды Кэла Хаббарда потускнели бы, если бы она не состоялась.

Я опишу нашу встречу так, будто в доме никого больше не было. На самом деле было человек семнадцать: Мэри Болланд Бейрд, Раф, Таф, кузены, отцы и матери кузенов, тетушки, дядюшки, — словом, бесчисленное множество Хаббардов собралось тогда там. Это было наше последнее лето в Крепости. Отец продавал дом Родмену Ноулзу Гардинеру, отцу Киттредж, и мы все собрались, чтобы сказать «прости» нашему летнему пристанищу. Когда нас с Хью представляли друг другу, при этом могло присутствовать человек пять, или десять, или никого. Помню только, что отец, покрутившись вокруг Монтегю и меня, вскоре ушел. Смутно помню, как потом мы спустились вниз, в кабинетик, побеседовать. А вот беседу нашу я отчетливо помню.

— Твой отец говорит, что ты теперь можешь нормально читать.

— По-моему, да.

— Отлично. Какие предметы ты изучаешь в школе Сент-Мэттьюз?

Я перечислил.

— А какие твои любимые?

— Английский, — сказал я.

— Какая книга тебе больше всего понравилась из тех, что ты прочел в этом году?

— «Портрет дамы». Она значилась в списке рекомендованной литературы, но именно она больше всего мне понравилась.

Он кивнул с кислым видом.

— Генри Джеймс — это айвовый пирог величиной с пустыню Мохаве. А жаль. Будь у него душа Хемингуэя, это был бы писатель, равный Стендалю или Толстому.

— Дассэр, — сказал я.

Какой же я был врун! Я получил пятерку за сочинение о «Портрете дамы», но оно было списано с нескольких критических статей. В прошлом году мне больше всего понравился роман «Молодые львы» Ирвина Шоу. Мне был симпатичен еврейский юноша Ной Аккерман.

— Пойдем завтра прогуляемся, — сказа Монтегю. — Твой отец хочет, чтобы я взял тебя с собой на скалы. Я слышал, среди Выдриных утесов есть надежные скалы, доступные новичку. Мы выберем приемлемый маршрут.

— Дассэр.

Я надеялся, что он подразумевает под Выдриными утесами не те скалы, какие я знал. То, что я называл Выдриными утесами, были черные скалы, стеной спускавшиеся с высоты футов восьмидесяти прямо в море. Во время прилива волны в заливе Френчмен ходили иной раз горами, и я слышал грохот черных валов, разбивавшихся о черные Выдрины утесы. Крутизна была такая, что я никогда не отваживался посмотреть с их высоты вниз.

— Я вроде никогда не занимался скалолазанием, — сказал я и тут же пожалел о сказанном.

— Завтра ты узнаешь об этом немного больше, чем сейчас.

— Дассэр.

— Твой отец попросил меня быть твоим крестным.

Я кивнул. Страх при мысли о том, что ждет меня завтра, уже повлиял на мой голос, и он звучал совсем тихо. Если мне еще раз придется сказать: «Дассэр», это выйдет как журчание в трубах на корабле.

— Должен тебе сказать, — продолжал он, — я склонен был отказаться. — Он уперся взглядом мне в пупок. — Крестным должен быть человек, пекущийся о твоей судьбе.

— Наверно, это так, — проквакал я.

— А я не люблю ни о ком печься.

Я кивнул.

— С другой стороны, я питаю к твоему отцу уважение. Никто ведь не знает, как отлично он воевал, пока не раскрыты все секреты.

— Дассэр.

Но я просиял. Совершенно неожиданно для себя я вдруг почувствовал такое счастье, услышав подтверждение отцовских достоинств, что сразу понял, каково это — гордиться своей семьей и иметь в жилах — с головы до пят — хорошую кровь.

— Когда-нибудь, — безо всяких эмоций произнес Монтегю, — постарайся сравняться с ним.

— Никогда я с ним не сравняюсь, — сказал я. — Но пытаться буду.

— Гарри, — сказал Монтегю, впервые называя меня по имени, — тебе повезло, что у тебя на плечах лежит такое бремя. Я не часто говорю подобное людям, но поскольку мы с тобой садимся в одну лодку, по крайней мере в плане личных отношений, я намерен поведать тебе, что наличие отца, вызывающего чрезмерное восхищение, куда легче вынести, чем отсутствие такового. Моего отца убили в Колорадо во время перестрелки.

— Я вам сочувствую.

— Мне было одиннадцать лет, когда это произошло. Не могу сказать, чтобы я вырос совсем без него. Он всегда присутствовал в моей жизни.

Лишь несколько лет спустя я узнал от Киттредж, что Дэвид Монтегю, отец Проститутки, был убит матерью Проститутки Имоджин однажды вечером, когда он входил в спальню. Так никогда и не выяснилось, входил ли он в дверь или же влез в окно, потеряв ключи. Слишком много крови было на полу. Либо он, смертельно раненный, прополз на животе от окна к двери, как утверждала мать Хью, либо она протащила его от двери к окну и обратно к двери, чтобы подкрепить свою теорию, будто он влез в окно и она подумала, что это грабитель. Насколько я понимаю, отец Тая Кобба был застрелен при аналогичных обстоятельствах, и некоторые считают, что этим объясняется тигриная ненасытность Тая Кобба на бейсбольной площадке. Если такое способно рождать поистине варварскую решимость, то я не вижу оснований, почему так не могло произойти с Проституткой.

На другой день, верный данному обещанию, он повез меня на Выдрины утесы. В преддверии этого события я не спал всю ночь. Сначала я надеялся, что будет лить дождь, потом — что не будет. Мистер Монтегю, я не сомневался, скажет ведь, что в скалолазании надо принимать данность: как оно есть, так есть. И даже если скалы скользкие, мы все равно пойдем. Тут я начал молиться, чтобы дождя не было.

В половине седьмого утра все было затянуто туманом, но я достаточно хорошо знал погоду на Маунт-Дезерте и понимал, что к восьми небо очистится. Решив избежать семейного завтрака, мы съели яичницу и выпили кофе в забегаловке (в ту пору в заведениях растворимый кофе не подавали!) — я ел с мрачным сознанием своего долга, глотая желток и печенье, словно серу и кирпичи, после чего мы поехали по Парковой аллее, что тянется вдоль восточного побережья Маунт-Дезерта. В ходе поездки я называл Монтегю знакомые места: Пчелиный улей, Песчаный пляж, Гремучая бухта, Бодучая гора — словно гид, приближающийся к завершению экскурсии и своему смертному часу. Или, во всяком случае, я так считал. Со скалолазанием я был знаком разве что во сне. И всегда знал: если я висел на стене, значит, это был уже не сон, а кошмар.

Мы запарковались. Прошли ярдов сто по лесистой тропе и внезапно очутились на скале, круто обрывавшейся вниз. Внизу с грохотом и шипением разбивались о камни воды Атлантического океана. Я метнул взгляд вниз. Впечатление такое, будто ты стоишь на крыше семиэтажного дома без ограждения. Меня так и подмывало спросить мистера Монтегю, уверен ли он, что это то место, которое он наметил.

А Хью, став в каких-нибудь шести дюймах от края, обозревал окрестности. Он вышагивал вдоль обрыва, хмурясь и взвешивая достоинства одного спуска и другого, а я сидел возле его снаряжения, ничего не чувствуя внутри и, главное, не чувствуя конечностей. Камень, на котором я примостился, был светло-розовый и теплый, а отвесная стена пропасти была темно-серой, и на дне камни казались черными. Годы спустя в Сайгоне, вечером в Универмаге, я с таким же ужасом смотрел на распростертое тело проститутки, которая лежала, широко раскинув ноги. Ее раскрытое влагалище выглядело не менее зловещим, чем экзотическая орхидея. Лишь потом я осознал, что контраст между его розовыми губами и почти черной обратной их стороной напомнил мне те времена, когда я со страхом ждал, чтобы Монтегю решил, где начать мое обучение.

Наконец он выбрал нужное место.

— Это подойдет, — сказал он, распаковал свое оборудование, вытащил две связки нейлоновых веревок из мешка и привязал их к деревьям, которые росли вдоль края пропасти. — Вниз мы спустимся на веревках, — сказал он. — Это легко. Новичкам это нравится. У меня же, должен признаться, это вызывает ужас.

Его признание почему-то меня успокоило.

— Почему? — все-таки спросил я.

— Потому что ты зависишь не от себя, — ответил он так, словно этим было все сказано. — Наверняка ведь не знаешь, в какую минуту это маленькое деревце вдруг не выдержит.

Он стал подстраховываться. Не буду описывать все, что он делал, но я увидел, что он обвязал веревкой не только деревце, но и соседнюю глыбу. Два конца веревки сходились в овальном хромированном кольце размером меньше моей ладони, которое, насколько мне известно, называется карабин.

— А вы собираетесь пользоваться крючьями? — спросил я, стремясь показать свои познания.

— О, в этом нет надобности, — сказал он. — Крючья не для такого подъема.

Хотя он был уже в возрасте, мы оба вели себя как семнадцатилетние. Только он намного превосходил меня.

— Хорошо, жди меня здесь, — сказал он, когда все было уже готово, — а я спущусь вниз, посмотрю, как оно там, и вернусь. Потом ты проделаешь то же самое.

Мне трудно было поверить, что он собирается спуститься и подняться по скале как бы мимоходом — все равно что проехать на лифте несколько этажей, однако же он, хорошенько дернув за спусковую веревку и убедившись в ее надежности, подошел к краю скалы, стал спиной к океану — другой конец веревки был обвязан у него вокруг талии — и заявил:

— Ты увидишь, это самая трудная часть спуска. Просто высвободи какое-то количество веревки и прыгай в пустоту. А потом сиди на веревке. — Что он и сделал, уперевшись подошвами ботинок в самый край скалы и откинувшись назад так, что его вытянутые ноги оказались параллельно земле. — А теперь, — продолжал он, — иди вниз, просто делай шаг за шагом. Не сгибай ног, упирайся подошвами в скалу, а при необходимости расслабляйся.

Он медленно проделал несколько движений, подражая осторожному, шаг за шагом, спуску новичка, — так он сделал пять или шесть шагов вниз. После чего, устав показывать замедленный спуск, слегка гикнул, оттолкнулся ногами от скалы и, размотав веревку, пролетел футов десять. Закачался, снова ударился ногами о стену — он был уже достаточно далеко внизу и, совершив еще три или четыре подобных отталкивания, спустился на риф — плоский, черный и мокрый камень.

Он развязал опоясывавшую его веревку и крикнул, чтобы я вытянул ее. А сам стал карабкаться наверх за ней следом. Казалось, он затратил на подъем не больше времени, чем если бы поднялся по лестнице на пятый или шестой этаж.

— Отличная скала, — сказал он. — Ты получишь удовольствие.

Я не произнес ни слова. Все мои мысли были о том, как отговориться. Я не спал ночь. После операции у меня случаются головокружения. Я хотел бы подойти к такому восхождению постепенно: не могли бы мы сначала попробовать взобраться на скалу, где не требуется веревок? А внизу, разбиваясь о скалы, грохотал прибой, эхом вторя моим страхам.

Я молчал. Пусть я погибну, но не стану плакаться и пытаться выбраться из этой ситуации. Я не мог найти оправдания, которое позволило бы мне выжить, и потому пассивно стоял, как мученик перед костром, давая себя опутать веревкой. Позднее появятся разные хитрые приспособления, а сейчас Монтегю просто обмотал мою талию концом веревки, завязал ее и бросил оставшийся виток на землю возле себя. Он взял вторую веревку, сложил ее вдвое и продел через висевший на дереве карабин, затем продел ее через два карабина, притараненных к моему поясу, — карабины эти будут выполнять роль тормозов при спуске, пояснил он. После чего он пропустил двойную веревку у меня под ногой, затем по диагонали через грудь и по спине к другому плечу. Так, обвитый, словно змеей, веревкой, держа одной рукой висящую петлю веревки, а другой удерживая равновесие, я теперь готов был к тому, чтобы спрыгнуть с уступа.

Когда стоишь, упершись пятками в выступ скалы, откинувшись назад в пустоту, и держишься при этом всего лишь за веревку, ощущаешь примерно то же, что в детстве, когда кажется, это не с тобой происходит: не ты, упав с кровати, обнаруживаешь, что плачешь. Мои первые два-три шага по вертикальной скале были предельно неуклюжи, точно у меня были не ноги, а бетонные столбы.

Только сделав пять или шесть шагов, я начал понимать, что с этой скалы действительно можно спуститься, более того, что так куда легче спускаться, чем с крючьями.

До чего вдруг знакомой стала поверхность камня! Каждая впадина казалась главной орбитой, каждая большая трещина — распахнутой дверью. На меня смотрели с камня то необычно благостные, то злокозненные лица. Мне казалось, что я скольжу вдоль бока Левиафана. Однако так велико было испытываемое мной облегчение от того, что я в состоянии это делать, что по пути на дно я несколько раз лягнул скалу ногами и постарался протянуть побольше веревки через карабины на поясе, — мои усилия, я уверен, были подобны первым хриплым звукам, какие издает шестинедельный песик, пытаясь залаять.

Я добрался до рифа. От воды под ногами поднимался туман, мокрый черный камень был скользким, как пол в гараже, на который пролито масло. Я высвободил двойную спусковую веревку из обоих карабинов и только тут понял, что подвязан к связке, которую все это время держал в руках Монтегю. Если бы что-то пошло не так и я потерял равновесие при спуске, мистер Монтегю с помощью этой двойной веревки удержал бы меня. Тут владевший мною ранее страх показался мне просто нелепым. Я начал понимать, что страх — это как лестница, по которой поднимаются со ступеньки на ступеньку, а наверху, как сказал бы мистер Монтегю, сидит сам Судия.

Монтегю спустился ко мне в три затяжных прыжка и стал рядом на мокром рифе.

— Подъем будет твоим испытанием, — сказал он. — Но ничего неразумного в этом нет. Все равно как обучение новому алфавиту.

— То есть как это? — пробормотал я. Тут впервые посмотрел на скалу, по которой мне придется подниматься, и страх вернулся.

Монтегю слегка улыбнулся — это была первая улыбка, которую он позволил себе со времени своего приезда.

— Ты обнаружишь, что я выбрал подъем с несколькими карманами. — И не привязываясь, безо всякой веревки, полез вверх.

— Старайся запомнить мой маршрут, — крикнул он мне с пятнадцатифутовой высоты, — но не бойся, если собьешься с пути. Удовольствие получаешь и от того, что находишь собственный путь.

И легкими движениями и подтяжками он залез на скалу, прежде чем я успел убедиться, что веревка, обвязывавшая мою талию, по-прежнему на месте, а другой ее конец привязан к дереву наверху, невидимому отсюда. Мистер Монтегю появился над краем пропасти футах в восьмидесяти надо мной, он удобно уселся на край ее, свесив ноги, а веревка — та единственная веревка, с помощью которой он будет меня подстраховывать, — была небрежно обмотана — и всего один раз — вокруг его талии.

— А если я упаду, я вас не утяну за собой? — тихо, но отчетливо прокаркал я, усилий же мне это стоило таких, как если бы я выстрелил.

— Я на якоре, а якорем служит дерево. — Он широко улыбнулся мне сверху. — Начинай. Я буду посылать тебе подсказки с помощью почтового голубя.

Я начал понимать, что вливало в него силы. Трусость, замеченная у других, производит, наверно, такое же действие, как ложечка икры.

Что можно сказать о красоте чувства, которое возникает от страха перед скалой? На меня была наложена епитимья. Я понимал логику Господа. Зерно сострадания обретешь, востребовав его.

Приступив к восхождению, я с ужасом обнаружил, сколь вертикальна стена. Я-то думал, что, может, будет какой-то наклон в мою пользу, но нет. Скала была вертикальна. Правда, она была в трещинах, царапинах, выпуклостях и впадинах, она была негладкой, и цепляться было за что. Нащупав вытянутой рукой дружественный выступ и увидев небольшую впадинку, куда можно поставить ногу, я стал на нее, подтянулся и вот уже на фут поднялся над рифом. И тут я ощутил то же волнение, что и в мой первый великий день. Да, вот так же хорошо мне было, когда я впервые спрыгнул с палубы яхты в залив Блу-Хилл. А тут еще и мистер Монтегю, желая приободрить меня, потянул за веревку.

— Если тебе понадобится помощь, — скомандовал он мне, — крикни: «Натяните». — И демонстрации ради потянул сильнее за веревку.

Я сразу стал меньше чувствовать свой вес, и мне захотелось лезть дальше. Нащупав еще один выступ и еще одно углубление для ноги, я подтянулся, потом еще и еще. Бросил взгляд вниз и обнаружил, что поднялся уже футов на восемь. Роскошно! Нашел еще один выступ, и как раз над моим коленом, — один из карманов, о которых говорил Монтегю, углубление величиной с ямку на столе для игры в пул. Я поставил туда ногу и теперь мог передохнуть. Скала казалась живой. От нее исходили запахи, в ней были желобки, куда набилась грязь, торчащие локти, подмышки, причинные места. Не стану преувеличивать, но, право же, я не был готов к столь интимному общению. У меня было такое ощущение, будто я взбираюсь по телу гиганта, состоящего из костей, плоти и частей тысячи человеческих существ.

Довольно скоро началась более трудная часть восхождения. Я добрался примерно до середины, а как дальше лезть, было непонятно. В пределах досягаемости не было ни одного выступа, за который я мог бы уцепиться, ни единой расщелинки, куда я мог бы поставить ногу. Очутившись в безвыходном положении, я познал мучительную нерешительность, какая овладевает альпинистом. Ноги и руки у тебя горят от волнения, пока ты решаешь, пытаться ли лезть дальше или же спуститься на несколько футов и поискать другой путь. Застыв на скале, не в силах издать ни звука, чувствуя, как пустота подо мной уходит в безвозвратное прошлое, я всматривался в скалу с таким же вниманием, с каким ростовщик всматривается в сомнительные драгоценности. Думаю, половину того, что следует знать альпинисту, я узнал за первые пять минут пребывания на Выдриных скалах, где я быстро приобщился к великому миру вертикальной каменной стены. Малейшая неровность в ней может оказаться необычайно ценным другом, коллегой-предателем, чьими услугами, однако, можно воспользоваться, закрытой дверью или прямым врагом. А я умудрился загнать себя в гробовой угол как раз над нависшим куском скалы.

Я застыл, с трудом переводя дух и совершенно не понимая, что делать дальше. Чем глубже я старался втиснуться в расщелину, куда помещалась лишь часть моего тела, тем больше мне приходилось напрягать руки, с трудом державшиеся за скалу. Я услышал голос Монтегю:

— Не свей себе там гнезда. Семьей все равно не обзаведешься.

— Я не знаю, что делать дальше! — крикнул я.

— Спустись на несколько футов. Бери вправо.

Здесь я обнаружил любопытную сторону своей натуры, которая не проявляется в нормальных условиях. Сделав первый шаг вниз, выискивая справа возможности, о которых говорил Монтегю, я увидел, что быстрее обойти нависший кусок скалы можно слева. Это будет рискованнее. Если двинуться вправо, я мог, следуя совету Монтегю, по крайней мере рассчитывать, что выберусь, тогда как левее я видел возможность для одной подтяжки, потом для другой, а потом, футов на десять выше, — гладкий камень с двумя вертикальными трещинами на расстоянии пяти футов друг от друга, так что, возможно, удастся сделать одну-две подтяжки — сказать трудно. То, что сверху кажется выступом, может оказаться лишь тенью от выпирающего камня; то, что кажется впадиной, куда можно поставить ногу, — лишь бороздкой в камне.

Я принял решение двинуться влево. Это было мое решение. Такой рекомендации я не получал, и при удаче это могло бы быть записано мне в плюс. Такова была логика моих рассуждений. Судорожно дыша, словно женщина при родах (этот образ объясняется моим юношеским, навеянным фильмами, представлением о том, как ведет себя женщина при родах), я чувствовал, как семимильными шагами совершенствуется мое религиозное образование. Достижение — это Добродетель, а Добродетель — это Благодать. Можно совершить немыслимое с помощью интуиции. Двигаясь влево, я делал такие прыжки, на какие прежде никогда бы не отважился. Отчаянно стремясь доказать правильность сделанного выбора, я карабкался с одного рубца на другой, сознавая, что ни один из них не выдержал бы меня дольше секунды, — я лез не останавливаясь, совсем как сам Монтегю, и вдруг обнаружил, что стою на крошечном выступе над свесом.

— Трижды ура, мальчик мой! — крикнул сверху Монтегю. — Загвоздка позади.

До меня дошло. Самое страшное я прошел. Дальше я уже лез в состоянии восторженного возбуждения, не менее опасного, чем полнейшая паника.

— Отлично, — сказал Монтегю, когда я присоединился к нему. — Теперь мы попробуем тебя на более трудном подъеме. — И начал упаковывать снаряжение для переезда к месту следующего испытания.

3

Страх, одолевающий тебя на скале, скоро обретает определенные пропорции. Если ты не совершаешь подъема сам, как Монтегю, а подстрахован сверху опытным альпинистом, тебе скоро становится ясно, что ты можешь позволить себе и упасть. Не зная в свой первый подъем о такой возможности, я передвигался так, словно при малейшей ошибке меня подстерегала смерть. Лишь во время второго восхождения, которое я совершил в тот день по вертикальной стене пропасти, я понял, что нахожусь в сравнительной безопасности. Ибо, сделав неудачный прыжок и соскользнув с крошечной выщерблинки, я полетел вниз, но пролетел всего пару футов и лишь оцарапал себе колено. Веревка страховала меня сверху.

С тех пор я немало преуспел. Мистер Монтегю принял приглашение отца провести свой двухнедельный летний отпуск на Доуне. Таким образом, в течение двух недель я каждый день отправлялся с ним в экспедицию. (Причем часто под дождем.) Однажды он взял с нами двух моих двоюродных братьев, но мне не доставило удовольствия наблюдать, как они боятся. Просто я чувствовал себя — редкий случай — ветераном.

Мы с мистером Монтегю предпочитали ходить вдвоем. Каждый день он ставил передо мной новую задачу. Он научил меня держаться пальцами и прижиматься к камню ладонями. Я узнал, как натирать гладкий камень нижней частью ладони. Мне было показано, как держаться лежа спиной и как отталкиваться, а также как взбираться по расщелине. Мы поднимались с Монтегю по узким расщелинам и перелезали через валуны; он ставил передо мной задачу выбраться из-под навеса и подняться на одних руках. Да простит меня читатель, но я перечисляю эти технические детали, чтобы показать, на каких разных скалах мы проводили дни. Бывали ночи, когда я засыпал, а в ушах стоял звук вбиваемых крючьев и креплений и скрипела веревка, которую мистер Монтегю протягивал через карабин наверху.

Я влюбился в безграничные возможности скалолазания. Неловкий, пользуясь больше руками, чем ногами, опираясь больше на волю, чем на знания, я взбирался по многим скалам, собирая на себя всю грязь с камня. В эти две летние недели у меня не было ни одного пальца, локтя или колена, которые бы не болели, а бедра и голени были все в царапинах, но я был счастлив. Пожалуй, впервые в жизни я был по-настоящему счастлив, и таким образом в семнадцать лет уразумел истину, к которой некоторые и близко не подходят всю жизнь: острее всего ощущаешь счастье между периодами страха и ужаса. Поскольку каждое восхождение, в общем, было труднее предыдущего, почти не было такого дня, когда бы я не истекал потом. Я свыкся со страхом так же, как тело во время гриппа свыкается с высокой температурой. Я познал неумолимый закон страха. Его надо побеждать, иначе он набирает силу и тревожит твои сны. Случалось, я не мог довести восхождение до конца и вынужден был спускаться вниз. Однако в скалолазании труднее спускаться, чем лезть вверх, ноги должны сами находить опору, а они умеют это делать гораздо хуже, чем руки. Поэтому я часто соскальзывал вниз, болтался на веревке, потел и понимал, что я жалкий трус, а потом не мог заснуть из-за владевшего мной ужаса: ведь завтра надо возвращаться туда и все-таки совершить восхождение. Это был императив. В таких случаях приходится поднимать со дна все корабли, которые ты потопил в детстве из-за того, что не хватило храбрости, — да, именно вытаскивать их из глубин себя. У меня было такое чувство, будто все детские страхи, угнетавшие меня, начали всплывать на поверхность — их выносило наверх из кладбища неосуществившихся надежд. Но какая же это ненадежная операция! Всякий раз, как мне не удавалось совершить восхождение, страх, от которого я надеялся излечиться, не исчезал, а начинал разъедать меня, и я чувствовал себя гнилушкой.

И однако же, достигнув желанной цели, я бывал всякий раз вознагражден. В течение часа или даже целого вечера я чувствовал себя счастливым. Лучшим днем за эти две недели был предпоследний: Монтегю привез меня на Выдрины скалы и велел вести восхождение. Невзирая на все, что я за это время узнал, подниматься первым там, где я совершил свое первое восхождение, оказалось в несколько раз тяжелее. Идя первым, я должен был вбивать крючья, и от паники руку у меня начинало сводить после двух-трех ударов молотком. Угроза свалиться снова стала реальной. Я старался ставить крючья через каждые пять футов, зная, что при падении можно пролететь двойное расстояние — сорваться с пяти футов выше последнего крюка и пролететь на пять футов ниже. А эти десять футов могут превратиться в двадцать, если нижний крюк выпадет. При такой перспективе лезть вверх нелегко.

Один раз я сорвался. Пролетел футов десять, не больше. Крюк выдержал, но я раскачивался на конце веревки и ударился о скалу. Поцарапанный, побитый, чувствуя себя как кошка, которую бросили в ведро с ледяной водой, я задержал дыхание, борясь с желанием разреветься, целую минуту собирал разлетевшуюся в куски волю и, сам не веря тому, что я могу себя на это подвигнуть, полез дальше, стараясь придумать, как преодолеть препятствие. А препятствием был все тот же выступ, что и в первый день, только теперь я тащил за собой веревку, а не был привязан сверху. Две недели новообретенных знаний решили дело. Я добрался до края пропасти, ни разу не сорвавшись.

Эти две недели сыграли в моей жизни большую роль, чем операция на мозге. Я занял новое положение в семье. Двоюродные братья прислушивались теперь к мнению Гарри во время перепалок, а отец целый вечер водил меня по скромным барам Бар-Харбора. В конце вечера я чувствовал себя как спагетти, сваренные в вине, а мой родитель, обнаруживая количество принятого им спиртного лишь в массированных проявлениях добродушия или злокозненности — сейчас он был явно в великолепном настроении, — сказал:

— Хью Монтегю хорошего мнения о тебе. Это большая похвала. О десятке людей он и трех слов не скажет.

— Что ж, я рад, — сказал я. Я совсем расчувствовался. И готов был заплакать. Но вместо этого глотнул как следует бурбона. И ощутив тепло, разливавшееся по телу, впервые понял, как роскошно, должно быть, чувствует себя мой отец.

— Хью собирается пригласить тебя завтра на ужин с омарами, — сообщил мне отец. — Хью говорит, ты заслуживаешь прощального застолья.

Во время этого события между нами произошел большой разговор. После первого же бокала я разболтался: опьянение от сознания, что я ступил на стезю, которая была одновременно спортом и монастырем для духа, а также требовала сноровки, плюс то, что в тот день я успешно провел восхождение, не говоря уже о приятном знакомстве с бурбоном накануне вечером и великом облегчении (хотя я в этом и не признавался себе) от сознания, что мистера Монтегю, моего грозного крестного, завтра уже здесь не будет, — все это развязало мне язык. Я уже собрался было дать клятву, что никогда не предам свое новое призвание, но мистер Монтегю оборвал меня:

— Гарри, я сейчас скажу тебе кое-что, что причинит тебе боль. Однако я завожу этот разговор для твоего же блага. За эти две недели у меня сложилось высокое мнение о тебе. Из тебя выйдет хороший человек, и я особенно высоко это ставлю, так как в детстве был обойден судьбой. Насколько мне известно, мать у тебя женщина миниатюрная.

— Да.

— И, по словам твоего отца, человек не очень надежный.

— Не очень.

— Мужчинам приходится трудиться, чтобы развить в себе дурные наклонности. Женщины же — так мне кажется — их вызывают. — Поняв по моим юношеским глазам, что я нахожусь за сто миль от понимания этого умозаключения, он передернул плечами и сказал: — Когда мы лучше узнаем друг друга, мы сможем обменяться презабавными историями о наших матушках. — И умолк, словно испугавшись того, что сказал, затем добавил: — Впрочем, не слишком на это рассчитывай.

— Дассэр.

— Отныне, когда мы будем одни, я хочу, чтобы ты звал меня так, как называют меня коллеги. Они зовут меня Проституткой.

— Дассэр.

— В Туманной низине постоянно задают один вопрос: почему Монтегю выбрал такую кличку. Раньше или позже все добираются до хорошей стороны моей натуры и с трогательной непосредственностью спрашивают напрямую. Точно я поспешу им ответить! Если мы станем особо близкими друзьями, я лет через двадцать выложу тебе все начистоту.

— Спасибо, Проститутка. — И я поперхнулся. — Нехорошо это получается.

— Не бойся. Ты привыкнешь.

Он взял клешню, ловко расщепил ее и специальной вилочкой стал выковыривать мясо омара.

— А теперь, Гарри, я скажу тебе самое неприятное. — Он вперил в меня взгляд. От такого взгляда никуда не укроешься. — Я хочу, чтобы ты перестал заниматься скалолазанием.

Это было равносильно пощечине.

— Ой! — вырвалось у меня. — Почему же?

— Не потому, что ты плохо берешь подъемы и спуски. Ты это делаешь выше своих скромных физических возможностей. У тебя врожденное упорство. Из десяти новичков я поставил бы тебя, пожалуй, вторым или третьим.

— Тогда почему же я должен прекратить этим заниматься? — Я помолчал. И еле слышно спросил: — Я что, могу разбиться?

— Скорее всего нет. Ушибиться — бесспорно. Но не это соображение побуждает меня так говорить. Причина более специфическая. Только лучшие из новичков должны мечтать о том, чтобы и дальше заниматься этим. Видишь ли, это не просто спорт для таких храбрых, как ты. — Меня впервые назвали храбрым.

— Нет, — сказал я. — Так почему же? Почему вы хотите, чтобы я бросил заниматься скалолазанием?

— Это требует непрерывного совершенствования. И если, Гарри, ты будешь продолжать этим заниматься, это займет тебя целиком. Ты не будешь знать покоя. Потерпев неудачу при восхождении, ты всякий раз будешь терзаться воспоминаниями о своей неудаче, пока не преуспеешь. Даже на хороших людей это действует разлагающе. Как наркотик. И человек в конечном счете превращается либо в труса, в жертву, либо в средненького мономаньяка. Становится чем-то вроде заядлого алкоголика. Ни о чем другом он уже не может думать.

Я совсем был сбит с толку и сказал ему:

— Я вас не понимаю.

Очевидно, я произнес это грубоватым тоном, так как почувствовал его раздражение. Скорее всего умение Хью держать себя, как учитель, в узде избавило меня от проявлений его вспыльчивости.

— Ну хорошо, — сказал он, — пойдем дальше. Человек, приобретший большую сноровку в скалолазании, может стать орудием своей воли. Этого мы и стараемся достичь. Этого мы стремимся добиться с первого года. Ребенка учат не делать в штанишки. Кишечник становится орудием его воли. А по мере того как мы становимся старше, у нас возникают низменные и столь же неукротимые чувства, как весьма стеснительная — если это происходит на публике — потребность отлить. — Он так произнес это слово, точно оно было единственным приемлемым синонимом для обозначения такой потребности. — Тем не менее мы приказываем нашей милой запирательной мышце, подчиняющейся нашей воле: «Зажмись ты, дурочка!..» Скалолазание, конечно, требует высшего проявления воли. Но это процесс. И не менее опасный, чем черная магия. Ибо всякий раз, как нам предстоит сразиться со страхом, мы открываемся дьяволу. Потерпи мы провал, и дьявол тут как тут, готовый сгладить нашу трусость. «Держись меня, — говорит он, — и твоя трусость будет прощена». При удачном скалолазании ты отгоняешь дьявола. А при неудаче он, конечно же, удваивает свое расположение. И если в эти минуты ты не окажешься достаточно стойким, то половину оставшейся жизни проведешь, изгоняя дьявола. То есть будешь тихо доживать свой век. А пока человек никуда не движется, сатана доволен. Он любит, когда все идет по замкнутому кругу. Он питается энтропией. Когда мир превратится в маятник, сатана сядет на трон.

— Возможно, я буду знать, на какую скалу смогу залезть, а на какую не смогу, — сказал я, — и буду этого держаться.

— Никогда такого не будет. В тебе же наполовину сидит твой отец. И эта половина не успокоится. Я уже в первый день увидел, что в одном отношении тебя можно сравнить с лучшими альпинистами. Ты понял законы скалолазания. Понял, что находишься во внушающем чертовский трепет соборе, собственно, единственном, где вера столь приближается к Господу нашему, что по-настоящему поддерживает тебя.

— Дассэр.

— Мне рассказывали историю про древнюю, чрезвычайно религиозную еврейскую секту хасидов. Они жили в деревнях-гетто в России и на Украине. Говорят, был у них раввин, такой верующий, что молился Богу по сорок раз в день. Наконец, по прошествии сорока лет, раввин потерял терпение и говорит: «Господи, я так давно люблю тебя — явись мне. Почему ты мне не являешься?» Господь исполнил его просьбу. Явился. И как, ты думаешь, отреагировал раввин?

— Не знаю.

Проститутка залился смехом. Я прежде никогда не слышал, чтобы он смеялся. Это давало ключ к разгадке того, почему он выбрал себе такое прозвище. В нем сидело куда больше людей, чем казалось. Он хохотал на весь зал.

— Так вот, Гарри, раввин юркнул под кровать и принялся выть как собака. «О Господи, — взмолился бедняга, — прошу тебя, — не являйся мне больше». Эта история весьма полезная, Гарри. Прежде всего потому, что Бог — страшен. Это главное, что надо знать. Если бы Христос не был нам ниспослан, мы бы так и сидели в пещерах. Иегова был для нас слишком грозен. И никакой современной цивилизации не было бы.

— А как же Египет или Греция и Рим? Разве не они вывели нас из пещер?

— Гарри, эти культуры — символы своего времени. Они — идеальные примеры чрезмерности. Все три — Египет, Греция и Рим — были вместилищами дьявола. Не поддавайся влиянию их красоты. Дьявол — не забывай — самое красивое существо, которое сотворил Бог. Однако духовно эти культуры не вышли за пределы пещеры Платона. Надо было, чтобы явился Христос и сказал: «Да не падут на сыновей грехи отцов». В этот день, Гарри, родились научные изыскания. Хотя нам и пришлось ждать тысячелетие — и даже больше, — прежде чем появились Кеплер и Галилей. Итак, последуем логике: как только отец поверил, что сыновья не пострадают от его кощунств, он осмелел и стал экспериментировать. Он стал смотреть на Вселенную как на весьма любопытное место, а не как на всемогущий механизм, который покарает его за любопытство. Это было началом разбега саней техники, которая еще может нас всех уничтожить. Евреям, отринувшим Христа, естественно, пришлось на протяжении следующих двух тысячелетий иметь дело с Иеговой. Поэтому они не забывали: Господь страшен. «О Господи, не являйся мне. Не открывайся мне весь сразу!»

Он помолчал. Заказал нам обоим еще выпить. Коньяк «Хеннесси» для себя и — я твердо помню — «Старика Харпера» для меня.

— А для молодого Гарри пусть будет «Старик Харпер», — сказал он официантке и снова принялся за свои рассуждения о том, что вызывает трепет. — Я подозреваю, что Господь каким-то образом присутствует при каждом нашем восхождении. Не для того, чтобы нас спасать — как я ненавижу эту психологию младенцев: Боже, спаси нас, — которая ставит Бога у локтя каждой незадачливой посредственности. Словно Бог только и существует для того, чтобы оберегать середняков и равнодушных. Нет, Бог — это не сенбернар, который спасает путешественников в горах. Бог рядом с нами, когда мы занимаемся скалолазанием, потому что только тогда мы можем увидеть его и он может посмотреть на нас. Ты ощущаешь его присутствие, когда выходишь далеко за свои пределы и стараешься вырваться из когтей страха. Застрянь под каким-нибудь выступом, и тебе захочется завыть, как собака. Преодолей владеющий тобою ужас, и ты перейдешь в область страха более возвышенного. Быть может, в этом и состоит цель нашего пребывания на земле. Подниматься ко все более и более возвышенному страху. И если нам это удастся, быть может, мы сумеем разделить и кое-что из страха Божия.

— Страха Божия?

— Вот именно. Страха, который владеет Господом от сознания, какую большую власть он дал дьяволу. Человек не сможет обладать свободой волеизъявления, пока силы дьявола на этой вечно воюющей планете не будут равны силам Господа. Вот почему, — продолжал Проститутка, — я не хочу, чтобы ты занимался скалолазанием. Ты не обладаешь необходимыми для этого способностями — такова грубая реальность. Ты будешь находить в себе немного мужества и терять его. Кончится тем, что ты уподобишься этим монументально скучным игрокам в гольф, которые годы трудятся, стремясь улучшить свой удар, и не перестают говорить об этом. Этакие гладкие шары самовлюбленности.

— Оʼкей, — сказал я. Вот теперь я разозлился. Ужасно обиделся, но и разозлился.

— Я вовсе не хочу проявить неуважение к твоим чувствам, наоборот: я их уважаю. Я считаю, что для тебя есть место в жизни. Оно потребует храбрости, ума, воли и смекалки. И на каждом повороте тебя будет соблазнять дьявол. Но, по моему скромному убеждению, ты можешь послужить Господу. И я предлагаю тебе для этого куда лучший способ, чем скалолазание.

Какие же у него переходы! От неожиданно полученной раны меня одним махом перебросило на пик интереса.

— Я правильно понимаю то, что вы говорите?

— Конечно. Твой отец попросил меня провести с тобой отпуск и посмотреть, на что ты годен. Только и всего. У меня были другие планы на эти две недели. Но он сказал: «Больше всего на свете я хочу, чтобы мальчик плавал на одном с нами корабле. Но только при условии, что ты сочтешь его для этого годным. Это вопрос слишком важный, чтобы решать его, основываясь на моих желаниях и любви к нему».

— Отец именно так говорил с вами?

— Безусловно.

— И вы сказали ему, что я могу плыть с вами на одном корабле?

— Сказал вчера. Я знаю тебя сейчас лучше, чем твой отец. У тебя неплохие способности. Не скажу ничего больше. Твой отец — человек восторженный и при случае перебирает в суждениях, я же горжусь тем, что у меня холодный глаз. У тебя есть качества, которых нет у твоего отца — при всех его великолепных талантах.

Меня так и подмывало сказать: «Во мне нет ничего особенного». Разве это не самый болезненный крик, какой может вырваться у юноши? Но я стал мудрее. И рта не раскрыл.

— Ты собираешься поступать в Йель?

— Дассэр.

— Если не провалишься на вступительных экзаменах, можно, я бы сказал, гарантировать, что поступишь. Йельский университет идеально подходит. Я называю его Хижиной дяди Эли.

Я рассмеялся.

— Ну да, — сказал мой новый коллега по имени Проститутка, — это часть подземки. Одна из станций на пути. Во всяком случае, для некоторых. — Он состроил гримасу. — Как выпускнику Гарварда, мне не очень хочется это говорить, но Йель чуть поудобнее для наших целей. В Гарварде начинают ломаться, когда речь заходит о наборе к нам. Это за версту воняет иронией, так как половина наших настоящих спецов вышла оттуда. Ну, как я всегда говорю, человека можно считать хорошим, если он окончил не Принстон.

Проститутка поднял свой стакан. И мы выпили за это. Затем обменялись рукопожатиями и поехали назад, в Крепость. А утром Хаббард отбыл. Время от времени он будет присылать мне письмецо с советами, но пройдет несколько лет, прежде чем я снова окажусь в одной с ним комнате.

4

Скалолазание принесло свои плоды. В последний год пребывания в школе Сент-Мэттьюз я перешел из второй команды гонок на восьмерках в первую и выступал против команд Сент-Пола и Гротона. Я прошел собеседование в приемном совете с хорошими отметками и сделал еще один большой шаг, освобождаясь от дислексии. Одержал победу в первой и единственной драке за три года обучения в школе. Даже занялся борьбой, что далось мне нелегко, ибо я все еще не мог избавиться от воспоминаний о пережитом с помощником капеллана (который всегда кивал мне при встречах). Мои чресла очистились от соприкосновения с заразой. И я поступил в Йельский университет. Весь последний год в школе, как можно было предположить, я все время чувствовал, что мне предстоит некая миссия, — это чувство не покидало меня и в колледже. Поступив в Йельский университет, я ожидал, что меня сразу направят в группу студентов ЦРУ, но, как я вскоре узнал, управление тогда еще не дошло до того, чтобы иметь в колледже свои группы. И в мою дверь в полночь никто не стучал. По совету Проститутки я записался в Тренировочный центр резервистов. «Ты будешь иметь дело с идиотами, — сказал он мне, — но для поступления в наше управление необходимо пройти военную службу, и Тренировочный центр заменит тебе ее. Едва ли тебе захочется после Йеля два года торчать в армии, прежде чем поступить к нам».

Таким образом, на протяжении последующих восьми семестров я занимался строевой подготовкой и настолько преуспел, что и думать забыл, как сбивался с левой ноги в «Серых голландцах». Я обнаружил в себе известный оптимизм. С годами травмы детства рассасываются.

Проститутка время от времени звонил мне и интересовался, какие курсы я посещаю. Как правило, он старался сориентировать меня на английский. «Изучи как следует свой родной язык, и тогда ты оценишь другие». Перед моим последним годом в колледже он прислал мне, по его мнению, великий подарок — первое издание Этимологического словаря английского языка Скита, и, по правде сказать, словарь оказался совсем неплохой. С его помощью я не только научился обнаруживать латинские и греческие корни в словах, но и экзотические плоды, пришедшие к нам из кельтского и скандинавских языков. Я узнал о существовании английских слов, пришедших к нам через латынь из итальянского, а также через ту же латынь из португальского, и через латынь и португальский — из французского, и через латынь и испанский — из французского, и через латынь, испанский и голландский — из португальского, и через латынь — из немецкого, и через новую латынь — из французского. Я узнал о словах-гибридах, полученных от скрещения французского с испанским, арабским и греческим, не говоря уже о том, сколько в английский пришло слов из нижненемецкого, голландского, славянского, русского, санскрита, венгерского, иврита, хинди. Словом, Проститутка готовил меня к работе в ЦРУ. Зачем? Посмотри, как другие языки проложили себе путь в английский. Следовательно, можно развить в себе представление о логике поступков людей из других стран.

Я и понимал это как подготовку к будущей работе. В последующие четыре года лекции, которые я посещал, друзья, которых я заводил, — все было вкладом в мое будущее в качестве сотрудника ЦРУ. Если у меня и возникали сомнения относительно будущей профессии, происходило это весенними вечерами в Нью-Хейвене[8] после случайной и неудачной встречи с какой-нибудь девушкой, когда я говорил себе, что на самом деле хочу стать романистом. Однако я тут же признавался себе, что нет у меня достаточного опыта, чтобы писать книги. А работа в ЦРУ приобщит меня к приключениям, которые необходимы для острого сюжета.

Я, безусловно, был человеком целеустремленным. Я вспоминаю себя на первом курсе — как мы сидим «У Мори» перед игрой между Йельским и Гарвардским университетами, пьем, и я высоко поднимаю серебряную чашу. Я пил «Зеленый пунш», а остальные пели — да, как я пил и как они пели! Песня была длинная, а я не сдавался, пока не была пропета последняя нота.

Слова, которые я не вспоминал тридцать лет, встают передо мной из мерцающей бледным солнечным светом внутренности большой серебряной чаши для пунша. Я залпом выпил «Зеленый пунш», какой подают «У Мори», и с десяток голосов запел вокруг меня:

Это Гарри, Гарри, Гарри крутит шарик земной,

Это Гарри, Гарри крутит наш мир,

Аллилуйя, аллилуйя,

Клади монетку на тамбурин,

И пьянчугой станет меньше на один.

Аллилуйя, аллилуйя,

Клади монетку на тамбурин,

И пьянчугой станет меньше на один.

Клади монетку на тамбурин,

И пьянчугой не станет ни один.

Они умолкли, чтобы передохнуть, а я продолжал пить. Пил сладкий, густой, вредный, сдобренный алкоголем «Зеленый пунш», глоток за глотком, вкладывая всю душу в то, чтобы выпить до дна, и зная, что ангелы наблюдают за мной, и если я выпью все прежде, чем кончится песня, завтра мы победим Гарвард и будем поддерживать нашу команду на стадионе. Мы будем там, демонстрируя нашу преданность, нашу любовь, нашу мужскую способность пить с богами «У Мори». Ведь только боги выпивают всю серебряную чашу до дна. Мы займем свои места в Йельской чаше с сознанием своей миссии, которая состоит в том, чтобы завтра победить Гарвард. Боже правый, я же выпил всю чашу до дна, а счет в тот ноябрьский день 1953 года был: Йель — 0, Гарвард — 13.

5

Меня познакомили с Киттредж в конце первого года обучения в Йеле. Как раз перед пасхальными каникулами пришла телеграмма: ПРИЕЗЖАЙ ПОЗНАКОМИТЬСЯ МОЕЙ НЕВЕСТОЙ ХЭДЛИ КИТТРЕДЖ ГАРДИНЕР ТОЧКА ПРОВЕДЕМ ПАСХУ В КРЕПОСТИ ОБЩЕСТВЕ КИТТРЕДЖ И ДЖИН ХАРОУ.

Назад на Доун. Я не был на острове с тех пор, как мой отец, нуждаясь в деньгах, года два тому назад уговорил своих двух братьев и единственную сестру согласиться продать Крепость. Почему ему вдруг потребовалось пополнить свой капитал, так и останется семейной тайной. Хаббарды скрывали от детей непредвиденные доходы, крахи и просто растраты в еще большей мере, чем сексуальные откровения. Мы знали только (причем из перешептываний): «Такая обида. Придется продать Крепость. Маклер предложил». В то лето отец две недели ходил держа рот на замке, точно южноамериканский диктатор, сидящий во дворце под арестом. Меня идея продажи Крепости не слишком затрагивала. Я любил ее меньше, чем остальные, или так мне казалось. Только в следующее лето, когда я болтался как неприкаянный с матушкой, которая пила с новыми, малоприятными богатыми друзьями или гоняла теннисные мячи в августе, я понял, что значило потерять великолепную тишину холмов Мэна.

Поэтому приглашение вновь побывать в Крепости могло лишь приветствоваться, а тем более — возможность повидать Проститутку. Я все еще был подобен девушке, влюбленной в парня, ушедшего на войну. И хотя Проститутка три года не появлялся — не важно. Девушка не встречалась ни с кем другим, она даже не отвечала на телефонные звонки славных ребят.

Я был влюблен в ЦРУ. Я принадлежу к тому типу людей — таких приходится один на десять или один на пятьдесят? — которые способны отдать чуть ли не всю жизнь за какую-то ее часть. Я читал шпионские романы, слово за словом изучал словарь, посещал дискуссии по внешней политике в Йеле и вглядывался в фотографии Ленина, Сталина, Молотова, Громыко и Лаврентия Берии: мне хотелось понять лицо врага. Не участвовал в политических спорах о республиканцах и демократах. Они не имели для меня значения. Моим президентом был Аллен Даллес[9], и я собирался стать бойцом в войне против дьявола. Я читал Шпенглера и все зимы в Нью-Хейвене размышлял о грядущем крахе Запада и о том, как это предотвратить. Учитывая вышесказанное, можете не сомневаться, что я известил Проститутку телеграммой о том, что еду, подписался «Эшерден» (так звали английского шпиона у Сомерсета Моэма) и покатил в своем «додже» 1949 года из Нью-Хейвена в Маунт-Дезерт, подъехал с задней стороны острова и не узнал дом.

Не знаю, стоит ли описывать те перемены, которые в нем произошли. Мне придется приложить каталог мелких сокровищ к заключению геолога, ибо поколения Хаббардов оставили каждое свой слой. В углах у нас стояли дубовые этажерки, в Кьюнарде — светлая датская мебель, в Лагере — отличный столик для игры в шашки, который мы унаследовали от Доуна Хэдлока Хаббарда (он оставил нам также старательно сделанные зарисовки сторожевой башни в сто футов высотой, которую предполагал построить на южной оконечности острова). На стенах висела уйма выцветших фотографий, начиная с 1850 года, в рамках с потрескавшимися стеклами, покрытых пятнами, источенных червями. А кроме того, висели цветные эстампы Матисса, Брака, Дюфи, Дюшана, давно выцветшие от солнца, — все они были собраны моей матушкой. Мы хранили их, несмотря на то что матушка ни разу не бывала здесь после своего отъезда. Висит на стене и висит — это ведь был летний дом. Никакого отбора не производилось — просто вещи появлялись и сохранялись. В самом плачевном состоянии были спальни — там стояли нары. Продавленные матрацы с выпирающими пружинами в изношенных чехлах; деревянные бюро, покрытые толстым слоем краски, исцарапанной ногтями, — следы жарких, скучных летних вечеров; паутина под окнами в мелких переплетах, птичьи гнезда под стропилами и следы мышей во многих комнатах, которыми никто не пользовался, — это была цена, которую мы платили за чрезмерно большой дом.

Родмен Ноулз Гардинер и его жена, купив у нас дом, навели в нем порядок. Отец Киттредж, будучи знатоком Шекспира (он находился в отдаленном родстве со знаменитым шекспироведом Джорджем Киттреджем, тоже выпускником Гарварда), достаточно хорошо знал про заговоры, и потому в документе на владение Крепостью, который он вручил дочери в качестве свадебного подарка, обусловил, что в случае развода Киттредж с Хью Монтегю Крепость остается за ней. Вот как получилось, что я потом снова стал там жить. Благодаря Киттредж. Но это произойдет не скоро. А сейчас я учился на первом курсе в Йеле и были пасхальные каникулы, прошло два года со времени отъезда Хаббардов из Крепости, и доктор Гардинер и его супруга, безусловно, навели тут красоту. Уйдя на покой с преподавательской деятельности, они перевезли сюда часть мебели колониального стиля, которой был обставлен их дом в Кембридже. Теперь на окнах появились занавеси, а стены украсила коллекция викторианской живописи XIX века, собранная доктором Гардинером. В спальнях стояли новые кровати. Сначала мне все это ужасно не понравилось. Дом выглядел как гостиница в Новой Англии, где зимой стоит страшная жара и напрочь заделаны окна.

Первые два часа после приезда были для меня сущей мукой. Ни Хью Монтегю, ни его невесты не было дома — меня принимали именитый шекспировед и его супруга Мэйзи. Они терпели меня, а я мучился. Он был гарвардским профессором ныне не существующего типа. Выдающаяся личность доктора Гардинера как бы состояла из нескольких ярусов. И этим ярусам, как помощникам по нисходящей, поручалось участвовать в разговоре. Мы беседовали об игре футбольных команд Йеля и Гарварда в прошлом сезоне, затем — в какой категории я играю в американский теннис — сквош (а я играл в группе Б), затем о моем отце, которого доктор Гардинер в последний раз видел с мистером Даллесом в Вашингтоне, на приеме в саду.

— Выглядел он действительно прекрасно, правда, это было в прошлом году.

— Дассэр. Он до сих пор хорошо выглядит.

— Молодец.

Будучи теннисистом, доктор Гардинер не позволит вновь прибывшему размяться. Он отошлет твой отбитый мяч без задних мыслей назад через всю площадку — беги за ним.

Не лучше была и Мэйзи. Она рассказала, что в мае хочет разбить цветник, и долго, нудно, хотя и сладким голоском, изъяснялась насчет того, сколь непредсказуема весной погода в Мэне. Она перечислила гибриды, которые собирается посадить, а когда я упомянул про дикие цветы, которые появляются в июне и июле, она потеряла ко мне всякий интерес. Паузы в разговоре затягивались, превращаясь в долгое молчание. В отчаянии я попытался переключиться на сильную сторону доктора Гардинера. И принялся разглагольствовать о творчестве Эрнеста Хемингуэя (я писал сочинение на эту тему, за которое получил пятерку). Намеренная ирония, пронизывающая его последние работы, сказал я, объясняется тем, что он находился под огромным влиянием «Короля Лира», особенно реплики Кента, и я процитировал из четвертой сцены первого акта:

— «Вот мой род занятий: быть самим собой… Любить того, кто честен. Знаться с тем, кто рассудителен и мало говорит. Считаться с общим мнением. Драться, когда нет другого выхода, и не есть рыбы»[10]. — Я только собирался добавить: «Я умею хранить тайны, ездить верхом, рассказывать с грехом пополам затейливые истории и точно исполнять поручения, когда они несложны», но доктор Гардинер сказал:

— Какой смысл заниматься подражательством!

Воцарилось молчание. Через какое-то время, уже в сумерках, вернулись Киттредж и Хью Монтегю. Они занимались альпинизмом — погода на Пасху стояла очень холодная, — взбирались по ледяным откосам Бодучей горы. Отличное занятие, заверила меня Киттредж, а сама выглядела как на Рождество — с раскрасневшимися от мороза щеками.

Она была прелестна по любым меркам, какие в моем представлении применимы к женщине. Ее черные волосы были коротко острижены, как у мальчика, она была в брюках и ветровке, но выглядела самой красивой женщиной на свете. Казалось, она сошла с одного из викторианских портретов своего отца: такая же белокожая и прелестная, как изображенные там ангелочки. Только сейчас, после занятия альпинизмом, краски у Киттредж были яркие и на щеках горел румянец, как дикие красные ягоды на заснеженном поле.

— Как чудесно познакомиться с вами. Ведь мы родня. Вы это знали? — спросила она.

— Пожалуй, знал.

— Вчера вечером я это проверила. Мы троюродные брат и сестра. Словом, не близкая родня, но и не чужие.

Она рассмеялась и так на меня посмотрела (взгляд ее говорил, что ей, безусловно, нравится этот приятный мужчина моложе ее), — словом, Хью Монтегю заволновался. В ту пору я почти не знал, что такое ревность, но почувствовал, как ею пахнуло в воздухе.

— Ну и должна вам сказать, — продолжала она, — пока Хью тащил меня вверх по этой страшной стене, я все твердила, что ни за что не выйду за него замуж, пока он не пообещает никогда больше этого не делать, и тут он мне говорит: «Вы с Гарри Хаббардом из одной команды». Словом, он нас обоих вычеркнул из участников своих сомнительных занятий.

— Вообще-то она немного лучше тебя, Гарри, — сказал Хью Монтегю. — Но и она безнадежна.

— Очень надеюсь, что это так, — заметила Мэйзи Гардинер. — Дурацкая затея рисковать своей шеей, лазая по льду.

— А мне это понравилось, — сказала Киттредж. — В качестве единственного оправдания своему пристрастию Хью сказал: «Лед предаст тебя только раз». Ну и муж у меня будет!

— Надежный, — сказал Хью.

При одном упоминании, что дочь выходит замуж, Родмен Ноулз Гардинер зашелся кашлем. А Киттредж произнесла:

— По-моему, папа считает меня Дездемоной.

— Я что-то не вижу себя ни черным, ни женатым на собственной дочери, — возразил ее отец. — У тебя извращенная логика, дорогая.

Киттредж переменила тему.

— А альпинизмом вы когда-нибудь занимались? — спросила она меня. И когда я отрицательно покачал головой, сказала: — Это примерно такой же кошмар, как и тренировки на Ферме, когда тебя заставляют выскочить из земляного окопа и взобраться по забору из сетки за то время, пока луч вращающегося прожектора не осветил участок. — Она умолкла, но не из предосторожности, а скорее прикидывая, когда меня к этому допустят. — Вы, наверное, займетесь этим примерно через год. Сетка, через которую надо перелезать, скопирована с Гроссе-Ульнер в Восточной Германии…

Хью Монтегю раздвинул губы в отнюдь не веселой улыбке.

— Киттредж, не практикуйся в неосторожности — у тебя другая профессия.

— Да, — сказала Киттредж. — Но ведь я дома. И я хочу разговаривать. Мы не в Вашингтоне, и мне надоело ходить с одного коктейля на другой, вести пустую болтовню и изображать из себя мелкого клерка в министерстве финансов. «О-о, — говорят тебе, — и какими же документами вы занимаетесь?» — «Кучей всякого всего, — отвечаю я. — Статистикой». Мои собеседники знают, что я лгу. Я же явно психшпионка. Это выпирает наружу.

— Наружу выпирает то, как ты испорчена, — заметил ее жених.

— Как же я могу быть не испорченной? Я ведь единственное дитя, — сказала Киттредж. — А вы испорчены? — спросила она меня.

— Наполовину, — сказал я, и, поскольку никто не отреагировал, пришлось пуститься в объяснения.

Киттредж, казалось, с интересом слушала.

— Да нет, вы вконец испорчены, — сказала она, — у вас же переизбыток призраков. — И она приподняла дивную белую руку, словно изображая церемониймейстера на многолюдном благотворительном балу. — Но я всем обещала не заниматься теоретизированием в этот уик-энд. Есть люди, которые слишком много пьют, а я слишком много теоретизирую. Как ты думаешь, это болезнь, Хью?

— Предпочтительнее пьянства, — заметил он.

— Я расскажу вам про переизбыток призраков, когда мы будем одни, — обращаясь ко мне, громогласно объявила она.

Я внутренне съежился. Хью Монтегю был собственником. И, глядя, как она мило улыбается мне, он увидел в ее улыбке конец их романа. И в конечном счете оказался прав — правда, влюбленные обычно сокращают сроки. То, на что нам потребуется свыше пятнадцати лет, представлялось ему сиюминутной опасностью.

А с другой стороны, ему было скучно. Вести беседу с Розменом и Мэйзи Гардинер было все равно что ужинать в комнате, освещенной мигающими лампочками. По большей части беседа шла так, будто законов логической связи не существует. Во время аперитива я следил за обменом репликами. За десять минут было произнесено десять фраз. Три — доктором Гардинером, две — Мэйзи, три — Проституткой, одна — Киттредж и одна — мной. Память имеет свои пределы. Поэтому я воспроизвожу нижеследующее не по памяти, а по наитию.

«Родмен Ноулз Гардинер. Я поручил Бобби Ивзу подыскать новый спинакер.

Мэйзи. Почему это королевские лиловые циннии вянут быстрее, чем космические?

Хью Монтегю. Я слышал, вчера в Пиренеях сошла громадная лавина.

Киттредж. Если ты будешь меньше подкармливать циннии, мама…

Мэйзи. Скажите, мистер Хаббард, Джилли Батлер — человек надежный? Ваш батюшка, Кэл Хаббард, говорит — не надо слишком доверять ему.

Я. Я бы прислушался к тому, что говорит отец.

Монтегю. У них не было с собой противооползневых веревок, так что тела невозможно найти.

Доктор Гардинер. Спинакер разбился на регате. Пришлось поднимать его лебедкой.

Монтегю. Трижды ура за то, что ты снова в почетном списке, Гарри.

Доктор Гардинер. Пойду наполню шейкер мартини».

Тем не менее мы с Киттредж провели час наедине. Так она пожелала. В воскресенье утром, возвращаясь из церкви после пасхальной службы, когда до воскресного обеда оставался еще час, Киттредж сама создала нужные условия.

— Я хочу, чтобы Гарри показал мне остров, — заявила она Хью. — Я уверена, он знает здесь все бухточки и расщелины.

Правдоподобие этого предлога явно отсутствовало. Не требовалось гида, чтобы обнаружить все бухточки и расщелины на нашем островке.

Хью кивнул. Улыбнулся. Вытянул руку, поставив вверх большой палец и нацелив на меня указательный как пистолет. И беззвучно выстрелил.

— Держи носовые пазухи чистыми, Гарри, — сказал он.

Мы с Киттредж пошли по прибрежной гальке, захламленной водорослями и выброшенными океаном обломками. Невидимый призрак Проститутки вскидывался возле нас этаким конем, скакавшим по полю нашего настроения.

— Ужасный человек, — произнесла наконец Киттредж и взяла меня за руку. — Я обожаю его, но он ужасен. Он грязный. Гарри, а вы любите заниматься сексом?

— Я бы не хотел думать, что не люблю, — сказал я.

— Ну, надеюсь, что любите. Вы очень похожи на Монтгомери Клифта, так что должны любить. Я вот знаю, что люблю секс. Нас с Хью объединяет только секс. А в остальном у нас так мало общего. Потому-то он и ревнует. Его Омега фактически лишена полового инстинкта, а Альфа им перегружена.

Я тогда не знал, что она все связывает с этими двумя величинами — Альфой и Омегой, с тех пор как четыре года назад узнала о них. Я же впервые услышал об этом тогда. И потом, на протяжении тридцати лет, буду это часто слышать.

— Самое противное, — сказала она, — я до сих пор девственница. Думаю, что и Хью тоже, хотя он на этот счет молчит.

Я был двояко потрясен: во-первых, самим ее признанием и, во-вторых, тем, что это признание она сделала мне. А она рассмеялась.

— Я каждый вечер принимаю пилюлю Настоящей исповеди, — сказала она. — А вы, Гарри, девственник?

— К сожалению, — ответил я.

Она засмеялась и никак не могла остановиться.

— А я не хочу быть девственницей, — призналась она. — Это же нелепо. И происходит так не потому, что мы с Хью недостаточно знаем друг друга. Наоборот: мы отлично изучили наши тела. Оставшись наедине, мы раздеваемся догола. И сознание, что это так, нас как бы связывает. Но Хью настаивает на том, что довести нашу близость до конца можно только после брака.

— Ну, насколько я понимаю, вы скоро обвенчаетесь.

— В июне, — сказала она. — Мы в этот уик-энд собирались все спланировать, но когда папа и Хью оказываются вместе, надежды что-либо сделать нет никакой. Хуже, чем два старикана в доме для престарелых, которые обменялись фальшивыми челюстями и пытаются о чем-то беседовать.

Настала моя очередь рассмеяться. И я так хохотал, что вынужден был сесть. Киттредж села рядом со мной. Мы примостились на южной оконечности острова и смотрели на залив Блу-Хилл, за которым над далекой Атлантикой тускло блестело холодное пасхальное солнце.

— Хью, пожалуй, самый сложный человек изо всех, кого я встречала в жизни, — сказала она, — но в этот уик-энд он держится на редкость просто. Он жутко брюзжит из-за того, что мы не можем быть вместе ночью. Папа поместил меня в комнату, которая рядом с его и маминой спальней. Так что Хью положительно раскалывается от злости. У него просто культ фаллоса. В Вашингтоне он не слезает с меня. Надеюсь, вы не против того, чтобы слушать все это, Гарри. Мне просто необходимо выговориться.

— Нет, — сказал я. Я не очень понимал, о чем она мне говорит. Факты не сходились друг с другом. — Как же это он не слезает с вас, — спросил я, — если вы оба девственники?

— Ну, мы занимаемся любовью, по его словам, «по-итальянски».

— Вот как, — сказал я. Я был в растерянности. Потом понял. Мне стало физически больно при мысли о том, что она позволяет ему с собой делать. Не мог я и понять, как это сочетается с ее светлым обликом и положением в обществе.

— Вообще-то, — быстро произнесла она с легкостью выпускницы Рэдклиффа, — мне это нравится. Это порочно. Быть девственницей и одновременно чувствовать себя такой развратной — знаете, Гарри, это открыло для меня атмосферу Ренессанса. Теперь мне понятно, как они могли соблюдать нормы католической религии и одновременно жить, нарушая их почти смертным грехом. Это, знаете ли, нельзя назвать самым нездоровым подходом.

— Вы со всеми ведете такие разговоры? — спросил я.

— Господи, нет, конечно, — сказала она. — Вы для меня человек особый.

— Как это может быть? Вы же меня совсем не знаете.

— Мне достаточно одного взгляда. Я сказала себе: прежде чем мы расстанемся, я расскажу этому человеку все. Видите ли, Гарри, я полюбила вас.

— О! — вырвалось у меня. — Я тоже вас полюбил.

Это не было пустой фразой. Я чувствовал настоящую боль, стоило мне представить себе Хью Монтегю, сидящего, как распаленный сатир, на ее спине. Такое чувство мог бы испытывать любовник, которому наставили рога. Мне было неприятно, что ее признание так глубоко задело меня.

— Мы с вами, — продолжала она, — такими играми никогда заниматься не будем. Мы — кузены и такими навсегда останемся. Очень близкими друзьями. В худшем случае целующимися кузенами.

И она легонько коснулась моих губ поцелуем. Это тоже глубоко взволновало меня. Ее губы были как лепестки, слетевшие с цветка. Никогда прежде я не ощущал такого приятного дыхания. И не сталкивался с большими сюрпризами. Все равно как взять великий роман и в первой же фразе прочесть: «Зови меня Измаил».

— Когда-нибудь, — сказала она, — когда мы с Хью надоедим друг другу, у нас с вами может быть роман. Такой мимолетный, просто озорной, для удовольствия.

— Целующиеся кузены, — хрипло повторил я.

— Да. Только сейчас, Гарри, мне нужен хороший друг. Я не могу обойтись без него, как не могу удержать естественный порыв. Нужен кто-то, кому я могла бы рассказать все.

— А я неспособен все рассказывать, — признался я, словно у меня было множество похождений, которые я тщательно скрывал.

— Вы действительно застегнуты на все пуговицы. Для того я и вытащила вас из дома. Я хочу поговорить о вашем переизбытке призраков.

— Это термин из ваших психологических теорий?

— Да.

— Отец говорил мне, что вы гениальны. Аллен Даллес — тоже.

— Ну, ничего подобного, — сказала она, надувшись, точно это было глупое предположение, подчеркивавшее ее великое одиночество. — Мой мозг, когда я им не пользуюсь, бывает чудесно пустым. Поэтому в него проникают мысли, которые другие люди просто отбрасывают. Вы не считаете, что послания небес достигают нас в той же мере, в какой темные силы будоражат наши импульсы?

Я кивнул. Я не знал, как возразить против этого. Но она и не рассчитывала на дискуссию. По тому, как она сменила тон, я почувствовал, что она склонна говорить дальше.

— Я всегда считала Фрейда противоречивым, — сказала она. — Он великий человек, сделавший массу открытий, но в плане философском он не более чем стоик. А этого недостаточно. Из стоиков выходят хорошие водопроводчики. Трубы портятся — надо зажать нос и починить их. И конец философии Фрейда. Если люди и цивилизация несовместимы — что в любом случае всем нам известно, — ничего не поделаешь: старайтесь извлечь максимум при плохой игре.

Она явно все это уже проговаривала. Должно быть, часто излагала свою теорию на работе. Поэтому я счел дружеским жестом то, что она пожелала поделиться этим и со мной. А кроме того, мне нравилось слушать ее голос. Я решил, что она прочла мне эту лекцию, чтобы как-то сблизить нас. И почувствовал, как во мне шевельнулись нежность и любовь. Киттредж была так красива и так одинока. С полевыми цветами в волосах и в голубых кроссовках. Мне захотелось обнять ее и прижать к себе, и я так бы и сделал, если бы надо мной не нависала огромная тень Хью Монтегю.

— С философской точки зрения, — продолжала Киттредж, — я дуалистка. Не представляю себе, как можно ею не быть. Хорошо было Спинозе рассуждать о субстанции, объединив все, что этому противостоит, в неясную метафизическую клейкую массу и объявив себя монистом. А я считаю, что Спиноза бежит окрика философов. Если Бог и пытается нам что-то внушить, так это то, что все наши представления и о нем, и о Вселенной дуалистичны. Рай и ад. Бог и дьявол, добро и зло, рождение и смерть, горячее и холодное, мужчина и женщина, любовь и ненависть, свобода и рабство, бдение и сон, актер и зритель… Я могла бы продолжить этот список до бесконечности. Подумайте сами: мы зачаты благодаря встрече сперматозоида с яйцеклеткой. В момент создания мы входим в жизнь благодаря соединению двух самостоятельно существующих единиц — и столь разных. И мы развиваемся, имея тело с левой и правой стороной. У нас два глаза, два уха, две ноздри, две губы, два ряда зубов, два полушария мозга, два легких, два плеча, две руки, два бедра, две ноги.

— И один нос, — сказал я.

Это ей и раньше говорили.

— Нос — это плоть, окружающая две пазухи.

— Один язык, — сказал я.

— У которого есть кончик и корень, и они очень разные. — И она высунула для наглядности язык.

— Пять пальцев на каждой руке.

— Большой палец противостоит остальным. И большой палец ноги раньше противостоял другим.

Мы оба рассмеялись.

— Два яичка, — сказал я, — и один пенис.

— Это слабое звено в моей теории.

— Один пупок, — продолжал я.

— Какой вы гадкий, — сказала она. — Вас не сдвинешь с места.

— Одна голова с волосами.

— Которые вы расчесываете на пробор.

И она взъерошила мне волосы. Мы снова чуть не поцеловались. Как чудесно флиртовать с троюродной сестрой, которая на два года старше тебя.

— Постарайтесь быть серьезным, — сказала Киттредж. — Право же, куда больше доказательств дуализма, чем исключительности. Я решила пойти дальше. Что, если у нас не только две ноздри, два глаза, две мочки и так далее, но и две души, и каждая по-своему оснащена. Они существуют в человеке как сиамские близнецы. Все, что случается с одной, случается и с другой. Если женщина выходит замуж, вторая половина ее готова сесть в ту же коляску. Но в остальном они различны. Они могут быть лишь немного различны, как близнецы, а могут быть диаметрально различны, как добро и зло. — Она помолчала, подбирая другой пример. — Как оптимизм и пессимизм. Я выбрала этот пример, потому что его легче разбирать. Большая часть того, что с нами происходит, имеет оптимистические обертоны и пессимистические возможности. Назовем их Альфой и Омегой — я наконец придумала для этих двух душ такие имена: надо же их как-то называть — «а» и «зет» звучит слишком холодно, — значит, назовем их Альфа и Омега. Это претенциозно, но ко всему привыкаешь.

— Вы собирались привести пример, — напомнил я.

— Да. Хорошо. Скажем, Альфа склонна воспринимать большинство ситуаций оптимистически, а Омега склонна к пессимизму. Все факты, с какими они сталкиваются, воспринимаются ими по-разному — так сказать, с точки зрения разных чувств. Альфа выбирает из ситуации позитивные моменты, Омега же предчувствует потери. Такая двойственность восприятия характерна для всего. Возьмем ночь и день. Предположим, что Омега более склонна воспринимать ночные впечатления, чем Альфа. А утром Альфа скорее соберется и отправится на работу.

И словно для доказательства наличия Альфы и Омеги в ней самой Киттредж вдруг перекрыла поток откровений, таких наивных и смелых, и дала волю сидевшему в ней педанту. Если завоевывать эту женщину, то надо завоевать обе ее стороны. Мне пришло также в голову, что я не слишком лояльно веду себя в отношении Хью Монтегю, но — какого черта! — может, это моя Омега так себя проявляет.

— Я что-то не понимаю, — сказал я, — почему эти две половинки души должны все время реагировать по-разному.

— Запомните, — сказала Киттредж, назидательно поднимая вверх палец, — Альфа и Омега происходят из разных источников. Одна является порождением клетки спермы — это Альфа. А Омега — яйца.

— Вы хотите сказать, что в нас сидят мужская и женская души?

— А почему бы и нет? Это же не механизмы, — сказала Киттредж. — У мужской половины может быть сколько угодно мужских качеств, а Омега может быть наделена качествами женщины-быка, она может быть такой же мужественной и сильной, как мусорщик. — И она весело посмотрела на меня, словно показывая, что верх в ней взяла Альфа. Или, может быть, Омега? — Господу угодно, чтобы мы были столь же многообразны и многолики, как калейдоскоп. И это подводит нас к следующего пункту. Тут мы с Хью полностью согласны. Борьба между Богом и дьяволом идет обычно в обеих душах. Так и должно быть.

Шизофреники склонны отделять добро от зла, у людей же более уравновешенных Бог и дьявол ведут борьбу не только в Альфе, но и в Омеге.

— В вашей системе все время идет борьба.

— Конечно. Разве не такова природа человека?

— Ну, я по-прежнему не понимаю, почему Создатель выбрал такой сложный вариант, — сказал я.

— Потому что он хотел дать нам свободу воли, — сказала она. — В этом я тоже согласна с Хью. Свобода воли предполагает предоставление дьяволу равных возможностей.

— Откуда вам это известно? — вырвалось у меня.

— Я так думаю, — просто ответила она. — Неужели вы не понимаете: нам действительно нужны две развитых души, каждая со своим суперэго, эго и так далее. Тогда ты способен чувствовать, так сказать, трехмерность морали. Если Альфа и Омега ни в чем не похожи, — а, поверьте, это часто бывает так, — они рассматривают одно и то же событие с совершенно разных позиций. Потому-то у нас и два глаза. Именно по этой причине. Чтобы мы могли представить себе расстояние.

— Допустим, — сказал я. — Когда глаза наши становятся слишком разными, нам требуются очки. Если Альфа и Омега такие невероятно разные, как же может человек действовать?

— А вы посмотрите на Хью, — сказала она. — Его Альфа и Омега так же удалены друг от друга, как луна и солнце. У великих людей, у художников, у необыкновенных мужчин и женщин Альфа драматически отлична от Омеги. То же, конечно, происходит у слабоумных, наркоманов и психопатов.

Уверенность, звучавшая в ее голосе, вызывала у меня желание ей перечить.

— Какую же в таком случае разницу вы усматриваете между художником и психопатом? — спросил я.

— В умении выразить свое нутро, конечно. Если Альфа и Омега невероятно различны, но могут тем не менее сообщать друг другу свои потребности и чувства, тогда перед вами выдающийся человек. Такие люди могут находить поразительные решения. Особенно художники. Понимаете, если между Альфой и Омегой нет согласия, то либо одна, либо другая берет верх или застывает на мертвой точке. И более сильный подавляет более слабого. Тогда человек ничего толкового не производит.

— Как при тоталитаризме.

— Вот именно. А вы понимаете, о чем я говорю.

Мне было чрезвычайно приятно это услышать. Поощренный ее оценкой, я спросил:

— А у здорового человека между Альфой и Омегой такое же различие, как, скажем, между республиканцами и демократами? В чем-то они будут согласны, в чем-то не согласны, но будет вырабатываться компромисс?

Она просияла. Я вытащил наружу лучшее, что в ней было. Озорной огонек снова зажегся в ее глазах.

— Вы просто чудо, — промолвила она. — Я так вас люблю. Вы такой непосредственный.

— Нечего надо мной издеваться.

— Я не издеваюсь, — сказала она. — Просто воспользуюсь вашим примером в разговоре с некоторыми тупицами, которым я вынуждена все это объяснять.

— А им не нравятся ваши идеи? Я, например, представляю себе, как Альфа и Омега действуют у шпионов.

— Конечно. Но многие из тех, с кем я работаю, боятся этому поверить. Я для них просто девчонка. Поэтому они не могут поверить, что это первая вполне обоснованная теория в области психологии, которая объясняет, как шпионы могут жить в вечном напряжении, в сложнейших жизненных ситуациях и не только мириться с двойной жизнью, а даже жаждать ее.

Я кивнул. Она назвала меня человеком непосредственным, а я подумал, не слишком ли прямолинейно трактует она свою теорию. Большинство интеллигентов, которых я встречал в Йеле, считали необходимым при первой встрече выпустить артиллерийский залп из цитат, вычитанных у великих и (или) элитарных авторов. Киттредж же ограничилась одной ссылкой на Спинозу да одним пересказом Фрейда. Она не обошла меня с фланга кавалерией уважаемых авторитетов. Она излагала свои мысли, и этого было достаточно.

Ну и мы продолжали беседовать. Мы так и не дошли до переизбытка призраков, но прежде чем час нашего похода по бухточкам и расщелинам Доуна подошел к концу, я почувствовал себя несколько обиженным тем, что Киттредж доставляло не меньше удовольствия разглагольствовать, чем флиртовать. Поэтому, прежде чем вернуться в дом, я попытался подтрунить над ней. Пусть признается: какая у нее Омега и какая Альфа.

— О-о, — сказала она, — другим это понятнее, чем тебе самой. Лучше скажите, как вы их во мне видите.

— О-о, — сказал я, подражая ей. — Мне кажется, Альфа у вас полна лояльности, а Омега столь же изменчива, как прилив. Альфа перенасыщена целомудрием, а Омега балансирует на грани святотатства. Вы взбалмошный ребенок, с одной стороны, и строитель империи — с другой.

— А вы — дьявол насквозь и глубже, — сказала она и снова поцеловала меня в губы.

Я так никогда и не узнаю, видел ли Проститутка это краткое объятие или же что-то почувствовал. Мы возвращались к дому, держась за руки, и обнаружили его на скале. Оттуда ему было хорошо видно нас. Я понятия не имел, как долго он там находился, но сердце у меня сжалось — значит, достаточно долго. В его манере держаться ничто, безусловно, не изменилось, но его присутствие подпалило крылья нашей близости. Я употребил точное слово. Когда мы подошли ближе, у меня было ощущение, что обгорели брови. И я подумал, не придется ли мне расплачиваться за этот час, проведенный с его невестой, когда я поступлю в ЦРУ.

Дальнейший мой рассказ не столько радужен. Вечером в пасхальное воскресенье доктор Гардинер дал волю сжигавшим его фуриям и при свете камина в кабинетике уважил своих гостей, решив почитать Шекспира.

Он выбрал раннее произведение — «Тит Андроник». Странный выбор. Лишь позднее, лучше узнав Гардинеров, я понял все своеобразие этого выбора. Хотя доктор Гардинер не причислял себя к школе ученых, полагавших, что «Тит Андроник» не принадлежит перу Шекспира, тем не менее он сказал нам, что считает это произведение одной из самых слабых пьес драматурга. Она написана без вдохновения и вообще ужасна. Тем не менее именно эту пьесу со страстью в голосе читал нам в воскресный вечер доктор Гардинер, выбрав то место, где Тит сообщает Хирону и Деметрию, которые так жестоко обошлись с его семьей — отрезали руку ему и обе руки его дочери Лавинии, — что он будет мстить.

Так слушайте, как стану вас пытать:

Рукой оставшейся я вас зарежу,

Лавиния же таз меж двух обрубков

Возьмет, чтоб кровь преступную собрать.

Со мной пирует ваша мать и Местью

Себя зовет, безумцем мнит меня.

Так вот: я в порошок сотру вам кости.

Из них и крови тесто приготовлю…

Подставьте глотки. — Подойди, Лавиния.

Кровь собери. Когда ж они умрут,

Я в мелкий порошок сотру их кости

И с этой скверной жидкостью смешаю,

Чтоб головы их в тесте том запечь.

Иди, иди, готовить помоги;

Пир более жестокий и кровавый!

Хочу устроить я, чем пир кентавров[11].

Он прочел это звонким голосом признанного лектора, отчетливо произнося все гласные и согласные елизаветинской жути, сливая их в единый поток, который то взмывал ввысь, то падал каскадом, — как же он наслаждался сплетением слов! А у меня волосы встали на затылке дыбом. Тогда я понял, что шестое чувство таится в волосах.

— Я неодобрительно отношусь к этой пьесе, — сказал доктор Гардинер, закончив декламацию, — но вековая желчь так и кипит в этом удивительном материале.

Пока он читал, Мэйзи заснула. Голова у нее свесилась набок, рот был раскрыт, и мне на миг показалось, что с ней приключился удар. Я ошибся. Просто она уже приняла свою ночную дозу из трех секоналов, и доктор Гардинер вскоре отвел ее в спальню. Прошли годы, прежде чем я узнал — сколько маленьких признаний со временем сделала Киттредж! — что доктор Гардинер предпочитал своеобразные брачные отношения: он любил Мэйзи, когда она спала. Киттредж обнаружила эту привычку отца, когда ей было десять лет. Она подглядела в замочную скважину и все увидела. Мэйзи в объятиях Морфея вскрикивала, как птица.

Известно, что мужья и жены обнаруживают любопытные совпадения отдельных эпизодов своего детства: мы с Киттредж оба видели наших родителей в акте любви. Точнее, мы видели в таком состоянии троих из четверых наших родителей. Тит и Лавиния, вместе взятые, потеряли три из своих четырех рук. Подобная аналогия, я уверен, бессмысленна, если не считать того, что числа имеют свою логику, и Огастас Фарр, возможно, отправился на прогулку в ту самую ночь, когда доктор Гардинер и его Мэйзи углубились в тот тайный мир, что расположен ниже пупка.

6

Я снова приехал в Крепость в июне на свадьбу Хэдли Киттредж Гардинер с Хью Тремонтом Монтегю. Среди собравшихся на это торжество добропорядочных семейств, приезжающих на лето в Мэн, были мой отец и мачеха, мои братья, мои дяди, тети и кузины. Приехали Прескоты и Пибоди, Финлеттеры и Гризуолды, Хертеры и Плейсы. Даже миссис Колльер из Бар-Харбора вместе с доброй половиной членов Бар-Харборского клуба проехали по окружной дороге двадцать миль по острову шириной в пятнадцать миль. Приехали люди из Нордист-Харбора и Сил-Харбора, и присутствовал даже Дэвид Рокфеллер. К всеобщему восторгу, тут были Десмонд Фицджералд и Клара Фарго-Томас; из Вашингтона прилетели Аллен Даллес с Ричардом Бисселом и Ричардом Хелмсом, Трейси Барнсом и Фрэнком Уизнером, Джеймсом Энглтоном и Майлзом Коплендом. Один из моих двоюродных братьев, Колин Шейдер Хаббард, которому нравилось считать себя острословом, якобы сказал: «Достаточно сбросить бомбу на эту компашку, и американская разведка разлетится на куски».

В мои намерения не входит распространяться о букетах, выбранных Мэйзи, или о строгом характере церемонии в нашей епископальной церкви — церкви Святой Анны из Троицы в лесах (которую с начала века исподволь критикуют за скудость пресвитерианской атмосферы), — и, конечно же, я недостаточно умудрен для описания парчового платья невесты. Я говорю о свадьбе лишь потому, что она подтвердила мои подозрения: я влюбился в Киттредж, и это была крайне нерасточительная, самой собой питающаяся чудесная любовь, какую только может испытывать молодой человек. Долгое время это стоило мне лишь жалости к себе, родившейся в день свадьбы из вздоха глубочайшей меланхолии. Я был влюблен в красивую блестящую молодую женщину, вышедшую замуж за самого элегантного и ограниченного мужчину, какого я знал. Надежды у меня не было никакой, но до чего же прекрасна любовь!

Мистер Даллес, казалось, был согласен со мной. Вскоре после того, как мы вернулись в Крепость и сели за стол, он встал и произнес первый тост (прежде всего как директор ЦРУ). Я до сих пор помню, как деликатно и одновременно с каким серьезным видом он держал бокал.

— Греко-римская концепция здорового духа в здоровом теле нашла свое воплощение в нашем славном доблестном коллеге Хью Тремонте Монтегю, — начал свою речь Даллес. — Собственно, если бы не одно обстоятельство — расточительность, — черта, присущая также и мне (нет, в этом он, пожалуй, меня превзошел), — расточительность, с какою он расстается со своей некогда богатой шевелюрой, мы имели бы перед собой идеального человека. — Вежливый, но никак не вымученный смех пробежал по комнате. — Тех немногих из вас, кто не знаком с легендой о его героических подвигах в Управлении стратегических служб во время войны, прошу поверить на слово. Да и его деяния в настоящее время остаются в сфере глубочайшей секретности. По той же причине я ничего не могу говорить о его работе — могу лишь намекнуть, что он всегда, до самого преклонного возраста, угрожает быть незаменимым. — Приятный, легкий смех. — Тем не менее, помимо всех этих бесценных атрибутов, он еще и счастливейший человек на свете. Он женится на молодой девушке неизмеримой красоты, которая — да будет мне дозволено изъясниться по поводу такого события напыщенным слогом — по вдохновению, а также благодаря таланту и знаниям стала теоретиком в области психологии, столь сильным и убедительным, что она способна заткнуть за пояс всех последователей Юнга и Фрейда. Когда она еще училась в последнем классе Рэдклиффа, мне показали ее работу, и это было настоящее чудо. Нарушая маленькую тайну, я повторю то, что сказал ей тогда: «Киттредж, твоя работа поразительна, и уверяю тебя, кое-кому из нас она может потребоваться. Поднимайся, Киттредж, на борт нашего корабля». Разве могла юная дева устоять перед столь восторженными похвалами и не дать своего согласия? Я от всего сердца поднимаю этот бокал за здоровье молодых. Да благословит Господь вас обоих. Да скрепит он ваш брак, пооблысевший красавец Хью Монтегю и наша Хэдли Киттредж Гардинер, — оставайтесь среди нас и в то же время будьте близки к Богу.

Позже, когда директор ЦРУ уже уходил, меня быстро представили ему, и потому он лишь пожал мне руку и одарил дружелюбной улыбкой.

— Твой отец, Гарри, кит, а не человек, — сказал он, и глаза его заблестели всеми богатыми оттенками подтекста.

Мистер Даллес, решил я, пожалуй, самый приятный человек на этой свадьбе. Никогда еще я не горел большим желанием вступить в ряды ЦРУ.

Конечно, я не остался равнодушным к присутствию многих других людей, чьи имена обросли для меня легендами с тех пор, как отец стал говорить о них интимным тоном, каким говорит Бог о своих коллегах-богах: имена Аллена и Трейси, Ричарда и Уиз, Дикки и Дес уже закрепились в амфитеатре моей памяти. Хотя ни один из них — за возможным исключением Десмонда Фицджералда — не был так красив, как мой отец, многие были такие же высокие и сильные, самим своим видом давая понять, что их авторитет непоколебим. Они твердо стояли на земле. «Есть во мне что-то незыблемое», — как бы говорили они.

Я отказался от последнего семестра в Йеле, приняв сразу после свадьбы Хью решение немедленно поступить в летнюю школу, чтобы окончить ее в январе и таким образом на полгода раньше подать заявление о приеме в ЦРУ. Это была жертва с моей стороны, первая сознательная жертва, которую я принес, — ведь я уютно чувствовал себя в Йеле, любил свои комнаты и время от времени все еще лелеял мысль после колледжа годик посвятить написанию романа. Я даже имел возможность писать по ночам, так как постарался выбрать такое расписание, чтобы ни одна лекция не начиналась у меня раньше десяти часов. Были у меня и друзья самых разных оттенков и пристрастий, каких можно завести за три года обучения в хорошем колледже. У меня был даже шанс войти в университетскую восьмерку после того, как я пробатрачил в команде три сезона. Словом, по моим представлениям, я отказывался от многого. И тем не менее я этого желал. Если я хотел служить моей стране, начинать следовало с жертвы. Итак, я пошел в летнюю школу и восемь месяцев спустя был выпущен в начале февраля на покрытые слякотью улицы Вашингтона этаким безволосым медвежонком с дипломом в руке.

Не стану описывать тесты, которые мне пришлось пройти при поступлении. Их было много, и все они были секретные, но, учитывая, сколько сотрудников управления занималось моей персоной после того, как я подал заявление, надо было бы очень плохо пройти тесты, чтобы не попасть на службу.

Конечно, от меня и ожидали хороших результатов. Но лишь несколько человек из каждой сотни подавших заявление выдерживали тесты на коэффициент способностей, проходили детектор лжи и правильно отвечали на вопросы службы безопасности. Помню, в личной анкете был такой вопрос: «Исходя из баллов 1–5, как бы вы оценили свою готовность посвятить себя данной работе?» Я поставил пятерку, а в месте, отведенном для комментариев, написал: «Меня воспитали во всем добиваться самой высокой планки».

— Объясните, — сказал офицер, проводивший собеседование.

— Видите ли, сэр, — сказал я, а я был заранее готов к этой маленькой речи, — если придется, я готов, например, предстать перед международным трибуналом. — Спрашивавший посмотрел на меня, а я добавил, по-моему, достаточно ловко: — Я имею в виду, что, будучи человеком с моральными устоями, я готов ради моей родины заниматься деятельностью, которая может привести меня на скамью подсудимых или даже повлечь за собою смерть.

Куда больше сложностей возникло у меня с детектором лжи. Этого теста следовало бояться. Хотя нас предупредили, что мы не должны разговаривать с теми, кто его уже прошел, мы старались подловить их сразу после события, но они обычно были малоразговорчивы и заглатывали уйму пива.

Я так и вижу запись моего собеседования с полиграфом. Это запись придуманная. Какими вопросами и ответами мы в ту пору обменивались, я не помню. Значит, воспоминание неточно, хотя так это запечатлелось в моем мозгу. В памяти сохранилось длинное лицо моего собеседника в очках, и он видится мне серым, как в черно-белом фильме. Мы сидели, естественно, в грязно-белой клетушке, куда попадали из многолюдного коридора здания, именуемого Строение 13, которое находится недалеко от Зеркального пруда, и большинство моих воспоминаний об этих пронизанных ветром днях действительно черно-белые.

Воспроизвожу здесь все так, как мне помнится. В этой восстановленной записи я не ручаюсь ни за что, кроме психологической атмосферы теста.

«Спрашивающий. У вас бывали гомосексуальные сношения?

Соискатель. Нет, сэр.

Спрашивающий. А почему вы так остро реагируете на этот вопрос?

Соискатель. Не знаю, сэр.

Спрашивающий. В самом деле? А здесь машина дала вспышку.

Соискатель. А машина не могла неверно понять?

Спрашивающий. Значит, вы говорите, что вы не гомосексуалист.

Соискатель. Безусловно нет.

Спрашивающий. И никогда им не были?

Соискатель. Однажды я был близок к этому, но удержался.

Спрашивающий. Отлично. Могу тебя понять. Пошли дальше.

Соискатель. Пошли.

Спрашивающий. А с женщинами у тебя получается?

Соискатель. Это всем известно.

Спрашивающий. Считаешь себя нормальным человеком?

Соискатель. Еще бы.

Спрашивающий. А почему у тебя тут неровная линия?

Соискатель. Вы у меня спрашиваете?

Спрашивающий. Давай я перефразирую свой вопрос. Занимаешься ли ты с женщинами чем-то таким, что в обществе могут счесть выходящим за обычные нормы?

Соискатель. Вы имеете в виду необычные акты?

Спрашивающий. Уточни.

Соискатель. А вы не могли бы задать мне более точный вопрос?

Спрашивающий. Тебе нравится, когда тебя сосут?

Соискатель. Не знаю.

Спрашивающий. Ну а когда тебе слишком страстно отвечают?

Соискатель. Дассэр.

Спрашивающий. Да, сэр, что?

Соискатель. Да, это вызывает у меня ответную реакцию.

Спрашивающий. Не расстраивайся. Это не помешает нам взять тебя. А вот если бы ты на этом месте соврал, тебе бы это сильно повредило.

Соискатель. Благодарю вас, сэр. Я понял».

На меня пахнуло потом того дня. Я же соврал детектору: я ведь все еще был девственником. Даже если две трети моей группы в Йеле были, по всей вероятности, такими же, признаваться в этом было не слишком приятно. Ну как сотрудник ЦРУ мог быть девственником? Со временем я узнаю, что многие соискатели соврали, оберегая такую же тайну. Но в этом ничего не было страшного. Тесты существовали для того, чтобы выявить людей, способных поддаться шантажу. А хорошо воспитанных выпускников колледжа, присваивающих себе больший, чем на самом деле, опыт, вполне можно было принять такими, какие они есть.

Те недели, в течение которых шло тестирование, я жил в общежитии Ассоциации молодых христиан и питался вместе с другими соискателями в закусочных. По большей части это были выпускники государственных университетов с дипломами по управлению, футболу, языкам или внешней политике, по экономике, статистике, агрономии и другим подобным специальностям. Обычно один из профессоров проводил с ними беседу в порядке прощупывания, и если у них возникал интерес к такой работе, они получали письмо с предложением карьеры в правительственном учреждении с выездом за границу — ответ следовало послать на адрес почтового ящика в Вашингтоне, округ Колумбия.

Я делал вид, что со мной тоже было проведено такое прощупывание, но поскольку у меня не было диплома ни по управлению, ни по экономике, ни по политическим наукам или прикладной психологии, я делал вид, что изучал марксизм. Никто из моих новых знакомых ничего в этом не понимал. Так что мне это сходило с рук, пока я не встретил Арни Розена, чей отец был троюродным братом Сиднея Хука[12]. Возможно, отдавая должное этой ветви своей семьи, Розен читал в юности Ленина, Троцкого и Плеханова — не для того, заверил он меня, чтобы пропагандировать их идеи, а для того, чтобы подготовиться к будущему выступлению против них. Однажды утром он сказал мне за блинчиками и сосисками:

— Взяв старт, я уже знал весь бред идей Ленина.

Ну еще бы: ведь у Розена был диплом с отличием Колумбийского университета. Я сразу почувствовал к нему антипатию.

В течение этих четырех или пяти недель моя жизнь, как и жизнь других соискателей, проходила в переходах из одного здания в другое в комплексе из четырех зданий, выстроившихся на добрых четверть мили вдоль Зеркального пруда — от памятника Линкольну к памятнику Вашингтону. Серыми сухими зимними утрами эти здания мало чем отличались от виденных мной фотографий Дахау — такие же длинные двухэтажные бараки, протянувшиеся в бесконечность. Во время Второй мировой войны мы ютились в зданиях, построенных для правительственных учреждений. А после войны получили и другие помещения в боковых улочках и во многих прекрасных старых домах — специальные правительственные автобусы бутылочно-зеленого цвета развозили нас по Туманной низине, от одного дома к другому. Мы заполняли вопросники и ходили группами — ни дать ни взять призывники.

Все это время, как я уже говорил, я делал вид, что ничем не отличаюсь от моих друзей. А по правде говоря, это существование было настолько не похоже на то, какое я вел в Йеле, что я чувствовал себя иностранцем в собственной стране. Чаще всего у меня возникало такое чувство, когда я слушал лекцию то тут, то там, в одной из аудиторий с бежевыми стенами, черной доской, американским флагом на подставке, темно-черным, словно грязным, ковровым покрытием и складными стульями с привинченным сбоку столиком для писания. Мои однокурсники были, как и я, коротко, в добром американском стиле, острижены (во всяком случае, этот стиль считался приемлемым для восьмидесяти процентов моих сокурсников), и хотя в общем-то мы вели себя не как обитатели общежития для молодых христиан и не как слушатели Гарвардской школы бизнеса, а как нечто среднее, не могу сказать, чтобы я чувствовал себя таким, как все. Я обнаружил, что очень мало знаю о моих соотечественниках, во всяком случае, тех, кто, как и я, пытался поступить в ЦРУ. Да и сам я жил словно в каком-то нереальном мире. По размышлении я пришел к выводу, что это — знакомый ветер в моей одинокой гавани.

Время от времени я ездил в плавучий домик на канале в Джорджтауне, который Киттредж и Проститутка купили в первый год супружества, и эти вечера чрезвычайно поднимали мне настроение. К ужину у них бывали высокопоставленные гости. В один из вечеров там был Генри Люс[13] — он отвел меня в сторонку и сообщил, что знает моего отца. Люс был седой, с густыми черными бровями и хриплым голосом.

— У тебя будет чудесная жизнь, — сказал он. — Придется принимать решения исключительной важности, и самое приятное, с ними будут считаться! Они будут приниматься в расчет! Мне приходилось работать над крупными проектами, которые не сводились только к моим интересам, и могу признаться тебе, Гарри, поскольку у нас с тобой одно уменьшительное имя — не важно, происходит Гарри от Херрика или от Генри, — это ни с чем не сравнимо. Дело в том, что ты будешь работать для осуществления чего-то более масштабного, Гарри! — И, отпуская меня, он, как священник, снял руку с моего плеча.

Не стану кривить душой, будто я не благодарен за эти слова, ибо после вечеров у Монтегю я возвращался к моим братьям-псам в общежитие и видел, что их волнует, кому будет брошена очередная кость. Я же чувствовал себя этаким радиоактивным псом. Я был озарен внутренним светом. Я нашел Фирму, и я попал в нее. ЦРУ — это не только длинные, похожие на сараи здания или немыслимо маленькие кабинетики, где стоит затхлый дух от множества напиханных туда людей, не только склабящиеся инквизиторы, которые пристегивают тебя ремнем и подключают к аппаратуре, — нет, ЦРУ — это собрание элегантных людей, втайне объединившихся, чтобы вести столь благородную войну, что ради участия в ней ты можешь и готов шагать годы по грязи и колдобинам. Ах, эти вечера в плавучем домике! Ведь именно Проститутка первым сказал мне в день моего последнего теста, что я принят, принят и утвержден. А моим соседям по общежитию предстояло ждать еще целых три дня, чтобы об этом узнать, и я страдал, что не могу поделиться с ними услышанным, — вот тут я обнаружил, что удерживать что-то в тайне, когда тебе хочется этой тайной поделиться, так же трудно, как удержаться от выпивки в тяжелый день.

Итак, мы были приняты и в одно прекрасное утро явились на лекцию по ориентации. Автобус повез нас, человек сто, с Девятой улицы, где находилась служба персонала, в старый пятиэтажный особняк с крышей в стиле королевы Анны, что стоит за Госдепартаментом. Там нас затолкали в маленькую аудиторию, находящуюся в подвальном помещении. Сидевший на сцене человек, которого я вполне мог бы принять за профессора престижного университета, поднялся при нашем появлении и сказал:

— Да будет известно всем, кто об этом не знает, что отныне вы работаете в ЦРУ.

Мы рассмеялись. Мы зааплодировали. Он пересек сцену и подошел к мольберту, на который была наброшена какая-то ткань. Он сорвал ее, под нею обнаружилась первая из наших скрижалей — схема организации. Пользуясь указкой, он сказал, что существует три управления, которые можно сопоставить с тремя сестринскими корпорациями или тремя полками дивизии.

— Управление планирования ведает тайными операциями и собирает разведданные. Оно руководит шпионами. Запомните новое слово. Управление планирования ведет шпионов, как ведут дела.

Поскольку шпионаж и контршпионаж были в ведении Проститутки, а тайными операциями занимался мой отец, Управление планирования в моем представлении составляло девять десятых ЦРУ.

Затем лектор перешел к Разведывательному управлению, которое анализирует материал, собранный Управлением планирования, и к Административному управлению, «которое поддерживает порядок в двух других управлениях». Нечего и говорить, что ни то ни другое меня не интересовало.

— Джентльмены, — продолжал лектор, — вы, все сто три человека — или, вооружась орудием точности, скажу: сто один мужчина и две женщины — отобраны для работы в Управлении планирования. Это самое почетное у нас место.

Мы крикнули «ура». Встали и закричали, но кричали недолго, так как из-за занавеса вышел Аллен Даллес, нынешний директор ЦРУ. В тот день мистер Даллес был сердечен, любезен, даже добродушен и мягок, так что вы поверили бы в добропорядочность любого учреждения, с которым он связан, будь то банк, университет, юридическая контора или правительственная организация. В старом твидовом костюме с кожаными заплатами на локтях, в модном галстуке-бабочке, с трубкой в руке и в очках, стекла которых, отражая свет, блестели так же ярко, как его блестящий ум, он быстро создал у всей сотни присутствующих такое же впечатление, какое создал у меня на свадьбе Хью.

— Стоя перед вами сейчас, в самом начале вашей деятельности, могу обещать, что у вас будет живая, интересная, волнующая жизнь и карьера. — Мы зааплодировали. — Уинстон Черчилль после Дюнкерка мог предложить доблестному английскому народу лишь «пот, кровь, труд и слезы», я же обещаю, что вас ждут преданность делу, жертвы, полная отдача себя и — не забывайте — чертовски много интересного.

Мы засвистели.

— Все вы попадаете в Управление планирования — организацию необычную. Большинство из вас будет жить в разных странах, вы, несомненно, будете участвовать в операциях и, как бы вы ни устали, как бы ни были вымотаны, всегда будете сознавать ценность того, что делаете. Ибо вы будете защищать нашу страну от врага, обладающего такими ресурсами для ведения тайной войны, какие и не снились ни одному правительству или королевству в истории христианства. Советский Союз поднял искусство шпионажа на невиданную высоту. Даже во времена так называемой «оттепели» они ведут свои операции с неустанной силой.

Желая догнать их, мы создаем крупнейшую разведывательную службу, какую знал западный мир. Этого требует безопасность страны. У нас внушительный противник. И вы были отобраны, чтобы явиться частью щита, который будет защищать нас от этого внушительного врага.

В помещении царила атмосфера счастья — это просто чувствовалось. Хотя перед нами была всего лишь маленькая сцена в подвале с американским флагом на подставке, у нас было такое чувство, будто мы находимся в одном из прославленных театров мира в незабываемый момент окончания спектакля.

Однако Даллес еще не закончил свою речь. Не в его стиле было завершать на мажорной ноте. Куда приятнее напомнить нам, что мы являемся теперь членами сообщества и наши привилегии дают нам право выслушать рассказ руководителя этого сообщества.

— Много лет назад. — сказал Даллес. — когда я был так же молод, как большинство из вас, меня послали на работу в Женеву во время Первой мировой войны, и я вспоминаю сейчас одну удивительно теплую субботу весной тысяча девятьсот семнадцатого года, когда я дежурил утром. Дел никаких не было, и я размышлял о теннисе. Видите ли, у меня днем была назначена встреча с одной молодой дамой, прелестной и удивительно хорошо сложенной, — словом, по-настоящему сногсшибательней.

Кто еще мог с нами так говорить? В этом подвале, построенном еще до Гражданской войны, который, возможно, девяносто лет назад слышал грохот пушек, стрелявших по солдатам Юга, Аллен Даллес рассказывал нам о том, что происходило в Женеве в 1917 году.

— Как раз перед полуднем у меня зазвонил телефон. Говорил человек с сильным акцентом, — продолжал Аллен Даллес, — человек этот хотел говорить с ответственным американским чиновником. Он употребил слово «verantwortlich». Он изъяснялся на жутком немецком языке. Очередной назойливый проситель, решил я. С какой-нибудь скорбной повестью, которую он поведает со своим ужасающим акцентом.

Ну а в то утро единственным американским чиновником в посольстве, которого можно было назвать «verantwortlich», был я. Что же делать — пойти играть в теннис с прелестной англичанкой или есть тушеную капусту с сосисками с каким-то русским эмигрантом? — Даллес сделал паузу. — Теннис победил. Я так и не встретился с тем типом.

Мы ждали продолжения.

— И слишком поздно узнал, кто был тот человек. Человеком, говорившим с ужасающим немецким акцентом и желавшим разговаривать только с ответственным американским чиновником, был не кто иной, как сам господин Ленин. Довольно скоро после нашего телефонного разговора немцы отправили господина Ленина в запечатанном вагоне в Россию через Баварию, Пруссию, Польшу и Литву. Он прибыл на Финляндский вокзал в Петрограде, а в ноябре того же года произвел большевистскую революцию. — Он умолк, давая нам возможность повеселиться за счет грандиозной промашки Аллена Даллеса.

— Ал, — раздался чей-то голос, — как вы могли так поступить со своей командой?

Тут я впервые увидел Дикса Батлера. Его лицо нельзя было забыть. Голова его напоминала бюсты римлян — массивные челюсти и шея, чувственный рот. Даллес был явно доволен.

— Да пойдет вам на пользу моя ошибка, джентльмены, — сказал он. — Перечитайте рассказы о Шерлоке Холмсе. Самый тривиальный ключ к разгадке может оказаться самым значительным. Находясь при исполнении обязанностей, подмечайте любую малость. Выполняйте свою работу как можно лучше. Никто не знает, когда лопата вдруг подцепит бриллиант.

Он сунул трубку в рот, раздвинул занавеси и исчез.

Наш следующий лектор говорил уже о деле. Бэрнс, Реймонд-Джеймс — Рей-Джим — Бэрнс, куратор Японии, Латинской Америки, Австрии. Он будет нашим инструктором по мировому коммунизму — курс займет восемь недель. Кроме того, он капитан команды Управления планирования в стрельбе из револьвера. И он сообщил нам, что будет приветствовать каждого, кто захочет улучшить свою меткость в стрельбе.

Перед нами стоял мужчина среднего роста. Приземистый, но стройный, с рыжевато-каштановыми волосами и правильными, к сожалению, слегка перекошенными чертами лица, небольшой рот был как прорезь. На мужчине были коричневый пиджак, белая рубашка, узкий коричневый галстук, брюки цвета светлого хаки и очки с затемненными коричневыми стеклами. Пояс его украшали три горизонтальные полоски — коричневая, рыжая и снова коричневая. Туфли на нем были коричневые, отделанные кремовой кожей, и остроносые, как его нос. На левой руке у него красовалось массивное кольцо, которым он, желая что-либо подчеркнуть, постукивал по кафедре. В петлице его поблескивала золотом булавка с кленовым листом. Я все еще находился под влиянием выступления мистера Даллеса и потому подмечал каждую деталь.

Рей-Джим ненавидел коммунистов! Он стоял на возвышении, сверля нас взглядом. Глаза у него были темно-карие, глубокого свинцово-коричневого цвета, почти черные, этакие дыры, смотревшие на тебя. А он оглядывал нас, одного за другим.

— Сейчас наблюдается тенденция, — произнес Бэрнс, — не так сурово относиться к коммунистам. Вы услышите, что Хрущев совсем не такой плохой, как Сталин. Да, правда, Хрущева называли палачом Украины в начале его карьеры, но он все равно не такой плохой, как Сталин. Кто может быть более жестоким, чем Иосиф Джугашвили, он же Иосиф Сталин, мастер чисток? В СССР существует тайная полиция, несопоставимая с нами, никакого сравнения. Это все равно как если бы слили воедино ФБР, наше управление, федеральные тюрьмы и тюрьмы штатов, превратив это в один гигантский суперэквивалент ЦРУ, только не управляемый законом, ничем не сдерживаемый, безжалостный! Их полиция — а там, говорят, есть даже люди, занимающиеся разведкой, — занята преследованием своих несчастных сограждан, которых миллионами ссылают в Сибирь, где они умирают от подневольного труда и голода. В чем их преступление? В том, что они верят в Бога. В Советском Союзе вы можете разрезать на кусочки свою бабушку, и все равно совершенное вами преступление несопоставимо с верой во Всевышнего. Ибо советская «полиция мысли» знает, что сила Господа противостоит всем этим мечтам красных о завоевании мира. И красные посвящают все силы своего злого гения борьбе с верой. Вы и представить себе не можете, что нам противостоит, поэтому не пытайтесь мерить коммунистов мерками своего опыта. Коммунисты готовы подорвать любую идею или организацию, рожденную свободным волеизъявлением. Коммунисты стремятся влезть в каждую щелочку личных отношений, проникнуть в каждую пору демократической жизни. Говорю вам: будьте готовы к тому, что вам придется вести тайную войну часто с невидимым противником. Относитесь к ним как к раковой опухоли, поразившей мир. Еще прежде, чем вы закончите курс ориентации, вы уже вступите на дорогу разоблачения их попыток заморочить общественное мнение. Вы сможете противостоять их подрывной деятельности и промыванию мозгов и контратаковать. По окончании подготовки вы станете другими людьми, — он окинул взглядом зал, — и да будет дозволена мне одна шутка — другими женщинами.

Мы рассмеялись — а он, оказывается, умеет сбросить напряжение! — встали и зааплодировали. Он был одним из нас. Не таким, как мистер Даллес, немного над схваткой, а одним из нас. Если Рей-Джим настолько предан идее, мы тоже ясно увидим цель.

Я, конечно, пишу не о себе. Мне мистер Даллес был гораздо понятнее. Рей-Джим вышел из той срединной Америки, которая протянулась от западного берега реки Гудзон до штата Аризона, огромный кусок земли, который в сравнении с тщательно возделанным садиком моего образования представлял собой для меня бездорожную пустыню. Неприятно признаваться себе, что ты не знаешь собственную страну.

После овации, которую мы стоя устроили мистеру Бэрнсу, нас привели к присяге. Мы стояли под огромной печатью ЦРУ (висевшей в центре арки над сценой), подняв руку, — теперь мы официально и законно считались сотрудниками ЦРУ и поклялись не говорить без разрешения ни о чем, что мы узнали сейчас или узнаем впредь.

Мы дали торжественную клятву. Мне рассказывали про масонов: они могли годами активно ни в чем не участвовать и тем не менее не поведать ни одной детали своих обрядов даже сыновьям. Что-то похожее на такую преданность вошло и в нас. Страх возмездия в этот момент был подслащен для меня сознанием оказанной чести. Я словно смешал свою кровь с кровью другого воина. В этот момент приобщения святые (и сладостные) чувства владели мной. Если бы не боязнь гиперболизации, я сказал бы, что душа моя стояла в тот миг по стойке «смирно».

Значение присяги, конечно же, не преуменьшалось той подготовкой, через которую мы прошли. Трудно даже описать, сколь велика была возникшая в нас преданность делу. Выдать секрет равносильно тому, чтобы предать Господа! Более чем хитрый ход! Должен сказать, что и сейчас, после того, как я проработал в управлении тридцать лет, присяга все еще что-то для меня значит. Я признаю, что вынужден многое рассказывать. Я нарушаю запрет — если возникает такая необходимость, — но я по-прежнему не считаю возможным рассказывать о наших семинарах по вербовке агентов среди влиятельных людей за границей — местных юристов, журналистов, профсоюзных и государственных деятелей.

Я опишу, однако, нашу профессию по состоянию на то время. Большинство тогдашних методов уже заменено, так что сравнительно безопасно об этом говорить. Они используются в шпионских романах. К тому же могу признаться, мне больше всего в свое время нравилось заниматься этим. Лекции по экономическим вопросам и административным процедурам нагоняли на меня сон. Я получил по этим предметам должные оценки и в состоянии был изложить их суть, но подлинной моей любовью была оперативная работа. Я пошел в ЦРУ не для того, чтобы стать бюрократом, а чтобы стать героем. И если бы я собирался в этих мемуарах рассказать о том, как приобретал мастерство, вполне достаточно было бы описать, как меня учили вскрывать замки, а также всем другим удивительным аморальным приемам, используемым в моей профессии.

А я хочу еще немного поведать о том, как нас учили распознавать зло коммунизма. Возможно, это менее увлекательно, чем оперативная работа, но я убедился, что любая уловка, наносящая вред нашему злокозненному противнику, — оправданна. Я полагаю, это служит мерилом в нашей профессии. Что может быть приятнее, чем жить и работать как падший ангел?

Ну, мне пришлось далеко пойти. Позвольте вам это продемонстрировать.

7

Примерно через месяц после принятия присяги мне так надоело слушать бесконечные повторы в словоизлияниях Реймонда-Джеймса Бэрнса о мировом коммунизме, что я имел неосторожность зевнуть в аудитории.

— Хаббард, тебе что, скучно? — спросил Рей-Джим.

— Нет, сэр.

— Я хотел бы, чтобы ты повторил то, что я сейчас сказал.

Я почувствовал, что во мне закипает темперамент отца.

— Видите ли, мистер Бэрнс, мне вовсе не скучно, — сказал я. — Я знаю, что коммунисты — предатели, люди двуличные и что они используют провокаторов, чтобы разложить наши профсоюзы, и трудятся не покладая рук, сбивая с толку мировое общественное мнение. Я знаю, что их многомиллионные армии готовы завоевывать мир, но меня удивляет одна вещь…

— Выкладывай, — сказал он.

— Неужели каждый коммунист — сукин сын? Неужели среди них нет гуманных людей? Неужели где-то среди них нет такого, который любит выпить, скажем даже — веселья ради напиться? Неужели любой поступок у них всегда должен быть обоснован?

По тому, как заерзали слушатели, я понял, что увяз в Стране Гарри Хаббарда. Население — один человек.

— Вы говорили нам, — продолжал я, — что коммунисты так заморочили людям голову, что они воспринимают только апробированные идеи. Ну, на самом-то деле я не верю тому, что сейчас скажу, но в порядке дискуссии, — я явно собирался изящно выйти из создавшейся ситуации, — разве мы не находимся в таком же положении и в нас не внедряют — конечно, в другой степени — демократические идеи? Скажем, я могу свободно говорить, не опасаясь последствий.

— Мы здесь для того, — сказал Рей-Джим, — чтобы обострить ваши инстинкты и вашу способность критически мыслить. Это противоположно промывке мозгов. Мы выискиваем специфическое политическое мышление. Обнаруживаем и выкорчевываем его. — Он ударил ладонью одной руки по другой. — Так вот, мне понравился твой пример, — сказал он. — Он показывает, что ты критически мыслишь. Продолжи свои рассуждения. Я готов допустить, что существуют убежденные коммунисты, у которых член может встать без одобрения партии, но я вот что тебе скажу: довольно скоро такому коммунисту придется решать — строить свою карьеру или трахаться.

Слушатели расхохотались вместе с ним.

— Хаббард, — продолжал он, — весь советский народ можно разделить на три категории. Те, кто побывал в концлагере, те, кто находится в концлагере сейчас, и те, кто ожидает своей очереди.

Я присоединился к стаду и произнес:

— Благодарю вас, сэр.

Однажды вечером, когда я был у Монтегю в их плавучем домике, я заговорил об этом с Хью. Ответ последовал мгновенно.

— Конечно, все куда сложнее, чем это преподносят вам наши доблестные рыцари вроде старины Рея-Джима. Как раз сейчас мы снимаем показания с советского перебежчика, которому не дают покоя воспоминания о загубленном им человеке, глупом пьянице, которого он спаивал в какой-то дыре в Сибири. Этот пьяница наговорил столько антисоветчины, что не только его самого, но и всю семью бедняги отправили в лагерь. А все это были абсолютно безобидные люди. Но у нашего перебежчика была квота на аресты — подобно тому, как нью-йоркским полицейским выдают определенное количество штрафных талонов за неправильную парковку, которые они должны раздать. Это возмущало нашего перебежчика. Вот тебе, так сказать, коммунист-гуманист.

— Разрешите задать вам глупый вопрос, — сказал я. — Почему коммунисты так ужасны?

— Да, — сказал он. — Почему? — И кивнул. — Это заложено в русской натуре. Петр Великий однажды поставил на якорь несколько своих судов на большом озере у Переславля. И не возвращался туда тридцать лет. Его красивые корабли, конечно, заржавели у илистых берегов озера. Ярость Петра зафиксирована в документе. «Тебе, начальнику Переславльского уезда, поручается держать в сохранности эти корабли, яхты и галеры, — торжественно произнес он. — Если же пренебрежешь своими обязанностями, — тут Проститутка повысил голос, представляя себе, как это сделал бы Петр Великий, — и ты сам, и твои потомки ответят за это». — И добавил: — Крайность, иначе не скажешь.

Я кивнул.

— Это нормально. То есть нормально для представлений дохристианского родового и крестьянского общества. Христос ведь не только принес миру любовь, но и цивилизацию со всеми ее сомнительными выгодами.

— Я что-то не понимаю.

— Ну, насколько помнится, я уже говорил тебе, что Христос призывает нас не распространять грехи отца на сына. Это амнистия. Она открыла путь науке. А до того, как Господь проявил такую широту взглядов, разве мог человек осмелиться стать ученым? Ведь любая ошибка, оскорбляющая природу, могла навлечь беду на всю его семью… Русские — люди духовные, как всякий русский поспешит тебе сказать, но у их греческого православия этот дар Господень застрял в глотке. Ведь это подрывало основы родовых отношений. Простить сыновей? Ни за что. Только не в России. Наказание по-прежнему должно быть более строгим, чем преступление. Теперь русским захотелось двинуться вперед, в век техники, а они не могут. Слишком они напуганы. Они до смерти боятся страшного проклятия матери-природы. Если ты погрешишь против природы, сыновья твои погибнут вместе с тобой. Ничего удивительного, что Сталин был законченный параноик.

— Тогда, значит, русских нетрудно одолеть, — сказал я.

— Нетрудно, — сказал Проститутка, — если отсталые части «третьего мира» действительно хотят приобщиться к цивилизации. А я не уверен, что они этого хотят. Отсталые страны, возможно, мечтают о машинах и плотинах и спешат осушить свои болота и заасфальтировать их, но они жаждут этого одной половиной души. А вторая половина все еще цепляется за дохристианские реалии — страх, паранойю, рабскую покорность лидеру, наказание свыше. Советская власть близка им. Не слишком иронизируй по поводу того, что говорит Бэрнс. В Стране Советов действительно страшно жить. Как раз сегодня у меня на столе лежала газета, в которой описывается, как в некоем глухом городке какой-то бедной дальней провинции арестовали на улице двенадцать сектантов-духоборов. Нынешние советские лидеры знают потенциальную силу дюжины голодных служак и рабочих. И Ленин, и Сталин, и Троцкий, и Бухарин, и Зиновьев — вся эта верхушка — все они в свое время были бедными служаками. Соответственно КГБ не только срезает поросль, но и стремится ее выкорчевать. Представь себе, я дам тебе шестизарядный «кольт», вложу одну обойму, поверну барабан и скажу: «А теперь сыграем в русскую рулетку». Шансов у тебя будет пять к одному, но лучше ты себя от этого чувствовать не будешь. Скорее всего будешь ожидать, что умрешь. Значит, на тебя обрушится кара Господня. А теперь представь себе, что в таком положении находятся двенадцать миллионов. Словом, Бэрнс не так уж далек от истины.

8

Прослушав двухмесячный курс мистера Бэрнса, озаглавленный «Коммунистическая партия — ее теория и практика», я мог составить справку об организации и практике работы Коминтерна, Коминформа, ЧК, ГПУ, НКВД и КГБ со всеми его двенадцатью управлениями. Если требовалось запомнить какой-либо длинный нудный перечень, можете не сомневаться, я делал это столь же сосредоточенно, как студент-медик, который знает, что, если он что-то упустит, пациент может умереть. Это было нелегко. Бэрнс нашпиговывал нас знаниями, как сосиску. Прошел слушок, что в свое время он занимался контрразведкой в ФБР. Неудивительно, что нам приходилось запоминать такие вещи, как то, что «Одиннадцатое управление КГБ, именуемое также Управлением охраны, отвечает за безопасность членов Президиума Центрального комитета Коммунистической партии СССР», и я, считавший необязательным обращать на такие вещи внимание, старался теперь перестроить свою нервную систему.

Нам также втолковывали, как передавать сообщения по иерархической лестнице нашей организации, и научили писать бюрократическим языком (хитрая штука). Нам показали, как составлять досье на агента: биографические данные в одной папке, учет его деятельности в другой. Кроме того, в будущем нам дадут клички, под которыми мы будем выполнять различные задания. У Проститутки, как он мне признался, было одновременно восемь кличек, в том числе ЧЕРТ. Когда он руководил одной операцией в Африке, кличка стала ЛТ/ЧЕРТ. ЛТ означало, что театром операции является Африка. Когда он работал в Вене, его кличка превратилась в РК/ЧЕРТ — РК означало Австрия. Позже, в ходе Австрийской операции, он по той или иной причине превратился в РК/ ПОРТАЛ. Подобно телу ленивого человека после недели непрерывной работы мой мозг, поглощая все, что в него вкладывалось, перестал быть гибким и воспринимал все болезненно. Я считал, что перемена имени сама по себе уже должна влиять на характер человека: ЗДж/ОТПОР требует другого характера, чем МИкс/СВЕТ, и мои мысли приняли сексуальную окраску. Возможно, из-за того, что я был девственником, моя чувственность была настолько возбуждена, что я получал удовольствие даже от таких курсов, как «Замки и отмычки», «Заклеивание и отклеивание» и тому подобное. Лучше всего действовала мнемотехника, с помощью которой мы запоминали номера телефонов. Сознание погребенного в тебе богатства проникало в странные уголки психики.

Я был очень молод. Мне нравился, к примеру, курс по заклеиванию и отклеиванию — речь в нем шла о распечатывании писем. Способы были самые разные — от струйки пара из чайника до сугубо секретных химикалий. Каким бы способом ни приходилось пользоваться, мне всегда доставляло удовольствие, когда клапан, предположительно оберегающий содержимое конверта, открывался. Еле уловимый звук, возникавший при этом, вызывал во мне реакцию, которую я считал сугубо личной, но наш инструктор опередил меня.

— Приходилось вам слышать о том, что танцовщиц в ансамбле, случается, одолевает похоть? — спросил он нас. — Так вот это происходит, когда они, сев на шпагат, словно прилипают к полу.

Мы так и взвыли от восторга.

Затем наступил черед переодеваний. Готовясь к слежке, мы практиковались в быстрых переодеваниях. Мы мчались из аудитории в вестибюль, хватали свои плащи, выворачивали их наизнанку и появлялись (ровно через восемь секунд) в рыжеватом шерстяном пальто, а не в синем макинтоше — дело, в общем, простое, но подобно тому, как перемена клички открывает в тебе новый потенциал, быстрое изменение внешности вызывает дрожь возбуждения.

Беря шире, я мог бы сказать, что нас учили начаткам колдовства. Разве шпионаж и магия не аналоги? Мне дико нравился способ запоминания телефонных номеров. Конечно, поначалу это не сразу получалось, так как требовалось огромное усилие, чтобы сосредоточиться. Несколько человек выходили вперед, мимо проходил помощник лектора и шепотом произносил номер телефона. Другой помощник шел с противоположной стороны и произносил другой номер. С течением времени мы дошли до запоминания трех номеров, потом пяти. Под конец было устроено состязание: победитель сумел запомнить девять из десяти номеров. (Этим победителем, кстати сказать, был я, так что воспоминание восстанавливает в памяти былую славу.)

Веду я свой рассказ к тому, что эта техника, требовавшая такого напряжения в аудитории, становилась приятной, когда ты засыпал. Семь цифр телефонного номера пологом накрывали тебя.

Об этом следует, пожалуй, рассказать побольше. Для каждой цифры у нас был свой цвет. Белый означал 0; желтый — 1; зеленый — 2; голубой — 3; лиловый — 4; красный — 5; оранжевый — 6; коричневый — 7; серый — 8; черный — 9.

Затем нас просили представить себе, что перед нами стена, стол и лампа. Если первые три цифры номера телефона были 586, то мы должны были представить себе красную стену позади серого стола, на котором стоит оранжевая лампа. Для следующих четырех цифр мы могли представить себе женщину в лиловом жакете, зеленой юбке и желтых туфлях, которая сидит в оранжевом кресле. Так мы представляли себе цифры 4216. Таким образом, номер 586-4216 превращался в картину с семью цветными пятнами. Теперь добавился еще код города. Так что у комнаты появилось окно, за которым виднелось небо, вода и земля — этой беды мои сокурсники избежали. Если у города код 753, то я представляю себе коричневое небо, красную воду и голубую землю — интересная гамма для Гогена! Мы, однако, услышав 436-9940, должны были представить себе лишь лиловую стену, голубой стол и оранжевую лампу. Наша дама — мы прозвали ее Иоланда — сидела в лиловой комнате за голубым столом с оранжевой лампой, на ней был черный жакет, черные брюки и лиловые туфли, а сидит она в белом кресле: 436-8940. Кажется, это довольно долгая история, но я так навострился в этих эквивалентах, что, услышав цифры, тотчас представлял себе картину в красках.

Мы пропустим вскрытие замков. Простые, но изящные металлические предметы, которыми мы пользовались, все еще имеют гриф «Секретно», а какой эффект производила взломка двери на младшего офицера-стажера, которого вскрытие конверта приводило в сексуальное возбуждение, можно себе представить! Это был первоклассный материал. Не было лектора, который не отпускал бы по этому поводу одну-две шуточки, а преподаватель этого курса говорил нам: «Если вы не можете сообразить, как всунуть эту маленькую отвертку в этот старый замок, тогда я, право, не знаю, что вы, ребята, будете делать, когда повзрослеете».

Мне ни разу не пришлось взламывать замки до 1972 года, когда я уже почти забыл, как это делается. Я прибегнул к этому способу в Белом доме, причем дважды за пять минут: один раз взламывал дверь, другой раз ящик стола, но об этом позже. А сейчас у меня в списке стоит кодирование, но на этом предмете я тоже не собираюсь останавливаться, хотя изучение его заняло у меня немало часов зимой и весной в Вашингтоне, к тому же этот предмет слишком специальный. Занятия у нас были настолько засекречены, что даже шифровальные комнаты служили для нас наглядным примером логики безопасности: зарешеченные окна по обе стороны коридора; необходимость показывать документ при переходе из одной секции в другую; регистраторы и вооруженная охрана. Даже обслуга в кафетерии для шифровальщиков, где подавали заранее приготовленные сандвичи, была слепая, чтобы никто из них, будучи завербован КГБ, не мог никого опознать по фотографиям.

Но перейдем к более приятной дисциплине. Все, кто читал шпионские романы, знают про тайники, но обучение этому в реальной жизни — дело совсем другое. Все двадцать три стажера моей группы вышли из нашей комнаты и отправились по коридору, мимо доски с объявлениями, в мужскую уборную, где, как и следовало ожидать, посыпались шуточки в адрес единственной женщины в нашей группе, а она в ответ умудрилась покраснеть. Я почувствовал, как вспыхнули у меня щеки. Я был крайне смущен, ибо чувствовал неистребимый запах, исходивший из открытых писсуаров, — правда, это было давно, в 1955 году.

Наш первый тайник! Инструктор вынул бумажные полотенца из металлического контейнера, что висит возле раковины, достал из кармашка жилета катушечку шестнадцатимиллиметровой пленки «Минокс», заложил ее в контейнер и вернул на место бумажные полотенца. Каждый из нас по очереди повторил это под громкий смех. Смех, насколько я понимаю, объяснялся тем, насколько быстро двое или трое из нас смогли это сделать и насколько медленно другие. Скоро бумажные полотенца были безнадежно измяты. Нам предложили попрактиковаться самим, причем инструктор продемонстрировал нам и другие возможности, предоставляемые этим помещением, включая картонный цилиндр, на который накручивается туалетная бумага. Подобные тайники, сказали нам, годны лишь в тех случаях, когда контакт должен скоро появиться. Поэтому предпочтительнее передача касанием. Тут уж вы можете не волноваться, найдет ли агент ваше послание.

Для обучения передачи касанием нас отвезли в один из вашингтонских супермаркетов. Обогатив свою корзину банкой томатного супа Кемпбелла и фунтом копченого бекона Армора, я налетел на выделенного мне напарника и при столкновении сумел сунуть ему в корзинку катушку пленки, после чего, обменявшись извинениями, каждый пошел своим путем.

Это наверняка должно было показаться странным любой хозяйке, пришедшей за покупками. Проходы в супермаркете, обычно пустынные ближе к полудню, теперь заполнял целый взвод мужчин, которые то и дело сталкивались друг с другом и при этом довольно громко шептали: «Да нет, ты, бурундук, это же моя очередь». Что тут можно добавить? Касание наэлектризовывало. Казалось, между корзинами вот-вот начнут проскакивать искры.

В тот вечер нас повезли за город, в частный дом на окраине Чеви-Чейз, и проинструктировали, как закладывать тайник в сельской местности. Если, скажем, наш агент любит совершать ежедневные прогулки по сельским местам, надо выбрать отстающий кирпич в садовой стене или расщелину в засохшем вязе. Снова я ощупывал глубокие дупла в стволах деревьев. Расщелина, которую я обследовал в темноте густого частного леса, казалась волосатой. Вот так передача! Сначала я никак не мог нащупать пленку, а когда все-таки нащупал, так быстро выдернул оттуда руку, что заслужил от инструктора нахлобучку: «Действовать надо небрежно, приятель, небрежно!»

В последний вечер Бэрнс устроил нашей группе вечеринку у себя на квартире в недавно выстроенном четырехэтажном комплексе средней стоимости на окраине Александрии, штат Виргиния. У него было трое детей, все мальчишки, все светловолосые; я узнал в тот вечер, что они с женой полюбили друг друга еще в школе, в штате Индиана. Миссис Бэрнс, некрасивая, похожая на кувалду женщина, угощала нас тушеной рыбой с сыром и сосисками — тем, чем она потчевала гостей двадцать лет. (Или, как она это называла, «гвоздем своей программы».) Было ясно, что они с Рей-Джимом теперь почти не утруждают себя разговором, а я изучал их, как студент-иностранец, желающий постичь обычаи американцев — жителей Среднего Запада и Юго-Востока страны. И пришел к выводу, что люди типа Рей-Джима не рвут браков, пока не почувствуют, что готовы взять топор и прикончить свою вторую половину.

Меня удивило, до чего вкусным было поданное нам блюдо. Почему-то оно было действительно вкусное. Мы ели молча, следуя присяге, и пили то, что Рей-Джим назвал «моими любимыми итальянскими красными чернилами».

— А любимые они потому, что дешевые.

Младший офицер-стажер, по имени Мэрфи, решил подкусить Бэрнса.

— Итак, сэр, — сказал он, — за два месяца вы дали нам, младшим офицерам-стажерам, немало намеков на то, как вы разделываетесь со шпионами. Я имею в виду — в особых обстоятельствах.

— Дассэр, — сказал Рей-Джим, и рука его, державшая бокал, застыла, словно кожу натянули на палку.

— В таком случае, сэр, удовлетворите любопытство нашей группы, скажите, вам лично приходилось расправляться с иностранцем, ведущим двойную игру?

— Отвечать отказываюсь.

— Никогда не приходилось прибегать к помощи «браунинга»? — спросил Мэрфи. — Ни разу?

— Наша политика против расправ, — заявил Бэрнс. — Однако отдельные случаи a priori[14] не исключаются. — При этом он смотрел прямо перед собой.

— Понял, — сказал Мэрфи, делая револьвер из указательного пальца и кулака. — Пиф-паф, — произнес он, изображая два выстрела.

Я был среди тех, кто совершил ошибку, и рассмеялся.

Но перед уходом каждый получил свое. После ужина Бэрнс достал жестяную коробочку и стал вынимать из нее кусочки почтовой бумаги.

— Я собираю со столов младших офицеров-стажеров рисуночки. Рекомендую вам их изучить. — Он взял одну бумажку, прищурился и сказал: — Это произведение Мэрфи. Оно показывает, что он импульсивен и склонен к самопоеданию.

К этому времени мы все изрядно напились vino tinto[15] и освистали Мэрфи, который в подпитии имел обыкновение молотить кулаками стены в общежитии.

— А это рисуночек Шульца. Шульц, ты готов меня выслушать?

— Дассэр.

— Этот рисунок говорит мне то, что я уже и так знал.

— Дассэр. Что же, сэр?

— Ты, Шульц, беспробудный пьяница.

Настал мой черед.

— Хаббард, твои рисунки чертовски хороши.

— Дассэр.

— Этот листок показывает, что ты ставишь перед собой нелегкую задачу.

— Какую же, сэр? — имел я глупость спросить.

— Пытаешься взлететь, не поднимая задницы.

По-моему, он успел вынести свой добрый приговор по крайней мере еще десяти моим коллегам, прежде чем у меня выровнялся пульс. Вперед, на Ферму!

9

Получив отпуск на уик-энд перед тренировками в Кэмп-Пири, я в пятницу вечером отправился в Нью-Йорк, где встретился с девушкой из Маунт-Холиуока, приехавшей в Нью-Йорк на пасхальные каникулы; мы неоригинально провели время, что не оставило ни у одного из нас воспоминаний, а в субботу я пригласил маму на обед в Эдвардианский зал отеля «Плаза».

Не знаю почему — потому ли, что наши отношения были слишком сложными или слишком поверхностными, — но мы с матерью никогда не были близки, и я никогда не поверял ей своих мыслей и планов, хотя она, как все прелестные и безупречно ухоженные блондинки, обладала неоспоримым влиянием на мужчин. Я постоянно чувствовал, довольна она мной или недовольна, — это проявлялось в первом же взгляде, который она бросала на меня. Она не терпела неприятных людей и была более чем щедра к тем, кто ласкал ее взор.

В тот день у нас был плохой старт. Она злилась, не получив от меня ни строчки за последние два месяца. Я не сообщил ей, что поступил в ЦРУ. Ее враждебность к моему отцу, предсказуемая реакция в этом разнузданном мире вседозволенности, подсказывала мне не афишировать того, что я последовал его примеру. Во всяком случае, я не должен был ей это сообщать. Теоретически жене, детям и родителям следовало говорить лишь то, что ты занят на государственной службе.

Поскольку моя матушка в таком случае немедленно все поняла бы, я сказал ей нечто туманное насчет того, что занимаюсь импортом из Южной Америки. Собственно, я даже собирался воспользоваться почтовыми возможностями Фирмы и время от времени посылать ей открытки из Вальпараисо или Лимы.

— И как же долго ты собираешься там пробыть? — спросила она.

— О, — сказал я, — эти импортные дела могут задержать меня на несколько месяцев.

— Где именно?

— Да всюду там.

Тут я допустил первую за этот ленч ошибку. В обществе матери я всегда совершал промашки. Или я считал, что могу ходить по краю пропасти? Ее чутье разрезало мои уловки на тоненькие, как вафли, слои.

— Милый, — сказала она, — если ты действительно едешь в Южную Америку, не скрывай, куда. Назови мне страны. Столицы. У меня есть друзья в Южной Америке.

— Но я не собираюсь посещать твоих друзей, — пробормотал я, призывая на помощь привычку надуваться, когда она знакомила меня со своими друзьями-мужчинами.

— А почему же нет? Это люди удивительно забавные, особенно некоторые. Мужчины-латиноамериканцы — сплошной комок чувств, а какая-нибудь девушка из хорошей семьи может подойти тебе в жены — кто-нибудь достаточно глубокий, чтобы оценить твою глубину, — ласково пробормотала она и в то же время критично, словно я был бусиной, которую требовалось нанизать на нитку. — Расскажи же мне, Гарри, что ты импортируешь?

Ну какой же из меня выйдет куратор, если я даже не придумал себе прикрытия?

— Ну, это точная военная техника, если хочешь знать правду…?

Она нагнула набок голову, окруженную пушистым ореолом светлых волос, уперлась щекой в белую перчатку и сказала:

— О святая Мария! Мы, значит, ездим теперь за точной военной техникой в Южную Америку! Херрик, ты действительно считаешь, что я фантастически глупа! Ты, конечно, поступил в ЦРУ. Это ясно. Я трижды кричу «ура». Я горжусь тобой. И я хочу, чтобы ты доверял мне. Скажи, что это так.

Меня так и подмывало это сказать. Тогда ленч прошел бы куда легче. Но я не мог. Это было бы нарушением первейшего правила, которое в нас вбивали. Более того, она сообщит этот секрет всем своим нью-йоркским друзьям — только-для-вас! Все равно как напечатать объявление об этом в Йельском студенческом журнале. Так что пришлось мне держаться моей истории. Ну хоть у нее и есть близкие друзья в Южной Америке, но я с куда меньшим презрением, чем она, отношусь к потенциальным экономическим возможностям латиноамериканцев. Что касается корпусов и пороха, не одна, а несколько стран Южного полушария могут конкурировать с нашими военными изобретениями. На этом можно делать деньги. А я хочу делать деньги, сказал я ей. Ради удовлетворения своей гордости и своего самосознания, если не ради чего-то другого. Я говорил достаточно возмущенно и убедительно для собственного уха, а у нее глаза наполнились слезами, и, вопреки тому, что это могло испортить ее артистически накрашенные ресницы, по щеке покатилась слеза, оставляя черный след. Все беды ее жизни запечатлелись этой черной полоской на щеке.

— Я подумала о всех тех, кого я любила, — сказала она, — и знаешь, Херрик, никто из вас никогда мне не доверял.

Обед продолжался, но, по сути, он уже закончился, и я первым же поездом уехал из Нью-Йорка в Вашингтон, а на другой день — было это в субботу — отбыл на Ферму.

Это означало, что надо было на автобусе доехать до Уильямс-берга, штат Виргиния, а потом на такси — до свежевыкрашенной будки и ворот в бесконечном заборе, возле которых была надпись: КЭМП-ПИРИ — ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ ЦЕНТР ПОДГОТОВКИ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ. В ответ на телефонный звонок часового в конце концов появился джип с пьяным морским пехотинцем за рулем — ведя машину, он все время вертел головой вверх-вниз, справа-налево, словно его бритая черепушка была лодчонкой, прыгавшей на волнах. В воскресенье явно можно напиться.

Мы ехали в сумерках по узкой дороге мимо прибрежных сосен, мимо полей, заросших колючим кустарником, наводившим на мысль о клещах и ядовитом плюще. Мы проехали целых две мили, прежде чем добрались до плаца. Вокруг него стояли деревянные бараки, несколько домиков, похожих на охотничьи, часовня и низкое строение из шлакоблоков.

— Это клуб, — наконец раскрыл рот мой водитель.

Я сбросил сумки на пустую койку в бараке, куда мне велено было направиться, и, поскольку рапортовать о прибытии было некому — лишь какой-то парень спал на втором этаже в общежитии, — отправился в клуб. Занятия у меня начнутся только утром, так что ребята из моей группы прибывали весь день. Одеты мы были, как принято одеваться в Вашингтоне по воскресеньям, и сразу видно было, что мы новобранцы. Не получив еще маскировочных костюмов, боевых ботинок и патронташей, а также обоюдоострых боевых ножей, как у окружавших нас ветеранов (а первое правило военной среды, как я узнал, гласило, что человек, пришедший на службу на неделю раньше тебя, уже ветеран), мы вовсю старались показать свою выносливость, поглощая одну кружку пива за другой. Мужчины за бильярдом и столами для пинг-понга загалдели, стремясь заглушить то, что происходило в дальнем конце бара, где были устроены прыжки с парашютной вышки. Стажеры-ветераны в маскировочных костюмах вскакивали на бар из красного дерева и с криком «Джеронимо!» спрыгивали на пол, соединив ноги, согнув колени, а затем катились по полу.

В одной из групп разговор шел о взрывчатке. Довольно скоро вновь пришедшие присоединились к дискуссии о технических деталях. Я слушал, кивал и заглатывал пиво, как волк, гонящийся за подстреленной дичью. «Зеленый пунш» в ресторане «У Мори» едва ли исчезал бы быстрее в моей глотке.

Я лег спать на верхнем этаже в моем новом бараке, и койка, вдруг превратившись в гондолу, понесла меня по таинственным каналам. И меня посетило видение. Мне явились дальние мои родственники, евреи, верившие в существование двенадцати праведников. Однажды в Йеле лектор по истории средних веков рассказал нам о существовавшем в гетто древнем поверье: оказывается, Бог не уничтожал Вселенную всякий раз, как люди приводили его в ярость, благодаря двенадцати праведникам. Ни один из двенадцати не считал себя человеком исключительным, но природная и бесхитростная доброта каждого из этих редких людей была настолько угодна Богу, что он терпел нас, остальных.

И вот тогда, в полусне, мне пришло на ум: не то же ли самое происходит в Америке с тех пор, как тут высадились пилигримы. Нет ли у нас сорока восьми праведников на сорок восемь штатов? (И не изменится ли их количество, когда штатов станет пятьдесят?) Так или иначе, на Америку распространялось благословение Божье. Тогда в Кэмп-Пири, в мою первую ночь на Ферме, я подумал, не являюсь ли я одним из этих сорока восьми американских праведников. Мой патриотизм, моя преданность делу, мое убеждение, что никто не любит Америку больше меня, ставили меня — если такое возможно — в один ряд с невинными душами, помазанниками Божьими. Да, не обладая заметными талантами и добродетелями, я тем более был открыт для любви. Я обожал Америку, Америка была моей богиней. Убаюканный этими блаженными рапсодиями и полгаллоном пива, я наконец заснул.

Утром меня мутило, в голове молотил копер. Инструктор по строевой подготовке повел нас в кладовую, где мы подобрали себе маскировочные костюмы и тут же обновили их, пробежав две мили до ворот и две мили обратно. В те дни пробежка представлялась нелепостью — этим занималось столько же народу, сколько сегодня занимаются дельтапланеризмом, но в тот первый день все казалось необычным. Как и всю последующую неделю. Большинство лекций длилось по два часа, и расписание наших занятий представлялось мне экзотичным. Все равно как сесть за стол в ресторане и обнаружить, что ты никогда прежде не пробовал ничего из того, что значится в меню: жареная дикая свинья, тушеный казуар, бифштекс из муравьеда, грудь павлина, салат из морских воробьев, пирог со страстоцветом, бисквит из водорослей.

Благодаря успешным действиям управления в 1954 году в Гватемале на Ферме главное внимание уделялось тайным операциям. Нас продолжали обучать тайному фотографированию, слежке, переходу границы, технике ведения допросов, тайной радиосвязи, изощренному использованию тайников; главный упор в последующие шестнадцать недель делался на оказание помощи группам сопротивления в низвержении марксистских правительств. У нас были курсы по прыжкам с парашютом, по чтению карт, по выживанию в пустынных местностях, по особой невооруженной борьбе (драке без правил), по тихому нападению (бесшумному убийству), по физическому насилию, преодолению препятствий, разбору и сборке иностранных и американских пистолетов, ружей, пулеметов, мортир, базук, гранат, гранатометов, по обращению с тринитротолуолом, динамитом и засекреченными взрывчатыми веществами с сопутствующими им разнообразными приспособлениями и детонаторами для взрыва мостов, генераторов и небольших фабрик.

Что же до ожидавших нас трудностей, то эти шестнадцать недель, как нам говорили, давали лишь общее представление о них. В конце концов, за шестнадцать недель ты же не станешь хорошим адвокатом, способным выступать в суде. Тем не менее определенная цель была достигнута. Ученики школы Сент-Мэттьюз, приезжавшие, чтобы выступить с проповедью вечером в часовне, любили говорить за чаем, как тяжело было им учиться. Сообщали они нам это, как правило, потихоньку. «Годы, проведенные в Сент-Мэттьюз, были худшими в моей жизни, но и самыми ценными». Примерно так же можно сказать и о Ферме. Я прибыл туда юнцом, едва окончившим колледж, еще не понимавшим своей натуры и не имевшим никаких достижений за душой, если не считать скалолазания, а вышел оттуда в великолепной физической форме, готовый к уличным дракам, готовый к славе. И еще я был чертовски убежденным патриотом. Если я начинал думать о коммунистах, то не мог заснуть: во мне поднималась смертельная ненависть, и я готов был бы убить первого красного, который влез бы ко мне в окно. Я не столько прошел «промывку мозгов», сколько был заражен лихорадкой ненависти.

При этом я завел множество друзей. Сколько в нашей группе было младших офицеров-стажеров — тридцать? Я мог бы посвятить главу каждому, если, как я подозреваю, мы отводим главы тем, кто достаточно глубоко затрагивает наши чувства. Однако ирония состоит в том, что наши дружеские союзы складывались как у актеров, шестнадцать недель играющих в одной пьесе, любящих и ненавидящих друг друга и неразделимо существующих вместе, а потом не имеющих друг с другом ничего общего до встречи в следующей пьесе. И если я рассказываю об Арни Розене или Диксе Батлере больше, чем об остальных, это потому, что потом я часто встречался с ними.

Однако пребывание в Кэмп-Пири могло закончиться для меня и плохо. Так уж мне повезло при жеребьевке (а может быть, тут сказалась рука отца), что по боевой подготовке я попал во взвод, состоявший из бывших футболистов и бывших морских пехотинцев. Я хорошо справлялся с сидячей работой в аудитории, а Розен еще лучше, но в физических упражнениях нам приходилось тяжело. Я не отставал в стрельбе, а чтение карты было для меня как пирожное, и в тесте на выживание я сорок восемь часов бродил по тропам в лесу вокруг Кэмп-Пири, что после многих лет, проведенных в лесах Мэна, не представляло особой трудности, однако я был безнадежен в нападении исподтишка. Не мог я довести себя до нужного накала, чтобы подкрасться сзади к стажеру, изображавшему часового, и стянуть ему шею лентой (вместо удавки из проволоки). Когда наступал мой черед быть часовым, я весь съеживался еще до того, как лента касалась моей кожи. Мое адамово яблоко, гордость Хаббардов, охватывала паника — а что, если сейчас его раздавят.

Драка без правил проходила лучше. Нетрудно было сделать вид, будто ты ломаешь человеку пальцы, расплющиваешь ему ноги, разбиваешь голень, засовываешь три пальца в горло, тычешь пальцем в глаз и всаживаешь зубы во все части тела, какие тебе доступны. В конце концов, все это ведь было понарошке.

В свободное время мы занимались в гимнастическом зале боксом. Однако все мы чувствовали, что увиливать от этого нельзя. Я терпеть не мог, когда меня били в нос. Достаточно было одного такого удара, чтобы я начинал отчаянно махать руками и дергаться, как марионетка. К тому же меня обуревал страх. Стоило мне чуть посильнее ударить противника, как я тут же говорил: «Извини!» Кого я обманывал? Мое извинение должно было удержать противника от нападения. Я не мог научиться левому хуку, а в моем правом ударе по корпусу не было силы, если же я ее мобилизовывал, то терял равновесие. Мой прямой удар правой был закругленным, как свиная отбивная. Через некоторое время я смирился с неизбежным и стал сражаться лишь с теми, кто был более или менее моего веса, и научился терпеть поражение, но только не удары по носу, который я так защищал, что удары всегда приходились мне по лбу. Бокс вызывал у меня головные боли, сравнимые с теми, какие бывали у меня в колледже после пьянки; самое большое унижение я понес от Арни Розена, который царапался, как загнанный в угол перепуганный кот. Ни один из его ударов по моей голове и телу не пробил твердой оболочки, в которую заключен у меня адреналин, но я приходил в ярость от сознания, что он мог выиграть раунд.

Однажды, под конец вечера, я выпивал в клубе с нашим инструктором по боксу — у него было такое странное имя: Регги Минни. Он был единственным из наших преподавателей, производившим внушительное впечатление. Приговор, вынесенный инструкторам в нашей группе, вскоре обошел весь лагерь: хороших людей в управлении слишком ценят, чтобы посылать преподавателями. Нам давали сплошных дуралеев. Минни, однако, в эту категорию не входил. Он дрался классически, стоя прямо, и был чемпионом по боксу на флоте во время войны. Его жена-англичанка погибла в автомобильной катастрофе, о чем следует упомянуть, так как за рулем был он. Горю Минни не было границ — его словно погрузили в бездну трагедии. Горечь утраты проникла в каждую его пору, в каждую клетку, он стал своеобразным монолитом горя. Он говорил мягко и вслушивался в каждое слово, которое ему говорили, словно слова были теплым одеялом, накрывавшим его.

Он потягивал из своей кружки пиво, пока я выпивал три, мы сидели и пили в сгущающихся сумерках, а из леса время от времени доносились взрывы, и ребята, проходившие двадцатичетырехчасовую подготовку, забегали в клуб, быстро выпивали и снова убегали; я пожаловался на свое неумение обороняться, словно это было нечто присущее мне одному, какой-то безнадежный дефект моего тела.

Его слов, сказанных на это, я никогда не забуду.

— Ты должен научиться наносить удары, — сказал он. — Тогда ты сможешь предчувствовать, в какой миг удар будет нанесен по тебе.

В последующие дни я немало раздумывал над тем случаем, когда двоюродный брат ударил меня так, что я рухнул на одно колено — ему было одиннадцать, а мне девять, — и я не вскочил, чтобы дать ему сдачи, а смотрел, как кровь капает у меня из носа на землю, и с каждой каплей желал, чтобы это была его кровь. Сейчас, в гимнастическом зале, упражняясь с тяжелым мешком, я чувствовал, как ко мне возвращается эта огромная, давно забытая ярость, и я старался вложить частицу ее в каждый удар, который наносил по мешку.

Насколько это сработало — не знаю. По мере того как шло время, я улучшал свои результаты, но и все другие тоже — возможно, я был чуточку впереди остальных. Во всяком случае, я начал легко справляться с Розеном. Куда лучше дались мне прыжки с парашютом. С самого первого дня, когда нас привели на тридцативосьмифутовую вышку. Я выпрыгивал на высоте четырехэтажного дома через подобие люка в «С-47» — наш инструктор называл это «тактикой открытых дверей» — и летел вниз на парашютных ремнях (но без парашюта), прикрепленных к пружинящему тросу. Все было совсем как прыжки с балкона в Мэне, но вдруг — СТОП! — трос и парашютные ремни дернулись и застыли, и я повис над землей. А некоторых самых крепких ребят в нашей группе выворачивало наизнанку перед каждым прыжком.

Дело пошло еще лучше, когда наиболее преуспевшим в прыжках разрешили поупражняться на близлежащем аэродроме. Я обнаружил, что относительно свободен от страха — даже от страха, что могу неверно упаковать парашют. Я решил, что это похоже на хождение под парусом: одни это осваивают, другие — нет. В Мэне у меня был, как говорили в семье, нюх на направление ветра — будет он дуть с левого борта или с правого, но воздушные течения почувствовать сложнее. Однако покачивание деревьев давало представление о направлении ветра, и я настолько насобачился, что и в темноте приземлялся в заданной точке. Небо могло быть черным, а обведенный белой краской кружок для приземления было так же трудно отличить сверху, как морскую уточку на скале глубоко под водой, тем не менее я приземлялся в кругу не реже любого другого из нашей группы.

Ветераны тайных операций то и дело приезжали в Кэмп-Пири потренироваться в прыжках с парашютом, поэтому я не могу утверждать, что был лучшим в нашей группе, но, безусловно, одним из лучших; больше же всего удовольствия доставляло мне то, что я превзошел в этом деле Дикса Батлера. А он скорее всех преодолевал препятствия, был недосягаем в борьбе без правил, удивительно тихо подкрадывался к своей жертве и был настоящим зверем в боксе. Только Минни мог с ним работать. Он был также неофициальным чемпионом Кэмп-Пири по армрестлингу и однажды умудрился захватить в заложники — причем за короткий срок — всех, кто находился в клубе, а их было двадцать один человек, включая инструкторов и умников.

Однако в прыжках с парашютом в заданное место я всякий раз переплевывал его. Он невероятно огорчался по этому поводу. Ярость волной скатывалась с него.

Ирония состояла в том, что на самом-то деле он должен был гордиться своими прыжками с парашютом. Ведь вначале он отчаянно боялся самолетов. Позже, когда мы лучше узнали его, он рассказал нам об этом в клубе. Обычно он любил выпивать в компании, чтобы иметь аудиторию для своих рассказов, но любил также бывать со мной и с Розеном и выпивать втроем. Думается, это объяснялось просто. Мы с Розеном всегда занимали первое и второе места по работе с книгой. Батлер, который удивительно хорошо выступал в аудитории, тем не менее признавал наше превосходство над собой. По-моему, он видел в нас будущих сотрудников Восточных отделов, которые, с его точки зрения, были главными в ЦРУ. Соответственно мы с Розеном стали объектами его изучения. С другой стороны, нельзя сказать, чтобы он не питал к нам презрения. И обожал учить нас жизни.

— Вы, ребята, не в состоянии это понять. Большой сильный мужик, ха-ха. Почему же он так боится летать? Ерунда все это. У меня, как я это называю, страх сверхатлета. — Он в упор посмотрел на нас, потом вдруг улыбнулся, словно сбил нас с ног. — Ни одному из вас не понять, что творится в мозгу атлета. Вы мыслите на уровне спортивных писак. Они смотрят и ничего не понимают. А атлет высшей категории — он телепат. — Батлер кивнул. — Некоторые из нас обладают способностью заставлять передвигаться предметы при помощи гипноза — нет, не гипноза, а телекинеза. Находясь в соответствующем состоянии, я могу не только предугадать следующее движение противника, но могу с помощью телекинеза передвинуть мяч.

— Изменить его полет? — переспросил Розен.

— Сдвинуть его в длинной пассовке на один фут. А когда подброшенный в воздухе мяч падает на землю, я могу заставить его подпрыгнуть.

— Ты просто псих, — сказал для собственного успокоения Розен.

Батлер протянул руку, схватил верхнюю губу Розена большим и указательным пальцами и сжал.

— Прекрати, — умудрился выкрикнуть Розен, и, к моему удивлению, Батлер отпустил его. Розен обладал удивительной силой подавления чужой воли — так избалованный самоуверенный мальчишка способен справиться с полицейской ищейкой. До известных пределов.

— Зачем ты так? — обиделся Розен. — Мы же просто разговаривали.

— Здесь этому не учат, — сказал Батлер, — но так справляются с истеричками. Схвати ее за верхнюю губу и сожми. Я с шестнадцати лет пользуюсь этим приемом в номерах мотелей. — Глотнул пива. — Черт подери, Розен, да неужели вы там, в Нью-Йорке, понятия не имеете, как себя вести? Истеричка доводит меня до бешенства, а разговор с мужиком — нет.

— Я тебе не верю, — сказал Розен. — Это туфта. Телекинез нельзя рассчитать.

— Конечно, нельзя. Принцип неопределенности Гейзенберга применим и тут.

Мы рассмеялись. Но на меня произвело впечатление то, что Батлер упомянул принцип неопределенности Гейзенберга.

— Мой страх перед полетами, — сказал Дикс Батлер, — объясняется тем, что я стремлюсь все время повышать ставки. Первый раз я летел на десятиместном самолете, где нет перегородки между пилотом и пассажирами. Ну и должен сказать, я просто не мог не поиграть. Не успели мы подняться, как старина Дикс стал мысленно направлять пальцы пилота, отчего самолет стал вести себя как гибкий прут. Ну, пилот с помощью воли с этим справился. Можно ведь напряжением мысли заставить передвигаться другого человека, но это крайне неэффективный метод общения. — Он перевел на нас, сидевших напротив него, взгляд своих желтовато-зеленых глаз, смотревших по-детски и в то же время серьезно, как смотрит лев в минуты размягчения, как со сладостным удивлением смотрит поэт на маятник, и сказал: — Хорошо, что же я делаю, убедившись, что рука пилота больше не поддается моему влиянию? Я начинаю прислушиваться к самолету. Он старый, и его два мотора с хрипом выбрасывают дыхание из своих легких — представляете, мои уши проникают в недра корабля. Я знаю, как мало нужно, чтобы мотор загорелся или чтобы отлетело крыло. Ничто не удерживает этот летательный аппарат в воздухе, кроме мыслительной силы каждого пассажира и пилота, молящихся, чтобы не настал конец их существованию. А тут, в самой середине, сижу я, маньяк. И я существую за пределами моей оболочки. Я бывал в автомобильных катастрофах, в меня стреляли. Между данным и безграничным существует ничейная земля, и в ней есть правила, которым лишь немногие могут следовать. Трансцендентальный опыт взывает ко мне. Могут ли такие рационально мыслящие головы, как ваши, понять это? Говорю вам, безумец ученый, сидящий во мне, готов был поэкспериментировать. Мне захотелось совершить поломку в механизме того самолета. Можете поверить: желание это было очень сильным. Но эти маленькие людишки, эти изможденные идиоты, которые сидели вокруг меня, так боялись утратить то, чего у них никогда не было, — свою честную, по Божьим законам, жизнь, что мне пришлось отказаться от применения моих способностей. Я до сих пор верю, что усилием мозга мог вызвать пожар. В других обстоятельствах я так бы и поступил. Но тут я заставил себя отступить. Спас самолет от себя. И знаете, джентльмены, от этого усилия мне стало плохо. Лоб у меня покрылся каплями пота величиной с градины, а по печенке словно прошелся взвод морских пехотинцев. Когда мы сели, я не вышел, а выполз из этой летающей колымаги. И с тех пор я боюсь самолетов. Боюсь того, что не сумею справиться с моими вредными импульсами. — Глоток пива. Пауза. Еще глоток. Так и виделось, как медленно течет пиво по его пищеводу, торжественно, будто повинуясь взмаху дирижерской палочки.

Я понятия не имел, говорил ли Дикс серьезно или выдумывал, — а он всегда доводил рассказ до крайностей, — но подозреваю, что это была правда, во всяком случае, так, как он ее понимал, потому что, по-моему, говорил он, чтобы излить душу, — примерно так же, как я исповедовался Регги Минни. На другой день техника прыжка с парашютом сдвинулась у него с места, а я начал продвигаться в боксе, так что даже посмел выйти на ринг против Дикса и настолько держал себя в руках, что даже не поперхнулся, кладя загубник в рот.

— Не слишком старайся, ладно, Батлер?

Это были интересные три минуты. Мы были в шлемах и перчатках, весивших четырнадцать унций, и его прямой удар оказался сильнее удара правой любого другого стажера, а от его первого же хука левой я, шатаясь, завертелся по всему рингу.

Меня охватила паника. Только вид Регги Минни, стоявшего в моем углу, удержал меня от бегства, и я остался принимать град ударов Батлера. Я поистине чувствовал, как мигают, на миг угасая, клеточки мозга от его удара по моей голове. Когда же раз или два он поймал меня прямым ударом правой, я узнал, что чувствует человек, через которого пропускают электрический ток. Такого разряда в моем мозгу больше не повторится. Тогда я впервые начал понимать, что чувствует настоящий боксер, ибо я достиг того состояния, когда ты уже можешь жить в водовороте. Мне больше не хотелось бежать с ринга. Я обрел мир в бою. Блаженное чувство! И черт с ними, с потерями! Какие бы мелкие уроны ни были нанесены моему будущему, они ничто в сравнении с укреплением моего эго.

Я, конечно, знал, что прозвонит колокол и три минуты закончатся. Моя решимость принять все удары, какие боги ниспошлют мне, была ограничена трехминутным контрактом. Ну и прекрасно. Еще три минуты — и меня отправили бы в больницу. Позднее, наблюдая, как Батлер избивает стажера почти одного с ним веса, я поражался силе его удара. Он и по мне бил с такой силой? Я совершил ошибку, спросив об этом Розена.

— Ты что, смеешься? — сказал он. — Он же тебя только раззадоривал.

Этим я частично объясняю мою нелюбовь к Розену.

10

Последние две недели ушли у нас на развлечения. Приобщившись к слежке, мы разделились на группы по трое и упражнялись, следуя за инструктором (или «целью») по улицам и магазинам Норфолка. Пришлось много и быстро ходить и подолгу стоять перед витринами магазинов, в стеклах которых отражалась улица. Наш руководитель, он же Указатель, должен был находиться ближе к «цели», а Связной и Резервный наблюдали за выходами из зданий. Мы общались при помощи сигналов. Стой. Иди направо. Иди налево. Ускорь шаг. «Иди медленнее» обозначалось следующим манером: снимаешь шляпу, прислоняешься к стене, останавливаешься у пожарного гидранта, сморкаешься, завязываешь шнурки на ботинке и — самое любимое — ковыряешь указательным пальцем в ухе.

Вскоре мы забыли о сигналах и вовсю махали друг другу или мчались галопом. Вбежав в универмаг следом за «целью», мы неизменно теряли его у лифта. Если Указателю удавалось снова заметить «цель», то Резервный или Связной, как правило, терялись на одном из поворотов. Когда же «цель» наконец замечал Указатель, игра заканчивалась. Каждый час мы возвращались к подъезду Норфолкской городской ратуши, чтобы взять новую «цель».

В тот вечер в клубе был устроен кутеж. Шутили, разыгрывали друг друга. Дикс и один из специалистов по взрывам заложили в туалете патрон со сжатым воздухом и подсоединили его с помощью проволоки к концу бара. Задействовать его следовало через пятнадцать минут, но когда Розен отправился в туалет, чтобы, как он имел глупость выразиться, «оставить там нечестивое нечто», цепь замкнулась. Патрон взорвался. Возникшим гейзером «цель» подняло в воздух с сиденья. В результате Розен был такой мокрый, что ему пришлось бежать в барак переодеваться. «Следопыты в Кэмп-Пири не дремлют!» — стало боевым кличем Дикса.

А тем временем настоящие взрывы прокатывались ночью по лесу, где проходили учения, и парашютисты падали ночью с неба, и мужчины с вымазанным сажей лицом вбегали в клуб, заглатывали пиво и снова убегали. Годы спустя, когда я отправлялся во Вьетнам, меня пригласил бывший однокурсник по Йелю, ставший продюсером, посмотреть его картину, и я увидел заснятый бой. Это было в известной мере подготовкой к Вьетнаму и, безусловно, напомнило мне Ферму. В войне было много эффектных моментов, которые случались время от времени и почему-то были более для нее характерны, чем смерть. «Смерть — это цена, которую платишь за удовольствие, получаемое от войны», — сказал один из наших наиболее прожженных инструкторов, и я вспоминал его слова в те вечера, когда так весело проводил время в Сайгоне.

А сейчас, в эти бесконечно долгие августовские вечера, я чувствовал себя ребенком, который в остаточном пылу летних игр вбегает в дом и захлопывает за собой дверь. Наши упражнения по слежке требовали нервного напряжения, были, пожалуй, унизительны и в целом неудачны, но в нас рождалась истерия, характерная для такой работы. Мы ведь все равно что снимались в кино. Став тенью человека, ты словно действовал во сне.

Другая жертва отправилась в уборную клуба, села на «трон» и вскочила с него насквозь мокрая. Мы хохотали, и весь вечер провели под знаком наводнений. Розен, переодевшись в сухое, присоединился к нам, накачался пива и по глупости сказал Батлеру:

— Ну и дурацкую же шутку ты сыграл с приятелем. Малость перебрал!

— Молокосос, подставляй задницу, — сказал Батлер. — Я покажу тебе, что значит перебрать.

Он произнес это так громко, что все вокруг слышали. Розен, который обычно с железным лицом выслушивал своих мучителей, на сей раз чуть не сорвался.

— Знаешь, Дикс, в тебе нет ничего человеческого, — выдавил он из себя и не без достоинства покинул клуб.

Батлер покачал головой.

— Хаббард, я же относился к нему как к брату, — сказал он.

— Ну, я бы не хотел быть твоим братом, — сказал я.

— Мой старший брат загонял меня в угол и трахал так, что я однажды шмякнул камнем его по голове. Мне было четырнадцать. А твой старший брат что с тобой делал?

— У меня только младшие братья.

— И ты их трахал? — спросил Дикс.

— Нет.

— Потому что еще не стал настоящим мужиком?

— Мои братья — двойняшки. Спутать можно.

Он рассмеялся. И хлопнул меня по спине. В глазах у него горел огонек, от которого у меня взмокли ладони. К моему удивлению, однако, он вздохнул.

— Ну ничего, Арни отойдет. Вопрос в том, как мне с собой быть. Слишком я становлюсь стар, чтоб войти в легенду.

Не знаю, какой след в жизни Батлера оставила эта сцена, а вот с Розеном случилась беда в ту ночь, когда мы пытались перейти восточногерманскую границу (по варианту Кэмп-Пири). Во-первых, весь день шел дождь. В лесу было грязно, в воздухе полно мошкары. Ночное небо затянули облака. Приходилось идти только по компасу, а это процесс медленный, чреватый ошибками.

Мы действовали по хорошо разработанному сценарию. Подготовка на Ферме достигала своего апогея на курсе по побегу и допросу, который вели первоклассные инструкторы, тщательно готовившие задания. В течение последних трех недель каждому из стажеров моей группы было дано сыграть роль западногерманского агента, заброшенного в Восточную Германию. Каждому из нас надо было запомнить свою западногерманскую биографию и затем подробнейшим образом восточногерманское прикрытие. Эту вторую биографию мы обязаны были вызубрить наизусть, как это сделал бы западногерманский агент, если бы его забрасывали в Восточную Германию. Соответственно мы могли рассказать о своей работе в Восточной Германии, о семье, о школе, в которой учились, о ближайших родственниках, убитых на Второй мировой войне; мы знали даты бомбардировок союзников нашего «родного» города Мэннернбурга. И мы с Розеном — соответственно Ганс Крюль и Вернер Флюг — последние две-три недели трудились, запоминая сотни разных подробностей.

Затем — согласно сценарию — наш западногерманский шеф сообщил нам, что в Восточной Германии перехватывают наши радиопередачи. Нам следовало бежать назад, в Западную Германию. Последние две мили нам предстояло проделать по восточногерманскому лесу, который, как выяснилось, был как две капли воды похож на нашу виргинскую чащобу. Если мы сумеем незаметно перебраться через заграждение, нам не придется использовать наше прикрытие (хотя мы все равно должны были подвергнуться допросу, как если бы нас поймали, — делалось это для приобретения опыта). Однако такое развитие событий было едва ли возможно. Вряд ли нам удастся перебраться через заграждение. Лишь немногие сумели это сделать.

Мне очень хотелось пройти этот тест. Я знал от Проститутки, что в досье 201 заносят не только отметки, полученные на Ферме, но и код из пяти букв, определяющий твой разряд и влияющий на всю твою будущую карьеру. У тебя может быть довольно правильное представление о том, насколько хорошо ты прошел на Ферме, но группа из пяти букв, в которую тебя определят, может либо способствовать получению высокого поста, либо навсегда исключить это. Я был уверен, что самую высокую оценку дают за переход границы; как туда же, несомненно, войдет и скрытая оценка того, как ты показал себя при допросе.

Мы с Розеном начали не очень удачно. К тому времени когда мы добрались до рва у заграждения на восточногерманской границе, наши маскировочные костюмы были все в вонючей грязи. Заляпанные грязью, ничего не видя, мы каждые тридцать секунд вынуждены были пригибаться, чтобы не попасть в полосу света от прожектора, освещавшего грунтовую дорогу и ограждение впереди. Каждую минуту в том или другом направлении проезжал джип. В один из интервалов нам надлежало вскарабкаться по глинистому откосу рва, взобраться на ограду, перелезть через колючую проволоку, пропущенную поверху, и спрыгнуть с высоты четырнадцать футов по другую сторону.

Там, по правилам игры, была свобода!

Однако Розен, казалось, совсем пал духом. Мне кажется, он втайне отчаянно боялся колючей проволоки.

— Гарри, — прошептал он, — я не могу. Я не сумею.

Он был в такой панике, что его страх передался и мне.

— Ах ты, чертов жид, давай перелезай! — рявкнул я на него.

Еще выкрикивая эти слова, я уже хотел взять их обратно, но тем не менее я их произнес, и они навсегда встали между нами, легли черным пятном в моем представлении о себе как о порядочном человеке. Луч прожектора переместился. Всхлипывая от усталости, мы вскарабкались по откосу рва, полезли вверх по заграждению и замерли — тоже навеки — в ярком свете прожектора, нацелившегося, словно ангел смерти, на нас. Буквально через две-три секунды появился джип с двумя вооруженными охранниками — его пулеметы были направлены на нас. Мы провалились. Как и большинство нашей группы. В том числе десять громил. Это упражнение не было рассчитано на то, чтобы подготовить нас к роли восточногерманских агентов, — оно было задумано, чтобы дать нам представление о том, через что некоторым из наших будущих агентов, возможно, предстоит пройти.

На пограничниках была восточногерманская форма, джип же был единственным недостоверным элементом в этой шараде. На нас надели наручники и повезли на большой скорости по идущей вдоль границы дороге к белому дому из шлакобетона. Внутри помещение пересекал широкий проход, по обе стороны от которого были расположены камеры для допроса размером около восьми квадратных футов, в них не было окон, зато стояли стол, пара стульев и сильная лампа с отражателем, который скоро направят вам в глаза. Допрашивающий говорил по-английски с таким сильным немецким акцентом, что мы стали невольно копировать его. Я никогда не видел ни одного из этих людей на Ферме и лишь позднее узнал, что это были профессиональные актеры, работавшие по контракту с Фирмой; незнакомые лица способствовали тому, что все происходящее казалось в тот момент куда реальнее, чем я ожидал.

Поскольку допрашивающие переходили из каморки в каморку по мере того, как поступили новые стажеры, приходилось все дольше и дольше сидеть одному. Напряженный допрос сменялся тишиной ярко освещенных белых стен; по мере того как шла ночь, ты переставал ощущать себя. История, придуманная для моего прикрытия, казалась нелепой, словно мне в голову вложили чей-то чужой мозг. Однако во время допроса легенда стала моей историей. Я узнал, что роль для актера может быть большей реальностью, чем собственная жизнь. Почему же я не понимал, как необходима подготовка? Каждая подробность моей воображаемой жизни, которую я недостаточно продумал, превращалась теперь в дополнительную сложность. Ибо некоторые детали я мог припомнить лишь большим напряжением воли. И наоборот: все, над чем я заранее поразмыслил, становилось моей жизнью. Согласно легенде, после Второй мировой войны я учился в профессионально-техническом училище в Мэннернбурге, недалеко от Лейпцига, и я сумел представить себе, как пахнет воздух, проникавший в окна училища, — в нем чувствовался леденящий душу запах обугленных человеческих тел, дохлых крыс, разбитого камня и отбросов, и я сам чувствовал, что говорю убедительно, рассказывая о моих занятиях там.

— Как называлась эта школа в Мэннернбурге? — спросил мой собеседник. Он был в черной форме фольксполицая и держал в руках внушительную пачку бумаг. Поскольку у него были густые черные волосы и черная бородка, мне трудно было видеть в нем немца, пока я не вспомнил, что у известного нациста Рудольфа Гесса были такие же иссиня-бледные выбритые щеки.

— Die Hauptbahnhof Schule[16], — ответил я. — Так называлась моя школа.

— Чему ты там учился?

— Железнодорожному делу.

— Окончил?

— Да, майн герр.

— Как ты добирался до школы, Вернер?

— Пешком.

— Каждый день ходил пешком из дома?

— Да, майн герр.

— Помнишь свой маршрут?

— Да, майн герр.

— Назови улицы, по которым ты шел.

Я перечислил их. В моем мозгу не только была запечатлена уличная карта, но я помнил все фотографии этих улиц, сделанные после войны.

— Скажи, а тебе обязательно было идти по Шонхайтвег?

— Да, майн герр.

— Опиши мне Шонхайтвег.

Я представил себе улицу, о которой шла речь, и начал рассказывать.

— Это наш большой проспект в Мэннернбурге. Посередине Шонхайтвег, между двух потоков транспорта, был такой травянистый островок.

— Опиши этот островок.

— На нем были деревья.

— Что за деревья?

— Я не знаю, как они называются.

— Были среди них срубленные?

— Да, майн герр.

— Почему их срубили?

— Не знаю, — сказал я.

— Сколько на Шонхайтвег светофоров?

— Пожалуй, два.

— Два?

— Да, майн герр, два.

— Около которого из светофоров были срублены деревья?

— Около второго светофора на моем пути в школу.

— В каком году они были срублены?

— Не помню.

— Думай, Вернер, думай.

— До того как я окончил школу, в сорок девятом году.

— Ты хочешь сказать, что деревья были срублены в сорок седьмом или в сорок восьмом?

— По всей вероятности.

— Ты узнаешь этот снимок?

— Да. Это перекресток у второго светофора на Шонхайтвег. До того как срубили деревья.

Спрашивающий указал на дом недалеко от перекрестка:

— Ты помнишь этот дом?

— Да, майн герр, довоенной постройки. Мэннернбургхоф. Новый дом местного управления.

— Когда он был возведен?

— Не знаю.

— Ты не помнишь, когда его строили?

— Нет, майн герр.

— Ты каждый день шел этим путем в школу и не помнишь, когда строили единственное новое правительственное здание в вашем городе?

— Нет, майн герр.

— Но ты видел его каждый день по дороге в школу?

— Да, майн герр.

— В сорок девятом году ты окончил школу?

— Да, майн герр.

— А в сорок девятом году Мэннернбургхоф еще не был построен.

— Разве не был?

— Нет, Вернер.

— Значит, я что-то спутал.

— Он был возведен в пятьдесят первом году. А деревья были срублены в пятьдесят втором.

Я впал в панику. Неужели меня подвела память и я не запомнил мою восточногерманскую биографию, или же допрашивающий меня лжет?

Теперь он перешел к моей работе в железнодорожном депо. Тут у меня снова были незначительные, но все же бесспорные несоответствия в именах и лицах, да и цех ремонта локомотивов, куда меня направили работать по прочистке, находился не в восточном, а в южном конце депо, но я упорно стоял на своем, потому что, утверждал я, я помню, где солнце находилось утром; тогда допрашивавший оставил меня на полчаса одного, а когда вернулся, задал тот же вопрос.

Я составил себе представление о городе Мэннернбурге на основе изучения фотографий, но картина была неплохая. Совсем как на полотне Ларри Риверса, чьи работы после этого допроса привлекли к себе мое особое внимание, в моем воображаемом Мэннернбурге были пустоты. По мере того как шли часы и продолжался допрос, четкие очертания города начали размываться.

— Почему, Вернер Флюг, ты полез на пограничное заграждение?

— Я не знал, что это граница.

— Хотя по верху проложена колючая проволока?

— Я считал, что это государственный парк. Мы с моим коллегой заблудились.

— Вы находились в запрещенной зоне. Вы это знали?

— Нет, майн герр.

— Мэннернбург находится всего в пяти километрах к востоку от границы.

— Да, майн герр.

— Ты это знаешь?

— Да, майн герр.

— Однако ты идешь по лесу на запад от Мэннернбурга и удивляешься, обнаружив заграждение.

— Мы с коллегой считали, что идем на восток, а не на запад.

— Вернер, при тебе найден компас. Ты вовсе не заблудился. Ты знал, что если сумеешь перелезть через ограждение, то очутишься в Западной Германии.

— Нет, майн герр.

— А где бы ты очутился?

— Это же было состязание, майн герр. Мы поспорили, кто первый перелезет через ограду.

— Глупый ты парень. И от твоей истории тошнит. Он встал и вышел из каморки.

В шахматах, если как следует изучить разные начала, можно играть на равных с далеко превосходящим противником первые восемь, десять, двенадцать ходов — иными словами, пока длится проанализированное тобой начало. После этого тебя как игрока можно списать.

Я был списан. У меня была благоприобретенная биография и благоприобретенное местожительство, но я не мог найти должного объяснения, зачем мне понадобилось среди ночи перелезать через заграждение.

Допрашивавший вернулся и продолжил допрос так, будто раньше ни о чем меня не спрашивал. Мне снова был задан вопрос, в каком году были спилены деревья на Шонхайтвег. Меня снова спросили, уверен ли я, что литейный цех находится в восточном конце железнодорожного депо. Каждая моя ошибка приобретала теперь более внушительные размеры. Не знаю, возможно, так на меня подействовало то, что я подтверждал ложные данные, но только у меня вдруг возникло чувство, что его вопросы похожи на сверло зубоврачебной машины, которое вскоре дойдет до нерва. К своему ужасу, я начал сам себе противоречить. Теперь я вздумал утверждать, что по ошибке очутился в Западной Германии. Должно быть, я пересек границу, где не было заграждения — такое возможно? — затем поплутал в лесу с намерением вернуться в Восточную Германию и стал перелезать через заграждение с западной стороны, чтобы слезть с восточной и утром пойти на работу, как и подобает законопослушному гражданину Германской Демократической Республики, но тут нас обнаружили солдаты.

— Ты весь пропотел от собственной лжи. Когда я вернусь, Флюг, я хочу услышать правду, или придется тебе попробовать вот этого. — В руках он держал резиновую дубинку, которой щелкнул по столу. И вышел.

За стенами моей белой, из цементных блоков клетушки нарастал шум тюрьмы. Каморки вдоль коридора были заполнены, и любопытная создалась атмосфера. Не знаю, возможно, темп допросов ускорился в преддверии зари, которой мы из-за отсутствия окон не увидим, но когда допрашивающий вышел, намекнув на ожидающие меня малоприятные последствия, я стал различать крики, доносившиеся из других каморок.

Один арестованный громко чертыхался. «Да не знаю я, не знаю. Вы меня совсем запутали!» — кричал он. Другой бубнил себе под нос, но так громко, что я все слышал: «Невиновен я, невиновен. Поверьте, я невиновен», а из дальней комнатушки доносилось щелканье полицейской дубинки о стол и чей-то крик: «Хватит, хватит!»

Тут я услышал голос Розена.

— Это возмутительно, — говорил он ясно и четко. — Плевал я на то, что сказал мой коллега. Вы его запутали и запугали. Мы полезли на заграждение, чтоб увидеть огни Мэннернбурга и таким образом найти путь назад. Это правда. Вам, возможно, удалось запугать моего коллегу, но меня вам не сбить с толку. Меня вы не запугаете угрозами расправы. Никогда!

Из дальнего конца коридора снова послышался щелчок.

— Признавайся, — произнес человек, допрашивавший Розена. — Ты не гражданин Германской Демократической Республики.

— Я Ганс Крюль, — произнес Розен, — родился в Мэннернбурге.

— Ты кусок дерьма. Скажи правду, или мы заткнем тебе нос дерьмом, которое выйдет из тебя. Почему ты пытался перелезть через заграждение?

— Я Ганс Крюль, — повторил Розен.

Теперь щелканье резиновых дубинок доносилось уже с обоих концов коридора.

Чувство реальности у меня не исчезло, но было сильно поколеблено. Мы были не в Восточной Германии, а в Кэмп-Пири, однако я не чувствовал себя в безопасности. Так обычная поездка на каникулы может напомнить, что к смерти ты тоже проделываешь какой-то путь, и вот сейчас я почувствовал, что безумие от реальности отделено не океаном — до него всего несколько шагов. Оно рядом.

Мой слух никогда еще не был настолько обострен. Я слышал, как спорил Розен своим гнусавым голосом, раздраженно, высокомерно. В этом голосе я слышал также невероятно возросшее сознание своей значимости, столь же уродливое, как чрезмерное богатство, но тем не менее составлявшее силу Розена.

— Вы пытаетесь сбить меня с пути, — говорил он, — не выйдет. Мое дело подпадает под гарантии, определенные законоположением тысяча триста семьдесят восемь, раздел три, глава «Б» новой конституции Германской Демократической Республики. Загляните туда. Там все сказано. Вы нарушаете мои права.

Да, он выстоял! Какой отвлекающий удар! Допрашивающий выбит из седла! Позже я узнаю, что в ходе подготовки Розен за три вечера до допроса отправился в библиотеку Фермы и проштудировал там новую конституцию Германской Демократической Республики, что и позволило ему построить этот гамбит.

Вернулся мой допрашивавший. Он снова стал задавать вопросы с самого начала. Опять мы перебирали все подробности того года, когда на Шонхайтвег были спилены деревья. Снова мы прошлись по железнодорожному депо и дошли до нашей неудавшейся попытки перелезть через заграждение.

— Мы полезли, потому что потерялись, — сказал я, — и мне хотелось увидеть огни Мэннернбурга.

— Твой коллега это уже говорил. Мы показали, что это вранье.

— Я говорю правду.

— Раньше ты утверждал, будто не знал, что это граница.

— Я знал, что это граница.

— Значит, раньше ты мне солгал?

— Да, майн герр.

— Почему?

— Я перепугался.

— Ты утверждал, будто вышел в Западную Германию через лес, где не было заграждений, и полез через ограду, чтобы попасть обратно в Восточную Германию.

— Это тоже ложь.

— А теперь ты решил влезть на ограждение, чтобы увидеть огни Мэннернбурга?

— Это правда.

— Ты признался, что врал, а теперь говоришь правду?

— Да, майн герр.

— А на самом деле ты врун и агент западногерманского правительства.

Тут взвыла сирена. Эхо ее разнеслось по коридорам и каморкам здания. Допрашивающий собрал свои бумаги и вздохнул.

— Кончено, — сказал он.

— Кончено?

— Жаль, что у меня нет еще минут пятнадцати. — Лицо у него было злое. Он и в самом деле выглядел как полицейский.

— Ну, должен сказать, это было страшновато, — сказал я.

— Ты справился, — сказал он.

— В самом деле? Откуда вы знаете?

— Я готов был убить тебя. Раз ты заставил меня почувствовать себя полицейским, значит, ты с задачей справился.

Я поднялся со стула.

— Да, можешь идти, — сказал он. — Там грузовичок подхватит тебя.

— Я, пожалуй, прошелся бы до лагеря. Это можно?

— Конечно. На сегодняшний день ты свободен.

— По-моему, мне нужно пройтись.

— Еще бы.

Мы обменялись рукопожатиями.

Я прошел две мили до плаца и бараков. Новые стажеры делали свои первые прыжки с тридцативосьмифутовой башни через имитацию люка транспортного самолета. Через шесть часов моя подготовка будет закончена, и я вернусь в Вашингтон, в здание у Зеркального пруда, а потом, по всей вероятности, получу назначение за границу. Я шел в кафетерий завтракать, и у меня было такое чувство, что сейчас мне явится Бог. Я прошел через темный лес, кишащий насекомыми, был схвачен в маскировочном костюме, перепачканном грязью приграничного рва, пальцы у меня были в царапинах и ссадинах от проволочной сетки ограды, глаза ломило от яркого света лампы с рефлектором в каморке размером восемь на восемь, и я всю ночь врал человеку, умеющему вскрывать ложь надуманных воспоминаний, однако же я чувствовал себя чистым, осененным благодатью, которая ждет каждого, прошедшего через обряд. Это были самые волнующие восемь часов, какие я провел в ЦРУ. Никогда еще я не был так счастлив. Что-то в ходе этого многочасового допроса подтвердило, что я прошел хорошую подготовку. Я нашел то царство, где смогу работать всю жизнь. Возможность ежедневно трудиться ради безопасности моей страны отвечала моему чувству долга и представлению о том, что человек должен делать. Ну а другую мою половину, которая еще не готова была отправиться на поиски духовных и плотских приключений, увлекало искусство обмана и сражение со злом. Ее, безусловно, занимали игры и ничейная земля для тех, кто готов в такие игры играть. Так что тут тоже все было в порядке. Я достиг богоявления. Счастье — это когда сердце переполнено от избытка чувств и утренний воздух говорит, что две твои половины пришли к согласию.

11

Плавучий домик, купленный Хью Монтегю после женитьбы на Киттредж, стоял у берега старого канала Чесапик-Огайо, который пересекает Джорджтаун. Этот канал, насколько я помню, был процветающей водной артерией в 1825 году, когда вниз по нему, к Потомаку, шли грузы угля с Аппалачских гор, а обратно баржи везли самые разные товары — муку, порох, штуки материи и топоры. Однако после Гражданской войны канал уже не мог конкурировать с железными дорогами. Мельницы по берегам его давно стояли пустые, шлюзы замерли, и сам канал превратился в ручеек.

В домике Хью, бывшей конюшне для тягловых мулов, имелся сеновал, где ночевали хозяева барж. В небольшом этом домике, уже многократно переделанном предыдущими владельцами, было, когда Монтегю купил его, семь или восемь комнат; это был скромный, но прелестный домик для тех, кому нравятся маленькие комнатки с низкими потолками. Казалось, Хью и Киттредж были слишком высокими, чтобы жить там, но домик выявил в них то, чего иначе я мог бы и не заметить. Их разные по характеру профессии имели одну общую черту: им часто приходилось трудиться в одиночку и редко жить спокойно. Вот они и заперлись в этом домике, который — что неудивительно — именовали Конюшней, и если в щелях пола сохранились остатки вековой соломы или катышей мулов, что ж, тем лучше. Хью и Киттредж объединяло стремление к домашнему очагу. А поскольку оба они, как я обнаружил, были прижимисты, думается, то, что их маленькая находка стоила всего десять тысяч долларов, сыграло свою роль. (В конце 1981 года, прогуливаясь как-то днем по Джорджтауну, я обнаружил, что этот домик, проданный ими в 1964 году, а затем перепроданный последующими владельцами, стоил теперь ни больше ни меньше как двести пятьдесят тысяч долларов. Это наводит на грустные размышления о переменах, происшедших в нашей стране за тридцать лет.)

Думая об этом, я с полчаса пребывал в меланхолическом состоянии. Конюшня ожила в моей памяти в том виде, как домик выглядел в 1955 году.

Я любил маленькую гостиную, маленькую столовую и маленький кабинетик Хью. В этих бывших стойлах для мулов проявилась унаследованная от отца склонность Киттредж к собиранию антиквариата. Детство она провела в Бостоне и Кембридже, и потому Вашингтон был для нее южным городом. Почему же в таком случае не поискать тут редкие образцы работы краснодеревщиков колониального периода из Виргинии и Каролины? Слушая ее рассказы о приобретениях, я узнал имена, которых раньше никогда не слышал и не часто встречу потом, а Киттредж с такой быстротой сыпала именами мастеров колониального стиля — тут были и Томас Эффлек, и Арон Чэпин, и Джон Пимм, и Джоб Таунсенд, и Томас Элфи, — что я под конец уже не знал, кто из них что создал и где. Мне было, право же, безразлично, откуда ее обеденный стол вишневого дерева и стулья ручной работы с ножками в виде зайцев (действительно трогательно вырезанных), ее ящичек для хранения сахара, сделанный из вяза, ее подсвечники, — были они произведены в Северной или в Южной Каролине. Достаточно того, что у каждого предмета была своя родословная. Подобно выставочным собакам каждый предмет чем-то выделялся среди остальных. В столовой, на каминной доске, был тщательно выписан пейзаж — леса, домики, канал, — и виски, которое мы пили, сидя у огня и заедая его приготовленным Киттредж паштетом, казалось особенно вкусным.

А вот кабинет Проститутки выглядел совсем иначе. Киттредж обставила его во вкусе Хью, и я, страдая от того, как хорошо она угадывает его желания, утрачивал лояльность к Хью. Эти двое были мне дороже всего на свете, и тут я впервые понял, сколь соблазнительно предательство. Оно манило, как яркая зелень весеннего листа. Предательство помогает поддерживать живой душу — какая ужасная мысль! А что, если это правда?

В кабинете Проститутки был лишь массивный, темного дуба стол и кресло-левиафан. Викторианская мебель примерно середины прошлого века явно соответствовала представлению Проститутки об обстановке для бесед. Вкус к массивному, пояснял Проститутка, придает солидность атмосфере тайных дел, которыми он в тот период занимался. Это довольно громко сказано, поскольку речь шла всего об одном предмете обстановки, — правда, кресло было тоже величественное, из красного дерева и почти пяти футов высотой. Верх спинки представлял собой готическую арку, заполненную резными четырехлистниками. Если учесть, что эта спинка была приделана к крепкому чиппендейловскому сиденью с такими же подлокотниками и ножками, выглядело кресло столь же нелепо, как если бы в английском поместье воздвигли собор.

Других комнат я просто не видел. Поправлюсь. Кухня была сделана из кладовки и, с положенным ей количеством чугунных сковородок и таганов, находилась рядом со столовой — я часто бывал там: болтал с Киттредж, пока она готовила для нас троих; наверху была библиотека Проститутки, куда меня ни разу не пригласили, а кроме того, еще две или три спальни на бывшем сеновале. Мне еще ни разу не предлагали переночевать. Быть может, ими владел присущий домовладельцам страх, что, допусти они меня хоть раз наверх, я там каким-то образом и останусь.

Какие вечера мы в этом домике проводили! Хотя я никогда не появлялся без предварительного звонка и они часто отсутствовали, а иногда принимали людей, с которыми не хотели меня знакомить, я все же бывал у них за ужином и встречал там странный подбор гостей. (Собственно, я был слишком молод, чтобы понимать, насколько своеобразны и малоподходящи друг другу были их гости.) Одним из них был обозреватель Джозеф Олсоп, человек, даже с моей точки зрения, чрезвычайно патриотически настроенный: должен сказать, как только речь заходила о военных вопросах или проблемах, связанных с Фермой, он начинал тяжело дышать. Его явно умиляло то, что молодые люди занимаются такими делами. Он оказался также величайшим снобом. Олсоп не обращал на меня никакого внимания, пока не выяснилось, кто мой отец, а тогда он тут же пригласил меня на ужин, я же, следуя по стопам моего отца, с удовольствием это приглашение отклонил.

Вообще-то в те вечера, когда меня не принимали в Конюшне, я страдал от одиночества. По окончании подготовки на Ферме я поселился с четырьмя другими младшими офицерами-стажерами в меблированной квартире в Вашингтоне. По вечерам либо один, либо другой из моих сожителей неизбежно оккупировал гостиную в попытке соблазнить подружку, обычно какую-нибудь секретаршу, и я, сделав вид, будто мне надо кое-что обдумать, отправлялся в долгую прогулку по вечерним улицам.

Нечего поэтому удивляться, что приглашения в Конюшню много значили для меня. Я чувствовал себя совсем как безработный куратор, которому раз или два в неделю разрешают посмотреть частные коллекции музея. Проститутка, вне всякого сомнения, знал совершенно необыкновенных людей. Поскольку многие из них имели отношение к Управлению стратегических служб, я никогда не судил о них по внешнему виду. Хромой мужчина с жестким лицом и странным акцентом, говоривший весь вечер о лошадях, оказался одним из руководителей партизан-четников — группы Михайловича, над которой одержал верх Тито. Манеры этого человека произвели на меня сильное впечатление. Произнося тост за Киттредж — а он делал это многократно, — он не только поднимал бокал, но и опускался на одно колено, словно его здоровая нога была луком, который он сгибал. Бывала в Конюшне и внушительная пожилая дама, графиня с величественными манерами, голубыми глазами фарфоровой куклы и седыми волосами, наполовину баварка, наполовину итальянка, которая во время оккупации держала в Риме для евреев дом, где они могли укрыться.

Дважды Киттредж приглашала мне для компании девушку — всякий раз это была младшая сестра одной из ее одноклассниц по Рэдклиффу, и оба раза юные леди оказались не лучше меня, когда дело дошло до тисканья позже вечером у меня на диване. Мы были слишком пьяны, чтобы довести дело до завершения, да и мои сожители то и дело заглядывали в гостиную, к тому же я был бескрылым романтиком. Меня стало серьезно тревожить то, что я вел себя как пылкий любовник во сне, а в действительности пыла не было и в помине.

Однажды вечером у Монтегю был гость, в чьем присутствии Проститутка, безусловно, проявил себя с наилучшей стороны. За небольшим обеденным столом всегда собиралось не более шести человек, а в тот вечер и вовсе четверо, хотя казалось, было пятеро. Гостем был краснолицый английский генерал шести футов семи дюймов роста, с великолепной выправкой и четырьмя рядами орденских ленточек в шесть дюймов шириной на груди; он сидел, занимая всю отведенную ему четверть стола, весь вечер пил и кивал, слушая Проститутку. Судя по всему, он служил в Управлении специальных операций и участвовал в некоторых операциях Управления стратегических служб — был вместе с Проституткой сброшен на парашюте во Францию. После чего они стали в Лондоне, по его выражению, «добрыми собутыльниками». Поскольку генерал внес лепту в вечер лишь своим внушительным присутствием, своей родословной, уходившей на одиннадцать веков назад, своим титулом — а он был лордом Робертом — и роскошным мундиром, который, заметил он мимоходом, надет «в честь Киттредж», — беседу за столом вел Проститутка. И поток его красноречия был неиссякаем. Я не знал никого, кто бы еще мог так хорошо говорить на самые разные темы: если у Проститутки и был порок, то это любовь к монологам. И сэр Роберт вполне подходил для такой беседы.

— Расскажите мне историю этого места, — попросил генерал, послушав с полчаса рассуждения на разные темы. — Оно странно выглядит. Как оно называется? Джорджтаун? Очевидно, названо по имени одного из королей, надеюсь, не Георга Третьего.

Это была самая длинная речь, которую лорд Роберт произнес за весь вечер. Проститутка вознаградил своего гостя диссертацией о Джорджтауне после войны — войны Гражданской.

— Здесь не было ничего — лишь лагерные палатки, правительственные бараки да несколько фабричек по переработке костей. Здесь консервировали великое множество конины для войск союза — это происходило всего в двух-трех кварталах отсюда. Когда опускается туман, до сих пор чувствуется запах мертвечины.

— Хью, хватит, — сказала Киттредж.

— Дорогая моя, я чувствую этот запах, — сказал Хью, блестя очками, в которых отражался свет свечей.

— Какое-то время это было, наверно, ужасное место, — признала Киттредж. — Полно борделей и дифтерии.

Я сразу заметил, как вздрючился лорд Роберт. Лошади, сдохшие сто лет тому назад, не вызывали особого аппетита, а вот старые бордели — другое дело!

— Так или иначе, это был процветающий городок, — продолжал Хью, — где полно было мукомолен и фабрик по обработке кукурузы, где стучали молотки в мастерских бондарей, а это приятный звук.

— Приятный, — согласился лорд Роберт.

— Визжали, распиливая доски, пилы, — рассказывал Хью, — грохотали наковальни. Вот так-то. В тихие ночи я слышу эхо этого грохота. Драки между хозяевами барж. Шумные бары. Некоторые из тех таверн дожили до наших дней, и ребята, работающие вроде Херрика на правительство, ходят туда выпить.

— Как, Хью сказал, тебя зовут? — переспросил лорд Роберт.

— Херрик Хаббард, сэр.

— Его отец — Кэл Хаббард, — подсказал Проститутка.

— Да, твой отец — человек, твердо придерживающийся своих взглядов, — произнес лорд Роберт так, словно лишь немногие способны были донести свое мнение до семи дюймов шести футов, на которые он возвышался над землей.

— Хью изобразил все не так, — сказала Киттредж. — Джорджтаун был совершенно прелестным местом. Дома были с портиками и слуховыми окнами под черепичной крышей. Позолота под карнизами.

— Киттредж, ты упускаешь главное, — упрекнул ее муж.

— В самом деле?

Два ярких пятна гнева вспыхнули на ее щеках. Я впервые видел ее такой резкой. Это подсказало мне причину, по которой они не приглашали меня ночевать: если они вздумают ссориться, им нужно свободное пространство, чтобы иметь возможность повысить голос.

Хью, однако, не собирался вступать в войну при генерале и при мне в качестве судьи на поле.

— Мы оба правы, — сказал он, — и она, и я. Просто мы говорим о разных концах города.

— Любой город имеет свою верхнюю и свою нижнюю часть, — заметил лорд Роберт.

— Да. Забавная история. Я вычитал ее вчера вечером в книге по истории этих мест, — начал Хью и рассмеялся. Судя по его громкому смеху, изрядное количество злости было заткнуто внутрь. — Там приводится статья из газеты тысяча восемьсот семьдесят первого года. Однажды мартовским утром житель этого города, Тадеуш Этуотер, шел по Кью-стрит, поскользнулся на льду и упал. У него из руки вылетела трость и ударила по шедшей по улице свинье. — Тут он взглянул на Киттредж, а она высунула ему язык и тотчас спрятала, да так быстро, что генерал, если и видел это, наверняка решил, что зрение сыграло с ним шутку. — Свинья взревела как бык и нырнула в ближайший открытый подвал. Это оказалась плотницкая, где пол был завален стружками. Там, конечно, чертовски темно, и рабочие поставили свечу, которую животное опрокинуло, и начался грандиозный пожар. На место действия является Красная Шапка…

— Красная Шапка? — переспросил лорд Роберт.

— Местная пожарная лошадь. Конь-гигант. Он возил пожарную машину Генри Эдисона в паре с Девчонкой Дорой. Пожарные запускали кишку в ближний ручей, начинали качать воду и тушили огонь, а по пути заливали Кью-стрит, которая вскоре превращалась в замерзший пруд. Вечером жители города выходили кататься по ней на коньках. Нравится мне то время, — сказал Проститутка.

— Да, — сказал я. — По-моему, события тогда были больше взаимосвязаны.

— Да, — согласился Хью, — а ты малый не тупой, верно? Улавливаешь метаморфозы.

— Вот именно: метаморфозы, — подтвердил лорд Роберт. Казалось, он начал медленно выходить из транса, в который вогнала его история, рассказанная Хью. — Слыхали, говорят, Филби собираются послать в Бейрут. Будет выполнять там журналистскую работу.

— Ох, только не это, — вырвалось у Хью. — Тут у нас ужас что начнется. Сделайте все возможное, чтобы это остановить. И так трудно удерживать ФБР от схваток с МИ-6, а тут ваши люди собираются дать Филби такой лакомый кусок.

— Для вас лично это будет плохо, да?

— Нет, — сказал Проститутка, — все прощено.

— Надеюсь. Я в свое время думал, что это будет вашим Ватерлоо.

— Ни в коем случае, — сказала Киттредж. — Слишком они нуждаются в Хью.

— Приятно это слышать.

— Великий человек и ошибки совершает великие, — заявила Киттредж.

— Ну ладно, к черту Филби, — сказал лорд Роберт. — Выпьем за то, чтоб он сгинул.

— За Филби, — сказал Проститутка, поднимая бокал. — Чтоб он навеки сгинул.

Я понятия не имел, о ком шла речь. Однако по атмосфере чувствовалось, что речь идет о чем-то важном. Тень недосказанного омрачала наш вечер. Я снова подумал, как хорошо, что я выбрал такую профессию, которая несет с собой столько нераскрытых тайн. Филби… Меня взволновало даже то, как они произносили это имя — так можно было бы говорить о старом форте, взятие которого стоило больших потерь.

Однажды вечером за ужином присутствовал маленький господин по имени доктор Шнайдер, который, как мне сказали, добился известного признания в Европе, концертируя как пианист. Он решительно не хотел уточнять, австриец он или немец, зато поспешил выразить свои крайне монархистские взгляды: Гитлер, утверждал он, мог бы выиграть войну, если бы у него хватило ума восстановить на престоле Гогенцоллернов.

— В конце концов, — сказал доктор Шнайдер, — монархия могла бы подписаться под крестовым походом против большевизма.

Доктор Шнайдер носил темные очки, и у него были большие, торчащие уши. Маской ему служили густые седые усы. Он был совсем седой, и на вид ему было за шестьдесят. По окончании войны он побывал в весьма странных для человека его взглядов местах: он рассказал, что давал концерты в советских зонах в Германии и в Австрии. Я подумал, не выполнял ли он шпионских заданий для Проститутки. Так или иначе, он показался мне препротивным, и я не понимал, почему супруги Монтегю относятся к нему с таким уважением. Присмотревшись к доктору Шнайдеру повнимательнее, я обнаружил, что на нем дорогой, хорошо подогнанный парик — у меня был глаз моей матушки на маскировку, — и меня заинтриговало, почему доктор Шнайдер хочет казаться старше своих лет. Едва ли я знал, как бы я отнесся к тому, что сижу за одним столом со скрытым нацистом.

После ужина Проститутка сел сыграть с доктором Шнайдером в шахматы, и я решил, что Хью, общаясь с людьми, любит получать удовольствие от соприкосновения с разными их ипостасями.

— Понаблюдай за игрой, — сказал он мне потихоньку. — Шнайдер феноменален в эндшпиле. Случается, он допускает ошибки вначале, но если к середине игры не удастся опередить его на две пешки, удача мне не светит.

Пианист то потирал руки, а то что-то мурлыкал или вздыхал — в зависимости от того, какой ход делал Проститутка.

— О, вы настоящий дьявол, мистер Монтегю, вы чертовски умны, какой хитрец, о-о-о, вы меня погубите, да, сэр. — После чего, кивая и продолжая бурчать, он говорил: — Пункт[17], — и передвигал пешку.

Как и предсказывал Проститутка, доктор Шнайдер хорошо провел эндшпиль и сумел выиграть. Я тогда в первый и в последний раз видел его в Конюшне.

После того как он ушел — а я заметил, что они с Проституткой обменялись у двери рукопожатиями, — Хью попросил меня остаться. Пока Киттредж мыла посуду (обычно я помогал ей, но в тот вечер по настоянию Проститутки не пошел на кухню), он провел меня в свой кабинет, усадил на стул напротив своего кафедрального чиппендейла и впервые с того вечера, когда посоветовал мне не заниматься больше скалолазанием, достаточно откровенно излил душу.

Мне хотелось поговорить с ним о том, как неудачно складываются у меня дела на работе (о чем он ни разу меня не спросил), но я не посмел. А что, если ему это неинтересно?

Тут он вдруг сказал:

— Твой отец возвращается. Мы пойдем ужинать — втроем.

— Вот будет здорово! — Я удержался и не спросил, где пропадал мой отец. Многие месяцы от него не было вестей, поэтому я не знал, имею ли право спрашивать.

— Как тебе ЦРУ — огромная махина? — спросил меня Хью Монтегю.

— Гигантская.

— Управление не всегда было таким большим, собственно, младенец мог вообще не родиться. Эдгар Гувер все сделал, чтобы поставить нам заслон. Не хотел, чтобы у его ФБР появился конкурент. Гувер, наверное, был самым большим параноиком во всем христианском мире. Мы, кстати, называем его Буддой. Эдгар Будда. Если, разговаривая с кем-то, ты произносишь «Будда» и он тебя не понимает, значит, он не из наших.

Я кивнул. Однако я не знал, говорит ли он обо всем ЦРУ или о какой-то маленькой его части.

— А теперь, когда Фостер Даллес[18] владеет умом Эйзенхауэра, Аллен наладил у нас дело. Мы, безусловно, расширяемся.

— Дассэр.

— Для чего? — спросил он. — Для какой цели?

— Наша цель, как я полагаю, поставлять президенту разведданные.

— А есть у тебя представление о том, какими должны быть эти разведданные?

— Ну, прежде всего касающиеся КГБ.

— Это в наших возможностях. Но я предлагаю не ограничиваться этим. Речь ведь идет не только о русских. Мы, по всей вероятности, можем ослабить их пружину, высвободить их — даже если на это уйдет полстолетия — из лап марксизма, но война будет продолжаться. Здесь. Она будет идти здесь. По всей Америке. И акции секретной службы повышаются. Реально встает вопрос, сможет ли и дальше существовать христианская цивилизация. Все другие вопросы теряют свою актуальность в сравнении с этим.

— Включая и бомбу?

— Уничтожит нас не бомба. Если когда-либо победят сторонники бомбы, значит, мы лишь сожжем труп того, что уже уничтожено. Сначала умрет цивилизация, а тогда уж бомба может быть пущена в ход. Конечно, это может произойти. Продолжение нашего существования зависит от того, станем ли мы жертвами ложных представлений о реальности. Распространение марксизма — лишь следствие основной исторической тенденции нашего века: ложных представлений.

Какой из него вышел бы священнослужитель! То, что он говорил, было настолько важно для него, что размер аудитории не имел значения. Будь перед ним всего один слушатель — я — или пятьсот один, проповедь была бы все той же. Каждое слово находило отклик в его мозгу, хотя и в моем тоже.

— Это печально, — сказал он. — На протяжении тысячелетий все попытки создать цивилизацию рушились, потому что у людей не было достаточной информации. А сейчас мы продвигаемся вперед, шатаясь под грузом дезинформации. Иногда я думаю, что наше будущее зависит от того, сумеем ли мы удержать ложную информацию от слишком быстрого распространения. Если умение проверять факты будет отставать, искаженная информация задушит нас. Гарри, начинаешь ли ты понимать, что должны представлять собой наши люди?

— Я не уверен, что понимаю, куда вы клоните, — пробормотал я.

— Просто ты это не приветствуешь. — Он глотнул бренди. — Настоящая наша обязанность — стать мозгом Америки.

Я кивнул. Я понятия не имел, готов ли согласиться с ним, но кивнул.

— Нет абсолютно ничего, что мешало бы Фирме стать таким органом. Мы ведь уже подключены ко всему. Если хороший урожай определяет внешнюю политику, значит, мы обязаны знать погоду на будущий год. И куда ни погляди, это требование остается неизменным: в области финансов, средств массовой информации, трудовых отношений, производства, последствий того, какие темы выбирает телевидение. Где предел тому, чем мы можем законно интересоваться? Живя в век систематизирования, мы обязаны привлекать к работе экспертов изо всех сфер — банкиров, психиатров, токсикологов, наркологов, искусствоведов, специалистов по связям с общественностью, профсоюзных деятелей, хулиганов, журналистов — ты имеешь представление, сколько журналистов работают с нами по контракту? — только об этом ни гугу. Никто не знает, сколько трубопроводов проложено нами в нужные места — сколько пентагоновских пифпафов, сколько адмиралов, конгрессменов, профессоров из соответствующих мозговых трестов, сколько специалистов по эрозии почвы, студенческих лидеров, дипломатов, юристов корпораций, да всех не перечесть! Все они подпитывают нас. Так что мы богаты ресурсами. Понимаешь, хорошо, что мы начали с нуля. — Он кивнул. — Обычно это крах для бюрократической организации, а у нас это работает. Мы не только укомплектованы лучшими людьми из Управления стратегических служб, но мы привлекли уйму отличных честолюбивых специалистов из Госдепартамента, ФБР, министерства финансов, обороны, торговли — на все эти организации мы совершили набеги. Все хотели поступить к нам. Это создало любопытную ситуацию. Организационно мы устроены по принципу пирамиды. Но наши сотрудники, имея в виду их опыт, превратили пирамиду в бочку. У нас огромное множество талантов в среднем звене.

И ни у кого из них нет возможности подняться выше. Ведь люди, сидящие наверху, тоже молодые. Относительно молодые, как я. Таким образом, многие отличные специалисты, которые кинулись к нам пять лет назад, вынуждены были уйти. Теперь они разбросаны всюду.

— По всему Вашингтону?

— По всей Америке. Если ты поработал в Фирме, тебе не захочется с ней порывать. Работать в мире финансов и бизнеса скучно. Говорю тебе, наши щупальца участвуют в каждой игре, которая идет в этой стране. Потенциально мы можем руководить страной. — Он улыбнулся. — Утомил я тебя?

— Нет, сэр.

— Не устал от созерцания такого панно?

— Да я готов сидеть с вами хоть всю ночь.

— Молодец. — Он улыбнулся. — Давай еще выпьем, прежде чем ты уедешь. Я хочу, чтобы ты кое-что понял. Я не часто пускаюсь в откровения, но время от времени пускаюсь. Понимаешь, Гарри, у всех на этой Фабрике Маринованных Огурцов есть какая-нибудь слабость. Один слишком закладывает за воротник. Другой трахает баб направо и налево. Третий — кабинетный псих: он либо сумел это утаить на детекторе лжи, либо это развилось у него потом. Четвертый втихую посасывает марихуану. Мой порок, преждевременно состарившийся старина Гарри Хаббард, заключается в том, что я слишком много говорю. Поэтому я вынужден общаться лишь с людьми, которым могу доверять. Когда я разговариваю с тобой, у меня возникает ощущение, что все оседает глубоко в тебе, как в сейфе. Так что время от времени я буду кое-что тебе рассказывать, и да поможет тебе небо, если ты не будешь держать язык за зубами.

Он сильно затянулся сигарой, и дым окутал его.

— Какое мнение сложилось у тебя о нашем докторе Шнайдере? — спросил он.

У меня хватило ума не распространяться.

— Я бы отнес его к бывшим нацистам в парике. Он, очевидно, лет на десять моложе, чем кажется со своими фальшивыми седыми волосами. И, пожалуй, меньше знает о концертных выступлениях, чем о тайниках.

— Меня так и подмывает сказать тебе больше, — заметил Проститутка. — Но, боюсь, я не смогу тебя в это посвятить.

— Несмотря на то, что вы только что сказали? — Мне вдруг так же остро захотелось проникнуть в тайну доктора Шнайдера, как собаке доесть пищу из отобранной миски.

— Что ж, — сказал Проститутка, — это не убережешь. В один прекрасный день, возможно, ты сам все обнаружишь. — Он снова затянулся сигарой. Моя досада доставляла ему удовольствие. — Смотри, Гарри, — сказал Проститутка, — не теряй веры.

12

Позвольте мне опуститься с высот конфиденциального разговора с Проституткой до уровня информации о том, чем я занимался. Окончил я подготовку с большими надеждами на ближайшее будущее; не один вечер мы на Ферме обсуждали, куда лучше получить назначение, и сравнивали достоинства резидентур в Вене и Сингапуре, Буэнос-Айресе и Анкаре, Москве, Тегеране, Токио, Маниле, Праге, Будапеште, Найроби и Берлине — где лучше начинать карьеру, а меня — как и большинство моих однокурсников — назначили сидеть в Вашингтоне.

За этим последовало новое разочарование. Я не попал ни в один из иностранных секторов. А это обычно предшествовало назначению за границу. Помощник начальника Иранского сектора в Вашингтоне мог считать, что его готовят для работы в Тегеране. То же можно сказать про сектора Конго, Японский, Польский, Чилийский. Младшие офицеры-стажеры на Ферме единодушно считали, что, если ты начинаешь в Вашингтоне, лучшего места, чем помощник начальника сектора, нет.

Ну а я хоть и не был амбициозным молодым политиком, но унаследовал от матери представление о социальной лестнице и понимал, что попал не туда. Я осел в Змеиной яме, известной также как Бойлерная, или Ящик для угля. Работа была неблагодарная — другие синонимы нетрудно подобрать. В огромной комнате, где под низким потолком гудели флюоресцентные лампы и едва чувствовалось дуновение воздуха из двух-трех небольших кондиционеров, установленных в маленьких окошечках, прорезанных в дальней стене, мы бегали по узкому проходу, то и дело натыкаясь друг на друга. Было жарко, необычно жарко для октября. Вдоль стен стояли старинные деревянные шкафы шести футов высотой с полками для карточек.

Рядом находилась Экспедиционная — большое помещение, где лежали кипы неразложенных бумаг. Кипы эти вырастали до потолка. Имена, встреченные в брошюре, в сообщении резидентуры, сообщении агента, в аннотации журнала или газеты, коммерческого журнала или книги, должны были заноситься на карточку вместе с суммарной информацией. После этого карточку ставили в картотеку, а документ отправляли на хранение. Теоретически это делалось для того, чтобы Фирма, заинтересовавшись кем-то, могла получить всю необходимую информацию. И получить наглядную характеристику.

Однако на самом деле тут царил хаос. Документы накапливались быстрее, чем мы в состоянии были их обработать. Информация отдела Западного полушария вскоре отставала на полгода от документов, поступивших в соседнее помещение. Отдел Советской России отставал на четыре месяца. Отдел Китая (учитывая сложность, связанную с иероглификой) — на полтора года. Отдел Западной Германии, куда я был прикомандирован, отставал всего на три месяца. Этого, однако, было достаточно, чтобы любая справка требовала напряжения. Большую часть времени я тратил на то, что пробирался по проходам и ломал себе пальцы, вытаскивая карточки. Время от времени возникала настоящая паника. Например, однажды утром поступила телеграмма от шефа резидентуры в Западном Берлине с просьбой дать информацию по некоему ВКью/ДИКОМУ КАБАНУ. Поскольку приходила куча таких запросов, текучесть персонала на моем низком уровне была значительная, задания распределялись наудачу — просто ты брал телеграмму сверху из стопки, лежавшей на столе «входящих».

Затем ты прокладывал себе путь по проходу, стараясь не толкнуть сотрудника, который преграждает тебе дорогу, уткнувшись в папку. В помещении стоял неистребимый запах пота. Точно было лето. Легкие у воздушных кондиционеров были маленькие, а каждый из нас, клерков — чем мы были, несмотря на всю нашу подготовку, лучше клерков? — вносил в воздух свою лепту. Ведь недостаточно было найти ДИКОГО КАБАНА для шефа западноберлинской базы — надо было еще сделать это быстро. Телеграмма гласила: НЕОБХОДИМЫ ВСЕ ПОСЛЕДНИЕ ЗАПИСИ ПО ВКью/ДИКОМУ КАБАНУ СРОЧНО = ГИБРАЛТ. Да, сам шеф ее подписал.

Мне пришлось ждать в бюро Сводного архива, которое находилось дальше по коридору, пока мне дадут допуск к досье ПРКью — Часть I / Часть II досье 201, которое, будем надеяться, доведено до сегодняшнего дня и сможет раскрыть мне, кто такой ВКью/ДИКИЙ КАБАН. В то утро, однако, оказалось, что ВКью/ДИКИЙ КАБАН — это некто Вольфганг из Западной Германии, фамилия неизвестна, последний адрес: Вассершпигельштрассе, 158, Гамбург. По крайней мере хоть что-то. Теперь, вернувшись в Змеиную яму, я мог продолжить поиск в двух ящиках с карточками — каждый в двадцать дюймов длиной, в каждом около тысячи восьмисот карточек с Вольфгангами, которые не потрудились сообщить нам свою фамилию. Вольфганги, имевшие любезность поставить после своего имени инициал — Вольфганг Ф. или Вольфганг Г., — занимали еще три ящика картотеки. Вольфганги с фамилией занимали десять ящиков. Я не имел представления, что такое количество Вольфгангов интересовало нас в Западной Германии!

Затем я обнаружил, что это не так. Мой Вольфганг из Гамбурга удостоился одной карточки в Змеиной яме в связи со своим арестом в 1952 году после того, как он швырнул кирпич во время уличной демонстрации в Бонне. Однако в карточку было занесено не менее пятнадцати записей, сделанных по пятнадцати западногерманским газетам, которые перепечатывали одну и ту же информацию западногерманского телеграфного агентства, упоминавшего лишь его имя. Вполне возможно, что совершенно бесценный материал о моем Вольфганге лежит где-нибудь в Экспедиционной, в другом конце этого бесконечно большого сарая, но этот материал еще не занесен на карточку. К этому времени я пришел в великое раздражение. В обеденный перерыв я послал шефу западноберлинской базы телеграмму: НЕ В СОСТОЯНИИ УДОВЛЕТВОРИТЬ ЗАПРОС О ПОСЛЕДНИХ ЗАПИСЯХ КАСАТЕЛЬНО ВКью/ДИКОГО КАБАНА ТОЧКА ПРИШЛИТЕ БОЛЕЕ ТОЧНЫЙ АДРЕС = КУ/ГАРДЕРОБ. Это была первая телеграмма, которую я отослал за своей подписью. И я впервые использовал свою кличку.

К концу дня пришел ответ. ТЕЛЕГРАММА 51 /СЕРИЯ РБ 100А/ КУ/ГАРДЕРОБУ: САМАЯ ПОСЛЕДНЯЯ ПОВТОРЯЮ И ПОДЧЕРКИВАЮ САМАЯ ПОСЛЕДНЯЯ ИНФОРМАЦИЯ О ВКью/ДИКОМ КАБАНЕ ИМЕЕТ ПЕРВОСТЕПЕННУЮ ПОВТОРЯЮ ПЕРВОСТЕПЕННУЮ ВАЖНОСТЬ ТОЧКА АРХИВНАЯ КРЫСА ТЫ ЧТО НИЧЕГО НЕ УМЕЕШЬ? САМ УЗНАЙ БОЛЕЕ ПОДРОБНЫЙ АДРЕС = ВКью/ГИБРАЛТ.

Шеф западноберлинской базы славился своей вспыльчивостью. Но я понятия не имел, где еще искать нужные ему данные. Если я не дам ответа на его телеграмму, я могу получить выговор. Во мне закипела ярость против Проститутки. Почему меня заткнули в Змеиную яму? Другие из моей группы уже сидели на отличных местах в Вашингтоне. Розена направили в Техническую службу, сверхсекретное, лакомое местечко — интересно, это из-за того, как он вел себя в ночь допроса? Более того, Дикс Батлер, как я узнал от Розена, уже орудовал в Западном Берлине.

Как раз когда, казалось, мое мрачное настроение сохранится, а весь вечер — где этот Вольфганг и что мне делать завтра? — позвонил мой отец. После того как он — это я выяснил из первой же его фразы — провел какую-то крупную и таинственную операцию в Токио, отец вернулся с докладом в Вашингтон, посетив по пути резидентуры в Маниле, Сингапуре, Рангуне и Джакарте.

— Присоединяйся ко мне — поужинаем вместе, — предложил сразу он. — Отпразднуем твое высвобождение с Фермы. Монтегю тоже будет.

— Великолепно, — сказал я. Правда, я предпочел бы общаться с отцом наедине.

— Да понаблюдай сегодня вечером за Хью, — сказал он. — Он знает, что я держу в руках целый ряд операций на Дальнем Востоке — пальчики оближешь. Ему до смерти захочется все узнать. Утаи что-нибудь от Хью, и он так себя поведет, будто ты залез к нему в карман.

Ну, мы роскошно поужинали в «Сан-Суси», и Проститутка с Кэлом ловчили вовсю. Я с трудом следил за ходом их профессионального разговора о Суматре и СЕАТО и сложностях получения хоть какой-то информации из Сингапура, не обидев при этом раджу. Однако когда Проститутка спросил: «А как ты планируешь подпалить пятки Сукарно?» — мой отец пригнулся, коснувшись локтем моего локтя, и ответил:

— Вот в это, Хью, мы не будем вдаваться.

— Конечно, нет. Ты выслушаешь полнейшего идиота, который курирует все резидентуры и понятия не имеет, как вести дело, а мне не дашь шанса высказаться.

— Хью, я не могу на это пойти.

— Я-то вижу, к чему дело клонится. Чувствую это в воздухе. Вы попытаетесь сфотографировать Сукарно на одном из его секс-пиршеств.

— Не желая его порочить, — сказал мой отец, — следует заметить, что несколько таких цирков у него, безусловно, есть.

— Ты попусту тратишь время. Это великая глупость. Нельзя подловить буддистов на сексе. Они ставят секс где-то между едой и испражнениями. Часть комедии с заглатыванием и выбрасыванием из себя. Тебе потребуется нечто большее, чем фотографии, чтобы положить Сукарно к себе в сумку.

— Единственная альтернатива ему — полковники, — сказал отец. — А я не уверен, что, если пригласить их на ужин, они будут честно себя вести.

Такой между ними шел разговор. Я, конечно, не могу поклясться, что понимал, о чем они говорят, но это было безумно интересно. Может, пройдет совсем немного лет и я тоже буду вести такие разговоры.

Полного удовольствия от вечера я все-таки не получал. Я все еще страшился завтрашних поисков Вольфганга, и желудок мой буянил. После самых поверхностных двух-трех фраз Проститутка и Кэл больше не спрашивали, как я провел последние полгода на Ферме и как я закончил подготовку. Не дали они мне и возможности поговорить о моем нынешнем положении. После трех мартини я принялся за рулет из телятины, запивая его красным бургундским, которое, похоже, не очень ладило с моим естеством. Добавьте к этому коньяк «Хеннесси» и попытку лихо курнуть сигару, и то, что, по моим предположениям, должно было стать праздничным ужином (а возможно, и объяснением, почему меня заткнули в Бункер), превратилось в мучительную борьбу с гастроэнтерологическим бунтом. Я потерял всякий интерес к Сукарно и к тому, как ему подпалят пятки.

А в глубине души я чувствовал обиду, какую всегда возбуждал во мне отец. Так и хотелось выкрикнуть: у него нет желания общаться со мной наедине. Я был для него дополнением к делам, удовольствиям или обязанностям. А посему, несмотря на физические страдания, давившие на меня, как собравшиеся над головой грозовые тучи, я одновременно почувствовал привычный прилив любви, которую тоже вызывал во мне отец, а он наконец сказал:

— Я все жду, когда же ты расскажешь о себе, мальчик.

— Да рассказывать особенно нечего.

— Он в Змеиной яме, — сказал Проститутка.

По тому, как не сразу отреагировал отец, я понял, что это для него неожиданность.

— Но это же чертовски скверное место для него.

— Нет. Посадить его туда было разумно.

— Это ты его туда сунул?

— Просто не помешал.

— Почему? Он что, так плохо прошел на Ферме?

— Нет. Он окончил в первой четверти всей группы.

— Отлично.

— Недостаточно.

Все это, конечно, говорилось в открытую, при мне.

— Тогда почему же ты держишь его в картотеке?

— Потому что это место, где все сосредоточивается, а я планирую послать его в Берлин. Сейчас там интересно работать.

— Да знаю я все про Берлин. Я с тобой согласен. Но почему в таком случае он не работает в Западногерманском секторе?

— Потому что этот сектор может стать роковым для молодого человека. За последние три месяца четверо многообещающих ребят прошли через эту мясорубку. Харви выплевывает их, прежде чем они успевают чему-либо научиться.

Отец кивнул. Затянулся сигарой. Глотнул бренди. И только после этого сказал, что он ведь дальневосточник и мало знает о том, что происходит ближе к дому.

— Я хочу, — сказал Хью, — чтобы ты написал письмо Харви. Подтолкни Гарри. Скажи Харви, какой у тебя замечательный сын. Харви уважает тебя, Кэл.

Я сразу сообразил, что это тот самый Билл Харви, который является шефом западноберлинской базы и который обозвал меня карточной крысой. Почему Проститутка надумал послать меня работать у него? На меня навалились подозрения, несмотря на лекцию, которая была прочитана мне в плавучем домике.

Мой злополучный желудок, очевидно, не мог больше выдержать неприятных вестей. И я рассказал им о телеграмме Харви.

— Я больше не аноним для него, — сказал я. — Он знает, что есть парень по кличке КУ/ГАРДЕРОБ, который не поставил ему нужных данных по ВКью/ДИКОМУ КАБАНУ.

Они рассмеялись. Их можно было принять за братьев — так дружно они рассмеялись.

— Что ж, — сказал Кэл, — наверное, КУ/ГАРДЕРОБУ следует исчезнуть.

— Совершенно верно, — согласился с ним Проститутка. — Выпьем за нового сотрудника. Какое имя ты хотел бы получить при крещении?

— КУ/ВСТРЕЧНЫЙ? — предположил я.

— Слишком многозначительно. Давай держаться чего-то серенького. Для начала возьмем КУ/КАНАТ.

КАНАТ нравился мне не больше, чем ГАРДЕРОБ, но я обнаружил, что это не имеет никакого значения. Мне объяснили, что, подобно отмываемым деньгам, которые становятся чище с каждым новым банком, замена клички отдаляет тебя от места, где ты потерпел фиаско. Моя новая кличка вскоре будет заменена на ДН/ФРАГМЕНТ, потом она превратится в СМ/ЛУК-ПОРЕЙ. И наконец, станет КУ/СТУПЕНЬКА. Проститутка набрасывал эти имена, одобрительно пощелкивая языком, тогда как отец в знак согласия хмыкал. Они вместе стряпали блюдо.

— Не знаю, как это сработает, — возразил я.

— Не волнуйся. Как только я запущу эту кличку, шансов на то, что замена будет обнаружена, один из десяти тысяч, — сказал Проститутка.

Мне же казалось, что достаточно мистеру Уильяму Харви, шефу западноберлинской базы, запросить Западногерманский сектор в Вашингтоне, кто такой КУ/ГАРДЕРОБ, как ему быстренько сообщат мое настоящее имя.

— Нет, — заверил меня отец, — так произойти не может.

— Почему?

— Да потому, — сказал Проститутка, — что мы имеем дело с бюрократами.

— Вы имеете в виду Харви? — спросил я.

— О нет. Я имею в виду тех, кто стоит между тобой и Харви. Они не увидят оснований нарушать установленные правила процедуры. Если Западногерманский сектор в Центре получит от шефа западноберлинской базы запрос о том, кто такой КУ/ГАРДЕРОБ, сотрудники сектора обратятся прежде всего в Объединенный архив, где, в свою очередь, обнаружат, что кличка КУ/ГАРДЕРОБ была только что заменена на КУ/КАНАТ. Это означает, что Западногерманскому сектору придется подождать ответа на свой запрос. Кличка может быть раскрыта после любого изменения только через семьдесят два часа. Это правило, кстати, весьма полезно. Предполагается, что замена клички производится по основательным причинам. Следовательно, Западногерманский сектор, по всей вероятности, решит выждать положенных три дня. В конце концов, это не какое-нибудь серьезное расследование. Просто они оказывают услугу Харви. Он сидит в Берлине, а Западногерманский сектор работает на западногерманскую резидентуру в Бонне.

— Разве западноберлинская база по статусу не выше резидентуры в Бонне? — спросил я отца.

— Не знаю. В Бонне есть отделение по Советской России. — Он сосредоточенно сдвинул брови. — Конечно, Берлин по балансу сил, возможно, и важнее. Только мы говорим ведь не о каком-то деле. Мы обсуждаем бюрократию, а это совсем другое царство.

— Если Билл Харви будет настаивать на немедленном ответе на его запрос, — сказал Проститутка, — что весьма маловероятно, потому что к завтрашнему дню он уже будет зол на кого-то другого — в конце концов, это будет уже другой день, — Западногерманский сектор все равно не сможет удовлетворить его просьбу. Им придется подняться на ступеньку выше — обратиться к контролеру Объединенного архива. А там им скажут «СТОП». Уж я об этом позабочусь. СТОП будет означать: «Ждите положенные семьдесят два часа». Если им неохота ждать, придется идти выше — к старшему контролеру архива. Это уже не человек, а комиссия. И эта комиссия собирается только в чрезвычайных обстоятельствах. Так уж случилось, что я ее член. Так что к старшему контролеру Объединенного архива не обращаются, если не могут доказать чрезвычайной важности своей просьбы. — И, очень довольный собой, он затянулся сигарой. — Таким образом на семьдесят два часа безопасность тебе обеспечена. В течение этого периода мы заменим тебе кличку с КУ/КАНАТА на ДН/ФРАГМЕНТ. Это означает, что Западногерманскому сектору придется возобновить процесс по выяснению личности, скрывающейся под псевдонимом ДН/ФРАГМЕНТ. Так что, как видишь, ничего они не добьются.

— ДН, — вставил мой отец, — шифр для Южной Кореи.

— Совершенно верно, — сказал Проститутка. — КУ/КАНАТ отправился в Южную Корею и стал ДН/ФРАГМЕНТОМ. По крайней мере на бумаге. Ну а материал на сотрудника, работающего под кличкой за границей, может быть раскрыт лишь через две недели. А к тому времени Харви, можно не сомневаться, будет уже по горло занят другими вещами. Тем не менее я горжусь тем, что веду дела по правилам. Если Харви по каким-то причинам будет одержим идеей выяснить, кто ты есть — что никогда не следует исключать, — и выждет две недели, я обещаю, что к концу этого периода ты будешь переведен в Лондон и станешь СМ/ЛУКОМ-ПОРЕЕМ. По-прежнему на бумаге, конечно. Через две недели мы перебросим тебя из Лондона в США, которых ты, милый мальчик, и не покидал. А на работу мы тебя вернем под кличкой КУ/СТУПЕНЬКА. Тут уж Харви придется отказаться от своей затеи. Он увидит, что на этом деле стоит печать. И поймет, что надо отступить. Что он влез явно куда-то не туда. Ни один обычный клерк, работающий в картотеке, не получит за месяц трех кличек и не будет переброшен из Южной Кореи в Лондон со знаком СТОП в контроле Объединенного архива. Тем самым мы скажем Биллу Харви: «Отвяжись. Тут выставлена тяжелая артиллерия».

Это показалось мне достаточно убедительным. Я в безопасности. Но зачем так себя утруждать?

Отец чутьем понял, о чем я размышляю.

— Мы это сделаем, потому что любим тебя, — сказал он.

— И потому что нам нравится этим заниматься, — сказал Проститутка. И стряхнул на чистую тарелку пепел с сигары так же осторожно, как если бы катал указательным пальцем сырое яйцо. — Кроме того, я уберу из твоего двести первого, — сказал он, — всякое упоминание о КУ/ГАРДЕРОБЕ. Тогда эта кличка нигде не будет значиться.

— Я ценю все то, что вы собираетесь для меня сделать, — сказал я, — но в конце-то концов, я же не совершил никакого преступления. Не моя вина, что в Экспедиционной скопилось столько бумаг и их не успевают обрабатывать.

— Ну, первое правило этого места, — сказал Проститутка, — если ты хочешь в будущем внести в работу организации весомый вклад, оберегай себя, пока ты молод. Если какая-то шишка делает запрос, удовлетворяй его.

— Как? Прорыть туннель сквозь десять тысяч кубических футов неразобранных документов?

— Вольфганг был студентом, связанным с какой-то уличной бандой, и много разъезжал. Ты мог бы состряпать отчет, в котором он разъезжал бы чуть больше. Послал бы его во Франкфурт или в Эссен.

— А может быть, Рику все еще стоит это сделать? — заметил мой отец.

— Нет, — сказал Проститутка. — Слишком поздно. Сейчас это не сработает. Слишком большое внимание будет обращено на то, не фальшивая ли это информация. Но мой крестник должен признать, что поначалу Харви не требовал серьезного расследования.

— Как вы можете быть в этом уверены? — спросил я.

— Если шеф западноберлинской базы не представляет себе ужасающих условий работы в Змеиной яме, значит, он человек некомпетентный. А Уильяма Кинга Харви некомпетентным назвать нельзя. Он знал, учитывая хаос, что никаких последних данных о ВКью/ДИКОМ КАБАНЕ не будет. Я бы сказал, он послал телеграмму и — учти! — сам ее подписал, чтобы поджарить кое-кого из своих людей в Берлине. Они, по всей вероятности, потеряли контакт с Вольфгангом. Это им пощечина, если запрашивается архив в Вашингтоне, когда они находятся там, на месте. Если бы ты придумал фикцию о разъездах Вольфганга, Харви мог бы воспользоваться этим, чтобы подстегнуть своих сотрудников и их агентов. «Вот видите, — сказал бы он им, — Вольфганг вернулся во Франкфурт». — «Это невозможно, — могли ответить они, — во Франкфурте его моментально узнают». — «Прекрасно, — мог им сказать на это Харви, — в таком случае пошевелитесь и найдите его».

Я не удержался и сказал:

— А что, если им надо срочно найти Вольфганга? Что, если он, — тут, боюсь, я проявил себя зеленым юнцом, — что, если он собирается передать какие-то атомные секреты русским?

— Ничего не поделаешь, — сказал Проститутка. — Значит, в этом деле мы проиграли. Застряли в тупике. И Вселенной придет конец, потому что в Экспедиционной устроена свалка.

Тут отец посмотрел долгим взглядом на Хью Монтегю, и они явно поняли друг друга. Проститутка вздохнул.

— Собственно говоря, с Западным Берлином связан один секрет огромной важности, и я, пожалуй, введу тебя в курс дела, прежде чем ты туда отправишься. Если ты не будешь знать, в чем состоит этот секрет, то можешь стать Харви поперек дороги. — Он снова вздохнул. — Тысяча шансов против одного, что Вольфганг не имеет никакого отношения к этому важнейшему секрету, а если имеет, то мы скоро об этом узнаем.

— Каким образом?

Хью втянул в себя воздух, какой обычно стоит в коридорах судебных помещений и там, где курят сигары, и которым дышат как судьи, так и преступники, и сказал:

— Мы вытащим тебя завтра из Змеиной ямы и направим на ускоренное освоение немецкого языка.

Так он ответил на все мои вопросы.

13

После ужина отец предложил мне остаться у него на ночь. Он живет, сказал он мне, в квартире приятеля, недалеко от пересечения К-стрит и Шестнадцатой улицы. «У старого волка в старой квартире», — заметил отец, а когда мы вошли туда, меня поразила бедность обстановки. Все указывало на скромный доход старого волка, не имеющего личных капиталов, а кроме того, напомнило мне, какие мы, Хаббарды, прижимистые. Отец, безусловно, мог позволить себе остановиться в приличном отеле, а он решил поселиться тут, экономя деньги ЦРУ или свои собственные, — этого я не знал. Присмотревшись, однако, повнимательнее, я понял, что он сказал мне неправду. Спартанское отсутствие уюта — серый диван, два серых кресла, старый ковер, выщербленная металлическая пепельница на ножке, отсутствие занавесок, письменный стол в пятнах от потушенных сигарет, холодильник, где, как я скоро обнаружил, стояли три банки пива, коробка сардин, пачка крекеров, полупустая банка со старой горчицей, кетчуп и майонез, — достаточно ясно говорило о том, что тут никто не живет. Никаких личных вещей. Ни единой картины или фотографии. Это не могла быть квартира приятеля. Мы были в конспиративной квартире. Я находился в моей первой конспиративной квартире. Естественно, что отец предпочитал останавливаться здесь. Это отвечало его желанию сохранять одиночество, когда он не в своем токийском доме с теплой и надежной Мэри Болланд Бейрд-Хаббард.

Отец жестом указал мне на одно из двух пыльных кресел и принес из кухонного шкафа полбутылки дешевого виски, которое мы пили с водой, безо льда. Он, однако, включил холодильник, и тот загудел достаточно громко, чтобы обескуражить микрофоны, если они где-то тут спрятаны. В этот момент моей жизни я был особенно чувствителен к возможному присутствию подслушивателей, тем более что у Зеркального пруда я прослушал курс по электронному наблюдению, и сейчас подумал, чем объяснить отцовское постукивание пальцами по столику у кресла — нервозностью, усталостью или давно приобретенной привычкой устраивать побольше шума, чтобы обойти любые подслушивающие устройства, кроме самых совершенных. Еще меньше я, конечно, понимал, объясняются ли мои мысли излишней или недостаточной паранойей.

— Я хочу поговорить с тобой о Хью и Билле Харви, — сказал отец. — Я очень хорошо отношусь к Хью, но должен сказать тебе: он не идеален. И это чертовски плохо, так как он почти идеален, если ты понимаешь, о чем я.

— Не понимаю.

— Ну, когда человек на девяносто восемь процентов идеален, ему чертовски не дает покоя то, что он не дотягивает эти два процента. У нас в Фирме лучше Хью никого, пожалуй, нет. Он — самый блестящий и, безусловно, один из самых образованных людей, да и мужества ему не занимать. Настоящий гибрид пантеры и горной козы. Не надо его злить и не надо подначивать, чтобы он прыгнул.

— Дассэр, — сказал я, — я очень высокого мнения о нем.

— Я не против — пусть прыгает, но я не уверен, не хочет ли он, чтобы ты прыгнул вместе с ним. — И отец выбросил вверх руки, как бы в знак извинения, что не может сказать мне больше.

— Это как-то касается секрета огромной важности? — спросил я.

Он тяжело закашлялся с неприятными глубинными хрипами. В его могучей груди, должно быть, скопилось немало мокроты. Отцу не было еще и пятидесяти, но этот кашель от злоупотребления алкоголем и никотином, в котором перекатывались, как гравий, хрипы, казалось, исходил от более старого человека, сидевшего в этом могучем теле.

— Да, — сказал он. — Хью не следовало говорить об этом. Я знаю, что ничего не скажу тебе и не сказал бы, даже если бы мог, потому что не хочу возлагать на тебя ответственность за хранение такого секрета, настоящей государственной тайны. Скажи мне в таком случае, почему Хью считает возможным доверить тебе его для ориентации?

Естественно, ответа на этот вопрос у меня не было.

— Он, безусловно, тебе все скажет, — продолжал отец. — Смотри, никому об этом не говори, но Хью выдает больше секретов, чем положено человеку его положения. Он как бы сам с собой заключает пари. Я думаю, это порождает у него чувство собственной грандиозности.

Я решил, что отец, по-видимому, выпил сверх меры, так как почувствовал, что его мысли уходят в сторону от меня. Внезапно он резко выпрямился.

— Дело в том, что Хью не должен никому доверять. Он не имеет права это делать после Филби. Ты слышал про Кима Филби?

— Кое-что, — сказал я, одновременно пытаясь вспомнить, что говорил о нем лорд Роберт.

— Филби чуть не сыграл в судьбе Хью роковую роль. Филби был самым тесным образом связан с Берджессом и Маклином. Слыхал о них?

— Это не было в газетах? Берджесс и Маклин были из британского министерства иностранных дел и работали в нашей стране, верно?

— Чертовски верно, — сказал Кэл. — Когда в пятьдесят первом году Берджесс и Маклин исчезли, а потом объявились в Москве, у нас тут все разделились на лагеря. Сказал Филби Берджессу и Маклину, чтобы они мотали отсюда, или нет? Старые друзья переставали разговаривать друг с другом, если один считал, что Филби виновен, а другой — нет.

— А ты в каком был лагере?

— За Филби. Как и Хью. Ким Филби был другом Хью, и моим тоже. Мы частенько выпивали вместе в Лондоне во время войны. Можно было поклясться, что Филби — прекраснейший малый. Он слегка заикался. Но очень нас смешил, когда наконец выжимал из себя слова. А он бывал очень забавным, когда напьется. — Тут отец внезапно умолк.

Я ждал продолжения, но его не последовало. Через какое-то время он зевнул.

— Пожалуй, я готов укладываться, — сказал он. — Я подцепил в Джакарте этот микроб — так и сшибает с ног. Интересно, как он выглядит под микроскопом? — Он улыбнулся от сознания, что знает свои физические недостатки, и добавил: — Не будем больше говорить о Киме Филби. Слишком это угнетающе на меня действует. Дело в том, что, когда все окончилось, Хью выглядел очень некрасиво. Люди, выступавшие против Филби, явно победили. И к этому приложил руку Билл Харви. Когда Хью станет рассказывать тебе эту историю — а он ее расскажет, если ты попросишь, — то будет изображать все так, будто чуть ли не с нежностью относится к Харви. Он вынужден так себя вести. Сейчас мы почти уверены, что Филби работал на КГБ. Поэтому Хью вынужден более или менее прилично отзываться о Харви. Не верь ему. Он ненавидит Билла Харви.

«Тогда почему же меня посылают в Берлин?» — хотелось мне спросить.

— Тем не менее, — продолжал отец так, будто я произнес свой вопрос вслух. — Послать тебя в Берлин — это хорошая мысль. Я напишу это письмо. Тебе не помешает, чтоб тебя немножко пообломали. И Билл Харви как раз тот, кто может это сделать.

На сем я был отпущен спать. В соседней комнате было две односпальные кровати, застеленные простынями и одеялами. Я долго лежал, вслушиваясь, как время от времени вскрикивает во сне отец, издавая отрывистый, лающий звук, и наконец забылся глубоким, похожим на обморок сном, в котором мне явился Билл Харви, увиденный глазами Киттредж. Она ведь однажды описала мне его.

«Мы знаем одного человека из Фирмы, жуткого типа, который даже на ужин ездит с револьвером, в кобуре под мышкой. Верно, Хью?»

«Да».

«Гарри, он похож на грушу — плечи узкие, а туловище в талии толстое. И такая же голова. Как груша. Глаза выпученные. Настоящая лягушка, этот человек, но я заметила, что у него прехорошенький ротик. Маленький и красиво изогнутый. Четко обрисованный. Рот красавицы на лице лягушки. Такого рода вещи дают еще больший ключ к пониманию Альфы и Омеги, чем правая и левая стороны лица».

Так это Билл Харви стоял передо мной в конце сна? Странное чувство посетило меня в ту ночь и далеко не неприятное. Я почувствовал, что Западный Берлин приближается к моей жизни. Моя первая заграничная командировка ждала меня. Даже эта мрачная конспиративная квартира с ее застоявшимся запахом сигарет и мокрых кончиков сигар, с ее призраками людей, дожидающихся прибытия других людей, была предвестником грядущих лет. Мое одиночество может быть полезно для такой цели. Жалкая обстановка этой серой квартиры, призрачной при свете, проникавшем сквозь ставни с улицы, и казавшейся сейчас бурой, как старые газеты, позволяла мне понять, почему отец остановился здесь, а не в отеле. Конспиративная квартира — это эмблема нашей профессии, наша монашеская келья. Возможно, потому отец и придумал столь прозрачный намек, что он живет в квартире приятеля. Пытаясь проникнуть в его легенду, я буду смотреть на эту квартиру глазами первооткрывателя. Многие встречи в Западном Берлине будут выглядеть вот так же, подумал я, и был прав.

Позвольте описать странные размышления, которые за этим последовали. Лежа там, я почувствовал, что готов пуститься в плавание по темным водам и участвовать в делах, от которых попахивает горящей серой. В нескольких шагах от меня тревожным сном спал отец, и, находясь под впечатлением того, какие видения могут заставить столь сильного человека испускать хриплые крики, словно отпугивая подкрадывающихся во тьме врагов, я вспомнил о своем давнем пристрастии к пустотам, к пещерам, вспомнил о подземном городе, план которого рисовал мальчиком. Это снова навело меня на мысль о пустоте в моем мозгу. Она осталась на месте изъятого затвердения или больной ткани. Быть может, именно это незаполненное пространство и станет втягивать меня во многие странные ситуации, в которых я окажусь?

В эти минуты я с восхищением думал о Проститутке. Он верил, что наша работа может сдвинуть массив исторического пласта с помощью единственного рычага, которым наградило нас небо, — готовности не бояться кары небес. Мы существовали для того, чтобы бросить вызов злу, устроить ему западню и заниматься разными хитрыми делами, столь далекими от ясных перспектив, которым нас учили, что в таком изогнутом туннеле невозможно увидеть свет в конце. Особенно когда находишься посередине.

Вот на этой мысли я заснул. В тот момент я не знал, что мои размышления привели меня к раскрытию тайны. Огромнейшим секретом Западного Берлина, на который намекали сегодня вечером, был туннель в полторы тысячи футов длиной, прорытый под наблюдением Харви, в атмосфере абсолютной секретности, в Восточный Берлин для прослушивания телефонных переговоров между штабом советских войск и Москвой.

14

Я снова услышал о Билле Харви до того, как уехать. Проститутка не только во всех подробностях рассказал мне о роковом банкете, который Ким Филби устроил в Вашингтоне для Гая Берджесса, но и поверил мне, как и предсказывал отец, всю глубоко законспирированную информацию о туннеле Уильяма Кинга Харви. Вот это, подумал я, настоящий подарок на прощание: Проститутка вводил меня в святая святых Фирмы.

Я вылетел с военно-воздушной базы Эндрюс в Темплхофе, Западный Берлин, на «Дугласе К-124». Толстый четырехмоторный самолет, который прозвали «Старой трясогузкой», тарахтел, как заржавевший радиатор. В Европу нас летело двадцать человек, в основном персонал военно-воздушных сил; мы поднялись по пандусу в задней части самолета, и нас направили в голову грузового отсека, который затем загрузят машинами и упаковочными клетями. Мы сидели, пристегнутые ремнями, лицом к хвостовой части и смотрели вниз на аккуратно упакованный груз, занимавший гораздо больше места, чем мы, и, казалось, удостаивавшийся большего внимания.

Полет до Милденхолла в Англии занял девять часов — там у нас была остановка тоже на девять часов, а потом мы полетели в Маннгейм и Берлин. Я провел в этом самолете — и в ожидании полета — двадцать четыре часа, а он не отапливался, и в нем не было окон. Я смотрел на провода, проложенные по стенам кабины. Это был самый долгий в моей жизни полет.

После тщетных попыток читать при слабом свете и после того, как из разговора с сидевшими по обе стороны от меня ничего не получилось (ибо я вновь обнаружил, сколь ограниченны темы бесед с людьми, не принадлежащими к Фирме), я где-то среди ночи отвлекся от гула моторов самолета и тряски кабины и стал вспоминать Вашингтон и прощальный ужин с Проституткой снова в «Сан-Суси».

Весь вечер он рассказывал разные истории, стараясь приобщить меня к тому, что считал подлинной атмосферой Фирмы.

— Да, Херрик, — говорил он, — ты, несомненно, обнаружил после своих тренировок с разношерстными инструкторами и деморализующих дней, проведенных в картотеке, — ты обнаружил, что мы — да! — устраиваем заговоры, неразберихи, ходим кругами, делаем стремительный рывок и вдруг выходим из игры, но не это главное, главное — люди, сотня-другая, самое большее пять сотен людей, которые активно действуют, являясь живым нервом Фирмы. А все остальные тысячи — необходимый изоляционный слой, наш собственный бюрократический корпус, который удерживает на расстоянии от нас вашингтонских бюрократов. Те же, кто находится в центре, ведут удивительную жизнь.

— Единственная настоящая проблема, — сказал он, глядя в свой бренди, — это узнать сатану при встрече с ним. Надо быть всегда настороже и высматривать таких, как Ким Филби. Вот дьявол! Я когда-нибудь рассказывал тебе про Харви на банкете у Филби?

Он знал, что не рассказывал. И началась новая история. Вена на лбу Проститутки — возможно, под влиянием «Хеннесси» — безостановочно пульсировала.

— Не знаю, — сказал он, — был ли кто-либо из МИ-6 или из британского министерства иностранных дел более популярен у нас, чем Ким Филби. Многие познакомились с ним в Лондоне во время войны, и когда он приехал к нам в сорок девятом году, дружба возобновилась. У нас были интереснейшие обеды. Филби стеснялся незнакомых людей из-за своего сильного заикания, но это был приятнейший человек. Он был весь в рыжеватых тонах — волосы, пиджак, старая пятнистая трубка. Пил он как сапожник, но это никогда на нем не сказывалось. А за это нельзя не уважать. Только человек очень целеустремленный может держаться при таком количестве выпитого. Гарри, говорю безо всяких сентиментальных преувеличений: Ким Филби был из породы лучших представителей английского народа. Они как бы олицетворяют собой все лучшее, что есть в их стране. Ну и, конечно, до нас дошли слухи. Со временем Ким Филби должен был возглавить МИ-6.

Ну такой уж великой дружбы не было. Во время войны МИ-6 относилась к нам так, точно мы, американцы из Управления стратегических служб, добродушные простофили, которым остается лишь ползать у ног британских мудрецов. Они нам по-снобистски давали прикурить. «Вы, ребята, может, и плутократы, но у нас-то до сих пор есть вот это». И они постукивали себя по лбу. Нам это было пренеприятно, и тем не менее мы восхищались ими. Поражались им. Мы ведь были еще совсем детьми в разведке. И когда Филби приехал в Вашингтон в сорок девятом, все обстояло еще именно так. Наша Фирма с каждым днем расширялась, и было ясно, что она в конце концов затмит англичан, но ох уж этот легкий кивок головой, эта еле заметная улыбка тонких губ. Они это умели. Я внимательно изучал Кима Филби. Такая филигранная работа! Стоит себе представитель бедной, по сравнению с нашей богатой, страны, заикается, а даже лучшие из нас, столкнувшись с ним лицом к лицу, чувствовали свою неполноценность.

Дело в том, что Ким — Бог мой, даже просто произнося его имя, я чувствую, что все еще люблю Филби, — Ким был дерзновенен. А настоящий ум сказывается в способности дерзать. Надо знать, когда можно отойти от правил. Когда британское министерство иностранных дел прислало Гая Берджесса первым секретарем в Вашингтон, Филби предложил Гаю жить вместе. Сейчас, оглядываясь назад, я не могу понять, как русские не побоялись работать с Берджессом. Уж кого-кого, а его заподозрить в принадлежности к КГБ никак было нельзя. Это был, как ты, возможно, слышал, невероятно беспорядочный малый с громким раскатистым голосом, гомосексуалист худшего сорта, задира, выискивающий стройных парней, готовых повернуться к нему задом. «Уж я тебя разложу», — говорил взгляд Гая Берджесса. Пил же он не стаканами, а бутылками. И дымил, как машина по производству никотина. И кроме того, ходил в белых костюмах, которые были вечно в пятнах от последней полудюжины обедов и ужинов. Он был почти такой же крупный, как Рэндольф Черчилль, и отличался такими же плохими манерами. От англичан из хороших семей следует ждать ужасного обращения с официантами. Я думаю, это в какой-то мере отплата за детство, когда няни-шотландки насильно кормили их овсяной кашей. Но человека более грубого, чем Берджесс, трудно себе представить. «Да подойди же ты сюда, чертов безмозглый дурак, — рявкал он на ближайшего официанта, — ты что, кретин или просто прикидываешься ни на что не годным?»

Подражая Берджессу, Хью тоже рявкнул, что поставило бы нас в неловкое положение, если бы в «Сан-Суси» во время ужина не стоял обычный гомон.

— Филби нас всегда заверял: «Гай страдает от пренеприятных последствий автомобильной аварии, бедняга Гай. Он талантливый, — говорил Филби, — вот только, п-п-п-понимаете, голову ему расколотило». Филби так это произносил, словно Берджесс пострадал на войне. Вот как они, эти британцы, лояльны по отношению друг к другу, говорил я себе.

Тут на сцене появляется Билл Харви. Весной пятьдесят первого года ему выдало своеобразное счастье быть приглашенным к Филби на большой ужин. Там были все — Харви, Берджесс, уйма наших со своими дамами. Чуть было не пришел Эдгар Будда, но, услышав, что туда приглашен Харви, не явился. Билл Харви — чтобы немного прояснить тебе картину — уверенно шел к тому, чтобы стать любимцем нашей Фирмы. С тех пор он из любимца превратился в погремушку. Но в ту пору мы любили его. Мы его опекали. Руки у него при пожатии были всегда влажные и даже более холодные, чем рукоятка пистолета, но он был нашим фэбээровцем. Чтобы запустить машину в ход, нам пришлось совершить набег на ФБР и взять на контракт кое-кого из агентов, среди которых лучшим был Харви. Это ведь он, знаешь ли, помог сцапать Розенбергов. Эдгар Будда так и не простил ему того, что он сбежал к нам из мраморных залов Дворца правосудия. Более того, Харви с помощью своих старых контактов в ФБР получал из бюро уйму закрытой информации, которая могла нам пригодиться. ФБР заслужили такое отношение. Они к этому времени запустили свои щупальца в шесть или семь стран, подпадавших под юрисдикцию ЦРУ. Собственно, они надеялись прикончить нас еще в младенческом возрасте. Это было просто не по-человечески! Аллен Даллес с трудом мог пробиться к Будде по телефону. «Скажите мне, — спросил он однажды Гувера, — что такого делает ЦРУ, из-за чего вы чувствуете себя столь оскорбленным?»

«Мистер Даллес, — ответил Эдгар, — скажите Биллу Харви, чтобы он перестал грабить наш аппарат».

Ну, это еще больше расположило нас к Харви. И естественно, Филби приглашает Билла и его жену Либби на ужин. Билл Харви был тогда женат на Либби. Сейчас с ним какая-то другая женщина. Я мог бы предупредить Филби, чтобы он не делал такого приглашения. Я не питал слишком радужных надежд на перспективу светского общения с Биллом. Когда рядом оказываются простолюдины вроде Билла Харви и эстет вроде Гая Берджесса, даже небеса не в состоянии помочь.

Ну, мы все начали пить. И Харви не отстает от Берджесса, а Либби не отстает от них. Жена Харви была родом из Индианы или Кентукки, словом, из какой-то сельской глубинки, этакая сексуальная мышка, ничем не примечательная, кроме, боюсь, громкого лошадиного смеха, настолько неприятного и грубого, что так смеяться может только герцогиня. Ни одной горничной не позволят так гоготать. У-у-у! Мы все хохочем до упаду. Харви хвастался по всему ЦРУ или Туманной низине, что с двенадцати лет каждый божий день трахался с какой-нибудь девахой. И дает понять, что если не со своей женой, то отчего бы не с вашей? А Либби не только целуется со всеми гостями, восклицая: «Ваше здоровье!» — но и заигрывает — с кем бы ты думал? — с Гаем Берджессом. Гай даже оставляет в покое мальчишку, которого он с собой приволок, чтобы поиграть с его задницей в прицепные вагоны. А подо всем этим таится отчаянная всеобъемлющая «социальная неудовлетворенность», как я это называю. Хотя далеко не всеми признанная, это одна из основных страстей. Харви и Либби страдают «социальной неудовлетворенностью», так как чертовски хорошо знают, что, сколько ни тряси задницей, реально существующие барьеры не рухнут.

Берджесс начинает хвастаться своими способностями карикатуриста. «Нарисуйте меня», — просит Либби. «О, с удовольствием, милочка», — говорит Берджесс. И делает набросок с Либби. Первому показывает его мне. Я горжусь тем, что умею сохранять голову на плечах в сложных обстоятельствах, но, скажу тебе, Гарри, тут я не мог выдавить из себя ни слова. Слишком лихо нарисовал Берджесс Либби. Она сидит в кресле, раздвинув ноги, задрав юбку, и пальцы у нее находятся там, где следует, — Берджесс даже изобразил каждый волосок ее лобка. И выражение ее лица яснее слов говорит о том, что она чувствует. Так она, должно быть, выглядит, когда ее захлестывает лавина. Берджесс — чертовски проницательный тип.

Ну, не успел я рассмотреть набросок, как Берджесс выхватил его из моих рук и отправил гулять по присутствующим. Большинство достаточно благопристойны и потому лишь бросают на рисунок беглый взгляд, но обойти это молчанием никто не хочет. Достаточно мы натерпелись от Билла Харви. И сейчас на удивление единодушно готовы присутствовать при его унижении. Он пересекает комнату, добирается до рисунка и… я подумал, что у него сейчас остановится сердце. Было мгновение, когда я ожидал, что он выхватит пистолет. Я это почувствовал через всю комнату. Взяв себя в руки, усилием, равным железному объятию боа, он хватает Либби за руку — она к тому времени уже видела рисунок и отчаянно рыдает — и тащит к выходу. Я никогда не видел такого ненавидящего взгляда, какой Билл Харви бросил на Берджесса. «Хотел бы я, — пробормотал Билл. — Хотел бы…» И больше ничего не смог из себя выжать. Потом все-таки произнес: «Чтоб ты подавился членом негра, ты, извращенец». Сказал и вышел из комнаты.

«Что ж, я получил благословение», — сказал Берджесс.

Через месяц Берджесса отозвали в Лондон. Оттуда он вместе с Дональдом Маклином быстро куда-то смылся, но, конечно, куда же он мог смыться, как не в Москву. Маклин, который тоже работал в Америке, имел самый перепроверенный и широкий допуск в Лос-Аламос. Таким образом, теперь вопрос встал о Филби. Неужели он работал на Советы? Мы не могли этому поверить. Я же говорил тебе: слишком он был приятный малый. И признаюсь, я не был готов поверить такому. Я даже подготовил трехстраничную докладную с целью обелить Филби. Noblesse oblige[19]. Я был тогда менее осведомлен. В своей докладной я говорил и о Берджессе. Я рассказал, как Гай однажды подсел к нам за обедом, небритый, в грязной белой форме британского морского офицера, и принялся разглагольствовать о чертовски завышенных технических данных по чертовски дорогой новой трансмиссии «Дайнафлоу» в американском «олдсмобиле». Берджесс очень осведомлен в автомобилях и частенько разговаривал со мной об этом. Кроме того, Берджесс хвастался, что бесчисленное множество раз развлекался в постели с секретарем Филби. Собственно, моя докладная предназначалась для ФБР, все три страницы. Так, сплетни — ничего существенного. А вот Филби при аудиторской проверке получил у меня в графе «кредит» больше, чем в графе «дебет».

В тот момент, если бы не неуемный Билл Харви, Ким мог бы пережить бурю. Вполне возможно, через два-три года он бы снова был в чести у МИ-6. В конце концов, кто когда-либо слышал, чтобы КГБ разрешало двум своим агентам жить под одной крышей? Киму можно вменить в вину лишь то, что он не все просчитал.

А Харви составил свою докладную. Он работал в картотеке по пятнадцать, а то и по двадцать четыре часа. Этого у Харви не отнимешь. Он труженик. Кроме того, он собрал все, что мог, изданных ФБР, полученных контрразведкой. ФБР разгадало несколько русских шифров, о чем мы не знали, а Харви через своих старых дружков по ФБР получил один советский перехват, на котором Эдгар Гувер сидел своей монументальной задницей и где упоминалось о высокопоставленном «кроте»-англичанине. Описание настолько совпадало с Филби, что власти приняли версию Харви, а не мою. «Отзовите вашего Филби и испытайте его», — сказало ЦРУ начальству в МИ-6. Это они и вынуждены были сделать, хотя им и очень не хотелось. Слушания в МИ-6 окончились для Филби заключением: «Аресту не подлежит», но он вынужден был выйти в отставку. Бедняга Ким! Я говорю «бедняга Ким», однако же, если он виновен, значит, страшнее его противника нет. Вообще-то я очень нехотя пришел к выводу, что он все время работал на КГБ.

Проститутка втянул в себя горький дым сигары и добавил:

— Боюсь, общепризнанно, что в этом деле Харви переплюнул меня. Видишь ли, довольно скоро он обвинил твоего почтенного крестного в том, что он советский агент. Это было, не забудь, время Алджера Хисса. Джо Маккарти[20] успешно входил в нашу жизнь. Чем лучше были у тебя предки, тем хуже, должен сказать, ты выглядел. Вот мне и предложили пройти испытание на детекторе лжи, и я метался по всей Фирме, но тест прошел. Неизлечимой болезни сердца не обнаружено. А Харви стал одним из больших людей у нас. Зачем я все это тебе рассказываю?

— Не уверен, что знаю.

— Потому что хочу еще раз напомнить тебе одну вещь. Сатана — самое прекрасное существо, какое создал Бог. Выпьем за Кима Филби — законченную свинью. Выпьем за твоего нового шефа, Богом данного дикого кабана, Короля Уильяма, то есть Уильяма Кинга Харви. И если сатану определяет красота, то его сатаной не назовешь.

Часть II

Берлин

1

Дикс Батлер послал джип встретить меня в аэропорту Темплхоф. Снова мне предстоит жить с четырьмя младшими офицерами, и Дикс — один из них. Наша квартира находилась в нескольких кварталах от Курфюрстендамм, по-видимому, в солидном до войны районе, на четвертом этаже шестиэтажного дома, единственного обиталища, продолжавшего стоять на этой стороне улицы. На лестнице потрескавшаяся лепнина уступала место голым оштукатуренным стенам на верхних этажах. Паркетные полы были залатаны линолеумом. Это соответствовало моему первому впечатлению от Берлина: пыльный, тяжеловесный, залатанный, серый, унылый и, однако же, на удивление сладострастный. Я чувствовал порок на каждом перекрестке, как чувствуют вшей или неоновый свет.

Не знаю, стоит ли еще раз говорить о моей сексуальной жизни (которая была по-прежнему пуста), но в те дни я реагировал на присутствие секса, подскакивая как чертик в закупоренной пробирке. Не успел я сойти со «Старой трясогузки» на землю, как со мной произошло нечто необычное. Вид окружающих Темплхоф улиц, забитых рабочим людом, вызвал у меня эрекцию — то ли воздух, то ли архитектура так возбудили меня. А за окном машины пролетала панорама Западного Берлина, как кинохроника военных лет, в которой засняты разбомбленные города. Я видел всякие здания — которые восстанавливали и которые разрушали, одни стояли наполовину разрушенные, другие возводили на расчищенных площадках, в глубине которых виднелись голые задние стены домов на соседней улице. Всюду доски для объявлений, бульдозеры, краны, грузовики, военные машины. Казалось, прошло не десять лет, а всего год после войны.

По дороге Дикс разговорился.

— Мне здесь нравится, — сказал он. — У западных берлинцев самый живой ум изо всех, кого я встречал. Ньюйоркцы не идут с ними ни в какое сравнение. Я тут сел на скамью в парке и попытался читать немецкую газету, а на другом ее конце сидел такой маленький аккуратненький человечек в костюме в полоску, явно служащий. Он вдруг обращается ко мне на превосходном английском: «Видите вон того полицейского?» Я смотрю: фараон, здоровенный фриц. «Да, вижу, — сказал я. — А что вы такого увидели в нем, дружище?» — «Держу пари, — говорит незнакомец, — этот фараон испражняется как слон». И снова утыкается в свою газету. Это Берлин, Хаббард. Первый встречный может рассказать тебе, как восседает на «троне» полисмен. По сравнению с ними мы воробьи, выклевывающие зерна из лошадиного помета, а этого добра тут полно на улицах. И все вокруг — бывшие нацисты. Один из них — генерал Гелен, возглавляющий отделение ФСИ[21] в Западном Берлине. Мы в свое время финансировали его.

— Да, — сказал я. — Я это знаю. — Неужели прошло десять лет с тех пор, как отец, обедая со мной в «Двадцати одном», рассказывал мне о немецком генерале, который после войны сумел договориться с американской военной разведкой? — Да, я слышал о нем, — повторил я.

— Он в свое время обратился ко всем бывшим нацистам, которые служили с ним на русском фронте, — продолжал Батлер. — И многие из этих парней ухватились за возможность получить хорошо оплачиваемую работу в послевоенной Германии. В конце концов, работа-то не тяжелая. Любой член твоей семьи, находящийся в Восточной зоне, может поставлять информацию. И в этом нет ничего противоестественного. Теперь возьмем Штази: как ты без труда обнаружишь, возглавляют службу восточногерманские коммунисты, а под ними — половина гестаповцев. Все это дерьмо, приятель, но я развлекаюсь от души.

Однако Батлер ни словом не обмолвился, какая меня ждет работа. Мне оставалось выяснять это по кусочкам. Первые несколько дней в Берлине ушли на то, чтобы получить аккредитацию для моей крыши и кличку ВКью/СТАРТЕР. У меня оставалось довольно много свободного времени, которое я проводил в нашей некогда роскошной, а теперь похожей на пещеру квартире. Обстановка дома угнетающе действовала на меня. На кровати, где я спал, лежал монументально тяжелый матрац, сырой, как воздух в погребе, а подушку можно было принять за полено. Теперь я понимаю, почему у пруссаков такие прямые шеи. Монументальный, хотя и протекающий «трон» в ванной был двухъярусным: в унитазе была как бы полочка. С младенческого возраста я не обращал внимания на то, что я только что совершил, и я решил, что этот унитаз является свидетельством любви цивилизованных немцев к изучению первобытной культуры.

В качестве «крыши» я работал клерком, о чем не хочется даже писать, — у меня был стол в отделе снабжения военного ведомства, куда я должен был являться раз в день, чтобы убедиться, что никакие бумаги, требующие административного решения, случайно не попали ко мне. Сотрудники сидели скученно — не так, как в Змеиной яме, но достаточно плотно, чтобы мой сравнительно пустой стол манил к себе тех, кто работал тут на более законном основании. И они довольно скоро начали занимать его на правах поселенцев. Ко второй неделе не только мои ящики, но и верх стола были экспроприированы. Хотя меня заранее предупреждали, что персонал ЦРУ, работающий среди дипломатов или военных, встречают озлобленно, я все же не был готов спокойно воспринимать окружившее меня раздражение. К концу второй недели я решил сбросить в большую картонку все бумаги, незаконно лежавшие на моем столе, и, отправляясь на обед, выставил картонку в проход. По моем возвращении в комнате царила настороженная тишина.

В тот день ко мне подошел комитет из трех человек. После двадцатиминутного обсуждения сложившейся ситуации мой стол — по взаимному согласию — был разделен на зоны, столь же строго демаркированные, как зоны четырех оккупационных держав в Берлине.

Наш договор соблюдался, наверное, много лучше многих других, но с той минуты все в конторе держались подальше от меня. Для меня это не имело значения. Мне требовалось лишь место, куда мне могли бы позвонить по телефону или написать те, кому я ничего не мог сказать о своей настоящей работе.

Законные же свои обязанности я выполнял в Городском центре. Так назывался барак, окруженный колючей проволокой, одна из многочисленных контор ЦРУ. Остальные безо всякой видимой логики были разбросаны по городу, включая резиденцию шефа базы Харви, большой белый оштукатуренный дом, который служил также конторой и был окружен часовыми и забором, укрепленным мешками с песком. Все близлежащие улицы находились под прицелом пулеметных гнезд. Это была настоящая цитадель, и если бы русские приехали из Восточного Берлина, над домом несколько часов реял бы флаг.

Первую неделю я провел в Городском центре на телефоне в надежде получить хоть какую-то информацию в ответ на вопросы, которые я задавал на наспех вызубренном немецком швейцарам, барменам, метрдотелям и портье всех крупных отелей города. Вначале мне было внове звонить по подсказке коллег — наконец-то у меня появились коллеги и я приступил к настоящей шпионской работе! Так что какое-то время это доставляло мне удовольствие. Да, швейцар в «Бристоле», или в «Кемпински», или в «У зоопарка» рассказывал мне (обычно по-английски, которым он владел куда лучше, чем я немецким) о передвижениях четырех господ, за которыми его просили последить. Карл Цвейг, к примеру, заезжал на своем «мерседесе» и заходил в номер 232. Когда я снова позвонил в тот день, швейцар сообщил мне имя постояльца, остановившегося в номере 232. От этого кружилась голова. Наконец-то я участвую в «холодной войне»!

Однако после двух-трех дней обзванивания дважды в день метрдотелей и барменов, поставлявших свои крохи информации (она никогда не имела отношения к проводившимся операциям, о которых я знал), моя первоначальная восторженность поугасла и сменилась здравым отношением к нудной работе. Не всегда мог я угадать, был ли Карл, или Готтфрид, или Гюнтер, или Иоханн — восточный немец или западный, наш или ихний. Если бармену удавалось услышать интересный разговор, я должен был направить докладную в соответствующий отдел. Куратора, более опытного, чем я, послали бы снять информацию с бармена. А я даже не знал, как это делается — то ли за стаканом вина, то ли оба отправляются на конспиративную квартиру. Да будет сказано, что Дикс Батлер этим занимался. Словом, теперь моей целью было слезть с телефона (где я начинал чувствовать себя как человек, продающий места для секретной рекламы) и выйти на улицу.

Однако я просидел на телефоне десять дней, а затем пришло указание явиться к ВКью/ГИБРАЛТУ — в дом шефа базы Уильяма Кинга Харви, белый оштукатуренный форт, о котором я столько слышал. Коллега, сидевший на соседнем телефоне, рассказал мне, что Харви называет свой хорошо охраняемый дом Маленьким Гибралтаром, или Гибралтом, а ФЛОРЕНС — это К.Г., иначе Клара Грейс Фролик. Новая жена Уильяма Кинга Харви.

— Интересно, в чем дело? — спросил я.

— О, тебя сажают на карету мыльного магазина, — сказал он. — К.Г. добирается рано или поздно до всех новичков. Устраивает генеральный смотр.

Я достаточно скоро узнал, что такое карета мыльного магазина. К.Г. была майором Женской вспомогательной службы и административным помощником генерала Люсьена Траскотта. Выйдя замуж и наполовину уйдя в отставку, она наблюдала за содержанием конспиративных квартир. В тот день мы с ней проехали по Берлину в скромном фургончике без опознавательных знаков или флажков, и я поднимался по лестницам или в старых лифтах с защелкивающимися решетками, таща кипы полотенец и простыней, туалетную бумагу и баллончики с каустиком, а кроме того, пиво, и вино, и хлеб, и колбасу, и блоки сигарет, и коробочки сигар, а из квартир выносил грязные полотенца и простыни (оставляя объедки, мусор и пустые бутылки заботам горничных) — так я обслужил семь квартир в таком же количестве районов. Если три из них были в новых домах, новенькие и чистенькие, со светлой шведской мебелью и венецианскими окнами, то четыре остальные походили на пристанище с коврами в пятнах, где мы с отцом ночевали в Вашингтоне.

К.Г. не болтала попусту, но чем была занята ее голова, можно легко догадаться. Она лихо снимала белье с кроватей, проводила инвентаризацию всего, что находилось в квартире, и я заметил, что всякий раз она по-разному стучала во входную дверь, прежде чем вставить ключ в замок, по всей вероятности, чтобы предупредить куратора, снимающего информацию с агента, о своем появлении. Однако в тот день ни в одной из квартир никого не оказалось. Так мы обошли семь конспиративных квартир без обитателей.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала она, когда мы покончили с обходом. — Слишком много конспиративных квартир пустует.

— Нечто подобное я как раз говорил себе.

— Зато когда они нам нужны, они под рукой.

— Да, майор.

— Ты сегодня не видел ни одной горничной, Хаббард?

— Нет, мэм.

— Если бы увидел, то заметил бы, что это не только что вылупившиеся цыплята. Можешь сказать почему?

— Ну, если кому-то из наших агентов надо залечь на несколько дней, а горничная молоденькая, между ними могут возникнуть близкие отношения.

— Развей, пожалуйста, эту мысль.

— Ну, предположим, один из агентов КГБ — а это тренированные любовники: нам говорили во время подготовки, что такие агенты у КГБ существуют, — сумел поймать в свою сеть одну из горничных, тогда КГБ может получить доступ к конспиративной квартире.

— Хочешь верь, хочешь нет, — сказала она, — но ты один из немногих новичков, кто понял это с первых же шагов.

— Ну, я все-таки подготовлен к этому немного больше других. Я ведь сам пошел на эту работу. Мой отец — старый сотрудник управления.

— Хаббард? Не Кэл Хаббард?

— Именно он, майор.

— Мой муж знает твоего отца.

— Мой отец с большим уважением относится к вашему мужу. — А сам я все это время думал, послал ли Кэл обещанное письмо. И решил, что послал. Как-то по-особому она произнесла: «Не Кэл Хаббард?»

— Я поговорю с мужем о тебе, — добавила К.Г.

Однако в течение следующей недели приглашения посетить шефа не последовало. Эта моя работа стала более интересной. Еще один младший офицер прибыл к нам из Штатов. Поскольку я был в Берлине дольше его на две недели, его вскоре посадили на мой телефон, а меня перебросили на отслеживание передвижений: я вел записи в журнале, кто из коммунистических чиновников часто ездил из Польши, Чехословакии и Восточной Германии в Восточный Берлин. Для этого мне приходилось пользоваться сообщениями агентов, и это дало мне хорошее представление о сети наших наблюдателей в Восточном Берлине: таксисты, продавцы журналов и газет в киосках на Унтер-ден-Линден, Фридрихштрассе и Сталин-аллее, восточноберлинская полиция — сколько их состояло у нас на жалованье! — персонал восточноберлинских отелей, даже мальчик, выдающий полотенца в одном из крупных восточноберлинских борделей. Многообразие информации пополнялось ежедневными отчетами почти всех зарегистрированных хозяек публичных домов в Западном Берлине. В 1956 году Берлинской стены как таковой еще не было, и чиновники Восточного блока, как правило, весело проводили вечера на Западе!

Это была работа с пассивными агентами. Вербовка новых агентов не входила в круг моих обязанностей. Я даже не знал, отправляли ли собранную нами информацию в Вашингтон или же на основе того, что мы узнавали за день, наши люди в Западном Берлине готовили новые акции.

Наконец пришел вызов. ВКью/БОНЗА желал меня видеть. ВКью/БОНЗА был Уильям Кинг Харви. Он же ВКью/ГИБРАЛТ-1. Он же ВКью/КОЛЬТ. Кличка менялась в зависимости от того, где вы должны были встретиться с мистером Харви. ВКью/ГИБРАЛТ-1 означало, что встреча состоится в личном кабинете у него дома. ВКью/БОНЗА — в его главной конторе недалеко от Курфюрстендамм, а ВКью/КОЛЬТ означала встречу за домом. У него там был заасфальтированный теннисный корт, на котором легко могли развернуться машины. Если вызов был подписан ВКью/КОЛЬТ, ты мчался туда в своем джипе, выскакивал из машины и прыгал в движущийся бронированный «кадиллак» Харви. Конечно, так бывало не всегда. Я слышал рассказы о том, как младшие офицеры вроде меня, примчавшись на теннисный корт по вызову КОЛЬТА, выскакивали по прибытии из своей машины, прыгали в «кадиллак», а потом ждали сорок пять минут, пока шеф изволит выйти из ГИБРАЛТА (а он, должен добавить, даже становился похож на свою виллу, когда надевал — а это уже вошло у него в обыкновение — бронированный жилет). Но могло случиться и так, что ты примчишься с опозданием на двадцать секунд.

Сегодня встреча с БОНЗОЙ в его главной конторе не представлялась мне чем-то сложным. Не я один был вызван. А сколько нас было — это уже другой вопрос. Сидя в отдельном закутке размером со стенной шкаф, ты ждал вызова, затем в сопровождении секретаря шел по пустому коридору к двери в кабинет. Так, по всей вероятности, поступали для того, чтобы никто из нас — ни новички, ни кураторы, ни американские или западногерманские чиновники — не видел друг друга.

Сидя в этой клетушке, я пытался подготовиться к встрече. Меня предупредили, что мистер Харви скорее всего будет сидеть за своим огромным письменным столом без пиджака, с двумя револьверами, торчащими из кобур, подвешенных на ремнях под мышками. В то же время, по слухам, он никогда не появлялся на людях, как бы ни было жарко, без пиджака. Пот мог стекать у него по щекам, как вода с живота лошади, но полученная в ФБР тренировка требовала соблюдать декорум и не выставлять напоказ свою кобуру.

Меня предупредили также, что вскоре после начала встречи он может вытащить один из револьверов, крутануть цилиндр, вынуть пули, взвести курок, нацелиться на тебя и щелкнуть спусковым крючком. Мой отец тогда заметил, что только бывший фэбээровец способен на такой спектакль.

С другой стороны, все мы — по приказу мистера Харви — обязаны были, отправляясь на операцию, иметь при себе огнестрельное оружие. Было подсчитано, что за прошлый год русские умудрились выкрасть двадцать человек из Западного Берлина. Их жертвами, конечно, были немцы. До сих пор КГБ не покушалось ни на одного из американцев, как и мы не занимались ими, но если Советы вознамерятся нарушить установившееся правило, Харви считал, что они нацелятся на него.

Я был еще недостаточно умудрен и не знал, сколь глубоко может завладеть человеком такой страх. Поэтому, войдя в кабинет Харви, я почувствовал его способность запугивать. Кабинет был большой и темный. На стенах висело такое количества оружия, что оно могло бы заполнить целую галерею в музее. Харви сидел за письменным столом, держа возле уха телефонную трубку, жилет его был расстегнут, и рукоятки револьверов торчали, как рога, из-под мышек. Широкий в талии, он перекатывался при ходьбе, и от него несло джином и таблетками женьшеня.

И тем не менее в нем чувствовалась сила. Видно было, что он так и кипит от ярости. Повесив трубку, он с подозрением уставился на меня. Я инстинктивно почувствовал, что он смотрит так на всякого нового человека. Все мы знали больше, чем положено, и ему хотелось выяснить, что же именно мы знаем.

И конечно, он был прав. Мгновение спустя я уже понимал, что считается излишним знанием. Мне рассказали про берлинский туннель, и я знал о портрете бывшей жены Харви Либби, который сделал Гай Берджесс. И я был в свое время КУ/ГАРДЕРОБОМ. Так что у меня были основания чувствовать себя неуютно.

Харви кивнул. У полицейского есть свои причуды, и одна из них — давать людям понять свою силу. Показав, что я чувствую себя неуютно, я прошел первый тест. Из маленького, хорошо очерченного рта, так разрекламированного Киттредж, раздался голос — низкий, гулкий, невнятный. Мне пришлось нагнуться в кресле, чтобы расслышать моего шефа Харви.

— Жена сказала мне, что ты оʼкей, — объявил он.

— О, она замечательная леди, — поспешно откликнулся я. Слишком быстро. И понятно, что он с подозрением отнесся ко мне: инстинктивно я солгал Уильяму Кингу Харви. К.Г., как я уже решил, — уроженка Среднего Запада, а у Хаббардов закоренелое предубеждение против обитателей этой части Соединенных Штатов. У жителей Среднего Запада могут быть свои достоинства, однако замечательных леди можно пересчитать по пальчикам, пока едешь из западного Массачусетса в штат Нью-Йорк.

Но, так или иначе, К.Г. одобрила меня. И я решил, что она проявила при этом лучшее свое качество. Я повнимательнее вгляделся в выпученные, налитые кровью глаза Харви. Передо мной был не обычный муж. Ревность была для него хлебом с маслом.

Причем ревность безосновательная. Ибо К.Г., несмотря на все свое дружелюбие, ясно давала понять, что она — женщина замужняя. Конечно, я не собирался говорить это Харви. Я только что заметил на крышке каждого из трех больших сейфов, стоявших в кабинете, внушительные термитные бомбы. Возле правой руки Харви была панель со множеством кнопок. В ящике стола, наверное, еще кнопки. На столе стояли два телефона — красный и белый в черную полоску, похожий на аппарат, только что приземлившийся с Марса. Я не знал, которая из кнопок или который из аппаратов может задействовать бомбы, но мне было ясно, что комната может вспыхнуть в две пятых секунды.

— Да, молодой человек, — сказал он, — ты ей понравился. — Он немного натужно дышал, глаза его напряженно впились в меня — такой взгляд бывает у человека, который хочет выпить, но сдерживается. — А она мало кого любит.

— Дассэр.

— Не говори в моем присутствии «дассэр», если не собираешься взбунтоваться. «Дассэр» говорят, когда считают, что ты — дерьмо, но все же готовы лизать тебе задницу.

— Оʼкей, — сумел я выжать из себя.

— Я вызвал тебя для разговора. Мне нужна пара молодых ребят, чтобы они выполнили для меня пару заданий. Но я бы предпочел иметь дело с одним зеленым юнцом, а не с двумя.

Я кивнул. Никогда еще в жизни мне не хотелось так сказать «дассэр».

— К.Г. считает, что ты можешь с этим справиться, и я просмотрел твое досье двести один. Оценки по подготовке у тебя приличные. Там есть только один сигнальчик для меня. После подготовки тебя направили в Техническую службу, но в твоем досье нет переметной сумы. — Страшные слова, которых я ждал, были произнесены. «Переметная сума» было шифром. — Какого черта ты делал в Технической службе? — спросил Харви.

— Видите ли, мистер Харви, у меня не было определенного задания, а вскоре меня перевели на курсы ускоренного изучения немецкого. Поэтому клички я не имел.

— Не по уставу ускоренно изучать немецкий, когда еще неизвестно куда тебя направят. Вот уж чего бы я не хотел — научиться говорить как фриц, а оказаться потом на Филиппинах. — Он рыгнул. — Вообще-то язык не обязательно тут знать. Следует помнить, что это не немчура, а мы выиграли войну. Вполне можно обойтись, владея росо[22] немецким. Я вот обхожусь.

Он действительно владел им плохо. Хотя я впервые видел Харви, но за последние две недели наслышался о том, как потешались на базе над немецким Уильяма Кинга Харви. А сейчас он поднял револьвер и прицелился чуть левее моего уха.

— Сдается мне, ты знал, что сюда поедешь.

— Видите ли, мистер Харви, — сказал я, — у меня были основания так считать.

— Откуда же ты мог знать о своем будущем, если не из Управления персонала?

Я помедлил, но лишь для того, чтобы ответ прозвучал внушительнее.

— Мне намекнул об этом мой отец.

— Старые семейные традиции?

— Дассэр.

— «Дассэр»? Ты что же, решил взбунтоваться? — Он хохотнул. Звук получился хриплый, булькающий, как у автомобильного стартера, который не хочет заводиться. — Надо отдать должное твоему отцу, — сказал он. — Все эти гостинные шаркуны больше не правят в Фирме, а твой отец держится. Думаю, он все еще может получить для своего сына назначение туда, куда хочет.

— Похоже, он считает Берлин тем местом, где мне следует быть.

— Почему?

Я почувствовал, что краснею. Я не знал, в какую сторону свернуть.

— Он говорил, что именно здесь много чего происходит.

— Хаббард, а твой отец говорил тебе что-нибудь про ВКью/КАТЕТЕР?

— Нет, я не знаю, что это или кто это.

Я действительно этого не знал, и хорошо, что так. Билл Харви, казалось, реагировал на твое словоизвержение с точностью детектора лжи.

— Думаю, ты говоришь правду, — сказал он. — Отлично.

В следующий момент я, однако, догадался, что ВКью/КАТЕТЕР означает, по-видимому, берлинский туннель. Если между операцией и ее кодовым названием можно установить связь по аналогии или образному сопоставлению, это не считалось удачным, но я понял, что ВКью/КАТЕТЕР во вкусе Короля Уильяма.

А он снова оглядел меня с ног до головы и сказал:

— Твоя пасть способна не раскрываться слишком широко?

— Я вообще-то неразговорчив. Мои кузены обижаются на то, что у меня рот на зажимах.

Харви вытащил револьвер из левой подмышки, открыл барабан, вынул пули, повернул цилиндр, снова вставил пули, закрыл казенную часть и сунул револьвер назад в кобуру. Из-под мышки на меня снова смотрела рукоятка револьвера. Он совершил эту процедуру легко и изящно, словно это была чайная церемония.

— Я собираюсь тебя использовать, — сказал он. — Ты еще недостаточно навострился, чтобы выпускать тебя на улицу, но я просмотрел часть материала, который ты получил от гостиничных работников. У тебя есть чутье для работы с сетью. Не всем это дано.

— Понял.

— Можешь, если хочешь, сказать «дассэр».

— Дассэр.

— Когда это начнет действовать мне на нервы, я тебе скажу.

— Есть.

— Что тебе говорили в Городском центре? Насчет моих требований.

Никто мне ничего не говорил. Однако у меня было такое чувство, что стоит придумать какой-то ответ.

— Говорили, что вам нужен поди-подай. Хороший поди-подай.

— Мне нужен отличный парень, но я соглашусь и на хорошего.

— Если вы имеете в виду меня, то уж я постараюсь.

— Сначала выслушай, что от тебя требуется. Мне поди-подай нужен не для того, чтоб он бегал за кофе. Он будет ездить.

— Сэр?

— Будет сидеть со мной в моем пуленепробиваемом «кадиллаке» из ультравысококачественного сплава, который, столкнувшись с советским бронебойным «ХРФ-70», окажется столь же пулепробиваемым, как сверхвысококачественная мокрая газетная бумага.

— Дассэр.

— Тебя могут убить, когда ты будешь сидеть рядом со мной. Советские ракеты весьма действенны. А их эквивалент совсем не похож на то, чем располагаем мы. У них оптический прицел имеет на конце цилиндрик размером с трехсотмиллиметровую телефотолинзу. Ты понимаешь, что я говорю?

— Думаю, что да.

— Как ты себе это представляешь?

— Террорист может одеться под фотографа. На перекрестке он может открыть свой ящик, вытащить базуку и дать залп по вашей машине.

— А ты сидишь рядом со мной.

— Дассэр.

Он хохотнул. И снова мокрота забулькала у него в горле. Мне на ум невольно пришла машина, которая продает драже в увеселительном парке. Когда мокрота поднялась вверх, Харви аккуратно выплюнул ее в платок и закурил сигарету. Руки у него были под стать изящному ротику, и он изысканно держал сигарету кончиками двух пальцев, подносил влажный конец к своему рту купидона и, вытянув губы, глубоко затягивался.

— Когда дверцу машины откроют, — продолжал Харви, — ты не всегда будешь выходить первым. Почему?

— Я не знаю ответа.

— Первым выходит охранник. Снайпер будет ждать второго человека. Что ты скажешь, Хаббард? Побоишься получить разрывную пулю в уязвимое место?

— Нет, сэр.

— Хорошенько посмотри на меня. Ты хотел бы умереть, сидя или стоя рядом с таким человеком? — Он произнес это так тихо, что я даже перегнулся через стол.

— Вы мне не поверите, если я скажу, что почел бы за честь.

— Почему? — не отступался он.

— Учитывая то, что вы совершили для нашего дела, мистер Харви, моя жертва не была бы бессмысленной.

Он кивнул.

— Тебе двадцать три?

— Дассэр.

— Для такого младенца ты неплохо добираешься до сути дела. Если хочешь знать правду, я попросил жену взглянуть на тебя, потому что мне понравилось, как ты пишешь свои докладные. И ты получаешь это место не потому, что понравился моей жене, а потому, что, как я считаю, ты можешь мне помочь. Закончи то, что ты делаешь в Городском центре, потом возьми младшего офицера, который приехал после тебя, введи его в курс твоих обязанностей и явись сюда в понедельник в девять утра для работы со мной. — Он приложил по пальцу к каждой стороне носа, как бы концентрируя все мысли. — Прекрати заниматься немецким. Ближайшие два-три дня поупражняйся в стрельбе. У нас есть договоренность с армией пользоваться их тиром в клубе для младшего комсостава. Поработай там несколько часов до понедельника. — Он поднялся, чтобы пожать мне руку, затем чуть скособочился и испортил воздух. — У французов есть для этого специальное словцо, — сказал он.

2

Я так добросовестно поднатаскал свою замену, что к концу недели он выполнял мою работу не хуже меня. А возможно, и лучше: он лучше меня знал немецкий. Каждое утро я неукоснительно отправлялся практиковаться в стрельбе из пистолета и начал думать, что могу стать приличным стрелком. Я представлял себе, как мистер Харви попадает в засаду, из которой он спасается по дороге, проложенной моей хладнокровной меткой стрельбой.

В понедельник в девять утра я явился к БОНЗЕ в контору. В тот день я не ездил в его черном «кадиллаке». Вызова не поступило. Весь день я просидел за моим новым столом, столь же пустым, как на моей работе в военном ведомстве; мистера Харви я увидел лишь во вторник днем. Проходя по коридору, он заметил меня, что-то недовольно буркнул, как бы желая сказать: «Что, черт побери, мы будем с тобой делать?» — и быстро удалился. В среду я вообще его не видел. Я сел на телефон и принялся обсуждать с парнем, сменившим меня, агентурную сеть в Восточном Берлине. Я скучал по Городскому центру.

В четверг днем мистер Харви тяжелой поступью, враскачку, быстро вошел в помещение, отыскал меня глазами, дернул большим пальцем, показывая, чтобы я следовал за ним, и я уселся рядом на заднее сиденье «кадиллака». У меня не было времени взять пальто, и я чувствовал холод февральского дня всякий раз, как приходилось вылезать из машины и куда-то идти с Харви.

Он затеял вендетту с Госдепартаментом и теперь пользовался любой возможностью все больше и больше расширять функции базы в Западном Берлине. Хотя мы по-прежнему занимали большое крыло в консульстве, где сидели почти все наши административные работники, Харви презирал консульство, что нашло свое выражение в том, как он прозвал его — Украина.

— Скажи главной заднице по снабжению в Украине — как его там звать?

— Фергюсон, — говорит помощник.

— Скажи Фергюсону, чтобы приступил к выполнению полученного по телеграфу заказа.

Помимо Украины, мы размещались в Городском центре, в БОНЗЕ, в ГИБРАЛТЕ и имели еще семь конспиративных квартир, а также бюро переводов возле Английского сада, именуемое ХРУСТИКИ, и еще одно звено возле аэропорта Темплхоф, названное ТРЕПЫХАНЬЕ (по-видимому, в знак того, что в работе таможни всегда происходят сбои). Кроме того, мы посещали еще с десяток мест, играющих вспомогательную роль. Мест самых разных — начиная с экспортно-импортного банка и кончая экспортером колбасных изделий. И все это мы объезжали. В моем представлении поездки с шефом, должно быть, походили на объезды, которые совершал генерал Пэттон[23]. Возможно, Джордж Пэттон служил Биллу Харви образцом для подражания. Отец как-то сказал мне, что Пэттон мог судить о боевом духе подразделения, проехав на своем джипе по периметру его расположения. Однажды, посещая полевой госпиталь, он закатил пощечину солдату, который показался ему симулянтом. Что-то в плаксивом голосе больного навело генерала на мысль, что человек этот болен душевной болезнью, которая может подорвать дух Третьей армии. «Инстинкт никогда не подводил Пэттона, и он поступил соответственно», — сказал тогда мой отец.

Харви тоже всегда подмечал, что в том или ином месте не так. Это мог быть сломанный телеграф или телефонный коммутатор, больная секретарша или то, что начальник сектора собирается подать в отставку. Заметив это, Харви тотчас принимал меры. «Я хочу, чтоб ты подписал контракт еще на два года работы в Берлине, — говорил он начальнику сектора, — ты нам нужен», а уходя, отпускал на день больную секретаршу. Он мог дать пинка телеграфу, и, случалось, машина начинала работать. Он мог идти по коридору, где за восемью заваленными бумагами столами работало восемь младших сотрудников, остановиться возле одного из них, взять только что поступившую телеграмму, кивнуть, сказать: «Эта операция через пару дней начнет разворачиваться — следи за ней» — и двинуться дальше. Он мог бы быть богом, если бы бог был таким же высоченным, широким в талии и с выпученными глазами. Кстати, бог пил как рыба и почти не спал. Прошло какое-то время, прежде чем я понял, что положительные качества Харви часто оказывались его пороками. Он не был эффективен. Если инстинкт не подсказывал ему, как решить проблему, он мог не решать ее вообще. Но какой у него был инстинкт! Однажды, сидя в «кадиллаке», он сказал мне:

— Я собирался дать тебе какое-то задание, когда вызвал к себе. Теперь забыл какое. — Он уставился на меня, поморгал своими налитыми кровью глазами и сказал: — Ах да, КУ/ГАРДЕРОБ.

— КУ/ГАРДЕРОБ, сэр?

— Повисло незаконченное дело. Это не дает мне покоя. Мне нужен шустрый малый, который довел бы его до конца. — Он поднял руку при виде недоуменного взгляда, который я изо всех сил постарался изобразить. — Я сейчас тебя просвещу, — сказал он.

Как я понял при первой же поездке, я был нужен мистеру Харви не только как стрелок с пистолетом. У шофера между передними сиденьями был установлен дробовик, а охранник, сидевший на месте пассажира, держал в руках пулемет Томпсона. Я не раз услышу, что излюбленным орудием мистера Харви для стрельбы на близком расстоянии является «томпсон». «Это часть того, что я унаследовал от ФБР», — сообщил он мне. А сейчас, словно опасаясь, что сказал лишнее для чужих ушей, Харви нажал на кнопку, и между нами и шофером поднялась стеклянная стена. Тогда он тихо прошептал:

— Возможно, мы имеем дело с нарушением безопасности. Я поручаю тебе заняться предварительной разработкой.

— Отлично, — сказал я.

— Просто надо взять бумажный след, — продолжал он. — Суть дела такова. Берлинец по имени Вольфганг, студент, богема, один из наших мелких рыбешек, года два тому назад устроил заваруху на улице и бросил несколько камней в советское посольство в Бонне. Это подхватили телеграфные агентства. С тех пор мы пришли к выводу, что Вольфганг работает на две стороны.

— На восточных немцев или на КГБ?

— По всей вероятности, на восточных немцев. Половину фрицев, находящихся у нас на подпитке, подкармливает и Штази. В этом можно не сомневаться. Ну и ладно. Половина западногерманской разведки тоже работает на нас. В любом случае это небольшой навар. Содержание тысячи мелких рыбешек, как показывает проверка, стоит куда дороже, чем вся информация, которую они поставляют.

— Ясно. — Я сейчас подумал о работе, которой занимался последние две-три недели.

— Они как насекомые, — продолжал Харви. — В спокойные времена разбегаются подкормиться во всех направлениях. Не стоит за ними и следить. Но если полчище насекомых вдруг ринулось куда-то единым строем, на какие мысли это тебя наведет?

— Грядет буря?

— Угадал, малыш. Значит, движется что-то крупное и военное. Если русские когда-нибудь захотят выкурить нас из Западного Берлина, мы будем заранее об этом знать. Для того-то и существует мелкая рыбешка — большая рыба при этом поджаривается.

Он протянул руку, вынул шейкер из ведерка со льдом и налил себе полный стакан мартини. От его руки невозможно было оторвать взгляд, ибо кисть его реагировала на каждую выбоину на дороге лучше, чем рессоры машины. Из стакана не пролилось ни капли.

— Ну ладно, — сказал он, — мы поддерживали контакт с Вольфгангом, и он периодически у нас отмечался. Как я уже сказал — мелкая рыбешка. Я не думаю о Вольфганге, ложась спать. То есть не думал, пока у нас не произошло промашки. ВКью/КАТЕТЕР, как ты, наверное, понял, наше самое чувствительное место в плане безопасности. Я не разрешаю людям, которые там работают, даже купить себе окорочок.

— Окорочок?

— Ну, задницу. Слишком это рискованно с точки зрения безопасности. Если кто-то из них проводит с кем-то ночь, он обязан наутро представить службе безопасности подробный отчет. Словом, есть закон в бюрократии, который работает как часы. Чем больше ты страхуешься от случайностей, тем чаще они случаются. Один из наших ребят оказался тайным гомосексуалистом. Он является к нам и признается, что имел сношение с немцем. Зовут этот окорочок Франц. Как Франц выглядит? Молодой, стройный, ничем не примечательный брюнет. Такое описание подходит по крайней мере к четыремстам восточноберлинским агентам, западноберлинским агентам и известным нам двойным агентам. Мы можем показать фотографии большинства из них. Так что нашему мальчику придется просмотреть кучу фотографий. А нам нужно, чтобы он вернулся к работе. Он специалист, и мы не можем допустить, чтобы он терял зря время. Только тут он делает еще одно признание. «Да, — говорит он, — Франц расспрашивал меня про мою работу. Я, естественно, ничего ему не сказал, но он хотел знать, имеет ли моя работа какое-то отношение к ВКью/КАТЕТЕРУ! Франц сказал, что с ним можно об этом говорить, потому что он проверен американцами. Он тоже работает на них!»

После этого последовал большой глоток мартини.

— Уж можешь поверить, — продолжал Харви, — мы заставили нашего специалиста попотеть. Он просмотрел, наверное, три сотни фотографий, прежде чем остановился на Вольфганге. Вольфганг — это Франц. Тогда мы просмотрели наш индекс за тридцать дней, и наш индекс за шестьдесят дней, и наш индекс за сто двадцать дней — ни единого сообщения от Вольфганга. Такое едва ли могло быть. Вольфганг был активным панком. Он любил получать денежки. Все, что у нас есть, — это несколько счетов, которые мы еще не оплатили, потому что они присланы из Гамбурга. Не из Берлина. При более пристальном рассмотрении выясняется административный кошмар, чего мы всегда боимся. Наши досье так быстро разрастаются, что заполнили все отведенные для них помещения. И какой-то идиот среднего уровня в Украине решил отослать в Вашингтон индексы за тридцать, шестьдесят и сто двадцать один день. А следовало лишь арендовать еще одно здание, и все материалы были бы у нас под рукой, но наши бюджетные лорды не разрешают этого. Аренда за здания выплачивается на месте. Поэтому она зафиксирована в бюджете. Ты не можешь потратить два десятипенсовика на аренду, когда у тебя записан всего один. Вот воздушные перевозки — другое дело. Воздушные перевозки записаны в бюджет военно-воздушных сил, а не в наш. И военно-воздушным силам наплевать, сколько мы потратим. Миллиардеры не считают прыщи у посудомойки. Короче говоря, уйма досье одним росчерком пера какого-то несмышленыша из Украины была отослана в Вашингтон без консультации с моей конторой. Он знал только, что ему надо найти свободное место для БОНЗЫ. Должно быть, считал, что оказывает мне услугу. Можешь такому поверить? Целые тюки потенциально важнейшего материала были отправлены по воздуху в Экспедиционную в Тараканьей аллее, чтобы высвободить немного места здесь. Он снова глотнул мартини.

— Итак, надо найти Вольфганга. Этот гнус из КАТЕТЕРА мог рассказать Вольфгангу куда больше, чем он припоминает. Вот только Вольфганга никак не найти. Он что, умер или затаился? Он не выходит на связь со своим куратором. Не отвечает на сигналы. Может, Вольфганг перекочевал на Восток с данными по КАТЕТЕРУ? Понимая, что шансов мало, я тем не менее посылаю запрос в Змеиную яму. Может, им удастся что-то найти о Вольфганге. И что же я получаю?! Наглый ответ. Только этого мне не хватало! «Из-за ситуации, создавшейся в Экспедиционной…» — и так далее и тому подобное… Тот, кто мне это послал, явно понятия не имел, что значит получить запрос, подписанный самим шефом базы. Я, правда, начальник базы, а не резидентуры, но ты найди во всем мире резидентуру, которая весила бы столько, сколько берлинская база. Мы же на самой передовой «холодной войны», но в Туманной низине этого, видно, не знают и не вбивают это новичкам в мозги. И я вынужден иметь дело с бюрократом по кличке КУ/ГАРДЕРОБ, неописуемым дерьмом, которое упражняется в острословии. Короче: я намерен включить все моторы. Я решил выкурить КУ/ГАРДЕРОБА с горшка, на котором он сидит.

— Ух ты, — сказал я.

— Это что в сравнении с тем, что происходит дальше, малыш. Я прошу Западногерманский сектор в Вашингтоне сообщить мне, кто такой КУ/ГАРДЕРОБ, и они отвечают, что архив закрыл выдачу данных о нем на семьдесят два часа. Подумай сам. Надо семьдесят два часа ждать. Это объясняется переменой клички. Этот сукин сын ГАРДЕРОБ знает, что дело его худо. Я говорю Западногерманскому сектору, чтобы они попросили архив не ждать семьдесят два часа, а немедленно выдали информацию. Пусть знают, что я разозлен. Из сектора мне присылают телеграмму: ПОПЫТАЕМСЯ. Но они ничего не могут сделать. По процедуре они должны были в таком случае обратиться к контролеру архива, а там кто-то поставил СТОП… Я просто не могу этому поверить. Какие-то силы противостоят мне. Вольфганг прячется, его досье погребено в Экспедиционной, КАТЕТЕР, возможно, в опасности раскрытия, а кто-то, кто вполне может оказаться «кротом», поставил преграду моим розыскам. Не думаю, чтобы в Фирме нашлось два десятка человек, которые обладают достаточной силой, чтобы воспрепятствовать мне. И, однако же, один такой нашелся. По крайней мере восемнадцать из этих двадцати имеют самое неоспоримое основание ненавидеть меня. Мы, возможно, не такие высокородные, как они (хотя, изволите ли видеть, добротной породы), но, ей-богу, малыш, мозги у меня работают куда быстрее ихних. — Он осушил свой стакан мартини и перевернул его вверх дном. — Да-да, СТОП, если его правильно прочесть, означает: СТОП, ХАРВИ. — Он шумно выдохнул воздух. Посмотрел на меня бешеным взглядом. — Ну, словом, — продолжал он, — надо понимать, что другая сторона выиграла первый раунд. Короче, было ли это сделано, чтобы досадить мне или чтобы оберечь Вольфганга, что является нежелательным и тревожным симптомом, или же чтобы оберечь ГАРДЕРОБ, который вполне может быть своего рода посредником, мне ясно одно: теперь я должен нацелиться на ГАРДЕРОБ. Как только он попадет мне в руки, я получу ответы и на другие вопросы. — Он вздохнул. — Когда ты начальник базы, беда в том, что каждую неделю приходится иметь дело с каким-нибудь новым кризисом. И меня отвлекают другие проблемы. К тому же я человек достаточно умудренный и знаю, что к старшему контролеру архива нельзя идти, имея на руках полколоды. Нужно поднабрать несколько выигрышных карт. Во-первых, если какие-то силы оберегают ГАРДЕРОБ, они проведут его через две или даже три клички. В такого рода игре надо всецело сосредоточиться на цели. А у меня нет на это времени. У тебя же есть. С этого момента ты из мальчика поди-подай становишься младшим спецом по авариям.

Я не решался слова произнести. Меня мог выдать голос. Так что я лишь кивнул.

— Поведем атаку с двух направлений, — сказал Харви. — Во-первых, ты раскачиваешь Западноевропейский сектор. Они там все еще грудное молочко сосут. Полные бюрократы. Ждут не дождутся весны, когда можно будет положить в пакет еду и отправиться к Зеркальному пруду завтракать. Эти люди — как надутый воздухом бумажный пакет. Они начинают действовать только под неустанным нажимом. Нацель их на то, как ГАРДЕРОБ меняет переметные сумы. Потребуется время, чтобы это распутать. Они будут тянуть резину. А ты не оставляй их в покое. Каждые два дня давай им под ребро, и я время от времени тоже буду посылать весточку. Контролер архива может устанавливать семидесятидвухчасовой запрет всякий раз, как этот славный старина ГАРДЕРОБ станет менять кличку, но рано или поздно они выдохнутся.

— Но, как вы сами сказали, они ведь могут передать это дело старшему контролеру, верно? — На секунду я впал в панику: не решит ли Харви, что я слишком быстро все усвоил, но он продолжал как ни в чем не бывало.

— И передадут. Старшего контролера нам не избежать. Но к этому времени мы должны располагать кое-какими любопытными фактами. Может, мы ничего и не добьемся у старшего — в это подразделение от меня мало что поступает, — но, так или иначе, мы хорошенько навоняем в этих мраморных залах. Одно тухлое яйцо подбросим, чтобы отравляло их надушенную атмосферу. Я проучу этих парней, покажу им, как посылать меня подальше.

— Сэр, могу я быть с вами откровенен?

— Не трать зря время. Валяй выкладывай.

— Насколько я понимаю, вы хотите сказать, что никогда не узнаете имени ГАРДЕРОБА. Тот, кто производил замену кличек — как я понял, следуя ходу вашей мысли, — человек высокого ранга. К этому времени он тоже ступит на тропу войны. Готовы ли вы заработать себе врага, если не можете даже выяснить, кто он?

— Хаббард, ты не все понял. Команда старшего контролера отнюдь не кретины. Они прекрасно догадаются, кто ведет игру. И кто бы это ни был, он на несколько дюймов понизится в глазах начальства. Это и будет моей расплатой.

— Разве вы тут не потеряете?

— Малыш, я приглашаю любого подраться со мной. А в конце посмотрим, кто выстоит.

— Надо отдать вам должное, мистер Харви. Вы не из робкого десятка.

— Работая на мистера Гувера, идешь на службу, и каждое утро сердце у тебя екает от страха. Мне это надоело.

— А что за человек Эдгар Гувер?

— Низкопробный, трусливый, неблагодарный мерзавец. Извини, занесло: я ведь говорю о великом американце. — Харви рыгнул и снова наполнил стакан мартини. — Так вот, — продолжал он, — я сказал, что мы поведем атаку с двух направлений. С одной стороны, будем оказывать давление на старшего контролера, а с другой — посмотрим, на что годится твоя сеть.

— Сэр?

— У меня есть подозрение, что КУ/ГАРДЕРОБ совсем недавно прошел подготовку. Иначе быть не может. Уж очень глупая у него была телеграмма. Ты, может, даже знаешь его. Я хочу, чтобы ты вошел в контакт с некоторыми твоими однокурсниками, проходившими вместе с тобой тренировку на Ферме. Довольно скоро ты получишь список тех, кто был распределен в Змеиную яму.

Я почувствовал, как у меня за ушами потекли струйки пота.

— Я могу получить пару фамилий, — сказал я, — но сумею ли я выяснить в архиве их клички? Такой запрос со стороны младшего офицера может выглядеть странно.

— Откровенно говоря, даже мне не очень удобно запрашивать архив о нескольких кличках. Только в том случае, если мы одержим победу. Ну а этого я не могу знать заранее. Я, безусловно, не хочу привлекать большое внимание к липовой операции. Но, малыш, мы и не станем обращаться в архив. Мы воспользуемся Пропускной.

— А что это такое? — спросил я.

— Ты незнаком с названием, — сказал он, — но скорее всего сам принимал в этом участие. Никто из вас, младших офицеров, не раскрывает другому свою переметную суму, однако половина из вас собирает клички как автографы. Исследования показывают, что половина американцев, сражавшихся во Второй мировой войне, не могла выстрелить в солдата противника. Слишком многое из десяти заповедей засело в их нервной системе. А половина новичков в этой нелепой Фирме не может сохранить собственную тайну. Они впитали в себя предательство с молоком матери. — Он на мгновение задумался. — И с дерьмом отца. — Вот тут уже следовало выпить. Стакан с мартини, приплясывая, добрался до рта. — Повстречайся с теми, кто к тебе расположен, — сказал Харви. — Залезь в переметные сумы своих дружков. — Он кивнул. — Кстати, а какая у тебя кличка?

— Вы же знаете, шеф. ВКью/СТАРТЕР.

— Я имею в виду, какой она была в Технической службе?

— Извините, сэр. Этого я не могу вам открыть.

Он кивнул.

— Подожди, вот мы тебя поджарим, — сказал он.

3

За темными стеклами «кадиллака» Харви полуденный Берлин, казалось, был погружен в предвечерние сумерки. Площадки, очищенные от строительного мусора, и ампутированные зады домов выглядели зеленовато-серыми — того цвета, в какой были окрашены стекла пуленепробиваемых лимузинов. В таком свете мир мог бы казаться мрачным, но в это утро я почти не видел его. Все мое внимание было обращено на то, чтобы не пропустить ни одного слова Билла Харви.

К тому времени когда мистер Харви закончил излагать процедуры, каким мне надлежало следовать для раскрытия того, что в случае успеха завершилось бы для меня западней, я уже совладал с собой, и голос мой хотя и звучал хрипло, но не дрожал, а пот не тек с меня ручьями. Я чувствовал себя примерно так же, как вскоре почувствую, впервые очутившись в постели с женщиной. Как ни странно, но я уже давно жаждал активной деятельности на этом поле брани. Какая-то частица меня говорила: «Я рожден для этого. Природой мне предопределено быть двойным агентом».

Я не сомневался в том, что я для этого создан. Хью Тремонт Монтегю и Уильям Кинг Харви служили одному и тому же флагу, а я — в том-то и суть — был разным для каждого из них. Быть двойным агентом, работая на западных немцев и на восточных, возможно, и опасно, но, окажись ты между ФСИ и Штази или между Монтегю и Харви, умение соблюдать равновесие будет зависеть от твоего ума. Какой же это дьявольский стимул!

Моя внутренняя жизнь, конечно, претерпевала взлеты и падения. Сидя за своим столом, я чувствовал такую злость на несправедливость происходящего со мной, что вынужден был сбежать в мужскую уборную, чтобы охладить свой пыл, плеская в лицо холодной водой. Однако на лице, смотревшем на меня из зеркала над раковиной, не заметно было никакого напряжения. Передо мной было гладкое лицо Хаббарда. Мой старший кузен Колтон Шейлер Хаббард, хранитель семейных поверий, сказал однажды: «За исключением Смоллиджа Кимбла Хаббарда и, пожалуй, твоего отца, во всех нас остальных нет ничего особенного. Мы просто то, что можно назвать lʼhome moyen sensuel[24]. Для нас характерна одна общая черта, Херрик. Мы, Хаббарды, никогда не показываем, что у нас внутри. Это преимущество, которое ставит нас над другими. Уж ты мне поверь».

И в плане практическом он был прав. Несмотря на все волнения, на меня смотрел из зеркала шустрый молодой человек с живыми глазами и отнюдь не плаксивым ртом. Я вспомнил другие случаи, когда внутренне я был совершенно спокоен и не чувствовал себя изможденным, а в зеркале было изможденное, надутое лицо, словно я еще не сбросил с себя вчерашней усталости. Мог ли я считать приятное лицо в зеркале защитной маской? Неплохо выглядеть оживленным, когда ты выпотрошен.

Вечером, стремясь сбросить с себя заботы, я отправился с Диксом Батлером по ночным клубам. В последние две недели я часто путешествовал с ним по ночам и получил представление о том, как он работает. В каждом клубе, куда мы заходили, у него был связной. Конечно, не Батлер их завербовал — для этого он недостаточно долго был в Берлине, да и недостаточно владел немецким, — но по долгу службы вынужден был этими людьми заниматься. Он служил посредником между двумя нашими кураторами БОНЗЫ и теми мелкими немецкими агентами, которые могли говорить по-английски. Хотя Дикс работал под «крышей» одного из наших филиалов в мире бизнеса и представлялся местным жителям как сотрудник одной из американских компаний, занимающихся импортом пива — «Называй меня просто пивоторговцем, Путци», — в ясном уме работников берлинских клубов, которые мы посещали, не было ни малейших сомнений, что Дикс Батлер, именуемый для прикрытия Рэнди Хафф, принадлежал к числу особей, работающих в ЦРУ.

Аксиома, которую вбивали мне в голову во время подготовки, о том, что разведчики и агенты не должны появляться вместе, в этой среде, предупредил меня Дикс, не работает. Не только сам он был более чем заметен, но и все, кто беседовал с ним, попадали под подозрение со стороны антиамерикански настроенных немцев. Поскольку его агентов это, казалось, не тревожило, я был уверен, что большинство его людей сотрудничают также со Штази.

Дикса это абсолютно не беспокоило.

— Казалось, не должно работать, а вот ведь работает, — говорил он. — Я получаю от моих ребят больше информации, чем любой другой офицер ЦРУ или ФСИ, занимающийся этими улицами.

— Но информация-то подправлена.

— Ты сейчас удивишься. Уйма агентов слишком ленива, чтобы врать. Под конец они тебе выкладывают куда больше, чем собирались. Они знают, что я все равно вытрясу из них нужную информацию.

— Дикс… — начал было я.

— Мое имя — Хафф, — сказал он. — Рэнди Хафф.

— Все, что ты от них получаешь, по меньшей мере подправлено ФСИ.

— Отложи в сторону учебник. Мои люди зарабатывают себе на жизнь. Они — улица. Конечно, ФСИ занимается ими. Ты же не думаешь, что западногерманская разведка допустит, чтобы мы общались с фрицем, который не работает на них! Это комедия. Все платят за информацию — англичане, французы, западные немцы, советские. Мы платим больше всех, поэтому нам и работать легче всего. Сядь на подземку и поезжай в Восточный Берлин, в кафе «Варшава». Это место, где все болтаются, — ты там встретишь и агентов, и информаторов, и связных, и отщепенцев, и курьеров, и начальство, и русских, и американских кураторов. Крысы бегают от стола к столу, выискивая, где лучше заплатят. Западный Берлин можно назвать рынком шпионажа, но Восточный Берлин — местечко повеселее. Там все двойники и тройники. Трудно даже запомнить, кто твой, а кто ихний, и, знаешь, дружище, это не имеет значения. Если у них нет товара, они его изобретают.

— А тебя не беспокоит то, что Штази, возможно, подправляет то, что ты получаешь?

— Штази не в состоянии состязаться с нами в оплате. К тому же я знаю, кто на них работает и какую информацию им давать. — Весь этот разговор страшно наскучил Батлеру, как бывает скучно адвокату консультировать друзей по воскресеньям. — Забудь об этом, Чарли Слоут. — Это было моим псевдонимом в военном ведомстве. — Лучше посмотри на ту рыженькую!

Мы сидели в «Бальхаус-рези», на Графенштрассе, как раз в том легендарном месте, где на каждом столике стоит телефон. Вы можете позвонить женщине, которая сидит в другом конце зала, набрав номер ее столика. Так же можно связаться и с мужчинами, и телефон у нас не переставал звонить. Женщины хотели поговорить с Диксом. Он держался начальственно и тут же обрывал разговор, если женщина не говорила по-английски. Тем же, кто говорил по-английски, предстояло пройти ускоренный курс обучения.

— Ангел, — говорил он, — помаши ручкой, чтобы я был уверен, с кем я разговариваю.

Блондинка, сидевшая в другом конце зала, помахала в дымном воздухе пальчиком.

— Вы сказочно хороши, — говорил он ей. — Не надо меня благодарить. Это правда. — А сам все это время стучал костяшками по столу. — Хельга. Приятное имя. И говорите, вы разведенная. Рад за вас. Могли бы вы, Хельга, ответить мне на один вопрос?

— Да?

— Хотите потрахаться?

— Тебе за это не дают по морде? — спросил я как-то его.

— Да, — сказал он, — но и ублаготворяют тоже.

Если Хельга вешала трубку, он пожимал плечами.

— Еще одна высохшая дикая кошка.

— А что, если бы она сказала «да»?

— Я бы смазал ей глотку.

Женщины не всегда говорили «нет». Он назначал им свидание на потом. Иногда являлся на эти свидания. А иногда ожесточался при одной мысли о женщине. Мы вставали из-за столика и отправлялись в другой клуб. «У Ренди» на Кантштрассе необходимо было получить столик у эстрады, чтобы с помощью удочки, которую выдавала дирекция, выудить какую-нибудь часть одежды, сброшенной стриптизершей. Воздадим должное Эммануилу Канту! Мы заскакивали в «Парилку» на Прагерштрассе. Там всегда толпилось множество мужчин, одетых женщинами. Мне это было противно — противно со всей силой унаследованного пуританства, а Батлер получал от этого удовольствие. Потом мы шли дальше. Он ни на секунду не закрывал рта, одной рукой обнимая за талию какую-нибудь девицу, а другой отправлял в карман бумажку, полученную от официанта, или выслушивал девушку из гардероба, или, быстро набросав что-то в блокноте, вырывал листок и посылал его бармену. Видя, что мне не нравятся методы его работы, он начинал смеяться.

— Загляни в учебник по дезинформации, — говорил он. — Этот бармен работает на восточных фрицев. Штази чистой воды. Я хочу немножко осложнить ему жизнь.

Так оно и шло. Одной такой ночи хватило бы, чтобы питать мое воображение целый месяц. А я совершал такие обходы с Батлером по нескольку раз в неделю. Никогда еще я так бурно не жил. Я не знал, находимся ли мы в погребке или в зоопарке. Жизнь представлялась такой многообещающей, потому что воды ее стали темными и порочными. Мы были в Западном Берлине, окруженные со всех сторон коммунистическими армиями, — мы проживем, может, день, а может, целый век, но порок прорезал эту тьму, мигая разноцветными огнями, как в увеселительном парке.

Как-то вечером пожилой официант заметил, обращаясь ко мне:

— Вы считаете, это здорово, да?

Я кивнул.

— Да это же ерунда, — сказал он.

Я не удержался и спросил:

— Здесь больше веселились при нацистах?

Официант какое-то время смотрел на меня.

— Да, — сказал он. — Тогда было лучше.

Мне оставалось лишь гадать, как же было лучше тогда. За столиками в дальних концах зала людям было, пожалуй, не слишком весело, но вокруг нас возбуждение росло. Присутствие Дикса в берлинском клубе становилось особенно заметно около часу ночи. Черты его лица, веселого и жестокого, светлые волосы, рост, его физическая сила, нескрываемая жажда ограбления наверняка напоминали о тех победных временах, когда мечта о божественной власти, взращенной на языческом чуде, жила в душе многих берлинцев. У Дикса всегда был такой вид, будто лучшего места и в более благоприятное время он никогда не посещал.

Можно было предположить, что из множества женщин, окружавших Батлера, какая-нибудь достанется и мне, но я скоро обнаружил, что не готов к этому. Никогда еще я не проявлял такого страха перед женщинами. Я всегда считал это глубоко скрытой тайной. Я утаивал ее даже от себя. А теперь вынужден был признать, что боюсь как молодых особ, которые выглядят не старше четырнадцати, так и женщин, удивительно хорошо сохранившихся в семьдесят лет, не говоря уже обо всем спектре между этими крайностями. Мысль, что кто-то из этих работающих девиц, разведенных женщин или шустрых жен не прочь переспать со мной, вызывала во мне такую же панику, какая нападала на меня в первый год обучения в школе Бакли, когда я не умел драться и боялся серьезно покалечиться из-за ерунды. Мне казалось сейчас, что секс — самая жестокая из человеческих сделок: ты отдаешь значительную часть себя, а еще неизвестно, что получишь, женщина же встряхнется и уйдет, унося с собой твое сокровище. Твои духовные ценности. Я преувеличиваю свой страх в надежде объяснить его. Когда женщина в те вечера садилась рядом со мной, на меня накатывала невероятная — хотя и тщательно скрываемая — паника. Вот сейчас что-то выкрадут из моей души. Я ведь могу выдать тайны, которые Господь доверил мне. Признаюсь, я становился еще более правоверным, чем когда впитывал в себя принципы, которым обучали нас в школе Сент-Мэттьюз, говоря об истинной силе Христа, мужестве и чувстве ответственности.

С другой стороны, мне все еще хотелось посостязаться с Диксом Батлером. Не знаю, повлияли ли на меня холодные души в школе, где я проходил подготовку, или унаследованное сочетание хромосом, но меня раздражало то, что я не могу сразиться с ним на поле битвы за женщину. Мне очень хотелось бы похвастать, что я еще искуснее в любви, чем мистер Рэнди Хафф, но мешало присущее Хаббардам здравомыслие: одной из причин, объясняющих, почему я до сих пор избегал сражений со своим страхом, был тот простой факт, что в колледже моим вниманием пользовались наиболее недоступные девочки. Луч этого иронического света необходимо бросить и на мою любовь к Киттредж. В мою темницу внезапно открылась дверь. Мне едва ли хотелось заглянуть в глубину проблемы — это портило тот образ молодого офицера ЦРУ, который мне нравилось сохранять.

Однако следовало что-то придумать, чтобы объяснить, почему я отвергаю всех женщин, какие попадаются на моем пути. Сочини я сказку о том, что хочу остаться верным девушке в своих родных местах, это вызвало бы бесконечные насмешки со стороны Дикса Батлера, а потому я сказал, что у меня венерическая болезнь. Триппер, буркнул я.

— Через неделю ты будешь здоров.

— У меня такая форма, которая не поддается пенициллину.

Он пожал плечами.

— Всякий раз, как я чего-нибудь схватываю, я просто зверею, — сказал он. — Всаживаю в бабу вместе с гноем и со всем. — Он смотрел на меня. Как всегда, когда Батлер рассказывал о какой-нибудь низости, в глазах у него появлялся огонек. В такие минуты он был необычайно хорош. — Понимаешь, в ту пору я крутился как черт, стараясь залезть в постель к какой-нибудь респектабельной дамочке. Очень меня прельщала мысль заразить ее. Ты не считаешь, что я псих?

Настала моя очередь пожать плечами.

— Я это приписываю тому, — сказал он, — что моя мать бросила моего отца, моего брата и меня, когда мне было десять лет. Отец у меня был забубенный пьяница. Избивал нас до одурения. Но, став постарше, мы придумали такую игру: стали считать, со сколькими отцовскими сучками мы побаловались за его спиной. Я ненавидел этих сук — ты только подумай, сколько женщин на этой земле! — за то, что ни одна из них не стала мне хорошей матерью. Старый Король Билл, что сидит на своем холмике в ГИБРАЛТЕ, пожалуй, единственный, кого я мог бы назвать пристойной матерью. Только не говори ему, что я сказал. Он тогда начнет проверять, сколько я перерасходовал на суточных. А я не хочу, чтобы он в это влезал.

Дикс сочетал удовольствие с выполнением служебных обязанностей и свои траты на выпивку записывал в отчет. Когда он предложил включить туда и мои расходы, я отказался. Я не собирался обходить правила, которые он нарушал. Глядя на более трезвых офицеров, с которыми я работал в Городском центре, я без труда уразумел, что занесение в отчет не разрешенных правилами расходов плохо отзовется в твоем «Досье № 201». Мы же дали подписку обманывать противника, а не своих.

А Дикс вел себя так, будто пользовался привилегированным статусом. Такого пренебрежения к правилам, какое допускал он, я не встречал ни у кого в ЦРУ. В тот вечер, который мы провели с отцом в Вашингтоне, я рассказал ему про Дикса, но на Кэла это не произвело впечатления.

— Ферма каждый месяц выпускает по одному такому, — заметил он. — Нескольким это сходит с рук. Большинство сгорают.

— Он человек необычный, — сказал я отцу.

— Значит, кончит тем, что будет вести где-то маленькую войну, — сказал Кэл.

Мои воспоминания об этом разговоре были прерваны Диксом.

— Чем сегодня занята твоя голова? — спросил он.

Я не собирался признаваться, что меня мучает задание сорвать маску с КУ/ГАРДЕРОБА. Поэтому я лишь улыбнулся и окинул взглядом «Балхаус-рези». Какое смешение человеческих особей! Никогда не видел столько людей со странными лицами. Правда, берлинцам выпало на долю иметь чуть скошенные лица — черты словно вырублены острым орудием краснодеревщика (не говоря уже об искорке предприимчивости, которая поблескивает в самых тусклых глазах). У оркестрантов, игравших в конце зала, был такой вид, будто они играли на пожаре рейхстага. На похоронах фон Гинденбурга, во время взлета и падения Адольфа Гитлера, бомбардировок союзников, оккупации, причем всегда с одним и тем же выражением. Они — музыканты. Через десять минут наступит перерыв, и они смогут покурить или пойти в уборную — это имело для них куда большее значение, чем история. Исполнив один за другим американские хиты «Персик в окошке», «Господин Песочник» и «День и ночь крути рок» — последний заставил уйти с танцплощадки даже самых сластолюбивых буржуа (я в этот момент подумал, что лишь процветающие немцы в крахмальных воротничках способны придать пороку достоинство серьезного восхищения женщиной), — оркестр перешел на лихой вальс с тубой. Это, в свою очередь, заставило сесть за столики всех разодетых молодых представителей преступного мира, а также всех женщин помоложе в розовых и фиолетовых париках.

На нашем столике зазвонил телефон. Молодая американка, сидевшая в другом конце зала, хотела поговорить с Диксом. Она набрала его номер, считая, что он немец.

— Привет, солнышко, — откликнулся он. — Ты ошиблась. Я американец, но это не важно. Все равно можем потрахаться.

— Сейчас приду к вам. Хочу понять, что за болван так разговаривает.

Она оказалась высокой блондинкой, длинноногой, с крупными чертами лица. По меркам животной совместимости — не влияли ли на мои мысли отзвуки ночной жизни нацистов? — она вполне подходила Диксу. Звали ее Сьюзен, Сьюзен Блейлок Пирс, она окончила Уэллесли и работала в американском консульстве. У Дикса, помимо работы в фирме по импорту пива, была «крыша» в виде работы в Госдепартаменте, но когда он соизволил завести на эту тему разговор, Сьюзен Пирс за пять минут раскусила его.

— Вот что я скажу тебе, Рэнди Хафф или как там тебя зовут, кое-кому в консульстве, наверно, до смерти надоело смотреть на твой пустой стол.

— Я просто работаю на подхвате, мэм, — сказал он.

Я видел, что она вполне устраивала его на этот вечер. Она ржала как лошадь и упрямо спорила с ним по поводу преимуществ английского седла перед западноевропейским.

— Ну кому охота смотреть на этакую махину, взгромоздившуюся на лошадь? — заметила она.

— Есть люди, которым лошадь нужна для работы, а не для того, чтобы демонстрировать свой зад, дамочка.

— В детстве ты, наверное, был этаким прыщавым великаном, — заметила она.

Это ему понравилось. Всякое упоминание высокого статуса будто кассовым аппаратом регистрировалось в его мозгу. Я услышал, как звякнула касса, отмечая Уэллесли, а потом — Сьюзен Блейлок Пирс.

Однако он немало удивил меня своим следующим ходом.

— Хочешь услышать длинный рассказ про меня? — спросил он.

— Нет.

— Отнеситесь ко мне со снисхождением, дамочка. Это рассказ особый.

— Хорошо, но только не очень долго, — сказала она.

— В пятнадцать лет я был в отличной форме, — объявил Дикс. — Я наврал про то, сколько мне лет, попал в Хьюстоне в «Золотые перчатки» и выиграл в своей весовой категории. Я почти не пил. Бегал по шесть миль в день. Мог подтягиваться до подбородка, делать жим на одной руке. Назови любое упражнение, Сьюзен, я бы его выполнил. Я бы мог стать президентом выпускного класса в школе, если бы происходил с другого конца. Но я был счастлив. Я гулял с голубоглазой блондинкой, у которой были такие пятнадцатилетние стоячие грудки. — Заметив, что Сьюзен Пирс все это надоело, он сказал: — Не возмущайся. Эти грудки сохраняли свою невинность. Даже не были уверены, для чего они существуют. Я любил эту девчонку, Кору-Ли, и она любила меня. Все было так чудесно. — Он отхлебнул из стакана. — Однажды я не пошел на тренировку, а повел Кору-Ли в наш большой танцевальный зал «У Лэни» — хотел показаться с ней. Она, считал я, будет там непременно самой хорошенькой. «У Лэни» всегда было полно отборных подонков. Под стать самым низкопробным, какие тут есть сейчас. Отличное местечко. Оставить там свою девушку одну было все равно что положить кусок мяса на тарелку и велеть чужой собаке не трогать его. Но я не против был подраться, к тому же мне хотелось выпить пивка. Я месяц ничего не пил. Тренировки. Словом, меня мучила жажда. Я посадил Кору-Ли на скамейку и сказал: «Солнышко, не позволяй никакому мужику садиться рядом с тобой, скажи им, чтоб остерегались Рэнди Хаффа, если не хотят заварушки». После чего я ее оставил, подошел к бару и купил две банки пива. Поскольку у меня была своя открывашка, я сказал бармену, чтобы он их не открывал. Несу я назад эти банки, холодные как лед. И твердые как камень. Я решил не открывать их, пока не сяду с Корой-Ли рядом и, сделав первый глоток, не почувствую, как она бедром прижимается ко мне.

И что же я вижу? Рядом с Корой-Ли сидит какой-то парень и обнимает ее. А Кора-Ли в полной панике смотрит на меня.

Детина был огромный. Уж я большой, а он просто огромный. Лицо у него было такое, что приставь его к бамперу грузовика, и оно подтолкнет грузовик в гору. — Сьюзен хихикнула. — Меня, как ты понимаешь, это ничуть не деморализовало. Я был во всеоружии, можешь не сомневаться. И я сказал: «Слушай, парень, не знаю, ты чувствуешь или не чувствуешь, но это твоя рука обнимает мою девчонку». — «Ну и что ты намерен по этому поводу делать?» — спрашивает он.

Я улыбнулся. Расплылся как деревенский олух, которому ничего не остается, как отойти подобру-поздорову. И ударил его по лицу дном банки с пивом — он сидит, а я стою. Ударил правой рукой, которой делал жимы. Край пивной банки оставил на его лице круг — от верха ноздрей до середины лба. Банка разбила ему нос и сделала вертикальные порезы над обеими бровями.

Мы молчали, давая осесть воспоминаниям.

— И как, ты думаешь, повел себя парень в ответ? — спросил Батлер.

— Как? — в свою очередь, спросила Сьюзен.

— Продолжал сидеть на месте. Не моргал и не двигался. Только улыбнулся. Потом сказал: «Хочешь поразмяться? Давай разомнемся». И что, ты думаешь, я на это сказал?

— Не знаю, — призналась она. — Скажи же.

— Я сказал: «Парень, можешь забирать ее. Можешь ее забирать». И кинулся бежать. — Пауза. — Кинулся бежать и с тех пор все бегу и бегу.

Сьюзен Пирс расхохоталась так, будто начался пожар.

— Ну и ну, — всхлипывала она, — ну и ну! — И поцеловала его в щеку. — Какой же ты забавный! Такой дурной и такой забавный. — На лице ее появилось выражение собственницы.

Через несколько минут стало ясно, что мне остается только попрощаться с ними. По дороге в постель я никак не мог найти объяснения, чем его рассказ так понравился ей. На меня же произвело впечатление то, что эту же историю он рассказывал группе из нескольких человек на Ферме и конец у истории был совсем другой. Никуда он не убежал. Он остался и был избит до полусмерти громадиной, а потом весь июль и август предавался любви с Корой-Ли.

Настроение у меня было препаршивое. Пока я учился в школе, я встречался с девушками вроде Сьюзен Пирс, и мы вместе пили пиво. Ничего больше. А Дикс соблазнил ее за один вечер. Это что, Берлин так действует? Я не верил, чтобы такая девушка, как Сьюзен, могла в Америке так быстро лечь с кем-то в постель. С этой мыслью я заснул.

4

В четыре часа утра галлон немецкого пива устроил полет валькирий по моему мочевому тракту. После двух часов полнейшей отключки я пробудился в неоновой пустыне ночи — наэлектризованный, но с трезвым, холодным умом. Постепенно я осознал все, что со мной произошло, и часы, проведенные с Хаффом-Батлером за поглощением пива, легли мне на сердце горчичным пластырем. Уильям Харви пустился в погоню за КУ/ГАРДЕРОБОМ.

Я старался как мог унять панику. До моего отъезда в Берлин Хью Монтегю успешно сумел трижды сменить мне кличку. Отослав меня на другую сторону Зеркального пруда изучать ускоренным темпом немецкий, он сумел также изъять из моих бумаг всякое упоминание о том, что Херрик Хаббард когда-либо работал в Змеиной яме. В моем 201-м теперь значилось, что я в этот период находился в распоряжении Технической службы, а Техническая служба была заминирована, обложена и прикрыта службой безопасности. Мое прошлое было тщательно отстирано.

Все это Проститутка сообщит мне в качестве прощального подарка. Сейчас, однако, ничто из всего этого, казалось, не имело значения. Я страдал от худшей формы паранойи, какая может напасть на человека моей профессии: меня терзали сомнения в том, что двигало моим покровителем. Почему Монтегю избрал такой извилистый путь? Ради всего святого, от чего меня спасали? Мое неумение выполнить в Экспедиционной неосуществимую задачу, несомненно, повлекло бы за собой неприятное письмо от шефа берлинской базы, которое легло бы в мое досье, и это послужило бы препоной для моего продвижения в будущем. Но разве может это сравниться с тем, что последует, если меня разоблачат сейчас? Проститутка сумеет выстоять — запись о его проделках ляжет в одну папку с его немалыми достижениями, — а я, если меня не вынудят подать в отставку, несомненно, буду жить дальше под профессиональным колпаком.

Я оделся и поехал на метро в военное ведомство. Я имел допуск к ключу для непрослушиваемого телефона. Глядя из окна опустевшего в этот час военного ведомства на уходящую ночь, я набрал номер непрослушиваемого телефона, который Проститутке разрешено иметь в домике, на канале в Джорджтауне. В Вашингтоне была полночь. Глядя на дальнюю стену большого пустого помещения, я услышал голос Монтегю, искаженный электроникой, потом ставший нормальным, — казалось, будто слова его долетают до меня по длинной слуховой трубе.

Я быстро рассказал о моем новом задании.

— Ниточки-то, милый мальчик, у тебя в руках, а не у Короля Уильяма, — твердо и уверенно заявил он. — Забавно искать самого себя. Жаль, что такого не случилось со мной, когда я был в твоем возрасте. Используешь это в своих мемуарах, если нам когда-либо разрешат их писать.

— Хью, я всего этого не оспариваю, но Харви уже знаком с моим двести первым. Он может спросить, что я делал четыре недели в Технической службе.

— Ответ: ничего. У тебя есть печальная история. Ее и держись. Ты так и не получил никакого задания. Ни с кем не встречался, кроме секретаря, который сторожит в первой приемной. Бедный мальчик, ты сидел на краешке стула в ожидании допуска. Такое все время случается. Некоторые из лучших наших стажеров пропадают таким образом в Технической службе. Так и не получив допуска. Вот что… — Он помолчал. — Вот что: скажи, что ты убегал оттуда и часами сидел в читальном зале Библиотеки конгресса.

— Что я там делал?

— Да что угодно. Придумай что-нибудь. Скажи, что читал Лотреамона, готовясь как следует влезть в Джойса. Харви не станет вдаваться в подробности. Ему вовсе неохота напоминать себе, сколь он малокультурен. Он может немного поорать на тебя, но в душе-то знает, что такие, как Гарри Хаббард, способны вильнуть налево и заняться Лотреамоном в ожидании допуска для работы в Технической службе.

— Дикс Батлер знает, что я был в Змеиной яме.

— Этому самому Диксу Батлеру, кто бы он там ни был, внуши, что Змеиная яма была твоим прикрытием. Не говори так впрямую. Пусть он сам придет к этой мысли. Но заверяю тебя, ты зря волнуешься. Харви слишком занят, чтобы отслеживать твою деятельность до самого дна. Просто давай ему каждую неделю отчет, что розыски КУ/ГАРДЕРОБА потихоньку продвигаются вперед.

Монтегю закашлялся. По непрослушиваемому телефону кашель прозвучал как лай.

— Гарри, — сказал он, — есть две возможности работать в Фирме. Довести себя волнением до смерти или наслаждаться жизнью в атмосфере легкой неуверенности.

Но я, видимо, все же слегка потревожил его эмпирическое спокойствие, ибо он вдруг спросил:

— Ты помнишь наш разговор о ВКью/КАТЕТЕРЕ?

— Дассэр.

— Важнее этого проекта для Харви ничего на свете нет. Если он начнет слишком нажимать на тебя по поводу ГАРДЕРОБА, намекни ему в ответ на КАТЕТЕР.

— Я же не должен ничего знать про КАТЕТЕР, кроме того, что существует такое обозначение.

— Билли Харви — законченный параноик. Такие люди думают ассоциативно. Пошевели немного мозгами. Поговори о Голландском туннеле и о докторе Уильямc Харви. Билл, несомненно, знает, что его доблестный тезка сделал схему циркуляции крови в тысяча шестьсот двадцатом году, но если шеф нашей базы случайно понятия не имеет о более великом Харви — никогда не ожидай слишком многого от сотрудника ФБР и не испытаешь разочарования, — тогда заговори с ним о кровяных сосудах. Об артериях. Довольно скоро мысли его обратятся к туннелю. Понимаешь, Гарри, Билл Харви считает, что в один прекрасный день он станет во главе Фирмы, а ВКью/ КАТЕТЕР — его пропуск наверх. Он туда, конечно, не доберется. Наверняка сам себя спалит. Слишком высок градус его паранойи. Так что отвлеки его мысли от себя.

— Спасибо, Хью.

— И не жалей себя. Если ты вынужден немного порисковать, еще не будучи к этому готов, тем лучше. Ты вдвойне успешнее станешь выполнять предстоящую тебе работу.

Так или иначе, я этот день прожил. Послал телеграмму в Западногерманский сектор в Вашингтоне с сообщением о том, что начальник базы передает вопрос о раскрытии клички КУ/ГАРДЕРОБА контролеру архива. Тут я впервые задумался, что подразумевается под словом «контролер» — человек, подразделение или машина. Потом я позвонил Диксу Батлеру, и мы сговорились провести вместе вечер. Как только мы встретились, он вспомнил про Сьюзен Пирс.

— Ну и потрахались же мы, — сказал он. — Я не сомневался, что она клюнет на мою сказочку.

— Потому ты ее и рассказал?

— Конечно.

— А на самом деле все так и было? На Ферме ты ведь рассказывал иначе.

— Не смотри на меня так осуждающе. Я строю сюжет в зависимости от ситуации.

— Почему? Неужели срабатывает? Это как-то действует на женскую психику?

— Сознайся, Хаббард. У тебя петушок, как у шестнадцатилетнего. — Он обхватил мою руку двумя пальцами. — Он у тебя не дремлет.

— Может, и дремлет.

— А что, если я отведу тебя в мужскую уборную и посмотрю.

— Я не пойду.

Он расхохотался. Затем сказал:

— Мне хотелось урвать такой кусочек, как Сьюзен Пирс. Но я вынужден признать, что мой подход к ней был ошибочен. Слишком я повел себя уверенно. А с такими девчонками получается, только если она чувствует свое превосходство. Так что я решил заставить ее в этом раскаяться.

— Откуда ты знал, что ей не станет противно?

— Потому что она нагловатая. А стыд — чувство, которое девчонка вовсе не жаждет испытывать. Вместо этого она испытывает сострадание. Если ты боишься, что можешь ослепнуть, то начинаешь сострадать слепым.

Я хотел задать ему более простой вопрос: «Какой она оказалась в постели?» Но наставления, полученные в Сент-Мэттьюз, удержали меня. Приличный человек подобных вопросов не допускает. Тем не менее я ждал его рассказа. Иной вечер, наслушавшись сексуальных подробностей, которыми пичкал меня Батлер, я возвращался к себе, а он отправлялся на очередное свидание. Вот тут я не мог заснуть, разбухая от его рассказов.

Однако в тот вечер Дикс ничего больше не рассказывал про Сьюзен. Потому, что сблизился с ней, или потому, что все вышло неудачно? Я начал понимать, что становлюсь разведчиком: любопытство жгло меня, как непереваренная пища — желудок.

Так или иначе. Дикс воздержался от откровений. В тот вечер он был как-то удивительно напряжен и не раз повторял:

— Мне требуется действие, Херрик.

Он редко называл меня полностью по имени, а если называл, то не слишком приятным, ироническим тоном. Ну разве ему объяснишь, что старая родовая фамилия как бы возрождается, когда ее дают в качестве имени, и как бы укрепляет тебя, когда ты подписываешься! Так что я ничего не сказал. Меня не схватят за верхнюю губу, как Розена, но какую-то цену платить придется. Сегодня Дикс пил не пино, а бурбон.

— Я собираюсь рассказать тебе о себе, Хаббард, — сказал он, — но смотри, никому не смей пересказывать, не то пожалеешь. Чертовски здорово пожалеешь.

— Можешь не рассказывать, если не доверяешь, — сказал я.

Ему стало стыдно.

— Ты прав, — сказал он. И протянул руку в знак примирения. А у меня снова возникло такое чувство, будто я сижу рядом со зверем, чье поведение в значительной степени основано на инстинкте. — Да, — сказал он, — я заплатил за то, что сбежал от того типа, которого стукнул пивной банкой. Заплатил — и как следует. Я просыпался ночью весь в поту. От меня жутко воняло. Не так страшно быть избитым, как погрузиться в бездну стыда. — Он произнес это слово так, будто оно было новым приобретением в его словаре.

Я почти ожидал, что он сейчас добавит: «Я познал, как может удивить слово».

— У меня было так скверно на душе, — вместо этого сказал он, — что я начал перечить отцу. А он был единственным, кого я боялся.

Я кивнул.

— Он не был крупным мужчиной. Ослеп на один глаз после драки, и одна нога у него плохо слушалась. Но никто не мог его одолеть. Он бы этого не допустил. Он был паршивым старым псом. Хватал бейсбольную биту или лопатку. Что попадалось под руку. Как-то вечером он меня достал, и я так вдарил ему, что уложил на обе лопатки. Привязал его к стулу, пока он был без сознания, взял его ружьишко и коробку с патронами, засунул все в свой картонный чемодан и дал деру. Я знал, что, как только он высвободится из веревок, ринется за мной с ружьем. Я даже машину его забрал. Я знал, что в полицию он сообщать не станет. Просто будет дожидаться, когда я вернусь.

Ну и понимаешь, Херрик, я ступил на путь преступления. Мне было пятнадцать с половиной лет, и я за год узнал больше, чем другие узнают за всю жизнь. Шла война. Солдаты находились далеко от дома. И я стал ходким товаром у женщин. Выглядел я лет на девятнадцать, и это облегчало дело. Утром я намечал себе какой-нибудь новый, достаточно большой город и ездил по нему, пока не находил подходящего магазинчика. Затем выбирал подходящий бар. Я болтался с пьянчугами, которые предпочитают закладывать за воротник вместо обеда, пока не находил подходящую девчонку или женщину — в зависимости от настроения. Хотелось ли мне поучиться у многоопытной, жадной до наслаждений женщины постарше или научить молоденькую крошку искусству похоти? Бывало по-разному. Иногда берешь то, что под руку попадет, но я таки оставил в Арканзасе, Миссури и Иллинойсе бесчисленное множество удовлетворенных мной женщин. Я бывал мерзким и нежным, а это тяжелая комбинация.

Словом, наслаждался жизнью вовсю. Выбирал себе девчонку или женщину — в зависимости, как я говорил, от погоды, — потом запарковывал машину на какой-нибудь боковой улочке, просил даму подождать, пока я заскочу к приятелю за деньгами, заходил за угол, хватал первую попавшуюся незапертую машину, включал зажигание, подъезжал к выбранному магазину, натягивал на лицо чулок, входил, брал хозяина на мушку и опустошал кассу. Лучшее время для такого рода операции было два часа дня. Посетители, какие ходят по магазинам в обеденное время, уже схлынули, а касса полна утренней выручки, готовой для отправки в банк. Через минуту, сняв маску, я уже сидел в украденной машине, а через две оставлял украденную машину за углом, недалеко от моей машины, после чего возвращался в старую тачку моего папеньки, садился в нее и говорил своей новой приятельнице: «Теперь мы при деньгах, солнышко». Иной раз, выезжая из города, мы слышали вой сирен в деловом квартале. «Что там случилось?» — спрашивала она. «Понятия не имею, миссис Бонз», — говорил я ей. Я выбирал туристический лагерь в пределах десяти миль от города и укрывался там вместе с девчонкой на двадцать четыре часа или на столько, на сколько она была свободна. От шести часов до сорока восьми. Мы ели, пили и трахались. Эти кражи были для меня как инъекция семени. Ты лишаешь человека добрых качеств, отбирая его достояние.

Я никогда не пытался сберечь вырученные деньги. Однажды мне повезло, и я вышел из магазина с восемьюстами долларов, а потратить такую сумму на девчонку и пьянку невозможно, тогда я купил хороший подержанный «шевроле» и послал отцу телеграмму: «Твоя машина стоит у дома 280 в северной части Тридцатой улицы, Расселвилл, Арканзас. Ключи под сиденьем. Не ищи меня. Уехал в Мексику». Как я хихикал, когда писал эту телеграмму. Я так и видел, как мой старик, прихрамывая, обходит один за другим низкопробные бары в Матаморосе и Веракрусе. Ты бы его видел! Изо рта у него торчал зуб, точно сломанный клык у зверя.

Истории следовали одна за другой, кража за кражей. И каждую девчонку он подробно описывал для моего удовольствия.

— Я вовсе не хочу, чтобы твой невинный петушок раздулся и зашевелился, но дырка у этой бабенки… — И пошел рассказывать.

Я все знал про анатомию женщины, только не представлял себе этого в натуре. В воображении мне виделся грот со входом, заросшим хитросплетениями из завитушек.

Затем жизнь Дикса изменилась. Он на несколько месяцев засел в Сент-Луисе и жил с парой новообретенных дружков. Они устраивали вечеринки и обменивались девчонками. Мне трудно было понять их безразличие к проблеме собственности.

— Ну да, — говорил он, — мы по очереди совали свою штуку в дыру в простыне, а девочки упражнялись в технике владения ртом и губами. И ты должен был угадать, которая тебя сосет. Это было совсем не просто. Цыпочки меняли свой стиль, чтобы нас запутать.

— И тебе было все равно, что твоя девчонка делает такое другому парню? — спросил я.

— Моя девчонка? Да девчонки-то были случайные. А с дружками мы вместе работали. С полдюжины домов хорошо обчистили. Уж поверь мне: ничего нет интереснее домовой кражи. Куда лучше, чем грабить магазин. У тебя пробуждаются странные желания. Выбрасываются за борт все установившиеся привычки. К примеру, один из этих дуриков всегда оставлял кучу на ковре посреди спальни хозяев. Просто не мог удержаться, чтобы не навалить. И скажу тебе, Херрик, я это понимал. Сам это поймешь, если войдешь в дом средней величины среди ночи. Он покажется тебе огромным. Ты чувствуешь, какие мысли жили в этих стенах. Ты словно становишься членом семьи. Так что меня с моими дружками связывали узы покрепче, чем с любой девчонкой. — Он впился в меня взглядом, и я не мог не кивнуть. — Но чтоб дальше тебя это никуда не пошло, слышишь? — Я снова кивнул. — Люди про меня расспрашивают, — продолжал он, — говори, что я служил три года в морской пехоте. Это ведь правда. Факт, что служил.

— Почему?

— Почему? — Он посмотрел на меня так, будто я задал ему нахальный вопрос. — Потому что всегда следует знать, когда надо сделать нужный шаг. В ближайшие годы последи за моим продвижением, Хаббард. Я много болтаю, но я и делаю. Порой люди, которые больше всего треплют языком, больше всех и действуют. Нельзя иначе — не то они будут выглядеть придурками. Поскольку в Фирме у ребят рот на замке, врагов у меня, наверно, вот сколько, — сказал он и провел рукой выше головы, — но я их всех положу на лопатки. Понимаешь, каким образом? А таким, что я вкладываю в дело всего себя. Да и знаю, когда сделать нужный шаг. Это не бесспорные, но необходимые способности. Господь немногих награждает ими. Нас каждую неделю хватала полиция, — безо всякого перехода продолжал он. — У них ничего на нас не было, но они то и дело ставили нас, как пушечное мясо, в ряд для опознания. А быть выставленным для опознания — это тебе не пикник. Пытаясь вспомнить, кто его ограбил у перекрестка, человек часто находится в истерическом состоянии. И по ошибке может показать на тебя. Это было одним фактором. А другим было мое шестое чувство. Война только что закончилась. Пора было делать следующий шаг. Так что я напился как-то вечером, а наутро записался в армию. И стал морским пехотинцем. На три года. Когда-нибудь я тебе об этом расскажу. Остальное — история. Я отслужил, поступил по закону об отслуживших в армии в Техасский университет, играл в футболе полузащитником с сорок девятого по пятьдесят второй год и благодаря этому — а также при помощи одного выпускника — сумел не попасть в резервисты и не отправился в Корею, откуда мог бы вернуться в гробу или героем — такие случаи мне известны, — но я нацелился на профессиональный футбол. Итак, я окончил колледж и попытался попасть в «Вашингтонские краснокожие», но разбил себе колено. Тогда я последовал совету Билла Харви и подал заявление сюда наряду с другими выпускниками университетов — тобой и остальными представителями интеллектуальной элиты.

— Тогда ты и познакомился с Биллом Харви?

— Более или менее. Ему нравилась моя игра в спецкомандах. Я получил от него письмо, когда еще был с «Краснокожими». Он пригласил меня пообедать. В общем, можно сказать, это он завербовал меня. — Внезапно Батлер зевнул прямо мне в лицо. — Хаббард, внимание у меня стало что-то рассеиваться. Во рту пересохло.

Он окинул взглядом помещение — его неусидчивость действовала мне на нервы. Он подозвал официанта, и мы отправились в другой бар. И если вечер прошел без инцидента, я объясняю это только мудростью немцев. Они знали, когда не следует обращать на него внимания. Мне тот вечер и ночь показались бесконечными. Я не мог забыть о необходимости найти КУ/ГАРДЕРОБА — это будет донимать меня все время, пока я буду пить и приходить в себя после выпитого.

5

Телеграммы летели туда и обратно. Я сообщил мистеру Харви, что кличка КУ/ГАРДЕРОБ была заменена кличкой КУ/КАНАТ. Теперь следовало решить, будем ли мы ждать еще семьдесят два часа, чтобы выяснить новую кличку, или же направим дело контролеру архива. Харви велел мне ждать. Три дня спустя я сообщил ему, что по милости ДН/ФРАГМЕНТА мы перебираемся в Южную Корею.

— Там мы застрянем недели на две, — сказал Харви.

— Я могу хорошенько навалиться на архив, — предложил я. А сам уже рассчитывал на контрмеры, которые вызовет каждый мой шаг.

— Нет, — сказал он. — Я хочу это дело обмозговать. Просто подай запрос насчет ДН/ФРАГМЕНТА. При том, как мы завалены работой, две недели пролетят так, что мы и не заметим.

Это была правда. Работы было много. Если в первые несколько дней моя роль помощника Уильяма Кинга Харви сводилась к тому, чтобы дожидаться его в ЧЕРНОПУЗОМ-1 (нашем пуленепробиваемом «кадиллаке»), теперь мои функции расширились: я делал на ходу записи, был глашатаем несчастья, передавая приказы начальства, и осуществлял надзор за содержимым мусорных корзин из номеров важных постояльцев в отелях Западного и Восточного Берлина, которое приносили состоящие у нас на оплате горничные. Кроме того, я вел тайную бухгалтерию — учет специальных оперативных расходов и различных выплат, о которых сообщали мне кураторы, вручая выписанные на их кодовые имена квитанции. Я вовсе не намекаю на то, что знал досконально все. Ко многим вещам я имел лишь весьма скромное отношение и по большей части понятия не имел о том, что происходило, просто понимал, что на пространстве в 341 квадратную милю, какую занимает Западный и Восточный Берлин, работает крупный завод по проведению операций, куда в качестве сырья поступает самая разная информация; она обрабатывается в наших различных разведцехах и мастерских и в виде готового продукта отправляется по телеграфу или диппочтой в Центр, что у Зеркального пруда, и в прочие заинтересованные учреждения в Вашингтоне. А я был клерком при суперинтенданте, похваляющимся тем, что его стол находится рядом со столом босса. В этом не было никакого преимущества. Харви работал как вол и, подобно Проститутке, считал сон помехой в работе. Каждый день он просматривал сотни накладных на груз, поступивший за предыдущий день в аэропорт Шонефельд, и поскольку он с трудом разбирался в немецком, мы вынуждены были держать двух переводчиков, которые работали по ночам в ХРУСТИКАХ, подсчитывая количество поступивших яблок и ружей. Харви мог разобрать рейсы, время и место вылета и прилета, а также количество груза — он знал немецкие слова, обозначающие картонные коробки, ящики, контейнеры и грузы вне категорий, он владел лексикой, обозначающей килограммы и кубические метры. Но это был его лингвистический предел. Поскольку он с трудом узнавал наименования различного рода оружия и товаров, которые поставляли в Восточный Берлин Москва, Ленинград, Украина, Чехословакия, Польша, Румыния, Венгрия и так далее, Харви велел переводчикам каждое наименование помечать цифрой. Поскольку, как я говорил, сюда поступала уйма всего, начиная от яблок и кончая ружьями, а яблок было десять сортов и несколько сот вариантов мелкокалиберного оружия, Харви составил для себя кодовый справочник, в котором было несколько тысяч номеров. Вместо словаря у него была черная книжица, где значились все номера, но ему не часто приходилось туда заглядывать. Он знал номера наизусть. Он сидел в своем ЧЕРНОПУЗОМ, потягивал мартини и толстым пальцем другой руки вел по накладной, где переводчик против наименования грузов указал соответствующие номера. Случалось, Харви ставил мартини на подставку или — что было хуже — передавал стакан мне, доставал ручку с несколькими разноцветными стержнями и подчеркивал названия товара красным, или синим, или желтым, или зеленым, так что, просматривая накладные вторично, он видел, как соответственно снабжались расквартированные в Берлине советские войска. Таково, во всяком случае, мое предположение. Он никогда ничего мне не объяснял, но, просматривая накладные, напевал себе под нос, как судья, читающий программу скачек. Его восклицания взрывались в моем ухе словно шкварки на сковороде.

— Двадцать шесть восемьдесят один — это, должно быть, вариант «Калашникова», но надо взглянуть. — И мартини отправлялось мне в руку, а из кармана извлекалась черная книжица. — А-а, черт, это же «шкода», а не «Калашников», не мешало бы знать, что две тысячи шестьсот восемьдесят один — это шкодовский пистолет-автомат серии С, модель четыре. Разве его не перестали выпускать? — Он поднимал взгляд. — Хаббард, пометь. — Я попытался, держа его мартини, свободной рукой вытащить блокнот и карандаш, но Харви забрал у меня стакан, осушил его, поставил на подставку и принялся диктовать: — Советы либо избавляются от устаревших «шкод» серии С модель четыре, сбывая их восточной немчуре и кому попало, либо снова начали выпускать модель четыре. Или же — третье предположение — хотят нас одурачить. Последнее вероятнее всего. В партии всего девяносто шесть «шкод». — Он налил себе мартини из шейкера. — Положи это в Чрево, — сказал он.

Это был огромный шкаф величиной с тюремную камеру возле кабинета Харви в ГИБРАЛТЕ. Стенки шкафа были обиты пробкой, чтобы на них можно было вывешивать памятки. И Харви пришпиливал туда все вопросы, оставшиеся без ответа. Иногда он вырывал время из своего шестнадцатичасового рабочего дня, отправлялся в свою пробковую пещеру и торчал там, пытаясь разгадать загадки.

Мой день в ту пору был строго регламентирован. У меня был стол рядом с каждым из кабинетов мистера Харви — в ГИБРАЛТЕ, в БОНЗЕ и в Городском центре, и я должен был ездить с ним — быстро собирал бумаги, над которыми работал (если мне удавалось почувствовать, что он готов сняться с места), засовывал их вместе с папками в «подхалим» (Харви обожал называть так мой чемоданчик) и мчался по коридору следом за шефом. Ездили мы в ЧЕРНОПУЗОМ этаким военизированным отрядом — шофер, охранник с дробовиком, второй — с пулеметом (это я) и шеф, и если он не трудился на радиотелефоне или не пытался усвоить что-то из кипы бумаг, то рассказывал истории.

Я как-то осмелился сказать ему, что все начальство в Фирме, с кем мне довелось общаться, рассказывает истории. Хотя мой обширный опыт, подкреплявший это утверждение, ограничивался мистером Даллесом, моим отцом, Проституткой и Диксом, мистер Харви не стал уточнять, а лишь заметил:

— Это биологическая защита.

— Поясните, пожалуйста, шеф. — Я наконец заставил себя не употреблять слово «сэр».

— Ну, видишь ли, работа, которой ребята занимаются в этой своеобразной армии, противоестественна. Молодой жеребец хочет знать, что происходит. Но ему этого не говорят. Нужно двадцать лет, чтобы обтесать достойного доверия оперативного разведчика. Во всяком случае, в Америке, где мы считаем, что все, начиная с Христа — нашего первого американца, — вплоть до последнего продавца газет достойны доверия, на это требуется двадцать лет. А в России или в Германии за двадцать минут готовят нового оперативника, который не будет доверять ничему. Вот почему мы всегда оказываемся в невыгодном положении в любой схватке с КГБ. Вот почему мы засекречиваем даже туалетную бумагу. Мы вынуждены все время напоминать себе, что надо держать пиф-паф наготове. Но нельзя загонять в слишком узкие рамки пытливый ум. Вот мы и рассказываем истории. Это один из способов представить широкое полотно в малом формате.

— Даже если рассказчик выходит за рамки дозволенного?

— Ты попал в точку. У нас у всех есть тенденция слишком много говорить. У меня был родственник-алкоголик. Он бросил пить. Больше не притрагивался к спиртному. Только раз или два в году срывался и устраивал запой. Это была биологическая защита. Наверное, что-то более страшное могло с ним произойти, если бы он не срывался и не напивался. И я считаю, это хорошо, когда люди, работающие в Фирме, выбалтывают какую-нибудь тайну за стаканом вина.

— Вы это серьезно?

— После того как я эту мысль высказал — нет! Но мы существуем в двух системах. Разведывательной и биологической. Разведка не позволяет нам без разрешения ничего разглашать. А биологическая система страдает от напряжения. — Он кивнул как бы в подтверждение своих слов. — Конечно, среди нашего начальства есть люди разные. У Энглтона рот на суперзамке. Как и у Холмса. Директор Даллес, пожалуй, говорит слишком много. А уж Хью Монтегю несоразмерно много.

— А к какой категории вы отнесли бы себя, сэр?

— На замке. Триста пятьдесят дней в году. И стрекочу как сорока две недели летом. — Он подмигнул мне.

Я подумал, не является ли это прелюдией к тому, чтобы сообщить мне про ВКью/КАТЕТЕР. Думаю, ему становилось трудновато проводить рядом со мной все рабочие дни и не похвастаться своим главным достижением, а кроме того, мне просто следовало это знать. Иначе мое присутствие, безусловно, мешало ему говорить по телефону из машины о КАТЕТЕРЕ. И вот настал день, когда я получил допуск и новую кличку ВКью/ГРОМИЛА-3а, это означало, что я являюсь помощником в строго секретном подразделении ГРОМИЛА.

Прошла еще неделя, прежде чем я попал в туннель. Как я и предполагал, Харви наносил свои визиты туда ночью, часто с гостями из высших военных кругов — четырехзвездными генералами, адмиралами, членами Объединенных штабов. Харви и не пытался сдерживать свою гордость. С той поры, когда отец в 1939 году представил меня, шестилетнего мальчугана, Уильяму Уодворду-старшему, чья конюшня выиграла в 1935 году дерби Кентукки благодаря Омахе, я не видел никого, кто получал бы такое удовольствие от своего достижения. А мистер Уодворд через четыре года все еще сиял при упоминании об Омахе.

Харви тоже не собирался преуменьшать красоту своей операции. Я услышал ее описание как-то вечером, когда сидел возле дробовика на переднем сиденье ЧЕРНОПУЗОГО. На заднем сиденье у нас сидел трехзвездный генерал (который, насколько я понимал, совершал объезд объектов НАТО по поручению Объединенных штабов), и мистер Харви решил доставить себе удовольствие и, прервав нашу поездку, остановил машину в боковой улочке. Мы заехали на стоянку, пересели из «кадиллака» в пуленепробиваемый «мерседес» и поехали дальше, только теперь за рулем был Харви, шофер его сидел у дробовика, а я — рядом с генералом.

— Показывай, где сворачивать, — сказал Харви, и шофер начал давать указания.

Мы быстро ехали по окраинам Берлина, петляя по боковым улочкам, чтобы убедиться, что за нами нет «хвоста». Двенадцать километров скоро превратились в двадцать: мы дважды проехали через Бритц и Иоханнисталь, прежде чем выехать в Рудов с его бескрайними полями.

Все это время Билл Харви рассказывал через плечо генералу о проблемах, которые вставали при строительстве туннеля. Я мог только надеяться, что у генерала было все в порядке со зрением. Даже я, знакомый с голосом Харви, едва улавливал слова. Однако поскольку генерал сидел рядом со мной, никак не воспринимая моего присутствия, я скоро начал получать удовольствие от того, что ему так трудно понимать Харви. Генерал возмещал это, подливая себе мартини.

— Это единственный, насколько мне известно, туннель сродни туннелю протяженностью в четыреста пятьдесят футов, построенному в Нью-Мексико, в Уайт-Сэндс, на полигоне для ракет, тогда как наш составляет полторы тысячи футов, и близки они по одной причине, — трещал как пулемет Харви. — Почва здесь похожа на белую песчаную почву в Альтглинике. Проблема в том, что она слишком мягкая, сказали наши специалисты-почвенники. Что, если мы пророем туннель, выложим его стальными кольцами, а из-за смещения почвы на поверхности образуется вмятина? На фотоснимке она может показаться чем-то инородным. Мы не можем допустить, чтобы на советских аэрофотоснимках появилось что-то непонятное. Особенно в данном случае, когда мы прорываем туннель в Восточный Берлин.

— Начальники штабов серьезно этим обеспокоены, — сказал генерал.

— Еще бы, — откликнулся Харви. — Но какого черта, к чему упускать шанс, верно, генерал Пэккер?

— Технически говоря, это акт, равносильный объявлению войны, — сказал генерал, — это расценивается как проникновение на территорию другого государства будь то по воздуху, по морю, или по суше, или же, как в данном случае, под землей.

— Но это — свершившийся факт! — сказал Харви. — Нелегко мне было в этом убедить начальство. Мистер Даллес сказал мне: «Нельзя ли письменно как можно меньше упоминать об этом бегемоте?»

Харви говорил и вел машину, делая крутые развороты с таким апломбом, с каким в оркестре бьют в цимбалы во время исполнения симфонии.

— Дассэр, — продолжал Харви, — этот туннель потребовал особых решений. Перед нами вставали непреодолимые проблемы безопасности. Одно дело строить Тадж-Махал, а совсем другое — так его сложить, чтобы соседи об этом не узнали! Этот сектор границы усиленно патрулируется коммунистами.

— И как же поступили с Тадж-Махалом? — спросил генерал полусдавленным шепотом, словно не мог решить, лучше чтобы его услышали или не услышали. Он поставил было свой стакан, потом передумал и снова взял.

— Наша проблема, — продолжал Харви, — состояла в том, как избавиться от производственного мусора — тонн земли. Для прорытия туннеля нам пришлось вынуть около пятидесяти тысяч кубических футов глинозема. Это более трех тысяч тонн, для вывоза которых требуется несколько сотен грузовиков средней вместимости. Но куда девать столько земли? У всех в Берлине обзор на триста шестьдесят градусов. Любой фриц может подсчитать. Немчура старается пополнить свои доходы за счет усиленного наблюдения. Оʼкей, скажем, решили мы разбросать землю по всему Западному Берлину и тем самым уменьшить ее количество в одном месте — остается проблема с водителями грузовиков. Десять водителей — это десять крайне уязвимых объектов в плане безопасности. Мы наконец пришли к единственно возможному решению: никуда не вывозить землю, вынутую из туннеля. Мы построили огромный склад у самой границы с Альтглинике в Восточном Берлине и установили на крыше параболическую антенну. «Хо-хо, — сказали в Штази, — вы только посмотрите на этих американцев: построили для виду склад, а на крыше этого так называемого „склада“ установили АН/АПР-9. И смотри, Ганс, склад-то обнесен колючей проволокой. Американцы создали станцию радиолокационного перехвата. Гм-гм, еще одна станция радарного перехвата для „холодной войны“.» Подумаешь! Но восточные немцы и КГБ, генерал, не знали, что мы построили этот склад с огромным подземным помещением двенадцати футов глубиной. И никого не волнует, что мы вывозим землю, строя под складом погреб. Даже водителей грузовиков. Все знают, что это радарная станция, построенная в виде склада. Только вывезя всю землю, мы начали рыть туннель. И нашего подземного помещения оказалось достаточно, чтобы вместить пятьдесят тысяч кубических футов земли, которые нам предстояло вырыть. Это, генерал Пэккер, было изящное решение. — Он резко крутанул руль, обгоняя машину, и, подрезав грузовик, вернулся в свой ряд.

— Значит, все это время вырытая земля просто лежит в подземелье склада? — поинтересовался генерал.

— Ну, придумали же в свое время зарыть золото в Форт-Ноксе — это нечто подобное, — сказал Харви.

— Ясно, — сказал генерал. — Поэтому-то прокладку туннеля и назвали «Операция ЗОЛОТО».

— Мы придерживаемся правила, — торжественно объявил Харви, — не раскрывать происхождение кличек.

— Правильно. Я считаю это разумным.

— Приехали, — сказал шеф.

В конце длинной пустынной улицы, проложенной между голыми полями, вырисовывался силуэт громадного низкого склада, который освещали автомобили, проезжавшие сзади по кольцевой дороге на восточногерманской стороне. По периметру пространства, обнесенного колючей проволокой, были установлены небольшие прожекторы, а на двух-трех окнах и дверях — сторожевые лампы. Так что, несмотря на ночь, склад выглядел хорошо охраняемым и бездействующим. Меня куда больше занимали машины и грузовики, мчавшиеся за ним по Шоненфельдер-шоссе. Гул от них, катившийся в ночи, был подобен гулу океанского прилива, и тем не менее люди в этих мощных машинах не знали ничего. Наш склад привлекал не больше внимания, чем любое здание, мимо которого проезжаешь по пустынной дороге.

Часовой открыл ворота, и мы остановились в двух футах от маленькой дверцы, ведущей на склад. Харви выскочил из машины и нырнул в помещение.

— Извините, что я вошел прежде вас, — сказал он генералу, когда мы, в свою очередь, вошли туда, — но наше начальство из «А» и «У» в Центре говорят, что я — самый узнаваемый из оперативников ЦРУ. За исключением, конечно, Аллена Даллеса. Поэтому мы не хотим, чтобы коммунисты принялись раздумывать, зачем я сюда приезжаю. А то, глядишь, в мозгу у них заработает моторчик.

— Из «А» и «У»? Из Ассигнования и Учета?

— Вообще-то «А» означает Анализ.

— Вы, ребята, ничуть не меньше работаете с азбукой, чем мы.

— Ровно столько, сколько требуется, чтобы почта доходила куда надо, — сказал Харви.

Мы прошли по коридору с несколькими выделенными с каждой стороны кабинетиками, по большей части пустыми в этот час, затем шеф открыл дверь в большое помещение без окон с флюоресцентными трубками, проложенными по потолку. На секунду мне показалось, что я вновь очутился в Змеиной яме. В помещении стояли бесконечные ряды рабочих столов, на которых щелкали, включаясь и снова выключаясь, записывающие устройства. А на возвышении стояла консоль величиной с орган и мигала огоньками. С полдюжины техников сидели перед ней и изучали конфигурации сигналов, а другие техники развозили на тележках для покупок пленки и бобины для машин. Звуки, исходящие из 150 магнитофонов «Ампекс», прокручивающих ленту вперед или назад, — столько записывающих устройств обеспечил мистер Харви — электронные гудочки, сигнализирующие начало или окончание телефонных разговоров, — вся эта какофония будоражила и возбуждала меня не меньше, чем ультраавангардная электронная музыка, которую я слушал в Йельском университете.

Наверняка ведь какой-то телефонный диалог между восточногерманской полицией, и (или) КГБ, и (или) советскими военными записывался в этот момент на том или другом «Ампексе». Их урчание и жужжание, ускорение и замедление их хода отражали абстрактно-групповое мышление противника, и я подумал, что духовная жизнь при коммунизме, должно быть, похожа на эту страшную комнату, на это безоконное свидетельство «холодной войны».

— Это лишь малая часть операции, — тихо произнес Харви. — Сейчас тут спокойно.

Он подвел нас к огромной задвижной двери, отодвинул ее, и мы спустились по покатому настилу в помещение, плохо освещенное горевшими через большие промежутки лампочками, где было еще труднее дышать. Я уловил слабый запах гниющей земли. Этот наклонный настил, минимальный свет, земляные стены с обеих сторон создавали впечатление, будто мы спустились в недра древней гробницы.

— Вот ведь чертова штука, — заметил генерал. — Приходится все время следить за мешками с песком, которыми укреплены стены. Есть мешки, которые хорошо пахнут, а другие — нос зажимай.

— У нас были с этим неприятности, — сказал Харви. — Прорыв пятьдесят футов туннеля, мы наткнулись на землю, которая страшно воняла. Мы до смерти напугались. К югу от проектируемого туннеля находилось кладбище, и нам следовало, безусловно, обойти его, а то Советы, если бы все вдруг обнаружилось, подняли бы такой пропагандистский вой про то, что американцы оскверняют немецкие могилы. Так что пришлось нам сдвинуться к северу, хотя почва на кладбище была более подходящей.

— И тем не менее был запах, от которого вам пришлось избавляться, — сказал генерал.

— Ничего подобного.

Не знаю, из-за моего ли присутствия, но Харви не собирался говорить: «Нет, сэр», хотя генерал и был выше его по званию.

— От чего же вам, в таком случае, пришлось избавляться? — не унимался генерал.

— Запах мы бы выдержали, но надо было определить его источник.

— Совершенно верно. И вы, ребята, работающие в разведке, знаете, как добраться до происхождения того или иного запаха.

— Можете не сомневаться, генерал. Мы его обнаружили. Типичная инженерная промашка. Мы обнаружили, что влезли в дренаж отстойника, устроенного для нашего собственного персонала на этом складе.

— Cʼest la vie[25], — сказал генерал.

Мы стояли на краю цилиндрической ямы футов двадцати в ширину, на редкость глубокой. Глубину ее я бы не мог определить. Глядя вниз, казалось, что ты стоишь на высоте десяти футов на доске для прыжков в воду, а потом начинало казаться, что чернота под тобой куда глубже. Я почувствовал, что эта глубина гипнотизирует меня, засасывает, притягивает как магнитом — не мог я не спуститься по лесенке, ведущей на дно.

Она уходила в глубину на восемнадцать футов. Там мы сменили наши ботинки на сапоги с толстыми подошвами и выложили из карманов всю мелочь. Прижав к губам пальцы, словно боясь втянуть в себя эхо наших шагов, Харви повел нас по мосткам. Гипноз, ощущение магнита, затягивающего тебя, продолжался, туннель, освещенный через каждые десять-двенадцать футов лампочкой, уходил перед нами в бесконечность. Мне казалось, что я нахожусь среди зеркал, бессчетно отражающих одно и то же. Шести с половиной футов в высоту, шести с половиной футов в ширину, этот идеальный цилиндр в полторы тысячи футов длиной вел нас вниз между низких стен из мешков с песком. Усилители, установленные на мешках через определенные интервалы, были подключены к кабелям в свинцовой оболочке, проложенным по всей длине туннеля.

— По ним живительная влага из крана стекает в ведра, — шепотом пояснил Харви.

— А где кран? — также шепотом спросил генерал.

— Аттракцион впереди, — по-прежнему тихо произнес Харви.

Мы продолжали идти, осторожно нащупывая настил под ногами. «Не споткнитесь», — предупредили нас. По пути нам попались трое ремонтных рабочих — каждый занимался своим делом. Мы вступили на территорию КАТЕТЕРА. «Это храм», — сказал я себе и мгновенно почувствовал, как сзади по шее пробежал холодок. В КАТЕТЕРЕ царила тишина, словно ты вступил в длинный проход, ведущий к уху Бога. «Змеиный храм», — сказал я себе.

Мы прошли немногим больше четверти мили, а у меня было такое чувство, будто мы шли по туннелю по крайней мере полчаса, прежде чем подойти к вделанной в цемент стальной двери. Сопровождавший нас техник достал ключ, повернул его в замке, а на другом замке набрал четыре цифры. Дверь открылась. Мы находились в конце туннеля. Над нами уходила в тьму вертикальная шахта.

— Видите эту плиту над головой? — шепотом спросил Харви. — Вот тут произведено подключение к кабелям. Деликатное было дельце. Наши источники сообщили, что звуковые инженеры КГБ в Карлхорсте вогнали азот в кабели, чтобы предохранить их от влаги, и подсоединили к ним приборы, которые показывают малейшее падение давления в азоте. Так что год назад, — продолжал Харви, — как раз тут, над нами, вы могли бы наблюдать работу, сопоставимую по деликатности и напряжению с работой знаменитого хирурга, производящего впервые операцию, которую до него никто не делал.

Стоя рядом с ним, я пытался представить себе волнение, какое испытывали техники, подсоединяя к проводу «жучок».

— В этот момент, — продолжал Харви, — если бы фрицы стали проверять линию, стрелка на их приборах подскочила бы как от нервной спазмы. Так что получилось бы дерьмо. Но мы сдюжили. Сейчас, генерал, мы подключены к ста семидесяти двум сетям. В каждой сети восемнадцать каналов. Это значит, что мы одновременно можем записать свыше двух с половиной тысяч военных и полицейских переговоров и телеграмм. Это можно назвать стопроцентным охватом.

— Вы, ребята, получаете за это хорошие отметки дома, — сказал генерал.

— Что ж, я рад слышать, что наши оценки растут.

— Объединенные начальники штабов услышат от меня только хорошее.

— Я помню времена, когда в Пентагоне утверждали: «ЦРУ подкупает шпионов, чтобы они врали нам», — заметил Харви.

— Нет, сэр, такого больше не говорят, — сказал генерал Пэккер, но Харви, когда мы шли назад по туннелю, подмигнул мне.

На обратном пути Харви сидел с генералом Пэккером на заднем сиденье, и оба вовсю прикладывались к кувшину с мартини. Через некоторое время генерал спросил:

— Что вы делаете с получаемой информацией?

— Основную массу переправляем в Вашингтон.

— Это я уже знаю. Меня водили по Трикотажной фабрике.

— Вас водили туда?

— В комнату Т-32.

— Они не имели права открывать ее для вас, — сказал Харви.

— А все-таки открыли. Дали мне допуск.

— Генерал Пэккер, не обижайтесь, но я помню время, когда допуск к самым секретным материалам был дан Дональду Маклину из министерства иностранных дел Великобритании. А в сорок седьмом он даже получил пропуск без сопровождения в Комиссию по атомной энергетике. Эдгар Гувер не имел такого пропуска в сорок седьмом. Надо ли напоминать вам, что Маклин входил в команду Филби и, судя по достоверным слухам, поселился сейчас в Москве. Я сказал это безо всякого намерения вас обидеть.

— Ничего не могу поделать, если вам это не по душе, но начальники штабов хотели кое-что узнать.

— Например?

— Например, какое количество информации остается здесь для анализа на месте, а какое пересылается в Вашингтон. Вы в состоянии предупредить нас за двадцать четыре часа, если Советская Армия вознамерится устроить бросок на Берлин?

Я услышал, как звуконепроницаемая перегородка в «мерседесе» поползла за моей спиной вверх. Теперь я не слышал ни слова. И обернуться не смел. Я нагнулся к шоферу, чтобы прикурить, и сумел бросить взгляд на заднее сиденье. Похоже, оба пассажира были в превеселом настроении.

Когда мы остановились на стоянке, чтобы снова сменить машину, я услышал, как Билл Харви сказал:

— Вот этого я вам не скажу. Пусть начальники Объединенных штабов целуют мне задницу сколько влезет.

После чего, усевшись в ЧЕРНОПУЗЫЙ-1, налив себе и генералу мартини из стоявшего в «кадиллаке» кувшина, Харви не стал опускать перегородку. Так что я больше ничего не слышал, пока мы не высадили генерала у отеля «Савой», где он остановился. Только тогда Харви опустил стеклянную перегородку и обратился ко мне:

— Типичный генерал! Не генерал, а задница! Остановился в «Савое». — Он произнес это так, точно протащил слово по рытвине. — Меня в свое время учили, что генералы должны жить вместе со своими солдатами, — сказал он. И рыгнул. — На мой взгляд, малыш, ты ведь и есть солдат. Ну, как тебе понравился маленький старенький КАТЕТЕР?

— Я теперь знаю, что чувствовал Марко Поло, когда обнаружил Китай.

— Я смотрю, вас учат в этих школах Новой Англии, что и когда надо говорить.

— Дассэр.

— «Дассэр»! Сдается мне, ты хочешь сказать, что я — дерьмо. — Он снова рыгнул. — Не знаю, малыш, как насчет тебя, а у меня от таких служак-генералов все тело начинает саднить. Во время Второй мировой я не носил формы. Слишком занят был, выискивая нацистов и коммунистов для ФБР. Так что эти псы-военные раздражают меня. Почему бы нам не выпить как следует, чтоб легче ходилось?

— От выпивки никогда не отказываюсь, шеф.

6

Однако лишь только мы приехали в ГИБРАЛТ и уселись в гостиной мистера Харви, усталость дала о себе знать. Он засыпал посреди разговора, и стакан покачивался у него в руке, как тюльпан под летним ветерком. Но он вовремя просыпался, не пролив ни капли, и величественно взмахивал рукой.

— Извини, что жена не может сегодня быть с нами, — сказал он, выходя из десятисекундного забытья.

Она встретила нас у дверей, приготовила нам напитки и тихонько вышла, но я слышал, как она ходила наверху — такое было впечатление, что после моего ухода она спустится вниз, чтобы увести его в постель.

— К.Г. — чудесная машина. Первый класс, — сказал он.

Запрет говорить «дассэр» лишал меня возможности давать самый легкий ответ на его высказывания.

— Не сомневаюсь, — наконец сказал я.

— Можешь быть вдвойне уверен. Хочешь знать, что за личность К.Г.? Сейчас я попытаюсь тебе ее обрисовать. Одна женщина, жившая в Советском секторе, принесла младенца к порогу сотрудника нашей Фирмы. Положила как раз у двери его квартиры! Не стану тебе его называть, потому что ему был устроен грандиозный разнос. Почему эта восточная немка выбрала именно сотрудника ЦРУ? Откуда она знала, кто он? Ну, словом, от такого дерьма не очистишься, поэтому забудем о том, что ему пришлось пережить. Главное — женщина оставила записку: «Я хочу, чтобы мой ребенок вырос свободным». Вполне достаточно, чтобы сердце растаяло, верно?

— Верно.

— Ошибаешься. Ничего нельзя брать на веру. Особенно на нашей работе. Но жена моя говорит: «Этого младенца, возможно, послало нам небо. Я не отдам девочку в приют. Билл, надо ее удочерить». — Он покачал головой. — Накануне вечером я сидел с К.Г. и смотрел новости по восточногерманскому телевидению — а вдруг удастся обнаружить парочку наводок насчет их боевого состава, исходя из того, какие части участвуют в военном параде — никогда не считай себя выше своего источника, каким бы штатским он ни был, — и мимо трибуны проходил один из их оркестров. Целый взвод трубачей. Трубы были украшены лентами — этакая слюнтяйская фрицевская мишура, — и я сказал К.Г.: «Отчего они не повесят на свои инструменты черепа узников концлагерей?» — ха-ха, и на другой день она это вспомнила. Если ты так ненавидишь Советы, сказала она, ты просто обязан удочерить малышку. — И он рыгнул, тихо, печально, нежно. — Короче говоря, — сказал он, — у меня теперь приемная дочь. Феноменально, верно?

— Верно, — сказал я.

Мне не хотелось вторить ему из опасения, что он начнет со мной препираться, но он лишь усмехнулся и сказал:

— Верно. Дочурка у меня — прелесть. Когда я вижу ее. — Он умолк. Посмотрел на свой стакан. — В нашей работе усталость — мать родная. Ты, наверное, подумал, что мы зря теряли время с генералом, но это неверно. Знаешь, почему я так усиленно продавал КАТЕТЕР?

— Нет, мистер Харви.

— Меня просил об этом директор. Сегодня днем мне звонил Аллен Даллес. «Билл, дружище, — сказал он мне. — Устрой показ для их трехзвездного генерала Пэккера. Надо немножко взъерошить им перышки». Вот я и посвятил сегодняшний вечер рекламе КАТЕТЕРА. И знаешь, почему я продавал его генералу?

— Все еще не совсем.

— Потому что даже те, кто на побегушках у начальников штабов, живут припеваючи за счет военного борова. Они посещают линкоры, а также системы предупреждения на случай атомной атаки. На них трудновато произвести впечатление. Они бывают на подземных объектах величиной с военно-морскую базу. А у нас всего лишь грязный маленький туннель. Однако мы получаем больше разведданных, чем давала любая операция в истории. Ни одна страна, ни одна война, ни один шпион такого никогда не давал. Вот и не мешало им об этом напомнить. Не мешало посадить их на место.

— Я кое-что слышал из того, что вы говорили в машине. Вы его, безусловно, загнали в угол.

— Это было нетрудно. Фактически он вовсе и не хотел знать, какие сведения мы добываем. Тут, в Берлине, мы перепроверяем не больше одной десятой процента всех наших поступлений, но этого вполне достаточно. Динозавра, и того можно воссоздать по двум-трем большим берцовым костям. Мы, например, знаем — и Пентагону это совсем не нравится, — что состояние железнодорожных путей, проходящих из Советского Союза через Восточную Германию, Чехословакию и Польшу, ужасающее. Только так это можно назвать. А подвижной состав у них и того хуже. Так что у русских нет таких железнодорожных составов, на которых они могли бы вторгнуться в Западную Германию. А потому если блицкриг и будет, то не скоро. Ну, хоть мне и неприятно тебе это говорить, Пентагон крепко держит это обстоятельство под замком. Ведь если конгресс пронюхает, он может заморозить миллиардные контракты с армией на строительство танков. А генерал Пэккер как раз и занимается танками. Вот он и разъезжает по объектам НАТО. Конечно, конгресс никогда ничего не пронюхает, если мы там не испортим воздух, а мы не станем пердеть, если Пентагон не будет нас оскорблять. Потому что, Хаббард, крайне маловероятно, чтобы кто-то намекнул на это конгрессу. Слишком они заботятся об общественном мнении. А раскрывать американской публике слабости русских было бы ошибкой. Наши люди недостаточно знакомы с коммунизмом, чтобы понять значение проблемы. Теперь тебе ясны параметры моей двойной игры? Мне надо напугать Пентагон, чтобы там думали, будто мы можем подстрелить их бюджетных уток прямо на воде, тогда как на самом деле я готов этих уток оберегать. Но я не могу допустить, чтоб они решили, будто я принадлежу к их команде, иначе Пентагон ни во что не будет нас ставить. Так или иначе, малыш, это вопрос, пожалуй, академический. Трикотажная фабрика, о которой говорил эта задница генерал, уже сейчас отстает на два года в переводе материалов, которые мы направляем из КАТЕТЕРА, а мы существуем-то всего год.

Он заснул. Жизнь из его тела, казалось, переместилась в стакан, который все больше и больше клонился в сторону, пока затекшая вытянутая рука не заставила Харви проснуться.

— Кстати, — произнес он. — Как обстоят дела с ГАРДЕРОБОМ? Где он теперь?

— В Англии.

— Из Кореи в Англию?

— Дассэр.

— И какая же у него новая кличка?

— СМ/ЛУК-ПОРЕЙ.

Харви резко выпрямился, поставил стакан, что-то буркнул, перегнулся через живот к щиколотке и приподнял штанину. Я увидел, что под коленом у него пристегнут нож. Он отстегнул ножны, вынул нож и принялся чистить ногти, уставясь на меня налитыми кровью глазами. Я уже две недели не ежился в его присутствии, но сейчас не мог бы сказать, друг он мне или враг. Он прочистил горло.

— По-моему, — сказал он, — СМ/ЛУК-ПОРЕЙ самой своей кличкой подсказывает, что надо снимать с него кожу за кожей. Черт бы побрал этот шум. — Харви отложил в сторону нож, налил себе еще мартини и залпом выпил полстакана. — Не стану я дожидаться еще две недели, чтоб потом выяснить, что этот сукин сын взял себе новую кличку. Либо это тяжеловес, либо кто-то в полной панике от меня. В этом сарае пахнет ВКью/ДИКИМ КАБАНОМ.

— Вольфгангом?

— Ну конечно. Как ты думаешь, а не может Вольфганг быть с ЛУКОМ-ПОРЕЕМ в Лондоне? — Он глубоко задумался над этим предположением и, задремав, всхрапнул. — Хорошо. Мы свяжем тебя с парочкой наших людей в Лондоне. Завтра утром ты им позвонишь. Если КУ/ГАРДЕРОБ полагает, что может спрятаться в Лондоне, придется ему познакомиться с массированным прочесыванием.

— Дассэр.

— Не вешай носа, Хаббард. Работа никогда еще не убивала честного разведчика-оперативника.

— Усек.

— Будь здесь завтра в семь часов, к завтраку.

После чего он вложил нож в ножны, взял свой стакан и заснул. Крепко заснул. Это уж точно, потому что рука немного повернулась и содержимое стакана вылилось на ковер. А Харви захрапел.

7

Время подходило к полуночи. Я чувствовал себя так, будто до казни осталось семь часов. Выехав из ГИБРАЛТА, я быстро принял решение найти Дикса Батлера и пить с ним всю ночь — и первое осуществилось гораздо быстрее, чем второе. Я сразу обнаружил Дикса недалеко от Курфюрстендамм, в маленьком клубе, куда мы часто заходили; местечко это называлось «Die Hintertur»[26]. Там была девушка, охотно готовая выпить и потанцевать с вами, и барменша, которая нравилась Диксу. У нее были черные как вороново крыло волосы, что не часто встретишь в Берлине, даже если они крашеные, и она выглядела на редкость благородно в этом маленьком баре, где был всего один официант и ни одного агента. Мне кажется, удивительная атмосфера бара объяснялась возможностью выпить, не думая о делах, которые привели сюда Дикса, а также присутствием Марии, барменши. Дикс держался с ней необычно любезно, не приставал — только иногда осведомлялся, нельзя ли проводить ее домой, на что она неизменно таинственно улыбалась в ответ, как бы говоря «нет». Другая девушка, Ингрид, была крашеная рыжеватая блондинка, готовая потанцевать с тобой или посидеть и послушать про твои беды, за что ее частенько награждали комплиментами тот или иной мрачный немец-бизнесмен из Бремена, а то из Дортмунда или Майнца. Такой тип обычно покупал внимание Ингрид часа на два — они медленно танцевали и вели беседу ни о чем, прерываемую тягостным молчанием. Она брала своего компаньона за руку и рассказывала всякие истории, время от времени вызывая у него смех. Меня неизменно поражало точное соотношение спроса и предложения. Ингрид почти никогда не бездействовала, но посетителей в баре «С заднего хода» было столько, что двое дельцов никогда не оспаривали друг у друга внимания Ингрид.

К тому времени, о котором идет речь, Ингрид стала моей подружкой. Мы флиртовали, когда она была свободна от клиентов, немножко танцевали — она поддерживала во мне мнение, что со временем я научусь хорошо танцевать, — и упражнялись поочередно в немецком и английском. Время от времени она спрашивала меня:

— Du liebst min?[27]

— Ja[28], — отвечал я.

На иностранном языке нетрудно признаться, что ты кого-то любишь, хотя это вовсе не так. При этом резко очерченные губы девицы, которую профессия научила мудрости считать любовь нелегким испытанием, расплывались в широкой, слегка маниакальной улыбке.

— Ja, — повторяла она и показывала крошечное расстояние между большим и указательным пальцами. — Du libst mir ein biβchen[29].

Говорила она громко, что мне нравилось: она так четко выговаривала каждое немецкое слово, словно поднося его моему затуманенному мозгу.

Со временем я узнал, что Ингрид замужем, живет с мужем, ребенком, а также братьями и кузенами у матери и мечтает попасть в Соединенные Штаты. Все это рассказал мне Дикс.

— Хочет подцепить какого-нибудь американца, — сказал он.

Тем не менее мне приятно было, когда она меня поцеловала, поздравляя с успехами в танцах. И вознаграждения она с меня не брала. В разговоре с немецкими бизнесменами она называла меня своим Schodz[30].

Теперь, став ее официальным дружком, я был приобщен к сплетням. Ингрид сообщила мне, что Марию содержит какой-то богатый покровитель. Когда я передал эту новость Диксу, он быстро выдал мне дивиденд.

— Мужик, с которым живет Мария, — заявил он, — не больше не меньше как богатая пожилая баба. Поэтому у меня ничего не выходит.

— Чего ж ты не отстанешь?

— Я сам себя об этом спрашиваю.

В тот вечер ему не сиделось на месте. Я уже решил, что «С заднего хода» — слишком тихое для него сегодня местечко, как дверь распахнулась и вошли Фредди и Банни Маккенн. Фредди (второе имя — Фиппс, выпускник Принстона 1954 года) сменил меня в Городском центре, это был как раз тот парень, который так быстро научился выполнять мои обязанности, а все потому — как я иногда думал, — что он такой славный. Он полностью отдался в мои руки. Доверился мне. А научить чему-то совсем нетрудно, если тебя не мучает вопрос о побудительных причинах учения. Итак, мне нравился и сам Фредди, и то, как он себя вел. Он был даже выше меня, но весил меньше, и если, с точки зрения Фирмы, у него и были недостатки, то они заключались в том, что по виду это был типичный американский чиновник. Жена его была еще более явной американкой. У нее были чудесные густые черные волосы, прелестное лицо и голубые глаза. Признаюсь, она напоминала мне Киттредж.

Словом, они были слишком уж дружной парой, чтобы жена Фредди стала покушаться на Дикса. По выражению лиц супругов, когда они подошли к нашему столику и сели за него, я увидел, что они разочарованы отсутствием блеска — пустые столики и никакого порока. А виноват был я. Фредди позвонил мне днем и спросил, не могу ли я рекомендовать бистро, где можно спокойно посидеть и попить, «местечко, где бы чувствовалась настоящая берлинская атмосфера». Заверив его, что такого не существует — «все они либо цирки, либо морги», — я порекомендовал «С заднего хода», «где по крайней мере можно дышать и говорить. Дама за стойкой бара может показаться новшеством, зато там есть девчонка, с которой можно потанцевать». Я унизился до того, что похвастал: «Похоже, влюблена в меня».

— Ну, судя по твоим словам, это местечко действительно стоящее. А то мы оказались в петле. Кузен Банни Ленни Лоутон работает здесь в консульстве, и он чуть не включил нас в список на банкет. А это настоящая скучища! Накачаться немцы умеют не хуже нас.

— Тебе может показаться забавным это местечко — «С заднего хода», — сказал я.

— По-моему, ты назвал это «Die Hintertur».

— Так оно по-немецки называется, но название значится и по-английски. Прочтешь на вывеске.

Теперь я жалел, что это не насторожило его. Никогда еще это мое любимое, хоть и весьма мрачное, прибежище не выглядело таким третьеразрядным.

— Как, вы сказали, вас зовут? — спросил Дикс, как только жена Фредди опустилась на стул, и тут же повторил: — Банни Бейли Маккенн. — Произнес он это почти так же, как произносил «Херрик».

— А Банни — это вместо чего? — спросил он.

— Вообще-то меня зовут Мартита.

— Мартита Бейли Маккенн. Красивое имя, — сказал он.

— Спасибо.

— Так и перекатывается по согласным.

— Вы что, писатель?

— Вообще-то поэт, — сказал Дикс.

— И вы печатаетесь?

— Только в журналах, которые охочи до виршей.

— О-о…

— О-о…

Фредди рассмеялся. Я постарался поддержать его.

— Что пьете? — осведомился Дикс.

— Виски, — сказал Фредди. — Воду отдельно.

— Два виски! — крикнул Дикс Марии. — Только чтоб было шотландское.

— Спасибо, — сказал Фредди. — Надеюсь, они кладут туда отдушку, чтобы отбить запах, и подают в таком виде.

— Не знаю, — сказал Дикс. — Я это не пью. Не понимаю шотландцев.

— Звучит странно, — заметил Фредди.

— То, что мы вливаем в себя, именуется алкоголем, или водой дýхов, и я хочу знать, каких духов я в себя вселяю.

— Потрясающе! — воскликнул Фредди. — Я всю жизнь пью и никогда не задумывался насчет духов.

— А я много об этом думаю, — сказал Дикс.

— И правильно делаете, — вставила Банни.

Дикс перевел на нее взгляд.

— Собственно, я всего лишь на днях услышал про шотландское виски. Здесь. От барменши Марии. Я спросил ее: «Чем, собственно, отличаются те, кто пьет шотландское виски?» — и она говорит: «А вы не знаете?» Я говорю: «Не знаю». — «О, — сказала она, — нетрудно догадаться. Шотландское виски пьют те, кто на все махнул рукой».

— По-моему, туфля подходит, — сказал, помолчав, Фредди Маккенн.

— Глупости, дорогой, — сказала Банни, — ты ведь никогда не сдаешься. Во всяком случае, не забрасываешь ничего стоящего.

Она посмотрела на меня. Глаза у нее были ясные. Красивые глаза, в которых был вопрос: «И это ваш добрый друг?»

— Ну, я что-то не замечал, чтобы сильно ради чего-то старался, — сказал Фредди.

— Какая вы красивая, миссис Маккенн, — сказал Дикс. — Ваш муж — счастливец.

— Хотите верьте, хотите нет, но я тоже счастливица.

— Ни на минуту не поверю, — сказал Дикс.

Фредди рассмеялся:

— Нет, вы только послушайте его!

— Мы забыли про виски, — сказала Банни и отпила полстакана. — Думаю, вы можете не ждать и принести еще, — сказала она официанту.

— Да, — поддержал ее Фредди, — еще по одной.

— Я, пожалуй, готов признать, — сказал Дикс, — что вашему мужу крупно повезло.

— А я бы предложила вам прекратить это, — сказала Банни.

Дикс опрокинул в рот остатки бурбона. За столиком царила тишина.

— Что ж, мэм, заключим пари, — предложил он.

Никто на это не реагировал, и его присутствие начало давить на нас.

— Пари на что? — через некоторое время спросила Банни.

Дикс сдаваться не собирался.

— Пари на то, что мы с вами можем выпить эти два стакана под столом, — сказал он.

— А я могу держать пари, что самые большие пьяницы — в Дартмуте, — сказал Фредди. Я не мог не отдать ему должное: он пытался поддерживать разговор. — На последнем курсе университета я встретил в Ганновере одного парня на игре между Принстоном и Дартмутом, так он столько пил, что, по-моему, все мозги у него были залиты вином, остались только моторные функции. Ребята из его землячества сдавали за него экзамены, чтобы его не исключили, и с его помощью выигрывали пари по пьянкам с другими землячествами. Я видел его в прошлом году — от него ничего не осталось.

— Дружище, — сказал Дикс. — Ты написал свое письмо. Можешь его отправить.

Фредди Маккенн сделал над собой усилие и рассмеялся. Я чувствовал, что он все еще лелеет надежду, что Дикса надо принимать как часть атмосферы бара.

— Вы бы не возражали, если б я потанцевал с вашей женой? — спросил Дикс.

— Я полагаю, надо спрашивать у нее…

— Она скажет «нет», — предположил Дикс.

— И вы абсолютно правы, — заявила Банни.

— Нет, малый, твоя жена не хочет танцевать со мной. Боится, что это может войти у нее в привычку.

— Что вы все-таки пытаетесь дать мне понять? — спросил наконец Фредди.

— Что вам чертовски повезло.

— Хватит, — сказал я.

— Нет, Гарри, — сказал Фред. — Разреши мне говорить за себя.

— Я что-то плохо вас слышу, — сказал Дикс.

— Это начинает переходить все границы, — заявил Фред Маккенн. — Я прошу вас помнить: вокруг нас немцы. Предполагается, что мы должны подавать им пример.

— По-моему, у вашей жены потрясающие волосы, — сказал Дикс и провел рукой по ее волосам ото лба до затылка — не быстро, но так, что она не успела схватить его за руку.

Я встал.

— Ну вот что, — сказал я, — изволь извиниться. Перед моими друзьями. — Как ни странно, но в этот момент я не боялся физического насилия со стороны Дикса Батлера — куда было бы страшнее смотреть, как он избивает до смерти Фредди.

Дикс вытаращил на меня глаза. Он поднялся, и на меня пахнуло жаром от его тела. Даже свет в помещении как-то померк. В этот момент я мог бы поклясться, что человек способен излучать некую таинственную силу. Его аура была красная, трех тонов. Хотя последний год я и обучался рукопашному бою, сейчас в сравнении с ним я был неопытным юнцом. Если он вздумает ударить меня, я не смогу ему помешать. Вопрос в том, станет ли он драться. Когда человек умирает насильственной смертью, дьявол, встречающий его по ту сторону, тоже излучает красный свет?

Внезапно цвет ауры — могу поклясться — изменился, она стала зеленой, тускло-зеленой. В воздухе запахло паленым. Я услышал, как в горле у Батлера забулькало, затем он произнес:

— Ты хочешь сказать, что я перешел границу?

— Да.

— И я обязан извиниться перед твоими друзьями?

— Да.

— А ну повтори еще раз, — сказал он.

Я не очень понимал, был ли это вызов или просьба дать ему возможность хоть в какой-то мере сохранить лицо.

— Дикс, я считаю, что ты обязан извиниться перед моими друзьями, — сказал я.

Он повернулся к ним.

— Извините, — сказал он. — Прошу прощения у мистера и миссис Маккенн. Я перешел границу.

— Все в порядке, — сказал Фред.

— Весьма сожалею, что перешел, — повторил Дикс.

— Мы принимаем ваше извинение, — сказала Банни Бейли Маккенн.

Он кивнул. Мне показалось, что он сейчас отдаст честь. А он схватил меня за локоть.

— Пошли отсюда. — Крикнул Марии: — Запиши их выпивку на мой счет! — И подтолкнул меня к двери.

Я успел лишь заметить, что Ингрид смотрит на меня с нежной озабоченностью.

8

Я и не сосчитаю, в скольких проулках мы побывали. С каждого разбомбленного участка на нас смотрели призраки давно исчезнувших зданий. То тут, то там в окне виднелся свет. В школьные годы я, наверно, с юношеской меланхолией представлял бы себе жизнь в каждой такой комнате. Ссорящихся супругов, больного ребенка, мужчину и женщину, занимающихся любовью, но сейчас, в этом городе пустых пространств и сточных канав, где направо и налево продается разведка, я видел за каждым зашторенным освещенным окном агента, обменивающегося информацией с другим агентом, западногерманскую контрразведку, заключающую сделки со Штази, Штази — с КГБ, а там, в дальнем здании слева, где освещено одно-единственное окно, — не наша ли конспиративная квартира? Не ее ли я помогал укомплектовывать в тот день, когда мы ездили по городу с К.Г. Харви? Не знаю, успокоились ли навеки души мертвецов под берлинскими развалинами, но я никогда еще так остро не чувствовал, сколько под этим городом сложено костей.

Батлер за все это время не проронил ни слова. Быстро шагая рядом с ним, чтобы не отстать, я чувствовал, что он приходит к какому-то решению, но к какому — я представления не имел, пока не увидел, куда ведет наша дорога, а мы направлялись кружным путем обратно на Курфюрстендамм. Я чувствовал себя связанным с Диксом правилами игры. Он не причинит мне вреда, пока я сопровождаю его, но я должен конвоировать его в ночи.

За шесть или восемь кварталов от Курфюрстендамм он свернул в какой-то проулок.

— Давай навестим один из моих источников, — сказал он.

Он произнес это под фонарем, и на лице его была улыбка, что мне вовсе не понравилось: у меня возникло впечатление, что моя расплата начинается. Это была странная улыбка, показавшаяся мне даже порочной, однако он никогда еще так молодо не выглядел.

— Приступаем, — буркнул он и замолотил в чугунную калитку в стене небольшого здания.

Из двери в стене короткого туннеля из аркад за калиткой вышел привратник в черном кожаном пальто и черной кожаной кепке, взглянул на Батлера, отодвинул засов и впустил нас. Привратник был явно не слишком рад Батлеру. Мы спустились на несколько ступенек в пустое подвальное помещение, пересекли его, открыли другую дверь и очутились в баре. Такую картину я представлял себе, если когда-нибудь попаду ночью в неприятность. Ты бежишь по темному полю, и вдруг все вокруг затопляет яркий свет. В баре толпились самые разные мужчины, были тут и красные как раки, и бледные, со многих лил пот. Больше половины были обнажены до пояса, человека два-три ходили в брюках для верховой езды и в сапогах. В воздухе сильно пахло аммиаком — запах был острый, кислый и стойкий, как дезинфекция. Я подумал было, что разбилась бутылка с лизолем, но запах был не химический. Явно моча. На полу стояли лужи, моча была в канавке в конце бара. А за ним стоял деревянный стол, к которому на расстоянии пяти футов друг от друга были привязаны двое голых мужчин. Толстый немец в нижней рубашке со спущенными брюками, висевшими на подтяжках, расстегнув ширинку, поливал мочой одного из мужчин. Мочился мужчина в нижней рубашке не спеша. Во рту у него была сигара, в одной руке полгаллона пива, в другой — член. Лицо его было цвета закатного солнца. Он поливал тело и лицо мужчины, лежавшего в конце стола, точно цветы в саду. Затем отступил и слегка поклонился — зрители зааплодировали. Двое мужчин выступили вперед и принялись дружно поливать другого голого мужчину. А я не мог оторвать взгляд от этих двух привязанных человеческих существ. Первый был жалкий, тощий, уродливый, малодушный. Он ежился под направленной на него струей, вздрагивал, трясся, плотно сжимал губы и скрежетал зубами, а потом не выдержал, вдруг раскрыл рот и, захлебнувшись, начал рыдать, потом всхлипывать — к моему ужасу, во мне пробудилась жестокость, мне было ничуть не жаль этого человека, словно его следовало поливать мочой.

Его сосед выглядел отнюдь не жалким. Под перекрестными струями двух темноволосых дотошных молодых немцев, казалось, поделивших один черный кожаный костюм (потому что на одном была только куртка, а на другом — штаны), лежал обнаженный блондин с голубыми глазами, ртом купидона и ямочкой на подбородке. Кожа у него была такая белая и нежная, что от веревок на щиколотках и запястьях образовались красные полосы. Он смотрел в потолок. И казалось, был далек от людей, писавших на него. У меня возникло впечатление, что он живет здесь, в этом месте, где не существовало понятия об унижении человеческой личности. И в моем помутневшем от вина мозгу возникло что-то похожее на нежную озабоченность, какую я увидел в прощальном взгляде, какой бросила на меня Ингрид. Мне хотелось сорвать этого человека со стола и выпустить на волю, во всяком случае, у меня были такие мысли, пока я не пришел в себя и не осознал, что этот подвал — реальность! И все это происходит не в театре, созданном моим воображением. Тут меня охватила паника и желание удрать. Я почувствовал, что должен, решительно должен сматываться отсюда, и притом немедленно, но, окинув взглядом помещение в поисках Дикса, обнаружил его возле парочки, разделившей черный кожаный костюм; в этот момент самим фактом своего присутствия он заставил их отодвинуться фута на два в сторону, расстегнул «молнию» на ширинке и без сплина, но и без сладострастия послал струю на бедра и ноги блондинчика — в этот момент он походил на священника, которому наскучило служить службу и он уже не сознает, что держит в руках святую воду; присутствие Дикса привело в такое замешательство немцев, что они вообще перестали мочиться, тогда он нагнулся, но так, чтобы ни он сам, ни его одежда не касались блондина, что-то шепнул ему на ухо, затем приложил свое ухо к его губам, а когда ответа не последовало, ибо существо находилось во власти происходящего, Дикс профессионально закатил ему пощечину, одну, другую, затем повторил вопрос и, когда ответа по-прежнему не последовало, произнес:

— В следующий раз я тебя как следует поджарю, Вольфганг.

Он отошел от мальчишки, прошагал, словно лошадь на параде, между луж, дернул большим пальцем, показывая мне на выход, и мы отбыли.

— Чертов мерзавец, накачался наркотиками, — буркнул он, когда мы вышли на воздух. — Ни черта не соображает.

— Ты его знаешь? — спросил я.

— Конечно. Это мой агент.

Какая-то частица меня готова была и дальше расспрашивать, но я заставил ее умолкнуть. У меня было такое чувство, будто я свалился в глубокую яму.

— Я просто глазам своим не мог поверить, — прокаркал я внезапно охрипшим голосом.

Дикс расхохотался. Смех его эхом гудел в маленьком каньоне, отдаваясь от задних стен шестиэтажных домов, стоявших по обе стороны проулка. Мы вышли на улицу, и ветер понес перед нами смех Дикса.

— Черт знает с какими людьми приходится общаться, — громко произнес он, но если я подумал, что это относится к бару в подвале, то следующая его фраза показала, как я ошибался. — Да разве нам победить русских с таким персоналом, как ты и Маккенн?

— Я не наружник, — сказал я.

— А война-то идет как раз на улице.

— Да. В том баре.

— Половина наших агентов извращенцы. Это сочетается с нашей профессией.

— Ты что же, тоже из таких? — отважился я спросить.

— Я их использую, — отрезал он.

Какое-то время мы молчали. И шли дальше. Он первым заговорил, вернувшись к той же теме.

— По-моему, ты не понял меня, Херрик, — сказал он. — Агенты ведут двойную жизнь. И гомосексуалисты ведут двойную жизнь. Эрго… — Это он от меня перенял слово «эрго»? — Агенты часто бывают гомосексуалистами.

— Мне думается, гомосексуалисты составляют небольшую их часть.

— Тебе думается, — издевательски усмехнулся он. — Ты веришь тому, чему хочешь верить.

— В чем ты стремишься меня убедить?

Ни один удар, полученный в боксе на Ферме, не оказывал такого притупляющего действия на мои мозги. Я почувствовал необходимость выпить, но не для того, чтобы расслабиться, а скорее, чтобы вернуть себе ясность мысли. Ум у меня застыл, душа застыла, а внизу живота, наоборот, наблюдалось оживление. Близость секса к испражнениям казалась чем-то чудовищным, словно некий дьявол-монголоид присутствовал при сотворении человека и подсказал такую анатомию. Нос мне забивал запах канализации, стоявший на улицах ночного Берлина.

— В чем ты хочешь меня убедить? — повторил я.

Мне все больше становилось не по себе, словно мы играли в некую игру, когда меняются местами и лучшая моя половина оказалась без места.

Дикс остановился у какой-то двери, вынул ключ и вошел в небольшой жилой дом. Мне не хотелось следовать за ним, но я последовал. Я знал, где мы находимся. Это был один из конспиративных домов К.Г. Харви.

Мы вошли и, взяв по стакану с чистым бурбоном, сели в кресла. Дикс посмотрел на меня и потер лицо. Несколько минут он медленно и тщательно тер его, словно пытаясь угомонить свой нрав.

— Да ведь я с тобой никакого разговора не вел, — сказал он наконец.

— Не вел?

— Как с другом — нет. Просто показал тебе разные свои ипостаси.

Я молчал. И пил. Похоже было, что я снова начал пить. Под влиянием алкоголя мысли мои стали раскручиваться и обратились к существу, именуемому Вольфганг, которого Батлер грозился поджарить. Этот Вольфганг, херувимчик Вольфганг, случайно, не тот Франц? По описанию мистера Харви, тот был стройный брюнет. Но волосы ведь можно выкрасить.

— Разница между тобой и мной, — говорил тем временем Батлер, — в том, что я понимаю особенность нашей профессии. Надо уметь выворачиваться наизнанку.

— Я это знаю, — сказал я.

— Может, и знаешь, но делать не умеешь. Застреваешь где-то посредине. Дырка в заднице слишком узкая.

— Мне кажется, я выпил достаточно и готов ехать домой.

— Дырка в заднице слишком узкая, — повторил Батлер. И расхохотался. Он не раз хохотал в течение вечера, но ни разу смех его не звучал так воинственно. — Одни сплошные психи в этой нашей чертовой Фирме, — продолжал он. — Все мы проходим через детектор лжи. «Ты гомик?» — спрашивают тебя. А я в жизни не встречал гомика, который не сумел бы соврать. Я скажу тебе, что надо завести нашей Фирме. Обряд приобщения. Каждый младший офицер-стажер в день выпуска должен спускать штаны. И чтоб опытный старший чин разработал ему задницу. Что ты на этот счет скажешь?

— Что-то не верится, чтобы сам ты на такое пошел, — сказал я.

— У меня был обряд приобщения. Разве я тебе не рассказывал? Старший брат буравил меня. С десяти до четырнадцати лет. А когда я ему вдарил, больше он ко мне не приставал. Вот это и называется белая падаль, Херрик. А сейчас не думаю, чтобы в Фирме нашелся человек, который вошел бы в меня против моей воли. Ни у кого силы не хватит.

— А если пригрозят оружием?

— Я лучше умру, — сказал он. — А вот подставить свою задницу по доброй воле — это другое дело. Назови это чем-то вроде йоги. Ты имеешь право свободно выбрать себе компаньона. И это подготавливает тебя к улице.

— Возможно, в таком случае я никогда не буду готов выйти на улицу, — сказал я.

— Ты тупица, сноб и сукин сын, — сказал Дикс. — А что, если я разложу тебя на ковре носом вниз и сдеру с тебя твои драгоценные штаны с твоей драгоценной задницы? Думаешь, силенок не хватит?

Это был уже не просто разговор.

— Я думаю, ты достаточно для этого силен, — произнес я еле слышно даже для собственного уха, — но ты не станешь этого делать.

— Почему же?

— Потому что я убью тебя.

— Чем?

Я молчал.

— Чем же?

— Тем, что под руку попадет.

— И сколько же, — спросил Батлер, — пришлось бы мне ждать?

— Да хоть всю жизнь. Пока я этого не сделаю.

— А знаешь, я думаю, ты на это способен.

Я кивнул. Говорить я не мог. Слишком большой страх сидел во мне. Будто я уже совершил убийство и не знал, как это скрыть.

— Да, — сказал он, — ты мог бы пристрелить меня потом в спину. — Он подумал. — Или даже выстрелить мне в лицо. Этого у тебя не отнимешь. Ты мог бы застрелить меня в одном-единственном случае. Если бы я покусился на твою задницу. Жаль, что для тебя не существует ничего более ценного, возможно, тогда ты меньше бы отчаивался.

Слова эти, даже скажи их мой собственный отец, больно ударили по мне. Как хотелось мне сказать Диксу, что я, возможно, все-таки лучше, чем он себе представляет. Как хотелось сказать ему, что я верю в понятие о чести. В определенных случаях потеря чести требует, чтобы ты посвятил себя мести, даже если ты к этому не подготовлен и это не входит в твои намерения. Я, однако, знал, что не смогу все это выразить. Слова не выживут, если я выпущу их в воздух.

— Что ж, — сказал он, — может, старина Дикс не станет покушаться на твою девственную задницу. Может, старина Дикс не прав и должен принести извинения. — Он взвесил сказанное. Взвесил на руке стакан. — Я был не прав, — сказал он. — Я извиняюсь. Вторично за вечер извиняюсь.

Но он не расслабился и был по-прежнему напряжен. И сделал большой глоток бурбона. Я тоже глотнул, но чуть-чуть, радуясь теплу, разливавшемуся по телу.

Теперь Батлер встал. Расстегнул пряжку пояса, затем брюки, спустил их и шагнул из штанин. Затем снял шорты. Член его набух, но не стоял.

— Есть два вида сексуальных отношений между мужчинами, — сказал он. — По принуждению и по взаимному согласию. Второй вид отношений не может существовать, пока не опробован первый вариант. Итак, я решил припугнуть тебя. Не вышло. Так что теперь ты заслужил мое уважение. Иди сюда, — он протянул руку и взял меня за запястье. — Снимай вещички. Давай доставим друг другу удовольствие.

Видя, что я не двигаюсь с места, он спросил:

— Ты что, не доверяешь мне? — Я молчал, и он улыбнулся. — Тогда я буду первым. — Он нагнулся, уперся пальцами в пол, потом опустился на колени, задрав кверху мощный зад. — А ну давай же, — сказал он. — Не упускай своего шанса. Входи в меня, а потом я войду в тебя. — Я по-прежнему не шевельнулся, и он добавил: — Черт подери, мне это сегодня нужно. Очень нужно, Гарри, и я ведь тебя люблю.

— Я тоже люблю тебя, Дикс. Но я не могу, — сказал я.

Самым скверным было то, что я мог. От чего-то — сам не знаю от чего — у меня возникла эрекция: то ли от луж мочи в подвале и от вида толстого немца, заглатывавшего пиво, то ли от воспоминания о похороненной любви, то ли от стремления сбросить путы семейных и дружеских традиций, то ли от мечтаний о Киттредж, которым я не давал воли, то ли от возникшей вдруг картины голых задниц в раздевалке, то ли от воспоминаний об Арнольде в школе Сент-Мэттьюз — только сейчас передо мной была не пухлая сладкая задница, а два мощных окорока, принадлежащих моему герою, который хотел, чтобы я вошел в него. Да, у меня была эрекция. Дикс был прав. И мне предоставлялся шанс получить удовлетворение. На меня могла перейти часть его силы. Но я знал, что, если на это пойти, я уже всю остальную жизнь буду заниматься только этим. Однако Дикс сказал правду. Слишком я был робок, чтобы жить такой жизнью. Он мог перепрыгивать с женщины на мужчину и снова на женщину, орудовать сверху, снизу или стоя на пятках. Он был язычником, исследователем пещер и колонн, а я был человеческим существом, которое ему хотелось почувствовать в себе. Чего ради — я не знал. Может, потому, что я часть костяка Новой Англии? И олицетворяю собой то, чего он лишен? Мне стало жаль Дикса. Я обошел его, опустился перед ним на колени, поцеловал в губы, быстро встал, подошел к двери, снял цепочку и тут почувствовал, что обязан повернуться и еще раз посмотреть на него. Мы обменялись взглядами, и он кивнул. Теперь он сидел на полу.

На улице ветер ударил мне в лицо. Я быстро зашагал прочь. Я понимал, что происшедшее не оставило меня безразличным. «Я люблю тебя, Дикс», — снова и снова звучало у меня в мозгу, и эхо этих слов скоро заставит меня корчиться.

Инстинкт привел меня в «Die Hintertur». Направляла меня туда по темным ночным улицам эрекция. Мимо проезжало пустое такси, и, хотя мне нужно было пройтись, я остановил его и подъехал к ночному клубу, как раз когда опускали стальные жалюзи, а на краю тротуара стояла, дрожа под утренним ветром — а было четыре часа утра, — Ингрид в коротенькой изношенной меховой шубке, зажав в квадратной ладони маленькую сумочку. Без малейшего промедления, сияя улыбкой так, будто наша случайная встреча была первой нотой в романтической симфонии, сочиненной не иначе как самим герром Мифом, Ингрид залезла в такси, дала адрес, откинулась на меня и прильнула губами к моим губам. Мне вспомнился помощник капеллана, присосавшийся ко мне поцелуем, но, видно, такая уж это была ночь, что подобные воспоминания лезли в голову. Я прижал Ингрид к спинке сиденья и принялся покрывать поцелуями.

— О-о! — то и дело восклицала она, перемежая английские слова немецкими. — А ты меня, пожалуй, немножко любишь. — И слово «bißchen», которое она все время повторяла, смешило меня, пока я усиленно трудился над ее сведенными усталостью ногами и плечами, отбирая у нее своими руками и пальцами последние крохи энергии. Мы обнимали друг друга, щупали, тискали, щипали, кусали — словом, набросились друг на друга, как два бесконтрольных тренажера. Поскольку мое знакомство с застежками и крючками эластичного пояса начиналось только сейчас, в двадцать три года (а Ингрид, несмотря на тоненькую фигурку, будучи немкой, носила пояс), я отчаянно пытался решить, повести ли решающую атаку здесь, на заднем сиденье такси, или дать шоферу другой адрес и отвезти ее к себе, в свою кровать, после чего меня ждет утром неизбежное похмелье и необходимость вспоминать, какие имена даны для прикрытия моим коллегам из ЦРУ. Я уже слышал их настороженное «доброе утро», в то время как мозг их занят решением вопроса о том, разумно ли приводить на квартиру источник (женского рода) и сажать завтракать за семейный, крытый клеенкой стол. Я все еще прокручивал варианты в своем затуманенном бурбоном мозгу, когда мы приехали по данному Ингрид адресу, и это оказалась открытая всю ночь закусочная в двух кварталах от другого конца Курфюрстендамм.

В этом месте я довольно быстро пополнил мои познания о Берлине и его ночной жизни. Добрая половина присутствующих были мне знакомы. За последнюю неделю я встречал их то в одном ночном клубе, то в другом. Здесь они пили кофе и ели американские гамбургеры или пили шнапс, или коньяк, или пиво и ели поросячьи ножки и сосиски с капустой, или запивали картофельные котлеты яблочным соком, или пили джин с тоником или кока-колу и лакомились пирожными, или копченой колбасой, или жареной уткой — словом, это было самое немыслимое место, и притом ярко освещенное. Я снова увидел бизнесменов в крахмальных воротничках, сейчас уже жеваных, — я видел, как они танцевали «У Ремди» и в «Парилке». Были тут и проститутки со знакомыми лицами, и несколько разведенок, которых, как Хельгу, можно подцепить на всю ночь, и, к моему величайшему изумлению, не больше не меньше как тот толстый немец, которого я видел всего час назад в спущенных на подтяжках брюках. Сейчас он был тщательно напудрен — наверное, сходил в открытую всю ночь парикмахерскую, существующую в дополнение к этому круглосуточно работающему храму еды и питья, а в следующий момент я увидел и беднягу. Он тоже явно принял ванну и попудрился. В сером костюме с жилетом и в очках в стальной оправе он походил на клерка с пухлыми щечками и монументальным аппетитом, который он утолял, склонившись над тарелкой с фасолью.

Тем временем Ингрид, крепко прижимая к себе меховую шубку и меня, объявляла всем, кто хотел слушать, что подцепила американца. Она заказала тоже огромное жаркое по-американски, состоявшее из вестфальской ветчины, помидоров и мюнстерского сыра. А я, сидя рядом, ерзал и смотрел, как она вливает в себя большущую кружку пива, доведя меня за двадцать минут до понимания того, как можно возненавидеть человека за его манеру есть. Бедная Ингрид! В «Die Hintertur», поведала она мне, обнажив в улыбке все зубы, обслуге дают ровно столько попить и поесть, что потом выскакивает одна-единственная какашка величиной с козий помет. В ту ночь, когда моя запиральная мышца сыграла столь важную роль, на меня наконец снизошло озарение: я приобщился к немецкому юмору. «Die Hintertur»! Наконец-то я понял. Это же ночной клуб для задниц.

Ингрид покончила с едой. Снаружи стояла череда такси. Мы сели в одно из них, и Ингрид дала уже другой адрес. Это оказалась дешевая гостиница, похожая на пещеру, в разбомбленном рабочем квартале недалеко от аэропорта Темплхоф, и ночной дежурный, бесконечно долго произучав наши паспорта, наконец вернул Ингрид паспорт, назвав ее по-немецки, но я не понял как. Я попросил ее объяснить, что он сказал, и она перевела, как сумела, в скрипучем лифте, который вез нас от одной обитой пластиком двери к другой: «Сучка, американская подстилка» — или что-то в этом роде, только по-немецки по сочетанию гласных и согласных это звучало гораздо хуже.

Это повлияло на ее настроение. Мы поднялись на нужный этаж и вышли в похожий на пещеру холл. Ингрид взяла ключ, головка которого походила на огромный фаллос, и открыла дверь в комнату, где было так же сыро и холодно, как и на улице. Под потолком висела лампочка ватт в двадцать пять, не больше. В торшере была другая такая же, и на кровати лежало покрывало цветов энтропии. Оно было не коричневое, не серое и не зеленое и такое длинное, что обернутый им валик был толщиной со свернутый ковер.

Мы принялись снова целоваться, только менее пылко, и Ингрид затрепетала.

— У тебя есть zwei Marken?[31] — спросила она.

Я вытащил монету, и Ингрид вставила ее в газовый счетчик, затем снова подошла ко мне за спичками, чиркнула спичкой и встала у голубого огонька, вспыхнувшего за искусственными дровами. Я чувствовал, как давит на меня город. Берлин превратился для меня сейчас в этакого тритона, пытающегося вкатить в гору камень — не слишком оригинальный образ в такой час! — потом мы снова слились в объятии, чувствуя, как леденеет та сторона тела, которая не обращена к огню.

Я не знал, что делать дальше. Эластичный пояс казался непреодолимым препятствием. Я протрезвел и ни на шаг не продвигался — по счастью, член мой по-прежнему находился в боевом состоянии. Он уже много лет ждал. У меня было такое чувство, будто вокруг меня собираются давно умершие Хаббарды. В этой призрачной комнате, более подходящей для похоронного бюро, чем для живых тел, желание жаркой нитью обволакивало меня — таким особенно жарким бывает одно волокно в разогреваемой связке. И однако же мое желание минимально подогрело Ингрид; преодолев молчаливое обоюдное сопротивление, мы проделали четыре шага до кровати, и Ингрид легла на край, ловкими движениями отстегнула крючки и защипки на поясе и поочередно спустила чулки, вызвав во мне новый тоненький приступ желания. Эти небрежно спущенные чулки привели мне на память порнографические дагерротипы примерно 1885 года, которые, когда я был маленький, лежали в старой жестяной коробке отца в Мэне. Возможно, и у отца они лежали с детства. Еще одно полено воспоминаний брошено в огонь.

Так при свете двадцатипятисвечовых лампочек я впервые — без всяких предупреждений — увидел влагалище. Словно вор, пришедший грабить дом и не желающий задерживаться, я расстегнул брюки, и Ингрид радостно охнула при виде того, как у меня стоит. Я же, взглянув еще раз на это хранилище женских секретов, чуть не упал на колени, чтобы поклониться ему и вдоволь насладиться зрелищем этого чуда, но, будучи мальчиком хорошо воспитанным, не осмелился слишком долго глазеть, да и немного страшился этого влагалища, обладавшего способностью своими складочками и пустотами доводить человека до невообразимого блаженства. Поэтому я приложил головку моего члена к тому месту, куда, как я считал, он должен войти, и нажал — раздался хриплый вскрик, в котором звучал укор; Ингрид протянула руку, взяла меня и двумя ловкими пальцами направила куда нужно — я заработал.

— Нет, Гарри, verwundbur[32]! Мне здесь больно. Полегче, полегче. Ты же mein Schatz, liebste Schatz[33], мой солдатик.

Она расстегнула бюстгальтер, у которого застежка была спереди, о чем я не знал, и при виде ее грудей, немного тощих, но все равно грудей, моих первых обнаженных женских грудей, я двинул как следует, оттянулся и снова двинул и, вступив в край секса (где дальние рубежи разума, очевидно, взрываются), вдруг увидел, да, буквально увидел Аллена Даллеса, рассказывавшего нам в день поступления о девушке на теннисном корте. Я двинул, оттянулся, снова двинул и тут осознал, что я в ней, внутри. Это был другой мир, и ее нутро стало первой остановкой на пути в рай, но какая-то частица меня была оскорблена происходящим. Как все это мерзко, как грязно! Не нравилось мне и то, какой запах исходил от нас в этой душной комнате. От нее пахло несомненно, хотя и еле уловимо, алчностью, как от кошки, думающей только об одном, — печальным запахом гнили в море.

Так я и застрял между любовником, приобщившимся к гипнозу любви, и соглядатаем, наблюдающим акт любви. И все наяривал — туда-сюда.

Вскоре Ингрид стала влажной и уже не морщилась всякий раз, как я входил глубже, или, пожалуй, морщилась меньше. Я, должно быть, провел всю процедуру со страшной быстротой, ибо отрицательные впечатления все возрастали — эта жалкая комната и эта бедная, голодная девчонка, которая любила меня за чисто внешние признаки — за то, что я прежде всего американец. Я пребывал одновременно в двух мирах — в мире наслаждения и в мире отсутствия всякого удовольствия — и продолжал трудиться, боясь, что, если остановлюсь, тут же сникну, затем наступил момент, когда я весь взмок. Я стоял голыми ногами на полу холодной, похожей на ледник, комнаты, передо мной распласталась на кровати незнакомая молодая женщина, и чресла мои не пылали огнем. Я превратился в перпетуум мобиле, в этакую машину, я был в чистилище желания и наяривал вовсю, еще и еще, пока передо мной не возникла задница Батлера, — машина сразу забарахлила, дернулась, сотряслась, и жаркие волны побежали по моему телу, предвещая наступление неизбежного. Влагалище Ингрид мелькало перед моим мысленным взором рядом с задницей Дикса, и я кончил — обе половины меня кончили, — и передо мной разверзлась пропасть, в которую мне еще предстояло упасть в поисках блаженства.

Мы разделили сигарету. Сейчас я чувствовал себя гораздо лучше. Я чего-то достиг. В дальних углах еще, возможно, таился мрак, но полмира лучше, чем ничего. Я обожал Ингрид и не чувствовал к ней ничего. Под конец я остался наедине с собой. А она водила по моему носу пальцем, точно мы были новобрачные и она обследовала черты, которые ей предстоит годы видеть перед собой. Потом она заговорила. Завтра на работе она расскажет про нас Марии. К этому свелась ее речь. Ингрид намеревалась застолбить свою территорию.

— И что же ты ей скажешь? — спросил я. В глубине души я предпочитал Марию, и мне пришло в голову, что, если Ингрид хорошо отзовется обо мне, Мария может на меня иначе посмотреть.

— Если она спросит, я скажу… — Ингрид намеренно отчетливо произнесла: — Schwerer Arbeiter, aber susser[34]. — И она благосклонно поцеловала меня.

Я подумал, что недоступную Марию едва ли может заинтриговать не слишком сильный, но сладкий трудяга.

За окном вставала заря. Теперь Ингрид отправится к своему мужу, ребенку, к своей матери, братьям и кузенам, а я успею помыться и переодеться, прежде чем пойти на работу.

9

Мне так и не удалось поспать. На заре такси отвезло Ингрид к убогому семиэтажному дому, где она жила, потом завезло меня, я принял душ и… отправился на работу.

Если я лелеял какую-то надежду, что Билл Харви забыл о своем последнем разговоре со мной, она вмиг улетучилась. Не успел я налить себе чашку кофе, как зажужжал зуммер и низкий голос шефа загрохотал в моем ухе.

— Начни нажимать на этих лондонских ребят, — сказал он и назвал мне три имени: — Отис, Кэйри, Крейн. Обратись к ним именно в таком порядке. Отис — мои старый друг. Пробивной малый, как раз для такого дела годится. Кэйри — работяга, и уж он докопается. А Крейн менее опытен, но предприимчивый малый.

— Шеф, вы хотите, чтобы я всем троим поручил это дело?

— Черт подери, нет! Обратись к тому, кого поймаешь. Скажи, что он за это получит пару очков в своем деле. — И Харви повесил трубку.

К этому времени я уже достаточно знал о существующей в Фирме секретности и представлял себе, какие возникнут трудности при выполнении задания. Если берлинская база хотела поговорить с резидентурой в Лондоне, или Париже, или, скажем, в Японии, или в Аргентине, все телефонные переговоры шли через вашингтонский узел. И я не имел права действовать иначе. Хотя эта процедура и требовала времени, я тем не менее с должным почтением проделал ее. Фокусы, которые я видел в том баре в подвале, привели меня к пониманию, почему заграничным представителям Фирмы не разрешено общаться напрямую между собой. Учитывая, сколько в мире отступлений от морали, прямое общение может засветить людей, поэтому куда безопаснее действовать через телескопный узел.

И вот я вскоре увяз в паутине телефонных переговоров из Берлина с Вашингтоном и затем с Лондоном и провел целое утро, передавая просьбы поговорить днем в определенное время по непрослушиваемому телефону с лондонской резидентурой, а конкретно с Отисом, Кэйри и Крейном.

Вскоре после полудня я добрался до человека, работающего под именем Отис в Лондоне.

— Какого черта вам от меня надо, — спросил он, — и кто вы такой? Мой босс навешивает на меня черт знает что! Он считает, что я хочу перевестись в Берлин.

— Нет, сэр, ничего такого никто не замышляет, — сказал я ему. — Большому БОНЗЕ в Берлине нужна помощь в Лондоне. По одному совсем пустячному делу.

— Если дело пустячное, почему Билл не позвонит мне домой из телефона-автомата?

Мне стало немного не по себе от того, что он запросто назвал Харви по имени, но, правда, телефон ведь не прослушивался.

— Возможно, когда все выяснится, дело окажется и не пустячным, — ответил я. — Мы не знаем.

— Как вас зовут?

— Слоут. Чарли Слоут.

— А теперь, Чарли, скажи-ка, почему Харви подумал обо мне?

— Не знаю, мистер Отис. Он сказал, что вы старые друзья.

— У Билла Харви нет старых друзей.

— Дассэр.

— А ты кто — у него на побегушках?

— Иначе говоря — Роза, — умудрился я ответить.

Отис хохотнул.

— Вот что, Чарли, — сказал он, — сделай мне одолжение. Заведи этот проект Билла Харви за угол и поддай ногой.

— Дассэр.

— А я нарушу правило, которого вот уже два месяца держусь, и выпью перед пятью часами мартини.

— Дассэр.

— Билл Харви, Исусе Христе!

И он повесил трубку.

Хотя я подозревал, что СМ/ЛУК-ПОРЕЙ не отыщется в Лондоне, я должен был завербовать Кэйри или Крейна, чтобы кто-то из них взялся за розыски, а не то мне придется предстать перед начальником базы Биллом Харви с докладом о том, что докладывать нечего.

Я приготовился разговаривать с Кэйри — человеком, способным докопаться. Я сказал себе, что Кэйри ведь не знает, какой чин у Чарли Слоута, и мне следует разговаривать с ним на равных. Я, безусловно, вел себя как слабак с Отисом.

Я как следует подготовился к разговору, но мистера Кэйри не оказалось в Лондоне. Однако его секретарша рада была поговорить по непрослушиваемому телефону.

— Я впервые говорю по этому телефону, мистер Слоут, — сказала она. — Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, что голос у вас звучит так, будто вы сидите в колодце. Меня вы тоже слышите так, будто я говорю из потустороннего мира?

— Все наладится, если мы ближе познакомимся.

— Смешной.

— Благодарю вас.

— А я могу сказать все, что хочу, по этому телефону? — спросила она.

— Он не прослушивается.

— Ну так вот, мистер Кэйри в Америке. Он может вам оттуда помочь?

— Не думаю. А когда он возвращается?

— О, по крайней мере не раньше чем через две недели. Он разводится с женой и поехал туда, чтобы поделить имущество. Так что время для него сейчас нелегкое.

— А вы не могли бы кое-что для меня сделать? — спросил я.

— Буду только рада.

— Мы пытаемся найти сотрудника Фирмы, получившего назначение в Лондон. Нам известна только его кличка.

— Мистер Слоут, я бы охотно помогла, но такого рода данные мне недоступны.

— А я подумал, что такое возможно.

— Собственно, я даже получила выговор от мистера Кэйри за то, что была недостаточно осторожна. Вы никому не расскажете?

— Нет.

— Так вот, раз или два, разговаривая с его коллегами, я назвала его настоящее имя, а это уже минус. Я знала, что им известно настоящее имя данного человека, поэтому и проявила неосторожность, не соблюла прикрытия.

— У меня тоже были такие срывы, — сказал я.

— Вы славный. — Она помолчала. — Бываете в Лондоне?

Мы еще немного поболтали о том, что будет, когда я доберусь до Лондона. Она заверила меня, что американцам там очень хорошо.

Оставалось связаться с мистером Крейном, предприимчивым малым. В назначенное время по АСТОРУ (надежно непрослушиваемой телефонной линии) я услышал голос человека, который действительно способен был мне помочь.

— Да, — сказал он. — Крейн на линии. Я ждал вашего звонка. Как там большой БОНЗА?

— Отлично. Много работы.

— Великий человек. Скажите ему, что я сделаю все, что он просит, и я это говорю, еще не зная, в чем состоит его просьба.

— Ему будет приятно, что вы питаете к нему такое доверие.

— Скажите ему, что я теперь немножко больше понимаю в покере, чем в ту пору, когда он раздел меня до трусов.

— Это что, предупреждение не играть с ним?

— Мистер Слоут, вы пройдете науку у самого мастера. И заплатите за это. — Он прочистил горло. По непрослушиваемому телефону это звучало так, будто завели мотоцикл, и я подумал о том, сколько мириад электронов слились и рассыпались от этого звука. — Давайте к делу, — сказал мистер Крейн. — Чем сложнее оно, тем лучше.

— Лицо, о котором мы только что говорили, пытается найти одного нашего младшего офицера-стажера, который был недавно направлен на работу в Лондон. Его кличка СМ/ЛУК-ПОРЕЙ. Какими он пользуется именами для прикрытия, мы не знаем.

— Похоже на похлебку, в которой надо выловить чечевицу. — И Крейн рассмеялся собственному острословию.

Почувствовав к нему с первой минуты расположение, я рассмеялся вместе с ним. Вот теперь в трубке взревели два мотоцикла и закружили по большой бочке.

— Нужно сегодня?

— Желательно.

— Вы заказали повторный разговор по этой пуповине? — спросил он.

— Да. У нас повторный вызов в восемнадцать ноль-ноль по УНТС.

— Надо двигаться. Я перезвоню точно в восемнадцать ноль-ноль.

А сейчас было без четверти четыре. У меня было время добраться до Проститутки. Подключиться к его непрослушиваемому телефону можно было, не прибегая к УНТС. Звонить-то я ведь буду прямо в Вашингтон. Однако каждый такой разговор надо было записывать у БОНЗЫ в специальную книгу, а я не хотел, чтобы в книге Уильяма Кинга Харви этот разговор значился. Следовательно, надо было побывать в военном ведомстве, где у меня все еще был стол, хотя я не появлялся там уже целые три недели. С другой стороны, надо проехать половину американского сектора, чтобы добраться от БОНЗЫ до военного ведомства, а был как раз час пик. Кроме того, телефон у них может быть занят. И я решил провести эту операцию по-своему.

В шесть часов я снова услышал голос Крейна.

— До завтра я не смогу вам дать окончательный ответ, — сказал он, — но похоже, что у нас тут нет СМ/ЛУКА-ПОРЕЯ. Ни лука-порея, ни брюквы. Во всяком случае, в городе Лондоне.

— А разве Лондон — это вся Великобритания?

— Не думаете же вы, что британцы приглашают наше управление во все селения, где есть мельницы, верно? Так что все сосредоточены в Лондоне. Правда, у нас есть еще консульство в Манчестере. — Он помолчал. — А также в Бирмингеме. Один парень сидит в Эдинбурге. А также есть человек в Глазго. — Он что-то буркнул.

— Я вам очень благодарен за ваши старания, — сказал я. — Надеюсь, мы не слишком испортили вам день.

— Ну, по правде говоря, я собирался сыграть в гольф, но это Лондон. Так что дождь из моросящего превратился в ливень. Никакого гольфа. Словом, я ничего не потерял.

— Отлично, — сказал я.

— Я вам вот что скажу, Чарли Слоут. Мы будем продолжать поиски, но объекта, интересующего БОНЗУ, мы не найдем за чашкой чая с солдатом из тысячелетней гвардии Эдинбурга. Объект должен находиться здесь, в Лондоне. И необходимый розыск мы уже провели. Ответ отрицательный.

— Перепроверьте.

— Ну и что это нам даст?

— Дело в том, что мой начальник хочет получить сведения об СМ/ЛУКЕ-ПОРЕЕ, — сказал я. — А у ЛУКА-ПОРЕЯ не может быть обозначения СМ, если он не в Англии.

— Технически не может.

— Технически?

— Обмен посланиями безопасен, верно?

— Вы имеете в виду телефон?

— Я имею в виду, что это ex officio[35]. Надеюсь, вы не записываете нашу болтовню?

— Я и не собирался записывать.

— Прекрасно. Так вот слушайте: клички иногда живут своей жизнью. Но я этого никогда не говорил, Чарли Слоут.

— Я понял.

— Вообще, насколько все это важно?

— Не могу вам сказать, потому что и сам не знаю.

— Сообщите нашему другу, что я могу продвинуть поиски. Мы можем поднять наши досье и посмотреть, какие клички отмерли у нашего персонала, все еще находящегося в Лондоне. Это предполагает большую стирку. Резидент в Лондоне может запросить Центр в Вашингтоне, почему берлинскую базу так приперло. Хочет ли его светлость БОНЗА получить ЛУК-ПОРЕЙ такой ценой. Я готов проделать необходимую работу, если он хочет.

— Я увижу его вечером.

— Прекрасно. Жду вашего звонка утром.

— Кстати, — сказал я, повинуясь внезапно возникшей мысли, — а не может СМ/ЛУК-ПОРЕЙ быть прикомандирован к англичанам?

— Вы имеете в виду — для связи с МИ-6?

— Ну, что-то в этом роде.

— Связным он быть не может, — сказал Крейн. — Все переметные сумы связи были сегодня мной проверены.

— А не может ЛУК-ПОРЕЙ участвовать в какой-то определенной акции?

— Со специальным заданием? — Он свистнул. По непрослушиваемому телефону это звучало так, словно медведь чихнул в пещере. — Не думаю, чтобы нам удалось проникнуть под такую «крышу». Однако это может быть ответом.

Вечером я имел возможность пять минут поговорить с Биллом Харви. Они с К.Г. ехали в оперу. Он ругнулся, промучавшись с вдеванием запонок в крахмальную рубашку с плиссированной грудью.

— Хочешь сказать: полный тупик, — буркнул он.

— Нет. Мистер Крейн сделал одно интересное открытие. Он считает, что ЛУК-ПОРЕЙ, возможно, выполняет специальную миссию при МИ-6.

— Страшновато, — сказал Харви.

И покачал головой. В горле у него захрипело. Он вытащил изо рта мокрый конец сигареты, повел рукой, отыскивая пепельницу на ножке, бросил туда сигарету. И весь затрясся в приступе кашля. Мокрота начала отходить. Вслед за сигаретой он послал струю в пепельницу, и харкотина, точно пиявка, соскользнула на дно. Подтяжки у него съехали до колен. Я упоминаю все эти детали, потому что внешний вид Харви заставлял забывать о том, как работает его мозг.

— Ну и сволочь, — наконец произнес он. — Да у него точно крылья. — Он кивнул. — Мы с К.Г. можем на несколько минут и опоздать в оперу. Мне необходимо все осмыслить. Смотри, что означает этот сценарий. Сначала так называемого архивного клерка переводят с места на место в Вашингтоне, затем отправляют в Корею, затем переводят в Лондон, а теперь он выполняет специальное задание при МИ-6. Вполне возможно, что мы имеем дело с профессионалом плаща и шпаги, которого на пару недель упрятали в Змеиную яму. А почему бы и нет? Почему не укрыть спеца по взрывам в Змеиной яме? Но что же он так неаккуратно взорвал, что его таскали по всему свету? И как он связан со мной? Почему теперь он работает в Англии на МИ-6? Может, это имеет какое-то отношение к Суэцу? Черт! Хочешь верь — хочешь нет, но я люблю Вагнера, а сегодня пропущу часть «Лоэнгрина». Ты вечером свободен, сможешь встретиться со мной здесь после оперы?

— Я буду в вашем распоряжении.

— СМ/ЛУК-ПОРЕЙ прикомандирован к МИ-6. Немало мне придется обмозговать.

Как и мне. Я спустился в мою клетушку в ГИБРАЛТЕ, сбросил вес бумаги на пол, поставил будильник на 23.00 и заснул на столе.

Этот недолгий сон вывел меня из похмелья, и я проснулся с хорошим аппетитом и желанием видеть Ингрид. Однако едва я успел сделать себе бутерброд из того, что находилось в холодильнике на кухне ГИБРАЛТА, как услышал за домом нашей окруженной мешками с песком виллы звук мотора останавливающейся машины. По лицу мистера Харви, вошедшего на кухню в распахнутом смокинге и развязанном галстуке, я понял, что до «Die Hintertur» в ближайшие два часа мне не добраться.

— Ну, мы приехали так поздно, что шли по проходу, когда уже звучала увертюра, — сказал Харви. — К.Г. крайне раздражена. Она терпеть не может такого рода штуки — все равно что идти сквозь строй. Фрицы шипят на тебя. Преотвратительный звук. Пш-ш-ш! Пш-ш-ш! Мне пришлось продираться мимо старой карги в бриллиантовой диадеме, она зашипела, и я ей шепнул: «Сударыня, все мы сыновья и дочери Парсифаля».

Я смотрел на него непонимающим взглядом.

Он ухмыльнулся.

— Если в чем-то сомневаешься, изображай смущение. Стратегия покера. Том первый.

— Я сегодня слышал о ваших успехах в покере.

— Какой же недоносок рассказал тебе об этом?

— Мистер Крейн.

— Он мужик неплохой, но играть не умеет. Если мне и удастся чего-то добиться в игре, то лишь благодаря тому, что я могу угадать мысли противника. — Он рыгнул. Запахи, вырывавшиеся изо рта мистера Харви, могли представить полную картину того, что он ел. — Хаббард, терпеть не могу неясностей, — заявил Харви. — Ненавижу, когда что-то мешает.

— Дассэр.

— Эта ситуация с ГАРДЕРОБОМ застряла у меня в мозгу. Стоит она ставки или не стоит?

— Я полагаю, это мы и пытаемся выяснить…

— Наиболее навязчивые идеи, — довольно мрачно объявил он, — возникают из-за пустяков. Мозг даже ведь того же цвета, что и устрица. Значит, по логике каждая навязчивая идея — это, возможно, жемчужина. Я вот сегодня слушал музыку, а сам все время прокручивал в голове разные варианты. Я отбросил мысль, что это крупный американский спец, которого британцы готовят для Каира. Британцы никогда бы не согласились с тем, что наш технический персонал лучше их специалистов. Слишком они гордые.

— Так что же у нас остается? — спросил я.

— Будем решать по номерам. Я сегодня нарушил свое правило. В таких делах нельзя жонглировать гипотезами, их надо взвешивать. И начинать надо не с самых больших вероятностей, надо прочесать мелочи. Уразумел?

— Уразумел.

— Хорошо. Начнем с самого малого. Скажем, что мы потерпели с этой историей полный провал. Она касается всего лишь какого-то глупого бедного мальчишки, у которого есть раввин. Этот раввин сидит достаточно высоко и знает, за какую ниточку дернуть. Отсюда — КУ/КАНАТ. Может, кто-то с самого начала давал мне кое-что понять? — Он помолчал ровно столько, чтобы сердце у меня пропустило удар, затем продолжил: — Представим себе, что ГАРДЕРОБ случайно не сумел дать ответ на телеграмму касательно Вольфганга. Я некоторое время так думал, потому что это скорее всего приходит на ум. Ты знаком с принципом «бритвы Оккама»[36]? Вас этому учили в Йеле?

Я кивнул. Но не успел я рта раскрыть, как он продолжил:

— Простейшее объяснение, основанное на разрозненных фактах, будет самым правильным. Уразумел? — спросил он.

— Более или менее.

На самом-то деле, насколько я помнил, принцип «бритвы Оккама» гласит: «Pluralites non est ponenda sine necessitate» — «Многообразие не может существовать без необходимости», — но я не собирался подавлять шефа своей эрудицией.

Он задумчиво рыгнул.

— Однако простейший наш сценарий не подсказывает, почему было затрачено столько усилий на то, чтобы защитить ГАРДЕРОБ. А потому я этот сценарий отвергаю. ГАРДЕРОБ входит в какую-то команду? Если да, то в каких плутнях эта команда участвует? Первая гипотеза: они из банды Оглаушим-Билла-Харви. Более серьезная гипотеза: один из наших китов в Вашингтоне разрабатывает берлинскую карту, и Вольфганг в этом участвует, а я нет. Это меня нервирует. Возможно, Вольфганг — один конец веревочки, а я — другой. Пора выпить, вот что.

Он встал, подошел к холодильнику, достал все, что требовалось для мартини, и стал готовить себе коктейль: загрузил шейкер льдом, налил четверть дюйма виски, вылил в стакан и долил джину.

— В лучших чикагских отелях так готовят мартини, — сообщил он мне. — В барах «Амбассадора» и «Палмер-Хауса». Только нужен хороший джин. А виски добавляет этакий фланелевый привкус. Мигом пролетает в желудок.

Он выпил стакан, снова наполнил его и передал мне. Мартини действительно мигом проскочило в желудок. Пробежало огнем, похолодило ледком. Почему-то мелькнула мысль, что если я когда-либо напишу роман, то назову его «Беглый огонь, сладкий лед».

— Подведем итоги. Ты вторгся в мои размышления сегодня с гипотезой мистера Крейна. СМ/ЛУК-ПОРЕЙ, возможно, придан МИ-6. Гениально. Это, безусловно, объясняет, почему мы не находим его в лондонской резидентуре. Но это ввергает меня в худший мой порок: заставляет делать преждевременные выводы. Слишком меня волнуют гипотезы. Если я когда-либо попаду к психоаналитику, он обнаружит, что я готов трахаться со слоном. Все остальное я, так сказать, уже потрахал. Я имею в виду особей женского пола. Но от этих мартини я скоро примусь писать мемуары. Такое вспыхивает в тебе пламя, когда джин проникает внутрь. Я еще не сошел с дистанции, мистер Хаббард, просто заправляюсь паром. Эти фрицы в опере были до того противны — ш-ш-ш, ш-ш-ш.

Он откинулся в кресле и на секунду прикрыл глаза. Я не смел надеяться. Я знал, что, если не сосредоточусь изо всех сил на его желании спать и не сумею загипнотизировать его, худо мне придется, когда он откроет глаза.

— Так вот, — неожиданно объявил он. — Я отбрасываю мысль, что мы ссудили МИ-6 специалиста по взрывам. Насколько мне известно, британцы сейчас закладывают бомбы под Насера, но, как я уже сказал, они ни за что не стали бы пользоваться услугами нашего специалиста, а кроме того, это уводит нас от берлинской базы. А потому на протяжении всего «Лоэнгрина» я шествовал в другом направлении. Поскольку я не могу понять, кого ЦРУ могло так глубоко засадить в МИ-6, что и следа не найти, я воспользуюсь одним трюком по Гегелю, которому научили меня в юридическом колледже: ставлю предпосылку на голову. А что, если этот скользкий угорь, именуемый сеньором ГАРДЕРОБ-КАНАТ-ФРАГМЕНТ-ЛУК-ПОРЕЙ, является молодым тайным агентом англичан, который сумел пролезть в ЦРУ?

— «Крот»? «Крот», работающий на англичан?

— Ну, удалось же это им однажды с Берджессом и Маклином. Уж о мистере Филби я и не говорю. А то мартини у меня сразу прокиснет.

— Но эти люди работали вовсе не на англичан. Они же были агентами КГБ.

— Все европейцы, если их поскрести, — коммунисты. Поправка: потенциальные коммунисты. На свете нет чувства более сильного, чем антиамериканизм. Для всего остального мира Америка — райский сад. Зависть — самое омерзительное чувство.

— Дассэр.

Он снова налил себе из кувшина мартини.

— Предположим, МИ-6 сумела заслать в наши ряды небольшую группу. — Он задумчиво рыгнул, словно желудок его оповещал о переходе в мирное состояние. — Ну-ка, — сказал он, — возьми на себя роль адвоката дьявола.

— С какой стати англичане пойдут на такое? — спросил я. — Разве мы не делимся с ними информацией? Я полагаю, они больше потеряют, чем выиграют, от засылки к нам своих агентов, если такая штука когда-либо выплывет.

— Они с Вашингтоном все еще воняют в сторону друг друга. Мы не можем им простить того, что они построили царский шатер и накрыли им Филби. Говорят же они: «Самый паршивый англичанин значит для нас много больше, чем ваши лучшие детективы». А сейчас мы располагаем нужным им материалом, но никогда не доверим им его. Мы не можем на это пойти. Не можем, зная, что они не способны выявить агента КГБ в своем высшем эшелоне. Если бы я не вынюхал Филби, он мог бы долезть у них до самого верха. Он уже находился на предпоследней ступеньке. Русские не раз ведь демонстрировали свою способность завербовывать молодых англичан на всю жизнь. Лучших молодых людей. Скажем, ты, Хаббард, был бы оболванен КГБ еще в колледже, а потом поступил бы в управление и стал бы работать на русских. О таком противно даже подумать, верно? Откуда нам знать, что такое не происходит сейчас? Теоретически я это допускаю. У хитрых британцев есть основание залезть в наши водопроводные трубы. Это даст им возможность для самовыражения. Творческие личности, ничего не скажешь. Даже если такой английский «крот» работает только на англичан, а не на Советы, все равно мы висим на ниточке. Потому что, будь среди верхушки МИ-6 хоть один агент КГБ, рано или поздно он узнает, что у нас сидит «крот». И уж он найдет возможность завладеть товаром и передать его Советам.

Я был потрясен: получается, что моя вдохновенная ложь мистеру Крейну о том, что СМ/ЛУК-ПОРЕЙ прикомандирован к МИ-6, оборачивается угрозой Западу.

— Страшновато, — сказал Харви. — Жуть, да и только. Но я докопаюсь. В этом городе есть парочка британцев, которые премногим мне обязаны.

— Я что-то не понимаю, — сказал я. — Если британцы запустили «крота» в нашу Фирму, зачем же они отозвали его в МИ-6?

— О, они преспокойно могут снова его к нам запустить. Стремятся на шаг опережать нас — как они уже и сделали. Я думаю, они запаниковали. Увидели, что я пошел по следу, и решили засунуть его обратно в МИ-6 для безопасности.

— На данный момент, — спросил я, — это ваша основная гипотеза?

— На данный момент. — Он глотнул было мартини и тотчас отодвинул стакан от губ. — Но каков же наш следующий шаг? — спросил он.

— Вот этого-то я и не знаю.

— Что ж, вернемся к прежним гипотезам. Просеем их. Одну за другой. От самой простой до самой сложной. Только пустой домысел не выглядит лучше при повторном рассмотрении.

— Точно.

— Итак, Хаббард, возвращаемся к самому малозначительному. Ты помнишь эту гипотезу?

— Дассэр.

— Изложи.

— Вся эта история с самого начала должна была кончиться провалом.

— И?… — не отступался он.

— Связано это с несчастным парнем-начетчиком.

Он уставился мне прямо в глаза. Последние две-три недели я этого ждал. Он славился своей способностью смотреть на тебя как мертвец и как если бы ты тоже скоро стал мертвецом. В его взгляде не было ни света, ни сострадания, ни издевки — лишь тупой груз подозрения.

Я выдержал испытание, но, как только он отвел глаза, на меня снова навалилось похмелье. Джин, недавно поступивший мне в кровь, отдавал кислятиной. Тем не менее я налил себе еще.

— Да, — сказал я, — это было вашей первой гипотезой.

— Правильно. Я попросил тебя составить список всех младших чинов, которые после Фермы попали в Змеиную яму. Затем сказал, чтобы ты выяснил их клички.

— Дассэр.

— Ты это сделал?

— Возможно, я был не слишком радив.

— Ладно. Я знаю, как ты был занят. Все мы бываем нерадивы. Однако завтра ты садишься на связь с Вашингтоном и приносишь мне фамилии.

— Есть.

— А сам ты когда-нибудь бывал в Змеиной яме?

Таился ли в этом подвох? Некий инстинкт побудил меня сказать:

— Дассэр.

— Так, — сказал он. — Мне говорили, что тебя видели там.

— Ну, я был там совсем недолго, — сказал я. — Но можем, пожалуй, начать и с меня.

— Какая у тебя была кличка, когда ты был в Змеиной яме?

— Да разве вы не помните, сэр? Я же говорил вам, что не могу ее открыть. Она у меня из Технической службы.

— Но ты же пришел в Змеиную яму со своей кличкой!

— Дассэр.

— Она у них там где-нибудь значится?

— Понятия не имею. Я ни в каких книгах не расписывался, когда приходил.

— По всей вероятности, я смогу вычислить твою кличку. Но не будем зря тратить время. Разматывай пленку дальше, хорошо? — Глаза у него теперь были спокойны и широко раскрыты, как окна.

— Так вот, сэр, я ждал, пока мне дадут допуск в Техническую службу. А для прикрытия мне было велено использовать Змеиную яму. Мои соседи по квартире в Вашингтоне считали, что я хожу туда каждый день. Для прикрытия мне дали пропуск в Змеиную яму, и пару дней я старался делать вид, будто тружусь там. Я брал какую-нибудь папку и шел с ней по коридору, потом возвращал ее на место. Можно сказать, это было что-то вроде моей работы здесь, в военном ведомстве.

— И с кем же из товарищей по подготовке ты сталкивался во время этих своих экскурсий?

— Вот этого я не помню. Пытаюсь вспомнить. Но не припоминаю ни души. — Это по крайней мере было правдой. Я ведь был единственным из моего подготовительного взвода, кого направили туда.

— Но настоящей работой ты там не занимался?

— Нет, сэр. Никакой.

— Хорошо. Поставим на этом точку.

— Дассэр.

— Сделай утром эти несколько звонков в Вашингтон.

— Будет сделано.

Я направился было к выходу. Он поднял руку.

— Хаббард, на данный момент я подписываюсь под гипотезой о МИ-6. Но теперь я попристальнее посмотрю на тебя. Потому что ты впервые сказал мне, что немножко обтоптал подметки в Змеиной яме.

— Прошу извинить меня, сэр. Поверите ли, я считал это такой мелочью. Я просто не подумал вам об этом сказать.

— Ну, не стой тут, изображая из себя Иуду Искариота. Ты работаешь на меня. А я из-за ерунды не поворачиваюсь к людям спиной. Только в том случае, когда они не проходят теста на детекторе лжи.

— Дассэр.

Я вышел из комнаты так, что даже дверная ручка не скрипнула. Желание поискать Ингрид исчезло. Мне нужен был Проститутка. Значит, надо идти в военное ведомство и пользоваться непрослушиваемым телефоном — другого выхода не было. Впервые со времени подготовки на Ферме я использовал тактику ускользания: доехал на такси из ГИБРАЛТА до Шарлоттенбурга, там вышел и прошел с полмили пешком, затем проделал обратный путь на другом такси и вышел в нескольких кварталах от военного ведомства. При этом я обнаружил, что быть уверенным в отсутствии слежки почти невозможно. Пустынная улица была полна теней, поездка ночью на такси сопровождалась неожиданным появлением одних и тех же машин. Я все же решил, что на восемьдесят процентов убежден в отсутствии слежки, хотя взвинченное состояние, в каком я находился, подсказывало, что шансов пятьдесят на пятьдесят.

Проститутка, на которого мне посчастливилось сразу выйти, как раз приехал домой ужинать. Он выслушал мой рассказ, обратив особое внимание на эпизод с Батлером и Вольфгангом, затем на мой разговор с Крейном и на мое несколько приправленное признание Биллу Харви в том, что я работал в Змеиной яме. Я подумал было сказать Хью про Ингрид, поскольку у нее время от времени наверняка будет какая-нибудь информация для продажи, но потом решил, что не стоит. Сначала главное.

— Что ж, — сказал Проститутка, когда я умолк. — Харви явно сосредоточил внимание на самом значительном и на наименее значительном сценарии — на МИ-6 и на тебе, милый мальчик.

«Милый мальчик» прогремело металлическим эхом по непрослушиваемому телефону.

— Да, — сказал я, — я пришел к такому же выводу. — Мой голос прозвучал, наверное, пронзительным криком чайки.

— Я намерен, — сказал Проститутка, — перетянуть весы в сторону МИ-6. У меня там есть приятель. Он для меня сделает все необходимое. Харви будет нацелен на наших британских собратьев и дня на два успокоится.

— А что будет, когда так и не выяснится, кто же это?

— Харви снова возьмется за тебя.

— Дассэр.

— Тем временем я подключусь к Сводному архиву, — сказал Проститутка, — и получу несколько кличек — ты скажешь, что взял их в Пропускной. Просто клички нескольких безобидных тунеядцев из Змеиной ямы. Мы подберем таких, чтобы были более или менее твоими однолетками, а то Харви еще начнет сомневаться, как ты выполняешь его задание. Кстати, ты не знаешь чьей-нибудь клички?

— Знаю, — сказал я. — Но разве это будет справедливо? Ведь я могу испортить карьеру приятелю.

— До этого никогда не дойдет. Я принял решение. Ты попал в эту кашу из-за меня. Поскольку у меня есть законный повод приехать в Берлин к Харви по делам Фирмы, я и приеду.

Я не знал, понимать ли это как обещание помощи или же как гарантию того, что моя фортуна катится в пропасть.

— А пока, — продолжал он, — заведи-ка разговор с миссис Харви о решении ее мужа перейти из ФБР в ЦРУ.

— Она ведь тогда еще не была за ним замужем, — сказал я.

— Я это знаю. Просто хочу получить версию этой истории. Билл Харви наверняка ей говорил. Постарайся выудить из дамочки побольше подробностей. И прихвати с собой магнитофончик.

— Не знаю, правильно ли это будет, — сказал я. — Она хорошо ко мне относится.

— Ты говоришь, как маленькая сестренка, которой у меня никогда не было, — сказал Проститутка.

— Хью, при всем моем уважении — а я вас уважаю…

— Гарри, ты попал в жесткую игру. Так что, надеюсь, ты сию минуту прекратишь хныкать. Совесть побудила тебя заняться этой профессией А теперь ты вдруг обнаружил, что твоя профессия заставит твою совесть частенько считать, что ее используют, на нее плюют, возмутительным образом с ней обходятся, что она распространяет зловоние.

— Распространяет зловоние?

— Что она как чума. Я бы ничуть не удивился, если б мне сказали, что железо — если считать, что железо обладает чувствами, — испытывает нечто подобное, когда в процессе обжига вынуждено отдавать печи свою серу.

— Я это сделаю, — сказал я.

Я и сам не знал, удалось ли мне приглушить свою совесть или же я был втайне доволен поручением. Что-то новое зашевелилось во мне.

— Добудь подробности, — сказал Проститутка. — Чем больше подробностей, тем лучше.

— Она женщина неразговорчивая.

— Да, но она любит своего мужа. Или по крайней мере так ты мне говорил. Поэтому любая несправедливость по отношению к нему засела в ее памяти. А когда человек неразговорчивый разговорится, это подобно извержению вулкана. Поскольку Эдгар Будда, похоже, в своей обычной изящной манере сказал Биллу Харви, чтобы он катился ко всем чертям, поиграй на ее возмущении.

— Мои наилучшие пожелания Киттредж, — сказал я.

— Конечно.

— Хью!

— Да?

— А что, если я обнаружу Вольфганга? Предположим, что тот парень, которого я видел в баре в подвале, и есть Вольфганг.

— Отличная мысль, Гарри. Подготовь почву. Я, возможно, захочу сам на него взглянуть.

— Когда вы здесь будете?

— Думаю, дня через три.

Когда мы повесили трубки, мне пришло в голову, что ситуация может гораздо раньше достичь финальной черты.

А, да ладно. Я был слишком взбудоражен, чтобы идти спать. И я отправился на поиски Ингрид, но это оказался ее выходной день, и в «Die Hintertur» было пусто. Я присел у стойки бара и принялся флиртовать с Марией, а она поддразнивала меня насчет Ингрид. Она явно получила полный отчет о нашем времяпрепровождении.

— Хватит об этом, — сказал я. — Я предпочитаю тебя.

Мария загадочно улыбнулась. Не знаю, что позабавило ее, но двумя днями позже я свалился от гонореи.

10

В военном госпитале, куда я отправился лечиться, я встретил Дикса Батлера. Я впервые столкнулся с ним после той ночи, которую мы провели в городе, и он быстро показал, как надо соблюдать этикет в сфере секса: ни слова об эпизоде на конспиративной квартире. Для светских развлечений я для него не существовал. Зато он пошутил над тем, что на нас обоих свалилась одинаковая напасть, и я облегченно вздохнул, увидев, что он так легко к этому относится. Я-то относился иначе. Я колебался, прежде чем пойти в американский госпиталь, так как не хотел пачкать свое имя. С другой стороны, по нашим правилам сокрытие венерической болезни считалось серьезным проступком. Судя по всему, этот визит к врачу не будет занесен в мое «Досье № 201», но абсолютно уверен в этом я не был. А избрал я официальный путь, следуя наставлениям, которые были даны младшим офицерам по прибытии в Берлин. Нам было сказано, что нежелательно обращаться к западногерманским врачам, так как — кто знает? — доктор ведь может оказаться восточногерманским агентом. В Штази имелся постоянно пополняемый список сотрудников Госдепартамента и ЦРУ. А поскольку местные врачи обязаны сообщать о всех случаях венерических заболеваний западноберлинскому начальству в области здравоохранения и эти карточки могут попасть в лапы восточногерманской полиции, то твоя болезнь может стать достоянием Штази. И они могут шантажировать тебя исходя из того, что ты не сообщил о своей болезни соответствующему отделу ЦРУ. Это считалось достаточно убедительным доводом.

Так или иначе, я не стал оберегать свой зараженный член от зорких глаз ЦРУ. Мне, правда, хотелось остаться наедине со своим позором и гордостью (как-никак гонорея — мужская болезнь!), да и не хотелось рассказывать подробности проведенной с Ингрид ночи. Однако в госпитале меня попросили назвать женщину, которая меня заразила.

— Понятия не имею, — сказал я. — Их было несколько.

— Перечислите имена.

Я выдал несколько имен — назвал несуществующих Элли, Кэти, Кармен, Регину и Марлену — и рассадил их по разным барам.

— Я рекомендовал бы вам поумерить свою сексуальную жизнь, — посоветовал медик.

— Молодость-то бывает только однажды.

— Если вы еще раз явитесь к нам с венерической болезнью, это попадет в ваше досье. Вторичное заражение уже отмечается.

— Есть.

Надоело мне говорить «есть». И сейчас присутствие Дикса Батлера несколько приободрило меня. Он ведь тоже пришел в госпиталь и, судя по всему, знал, как надо держаться.

— Ты когда-нибудь говорил Биллу Харви, что я был в Змеиной яме? — спросил я его, пока мы сидели в приемной.

— Говорил.

— Когда?

— Три-четыре дня назад. Дядюшка Билл позвонил и спросил меня об этом.

— А ты знаешь, что я находился в Змеиной яме только для прикрытия?

— В самом деле? Что же ты прикрывал?

— Не станешь повторять? — спросил я.

— Нет, если меня снова впрямую не спросят. Я тебе вот что скажу, мой мальчик: слово дядюшки Билла для меня закон. Ведь это он вытащил меня сюда из целой кучи стажеров.

— Ну, так на самом-то деле я подвизался в Технической службе.

— Вместе с Розеном?

— Я там не видел Розена.

— А я получаю письма от Розена. Длиннющие, как роман. И все про работу. Он просто псих, которого надо сажать на цепь. Он наблюдал через одностороннее зеркало за одной проституткой в Сан-Франциско. Она должна была подмешивать в питье ребятам разные наркотики, чтобы проверить, какой, больше развязывает язык.

— Не дашь мне взглянуть на письма Розена?

— Если он такой дурак, что обо всем этом пишет, почему же не показать их тебе?

И по всей вероятности, поскольку я такой дурак, что рассказал Диксу про то, что работал в Технической службе, почему бы ему не повторить все это Харви. У меня было такое чувство, что я провел неплохой маневр.

Я обнаружил в себе некоторые перемены. Хоть я и перестал пользоваться благосклонностью Короля Билла, я чувствовал, что стал не слабее, а, наоборот, в чем-то сильнее. Не знаю, закалилась ли моя совесть, превратившись из железа в сталь, но я чувствовал себя как солдат, трясшийся во время боевой подготовки, а теперь, вступив в бой, обнаруживший, к своему удивлению, что жизнь его стала на порядок выше. Ты знаешь, что через день или через час умрешь, и тем не менее волнение исчезло. Все чувства обострены. И даже неблизкие отношения обрели значение. Возможно, я никогда больше не увижу Ингрид, но инстинктивно чувствую потребность ее оберегать. Сражение, как я обнаружил, вызывало у меня и что-то близкое к веселью, и грусть по поводу краткосрочности жизни (в данном случае — карьеры), но я был спокоен.

Утром, после моего последнего ночного разговора с Хью Монтегю, Харви сообщил мне о моем новом статусе.

— Малыш, — сказал он, — я ограничиваю твой доступ.

— Дассэр.

— Не могу сказать, как надолго. Надеюсь, скоро все разрешится. Во всяком случае, одна счастливая новость для тебя есть.

— Сэр?

— Крейн звонил мне сегодня в восемь утра. Последние два дня он провел в препирательствах с МИ-6. Сначала они ничего ему не ответили. Потом заверили, что на полу нет ни единой капли лукового сока. Шестью часами позже, в шесть ноль-ноль по лондонскому времени, они позвонили ему домой и разбудили его. «Попридержите вашу прыть, — сказали ему. — Дело сложное. Больше ничего не можем сказать».

— Это значит, что СМ/ЛУК-ПОРЕЙ работает в МИ-6.

Проститутка как минимум сделал один решающий звонок.

— Похоже, что так, верно? — сказал Харви.

— Что ж, сэр, я проболтаюсь в канцелярии столько, сколько вам будет угодно, но я, право, не понимаю…

— Смотри не описайся.

— Мистер Харви, если из МИ-6 больше ничего не поступит, а по всей вероятности, так оно и будет, это по-прежнему будет висеть на мне. Вы могли бы уже снять с меня это задание.

— Нечего за меня решать, что я могу, а чего не могу.

Меня вдруг осенило:

— Можно высказать одну догадку?

— Только ответа на нее ты, по всей вероятности, не получишь.

— Вы нашлете МИ-5 на МИ-6. — Конечно, так оно и будет. Он наверняка знает достаточно народу в МИ-5 со времени своей работы в ФБР.

— Возможно, проведу одну-две беседы, — признался он.

Учитывая возникшие у него подозрения, я был потрясен, что он мне это выложил, и, однако же, я мог понять почему. Я ему нравился. Я был хорошим учеником. Если он все время требовал, чтобы я раскрывался, то ведь и сам немало раскрывался передо мной.

В конце дня Проститутка сделал еще один шаг. Из Вашингтона мне пришла телеграмма с именами трех людей, работавших в Змеиной яме. Фамилии их сопровождались кличками. После расшифровки получилось: ПОД ВЫСШИМ КАЧЕСТВОМ ПОДРАЗУМЕВАЕТСЯ СМИТ; ПОД СБИТЫМ ПОДРАЗУМЕВАЕТСЯ РОУНТРИ; ПОД ПАСХОЙ ПОДРАЗУМЕВАЕТСЯ ОʼНИЛ. — КУ/ЦЕРКОВНЫЙ ХОР.

КУ/ЦЕРКОВНЫЙ ХОР был одним из моих соседей по Вашингтону. Это был Эд Гордон. Я был потрясен откровенностью послания и тем, как быстро сработал Проститутка. Эд Гордон, если его спросят, конечно, станет отрицать, что посылал такую телеграмму, но кто же ему поверит? Предположим, он удовлетворил мою просьбу о нескольких кличках из Пропускной, но разве он в этом признается? Бедный Эд Гордон! Правда, я никогда его особенно не любил. В двадцать восемь лет он уже изрядно облысел, щеки у него были синие от обилия растительности — он по два раза в день брился — и, сидя в Вилланове, немало времени дебатировал сам с собой, поступать ему в ЦРУ или же в ФБР. Кроме всего прочего, он был педант и не любил проигрывать в споре. Бедный Эд Гордон! В данном споре он может лишиться яиц. Да, я чувствовал себя этаким бойцом-ветераном. И притом хорошим бойцом. Теперь до конца рабочего дня у меня есть чем накормить Короля Билла. А он посмотрел на три клички и хмыкнул.

— Как ты сумел это добыть? — спросил он.

— Лучше вам этого не знать, сэр.

— Может, и лучше. — Он протянул мне листок. — Можешь добыть еще? — спросил он.

— Из этого источника — нет.

— Попробуй другой источник. Мои ребята в Вашингтоне могут встретиться с парочкой этих парней после того, как мы проверим на допуск их досье. Но поскольку настоящий актер, похоже, застрял в МИ-6, придется подождать. Сегодня вечером я отправляюсь на юг Германии для встречи с одним человеком.

Я подумал, что Билл Харви, по всей вероятности, поедет в Пуллах, южнее Мюнхена, где находится Центр Федеральной службы информации генерала Гелена.

— Ну, лететь вам предстоит недалеко, — сказал я.

Он покачал головой.

— Я еду машиной. Ночью можно покрыть такое расстояние за пять часов, учитывая проверки и все прочее, но большую часть пути придется делать по сто пятьдесят-сто шестьдесят километров в час. Тут поможет мартини. Потом немножко посплю и на заре уже буду готов к встрече.

— Жаль, что я не могу поехать с вами, — вырвалось у меня.

— Малыш, не устраивай истерик.

— А кто меня замещает?

— Есть один запасной, на которого я всегда могу рассчитывать.

— К.Г.?

— Она едет со мной. — Он не упустил случая пожать мне руку. — Увидимся через пару дней. И приготовь мне товар.

— Мистер Харви!

— Дассэр.

— Пожалуйста, не говорите К.Г., что я persona non grata.

Он был явно доволен.

— Малыш, да ты чистое золото, — сказал он.

Я оставил его за столом под термитными бомбами. Я уже привык к их виду, как и к мрачным физиономиям родственников.

Однако я пробыл у себя на квартире не более двух-трех минут, как зазвонил телефон. Это был Харви.

— Собери вещички, — сказал он. — Ты едешь.

Я стал было его благодарить, но он оборвал меня.

— Да нет, черт подери, не меня надо благодарить, — сказал он. — Это все тот тип, к которому я еду. Он потребовал, чтобы я прихватил тебя с собой. Говорит, вы встречались в Вашингтоне.

— Вот как?

Теперь я уже не мог представить себе, кто бы это мог сделать? Неужели Проститутка? Он что же, приехал и сразу отправился в Федеральную службу информации? И там напрямую продемонстрировал нашу связь? Однако следующие слова Харви ликвидировали это предположение.

— Где ты мог с ним встречаться, не могу себе представить, — сказал он. — Этот фриц не так часто ездит в Вашингтон.

11

Выехали мы только в полночь. Похоже, были какие-то трудности с заправкой. Харви не хотел заезжать по дороге на военную заправочную станцию США, поскольку некоторые из них — особенно ночью — обслуживались гражданскими лицами, притом немцами; не желал он останавливаться и на какой-нибудь военной базе, где пришлось бы будить сержанта, ведающего снабжением, чтобы получить доступ к хранилищам горючего.

— В прошлый раз я целый час на этом потерял, — ворчал он. — Чертов ключ от хранилища был у сержанта в штанах, а штаны висели на крючке в борделе.

— Билл, неужели по поводу каждой ерунды надо рассказывать историю? — спросила К.Г.

Проблема состояла в том, что в багажник «кадиллака» никак не удавалось засунуть достаточное количество пятигаллоновых канистр, а Харви не желал пристегивать их к крыше.

— Снайпер может попасть в нас разрывной пулей.

— Билл, а почему мы не летим? — спросила жена.

— На нашей воздушной базе работает пара механиков-немцев. Им ничего не стоит устроить саботаж с самолетом. Не мешает это знать.

Снабженцы наконец сумели всунуть в багажник пуленепробиваемое вместилище для горючего, и, потеряв на этом два часа и еще час на то, чтобы забрать понадобившиеся в последнюю минуту бумаги, мы отчалили: мистер Харви сидел впереди, а мы с К.Г. сзади.

Это была, как он и обещал, стремительная поездка. На пропускном пункте у въезда на Бранденбургское шоссе нас без труда пропустили в Восточную Германию, как и на втором пропускном пункте, к которому мы подъехали через час, так как дальше дорога на юг снова шла через Западную Германию. Мы ехали мимо ровных черных полей, Харви попивал свое мартини и рассказывал историю про одного советского агента: после поимки выяснилось, что у него под золотой коронкой микропленка с сообщением.

— Это я выявил мерзавца, — сообщил нам Харви. — «Просветите его рентгеном», — сказал я, ну и, конечно, между пломбой и дном дупла обнаружилась темная линия. «Либо дантист был плохой. — сказал я своей команде, — либо у него там микропленка». Извлекли пломбу. Эврика — микропленка! М-да, русские не перестают совершенствоваться в этом деле. Когда-нибудь слышали об их пистолете с синильной кислотой? Ничегошеньки. А исполнитель подходит к вам на улице, стреляет вам в лицо, и — хлоп! — вас нет. Протяните несколько часов со вскрытием, и вы не обнаружите никаких следов отравления. Вот почему я не хожу по берлинским улицам. Я хочу, чтоб мои друзья знали, что меня прикончили Советы, а не терялись в догадках, не лопнул ли у меня сосуд от того, что я перебрал. — Он снова налил себе мартини. — Застраховаться от такого рода нападения, Хаббард, — продолжал он, — если, конечно, ты предполагаешь, что такое может с тобой случиться, можно, проглотив перед выходом немножко триосульфата соды. Дозу надо посмотреть в медицинском шкафчике в ГИБРАЛТЕ, Секретном справочнике 273-Эй-Кью, или же — этот метод более подходящий, потому как, прежде чем отправиться в небытие, у тебя будет десять-пятнадцать секунд, — надо всегда иметь в кармане пиджака несколько капсул амилнитрата. Заглатывай их как можно скорее после нападения. У меня всегда несколько штук наготове. — Он открыл отделение для перчаток, достал бутылочку и вытряхнул несколько капсул на ладонь. — Вот, — сказал он, передавая с полдюжины капсул назад, К.Г. и мне, — держите их при себе. Эй, смотри за этими фургонами, Сэм! — добавил он без паузы, обращаясь к шоферу. — Объезжай подальше все фургоны, какие встретишь на пути. — И Сэм резко крутанул влево при скорости в сто миль в час, объезжая на большом расстоянии фургон, запряженный лошадью, которая тихо трусила по обочине. — Я не доверяю фермерам, которые едут с повозкой в два часа ночи, — заявил Харви и вернулся к разговору о пистолете с отравленными пулями. — Я однажды видел такой в работе в Пуллахе, куда мы, Хаббард, едем, если ты еще не догадался.

— Догадался.

— Фрицы убили собаку, чтобы нам продемонстрировать этот револьвер. Сотрудник, проводивший показ, просто подошел к собаке, выстрелил и отошел. Собака растянулась плашмя. Была мертва уже через минуту. Мы наблюдали это через стекло.

— Хотелось бы мне добраться до тех, кто убил пса, — сказала К.Г.

— Подумаешь, одной собакой меньше, зато в наших зрачках навеки запечатлелась эта картина. Советы ведь ни перед чем не останавливаются.

— Немецкая разведка тоже любит такие штуки, — не отступалась К.Г.

— Стой-стой, — сказал Билл Харви, — ты чернишь друзей мистера Херрика Хаббарда, которые пригласили его в Пуллах на уик-энд.

— Шеф, клянусь, я не знаю, почему он меня пригласил, — сказал я.

— Ну-ка взгляни на это, — сказал Харви, передавая мне карточку размером пять на семь, на обеих сторонах которой был напечатан текст через один интервал. — Вот так я хочу, чтобы мне представляли справки, если я дам тебе подобное задание. Пропускаем историю. Берем только главное. Для быстроты.

При свете лампочки у заднего сиденья «кадиллака» я прочел:

РЕЙНХАРД ГЕЛЕН

Ныне начальник Федеральной службы информации, известной как штаб орг. в Пуллахе, на берегу реки Изар, в шести милях к югу от Мюнхена. Первоначально — небольшой комплекс домов, коттеджей и бункеров. Был построен в 1936 году для Рудольфа Гесса и его аппарата. Впоследствии — резиденция Мартина Бормана. После II мир. войны военная разведка США отдала это Гелену. Генерал поселился и устроил свой служебный кабинет в «Белом доме» — большом двухэтажном особняке посреди угодья. В столовой первого этажа роспись стен не менялась со времен Бормана — Гесса. Полногрудые немки плетут венки из пшеничных колосьев. Фонтан в саду окружают скульптуры молодых людей в позах гимнастов.

В настоящее время в Пуллахе появилось немало современных построек. 3000 офицеров и сотрудников работают там сейчас.

Гелен — 5 дюймов 7 футов роста, почти совсем лысый. На ранних фотографиях выглядит стройным. Сейчас пополнел. Часто носит очень темные очки. Отличается чрезмерно большими ушами. Носит туфли на каучуке. Хороший семьянин.

Клички: единственная, которой мы располагаем, — доктор Шнайдер. Теперешнее имя неизвестно. Путешествуя в качестве доктора Шнайдера, Гелен часто меняет парики.

А не его ли я видел в плавучем домике? Маленький человечек с большими ушами, ахавший и охавший по поводу каждого шага, который делал на шахматной доске Проститутка? Я сгорал от любопытства. Вот теперь я знаю, что значит сгорать от любопытства.

— Ребята Гелена держали лебедя, — сказал Харви. — Он был натаскан плыть на ультразвуковой сигнал. Под крылья ему подшили два непромокаемых пластиковых пакета. И лебедь скользил по озеру Глиникер из Потсдама в Западный Берлин, доставлял в пакетах бумаги, забирал новые инструкции и плыл назад под мостом, что в Восточной Германии, с которого русские часовые бросали ему хлеб. Вот это курьер!

— Прелестная история, — заметила К.Г.

— А с другой стороны, организация Гелена с каждым месяцем расширялась, и фрицы страдали от хронической нехватки фондов, — добавил ее супруг. — Гелен вовсю плакался нам. Он отвернулся от американских военных и подписал контракт с ЦРУ, а мы, по его мнению, недостаточно быстро бросали в топку золото. Ну, на самом-то деле мы выдали целое состояние, но ему все было мало.

Жадная сволочь. Но, как ты понимаешь, деньги были нужны ему не на личные нужды, а для организации. И Гелен довел это до сведения своих генеральных агентств.

— Это еще что такое? — спросила К.Г.

— Примерно то же, что наши резидентуры, только они расположены в каждом крупном германском городе. «Обогащайтесь», — говорил Гелен генеральным агентствам, садился на телефон и звонил своим старым дружкам в американской армии. Если вздумаешь писать работу об американской коррупции, возьми в качестве примера курицу и яйцо. Что было сначала? Американская армия или американская мафия? Так или иначе, Гелен и наши ребятки состряпали такой маневр, основанный на взаимном доверии. Генеральные агентства передают парочку мелких агентов Штази американской военной полиции, которая не в состоянии выявить шпиона, даже если он в этом признается. Теперь в обмен на то, что наши ребята получили нескольких привратников, работающих на Советы, военная полиция грузовиками доставляет американские сигареты местным генеральным агентствам. Организация быстро продает эти сигареты на черном рынке, чтобы было чем в пятницу заплатить людям. Затем, как только люди организации отойдут с деньгами от покупателей, военная полиция конфискует сигареты и возвращает их организации, которая, в свою очередь, снова продает их на черном рынке. Одни и те же десять тысяч блоков «Кэмел» перепродаются по пять-шесть раз. Это, друг мой, происходило в конце сороковых годов, задолго до того, как я попал сюда. В добрые старые времена.

— Расскажи историю про генерала Гелена и мистера Даллеса, — попросила К.Г.

— М-да… — Он хмыкнул и умолк.

Я чувствовал, что Харви противится желанию рассказать мне еще одну историю. Или, может быть, он вспомнил, что я не в фаворе?

— Расскажи же, — повторила К.Г.

— Ладно, — сказал он. — Ты когда-нибудь слышал о генерал-майоре Артуре Трудо?

— Нет, сэр.

— Года два назад Трудо возглавлял американскую военную разведку. Когда канцлер Аденауэр был в пятьдесят четвертом году с визитом в Вашингтоне, Трудо сумел уединиться с ним и выложил все про Гелена. Трудо имел глупость сказать Аденауэру, что ЦРУ не должно поддерживать западногерманскую организацию, возглавляемую бывшим нацистом. Проникни это в мировую печать — всем заинтересованным лицам пришлось бы несладко. «Ja, — говорил Аденауэр. — Я не поклонник нацистов, — говорит он Трудо, — но в германской политике нельзя приготовить омлет из трех яиц без того, чтобы одно не было тухлым». Один из людей Аденауэра передает этот разговор Гелену, и тот жалуется Аллену Даллесу. Наш директор отправляется с этим в Белый дом и ставит в известность президента Эйзенхауэра, что генерал Трудо забивает гол в ворота американских интересов.

«Я слышал, — говорит Эйзенхауэр Даллесу, — что этот ваш Гелен — отвратительный тип».

«В шпионаже нет архиепископов, мистер президент, — говорит Аллен. — Гелен, возможно, мерзавец, но я ведь не собираюсь приглашать его в мой клуб». Ну и пошла битва рыцарей. Министр обороны и объединенные начальники штабов были на стороне Трудо. И тем не менее Аллен выиграл. Джон Фостер Даллес всегда умел шепнуть президенту на ухо последнее словцо. Трудо отослали командовать птичками на Дальнем Востоке. Мне кажется, однако, это поднапугало Гелена. Он, по-видимому, решил, что немецкие деньги вернее американских. Через год он убедил фрицев, сидящих наверху, взять организацию под германское крылышко. И теперь мы имеем Федеральную службу информации. Конец рассказа. Хватит обогащать молодой ум. А теперь скажи мне, малыш, что ты знаешь о нашем приятеле.

Я ждал этого вопроса на протяжении всего его рассказа. А он рассказывал так же сосредоточенно, как лев ест мясо, держа в обеих лапах кусок. Потом — раз! — мотнет головой, и ты в его пасти.

— Я очень мало знаю об этом человеке, — сказал я, но, поскольку продолжало царить молчание, вынужден был добавить: — Я готов сообщить вам все подробности нашей встречи.

— Давай, — сказал Харви. — Подробности.

— Я видел Гелена в доме одного приятеля моего отца. Гелен там выступал под именем доктора Шнайдера. Я с ним и двумя словами не перебросился. Он играл с хозяином в шахматы. Я поражен, что он помнит меня.

— Кто был этот хозяин?

— Хью Монтегю.

— Монтегю — большой друг твоего отца?

— Я не знаю, насколько они дружны.

— Но достаточно, чтобы тебя пригласили на ужин.

— Дассэр.

— А о чем Монтегю говорил со Шнайдером?

— Да ни о чем особенном. Шнайдер представлялся концертирующим пианистом. По его утверждению, он давал концерт для Вильгельма Пика, президента Восточной Германии. Шнайдер сказал, что Пик — варвар с низменными вкусами. И был рад, когда уехал из его официальной резиденции в замке… забыл название.

— Замок Нидершон и еще как-то?

— Да.

— Отлично.

— Пик выходит из официальных апартаментов, идет в одну из комнат крыла для слуг, снимает ботинки, надевает тапочки и ветхое старье и готовит сам себе ужин. Капустный суп, холодные макароны, на десерт — пудинг. Все это он ест из одной оловянной тарелки — пудинг вместе с макаронами. Помню, я удивился, откуда доктор Шнайдер знает все это, если он всего лишь играл на официальном концерте для Пика.

— А еще о чем говорили Монтегю и Гелен?

— О шахматах.

— Кстати, вот проверенная фотография Гелена. — Харви передал мне снимок. — Просто чтобы удостовериться, что Шнайдер и есть Гелен.

— В тот вечер на нем был седой парик, но да, я узнаю его.

— На сто процентов уверен?

— Могу сказать: на сто.

— Отлично. Значит, Гелен и Монтегю говорили при тебе про шахматы. И ни о чем больше?

— Я большую часть вечера разговаривал с миссис Монтегю.

— С Киттредж?

— Дассэр.

— О чем?

— Да ни о чем — так, болтали.

— Проясни.

— Видите ли, сэр, мне легче разговаривать с миссис Монтегю, чем с ее супругом. Мы с ней говорим обо всем на свете. Насколько я помню, мы смеялись на кухне над доктором Шнайдером, то есть Геленом, — он издавал такие смешные звуки, когда играл в шахматы.

— Как давно ты знаком с Монтегю?

— Я познакомился с ним на его свадьбе с Киттредж. Видите ли, она наша родственница. Ее отец купил летний дом нашей семьи. А после этого я раз или два встречался с мистером Монтегю в компании.

— И что ты о нем думаешь?

— Это айсберг. Девять десятых под водой.

— Ох, до чего же верно! — воскликнула К.Г.

— Что ж, — сказал Билл Харви, — у нас теперь есть некоторая картина, почему Гелен попросил меня привезти тебя в Пуллах.

— Мы с Киттредж троюродные брат и сестра, — сказал я. — Если она упомянула Гелену о нашем родстве, он вполне мог пожелать ответить любезностью на любезность. В той справке, которую вы мне давали, говорится, что он хороший семьянин.

— Не хочешь же ты сказать, что Киттредж попросила его пригласить тебя?

— Нет, шеф. Только то, что Гелен может знать, кто работает на вас в ГИБРАЛТЕ.

— На каком же это основании ты пришел к такому выводу?

— У меня такое впечатление, что все знают всё в Берлине.

— Ах ты, сукин сын, это так!

Не знаю почему, но он прекратил разговор. Харви обладал способностью заканчивать разговор так же внезапно, как гаснет свет при повороте выключателя. Мы ехали молча, а он продолжал подливать себе из кувшина мартини. Равнина сменилась холмистой местностью, но дорога шла прямо, и движения по ней не было. У Брауншвейга мы свернули с магистрального шоссе на двух- и трехрядное — шофер снижал скорость до девяноста миль по прямой, до семидесяти на поворотах и до шестидесяти, когда мы проезжали через поселки. Гонорея и скоростная езда на машине, как я обнаружил, не ладили друг с другом. Однако мое желание отлить подавляло недавно приобретенное знание цены, которую придется за это платить. Близ Айнбаха мы снова выехали на магистральное шоссе и помчались по нему со скоростью сто двадцать миль в час. От Бад-Хершфельда снова начались проселочные дороги, и после бесконечного кручения по холмам, лесам и деревням мы прибыли в Вюрцбург, откуда уже лучшая дорога шла в Нюрнберг, а затем — последний отрезок магистрального шоссе до Мюнхена. В 4.30 утра мы прибыли на круглосуточно открытую заправочную станцию, и Билл Харви снова заговорил.

— Требуется остановка, — сказал он.

Мы остановились в тени за заправочной станцией.

— Проверь мужскую уборную и женскую тоже, Сэм, — велел Харви шоферу. Сэм, вернувшись, кивнул. Харви вылез из машины и подал знак мне.

— А ты как, пойдешь? — спросил он К.Г.

— Долгие поездки никогда меня не волнуют, — ответила она. Он что-то буркнул. От его дыхания в ночном воздухе остался след джина.

— Пошли, малыш, только ты да я, да стены срачки. — И, взяв свой чемоданчик, протянул его мне.

Хотя Сэм наверняка проверил помещение, Харви вытащил из-под мышки один из своих пистолетов, повернул ручку туалета, резко распахнул дверь, окинул взглядом свободное пространство и стремительно шагнул через порог, так что лишь снайпер мог бы его за это время пришить, оглядел помещение уже с другой позиции и, удовлетворенный увиденным, сделал шаг, повернулся, присел, осматривая пол, распахнул дверцы кабин и лишь тогда улыбнулся.

— На Сэма можно положиться в смысле проверки, но я — лучше.

Однако на этом он не успокоился: поочередно поднял на каждом бачке крышку, заглянул внутрь, достал из кармана клубок проволоки, сунул ее конец на фут в каждый водосток и наконец издал глубокий вздох облегчения.

— Мне часто снится один и тот же паршивый сон, — сказал он, моя под краном проволоку, — будто меня заперли в уборной и взрывается сумка, полная роликов пленки.

— Действительно, неприятный сон.

Он рыгнул, дернул «молнию» на ширинке, повернулся ко мне спиной и пустил струю, достойную лошади-тяжеловоза. Я занял соседнюю кабинку и, как положено низшему чину, немного выждал, чтобы мой ручеек вписался в грохот его водопада, и постарался не издать ни звука от боли, а мне казалось, что по пути следования гнойного потока, когда он начал выливаться, проложили горячую проволоку. Не думаю, чтобы Харви не отметил, какой скромный я издавал звук.

— Знаешь, малыш, — сказал он, — слабовата твоя история.

— Может, и слабовата, но это правда. — Я с трудом подавил крик — такая меня пронзила боль. И член раздулся до омерзения.

— А инструмент у тебя — ого-го! — послышался его голос за моей спиной. Я не стал объяснять, почему он у меня в два раза больше, чем обычно.

— Тихий голос и большущая палка, — сказал он.

— Так, по-моему, действовал Теодор Рузвельт в своей внешней политике, — сказал я.

— У меня вот маленький, — сказал Харви. — Такой уж вытащил билет. Но было время, когда я знал, что с ним делать. Парни с маленькими членами сильнее наяривают.

— Я слышал о вашей репутации, сэр.

— Какая там репутация! Я был дьявольски хорош работать языком. — Но, прежде чем я успел изобразить крайнее смущение, он заметил: — Это про твою репутацию мне хотелось бы знать. Ты когда-нибудь трахал Киттредж?

— Дассэр, — соврал я, преодолевая боль, доставляемую тоненькой, как проволочка, струйкой мочи.

Харви поднял свободную руку и хлопнул меня по спине.

— Вот это меня радует, — сказал он. — Надеюсь, ты ей выдал. А она в постели такое же чудо?

— Фантастика, — пробормотал я. Гонорея словно молнией освещала все для меня.

— Я бы тоже мог ее потрахать, если б с этими делами не завязал. Верность К.Г. и куча тяжелейшей работы — вот к чему в эти дни все сводится. Так что я рад, что ты ее как следует загрузил. Ненавижу эту сволочь Монтегю.

Я обнаружил возможность избежать неприятной темы. А ее обнаруживаешь, только когда пытаешься чего-то избежать.

— Я тоже его ненавижу, — сказал я. А про себя добавил: «Прости меня, Хью». Однако особой нелояльности я не почувствовал. Проститутка, в конце концов, сам подталкивал меня к тому, чтобы я самостоятельно искал путь к спасению.

— Ты в последнее время разговаривал с Киттредж? — спросил Харви.

— Да.

— Когда?

— Дня два-три назад. После того, как вы потеряли ко мне доверие. Я позвонил, чтобы поплакаться.

— Это можно извинить. — Он в последний раз встряхнул свой пенис, засунул его назад в штаны, тогда как я подходил к концу своей пытки, и добавил: — Как ты думаешь, это не она позвонила Гелену?

— Возможно, — сказал я. — Доктор Шнайдер, во всяком случае, вел себя так, будто без ума от нее.

Харви неожиданно издал какой-то резкий звук. Вернее, рыгнул. Под свисавшей с потолка лампочкой видно было, как он побелел и весь покрылся потом. По-моему, его перегруженный организм дал осечку. Однако он продолжил разговор, словно недомогание было чем-то само собой разумеющимся, как спертый воздух в железнодорожном вагоне. Он кивнул.

— Если она ему позвонила, тогда все ясно. Гелен, очевидно, на все для нее готов. Да, такое объяснение я принимаю. — И, схватив меня за плечо, вонзил свои пальцы-обрубки, сильные, как стальные болты, мне в тело. — А ты лоялен к Гелену? — спросил он.

— Мне этот человек не нравится, — сказал я. — Во всяком случае, судя по тому, что я видел. Полагаю, что, если лучше узнаю его, он мне еще меньше понравится.

— А ко мне? Ты лоялен ко мне?

— Шеф, да я за вас готов подставить себя под пулю.

И это была правда. Но точно так же я готов был умереть за Проститутку и за Киттредж. Ну и, естественно, за моего отца. Мысль принести себя в жертву все еще владела мной. Однако сидевший во мне проктор, этот молодой дьякон, воспитанный на канонах Сент-Мэттьюз, был в ужасе от того, как легко я мог лгать и захлебываться от чрезмерных эмоций.

— Малыш, я тебе верю, — сказал Билл Харви. — Я воспользуюсь тобой. Мне нужен материал на Гелена.

— Дассэр. Сделаю все, что смогу.

Он нагнулся, тяжело дыша, и открыл свой чемоданчик.

— Снимай рубашку, — велел он. И прежде чем я успел подумать, для чего, он достал из чемоданчика маленький пластмассовый магнитофончик. — Это лучший экземпляр, какой у нас есть, — сказал он. — Дай-ка я его к тебе пристегну.

За две минуты его ловкие пальцы прикрепили к моей пояснице магнитофончик. Сделав маленький разрез в моем кармане, он установил там переключатель, затем пропустил проволочку сквозь петлю в моей рубашке, и там появилась маленькая белая пуговка, которая, как я понял, была микрофоном. После чего Харви протянул мне дополнительную кассету.

— Можешь делать двухчасовую запись — каждая кассета по часу. Запиши все, что будет говорить Гелен, пока мы там будем.

— К вашим услугам, шеф.

— Теперь оставь-ка меня. А то меня сейчас вывернет. Ничего страшного. Устраивай себе рвоту раз в день, и докторов знать не будешь. Только для этого я должен быть один. Скажи К.Г., в чем дело. Я вернусь минут через десять. Может, через пятнадцать. На это нужно время. О Господи! — простонал он, когда я уже выходил, и я услышал, как вырвался первый выброс из его желудка.

У машины я обнаружил Сэма, который наблюдал, как переливали бензин из канистры в бензобак, а на заднем сиденье одиноко сидела К.Г.

— Сколько он еще там пробудет? — спросил Сэм.

— Минут десять.

— Значит, будет двадцать. — Сэм взглянул на свои часы. — Всякий раз, как мы едем в Пуллах, он хочет побить рекорд, но сегодня это не удастся. А жаль. Нет ни льда, ни тумана. Никаких заторов из-за строительных работ. Никаких объездов. Он меня спросит, почему мы не сократили предыдущие показатели хоть на несколько минут. Не могу же я сказать, что это из-за остановки, когда он черт-те чем занимался.

Это была самая длинная речь, которую я слышал от Сэма.

— М-да, — сказал я, — сумасшедшая получилась ночь.

— Угу, — согласился Сэм, — херня какая-то. — И, подойдя к двери в мужскую уборную, стал на страже.

А я сел рядом с К.Г. и подумал, что если уж везет в делах, то надо этим пользоваться. Я сунул руку в карман и включил магнитофончик.

— Билл в порядке? — спросила она.

— Будет в порядке через несколько минут, — сказал я.

— Если бы люди знали, сколько он работает, то простили бы его эксцентричность…

Мне хотелось предупредить ее, чтобы она не говорила лишнего: я стремился манипулировать ее речью. Огонь, зажженный последним мартини, ярко освещал мой моральный горизонт.

— Я считаю, что он никогда не был по-настоящему понят, — сказал я.

— У Билла столько талантов. Только вот Всевышний не наградил его простым талантом не наживать лишних врагов.

— Наверно, он свой процент выполнил, — сказал я.

— Можете не сомневаться.

— А правда ли… — начал я. И тут же перебил сам себя: — Нет, не стану спрашивать.

— Меня можете спросить. Я вам доверяю.

— Тогда спрошу, — сказал я.

— И если смогу, то я отвечу.

— Это правда, что Эдгар Гувер не любил вашего супруга?

— Я бы сказала, что мистер Гувер не слишком ему доверял, что было не очень справедливо.

— А ведь Билл Харви немало сделал для ФБР. — И, поскольку она молчала, я добавил: — Я-то это знаю.

Оказывается, она молчала лишь потому, что пыталась справиться с возмущением.

— Если бы Билл все эти годы не был нянькой при Элизабет Бентли, — сказала К.Г., — вы никогда бы не услышали про Алджера Хисса, и Гарри Декстера Уайта, и Розенбергов. Про всю эту грязь. Билл немало сделал, чтобы выявить эту шатию. Однако это ничуть не расположило к нему мистера Гувера. Эдгар Гувер любит, чтобы лучшие его люди знали, кто хозяин. Его секретарша мисс Гэнди, которая во всем вторит хозяину, вполне может послать ответственному сотруднику письмо с выговором за то, что он явился в кабинет директора в грязных ботинках. А это было, учтите, после того, как человек провел десять дней на оперативной работе.

— И такое случилось с мистером Харви?

— Нет, но с двумя его друзьями так было. С Биллом случилось кое-что похуже. Сейчас вы все поймете. В Фирме никогда не обращаются с людьми так, как в ФБР.

— Мистер Гувер, что же, уволил мистера Харви?

— Нет, Билла нельзя было уволить. Слишком хорошая была у него репутация. Однако мистер Гувер захотел задвинуть его за занавес, а Билл человек гордый. Он и подал в отставку.

— По-моему, я никогда не слышал достоверного рассказа об этом.

— Ну, вы должны понять, что Билл в те дни находился в своего рода депрессии.

— Когда же это примерно было?

— Летом сорок седьмого. Видите ли, Билл вложил очень много труда в то, чтобы проникнуть в сеть Бентли, а сколько-нибудь заметных успехов не было. Все это даст свои результаты позже, и все сливки снимет Джо Маккарти, но в ту пору Билл жег свечу с обоих концов — буквально горел на работе. Это я приписываю его несчастному браку с Либби. Они поженились ужасно молодыми. Видите ли, Билл был сыном самого уважаемого адвоката в Данвилле, штат Иллинойс, а Либби была дочерью крупнейшего юриста в Флеминсберге, штат Кентукки. Я, конечно, знаю только то, что рассказывал мне Билл, но брак этот был источником всех его бед.

— Ясно, — сказал я. Я начинал понимать, как прав был Монтегю, сказав, что, когда люди неразговорчивые начинают говорить, их не остановишь.

— Решающие неприятности с мистером Гувером у Билла начались однажды вечером в сорок седьмом году. Билл отправился на мужскую вечеринку в Виргинию с несколькими друзьями из ФБР, возвращались они после полуночи под сильным дождем. Он притормозил у большой лужи в парке Рок-Крик, а в этот момент мимо ехала встречная машина на большой скорости и так окатила машину Билла водой, что мотор заглох. Он умудрился притаранить машину к обочине, но вокруг было на добрый фут воды, а бедняга был совсем без сил. Он и заснул за рулем. Крепко заснул впервые за несколько недель. Проснулся он только в десять утра. За это время ни одна полицейская машина его не потревожила. Да и с какой стати? Припаркован он был по всем правилам, а лужа поубавилась. Машина завелась, и он поехал домой к Либби. Но опоздал. Либби уже позвонила в штаб-квартиру ФБР и сообщила, что пропал специальный агент Уильям К. Харви. Она была настолько истерична, или подла, или испугана — не хочу ее судить, — что намекнула на самоубийство. «Билл находился в таком подавленном состоянии», — сказал она ФБР. Ну и, конечно, это сразу пошло в его досье. И когда Билл через некоторое время позвонил в бюро и сообщил, что он дома, в целости и сохранности, в бюро сказали ему: нет, ты в беде. Понимаешь, ФБР считает, что агент должен быть всегда в пределах досягаемости. Если же ты находишься в таком месте, где до тебя не добраться, значит, ты должен звонить через каждые два часа. А с Биллом не связывались девять с половиной часов, и бюро ошибочно считало, что он находится дома. Это было серьезным доводом против него. Ну а потом, он ведь мог оказаться в затруднительном положении. Что, если полицейская машина остановилась бы возле него, пока он спал, и его стали бы расспрашивать? Что, если бы его арестовали? И мистер Гувер спустил указание хуже не при думаешь: рекомендуется серьезно перепроверить способность специального агента Харви выполнять свои обязанности в свете сообщения жены о том, что специальный агент Харви в течение долгого времени находился в мрачном и подавленном состоянии.

У Билла хватило смелости противостоять верху. Вот что он написал в ответ на запрос ФБР — и это его точные слова: «Моя озабоченность является естественной озабоченностью человека, который, как я, непосредственно занимается коммунистической проблемой с тысяча девятьсот сорок пятого года». Помощник мистера Гувера, который вел расследование, подал мистеру Гуверу докладную, в которой говорилось, что работа Билла всегда оценивалась на «отлично» и никаких административных взысканий к нему применять не нужно. Мистер Гувер просто велел помощнику написать другую докладную. В этой уже говорилось: «Специального агента Уильяма К. Харви перевести в Индианаполис для выполнения общих обязанностей».

— Жестоко, — сказал я.

— Это разбило Биллу сердце. Если бы ЦРУ не предложило ему перейти к ним, я думаю, он действительно впал бы в депрессию.

Тут мистер Харви вернулся с Сэмом в машину, и мы поехали дальше. А я выключил магнитофон.

12

На магистральном шоссе Нюрнберг — Мюнхен Билл Харви заснул и наутро выглядел таким заспанным, что К.Г. настояла на том, чтобы он заехал в отель перед встречей с генералом Геленом за ранним завтраком.

В лифте шеф, насупясь, сказал:

— Вздремнем полчасика, затем примем душ.

Тридцать минут превратились в час сто тридцать минут и в еще час. И мы с Харви очутились в кабинете Гелена только в полдень.

Генерал оказался не слишком похож на то, каким помнился мне доктор Шнайдер. Отсутствие седого парика открывало высокий лоб, да и усов не было. Выглядел он не старше пятидесяти. У него были четко обрисованные губы, длинный нос с хорошо очерченными ноздрями и маленький подбородок. Редкие волосы были зачесаны назад. Только уши были такие же большие, как в моих воспоминаниях, что придавало ему сходство с летучей мышью. Но времени размышлять, почему генерал Гелен решил явиться в плавучий домик замаскированным, у меня не было. Он ткнул в меня пальцем и произнес:

— Рад снова встретиться.

Я заметил, что его светло-голубые глаза словно принадлежали разным людям: левый был на удивление живой, с огоньком, а правый как у фанатика. Этого я раньше не заметил.

— Джентльмены, — начал Гелен, — прежде всего о главном. Ваш молодой человек имеет допуск соответствующего уровня?

— Вы же сами пригласили его, верно? — сказал Харви.

— Скорее на ужин в ответ на прекрасный ужин, которым меня кормили, но не для того, чтобы лакомиться тем, что я буду говорить.

— Он остается, — сказал Харви.

Не знаю, было ли это сказано из лояльности ко мне или из лояльности к магнитофончику.

— Значит, так и будет, — сказал Гелен. — Он останется, пока вы не решите, что дальше оставаться ему неразумно, или пока мы не закончим разговор.

— Да, — сказал Харви, — решение мы примем по мере продвижения вперед.

— Курите, — сказал Гелен.

Он достал пачку «Кэмел», вытащил три сигареты и положил на стол перед Харви.

— Дражайший Билл, — спросил он, — который из этих гвоздей представляется вам более достойным, чтобы забить им гроб?

Харви внимательно осмотрел предложенное.

— Без лабораторного анализа не скажу, — ответил он.

— Почему бы вам не взять крайнюю слева, — предложил Гелен. — Сделайте пару затяжек. И отложите.

— Ваша игра — вы и начинайте.

— Ну, если вы такой плохой спортсмен, что не хотите воспользоваться предоставляемым вам шансом, придется мне сделать ход.

Генерал взял сигарету, трижды затянулся, загасил ее и протянул Харви окурок.

Харви осторожно снял с окурка бумажку. Внутри было сообщение. Шеф прочитал, небрежно кивнул, словно оно не произвело на него особого впечатления, и передал мне.

Я увидел несколько отчетливо напечатанных слов: «Приезд начальника берлинской базы в Пуллах для обсуждения безопасности КАТЕТЕРА».

— Неплохая догадка, — сказал Харви, — но я не за этим здесь.

— Тем не менее мы можем поговорить о КАТЕТЕРЕ? — И Гелен взглянул на меня.

Харви повел в мою сторону рукой:

— Хаббард к этому допущен.

— В таком случае рано или поздно вы мне скажете причину вашего визита?

— Безусловно.

— Скажите же мне тогда, что я делаю не так.

— Шутки шутками, — сказал Харви, — но я хочу, чтобы вы убрали свою задницу с моей подушки.

Гелен неожиданно хихикнул. Не хихикнул, а дважды пронзительно взвизгнул, словно гимнаст, перепрыгивающий с одной трапеции на другую.

— Это я запомню. Непременно запомню. Английский язык — это такое богатство… как бы выразиться?., настоящая россыпь грубости и вульгарщины, а на самом деле — правда ведь? — такой bissig[37].

— Колючий, — подсказал я.

— А-а, вы говорите по-немецки? — заметил генерал. — Вы, оказывается, редкая птица среди ваших соотечественников, которые знакомы лишь ein bißchen[38] с нашим языком.

— Не рассчитывайте на его знания, — сказал Харви.

— Не буду. Предам себя в ваши руки: буду хромать на английском. Надеюсь, он не заведет меня в тупик.

— Да вы почти идеально на нем болтаете, — сказал Харви. — Перейдем к главному.

— Да. Просветите меня, а потом я просвещу вас.

— Мы можем даже сойтись в одном и том же месте.

— Zwei Herzen und ein Schlad, — сказал Гелен.

— Два сердца и одно биение, — нерешительно перевел я в ответ на вопросительный взгляд Харви.

— Можем мы установить ваши потери в Восточной Германии за эти полгода? — осведомился Харви.

— Мне приятно видеть, как старается ваш молодой человек показать свое знание немецкого, но я не готов обсуждать в его присутствии материал, относящийся к ФСИ.

— А вы думаете, мы говорим в Берлине о чем-то другом? — спросил Харви. Я что-то не припоминал, чтобы Харви обсуждал ФСИ со мной, Гелен же передернул плечами, словно это был бесспорный, хотя и малоприятный факт.

— Что ж, — сказал он, — мы понесли потери. Можно кое-что вам напомнить? До того как я и моя организация появились на сцене, девяносто процентов информации о Советах, которую получала американская разведка, были фальшивкой.

— Ваши данные относятся к сорок седьмому году. А сейчас у нас пятьдесят шестой. В прошлом году ваша сеть в Восточной Германии изрядно пострадала.

— Потери, понесенные нами, больше бросаются в глаза, чем являются таковыми, — возразил Гелен. — Ситуация в Берлине может привести к ошибочным выводам. Берлин показывает наличие взаимопроникновения между ФСИ и Штази. Я бы сам предупредил вас об этом, если бы вы не предупредили меня. Смесь информации и дезинформации может привести к хаосу, если, — и он поднял вверх тонкий палец, — если не обладать моим умением интерпретировать факты.

— Значит, вы умеете читать между строк, а я не умею?

— Нет, сэр. Я просто хочу сказать, что Берлин — это объект исследования того, как используется контрразведка и как ею злоупотребляют. Это порочный город, в котором больше двойных агентов, чем нормальных. Двойной шпионаж по трудности, я бы сказал, сопоставим с кубизмусом. Какие плоскости давят? Какие выпирают?

— С кубизмом, — поправил я.

— Да, — сказал Харви. — Я понял. — И закашлялся. — Меня беспокоит, — продолжал он, — не то, что вы ведете двойных агентов. У меня в конторе говорят: если требуется эксперт, чтобы вести двойного агента, Гелен возьмет на себя троих и утроит их.

— Утроит их. Да-да. Мне это нравится. Вы, как черт, соблазняете комплиментами, мистер Харви. — И я снова услышал этот странный вздох, что-то среднее между стоном и воркованием, тот же звук, который доктор Шнайдер издал однажды за игрой в шахматы.

— У нас вызывает вопрос не ваши способности, — сказал Харви, — а чертова ситуация. Сейчас в Западной Германии довольно много оперативных сотрудников ФСИ, которым не на чем играть в Восточной Германии. Большой оркестр без нот. Поэтому ваши ребята попадают в беду.

— Что это вы говорите?

— Говорю то, что вижу. В Польше вас высек КГБ, в Чехословакии все ваши усилия захлебнулись, а теперь Штази разгромила вас в Восточной Германии.

Гелен протестующе поднял руку:

— Это неправда. Неправда, и все. Вы увязли в неправильных представлениях. А все потому, что вы слушаете одним ухом, а не двумя. Лишите вас КАТЕТЕРА, и вы глухи и слепы. Поскольку у вас нет в Германии собственной надежной разведки, вы заключили договор с англичанами о строительстве КАТЕТЕРА. С англичанами, мистер Харви! С англичанами, которые нынче так слабы, что даже не могут схватить за руку мистера Филби.

— Давайте исключим из этого разговора англичан.

— А как можно это сделать? Британская разведка — это решето. МИ-6 вполне могла бы находиться в Москве. Для всех было бы удобнее. Что же до МИ-5, мы как-нибудь сядем с вами, когда будем совсем одни, и я расскажу вам, кто их настоящие хозяева. МИ-5 отнюдь не здоровая организация, хоть и делает вид, что это не так.

— А вы? А я?

— Вы, наверное, хуже всех. С этим вашим КАТЕТЕРОМ! Чтоб всецело зависеть от информации, получаемой путем такой авантюры! Жить с тем, что вы почти ничего не можете проверить из других источников. Это все равно как лечь во вражеский госпиталь и надеяться, что вам в вену вливают глюкозу, а не стрихнин.

— Я лично изучаю всю поступающую информацию, — сказал Харви, — и моя профессиональная репутация зависит от того, насколько проверенный продукт я выдам. Я ручаюсь, что мы пользуемся первоисточником при перехвате разговоров. Это золотая жила, Гелен. Вам было бы приятно самому увидеть. Вы бы пришли в восторг.

— Следовало бы предоставить мне такую возможность. Ведь я единственный живой человек на вашей стороне, кто имеет опыт в интерпретации услышанного. Меня мороз продирает по коже, стоит подумать, сколько намеков вы пропускаете из-за того, что не обладаете нужной подготовкой, вспомогательным персоналом или немецким терпением, умением опустить свой зад на стул и просидеть хоть год — словом, столько, сколько требуется, чтобы найти сбалансированный ответ. Тем не менее я могу представить себе характер операции. Всевозрастающее количество ящиков и картонок с записями, полученными из КАТЕТЕРА, потому что КАТЕТЕР выплевывает и выплевывает все новые пленки. Сколько комнат на вашей мельнице — ну да, ваша комната Т-32 в Вашингтоне — забито обалдевшими людьми, всеми этими несчастными, которые пытаются навести хоть какой-то порядок в материале! Изо всей этой массы вы выбираете что-то наугад и после этого изволите иронизировать… Нет-нет, изволите anschwarzen! — рявкнул он. — Да переведите же!

— Я не знаю этого слова, — сказал я. Я был в панике. — Ущипнуть за грудь? — предположил я.

— Да, — сказал Гелен, — унизить нас, очернить. Очернить с помощью вашего весьма одностороннего подбора полезных игрушек. Мы, в ФСИ, находимся отнюдь не в таких стесненных обстоятельствах, как вы рисуете. У меня есть агенты такого калибра, с которыми никто не сравнится, — сказал Гелен. — В секторе Советского Союза…

— Вы имеете в виду Три эф? — спросил Харви.

— Да, именно в нашем Три эф. Там есть один выдающийся специалист. Никто еще не превзошел его в контрразведке.

— Это тот, кого вы называете Фифи?

— Да. Вам известно то, что вам известно, а мне известно то, что мне известно, поэтому вы слышали про Фифи. Вы бы отдали что угодно, лишь бы иметь такого Фифи. Он поставляет нам информацию, какую никто, кроме него, не может поставлять. К примеру, Харви, вы влиятельный американец в Берлине, вы знаете все секреты этого города, кроме одного. Вы не можете рассказать ничего сногсшибательного про центр КГБ в Карлсхорсте, верно? Там, сразу за демаркационной линией в Восточном Берлине, в каких-нибудь двенадцати километрах от вас, находится святая святых КГБ в Восточной Европе, а вы ничего не можете рассказать мне о них такого, чего я бы не знал из аэрофотосъемки.

Генерал Гелен подошел к подобию свернутого киноэкрана, висевшему на стене. Он достал из кармана ключ, вставил его в замок в футляре экрана и, дернув вниз, вытащил многоцветный, тщательно вычерченный план примерно восьми футов в ширину и шести в высоту.

— Карлсхорст — с начала и до конца, — сказал Гелен. — Моя птичка Фифи собрала информацию об этом месте по зернышку, по соломинке. И все время ее корректирует. Добавляет детали. Я могу указать вам парковку каждой машины каждого офицера КГБ и назвать его по имени. Вот здесь, — сказал он, передвигая палец, слегка подрагивавший от гордости и чувства собственника, — находится уборная, которой пользуется генерал Димитров, а здесь, — и он передвинул палец по плану, — конференц-зал восточногерманского министерства государственной безопасности.

— Мы, — перебил его Харви, — получаем из этого конференц-зала записи телефонных разговоров с Москвой. Но продолжайте! Расскажите мне, на каких стульях сидят эти коммунистические задницы.

— Благодаря Фифи и его информаторам мы можем давать еженедельно подробные отчеты о состоянии разведопераций, проводимых Штази и КГБ, тогда как вы нагромождаете горы непереваренного сырья и отправляете его транспортными самолетами на Трикотажную фабрику. Позвольте напомнить вам, что рапира, а не лавина является орудием разведки.

— Ваш Фифи, — сказал Харви, — видимо, лучший экземпляр, какой появлялся на этом поле деятельности со времен Финеаса Барнума.

— По-моему, я понял сравнение. Оно оскорбительно. Каждая деталь на карте центра КГБ, сделанной Фифи, при проверке оказалась точной.

— Конечно, — сказал Харви. — Даже слишком точной. Потому что Фифи получил эти сведения от КГБ. Поверить не могу. Вы, фрицы, сходите с ума от того, что знаете местоположение уборных. И считаете, что, раз вам известно, где генерал Димитров по утрам испражняется, значит, у вас в руках королевские бриллианты. — Он сделал вид, будто о чем-то размышляет. — Теперь ваша вторая крупная операция. — Лицо у Харви покраснело. — Вашингтон! Давайте рассмотрим это. Вы отправляете немало материалов в Вашингтон от вашего так называемого «высокопоставленного источника» в Центральном комитете социалистической единой партии. Я не верю, чтобы вы вели человека, принадлежащего к высшим слоям восточногерманских коммунистов.

— Дорогой мистер Харви, поскольку у вас нет доступа к моим досье, вы, безусловно, не можете доказать, что моя информация — фикция.

— Не фикция, а домыслы, приятель. У меня ведь может быть птичка в ФСИ, которая поет мне на ушко. Я, может, знаю, каким блефом вы занимаетесь.

— У вас есть источник в ФСИ? Вы будете смеяться, сколько источников мы можем задействовать, чтобы узнать, какой спектакль разыгрывается на берлинской базе.

— Да, — сказал Харви, — я не сомневаюсь, что вам известно, какую заразу подцепил какой-нибудь из наших младших офицеров от фрейлейн, если этот офицер по глупости обратился к частному врачу. Но мои ключевые фигуры абсолютно чисты. Моя контора не разглашает информацию. У вас нет картины того, что происходит внутри.

— Я попросил бы вас предложить вашему другу мистеру Хаббарду оставить нас ненадолго наедине.

— Нет, мы все выслушаем вместе, — сказал Харви. — Мы уже обсуждали с моим помощником это шокирующее известие. Я ведь знаю, вы сообщили Вашингтону, будто к КАТЕТЕРУ можно подключиться.

— Конечно, можно, — сказал Гелен. — Конечно, можно. КАТЕТЕР настолько не защищен, что даже середняк из середняков, самые отбросы берлинской агентуры могут кое-что высасывать из него. Однажды в один из наших второстепенных секторов в Берлине заходит прямо с улицы полнейший подонок, жуткий тип. Он кое-что знает, объявляет он нам, и хочет это продать. Мой сотрудник в Берлине утром ничего не знал про КАТЕТЕР, а вечером, сняв информацию с вашего куска грязи, знал предостаточно. Этот мой сотрудник примчался ко мне в Пуллах ночным самолетом. Мне пришлось внушить ему, что это дело сугубо секретное. Мой сотрудник — человек надежный, он не станет болтать про КАТЕТЕР, но что нам делать с вашим агентом низкого уровня? Его рассказ приведет в ужас любого психиатра!

— Давайте посмотрим, не имеем ли мы в виду одного и того же человека, — сказал Харви. — Отец этого так называемого «подонка» был фотографом, поставлявшим порнографические снимки нацистским чиновникам в Берлине?

— Продолжайте, если угодно.

— И у фотографа вышла небольшая неприятность.

— Скажите, что вы имеете в виду.

— В тридцать девятом его поместили в психбольницу за то, что он убил несколько молодых женщин, которых фотографировал.

— Да, он отец агента, о котором я говорил.

— Агент молодой?

— Да.

— Слишком молодой, чтобы участвовать в войне?

— Да.

— Но достаточно взрослый, чтобы быть коммунистом, анархистом, революционно настроенным студентом, возможно, агентом Штази, гомосексуалистом, извращением, который околачивается по барам в подвалах, а теперь связан с вами и со мной.

— С вами. Мы к нему не притронемся.

— Откровенностью за откровенность. У нас он зовется Вольфганг. Кличка — ДИКИЙ КАБАН. А вы его как зовете? Он же был у вас в конторе!

— В действительности его зовут Венкер Людке, и имя, которым он вам назвался — Вольфганг, — очень близко по звучанию к его настоящему имени, а то как же? У агентов нет никакого ума.

— А кличка?

— Я уже знаком с кличкой ДИКИЙ КАБАН, которую вы ему дали. Так что я не считаю нужным обмениваться информацией на этот счет. Не ожидаете же вы, что я буду задаром давать вам какую-либо информацию?

— Вы с этим опоздали, — сказал Харви. — Сделка уже заключена.

— Значит, вам нужна наша кличка? Для коллекции? Извольте — RAKETENWERFER. Нравится?

— Реактивная установка, — перевел я.

— Вы даете слово немецкого офицера и благородного человека, что сказали мне правду? — спросил Харви.

Гелен встал и щелкнул каблуками.

— Вы высоко ставите мою честь, — сказал он.

— Ерунда, — сказал Харви. — Просто я знаю, что вы летали в Вашингтон с этой сказочкой, которую рассказал вам Вольфганг. Вы хотели, чтобы Совет национальной безопасности принял решение о том, что КАТЕТЕР не обезопасен. Вы хотели нанести мне удар кнутом по спине. Но я-то знаю, как в действительности обстоит дело. Этот так называемый «подонок», этот Вольфганг, на практике один из ваших лучших агентов в Берлине. И у вас хватило нахальства нацелить его на одного из наших людей, работающих в КАТЕТЕРЕ.

— Вы не посмеете выдвинуть такой сценарий. Он не выдерживает критики.

— Вы, генерал Гелен, один из восемнадцати офицеров-разведчиков, американских, английских и немецких, которые были в курсе операции КАТЕТЕР.

— Так было вначале. А теперь таких людей сто восемнадцать, двести восемнадцать.

— Давайте не уходить от темы. Вы, генерал Гелен, смогли приставить одного из ваших лучших агентов к одному из моих техников, работающих в КАТЕТЕРЕ.

— Да откуда же мне знать, кто ваши техники? У вас что, безопасность вообще отсутствует?

— Генерал, теперь, когда ФСИ провалилась в Восточной Германии, вашим офицерам в Берлине настолько нечего делать, что они следят за каждым из моих людей. Для вас детская игра нацелить своего агента-извращенца на какого-нибудь моего злополучного техника-педераста, сфотографировать их во время полового акта, потом нажать на моего больного урода и заставить его выложить вам все про КАТЕТЕР, после чего ваш главный агент, мой ВОЛЬФГАНГ, или ваш RAKETENWERFER, отправляется в ваш Центр, заморочивает там мозги какому-то клерку, вы этому верите и поднимаете крик в Вашингтоне по подмоченному сценарию, который вы пытались навязать и мне.

— Черт знает какая клевета! — рявкнул Гелен.

— Как вы посмели дезинформировать начальников Объединенных штабов и Совет национальной безопасности о моей операции? — прохрипел Харви.

— Должен вас предупредить, — произнес Гелен, — я не терплю, когда на меня кричат. Тем более в присутствии подчиненных.

— Хорошо, я понижу голос, — сказал Харви. — Мне кажется, зерно тут в том…

— Зерно? — переспросил Гелен.

— Die Essenz[39], — перевел я.

— Суть, — сказал Харви, — состоит в том, что мой американский техник хоть и извращенец, но порядочный американец, и он признался нам, что Вольфганг пытался вытянуть из него секретную информацию. Так что ничего Вольфганг не узнал. Разве то, что вы сказали ему. Следовательно, есть две альтернативы: либо вы солгали Вашингтону и в КАТЕТЕР никто не влезал, либо вы снабдили сведениями о нем Вольфганга. А если это так, я заставлю вас ответить перед вашим канцлером.

— Дорогой сэр, — сказал генерал Гелен, вставая, — вам не мешало бы подняться и дать отдых своему стулу! Уверяю вас, ему это требуется. — И с этими словами он указал на дверь.

На этом встреча закончилась. В лимузине Харви произнес лишь одну фразу.

— Миссия выполнена, — сказал он. — Гелен напуган.

13

Сэму велено было отогнать назад машину. Мы вернулись в Берлин на военном самолете, и Билл Харви всю дорогу молчал, словно соблюдая обет. К.Г. сидела с ним рядом и держала его за руку. Он был так глубоко погружен в свои размышления, что скоро начал произносить обрывки мыслей вслух.

— М-да… не выйдет… развязка сомнительна… не сходится… надо подпалить Вольфганга… — И это было все, что он произнес за полчаса, прошедшие после взлета. Потом наконец обратился ко мне: — Можешь сбросить со спины аппарат.

Я кивнул. Прошел в хвост самолета, снял аппарат и вернулся к ним. Однако не успел я вручить Харви магнитофон, как он поднял на меня свои выпученные, налитые кровью глаза.

— Малыш, а сколько пленок я тебе дал?

— Две, сэр.

— Где же вторая?

— В моей дорожной сумке.

— Достань ее.

— Мистер Харви, сумка-то у Сэма в машине.

Сумка, возможно, и была в машине, но пленка, на которой был записан голос К.Г., рассказывавшей мне об отношении мистера Гувера к мистеру Харви, была у меня в кармане. Наверно, телепатия побудила Харви пробурчать:

— А там ничего случайно не записалось? Никакого ненароком оброненного замечания?

— Нет, сэр.

— Значит, пленка чистая?

— По-видимому, да.

— Давай посмотрим, что у нас тут есть. — Он прокрутил свой разговор с Геленом от начала и до последних слов Гелена. Запись, однако, получилась нечеткая, с каким-то странным эхом. Порой казалось, что где-то скрипит качалка.

— На Ферме тебя не учили сидеть неподвижно, когда на тебе записывающее устройство?

— Нет, сэр, не учили.

— Лучше всего я слышу, как потрескивают твои позвонки.

— Хотите я расшифрую запись?

— А у тебя на квартире есть машинка?

— Дассэр.

— Тогда я тебя там высажу.

— А не проще сделать это в конторе?

— Да, — сказал он, — но я высажу тебя у твоей квартиры. — И, произнеся это, принялся внимательно меня изучать. — Хаббард, — неожиданно проговорил он, — окажи сам себе услугу.

— Дассэр.

— Не выходи из квартиры.

Я метнул взгляд на К.Г. Она кивнула. До конца полета ни один из нас не произнес больше ни слова. И Харви не попрощался, высадив меня у моего дома. Часа через три он позвонил.

— Запись готова? — спросил он.

— Наполовину.

— Голоса ясно различаешь?

— На восемьдесят пять процентов.

— Постарайся, чтоб было получше.

— Дассэр.

— Сэм звонил из Бад-Хершфельда. Отчет о поездке обычный. Никто из ФСИ не следовал за ним.

— Дассэр.

— Я велел Сэму осмотреть твою сумку.

— Конечно, сэр.

— Он не нашел никакой пленки.

Я молчал.

— Представь объяснение.

— Сэр, объяснений у меня нет. Должно быть, я потерял ее.

— Никуда не уходи из квартиры. Я сейчас буду.

— Дассэр.

Как только он повесил трубку, я так и грохнулся на стул. Боль пробежала по моему мочевому каналу, словно его пронзила адская игла. Я глотал столько таблеток пенициллина, что малейшая неприятная мысль могла вызвать у меня рвоту. Я погрузился в колодец мрака, столь же глубокий и темный, как черные провалы берлинских улиц, казалось, указывавшие только на один возможный конец. Моя квартира еще усугубляла это настроение. За исключением Дикса Батлера, с остальными соседями по квартире я не соприкасался, потому что мы были либо на работе, либо кутили, либо спали каждый в своей спальне. Я был лучше знаком с запахом их пены для бритья, чем с их голосами. Однако, проведя три часа за восстановлением разговора Харви с Геленом, я просто не мог больше сидеть на месте.

Я начал обследовать квартиру и за двадцать минут узнал о моих соседях больше, чем за два месяца. Поскольку раньше я не прерывал повествования, чтобы описать их, не стану делать это и сейчас, скажу лишь, что в каждом поразительная аккуратность сочеталась с разгильдяйством. Один из них — шифровальщик Элиот Зилер, — внешне педант до мозга костей, жил в комнате, где грязное белье валялось вместе с грязными простынями и одеялами, и тут же в общей куче лежали ботинки; другой соорудил в углу комнаты аккуратную пирамиду из сухих апельсиновых корок, маек, газет, нераспечатанной почты, кружек с черными кругами от кофе, картонок, доставленных из стирки, пивных бутылок, бутылок из-под виски, винных бутылок, старого тостера, отслужившего свое мешка для гольфовых клюшек, а парень этот, Роджер Тэрнер, был светским львом, появлявшимся при полном параде на всех светских раутах и вечеринках, которые устраивали Госдепартамент, министерство обороны и Фирма в Западном Берлине. Он не раз попадался мне в смокинге, когда куда-то шел или откуда-то приходил. В то же время постель у него была заправлена, стекла в окнах безукоризненно чистые (он сам их протирал) и комната была в порядке, если не считать пирамиды отбросов в углу. А вот комната Дикса Батлера была столь же аккуратно прибрана, как каюта курсанта военно-морского училища.

Я сказал себе: «Непременно опишу все это Киттредж», а подумав о ней, вспомнил про Проститутку и соответственно про Харви, а отсюда — и про то, в какую я попал кашу. Неудивительно, что я смотрю, сколь аккуратны или неаккуратны мои соседи по квартире: я пытаюсь найти оправдание собственной беспечности. Никогда еще эти обшарпанные, а когда-то богатые большие комнаты с тяжелыми дверями, массивными притолоками и высокими потолками не давили так на меня. Смертью мечты о пышности, владевшей прусским средним классом, веяло от выцветших ковров, от этих мягких кресел со сломанными ручками, от длинной софы в гостиной с ножками в виде когтистых лап — одна из них отсутствовала и была заменена кирпичом. «Неужели ни одному из нас не пришло в голову повесить тут какую-нибудь картину или плакат?» — спросил я себя.

Прибыл Харви. Он аккуратно постучал. Два резких стука в дверь, пауза, два негромких стука. Он вошел, оглядел все комнаты, словно полицейская собака, обнюхивающая незнакомое жилище, затем сел на сломанную софу и из-под левой подмышки достал «кольт». Потер подмышку.

— Неудачная кобура, — сказал он. — Та, которую я обычно ношу, у сапожника-фрица. Надо было ее прошить.

— Говорят, у вас больше ручного оружия, чем у любого другого сотрудника Фирмы, — заметил я.

— Пусть поцелуют мою королевскую петунию, — сказал он.

Он взял «кольт» с софы, на которую его положил, открыл механизм, крутанул барабан, вынул пули, осмотрел каждую, затем каждую вложил на место, отвел курок, повернул барабан, поставил курок на место. Соскользни его большой палец, и револьвер выстрелил бы. Эта процедура вывела меня из депрессии.

— Хотите выпить? — спросил я.

Вместо ответа он рыгнул.

— Дай-ка посмотреть запись того, что наговорил Гелен.

Он достал из нагрудного кармана фляжку, приложился к ней, не предложив мне, и снова сунул ее в куртку. Затем пером с красными чернилами выправил сделанные мной ошибки.

— Подобные разговоры я помню от «а» до «я».

— Такая уж у вас способность, — сказал я.

— Ты вполне прилично справился с заданием.

— Я рад.

— И все равно ты сидишь по уши в дерьме.

— Шеф, я, право же, не понимаю. Это имеет какое-то отношение к СМ/ЛУКУ-ПОРЕЮ?

— Твой хитренький сценарий, похоже, не выдерживает критики. Мой человек в МИ-5 в Лондоне считает, что МИ-6 предложила Крейну морковку, которую он до сих пор и жует. — Харви снова рыгнул и сделал глоток из фляги. — Сукин ты сын, остолоп, — сказал он, — как тебя угораздило в это влезть?

— Шеф, введите меня в курс дела. Я не понимаю.

— Ты оскорбляешь мои умственные способности. А это похуже прямой нелояльности. Я требую хотя бы небольшого уважения.

— Я вас уважаю. И немало.

— Есть игры, в которые со мной не стоит играть. Знаешь, что требуется для этой профессии?

— Нет, сэр.

— Умение отличать свет от тени. Когда свет передвигается, лучше обозначается тень. Я все время передвигал свет, разговаривая с Геленом, а тень не двигалась. Чуть-чуть сдвигалась, но не так, как надо.

— Не поясните?

— Сейчас поясню. Ты сотрудничаешь не с теми людьми. У тебя есть потенциал. Тебе бы надо было тут контачить с Биллом Харви. Как сделал Дикс. Мне уже не один год не хватает хорошего парня внутри. Таким парнем мог бы стать ты. А теперь я этого сделать не могу. Неужели ты не понимаешь, Хаббард, что мне ясно: кто-то со стороны сказал Гелену, чтобы ты присутствовал при нашем разговоре! Гелен делал попытки убрать тебя, но эти попытки не были настоящими. Тень не соответствовала освещению. Неужели ты считаешь, что Гелен допустил бы такой разговор про ФСИ при младшем офицере Фирмы? Думаешь, такая старая лиса, как Гелен, не понимал, что юнец имеет при себе аппаратик? Приятель, да если б мне действительно нужна была запись этого разговора, я бы сам взял магнитофончик и спрятал его так, что никто никогда бы не заподозрил. Я дал его тебе, чтоб проверить, не устроит ли Гелен по этому поводу сцены. Он не устроил.

— Не намекаете же вы, что я как-то связан с Геленом?

— Где-то на нижней ступени.

— Зачем же он стал бы просить, чтобы вы привезли меня в Пуллах, если бы я работал на него?

— Двойной гамбит — только и всего. Хаббард, настало время поговорить начистоту. Твои минуты истекают.

— Я совершенно ошарашен, — сказал я. — Идут какие-то игры, а я даже не знаю, кем я в них являюсь. Мне абсолютно нечего вам сказать.

— Сейчас дам тебе кое-что для переваривания. Ты под колпаком. Ты не имеешь права покидать эту квартиру. Позволяю тебе тихонько сходить тут с ума. Пей сколько влезет. Доведи себя до точки, потом приходи ко мне. А пока читай молитвы. Каждый вечер. Надейся и молись, чтобы с КАТЕТЕРОМ ничего не случилось. Потому что, если эта операция выйдет наружу, винить будут всех направо и налево. Не исключено, что и тебе будет предъявлено обвинение. И дело может кончиться тем, что твоя задница окажется за тюремной решеткой.

Он поднялся, сунул свой «кольт» в кобуру, которая натирала ему подмышку, и оставил меня в одиночестве. А я, чтобы прийти в себя, стал переносить на бумагу запись разговора с К.Г.

У меня ушла на это пара часов, и я только закончил, как с работы явился один из моих соседей. Следующие два часа ребята приходили и уходили. Роджер Тэрнер был помолвлен с американкой, которая работала в дивизии генерала Моторса в Берлине, и Роджер пребывал в великом волнении. Вечером он встречался с ее родителями, приехавшими ненадолго в Европу. По этому поводу он надел серый фланелевый костюм в тоненькую полоску — ему предстояло сопровождать их на коктейль в датское посольство. Элиот Зилер, стремясь совершенствовать разговорный немецкий, отправлялся в «Павильон» на Куфу смотреть фильм «Вокруг света за восемьдесят дней», получивший премию Академии и шедший, как заверил меня Элиот, с немецкими субтитрами, что позволяло получить удовольствие и одновременно пополнить свой словарный запас. Не хочу ли я пойти с ним? Я отказался — я не сказал ему, что не могу пойти. Другой мой сосед — Майлз Гамбетти, которого я редко видел, — позвонил, чтобы выяснить, не просил ли кто-нибудь что-либо ему передать. В тот единственный раз, когда мы разговаривали, он представился как «почетный бухгалтер», но Дикс повысил его:

— Он — бухгалтер, который ведет учет всей нашей собственности в Берлине. КГБ непременно попытался бы расколоть Майлза, если б там знали, чем он занимается.

— Почему?

— Потому что, если знать, как распределяются ассигнования, можно составить себе неплохую картину. КГБ может назвать банки, которыми мы тут пользуемся, авиакомпании, религиозные группы, которые мы субсидируем, журналы, газеты, фонды, занимающиеся культурной деятельностью, даже, наверное, журналистов, которых мы накачиваем; представляют они себе, и какие профсоюзные деятели нами подкуплены. Но сколько мы даем каждому? Это ведь показывает подлинное направление наших усилий. Да если бы я был КГБ, я бы выкрал Майлза.

Сейчас, когда спустился вечер и я был один в квартире, я вспомнил этот разговор. Я раздумывал над словами Дикса, пытаясь представить себе работу и обязанности Майлза Гамбетти (полнейшего середняка — не красивого, но и не уродливого, не высокого, но и не низенького), потому что мне хотелось понять размах нашей деятельности не только в Берлине, но и во Франкфурте, в Бонне, в Мюнхене, на всех военных базах, где у нас были участки для прикрытия, во всех американских консульствах в Германии, во всех корпорациях, где у нас сидели один-два человека — мне хотелось представить себе объем работы Фирмы и собственную крохотную роль в ней, а не крупную, не обреченную на осуждение или провал. И я молился, чтобы представление шефа о моей особе было сообразно размерам его особы, чтобы я был всего лишь мошкой в его глазу. Сидя один в квартире, я чувствовал себя бесконечно одиноким.

Дикс забежал переодеться. Он куда-то уходил на весь вечер. Предложил мне пойти с ним. Ему я объяснил, что нахожусь под домашним арестом. Он присвистнул. И придал лицу сочувствующее выражение — настолько сочувствующее, что я заподозрил его в неискренности. Он же человек Харви, напомнил я себе. Я, который всегда, мог измерить свою лояльность и лояльность членов нашей семьи с точностью таблицы умножения (так что не важно было, любил ты того или иного двоюродного брата или нет, — важно, чтобы при необходимости ты проявил к нему лояльность), сейчас чувствовал себя пузырьком, болтающимся отдельно на поверхности супа.

Знал я и то, что лояльность не слишком заботила Дикса. Завтра он может выдать меня, а сегодня чувствовать ко мне сострадание.

— Большую ты, должно быть, допустил промашку, если заработал домашний арест, — сказал он.

— Можешь удержать это при себе?

— Отчего же нет? — И Дикс не без удовольствия повторил: — Отчего же нет?

Очевидно, это было новое выражение, которое он где-то подцепил. Должно быть, от какого-то пьяного англичанина. Месяц назад он обменялся ходячими выражениями с русским полковником танковых войск в резиденции «Бальхаус», который знал по-английски только две фразы: «Конечно!» и «Почему бы нет?». Батлеру это страшно понравилось. В последующие два дня на любой заданный ему вопрос: «Выиграем мы „холодную войну“?» или «Будем пить с кофе ирландским виски?» — он неизменно отвечал: «Конечно. Почему бы нет?» Так что я понимал, что всю следующую неделю буду слышать «Отчего же нет?» — если у меня будет следующая неделя. Возможно, я подходил к концу всех таких недель. Я ведь вполне могу оказаться без работы — при этом передо мной возникли глаза отца. Могу очутиться в тюрьме — при этом я увидел маму в замысловатой шляпе, пришедшую ко мне на свидание. Я был подобен человеку, которому врач сказал, что, тщательно исследовав все возможности, пришел к выводу: твоя болезнь неизлечима. И этот приговор, многократно повторяясь, звучит в твоих ушах. Сидишь ли ты один, болтаешь ли с кем-то или слушаешь музыку, жестокая правда туманом застилает все перед тобой.

Я как за соломинку держался за эти пять минут, что Дикс Батлер пробудет в квартире.

— Ну так в чем же дело? — не отступал он.

— Я подумал: не могу я это тебе сказать. Я введу тебя в курс дела, когда все будет позади.

— Хорошо, — сказал он. — Я подожду. Но меня это занимает. — Похоже, он уже готов был уйти. — Могу я что-нибудь для тебя сделать? Хочешь, приведу Ингрид?

— Нет, — сказал я.

Он усмехнулся.

— Вот если тебе попадется Вольфганг, — сказал я, — уговори его заглянуть сюда.

— Сомневаюсь.

— Но хоть попытаешься?

— Раз ты просишь — да.

У меня же было такое чувство, что он и не станет пытаться.

— Еще одно, — сказал я. Мне казалось, будто здесь умер кто-то, долго живший в одиночестве в этой большой квартире, причем умирал он долго и мучительно. И с тех пор никто не знал в этих комнатах покоя. — Да, еще одно, — повторил я. — Ты как-то упомянул, что дашь мне почитать письма Розена.

— Зачем они понадобились тебе сейчас?

Я пожал плечами.

— Для развлечения.

— Да, — сказал он, — это уж точно. Ладно. — Но я видел, что ему неохота мне их давать. Он прошел к себе в комнату, закрыл дверь, вышел, запер ее и протянул мне толстый конверт. — Прочти сегодня вечером, — сказал он, — а когда кончишь, сунь мне под дверь.

— Я буду читать их здесь, — сказал я, — и если кто-то чужой позвонит — какое-то официальное лицо, — суну письма тебе под дверь, а потом пойду открывать.

— Утверждено и одобрено, — сказал он.

14

Дорогой сэр!

Я сижу на дежурстве в Технической службе, а ты — номер один при великом человеке в Берлине. Мои поздравления. Наша старая группа СТ-31 существует неплохо, даже если считать, что СТ является сокращением от слова «странная» — а именно так я могу назвать мою работу здесь. Следовательно, это письмо, как и все другие, которые я пришлю тебе, подлежат ПППС (что, на случай, если ты забыл, означает: «По прочтении подлежат сожжению»). Не знаю, действительно ли работа в Технической службе требует такой секретности, как нам здесь внушают, но место это в самом деле особое. Поступать сюда должны только гении — и как это они тебя упустили? (Прежде чем ты вконец измочалишься, признай, что я прав.) Всеми нами правит Хью Монтегю, легендарная личность из Управления стратегических служб, человек странный, держится отчужденно и холоден, как гора Эверест, а уверен в себе, как сам Господь Бог. Даже представить себе не могу, что будет, если ты когда-нибудь вступишь с ним в спор. Так или иначе, Техническая служба — лишь часть его вотчины; дарю тебе это словцо, как великому любителю звонких слов. (Вотчина — это земли, принадлежащие лорду без обложения какими-либо сборами.) А Монтегю, насколько мне известно, никаких сборов за свою вотчину не платит. Подотчетен он только Даллесу. В Святая Святых (как мы называем Техническую службу) мы склонны свирепо судить обо всех, но относительно Монтегю все сходятся. В противоположность многим сотрудникам Фирмы, он не из тех, кто держит нос по ветру.

Это мне кое-что напомнило. А ты ведь из таких, признайся! Не ты ли написал на Ферме в уборной на стене: «Розен созвучно Носен, образованию от слова „нос“, который вынюхивает, где слаще пахнет». Это меня вывело из себя. Признаюсь. В общем, жестокий ты сукин сын. Теперь я понимаю, как я ценю нашу дружбу, если я тебя простил. Я бы не простил никого другого. Но я хочу, чтобы ты признал, что твое высказывание обо мне было несправедливо. Потому что какой я ни есть — колючий, бесчувственный к людям, слишком напористый (нью-йоркскому еврею приходится немало трудиться, уж я-то знаю!) — словом, каковы бы ни были мои недостатки, я не из тех, кто ищет продвижения любой ценой. Наоборот, я наношу себе ущерб тем, что грублю вышестоящим. В этом смысле мы с тобой одинаковы. И, как правило, я не прощаю тех, кто делает мне гадости. Мне приятно думать, что они будут жалеть об этом всю жизнь.

В общем, хватит — скучно. Я уважаю твои амбиции. Я даже верю, что настанет день, когда мы, двое парней со стороны, находящиеся на самом краю фланга, не родившиеся, как Гарри, с серебряной ложечкой шпиона во рту, получим по большому куску Фирмы. Станем равными Монтегю и Харви, когда придет наше время.

Монтегю вызывает у меня глубокий интерес. Я видел его всего два-три раза, а жена у него — настоящая красавица, и тут у нас поговаривают, что она единственный настоящий гений в Фирме, говорят даже, что она вдвое усложнила Фрейда, хотя этому, конечно, трудно поверить. Я начал подмечать, что одна из болезней Фирмы — излишнее преувеличение своих достоинств. В конце-то концов, не нам мерить себя. Во всяком случае, про Хью Монтегю никто не может ничего с уверенностью сказать. Его рабочее прозвище — не думаю, чтобы это было имя для прикрытия, или кличка, или чтобы он подписывал так телеграммы, — словом, его зовут Проститутка. Я думаю, это потому, что он участвует в столь многих вещах. Настоящий хозяин вотчины. Никакой арендной платы, никакой бюрократической отчетности. У него есть свой кусок контрразведки, что доводит до исступления подразделение Советской России, а кроме того, его люди разбросаны по всей Фирме. Его враги в Технической службе говорят, что он старается создать Фирму в Фирме. Словом, надо пожить в Вашингтоне, чтобы узнать, за какие веревочки кто дергает. Видишь ли, теоретически Фирма, говоря бюрократическим языком, чиновничья территория, но у Даллеса есть тяга к героям и друзьям по Управлению стратегических служб, да к тому же он не слишком любит бюрократов. Поэтому он создает независимые фигуры в игре. Странствующих рыцарей, как он их называет. Они имеют право не считаться с чинами. И Проститутка, безусловно, такой Странствующий рыцарь. Говорят, его считают в Фирме шпионом из шпионов. Судя по внутренней информации, которую мы получаем в Технической службе (а ведь предполагается, что мы все знаем!), Даллес называет его «нашим благородным призраком». Словом, предоставляю тебе об этом судить. Я вначале смеялся над тем, как ты трясся над каждым словом, но теперь начал это понимать. В школе, куда я ходил, все были языкаты, поэтому образование не оставило у меня преклонения перед подлинной силой слова. А теперь я начинаю думать, что le mot juste[40] — архимедов рычаг, управляющий миром. Во всяком случае, в Фирме, клянусь, это так.

Вернемся к Технической службе. У меня возникло кощунственное желание рассказать тебе о самом большом фиаско, какое мы потерпели, почему это письмо и должно быть ультра-ПППС. Мне могут поджарить Kishkes, если не те глаза прочтут его. Не мучайся над тем, что значит Kishkes. Это слово из идиш, и твоих познаний оно не обогатит. Я употребил его лишь потому, что формальным главой Технической службы является некто Сидни Готлиб, и Kishkes — единственное еврейское слово, которое я от него слыхал. Меня, конечно, прикрепили к нему — должно быть, решили, что у нас есть нечто общее. Ну, не так уж много. Одни евреи глубоко традиционны, как моя семья, а именно: наполовину религиозные ортодоксы, наполовину социалисты — словом, типичные евреи, ха-ха! — другие евреи придерживаются совсем другого. Они являются зеркалом своей культуры. Как, например, я. Или как Дизраэли, британский премьер-министр времен королевы Виктории, еврей по рождению, изъяснявшийся на безукоризненном английском языке высших классов британского общества.

Ну так вот Готлиб такой, только он космичен: его интересует все. Странный человек! Живет на ферме недалеко от Вашингтона и каждое утро доит своих коз. Домик на ферме был в свое время хижиной рабов, но Готлиб по воскресеньям занимается плотничаньем и сумел настолько расширить дом, что в нем умещается вся его семья. Миссис Готлиб, кстати, жила в детстве в Индии. Возможно, это объясняет наличие коз! Она дочь миссионеров-пресвитерианцев. Готлиб также выращивает рождественские елки. У него изуродованная стопа, тем не менее он любит танцевать кадриль. По специальности он химик всего лишь с дипломом городского колледжа, тем не менее он гений. Вот почему он никогда не бывает последователен, говорит отрывисто. Должен сказать, ну и наделал же он дел! Конечно, такое возможно, только когда один гений работает в сотрудничестве с другим гением вроде Хью Монтегю. Произошло это три года назад, но это все еще является плохо оберегаемым секретом Технической службы. Пойдешь с коллегой выпить и поболтать, и тебе непременно выложат историю. Я нахожу ее интересной. Тут ты видишь в действии своеобразный принцип обратной морали. Монтегю ведь очень высоко сидит, а эта история делает его для нас как бы более человечным. Конечно, он всего лишь вынес неправильное суждение. Он поставил на Готлиба, а весь вред причинил Сидни.

Вот каков ген. (В Управлении стратегических служб так обозначалась информация.) Три года назад в Технической службе все только и говорили о том, что Советы нашли какое-то магическое средство. С помощью его они не только контролировали поведение своих агентов, но и могли заложить в психику шпиона необходимость самоуничтожения при поимке. У них были также разработаны препараты, вызывающие шизофрению, что освобождало агентов от моральной ответственности. Коммунизм, собственно, к этому и ведет! Магическое средство — орудие идеологии! Словом, Готлиб нашел физическую субстанцию, которая обходит шизофрению. Называется она лизергическая кислота диэтиламид — сокращенно ЛКД, и в Технической службе стали надеяться, что с помощью этого чудо-средства можно будет быстрее снимать информацию с агентов противника. Аллен Даллес требует химикалий, который мог бы заставить перебежчика раскрыться. Своеобразный коктейль правды! ЛКД как раз и побуждает человека говорить правду. В дальнейшем я не очень уверен, потому что получил информацию отнюдь не из первоисточника, а дело состоит в том, что Готлиб разработал милую сердцу теорию вместе с миссис Монтегю и на основе ее теорий. Теория эта исходит из предпосылки, что психическая стена, которую возводит шизофрения, отсекая связь между противоположными частями личности, состоит из неописуемого количества лжи, — настоящая психическая стена, истина находится за ней. Любое лекарство, вызывающее шизофрению, если употребить его по схеме ввести-остановиться-ввести-остановиться, может вызвать вибрацию лжи в стене шизофрении и раскачать ее так, что она даст трещину. Более нормальные люди, наоборот, при этом выберут ту ложь, которая поможет им сохранить свое эго. По теории Гардинер — Готлиба, стену у перебежчика, не важно, психически неуравновешенного или нормального, можно расшатать с помощью ЛКД. Однако сначала Готлиб должен был проверить, отвечает ли ЛКД требуемой цели. Задача немалая. Он взял двух-трех коллег, и они испробовали препарат друг на друге, но они ведь знали, какой ставится эксперимент. И невольно вели себя так, как требовалось.

И вот однажды вечером на небольшом коктейле научный сотрудник Технической службы всыпал дозу ЛКД в «Куэнтро», который пил ученый, работавший в Фирме по контракту. Жертва понятия не имела о проводимом опыте. Имени этого человека я не знаю — этот факт, скрыт за семью печатями, — будем называть его ЖЕРТВА.

Отреагировала ЖЕРТВА на дозу нехорошо. Вернулся этот человек домой в крайне возбужденном состоянии. А был он от природы весьма сдержанным. Признаков явных сдвигов в психике не было. Единственным проявлением действия лекарства было то, что он не мог заснуть. Затем он стал рассказывать жене, что наделал страшнейших ошибок. Правда, что это были за ошибки, он сказать не мог. Через пару дней он дошел до состояния такого возбуждения, что Готлиб отправил его в Нью-Йорк к одному из наших психиатров. Заместитель Готлиба жил с ЖЕРТВОЙ в Нью-Йорке в одном номере. ЖЕРТВЕ, однако, становилось все хуже и хуже. Наконец на глазах у своего сожителя он разбежался и выпрыгнул с десятого этажа сквозь закрытое окно. Ну и конечно, разбился насмерть. Его жене и детям дали правительственную пенсию, а Готлиб отделался тем, что его ударили по рукам. Монтегю подал докладную записку Даллесу. Официальное наказание-де помешает развитию духа инициативы и энтузиазма, столь необходимых для такой работы. Даллес направил Готлибу личное письмо, в котором поругал за ошибочное решение, но копии этого письма — во всяком случае, судя по гену — в досье Готлиба нет. Положение Сидни в Технической службе в наши дни преотличное.

Это письмо произвело на меня сильное впечатление. Дальше я читать не мог. Мои опасения, что Проститутка бесцеремонно использовал меня, подтверждались. Перед моим мысленным взором ЖЕРТВА падала на мостовую.

Мне надо было добраться до непрослушиваемого телефона. Харви сказал, что за мной установлено наблюдение, но это еще требовало подтверждения, да и Батлер не раз говорил мне, как слаб наш персонал, ведущий слежку. Так что стоило рискнуть. Я надел пальто и вышел из комнаты. И тут же вернулся. Я не только забыл сунуть письмо Розена Батлеру под дверь, но и не подумал спрятать пленку с записью К.Г. Выполнив это, я вышел из дома, но уже менее уверенный в том, что хорошо соображаю.

Я только подошел к краю тротуара, как показалось такси, и я прыгнул в него. Мы не проехали и одной десятой мили, как я подумал, что ведь это такси могло дожидаться специально меня. Я быстро расплатился с шофером, нырнул в проулок, добежав до середины его, обернулся, чтобы проверить, не идет ли кто следом, и сердце у меня захолонуло, когда с забора соскочила кошка.

Однако все было тихо, и, насколько я мог разглядеть при свете, падавшем из задних окон домов по обе стороны, в проулке не было никого. Тогда я вернулся к началу проулка и увидел, что такси все еще стоит там, где я его оставил. Я не спеша прошел мимо, стараясь попасть на глаза шоферу, и он по-берлински небрежно поднял в приветствии руку.

Тогда я пригнулся к его окошку и сказал:

— Zwei Herzen und ein Schlag![41]

Он сразу завел мотор и уехал.

Эта комедия благоприятно подействовала на мое настроение. Я уже больше не считал, что за мной следят, и быстрым шагом прошел с полмили, время от времени возвращаясь и проделывая путь назад. Затем я взял такси, подъехал прямо к военному ведомству, расписался в книге прихода и направился по коридору прямо к непрослушиваемому телефону.

В плавучем домике трубку сняла Киттредж.

— Гарри, это вы? — нерешительно спросила она и добавила: — У меня не странный голос? — А голос ее по сотовому телефону шел волнами.

— Ну, как вы там? — спросил я. «Господи, — сказал я себе, — да я же безнадежно влюблен в нее». Мне было бесконечно приятно слышать даже такой ее измененный голос.

— Кажется, вы век отсутствуете, — сказала она. — Мне вас невероятно не хватает.

— И мне тоже.

— Я вас не слышу, — сказала она. — Вы говорите точно под водой. Может быть, я не на ту кнопку нажала?

— Разве вы никогда прежде не пользовались этим телефоном?

— Нет, это телефон Хью. Я не смела даже близко подходить к нему. Я подумала, что это Хью звонит. Он, видите ли, в Лондоне. Уехал вчера.

— Вы не поможете мне добраться до него?

— Гарри, я удивляюсь уже тому, что он сказал мне, на каком будет континенте.

— Так что, вы не знаете, приедет ли он в Берлин?

— Приедет. Он спрашивал, не хочу ли я передать вам какое-нибудь ласковое словцо. «Передай ему mille baisers[42]», — сказала я Хью. — И рассмеялась.

Я решил, что она не могла так сказать.

— Когда Хью позвонит, — сдерживая свой порыв, сказал я ей, — передайте ему, что нам необходимо поговорить. Дело не терпит отлагательства.

— Не удивляйтесь, — сказала Киттредж, — если он просто свалится вам на голову. Но, Гарри…

— Да?

— Когда вы увидитесь, не жалуйтесь. Он ненавидит, когда жалуются.

— Хорошо, — сказал я, — не буду. — Сейчас, разговаривая с ней, я уже не чувствовал неминуемости беды.

— У меня чудесные новости, — сообщила она, — я расскажу вам это при более удобном случае.

— Намекните хотя бы.

— Ну, довольно скоро я буду числиться в отсутствии.

— С какой целью?

— Ох, Гарри, — сказала она, — просто представляйте себе меня в Гонконге.

Она что же, отправляется на оперативную работу? В Азию? Я мгновенно представил себе Киттредж в каком-нибудь опиумном притоне с русскими, английскими и китайскими оперативниками.

— А я вас увижу?

— Попросите Хью прихватить вас с собой.

— Он не может это сделать. Мне надо будет получить разрешение у Харви.

— Хью смотрит на препятствия иначе, чем другие люди, — сказала она.

В этот момент сотовый телефон взбунтовался, и на линии появилось много статики. Мы простились в нарастающем грохоте эха.

— Про-щайте, вы меня слышите? Про-щайте!

Выходя из главного подъезда военного ведомства, я увидел двух мужчин в уныло-серых пальто. Они стояли на расстоянии сотни футов друг от друга на другой стороне улицы. Я резко свернул влево и бодрым шагом прошел до угла. Там я круто повернулся.

Мужчины не сдвинулись с места. Я завернул за угол и выглянул из-за здания. Они по-прежнему не двигались.

Я прошел квартал, затем вернулся назад и снова заглянул за угол. Двое мужчин исчезли. Я пошел наугад, но теперь уже в полной уверенности, что за мной увязался «хвост». Однако со мной имели дело, видимо, специалисты, ибо я ничего не замечал. Если у меня и было шестое чувство, оно, несомненно, находилось не между ушами.

Мимо проезжало такси, и я остановил его. По пути домой мне пришла в голову мысль поискать Вольфганга. Я понятия не имел, что стану делать, когда найду его, не представлял я себе и того, какую смогу извлечь из него пользу для себя, для Билла Харви или для генерала Гелена. Но видеть его я хотел — хотя бы для того, чтобы предпринять что-то. Желание это напало на меня с такой силой, с какой хочется выкурить сигарету в тот день, когда ты решил бросить курить. Я, конечно, не знал, где искать Вольфганга. Мне в жизни не найти проулок с баром в подвале, даже тот район скорее всего я не найду. Место это находилось на некотором расстоянии от Куфу. Пришлось отказаться от этой идеи, а это было так же трудно, как отказаться от призвания — я чувствовал себя подобно святому, который не сумел подняться на гору, где его ждало откровение.

Подавлял я в себе и чувство необходимости побыстрее вернуться домой, свинцовой тяжестью давившее на меня. Однако при виде моей улицы тревога вернулась, ибо в моем квартале, на некотором расстоянии от двери, стояли те же двое, что и у военного ведомства. Конечно, тут я ничего не мог поделать — оставалось только идти в квартиру.

Минут через пять зазвонил телефон.

— Рад, что ты вернулся, — прозвучал голос Проститутки. — Полчаса назад тебя, похоже, не было.

— Я был в уборной. Оттуда не слышно телефонного звонка.

— Ну, я высылаю за тобой машину. Шофера зовут Гарри. Один Гарри повезет другого Гарри. Через двадцать минут.

— Но мне нельзя выходить из дома, — сказал я.

— В данном случае, — сказал Проститутка, — я разрешаю тебе сойти вниз. Не задерживайся. — И он повесил трубку.

15

Я ждал минут двадцать, сознавая, как может случайно виденный фильм заслонить в твоем мозгу все, что дали тебе семья и воспитание. Я стоял и ждал, что те двое с минуты на минуту постучат в мою дверь. Или вот приедет Билл Харви. Представлял я себе и то, как Дикс Батлер входит вместе с Вольфгангом в мою гостиную. Затем в раскручивавшемся в моем мозгу фильме появилась Ингрид и объявила, что ушла от мужа ко мне. Я внимательно вслушивался в проклятия какого-то пьяницы на улице, но за этим ничего не следовало. Лишь уханье какого-то оболтуса. Время шло. Когда двадцать минут почти истекли, я взял запись разговора с К.Г. и сошел вниз.

Проститутка подъехал на «мерседесе».

— Залезай, — сказал он. — Я — Гарри. — Проехав всего несколько футов, он остановился у одного из наружников. — Все в порядке, — сказал он им. — Можете отправляться домой. Я вызову вас, когда понадобитесь.

И мы помчались по улице.

— Я обсуждаю сам с собой, можем ли мы говорить у меня в гостинице, — сказал он. — Там безопасно в пределах разумного, и они не знают, кто я, хотя в Берлине — как, я уверен, ты уже обнаружил — нельзя никого недооценивать.

Некоторое время мы ехали молча.

— Да, поехали в гостиницу, — решил Проститутка. — Можем выпить в баре. Не думаю, чтобы дирекция согласилась на установку там «жучков». Слишком ценным деревом все отделано. В спальнях — другое дело, но не в баре отеля «У зоопарка». Это старый отель, премило восстановленный. Портье — человек необыкновенный, уж ты мне поверь. Когда я в последний раз там останавливался, на коммерческих рейсах, вылетающих из Берлина, не оказалось ни одного свободного места. А по причинам, которые тебя не касаются, я не хотел лететь военным самолетом. В ту неделю — ни в коем случае. И я попросил портье попытаться что-то сделать, чтобы достать мне билет. Через два часа я подошел к его конторке — он так и сиял. «Доктор Тэйлор, — сказал он мне, — я сумел достать вам последнее место на самолете „Люфтганзы“, вылетающем днем из Берлина. В Гамбурге вы пересядете на самолет „Скандинавских авиалиний“ на Вашингтон». Он был явно до того доволен собой, что я спросил, как ему это удалось. «О, — ответил он, — я сказал кассиру, что вы, доктор Тэйлор, — знаменитый американский поэт и вам абсолютно необходимо присутствовать сегодня вечером на концерте в Гамбурге! Остальное было просто. „Скандинавские авиалинии“ имеют кучу свободных мест на Америку. Вы сможете даже растянуться в самолете и поспать». Да, — заключил Проститутка, — подобное умение исчезает всюду.

— А «доктор Тэйлор» было ваше конспиративное имя?

— Несомненно. — Казалось, он был раздосадован тем, что его рассказ не произвел на меня более сильного впечатления. — А почему это имя так тебя поразило?

— Тэйлор — это же портной, а по-немецки портной будет Шнайдер. Неужели вы так близки с Геленом?

Похоже, это был тот редкий случай, когда Проститутка растерялся.

— Видишь ли, — сказал он, — это могло получиться ненамеренно.

Я ничего не сказал. Я сам не знал, чтó я чувствую.

— Ну ладно, — сказал он, — Гелен мне отвратителен, и мне невыносимо наблюдать, с каким безмятежным видом расхаживают бывшие нацисты, сумевшие уцелеть. С легким оттенком жалости к себе. Тем не менее, Гарри, я близко сотрудничаю с Геленом, и в определенном смысле он мне нравится. Он хорошо знает свое дело и заслуживает за это уважения. А работа его по трудности равна сизифову труду.

— А я не уверен, что он до сих пор так уж хорош, — сказал я. — По-моему, ему далеко до Харви.

— О Господи, ну конечно же, ты всегда будешь лоялен к тому, на кого работаешь. Это в тебе сидит Кэл Хаббард. Настоящий бульдог. Только ты ошибаешься. Я просмотрел запись разговора, присланную мне Геленом, и даю тебе слово: учитывая то, что каждый из них мог потерять или выиграть, Гелен справился отлично. Харви же вел себя как импульсивный дурак — зачем он раскрыл карты относительно Вольфганга?

— Все-таки я не могу понять, как вам может нравиться Гелен.

— О, любой другой, проживший такую жизнь, как у него, не пытался бы проявлять стремление к искуплению. И я решил раздуть угольки человеколюбия, которые обнаружил у этого маленького немца.

Мы подъехали к отелю. Монтегю оставил машину швейцару и провел меня прямо в бар.

— У меня был разговор с миссис Харви, — сказал я, как только мы сели. — Вот запись. Думаю, это то, что вы хотели получить.

Он сунул в карман пленку и листы бумаги, даже не взглянув на них. Это вызвало у меня досаду. Хотя я и делал это против воли, но теперь хотел, чтобы меня похвалили за то, что я так хорошо справился.

— Она предана мужу, — сказал я. — Поэтому, я думаю, вы не найдете здесь того, что искали.

Он улыбнулся — не снисходительно? — и, вытащив из кармана только что положенные туда страницы, принялся читать, время от времени постукивая по бумаге пальцем.

— Нет, — сказал он, окончив чтение, — это идеально. Это все подтверждает. Это мы оставим про запас. Спасибо, Гарри. Отличная работа.

У меня было, однако, чувство, что, если бы я не привлек его внимания к записи, он не скоро заглянул бы в нее.

— Это действительно может вам пригодиться? — не отступал я.

— Ну, я и без этого предпринял определенные шаги. При том, что кое-какие процессы ускорились и я исходил из предположения, что К.Г. скажет примерно то, что она сказала. Так что все в порядке. А теперь давай выпьем. Две сливовицы, — сказал он подошедшему официанту.

Ему и в голову не пришло, что я могу не любить заказанный им напиток.

— Я хочу подготовить тебя к следующему шагу, — сказал Проститутка, когда официант отошел.

— Я в большой беде?

— Нисколько, — сказал он.

— Это точно?

— На девяносто пять процентов. — Он кивнул. — Завтра мы встречаемся с Биллом Харви.

— А я буду при вашей встрече?

— Безусловно, нет. Но все пройдет так, как я ожидаю, и к вечеру мы с тобой сядем на военный самолет, летающий между Берлином и Франкфуртом, а во Франкфурте пересядем на ночной рейс «Пан-Америкэн» в Вашингтон. Ты станешь моим помощником, пока мы не решим, что с тобой делать дальше. Поздравляю. Я бросил тебя в колодец, и ты выжил.

— В самом деле?

— О да! Ты и представить себе не можешь, насколько твой отец был против отправки тебя в Берлин. Но я сказал ему, что ты выдержишь испытание и выйдешь из него более подготовленным. Конечно, без меня тебе бы не вылезти, но ты и не обварился бы кипятком, если б я не был твоим шефом.

— Не уверен, что я окончательно вылез.

Моя гонорея издевательски дала о себе знать. Глотнув сливовицы, я вспомнил, что алкоголь противопоказан при пенициллине. Ну и черт с ним! Зато сливовица неожиданно согрела меня.

— Я закажу тебе номер в отеле «У зоопарка» на сегодняшнюю ночь, — сказал Проститутка. — Тебе много надо забирать из твоей квартиры домой?

— Только одежду. У меня не было времени что-либо купить.

— Завтра отправишься к себе на квартиру после моей встречи с Харви и упакуешь вещи. Ведь если Харви сегодня вечером обнаружит, что ты вышел из дома, он может отправить парочку своих горилл выловить тебя.

— Да, — сказал я.

Я отупел от спиртного. Мне казалось, что я испытывал добрые чувства к Биллу Харви и К.Г., но сейчас они словно перестали существовать. Я не знал, с чего начались мои действия и чем они закончатся. Работа разведчика была не столько игрой в театре, сколько отрицанием театра. Чехов сказал однажды, что ружье, которое висит над камином в первом акте пьесы, должно непременно выстрелить в последнем. У меня такой надежды не было.

— Почему вы против КАТЕТЕРА? — спросил я.

Монтегю окинул взглядом комнату. О КАТЕТЕРЕ все еще не стоило говорить в публичном месте.

— В скалолазании сейчас возникла тенденция, которую я не поддерживаю. Группа решает взобраться по скале, в которой нет никаких захватов, никакой опоры. Но они берут ручную дрель и ввинчивают в скалу штырь. Затем подтягиваются и сверлят другую дырку в скале для нового штыря. Уйдут недели на то, чтобы одолеть большую скалу, зато любой мальчишка с Фермы, привыкший к нудному труду, становится скалолазом. Так и с КАТЕТЕРОМ, — шепотом добавил он.

— Должен сказать, вашему другу генералу Гелену не понравилось то, что КАТЕТЕР сообщил нам, в частности, о слабости железнодорожной сети в Восточной Германии. — Теперь и я перешел на шепот.

— Коммунизм не сводится к состоянию железнодорожных депо в Восточной Германии, — возразил Проститутка.

— Но разве нашей первейшей задачей в Европе не является знать, когда Советы могут предпринять против нас атаку?

— Это было вопросом первостепенной важности пять или шесть лет назад. Красные, однако, ведут теперь свое наступление не с помощью военной силы. Тем не менее мы настаиваем на огромных расходах на оборону. Потому что, Гарри, как только мы решим, что Советы не способны повести против нас большое военное наступление, американский народ перестанет бояться коммунизма. В каждом американце сидит щенок, готовый лизать тебе сапог, лизнуть тебя в лицо. Предоставь их самим себе, и они станут лучшими друзьями с русскими. Так что мы не поощряем разговоров о полнейшем разгильдяйстве в русской военной машине.

— Билл Харви сказал мне буквально то же самое.

— Да, интересы Билла противоречивы. Трудно найти большего противника коммунизма, чем Харви, но, с другой стороны, он должен защищать свой КАТЕТЕР, даже когда он приносит нам то, что мы не хотим слышать.

— Я что-то не понимаю, — сказал я. — Разве вы однажды не говорили, что наша подлинная обязанность — стать мозгом Америки?

— Видишь ли, Гарри, не таким мозгом, который просто определяет, что правильно, а что нет. Наша цель — развить целенаправленное мышление. Мышление, которое выше фактов, мышление, которое ведет нас к более высоким целям. Мир, Гарри, переживает очень большие конвульсии. Двадцатый век устрашающе апокалиптичен. Исторические институты, развивавшиеся столетиями, рассыпаются под напором лавы. Первым указанием на это была большевистская революция семнадцатого года. Потом появились нацисты.

Боже, малыш, они были настоящим исчадием ада! Верхушка горы взорвалась. И теперь полилась лава. Не думаешь же ты, что лаве нужна хорошая железнодорожная сеть? Лава — это энтропия. Она затопляет все системы. Коммунизм — энтропия Христа, вырождение высших духовных форм, превращение их в низшие. Для того чтобы этому противостоять, мы должны создать фикцию — Советы-де имеют мощную военную машину, которая пересилит нас, если мы не будем сильнее. А истина состоит в том, что они одолеют нас, если страсть к сопротивлению будет угасать с каждым годом, с каждой минутой.

— Но откуда вы знаете, что вы правы?

Он пожал плечами.

— Человек живет сообразно тому, что познает.

— А откуда вы черпаете свои познания?

— Со скалы, парень, с высокой скальной стены. Высоко над равниной. — Он допил свою сливовицу. — Пошли спать. Весь завтрашний день мы будем в пути.

Прощаясь со мной в лифте, он добавил:

— Мы с Харви завтракаем очень рано. Спи, пока я не позвоню.

Я и проспал. Моя вера в его способность все уладить была безгранична. И если я, кладя голову на подушку, не очень понимал, что происходит, то смятение, если оно достаточно глубокое, тоже способствует забытью. Я спал мертвым сном, пока не зазвонил телефон. Был полдень.

— Ты проснулся? — послышался голос Проститутки.

— Да.

— Собирайся. Я заеду за тобой на твою квартиру ровно через час. За гостиницу заплачено. — И добавил: — Ты кое-чему научишься в будущем году.

Мое образование началось с той минуты, как я вступил в свою квартиру. Дикс Батлер был один и в прескверном настроении вышагивал по комнате.

— Что случилось с Харви? — спросил он. — Мне необходимо увидеть его, а он не подходит к телефону.

— Я ничего не знаю, — сказал я, — знаю только, что еду домой, свободный и чистенький.

— Мое почтение твоему папочке, — сказал он.

Я кивнул. Не было нужды объяснять, что в данном случае следовало также учитывать моего крестного.

— А ты, похоже, чем-то расстроен, — сказал я.

— Видишь ли, — объявил он в качестве вступления, — Вольфганг умер.

Голос меня не слушался. Тем не менее я сумел выдавить из себя:

— Насильственной смертью?

— Был до смерти избит.

Мы оба молчали. Я продолжал собирать вещи. Через несколько минут, выйдя из спальни, я спросил:

— Как ты думаешь, кто это сделал?

— Какой-нибудь бывший любовник.

Я вернулся к своему чемодану.

— Или же, — сказал Батлер, — они.

— Кто — они?

— ФСИ.

— Да, — сказал я.

— Или же, — сказал Батлер, — мы.

— Нет.

— Точно, — сказал Батлер. — По приказу Харви этой рукой. Я его прикончил.

— Я пришлю тебе свой адрес в Вашингтоне, — сказал я.

— Или, — сказал Батлер, — это дело рук Штази. В подобного рода делах призывают на помощь Владимира Ильича Ленина. А он спросил: «Кто от этого выигрывает?»

— Понятия не имею кто, — сказал я. — Я ведь не знал даже, что это случилось.

— Истинная правда, не так ли? — заметил Дикс Батлер.

16

Во время полета через Атлантику Проститутка был в преотличном настроении.

— Должен сказать, — доверительным шепотом поведал он мне, — встреча с твоим другом БОНЗОЙ оказалась настоящим испытанием.

Однако по блеску в его глазах я почувствовал, что мое любопытство не будет удовлетворено. Веселые огоньки в глазах Проститутки часто означали, что он раскрывает лишь сущую ерунду.

— Так вот, — сказал он, — не забывай, что Билл Харви начинал в ФБР, а они там часто бывают параноиками в отношении собственной безопасности. Да и как могло быть иначе? Эдгар Гувер — первейший тебе пример. — Дальнейшее Проститутка произнес еще более тихим голосом: — Я слышал, Гувер не разрешал своему шоферу свернуть налево, если можно было добраться до нужного места, сделав три поворота направо. И вот когда я размышлял о странном поведении Билла Харви с этими его пистолетами, я обычно приходил к выводу, что Эдгар Гувер заразил его своими тотемами и табу. Однако не так давно — незадолго до того, как мы устроили твой перевод, милый мальчик, в Берлин, — меня вдруг осенило: а что, если эти чертовы пистолеты не следствие паранойи Билла Харви? Что, если они существуют в ответ на реальную опасность? Что, если Билл Харви влез во что-то скверное? — Проститутка вытянул указательный палец. — Всякий раз необходима крепкая гипотеза. Без нее утонешь в фактах.

И тогда я заглянул в досье Харви. И в его двести первом было подробное описание того, почему он вынужден был уйти в отставку из ФБР. Это тебе известно. Ты записал все со слов К.Г. По тому, как ты киваешь, я вижу, что ты все помнишь. Я тоже. Все детали, которые сообщила тебе К.Г., в точности совпадают с версией в его досье. Я предполагал, что так оно и будет, когда просил тебя поговорить с К.Г. Теперь подумай, что это значит. Ее версия событий, изложенная в пятьдесят шестом году, полностью совпадает с его версией, изложенной в сорок седьмом, когда он поступал на работу в управление. Такое впечатление, что первоначальная версия была тщательно отполирована. Харви явно накормил свою молодую жену версией из своего досье, а потом, подозреваю, время от времени повторял ее, чтобы крепче засела в памяти. Это ключ к разгадке. Одно из немногих незыблемых правил в нашей работе гласит, что легенда соответствует во всех деталях своей первоначальной версии лишь в том случае, если она была искусно сфабрикована и несколько раз повторена.

— Все это прекрасно, — заметил я, — но, когда вы прилетели в Берлин, вы же не могли знать, имел ли я возможность поговорить с К.Г.

— Я ехал независимо от того, было ли все проделано или нет, — сказал Проститутка. — У тебя все рушилось. А кроме того, возникли трения между Харви и Пуллахом. Гелен затеял очень непростую игру. Поэтому я должен был предпринять это путешествие, даже не имея на руках ничего, кроме собственных догадок. Так что запись разговора с К.Г. весьма укрепила меня в моем убеждении. Это талисман. Он лежал у меня в кармане на протяжении всего завтрака с Биллом. Эта запись укрепляла меня во мнении, что я знаю человека, с которым имею дело.

Кстати, мы с Харви завтракали в баре отеля «У зоопарка». Он знал, что я не захочу встречаться с ним на домашней травке Харви. А у него было такое же отношение к моему отелю. Но он, должно быть, прикинул, что при своих возможностях сможет подключить магнитофончик в баре. Однако после нашей маленькой беседы с тобой я переговорил с управляющим отеля, чтобы двое моих людей всю ночь просидели в баре. Они не могли ничего подключить для меня, но по крайней мере можно было не сомневаться, что и ни один из людей Харви ничего не подсунет. Таким образом, мы встретились на другое утро без всяких записывающих устройств, кроме того механизма, какой могли иметь при себе.

— Как же вам удалось записать Харви? — спросил я. — Он наверняка знал, что вы пришли с техникой.

— При мне был магнитофончик, который он едва ли мог унюхать. Игрушка, придуманная КГБ и опробованная русскими в Польше. Ты устанавливаешь ее в подъеме туфли — там и батарейка, и микрофон, и все, что надо. Но мы забежали вперед. Суть в том, что этот завтрак — кампари и круассаны для Билла, яйцо всмятку для меня — недолго состоял из обмена любезностями. Довольно скоро мы перешли к взаимным оскорблениям. «Эй, приятель, — говорит он мне, — я тут ломаю зубы на операциях в темных проулках этого гиблого места, в то время как вы, светские львы, лакомитесь с английской сволочью! Хо-хо-хо!» Он говорит мне, что вместо обеда опрокидывает три мартини — «двойной, двойной и еще раз двойной». Я спрашиваю, какой из пистолетов он выкладывает на стол. Он говорит: «Не пистолет, а тупоносые пули. Пистолеты, — сообщает он, — я меняю еще чаще, чем рубашки».

Тут Проститутка достал из нагрудного кармана запись беседы, взял первые две страницы и поднял их в воздух.

— Теперь все это тут зафиксировано, — сказал он. — Сам отстукал на машинке после того, как Харви ушел. Всегда как можно быстрее переводи запись с пленки на бумагу. Тогда яснее становится вся картина. Я смотрю на этот текст и вижу перед собой изогнутый ротик Билла, который так не вяжется с мерзостью, которую он извергает. О, как он гордился собой, уходя! Он считал, что я у него в кармане. — И с этими словами Проститутка вручил мне первые две страницы. — Сам догадайся, кто какой dramatis personnae[43].

«Зять. Теперь, когда мы вдоволь накатались на велосипеде вокруг да около, может, вы мне скажете, почему завтрак?

Упырь. Я решил, что пора проверить, в чьих руках карты.

Зять. Отлично. Значит, вы говорите про карты, а я готов поговорить о яичном пятнышке на вашем жилете.

Упырь. Не думаю, чтобы из нас двоих у меня капало изо рта.

Зять. Вы как броней покрыты протекционистским лаком. Кстати, ваш протеже вляпался в большую беду. Видите ли, я теперь знаю, кто такой ЛУК-ПОРЕЙ. Ваш протеже признался. Неужели вам не стыдно?

Упырь. Когда я расшифрую, что вы бубните, я буду готов подвергнуться вашему моральному осуждению.

Зять. Ну, так я скажу в открытую. Я намерен предъявить обвинение вам и генералу Ушастому. Вы ставите под угрозу операцию КАТЕТЕР. Вас не интересует то, что у меня есть доказательство? В данный момент у меня под стражей находится некий извращенец из бара, где развлекаются, мочась друг на друга. С него снимают информацию. Он рассказал нам кучу всего.

Упырь. Никто вам ни в чем не признавался. И этот Вольфганг вовсе не сидит у вас под арестом. Мне позвонили сегодня в шесть утра из Южной Германии. Так называемый „извращенец“ из бара, где писают, мертв.

Долгое молчание.

Зять. Возможно, немало народу прибьют гвоздями к мачте.

Упырь. Нет, дружище, это грубый нажим. Даже если мы с вами вступим в единоборство с теми картами, какие у вас на руках и какие, вы думаете, у меня на руках, мы оба добьемся лишь того, что утопим друг друга. Доказать ничего не удастся. Обе стороны безоговорочно замазаны. Так что давайте лучше поговорим о картах, которыми я на самом деле располагаю. Они сильнее, чем вы думаете. Тут вы в щель не пролезете, даже если сплющитесь».

Я дошел до конца второй страницы.

— А где остальное? — спросил я.

Проститутка вздохнул. Звук получился громкий, как низкая нота на деревянном духовом инструменте.

— Я помню степень твоего любопытства, — сказал он, — но больше ничего не могу тебе дать. С остальной частью записи придется подождать.

— Подождать?

— Да.

— И сколько времени?

— О-о, — сказал Проститутка, — не один год.

— Дассэр.

— Со временем ты, пожалуй, больше это оценишь. Это достаточно богатый материал. — Он окинул взглядом кабину самолета и широко зевнул. Это показалось ему достаточным для перехода к другой теме. — Кстати, — сказал он, — я заплатил по счету в отеле. С тебя причитается тридцать восемь долларов восемьдесят два цента.

Я начал выписывать чек. Эта сумма представляла собой одну треть моего недельного жалованья.

— Разве Фирма за такие вещи не платит? — спросил я.

— За меня — да. Я в командировке. А твой счет в отеле «У зоопарка» епископы оспорят. Скажут, тебе платят стипендию, покрывающую расходы на квартиру.

Конечно, Хью мог поставить это себе в счет. Я вспомнил, как мы с Киттредж однажды вечером мыли в плавучем домике посуду с помощью куска хозяйственного мыла.

«Хью, — заметила она тогда, — наверное, самый большой скопидом в Фирме».

— Дассэр. Тридцать восемь семьдесят два, — сказал я.

— Вообще-то тридцать восемь восемьдесят два, — поправил он меня и без всякого перехода добавил: — Не возражаешь, если я поговорю на тему, которую пытался развить вчера?

— Нисколько, — сказал я. — Буду только рад.

Я-то надеялся услышать больше про Харви, а получил вместо этого проповедь о злокозненности коммунизма. И пока я вынужден был слушать излияния Хью, мне было так же трудно сдерживать любопытство, как приступы боли от венерической болезни.

— Должен напомнить тебе, — сказал Проститутка, — что подлинная сила русских не в военной мощи. Мы уязвимы для них в другом плане. И доказательство тому — Берджесс, Филби и Маклин. Ты можешь себе представить, как я пережил то, что Билл Харви оказался прав в отношении их, а я нет? Однако я вынужден был признать, что Билл учуял то, что я упустил, и со временем я воспринял это как серьезный изъян. Чем лучше твоя семья, тем строже тебя просматривает служба безопасности. Ведь русские способны воздействовать на то, что осталось от христианских принципов у многих богатых свиней. А она глубоко проникает, эта их простая идейка, что никто на свете не должен обладать чрезмерным богатством. В том-то и заключается весь сатанизм коммунизма. Он играет на самой благородной жиле в христианине. Он возбуждает в нас чувство великой вины. В глубине мы, американцы, даже хуже, чем англичане. Мы пропитаны чувством вины. Ведь мы богатые мальчики без корней, и мы играем по всему миру душами бедняков. А это штука коварная. Особенно если тебя воспитали в вере, что величайшая любовь, какую ты способен познать, подобна чувствам, какие испытывал Христос, когда мыл ноги беднякам.

— А что бы вы почувствовали, если б я такое сказал? — спросил я. — Не возникли бы у вас сомнения в том, на чьей я стороне? — Неудовлетворенное любопытство по-прежнему жгло мне нутро..

— Если бы я почувствовал, что перешел на другую сторону, — сказал Проститутка, — я бы сбежал. Никогда не желай себе работать на нечто порочное. А порочно признавать добро и работать против него. Но учти, — сказал он мне, — стороны четко определены. Лава — это лава, а дух — это дух. Носители зла — красные, а не мы, и они достаточно умны: они утверждают, что являются подлинными носителями традиции Христа. Это они целуют ноги бедняков. Абсолютная ерунда. Но «третий мир» на это покупается. А все потому, что русские умеют продавать один весьма существенный товар — идеологию. Наши предложения из духовной области тоньше и лучше, но их идеи лучше расходятся. Здесь люди серьезные стремятся общаться с Богом наедине, по одному, Советы же осуществляют обращение к вере массированно. Это потому, что они сами, а не Господь Бог распределяют общественные блага. Катастрофа! Бог, а не человек должен быть судьей. Человек слишком испорчен. Я всегда буду так считать. Я действую — и всегда действовал — как солдат Божий.

Воцарилось молчание. Но мне было как-то неуютно сидеть с ним рядом и молчать…..

— Вы когда-нибудь читали Кьеркегора[44]? — спросил я. Мне так хотелось просверлить пусть малюсенькую дырочку в стальной броне уверенности Хью Монтегю.

— Конечно.

— Меня он научил скромности, — сказал я. — Мы не можем знать моральную ценность наших действий. Скажем, мы считаем себя святыми, тогда как на самом деле в этот момент трудимся на дьявола. И наоборот, мы можем считать себя далеко не святыми и, однако же, служить Господу.

— О, разве тебе не известно, что подо всем лежит вера, — сказал Хью. — Под простым лежит сложное. Не имей я веры, я бы мог стать чертовски хорошим диалектиком кьеркегоровского направления. Почему не сказать, что, коль скоро СССР проповедует атеизм, он не в состоянии испортить религию? А раз так, то неведомо для себя он является подлинным оплотом Господа. Религиозные убеждения в коммунистическом окружении должны сиять невероятной красотой. Потому что вам приходится за них расплачиваться. Следовательно, в России существует социальный климат, производящий мучеников и святых, тогда как мы плодим евангелистов. Гарри, только поддайся диалектике Кьеркегора, и ты в большой беде. Это тревожно. Возможность того, что все мы найдем конец в ядерной войне, побуждает нашего среднего гражданина гоняться за удовольствиями. И Запад действительно быстрее строит дворцы удовольствий, чем церкви. И начинает расти тайная надежда: а может, Судного дня и не будет! Если мир взорвется, то и власть Бога разлетится в пыль. Люди могут подсознательно так считать. Отсюда и ухудшение качества работы. Люди везде стали хуже работать. Со временем мы понесем от этого больший урон, чем русские. Лаве не нужно качество. — Он снова вздохнул — издал долгий задумчивый звук и умолк, потом похрустел пальцами. — В любом случае, — с улыбкой произнес он, — разумно, отмечая победу, перебрать наиболее мрачные мысли. Таким образом не подпускаешь к себе дьявола. — Он вытянул руку и похлопал меня по колену. — Я волнуюсь, — сказал он, — потому что дважды награжден. А это, милый мальчик, многовато. Видишь ли, помимо очень удачного утра с Харви, есть еще одно обстоятельство. Я ведь твой крестный, не так ли?

— Дассэр.

— Хорошим был крестным?

— Преотличным.

— Теперь твоя очередь оказать мне услугу.

— Какую, Хью?

— Через семь месяцев у нас с Киттредж родится ребенок. Я хочу, чтобы ты был крестным.

Самолет не рухнул, а продолжал лететь.

— Это великолепная новость, — сказал я, — и большая для меня честь.

— Тебя выбрала Киттредж, как и я, возможно, с большей радостью.

— Я и описать не могу, что я чувствую.

А на самом деле я не чувствовал ничего. Мне подумалось, не умру ли я, прежде чем выясню, что же произошло с Биллом Харви. И действительно, пройдет более восьми лет, прежде чем я узнаю полное содержание записи их разговора.

Часть III

Вашингтон

1

Через тринадцать дней после того, как я вернулся в Соединенные Штаты, русский патруль обнаружил наши «жучки» на линии Альтглинике — Москва. Будь я по-прежнему в Берлине, вокруг меня все гудело бы от того, что мы потеряли туннель, а здесь, в Вашингтоне, эта новость отдавалась глухим перекатом. В моей повседневной жизни снова происходила целая серия изменений.

Во-первых, изменились отношения с Киттредж. Как будущий крестный, я стал теперь членом семьи. Порой я чувствовал себя в ее присутствии двоюродным братом с не вполне здоровым к ней отношением, хотя мы были самые что ни на есть здоровые люди. Беременность только усилила у Киттредж желание флиртовать. При встрече или при прощании она целовала меня в губы влажными губами. А я не знал, как на это отвечать. Студенческая атмосфера в Йеле едва ли способствовала моему сексуальному образованию, как и уроки в Сент-Мэттьюз. Там мальчики, которые провели летние каникулы, тиская девчонок, поучали нас, остальных, вернувшись осенью в школу: они говорили, что, когда у девчонки губы влажные и она присасывается к тебе, значит, ее к тебе тянет и она готова на все.

И Киттредж была готова на все. Никогда еще она не казалась мне такой хорошенькой, как в те первые месяцы беременности. Ее лицо с правильными чертами выглядело еще прекраснее, обогащенное тем лучшим, что было в ней. Я чувствовал в ней женщину — этой сухой фразой я пытаюсь передать осознание того, что мог представить себя с Киттредж в постели. Ночь, проведенная с Ингрид, дала мне необходимую дозу опыта: теперь я знал, что Киттредж не только необыкновенно изящное существо с прелестными манерами, но что у нее есть тело, которое может слиться с моим, и (тут-то и сказывался мой великий опыт) это тело обладает запахом (я полагал, совсем иным, чем по-кошачьему острый запах Ингрид).

Да, я был влюблен, если можно назвать любовью блаженное состояние, когда ты счастлив от того, что всего лишь провел время в компании своей любимой и ее супруга, слушая пластинки с записью «Бориса Годунова» в исполнении Нью-Йоркского симфонического оркестра под управлением Леопольда Стоковского. Проститутка утверждал, что Мусоргский очень точно воссоздает атмосферу смуты, царившую в древней царской Руси.

Киттредж в те дни нравилось больше слушать мюзикл «Моя прекрасная леди». До Вашингтона дошел слух, что это хит сезона на Бродвее, а беременная Киттредж интересовалась главным образом хитами. Стремясь противостоять Мусоргскому, она ставила Лернера и Лови. И мы слушали «Я танцевать хочу», пока Монтегю наконец не спросил:

— Неужели беременность так сузила твои интересы?

— Хью, заткнись! — сказала Киттредж, и на ее бледных щеках вспыхнули два красных пятна.

— Дорогая моя, — возразил он, — похоже, раньше тебя никогда не тянуло к танцам.

А я, предатель этого семейного очага, порадовался тому, что понимаю натуру Киттредж лучше ее мужа, и надеялся, что она это чувствует.

Несмотря на все это, Монтегю, безусловно, занимался моей карьерой. Не прошло и двух-трех дней после моего возвращения в Вашингтон, как он устроил меня на курсы ускоренного изучения испанского. Меня передвинули в сектор Аргентины — Уругвая отдела Западного полушария, где мне предстояло пройти подготовку для работы в резидентуре в Монтевидео.

— Почему в Уругвае? — спросил я.

— Потому что это маленькая страна, и ты там многому научишься.

Поскольку Монтевидео находится на расстоянии многих тысяч миль от Вашингтона, я подумал, что, возможно, он хочет держать своего крестника подальше от жены после того, как родится ребенок.

— Тебе нужно где-то учиться своей профессии, — заметил он. — Уругвай вполне подходящее для этого место. Ты познакомишься с дипломатическим корпусом, узнаешь нескольких русских, будешь вести двух-трех агентов, поймешь что почем. Я рассчитываю, что уже через несколько лет я сам стану интенсивно натаскивать тебя. Но сначала надо научиться грамматике — повседневной работе в резидентуре, некоторым «надо» и «нельзя» в шпионаже.

Признаюсь, хотя за последний год я сотню раз слышал слова «разведка» и «контрразведка», я все еще не был уверен, что знаю разницу между ними.

— А вы не могли бы натаскивать меня сейчас, пока я буду работать в Уругвайском секторе? — спросил я.

— Мог бы, — сказал он, — но все равно тебе придется подождать. Мои Четверги начнутся лишь после того, как я вернусь из Крепости после лета.

— Значит, через два месяца.

— Ты недооцениваешь время, которое проведешь в секторе Аргентины — Уругвая.

Возможно, так оно и было. Но в ту пору я думал иначе. Слишком я был занят поглощением содержимого папок с материалами по географии, политике, экономике, культуре и профсоюзам Уругвая. Довольно скоро я уразумел, что Уругвай — маленькая, похожая на кокосовый орех страна, расположенная на берегу Атлантического океана между Бразилией и Аргентиной. В Уругвае умеренный климат (ура! нет джунглей! отлично!), это Швейцария Южной Америки (гм!), государство, где существуют полусоциалистические нормы социального обеспечения (пф!), край пампасов и скотоводства с единственным большим городом Монтевидео; вся страна с населением менее четырех миллионов человек живет экспортом мяса, кож и шерсти.

Моя работа в секторе Аргентины — Уругвая состояла в основном в зашифровке и расшифровке телеграмм. Это вводило меня в курс операций, которыми вскоре мне придется заниматься. В остальном я потел на ускоренных курсах испанского, страдал от вашингтонской жары в июне и июле, ждал, пока окончатся три недели пребывания Проститутки и Киттредж в Крепости и начнутся его таинственные Четверги, а между делом развлекался, пытаясь представить себе, как выглядят сотрудники ЦРУ и агенты в Монтевидео. Поскольку шифр для обозначения Уругвая был ЛА, с кличками дело обстояло гораздо проще, чем в Берлине: не было СМ/ЛУКА-ПОРЕЯ или КУ/ГАРДЕРОБА, — все начиналось с ЛА/ВИНЫ, ЛА/ЗУТЧИКА, ЛА/МПИОНА и моего любимого — ЛА/МИНАРИЯ. Правда, под ЛА/ВИНОЙ мог подразумеваться рассыльный, а под ЛА/МИНАРИЕЙ — шофер иностранного посольства. Я мог, конечно, показать свое удостоверение и проверить, чему соответствуют эти клички по досье 201, которое хранилось в углу большой комнаты, где помещался наш сектор Аргентины — Уругвая в Аллее Тараканов, но особой необходимости в том не было, и я чувствовал себя еще слишком земным, чтобы этим заниматься. Старшие офицеры неохотно вводили меня в курс более сложных дел, словно это могло как-то их ущемить. Но я готов был ждать. Работа была гораздо спокойнее, чем в Берлине, и мало интересовала меня. Лето в Вашингтоне было жаркое. Я ждал Четвергов.

О них, безусловно, говорили. Однажды жарким днем за обедом в кафетерии двое старших офицеров, приятелей Кэла, выложили мне по этому поводу свои мнения.

— Много шума из ничего, — сказал один.

— Монтегю — человек настолько блестящий, просто до неприличия, — сказал другой. — Да ты и представить себе не можешь, как тебе повезло, что ты попал в число избранных.

Семинар, которому было уже три года, начался в один из Четвергов — на него были приглашены сотрудники Проститутки плюс молодые офицеры, которых ему рекомендовали использовать для своих будущих проектов. Это был Четверг низкого уровня, а раз в месяц проходили так называемые Четверги высокого уровня, на которые приглашались важные гости, как, например, профессионалы — сотрудники Фирмы, приехавшие по делам в Вашингтон из своих берлог за границей.

Во всех случаях собирались за большим столом в приемной Хью Монтегю, просторной комнате на первом этаже желтой кирпичной виллы, где Аллен Даллес расположил свой Центр. Этот элегантный дом, более просторный, чем любое иностранное посольство в Вашингтоне, находился на И-стрит, на достаточно большом расстоянии от Зеркального пруда и Аллеи Тараканов. Проститутка был в числе двух-трех высокопоставленных сотрудников, которые работали с Даллесом, и это обстоятельство придавало нашему семинару особую значимость. Собственно, Аллен Даллес то и дело заглядывал к нам с сигнальным устройством, по которому его вызывали в кабинет (я помню, однажды он даже сообщил нам, что только что говорил по телефону с президентом Эйзенхауэром).

Лекции по Четвергам высокого уровня были, конечно, особенно интересны. Голос Проститутки тогда становился еще более звучным, и он не стесняясь пользовался всем богатством своего словаря. Однако, насколько все это усваивалось каждым из нас, трудно сказать. Проститутка не давал заданий. Время от времени он мог порекомендовать какую-нибудь книгу, но никогда не проверял, насколько мы прилежны, — нет, ему важно было посеять зерно. Несколько зерен дадут ростки. Поскольку сам директор не только бывал нашим гостем, но явно дал этому начинанию свое благословение и частенько кивал, как бы подтверждая, каким чудом является все, о чем здесь говорится (казалось, так и слышался голос мистера Даллеса: «Какой это удивительный мир — мир разведки, метафизический, монументальный, требующий такой проницательности!»), мне было ясно, что по Четвергам высокого уровня Проститутка будет поучать нас по-крупному. Он предпочитал вызывать на разговор себе равных, а нам, остальным, надлежало делать из этого выводы, какие сумеем. Семинары на низком уровне были для нас более полезны. В такие дни занятия, как выразился однажды Проститутка, проводились для «подзарядки мормонов». А таких было пятеро — они усердно записывали лекции, все со степенями из университетов Среднего Запада, все коротко остриженные, в белых рубашках с коротким рукавом, с ручкой в нагрудном кармашке, в темных узеньких галстуках и в очках. Они походили на инженеров, и через некоторое время я понял, что это галерные рабы в подчиненной Монтегю контрразведывательной части Технической службы, где они занимаются шифровальным делом, картотекой, анализом, прогнозами и т. п. Мне это напоминало работу в Бункере, хотя и более целенаправленную, более длительную, да по их лицам видно было, что они готовятся подняться на самую высокую ступеньку среди клерков. Признаюсь, я был снобом, но будучи сыном Смелого выходца с Восточного побережья и, следовательно, по нисходящей младшим Смелым выходцем, выпускником университета «Лиги плюща», а значит, принадлежащим к определенному ярусу в нашем управлении, разве мог я, слушая Хью Монтегю, не чувствовать себя хорошо устроенным? По Четвергам высокого уровня ему случалось пользоваться риторикой безудержного авантюриста. Поскольку память, несмотря на всевозможные подвохи, может быть безупречной, я готов поклясться, что передаю слово в слово то, что Проститутка нам говорил.

— Представление о том, что такое контрразведка, связано с трудностями, к которым мы будем снова и снова возвращаться, — заметил он, — но нам может помочь сознание того, что предмет нашего изучения находится между двумя театрами, двумя отдельными сценами, на которых властвуют паранойя и цинизм. Джентльмены, с самого начала выбирайте какую-то одну линию поведения: слишком часто посещать один и тот же театр небезопасно. Надо все время их менять. В конце-то концов, с каким материалом мы работаем? С фактами. Мы живем в таинственном мире фактов. И неизбежно становимся экспертами по умению проникнуть в суть реальных фактов, вскрывать их и выворачивать наизнанку. Мы обнаруживаем, что призваны жить в сфере искажений. И должны ассимилировать скрытые факты, выявленные факты, сомнительные факты, прозрачные факты.

В тот Четверг высокого уровня у Розена хватило безрассудства прервать Проститутку вопросом:

— Сэр, я знаю значение слова «прозрачный», но не понимаю его смысла здесь. Что значит «прозрачные факты»?

— Розен, — сказал Проститутка, — давай попробуем найти ответ. — И умолк. Я заметил, как он произнес имя «Розен». С легким оттенком скорби протянув «о». — Розен, — продолжал он, — представь себе, что ты находишься в командировке в Сингапуре; роскошная блондинка, настоящая bagatelle[45], постучала в дверь твоего номера в два часа ночи, и она, скажем, — это на девяносто процентов проверено — не является сотрудницей КГБ, а постучала она к тебе потому, что ты ей понравился. Вот это, Арнольд, будет прозрачный факт.

Ребята грохнули. А Розен улыбнулся — я, собственно, почувствовал, что ему приятно было вызвать маэстро на остроту. «Обожаю подкусывать», — казалось, говорил он.

— Джентльмены, — заключил Проститутка, — в нашей работе первостепенное значение имеет разумное суждение. Вот мы пытаемся проанализировать явно неудачную операцию: является ли она следствием ошибки наших противников, бюрократической неразберихи, просчета, или же, наоборот, перед нами ария с тщательно подобранными диссонансами? — Он помолчал. Пылающим взглядом уставился на нас. Так великий актер произносит свой монолог не важно перед кем — перед нищими или перед королями, он произносит его ради того, чтобы сказать то, что хочет. — Да, — продолжал Проститутка, — одни из вас в подобном случае помчатся в театр паранойи, другие запишутся в театр цинизма. Мой многоуважаемый директор, — и он кивнул в сторону мистера Даллеса, — неоднократно уверял меня, что я порой слишком долго задерживаюсь в театре паранойи.

Даллес улыбнулся.

— О, Монтегю, вы можете рассказать обо мне не меньше историй, чем я о вас. Давайте считать, что нет ничего обидного в подозрении. Оно заставляет работать ум.

Проститутка кивнул.

— Человек, обладающий талантом контрразведчика, настоящий артист. — Он произнес это слово с таким же придыханием, с каким русская старушка произнесла бы «Пушкин». — В своей паранойе он способен постичь красоту сценария противника. Он ищет способы должным образом связать между собой факты, чтобы они не стояли каждый в отдельности. Он пытается обнаружить картину, которую никто другой не видит. В то же время контрразведчик никогда не гнушается выслушать предупреждения циника. Ибо цинизм обладает своими достоинствами. Он подобен маслу, брызжущему из раздавленного семени, из каждого провалившегося плана.

В тот день я сидел рядом с Алленом Даллесом и слышал, как он хмыкнул от удовольствия. Звук был тихий, но приятный.

— Следовательно, — продолжал Проститутка, — не пытайтесь понять КГБ, пока не осознаете, что в разведке у них работают крайне гибкие и крайне косные люди и что между людьми там происходят такие же стычки, как и у нас. Мы всегда должны представлять себе, какие силы задействованы в схеме противника. Это учит нас не строить слишком всеобъемлющих или удовлетворяющих нас догадок. Цинизм учит не доверять себе, не радоваться тому, что факты сложились в отличную картину. Если картина складывается слишком быстро, возможно, ты впервые столкнулся с заранее обдуманным замыслом. Одним словом, с дезинформацией.

Эти Четверги проходили на действительно высоком уровне, слишком высоком для нас, начинающих. Я не один год еще буду размышлять над некоторыми выводами Проститутки. Если в подобные дни лекции Монтегю возносили нас, неопытных юнцов, на такие вершины, как театр паранойи и кинотеатр цинизма, то в Четверги низкого уровня мы возвращались к тому, как всунуть заржавленный прут в заляпанный грязью болт. Так, в первый Четверг низкого уровня мы два часа занимались созданием сценария, исходя из наличия порванной квитанции, погнутого ключа, огрызка карандаша, спичек в виде книжечки и засушенного цветка в ненадписанном дешевом конверте. Все эти предметы, сказал нам Монтегю, были выброшены в мусорную корзину агентом, попавшим под подозрение и спешно эвакуировавшимся из меблированной комнаты. В течение двух часов мы ощупывали эти предметы, размышляли и предлагали свои версии. Какую версию я предложил, не помню. Она была не лучше, чем у остальных. Отличился в тот день только Розен. Все остальные изложили свои версии, а Арни продолжал сидеть с несчастным видом.

— С моей точки зрения, — сказал он, — здесь слишком многого не хватает.

— Это вывод, к которому ты пришел? — спросил Проститутка.

— Дассэр. При столь малом количестве фактов никакого правдоподобного сценария не создать.

— Розен унюхал суть, — сказал Проститутка. — Эти предметы взяты наугад. Никакой задумки тут не было.

Объяснение: упражнение придумано с целью предупредить нас о возможности самоинтоксикации при составлении сценария. Дедуктивные страсти могут легко разгореться при виде засохшего цветка, дешевого конверта, огрызка карандаша, погнутого ключа и порванной квитанции на 11,08 доллара. Этот первый урок был задуман таким образом, чтобы мы впоследствии приучились анализировать, если в процессе работы над объяснением станем в тупик.

— Считайтесь с этим чувством, — сказал нам Проститутка, — если ваш сценарий представляется вам абсолютно верным, но несколько пустоватым, значит, он неверен.

Следующее занятие, объявил он, будет посвящено шпионажу. Чистому шпионажу, противостоящему контрразведке.

2

На Ферме у нас был курс, именовавшийся «Вербовка агента», но ясной картины в результате мы не получили. Монтегю же быстро перешел от штампованных формулировок к сути.

— В шпионаже, — поведал он нам, — главное — подбор и разработка агентов. Это можно обозначить двумя словами: абстрактное обольщение. — Помолчал и добавил: — Если вы считаете, что я ратую за необузданную чувственность, то ошибаетесь. Мы говорим об абстрактном обольщении. Если подумаете, то поймете, что это не физическое обольщение. А психологическое. И базируется такое обольщение на манипуляции.

Соответственно в нашей иудаистско-христианской культуре возникают трудности. Мы говорим: манипуляция — это макиавеллизм. Однако, если хороший человек, живущий согласно своим убеждениям, не готов поставить под угрозу свою совесть, тогда поле брани останется за теми, кто манипулирует историей в низменных целях. Я не собираюсь читать вам лекцию о морали, — продолжал Проститутка, — поэтому скажу лишь, что нежелание заниматься манипуляциями приведет к неспособности находить агентов и вести их. Даже для тех, кто признает такую необходимость, это может оказаться трудным делом. Есть кураторы, которые, проработав всю жизнь в иностранных столицах, не могут назвать ни одного завербованного ими агента. Это неумение порождает разочарование, схожее с тем, какое видишь на лице заядлого охотника, которому никак не удается забить оленя. Правда, в некоторых странах все складывается против нас.

Не думаю, чтобы кого-либо из нас волновала тогда мысль о необходимости заниматься манипуляциями. Наоборот, мы думали о том, сумеем ли выполнять свою работу. И сидели, раздираемые предвкушением и волнением.

— Сейчас, — продолжал Проститутка, — вы, возможно, думаете: до чего же невероятная стоит перед нами задача, как трудно ее выполнить! С чего начать? Не волнуйтесь. Фирма не рассчитывает, что ваши первые инстинктивные усилия дадут плоды. Вербовка обычно требует времени и усилий для изучения каждого перспективного клиента или объекта. Если, например, нас интересует производство стали в определенной стране, уборщица, опустошающая мусорные корзины высокого должностного лица, который ведает производством станков, куда полезнее для наших целей, чем высокопоставленный чиновник в министерстве сельского хозяйства. В нашей работе есть логика, и в известной мере ей можно научиться.

Все глубокомысленно закивали, словно пришли к такому же выводу.

— Сегодня представим себе, что мы находимся в определенной среде, — сказал Проститутка. — Предположим, мы находимся на работе в Праге, а чешский язык знаем минимально. Как приготовить омлет, если у сковородки нет ручки? Так вот, джентльмены, у нас есть система поддержки. Нас никогда не оставляют одних в лабиринте. Никто не требует, чтобы вы сами занимались чешскими агентами, которые говорят лишь на своем языке. Между вами должен быть посредник, местный житель, работающий на нас. Такого человека мы именуем «главным». Главный агент — это чех, который добывает для вас агентов. А вы будете лишь руководить им.

— Сэр, не хотите же вы сказать, что мы вообще не выходим на оперативную работу? — спросил один из младших офицеров, смельчак с Восточного побережья.

— В странах-сателлитах выходить на оперативную работу вы не будете, — отвечал Проститутка.

— Тогда зачем же мы изучаем вербовку? — спросил все тот же парень.

— Чтобы научиться думать, как думает главный агент. Собственно, сегодня мы и постараемся думать, как он. Каждый из вас превратится сейчас в воображаемого чеха, чиновника пражского правительства, уже завербованного управлением. Теперь он — а иными словами я, наш воображаемый главный агент, — пытается завербовать еще несколько чехов из соседних правительственных учреждений. Начинается манипуляция. Первым средством эффективной манипуляции является основной закон торговли. Кто-нибудь из вас знаком с ним?

Рука Розена взлетела вверх.

— Покупатель ничего не купит, если не доверяет продавцу.

— Откуда тебе это известно?

Розен пожал плечами.

— У моего отца был магазин.

— Отлично, — сказал Проститутка. — Я, главный агент, попытаюсь внушить предполагаемому агенту — моему клиенту — одну идею. И состоит она в том, что я могу удовлетворить его потребности. Если мой клиент — человек одинокий, с глубоко запрятанной жаждой общения, как я должен вести себя с ним?

— Сидеть и слушать его, — тотчас откликнулись несколько человек.

— Но что, если я имею дело с одиночкой, который стремится к изоляции?

— Тогда надо просто сидеть с ним рядом, — сказал один из мормонов. — И наслаждаться тишиной.

— Достаточно ясно, — сказал Проститутка. — Когда сомневаешься, всегда относись к одиноким людям так, как если бы это были богатые старики и твои родственники. Старайся обеспечить им немного уюта, чтобы сдобрить разочарование, которое они испытают, получив свою долю в завещании. С другой стороны, если клиент из тех, кто лезет вверх по социальной лестнице и скрипит зубами при одном упоминании о приеме, на который он не был приглашен, тогда сочувствием мало чего добьешься. Необходимо действие. Надо привести эту личность на какое-нибудь фешенебельное сборище. — Проститутка щелкнул пальцами. — Следующая проблема. Клиент поведал тебе один-два секрета из своей сексуальной жизни. Что тут делать?

Сэведж, бывший член футбольной команды Принстона, сказал:

— Удовлетворить его потребности.

— Ни в коем случае. Только не сразу.

Мы стали в тупик. Принялись бесцельно препираться, пока не вмешался Проститутка.

— Надо признаться, что и у тебя такие же сексуальные потребности, — сказал Проститутка. — При условии, конечно, что наш клиент не гомосексуалист. Ладно, — продолжал он, — дам вам более легкий пример. Представим себе, что клиент готов изменить жене. Отнюдь не редкость в Чехословакии. Вы же, будучи хорошим главным агентом, не должны обеспечивать его любовницей. Не надо осложнять отношения, добавляя в них столь драматический и неверный элемент, как любовница. Вместо этого… ну, что же мы делаем? Розен?

— Я временно выхожу из игры.

— Сэведж?

— То же самое.

— Хаббард?

Мне казалось, что ответ напрашивался сам собой:

— Быть может, следует признаться, что и у тебя такие же намерения?

— Правильно. Хаббард слушает, что я говорю. Надо признаться в аналогичных сексуальных потребностях.

— Но мы все еще не знаем, как быть, если клиент — откровенный и активный гомосексуалист, — сказал Розен.

Снова Проститутка опросил всех сидевших в комнате. Сегодня у меня был явно удачный день. И на меня снизошло вдохновение.

— Я считаю, что надо проявить понимание, не отождествляя себя с агентом, — сказал я.

— Продолжай, — сказал Проститутка.

— Я полагаю, можно сказать, что хотя сам ты не гомик, но у тебя гомик младший брат, так что ты можешь понять эту тягу.

— Что ж, — сказал Проститутка, — это возможный подход. Давайте применим его к другим порокам. Предположим, клиент — игрок.

Мы решили, что самым правильным было бы сказать, что отец у тебя тоже игрок.

Пошли дальше. А что, если клиент захочет, чтобы его старший сын был принят в престижный университет? Тогда главному агенту придется обратиться к влиятельным друзьям. На обработку агентов иногда уходят годы.

— Однако необходимо твердо держаться основополагающего принципа, — сказал Проститутка. — Должна возникнуть необычная дружба. Но не надо быть щедрым, как ангел-хранитель. Это может вызвать у клиента подозрение. Он ведь все-таки соображает, что его работа связана с государственной тайной. У вашего чиновника могут зародиться подозрения, как у некрасивой богатой девицы, которую кто-то вдруг принялся обхаживать. В этом можете не сомневаться. Шпионаж похож на женитьбу. Министров, сидящих на самых больших секретах, труднее всего залучить. Тем больше оснований наметить для себя более легкую цель — маленького чиновника. Но даже и в этих более скромных сферах вам, как ангелу-хранителю, возможно, придется рассеивать сомнения клиента по мере того, как они будут возникать. Разумно предположить, что клиент где-то в глубине души понимает, чего вы добиваетесь, но готов вести с вами эту игру. Наступает время убедить его сделать первый шаг — тот первый шаг, который превратит его в шпиона. Успех этой трансформации, именуемой переходом, зависит от твердо установленной процедуры — все равно как поднять большой палец. Кто-нибудь из вас может что-то сказать?

Мы молчали.

— Я думаю, тут надо продвигаться медленно, — сказал один из мормонов.

— Нет, — возразил другой мормон, занимавшийся миссионерством на Филиппинах, — вопрос не в том, быстро продвигаться или медленно, надо, чтобы все было естественно.

— Представьте себе, что вы на пути к цели, — сказал Проститутка. — Правило гласит: должно быть как можно меньше драматизма.

— Это всегда так? — спросил Розен.

— Ничто из того, что я вам говорю, не стопроцентно. Просто я излагаю сценарий для людей неопытных. В оперативной обстановке ваши агенты, можете не сомневаться, будут вести себя самым непредсказуемым образом.

— Это я знаю, — сказал Розен. — Просто мне показалось, что переход, как вы это назвали, может быть весьма драматичным.

— Только в контрразведке, — сказал Проститутка. — Со временем мы рассмотрим эту таинственную тему. На данный момент считайте, что трансформация должна проходить без фанфар, несобытийно, заурядно. Сведите до минимума драматизм. Просите о чем-то совсем несущественном. В данный момент ваша цель не выудить побольше информации, а успокоить совесть клиента. Продавец, как, несомненно, подтвердит отец мистера Розена, хочет, чтобы потенциальный покупатель не раздумывал, нужен ли ему тот или иной товар. Какой аналог приходит тебе в голову, Хаббард, в наших обстоятельствах?

— Не давать клиенту возможности осознать, как глубоко он увязает.

— Отлично. Итак, главный агент должен быть тут как тут, чтобы успокаивать волнение клиента. Подогревайте суп медленно. «Послушайте, дружище, — можете вы пожаловаться будущему агенту, — если я хочу поговорить с кем-то в вашей конторе, мне не дают его номера. Я не могу снять трубку и позвонить ему — надо посылать письмо. Неудивительно, что ваша социалистическая экономика еле дышит. Если б вы разрешили взять на вечер телефонную книгу вашего департамента, вы намного облегчили бы мою работу». Ну и разве сможет клиент отказать после того, как вы столько для него сделали? В конце концов, это ведь скромная просьба. Книжка служебных телефонов тоненькая. Ее можно засунуть за подкладку пальто. И клиент приносит ее вам, вы ее моментально ксерокопируете и рано утром, до работы, возвращаете ему. Что вы делаете дальше?

Мы молчали.

— Вы даете пройти неделе. Если в чувствительной груди клиента возникла тревога, она за это время уляжется. Теперь попросите у него что-то посерьезнее. Может ваш друг посмотреть доклад X? Вы случайно знаете, что доклад X находится на рассмотрении в его конторе. Никаких папок — просто что-то, что было бы приятно увидеть вашему боссу. Ваш босс заинтересован в подобной информации.

Клиент издает тягостный вздох, но соглашается. Вечером он приносит в портфеле доклад, а утром получает его обратно. Однако решающая перемена еще впереди. Что теперь необходимо, чтобы клиент стал надежным агентом, готовым многие годы работать на своем месте на вас?

Розен поднял руку. Как и мормоны. Вскоре все сидевшие вокруг стола подняли руку, кроме меня. Я был единственным, до кого не дошло, что в качестве следующего шага ваш новый агент станет брать за услуги деньги.

— Это получается легче, чем вы предполагаете, — сказал Проститутка. — Подобно тому, как многие женщины предпочитают получать поцелуи и подарки, а не просто поцелуи, так и ваш новоиспеченный агент не будет возражать, если ему станут платить за его грешки. Немножко коррупции разогревает кровь. Помните, однако, что здесь необходимо коварство. Держитесь примера с молодой женщиной. Сначала предлагайте подарки, а потом уже переходите к деньгам. Всячески избегайте делать это прямолинейно. Скажем, оплатите какой-нибудь старый долг клиента. Просто окажите ему услугу.

И ваш новообращенный агент скорее, чем вы думаете, готов будет упорядочить ваши отношения. Если он считает, что слишком глубоко погружается в запретное, деньги могут облегчить его тревогу. Это всегда так с преступниками, а агент что-то вроде преступника в белом воротничке. В нашем случае он только вылезает из упорядоченной, но далеко не удовлетворяющей его жизни среднего класса. А когда человек находится на краю пропасти, деньги начинают обладать большой притягательной силой. Вот тут-то вы и договаривайтесь. Будучи главным агентом, вы можете сделать ему предложение от имени вашего босса. Он регулярно приносит интересующие вас официальные документы, а вы в ответ награждаете его еженедельным пособием. — Проститутка кивнул. — Начинается интересный период. Теперь тайная работа, которой занимается наш новообращенный агент, возбуждает его. Если это человек средних лет, можно сказать, что у него наступает загул. Если же он молод, то его может стимулировать открытие в себе такого потенциала обмана.

Тут Проститутка окинул взглядом наш большой стол. В самом ли деле его взгляд дольше всего задержался на моем лице, или мне это только показалось? Так или иначе, взгляд передвинулся.

— Я могу до бесконечности повторять, — сказал он, — какое значение имеет регулярное денежное пособие. Однако оно не должно быть настолько большим, чтобы позволить агенту открыть в банке счет или купить новый дом. Тем не менее оно должно быть достаточным, чтобы заглушить тревогу. Тут мы снова исходим из повседневного правила. Хорошо, чтобы подкормка была не меньше одной трети и не больше половины недельного жалованья агента. Регулярность выплат служит той же цели, что и заранее оговоренные встречи с предметом любви. Истерия, всегда готовая вспыхнуть, в известной мере приглушается вашим размеренным поведением. Есть вопросы?

Один из мормонов поднял руку:

— А можно дать агенту понять, на кого он работает?

— Ни в коем случае. Не позволяйте ему, если это возможно, узнать, что он работает на Фирму. Особенно в странах Восточного блока. Иначе агент будет уж слишком волноваться. Если, к примеру, он чешский коммунист, пусть думает, что работает на русских. Или если он, как некоторые знакомые мне словаки, является англоманом, можете подбросить ему идейку, что финансирует его МИ-6. Если же ему больше нравится видеть себя духовным последователем Фридриха Великого, скажите, что он работает на ФСИ. Есть вопросы?

— А что, если новый агент не захочет брать деньги? — спросил я. — Что, если он настолько ненавидит коммунизм, что просто хочет бороться против него? Не испортим ли мы все деньгами, если он готов работать ради идеи?

— В редком случае — да, — сказал Проститутка. — Но агент-идеалист может довольно быстро выдохнуться и повернуться против вас. Так что финансовая зависимость не более желательна с идеалистами.

— Разве, платя агенту, мы в действительности не стремимся запугать его? — спросил Розен. — Ведь он должен давать расписку, не так ли?

— Безусловно.

— Ну так, значит, мы его приковали. У нас же в руках свидетельство против него.

— КГБ использует такую тактику. Мы же предпочитаем так не поступать, — сказал Проститутка. — Конечно, случается, что расписка дает ситуации определенную направленность. Я, однако, утверждаю, что пособие имеет целью создать у агента ощущение причастности, даже если он и не знает в точности, кто мы. Когда ты принадлежишь к сети, крайне важно чувствовать, что ты не один. Повторяю: деньги подтверждают — в этом-то и состоит парадокс, — что порок может быть добродетелью. Давайте подсчитаем наши достижения. Будучи главным агентом, ты обкрутил человека, избежал западни, заставил клиента совершить переход, обеспечил ему регулярное денежное вознаграждение и сумел скрыть его источник. Работа проделана идеально. Остается один только важный шаг. Как вы думаете, какой?

— Клиента надо поднатаскать, — сказал один из младших офицеров, смельчак с Восточного побережья. — Ну, вы же знаете: оружие, нелегальный переход через границу, одноразовые блокноты — словом, все, что ему следует знать.

— Нет, — сказал Проститутка, — подготовка сводится к минимуму. Он же не офицер разведки, а всего лишь агент. Используйте его и дальше, как вначале. Просите его приносить бумаги из конторы. Научите фотографировать документы, которые невозможно взять. Однако никогда не следует наседать на агента, если только нам отчаянно не нужен какой-то материал. Принуждать объект опасно. Хороший агент подобен хорошей грузовой лошади на ферме. Мы учим ее не скакать галопом, а тащить повозку. Мы регулярно ее кормим. Нам нужен трудяга, который помогал бы нам регулярно, год за годом, собирать надежный урожай. Это ценный товар, которым никогда не надо рисковать из-за малого и у которого никогда не надо требовать слишком многого. Мысленно подчеркните это. Стабильность в шпионской работе дает хорошие результаты. По возможности избегайте кризисов. А теперь, джентльмены, спросите себя: какой последний шаг ставит точку во взаимоотношениях между главным и простым агентом?

Сам не знаю, как у меня проклюнулся ответ. То ли появилась способность в какой-то мере читать мысли Проститутки, то ли я начал привыкать к его интеллектуальному стилю, только я тут же произнес, желая получить одобрение:

— Надо отдалиться от агента и уже больше не поддерживать с ним тесных дружеских отношений.

— Откуда тебе это известно? — спросил Проститутка.

— Сам не знаю, — сказал я. — Просто чувствую, что это правильно.

— Хаббард, кому такое могло бы прийти в голову? У тебя инстинкт настоящего разведчика.

Все рассмеялись, а я вспыхнул, но я понимал, почему Хью так выразился. Я однажды не удержался и сказал Розену, что Хью Монтегю — мой крестный, теперь весь класс знал это, и Проститутке, должно быть, стало об этом известно.

— Что ж, — продолжал он, — инстинкты в нашей профессии незаменимы, но я все-таки порассуждаю — к сведению тех, кто не столь одарен ими, как Хаббард. Некоторые из нас не один год размышляли в спокойном рабочем состоянии, как мы пришли к выводу, что рано или поздно главный должен отдалиться от своего агента. Нечто похожее происходит с ребенком, когда он выходит из-под материнской опеки и начинает подчиняться правилам дисциплины.

— Не связано ли это с тем, что агент осознает себя в новом качестве? — спросил Розен.

— Отличный вопрос. Мы такие, какими хотим себя видеть. Следовательно, став агентом, человек обретает новую личность. Но заметьте: с каждой переменой личности мы как бы заново рождаемся, а это значит, что мы снова проходим через детство. Так что теперь главный будет награждать своего агента только за дисциплинированное поведение. Конечно, агент, если он правильно подготовлен, должен больше нуждаться в хорошем совете, чем в эмоциональной поддержке. Ему не столько требуется друг, сколько человек, обладающий авторитетом и способностью помочь ему пройти через встретившиеся препятствия. Подвергая себя опасности, агент хочет верить, что его более или менее оберегают и ничто ему не грозит. Конечно, он должен научиться получать четкие инструкции. В тех редких случаях, когда агенту необходимо переговорить с главным, они встречаются на конспиративной квартире, но это требует времени, так как обычно они держатся поодаль друг от друга. Главный занимается вербовкой новых клиентов.

Это, джентльмены, и есть шпионаж — деятельность, которой занимаются люди из среднего сословия, для чего требуются уравновешенность, деньги, острый глаз, способный распознать нарастание тревоги у партнера, большая доза лицемерия с обеих сторон, планы обеспечения безопасности, умение улаживать обиды, лояльность по отношению друг к другу, сдобренная склонностью к предательству, и куча канцелярской работы. Встретимся на следующей неделе. Довольно скоро перейдем к более гнусному делу — контрразведке. Вот тут мы распрощаемся с менталитетом белых воротничков.

Он помахал нам и вышел из комнаты.

3

В тот вечер мы с Розеном отправились в ресторан «У Харви». У нас в привычку вошло ужинать вместе по четвергам, хотя это вовсе не означало, что между нами возникла дружба. Однако я пришел к мрачному заключению, что Розен не глупее меня и знает о том, что творится в Фирме, куда больше. Он не только сумел завязать знакомство с целым рядом экспертов и с сотрудниками многих секторов, но и поддерживал переписку со всеми оперативными работниками, каких знал. Одним из героев Розена, как ни парадоксально, был Эрнест Хемингуэй. Розен знал все высказывания Хемингуэя и считал, что офицер разведки, подобно писателю, должен иметь друзей всех профессий: ученых, владельцев баров, футбольных тренеров, бухгалтеров, фермеров, официантов, врачей и так далее. И Розен «обрабатывал» столы в кафетерии Фирмы и, казалось, никогда не заботился о том, как его принимали. Половина того, что я знал о всплывших секретах, замалчиваемых провалах или внутренней борьбе за власть в руководстве, поступала от него, и я заметил, что Хью Монтегю соизволял раз в месяц приглашать Арни на ужин.

— Это все равно как рассматривать содержимое пылесоса, — пожаловался однажды Проститутка. — Ты высыпаешь кучу всякой дряни, но ведь может попасться и запонка.

Для меня же, признаюсь, те крохи, что вываливал мне Розен, представляли несомненный интерес. К примеру, он мог просветить меня по поводу того, что творится в Берлине. Розен поддерживал переписку с Диксом Батлером, и я немало слышал про Билла Харви, который, судя по всему, находился на грани нервного срыва. Поскольку мы не могли выяснить, каким образом русские обнаружили существование берлинского туннеля, вполне возможно, что КГБ уже какое-то время знал о нем и они соответственно подправляли многие свои разговоры. Харви теперь не спал и трех часов в сутки. Так писал Дикс. А я смотрел на обои с рыжими утками в ресторане «У Харви» и проникался своеобразием момента. Во-первых, я ужинал в ресторане, основанном сто лет назад человеком с такой же фамилией, как у моего бывшего шефа, а во-вторых, я увидел в другом конце ресторана Эдгара Гувера, садившегося за столик с Клайдом Толсоном[46]. Я даже заметил, что директор ФБР проследовал через зал к своему столику с тяжелой грацией океанского лайнера. Зная от К.Г. о бесчеловечности мистера Гувера, я мог сопоставить его массивность и самоутверждение с добротой прихрамывающего от подагры Аллена Даллеса.

Розен шепнул мне:

— А ты знал, что Гувер и Толсон любят пошалить?

Я не понял его:

— Ты хочешь сказать, что они бабники?

— Да нет. Любовники. Шалят друг с другом.

Я был в шоке. Несмотря на берлинский опыт, меня это просто сшибло с ног.

— Даже представить себе такое слишком мерзко, — сказал я.

Тогда Розен вернулся к разговору о Харви. Хочу я еще про него послушать? Я хотел.

— Одна из историй, которые ходят о Бешеном Билле, связана с его приемной дочерью. Друзья советуют ему подвергнуть ее медицинскому обследованию. Ведь КГБ мог врастить в младенца микрофончик, прежде чем подложить девочку на порог Харви. Харви молчит вмертвую. Но он не может поручиться, что такое немыслимо. Так что Харви сейчас под большим стрессом, как ни трудно в это поверить.

— Это ты узнал от Дикса?

— От кого же еще?

— Он в порядке?

— Просил передать тебе, что в Берлине стало ужасно мрачно после того, как туннель закрыли.

На следующем Четверге высокого уровня Проститутка тоже заговорил о КАТЕТЕРЕ. В тот день у него собралась чрезвычайно впечатляющая компания — такого еще не бывало на его семинарах. Кроме Аллена Даллеса тут были Фрэнк Уизнер и Десмонд Фицджералд, Трейси Барнс, Лоуренс Хьюстон, Ричард Биссел, Дик Хелмс, Майлз Копленд и четверо или пятеро незнакомцев, явно принадлежавших к верхушке Фирмы. Уже одно то, как они сидели, распрямив плечи, не сгибаясь под своим немалым весом, говорило об их высоком ранге. Розен шепотом сообщил мне, что вся компания после семинара отправится на ужин, который Аллен Даллес устраивает у себя дома в честь Проститутки.

Это был единственный раз, когда я знал столько же, сколько и Розен. Утром в сектор Аргентины — Уругвая заглянул неожиданный визитер. Это был будущий шеф резидентуры в Монтевидео. В июле его перевели из Токио, и он зашел однажды утром в контору, когда меня куда-то отослали, познакомился со всеми и исчез.

— Теперь ты увидишь его только в Рождество, — сказал Кросби, шеф моего сектора. Подобно другим сотрудникам, долго просидевшим на одном месте, он знал главным образом то, что сокрыто во тьме. Поэтому еще прежде чем встретиться с моим будущим шефом резидентуры, я уже немало был наслышан о нем. Его звали Хант, Ховард Хант, и в Вашингтоне он занимался тем, что наносил визиты нашему директору Аллену Даллесу, генералу Кейбеллу, Фрэнку Уизнеру и Трейси Барнсу.

— Возможно, он и должен обойти их всех как новый шеф резидентуры, — предположил я.

— Правильно, — сказал Розен. — Ему нет еще и сорока, а он уже шеф резидентуры. Наверняка хочет со временем стать директором.

А мне Хант, когда мы встретились, понравился. Невысокий, ладно скроенный, аккуратный, он был похож на военного. На его длинном остром носу около самого кончика была впадинка, указывавшая на то, что он хороший стрелок. Он был, безусловно, из тех, кто не ходит вокруг да около, а идет прямо к цели.

— Рад познакомиться с тобой, Хаббард, — сказал он. — Нам придется немало вместе построить. Я сейчас обхожу кое-кого из магнатов в нашей Фирме, чтобы нам позволили укрепить резидентуру. Они все поднимают крик: «Прячьте ожерелье из ракушек! Ховард Хант снова идет в рейд!» Но это действительно так, Хаббард. В разведке, если хочешь действовать эффективно, имей ДЕНЬГИ.

— Дассэр.

Он взглянул на свои часы жестом хорошо отработанного салюта.

— Так вот, приятель, — сказал он, — мы должны хорошенько узнать друг друга, но на данный момент у меня есть к тебе просьба.

— К вашим услугам.

— Отлично. Добудь мне приглашение на сегодня к Хью Монтегю.

— Дассэр. — Но я отнюдь не был уверен, что смогу выполнить его просьбу. Почувствовав нерешительность в моем ответе, он добавил:

— Если у тебя не получится, я всегда могу сделать это сверху. Я не преувеличиваю, говоря, что директор Даллес и Дикки Хелмс мои друзья, а я знаю, что они там будут.

— Ну, это был бы более верный путь, — признался я.

— Да, — сказал он, — но я предпочитаю быть обязанным тебе, а не мистеру Даллесу.

— Я понимаю, — сказал я.

— Заодно добудь мне приглашение и на ужин, — добавил он.

Как только он ушел, я позвонил секретарше Проститутки Маргарет Паг.

— Не знаю, хотим ли мы приглашать мистера Ханта, — сказала она. — Уж очень он всюду лезет.

— А вы не могли бы это сделать в качестве одолжения мне?

— Я понимаю. — Она вздохнула. Этот звук о многом говорил. Ей было шестьдесят лет, и она была профессиональной скрягой. Однако всякий раз в разговоре с ней я старался сказать ей что-нибудь приятное, и она вела этому счет.

— Я в настроении выслушать хорошую шутку, — сказала она. — Расскажите что-нибудь.

Утром Кросби рассказал мне анекдот в двух фразах, но я не был уверен, что он ей понравится.

— Почему баптисты не занимаются любовью стоя? — спросил я ее.

— Почему же?

— Потому что со стороны могут подумать, что они танцуют.

— Ох какой же вы испорченный! — воскликнула она. — О Господи, Господи, Господи! — Но произнесла она это веселым тоном. — Я постараюсь выполнить вашу просьбу. Дам возможность Ховарду Ханту пообщаться с нашими сливками. Когда Хью станет просматривать список гостей — хотя он всегда делает вид, будто этим не занимается, — я скажу, что это моя инициатива: надо дать вам возможность получше начать в Южной Америке. Так что, Гарри, не признавайтесь, что это исходило от вас. Ни при каких обстоятельствах. Хью считает, что со мной не сладишь. Я это серьезно, — сказала она, словно догадываясь, что я улыбаюсь (а я и улыбался), — так что держитесь такой линии.

— Клянусь.

— Хью не терпит, когда его друзья действуют через меня.

— Я же поклялся.

— О, вы и понятия не имеете, — сказала она, — сколько я с вас за это возьму.

4

— На прошлой неделе, — начал Проститутка, — мы провели экскурсию по шпионажу. В этой области основу составляют факты. А сегодня я намерен вступить в более сложный мир контрразведки, основанный на лжи. Или, может быть, следует сказать: на вдохновении? Актерами в этом театре выступают авантюристы, аристократы и психопаты. Но они составляют лишь половину команды. Менее видимая часть контрразведки — это система поддержки, готовая уделять бесконечное внимание деталям. Соответственно подлецы и ученые тесно сотрудничают друг с другом. При этом возникают сложности, которые нельзя недооценивать. Так, честный человек чувствует себя в безопасности, пока он не врет (так как ему редко приходилось иметь дело с неправдой), а врун чувствует себя в безопасности, пока по глупости не поведет себя честно. Стопроцентного вруна поймать нельзя. К примеру, он может сказать, что во вторник вечером сидел с молодой дамой в опере в ложе номер четырнадцать, а когда вы скажете ему, что этого быть не может, так как ложа номер четырнадцать принадлежит одному вашему знакомому, который во вторник вечером, как всегда, сидел там один, ваш врун посмотрит вам в глаза и заявит, что никогда не говорил, будто сидел в ложе номер четырнадцать, — он сидел в ложе номер сорок, и произнесет это столь безоговорочно, что вы ему поверите. Так что вруну ничуть не труднее жить, чем честному человеку.

Меня поразило веселье, охватившее набобов. Они рассмеялись так, будто юмор был частью их личного достояния.

— Контрразведка, конечно, не роскошествует и не допускает бескрайней фантазии. Наоборот, мы почти всегда говорим правду, но прикрываем ее зонтом великой лжи. Мы делаем вид, будто агент, передающий секреты нашей Фирмы противнику, находится у них на службе, тогда как на самом деле он служит нам. Это беспрепятственный контршпионаж. Мы сталкиваемся с ним, однако, больше в теории, чем на практике. И мы, и КГБ так хорошо навострились в своей работе, что нам стало трудно удачно друг другу врать. Если какой-то поляк говорит нам о своем желании стать перебежчиком и перебраться в Америку — таких примеров многие из нас знают предостаточно, — мы говорим ему, что надо заработать крылышки для перелета через океан: пусть годика два поработает в своем министерстве в Варшаве в качестве нашего агента. Предположим, он соглашается. В тот момент, когда он это произносит, мы обязаны ему не поверить. Не маячил ли он уже перед нами? Мы его проверяем. Мы просим его добыть информацию, которая явно вне пределов его досягаемости. Если он не подстава, он должен прийти к нам и признаться, что такую информацию добыть не может. Или же он вдруг добывает информацию. Мы знаем, что она точная, так как уже получили данные из других источников. Тогда мы подвергаем нашего перебежчика дальнейшей проверке. Он снова должен пройти тест и показать, что умеет добиваться успеха, тем самым он проваливается в наших глазах. Мы от него отказываемся? Нет. До тех пор пока КГБ, как нам кажется, считает, что водит нас за нос, мы имеем в нашем распоряжении инструмент. Мы можем направить русских по ложному пути, прося у агента добыть документы, которые подтверждали бы ошибочные выводы русских о наших нуждах. Это, конечно, дело деликатное. Тут нельзя пережимать, иначе русские поймут, что мы играем с ними в кошки-мышки при помощи их агента.

Я услышал вздох? Сложности такой работы ничто в сравнении с реальной ситуацией, в которой ты оказываешься. Существует множество разных игр, и контрразведку ограничивает в них только наличие человеческих ресурсов. Целая орда разведчиков проверяет ценность того или иного секрета, который мы передаем другой стороне, жертвуя им ради того, чтобы продвинуть противную сторону по ложному пути. Столько опытных людей должно быть задействовано в рассмотрении правдоподобности этой рассчитанной лжи, что операции контрразведывательного характера проводятся, лишь когда речь идет о самых высоких ставках. От такой деятельности несет не вонючей серой, а запахом горящих от перегрева наших сетей.

К моей великой досаде, назначенный шеф резидентуры в Уругвае счел именно этот момент самым подходящим, чтобы раскрыть рот.

— Могу я сказать? — произнес он.

— Пожалуйста, — ответил Проститутка.

— Меня зовут Ховард Хант, я только что вернулся после работы в Токио в качестве офицера по тайным операциям в Северной Азии, следующее назначение — шеф резидентуры в Монтевидео, и если вы позволите прервать вас…

— Чувствуйте себя в полном праве говорить что хотите, — сказал Проститутка, — здесь выступают даже малолетки.

— Отлично, — сказал Хант. — Думаю, я выражу точку зрения некоторых из нас, если скажу — со всем должным уважением, — что там, где я работал, никогда такого не бывало, во всяком случае, в той сфере, где я действовал.

— Мистер Хант, — сказал Проститутка, — я уверен, что там, где вы работали, так оно и было, но поверьте, многое из того, что я говорил, происходит там, где работаю я.

К моему удивлению, Ханта это не остановило.

— Сэр, — сказал он, — то, что вы говорите, — страшно. Я уверен, что вы с большой тонкостью каждый день используете ложь. И кто знает, возможно, некоторым из сидящих здесь молодых людей удастся со временем достичь вашего уровня. Я с уважением к этому отношусь. Но, говоря откровенно, помощи для себя я в этом не вижу.

Шепоток согласия с ним явился для меня неожиданностью. Гости, многие из которых были приглашены мистером Даллесом, разделились в большей мере, чем я ожидал. А Хант, поддержанный этим проявлением солидарности, добавил:

— Я работаю со многими иностранцами. Одним я могу доверять, другим — нет, какие-то операции развиваются успешно, какие-то идут наперекосяк. Мы учимся не упускать создавшуюся ситуацию. И приспосабливаться к ней нет времени.

По аудитории снова пробежал шепоток согласия.

— Вы говорите о грязных трюках, — заметил Проститутка.

— Это и так можно назвать.

— Не обижайтесь, — сказал Проститутка. — Иной раз необходимо поострить. В конце концов, многое из того, чему я здесь учу, будет там перевернуто с ног на голову, потому что бум, взрыв происходит или не происходит. Все в руках Божьих. — Проститутка посмотрел на Ханта и кивнул. — Спроецировать вам то, о чем я говорю?

— Пожалуйста, — сказал Хант.

— Да, — послышалось несколько голосов.

— В таком случае, может быть, стоит потратить время и рассмотреть операции на уровне исполнителей. Возьмем для примера бедного араба-заговорщика, который утром у себя дома чистит оружие в надежде прикончить днем арабского лидера. Этот убийца работает с другим заговорщиком, таким же бедняком, который занят сейчас тем же с целью выкрасть машину, необходимую для выполнения задуманного. Второй парень, как большинство воров, импульсивен. Выискивая подходящую развалюху, он проходит мимо киоска, торгующего гамбургерами и принадлежащего арабско-американской компании. За прилавком стоит мрачноватая, но красивая девчонка. И Господь наградил ее парочкой дивных дынь под блузкой. Парень думает, что, безусловно, обеднеет, если самолично не обследует эти дыньки. И он отправляется поиграть с девчонкой. Когда же он добирается до машины и возвращается наконец на базу, уже поздно. Наши убийцы не попадают на нужный перекресток в тот час, когда мимо должен проезжать арабский лидер. Они и не догадываются, как им повезло. У арабского лидера есть своя разведка, и его люди проникли в группу, к которой принадлежат террористы. Если бы убийцы в нужное время оказались на месте, они попали бы в засаду и их пристрелили бы так, что они даже и не увидели бы лидера. Для него был выбран другой маршрут. Однако так случилось, что машина этого арабского вождя остановилась на красный свет как раз там, где оказались наши два заговорщика, в панике метавшиеся по городу на своей украденной развалюхе. Убийца, увидя рядом свою цель, выскакивает из машины, стреляет и — voila![47] — убийство совершено. Кто, кроме Господа, способен распутать логические нити такого совпадения? Однако я подозреваю, что из этого можно сделать вывод. Грязные операции, слишком тщательно спланированные, как правило, идут наперекосяк. Потому что все мы несовершенны и в наилучшем варианте являемся тайными агентами хаоса.

— Мистер Монтегю, рискуя быть обвиненным в том, что я занимаюсь саморекламой, — произнес Хант, — должен сказать, что я играл значительную роль в нашей чрезвычайно удачной операции против Хакобо Арбенса в Гватемале. Напомню, что всего с горсткой людей мы сумели сбросить диктатуру левого толка. Я бы не назвал эту операцию хаосом. Она была блестяще спланирована.

— Хотя я и не знаю в точности, что происходило в Гватемале, — сказал Проститутка, — слышал я об этом достаточно и считаю, что мы сумели добиться успеха отчасти благодаря небольшому везению, а в значительной мере благодаря смекалке. Джентльмены, повторяю: назовите мне удачно проведенный переворот, и я покажу вам его родителя — неверно задуманный план.

В зале зашевелились.

— Это отдает большевизмом, Хью, — сказал Даллес. — Крайне цинично.

— Вы слишком далеко заходите, — произнес один из избранных, чьего имени я не знал.

— Слезьте с этого конька, Монтегю, — предложил другой.

— Хью, приведи нам, черт побери, какой-нибудь менее колоритный пример, чем эти несчастные арабы, — сказал Даллес.

Он сидел в большом кожаном кресле, положив ногу в ковровой туфле на мягкую скамеечку. Рядом с креслом стояла его палка в керамической подставке для зонтов.

Вид у него был раздраженный. Я обнаружил нечто новое в личности нашего директора. В подобных случаях он, похоже, готов был разрезать воздух тростью.

«Да нет же, идиот, — мог крикнуть он, — никакого портвейна! Разве не видите, что у меня подагра».

— Конкретный пример, — сказал Проститутка, — может оказаться еще более огорчительным.

— Присутствующие здесь уважаемые господа не боятся огорчений, — сказал Даллес, — их беспокоит отсутствие фактологии.

— Хорошо, — сказал Проститутка, — давайте рассмотрим ситуацию с берлинским туннелем. Это крупная операция.

— Да, изложите нам ваше мнение по этому поводу, — сказал Ричард Хелмс[48]. Согласимся мы с ним или не согласимся, но нам полезно это знать.

Вокруг зааплодировали, как если бы Хелмс самим подбором слов вытащил колымагу дискуссии из рытвины, в которой она застряла, и колымага покатилась дальше.

— В таком случае давайте поговорим немного о вещах основополагающих, — сказал Проститутка. Он сумел взять себя в руки и без смущения выслушал обмен мнениями, а сейчас, вновь овладев ситуацией, заговорил прежним звонким голосом: — В исторической перспективе операции всегда предшествовал сбор информации: полученные данные направляли действия. Однако в наши дни крупные операции затеваются с целью сбора информации. Это перекраивает установившийся порядок и может привести к провалу. Прошлой зимой, когда берлинский туннель еще действовал, сотни переводчиков трудились, обрабатывая поток телефонных разговоров и телеграмм между Восточным Берлином и Москвой. Это требовало не меньших усилий, чем попытка выделить грамм радия из горы урана.

По аудитории прошел одобрительный шепоток.

— И вот эта наша гигантская операция вдруг лопнула. И мы не знаем, как и почему. В один прекрасный день в апреле советские военные грузовики съезжаются к окончанию туннеля в Восточном Берлине, и солдаты начинают копать как раз там, где мы подключены к их кабелям. Русские утверждают, что им об этом донесли. Они знают, что теперь мы зададим им следующие два вопроса: «Кто?» и «Когда?» Трудные вопросы, если не знаешь ответа. Строжайшая дисциплина шпионажа, контршпионажа и контрразведки оказывается погребенной под грудой земли, выгребаемой из КАТЕТЕРА. Но мы все же должны проложить дорогу среди обломков. В вопросе о том, кто это сделал, у нас есть возможность выбора. Учитывая размах операции, секретность соблюдалась весьма относительная: КГБ или Штази вполне могли получить информацию от одного из наших технических работников. Контрразведка исследует эту возможность в надежде, что не придется иметь дело с более серьезными предположениями. Ибо наша следующая версия крайне неприятна. А что, если в МИ-6 сидит «крот»? Или в ФСИ? Или же среди нас? Если пойти по этому пути, аналитикам потребуются годы, и скорее всего они придут к полуобоснованным подозрениям о дотоле вполне надежных офицерах. Следовательно, выяснение ответа на вопрос «Кто?» — это кошмар.

С ответом на вопрос «Когда?» дело обстоит еще хуже. «Когда» ставит страшный по своим последствиям вопрос: сколько времени русские знали о существовании туннеля, прежде чем «обнаружили» его? Если они знали об этом всего неделю или месяц — беда невелика: можно быстро вычислить их попытки дать нам подправленную информацию по своим прослушиваемым телефонам. Убедившись, что это так, можно просто проигнорировать все, что поступило за последнюю неделю или месяц. А туннель мы строили больше года. После чего он работал одиннадцать месяцев и одиннадцать дней. И если у русских было столько времени для подготовки, они, безусловно, могли создать гигантскую по объему дезинформацию. В этом и состоит советский гений. Перед нами возникает настоящая дилемма. Русским эмигрантам, работающим у нас на переводческих фабриках, придется трудиться по крайней мере еще два года, просто чтобы разобрать накопившийся материал, а мы понятия не имеем, можно ли верить этой информации. Если бы мы могли знать хотя бы приблизительно дату, когда начала поступать дезинформация, можно было бы понять, что русские хотят нам внушить. Вместо этого мы вынуждены смотреть на вскрытый туннель и гадать.

— Да ну же, Хью, — прервал его Даллес, — не так уж все и плохо.

— А с моей точки зрения, плохо, сэр.

— О Господи, — произнес Даллес. — Я предпочитаю видеть светлую сторону. В газетах и журналах нас превознесли до небес. В журнале «Тайм» это было названо «Чудо-туннель». А в «Вашингтон пост» материал озаглавили «Туннель любви».

Кое-кто из приглашенных рассмеялся. Даллес вторил им громовым «Ха-ха!». В восстановившейся на время тишине он сунул руку в карман пиджака и достал вырезку из газеты.

— Разрешите прочесть вам кусок из «Нью-Йорк геральд трибюн». Как раз сегодня утром я процитировал это президенту. «Акция необычайной смелости. Если этот туннель был прорыт силами американской разведки (а таково всеобщее мнение), — тут директор выждал, пока стихнут взрывы счастливого смеха, — …он являет поразительный пример того, чего можно достичь смелостью и предприимчивостью. Разведке редко удавалось более умело осуществить столь трудную операцию». — И он сунул вырезку обратно в карман под приветственные возгласы окружающих. — Так что же дал туннель?

Огромное количество информации и немалую головную боль. Наша работа — подозревать всех и вся — продолжается. Тем не менее мы одержали сокрушительную победу ради народа Западной и Восточной Германии. Мы боремся за европейцев, Хью, и факт остается фактом, что все в Восточной Германии, даже русский медведь — malgré lui[49], — потрясены нашим туннелем. Господи боже мой, да половина Восточного Берлина ринулась в Альтглинике, чтобы побывать в нем. Советам пришлось устроить закусочную прямо у входа.

Набобы реагировали на это по-разному: любопытно было слышать, как меняется уровень звука. Не все нашли отповедь, данную Даллесом, забавной, но несколько человек громко рассмеялись. Мы же, кто каждый Четверг посещал семинар, едва смели улыбнуться. Собственно, некоторые из нас, в том числе я сам, даже растерялись от такого неуважения. Я чувствовал, как взмывает ввысь возбуждение в комнате, словно поднимаемый на шесте флаг. Мы показали Восточной Германии!

Монтегю выждал, пока стихнет смех.

— Аллен, — сказал он, — перед лицом описанных вами побед все мы, кто работает в контрразведке, считаем, что служим правильной пропаганде.

— Что вы, Хью, что вы! Вы же слишком хорошо меня знаете, чтобы так считать, — заметил Даллес и величественно повел рукой.

Проститутка продолжил лекцию, меня же больше интересовал происшедший в комнате раскол. Наиболее враждебно настроенные офицеры занимали в Фирме положение, легко угадываемое по их лицам. Они были интеллигентнее инструкторов, которые работали с нами на Фирме, и, как и Хант, сохранили в глазах воинственный блеск, который часто воспринимается — и весьма успешно — как блеск ума. И я начал раздумывать, почему они оказались на таком Четверге. И почему Даллес пригласил их вечером на ужин с Проституткой? Явятся ли они туда как друзья или же чтобы поизучать Хью Монтегю, их будущего противника?

Дня два-три спустя я не без удовольствия обнаружил, что не слишком ошибся.

— Я становлюсь в какой-то мере политиканом, — сказал мне Проститутка. — Твой новый шеф резидентуры, боюсь, один из таких. Смотри не заразись от него дешевым патриотизмом. Это ничуть не лучше дешевого христианства и распространяется по нашей Фирме как вирус.

— Дассэр, — сказал я, — боюсь, вам предстоят нелегкие времена.

— И все же можешь ставить на меня.

— Мистер Даллес был хоть немного на вашей стороне в вопросе о туннеле? — спросил я. — У меня не создалось такого впечатления.

— Ну, Аллен любит поддерживать со всеми хорошие отношения. Он даже даст орден Харви, пока сидит в своем кресле. Но в действительности он страшно встревожен в связи с туннелем. Что, если кто-то из нас продал КАТЕТЕР русским?

— «Крот»?

— Да нет. Кто-то из ответственных сотрудников. И совершил это из высокопатриотических чувств.

— Вы это серьезно?

— Можешь восстановить в памяти мои доводы?

— О, по-моему, я помню наш разговор на эту тему, — сказал я. — Туннель позволил нам понять, что русские слабее, чем мы ожидали.

— Вот именно. Продолжай.

— Но как только туннель засветили, вся эта информация могла оказаться подправленной. На нее нельзя опираться в нашей военной политике. Она, безусловно, не может служить обоснованием для того, чтобы мы снизили темпы наращивания нашей мощи. Значит, мы должны, как и прежде, продолжать вооружаться.

— А ты научился правильно думать, — сказал он.

— Подобные мысли, однако, приводят к невеселому выводу. Разве эти предположения не затрагивают и вас? По крайней мере с точки зрения мистера Даллеса?

Пожалуй, никогда — ни до, ни после — Проститутка не смотрел на меня с такой любовью.

— Ох как же ты мне, мальчик, нравишься! Я, право, начинаю тебя любить. Аллен, да, Аллен крайне встревожен. Он обязан мне выше головы, а сейчас опасается, что именно я сделал то, что, с его точки зрения, является страшно неверным ходом.

— А вы действительно так поступили?

В глазах Монтегю вновь появился блеск. Я подумал, что такой накал чувств мог увидеть в его глазах лишь тот, кто вместе с ним дошел бы до вершины Аннапурны.

— Нет, милый Гарри, я этого не делал, — сказал он, — но, признаюсь, меня подмывало это сделать. Мы так далеко зашли по неверному пути с этим туннелем.

— Что же вас сдержало?

— Как я однажды уже говорил тебе, в вере сложное часто объясняется очень просто. Патриотизм — чистый благородный патриотизм — означает приверженность данным обетам. И воля не властна над патриотизмом. — Он кивнул. — Я лояльный солдат. Поэтому я противлюсь искушению. И тем не менее Аллен не может полностью мне доверять. Что естественно. Конечно, он встревожен. Поэтому я и решил поговорить о Берлине перед столь неблагоприятно настроенной аудиторией. Если бы я задумал этот неверный ход, зачем бы мне столь широковещательно говорить о печальных результатах? — Он состроил гримасу, как бы показывая всю степень издевательства над ним. — Должен сказать, — добавил он, — я поражен, какое значение стали приписывать себе эти оперативники. Надо, видите ли, снимать шляпу перед будущим шефом твоей резидентуры. А он изображает из себя этакого всесокрушителя. Однако я посмотрел его досье. Он больше пропагандист, чем военный. Став шефом резидентуры, он выиграл большой куш. Хотя надо отдать ему должное, он мужественно подает свое дерьмо.

Мы потягивали каждый свое и курили сигары. Киттредж, сидевшая позади Хью, очень внимательно смотрела на меня на протяжении всего разговора, а теперь принялась строить рожицы за его спиной. Не знаю, как она решалась настолько уродовать свое красивое лицо, но она вдруг раздувала ноздри и так кривила рот, что начинала походить на дьявола, который появляется за нашими закрытыми веками, когда мы раздвигаем завесу сна. Беременность немало изменила ее облик.

— Да, — сказал я Проститутке, — вы очень хорошо сказали про контрразведку.

— Подожди, вот дойдем до Дзержинского, — с улыбкой заметил он.

5

Вечером, после ужина, мы отправились в ночной клуб. Предложение исходило от Киттредж, Хью противился, но она настояла. Беременность сделала ее настойчивой. В новом кафе-баре под названием «У Мэри-Джейн» выступал некто Пенни Брюс, и Киттредж захотелось его посмотреть.

Монтегю сказал:

— В кафе-баре? Вполне достаточно было бы назвать это либо кафе, либо баром.

— Хью, мне безразлично, как это называется. Я хочу туда пойти.

Ее подруга — соседка по комнате в университетском общежитии — написала в письме, что от этого комика «животики можно сорвать». И Киттредж загорелась любопытством:

— Ни разу за все четыре года учения в Рэдклиффе я не слышала от нее такой оценки.

— Почему-то я уверен, что из этого вечера ничего хорошего не получится, — сказал Хью.

«У Мэри-Джейн» свет был резкий, звуковая аппаратура всхлипывала, а сценой служило маленькое возвышение, выкрашенное черной краской. Напитки были дорогие, и мы сидели на складных стульях. Я помню, Монтегю жаловался на то, что виски с содовой обычно стоит доллар пятьдесят центов, тогда как здесь это стоило минимум два.

— Возмутительно, — довольно громко заявил он.

Поскольку мы пришли до начала второго отделения, у нас было время осмотреться. Хотя большинство пар составляли явно служащие, я прикинул, словно был сотрудником Бюро персонала Фирмы, что ни один из них не мог работать у нас: не подошел бы. Слишком уж они держались — в голову пришло новое слово — вседозволенно. Словно все знали некий хитрый секрет.

Огни притушили. Луч прожектора выхватил микрофон на подставке, а за ним — черный задник. На сцену вышел стройный молодой человек с коротко остриженными курчавыми волосами, в пиджаке и брюках из грубой ткани. Если бы не глаза навыкате и изможденное серое лицо, его можно было бы назвать приятным. Его встретили бурными аплодисментами.

— Добрый вечер, — сказал он. — Очень мило. Спасибо. Премного благодарен. Вы потому меня так встречаете, что первое отделение было хорошим? Да, по-моему, сегодня все прошло удачно. Да. И кое-кто даже остался на второе, верно? Да, вон вы там, — сказал он, указывая на какого-то мужчину, — вы были на первом отделении, как и ваша девушка. — Мужчина и женщина усиленно закивали. — И вы тоже, — сказал он, указывая на другую пару. — И вы. И еще несколько человек сидят там в глубине. — Он умолк. Он выглядел вялым и на редкость унылым для комика. Голос был мягкий, бесцветный. — Да, — продолжал он, — первое отделение было потрясающе удачным. Собственно, я сам так считаю, потому как я даже кончил. — И он понуро уставился на нас.

Аудитория восторженно — и даже испуганно — охнула. А Киттредж издала какой-то уж совсем неожиданный звук. Словно лошадь, вдруг увидевшая встречную лошадь с мертвецом в седле.

— Да, — сказал Пенни Брюс, — я кончил и еще не пришел в себя. Ах, ребята, ведь надо, чтоб он вторично встал.

Никогда еще я не слышал, чтобы в ночном клубе так смеялись. Казалось, в здании полопались трубы. Смех змеей скатывался с людей, начинал жить сам по себе — лаял, задыхался, взвизгивал.

— И-и-и-и! — заливалась какая-то женщина.

— Да, — продолжал Ленни Брюс, — придется признаться. Не так-то просто во второй раз поставить его. Я, девочки, посвящу вас в один секрет. Мужчины далеко не всегда хотят повторить. Да, я вижу, как некоторые из вас, ребята, кивают. Честные люди. Вы со мной согласны. Тяжело, верно? Я хочу сказать, посмотрим фактам в лицо: поставить его снова — значит утвердить свое эго.

Зал взорвался. Загремели аплодисменты. Меня тоже залихорадило. В публичном месте чужие люди говорили о том, в чем я не слишком разбирался, но разве в ту ночь, которую я провел с Ингрид, она не намекала, что хочет еще? Я вновь ощутил весь жар и весь холод того номера в берлинской гостинице, равно как и страх, гнавший меня из этого номера. Сейчас же я не знал, хочу я оставаться в этом клубе или нет. Чем все это кончится? Глаза Киттредж, освещенные прожектором, сверкали. Лицо Проститутки казалось каменной маской. А Ленни Брюс, похоже, сбросил с себя усталость. Он словно бы являлся живым подтверждением той истины, что человек, отдающий частицу своей жизни аудитории, в свою очередь черпает в ней жизнь.

— Да, — говорил тем временем Ленни Брюс так, словно обращался к близким друзьям или интимным советчикам, — я делаю это вторично ради вас. Дамы, рекомендую вам внимательно следить за вашим дружком, когда он по какой-то причине откажется повторить. О, уж он вам наврет, наговорит всякого. «Детка, — скажет он вам, — я не могу из-за атабрина». — «Атабрина?» — переспросите вы. «Да, — скажет он, — нам в южной части Тихого океана дают атабрин, чтобы предохранить от малярии, но, когда мы шли в армию, нам об этом никто не сказал. А эта штука меняет цвет семени. И это заметно, когда трахаешь во второй раз. Оно становится желтым! Семя становится желтым. Как гной!» Да малый что угодно наговорит, только бы не стараться вторично. Что угодно, лишь бы жена не додумалась до истины. Поверьте, разве не в этом дело? Разве не в том, чтобы соврать жене? Разве не это имеют в виду все краснобаи, говоря, что брак — это таинство? Но мы-то знаем. Брак — это высшие курсы вранья!

Проститутка потянулся к карману, чтобы расплатиться по счету, и Киттредж тотчас положила руку ему на локоть. Взгляды их встретились.

— Я не хочу, чтобы все смотрели на нас, когда мы будем уходить, — сказала она.

— Возможно, ребята, мы с вами выработаем принцип, — тем временем продолжал свое Ленни Брюс. — Никогда не говорите жене правды. Ибо биологически доказано: женские уши не воспринимают правды. Женщины вас просто прикончат, если вы будете им говорить все как есть. Так что врите сколько влезет. Каковы бы ни были обстоятельства. Предположим, вы переспали с новой девчонкой в вашем доме, на вашей двуспальной кровати — жена ваша на день уехала, и вы с девчонкой устроили настоящий штуп. И вдруг — хотите верьте, хотите нет — входит жена…

— А что такое штуп? — шепотом спросила Киттредж.

— Это на идиш, — сказал Проститутка.

— О-о, — выдохнула Киттредж.

— Вы расстарались, наяриваете вовсю и вдруг оказываетесь в западне! Причем на супружеской кровати! Что же вы делаете? — Последовала долгая пауза. — Вы все отрицаете. — Он снова помолчал, давая зрителям время посмеяться. — Ну да, отрицаете. Придумайте для жены любую дурацкую историю. Скажите, например, что вы только что вернулись домой и видите: в вашей постели лежит голая девчонка. «В самом деле, душенька, лежит и трясется от малярии. Поверь, она была вся синяя от холода. Она умирала. Спасти ее можно было только с помощью тепла моего тела. Только так, душенька, можно вернуть человека к жизни, когда он промерз до костей». И врите, врите, потому что в браке приходится врать.

— Знаете, — произнес Проститутка звонким голосом, явно не заботясь о том, что его слышат вокруг, — я впервые понимаю, чего боялся Джо Маккарти.

— Тише! — предупредила Киттредж, и я не знал, что означают два маленьких ярких пятна, появившихся на ее щеках: то ли комик ее разозлил, то ли Проститутка.

— Конечно, — продолжал Ленни Брюс, — вы можете сказать, что врать нас научили апостолы. Они условились всем рассказывать, как Христос накормил их хлебом и вином. «Ну да, — говорили они, — мы же ели его плоть. Пили его кровь. Так что будьте хорошими христианами, поняли?» — Ленни Брюс присвистнул. — Трудненько было такое проглотить. Не думаете же вы, что все мигом поверили, правда? Да первый малый, который об этом услышал, наверняка сказал: «Дайте-ка мне лопату — я хочу отсюда выбраться. Что за чертовщину они тут мелют! „Вкуси моего тела, отведай моей крови“. Послушайте, я же не каннибал!»

Аудитория рассмеялась, хотя и несколько смущенно. Слишком быстро на них все это вываливали, и голос Брюса звучал резко. Две женщины поднялись и покинули зал. Следом за ними вышел мужчина.

— Сэр, — сказал Ленни Брюс, — когда будете выходить из мужской уборной, не забудьте оставить чаевые. Чтобы швартцер знал, что вы не скряга!

Дверь с грохотом захлопнулась.

— Любитель помастурбировать, — сказал вслед Ленни Брюс.

Мужчина вышел из клуба, сопровождаемый смехом.

— Знаете, я много думаю о таинстве причастия. Об облатке и о вине. Они идут вместе, как ветчина с яичницей. Вот я и стал раздумывать. А что, если их заменить? Например: дай мне кусочек пирога, дружище, надо чем-то закусить плоть. Или: не давай остыть кофе, а то я не пью вина, я состою в академии искусств, понял? — Он покачал головой. — Теперь, коль скоро мы уж об этом заговорили, давайте перейдем к Великой Лжи. «Что? Ты никогда не трахалась? Да ну же, Мария, ни одного-единственного раза? И в тебя не попала ни капелька семени? Это было — как же это называется? — непорочное зачатие? Да ну же, прекрати, Мария. Я не слепой и не идиот. Я таким сказочкам не верю».

Киттредж встала. Она шагнула было к помосту, но Хью кивнул мне, мы подхватили ее под руки и вывели.

— Вернитесь, леди, крикнул нам вслед Ленни, — а то пропустите обрезание!

Хью повернулся и сказал:

— Какая мерзость!

Мы вышли. Киттредж всхлипывала. Потом вдруг рассмеялась. Я впервые заметил ее живот.

— Ненавижу тебя, Хью, — сказала она. — Я хотела расквасить его грязный рот.

Обратный путь в плавучий домик мы совершили в молчании. Войдя в помещение, Киттредж села в кресло и сложила руки на животе. На щеках ее по-прежнему горели красные пятна.

— Ты в порядке? — спросил Хью.

— Никогда еще я так не злилась. Надеюсь, это не передалось ребенку.

— Неизвестно, — сказал Хью.

— Почему ты не позволил мне дать ему затрещину? — спросила она.

— Я вовсе не хотел, чтобы мы попали в газеты.

— А мне плевать.

— Если б ты разок увидела, что газетчики из этого делают, ты бы так не говорила.

Она промолчала.

— Газетчики — настоящие свиньи, — сказал Хью. — И я, по-моему, видел там двоих-троих. Наслаждавшихся твоим гением комиком.

— Откуда ты знаешь, что это была пресса? — спросила Киттредж.

— Есть люди, которых узнаешь по виду. Говорю тебе: отвратительная культура выращивается в бог знает какой грязной миске. И мистер Ленни Брюс выполняет там роль маленького микроба.

— И все-таки не надо тебе было меня останавливать.

— Киттредж, — сказал Монтегю, — я стараюсь удержать мир от распада, а не способствовать ему.

— Знаешь, мне казалось, если я ударю этого отвратительного типа сумкой, я как бы поставлю что-то на место. Я так ужасно себя не чувствовала с тех пор, как увидела этим летом проклятое привидение.

— Что? — спросил я. — Какое привидение? В Крепости?

— Да, — ответила она. — Почему-то я почувствовала, что он хочет зла моему малышу.

— Гарри, ты когда-нибудь слышал про «визитеров» на острове? — спросил Хью.

— Ну, были разговоры про призрак старого пирата по имени Огастас Фарр, но мы над этим смеялись. Хэдлок, отец моего кузена Колтона Шейлера Хаббарда, утверждал, что он успокоился и почивает вот уже сто лет.

Я думал, что своим шутливым тоном положу этому конец, но Киттредж повторила:

— Огастас Фарр… — И, казалось, подавила невольную дрожь. — Это имя вполне подходит тому, кого я видела в ту страшную ночь.

— А я подумал о докторе Гардинере и его чертовых пристрастиях к Елизаветинской эпохе. Скорее всего это хлопнула какая-то несчастная ставня, которой вовсе не следовало шевелиться.

— Я хочу выпить, — сказала Киттредж. — Пусть это повлияет на младенца, плевать. Мне необходимо забыть мистера Брюса.

6

Десять дней спустя за полчаса до полудня я вылетел из Нью-Йорка в Уругвай на четырехмоторном «Дугласе-супер-6» компании «Пан-Америкэн», к вечеру добрался до Каракаса, а на следующее утро — до Рио-де-Жанейро. Мы летели всю ночь, и я провел эти часы, размышляя о том, что говорил и чему учил нас Проститутка. Я начинал думать, что долгие ночные перелеты лучше всего способствуют анализу его концепций.

Последний Четверг был низкого уровня, но Монтегю выбрал именно этот день, чтобы преподнести нам лекцию о Феликсе Эдмундовиче Дзержинском. В конце он сказал то, что побудило меня потом долго раздумывать над его словами. Позвольте в таком случае изложить здесь кое-что из того, чем я многие годы занимался впоследствии с Проституткой.

Как бы желая сгладить едкость своих высказываний в прошлый Четверг, мистер Даллес, вопреки обыкновению, сам произнес вступительное слово.

— То, что вы сегодня услышите, — сказал он, — материал каверзный, но бесценный. Начиная с Маркса марксисты не придают значения роли индивидуума в истории. Тем не менее в марксизме есть один забавный — если позволительно применить это слово к столь авторитарной и неприятной философии — момент: в критические минуты коммунисты всегда оказываются не правы. Когда мы слушаем очень тщеславного тенора, которому никак не удается взять верхнюю ноту, мы постепенно проникаемся к нему нежными чувствами. Сама эта его неспособность доставляет нам удовольствие. То же происходит с Марксом и с коммунистами. Безошибочный предсказатель Маркс оказался не прав, утверждая, что революция победит прежде всего в наиболее индустриально развитой стране, и опять-таки был не прав, когда противоречия капитализма не привели к роковому результату. Маркс не понял, что коммерческое предприятие следует рассматривать как предприятие. А слово «коммерческое» является лишь определением. А все потому, что свободное предпринимательство вынуждает предпринимателя идти на риск. Он ставит под угрозу не только свои экономические возможности, но — что куда важнее — свой моральный вес. Учитывая искушение алчностью, капиталист существует либо в раю, либо в аду! А первое требует большого размаха предпринимательства! Маркс, презирающий иудаистско-христианскую этику, не сознает значения совести. Ему прежде всего хотелось убрать индивидуума из истории и заменить его безликими силами. Потребовался злой гений в виде Ленина, самого убежденного коммуниста нашего века, чтобы доказать, что Маркс был не прав, ибо не было бы большевистской революции семнадцатого года без индивидуума по имени Ленин.

Вскоре его последователем оказался другой злой гений. В Москве, посреди большой площади, стоит статуя Феликса Эдмундовича Дзержинского. Он стоит там на тонких ногах прямо перед Лубянкой. Площадь и названа его именем. Как все сходится! Основатель ЧК Феликс Дзержинский был также интеллектуальным крестным КГБ. Таланты, проявляемые Советами в разведке, вдохновлены им. Я согласен с Хью Монтегю: Дзержинский не только первейший гений в нашей профессии, но, подобно Ленину, напоминает нам, что самым могучим фактором, делающим историю, по-прежнему остается великий и вдохновленный определенной идеей человек, не важно — плохой или хороший. Мой дорогой коллега Монтегю, человек необычайно умный, расскажет вам сегодня о Дзержинском, об этом гении нашей профессии. Я слушал его лекцию в прошлом году и могу сказать: она настолько мне понравилась, что сегодня я снова здесь. А теперь уступаю место Хью.

— Благодарю, — сказал Проститутка. И помолчал, сосредоточивая на себе наше внимание. — Жизнь Дзержинского — это гамма опыта. Сын польского аристократа, он перед революцией стал одним из большевистских руководителей. В результате он провел при царском режиме одиннадцать лет в сибирских рудниках как политический заключенный и вышел оттуда с туберкулезом. Говорил он шепотом. Дзержинский считал, что проживет недолго. Возможно, поэтому он был лишен страха и во время хаоса, царившего в семнадцатом и восемнадцатом годах, был как остров среди бурного моря. Именно Дзержинского избрал Ленин для создания сил внутренней безопасности — ЧК. Во время Гражданской войны, последовавшей за большевистской революцией, Дзержинский развязал террор. ЧК могла расстрелять десять невинных людей, если один виновный сбежал. Подобные вещи напоминают бойню.

Свое подлинное детище — контрразведку — Дзержинский развил лишь после того, как красные выиграли Гражданскую войну. В двадцать первом году советское правительство пыталось управлять отчаянно отсталой, опустошенной войной, ослабленной страной. Ленин победил, но в результате получил хаос.

Для того чтобы хоть как-то управлять страной, красные вынуждены были пользоваться услугами многих царских чиновников. Ибо только они обладали достаточным опытом в административных делах. Это означало, что русские эмигранты могли без труда насадить всюду шпионов. Даже Дзержинскому было не под силу всех их выкорчевать: механизм управления остановился бы. Поэтому чиновники продолжали оставаться на своих местах, все эти бывшие царские служащие, которые делали вид, будто они перешли на сторону красных, а на самом деле оставались белыми. Этих аристократов, жаждавших вернуть царя, стали называть «редисками». Так они и сидели в учреждениях — «редиски» рядом с чекистами, стол к столу. Что делать? Англичане и французы финансировали наиболее отчаянных «редисок». И вот Дзержинский задумывает необычайно хитроумный план. Однажды ночью он арестовывает Александра Яковлева, одного из лидеров монархистов, очаровательного, интеллигентного, умного русского аристократа. Яковлев — во всяком случае среди «редисок» — считается либералом, конституционным демократом. Феликс не только без шума его арестовывает, но и в большой тайне беседует с ним. После ночи, проведенной в напряженном разговоре, Яковлев соглашается работать на Дзержинского. — Проститутка поднял руку. — Мы не знаем подробностей того, что между ними произошло. Мы располагаем лишь обрывочной информацией, которую советские ученые выдали потом миру. По советской версии (которая, должен сказать, имеет свою внутреннюю логику) Дзержинский воззвал к патриотизму Яковлева. Поскольку целый ряд заговорщиков-единомышленников Яковлева были законченными фанатиками и думали лишь о том, чтобы устроить правый переворот, кровавая баня, которая за этим последовала бы, имела бы еще более катастрофические последствия, чем Гражданская война. И Россия стала бы ее жертвой. Не разумнее было бы попытаться произвести переворот мирным путем? Такой переворот мог бы привести к конституционной монархии. «Давайте вместе работать, — сказал Дзержинский, — чтобы сбросить коммунизм. Нашей общей целью должно быть спасение хороших „редисок“ и выкорчевывание плохих. Те кадры, которым вы, Яковлев, доверяете, мы будем продвигать. Вы можете создать внутри правительственных структур собственное правление, которое готово будет взять власть».

— Конечно, — продолжал Проститутка, — Дзержинский дал ясно понять, что Яковлеву придется выполнять нелегкие задачи. Ему придется, например, убедить британскую Секретную службу сократить масштабы саботажа. Ибо если англичане этого не сделают, карательно настроенные группировки в ЧК, которых Дзержинский пытается сдерживать, возьмут верх и сметут всех «редисок» без разбора.

Яковлев вполне мог спросить: «Как же мне убедить англичан? И что сказать эмигрантским группам? Они чрезвычайно подозрительны».

— На это, — сказал Проститутка, — я полагаю, Дзержинский ответил: «У вас есть огромное преимущество. Вы можете сказать, что проникли в ЧК». — «Да, но как я это докажу?» — «Вы это докажете, — сказал Дзержинский, — представив англичанам разведданные высочайшего порядка. При проверке они окажутся точными, потому что я, Дзержинский, подготовлю их».

— Так родилась контрразведка в ее современной форме, — сказал Проститутка. — Эти двое заключили пакт. Яковлев создал разведорганизацию из «редисок», которым он доверял. И назвал ее Трестом. За год Трест установил сотрудничество с союзниками и большинством эмигрантских групп. Иностранные агенты, приезжавшие в Советский Союз, под крылышком Треста проводили свою работу и уезжали. Яковлев сталкивался со скептиками в Западной Европе, но размах его операции потрясал. Британские чиновники совершали секретные поездки по Советскому Союзу. Для наиболее представительных деятелей эмиграции устраивались тайные богослужения. (Нечего и говорить, что священники, служившие службу, были сотрудниками ЧК.) Таким образом, в течение пяти лет ЧК через яковлевский Трест контролировала все серьезные шаги, которые предпринимал противник. Агенты эмигрантов приезжали в Россию и проводили операции, которые благодаря Дзержинскому никогда не кончались успешно. Это, пожалуй, самая большая нейтрализация противника, какая была проведена за всю историю контрразведки.

— Я что-то запутался, — прервал его Розен. — Из лекции на прошлой неделе я понял, что крупные операции — дело сложное и успех их часто зависит от случайного стечения обстоятельств. А тут вы крайне похвально отзываетесь о чрезвычайно крупной операции. Это потому, что в данном случае все сработало?

— Отвечаю: наполовину да. Сработало. Поэтому мы с таким уважением отзываемся об этой операции. Но признайте разницу. Операция была построена на глубочайшем обмане, осуществленном ее зачинателем. Хотя возможность ошибок и предательства была огромной и за эти годы из России ушло несколько перебежчиков, Дзержинский столь гениально продумал детали, что все предательства были перекрыты хитрыми контрходами. Эта великолепная операция заставляет критически смотреть на другие, менее блестяще задуманные, менее изящно проведенные.

— Дассэр.

— Однако для наших целей я бы сделал упор на той первой ночи. О чем договорились Яковлев и Дзержинский? Нам известно лишь, что отсюда все началось. Согласился ли Яковлев на сделанное ему предложение, имея в виду со временем сбежать, или же он всерьез хотел стать премьер-министром России? Действительно ли он поверил, что Дзержинский на его стороне? Какие изменения произошли в его чувствах за годы сотрудничества? Характер Яковлева, несомненно, должен был измениться. Как, кстати, и характер Дзержинского.

Справедливо задать такой вопрос: в какой степени Дзержинский двурушничал перед самим собой? А если большевизм провалится, не думал ли Дзержинский о собственной судьбе и выживании? Эти мотивы могли играть более важную роль, чем нам говорит история. Итак, вернемся к первой ночи. Встречаются двое, и происходит активное и отнюдь не бесцельное обольщение. Когда мужчина обольщает женщину, он может добиться своего не только силой, но и слабостью. Это даже может явиться началом любви: возникает искренний интерес к силе другого и к его нуждам. Когда же обольщение вдохновляется жаждой власти, оба лгут друг другу. Иногда лгут и себе. Эта ложь порой создает структуры столь же эстетически прекрасные, как тончайшая филигрань правды. По истечении некоторого времени как могли Яковлев и Дзержинский знать, имеют они дело с правдой или с ложью? Слишком далеко зашли их отношения. Они вынуждены были оставить позади четкие принципы. И уже сами не знали, когда правдивы перед собой. Отсюда и надо исходить при анализе.

На протяжении лет кое у кого из вас могут возникнуть подобные отношения с агентом. Вы можете проявить талант. Можете повести игру на большие ставки. Крайне важно — и я на этом настаиваю, — чтобы вы сознавали, в какой мере эти отношения объясняются вашим обязательством манипулировать агентом. Ведь сохраняя тщательно оберегаемую тайну, вы вынуждены будете отказаться от многого. Вам придется глубоко проникнуть в духовные основы другой стороны. Извержение из хранилища другого человека может вызвать протечку и в вашем. Тогда придется воззвать к высшей лояльности, иначе вы увязнете в грязи и немыслимой трясине.

В этот момент обе половины изобретательного ума Аллена Даллеса пришли к согласию, он громко зааплодировал и сказал:

— Замечательно.

Проститутка еще какое-то время продолжал говорить, но меня это уже не интересовало. Я раздумывал о своей будущей жизни в контрразведке в городе Монтевидео в стране Уругвай, где мне придется заниматься элементарным шпионажем. Два с половиной года уйдут на то, чтобы освоить это ремесло.

7

Вечером, накануне моего вылета в Южную Америку, Киттредж и Хью пригласили меня в плавучий домик на прощальный ужин. После ужина Монтегю отправился к себе в кабинет поработать, а мы с Киттредж, вымыв посуду, забрались в ее маленькую гостиную на втором этаже. Получив высокий статус крестного, я теперь был допущен наверх. Однажды, когда мы заговорились далеко за полночь, меня даже пригласили переночевать, каковое приглашение я наконец принял, но спал преотвратительно. До самой зари мне слышались какие-то слабые, исходившие непонятно откуда звуки. Возможно, мне казалось, что это ржут лошади.

Рано утром я вдруг проснулся, убежденный в том, что происходит что-то необычное. И вдруг понял, что это Хью с Киттредж занимаются любовью, и, хотя нас разделяли две маленькие комнатки, я не мог не слышать их.

Возможно, в моем подсознании сохранилось воспоминание о том раннем утре, когда мы с Киттредж беседовали в верхней гостиной. С того вечера в ночном клубе она ходила подавленная — иначе не скажешь, — мрачная, лишь иногда вдруг роняла какую-нибудь остроту. Розен впоследствии просветил меня насчет того, что «Мэри-Джейн» обозначает также «марихуана», и я даже преподнес эту этимологическую мелочь за ужином в наивной надежде, что она позабавит Киттредж и Хью. Однако вскоре я перестал стараться. Киттредж вдруг стала очень веселой — я не назвал бы это истерией, — хотя это никак не вязалось с тем, о чем мы говорили. Я был рад, когда ужин кончился и мы с Киттредж обосновались наверху. От сознания, что через два-три дня я уеду, мне было немного не по себе. И мне захотелось рассказать о своем состоянии Киттредж, но она оборвала меня:

— Я ничем не могу вам помочь. Я же не психоаналитик. Я разрабатываю теории о человеческом характере. Нас таких во всем мире не больше восьми.

— Я вовсе не рассчитывал на бесплатное медицинское обслуживание, — сказал я.

Она пропустила это мимо ушей.

— Вы думаете, остальные семь человек столь же мало знают человеческую природу, как я?

— О чем вы?

— Ведь я ничегошеньки не знаю о людях. Я создаю теории, которые люди считают замечательными, но я не уверена, что чего-то достигаю. И я такая наивная. Я презираю этого Ленни Брюса, право презираю. И в то же время завидую ему.

— Завидуете?

— Я упорно стараюсь поддерживать веру в таинства. Наш брак с Хью распался бы, если бы я не держалась этой веры. А тут этот Брюс, этот актеришка. Такой уверенный в себе. Даже не понимает, что он высмеивает. Как шестинедельный щенок, который обделает весь дом, если его не останавливать. Но такая свобода! Все так легко!

— Не знаю, — сказал я. — Он один такой. Никто из комиков не осмеливается так говорить.

— Ох, Гарри, и зачем я только повела Хью в это жуткое место.

— Да. Какую же вы преследовали этим цель?

— А вы знаете, сколько в Хью злости?

— А в вас? Разве вы не идеально подходите друг другу?

— Нет, — сказала она. — Хью способен убить. Он может сорваться. Этого не произойдет, но он все время напряжен.

— Он потрясающе владеет собой, — сказал я.

— Это ему необходимо. Вы когда-нибудь видели его мать, Имоджин?

Я покачал головой.

— Ну, она была такой же хорошенькой, как Клэр Бут Люс. Должна сказать, она держится слишком величественно для Денвера, штат Колорадо, но эта женщина — ведьма. Я верю, что она источник зла. Хью, знаете ли, почти убежден, что это она убила его отца. Хотели бы вы расти с такой мыслью, когда утром перед вами ставят кружку с кофе?

— Нет, но все это было так давно.

— И все равно Хью не в состоянии за один раз воспринять слишком много человеческих крайностей.

— А вы в состоянии?

— Я всегда считала, что могу, — до прошлой ночи. Ну и местечко «У Мэри-Джейн»! Я так хотела, чтобы Хью получил некоторое представление о том, как живет остальная Америка, а все получилось ужасно, к тому же я обнаружила, что ничем не отличаюсь от Хью. Узколобая, как закоренелый консерватор.

— Не будем обсуждать вашего супруга, но вы не узколобая, — сказал я. — Вы чудесная.

— Гарри, у вас добрейшее сердце. Это, наверное, потому, что в вас есть еврейская кровь. Говорят, евреи очень добрые. Это правда?

— Ну, я ведь только на одну восьмую еврей. Так что едва ли я гожусь в качестве примера.

— Для этого достаточно гомеопатической дозы. Капельки смолы, детка. — Она посмотрела на меня, склонив голову набок. — А знаете, Гарри, я чувствую себя при вас голой!

— Что?

— Никогда прежде я не говорила так много о себе. Я стараюсь скрыть, насколько я простодушна. Это не составляет труда с Хью. Он всецело занят своей работой. А вы теперь знаете мою маленькую тайну. Я хочу преуспеть в том, что делаю. Но я слишком наивна и невежественна. И знаете, я завидую, что вы едете в Монтевидео!

— Я ведь буду там заниматься только шпионажем. Хью говорит, это ничуть не лучше, чем иметь дело с болтами и гайками.

— Фу, какой гадкий этот Хью. Вот! Я все время хотела это сказать с тех пор, как вышла за него замуж. Фу, фу, какой гадкий этот Хью! Повторяю: я вам завидую. Шпионаж! — произнесла она низким, грудным голосом. Я не сразу понял, что она подражает кому-то вроде Мэрилин Монро.

— Хью утверждает, что контрразведка — это настоящее дело, — сказал я.

— Да, и этот потрясающий Феликс Эдмундович Дзержинский. Знаете что, надоел мне Хью.

Хью надоел? Вот теперь я понял, что люди имеют в виду, говоря, что время остановилось. Бег его замедлился, потом оно остановилось, и все краски в комнате начали меняться.

— Нет, — сказала Киттредж, — я его обожаю. Я без ума от него. Хью потрясающ, маниакален в постели. — Взгляд ее говорил, что она оседлала кентавра и скачет на нем. — Просто он не хочет это проделывать шестьдесят девять раз подряд.

Увидев, как я потрясен, она рассмеялась.

— Хью ужасен, — сказала она. — Он говорит, трахаться шестьдесят девять раз подряд все равно что любителю заниматься контрразведкой.

— Что-что? — переспросил я.

— О, ну вы же все понимаете. Я сижу в вашем мозгу, а вы — в моем. — Прежде чем я успел должным образом удивиться, она добавила: — Гарри, а вы когда-нибудь проделывали soixante neuf fois[50]?

— Откровенно говоря, нет. И пожалуй, мне не хотелось бы об этом думать.

— Я слышала, это божественно.

— В самом деле?

— Одна из моих замужних подруг рассказывала мне.

— Кто же это?

— Ох, Гарри, вы такой же наивный, как и я. Да не делайте такое лицо. Я не сошла с ума. Просто решила поговорить в стиле Ленни Брюса. Не волнуйтесь, дорогой крестный нашего будущего малыша, мы с Хью женаты, и прочно.

— Отлично, — сказал я. — Но не думаю, что вы так наивны, как утверждаете.

— Возможно, не вам об этом судить. А теперь, Гарри, окажите мне услугу. Пишите из Уругвая длинные письма. По-настоящему длинные. Рассказывайте про свою работу. — Она нагнулась ко мне и прошептала: — Про то, чего я не должна знать. Я настолько не осведомлена в повседневных делах. А мне это нужно знать для моих исследований.

— Вы просите меня нарушить закон, — сказал я.

— Да, — сказала она, — но нас ведь не поймают, и это так просто. — Она сунула руку в кармашек блузки и извлекла оттуда листок бумаги. — Я написала тут все инструкции. Через дипломатическую почту совершенно безопасно обмениваться письмами. Абсолютно надежно. — Она кивнула, должно быть отвечая на выражение моих глаз. — Да, наверное, я прошу вас нарушить закон. Но ведь на самом-то деле это не так, мой дорогой. — И Киттредж наградила меня одним из своих влажных поцелуев, двоюродным братом настоящего. — Пишите мне длиннющие-предлиннющие письма. Вкладывайте в них достаточно, чтобы нас могли повесить. — Она издала странный смешок, словно конспирация была самой сексуальной вещью на свете.

Я прочел ее инструкцию только в самолете. Она состояла всего из нескольких строк.

Адресуйте конверт Полли Гэлен Смит. Дорога АР-105-МК. В Вашингтоне ваше письмо перешлют в почтовый ящик в Джорджтауне, который по-прежнему принадлежит Полли, но ключ от него она дала мне, так как у нее теперь есть другой почтовый ящик. Так что она и знать не будет, кто мне пишет. Besitos[51]. Киттредж.

Часть IV

Монтевидео

[1956–1959]

1

Монтевидео

Воскресенье, 14 октября 1956 года

Дорогая Киттредж!

С самого своего приезда сюда я не выезжал из города. Как мне сказали в посольстве, работать нам приходится часто по шестьдесят и по семьдесят часов в неделю. В результате Монтевидео, город с миллионным населением, где живет половина обитателей Уругвая, — это все, что я какое-то время буду видеть.

Мой отель «Виктория-плаза», новое шестнадцатиэтажное здание из красного кирпича, похоже на картонную коробку. «Вся деловая жизнь страны сосредоточена в этом городе», — сказал мне Ховард Хант перед тем, как я отправился в Монтевидео, и я решил, что мой будущий шеф уж наверняка знает, что это так, и там действительно идет своеобразная деловая жизнь: в баре отеля бизнесмены различных национальностей так и рыскают, выискивая, с кем бы заключить сделку. Поскольку денег у меня едва хватает на оплату номера, я эти дни слонялся по городу. Дело в том, что в четверг, когда я прибыл, оба моих начальника отсутствовали по делам Фирмы, и Порринджер, встречавший меня в аэропорту, посоветовал до понедельника знакомиться с городом, так как потом у меня уже не будет такого шанса. Он добавил, что у него сейчас слишком много народу и он не мог меня как следует устроить.

Замечательно! У меня такое чувство, что это мой последний свободный уик-энд до Рождества. Мои коллеги в нашем крыле посольства на втором этаже похожи на мормонов Хью. Чертовски заработавшиеся индивидуумы!

Ну и, должен сказать, черт знает как плохо быть одному в чужой стране. Я до того устал, прошагавши весь день, что заснул сразу после ужина — пока о ночной жизни ничего рассказать не могу, — а утром снова отправился бродить по городу. Поверите ли, я нахожу Монтевидео в известной мере привлекательным. Это уже достижение, поскольку при беглом осмотре ничего примечательного не обнаруживается. Уругвай вообще представляется мне малоинтересным. Страна не может похвалиться Андами — в ней и гор-то почти нет, как нет и великих амазонских джунглей. Просто холмы, на которых пасется скот. Монтевидео — это морской порт, расположенный в устье реки Плата, где она вытекает в Атлантику; благодаря большому количеству ила на дне этой реки, отделяющей Уругвай от Аргентины, цвет воды глинистый, серо-бурый, ничем не напоминающий голубизну Атлантического океана у нас в Мэне. Да и сам порт ничего особенного собой не представляет. Нечто вроде Мобайла в штате Алабама или Хобокена в Нью-Джерси — все промышленные порты, наверно, одинаковы. Доступ в доки запрещен, так что нельзя подойти к разгружаемым судам. В общем, порт выглядит грязным. Слышно лишь, как скрежещут лебедки.

На главной улице, именуемой Проспект 18 июля, очень оживленно и, как и следовало ожидать, полно магазинов, — словом, обычная главная улица, ничего особенного. На площадях стоят бронзовые конные статуи генералов.

Что ж, я уже чувствую вашу реакцию: чем же выделяется Монтевидео? Да ничем, пока не научишься внимательно смотреть.

Тут я поставил точку и отложил в сторону написанное. Нет, такое письмо не удовлетворит даму моего сердца.

Монтевидео

14 октября 1956 года

Дорогая Киттредж!

Трудно представить себе, что находишься в Южной Америке, во всяком случае, если следовать моему представлению об этом континенте. Здесь нет пышной листвы и совсем немного индейцев. Похоже, они все перемерли от инфекционных болезней, которые завезли сюда первые европейцы. Так что люди на улице похожи на обитателей Средиземноморья. На испанцев с примесью чего-то итальянского. Серьезные, с землистым цветом, лица. Архитектура старых зданий — испанское барокко и испанский колониальный стиль — не вызывает восторга, если глаз не умеет выискивать маленькие сюрпризы. Я не мог понять духа этой страны, пока он мне не открылся. У меня такое впечатление, что я живу в декорациях Италии восемнадцатого века, выполненных тушью. Подобные гравюры можно найти в старых английских книгах путешествий — одинокий путник присел отдохнуть на склоне холма и любуется пустынным пейзажем. Не только он, но и природа отдыхает. Полуобвалившееся здание мирно сосуществует со все еще стоящими постройками. Время еле движется где-то высоко в небесах. Вечность явилась в полдень и прилегла отдохнуть.

Возьмем, к примеру, Законодательное собрание. В течение недели отсюда управляют страной. Огромное, как железнодорожный вокзал, здание похоже на Версаль, скрещенный с Парфеноном, однако перед этим большущим свадебным тортом у начала широкого и пустого проспекта имени генерала-освободителя Лавелльеха стоит всего один полицейский в шляпе и пелерине, как у его парижских собратьев. Мимо проезжает один-единственный велосипедист. Сегодня воскресенье, и тем не менее! В боковой улице, идущей от этого здания, маленький толстяк в синей рабочей робе развлекает детишек, жонглируя мячом, подкинет его то ногой, то головой. Картинка из Средневековья! На соседней улице на картонной коробке сидит нищий, вытянув распухшую ногу.

Есть, конечно, части города, где жизнь кипит. Вывески на магазинах гласят: «Лола» или «Марбелла», а продают в них всего лишь одежду! В субботу улицы заполняют орды покупателей, знающих, что почем. В мясных лавках висят невероятно кровавые туши. Собственно, тут столько едят мяса (238 фунтов в год на человека!), что на каждом углу пахнет шашлыком. По пампасам бродят большущие стада быков, и их запах чувствуется во всем, что бы ты ни ел, — в рыбе, в курице, в яйцах. Однако пахнет не только жареным. Совершенно уникальны маленькие улочки и задворки. Монтевидео все время разрастается, и старые части города заново не отстраивают — их просто подновляют. Большинство местного населения живет не в те времена, в какие мы живем. Когда я покидал Вашингтон, всех волновала Венгрия, Суэц и кампания по выборам президента, а здесь я далек от того, что волнует мир. Очень немногое в мировой истории произойдет в Уругвае. Насколько я понимаю, все дело в том, чтобы научиться жить ради того, чтобы жить.

Взять, к примеру, машины. Здешний народ обожает автомобили. На улицах видишь старые, двадцатилетней давности драндулеты всех марок. Их латают и подкрашивают без конца. Наверное, у владельцев не хватает средств на то, чтобы перекрасить всю машину, они берут полпинты краски и замазывают наиболее проржавевшие места — обычно краски хватает лишь на половину дверцы.

Затем через месяц ржавчина появляется в другом месте. Если хозяин не может найти такую же краску, он красит другим оттенком. И вот машины мчатся по улицам, как стадо разноцветных коз Иосифа. Какая прыть! Прямо как призовые быки на ярмарке.

Однако во многих местах улицы безжизненно-тихи. На другом конце света, возможно, прогресс движется вперед семимильными шагами, но не в бедном квартале, состоящем из жалких домишек, где видна одна-единственная машина — старый «шевроле» оливкового цвета, испещренный ярко-желтыми и оранжевыми пятнами. И стоит такая тишина, точно я в лесу. Невдалеке мальчик в желтом свитере такого же оттенка, как и пятна ярко-желтой краски на оливковой машине. Другая старая машина на другой старой улице стоит с поднятым капотом, похожая на крякающую утку. Она выкрашена блестящей темно-синей краской. Над ней на осыпающемся балконе висит белье. Даю слово, Киттредж, одна из рубашек такая же темно-синяя, как и машина.

Наверно, когда страна ограждена от бурь истории, более мелкие события приобретают большее значение. На лугах Мэна, защищенных от ветра, дикие цветы проклевываются в самых неожиданных местах, словно они только для того и существуют, чтобы радовать глаз. А здесь, в самом обычном низком оштукатуренном доме XIX века, отделанном камнем, я вижу целый набор красок: и коричневый цвет, и бурый, и аквамариновый, и оливково-серый, и мандариновый. А потом вдруг лавандовый. В цоколе — три розовых камня. Машины рассказывают о том, какие краски остались в старых банках, и такую же игру красок обнаруживают под слоем городской копоти дома. Я начинаю подозревать, что люди здесь постоянно следят за внешним видом улицы, и если на какой-то вывеске появилось пятно зелени, в конце квартала кто-то непременно выкрасит дверь в такой же цвет. Время, грязь, сырость и осыпающаяся штукатурка размывают краски. Старые двери выцветают, так что уже невозможно понять, как первоначально выглядела та или иная дверь, на которую тенью ложится весенняя зелень: была ли она синяя, или зеленая, или неопределенного серого цвета. Учтите, что октябрь здесь, в Южном полушарии, как у нас апрель.

В Старом городе одна из улиц ведет к воде и оканчивается пустынным серым глинистым пляжем. В конце улицы — площадь, на которой высится на фоне неба одинокая колонна. Это место существует будто специально для доказательства того, что Де Кирико[52] — хороший живописец! На этом пустынном фоне так часто вдруг появляется одинокая фигура вся в черном.

Старый город, и менее старый город, и город, построенный за последние пятьдесят лет, — все, как я уже говорил, тихо разваливается. Сколько выдумки, должно быть, ушло на сооружение всех этих барочных завитушек, закруглений и выступов! На торговых улицах стоят дома с фонарями и балконами, украшенными чугунной решеткой, дома с круглыми окнами, овальными окнами, готическими окнами, с окнами начала века, с балюстрадами на крыше, из которых выпали целые секции. Чугунные ворота стоят покосившись, в старых дверях не хватает панелей, а в роскошных окнах висит на веревке белье.

Простите меня, Киттредж, за то, что я пустился в столь подробное описание, побыв здесь всего несколько дней, но, понимаете, у меня никогда не было возможности полюбоваться Берлином или хотя бы просто осмотреть город. Я знаю, вы ожидали чего-то более существенного, но в таких делах следует держаться золотого правила: убедись, что способ, каким ты посылаешь письмо, работает.

Преданно ваш

Херрик.

Ответа не было две недели. Затем пришла короткая записка:

Прекратите распространяться. Шлите сухие факты. К.

2

Я обиделся. Я не ответил на записку. Как я и предвидел, в последующие две недели я был завален работой в посольстве; единственным изменением в моей жизни был переезд с моими двумя чемоданами из отеля «Виктория-плаза» в гостиницу «Сервантес», значительно более дешевую и расположенную рядом с ночлежкой. Ранним утром я слышал, как в сточной канаве бьют бутылки.

Затем от Киттредж пришла вторая записка.

13 ноября 1956 года

Дорогой Гарри.

Простите за все. В иные дни я чувствую себя как русская царица Екатерина Великая. Бедный Хью! Бедный Херрик! А все виновато это нетерпеливое дитя, которое я ношу. Скоро среди нас появится чрезвычайно властное существо. А пока знайте: перечитав ваше письмо, я решила, что вы презабавно пляшете на полупинтовых пивных банках. Не пришлете ли мне еще одну из этих весело раскрашенных машинок на Рождество? Нам вас ужасно не хватает — Хью в этом не признается, а я тоскую за двоих. Дорогого сердцу существа нет рядом. Напишите мне хорошее письмо, в котором было бы мясо. Если хотите, подробно описывайте унылую повседневность.

Ваша Номер Один Киттредж.

P.S. Доставка почты на этом конце идеальная. Надеюсь, так же обстоит дело и на вашем.

16 ноября 1956 года

Дорогая Екатерина, царица Русская!

Насколько больше я предпочел бы поцелуй кнуту! Раз вас интересует мой рабочий день, сейчас его опишу. Чувствуем мы себя здесь, в резидентуре, невесело. И объясняется это тем, что мы ждем прибытия Ховарда Ханта. Нынешний шеф резидентуры Майнот Мэхью — бывший сотрудник министерства иностранных дел, обладающий всякими званиями, поэтому он и сумел в 1947 году подписать с Фирмой контракт и стал шефом резидентуры. С тех пор он и сидит на этом уровне — какое-то время работал в Боливии и в Парагвае. Сейчас Мэхью ждет отставки и ровным счетом ничего не делает. Ни светских встреч или приемов. Ни работы для Фирмы. Он является в присутствие в девять, как и все мы, а к десяти уже обычно отправляется к своим маклерам. Все, однако, считают, что в одном он молодчина — поддерживает приличные отношения с послом. Я слышал, как, наверное, и вы, жуткие рассказы о том, к чему приводят напряженные отношения между послом и резидентом, когда посол косо смотрит на последнего. Здесь, однако, благодаря Мэхью мы мирно существуем в нашей части крыла на втором этаже. Посол Джефферсон Пэттерсон понимает по-испански, но говорит с запинкой, так что Мэхью, имеющий ранг первого секретаря, замещает посла в сношениях с уругвайскими чиновниками. Мэхью способствовал также переброске с дипломатической почтой футбольного снаряжения для католической команды Монтевидео. Но кроме этого, польза от него нулевая. В действительности руководит нами заместитель резидента Огастас (Гас) Сондерстром, бывший лейтенант морской пехоты во Второй мировой войне. В свое время Огастас, мужчина с бычьей шеей, был, наверное, очень жестким парнем, но сейчас не то чтобы опустился, а стал похож на пивную бочку. Впечатление такое, что он всего себя посвятил гольфу, и это не так глупо, как кажется. Он привозит с собой в загородный клуб нашего офицера по операциям или офицера по связи, и они играют вчетвером с местными правительственными чиновниками и бизнесменами. Создается климат для взаимных услуг. Русские, несмотря на появление в КГБ людей нового типа, прозванных «понятиями» (эти носят не мешковатые русские костюмы, а костюмы, сшитые в Лондоне), еще не могут состязаться с нами в гольфе или теннисе. Таким образом, светские знакомства Гаса Сондерстрома с уругвайскими чиновниками, играющими в гольф, нередко приносят нам неплохую карту. Нам ведь нужна любая подмога. Председатель уругвайского правительства, Луис Батлье, принадлежит к партии Колорадо, которая последние сто лет побеждала на всех выборах. Колорадо придерживается социалистической ориентации и сорит деньгами направо и налево. Основой государственной политики Уругвая является социальное обеспечение — возможно, поэтому здесь так спокойно и такая разруха. Этот Луис Батлье настроен антиамерикански и в данный момент ведет переговоры с СССР о продаже скота и кож.

Я окунулся во все это на второй же день работы в посольстве, расположенном, кстати, в роскошном белом особняке. Построен он был где-то до войны и окружен верандой с белыми деревянными колонками в два этажа высотой, а расположен на авениде Лорда Понсонби, рядом с таким изысканным парком, который мог разбить только парижский дизайнер в начале прошлого века. Вот уже в этой части Монтевидео ничего не осыпается. Посольство наше белоснежное, как форма военных моряков, а Сондерстром при нашей первой беседе пожелал узнать, насколько хорошо я играю в теннис. Похоже, нам нужен еще один игрок для интриг в загородном клубе.

Мой батюшка, узнав о моем назначении в Уругвай, прислал мне одно из своих редких писем с предупреждением. Мне велено избегать полей для гольфа и теннисных кортов! По мнению Кэла, молодые офицеры, проводящие таким образом время, должны хорошо владеть техникой игры. Если ты обхаживаешь иностранного дипломата, дай ему выиграть, если же ты играешь со своим шефом против пары из Госдепартамента, тогда — ради Бога! — не подведи Фирму. «У тебя, сын, — писал Кэл, — с моей точки зрения, нет такого мастерства. Мне нравится твоя сильная подача — я имею в виду удар смэш, но твой удар слева легко подпадает под критику противника. Так что держись подальше от тенниса — можешь проиграть слишком много пунктов в другом».

Признавая мудрость слов отца, я сказал Сондерстрому, что не знаю даже, где у ракетки ручка. Когда же он заговорил о гольфе, я сказал: «Сэр, единственный раз, когда я вышел на поле, я влепил пятерку в первую же лунку».

«Фантастика», — сказал он.

«Дассэр, а затем тринадцать и пятнадцать в две следующие. У меня больше и мячей не осталось». Вообще-то я играю получше, но я не собирался ему об этом говорить.

«В каком же виде спорта ты преуспеваешь?» — спросил Сондерстром.

Я сказал, что мне нравится заниматься боксом и скалолазанием. На этом мы и поставили точку. Гас хмыкнул и сказал, что в Уругвае не так много скал и он не советует мне боксировать в баре. Я понял, что он собирается поднажать на офицеров, играющих в гольф и теннис, а на меня взвалить дополнительную канцелярскую работу. С другой стороны, зная теперь, что я боксер, он не пойдет ни на какие штуки. Он ведь действительно не в форме.

Насколько я понимаю, одним из последствий того, что я никак не проявил себя в теннисе или в гольфе, явилось посещение ночного задания, рекомендованного одним из офицеров-оперативников. (Вот он как раз играл в теннис!) А возможно, такое поручение дают каждому новоприбывшему. Ирония состоит в том, что я был очень этим доволен, ибо это хоть в какой-то мере отдавало атмосферой плаща и шпаги. Но не обманывайтесь: занимался я этим только раз в неделю, остальная же моя работа была совсем иного рода.

Эта скромная операция называлась ЛА/ВИНОЙ, и в ней участвовало семеро юнцов из местной более или менее пристойной католической молодежи правой ориентации. Они занимались этим по идеологическим соображениям, а также из жажды приключений и денег. Мы платим каждому по десять баксов за ночь. Раз в неделю они выходят на улицу под покровом темноты, замазывают коммунистические лозунги и пишут поверх наши, то есть лозунги их католической партии. Там, где наши плакаты были обезображены коммунистами, мы наклеиваем новые. Признаюсь, мне нравится что-то делать и мне нравятся ребята, хотя я выходил с ними на улицу всего один раз и то лишь после того, как убедил Сондерстрома, что надо же мне почувствовать атмосферу операции. Дело в том, что активное участие в ЛА/ВИНЕ считается слишком опасным для сотрудника Фирмы, ибо наши семеро ребят то и дело натыкаются на очень крутых парней из МРО, ультралевой уругвайской организации, ставящей своей целью вооруженное восстание. И случаются не только уличные драки, но и аресты. Если бы меня в такой момент забрала полиция, я мог бы попасть не в те руки. Как выясняется, флики[53] в Монтевидео делятся в своих симпатиях на правых и левых. В зависимости от участка. (Мы ведь в Южной Америке, а не где-нибудь еще!) Сондерстром разрешил мне один раз пойти с ребятами для аккредитации, но не больше. «Я не спал, пока ты не вернулся», — сказал мне на другой день Гас. А вернулся я в пять утра и, как было велено, позвонил ему домой, и он облегченно вздохнул, узнав, что никаких происшествий не было. Зато какое было напряжение! Представьте себе: едем по улицам в старом фургончике в два часа ночи и работаем при свете ручных фонариков, а мимо вдруг проходит какой-нибудь пьянчуга или гуляка. А может, это наблюдатели, высланные красными? Мы замазывали лозунги коммунистической партии Уругвая, следовательно, действовали в рабочих кварталах. В два часа утра в этих баррио тихо, как на кладбище. И вспоминается юность, когда адреналин начинал пульсировать в твоих жилах после первого глотка алкоголя.

Однако теперь, отправляясь во вторник на работу со своей командой, я сижу в полумиле от них в машине, снабженной радио, и поддерживаю связь с ЛА/ВИНОЙ-1 по его переговорному устройству. Да и он предпочитает такое положение вещей. Стройный крепкий парень с густой копной черных кудрей, ЛА/ВИНА-1, заверяет меня, что им так лучше, если я буду находиться где-то невдалеке и смогу в случае необходимости вызволить их под залог или положить в больницу.

Однако Сондерстром велит мне проехать потом мимо тех мест, где они работали, и удостовериться, что задание выполнено. Я повинуюсь, но мне это не нравится. Ребята рискуют, в то время как я сижу в машине в безопасности, а потом еще их перепроверяю. Тем не менее Сондерстром, у которого обычно такой вид, будто он нюхает протухший сыр, не совсем не прав. Случается, ребята лишь наполовину делают дело — занервничают и убегут, и хоть и жалеют о случившемся, но мне не говорят. Я это отмечаю, но все равно плачу им. Если же они сработали из рук вон плохо, я вызываю на ковер ЛА/ВИНУ-1.

В остальном моя повседневная работа отнюдь не увлекательна. Вначале в управлении, очевидно, боялись, что на всех нас не хватит заданий, поскольку наша работа не подлежит учету, а страна большущая. (Все страны, даже такие, как Уругвай, представляются большими, когда в конторе всего горстка людей.) Поэтому была разработана метода максимальной занятости.

Возьмем, к примеру, один какой-нибудь день.

Я прихожу в контору в девять, пью кофе и начинаю читать местные газеты. Учитывая мое знание испанского, на это должно уйти два часа, но я справляюсь за тридцать минут. С течением недель я постепенно начинаю понимать нюансы политической ситуации. Мы, конечно, обсуждаем политических деятелей и местные события с офицерами-оперативниками и офицером связи, а также с административным помощником резидента, каковым является секретарша Мэхью. Это, Киттредж, и есть вся наша резидентура! Вне посольства у нас есть еще два опытных техника, работающих по контракту, подробности позже.

Слушая, как мои коллеги обсуждают ежедневные новости, я особо прислушиваюсь к тому, кто разбирается в уругвайской политической жизни. Все, что во время подготовки мало интересовало меня — профсоюзы, маневры местных партий и т. п., — является сейчас основой наших ежедневных дискуссий.

После анализа местных новостей мы рассматриваем телеграммы, поступившие за ночь, сначала собственные, а потом телеграммы коллег, поскольку неизвестно ведь, когда тебе придется кого-то подменять. Если, к примеру, мой коллега, офицер по операциям Джей Гэтсби (можете представить себе, чтобы такое имя носил самый бесцветный человек, какого я когда-либо встречал!), играет в паре с Сондерстромом, а тут вдруг звонит его агент номер один ЛА/ЗУТЧИК, я, естественно, должен хоть немного знать о делах, которые ведет Гэтсби.

Итак, переварив входящие телеграммы, мы начинаем составлять исходящие, которые тоже все поочередно просматривают, чтобы быть в курсе дела. Поговорил по телефону, неожиданно подвернулось что-то — и уже обед. Во второй половине дня я изучаю передвижения уругвайских чиновников, многие из которых симпатизируют коммунистам и ездят в Парагвай, Бразилию или Аргентину для встреч с коллегами по партии. Кроме того, на редкость много торговых миссий ездит в восточноевропейские страны и в СССР. Наш агент ЛА/БРАДОР, работающий в таможне аэропорта Карраско, следит за такими передвижениями. Наши досье распухают. Но время! На все это требуется время. Однажды вечером за ужином с ЛА/БРАДОРОМ (маленьким семейным человечком, которому доставляет такое удовольствие поужинать в ресторане) я уговорил его завербовать нам агента. Я назову его ЛА/БРАДОР-2. Тут мне на память пришли Четверги Хью. Боюсь, резидентура не имеет права вербовать солидных агентов в крупных правительственных учреждениях, но мелких чиновников, безусловно, нетрудно набрать. Все дело в деньгах. ЛА/БРАДОР-2 охотно использует свое положение в паспортном контроле и записывает фамилии уругвайцев, которые возвращаются из соответствующих стран.

Правда, установив, кто из местных коммунистов туда ездит, предстоит решить, что делать дальше. Тут очень мешает безынициативность Мэхъю. Мне бы хотелось попытаться превратить кое-кого из этих уругвайских коммунистов в двойных агентов, но Сондерстром велит ждать приезда Ховарда Ханта.

Сейчас в нашей конторе 3.30 дня. И знаете, что мы делаем? Просматриваем досье иностранцев, которые сегодня вечером будут на приеме в нашем посольстве. Мы должны предупредить посла о сомнительных гостях из других посольств.

Наконец, через ЛА/КОНИКА, нашего уругвайского журналиста (который ведет светскую хронику), мы следим за тем, кого приглашают другие посольства. Стоит, к примеру, знать, что уругвайский чиновник, тайный член КПУ, числится среди гостей посольства Великобритании. Интересно, англичане обхаживают его или он просто втирает им очки? Если последнее, то не стоит ли предупредить хозяев?

На закате дня одному или двоим из нас надо встретиться с агентом на конспиративной квартире или в кафе. (У меня таких встреч еще совсем мало. Увы!) Затем начинается вечерняя работа. Поскольку я не провожу часов за гольфом или теннисом, у меня есть смокинг и фрак, и я обязан присутствовать на приемах в своем и в иностранных посольствах. Это забавно. В Берлине я не был ни на одном коктейле. А здесь каждый вечер куда-то иду. Кстати, мой фрак вызывает ироническую усмешку у Шермана Порринджера: сразу, говорит он, видно, что это дипломат, использующий Фирму для прикрытия. Очень остроумный человек этот Порринджер! Овсянка Шерман, как я называю этого славного малого, еще одна ученая сова из Оклахомы, с синими щеками даже после двухразового бритья, протухший герой, корпящий над бездонными грудами материала, который поставляет ему ЦРУ. Недаром на него издавна полагается Сондерстром. У Порринджера самое толстое досье, у него самая несчастная жена, самое широкое понимание уругвайской политики и — должен признать — по сравнению со всеми нами, творческий подход к созданию новых операций. И тем не менее он отчаянно завидует моему умению общаться на приемах и танцевать. Овсянка тоже ходит на приемы, но производит неважное впечатление. Будучи далеко не атлетического телосложения, он компенсирует отсутствие занятий спортом усиленным подъемом тяжестей (даже держит дома гантели), и как результат — у него развиты грудь и плечи и довольно неподвижна нижняя часть туловища. Он выводит даму танцевать и начинает топать как медведь. Будучи ученым с хорошо дисциплинированным мозгом, он посылает соответствующие сигналы своим конечностям. А для партнерши это превращается в хождение по бурным морям.

Я же тем временем отплясываю с его женой Салли. Она женщина недалекая, по-моему, ненавидит Уругвай, не желает учить испанский, нудно рассуждает о глупости здешних слуг, но танцевать умеет. И мы с ней изрядно веселимся. Должен сказать, жаль, что она не принадлежит к числу преданных Фирме жен. При желании она могла бы очаровать нескольких иностранных дипломатов, а ведь этим мы главным образом и занимаемся. Сондерстром, который по обязанности ходит на все эти приемы (он даже брал уроки танго), отвел меня в сторонку перед первым приемом. «Будь очень внимателен, Хаббард. Когда мы с русскими появляемся на одном и том же действе, все следят за тем, что происходит между нами», — сказал он.

«Так мне что же, следует с ними брататься?»

«Осторожно. — И он перечислил опасности, которые могут меня подстерегать: не распоясывайся и не устанавливай дружбы, но выпускай щупальца. И не приглашай на обед без предварительного согласования».

Можете догадаться, как в это вписывалась бы Салли Порринджер. Собственно, я даже уговаривал ее потанцевать с одним-двумя этими красными дьяволами, но она только трясла в ответ головой: «Шерман сказал, если когда-нибудь заметит, что я флиртую с коммунистом, зажмет в тиски мой левый сосок».

«А вы скажите ему, чтобы он поговорил с Сондерстромом. Не одна дорога ведет в Рим».

«А что это даст, малыш? — сказала она. — Я замужняя женщина с двумя детьми. Так что поставим на этом точку». И ее живот впервые прижался в танце к моему, легонько — так в темном кинотеатре сосед вдруг положит тебе на локоть руку. Киттрежд, почему женщины так любят играть двумя колодами? Откуда я знаю, что Салли Порринджер умирает от желания пофлиртовать с русскими? Я даже выбрал ей партнера. Есть тут один вновь прибывший, третий секретарь Борис Мазаров с очень хорошенькой женой Женей, самой красивой русской женщиной, какую мне довелось видеть. Очень женственная (правда, чуточку полноватая), с черными как вороново крыло волосами и огромными черными глазами. Женя явно кладет глаз на мужчин. Когда встречаешься с ней взглядом, кажется, что, спускаясь с лестницы, промахнул ступеньку. Так и пронзает током! Борис, кстати, производит впечатление самого симпатичного из русской миссии — этакий крупный русский медведь с молодой, гладко выбритой физиономией ученого, гривой густых, с проседью, волос — грустный, умный, приятный на вид человек, с которым действительно можно поговорить. Все остальные либо бандиты, либо понтяги в лондонских костюмах.

Сколько же всего мне хочется вам рассказать и как мало на это времени! Сейчас два часа ночи, и я возвращусь к этому письму только завтра вечером. Поразмыслив над написанным, я пришел к выводу, что моя жизнь здесь очень отличается от той, какую я вел в Берлине. Там я знал, каково оно — быть преждевременно состарившимся. Сейчас же я чувствую себя молодым и готовым принять на себя груз обязанностей. Хью был прав. Это как раз такое место, где можно развить свои способности.

Не стану посылать это письмо, пока не закончу его завтра вечером. Никак не приду в себя от того, что рассказываю вам столько всего запретного. У меня такое чувство, будто я ломаю шпагу и предаю клятву. И все ради более высокой клятвы преданности даме сердца. Черт побери, Киттредж, вы что, советский агент, сумевший меня околдовать?

Г.

P.S. Вообще-то я не чувствую излишней тревоги, отправляя с почтой это письмо. Налаженная вами возможность пользоваться для переписки дипломатической почтой представляется мне надежной.

3

17 ноября 1956 года

(после полуночи)

Дорогая Киттредж!

Попытка передать атмосферу шпионажа в Уругвае представляется мне порой похожей на то, как если бы я пытался выявить определенную лозу в переплетении лоз. Как, например, охарактеризовать ЛА/КФИОЛЬ? Это Гордон (Горди) Морвуд, один из наших двух оперативников по контракту, сотрудничавший с англичанами в тридцатые годы в Гонконге, а с тех пор работавший по контрактам с нами в Вене, Югославии, Сингапуре, в Мехико-Сити, в Гане — Господи, можно подумать, что имеешь дело с фантастически интересным человеком! — работает всегда один, ни разу не был в составе резидентуры, просто выполнял задания как частный детектив и получал за это вознаграждение. Ну а при встрече Горди производит разочаровывающее впечатление. Это маленький неулыбчивый шотландец лет шестидесяти, хромой (по-видимому, артрит, не пулевое ранение) и желчный. Типичный желчный старый шпион. Похоже, что его интересуют только суточные, которые он бессовестно завышает. Он неплохо кормится за счет выделяемых ему средств, и Майнот Мэхью не желает иметь с ним дело. А какие он предъявляет счета за телефонные переговоры! Горди вечно требует к телефону шефа, а нам приходится отбиваться и выслушивать оскорбления. Горди может, например, так сказать (а у него препротивный тоненький голосок): «Послушай, милый мой, не умеешь ты скрыть, что Мэхью сейчас в посольстве, а он мне нужен. С тобой же говорить мне не о чем. Слишком низко ты сидишь».

По описанию он представляется интересным, на самом же деле — ничего подобного. Говорит таким плаксивым голосом. Вечно просит денег и выклянчивает приличный куш дополнительных ассигнований. Имея хорошее прикрытие — а он держит в центре города контору по экспорту — импорту, — он умело увеличивает за наш счет свои доходы. Ему пришла в голову идеальная мысль — импортировать разные яства для посольской столовой, благодаря чему скрупулезный учет его финансов невозможен. У нас есть офицер-администратор — трудолюбивая некрасивая Нэнси Уотерстон, милая и умненькая старая дева, безраздельно преданная Майноту Мэхью — просто потому, что он ее босс, — а также Сондерстрому, потому что он возглавляет резидентуру, и всем нам, потому что мы выполняем свой патриотический долг. Нечего и говорить, что она обожает Фирму больше, чем Церковь или свою родню. Можете представить себе, сколь она скрупулезна и заботлива. Так вот Гордон Морвуд вполне может довести ее до нервного истощения. Она уйму времени корпит над его отчетами, а он умудряется сплести такую паутину, которую не способен распутать весь ее бухгалтерский опыт. Я видел, как Нэнси Уотерстон чуть не плакала после долгого разговора с Горди по телефону. А с ним все время что-то происходит: новые проекты, новые счета, новые квитанции, новые оплаты наличными. Нэнси просто не в состоянии понять изобретаемые им отклонения от принятой практики учета. Однажды, дойдя до полного отчаяния, она попросила Мэхью разрешить вызвать в Монтевидео аудитора, но Мэхью, хоть и терпеть не может Горди, тем не менее не отправил в Центр соответствующей телеграммы — это побуждает меня заподозрить, что кто-то в Туманной низине опекает Горди. Не раз за пивом с Сондерстромом, Порринджером, Гэтсби и офицером-хозяйственником Барри Кирнсом я слышал, что Горди — фигура священная и неприкосновенная. Распроститься с ним мы не можем.

Более того, мы не можем себе это позволить. Он прекрасно работает. К примеру, без Горди у нас не было бы передвижной команды слежения (ЛА/МИНАРИЯ-1, 2, 3 и 4), состоящей из четырех шоферов такси, которые работают на нас в нерабочее время. Горди сам натренировал их (взяв с Фирмы, насколько я понимаю, на сто процентов больше почасовой стоимости обучения), и они по крайней мере всегда на месте и дают результаты. Сами мы, при нашей бумажной волоките и слабом знании испанского (нас понимают на пятьдесят процентов, и мы на пятьдесят процентов понимаем, что говорят), разве смогли бы найти время и умение, чтобы натренировать передвижную команду слежения? Нам пришлось бы везти ее из Мехико-Сити или Вашингтона, и можете представить себе расходы!

Так что факт остается фактом: мы не можем сказать «до свидания» Морвуду. Он единственный опытный профессионал среди нас, и, когда возникает настоящая проблема, нам приходится обращаться к нему.

На сей раз это была операция, которую мы окрестили «муторной». Мы хотели добиться того, чтобы уругвайская полиция арестовала уругвайского чиновника, ставшего русским агентом. Само собой получиться это не могло.

Но разрешите я расскажу все по порядку. Месяц назад, как раз перед моим приездом сюда, мы получили сигнал из отдела Западного полушария, который побуждал нас заинтересоваться джентльменом по имени Плутарко Робальо Гомес. Год назад ФБР сообщило, что Гомес, служивший в Нью-Йорке в уругвайской делегации при ООН, подыгрывал Советам. Теперь Гомес вернулся в Уругвай и получил хорошее место в министерстве иностранных дел, и мы решили просить Горди немножко его прощупать. Горди узнал, что Гомес каждую ночь играет в Карраско и вечно нуждается в деньгах. А по вторникам вечером навещает свою мать, которая живет возле парка имени Хосе Батлье-и-Ордоньеса — это большой парк, примыкающий к нашему посольству.

Мы дали задание нашей передвижной команде слежения. ЛА/МИНАРИИ-1, 2, 3 и 4 по очереди следовали за машиной Гомеса. Перед самым домом матери Гомес заехал в парк, вышел из машины и отправился прогуляться. Дорожки там плохо освещены, и Горди мог идти следом за Гомесом, но преследование пришлось прекратить, так как объект неожиданно нырнул в кусты. Через несколько минут Гомес вышел из кустов, перешел на соседнюю дорожку и поднял опрокинутую скамейку, что явно было сигналом того, что он заложил что-то в тайник. Затем Гомес вышел из парка и поехал домой. В следующий вторник, как только стемнело, мы расставили людей вокруг тех кустов. Порринджеру, Сондерстрому и Морвуду пришлось долго ждать, однако в десять вечера появился мужчина, в котором Сондерстром узнал атташе русского посольства, вложил конверт в дупло дерева, затем направился к той же скамейке и опрокинул ее. Гомес появился меньше чем через четверть часа, взял из тайника конверт, поднял скамейку и вернулся к своей машине.

Большая часть следующей недели прошла в дискуссиях по поводу курса действий. Обмен телеграммами резко возрос. Немало было споров о том, следует ли использовать Морвуда. Он уже немало взыскал с нас за это дело, да и за другие. У Сондерстрома все-таки есть гордость. И вот в пятницу днем, вместо того чтобы играть вчетвером с шефом полиции и его помощником, Гас пригласил их на обед. За кофе он ввел их в курс дела, рассказав об образе жизни, который ведет Плутарко Робальо Гомес. Шеф полиции по имени Капабланка (да, та же фамилия, что и у старого кубинского чемпиона по шахматам) распалился еще больше своего заместителя Пеонеса и выразился соответственно в адрес матери Гомеса. Составили план устроить Гомесу западню, поймать его на месте преступления и арестовать. Сондерстром вернулся в резидентуру в прекрасном настроении. Но не Порринджер. Прошло совсем немного времени, и они сцепились друг с другом. Голоса их гремели сквозь закрытую дверь. Вскоре дверь распахнулась, и Сондерстром взмахом руки пригласил Гэтсби, Барри Кирнса и меня рассудить их спор. Я догадывался, что он хотел получить подкрепление.

Порринджер утверждал, что Капабланка — карьерист и главное для него — обеспечивать спокойное существование президента Луиса Батлье. Гомес является одним из протеже главы правительства, а потому Порринджер не верил, чтобы шеф полиции стал его арестовывать.

Сондерстром соглашался, что это сомнительный элемент уравнения.

«Однако, играя в гольф, ты кое-что узнаешь о своем партнере. Капабланка терпеть не может промахиваться, когда мяч явно должен попасть в ямку. Я все-таки считаю нашего шефа полиции профессионалом».

«Это ведь Южная Америка, — возразил Порринджер. — Инстинкт подсказывает мне, что не надо спешить».

«Не убежден, что это возможно, — сказал Сондерстром. — Если мы не примем мер в следующий вторник, на нас посыплется столько телеграмм, что образуется пробка. К тому же Капабланка уже сделал первые шаги. Не можем же мы выставить его дураком перед собственными людьми. Тогда мы его наверняка потеряем».

«Правильно, — сказал Гэтсби. — Латиноамериканцы так же заботятся о сохранении лица, как и восточные люди».

«Я с этим согласен», — сказал Кирнс.

«В Южной Америке, — заявил Порринджер, — jefe[54] всегда может изменить свое мнение. Это просто будет означать, что деньги стали поступать к нему из другого источника».

«Кто за то, что арест состоится?» — спросил Сондерстром.

Рука Кирнса взлетела вверх, затем подняли руку Гэтсби и Сондерстром. Я тоже собирался это сделать, но почему-то воздержался. Странное у меня возникло чувство, Киттредж. Мне казалось, что Порринджер прав. И к собственному изумлению, я проголосовал вместе с ним. Связал себя с Овсянкой Порринджером.

Ну, мы получили ответ, разрешивший наш спор. В следующий вторник я не мог участвовать вместе с моими коллегами в устроенной в парке западне, так как в ту ночь у меня была встреча с ЛА/ВИНОЙ, но я, безусловно, узнал потом, что произошло. Сондерстром, Порринджер, Гэтсби и Кирнс провели около двух часов в кустах вместе со взводом уругвайской полиции. Русский атташе появился ровно в то же время, как и в прошлый раз, что говорит о его плохом профессионализме. (Местная резидентура считает, что находится достаточно далеко от Москвы и может позволить себе не слишком заботиться о безопасности.) Так или иначе, русский атташе направился прямо к тайнику, заложил в него то, что нужно, перевернул скамейку и отбыл. По радио поступил сигнал, что Гомес припарковал машину и движется к цели пешком. Он был в двадцати ярдах от дерева, когда полицейская машина с включенной мигалкой с воем вылетела на парковую дорогу и направилась прямо к находившимся в западне. Гомес, естественно, тут же удрал. Визжа шинами и подняв тучу пыли, машина остановилась у дерева. Из нее вышел Капабланка. «Ой, — воскликнул наш блюститель права и порядка, ударяя по лбу похожей на молот рукой, — как же так получилось! Мне ведь сообщили по радио, что наш человек уже схвачен!»

Воспользовавшись возникшей сумятицей, Гэтсби умудрился подойти к дереву и забрать конверт. На другой день Сондерстром передал его в Центральное полицейское управление. В конверте лежал перечень документов, которые Гомес должен был сфотографировать на следующей неделе. Сондерстром заявил, что этого вполне достаточно для начала расследования.

Нет, сэр, это невозможно, ответил ему Капабланка. Теперь нам ясно, что некая иностранная держава шпионит за уругвайским правительством, но страны, имеющие представительства в других странах, всегда занимаются шпионажем. Для начала расследования требуется больше доказательств. Из-за злополучной ошибки в радиоинформации, за что он, Сальвадор Капабланка, принимает на себя полную ответственность, он не видит никакой возможности принять меры против Плутарко Робальо Гомеса. Однако он будет за ним приглядывать. Я так и слышу, как хихикает Горди Морвуд!

Сейчас 3.30 утра и я устал. Подписываюсь и жду письма от вас. Напишите поскорее.

Besitos

Херрик.

4

Три дня спустя от Проститутки пришла обычная открытая телеграмма.

20 НОЯБ.1956

КРИСТОФЕР, ВОСЕМЬ ФУНТОВ ОДНА УНЦИЯ, РОДИЛСЯ В ВОЕННОМ ГОСПИТАЛЕ УОЛТЕРА РИДА В 8.01 УТРА. МАТЬ ЧУВСТВУЕТ СЕБЯ ОТЛИЧНО, ШЛЕТ ПРИВЕТ, ОТЕЦ — НЕЖНЫЕ ЧУВСТВА = МОНТЕГЮ

21 НОЯБ.1956

ЧУДЕСНАЯ НОВОСТЬ. КРЕСТНЫЙ ПОТРЯСЕН = ГАРРИ

Я совершил налет на свой банковский счет и попросил интендантскую службу нашего управления в Вашингтоне послать в госпиталь Уолтера Рида четыре дюжины роз на длинных стеблях. Затем я рано уехал с работы домой, растянулся на своем матраце (от которого воняло средством против насекомых) и пролежал в постели в отеле «Сервантес» с шести вечера до шести утра, чувствуя себя так, будто по мне прошелся взвод морской пехоты.

Киттредж я не писал, пока через месяц после рождения Кристофера от нее не пришло письмо. Я уже не знал — если знал вообще! — чего она ждет от моих писем, и не узнавал уравновешенного трудягу, каким казался по почерку. Этот трудяга трепался о своей работе, будто знал ее вдоль и поперек, тогда как на самом деле только прикидывался, будто знает. Мне хотелось казаться ей таким? Рождение Кристофера перечеркивало подобные мысли.

20 декабря 1956 года

Дорогой мой Гарри!

Сегодня моему малышу исполнился месяц, и я, воспитанная отцом в убеждении, что единственным средством для описания жажды убийства и любви является ямб, решила выбросить за окно его наставления и стать преданной сторонницей того, что писать можно любым размером. Будучи тридцати дней от роду, Кристофер весит восемь фунтов пять унций. Я кормлю его каждые четыре часа. Он красив как небожитель. Словно ведьма, вперившаяся в свое колдовское зелье, я неотрывно гляжу на это голубоглазое существо с крошечными ручками-окорочками, розовыми и аппетитными. Смотрите-ка! Он ищет свой ротик. Я любуюсь его ни с чем не сравнимой алебастровой кожей. Его наивное гуканье услаждает слух. Но я-то знаю. Все эти трогательные проявления инфантильности скрывают от нас то, что младенцы исполнены горечи, подленьки и в момент рождения выглядят уже восьмидесятилетними старичками, к тому же покрыты достаточным количеством сгустков крови и подтеков, словно побывали в автомобильной катастрофе. Этот облик, конечно, скоро исчезнет и вернется лишь через восемьдесят лет. Сейчас Кристофер сияет как херувим. Только я одна помню, откуда он вылез, — из пещеры, сотрясаемой спазмами.

Эта фраза ничего вам не напоминает? Единственный раз, когда я присутствовала на Четверге Хью Монтегю, он говорил о нерушимой взаимосвязи в работе контрразведки. «Предоставьте этим заниматься моим отважным воинам, — сказал буквально он. — В своих анализах мы движемся к глубинам. Мы ищем сокровенное святилище, „пещеру, сотрясаемую спазмами“. Этим неподражаемым образом, джентльмены, я обязан некоему мистеру Спенсеру Брауну, чьи слова приведены в Оксфордском словаре английского языка.»

В тот момент, Гарри, я не знала, является ли мой усатый красавец Бруммель олицетворением дерзновенности или же слабоумия. Я действительно считала крайне глупым обязывать вас, молодых ребят, слушать такой дурнопахнущии вздор. Больше я на Четверги не ходила. Я все больше и больше становлюсь похожей на маму, особенно в эти дни. Смотрю на Кристофера и преисполняюсь восторга, потом столь же быстро погружаюсь во тьму наших человеческих корней — в эту чертову пещеру, сотрясаемую спазмами. Гарри, я и сказать не могу, сколь много значат для меня ваши пространные письма. Работа в резидентуре, невзирая на необходимость поддерживать контакт с посредственностями и скользкими типами, несмотря на все ее однообразие и разочарования, тем не менее, как мне представляется, имеет больше смысла, чем все эти расположенные по касательной анализы, которыми занимается Хью и его помощница — я. Так что, пожалуйста, не прекращайте переписки. Обожаю детали. Некоторые факты из ваших писем дают мне пищу для размышлений во время самых скверных минут п.р.д. Да, именно п.р.д. Вы, особи мужского пола, по всей вероятности, не знаете, что речь идет о послеродовой депрессии. Вы и представить себе не можете, сколь мало подготовлена молодая мать к повседневной рутине, какие на нее находят периоды дурного настроения. Уже вынимая малыша из кроватки и держа в руках этот теплый комочек, олицетворение нежности, я издаю вопль. Ибо начинаю понимать цену и красоту материнства. Во мне произошла полная перестройка на новых началах, и кто знает, какие суровые требования предъявят эти начала? Хью возвращается из Технической службы, проведя там полсуток, видит меня в слезах, хлопает в ладоши и говорит: «Черт побери, Киттредж, Кристоферу сегодня тридцать дней. Период достаточно долгий, чтобы выдержать мать, превратившуюся в водопровод».

Ну, я готова его убить. Опять-таки все очень просто. В моей раздвоенной душе я благословляю Хью, потому что ярость на какое-то время взбадривает человека, но Хью так сильно повинен в моей п.р.д. Как и вы. Я читаю ваши письма — они все тут, при мне — и думаю: «Почему я не могу быть среди этих дураков — сотрудников резидентуры — с их священной программой действий?» И начинаю по вас скучать. Пожалуйста, пишите. Мне доставляет удовольствие ваш эпистолярный стиль. Детали вашей жизни бросают свет и тень на двухмерную, как во сне, реальность, в которой протекает моя жалкая работа. Besitos, estupido[55].

Ваша, так ждущая разговорчиков

Хэдли К. Гардинер-Монтегю (миссис).

P.S. Розы были первый сорт, огромные, пышные. Mille baisers[56], дорогой вы мой свистун.

5

3 января 1957 года

Прелестная мамаша!

Я то и дело принимаюсь рассматривать присланные вами фотографии. Херувимская сущность Кристофера проглядывает, несмотря на йодистое серебро. Должен сказать, он очень похож на Уинстона Черчилля, и это приводит меня в восторг. Не каждый день становишься крестным старика Уинни.

Я также благодарен вам за подарок к Рождеству. Сейчас здесь лето, однако перчатки очень пригодятся в июле. Я рад, что розы дошли до госпиталя Уолтера Рида. А брошь прибыла в Конюшню? Только не говорите, что я сумасброд. Возможно, это было сумасбродством, но, как только я увидел в витрине антикварного магазина эту брошь, я решил купить ее вам. Она напомнила мне о старых уругвайских аристократах и в то же время, не знаю почему, о той частице в вас, до которой я не могу добраться. Понимаете, о чем я? В любом случае не считайте меня сумасбродом. Право же, я не такой. Матушка, к моему изумлению, прислала мне роскошный чек — он был даже на ощупь толстеньким, когда лежал в моем пустом бумажнике. (Поскольку я симпатизирую вашей страсти к познанию, не буду без надобности вас мучить.) Пять сотен баксов! Присланы с припиской в виде одной фразы: «Сейчас Рождество, так что встреть его как следует, дорогой». Она не потрудилась даже подписаться. Почтовая бумага с ее штампом заменяет подпись. Должен сказать, я чувствую необычный прилив любви к ней. Как раз когда в очередной раз решаешь смириться с ее скупостью на чувства — бац! — она угадывает твои мысли и выбрасывает яркий всплеск чувств. Когда-нибудь я напишу эссе в стиле Чарлза Лэмба на тему: «Многообразные причуды суки».

Ну, я, видимо, полон гелигнита и лиддита, если так выражаюсь о своей матери. (Вообще, я просто не могу удержаться, чтобы не перечислить эти взрывчатые вещества. Ведь я все время слышу их названия.) Мы, чернорабочие резидентуры, нечасто пользуемся таким материалом (раз в десять лет?), но мы знаем, как направо-налево бросаться словами «кордит» и «нитроглицерин». «Сок трах-трах» — последнее изобретение нашего жаргона. За последние две недели мы прошли через целую серию рождественских приемов: каждая женатая пара (а это Мэхью, Сондерстром, Порринджер, Гэтсби и Кирнс) плюс холостяки — Нэнси Уотерстон и я — устраивали у себя вечеринку. Поскольку я все еще торчу в этом клоповнике-отеле, на мою долю выпало пригласить четыре пары плюс Нэнси Уотерстон (Мэхью не появлялись нигде, кроме приема у себя дома) на ужин в роскошный и страшно дорогой ресторан «Виктория-плаза». После ужина, потягивая коньяки и ликеры, мы все почему-то вспомнили о «Соке трах-трах». И стали рассматривать этот термин и так и этак, выискивая его новые значения, в результате сошлись на старом. Однако мы лихо повеселились, изобретая тосты с этим термином, например: «Да будет благословен Огастас Сондерстром, наш Гас, шлепающий по своим непроходимым лесам, бряцая политыми соком кандалами, и да будет трах-трахающий сок стерт с его клюшки». Вот до каких глупостей мы дошли! Это, конечно, Порринджер изобрел.

Так или иначе, в тот вечер я понял кое-что насчет Салли Порринджер и Шермана. В конце ужина, когда всех нас начало развозить — во всяком случае, протрезвлением это не назовешь, — они на какой-то миг оказались одни на дальнем конце стола, и она сидела кислая-прекислая, а он так и кипел от еле сдерживаемого гнева. (Я знаю, он не мог не расстроиться, что его старательно выдуманный тост про трах-трахающий сок не получился. Словом, Порринджеры сидели как предупреждение всем, кто собирается жениться, преждевременно постаревшие. Это ужасно грустно — у Салли обычно такое задорное личико. В школе она вполне могла быть мажореткой, так как она, безусловно, неплохо сложена.

Во всяком случае, я заметил, что сделали Порринджеры с салфетками. Это о многом говорило. Шерман комкал свою и отпускал, комкал и отпускал (я полагаю, комкал между коленями), и теперь она громоздилась на столе грозовой тучей. А салфетка Салли, казалось, наоборот, претерпела разглаживание ладонью. И все равно материя не желала лежать ровно, а дыбилась. От биения ее бедного, пойманного в капкан сердечка?

По-моему, Порринджеры, оба с Юго-Запада, возможно, влюбились друг в друга еще в колледже. Насколько я помню, он окончил университет штата Оклахома. А пишу я о них потому, что с каждым из них у меня установились какие-то странные отношения. С тех пор как я проголосовал вместе с Шерманом против Сондерстрома, его поведение в отношении меня можно было бы назвать «стоп-вперед». Резок и одновременно дружелюбен. Раскритикует мою работу, а потом хлопнет по спине. Высокомерно начальствен, а потом бросается помогать. Я же, в свою очередь, не знаю, нравится ли он мне. Я упоминаю обо всем этом потому, что он дал мне не задание, а пальчики оближешь. Сказал при мне Сондерстрому: «Рик справится с этим лучше, чем Гэтсби, а у нас с вами нет на это времени».

Знаете, я понял, что это письмо — преамбула к серьезному решению. Все, что я раскрыл вам до сих пор, может считаться несущественным, но если я сообщу вам о новом задании и об этом узнают, я могу крепко загреметь. Как и вы. Так что подождем пару дней. Я снова напишу вам до конца недели. Сейчас опять 3.00 ночи. Приношу извинения за то, что обрываю письмо. Мне надо все обдумать. Нельзя кидаться очертя голову — слишком серьезные могут быть последствия.

С любовью

Гарри.

Я написал неправду про Салли Порринджер. У нас начался роман, который длился уже вторую неделю, в тот вечер, когда я пригласил на ужин моих коллег по управлению. Поэтому то, как миссис Порринджер разглаживала салфетку, не просто опечалило меня — к этому примешивался страх. Ведь я жил среди опытных наблюдателей, и, если роман обнаружат, это будет выглядеть ужасно. Шерман Порринджер, который помог мне получить важное задание, получил взамен пару рогов на Рождество.

Тем не менее заснул я без труда. То, что я сумел обнаружить в себе холодное ядро, успокаивало. Это указывало на то, что я, возможно, хорошо подготовлен к более трудным делам, которые мне предстоят. Я, безусловно, чувствовал в себе достаточно холодной рассудительности, чтобы признать, что какая-то частица меня, крайне, однако, важная, никогда не простит Киттредж, что она родила ребенка от другого мужчины.

5 января 1957 года

Дорогой мой Номер Один!

Я взвесил все непредвиденности. Как вы, наверное, и предполагали, я все вам расскажу. Наша операция называется ЛА/ВРОВИШНЯ, и если, как мы надеемся, все пройдет хорошо, навар она принесет немалый. Пожалуй, можно сказать, что это осуществление одной из двух наших главных целей. В идеале, согласно полученной миссией директиве, речь идет о проникновении в Советское посольство и (или) в руководство КПУ. (Это сокращение, если вы помните, означает коммунистическая партия Уругвая.)

Ну и вторая цель тоже выглядит подходящей. Благодаря Порринджеру она стала моим младенцем. Мне дано приоритетное задание, и я введу вас в суть дела, так как в дальнейшем мне может понадобиться ваш совет. Могу сказать вам: я не хочу повторения берлинской нервотрепки, когда я через день звонил нашему общему другу по непрослушиваемому телефону. На этот раз я намерен выполнить всю работу сам.

Разрешите ввести вас в курс дела. Говорил ли я вам, что у нас есть два агента на контракте? Помимо Горди Морвуда есть еще Роджер Кларксон. Он тоже неплохо работает на нас, и у него отличное прикрытие. Он не только служит в наиболее престижной в Монтевидео фирме по связям с общественностью (которая ведет бухгалтерию большинства находящихся здесь американских корпораций), но еще и немало времени уделяет англо-американскому драматическому кружку. Можно подумать, что это не самое плодоносное место для сбора интересующей нас информации, но ветер сплетен дует там вовсю. Многие уругвайцы из высших слоев общества стремятся попасть в «Комедианты Монтевидео» под предлогом желания усовершенствоваться в английском, а на самом деле «Комедианты» стали классической ареной для излюбленного спорта высших и средних слоев латиноамериканского общества — супружеской измены. Роджер Кларксон выступает там в роли нашего варианта кагэбэшного понтяги. Он высокий, недурен собой, с прямым носом и светлыми волосами, выпускник Принстона — словом, великолепный образчик для рекламы наших людей по всему свету. В ходе своей деятельности он узнал немало того, что происходит в Законодательном собрании. Не великий улов, но незаменимые детали, подтверждающие или опровергающие информацию, которую мы получаем из более серьезных источников — от уругвайских законодателей, журналистов, бизнесменов и т. д.

Несколько месяцев назад Роджер вытащил большую рыбину. Эузебио (Шеви) Фуэртес появился в драматическом кружке. Шеви почти так же хорош собой, как Валентине, заверил нас Роджер, если вы готовы сбросить со счетов несколько затертую на улицах латиноамериканскую физиономию. Фуэртес, выходец из уругвайского рабочего класса, окончил республиканский университет, затем женился на девушке из среднего сословия, которое составляют местные юристы и врачи, представляющие собой радикальную часть истеблишмента в Монтевидео.

В настоящее время Фуэртес занимает хорошее положение в КПУ, и еще лучшее — его жена. Однако он не из стойких, работающих до самозабвения коммунистов, а наоборот: занят собой, и его тянет в разные стороны. К примеру, два-три года тому назад он ушел из университета и без гроша в кармане отправился в Нью-Йорк. (Оформить свой брак с женой согласился лишь через год, когда вернулся.) Она, судя по всему, убежденный член партии и занимает довольно высокое положение в местной организации. Все, включая ее супруга, считают, что лет через десять она станет одним из национальных лидеров КПУ. Она юрист, полемист и функционер, и семья ее, как я уже упоминал, издавна придерживается радикальных взглядов.

Шеви же, делая вид, будто он лояльный член партии, втайне не выносит целого ряда ее аспектов: дисциплину, самопожертвование и терпение, какие требуются, чтобы достичь власти. Год, проведенный в Нью-Йорке, похоже, сильно на него повлиял. Он вернулся в Уругвай, испытывая к Америке ненависть и восторг одновременно и приобретя наглость. В Америке он работал посудомойкой, поваром в забегаловке и официантом и был невольным сожителем — нет, не сутенером — одной гарлемской проститутки.

Все это выяснил Кларксон и сообщил нам. Они с Фуэртесом, по-видимому, великолепно сошлись. Даже вместе обхаживали двух дам из «Комедиантов Монтевидео». Пользуясь недавно выученным мной выражением — вместе бегали. Роджер, который весьма скромен в своих расходах на местных актрис, добавил, что жеребцы (еще одно новое словцо!) часто бегают парами. Словом, Кларксон и Фуэртес явно заинтересованы друг в друге.

Признаюсь, я тоже кое-чем заинтересовался. Я понял, как много можно узнать о человеке, изучая его отчеты. Кларксон аккуратно и подробно описывает для сведения резидентуры каждый вечер, проведенный с Фуэртесом, а поскольку мне поручено принять от него Фуэртеса, когда он уедет в Америку (что произойдет через пару недель), я читаю все, что Роджер туда впихивает, словно это «Геронтион»[57] или «В поисках утраченного времени»[58]. Кларксон не стилист (да ему, ей же богу, и не надо им быть!), но его материал, учитывая мое будущее отношение ко всему этому, воодушевлял. Фуэртес, человек очень умный и очень подозрительный, все время настороже: боится манипуляций. Он поразительно сумел раскусить Кларксона, на него накатывают приливы ярости против американского империализма, перемежающиеся с приступами сарказма по отношению к уругвайским коммунистам. Он самым почтительным образом объявляет о любви к своей всемогущей жене и почти тут же заявляет, что чувствует себя оскорбленным и ненавидит ее. Ему нравится Кларксон, однако он намекает, что всадит ему нож в спину, если Кларксон предаст его, иными словами, окажется агентом ЦРУ. Короче, Фуэртес недвусмысленно заявил, что у него есть подозрения относительно Роджера. Во время их последней встречи в баре после репетиции (а «Комедианты Монтевидео» ставят сейчас пьесу Пола Осборна «Уксусное дерево») Шеви не только обвинил Кларксона, что он работает на управление, но утверждал, что он, несомненно, сотрудник ЦРУ, поскольку широко известно, что американские рекламные фирмы на пятьдесят процентов состоят из сотрудников ЦРУ, которые работают там по контракту.

И тем не менее Шеви все больше сближался с Роджером. Он заявил, что прежде всего жаждет поговорить о своих проблемах с мужчиной. Эти проблемы, говорит он, лежат в области эмоций. (Как вам нравятся эти казенные обороты, которыми пользуются латиноамериканцы?) Ненависть, какую он питает к уругвайской коммунистической партии, признает Фуэртес, ипа enormidad[59]. В другие дни он, конечно, поносит Советский Союз. Они там предали мировую революцию. На следующий вечер он снова принимается бранить лидеров уругвайских коммунистов, алчущих власти, и глупость рядовых членов партии. Это не революционеры, а настоящие мещане. Коммунизм в Южной Америке стал хобби для интеллигенции и вирусной лихорадкой для загнивающего среднего класса. Злодеи всех революций, начиная с Робеспьера и кончая сегодняшними, доказывали, что они как пуповиной связаны со средним классом. Порой, признается Роджер, он просто не в состоянии вынести Фуэртеса. Однако стоит Роджеру вставить доброе слово про США, как Шеви буквально засыпает его ругательствами. Капитализм питается экскрементами прогресса. Народ Соединенных Штатов лишен души. Капиталисты — свиньи. Свиньи в лимузинах. В конце одной из таких бесед Фуэртес вдруг говорит: «Я ведь знаю, что ты работаешь на Центральное разведывательное управление Соединенных Штатов Америки и тебе известно, что мы с женой являемся членами коммунистической партии Уругвая и что эта роль мне вовсе не нравится, почему же ты не делаешь мне никаких предложений?»

«Потому что я чертовски не уверен, что могу доверять тебе». У Роджера не только хватило смелости дать такой ответ, но он оказался достаточно честным (или в нем заговорило чувство долга?), так как это было включено в его Краткий отчет о встрече 2 января с ЛА/ВРОВИШНЕЙ. (Нечего и говорить, что Сондерстром, посылая отчет в сектор Аргентины — Уругвая, не оставил это место неотредактированным. Боже, да они бы тут же прищучили Кларксона.)

В тот вечер Роджеру дали подслушивающее устройство. Запись была, конечно, нечеткой, но Кларксон, будучи хорошим служакой, восполнил пробелы. По его утверждению, он обладает приличной способностью запоминать разговоры, и результат именует «подкреплено записью». Словом, он создал документ, достойный того, чтобы воспроизвести его для вас.

«ЛА/ВРОВИШНЯ. Вы меня не понимаете. Вы, американцы, слишком зациклены на себе. И таким образом выполняете свои разрушающие душу функции.

ЛА/КОНИК. Почему бы тебе не избавить меня от этого дерьма?

ЛА/ВРОВИШНЯ. Потому, сеньор, что я полон дерьма. Но как же мне от него избавиться? Ты явно хочешь сделать мне предложение и не осмеливаешься.

ЛА/КОНИК. Имей совесть, друг. Ну как я могу тебе верить? Когда ты не веришь себе.

ЛА/ВРОВИШНЯ. А это ведь правда. Я живу с вечной болью, которая возникает все снова и снова. Мне недостает pundonor[60]. Ты понимаешь, что такое pundonor?

ЛА/КОНИК. Я ни разу не замечал, чтоб тебе недоставало pundonor. Это же двоюродный брат отсутствия страха перед смертью. А у тебя, amigo[61], страх перед смертью отсутствует.

ЛА/ВРОВИШНЯ. Благодарю тебя за твои чувства. Ты говоришь как друг. Но я не могу жить, полагаясь на твои чувства, потому что в cono del sur[62] мужчина должен иметь pundonor. Он должен быть готов к смертельной схватке. Да, каждый день своей жизни. Понимаешь? Это же комедия. Уругвайцы живут до восьмидесяти лет. Боимся мы смерти или не боимся, но мы живем до восьмидесяти. Мы, друг мой, comico[63]. (Долгая пауза.) Ты меня до конца не понимаешь. А какая цена другу, если он не наделен щедростью понимания? Но ты из Северной Америки. Ты выискиваешь, за что бы ухватиться. Как мной завладеть. Так что пошел ты!

ЛА/КОНИК. Эй, давай лучше выпьем, станешь менее сердитым.

ЛА/ВРОВИШНЯ. Для таких, как ты, надо, чтоб я развязал язык.

ЛА/КОНИК. Поступай как знаешь.

ЛА/ВРОВИШНЯ. Развязал язык и выбросил все из себя или выплюнул. Ведь американцы понимают только такие отношения, verdad[64]?

ЛА/КОНИК. Никудышные мы люди.

ЛА/ВРОВИШНЯ. Теперь-то я это понял. Ты — цэрэушник. Это ясно из твоих ответов. Я всячески оскорбляю тебя и твою страну, а ты, гордый, здоровый североамериканец, не требуешь, чтобы я вышел с тобой из бара на улицу.

ЛА/КОНИК. А ты бросил бы мне вызов, если бы я оскорбил Уругвай?

ЛА/ВРОВИШНЯ. У меня не было бы выбора».

Киттредж, это самая понятная часть разговора. Через десять минут разговор стал настолько невнятный, что Кларксон не смог его восстановить. А потом он, должно быть, пересел, так как снова стало слышно громко и отчетливо. Привожу еще кусок расшифрованной записи.

«ЛА/ВРОВИШНЯ. Я всегда стоял на баррикадах независимой мысли. Я не мыслю как определенная группа, мой друг, у меня нет предвзятых чувств, что объясняется отсутствием внутреннего субъективизма. Так что в данный момент я пропитан ядом унижения.

ЛА/КОНИК. Разъясни, пожалуйста. Я хочу послушать тебя.

ЛА/ВРОВИШНЯ. Я адвокат и обслуживаю клиентов, которые слишком бедны и не в состоянии платить. Я женат и пользуюсь в обществе меньшим уважением, чем моя жена. Пожалуй, я умнее моей супруги, но в идейном отношении я придерживаюсь либо слишком правых позиций, либо слишком левых. А все потому, что у меня нет достаточно прочной основы, чтобы держаться чего-то одного.

ЛА/КОНИК. Чего же тебе в таком случае нужно?

ЛА/ВРОВИШНЯ. Большие заработки, чтобы они перевесили. Мне нужна коммерция. Я такое же дерьмо, как и все вокруг. Хочу иметь деньги».

После разговора с Роджером Сондерстром, Поррииджер и я разделились во мнении, стоит ли иметь дело с неустойчивым Эузебио (Шеви) Фуэртесом. Он в достаточной мере ненавидит свою жену и КПУ, чтобы работать на нас, — тут все мы были согласны. Но подойдет ли он для нашей работы? Сможет ли как-то проявить себя должным образом в партии и так усердно выполнять задания КПУ, чтобы занять там высокое положение? Я возражаю, говоря, что стремление занять равное положение с женой будет для него сильным стимулом. В таком случае какую мы получим возможность зондажа! Это соображение подталкивает нас взять его, но сколько страхов! Сондерстром, у которого, в конце концов, есть опыт в такого рода делах, говорит, что Шеви со слишком уж большим трудом себя продает и может оказаться маятником. Роджер, однако, не верит, чтобы Фуэртес был подарком КГБ. «Он недостаточно хороший актер, чтобы вести такую игру, — говорит Роджер. — В „Комедиантах Монтевидео“ мы считаем его актером на завал».

Усугубляет положение, конечно, то, что Роджер скоро должен вернуться в Штаты. Срок его контракта истек еще два месяца назад. Учитывая потенциальную важность ЛА/ВРОВИШНИ, Роджер уже дважды откладывал свой отъезд, но сейчас он дал знать резидентуре, что окончательно решил уехать. Он собирается жениться на своей юношеской любви — очередной уродке, судя по фотографиям, — и предполагает работать у ее отца. Это не очень разумно, принимая во внимание важность того, что он здесь для нас делает (неужели будущая жена не может приехать в Уругвай?). Тут нам был приоткрыт подтекст: юношеская любовь является наследницей большого состояния. Она, возможно, и не хороша собой, но нрав у нее уродки герцогини. Роджер не смеет заставлять ее ждать. Отец ее, понимаете ли, барон рекламы, и у него роскошное место для Роджера. Так что через неделю Кларксон окончательно уезжает.

Включаться мне сейчас — не самый подходящий момент, но разве у меня есть выбор? Роджер не намерен посылать мисс Денежной Сумке прощальный поцелуй.

Я начинаю понимать, что Сондерстром, несмотря на все свои пороки, не самая худшая мать-наседка. Он выказывает разумное отношение к вещам.

«У тебя все может получиться к общему удовлетворению, — сказал он мне в конце совещания. — А вдруг ЛА/ВРОВИШНЯ при новом кураторе быстрее определится! Человек со стороны может в такого рода ситуациях оказаться куда эффективнее. А ЛА/ВРОВИШНЯ явно любит помучить своих друзей».

Сказано достаточно емко, но на месте пассажира на следующей неделе окажусь я.

Не стану говорить вам, как сейчас поздно. Просто кончаю письмо и подписываюсь. Моя новая кличка, специально для новой работы — должен сказать, мне достаются самые приятные, — ЛА/ДНЫЙ.

Смиренно ваш

Ладный Хаббард.

6

18 января 1957 года

Дорогой Гарри!

Теперь моя очередь исповедоваться. Я все хотела написать, что получила брошь, и не могла. Видите ли, я ее потеряла.

У меня было какое-то неприятное предчувствие, когда я развернула ваш пакетик, в котором лежала булавка, такой маленький, так тщательно завернутый, явно подарок к Рождеству. Я сразу почувствовала, что эта брошь раньше принадлежала какому-то на редкость мерзкому старинному семейству, попавшему в жуткую беду.

Я всегда обладала особым даром психического провидения, о котором не стоит сейчас говорить. Мне не было от этого никакой пользы, и такое провидение обычно появляется у меня в самые неожиданные моменты и по самым пустяковым поводам. Я даже удивлялась, зачем я обладаю этим миллиграммом магии, никак не соотносящейся с остальными ста двадцатью фунтами моего тела. Однако с тех пор, как родился Кристофер, все встало на свои места. Этот дар, если угодно, придает матери силы. У меня поразительное чутье на то, что в нашем доме нужно для Кристофера, а что не нужно. Дорогой Херрик, когда я вскрыла ваш пакет, я подумала, не сыграли ли вы со мной жесточайшую шутку. У меня было такое чувство, будто я откусила от роскошного эклера и из крема выполз таракан. Я чуть не закричала. Брошь была отвратительна. Я не могла понять, как мы с вами, люди столь близкие во многих отношениях, могли в данном случае быть столь далекими. Мне не хотелось даже оставлять ваш подарок в доме. Однако, учитывая то, что я почувствовала, я не могла передарить брошь какой-нибудь приятельнице, и я инстинктивно понимала, что выбрасывать вещь, которую ты считаешь зловещей, опасно. (Надеюсь, моя честность убедит вас в том, как я к вам отношусь.) Наконец я решила продать брошь. Грязный ростовщик по крайней мере может размагнитить ауру, окружающую страшный предмет, — в конце концов, разве не для этого изобретены деньги? Я подумала, что смогу промыть деньги через две-три сделки и вернуть их вам. Таков был мой план. А вместо этого я обнаружила сегодня утром, что брошь пропала. Она исчезла из коробки, которую я держу в углу книжного шкафа. Не могу поверить, чтобы няня или уборщица могли ее украсть. Пишу эти строки и слышу, что заплакал малыш. Придется сделать перерыв.

Через два часа.

Ну, у него разболелся животик. Полный подгузник, запах, исходящий от того, что наделал младенец, мне кажется, подтверждает, что маленьким существам уже ведома испорченность, это как раз и подтверждает теорию Первородного Греха. Затем я провела разговор с няней, которая считает, что ей мало платят, и хочет, чтобы мы переписали контракт. Затем я поехала покупать детское питание плюс три вырезки на сегодняшний вечер (две штуки для Хью), а также лук-шалот и chanterelles [65] — до чего же Хью их любит! Вернувшись домой, я решила прибрать в кабинете у Хью. (Я с неделю не прикасалась там ни к чему!) И первым делом увидела брошь, которая свисала с металлической ручки одного из ящиков его письменного стола. Я ни слова не говорила Хью о вашем подарке, и вот он завладел им. Должно быть, решил, что я подцепила это на Блошином рынке.

Странная произошла вещь, Гарри. Как только я увидела ваш подарок среди бумаг Хью, я поняла, что все в порядке. Хью так любит окружать себя талисманами, что мне кажется, он может, сам того не ведая, принимать разумные решения о том, как поступить с той или иной непостижимой вещью. Пока ваш маленький уругвайский монстр висит на ящике стола Хью, он лишен своей вредоносной силы… о, не верьте тому, что я сейчас напишу, вы просто не можете такому поверить, но пока я писала эти последние слова, мне явилось видение — очень хочется назвать это откровением. Я как бы увидела историю броши. Основатель семьи, которой она принадлежала, был либо судьей, выносившим приговоры о повешении, либо палачом — словом, выполнял одну из самых кровавых общественных обязанностей.

И вот я отложила перо, встала, прошла в кабинет Хью, снова посмотрела на наводящую страх мисс Бижу[66] и поняла, что она стала частицей того мира, в котором я могу общаться. Девяносто девять и девяносто девять сотых процента этого мира составляют люди — ур-ра! — но то тут, то там попадаются дерево или птица, запомнившиеся мне с детства, или мопс, которого отец подарил мне в юности. Эта собака была настоящим спиритом, а теперь ваша булавка, Гарри, подсказывает мне, что вам надо быть очень осторожным с вашим крайне неуравновешенным латиноамериканским коммунистом. С этим Фуэртесом. Будьте бдительны. Он может испортить вам всю карьеру.

И извините за перчатки. Я все время напоминаю себе, что у вас на Рождество стоит июльская жара.

С любовью

Киттредж.

Я купил брошь на другое утро после того, как у меня начался роман с Салли Порринджер. Поскольку в момент покупки я думал о том, какое меня ждет бурное сексуальное будущее, а кроме того, чувствовал себя виноватым перед Киттредж, я выбрал это украшение из-за цены и имел наглость убеждать себя, будто купил брошь по наитию. Не взвалил ли я на себя еще один смертельный грех?

22 января 1957 года

Дорогая Киттредж!

Я теперь занят ЛА/ВРОВИШНЕЙ, и пока дело идет лучше, чем можно было надеяться. Сондерстром оказался прав. Смена стража протрезвила нашего латиноамериканского друга. Вообще, переход его от одного к другому прошел хорошо. Мы встретились на конспиративной квартире, которую резидентура держит в новом жилом доме на Рамбле, что пролегает над пляжем Лос-Поситос. Здесь воздвигают немало высоких жилых домов, и, когда их достроят, Рамбла станет похожа на голый унылый вариант проспекта вдоль озера в Чикаго — это уже чувствуется. В конспиративной квартире, когда глядишь из большого окна на двенадцатом этаже, машины внизу кажутся маленькими зайчатами, которые носятся вокруг широкого глинисто-серого пляжа и буро-зеленого океана. Добрая половина молодых обитателей Монтевидео проводит время на этом пляже. Все в бикини. Даже с такого расстояния видно, какие по-испански широкие бедра у девушек. Двести тридцать восемь фунтов говядины и свинины на человека в год по официальной статистике не могут не сказаться на задах.

Наша конспиративная квартира голая и неуютная. Деньги мы за нее платим большие, но ничего не приобрели из обстановки, кроме кровати и столика для алькова, а также дивана-кровати, обеденного стола с крышкой из пластика, одного кресла, одной лампы и нескольких складных стульев для гостиной. Я не понимаю, как строится бюджет на конспиративные квартиры. Мы же выкладываем большие деньги за квартиру-люкс, так почему мы не хотим сделать ее приятной? (Возможно, скромность обстановки связана с желанием не переплачивать агенту.)

Как бы там ни было, описать Шеви Фуэртеса я не берусь. Я заранее изучил его фотографии и знал его официальную биографию лучше, чем, скажем, биографию Сондерстрома, и все равно не был готов к встрече с ним. Он такой живой, что невольно боишься за него. Моя первая мысль была: он очень понравился бы Киттредж. Естественно, Фуэртес — смуглый брюнет, тощий, с носом, как клюв хищной птицы, и полной мерой испанской мрачности, что всегда наводит меня на мысль о моргах — ну вот я и выплеснул свою досаду на то, что меня назначили сюда. Однако Шеви неожиданно обезоруживает тебя своей улыбкой. Лицо освещается, и из-под маски мрачного человека выглядывает нежный, хоть и порочный юнец.

Роджер Кларксон, походя представив меня как Питера, тут же переходит к делу. Он сообщает Шеви, что неотложное дело требует его возвращения в Штаты и я буду его замещать. И встречаться мы будем теперь не в «Комедиантах Монтевидео», а здесь, на конспиративной квартире.

Шеви говорит Роджеру: «Не верю я ни одному твоему слову».

Роджер округло поводит рукой, как бы объединяя ложь с правдой.

«Питер ведь остается, — говорит он, указывая на меня. — Это же факт».

«А я, — сказал Шеви, — не верю, что ты возвращаешься в Штаты».

«Да нет, возвращаюсь».

«Ничего подобного, — говорит Шеви, — ты едешь в Европу работать с венгерскими беженцами, которых ваши люди пошлют потом назад в Будапешт для саботажа».

«Я не могу это подтвердить, — возразил Роджер. Дар импровизации был у него явно хорошо отточен. — Но ты должен бы знать, Шеви, что меня никогда не поставили бы работать с венграми. Не в состоянии я совладать с мадьярскими дифтонгами». И он подмигнул Шеви. Это все решило. Фуэртесу явно необходимо было верить, что его сообразительность не подкачала. Роджер подтвердил это своим подмигиванием. «Да, — как бы сказал он, — ты прав, но я не могу тебе это сказать». Вслух же он сказал: «Почему бы нам сейчас не обговорить все, что связано с твоим переходом к моему коллеге?»

После этого Фуэртес спокойно выслушал наши вопросы и подолгу отвечал на каждый из них. Не стану докучать вам, Киттредж, изложением того, чем были заполнены эти несколько часов. Вопросы были технического и процедурного характера. И все прошло относительно гладко. Когда Фуэртес излагал нам табель о рангах КПУ и называл имена лидеров и заведующих секторами, мне стало еще больше жаль его. Настолько было явно, что он еще не определился. Возможно, на пятьдесят один процент он решил идти с нами, но на остальные сорок девять был по-прежнему привязан к старым друзьям, отношения с которыми сложились еще в детстве, в юности или в университете, был привязан к своей партийной работе, к своему браку и даже к соседям.

Все трое мы понимали, что это предварительный разговор. Сондерстром порекомендовал нам с Роджером подробно расспросить Шеви о его детстве и ранней юности. «Это установит между вами позитивную связь, — сказал Гас. — Шеви сразу вырастет в собственных глазах. Люди ведь не привыкли, чтобы кто-то всерьез ими интересовался».

И знаете, Киттредж, Сондерстром снова оказался прав. Шеви говорил для нашего магнитофона, и я чувствовал, как его мрачное настроение отступает, сменяясь решимостью. Так человек, сев на корабль, следит за тем, как берег прошлого отступает вдаль за кормой. Когда мы закончили и наступил момент расплаты, которую, согласно инструкции Сондерстрома, производил я, а не Роджер (Шеви получает у нас пятьдесят долларов в неделю), я заметил, как от прикосновения бумажек к ладони его буквально передернуло. (Знаете, я весь вспотел, пока отсчитывал перед ним деньги. Так унизительно унижать другого человека.) Должен сказать, никогда бумажные деньги не казались мне такими грязными.

И тут Кларксон повел себя тонко и правильно. Шеви наверняка был уверен, что мы станем подробно обсуждать его, как только останемся наедине друг с другом, и у Роджера хватило такта уйти первым. Он раскрыл Шеви abrazo[67], сказал: «Я пришлю тебе открытку с Балкан», — и вышел.

Мой новоиспеченный агент и я, должно быть, выглядели как первокурсники, которым предстоит жить в одной комнате весь предстоящий год. Мы неловко стояли на расстоянии ярда друг от друга.

«Я обращусь к вам с первой просьбой, Питер», — сказал он. «Какова бы ни была просьба, я ее выполню», — ответил я. Я прикинул, что просьба едва ли будет неудобоваримой.

«Я хотел бы, чтобы вы забыли о том, что Роджер говорил вам по поводу моего характера. Я бы предпочел, чтобы вы сами составили обо мне мнение».

«Понимаю», — сказал я.

«Надеюсь, что да».

На этом мы пожали друг другу руки.

Ну это было недели две назад. С тех пор мы виделись дважды. И медленно продвигались к цели. Шеви, возможно, и сказал, что мне нетрудно будет узнать его, но никто в резидентуре, или в Спячке (так мы от отчаяния прозвали наших вашингтонских надзирателей из сектора Аргентина — Уругвай), не мог согласиться с таким подходом. В Спячке требовали, чтобы мы проверяли все — от честности, с какой Шеви охарактеризовал себя как юридическое лицо, до состояния его геморроя. Нужны факты. И Сондерстром поручил Гэтсби и мне проверить записи о нем в полиции, в медицинских учреждениях, в школе. Мы обнаружили, что Эузебио Фуэртес был студентом с отличием, но при этом был арестован в семнадцать лет за то, что раскатывал с друзьями в краденой машине, — действие приговора было приостановлено.

Но самое трудное — перепроверка информации. Мы проверяем все, что нам говорит Шеви о КПУ, сравнивая с тем, что нам уже известно. Хотя наша картотека не идет ни в какое сравнение с тем, что хранится в Змеиной яме, однако картотека есть картотека. Ничто так не деморализует, как работа с сотнями папок, когда сидишь и водишь пальцем по страницам, пытаясь найти подтверждение факта, который представляется все менее и менее существенным по мере того, как ты теряешь на этом часы. Ну, не стану заставлять вас страдать вместе со мной.

Существует еще обмен телеграммами со Спячкой. Они в ужасе от того, что маниакально подозрительный народ из отдела Советской России может всем скопом явиться к ним, если мы решим, что ЛА/ВРОВИШНЯ подвешена к КГБ. Поэтому, сами себе в том не признаваясь, мы ищем подтверждения того, что он не имеет никакого отношения к КГБ и все, что он нам говорит, полностью совпадает с теми фактами, какими мы располагаем. Во всяком случае, так обстоит дело на сегодняшний день. Мы, конечно, пока не просили Фуэртеса принести нам какую-то действительно полезную информацию, и, когда я это предложил, мне сразу заткнули глотку. Пока мы не удостоверимся, что он не подставка, мы не имеем права раскрывать, что нам от него нужно, так как это может послужить пищей для КГБ.

А кроме того, по мнению Сондерстрома, это еще слишком опасно. Шеви не готов к активной работе, и нам не следует без нужды подставлять нашего агента. Гас начинает производить на меня впечатление. Крупный, лысый, с обветренным красным лицом бывшего морского пехотинца и, однако же, старающийся быть добродетельным. Это заставляет меня задуматься о том, какие же мы, американцы. Вы ведь знаете, французы говорят: люби спокойную жизнь, а англичане, если верить моему отцу, думают только о манерах. Ты можешь быть свиньей и все будет сходить тебе с рук, если у тебя хорошие манеры или если — что еще лучше — ты интересный человек. А в Америке люди должны быть добродетельными, верно? Я слышал, что даже сутенеры и торговцы наркотиками имеют свой кодекс поведения. Роджер, безусловно, считает себя человеком добродетельным, женясь на принцессе Денежный Мешок. Ему будет жаль бедную уродку, если она умрет от разбитого сердца. Так и Сондерстром. Он заботится о том, чтобы делать свое дело пристойно. Даже игру в гольф должным образом обставляет. Возможно, уже поздно и я слишком много раздумываю о fundador, но я вдруг почувствовал, что люблю американцев.

Не могу сказать, чтобы я всегда усердствовал в конторе. Из Спячки поступают непрерывные запросы насчет ЛА/ВРОВИШНИ. Такое впечатление, будто Фуэртес — главный агент месяца во всем мире (я шучу), но он достаточно важен, чтобы вызвать нездоровый интересу Центра, а встречаюсь-то с ЛА/ВРОВИШНЕЙ я и знаю, как он выглядит. Так что я — точка опоры! (Конечно, говорю я себе, то, что приходится делать мне, не идет ни в какое сравнение с тем, как сейчас в Вашингтоне снимают информацию с Роджера.) Так или иначе, с Шеви мы продвигаемся вперед со скоростью слона в колодках. Думаю, что пока вам не стоит волноваться по поводу быстрого окончания моей карьеры. При наличии Спячки и Верхней трясучки (отдел Западного полушария), а также отдела Советской России, известного под названием Кислятина, никто не даст мне попасть в беду.

Сообщу кое-что, что, возможно, вас позабавит. А может быть, и нет. Больше всего здесь боятся появления телеграмм — хотя ни одного запроса пока не поступало — из какого-то непонятного сектора, существующего под таинственным зонтом вашей Технической службы. Называется этот сектор УПЫРЬ. И отчитывается УПЫРЬ только перед Даллесом. Я слышал от Порринджера, что даже отдел Советской России настороженно относится к УПЫРЮ. Стоит этому таинственному сектору заподозрить, что ЛА/ВРОВИШНЯ подброшен нам КГБ, и наша жизнь здесь станет адом, наводненным телеграммами. Мне сказали, что нам придется тогда по двенадцать часов в сутки зашифровывать и расшифровывать вопросы и ответы на них.

Я, конечно, делаю вид, будто знаю, кто скрывается под кличкой УПЫРЬ.

На этом я поставил точку. Я и сам не знал, ради чего затеял это письмо, просто захотелось что-то выбросить. Я намеревался рассказать Киттредж про Салли и понимал, что не смогу, тем не менее решил попытаться. Сознавая, что могу изменить свое мнение в процессе письма, я решил все же взяться за эту тему на новой странице.

7

В перерыве на кофе и fundador

2.00 ночи

Киттредж!

Совсем новый предмет. Пожалуйста, не выносите суждений, пока не прочтете все до конца. Молю Бога, чтобы то, что я собираюсь вам сказать, не отразилось на нашей дружбе. Видите ли, я затеял роман, который может оказаться длительным. В Вашингтоне вы все время старались найти для меня привлекательную молодую даму, а женщина, с которой я сейчас встречаюсь втихую — это клише, безусловно, передает характер наших встреч! — боюсь, не очень подходящая. В общем, она замужем, у нее двое детей, и она супруга — такое уж у меня счастье! — одного из моих коллег.

Ну хорошо, я знаю, вы спросили бы, как все началось, кто она, и я отвечу: она Салли Порринджер, жена Овсянки.

Изложу факты. Это началось однажды вечером, за неделю до Рождества, на вечеринке в доме Майнота Мэхью. Наш шеф резидентуры, получив известие, что Ховард Хант наконец приезжает на смену ему в конце января, решил устроить прощальный вечер, а заодно рождественский прием. Он пригласил всю резидентуру с женами, плюс целый ряд своих дружков из Госдепартамента, плюс довольно много относительно незаметных, с моей точки зрения, уругвайских бизнесменов и их жен, и вечер, должен сказать, получился самый заурядный при том, сколько рождественских приемов идет вокруг.

Кстати, Рождество здесь на редкость не соответствует нашим представлениям об этом празднике. Так не хватает пронизанного розовым светом холода зимних сумерек, нежных, как отличный щербет, — здесь стоит летняя жара. И ты то злишься, то себе сочувствуешь. Я упоминаю об этом, потому что на вечеринке у Мэхью в его хорошо налаженном доме с фотографиями, отмечающими этапы его карьеры, и мебелью для асиенды (кресла, украшенные бычьими рогами), — доме, оплаченном, несомненно, за счет игры на бирже, гости несколько оживились, когда он сел за рояль. «Среди моих знакомых, — сказал мне однажды отец, — нет человека, который не обладал бы неожиданными способностями». Оказалось, что Мэхью поет и играет. Он пропел с нами все известные песни. И «Славься, поют ангелы», и «Рождество, Рождество», и «Колокольчики звенят», и «Тихая ночь», и где-то посреди «Придите, все верующие!» рядом со мной вдруг оказалась Салли Порринджер, рука ее обвилась вокруг моей талии, и мы принялись раскачиваться в такт песне, которую человек тридцать пели вместе с Мэхью.

Вы знаете, что я не большой вокалист. Слишком многое влияет на меня, мешая выводить золотые ноты, но у меня есть басок, так что подпевать я могу. Салли, однако, обнаружила что-то хорошее в моем голосе. Не знаю, потому ли, что раньше я никогда не пел, двигаясь в такт музыке, но я слышал, как льется мой голос и как привольно поется, и наслаждался красотой — не столько слов песни, сколько воспоминаний о льдисто-холодном розовом времени года, когда у нас Рождество. И я почувствовал, что это действительно Рождество, хотя и в Уругвае. На меня снизошло откровение, какого я всегда жду, когда декабрь подходит к своей завершающей неделе, — чувство, без которого трудно жить весь остальной год, убеждение (я произношу это шепотом), что он, возможно, в самом деле рядом.

Словом, я был в таком приподнятом настроении, что вдруг возлюбил всех своих коллег и их жен и почувствовал, сколь сладостны все торжественные обязанности перед страной и дорогими сердцу друзьями, зов долга, жажда дерзать. Но прежде всего я думал о вас, потому что Рождество для меня часто связано с вашей красотой — вот я это и сказал, — и тут, распевая «О позвольте нам поклоняться Ему», я опустил взгляд и увидел лицо Салли Порринджер, оно было такое оживленное, и она так тепло улыбалась мне, так соответствовала моему хорошему настроению, что впервые мне понравилась.

Спев все гимны, мы присели на софу, и я задал Салли какой-то вопрос про нее. И она довольно подробно рассказала мне историю своей жизни. Ее отец участвовал в родео, но много пил и бросил мать, которая снова вышла замуж за славного человека, торгующего зерном и кормом. С Шерманом Салли познакомилась еще в школе (Стиллуотер, штат Оклахома), затем они вместе поступили в университет штата Оклахома, но первые три года почти не встречались. Он грыз науку, зарабатывая академические баллы, а она была мажореткой (значит, я правильно угадал!). Тут я поглядел на нее попристальнее. Она довольно хорошенькая, хотя ничем особо не выделяется: маленький курносый носик, веснушки, светло-зеленые глаза, соломенного цвета волосы, — словом, слегка задерганная мать семейства, но я мог себе представить, как она выглядела лет десять-двенадцать назад. По всей вероятности, была здоровая живая девушка, крутившая роман, как она сейчас призналась, с одним футболистом. По всей вероятности, он бросил ее, потому что на последнем курсе она уже была с Шерманом, и они поженились после окончания университета.

Я знал, что от меня ждут такого же отчета, но мне вовсе не хотелось показывать содержимое моего скудного буфета. И вот я сидел и улыбался, понимая, что надо что-то из себя выжать. Поверите ли? Я принялся долго и подробно рассказывать о том, как в Йеле открыл для себя Скита[68] — по-моему, она отчаянно боролась со сном и разочарованием. Мы только собрались расстаться, как подошел Шерман. Сегодня вечером он дежурил в посольстве. Это означало, что он должен ехать на работу и взять свою машину. А Салли хотелось остаться. Поскольку у меня на этот вечер был «шевроле» с двумя дверцами из посольского гаража, я предложил забросить ее домой по пути в свой «Сервантес». В общем-то, мне этого вовсе не хотелось, я бы с удовольствием уехал сразу за Порринджером — не нравились мне эти глаза параноика, смотревшие на меня сквозь толстые стекла очков, — но Салли сразу так погрустнела, ей так не хотелось уезжать, что я остался.

Немного позже мы пошли танцевать. Майнот Мэхью играл теперь разные варианты чарльстона. Я не умел танцевать чарльстон, а Салли умела, и мы отлично проводили время. Когда Майнот заиграл медленные фокстроты тридцатых годов — я запомнил названия двух из них: «Темно-фиолетовый» и «Звездная пыль», — мне показалось, что Салли что-то уж слишком стала ко мне прижиматься. Но такой полуфлирт, наверное, считается возможным, если муж находится в той же комнате. А его не было. Тут, к моему облегчению, нас разъединил Барри Кирнс, наш снабженец. Однако сев, я почувствовал раздражение: Салли, казалось, получала не меньшее удовольствие от танца с Барри.

Тем не менее, когда гости стали расходиться, Салли была со мной, и мы вышли вместе. По пути из Карраско в Монтевидео я так и не сумел найти тему для разговора, и мы промолчали всю дорогу. Мною владело такое же напряжение, как много лет назад, когда мы играли в Крепости с девушками в поцелуи — вот такая же тишина стояла, когда ты выходил с девушкой из комнаты. Помнится, мне всегда казалось, будто я иду по лесу в оттепель, и каждая капля тающего снега была частицей заранее предусмотренной цели.

Вскоре я остановил машину перед домом Салли, и она сказала: «Давайте объедем квартал».

Я объехал. Порринджеры живут в маленьком оштукатуренном домике на одной из улиц среднего достатка, лишь слегка приходящих в упадок, в безликом районе за Дворцом правосудия. Даже летом здесь сравнительно безлюдно, а за домом Салли есть несколько пустых участков. Я остановил машину, Салли ждала, я не двигался. Тогда она потянулась, заперла дверцы и подняла стекла в окнах. Я все не двигался. Сердце у меня так колотилось, что, по-моему, ей было слышно. Я вовсе не хотел заниматься с ней любовью и не хотел наставлять рога Шерману Порринджеру, хотя, признаюсь, некоторое шевеление внизу живота появилось.

Салли спросила: «Можно задать вам личный вопрос?»

«Да», — сказал я.

«Вы что, голубой?»

«Нет», — сказал я.

«Тогда почему же вы меня не целуете?»

«Сам не знаю».

«Докажите, что вы не голубой».

«С чего вы это взяли?»

«У вас такая аристократичная речь. Шерман говорит, вы учились в частной школе».

Я набросился на нее. И она вспыхнула как фейерверк. Признаюсь, Киттредж, я не знал, что женщины могут быть такими страстными.

Последняя фраза отражает то, что я с самого начала знал — просто не хотел делать вывод и ставить точку. Я не намеревался излагать в письме подробности плотских утех. Откинувшись в кресле, я смотрел из окна моего номера на мрачное здание напротив и вспоминал, как губы Салли впились в мои словно в смертельной схватке. Ее руки, ничем не обремененные, вцепились в пуговицы моей ширинки. Ее груди, высвобожденные из бюстгальтера, оказывались возле моего рта, когда она отклоняла голову, чтобы глотнуть воздуха, а потом, к моему ужасу, как если бы подо мной взорвалась связка гранат, она повернулась, быстро, как кошка, нагнулась и обхватила губами мой фаллос (который в тот момент, как мне казалось, не только вздулся больше, чем когда-либо, но и был вполне достоин названия «фаллос») и приняла шесть, восемь, девять, одиннадцать ударов пневматического молота, в который превратился мой член. Затем, когда взрывы гранат достигли оглушительной силы, она еще и оскорбила меня, сунув палец в мой задний проход и причинив мне немалую боль. На мою долю явно выпало коровье соитие по-оклахомски, а настоящего акта любви так и не было.

Положение было исправлено в рекордный срок. Я решил, что Ленни Брюс на самом деле знает о внутренней логике «второго раза» куда меньше, чем говорит. Лишь какая-то частица меня трудилась ради моего эго. А весь остальной «я» наслаждался, как мог, и так быстро, как мог. Однако какое я чувствовал к себе отвращение! Мне казалось несправедливым опустошать сокровищницу секса с таким восторгом и сексуальным бешенством, чувствуя, с какой невероятной силой наши тела приклеились друг к другу, и одновременно испытывая священный ужас оттого, что Киттредж не будет первой женщиной, ради которой я себя берег (Ингрид не в счет!) и с которой хотел впервые познать все восторги страсти и всю похоть. Я всегда считал, что вот так распалиться можно только в конце сильнейшего романа, доставившего радость, сопоставимую с наслаждением, какое охватывает тебя, когда оркестр величаво подходит к пику симфонии. Секс с Салли походил на свалку в футболе, сопровождаемую укусами и царапинами и выпачканным в шоколаде фаллосом.

Кончив в третий раз, я почувствовал, что устал. Окна в машине запотели, одежда наша превратилась в смятое тряпье, и я едва ли понимал, был я жеребцом или же изнасилованной жертвой. Откатившись от Салли, я постарался заставить ее одеться, хотя ей и не очень хотелось. Ее поцелуи — каким становишься жестоким, когда угасло желание! — походили теперь на прикосновение пиявки. Меня потянуло домой.

Однако не мог я оставить Салли у ее двери, словно доставленный рассыльным пакет.

— Я тебе скоро позвоню, — сказал я и почувствовал, как на меня со всею силой стараются повлиять.

— Да уж, позвони непременно, — сказала она. — Здорово было.

Здорово! Мне дали ключ к моей стране. Я приобщился к этой огромной, дотоле неведомой срединной Америке, которую готовился защищать. С чувством великого облегчения отъехал я от дома Салли, так как, насколько я заметил, ни один прохожий не проходил мимо нашего автомобиля на той пустынной улице. Только сейчас до меня начало доходить, как мы рисковали.

Ну, после этого мы, конечно, начали встречаться. Один раз это было у нее дома, пока дети находились у няни, — противное, потное совокупление, над которым висел страх перед внезапным появлением Шермана во всеоружии своей параноидной власти, и второй раз в «Сервантесе», что было куда лучше, хотя наши плотские утехи и происходили на матраце, пахнущем дезинфекцией. Наконец, бросив вызов всем богам предосторожности, я привез Салли на конспиративную квартиру над пляжем Поситос, и мы предались любви в кресле у окна, откуда с высоты двенадцатого этажа видны бегущие внизу машины и желтоглинистые волны.

Нет, решил я, не стоит писать об этом Киттредж, и отложил в сторону страницы, уже написанные про Салли. Но поскольку я не мог игнорировать перемены, происшедшие во мне и требовавшие исповеди, я придумал историю, заполнившую пробел.

В перерыве на кофе и fundador

2.00 ночи

Киттредж!

Совсем новый предмет. То, что я собираюсь вам рассказать, надеюсь, не испортит наших отношений, которые дороже мне любой лояльности или наслаждения, какие могут выпасть на мою долю на берегах реки Плата. Вы должны мне верить. Надеюсь, вы не будете шокированы, если я признаюсь, что после многих недель тяжких страданий от сексуального воздержания я наконец почувствовал, что вынужден отправиться в один из лучших местных публичных домов, и после недели-другой, ушедших на отбор, о чем я когда-нибудь вам поведаю, я остановил свой выбор на одной уругвайской девушке из Каса-де-Трес-Арболес и, как мне кажется, пришел к определенному с ней соглашению.

Мне это представляется разумным. Хотя вы навсегда остаетесь для меня олицетворением недосягаемой мечты, я знаю, что вы с Хью всегда будете вместе, да, собственно, и должны быть. В моем представлении нет никого, кто больше соответствовал бы образу великого человека, чем Хью. Извините за высокопарность стиля, но я просто хотел сказать, что люблю вас и Хью вместе не меньше, чем каждого в отдельности, — математически это равносильно попытке уравнять конечные величины с бесконечными суммами. Здесь я ставлю точку, хочу лишь сказать, что мы должны быть правдивы друг с другом, как только можем, а мне требовалась женщина. Я знаю: согласно условностям, просить у вас прощения нет оснований, но я все-таки прошу. Но признаюсь — я не чувствую себя виноватым. Надеюсь, вы не сочтете следующее мое замечание шуткой или каким-либо посягательством на ваш труд, но я обнаружил, что Альфа и Омега совершенно необходимы для понимания сексуальных отношений. Секс с любовью или секс вопреки любви можно определить с помощью вашей терминологии. Я даже беру смелость утверждать, что в моем случае Альфа и Омега симметрично присутствуют. Лишь очень малая часть Омеги присутствует в самом акте, а возможно, и вся Омега отсутствует: лучшая часть меня не выносит эту женщину, эту проститутку, которую я выбрал. А вот моя Альфа — если Альфа, как я полагаю, это плоть и низменные хватательные импульсы, — что ж, моя Альфа отнюдь не стоит в стороне.

Так я писал дальше и дальше, старательно разворачивая фальшивую историю, рассказывая об атмосфере борделя; наконец я поставил подпись, так и не поняв, плохо я поступил или мудро, использовав неотправленное письмо о Салли в качестве основы для придуманной истории, но я хорошо себя знал и, засыпая, чувствовал определенное удовлетворение от своего обмана. В полусне у меня мелькнула мысль, что я, возможно, не так уж не похож на свою мать, как мне это казалось.

8

Конюшня

26 января

Дорогой Гарри!

Ваше последнее письмо вызвало у меня крайнюю досаду. И дело не в публичном доме. Конечно, вам следует изучить то хорошее и плохое, что эти женщины могут предложить. Признаюсь, на меня напала зависть от того, как вы, мужчины, вольны удовлетворять свое сексуальное любопытство и соответственно меняться сами. Надеюсь, не к худшему. Однако что же в конечном счете свобода, если не право серьезно экспериментировать со своей душой? Я верю, что за сексуальные излишества людей хороших, смелых ждет отпущение грехов. Я бормочу что-то непонятное? Не говорю, как этот вонючий сластолюбец Распутин? Каким петухом ходил бы он вокруг некоторых известных вашингтонских дам!

Так или иначе, я по-прежнему на вас обижена. Во-первых, за то, что прислали сомнительную драгоценность, не поинтересовавшись ее историей, а теперь за то, что врываетесь в мою жизнь, словно откормленный бык, и топчете мою терминологию. Впервые за многие месяцы я благодарна судьбе за то, что мои теории находятся за семью печатями в Технической службе и что я не сижу дома. Ибо я не смею даже подумать о том, как читатели журналов прошлись бы по нюансам Альфы и Омеги, когда даже вы проявляете непонимание их сути.

Значит, надо еще раз прочесть вам лекцию. Обещаю не слишком растянуть ее. Главный принцип, лежащий в основе Альфы и Омеги, состоит в том, что они не являются контейнерами психики: та, что слева, проституирует, занимается бизнесом, бейсболом, напивается на вечеринках, тогда как другая размышляет о философии и читает вашу почту. На это попадаются все. Они начинают рассматривать Альфу и Омегу как две переметные сумы. Положите весь ваш опыт в одну, а все остальное — в другую.

Ничего подобного. Я говорю: помножьте на два сложные особенности человеческой личности. Считайте, что в каждом из нас сидят два разных человека. Оба они более или менее хорошо развиты. Труднее понять то, что каждый является не менее сложным и законченным как личность. Так, Альфа и Омега не только могут быть неврастеничками, но обладают способностью страдать разными неврозами. (Эта ужасная ситуация возникает, конечно, у отчаянно больных людей.)

Я рассуждаю далее, что одна из них, Омега, зародилась в яйце и потому больше знает о вещах таинственных: зачатии, рождении, смерти, ночи, луне, вечности, карме, призраках, божествах, мифах, магии, нашем первобытном прошлом и т. п. Другая, Альфа — создание устремленной вперед энергии спермы, — честолюбива, слепа ко всему, кроме собственной цели, больше ориентирована на предпринимательство, технику, помол зерна, ремонт мельницы, строительство мостов между деньгами и властью und so weier[69].

Имея столь четкое разграничение персоналий Альфы и Омеги, мы должны быть в состоянии — при наличии определенных навыков, которыми — увы! — мы на данный момент не располагаем, — выделять их при анализе индивидуумов. В психологии мы пытаемся понять пациентов с помощью применения к ним схемы, похожей на водопровод (Фрейд), или действуем вслепую исходя из того, что существует единая психика и она подобна океану (Юнг). Гарри, я начинаю думать, что в мире полно гениев, но лишь немногие из них выживают. Остальные погибают от отчаяния, что им приходится повторяться. (Поскольку я, безусловно, не гений, возможно, я выживу.) Но я, безусловно, должна снова и снова повторять, что Альфа и Омега — разные индивиды. Каждая Альфа, каждая Омега не похожи на других. Одна Омега может быть натурой артистической, ночной птицей, провидицей; другая Омега может быть Омегой только по названию, как, например, можно, я думаю, встретить сицилийца с голубыми глазами, блондина и весельчака. То же относится и к Альфе. Случается, Альфа и Омега занимают друг у друга или же крадут те или иные качества. В конце концов, они ведь взаимосвязаны, как полушария мозга. Они могут влиять друг на друга или всю жизнь бороться друг с другом за власть. Примером является брак. Или, если угодно, республиканцы и демократы. Или сторонники царя и большевики — не потому ли русские раздирают себя на куски и так отчаянно пьют? Ваш Шеви Фуэртес — великолепный пример состояния вечной войны между Альфой и Омегой. Вы сами это утверждаете, говоря, что он на пятьдесят один процент с нами, а на сорок девять против нас и что он действует в состоянии глубокой депрессии. Ну хорошо, сэр, фундаментальные концепции установлены, перейдем теперь к шалостям в блудном доме. Омега в самом акте почти — а может быть, и вовсе — не участвует, пишете вы не очень уверенно, словно священник, старающийся не нюхать пальцы, дотронувшиеся до собачьего дерьма. Затем, нимало не смущаясь, вы принимаетесь рассуждать об Альфе и ее захватах. Господи, какой же фарс! Извините, если я груба, но я начинаю сознавать, как укоренился во мне императив территории. Так что не делайте слабых попыток пользоваться моей терминологией. Что касается секса, то Альфа и Омега участвуют в акте, но приобретают разный опыт. Столь же разный, как у двух людей, которые сидели рядом на спектакле и вышли из театра с разной критической реакцией и несколько разным представлением о том, что они видели. Следовательно, когда вы говорите, что Омега не участвовала в акте, тем самым вы раскрываете, что в вопросах секса кораблем вашим железной рукой правит Альфа. Альфа не слушает интерпретаций, какие дает пережитому Омега. Это аналогично фашизму. Ваше спокойное восприятие того, что половина вашего существа безразлична к сексу, говорит о том, что, сами того не подозревая, вы в сексе фашист. Такова правда, и я рада, что я это сказала.

Вы находите меня мстительной? Ведь я теперь мать. Всякий раз, как Кристофер начинает плакать среди ночи — а это случалось совершенно необъяснимо несколько раз с тех пор, как ваша брошь прибыла по почте, — я готова была проклясть вас и однажды чуть было не прокляла, но все-таки сдержалась: я серьезно отношусь к проклятиям.

Час спустя — после кормежки Кристофера

А сейчас я снова вас люблю. Я только что отдала Кристоферу лучшие соки обоих моих темпераментов, и ему это, кажется, понравилось. Мы сближались все больше и больше и под конец уже были двумя мирами, крутившимися в одном ритме. Его пальчики постукивали по моей груди подобно тому, как толстяк постукивает по своему животу после хорошего обеда. Такого еще не бывало.

И я вдруг поняла, что в долгу перед вами. Я была так ласкова с малышом, потому что выбросила из себя все бяки в письме к вам, которое должно ранить вас во все уязвимые места. Ну, как сказал бы Хью, пора вам закаляться.

Открою секрет: у меня припасено для вас абсолютное чудо, завернутое в бархат. Вы и поверить не можете, как вам повезло. Недели две назад мы с Хью решили побольше узнать о вашем назначенном шефе и пригласили Ховарда Ханта и его жену Дороти на ужин. О Исусе Христе, сколько я всего могу вам рассказать! Но вам придется подождать до следующего письма. Я слышу, муж поворачивает ключ в замке.

После полуночи

Хью в виде исключения заснул раньше меня, а я хочу преподнести вам то приятное, что у меня есть.

Однако не сразу. Вам нужно знать предпосылки. Видите ли, Ховард и Дороти были приглашены на ужин по плану Монтегю. Хью ничего не делает просто так. Хотя это, безусловно, не принадлежит к числу самых обаятельных его черт, признаюсь, я сама поражаюсь, как часто он заставляет меня выступать в качестве лояльного подчиненного (низшего чина), а ведь я была так им избалована в начале нашего брака! Дело кончается тем, что я тружусь на него, выполняя его планы, как грандиозные, так и глупые. В данном случае в связи с приглашением Хантов, надо сказать, что Хью, хотя он в этом и не признается, обижен на начальство, которое во время легендарного Четверга высокого уровня чуть не устроило дворцовый переворот. Я никогда с вами об этом не говорила, но идет необъявленная война за наследие, а именно: за то, кто сменит Аллена. Подагра у старика разыгрывается все чаще и чаще.

Однако несмотря на то что работы было по горло и у меня появился Кристофер, Хью вскоре после провала Четверга на высоком уровне объявил мне: «Давай подберем кандидатов для приглашения на ужин».

В результате после вашего отъезда наиболее достойные по двое и по четверо дважды в неделю приезжали к нам ужинать. Хью загорелся желанием найти среди возможных преемников директора человека, который в разумной степени симпатизировал бы его целям, и к этому времени просмотрел почти всех возможных кандидатов. Бедный Хью! Добившись всего в результате своих исключительных способностей, он вынужден становиться политиканом! Возможно, он и прав. Когда Аллен выйдет в отставку, для нашего Монтегю будет крайне важно, кто станет его преемником. Та роль, какую играет сейчас Хью, идеально ему подходит. Только такой романтик, как Аллен Даллес, мог посадить Хью на место, которое молодой Аллен выбрал бы для себя. Вы шутили по поводу УПЫРЯ. Ох, милый мальчик, уж этот УПЫРЬ! Я сотню раз говорила Хью, чтобы он переменил кличку на ВОРОТА, или ОСОБНЯКИ, или КОНЮШНИ, но нет, он желает именоваться УПЫРЕМ. Ну, УПЫРЬ — это дело сверхсекретное. Я опьянела? Видите ли, я заглатываю немало хереса, пока пишу. Херес столетней давности вызывает у меня любовь даже к дереву, из которого сделан стол, за которым я пишу. Итак, мы имеем Хью и Аллена с УПЫРЕМ — оба получили то, чего хотели. Sanctum sanctum[70] для двоих. Внешне в УПЫРЕ десятки хорошо снабженных оборудованием специалистов работают на Хью со сверхсекретными досье и всего на шаг удалены от Аллена. Они выискивают по всей Фирме маленькие тревожные очажки, и преемник Аллена, если он достаточно умен, должен будет оценить деятельность УПЫРЯ. Таким образом, Хью приглашает людей для оценки, и на данный момент выбор его пал на Дикки Хелмса. Хелмс никогда не станет обеими ногами на какую-то одну сторону, пока не отыщет на ней туфель. В то же время, по мнению Хью, склонен будет поддержать существование УПЫРЯ.

Ну, когда у нас перебывали все возможные преемники директора, какие находятся сейчас в Вашингтоне, Хью, приобретя вкус к игре, стал приглашать людей второго ранга, которые могли бы бросить свет на людей высшего ранга.

Вот тут я решила использовать это и для моих целей. «Давай пригласим Ховарда Ханта», — сказала я.

«Ты имеешь в виду И. Ховарда Ханта? — спросил Хью. — Как же мы будем к нему обращаться? Просто И.? Или И. Ховард? Хов. И-и?» Так любит шутить Хью, когда мы вдвоем. На публике это никогда не проявляется. В такие минуты он становится похож на гогочущего ковбоя. Не забудьте: Хью объезжал мустангов, когда его ноги едва доставали до педалей детского велосипеда. Настоящий колорадский ковбой!

Итак, я уговорила Хью пригласить Хов. И. Сказала моему красавчику, что Хант был в Гватемале. По мнению Хью, это еще может оказаться самой катастрофической победой Америки. Да, мой дорогой, катастрофической. Хью считает, что это на десятилетия направило нас не в ту сторону. Он несколько недель не хотел разговаривать с Алленом после того, как управление с помощью Ханта и некоторых его дружков выкурило из Гватемалы Арбенса. Вот я и уговорила Хью присмотреться к И. Ховарду Ханту и его жене.

Милый, не могу дальше. Я все-таки не сука. И я докончу письмо завтра. Понять не могу, с чего я принялась за херес. Нет, знаю. Слишком многое я раскрываю и чувствую, что поступаю нелояльно к Хью. Но я хочу получать от вас тайные письма и должна за это платить. Головка закружилась. На этом я заканчиваю. Кристофер зашевелился.

К.

9

28 января 1957 года

Гарри, дорогой!

Не стала отправлять вчерашнее письмо, пока не перечитала его. Оно совсем не такое страшное, как я опасалась. Неосторожное — да, но разве мы не решили обмениваться именно такими письмами?

Теперь о том, что послужило поводом для письма. Об И. Ховарде Ханте. После первых же пяти минут стало ясно, что мы с Хью пригласили на ужин очень честолюбивого человека. Позже мы оба пришли к мнению, что больше всего на свете мистер Хант хочет стать директором ЦРУ. Это желание, думаю, представляется скорее патетическим, чем страшноватым.

«Надеюсь, никаких обид», — были первые слова Ханта, которые он произнес войдя в дверь.

«Милый мальчик, — сказал Хью, хотя он всего на пять лет старше Ханта, — обид по поводу чего?»

«Перепалки. Боюсь, в некий четверг я выплеснул немало воды из корытца».

«Ховард, — сказала миссис Хант, — Хью Монтегю с тех пор, наверно, думает уже о совсем другом». Она произнесла это милым тоном. Миссис Хант — крепкий орешек. Смуглая — я обнаружила, что она на одну восьмую индианка из племени сиу, — и решительная. Не удивлюсь, если она мотор, движущий честолюбием Ховарда.

Хью мог бы на этом поставить точку, но он упрямый пес. Любит вежливость не больше, чем дизентерию.

«Ну что вы, миссис Хант, — сказал он. — Ховард прав. Я не перестаю над этим раздумывать. И я пришел к выводу, что это часть заговора, в который был втянут Ховард».

Можете представить себе такой разговор в начале званого вечера? Но Ховард лишь отмахнулся.

«Нет, сэр, — возразил он. — Я так себя вел по собственной воле. Перед вами честный espontanero [71]. Это мой порок».

«Давайте выпьем, — предложил Хью, — и сопоставим наши пороки».

Я колебалась, не зная, можно ли немножко напиться: если я расслаблюсь, молоко станет слаще или, наоборот, алкоголь сделает его горьким? Погруженная в подобные проблемы материнства, я с трудом выношу первые двадцать минут званых вечеров. Но у Ханта язык хорошо подвешен. К тому времени когда мы сели за стол, я поняла, что это для него событие недели. Должна вам сказать, Гарри, что я никоим образом не сноб, если не считать того, что быть снобом бесконечно занимательно. Забавно наблюдать, как скалолаз пытается нащупать новые уступы на скользком склоне. Когда за такими людьми наблюдают, они начинают крайне нервничать, а во мне не почерпнешь поощрения, коль скоро я веду игру в кошки-мышки. Я только улыбаюсь.

Вскоре Хант допускает ошибку и начинает хвастать происхождением своей семьи — они в основном из штата Нью-Йорк. Хотя я выросла в Кембридже, отец мой — хорошей старой породы из Онеонты, штат Нью-Йорк — шляпу перед ним за это не снимешь, но все-таки это намного выше Хэмбурга, пригорода Буффало, откуда пошел клан Ханта. Словом, у Ховарда есть родословная. И можете не сомневаться, он ею размахивает. Его предок, капитан Джеймс Хант, служил революции, и Хантс-Пойнт в Бронксе назван в его честь.

«Это так мило», — сказала я. Полагаю, что завтра он посмотрит мою родословную и обнаружит Мэйзи, а также дальних родственников, приехавших на «Мейфлауэре».

Тем временем мистер Хант продолжает разглагольствовать; и чем внимательнее мы слушаем, тем больше он размахивает своим лассо. Это штука мучительная. Он был весьма доволен своими родственниками, пока они не попали под холодный свет нашего очага. К примеру, его отец и мать пели в хоре клуба Корнеллского университета.

«О, — сказала я, — потрясающе. Ваш отец, наверное, любил Корнеллский университет».

«Любил. И для него было трагедией то, что я пошел в университет Брауна. Он, однако, был из тех, кто никогда не показывает, что разочарован».

«Молодец», — сказал Хью.

«Да, могу засвидетельствовать, что отец у меня не дурак. Однажды говорит мне: „Я осведомлен о твоей работе, Ховард. Я ведь недаром получил звание масона тридцать второй степени, верно?“»??

«Забавно, — сказал Хью. — Мой отец тоже принадлежал к этому ордену».

«Давайте выпьем за это счастливое совпадение», — сказал Ховард.

«Почему бы и нет? — заметил Хью. — Почему бы и нет?»

А я так и вздрогнула. Хью никогда не говорит об отце. Упоминание о нем вызывает в памяти роковую ночь. Конечно, Хью может проплыть над этими камнями, не поцарапав днища.

«Да, — сказал он, — мой отец был человек скрытный… — Глоток вина. — …как и мать». — Второй глоток.

Это подогрело Ховарда. Он понял, что маэстро проявил к нему благосклонность. По-моему, Хант — человек, одаренный тонкой психикой. Его следующие слова показали, что он считает внезапную смерть подходящей темой для разговора. Он заговорил об авиационной катастрофе. Прошлым летом Ханты, которые должны были вернуться из Токио в Вашингтон, из-за ошибки при заказе билетов оказались без спальных мест в ночном самолете. «Я не собирался подвергать мою семью неудобствам, — сказал Хант, — тем более что правительство уже выложило stimulus[72], обеспечивающий надлежащие условия, и решил отложить наш отъезд, учитывая, что на следующем рейсе имелись спальные места. И вот — избирательный перст судьбы! — заключил Хант самым спокойным тоном, как бы подчеркивая, что волшебство тут ни при чем. — Первый самолет, знаете ли, рухнул в Тихий океан! Все пассажиры погибли».

У меня возникло впечатление, что он рассказал эту историю с какой-то особой гордостью, словно Провидение выделило И. Ховарда Ханта и его семейство из людских толп и спасло их. Во всяком случае, они действительно играют в жизни немалую роль.

Вот, ухватила. Хант не столько непомерно честолюбив, сколько преисполнен сознания, что является помазанником Божиим. Поэтому, имея дело со своим новым боссом, ни в коем случае не забывайте об этой его уверенности о своем месте в жизни. Не будь у него известного обаяния, он был бы невыносим. Слишком самоуверен для столь маленького человека.

Следующий пункт. В Токио Ханты жили в доме, построенном по проекту Фрэнка Ллойда Райта. Недурно для руководителя тайными операциями в Северной Азии. (Работа Ховарда, имевшего столь высокий титул, насколько я понимаю, сводилась к пропаганде, связи с общественностью и подкладыванию химических бомб со зловонным газом для разгона коммунистических митингов.) Хант, кстати, называет эти бомбы «Кто? Я?»

«Кто? Я?» — переспросила я.

«Да, — сказал Ховард. — Если вас спрашивают: „Это вы оставили такой запах?“ — вы отвечаете: „Кто? Я?“» — И сам рассмеялся над собственным объяснением, непроизвольно издав нечто похожее на ржание. (Я думаю, он считает это «изящным» юмором по поводу заднего прохода.) Меня, естественно, больше интересовало, каково жить в доме, построенном по проекту Фрэнка Ллойда Райта, но Хант прямо на такого рода вопросы не отвечает. Ему доставляет удовольствие произносить само имя: Фрэнк Ллойд Райт.

И он принялся описывать круглые прорези в ограде, двор, сад с гранитными мавзолеями и глубокий пруд с лилиями. «Это было прелестное место, — сказал Ховард, — но по размышлении, получив заверения от японца-садовника, что лилии снова вырастут, мы их вырвали и превратили пруд в плавательный бассейн, которым могли пользоваться дети».

«Неужели вам не жаль было расставаться с лилиями?» — спросила я Дороти.

«Ну, жаль, конечно», — сказала она.

«А мне не было жаль, — сказал Хант. — Как только я узнал, что это возможно, ни минуты не жалел. Потребности детей выше эстетических соображений».

Как видите, он человек опасный. Например, говоря о своей дочери Лизе, он часто называет ее полным именем. Ему явно нравится, как звучит Лиза Тиффани Хант. «Ее рождение, — сообщил он нам, — записано в регистрационной книге Мехико-Сити, где она родилась, когда я создавал там первую в этом районе резидентуру для Фрэнка Уизнера. В результате Лиза стоит в Консульском списке американцев, родившихся за границей, и таким образом принадлежит к особой, недостаточно признанной группе наших граждан».

Я только было подумала, что уж очень он пережимает — Консульский список, еще чего выдумал! — как он заставил меня забыть об этом, добавив с легким ядом: «Правда, некоторые американцы, устроившиеся за границей, только и гонятся за пети-метями».

«За пети-метями?» — переспросила я.

«За большим мешком. — Видя, что я по-прежнему ничего не понимаю, он перевел: — За шекелями».

Тут я вспомнила, что раньше он называл деньги «стимулом». У него наверняка немало синонимов для обозначения стародавней грязной корысти. Похоже, он не только помазанник Божий, но человек отчаянно алчный и слишком остро сознающий экономическую жертву, на которую мы идем, работая на управление. Он просто не видит, как стать процветающим, с пети-метями в кармане.

И тем не менее я, наверно, слишком уж высмеиваю Ховарда Ханта. Его, может, и распирает от самодовольства, как туго начиненную индейку, но при этом он хитер. Ему понравится иметь вас в своей команде. Он даже рассказал Хью, что один его приятель в университете Брауна учился в Сент-Мэттьюз и играл в футбольной команде, которую тренировал Хью.

«Я его помню, — сказал Хью. — Он очень старался. Только медленно бил».

Жить с человеком в браке — все равно что изучать работу человеческого механизма. Я обнаружила, что у Хью есть рычаги управления голосом. И я всегда знаю, когда он готов взять на себя ведение разговора.

«Я слышал, вы неплохо подготовили все в Гватемале», — говорит он.

«Меня просто убило то, что я был отозван до начала настоящей операции, — ответил Хант, — но власти предержащие решили, что я закончил свою работу и нужен в Японии».

«Ну, власти предержащие для успокоения предоставили вам дом Фрэнка Ллойда Райта», — сказал Хью.

«Едва ли это можно считать компенсацией, — сказал Хант. — У меня вызвало немалую досаду, когда, сидя в Токио, я услышал, что вашего бывшего помощника пригласили в Белый дом и президент Эйзенхауэр поблагодарил его за прекрасную работу. А прекрасную работу по большей части выполнил я».

«Я слышал от моих высокопоставленных источников, — Хью явно намекал на Аллена, — что президент дал этой операции чрезвычайно высокую оценку. Захватить целую страну всего двумя-тремя сотнями человек! Вот это ловко!»

«Я рад, что вы понимаете мои чувства», — сказал Хант.

«Ну, прежде чем осушить чашу дружбы, — предложил Хью, — давайте подвергнем ее проверке. Что вы скажете, если я заявлю, что ваша знаменитая операция, с моей точки зрения, большая ошибка? Следовало позволить Арбенсу создать в Гватемале маленькое коммунистическое государство — вот это было бы в американских интересах». Сколько бы Хью ни старался, он не способен быть политиком.

«Ваши слова отдают крайним свободомыслием», — заметил Хант.

«Можете говорить за моей спиной, что я порчу маленьких мальчиков, но даже и не намекайте, что я отличаюсь свободомыслием. Я ненавижу малейшее проявление коммунизма. Это рак с метастазами по всему телу западного мира».

«Вот именно, — согласился Хант. — Вы очень изящно выразили мои чувства. Верно, Дороти?»

«Конечно», — сказала она.

«Но только, сэр, если это рак, то почему бы его не вырезать? Везде и когда только можно».

«Потому что всякий рак имеет свою аномалию, — сказал Хью, — а мировой коммунизм — слабый рак. Видите ли, Ховард, он пустил метастазы, не задавшись вопросом, готов ли он к этому. У него нет внутренней силы вести раковые войны на всех фронтах. Гватемала потенциально могла стать невероятно дорогостоящим предприятием для Советов. Им пришлось бы вкладывать в нее капиталы, снабжать ее, а под конец, по всей вероятности, и кормить. А их экономическая система совсем не приспособлена для этого. На помощь малой бесхозяйственности должна была бы прийти большая бесхозяйственность. Да, это могло бы обойтись русским в копеечку. А вот если бы они оказались настолько глупы, что ввели бы туда войска, тогда мы могли бы произвести вашу хирургическую операцию. Над ними лихо издевался бы весь мир».

«А это не увеличило бы опасность атомной войны?» — предположила Дороти.

«Никогда не следует привязывать атомные сценарии к малогабаритным операциям за рубежом. Атомная война произойдет — если она вообще когда-либо начнется — по совсем другой причине».

«Не скажете ли по какой?» — спросила Дороти.

«От отчаяния. Мирового отчаяния. Атомная война — это взаимное самоубийство. Муж с женой договариваются убить друг друга, только если решат, что не имеют права дольше существовать. Слишком многое они портят. А в реальном мире самые тщеславные страны — это США и СССР. Ни та ни другая ни на секунду не поверит, что могут в чем-то напортить. К примеру, если я решу, что я человек замечательный, а тот, другой, ни к черту не годится, ручаюсь, миссис Хант, я не стану хватать его мертвой хваткой и прыгать вместе с ним с моста. Я попытаюсь избавиться от этой скотины иным путем!»

«Уморив русских голодом?» — спросила она.

«Вот именно. Заставив их исчерпать все свои силы. Завлекая их в такие места, которые потребуют всей их энергии, а дадут очень мало. Представьте себе миллион солдат Красной армии в Мексике. Ну какой у них будет шанс выиграть наземную войну против нас?»

«Мне б не хотелось иметь такое количество солдат на нашем заднем дворе», — сказал Хант.

«А их никогда там и не будет, — успокоил его Хью. — Русские не такие дураки. Попытались бы мы послать миллион солдат в Восточную Европу? Не ввели же мы войска в Венгрию, верно? Хотя мы можем позволить себе ввязаться в серьезную войну с большим основанием, чем русские. Повторяю: нам следовало предоставить Гватемалу самой себе. Они бы построили там третьестепенное коммунистическое государство, которое очень скоро обратилось бы к нам за помощью».

«Вот с этим, сэр, я не могу согласиться, — сказал Хант. — Я считаю, надо стрелять грызунов между глаз, прежде чем они вырастут и сожрут наш урожай. Ненавижу коммунистических крыс, где бы они ни встречались».

Он произнес это, Гарри, с невероятным пылом. Голос у него стал хриплый, как у мальчишки, готовящегося поцеловать девушку, или как если бы он нацелился кого-то убить, а я бы сказала, что он был близок к этому, и это было благое чувство, с которым, однако, трудно совладать.

И тут я поняла. Знаете, Гарри, боюсь, наша прекрасная страна стала символом веры. Джо Маккарти только обмакнул палец в чашу с новой святой водой. И не крест, а флаг будет возбуждать высокие чувства, без которых люди не могут жить.

В любом случае Хью к тому времени наслушался достаточно и понял, что Ханта ему в своих целях не использовать. И мой муж направил разговор на цену недвижимости в Джорджтауне, о чем Ховард и Дороти, как и следовало ожидать, знали немало.

Я все время думаю, как вы будете работать с этим странным, наполовину одержимым человеком, вашим будущим боссом. Я полагаю, вы Ханту понравитесь. Снобам всегда нравятся такие люди. До конца вечера он успел нам сообщить, что Дороти не только на одну восьмую из индейцев племени сиу, но и потомок Джона Куинси Адамса[73] по материнской линии и Бенджамина Гаррисона[74] — по отцовской. (Он даже не преминул упомянуть — президента Бенджамина, по-видимому, считая, что это славное имя не всем известно.) Мог бы с таким же успехом сказать: «Мы тоже не лыком шиты, хоть и не с „Мейфлауэра“». Да, Ховард Хант приберегает свой решающий удар на конец. Непременно расскажите мне все про него.

Ваша Киттредж.

10

Хант прибыл в Монтевидео за день до письма Киттредж, и к тому времени, когда оно пришло, я уже создал о нем свое мнение.

29 января 1957 года

Дорогая моя Киттредж!

Наш новый шеф резидентуры вчера сошел с корабля «Рио-Тюньян» со своим семейством — женой, двумя дочками и сыном, а также с горничной и «кадиллаком». Мэхью уезжает через неделю, что ни один из нас не может считать слишком быстрым, включая самого Мэхью. Да здравствует новый шеф! Боже! Хант и его жена Дороти приехали совсем как Скотт Фицджеральд с Зельдой. Багаж их состоит из двадцати двух чемоданов, все с монограммой И.Х.Х. — не как-нибудь. Плюс всякая-разная мебель и картонные коробки. Все это сообщил нам Гэтсби (какое умение все подметить!), которого командировали вместе с Мэхью на пирс, чтобы помочь новому шефу пройти таможню. (Мы бы все пошли, но управление предпочитает, конечно, не привлекать большого внимания к новоприбывшим.)

Окружение Ханта, остановившегося в номере люкс отеля «Виктория-плаза», уже ищет подходящий для него дом в лучшем пригороде Монтевидео — Карраско, отстоящем на десять миль от города. В резидентуре предстоят большие перемены. Мы уже знаем, что внешне Хант спокоен и любезен, но одним своим появлением в комнате заряжает людей энергией. Он явно полон собой, причем вполне счастлив. Это его первый пост в качестве шефа резидентуры. Сейчас больше писать не могу. Докончу завтра.

Гарри.

Однако на следующий день в руках у меня было письмо Киттредж, и я решил задержать свое. Мы существенно разошлись во мнении о Ханте, и мне не хотелось получать еще одну лекцию. В конце концов, с приездом Ханта работа в резидентуре стала куда интереснее.

Еще до отъезда Мэхью (на сборы у него ушел не месяц, как обычно, а всего семь рабочих дней) мы поняли, что наш новый шеф будет весьма активно общаться с нами. По всем правилам он обратился с речью к своему войску — ко всем нам шестерым, включая Нэнси Уотерстон, — в тот же день, как сошел с корабля, а мы сидели в кабинете полукругом перед ним и с возрастающей надеждой слушали.

— С тех пор как я вернулся из Токио в Вашингтон, — объявил Хант, — я изучал работу этой резидентуры и предупреждаю вас: предстоят изменения. Однако, прежде чем перейти к анализу и исправлению ситуации, я хочу, чтобы вы знали, какое положение в управлении занимает человек, с которым вам предстоит работать. Это мое первое назначение шефом резидентуры, но я чувствую себя хорошо для этого подготовленным и сейчас объясню почему. По окончании университета Брауна в июне сорокового года я записался в резерв военно-морского флота США по программе В-7 и, пройдя ускоренный курс обучения в Аннаполисе, был выпущен корабельным гардемарином в феврале сорок первого года, за десять месяцев до Перл-Харбора, и приписан к эсминцу «Майо». На море я покалечился в почти боевых условиях, когда взбирался по обледенелой лестнице орудийной башни во время общей тревоги в Северной Атлантике в начале декабря сорок первого, и покалечился настолько серьезно, что медицина меня демобилизовала. Поскольку по вашим лицам я вижу, что вы готовы к восприятию более детальной информации, скажу, что я повредил область паха, но не окончательно. Благодарение Богу, я все еще при амуниции.

Мы рассмеялись. Даже Нэнси Уотерстон. Для других такая шутка могла показаться ерундовой, но нам она казалась грандиозной. Мы уже знали о Ханте больше, чем за все время узнали о Мэхью.

— Проходя курс лечения, я написал роман «К востоку от вечности», который был принят издательством Альфреда Кнопфа. Вскоре после этого журнал «Лайф» назначил меня вместо Джона Херси своим корреспондентом в южной части Тихого океана, в таких местах, как Бугенвилль и Гуадалканал. Вернувшись в Нью-Йорк в сорок третьем, я поступил в Бюро по военным контрактам, получил звание офицера и довольно скоро был отправлен на переподготовку для работы в Управлении стратегических служб. Меня послали в Китай, я перелетел через Гималаи и очутился в Кунмине, и тут война кончилась. Вскоре после этого я принялся писать сценарии для Голливуда, потом стал работать на Аверелла Гарримана в Париже по плану Маршалла и довольно скоро был приглашен Фрэнком Уизнером в Бюро координации политики. Кто-нибудь из вас слышал о блестящем малом по имени Уильям Ф. Бакли-младший, который является сейчас главным редактором им самим созданного журнала «Нэшнл ревью»?

Мы закивали.

— Отлично. Стоит быть знакомым с этим журналом. Бакли был моим помощником в Мексике, и притом чертовски хорошим. Мог бы до сих пор работать с нами, если бы журнальный мир не призвал его. После Мексики я получил пост в Вашингтоне в качестве начальника тайных операций, отдел Юго-Восточной Европы. Это означало: стол в Центре и командировки в Афины, Франкфурт, Рим и Каир. Затем меня перевели в группу пропаганды и политических действий для подготовки операции в Гватемале, где с помощью трех сотен человек и — не скрою — блестящей психологической и радиокампании мы сумели выкурить правительство Абенса. Моисей собирался совершить поход в Израиль, но так туда и не попал. Я, выступая в качестве бледного подобия Моисея, тоже впрямую не насладился плодами моего плана. Я уже ехал в Токио руководить тайными операциями в Северной Азии, где я постарался разбить, испортить, обезвредить каждую попытку китайских коммунистов распространить свою пропаганду на Японию и Южную Корею.

Теперь мы подошли к настоящему моменту. В Вашингтоне, готовясь к поездке сюда, я не мог не заметить, что здесь считают, и такое же мнение разделяют в секторе Аргентины — Уругвая, что данная резидентура не находится среди главных очагов активности. Разрешите мне дать вам один маленький совет. В нашей жизни нет маленьких дел. Южная Америка, с моей точки зрения, является краем бесконечных перетасовок. Никогда не знаешь, кто из лидеров будет сброшен следующим. Поэтому любая резидентура в Южной Америке может стать центром деятельности управления. Следовательно, мы разовьем такую инициативу в уругвайской резидентуре, какой здесь еще не видели. И когда мы это осуществим, в Центре станут говорить: «Да, сэр, Уругвай — это хвост, которым виляет южноамериканская собачка».

После выступления Ханта мы сгрудились вокруг него и принялись пожимать ему руку. Я чувствовал, что счастлив. Во мне снова ожило желание работать.

5 марта 1957 года

Херрик!

Прошло полтора месяца со времени моего последнего письма. Вы что, стали самым модным человеком в Монтевидео или королем местных борделей? Прошу сообщить.

Киттредж.

27 марта 1957 года

Дорогой Гарри!

Ненавижу быть должницей в деньгах или услугах. А еще больше ненавижу, когда дорогие мне люди должны мне. Молчание — начало долга.

Киттредж Монтегю.

5 апреля 1957 года

Дорогая Киттредж!

Да, да, нет и нет, да, нет и да. Можете выбрать любое из вышеперечисленных слов в качестве ответа на ваши вопросы. Да, я король борделей; нет, ничего подобного; мистер Ховард Хант души во мне не чает, нет, ничего подобного; да, я тоскую по вас, нет, не тоскую — я слишком занят, чтобы о чем-либо думать.

Примите это в качестве извинения и верьте мне. Напишу длинное письмо в ближайшие десять дней.

Безраздельно ваш

Х.Х.

P.S. Только сейчас сообразил, что Ховард Хант тоже Х.Х., если не считать его любимого И. впереди, а Бог свидетель, насколько мы разные. Хью, Харви, Хант и Херрик Хаббард. Я всегда считал X самой своеобразной буквой в английском языке и для подтверждения привожу мнение кокни, которые никогда с ней не ладили, а они люди практичные. Во многих словах эта буква наполовину проглатывается.

P.P.S. Как видите, я не менее зол на вас, чем вы на меня.

Я поспешил отправить письмо, пока не передумал. Потом поехал к себе в номер и попытался заснуть, но от простыней пахло Салли, формальдегидом и мной. После Салли всегда оставался сильный запах, наполовину плотский, наполовину приглушенный дезодорантом, которым не всегда пользовались по назначению.

Едва ли я знал, как быть с Салли. Мы сблизились куда более, чем этого требовали наши чувства друг к другу. И я все больше отлынивал от выполнения своих обязанностей. Если Порринджер при Ханте работал в три раза больше, то я частенько брал тайм-аут для устройства встречи с Шеви Фуэртесом, хотя знал, что она не состоится. Я даже и не предупреждал Шеви. Вместо этого я встречался с Салли. На следующей неделе я поступил точно так же. Человеку моей профессии скрывать это было легко. Агенты часто не являются на встречи. Подобно лошадям они кидаются в сторону при виде летящего листа. Мне приходилось составлять фальшивые отчеты, но это не представляло труда и занимало часа два после очередной встречи с Салли в моем номере в «Сервантесе». В ожидании ее я раздевался и накидывал халат, а она, не успев постучать раз, затем два раза в мою дверь, уже сбрасывала туфли и юбку и впивалась в меня поцелуем. «Клейкие сандвичи», называл я их, когда был не в настроении, но обычно я бывал в настроении и в один миг оказывался нагишом; мы, вцепившись друг в друга, хватая друг друга за все места, устремлялись к кровати, плюхались на матрац под пение пружин, и ее рот смыкался вокруг моего фаллоса. Существует, наверно, сотня разных наименований для члена, но фаллос больше всего подходит для фелляции, а похоть, владевшая Салли, ее полное раскрепощение и ненасытный голод по зубилу янки Хаббарда наделяли этого парня собственным умом, спускали пса с цепи и превращали в дикаря, мародерствовавшего в храме, каким являлся рот Салли, — вот только кто бы назвал это храмом? Она призналась мне однажды после акта, что еще в школе у нее развился аппетит или, вернее, жажда запретного, и к тому времени, когда Салли пришла ко мне, Боже правый, до чего же она научилась утолять эту жажду.

У меня, в свою очередь, появлялись вкусы и наклонности, о которых я не подозревал. Довольно скоро Салли стала подставлять мне свой пупок и свои заросли, и я, сознавая необходимость соответствовать требованиям господства или равенства, утыкался лицом в этот золотистый, словно созданный из сорняков куст. Хотя это имело мало значения, все же упомяну, что он был густой и спутанный. Важно было, что в глубине его были алчные губы, распахнувшиеся мне навстречу, взывая к тому, что сидело во мне, хотя я об этом понятия не имел, пока мой язык не начинал действовать с самозабвением, которое открылось мне, лишь когда я почувствовал потребность перескочить через пропасть, разделяющую два голых зада. Салли становилась близка мне, только когда мой пенис был у нее во рту, а мое лицо — в ущелье между ее ног. Кто может знать, что мы говорили друг другу в такие минуты? Я полагаю, мы обменивались не словами о любви, а говорили о старых ранах и несбывшихся желаниях, а сколько всего этого было! Похоть, решил я, побуждает выбрасывать из себя тонны заурядного, что в тебе сидит. Потом, лежа один в постели, я буду раздумывать, не возникла ли во мне новая заурядность на месте вычищенной старой. Я обнаруживал, что получаю от занятий физкультурой удовольствие и способность к холодному анализу, присущую людям, столь благородно разбирающимся в нюансах несчастий, как Т.С. Элиот.

Теперь о самом акте. Когда мы поднимались с ложа, мокрые от пота и пропахшие кислятиной, все, что было до этой минуты, ударами сердца выбрасывалось из меня. Быстрое траханье заставляет сердце работать как молот и накачать достаточно крови в голову, чтобы изгнать из мозга память о Томасе Стирнсе, герое Элиота… Какое-то время я чувствовал себя счастливым от сознания, что я мужчина, что Салли хочет меня и я доставляю ей удовольствие. Довольно скоро она снова зашевелится. Ненасытной ее не назовешь, но она близка к этому. Перед третьим разом я снова стану думать о Ленни Брюсе; самое скверное в нашей страсти не то, что она притупляется, а сознание, что, когда мы ее утолим, нам не о чем говорить. Мы получали примерно такое же удовольствие от общества друг друга, как двое незнакомых людей, которые сидят рядом в поезде и пытаются наладить разговор.

И тем не менее, при всех недостатках, проходило два дня, и я снова хотел ее. Подобная обстановка едва ли способствовала поддержанию переписки с Киттредж, но начатое дело нельзя бросать.

10 апреля 1957 года

Дорогая моя Киттредж!

Ваше описание Ховарда Ханта оказало мне несомненную помощь, хотя признаюсь, я был таким олухом, что не раскусил его раньше. Но Бог ты мой, как же я был занят. Вы увидели светскую сторону жизни И.Х.Х. (так мы называем мистера И. Ховарда X., когда его нет поблизости), а нам приходится жить с профессионалом, и это молоток в работе. То есть в работе, на которую он нас подвигает. Сам он немало времени посвящает игре в гольф, охоте и рыбной ловле. Нам не приходится осуждать его за это, ибо он развлекается всегда с важными уругвайцами. Приняв на себя роль Майнота Мэхью, он числится первым секретарем посольства и присутствует на всех дипломатических приемах, что, как вы помните, Мэхью препоручал Сондерстрому, Порринджеру и мне. Это одна из произведенных им перемен. Ховард и Дороти (которая занимается ассигнованиями на светские дела, ведя учет деньгам как главный аудитор и управляя приемами, как опытный адмирал управляет флотом) уже перезнакомились с поразительным множеством представителей местного общества. Мы трудились и потели при Мэхью, чтобы завязать (при посредничестве Сондерстрома) несколько полезных знакомств, а Хант всех нас выставил на посмешище. Он каждый уик-энд в каком-нибудь большом estancia[75] охотится на perdiz[76], очаровывая своим американским обаянием очень богатых землевладельцев. Как следствие этого, он вычеркнул привычные интригующие криптонимы (прошу простить за еще одно жуткое слово) вроде ЛА/КОНИК и ЛА/ЗУТЧИК, но объявил, что любой кличке, какую мы выберем, должно предшествовать ЛА. Его седельные сумки, к примеру, именуются ЛА/АСИЕНДАДО. Это большая перемена для нас, традиционалистов, но, знаете ли, он прав. Не так уж много слов начинаются с ЛА, а Хант говорит, что нам понадобится много кличек для намеченных им операций.

Нечего и говорить, большинство новых операций все еще в стадии планирования, но я уверен, что Хант не обманет. Он представил свои верительные грамоты в первый же день появления у нас. Обычно надоедает слушать человека, рассказывающего о себе, и Хант вызвал у меня чувство грусти от сравнения с моей малоинтересной жизнью. Хотя я знаю, что он не может сравниться с Кэлом или Хью, но, Боже мой, в скольких авантюрах он участвовал и в каких интересных местах служил. Я почувствовал такую же зависть, какая владела мной при мысли, что я не попал в Управление стратегических служб. Хант заставил меня осознать, как я молод и сколько нужно жизненного опыта, чтобы стать шефом резидентуры. Так что я проглотил все, что он хотел нам сказать. Киттредж, если вы хотите понять обстановку, в которой мы здесь находимся, воздержитесь от слишком скорой критики. Мужчин куда больше, чем женщин, притягивает активная жизнь.

На вторую неделю после своего приезда Ховард снова выступил перед нами — на сей раз о том, что надо обхаживать элиту, которая стоит в Уругвае у власти. «Возможно, вам порой случится думать, что я приехал сюда охотиться и ловить рыбу на денежки Фирмы. Ничего не может быть дальше от правды. Я хочу, чтобы вы доверяли мне, и потому буду откровенен. Да, я получаю удовольствие от охоты и рыбной ловли. Но запомните, ребята: эти влиятельные уругвайцы торгуют также ружьями и револьверами. Им нравится человек, который может наравне с ними скакать и стрелять. Человек, который может вытащить на удочке бьющуюся рыбину. Черт подери, возможно, я даже поеду с ними в июле в аргентинские Анды кататься на лыжах. Но вы должны знать, какую я преследую цель. Зависть в резидентуре — это яд, так что крепко запомните: шеф резидентуры всегда работает. На любом приеме, каким бы он ни был престижным, я работаю в интересах Фирмы. Проповедь, джентльмены, окончена. Подойдите поближе. У меня есть для вас небольшое задание».

И он раздал нам копии одного и того же сообщения. Вот как оно выглядело:

НГИКЛ РИНИЛ ИксИгрекИДИ ЛИгрекНИгрек И СИгрекРПИ НДжейЛВС БФИгрекИД БИксНБФ ДОЛПН ЮДБЮС БЮЛЗедИ ИгрекСГГД НПЗедВД МОИгрекРИ ИЛПЛЮ

Киттредж, я не переписал даже и половины (там пятьдесят две такие пятибуквенные группы), поверьте: я устал их переписывать. Хант не дал нам кода для расшифровки, сказал, что это дело несложное и мы можем разгадать смысл по периодичности букв. «Текст заслуживает того, чтобы над ним потрудиться, — сказал он. — Потратьте часок сегодня днем и узнаете, что мы готовим».

Ну, должен сказать, мы взбеленились. Этот код нетрудно расшифровать, но требуется время. Порринджер и Кирнс были движущей силой, и я тоже внес свой вклад. А Сондерстром сидел в углу, и такой у него был вид, точно его сейчас хватит удар. Я никогда не видел, чтобы Гас был такой красный. Он ас расшифровки — даже никогда не пользуется пособием по зашифровке и расшифровке, ну а сейчас у нас его просто не было. Наш шеф снова посадил нас за парты и дал домашнее задание.

Когда мы закончили свой труд, Порринджер настоял, чтобы текст был прочитан вслух. «Если Соединенные Штаты хотят выжить, следует пересмотреть давно утвердившиеся концепции игры по правилам. Нам следует развить эффективные службы разведки и контрразведки и научиться разрушать, устраивать саботаж и уничтожать противника более умными, изощренными и эффективными методами, чем те, какие противник применяет против нас».

«Мать пресвятая Богородица, — произнес Сондерстром, — да ведь он же заставил нас расшифровывать доклад Дулиттла!»

Вы можете, Киттредж, представить себе такое? Кто из нас не знаком с этим текстом, но Ховард заставил нас собирать горошины ножом. На другое утро Нэнси Уотерстон по приказу шефа повесила над каждым из наших столов кусок белого картона размером восемь на десять с тщательно отпечатанными пятьюдесятью двумя группами из пяти слов. По всей вероятности, мы до конца нашего двух- или трехлетнего пребывания здесь должны работать, имея перед глазами доклад Дулиттла, зашифрованный простейшим кодом Саймона. Я не знал, что думать: считать ли Ханта нарождающимся гением или же третьеразрядным злоумышленником. Надо же, доклад Дулиттла! Он нас поразвлек за пивом в тот вечер. «Торжественно обещаю разрушать, устраивать саботаж: и уничтожать наших врагов…» — начинал один; «более умными, изощренными и эффективными методами…» — подхватывал другой; «чем те, какие применяются против нас…» — заключал третий. После чего Порринджер, Кирнс и я торжественно возглашали: «Вэ эл а вэ эл — икс ди эф ди эн — бэ вэ и а вэ», перечисляя по порядку буквы последних трех групп. Знаю: настоящие варвары-школьники, но мы от души веселились. В эти минуты даже Порринджер мне нравился. Он язвительный малый. Он сказал мне: «Сондерстром хочет, чтоб его перевели».

«Откуда ты знаешь?»

«Знаю».

Это было свыше двух месяцев тому назад — ох, Киттредж, я теперь вижу, как давно я вам не писал, — и теперь я могу сказать вам, что Порринджер был абсолютно прав. Через месяц после того, как Хант прибыл к нам с Великого Белого Севера, Сондерстром сумел получить перевод в Анголу. Это было тяжело для его жены, толстухи ирландки, которая не выносит жары и обожает сидеть на мягких диванах — боюсь, плетеная для прохлады африканская мебель оставит шахматные квадратики на ее гладкой заднице, — но Ангола была единственным местом, куда можно было немедленно перевестись в качестве заместителя резидента, и Сондерстром сказал нам, что думает через год стать там шефом. Бедняга Сондерстром! Боюсь, это у него не выйдет. Он не говорит — как там называется их язык? — по-ангольски. И однажды он уже считал, что получит место Мэхью. Я начал понимать, какой жесткой может быть Фирма, а впрочем, такой она и должна быть. Так или иначе, я сейчас не столько восхищен проницательностью Порринджера, сколько огорчен отсутствием таковой у меня. Конечно же, Сондерстрому нечего было здесь делать. Хант забрал себе все его функции — гольф и светскую деятельность — плюс все то, чего Гас не делал и не мог делать, например, общение с очень богатыми владельцами ранчо в пампасах. Более того, к концу первого месяца пребывания здесь Ханта стало ясно, что он установи более прочные, более крепкие отношения с Сальвадором Капабланкой (помните ненадежного начальника полиции в истории с Гомесом?), чем это удалось Сондерстрому. По словам Порринджера, Хант решил схватить крапиву голой рукой. В качестве первого секретаря посольства (вы помните, это прикрытие Ханта) он пригласил шефа полиции на ленч и сразу после кофе, в ответ на любезный вопрос Капабланки: «А теперь, господин секретарь, скажите, сэр, чем я могу вам услужить?» — Хант ответил: «Все очень просто, Сальвадор, поставьте для меня подслушивающие устройства в парочке посольств. Советском, польском, восточногерманском, чешском. Для начала этого хватит».

Порринджер говорит, Капабланка сразу сник.

«Ах, значит… — сказал он. — Ах, значит, вы…»

«Да. Я из ЦРУ, — сказал Хант. — Вы же не считаете, что я похож на этих лоботрясов из Госдепа, верно?»

Слово «лоботрясы», судя по всему, было лихо выбрано. Капабланка хохотал так, будто сидел за ленчем с Бобом Хоупом[77]. (Кстати, нос Ханта, похожий на лыжный трамплин, сразу приводит мне на память Боба Хоупа.) Но по словам Порринджера, Капабланка так смеялся из страха. Репутация нашего ЦРУ отбрасывает длинную тень. Даже здешний шеф полиции считает, что отправить человека на тот свет для нас все равно что щелкнуть пальцами. (Ну и хорошо, что они не знают, насколько мы придерживаемся закона.) Так или иначе, Хант играл на этом страхе. Далее он сказал: «Сеньор Капабланка, как вам известно, эти подслушивающие устройства могут быть установлены mit или mitout[78]».

«Mit или mitout? Объясните, пожалуйста, сеньор Хант!»

«Mit или mitout вашей помощи».

«О, понял». — Капабланка снова рассмеялся.

«Но если мы это вместе сотворим, навар поделим».

«Мне придется сказать об этом президенту Батлье».

«Сото по?»[79] — сказал Ховард, и они обменялись рукопожатиями.

По пути с ленча Хант внимательно выслушал Порринджера. Овсянка считал, что Батлье слишком антиамерикански настроен и сотрудничать не станет, но слишком бесхребетен, чтобы помешать нам установить подслушивающие устройства. А вот заместитель шефа полиции Пеонес, который тоже присутствовал на ленче, может быть завербован. Порринджер сообщил Ханту, что он девять месяцев разрабатывал Пеонеса. (Почему всегда требуется девять месяцев на то, чтобы завербовать агента?) Это еще одна шуточка из тех, какие ходят в нашей резидентуре. Хант торжественно пожал Порринджеру руку. «Это будет попадание номер один», — сказал он. И действительно, Киттредж, так и получилось. Пеонес у нас в сетях начиная с февраля. Шоколадка для Порринджера.

После этого ленча Сондерстром ускорил свой отъезд. Они с Хантом держались друг с другом любезно, но не шагали в ногу. Теперь Сондерстромы уехали, и Порринджер исполняет обязанности заместителя, рассчитывая получить этот пост. Его скрупулезность в деталях и знание внутриполитической обстановки будут хорошо подкреплять Ховарда.

Кстати, я провел интересный вечер у Порринджеров пару недель назад. Его жена — серьезный игрок в бридж и в Штатах участвовала в национальных играх. Осев здесь, она вступила в Клуб бриджистов Монтевидео, что вынудило ее изучать испанский — «Yo declare tres corazones»[80]. Порринджеры пригласили мне для компании одну из картежниц Салли, морщинистую семидесяти- или семидесятипятилетнюю дуэнью, которая прилично говорит по-английски и с настоящим азартом играет в карты. Я играю как школьник, Порринджер чуть лучше меня — так мы провели вечер. Как вы заметили, я обхожу молчанием еду. Салли — увы! — никакой повар, и нам было подано тушеное мясо, которое, казалось, варили в воде, оставшейся после мытья посуды, это напоминало еду в Сент-Мэттьюз. Позднее, во время бриджа, дети время от времени просыпались в своей сугубо американской спальне с узенькими кроватями-нарами, заваленными поломанными игрушками, — я обнаружил это, когда сидел вне игры и мне пришлось укладывать в постель младшую девочку после того, как она сходила на горшок. Почему я пишу вам об этом? Да потому, что наш американский образ жизни кажется мне не менее странным, чем марсианский. (Признаюсь, я представил себе спальню Кристофера через два-три года. Пожалуйста, никаких поломанных игрушек.)

Банальность вечера у Порринджеров была сглажена удивительным открытием насчет Шермана. Его дом выглядит как и следовало ожидать: серые портьеры, мебель светлого дерева, обеденный стол с крышкой из формики и такие же стулья, некрашеные полки, набитые книгами и бумагами, — словом, все так, как в обиталище студента последнего курса на Среднем Западе. Даже коврик из сшитых соломенных квадратов. Причем обтрепанный. Порринджеры привезли из Вашингтона всю свою мебель, так как за перевозку платит Фирма. (Это дало мне представление о том, как живут наши скромные американские семьи по всему земному шару.) Так или иначе, среди этой вполне предсказуемой обстановки у Порринджеров стоит стеклянная горка с восемью раскрашенными яйцами. Они замечательно выполнены. Вокруг одного обвивается пейзаж с деревьями и прудом. На другом изображен готический замок, озаренный луной, сияющей сквозь лиловый лес. Яйца стоят отдельно, и все они необыкновенно хороши — расписаны человеком, который умеет владеть тонкими кисточками с одной или двумя ворсинками. Затем я узнал, что яйца хранятся в горке, так как, поведала нам Салли, Шерман сумел высосать содержимое каждого через крошечную дырочку в скорлупе. Опустошив яйцо, он его раскрашивает. Любит риск, связанный с возможностью раздавить хрупкую скорлупку. Достаточно одного неосторожного движения — и весь твой труд погибнет.

«Хотите посмотреть эти потрясающие вещицы поближе?» — спросила Салли.

Приготовьтесь к самому страшному. Шерман протянул мне первое яйцо, и оно упало между нами на пол. У меня было такое чувство, точно разбился птенчик. Бывает, Киттредж, что такое происходит от неуклюжести, а бывает — от вмешательства третьей силы. Происшедшее у Порринджеров принадлежало к последней категории. Скорлупка вырвалась из руки Шермана и, клянусь, по собственной воле полетела в пространство.

Ну, я извинялся так долго, что у меня возникло ощущение, будто я жую аспирин, а Порринджер только пожимал плечами. Глубоко в нем закипала такая ярость, что она затопила всю его душу, сколько он ни старался ее подавить. Пошли прахом, я уверен, пять, а то и десять часов безупречной работы, и ничего нельзя было поделать. По истечении бесконечно долгого для меня, но, наверное, достаточно короткого для него времени Шерман сумел обуздать свои чувства и сказал: «Ну, не надо так уж огорчаться. Это мое наименее любимое яйцо. Я всегда вынимаю его первым, чтобы дать подержать гостю». Учитывая все обстоятельства, должен признать, что Порринджер проявил снисходительность.

Уже поздно, а я не могу послать письмо, оканчивающееся на такой ноте. Так что задержу его, завтра допишу и отошлю вам.

Ваш слуга на контрактной основе

Х.Х.

11

11 апреля 1957 года

Понять не могу, зачем я описывал вам эту ужасную историю с яйцом, хотя нет, знаю. Пишу это, а причина мне уже известна. Дело в звуке, с каким яйцо шмякнулось о кафельный пол. Будучи пустой скорлупой, оно рассыпалось с печальным мягким звуком. И звук этот не выходит у меня из головы. Как-то раз, на одном из Четвергов высокого уровня, Хью сказал нам, что у древних египтян есть пословица: разница между правдой и ложью не тяжелее перышка.

Хватит об этом! Волнующая новость: у нас теперь есть наблюдательный пост рядом с русским посольством, и это самое большее, что мы сумели осуществить. Опять-таки это заслуга Порринджера, поскольку мы получили этот пост благодаря Пеонесу, однако сам факт его появления следует приписать Ховарду и его стараниям нас разбудить. Я не описывал вам Пеонеса, но он бы вам не понравился. Он толстый, очень самодовольный, наполовину испанец, наполовину итальянец, с могучими — при среднем росте — плечами и ногами. Большие черные усы. Откровенно смуглый. От него пахнет скотиной, что он перебивает духами. Пеонес знает все публичные дома в Монтевидео и обходит их в поисках новых талантов подобно тому, как помощник тренера в колледже ходит по школьным футбольным состязаниям в поисках будущих игроков. Ну а Порринджер, как я выяснил, что-то вроде маньяка по части публичных домов. Он посещает их куда чаще, чем я. А я остепенился. Честно говоря, слишком много работаю. И вот Порринджер подружился с Пеонесом, шатаясь по борделям. Это не самый благоразумный способ вербовки агента, но в данном случае надежное средство установить дружеские отношения. И пожалуйста, не говорите — бедная Салли Порринджер. Я уверен, у Шермана есть основания так себя вести.

Месяца три назад Овсянка предпринял попытку подцепить на крючок Пеонеса. При этом следует учесть, что Пеонес ненавидит Капабланку и систематически заливал ему насчет Сондерстрома и Порринджера. Уверял, что они оба чистокровные госдеповцы. Представьте себе его замешательство (да и Овсянки тоже), когда Ховард напрямик сказал Капабланке, что ленч устроен на средства разведки Северного Колосса. Пеонес после этого ленча был вне себя, но тут проявил свои таланты Порринджер. «Посмотри, Педро, фактам в лицо, — сказал он ему (полное имя Пеонеса — Педро Пеонес), — сколько месяцев мы над тобой работали, а ты так к нам и не присоединился. Я пытался сдержать шефа, но он потерял терпение. Он хочет знать безо всяких увиливаний: сколько, по-твоему, ты должен получать, чтобы быть с нами?»

«У нас есть поговорка, — сказал Пеонес. — Деньги могут все купить, кроме порядочности».

«А мы говорим: „У каждого человека своя цена“».

«Моя цена спрятана. Глубоко».

«Где же?»

«Что ж, скажу тебе, Шерман, это маленький секрет, но я тебе скажу: она в моих cojones[81]».

Знаете, Киттредж, не думаю, чтобы разговор был таким, как мне пересказал его Порринджер. Цена Педро Пеонеса наверняка запрятана в его массивном органе. Говорят, в борделях Монтевидео была девица, такая красавица и такая талантливая, что года два назад она отправилась на заработки в Гавану. Теперь она стала легендой от Карибского моря до Южной Америки. Ее зовут — это ее рабочее имя — не больше и не меньше, как Либертад Да Ленгуа (что, по-видимому, означает не «Свобода слова», а скорее «Ах, Свобода! К вашим услугам язык!»).

Выяснилось, что Либертад последнее время стала переписываться с Пеонесом. Она его большая любовь. И если Центральное разведывательное управление вернет ее из Гаваны в Монтевидео — по ее собственной воле, конечно, — то он, Пеонес, готов служить управлению. Многое в Уругвае — через Пеонеса — будет в нашем распоряжении: нужные правительственные служащие, досье на частных лиц, телефонная компания, посольства и информаторы, работающие на полицию в левых организациях. В заключение Пеонес сказал: «Моя страна будет вашей».

Порринджер принес это предложение в резидентуру. Пеонес дал большие обещания, но сможет ли он их выполнить? После того как девицу привезут сюда, мы уже едва ли сможем ее депортировать. А что, если Пеонес не сдержит слова? Более того, мы можем себе это позволить? Если эта Либертад так хорошо устроена в Гаване, ее переселение может оказаться непозволительно дорогостоящим. Нет. Но Пеонес обещает, что это не будет стоить немыслимых денег. Девица искренне хочет вернуться к нему. Это любовь настоящая, говорит он Порринджеру.

Более того, говорит Педро, на нас падут лишь расходы по переезду. А как только она прибудет в Уругвай, он устроит ее в один из нескольких хороших домов (борделей), которые он контролирует. И она станет Ла Монтевидео, звезда суперлюкс.

Итак, немало телеграмм было послано и получено по поводу предполагаемых расходов. Возможно, они окажутся не столь высокими, как мы опасались. (Двух тысяч долларов будет достаточно, чтобы перевезти сюда девицу первым классом вместе с багажом.) А кроме того, И.Х.Х. знает, как обойти соответствующие места в Туманной низине. Я вскоре узнал, что один шеф резидентуры получает в ответной телеграмме кукиш, а другой, вроде Ховарда, в такой же телеграмме получает кудрявую «капусту». Вы правы: Хант все время говорит о деньгах и знает больше синонимов для чеков и наличности, чем любой известный мне человек. «А Либертад имеет представление о том, сколько потребуется затычек, чтобы переправить ее зад сюда?» — цитирую одно из его высказываний. Деньги он называет «капустой» и «лягушачьими лапками», «тачками» (это серебряные доллары) и «фартингами». «Боуби», «загореликами», «боливарами». Очень забавно слушать Ханта, когда он разойдется.

К моему удивлению, самым крупным препятствием оказалась резидентура Гаваны. Ховард подозревает, что Карибский сектор использовал Либертад для спецзаданий, но он знает, где за какую веревочку надо дернуть, и тупик преодолен. Мы ее получим. Нас только немного удивляет, зачем Гавана бросала в механизм песок.

Словом, Педро теперь счастлив — у нас в резидентуре даже появился новый термин для определения крайне эмоционального состояния: делириум Пеонес. В порыве великодушия — девица-то ведь еще не прибыла — Педро уже установил «жучки» на телефоны своего ненавистного начальника Капабланки. Наш пост подслушивания немедленно дает нам подтверждение наших догадок: Луис Батлье, глава правительства Уругвая, даже еще больше просоветски настроен, чем мы предполагали, а Капабланка — его приспешник. Мы уже догадывались об этом, но подтверждение догадки все равно что хороший обед для пустого желудка.

Затем последовал суперприз. Получив телеграмму о том, что Либертад в пути, Пеонес произнес перед Порринджером небольшую речь. «Шерман, — сказал он, — я верю в непреходящие ценности. И самая высокая для человека ценность — быть caballero[82]. А какой я caballero, ты скоро увидишь».

И знаете, он сдержал слово! У него была готова для нас награда. Примерно год назад он снял виллу, расположенную рядом с русским посольством на бульваре Испании. Последний год Пеонес решил не наживаться на аренде — брал с семейства, которому сдал виллу, ровно столько, сколько требовалось, чтобы оплатить расходы по ее содержанию, а семейство за это согласилось освободить помещение, получив предупреждение за неделю. Чутье подсказывало Пеонесу, что мы много дадим, чтобы поселить наших людей в таком доме, но он не предпринимал никаких шагов, пока не убедился, что мы ему верим и привезем его Либертад в Монтевидео.

Будь Сондерстром все еще здесь, у него такое предложение вызвало бы сомнения, а Хью посмотрел бы на это как на испорченное мясо. Даже Гэтсби и Кирнс высказали сомнения: что, если вилла, находящаяся рядом с русским посольством, поставлена КГБ на прослушивание и Пеонес нас туда затягивает?

Хант разбил все их доводы. Мы используем этот дом только в качестве наблюдательного поста за советским садом, пока несколько сотрудников безопасности не прилетят и не проверят его. Даже если русские поставили виллу на прослушивание, они все равно ничего ценного не услышат.

Нет, решаем мы, нет, так не будет, если мы посадим туда толковых людей. Это должны быть люди, которые не знают нашего дела, но обладают достаточным терпением и могут сидеть часами у окон за занавесками, всегда готовые взять нашу кинокамеру «Болекс» и снять всякого, кто входит в посольство или выходит из него. Хотя уже поздновато для устройства приемов на свежем воздухе, однако в апреле здесь теплее, чем в Вашингтоне в октябре, так что несколько приемов в саду под нашими боковыми окнами еще может произойти до того, как наступят холода. Ясное дело, нам надо срочно найти нужных жильцов. Но где? Положиться в этом на Пеонеса мы не хотели.

Хант решает взять за шкирку Горди Морвуда, и вскоре в вилле поселяются престарелые родители с тридцатилетней дочерью. Это евреи-эмигранты, бежавшие от нацистов и приехавшие в Монтевидео в 1935 году или около того. Фамилия их Боскеверде, насколько я понимаю, переведенная с немецкого. Первоначально их звали, наверное, Грюневальд. Однако Хаймана они не превратили в Хайме. Так что наши жильцы — Хайман Боскеверде и его жена Роза. Дочку зовут Грета. Они называют ее Гретель. Это застенчивая, очень неприметная пара с робкой некрасивой дочерью, но они очень дружны. Если дочь чихает — мать вздрагивает. Я все это знаю, потому что Ховард назначил меня быть им поддержкой.

Видите ли, мы не должны говорить с Боскеверде по-английски — а жаль, потому что они неплохо им владеют, но это может их выдать, если КГБ установил в вилле микрофоны. Вот почему было принято решение использовать меня. Немецким я владею не так уж хорошо, но выхожу из положения и говорю с сильным испанским акцентом. Мы надеемся — если КГБ слушает, — что они примут меня за испанского приятеля Боскеверде, очень старающегося говорить без акцента.

Так или иначе, мои обязанности просты и невелики. За право жить на вилле бесплатно Боскеверде обязаны все время — с шестu утра до темноты — держать кого-нибудь возле установленной на треножнике кинокамеры. Поскольку дочь работает библиотекаршей, она, я полагаю, проводит меньше времени у камеры, чем ее родители. Я посещаю их раз в два или три дня, приношу новую пленку и уношу отснятую. Полученный материал проявляют в спецлаборатории, а затем я сажусь у проектора, напротив экрана, и изучаю прибывающих и выходящих из главных ворот советского посольства, давая номер каждому новому лицу. Затем пленка отправляется диппочтой в Аллею Тараканов, где отдел Советской России имеет возможность выяснить, кто есть кто, и посмотреть досье на этих людей. После того как мы получаем то, что они обнаруживают, жизнь у нас становится интереснее. Одно из лиц принадлежит, например, высокопоставленному сотруднику КГБ. Он пару раз приходил в посольство, всякий раз выходил оттуда через полчаса и улетал в Париж, что мы смогли выяснить в паспортном контроле благодаря ЛА/БРАДОРУ-2. Мы, конечно, не знаем, зачем он приезжает, но у отдела Советской России появилась еще одна соломинка для гигантского гнезда КГБ.

Другое дело — приемы в саду. До сих пор были сфотографированы два, и я просматриваю пленки с таким вниманием, словно сижу на берегу озера и любуюсь игрой света на воде. Понять, что изображено, бывает трудно, так как Боскеверде не слишком умелые фотографы и снимки похожи на домашнее кино, снятое с применением телефотолинз. Переходы столь же резкие, как в боксе, когда противник отбрасывает тебя на другой конец ринга. Тем не менее я просматриваю пленки снова и снова, выискивая ключи для понимания взаимоотношений между персоналом посольства, и сказать вам не могу, как много это отнимает времени. У меня такое чувство, будто я смотрю фильм Роберто Росселини. Меня так и подмывает рассказать вам побольше, но, пожалуй, лучше подождать до следующего приема, который намечен на субботу. На него приглашены сотрудники американского посольства — посол не пойдет, вместо него отправится Хант в качестве первого секретаря и, наверное, возьмет меня с собой как своего помощника. Настоящий сюрреализм — присутствовать на приеме и беседовать с русскими, все время зная, что потом сможешь сколько душе угодно изучать их. Ховард взвешивает все «за» и «против». Он опасается, что русские могут узнать мой голос, если они действительно прослушивают виллу. На будущей неделе сообщу вам, к чему он пришел.

А пока опишу наших жильцов. Как я уже говорил, они живут бесплатно, и Хайман для пополнения своего кошелька дает уроки иврита нескольким маленьким евреям, которые готовятся к Бар-митцва. Эти Боскеверде меня положительно зачаровывают. Они первая еврейская семья, с которой я общаюсь, и все, что они делают, мне интересно. Когда я прихожу вечером, они почти всегда пьют чай из стаканов и часто едят легкий ужин. Иногда это холодная селедка со сметаной и луком, и вся комната пропахла этим запахом, хотя его не назовешь неприятным. Они всегда предлагают мне поесть с ними, и я всегда отказываюсь (поскольку мои инструкции запрещают долгие беседы с ними, а тем более разговоры по поводу пленок и оборудования. Боскеверде знают, что надо молча передавать отснятое.)

Случается, кто-нибудь из учеников Хаймана занимается с ним в алькове, удаленном от фотоаппарата, и я вслушиваюсь в то, как они повторяют друг за другом слова на иврите, словно каждое слово — магическое. И мужчина и мальчик — оба в ермолках, и в этом тоже заключена для меня какая-то тайна. Подумать только! Они готовятся к Бар-митцве посреди всего этого! Перед уходом пожилая женщина останавливает меня в передней и шепчет прямо в ухо с сильным немецко-еврейским акцентом: «Пожалуйста, хорошенько заботьтесь о мистере Морвуде. Он для вас так много работает».

«Ja, — говорю я, — a, si[83]». — Улыбаюсь и ухожу, шурша отснятыми пленками в бумажном пакете. (Оттуда торчит еще и длинный батон.) И я прохожу три квартала до взятой из гаража посольства машины, пару раз останавливаясь, чтобы проверить, не идут ли за мной. Пока что — nicht[84]! Вот и хорошо. У меня такое впечатление, что виллу не прослушивают. Советские люди считают просто ненужным работать на уровне, поддерживаемом в Берлине.

По дороге к себе в отель я все время думаю о евреях. Они только на одну восьмую висят на мне, а у меня странное чувство, будто я целиком отвечаю за них.

Пора в постельку. Привет моему крестнику, а также вам и вашим.

Гарри.

12

14 апреля 1957 года

Дорогая моя Киттредж!

Прием в саду завтра, и Хант решил, что я должен сопровождать его. Он, безусловно, человек смелый, и мне это приятно. Я знаю обстановку, я хорошо потрудился и имею право на награду. Конечно, мне придется в будущем быть втройне осторожным, посещая Боскеверде или же передать их Кирнсу или Гэтсби (которые, кстати, ревниво относятся к тому, что Хант проявляет ко мне благосклонность, — Вы были, безусловно, правы на этот счет), но если все взвесить, то я доволен. Потягивать коктейли в стенах противника — многие ли могут этим похвастаться?

В результате сегодня навалилась уйма работы, и я рано уехал, а сейчас почувствовал настоятельную необходимость снова взяться за перо и написать вам. Моя работа столь многогранна — мне кажется, что я даю вам представление лишь об отдельных ее моментах. К примеру, со дня своего приезда Хант стал интересоваться моей работой с ЛА/ВИНОЙ. Довольно скоро он стал давать мне тексты для передачи команде ЛА/ВИНЫ. Ховард хочет, чтобы они написали буквами в пять футов вышиной: MARXISMO ES ODIOSO[85] или — настоящая бомба! — MARXISMO ES MIERDA [86].

«Ховард, — сказал я ему, — не думаю, чтобы эти ребята согласились писать „mierda“. Хоть они и выросли в трущобах, но такого не потерпят».

«Язык копрологии принят в бедных странах, — возразил Ховард. — Дай-ка я расскажу тебе, что китайцы делали с японцами во время войны». И рассказал длинную историю о том, как Управление стратегических служб давало китайским ребятишкам баллончики с вонючим распылителем, мальчишки подкрадывались к гуляющим японским офицерам и опрыскивали им брюки. Через пять минут от офицера начинало вонять, как из выгребной ямы. «Представляете, как это унизительно для японца!» — заключил И.Х.Х.

«Да, — сказал я, — это поучительная история».

Хант чувствует мое сопротивление и на какое-то время отступается.

Но все равно торопит. Он хочет, чтобы я подстегнул Шеви Фуэртеса, а я противлюсь. Мы с Шеви отлично ладим. Для моих преданных читателей в Спячке я отослал довольно подробную характеристику высших чиновников КПУ, а также картину того, какие группы КПУ связаны с какими профсоюзами и т. п. Порринджер, трудившийся здесь последние два года, утверждает, что материал у меня хороший, но не новый; мне не хотелось бы думать, что он сказал это в отместку за разбитое яйцо. Так или иначе, Ховард хочет, чтобы я подстегнул Шеви и уговорил его поставить парочку микрофонов в конторе КПУ. Дело это нетрудное. Надо только заменить нынешние старомодные электророзетки на стенах (похожие на белые фарфоровые дверные ручки) на новые, которые внешне выглядят точно так же, но в них встроены миниатюрный микрофон и электропередатчик. Гэтсби сумел снять помещение в административном здании неподалеку от штаб-квартиры КПУ, где можно посадить людей, которые будут заниматься прослушиванием, так как у передатчиков ограниченный радиус действия. Таким образом, сказал Хант, у нас все готово — дело за Шеви.

Беда в том, что помещение КПУ хорошо охраняется. Шеви раз в неделю дежурит в главном кабинете. Он и еще один коммунист ночуют там. Поскольку в КПУ буквально помешаны на безопасности, эти двое все время должны быть вместе. Они даже не ходят в уборную, которая находится в коридоре. Им ставят в комнате ведро. Это правило они, однако, нарушают. Один раз за ночь напарник Шеви проводит минут десять в уборной. Вот на это-то и следует рассчитывать. За эти десять минут Шеви мог бы заменить фарфоровые розетки на наши. Но при неудаче я даже думать не хочу, что будет с Фуэртесом. Едва ли его покалечат, но имя его будет навсегда погублено. (В собственных глазах он уже погиб.) Мне, конечно, приходится взвешивать, не слишком ли я оберегаю своего агента. Это не лучше чрезмерной беззаботности. Так или иначе, на меня давят, чтобы я подтолкнул Фуэртеса, и, полагаю, я это сделаю. Хант хочет, чтобы мы шевелились во всех направлениях. Например, Гэтсби принял от Порринджера контакт в центристском профсоюзе, который держит нас в курсе того, что происходит в левых профсоюзах. Хант хочет большего. «Мы здесь для того, чтобы вести войну с красными, — говорит он, — а не для того, чтобы следить за их социальным прогрессом». И Гэтсби подтолкнули воспользоваться вонючими бомбами. Пара левых митингов была недавно разогнана правыми студентами, которых Гэтсби (с помощью Горди Морвуда) завербовал за последние три месяца. Хант утверждает, что, придерживаясь формулы: «Кто? Я?», получаешь удвоенный результат. «Тогда тот, против кого ты действуешь, чувствует себя инфантильным, младенцем. Ведь именно беспомощные младенцы живут среди такого запаха. Таким образом, рабочие лидеры теряют способность воспринимать себя всерьез. А это может вывести человека из строя».

Гэтсби, которого, по-моему, я вам не описывал, светловолосый, с мелкими чертами лица, веснушчатый — словом, самый заурядный. Он никогда не бросался в глаза, даже с усами, которые были почему-то темные и резко контрастировали со светлыми волосами, тем не менее Хант убедил его их сбрить. Так что теперь Гэтсби стал совсем неприметным.

Последние несколько слов о вонючих бомбах. Мы снабдили ЛА/ВИНУ-1 — 7 пульками. Хант утверждал, что это поднимет моральный дух моих ребят. К моему удивлению, так и получилось. В последний раз, когда ЛА/ВИНА-1 — 7 вышли на улицу, они устроили настоящую драку с компанией леваков, которых прежде боялись, а теперь пульки, судя по всему, сделали свое дело. В свою следующую вылазку ЛА/ВИНЫ намереваются написать «MARXISMO ES MIERDA» на стене склада почти в центре города.

Слова «следующая вылазка» напомнили мне о том, что Порринджеры тоже идут в советское посольство на прием в саду. Я чувствую себя Энтони Троллопом[87]. Сумеет ли Херрик Хаббард убедить миссис Порринджер потанцевать с русскими?

Всегда ваш

Гарри.

15 апреля 1957 года

Киттредж!

Жалею, что отправил вам вчера то письмо. Теперь вы ждете от меня новостей, а мне нечего сообщить. Русские отменили прием. Сослались на то, что их резидент Самойлов болен гриппом. Полная ерунда. Мы-то знаем. Сверились у Боскеверде и выяснили, что Самойлов в то утро несколько раз входил в посольство и выходил из него. Кого же, можете вы спросить, мы послали к Боскеверде средь бела дня? Для этого существует гениально придуманная хитрость — еще одна заслуга непопулярного мистера Морвуда. Горди заглядывает к двенадцатилетнему племяннику Боскеверде, когда хочет вызвать Хаймана к телефону-автомату. Поскольку мальчик живет неподалеку от виллы, он отправляется в своей ермолке к своему наставнику, который учит его ивриту. Из таких вот мелочей состоит палитра шпиона. Мне б хотелось, чтобы Горди пользовался большей любовью — у него столь многому можно научиться!

Вот каким путем Боскеверде дал нам знать, что Самойлов жив и здоров. Пока мы еще не можем сказать, почему отменили прием. Мы сообщили об этом в Спячку, а те — в отдел Советской России. Их аналитики пришли к выводу, что дружественные жесты Хрущева по отношению к Западу имеют целью приостановить наращивание ядерного потенциала НАТО. И приглашение, которое мы получили здесь, в Монтевидео, было одним из ходов в задуманном маневре. Однако за ночь что-то произошло, и оливковая ветвь была взята назад. Проверка, проведенная по советским посольствам во всем мире, показала, что отменены были только междусобойчик в Монтевидео и прием в Иоганнесбурге, на который тоже были приглашены люди из нашего посольства.

После трехстороннего обмена телеграммами был сделан следующий вывод: таким путем русские дают понять, что наступило не серьезное, но легкое похолодание в отношениях. Потому и был отменен прием, что по большому счету куда лучше, чем если бы в приглашении отказали только американцам. Господи, надо же ухлопать на это целый день! Я немало взбешен. А Барри Кирнс и того хуже. Ему все утро и весь день пришлось расшифровывать и зашифровывать телеграммы, которыми мы обменивались с отделом Советской России. А если Кирнс допускает малейшую ошибку, что не так трудно, Кислятина ведет себя премерзко. (Однако, чтобы просто добраться до нее, надо набирать код, который каждый час меняется.) Кирнс же забыл, что Вашингтон недавно перешел на летнее время и теперь уже отстает от нас не на час, — представляете, как приходится крутиться! Ошибка Кирнса вынудила Кислятину потерять целых полчаса, пока отыскали его телеграмму в большом контейнере не дошедших до адресата телеграмм. Вот часть их ответа:

СЛЕДР АЗПРО СТАВЬ НОМЕР СВОЕГ

ОУДОС ТОВЕР ЕНИЯИ ДИОТА

Избавляю вас от чтения всего текста милого послания. Отдел СР, должно быть, состоит из близоруких очкариков с носом как у дятла, сонных и наполовину лысых.

Бедняга Кирнс! Я вам не описывал его, но это наш неудачник. Он шести футов четырех дюймов ростом и весит слишком уж много, наверно, это самый тяжелый человек в управлении и при этом рыхлый, как желе. Не знаю, как он мог играть в гольф с Сондерстромом, хотя, по слухам, он умеет забить длинный мяч и, случается, трюкачит в подаче, но положиться на него все же можно. Однако его мешок для гольфа собирает теперь пыль. Под недоброжелательным оком Ханта недостатки Кирнса начинают вылезать наружу. Он быстро паникует и может нарушить установленную процедуру связи. С медвежьей ловкостью он пытается шутить со Спячкой. Ему не хватает умения составлять телеграммы, я бы даже назвал это отсутствием лихости. А вот у Ханта она есть. Вот что на прошлой неделе послал Ховард в сектор Аргентины — Уругвая:

НИКТО МНЕ ЭТОГО НЕ ГОВОРИЛ, НО, ПО-МОЕМУ, СЕГОДНЯ ДЕСЯТАЯ ГОДОВЩИНА СУЩЕСТВОВАНИЯ НАШЕЙ УРУГВАЙСКОЙ РЕЗИДЕНТУРЫ. ПРИНИМАЕМ С БЛАГОДАРНОСТЬЮ ПОДАРКИ И ПОЗДРАВЛЕНИЯ. ДЕНЕГ НЕ ПОСЫЛАТЬ.

Я понимаю, такой юмор едва ли рассмешит вас, но, учитывая наши часто натянутые отношения со Спячкой, эта телеграмма не может не вызвать улыбки. Вот что нам прислали в ответ:

СОГЛАСНЫ ЛИ ПРИНЯТЬ ТРИДЦАТЬ ТЫСЯЧ АМЕРИКАНСКИХ МОНЕТ ВМЕСТЕ С ПОЛОЖЕННЫМИ ПОЗДРАВЛЕНИЯМИ С НЕДОПЕЧЕННОЙ, ПРЕЖДЕВРЕМЕННО (КАК ВСЕГДА) ВЫНУТОЙ ИЗ ПЕЧИ РАБОТОЙ.

Ну, я распсиховался, хотя эту телеграмму и писали за шесть тысяч миль от нас. Я чувствую, как зашевелились ваши фурии. Киттредж, постарайтесь простить меня за разочарование, какое доставило вам это письмо.

Гарри.

19 апреля 1957 года

Гарри!

По-моему, я — несостоявшийся куратор. Когда я жду информации и не получаю ее, мне приходится сдерживать такую бурю страстей, что я убеждена: в жилах моих предков Гардинеров текла кровь друидов. Ваше последнее письмо я не могу назвать иначе, как нудотой. Ну какое мне дело до вашего третьеразрядного шефа и его наполеоновских мочеиспусканий в уругвайский писсуар? Его телеграммы соответствуют уровню его интеллекта. Ваша высокая оценка этой посредственности представляется мне нелепой.

Я пишу эти строки за столом Проститутки и смотрю на вашу брошь. Заметьте, я впервые назвала Хью тем именем, под каким он известен. Интересно, какое гордое прозвище будет у Кристофера? ШЛЮХА? МОГИЛЬНЫЙ КАМЕНЬ?

Малыш заплакал. Крикнул еще. И еще. Это потому, что я назвала его МОГИЛЬНЫМ КАМНЕМ. Его жизнь — это частица моей будущей смерти.

Брошь

Ваша Брошь.

20 апреля 1957 года

Дорогой Гарри!

Если можете, забудьте вчерашнее письмо. Я отправила его сразу же, как только кончила писать, и не помню, что там было. Все в нем лишь наполовину правда. У меня бывают припадки как при мигрени, вот только голова не болит. Просто наступает временная амнезия.

Расстались ли вы уже с той девочкой из публичного дома или глубоко увязли в ней?

Я опасаюсь худшего.

И, право, не хочу больше с вами переписываться.

Это приказ.

Прекратите всякую связь со мной.

Хэдли Киттредж Гардинер-Монтегю.

Если бы я поклялся, что не буду пользоваться непрослушиваемым телефоном для связи с Проституткой, то сейчас клятву пришлось бы нарушить. Однако наш непрослушиваемый телефон хранился в запертом чулане, в кабинете Ховарда Ханта. Ему моя просьба не понравилась.

— Ховард, — сказал я, — мне необходимо воспользоваться телефоном.

— Можешь объяснить причину?

— Личная.

Ховард, сидевший за письменным столом, передернул плечами.

— В таком случае ты нарушаешь правила. Почему бы тебе не отыскать телефон-автомат на другом конце города?

— Разговор связан с Фирмой. Человек, которому я хочу позвонить, не станет разговаривать по обычному телефону.

— Значит, Хью Монтегю. Об этом джентльмене идет речь?

— Дассэр.

Ховард поставил локти на стол и посмотрел на меня из-под навеса переплетенных пальцев.

— Гарри, по-моему, ты должен знать, что по управлению о Проститутке ходят легенды, основанные на шести его хороших качествах и восьми плохих. И одно из его плохих качеств те что с ним нельзя нормально поговорить по обычному телефону.

— Согласен: у Хью Монтегю полно причуд. Но в данном случае речь идет о семейном деле первостепенной важности.

Ховард вспылил:

— Непрослушиваемый телефон дан мне как шефу резидентуры. Ты просишь меня нарушить эту привилегию.

— Ради всего святого, да я пользовался непрослушиваемым телефоном все время, пока работал в Берлине. Он стоял в глубине коридора военного ведомства. Кто угодно мог им пользоваться.

— В Берлине, — сказал Ховард, — царит вакханалия. Черт знает какая, абсолютно неконтролируемая вакханалия.

— Дассэр.

— Я не могу разрешить тебе воспользоваться непрослушиваемым телефоном для личного разговора. Это сразу прорвет непроницаемую оболочку.

— Дассэр. Но мне необходимо поговорить по семейному делу.

— Мне кажется, я уже все сказал.

— Ховард, я крестный отец Кристофера, сына Монтегю. Сегодня утром я получил письмо с известием, которое расстроило меня.

— Разве Хью Монтегю не твой крестный?

— Дассэр. — И, не удержавшись, спросил: — Откуда вам это известно? Он несколько раз дотронулся указательным пальцем до большого, подражая квакающей утке.

— Я обедал в Вашингтоне с Арни Розеном.

— Рози будет получше любого телефониста былых времен, — сказал я. К моему удивлению, Хью рассмеялся.

— Держи! — И он достал из кармана жилета маленький ключик. — Звони. Может, и мне известно, что значит волноваться по поводу ребенка.

— Благодарю вас, Ховард.

— А когда покончишь со звонком, не сегодня, но скоро я хочу поговорить с тобой о паре вещей. Не спрашивай кто, но человека два предупредили меня насчет Гарри Хаббарда. Сказали, что ты провалился в Берлине.

— Может, так оно и есть.

— Ну, под началом Билла Харви нетрудно напутать. Самое скверное, если хочешь знать, то, что ты связался с каким-то не тем раввином.

Я молчал. К этому времени я до чертиков разозлился, но старался соблюдать каменное спокойствие.

— Мы можем, — продолжил Хант, — поговорить об этом за коктейлем или ужином. — Он взглянул на часы. — Ой, я опаздываю на обед. Кабинет оставляю тебе. Чтоб он был в таком же виде, когда ты будешь уходить. — Он рассмеялся, чтобы снять обидный подтекст с последней фразы, и ушел.

Пользоваться непрослушиваемым телефоном из Монтевидео оказалось непросто. Мне пришлось пройти через станции в Буэнос-Айресе, затем в Мехико-Сити, затем в Вашингтоне. Лишь через полчаса я выяснил, что Проститутки нет ни в конторе, ни дома, и только после звонка в справочную меня адресовали в ДИКИЙ ЧЕСНОК — так именовался телефон Проститутки в Крепости. Словом, я потратил целый час в кабине Ховарда Ханта, чтобы связаться с человеком, с которым так боялся говорить.

— Ты звонишь мне по поводу Киттредж? — вместо приветствия спросил Проститутка.

И снова у меня было впечатление, что голос долетает до меня по длинной трубе.

— Да, — сказал я, — именно по этому поводу я вам и звоню.

— Как ты сумел добраться до телефона Ховарда? Отдал за это кусок себя?

— По всей вероятности.

— Наверняка слишком много.

— Хью, Киттредж с вами, в Крепости?

— Она в порядке. Принимает успокоительное, но в остальном все отлично.

Я не мог понять, как человек, принимающий успокоительное, может чувствовать себя отлично, но Хью словно услышал мои мысли и добавил:

— С ней я. Так что она не одна.

— Дассэр.

Хью долго молчал, а когда заговорил, такое было впечатление, что за это время он принял решение что-то добавить к сказанному:

— Видишь ли, Гарри, она не помешалась. Это просто следствие перегрузки.

— Я беспокоюсь за нее, — сказал я.

Он фыркнул:

— Беспокоишься? А я живу стиснув зубы. Знаешь? Она все еще старалась кормить малыша, продолжала работать и — самое неприятное — экспериментировала с субстанцией. В эти периоды она, конечно, не кормила малыша. Когда вводила в себя субстанцию.

Я с трудом мог поверить услышанному:

— Что-что?

— Киттредж всегда сначала сама прыгала в воду, а затем уже разрешала другим. Просто она выбрала для своих экспериментов неподходящее время.

— Она в порядке? — спросил я.

— Я же сказал тебе. Она выбирается из этого. Принимает успокоительное. Хороший врач, мой приятель, следит за ее состоянием. Он друг Аллена.

— Она была в больнице?

— Конечно, нет. Упоминание о психическом расстройстве в персональном досье столь же нежелательно, как принадлежность к коммунистической партии в молодости.

Я чувствовал, что ему хочется поговорить. В каком же он, должно быть, состоянии!

— Хью, извините за вопрос, но вы уверены, что ей не следует показаться очень хорошему психиатру?

— Я знаю многих из них, — сказал Монтегю. — Они все перебывали у нас в Технической службе. Я понимаю Киттредж куда лучше, чем они когда-либо ее поймут. Им не найти подхода к ее тонкой психике. Говорю тебе: она в порядке. Через неделю снова будет сама собой. Конечно, какое-то время ей не придется работать и в будущем надо отказаться от всяких инъекций субстанции. Ею движет амбиция, понятно? Единственное, что не поддается в ней контролю. Она считает, что ее работа недостаточно признана. А от этого самый здравомыслящий человек может рехнуться.

— Могу я поговорить с Киттредж?

— Она сейчас спит. Я бы не хотел ее будить.

— Могу я позвонить позже?

Долгая пауза. Я ждал, но он продолжал молчать.

— Кристофер с вами? — спросил я.

— Естественно.

— Есть няня?

— Хорошая. Уроженка Мэна, приходит на день. Если Кристофер просыпается ночью, к нему подхожу я. — И умолк.

Я хотел спросить его о работе. Кто его замещает? Киттредж однажды сказала, что у него есть два абсолютно надежных помощника. Они стерегут двери УПЫРЯ. На меня вдруг накатила не слишком сильная, но неизбежная паника при мысли, что разговор сейчас кончится. И как только Хью повесит трубку, я снова останусь один в Уругвае.

— Так могу я позвонить позже? — снова спросил я.

Вместо его голоса в телефоне гудела статика, казалось, стрекочут мириады крошечных существ.

— Гарри, загляни к себе в душу, — сказал Проститутка. — Ты ведешь себя как сукин сын. Я хочу, чтобы ты прекратил переписку с Киттредж.

Моя первая мысль была: читал ли он письма или же просто знает об их существовании.

— Великий Боже, Хью, — произнес я наконец. — По-моему, это должна решать Киттредж.

— Гарри, рождение ребенка продырявливает карьеру амбициозной, талантливой женщины, как удар копьем. Киттредж необходимо с этим справиться. Так что прекрати переписку. Я так хочу, и она тоже.

— Я собираюсь просить об отпуске.

— Возможно, ты его и получишь, но я не разрешу тебе встречаться с ней.

— Хью, не отсекайте меня. Я же нахожусь в шести тысячах миль от вас.

— Ну, ты скоро обнаружишь, из какого ты сделан теста. Меня не покидает смутное чувство — раз уж мы с тобой разоткровенничались, — что у тебя, Гарри, кишка тонка. Во всяком случае, для того дела, которое ты себе выбрал. Докажи, что я не прав. Всецело уйди в свою работу. Возьми от нас отпуск, потом мы сами к тебе придем.

И он повесил трубку.

13

Каждое утро по дороге на работу я останавливался у Центрального почтамта, находящегося недалеко от моего отеля. Салли Порринджер оставляла там для меня письма. Ее послания, как можно предположить, носили чисто деловой характер. Например: «О, Гарри, я так по тебе скучаю! Просто до боли! Давай придумаем что-нибудь на субботу».

Приятно было, однако, знать, что кто-то по мне скучает. Прошел месяц после последнего письма от Киттредж, и я провел его, занимаясь с холодной яростью любовью с Салли. Я считал Салли — хотя это было несправедливо — ответственной за понесенную утрату и спаривался с ней наспех, что привело к обратному результату: растопило сидевшую в ней ледышку, и она твердила, какой я замечательный. Жажда одерживать победы в сексе своими железными пальцами толкала меня на новые встречи, хотя я то и дело спрашивал себя, почему я не могу, подобно другим американцам, менять женщин и тут же их забывать. К примеру, Шерман Порринджер всегда готов был угостить нас с Гэтсби рассказом о своих похождениях в борделях Монтевидео. Если Шерман, мрачный, синещекий параноик Шерман, имея жену, двоих детей и все многочисленные обязанности заместителя шефа, мог по-прежнему, как он выражался, «скакать точно счастливейший из оленей», почему же я не могу наслаждаться жизнью? Ирония ситуации заключалась в том, что я почувствовал необходимость быть верным Салли. Парадокс секса состоит в том, что он всегда заключает своего рода договор с любовью, не важно какой: любовь и секс не всегда следуют разными путями. К моим тайным проделкам с Салли надо добавить всю злость на себя за то, что я занимаюсь любовью с эрзацем и что это все больше и больше отдаляет меня от той единственной богини, которой я поклоняюсь, — сильные слова, но ведь я так страдал от утраты! Тем не менее эта злость уживалась во мне с жаждой секса. Утрата Киттредж превратила меня в неприкаянного в стране любви.

Итак, любовь прокралась — пусть даже чуть-чуть — в мои чувства, и я не так уж презирал Салли и сострадал ее страшному одиночеству в стране, где ее понимали лишь маньячки-старухи, игравшие с ней в бридж, молодой, мрачный и весьма безразличный любовник да муж, который настолько хорошо ее понимал, что не понимал вообще. «Неужели он думает, мне приятно слышать, — пожаловалась как-то она, — как он в компании объявляет: „О, Салли — отличная старушка“ — таким тоном, точно я — голубая ленточка, которую он получил за участие в выставке свиноматок?! Иногда я просто ненавижу Шермана. Он такой требовательный и невнимательный», — и принималась всхлипывать. Я обнимал Салли и чувствовал, как мое сострадание начинает перетекать в нее. Я по-прежнему смотрел на нее с немалым презрением, но был предел тому, как долго я сумею таить в себе более благородные чувства — эту чашу нежности и сострадания, которую я берег для Киттредж Гардинер-Монтегю, хотя внутри у меня болела каждая ссадина, которую она мне нанесла.

А кроме того, мне было слишком больно думать о ней. Она действительно сошла с ума? Не проходило вечера, чтобы я не клял себя за то, что не добился отпуска и не уехал в Америку. Однако это было бы ни к чему. Проститутка всегда держал слово. К тому же, возможно, он и прав. Возможно, человек должен наесться грязи.

Тем не менее я чувствовал себя предателем по отношению к Киттредж всякий раз, как мы с Салли занимались нашим распутством. Несмотря ни на что, секс с Салли все больше затягивал меня. Я лежал потом в ее объятиях и раздумывал, идет ли Киттредж на поправку и не нанес ли я через шесть тысяч миль еще один удар по ее головке.

Наесться грязи — да, я чувствовал себя на протяжении всего мая и июня как шахтер в забое. Мягкая зима в Монтевидео вполне могла сойти за атмосферу в шахте на Восточном побережье США. Я был один в Уругвае, а теперь мне некому даже и писать. И я, засучив рукава, взялся за работу, как советовал Проститутка. Дважды в неделю я встречался с Шеви Фуэртесом и раз в неделю с ЛА/ВИНОЙ, по пути заезжал к ЛА/БРАДОРАМ-1 и 2, работавшим в таможенном и паспортном контроле, а кроме того, мне передали ЛА/КОНИКА, гомосексуалиста-репортера светской хроники, так как Гэтсби перебросили на профсоюзы, которые раньше курировал Порринджер. Ну и на мне по-прежнему висели Боскеверде (которые всю зиму фотографировали живые души, входившие в советское посольство и выходившие из него). Все это были мои люди. Да еще Ховард Хант дал мне Горди Морвуда, и мне теперь приходилось иметь дело с его нескончаемыми требованиями денег. Случалось, утром меня раздражало каждое лицо. Иногда Порринджер, Кирнс и Гэтсби оказывались одновременно в нашей большой комнате с четырьмя столами, и я снова понимал, как безлики люди, которых ты видишь каждый день. И как до мелочей знакомы! Вплоть до торчащих из носа волосков!

В эту зиму 1957 года — а в Северной Америке это было лето — Хант стал моим другом. Через два месяца после того, как я дозвонился до Проститутки, преодолев расстояние в шесть тысяч миль, отделявшее меня от Крепости в Мэне, я уже дважды в неделю ездил в Карраско ужинать с Дороти и Ховардом. Уважение, какое я питал к Проститутке, было теперь глубоко запрятано, как продукты, которые прячешь для возвращения из долгого путешествия, но привычка питать такое чувство, его, так сказать, тень переместилась сейчас на Ханта. Хотя у него был преотвратительный характер (в одно мгновение он мог вызывать неприязнь, а в следующее мог нравиться), главное — я видел в нем лидера. Я снова обнаружил, что наша способность любить — за неимением ничего другого — переключается на флаг и твою работу.

В таком состоянии, заглянув одним холодным утром по привычке на Центральный почтамт, я вытащил из своего ящика письмо от Киттредж. Она отправила его не с дипломатической почтой, а обычным путем.

Конюшня

30 июня 1957 года

Дорогой Гарри!

Узнала этот адрес от вашей матушки. Полагаю, письмо открытой почтой дойдет. Пишу, чтобы сообщить, что я теперь в полном порядке. Даже в известной мере процветаю. К моему небольшому огорчению, я больше не кормлю малыша — он переведен на искусственное питание, но в общем все идет хорошо. Днем к нам приходит няня-домоправительница, и я вернулась на работу: никто в конторе действительно не знает, что я была больна. Хью очень ловко сумел это осуществить. Аллен, возможно, подозревает, но больше, безусловно, никто. Хью просто объявил: мы с Киттредж с самой свадьбы не имели-де отпуска — такое только у него могло сойти. Он, конечно, работал в Крепости, и чертовски много, а я потихоньку расправлялась со своими безумиями. Нигде этого не повторяйте, но беда случилась не из-за вас, и не из-за броши, и не из-за беби, и не из-за Хью — во всех вас я начала видеть демонов, окружавших меня, — а из-за крайне неразумного экспериментирования с хоть и потрясающим, но невероятно коварным средством, влияющим на сознание и именуемым ЛСД. Кое-кто из наших людей последние пять-шесть лет пробовал его принимать, и результаты были самые удивительные, но неубедительные, и я в своем тщеславии решила попробовать на себе и попытаться проследить влияние ЛСД на Альфу и Омегу. Ну и Альфа с Омегой устроили жуткую кадриль.

Это письмо является моим извинением перед вами. Я достаточно хорошо помню, как глубоко я нырнула, и считаю это непростительным. Я уже какое-то время хочу сказать вам об этом, но я не смела воспользоваться нашим старым средством общения — диппочтой. Хью запретил мне писать вам, и в известной мере он прав. По-моему, я вела своего рода двойную жизнь. Целомудренную, но тем не менее двойную. Я поклялась Хью, что не возобновлю переписку с вами, а если надумаю возобновить, то скажу ему. Произнося клятву, я, конечно, подняла два пальца, а потому это письмо — нарушение клятвы. Так или иначе, я решила попытать счастья.

На самом деле пишу, чтобы сказать то, что я вам уже сообщила: я в порядке. И по правде говоря, люблю сейчас Хью больше, чем когда-либо. Он фантастически относился ко мне в Мэне: был так заботлив, хоть и ничего не спускал. Я поняла, насколько он любит меня и беби, а раньше я по-настоящему этого не знала. Как-то до конца не понимала. Его любовь, должно быть, зародилась на глубине тысячи футов. Я думаю, без него я потеряла бы куда больше времени и дольше пребывала бы в состоянии неистового отупения.

Этим письмом я хочу также сказать, что мне не хватает вас и ваших писем. Я терпелива. Я выжду еще три-четыре месяца, чтобы доказать Хью, что рецидивы мне не свойственны, совсем. Я вернулась к нормальной жизни, но хочу, чтобы он это увидел, а к осени — вашей весне — скажу ему, что хочу снова писать вам; и если он не разрешит — что ж, посмотрим. Так что наберитесь терпения.

Думайте обо мне как о своей кузине, — кузине, которая вас целует, но с которой вы не можете общаться. Охохонюшки! Hèlas![88] Я всегда буду особо любить вас, но, признаюсь, мне куда уютнее, когда вы от меня далеко.

Amitièes[89]

Киттредж.

P.S. Хью никогда не видел ни одного вашего письма. Я призналась ему, что мы переписывались, но только как студенты, которые были влюблены друг в друга, но не собираются развивать отношения. Это он может стерпеть: он ведь видел, как мы относились друг к другу, когда вы приезжали. Так что мое признание лишь подтвердило его проницательные наблюдения. Я не посмела сказать ему, насколько мы были откровенны друг с другом в других вопросах. Он никогда этого не понял бы и не простил.

Я опять солгала ему, сказав в тот вечер, когда приняла ЛСД, что уничтожила ваши письма. Видите, даже в безумии я понимала, что надо солгать.

14

Даже когда мы ужинали втроем, все происходило по протоколу. Ховард всегда сидел на одном конце их длинного красивого стола, а Дороти на другом. Оба они были абсолютные снобы, и тем не менее я понимал, что быть принятым такого рода людьми все равно как получить награду: ты буквально купаешься в душистых водах. Поскольку визит в Конюшню все еще вызывал у Ховарда неприятные воспоминания, тем приятнее было ему принимать меня — не только из-за того, что я Хаббард, но и потому, что я сумел кое-что украсть у Монтегю. Ховард все еще не понимал недостижимость некоторых желаний, например, занять определенное социальное положение. Я полагаю, одной из причин, по которой он нравился мне, была наша часто проявлявшаяся схожесть.

В конторе мне, конечно, приходилось расплачиваться за его знаки внимания. Одной из моих обязанностей было привозить вечером Ханту домой отчеты о работе, проделанной за день, который он провел, выпивая с уругвайцами в Жокей-клубе. Однако довольно скоро Порринджер и остальная команда интуитивно пришли к выводу, что я не столько выполняю задание, сколько хожу в гости на ужин. В те вечера, когда я работал куратором, Гэтсби, или Кирнс, или даже сам Овсянка отправлялись к начальству и ехали двенадцать миль вдоль Рамблы к пляжам Карраско, где жили Ханты в белом доме с красной черепичной крышей на расстоянии всего двух извилистых улочек от океана, но моих коллег не часто приглашали разделить вечернюю трапезу. Благосклонность к нижестоящим не принадлежала к числу добродетелей Дороти. Меня даже дрожь пробирала при мысли о том, что будет с Салли, если она попадет в ее коготки. Не приятнее было думать и о том, как будет чувствовать себя у них за столом Кирнс. У него была крошечная жена, и вместе они производили странное впечатление. От такой диспропорции у Дороти раздуются ноздри. А вот Джей Гэтсби окончил Цитадель, и его жена Теодора ходила в хороший центр просвещения для южных леди под названием «Аткинс Эмори» (или что-то вроде этого), так что Ханты вполне могли пригласить их вторично, но не больше.

Хуже того дня, который мы провели с Салли накануне визита Ховарда и Дороти на ответный ужин к Порринджерам, просто не было. Самое большое достоинство Салли — умение отключить свои умственные способности на тридцать полных сладострастия минут — вдруг исчезло. Я занимался любовью с женщиной, чье тело не отвечало на ласки, а мысли были полны страха перед приемом высокопоставленной пары. Хант мог ведь и бровью не поведя придумывать лозунги вроде MARXISMO ES MIERDA и отправлять возмутителям спокойствия картонки с распылителями «Кто? Я?», но он не получил бы удовольствия от ужина с людьми, которые не умеют сервировать стол. А Дороти была и того хуже. К тому, что в ее жилах текла кровь на одну восьмую индейцев сиу и ее предки были Гаррисонами, следует добавить, что у нее был титул, которого она лишилась, став миссис Хант. До Ханта Дороти была замужем за маркизом де Гутьером и жила в Чандернагоре, «фамильном поместье де Гутьеров, — как мог бы сообщить вам Ховард. — Это под Калькуттой».

Я так и не знал, де Гутьеры — французы индусского происхождения или индусы французского происхождения, и хотя я время от времени слышал слово «маркиза», едва ли мог бы правильно его написать. Но воздадим Дороти должное: она была аристократка. Брюнетка с большими черными глазами, крупным прямым носом и губами, умевшими выражать все нюансы неудовольствия, она, как ни странно, была привлекательна и почти всегда давала понять, что знает себе цену.

Каковы бы ни были достоинства и недостатки дома Хантов, я расплачивался за их гостеприимство на работе, погружаясь в холодную атмосферу, какой окружили меня коллеги. Не важно. С этим можно было мириться. Я довольно много узнавал о том, как видится Ханту его резидентура. Ужины в Карраско проходили по установленному Дороти этикету, и за столом не полагалось говорить о делах, но за полчаса до ужина меня неизменно усаживали в кабинете Ховарда и использовали в качестве резонатора. Из улья мыслей Ханта вырывались раздумья длиной в несколько минут о недостатках Гэтсби и Кирнса. Я редко комментировал его высказывания о плохо натянутых барабанных перепонках в нашей резидентуре. Я знал, что все это делается, чтобы подготовить меня к новой работе. Порринджер служил связным с журналистами и редакторами, которым мы платили, чтобы они печатали наши материалы в прессе Монтевидео. Однако на прошлой неделе Порринджер больше писал для журналов, чем читал. «Хрущев — палач Украины» была тема его писаний.

И я увидел, из чего будет складываться моя работа. Контакты Порринджера с журналистами останутся при нем — они такая же священная его собственность, как сорок акров земли для оклахомского фермера, на меня же возложат значительную долю писания и редактирования. Литания Ханта о далеко не совершенной работе Гэтсби и Кирнса была — я это понимал — отражением их жалоб на то, что я ничего не делаю. Старая игра в каждой резидентуре, как я начал понимать, состояла в том, чтобы сбросить нудную работу на новичка, сидящего за соседним столом, и Хант, который наверняка понимал, во что обходится быть его фаворитом, очевидно, решил перевалить на меня большую часть канцелярской работы. Следовательно, когда я согласился приложить руку к материалу, который Порринджер посылал трем своим лучшим журналистам — ЛА/РЦУ, ЛА/ТИФУНДИИ и ЛА/МПИОНУ, Хант добился своей цели и мог теперь об этом поразглагольствовать.

— Гарри, — сказал он мне сейчас, — что ни говори, а пропаганда составляет половину нашей деятельности. Иногда я считаю, что это лучшая ее часть. — Он открыл ящик стола и тут же закрыл его, точно хотел проверить, не поставили ли ему Советы подслушивающее устройство. — Как ни неприятно мне это говорить, — продолжал он, приложив руку ко рту, словно боясь, что его могут услышать чужие уши, — но немало наших газет на родине перепечатывают нашу дезинформацию. Журналиста легче купить, чем лошадь.

В дверь кабинета постучала горничная. Пора ужинать. Конец делам и переход к истории. Дороти, куда менее разговорчивая, чем Ховард, всегда внимала его монологам за столом, используя их, как я думаю, для медитации. Ведь она все эти сказки уже не раз слышала.

А я не слышал и считал, что Хант хорошо рассказывает. Приведу лишь одну из очень многих.

— Было это в Токио около двух лет назад…

— Скорее полтора года назад, — поправила Дороти.

— За часами смотришь ты, — согласился Ховард. — Хорошо, полтора года назад китайские коммунисты имели наглость объявить, что они открывают в Японии свою первую торговую ярмарку. Будут показывать оборудование для машиностроения. Они подняли большую волну. Мы-то знали, что к чему, и все-таки! Что, если они действительно конкурентоспособны? У американцев было немало вложено дукатов в этот горшок, так что мы, безусловно, не хотели, чтобы японцы стали смотреть в сторону Китая. Ну, я умудрился влезть в их рекламу и понял, что китайские комики выглядят весьма жалко. Это были плохие копии наших машин. А несколько хороших образцов были изготовлены вручную. Они явно не могли нанести серьезного урона нашему департаменту, нет, сэр, всемогущий доллар не будет потрачен на соревнование с ними. Тем не менее я решил подложить бомбу под их выставку.

— Воспользовались «Кто? Я?»? — спросил я.

— Ни в коем случае. Тут требовалась тонкая работа. Поэтому я разрешил провести стильную операцию. Однажды вечером с самолета над Токио были разбросаны сотни тысяч листовок. «Приходите на Китайскую торговую выставку, — приглашали они. — Бесплатный вход, бесплатное пиво, бесплатный рис, бесплатное сашими». — И захохотал. — Гарри, выставку наводнили толпы токийцев, размахивавших этими листовками. Организаторам пришлось закрыть двери. У них же все было платное. Пресса была жуткая. Китаезам пришлось быстренько убираться из города. Думается, тем, что я сижу сейчас в кресле шефа, я в какой-то мере обязан этой истории. Ну конечно, мне следует, наверное, поблагодарить и Дороти. — Он поднял бокал в ее честь. — Дружище, — сказал он, — вот ты смотришь на хозяйку и что ты видишь?

— Красивую даму, — сказал я.

— Не только, — заметил Хант. — Я вижу также чрезвычайно скрытную женскую особь. Спроси себя, Гарри: из Дороти получится шпионка?

— Преотличная, — ответил я.

— Ты на правильном пути. — Он глотнул вина. — Я сейчас выдам одну тайну, хотя и не следовало бы. В Токио она умудрилась умыкнуть аргентинские шифровальные книги.

— Вот это да! — сказал я, обращаясь к Дороти.

— Ну, Ховард решил об этом рассказать, хотя я не считаю это таким уж великим достижением. Я же работала у аргентинского посла.

— У нее безупречный испанский, — сказал Ховард. — Она писала выступления для посла.

— Работала у них неполный рабочий день, — пояснила Дороти.

— Неполного рабочего дня оказалось вполне достаточно, — сказал Ховард, — чтобы Дороти сумела за время дневной сиесты выкрасть шифровальные книги. У нас за углом сидела маленькая команда, которая сфотографировала всю добычу быстрее, чем ты освежевал бы зайца, и Дороти успела положить книги на место до того, как первый siestadero[90] вернулся на работу. Северо-азиатское командование должно было бы дать залп в честь Дороти! Дорогая, ты настоящее чудо! Если б мы не встретились в Париже, я наверняка познакомился бы с тобой в Гонконге в один из божественных вечеров.

— А что бы я там делала? — спросила Дороти.

— Управляла бы большой фабрикой по подготовке шпионов. Контрактники на выбор — по разной цене. Любой национальности.

— Передай нам вино, прежде чем ты все выпьешь, — сказала Дороти.

— Откроем еще бутылку, — попросил Ховард.

В тот вечер мы сильно напились. Дороти давно ушла спать, а Ховард все продолжал говорить. У меня никогда не было старшего брата, и Ховард начинал заменять мне его.

Вернувшись после ужина в отделанный деревом кабинет, он достал бутылку «Курвуазье», и мы принялись точить лясы. На стенах кабинета Ханта висело, должно быть, пятьдесят фотографий в серебряных рамках, на которых были изображены он и Дороти в детстве, затем они вместе в Париже, фотографии детей, фотография Ховарда, играющего на саксофоне в университетском оркестре; младший лейтенант Ховард Хант, резерв военно-морского флота США; корреспондент Хант в Гуадалканале; Хант за машинкой пишет один из своих романов; Хант в китайском окопе со снайперской винтовкой; Хант на лыжном подъемнике в Австрии; Хант со связкой фазанов в Мексике; Хант на пляже в Акапулько; Хант в Голливуде; Хант с рогами антилопы в Вайоминге; Хант с рогами барана не знаю где — ему надоело быть гидом по фотографиям еще прежде, чем мы добрались до Греции. Дойдя до Акрополя, он махнул рукой на дальнейший рассказ и, усевшись в большое кожаное кресло, предложил мне занять собрата.

Чем больше мы пили, тем откровеннее становился Хант. Через некоторое время он стал называть меня Хабом. Я уже видел большую карьеру, открывающуюся перед Хабом, и быстро подыскал этому объяснение (в котором не было ни грана правды), что моего брата-двойняшку звали именно так.

— Вернемся к Гарри, — соблаговолил Хант. — Хорошее имя — Гарри.

— Благодарю вас.

— Что маячит для тебя, Гарри, вдали?

— Где вдали?

— Лет этак через тридцать. Видишь ты себя в кресле директора или в меховых туфлях среди отставников?

— Мне нравится эта работа. Каждый день я узнаю что-то новое. И хочу стать чертовски хорошим сотрудником.

— Никаких укоров совести?

— Бывает, пожалуй, но мне еще надо дозреть.

— Отлично, — сказал Ховард и выдвинул ящик стола. — То, что я тебе сейчас покажу, — сугубо секретно.

— Дассэр.

— Это мои оценки людей.

— Ясно.

— Опустим Гэтсби и Кирнса. Ничего хорошего о них я послать домой не могу.

Поскольку я тоже ничего хорошего сказать не мог, то промолчал.

— Порринджер получаст «Б» с минусом. У тебя отметка получше.

Должно быть, он передумал мне это показывать, так как вдруг задвинул ящик.

— Я поставил Шерману хорошую отметку за то, что он много работает и инициативен в вербовке агентов, но я вынужден приклеить ему ярлычок. Его уровень — заместитель шефа резидентуры. Выше он не пойдет, пока не научится командовать резидентурой. Так что, боюсь, на этом уровне он и застрянет, но моя обязанность — беспристрастно оценить его.

— Я понимаю всю трудность.

— А вот с тобой дело обстоит посложнее. Билл Харви — все мы знаем — мстительный мерзавец, но тут он превзошел самого себя. Он наклеил тебе ярлык «недостоин доверия» — это все равно что взрезать яремную вену. Потом неделю спустя этот ярлык снял. «По размышлении, — написал он, — считаю, что это человек с вывертами, но талантлив и достоин доверия». Когда будут решать вопрос о твоем повышении, тот, кто будет заниматься твоим делом, может задаться вопросом, что побудило Харви на сто восемьдесят градусов изменить свое мнение. Это для тебя не слишком хорошо.

— Дассэр. — Я помолчал. А потом не выдержал: — Ну и ну!

— Так что тебе нужно получить у меня безоговорочное «да».

— Наверное.

— Я думаю, ты его получишь. Я вижу в тебе нечто такое, чего многим хорошим молодым офицерам недостает. Ты способен предвидеть. И я намерен сказать, что хотя ты еще неопытен, но имеешь все данные, чтобы работать в высшем эшелоне. «Стоит не упускать из виду» — вот что я хочу добавить к твоей характеристике.

— Спасибо, Ховард.

— А все потому, что у тебя есть честолюбие.

Разве? Мне никогда не представлялось трудным сделать выбор между знанием и властью. Я всегда предпочитал первое. Или Хант увидел во мне то, чего я сам не замечал? Не знаю, то ли от «Курвуазье», то ли от оценки Хантом моих способностей, но я чувствовал, как согрела меня его похвала. Что же до оценки, данной мне Харви, поразмышляем над этим завтра.

— Главное, Хаб, извини — Гарри, не обманываться насчет себя. Нам всем хочется стать директором центральной разведки. Для меня это значит больше, чем стать президентом. Ты тоже так считаешь?

Я едва ли мог ответить отрицательно. И потому просто кивнул.

— Черт подери, именно так. Но я знаю свои шансы. У Ховарда Ханта один шанс из двадцати, может быть, из пятидесяти. Дороти говорит, что, к сожалению, я слишком благосклонно отношусь к себе. Будем считать, что у меня один шанс из ста. И этот шанс — живой нерв. Он проходит от моей макушки до кончиков пальцев на ногах. Еще лет десять — пятнадцать, и я, пожалуй, смогу претендовать на место в эмпиреях. Как и ты лет через двадцать — двадцать пять.

— Я начинаю понимать, что делает хороший коньяк.

— Ха-ха! Ну-ка повтори, Гарри. — И сопроводил свои слова глотком из рюмки. При этом он лихо щелкнул по стеклу пальцем с кольцом. — Отлично. Эндшпиль нам ясен. За высокую цель! — И поднял рюмку.

— За высокую цель.

— Позволь поставить перед тобой еще одну весьма существенную цель. Рано или поздно ты женишься.

— Этого следует ожидать.

— Хорошая жена сотрудника ЦРУ должна быть произведением искусства. Ко времени моего назначения в Гватемалу Дороти была уже в третий раз беременна. Мне пришлось оставить ее в Вашингтоне в самый тяжелый для нее период. Так что тут явно есть свои «за» и «против». С точки зрения карьеры быть холостяком — это на короткое время плюс. Ты можешь в любой момент сняться и переехать в другое место. Но если брать более долгий срок, то отсутствие жены — минус для управления. Объективно говоря, для сотрудника ЦРУ лучше всего жениться на богатой девице, вполне презентабельной, пригодной для светской жизни и достаточно самостоятельной, чтобы месяцами жить без тебя. Скажем так: пока ты не женат, пользуйся этим вовсю. Не упускай возможности, если таковая перед тобой открывается, перейти из одного отдела в другой. Расширяй поле своей деятельности. Затем, когда подвернется подходящая девушка — я имею в виду такое совершенство, как Дороти, — женись. Без этого шефом резидентуры тебе не стать. Ведь резидент — своего рода посол. Мы являемся олицетворением того, какими иностранцы хотят видеть американцев. — Он оторвал от рюмки длинный палец и выбросил его вперед под углом в сорок пять градусов. — Видишь ли, у меня есть тезис. Мы, американцы, живущие за границей, обязаны думать о необходимости сдерживать людскую зависть. Мы показали всему миру, что можно жить честно и при этом процветать, и потому нас всюду ненавидят. Следовательно, что бы мы ни делали, мы должны помнить о существовании зависти. Нас могут ненавидеть, но необходимо, чтобы люди понимали, что их зависть бессильна. Вот тут женщина и должна сыграть свою роль.

Он говорил, а я думал, что не за этим я сюда поступил. Возможно, таково было действие коньяка, но не было у меня желания стать директором, нет, меня привлекало не это, а двойная жизнь. В двойной жизни была моя надежда сохранить разум, и я кивал с умным видом, словно мы были одного года с коньяком.

15

Киттредж молчала, пока снова не потеплело и не подошло время справлять в Уругвае второе мое Рождество.

12 декабря 1957 года

Гарри, дорогой Гарри!

Хочу получать от Вас весточки и писать вам о том, как я живу. Во мне произошли такие большие перемены. Конечно, я нарушаю данное обещание. (Я отказываюсь назвать это клятвой, поскольку Хью принудил меня к тому. А дать слово в минуту величайшей слабости — это не значит дать слово от души.) Исходя из такой сомнительной логики я решила не говорить Хью, что собираюсь возобновить с вами переписку. Он не согласился бы, и в результате моя жизнь с ним стала бы невыносимой. Я не подчинилась бы, а он никогда не принял бы моего бунта. И наш брак, протекавший уравновешенно и, честно говоря, счастливо благодаря его невероятной заботе обо мне, когда я больше всего в этом нуждалась, мог бы снова попасть в шквал.

Я, несомненно, многому научилась. Живешь так, как получается, но душа жаждет большего. Исходя из этой логики, мне нужны ваши письма. Так что у меня зародилось неистребимое желание обмануть Хью, и я намерена рассказать вам о себе куда больше, чем вы ожидаете, — скоро я загружу вас длиннющим письмом.

Угадайте кто.

P. S. Можно совершенно спокойно снова пользоваться диппочтой. Однако адрес новый. Адресат по-прежнему Полли Гэлен Смит, но адрес другой: Дорога АТ-658-НФ

В ответ я отправил послание в две строки: «Сообщаю, что ваш Рождественский подарок прибыл в целости и сохранности. Жду слов и музыки».

5 января 1958 года

Дорогой Гарри!

Кристофер сейчас, наверное, привел бы вас в восторг. Каким прелестным малышом стал ваш крестник! Конечно, он еще в той стадии, которая так пугает и о которой меня предупреждали другие матери: уже ходит, но еще не говорит! Не могу вам описать, как это меня пугает, и это может длиться еще не один месяц. Единственная возможность уберечь от Кристофера мебель — это держать его либо на улице в кресле-ходилке, либо в загончике наверху. Очутившись в гостиной, он ведет себя как пьяный громила: топает всюду, вытянув ручонки, и пытается перевернуть все благоприобретенные вещицы. Господи, до чего же я его люблю! Всякий раз, как я кричу: «Нет!» — когда он намеревается сбросить на пол Эльфа ручной работы или прелестного Пимма, малыш поворачивает ко мне исполненную решимости мордашку с этакой ухмылочкой, а в глазах — коварный, как у Хью, огонек. Господи, я становлюсь просто ужасной, когда затрагивается моя любовь к собственности. Голос плоти и крови умолкает перед античной ценностью.

Вот пишу вам и вижу, что готовлю вас к большущей исповеди. Не знаю, насколько вы поняли подлинную картину той духовной пропасти, в которую я погрузилась много месяцев назад. Да, я обязана этим ЛСД, и броши, и Хью, и вам — все это я уже признала, но были еще и неуправляемые фантазии. И серьезные, совершенно конкретные трудности. О подлинной причине того, что со мной произошло, я с вами никогда по-настоящему не говорила. Это связано с моей работой в Технической службе.

Поведаю вам теперь, что всякий раз, как я думаю о конгломерате кабинетов и коридоров Технической службы в нашем крыле на Аллее Тараканов, я мысленно представляю себе Аллена Даллеса, идущего, сморщив нос, по нашим дурно пахнущим коридорам. В моих снах и видениях он с хвостом и с раздвоенными копытами. Вам известно, что он родился с изуродованной ступней? Семейство Даллес мигом его оперировало, так что теперь он лишь слегка прихрамывает, когда подагра не вынуждает его уменьшить свои сатанинские аппетиты. Учитывая тропизмы Аллена, он, естественно, и женился на девице по имени Кловен (замените «н» на «р»)[91]. Гарри, извините за эти мишени для насмешек, но временами я ненавижу Хью и ненавижу Аллена, ибо они подавляют меня, что, как я подозреваю, и должен делать хороший начальник.

Но не волнуйтесь: размышления, вызванные этими буйными эмоциями, позади, и я рассказываю вам о них лишь для того, чтобы вы поняли весь накал владевших мною чувств. Видите ли, я порой испытывала сильное раздвоение по поводу дозволенности нашей работы в Технической службе. Столь многое в ней связано с контролем над мыслями. Получается, что мы манипулируем душами людей. И однако же, мой Проститутка всецело за такой контроль, если он осуществляется людьми, которых он одобряет. Да, идет великая война за будущее человечества — христиане против красных! И разве не блестяще придумали русские материалисты, выбрав для своей эмблемы цвет крови и огня! Блестяще, говорю я, потому что это привнесло необходимый привкус стихии в их материалистическую пустоту. Я говорю бред? Единственная концепция, с которой я сжилась с тех пор, как встретила Хью, состоит в том, что коммунисты двадцать четыре часа в сутки изыскивают способы совратить души людей, следовательно, и мы должны трудиться двадцать четыре часа в сутки, чтобы разрушить их замыслы. Техническая служба — это храм, где мы не только выискиваем тайные микробы, но занимаемся гипнозом, производим снадобья, путающие мысли, и разрабатываем психологические методы воздействия на противника, прежде чем он одолеет нас. Собственно, Хью прочел мне настоящую лекцию, прежде чем мы поженились. Из этой лекции напрашивался вывод (и это любимый тезис Хью об источнике человеческой энергии), что, только когда лучшее и худшее в человеке нацелено на выполнение одной и той же миссии, человек действует в полную силу. В момент особой откровенности Хью признался мне: «Я занимаюсь скалолазаньем, потому что мне необходимо побеждать страх перед падением с большой высоты, — это хороший метод, но я также получаю от этого удовольствие, потому что тем самым я могу подняться над другими и унизить их, и это тоже глубоко сидит во мне». Гарри, меня взволновала его искренность. Я знала, что глубоко под полированной внешностью студентки университета таятся шекспировские кровавые страсти, вещи, о которых не говорят. Я знала также, что Хью — тот человек, который может проложить для меня спокойную дорогу через этот сокрытый во мне мир.

Ну, мой будущий супруг и действовал согласно своему тезису. Он сказал, что нам посчастливилось работать в ЦРУ, потому что лучшее и худшее, что в нас есть, может быть направлено на благородные цели. Мы призваны ставить преграды КГБ, одолеть эту организацию, сотрудники которой, «эти трагические ребята», по словам Хью, все хорошее и плохое, что в них есть, используют для неблагородных целей.

Итак, я пошла работать в Техническую службу с благословения Аллена, чувствуя на талии крепкую руку Хью, которая поддерживала меня. Я готова была нырнуть в самые глубины, но, как только я прошла подготовку, меня, конечно, обернули ваткой. Персонал Технической службы, как вы, наверное, догадываетесь, так же разделен на ячейки, как и во всех других отделах управления. Даже сейчас, после пятилетнего пребывания в недрах Технической службы, я не могу сказать наверняка, занимаемся ли мы «мокрыми» делами или же, оставив убийства в стороне, занимаемся кое-чем похуже, например, разработкой способов прекращения человеческой жизни. Если верить наиболее мрачным слухам, то это так. Такого рода слухи поступают ко мне больше всего, конечно, от Арни Розена, а я не убеждена, что ему всегда можно верить. (Слишком он любит дикие россказни.)

Что ж, пришло время допустить вас к подобию исповеди. Года полтора назад Арнольд Розен начал работать у меня и вскоре стал моим помощником номер один. Он человек блестящий и плохой. Слово «плохой» следует воспринимать в понимании выпускницы Рэдклиффа. Употребляя его применительно к мужчине, мы имели в виду, что он гомосексуалист. Арнольд — и вы ни в коем случае не должны это повторять — очень тщательно скрывает свое пристрастие.

Хотя он и говорит, что отказался от секса, поступив на работу в Фирму, я ему не верю. А он в этом клянется. Должно быть, вынужден. Кажется, он был в школе чем-то вроде королевы. Трудно себе это представить. Он, наверное, был очень смешной, в очках, выпускник с самыми высокими оценками, но и с пристрастием к «грязи», как он выражается. Узнав его поближе (а тогда он перестает изображать из себя восторженного пса, лижущего тебе руку, как он это делал при Хью), ты видишь, что это безнравственный и невероятно смешной сплетник. Я спросила его, как он умудрился пройти сквозь трепещущие крылышки птички на вступительном тесте, и он сказал:

«Дорогая моя, мы же знаем, как проходить тест на детекторе лжи. Это входит в нашу эрудицию».

«Ну и все-таки как?» — спросила я.

«Вот уж не могу вам сказать. Это оскорбит ваше чувство приличия».

«У меня его нет», — сказала я.

«Киттредж, вы самый наивный и закрытый человек, какого я знаю».

«Скажите же», — не отступалась я.

«Дорогая моя, мы поглощаем уйму гороха».

«Гороха?» — Я не понимала. Ровным счетом ничего.

«Надо только узнать, когда будет тест, и затем пережить небольшой период неудобства. В ожидании теста надо съесть хорошую порцию гороха».

Я шлепнула его по руке.

«Арни, ты психопатический лгун».

«Правильно. Фокус в том, чтобы во время теста думать только о своих кишках. Твой мозг не фиксирует, лжешь ты или нет. Ты думаешь лишь о том, чтобы держать под контролем свой сфинктер. Должен вам сказать, что человек, проводивший тест, здорово на меня злился. „Ты из этих, — заявил он. — Во всех ответах присутствует напряжение. Ничего нельзя понять“. — „Извините, сэр, — сказал я ему. — Наверное, я что-то не то съел“».

Гарри, он своего рода дьявол. Если бы я раньше не пришла к выводу насчет Альфы и Омеги, Арни Розен навел бы меня на эту мысль. В нем две совершенно разные личности: одна, с которой, я полагаю, вы знакомы, и другая — совершенно отличная от первой. Я думаю, Хью присоединил его к моему двору, чтобы возле меня был хотя бы один умный человек. Розену, безусловно, доставляет удовольствие удовлетворять мое чрезмерное любопытство по поводу некоторых странных личностей, которых встречаешь в коридоре. Он полон слухов о том, что происходит вокруг. «Киттредж, вы чувствуете, какая аура исходит от этой закрытой двери?! Это логовище Дракулы!»

Я с этим соглашаюсь. Я этому верю. А потом думаю, не слишком ли я чувствительна к оккультному. (Возможно, вы помните, как полтора лета назад я увидела в Крепости призрак Огастаса Фарра и в моем сверхлихорадочном воображении он прихрамывал, совсем как Аллен, когда у него «плохой день». Ха-ха!)

Я хочу увести вас еще на несколько лет назад. К тем временам, когда меня держали в ватке. Аллену Даллесу так понравилась моя выпускная работа в Рэдклиффе об Альфе и Омеге, что он сразу принял меня на работу. По завершении подготовки — помните, это было той весной, когда мы познакомились? — я была направлена с пятью другими выпускниками, и не подозревавшими, что их занятия оплачивает ЦРУ, на психологический факультет Корнеллского университета. Еще одно ловкое прикрытие. Я летала каждые две недели на семинар в Итаку, чтобы проверить, насколько я продвинулась в своем исследовании.

С какой стороны ни посмотри, ничего грязного я не делала. Просто развивала выбранную мною тему. Я, пожалуй, была даже чуточку влюблена в Аллена в эти первые пару лет. Если бы не Хью, вполне возможно, мне даже вздумалось бы лечь с ним в постель. Аллен был такой милый! Я была, безусловно, увлечена им и хотела сделать что-то такое, чем только он мог бы воспользоваться. И меня понесло не в том направлении. Вместо того чтобы проследить за Альфой и Омегой по лабиринтам моего «я» и использовать себя в качестве лаборатории, а именно так и поступил великий старый мастер Фрейд, проведя немало лет в самоанализе и лишь после этого дав нам понятия «эго» и «ид», я отвернулась от своих потоков и горящих горнов и занялась секретными тестами, которые управление могло бы использовать для выявления потенциальных агентов.

Итак, последние пять лет я разрабатывала тест, с помощью которого можно было бы выявить потенциального предателя. Восемь месяцев назад был найден окончательный вариант, состоящий из двадцатистраничного теста по двадцать пять вопросов на каждой странице, и на определенных уровнях мы могли предсказывать нарушения психики не хуже тестов Шонди или Роршаха.

Однако достаточно точно вычертить кривую Альфа — Омега чрезвычайно трудно. К своему великому ужасу, мы выяснили, что надо по крайней мере пять раз просчитать Длинный Том (это наш термин для пятисот пар), чтобы выяснить, каким путем происходит переход из Альфы в Омегу. Если бюрократы определенного уровня могут годами держать две ипостаси своей личности врозь, то актеры и психопаты переключаются с одного на другое по двадцать раз в день. Для таких людей тест надо проводить многократно, в разные часы дня. Скажем, на заре и в полночь. Когда человек пьян и когда трезв. В конце концов мы получили в достаточной мере достоверные векторы для определения возможного агента или даже возможного двойного агента, но применять Длинный Том труднее, чем выращивать орхидеи.

Гарри, последние пять лет я носила в себе этот груз огорчений, сомнений и разочарований. И все эти годы, фигурально выражаясь, через коридор от меня работал другой психолог по имени Гиттинджер, приехавший к нам из норменской больницы, что в штате Оклахома; он крутился вокруг моих тестов, адаптируя старый добрый тест Векслера и назвав свой новый тест Векслер-Бельвю. Батарея его тестов, которая требует всего одной встречи с пациентом, определяет предателей и возможных агентов, боюсь, лучше, чем по моему методу.

Розен, когда мы начали доверять друг другу, предупредил меня, какой оборот приобрело дело: тесты Векслера-Гиттинджера используются Технической службой вовсю, а мои — нет.

«Чем же это объясняют?» — спросила наконец я.

«Ну, в общем, объясняют тем, что у вас больше разговоров, чем дела».

Мне больно это слышать. Затем до меня дошло, что Гиттинджер получил шикарную дотацию от одного из наших фондов прикрытия. Он может теперь пользоваться средствами Фонда человеческой экологии. А мой семинар в Корнеллском университете не продлили.

Это было моим первым шагом под гору. Жизнь, Гарри, всегда меня баловала, и слишком долго. Если мать обожала меня, когда замечала, что я существую, то отец восполнил образовавшиеся пробелы сторицей. Вас когда-нибудь ублажал распутник шекспировского толка? До инцеста мы не дошли, но я уже в трехлетнем возрасте знала, что такое сильная мужская любовь. Она никогда не ослабевала. Лишь становилась все более сильной и более требовательной. До чего же папа ненавидел Хью! По-моему, это была первая буря страсти, с какой я столкнулась вне книг. До тех пор наша принцесса ступала только по коврам. В Рэдклиффе состоялась коронация. Меня либо обожали, либо мне завидовали, либо и то и другое, а я даже не замечала этого. Мой мозг столько всего выдавал, что я могла бы отправиться на пустынный остров и чувствовать себя вполне счастливой, наслаждаясь сама собой. Единственной моей бедой было отчаянное обилие новых идей. Господи, как они кричали, требуя внимания! А когда я стала женой Хью — figurezvous![92] — мне было всего двадцать три года, и седые ветераны разведки выстраивались в очередь, чтобы очаровать меня. Милый мой, была ли какая-нибудь дурочка больше избалована?

Теперь же, проработав пять лет в Технической службе, я покатилась вниз, а Гиттинджер с каждой неделей, с каждым месяцем поднимается все выше. Однако я не могу плохо относиться к этому человеку. Он умный, хитрый, веселый оклахомец, который, по выражению Арни, играет своим акцентом, выводя рулады, как на гитаре. Гиттинджер обладает даром заражать своим веселым смехом. И покрасоваться перед нами любит иногда. Дайте ему результат теста Векслера-Бельвю, проведенного с мужчиной или женщиной, и он охарактеризует человека почти так же точно, как Пруст. Гиттинджер действительно потрясающий. Он единственный в нашей профессии может без труда растолковать тест Векслера-Бельвю, но он и работает по двадцать четыре часа в сутки и обладает способностью соотнести агентов с записями разговоров, записями на пленку, устными беседами, фотографиями и анализом почерка. Он всех нас очаровал своей скромностью, но, возможно, это только личина. Он всегда принижает свою работу. «Кто-нибудь другой мог бы не хуже меня предсказать все это по картам». Вот так он очаровывает всех своих конкурентов, а потом раздевает их. (Хотя мне все-таки было больно, когда Розен сказал, что теперь все считают Гиттинджера «нашим местным гением».) Гарри, ведь было время, когда так говорили обо мне! Так что я знаю, каково быть низвергнутым монархом. Тем не менее Г. всегда меня хвалит: «Ваши Альфа и Омега еще приведут нас к подлинно глубоким пещерам. Я только прочертил по поверхности».

Все это прекрасно, но я полностью проиграла. Гиттинджер уже работает на оперативных просторах с кураторами и агентами (когда позволяет шеф резидентуры), а я стала одним из его адъюнктов. Это можно назвать: «Гардинер при Гиттинджере».

А теперь, Гарри, узнайте худшее. Незадолго до моей истории с ЛСД у меня сократили всех помощников — оставили только Розена — и посадили на сопоставление почерков в нашем графологическом отделе. Вместо того чтобы научить наших экспертов выискивать по почерку Альфу и Омегу, теперь мою работу оценивают графологи.

Примерно в эту пору Арнольд затеял со мной большой разговор. Я знала, что это предисловие к тому, чтобы сообщить о своем желании перейти к Гиттинджеру. «Лояльность — это добродетель, — сказал наконец Арнольд, — но я хочу вылезти из подвала». И сразу все перестало быть шуткой. Я это увидела по его глазам. Евреев не слишком привечают в управлении, а еще хуже, когда ты замурован в своем маленьком секретном отделе. Тем не менее Арнольд очень переживал, что у него такое честолюбие. И предупредил меня, что пора Хью вмешаться.

«Киттредж, у вас есть настоящие враги в Технической службе».

«Назовите хотя бы двоих-троих, иначе я не стану вас слушать».

«Я не могу их указать. Возможно, это враги Хью».

«Вы хотите сказать, что я даже собственных врагов создать не могу?» Господи, мы пили кофе в кафетерии «К» в три часа дня, и Розен сидел напротив меня — в глазах у него были слезы. Мне хотелось закричать. «По-моему, я успела создать несколько собственных врагов», — сказала я.

«Возможно».

«Слишком я была самоуверенна вначале».

«Да, — сказал он, — наверное».

«И выказывала излишнее презрение к своим коллегам».

«Ах, значит, вы знаете, что так было», — успокоительно произнес он. …

«Я не слишком охотно сотрудничала с теми, кто меня контролировал. Особенно когда они хотели изменить мою терминологию».

«Да».

«Но все это было вначале. В последнее время самым страшным моим преступлением было то, что я немножко зазналась, получив лучшего помощника».

Этим я хотела нанести ему удар между глаз. Но это лишь разозлило его. По-моему, он искал повода разозлиться.

«Киттредж, пошли в ваш кабинет, — сказал он. — Я тоже хочу покричать».

После чего, совершив молча долгий, бесконечно долгий переход по Аллее Тараканов, он немного приоткрылся.

«Дело в том, Киттредж, что в вашем тесте есть серьезный недостаток. Потенциальные агенты — потрясающе хорошие лжецы. Они себя не обнаружат только потому, что миссис Гардинер-Монтегю придумала несколько игр со словами».

«Да как вы смеете! — воскликнула я. — В наших вопросниках уйма ловушек».

«Киттредж, я вас очень люблю, — сказал он, — но кого вы в эти ловушки залучили? Я просто считаю, что эта чертова штука не работает. И я не стану тратить жизнь на то, что не стоит на ногах».

«Ну а если оставить в стороне тесты, разве вы не верите в существование Альфы и Омеги?»

«Верю, моя дорогая. Как в метафору».

Ну, все было ясно, и мы оба это понимали.

«Арнольд, прежде чем расстаться, скажите мне самое худшее. Что все-таки они говорят? Едва ли они употребляют слово „метафора“».

«Вам не захочется это слышать».

«Я считаю, вы передо мной в долгу и обязаны сказать».

«Хорошо».

Я внезапно поняла, что передо мной не глупый и не слабый человек и даже не остряк-самоучка. Подо всем этим скрывалась личность, которая еще вылезет на свет божий из немыслимого сплетения своей Альфы и Омеги, — передо мной будущий джентльмен, уравновешенный и решительный. Мы еще услышим об Арнольде Розене.

«Киттредж, — сказал он, — общее мнение здесь, в Технической службе, что Альфы и Омеги не существует. Альфа — это просто новый способ подхода к сознанию, а Омега — подмена бессознательного начала».

«Они никак не могут втемяшить это себе в мозги. Сколько раз надо повторять, что и у Альфы, и у Омеги есть бессознательное начало. Есть суперэго и эго».

«Это известно, Киттредж. По на практике все опять сводится к сознательному и бессознательному, и Альфа — это первое, а Омега — второе. Позвольте вам сказать, что эти люди не злейшие ваши критики».

«Так скажите же наконец — я уже который раз вас об этом прошу, — что говорят злейшие».

«Мне не хочется».

«Пусть это будет вашим последним вкладом».

«Ну, хорошо. — Он посмотрел на свои сцепленные пальцы. — Киттредж, cognoscenti[93] решили, что концепция Альфы и Омеги может быть лишь проявлением дремлющей в вас шизофрении. Извините».

Он встал, протянул мне руку, и, знаете, я ее не оттолкнула. Мы обменялись слабыми рукопожатиями. Мне кажется, мы оплакивали окончание совместной работы. Несмотря ни на что. С тех пор я видела его лишь в кафетерии и в коридоре. Мне недостает его острого ума. Могу повторить это под присягой.

Гарри, я не могла удержать в себе этот удар. Я рассказала все Хью, и он договорился о встрече с Даллесом и Хелмсом. По-видимому, он считал, что я должна сама тащить каштаны из огня, но я на эту встречу не пошла. Как могу я отстаивать свою работу, если ко мне придираются и говорят, что я шизофреничка! Словом, Даллес сказал Хью, что ни минуты не думал, будто моя работа — следствие шизофрении. Самая мысль об этом шокирует. Нет, теория Киттредж по-прежнему представляется ему глубокой. «Я даже назвал бы ее, — сказал Даллес, — священной и неприкосновенной».

Затем высказался Хелмс: Киттредж, с его точки зрения, следует считать великим изобретателем. Такого рода творческая оригинальность часто несправедливо страдает. «Вся беда в том, — сказал он, — что нам приходится иметь дело с психологической реальностью. Рядовые сотрудники Технической службы склонны видеть в Альфе и Омеге этакое зрелище со световыми эффектами».

«Параноидальное зрелище со световыми эффектами?» — спросил Хью.

«Послушай, — сказал Хелмс, — мы можем перебрасываться словами до тех пор, пока на кортах не стемнеет и станет невозможно продолжать игру. Главная трудность состоит в том, что, с одной стороны, надо поддерживать такой подпольный цирк, как Техническая служба, и в то же время считать абсолютно verboten[94], чтобы ее называли паноптикумом. Киттредж пробыла там пять лет и не добилась убедительных результатов. Надо найти ей другую boulot».

Boulot. Старое жаргонное словечко, обозначающее работу, мальчик. Пересказывая мне этот разговор, Хью был крайне расстроен — таким я его никогда еще не видела. И вы знаете, это было в тот день, когда прибыла ваша брошь. Это кое-что объясняет. Я сразу села на ЛСД. Что угодно, лишь бы была сила для новой схватки. Страшные картины являлись мне в ту недолгую пору. Я шла по длинной фиолетовой дороге к фосфоресцирующим лунным прудам, по которым бродили свиньи, а еще хуже: я была молодым человеком, развлекавшимся в публичных домах.

Какие это были дни! А сейчас я провожу от шести до восьми экспериментов с почерками, и это оказалось невероятно увлекательным. И не оставляю мысли о том, чтобы развить теорию Альфы и Омеги. О, я к этому вернусь. Обещаю.

Теперь вам ясно, почему я хочу снова знать о вашей жизни. И подробно. Я чувствую, что недостаточно знаю детали собственной жизни. Я ведь понятия не имела, сколько моих коллег, часто совсем чужих мне людей, определяли мою судьбу. Ваши письма позволяют это себе представить.

Гарри, пишите. Право же, меня очень интересует, как вы проводите дни. Кажется, прошло столько времени с тех пор, как я держала в руках большое письмо от вас. Что произошло с ЛА/ВРОВИШНЕЙ и его раздираемой сомнениями душой? И как обстоит дело с приемами в саду у русских и со славным Хайманом Боскеверде и его женой, которая шепотом говорит милые вещи про Горди Морвуда? Да, рассказывайте мне все, рассказывайте про вашего Гэтсби с его соломенными волосами и темно-каштановыми усами, которые Ховард Хант велел сбрить! Видите, я все помню и хочу знать больше.

Можете писать мне даже про своего рвущегося вверх шефа. Теперь я поняла, почему мне так не поправился мистер Хант. Он — олицетворение того принципа в жизни, с которым я не приспособлена иметь дело. Но я недолго буду держаться таких предрассудков. Если хочешь иметь новые идеи, надо найти способ самой обновиться. Так что рассказывайте мне и о нем тоже. Любопытство мое возрастает, мои построения становятся более гибкими. С течением времени моя любовь к вам будет все расти, дорогой, давно отсутствующий человек.

Киттредж.

16

Письмо было написано мелкими готическими буковками. К тому времени когда я дочитал его, тоска по Киттредж набросила еще одну петлю на мое желание бежать от этой любви.

11 января 1958 года

Дорогая моя Киттредж!

Не буду даже и пытаться говорить вам, как ваше письмо приблизило меня к вам. Как сильно, должно быть, вы пережили эту чертову несправедливость, которая с вами произошла. Теперь я понимаю, почему вам было приятно получать мои письма, полные разных мелочей. В таком случае позвольте отвлечь ваши мысли. Здесь, в нашей резидентуре, в рабочий день, когда сразу два или три задания доходят до кипения (или рассыпаются), чувствуешь себя так, точно сидишь в машине, изображенной Рубом Гольдбергом[95]. Сейчас, в субботу днем, у нас тихо — редкий случай, чтоб было тихо субботним днем среди январского лета. Все мои знакомые — на том или на другом из желто-бурых пляжей, на берегу океана цвета кофе. Жарко, и я сижу в шортах по-прежнему все в том же дешевом гостиничном номере — поверители, я один из трех старейших обитателей этого отеля. Киттредж, я горжусь тем, как мало меня интересуют материальные вещи. С другой стороны, я буквально пускаю пары от удовольствия, перечисляя то, чем мы занимаемся в резидентуре. У меня такое чувство, будто это мое собственное предприятие, и я с гордостью провожу инвентаризацию.

Вот вам хорошая порция новостей. В доме Боскевердов расположились два отвратительных типа, прибывших из Вашингтона, из отдела Советской России. Вечерами, по вторникам, ЛА/ВИНА ведет скрытые сражения с группой студентов-леваков на другом конце города. Вы помните, что ЛА/ВИНА малюет лозунги? И по-прежнему существуют Пеонес, и Либертад, и Шеви Фуэртес, к которым прибавились русские, вернее, одна русская пара. У меня установились добрые отношения с Мазаровым и его женой, и мы ходим друг к другу в гости. Да, единственное серьезное изменение в моем положении: мне разрешено (при соблюдении крайней осторожности), не только разрешено, а даже велено поддерживать отношения с Мазаровым. Это вывернуло наизнанку всю мою внутреннюю жизнь.

Однако прежде чем это описывать, не могу не сказать вам, Киттредж, как я вас обожаю. Я абсолютно не могу понять, как кто-либо, занимающийся нашим делом, может хоть на минуту усомниться в существовании Альфы и Омеги. Один из хороших преподавателей филологии в Меле сказал, что такие слова, как «абсолютно», могут употреблять лишь безнадежно влюбленные. Вот уж абсолютно нет.

Итак, переходим к моему доброму другу Борису Геннадиевичу Мазарову и его жене-цыганке Жене. (Женя сказала мне однажды, что она на одну девятнадцатую цыганка.)

«На одну девятнадцатую?» — переспросил я.

«Вы такой же отвратительный, как и русские: подавай вам точные цифры, числа, факты», — сказала она.

«И все-таки на одну девятнадцатую?» — не отступался я.

«Такой красивый молодой человек, а задает глупые вопросы!»

Воспроизведя этот обмен любезностями, я вижу, что не дал представления о Жене. Она не пустенькая. Держится так, точно в России ничего не изменилось с тех пор, как Достоевский был избавлен царским указом от расстрела. Женя вызывает исторические ассоциации. Теперь я знаю, как выглядела дворянка из провинции в середине XIX века. В обществе Жени на память приходят лучшие образцы русской литературы. Перед тобой возникают разочарованные тургеневские героини и ни с чем не сравнимые описания провинциальной жизни у Чехова. Все это в моем представлении воплощено в Жене. Но это также женщина, жившая при ужасах сталинского режима. Знаете, Киттредж, страшные опустошения, произведенные в России за время советской власти, можно представить себе по исстрадавшейся душе Жени. На вид ей за сорок — русские показывают свой возраст так, как мы этого не делаем. Знаете, мне кажется, они получают мрачное удовлетворение от того, что их изрезанные морщинами лица выдают подспудные движения души. Мы, американцы, запищали бы, если бы кто-то решил, что может заглянуть в глубину нашей души, но русские, возможно, именно этого и хотят. У меня бывали в жизни катаклизмы, и я видел, как государство заставляло моих друзей страдать, но я никогда себе не лгал. И именно это я читаю в лице Жени. У нее совершенно необыкновенные, бездонные черные глаза. А ведь она видела страшные вещи. Она — сотрудница КГБ. Или по крайней мере муж ее кагэбист. Потом она сказала мне, что ей тридцать три. Да, история оставила свои следы на русских лицах.

Ну вот, я забрасываю вас новыми именами, ничего не рассказывая о развитии событий, но дружба с Мазаровыми — самое интересное, что у меня есть в Уругвае, хотя она и возникла в результате усилий брокеров с обеих сторон.

Наша дружба возникла, потому что здесь, в Монтевидео, мы часто выступаем под «крышей» Госдепартамента. «Это прикрытие становится нашей коркой» — одно из любимых изречений Ханта. Ему, конечно, вовсе не претит выступать в качестве первого секретаря американского посольства. Как вы, наверное, помните, наш посол, достопочтенный Джефферсон Пэттерсон, — выдвиженец Эйзенхауэра, милый человек, безнадежно заикающийся, когда говорит по-английски, и заикающийся еще больше, когда пытается перейти на испанский. Поэтому Пэттерсон избегает появляться на светских приемах. Его заместитель, советник, — человек вполне пристойный, но жена у него халда, она сбрасывает туфли на приемах с танцами и вскидывает вверх ноги, объявляя: «Grand jete» [96]. Нечего и говорить, ее изъяли из общения. Таким образом, поле деятельности оказалось открытым для Хантов, а иногда для Порринджеров и для меня.

На приемах следует не забывать установки Госдепа, который считает, что постоянные призывы Хрущева к сокращению вооружений, хотя им явно нельзя верить, тем не менее требуют соответствующих шагов со стороны американцев. Мы-не-можем-еще-раз-проиграть-в-глазах-общественного-мнения — такова на сегодняшний день позиция Госдепартамента. Нам даже пришло указание из отдела Западного полушария: рекомендуется тщательно контролируемое братание с советскими людьми. Теоретически мы готовы установить дружеские отношения с любым русским, который бросит в нашу сторону взгляд, но на практике, всякий раз, как завязывается разговор за столом с тарталетками, мы ведем себя так, будто пришли поздравить с Рождеством прокаженных. А кто же захочет ставить под угрозу свою карьеру, братаясь с человеком, который так мало тебе предлагает?

Словом, директива поступила. И у нас ожил пункт ГОГОЛЬ (так мы теперь именуем виллу Боскеверде), поскольку русские возобновили приемы в саду. В Кислятине сочли необходимым прислать к нам двух своих оперативников. Отдел Советской России почти целиком состоит из антисоветски настроенных русских, поляков и финнов, свободно владеющих русским языком. Странная это компания. Параноики, замкнутые на себе и излучающие не больше тепла, чем морские уточки. Однако фамилии у прибывших к нам ирландские, если не считать написания. Пишется Хойлихен (произносится Хулихен) и Фларрети (произносится Флаэрти). Хойлихен и Фларрети дежурили по восемь часов в пункте ГОГОЛЬ весь прошлый месяц и сделали бог знает сколько фотографий с приемов, проходивших в саду Советского посольства.

Хант называет их нашими Финскими Миками. Если на них не нажимать, Финские Мики давали бы нам ноль информации, но Хант знает, как распутать паутину в Аллее Тараканов. Результат: Финские Мики нехотя выдают нам крохи с барского стола.

Самое крупное открытие (сделанное благодаря съемке русских и их гостей в саду и последующего многочасового изучения пленки): в советском посольстве замечена измена. Похоже, весьма теплые отношения установились между новым советским резидентом КГБ по фамилии Вархов, Георгий Вархов, который и выглядит соответственно — сложением похож: на танк, голова бритая и гладкая, как ядро, и нашей (готовы ли вы к такой информации?) сентиментальной Женей.

Я узнал об этом после того, как подружился — при соблюдении всех пропорций — с Мазаровыми. Я по-прежнему считаю Женю сентиментальной, хотя ее вкус — увлечение Варховым — меня поражает. Но Финские Мики уверены в достоверности своей информации. Логика подобного выбора сводится к следующему: измена может произойти на каждом приеме. Мы видим улыбки, взгляды, слышим шепот — весь язык жестов. Но все это мимолетные впечатления. Намеки подстерегают нас повсюду, но подтверждения у нас нет. Однако на пленке, если хватает терпения по нескольку раз просмотреть каждое движение наших актеров, неопределенное может стать определенным. С помощью этого метода мы на семьдесят пять процентов убедились теперь в том, что у Жени Мазаровой связь с Георгием Варховым и что Борис Геннадиевич Мазаров в курсе ситуации.

Мне неприятно заканчивать на этом письмо, но меня срочно вызывают по делу. Поскольку я буду проезжать мимо посольства, я отправлю это письмо и постараюсь завтра дополнить его последними новостями. Надеюсь, тогда сумею дать вам полный отчет. Извините, что так внезапно обрываю послание.

С любовью

Херрик.

17

Срочный вызов по телефону не был связан с работой, а исходил от Салли. Ей необходимо меня видеть. Она только что была у врача: он сказал, что она беременна.

В последнее время я пытался встречаться с ней менее часто, но это ничего не меняло. Теперь она беременна. Бедняжка Салли была честна, или, вернее, достаточно честна, когда ее припрешь к стенке (а я ее припер), и она призналась, что в этот период спала и с Шерманом. Так что она не знает, чей это ребенок. Хотя может поклясться, что мой.

Я почувствовал тошноту. Вскоре я выяснил, что Салли чувствует себя еще хуже. Никакого аборта она делать не станет, заявила мне Салли. Она выносит ребенка.

— И будем надеяться, что он будет не слишком похож на тебя, — сказала она.

Если это мальчик — она уверена, что он мой. Логика такого рассуждения казалась ей неоспоримой.

— Мне все же хочется, чтобы он немножко был похож на тебя, — сказала она.

Мы сидели на краю моей кровати вцепившись друг в друга — так нищие надеются заполнить теплом мучительную пустоту внутри. Впервые мы не разделись и не предались любви в одежде. Хоть я и уговаривал Салли сделать аборт, но знал, что она откажется, и обнаружил, что в затаенных глубинах моего существа сидит дьявол. Какой-то малюсенькой частице меня нравилось, что в доме Шермана Порринджера будет жить мой ребенок. Я вдруг понял, что злу вовсе не обязательно быть всеобъемлющим, достаточно, чтобы им был затронут один нерв. Тем не менее я изо всех сил старался убедить себя, что, в конце концов, ребенок-то может быть и Шермана. А потом решил, что это не важно. Шерман, преданный завсегдатай каждого хорошего (и низкопробного) публичного дома в Монтевидео, заслуживает того, что произойдет. Мне пришло также в голову, что у него может быть сифилис (в таком случае он может быть и у меня), хотя откормленный современной медициной Порринджер глотал все новые антибиотики, какие поступали в посольскую аптеку. Он был ходячим миоцинизином пенисульфаниламида.

Салли отбыла под взаимные уверения, что мы еще раз все обсудим. Я стал даже думать о будущем ребенке. Значит, какая-то частица меня окажется под крышей Порринджера. Я утешил себя мыслью, что Салли будет страстной, любящей матерью, хотя и станет покрикивать на младенца за пролитое и разбросанное.

Суббота была для меня потеряна. Вечером я заехал в посольство, положил свой конверт в ящик для диппочты и, вернувшись домой, засел за новое письмо.

11 января 1958 года

Дорогая Киттредж!

Почти полночь. Работа навалилась и закончилась, кризис у Фуэртеса оказался не критическим. Я довольно скоро просвещу вас насчет нашего уругвайского аса, но предпочитаю пояснить сначала насчет моих новых кагэбэшных друзей.

Так и слышу, как один инструктор на Ферме говорит: «Поясните!» ЦРУ умеет выуживать информацию! Насчет-времени-которое-ты-потратил, Хаб-бард, поясни-насчет-времени, которое-ты-потратил, словно память — это мощная утроба. Хватит метафор! Дело в том, что я пишу вам, а у самого голова кружится. Это от высоты? В случае если я не говорил вам, Уругвай — самая плоская страна в мире. И притом находится на уровне моря. Знаете, я выпил четыре порции виски с авокадо.

Воскресенье утром

Сегодня 12 января, и я не стану рвать последние pensées[97], пришедшие мне за вчерашний вечер. Несмотря на доказательства обратного, которые вы видите выше, я считаю, что мой разум делает любопытные виражи, когда я пьян.

Вернемся к Мазаровым. Некоторое время тому назад русский резидент Вархов пригласил нас в гости, было много народу. Обменявшись телеграммами со Спячкой и Кислятиной, мы согласились. Хант возглавил делегацию дипломатов, а мы с Порринджером выступили в качестве первого и второго помощников первого секретаря посольства. Хант, оглядев нашу команду, решил, что мне нужна дама.

«Как насчет Либертад Ла Ленгуа?» — сказал я на это.

«А как насчет Нэнси Уотерстон?» — ответил он.

По-моему, я так давно упоминал о нашем административном сотруднике, что следует освежить вашу память. Кажется, я дал следующее описание Нэнси: мягкая, умная, отличный работник, но некрасивая и стопроцентная старая дева.

Она была очень предана Мэхью, а теперь такой же преданностью пользуется Хант. Вначале я несколько раз брал ее с собой в гости, когда миссис Сондерстром, или миссис Порринджер, или миссис Гэтсби, или миссис Кирнс не могли найти мне пару. Нэнси лет на десять старше меня и, наверное, ни разу не была в постели с мужчиной.

Ну, будь это швейцарское посольство или даже Embajada de Gran Bretaña[98], я бы принял это бремя, но мне не хотелось чувствовать себя приниженным, появившись об руку с Нэнси в советском логове.

Хант же об этих тонкостях и слышать не хотел.

«Ты знаешь такое выражение: „Полковник просит выполнить его указание“?»

«Ховард, Нэнси не получит от этого удовольствия».

«Получит».

И он расхохотался звонким режущим смехом, какой вы не выносите. Теперь вам ясно, каким коварным псом он порой может быть. У него такой длинный средний палец, и, клянусь, Киттредж (надеюсь, моя откровенность не отвратит вас от меня), я так и вижу, как Ховард всовывает этот палец в бедный целомудренный створ мисс Уотерстон. Мне привиделось это во время нашего разговора. Я видел, как палец движется туда-сюда, властно лаская. Мозг уводит нас куда хочет, верно?

«Какой-то у тебя стал остекленелый взгляд», — сказал Хант.

«Чем мотивировано это указание?» — спросил я возможно более холодным тоном.

«Я решил, Гарри, попроказничать. Наши братья не будут знать, куда вас с Нэнси определить».

«Они сразу все раскусят».

«Ну, милый мальчик, может, и нет. Потому что я хочу, чтобы ты представил Нэнси как свою невесту».

«А вы ее об этом спросили?»

«Она человек сговорчивый. Ее это позабавит».

«Ховард, скажите мне, чем это по-настоящему мотивировано. Тогда мне будет легче».

«Советские все время сбивают нас с толку. Я видел одного из их весельчаков всякий раз с разными русскими „редисками“ на трех приемах в иностранных посольствах. И всякий раз эти малые представляли свою даму… — он развел руки и согнутыми пальцами сделал знак кавычек, — как „жену“. Настало время и нам с ними поиграть».

Словом, Киттредж, вечер получился памятный. Мы приехали в русское посольство в субботу в конце дня, солнце светило неярко, и желтый цвет их особняка не слишком резал глаза. Большинство домов в Монтевидео такого цвета, а по архитектуре русский особняк — смесь итальянского ренессанса, французского барокко, трансильванской готики, особняков в Оук-парке, штат Иллинойс, построенных приблизительно в 1912 году, и русского самовара — это большая, вытянутая в длину вилла с массивными дверями, башенками и утопленными в стены балконами, похожими на вросшие ногти, с окнами-карликами и окнами-гигантами, внушительными воротами и оградой в виде черных копий с золотыми наконечниками.

«Замок Синей бороды», — шепнул я Нэнси, когда мы вошли в ворота и были направлены строгим молодым русским моряком в сад. У меня было хулиганское желание посмотреть на окно виллы Боскеверде, где стоит наш «Болекс Х-16», и, подняв сжатый кулак, приветствовать коммунистическим салютом Финских Миков.

Ну, я никогда не описывал больших посольских приемов, исходя из того, что вы достаточно хорошо знакомы с ними по Вашингтону, так зачем загружать вас подробностями более мелкого масштаба? Однако русские угощают на славу. Они пригласили почти полный набор иностранных представительств, какие есть в городе: норвежцев, греков, японцев, португальцев, костариканцев, даже Мальтийский орден Соберана, Бельгийское королевство, Социалистическую Республику Чехословакию. Когда все прибыли, на лужайке собралось, наверное, человек сто пятьдесят, представлявших сорок посольств и консульств. Гостеприимные советские хозяева поставили тонну черной икры, безграничное количество водки плюс обычный набор закусок, большинство из которых поражают глаз, как, например, ядовито-зеленая бусинка чего-то на ярко-оранжевой, как кадмий, горке. Были поданы также красные и белые кавказские вина — ничего хуже я не пил! — и все типы из иностранных посольств усиленно практиковались со мной в английском. Есть что-то невероятно лживое в замороженном дружелюбии посольских людей. В воздухе-то ведь чувствуется такое напряжение. И в то же время идет круговерть — все перемещаются, перепархивая, как птицы.

Напряжение усугубляло присутствие американцев. Как бы мне хотелось, чтобы там были вы! Ваша красота придала бы определенную направленность тому, что происходило на зеленой лужайке. А было все так, как я и ожидал увидеть потом на пленке. А сверху видно было, что каждый американец и каждый русский окружены плотным кольцом сотрудников иностранных посольств. Схваченные телефонолинзами обрывки информации похожи на разрозненные кусочки пищи. И языки высовываются, чтобы не упустить ни одной крошки.

День перешел в сумерки, и настроение изменилось. Все становятся чуть более раскованными (этим я хочу лишь сказать — чуть менее осторожными). Хант говорил, что киношники называют этот час дня колдовским, так как свет становится мягким и совершенно удивительным, но сцена при этом освещении должна быть отснята за тридцать минут. (Если мне когда-либо предстоит быть расстрелянным, надеюсь, это произойдет в сумерках и в саду… Что за мысль!) Я представлял себе, с какой досадой крутят пленку Хойлихен и Фларрети, наставляя на нас сверху свои линзы. Мы, конечно, с каждой минутой развивали все большую активность, а наших финнов с каждой минутой все меньше удовлетворял свет.

Довольно скоро представители малых и больших посольств, у которых на этот день не было запланировано здесь особых дел, начали уходить, и на лужайке стали разыгрываться сценки. Теперь можно было видеть весь сад. В другом его конце Хант беседовал с Варховым, а тот, в свою очередь, обхаживал Дороти. Довольно скоро Женя отделилась от министерства иностранных дел и перешла к КГБ, иными словами: оставила двух британских дипломатов и присоединилась к своему резиденту, и они с Варховым стали громко смеяться над чем-то, что рассказывал Хант. В другом конце сада весельчак (наверняка из Иркутска) флиртует с Салли Порринджер, которая, видимо, больше не боится, что Шерман выкрутит ей сосок, а я, опьянев от икры после того, как целый год дважды в день ел мясо, и отнюдь не воздерживаясь от водки, придвинулся к Борису Мазарову вместе с Нэнси, которая не отходит от меня.

«Хочу познакомить вас с моей невестой», — сказал я самым благодушным тоном, точно всю жизнь только об этом и думал.

Должен вам сказать, Киттредж, что при моем воспитании и темпераменте я только сейчас начинаю понимать, какие удивительные и таинственные существа женщины. Признаюсь, Нэнси Уотерстон, чье лицо в благоприятный день могло бы сравниться с лицом пасторской дочки — худенькое, с ввалившимися щеками и застывшими чертами человека, свято исполняющего свой долг, — и чьи маленькие грудки едва выступают за линию плеч, сейчас выглядела прелестно и была оживлена, как если бы ей преподнесли свадебный торт с зажженными свечами. Когда некрасивая женщина вдруг начинает излучать такой свет, у окружающих буквально дух захватывает — Вселенная поистине полна сюрпризов. (Это, по-моему, все равно что сказать: Вселенная многозначна.)

Мазаров отреагировал формально.

«Поздравляю, — сказал он. — Поднимаю рюмку за жизнеспособность будущего брака».

«Господин Мазаров, это особый тост, — сказала Нэнси со своим хорошим среднезападным акцентом, отзывающим неподдельной честностью. И чуть хохотнула, подумав, что такая честность не слишком сочетается с той ролью, какую она играет. — А вы не пришли бы на нашу свадьбу?»

«Это когда будет?» — спросил он, и я не мог не заметить, что он смотрит в конец лужайки, где Женя и Вархов все еще разговаривали с Хантом и Дороти. Лицо Мазарова исказилось от муки (чего я наверняка не заметил бы, если бы связь между Женей и Варховым не была мне известна как семидесятипроцентная достоверность), он стал похож на раненое животное, сделавшее стойку перед подъемом на гору, истекая кровью и собираясь с силами, чтобы туда забраться. Мазаров одним духом опустошил свою рюмку и остановил официанта-уругвайца, проходившего мимо с подносом, на котором стояла ледяная бутылка водки.

«Мы еще не определили дату, — сказала Нэнси, — так как я считаю, что помолвка не должна быть короткой. — „Она что, пьяна, — подумал я, — или просто в ней обнаружился новый талант?“ — Так уж у нас в семье исстари повелось. Мой отец женихался с матерью семь лет до свадьбы, пока не сказал: „Хватит. Можете звонить в колокола. А то они заржавеют“.»

«Да, — сказал Мазаров, — можно задать вам один вопрос? Что делает ваш отец?»

«Он цирковой акробат», — сказала Нэнси и снова хихикнула.

Глаза ее за стеклами очков плясали. И я понял с сочувствием и сладкой грустью, что для нее это, видимо, был самый веселый вечер в Уругвае.

«Нет, — сказала она, — наша страна основана на отрицании лжи. Мой отец сейчас на пенсии, а был он одним из руководителей страховой корпорации в Акроне, штат Огайо».

У Мазарова просветлело лицо, словно полученная информация совпала с тем, что ему было известно.

«Моя страна, — сказал он, — не была основана. Скорее получилась в результате выстрела из пушки».

Можете не сомневаться, последнюю фразу я запомнил для пересказа Ханту.

Мазаров поднял рюмку: «Тост за будущих супругов».

«Мне нравится, когда за меня произносят тосты», — сказала Нэнси.

«Сначала, однако, научитесь пить нашу водку. Американцы все время говорят мне, что им трудно приходится на русских банкетах. Потому что они не знают одного секрета».

«Ой, поделитесь вашим секретом», — попросила Нэнси.

Как раз в этот момент Вархов, обходивший оставшихся гостей, подошел к нам и так ловко включился в разговор, что я понял: оба мужчины равно привыкли сообщать всем и каждому, как следует потреблять русские напитки. Однако Вархов изъяснялся на английском, как русский Тарзан, следуя терминологии нашего инструктора на Ферме. Артикли, междометия и глагол «быть» при этом отсутствовали. Вместо них Вархов издавал какие-то нечленораздельные звуки.

«Не глоткáми, — сказал он. — Никогда не глоткáми. Надо залпом. Только. — И Вархов поднял вверх тяжелую плоскую ладонь. — С тостами, часто-часто! Первый тост — самый важный! За дружбу. От всего сердца. Сказал от сердца и залпом. — Что он и сделал и свистом подозвал официанта. — Наполни рюмки. Не волнуйтесь. Рюмки маленькие».

Нам налили водки.

«После водки, — сказал он, — икра. Закусывайте».

«Да», — сказала Нэнси таким тоном, будто всю жизнь только и делала, что выполняла приказы.

«Тогда, милая дамочка, никогда не пьяная».

«Хо-хо-хо!» — издал я.

«Циник! — сказал Вархов. И снова поднял рюмку. — Тост! — объявил он. — За этот вечер, за мирное будущее, за прелестную дамочку, за американцев, которые не боятся заданий». — И подмигнул мне.

Мы были все пьяны, и еще как.

За оградой сада по бульвару Испании мчались в обе стороны машины: одни в направлении города, вправо от нас, другие — к пляжу Поситос с его многоэтажными домами, что влево от нас. Я подумал о конспиративной квартире, где мы встречаемся с Шеви. Из боковых улиц по вечернему воздуху доносились крики мальчишек. Вархов вдруг поклонился и отошел к другой группе гостей так же неожиданно, как подошел к нам.

«Вы играете в шахматы?» — спросил меня Мазаров.

«Да, — сказал я, — но не слишком хорошо».

«Но и не плохо?»

«В общем, сыграть могу».

«Отлично. По-моему, вы должны хорошо играть. Я приглашу вас к себе. Это недалеко отсюда. И вас тоже, мисс Уотерстон».

«Назначайте день. Я принесу торт», — сказала она.

«Старая американская традиция?» — спросил он.

Это было сказано с тоской в голосе, или я домыслил? Он не только говорил на довольно приличном английском, но явно получал удовольствие от разговора на нем.

«Нет, — сказала Нэнси, — это домашняя традиция, и притом принятая в глубинке».

«Значит, домашняя и принятая в глубинке», — повторил Мазаров.

«Примерно», — сказала Нэнси.

Киттредж, это был узловой момент вечера. Якорь переброшен через пропасть, за ним последует веревка. Она и последовала. Я расскажу вам в следующем письме про вечер, проведенный с Мазаровыми.

С любовью к вам, Хью и Кристоферу

помолвленный жених Гарри.

В письме я опустил остальную часть вечера. Нэнси была пьяна и сказала, что переела закусок, поэтому я отвез ее домой. Она живет в трехкомнатной квартире на первом этаже скромной виллы на улице Доктора Джеральдо Рамона, в трех кварталах от посольства.

— Я считаю, человек тогда свободен, когда он утром может ходить пешком на работу, — убежденно заявила она хоть и заплетающимся языком. У нее было явно два голоса. Тут я совершил ошибку и поцеловал ее.

Она ответила на мой поцелуй, словно мы и в самом деле были помолвлены и собирались завтра пожениться. Я обнаружил, что рот девственницы совсем не похож на другие. Ее губы вжались в мои словно семейная печать в воск. От ее зубов слегка пахло зубной пастой, зубным элексиром и пломбами, а дыхание было словно из горячей печи, в нем чувствовалось гниение, исходящее из желудка. Мною овладели чувства, в которых я никогда не смог бы признаться Киттредж. Я понимал, что Нэнси Уотерстон может стать моей навсегда, достаточно захотеть, и ощущение такой власти породило во мне что-то очень холодное. Вместо пальца Ханта, ласкавшего ее влагалище, я увидел свой палец.

Я пользовался им для прикрытия своих импульсов. Тут я поцеловал ее вторично — на сей раз в щеку, заверил, что вечер был замечательный и что мы, наверно, пойдем к Мазаровым вместе, и отбыл, сознавая, что один-единственный поцелуй мог подвести меня к женитьбе.

По пути домой я вспомнил, как Салли (понятия не имевшая о затее Ханта с помолвкой), проходя по лужайке мимо меня, умудрилась произнести хриплым нетвердым шепотом, который вот-вот мог сорваться на крик: «Дешевка, неужели ты не мог проявить хотя бы больше вкуса».

Однако тогда я первым делом подумал, не могли ли Финские Мики сфотографировать движение ее губ. И быстро сказал: «Это хитрость, задуманная Хантом. Не поднимай волны, Салли», — и приподнял рюмку, как принято в Фирме приветствовать в знак любезности жену коллеги.

Только сейчас, по пути домой, мне пришла в голову мысль, что русские тоже могли снимать то, что происходило в саду. Они увидели бы мое лицо. Что могли они понять из моих слов: «Это хитрость, задуманная Хантом. Не поднимай волны». Возможно, я слишком много выдал. С другой стороны, русские могли сделать далеко идущие выводы.

Я вспомнил одну мысль, высказанную Проституткой. «Знать то, что есть добро, — однажды сказал он мне, — и стараться изо всех сил это испортить, порочно. А когда человек лишь готов повышать ставки, не отдавая себе отчета в том, что делает, — это безнравственно». Значит, по этим меркам я человек безнравственный. Мне пришло также в голову, что все наши действия в Уругвае по этой логике могут быть сочтены безнравственными, но мне это было безразлично. Никому не позволяйте говорить, что простаки — всегда хорошие люди. И я поехал дальше — спать.

18

27 января 1958 года.

Дорогая моя Киттредж!

Я надеялся получить от вас письмо, но, возможно, вы ждете рассказа про Мазаровых. В таком случае я готов вам про них написать. Видите ли, я обязан сейчас докладывать о каждом шаге, предпринятом в отношении Бориса и Жени. А затем в Спячке и в Кислятине расчленяют мои телеграммы на молекулы.

Один пример нынешних методов работы: в Спячке и в Кислятине решили совместно с Хантом (ибо он не желает, чтобы его обходили при принятии любого решения, будь то крупного или малого), что Нэнси не должна сопровождать меня к Мазаровым. Они рассуждают так: если мы с мисс Уотерстон будем и дальше выступать как жених и невеста, наши актерские способности могут не выдержать испытания — во всяком случае, способности Нэнси. Я подозреваю, что Хант с самого начала совершил ошибку, возложив подобную роль на административного сотрудника, каким является Нэнси.

Так или иначе, мисс Уотерстон была настолько разочарована, что даже не стала это скрывать. «Чепуха какая-то, — сказала она, — вот чепуха, ей-богу, чокнутые». Честное слово, Киттредж, так и сказала. Затем вздохнула и, улыбнувшись профессиональной улыбкой, — Бог мой, она настоящий профессионал! — отправилась проверять еще один счет Горди Морвуда. Бедненькая Нэнси, она так скукожилась от огорчения.

А я стал готовиться к посещению Мазаровых. Я позвонил им и, следуя дотошным инструкциям Ханта, договорился о дате: сказал, что мы с Нэнси приедем. Идея в том, чтобы дома, кроме Бориса, была и Женя. Если она будет знать, что я приду без Нэнси, она может уйти, а Ховард хочет это предотвратить. Гораздо большим достижением считается заполучить жену и мужа вместе. Если Мазаровы находятся накануне разрыва, возможно, удастся понять, который из них скорее станет перебежчиком. А если это окажется сильная, крепко спаянная пара, то они могут и вместе перебежать. Таковы были наши предварительные рассуждения.

Настал назначенный день. Я приезжаю на чай и извиняюсь за Нэнси: ей что-то нездоровится. У них разочарованный вид. Я не могу не подумать, что Хант оказался прав. Если бы сказать Жене об этом заранее, ее могло бы не быть.

При довольно ограниченном выборе зданий в Монтевидео мои русские друзья живут в высотном доме на берегу Рамблы, в двух кварталах от другого такого же, где находится наша конспиративная квартира. Мазаровы живут на десятом этаже, и из их панорамного окна тоже виден пляж Поситос и океан. Но на этом сходство кончается. Свою квартиру они обставили как следует. Не уверен, что это в моем вкусе, но в гостиной у них негде плюнуть. Панорамное окно обрамлено тяжелыми бархатными портьерами; несколько мягких кресел и диван с кружевными салфеточками на спинке; маленький восточный ковер поверх большого; два самовара — один медный, другой серебряный; несколько напольных ламп с абажурами, украшенными бисерной бахромой; тяжелая горка красного дерева со стеклянными дверцами, где выставлены блюда и тарелки; на всех столиках маленькие бронзовые статуэтки XIX века, например бронзовая девица в прозрачном бронзовом одеянии, прилипшем к полуобнаженной груди, или Гермес, стоящий на шаре на одной ноге; на стенах репродукции картин в золоченых рамах: Сезанн, Гоген, Ван Гог и пара неизвестных мне русских художников; на картинах изображены цари в окружении православных священников и дворян, одетых как пираты, — должно быть, это бояре. В углу одного из полотен поверженный боярин истекает кровью от раны в шею. Очень выразителен его искривленный мукой рот. Приятно каждый день иметь перед глазами такую картинку!

На стенах висят восточные ковры, и я насчитал четыре набора шахмат, два из которых производят впечатление ценных. Одна из досок сделана из инкрустированного дерева.

Я невольно сопоставляю эту старомодную, мещанскую пышность с поцарапанной детьми, изгрызанной собаками светлой деревянной мебелью Шермана Порринджера и его книжными полками, покоившимися на кирпичах. Мазаровы, не обладая большими просторами (тем более теперь заполненными), превратили коридор, связующий их три с половиной комнаты, в этакую длинную, очень узкую библиотеку. Здесь с трудом могут протиснуться бок о бок два человека, и тем не менее вдоль обеих стен стоят темные дубовые книжные шкафы. Позднее я посмотрел книжную коллекцию Бориса, и должен вам сказать, что он читает по-французски, по-немецки, по-английски, по-испански, по-итальянски и на нескольких языках советских народов, чьи названия я не сумею воспроизвести. Он многое успел изучить, но ведь ему уже, как он сказал, тридцать семь лет. Хотя это противоречит досье, которое лежит в Кислятине и где сказано, что ему тридцать два, должен сказать, что его информация подтверждается. Он рассказывает о Второй мировой войне, на которой получил звание капитана, и многочисленные фотографии на столике подтверждают его военную карьеру. Я запоминаю погоны на фотографиях, чтобы в Кислятине могли потом проверить. Конечно, я не могу поклясться, что эти фотографии сделаны во время Второй мировой войны, но в них есть дух времени, а на одном снимке в глубине виден разрушенный город с горами щебня и вздыбившимися стенами домов.

«Это Берлин в последние дни войны, — сказал Мазаров. — Поэтому мы тут и улыбаемся».

«Да, вы, наверно, были счастливы: война подходила к концу».

Он передернул плечами. И вдруг помрачнел.

«Счастливы только наполовину, — коротко ответил он. И, словно спохватившись, что не принято такое говорить при госте, добавил: — Всегда ведь остается вопрос: заслужил ли ты остаться в живых? Люди куда лучше тебя погибли».

«И все-таки на фотографии ты улыбаешься», — возразила Женя.

«Я был счастлив», — сказал он, противореча себе.

«Мы встретились за два дня до этого, — сказала Женя. — Бориска и я. Впервые».

«Вы тоже были в Берлине?» — спросил я.

«Развлекала войска».

«Женя — поэт», — сказал Мазаров.

«Была», — сказала Женя.

«За последние два года она не написала ни единого стихотворения».

«Вот как», — сказал я.

«Такая уж тупица, — заметила Женя. — Moi[99]».

«Ну что вы, — сказал я. (Киттредж, клянусь, мы становимся не лучше англичан, когда нам вдруг в чем-то признаются.) — Ну, тяжело, наверно, сидеть в этих красиво меблированных комнатах и смотреть, как высыхают чернила на пере». (Мне самому казалось, что это говорю не я, а герцог Фамфердомский.)

У русских есть, однако, одно достоинство. Они столь мгновенно реагируют, что никакая убийственная фраза не проживет дольше трех секунд.

«Красиво меблированных? — переспросила Женя. — Мебель-то собрана с разных концов. С миру по нитке».

Я не понял этого выражения, пока она не пояснила.

«От моей семьи, от его семьи. Из московской квартиры — от его отца; из ленинградской квартиры — от моей матери. Остатки семейных достояний».

«И здесь ничего нет вашего?»

«Это все мое. И Бориса. Aussi. Тоже».

«И ваше правительство, — сказал я, — переправило все это пароходом для вас сюда?»

«Конечно, — сказала она. — А почему бы и нет?»

«Но ваша квартира в Москве, должно быть, теперь пустая».

Она передернула плечами.

«Там живут».

Тут они усадили меня за шахматы — не самые лучшие, но и не самые худшие, — и Борис протянул мне белую пешку: «Вы мой гость».

Вы знаете, Киттредж, что я не того класса игрок, как Хью, но я и не безнадежен: однажды я вышел победителем на турнире средних игроков, а выступая против признанного мастера, который играл со студентами Йеля сразу на двадцати досках, оказался одним из трех, кто закончил игру вничью. Остальные семнадцать проиграли. И тем не менее, когда дело доходит до классной игры, я человек бесталанный.

Словом, как только началась игра, я почувствовал, что для Бориса она много значит. Мы словно вступили в международное состязание за человеческую душу. Я чувствовал, как напряжен Борис, и соответственно напрягся тоже.

«Если сомневаешься, ходи королем», — весело объявил я и сделал ход.

Мазаров отрывисто кивнул и впервые повел себя грубо, — а, по-моему, я говорил вам, что у него лучшие манеры изо всей команды на бульваре Испании, — так вот он откинулся в кресле и с минуту изучал меня. Он смотрел не на доску, а на меня, на мое лицо, мою позу, мою неуверенную улыбку. И под его взглядом я почувствовал себя снова в гимнастическом зале Сент-Мэттьюз, где через двадцать секунд мне предстоит сразиться с решительно настроенным парнем, который стоит на другом конце мата.

«По-моему, — сказал наконец Мазаров, — сицилианская защита будет правильным ответом на такой ход». И передвинул королеву в четвертый ряд.

Киттрежд, я отчетливо помню, как вы однажды сказали мне, что забросили шахматы в двенадцать лет, потому что не могли думать ни о чем другом. Я не хочу вызывать в вашей памяти наполовину погребенное, но должен вам сказать, что если черные на мой ход королем отвечают сицилианской защитой, это всегда грозит бедой. Каждый ход оборачивается против меня, и я не в состоянии вести игру. Борис недаром так внимательно меня изучал, а потом выбрал сицилианскую защиту.

Ну, вам все уже ясно. На шестом ходу я почувствовал себя неуютно, на восьмом передо мной замелькало поражение, а на десятом Борис, потеряв терпение — а мы играли без часов, — встал, вернулся с книгой в руке и, вопреки правилам вежливости или желая показать свое превосходство, принялся читать, пока я мучительно обдумывал следующий ход. Затем, как только я принимал решение, он поднимал глаза от книги, прикусывал, издав легкий звук одобрения, нижнюю губу, протягивал руку, делал ход, мгновенно учитывая позиционную схему, с помощью которой я надеялся преуспеть, и снова утыкался в книгу, а это — поверите ли? — был «Моби Дик»[100] в издании «Современной библиотеки». Кстати, прочел Мазаров довольно много.

На четырнадцатом ходу Мазаров забрал у меня коня, а на пятнадцатом я сдался.

Женя принесла чай. Разговор после игры не клеился. Замечу, что Женя пользуется чайниками, а не самоваром.

«Так пьют англичане, — говорит она. Я спрашиваю, как ее отчество. И она отвечает: — Моего отца зовут Аркадий, так что я Евгения Аркадьевна».

«Звучит красиво, — говорю я. — Евгения Аркадьевна».

Мы немножко потренировались, выправляя мой акцент.

«Многие звуки в русском языке идут от леса, земли, реки, крика зверьков в чаще. В английском это иначе. Там влияют дороги, холмы, пляжи. Морской прибой».

Я всегда приемлю обобщения, но это кажется мне слишком примитивным.

«Я уверен, что вы правы», — говорю я.

Она пристально смотрит на меня. Словно ищет, что за человек скрывается под моей личиной.

«Можно посмотреть вашу библиотеку?» — спрашиваю я Бориса.

Он заставляет себя очнуться от глубокой депрессии, в которую погрузился по окончании игры. Широким жестом указывает на три четверти своих книг на русском языке и подводит меня к американским изданиям. У него почти весь Хемингуэй и почти все книги Фолкнера. А также Мэри Маккарти, Теннесси Уильямc, Артур Миллер, Сидней Ховард, Элмер Раис, весь ОʼНил, Клиффорд Одетс и Т.С. Элиот «На коктейле».

«У вас есть желание стать драматургом?» — спросил я.

Он хмыкнул.

«Драматургом? — переспросил он. — Да я не знал бы даже, как говорить с актерами».

«Чепуха», — говорит Женя.

Мазаров передергивает плечами.

«Я люблю Хемингуэя, — говорит он. — Хемингуэй показывает, какой была Америка перед Второй мировой войной, вы согласны? — Мы прошли чуть дальше вдоль полок, здесь стояли книги Генри Джеймса. — Ленин и Достоевский тщательно его изучали», — сказал Мазаров, постучав пальцем по «Золотой чаше».

«Это правда?» — спросил я, потрясенный известием.

«Нет, — сказала Женя. — Бориска шутит».

«Нисколько. „Золотая чаша“ — идеальный символ капитализма. Наверняка Дзержинский читал это».

«Борис, что ты глупости говоришь. Это оскорбительно для нашего гостя».

Он передернул плечами.

«Приношу извинения, — сказал он. И, глядя мне в глаза, спросил: — А вы кого любите? Толстого или Достоевского?»

«Достоевского», — сказал я.

«Отлично. Достоевский пишет на ужасающем русском, но я предпочитаю его. Так что у нас есть основа для дружбы».

«Прежде всего мне надо научиться как следует играть в шахматы».

«Это невозможно», — сказал он.

Его откровенность была столь неожиданной, что я рассмеялся. И он присоединился ко мне. С виду он такой крепкий малый — мускулистый, рано поседевший, с испещренным морщинами лицом, но под этой внешностью иногда проглядывает юнец, наивный и еще далеко не все понявший.

«Закуски, — сказала Женя. — Пробуйте закуски. Пейте чай. Или водку».

Я отказался. Она стала настаивать. Несмотря на ужасающий акцент, ее низкий голос ласкает. На приемах она выглядит таинственной, чувственной женщиной, экзотичной, мистической, столь же далекой от нас, как оракул; здесь же, в этом очень мещанском доме, она выглядит немолодой, по-матерински заботливой хозяйкой. Мне было трудно представить себе, что эти двое являются сотрудниками КГБ, будь то порознь или вместе. Однако Мазаров не преминул упомянуть Дзержинского — это наверняка своего рода сигнал.

Мы садимся, и разговор заходит об американской культуре. Мазарова интересует Джек Керуак и Уильям Бэрроуз, Телониус Монк и Сонни Роллинс, про которого я никогда не слыхал. У него есть пластинка Сонни Роллинса; он ставит ее для меня и расплывается в улыбке, когда я говорю, что не слышал лучшего тенор-саксофона.

Внезапно он меняет тему разговора.

«Женя сказала вам неправду», — говорит он.

«Евгения Аркадьевна соврала?»

То, что я употребил отчество, вызвало у него улыбку.

«За последние два года она все же написала одно стихотворение».

«Нет, оно ужасно. Не показывай», — говорит Женя.

«По-английски, — говорит Мазаров. — В этом году у Жени не получается на русском. Только не в этом году. Полная блокировка. Так что она попыталась… постаралась на вашем языке…»

«На закуску. Совсем маленькое стихотворение. На закуску, — говорит Женя. Она раскраснелась, и ее пышный бюст, клянусь, стал еще внушительнее. — Пустячок, — говорит она. — Мелочь».

«Разреши я прочту», — предлагает Бориска.

Они заспорили на русском. Она уступает. Идет в спальню и возвращается с листом дешевой бумаги из блокнота. На нем несколько неверной рукой начертано: «Головокружение от радости».

Можете поверить, увидев такой заголовок, я встретил ее предложение без особой радости, но… разрешите я воспроизведу вам это стихотворение. Бог свидетель, у меня теперь не только есть копия, но я знаю его наизусть после того, как над ним потрудилась Кислятина.

ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ ОТ РАДОСТИ

Наша птичка погибла в моей руке.

Перья ее стали саваном.

Я засекла тот миг —

Последний удар ее сердца

Все мне сказал.

Товарищ, сказала мне птичка,

Не стой в очереди,

Чтоб оплакать меня:

Я проваливаюсь в бездну,

А на самом деле взмываю ввысь.

«Было бы лучше, если б я написала по-русски, — сказала Женя, — но я не могу найти mots justes[101]. На русском не могу. А вот на английском получилось. Грамматику Борис правильно выправил? А пунктуация? Правильная?»

«Да», — сказал я.

«Хорошо? Хорошее стихотворение?»

«По-моему, да».

«Женя признанный в России поэт, — сказал Борис, — хотя, возможно, недостаточно признанный».

«В Америке такое напечатают?» — спросила Женя.

«Наверное, — сказал я. — Разрешите мне это взять. У меня есть двое друзей, которые редактируют литературные журналы».

«Пожалуйста, — сказала она, — оно ваше». И, сложив бумагу, вложила ее мне в руку, при этом она смотрела на меня так, что я смутился: ведь мы стояли перед ее мужем. — Напечатайте под псевдонимом, — сказала она.

«Нет, — возразил Борис. — Пусть будет известно, что это работа советского поэта».

«Безумие», — пробормотала она.

«По-моему, вам стоило бы изменить заголовок, — посоветовал я. — Немного слишком в лоб, не по-английски».

Она не пожелала ничего менять. Ей нравилось, как он звучит.

«Ни за что не буду менять „головокружение“.»

Я ушел после небольшой дискуссии о том, когда мы снова встретимся. Мазаров предложил устроить пикник для Нэнси и меня. Я согласился. Но когда назначенный день настал, Нэнси уже не было на борту, а Женя куда-то уехала на весь день. Так что на пикник мы отправились вдвоем с Борисом.

Однако что-то я начал спешить; пожалуй, лучше будет подождать день-другой и рассказать все до конца в следующем письме.

Ваш

Гарри.

19

16 февраля 1958 года

Дорогая Киттредж!

Я намеревался снова взяться за письмо к вам недели две назад. Однако Кислятина то и дело вытаскивала меня к ответу, и я каждый вечер возвращался к себе в гостиницу с больной головой, надеясь суметь заснуть. А кроме того, меня беспокоит отсутствие отклика от вас. Иногда я даже думаю, не лежат ли у вас мои письма нераспечатанной стопкой. Ну, в общем, когда тебя достаточно часто допрашивают в Кислятине, нет такого жуткого сценария, который не поднял бы своей параноидной головы.

Возможно, вы помните, какие скромные результаты дала моя встреча с Мазаровыми. Ну, отдел Советской России так не считал. После того как я отправил в Вашингтон длинную телеграмму с описанием маленького междусобойчика с моими новыми советскими друзьями, я получил в ответ телеграмму с вопросами такую же длинную, как мое последнее письмо к вам. Ответ на них занял у меня полтора дня. Затем из отдела Советской России к нам прилетел человек, чтобы лично допросить меня.

Судя по акценту и внешности, это был еще один Финский Мик. Он назвался Омэли. Он не слишком высокий и очень тощий, а кроме того, с рожками, да, именно с рожками на почти лысой голове. Зато у него пышные баки. А на груди, судя по всему, такая густая поросль, что волосы вылезают из-под рубашки и доходят до середины шеи. От этого у него образуется подобие рюша вокруг воротника. Выглядит Омэли как изголодавшийся дикий медведь. Можете представить себе, как отнесся Ховард Хант к Халмару Омэли.

Ну а Халмару Омэли наплевать на то, кто о нем что думает. Он существует для того, чтобы выполнять свою работу. На второй день пребывания в его неизменно ледяном обществе я понял, что он напоминает мне истребителя тараканов, который появлялся в квартире моей матери на Парк-авеню в те веселые утра, когда повариха обнаруживала тараканов на плите, потому что горничная не вымыла как следует гриль. Не хочу вызвать у вас рвоту, но Омэли выглядит как ликвидатор, готовый оставить от нашего противника лишь мокрое место. Коммунисты — вши, советские коммунисты — бешеные вши, коммунисты-гэбисты — истово бешеные вши, а я был в контакте с последними.

Тут я преувеличиваю. Да только нет, не преувеличиваю. Он так дотошно расспрашивал меня про военные фотографии Мазарова, что я начал чувствовать себя глубоко виноватым: надо же было так мало запомнить. В самом деле, я начал задумываться, почему не запомнил больше. Халмар, которого сначала наверняка замариновали в сперме подозрительности, а уж потом он попал в лоно своей ясноокой матушки, снова и снова задавал мне одни и те же вопросы, лишь слегка перефразируя их. Я допустил большую ошибку, описав в моей первой телеграмме Бориса и Женю, как «довольно приятных» людей. Моим намерением было дать им объективную характеристику, но это вызвало страшную озабоченность в контрразведывательной части отдела Советской России. Поверите ли, меня расспрашивали о каждом аспекте встречи. Могу я припомнить последовательность ходов в шахматах? Я постарался воспроизвести всю игру, но не смог объяснить, почему такое начало привело к такому концу. Это взбесило Халмара Омэли. Судя по всему, Мазаров по их досье (где, напомню вам, ему тридцать два года, а не тридцать семь) настолько сильный игрок в шахматы, что они хотели убедиться, не подыгрывал ли он мне, — тогда можно было бы подумать, что он хотел меня обставить. Нет, снова и снова повторял я, он мне не подыгрывал — не очень-то приятно сдаваться на пятнадцатом ходу.

Затем мы перешли к обстановке. Кислятина проверила по своим источникам, что представляла собой московская квартира отца Мазарова и ленинградская квартира матери Жени. После чего начали спрашивать, какие американские романы и пьесы стояли на книжных полках у Мазарова. Это книги новые? Или потрепанные? Проблема состояла в том, чтобы выяснить, насколько он близок к тому, за кого себя выдает, а выдает он себя за русского специалиста по американской культуре.

Затем мы перешли к стихотворению. Мне был дан магнитофончик с часовой кассетой — пленка кончилась прежде, чем мы дошли до стихотворения. А все потому, что меня попросили воссоздать весь диалог. Как отреагировали Мазаровы на мое предположение, что стихотворение может быть напечатано в Америке? Уверен ли я, что Женя пробормотала: «Безумие»?

Не стану вам докучать описанием того, сколько времени они потратили на обсасывание строк «Я проваливаюсь в бездну, а на самом деле взмываю в высь». (Это, конечно, интерпретируется как исходящее от Мазаровых предложение перейти к нам.)

На второй день я спросил Омэли: «Вы всегда вникаете во все детали после встречи сотрудника управления с русскими?»

Он улыбнулся, как бы говоря, что только такой идиот, как я, мог задать подобный вопрос. У меня было такое чувство, точно я сижу в кресле у зубного врача.

На третий день Ховард Хант пригласил меня в свой любимый ресторан «Эль Агила» на обед. Кислятина, сообщил он, вне себя из-за неточностей в досье Бориса. Они очень огорчились, получив мой отчет, где было сказано, что ему тридцать семь лет, — это же ставит под вопрос достоверность их досье о советском персонале. Теперь предстояло выяснить: является ли наш Борис тем, на кого у них досье, или кем-то другим?

«Следующий вопрос, — сказал Хант. — Хочет ли Борис перебежать к нам или же он хочет заловить тебя?»

«Практически он это уже сделал, — сказал я. — Ничем другим я больше не могу заниматься».

«Это пройдет, — сказал Хант. — Негативный отзыв из Берлина, возможно, заставляет немного поджаривать тебя, но просто держись позитивной стороны уравнения. Добейся перехода Бориса к нам, и все букеты будут положены к твоим ногам. — Он кивнул, — Но, приятель, в следующий раз будь более наблюдательным».

«Не все сходится, — сказал я. — Если Борис хочет перейти к нам, зачем ему меня обхаживать и ставить себя под угрозу?»

«Учитывая роман Жени с Варховым, Борис мог передумать. — Хант попробовал вино из только что открытой бутылки и сделал гримасу. — Joven, — сказал он официанту, — esta botella es sin vergüenza. Por favor, trae un otro con un corcho honesto[102]. Итак, исходная позиция: не все сходится. Зачем устанавливать с тобой дружбу? Что можешь им дать ты, Гарри Хаббард? Не слезай с этого. Думай об этом. Возможно, они считают, что ты способен им что-то дать».

«Это выше моего понимания, Ховард», — сказал я, и тут перед моим мысленным взором возникло лицо Шеви Фуэртеса. А не могли русские сообразить насчет ЛА/ВРОВИШНИ?

«Вернемся к основным фактам, — сказал Ховард. — Что нам известно наверняка? То, что Борис, будь то Мазаров первый или Мазаров второй, является сотрудником КГБ. В резидентуре Монтевидео он, несомненно, Номер Два после Вархова».

«Несомненно».

«Хойлихен и Фларрети тщательно изучили свои пленки и увидели приказную манеру обращения. Они могут документально подтвердить, кто чью задницу клюет. Вархов стоит выше советского посла и его штата. А Мазаров его Номер Два. Тем временем Номер Один трахает изо всех сил жену своего Номера Два, а Номер Два ищет дружбы с тобой».

«Я боюсь пикника, — сказал я. — Не самого пикника. А трех дней с Омэли, которые за ним последуют».

«Срежь с Мазарова пару кусочков настоящего мяса, и я сотру в порошок все тесты Халмара. Но постарайся избежать ничейных результатов».

Вот так меня вооружили, Киттредж, так вооружили. Позвонила Женя и спросила, будет ли Нэнси. Когда я сказал, что она все еще неважно себя чувствует, Женя, совсем как Борис, хмыкнула. Жени с нами тоже не будет.

И вот сегодня, в воскресенье утром, — а сейчас, когда я пишу вам, воскресный вечер, — мы с Борисом отправились за город. Он прихватил свои рыболовные снасти и еще кое-что, поскольку Женя не приготовила нам корзинки с едой. Я чувствовал себя выжатым как лимон и был рассеян — в таком же состоянии, по-моему, был и Борис. Мы почти не разговаривали. Проехав с полчаса, он открыл отделение для перчаток и протянул мне фляжку с виски, что при сложившихся обстоятельствах можно было только приветствовать. Под влиянием алкоголя мы обменялись двумя-тремя словами.

«Вы любите сельскую местность?» — спросил он.

«Не слишком».

Киттредж, это был мой всего лишь второй выезд за пределы Монтевидео. А я провел там почти полтора года! Даже сейчас не могу этому поверить — оказывается, я такой окопавшийся зверь! Когда я учился в Йеле, я ни разу не выезжал из Нью-Хейвена. Здесь весь мир для меня ограничен посольством, конспиративной квартирой, виллой Ханта в Карраско и моим дешевым номером в гостинице. Очевидно, то, чем я занимаюсь, так много для меня значит, что я просто не обращаю внимания, сколь ограниченны мои передвижения, — и так из месяца в месяц. За первые три дня моего пребывания здесь я увидел в городе больше, чем за все остальное время.

А за пределами Монтевидео мало на что можно посмотреть. Вдоль океана расположены третьесортные курорты, пытающиеся стать второсортными. Пыль штукатурки поднимается от недостроенных вилл, которые стоят вдоль дороги. Дальше от моря — слегка волнистые, поросшие травой долины, кое-где огороженные, и тогда там пасется скот, в общем, пейзаж довольно однообразный.

Мазаров внезапно нарушает молчание: «Quando el Creador llego al Uruguay, ha perdido la mitad de Su interes en la Creation»[103].

Мы рассмеялись. По-испански Мазаров говорит хуже, чем по-английски, но я от души смеюсь — частично от его акцента. А ведь и правда: Господь Бог, добравшись до Уругвая, действительно потерял половину своего интереса к сотворению мира.

«Тем не менее я люблю эту страну, — говорит Борис. — Она способствует внутреннему успокоению».

Я этого что-то не чувствую. Шоссе перешло в узкую, разбитую двухполосную дорогу, всю в ухабах и масляных пятнах от тяжелых грузовиков, и, когда мы останавливаемся возле кафе при заправочной станции поесть неистребимых гамбургеров и выпить местного cerveza[104], нас встречает запах прогорклого говяжьего жира и лука — такое заведение Порринджер называл «бордель, пропахший дорожными запахами».

Да, Мазарова здесь знают. Мы, видимо, находимся недалеко от места, где он ловит рыбу, и он, должно быть, часто останавливался тут. Мне приходит в голову мысль, не напоминают ли ему эти плохие дороги, этот плоский пейзаж, этот маленький придорожный кабачок его родину, и, словно мы подключены к одной и той же волне, он вдруг произносит после первого глотка пива: «Уругвай похож на уголок России. Трудноопределимый. Но мне нравится…»

«Почему?»

«Когда природа поражает, человек кажется таким маленьким. — И он приподнял кружку. — За Швейцарию!»

«А здесь вы чувствуете себя крупнее природы?»

«В хорошие дни — да. — Он внимательно на меня посмотрел. — Вы знаете уругвайцев?»

«Немногих». — Однако я тут же подумал про Шеви.

«Я тоже. — Он вздохнул и поднял кружку с пивом. — За уругвайцев».

«Почему бы и нет?»

Мы чокнулись. И молча принялись за еду. Мне приходит в голову, что Борис, возможно, находится под не меньшим стрессом, чем я. Я вспоминаю наставление Ханта: «Постарайся избежать ничейных результатов».

«Борис, — спрашиваю я, — к чему все это?»

«Увидим».

У меня такое чувство, будто мы снова сидим за шахматами. Не хочется ли ему почитать книжку в ожидании моего очередного осторожного хода?

«Разрешите уточнить, — говорит он. — Я знаю, кто вы, и вы знаете, кто я».

Вот теперь мне надо включать магнитофончик. Рычажок включения у меня в кармане брюк, и высвобождение левой руки (которая держит гамбургер) едва ли покажется Мазарову неуклюжим маневром, как кажется мне.

«Да, — говорю я, включив рычажок, — итак, вы утверждаете, что знаете, кто я, и что я знаю, кто вы».

Мой неприкрытый маневр вызывает у него улыбку.

«Природу наших занятий», — говорит он.

«И что это дает?»

«Перспективу продолжительных бесед. Это возможно?»

«Лишь в том случае, если мы доверяем друг другу».

«Наполовину уже будет достаточно для такого рода бесед».

«Почему вы выбрали именно меня?»

Он пожимает плечами.

«Потому что вы здесь».

«Да, я здесь».

«И выглядите человеком осторожным».

«Судя по всему, так оно и есть».

Он одним махом опустошает большую часть кружки.

«Я больше теряю, — говорит он, — чем вы».

«Ну, это, — говорю я, — зависит от того, чего вы хотите».

«Ничего не хочу».

«А вы не хотите перейти к нам?» — спрашиваю я.

«Вы что, сумасшедший или бестолочь?» — тихо произносит он в ответ.

Киттредж, я думаю о том, как это будет выглядеть, когда запись перепечатают с пленки. Текст ведь не передаст отсутствия чувства оскорбленного достоинства в его голосе. И наоборот, выставит всю мою неумелость.

«Нет, Борис, — сказал я, — я не сумасшедший и не бестолочь. Вы ко мне подошли. Держались дружелюбно. Сказали, что нам есть о чем поговорить. Могу ли я расценить это иначе, чем то, что вы хотите сблизиться с нами?»

«Или как показатель того, что ваш народ абсолютно ничего не знает о моем народе».

«Готовы вы сказать мне, зачем мы здесь?»

«Возможно, вы будете разочарованы».

«Разрешите мне самому судить об этом».

Он промолчал, и мы продолжали сидеть рядом за столиком, лицом ко входу, под навесом, который хлопал со звуком пистолетного выстрела всякий раз, как мимо проезжал грузовик.

«Давайте снова подойдем к этой проблеме, — сказал я. — Чего вы в действительности хотите?»

«Политической информации». — И улыбнулся, как бы опровергая свои слова.

«Я, пожалуй, больше готов получать, чем давать».

«А иначе и быть не могло, — сказал он. И устало вздохнул. — КГБ — сокращенное название Комитета государственной безопасности».

«Я это знаю. Даже дипломат, служащий в Госдепартаменте, это знает».

Его явно забавляло то, что я упорно держусь прикрытия.

«В КГБ много управлений», — сказал он.

Это я тоже знал.

«Возьмем Первое и Второе управления. Первое занимается советскими офицерами за границей. Второе — безопасностью внутри страны. Соответствует ЦРУ и ФБР».

«Да», — сказал я.

«Наше ФБР — Второе управление — имеет хорошую репутацию в Америке. Считается эффективным. Но многие из нас считают, что там одни дураки. Хотите анекдот?»

«Да, — сказал я, — хочу».

«Конечно. Почему, собственно, нет?»

Тут мы оба рассмеялись. Ситуация была забавная. Мы оба знали, что у меня включен магнитофончик и все сказанное будет затем проанализировано. Мы опрокинули по кружке с пивом. Борис хлопнул в ладоши, и тотчас появился патрон с двумя кружками и бутылкой водки. Мне пришло в голову, что это кафе вполне могло быть русским наблюдательным пунктом с микрофонами, скрытыми в дереве стен, и с камерой в потолке.

Или же Мазаров так часто сюда заезжает, что хозяин держит для него несколько бутылок водки.

Да, Киттредж, как ни странно, Мазаров с рюмкой в руке ничем не отличался от крепышей, прошедших огонь и воду и живущих выпивкой, — он размягчался на глазах.

«Двое сотрудников Второго управления, нашего ФБР, — принялся он рассказывать, — едут в машине следом за машиной, в которой сидят молодой человек и девушка, по улицам Москвы, затем выезжают на шоссе. Молодой человек и девушка встречались с иностранцами, которых им не следовало посещать, но это дети очень высокопоставленных чиновников, так что они ничего не боятся. Они говорят друг другу: „Надо избавиться от этих громил“. — Борис помолчал. — Правильное я употребил слово?»

«Абсолютно правильное».

«От тупых соглядатаев. Громил. Верно?»

«Точно».

«Итак, молодой человек и девушка останавливают машину на обочине. Вторая машина тоже останавливается в сотне метров позади них. Наш молодой храбрец вылезает из машины. Поднимает капот, давая понять, что с машиной что-то неладно. Что делают громилы?»

«Что же?»

«Тоже выходят из машины, — торжественно произносит Борис, — и поднимают капот. Настоящие попугаи, верно?»

«Да, — говорю я, — глупо».

«В нашем Втором управлении сверхдостаточно глупцов».

«Зачем вы мне это рассказываете?»

«Потому что ваше ЦРУ должно делать разницу между Первым и Вторым управлениями. Ваше ЦРУ считает, что все КГБ сплошь состоит из тупых скотин».

«Ну, это неправда, — сказал я. — Мы потратили не одну неделю на анализ того, что почерпнул Дзержинский из „Золотой чаши“.»

Борис так и грохнул. Хохочет он с громким рыком и хлопает собеседника по спине. А мужчина он чертовски сильный.

«Вы мне нравитесь», — говорит он.

«Головокружение от радости», — говорю я в ответ.

Мы оба снова рассмеялись. И чуть не обнялись. Когда веселье прошло, Мазаров сразу стал серьезным.

«Да, — сказал он, — мы, сотрудники Первого управления, выезжаем за границу. Работа требует, чтобы мы изучали другие народы. При этом мы сталкиваемся — иногда весьма болезненным путем — с недостатками советской системы. Мы даем Центру довольно точную картину происходящего. Стремимся подправить нашу великую советскую мечту. Именно так. Даже когда ответы на возникающие вопросы неприятны и показывают, что виноваты мы. Начальство в Первом управлении знает обо всех отрицательных сторонах Советского Союза больше, чем кто-либо в вашей стране».

«У нас о вашей организации другое представление».

«Конечно. По-вашему, КГБ — это убийцы».

«Ну, не так прямолинейно».

«Нет, именно так. Люди самого низкого сорта! Вы говорите о нас как об убийцах. А мы профессионалы. Назовите хоть одного сотрудника ЦРУ, который по нашей вине потерял хотя бы палец».

«Обычно достается наемникам», — сказал я. В этот момент я подумал о Берлине.

«Да, — согласился Борис, — наемным помощникам крепко достается. Это так и у вас, и у нас».

Я промолчал.

«Когда же мы пойдем удить рыбу?» — осведомился я наконец.

«Плевал я на рыбу, — сказал он. — Давайте выпьем».

Мы выпили. Через какое-то время у меня возникло такое чувство, что Мазаров давно ждал возможности поговорить с американцем.

Я теперь хорошо изучил его — дело в том, что, как большинство русских, он говорит, приблизив лицо к моему лицу (это, наверное, оттого, что они живут в тесных квартирах), и потому я детально изучил его внешность: видел, где бритва оставила немножко щетины, видел торчащие из носа волоски, чувствовал в дыхании запах гамбургера, турецкого табака, лука, водки, пива — словом, достаточно всего, чтобы это было, клянусь, даже приятно, как исходящий изо рта запах гниения, что указывает на бесхитростность человека. Хью однажды познакомил меня с незабываемой формулой Энгельса о том, что количество переходит в качество, так вот: легкое зловоние в дыхании совсем не похоже на запах гнилых зубов. Я делаю это отступление, потому что мы так долго сидели с Бориской — а он скоро потребовал, чтобы я называл его Бориска, Бориска и Гарри, — за столиком в кафе, что обед превратился в ранний ужин, и солнце уже светило нам в глаза с запада, опустившись ниже навеса, обращенного к дороге, по которой время от времени проезжала машина и у входа появлялся очередной пьянчуга.

Мазаров около часа распространялся про Никиту Хрущева. Никому в Америке не понять Советского Союза, заявил Бориска, если не понимать премьера. А это великий человек.

«Великий применительно к нынешней ситуации в Советском Союзе». И он стал перечислять, повторяя много раз: бесчисленное множество убитых. Бесчисленное множество русских было убито в Первую мировую войну, бесчисленное множество было убито в Гражданскую войну, развязанную, напомнил он мне, американцами, англичанами и французами; бесчисленное множество было убито Сталиным во время коллективизации, бесчисленное множество советских солдат и граждан было убито Гитлером, и бесчисленное, бесчисленное множество убито затем Сталиным после войны. «Советский Союз, — сказал Борис, — пострадал больше, чем жена, которую изо дня в день избивает мерзавец муж. Сорок лет! Будь это американская жена, она возненавидела бы мужа. Но русская жена мудрее. Ведь в подобном браке мужчина хочет лишь улучшения».

«Я что-то совсем запутался, — говорю я. — Кто русская жена и кто муж?»

«О, русская жена — это Россия. А муж — партия. Бывает, приходится признать, что русская жена виновата. Возможно, она заслуживает, чтобы ее поколотили. Стоит, глядя в землю. И не двигается вперед. А муж хоть и пьет, но смотрит в небо. — Тут Мазаров умолк и вдруг влепил себе такую пощечину, что на кухне зазвенела бы посуда. — Совсем опьянел, — сказал он и велел принести черного кофе. — Все, что я говорил раньше, одно квохтанье».

«Квохтанье?»

«Чепуха. Общие фразы. Отношения между коммунистической партией и народом нелегко объяснить. Советские дети вырастают в уверенности, что сила воли поможет стать лучше. Достаточно захотеть быть хорошим и неэгоистичным. Мы пытаемся уничтожить интерес к личному обогащению.

Это очень трудно. В детстве я стыдился проявлений алчности. Это налагает на лидера такого народа огромное бремя. Все стремятся быть лучше. Сталин — мне стыдно в этом признаться — утратил внутреннее равновесие. На смену ему пришел Хрущев, храбрый человек. Я люблю Хрущева».

«За что?» — спросил я.

Мазаров передернул плечами.

«Потому что он был плохой. И старается стать лучше».

«Только плохой? Он же был палачом Украины».

«Это они вас так учат. Они ориентируют вас на зиму, Гарри. Но забывают, что наступит весна».

«Кто — они?»

«Ваши учителя. Они упускают из виду серьезное обстоятельство. Взгляните на дело с русской точки зрения. Мы видим, как власть точно магнитом притягивает жестоких людей».

«Не выходите ли вы за рамки марксизма?»

«Это ультрамарксизм. И идет он от русского народа. И от Маркса. Мы ожидаем жестоких лидеров. Вопрос, который мы себе задаем: могут ли лидеры преобразоваться? Стать лучше. Сталин был великим человеком, но он не преобразовался. Стал только хуже. Страшные дела, которые он творил, довели его до безумия. Хрущев — его противоположность». Мазаров снова дал себе затрещину, словно хотел выправить свой английский и заставить мозг работать в унисон с языком. Он изъяснялся по-английски вполне прилично, но под интонацией просматривался русский Тарзан. По мере того как Борис пьянел, я замечал, что язык его становился все грубее.

«Да, — продолжал он, — посмотрите на Хрущева. Он не пользуется всеобщей популярностью. Многие злословят по его поводу. Говорят, что он слишком эмоционален. — Надеюсь, Киттредж, вы схватили, в чем суть. Еле заметное отступление от линии. — Да, — продолжал Борис, — почти все считают Хрущева человеком некультурным. Вам понятно это выражение?»

«Я не знаю русского».

«Что ж, держитесь своей версии. — И рассмеялся. В нем, как и в Жене, сидят два человека, не слишком пригнанные друг к другу. Он был пьян, и отрицательное в нем перевешивало, а сейчас снова выскочил наружу ироничный шахматист. — Держитесь своей версии, — повторил Борис, словно перед ним лежало мое досье. (По всей вероятности, оно и существовало и было столь же неточным, как наше досье на него.) — Некультурный — это слово грубое. Хуже про русского нельзя сказать. Огромные массы моего народа веками жили в избах. Никто, входя в дом, не вытирал ног. Полы были земляные. Животные жили вместе с людьми. Некультурный — значит, не обладающий высокой культурой. Так что многие стесняются Хрущева. И это его погубит».

«Но вы же говорили — он великий человек?»

«Поверьте, это так. Невежественный, грубый, креатура Сталина. И однако как вырос! Нужна была неизмеримая храбрость, чтобы обличить Сталина. Вы должны постараться объяснить это вашему народу. В Москве сейчас многие высшие партийные чины говорят Хрущеву: „Ядерная мощь США в четыре раза больше нашей. Необходимо их догнать“. А Хрущев отвечает: „Если США на нас нападут, мы ответим. И обе страны будут уничтожены. Так что никакой войны не будет. А нам необходимо развивать экономику“. Военные сильно давят на Хрущева, он им противостоит. Хрущев хороший человек».

«Нам как-то трудно в это поверить. Мы считаем, что вы виноваты в своем прошлом и не так быстро освобождаетесь от него».

Он кивнул.

«Это потому, что вы живете при корпоративном капитализме. Все выстроено в одну линию. — Он сделал большой глоток черного, густого, как грязь, кофе и кивнул. — Нет, американцы не понимают, как руководит коммунистическая партия. Вы считаете, что мы живем в абсолютном подчинении идеологии. Это серьезная ошибка. Только корпоративный капитализм живет в полном взаимодействии с идеологией. А мы, хоть вы и называете нас народом рабов, в большей степени индивидуальны».

«Я уверен, вы действительно так думаете».

«Конечно. Вы не найдете двух одинаковых русских. А все американцы, на мой взгляд, одной породы».

«Это не может быть недопониманием с вашей стороны?»

Он положил руку на мой локоть, как бы стремясь успокоить.

«Давайте посмотрим на американцев, связанных с капиталистическими корпорациями. Управляющих. Высших чиновников. Они верят в американскую идеологию. Мы же верим лишь наполовину».

«Наполовину?»

«Наполовину, Гарри, можете не сомневаться». И его тяжелая рука хлопнула меня по спине.

«А вторая половина?»

«Это наша потаенная половина. Мы размышляем».

«Над чем?»

«Над душой. Я подвергаю испытаниям мою душу. Американцы говорят о беспричинной тревоге, да? Об отсутствии своего „я“, да? А русский скажет: я потерял душу. Раньше американцы были как русские. В девятнадцатом веке. Когда были индивидуальные дельцы. И все же существовал дух барокко. В ваших сердцах. В американской архитектуре. Каждый жил отдельно, по своим законам. А теперь американцы стали корпоративными капиталистами. С промытыми мозгами. — При виде выражения моего лица в глазу его вспыхнул огонек. — Хрущев не хочет потерять душу, потому так и старается исправить мир».

«И вы говорите мне все это без малейшего смущения?» Признаюсь, меня начало злить его нахальство.

«Без малейшего».

«Расскажите лучше про ваши концентрационные лагеря».

Его хорошее настроение тотчас испарилось.

«Русский медведь, — сказал он, — живет с хвостом динозавра. В хвосте кишмя кишат паразиты. Оставшиеся от прошлого. Со временем медведь съест свой хвост. Мы проглотим нашу жуткую историю. А пока переживаем страшные конвульсии. Трагедии. Кошмары. Все еще».

Я едва мог поверить, что Борис сказал мне так много. Насупясь, он смотрел на кофе, как бы жалея, что променял старого боевого друга водку на нового знакомца. Потом сделал глубокий выдох, словно выбрасывая из себя старые воспоминания.

«Слыхали про березку? — спросил он. — Есть такое дерево».

«Да. Говорят, вы любите эти деревья».

«Да. — Он кивнул. — Женя написала очень красивое стихотворение по-русски про березку. Я перевел его на английский. Однако с некоторыми вольностями. Женя бы его не узнала. Она после этого бросила бы меня». У Бориса был такой вид, что он сейчас заплачет, но он не заплакал, а вынул из кармана листок и прочел:

О БЕРЕЗАХ

Бледные часовые,

Молчаливые стрелы,

Свет, лунный свет,

Серебристое солнце.

«Уругвай не Россия, — сказал Борис, — здесь нет берез».

Затем он оторвал от листка пустую половину, на которой ничего не было напечатано, что-то написал и протянул мне. Киттредж, воспроизвожу текст по памяти (и скоро вы поймете почему): «Будьте осторожны. Ваш может быть втайне нашим, а наш — вашим. Не доверяйте людям из вашего отдела Советской России. За такие высказывания меня могут повесить. Молчание. Осторожность. Говорите лишь с теми, кому вы вполне доверяете».

Я едва успел внимательно прочесть до конца — он выхватил у меня бумажку и скомкал. Не знаю, повлияли ли на него мои мысли, а я подумал, что вот сейчас он сожжет эти пол-листа в пепельнице, и он, клянусь, так и поступил, словно я внушил ему это или же заранее прочел его мысли.

Киттредж, мы расстались на действительно любопытной ноте и поехали назад в Монтевидео в поздних сумерках февральского летнего дня. Сейчас уже очень поздно и я устал, но по крайней мере я наверстал упущенное.

Преданно ваш

Гарри.

20

Было условлено, что я позвоню Ховарду, как только вернусь с пикника, но я был в каком-то удивительно бунтарском настроении. Мне не хотелось в субботу отвечать допоздна на вопросы. Вместо этого я решил написать Киттредж. Словно это могло помочь мне понять, что же произошло между мной и Мазаровым. Я знал, что после того, как мой отчет будет просмотрен Халмаром Омэли, отослан шифровкой в Центр и я буду подвергнут расспросам со стороны отдела Советской России, мое восприятие происшедшего изменится, а я чувствовал потребность — пусть крайне непрофессиональную — ничего не ворошить.

Однако передо мной стояла дилемма. «Не доверяйте людям в вашем отделе Советской России» — такую фразу опасно посылать в Центр. Поскольку записки Бориса у меня не было, а могло быть лишь мое описание того, что в ней содержалось, на меня непременно посмотрят как на ненадежного носителя тревожной информации. Ведь КГБ вполне мог устроить эту встречу с тем, чтобы я передал своим это высказывание, которое может перевернуть весь наш отдел Советской России. В таком случае предосторожности ради лучше не упоминать о записке.

Конечно, в кафе вполне могла быть установлена кинокамера, которая засняла то, как Борис передал мне что-то написанное, я это прочел, а затем он поджег бумагу в пепельнице, и мы оба, замерев, смотрели, как она горит. В таком случае, если я не сообщу об этом эпизоде Ханту и Омэли, а в отделе Советской России действительно сидит «крот», который увидит мой отчет о пикнике, я могу стать жертвой шантажа.

Поэтому я решил упомянуть в отчете, что мне была дана записка. Однако упоминание об отделе Советской России опустить. Если КГБ вознамерился посеять у нас подозрение в наших собственных людях, он не достигнет цели. Остальное содержание записки довольно туманно. И я решил рискнуть.

Зачем? Этот вопрос обрушился на меня с такой силой, будто я получил удар под дых. В самом деле, зачем? Почему не сказать правды? Если это внесет разброд в работу отдела Советской России — что ж, они такое наверняка уже переживали. Однако я знал, что решения я не изменю. Тесное общение с Омэли не только походило на пребывание в одной комнате с заразным больным, я был просто не готов противостоять его дотошной паранойе. Передавая информацию, я не мог не быть ею запятнан.

И все же я не в состоянии был понять, что мною двигало. Свое слово сказал какой-то упрямый, глубоко сидящий во мне инстинкт.

Уже настало воскресенье, было десять часов вечера, и дольше откладывать звонок Ховарду Ханту было нельзя. Я вышел на улицу и отыскал телефон-автомат. На проспекте 18 июля было так же тихо, как в четверг в полночь на берегу Грин-Бей в Висконсине.

— Где тебя черти носили? — Так начался разговор.

— Пил с нашим другом.

— До сих пор?

— Признаюсь, Ховард, я вернулся в отель в семь часов, начал было звонить, чтобы сказать, что перезвоню снизу через десять минут, но, Бог мне судья, заснул с трубкой в руке.

— Не может быть.

— Вы когда-нибудь пили с русскими водку на равных?

— Да. И успешно. Ты что же, не знаешь, что перед началом надо выпить оливкового масла?

— Ну вот теперь буду знать.

— Хорошо. Один вопрос. Это было успешно?

— Не могу ответить стопроцентно утвердительно.

— Вот дерьмо.

— Тем не менее материала достаточно много.

— Достаточно, чтобы прямо сейчас засесть на всю ночь?

— Сомневаюсь.

— В таком случае отложим это до завтра. Но ты сейчас же приезжай в посольство. Нэнси ждет, чтобы распечатать пленку.

— Что ж, хорошо.

— И побудь там, чтобы помочь ей разобрать неясные места.

— Конечно.

— Я знаю, мальчик, это открытая связь, но намекни: чего хотел наш друг?

— Это установят люди более умудренные, чем я.

— Есть шанс, что твой приятель поплывет с нами?

— Двадцать процентов вероятности.

— Двадцать процентов, — повторил Хант. Я представил себе, как он сидит в своем кабинете в Карраско и барабанит длинными пальцами по столу. — Это несколько разочаровывает, — сказал он.

— Тем не менее есть новые цветочки в букете.

— Завтра нам предстоит работенка, — сказал Хант. — Выспись как следует.

— Я и намереваюсь так поступить… после трехчасового бдения с Нэнси.

— Ничего, Гарри. Ты уже хорошо похрапел, пока я вышагивал по своему кабинету, тревожась и обдумывая, что сказать у твоей могилы.

Мои отношения с Нэнси на протяжении тех часов, что она распечатывала пленку, были столь же официальными, как и после нашего единственного поцелуя, — для нее, я уверен, это была грустная пустота, но, так или иначе, к двум часам ночи распечатка была окончена, как и сопровождающий ее мой отчет. Я отправился к себе в отель, а Нэнси, верная уставу невоспетых солдат, осталась зашифровывать и отсылать текст. Наши группы из пяти букв будут расшифрованы в Вашингтоне еще до зари.

Халмар Омэли, предупрежденный то ли Хантом, то ли своим инстинктом параноика, явился за двадцать минут до моего ухода, так что времени у него было достаточно, чтобы прочесть мой отчет и просмотреть распечатку: Нэнси как раз заканчивала последнюю страницу. У него была невероятно странная манера знакомиться с текстом. Он напоминал генерала Гелена, что-то бормотавшего, склонясь над шахматной доской, читал и приговаривал: «Вот чертово хулиганье, чертово хулиганье». Но являлось ли это похвальным отзывом об операции или изумленным неодобрением, я не мог понять. Уже уходя, я заметил, как Нэнси быстро, словно птичка, ныряющая в листву (ибо я не должен был это видеть), нежно улыбнулась Халмару. И я подумал тогда, что разумнее волноваться по поводу пустоты в моем сердце, чем в сердцах других людей.

В понедельник, к середине утра, Ховард был уже в великом возбуждении. Кислятинам удалось ликвидировать несоответствие в возрасте Мазарова. Теперь их досье «Советский персонал» было в порядке. Хант то ли не хотел, то ли не мог сообщить мне подробности, лишь сказал:

— Мазарову не тридцать два и не тридцать семь, как он утверждает, а тридцать девять. Намотай себе на ус: он птица более высокого полета, чем мы думали. Рангом выше Вархова.

— Насколько я понимаю, Финские Мики пришли к выводу, что Борис является здесь вторым человеком по линии КГБ.

— Так оно и есть, но Советы, должно быть, специально путают карты. Устроили сумку кенгуру.

Хотя я никогда раньше не слышал этого выражения, метафора явно указывала на то, что речь идет об операции, когда человек Номер Один тщательно скрыт.

— А как же насчет Жени и Вархова? — спросил я.

— Этому еще надо дать оценку. Но одно твердо зафиксировано. Наш Мазаров — один из ведущих экспертов КГБ по Америке.

— Тогда почему же он тут сидит?

— Это, пожалуй, главная загадка, верно? — сказал Ховард.

Если мое посещение Бориса и Жени повлекло за собой тяжелый перекрестный допрос, то пикник подверг меня восемнадцатичасовому сидению с Халмаром, а потом два дня я отвечал по восемнадцать часов на вопросы Вашингтона. Не раз я был близок к тому, чтобы признаться в «отвратительном упущении», как я это именовал (в самых затаенных уголках моего мозга), так как снова и снова возникали вопросы, связанные с запиской Бориса. Насколько я уверен, что запомнил весь текст? Запомнил на шестьдесят процентов? На семьдесят, на восемьдесят, на девяносто, на девяносто пять, на сто? Я совершил ошибку и ответил — на восемьдесят процентов. Кислятина, словно физически ощущая топографию виновности, задала тогда следующий вопрос: «Судя по вашим воспоминаниям, записка состояла из трех предложений и трех предупреждении в одно слово. Если вы считаете, что на восемьдесят процентов помните текст, не упустили ли вы четвертого предложения?»

На это я ответил: «Вероятность нулевая».

«Повторяем вопрос: на 50 %, 40 %, 30 %, 20 %, 10 %, 5 %, 0 %?»

«Вероятность нулевая».

«В записке Бориса отсутствует цель. Чем вы это объясняете?»

Я сидел у машинки, подсоединенной к шифровальной машине. Из Вашингтона поступал зашифрованный вопрос, проходил расшифровку, включалась моя машинка, расшифрованный текст в виде пятибуквенных групп поступал на нее, а я уже научился читать их с листа как обычный текст. Как только я отстукивал ответ, мои пятибуквенные группы отправлялись в обратный путь — проходили зашифровку и поступали в Кислятину на Аллее Тараканов. А я сидел и ждал, когда моя машинка снова застучит. Я провел за этим занятием несколько часов, и у меня возникло ощущение, будто я играю в шахматы с партнером, сидящим в другой комнате. И все это время Халмар Омэли читал через мое плечо вопросы и мои ответы.

Когда машинка отстучала: «В записке Бориса отсутствует цель», я повернулся к нему.

— Как это понимать?

У Омэли была раздражающая улыбка: зубы его сверкали, как и очки.

— Понимайте так, как сказано.

В крайнем раздражении я отстучал в ответ: КАКЭТ ОПОНИ МАТЬ?

ТОЧНО ТАККА КСКАЗ АНО — пришло в ответ.

— Ну, в таком случае у нас проблема, — сказал я. — Не могу же я отвечать, если не понимаю вопроса.

В Йеле я терпеть не мог студентов, которые, как Халмар Омэли, держались с видом превосходства. Голова у них всегда была наклонена под каким-то странным углом. Они слушали вас с полуулыбкой. И словно нюхали исходящий от вас низменный запах. На ваш вопрос они либо отвечали вопросом, либо отделывались отговоркой: «Понимайте как сказано». Если же они все-таки вникали в суть предмета, то уж не оставляли у вас сомнений в своей просвещенности.

— Перед нами, — сказал Халмар, — высоко рангированный сотрудник КГБ, эксперт по американским делам, который заигрывает с куратором низшего ранга в стране, имеющей малое, а то и вовсе нулевое геополитическое значение. Затем указанный офицер КГБ подставляет себя, высказывая вышеупомянутому маленькому куратору соображения крайнего толка, делая аллюзии и крайне неортодоксально сопоставляя свою страну и партию с корыстными мужем и женой. При этом он поносит марксистские догмы. Все это могло бы гарантировать его отзыв и заключение в тюрьму, если бы мы передали запись беседы в КГБ и там ей поверили. Теперь вам ясно?

— Да.

— Отлично. Но коль скоро он возглавляет здесь представительство КГБ, запись этой беседы, если он таковую вел, не должна его тревожить. Он явно имел на то разрешение. В КГБ есть люди, которым разрешено свободно беседовать, а при случае и свободно действовать. Таких постнеандертальцев можно сопоставить с иезуитами семнадцатого века. Вы все еще способны следить за ходом моей мысли?

— Да.

— Отлично. Теперь рассмотрим особую невероятность создавшейся ситуации. Суммируем то, что я сказал: крупный оперативный работник КГБ, который, насколько мы понимаем, не имеет намерения стать перебежчиком, тем не менее завязывает серьезный, полный неосторожных высказываний разговор с противной стороной. Если во всем этом есть какой-то смысл — а смысл должен быть, иначе зачем было начинать? — наш герой выпускает в воздух ноту, которую тут же уничтожает, не успев ее издать. Дело туманное, поскольку в записке нет ничего определенного. В ней нет имен, не содержится нападок ни на одно из наших ведомств, да и вообще она носит слишком общий характер и не таит в себе ничего подрывного. Он протянул вам лопату без ручки. Какое объяснение вы можете этому дать?

Я только хотел было ответить, но Омэли произнес:

— Подождите! — И включил магнитофончик, стоявший рядом с шифровальным аппаратом. — Говорите для записи.

Микрофон стоял так, что я вынужден был повернуться спиной к Омэли, но я чувствовал его злокозненное присутствие, тяжестью легшее мне на плечи.

— Повторите ваш вопрос, — сказал я.

— Как вы можете объяснить вашу встречу?

— По-моему, мы разбираем человека, а не сценарий.

— Разъясните.

— Я вовсе не уверен, как все вы, что Мазаров хотел что-то довести до нашего сведения. Если он действительно человек Номер Один и его жена действительно влюблена в Вархова, который, как теперь оказалось, является его помощником, я думаю, это не могло не привести к тому, что Мазаров утратил равновесие.

— Мазаров безжалостен, опытен и способен принимать окончательные решения. Трудно поверить, чтобы семейные неурядицы — если они bona fide[105] — могли выбить его из колеи. В сорок первом году, в возрасте двадцати двух лет, будучи молодым офицером НКВД, он присутствовал в Катыни во время истребления польских офицеров. Следовательно, он тот, кто расстреливал людей в затылок. — И Халмар, стоявший сзади, легонько щелкнул меня по затылку. Мог я представить себе Бориса в таком обличье? Меня затошнило.

— Катыньский лес объясняет его оценку Хрущева. — сказал я.

— Пользуясь терминологией Мазарова, это квохтанье. Попытка вас одурачить, сбить с толку, короче — заставить вас пойти по ложному следу в его игре.

— Если вы все это знаете, зачем же вы меня спрашиваете?

— «В записке Бориса отсутствует цель». Попробуйте ответить на это шифр-телеграммой.

Я повернулся к машинке и набрал следующее для зашифровки: НИЧЕГ ОНЕМОГ УСДЕЛ АТЬЧТ ОБЫВЫ ЙТИИЗ ТУПИК АГОТО ВИЗМЕ НИТЬО ЦЕНКУ ДОСТО ВЕРНО СТИВО СПОМИ НАНИЙ С 80 % НА 95 %.

Последовала долгая пауза. Омэли сидел, медленно покачивая головой из стороны в сторону, совсем как метроном, работающий в уединении склепа. Было уже далеко за полночь, и мы были единственными, кто еще находился в этом крыле посольства.

ОКОНЧ АТЕЛЬ НО? — пришел шифровкой вопрос.

ОКОНЧ АТЕЛЬ НО, — отстучал я.

На этот раз пауза была короткая: СОГЛА СНЫЛИ ПРОЙТ ИИСПЫ ТАНИЕ НАДЕТ ЕКТОР ЕЛЖИ?

Впервые за три дня Омэли был счастлив.

ВПРИН ЦИПЕД АПРИУ СЛОВИ ИЧТОС ООБРА ЖЕНИЯ ЮРИСД ИКЦИИ НЕИСК ЛЮЧАЮ ТЭТОГ О.

— «В принципе да, — прочел Халмар через мое плечо, — при условии, что соображения юрисдикции не исключают этого». — Он рассмеялся. — Насколько вы считаете вероятным, что ваш шеф даст вам избежать проверки? На пятьдесят процентов? На сорок?

В голосе Омэли появилась этакая мерзкая визгливая нотка — я чуть его не ударил. Я все еще кипел от его щелчка по затылку.

21

— Абсурд, — на другое утро сказал Ховард. — Возмутительно. Ты сумел удержаться на плаву при встрече с тяжеловесом КГБ, а они хотят посадить тебя на детектор лжи, потому что недовольны результатами встречи? Ты совершенно прав. Это вопрос юрисдикции. Я не позволю павлинам-параноикам проехать на грузовике по моей резидентуре.

— Если дело дойдет до дела, то я готов пройти этот тест, — сказал я.

— Я рад, что ты так сказал, но я здесь за тем, чтобы защищать своих людей в такой же мере, в какой я готов подвергать их риску. — Он помолчал. — Однако я хочу это дело напрочь закрыть. Ты действительно на девяносто пять процентов уверен, что точно помнишь текст записки? Вот ведь что заставило их вцепиться в тебя. Ты не можешь глумиться над их процедурами. Это все равно что надругаться над Торой или Кораном. — Он пристально посмотрел на меня. — Между нами — все равно как в воровском сообществе — насколько все-таки ты уверен?

— На девяносто процентов.

— Оʼкей. Придется с этим согласиться. Но почему записка Мазарова столь анемична? В этой игре непременно кого-то должны покалечить.

— Ховард, я вставлю это в свой отчет. У меня есть теория, которой никто не верит: всего две недели назад, второго февраля, русские предложили устроить встречу на высшем уровне. Русские тысячью разных способов разносят это пожелание по всему миру, и я думаю, Мазаров хотел, чтобы именно это я донес Центру: «Попробуйте устроить встречу на высшем уровне. Хрущев совсем неплохой малый». Это соответствует их пропаганде.

— Хорошо. В записи беседы действительно просматривается такая возможность. Но зачем все так запутывать? Борис ведь старый волк. Он знает кардинальную разницу между тайной запиской и политическим демаршем, которому, кстати, я ни на минуту не верю: эти советские никогда не хотели мира, им нужна лишь передышка, чтобы найти новый способ прижать нас. — Он помолчал. — Но хорошо. Борис читает свою проповедь. Мы все можем поплакать, жалея советских людей. Бесчисленное, бесчисленное множество убитых. А как насчет пяти тысяч польских офицеров, которых Мазаров помог расстрелять, и еще десяти тысяч, которые пропали без вести? Сталин знал, что делал. Он расстреливал кадры, возможно, независимой в будущем Польши. Да, Советы хотят мира — я в это поверю, когда сутенеры перестанут обирать проституток. — И он, словно по кафедре, постучал по столу.

— Вам следовало идти в политику, Ховард, — сказал я.

— Я мог бы заниматься многими вещами. Меня просто убивает, когда я вижу, что можно было бы сделать в Карраско. Мы платим немалую цену, Гарри, за нашу приверженность Фирме. Человек, работающий в ЦРУ, на всю жизнь приносит себя в жертву — ему никогда не сколотить капитала. Но это уже другой вопрос. Не будем упускать из виду нашу цель. Скажи мне еще раз, как ты понимаешь записку Мазарова.

— Ховард, я думаю, Борис был пьян и глубоко несчастен, наполовину готов был перебежать к нам, хотя и знал, что не сделает этого — если, конечно, не решит иначе, — в конце концов, он русский и наполовину сумасшедший, он любит жену, его захлестывало чувство вины, у него много всякого на совести, он хочет спасти свою душу и, если все это сложить вместе, сам поедает себя. Борис обожает Достоевского. Думаю, он хотел повеситься с помощью этой бессмысленной записки, а потом передумал и сжег ее.

— Значит, ты принимаешь его речи за чистую монету?

— По-моему, да. К чему иначе было писать такую никчемную записку?

— Господи, как ты еще молод!

— Наверное, да.

В действительности же я был потрясен тем, как легко я врал. Сколь многое я все-таки унаследовал от матери. Я впервые понял, какое удовольствие доставляли ей эти маленькие проделки. Ложь — ведь это своего рода духовная валюта.

— Так вот, я намерен дать отпор за тебя.

— Я буду вам признателен.

— Мальчик, а ты имеешь представление, как это может дорого обойтись твоему преданному слуге?

— Я думаю, немало людей выше и ниже по служебной лестнице станут больше уважать вас, если вы займете твердую позицию.

— Да. Сколько будет завоевано уважения и сколько проиграно будущим, глубоко залегшим, стопроцентным врагам? Да. А теперь скажи мне, Гарри, почему тебе не хочется проходить тест на детекторе?

— Я готов пройти этот тест, я сказал вам, Ховард, что готов. Просто чувствуешь себя таким преступником, когда к тебе прикрепляют электроды.

— Можешь не повторять. Я помню, как был возмущен, когда меня спросили, являюсь ли я гомосексуалистом. Это было много лет тому назад. Я сдержался и сказал «нет» — когда сомневаешься, держись благопристойности, — но говорю тебе, малый, если какому-нибудь психу придет когда-нибудь в голову сунуть свое сокровище мне в рот, будь этот мужик огромным негром шести футов шести дюймов росту, я под корень откушу его шедевр. Так что да, я понимаю твои чувства. Я тоже ненавижу детекторы лжи. Мы остановим этих мерзавцев — пусть не вылезают из своей норы. В конце концов, это моя резидентура.

На меня пахнуло его дыханием. Он явно пропустил две-три рюмки, а в его привычку, безусловно, не входило пить по утрам. Вполне возможно, он был взволнован еще больше меня.

Вскоре Ховард отбыл на обед с одним из своих уругвайских друзей.

— Буду держаться намеченного курса, — сказал он мне на прощание. И словно желая показать свое доверие, вышел из кабинета, оставив меня там. Это было необычно. Как правило, он запирал свою дверь. Теперь же он оставил ее приоткрытой, так что Нэнси Уотерстон со своего места вполне могла увидеть, если я стану шарить по его ящикам. В эту минуту в запертой кабине зазвонил непрослушиваемый телефон.

— Нэнси, — окликнул ее я, — вы слышите?

Она услышала не сразу.

— По-моему, — сказал я, — нам следует ответить. У вас есть ключ от кабины?

Ключ у нее был. Она сама отперла дверцу. Трубку она взяла уже после двенадцатого звонка.

— Да, — сказала она. — Он здесь. Кто хочет говорить с ним? — Пауза. — О, разговор секретный. О, боюсь я не знакома с правилами секретного разговора по непрослушиваемому телефону. — А сама пальцем тыкала в пространство между нами. «Это вас», — говорил ее палец.

— Я поговорю, — сказал я.

— Не знаю, кто вас спрашивает, — сказала она, прикрыв рукой трубку.

— Не беспокойтесь. Это вещь более обычная, чем вы полагаете.

— Я не знаю, кто вас спрашивает, — повторила она.

— Нэнси, я бы мог при необходимости сказать вам, в чем тут дело, но не скажу. Вы вмешиваетесь в то, что вам не по рангу знать.

— Хорошо, — сказала она и, передавая мне трубку, добавила: — Это женщина.

— Алло! — произнес я в трубку.

— Эта особа стоит с вами рядом? — услышал я голос Киттредж.

— Более или менее.

— Отошлите ее.

— Это не так просто.

— Все равно — отошлите!

— Нэнси, — сказал я, — это непрослушиваемый телефон. Так что я хотел бы говорить без свидетелей. Для этого такие телефоны и существуют.

— Они предназначены только для резидента, — сказала Нэнси.

— В его отсутствие полномочия возложены на меня. Речь идет о проекте, разработанном Ховардом и мной.

Нэнси отступила, но нехотя, подобно отливу, еще не готовому покинуть берег. Дверь в кабинет Ховарда она оставила приоткрытой. Я, в свою очередь, не спешил закрыть дверь в кабину. В данном случае Нэнси вполне могла обнаглеть, подобраться к кабине и приложить ухо к замочной скважине. А так, через две полуоткрытые двери, мы могли приглядывать друг за другом, я же говорил как можно тише.

— Можем мы спокойно поговорить? — спросила Киттредж.

— Да.

— Гарри, я так люблю читать ваши письма. Последнее время я вам не отвечала, но я так люблю читать то, что вы пишете. Особенно последнее письмо. Оно бесценно.

— У вас все в порядке?

— Лучше быть не может. Все повернулось на сто восемьдесят градусов. Я в великолепной форме.

Однако голос ее долетал до меня издалека, с большими колебаниями. О ее состоянии я мог судить лишь по тому, как невероятно быстро она говорила.

— Да, — сказала она, — я хочу получить ваше разрешение на маленькую, но вполне определенную уловку.

— Вы его получили, — сказал я. При том, как разрастались пропорции «жуткого упущения», как мог я отказать ей в чем-то малом?

— Я не готова сообщить Хью, что мы переписываемся, так как это чересчур его расстроит, но я прошу позволения сказать ему, что вас обеспокоил пикник с советским коллегой и вы решили позвонить в Конюшню по надежному телефону. Его не было, скажу я, и вы все рассказали мне. Мне разрешено занести в журнал подобный звонок de facto[106]. В таком случае вы сможете потом, вечером, поговорить с ним по этому прелестному красному телефону.

— Ваше предложение не годится, — сказал я, — прежде всего потому, что ваш звонок уже вызовет неблагоприятную реакцию. Если я не сумею придумать правдоподобного объяснения, я ни за что не сумею позвонить сегодня вечером по прелестному красному телефону, который, кстати, милая леди, находится в душной кабине…

— Не говорите слишком быстро, а то такое эхо…

— И во-вторых, потому, что я вам не верю. Я думаю, вы уже все рассказали Хью.

— Рассказала, — призналась она.

— Про мое последнее письмо?

— Нет, ни в коем случае про письмо. Про идиотскую записку Мазарова. Ваше письмо пришло вчера, да, вчера, в среду, и я сочинила, будто вы звонили в четыре часа дня, и Хью расстарался…

— Говорите медленнее. Вы сказали: «расслабился»?

— Расстарался, а не расслабился. Хью связался со своим источником в отделе Советской России, и Кислятина действительно с ума посходила. Милый мальчик, должно быть, вы чего-то перемудрили с запиской. Хью сообщил мне текст. Он совсем не тот, что в вашем письме. Кислятина, должно быть, пытается потратить на пот последнюю каплю гамма-глобулина…

— Помедленнее, пожалуйста.

— Чтобы получить свой последний кусок сала, ясно?

— Нет. — Пауза. — А как отнесся Хью к тому, что я наделал?

— Считает, что ваш природный инстинкт подпорчен небесной смолой.

— Небесной смолой?

— Гарри, так Хью выражает свое дружеское отношение. Это то, что Господь отобрал у дьявола. Небесная смола.

— Ну, Киттредж, я теперь совсем другого о себе мнения.

Однако веселый тон у нее внезапно исчез.

— Ах, Гарри, я вот о чем подумала. Когда будете разговаривать с Хью, учтите, что наша маленькая история должна во всем совпасть. Вчера по телефону вы пересказали мне весь текст, включая и опущенную фразу.

— Да, хронология будет соблюдена, — сказал я.

— Вы просто чудо. Однако вопрос не в этом. Как же вы будете разговаривать с моим супругом, если у вас нет доступа к непрослушиваемому телефону?

— Я полагаю, Хью должен будет позвонить мне в одиннадцать часов вечера. — И я дал номер телефона на улице возле моего отеля, которым я иногда пользовался, чтобы позвонить Шеви Фуэртесу.

— Он чист? — спросила она.

— Черт возьми, нет.

— В таком случае подберите другой телефон-автомат, которым вы не пользовались для серьезных разговоров. И позвоните с любого телефона-автомата нам домой сегодня около одиннадцати вечера. Не называйте Хью по имени. Просто дайте цветным кодом номер выбранного вами телефона и повесьте трубку. Конечно, лучше видоизменить код.

— На сколько цифр?

— Сами выберите на сколько.

— На четыре.

— Я думала, на две. Договоримся о трех.

— Значит, на три.

— Скостить на три.

— Не следует ли сделать скос по прогрессии?

— Согласна.

— Кстати, здесь номера телефонов шестизначные, а не семизначные, — сказал я. — Я позвоню в одиннадцать. Если не сумею в одиннадцать, то в полночь.

— Согласна.

— Кстати, они хотят подвергнуть меня тесту на детекторе лжи!

— Хью, по всей вероятности, сумеет вас от этого избавить.

— Каким образом?

— Гарри, довольствуйтесь тем, что вы это знаете.

Она повесила трубку, прежде чем я успел сказать «до свидания». День тянулся без конца, и я нервничал, думая о том, как буду сообщать измененным цветовым кодом номер телефона. Я все еще помнил цветовой код для номеров телефонов: 0 — белый, 1 — желтый, 2 — зеленый, 3 — синий, 4 — лиловый, 5 — красный, 6 — оранжевый, 7 — коричневый, 8 — серый, 9 — черный. Если все перевернуть, 0 превращался в 9, 1 в 8, 2 в 7 и так далее. Скос на три превращал 3 в 9, 4 в 8, 5 в 7, 6 оставалась 6, 7 превращалась в 5 и так далее. Но скос по прогрессии — сущее несчастье. Первая цифра в номере телефона скашивалась на три, следующая еще на три, то есть на шесть, третья на девять, четвертая снова на три, пятая снова на шесть, шестая снова на девять. В уме такое никогда не сделать, поэтому хватаешься за блокнот и карандаш. Достоинство скоса по прогрессии состояло в том, что человек, подключившийся к первому разговору и знакомый с цветным кодом, тем не менее не сможет сразу разгадать номер, если не знает, на сколько скашиваются цифры. А к тому времени телефон-автомат будет, по всей вероятности, уже использован и больше им уже никогда не воспользуются.

Хант, вернувшись с обеда, заперся у себя в кабинете. Я предположил, что он говорит по телефону с Вашингтоном. Затем он вызвал Халмара Омэли, и тот вышел из кабинета с бесстрастным лицом. Не требовалось большой прозорливости, чтобы догадаться, что вопрос о требовании отдела Советской России подвергнуть меня тесту на детекторе лжи будет решаться не Хантом, а в Аллее Тараканов. Шифровальная машина молчала.

Порринджер отправился домой в пять, как и Гэтсби. Нэнси Уотерстон сбежала в шесть — так рано она уже давно не уходила. Вскоре за ней последовал Халмар. У меня мелькнула мысль, что они с Нэнси отправятся сегодня вечером куда-нибудь ужинать.

Хант перед уходом задержался у моего стола.

— Что это был за звонок по непрослушиваемому телефону? Опять кто-то заболел в семье?

— Дассэр.

Хладнокровие покинуло его. По лицу пробежало предупреждение о надвигающейся буре.

— Я не хочу, чтобы ты снова пользовался красным телефоном.

— Я и не буду.

Он выскочил из помещения, хлопнув дверью. Я понимал его ярость. В конце концов, не нашими фурами окружать ему лагерь.

Оставшись один в конторе, я впервые с воскресенья почувствовал себя при деле. Очередная встреча с Шеви Фуэртесом на конспиративной квартире была намечена на пятницу, и мне надо было просмотреть его досье. Мои расчеты с ЛА/ВИНОЙ находились в плачевном состоянии. Я уже две недели не занимался ребятами, а они немало пострадали от кровавых уличных драк. Я не провел по книгам счета не только ЛА/ВРОВИШНИ и ЛА/ВИНЫ, но и ЛА/БРАДОРА-1, ЛА/БРАДОРА-2 и ЛА/КОНИКА, — словом, мне следовало навести в делах порядок, чтобы Нэнси Уотерстон не имела ко мне претензий. Окруженный тишиной, я даже почувствовал, как дуется на меня ЛА/КОНИК, гомосексуалист, репортер светской хроники, — ведь мы на этой неделе ни разу не выпивали с ним. Однако мысль о невыполненных делах не раздражала меня, она как бы защищала от едкого адреналина последних трех дней.

В тот вечер, выбрав подходящий телефон для серьезного разговора с Проституткой, я поел один в кафе для шоферов грузовиков в Старом городе тушеного мяса с вином, предвкушая предстоящий разговор в таком радостном возбуждении, словно меня ждала встреча с Салли. Я добыл у официанта пригоршню мелочи, и отяжелевший карман брюк, когда я покидал кафе, похотливо терся о мою ляжку.

К половине одиннадцатого я выбрал телефонную будку для первого звонка, а без десяти одиннадцать вызвал телефонистку международной сети, назвал ей номер Конюшни в Джорджтауне и опустил нужное количество монет. Услышав голос Проститутки, я сказал:

— Перед желтой стеной — белый стол с фиолетовой лампой. Возле него стоит мужчина в коричневом пиджаке, желтых брюках и красных ботинках. Стульев нет.

— Повтори кратко.

— Желтый, белый, фиолетовый, коричневый, желтый, красный. — В переводе на цифры это даст 10-47-15.

— От двенадцати до пятнадцати минут, — сказал Проститутка и повесил трубку.

10-47-15 — это получалось при прямом переводе. А при скосе на три выходило 15-45-45.

Для второго разговора я выбрал ближайший приличный бар. Там было два телефона в кабинках, так что если кому-то понадобится позвонить, а наш разговор будет затягиваться, человеку не надо будет ждать, пока я освобожу телефон. За пять минут до назначенного времени я уже был в кабинке и одной рукой прижимал трубку к уху, а другой удерживал на месте рычажок, чтобы телефон мог зазвонить.

Он зазвонил на четырнадцатой минуте.

— Ну что, возвращаемся к старой ерундовине, — сказал Проститутка. — Ненавижу телефоны-автоматы так же, как и ты.

— На сей раз это было интересно, — сказал я.

— Слишком много уходит времени. — Он помолчал. — Теперь о гигиене. При необходимости для ясности позволительны имена. Если по каким-то причинам нас разъединят, оставайся на месте — я перезвоню. Если через пять минут от меня ничего не будет, жди до полуночи. Я позвоню тогда.

— Перенесите на одиннадцать тридцать, — сказал я. — Здесь в полночь закрывают. Я спрашивал.

— Молодец. Теперь к цели моего звонка. У тебя нет ни малейших сомнений в том, что твой собутыльник называл именно отдел Советской России?

— Сомнений ноль.

— Почему ты об этом не сообщил?

— Мой собутыльник явно хотел, чтобы я именно так поступил. Я решил расстроить его игру.

— Весьма самонадеянно с твоей стороны.

— Могу лишь сказать, что инстинкт подсказывал мне идти таким путем, — сказал я. — У меня было предчувствие, что вы благословили бы меня на такой курс.

— Потрясающе. Знаешь, если б ты спросил меня, я велел бы тебе поступить так, как ты поступил. Этой записочкой русские целились не в отдел Советской России, а гораздо ближе.

— Господи! — вырвалось у меня.

— Да. В УПЫРЯ. Мне кажется, в обивку отдела Советской России проникло какое-то мелкое насекомое. В отделе, в свою очередь, считают, что в управлении есть «крот», но что он в УПЫРЕ. Милый мальчик, ты инстинктивно поступил правильно. Поскольку теперь всем известно, что мы с тобой — к лучшему или к худшему — неразрывно связаны, даже Аллен, если бы ты донес все, как оно есть, в какой-то мере поверил бы утверждению отдела Советской России, что в моем погребе завелся «крот». Я полагаю, Мазаров потому и выбрал тебя. Понимаешь, нет вопроса: они охотятся за мной. Русские ценят меня выше, чем у нас в управлении. И я оцениваю твоего собутыльника выше, чем его оценивают в КГБ. Он чертовски сильный мужик. Держись от него подальше. Для сравнения — он почти столь же компетентен, как я.

— Великий Боже! — выдохнул я.

— Ты ведь не пожелал бы состязаться со мной, верно?

— Нет, сэр. Пока еще нет.

— Хо-хо! Молодчина: «пока еще нет». Ну так, следуя той же логике, держись подальше от твоего нового приятеля.

— Если это позволят.

— Позволят. — Пауза. — Теперь о тесте на детекторе лжи. Тебе не придется его проходить.

— Могу я еще кое о чем вас спросить?

— Господи, нет. Ты узнал все, что тебе требовалось. Разговор стоит кучу денег, а поставить его в счет управлению я едва ли могу.

— Ну, значит, до свидания.

— Да. И помни, что я тобой доволен. — И он повесил трубку.

22

22 февраля 1958 года

Дорогой мой Гарри!

Никакого теста не будет. Если мой муж подобен византийцу в такой ерунде, как ужин с гостями, то когда речь идет о том, чтобы сыграть на струнах управления, он превращается в арфиста, исполняющего Баха. Так что Хью выбрал специальную струну, чтобы вытащить вас из когтей отдела Советской России, и этой струной оказался не больше не меньше как Достопочтенный Барон-Троглодит из вашего отдела Западного полушария, Дж. К. Кинг. Дж. К. не из тех, кто будет приветствовать появление браконьеров из отдела Советской России в своем заповеднике. Так что вы спасены. Ну разве не ясно, что мой муж: может позаботиться о карьере кого угодно, кроме своей жены?

Вообще-то мы с Хью ладим сейчас лучше, чем когда-либо, и после моей болезни он стал куда больше делиться со мной своими делами. Вы и представить себе не можете, какой это существенный для него шаг. — Все чувства Хью сгорели в детстве, когда его мать убила отца. Поскольку он не знает, была ли смерть отца случайной или преднамеренной, его Альфа и Омега, сложившиеся из разных предпосылок, подобны двум королевствам на холмах, разделенных пропастью. Отсюда можете представить себе, как ему трудно доверить мне хотя бы какую-то деталь своей работы. (Вот почему он так огорчится, если узнает, что мы переписываемся.) Вы можете спросить, почему же я в таком случае поддерживаю с вами переписку, и я отвечу, что у нас с Хью типичный брак с кандалами и с бомбой, а именно: мы обручены только наполовину. Альфа-Хью и Альфа-Киттредж соединены брачной клятвой, но Омега-Хью не позволяет ему верить ни одной женщине, а моя Омега стремится быть свободной и одинокой, она исполнена жажды жизни и потому вынуждена страдать в железных параметрах нашего брака.

После моей болезни мы впервые заговорили о подобных вещах. Я сумела довести до сознания Хью, что можно облегчить наше давление друг на друга, позволив мне приобщиться к некоторым его проектам, пусть общение это будет хотя бы духовным.

«Мои проекты — это не приключения. Это паутина, и порой столь же липучая, как настоящая».

Тем не менее Хью повел себя как мужчина и как муж и понял страхи, владевшие мною прошлым летом. Когда он наконец осознал — несмотря на всю свою осторожность и неизъяснимую филигрань паранойи, — что, отгораживая меня от своей профессиональной жизни, подталкивает мой рассудок к потере равновесия, Хью начал раскрывать мне то тут, то там ходы на своей шахматной доске. Так что сейчас я знаю о вашей ситуации, пожалуй, больше, чем вы сами. И я хочу предостеречь вас. КГБ, по мнению Хью, за последние несколько лет после смерти Сталина далеко шагнул вперед. Всеобъемлющее царство террора кончилось, и гэбисты снова начали оттачивать свое мастерство. К ним приходится относиться с уважением и их следует серьезно опасаться. Хью следующим образом оценивает мазаровский пикник: КГБ удалось посадить «крота» в отдел Советской России. Лучший способ защитить указанного «крота» — подбросить в высшие эшелоны управления идейку о том, что «крота» следует искать в УПЫРЕ. По мнению Хью, КГБ затеял этот пикник с целью вручить вам записку, в которой прямо говорилось бы об отделе Советской России. Это было сделано в твердом убеждении, что тогда Аллен Даллес решит искать это мохнатое существо где угодно, но только не в отделе СР. Поскольку записка была вручена вам, но вы не можете ее показать, потому что Борис тут же забрал ее назад, тень подозрения ляжет на УПЫРЯ. В конце концов, ни для кого не секрет антипатия, существующая между УПЫРЕМ и отделом СР. Таким образом, против имени Хью будет поставлен еще один минус. И провокация, подброшенная КГБ в Уругвае, будет весьма эффективно использована «кротом» в отделе СР в Центре.

Следовательно, цель пикника состояла не в том, чтобы нанести удар по УПЫРЮ, а в том, чтобы подорвать влияние Хью в управлении. А это было бы катастрофой. Хью, конечно, никогда такого вслух не скажет, но я знаю: он считает, что, если его не будет, КГБ сумеет проникнуть в самый верх управления. И на это потребуется не так уж много лет.

Гарри, я знаю, вам не захочется расстаться с Мазаровым, поэтому предложу вам мои скромные соображения на сей счет. По-моему, люди вроде нас с вами идут в разведку прежде всего потому, что, сами того, возможно, не понимая, интеллектуально увлечены этим. И часто благодаря всего лишь фильмам и романам о шпионах. В душе зарождается желание стать героем таких авантюр. Мы поступаем на работу в Фирму и обнаруживаем, что мы кто угодно, но только не герои. Нас допускают к действию в главе шестой шпионского романа, но мы редко узнаем, что происходило в главе пятой, не говоря уже о более ранних временах. Редко вводят нас и в курс того, что происходит в остальной части книги.

Я однажды выложила это Хью, и он сказал: «Если ты непременно хочешь жалеть себя, прочти книгу о вычислении частично производных слов. Этот пример утешит тебя, дорогая». Ключом к нашей жизни, Гарри, является скучное слово «терпение». Без него мы ничего не стоим.

Желая испытать ваше терпение, сообщаю вам, что у меня есть новости, но не для этого письма. Для разжигания вашего аппетита скажу лишь, что я перебралась в другое отделение Технической службы. Теперь я сижу в помещении, которое Арни Розен именовал логовищем Дракулы. Да, меня тренируют для, можно сказать, более тяжелой работы. Я решила, что хватит быть милой студенткой Рэдклиффа, пора выпускать на танцплощадку сидящую во мне дикарку, которая впитывает в себя большие тайны, но у нее начинает перехватывать дыхание, когда она видит обрубки Лавинии[107].

Предлагаю написать мне и рассказать, каковы ваши замыслы, иначе вы просто не получите следующего письма.

С приветом

Киттредж.

23

10 марта 1958 года

Дорогая Киттредж!

Прошло две недели со времени поступления вашего удивительного письма от 22 февраля, но вы меня просто потрясли сообщением о логовище Дракулы. Надеюсь, вы знаете, во что ввязываетесь. Признаюсь, меня снедает любопытство, но я сдерживаюсь, упражняясь в долготерпении. Хотя в прошлом году у нас был большой перерыв в обмене письмами, я, как ни парадоксально, чувствую настоятельную потребность ввести вас в курс моих дел. У меня тоже наступил период морального долга.

Пожалуй, следует рассказать о моей работе с Шеви Фуэртесом. За исключением того периода, когда он ездил с женой на Рождество в Буэнос-Айрес, последние четырнадцать месяцев мы встречались по крайней мере раз в неделю. В Спячке приохотились к тому, что поставляет Шеви, и тщательно просматривают мои отчеты. Он намного превосходит всех наших информаторов, работающих внутри коммунистической партии Уругвая, и я понял, какое значение придается его информации, по тому, как быстро был положен конец моей войне с Кислятиной. Пришла телеграмма от достопочтенного Барона Троглодита — и откуда только вы выкопали это слово?(Когда в одиннадцать лет, разметав по спине косички, играли в «классики» на Брэттл-стрит? Троглодит, Бог ты мой!) Дж. К. Кинг прислал Ханту следующее: ПОДТВЕРЖДАЮ БЛАГОДАРНОСТЬ КАСАТЕЛЬНО РАЗРАБОТКИ ЛА/КОМЫМ ЛА/ВРОВИШНИ.

Виртуозности Хью нет равных. Благодарность сработала. Отдел Советской России вынужден был признать, что, подвергая меня в такой момент тесту, они очень грубо ткнут в глаз Дж. К. Кингу. Так что они отступили. Хант с тех пор чертовски со мной любезен и даже обещал в один из уик-эндов взять с собой в estancia[108]. В подтверждение своего намерения он учит меня играть в поло на тренировочном поле в Карраско. А знаете, человеческой порочности нет предела: мне Хант стал больше нравиться, потому что я больше нравлюсь ему.

Должен сказать, я несколько возомнил о себе. Кинг выразил мне благодарность, возможно, по подсказке Хью, но сама формулировка заставила меня оглянуться на эти четырнадцать месяцев, и да, я думаю, я немало и хорошо поработал с Шеви, да, я заслужил благодарность.

В таком случае вы можете спросить, почему я так мало писал о своем главном агенте. Наверно, потому, что я собираю по крохам и потом склеиваю информацию, вытекающую из заданий, которые Шеви выполняет в КПУ (коммунистической партии Уругвая), и мне не хотелось писать вам всякую нудоту.

Так или иначе, за эти четырнадцать месяцев Шеви поднялся на несколько ступенек в своей организации. Его жена, насколько я понимаю, занимает руководящее положение в партии среди женщин, и Шеви сравнялся теперь с ней. Он, пожалуй, даже вошел в двадцатку лидеров уругвайских коммунистов и в один прекрасный день может стать главой всей шайки. Мы уже имеем доступ к замыслам руководства.

Конечно, столь быстрым восхождением Шеви обязан нашей резидентуре. Вы, наверно, помните, что около года тому назад мы поручили ему установить в штаб-квартире КПУ передатчик. Дело было пятиминутное: заменить фарфоровую розетку на стене нашим механизмом, для чего требовалась лишь отвертка. Тем не менее за такое можно поплатиться, и делать это приходилось в боевых условиях, то есть в течение десяти минут, пока коллега Шеви ходил в уборную.

В свое время мы взвесили, стоит ли подвергать опасности ЛА/ВРОВИШНЮ, а потом решили, что информация, которую можно получить с помощью нашего аппарата, перевешивает. Шеви не выказывал ни волнения, ни энтузиазма. Он лишь потребовал, чтобы его еженедельное пособие было увеличено с пятидесяти до шестидесяти долларов. (Мы сошлись на пятидесяти пяти.) С тех пор он безо всяких инцидентов приносил нам товар, хотя запись порой бывала нечеткой. Однако Шеви не знает, сколь несовершенен наш аппаратик, он считает, что мы все слышим, и это побуждает его скрупулезно передавать нам обсуждение всех вопросов в высших эшелонах КПУ.

Более того, быстрота, с какой он сумел заменить розетку нашим аппаратиком, убедила нас в том, что он окончательно переметнулся. Такое часто происходит с агентами. На смену истерии приходит деятельное спокойствие. Соответственно Хант решил помочь ему продвинуться в компартии. Потрясающе, верно? Оказывается, легче продвинуть Эусебио Фуэртеса, чем меня.

Киттредж, это упражнение в «прикладной разведке» не очень красиво. Мы не занимаемся «мокрыми» делами, по крайней мере здесь — хотя за логовище Дракулы не поручусь, у-у-у! — но нам пришлось достаточно вымазаться в грязи и оказаться в кабинете Педро Пеонеса вместе с Либертад Ла Ленгуа. Педро любезно согласился в наших интересах подловить парочку чиновников КПУ. Они занимали более высокое положение, чем Шеви, и очень ему мешали. Итак, килограмм героина был найден в багажнике определенного чиновника КПУ (наркотик взяли напрокат из наркотического взвода Пеонеса). Другого коммуниста арестовали за то, что он вел машину под банкой, а потом набросился на преследовавших его стражей порядка. (На него вылили бутылку спиртного, а затем хорошенько избили, боюсь, повредили лицо. Это должно было служить доказательством того, что он начал драку с полицейскими Пеонеса.) Хотя в КПУ понимали, что их людей подставили, ничего поделать они не могли. Первого обвиняемого посадили без права освобождения под залог за хранение большой партии наркотиков, а второго до того избили, что он был полностью деморализован. КПУ пришлось на их место сажать других людей.

В общем, жертвы (если это может служить им утешением) были тщательно подобраны. Можно даже сказать, что операция была разработана Порринджером. Я начинаю видеть связь между тщательно, раскрашенными яйцами в коллекции Овсянки и тонкостью, с какой была продумана эта операция. Хант дал «зеленый свет»: «Посмотрите, что можно сделать, чтобы продвинуть Шеви», но осуществил все Порринджер. Точно подобрал объекты, решив, что было бы величайшей ошибкой сбить человека, сидящего непосредственно над Шеви. В КПУ могли ведь догадаться о роли Педро Пеонеса и его работе на нас, и тогда подозрение пало бы на того, кто стоит одной ступенькой ниже выбывшего. Хорошо, рассуждал Порринджер, значит, надо найти не только: подходящего чиновника, которого следует убрать, но и такого, чьим непосредственным подчиненным является человек малоуважаемый, — это позволит избавиться от двух препятствий вместо одного. А Фуэртес благодаря этим двум освободившимся местам, хотя и много выше его по иерархической лестнице, получит возможность продвинуться.

Жертва Пеонеса, которого зацепили на наркотиках, был человеком неподкупно-цельным, но его помощник был отъявленным игроком, и партийное начальство устроило над ним суд, обвинив в сотрудничестве с Пеонесом. Еще до окончания расследования человек этот подал в отставку.

Несколько месяцев спустя был произведен еще один арест, приведший к аналогичным результатам. Так нашими стараниями Шеви поднялся на четыре ступеньки выше.

Для Пеонеса крайне важно было то, что мы поддерживали с ним безупречные отношения — комар носу не подточит. Мы никогда не подсказывали Педро, под каким предлогом произвести арест, и даже обсуждали атаки на других коммунистов, включая Фуэртеса. Мы исходили из того, что в организации Пеонеса есть уругвайские коммунисты. Следовательно, лучший способ обелить Шеви в глазах собственных коммунистов — добавить его имя к списку жертв Пеонеса. И действительно, партийное начальство вскоре предупредило Шеви, что Пеонес готовит ему западню.

Соответственно Фуэртес начал говорить об угрозе своей безопасности.

«Я бы не хотел, — сказал он мне, — чтоб меня избивали duros[109] Пеонеса как коммуниста, тогда как на самом деле я давно предал коммунистов. Такое наказание будет близко к преступлению».

«А вам иронии не занимать».

«Я очень надеюсь, что встречу с вашей стороны не иронию, а лояльность. Вы что, не можете сказать Пеонесу, чтобы он с меня слез?»

«Наше влияние на этого человека весьма ограниченно», — сказал я.

«Verdad?[110] Это не то, что я слышал».

«Мы пытались установить с ним отношения, но безуспешно».

«Невероятно. Кто может заплатить Пеонесу больше, чем вы?»

«По тем или иным причинам Пеонес гнет свою линию».

«Значит, вы хотите сказать, что не станете защищать меня от полиции?»

«Я думаю, что кое-какое влияние мы сможем оказать. — Услышав его смех, я добавил: — Мы куда более законопослушны, чем вы думаете».

В последнее время у Шеви появились подозрения в связи с его быстрым продвижением по партийной лестнице. Месяца два-три назад он сказал мне: «Одно дело предать тех, с кем ты работаешь, и совсем другое — расстрелять их в затылок».

И все-таки Шеви, по-моему, сильно изменился. Во-первых, он сидит сейчас достаточно высоко, так что до него долетает воздух, каким дышат на вершине, а это тоник для его честолюбия. И во-вторых, он внешне стал другим.

Киттредж, у него верх взяла либо Альфа, либо Омега. Он прибавил в весе фунтов тридцать и отрастил огромные торчащие усы, которые вместе с мешками под глазами придают ему вид южноамериканского пирата. Представляешь его себе этаким располневшим гаучо, едущим на тощей лошаденке. При Роджере Кларксоне он вечно бегал за женщинами, теперь же стал настоящим обжорой.

ЛА/ВРОВИШНЯ начинает походить на свою кличку. Больше всего мы ныне препираемся насчет того, где встретиться. Он терпеть не может конспиративную квартиру. Да поможет мне небо, если я забыл наполнить холодильник! Он требует пива с тапас[111], бурбона с бифштексом и — хотите услышать о необычном? — сырого лука с хорошим виски! Плюс десерты! Dulces[112]. Даже один звук этого слова вызывает в памяти полузамороженные вкусности, освежающие пересохший каньон горла. Шеви ест и, не переставая жевать, говорит. Информация лучше выходит из него в то время, когда пища следует в противоположном направлении. Крохи сведений он перемежает всасыванием воздуха сквозь зубы. Порой он ведет себя не лучше Пеонеса. И все время возвращается к одной и той же теме: надо чаще встречаться в ресторанах. Мне становится все труднее ему отказывать. Во-первых, потому, что в нашем высотном доме живет поразительное количество богатых вдов и обеспеченных бывших проституток и они изучают каждого, кто появляется на их этаже. Как только кабина лифта останавливается, на площадке открываются все двери. И алчные глаза раздевают тебя. Эти дамочки, должно быть, предполагали, что с наступлением старости будут уютно жить, распахивать ставни, класть благоприобретенные бюсты на изъеденные червями деревянные подоконники второго этажа и смотреть вниз, на кипящую на улице жизнь. А вместо этого они замурованы на двенадцатом этаже и могут лишь следить за тем, кто на их площадке приходит и уходит. Нечего и говорить, что Фуэртес тоже это подмечает и утверждает, что встречаться в таких условиях опасно. Среди соседей может пойти слушок, что квартира снята El Coloso del Norte[113], а кроме того, его могут узнать. Ведь он почти всю жизнь прожил в Монтевидео.

Я ставлю этот вопрос перед Хантом, и он приходит в ярость.

«Скажи этому сукину сыну — пусть сует свои отчеты в тайник. А мы будем их забирать».

«Ховард, мы много потеряем, — мягко возражаю я, — если не будем с ним разговаривать. — Я делаю паузу. — А что, если перебраться на более уединенную конспиративную квартиру?»

«На всех конспиративных квартирах возникают те или иные проблемы. На самом-то деле его не устраивает ambiente[114]. Эта чертова обстановка! Не могу получить денег, чтоб купить что-то приличное. Не на том экономят. Ненавижу это недомыслие правительственных чиновников. Роскошно обставленная конспиративная квартира — это хорошее вложение капитала, если б только можно было убедить в этом правительство! — Он помолчал. — Парики! — неожиданно произнес он. — Скажи Шеви, чтобы всякий раз надевал другой парик».

«Не сработает, — возразил я. — При его-то усах».

«Ну просто скажи этому хмырю, чтоб приспособился. Обращайся с ним как со слугой. Это единственный язык, который уважают агенты».

Выходя после этой беседы, я подумал, что, пожалуй, провел на оперативной работе больше часов, чем Ховард. Во всяком случае, я знаю, что безусловно не надо следовать его совету. На практике к такому агенту, как Шеви, надо всегда относиться точно к младшему брату. — И большую часть времени я угождаю ему. Частично, я знаю, это объясняется моим неумением, как сказал бы Хью, стать жестче. Черт побери, я же беспокоюсь за моего агента. Шеви умеет проникать во все потаенные места в себе самом, где ты определяешь взлеты и падения своего эго. (Вопрос: мы никогда не говорили об эго Альфы и эго Омеги и их взаимоотношениях. Это целая наука, я знаю.) Шеви, как я подозреваю, относится ко мне точно к младшему брату, и я так же отношусь к нему. Приведу пример того, как он пытается ставить меня на место. Без конца рассказывает о двух годах, которые провел в Нью-Йорке, живя с негритянкой в Гарлеме. Она устраивала всякие трюки, была на наркотиках и уговаривала его стать ее сутенером. Некоторое время спустя он изменил рассказ и признался, что стал ее сутенером. Он рассказывает мне про драки на ножах с другими сутенерами, от которых волосы встают дыбом. Не знаю, сколько тут правды, — подозреваю, что он преувеличивает, я думаю, он, наоборот, всячески избегал драк на ножах, но поклясться не могу: у него на лице есть несколько шрамов. Можете, однако, не сомневаться: его рассказы достигают своей цели. Я чувствую себя совсем молокососом. А с другой стороны, мы вечно состязаемся, пытаясь доказать друг другу, кто из нас старший брат.

В последнее время, однако, у меня появились сложности в работе. Идея Ховарда писать MARXISMO ES MIERDA на всех стенах в городе, на каких только возможно, вызвала к жизни небольшую войну. Если у марксистов есть своего рода религиозное чувство, то связь марксизма с дерьмом не может не породить подобие взрыва. Крайние леваки в Монтевидео, образующие уличные шайки, являются выходцами из района доков, и их вожди входят в руководство МРО, ультралевой группы. Это парни безжалостные. Собственно, они так распоясались, что буквально измолотили наших ребят из ЛА/ВИНЫ в уличных схватках. Невесело было, скажу я вам, сидеть в машине в полумиле от ребят, услышать по переговорному устройству одно только слово «Emboscada!» — «Засада!», потом минут через пятнадцать увидеть, как ребята возвращаются с разбитыми головами, — однажды ночью из семи человек четверо были в крови. Затем дело пошло хуже: один парень попал в больницу, вскоре за ним — другой. Ховард отправился к Пеонесу с просьбой подкрепить наших ребят свободными полицейскими, которым будет хорошо заплачено из Специального бюджета. После этого ЛА/ВИНЫ выиграли несколько драк, но это привело лишь к тому, что МРО в следующий раз явились с собственным подкреплением. И ночные стычки превратились в средневековые сражения.

За последний месяц маленькая операция, в которой участвовали семеро ребят, раз в неделю малевавших на стене лозунг и раз в месяц попадавших в драку, превратилась в массовые стычки, в которых с каждой стороны участвовали тридцать — сорок человек и в ход шли камни, палки, ножи, щиты, а однажды даже стрелы — да, именно такие предметы были найдены на улице после последней выигранной нами схватки. А месяц назад одного из наших парней убили. Выстрелом в глаз. Пеонес прочесал два рабочих района — Капурро и Ла-Теха — в поисках оружия и стрелявшего и сообщил Ханту, что с убийцей расправились без суда (чему теперь мы вольны верить или не верить), но, как понимаете, характер операции существенно изменился. Пеонес держит теперь поблизости две полицейские машины на случай, если драка зайдет далеко. Однажды даже ввели в действие ЛА/МИНАРИЮ с инфракрасной камерой — они расхаживали по окружающим улицам и снимали всех молодых ребят, шедших в определенном направлении, — абсолютно нелепая затея (подумайте о затратах!), которую Хант прекратил, как только увидел, что результаты, не говоря уже о трудностях опознания, технически весьма несовершенны. (На пленке невозможно было не то что опознать кого-либо, а просто различить лица.) Я мог бы ему об этом и раньше сказать.

Во всяком случае, МРО перешли теперь в наступление: YANKI А FUERA![115] — появилось на многих стенах, причем в хороших католических кварталах. Похоже, МРО лучше ориентируется, где надо нанести удар, чем мы. Хант решил, что кто-то из полицейских Пеонеса тайно помогает МРО и хочет, чтобы Шеви дал нам более детальную информацию о кадрах МРО, чтобы нам легче было разобраться.

Шеви сразу понял, о чем его просят. Он — серьезный агент, занимающийся серьезными делами, сказал он, а мы просим, чтобы он дал нам информацию об уличных парнях. «Я горжусь тем, что предаю тех, кто стоит надо мной, а не ниже меня».

«Ayudame, compañero»[116], — попросил я.

«Какой я вам compañero, я ваш агент. К тому же недостаточно оплачиваемый».

«И вы думаете, что получите прибавку, отказываясь выполнить нашу просьбу?»

«Это не имеет значения. В любом случае вы будете по-прежнему обращаться со мной как с марионеткой, а я буду пытаться отстаивать ту автономию, какая мне оставлена».

«Почему бы нам не прекратить эту перепалку и не перейти к делу?» — заметил я.

«Чисто по-американски. Переходите же к делу».

«Вы выполните нашу просьбу?»

«Я предаю больших людей. Глупых, напыщенных коммунистов-бюрократов, продавших свой народ ради власти, какую им дает стол, за которым они сидят. Это высокопоставленное дерьмо, я общаюсь с ними каждый день и сам становлюсь таким же. Но я себе не вру. Я предал мой народ и мои корни. Я — змея. Однако я не настолько низко пал, чтобы кусать тех, кто меньше меня. Эти уличные мальчишки из МРО, которые ночью выходят из Ла-Техи, чтобы драться, ближе мне, чем вы когда-либо станете. Я вырос в Ла-Техе. Я был в рядах МРО, когда учился в университете. Но сейчас, став чиновником в КПУ, я потерял нужные вам контакты. Дело в том, что МРО не доверяет КПУ. Они считают, что коммунисты слишком заорганизованы и партия наводнена соглядатаями».

Ну, по крайней мере мне есть что написать в отчете Ханту. Я слушаю Фуэртеса и мысленно уже пишу отчет: «Глубокое смертельное недоверие между МРО и КПУ. Определить это по полицейским источникам невозможно без проникновения в МРО».

На это уйдет месяц дискуссий между резидентурой и Спячкой. К тому времени Хант уже будет занят чем-то другим, или же… А сейчас мне пришла в голову новая мысль. Главное в работе с Шеви — не терять лицо.

«Хорошо, — сказал я, — вы не станете этим заниматься, и я не стану вам угрожать. Принимаю вашу версию: между МРО и КПУ нет неразрывной связи».

«Можете положить это в банк, — говорит Шеви. Наклоняется ко мне и шепчет: — Они ненавидят друг друга». И хихикает.

«Ладно, — говорю я, — доказательство принято. А теперь я хочу, чтобы вы мне помогли. Моему начальству требуется проникнуть в руководство МРО. — И я тыкаю пальцем вверх, показывая, что перенял у ЛА/ВРОВИШНИ привычку вечно указывать вверх. — Я хочу, чтобы вы добыли мне список руководящего состава — тех, кого можно завербовать».

Такого рода сделка для него приемлема.

«Мне потребуется две недели», — говорила Шеви.

«Нет, я хочу, чтобы вы принесли это на нашу будущую встречу через неделю».

Я решил, что мы сядем с Горди Морвудом и пройдемся по фамилиям, которые принесет Шеви. Возможно, Горди даже знает, как к ним подобраться. На это уйдут месяцы, зато моя быстро стареющая спина будет прикрыта. Ох, Киттредж, в этот момент я понял, что мое место в Фирме.

«Через неделю», — соглашается Шеви.

С этими словами он вышел на лестничную площадку, поднял руку, приветствуя, я полагаю, отставных проституток, которые выглядывали из дверей, и, слегка покачиваясь из-за своего все возрастающего веса, направился к лифтам.

Вот мерзавец! Могу вас заверить, что у него скорей всего уже были нужные имена. На следующей неделе он явился с коротким списком в три фамилии из МРО, и Горди Морвуд сел за работу. А на следующей неделе Фуэртес попросил о прибавке. И скорей всего получит ее.

Да, Мазаров был лишь одним из элементов нашей деятельности в эти дни. Пишите. Мне это необходимо.

С любовью

Гарри.

24

15 марта 1958 года

Любимый мой человек!

Я так рада, что вы, похоже, приняли мой призыв к терпению, поскольку пока я ничего не могу рассказать вам о логовище Дракулы. Слишком много дала я клятв молчать и не в состоянии найти обоснования, которые позволили бы ввести вас в курс дела. Да, я по-прежнему умираю от желания писать вам. Где еще, как не в личной корреспонденции, ярче проявляется преданность? А у нас она есть, милый друг.

Вы деликатно воззвали к своей храбрости и спросили меня про эго Альфы и эго Омеги. Должно быть, я вас напугала, и теперь вы боитесь вступить в мои владения! Как благородно с вашей стороны пользоваться моими теориями, когда все остальные решили, что это позапрошлогодняя интеллектуальная мода!

В общем, любопытно, что вас заинтересовал этот аспект моей работы. А вы знаете, ведь именно с этого я начала! Первые вопросы, которые я перед собой поставила, пытаясь установить владения Альфы и Омеги, касались их эго. Понимаете, на меня нашло тогда прозрение. Наилучшим подходом я сочла тесты на память.

Это была интересная концепция. Память ведь часто бывает весьма мрачной. Ничто не выдает нас так, как память, и я пришла к выводу, что эго управляет памятью. Не важно, что хранится в ее глубинах, — эго контролирует выходы и исказит воспоминание, если это необходимо с его точки зрения.

Представьте себе, какие приходится преодолевать препятствия двум эго — эго Альфы и эго Омеги. Неудивительно, что люди не смогли вынести моих теорий. Но одна характерная черта вскоре стала мне ясна. Поскольку у Альфы и у Омеги разные банки памяти, воспоминания у них тоже разные. У их эго несхожие потребности, а при нужде память становится слугой эго, вот почему, как я подозреваю, бывают столь ужасны мемуары достигших славы людей.

Я пришла к выводу, что самый легкий путь определить размеры владений Альфы и Омеги — это изучить развитие их эго.

Я предложила каждому субъекту запомнить какой-то материал, затем через некоторое время спросила, что они запомнили. Я полагала, что вместе с точно зафиксированными в памяти кусками обнаружу поразительные провалы, и так оно и получилось, но я обнаружила также, что мой тест не срабатывает с сильными и безжалостными людьми, занимающими высокое положение. Они систематически взрывают выведенную мной схему. Они обладают ультраэго, как я это назвала. Они отлично помнят какой-то омерзительный поступок, причем это нимало не смущает их.

Возьмите, к примеру, неописуемо мощную психику таких чудовищ, как Гитлер и Сталин, живших с миллионами смертей на совести. Не менее непонятны люди более скромного уровня, ответственные за смерть тысяч. У меня мелькнула не очень приятная мысль, что Хью может принадлежать к этой категории. В личном плане ультраэго Хью опьяняюще воздействует на меня и, как я подозреваю, подпитывает тот импульс, который толкает меня стать одной из женщин в логовище Дракулы — возмутительное преувеличение, однако, может быть, и не совсем. Видите ли, я так и не отделалась от впечатления, что действия духовного подполья имеют отношение к нам здесь. В этой связи я больше всего думаю о человеке по имени Ноэл Филд. Бывают, знаете ли, дни, когда, подумав об Аллене Даллесе, я тотчас вспоминаю Ноэла Филда, который многие годы просидел в советских тюрьмах, и Аллен снова посадил его туда в 1950 году. В значительной мере с помощью Хью.

Поверите ли, мой дорогой супруг признался мне в этом. Как я выяснила, Аллен выглядел полным идиотом, когда Ноэл Филд появился снова в Цюрихе во время Второй мировой войны. По какой-то причине Аллен настолько доверял Филду, что снабдил своей личной рекомендацией фамилии ряда европейцев, предложенных Филдом для выполнения важных заданий при союзных войсках. Многие из них оказались коммунистами, а Ноэл, который более или менее знал об этом, ничего не сказал Аллену об их политической ориентации. (Подобно многим квакерам Ноэл Филд, боюсь, стоял на позиции вседозволенности в отношениях с коммунистами.) Ну, Аллен многократно заплатил за эту ошибку и не простил этого Ноэлу. А Хью вместе с Фрэнком Уизнером пришла в голову мысль, как заставить предприимчивого квакера заплатить за это. В 1949 году мы сумели через нескольких высокопоставленных советских чиновников пустить слух, что Ноэл Филд — сотрудник ЦРУ. Это была чистая дезинформация. Хью провернул это и, можете не сомневаться, не оставил американской подписи под документом. Я полагаю, Даллес, Уизнер и Монтегю решили, что, как только Филд отправится в очередную поездку в Варшаву по линии Красного Креста, его тут же посадят в тюрьму как шпиона и вместе с ним пострадает кое-кто из его коммунистических дружков. Однако вышло все много страшнее. К этому времени Сталин был уже безнадежно безумен. Филда посадили в варшавской тюрьме в одиночку, а почти всех коммунистов, с кем он имел дело, и их многочисленных помощников подвергли пыткам, в результате которых они признались в том, чего не совершали, и были либо посажены в тюрьму, либо расстреляны. Одни считают, что партия потеряла в этом деле тысячу убитыми, другие приводят цифру в пять тысяч. Когда я спросила Хью, он передернул плечами и сказал: «Сталин устроил еще одну Катынь».

Ну, не знаю, гордиться мне талантами мужа в этом деле или ужасаться, ЦРУ же занялось нынче левитациями, над чем можно посмеяться или возмутиться, в зависимости от точки зрения. За последние годы мы, конечно, финансировали не одну либеральную, но решительно антикоммунистическую организацию, поднимавшую шум и крик и требовавшую освободить американского мученика Ноэла Филда из советско-польского плена.

Позже, Гарри, в то страшное время, когда я в одиночестве переживала крах своей карьеры, я начала думать обо всех этих польских коммунистах, которые были ни за что казнены как предатели. Это был еще один пример порочного мастерства, с каким мы провели акцию во имя добра и, я полагаю, в конечном счете во благо, но какие же муки приняли жертвы! И я начала думать, не затронули ли мы некий уязвимый край космоса. Надеюсь, что это не так, но очень этого боюсь. Я с ужасом думаю о том, как герр Адольф отправил на тот свет миллионы, чтобы расчистить пространство. Они шли в газовые камеры, веря, что идут мыть свои грязные усталые тела. Приготовьтесь принять горячий душ, было им сказано. И были открыты роковые отдушины. Погружаясь в свое пасхальное безумие, я, казалось, слышала крики ярости этих жертв, и мне пришло в голову, что, когда смерть чудовищно несправедлива, она может наслать на человечество проклятие, которое мы не обязательно сумеем сбросить с себя. Окончательно. В иные дни, когда над Вашингтоном стоит нечеловечески ядовитый смог, я думаю, не вдыхаем ли мы гибельные миазмы, ниспосланные нам свыше. Видите, сколь еще не сбалансирован мой душевный мир. Что и побуждает меня думать о вашем агенте Шеви Фуэртесе. Как складывается его жизнь? В какой мере вы чувствуете себя ответственным за то, что с ним происходит? И с теми, кто окружает его?

Что-то я приняла уж очень назидательный тон, верно? И я знаю, что это несправедливо. Скажем, я немного нервничаю в связи с предстоящей мне авантюрой, которая тоже может оказаться совсем не пикником.

Не развлечете ли меня? Я знаю, это не такая уж большая просьба, но если Ховард в самом деле возьмет вас с собой на одну из estancias[117], не опишете ли вы мне это событие? Мне нравятся светские комедии, в которых вы участвуете, и я уверена, что любое описание того, как Хант веселится с богатыми уругвайцами, будет для меня подобно молоку с медом и, безусловно, куда лучше моих параноидальных фантазий, в которых я рисую себе, как вы проводите время в борделях.

Право же, нам приходится столько лгать, что откровенный рассказ о каком-то событии является бальзамом для души.

С любовью, дорогой мой человек,

Киттредж.

25

Я и сам не знал, хочу ли я слышать ложь. Письмо Киттредж растревожило меня, и я начал думать, не проявляется ли ультраэго в более мелких вопросах. В конце концов, ведь я, все еще считавший себя человеком честным, неотступно врал Хью Монтегю, Киттредж, Ховарду Ханту, Шеви Фуэртесу, Шерману Порринджеру и, самое скверное, Салли. Я совершил ошибку, много месяцев назад намекнув, что любовь в будущем на какой-нибудь обсаженной деревьями улице отнюдь не исключена. У меня, конечно, едва ли были большие запасы ультраэго, поскольку с Салли мне пришлось расплатиться за свою ложь. Все раскрылось в тот день, когда она увидела безголовый призрак, проскакавший по моему лицу при известии, что она беременна. После этого я уже мог говорить что угодно. Что бы я ни сказал, все подтверждало то, что она уже знала.

Наши прекратившиеся отношения начали возникать в моей памяти, как сгоревшее здание. На посольских приемах Салли взяла за правило держаться намеренно мерзко. А к этим приемам теперь и сводилась вся моя светская жизнь в Монтевидео. Гораздо чаще я сидел вечерами один в своем номере и с горечью думал: ведь я не могу похвастаться даже тем, что часто посещаю определенный бар. У нас это не поощрялось: сотрудники ЦРУ всегда могли стать потенциальным объектом похищения или пыток — во всяком случае, так считало начальство. Когда же не было вечерней работы или приема в посольстве, я не всегда знал, что с собой делать, — так обычно бывает с теми, кто работает по шестьдесят часов в неделю. К тому же теперь не было возможности поздно вечером пошалить с Салли. До того как она забеременела, часто выдавались вечера, когда Шерман был занят на работе и мы с Салли могли встречаться у меня в гостинице. А теперь на приемах она отводила меня в уголок и быстро шептала две-три фразы.

— Гарри, — говорила она, — Шерман стал в постели настоящим шалуном.

— Говорят же, что в браках бывают разные периоды.

— Да что ты знаешь о браке! — восклицала Салли и с сияющей улыбкой, обращенной к остальным гостям, добавляла: — Могу поклясться, ты у нас педик. В душе!

Душу-то она как раз мне и поранила. Мне доставляло такое удовольствие слышать, когда она говорила, что ни с одним другим мужчиной ей не было так хорошо. А сейчас я с трудом сдержал слезы. Явная несправедливость всегда на меня так действует.

— Ты никогда не выглядела более привлекательно, — сказал я и отошел. Я вскоре увидел ее снова на очередном приеме в русском посольстве. Когда прием переместился в сад, мы опять остались наедине с нашими советскими коллегами. В конце вечера мы собрались все вместе — Хант, Порринджер, Кирнс с Гэтсби, а также Нэнси Уотерстон и я, — и Ханту удалось добиться исполнения давно задуманного желания. Ткнув пальцем Вархову в грудь, он сказал:

— Георгий, я слышал, вы собираетесь очаровать нас до потери сознания и повести на экскурсию по посольству.

— До потери сознания? — переспросил Георгий. — Что-то такого не припомню. — Но я заметил, как он метнул взгляд на Бориса, тот медленно прикрыл и затем приподнял веки, и Вархов сказал: — Показать посольство? Конечно, почему бы и нет? Пошли.

И мы потопали смотреть разрешенные комнаты, которых оказалось четыре, и все огромные, как в музее. Белая с золотом мебель в этих залах, наверное, больше подошла бы для покоев придворной дамы Людовика XVI или Екатерины Великой. Догадка оказалась не такой плохой, так как Вархов пробормотал Ханту:

— Обстановка взята из запасников Эрмитажа в Ленинграде.

— Я слышал, это роскошное собрание, — сказал Ховард.

— Дает замечательное представление о богатстве русских царей, — сказал Вархов.

Мы побродили по этим четырем залам с высокими потолками, пышной золоченой лепниной, толстыми старыми коврами на паркетных полах, креслами рококо с выцветшими сиденьями цвета шампанского и множеством портретов Ленина, Хрущева, Петра Великого, а также охотничьих сцен. Я уперся взглядом в глаза Ленина, а он смотрел на меня — так продолжалось, пока я не понял, что в дым пьян.

Последовали новые возлияния. Тост за тостом. За встречи на высшем уровне! За дружбу между народами! За мир во всем мире! Ур-ра! — восклицали мы. Ведь в конце концов, столько лет мы выдерживали давление со стороны друг друга. В этот вечер, выпив реку водки, мы решили мириады проблем, которые завтра снова встанут перед нами, но сегодня — ур-ра! — сидели в русском посольстве.

Хант продолжал подначивать Вархова:

— Георгий, это же комнаты для туристов. Устрой нам настоящую экскурсию. Покажи грязную посуду в мойке.

— Вот это не могу. Никакой посуды в мойке. Советские мойки чистые.

— Клянешься дядюшкой Эзрой, — сказал Ховард, и Дороти поспешила пояснить:

— Это такое выражение, — потому что Вархов уже спрашивал: «Дядюшка Эзра? Это что — двоюродный брат Дяди Сэма[118]?»

В конце концов Хант все-таки добился своего. Нас провели по нескольким кабинетам, обставленным тяжелой русской конторской мебелью, а в остальном ничем не отличавшимся от наших. В ходе этого тура Мазаров в какой-то момент оказался рядом со мной и успел мне подмигнуть, как бы подтверждая озабоченность, прозвучавшую в его записке на пикнике. Словно мы договорились в тот воскресный день никогда больше ее не касаться. Борис больше меня не приглашал, а Женя снова относилась ко мне как к незнакомому человеку, тем самым подчеркнув свою абстрактно-сексуальную натуру и показав, что я не был обласкан в ее доме, так как она относилась ко мне пренебрежительно, но по-матерински. На публике же от нее всегда исходило: «Эй, мужчина, ты и понятия не имеешь, сколь волшебен, чудесен и божествен лабиринт, которым я владею», но, как я уже говорил, это была абстрактная сексуальность. Так, приближаясь ночью к большому городу, ты довольствуешься тем, что любуешься издали заревом на небе.

Итак, Мазаров лишь подмигнул мне, и все; мы продолжали обход кабинетов с рюмкой в руке, постепенно разбрелись, и я остался на полминуты в одном из них наедине с Салли Порринджер, которая к этому времени была особенно хороша в своей беременности, и Салли, точно чувствуя, сколько пройдет времени, прежде чем кто-либо сюда зайдет, плюхнулась в кресло, приподняла колени и раздвинула ноги. На ней не было трусиков, и мои глаза могли вдоволь насладиться утраченным обетованным раем. Затем рассчитанным как в танце движением Салли опустила юбку и успела сдвинуть ноги до того, как в комнату вошли Шерман с Дороти Хант, но, обнажаясь передо мной, Салли шепнула:

— Так дико быть в комнатах этих людей.

В тот момент я чуть не ринулся на нее. Желание ринуться на нее было столь сильным, что несколько дней будоражило меня. Я даже ей позвонил. Свалял дурака. Салли затронула какую-то роковую точку во мне между пупком и низом живота. Впервые я мучился от того, что не в состоянии овладеть ею, а Салли говорила в трубку:

— Мне незачем видеться с тобой. Шерман на удивление лихо развлекает меня todas las noches[119].

— Салли, — сказал я ей, — я невыносимо страдаю.

— Ну что ж, продолжай страдать, — сказала она и весело рассмеялась. Каким же, должно быть, упрямым танцором был ее отец на родео.

26

Никогда прежде у меня не было такой тяги к сексу. Дело кончилось тем, что однажды вечером я отправился с Шерманом Порринджером — с кем же еще? — в его излюбленный бордель, дом восьмидесятилетней давности в Старом городе, со множеством люстр и с обшитыми орехом стенами.

— Последнее время я немножко невнимателен к сеньоритам, — признался он мне, — старушка Салли только и делает, что ест чилийский перец.

Последовали сверхъестественные недели. Только сверхъестественными их и можно назвать. Выйдя на просторы монтевидейских борделей, наслаждаясь этими вылазками больше, чем я ожидал, я обнаружил, что осуществляю то, чем заполнены целые блоки воображения Киттредж, и часто увлекался проституткой, взятой на ночь, не меньше, чем Салли. С облегчением поняв, что люблю секс, я представлял себе Салли, бедную девочку, — теперь, вспоминая ее, я относился к ней так же подло, как и она ко мне, — представлял себе бедняжку Салли этаким назойливым мустангом, который раскрыл мне мою подлинную натуру, склонную любить женщин вообще. Киттредж однажды презрительно отнеслась к моему описанию Альфы и Омеги в сексе и в любви, но придуманный мной тезис, безусловно, находил подтверждение в моей новой жизни. Альфа развлекалась с проститутками, а Омега была хранительницей мечты, да, Омега вполне могла быть еще влюблена в необыкновенную миссис Монтегю, и моя необузданность вовсе не делала из меня сексуального фашиста — я был просто мудрым хозяином дома, где сосуществовали два поразительно разных индивидуума: влюбленный романтик, чьей любви достаточно было письма, чтобы не остыть, и спортсмен, который с не меньшим упорством, чем его папаша, охотился за женской плотью.

Конечно, в борделях Монтевидео плоти было сколько угодно. Я познал радость человека, вступающего в игры, которым нет предела. Месяц или два все было просто. В моих зрачках было выгравировано, а в моих чреслах запечатлено обнаженное влагалище Салли на кресле в советском посольстве, и это питало меня.

В первую ночь Порринджер был моим гидом и кратко охарактеризовал девиц:

— Вот та приземистая брюнетка лучше, чем кажется, она сумеет из тебя душу вытрясти: как вцепится, так не отстанет. — И коротышка широко улыбнулась мне, показав два золотых зуба. А про другую он сказал: — У этой самый красивый лобок на свете, но она выдает его только для грязных трюков. — Речь шла о тонкой, стройной мрачной девице с большим задом. — Хотя, черт побери, — сказал Порринджер, — почему бы и нет? — И ткнул меня локтем в бок, обращая внимание на спускавшуюся с лестницы высокую красавицу с немыслимыми, красновато-фиолетовыми волосами. — Эта может предложить только рот, ниже лучше ее не трогать: она больна, но рот стоит всего остального, а пенициллин убережет тебя. — И, расхохотавшись, принялся раскачивать пиво в кружке. Он был рабочим с ранчо, попавшим в бордель. Как я узнал в ту ночь в «Arboleda de Mujeres», или «Роще женщин», его семья поселилась в Оклахоме еще до 1889 года, когда начался захват земель, и понял корни Салли и Овсянки — их семьи поколение за поколением жили на больших скудных равнинах, где среди клубов пыли царила строгость (или так мне представлялось при том, сколько я об Оклахоме знал), однако в моем понимании простая человеческая жажда обладания была на этих землях настолько не удовлетворена, что она затронула все человеческие нервы вплоть до последнего — того, что ведет к нашей душе. Жажда обладания, поколениями не получавшая удовлетворения, зафонтанировала в борове Порринджере и в свинье Салли — нет, я не был добреньким после тех ран, что мне нанесли, но мои чувства едва ли могли задеть Шермана. Он видел себя этаким добрым легионером Американской империи, берущим в собственность женщин в странах, через которые пролегает его путь, женщин, которые хорошо — пальчики оближешь! — питают его прожорливый член. Или же, отбросив разницу, накладываемую происхождением, я описываю самого себя?

Возможно, в ту ночь, когда я покупал проститутку на час, а потом другую на второй час и чувствовал себя с этими чужими женщинами свободнее, чем за все мои двадцать пять лет жизни на Парк-авеню, хождений к «Серым голландцам» и возлияний «У Мори», — в ту ночь затычка выскочила из хранилища моей жажды обладания и я наконец вступил в американский век и породнился с флагом. Жажда обладания перевоплотилась в более благородное чувство, меня согревала внутренняя сила, словно я наконец подключился к вращающейся шестеренке событий.

Ночная жизнь заводила меня в особняки, которые когда-то были, наверное, столь же великолепными, как особняк русского посольства, и в лачуги на краю трущоб, где улицы не замощены, а листы жести, из которых сделаны крыши, грохочут при ветре, как барабан. Я посещал спальни в высотных зданиях близ пляжа Поситос, а однажды, возвращаясь из Карраско с виллы Хантов, обнаружил неплохой бордель в тени казино и отеля «Карраско», где девицы показались мне не менее прелестными, чем голливудские дивы, хотя та, которую я выбрал (потому что ее соски были на удивление устремлены к звездам), строго по-испански отмеряла мне ласки и не достигла одновременно со мной пароксизма землетрясения.

В другой раз в подвале публичного дома, находившегося на улочке средней бедности, где дубовые столы были шершавыми от вырезанных инициалов, я закончил ночь с толстой веселой коротышкой, в чьих черных глазах блестело многоопытное коварство. Она была в восторге от того, что залучила американца и обследовала языком каждую мою складочку, о которой я знал и о которой не знал, так что под конец даже Омега была извлечена из тайника, где она любила Киттредж, и я совершил такой выброс, что, казалось, затопил весь город, а потом, держа в объятиях эту веселую маленькую толстушку, понял, как мужчины женятся на женщинах, владеющих лишь одним мастерством.

Мне нравилась атмосфера борделей. Они могли быть чистыми или грязными, роскошно обставленными или пустыми, в виде баров или гостиных, но освещение всегда было мягкое, а музыкальные автоматы, расцвеченные разноцветными лампочками и каскадом неоновых трубок, воскрешали в памяти городки приграничных краев. Ты мог делать тут ставки на деньги, закладывать душу, свое эго и здоровье. В последующие месяцы я дважды подцеплял гонорею и однажды сифилис, но Монтевидео — это не Берлин, и любой доктор на любой улице готов лечить тебя, никому об этом не сообщая. В Берлине за каждое приключение надо было заранее платить, здесь же, в этой части света, где илистые воды мягко накатываются на берег, инфекция неуклонно сопутствовала хорошему времяпрепровождению.

Нечего и говорить, эти ночные походы я совершал лишь потому, что какая-то часть меня была влюблена в Киттредж сильнее, чем когда-либо. Поскольку я больше не изменял ей с твердой, как глина, маленькой американской мажореткой, а окружал ее целым хором женщин — латиноамериканок, и по большей части малоинтересных, — мне не было стыдно. Наоборот, все это крайне интересовало меня, ибо я исходил из того, что схожие женщины должны и любовью заниматься одинаково, и, возможно, это была неплохая гипотеза. Я даже говорил себе, что столь быстрая потеря невинности хорошо скажется на моей будущей работе в Фирме. Знание людей, в конце концов, дает возможность хорошо выполнять свою работу.

Если первоначальный период моих походов по борделям был испытанием для моей храбрости и сердце у меня отчаянно колотилось, так как я боялся, что, будучи сотрудником ЦРУ, могу быть взят в заложники, попасть в засаду и быть подвергнут пыткам, то вскоре моя тревога сменилась пониманием того, что порок и необузданность поведения несовместимы по коммерческим соображениям: нигде в мире на сильно пьяного человека не смотрят так косо, как в монтевидейском публичном доме. Если я к тому же научился подмазывать вышибалу, это лишь подтверждало, что я американец, и притом человек сведущий. Подлинной опасностью, как я вскоре обнаружил, было одиночество, коррозийные погружения в одиночество. Вскоре на меня это стало нападать посреди запоя. Была одна такая ночь в дешевом борделе под названием «El Cielo de Husar», или «Гусарский рай», ветхом и очень старом доме начала XIX века близ доков, где в нынешней гостиной, должно быть, раньше держали лошадей, и поэтому дом этот напомнил мне Конюшню в Джорджтауне. Здесь, однако, были трещины в лепнине и крысиные дыры в плинтусах, убирающиеся в стену кровати были застелены грязными одеялами, проститутки не отличались приветливостью. Я пошел туда в ту ночь, потому что настроение у меня было соответствующее, и занялся любовью с девицей кое-как, автоматически, хотя считал этот акт достаточно серьезным, чтобы платить за него (Хаббарды всегда бдительно относились к звонкой монете и хрустящим бумажкам). Обычно я выбирал женщин, которые привносили элемент искусства в церемонию святотатства и поругания вечных заповедей, — можно выманить мальчика из храма, говорил я себе, но нельзя заставить его забыть то, чему учили в Сент-Мэттьюз. Я чувствовал себя, несмотря на выпитое, бесконечно одиноким. В тот день я дошел до того, что начал думать, смогли ли бы мы с Салли Порринджер жить как муж и жена с нашим будущим ребенком, — нет, эта мысль сразу разлетелась в прах, стоило мне представить себе, как нынешний муж Салли молотит своим фаллосом ребенка по голове. Вот какие мрачные мысли владели мной, когда я наяривал девицу в «Гусарском рае». И я решил, что человек становится извращенцем, когда его плоть похожа на резину. Пытаясь вдохнуть силы в наполовину деморализованные войска моих чресел и заставить их взять еще одну высоту, я слышал профессиональные вскрики двух проституток, доносившиеся из соседних комнат, когда они кончали одновременно с клиентами или делали вид, что кончают, — в тишине южноамериканской ночи проститутка слева от меня вскрикивала: «Hijo, hijo, hijo»[120], а проститутка справа причитала: «Да, да, да». Вот тогда я почувствовал, каково это быть самым одиноким человеком на свете. С трудом взобравшись по голому холму наслаждения, уготованному мне в ту ночь, я быстро оделся, спустился вниз выпить за стойкой бара и, не допив — я явно подходил к концу моей юности, когда не допивают до конца, — вышел из «Гусарского рая» и направился в гараж, где из предосторожности оставил машину.

По пути я встретил Шеви Фуэртеса. Это было не совпадение, а просто чудо. Так мне подумалось. Его улыбка под широкими усами была как знак Провидения. Я уже не был в конце первой длинной улицы в моей жизни, а просто посреди скверного вечера, который вдруг обернулся хорошо. Мы отправились в ближайший бар выпить, а когда четверть часа спустя остатки профессионализма заставили меня немного протрезветь при мысли о том, что не стоит нам показываться вместе на публике, мы сели в мою машину и отправились в район пляжа Поситос к его близкой приятельнице, мисс Либертад Ла Ленгуа, которая, сказал он, в тот вечер, в четверг, не работала. Мне, наверное, стоило обратить больше внимания на то, как он произнес: «Мисс Либертад Ла Ленгуа».

27

12 апреля 1958 года

Поздно вечером

Дорогая моя Киттредж!

Я уже несколько недель не писал вам, но не спешу извиняться. В конце концов, вы ведь держите меня за пределами логовища Дракулы. Однако у меня есть что вам рассказать. Видите ли, я познакомился с Либертад Ла Ленгуа. С легендарной Либертад.

Разрешите поставить все в контекст. Я должен был встретиться с Шеви Фуэртесом в прошлый четверг вечером, в паршивый дождливый вечер неделю назад, когда я так тосковал по вас, что, клянусь, чувствовал запах мулов, подохших в вашей гостиной сотню лет тому назад. Каким далеким казался мне Джорджтаун! В Уругвае кажется, что ты находишься на дне мира, или, во всяком случае, таковы были мои «веселые» мысли, когда у Шеви Фуэртеса хватило смелости позвонить мне в отель. Он, конечно, положил платок на трубку телефона-автомата, так что, признаюсь, я не узнал его голоса. Вот мерзавец! Стал разговаривать со мной пришепетывая, словно мы два гомика. (Господи, представляете, что было бы, если бы КГБ подслушивал нас? Сколько голубых агентов было бы брошено на меня в ближайшие месяцы! Хаббард, бриллиант в Андах!)

Ну, все это шутки. Шеви просто хотел, чтобы мы прокатились на конспиративную квартиру возле пляжа Поситос. На автобусе слишком долго ехать. Не мог ли бы я подхватить его? Киттредж, если я когда-либо буду готовить кураторов, я скажу им, чтобы сначала научились удить рыбу. Ты ее вытягиваешь, а потом немного отпускаешь. Это был как раз такой момент. Я подхватил его в одном баре, и мы поехали на конспиративную квартиру.

Предполагалось, что это будет обычная встреча. Последнее время, если помните, Шеви хоть и ворчал, но поставлял нам информацию о МРО — правда, сетовал, что мы используем его как наводчика. Все, кого он нам назвал из числа лидеров МРО (а таких было четверо), оказались в больнице.

«Я дурак, каких свет не видывал, — сказал мне Шеви. — Пеонес и его бандиты явно работают на вас».

«У Пеонеса есть собственные источники информации», — сказал я, но Шеви только рассмеялся.

«Я мог бы рассказать вам все про Пеонеса, — сказал он. — Я хорошо его знаю. Мы вместе росли».

«В самом деле?»

«В Монтевидео все растут вместе. Пеонес — дикий громила. И опасный человек».

«В самом деле?»

«А по большому счету он дурак».

«Почему вы мне это говорите?»

«Потому что решил вам сказать. Если бы не решил, вы бы из меня это даже пыткой не вытянули».

«Согласен».

«Por fortuna[121]. — Но он был доволен, что я воспринимаю его всерьез. — Педро Пеонес до безумия влюблен в одну проститутку, с которой я дружу, — продолжал Шеви. — Он так ее любит, что, если понадобится, предаст всех вас».

«Неужели дело может до этого дойти?»

«Кто знает? На первый взгляд не похоже. Мисс Либертад Ла Ленгуа — примитивная капиталистка. Ее интересует лишь накопление капитала. Зачем ей, чтобы Пеонес предавал кого-то из вас?»

«Дельцы всегда могут перессориться».

«Muy jocoso».

«Jocoso?»

«Очень смешно, — сказал Шеви. — Она станет уговаривать его предать вас, только если ей это будет выгодно. Если, к примеру, русские сделают ей предложение, от которого она не сможет отказаться, она заставит Пеонеса работать с ними».

«Должно быть, она производит сильное впечатление».

«Невыразимо сильное. Вот увидите ее — сами поймете, что я имею в виду. Она обладает уникальной властью над людьми».

«Да, но когда я ее увижу?»

«Сегодня вечером. В ее доме. — Он сел рядом с телефоном. — Пеонес всегда посещает эту дамочку в четверг вечером. Рано. Утром он идет к мессе, день проводит с семьей, а вечером не может дождаться, когда увидит ее. Она принимает его дома. Потом он уезжает, а она ждет моего звонка. Позвонить?»

«А надо?»

«Можно и не звонить. Она все равно ждет меня».

«А как вы меня представите?»

«Как американского друга, который работает в Госдепартаменте».

«И вы скажете ей, что вы, коммунист, общаетесь с американцами из Госдепартамента?»

«Она не интересуется политикой».

«Шеви, я не могу с вами пойти».

Он рассмеялся.

«Я ничего ей не говорил. Просто скажу, что вы — американец с кучей денег и могли бы быстро с ними расстаться».

«А если мне захочется купить ее услуги?»

«Это не услуги. Это подарки».

«Вы что, влюблены в нее?»

«Да».

«Но вы не будете возражать, если я куплю ее услуги?»

«Она куртизанка. Это реальность. И я ее приемлю».

«Ну, если она куртизанка, то мне не по средствам».

«Думаю, что нет».

Киттредж, я передаю вам все как есть — мы действительно говорим так друг с другом. По правилам у нас не должно быть столь дружественных отношений, но так уж они сложились. Собственно, Шеви знает, да и я знаю, что, хотя время от времени я посещаю бордели — не насмехайтесь над этой простой потребностью, — я никогда не пойду на финансовые траты, каких может потребовать женщина высокого класса. Более того, потенциально это может стать компроматом. У нас есть досье о любезностях, которые она оказывала отделу Западного полушария, достаточно того, что в Гаване у нее есть контакты с обеими сторонами — и с Батистой, и с подпольем Кастро. Однако именно столь разношерстные привязанности и побудили меня составить компанию моему агенту. Хант склонен относиться позитивно к таким шагам. Он любит акции, которые могут что-то дать. Я всегда смогу сказать Ханту, что пошел, чтобы прощупать ее. Если она все еще активно симпатизирует левым, мы должны об этом знать. Должны представить себе, какие хитрые ходы Либертад может внушить Пеонесу, если она действительно хоть наполовину обладает таким влиянием на мужчин, как говорят.

Итак, мы отправились к Либертад. Она живет тоже в высотном доме, чуть дальше того, где обитают Борис и Женя. Меня поражает стремление многих людей селиться в этих безликих многоэтажных обиталищах, выходящих на гладкие желтые воды океана, тогда как они могли бы позволить себе кое-что получше. По крайней мере устремленность ввысь поднимает их на десятый этаж. Либертад же живет на шестнадцатом, с садом на крыше.

Шеви владеет самое необычное настроение, он полон неожиданных импульсов. Например, ему приходит в голову пересечь Рамблу по встречной полосе, отведенной для скоростного потока машин, — затея весьма сомнительная и в дневное-то время, а в ночное просто опасная, тем не менее он чувствует себя вправе обернуться и крикнуть водителю, проехавшему слишком близко от нас: «Con mis sentimientos lo mas distinguidos»[122], ткнув при этом средним пальцем в небо, куда он его послал. Интересно, Шеви действительно считает, что проклятье срабатывает? Затем он уговаривает меня снять ботинки, и вот мы уже бредем по пляжу при лунном свете, закатав брюки и покачивая ботинками в руке, а на берег накатывает укрощенный прибой с мелкими, светящимися гребешками пены. Песок под ногами гладкий, как глина, и я не могу понять, зачем устроена эта прогулка, а потом мне приходит в голову, что Шеви хочет посвятить меня в интимные отношения, какие существуют между Либертад Ла Ленгуа и Педро Пеонесом. Для этого требуется необычная обстановка.

«Она как-то сказала мне, — говорит Шеви, — „Ни одна женщина не знает мужчин так, как я. Я появляюсь перед моим гостем как загадка, неподвластная логике, как лабиринт. У каждого мужчины есть замок, к которому только я могу подобрать ключ“.»

«Шеви, — возразил я, — не может Либертад так говорить».

«А вот говорит же. И одно из объяснений: я многому ее научил. Я приобщил ее к произведениям Борхеса. Вы читали Борхеса?»

«Нет».

«Никогда его не читайте. Стоит прочесть пять страниц, любые пять страниц, и вы поймете всю бессмысленность вашей жизни на ближайшие десять лет. Особенно вашей жизни».

Я не знал, что тут сказать.

«Наслаждайтесь абсурдом вашей жизни, а уж я как-нибудь справлюсь с моей». И Шеви громко расхохотался. Он выдернул несколько коротких волосков у Северного Колосса.

Все равно я не мог поверить, чтобы Либертад говорила о замках и лабиринтах.

«Борхес или не Борхес, — сказал я, — но ни одно человеческое существо не может так точно вычислить другое».

«А она может», — сказал Шеви.

«Как она отдается вам?»

«Это святая святых!»

«Значит, вы не хотите подкрепить свои утверждения примером».

«Я расскажу вам, как она отдается Пеонесу».

«Да? Как?»

Он снова расхохотался. И подбросил голой ногой комочки мокрой глины. Затем принялся подробно описывать.

Киттредж, это немыслимо грубо, и я не стану передавать его слова, а он — уж можете мне поверить — явно проверял мои познания жаргона монтевидейских трущоб, а также выражений, которые подцепил в Гарлеме. Все это Шеви сопровождал смешками и хихиканьем, перечеркнувшими мое представление о нем как о человеке, который держится с большим достоинством. Он чувствовал себя виноватым, как соглядатай, и одновременно наслаждался своим повествованием. Подозреваю, что тут сказывалось его католическое воспитание, а также свойственное латинянам презрение. Господи, до чего же эти уругвайцы зациклены на плоти, а капитолием плоти являются, конечно, ягодицы. Теперь я знаю, где, по мнению латинян, скрывается дьявол, да.

Судя по всему, Педро ложится на постели Либертад на живот, обнажив зад. Либертад, одетая, по выражению Шеви, «в элегантную кожу», начинает его пороть. Педро Пеонес, огромный, как морж, лежит на кровати на двух толстых подушках, так что кажется, будто лежат, как выразился Шеви, «сото dos melones gigantescos»[123], и она его легонько хлещет, останавливаясь, лишь когда в уголках его рта появляется пена. Затем она принимается его кусать — на коже остаются аккуратненькие полукружия зубов, и Педро начинает всхлипывать от боли, чувства вины и наслаждения, а она нежным голоском воркует: «Ох, Педро, mi peon, mi репе pequeño (маленький пенис), mi perdriz (моя куропаточка), mi perfidia (мое предательство), mi pergamino (мой пергамент), mi perla (моя жемчужина), mi permanganate (мой гранат), mi pevniciosa pedazo de pechuga (мой жалкий сосочек), mi culo pelado (мой голый зад), mi pepino Persa (мой персидский огурчик), mi perseguidor (мой преследователь), mi persico (мой персик), mi pezuna (мой зверь с раздвоенным копытом), mi petalo (мой лепесток), mi peoni (мой пеон), mi pedunculo (мой стебелек), mi peste (моя чума), mi petardo (мой обманщик)»; прожужжав ему этим все уши, она покусывает его щеки, хлещет его кнутом, потом наклоняется, шепчет: «Vaya con Dios, ay, ay, ay»[124] и, Киттредж, припадает долгим поцелуем к низу живота, а Пеонес, по словам моего информатора, рычит: «Madre de Dios»[125] и орошает подушки «emisiones las mas cataratas»[126]. На этом Фуэртес закончил описание процедуры.

Боюсь, он хватил через край, и я этому никак не мог поверить. Нет, говорит он мне, именно так рассказывала Либертад — он клянется в этом как мужчина, любовник и агент (так обычно он выражается, когда чем-то увлечен) и добавляет: «Вот вам подлинный портрет громилы-полицейского, мастера-бандита Пеонеса, вот как он получает удовольствие. Таково нежное, хотя и скрытое лицо нашего садиста».

«И после всего этого вы можете любить Либертад?»

«Она же рассказывает мне о своих выкрутасах. Это свидетельство любви. Вам, конечно, этого не понять. В вашей стране религиозные обряды лишены исповедальности».

Знаете, иногда мне кажется, что Шеви стал американским агентом, с тем чтобы иметь возможность держать нас в курсе своего весьма невысокого мнения об американских ценностях, нравах и морали.

Не буду дольше откладывать описание Либертад. Мы поднимаемся на лифте, звоним в ее дверь, и вот она перед нами. Я сознаю только, что нахожусь в присутствии живого существа. Она необыкновенная. Если огонь свечи светло-золотистый, то она еще светлее. Я увидел ореол платиновых волос, окружающий лицо сердечком с ямочками на щеках, ее глаза глубокой и таинственной синевы смотрят на меня, окруженные темными тенями, а рот — ах, этот пунцовый рот, чуть слишком пухлый и волевой, — словом, я смотрю на ангела с душой, похожей на соты, сладкие и алчные. Таково было мое первое впечатление. Передо мной Джин Харлоу. Затем меня поразила ее походка: ни одна женщина на моей памяти так не ходит.

«Здравствуйте, — говорит она по-английски низким, хрипловатым голосом, — проходите, пожалуйста». И ведет нас через гостиную в садик на крыше, где мы останавливаемся у балюстрады и глядим с высоты шестнадцати этажей на океан. Она проделала это стремительно быстро, словно не хотела, чтобы я видел ее лицо при свете. Возможно, она старше, чем я ожидал, возможно, лет на десять старше Мэрилин Монро, хотя по крайней мере на двадцать лет моложе Мэй Уэст, но как ходит — ни одной из этих звезд не сравниться с ней. Изящнейшие лодыжки, пышные бедра. Время затаивает дыхание, когда она начинает двигаться. Я упомянул Харлоу, Монро и Мэй Уэст — Либертад из этой команды, из команды секс-бомб, это так же верно, как то, что доллары зеленые. Доллары говорят: «Я — деньги, и всегда ими буду. Я ощутимее, чем все вы, смотрящие на меня». Так и Либертад — воплощение секса. У меня такое чувство, будто передо мной богиня, и я впервые понял, каково это оказаться в присутствии кинозвезды.

Вот только должен сказать правду. Вид этой чрезвычайно привлекательной женщины вызывает не восторг, а чувство чрезмерности. Впервые с тех пор, как я увидел вас в Крепости, я был потрясен.

Учтите, она сказала только: «Проходите, пожалуйста». Теперь, на крыше, она роется в серебряной сумочке в тон платью из серебряной парчи. (Не может быть, чтобы она в этом костюме работала кнутом — должно быть, переоделась для нас.) Она не успевает вытащить из сумочки сигарету, как Шеви уже подскакивает к ней с зажигалкой. И подносит огонек. Она затягивается. Это длится долго, как молитва — мне вспоминается капеллан епископальной церкви в Сент-Мэттьюз, который осенял свою паству крестом, до того сосредоточась на муках Спасителя (во всяком случае, такое выражение было на лице капеллана), что ты чувствовал эти муки в своей груди, когда рука его прочерчивала горизонтальную линию. Меня потрясла торжественность, с какой зажигалка была поднесена к сигарете; мне никогда еще не приходилось бывать в обществе столь женственной женщины. Казалось, я видел перед собой жрицу античности, и рассказ Шеви о том, что она проделывала с Пеонесом, представляется мне теперь совсем неправдоподобным из-за его комической жестокости. Пеонес проходил обряд дьявола. У меня возникло чувство, что я вот-вот выдам себя, сам не знаю как. Я внимательно слежу за малейшим движением Либертад. Кажется, она вобрала в себя тайны мастерства всех красивых женщин, каких встречала. По-видимому, она целиком Омега. Куда девались бугры и рытвины грубо вытесанного повседневного мира? Должен сказать, я не могу оторвать взгляд от ее грудей. При свете, проникающем в садик, они выглядят полными, на редкость красивой формы и не менее таинственными, чем ложбинка между ними, столь же глубокая, как и голос Либертад.

Довольно скоро я понимаю, что она знает, чем я занимаюсь: ясно, это она велела Шеви привести меня.

«Вам нравится ваша работа?» — спрашивает Либертад. Она мягко произносит «и». Чувствуется южный акцент.

«Вы хорошо говорите по-английски», — вместо ответа говорю я.

«Я выучилась английскому у одного американца».

«Богатого техасца, — добавляет Шеви, — в Гаване. Он был ее покровителем».

«Он был моим покровителем», — повторяет она таким тоном, словно это пожизненный титул.

«Друг американского посла на Кубе», — поясняет Шеви.

«Один из ваших», — говорит Либертад, обращаясь ко мне.

«Не могу представить себе ни одного моего соотечественника, который не пожелал бы стать вашим защитником», — говорю я, но мои слова падают в пустоту. Вполне ведь возможно, что ее английский состоит из восьмидесяти девяти фраз.

«Один из ваших», — повторяет Либертад.

«Возможно, следует понимать, что она хочет встретиться еще с каким-то американцем», — говорит Шеви.

«С мистером Ховардом Хантом», — говорит она.

«Видите ли, — говорю я не без смущения, — он в настоящее время человек крепко женатый». Признаюсь, возможность такого знакомства мне почему-то вдруг понравилась.

Либертад передергивает плечами и, выпятив губу, как бы говоря: «Какое это имеет значение?» — направляется в гостиную. Ну и комната! Либертад обставила ее подделками под мебель эпохи королевы Анны, Людовика XIV, Дункана Файфа, есть тут вещи и испанского колониального стиля. Вся деревянная резьба позолочена. Масса атласных подушек, как у проституток, и мы стоим на безумно дорогом, яркой расцветки ковре, чьим единственным достоинством является обилие красок. Господи, какой же силой обладает вульгарность! Гостиная Либертад выглядит как любовное гнездышко на витрине мебельного магазина. Даже пепельницы величиной с вазы для фруктов.

Она все еще зациклена на Ховарде Ханте. Разве мистер Хант не близкий друг Бенито Пардоне?

«Вы говорите о политическом деятеле, лидере руралистов?» — спросил я.

Шеви презрительно фыркает.

«Вы же прекрасно знаете, что он баллотируется в президенты Уругвая».

«Да, я знаю», — признаю я.

Либертад широко улыбается. Само ее присутствие, кажется, требует оплаты. Я начинаю понимать, что куртизанка, как и знаменитый атлет, полностью сосредоточена на какой-то определенной цели: она хочет познакомиться с Ховардом Хантом, который представит ее Бенито Нардоне. Конечно же.

Я отвечаю со знанием дела: «Нардоне поднимает сейчас много шума, но у него нет ни одного шанса. Противоположная партия побеждала на выборах все последние сто лет».

«А в этом году, — говорит Либертад, — победят белые руралисты. Победит Нардоне. И ваш Ховард Хант представит меня ему».

Ее целеустремленность оскорбляет меня. Я вынужден признать, что она видит во мне лишь ступеньку к намеченной цели. Конечно, ее женственность по-прежнему туманит мне голову, но я начинаю думать, не имею ли я дело с силой, очень индивидуальной в жестах, очень интимной в интонациях, но, подобно ветру, действующей на всех.

Ситуация почти тупиковая. Я спрашиваю, почему Пеонес не может представить ее, но ответ столь очевиден, что она лишь улыбается. Нардоне будет больше уважать ее, если встреча произойдет благодаря шефу американской резидентуры. Так что я лишь киваю и встаю, готовясь уйти. К моему удивлению, Шеви уходит вместе со мной. Они с Либертад обнимаются как старые друзья, потом он нежно, но уважительно похлопывает ее по заду и усами прикладывается к руке. Она же целует меня в уголок рта, оставляя на щеке такое ощущение, будто ее коснулись перышком. Тут я вспоминаю, чего касался ее рот раньше, и лицо у меня начинает пылать.

«Значит, вы представите меня мистеру Ховарду Ханту», — говорит она.

«Я посмотрю, что тут можно сделать». У меня недостает храбрости ответить иначе.

В лифте, спускаясь вниз, я уже киплю, возмущаясь Шеви. Но сдерживаюсь и не произношу ни слова, пока мы не выходим на улицу, а выйдя, настаиваю на том, чтобы идти по мосту через Рамблу против скоростного движения. Даже благополучно перебравшись на другую сторону и очутившись на песке пляжа, я все еще сдерживаю свой гнев.

«Как вы могли поставить меня в такое положение? — наконец говорю я. — Вы мне не друг».

«Я пекусь о ваших интересах, — говорит он, — просто я хотел, чтобы вы посмотрели на одно из редких произведений моей страны, на создание, являющееся венцом уругвайского гения, — на нашу великую проститутку».

«Заткнитесь. Вам абсолютно нельзя доверять».

От моей вспышки гнева, как ни странно, он сразу обмяк. А я подумал, не следовало ли мне вести себя так уже много месяцев назад. Беда в том, что на мой нрав трудно полагаться.

«Как вы могли быть таким эгоистичным, таким глупым, таким беззаботным! — кричу я на него. — Рвать с вами надо — вот что!»

«Вы привлекаете к себе внимание, — говорит он и указывает на двух влюбленных, лежащих на одеяле в сотне ярдов от нас. — Они не смотрят на нас? Пошли лучше на конспиративную квартиру. Я попытаюсь все объяснить».

И объясняет. Мы сидим на конспиративной квартире. После гостиной Либертад эта тяжелая казенная обстановка поддерживает меня, как крахмальная рубашка. Я неожиданно понимаю, что моя угроза оставить Шеви без работы вселила в него немалый страх. Мы теперь платим ему сто долларов в неделю, а с учетом дополнительных расходов часто выходит и сто двадцать, и он едва ли в состоянии расстаться с такими деньгами. Но это лишь частично объясняет его поведение, вторая половина объяснений связана с Либертад.

«Это правда, — говорит он после того, как я вдребезги разбил его аргументы, словно расколол дрова. — Это правда. Я попытался заставить вас послужить мне и, согласен, — это нарушение нашего уговора. Наши отношения требуют того, чтобы я служил вам. А установившиеся отношения нарушать нельзя».

«Почему вы все же так поступили?»

«Потому что она потребовала встречи».

«Значит, у вас и с ней такие же отношения, как со мной?»

«Да. И произошло столкновение интересов».

И он стал мне рассказывать. Он больше чем полжизни знал Либертад. Они вместе ходили в школу в Ла-Техе. На первом курсе университета они стали любовниками. Она обожала его. А он уехал в Нью-Йорк. Когда он вернулся, она уже стала проституткой. Однако он никогда не платил за свои посещения. Все равно это было ужасно. Затем она решила стать знаменитой проституткой и отправилась в Гавану. По возвращении она уже не была в него влюблена. Он ей просто нравился. А он пленен ею.

«Я презираю ее, — говорит он, — но у меня не хватает духу отказать ей в ее причудах. Она стала ипа mujer sin alma…»[127]

Я знаю, почему он предпочел произнести это по-испански. Так оно звучит менее банально, чем по-английски.

Киттредж, по-моему, у меня появляются инстинкты, необходимые для моей работы. Шеви закончил свою горестную историю, положил голову на наш добротный, дешевый рыжий деревянный стол и разрыдался.

«Почему вы не перестанете врать? — сказал я. — Мы же знаем, откуда Либертад. Вовсе не из Ла-Техи». Я только притворялся, будто знаю это, но что-то в его истории не складывалось. Слишком много в ней было южноамериканского пафоса, который неизменно появляется у любовников, знавших друг друга с детства.

«Ну, — сказал он, — у правды бывает много слоев».

Киттредж, уже очень поздно, и я на этом ставлю точку; я не узнал всей правды в ту ночь — на это потребовалось бы куда больше времени, но, уверяю вас, факты, когда я с ними познакомился, были весьма необычны. Потерпите, я расскажу вам больше через день-другой. Пожалуй, признаюсь: я крайне раздосадован тем, что вы до сих пор не соизволили рассказать мне про логовище Дракулы.

Радуясь возможности общения,

Гарри.

28

Это была еще одна ложь. Письмо я оборвал не из желания наказать Киттредж. Я просто не знал, как вести дальше рассказ. Я ведь начал-то с измышления, будто Шеви позвонил мне, и с той минуты пытался сбалансировать повествование, что часто приходится делать с отчетами, которые посылаешь в управление. Если по какой-то причине ты не мог написать в Вашингтон правду, что ты, например, нанял Горди Морвуда проделать определенную работу, тогда как из Спячки пришло указание поотставить его, в таком случае ты даешь Горди другое имя и платишь ему, а расход указываешь в новом досье. Двойная бухгалтерия — это искусство! Редко кто из оперативников время от времени не прибегал к ней.

А теперь этот метод был применен к Киттредж. Я опустил то, что произошло между Либертад и мной. Думаю, Шеви по ее просьбе отправился в отделанную мрамором и позолотой ванную и пробыл там добрых двадцать минут, а Либертад тем временем одарила меня королевским подарком — совершила фелляцию. Не успели мы остаться одни, как ее пальцы уже гуляли по моей ширинке. Не стану описывать детали — достаточно сказать, что она проявила столь тонкое понимание того, как постепенно довести мой член до набухания, что мы уже дошли до пароксизма, когда услышали, как Шеви плещется над раковиной, давая понять, что скоро присоединится к нам, а Либертад за это время успела провести меня по длинной дороге взлетов и падений. Я мог бы кончить с ощущением, что принадлежу навеки ей, но во мне сидело закоренелое хаббардовское упрямство, не желавшее перекидывать мостик к незнакомке, оно стояло на страже как тюремщик и захлопнуло ворота в моей душе: к собственному удивлению, я кончил не без труда. Альфа, должно быть, легко перескочила через препятствие. Омега же лежала внизу, рассыпавшись на кусочки. Низ живота у меня ныл, и я поспешил застегнуться, а Либертад облизнула пухлые губы, словно семя было помадой, стиснула мне руку и пылко расцеловала Шеви, когда он наконец вернулся в комнату. Я не собирался описывать все это Киттредж. В то же время я не хотел и слишком ее дезориентировать. Это снова исказило бы дух нашей переписки. А потому я подробно описал чары Либертад, как бы стремясь тем самым дать Киттредж представление о магнетической силе, которая передалась от ее рта и губ нижней части моего тела. В те минуты, признаюсь, мне казалось, что я превратился в канву, по которой действительно великая художница делает стежки. Стремясь уравновесить утрату столь изысканного удовольствия — а теперь я знаю, чего оно стоит, — я преувеличил первое впечатление от встречи. Я особенно остро почувствовал, что нахожусь в присутствии богини, когда ее рот побудил меня изучать смену выражений на ее лице. До чего же хороша! До чего полна несгибаемой воли править миром! Я видел намеки на нечто подобное на лицах многих проституток, занимавшихся оральным сексом, но никогда не наблюдал такой целеустремленности. Моя железная решимость не представлять ее Ханту, как я пойму в ближайшие дни, потеряла несколько звеньев.

15 апреля 1958 года

Дражайшая Киттредж!

Либертад, должно быть, обладает настоящей силой. Уже несколько месяцев Ховард обещает взять меня с собой на estancia, и вот одиннадцать дней назад, в пятницу утром, на другой день после моей встречи с сеньоритой Ла Ленгуа, он сообщил мне, что в субботу мы отправляемся к дону Хайме Сааведра Карбахалю. Теперь я могу описать вам этот уик-энд. В нем было несколько любопытных моментов, и я, пожалуй, расскажу вам о них в том порядке, как они происходили, но в настоящем времени, как того требует описание путешествия, согласны?

Итак, начнем! Мы выезжаем в субботу утром на «кадиллаке», точно в намеченное время: Дороти — на заднем сиденье, я — на положении охранника, Ховард за рулем и ведет машину так, будто это «ягуар», — сидит прямо, упершись спиной в сиденье, положив руки в кожаных шоферских перчатках на противоположные хорды колеса. Мы мчимся на север по проселкам, порой нуждающимся в серьезном ремонте, тем не менее едем быстро, делаем по сто пятьдесят миль в час, даже когда проезжаем через южноамериканские городки, обычно спящие у реки, обычно пыльные, чей сонный покой редко тревожит нечто более громкое, чем ровное урчанье мотора нашего «кадиллака». По обе стороны от нас тянутся пампасы, заросшие поистине космической травой. Дороти дремлет и слегка похрапывает, производя не больше шума, чем муха в кладовке, но у Ханта при этом подрагивают ноздри, а я думаю о Либертад. Возможно, в браке Ханта есть все-таки трещина, говорю я себе, чтобы оправдать его знакомство с Либертад.

Я могу понять, почему Дороти спит. Местность плоская. Можно проехать пять миль, прежде чем перевалишь через маленький холмик, который, казалось, находился в полумиле от тебя, — я делаю такие подсчеты, чтобы отвлечься, и одновременно слушаю разглагольствования Ханта. А Хант в эти дни говорит только о Фиделе Кастро. Отдел Западного полушария получает анализы, указывающие на то, что Кастро может сбросить Батисту, и Хант возмущается тем, что Госдепартамент это не беспокоит. У Кастро есть приспешник по имени Гевара, Че Гевара, которому мы дали спокойно выехать из Гватемалы вместе с Арбенсом. Этот парень еще больший левак, чем ОʼДул.

Я считаю мили, оставшиеся до горизонта. К середине дня мы подъезжаем к воротам estancia, двум мрачным каменным колоннам в двадцать футов высотой, стоящим на расстоянии двадцати футов друг от друга, а за ними ухабистая грунтовая дорога, по которой мы долго и медленно добираемся до асиенды. И начинается загул на тридцать шесть часов. Дон Хайме, самый богатый землевладелец в провинции Пайзанду, могучий, крепкий мужчина с усами как бараньи рога, приветливый и гостеприимный; его жена, дама холодно-любезная, вскоре увлекает меня к молодым уругвайкам, среди которых я чувствую себя как артиллерийский офицер на чаепитии. На роман с этими хорошо опекаемыми сеньоритами ушло бы три года по воскресеньям! Даже на жен пришлось бы потратить целый год! Тем не менее я усердно флиртую с женской половиной местных владельцев ранчо, местных идальго, местных производителей зерна и продовольствия, а также местных владельцев фабрик, и постепенно все мы (я имею в виду мужчин) напиваемся. Я удивлен низким уровнем гостей — их манеры явно отстают от размеров капитала, хотя вокруг домов разбиты сады и приятные рощи с дорожками, а также виноградники, поэтому нетрудно напиться. А тут, в пампасах, люди основательно предаются возлияниям — вино и уругвайский коньяк, ром и, как показатель класса, виски. Дом у дона Хайме Сааведра Карбахаля низкий и вытянутый, стулья обиты воловьей кожей, а вместо оружия по стенам висят воловьи рога. Ну и, конечно, темная викторианская мебель, длинные английские охотничьи столы, неуютные мягкие диваны, горки из красного дерева и жуткие второсортные семейные портреты. Ковры старые, восточные, с лежащими на них шкурами бразильских ягуаров; над каминами висят старинные ружья; окна маленькие, с частым переплетом, потолки низкие. И тем не менее дом производит внушительное впечатление. Он стоит в десяти милях от ворот — по дороге проезжаешь мимо тысяч голов скота, пасущихся на бесконечных лугах, мимо домиков для гостей, садов, сараев и амбаров.

Мужская компания большую часть субботнего вечера проводит за разговорами о лошадях, а в воскресенье утром все мы отправляемся играть в поло на удивительно хорошо подстриженном поле. Все, что я могу, — это выйти из игры живым. Игра идет неравная — всего один или два настоящих игрока да несколько отличных наездников, в числе которых, должен сказать, и Хант; остальные — суррогат вроде меня, которых вводят в игру и сменяют быстрее, чем пони. Ховард, если помните, дал мне несколько элементарных уроков на поле в Карраско, но в условиях настоящей игры я не тяну. Я могу добраться до мяча, если он впереди меня, но не могу подцепить его сзади. Хант улучает минуту и шепчет мне: «Не пытайся ударять по мячу, если он от тебя слева. Скачи стремя в стремя с другим игроком и выжимай его из игры».

Я следую его совету и обнаруживаю, что хотя у меня не всегда удачно выходит, зато я начинаю получать удовольствие от игры. Я больше года физически так не надрывался, и мне это нравится. Чувствую, как во мне закипает боевая кровь отца (возможно, в этом и состоит для меня счастье). Как только меня оттесняют от мяча, я скачу по всему полю, пытаясь найти оттеснившего. Настоящее крещение схваткой, когда лошадь против лошади, человек против человека; все кончается тем, что я вылетаю из седла, грохаюсь на землю и, задыхаясь, лежу на спине, а надо мной проносятся, грохоча копытами, боевые кони. Господи, даже в том состоянии, в каком я находился, никогда не забуду глаза лошади, которая чуть не растоптала меня. У нее тоже была раздвоенная душа — наполовину в панике от того, что она может себя покалечить, наполовину в ярости, с какой ей хотелось промчаться по моему низвергнутому торсу.

Ну, следующие два тайма мне пришлось пропустить, но, когда я вернулся в игру (что потребовало большого напряжения воли), все зрители — жены, и дочери, и старые идальго, а также игроки и замена, — все зааплодировали, а Хант подошел ко мне и обнял за плечи. И я вдруг так себе понравился, полюбил риск, открыл боль. У меня все болит, и я чувствую себя праведником, но это был явно лучший момент дня.

Однако в воскресенье вечером, после шашлыка, происходит главное событие уик-энда. Приезжает Бенито Нардоне. У него высокий лоб, на который мысиком спускаются волосы, длинный нос и чувственные губы плюс черные брови крышечкой и черные, слегка безумные глаза. Я представлял его себе совсем другим. В худшем случае он выглядел как классический гангстер из кино.

Нардоне выступает в библиотеке, где собрались мужчины выпить бренди и выкурить сигару. Атмосфера торжественная — переплетенные в черную кожу тома в почти черных шкафах. Я решаю, что Нардоне, человек из народа, сын итальянца-грузчика из доков Монтевидео, нравится этим людям именно потому, что он не из их среды: у него нет денег, нет семьи, которая служила бы поддержкой, нет титула, он должен бы стать террористом или коммунистом, а он презрел юношеские связи с левыми и стал лидером правых. По мере того как он переходит к главному в своей речи, нацеленной на сбор средств, я так и вижу, как с горы катится денежный ком, обрастая все большим и большим количеством песо, ибо Нардоне знает, как добраться до страха и возмущения, глубоко сидящих в этих идальго и hacendados[128]. Им нравится слушать то, что они хотят слышать, — я начинаю думать, что политика строится исключительно на подобного рода речах.

«В наше время, — говорит Нардоне, — рабочий человек уже не думает о том, чтобы побольше оставить семье. Наоборот, уругвайский рабочий главным образом задается вопросом, уйти ему в тридцать семь лет с частичной пенсией или в пятьдесят с полным экономическим обеспечением. Сеньоры, мы не хотим, да и не можем, стать южноамериканской Швейцарией или Швецией. Мы не можем содержать государство всеобщего благосостояния, которое поощряет безделье».

Ему аплодируют, и аплодируют еще больше, когда он противопоставляет ленивым, коррумпированным монтевидейским чиновникам работящих, почтенных, добродетельных пастухов и простых крестьян, работающих в пампасах, подлинных руралистов. Я, конечно, весь год слышал в столице о том, как земельная аристократия бессовестно эксплуатирует сельскохозяйственных рабочих. Поэтому политическая часть вечера ввергает меня в депрессию. Я вынужден снова признать свое полное невежество в этих вопросах и даже спросить себя, зачем я поступил в Фирму и отдал ей столько времени — теперь уже больше трех лет, — ведь политика ничуть меня не интересует: я знаю, что США, несмотря на все свои ошибки, по-прежнему являются моделью управления для всех других стран, а больше мне ничего и не требуется знать.

Нардоне словно передались мои мысли: он закончил славицей великой северной державе, основанной и существующей благодаря индивидуальной инициативе. Ему, конечно, снова аплодировали, но, думаю, не столько из любви к США, сколько за хорошие манеры и за внимание, оказанное иностранным гостям дона Хайме Карбахаля. После чего Нардоне, указав на Ханта, добавил: «Этот выдающийся представитель наших северных друзей не раз своими высказываниями углублял мое понимание. Мой друг и коллега-наездник сеньор Ховард Хант».

«Оле!» — воскликнули присутствующие.

За этим последовал бильярд, снукер и сон. Я бы мог воспользоваться случаем и поговорить с Нардоне или с Хантом о Либертад, но не решился — собственно, эта мысль не давала мне покоя весь уик-энд. Любопытство подталкивает меня помочь ей, осторожность запрещает это делать. Сейчас утро, и мы возвращаемся в город.

По пути назад я корю себя за то, что веду в Уругвае слишком уединенный образ жизни, но ведь я сам того хочу. За исключением игры в поло, я не получил удовольствия от пребывания на estancia. Каждодневное посещение пампасов мне бы наскучило. О, были, конечно, мирные пейзажи с рощами, вокруг которых вьется ручей и где солнце бледным золотом заливает высокую траву, но я вспоминаю и деревни, через которые мы проезжали, — бедные хижины с крышами, где при каждом сильном порыве ветра листы жести хлопают, как оторвавшиеся ставни. А в пампасах чаще всего дует ветер, именуемый la bruja (ведьма), и я бы рехнулся, если бы мне пришлось там жить.

Киттредж, надеюсь, это письмо вас удовлетворит. В пампасах, слушая завывания брухи, я думал, как вы там, не в беде ли или опасности, а может быть, как я, просто страдаете от того, что не все ладно на душе.

С приветом и любовью

Гарри.

P.S. По пути назад Дороти опять заснула, и на этот раз я заговорил о Либертад. Когда я упомянул, что она подружка Пеонеса, Хант заинтересовался.

«Как вы с ней познакомились?» — спросил он.

Я наспех сочинил довольно правдоподобную историю о том, что был представлен ей в «Эль Агиле» нашим журналистом ЛА/КОНИКОМ.

«Предупреждаю вас, — сказал я, — она жаждет, чтоб ее представили Бенито Нардоне».

«Просьбу об этом она может подать в департамент пустых грез, — с ходу парировал Хант и, помолчав, постучал мне по руке. — По здравом размышлении мне нравится идея посмотреть на нее. Она может кое-что нам дать по Фиделю Кастро. Как он, так сказать, ведет себя in camera[129]».

Мы решили сделать это за обедом во вторник в маленьком ресторанчике по выбору Ханта в конце бульвара Италии. Киттредж, я знал, как будет выглядеть этот ресторанчик, прежде чем увидел его: достаточно невзрачное место, и потому Хант не встретит там никого из своих светских знакомых. Так или иначе, мы назначили встречу на другой день, на вторник прошлой недели. Я решил быть последним из расточителей и написать вам завтра вечером еще одно многолитровое письмо.

29

16 апреля 1958 года

Дорогая моя Киттредж!

Обед начался самым неожиданным образом, хотя я мог это предвидеть. Либертад явилась не одна, как было условлено с Шеви, наоборот, она вошла в ресторан в сопровождении самого сеньора Фуэртеса.

Поскольку Хант до той минуты никогда не встречался со звездой нашей агентуры ЛА/ВРОВИШНЕЙ (ибо, по счастью, не было такой критической ситуации, которая требовала бы их свести), могу вам сказать — я пережил пренеприятный момент. Хотя Хант, казалось, принял Шеви за того, кем выдала его Либертад («Мой друг и переводчик доктор Энрике Сааведра Моралес»), я не переставал твердить себе: «Перестань кипеть. Перестань кипеть. Остынь!»

А Либертад сияла. Пожалуй, Хант даже чуточку смягчился — такой жар исходил от нее.

«Сеньорита, — сказал он, мобилизовав все свое знание испанского, — я восторгаюсь вашим языком и предпочту говорить на нем, хотя, быть может, это и неблагоразумно. — Она рассмеялась, поощряя его. — Быть может, мои познания в языке избавят нас от переводчика, хотя я рад вашему другу, доктору Сааведре. Могу я спросить, — обратился он к Шеви, — вы не родственник дона Хайме Сааведра Карбахаля?»

«Дальний, — ответил Шеви. — Я даже не знаю, признает ли он нашу бедную ветвь семьи».

У меня было такое ощущение, будто я нахожусь в тяжело нагруженном самолете, который, подойдя к концу взлетной полосы, сумел все-таки подняться в воздух.

Мы сделали заказ. Ресторанчик оказался таким, как я и предполагал, — дешевым и средненьким по качеству еды. Меню было ограниченное, салфетки, хотя и не желтые, давно сказали белому цвету «прости», за столиками сидели лишь двое-трое бизнесменов в одном конце зала и две дамы среднего возраста и скромного достатка в другом, а у официанта был такой вид, точно он погряз в долгах и завален старыми лотерейными билетами, — да, Хант выбрал такое место, где наша неправомерная встреча, да и вообще любая, пройдет незамеченной.

Еще в машине Хант спросил меня: «Либертад известно мое имя?»

«Несомненно».

«А то, чем я занимаюсь?»

«Думаю, что да».

«В таком случае мне придется проинформировать Пеонеса о встрече».

«Вы считаете, что должны? Не думаю, чтобы она сказала ему хоть слово».

«Не скажет, нет, верно? Она ведь ничего этим не выиграет».

«Нет, сэр».

Хант щелкнул языком.

«Ну, мы не допустим, чтобы это превратилось в помешательство», — сказал он.

Учитывая все это, можете представить себе, как были встречены самые изощренные трюки Либертад. Первым пунктом в ее программе было заставить мистера Ховарда Ханта проявить галантность, но все ее чары наталкивались на одну его особенность: красота, не подкрепленная общественным положением, не оказывала на Ханта воздействия.

А потому после первого обмена любезностями он сразу перешел к делу. Мы едва успели сделать по нескольку глотков мартини (Ховард настоял на том, чтобы самому приготовить коктейль — за столиком!), как начался допрос Райской Птички.

«Что вы можете мне рассказать о Фиделе Кастро? Вы встречались с ним на Кубе?» — спросил Ховард.

Это было слишком рано. Шеви впервые с той минуты, как мы сели за столик, встретился со мной взглядом — в его глазах было сожаление, которое чувствовал и я.

«Да, — сказала Либертад. — Фидель Кастро сейчас в горах».

«Правильно, — сказал Ховард. — Мне это известно».

«В Сьерра-Мадре», — сказала она.

«Совершенно верно, — сказал Хант. — Но как вы все-таки с ним познакомились?»

Мне было неловко это слушать. Ханту вовсе не обязательно владеть искусством допроса, но он, безусловно, мог бы вести его лучше. А он стал сыпать вопросами безо всякого вступления, без попытки как-то разговорить Либертад. Даже не обменялся с ней взглядами.

Тем не менее она старалась быть вежливой. Она готова была платить наличными.

«У Фиделя Кастро был роман с моей ближайшей подругой в Гаване. Теперь, когда он в горах, моя подруга, конечно, видит его не так часто».

«Но она все-таки видит его?»

«При случае он пробирается в Гавану. Вот тогда они встречаются».

«А что еще он делает в Гаване?»

«Насколько мне известно, выступает перед группами людей и собирает деньги».

«А вы бываете на такого рода собраниях?»

«Была только раз и то для того, чтобы рассказать моему большому другу Фульхенсио Батисте, о чем там шла речь. Сеньор Кастро говорил как разгневанный революционер, он сказал: „Фульхенсио поддерживают янки“.»

«Вы сами слышали, как он это сказал?»

Она убежденно кивнула.

«А в другом плане вы сеньора Кастро не знаете?»

«Во время моего пребывания на Кубе я жила только с одним мужчиной, так же как сейчас живу только с вашим другом, чье имя мне нет нужды называть».

«Нет, нужды в этом нет», — согласился Хант.

«Я верна тому, кем восхищаюсь. Это вопрос принципа».

«Похвально», — сказал Хант.

«Так что, сеньор, интимно я Фиделя Кастро не знаю. Но моя подружка, — перешла на английский Либертад, — рассказала мне уйму всего».

«Хорошо, — сказал Хант, — перейдем к мозговой кости».

Либертад понимающе улыбнулась.

«Он мужчина как все», — заявила она.

«Могли бы вы это пояснить?»

«Молодой и сильный. Немного стеснительный. Говорит с женщинами о политике».

«Это вы узнали непосредственно от своей приятельницы, — спросил Хант, — или из сплетен?»

«Это мозговая кость, — сказала Либертад. — Он как все кубинские мужчины. Типичный эгоист. Сделал дело — и привет. Нормальный мужчина».

Хант был явно не в восторге: после всех своих стараний он узнал лишь то, что Фидель Кастро — нормальный мужчина.

«А как часто Кастро бывает в Гаване?» — спросил он.

«Пожалуй, раз в месяц».

Она вздохнула, как бы давая понять, что сказала достаточно, и тут вмешался Шеви: «Не хотите ли вы сказать, что не удовлетворены информацией, которую предоставила вам мой дорогой друг сеньорита Ла Ленгуа?»

«Я был бы удовлетворен любым ответом, полученным от столь очаровательной дамы, как ваша спутница, — заметил Хант, — однако, по моим источникам, Фидель Кастро последние два года не спускался с гор».

«Если Либертад Ла Ленгуа говорит, что он был в Гаване, — возразил Шеви, — я бы на вашем месте, сеньор, пренебрег вашими источниками».

«О, я, безусловно, посчитаюсь с мнением дамы, — сказал Хант. — Мы наведем дальнейшие справки».

«Это мудро», — сказал Шеви.

Молчание.

Пустоту заполнила Либертад.

«Я слышала, — сказала она, — что ваш друг Бенито Нардоне очень одинокий человек».

«Мне он представляется человеком очень занятым», — сказал Хант и положил на скатерть руки ладонями вниз, растопырив пальцы и как бы давая понять Либертад, что надо отступиться.

Либертад, в свою очередь, положила руки на пальцы Ханта, чего я бы не стал делать.

«Я хочу, — произнесла Либертад, — чтобы вы сказали Бенито, что он самый привлекательный мужчина, какого я встречала. Я имею в виду не только в Уругвае, а и во всех странах, где я была».

Хант вытащил руки из-под ее пальцев.

«Моя дорогая, я мог бы сказать ему это раз пятьдесят от имени дам, не менее привлекательных, чем вы, но я так не поступаю. Наши отношения на этом не строятся».

Ее глаза заискрились.

«И вы не сделали бы этого для меня?»

«Вы наверняка вполне довольны чудесным сильным мужчиной, который с вами».

Последовала пауза, настолько долгая, что возникло неприятное чувство, будто Хант сейчас встанет и уйдет: его нрав не был учтен. Тут снова вмешался Шеви.

«Позвольте, я расскажу о себе», — сказал он.

Хант кивнул.

«Я бедный профессор классических языков, человек, которому приходится довольствоваться своей наблюдательностью, ибо я не занимаю большого места на арене жизни».

Киттредж, я поверить не мог нахальству Шеви. Скверно было уже то, что он назвался Сааведрой, поскольку Хант мог расспросить дона Хайме про менее знатную ветвь семьи, но заявить, что он к тому же еще и профессор классических языков! Если я не ошибаюсь, Ховард в университете Брауна прослушал несколько курсов по греческой и латинской цивилизации. Не могу сказать, чтобы я чувствовал себя уютно при таком направлении разговора.

«Наблюдая за вами, сеньор, — продолжал Шеви, — могу сказать, что я аплодирую вашему проницательному уму. Вы из тех, кто двигает события. Так что бедный профессор греческого готов, несмотря на пропасть, разделяющую нас по положению в жизни, угостить вас и вашего приятеля стаканом вина».

«Извольте, — сказал Хант, — при условии, что смешивать мартини буду по-прежнему я».

«Хорошо, — сказал Шеви. — Вы смешаете мартини, мы выпьем, и я заплачу».

«И все будет улажено», — сказал Хант по-английски.

«Ха-ха! Проницательное замечание, — произнес Шеви. — Я это говорю как поклонник американского, не английского, языка. Американский язык более грубый, но больше нам подходит. Он приспособлен для солдат — гладиаторов новой империи. Да вы и похожи на римлян».

«При том преимуществе, что мы ближе к моральным концепциям греков».

«Ха-ха! Чрезвычайно проницательное высказывание», — сказал Шеви.

Я был поражен его актерскими способностями. Роджер Кларксон, первый куратор Шеви, называл его бездарем, но Роджер, возможно, ни разу не присутствовал при подобной импровизации. Шеви вполне вошел в роль доктора Сааведры.

«Сэр, надеюсь, вы не обидитесь на мои слова, — сказал он, — но я не мог не видеть, сколь безапелляционно вы отмели, признаюсь, амбициозный интерес мисс Ла Ленгуа к фигуре Бенито Нардоне. Должен заметить, что, по моему скромному мнению, вы совершаете серьезнейшую ошибку».

Либертад кивнула с глубокомысленным видом.

«Бенито Нардоне, — продолжал Шеви, — человек из народа, который по велению политической карьеры вынужден был расстаться со своими старыми друзьями. Если он станет президентом Уругвая, ему понадобится восстановить доверие у населения. Это доверие может быть восстановлено исключительно с помощью Либертад Ла Ленгуа. Она женщина из народа, ставшая дамой, как и он стал господином…»

«Знаете, — прервал его Хант, — эта аналогия не выдерживает критики». Позже Хант скажет мне: «Очень нужна Бенито проститутка, от которой все еще разит начальником полиции».

Но Шеви, явно обладавший известной долей телепатии, в свою очередь одержал над ним верх.

«Не исключаю, сеньор, — сказал он, — что вы чувствуете известную озабоченность, не разгневается ли нынешний покровитель дамы, но уверяю вас: лицо, о котором идет речь, почтет за честь уступить любовь своей жизни будущему спасителю Уругвая».

«Да, — сказала Либертад, — Педро смирится с утратой».

«Дорогая моя, — сказал Хант, — я вовсе не хочу кого-либо обескураживать».

«Многие аргентинцы не верили сначала, что Хуан Перон и Эвита что-то для них сделают. Однако многие исторические перемены были произведены именно этой дамой», — заметила Либертад.

«Не могу с вами не согласиться, — сказал Хант, — и уверен, что ваши многочисленные связи помогут вам встретиться с Бенито и вы очаруете его, как очаровывали многих важных особ прежде. Возможно, настанет день, когда ваши мечты осуществятся. Я же не могу впрямую помочь вам, поскольку это не соответствовало бы моему статусу гостя в вашей стране. — Он кончил смешивать коктейли, протянул ей стакан и улыбнулся. — Разрешите выпить за вашу красоту».

«За ее красоту», — подхватил Шеви и залпом проглотил больше половины своего мартини.

«И за потрясающего Педро Пеонеса, сильного мудрого человека высоких помыслов».

«И двадцати трех достоинств!» — сказала Либертад.

Мы рассмеялись, рассеяв мрачную атмосферу, пока длился смех. Принесли еду, и она оказалась просто плохой. Резиновая белая рыба, поджаренная на прогорклом масле, с гарниром в виде клейкого риса. При такой еде оставалось лишь поглощать мартини.

Шеви к этому времени впал в знакомое мне состояние. Если бы мы находились на конспиративной квартире, я готовился бы сейчас к вспышке раздражения.

«Изо всех существ, в чьих жилах течет кровь, — произнес Шеви по-английски, — самым легкоранимым является женщина».

«Что-что?» — переспросил Хант.

«Это из Еврипида, — сказал Шеви, — „Медея“ в переводе профессора Гилберта Мэррея».

«Первый класс», — сказал Хант.

Шеви поднял свой бокал:

«Аплодирую вашему мартини.»

«Пьем до дна», — объявил Хант и осушил свой бокал.

Я никогда не видел, чтобы он столько пил за обедом. Ему наверняка пришлось мобилизовать свои силы, чтобы проявлять такое безразличие к Либертад.

А дамочка отнюдь не сдавалась. Она бросила на меня взгляд, и, Киттредж, я утратил всякую волю и торжественно кивнул ей, словно находился у нее на службе. Затем большим пальцем ноги она нащупала мою щиколотку и слегка пнула.

«Понимаете ли вы, с каким уважением я отношусь к американцам? — с улыбкой спросил Шеви. — Как высоко я ставлю их силу и уверенность в себе».

«Вы выразили мнение, с которым я полностью согласен», — сказал Хант.

«Вот почему я так сожалею, — продолжал Шеви, — что у меня не получается серьезного разговора с вашими соотечественниками. Они непроницаемы в своей изоляции».

«Разговоры ничего не стоят — так мы считаем», — сказал Хант.

«Наоборот, — возразил Шеви. — Предпочитаю цитировать моих любимых греков: „Обтачивай свой язык на горниле правды, и пусть вылетит хотя бы искра — она будет иметь вес“.»

«Софокл?» — спросил Хант.

«Нет, сэр».

«Пиндар?»

«Конечно».

«А я вспомнил об одном более пророческом замечании Фукидида, — сказал Хант. — Я цитирую его, конечно, не буквально».

«Парафраз приемлем, сеньор. Фукидид, в конце концов, не поэт».

«У империи есть три смертельных врага, — сказал Хант. — Первый — сострадание, второй — стремление вести честную игру и третий — это в качестве ответа на ваше желание настолько распалить меня, чтобы я говорил, не закрывая рта, — любовь к диспутам. — Он поднял руку. — Да. моя страна уникальна. Она приняла на себя груз империи, который возложила на нее история, но мы всячески стараемся вырваться из железного кольца трех правил, установленных Фукидидом. Мы стараемся проявлять сострадание. Мы пытаемся в сложных обстоятельствах вести честную игру, и, наконец, должен признать, что я, как пьяница, люблю хорошую дискуссию».

Не думаю, чтобы он был в дымину пьян, — просто захмелел. Они оба были одинаково пьяны. Казалось, они вот-вот кинутся лобзать друг друга или вместе спрыгнут со скалы, но, так или иначе, проглотив по два двойных мартини, они потеряли интерес к Либертад и ко мне.

Должен сказать, я тоже был так пьян, что чуть с гордостью не заявил: «Ховард, это же наш агент номер один ЛА/ВРОВИШНЯ». Никогда больше не стану пить джин почти натощак.

«Империи, однако, должны устанавливать соотношение между богами и людьми. Ибо в природе тех и других править всюду, где можно».

«Согласен, — сказал Хант. — Это очевидно».

«Конечно, лишь в том случае, если существует один Бог. Он, безусловно, призовет человека к ответу за самоуверенность и гордыню».

«Не представляю себе, чтобы моя страна могла от этого пострадать. Не забывайте, мы живем в американском веке, потому что так суждено. Добропорядочные мелкие фермеры взвалили на себя это бремя, сэр. Мы ведем войну против коммунизма, войну христианства против материализма».

«Нет, сэр, — сказал Шеви, — материализм служит вам лишь оправданием. Вы можете потерять империю, но вы не знаете, кому вы ее проиграете. Вся ненависть не сразу заявляет о себе».

«Не намекаете ли вы, сэр, — сказал Хант, — что нас ненавидят там, где мы и не ожидаем?»

«Да, вас ненавидят в неожиданных для вас местах».

«Что ж, так англичане расплатились за власть. А теперь расплачиваемся мы. Я вот что вам скажу, доктор Сааведра, — заявил Хант с достоинством, появляющимся от больших возлияний, — нам не нужна дружба, которую можно легко купить».

«Значит, вы приветствуете ненависть как доказательство вашей силы?»

«Мы все еще держимся греков?» — спросил Хант.

Либертад зевнула.

«Скучно?» — спросил Хант.

«Нет, — сказала Либертад. — Я предлагаю пойти ко мне и выпить bеаисоир[130] тостов друг за друга».

«По правде сказать, — заметил Шеви, — я не уверен, что мне хотелось бы жить в вашей империи. Иногда она представляется мне сообществом пчел, лепящихся к лидеру в приливе восторга и патриотизма».

«Это по-прежнему вы или уже греки?» — спросил Хант.

«Трудно сказать, где кончается Фукидид и начинаюсь я. В конце концов, я всего лишь доктор Сааведра», — сказал Шеви, наливая себе мартини из стоявшего возле Ханта кувшина.

«Доктор, ваши последние замечания касательно моей страны — сущая ерунда».

«С вашего позволения, я, Сааведра Моралес, грек, лояльно относящийся к вам, римлянам, эпигон новой империи, аколит Батисты и Нардоне. В плане политических взглядов я на вашей стороне. Это потому, что у меня всего одна жизнь, и я по размышлении пришел к выводу, что вы и все ваше мне выгодны. Но когда мы с вами погрузились во тьму истории, я понял, что ваша сторона, которая теперь является моей, не выиграет. Она проиграет. Можете сказать почему?»

«Представить себе не могу. Скажите вы. Я не знаю даже, с кем мы сражаемся».

«Значит, не знаете. Вы сами и ваши люди никогда нас не поймут. Мы глубже смотрим, чем вы. Мы знаем, когда отлив сменяется приливом. Когда этот уникальный революционер Фидель Кастро высадился на Кубе в пятьдесят шестом году, большинство его людей погибли — остались в живых только двенадцать человек. Он попал в засаду, устроенную солдатами Батисты. Преследуемые днем и ночью, Кастро и его люди прятались у бедных крестьян. На пятую ночь Фидель сказал: „Дни диктатуры сочтены“. Он знал. По лицам крестьян, которые дали ему приют, он видел, что Куба готова к глубинным переменам. Вы, сэр, никогда не поймете, какие мы».

«Но вы же говорите, что вы на моей стороне, — сказал Хант. — Если так, то кто же тогда „мы“?»

«Вы можете издеваться над моим употреблением местоимений, но живу-то я среди таких людей. „Мы“ — это люди со смуглой кожей. Да, господин начальник, это так. Латиняне, мусульмане, африканцы, восточные народы. Все это мы. И нас вы никогда не поймете. Вы не сознаете, что мы жить не можем без чувства чести. Мы хотим подняться над чувством стыда. Видите ли, сэр, порой люди вроде меня чувствуют, что упали слишком уж низко — им никогда не вернуть свою честь. Если я заставляю себя совершить какой-то храбрый поступок или сделать добро, я обнаруживаю потом, что за этот достойный акт получил лишь временную передышку от неотступно преследующего меня стыда. Мое чувство чести навеки утрачено».

Хант кивнул с рассудительным видом. Нужен кто-то посильнее доктора Сааведры, чтобы сбить его с толку.

«Не наша американская цивилизация виновата в том, что вы несчастны, а ваши собственные пороки, друг мой. Как в верхах, так и в низах. — Он протянул Шеви бокал с мартини, а остатки вылил из кувшина себе в бокал. — Давайте обратимся к фактам. Вы сидите тут, пьете мое вино и произносите зажигательные речи в защиту смуглокожих. Откуда вы знаете, что это так, дружище? Темная кожа, возможно, указывает на наличие чего-то темного и разрушительного в душе. Божественная интуиция, возможно, пытается нам это подсказать. Слышали про сыновей Хама?»

«Дассэр, дело всегда кончается расовым превосходством», — сказал Шеви.

«Нет, сэр, — сказал Хант. — Дело в характере. Мне хотелось бы рассказать вам одну историю».

Шеви небрежно повел рукой. Джин наконец оказал и на него свое действие.

«Вы говорите, я слушаю», — сказал он.

«Еще не выдохлись, дружище?» — спросил Хант.

«Выкладывайте», — сказал Шеви.

«Это касается моего отца, — сказал Хант, — так что давайте снизим напряжение».

«Прошу извинения, сеньор».

«Извинение принято. Благодарю вас. Могу смело сказать, что мой отец был человеком почтенным, — сказал Хант. — Адвокатом. А в конце жизни судьей. Хорошим отцом. Он научил сына удить рыбу и боксировать, ездить на лошади и стрелять. Однажды — мне было тогда десять лет — мы ехали по проселочной дороге во Флориде, в Эверглейдс».

«Знаю, — сказала Либертад. — Это недалеко от Майами».

«И увидели большую гремучую змею, которая грелась на солнце, лежа на краю канавы. Отец остановил машину и велел мне достать из багажника новое ружье, которое было куплено накануне, ко дню моего рождения. Я обнаружил, однако, что оно слишком для меня тяжелое, я не смогу, держа его на весу, прицелиться и выстрелить. Но прежде чем я успел поддаться панике, отец взял у меня ружье, нацелился на голову змеи и велел мне нажать на спуск. Кожа этой змеи все еще висит у меня на стене. — Он кивнул. — И я все еще помню, какое доверие и любовь испытывал к отцу тот десятилетний мальчик».

Киттредж, хотя к тому времени я тоже был изрядно пьян, но все же вспомнил, как Хант рассказывал ту же историю, только в более пространном варианте пару вечеров тому назад на estancia, когда Нардоне попросил его сказать несколько слов собравшимся. Теперь слушателями были Либертад и доктор Сааведра. Я подумал, что со стороны Ханта глуповато так скоро повторяться при мне, но он подмигнул. Глаза его загорелись от джина — он весь светился, черт побери.

«Да, — сказал Хант, — мой отец был человек храбрый. Его партнер по адвокатской практике во Флориде в один прекрасный день сбежал в Гавану с несколькими тысячами долларов. Отец переложил свой „браунинг“-автомат из ящика стола в карман пиджака, купил билет на самолет „Пан-Америкэн“, в тот же вечер вылетавший в Гавану, обошел бары и обнаружил своего партнера в известном заведении „Неряха Джо“. Он подошел к этому типу, протянул руку, и тот выложил ему на ладонь все, что не успел истратить на женщин, выпивку и карты. Жалостливый человек мой отец. Он не стал подавать в суд на бывшего компаньона. Потом, случалось, даже выпивал с ним».

«Феноменально», — изрекла Либертад.

«Ну хорошо, — сказал Хант. — Сейчас в Карраско, в двух кварталах от меня, живет полковник Хакобо Арбенс, недавно вернувшийся из страны за „железным занавесом“ — Чехословакии. Я упоминаю об этом человеке, потому что четыре года назад помог сбросить его и его прокоммунистическое правительство в Гватемале».

«Que golpe, maestro!»[131] — прошелестела Либертад.

«А теперь мы с полковником Арбенсом раскланиваемся друг с другом в гольф-клубе. Мы живем в странные и вроде бы либеральные времена, но я никогда не соглашусь считать этого господина с коммунистическими симпатиями моим настоящим соседом. Я всегда думаю о его отце. Видите ли, отец полковника Арбенса покончил жизнь самоубийством. Он набрал воды в рот, поднес к губам пистолет и нажал на спуск. При подобном способе самоуничтожения последствия такого акта бывают самые невероятные». (Я перевел это, Киттредж, с испанского, на котором говорил Хант: el desarreglo prodigioso despues del hecho. Какое доказательство лингвистических способностей!) Должен сказать, Ховард не удержался и осклабился, а Либертад прочистила горло.

«Сеньоры, сеньорита, я рассказал вам об этом вовсе не из желания порадоваться бедам семьи полковника Арбенса, а чтобы показать, что разница между нашими отцами аналогична разнице между философиями свободы и авторитаризма. И я хочу сказать вам, доктор Сааведра, что категорически отвергаю ваше представление, будто моя страна может когда-либо лишить вас или какие-либо народы и страны, чьим представителем вы себя считаете, чего-либо, хотя бы отдаленно напоминающего нерушимую основу человеческого существования — чувства чести. Нет, сэр. Мой отец, видите ли, приобщил меня к грекам, и соответственно в колледже я изучал классические языки. Отец даже заставил меня выучить наизусть одно великое утверждение Аристотеля. Дассэр. Аристотель открыл мне, что есть нечто более высокое, чем человеческое существование, и люди обнаружат это божественное начало, лишь открыв его в себе. Достаточно ли вы трезвы, чтобы понять это? Цитирую: „Не слушай тех, кто призывает тебя не воспарять мыслью. Нет. Наоборот, живи сообразно самому возвышенному, что в тебе есть. Ибо как бы ни мало это было по силе и ценности, оно выше всего остального“.»

Шеви выпустил последний залп: «Нет, сэр, это мы, а не вы, следуем мудрости Аристотеля, ибо он грек, а значит, человек со смуглой кожей, наделенный разумом и несущий свет людям».

Тут Хант посмотрел на часы, потребовал счет, внимательно его просмотрел, положил причитающуюся четверть суммы, я выложил свою долю, Хант подождал, пока я достану мелочь, чтобы оставить чаевые, жестом попрощался с Шеви, поцеловал руку Либертад, сказав: «У вас хорошая твердая рука, милочка», и направился к выходу; я за ним, при этом я успел заметить взгляд, который послала мне вслед Либертад. В нем не было и намека на то, что она захочет когда-либо меня видеть.

По дороге мы с Хантом заехали в кафе и выпили каждый по три чашечки эспрессо, сопроводив их двумя таблетками сен-сена, но я не стану изображать дело так, будто, вернувшись в посольство, мы занялись работой. Около пяти я позвонил Шеви в его контору, разбудил его и велел встретиться со мной в «юридической библиотеке», как мы называли конспиративную квартиру в высотном доме на Рамбле. Могу обещать, что последуют кое-какие открытия, а потому пошлю вам завтра другое письмо.

Навеки ваш

Гарри.

30

17 апреля 1958 года

Дорогая моя Киттредж!

Встреча с Шеви на конспиративной квартире продолжалась не один час, но я избавлю вас от описания первой ее половины, которая состояла главным образом из того, что я отчитывал его, доходя порой чуть не до рукоприкладства.

С ним просто рехнуться можно. Он пытался объяснить свое появление с Либертад тем, что хотел уберечь меня.

«Вот была бы беда, если бы Хант вступил с ней в связь! — И усиленно тряс головой. — Я еще объясню. Она вовсе не та, кем кажется», — твердил он. Затем на какое-то время умолкал.

Да, я мог бы убить его. Да и убил бы, если бы не чувствовал себя преотвратительно; надо было быстро трезветь, поэтому прошел час, прежде чем во мне пробудился обычный человеческий интерес и я спросил, откуда у Шеви такие познания в греческой философии. Оказывается, он в течение нескольких часов набирался цитат.

«Причуда, — сказал он. — Мне не хотелось являться с пустыми руками».

«Но откуда вы могли знать, что Хант не заговорит с вами по-гречески? Он же учился в колледже».

«Он — янычар. А от янычар культура отскакивает».

«Вы сумасшедший».

«Стоило попробовать».

Я снова разозлился.

«Не убеждайте себя, что вы в безопасности».

«Я знаю, что это не так».

«Вам придется оставить в покое Либертад».

«О, — сказал он, — в этом, право же, нет необходимости».

«Это абсолютно необходимо. Прежде всего вы связаны с управлением».

«Да. Вы мой первый и единственный».

«Хватит, — сказал я. — Вы порываете с дамочкой».

«Можем, мы обсудить это завтра?»

«Черт возьми, нет, — рявкнул я. — Если вы не будете соблюдать до буквы наши правила, разрыв контракта неизбежен. — Я кивнул. — Мы безжалостны к тем, кто нас предает!»

На самом же деле, если я порву с ним отношения, меня начнут бомбардировать запросами из Спячки. «Почему?» — будут спрашивать они. Но Шеви ведь не может прочесть мои мысли. Такое слово, как «безжалостны», не может не нагнать страха в душу провинившегося.

«Больше я ее не увижу, — внезапно заявляет он. — С этого момента она для меня не существует. — Я понятия не имею, говорит ли он правду. Все произошло так неожиданно, точно обрушилась стена. — Я скажу вам правду, и тогда вы поймете, что я действительно оберегал вас».

У меня мелькает мысль, что мы могли бы передать его Педро Пеонесу. Я поражен тем, как разрастается сердце в груди, хотя на нем словно лежит лед. Я с таким трудом сдерживаю ярость, что мне кажется, будто меня придавило большущим камнем. Что-то во лжи Шеви глубоко тревожит меня.

«Она не перестанет для вас существовать, — говорю я, — пока вы не расскажете всей правды. Учтите, что я ее уже знаю».

Он смотрит мне в глаза. Мы долго смотрим друг на друга, и каждый из нас поочередно пересиливает другого, или, следует сказать, меньше врет. Наконец он произносит:

«Вы не знаете правды, иначе вы никогда бы не устроили этой встречи».

«Пока вы мне не расскажете, я не смогу сравнить вашу правду с моей».

Шеви улыбается, услышав эту уловку, но слабо. Он измучен еще больше, чем я.

«Я расскажу вам, — говорит он, — потому что объективная реальность теперь ясна. Я должен смыть ее с себя».

«Смыть?»

«Desnudar… privar… — Он наконец находит нужное слово. — Избавиться. Мне, право же, не следовало поддерживать ее просьбу о встрече с Хантом. В конце концов, трудно поверить, что она проститутка».

Лицо вдруг стало скорбным, он обхватил меня руками, словно мы внезапно встретившиеся братья, и сказал: «Либертад не женщина, а трансформированный в женщину гермафродит».

При этом Шеви испустил такой глубокий вздох, что я ощутил его дыхание, ее духи и мертвенный запах тягостного обещания, которое он слишком долго в себе носил. Поскольку я на это почти не реагировал, считая, что Шеви говорит метафорически, он добавил: «Полное и глубокое изменение. Metamorfosis quirurgico.»

«Хирургическая трансформация?» — спрашиваю я.

«Si» [132].

«Где?»

«В Швеции».

«А вы пробовали?…»

Я хотел спросить, есть ли вход. Глупые вопросы теснятся у меня в мозгу. Вспомнил, как Хант сказал: «У вас хорошая твердая рука, милочка».

«Она может занять общепринятую позицию, — печально произносит Шеви. — Но только в темноте. Весь обман происходит с помощью рук. Она смазывает их маслом. И пальцами творит поистине чудеса. Однажды она мне похвасталась, что за тридцать дней в Лас-Вегасе приняла семьдесят мужчин и ни один не понял, что не входил в нее. Это было лишь un juego de manos».

«Ловкость рук?»

«Да. Prestidigitation».

«А груди?»

«У гермафродитов есть груди. А кроме того, Либертад принимает гормоны».

«Хватит. Я слышал достаточно», — сказал я. На самом же деле продолжал разговор, так как знал: стоит прекратить расспросы, и придется поверить тому, что он сказал, а тогда мне станет плохо.

Мои чувства в этот момент так переплелись, что, клянусь, Киттредж, я физически ощущал присутствие Альфы и Омеги. Да, Альфа, наш мужественный куратор в мире операций и бумагомарания, раздумывала, не гомосексуалист ли сам Шеви? Ведь это же очевидно, верно? Раз тебя так тянет к трансвеститу, или — как еще можно его назвать — транссексуалу. Я весь извелся от смущения, пока это писал.

А другая часть меня знает, что Либертад, как бы низко она ни пала, является олицетворением женственности. Она сумела вобрать в себя квинтэссенцию женственности, находясь где-то между он и она! Она не женщина, но существо, источающее красоту. Следуя щедрой широте воззрений Омеги, могу сказать, что я не гомосексуалист, но поклонник красоты, красоты женщин. Можете вы представить себе, чтобы в человеке сосуществовали столь противоречивые чувства? Да, конечно, можете, вы единственная, кто это может.

Бедный Шеви! Либертад — агент в мире женщин, а он — агент в мире мужчин. Рядом с ней он чувствовал себя менее одиноким — а кто может быть более одиноким, чем Шеви? Сейчас я ему запрещал это.

Я в свою очередь обнял его, глубоко ему сочувствуя, и мы выпили, а он показал мне фотографии жены и сына, которые носил в бумажнике. Оба приземистые, оба смуглые, у жены глаза как оливки и черные как вороново крыло волосы. На лице лежит невеселая печать поистине гаргантюанских задач, которые стоят перед коммунистическим миром. У нее монументальные груди — такая женщина способна носить тяжести на фабрике, в семье, в партийной ячейке. Во всяком случае, такое впечатление создалось у Гарри Хаббарда, редактора. Шеви снова вздохнул, глядя на нее: какое-то время, кроме нее, у него никого не будет. Я внутренне вздрогнул. За нас обоих.

Вы наверняка обнаружите здесь излишний ложный пафос. Я сам это вижу. Можете не сомневаться, я без дальнейших околичностей довез Шеви до дому, но весь масштаб новости, которую я узнал, вернулся вместе с головной болью, как только я приехал к себе в отель. Вопрос в том, сколько открыть Ханту на другой день в конторе.

Разрешите сделать перерыв на ужин. Немного churrasco[133], колбасы и черного пудинга подкрепят меня, чтобы я мог взять последнюю милю.

Некоторое время спустя

Следующий день, среда, прошел не так, как ожидалось. Я готовился к ужасающе долгому сидению с Ховардом: ведь если он счел ЛА/ВРОВИШНЮ скомпрометированным, за этим могла последовать тридцатишестичасовая схватка со Спячкой при помощи шифровальной машины, но Ховарда не оказалось в конторе. Ближе к полудню он позвонил и сообщил Нэнси Уотерстон, что отправляется с Нардоне на сутки в избирательное турне.

«Что же до всех нас, — буркнул Порринджер, — мы занимаемся обычной повседневщиной».

Порринджер едва ли мог быть мне союзником, но достоинство похмелья состоит, пожалуй, в том, что оживают старые клише. В шторм любой порт годится! Порринджер при всех своих недостатках не был глуп.

Мы отправились в одно из кафе, каких много на улице. Пыльные металлические стулья, липкие от кофе крышки столов, реклама аперитивов на вывесках, плохо одетые домашние хозяйки, поглощающие мороженое, мальчишки, прогуливающие школу. По-моему, единственное место на свете, где кафе на улице выглядят как надо, это Париж, но наше кафе — увы! — не в Париже, а в Монтевидео, хоть и называется не как-нибудь — кафе «Трувилль»: семьдесят или восемьдесят грязных круглых столиков из белого металла расставлены на тротуаре бульвара Генерала Артигеса. Это, как и следует ожидать, транспортная артерия города. Такого рода улицы в Южной Америке всегда носят имена генералов. Авенида Генерала Аорты, бульвар Генерала Каротида, авенида Адмирала Клоака. Если я без нужды жесток к Монтевидео, городу, который не сделал мне ничего плохого, это объясняется тем, что в такое утро второсортный морской порт выглядит, несомненно, олицетворенной клоакой нашего грязного мира. Или же это объясняется моим жутким настроением?

Выждав двадцать минут (в течение которых Порринджер изливал свое раздражение на Ханта), я приступил к делу. Что он, Порринджер, знает о Либертад?

«О ней я знаю почти все, — заявил он и похлопал себя по животу. — Так что начинай ты».

Да, произносит он это, как сноб, успешно окончивший университет и овладевший куда большим количеством библиографического материала, чем вы в состоянии когда-либо осилить.

Я решаю попробовать проткнуть этот надутый шар. Тогда, по всей вероятности, он выложит свою информацию. Порринджеру всегда трудно удержать при себе то, чем он владеет.

И я рассказываю ему то, что сообщил мне Шеви про перемену секса.

«Да, — произнес он. — Я думал, не предупредить ли тебя насчет Шеви».

«Почему же ты этого не сделал?»

Он передвинулся в кресле.

«Это же твой агент. Я не гажу в каждом ласточкином гнезде».

Я подумал, что Порринджер, должно быть, ждал, когда ЛА/ВРОВИШНЯ лопнет и засыплет меня осколками.

Словно прочитав мои мысли, Шерман добавил: «Я не хотел устраивать шума в резидентуре по поводу Либертад. Да и ты не хочешь».

«Можешь рассказать мне, что ты о ней знаешь?»

Он кивнул с таким видом, словно судья, приятно передохнув, принял решение в пользу просителя.

«Ну, — сказал он, — мне эта история с самого начала не понравилась. Пеонес мог иметь любую проститутку в Монтевидео (я хочу сказать, он любит густую поросль на девчонке еще больше, чем я). Так чего же он искал на Кубе? Какого-то извращения. Иначе быть не могло. Я послал в Гавану запросы насчет дамочки и узнал лишь, что все шито-крыто. Тогда я обратился к одному приятелю из отдела Западного полушария, который занимает там не последнее положение, но Либертад вернулась сюда с Пеонесом прежде, чем мой приятель мог что-либо мне прислать. Я все же узнал, что ее покровителем в Гаване был техасский приятель американского посла у нас в Уругвае, и потому мы ничего не могли выжать из гаванской резидентуры. Немного позже — слишком поздно — я обнаружил, что Либертад из тех гермафродитов, которые ездят в Швецию выворачивать наизнанку свой шланг».

«Выворачивать наизнанку?»

«Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь про шведскую хирургию?»

«Не могу сказать, что знаю».

«Живи и учись. Шведские мясники не просто отрезают член и яйца, а потом протягивают руку за денежками. Эти Олафы считают себя виртуозами. Они убирают мускулы, но из гуманных соображений оставляют кожу мошонки и пениса, так как в эпидермисе этих частей тела нет нервных окончаний. Затем хирург проделывает дыру, которая, боюсь, никуда не ведет, и обкладывает ее полученной таким образом тканью».

Он походил на буйвола: не сдвинешь с места, а уж если пошел, так не остановишь.

«У меня возникло несколько вопросов, — продолжал он. — Мы здесь под Хантом. Шефом, который главной целью тайных операций считает залавливание местных полицейских. Ховард влюблен в Пеонеса, а Пеонес влюблен в Ла Ленгуа. И я обладаю информацией, которой будут так же рады, как сифилису в чашке Петри. Но ты меня знаешь. Я никогда не довольствуюсь тем, что имею. Я начинаю расспрашивать в местных борделях, а они, братец мой, все тебе выложат. До Гаваны Либертад именовалась Родриго. Родриго Дуразно, не как-нибудь. Специальное обслуживание. Полноценный пенис, которым он не мог пользоваться как надо, и груди. Был своего рода главным номером на оргиях. Ну, сам понимаешь. — Порринджер поставил чашку на блюдце и скорчил гримасу. — Кофе ужасно кислый. — Он поманил официанта, указал на пустую чашку и сказал: — Родриго решил переделать себе пол. Стал копить песо. Отправился в Швецию. После операции уже она поехала в Лас-Вегас опробовать новую дырку. (Киттредж, ничего не могу поделать: так он говорит. Считайте его техником в области инженерии плоти.) Словом, Хаббард, ее водопроводная труба не работала, как предсказывали шведы. Дыра оказалась слишком нежной и не выдерживала напора. Может, что-то там сместилось. А задняя дырка, которая в дни работы в Монтевидео была надежным выходом из положения, не могла функционировать из-за близости к оперированному месту — она могла служить лишь для испражнения, для чего и была создана Богом, пока мы, грязные фермеры, не явились на свет. Так что добрые старые времена, когда можно было отработать задницей, отошли в прошлое. Как же Либертад управляется теперь? Хозяйки борделей, с которыми она продолжает дружить, рассказали мне, что она так научилась работать руками — ни один мужик ничего не поймет. Мне трудно такому поверить, но так говорят. Она подцепила своего техасца в Лас-Вегасе, он взял ее с собой в Гавану, и она многие месяцы скрывала от него свою тайну. Он считал, что нашел блондинку-динамит, которая любит трахаться в темноте. Не знаю, сколько денег сделал этот мужик, но в постели он оказался дурак дураком, верно? Как насчет того, чтобы съесть по сандвичу и выпить? А то от этих разговоров я проголодался».

Мы пообедали в кафе «Трувилль» — съели ноги и мозги, глядя на мчащиеся мимо машины.

«Если проститутке удается провести мужика с помощью масла и пяти ловких пальцев вместо влагалища, можно не сомневаться: она об этом растреплется. И другие шлюхи станут про нее трепаться. Так что это обошло весь район от мыса Горн до Карибского моря. Узнала об этом и резидентура в Гаване. Новость — пальчики оближешь. Им пришлось сказать американскому послу, что его техасский приятель живет с оперированным гермафродитом, бомбой, которая может взорваться скандалом. После чего все вздохнули свободно, а техасец приготовился от нее избавиться. В результате Либертад написала пылкое письмо Пеонесу, который знавал ее как Родриго Дуразно. А теперь, увидев на фотографиях нагую блондинку, потерял голову. Жаль, что я обнаружил это слишком поздно. Либертад немало нервов мне портит. Любой мужчина, который родился наполовину женщиной и отдал свое орудие производства на съедение рыбам, едва ли сможет сказать КГБ: „Убирайтесь, вы не христиане“. — Он кивнул. — Таков мой улов».

Тогда я задал вопрос, который все время боялся задать: «А Ховард знает про Либертад?»

«Тебе надо научиться лучше понимать Ховарда и управление. Это старые дамы. Благородные старые дамы».

«Не уверен, что я тебя понимаю».

«Ты когда-нибудь находился в одной комнате с благородной старой дамой, когда кто-то издал трубный звук? Я, по правде сказать, никогда в таком положении не был, но говорят, благородная старая дама все слышит. Просто, сеньор, никто не портил воздуха».

«Послушай, Порринджер, Ховард же не дурак».

«Я вовсе и не намекал, что он тупица, просто он знает, когда надо рот открывать. До тех пор пока Пеонес является защитником, который всегда на три ярда впереди остальных, Ховард предпочтет делать вид, что ничего не знает. — Порринджер рыгнул. — Похоже, мы снова переходим к твоим проблемам, joven. Что касается ЛА/ВРОВИШНИ, должен сказать, что я обеспокоен, но не очень. Проанализируем все возможности. Я бы считал Шеви по-прежнему надежным. Как, по-твоему, может он быть двойным агентом?»

«Это не вытанцовывается, — сказал я. — Зачем КПУ портить собственные ряды и создавать двойного агента, который не ведет нас, а только подкармливает?»

«Он же привел тебя к Либертад».

«Это правда».

«Тем не менее я, пожалуй, согласен с тобой. Не вытанцовывается. Идти на такие тонкости, чтобы сажать двойного агента в Монтевидео? Игра не стоит свеч. По-моему, надо заниматься главным. — Он подумал и мрачно повторил: — Заниматься главным».

Киттредж, я заметил, что люди порой повторяют одни и те же выражения. Не является ли это как бы двойным и одновременно раздельным подтверждением согласия со стороны Альфы и Омеги, способом сказать: «Да, я весь за это».

«Да, — заключил Порринджер, — давай пока накроем это крышкой. Мы с тобой можем с этим жить. Мы не хотим расстраивать Ховарда. Ему тогда придется вызывать людей из отдела Западного полушария, чтобы они на месте разобрались. С другой стороны, если, и когда, ЛА/ВРОВИШНЯ лопнет, большая часть осколков посыплется на тебя. Ну ты, безусловно, получишь сполна и сейчас, если расскажешь, а если не расскажешь, ЛА/ВРОВИШНЯ может ведь и не взорваться. В любом случае Шеви должен держаться подальше от Либертад. Он и будет, если ты трижды доведешь до его сведения, что в противном случае он окажется в железных когтях Пеонеса».

На этом мы обменялись железными рукопожатиями и покинули кафе «Трувилль». Я бы сообщил вам о том, что произошло дальше, но пока все тихо. Ничего нового, Киттредж, я довел повествование до сегодняшнего дня.

Позвольте закончить одним странным высказыванием Порринджера. По пути в контору он сказал: «Решишь для меня одну загадку?»

«Конечно».

«Почему у моей жены не находится ни одного приличного слова о тебе?»

«Она однажды сказала мне, что ей не нравится мой акцент».

«О, это поправимо, но все равно я ничего не понимаю. В общем-то, ничего особенного ты собой не представляешь, но для меня ты оʼкей. Даже если ты и не можешь удержать в руках пустое яйцо».

Может ли благородное общество основываться на суждениях старших по званию?

С любовью, дорогая моя Киттредж,

Херрик.

31

10 апреля 1958 года

Гарри, дорогой Гарри. При всем своеобразии того, что с вами происходило, это кажется нормальным по сравнению с моими делами. Я знаю, такая скрытность возмутительна, но я по-прежнему не могу ничего вам рассказать. Я связана клятвами абсолютного молчания насчет Проекта и не решаюсь тронуть эту паутину. Не думаю, чтобы меня останавливала возможная кара со стороны управления. Скорее это боязнь вызвать раздражение богов.

Ангел мой, у меня неловкое чувство, что, возможно, я никогда не смогу вам об этом рассказать. А в другие дни я думаю, что меня разорвет, если я с кем-то не поделюсь. Однако вы не должны прекращать переписку. Я обожаю ваши письма. Особенно люблю, когда вы описываете некоторые ситуации — у меня такое чувство, будто я сижу рядом. Я знаю, моя корреспонденция последнее время стала однобокой и, боюсь, станет еще хуже, потому что я не смогу пользоваться моим почтовым ящиком: я буду далеко от Вашингтона.

С любовью, дорогой человек,

Киттредж.

P.S. Чем больше я об этом думаю, тем больше склонна считать, что вам следует писать мне по первым числам каждого месяца, только, пожалуйста, проявляйте щедрость: не жалейте страниц. Я договорилась с Полли, что она будет забирать ваши письма из почтового ящика в Джорджтауне во время моего отсутствия. Нет, кстати, нужды опасаться, что она проболтается, ибо я весьма искусно, по-моему, обеспечила полное ее неведение относительно вас и меня. Поскольку она не может не увидеть имени на обратном адресе, пожалуйста, не ставьте своей бесценной клички. Ставьте лучше: Фредерик Эйнсли Гардинер. Видите ли, я одурачила ее, придумав такого корреспондента. А то она заподозрила бы, что у нас с вами роман и сочла необходимым растрепаться об этом. Стремясь это предотвратить, я призналась ей, что Фредерик Эйнсли Гардинер — мой единокровный брат, сын моего отца, который восемнадцать лет назад переспал с его матерью. Дорогой юный Фредди живет теперь в Уругвае, и папа материально поддерживает свою морганатическую жену и никогда не виденного, но любимого незаконного сына, которому он разрешил носить фамилию Гардинер. Нехорошо так поступать с милым папочкой (хотя, как я подозреваю, он часто сочинял всякие скажи про себя), но по крайней мере такого рода истории Полли способна поверить. Вы однажды встречались с ней у нас на ужине — она была с мужем. Он, конечно, госдеповец — помните его? — очень высокий и серьезный, как сова, но из прекрасной семьи (вот только не был бы таким скучным!). Мы с Полли делили комнату в колледже, и для выпускницы Рэдклиффа она слишком уж помешана на сексе. У нее были романы с засекреченным оперением, но она никогда не раскроет рта, если фамилия любовника слишком громкая. (Это обычное явление? — спрашивает ваша наивная Киттредж, у которой с пояса свисает лишь полулысый скальп ее Монтегю!) Сейчас Полли крутит с Джеком Кеннеди, который, как пишут во всех газетах, серьезно нацелился стать президентом от демократов в 1960 году. Не могу этому поверить — кто угодно, только не Джек Кеннеди! Судя по тому, что я слыхала, этот красавчик, став сенатором, ни одного дня не проработал в сенате, но разве можно его винить — он так щедр к дамам! Полли, захлебываясь, рассказывает про свои — о-о-о, такие тайные! — rendez-vous[134] с Джеком. Она явно не умеет держать свои секреты в целости и сохранности, но, если она начнет болтать про Фредерика Эйнсли, это никого не заинтересует. Кому в вашингтонских болотах дело до того, что у моего отца были грешки?

Так или иначе, дорогой Фредди Э., я вас обожаю, и мы будем знать лучшие дни. Не забудьте раз в месяц присылать мне письмо. Начните 1 июня. Правда, не знаю даже, где буду 1 мая.

Опять с любовью

К.

P.S. Повторяю: некоторое время я не буду писать. Верьте мне.

Я, наверно, пытался, как никогда прежде, очаровать ее своими письмами, но теперь она вообще не будет писать, а мне разрешено писать раз в месяц. Стремясь избежать погружения в бездну депрессии, я проводил вечерние часы в конторе, выполняя мириады дел. Работа превратилась для меня в развлечение. За отсутствием друзей она стала моим лучшим другом, и выдалась действительно интересная пара недель, в центре которых оказался наш давний знакомый из уругвайского министерства иностранных дел, предприимчивый Плутарко Робальо Гомес, которого полтора года назад вой сирен шефа полиции Капабланки спас в парке от ареста. Гомес по-прежнему занимал высокий пост в министерстве иностранных дел и наверняка по-прежнему таскал досье на уругвайцев в русское посольство. Хотя Хант прибыл к нам лишь после провала той операции, тем не менее не проходило недели, чтобы он не напомнил нам про Плутарко Робальо Гомеса, который по-прежнему гулял на свободе и по-прежнему выкладывал перышки для гнезд красных. Яд, каким дышал Хант при упоминании о коммунистах, исходил из недр его существа, словно речь шла о собственной теще. Я, сколько ни старался развить в себе боевой дух, смотрел на русских и на нас, как на два портфеля с конкурирующими акциями. Хант же своей мгновенной реакцией походил на эдакого длинноносого тренера по баскетболу, чья команда плохо играет. Зато когда затевалась хорошая операция, Ховард излучал то особое тепло, каким лучится улыбка человека с обычно кислым выражением лица.

Он начал улыбаться, когда Гэтсби стало везти. Если место того или иного разведчика в резидентуре определяется способностью его агентов проникать в нужные места — так опытная хозяйка дома рассаживает за столом гостей по значимости, — то я, пока вел ЛА/ВРОВИШНЮ, сидел на почетном месте, а Порринджер и Хант, безусловно, могли похвастать Пеонесом, своим тяжеловесом. Гэтсби же до сих пор был сравнительно непродуктивен и завербовал всего двух средненьких агентов, все остальные его контакты были, по словам Горди Морвуда, «мусорщиками».

И вот один из средненьких источников Гэтсби, ЛА/МПИОН, занимавшийся контрабандой золота, которое он перевозил через границу между Уругваем и Бразилией, сообщил Гэтсби, что у него есть друг — чиновник министерства иностранных дел, который может добывать уругвайские паспорта. Не хочет ли резидентура купить несколько штук? Мы купили. Приобретение иностранных паспортов всегда являлось одной из целей резидентуры. Да, сказал Хант Гэтсби, купи пять штук и заставь ЛА/МПИОНА сообщить тебе фамилию чиновника, который их продает. Это оказался Плутарко Робальо Гомес. В нашей конторе зашевелились.

Машина ЛА/МПИОНА обогатилась «жучком». Во время следующей встречи ЛА/МПИОН, согласно инструкции Гэтсби, попросил Гомеса повторить номера серий паспортов.

«Уриарте, — сказал Гомес, — ты человек молодой, преуспевающий и инициативный. Зачем ты отнимаешь у нас время этими канцелярскими процедурами?»

«Тарко, — сказал ЛА/МПИОН, — мне было бы так приятно, если бы ты мне помог. А то у меня в голове все цифры путаются».

«Значит, ты умственно неполноценен», — заметил Гомес.

«Со склонностью к безумию», — пробормотал Уриарте.

Они поторговались из-за цены. Разговор был записан на пленку. Хант отправил копию этой изобличающей пленки редактору «Эль Диарио де Монтевидео» вместе с пакетом, в котором лежали пять паспортов. «Эль Диарио» поместила статью на первой странице, и Гомес вынужден был покинуть свой пост. А среди местных правительственных кругов распространился слух, что крах Плутарко Робальо Гомеса произошел исключительно стараниями ЦРУ.

— Секретность, — сказал нам Хант, — иногда должна уступать перед пропагандой. Из-за Гомеса над нами смеялся весь Монтевидео. Теперь же местные деятели поняли, что мы опасны для наших врагов, твердо держимся своих принципов и слишком хитры, чтобы за нами угнаться. Вот и давайте сохранять этот образ.

Затем повезло мне. Мы узнали через ГОГОЛЯ в русском посольстве, что в поведении Вархова появилось нечто необычное. В течение трех дней он пять раз уезжал на час из посольства и возвращался крайне раздосадованный. Я решил заняться этим. В местной бакалейной лавке, где многие сотрудники советского посольства покупали продукты, у нас был «мусорщик» — не кто иной, как сын владельца. По настоянию отца он несколько лет изучал русский язык. Хайман Боскеверде сообщил мне, что отец больше не в состоянии платить за уроки, и я стал платить за обучение мальчика из средств, отпущенных на мелкие расходы. Уж очень не хотелось лишиться возможности иметь человека, способного поболтать с советскими людьми. Я даже дал мальчику кличку, поскольку Хант настаивал на полной амуниции. Так мы будем внушительнее выглядеть в Центре. И мальчик из бакалейной лавки именовался теперь ЛА/ПОТЬ. Это стало еще одним поводом для шуток в резидентуре. ЛА/ПТЮ было шестнадцать лет.

Узнав о новой деятельности Вархова, я встретился с ЛА/ПТЕМ в кафе и дал ему инструкции. Хотя его познания в русском языке наверняка оставляли желать лучшего, я велел ему постараться разговорить варховского шофера (который всегда покупал в лавке пепси-колу) и выяснить, куда в последнее время стал ездить его хозяин. Шофер заговорил сам. Не знает ли парень, не сдается ли поблизости люксовая квартира? Теперь стало ясно, зачем Вархов уезжал из посольства. Он встречался с агентами по недвижимости.

Ханту понравилась эта весть. Он просмотрел свои списки и протянул мне лист бумаги с двадцатью фамилиями.

— Все это богатые люди, которые симпатизируют нам и у которых может оказаться как раз такая квартира, какую ищет Вархов. По всей вероятности, мы сумеем состряпать это дельце с одним из агентов по недвижимости, к которому уже обращался Вархов, — сведем его с владельцем из этого списка.

Потолковав, мы решили поручить это Горди Морвуду. Он знал всех агентов по недвижимости в Монтевидео.

Горди, как всегда, добился хороших результатов. Мы выбрали прелестную квартиру на первом этаже небольшой виллы на калье Фелисиано Родригеса, принадлежащую пожилому господину по имени дон Боско Теотимо Бланденквес. Знакомый Горди агент по недвижимости представил Вархова дону Боско, и Вархов после длительного торга заплатил за аренду гораздо меньше, чем стоила та часть виллы. Дон Боско, конечно, знал, что мы доплатим разницу и еще прибавим дивиденд.

Нам надо было также получить разрешение сеньора Бланденквеса на установку «жучков». Причем необычных — Хант хотел, чтобы это была «высококлассная техника».

Дон Боско сказал, что готов пойти на риск, даже если Вархов обнаружит, что он сотрудничает с нами. Он не боится Вархова.

— Я вызову его на дуэль, — сказал дон Боско. — Я не участвовал в подобных схватках двадцать восемь лет только благодаря тому, что каждую минуту каждого дня из этих двадцати восьми лет помнил, что поклялся требовать сатисфакции у всякого, кто попробует говорить со мной не как надо. И эта клятва, сеньоры, обеспечивает мне спокойствие. — Эту уверенность Теотимо Бланденквеса подкрепляли седые, лихо закрученные усы. — Однако мое согласие осложняют соображения технического порядка, — добавил дон Боско. — Ведь вам придется просверлить много дыр. А мне не хочется осквернять почтенные стены.

Вилла дона Боско была разделена на два апартамента двадцать лет назад, и несколько почтенных стен наверняка было осквернено, но по выражению глаз дона Боско было ясно, что этими фактами пользоваться не стоит. Мы не нажимали, и за коктейлем благородный дон Боско уступил квартиросъемщику Бланденквесу. Ховард получил разрешение установить оборудование. Нам придется заплатить тридцать процентов сверх, а потом отремонтировать все стены — деревянные панели, каменный фундамент и лепку, попорченные при установке аппаратуры.

— Старый вор, — сказал Хант, — наверное, попросит Горди Морвуда представлять его интересы в комитете по репарациям.

В тот вечер настроение у меня было ужасно подавленное. Хотя ничто не мешало мне писать Киттредж когда захочу, однако я понял, что не стоит копить написанные страницы до 1 июня, так как письмо, не отосланное сразу, кажется вроде бы уже и ненужным. А кроме того, я физически тосковал по Киттредж. Ночь за ночью мне снилось, что я обладаю ею, и я просыпался посреди ночи. Такого раньше никогда не было, и я был потрясен животным характером нашей любви. Это напоминало бордель. Я начинал думать, не распаляет ли меня ситуация с Либертад, Пеонесом и Шеви. Там все было тихо, и я мог надеяться, что ничего и не возникнет, и все же тревога не оставляла меня во время работы днем и будоражила сон ночью.

32

1 июня 1958 года

Дорогая Киттредж!

Хотелось бы мне сказать, что великое множество событий, приключившихся до 1 июня, заставило меня забыть о времени, но, боюсь, это совсем не так. Вы — богиня-колдунья, по чьему велению все кипит в нашей резидентуре, пока я шлю вам письма. А как только перестаю слать — замирает.

Конечно, несколько событий в этом месяце все же случилось. Вице-президент Никсон останавливался в Монтевидео во время своего южноамериканского турне, и Хант водил его по посольству, полностью нарушив при этом прикрытие нашей резидентуры и дав мистеру и миссис Никсон краткую характеристику каждого из нас, а именно: «Вот это Шерман Порринджер — он может рассказать вам все, что вы, мистер вице-президент, пожелаете узнать об уругвайских профсоюзах, и о том, как мы помогаем им избавиться от леваков».

Порринджер, видит Бог, был настолько смущен, что издал какой-то трубный звук, словно оклахомский осел.

«Значит, в некоторых из этих профсоюзов существует здоровый демократический дух?» — спросил Никсон.

«Не скажу, что этого нет», — ответил Порринджер. А нам трижды в неделю приходится слушать, как он поливает местных рабочих лидеров: «Дураки, сволочи, уругвайские задницы!»

И сейчас Хант перед вице-президентом Никсоном говорит ему: «Ну, раз ты не говоришь „нет“, значит, говоришь „да“?»

«Там есть подлинно демократический дух», — выдавливает из себя Порринджер.

Тут Хант решает произнести речь перед мистером и миссис Никсон в нашем присутствии, а не в уединении своего кабинета. Не знаю, объяснялось ли это нервозностью, бравадой или желанием произвести и на нас впечатление, но, так или иначе, шеф резидентуры имеет право пропеть свою двухминутную арию, прежде чем вернуть гостей послу.

«Мистер вице-президент, — говорит Хант, — я воспользуюсь данным случаем, чтобы восстановить в вашей памяти один незначительный случай, когда однажды вечером мы с моей женой Дороти отправились после театра поужинать в ресторан „У Харви“ и, на наше счастье, нас посадили рядом с вами и миссис Никсон. Могу ли я напомнить вам, что, повинуясь импульсу, я подошел к вашему столику и представился? И вы любезно пригласили нас с Дороти присоединиться к вам».

«Ховард Хант, я очень хорошо помню этот случай», — сказал вице-президент.

Мне, Киттредж, не показалось, что он помнил это. У Никсона низкий глубокий голос, вызывающий впечатление хорошо смазанной дрели, но мягкость тона выручает его в тяжелые минуты. Вам не кажется, что жизнь политического деятеля полна смутных воспоминаний? Столько проходит через его жизнь людей! Во всяком случае, Никсон произнес это таким же елейным голосом, как диктор английского радио, объявляющий: «А сейчас ее величество проходит мимо ожидающей толпы», но глаза быстро просигналили Пэт, и его супруга, тонкая как хлыст, подтвердила: «Совершенно верно. Дик, это было в тот вечер четыре года назад, когда ты выступал перед Обществом бывших агентов ЦРУ».

«Правильно, — сказал Дик, — блестящая группа, и шарики у них хорошо работали, когда мы перешли к вопросам».

«Хо-хо», — издал Хант.

«Тогда речь зашла о деле Хисса», — напомнила Пэт Никсон.

«Я помню, — сказал вице-президент, — вы поздравили меня с успехом моего „неустанного преследования“, как вы выразились, Алджера Хисса, и я поблагодарил вас. В те дни по этому вопросу все еще было немало division de opiniones[135], если я правильно употребляю испанское выражение».

«Безусловно, правильно, — сказал Хант. Казалось, он сейчас привстанет на цыпочки и пустится в пляс — так он был возбужден. — Я помню, это были для меня на редкость приятные полчаса беседы по вопросам внутренней и внешней политики. У вас великолепная память, сэр».

«Это была чрезвычайно приятная встреча», — сказал в заключение Никсон и переступил с ноги на ногу, что, несомненно, послужило сигналом для Ханта, и тот повел его дальше по коридору к кабинету посла. Хотелось бы мне, чтобы вы увидели вице-президента, Киттредж. Внешне Никсон — самый обычный человек, но это не так. Он, по-видимому, такое же орудие своей воли, как и Монтегю. Хотя можно ли представить себе двух более разных людей?

Сейчас Хант вернулся к нам и говорит: «Ребята, вы только что встречались с будущим президентом Соединенных Штатов».

Я подумал, не собирается ли Ховард уйти из управления в 1960 году, чтобы работать на Никсона. Эти дни он удручен, и причиной его недовольства является новый посол, щеголеватый тип по имени Роберт Вудворд — Хант нелестно отзывался о нем еще до появления Вудворда в посольстве: «Еще одно напыщенное ничтожество. Все его заслуги состоят в том, что он какое-то время был послом в Коста-Рике».

Однако присутствие Вудворда оказалось весьма ощутимым. Он вступил в блок с госдеповцами, которые решительно противостоят управлению, и одним из первых вопросов, которые он задал Ханту, было: «Какую бучу вы тут затеваете?»

«Я, — сообщил нам Ховард, — ответил ему: „В данном мне мандате не числится свержение дружественного нам правительства, сэр“.»

Тогда Вудворд прочел лекцию, которой Ховард многие годы будет пробавляться.

«Мистер Хант, прошу учесть, — подражая интонации Вудворда, произнес Ховард, — что Уругвай, хотя и небольшая по размеру страна, является образцом демократии в Южной Америке. Немногие страны могут похвастаться тем, что ими хорошо управляют, что они не запятнаны коррупцией и могут служить моделью для менее удачливых малых стран. Уругвай — это Швейцария Южной Америки».

Ховард произносит это для сведения Гэтсби, Кирнса, Порринджера, Уотерстон и меня, затем восклицает: «Не запятнаны коррупцией! Да эти аферисты из Законодательного собрания каждый год могут покупать себе по новой машине иностранной марки без оплаты пошлины. А сколько такая машина стоит, когда они ее продают? Тысяч на десять больше!»

И он, конечно, прав. Уругвай — коррумпированная страна. И либералы крадут, и правые крадут. Дон Хайме Сааведра Карбахаль, например, не гнушается перегонять тысячи голов скота через реку Хагуар в Бразилию, чтобы избежать уплаты пограничной пошлины. Короче говоря, занимается контрабандой. Пограничную полицию, безусловно, приходится подкупать. Однако Ховард этого не порицает. Это напоминает, говорит он, как создавались первые крупные состояния в Техасе. Я не понимаю, как это может повлиять на ваше мнение, но, так или иначе, сейчас не время спорить с Ховардом. Подлинная проблема состоит в том, что мы не можем больше вести себя с госдеповцами так, как вели. Хотя мы никогда тесно не общались с ними, но наше честолюбие всегда было удовлетворено, так как мы знали, что сидящие в кабинетах посольства ребята, будь им тридцать лет или шестьдесят, искренне переживают то, что дамы Госдепартамента оказывают нам более теплый прием.

А теперь мы стали командой трубочистов. Госдеповцы держатся с нами неискренне и сверхдружелюбно, как люди, занимающие более высокое положение, но не желающие, чтобы мы это сознавали, так как трубочисты могут испортить мебель. Две недели назад Ханта оповестили о том, что отныне Вудворд и его новый заместитель будут посещать все приемы в иностранных посольствах и Хант, соответственно, может вечерами отдыхать и наслаждаться семейным счастьем. Нечего и говорить, это вычеркивает нас из списков людей, посещающих иностранные посольства, что можно считать благословением свыше — я смогу теперь хоть почитать, — но остракизм всегда больно ранит, даже если вы не возражаете против того, чтобы вас чего-то лишили. Хант, конечно, внутренне помертвел.

И последнее. На самом-то деле происходит много всякого разного. В прошлом месяце нам удалось создать любовное гнездышко для Жени Мазаровой и Георгия Вархова — эта операция (а как же иначе?) прошла несколько стадий. Помимо устройства западни, пришлось вызвать техников из Вашингтона для установки аудиоаппаратуры и проверки «жучков», один из которых помещен не больше не меньше, как в одном из четырех столбиков кровати.

Должен признаться, что мы в резидентуре живем сейчас в похотливом ожидании. Через десять дней увидим, как сработает наша аппаратура. Я бы мог сообщить вам сразу же, но буду держаться установленной схемы. 1 июля не так далеко.

Ваш

Гарри.

33

1 июля 1958 года

Дорогая Киттредж!

Как выяснилось, у Жени с Георгием страстный роман. Сам удивляюсь, насколько я сочувствую Борису, и, поверьте, Женя часто о нем говорит. Так и хочется сказать: «Бедный Вархов!» — ибо ему постоянно приходится слушать про мужа, у которого он крадет жену, — стыд у Жени проявляется в многословии. Естественно, Порринджер не мог не сказать: «Ни одна женщина не стала хуже от хорошего траханья» — ценная информация, и как было бы славно, если б это было так.

Тем временем мне поручили осуществлять контроль за ЛА/ЗЕЙКОЙ — так обозвал Хант нашу операцию по подслушиванию. Не знаю, участвую ли я в комедии или в чем-то чудовищном? Можно ли считать человека ответственным за то, что он говорит во время полового акта?

Техника часто подводит. Хотя установленная аудиоаппаратура считается лучшей для такого рода записей и мы перехватываем разговоры из гостиной, из кухни, из столовой и из спальни, однако, когда Женя или Георгий стучат посудой или когда пружины на кровати начинают петь, получается прочерк. Финские Мики после каждой встречи отправляются в спальню, которую мы сняли на верхнем этаже, забирают пленку и возвращаются к нам в контору, где часами расшифровывают ее. Затем я правлю английский перевод, ничего не теряя в информации. Поскольку Кислятина на другой день тоже получает в Вашингтоне русскую запись и может сама решить, какая информация представляет ценность, я начинаю думать, нужен ли я вообще. Я довожу эту мысль до сведения Ханта, и тот заверяет меня, что я выдумываю.

«Продолжай выдавать материал», — говорит он мне.

У меня есть подозрение, что он посылает копии моих расшифровок парочке своих дружков в отделе Западного полушария.

Самое скверное, что навар минимальный. Вархов ходит в любовное гнездышко, чтобы забыть про свою контору, а Женя встречается с ним, потому что она «пленница экзотических переживаний». Мы много слышим об этом. Вархов на пленке выглядит еще большим громилой, чем мы предполагали: его предки были крепостными крестьянами, отец стал железнодорожником — водил паровозы, а он, Георгий, отличился, будучи молодым, хоть и не слишком образованным комиссаром взвода, пережил Сталинград и во время наступления Красной Армии на Берлин работал своего рода палачом или карателем от ГРУ. Настоящий мясник, по словам Жени, имевший дело «с мясом, костями, а теперь со мной». Голос ее звучит невесело, она часто говорит, что не умеет сдерживаться. «Я читаю о том, как ломаются женщины, но книги ни от чего не могут предостеречь. Ни Флобер. Ни даже Толстой. Чехов — пожалуй. Немножко. Но недостаточно. Достоевский — хуже всего. Мне ни к чему страдания избалованных женщин, терзаемых дьявольским поклонением плоти».

«Кто же дьявол-то? — возражает Вархов. — Я просто мужчина, попавший в немыслимо тяжелые обстоятельства. Я преклоняюсь перед твоим мужем за его ум».

«А больше всего ты преклоняешься перед моей волосней. Нравится то, что ты там вынюхиваешь? Борис это обожает. А ты — нет. Слишком всего боишься. Такой сильный мужик, а боишься. Грех-то там и сидит — в волосне».

Извините, Киттредж, но по подстрочному переводу, который делают Финские Мики, мне довольно сложно воспроизвести на приличном английском то, как выражаются Женя и Вархов.

Женя уже некоторое время называет Вархова некультурным. Я знаком с этим выражением благодаря Мазарову, но Гохогон, один из Финских Миков, уверяет меня, что русские воспринимают это как оскорбление: ты либо культурный человек, либо понятия о культуре не имеешь. Евгения Аркадьевна считает, что она опустилась, воспылав страстью к некультурному Вархову.

«У меня было пять тетушек, все были дамами, и все умерли. Они бы в обморок упали от одного твоего вида».

Его отклики на такие высказывания в расшифровке выглядят обычно так: «ВАРХОВ…(что-то бурчит)».

Любопытство мое возбуждено, и я прошу Гохогона дать мне прослушать пленку. И выявляется один любопытный момент. Женя, возможно, говорит грубости, но произносит их мягко, мелодичным голосом. А у Вархова в бурчанье звучит радость — так радуется гиппопотам, фыркая в грязи. «Хорошо», — произносит он хрипло, и звучит это как бурчанье.

«Я позорю мою семью», — говорит Женя.

«Хорошо».

«Ты настоящий пес».

«Хорошо».

«Ты свинья».

«Хорошо».

«Образчик алчности».

«Хорошо, хорошо».

Мне на ум приходит Пеонес. Есть между ними что-то общее? Или люди, примитивно жестокие, любят, когда их хлещут? Значит, существуют все же весы внутреннего правосудия!

«Говори же, говори, — просит он. — Я здесь, чтобы слушать».

«Это недостойно».

«Оʼкей».

«Недостойно обходиться так с моим мужем».

«Понятно».

«Ты вызываешь у меня отвращение».

«Не вызываю», — говорит Вархов.

«Нет, не вызываешь. Иди сюда. Ты мне нужен».

Вздохи, тяжелое дыхание, скрип пружин. Потом маниакальные крики. (Да, я все-таки слушаю пленку.) Не всегда можно разобрать, кто говорит.

«Наяривай же, наяривай. Ты — моя свобода, мое дерьмо!» — вскрикивает Женя. Да, это, безусловно, ее голос, и даже на пленке я чувствую, как она вырывается из своего болота и взмывает ввысь. Не знаю, должен ли я ей сочувствовать или возмущаться. Слушая пленку, я ощущаю сладостное подташнивание от ее страсти и думаю, не затронуло ли это во мне какой-то нерв, управляющий противоестественными желаниями.

Хант время от времени посещает меня, призывая подбирать самые пикантные куски.

«Ограничь свой выбор играми. Я хочу проткнуть Бориса в самое уязвимое место. Разговорчики про то, „какой у меня потрясающий муж“, не нужны. Черт побери, Гарри, мужчина способен простить жену, которая говорит о нем с любовником. Так что выискивай те места, когда она говорит: „Да всади ж поглубже, ты, чертов трахальщик“. Выдавай настоящую продукцию. Вырвем сердце у Бориса, этого бедного непонятого кагэбэшника, мерзавца, участника массовых убийств».

И я начинаю редактировать. Получается страшновато. Еще один пример в подтверждение тезиса К. Гардинер-Монтегю о существовании А. и О. Дай я себе волю, меня бы разодрали противоречивые чувства по поводу того, что я делаю, но Альфа взяла верх, Альфа, похоже, наслаждается хорошей работой, проделанной над омерзительным материалом. Правда, не весь он такой уж омерзительный. Честно, Киттредж, не могу сказать, чтобы меня не трогал низкий, грудной голос Жени. Вы можете себе представить, чтобы я признался в этом кому-либо, кроме вас? Однако ваш добрый пастор Хаббард должен покаяться: даже рыки Вархова, если их долго слушать, задевают какие-то струны: в этих рыках слышится нежность вместе с животной алчностью, среди грубых ругательств проскальзывает тоска. Кончая, — ладно уж, все вам скажу, — он выкрикивает: «Шлюха, свинья, грязная подстилка!» — невероятные, ужасные слова, а в ответ слышится ария экстаза. Не держи я себя так крепко в руках, я почувствовал бы себя совсем маленьким по сравнению с силой их похоти. Но у меня же есть Альфа, добросовестная, исполненная решимости боец-трудяга, это она руководит операцией. Становится даже скучно выискивать в записи «добротные места». С помощью Гохогона я отыскиваю соответствующие куски на пленке и склеиваю их. А потом слушаю, как музыку. Конечно, из этого не всегда выходит что-то путное. Тогда приходится прокручивать всю пленку и пытаться отыскать другие моменты, которые восполнили бы картину. Поскольку я не знаю языка, мой выбор часто приводит к бессмыслице, но, опуская одно, подсоединяя другое, я наконец получаю на пленке то, чего хочет Хант. Хотя он ежедневно жалуется, что я слишком долго вожусь, тем не менее старина Ховард, не любящий раскрывать рот, в конце концов проявляет достаточную широту души и хвалит меня за хорошую работу. А я доволен. Безнадежно запертая внутри Омеги частица моей души оплакивает Бориса, но правит бал Альфа. И в самом деле я целую неделю чувствую себя звукооператором или радиорежиссером. Ведь я создал интересное вокальное произведение. Клянусь, хорошо выполненная тяжелая работа обладает такой силой, что она придавливает укоры совести, как косилка траву. Во всяком случае, такое у меня впечатление, когда я работаю.

Теперь, конечно, встает вопрос, что делать с полученной продукцией. Хант, как и следовало ожидать, за то, чтобы подпалить Борису Мазарову пятки. Послать ему пленку, и, что бы потом ни случилось, мы в выигрыше. Даже если он решит это проглотить, ему с Варховым предстоит и дальше работать. Скорее всего Мазаров постарается отправить Вархова назад в Москву или же попросит, чтобы его самого отозвали. Словом, советской команде придется потрудиться.

Конечно, существует возможность шантажировать Вархова и заставить его работать на нас. Как и Мазарова. Может такая пленка настолько деморализовать его, чтобы он согласился перейти к нам?

Хант вполне разумно предполагает, что скорее всего мы станем для Бориса еще большими врагами. Халмар Омэли, снова прилетевший к нам из отдела Советской России, конечно, за то, чтобы перетягивать Бориса на нашу сторону. Кислятина нацелилась на это. Споры между Омэли и Хантом, должно быть, отражают то, что происходит в Центре между отделом Западного полушария вместе со Спячкой, с одной стороны, и отделом Советской России, с другой. Не стану больше занимать страницы этого письма перечислением споров, сценариев и лакун, а также параноидальных обвинений со стороны Омэли. Халмар каждый вечер встречается с Нэнси Уотерстон, и Хант уже не уверен, можно ли ей доверять. Un drole de tour[136].

Среди всего этого поступает следующая телеграмма. После расшифровки читаем — кому: ЛА/АСЬЕНДА. От: КУ/УПЫРЬ-1. ПОЗДРАВЛЯЮ ЛА/ЗЕЙКОЙ БЛЕСТЯЩАЯ ПОДРОП УДАЧИ.

«Подроп», Киттредж, означает «подрывная операция», сеющая панику в стане противника.

Хант на седьмом небе.

«Твой друг впервые признал нашу работу с тех пор, как ужинал со мной два года назад. — Он прочистил горло. — Ты ведь знаешь Проститутку, Гарри. Что за этим кроется? Он хочет подключиться?»

«Он не стал бы вам писать, если бы хотел отобрать это у вас», — предположил я.

Просто поразительно, Киттредж, как вдруг становишься экспертом. Я, который никогда не понимал Хью, теперь объясняю другим его действия.

«Так что же он хочет этой телеграммой сказать?» — спросил Хант.

«По-моему, он искренне вас поздравляет. Это же все-таки славная операция».

«Еще бы. — Хант не может до конца доверять мне, когда дело касается Хью Монтегю, а с другой стороны, я говорю именно то, что ему хочется слышать. Поэтому он склоняется к тому, чтобы верить мне. Потом все-таки качает головой. — Нет, эта телеграмма неспроста».

«А почему бы вам ему не позвонить?» — предлагаю я.

Он вздыхает. По-моему, ему неохота.

«Такой разговор требует красного телефона», — наконец произносит он.

Я вышел из кабинета Ховарда. Через пятнадцать минут он снова вызвал меня. Он так и сиял.

«Монтегю совсем не такой плохой, когда соизволит быть обходительным. Теперь он хочет с тобой поговорить. Хочет и тебя поздравить».

Когда я подошел к непрослушиваемому телефону, можете не сомневаться: Ховард все еще болтался в кабинете. Поэтому я не посмел закрыть дверь в кабину. Ваш дражайший супруг вместо приветствия произнес своим таким знакомым голосом из подземелья: «Скажи во всеуслышание, как ты рад, что мне это понравилось».

«Дассэр, — сказал я. — Я чрезвычайно рад, что вам это понравилось».

«Ладно, — сказал Хью, — хватит об этом. Телеграмма была просто поводом подозвать тебя к телефону. Я вовсе не в таком восторге от ЛА/ЗЕЙКИ. Она мало что даст. Мазаров и Вархов сделаны из твердого материала. Они никогда не перейдут к нам. Во всяком случае, это не моя игровая площадка. Я звоню в связи с тем, что у меня есть к тебе вопрос. Как бы ты отнесся к переводу в Израиль?»

«Вы же несерьезно! Это такой лакомый кусочек!»

«Не спеши. Правит бал там в значительной мере Энглтон. В качестве моего представителя работать тебе будет нелегко. Однако парочку позиций я за собой удерживаю. В МОССАДе не все до последнего влюблены в Матушку. Парочка израильтян больше склонна работать со мной».

«В таком случае мне, пожалуй, стоит над этим поразмыслить».

«Безусловно. К плюсу относится и то, что МОССАД — это бриллианты в разведывательной игре».

«Дассэр».

«Ты либо выйдешь из этой схватки мастером, либо сломаешься».

«Сломаюсь?»

«Будешь раздавлен. — Он помолчал. Поскольку я не откликался, он продолжал: — Это вотчина Энглтона. Тут нет вопроса. И ты будешь врагом Иисуса». — Он произнес «Хесуса», имея в виду Джеймса Хесуса Энглтона.

«Почему же вы предлагаете мне туда поехать?» — К сожалению, мне пришлось это прошептать, чтобы Ховард не услышал.

«Потому что ты можешь выжить. У Хесуса в руках не все карты. Несколько штук я оставил себе».

«Могу я подумать о вашем предложении?»

«Думай. Ты на развилке. Размышляй».

«Как нам снова связаться?»

«Позвони Розену. Он теперь мой раб Пятница. Позвони ему в Техническую службу по одному из обычных телефонов. Поболтай по-приятельски о чем-нибудь безобидном. Если ты решишь, что Израилю надо дать „зеленый свет“, брось как бы между прочим: „Как я тоскую по Мэну здесь, в Монтевидео!“ Об остальном уж я позабочусь».

«А если решение будет отрицательным?»

«В таком случае, милый мальчик, не употребляй кодовой фразы. Розену нечего будет мне передать».

«Дассэр».

«Даю тебе два дня на размышления».

И он повесил трубку, прежде чем я успел спросить его про вас, Киттредж. Да он бы ничего и не сказал.

Не стану описывать вам следующие сорок восемь часов. Я взлетал в небеса. Потом трясся от дикого страха. Энглтона боятся не меньше, чем вашего супруга, но к чести Хью и Энглтона надо сказать, что в управлении о них ходят легенды, хотя никто толком не знает, чем они занимаются.

В последующие два дня я познал в себе две вещи, дражайшая замужняя дама. Я увидел пропасть трусости и почувствовал ее зловоние и поднялся на дотоле неведомые вершины честолюбия. Даже вспомнил тот момент, когда вернулся к игре в поло. Кончилось дело тем, что я стал звонить Арни Розену в Техническую службу по открытому телефону, исполненный решимости сказать, как я скучаю по Мэну.

Однако стоило мне приблизиться к этой теме, как он оборвал меня.

«Забудь про отдых, — сказал он. — Твоя просьба об отпуске отклонена».

«Что?».

«Да».

«Почему?»

«О-хо-хо».

«Я не могу с этим смириться. Назови причину».

«Дело в твоей матушке. Твоя матушка препятствует твоей поездке в Мэн».

«Моя мать? Джессика?»

«Да».

«Но она не может этому мешать».

«Ну, есть причина, хотя не она принимает решение».

«А кто принимает решение?»

«Скажем, твой отец. — Пауза. — Да. Говоря схематично. — Снова пауза. — И человек, у которого ты должен был остановиться, глубоко сожалеет, что не может выслать тебе деньги на самолет».

Мне показалось, что картина складывается, но потом я уже не был так в этом уверен.

«Арни, вдолби мне все еще раз».

Ведь вполне возможно, что такое одолжение отработает в будущем. Розен лихо играл в эту игру.

«Ну, — сказал он и произнес „ну“ так, словно открывал передо мной дверь, — мне, например, никогда бы не разрешили отправиться в те леса».

«Почему?»

«Слишком они большие антисемиты в Мэне».

Этого было уже достаточно. Можно было считать, что ответ я сам найду.

«Да, а как там Киттредж? — спросил я. — Вы с ней помирились?»

«Да я бы хотел помириться, но она далеко».

«Как далеко?»

«Если подумаешь об Австралии, то ошибешься. Как и о Польше. Хотел бы я иметь возможность сказать тебе, где она». И он повесил трубку.

Двумя днями позже с дипломатической почтой прибыла коробка сигар «Черчилль». Внутри лежала карточка, надписанная безупречным мелким почерком Проститутки: «Твой грешный крестный». К тому времени я разрешил проблему. Подобно тому как некоторые называют Хью Проституткой, многие называют Матушкой. Но он не моя матушка, Джессика Силверфилд-Хаббард. Розен, несомненно, намекал на то, что я на одну восьмую еврей. А что там насчет моего отца? Розен сказал: «Говоря схематично». Значит, речь идет о политике управления. Ну конечно. Управление никогда не пошлет в Израиль еврея-куратора. Не знаю, родилось ли это решение в недрах управления или явилось следствием просьбы со стороны МОССАДа, либо же такая договоренность существует между двумя организациями. Во всяком случае, Киттредж, ваш несравненный Хью забыл, что во мне есть частица еврейской крови, пока отдел персонала не напомнил ему об этом. Должен сказать, Киттредж, что дня два-три меня забавляло считать себя иудеем.

С другой стороны, хотя я по уши занят ЛА/ЗЕЙКОЙ, мне трудно поверить, что я все еще в Уругвае. Должен признаться, у меня есть собственная философия. Я верю, что рожден для определенной цели, и буду стремиться к достижению ее, хотя не вижу ее и не могу ее назвать. Сорок восемь часов фабрика по производству сценариев работала в моем мозгу и подвела к выводу, что я должен принять сомнительное и, по всей вероятности, губительное для моей карьеры предложение, ибо мне суждено поехать в Израиль. А потом я вдруг обнаружил, что вовсе мне это не суждено. Я вылетел из седла по чисто формальной причине. И ЛА/ЗЕЙКА сразу перестала интересовать меня. Знаете, Киттредж, возможно, это и хорошо. Операция, похоже, разваливается не по дням, а по часам.

Дело в том, что Кислятина выиграла сражение. Ее решение восторжествовало. В результате операции мы должны попытаться получить перебежчика, и все сошлись на кандидатуре Вархова. Решили, что Мазаров, старый волк, окажется слишком труднодоступным, будет оскорблен таким предложением. И в резидентуре стали обсуждать, как подобраться к Георгию. Порринджер предложил устроить слежку за машиной Вархова на одном из такси ЛА/МИНАРИИ.

Рано или поздно Вархов остановится в каком-нибудь кафе пообедать, и тогда ЛА/МИНАРИЯ по радио вызовет Омэли и Гохогана, и они вместе с Порринджером и со мной подойдут к Вархову, вручат ему пленку с номером телефона и предложат прокрутить ее, когда он будет один. Эта встреча пройдет под лозунгом «Мы можем быть друзьями». Однако Халмару не нравится такой лобовой подход, и в этом его поддерживает отдел Советской России. Встречи, утверждают они, должны быть сведены к минимуму. Мы, конечно, можем послать пленку Вархову в русское посольство, но как мы узнаем, что он ее получил?

Я предлагаю воспользоваться одним из наших ключей к вилле и оставить пленку в любовном гнездышке Вархова. Если же он сменил замки, можно позвать слесаря. Минусом является то, что присутствие слесаря может привлечь внимание соседей. Если это произойдет, операция лопнет.

Конечно, как только мы отдадим пленку, любовному гнездышку придет конец. Я предлагаю послать ЛА/ВИНУ-1 (руководителя ребят-маляров и наиболее надежного парня) на виллу с нашими ключами. Мы можем это сделать, узнав через ГОГОЛЯ, что машина Вархова стоит на улице позади русского посольства. ЛА/ВИНЕ-1 нужно лишь испробовать замок. Проверить, открывает ли ключ, и тотчас уйти. По крайней мере мы будем знать, можно ли открыть дверь.

Прекрасно. Моя идея проводится в жизнь в пятницу днем, и мы узнаем, что замок не сменили. Значит, после уик-энда мы осуществляем задуманное. К этому времени мы уже знаем: сколько бы раз в неделю Вархов ни посещал нашу виллу на калье Фелисиано Родригеса, обеденный перерыв в понедельник он всегда отводит для свиданий (потому что, как поведала нам пленка, он проводит уик-энды со своей женой и его от нее уже просто тошнит!). Соответственно мы решаем оставить пленку вместе с магнитофоном на столике в прихожей. В сопроводительной записке будет указано место и время встречи. В знак согласия Вархов должен на месте записки оставить пустой лист бумаги. Записка благодаря Халмару составлена на безупречном русском. Действуем мы исходя из вполне определенной концепции. Георгий всегда появляется в «доме любви на улице Фелисиано Родригеса» (как мы не без чувства превосходства и неловкости именуем теперь театр операций) за полчаса до Жени. Не желая, чтобы шофер видел ее, Вархов отсылает лимузин назад в посольство. Женя приезжает на такси и останавливается в квартале от виллы. Затем идет к дому. Тем временем Георгий, приехавший за полчаса до нее, успевает раздеться — он голоден, как русский медведь. Но она не спешит. Иногда она даже заставляет его снова одеться.

«Все должно быть на равных», — говорит она.

Страшно увлекательно, но главное — у нас есть полчаса, когда Вархов будет один.

Наступает утро понедельника. Подарок от нашего управления положен на столик в передней, и Гэтсби, которого меньше всего способны узнать наши русские знакомые, сидит в такси и ведет наблюдение в полуквартале от виллы. Через четверть часа Георгий в положенное время входит в дверь. Десятью минутами позже он оттуда выходит. Явно вспотевший. И начинает прохаживаться по улице. Постепенно удлиняя расстояние, он доходит до того места, где в такси сидит Гэтсби. О Господи, Георгий узнает его! Останавливается на тротуаре, раскланивается с Гэтсби, потом сует большой палец в нос и шевелит остальными пальцами, а потом, сжав их в похожий на молот кулак, изо всей силы ударяет по крыше такси, так что в металле остается заметная вмятина. Тут он видит Женю, идет к ней, и они вместе входят в дом. Гэтсби, в свою очередь, взмокнув от пота, ждет в такси и пререкается с шофером по поводу стоимости нанесенного ущерба. Через полчаса Женя, крайне расстроенная, выходит из дома вместе с Георгием, и они останавливают такси. Гэтсби пытается следовать за ними на дозволенном правилами расстоянии, но на перекрестке, воспользовавшись тем, что горит красный сигнал светофора, Георгий велит шоферу своей машины проехать задом ярдов сто, выскакивает из такси, оставляет вторую вмятину на машине Гэтсби и быстро вскакивает в свое такси. Думаю, понимая, что таиться уже ни к чему, Вархов высаживает Женю на проспекте Рамбла, не доехав одного дома до ее высотки, и возвращается в посольство, у ворот расплачивается с шофером и грозит кулаком Джею Гэтсби, когда тот проезжает мимо.

Нельзя исключить вероятность того, что Вархов обратится в полицию с жалобой на то, что в его квартире были взломщики, но на это потребуется время. Итак, лишь только прибыл Джей, меня посылают с Гохоганом посмотреть, как выглядит собственность дона Боско. Кошмар! Во-первых, Георгий сломал ключ и оставил его в замке входной двери, чтобы мы не могли попасть внутрь. По счастью, есть черный ход, про который он в своей ярости забыл, и у нас есть ключ. Георгий потрудился на славу. Кровать с четырьмя столбиками разломана, магнитофон разбит вдребезги, пленка снята с катушки и гирляндами свисает из унитаза и кольцами лежит на полу ванной, словно груда червей, в гостиной вся обивка содрана с мебели, на паре стен вмятины в штукатурке (от его кулаков-молотов) — в общем, дальше можно не продолжать. Я чувствую, как пылает пламя русского сердца в холодной русской зиме. Я шучу и в то же время не шучу. Это приоткрыло мне причину страха, какой испытывают европейцы перед страстями варваров с Востока.

Естественно, никакой надежды на то, что Вархов перейдет к нам, не осталось. Хант, поддерживаемый отделом Западного полушария и Спячкой, утверждает, что о переманивании Вархова и речи не шло, и нам остается провести уничоп — операцию по уничтожению. «Главное — быстрота», — телеграфирует он и получает «зеленый свет». Терять нам почти нечего. Копии пленки пересылаются Мазарову в посольство и доставляются в высотку, на его квартиру. Во время приема в шведском посольстве третий экземпляр пленки кладут Мазарову в карман пальто. Следуя приказу посла Вудворда о том, чтобы лишь персонал Госдепа присутствовал на приемах, никого из нас не пригласили, но Порринджер знает уругвайку, которую шведы нанимают работать в гардеробе во время приемов, и, выложив ей сумму, равную половине ее недельного жалованья, он уговорил девушку подложить пленку. Все, конечно, делается на крайне низком уровне, но это уже не имеет значения. Только умножая наши усилия, можно быть уверенным, что Борис получит товар. Причем никаких записок. В этом теперь нет необходимости. Пусть Мазаров с Варховым выясняют отношения.

А мы сидим и ждем. Дни идут. Никаких видимых результатов. Тут русские оповещают нас о приеме в честь Евгения Евтушенко, молодого и, судя по всему, смелого в своих высказываниях русского поэта. В информации о нем говорится, что Евтушенко выступает со своими стихами на стадионах в Москве и Ленинграде перед двадцатитысячной аудиторией. Хотя он не певец, по популярности его можно сравнить разве что с Элвисом Пресли. Приглашается весь персонал американского посольства — указано в приглашении. И Вудворд считает себя обязанным, помимо своей тяжелой артиллерии, прихватить Ханта, Порринджера, Кирнса, Гэтсби, Хаббарда и Уотерстон. Поскольку здесь сейчас середина зимы, прием проходит в доме, в достаточно официальной обстановке, напоминающей царские приемы.

Вархов и Мазаров стоят среди хозяев. Между ними Женя и толстуха госпожа Вархова. Они немного нервничают, но и мы тоже. Когда Гэтсби и его жена Теодора проходят мимо Вархова, он щелкает каблуками. Могу поклясться, что Мазаров подмигнул мне, или, может быть, это нервный тик? Женя, раскрасневшаяся, готовая вот-вот расплакаться или рассмеяться, хотя и сама не знает, что это будет, выглядит красивее, чем когда-либо на моей памяти. Извините за прямолинейность следующей мысли, только мне подумалось, что стыд украшает человеческую плоть. Выставленная на всеобщее обозрение, Женя тем не менее торжествует. Где бы вы ни были, Киттредж, не злитесь за это.

В разгар вечера Евтушенко попросили почитать стихи. Он почти такой же высокий, как я, и недурен собой. Фигурой похож на лыжного инструктора. Стихи он читал громким голосом, словно молодой баритон, исполняющий речитатив. Русские слова произносил эффектно, нараспев. Но слишком напыщенно. Тем не менее глаза у Жени сверкают, как бриллианты.

«Это новая одухотворенная сила в русском народе», — доверительно говорит она мне, точно я вовсе не способствовал ее падению.

Позже бельгийский посол шепнул Ханту, что у Жени роман с Евтушенко.

Не уверен. Евгений Евтушенко — малый что надо. Говорит на режущем слух английском, упорно преодолевая языковые трудности. Отводит меня в сторону и спрашивает, далеко ли я плаваю.

«Ну, мили две», — говорю я.

«Могу плыть десять. В ледяной воде. — Глаза у него голубые, дикие, и он смотрит в упор, вкладывая во взгляд всю силу воли, словно хочет подчинить тебя ей, а на самом-то деле хочет всего лишь твоей дружбы. Если он чего-то добивается, то я не знаю чего. — Вас интересуют венчальные обряды?» — спрашивает он меня.

Я пожимаю плечами.

«В Сибири удивительный обряд венчания. В Сибири жених писает в стакан. Невеста пьет мочу. Дикари, да?»

«Звучит немного некультурно».

До него не доходит, что я произнес русское слово «некультурно».

«Дикари — да, но мудрые — да. Да! Ведь что такое брак для бедных людей? Ребята, мокрые пеленки, какашки. Вонь. Хорошая жена должна с этим жить. Потому такой и обычай в Сибири. Хорошее начало для брака».

«Несправедливо это, — говорю я. — Жених ведь не пьет мочу».

«Согласен. Я согласен. Несправедливо к женщинам. У вас чувство справедливости завтрашней эры. Разрешите пожать вашу руку. Я вас приветствую».

И Евтушенко пожал мне руку, глядя безумными глазами мне в глаза. Я понятия не имел, талантливый он поэт или нет. Новый любовник Жени — весельчак кагэбист или просто сумасшедший? Я даже не знал, в курсе ли Евтушенко, какая каша тут заварена. Но он заставил меня, этот сукин сын, почувствовать себя дешевкой, а как это у него получилось, понять не могу.

Киттредж, я до того по вас скучаю, что расплакался бы над своим пивом, если бы любил привлекать к себе внимание, как Евгений Евтушенко.

С любовью

Гарри.

34

Через две-три недели после того, как я отослал Киттредж свое письмо от 1 июля, на адрес отеля пришло мне письмо со штампом Арлингтона, штат Виргиния. В конверте не было записки — лишь ключ, завернутый в папиросную бумагу. На следующий день пришло другое письмо, со штампом Джорджтауна, там лежала гербовая бумага арлингтонского банка, на которой был написан номер ящика для хранения ценностей в сейфе. В третьем конверте была квитанция на первый взнос, внесенный за ящик, и памятка о том, что взносы должны делаться поквартально. А через два-три дня дипломатическая почта наконец привезла мне письмо от Киттредж с обратным адресом, на котором, как всегда, стояло имя Полли Гэлен Смит.

26 июля 1958 года

Любимый мой Гарри!

Я вернулась в Джорджтаун и через два-три дня отбываю в Мэн. Теперь вы получили ключ и номер ящика в сейфе, поэтому довожу до вашего сведения, что, когда вернетесь в Вашингтон и вскроете ящик в Арлингтоне, вы обнаружите там в конверте около тридцати бобин 35-миллиметрового негатива, в каждой бобине от десяти до двенадцати кадров. В этом микрофильме — ваши письма ко мне. Я предлагаю вам проделать то же самое с моими письмами и положить их в ящик в одном из сейфов Монтевидео, пока вы не приедете в Штаты, где и поместите их в арлингтонском укрытии. В промежутке вы, конечно, должны платить за аренду п/я. Это стоит делать. Со временем, когда мы оба с вами постареем, письма, возможно, будут достойны опубликования. Те части, где не говорится о личном.

Гарри, вы и представить себе не можете, как близка была ваша корреспонденция к уничтожению. В каморке возле маленькой спальни, где вы иногда ночевали, я сумела отодрать плинтус и незаметно снова его прибить. За доской достаточно места, и когда я заберу вашу почту, то накрепко прибью плинтус. Конечно, проще — хотя и недолго — было бы хранить ваши послания между страницами какой-нибудь книги или журнала из тех, какие Хью никогда не возьмет. Например, «Азбука вязания». Или нечто подобное. Конечно, когда подшивка «Вог» за последний месяц слегка разбухала, я извлекала из нее все ваши страницы, отдирала верный плинтус, засовывала туда письма и снова прибивала доску.

Хью, однако, обладает антеннами, которые проникают бог знает в какие глубины, так что он то и дело заставлял мое сердце тревожно биться. Однажды он даже взял тот самый экземпляр «Мадемуазель», в котором лежало ваше последнее письмо, свернул его в цилиндр и этим импровизированным фаллосом стал постукивать себя по ляжке, потом швырнул журнал на пол, так и не раскрыв, и взял со столика буклет о скалолазании. Я была на волосок от гибели. У меня было ощущение, словно я попала в остросюжетный фильм. А потом Хью целый уик-энд ходил по дому с молотком и проверял все доски и планки. Можно поздравить меня с хорошим чутьем. Хвала Всевышнему, как раз за неделю до этого я подкрасила гвозди на моем плинтусе. Не могу решить, предчувствовала ли я ходы Хью или же он реагировал на микроскопические перемены в доме. Так страшно жить с человеком, у которого чутье как у кошки. И в то же время это щекочет нервы и, безусловно, помогает переносить скверный, хоть и такой мужской (фу!), запах «Курвуазье» и сигар «Черчилль» в дыхании Хью. Курение сигар — самое большое оскорбление, какое мужчина может нанести женщине. Если у вас когда-либо будет жена и вам захочется избавиться от нее, попыхтите в ее антикварной кровати одной из этих гигантских скруток табака. До чего же очевидны человеческие пороки!

Я отвлекаюсь, но эти дни я очень рассеянна. Прошло всего две недели с тех пор, как я вернулась домой, а через десять дней мы возвращаемся в Крепость, где я намерена пробыть все лето с Хью или без него. В данный момент мне необходим воздух Мэна больше, чем муж, так как — Господи! — Кристофер за мое отсутствие ужасно сдал. Он то и дело просыпался от страшных кошмаров — я думаю, это была реакция на то, что переживала его мать за тысячи миль от него, — и теперь мой мальчик стал ужасно бледным, и вид у него нездоровый, точно ему не полтора года, а десять лет и он пережил нервный стресс. Его мать тоже чувствует себя постаревшей. Работа, которую я выполняла, преподала мне один страшный урок. Все может пойти наперекосяк! Поэтому мне уже больше не доставляет порочного удовольствия прятать ваши письма в доме Хью. Слишком серьезными могут быть последствия. В результате работы над Проектом я от веры в счастливый по большей части исход перешла к ожиданию худшего.

А худшее, как я обнаружила, превращает в мусор лучшее, что в тебе есть. До чего же я была наивна, если только сейчас это обнаружила! Но все-таки обнаружила, а ваши письма, ваши любимые письма, все это время озорно согревали меня и давали моему замужеству возможность жить. Физически я всегда испытывала нечестивую страсть к Хью — я не знала других мужчин, но едва ли можно найти такого, который больше поклонялся бы фаллосу. (Он точно машина, сотворенная Богом!) Это прекрасно для такого замороженного куска стали из Новой Англии, каким являюсь я, но помимо того существуют его смердящие сигары и его ледяная сосредоточенность на чем угодно, кроме меня (пока я снова не вхожу в сферу его внимания). И эту ситуацию разбивали ваши письма, которые были нежным лекарством, поднимавшим мне настроение. Я чувствовала, что могу немножко предавать Хью, оставаясь ему верной.

Это игра дьявола. Знаете, я верю в брак. Я считаю, что обет, который даешь Богу, столь же обязательно соблюдать, как и юридически оформленные договора во всем корпоративном и индустриальном мире. Договора можно нарушать, но не слишком часто, иначе болезни общества достигают критической стадии. По аналогии я считаю, что, если нарушается слишком много обетов, Господь меньше общается с нами. Так что брак для меня священен.

Словом, я готова была сказать: «Люблю вас, и прощайте», но разве могла я так огорчить вас из-за уз, налагаемых браком, и не рассказать о том, что произошло во время работы над Проектом! Мною владеет странное чувство; я просто обязана рассказать вам нечто столь же секретное, столь же для меня важное, иначе я нарушу невысказанную клятву, которая связывает нас. Это обязательство сковывает меня не меньше, чем обет в браке. Я умудряюсь идти сложнейшими путями, верно ведь, но я очень похожа на отца: с одной стороны, стремлюсь к абсолютному познанию, а с другой — не склонна к общению. Мой отец разрешил эту дилемму, вобрав всего Шекспира в свой вместительный мозг и снобистски существуя потом за счет своего ученого достояния. Боюсь, это было довольно дерьмовое существование (прости меня, папа!), но, вполне возможно, он был способен навлекать дурные силы на людей. Говорила ли я вам когда-нибудь о том, что в Крепости есть призрак — Огастас Фарр? Он посещал меня и — этого я никогда никому не говорила — в первый раз явился в ту пасхальную ночь, когда папа читал нам «Тита Андроника»: «Лавиния же таз меж двух обрубков/Возьмет, чтоб кровь преступную собрать…»[137]

Помните? Я слушала как завороженная. Мне ясно представилось, что у меня вместо рук обрубки, держащие таз, где лежит голова моего возлюбленного Хью. Вы по какой-то причине маячили в глубине. Это навело меня на мысль, не вы ли были палачом, — представить себе вас в подобном обличье так нелепо, ведь я всегда считала вас самым привлекательным молодым человеком из моих знакомых, почти таким же красивым, как Монтгомери Клифт[138], и таким серьезным, таким застенчивым, таким целеустремленным. Главное, в ту пору вы еще не сформировались. Спасло вас то, что вы понятия не имели, как нравились женщинам, иначе вы бы не вылезали из постелей — боюсь, именно так вы и провели эти полтора года, блуждая по уругвайским публичным домам. Ну вот, я опять начинаю на вас нападать, а это, как я уже поняла, опасный признак. Думаю, это от страха, который я испытываю при одной мысли, что собираюсь вам рассказать. В ту далекую пасхальную ночь я пережила нечто ужасающее. Огастас Фарр, или его злой дух, или кто там он был, залез в Крепости ко мне в постель и творил со мной нечто ужасное. Я чувствовала себя грязной повитухой шекспировских затей и низменных поступков. Меня переполняла жажда крови, во рту кишели крошечные обитатели подземного мира. Помните, как днем я рассказывала вам, что мы с Хью красиво, по-итальянски решили наши брачные проблемы? А ночью Огастас Фарр приобщил меня к темным и зловонным глубинам секса, в которых тоже таится красота, и я поняла, чем мы с Хью занимались в действительности, в то время как я оставалась девственницей. Позже тем же летом в нашу брачную ночь в Крепости Хью наконец формально и кроваво лишил меня невинности, и мне посчастливилось кончить вместе с ним — спазм, прыжок ввысь, и снова прыжок ввысь, сопровождаемый спазмом, а Хью, как горный козел, перепрыгивал с вершины на вершину и умело проваливался в пропасть — это порождает чувство необыкновенное. Да, я, возможно, причиняю сейчас вам боль, дорогой Гарри, но я расплачиваюсь наличными и, исповедуясь, исповедуюсь уж до конца. Так вот в последнем долгом, бесконечно долгом взлете кончал, переплетая со мной и с Хью свое дыхание и ноги, Огастас Фарр. Моя ненасытность, должно быть, вызывала его к жизни — ненасытность столь же глубокая, как похоть и эрудиция, таящиеся в моем отце. Я никогда не знала, что доброе и порочное могут общаться друг с другом с такой силой и в таком танце.

Долгое время я считала, что Огастас Фарр не решится снова появиться, во всяком случае, после той свадебной ночи, но, по-моему, ему удалось скрепить своей подписью наш брак. Брак, безусловно, затрагивает в человеке много слоев, поэтому говорить, что Фарр наложил злокозненный отпечаток на взаимоотношения супругов, значило бы излишне все драматизировать. С другой стороны, нельзя игнорировать наличие дольки чеснока в свадебном торте!

В следующий раз Фарр появился, когда я была на шестом месяце беременности в 56-м году и мы с Хью проводили отпуск в Крепости, и появился он, конечно же, в ту августовскую ночь, когда мы с Хью устроили сексуальное совещание. Назовем это так, потому что Хью был несколько озадачен моим большим животом. Полли Гэлен Смит как-то сказала мне, что занималась любовью даже накануне рождения ребенка — до того она помешана на сексе! — но у нас с Хью было не совсем так. Словом, мы устроили совещание. В ту ночь, о которой я рассказываю, я чувствовала себя, однако, самой толстой наложницей в серале, начисто лишенной любви. Помнится, мне даже хотелось, чтобы кто-то подсмотрел нас с Хью.

Мое подспудное томление, должно быть, передалось моему партнеру, потому что мы вдруг перестали совещаться — и Хью, и я обезумели от желания, и я чувствовала, как шевелится малыш, неотъемлемая часть нас обоих. Потом вдруг мы были уже не вдвоем. Появилось чье-то злое присутствие. Тишина ночи зазвенела сладострастием. Мне нелегко рассказывать об этом даже сейчас, но перед моими глазами возникали красные (вернее, огненные) видения человеческой деградации, я слышала крики наслаждения, эхом доносившиеся из глубины зловонных колодцев. Огастас Фарр был со мной, как и мой муж, и неродившийся ребенок, и участвовал в наших сатурналиях. Я чувствовала, что, если сейчас не остановиться, я лишусь моего будущего ребенка. Помнится, я подумала: «Это же всего лишь мысль», ибо я была невероятно возбуждена и не хотела останавливаться, и мы с Хью полетели куда-то в пропасть под его громкий, нечеловеческий крик. Тут я разрыдалась, так как знала, что Огастас Фарр все это время был с нами. Мне не хотелось этому верить, и я с трудом могу об этом писать — рука так и дрожит, — но Огастас украл… не стану писать имя моего дорогого мальчика. Он очень странно ходит, и я порой думаю, что это дьявол заставляет его прихрамывать. У него слегка вывернута вовнутрь правая ножка, а вторым его крестным является Аллен. Мы ведь решили иметь двух крестных — одного для Альфы, другого для Омеги. Кристофер, когда вырастет, сможет выбрать одного из вас. А пока из двух крестных только вы знаете, что есть другой. Пожалуйста, не чувствуйте себя оскорбленным. В моих мыслях вы стоите ничуть не ниже Аллена.

В общем, на сей раз больше о Фарре я говорить не буду. Могу лишь заметить: меня не покидает предчувствие, что потусторонний мир духов весьма тесно связан с нами, и, как бы это ни было иррационально, я чувствую, что благополучие Кристофера зависит от моей верности Хью. И я пришла к выводу, что моя верность ему подрывается вашими письмами. Они приводят к тому, что я постепенно влюбляюсь в вас.

С того момента когда я впервые увидела вас в гостиной моих родителей в Крепости, частица меня знала, что мы могли бы вместе шагать по жизни и нам было бы удивительно уютно и душевно спокойно друг с другом. Понимаете, я всегда любила вас, но считала, что вы будете лишь обогащать мою преданность Хью.

Однако за последние два года ваши письма украли кусочек моего сердца. Вы мне разонравились, я возненавидела вас, стала чувствовать невероятную ревность и — самое скверное — терзаться предчувствием нашей сексуальной тяги друг к другу. Короче говоря, — как мне противны эти выражения, потому что они так точны и не оставляют иллюзий! — я хочу тебя, да, это грязное желание стальным катком прокатывает по моим попавшим в тупик чувствам — тем, которые всецело принадлежали Хью. А теперь ты их еще и стимулируешь. Альфа и Омега пришли к новому соглашению, и я узнала, что значит плотски любить двух мужчин одновременно. Плохо уже, когда Альфа любит одного, а Омега — другого, это обычное человеческое состояние. Даже более или менее естественно (хотя это одна из козырных карт дьявола), что мы можем любить одного человека благодаря Омеге и другого благодаря Альфе. Но у меня такое чувство, что ты завладел ими обеими. Мои бедные Альфа и Омега достойны порицания, ибо каждая из них наполовину влюблена в тебя, и этого достаточно, чтобы я потеряла равновесие.

Гарри, представляешь ли ты себе, какое значение имеет для меня Хью? Та часть меня, которая несвободна от желания блистать в свете, вынуждена считаться с тем, что он меня наделяет властью и возможностями. Я создана для вращения в высших слоях общества. (Мой отец, на которого я похожа как две капли воды, превратился в невыносимого помпезного педанта, когда понял, что его имя больше не гремит в залах с высокими сводами.) Возможно, я даже хуже его. А у мамы, пожалуй, были еще большие амбиции, хоть она их и хоронила в себе. Иначе как бы она могла так рехнуться?

Вот я и взялась за Проект. Могу сказать, что он касался манипулирования людьми и контроля над ними. Методы его осуществления вскоре стали жесткими и неприятными. Технической службе не поздоровилось бы, если бы это стало достоянием публики. Собственно, Хью и Аллен настолько боялись, как бы не произошло чего-то непредвиденного, что решили испробовать эти методы в контролируемом месте — иначе говоря, у союзника нашего правительства. И знаете, где? В Парагвае. Так что я находилась, по всей вероятности, меньше чем в тысяче миль от Монтевидео. Ты мне снился каждую ночь, я так тебя хотела, лежа в пустой кровати и ужасаясь тому, что мое чрево — да, именно чрево — готово проявить такую нелояльность к Хью. Как я ненавидела тебя за то, что ты стал посещать эти низкопробные бордели! Я знаю, что это так. Раза два я чуть не купила билет и не полетела к тебе на уик-энд. Вот до чего дошло дело пониже пупка. Хью приезжал навестить меня и решил, что попал в объятия дикарки.

Во всяком случае, ты понял, общаясь с Шеви, и с Либертад, и с Варховым, и с Женей, сколько похоти таится в нашем лоне (мне нравится это слово!). Я обнаружила, какая я, по сути, жесткая. Один человек, один из наших подопытных, погиб в Парагвае, и мне — правда, это произошло не по моей вине: я проводила сопутствующие опыты — не стало тошно, а ведь я должна была бы что-то почувствовать. Мы все-таки живем морально в крайне ограниченных рамках. Стремясь победить противника, мы сами творим зло, и у меня такое чувство, что я тоже этим занимаюсь. Только это мне ничем не компенсируется. Наш эксперимент провалился. Погубила ли я свою душу?

Ответ выглядит довольно любопытно. Как я уже говорила, я чувствую, что постарела на десять лет и совершенно выхолощена. Поэтому, вернувшись в Джорджтаун, я немедленно решила принять определенные меры. Поскольку я повела смелую игру и она дала отрицательные и неприятные результаты, патина провала может навсегда лечь тенью на мою карьеру.

Соответственно я приняла два решения. Я пошла к Аллену Даллесу и попросила откомандировать меня. Хочу попытаться написать главный труд моей жизни — про Альфу и Омегу. Он дал мне — по-моему, не без облегчения — свое благословение, и я отбыла в Мэн, где буду работать весь год, и, по всей вероятности, ближайшие годы тоже. Чего бы это ни стоило, говорили мы в Парагвае, делая свое омерзительное дело.

Таково мое первое решение. А второе: я решила перестать в мыслях жить с тобой. Я подразумеваю под этим, что переписка прекращается. Затем, хоть мне и очень хотелось сохранить твои письма, я решила, что это слишком опасно. Если Хью когда-либо их обнаружит, моя жизнь будет разбита. (Поскольку я повинна в том, что разбита жизнь по крайней мере одного латиноамериканца, на меня ведь может пасть страшная расплата.) А кроме того, у меня появилась, как у алкоголика, привычка получать твои письма. Ответ один: действовать не раздумывая. Все твои письма пойдут в бумагорезку.

Когда же дошло до дела, я не смогла уничтожить все, чем ты меня одарил. Тогда я воспользовалась своим служебным оборудованием (на котором я теперь набила руку), сняла на микропленку весь плод ума, души и нюха Гарри Хаббарда для Уругвая и для себя и положила пакет в твой новый ящик. А затем измельчила всю толстую пачку — почти целую картонку — писем, присланных тобой за последние двадцать месяцев на почтовой бумаге, купленной в десятицентовке. После этого мне стало так паршиво, что я повела себя крайне необычно — отправилась после работы в бар, села у стойки, дрожа от сознания, что сижу в публичном месте (все еще сказывается студентка Рэдклиффа), и опрокинула две порции чистого бурбона, потом поднялась и вышла, удивляясь, что никто ко мне не пристал, приехала домой и объяснила присутствие виски в дыхании тем, что выдался чертовски тяжелый день. Когда я попыталась поцеловать Кристофера, он заплакал.

Ну вот. Я чертовски серьезна в своем решении, Гарри. Больше мы не переписываемся и не общаемся, и я не стану встречаться с тобой, когда твоя командировка кончится и ты вернешься в Вашингтон. Молись, чтобы я хорошо поработала в Мэне. Интуиция не подсказывает мне, как долго мы продержимся друг без друга. Чувствую, что не один год. Может быть, мы никогда не увидимся больше. Я не отказалась бы от тебя, если бы не полюбила. Пожалуйста, поверь мне. Я должна держаться данного обета. Несмотря ни на что, я верю, что Господь истекает кровью, когда мы нарушаем наши клятвы.

Люблю тебя.

Прощай, дорогой мой человек.

35

Это было последнее письмо, которое я получил от Киттредж в Уругвае. Многие месяцы я буду просыпаться с неприятным чувством, с каким просыпаются люди, перенесшие беду и не сразу осознающие, что же случилось. Они знают лишь, что кого-то больше нет. А потом память все проясняет, как при виде палача, появившегося в дверях.

Киттредж сказала, что любит меня. От этого становилось еще хуже. Я оплакивал бы ее не меньше, будь она моей невестой. Работа мне приелась. Переписка с Киттредж позволяла думать, что наша резидентура в далекой стране делает какую-то частицу мировой истории. А сейчас это стала просто резидентура в далекой стране. Лишившись аудитории, я стал даже как-то меньше понимать. Каждое маленькое событие уже не имело своего места в разворачивающемся сценарии. В отчаянии я принялся писать дневник, но это тоже было просто регистрацией событий, и я бросил этим заниматься.

Пытаясь выбраться из подавленного состояния, я использовал накопившийся отпуск и поехал в Буэнос-Айрес и в Рио. Я шагал без устали по оживленным городам и пил в элегантных коктейль-барах и за высокими, сбитыми из досок столами в дымных, парных забегаловках. Я путешествовал как призрак — без столкновений и встреч. Посещал знаменитые публичные дома. И впервые почувствовал отвращение к мужчинам на губах проституток. Вернувшись в Монтевидео, я отправился вверх по побережью в Пунта-дель-Эсте и попытался играть, но обнаружил, что я слишком большой скопидом. Все мне приелось, хотя я и не мог бы с уверенностью сказать, что это так. Я даже провел ночь с Салли.

Шерман Порринджер и Барри Кирнс закончили свою работу в Уругвае и возвращались в Вашингтон за новым назначением. Начались прощальные вечеринки. На одной из последних, за четыре дня до отъезда Порринджеров, Салли сказала мне:

— Я хочу заехать к тебе.

— В предстоящие годы?

— Завтра вечером, в семь.

Она родила мальчика, который — хвала Всевышнему! — был как две капли воды похож на Шермана.

— Да, — сказала она, — что было, то было, и я хочу видеть тебя. Тряхнем стариной. — Она обожала клише.

Так мы в последний раз сразились на кровати в моей комнатенке. Салли все еще злилась на меня и вначале лежала неподвижно, но практицизм взял свое. Недаром она любила играть в бридж. Никогда не пропускай, если можешь сыграть.

В какой-то момент я обнаружил, что прислушиваюсь к звукам, которые мы издаем, и понял, что сравниваю их (причем весьма критически) с дуэтом Жени Мазаровой и Георгия Вархова в момент оргазма. У меня даже мелькало в мыслях, что Советы записывают меня и Салли. Это на день-два подняло мое настроение. Успеют ли русские расшифровать пленку и вручить ее Шерману до отъезда? Сможем ли мы с Порринджером перебросить мостик через нанесенную рану и попрощаться публично? Мы обязаны сделать это ради Мазарова и Вархова, которые продолжают демонстрировать свою способность работать вместе (поскольку ни один из них не уехал в Москву).

После отъезда Порринджера и Кирнса на их место явились новые люди (которые всячески выказывали мне почтение как человеку знающему и ветерану). Потом у Ховарда Ханта случилась беда. Однажды вечером, когда они с Дороти были в загородном клубе в Карраско, дежурный офицер позвонил из посольства и сообщил, что у Ховарда умер отец. Хант утром вылетел в Хамберг, штат Нью-Йорк, и вернулся очень мрачный. Я искренне полюбил его. Он был в горе, и я был безутешен. Его общество доставляло мне сейчас удовольствие. Любой из нас мог служить утешением для другого. Я стал немного лучше понимать Ховарда. Однажды рано утром я приехал в Карраско с парой экономических анализов по Южной Америке, которые, как я полагал, Хант вручит Бенито Нардоне, и Хант предложил мне прогуляться, пока готовят завтрак. Напротив его виллы находился католический лицей. Дочери Ханта в белых блузках с широкими черными бантами как раз входили в дверь лицея в сопровождении гувернантки-аргентинки. Хант помахал им и сказал мне:

— Надо очень любить женщину, чтобы ради нее принять католическую веру. — Уголки его рта опустились. — Мой отец все никак не мог привыкнуть к тому, что сын стал католиком. — Ховард пожал плечами. — Там у нас, в Америке, это очень остро воспринимается. Антиримские настроения, так бы я сказал.

— Возможно.

— Ты можешь поверить, это даже в нашей области сказывается! При принятии решения о назначении.

— Ну, надеюсь, это не так, — сказал я.

Он вздохнул. У него не складывались отношения с послом Вудвордом. Я так никогда и не узнал, откуда у Ховарда капитал — от умело вложенных гонораров за его ранние романы или же деньги принесла ему женитьба на Дороти. Так или иначе, он, безусловно, жил лучше среднего шефа резидентуры, и посол Вудворд с наслаждением критиковал его за это в Госдепартаменте, а оттуда критика поступала в управление. Ханту дали понять, что его образ жизни слишком широк для человека, который является всего лишь первым секретарем посольства.

В прошлом году я послал бы Киттредж не одно письмо с описанием неожиданных поворотов, какие принимала эта канцелярская игра. Однако пребывать в депрессии, как я обнаружил, все равно что расположиться на мраморном полу банка. Резкие звуки звучат как шепоток, эхо доходит яснее, чем речь, и тебе всегда холодно. И хотя я держал сторону Ханта в этой заварухе и даже хотел, чтобы резидентура восторжествовала над дипломатами, ни на что большее я не был способен.

Тут нас посетил Дж. К. Кинг, начальник отдела Западного полушария, и заперся с Хантом. Всякий, кто трудился на виноградниках отдела Западного полушария (которые простираются от Мексики до Аргентины), не мог не подцепить хотя бы двух-трех историй про Дж. К. Кинга. Я, например, уже знал от Порринджера, что полковник потерял глаз на пляже в Уте, заслужил Почетную медаль конгресса и сколотил состояние после войны. Вот что рассказал мне Порринджер: «Кинг решил, что жителям Бразилии нужны презервативы. „В Бразилии нет спроса на противозачаточные средства, — говорили все ему, — это католическая страна“. Ну а Кинг был настолько упрям, что пошел против осторожных денежных мешков и построил первую фабрику по производству презервативов к югу от Амазонки. Вложил все свои сбережения, еще подзанял, и — кто бы мог поверить? — презервативы полетели с прилавков Рио-де-Жанейро со скоростью реактивных самолетов. И теперь, — заключил Порринджер, — Кинг — самый богатый человек в управлении и имеет вереницу плантаций вдоль реки Панага в Парагвае».

Я бы сам никогда до такого не додумался, если бы мне не подсказали. Полковник был высокий, сильно прихрамывал, носил на глазу повязку и говорил так тихо, словно из глубины пещеры. Такого человека не понять, если не верить в существование Альфы и Омеги.

По-моему, при всем своем богатстве полковник Кинг ничем не навредил Ханту, хотя посол Вудворд про него написал: «Напыщенный, самодовольный, не годится для работы в правительственных учреждениях».

— Наверно, вам пришлось крепко обороняться, — сказал я Ханту какое-то время спустя.

— Я не защищался, — сказал Хант. — Я атаковал. Рассказал полковнику Кингу, как успешно сумел залучить Нардоне. Ну и на прием в честь победы на выборах приглашен был из всего американского посольства только я. Вудворд даже предсказывал, что Нардоне не победит. Он сумел встретиться с Нардоне до инаугурации, только попросив сего скромного слугу устроить ему аудиенцию. И мистер Вудворд не может забыть мне этой услуги. Можешь не сомневаться, мои слова дошли до Дж. К. Кинга. «Вудворд может катиться ко всем чертям», — сказал он перед тем, как уехать. Он даже не призывал меня вести себя поскромнее. Больше того, полковник сказал, что он видит для меня интересную перспективу.

Вскоре после этого Ханта вызвали в Вашингтон. По возвращении он снова пригласил меня на ужин в Карраско и в кабинете за коньяком — я больше не курю сигары — рассказал мне о новом повороте дел.

— Стоит подумать, что счастье отвернулось от тебя, как оно — раз — и поворачивается к тебе. Я был приглашен участвовать в важнейшей операции. Это будет покрупнее Гватемалы.

— Кастро? Куба?

Он упер в меня указательный палец, показывая, что я попал в точку.

— Мы намерены совершить гигантский рывок. Кубинские эмигранты хотят получить назад свои земли. Чертовски секретная операция. — Огоньки, плясавшие в коньяке, казалось, зажигали его лицо. — Я должен помочь ее срежиссировать. В идеале не должно быть ни одного доказательства, которое указывало бы на участие правительства США. — Он стал водить пальцем по краю рюмки, пока она не зазвенела. — Хотелось бы тебе подняться на борт этого корабля в качестве моего помощника?

— Этого я больше всего хотел бы, — сказал я.

И это была правда. Под двадцатью слоями апатии я почувствовал, как во мне зашевелился интерес. Моя депрессия частично могла объясняться тем, что я не знал, куда податься после Уругвая. Работать в одной из мясорубок Проститутки — это было немыслимо. Жить в Вашингтоне и избегать встреч с Киттредж? Нет. И я сказал Ханту:

— Мне бы очень хотелось работать с вами. — Да, огонь клятвы вновь разгорался во мне.

— Позволь заявить с самого начала, — сказал Хант, — все дозволено.

Должно быть, я выказал какое-то недопонимание, потому что он приблизил лицо к моему лицу и одними губами произнес:

— Там может дойти до «мокрого».

Я понимающе кивнул.

— Вплоть до главного? — пробормотал я.

Он отреагировал не сразу, потом ткнул пальцем в потолок.

36

Работа у меня закипела. Надо было все передать новым офицерам. Год назад мне было бы трудно распроститься с ЛА/ВИНАМИ-1-7, но моя уличная команда теперь разрослась и наполовину состояла из полицейских Пеонеса. Собственно, он ею руководил из своего кабинета. Теперь, когда президентом Уругвая был Нардоне, Пеонес стал важной персоной.

И тем не менее ностальгия пустила свои корни. Мне было действительно жаль, что я не буду больше контролировать работу ЛА/БРАДОРА-1 или ЛА/БРАДОРА-2, проверяющих паспорта путешественников, которые приезжают в страну, и не стану тратить вечер-другой на то, чтобы умиротворить ЛА/КОНИКА, нашего журналиста светской хроники, обидевшегося на слишком долгое невнимание к нему. ЛА/МИНАРИИ-1, 2, 3 не откликнутся, когда мне понадобится слежка на машине за кем-то, а беднягу ГОГОЛЯ вообще прикроют. Русское посольство давало слишком мало материала, и это не оправдывало расходы. Боскеверде станут искать меньшее помещение. И Горди Морвуд не будет звонить мне в понедельник утром и возмущаться тем, что ему за что-то не заплатили. Иметь дело с ЛА/КФИОЛЬЮ будет теперь тот, кто придет на мое место.

Было несколько сентиментальных прощаний и с борделями Монтевидео.

Мне нравились несколько девушек, и, к моему удивлению, я нравился им. Это же всего лишь шоу-бизнес, говорил я себе. А потом мне подумалось, что взаимоотношения проституток и клиентов похожи на взаимоотношения актеров, занятых в одной пьесе. И то недолгое время, что они живут вместе, отношения между ними вполне реальные.

Оставался еще ЛА/ВРОВИШНЯ. После знакомства с Либертад я стал более осторожным куратором. В течение многих месяцев я лишь раз в неделю приносил на конспиративную квартиру список вопросов, поил Шеви вином и ужинал с ним там. Я даже научился готовить. Прошли те дни, когда мы обсуждали, достаточно ли безопасно встречаться в ресторанах.

Шеви продолжал на нас работать. Находясь под гнетом долгой депрессии, не могу с уверенностью сказать, что его информация действительно стала менее важной, но я начал думать, нужны ли вообще подробные ответы на наши вопросы о мероприятиях, предпринимаемых коммунистической партией Уругвая? Стоило ли тратить на это силы? Я не очень понимал, нужно ли это. Меня раздражало то, что Фуэртес, толстевший не по дням, а по часам, так что под конец ему стало грозить ожирение, начал опасаться за свою безопасность. Он клялся, что больше не встречается с Либертад, однако при каждой встрече, казалось, все больше тревожился о том, в какую ярость придет Пеонес, если когда-либо узнает, что произошло.

— Вы не знаете этого человека, — твердил Шеви. — Он фашист. Во многом похож на Нардоне. Жестокость растет в нем пропорционально власти. Только фашисты бывают такими.

— Мы не дадим ему причинить вам зло, — сказал я.

— Значит, вы признаете, что держите в узде Пеонеса?

— Нет.

— В таком случае у меня немало оснований бояться.

Я не знал, что на это отвечать. Ответ подсказал сам Шеви.

— Вы его все-таки держите в узде, — сказал он. — Потому и верите, что сумеете защитить меня. Следовало бы обвести мое имя кружочком и довести до сведения Пеонеса, чтобы он не заходил за черту.

— Это все равно что сказать его конторе, что вы связаны с нами. А члены КПУ, даже если вы не сумели их выявить, наверняка проникли в его контору.

— Вам нет нужды говорить Пеонесу, почему вы намерены меня защищать, — сказал Фуэртес. — Полиция привыкла к тому, что в неясных ситуациях следует проявлять осторожность.

— Шеви, я просто ни черта не понимаю, что вы хотите сказать. По-моему, тут что-то кроется.

— Да, вы правы, — сказал он. — Дело в том, что Либертад позвонила мне на прошлой неделе и предупредила. Сказала, что, по слухам, Пеонес недавно говорил, будто видел меня с ней на людях. Много месяцев назад. Но он до безумия ревнив. Это могло быть в тот раз, когда мы обедали с вашим шефом.

— Ох, нет! — вырвалось у меня.

— Либертад сказала, что Пеонес готов был разобраться со мной, но она велела ему бросить эту идею. Сказала, что мы никогда себе ничего не позволяли. И если он меня хоть пальцем тронет, она больше с ним не встретится. Это была страстная речь, произнесенная с большим чувством. Она любит меня, заявила Либертад, как родного брата. Это вовсе не значит, что комманданте Пеонес поверил ей. Но мы уважаем власть страсти, будь это страсть плотская или порожденная преданностью. Пеонес понял. Ему придется заплатить страданием, если он усомнится в ее словах.

— В таком случае вам нечего бояться. — Я еще и представить себе не мог величину урона.

— Бояться мне есть чего. Пеонесу вовсе не требуется наносить мне удар впрямую. Это сделают его люди.

— Разве ему в этом случае не придется отвечать перед Либертад?

— Нет. Он скажет, что не давал никаких указаний полицейскому, который изуродовал меня. Он может даже наказать этого человека. Уверяю вас, следы замести легко. А если вина Пеонеса не будет достаточно ясна, Либертад не откажется от тех выгод, которые дает ей знакомство с ним.

— Не будет достаточно ясна? Но ведь это может исходить только от Пеонеса.

— Необязательно. Пытки входят в обыденную практику. Нардоне ненавидит коммунистов. Он ненавидит их даже больше, чем Эдгар Гувер. Коммунисты нанесли немало ран престижу Нардоне. И он занял позицию, схожую с садизмом. Нардоне убежден, что левые — это раковая опухоль, которую можно выкорчевать только пыткой. Так что нас ждут мученики из анархистов и коммунистов.

— По чьему приказу? По какому закону? Расскажите мне о подобных случаях. Я не верю.

— Полицейский может всегда арестовать вас. За то, что вы перешли улицу в неположенном месте. А как только вы арестованы, начинается драма. В полицейском участке нет левых, которые могли бы защитить вас. За последний месяц три человека, занимающие высокое положение в моей партии, были жестоко избиты. Изуродованы — нет, но ни один из них целый год не сможет трахаться с женщиной.

— Verdad?

Он рассмеялся. Неужели я был в таком шоке, что у меня даже вырвалось испанское слово?

— Я преувеличиваю, — сказал он.

— Действительно преувеличиваете?

Он передернул плечами.

— Я боюсь пыток.

Мы договорились о следующем: если Шеви каким-то образом заранее узнает, что ему грозит арест, он тут же позвонит мне. Если он сам не сможет, тот, кто будет звонить, должен употребить слово ЛИВЕНЬ.

Однажды вечером, за две недели до моего отъезда из Уругвая, у меня в кабинете раздался звонок, и мужской голос сказал, что звонит по поручению ЛИВНЯ. Звонивший не назвался, но сказал, что сеньор Фуэртес арестован час назад и находится в Центральном полицейском управлении. Только полицейский, находившийся на месте происшествия, мог об этом знать. Такой звонок означал, что Фуэртес подкупил полицейского, чтобы тот позвонил мне, и, следовательно, засветился.

Я был в ярости. Я даже сам не подозревал, как глубоко во мне сидит куратор. Я не столько тревожился за Шеви, сколько возмущался его паникой. Не пищит ли он по ерунде?

— Черт бы все это побрал! — рявкнул я и бросил трубку.

Однако я не мог не признать, что Шеви попал в серьезный переплет. Я пережил несколько тревожных минут и все же решил рискнуть и попросить Ханта поехать со мной. Хант не станет ждать, пока Шеви выпустят!

Однако Хант, как и следовало ожидать, расстроился.

— Черт побери, какой провал! Прикрытие нашего лучшего агента разлетелось по всему Монтевидео. Никакой пользы принести нам он уже не сможет.

— Знаю, но так случилось.

— Это ставит меня в дурацкое положение. В понедельник прилетает Арчи Норкросс, которому я должен передать дела. И вот вместо того, чтобы передать человеку резидентуру в хорошем состоянии, я должен помогать ему вытирать пятна от разбитого яйца.

— Мне очень жаль.

— Нам следовало предупредить Пеонеса о необходимости оберегать ЛА/ВРОВИШНЮ.

— Да мы же не могли, Ховард. Мы бы засветили Шеви.

— Ну ладно, я сейчас позвоню Педро. Достаточно будет одного звонка, чтобы все уладить.

Так ли? Я пережил еще одну неприятную минуту. Однако Пеонеса не оказалось в Уругвае: в Буэнос-Айресе проходил съезд полицейских.

Ховард бросил взгляд на часы.

— У меня ужин в загородном клубе. Займемся этим утром.

— Нельзя ждать до утра. За ночь можно причинить немало вреда человеческому телу.

— Ты думаешь, от этого действительно будет какой-то прок, если я поеду с тобой в тюрьму?

— Ховард, официально я же мелкая сошка из Госдепа. А кто вы, они знают. Ваше присутствие сработает. Вы уедете, как только они поймут, с кем имеют дело.

Он поднял руки, сдаваясь.

— Позвоню сейчас Дороти. Какого черта, ну потеряю я на этом час! Сегодняшний прием всего лишь очередное прощанье. — Он растер в порошок свою сигарету. — Этот тупица Шеви Фуэртес. Надо же было призвать нас на помощь! — Он вздохнул. — Ну по крайней мере покажем пример того, как должно относиться к своим агентам.

Центральное полицейское управление помещалось в здании муниципального суда — восьмиэтажном доме, построенном в начале века для новых, расширявшихся коммерческих структур. Теперь в холле маячили только тени развалившихся фирм. Закон и полиция забрали здание себе.

Мы даже близко не могли подойти к тюрьме. Она была пристроена сзади к нижним этажам, и я предложил найти заместителя Пеонеса. Мы выяснили, что его кабинет находится на шестом этаже и что лифт не работает.

Лестница была широкая и между этажами двойная. Я успел заметить, какое и там царит уныние. Сколько безграничного разочарования видели эти молчаливые своды, какая промозглость скопилась на судейских лестницах! Концы сигар, не долетевшие до плевательниц, валялись, как разбухшие осы, на полу из старого линолеума.

Мы усиленно старались не показать друг другу, что задыхаемся, поэтому прошли шестой этаж, поднялись на седьмой и, только сворачивая в главный коридор, поняли: что-то не так. Весь этаж был пуст. Двери кабинетов стояли нараспашку, в комнатах не было мебели. Вечерний свет проникал сквозь затянутые сажей, немытые окна в десять футов высотой. Такое было впечатление, точно мы пропустили в жизни нужный поворот. У меня мелькнула мысль, не такая ли она, смерть, — грязный пустой зал, где никто тебя не ждет.

— Надо же, — сказал Хант. — Мы зашли не на тот этаж.

В этот момент с верхнего этажа, приглушенные стальными перекрытиями, деревянной обшивкой и толстым слоем штукатурки, до нас долетели крики. Они звучали глухо, но походили на то, как воет пес, которого переехало машиной. Чувство утраты катится эхом до горизонта. Ни Хант, ни я не могли слова вымолвить. Точно мы находились в чьем-то доме и из ванной доносились хрипы тужащегося человека.

— Должен сказать, — шепотом произнес Ховард, — эти звуки проникают в тебя до печенок, верно?

Спустившись на шестой этаж, мы нашли заместителя Пеонеса и представились. Имя Ханта побудило полицейского вскочить на ноги и отсалютовать. Все произошло очень быстро. Хорошо, что мы пришли вовремя, сказал заместитель: следствие еще не началось. Сеньора Эусебио Фуэртеса отпустят Ханту на поруки.

— Нет, ему, — сказал Ховард, указывая на меня. — Я опаздываю на встречу.

Я прождал больше часа. Шеви вышел ко мне молча, и мы не раскрывали рта, пока не очутились на улице. А тогда он заговорил, и говорил без передышки четыре часа. К тому времени он вынудил меня обещать ему все, вплоть до шоссейных дорог на Луне. Он очертил свое положение: его зажали с двух сторон — тут ему грозит Пеонес, там КПУ. Уж они постараются отыграться на нем.

— Я покойник, — сказал Шеви.

— Но не станет же КПУ убивать вас, верно? — Должен признаться, я уже начал мысленно составлять докладную о «Политике ликвидации, проводимой КПУ».

— Меня просто исключат из партии, — сказал Шеви. — Тогда дело будет за тупамаросами. Экстремисты из КПУ поговорят с тупамаросами. А это равносильно ликвидации. Выход только один. Вы должны вывезти меня из Уругвая.

Я назвал ему Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айрес. Оба места слишком опасны, решил Шеви. Я предложил любую другую страну в Южной Америке. Центральную Америку. Мексику. Шеви только отрицательно мотал головой.

— Тогда куда же? — спросил я.

— В Майами.

Он оставит жену и детей. Они слишком прокоммунистически настроены. Он поедет в Майами один. Мы должны добыть ему работу в приличном месте. Например, в банке. Человек, говорящий по-испански и в то же время не кубинец, может быть чрезвычайно полезен в делах с кубинцами, которые крайне ненадежны во всем, что касается денег.

— Я никогда не смогу добиться для вас таких хороших условий.

— Добьетесь. Слишком страшна альтернатива. В целях самозащиты мне придется обратиться в монтевидейские газеты. Подобная гласность будет страшнее для меня, чем для вас, но я понял в тюрьме одно: я не хочу умирать. И чтобы обезопасить себя, я готов пройти сквозь ад публичной огласки.

Через двадцать четыре часа мы получили для Шеви фальшивые документы — паспорт и американскую визу. Он стал работать в банке, в одном из тех банков в Майами, что принадлежат нам. В ту ночь я бы на это не поставил, особенно после того, как провел восемь часов за зашифровкой и расшифровкой переписки со Спячкой (за это время Шеви успел изрядно мне опротиветь), но настанет время, и мы снова будем работать вместе с Шеви уже в Майами.

Часть V

Залив свиней

[май, 1960 — апрель, 1961]

1

После отъезда Ховарда Ханта я еще несколько недель пробыл в Уругвае и вернулся в Америку только в начале мая. У меня накопилось несколько недель отпуска, и я отправился в Мэн, намереваясь пересечь Маунт-Дезерт и, возможно, заглянуть на Доун, к Киттредж.

Но я не отважился. Если Киттредж откажет мне от дома — а я знал, что так оно и будет, — какая у меня останется пища для фантазий? Романтическое воображение, как я обнаружил, требует практической подпитки.

В результате я двинулся дальше на север, в Бэкстеровский заповедник, и совершил восхождение на гору Катадин. В мае это была сомнительная затея. Мошкара не давала покоя, и я избавился от нее, лишь когда достиг голого гребня горы, ведущего к вершине, где гуляют ветры.

Этот гребень называется Острием ножа. Идти там нетрудно, но все же он тянется на целую милю и с обеих сторон обрывается тысячефутовыми пропастями. Хотя тропа по нему нигде не меньше трех футов в ширину, в мае лед с нее еще не успевает полностью стаять, и потому, спускаясь по северному склону, идешь все время в глубокой тени — даже в три пополудни. Я пробирался по выемкам, полным снега, и мне начало казаться, что я один не только на этой горе, а вообще в Соединенных Штатах. Внезапно я понял, что мое невежество в такой широкой сфере, как политика, поистине поразительно. Я что же, этакий выродок в управлении? Берлин ничего мне не дал, а в Уругвае хоть я и начал активно работать, но так и не разобрался в политике этой страны.

Сейчас я собирался работать с Кубой. Для этого необходимо было кое-чем подзаняться. Я вернулся в Нью-Йорк, нашел недорогой отель неподалеку от Таймс-сквер и провел неделю в читальне Нью-Йоркской публичной библиотеки, пытаясь вызубрить сведения о нашем карибском соседе. Прочитал один-два текста, но почти ничего не запомнил — заснул над книгой. Я готов был свергать Кастро, но не интересовался историей театра его действий. Удовольствовался тем, что проштудировал старые номера «Тайм», боюсь, исходя лишь из того, что, по словам Киттредж, мистер Даллес, желая проверить весомость мнения, превалирующего по тому или иному вопросу в управлении, часто пользовался этим журналом. А кроме того, Генри Люс[139] приезжал ужинать в Конюшню.

Однако выяснить, что делал Кастро в первый год своего правления, оказалось нелегко. Столько было вспышек недовольства на Кубе. Министры пачками уходили в отставку в знак протеста против новых законов. Довольно скоро другая тема привлекла мое внимание. Сенатор Джон Ф. Кеннеди из Массачусетса объявил 31 декабря 1960 года, что намерен баллотироваться в президенты. Кеннеди показался мне слишком молодым. Он был старше меня не более чем на двенадцать лет, а я, безусловно, чувствовал себя совсем мальчишкой. За две недели отпуска я до смерти устал. Да к тому же каждая бойкая девчонка на улицах Нью-Йорка казалась мне желанной.

Дело кончилось тем, что я пригласил маму пообедать со мной. Я не знал, когда еще увижусь с ней, — отсутствие какого-либо чувства к матери камнем лежало у меня на душе. Я не мог ей простить сам не знаю чего. А она ведь была нездорова. Перед моим отъездом из Монтевидео пришло от нее письмо, где как бы между прочим упоминалось, что она перенесла операцию, — просто констатировалось, и все. Она сообщала мне новости о родственниках с ее стороны, которых я годами не видел, а затем шли намеки: «У меня теперь довольно много денег и никаких идей, на что их потратить, — конечно, несколько фондов протянули ко мне свои щупальца». Не требовалось особой прозорливости, чтобы понять подтекст: «Черт возьми, прими это к сведению, или я отдам всю кучу на сторону».

Если я ничего не понимал в политике, то еще меньше в те годы меня интересовали деньги. И я из гордости проявил безразличие к угрозе матери.

Однако в письме на последней странице был постскриптум. И рука мамы выдала то, что она не готова была признать: «Ох, Гарри, как же я последнее время была больна! — вырвалось у нее в конце письма. — Не переживай, сынок, но мне удалили матку. Теперь уже все прошло. И я не хочу больше об этом говорить».

Все это время, пока я шагал по нагретым весенним солнцем лесистым склонам горы Катадин с тысячью невидимых глазу выемок и расщелин, спускался по еще мерзлой земле, часами дремал за библиотечными столами, меня не покидало чувство вины, проклевывавшееся сквозь полное безразличие к матери. Я понял, что во мне бросила якорь любовь. И сейчас любовь толкала меня позвонить матери, что я и сделал. Я пригласил ее на обед в «Колонию». Она предпочла «Двадцать одно», это прибежище для мужчин. Не для того ли, чтобы вновь завладеть моим отцом?

Операция — я сразу это увидел при встрече — оставила на ее коже свои следы. Она выглядела ужасно. Ей не было еще и пятидесяти, а бледный след неудач уже прорезал морщинами ее лицо. Я сразу понял, еще когда она шла ко мне по холлу, открывающемуся за входом в «Двадцать одно», что она действительно лишилась того, о чем говорила. И вместе с этим кончились любовные игры, которыми она занималась тридцать лет, и опустели карманы души, которые она отдавала этим играм.

Я, конечно, предпочел долго не раздумывать об этом. Как-никак она моя мать. И во мне боролись противоречивые чувства. Я обнял ее и, почувствовав, к своему удивлению, желание оберегать эту маленькую сухонькую пожилую женщину, какой она стала за три года, что прошли со времени нашей последней встречи в «Плазе», не поверил в искренность возникшей во мне нежности. Слишком часто проститутки Монтевидео вызывали во мне извращенное чувство острой жалости, и я так же заботливо их обнимал. А мама сейчас вцепилась мне в спину с такой силой, что я пришел в замешательство и уже не чувствовал родства с ней.

За обедом мать заговорила об отце. В тот момент она знала о его жизни больше, чем я.

— Его семейная жизнь не ладится, — сообщила она мне.

— Это факт или предположение?

— Он в Вашингтоне — да, он вернулся — и руководит какой-то операцией, или как вы там это называете, и он один.

— Откуда тебе это известно? Я об этом понятия не имею.

— В Нью-Йорке десятки источников. Говорю тебе: он в Вашингтоне, а она предпочла остаться в Японии. Мэри — эта здоровенная белобрысая покорная овца, — она не из тех, кто осядет в чужой стране, если у нее нет там любовника.

— Ну что ты, мама, да она глаз от Кэла оторвать не могла.

— Такой женщиной движет только одно. Могу поклясться, она влюбилась в маленького почтенного японского господина, очень богатенького.

— Ничему этому я не верю.

— Ну, в общем, они с Кэлом разъехались. И ты, надеюсь, достаточно скоро об этом узнаешь.

— Как жаль, что он не связался со мной, когда вернулся, — вырвалось у меня.

— О, он еще свяжется. То есть когда до тебя дойдет очередь. — Она отломила кусок от хлебной палочки и помахала им в воздухе, словно собиралась посвятить меня в некий секрет. — Когда увидишь отца, я хочу, чтобы ты передал ему от меня привет. И упомяни, Херрик, что, когда я это говорила, глаза у меня так и сияли. — Она странно прищелкнула языком, словно перед ней стояла кастрюля, которую она собиралась поставить на огонь. — Нет, пожалуй, лучше этого не говори. — И прошептала: — А может, и стоит. Решай сам, Рикки. — Я уйму лет не слышал, чтобы меня так называли. — Ты стал еще красивее, — добавила она, а сама в этот момент стала выглядеть еще хуже. Операция давила на нее, как позор, о котором она не могла забыть. — Рикки, ты начинаешь напоминать мне молодого Гэри Купера, которого я однажды имела удовольствие пригласить на обед.

Во мне лишь слабо шевельнулась нежность, но по крайней мере она была искренняя. Простившись с мамой, я заглянул в бар в центре города и, наслаждаясь его пустотой в этот час, задумался над природой любви: да, большинство из тех, кто влюблен, разве не влюблен лишь наполовину? Могут ли Альфа и Омега когда-либо прийти к согласию? Я с добрым чувством думал о матери, однако вторая половина меня была холоднее, чем прежде. Как можно простить Джессике то, что она так сдала?

В тот вечер, поддавшись депрессии, я понял, что, перестав быть куратором в Монтевидео, не стал никем. А ведь человек зреет как личность в определенной профессии. И без нее регрессирует. Я снял трубку и позвонил Ховарду Ханту в Майами. Он сказал:

— Если хочешь сократить свой отпуск на несколько дней, будешь мне чертовски полезен. У меня тут несколько чудес и два кошмара, о которых следует рассказать.

2

Ховард похудел, постройнел и, казалось, был в своей стихии. Поскольку вечер был теплый, мы сели ужинать в маленьком ресторане на открытом воздухе на Восьмой улице Юго-Западной стороны — Хант поспешил сообщить мне, что кубинские эмигранты называют ее калье Очо[140]. В нашем ресторанчике было четыре столика под навесом и закопченная жаровня для шашлыков, поварихой работала толстая маленькая кубинка, а прислуживал ее муж, крупный толстяк, но еда, состоявшая из сильно зажаренной говядины, красных перцев, подорожника, бобов и риса, была намного вкуснее уругвайской.

Хант только что вернулся из командировки на Кубу, куда он ездил «почувствовать атмосферу». Он взял свое оперативное имя и соответствующие документы, получил аванс на поездку, сел в самолет, летевший в Гавану, и на Кубе поселился в отеле «Вердадо».

— После чего, — сказал Хант, — я внимательно осмотрел свой номер, довольно унылую комнату, и, не обнаружив «жучков» ни в матраце, ни в телефоне, отправился в турне по кубинской столице. Всюду, Гарри, барбудос[141]. Боже, как я ненавижу этих грязных мерзавцев с их сальной потной кожей и спутанной бородой! А какая на них грязная форма! Все они ходят с чехословацкими ружьями и — Боже! — до чего же выдрючиваются, выставляют напоказ этакую дешевую мужскую гордость, как громилы, получившие новую игрушку. Говорю тебе, Гарри, просто по запаху, по тому, как они носят свои автоматы, чувствуешь, какие это дешевки убийцы. Перебрасывают оружие через плечо под каким заблагорассудится углом. Невольно приходит в голову мысль, знают ли они, что оружие следует ставить на предохранитель.

А женщины! Такую устраивают какофонию, точно стадо коз. И до чего же омерзительно ведут себя, когда на них форма! До удивления много немолодых женщин работают в милиции — маршируют по улицам без всякой иной цели, оглушительно выкрикивая: «Uno, dos, tres, cuatro, viva Fidel Castro Ruz!»[142] Без улыбки. И очень нестройно.

— По вашему рассказу это выглядит ужасно, — сказал я.

Он торжественно отхлебнул пива.

— Все оказалось гораздо хуже, чем я представлял себе, когда туда ехал. Половина Гаваны пытается удрать. У нашего посольства стоят длиннющие очереди желающих получить визу в США. Пытаются бежать от этих хамов и хулиганов, засевших наверху.

— Решил я посетить «Неряху Джо», — продолжал Хант. — Я всегда туда заглядываю, когда приезжаю в Гавану. Это бывало приятное паломничество. В конце концов, именно туда тридцать лет назад ворвался мой отец, чтобы вернуть деньги, с которыми сбежал компаньон. Поэтому для меня «Неряха Джо» всегда был драчливым местом, где в конце стойки у бара можно увидеть Хемингуэя, хотя, по правде говоря, старина Эрни не часто теперь там показывается. Заглянул я и во «Флоридиту», но ни в одной из этих старых забегаловок не повезло. Оба заведения в упадке. Угрюмые бармены, в воздухе, Гарри, пахнет смертью. Единственное место, которое еще держится, — это бордель над салоном «Мерседес-Бенц». Вот чего стоят помпезные заявления Кастро о национальном целомудрии. Да сейчас на улицах больше проституток и сутенеров, чем во времена Батисты. Старик Фульхенсио хотя бы поддерживал с помощью полиции порядок в Гаване. А сейчас проститутки, как тараканы, вылезают из всех щелей в надежде подзаработать с каким-нибудь туристом.

«И вы им дали подзаработать?» — захотелось мне спросить, и, к своему удивлению, я вдруг произнес это вслух. В Уругвае я бы не посмел, но сегодня вечером у меня было такое чувство, будто в наших с Ховардом отношениях начинается новая эра.

Хант усмехнулся.

— Не положено задавать такие вопросы счастливо женатому малому, — заметил он. — Но я вот что тебе посоветую: если кто-либо когда-нибудь спросит тебя, почему ты считаешь, что годишься для шпионажа, единственный ответ — посмотреть человеку в глаза и сказать: «Любой, кто обманывал жену и сумел это скрыть, годен для работы в шпионаже».

Мы оба расхохотались. Не знаю, то ли от запаха масла, на котором жарили мясо, или же от тропического неба над нашим навесом, одновременно зловещего и ласкового, но я чувствовал близость Гаваны. Уже в первый мой вечер в Майами, глядя на кубинских эмигрантов, ходивших по улице Очо, я ощутил нездоровое волнение. Впереди были ром и опьянение темными делами.

— По ночам, — продолжал Хант, — каждую ночь я слышал, как зубоскалят под моими окнами в отеле «Вердадо» между собой барбудос. Словно распоясались уличные бандиты. Такое впечатление, что худшие элементы гаванских трущоб взяли верх. Только теперь они разъезжают на полицейских машинах. Господи, Гарри, я же слышал, как они врывались в здания и — бэнг-бэнг — молотили в двери, если им недостаточно быстро открывали… Представляешь, какой стоял грохот, ведь двери в этих старых гаванских домах массивные, деревянные. Господи, да это разбудит всех мертвецов Карибского бассейна. Через какое-то время барбудос выходят на улицу с каким-нибудь бедолагой, и все эти сукины дети держат ружья наперевес, чтобы внушить страх людям, собравшимся у дома, садятся в машину с включенными мигалками и уезжают под вой сирен. Грустно. Гаванские ночи наводят на чувственные мысли. Что-то такое есть в самой их духоте. А какие красивые каменные аркады на Малеконе! Теперь там царит революционное правосудие. На улицах Гаваны из громкоговорителей часами разносится никому не нужная пропаганда, предназначенная для вовсе не желающих ее слушать ушей. Народ в унынии.

— Вам удалось со многими поговорить, пока вы там были?

— Я посетил двух-трех человек из секретных списков. У всех одна и та же печальная повесть. Работали с Кастро, сражались рядом с ним, а теперь готовы выпустить к черту ему кишки.

Хант окинул взглядом наш ресторанчик, как бы желая убедиться, что мы одни, — пустая формальность, не больше. Было одиннадцать часов вечера, и мы остались последними посетителями. Повариха затушила свою жаровню, ее муж, официант, спал.

— Вернувшись в Штаты, — продолжал Хант, — я дал следующую рекомендацию штаб-квартире: убить Фиделя Кастро до или во время высадки. И сделать это руками кубинских патриотов.

Я присвистнул.

— Вот это рекомендация.

— Ну ведь там, в Уругвае, я не просто сотрясал воздух, говоря о необходимости убрать голову. Проблема в том, как избавиться от Кастро, чтобы вина не пала на нас. Вот это, я бы сказал, штука сложная.

— И как в штаб-квартире восприняли ваше предложение?

— Догадываюсь, что оно перемалывается. Да, — сказал он, — мое предложение рассматривает твой отец.

— Мой отец? — переспросил я излишне простодушным тоном.

— Неужели никто не говорил тебе, какую роль играет твой отец во всем этом?

— Ну, в общем, нет.

— Могу лишь аплодировать твоему отцу за его умение сохранять секретность.

Я так не считал. Одно дело целый год не иметь никаких вестей от Кэла и совсем другое — узнать от чужого человека, что он входит в руководство операцией на Кубе. Это было унизительно. Я еще не знал, насколько серьезно меня это задело.

— Хорошо вы ладите с Кэлом? — спросил я Ханта.

— Мы давно знакомы. Я работал на него в Гватемале.

— Я этого не знал. — Зачем мне надо выявлять болезненные точки в семье? Кэл давал мне понять, что всегда занимался Дальним Востоком.

— Ну, так оно и было, — сказал Хант, — за исключением Гватемальской операции, которой он занимался по заданию Ричарда Биссела. Должен сказать, Гарри, наша система секретности напоминает английские сады-лабиринты. Люди, хорошо с ними знакомые, могут пройти в нескольких футах друг от друга и не знать, что дорогой сердцу человек находится по другую сторону живой изгороди. Твой отец — один из наших асов по части хранения тайн.

А я с горечью подумал, что Кэл ничего не рассказывал мне о себе только потому, что я никогда не мог удержать его внимание достаточно долго, чтобы выслушать исповедь.

— Да, — сказал Хант, — я всегда считал, что мы не говорим о твоем отце, потому что ты пытаешься внушить мне, как хорошо умеешь хранить тайны.

— Пьем до дна, — сказал я и проглотил свое пиво.

Я был оглоушен и невероятно возбужден. Мои отношения со всеми, кто был задействован в Кубинском проекте, включая, безусловно, Ховарда Ханта, переворачивались с ног на голову. Я ведь полагал, что Хант выбрал меня за то, что я отлично проявил себя в Уругвае. Этим наполовину объяснялась моя привязанность к нему. А теперь передо мной стояла вероятность того, что он видел во мне возможность подняться по скользкому шесту продвижения по службе.

С другой стороны, я чувствовал фамильную гордость. Кого они, в конце концов, выбрали для выполнения столь трудного и опасного проекта, как не моего отца? Я готов был напиться темного рома и, как следствие, почувствовал настоятельную — и удивительную — готовность убивать. Она владела мной куда сильнее, чем я ожидал. Да, я жаждал рома, темных дел и опьянения Карибскими островами.

3

Хант говорил мне о мотеле на калье Очо, где последние годы скрывались несколько известных кубинских эмигрантов после неудавшихся попыток убить сначала президента Прио, а затем президента Батисту. Поскольку мотель именовался «Королевские пальмы», я ожидал увидеть современное здание как минимум в четыре этажа с панорамными окнами в алюминиевых рамах. А обнаружил я маленький сырой тропический дворик, окруженный такими же маленькими одноэтажными строениями, выкрашенными темно-зеленой краской, чтобы не видны были потеки на штукатурке. У подножия замшелых пальм копошились кучи насекомых. Я обнаружил, что не люблю чахлые пальмы, осыпающиеся листья и гниющие кустарники. Двор настолько зарос, что машину надо было ставить на испещренном масляными пятнами асфальте за углом. Все комнаты, выходившие во дворик, были затенены, тем не менее я нехотя заплатил в мотеле за номер. Казалось, меня так и тянуло жить в сырости. Какой-то уголок моей души настаивал на том, чтобы забраться поглубже. Ложась ночью в постель, я обычно думал обо всех обманутых в своих надеждах кубинских бойцах, которые отдыхали до меня на этом матраце.

Живя в таком месте, куда Раймонд Чандлер мог бы поместить Марлоу ровно на столько, сколько нужно, чтобы постучать в хлипкую дверь, я узнал куда меньше, чем ожидал. В одних комнатах жили одинокие мужчины-кубинцы, в других — целые семьи, заправляла тут всем старуха, слепая на один глаз от глаукомы, и ее смуглый мрачный сын. У него отсутствовала одна рука, тем не менее он лихо управлялся со шваброй, заткнув ручку под мышку. По ночам к шуму ссор добавлялась кубинская музыка, звучавшая из портативных радиоприемников, и этот грохот мешал бы мне спать, если бы я не знал из книг, что барабанщики афрокубинской крови общаются таким путем с богами — с африканскими богами и их призраками, католическими святыми. И я засыпал под звуки радио, влетая вместе с ними в уши богов. В воздухе пахло чесноком и маслом для жарки.

Засыпал я легко. Я уставал. Первоначально моя работа в Майами требовала запоминания множества лиц и мест. Хотя я по-прежнему считался канцелярским чиновником, мне часто приходилось по полдня раскатывать в государственном «шевроле-импала» по бесконечным приветливым бульварам и дорогам Майами и Майами-Бич, не говоря уже о выездах в Эверглейдс и к коралловым рифам. Мы затевали операцию на территории Южной Флориды протяженностью двести миль — от Форт-Лодердейла до Ки-Уэста и от графства Дейд через Великую кипарисовую топь до Тампы и залива. Поскольку нам необходимо было всячески отрицать эту операцию, конспиративные квартиры требовалось устроить в таких домах, которые не вызывали бы подозрений, соответственно многие дома были сданы нам богатыми американцами и кубинцами, которые лишь часть года живут в Майами. К концу моей карьеры я узнаю, что Фирма не гнушается держать замки на Рейне и на Луаре, а также храмы в Киото, но это являлось исключением из правил — надежнее всего были незаметные дома, строгие и удобные для работы.

Однако во Флориде это правило многократно нарушалось. Я достаточно видел дешевых гостиничных номеров и паршивеньких квартир, но встречался с кубинцами и в домах с плавательными бассейнами и примыкающими к ним лужайками. За панорамным окном виднелся причал, где стояла принадлежащая хозяину яхта. А в пустом доме полдюжины собранных на совещание кубинцев окружали себя атмосферой изобилия и временного благоденствия, непрерывно куря сигары.

Я говорю о подобных встречах абстрактно? Да нет, и уверяю вас, наши кубинские друзья не переставали удивлять меня своей непредсказуемостью. Были среди них усатые, как пираты, были лысые, как заправские политические деятели. Моей обязанностью было возить их в тот или иной роскошный конспиративный дом, выбранный Хантом в Ки-Бискейн, Коконот-Гроув или Корал-Гейблз для политического совещания. А потом я развозил их по комнатам, столь же паршивым, как мой номер, и думал, стоило ли перебрасывать их хотя бы на время в элегантную среду. Хант продолжал поучать меня в этих вопросах: если бы мы поселили их в конспиративных домах высшего класса, через неделю нам было бы уже не сладить с их высокомерием. Надо учитывать кубинскую психику, говорил он..

— Это не мексиканцы и, безусловно, не уругвайцы. И они совсем не похожи на нас. Если американец впадет в такую депрессию, что решит пойти на самоубийство, он может его и совершить, а если кубинец задумает свести счеты с жизнью, он сообщит об этом всем друзьям, устроит вечеринку, напьется и кого-нибудь убьет. Они предают даже себя. Я приписываю это действию тропиков. Джунгли порождают истерию. Дивная дорожка в джунглях заворожит тебя — и ты наступишь на скорпиона. Сороконожка свалится на тебя с листа и ужалит так, что ты чуть не потеряешь сознание. Вот кубинцы и выпячивают свою macho[143], чтобы подавить истерию. Наша задача — пробиться в щель, образуемую их противоречивыми эмоциями, и говорю тебе, малыш, это возможно. Именно так мы вели себя с Арбенсом в Гватемале.

Хант рассказывал мне об этом в Монтевидео, но сейчас я вынужден был снова все это выслушивать.

— В нашем распоряжении было всего треста человек, три залатанных самолета и… — он поднял вверх палец, — всего один радиопередатчик, работавший со стороны границы с Гондурасом, но мы все время передавали сообщения воображаемым солдатам, пользуясь простейшим кодом, который Арбенс и его люди не могли не раскрыть. Довольно скоро они начали реагировать на наши фальшивки. К примеру, мы называли воинские части, преданные Арбенсу, и кодом сообщали, что они собираются переметнуться. Через неделю Арбенс уже держал свои батальоны под замком в казармах. Он боялся, что они построятся и маршем перейдут к нам. При этом мы все время увеличивали в сообщениях количество своих солдат: «Перебросить две тысячи человек сейчас не можем, но тысячу двести в течение дня сумеем. Остальные подойдут завтра». Все было рассчитано на то, чтобы породить максимум истерии на противоположной стороне, и как сработало! Арбенс бежал из Гватемалы, прежде чем наши три сотни солдат смогли бы добраться до Гватемала-Сити, а все коммунистишки драпанули в горы. Это было одно из наших мастерски проведенных дел. А сейчас мы забросаем Кастро таким количеством рапортов о высадках в разных местах, что он и знать не будет, на какую точку Кубы мы в самом деле нацелились.

— Могу я выступить в роли адвоката дьявола?

— Для того ты и здесь.

— Теперь Кастро уже знает про Гватемалу. Че Гевара ведь работал в правительстве Арбенса.

— Да, — сказал Хант, — но Гевара всего один голос среди многих. А мы играем на кубинском темпераменте. Кубинцам нет равных по тому, с какой энергией они распространяют слухи. Вот этим маленьким пороком мы и воспользуемся. Сейчас здесь, в Майами, где осело более сотни тысяч беженцев от Кастро, мы зарядим мельницу слухов дезинформацией, которая в конечном счете попадет на стол к Кастро. И поскольку мы будем в самом центре этого роя слухов, мы сумеем направить внимание Кастро в любую сторону.

— А не можем ли мы пойти по неверному пути из-за дезинформации, которую, в свою очередь, будет засылать нам Кастро?

Хант передернул плечами.

— Назови это сражением дезинформации. Ручаюсь, что наши люди выйдут из него победителями. В конце концов, мы менее истеричны.

Хант ведь был писателем до того, как поступил в Фирму, не переставал напоминать я себе. Я чувствовал в нем романтическую жилку и способность поступать еще более неортодоксально, чем я. Поскольку одновременно он твердо держался правил Фирмы, я видел, как по-разному проявляют себя его Альфа и Омега, а этого мне вовсе не хотелось замечать. Альфа и Омега наводили меня на мысли о Киттредж. Позже в тот день, вынужденный съехать с дороги из-за обрушившегося на нее водопада дождя, я сидел на обочине, выключив мотор, и, положив голову на руль, чуть не плакал. Так внезапно на меня навалилась тоска по Киттредж. Это случалось часто. Настроение вдруг менялось, и я был в отчаянии от того, что ее нет поблизости. Я невероятно страдал от невозможности писать ей и составлял письма мысленно. Вечером, прежде чем лечь спать, я, наверно, сочиню еще одно письмо. А сейчас дождь перестал, я завел машину и снова помчался по шоссе меж указателей, белевших на солнце, как слоновая кость. Мне даже посчастливилось увидеть белоснежную цаплю, стоявшую на одной ноге среди темного болота недалеко от дороги.

4

Майами

15 июня 1960 года

Дорогая Киттредж.

Не знаю даже, как описать то, чем я теперь занимаюсь. Множество каких-то мелких дел, причем каждое внове и прежние навыки не годятся. В худшем случае я лакей Ховарда Ханта и исполняю его капризы, а в лучшем — Роберто Чарлз, личный адъютант легендарного Эдуарде, политкомиссара предстоящей Кубинской операции, который день и ночь мотается между Майами, Нью-Йорком и Вашингтоном, а мне предписано торчать здесь и поддерживать нашу легенду, по которой Эдуарде — крупный стальной магнат, борющийся с коммунизмом на Карибах по настоятельной просьбе людей со связями на «самом-самом политическом верху». Разумеется, мы едва ли запудриваем таким путем мозги нашим кубинцам, но это распаляет их. Они жаждут видеть, что Контора — «в доле».

Ко всему прочему, Ховарду присущи совсем уж нелепые капризы. Он, например, настаивал, чтобы я взял себе в качестве псевдонима имя Роберт Джордан. «Не исключено, — попытался возразить я, — что кто-то из кубинцев все же читал „По ком звонит колокол“ [144].»

«Исключено, — буркнул Хант, — только не наши парни».

Короче, сошлись на Роберте Чарлзе. Карманный мусор, кредитки и банковский счет — все появилось мгновенно. Наша Контора в Майами может штамповать всю эту мишуру запросто, так что по документам отныне я — Роберт Чарлз, прошу любить и жаловать. И, боюсь, кубинцы уже называют меня за глаза «el joven Roberto» [145].

Что касается рабочего места, то оно у меня в компании «Зенит радиотекнолоджи энд электронике, инк.» в Корал-Гейблз, к югу от Южного городка университета Майами. Не могу и сказать тебе, как странно после долгого пребывания в Монтевидео оказаться вдруг без дипломатического прикрытия. Зато теперь я коммивояжер «Зенита» — нашей просторной оперативной штаб-квартиры под названием «Зенит»! Снаружи все выглядит так, как выглядело раньше: длинное невысокое административное здание с примыкающими к нему производственными помещениями. Однако внутри все полностью переоборудовано под наши нужды. Проволочную ограду и повышенную безопасность нам тоже легко объяснить: ведь мы, компания «Зенит», выполняем заказы государственной важности.

В этом здании уже обосновались более сотни наших сотрудников. По плотности населения на квадратный фут мы переплюнули даже Аллею Тараканов, только у нас по крайней мере кондиционеры пока не подводят, это чертовски радует: мы ведь не где-нибудь, а в Майами! В холле даже развесили липовые производственные диаграммы и почетные грамоты.

За всем этим фасадом каждый занят своим, неведомым для остальных делом. Пока что я понятия не имею, чем озабочен практически весь прочий персонал, — правда, почти вся моя деятельность протекает вне стен конторы. Я провожу много времени с кубинскими эмигрантами из окружения Эдуарде, а два дня в неделю мы заняты приемом новичков. Похоже, сейчас уже нет в Майами ни одного беженца с Кубы, который не знал бы, что в Центральной Америке создаются тренировочные базы, так что во вторник утром, к примеру, я могу оказаться на одной из наших явок в центре города, замаскированной снаружи под магазин, а в пятницу направляюсь на машине в Опа-Локку; и здесь, и там я присутствую при подробных беседах с только что прибывшими беженцами и эмигрантами со стажем, желающими влиться в наши ударные части. Мой кубинский помощник ведет беседу по-испански в таком бешеном темпе, что мне, как правило, приходится потом просить его пересказать содержание разговора. Это полный бред. Я имею в виду тайну — а это ни для кого не тайна, — что управление стоит за всем этим. Несмотря на наши сказки о том, что расходы берут на себя отдельные состоятельные граждане неизменно великодушных Соединенных Штатов, рука Фирмы видна тут и восьмилетнему сопляку. Как я подозреваю, в вашингтонском эпицентре воцарилось мнение, что после падения Кастро под натиском эмигрантских войск русские завопят о нашей руководящей роли, а мы попросим их предъявить доказательства.

Как бы там ни было, каждый раз, как только в «Майами геральд» появляется очередное сообщение об усилении русского присутствия в вотчине Кастро, мы оказываемся в настоящей осаде. Вопрос о том, на что же в конечном итоге подряжаются эти кубинцы, остается, разумеется, открытым. Они понятия не имеют, станут ли бойцами победоносной армии вторжения или же их попросту забросят в горы для ведения партизанской борьбы. Моя задача — отыскивать людей, которые могут быть полезны и в том, и в другом качестве. Я не только присутствую на собеседованиях, но и изучаю заполненные опросники и произвожу первичный отсев. Мы сразу отбрасываем тех, чьи истории выглядят неправдоподобными, и в большей мере склонны доверять активистам католических студенческих кружков, нежели одиночкам, пришедшим исключительно по собственной инициативе. Первейшая моя задача, следовательно, состоит в проверке данных о местных связях кандидатов, а отследить корни контактов почти всех наших волонтеров нетрудно, к тому же в «Зените» есть компьютер с соответствующей базой данных. Работа эта не требует большого напряжения. Тем не менее любой благополучно прошедший через мое сито, а затем и через генеалогический компьютер еще успеет поволноваться, прежде чем отправится в Форт-Майерс для начальной подготовки.

Невольно я всматриваюсь в проходящие мимо меня лица. Как много в них одновременно достоинства и испорченности — казалось бы, совершенно немыслимое сочетание. Признаюсь, в смуглой коже есть какое-то особое свойство, которому я не в состоянии отыскать определения, — некий симбиоз гордыни и беспутства. Эти кубинцы так сильно отличаются от меня, так остро воспринимают все, что, по их мнению, затрагивает честь и достоинство, но при этом всегда готовы на такие проделки, от которых мои моральные устои, несомненно, дали бы трещину. Я заметил, что они гордятся своими именами точно так же, как смазливая дурочка своей мордашкой. Время от времени, естественно, попадается среди них Хосе Лопес или Луис Гомес, какой-нибудь там Хуан Мартинес или Карлос Сантос, но эти заурядные имена едва заметны в потоке ослепительно претенциозных прозваний: Косме Мухаль, Лусило Торриенте, Арменголь Эскаланте, Омоборо Эвиа-Бальмаседа, Иносенте Кончосо, Анхель Фахардо-Мендиета, Херман Галиндес-Мигойя, Ласаро Итарральде, Эуфемио Понс, Аурелио Кобиан-Роиг.

Короче, моя дорогая, ты понимаешь, о чем я. Многие выглядят донкихотами, кое-кто больше напоминает Санчо Пансу. Попадаются адвокаты — крахмальный воротничок и усы с остро закрученными кончиками. А то бывают такие франты, будто только что сошли со страниц Пруста, молодые и опасные сеньорчики; есть и совершенно зверские рожи, настолько смердящие гангстеризмом, что полицейский патруль на шоссе чисто интуитивно бросился бы в погоню за ними. Кого только нет — и юнцы с прыщавыми физиономиями, бледные и цепенеющие при одной мысли о сделанном благородном, но страшноватом выборе, определенно чреватом опасностью; и пожилые особи со складками жира на животе, пытающиеся вернуть хотя бы частицу утраченной молодости. Физическая немощь проходит передо мной, содрогаясь всем телом; труса толкает в спину презрение ровни. Как правило, являются трое-четверо пьянчуг, один-два профессиональных военных, остававшихся с Батистой до самого конца, а значит, для нас непригодных. Вот так они и маршируют, энтузиасты и параноики (или просто параноики), бравые или застенчивые, но все крещенные с пышностью необыкновенной: Сансалио Аурибаль Санистебан, Араселио Потела-Альмагро, Альехо Аугусто Меруэлос, Рейнальдо Балан. Над их колыбельками в мелкобуржуазных небесах, должно быть, не затихали фейерверки.

Разумеется, в моей работе приходится учитывать и ряд практических аспектов. Мне пришлось внимательно присмотреться к пяти политическим партиям и организациям, с которыми мы с Хантом работаем: это Христианско-демократическое движение (ХДД), ААА, Монти-Кристи, Рескат и Движение за революционное восстановление (ДРВ).

В чем между ними разница, тебе ведь неинтересно, правда? Хватит того, что все эти группы в той или иной мере считают себя сторонниками либерального капитализма или социал-демократии. Подобно Кастро, они тоже ненавидят Батисту. Следовательно, наша главная легенда, если вообще в нее кто-то еще верит, только усиливает подозрение, что Хант и его «состоятельные американцы» пытаются вернуть к власти Батисту, и вот тут кубинцы сразу забывают о собственных распрях и на какое-то время ополчаются на Ханта и на меня. Воздух рассекают злобные попреки. Проявления кубинского темперамента — это что-то. А ведь это, прости Господи, все вожди! Эти типы возглавляют пятерку эмигрантских групп, входящих в Революционный демократический фронт — да, именно тот самый фронт, который облюбован Вашингтоном в качестве некой левоцентристской коалиции, чья главная задача состоит в том, чтобы не отпугнуть ту значительную часть Латинской Америки, которая тянется к марксистской стороне улицы. А кроме того, они достаточно близко стоят к центру и потому не могут уж слишком испортить кровь Эйзенхауэру, Никсону и иже с ними. Я уже признавался, что политология не мой конек, да и не твой, полагаю, тоже, тем не менее я пришел к выводу, что наша внешняя политика строится сегодня в значительной мере на попытках разрушить ветхий образ Джо Маккарти и убедить остальной мир, что мы прогрессивнее русских. Поэтому мы и оказываемся здесь в парадоксальной ситуации. Хант, безусловно, еще более консервативен, чем Ричард Никсон, и совсем не прочь поменять наших нынешних парней на более близкую ему по всем меркам группировку правого толка. Но это команда, с которой ему приказано работать, и от того, насколько они преуспеют, будет зависеть его собственный рост в управлении.

Да, задача не из простых. Я все время поражаюсь, насколько мал этот остров. Возможно, территория Кубы в самом деле составляет восемьсот миль в длину, но такое впечатление, что каждый здесь в те или иные годы успел пожить в определенном районе Гаваны. Все эти люди не только годами знакомы между собой, но в один голос утверждают, что лично знают Кастро. Не исключено, конечно, что среди них есть его агент или агенты. Даже те, кто внушает доверие, ведут себя как наэлектризованная латинская семейка, раздираемая убийственной враждой. Наши пятеро лидеров фронта последние тридцать лет находятся в непрестанной политической вражде друг с другом, так что не позавидуешь Ханту, которому приходится держать их в узде и единым строем двигать вперед.

Таковы наши высокопоставленные соратники. Один из них — бывший председатель кубинского сената (до разгона его Батистой); другой был министром иностранных дел при президенте Карлосе Прио Сокаррасе; третий служил президентом Банка промышленного развития, но ничего особо выдающегося в них я, увы, не нахожу. Более того, подчас даже трудно представить себе, как они попали на столь высокие государственные должности.

Здесь я подумал, не пора ли поставить точку? Я знал, что все равно не отправлю этого письма, и мне было тоскливо, как человеку, танцующему в пустом зале без партнерши.

Киттредж, я попытался было лечь спать, но все напрасно. Приходится признать: в своей новой жизни я безмерно одинок. Я обитаю в захудалом мотеле, и не поверишь: того, что я плачу за номер, вполне хватило бы на небольшую меблированную квартирку в скромном предместье, но что-то во мне противится этому — вероятно, то же, что каждый раз заставляет меня отказываться от любых приглашений коллег по «Зениту». Круга общения у меня нет, и виноват в этом я сам. Мне просто лень предпринимать ритуальные попытки соответствовать, казаться светским. В Уругвае было проще. Там наша светская жизнь была более чем уютно упакована в череду посольских приемов. Здесь, в Майами, куда оперсостав Конторы слетается со всех точек на планете, а посольством и не пахнет, мы больше напоминаем переселенцев, осваивающих очередной Бумтаун. При одном заметном нюансе. Поутру все стекаются под крышу «Зенита», а вечером разлетаются по местным пристанищам — соответственно своей платежеспособности. Так что у меня дилемма — то ли начать якшаться с семейными, то ли каждый вечер надираться с такими же, как я, коллегами-холостяками. Не хочу ни того, ни другого. У семейных моментально возникнет поджидающая меня подруга жены, а подходя к дому, я споткнусь о перевернутый детский велосипед; что касается холостяцкой компании, то от одной мысли подкатывает тошнота. Слишком многие тут напоминают знакомых по Ферме — бражничать с ними по вечерам оказывалось порой куда муторнее любой работы днем.

Разумеется, есть еще Ховард Хант. Они с Дороти в значительной мере заполняли мои вечера в Уругвае. Но Дороти пробудет с детьми в Монтевидео до окончания учебного года, а Хант мотается между Вашингтоном и Майами. Я вижусь с ним примерно раз в неделю за ужином, и он неизменно читает мне очередную лекцию о браке. Он больше не занимает прежнего места в моей жизни. Под знойным небом Флориды с ее ночами, напоенными ароматами олеандра и бугенвиллеи и буйством бередящих страсть цветов на тихих улицах, мне начинает казаться, что я жду тут… — Киттредж, это, быть может, самое безысходное из всех слов на свете, но именно оно здесь как нельзя кстати —…да, я жду ро-ма-на, глотка доброго американского вина, настоянного — прекрасно это знаю — на выжимке из кучи дешевых восторгов, почерпнутых, в свою очередь, из вереницы забытых целлулоидных мелодрам.

Вот тут я и в самом деле бросил писать и отправился в постель. А утром проснулся с мыслью, что вряд ли стоит держать подобное письмецо в мотеле, разумнее взять его с собой в контору и спрятать в сейф.

Позже в «Зените», как будто мои эпистолярные усилия уже успели сотворить небольшое чудо, по обычному телефону позвонил Проститутка. Сказал, что есть ко мне разговор. Спросил, могу ли я найти предлог и подскочить в Вашингтон. Могу, ответил я.

— Как скоро?

— Завтра.

— Увидимся за обедом. В час дня. В ресторане «У Харви».

И в трубке раздался щелчок.

5

— Удивительно, — воскликнул Хью Монтегю, — как это Ховард Хант позволил тебе посетить Вашингтон вместо себя! Он всегда так рвется засветиться.

— Да просто моя миссия на этот раз не из его любимых, — ответил я. — Надо попытаться наскрести деньжат для фронта. Это требует времени, да и работа заведомо черная.

— «Пушки вместо масла» — слышу я ропот толпы. Сколько же тебе надо?

— Десять тысяч не помешали бы для поднятия боевого духа фронта. Это сделает наших лидеров чуточку сговорчивее.

— Наплюй ты на боевой дух фронта. Я бы не доверял этим вашим кубинским бонзам. Но я с удовольствием наведу Ховарду туману про твои таланты в добывании денег. Если он почаще будет посылать тебя сюда за очередными порциями, мы с тобой сможем восстановить наши в какой-то мере заржавевшие узы.

Он сохранял такой дружелюбный тон на протяжении аперитивов и закусок. Мы не говорили ни о Киттредж, ни о его сыне Кристофере; в остальном же могло показаться, что видимся мы регулярно.

— Хорошо, — сказал Хью, — я достану тебе денег.

Я мог не спрашивать, где он их возьмет. Известно было, что Аллен Даллес рассовывал горшки с «капустой» по всем углам и закоулкам секторов, отделов и управлений. Карта, я не сомневался, хранилась у Проститутки.

— Приятно встретить человека, которому достаточно одного, телефонного звонка, — заметил я, но лесть не нашла получателя.

— Почему ты решил заняться Кубой? — спросил он.

— Я верю в это дело, — ответил я. Прозвучало это даже для моего слуха на редкость уныло. — Ведь это, пожалуй, самый прямой путь, чтобы дать бой коммунизму.

Хью фыркнул.

— Наша цель — подорвать коммунизм, а не делать из коммунистов мучеников. Нам не надо сражаться с ними. Я потрясен. Неужели ты ничему от меня не научился?

— Я научился многому. — Помолчал и повторил: — Научился многому, а потом потерял контакт с наставником.

Ты всегда был в выигрыше, если мог посмотреть ему в глаза. В них никогда не случалось увидеть привязанности.

— Да, — сказал он, — ты случай сложный. Я не хочу понапрасну растрачивать твои силы, а как тебя использовать — не знаю. Вот почему в итоге я и дал тебе поболтаться. — Он откашлялся. — Не все, однако, потеряно. В последнее время у меня возникли кое-какие мыслишки по твоему поводу.

По пути в Вашингтон я много думал о том, как дорого обходится мне слишком затянувшаяся пауза в контакте с ним.

— Что ж, — сказал я, — пожалуй, я готов вас выслушать.

— О нет, не сейчас, — остановил он меня, отодвигая десерт и закуривая сигару «Черчилль».

Пыхнув дымом, Хью снова полез в нагрудный карман и протянул мне такую же: разве «Черчилль» — не лучшие гаванские сигары? Дымя его подарком, я лучше понял Кубу — надушенные фекалии, смешанные с честью и железной волей, — да, на этот раз в никотине таилась алхимия.

— Нет-нет, не сейчас, — повторил Хью, — я еще не закончил с Кубой. Ты хоть представляешь себе, какая стряпается комедия?

— Боюсь, что нет.

— Готовься к фарсу. Куба станет нашим искуплением за Гватемалу. Тут уж ничего не поделаешь. Душка Айк не читал Мартина Бубера[146].

— Я, кстати, тоже.

— Так прочти его «Хасидские легенды». Ничего лучше не придумаешь, чтобы потрясти коллег из МОССАДа. Их семитские глазки-бусинки сразу влажнеют, стоит мне процитировать Мартина Бубера, их соплеменника-еврея.

— Могу я поинтересоваться, какое отношение имеет Бубер к Кубе?

— Самое непосредственное. Есть у него симпатичная легенда о бедной бесплодной замужней женщине — она до того одержима желанием иметь ребенка, что проходит пешком пол-Украины в надежде встретить странствующего раввина. В восемнадцатом веке эти благочестивые господа — хасиды, — подобно нашим миссионерам, взяли за правило посещать отдаленные уголки Российской империи. Хасидский раввин в сопровождении оравы учеников переезжал из одного местечка в другое, и везде его неизменно сопровождала потрясающе красивая и соблазнительная жена. Евреек, в отличие от наших менее ортодоксальных мажореток-христианок, всегда привлекала мощь интеллекта, воплощением чего в ту почти средневековую пору, можешь не сомневаться, являлся раввин. В нашей истории печальная и бесплодная еврейка вынуждена тащиться бог знает сколько верст по бездорожью, подвергаясь разного рода домогательствам всякого сброда, но в конце концов добивается своего, ибо их бродячее преосвященство благословляет ее. «Ступай к своему супругу, — возглашает раввин, — и у тебя будет ребенок». Она благополучно возвращается назад, беременеет и спустя девять месяцев рожает здоровенького карапуза. Естественно, находится соседка, которая тоже жаждет обзавестись потомством, и она решает год спустя отправиться в тот же путь. На этот раз раввин говорит: «Увы, ничем не могу тебе помочь, моя дорогая. Одной — чудо, остальным — молва». Мораль: нам не овладеть Кубой тем же способом, каким мы разгромили коммунистов в Гватемале.

— То же самое я сказал Ханту.

— Жаль, что твои слова не возымели никакого действия. — Хью втянул в себя сигарный дым, будто где-то в центре дымного облачка пролегала воображаемая черта между верной оценкой и ошибочной. — Мне понятно, почему Эйзенхауэр потерял аппетит. Эта история, когда в прошлом месяце Пауэрса сбили над Россией. Душку Айка сцапали за шкодливую лапу. Хрущев устроил ему вселенскую выволочку. А потом еще этот негритянский сидячий протест. От всего этого он, должно быть, немного свихнулся. И стал называть Кубу «Черной дырой Калькутты»[147], — закончил Хью Монтегю, потягивая бренди.

Я уже давно заметил, что поход в ресторан с Проституткой подчинен определенной схеме. Счет тщательно выписывался на каждого в отдельности; кофе и «Хеннесси» завершали трапезу, и Хью, казалось, никогда не обращал внимания на продолжительность обеда. Я как-то спросил об этом Киттредж, и она, грустно рассмеявшись, сказала: «Обеды для него проклятие. В такие дни он потом работает до полуночи». Но на этот раз по тому, как он положил недокуренную сигару в пепельницу кончиком вверх, одновременно легонько постукивая по ней пальцами, я почувствовал, что этому обеду «У Харви» суждено продлиться. Мы снова оказались последними посетителями в нашей части ресторанного зала.

— Как тебе это заведение? — спросил меня Хью.

— Подходяще.

— Излюбленный притон Эдгара Будды, так что лучше не бывает, но все же я решил в последнее время менять свое полуденное endroit[148]. Так посторонним сложнее уследить, о чем ведется разговор. А у меня и в самом деле деликатная тема.

Наконец-то он подошел к сути нашей встречи. Как я заметил, бывая на поэтических вечерах в Йеле, красивый тембр голоса отнюдь не гарантия качества стихов.

— Хочу перейти сразу к делу, — произнес Хью. — Что бы ты сказал по поводу ухода из ЦРУ?

— О нет, только не это. — Тут я отчетливо вспомнил злосчастное время, когда он приказал мне больше не заниматься скалолазанием.

— Не стоит перебегать дорогу, не осмотревшись. Я намерен предложить тебе дело столь секретное, что для человека ненадежного — если, не дай Бог, я тебя переоцениваю — ты будешь знать слишком много. Так что сразу отбрось все свои понятия о том, как мы храним наши тайны. Не с помощью всяких курятников-жеребятников за глухими заборами. Забудь о них. Там бывают утечки. Зато есть сундучки, где мы держим настоящий материал. С самого нашего рождения Аллен сохранил одну операцию священной и неприкосновенной при тесном сотрудничестве с немногими из нас. У нас есть несколько офицеров, чьи имена никогда не попадали в картотеку двести один. На них нет ни счетов, ни бумажек. «Особые сотрудники». Термин Аллена. Я хочу сделать тебя особым сотрудником.

Последние слова он произнес шепотом, легонько постукивая пальцем по стакану.

— К примеру, — продолжал он тем же шепотом, — если наш Гарри Хаббард выходит в отставку прямо сейчас, то ему предстоит пройти ускоренный годичный курс с достойным денежным довольствием в престижной брокерской фирме на Уолл-стрит, а затем приступить к обслуживанию очень хороших клиентов. В дальнейшем особый сотрудник будет распоряжаться крупными средствами под руководством более опытных людей до тех пор, пока не научится работать самостоятельно. Все это даст ему возможность сделать блестящую карьеру и стать преуспевающим биржевиком. Агент на определенном месте. На всем протяжении своей карьеры особые сотрудники используются нами крайне экономно, от случая к случаю. Могу, однако, заверить тебя, что, когда в таком подключении возникает необходимость, речь, как правило, идет о задачах совершенно исключительной важности. Тебе, возможно, придется ворочать сумасшедшими капиталами по всему миру, обладая практически непроницаемой «крышей».

Это предложение не вызвало у меня доверия. Я подумал, что это чертовски странная форма подтолкнуть меня к мысли об отставке. Должно быть, Хью почувствовал мое состояние и продолжил:

— Если тебе требуется, чтобы я подсластил пилюлю, добавлю, что подобное предложение мы делаем только тем молодым людям, которых считаем исключительно одаренными и при этом, — он поднял вверх указательный палец, — не обремененными бюрократическими навыками и расчетливостью, столь необходимыми для успешной работы в официальных организациях. Аллену нужны на этих точках наши лучшие кадры, готовые подтолкнуть колесницу своим невидимым плечом. Не будешь ли ты так любезен счесть себя польщенным подобным предложением?

— Рад бы, — медленно выдавил из себя я, — да, видите ли, мне вполне по душе повседневная рутина Конторы. Не думаю, что сумею столь же ревностно вписаться в сферу сделок и расписок. Я предпочту испробовать свои шансы здесь.

— Ты можешь и заблуждаться на собственный счет. Тебе по характеру ближе действовать в одиночку, а не в команде.

— Мне безразлично, как высоко я смогу подняться. Считаю, что амбиции не двигают мной.

— Тогда к чему же ты стремишься у нас?

На мгновение я задумался.

— Заняться каким-нибудь исключительным делом, которое я один мог бы выполнить. — Это прозвучало неожиданно для меня самого.

— Ты считаешь, что готов взяться за нечто экстраординарное?

Я кивнул. Готов или нет, а кивнул. Хью оставался, как всегда, непроницаем, но мне показалось, он заранее знал, что стать биржевым маклером я не захочу. Возможно, он просто пропускал меня через запасной сценарий в расчете ослабить сопротивление. И следующее предложение не заставило себя долго ждать.

— У меня есть для тебя еще одна работенка ex officio, — сказал Хью. — И, надеюсь, на этот раз ты согласишься. Но это, разумеется, в дополнение к бесценной деятельности у Ханта.

— Как я понимаю, отчитываться только перед вами.

— Несомненно. Никакой писанины. — Держа сигару тремя пальцами на манер бильярдного кия, он постучал средним по скатерти, легонько, чтобы не уронить пепел. — Ты понимаешь, конечно, что Аллен держит меня при себе в качестве вездесущего вынюхивателя, а в итоге одни оказываются в Конторе на месте, а другие без места.

— Хью, — осмелел я, — каждому известно, что у вас всюду запущены щупальца.

— Легенда, возможно, помощнее этих щупальцев, — отозвался он, поигрывая сигарой, пока пепел не вознамерился сорваться, и тогда Хью стряхнул его в тарелку. — У меня, конечно, есть УПЫРЬ. — Это заслуживало паузы. — А УПЫРЬ поддерживает контакт с ФБР. Поэтому я подчас бываю в курсе, что именно Эдгар Будда прячет в своих самых заветных папках.

У меня было странное ощущение. Ощущение чрезмерности. И на моем затылке зашевелились волосы. Мне казалось, будто мы сидим за столом в монастырской трапезной, и он, брат Хью, демонстрирует брату Гарри ключ от священного придела, где покоятся чудотворные мощи. Не знаю, можно ли было назвать его доверительность святотатством, но я был весьма глубоко и не без приятности взволнован, даже ошарашен. Он задел струну моей тяги к тому, что неведомо прочим.

— Я дам дополнительную информацию после того, как ты выполнишь первую часть задания, — сказал Проститутка.

— Я весь внимание.

— Тебе предстоит познакомиться с некой молодой леди, за которой постоянно следит ФБР. Судя по откровенности, с какой она болтает по телефону, дама и не подозревает, что над ней давно нависла тень гигантской Буддиной задницы. На первый взгляд дамочке недостает мужского внимания, но это не так. Она любвеобильна и похотливо-изобретательна.

— Девушка по вызову?

— Да нет. Просто стюардесса. Но она умудрилась завлечь в постель парочку более чем заметных особ, чьи имена чудовищно не сочетаются.

— Оба американцы?

— Оба, будь уверен.

— Оба? Могу я спросить, почему этим интересуется управление?

— Управление не интересуется. Только УПЫРЬ. Скажем так: УПЫРЬ интересуется потому, что интересуется Будда. А он, пожалуй, такая угроза для Соединенных Штатов, каким Иосиф Сталин в свое время только мечтал стать.

— Не хотите же вы сказать, что Гувер — советский агент?

— Боже упаси! Он сам себе чертов агент. Я подозреваю, что он мечтает контролировать всю страну.

Тут я припомнил один из вечеров в Конюшне, когда Проститутка поучал меня нашему служебному долгу: мы-де должны стать мозгом Америки.

— Я вижу, мне придется многое принимать на веру, — заметил я.

— Лишь до тех пор, пока ты не познакомишься с нашей стюардессой. Как только это произойдет, я открою тебе доступ к материалам. У меня есть пленки ФБР на девчонку и вся ее подноготная. Это все твое, обещаю, но сначала подмани русалочку и насади на крючок. — На случай, если я не оценил откровенности намека, он добавил: — И чем глубже, тем лучше.

— А как она выглядит?

— Особых страданий тебе ее вид не причинит. — Он полез в нагрудный карман и вытащил цветной снимок, сделанный, похоже, из движущегося автомобиля. Изображение было слегка смазано. Я все же заметил, что это брюнетка с правильными чертами лица и хорошей фигурой.

— Надеюсь, мне не придется разыскивать ее по этой фотографии, — съязвил я.

— Это ни к чему. Ты увидишь ее в самолете на обратном пути в Майами. Она обслуживает салон первого класса на рейсе компании «Истерн», вылет в шестнадцать пятьдесят, билет тебе я забронирую, а о расходах не беспокойся — моя забота.

— Она живет в Майами?

— В том-то и прелесть.

— А если мне удастся познакомиться с ней поближе?

— Тогда наша страна поразит тебя так же, как поражает меня.

— Это еще почему?

— Радио и телевидение постоянно пичкают нас немыслимыми любовными историями. Бульварная макулатура. Не нас, конечно, их! Наших соплеменников-американцев. Вся эта амурно-будуарная муть, отравляющая атмосферу. Но когда доходит до дела, наш Создатель предстает куда более изощренным коммерческим романистом, нежели его земные собратья. Это дьявольски увлекательная интрига. Удивляет даже меня.

Мы поднялись из-за стола в половине четвертого, а до этого он поведал мне еще кое-что. Ее имя — Модена Мэрфи, для близких — Мо; отец наполовину ирландец, наполовину немец; мать — датско-французского происхождения. Ей двадцать три, и у родителей водятся деньжата.

— Откуда? — спросил я.

— Ее отец — способный инженер; сразу после войны он запатентовал какой-то клапан для мотоцикла, патент продал и ушел на покой. Модена, — продолжал Хью, — выросла в богатом предместье Гранд-Рапидс, где ее семью если и не слишком почитали, то по крайней мере принимали за достаток. Модена, в общем-то, мелкая дебютантка среднезападного розлива, — добавил Проститутка, — тут нет ни достаточных средств, ни чего-либо прочего, поэтому они понятия не имеют, насколько далеки от истинного благоденствия. Я подозреваю, что работа стюардессы дает ей ощущение некоего социального статуса, хотя признаюсь, что не могу толком объяснить, почему она выбрала именно это занятие.

— А почему вы уверены, что я сумею подобраться к Модене Мэрфи?

— Никакой уверенности нет. Но твой отец, как ты помнишь, неплохо справлялся с такого рода заданиями, когда работал в УСС. Возможно, искра перелетит через пропасть. Да, — добавил он, — последняя новость. Не хочется усложнять, но, боюсь, нам придется придумать тебе еще один псевдоним. Для весьма ограниченного употребления, поскольку в данном качестве ты не будешь проходить ни по каким нашим бумагам, но мне надо выправить тебе элементарную карманную труху, да и кредитку, естественно. Тебе ведь как-никак предстоит обхаживать даму.

— Можно я останусь Гарри? — попросил я. — Мне хотелось бы реагировать на имя естественно.

— Ладно, — разрешил он, — пусть будет Гарри. Девичья фамилия твоей матери… Силверфилд. Звучит не слишком по-еврейски?

— Да нет.

— Вот что. Пусть остается Филд. Гарри Филд. Легко запомнить.

Я так и не понял, повышен я или понижен, отныне став обладателем трех имен.

6

Не могу поручиться, что мне удалось бы успешно справиться с первым этапом моего задания, если бы не забавный поворот судьбы. В зале ожидания «Истерн эйрлайнз» перед самой посадкой я встретил Заводилу Буна, однокашника по Сент-Мэттьюз. Ничем тогда особо не блиставший, он был похож на грушу с торчащими зубами. Теперь портрет дополняла ранняя плешь среди редких бесцветных волос. Само собой, у меня не было ни малейшего желания лететь до Майами в компании Заводилы Буна, когда я впервые вознамерился представиться Гарри Филдом, но, пройдя в самолет, я был вынужден усесться с ним рядом — первый класс был наполовину пуст, а он предложил сесть вместе. Мне удалось лишь занять кресло у прохода.

Вскоре он поведал мне, что трудится фоторепортером в журнале «Лайф» и летит в Майами запечатлеть кое-кого из лидеров кубинской эмиграции. Не успел я переварить, насколько это может быть чревато, с точки зрения Конторы (ибо, по словам Киттредж, наши считают «Лайф» менее надежным, чем «Тайм»), как он добавил:

— Я слышал, ты в ЦРУ.

— Боже правый, с чего ты взял? — возмутился я.

— Передали по беспроволочному телеграфу. Из Сент-Мэттьюз.

— Кто-то решил поиграть моим именем, — сказал я. — Я же торговый представитель электротехнической компании. — И собрался было предъявить вещественные доказательства, но вовремя вспомнил, что на деловой визитке стоит имя Роберт Чарлз. Оправдать подобную небрежность можно было лишь тем, что в этот момент я думал совсем о другом. К моему изумлению, обе стюардессы в салоне первого класса соответствовали описанию Проститутки. Обе были брюнетки, и обе привлекательные. Я не мог завязать разговор, не определив для себя, кто же из них Модена Мэрфи.

Разгадка, однако, наступила вскоре. Одна из девушек была тщательно ухожена и просто мила, другая — сногсшибательна, как кинозвезда. Она шла по проходу, проверяя ремни и багажные отсеки, с самодовольным видом, а на просьбы пассажиров откликалась с таким едва заметным оттенком пренебрежения, словно само наличие каких-либо потребностей делало их людьми второго сорта. Короче говоря, она больше напоминала не стюардессу на работе, а актрису, увлеченную ролью стюардессы. Самое худшее во всем этом было то, что я с ходу поддался ее чарам. Волосы у нее были действительно иссиня-черные, как у Киттредж, а глаза лучились такой дерзкой зеленью, что вряд ли можно было сомневаться: она поспорит с тобой в чем угодно — от утренней пробежки по лесной тропинке до первой вечерней партии в кункен[149]. Фигура у нее была такая, что Заводила немедленно заявил: «За такое тело я б любого пристукнул». Если уж Заводила, с его законной супругой, плешью и двумя дочерьми (их фотографии он уже успел мне продемонстрировать), — да, если уж Заводила с домом в Дэриэне, штат Коннектикут, готов убить за право обладания Моденой Мэрфи, значит, это точно она! Именная планка на груди, когда она, на мгновение притормозив, напомнила про привязной ремень, была тому подтверждением.

Я начал стаскивать пиджак.

— Не могли бы вы повесить это, мисс? — попросил я.

— Положите пока на колени, — отрезала она, — мы взлетаем. — И, даже не взглянув в мою сторону, направилась к своему откидному сиденью.

Мы взлетели, и я позвал ее, нажав кнопку. Она взяла пиджак и исчезла. Заводила — вот кто заинтересовал ее. С понимающей усмешкой, будто эта процедура уже не раз имела успех, он наклонился, водрузил сумку со своим хозяйством на колени и принялся заряжать аппараты — сначала «лейку», затем «Хассельблад». Модена появилась почти мгновенно.

— Простите, вы на какое издание работаете? — поинтересовалась она.

— «Лайф», — ответил Заводила.

— Я так и знала, — обрадовалась Модена и, призывая в свидетели подругу, добавила: — Ну что я тебе говорила, Недда, когда этот… — И она ткнула пальчиком в Заводилу, — прошел в самолет?

— Ты сказала, что он фотограф из «Лайф» или «Лук».

— Как это вы угадали? — спросил Заводила.

— Я никогда не ошибаюсь.

— А что бы вы сказали про мои занятия? — попытался вклиниться я.

— Я об этом не думала, — сказала Модена.

Она наклонилась надо мной, только чтобы быть поближе к фотографу из «Лайф».

— А сколько вы пробудете в Майами? — спросила она.

— С неделю.

— У меня есть к вам несколько вопросов. Мне не нравится, как я получаюсь на фото.

— Я могу вам с этим помочь, — сказал Заводила.

— Вы, похоже, весьма серьезно относитесь к фотографированию, — вставил я.

Она впервые удостоила меня взглядом, но в ответ на мои слова лишь едва заметно скривила губки.

— А где вы намерены остановиться в Майами? — допытывалась она у Заводилы.

— В отеле «Саксония», Майами-Бич.

Она скорчила гримасу.

— Значит, «Саксония».

— Вы что, знаете все эти отели?

— Разумеется.

Она упорхнула на минутку, затем подошла опять и вручила Заводиле листок.

— Вы можете найти меня по этому номеру. Или, возможно, я сама позвоню вам в «Саксонию».

— Вот это да! — выдохнул Заводила, проводив ее взглядом по проходу. Через мгновение она уже о чем-то оживленно беседовала с бизнесменом в шелковом костюме и с маникюром, слепившим глаза через три ряда кресел. Этого было достаточно, чтобы вогнать меня в депрессию. Ведь я уже несколько часов дожидался этой встречи. Чего я только не делал в своей жизни, но, безусловно, ни разу мне не приходилось знакомиться вот так с девчонкой. Сент-Мэттьюз все еще держал меня в своих оковах. Я чувствовал себя беспомощным перед этой Моденой Мэрфи, которая по сравнению со мной казалась немыслимо многоопытной и бесконечно всесведущей — ну явное несоответствие.

— Заводила, дай списать телефончик, — попросил я.

— О нет, не могу.

В школе застращать его было просто. Я вспомнил, как кидал его через голову. Теперь же, повстречав меня на равных, он пытался проявить характер.

— Мне он нужен, — настаивал я.

— Зачем?

— У меня такое чувство, что я встретил ту, которая будет много значить для меня.

— Что ж, — сказал он под моим пристальным взглядом, — так и быть, дам я тебе ее номер. Что верно, то верно: телка не про меня. — И в воздухе повеяло кислым дыханием. — Похоже, слишком дорогая.

— Ты что, думаешь, она берет деньгами?

Он покачал головой:

— Нет, но эти стюардессы, если с ними встречаешься, требуют все по высшему классу. А я не могу швыряться такими деньгами, зная, что мои жена и дети могли бы истратить их с большей пользой.

— Сильный довод.

— Так-то, — поставил точку Заводила. — Ну а чем ты мне отплатишь за это?

— Говори.

— Хочу переспать с качественной кубинской шлюхой. Я слыхал, это незабываемо.

Я живо представил себе, как Заводила Бун в старости станет потирать вспотевшие от приятных воспоминаний ладошки.

— А почему ты вдруг решил, что это мое амплуа? — спросил я.

— Ты ведь ЦРУ. У вас там все схвачено.

Это и в самом деле не было большим преувеличением. Я мог порасспросить кого-нибудь из наших кубинских вождей. У них наверняка найдется как минимум один приятель в сфере бордельного бизнеса.

— Ладно, я займусь этим, — согласился я. — Обещаю. Но ты должен будешь сделать для меня еще кое-что.

— Чего же еще? Ты явно пытаешься стянуть одеяло на себя.

— Ничего подобного, — сказал я. — Просто надо быть поосторожнее с этими кубинскими шлюхами. Среди них попадаются жутко корыстные и зловредные экземпляры. — Я импровизировал на ходу. — Надо подготовить почву. Мне придется представить тебя твоей кубинке в качестве лучшего друга весьма влиятельного лица. Это будет серьезной гарантией.

— Идет, — сказал он, — я согласен. Но что это за дополнительное «кое-что», которое тебе от меня надо?

— Замолви за меня словечко Модене Мэрфи. Ты явно привлек ее внимание.

Он нахмурился. В конце концов, он был хозяином положения.

— Тебя так просто не продашь.

— Почему? Почему нет?

— Потому что про тебя она уже сообразила.

— Да? Ну и что же именно?

— Что у тебя бабок нет.

Я еще глубже пал в глазах Модены и собственных.

— Заводила, — не сдавался я, — я ведь знаю: ты найдешь ключик в разговоре с ней.

Он размышлял ровно столько, сколько надо, чтобы вспомнить мои коронные «замки» на своей шее.

— Кажется, я придумал ход, — выдал он наконец.

— Ну?

— Я скажу ей, — он клятвенно поднял руку, — что ты, хоть и открещиваешься, из ЦРУ.

— Более идиотской хреновины в жизни не слыхал! — взорвался я. — Какое ей до этого дело? — Однако я знал какое.

— Раз уж не деньги, то должно быть приключение, — философствовал Заводила. — Мне знаком этот тип. У нас в «Лайф» применяется к таким бабам тот же катехизис, что и в ЦРУ.

Тут я снова вспомнил: билет-то мой на имя Гарри Филда. Значит, и представляться надо соответственно.

Стало совсем погано. Мало того, что Заводила уверен в моей принадлежности к ЦРУ, я должен еще и выступить в таком качестве. Железное правило Конторы — держать это в тайне, напомнил я себе. Держать в тайне любой ценой.

— Слушай, Бун, — сказал я, — должен приоткрыть тебе одну тайну. Я на самом деле торгую электроникой, но не в Майами, а в Ферфаксе, штат Виргиния. Я в Майами лечу повидаться с замужней дамой, у которой жутко ревнивый супруг.

— Лихо.

— Еще как. Одним словом, моя пассия предупредила, чтобы я не регистрировался под своим настоящим именем. Ее муж трудится в авиакомпании и имеет доступ к спискам пассажиров. Она сказала, что он озвереет, если узнает, что я притащился в Майами. Короче, я заказал билет на имя Гарри Филда. Я — Гарри Филд, понял?

— Тогда на кой ляд тебе телефон этой стюардессы, если у тебя уже есть в Майами женщина? — Он порылся в боковом кармане куртки-сафари и прочитал ее имя по бумажке: — Зачем тебе эта Модена Мэрфи?

— Да затем, что я запал на нее. Клянусь, такого со мной никогда не бывало.

Он покачал головой.

— И как же я должен ей тебя представить?

Я повторил еще раз, он попросил произнести по слогам:

— ГАРРИ ФИЛД. — И выслушал, наслаждаясь моей податливостью.

Самолет начало трясти. На протяжении следующего часа полет был сплошной пыткой и все сидели на своих местах, а когда наконец нас вытряхнуло в безоблачное ночное небо, до посадки оставалось менее получаса. Заводила прошел на камбуз, и я увидел, как он заговорил с Моденой Мэрфи. Несколько раз оттуда доносился смех, а однажды она покосилась в мою сторону. Самолет стал заходить на посадку, и Заводила вернулся на место.

— Задание выполнено на все сто, — доложил он.

— И что ты ей наплел?

— Тебе же это режет слух. Опять станешь все отрицать. — Он самодовольно осклабился, как бы говоря, что раз уж он взялся за дело — оно будет сделано классно. — Я дал ей понять, — наконец произнес Заводила, — что Гарри Филду в своем деле нет равных.

— Она поверила?

— Достаточно только намекнуть на секретность, и от недоверия не остается и следа.

Он был прав. Когда мы приземлились, Модена подошла ко мне и молча вручила пиджак. Глаза ее блестели. В этот момент я ощутил истинную силу затертого клише — мое сердце плясало в груди.

— Могу я позвонить вам? — спросил я, проходя мимо нее в «кишку».

— У вас же нет моего номера, — прошептала она в ответ.

— Я его найду, — сказал я и быстро зашагал прочь.

Заводила поджидал меня в зале на выходе. Съел, дескать, рыбку — плати.

— Так как, ты говоришь, зовут эту кубиночку, с которой ты собирался меня познакомить?

Прежде чем побожиться, что завтра в «Саксонии» будет оставлено для него сообщение, я заставил Заводилу дать мне и адрес Модены. Она жила в «Фонтенбло».

— Некто, — заверил он меня, откланиваясь, — наверняка оплачивает ее счета.

Я внимательно на него посмотрел. Возможно, я не шедевр в роли торговца электроникой, но и он в качестве фотографа из «Лайф» выглядел явно не в фокусе. Как только мы расстались, я тут же купил номер журнала и просмотрел список сотрудников. Среди фоторепортеров его имени не было, но как один из фоторедакторов Брэдли Бун числился. Так что он был наполовину липой. Это меня подбодрило. В конце концов, нюх у Модены Мэрфи не так безошибочен.

Когда на следующий день я набирал ее номер в «Фонтенбло», именно эта мысль придавала мне уверенности. Модена, однако, была столь же мила, как и в момент нашего прощания у двери самолета.

— Я рада, что вы позвонили, — сказала Модена. — Я и в самом деле хотела потолковать с вами. Мне необходим умудренный опытом человек, которому я могла бы довериться. — Тут она рассмеялась. — Эксперт, знаете ли. — Смешок у нее был чуть хрипловатый, но приятный — казалось, еще что-то требовало полировки.

Накануне она была занята допоздна, пояснила Модена, а сегодня целый день намерена посвятить магазинам. Вечером у нее свидание, но «у меня есть окно между пятью и половиной седьмого, и вы могли бы вписаться в него».

Сошлись на коктейль-холле в «Фонтенбло». До того, однако, как я помчался на встречу с ней, мне пришлось немного поволноваться, когда встреча с «фронтовиками» в середине дня на одной из явок начала буксовать и грозила затянуться до позднего вечера. Свидание с Моденой повисло на волоске.

Мы погрязли в спорах из-за денег. Чем чаще я поглядывал на часы, тем сильнее раздражал меня самый многословный из выступавших. Это был экс-председатель кубинского сената Фаустино (Тото) Барбаро, который подготовил к встрече проект бюджета фронта из расчета 750 тысяч долларов в месяц на «элементарные нужды». А наша бухгалтерия, заявил Хант, готова выделять в месяц 115 тысяч.

Дискуссия вылилась в скандал по схеме «кто кого переорет».

— Передайте вашим «состоятельным американцам», что мы видим все их уловки, — ревел Тото Барбаро. — Нам подачки не нужны. У нас есть возможность самим двигать колесницу истории. Хочу напомнить вам, сеньор Эдуардо, что мы свергли Батисту без вашей помощи. Дайте нам деньги на оружие. Остальное мы сделаем сами.

— Бога ради, Тото, — отбивался Хант, — вы же знаете, что наш закон о нейтралитете налагает кучу ограничений.

— Вы жонглируете банальными юридическими терминами. Я держал в руках председательский молоток в сенате, где были сплошь одни юристы, кубинские юристы, между прочим. И когда нам было выгодно, мы использовали юридические приемы, чтобы парализовать решение вопроса, но когда, сеньор Эдуардо, надо было двигаться вперед, мы обходили те же «ограничения». Вы издеваетесь над нами.

— Разговаривай ты с ним, — в ярости бросил Хант и хлопнул дверью.

Ховард знал, когда взорваться. Счета фронта требовали оплаты, а единственный американец, уполномоченный вести переговоры, ушел. В атмосфере повышенной мрачности предложенная нами сумма была принята pro tem[150], и я наконец объявил совещание закрытым. Заодно мне даже удалось через Тото Барбаро узнать имя молодой вдовы-кубинки, которая, как он пообещал, не обидит моего старого однокашника Заводилу. Мне был преподан еще один небольшой урок практической политики — за эту услугу Барбаро заманил меня поужинать с ним в один из ближайших дней. Политика, в очередной раз убедился я, — скорейший способ стреножить себя на будущее. Ну и пусть. Впереди маячила встреча за рюмкой-другой с Моденой, и без четверти пять я уже мчался по гребню плотины в направлении Майами-Бич, а ровно в назначенный час оставил машину на попечение привратника в «Фонтенбло».

7

Устроившись с моей стюардессой в коктейль-баре «Май-Тай» и заказав напитки, я то и дело отводил глаза, стараясь не встречаться с ней взглядом. Я плохо представлял себе, с чего начинать беседу. Единственным наиболее близким к Модене прототипом была Салли Порринджер, но с той проблемы, о чем говорить, почти не возникало — достаточно было нажать на любую кнопку, и пошло-поехало: да как она обожает своих деток; да как она не выносит своего мужа; да как она боготворит свою первую любовь — футболиста; да как любит меня; да какая я дрянь безответственная; да как близка она к самоубийству. У Салли было достаточно ран, и гнев ее был неподделен.

Модена Мэрфи, напротив, если ей, конечно, верить, готова была наслаждаться всем на свете. Она обожала пляжи за чистоту. («За ними такой уход!») Ей нравился здешний бассейн, потому что «бармен готовит лучший „Плантаторский пунш“ во всем Майами-Бич», и «Май-Тай», потому что «я люблю здесь надираться». Она любила даже авиакомпанию «Истерн» за то, что та «у меня в кармане с потрохами».

— Тяжко бывает, — доверительно сообщила она, — разве что первое время, когда тебя швыряют туда-сюда, как им заблагорассудится, но теперь я все держу под контролем. Я не только выбираю маршруты, но и дни, когда мне работать.

— Как же вам это удалось?

— Давайте лучше поговорим о вас.

— Это неинтересно, — запротестовал я. — То есть по крайней мере электроника — дело скучное. Во всяком случае, когда только торгуешь, как я. Железяки.

Мою неловкость усиливал еще и включенный диктофон, спрятанный в чемоданчике (новейшее поступление в «Зенит» из вашингтонского Эпицентра), так что мне предстояло услышать потом и собственные ремарки.

— Вы, может, и спец, — сказала она, — но не по электронике.

— А по чему же?

— Вы умеете выведывать про людей то, что они от всех скрывают.

— Ладно, пусть так. Вы правы. Я частный детектив.

— Вы мне нравитесь, — рассмеялась Модена. — Одобряю ваш стиль. Все держите под контролем.

— Под контролем? Ну да, будто меня током бьет, стоит только взглянуть на вас.

Она легонько похлопала меня по руке.

— Короче, — признался я, — я от вас без ума. — Произнося эту фразу, я слегка запнулся и тут же ощутил, что угодил в десятку. Признание прозвучало искренне. — Конечно, — сказал я, — в моей жизни были женщины, значившие для меня немало, да и сейчас есть одна, в которую я влюблен много лет, только она замужем…

— Я понимаю, о чем вы, — умудренно перебила Модена.

— Но я никогда не испытывал такого… ожога, как в ту секунду, когда увидел вас.

— О, да вы пытаетесь меня кадрить! Осторожно! Когда я впервые увидела вас, вы сидели в первом классе с опущенной головой. Тогда я заметила разве то, что вы плохо следите за волосами.

— Что-что?

— У вас перхоть, — торжественно объявила она и расхохоталась, увидев мое выражение. — Возможно, это был просто сор, но одно ясно: женского ухода за вами нет.

— Такого, как за Заводилой?

— За кем?

— За Брэдли Буном из «Лайф».

— О, этот меня не интересует.

— Зачем же вы делали вид, будто это не так?

— Просто я хочу, чтобы кто-нибудь поучил меня фотографии.

— И ради этого стоило изображать такое море симпатии?

— Я всегда бросаюсь в погоню за желаемым и цепляю его на лету. — Модена вновь дала волю своему гортанному хохотку, словно понятия не имела о том, насколько она в этот момент вульгарна.

— Вы изумительная! — вырвалось у меня. — Вы перевернули всю мою жизнь. Никогда со мной такого не было. Даже с той, которую я люблю. — Я посмотрел ей в глаза и сделал большой глоток из стакана. Я уже решил, что расшифровку записи для Проститутки придется отредактировать.

— Можно мне вас поцеловать? — спросила она. И поцеловала. Объятие было мимолетным, но губы у нее были мягкие, я почти раскрыл их.

— А ты без фокусов, — пропела она, отстраняясь.

— Надеюсь, это хорошо.

— Похоже, таких ко мне влечет.

На губах осталось ласковое эхо поцелуя, дыхание сделалось прерывистым. «Без фокусов»? Это была новость!

— А к кому еще применима такая характеристика?

Она игриво погрозила мне пальцем:

— Поцелуй — и узнаешь.

— Не возражаю.

— А я возражаю. Жизнь — мое частное дело. Интимная — тем более.

— Разве твои друзья совсем ничего про тебя не знают?

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, — сказала она. — Я знаю, зачем мне нужен ты, а вот зачем тебе я?

— Да затем, что стоило мне увидеть тебя, и — поверь — словно какая-то неведомая сила вселилась в меня. Никогда со мной такого не бывало. Правда.

А сам подумал: «В самом ли деле правда?» Врать мне приходилось так много, так долго и стольким людям, что дело пахло раздвоением личности. Что я такое — чудовище или просто запутавшийся человек?

— Наверно, — сделал я глубокомысленный вывод, — такое бывает, когда встречаешь человека, абсолютно одинакового с тобой во всем.

Модена посмотрела на меня с оттенком сомнения, подумав скорее всего о моей неухоженной макушке.

— Точно, — согласилась она и очень осторожно поцеловала меня снова, как будто пробуя кусок породы на содержание золота.

— Может, уйдем отсюда куда-нибудь? — предложил я.

— Нет. Сейчас десять минут седьмого, и через двадцать минут мне надо бежать. — Она вздохнула. — К тому же я не могу лечь с тобой в постель.

— Почему нет?

— Я уже выбрала квоту. — Она коснулась моей руки. — Я верю в серьезные связи. Так что одновременно позволяю себе только две. Одну для стабильности, другую для удовольствия.

— Короче, на сегодня вакансии заполнены?

— У меня есть замечательный человек в Вашингтоне, который заботится обо мне. Я встречаюсь с ним, когда летаю туда. Он меня прикрывает, протежирует мне.

— По виду не скажешь, что тебе требуется протекция.

— Протекция не в том смысле. Он… протежирует мне на работе. Он шишка в «Истерн». Короче, следит за тем, чтобы мне давали подходящие рейсы.

Этот ее «шишка» выглядел много мельче обещанных Проституткой гигантов.

— Ты любишь его?

— Я бы так не сказала. Но он хороший человек и абсолютно надежный. Я верю, что он хочет, чтобы я была счастлива.

— Ты ничуть не похожа на девушек, с которыми мне до сих пор приходилось иметь дело.

— Что ж, приятно думать, что ты хоть в чем-то уникальна.

— Это именно так. Да, это так.

Она постучала длиннющим ногтем по крышке бара.

— Однако здесь, в Майами-Бич, моя любимая пристань.

— У тебя невероятно длинные ногти, — заметил я. — Как это они не ломаются при твоей работе?

— Постоянная бдительность и уход, — ответила она. — И все равно бывали случаи, когда какой-нибудь ломался. Это болезненно и накладно. Иногда половина жалованья уходит на ремонт.

— Похоже, и отель этот дорогой.

— Да нет. Тут у них скидки. Летом.

— А не далековато до аэропорта?

— Я не жажду тусоваться с экипажем. Лучше потрачу время на дорогу в гостиничном автобусе.

— Говоришь, тебе неохота проводить время с командой?

— А к чему? — удивилась она. — Если, конечно, не стремишься выскочить замуж за пилота, а они все жадюги немыслимые. Когда три стюардессы плюс командир, да плюс еще второй пилот набиваются в такси за доллар восемьдесят и чаевые, можешь не сомневаться: командир потребует с каждой по тридцать шесть центов.

— Да, — сказал я понимающе. — Радости мало.

— Кстати, я еще не сказала, о чем собираюсь тебя попросить.

— Так о чем же?

— Тебе нравится Фрэнк Синатра?

— Никогда с ним не встречался.

— Да не то. Нравится тебе, как он поет?

— Перехвален.

— Ты, видно, просто ничего в этом не понимаешь.

— Стоит ли задавать вопрос, если не можешь с уважением выслушать ответ?

Она кивнула, показывая тем самым, что уже сталкивалась с таким ответом.

— Я знаю Фрэнка, — добавила она.

— В самом деле?

— Мы встречались какое-то время.

— Как же вы могли пересечься?

— В рейсе.

— И он взял твой телефон?

— Мы обменялись телефонами. Я никогда не открою такую интимную подробность, как номер своего телефона, прежде чем знаменитость не выложит свой.

— А если он вдруг назовет липовый?

— Тут и конец истории.

— Мне сдается, что у вас с Синатрой далеко зашло.

— Не думаю, чтобы это как-то тебя касалось. Но, может статься, когда-нибудь и расскажу.

В наших возлияниях мы пошли уже по третьему кругу. До половины седьмого было рукой подать. Я внимательно изучал пастельные ушки-завитушки на стенах бара «Май-Тай», выполненные словно по лекалу французского рисовальщика. Сквозь застекленную стену был виден циклопических размеров бассейн, по форме напоминавший амебу. По одну сторону этой рукотворной лагуны темнела рукотворная пещера, а рядом был еще один бар, где обслуживали страждущих в купальных костюмах. Ближе к нам, через пешеходную дорожку, раскинулся просторный пляж с упругим, тщательно, словно теннисный корт, вылизанным и утрамбованным песком, который мерно ласкали теплые морские волны.

Я ломал голову, как бы развить тему Фрэнка Синатры. Был ли он одним из тех двоих, которые не сочетаются вместе?

— А что именно ты бы хотела выяснить насчет Синатры? — спросил я наконец.

— Это не тема нашего разговора, — отрезала она. — Фрэнк меня на данном этапе не интересует.

— Хотя в свое время он был твоей излюбленной гаванью.

— А ты и вредина тоже, — сказала Модена. — Впрочем, это не имеет значения, поскольку тебе, возможно, предстоит обнаружить, если мы вдруг снова увидимся, что и я в этом смысле не подарок.

— Верхом вредности с твоей стороны было бы отказать мне в новой встрече. Так что прими мои извинения.

— Хочу внести ясность. У меня действительно есть в Майами, как ты выразился, излюбленная гавань. Но он бывает наездами и останавливается в Палм-Бич. И я люблю его. — Она произнесла это таким торжественным тоном, будто призывала в свидетели собственное сердце, и добавила: — Да, я люблю его, когда мы бываем вместе.

— Прекрасно, — сказал я.

— Бываем, но не часто. Он чрезвычайно занятой человек. Сейчас он как раз особенно занят.

— И все же, что я могу сделать для тебя?

— Да ничего. Более того, ты никогда не узнаешь, кто он.

Я допил то, что оставалось в стакане. На часах было 18.28, и я твердо, как и подобает тому, кто прошел школу Сент-Мэттьюз, решил: ровно в 18.30 встаю и ухожу.

— То есть, если я правильно понял, никакого дела у тебя ко мне нет, — сказал я.

— Подожди минутку, — попросила Модена.

— Не уверен, что могу.

— Можешь. — До меня вдруг дошло, что она чем-то поразительно напоминает мою мать. Властные, привыкшие повелевать женщины, должно быть, делятся опытом, используя для своего телеграфа шелковые нити ночных сорочек. — Словом, я вижу его теперь настолько редко, что подумываю о замене. Есть другой человек, и он достаточно неравнодушен ко мне.

Я дернул чеку.

— Он не приятель Синатры?

— Да. — Она взглянула на меня. — А ты в своем деле спец, верно?

Я уже начал подумывать, не стал ли я действительно таковым.

— Ага, — подтвердил я, — только я палец о палец не ударю, если ты не назовешь мне его имя.

— Хорошо, я тебе назову его, только имя будет ненастоящее. По крайней мере я в этом уверена.

— Для начала сойдет.

— Я знаю, это ненастоящее его имя. Сэм Флад. Он так себя называет, но я ни разу не видела в газетах такого имени, а ведь к нему относятся с уважением, так что он должен быть известен.

— А почему ты уверена, что он в самом деле такая величина, как ты думаешь?

— Потому что Синатра не уважает тех, кто вертится вокруг него, а Сэма Флада он уважает.

— Увидимся завтра вечером, — сказал я, — здесь, в это же время. К тому моменту я уже буду знать, кто такой Сэм Флад.

— Я не смогу. У меня завтра рейс в шесть вечера.

— Так почему бы тебе не попросить твоего человека в Вашингтоне еще об одном свободном вечере? Я так понял, что ты контролируешь подобные детали.

Она сняла с меня новую мерку.

— Хорошо. Если завтра до двух ты оставишь мне сообщение, что подлинное имя Сэма Флада у тебя в руках, я позабочусь о том, чтобы изменить свое расписание.

Мы обменялись рукопожатиями. Я хотел было поцеловать ее, но в зеленых глазах вспыхнул предупредительный огонек: не надо.

8

Поскольку я задолжал вашингтонскому Эпицентру шифровку с отчетом об обеде Ханта с «фронтовиками», пришлось вернуться в «Зенит». А там достаточно было сделать несколько шагов по коридору, чтобы приступить к вычислению мистера Флада.

Ведь в Вашингтоне, в Аллее Тараканов, находился мощный компьютер НАСТАВНИК, а в его памяти, по слухам, пятьдесят миллионов имен. Поэтому я не удивился, когда на запрос о Сэме Фладе выполз список в шестнадцать человек. Пятнадцать отпали сразу: майор ВВС, командированный в Японию; сантехник из Ланкашира, естественно, Англия; офицер Королевской конной полиции из Эдмонтона; спекулянт из Бейрута, также известный под именем Акмаль Акбаль… Стоит ли продолжать? Интересной оказалась лишь одна строчка: «Флад, Сэм, проживает в Чикаго и Майами — смотри ВЕЯЛКУ».

Так назывался еще более мощный, чем НАСТАВНИК, компьютер, для входа в который был нужен специальный пароль. Эта информация хранилась в сейфе у Ханта. Не желая терпеть до утра, я решил позвонить Розену. Я слышал, что он отягощен знанием сорока или пятидесяти кодовых входов, которые по штату ему не полагалось знать.

К моему радостному изумлению, Розен не только оказался на месте, но и был не один. Поэтому на расспросы типа «зачем» у него не было времени — надо было возвращаться к гостям.

— Теперь не могу выдавать код, не зная, зачем это нужно, — все же повыкобенивался он.

— Ханту нужна объективка на кубинца, у которого, как нам кажется, криминальное прошлое.

— А, понятно, — сказал Розен. — Молодец, что позвонил, не ошибся. ВЕЯЛКА отошлет тебя в базу ЗЛОДЕИ. Так что тебе скорее всего понадобятся оба кода. Готов? Лови. Первый дырокод — Экс-Си-Джи-15, а второй — Экс-Си-Джи-17А. А — с большой.

— Спасибо, Арни.

— Поговорим, когда я не буду так занят обносом друзей и прочих любителей спиртного, — попрощался Розен.

Розен точно учуял, где могут храниться тела. ВЕЯЛКА действительно отфутболила меня к ЗЛОДЕЯМ, а там обнаружился и мой мистер Флад. Из печатающего устройства выползло вот что:

СЭМ ФЛАД (один из многочисленных псевдонимов) — подлинное имя МОМО САЛЬВАТОРЕ ДЖАНГОНО, родился в Чикаго 24 мая 1908 г. Более известен как СЭМ ДЖАНКАНА. Свыше 70 арестов за преступления начиная с 1925 г. Задерживался как подозреваемый в оскорблении действием, угрозе убийства, подготовке взрыва, краже со взломом, азартной игре, краже, убийстве. Штат Дж. в Чикаго состоит ныне из 1000 единиц «пехоты». Дж. является также главным авторитетом для полуассоциированной мелкой рыбешки, как то: воров, попрошаек, а также жулья в полицейской форме, вымогателей, продажных судей, таких же политиков, профбоссов и предпринимателей, азартных игроков, угонщиков машин, исполнителей (наемных убийц), ростовщиков, уличных продавцов наркотиков, мошенников и т. п., число которых предположительно составляет 50 тысяч.

Примерный годовой сбор с территории округа КУК — 2 миллиарда долларов.

ПРИМЕЧАНИЕ: вышеприведенная справка составлена на основании неподтвержденных данных полиции Чикаго и/или Майами.

Заключение ФБР: Джанкана удостоверен как единоличный босс преступного синдиката, чьи интересы простираются от Майами, Гаваны (до недавнего времени), Кливленда, Хот-Спрингс, Канзас-Сити, Лас-Вегаса, Лос-Анджелеса до Гавайских островов.

Джанкана — один из трех крупнейших преступников Америки (оценка ФБР).

Засыпал я в полном обалдении. Давай-ка к нам, в ЦРУ, — и пред тобой распахнутся подземные кладовые мира! Проснулся в четыре часа утра с чернильного цвета фразой в голове: «Джанкана — исчадие порока!» Слова эти сверлили мой мозг с пронзительностью полицейского свистка. Во что, черт возьми, я влезаю? Я вспомнил свой первый альпинистский кошмар десять лет назад. То же чувство: соваться сюда не стоит!

Скоро рассветет, я наберу номер Молены Мэрфи и признаюсь в бессилии. Она в шесть вечера взовьется в воздух, и мы уже никогда не увидимся. Потом я доложу о своей неудаче Проститутке, завязав с ним тоже. Продолжать дальше, как он выразился, «цеплять на крючок русалку» было чревато некрологом. Совершенно ясно, что Модена любит трепаться. И теперь то, что мне больше всего в ней понравилось лишь несколько часов назад — ее несдержанность, позволявшая выполнить задание, — совсем не радовало меня. А если между нами что-то сложится и она сболтнет об этом Сэму Фладу, кто из его пятидесятитысячной армии мазуриков или гвардейского полка отпетых головорезов переломает мне кости? Страх, словно острая зубная боль, звал на помощь Бахуса. Я попытался оценить риск. Если рассуждать трезво, чем все это могло мне грозить? Я услышал презрительный голос Проститутки: «Малыш, не дергай носом. Ты ведь не из его банды, и расчленять тебя он не станет. Соображай здраво — ты принадлежишь к славной породе белокожих людей, а Сэм как-никак был рожден в мерзости и вырос среди обормотов. Эта публика почитает за честь, когда мы снисходим до их ничтожества».

После второй порции виски я наконец заснул, а когда проснулся в семь утра, это был уже новый день, новые надежды, и сам я был новый, другой человек. Хотя нервы все еще не отпустило, предчувствие было уже не столь мрачным. Назовем это боязнью высоты. Я снова подумал о скалолазании, вернее, о тех днях, проведенных с Проституткой, когда я каждое утро просыпался с одной и той же мыслью: «Надо же, а ведь я жив!» — тогда как каждый день мог стать в моей жизни последним. Это ощущение — что ты, ценный экземпляр, подвергался опасности, но сумел сохранить себя для человечества, — далеко не самое противное из всех.

А еще я проснулся с острым желанием обладать Моденой. По всем мыслимым меркам эрекция у меня была монументальная. Любовь к Киттредж, как бы велика она ни была, не может — вдруг осознал я — длиться вечно, поддерживаемая лишь редкими, к тому же неотосланными письмами. Тем не менее я почувствовал себя наполовину предателем.

9

— Я так и знала, — воскликнула Модена, — да, я наверняка знала! Сэм не мог не быть кем-то из ряда вон.

Она в третий раз перечитывала мою сокращенную версию выписки из ЗЛОДЕЕВ.

— Вроде все сходится, — сказала она, — но не совсем.

— Это почему же?

— Потому что с Сэмом мне спокойно.

Я поразмыслил с минуту, стоит ли посвящать ее во все парадоксальные возможности Альфы и Омеги, но потом вдруг подумал, что, встретив Фиделя Кастро, я могу проникнуться к нему симпатией, к тому же, как я слышал, Сталин с Гитлером очаровывали кое-кого. Что, черт возьми, может помешать зрелому, давно оформившемуся гаду прикинуться вполне добропорядочным Альфой?

— Знаешь, — сказала она, — Сэм — джентльмен до мозга костей.

— Не слишком такому можно поверить, прочтя вот это.

— Да, конечно, у меня было то преимущество, что я не знала, кто он. Так что я могла изучить его как бы в чистом виде. Он очень осторожен с женщинами.

— Ты полагаешь, он их боится?

— О нет, конечно же, нет. Он знает женщин. Знает слишком хорошо, поэтому и осторожен. Ты бы видел, как он водит меня по магазинам. Он всегда точно знает, что я хочу и какой ценности подарок я готова от него принять. К примеру, между нами уговор, что я не приму ни одного подарка, который стоит больше пятисот долларов.

— Почему именно эта цифра?

— До этой черты подарок может все еще считаться скромным, так что я ничем не буду обязана Сэму. К тому же я действительно ничего ему не даю.

— Это из-за того, что ты… связана с двумя другими джентльменами?

— Ты что, презираешь меня?

— Да нет. Меня просто разбирает злость.

— Ну конечно, — возмутилась она, — сидишь тут, лакаешь свой коктейль, внешне холодный, как этот ломоть огурца, который туда кладут, и при этом еще заявляешь, что тебя разбирает злость.

На ней были зеленые туфли и зеленое шелковое платье, такое же зеленое, как и ее глаза. Единственное отличие от вчерашнего дня. Мы сидели за той же стойкой в том же полупустом зале напротив той же стеклянной стены, за которой был виден бассейн и бисквитный пляж, и часы снова показывали шесть. Нескончаемо долгий и по-летнему безжалостный день нехотя клонился в Майами к вечеру, но нам до этого не было ни малейшего дела: мы удобно расположились в безвременном пространстве, которое предвещало долгий путь сквозь сумерки, а что до моих предрассветных конвульсий, то они были уже далеко позади. Я подался вперед и поцеловал Модену. Не знаю, было ли это мне наградой за выполненное в срок обещание или она целые сутки только и мечтала о том, чтобы снова поцеловать меня, но я почувствовал, что надо мной нависает беда. Влюбиться в Модену Мэрфи не так уж и невозможно. Ее нарочитая осторожность в разговоре была лишь вуалью, которую ничего не стоит сорвать, а под ней во всей своей первозданности обнажится вполне понятное желание — теплое и сладкое, пылкое и необузданное, каким ему и положено быть. Теперь я понимал, что в ее устах означало «без фокусов».

— Хватит, — запротестовала она, — ну-ка довольно с этим.

И слегка отстранилась, отодвинув границу на пару дюймов. Я терялся, не зная, кем больше восхищаться — ею или собой. Никогда я не производил подобного эффекта на девушку, нет, даже на Салли. В голове у меня засел один-единственный вопрос — где? Ну и, соответственно, разрешит ли она мне подняться к ней в номер.

Не тут-то было. Она выпрямилась и заявила, что я должен уважать ее законы. Ручка есть? Есть. Она нарисовала на салфетке маленький кружок, потом рассекла его вертикальным диаметром.

— Вот так я живу, — сказала она, — по одному мужчине на каждой половине, и этого вполне достаточно.

— Почему?

— Потому что за пределами этого круга — хаос.

— Откуда ты знаешь?

— Откуда знаю — не знаю, но мне это ясно. Неужели ты мог подумать, что я вот так болтаюсь и целуюсь с кем попало, как сейчас с тобой?

— Нет, я надеюсь.

— Ты меня будоражишь.

— Можно я поцелую тебя еще?

— Не знаю. На нас все еще косятся.

Три средних лет пары — туристы — торчали за отдельными столиками в просторном зале «Май-Тай». В Майами-Бич лето. Бедняга «Фонтенбло»!

— Раз ты не хочешь расстаться с тем малым из Вашингтона, тогда почему бы тебе не дать отставку второму, что в Палм-Бич? — предложил я.

— Если бы я могла сказать тебе, кто это, ты бы понял.

— А как вы встретились?

Она явно гордилась собой. Ей, безусловно, хотелось рассказать мне об этом, тем не менее она лишь помотала головой.

— Не верю я в твой кружочек, — настаивал я.

— Но ведь я не все время так жила. Два года у меня был только Уолтер.

— Уолтер, который из Вашингтона?

— Пожалуйста, не говори о нем таким тоном. Он добр ко мне.

— Только женат.

— Не важно. Он любил меня, а я его нет, так что все справедливо. И ни в ком я больше не нуждалась. Когда мы встретились, я была еще девушкой. — И она опять прыснула своим гортанным смешком, будто самое сокровенное в ней вновь требовало выхода на поверхность. — Разумеется, у него время от времени стали возникать заместители, но вторая половина круга оставалась вакантной. Вот когда тебе надо было появиться.

— Поцелуй меня еще раз.

— Отстань.

— Значит, дальше на твоем горизонте возникает Синатра.

— Откуда ты знаешь?

— Возможно, потому, что мы с тобой уже почти одно целое.

— Ты явно чего-то добиваешься, — сказала она. — Может, ты и взаправду хочешь меня, но ты явно чего-то добиваешься.

— Расскажи мне о Синатре.

— Сейчас не могу и не стану. Скажу только, что он все порушил.

— Может, все-таки расскажешь, а?

— Нет, я не должна этого делать. Я же твердо решила раз и навсегда: моя жизнь подчиняется непреложному закону круга.

Я подумал: «А ведь, похоже, меня вот-вот угораздит снова влюбиться в женщину, которая, говоря о себе, изъясняется собственными понятиями».

— Почему бы тогда не распрощаться с Уолтером, — предложил я, — и впустить в круг меня?

— Он выше рангом.

— Тогда возьми бессрочный отгул у того, что из Палм-Бич. Вы же все равно не видитесь.

— А каково тебе будет, если он появится снова, — нашлась она, — и мне придется распрощаться с тобой?

— Я попытался бы сохранить новое status quo.

Она рассмеялась, по достоинству оценив отвагу претендента в любовники, но, как ни крути, я выглядел нелепо.

— А как зовут этого парня из Палм-Бич? — допытывался я. — Не могу же я называть его Палм-Бич…

— Хорошо, скажу, все равно тебе это ничего не даст. Джек.

— Уолтер и Джек.

— Да.

— Не Сэм и Джек?

— Безусловно, нет.

— Не Фрэнк и Джек?

— Мимо.

— Но на Джека тебя вывел Синатра?

— Боже мой, — воскликнула она, — ты опять угадал! Ты, видимо, в своем деле дока.

Я не стал пояснять, что выбор слишком прост — кроме Синатры и некому.

— А теперь иди, — сказала она.

— Куда это? Вечер у меня свободен…

— А у меня свидание. С Сэмом.

— Отмени.

— Не могу. Когда я с кем-то договариваюсь, это железно. Железно — и все тут. Мой принцип. — Она молча чмокнула губами с расстояния в добрых три фута, но сделала это так изящно и ловко, что теплая волна нежности мгновенно накрыла меня. — Завтра в восемь утра я улечу, — сказала она, — и вернусь только через неделю.

— Через неделю!

— Увидимся, — пообещала она, — когда я вернусь из Лос-Анджелеса.

— Если не помешает присутствие Джека, да?

— Этого не случится. Насколько я знаю.

— А что ты потеряла в Лос-Анджелесе?

— Джек пригласил меня, — ответила Модена, — и я попросила отпуск.

Мы расстались, и я поспешил в «Зенит». НАСТАВНИК в ответ на запрос выдал пятистраничную справку на СИНАТРУ, ФРЭНКА. Рубрика «Друзья и знакомые» представляла собой длинный список с одним-единственным Джеком по фамилии Энтраттер, отель «Пески», и примечанием: «Возможно, член Клана». Дальше следовала отсылка: «На „Клан“ — смотри ВЕЯЛКУ».

Мне не пришлось снова забираться в базу ЗЛОДЕИ. В основном блоке памяти ВЕЯЛКИ в рубрике «Клан» сидели: Джон Бишоп, Сэмми Кан, Сай Девор, Эдди Фишер, сенатор Джон Фицджералд Кеннеди, Пэт Лоуфорд, Питер Лоуфорд, Дин Мартин, Майк Романофф, Элизабет Тейлор, Джимми Ван Хойзен.

Я тут же послал телеграмму Проститутке в Джорджтаун, без подписи: ПОСКОЛЬКУ НАШИМИ ДРУЗЬЯМИ ОКАЗАЛИСЬ ХУАН ФЬЕСТА КИЛЛАРНИ И СОННИ ГАРГАНТЮА, НЕ ПОРА ЛИ ПОДВЕЗТИ ВАШ ТОВАР НА ПОЛЕ?

Мне до конца не верилось, что Джек из Палм-Бич мог быть Джоном Фиццжералдом Кеннеди, которого съезд демократической партии в Лос-Анджелесе вот-вот собирался выдвинуть кандидатом в президенты США, но «бритва» была тут как тут, напомнив мне, что простейшее объяснение всему на свете и есть правильное объяснение. Фактов у меня было не так уж и много, но те, что имелись, указывали на Джека Кеннеди. Я не мучился, пытаясь заснуть, потому что и не пытался. Проститутка позвонил мне в шесть утра, и хозяин, кривой на один глаз, злобно сверкал оставшимся, когда я открыл дверь на его стук и направился к телефону в вестибюль.

— Постарайся впредь не слать открытых телеграмм, — для начала пожурил меня Проститутка. — Успех застилает тебе глаза.

Разговор оказался коротким. Мне было приказано немедленно прибыть в Вашингтон.

10

На этот день — с утра и во второй половине дня — у меня были назначены встречи с двумя кубинскими эмигрантами, докладывавшими мне о неафишируемых сторонах деятельности своих политических групп, причем, естественно, на разных явочных квартирах, на расстоянии двадцати миль одна от другой. Не сумев заранее связаться со вторым агентом, я предупредил Проститутку, что прилечу ближе к вечеру. Из вашингтонского аэропорта я взял такси и отправился в его джорджтаунский дом, где он усадил меня за обеденный стол в обставленной антикварной мебелью столовой, и мы принялись уничтожать гамбургеры с картофельной соломкой из морозилки — эта малозначительная деталь запомнилась мне потому, что Хью самолично вывалил ледяной кирпич на сковородку. У повара был в тот вечер выходной, и Хью припомнил, что в мальчишеские годы в Колорадо он ничего другого на ужин и не ел, — это был один из редчайших случаев, когда он в разговоре со мной упомянул о детстве.

— А с кем вы ели? — спросил я.

— Он пожал плечами.

— Я ел один.

Потом он встал из-за стола, провел меня в свой кабинет, открыл довольно большой чемоданчик, извлек из него внушительную стопку папок высотой дюйма в три, затем сунул их обратно в чемодан, захлопнул его и, щелкнув замком, вручил мне ключ.

— На, владей… пока, — сказал он, — и держи эти бумаги в своем сейфе в «Зените».

— Дассэр.

— Не смей оставлять ничего из этого на своем столе в течение дня и ни клочка бумаги в мотеле. — Еще во время нашей не слишком изысканной трапезы он поинтересовался организацией безопасности в «Зените» и моими жилищными условиями в «Королевских пальмах».

— Итак, — спросил он наконец, — как бы ты охарактеризовал ситуацию?

— Этому невозможно поверить.

— Роль Кеннеди мне достаточно ясна. Если он будет избран, то станет нашим первым приапическим[151] президентом со времен Гровера Кливленда[152]. А что там насчет второго — этого Гаргантюа, как тебе взбрело в голову его назвать в своей игривой телеграмме?

— Я проявил беспечность.

— Ты был упоен собой. В нашей работе это равнозначно сыпному тифу.

— А кто, кроме вас, мог бы догадаться, что все это значит? — спросил я.

— Эдгар Будда, к примеру. У тебя просто нет достаточного навыка, чтобы слать открытые телеграммы.

— Дассэр.

— Допусти еще одну такую промашку, и ты больше на меня не работаешь.

— Дассэр.

Он так тщательно откашлялся, будто собирался оповестить мир о новом пришествии.

— Теперь о мерах гигиены. Кодовое наименование операции — БЕСПЕЧНЫЙ. Джанкану назовем РАПУНЦЕЛ. Кеннеди обозначим ЙОТА. Синатра пусть будет СТОУНХЕНДЖ. У девки должно быть мужское имя. Как насчет СИНЕЙ БОРОДЫ?

Я кивнул. Без особого восторга, но кивнул.

— Ее закадычная подружка — Вильма Рэй, которой, как ты увидишь, она регулярно исповедуется, — будет у нас АКУСТИКА.

— Дассэр.

— У меня не было времени на чтение всей этой чертовой кучи. Так, пробежал глазами. Тебе предстоит переварить все содержимое этого чемодана и составить для меня резюме. Не пропусти ничего существенного… Это все продукция ФБР, они, когда надо, чистили запись с помощью электроники, но все равно полно непонятных мест. ФБР только так и работает. Так что проясни для меня текст. Оставь только самое основное. Когда идет многословие, ухвати и суммируй смысл. Из всей этой каши выуди по возможности ясную картину перемещений в пространстве нашей предприимчивой СИНЕЙ БОРОДЫ. — Он внимательно на меня посмотрел. — А каковы твои шансы оказаться с этой кралей в постели?

— Пятьдесят на пятьдесят, — выскочил из меня ответ. — Надо поразмыслить, гожусь ли я для этого.

— Наверняка все эти советские живчики задают себе тот же вопрос, отправляясь к нам в гости по заданию КГБ. Стань ее наперсником. Естественно, старайся не оставлять голоса на пленках бюро. Води ее каждый раз в новый гостиничный номер.

— Это будет накладно.

Он заметно помрачнел.

— Может, вы разрешите мне воспользоваться конспиративными квартирами? — спросил я. — У меня в Майами есть на примете несколько подходящих хат.

— О Господи, вот теперь мы наступаем на Тору! — Хью взвесил возможный риск. — Давай-ка начнем с номеров, — заключил он, — а если расходы полезут из разумных в безумные, вернемся к твоему предложению.

— Дассэр. — Я сделал паузу. — Предположим, я достигну желанной цели, но тут надо предвидеть некоторые сложности.

— Ну-ка, ну-ка!

— Раз уж ФБР прослушивает ее номер в «Фонтенбло», они рано или поздно услышат имя Гарри Филда в ее трескотне с друзьями. Да и сама она вполне может заподозрить, что Филд работает на ЦРУ. В Майами это предположение не считается бредовым. В итоге бюро меня засечет и начнет пасти.

Хью кивнул.

— А есть какой-нибудь способ сделать так, чтобы она тебя не упоминала?

— Возможно, мне удастся убедить ее, что этот самый РАПУНЦЕЛ переломает мне ноги, если она не обезопасит меня.

— Что ж, это, будем надеяться, хоть в какой-то мере заживит постоянно саднящую рану многословия. — Он подмигнул. — А знаешь, если бы не служба в управлении, я, наверное, был бы так же разговорчив, как она.

— Вы? — удивился я. — Как она?

— В нашей работе подсознательное желание выдать секрет сравнимо разве что с могучим сексуальным желанием у монаха. — Он хлопнул меня по спине, явно потешаясь над тем, что я в очередной раз не могу понять, всерьез он это говорит или дурака валяет. — Старик, — были его последние слова, — в полночь есть рейс на Майами. Лети-ка ты восвояси.

Он даже отвез меня в аэропорт, а это была редкая честь. По дороге я набрался смелости и спросил о Киттредж и Кристофере.

— Я вижусь с ними раз в месяц, — медленно произнес он, будто взвешивая, достоин ли я такого доверия. — У нас бывают нежные воссоединения в Мэне. Но мне и в самом деле одиноко, Гарри. Что поделаешь, судьба. Киттредж пишет книгу.

— Ну и как успехи?

— Та часть, которую она мне показала, превосходна, на мой взгляд. Особенно замечательно сказано про нарциссизм. У нее новая теория — для меня по крайней мере, — и принцип Альфы и Омеги там работает отменно. Нарциссы, по ее разумению, — это люди, чьи человеческие страсти направлены на самих себя. Это блеск, и, надеюсь, будет оценено по достоинству. Ей нужно признание, нашей девочке. — Сжав баранку обеими руками, он вперил взгляд вдаль. — К тому же Киттредж — прекрасная мать. Парнишка у нас великолепный. Я так по нему скучаю, что словами не описать.

Мы подъехали к нужному входу в аэровокзал, и он пожал мне руку.

— Давай немного поразвлечемся на этом деле. Ведь наша работенка нудна лишь до тех пор, пока не увидишь возможности развлечься.

В самолете я вздремнул, хотя, видно, вымотался настолько, что и в Майами меня клонило ко сну, тем не менее я рванул в контору, сунул содержимое чемоданчика в сейф и только после этого прикорнул на пару часов, скрючившись на письменном столе, который, на беду, оказался на фут короче, чем надо. Приснились мне пятьдесят тысяч злобных гномов РАПУНЦЕЛА, которые паутиной связывали мне ноги.

11

Поскольку с Проституткой мы общались на американской территории, я мог направлять подробные телеграммы в особый кодовый бокс в УПЫРЕ с той же надежностью, что и связываясь по безопасному телефону. Наши трудовые будни, слава Богу, не были слишком перегружены мерами предосторожности в этом плане. Однако по моему эмоциональному состоянию был нанесен удар. Разве приятно называть Модену СИНЕЙ БОРОДОЙ? Безобразные клички, на которых настоял Проститутка, выглядели как наказание за мою открытую депешу. Наверняка прадедушкой моего босса с материнской стороны был погонщик мулов, заставлявший своих животин переть в гору с тяжеленной поклажей. Дурные гены передаются легче, и я, применяя клички, данные Проституткой, почувствовал себя одним из тех самых мулов. Мне ведь и без того тяжело было копаться во взаимоотношениях Модены с Синатрой, Кеннеди и Джанканой, а тут еще надо называть ее Синей Бородой. Да, по нарождающемуся чувству был нанесен поистине дьявольский удар. Женщина моих грез — не мне судить, была ли она кошкой фараона или похотливым ангелочком, — и на тебе: кольцо с номером на лапку, и порхай, птичка перелетная! Все великие дела, твердил я себе, рано или поздно оборачиваются страданиями.

СЕРИЯ, НОМЕР: Джей/38,741,651

КАНАЛ СВЯЗИ: ЛИНИЯ УПЫРЬ-СПЕЦШУНТ

ПОЛУЧАТЕЛЬ: УПЫРЬ-А

ОТПРАВИТЕЛЬ: ФИЛД, 10 ИЮЛЯ, 1960, 10.00

ТЕМА: БЕСПЕЧНЫЙ

Поскольку безопасность в данном случае не вопрос, а в расшифровке ФБР фигурируют подлинные имена, прошу разрешения отставить криптонимы. СИНЯЯ БОРОДА и проч. серьезно мешают работе.

Жду немедленных распоряжений.

ФИЛД.

Таковые последовали уже через час, по общей линии связи — мне лишний раз напоминали, что СПЕЦШУНТ замыкается на личный терминал Проститутки и у меня нет ключа к особому коду для расшифровки ответа. Ответ он подписал одним из своих запасных псевдонимов — ГЕЙНСБОРО, а не УПЫРЬ.

СЕРИЯ, НОМЕР: Джей/38,742,308

КАНАЛ СВЯЗИ: ЛИНИЯ ЗЕНИТ-ОБЩИЙ

ПОЛУЧАТЕЛЬ: РОБЕРТ ЧАРЛЗ

ОТПРАВИТЕЛЬ: ГЕЙНСБОРО, 10 ИЮЛЯ, 1960, 11.03

ТЕМА: НАДЕЖНЫЙ ТЕЛЕФОН

ПОЗВОНИ НЕМЕДЛЕННО.

ГЕЙНСБОРО

* * *

Прорваться к нему мне удалось через час.

— Я склонен потакать тебе, — начал свои назидания Проститутка, — но подобный неприятный прецедент нам ни к чему. Подлинные имена искажают трезвость оценки. Особенно в большой игре. Видишь ли, наши суждения уже окрашены прежними газетными историями. А нелепая кличка может подтолкнуть мысль. Вышибить ее из привычного контекста.

— Дассэр. — У меня было такое чувство, будто я снова сижу на Четверге низкого уровня. А я сидел в деревянной будке, где стоит наш непрослушиваемый телефон, и чувствовал, как первая капля пота катится по моей спине.

— Я понимаю и твои доводы, — неожиданно сменил Хью гнев на милость. — Ситуация за гранью привычного. Главный вопрос — сверхделикатный это материал или фарсовый? Короче, можешь составлять свои донесения с криптонимами или без оных. Меняй режим в зависимости от инстинкта. Наша задача — выяснить, кому, кто и с кем, не так ли?

— Благодарю за гибкий подход.

— Отлично. Теперь и ты будь со мной откровенен.

— Дассэр.

Он немного помедлил, словно подбирая криптоним к глаголу.

— А что ты скажешь, Гарри, если эта девочка вдруг окажется действительно находкой на сеновале?

Я на секунду задумался, формулируя ответ.

— Хью, — произнес я наконец, — на основе имеющихся данных я могу сделать вывод, что «сено» как раз и является главным фактором в отношениях с людьми.

— Молодец. Тогда за дело, — сказал он и повесил трубку.

СЕРИЯ, НОМЕР: Джей/38,749,488

КАНАЛ СВЯЗИ: ЛИНИЯ УПЫРЬ-СПЕЦШУНТ

ПОЛУЧАТЕЛЬ: УПЫРЬ-А

ОТПРАВИТЕЛЬ: ФИЛД, 10 ИЮЛЯ, 1960, 20.47

ТЕМА: БЕСПЕЧНЫЙ

Ключевой вопрос — правдивость СИНЕЙ БОРОДЫ. Она выглядит безыскусной. Легко говорит о вещах, которые другие скорее всего предпочли бы хранить в тайне. Тем не менее очень скоро замечаешь, что она не лишена лукавства. Например, во время нашей первой встречи она рассказала, что ее личная жизнь состоит из двух самодостаточных половин — одна с человеком в Палм-Бич (ЙОТОЙ), вторая — с сотрудником ее авиакомпании по имени Уолтер.

Это существенное искажение истины, к которому она прибегла в беседе со мной, было опровергнуто в результате изучения записи ее телефонных разговоров в начале текущего года, а именно: от 3 и 5 января 1960 г. с АКУСТИКОЙ — о том, в частности, что Уолтеру была дана отставка вскоре после того, как в жизни СИНЕЙ БОРОДЫ появился СТОУНХЕНДЖ. Хотя СИНЯЯ БОРОДА, безусловно, пользовалась поблажками, которые обеспечивало ей в летной работе служебное положение Уолтера, СТОУНХЕНДЖ наверняка разъяснил ей, что при его обширных связях столь милое ее сердцу щадящее расписание может существовать как при наличии женатого Уолтера, так и без него. Уолтера за борт. Жестоко и цинично? Бывает.

Прекратившиеся отношения СИНЕЙ БОРОДЫ с Уолтером мне тем не менее были преподнесены как по-прежнему существующие. Возможно, это просто удобная версия для таких рядовых ухажеров, как ФИЛД. Единственный твердый вывод из этого: она способна правдоподобно лгать.

Теперь по поводу нашей хронологии. Назовем период с 10 декабря 1959 года по 10 января 1960 года Пиком СТОУНХЕНДЖА. Модена знакомится с Синатрой, обслуживая рейс Вашингтон — Майами 10 декабря, и, учитывая ее способность привлекать внимание, можно с уверенностью предположить, что Синатра приглашает Модену погостить у него в Лас-Вегасе в ближайший уик-энд.

В своих многочисленных телефонных разговорах с АКУСТИКОЙ в этот период она описывает окружение СТОУНХЕНДЖА.

Синатра снял для нее апартаменты в отеле «Пески»; когда она запротестовала по поводу цены, заявив, что не может такого себе позволить, а ему подобную щедрость не позволит и подавно, он только посмеялся и сказал: «Ты ведь со мной, дорогая. Отель даже и не выставит мне счета».

Лас-Вегас, 17–19 декабря 1959 года. У Синатры большое бунгало в «Песках», а кругом коттеджи поменьше, зарезервированные для членов Клана, и он, по свидетельству очевидцев, день и ночь проводит в возлияниях на лужайке у бассейна, принадлежащего только ему и членам Клана. (На данный момент это Джон Бишоп, Сэмми Кан, Сэмми Дэвис-мл., Эдди Фишер, Питер Лоуфорд, Дин Мартин.) Как признается Модена в разговоре с Вилли Рэй (АКУСТИКОЙ), Клан завораживает ее блеском имен.

В телефонном разговоре с Вилли Модена говорит: «В первый день у бассейна я чувствовала себя ужасно — так, словно в первый день в новой школе. Они разговаривают между собой будто на птичьем языке. Кто-нибудь скажет, например: „Тру-ля-ля!“ — и все ржут. Короче, все знают, когда смеяться, кроме меня».

Из расшифровки от 21 декабря 1959 года:

«Вилли. Я бы собрала шмотки и уехала.

Модена. Да я готова была. Если бы не Фрэнк, так бы и сделала.

Вилли. Он все-таки скрасил пребывание?

Модена. Не сразу. Слушай. Когда я увидела его в Вегасе — это был шок! Он был как попугай в своих любимых цветах. Апельсиновом и черном. Вкуса у него ни на грамм. По всему номеру букеты, как воробьи австралийские, они же — райские птицы.

Вилли. Что в этом дурного?

Модена. Да ничего. А у бассейна все время крутили его песни.

Вилли. Ну и как же все прошло?

Модена. Ничего, поладили».

Прокорпев над отчетом для Проститутки под урчание кондиционера, гонявшего прокуренный воздух по опустевшим кабинетам «Зенита», я где-то после десяти вечера — признаюсь — перестал печатать и скрипнул зубами. Все эти подробности наверняка покажутся Хью Монтегю не менее захватывающими, чем первые репортажи о жизни на планете Уран, я же чувствовал себя пошляком, оскверняющим едва пробившуюся наружу струйку истинного чувства. Эта женщина-девочка, тщеславная, как царь зверей, и бороздящая небеса в обществе кинг-конгов и несомненного кандидата в президенты страны, тем не менее в какой-то мере отвечала на мои чувства. Я был почти готов поверить, что стоит нам познать друг друга в постели, и мы сумеем вместе отыскать выход из лабиринтов прошлого. Разве любой на первый взгляд немыслимый любовный роман не бегство из мест заключения? Пальцы замерли на клавишах машинки, пока я размышлял о том, не нарушит ли этот детальный конспект поведения Модены идиллию совместного избавления.

Продолжение расшифровки от 21 декабря 1959 года:

«Вилли. Говорят, Фрэнк молотит классно, это так?

Модена. Не без того.

Вилли. А так ведь не скажешь: сложен не очень.

Модена. Ему и не надо.

Вилли. Думаю, знает, как создать настроение.

Модена. Он так внимателен. Понимает, как важны детали. Внутри, под панцирем, он ласковый и нежный. Ничего не требует. Сам ведет.

Вилли. Кто бы мог подумать!

Модена. Не эгоист.

Вилли. Тебя послушать, так прямо уникум какой-то.

Десять дней спустя Модена проводит новогодний уик-энд в доме Синатры в Палм-Спрингс. Потом снова делится впечатлениями с Вилли: „Я обожаю заниматься с ним любовью. Он такой утонченный“. Днем, пока Модена сидит в гостиной, Фрэнк репетирует с аккомпаниатором новые песни. При этом Синатра расхаживает по комнате, повторяет отдельные пассажи и, проходя мимо, не забывает потрепать Модену по руке или по плечу. И так час за часом. „Фрэнк столько времени проводит на сцене, что счастлив побыть дома, когда нет концерта, — поясняет Модена подруге. — Для него это отдых“.

Вилли. Сущий рай!

Модена. Да, мне нравится Палм-Спрингс.

Вилли. А как обставлен дом?

Модена. В восточном стиле.

Вилли. Этот маленький итальяшка, должно быть, мнит себя сущим дьяволом.

Модена. Он знает, что почем, как держать в руках власть».

(4 января 1960 года)

Однако, когда они снова встречаются в Палм-Спрингс, между ними происходит размолвка. Выдержка из записи от 20 января:

«Модена. Все кончено.

Вилли. Ты шутишь!

Модена. Я больше никогда не позволю себе так хорошо думать о мужике, никогда.

Вилли. А что-то стряслось?

Модена. Он все порушил.

Вилли. Как?

Модена. Не хочу даже говорить об этом.

Вилли. Это жестоко с твоей стороны. Разожгла мое любопытство — и на тебе.

Модена. Он хотел, чтобы я участвовала в том, в чем я не желаю участвовать. Ни в коем случае.

Вилли. Я вижу, тебе нравится втыкать в меня булавки и мучить, пока не подохну.

Модена. Он вздумал пригласить к нам в постель еще одну девушку.

Вилли. Что?

Модена. Я слегка перебрала шампанского и рано отправилась спать. Когда проснулась, увидела в нашей просторной кровати высокую негритянку. Она ему делала сама знаешь что. Он рукой подал мне знак — присоединяйся.

Вилли. Ну и ты?

Модена. Это так нелепо. Я разревелась.

Вилли. Ну естественно.

Модена. Плакать я терпеть не могу. А заплачу — не остановишь. Я просто убежала в ванную и прорыдала там с полчаса, а когда вылезла, девки той уже и след простыл, а Фрэнк принялся извиняться. Я сказала, что он немного опоздал с извинениями. Наверно, я пережала, но мне было наплевать. Мое самолюбие никогда еще так не страдало. Наконец он пожал плечами и сказал: „Ты великолепна, даже с какой-то своей изюминкой, но давай смотреть, крошка, правде в глаза: для меня ты несколько консервативна“. „Фрэнк, — выпалила я, — я уж точно извиняться не собираюсь“.

Вилли. Слишком сильно ты отреагировала.

Модена. Поверь, в этом не было ханжества. Если хочешь знать, я никогда ничего подобного не делала, хотя, наверно, смогла бы.

Вилли. Модена!

Модена. Допустим, если бы я не любила мужчину, но он мне нравился бы как партнер по „земным“ делам и я бы знала, что от этого никому не станет больно, тогда я, может, и вклинилась бы в тройку, а может, и нет.

Вилли. А Фрэнку ты этого не могла сказать?

Модена. Сказала. Следующую ночь я провела в гостевой спальне и дверь заперла. Но наутро я ему это сказала. Он пошутил: „Тогда где же кнопка „огонь“? Раз уж ты не безнадежно консервативна“. „Ты абсолютно ничего не понял“, — сказала я. „Чего же я не понял?“ — переспросил он. „Фрэнк, — призналась я, — твоя нежность меня покорила. Но я ошиблась, возомнив, что подобная близость предназначена только мне. Прошлой ночью я поняла, что ты можешь испытывать похожие чувства и к другим женщинам. Каждая — часть твоей мелодии. Просто мое сердце было ранено, когда я поняла, что не одна у тебя“.

Вилли. Черт возьми, Модена, я всегда говорила, что ты не боишься дойти до крайней черты, будь то в хорошем или в плохом.

Модена. Короче, он все-таки отреагировал. Подошел ко мне, взял за плечи и сказал: „Да если бы вдруг случилось, что ты в моей жизни оказалась единственной, через пару недель я наверняка удавился бы“. Я расхохоталась. Не было сил сдержаться. В этот момент он был такой маленький, такой смешной. Сопля на палочке. Но это была всего лишь игра: он пытался втереться обратно ко мне в доверие. Тогда я сказала: „Послушай, Фрэнк, давай останемся друзьями“. Знаешь, что он на это ответил?

Вилли. И что же?

Модена. На лице его появилось незнакомое мне выражение. Я видела его злым и отвратительным с одним-двумя из его прихвостней; он может быть убийствен к чужакам, которые пытаются лезть к нему на публике, но я никогда не замечала на его лице такого холодного расчета. Он сказал: „Хорошо, останемся друзьями. Ты найдешь во мне незаменимого друга“, и я почувствовала, как меня одним щелчком передвинули из одной половины его мозга в другую.

Вилли. Звучит зловеще.

Модена. Возможно, я сгущаю краски. Но я будто услышала щелчок».

(20 января 1960 года)

Здесь стоит отметить, что вскоре она будет представлена ЙОТЕ. Сейчас час ночи, и я отправляю то, что есть, продолжу завтра — вернее, уже сегодня — вечером, который мне удалось выкроить для этой работы.

12

СЕРИЯ, НОМЕР: Джей/38,759,483

КАНАЛ СВЯЗИ: ЛИНИЯ УПЫРЬ-СПЕЦШУНТ

ПОЛУЧАТЕЛЬ: УПЫРЬ-А

ОТПРАВИТЕЛЬ: ФИЛД 11 ИЮЛЯ 1960, 15.11

ТЕМА: БЕСПЕЧНЫЙ

Две недели спустя — 5 февраля 1960 г. — СТОУНХЕНДЖ позвонил СИНЕЙ БОРОДЕ в Майами. Не приедет ли она в Палм-Спрингс? «Звездный мальчик намерен заскочить», — сказал певец, имея в виду ЙОТУ.

«А вдруг твой приятель не появится?» — засомневалась Модена.

«Улетишь ближайшим рейсом домой».

Модена описывает все это АКУСТИКЕ как обычный уик-энд в Палм-Спрингс с Синатрой. Знаменитости, друзья и деловые партнеры слетаются из Лос-Анджелеса, Лас-Вегаса и Лахольи, но на этот раз Синатра селит Модену в отеле «Дверь в пустыню» (по ее мнению, второсортном), к тому же черт знает сколько времени — по ее словам, чуть ли не сутки — занимает ловля такси, чтобы добраться до отеля от дома Синатры, а потом обратно в «Пустыню». ЙОТА все не появляется, и Модена собирается домой, в Майами. «А чем тебе я не пара?» — язвит Синатра и уверяет ее, что она ошибается: Джек Кеннеди наверняка появится. (Пересказывая все это АКУСТИКЕ, Модена признается, что в ночь с пятницы на субботу у нее был приступ паранойи: она боялась, что Синатра, если сенатор Кеннеди действительно приедет, отомстит ей и не представит ее ему.)

Однако на следующий день приезжает Кеннеди со свитой и селится в апартаментах в том же отеле. «Я была абсолютно не права, — признается она подруге. — Я-то полагала, что самый шикарный отель в городе — „Инглсайд инн“, но тут поняла, что Фрэнк поместил меня в самый-самый, хотя если ты не в курсе, то „Дверь в пустыню“ похож на ранчо для летнего отдыха».

Приведенное выше взято из записи телефонного разговора с АКУСТИКОЙ от 17 февраля 1960 года, через несколько дней после того самого уик-энда.

«Вилли. А Джек в самом деле обалденно красив?

Модена. По-моему, он мог бы стать кинозвездой.

Вилли. А как одет?

Модена. На нем были серые фланелевые брюки и спортивная куртка. Темно-синяя. Выглядит очень холеным. В общем, роскошный мужчина. Зубы белые-пребелые, и загорел так, что глаза, как фонари, горят. Они у него, знаешь, ирландского типа — с прищуром и озорным таким огоньком, будто между ним и тобой есть какая-то тайна, о которой никто не знает.

Вилли. Ну и реакция после одного рукопожатия!

Модена. Да, на какое-то время все этим и ограничилось. С ним были две его сестры и целая орава мужиков и баб, которых я не знаю, и все они мастерски ловко пресекали любые попытки вклиниться в их интимный круг. Мне совсем не хотелось, чтобы мне дали костлявым локтем по титькам, если я попытаюсь подобраться к нему поближе, — короче, я держалась в стороне. Представляешь, минут через десять он сам отыскал меня в холле и пригласил пообедать на следующий день. Даже извинился, что не может увидеться со мной этим вечером. „Добываем деньги на политику“, — пояснил он.

Вилли. А туда тебя Фрэнк не позвал?

Медена. Существует название для тех, кто вносит большие деньги, — тяжеловесы. Только их, наверно, туда и приглашают. Но я все-таки виню Фрэнка. Странная у него манера: то поманит тебя, то вдруг бросит, потом снова поманит. Знаешь, Вилли, гораздо проще быть его романтическим увлечением, чем другом.

Вилли. Одним словом, вечер у тебя пропал.

Модена. Политические советники сенатора приглашали меня поужинать, но я отказалась и ужинала у себя в номере одна. Это было, мягко говоря, совсем не то, чего я ожидала. Если бы не намеченная встреча за обедом, я бы утром снялась и уехала.

Вилли. А за обедом ты, надеюсь, была с ним одна?

Модена. Да. Он предложил посидеть в моем дворике, а не у него, чтобы нам не мешали.

Вилли. Боялся сплетен?

Модена. За ним увивается столько баб, какие уж там к черту сплетни!

Вилли. О чем же вы говорили? Меня бы паралич разбил.

Модена. Когда мы усаживались — вдвоем, больше никого, — не могу сказать, чтобы я владела собой. Но он, как мне кажется, потрясающий политик во всех смыслах. Он быстро убедил меня в том, что ему действительно интересно разговаривать со мной. Он умеет поставить себя на один уровень с тобой. Задаст вопрос — внимательно выслушает ответ. Знать о тебе он хочет абсолютно все. Я потом узнала, что, если не считать его службы на флоте, он жил весьма обособленно, в привилегированной среде, и теперь, похоже, стремится раздвинуть круг общения. В том смысле, чтобы получше узнать простых смертных. Он был потрясен, когда я сказала, что в старших классах была мажореткой. И тем, что я единственный ребенок. Ведь сам он из такой многодетной семьи. И он, конечно, считал, что я католичка, а я пояснила, что это только с отцовской стороны, к тому же лишь на словах, и вообще в церковь мы не часто заглядывали. „А как вы относитесь к тому, чтобы голосовать за католика?“ — спросил меня Джек. Я собралась было ответить, что мне это безразлично, но поняла, что он ждет более вразумительного ответа, и сказала, что, мол, есть у меня один знакомый, который поклялся никогда не голосовать за католика, потому что на дух не переносит церковь, так как сам в свое время был католиком. „Кто же это? — допытывался сенатор. — Опишите его“. Тогда я призналась, что это мой папаша. „Он что, республиканец?“ „Возможно, стал им в последнее время, — сказала я, — но когда-то он был членом профсоюза и демократом“. Кеннеди вздохнул, грустно так, словно проигрывал выборы прямо здесь, сейчас, и все из-за треклятых перебежчиков, которым опостылел папа, а в итоге прокатили его, Джека Кеннеди, но потом вдруг улыбнулся и сказал: „Да, вопрос только в том, на сколько надо помножить вашего родителя“.

Вилли. Я бы ни за что не сказала ему правду.

Модена. Напротив, если хочешь знать, это растопило последний ледок. Я же не дура, чтобы отвечать ему бестолково и занудно, — интерес увянет на корню. Вилли, он в этом смысле как женщина, но только в этом. Я чувствовала, что моя голова так же важна для него, как и внешность. Когда он спросил, что я думаю насчет голосования за такого молодого человека, как он, я ответила, что вопрос возраста, несомненно, станет помехой для избирателей, имеющих на этот счет определенное мнение, но, поскольку они в основном все равно республиканцы, молодость кандидата не большой грех. Напротив, сказала я ему, возраст может превратиться в достоинство, если, конечно, ему удастся убедить избирателей в преимуществах человека молодого на таком посту. Ведь президент — это как бы член каждой семьи, рассуждала я. Эйзенхауэра, например, все считали дядюшкой. Он для всех был дядюшка Айк. „Это ясно, — согласился сенатор Кеннеди, — а куда меня запишем? В племянники?“ „Ни в коем случае, — нашлась я, — вы должны стать привлекательным молодым человеком, который входит в семью женихом. Если люди почувствуют, что вы им подходите, они вас примут, а еще будет лучше, если они поймут, что в семье с вашим появлением станет веселее“.

Вилли. Ты ему все это высказала? Ну и ну! Вот уж никогда бы не заподозрила, что ты о таких вещах думаешь.

Модена. Да я никогда и не думала. Но он это из тебя вытягивает. С ним чувствуешь себя жутко умной. За одно это в него можно втюриться по уши. Ну, разговор на этом не кончился.

Вилли. Я бы набрала фишек и сбежала.

Модена. Я не из таких. Он спросил, что я думаю насчет Никсона, а, как тебе известно, все мои познания ограничиваются „ящиком“. Но Джек заставляет трудиться твои инстинкты, и я сказала: „По-моему, вице-президент Никсон вам не соперник. Народ его не любит“. „А почему?“ — спросил Кеннеди. „Потому что, — ответила я, — у него голодный вид. А люди не любят голодных. Им становится не по себе“. „А почему?“ — повторил он. „Потому что вид голодного человека бередит в нас мысль: а есть ли вообще хоть какая-то справедливость на этой земле?“ „Если вы правы насчет Никсона, то это приятная новость, — сказал Джек, — разумеется, при условии, что мне удастся одержать победу. — Мы оба рассмеялись, и он добавил: — Я получил от этого обеда с вами огромное удовольствие. Очень бы хотелось провести с вами остаток дня, но у меня через час самолет. Однако я очень хочу увидеть вас снова. Я встречаю массу людей, но вы — редкий экземпляр. Вы — сами по себе“.

Вилли. Вот это комплимент!

Модена. Я была готова чистить ему ботинки. Дала ему свой телефон, и он сказал, что рад бы дать мне свой, да только в этом нет никакого смысла, так как он ночует теперь каждый раз в другом городе. И так будет все ближайшие месяцы. Обещал очень скоро позвонить».

(17 февраля 1960 года)

ЙОТА сдержал свое слово. С 16 февраля по 3 марта 1960 года имеется запись восьми его телефонных звонков СИНЕЙ БОРОДЕ. Позвонив 25 февраля из Денвера, он предлагает встретиться вечером 3 марта в «Уолдорф-Астории». Модена соглашается, и запись звонков из Мэдисона, Чикаго, Уилинга и Балтимора (26 и 28 февраля, 1 и 2 марта) свидетельствует о нарастающем предвкушении встречи.

Экономя ваше время, я приведу лишь два фрагмента — звонки из Чарлстона, Западная Виргиния, от 20 февраля и из Балтимора от 2 марта вечером накануне встречи на следующий день в «Уолдорф-Астории».

«Синяя Борода. Я получила ваши розы. Как вы догадались, что алые розы на длинных стеблях чуть ли не самые любимые мои цветы?

Йота. Они хорошо смотрятся в вашей вазе?

Синяя Борода. Нет слов.

Йота. Хоть это ладится. Черт, сегодня в Западной Виргинии сенатор Хэмфри застал нас врасплох. Заявил, что наша кампания — верх расточительности. А у нас не нашлось чем крыть. Западная Виргиния — очень бедный штат.

Синяя Борода. У вас там, видно, не жизнь, а каторга.

Йота. Вы не представляете себе, как я жду той минуты, когда мы сможем поговорить. Я весь день предвкушаю это, как лакомство. Я очень огорчаюсь, когда не застаю вас дома».

(20 февраля 1960 года)

Звонок из Балтимора 2 марта:

«Йота. Вы обещаете быть завтра там?

Синяя Борода. Я буду. Номер есть, подтверждение тоже. Буду ждать вашего стука в дверь.

Йота. Пожалуйста, только не обманите.

Синяя Борода. Не думайте обо мне так плохо».

(2 марта 1960 года)

Третьего марта началась их связь. Мы бы узнали больше, если бы «жучок», установленный в комнате техниками Будды, работал как следует, однако в данном случае, я полагаю, им пришлось действовать в экстремальных условиях. (Личная безопасность в «Уолдорфских башнях» считается оптимальной.) Запись настолько неразборчива, что придется ограничиться описанием встречи из разговора СИНЕЙ БОРОДЫ с АКУСТИКОЙ 6 марта.

«Вилли. Почему ты не сознаешься, что спала с ним?

Модена. Конечно, спала. Это не вопрос.

Вилли. Останется в памяти?

Модена. Допустим.

Вилли. Влюбилась в него?

Модена. Вероятно.

Вилли. А он?

Модена. Мужчина всегда влюблен в ту, с которой в данный момент занимается любовью, верно?

Вилли. Хотелось бы мне этому верить.

Модена. Вообще, по-моему, не стоит об этом. Просто мы с тобой по-разному смотрим…

(Молчание)

Вилли. Что-то стряслось?

Модена. Не знаю. Наверное, боюсь боли. Перед ним проходят ведь тысячи людей каждый день.

Вилли. У тебя тоже, когда ты на работе. Ну, пусть сотни.

Модена. Но в голове у меня только он.

Вилли. В постели он лучше Фрэнка?

Модена. Я не хочу в это вдаваться».

(6 марта)

Дальше несколько страниц уверток и недомолвок, пока наконец наша дама не разоткровенничалась.

«Модена. Такое впечатление, что у меня два привода: один работает, на другом сцепление полетело. И с косметикой беда: если быстро не накрашусь — раз-два, и порядок, то потом тыркаюсь-тыркаюсь, и все не то. Еще в голове застряло, что надо платье другое надеть. К тому моменту когда он постучал в дверь, я была как выжатый лимон. Уже и видеть его не хотелось. Прямо какой-то роман с привидениями: девица по уши влюблена, но где же Он? И есть ли Он в природе?

Вилли. Мне он представляется вполне реальным персонажем.

Модена. Постарайся понять. Он был для меня голосом в телефонной трубке. Целых три недели. Под этот голос я каждую ночь засыпала. А каждое утро первое, что я видела, просыпаясь, были восемнадцать алых роз на длиннющих стеблях. Однажды, расправляя их в вазе, я уколола палец, и маленький шип кольнул меня так, будто он сказал мне жестокое слово, вдруг, ни с того ни с сего. Но вот мы наконец одни, а я почему-то стесняюсь целоваться. Потом все же да, и у него весь рот в моей помаде, а губы у него сухие как наждак. Разговор не клеится. Мы будто троюродные брат с сестрой, которым только что приказали: женитесь. К тому же он совсем не так привлекателен, как в Палм-Спрингс. И лицо какое-то опухшее. „Я выгляжу ужасно, верно?“ — спросил он. „Ужасно — слишком сильно сказано“, — лучшее, что я нашлась ответить. „В ходе предвыборной кампании, — признался он, — приходится пожимать руки стольким людям, которые тебе совсем не по душе, есть стоя, постоянно слышать собственный голос, повторяющий раз за разом одно и то же, что в конце концов самое живое в тебе деревенеет и прячется куда-то глубоко-глубоко. Поэтому у всех политиков в этот период такое глупое выражение лица. Они постоянно боятся подпустить ветерку“.

Вилли. Подпустить ветерку? Это что значит?

Модена. Если не понимаешь, переводить не стану. А то пришлось бы употребить слово, которое я не употребляю.

Вилли. Ясно. Испортить воздух. Да, это будет обалденный президент!

Модена. Вот-вот, я ему так и сказала. Засмеялась и говорю ему: „Вы станете потрясающим лидером нации, потому что не воспринимаете себя слишком серьезно“. „Фокус в том, чтобы остаться таким же“, — сказал он. И тут я снова почувствовала себя комфортно. У нас с ним много общего.

Вилли. Но только не в этом, Модена! Ты-то к себе ох как серьезно относишься!

Модена. Неправда. Или не совсем правда. Во мне много разных слоев. В нем тоже. По-моему, он все еще пытается познать себя, так же как я постепенно пытаюсь докопаться, кто я и что я. И все время стараюсь добиться большего. Короче, ты не поверишь — как только мы прыгнули в постель, все сразу стало проще.

Вилли. А кто лучше — Джек или Фрэнк?

Модена. Из тебя вышел бы классный репортер. Джек говорит, что у всех у них есть одна безотказная кнопка. Любопытство. Разожги их любопытство — и можешь терзать их часами. Ответа ты от меня не добьешься.

Вилли. Ладно, я уже сама догадалась кто.

Модена. Спрашивать не стану».

(6 марта 1960 года)

Другая фраза из разговора с АКУСТИКОЙ (9 марта, 1960) свидетельствует о том, как страдает от одиночества СИНЯЯ БОРОДА в отсутствие ЙОТЫ: «Теперь, когда он уехал, меня будто выпотрошили». Полнейшее счастье и полнейшая опустошенность — вот составляющие ее отношения к нему.

СТОУНХЕНДЖ, если позволите, случай совсем иного рода. Внимание СТОУНХЕНДЖА к ее запросам — все эти россыпи даров оральных — влечет ее как наркотик наркомана. Копать тут дальше? Жду ваших соображений.

ФИЛД.

13

Жду ваших соображений. Ответ на мой запрос должен был поступить к утру, но к этому времени я был во власти чудовищного похмелья. Накануне вечером, отправив телеграмму по каналу УПЫРЬ-СПЕЦ., я, как обещал, пошел ужинать с Тото Барбаро и совершил ошибку, попытавшись пить с ним на равных. Теперь единственным утешением могло служить лишь то, что отрава оказалась бесплатной. К моему удивлению, Ховард проявил великодушие и списал растрату по статье «Накладные расходы».

— Я рад, что ты взял на себя заботу о Барбаро, мне хлопот меньше, — признался он. — Пои его, корми, выуживай все, что можешь, только ничего не обещай.

В начале застолья я чувствовал жуткую усталость. Ничего удивительного — две ночи подряд я спал на письменном столе.

Тото ждал меня в выбранном им ресторане. Испания, средневековой декор, мрак и, естественно, дорого. Название заведения — «Уголок Сервантеса» — было чуть не выдавлено из моей памяти богатырским abrazo[153], в котором я утонул, едва подойдя к его столику. Человек он был могучий. Я начал понимать, какую существенную роль может играть обыкновенное объятие в сигнальной системе общения со «своими», наблюдая, как он то и дело встает из-за стола, приветствуя проходящих мимо нас кубинцев. К тому же эти паузы были для меня передышкой. Ведь после каждого из бесчисленных golpes[154] кубинского рома в сопровождении «единственного в своем роде» угря и похожих на кальмары тапас Барбаро неизменно возвращался к вопросу о деньгах.

А какая могучая стать! Большая круглая голова, лысая, если не считать венчика стриженых седых волос на затылке, от уха до уха. Голова эта по параболе переходила в плечи, и Барбаро был бы похож на борова, если бы не профессорские очки в стальной оправе, придававшие ему ученый вид. Из-за своих поистине необъятных размеров он носил черные водолазки, и если бы он приспособил сверху белый воротничок, то легко сошел бы за священника в весе слона — не слишком веселая компания для времяпрепровождения. Кубинский же юмор до поры до времени был для меня не прозрачнее кубинского рома. Мы снова и снова возвращались к бюджету. Скоро мне стало ясно: Барбаро пытается не убедить меня, а втемяшить свои доводы мне в башку. Моя плоть, похоже, постепенно обмякала, и не ровен час завтра я не смогу противостоять ему в очередном споре.

— Ваш Эдуардо — скряга, — напирал Тото.

— Решение принято наверху, — отбивался я. — Вы ставите Эдуардо в сложное положение.

— Не в такое уж и сложное для него, а для меня — немыслимое. Вы предлагаете сто пятнадцать тысяч долларов в месяц! Это же издевательство. Нам необходимы серьезные деньги. Вы что, не знаете, сколько среди нас тут, в Майами, бедняков? Многим уже поздно учить новый язык, да и темп здешней жизни слишком для них стремителен.

— Я привез вам из Вашингтона десять тысяч долларов.

— Поделить на пять — это всего лишь по две тысячи на каждого из пяти руководителей фронта. Жалкая подачка, да и то слишком громко сказано.

— Предположим, мы дадим вам семьсот сорок пять тысяч ежемесячно, как вы просите. Вы человек сострадательный. Вам придется выбирать между покупкой приличных катеров и желанием дать больше хлеба своим беднякам, и, я уверен, вы предпочтете второе. Потом ваша военная акция не принесет искомого результата. Бойцы окажутся оснащены не на уровне. В итоге тому, кто одобрил затребованную вами сумму, придется отдуваться за последствия. Карьера, блестящие перспективы — все полетит к черту. Кто в Вашингтоне захочет так рисковать своим будущим?

Он подался вперед и постучал двумя пальцами по моей груди.

— Ты молод и зелен, chico, поэтому я не стану трезвонить о твоей промашке. Ведь ты только что выдал мне, что эти ваши пресловутые «состоятельные американцы» не кто иной, как офицеры ЦРУ.

— Я просто не так выразился.

— Правильно или нет, только не пытайся убедить меня, что твой кассир не ЦРУ. Я вас, цэрэушников, за сто миль чую.

— Я — нет.

— Ты, chico? Нет, конечно же, нет. Только тогда я не кубинец, а кукарача. — И он прошелестел пальцами по столу, изображая галопирующего таракана и заливаясь от восторга смехом, настолько убийственной показалась ему собственная острота.

— «Назови как хочешь розу — пахнет сладко все равно», — продекламировал я, чем вызвал новый взрыв хохота.

Когда он опять заговорил о деньгах, прежняя враждебность явно подтаяла.

— Вашему «состоятельному американцу», — на самом деле он произнес по-испански: el americano opulente de Usted, — следовало бы куда больше знать о кубинском народе. Без свободы мы вырождаемся. Обретаем все те дурные свойства, которые вы в нас видите. Под пятой хозяина мы проявляем естественную реакцию раба — бешеную ярость. Мы развращены, неумелы, ненадежны, тупы. Нет на свете существа хуже несчастного кубинца. Но дайте нам в руки рычаги нашей судьбы, и ни одна нация в мире не сможет соперничать с нами на поле брани в изобретательности, отваге, преданности и смекалке. Наша история пестрит победоносными революциями, одержанными силами всего нескольких сотен бойцов. И это потому, что в нас сидит дух истинной демократии. Как сказал однажды Хосе Марта, свобода — сущность жизни. Все, что делается, когда ее нет, — несовершенно.

— Золотые слова, — сказал я. Ром делал свое дело.

— За вашу американскую демократию! — провозгласил Тото, поднял рюмку и одним махом опрокинул ее.

Я поступил так же.

— Да, — продолжал он, — ваша американская демократия, возможно, пытается понять нашу, кубинскую, но, увы, ей это не дано. Потому как ваша зиждется на равноправии голосов, а нашу надо искать в силе наших чувств. Когда один индивид наделен большим стремлением изменить ход истории, нежели другой, голос первого считается за два. Вот как мы голосуем на Кубе. Чувствами. Дайте мне денег, и будет вам кубинская демократия. Деньги ваши, наша кровь.

— Железная логика, — сказал я. — Подобные штуки мы обсуждаем на школьных уроках.

— Ты мне в сыновья годишься, — снисходительно заметил Тото. — Но поскольку работаешь на «состоятельного американца», позволяешь себе подобные колкости. Однако необходимость получить ваши деньги, чтобы купить на них оружие, заставляет меня продолжать: я хочу, чтобы вы лучше понимали мою страну. Куба — страна монокультуры. Кто-то считает, что главных статей у нас две, имея в виду и табак, но фактически мы выживаем, выращивая сахарный тростник. Это единственное, что приносит нам выгоду. Поскольку спрос на сахар на мировых рынках колеблется, наша судьба нам неподконтрольна. В этом веке мы продавали наш сахар от паршивого цента за фунт до максимум двадцати центов. В экономическом смысле мы шарик на колесе рулетки. — Он тяжело вздохнул и положил увесистую руку мне на локоть. — Мы хвост, который виляет из стороны в сторону в зависимости от колебаний экономики других народов. Отсюда и наше патологическое стремление самим творить нашу историю. Такова природа азартного игрока. Мы доверяем нашим чувствам.

Мне стало немного легче. Не знаю, что повлияло, возможно, алкоголь, но я понимал его испанскую речь, а он пустился в рассуждения о разнице в политике двух стран.

— Американский законодатель, — уверял он меня, — провалившись, испытывает лишь собственное унижение. Ваши люди измеряют свою ценность меркой своего эго. Когда американец терпит политическое поражение, в его эго образуется дыра, только и всего. На Кубе такое поражение — это нередко гибель. Убийство для нас, видишь ли, одна из элементарных форм неприятия. Любопытная разница.

— Согласен.

— Фидель — хороший малый, когда ты с ним с глазу на глаз, понимаешь меня?

— Я слушаю.

— Он на Кубе вождь по одной простой причине. Cojones[155]. Более мужественного человека не встретишь.

— За что же вы его ненавидите?

— Ненависти у меня к нему нет. Я не признаю его. Студентом, в начале тридцатых, я поддерживал Рамона Грау Сан-Мартина[156]. Рамон это оценил. Я считался самым крутым в своем потоке, а там, в Гаванском университете, ценность каждого измерялась отнюдь не интеллектом. О нас судили по нашим cojones. Мы были самыми крутыми студентами в мире. Кто бы стал у нас в университете уважать студента, у которого не было под рубашкой револьвера. В нашем потоке я был первым заводилой, и главной моей целью было устранить нашего насквозь продажного и окончательно запятнавшего себя тогдашнего президента Мачадо. И я бы наверняка преуспел, будь у нашего политического лидера Рамона Грау Сан-Мартина подходящих размеров cojones. Когда он сказал мне, что не поддержит эту акцию, я голыми руками разнес в щепы его письменный стол. Роберто, я поднял этот стол в воздух и грохнул его об пол так, что он разлетелся на куски. Да, в свое время ребята меня уважали.

— Вот так же уважали когда-то и Фиделя, — продолжал Тото. — Помню, как в конце сороковых годов он ввязался во внезапно возникший спор с другими студенческими вожаками. На смелость — кто кого. Надо было разогнаться на велосипеде и въехать в кирпичную стену. На полной скорости. Никто не смог. Сворачивали в последний момент. А Фидель на полном ходу вмазал в стену. Потом друзья отвезли его в больницу. Спустя час он появился с перевязанной головой и сломанным носом и выступил с речью.

— Так почему все-таки вы его не одобряете?

— Он безответствен. Ему бы стать бандитом. Вроде вашего головореза с Дикого Запада Билли Малыша. У него такая железная воля, что он никогда не оборачивается назад. Чем больше риск, тем шире его улыбка. Хотя коммунизм и не близок ему по духу, по темпераменту Фидель приемлет эту идеологию, ибо она провозглашает: «Воля народа воплощена в воле вождя». Это единственная роль, которую Фидель считает достойной себя. Поэтому он и снюхался с коммунистами. А в итоге стал наихудшим вариантом правителя для Кубы.

— А кто был бы лучшим?

— О, chico, я бы прежде всего сказал, что это должен быть мудрый человек, демократ, который мыслит здраво и разумно следит за сохранением извечного для Кубы баланса. В моей стране такого рода равновесие следует искать между состраданием и коррупцией.

— Тото, да это же вы!

— Я не обижаюсь. Понимания разумных форм коррупции — вот чего не хватает Фиделю. А Геваре и подавно. Они не понимают аллювиальности коррупции.

— Чего?

— Это как река течет. Река, черт возьми! Вот послушай! Я враг вульгарного грабежа. Патологическую алчность не следует поощрять. Но известная мера коррупции ко всеобщей выгоде — совсем другое дело. Люди на ответственных постах должны отвечать на подношения. Скромный ручеек помогает смыть грязь хотя бы уже потому, что оберегает от куда более опасных соблазнов. А Фидель не в состоянии понять ценность коррупции. Он слишком темен сердцем. Ошибки в оценках — чудовищные. Например, по отношению к вашим рэкетирам. — И замолчал.

— Гангстерам?

— Ну да, вашим рэкетирам. Это ведь большие люди. Они не простят Кастро потери своих казино. Это колоссальная ошибка. Фидель подпалил им хвосты, и они в ярости. Отважиться на то, чтобы перекрыть этой публике доступ к таким источникам дохода, можно только в одном случае — если ты готов физически их ликвидировать.

Мы ели и пили уже два с лишним часа, и лицо Тото стало багровым, дыхание шумным. Всякий раз, когда он затягивался сигарой, его просмоленные, как кузнечные мехи, легкие издавали утробный звук. Если уж продолжить речную тему, то его собственное дыхание, похоже, никак не могло преодолеть стремнины, и он втягивал в себя воздух со скрежетом проржавевшего насоса.

Тем не менее он продолжал говорить. Официанты стояли у дальней стены. Было уже поздно, но Барбаро махнул им рукой, требуя еще golpe. Я почему-то ощутил гораздо большую неловкость, чем могла бы вызвать обстановка.

— Мы, кубинцы, любим утверждать, что в Гаванской бухте по вечерам при свете звезд вода расцвечена всеми красками павлиньего хвоста. Трудно поверить, пока сам не увидишь. Хотя и у вас в Бискейн-Бей есть какие-то намеки на тропическую роскошь, ваши воды лишены магии нашего, кубинского, космоса. Сколько там оттенков! Какая россыпь огней — и небесных, и адских! В Гаванской бухте мы видим отражение всех наших эмоций и чувств. И начинаем понимать, что в нашем существовании благородно, а что порочно и недостойно, — мы видим великолепие и озарение, мерзость и вероломство. Мы заглядываем во все потайные уголки одиозного. Там, в Гаване, при свете звезд, мы можем наблюдать все метаморфозы, какие происходят со стихиями. — Он вдруг резко поднялся и сказал: — Я обожрался. — А когда я поглядел на него с некоторым удивлением, ожидая какого угодно, только не такого продолжения, Тото достал коробочку с пилюлями, открыл ее, не обнаружил той, что искал, среди дюжины разноцветных пилюль доброй половины оттенков вечерних вод Гаванской бухты, затем описал круг рукой: дескать, хватит, ужин окончен и мне пора класть деньги на тарелочку. — Пошли отсюда, — буркнул он.

Заметно пошатываясь, но куда более властно, чем в трезвом виде, Тото взял меня под руку, будто он вел меня, а не навалился всей тушей, ища опоры. Мы вышли из ресторана на неплохой для нашей кондиции скорости и без труда отыскали на стоянке мою машину — в этот поздний час она там стояла одна.

— Отвези меня в мотель.

Тото жил в мотеле неподалеку от моего. По дороге я ожидал, что он вот-вот рухнет. Когда же я притормозил на красный свет, он сделал отмашку — дескать, давай вперед.

— У вас прихватило сердце, — сказал я.

— Si.

— Едем в больницу.

— Далеко. — Он кашлянул. — У меня достаточно лекарств.

Когда мы добрались до его номера, он был весь в мыле словно загнанная лошадь. Наверняка был в нашем заезде момент, когда он подумал, что это конец, — так доверительно, будто я приходился ему братом, всхлипнул он:

— Ай-й-й, hermano[157]! — и ткнулся лбом в мое плечо, превозмогая боль. В комнате он рухнул на кровать, затем приподнял руку и, изобразив большим и указательным пальцами размер пузырька — совсем крохотный, — прошептал: — Нитроглицерин.

Я испугался, что вот сейчас открою шкафчик, а пузырька не окажется, но тот нашелся моментально. Надпись «Нитроглицерин» была на одном из семи разномастных пузырьков с лекарствами всех видов и размеров. Выстроившись в рядок на узенькой стеклянной полочке, они чем-то напоминали заднюю шеренгу шахматных фигур.

Потом произошло чудо. Тото бросил две крошечные белые пилюльки под язык, извинился, прикрыл за собой дверь в ванную и после оглушительного приступа рвоты и прочих извержений вернулся в комнату, настолько оправившись, что откупорил бутылку añejo[158] и настоял на очередном golpe. Прежде чем глотнуть, он сунул в рот еще одну таблетку нитроглицерина.

— Вот так в один прекрасный день я и умру от разрыва сердца, — заявил он. — Это будет расплатой за мое обжорство. То самое обжорство, которое, chico, заменяло мне неуемную жадность, — по-испански это прозвучало как voracidad prodigiosa, — которую я, достопочтенный председатель сената, никогда не позволял себе удовлетворять.

— Ole, — произнес я и поднял бокал.

— Да, вот так и умру — внезапно, от разрыва сердца, — повторил он. — А когда это произойдет, вы потребуете вскрытия.

— Зачем?

— Чтобы посмотреть, не был ли я отравлен.

Я попытался вежливо улыбнуться. Древний постулат семейства Хаббардов гласил: никогда не спеши с ответом на экстравагантное заявление.

— Прошу прощения, — произнес я, — не могли бы вы уточнить?…

— Я умру от инфаркта, — провозгласил он в третий раз. — А вскрытие может установить, подсыпали мне при этом какой-нибудь химии или нет.

Я вздохнул. Вряд ли это был подобающий моменту звук, однако я просто не желал брать на себя обязательства, от выполнения которых в дальнейшем мог уклониться.

— Только полиция, Тото, или ваши родственники, — сказал я, — могут потребовать вскрытия. Я же ни то ни другое.

— В данный момент ты мне физически ближе родного сына. И уж наверняка будешь повыше полиции. Фактически, я уверен, ты можешь приказать им что делать.

— Да я и штраф у них оспорить не могу.

— Chico, тебе нет никакой нужды признаваться мне, что ты — ЦРУ, но, ради Бога, не чувствуй себя обязанным каждый раз это опротестовывать. Я не стану затруднять тебе жизнь больше, чем надо. Но один момент важен чрезвычайно: надо отправить весточку наверх… — Он разогнул указательный палец, ткнул вверх и добавил: — …нашему отцу. — Я на мгновение решил, что Тото имеет в виду нашего общего Отца Небесного, но он тут же пояснил: — Нашему, который твой.

— Вы ведь с ним даже незнакомы.

— Я знаю, кто он. Короче, мне обязательно надо поговорить с твоим отцом.

Теперь по крайней мере я усек, за каким чертом Фаустино Барбаро искал моего общества. И хотя особой симпатии я к нему не питал, все же почувствовал себя уязвленным.

— Я не стану предпринимать попыток связаться с ним, пока не буду знать больше.

— Это касается его благополучия.

— Вы в состоянии позаботиться о благополучии моего отца?

— На меня вышли два парня. Мерзкие типы. Они говорят, что работают на него.

— Кто же это?

Затхлая волна, букетом напоминавшая пережаренное свиное сало, накатила на меня. Я кожей ощутил его страх.

— Это обездоленные, — выдавил он наконец.

— Бедняки? Кубинцы?

— Нет. Американцы. Богатые американцы. — Вид у него был несчастный. — Пораскинь мозгами. Это же просто.

— Кастро отобрал у них казино? — спросил я.

Он едва заметно кивнул.

— Позвольте мне обозначить кое-какие координаты, — сказал я. — Те, кого я представляю, контактируют с самыми разными людьми. В том, что вы мне сказали, нет ничего необычного.

— Это потому, — сказал он, — что ты не доводишь умозаключение до логического конца. El ultimo, chico[159].

В этот момент градус тревоги во мне буквально зашкалило, словно пожарная машина, душераздирающе воя сиреной, внезапно вылетела из-за угла. До меня наконец-то дошло, что комната Фаустино Барбаро может — должна! — прослушиваться. И весь этот разговор вполне может быть провокацией.

— Могу вас заверить, — заявил я, — что мой отец никоим образом не может быть причастен к такого рода проекту, поэтому нелепо дальше об этом рассуждать.

Не знаю, в какой именно части мое заявление оказалось дырявым, ведь произнесено оно было четко и звучало для моих ушей на удивление правдиво и убедительно, тем не менее Тото откинулся в кресле и ткнул утомленным перстом в один из осветительных приборов, как бы говоря: «Откуда нам знать, где они спрятали эти маленькие штучки?» — и при этом медленно и похотливо подмигнул.

— В таком случае, chico, — произнес он, — пожалуй, не стоит тебе звонить папаше. — Но вид у него при этом был довольный, будто он понимал, что никуда я не денусь, позвоню.

В ту ночь я быстро заснул. Не прошло и пяти минут после возвращения в «Пальмы», как выпитое, вкупе с событиями этого вечера, вышибло из меня дух, словно ударом ледоруба.

14

Очнулся я наутро с ощущением беды, и жуткое похмелье все еще давило на меня, когда в «Зенит» в 10.32 по обычному каналу поступил ответ Проститутки на мой вчерашний запрос. Похмелье там или не похмелье — хорошо, что я на месте, чтобы принять послание босса.

СЕРИЯ, НОМЕР: Джей/38, 761, 709

КАНАЛ СВЯЗИ: ЛИНИЯ ЗЕНИТ-ОБЩИЙ

ПОЛУЧАТЕЛЬ: РОБЕРТ ЧАРЛЗ

ОТПРАВИТЕЛЬ: ГАЛИЛЕО, 12 ИЮЛЯ, 1960, 10.29

ТЕМА: ВАВИЛОНСКИЙ БАЗАР

Могу заметить, что твои вавилоняне представляются мне такими же чудными, как индейцы племени квакиутль. Наркотическая зависимость от даров оральных? Лично я всегда понимал оральное буквально. Мой опыт подтверждает, что ответственные люди позволяют себе одно — и только одно — отступление от магистрального направления, заданного отцами-основателями рода человеческого, а именно допотопную практику содомии. Тут резервы генетической памяти могут быть вскрыты за счет временного загрязнения вида. (Известно любому селекционеру.) Совершенно очевидно, что твои вавилоняне населяют иную планету. Я всегда считал, что дар оральный — это что-то вроде мороженого с клубничиной наверху. Короче, продолжай свою в остальном прочем завидную деятельность. Вешай повыше сено на просушку! Интересно, когда щуроглазастый вступит в большой белый особняк, украсят ли залы пучками сена в честь Мисс Сеновал?

ГАЛИЛЕО.

Я просидел в ступоре полчаса. Даже пальцем пошевелить было трудно. На синевато-багровом фоне моего отравленного сознания четко обозначился силуэт коленопреклоненной Киттредж в позе, не оставлявшей сомнений в конечном смысле приапических реминисценций Хью Монтегю. Я не знал, что делать: возмущаться, озаботиться состоянием психики Хью или просто успокоиться и признать, что начальство изволило пошутить.

Впереди был полновесный рабочий день, а вечером — очередная порция БЕСПЕЧНОГО. Поэтому я решил проигнорировать послание Проститутки. Пусть себе подергается на своем шатком насесте где-то там в далеком далеке мой любезный Хью Монтегю, поводырь в стойкости духа, во Христе, в приличиях и преданности делу, магистр утонченного искусства разведки, а заодно и приапическая скотина! За компанию я разозлился и на себя. Я дивился плотскому роскошеству Модениной жизни. Собственный багаж казался мне просто ничтожным. Там квартировали разве что случайные уругвайские шлюхи плюс бездарный роман с Салли Порринджер. Моденино описание Синатры — «нежный, энергичный, без фокусов» — вонзилось в меня, как кинжал. Сам собой возникал вопрос: способен ли я стать любовником такого класса? Ответ был, увы, ясен: не похоже! Только не с хаббардовскими задатками!

Дальнейшие несколько минут я посвятил тщательному визуальному анализу окружающей среды — проверенный способ восстановить душевное равновесие. Если за все эти годы я ни разу не удосужился описать ни одну из контор, где мне довелось трудиться, то лишь потому, что это скука смертная, всегда одно и то же: стены непременно белые, а если не белые, то уж наверняка желтые, бежевые или светло-зеленые. Мебель металлическая, цвета торпедного катера. Кресла — белые, коричневые, серые или черные, на сиденьях — часто подушечки; не вставая, можно передвинуться от письменного стола к столику с пишущей машинкой. Кресло для посетителя — пластиковое, желтое, красное, оранжевое или черное. Пол, если не покрыт серым линолеумом, обязательно застелен зеленым или коричневым ковролином. Подбор фотографий ограничен, хотя специальной инструкции на этот счет нет. Будь у меня приличный снимок Модены, я бы все равно не поставил его на стол. Он выглядел бы так же нелепо, как бутылка с кетчупом. На одной стенке у меня висела карта южной части Флориды, на другой — карта Кубы, а в простенке посередине — календарь с двенадцатью гаванями штата Мэн. Еще имелась темно-зеленая корзинка для мусора, приставной дубовый столик с пепельницей, зеркало у двери, металлический книжный стеллаж с четырьмя полками и маленький литой чугунный сейф, а кроме того, люминесцентные лампы на потолке и настольная лампа. Подобная обстановка сопровождала меня повсюду, где я только не трудился на управление, и о собственном кабинете со стенами до потолка пока можно было только мечтать. На моем этаже в «Зените», в громадном, размером со стадион, помещении, таких, как у меня, стойл было восемьдесят.

Иногда мне казалось, что функция столь мрачных сооружений — заставить мысль сотрудника работать даже тогда, когда мозги вот-вот разорвутся в клочья. Мои серые стены-перегородки выглядели будто бледные школьные доски, с которых миллион раз стирали написанное. Поразмышляв столь незатейливым образом, я окунулся в работу. И только вечером принялся за отчет для Монтегю.

СЕРИЯ. НОМЕР: Джей/38, 762, 554

КАНАЛ СВЯЗИ: ЛИНИЯ УПЫРЬ-СПЕЦШУНТ

ПОЛУЧАТЕЛЬ: УПЫРЬ-А

ОТПРАВИТЕЛЬ: ФИЛД, 12 ИЮЛЯ, 1960, 23.41

ТЕМА: БЕСПЕЧНЫЙ

Учитывая вашу реакцию, постараюсь быть более кратким. ЙОТА звонит СИНЕЙ БОРОДЕ 4, 5, 8, 11 и 14 марта из Конкорда, Нью-Хэмпшир; Харрисберга, Пенсильвания; а также из Индианаполиса и Детройта. Восемнадцать роз на длинных стеблях доставляются ей ежедневно. Оба собеседника ждут не дождутся следующей встречи.

Однако 17 марта интонации заметно меняются. Вот фрагмент разговора ЙОТЫ с СИНЕЙ БОРОДОЙ, записанного в номере отеля «Уиллард» в Вашингтоне. К сожалению, расшифровка пестрит проблемами.

«Йота. Фрэнк тебе звонил?

Синяя Борода. В последние дни нет.

Йота. Я пытался вчера вечером дозвониться до тебя в Майами-Бич.

Синяя Борода. Жаль. Я, видимо, выходила.

Йота. Надеюсь, с хорошим другом.

Синяя Борода. О, просто со стюардессой, с которой мы вместе работаем.

Йота. (Неразборчиво.)

Синяя Борода. (Неразборчиво.)

Йота. (Неразборчиво.)

Синяя Борода. (Неразборчиво.)

Йота. Да, разумеется. А кстати, почему бы тебе не пойти на премьеру Фрэнка в „Фонтенбло“?

Синяя Борода. Я давно жду этого момента.

Йота. А сколько Фрэнк пробудет в Майами?

Синяя Борода. Десять дней.

Йота. Прекрасная возможность повидаться с ним.

Синяя Борода. (Неразборчиво.)

Йота. Я хочу назначить тебе свидание в „Уолдорфе“ двадцать шестого. Можешь подогнать свое расписание соответственно?

Синяя Борода. Конечно. Но…

Йота. Да?

Синяя Борода. Это же целая вечность.

Йота. (Неразборчиво.)».

Все остальное неразборчиво.

(17 марта 1960 года)

С 18 по 31 марта, пока Синатра дает концерты в «Фонтенбло», СИНЯЯ БОРОДА четырежды летает из Майами в Вашингтон и обратно. Когда не в рейсе, ночует в том же отеле. За этот период записей телефонных звонков кандидата не имеется, но из разговора СИНЕЙ БОРОДЫ с АКУСТИКОЙ от 31 марта мы узнаем, что СТОУНХЕНДЖ прислал в номер СИНЕЙ БОРОДЫ звукооператора из своей команды (по кличке Истребитель), и тот по винтику перебрал ее телефон. На недоуменный вопрос СИНЕЙ БОРОДЫ по этому поводу СТОУНХЕНДЖ ответил: «С годами становлюсь осторожнее». Можно предположить, что «жучок» Будды был обнаружен и обезврежен. Именно в этом, возможно, кроется причина отсутствия записей разговоров между СИНЕЙ БОРОДОЙ и ЙОТОЙ в период с 18 по 31 марта.

Имеется, однако, запись двух разговоров (21 и 31 марта) СИНЕЙ БОРОДЫ с АКУСТИКОЙ. Сей факт указывает на то, что «буддисты» поставили «жучок» и в доме последней в Шарлевойе, штат Мичиган. Содержание части разговора от 21 марта заслуживает пространной цитаты.

«Модена. Никогда заранее не знаешь, кем на этот раз проявит себя Фрэнк — доктором Джекилом или мистером Хайдом, но, когда он бывает мил, поверь, Вилли, — это… ну просто звездопад над Алабамой! Должна тебе признаться, что такая жизнь в открытую куда приятнее, чем все эти недели пряток с Джеком по щелям и углам. Я обожаю Джека, но Фрэнк на сцене — это человек особой породы. Он всецело подчиняет тебя себе. Во время вечернего концерта я сидела за столом кое с кем из его друзей, и они просто не сводили с него глаз.

Вилли. А кто там был за столом?

Модена. Ну, из тех, чьи имена тебе знакомы, Дин Мартин и Дези Арназ. Но не в них дело! Все смотрели только на Фрэнка. Он прищелкнет пальцами, задавая такт, и — все заворожены. Все жены в зале готовы сбежать с ним не раздумывая. А когда он поет о любви, плачут мужчины.

Вилли. А что он пел?

Модена. Да много чего… „Любовные письма на песке“, „Марию“, „Как бездонен океан…“ Это было бесподобно. А в финале — „Он держал целый мир в руках“.

Вилли. Неужели ты снова закрутила с Фрэнком?

Модена. Вот и нет, мисс Всезнайка. Там все. А потом, он без ума от Джульетт Прауз. Она к нему как приклеена.

Вилли. Это не мешает ему попытаться приветить вас обеих зараз.»

(27 марта 1960 года)

В этот момент Модена вдруг обрывает разговор и вешает трубку. Есть еще одна коротенькая запись, минутой позже — на этот раз в «Фонтенбло» перезванивает Вилли, но оператор говорит ей, что мисс Мэрфи просила ни с кем вне отеля ее не соединять.

Вот и все, что у нас есть до следующего долгого разговора с Вилли, который происходит по инициативе Модены 31 марта. На мой взгляд, стоит привести из него большие куски.

«Вилли. А где сейчас наш кандидат?

Модена. Агитирует где-то.

Вилли. В Нью-Йорке вы так и не увиделись?

Модена. Нет.

Вилли. Я считала, что вы должны были встретиться двадцать шестого.

Модена. Ну так не встретились.

Вилли. Он не смог?

Модена. Я опоздала на самолет.

Вилли. Что?

Модена. Опоздала на рейс.

Вилли. А что он на это сказал?

Модена. Он спросил, что стряслось, и я сказала: „Опоздала. Со мной это бывает. Мне приходится так часто приезжать вовремя, чтобы не опоздать на рейс, когда я на работе, что, когда я сама по себе, бывает — опаздываю“.

Вилли. На этом, должно быть, ваши отношения с Джеком закончились.

Модена. Ничего подобного. Мы говорили с ним буквально на другой день и увидимся восьмого апреля в Вашингтоне, после того, как пятого пройдут первичные в Висконсине.

Вилли. Значит, он не был расстроен?

Модена. Был холоден. Наверно, как и ты, решил, что я опять с Фрэнком. Иногда мне начинает казаться, не сошелся ли он со мной в первую очередь потому, что хотел проверить, сможет ли отбить девушку у Фрэнка.

Вилли. Чем поклянешься, что не переметнулась обратно к Фрэнку?

Модена. Нельзя обнаружить факт, если он не существует.

(Молчание.)

Вилли. Ладно. А что ты надевала на прощальный прием, который Фрэнк устроил в „Фонтенбло“?

Модена. Бирюзовое платье и туфли в тон.

Вилли. Ого, с твоими-то смоляными волосами! Наверняка все отпали. Представляю себе, как твои зеленые глаза оттеняла бирюза.

Модена. Пришлось поломать над этим голову.

Вилли. Как я тебе завидую! С кем-нибудь новеньким познакомилась?

Модена. Фрэнк представил меня человеку по имени СЭМ ФЛАД. Держится невероятно самоуверенно, и все, кто сидел за его столом, с почтением относились к нему. Мне эта компания понравилась. Все мужчины выглядели будто персонажи музыкальной комедии.

Вилли. Что, все такие красавцы?

Модена. Да нет, я имею в виду мюзикл типа „Парни и куколки“. Один там был под потолок ростом и тянул фунтов эдак на триста. А другой выглядел мерзопакостнее жокея. Остальных можно было разделить на пять категорий. Такие рожи! Но как только Сэм Флад усадил меня рядом с собой, все уткнулись в свои тарелки и не смели глаз поднять. Потом все члены Клана стали по очереди подходить к нашему столику. Все подходили здороваться с Сэмом Фладом. А он восседал как король. Иногда даже не удостаивал подошедшего взглядом. Сэмми Дэвис-младший — звезда! — подъехал со своей ослепительной улыбкой, а Сэм Флад только отмахнулся: мол, катись. Сэмми как ветром сдуло. „Разве вы не знаете, кто это?“ — спросила я у мистера Флада. „Я знаю, что это, — сказал он. — Пиковая двойка. Не стоит внимания“.

Вилли. А как выглядит этот мистер Флад?

Модена: Среднего роста. Скорее урод, чем красавец, но по-своему обаятельный. Прекрасно одет и с хорошим загаром. В общем, настоящий мужик, но не грубый. Может, он президент „Дженерал моторс“?..

Вилли. Ха-ха!

Модена. Когда появляется Фрэнк, все вскакивают. А Сэм — как папа римский. Кажется, от него исходит что-то такое тяжелое-тяжелое, что притягивает и одновременно отталкивает.

Вилли. Обалдеть!

Модена. Вот именно.

Вилли. Он тебе свидание назначил?

Модена. Попытался, но я сказала, что утром, в одиннадцать, должна лететь в Вашингтон — работа. Тогда он говорит: „Я договорюсь — тебя переведут на другой, более удобный рейс“. Я сказала, что хочу полететь, как намечено. Не стала рассказывать, как всем у нас в „Истерн“ осатанело мое меняющееся расписание.

Вилли. Как он воспринял отказ?

Модена. Он сказал: „Меня умывали и раньше, но не такими нежными лапками“. И захохотал над собственной остротой. Господь свидетель, дружок, этот тип не отступится. Сэм Флад слишком любит себя.

Вилли. И на этом конец?

Модена. Боюсь, это только начало. Когда два дня спустя я вернулась в Майами, в моей комнате стояли двенадцать дюжин желтых роз — шесть дюжин были доставлены утром этого дня и шесть днем раньше.

Вилли. Разве желтые розы не означают ревность?

Модена. Если так, то огромную. С тех пор шесть дюжин желтых роз появляются каждый день.

Вилли. Как ты думаешь, Фрэнк сказал ему про Джека?

Модена. Вот это вопрос!»

(31 марта 1960 года)

Ваш

ФИЛД.

Закончив работу, я поехал к себе в «Королевские пальмы». Было около полуночи, и, хотя пик похмелья давно миновал, Джанкана с его желтыми розами стал неплохой затравкой для ночного кошмара. Странные видения не заставили себя ждать. Огромный старый кондиционер то принимался урчать будто разбуженный гиппопотам, то, постанывая, затихал в углу. И тогда наваливалась изнуряющая духота. Я плавал в испарине и поднялся утром с тревожным чувством, окончательно решив для себя: надо звонить отцу.

15

Итак, решено, но как до него добраться? Я не знал ни его закодированного номера, ни псевдонима. Догадывался, однако, что он должен подчиняться напрямую Ричарду Бисселу. На этом уровне в Эпицентре могли работать два, максимум три человека. Позже, приехав в «Зенит», я заглянул в наше штатное расписание и нашел там на соответствующем иерархическом пятачке ХРЕБЕТ, ГИТАРУ и ГАЛИФАКСА.

Сотрудникам не рекомендовалось выбирать кличку по принципу даже весьма отдаленного сходства или аналогии, но мой отец наверняка игнорировал это правило. В семнадцать лет он выиграл парусные состязания юных шкиперов, гонку Бар-Харбор — Галифакс (тот, что в Канаде), и для первого шага мне этого было достаточно.

Воспользовавшись прямым проводом в Эпицентр, я всего лишь набрал три цифры личного кода ГАЛИФАКСА, и секретарша отца Элеонора подняла трубку. Ее голос я узнал сразу. Я раза два видел эту даму — оперативную, мрачноватую, относительно молодую старую деву, носившую пучок и полжизни прослужившую при отце. Она была с ним всегда и всюду — в Вене, на Ближнем Востоке и на Дальнем, да и, насколько я понял, в Гондурасе тоже во время Гватемальской операции. Ходили слухи, сказала мне однажды Киттредж, что Элеонора была любовницей Кэла.

Естественно, увидев ее после этого сообщения, я уделил ей больше внимания. Особым дружелюбием она не отличалась. Губы ее были неестественно сжаты, глаза горели. Она умела хранить секреты. Сейчас, услышав в трубке ее голос, я подумал, что даже не знаю, Элеонора — это имя или ее кличка?

— Элеонора, — произнес я в трубку, — это Роберт Чарлз из ГОТОРНА. Если вы заглянете в скрижали Эпицентра, то, я полагаю, любезно согласитесь соединить меня с ГАЛИФАКСОМ.

— Обойдемся без этого, — ответила она. — Мне известно, кто такой Роберт Чарлз.

— Тем проще.

— Друг мой, неужели вы думаете, что тетя будет носиться по коридорам всякий раз, как новый голосок прорывается к нам из «Зенита»? Куда проще всех вас запомнить.

«Настоящая вторая жена», — подумал я.

— Ну так, — торопил я, — он на месте?

— Какой режим — общий, конфиденциальный или поиск? Уточните, Роберт, — напомнила она с наслаждением в голосе.

— Поиск. — Это означало, что мне перезвонят в кабину.

— Он свяжется с тобой через час, — отрубила она и повесила трубку. В ожидании звонка я занялся разбором скопившейся документации. С начала работы над расшифровками для Проститутки мой письменный стол в «Зените» превратился в валун на пути потока текущих бумаг. На этот раз их застряло не менее полусотни. Хотя примерно половину из них можно было просто подшить или уничтожить, были и такие, что ждать не могли. Приходя в контору после целого дня мотания по рекрутским явкам, я никогда не знал заранее, что меня ждет — маленькая радость или большая беда. Я перелистывал скопившуюся кипу, когда раздался звонок «кустовой» секретарши. Меня вызывали к непрослушиваемому телефону.

Кабина в «Зените» была настоящей душегубкой. Режим поиск срабатывал только при плотно закрытой двери, и тут же вырубался кондиционер. Потоотделение нарастало в геометрической прогрессии с каждой минутой разговора.

— Роберт Чарлз, — голос на том конце провода, должно быть, звучал отчетливо и сердечно, но, пройдя через шифратор и дешифратор, он пахнул мне в ухо могильной сыростью, — ты в самом деле тот, за кого себя выдаешь? Элеонора не ошиблась?

— Все верно, сэр, нахожусь при исполнении.

— Ха! Ты что, считаешь, я не знаю, где ты?

— Я считался с такой возможностью.

— Эдуардо держал меня в курсе. Сынок, ты волен усомниться в этом, но я как раз собирался как-нибудь в ближайшем будущем преломить с тобой хлебец. Да и причаститься не мешало бы.

— Это было бы здорово, отец.

— Ладно, так что там у нас?

Я знал его достаточно хорошо, чтобы с ходу перейти к делу.

— Тут прошла информашка, — сказал я, — что ты собираешься погасить одного крепкого парня. — Это словечко «погасить» было из нашего старого летнего набора в Мэне и означало, что фауна обеднела еще на одного угодившего под колеса зайчонка. — Мой источник, — добавил я, — из фронта.

— Малыш, телефон не прослушивается. Скажи, черт возьми, из какого дырявого мешка фронта это попало тебе в уши?

— Фаустино Барбаро.

— Слыхал об этом господине. Политикан пузатый.

— Дассэр.

— И что он тебе напел?

— Сказал, что хочет поговорить с тобой.

— Многие хотят, включая собственного сына. Только не всегда понятно, что им, собственно, нужно.

Никогда не стоило будить в нем зверя, и данный случай не был исключением. Его голубые глаза, должно быть, так и сверкали. Как бы там ни было, я не собирался занять позицию умолчания.

— Барбаро связан с мафией, — сказал я, — и утверждает, что кто-то из них указал на тебя как на своего заказчика в устранении Фиделя Кастро.

— Ничего подобного, — моментально отрезал он, а затем после недолгой паузы добавил: — И как долго ты носил в себе эту паршивую сплетню?

— Пару ночей. Как видишь, я не настолько поверил в нее, чтобы сразу броситься к телефону.

— Тогда раз и навсегда заруби себе на носу. Это ни в моем стиле, ни в стиле господина Даллеса, ни господина Биссела — ввязываться в такое дело ради кучки тухлых раков.

— В самом деле не похоже, я понимаю.

— А кто эти типы, про которых говорил Барбаро?

— Он отказался их назвать, настаивал на том, что ему нужен ты.

— Дьявол, похоже, придется разбираться. — Он кашлянул. Мне показалось, что Кэл сейчас повесит трубку, но тут он, видимо, вспомнил, что я как-никак его сын. — Работой ты доволен?

— Дассэр.

— Не тяжело?

— Работать я умею.

— Наслышан. Хант давал неплохие отзывы о твоей деятельности в Монтевидео. За исключением того прокола с вербовкой, когда ты напоролся на парня из КГБ. Хант не удержался и растрепал.

— Ховард Хант не совершенство.

— Ха-ха! Увидимся раньше, чем ты думаешь, — сказал Кэл и повесил трубку.

16

СЕРИЯ, НОМЕР: Джей/38, 767, 859

КАНАЛ СВЯЗИ: ЛИНИЯ УПЫРЬ-СПЕЦШУНТ

ПОЛУЧАТЕЛЬ: УПЫРЬ-А

ОТПРАВИТЕЛЬ: ФИЛД, 13 ИЮЛЯ, 1960, 10.54

ТЕМА: БЕСПЕЧНЫЙ

12 апреля — лакомый кусочек. В долгом разговоре СИНЯЯ БОРОДА рассказывает АКУСТИКЕ о встрече с ЙОТОЙ в Вашингтоне 8 апреля, о последовавшем затем — 9 и 10 апреля — визите к РАПУНЦЕЛУ в Чикаго, о возвращении в Майами 11 апреля в сопровождении РАПУНЦЕЛА и о новом рандеву с ЙОТОЙ в «Фонтенбло» в тот же день. Хоть СИНЯЯ БОРОДА и не упоминает о непосредственном контакте между ЙОТОЙ и РАПУНЦЕЛОМ, он мог иметь место без ее ведома: между прочим, РАПУНЦЕЛ зарегистрировался в «Фонтенбло» 11 апреля.

Теперь, рискуя злоупотребить вашим терпением, я все же приведу весьма пространные фрагменты из расшифровки упомянутого разговора. Вам все эти детали могут показаться излишними, но, должен признаться, меня они просто заворожили.

Из расшифровки 12 апреля 1960 года:

«Модена. Джек только что победил на первичных выборах в Висконсине, поэтому я надеялась застать его в хорошем настроении, но, приехав к нему, нашла его довольно озабоченным.

Вилли. Неужели он тебя домой пригласил? О Боже, как же он рискует! А где же была его жена?

Модена. Она на мысе Код, так что в Вашингтоне он был один. У меня создалось впечатление, что я не первая, кого он приглашал на „маленький ужин“.

Вилли. А что за дом?

Модена. В Джорджтауне, на Эн-стрит, номер тридцать три ноль семь.

Вилли. Я знаю Джорджтаун, но где точно дом — не представляю себе.

Модена. Это длинный ряд высоких узких домов. Я была поражена — комнатки такие малюсенькие.

Вилли. Зато, наверно, обстановка — о-го-го!

Модена. Диванчики и кресла такие пухленькие, мягкие. На мой вкус, слишком все заставлено. Это явно не его стиль — ее. Уйма фотографий кругом — создается впечатление, что она все время напряжена. Как натянутая струна. По-моему, ей вся эта роскошь необходима, чтобы хоть как-то расслабиться.

Вилли. А что за антиквариат она собирает?

Модена. Разные периоды. Естественно, Франция. Миниатюрные, элегантные вещи. Стоят, наверно, состояние. Я думаю, ей нравится транжирить денежки свекра.

Вилли. А тебе бы не понравилось?

Модена. Я как-то не задумывалась над этим.

Вилли. А что подавали?

Модена. О, вот тут сплошное разочарование. Джекки Кеннеди наверняка знает утонченную французскую кухню вдоль и поперек, но когда ее нет, муженек питается на ирландский манер. Мясо с картошкой.

Вилли. Не фонтан.

Модена. Мне было все равно. Я не в ресторан пришла. За столом нас было трое. Еще такой здоровый мрачный детина по имени Билл, по-моему, заводила на политических сборищах, и они все время обсуждали с Джеком перспективы в Западной Виргинии. Избиратели там на девяносто пять процентов — протестанты, поэтому Билл без конца повторял: „Хэмфри удалось убедить людей, что он, дескать, беден, а ты богат“. „Ну и какой твой рецепт?“ — пытал его Джек. „Старый проверенный метод — позиционная война. Задай им жару, Джек! Призови на помощь все свои плюсы“. Джек только посмеивался. Я поняла, что он этого малого не слишком высоко ставит. „Билл, — сказал он, — все это я и без тебя знаю“. И по тому, как он это произнес, Вилли, я сразу могла сказать: круто-о-о-й!

Вилли. Повезло тебе — с таким человеком знакома.

Модена. Когда Билл ушел, мы с Джеком так мило посидели, не спеша, за рюмочкой, и он сказал, как по мне скучает. С женщинами он говорить умеет — это уж точно. Он рассказал мне занятную историю про одно черное племя в Африке — они там верят, что во всем живет дух, даже, к примеру, в платье. Джек сказал, что когда красивая женщина надевает красивое платье, то делается еще красивее, но не из-за платья, а потому что кунту — дух платья — созвучен кунту этой женщины. Словом, эффект получается во много раз больший, потому что духи помогают друг другу. Джек еще сказал, что у немногих женщин получается такая гармония с одеждой, но я как раз тот случай.

Вилли. Ты права — Джек Кеннеди знает, как разговаривать с девушкой.

Модена. Потом он показал мне дом. Во время ужиная заметила только двух слуг, но их там полно, просто все они где-то в своих помещениях. Мы вдвоем прошли через много комнат и очутились в спальне хозяев, там сели на одну из двух кроватей и продолжили разговор.

Вилли. Прямо в супружеской спальне! Не верю я этому человеку! Да я бы мужа убила, сделай он мне такое.

Модена. Все верно, и у меня было двойственное чувство. Я говорила себе: наверняка он очень несчастлив со своей женой. И должна сказать тебе: эта ночь была мне просто необходима для поддержания духа. Я чувствовала себя, пожалуй, немного виноватой, но была готова на все. Мы насладились друг другом так спокойно, будто он вливал в меня какое-то чудесное, таинственное зелье, и я буквально ожила. Словом, каяться не стану. Так уж вышло. А как чудесно было его любить! Всякие сомнения отпали сами собой. Он здесь, со мной, он все понимает и так ценит. Мне хотелось многое ему подарить, и, наверно, так оно и было. Он менее активен, чем Фрэнк, но, ты знаешь, это не имело значения. Если я чего и боялась, так это окончательно влюбиться в него.

Вилли. Берегись.

Модена. Вот именно. Он сказал мне потом, после всего: „Ты просто не представляешь себе, как много ты мне даришь. Лаская тебя, я обретаю уверенность в собственных силах, в том, что смогу избежать поражения“. „Не говори так, — возразила я, — не надо, это чуждо твоему мировосприятию“. „Знаешь — сказал он тогда, — если они меня не выдвинут, я украду тебя и увезу на какой-нибудь маленький островок в безбрежном синем море, где будем только ты и я, да еще солнце и луна. Мы будем расхаживать голышом, да, только так — в натуральном виде“. „Попридержи-ка лошадей, — сказала я, — ты никак хочешь отобрать у меня моего кунту. Я готова пожертвовать для тебя всем… кроме гардероба“. Мы хохотали до колик, Вилли.

Вилли. А потом спали до утра?

Модена. О нет. Я бы не смогла проснуться там утром. Он же как-никак женат. И потом, я не забывала — надо гнать всякую мысль о любви.

Вилли. Я впервые вижу, чтобы кто-то так вскружил тебе голову.

Модена. Ну в конце-то концов, Вилли, почему бы и нет?

Вилли. И когда же вы снова увиделись?

Модена. Одиннадцатого апреля. В „Фонтенбло“. За эти два дня где он только не успел побывать — и в Западной Виргинии, и в Аризоне, и еще в куче мест, все даже не вспомню.

Вилли. А он знает о твоей поездке в Чикаго?

Модена. Я ему сказала.

Вилли. Рассказала про Сэма Флада?

Модена. Джек волен думать, что и как хочет. Если он сочтет, что мне доверять не стоит, ну что ж, это его головная боль.

Вилли. Ой, темнишь ты чего-то».

(12 апреля 1960 года)

Здесь я прерываю цитирование. В самом деле, возникает вопрос: стоит ли верить СИНЕЙ БОРОДЕ? Объективно ситуация входит в явное противоречие с ее рассказом. Нам известно, что ее встреча с РАПУНЦЕЛОМ была организована заранее и что обстановка в Западной Виргинии требует решительных мер. Не просят ли РАПУНЦЕЛА подпереть колесницу своим плечом?

ВОПРОС: ЕСТЬ ЛИ У ВАС ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ ПО ЭТОМУ ПУНКТУ?

ФИЛД.

СЕРИЯ, НОМЕР: Джей/38, 770, 201

КАНАЛ СВЯЗИ: ЛИНИЯ ЗЕНИТ-ОБЩИЙ

ПОЛУЧАТЕЛЬ: РОБЕРТ ЧАРЛЗ

ОТПРАВИТЕЛЬ: ГОЛСТОУН, 14 ИЮЛЯ, 1960, 10.57

ТЕМА: ЧИКАГО

Азартные игры вовсю в поместьях девяпостопятипроцептников. Местные шерифы откровенно вассалят на наместников Роберта Апторпа Понселла. Местные шерифы просят, однако, подбросить мешки с овсом, а то лошади уперлись. Говорят, большие запасы овса кое-где имеются. Источник: джебики.

ГОЛСТОУН.

«Девяностопятипроцентники» явно указывало на Западную Виргинию, зато «джебиков» я раскусил не сразу. Я всегда считал, что «джебики» означает «иезуиты». Потом все же дошло: Джей Э. Будда. Опять ФБР! Роберт Апторп Понселл, понятно, — РАПУНЦЕЛ.

СЕРИЯ, НОМЕР: Джей/38,771,405

КАНАЛ СВЯЗИ: ЛИНИЯ УПЫРЬ-СПЕЦШУНТ

ПОЛУЧАТЕЛЬ: УПЫРЬ-А

ОТПРАВИТЕЛЬ: ФИЛД, 15 ИЮЛЯ, 1960, 00.32

ТЕМА: БЕСПЕЧНЫЙ

Продолжение расшифровки от 12 апреля:

«Вилли. Только не говори мне, что ты пробыла с этим самым Фладом двое суток и он ни разу к тебе не приставал.

Модена. Он меня везде с собой возил — на всякие там встречи, по ресторанам. Ну везде. Я постоянно была с ним рядом, и все, конечно, решили, что я его подружка. А ему больше ничего и не требовалось.

Вилли. Но все же как ты удерживала его на расстоянии?

Модена. Сказала, что влюблена в Джека Кеннеди и что не размениваюсь. Ну и ладно, говорит. У него, мол, есть певичка, блондинка. Говорит, знаменитая. „Назвать тебе имя — уши отвалятся“. И добавил, что верен ей. Я попыталась все же вытянуть из него имя, но он ни в какую.

Вилли. А как же он вел деловые беседы в твоем присутствии?

Модена. Он с друзьями говорил по-сицилийски, кажется, а это совсем особый диалект, потому что, когда я сказала, что буду учить итальянский, чтобы не сидеть там с ними дура-дурой, он захохотал и не мог остановиться. „Солнышко, — говорит, — да учись ты хоть двадцать лет, все равно не поймешь по-нашему „мама“. С этим родиться надо“. Я ужасно разозлилась. Сэм может меня разъярить, как никто, с одного маху. Я и не стерпела — говорю: „Больно вы самоуверенны. Я могу выучиться чему угодно“.

Вилли. Ты просто наивна. Это же гангстер.

Модена. Ты что, думаешь — я сама этого не поняла?

Вилли. А ты хоть соображаешь, куда тебя занесло?

Модена. Разумеется, я же не слепая. Там около него ошиваются такие верзилы с плечами шире трейлера и сломанными носами во всю рожу. А имена-то! Жила, Двупалый, Колеса, Шестерня, Горчица, Пират, Тони-Титька, Брунет. Невероятно удивляются, когда называешь их по имени, — во, говорят, надо же, запомнила. Да разве таких забудешь?

Вилли. И это все, чем ты занималась в Чикаго, — таскалась за ним хвостом?

Модена. Повсюду. Из одного ночного клуба в другой. Ты и представить себе не можешь, какая это сила! Заходим раз в ресторан, а там ни одного свободного места. Официанты тут же хватают стол, накрытый на шестерых, и вместе со всей едой и тарелками выносят из зала в какой-то вестибюль. И тем шестерым пришлось там сесть. А в зал внесли другой стол, только с двумя приборами — для Сэма и для меня. Он и пальцем не шевельнул. А если б шевельнул, то ресторан закрыли бы. Уж можешь не сомневаться. Мне только было ужасно жаль тех, кого из-за нас согнали с места.

Вилли. Да неужели?

Модена. Нет, конечно. Я люблю быть в центре внимания, и Сэм заботится об этом в первую очередь. По правде говоря, я чувствовала себя Фрэнком Синатрой. Весь ресторан глазел на то, как я подношу вилку ко рту, и мне это нравилось. Так приятно повертеть вилкой, когда все смотрят на тебя.

Вилли. Тебе бы манекенщицей быть.

Модена. Я могла бы и манекенщицей.

Вилли. Ты по-прежнему утверждаешь, что с Сэмом тебе не грозит постель?

Модена. Непосредственной, как ты выражаешься, угрозы нет. Вот если я вдруг перепью, то могу и совершить с ним эту ошибку, но я свою норму знаю. Да и он вполне джентльмен. Правда, мы много говорили про семейство Кеннеди. Он ненавидит отца Джека. Сказал: „Джо сколотил на спиртном побольше меня. У него можно уроки брать, как облажать друга. Вот он меня как раз и облажал“. И снова захохотал как сумасшедший. Потом тщательно вытер губы и говорит: „Возможно, Джек в этой паршивой семейке вроде как исключение. Он не боится контачить с настоящими людьми. Зато Никсон! Вот уж кому нельзя доверять. Этот хитрый хрен вовсю снюхался с крахмальными манишками. Самыми богатыми! Магнатами вроде Ховарда Хьюза и всей этой нефтяной шатией-братией. Делают вид, что таких, как я, просто не существует. Так что с Джеком можно иметь дело, а с Никсоном — никогда! Только, может, я и с ним не стану. Братец его, Бобби, захотел меня дураком выставить, притом на публике. Может, Бобби, конечно, я не слыхал, но есть такая старая итальянская поговорка: „Месть — это блюдо…“ Вот когда я узнаю тебя получше, я тебе и вторую половину скажу“. И снова захохотал. Я говорю ему: „У вас, похоже, проблемы“. „У меня? — говорит он. — Да нет у меня никаких проблем, а если вдруг появятся, то будет и решение!“ И снова залился смехом.

ВОПРОС: ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ БОББИ КЕННЕДИ ПЫТАЛСЯ ВЫСТАВИТЬ ДУРАКОМ СЭМА ФЛАДА? ВОПРОС ВТОРОЙ: КАК ЗВУЧИТ ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ПОГОВОРКИ: „МЕСТЬ — ЭТО БЛЮДО…“?

Модена. Мы с Сэмом прилетели в Майами рано утром в понедельник, и он настоял, чтобы мы побыли вместе, прошлись по магазинам и все такое до вечера, когда Джек должен появиться в „Фонтенбло“. Вот уж кто в магазинах свой человек, так это Сэм! Бриллиант от страза отличит за сто шагов.

Вилли. Я тоже могу. Хоть и нет у меня бриллиантов.»

(12 апреля 1960 года — продолжение следует.)

На сегодня закончу, продолжу завтра вечером. Если не трудно, ответьте, пожалуйста, на мои вопросы как можно скорее.

ФИЛД.

17

СЕРИЯ, НОМЕР: Джей/38,776,214

КАНАЛ СВЯЗИ: ЛИНИЯ ЗЕНИТ-ОБЩИЙ

ПОЛУЧАТЕЛЬ: РОБЕРТ ЧАРЛЗ

ОТПРАВИТЕЛЬ: СЛОВООХОТЛИВЫЙ, 15 ИЮЛЯ, 1960, 11.37

ТЕМА: БЛЮДА

Ответ на первый вопрос. Из материалов Специального комитета по расследованию незаконной деятельности в сфере управления трудовыми ресурсами; председатель — сенатор Макклеллан; конгресс 86-го созыва; Первая сессия, 9 июня, 1959; строки 18.672-18.681:

«М-р Кеннеди. Поясните, пожалуйста! Когда кто-либо вам противостоит, вы отделываетесь от этого человека, засовывая его в багажник? Вы именно так поступаете, мистер Джанкана?

М-р Джанкана. Я отказываюсь отвечать, ибо искренне полагаю, что любой ответ может быть использован против меня.

М-р Кеннеди. Намерены ли вы рассказать нам что-либо о своей деятельности или будете только хихикать всякий раз, когда я обращаюсь к вам с вопросом?

М-р Джанкана. Я отказываюсь отвечать, ибо искренне полагаю, что любой ответ может быть использован против меня.

М-р Кеннеди. До сих пор я считал, что хихикают только малолетние девочки, мистер Джанкана.»

Ответ на второй вопрос. По данным агента-нелегала, работавшего на УСС в Италии в 1943 году, этот образчик сицилийской мудрости звучит так: «Месть — это блюдо, которое люди со вкусом едят холодным».

СЛОВООХОТЛИВЫЙ.

СЕРИЯ, НОМЕР: Джей/38,780,459

КАНАЛ СВЯЗИ: ЛИНИЯ УПЫРЬ-СПЕЦШУНТ

ПОЛУЧАТЕЛЬ: УПЫРЬ-А

ОТПРАВИТЕЛЬ: ФИЛД, 15 ИЮЛЯ, 1960, 11.44

ТЕМА: БЕСПЕЧНЫЙ

Благодарю вас за скорый ответ на мои вопросы.

Продолжение расшифровки телефонного разговора АКУСТИКИ — СИНЕЙ БОРОДЫ от 12 апреля:

Модена. Вообще-то лучше бы я и дальше шаталась с Сэмом по магазинам, чем нестись в «Фонтенбло» и бог знает сколько там дожидаться Джека. Когда он наконец появился, мне показалось, что его накачали какими-то таблетками. Лицо было такое нездоровое, опухшее. Он улыбнулся и сказал: «Все в порядке. Но ноги у меня так и гудят». «Ничего, — говорю, — ты все равно для меня самый красивый». Но когда мы обнялись, я поняла, что он не в состоянии заниматься любовью.

Вилли. И это тебя, надо думать, огорчило.

Модена. Я все поняла. Это же был комплимент мне: он сдержал обещание встретиться, хотя сам был как выжатый лимон. Мы просто съели по сандвичу и выпили вина. И он снова заговорил о необитаемом острове…

Вилли. Я вот думаю, останутся они с женой вместе, если он не станет президентом?

Модена. Как можешь догадаться, я над этим тоже задумывалась.

Вилли. Строишь на этот счет какие-нибудь планы?

Модена. Могу только сказать, что никогда прежде я не чувствовала такой близости к нему. За окном стоял вечер, а мы просто сидели и молчали. Ему надо было уходить. Он сказал, что это, по-видимому, наша последняя встреча, ну, на какое-то время, пока он будет вынужден целиком и полностью посвятить себя победе в Западной Виргинии, а затем, если он победит, придется день и ночь готовиться к июльскому съезду. Мне показалось, что он погрустнел при мысли о том, как долго мы не увидимся. Короче, мы продолжали сидеть у него в номере, взявшись за руки, потом он говорит: «По-моему, во всей моей жизни не было менее подходящего для нас с тобой момента, чем эти сумасшедшие месяцы, но, раз уж так сложилось, мы выдержим. Непременно выдержим, верно?» — и я еле сдержалась, чтобы не разрыдаться.

Вилли. Я сама вот-вот расплачусь.

Модена. Беда в том, что я не знаю, куда возвращаться, к чему и к кому. Побывав рядом с такими, как Фрэнк и Джек, кого еще такого сыщешь?

Вилли. Предвижу, что в ближайшем будущем резко поднимутся акции Сэма.

Модена. Чепуха! Во время хождения по магазинам он мне назвал наконец имя своей пассии. Это Филлис Макгуайр из «Макгуайр систерз». Он сейчас как раз полетел к ней в Лас-Вегас. Так что тут только я да телефон.

(12 апреля 1960 года)

В последующие два месяца СИНЯЯ БОРОДА время от времени звонит АКУСТИКЕ, упоминая о междугородных разговорах с ЙОТОЙ и РАПУНЦЕЛОМ. Очевидно однако, что такие контакты происходят все реже и реже. ЙОТА все же позвонил ей после первичных выборов в Западной Виргинии. Фрагмент из последовавшего за этим разговора СИНЕЙ БОРОДЫ с АКУСТИКОЙ (11 мая) имеет смысл привести.

«Синяя Борода. Он позвонил мне в тот же вечер. Мне было слышно, как его люди празднуют победу. Он сказал, что теперь его уже не остановишь и он будет жить мечтой — именно так и сказал: „мечтой“ — о нашей встрече в Лос-Анджелесе после победы на съезде. И пригласил меня приехать туда на неделю, пока будет идти съезд.

Акустика. Небось ты обалдела от радости?

Синяя Борода. Конечно, я была счастлива от него это услышать. Душа успокоилась. Теперь я знаю, что сумею продержаться оставшиеся два месяца. И я снова чертовски уверена в себе».

(11 мая 1960 года)

18

Шла вторая неделя июля, и я с удивлением обнаружил, что живу не столько уже наступившим летом, сколько минувшей весной — в своем сознании я постоянно перемещался вслед за Моденой между Майами, Чикаго и Вашингтоном. Собственно, я понял, насколько отвлекся от своей жизни, лишь в тот момент, когда июльским вечером переступил порог нашего зенитского офицерского клуба и увидел на телеэкране Джона Фиццжералда Кеннеди, выступавшего перед прессой в кулуарах съезда демократической партии. Я наблюдал это зрелище как завороженный, словно оказался на спиритическом сеансе. Впечатление было такое, будто я читал роман и один из героев вдруг обрел плоть и шагнул в мою жизнь.

Именно в это мгновение я понял, что присутствие Модены на съезде в Лос-Анджелесе казалось мне не более реальным, чем подробности ее прошлой жизни, которые я еженощно так старательно пересылал УПЫРЮ.

Однако пронзительный голос Джека Кеннеди открыл для меня новые истины. Время, осознал я, это отнюдь не привольно текущая река, на ней полно вентилей и шлюзов, которые надо преодолеть, если хочешь вынырнуть к третьей неделе июля. Понадобились сутки, чтобы переварить это откровение, и лишь тогда я принялся названивать в «Фонтенбло» чуть ли не каждый час, чтобы узнать, не вернулась ли Модена. Когда на девятый вечер я наконец услышал на другом конце провода ее голос, оказалось, что она только что вошла в дверь. Уверен, она восприняла мой звонок как предзнаменование и как свидетельство моих необычайных способностей, ибо немедленно разрыдалась.

Я прибыл на место через сорок минут, и наш роман начался. Русалка на крючке? Да ни черта подобного! Если кто намертво и заглотнул крючок, так это я. Впервые в жизни я оказался в постели с такой красавицей, как Модена. Конечно, в борделях Монтевидео у меня бывали приятные минуты, которые не выкинуть из памяти, но им был неизменно присущ и коммерческий элемент, — иными словами, пока мое тело наслаждалось новым опытом, душа разрывалась на части от угрызений морального свойства: такие фантастические взлеты при полном безразличии к объекту! С Моденой же все было иначе — одной ночи хватило, чтобы влюбиться в нее без памяти. И хотя одна моя половина любила ее больше, чем другая, мое целое двигалось тем не менее в магистральном направлении. Мне казалось, что я никогда не смогу насытиться Моденой Мэрфи, и эта страсть заставила меня забыть, что я нарушаю первую заповедь Проститутки. Если в отсутствие Модены джебики запустили сюда «жучка», мой голос уже звучал на пленках ФБР. В пылу нашего первого объятия я все еще тешил себя надеждой, что они по крайней мере не узнают имени Гарри Филда. Ведь, мчась во весь дух к отелю, я успел нацарапать на листке бумаги: «Зови меня хоть Том, хоть Дик, но, ради Бога, не Гарри!» Дверь захлопнулась за моей спиной, и мы бросились друг другу в объятия, потом перевели дыхание и обнялись снова, потом целовались, потом она заплакала, и только потом, минут через пять, когда она перестала плакать и стала смеяться, я сунул ей в руку бумажку, а когда она наконец прочитала послание, то рассмеялась еще звонче и прошептала:

— Почему?

— У твоих стен есть ушки, — шепнул я в ответ.

Она кивнула. Потом ее передернуло. На лице появилась проказливая гримаска. Несмотря на поплывшую тушь и размазанную по губам помаду, выглядела она очаровательно. Ее главная прелесть была в самоуверенности, и Модена только что вновь обрела ее. «Микрофоны кругом — ну и пусть, главное — я в центре внимания!»

— Том, — отчетливо произнесла она, — давай потрахаемся.

Пройдет какое-то время, прежде чем я пойму, как редко она употребляет это слово.

Той ночью чем глубже Модена и я познавали друг друга, тем больше оставалось еще узнать. Я никогда не был так ненасытен, но ведь и никогда доселе я не ласкал ни любовницу кандидата в президенты Соединенных Штатов, ни женщину, у которой был роман с самым популярным в Америке певцом, ни ту, которой, возможно, придется лечь под звероподобного предводителя преступного мира. Ничего себе увертюра, но я не грохнулся на пороге — во мне вдруг проклюнулся циклоп по прозвищу Мародер. И тут уж я пограбил от души.

Когда все было кончено, мы спустились с небес на землю и уснули в объятиях друг друга, но около двух часов ночи Модена проснулась и прошептала:

— Я хочу есть, Том, есть хочу.

Мы ели на южной оконечности Майами-Бич, среди круглосуточной суеты Коллинз-авеню с ее никогда не закрывающимися кинотеатрами, стриптиз-барами и мотелями, где номера сдаются на час, а выписанные неоновыми трубками названия противно шипят, — жевали бутерброды, пили кофе и пытались разговаривать. Мне казалось, что я плыву в лодке и к тому же мертвецки, но удивительно сладко пьян. Никогда в жизни я не испытывал такой умиротворенности. Последняя приливная волна моего служебного рвения воплотилась в предложение перейти на условный язык. Она радостно подхватила эту мысль. Страсть к конспирации сидела в ней, как джинн в бутылке. Мы договорились встречаться в барах отелей неподалеку от «Фонтенбло», но у каждого отеля будет псевдоним: если, например, я говорю ей «Бо риваж», это значит «Иден-рок», а если «Иден-рок», то это «Довилль», ну а «Довилль» будет на самом деле означать «Рони-плаза». Встреча в восемь вечера начнется в шесть. Инструкцию я составил в двух экземплярах и один вручил ей.

— Мне угрожает опасность? — спросила она.

— Пока нет.

— Пока?

Я не знал, хочется ли мне вообще возвращаться в реальный мир.

— Меня беспокоит мистер Флад, — сказал я наконец.

— Сэм меня пальцем не тронет, — убежденно заявила она.

— Тогда, — сказал я, — он может тронуть меня. — Я тотчас пожалел, что это сказал.

— Знаешь, — сказала она, — мне так хорошо. Мой отец был мотогонщиком, и мне кажется, что его кровь бурлит во мне сегодня. Я будто в небесах парю…

Негр-сутенер в дальнем углу зала пытался поймать ее взгляд, но она не обращала на него внимания, и он испепеляюще посмотрел на меня.

Я чувствовал себя так, словно наконец причалил к берегу, о котором мечтал всю жизнь.

19

Прошло две недели, прежде чем я узнал, отчего Модена была так безутешна, вернувшись домой. Теперь, когда мы стали любовниками, Модена рассказывала о себе куда меньше, чем во время наших двух коротких свиданий за рюмкой вина. Мы могли без конца говорить о ее детстве и о моем, о певцах и ансамблях, о фильмах или книгах. Она, например, считала, что «Великий Гэтсби» критики «перехвалили» («автор не знает о гангстерах ничего»), а «Унесенные ветром», конечно, классика, «хотя понадобился фильм, чтобы убедить меня в этом».

Меня все это мало интересовало. Если бы мы были женаты, ее вкусы могли бы показаться мне порядочной тошнотиной, но тут до меня вдруг дошло, что я просто никогда не задумывался, а каково мое собственное отношение к «Великому Гэтсби». Об этом просто не раздумывают. В Йеле уж точно. Это было столь же нелепо, как задаться вопросом, трогает ли тебя святой Франциск Ассизский. К счастью, наши мнения совпали по поводу «Над пропастью во ржи».

— Божественно! — воскликнула Модена! — Хотя и не классика.

На этом с литературой было покончено. Зато ели и пили мы ох как неплохо. Она знала все лучшие рестораны в Южной Флориде. Как только у меня выдавался свободный денек — а теперь, когда мой БЕСПЕЧНЫЙ добрался наконец до настоящего времени, свободные субботы и воскресенья стали реальностью, — мы (несмотря на ее сверхдлинные ногти) нередко катались на водных лыжах или занимались подводным плаванием у коралловых островков, а субботний вечер коротали за полночь в барах Ки-Уэста. Самое удивительное, дело обошлось без единой драки. В сущности, я был настолько зелен в роли кавалера потрясающе обворожительной девушки, что мгновенно изготавливался к бою, стоило только кому-нибудь поглядеть на нее. Не слишком полагаясь на свой потенциал в боевых единоборствах — азов этого искусства, преподанных на Ферме, было явно недостаточно, — я тайком взвешивал внешние данные каждого предполагаемого оппонента, но в конце концов сообразил, что драка весьма маловероятна, пока вашей даме не взбредет в голову самой ее спровоцировать. Модена в этом смысле была молодцом. Не знаю наверняка, как это у нее получалось, но думаю, что переработка десятка тысяч, а то и более пассажиров в год на борту самолета благодатно сказалась и на моем здоровье. Она была мила с незнакомыми самцами, но без излишнего флирта, и всегда давала понять, что ее выбор на этот вечер — я и она будет со мной. Короче, я остался цел. Более того, я расцвел. Возможно даже, что выглядел со стороны куда лучше, чем в собственных глазах. Клянусь, я был готов умереть, прежде чем с моих губ сорвалось бы чудовищное: «Да бери ты ее и пользуйся», и я знал, что мне суждено всю жизнь терзаться вопросом, врал ли Дикс Батлер или говорил правду.

Мы ездили на машине в Тампу и Фламинго, что на знаменитых флоридских болотах Эверглейдс. Когда мы вместе проводили день накануне ночи любви, особенно приятно было мчаться с ней в машине. Она обожала открытые машины. Их я и арендовал. У меня был кое-какой капиталец, завещанный дедом с отцовской стороны, — облигации Бангор-Сити, штат Мэн, выпущенные в 1922 году, — к которому мне дозволялось прикоснуться лишь по достижении сорока лет. Сейчас я мог пользоваться процентами, но только по-тихому, поскольку по семейному протоколу это было табу. Кто знает, почему в нашем семействе кто-то делал так или эдак? Как бы там ни было, я, внешне вполне добропорядочный Хаббард, никогда не забывал переводить проценты на свой банковский счет. И теперь былая моя бережливость взвизгивала и разражалась проклятиями в мой адрес всякий раз, как я пытался удовлетворить очередную прихоть божественной Модены Мэрфи. Я так страдал от бесконечной тяжбы между спонтанной расточительностью и генетической скупостью, что конфликт между Гарри Хаббардом и Томом Филдом, транжирившим ренту на роскошную жратву и белые кабриолеты, становился просто невыносимым.

А как Том и Мо любили кататься! Стояла жара, уже зарядили дожди, и я начал обращать внимание на небо Южной Флориды. Чудесным утром оно невесомо расстилается над тобой, его чаша пуста, и лишь бескрайняя голубизна отражается в зеркале Великих болот подобно эмпиреям американского Запада, но если земля Флориды всегда плоская, как водная гладь, у небес бывает своя топография. Водяной шквал подкатывает так же внезапно, как обласканные солнцем вершины проваливаются в черноту пропастей. Форма и поведение дежурного облака должны всегда находиться в поле зрения, иначе не успеешь поднять верх машины. Иногда облака горделиво выплывают из-за горизонта, оповещая о приближении тропического ливня заранее, а то возникают из ничего, словно крюки, готовые продырявить небо. На черном фоне атмосферной ярости штормовые тучи напирают и лезут друг на друга, меняя свои и чужие масштабы и очертания, в то время как нижняя часть картинки не меняется, лишь встречные насекомые оставляют на ветровом стекле темные плевки, и их внезапная гибель еще долго напоминает о себе сквозь лавину дождя.

Разверзлись хляби небесные — это уж точно про юг Флориды! Вот вы летите по шоссе на скорости, раза в два превышающей допустимую, и путь впереди, как длинная белая стрела, упирается в горизонт, а спустя всего несколько мгновений со всех сторон, будто великаны в капюшонах, вас обступают грозовые облака. Через десять минут сплошная стена воды вынуждает свернуть на обочину и переждать. Гнев небесный, такой же сокровенный и всемогущий, как гнев родительский, обрушивается на жестяную шкуру машины. Но вот дождь перестал, и мы с Моденой — ее головка на моем плече — снова мчим по просторам Южной Флориды.

Мы ни разу не заводили речь о том, что произошло в Лос-Анджелесе. Она никогда не вспоминала ни Джека, ни Сэма. Они будто испарились, и, учитывая глубину ее раны, я эти вопросы не поднимал. Печаль и безмолвие водили с ней дружбу. Да и я, быстро привыкнув к этому и перестав тосковать по Киттредж, мог часами ехать с Моденой в машине, не произнося ни слова. Оптимизм любовника убеждал меня, что молчание сближает нас. Я думал так до тех пор, пока не заподозрил, что даже во время любовных утех мысли Модены где-то совсем в другом месте, и вот тогда-то до меня и дошло, как много еще с нами обожаемого кандидата. Подчас где-то посередине акта я вдруг чувствовал, что Модена где угодно, только не со мной, и меня охватывала тоска, как на затянувшейся вечеринке.

Примерно в это время я получил письмо от отца, пришедшее с почтой из Эпицентра. Это было свойственно ему — при наличии множества способов связи на территории страны: по автомату в условное время, через шифратор-дешифратор, кодовый спецшунт, непрослушиваемый телефон, обычный внутренний телефон управления и прочие хитроумные штуковины — мой отец по-прежнему пользовался допотопными методами времен Управления стратегических служб. Он писал письмо, засовывал его в конверт, заклеивал липкой лентой в три четверти дюйма (по прочности не намного уступающей стали) и бросал в ящик для исходящей корреспонденции. На отпаривание такого пояса целомудрия с последующим восстановлением девственности конверта пара опытных перлюстраторов должна была, наверно, потратить не один рабочий день, но были и куда более грубые методы перехвата. Письмо привлекало внимание и могло быть попросту украдено. Ни единого раза за всю карьеру, хвастался отец, этот способ общения его не подвел, хотя нет, поправлялся он, один раз все-таки было, но тогда самолет разбился. Так что черта лысого он откажется от писания собственных писем собственной рукой и собственноручной их отправки куда полагается.

Я прочитал:

Дорогой сын!

Я буду в Майами в воскресенье, и это краткое послание имеет целью сообщить тебе, что я желал бы провести этот день с тобой. Поскольку мне не хотелось бы при встрече начинать не с той ноты, позволь заранее сообщить тебе грустную весть о том, что супруга Мэри и я, не дотянув года до серебряной свадьбы, уже шесть месяцев как расстались и ныне мы вступаем в бракоразводный процесс. Боюсь, близнецы на ее стороне. Я уверял Роки и Тоби, что мы расходимся, учитывая обстоятельства, сравнительно мирно, но они, похоже, здорово огорчены. Так или иначе, она их мать.

Нам нет необходимости обсуждать этот вопрос, когда я буду в Майами. Просто я хотел, чтобы ты был в курсе. Давай-ка немного расслабимся и возобновим знакомство.

С любовью

Кэл.

Я заранее настроился провести этот день с Моденой и в неожиданно изменившихся обстоятельствах поначалу подумал, не представить ли ее отцу, но, во-первых, я опасался, что он ее у меня отберет, а во-вторых, мне было приятно, что отец намерен выделить мне так много времени — в наших семейных анналах ничего похожего не числилось.

Но моя проблема разрешилась сама собой: Модена надумала в эту субботу работать, и я встретил отца в аэропорту один. Он выглядел усталым, на скулах сквозь загар проглядывал сероватый оттенок, и в течение первого часа он в основном молчал. Было всего лишь десять часов утра, но ему не терпелось ехать прямо на пляж.

— Мне надо пробежаться, — заявил он, — а то от этой конторской тягомотины все нутро свело.

Я мрачно кивнул.

— Сегодня исполняем все твои пожелания, — сказал я ему, заранее зная, что забега на выживание не избежать.

Так бывало всегда. С тех пор как мне стукнуло четырнадцать, он неизменно заставлял меня совершать эти долгие, изнурительные забеги всякий раз, как мы оказывались вместе, и я неизменно проигрывал. Мне иногда казалось, что главное событие в жизни отца произошло задолго до его прихода в УСС, а затем в ЦРУ, — это произошло, когда он получил звание лучшего левого хавбека второй сборной Америки по футболу, присвоенное ему Ассошиэйтед Пресс по итогам сезона 1922 года. Разумеется, он так и не простил себе, что не попал в первую сборную, но таков уж мой отец.

Я завел дружбу со сторожем бассейна в «Фонтенбло», поэтому повез отца туда, и мы переоделись в свободной пляжной кабинке; я предусмотрительно прихватил с собой лишние плавки, и через несколько минут мы выскочили на пляж для пробежки.

И вот тут я возблагодарил Модену. Хотя в числе ее прочих прелестных противоречивых качеств было стремление во что бы то ни стало сохранять свои длинные серебряные ногти, спортивного азарта в ней тоже было хоть отбавляй. Я мог преподать ей азы парусного спорта и показать разные приемчики для большей раскованности на теннисном корте. Модена схватывала все на лету, но и сама оказалась прекрасным наставником в прыжках с вышки и в плавании наперегонки. Бывало и так, что, выкроив время, мы по ее настоянию бегали по пляжам взапуски. Так что, невзирая на хронический недосып и столь же постоянную необходимость борьбы с синдромом похмелья, я все же был, как никогда, в форме для стайерского поединка с моим пятидесятитрехлетним отцом, у которого, как я с облегчением и одновременно с грустью заметил, на поясе прибавился лишний дюйм.

— Мы не будем по полной программе, — сказал он, — так, пробежимся немножко.

И мы помчались на север по бесконечной ленте майамского пляжа, по широкой, утрамбованной волнами полосе, к этому часу уже раскалившейся как сковорода. По левую руку, на суше, мимо нас проплывали громады отелей, белые, сверкающие, монументально-однообразные. В глазах зарябило от навалившейся жары, и узкая повязка на моей голове сдавила череп, добавив еще одну пытку к бесчеловечным издевательствам над собственной плотью, а мы все бежали и бежали рядом, накручивая уже вторую милю, и дыхание Кэла стало откровенно прерывистым, тяжелым, и струйки пота заструились по изгибам его могучего волосатого торса, а я все летел с ним вровень, решив, что сегодня, именно сегодня, подстегиваемый невидимым присутствием Модены, я наконец приду к финишу первым.

Через полторы мили мы повернули назад, потея и задыхаясь, но по-прежнему труся буквально шаг в шаг, теперь уже в полном молчании. Кэл уже не спрашивал, хорошо ли клюют тарпун и парусник, не вспоминал тунца весом в семьсот восемьдесят фунтов, которого он поймал в первый же день рыбалки у берегов Ки-Уэста восемь лет назад, — нет, теперь он молчал, и я молчал, а гладь песка казалась мне длиннющим горным подъемом, какой я когда-либо брал, и небо над головой закачалось, как пол под ногами пьяного в стельку танцора. Я знал, что мы будем бежать до самого «Фонтенбло» или пока один из нас не рухнет, но раз я не намерен сдаваться, а Кэл и подавно, то мы все бежали и бежали, плечом к плечу, по нескончаемой ленте пляжа, и ни один из нас не осмеливался вырываться вперед, боясь, что не хватит дыхания, — казалось, сделай лишь небольшое усилие, опереди соперника на пару шагов, и тебе конец. Все же это был хоть уже и вялый, но бег, и когда мы вышли на финишную прямую и знакомый силуэт «Фонтенбло» замаячил в нескольких сотнях ярдов за три отеля от нас, потом за два и наконец за один, мы одновременно стартовали, точнее сказать, в четыре ноги вздыбили песок и на какую-то долю секунды увеличили темп, и мне показалось, что весь мир погрузился во тьму, когда я вырвал у Кэла последние пять ярдов и с облегчением схватился за ограду пешеходной дорожки в том месте, откуда мы стартовали.

Минут пятнадцать ушло у нас на то, чтобы, ковыляя туда-сюда по пляжу, восстановить силы для заплыва, а потом, когда мы вылезли из воды с еще окончательно не выясненным «кто кого?», у Кэла хватило запала и для боксерского поединка. Бой, прямо скажем, не сулил большой крови, и в нем был некий полушутливый элемент, но все же как партнер отец был далеко не подарок. Он был неуклюж, непредсказуем, стремителен для тяжеловеса своего возраста, но особенно опасен тем, что никогда не соразмерял силы своих ударов. Я кое-чему научился на Ферме и неплохо реагировал, уклоняясь от большинства его выпадов и наскоков, но если уж пропускал, то от его прямого открытой перчаткой лязгали зубы, а когда я совершил ошибку и попытался ответить тем же, он включил молотилку правой. Он был немного медлителен и достаточно старомоден, всякий раз подавая противнику отчетливый сигнал об опасности, и это было единственной надеждой на спасение, так как мускулатура отца по-прежнему работала в полную силу, и, уклонившись от его удара справа, я видел, как его рука проносилась мимо словно грузовой состав. Я же довольствовался ленивыми тычками в его солнечное сплетение, но тут он вдруг, к моему изумлению и счастью, вскинул вверх руки и заключил меня в объятия такой силы, что я чуть не испустил дух.

— Малыш, да ты и боксировать научился! Я люблю тебя! — воскликнул он и, хотя стал еще бледнее под слоем загара, был теперь — пусть одной своей половиной — искренне счастлив.

Спортивную часть программы мы завершили борцовским поединком, уперев локти в столик уличной кафешки. Это была железная традиция. Правой Кэл неизменно побеждал. Никто из родственников или знакомых, да и во всем управлении — так по крайней мере гласила легенда — никогда не брал над ним верх. Интересно, думал я, что было бы, сойдись он с Диксом Батлером.

На этот раз Кэл легко разделался со мной сначала правой рукой, а потом и левой. Мы повторили. Он без труда уложил мою правую, а с левой провозились чуть дольше. Наконец в третьем, и последнем, раунде я одолел его левой, и мы оба остались довольны.

— Я горжусь тобой, — сказал он.

Затем на грани теплового удара, приступа рвоты, а быть может, и сердечного приступа мы снова немного поплавали, оделись, и я сунул ключ в зажигание своей служебной машины, не отважившись продемонстрировать отцу белый кабриолет, взятый напрокат на проценты от бангорских облигаций; мы помчались на острова и остановились на Исла-Морада, когда наши желудки одновременно напомнили о себе. В рыбном ресторанчике, откуда с одной стороны палубы был виден залив, а с другой — Атлантический океан, мы ели крабов-отшельников, запивая их пивом, и я окончательно убедился, что все эти четыре часа походили не столько на стандартные испытания при приеме на работу, сколько на смотр придирчивым отцом достоинств своего старшего и по крайней мере до сих пор третьего — и последнего в списке любимцев — сына. Мы просто глазели друг на друга, улыбались, похлопывали один другого по плечу и потягивали пивко, тыкая двузубыми вилочками в крабью мякоть перед тем, как плеснуть на нее майонезом. Боже, как мы любили друг друга.

— Это чертово управление сделало для тебя больше, чем я, — произнес отец.

— Нет, сэр, — возразил я, — мой отец, Кэл Хаббард, не олух. Мы оба вспомнили тот день, когда я сломал ногу, катаясь на лыжах. И улыбнулись друг другу понимающей улыбкой, словно друзья-путешественники, вместе пересекшие континент и разделившие счастье, увидев наконец долгожданное море.

— Рик, мне нужен помощник, — сказал Кэл, — и, надеюсь, ты и есть то, что надо. Вернее, надеялся, что это так, а теперь уверен.

— Я тоже в этом уверен, — с готовностью подтвердил я, подумав о Модене. Я никогда не любил ее сильнее, чем в эту секунду. Я знал о ней больше, чем кто-либо во всем управлении, но в то же время не знал ничего — лишь то, что обожаю ее и что она наделила меня какой-то волшебной, неведомой мне доселе силой. — Дай мне задание посложнее, — сказал я отцу, — и ты не пожалеешь.

— Это дело достаточно сложное, — сказал он. — Прежде всего абсолютное «тише, мыши…». Начнем с этого. Мне все в тебе нравится, кроме одного.

— Выкладывай.

— Кроме твоей дружбы с Хью Монтегю.

Не стану делать вид, будто я не удивился, но сказал лишь:

— Я не уверен, что мы так уж дружны сейчас.

— Почему же тогда он обедал с тобой в ресторане «У Харви»?

— Я хотел, чтобы он помог мне получить дополнительные средства для беженцев. — И я ударился в объяснения.

Кэл впился в меня взглядом и не отпускал, следя за каждым моим движением, как в недавнем боксерском поединке. Не знаю, был ли он полностью удовлетворен, когда я закончил, но мне было обидно, что столь чудесное начало дня вдруг омрачилось до такой степени, — вдвойне обидно, что обыкновенная вашингтонская сплетня воспринимается как разведданные, но я знал отца достаточно хорошо и понимал, что он хочет от меня клятвы.

— Ничего из того, что ты скажешь, — произнес я надлежащим тоном, — никогда не будет повторено мной при Хью Монтегю ни намеком, ни впрямую.

Он протянул руку и сжал мою в своей излюбленной манере — так, будто пытался выдавить из пальцев костный мозг.

— Ладно, — сказал он, — я просвещу тебя насчет Хью. Он, конечно, великий человек, но сейчас он меня дьявольски пугает. У меня нет прямых доказательств, но, похоже, у Аллена такое же ощущение. А Биссел, как известно, Хью Монтегю на дух не переносит. Они просто несовместимы. Беда в том, что Хью слишком много знает обо всем, что происходит. Черт, на него натыкаешься на каждом перекрестке в Фирме! И это просчет Аллена. С самого начала он хотел, чтобы кто-то из нас был не связан с остальными, мог приглядывать за всем и докладывать ему напрямую. Так Аллен пытался оградить себя от нашей бюрократии, которая способна отбиться от рук и начать вертеть всем без его ведома. В результате Хью захапал себе такие полномочия, которые дают ему доступ во все и вся. Его вотчина превратилась в чертову паутину, в империю внутри империи. И он категорически против Кубинской операции.

— Ну а я — за.

— Это чертовски разумно с твоей стороны.

Я колебался, говорить ему или нет о работе, которую я делал для Хью, и все же решил, что не стоит. Внезапно возникший инстинкт властно подсказал мне, что я должен работать и с Хью, и с Кэлом параллельно, но с каждым — в его собственной нише. Вероятно, впервые в жизни у меня появился шанс претендовать на водительское кресло. Хотя меня слегка путала перспектива открывавшегося передо мной по моей воле дополнительного измерения, должен признаться, мне хотелось попробовать себя в новой роли, требующей предельной мобилизации моих способностей. Нет, я не грохнулся в обморок на пороге.

— Короче, — продолжил Кэл, — Хью уже достал меня, и, когда Аллен решил поручить мне весьма деликатное дельце, я согласился, но лишь при условии, что Монтегю ни сном ни духом не будет об этом знать. Аллен пообещал.

Я кивнул.

— Связь идет напрямую, — добавил он, — Аллен — Биссел — я. Отныне от меня — к тебе. У меня есть порученец, закрывающий Нью-Йорк и Вашингтон, но мне нужен человек в Майами. Так что теперь — полный комплект. Круг очерчен, вход закрыт, понял?

— Дассэр.

Он покосился на рыбацкий баркас, прочерчивавший борозду между двумя далекими коралловыми островками.

— Рик, я должен заметить, что отношусь к этой операции с большим пиететом. Я не испытывал такого нетерпения с четырнадцати лет, когда мне сказали, что я включен в сборную Сент-Мэттьюз по футболу, а должен тебе напомнить, что такому юнцу эта честь доверялась впервые. То же и теперь: если я просыпаюсь среди ночи, строго между нами, клянусь — у меня перехватывает дыхание. Ибо самое главное в предстоящей Кубинской операции — буду предельно краток — то, что Аллен решил окончательно: Фидель Кастро должен быть устранен — это однозначно.

Неужели он забыл о моем звонке?

— Этот слух здесь гуляет вовсю, — сказал я.

— Понятно, — кивнул он, — ведь ты имеешь дело с кубинцами. Любое допущение, каким бы чудовищным, экстравагантным или сенсационным оно ни казалось, для них — расхожая сплетня. Но в глубине души ни один кубинец не верит, что может снести Кастро башку. А мы можем и сделаем это.

— А как насчет Тото Барбаро?

— Забудь о нем напрочь, пока. Он набрался наглости сунуть свой длинный нос ко мне. Все его наводки соответственно побоку. Считай его подставой. Он, вполне вероятно, таким и является.

— Дассэр. — Я сделал паузу. — А конкретные сроки?

— Кастро должен быть убран с дороги до первых чисел ноября.

— До выборов?

Он взглянул на меня:

— Совершенно верно.

— А могу я спросить, как высоко это решено?

Он покачал головой:

— Сын, жизни не хватит понять нашу Фирму. Я еще сам не разобрался, как тут все вертится. Но одно ты должен зарубить себе на носу. Мы все склонны трепаться больше, чем следует: все мы не боги, и нам свойственно мыслить вслух, проверяя, как воспринимает эти мысли ухо собеседника. Но только есть вопросы, которые не следует задавать. К подлинной безопасности есть один-единственный ключ. Все очень просто. Пока тебе не сказали, где задумана операция, не спрашивай, откуда растут ноги. Тебе это знать не нужно. Достаточно начать в этом копаться, и мы уже не можем никому доверять, в том числе и себе. Поэтому я просто не желаю знать, исходит ли это от президента Эйзенхауэра, от Ричарда Милхауза Никсона или от самого Аллена. Мне об этом было сказано достаточно авторитетно, поэтому я считаю, что инициатива исходит не от Аллена и, могу поклясться, не от Биссела. Он предпочитает сам получать указания и оттачивать детали. Хорошо, скажешь ты, если речь идет о первых числах ноября, вероятнее всего, это Никсон. В конце концов, Куба в его ведении, и ему очень даже светит победа на выборах, если Кастро к тому времени будет за бортом, а наши кубинские воины — в горах. Но мы и тут не лезем с вопросами. Может, это сам Эйзенхауэр. Когда недавно Патрис Лумумба гостил в Вашингтоне, там его принимали как Мистера Африку. Госдеп даже уговорил Айка поместить его в Блэйр-Хаус — они, надо думать, хотели порадовать дорогого гостя, дав ему понежиться в тени Белого дома, но, увы, мистер Лумумба — революционер и восторга по этому поводу не выразил. Он там со своей братией всю дорогу смолил марихуану, оставив плевки и окурки в каждой пепельнице, прямо на госдеповском гербе. В сопровождении своих верных приспешников он посещал шаманские обряды — окровавленные куриные перья летели во все стороны, — а потом, окончательно одурев от собственной наглости, потребовал, чтобы Госдепартамент предоставил ему красивую белую проститутку, предпочтительно блондинку. Ему, дескать, в Блэйр-Хаусе не хватает женского общества. Тогда якобы Эйзенхауэр возмутился и сказал: «Кастро и Лумумба — оба вышли из „Черной дыры Калькутты“. Неужели никто не в состоянии как-то с ними справиться?»

Отец пожал плечами.

— Возможно, именно это и дало старт нашей операции против Кастро, Никсон воспринял эти слова как прозрачный намек, но я получил от Аллена «добро» только на разговор с Бисселом. А из беседы с последним я понял лишь то, что решение принято и действовать придется через представителей преступного мира, потерявших в Гаване свои казино. Короче, исполнителями станут воротилы, которых обобрал Кастро. Никто, кроме нашего брата, не должен заподозрить, что они пошли на это по каким-то иным причинам, кроме личных, вполне понятных и лежащих на поверхности. «Итак, — сказал Биссел, — теперь, когда у тебя есть генеральный план, заполни пустые графы». — «Не могли бы вы подкинуть идейку, с чего начать?» — спросил я. «Решай сам, — ответил Биссел, ты ведь знаешь кучу людей». Тут он прав, но из той ли они оперы? Пару дней я чувствовал себя полным придурком, Рик. Я так долго пробыл на Дальнем Востоке, что могу отыскать тебе гонконгского заплечных дел мастера, способного по миллиметру вырывать ногти, но, как это ни грустно, знакомств среди классных умельцев в этой милой среде здесь, на родине, у меня — раз, два и обчелся. Короче, я не знал, с чего начать. Казалось, наконец-то, вот оно, а я и не знаю, кто у нас, в Америке, подходящий кадр. Я даже подумал, — попробуй только проболтаться кому-нибудь: сразу лишу наследства, — не звякнуть ли старой подруге Лиллиан Хелман. У нее сто лет назад был роман с Фрэнком Кастелло, которым она до сих пор гордится, и я подумал, что, может быть, она представит меня этому легендарному тигру гангстерских джунглей. Слава тебе Господи, я вовремя одумался. Ведь Кастелло, в сущности, давно вышел из игры. Но тут меня вызвал Биссел и дал наводку. «Работай с Бобом Мэю», — порекомендовал он. Вот это другое дело. Тебе предстоит рано или поздно познакомиться с ним. Трудился когда-то на ФБР, теперь — человек Ховарда Хьюза. Делал кое-что и для нас. В свое время я контачил с Бобом Мэю на Дальнем Востоке, и, должен тебе сказать, это фантастический тип. — Отец помедлил немного, разглядывая ладони. — Вот пока и все, в общих чертах. Иерархически вся ответственность на мне; в оперативном плане — я сижу у кромки поля и жду доклада от Мэю. Такая позиция подсознательно не доставляет мне особой радости. А возвращаясь к тому, откуда все это пошло, Ховард Хьюз приходит на ум так же быстро, как Никсон. Но делать вид, что я всем доволен, не стану. Черт с ним. Где там счет, и поехали назад.

По дороге в Майами он слегка дополнил рассказ.

— Скоро предстоит ряд встреч, — сказал он. — Сам я там, возможно, буду, а возможно, нет. У Мэю свои грязные контакты, а я должен блюсти кое-какую гигиену.

— Я что-то пока не угадываю своей роли.

— Гарри, я заранее не могу предугадать, будет эта работа отнимать у тебя час в день, неделю или же поглотит тебя целиком. Если честно, то я пока сам не уверен, что владею ситуацией.

— Ты никогда не был так скуп на слова, — сказал я. Это было весьма задиристо с моей стороны, но его мрачное настроение побудило меня к этому.

— Развод с Мэри меня чертовски подкосил, — признался отец.

Какое-то время мы ехали молча.

— И виноват только я, — сказал он после паузы. — Мэри свыклась с моими изменами, но не смогла простить, когда я завалил служанку днем на нашу супружескую постель в Токио, — я думал тогда, что Мэри вернется из похода по магазинам не раньше вечера.

— Боже правый, — воскликнул я, — на кой черт тебе это сдалось?

Он вздохнул:

— Слабое оправдание, но, наверное, безопасный секс со временем становится слишком скучным, как встреча со сговорчивым деловым партнером. К тому же в каждом из Хаббардов сидит бесенок. Знаешь, чем я горжусь больше всего в своей жизни? Четырнадцать лет назад, в новогоднюю ночь сорок шестого, первого года без войны, незадолго до того, как мне стукнуло сорок, я трахался — стоя — с девицей, с которой познакомился в тот вечер в клубе «Серых голландцев».

Он примолк, едва сдерживая исповедальный порыв, но ровно настолько, чтобы извлечь из меня:

— Ну и что тут такого особенного?

— А то, что мы занимались этим в четыре утра, стоя на островке Парк-авеню, что между Шестьдесят второй и Шестьдесят третьей улицами, на виду у пары тысяч окон, и я был силен, как никогда. Подъехала патрульная машина, остановилась рядом, и коп-ирландец высунулся из окна со словами: «Эй, чем вы там, черт вас дери, занимаетесь?!» — а я ответил: «Прелюбодействуем, сэр. Мы тут прелюбодействуем и будем этим заниматься, пока стадо не придет домой, а вас — с Новым годом!»

— Ну а он что?

— Кинул гадливый взгляд — типичный коп нью-йоркский! — и укатил.

И отец рассмеялся с неподдельным удовольствием, запасов которого наверняка хватит, чтобы и в будущем со светлой радостью вспоминать о прошлом, а когда он умолк и опять помрачнел за милю-другую до города, я почувствовал, что его снова одолели тоскливые мысли о разрыве с женой. В конце концов он заговорил, но уже на совсем другую тему.

— Знаешь, сын, — сказал он, — я чувствую себя вполне на уровне, чтобы соответствовать тому, что от меня требует эта операция. Однажды в УСС, во время войны, мне пришлось убрать предавшего нас партизана. Кончилось тем, что я задушил его голыми руками. Стрелять не мог — слишком громко. Я никому об этом не говорил до сегодняшнего дня. — Он поглядел на меня. — Но тебе сегодня расскажу. Возможно, я потерял жену, зато нашел сына.

— Возможно. — Я не настолько доверял себе в этот момент, чтобы развивать тему.

— Я имел в виду, что ни с кем до сих пор не откровенничал о том особом чувстве самореализации, какое дает человеку убийство себе подобного, и, поверь мне, это дьявольски острое чувство. Долго, очень долго после этого я не мог понять, хороший я человек или плохой. Но в конце концов понял, что это не важно — я просто отчаянный хулиган. Иными словами, не от того меня воротит, что нам предстоит сотворить, а от того, что не я командую парадом. Пока не я.

20

В тот же вечер после отъезда отца в Вашингтон у меня было позднее свидание с Моденой. Она возвращалась в Майами с вечерним рейсом, и мы должны были поехать на конспиративную квартиру. Модена не любила гостиниц, особенно въедливых портье. «Майами-Бич, — как-то раз сказала она, — это маленький мир для его обитателей, и я среди них заметна».

После этого я остановил свой выбор на небольшом, но элегантном местечке в Ки-Бискейне. Виллу сдавал «Зениту» богатый кубинец, проводивший лето в Европе, и я счел ее подходящей для нескольких встреч. Как правило, я заезжал за Моденой в аэропорт на своем белом кабриолете, и мы мчались по дамбе Риккенбеккер через Бискайский залив к вилле на Норт-Машта-драйв. Мы устраивались на ночь в хозяйской спальне, а утром, проснувшись, наслаждались сказочной панорамой: королевские пальмы, белые строения, манговые заросли на берегу и яхты в бухте Ураганов.

Естественно, мне пришлось пофантазировать, балансируя на тонкой проволоке вранья между Проституткой и учетом явок в «Зените», но риск, казалось, был относительно невелик. Из всех разведчиков в Южной Флориде только Хант имел право спросить, для чего я использую конспиративную квартиру, и хотя по нашему распорядку он получал уведомление всякий раз, как только я расписывался в ведомости на пользование явкой (а Хант, зная этот престижный адрес на Норт-Машта-драйв, не мог не поинтересоваться, кто там бывает), моя тайна, благодаря некоторым процедурным ограничениям, была защищена. В ведомости вилла значилась как «владение Джи-30». Если, допустим, я зачастил бы туда и Хант решил вдруг полюбопытствовать, к чему бы это, ему все равно понадобилось бы отыскивать адрес и владельца в справочнике с соответствующим грифом для внутреннего пользования, а это хлопотно. Кубинцы шли сплошным потоком, и нам непрестанно приходилось пользоваться явками. Короче, бояться мне было нечего. Однажды, во сне, мне все же померещилось, что Хант стоит в дверном проеме и принюхивается, оглядывая спальню и нас с Моденой в любовном клинче, но, к счастью, это был всего лишь сон. Меня приятно удивляло, насколько незначительны мои теперешние тревоги по сравнению с тем, что я мог бы сейчас испытывать, служи я первый год в ЦРУ, и я решил, что уже начал жить в соответствии с одним из любимых изречений Проститутки: наша профессия вырабатывает привычку к шаткому фундаменту под ногами.

Словом, я гордился тем, что незаконно пользуюсь виллой Невиска. Ее гладкие стены были ослепительно белые, как у всех построек на побережье Южной Флориды, а ее название, означавшее по-испански «снежинка», каждый раз вызывало у Модены такой наивный восторг, что я начал сомневаться, сумел ли ее отец-инженер привыкнуть к жизни в богатом квартале. Порой, когда ее манера пространно выражаться — результат многолетних школьных уроков риторики — начинала мне слегка надоедать, я, надо признаться, склонен был считать всех выходцев со Среднего Запада придурками. В защиту столь недостойного предубеждения должен заметить, что любое сооружение, не лишенное очарования или «историческое», вызывало у нее преувеличенно восторженную реакцию. Модена обожала окна небольшой формы, крылечки с деревянной резьбой, стены пастельных тонов и, конечно же, романтические названия — вилла «Снежинка» было верхом совершенства! Модене нравились даже псевдоклассические особняки в Ки-Бискейне. (Для меня это было существенно, поскольку ничто в ней не напоминало Киттредж.) Как бы там ни было, меня постоянно преследовали картинки из жизни девочки Модены на богатых улицах Гранд-Рапидс, и в итоге я пришел к выводу, что ее пренебрежение к моему столь неказистому на вид бытию — «ты, похоже, самый бедный из тех, с кем я встречалась» — с лихвой компенсировалось безграничным благоговением перед такими бесспорными достижениями, как диплом Йеля и профессия, о которой я не мог ей говорить. О Сент-Мэттьюз не стоило и упоминать.

Я к ней несправедлив. Модена знала то, что знала, а недостаток знаний легко восполняла абсолютной уверенностью в себе. Например, она обожала танцевать. Однако после парочки вечеров в ночном клубе мы это дело забросили. Я был всего лишь неплохим партнером, зато она могла бы профессионально посвятить себя танцу. Демонстрируя варианты самбы и меринге, ча-ча-ча или мэдисона, умение превратить простой тулуп в тройной и тому подобное, она хотела лишь доказать, что и тут королева. Модена не испытывала ни малейшего желания подтянуть меня до своего уровня, научить «как надо» — она бы глупо выглядела, пояснила она. В ее решительном отказе от сотрудничества сквозил девиз художника-аристократа: талант — монета неразменная. Перед вами искусство!

С другой стороны, я видел, что ее пленяет мое произношение. Модена объявила, что готова слушать меня целый вечер напролет, словно перед ней Кэри Грант. Оказалось, что Кэри был в ее табели о рангах примером для подражания, первым из числа тех, кто красиво говорит одни приятности, и тогда я понял, почему она не пожелала научить меня танцевать, — по той же причине, по какой я не стал бы тратить часть жизни на то, чтобы научить ее говорить. Она и так говорила вполне сносно. Да, подчас меня слегка коробило, но это были пустяки по сравнению с ее бесспорными достоинствами.

Как-то раз она бросила (вторая Салли Порринджер):

— Ты такой сноб!

— Надо полагать, — парировал я, — что дорогой тебе Джек Кеннеди — из той же серии. — И, не удержавшись, добавил: — Где бы он сейчас ни шатался.

— Он старается победить на выборах, — сказала Модена, — откуда же у него может быть время для меня? Конечно, нет.

— Даже позвонить нет времени? — В моей груди полыхало пламя ревности, обжигавшее так, как если бы я пролил кипящий бульон на коленку.

— Никакой он не сноб, — заявила Модена. — Его интересуют все люди вокруг него. В отличие от тебя он самый внимательный собеседник из всех, кого я знаю.

Она была права. Иногда, как только она начинала говорить, мои мысли тут же перемещались в плоскость ее чисто физических достоинств. Я видел ее всегда сквозь туман желания. Вслушиваться в ее речь было излишне — ее плоть была несоизмерима с тем, что и как она говорила. Я не мог дождаться, когда мы уляжемся, и там она вновь явится мне во всем своем великолепии, будет и нежной, и открытой, и неистовой («да-да-да, дорогой!»), будет алчной, щедрой, пылкой, и будет печалиться или радоваться, и все это я могу иметь каждую ночь, лишь только, преодолев все досадные ухабы вечера, мы отправимся в спальню. А там уж все равно, умею я танцевать или нет.

Либидо, конечно, продукт самоутверждения, но либидо буйное чревато манией величия. Разум твердил мне, что я самый лучший из ее любовников, а какое-то время спустя, когда любовный пыл был на три четверти исчерпан, я снова превращался в обыденность, которая не умеет танцевать. Синатра — тот умел. И Джек тоже. Эти умели.

— Ты рехнулся, — говорила она в ответ… — Да у Джека спина больная. С войны еще. Мы с ним не танцевали ни разу. Да и ни к чему. Мне хотелось слушать его, когда он говорил, и говорить, когда он слушал.

— А Фрэнк? Разве Фрэнк не танцевал?

— Это его профессия.

— Танцы?

— Нет, конечно, но он знает толк и в этом.

— А я, естественно, нет?

— Иди ко мне. — Она притягивала меня к себе, целовала, и снова все шло по своему кругу. Я изматывал последнюю четвертушку моего либидо. Но наутро на меня наваливалась депрессия. Мне казалось, что я всего лишь пит-стоп на гоночной трассе. Вернется Кеннеди, Синатра может появиться в любой момент, Джанкана поджидает своего часа. До чего же примитивны были мои переживания по этому поводу!

He могу поэтому сказать, насколько я был подготовлен к тому, что принесла мне шифровка Проститутки от 1 августа.

СЕРИЯ, НОМЕР: Джей/38,854,256

КАНАЛ СВЯЗИ: ЛИНИЯ ЗЕНИТ-ОБЩИЙ

ПОЛУЧАТЕЛЬ: РОБЕРТ ЧАРЛЗ

ОТПРАВИТЕЛЬ: ГЛАДИОЛУС, 1 АВГУСТА, 1960, 10.05

ТЕМА: ВАВИЛОНСКАЯ ПАРТУЗ[160]

Позвони мне. Режим — ПОИСК.

ГЛАДИОЛУС.

Хью был немногословен:

— Гарри, мне было чертовски трудно выцарапать эту запись. Разговор СИНЕЙ БОРОДЫ с АКУСТИКОЙ от шестнадцатого июля, со съезда в Лос-Анджелесе. Будда засунул это не просто в Особую папку, но и в «ограниченный доступ». Тем не менее я влез туда. Когда надавишь, свое получишь.

— Как скоро вы можете мне это переслать? — спросил я.

— Ты будешь сегодня в четыре в «Зените»?

— Могу быть.

— Жди моего человечка у себя в четыре как штык.

— Дассэр.

— Русалку не приспособил еще?

— Нет, сэр, — солгал я, — но в процессе.

— Провозишься слишком долго — пользы от твоих подвигов будет меньше.

— Сэр?

— Да?

— Партуз — это что, парижский жаргон?

— Скоро сам поймешь.

Ровно в 16.00 человек, в котором я сразу узнал одного из двух бабуинов, работавших с Проституткой в Берлине четыре года назад, прошел в мой закуток, едва заметно кивнул, вручил мне конверт и исчез, не потребовав расписки в получении.

17 июля 1960. ВОЗД. ТЕЛЕГРАФ. ДИРЕКТОРУ ИЗ ЭКСТРЕННОГО УЛОВА, тема — ИЗБРАННОЕ, записано 16 июля в 7.32-7.48 по тихоокеанскому времени:

«Модена. Вилли, послушай, пожалуйста. С Джеком только что порвано.

Вилли. Порвано? У нас полдесятого утра. Значит, у вас там семь тридцать. Что случилось? Ты за неделю ни разу не позвонила.

Модена. Я в аэропорту. Не спала всю ночь. Порвано ночью, в три, и я не ложилась. Жду самолета.

Вилли. Что он натворил?

Модена. Не могу так сразу сказать. Прошу тебя! Дай мне говорить, как у меня получается. Я хочу все по порядку…

Вилли. Ты действительно не в себе.

Модена. Он поселил меня в „Беверли-Хилтон“ и сказал, что я его гостья, но я чувствовала себя ужасно задвинутой. Никогда не знала, останусь ли я на весь вечер с обслугой или он все-таки позвонит и позовет куда-нибудь.

Вилли. А на съезде ты была?

Модена. Да, и он определил меня в ложу. Номер четыре или что-то вроде этого. В одной расположилось все семейство Кеннеди, в другой — прочая родня и друзья, в третьей, рядом с моей, я заметила множество важных персон, а вот моя персона выглядела довольно странно. Там оказался кое-кто из приятелей Фрэнка, хотя сам Фрэнк сидел в семейной ложе. Наша явно предназначалась для людей второго сорта, даже не знаю, как их тебе описать. Пожалуй, бостонские политики, грубоватые, но не самого низкого пошиба. Плюс одна-две бабенки, которые мне сразу не понравились. Жутко дорогие прически. Я подумала, неужели и я такой кажусь: „Не спрашивай, кто я. Я — женщина-тайна“.

Вилли. А с ним ты виделась?

Модена. Конечно, почти каждый вечер. Поздно.

Вилли. А сколько вечеров он не появлялся?

Модена. М-м… три из семи. В эти вечера я думала, не с одной ли он из тех, что сидели в моей ложе.

Вилли. Он, наверное, чувствовал себя заряженным, как динамит.

Модена. Один раз он был так измотан, что я просто лежала с ним рядом и гладила. Он буквально сиял от счастья. Такой был усталый и такой счастливый. В другой раз он был просто великолепен. Полон энергии. Обычно его донимает спина, но на этот раз отпустило. Джек Кеннеди, как никто другой, должен иметь право на здоровую спину, потому что ему это нужно.

Вилли. Наверное, всадили укол. Ходят такие слухи.

Модена. Это была фантастическая ночь, и я выложилась полностью, ничего себе не оставила. Но затем наступил перерыв, пару вечеров я его не видела. Потом, в тот день, когда в вице-президенты выбрали Линдона Джонсона, Джек был такой усталый — я просто держала его в объятиях, но прошлой ночью… (Пауза.) Вилли, не хочу трогать кран, а то слезы ручьем потекут…

Вилли. Если ты мне не выплачешься, тебе будет гораздо хуже.

Модена. Я — в общественном месте. Звоню из автомата. О черт, еще телефонистка лезет.

Телефонистка. Опустите, пожалуйста, семьдесят пять центов за следующие три минуты.

Вилли. Девушка, переведите разговор на мой номер. Шарлевой, Мичиган. ШАР-ЛЕ-ВОЙ, Мичиган. 629-92-69.

Модена. В последний вечер гулянью, казалось, не будет конца. На закуску Джек притащил самых стойких в апартаменты кого-то из своих приятелей в „Беверли-Хилтон“, а мне шепнул, чтобы не убегала, — короче, я маялась из угла в угол, а это ужасно противно. Я проторчала бог знает сколько в ванной, делая вид, что вожусь с прической, пока народ в основном не рассосался — остались только его ближайшие помощники, он сам да я, тогда я прошмыгнула в спальню, а он вошел, вздохнул и говорит: „Наконец-то они все разбрелись“, и я снова прошла в ванную и стала раздеваться. Когда я вернулась, он уже улегся, и — я глазам своим не поверила! — там была еще женщина, одна из тех, ну… из моей ложи. Она как раз снимала с себя последнее.

Вилли. Бог ты мой, он что — у Фрэнка научился?

Модена. Я бросилась в ванную, быстро оделась, а когда вышла оттуда, той женщины уже не было. Меня всю трясло. „Как у тебя только времени хватает на все это?“ — спросила я. Мне казалось, я вот-вот заору от злости — невыносимо было видеть, как он невозмутим. „Верно, приходится изворачиваться“, — сказал он, и я чуть не влепила ему пощечину. Он, видимо, почувствовал мое состояние и стал говорить, что не хотел обидеть меня, просто считает это своего рода дополнением. „Дополнение, значит“, — повторила я. „Ну да, — говорит, — дополнительный стимул для тех, кто способен ценить такие вещи“. Потом еще рассказал, что когда-то был без ума от одной француженки, которая обожала подобные штуки и называла их la partouse — оргия. „Если ты к этому готов, то вреда никакого“, — добавил он. Хотя, судя по моей реакции, очевидно, мол, допустил вопиющую ошибку.

Вилли. Вопиющую?

Модена. Да. Я говорю: „Джек, ну как ты мог? Уж тебе-то чего не хватает?“ — а он мне в ответ: „Жизнь так скоро кончится, а мы так мало от нее берем“. Нет, ты представляешь? Типичный ирландец! А они если уж вобьют себе что в голову, топором не вышибешь. Потом начал ласкать меня, но во мне все кипело. „Перестань, или я закричу“. И убежала. Пошла в свой номер и до утра глушила бурбон. К телефону не подошла ни разу.

Вилли. Ой, Модена-а-а.

Модена. Я и сейчас пьяная, только голова ясная. Все понимаю. От переизбытка адреналина. У него еще достало наглости прислать мне — с коридорным — восемнадцать красных роз. Перед самым моим отъездом. Там была еще записка: „Прошу прощения за самую большую глупость в моей жизни!“ Ну а я потратила больше сотни долларов на то, чтобы ему немедленно доставили шесть дюжин желтых роз с запиской: „От Модены“. Он поймет.

Вилли. А он знает про розы от Сэма?

Модена. А как же! Я ему говорила. Мне нравилось его дразнить.

Вилли. Сдается мне, что кто-то готовит Сэму радушный прием.

Модена. Нет, только не это! По крайней мере не сейчас! Еще неизвестно, в каком настроении я вернусь в Майами.

Вилли. Вот уж будет потеха, если этого парня изберут президентом.

Модена. Вилли, я вешаю трубку. Иначе разревусь».

(16 июля 1960 года)

У меня было странное чувство. Я спросил себя, смог ли бы я пригласить в нашу с Моденой постель еще одну партнершу, и уверенно ответил, что нет, не смог бы, но только из-за боязни потерять Модену. А вот если бы инициатива исходила от нее, тогда, вполне вероятно, мне бы это понравилось, и даже очень. Случались моменты, особенно в последнее время, когда — к черту Сент-Мэттьюз! — я был склонен предположить, что все мы, дети человеческие, приходим в эту жизнь, чтобы перепробовать как можно больше необычных ощущений, чтобы не провалиться на итоговом собеседовании на небесах.

Но вскоре, однако, я начал сознавать, насколько в самом деле все это меня бесит. В тот момент мне казалось, что во всем, так или иначе, виноват Синатра, и мне стала более понятной предрасположенность отца к решению вопроса «голыми руками». Как жаль, что Синатра не появится на пороге моей клетушки в «Зените» — тут бы ему и конец: вся ярость утекла у меня в пальцы, и я словно мял ими глину. Я мысленно произносил: «Модена, как же ты могла сделать с ними такое?» — будто она была в равной мере ответственна как за свое прошлое с другими, так и за настоящее со мной.

Но время лечит, и очень скоро оно взяло свое: мы сделали вид, что Джека Кеннеди просто не существует. Жизнь сама подсказала выход. Не знаю, то ли я был для Модены санитаром на перевязочном пункте в больнице для раненных любовью, то ли больничной койкой в том же учреждении, на которой она могла вновь обрести силы, то ли она в самом деле воспылала ко мне волшебной страстью, вернувшись в Майами, и я стал для нее единственным и неповторимым. Она так убедительно восхищалась моей внешностью, что я начал разглядывать себя в зеркале с придирчивым любопытством биржевого спекулянта, жадно просматривающего ежедневную котировку заветных акций.

Между тем в свободное от любви время я был поглощен повседневной рутиной и с трепетом ожидал того дня, когда знакомый бабуин снова появится в дверном проеме с очередной порцией телефонных откровений и я обнаружу, что Модена опять встречается с Джеком Кеннеди.

21

Где-то в середине августа Хант сделал ход, который он исподволь готовил, и наши «фронтовики» перебазировались в Мексику. В Эпицентре сочли это важным элементом маскировки для предстоящей операции, и Хант был рад такому обороту дела. Его дети заканчивали в Монтевидео учебный год и должны были вернуться вместе с Дороти в Штаты, так что ему, как я предполагал, предстояла нелегкая задача отыскать приличное жилье в Майами, где цены были немыслимые. Теперь же он сможет найти для семьи удобную виллу в мексиканской столице. Да к тому же, как это было в Монтевидео, он обретал наконец желанную автономию.

Получив в наследство политический отдел в «Зените», я перебрался в более просторную комнату с окном. Хотя оно и выходило на облезлую лужайку, проволочную ограду, караульную будку и ворота, а еще дальше, через дорогу, — на столь же унылое скопище коробок и коробочек, принадлежащих университету Майами, и, следовательно, выигрыш был весьма скромен, тем не менее ясно было, что я одолел первую ступеньку иерархической лестницы.

Сама по себе новая работа оказалась далеко не сахар. Надо было довести до ума то, что не доделал Хант, но и собственных забот хватало. Сюда входило, например, общение с прессой по поводу кубинцев, каждый день пристававших к берегу на совершенно немыслимых плавсредствах. Благодаря нашим тесным связям с репортерами из майамских газет мы могли рассчитывать на регулярное появление на первых полосах кричащих материалов о героических беглецах, только что прибывших из Гаваны на утлых плотах и лодчонках, которые здорово смотрелись на фото. Конструкция порой состояла из крошечной дощатой платформы, привязанной к поплавкам из сваренных вместе пустых керосиновых бочек, и одна мысль о том, что эти несчастные преодолели восемьдесят миль открытого моря от Гаваны до Майами, настолько поражала воображение, что оставался незамеченным куда более прозаический факт — подавляющее большинство наших эмигрантов прибывали из Мехико и Санто-Доминго рейсовыми самолетами.

Как-то раз в безлунную ночь, наслаждаясь прохладой во внутреннем дворике «Снежинки», я обратил внимание на едва заметный при свете звезд силуэт переполненного людьми катера, тащившего за собой в море два плота, а уже на следующее утро — сенсация! — очередные плоты прибило к берегу, репортеры примчались на место, и вот уже обаятельный кудрявый кубинец, которого я лично оприходовал две недели назад в Опа-Локке, улыбался мне с фотографии на первой странице второй тетрадки газеты как герой, впервые ступивший на землю обетованную. Мне был преподан еще один урок того, что в рекламном бизнесе не врать — непристойно. Не скажу, чтобы меня мучили угрызения совести, просто Хант мог бы получше меня инструктировать. Главное в военной операции, сформулировал я для себя, — принять решение, что надо взять верх.

А Хант между тем давал о себе знать как телеграммами, так и по телефону. Через весь Мексиканский залив он по-прежнему пытался контролировать участок, порученный мне. Номинально теперь я руководил его сферой подбора агентуры, но многое из того, что мы делали, приносило слишком мало ощутимых результатов. Не составляло большого труда отыскать людей, готовых записаться в агенты и получить подъемные, но кто из них — всех этих профессиональных сплетников, студентов-идеалистов, мелких жуликов, неудавшихся сутенеров, неграмотных придурков, возомнивших себя бизнесменами, новых кубинских лавочников, владельцев лодок или плотов, потенциальных солдат удачи, бывших солдат кубинской армии или американских солдат кубинского происхождения плюс составных надстройки, если это можно так назвать, из кубинских журналистов, адвокатов, деловых людей с приличной репутацией и профессиональных революционеров, — так кто же из них на самом деле мог быть источником достоверной информации? «Наши агенты, — говаривал опытный Хант, — выдают нам то, что, по их мнению, мы хотим от них услышать».

Словом, август был как август — в море зрели ураганы, на калье Очо возникали все новые неоновые надписи на испанском языке, поступившие спали на крыльце рекрутской конторы в деловой части Майами, а Эпицентр распространил среди сотрудников «Зенита» справочник, где были перечислены сто с лишним эмигрантских организаций в Майами и окрестностях, практически продублировав то, что уже сделали мы сами. Я постоянно торчал на совещаниях с другими сотрудниками моего направления, пытаясь выработать оперативную методику организации беженцев в более или менее самостоятельные группы, способные по крайней мере выявлять кастровских агентов, проникавших в эмигрантскую среду. В справке ФБР, с которой мы ознакомили сотрудников «Зенита», приводилась цифра в двести человек. По этому поводу у нас даже подшучивали. Три месяца назад бюро приводило ту же цифру, и можно было почти не сомневаться, что и спустя три месяца численность агентов кастровской разведки, разгуливающих по улицам Майами, составит, по данным ФБР, ровно столько же — двести.

В первых числах сентября я получил из Эпицентра конверт, перетянутый клейкой лентой.

В нем сообщалось: «Пересылаю тебе письмо от Боба Мэю. Если не сможешь надежно схоронить — уничтожь. У меня есть копия».

Дорогой м-р Галифакс.

Настоящим сообщаю, что имел встречу с большим бананом из мафии, который называет себя Джонни Рэлстоном. Поскольку у него экспроприировали собственность и он хочет ее вернуть, мотивации у него предостаточно.

Естественно, сам я назвался представителем неких состоятельных господ, которые готовы заплатить за решающий удар примерно 150 тысяч. Но этот Рэлстон скорчил рожу. И козырнул Мейером Лански. «Мейер, — говорит, — тоже объявил цену — миллион долларов за ту же работу».

«Ну да, — говорю ему я, — но, сделав дело, еще надо с него денежки получить. Вы бы сами пошли к Мейеру Лански за такой суммой?»

Разговор я записал на пленку, так что остальное привожу дословно:

«Р. А где у меня гарантия, что ваши люди отдадут полторы сотни?

М. Все будет по закону: товар — деньги.

Р. А ваш какой интерес?

М. Мною движет чувство глубокой ответственности перед страной. Я слышал, вы тоже патриот и испытываете аналогичные чувства.

Р. Я вот что скажу, коротко и ясно: я до того патриот, что желаю получить гражданство. Клал я на ваши полтораста штук — мне бумаги нужны, гражданство! Чиновники из Иммиграции то и дело меня вытягивают — надоело!

М. Гражданство мы вам устроим.

Р. Ну да, меня уже лажали.

М. Авансом это дело не пройдет. После работы получите все, что требуется для положительного решения».

В этот момент на завтраке с Рэлстоном стала барахлить записывающая аппаратура, и так продолжалось несколько минут. Скорее всего я слишком сильно откинулся назад и придавил микрофон — обидно, но будет наука.

Слово в слово я этот пробел не восполню, но могу заверить: сделал максимум, стараясь убедить его, что «моим людям» можно доверять и бумаги ему выправят.

Сын, тут я кончаю цитировать. Честно говоря, я не слишком верю Мэю: ведь он — старая лиса и лучше всех знает, как вертеть задницей, когда ты с микрофоном. Я подозреваю, что он просто вырезал часть пленки. Ту часть, где он, вероятно, откровенничает, намекая Рэлстону, что «состоятельные господа», которых он представляет, — наша Фирма. Это достаточно очевидно, ибо как же иначе Мэю смог убедить Рэлстона в том, что некто сумеет выправить ему гражданство, когда даже нашей Фирме нелегко получить гражданство для столь сомнительной личности. (Ей-же-ей, у нас могли быть неприятности с Иммиграционной службой.) Так или иначе, когда микрофон заработал опять, Рэлстон стал более покладист и согласился сотрудничать. Тем не менее он ставит условие, чтобы Мэю свел его с «парнем, который на тебя вышел. Хочу сам тиснуть ему лапу». Приведенный пассаж — информация к размышлению. Возникнут какие-то соображения — сообщи. Интересно, кто этот Рэлстон на самом деле.

ГАЛИФАКС.

Буквально на следующее утро по каналу средней секретности я получил шифровку от Проститутки: «Буддисты доносят, что некто Джонни Розелли, близкий соратник РАПУНЦЕЛА, отобедал с Робертом Мэю в „Браун-Дерби“, что в Беверли-Хиллз. К сожалению, достоверные источники отсутствуют. Эта прелюбопытнейшая встреча вводит нас в Сад Размышлений — ОРАНЖЕРЕЯ».

Под «достоверными источниками» подразумевались магнитофонные записи. На этот раз ФБР удалось зафиксировать только факт приема пищи. Но Хью, сам того не подозревая, дал мне отмычку к отцовской загадке. Я снова забрался в базу ЗЛОДЕИ и сделал запрос на Джонни Розелли. Он оказался не последней спицей в колеснице.

ДЖОННИ РОЗЕЛЛИ, он же Джонни Рэлстон, он же Рокко Ракузо, он же Аль-Бенедетто, он же Филиппо Сакко. Родился в Италии (1905); родители эмигрировали в США в 1911 г.; вырос в Бостоне, в возрасте 12 лет помог родственнику поджечь дом, чтобы получить страховку. Первый арест — в 1921 г. за уличную продажу наркотиков.

В 1925 г. Филиппо Сакко становится Джонни Розелли. Помогает Аль-Капоне доставлять в США партии спиртного.

Имеет репутацию эксперта по вымогательству, азартным играм, профсоюзному рэкету. В тридцатые годы Розелли представляет на Западном побережье интересы Вилли Бьоффа и Джорджа Брауна из Международного альянса рабочих сцены и киномехаников. В начале Второй мировой войны Розелли становится близким другом Гарри Кона, главы «Коламбия пикчерз». Кон одолжил ему денег (без процентов) на приобретение пая ипподрома в Тихуане. Розелли в знак благодарности заказал два одинаковых перстня со звездными рубинами — один для Кона, другой для себя. По-видимому, оба и сейчас носят эти перстни.

Когда негритянский певец Сэмми Дэвис-младший завел пылкий роман с Ким Новак, Розелли, фактически от имени Кона, как считают, сумел убедить негритянского певца отступиться и прекратить эту связь. В этот период блондинка Новак была звездой номер один у Кона в «Коламбия пикчерз». Розелли якобы сказал Сэмми Дэвису-младшему, который слеп на один глаз: «Блондинку оставь в покое, иначе и второй потеряешь». Дэвис послушался.

В 1943 г. Розелли попал в тюрьму и отсидел три года и восемь месяцев из десятилетнего срока за вымогательство более двух миллионов долларов у кинокомпаний. После освобождения из тюрьмы становится главным координатором рэкета в Лас-Вегасе и южной Калифорнии. Этому назначению способствовал Сэм Джанкана, которого принято считать главой Большого совета мафии. Ныне Розелли известен как Дон Джованни из мафии. Внешне — весьма импозантен. Другое прозвище — Серебряный Лис. Имеет репутацию одиночки. Родные есть, но с ними никогда не видится. Тем не менее помог младшим сестрам получить образование.

Приметы: худощавый, среднего роста, точеное лицо, серебристая седина. Любимая фраза: «Не вздумай угрожать — мне терять нечего».

Я отослал распечатку отцу по каналу СПЕЦШУНТ. ГАЛИФАКС, добавив от себя, что искал в ЗЛОДЕЯХ на РЭЛСТОНА и ничего не обнаружил, но случайно наткнулся на РОЗЕЛЛИ, он же РЭЛСТОН — просто повезло: ведь на «Р» там их тысячи.

На следующий день Кэл позвонил мне по общему телефону. Сказал только одну фразу: «Поспеши в девичью обитель к шестнадцати ноль-ноль».

Это означало: «Позвони мне из города по моему личному каналу в час дня». Когда я связался с ним в обеденный перерыв, он оказался необычайно разговорчив, как после трех чашек кофе.

— Спасибо, — сказал он. — Я сразу помчался в корпус «К», чтобы проинформировать Биссела о встрече Мэю с Розелли. Еще раз спасибо. Сам понимаешь — мне не хотелось докладывать Бисселу о встрече Мэю с человеком, чье имя мне неизвестно. Так вот, Рик, у Биссела в кабинете был Аллен Даллес, и, естественно, ему интересно было, что я приволок на Джонни Р. Он стал читать твою распечатку вверх ногами. Биссел заметил это и даже передвинул бумагу по столу ближе к Аллену. — Отец почему-то хихикнул. — Ты в последнее время что-нибудь читал вверх ногами?

— Не каждый день, — ответил я.

Он засмеялся громче.

— Сын, когда-то — в УСС — мы считали это единственным, что нам надо уметь, разумеется, в дополнение к куражу.

— Дассэр.

— Аллен дал ясно понять, что его надо держать за водонепроницаемым отсеком от всего этого, но не смог тем не менее удержаться от комментария. «Мутная водичка, а, Кэл?» «Чертовски мутная, сэр», — ответил я. Он улыбнулся. «Кэл, я тебе так скажу: положись на свой здравый смысл. На здравый смысл, Кэл, потому что он не раз уже выручал тебя из самых невообразимых передряг, разве нет, Кэл?» «Нет, сэр», — ответил я, и мы оба засмеялись, отлично понимая: случись что не так — пятно ляжет на меня. «Как бы там ни было, этот смотрится неплохо. Гротескно, зато забавно, разве нет? — сказал он и добавил: — Неплохо бы еще выяснить, где это они обедали. Мэю останавливался в отеле „Беверли-Хиллз“, значит, это могло быть „Поло“».

— Постараюсь разузнать, — пообещал я.

Джей/38,961,601

КАНАЛ СВЯЗИ: ЛИНИЯ ЭПИЦЕНТР-ОБЩИЙ

ПОЛУЧАТЕЛЬ: ГАЛИФАКС

ОТПРАВИТЕЛЬ: РОБЕРТ ЧАРЛЗ, 6 СЕНТЯБРЯ, 1960, 10.46

ТЕМА: РЕСТОРАНЫ

Рискну немного злоупотребить временем и шифроресурсами Фирмы, чтобы ввести вас в курс дела относительно ресторанов в Лос-Анджелесе, которые могли бы вас заинтересовать. Я бы выбрал «Браун-Дерби». Я слышал от старого приятеля по Йелю, а он, кстати, работает на Гарри Кона, что настоящие знатоки ходят именно туда.

РОБЕРТ ЧАРЛЗ.

На следующее утро я получил конверт, обмотанный клейкой лентой.

Сын!

Твой ресторанный путеводитель как нельзя кстати. Он помог оживить известную тебе запись.

Теперь должен признаться, что ознакомил тебя не со всеми деталями первой встречи Мэю с Розелли. Такая сдержанность с моей стороны — формальность, ибо на том этапе особой нужды это знать у тебя не было, однако, учитывая твои успехи в последнее время, мне тем более приятно ввести тебя в курс дела. У Розелли есть друг по имени Сэм Голд, который, как он утверждает, нужен ему для осуществления проекта. У Голда — глубокие корни в интересующей нас стране. Вопрос теперь в том, кто такой Сэм Голд — Мейер Лански или Сэм Джанкана. Я говорил на эту тему с моим оперативником, разрабатывающим эту жилу в Вашингтоне и Нью-Йорке, — это бывший фэбээровец, достойный парень, которого, по-моему, ты знаешь. Он тебя помнит по учебке, такой немного мрачноватый, но весьма способный тип по имени Реймонд Бэрнс, Везунчик Бэрнс. Так вот, по словам Рея, эти мафиози имеют обыкновение сохранять прежнее имя, придумывая себе новую фамилию, которая начинается с той же буквы, что и прежняя, например: вместо Джонни Розелли — Джонни Рэлстон. Короче, Сэм Голд указывает на Сэма Джанкану. Мэю, однако, советует не выводить за скобки и Лански — Сэм Голд может на поверку оказаться и этим в высшей степени непредсказуемым господином. Так или иначе, Голд готов вступить в игру. Можно предположить, что босс, которому удастся вернуть игорные заведения бывшим владельцам, безраздельно займет господствующее положение в Синдикате.

Тем временем в нью-йоркском отеле «Плаза» на 14 сентября назначена встреча с участием Мэю, Розелли и Везунчика Бэрнса. Поскольку Розелли настаивал на встрече с кем-нибудь «с верхней полки», я надеюсь, Везунчик справится с этой ролью.

Да не изменит тебе хаббардовская удача, сын.

Твой любящий отец.

На другой день я получил новое послание от Кэла.

8 сентября 1960 года

Сын, посылаю копию отчета Мэю о встрече в «Плазе» (ресторан «Торговец Вик»).

Дорогой м-р Галифакс,

Обед в ресторане с точки зрения качества записи оказался неудобоваримым. Ни Бэрнс, ни я не можем признать свои попытки удовлетворительными. К счастью, мне далеко не впервые полагаться на память в тех случаях, когда техника почему-то подводит. Поэтому предлагаю вашему вниманию достаточно аккуратное изложение беседы — наиболее важные моменты воспроизведены с точностью до девяносто процентов, что же касается дословной передачи — процентов на шестьдесят. С другой стороны, там было так шумно, что нашим «друзьям» из бюро вряд ли удалось записать разговор.

Рэлстон быстро оценил оперативника Бэрнса и повел себя, мягко говоря, грубо. Он сказал: «Не обижайся, приятель, но, сдается мне, ты там где-то на уровне лизания задниц ходишь. Для операции такого масштаба твоего уровня маловато. Передай своему боссу: „Не пытайтесь меня объехать“.»

Должен признаться, даже я был шокирован таким словарем — внешне этот Рэлстон такой же обходительный и респектабельный, что твой Джордж Рафт.

Бэрнс изрядно попотел, пытаясь убедить Рэлстона, что следующая встреча пройдет «на более высоком уровне», и, в общем, оказался молодцом, но я-то знаю по совместной работе с бюро, чего ему это стоило: Реймонд Бэрнс люто ненавидит шпану любого масштаба. Ни в коем случае не желая принижать бульдожьей хватки старика Везунчика, его упорства и прочих золотых качеств, должен все-таки заметить, что вряд ли можно рассчитывать на его совместимость с Рэлстоном.

Бэрнс мобилизовал всю свою выдержку и в основном помалкивал — разговор вел я. На мой вопрос о следующей встрече Рэлстон в конце концов заявил, что она состоится в Майами-Бич 25 сентября в отеле «Фонтенбло».

Речь далее шла о способах и методах. Рэлстон заметил: «Не с пожарной же кишкой на него переть. И не День святого Валентина устраивать».

Из разговора с вами я понял, что операция должна иметь четкий след, указание на то, что это — дело рук мафии. Пятерка бандюг с автоматами дала бы миру ясный намек: это их работа.

Эти парни, напротив, ничего подобного не хотят. Похоже, от наиболее приемлемого для нас варианта придется в данном случае отказаться. Тогда встает вопрос: намерены ли мы тем не менее иметь дело с этими людьми? Без каких бы то ни было рекомендаций с моей стороны приведу слова Рэлстона: «У нас есть все необходимые контакты, чтобы подобраться к Верховному».

«А какой метод предлагаете вы?» — поинтересовался я.

«Пилюльки, — ответил он. — Порошок ему в жрачку. Он дня три еще помается, пока до священника дело дойдет».

Мы договорились, что таблетки будут им переданы 25 сентября; тогда же целесообразно, наверное, встретиться с ним и вам.

Искренне Ваш

P.M.

За отчетом шла приписка Кэла: Я, естественно, обеспокоен. Придется поторопиться, чтобы быть готовым к 25-му. Распоряжение уже направлено — через приемлемых посредников — в Службу медицинского обеспечения, которой, вероятно, придется прибегнуть к услугам более экзотических лабораторий в Технической службе, и тут Хью уж, безусловно, что-нибудь пронюхает об этом. Вопрос только — как много пронюхает?

ГАЛИФАКС.

22

В середине сентября я снял новую квартиру, и примерно тогда же в наших отношениях с Моденой произошел первый серьезный кризис.

Все началось с перемены в ее расписании. Из-за временной нехватки стюардесс на Юге ее база — сообщила она мне — переводится на несколько дней в Даллас и ее не будет в Майами четыре ночи подряд.

Я почувствовал, что она лукавит, но старался гнать эти мрачные мысли прочь. Она звонила мне каждый вечер и подробно рассказывала о том, как провела день: сначала из Нью-Йорка; вечером следующего дня — из Далласа; на третий день она летала в Мемфис и вернулась обратно в Даллас. Для убедительности эти рассказы подкреплялись словесными шаржами на симпатичных или, наоборот, отвратительных пассажиров.

На четвертый день кредит доверия был полностью исчерпан, и я решил проверить ее на блеф. Поскольку наши эмигранты то и дело летали по делам Фирмы в Нью-Йорк, Вашингтон, Новый Орлеан, Мехико-Сити и в города на юге США, не говоря уже о необходимости отслеживать в Майами прибытие в Южную Флориду кастровских лазутчиков, в аэропорту у нас, естественно, имелись осведомители. Поэтому нашей секретарше понадобилось каких-нибудь пятнадцать минут и парочка телефонных звонков, чтобы выяснить и доложить мне: стюардесса авиакомпании «Истерн» М. Мэрфи находится в четырехдневном отгуле и возвращается в Майами вечером 14 сентября, то есть сегодня.

Ревность питается фактами. Встретившись с Моденой в центре Майами, я был настроен весьма решительно. Было уже поздно, и мы отправились прямиком в Коконот-Гроув, на мою новую квартиру на втором этаже недавно отремонтированного особнячка в колониальном стиле, где я без разговоров уложил ее в постель — это была поистине боевая операция, ибо, когда взорваны мосты, надо срочно наводить понтоны. Понимая всю отчаянность своей нынешней любовной драмы, я пахал с остервенением. Здесь, в сверкающей новизной, отменно обставленной квартире, которая была мне отчаянно не по карману, я был отчаянно влюблен в одну из своих половин, и этой половине отдавалась не более чем половина Модены. Ослепленный и четвертуемый любовью, я вспоминал, с какой ненавистью подчас я глядел на ее длинные ногти. Сколько вечерних мгновений было омрачено по их вине, сколько маленьких радостей угроблено этими вполне элегантными снаружи и потрескавшимися, заклеенными изнутри. Ногти были важной деталью идеала Модены (пусть пока еще не достигнутого) — экзотической вамп, имевшей так мало общего с ее alter ego — девчонкой, которая мгновенно выходила из себя, проигрывая мне на теннисном корте, невезучей Альфой с минимальными шансами на успех. Нашей Альфочке приходилось натягивать перчатки, заботясь о своих коготках: она обматывала кончики пальцев клейкой лентой, подсовывала под ногти ватные подушечки, но никакие ухищрения не помогали, и она проигрывала из-за этого в среднем два гейма в каждом сете, а ногти все равно ломались. Она плакала над ними куда горше, чем, как я подозреваю, стала бы оплакивать меня, рыдала безутешно, жалея потраченные на них часы и сомневаясь в пригодности этих длинных, как у китайских мандаринов, ногтей, зато как ловко она орудовала ими вечером в ресторане при свете свечи, как изящно смотрелся тонкий мундштук с дымящейся сигаретой в ее руке, и в эти минуты я понимал, что составные ее души разнятся, как орхидея и сорняк.

В тот вечер, когда Модена вернулась домой, я ни словом не обмолвился о том, что узнал. Казалось, я способен убить ее, но только казалось. Значило ли это, что любовь поглотила меня целиком? А Модена даже и не попыталась объяснить, почему после четырех суток утомительных перелетов ей не только не дали выходного, но и более того: в отличие от прежнего, щадящего, расписания уже на следующее утро поставили на рейс Майами — Вашингтон и в тот же день обратно, а затем еще два дня в том же духе — неслыханное сальто-мортале: семь рабочих смен подряд! Она наверняка понимала, что я не так глуп и догадываюсь, что она была в своего рода отпуске, но я выяснил подробности лишь спустя неделю, когда очередная запись телефонного разговора СИНЕЙ БОРОДЫ с АКУСТИКОЙ была доставлена мне из УПЫРЯ все тем же бабуином. Модена провела эти четыре дня в Чикаго с Сэмом Джанканой. Редактируя расшифровку, я обнаружил, что любопытство Вилли под стать моему. Переспала ли Модена с Джанканой?

Нет, уверяла Модена, чего не было, того не было. Просто Сэм начал ей нравиться.

— Честно, Вилли, он такой, как все смертные.

— Тебе что — его жалко?

— Нет. Для этого он слишком силен. Но есть в его жизни какая-то печаль.

— Например?

— Перестань устраивать мне перекрестный допрос.

Тут они начали повторяться. Я убрал из разговора все второстепенное и отослал Проститутке портрет Джанканы.

«Вилли. Он пригласил тебя домой?

Модена. Безусловно.

Вилли. Королевский дворец?

Модена. Нет, но снаружи весьма элегантно, похоже на замок. Даже на крепость. Красиво обточенный камень. И довольно далеко от города, в Оук-Парке.

Вилли. На север от Чикаго?

Модена. Да. Оук-Парк. Сэм удивился, когда я сказала: „Это тот городок, где вырос Эрнест Хемингуэй“. „Это еще кто такой? — спросил он. — Один из твоих ухажеров?“, а я говорю: „Вы что, не знаете?“ А он мне: „Ты думаешь, я совсем тупой, да? Газетки небось тоже почитываем. Встречал это имя. Мы с Хемингуэем два самых знаменитых человека в Оук-Парке“. И — ха-ха-ха! Он всегда громче всех смеется над собственными шутками. Думаю, слишком долго жил один, сам с собой.

Вилли. Ну а дом? Расскажи про дом.

Модена. Неужели не можешь подождать? Внутри — ничего особенного. Маленькие комнаты, массивная итальянская мебель. Внизу, в подвале, комната без окон — его кабинет. Длинный стол — для заседаний, наверное. Но там же у него такая вроде бы витрина, ну, как в музее, с потрясающими стеклянными штучками. Занимается коллекционированием. Становится совсем другим человеком, когда протягивает руку и достает с полки какую-то вещицу. Его пальцы так бережно ее берут. Вилли, если вдруг когда-нибудь я решу лечь с ним в постель, меня вдохновит именно это.

Вилли. Так все-таки — вдохновит или вдохновило?

Модена. Прекрати.

Вилли. Что — не можешь сказать?

Модена. Просто нечего сказать.

Вилли. А что вы по вечерам делали?

Модена. Он обожает бары, где фонó. И чем больше накурено, тем лучше. Заказывает что-нибудь и подпевает пианисту. Только всегда меняет слова. Ну, ты знаешь, как там: „Бери меня, люби меня…“, а он: „Ну-ка свет потуши и спи — не шебурши…“ Бедняга пианист! Голос Сэма — как охрипший гудок. Но мне — не поверишь — было весело.

Вилли. А было так, что он не валял дурака?

Модена. Да. Рассказывал о смерти матери. У меня сердце чуть не разорвалось. Знаешь, она спасла Сэму жизнь. Когда ему было лет пять, они, итальянцы, жили в чикагской трущобе, и как-то раз, когда он играл на обочине, она вдруг услышала, как в их проулок на огромной скорости с визгом заворачивает машина. Она едва успела оттолкнуть его на тротуар, а сама угодила под колеса. Насмерть. Мне было так его жалко. Потом он рассказал мне о своей жене. Она была такая хрупкая. У нее было от рождения очень слабое сердце, но ее семейство, тоже из итальянских эмигрантов, было на один или два ранга выше семьи Сэма, поэтому они смотрели на него свысока. К тому же в довершение всего он угодил в тюрьму за угон автомашины. А когда вышел, они с женой были так бедны, что жили в квартире без горячей воды, а по вечерам сидели у печки, держа на коленях двух дочурок и потчуя их вместо конфет апельсиновыми корками. У одной из дочурок сердчишко тоже никуда не годилось. Одним словом, горя он хлебнул. Да, еще до знакомства с Сэмом у его будущей жены был жених, но он безвременно скончался. Так что она все время его оплакивала. Короче, прошло немало времени, прежде чем Сэм наконец почувствовал себя хозяином в семье.

Вилли. Да, хитер, ничего не скажешь.

Модена. Почему ты так?

Вилли. Да он же тебе намекает — дает понять, что с мыслью о Джеке Кеннеди уже смирился.

Модена. Он зовет меня Мисс Классная.

Вилли. Я вот думаю, не боится ли он быть рядом с тобой. Из-за Синатры. Что, если он не выдерживает сравнения? А ты еще Фрэнку стукнешь?

Модена. Ты ошибаешься, Вилли. Во-первых, Сэм знает, что я ничего Фрэнку не скажу. Во-вторых, тот Сэм, которого я знаю, был бы совершенно другим любовником. Куда более серьезным. Намного более ко мне привязанным.

Вилли. Извини, но с твоих слов Сэм выглядит мрачновато.

Модена. Это совсем не так. Он может рассмешить до колик. Он рассказал мне историю про Бобби Кеннеди, ну, как Бобби пару лет назад собирался вызвать Сэма в комиссию Макклеллана. Помнишь, была такая комиссия?

Вилли. Да, они занимались преступностью…

Модена. Ну так вот Сэм нарочно прикинулся дешевкой, нарядился соответственно под гангстеришку из кино, ну, ты знаешь: черный костюм, черная рубашка, серебряный галстук — и первым делом, войдя в кабинет Кеннеди, присел на корточки, пощупал ковер на полу и сказал: „О, да тут можно в кости сыграть“. Тут в кабинет вошел адвокат, Сэм схватил его, стал шлепать по спине, по бокам, крича: „Не подходите к мистеру Кеннеди! Если вдруг Бобби убьют, обвинят меня“.

Вилли. Да, веселая история!

Модена. Вот именно. Мне она помогла выбраться из мрачного настроения.

Вилли. Извини за любопытство, но что у вас произошло с Томом?

Модена. Ничего. Я не хочу говорить сейчас о Томе.

Вилли. А ты ему про Сэма расскажешь?

Модена. Разумеется, нет.

Вилли. Ты уверена? Ты же сама говорила — чем больше Том ревнует, тем лучше он в постели.

Модена. Эта тема на данном этапе исчерпана».

На следующий день по общему коду пришло приглашение от ГЛАУКОМЫ в будку безопасного телефона.

— Ох уж эти девки, Гарри, — начал Проститутка, — куда их только не заносит, но нам от них польза. Теперь мы точно знаем, что мистер Джанкана — насквозь лживая скотина. Я тут навел кое-какие справки. Жизнь ему никакая мать не спасала. Вот мачеха и в самом деле попала под машину, но спасала она его сводного братишку Чарлза. К этому времени настоящая мать Джанканы давно умерла, но не столь героически. Инфекция матки.

— Да, он враль. — Задушевность Сэмова вранья сразу показалась мне липой. Чудовище, которому ничего не стоит отвинтить любую башку, и сказочки про героическую маму.

— Более того, — продолжал Хью, — всей этой клоунады в кабинете Бобби Кеннеди тоже не было. Мой помощник справился у бывшего сотрудника аппарата Макклеллана и выяснил, что на арене тогда был не Джанкана, а некий господин по имени Джо Галло. Сэм просто присвоил себе чужую историю.

— Вор — он и есть вор.

— Ладно, а что это за Том, которого упоминает наша маленькая мисс Синяя Борода? Не Том ли с Гарри слились под фамилией Филд?

— Да, сэр. Таким образом я давал вам понять.

— Ты хочешь сказать, что русалка уже на крючке?

— Это произошло совсем недавно.

— А почему до сих пор нет никакого материала?

— Потому что наша дама сама пока не распелась, сэр, а я не хочу, чтобы у нее возникли подозрения.

— Давай-ка к делу, парень. Возможно, Джанкана использует ее в качестве курьера и через нее выходит на Кеннеди. Будь умницей, Том, и попытайся выяснить, носит ли девочка почту.

— Попытаюсь, сэр.

— Этого мне мало.

— Я попытаюсь, — повторил я, — но для этого нужны время и удача.

— И жеребчик, а не кляча, — добавил он и повесил трубку.

23

Что мне было ему еще сказать? Что Модена ни с кем до меня не испытывала оргазма? В этом она призналась мне, и я ей поверил. Да и как я мог не поверить! Она так исступленно кончала! Не знаю, что она унаследовала от отца-алкоголика, а что — от озабоченной успехом в обществе мамаши, но теперь мне стало ясно, отчего женщины вселяли в меня если не страх, то трепет. В то время как некоторые из них — Салли Порринджер приходит на память первой — больше всего напоминали кувалду, крушащую стену, Модена кончала кончиками пальцев на руках и ногах, бедрами и, конечно, сердцем, и я готов был поклясться, что земля и океан сливались в такие мгновения в одно в моей прекрасной, спортивной, хоть и измученной заботой о длинных ногтях девочке. Я чувствовал, как ее тело проходит сквозь меня, и реальность этого ощущения поражала. Короче, я без особого труда примирился с ее враньем. Но когда я совсем отчаялся добиться от нее признания — уговором ли, добром, хитростью или злом, — она сама решила вдруг изобразить признание. Это было первое из многих последующих, и оно напомнило мне нашу первую встречу.

— Ты помнишь Уолтера? — однажды спросила она.

— Да.

— Мне почему-то захотелось рассказать тебе о нем.

С языка готово было сорваться: «Я бы предпочел услышать про Джека», но я вовремя осекся и только кивнул. Мы лежали в постели, да так уютно, что о кошмарах мелкого масштаба можно было говорить без опаски — они были по ту сторону окна.

— Ты с ним что — видишься опять?

Я уже приготовился насладиться отрицательным ответом, но вместо этого она сказала:

— Да, иногда.

— Теперь?

Она кивнула. Просто кивнула молча. Наверное, боялась расхохотаться, увидев выражение моего лица.

— За это время — после встречи с Джеком в Лос-Анджелесе, на съезде, — наконец проговорила она, — я снова виделась с Уолтером.

— Но почему? — воскликнул я. Затем, чуть помешкав, добавил: — Тебе что — меня мало?

— Нет, — сказала она, — только ведь в моей жизни всегда должно быть двое мужчин. — Ей, видимо, нравилась эта формула, универсальное средство от любых душевных невзгод.

— То есть ты хочешь сказать, что встречалась с Уолтером все это время, пока мы встречались с тобой?

— Да нет, всего пару раз. Просто… чтобы почувствовать, что в моей жизни есть кто-то еще. Так я получаю больше удовольствия от встреч с тобой.

— Не знаю, по силам ли мне это вынести, — сказал я.

— Джека я сама не хотела видеть. Он сделал одну вещь, которая мне не понравилась. Тебе было бы приятнее, если бы я не с Уолтером встречалась, а с ним?

— Да, — произнес я и в это мгновение понял, почему ревность бывает так извращенно желанна: она обогащает сообразительность. — Да, — повторил я, — я бы предпочел, чтобы ты виделась с Джеком.

— Ты врешь, — сказала Модена.

— Нет, — возразил я. — В этом случае — хоть соперник достойный.

— Что ж, возможно, мы сумеем кое-что поправить. Ты предлагаешь мне начать с ним опять?

— Ты не сможешь. Не знаю, что стало причиной вашего разрыва, но твоя гордость задета. Вот это я вижу.

— Сама я определенно к нему не полезу, — размышляла вслух Модена, — пока меня не позовут. Вот если подвернется какой-то повод со стороны…

— В подобного рода делах не бывает поводов со стороны, — сказал я.

— А вот и бывает. Допустим, хороший знакомый попросит тебя об одолжении. Ты выполнишь его просьбу?

— Это слишком абстрактно.

— Предположим, этот знакомый просит тебя что-то передать тому, с кем ты больше не контачишь.

— Адресат все равно решит, что ты ищешь повода для встречи.

— Да, это верно, — согласилась Модена, — но только в том случае, если между обоими все не было заранее оговорено. — Она сладко зевнула. — Может, займемся любовью?

На этот вечер ее откровения были исчерпаны.

Утром следующего дня я направил через СПЕЦШУНТ в УПЫРЬ лаконичное донесение:

РАПУНЦЕЛ и ЙОТА поддерживают связь через СИНЮЮ БОРОДУ. Попытаюсь выяснить содержание. Предвижу неизбежные трудности.

ФИЛД.

Ответ Проститутки:

Если это займет недели, что ж — ведь ты уже приучил меня ходить в обносках.

ГЛОКЕНШПИЛЬ.

24

В воскресенье 25 сентября отец прилетел из Вашингтона в Майами первым утренним рейсом, и я в предвкушении интересных событий отправился вместе с ним в «Фонтенбло» на встречу с Робертом Мэю. Я говорю «в предвкушении», ибо Мэю давно слыл в ЦРУ легендой. Учитывая обособленность наших многочисленных подразделений, подобная репутация в масштабах Фирмы была отнюдь не рядовым достижением. Бывший агент ФБР, а ныне владелец частного сыскного бюро, чьим, так сказать, коммодор-клиентом был миллиардер Ховард Хьюз, Мэю имел в своем активе не одну и не две профессиональные удачи. Я был немало наслышан о грандиозной операции, которую он помог провернуть Ричарду Никсону в 1954 году в интересах американского нефтяного консорциума, которому понадобились многомиллионные средства для заключения колоссальной сделки в ущерб империи Аристотеля Онассиса.

Вероятно, Мэю был еще более известен в нашей среде благодаря порнографическому фильму, который он, по утверждению многих, снял на черно-белой пленке с двумя помощниками — супружеской парой, изображавшей маршала Тито и его пышногрудую блондинку-любовницу. Качество было преотвратительное — крупное зерно, какие-то вспышки и блики, — понятное дело: ведь съемка велась в чудовищных условиях, но несколько кадров все-таки удались. Когда эти картинки были запущены в тщательно подобранные европейские сферы с целью дискредитации югославского руководителя, никто так и не смог с уверенностью определить, был ли герой этой похабщины действительно Иосипом Броз Тито. На вид Роберт Мэю выглядел самым элегантным частным детективом в стране. Костюм-тройка в тонкую полоску, безупречный виндзорский узел широкого галстука — словом, его запросто можно было принять за респектабельного банкира с весьма дорогой любовницей.

— Я скоро отлучусь — пойду на переговоры с нашими новыми друзьями, — сказал Мэю, — а они мне сообщили, что сегодня, кроме Сэма и Джонни, там будет Сантос Траффиканте.

— О Господи! — воскликнул Кэл. — Траффиканте из Тампы?

— Сэм его притащил. Говорит, без него ничего у нас не выйдет. Из всех троих у Сантоса на Кубе самые обширные возможности.

Отец кивнул.

— А каковы шансы зафиксировать ваши разговоры? — спросил он Мэю.

— Мистер Галифакс, две-три недели назад это было еще возможно. Но теперь, после целой серии контактов, я уже стал для них «своим парнем». Вы можете не сомневаться в моей благонадежности — тут все на месте, но с чисто практической точки зрения… Просто ничего не выйдет. Джанкана и Розелли дьявольски проницательны. Они как бы невзначай дотрагиваются до тебя, по спинке погладят, — короче, не успел ты ему руку протянуть, а уже обыскан.

— А если в «дипломате», — настаивал Кэл, — слишком будет явно?

— Увидев в руках чемоданчик, они мгновенно замыкаются. Я должен предстать перед ними чистым. Да все нормально. Вы ведь знаете — у меня память натренирована. Все важное будет как записано.

Возможно, Мэю и не врал. Спустя два часа он вернулся в отцовский номер и заявил, что Джанкана «раскочегарился».

— «Роберт, — сказал он мне, — в свое время у меня была парочка запасных имен. В том числе Кассро — Сэм Кассро. Я уже был Кассро, понятия не имея ни о каком Кастро».

Розелли присвистнул и говорит: «Тебе, видно, на роду написано это сделать».

Джанкана отвечает: «Я вот то же самое думаю. Судьба это. — И, повернувшись ко мне, добавляет: — Роберт, я ненавижу Кастро. Ненавижу этого сифилитика, этого кровопийцу, ублюдка. Я готов это сделать, Роберт».

«Хорошо», — говорю.

— «Да, готов, но есть одно чисто практическое соображение…» Тут Сэм помедлил, — говорит Мэю, — а потом лукаво так посмотрел на меня и сказал: «Может, оно и не понадобится. Я слышал оттуда, изнутри: у Бороды сифилис. Похоже, он не протянет и полгода».

— Тут вмешался Траффиканте, — продолжал Мэю. — Он впервые с начала разговора подал голос, но должен заметить, что даже Джанкана прислушивается к нему. «Кастро, — сказал Траффиканте, — видит на триста шестьдесят градусов вокруг себя. При всем уважении к Сэму, я не думаю, чтобы Фидель Кастро был так уж изъеден сифилисом — по всему видно, что мозги у него на сегодняшний день работают неплохо».

Джанкана не был готов парировать это замечание. И предпочел сменить тему. Он вытащил воскресный номер «Пэрейд» со своей фотографией из полицейского архива и начал возмущаться: «Вы только полюбуйтесь, какого урода они из меня делают!» Розелли, разумеется, тут же подхватил: «Натуральный заговор!» Джанкана хохотнул, потом встал и ткнул Розелли пальцем в грудь: «Если хочешь знать, у них там, в этих поганых журнальчиках, есть для этого дела хмырь такой, слизняк — он у них в сортире обитает. Когда им надо, они раскладывают на полу пятьдесят моих самых отвратительных фотографий, выпускают этого гада, и он там по ним ползает, а когда находит самую гнусную, ссыт на нее. Тогда приползает вся остальная газетная погань, лизнет, нюхнет и радуется — ура, вот оно, наше сокровище! Шлеп — и напечатали. Непременно самую мерзкую».

— Да, память у вас потрясающая, — сказал отец.

— Около того, — поскромничал Мэю. — Мне эта сторона беседы понравилась. Они ребята с юмором. Траффиканте, к примеру, продолжил тему: «Представляешь, Сэм, как приятно бывают удивлены читатели, встретив такого красавчика в жизни».

— Все это, конечно, забавно, — произнес Кэл, — а что было существенного?

— Очень мало. Эта публика подбирается к предложенному втихомолку. Они не распространяются о том, что делают.

— У нас дата намечена — конец октября. Самое позднее — первые числа ноября.

— Понятно. Известная вам посылочка им передана. Они заверили меня, что за ними дело не станет. Однако подробности своего плана раскрыть наотрез отказываются. Упоминалось там о некой молодой особе, приятельнице Фрэнка Фьорини, торговца контрабандным оружием и в кубинской диаспоре фигуры довольно заметной. Похоже, год назад у нее был с Кастро скоротечный роман, и вот теперь этот самый Фьорини пытается уговорить ее слетать в Гавану, забраться к Кастро в постель и между делом сыпануть ему порошочку в стакан. В качестве запасного варианта — ресторан, где Кастро часто бывает; там метрдотель — сочувствующий нам человек. Но ничего достаточно конкретного я не зафиксировал. У нас нет тут иного выхода, кроме как полагаться на людей, которые могут быть надежными или ненадежными — это уж как им заблагорассудится. Врать не буду — операция не кажется мне добротной.

— А когда я смогу взглянуть на твоих приятелей сам? — спросил Кэл.

Договорились, что он заглянет в «Бум-Бум» завтра около полуночи. К этому времени первые дебаты между Ричардом Никсоном и Джоном Фицджералдом Кеннеди должны уже закончиться, и Мэю собирался поужинать с Джанканой.

— Отлично, — сказал Кэл, — у меня завтра днем в Майами так и так куча дел.

Что это за дела, мне, однако, он не сказал.

В ночь с понедельника на вторник, ближе к утру, когда мы с Моденой спали на нашей новой широченной кровати, раздался звонок. Это был отец.

— Меня беспокоит уровень гигиены в «Фонтенбло», — сказал он, — потому что я звоню тебе из своего номера.

— Если ты не захватил свой «клопомор», считай, что уровень инфекции близок к эпидемии.

— О, мы справимся, — сказал Кэл, но я почувствовал, как он пьян. — Все равно проще, чем вставать и топать к автомату.

— Может, позавтракаем где-нибудь вместе?

— Наступит рассвет, а меня уже нет, старина. — Он хрипло кашлянул. — Жди весточку с почтой.

И вот она, эта весточка. Содрав клейкую ленту, я прочитал:

Сын,

я был представлен Его Милости как приятель Боба Мэю, тоже спортсмен.

«Ага, спортсмен, значит, — буркнул Дж., — ну и что же у тебя, спортсмен, на уме?»

«Большая игра», — говорю.

«Так как Хемингуэй, да?»

«Вроде».

(Должен тебе сказать, от наших с ним адреналиновых залпов в воздухе, казалось, искрило и пахло паленым.)

«Мистер Галифакс — старый друг Эрнеста Хемингуэя», — подсказал Боб.

Джанкана, замечу, этот пас подхватил.

«Я, пожалуй, был бы не прочь повидаться с твоим дружком Хемингуэем, — произнес он. — У нас с ним кое-что общее имеется. Я знаю городок, где он вырос, твой Эрнест».

«Ну да, — говорю я, — Оук-Парк».

Он выбросил руку вперед, будто сигналя — «доверяю».

«Оук-Парк, — повторил он, — верно».

Я поинтересовался его мнением о дебатах.

«Богач против парня, который присосался к богачам, — ответил Сэм. — Вот и выбирайте, мистер Галифакс».

«Мистер Голд — за Джека Кеннеди», — пояснил Боб.

«Ну да, по очкам так, я счет веду, — сказал Джанкана. — Голодный конь быстрее сдохнет».

Распростившись, я еще какое-то время поторчал на другом конце отеля, в баре «Пуделек» — занесет же нелегкая напиться в местечке с таким идиотским названием! — надо полагать, дамский туалет у них называется «Ручеек». Под конец Мэю заглянул в бар выпить последнюю рюмочку на ночь и рассказал, что Джанкана просто прийти в себя не может от сегодняшнего четырехчасового выступления Кастро в ООН — надо же, в один день с президентскими дебатами! Потом Джанкана сказал Мэю — я цитирую то, как запомнил Боб: «Ну как можно укокошить человека, который способен трепаться четыре часа подряд? Сунь ему пушку в зад и жми на спуск — он и пернуть не успеет».

Сын, я ржал как чумовой. Помнишь, я еще тебе звонил. Целых пять минут мне казалось крайне важным поделиться с тобой этим несравненным образчиком гангстерской изобретательности. Как я был тогда пьян, о Боже, как пьян! Долго такого кости не выдержат.

Трудно объяснить, но чем-то этот Джанкана мне даже понравился. Он сумел убедить меня (на каком-то элементарном, подсознательном уровне, разумеется), что знает свое дело не хуже, чем я свое. Будем надеяться, что я не ошибся. Жаль только, осторожность не позволила мне подобраться к нему чуть ближе.

Твой Кэл.

Постскриптум.

Как ты уже, вероятно, понял, в этом деле я — начальник с более чем скромными руководящими функциями. Не поверишь, сколько раз в сутки я мысленно пою осанну Трэйси Барнсу и Дику Бисселу за то, что они взвалили на себя все административное бремя. Но и в этой ситуации мне каждое утро приходится тратить час на чтение входящих и еще полчаса — исходящих телеграмм, да, каждое божье трудовое утро, а по понедельникам — вдвойне. Поэтому, наверное, я и пишу письма, предпочитая делать это поздно ночью, когда все мои демоны и призраки оживают и вступают со мною в спор. Это я говорю на тот случай, если у тебя есть подобные трудности. Хорошее письмецо организует работу мозга. Короче, если появится настроение, отпиши мне конспективно, раз уж, учитывая наши неотложные заботы и твою нынешнюю загрузку в «Зените» в связи с отъездом Ховарда Ханта в Мексику, мы не смогли встретиться в минувший уик-энд. Еще мне хотелось бы поподробнее знать, чем там занимается Ховард. В Эпицентре есть мнение, что Хант слишком тщеславен и никогда не докладывает о негативе, пока его не принудят.

Так что время от времени не пренебрегай почтой. Адресуй ее: СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО, ГАЛИФАКСУ. И уж, конечно, заклей подходящей лентой.

Отец.

Я не стал задумываться над тем, кто из моих работодателей заслуживает большей лояльности. Достаточно того, что отец хотел получать от меня информацию.

25

28 сентября 1960 года

ЧАРЛЗ — ГАЛИФАКСУ

С тех пор как Хант покинул Майами 15 августа, он предпринимает титанические усилия посадить фронт в Мехико-Сити, но сталкивается с трудностями. То, что он сообщает мне письменно или по телефону, для тебя скорее всего не новость. Но я напишу то, что знаю, в надежде, что ты почерпнешь какие-то новые факты.

Камнем преткновения оказался Уин Скотт. Я знаю, что мистер Скотт — один из наиболее уважаемых наших резидентов, но, по всей видимости, Ховарду был заранее уготован в Мехико-Сити фальстарт, ибо он привез туда операцию, не находящуюся непосредственно под юрисдикцией Скотта. Вдобавок мексиканское правительство — тут я снова воспроизвожу оценку Ховарда — слишком высокого мнения о возможностях Кастро разжечь революционные настроения среди населения, поэтому власти отнюдь не в восторге от появления там организаций кубинских эмигрантов. Ховард потратил не один рабочий день, помогая лидерам фронта преодолеть мексиканские пограничные и таможенные кордоны. Более того, местные власти не оставляют в покое редакцию еженедельника «Мамби», который издает фронт. Редакцию вконец издергали придирками по поводу несоответствия требованиям пожарной безопасности, законам о найме рабочей силы, штрафами за невывоз мусора — словом, обычная в таких случаях бодяга.

Кроме всего прочего, Ховард — большой любитель получать льготы, по его собственному определению, «совершенно непомерные деньги» за скромный меблированный домик на Чапультепекских холмах. Легенда, которой он то и дело потчует своих прежних приятелей, гласит, что он ушел из Госдепартамента из-за несогласия с пролевацким уклоном нашей политики в Латинской Америке и сейчас увлеченно трудится над романом. В процессе восстановления прежних контактов и давно утраченных связей ему удалось, через одного американского бизнесмена, имевшего и раньше какие-то дела с управлением, снять для нас парочку конспиративных квартир, где Ховард может встречаться с «фронтовиками». Где обитает сам дон Эдуарде, кубинцам знать категорически заказано.

Линии жизни дона Эдуардо и Э. Ховарда Ханта нигде и никогда не пересекаются. Отсюда необходимость в постоянных перемещениях. От дома до конспиративных квартир надо ехать через весь город — так он сам захотел.

Само собой разумеется, среди «фронтовиков» свирепствует прежняя паранойя. Недоверия к Штатам — через край. Да, лидеры по нашей инициативе перебрались в Мексику, но само движение осталось в Южной Флориде, поэтому они и заявляют, что мы хотели лишь одного: представить их в глазах мировой общественности чисто номинальными фигурами, «мебелью», в то время как другие — истинные лидеры и будущие вожди нации — возглавят силы вторжения из Флориды. Короче, Ховарду досталось по полной программе, когда он, пытаясь переубедить эту публику, не раз становился мишенью для обвинений и оскорблений. Дело еще более осложнилось тем, что Барбаро там уже нет. Месяц назад он отправился в Майами по каким-то делам, и теперь в Мехико-Сити только и разговоров, что о Фаустино и его подозрительном исчезновении. Хант настоятельно требует, чтобы я сел Тото на хвост.

Сам же Барбаро, сталкиваясь со мной, клянется, что возвратится в Мексику, как только приведет в порядок дела, но явно что-то темнит. Мне кажется, он и в самом деле хотел бы вернуться, но угодил тут в какой-то капкан. Ховард убежден, что он замешан в преступных махинациях с большими деньгами, и считает, что нам необходим в Майами специальный агент для сбора компромата на Тото, поэтому я перерыл всю нашу громадную картотеку. Грустная картина: один-единственный более или менее приемлемый кандидат — если мне вообще удастся подключить его — да и тот не кубинец, а бывший уругвайский коммунист, работавший на меня в Монтевидео. В свое время мне удалось вывезти его в Майами из-под носа у тамошней полиции и бывших товарищей по партии. Зовут его Эусебио Шеви Фуэртес, и трудится он сейчас в одном из майамских банков, отмывая для эмигрантов часть наших долларов. Так получилось, что Барбаро пользуется услугами того же банка, и это навело меня на мысль попытаться задействовать Фуэртеса.

Должен тебе сказать, я все еще сомневаюсь. Встретился с Шеви вчера вечером и почувствовал, что надо сдержаться. Послушать его — ну прямо кастровский агитатор, и, не знай я Фуэртеса как следует, ни за что бы и близко не подошел. В Монтевидео он вел себя подобным же образом, с неизменной издевкой отметая саму возможность того, что Америка — эти капиталисты! — может вообще иметь пристойные мотивы для своих действий. Тем не менее во всем Уругвае у нас не было более ценного агента. Когда доходило до дела, его ненависть к коммунистам затмевала ненависть к нам. Короче, если есть у тебя агент, которого ты предпочитаешь, — действуй.

Между прочим, Фуэртес сообщил мне одну сенсационную местную новость. Похоже, все «фронтовики» — Барбаро особенно — смертельно боятся кубинского миллионера по имени Марио Гарсия Коли, боготворящего Батисту и считающего Кастро сатаной, а лидеров фронта — кастровскими тайными агентами и, таким образом, первыми в списке на ликвидацию. Коли связан с бывшим кубинским сенатором Роландо Масферрером, в чьем распоряжении — еще с батистовских времен — целая армия бандитов и убийц; они скрываются на принадлежащем Коли атолле Безымянном. От того же Фуэртеса я узнал, что кто-то из наших коллег (кто — понятия не имею) помогает Коли создать свою личную армию для вторжения на Кубу и снабдить ее плавсредствами. Если это им удастся, тогда, по-моему, катастрофа, так как подобного рода авантюра приведет к гражданской войне. (Возможно, правда, мне видна лишь очень малая часть общей картины.) Фуэртес, чей нюх на сплетню поистине феноменален, добавляет, что, по самым глубоко запрятанным слухам эмигрантов, Коли получает поддержку из Белого дома. Не с самого шпиля, но совсем близко к тому.

Должен признаться, в отсутствие Ханта я так замотался, что и не помышлял, какое удовольствие может доставить такое письмо. По-прежнему надеюсь, что какая-то часть его будет тебе полезна.

Надеюсь и жду новой встречи.

Пью за твое здоровье.

Гарри.

26

29 сентября 1960 года

Дорогой папа!

Сам видишь — мне действительно в радость писать тебе, и вот еще письмо, вдогонку ко вчерашнему, а ведь меня ждет подруга — о ней я как-нибудь на днях расскажу. А это дамочка не из терпеливых.

Спешу, однако, дорассказать тебе о моей встрече с Фуэртесом. Мне необходимо твое мнение о его искренности.

Для начала — в двух словах его портрет. Когда три года назад я вербовал Шеви в Монтевидео, он был изумительно красив, строен и довольно мускулист — гроза дамского пола. Став же агентом, он разительно переменился: обрюзг, отрастил — курам на смех — непомерно длинные, под стать велосипедному рулю, усищи и напрочь утратил былую привлекательность.

Тут, в Майами, он все еще грузноват, но здорово прифрантился. Носит легкие дорогие тройки пастельных тонов. Панамы. Дымит гаванскими сигарами с залихватским апломбом и выглядит больше кубинцем, чем сами кубинцы.

Не претендуя на чемпионские лавры Боба Мэю, считаю, что воспроизводимые мной далее диалоги достаточно точны (90 процентов). По ходу разговора я кое-что записывал.

Должен сказать, широта его познаний о нас и о наших замыслах просто обескураживает. Этот тип — прирожденный завсегдатай баров и кафе и постоянный посетитель всех кубинских ресторанов: от «Версаля» до самых низкопробных кабаков на калье Очо. Он не просто всасывает в себя все слухи и сплетни, но и, как прирожденный разведчик, анализирует услышанное. К тому моменту когда я вызвал его на явку, он уже знал, например, что мы запланировали открытие тренировочного лагеря в Гватемале на 19 сентября, что кодовое наименование лагеря — ТРАКС, а численность курсантов-эмигрантов там — четыреста человек.

Затем он без труда выложил мне всю политическую структуру лагеря. Девяносто процентов курсантов, составляющих Бригаду, — бывшие студенты и представители свободных профессий из мелкобуржуазной среды. Остальные десять — рабочие, крестьяне и рыбаки. (Все это именно так — я присутствовал при наборе.) Он знает даже такие детали, как обмундирование и вооружение, то есть боевой камуфляж, черные бейсбольные кепи и «масленки»[161]. «Все верно, Шеви. А откуда ты это знаешь?» — «Да ладно, и так понятно. Ведь революция для кубинцев — дело семейное, а в семье — какие, к черту, секреты».

Шеви, однако, удивил меня следующим заявлением.

«Я полагаю, — сказал он, — что в момент вторжения там будет не более полутора тысяч человек».

В ответ я усмехнулся. Для меня самого это было новостью. Не найдя иного хода, я решил выступить в качестве адвоката дьявола.

«Это невозможно, — сказал я. — Такими силами Кубу не взять».

«Возможно, если народ действительно ненавидит Кастро, — сказал Фуэртес. — Вот ведь Батисту в стране ненавидели, и Кастро понадобилось менее тысячи барбудос. Разумеется, сегодня все обстоит иначе».

И прочел мне целую лекцию. Когда Кастро все еще сражался в горах, на две тысячи человек в стране приходился один врач. На Кубе тогда говорили: «Прививки? Это только для скота». За этим последовало знакомое левацкое объяснение. (Его статистике я еще готов поверить, но пафосный надрыв отдавал фальшью. Цифры, однако, действительно впечатляют.) При Батисте, по словам Шеви, лишь четыре процента кубинских крестьян регулярно ели мясо, всего два процента ели яйца, три процента — хлеб и одиннадцать процентов — молоко. Никаких овощей. Рис да фасоль. Половина семей в стране не имела в доме туалета. В Гаване, однако, были и автомобильные пробки, и телевизоры. Быть гаванцем означало верить в то, что Куба — передовая латиноамериканская страна.

«Гавана, а вовсе не вся Куба — духовная родина ваших эмигрантов, — подчеркнул Фуэртес. — И все они — средний класс».

«Это звучит так, будто вы — за Кастро», — сказал я.

«Нет, — ответил Фуэртес, — как всегда, мое сердце раздвоено».

Тут я должен предупредить: этот тип не лишен типично латиноамериканской склонности к метафизической тарабарщине. «Человек, который всю жизнь не знает, какой рукой что надо делать — что правой, а что левой, — торжественно заявил он, — постоянно испытывает приступы удушья».

«Так почему вы все-таки не за Кастро?» — не унимался я.

«Потому что он уничтожил свободу. Такой вот, как я, например, будь я в Гаване, был бы давно мертв. А если и жив, то в подполье».

«Почему же вы тогда не против него?»

Тут он пустился в довольно любопытные, хотя и слишком пространные рассуждения о природе революции и сущности капитализма, которые наверняка способны вызвать у тебя величайшее раздражение.

Капитализм, заявил Фуэртес, психопатичен по самой своей природе. Он живет моментом. Планировать наперед он способен только за счет собственной жизнеспособности, а все вопросы более высокого порядка, то есть морально-этические категории, отданы на откуп патриотизму, религии и психоанализу.

«Вот почему я тоже капиталист, — признается Фуэртес, — потому что и я психопат. Потому что я жаден. Потому что хочу немедленного удовлетворения своих потребностей. А если у меня возникают проблемы духовного плана, тогда я спешу к своему пастырю за отпущением грехов или плачу психоаналитику за повторяющуюся из года в год попытку убедить меня в том, что алчность — это моя индивидуальность и что благодаря этой своей черте я и принадлежу к человеческой расе. Иногда бывает не по себе от собственного эгоизма, но это пройдет. Капитализм — оптимальное решение проблемы, как сохранить развитое общество, ибо он признает за каждым из нас право на стремление к власти».

Как ты уже понял, Шеви блаженствует, когда есть возможность развалиться в удобном кресле и, попивая anejo, разглагольствовать. На этот раз он решил провести дихотомию понятий, о которых сам я никогда не задумывался, проанализировав различие между тупицами и дураками. «Разница тут глубокая, — заявил он. — Тупица слаб умом, что печально, но окончательно. Дурак же, в отличие от тупицы, сам принял решение быть дураком. Дураки всегда бравируют отсутствием интеллекта. Их потребность властвовать легко удовлетворяется путем создания препятствий для осуществления чужих деяний. В условиях коммунизма, когда настоящее якобы принесено в жертву будущему, дураки затыкают собой все индустриальные поры. Разгильдяйство и бездействие — вот их тайные услады. При капитализме же алчный дурак оказывается перед мучительным выбором. Оставаясь дураком, он не может удовлетворить свою жадность. Поэтому зачастую он вынужден хотя бы немного поумнеть, чтобы обеспечить себе благоденствие. Поэтому те, кто при коммунизме только и может, что создавать препятствия, при капитализме, напротив, становятся удачливыми мерзавцами и богатым дерьмом».

Не переводя дыхания, Фуэртес далее изрек: «С другой стороны, коммунистические кадры абсолютно необходимы Кастро. Без них его революция лишится всякой организации. С ними же у него есть бюрократический аппарат, способный в какой-то мере управлять страной».

«Значит, по-вашему, коммунизм для Кубы не так уж и плох?»

Как же нелегко выудить из него что-то определенное!

«Не знаю, — ответил он. — Полгода назад я побывал там. Меня поразили женщины. Видели бы вы, как они маршируют и поют, как здорово смотрятся в своих красных блузках и черных юбочках. Коммунизм для них — это солидарность».

Тут я вспомнил, как описывал тех же самых дамочек Проститутка. Если я не ошибаюсь, он назвал это «какофонией похлеще стада блеющих коз».

«Не скрою, — продолжал между тем Шеви, — эти женщины глубоко взволновали меня. Они впервые в жизни почувствовали себя людьми. У Кастро есть природное чутье — он понимает, как создать театр для масс, красочный, грандиозный политический театр. Вот почему, когда Батиста бежал из страны в конце пятьдесят восьмого, Кастро не помчался сразу в Гавану. Он отправился через весь остров из Сьерра-Маэстры в Гавану пешком, по пути останавливаясь в каждом крупном городе и выступая с речью часа на четыре. Над колонной победителей постоянно висел большой черный вертолет. Кастро выбрал потрясающий символ. Ангел смерти над головой, противостоящий свободе. Смерть была существенным элементом его революции. И женщины, как никто, понимают это. В основе испанского мышления лежит убеждение, что мы все приходим на Землю, чтобы истечь кровью и умереть, — это данность. А если у нас будет больше врачей, больше учителей, больше порядочности в экономической сфере — отлично, вот вам и триединство, Троица, если хотите: кровь, смерть и прогресс — революционная программа для латиноамериканцев».

«Почему же тогда, — спросил я, — все это не поняли и не приняли беженцы? Они гораздо левее Батисты, но тоже ведь за свободу». (Должен признаться, тут сказался мой опыт общения с «фронтовиками»: довод прозвучал не слишком убежденно.)

«Это так, — согласился Фуэртес, — но разве любая медицинская операция в нищей стране может быть проведена без воцарения террора? Нет, и еще раз нет, отвечает на это Кастро. Сильнее жадности, говорит он, в человеке только страх. Если эмигранты вернут себе Кубу, наиболее растленные из них, а таких, смею вас заверить, большинство, создадут круговую поруку жлобства. Они растопчут идеалистов».

«И тут вы снова за Кастро?»

«Я ни за тех, ни за других, я — за всех и сам за себя».

Мы обсудили вознаграждение. Он просит многовато — триста долларов в неделю. Плюс премиальные. По-моему, он того стоит. Фуэртесу явно по нраву существовать в двух измерениях сразу, но я полагаю, что смогу справиться с ним в том случае, если он вздумает повести двойную игру.

Прошу рекомендаций.

Гарри.

Ответ от отца пришел на следующий день. На конверте стоял гриф: СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО. РОБЕРТУ ЧАРЛЗУ.

Сообщение от 29 сентября получено.

Твой уругваец представляется мне изощренным коммунистом и стопроцентным двурушником. Однако личность настолько растленная, что деньги могут заставить его держаться в рамках. Готов одобрить твои действия, если будешь соблюдать следующие правила:

1. Никаких больше политических дискуссий. Вполне возможно, что он зондирует твои позиции и сообщает по принадлежности.

2. Всегда ставь себе определенную задачу. Я буду направлять тебе конкретные задания. Не распыляйся. Тебе нужна мойка, а он всовывает тебе кухонный гарнитур. Сократи его до мойки. Я, разумеется, проверю и перепроверю его на дезу при первой же возможности.

3. Никогда не позволяй себе излишней симпатии. Меня не интересует то, что ты спас ему жизнь.

4. Действуй исключительно в рамках куратора. Ни при каких обстоятельствах не выводи его ни на кого в «Зените» или Эпицентре без моей предварительной санкции.

5. Главная цель его ввода — пока — это жирный кубинец, с которым ты ужинал. Называй его РЕЗЕРВИСТ.

6. Твоего пустомелю-приятеля назовем БОНАНЦА.

ГАЛИФАКС.

27

Вскоре после этого разговора с Шеви Ховард Хант внезапно полетел в Вашингтон и неожиданно получил у Эпицентра разрешение вернуть руководство фронта в Майами. Поскольку распоряжение подписал не кто иной, как Кэл, я посчитал, что решение подсказано моим письмом, но, как мне стало известно позднее, одна из конспиративных квартир в Мехико-Сити была раскрыта местной полицией, и, учитывая общую обстановку, все остальные явки можно было считать проваленными.

Короче, Ховард привез всю шайку назад, в Майами. Он был мрачнее тучи. Мало того, что вся суета оказалась напрасной и к послужному списку не добавилось ни черта, так к тому же еще и Дороти была недовольна срывом едва наладившегося ритма семейной жизни. Снова детям надо менять школу. Да к тому же здесь, в Майами, Ховарду придется использовать собственный дом и в служебных целях. Неужели — ради сохранения легенды дона Эдуардо — он потребует, чтобы дочери пошли в школу под вымышленной фамилией? Ситуация казалась безнадежной, и Ханты на время разъехались: Дороти сняла дом в пригороде Вашингтона, а Ховард вернулся холостяком в свою квартиру в Майами. Естественно, им пришлось придумывать какие-то сюжеты, чтобы объяснить родственникам в Америке, почему они не вместе.

Неурядицы не улучшили его характера. Если я в какой-то момент и воображал, что прикрываю его отсутствие более или менее эффективно, то он скоро нанес удар по моему тщеславию: мой учет был оценен — впрочем, по достоинству — брезгливым «сойдет», но когда речь зашла об отмывке финансовой подпитки эмигрантских фондов, Ховард выразил неудовольствие чрезмерным, по его мнению, количеством банковских операций, перепорученных мной курьерам, в то время как я в свое оправдание напирал на то, что таким образом — передавая не чек, а наличные — проще замести след. На самом же деле проблема состояла в том, что в нашем распоряжении было слишком мало курьеров, которым мы могли бы доверить крупные суммы. Все эти операции, как правило, замыкались на мне, и мне нравилось таскать в потайном поясе тысяч эдак сто. Частично это стало проблемой, когда однажды вечером, раздеваясь, чтобы броситься на Модену, я сорвал с себя все, кроме пояса с деньгами. Сознание того, что ее чуть-чуть таинственный любовник навьючен целым состоянием, разожгло в ней — и во мне тоже — угольки новых неизведанных желаний — да, мне понравилось быть курьером.

А Хант и слышать об этом не хотел. Все это безответственно и чревато. Пройдет слушок — и ограбят, а то и убьют. Есть способы безналичного перевода с достаточной степенью прикрытия. У него имеется для этого многоопытный посредник по имени Бернард Баркер. Он представит меня ему.

Я понаделал и кучу других ошибок. Второстепенные функционеры фронта, с которыми я общался в отсутствие Ховарда, увлеклись разработкой военных планов. Они начали углубляться в детали, и я, возомнив себя тактиком и стратегом, ползал вместе с ними по карте Кубы (восемьсот миль туда и столько же обратно).

Хант наставил меня на путь истинный, дав понять, что дискуссии на военные темы с «фронтовиками» — пустая трата времени, не более чем юмористический экзерсис.

— Я признаю, — сказал он, — что тактическое бесплодие для некоторых из этих кубинцев — трагедия, и я готов взять на себя малоприятную роль и объяснить им это в назначенный час, но, Гарри, пойми: главная наша беда — это агенты кастровской разведки. Они здесь для того, чтобы разнюхать планы фронта и дать о них знать в Гавану. Так что, ради Бога, можешь вступать в любые дискуссии подобного рода, но всегда помни одно: тебе могут скормить дезинформацию. Эта операция слишком важна, чтобы поручать ее кубинским генералам.

— Умом я понимаю, что вы правы, — сказал я, — но в душе я уязвлен.

— Этика, Гарри, вторична, первичны лишь законы Моисеевы.

В этот момент я подумал о лодочниках. В мои обязанности в числе прочего входил обзвон лодочных причалов от Мэриленда до Ки-Уэста и на другом берегу залива от Тампы до Галвестона: «Покупаем подержанные катера». Каждый вечер в направлении острова отплывали катера с кубинцами — кто-то должен был заложить взрывчатку, кто-то раствориться в толпе и установить контакт с подпольными организациями. В тот момент, когда Хант поучал меня, очередной лодочник, возможно, принял смерть. Я вздохнул. Трудно понять, история — это схема, по которой легко установить закономерность событий, или цепь случайностей?

Однажды утром, вскоре после возвращения Ханта, мне позвонил Дикс Батлер. Он собирался ненадолго заскочить в Майами. Не могли бы мы поужинать вместе?

Первое, что пришло мне в голову, когда я услышал голос Дикса, я не должен сводить его с Моденой. Любовь — это не раз доказано — мгновенно проверяет, храбр человек или труслив. Поэтому я сдвинул ужин с Моденой на более поздний час — только чтобы развести их с Диксом.

Батлер сошел с самолета в паршивом настроении и отнюдь не торопился рассказывать, какими судьбами оказался в Майами. Мы даже не поехали в город, а зашли выпить в первый попавшийся бар в здании аэропорта.

— Надолго в наши края? — спросил я.

— На два дня. Надо тут кое-что прощупать.

— Могу спросить — на кого ты пашешь?

— Мимо.

Какое-то время мы просидели за выпивкой. Разговор явно не клеился. Ни один из нас не вспоминал Берлин. Все выглядело так, будто встретились двое, ни в чем особенно не участвовавшие. Тем не менее его настроение отягощало атмосферу.

Решив нарушить молчание, я спросил:

— Ты все с Биллом Харви?

— Возможно. — Он выдержал долгую паузу. — А возможно, и нет.

— А чем сегодня озабочен Билл?

— Будь спок, — ответил Дикс. — Король Уильям верен своей шизе.

Мы оба посмеялись — для пробы.

— Как я предполагаю, — сказал я, — он сейчас в Вашингтоне.

— Резонное предположение.

— Ты на него трудишься?

— А тебя Арни Розен зовут?

Я и забыл, как могуч его короткий прямой по корпусу.

— Кстати, — заметил Дикс, — именно так я тебя и нашел. Через Арни Розена. Ты его спроси, чем я занимаюсь. Он-то уж наверняка в курсе.

— Я склонен предположить, что ты все еще под Биллом Харви.

— Скорее нет, чем да. Моя работа в разъездах.

На его запястье сверкали дорогие золотые часы, а шелковый костюм стоил не меньше пятисот долларов.

— А где ты обретался последние три года, можешь сказать?

— Лаос.

— «Золотой Треугольник»?

— Только задница без конца задает вопросы, — сказал Дикс.

— Если бы ты сказал мне, зачем ты здесь, я, возможно, сумел бы тебе помочь.

— Вряд ли, — отрезал Дикс. — Я ищу парочку кубинцев, которые умеют обращаться с оружием, управлять лодкой, жить в джунглях и к тому же ни черта не боятся, не алкаши и навозоустойчивы. Есть кто на примете?

— Ты таких найдешь.

— Давай прикроем этот разговор, — сказал Дикс и накрыл ладонью лицо, а затем, уже более мирно, добавил: — У меня намечена парочка встреч.

Он протянул мне руку. Я сунул свою. На этот раз Дикс не стал уродовать мою пятерню, а лишь пристально поглядел мне в глаза. Похоже, он начал поддавать с утра.

— Мы ведь все в этом деле, верно?

— Да, — сказал я.

— Ты Кастро уважаешь? — вдруг спросил Дикс.

— По-моему, да.

— А я этого сучьего сына ненавижу.

— Почему?

— Он на год меня моложе, а сделал куда больше.

Я хотел было пошутить, но Дикс был настроен слишком серьезно.

— Вот смотри, — сказал он, — в каждый данный момент в мире существует около двадцати выдающихся личностей. Один из них — Кастро. Другой — я. Бог или кто там за него — может, какой-нибудь чертов комитет, не важно — прислал на Землю нашу двадцатку.

— Зачем? Чтобы подвергнуть пыткам? — поинтересовался я. Это его рассмешило. Он на мгновение даже повеселел, словно лев, до которого налетевший ветерок донес вожделенный запах падали.

— Гляди-ка, а ты делаешь успешные попытки не быть остолопом, — сказал он.

Я снова порадовался, что не потащил с собой Модену.

— И все же, — продолжал Дикс, — ты не прав, все наоборот. Мы посланы на Землю, чтобы развлекать богов нашими турнирами. Я уважаю Фиделя Кастро, но не до священного трепета. У меня даже афоризм есть, на манер молитвы: «Господи, забрось нас с Фиделем в джунгли, и живым оттуда выйду я».

После этого он умолк и вконец помрачнел. Я допил и поднялся — он едва кивнул мне на прощание.

Из первого попавшегося автомата я позвонил Розену, разбудив его. Он хотел отоспаться и лег в этот вечер пораньше, но не стал ворчать, а сразу спросил:

— Откопал тебя большой человек?

— Безусловно. И безусловно, кое о чем говорить не желает, хоть тресни.

— Да-а, — не удивился Розен.

Он умолк, я выждал немного и спросил:

— Мог бы ты просветить меня?

— Может, и мог бы, — сказал Розен, — но зачем мне это? Наши отношения, Гарри, стали улицей с односторонним движением.

Я оказался более пьяным, чем мне представлялось, и уже собрался произнести длиннющую речь. Начал бы я с того, что в нашей работе крохотный кусочек информации — микрочастица целого, — которым обладает один, бывает подчас настолько ярким и притягательным, что не дает покоя другому, вызывает у него острейшую потребность, даже, можно сказать, жажду быть посвященным, получить параллельную информацию, а потому все мы, конечно же, сплетничаем и стремимся узнать побольше. Если мы и посмеиваемся над Арни, то это от зависти, да, Розен, поверь, убеждал я его про себя, это своеобразная форма уважения: когда все слова уже сказаны, все прочие способы исчерпаны, мы набираем твой номер, Арни… Но единственное, что я из себя выдавил после затянувшейся, но, надо думать, не столь уж бесполезной паузы, было:

— Арни, если ты мне не скажешь, я ведь уснуть не смогу.

— А потому ты решил и меня за компанию поднять. — Он даже рассмеялся, причем не без удовольствия — мои слова подтверждали его мнение о наших отношениях, — и наконец изрек: — Большой человек еле унес из Берлина ноги.

— Все из-за Билла Чугунной Задницы?

— Нет. Из-за генерального инспектора. Чугунная Задница как раз спас его. Добился его перевода в Лаос.

— И это все?

— Все, что мне известно.

— Врешь.

— Как у тебя язык повернулся?

— Просто я знаю не меньше, а так не бывает. Знаю, что он был в Лаосе.

Розену и это показалось забавным.

— Черт, да ты пьян, — констатировал он.

— Ага, это все он виноват — виночерпий[162]. Напоил.

— Нашел с кем тягаться. Виночерпии славятся выдержкой, разве это тебе не известно?

— Я хотел знать, чем большой человек сейчас занимается?

— Не скажу. Тем более по телефону. Скажу только — чтобы тебе не пришлось до утра палец сосать, — что он снова повязан с Королем Уильямом и все это такой страшный секрет — суперсекрет за тремя заборами. Пожалуйста, больше ни о чем меня не спрашивай.

— И не буду, потому что ты сам ни черта не знаешь.

— Ты абсолютно прав.

— Тогда расскажи насчет генерального инспектора, который приезжал в Берлин.

Я почувствовал, как он с облегчением вздохнул. Это, в конце концов, была менее секретная информация.

— У большого человека был агент, которому он перестал доверять, так он его подвесил и облил ему гениталии скипидаром. Чтобы, как он выразился, подобраться к истине. — Розен хохотнул. — Я понимаю, что это болезненно, но не могу удержаться от смеха, так как большой человек потом сказал мне: «Этот фриц как подскочит. Вспомни, Розен, скольких евреев этот нацист заставлял скакать!» И так оно и было, по словам Дикса, — а, черт, сорвалось имя. Ладно, мой телефон надежен. Я слежу, чтобы не дай Бог… И ты ведь из приличного звонишь автомата, так? Дикс говорит, что он лично всегда придерживался двойного стандарта. Это означало: меньше жалости к агентам из бывших нацистов, угодившим под подозрение, чем ко всей остальной агентуре при тех же обстоятельствах. Только тут у него вышла ошибочка. У этих бывших нацистов есть своя сеть. Жертва скипидара пожаловался влиятельному другу в Федеральной службе информации. Это вышло крайне неудачно для Дикса. Как раз в этот момент в Берлине находился генеральный инспектор, у которого на лице пятно от ожога. Естественно, вспомнив свое, Ги преисполнился сочувствия к другой жертве. Диксу грозил полный крах, и Биллу Харви пришлось пустить в ход весь свой вес, чтобы добиться его перевода в Лаос. — Розен чихнул. — Ну вот, опять двадцать пять, — ты все из меня и вытряс.

— Прими мое благословение, — сказал я.

Ближе к полуночи я встретился с Моденой и в общих чертах поведал ей о Диксе, признавшись, что не хотел его с ней знакомить. — ей было приятно это услышать.

— Тебе нечего было бояться — это не вариант, — сказала она. — Такие мне никогда не нравились.

— А почему, если не секрет?

— Если он действительно такой, каким ты его описал, значит, он давно притерся к своему жизненному шаблону и мне его не переделать. А меня не интересует мужчина, которого я не могу изменить.

Я чуть было не ляпнул: «А как насчет Джека Кеннеди или Сэма Джанканы?» — но вовремя прикусил язык. Вместо этого я спросил:

— Ты надеешься, что сможешь изменить меня?

— О, — ответила она, — это достаточно трудно, но тем и интересно.

28

В качестве увертюры к парочке дурных — для моего отца и для меня — недель Никита Хрущев снял в ООН ботинок и принялся молотить им по столу. Но это вечером, а утром того же дня — 12 октября — Роберт Мэю получил известие, что порошки, прописанные Кастро, добрались наконец до места назначения в Гаване. У меня было странное ощущение. Неужели у русского премьера сработал в голове какой-то телепатический датчик и Хрущев взбеленился, сам толком не зная почему. Хотя столь нелепое предположение возникло у меня в процессе того, что отец называл «свободным полетом фантазии» («ничего не стоит, ничего путного не дает»), эхо этих ударов ботинком не смолкало в моих ушах. Они казались мне погребальным звоном, возвещавшим скорую кончину Кастро, и я авансом скорбел по покойнику, сделав вывод, что Кастро попрал нечто возвышенное в самом себе. Созерцание противника с этой точки зрения неизменно повергает в пучину меланхолии.

В сущности, он был хотя и обречен, но все же еще жив, и моя работа продолжалась, как и ночи с Моденой. Погружаясь в сон, я был готов в любое мгновение проснуться, схватить телефонную трубку и услышать о смерти Кастро, но телефон так и не зазвонил.

К концу третьей недели октября я получил от отца диппочтой письмо. Вообще-то Хант не имел привычки с утра первым делом наведываться в мою конуру, но тут уж явно сработал старый резидентский инстинкт. Мало того, когда я вошел, он уже восседал в моем кресле, держа конверт двумя пальцами. Потом поднялся и молча вручил его мне. На конверте значилось: «Роберту Чарлзу. СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО».

— Могу я поинтересоваться — от кого это?

Как мой непосредственный начальник, он, разумеется, мог. Теоретически я не имел права ни на какие собственные секреты. Я мог самостоятельно проводить небольшую тайную операцию, но для него по первому же требованию все детали — на стол.

— Это от Кэла, — ответил я. — Он предпочитает переписываться таким способом. Пользуется диппочтой для личной переписки.

— Это правда, Роберт? — В «Зените» Ховард всегда называл меня Роберт, а я его — Эд. Он так велел.

— Правда, Эд.

— Это неслыханно. Я на твоего папашу могу докладную подать.

— Что вы такое говорите?!

— Не стану, конечно. Но старший по чину — и такой пример.

— Я и про это ему не скажу.

— Нет, конечно. Я сам буду с ним разбираться, если сочту нужным.

— Я бы вообще не поднимал эти вопросы. Так он привык поступать — и все тут.

Хант метнул на наглеца испепеляющий взгляд, но затем пожал плечами:

— Еще один бешеный слон на моей территории.

— Не о чем беспокоиться, — сказал я. — Это просто частная переписка.

Когда он вышел, я распечатал конверт. Немало важных посланий оставили в моей памяти разве что строчку, но это я запомнил целиком. Оно выжжено в моем мозгу страхом, с каким я его читал. Холодная дрожь пробежала по моему телу при мысли, что это мог увидеть Ховард.

25 октября 1960 года

Спускай БОНАНЦУ на РЕЗЕРВИСТА. Нужды в личном контакте пока нет. Просто дай ему копнуть счета РЕЗЕРВИСТА. Если, как я предполагаю, эти счета раскиданы по нескольким банкам, БОНАНЦЕ, возможно, придется привлечь друзей из конкурирующих фирм. Уверяю тебя, это отнюдь не редкая практика среди начинающих банкиров. (Они еще не знают, где, возможно, придется искать новую работу.)

На этом, сын, хорошие новости кончаются. Теперь приготовься к поганым. Но сначала опишу тебе гонца. Ричард Биссел, наш непосредственный босс в эти дни, — фигура весьма внушительная. Нет, я не о комплекции. Хотя мужик он крупный, я мог бы его по стенке размазать. Биссел силен своим интеллектом. В сферах и конкретного, и абстрактного мышления он чувствует себя как рыба в воде. Ты знаешь собор Св. Иоанна Богослова в Нью-Йорке, на углу 110-й улицы и Амстердам-авеню? Наверняка бывал. Этот храм — идеальное место для медитации, ибо он грандиозен, как сама Мысль. Для меня Дикки Биссел — олицетворение этого духа. Постараюсь описать тебе его. Рост — два метра минимум, внушительный даже по нашим с тобой меркам: когда сидишь с ним рядом, он все равно кажется выше всех. У себя в кабинете он выслушивает каждого с подчеркнутым вниманием, в то время как его длинные белые пальцы медленно и тщательно разгибают и сгибают металлические скрепки. Он, повторяю, отдает собеседнику все свое внимание; его массивная голова находится где-то далеко над длинными белыми пальцами — Рик, эти белые пальцы я воспринимаю как признак породы, не удивляйся — так я это еще мальчишкой воспринимал; возится со скрепками, точно пробует на ощупь тактические ходы и оперативные варианты — маленькие протуберанцы фантазии на равнинах обыденного, или, как он сам это называет, «частности», и вот эта белая громадина, со всей своей белой интеллектуальной мощью, заключенной в белом, надменном, как верховный жрец, государственном муже, — ну типичный гарвардский декан! — огромный, учтивый, с безукоризненными манерами, — буквально парит над нами, далеко от презренной грязи наших чертовых операций. У него тонкие черты лица. Сын, он, можно сказать, красавец — точеный подбородок, абрис губ, ноздрей, разрез глаз за очками в роговой оправе.

Думаю, портрет мне удался — такого я тебе еще не посылал! Не помню, говорил ли я тебе, что в первый послевоенный год я не раз задумывался, не стать ли мне писателем, но потом плюнул. За годы в УСС накопился богатейший материал, но я решил все же не выставлять себя придурком. К тому же писатель начинает воспринимать жену как элемент повествования. Стоило Мэри заметить: «Погода вроде получше — можно бы и за город махнуть», и я уже был готов добавить: «Сказала она». В итоге я решил ограничить свое место в искусстве эпистолярным жанром, ха-ха.

Ладно, тут я уж слишком удалился от темы, хотя, в общем-то, намеренно. Есть на то причина: Биссел, которого я готов был бы почесть за идеал (если бы не животик, но все равно он чертовски хороший босс), сегодня утром вызвал меня из Эпицентра в свой корпус «К» и вручил адресованное ему послание от Эдгара Гувера.

* * *

В недавней беседе с несколькими друзьями Джанкана заявил, что Фидель Кастро будет устранен в самое ближайшее время. Когда в ответ на это заявление было выражено сомнение, Джанкана заверил присутствующих, что убийство Кастро произойдет в ноябре. Более того, он якобы указал, что уже трижды встречался с будущим исполнителем. Джанкана утверждал, что для ликвидации Кастро все уже готово и что упомянутый исполнитель приказал некой девушке (о ней — ничего более) подсыпать порошок в пищу или питье Кастро.

Биссел посмотрел на меня и спросил: «Ну, Кэл, каким образом мистер Гувер добыл эту информацию?»

Сын, оказавшись в подобной ситуации — рано или поздно это случается с каждым из нас, — начни с перебора всех, кто был в курсе. Это дает время подумать, а заодно и вычленить вероятные варианты. Я начал с директора — Биссел злобно зыркнул в мою сторону. «Директор, — сказал он, — к этому никак не причастен. Начинай с меня».

Я не стал спорить. После него шел я. Тоже отпадает. За мной — Шеффилд Эдварде — туда же. За ним Везунчик Бэрнс. Он, правда, бывший фэбээровец, но все же заслуживает поруки. К тому же он и не был в «Фонтенбло».

«Твой сын, — сказал Биссел, — вот где у нас уязвимое место. Но я готов принять твои слова на веру. Можешь ты за него поручиться на сто процентов?»

«Дассэр, — ответил я. — На все сто. Абсолютно надежный молодой человек». (При этом я промолчал, что гипербола — наш фамильный грешок.)

Остался Мэю и наши три итальянца.

«Я не вижу смысла для Мэю вести двойную игру с нами, — заметил Биссел. — Это может подсластить его будущие контакты с бюро, но он слишком много теряет тут, если это дело не выгорит».

«Абсолютно с вами согласен», — сказал я.

«А Розелли искренне желает получить гражданство?»

«Мэю клянется, что да».

Осталось двое — Джанкана и Траффиканте. Мы условились, что я увижусь с Мэю и мы детально перемоем им кости.

Самое главное во всем этом — насколько действительно осведомлен Гувер? Тезис Биссела таков: пока ФБР не прознало о нашем контакте с Джанканой, меморандум Гувера для нас не опасен. Но почему тогда Гувер решил поделиться своим уловом с управлением? Знает ли он что-нибудь еще или просто хочет навести нас на мысль, что это так?

Когда Мэю приехал в Вашингтон, я узнал от него, что у Джанканы есть подружка по имени Филлис Макгуайр. Это одна из «Макгуайр систерз», которые поют на ТВ в программе Артура Годфри. Год назад или чуть больше случилась буря в стакане воды, когда Джулиус Да-Роза и Дороти Макгуайр принялись слишком афишировать свои шашни, по крайней мере на вкус Годфри — этого монументального святоши! Годфри, насколько я знаю, не может и дня прожить без скоропалительного и нетривиального секса, но тем, кто под ним ходит, подобные утехи категорически возбраняются. Помнишь, он объявил тогда, что Джулиусу Ла-Розе не хватает смирения. Если эта страна когда-нибудь рухнет, то исключительно по вине бессмысленного, вопиющего ханжества. Что до сестер Макгуайр, так они, похоже, довольно шустрые девчушки. Филлис, например, умудрилась просадить в долг в казино «Дезерт инн» где-то около ста тысяч, и Джанкана был настолько галантен, что внес за нее эти деньги и порвал расписку. Ну разве не прекрасное начало для романа? Наш Джанкана, по словам Мэю, чуть ли не патологически ревнует Филлис Макгуайр. Похоже, девушка неравнодушна к парню по имени Дэн Роуэн из дуэта комиков «Роуэн и Мартин» — поди уследи за этими людьми. Гипотеза Мэю: Джанкана, желая похвастать перед Филлис, рассказал ей насчет планов в отношении Кастро, а она в свою очередь шепнула об этом Роуэну. Где-то в этой цепочке нашлась дырочка для «жучка» ФБР, скорее всего они подслушивают Филлис.

А теперь — запасная гипотеза Мэю: Джанкана умышленно широко раскрывает рот. Он хочет сорвать операцию. Мотивы? Мэю на это пожал плечами. Возможно, Джанкана решил рекламировать свои связи с управлением, чтобы от него отцепилось министерство юстиции. Так или иначе, доверять ему нельзя — это ясно.

О Траффиканте Мэю поведал следующее: долгие годы Сантос был первым номером в мафии по линии азартных игр в Гаване, и до сих пор именно у него там самые лучшие контакты. После революции Кастро держал его в «тюрьме» — номер люкс с телевизором, посетители, ресторанное питание. Похоже, между ними — старинные деловые сношения. Траффиканте утверждает, что он посулил Кастро золотые горы, но, перебравшись в Тампу, ни черта для него не сделал. Поэтому он и мечтает об устранении Кастро прежде, чем тот ответит любезностью на любезность. Я тем не менее подозреваю, что Кастро по-прежнему имеет дела с Траффиканте, и Тото Барбаро играет здесь далеко не последнюю роль. Это всего лишь интуиция, но я привык доверять своему инстинкту.

Теперь перейдем к твоей роли. Как ты, наверное, заметил, я информировал тебя самым щедрым образом. Будь исключительно осторожен с этим письмом. Если у тебя нет endroit[163], уничтожь собственноручно. Или заведи себе тайник. Полезная вещь, между прочим. Если хочешь знать, я долгие годы держал ячейку в маленьком банке на отшибе, на севере. А другую — в Бостоне. Ну и тут, в Вашингтоне, конечно. Подумай в этом направлении. Если можешь сохранить мои письма — сохрани. В далеком будущем, когда я вас покину, завеса тайны упадет, и тебе, возможно, захочется издать воспоминания о своем старике. Если, разумеется, он того стоит. Если да — эти письма дополнят мой портрет. Имея в виду сегодняшний день и всю эту неделю, я полагаю, тебе действительно необходимо знать все это, тем более что в ближайшие десять дней я буду заниматься чисто военными вопросами и добраться до меня будет сложнее обычного. Должен тебе сказать, что работать с Объединенными начальниками штабов не более приятно, чем перевестись из Йеля в университет штата Индиана.

В мое отсутствие — держись поближе к Мэю. И он и я — по отдельности — пришли к заключению, что нам необходим «жучок» на телефоне Филлис Макгуайр в Лас-Вегасе. Это поможет нам установить, действительно ли она в курсе. Мэю хотел, чтобы это взяла на себя наша служба, но я не могу подставлять людей из-за такого, в общем-то, пустяка — мало ли что может случиться; короче, я сказал Мэю, что, мол, нравится ему или нет, но мяч на его половине. В конце-то концов, какой же он тогда частный детектив?

Позже

Ай, карамба![164] Только что позвонил Мэю и сказал, что Джанкана грозит плюнуть на нас, если мы не поставим «жучок» у Роуэна. Сэмми одержим подозрениями насчет возможной неверности Филлис. Хочет знать точно. Почему, ты спросишь, не обойтись подслушкой у Макгуайр, но, видимо, этот гусь не хочет, чтобы и его звонки Филлис фиксировались тоже. Поэтому пусть будет Роуэн. Мэю развлек меня, изобразив Джанкану в припадке ревности: «Если я услышу хоть намек на измену, то я этому Роуэну яйца отрежу и к подбородку приклею. Будет борода к его усам». «А разве у него усы, не у Мартина?» — спросил Мэю. «Какая разница? Я ему нос отрежу и в задницу воткну!»

По здравом рассуждении моя оценка всего этого однозначна — риск, большой риск. Ты и сам, я думаю, убедишься: чем больше ставки в деле, тем выше вероятность, что — как черт из табакерки — выскочит сюрреалистический элемент. Мы тут сидим и каждый божий день затаив дыхание ждем не дождемся вести о том, что на острове рухнула наконец самая большая пальма. И вдруг в такой вот дьявольски напряженной обстановке выскакивает этот облезлый итальянский черт, бьет себя в грудь и заявляет, что он и есть великий Аполлон Губитель, ближайший друг ангела смерти, ведущий за собой карающую рать чудовищной саранчи [165]. Как же я ненавижу все, что связано с этим Джанканой! Моя система раннего оповещения (она всю жизнь предупреждала меня на расстоянии не менее полумили о приближении разъяренного супруга к каждому из супружеских лож, которые я осквернял) и на этот раз сигналит об опасности. Рик, будь предельно внимателен! Мэю не все раскрывает, так что без колебаний задавай любые нелицеприятные вопросы. Заставь его проверить и перепроверить схему безопасности до того, как мы дадим наше окончательное «добро». Держи меня в курсе напрямую через диппочту.

Твой не смыкающий глаз

Галифакс.

28 октября 1960 года

Великий халиф Галифакс!

Не могу поручиться, что за тип этот Мэю — плох он или хорош. За последние пару дней встречался с ним неоднократно, но пробить его броню не могу. Слишком она плотная, хоть и мягкая, как бархат. Всегда ведь понимаешь, когда сталкиваешься с человеком сильнее тебя.

Поэтому я стараюсь формулировать каждый новый вопрос так, чтобы его очередной ответ заполнял пробелы предыдущего. Мы продвигаемся вперед, но у меня создалось впечатление, что он видит во мне что-то вроде надоевшей микстуры, которую ему прописано принимать точно по часам.

Как бы там ни было, вот что удалось мне узнать: Траффиканте и Джанкана, безусловно, уделяют время Гаванскому проекту. Разумеется, и у Сэмми здесь, в Майами, а у Траффи в Тампе немало иных дел, поэтому нельзя сказать, что они все работают на нас. Известно, однако, что наш агент со снадобьем уже в Гаване. Почти все теперь зависит от того, сумеет ли эта бывшая подружка Кастро снова забраться к нему в постель. Ее местный хахаль Фрэнк Фьорини (который воевал вместе с Кастро в Сьерра-Маэстре, а ныне повязан с самыми крутыми головорезами из числа кубинских эмигрантов в Майами) сообщил Мэю, что Каудильо, получив свое, тут же крепко засыпает и храпит, что в свое время сильно раздражало девичий слух. Она-де жаловалась ему, Фьорини, что сигарный дух из пасти Кастро противен до омерзения.

Боже мой, мы вдаемся в такие детали, будто речь идет о святом!

Я сообщаю тебе это, чтобы ты был в курсе. Теперь насчет Лас-Вегаса. Я довел твою озабоченность до сведения Мэю, но он заверил меня, что излишне беспокоиться по этому поводу не стоит. Во-первых, мы не будем трогать телефон. Вместо этого миниатюрный микрофон — не больше обойного гвоздика — крепится за плинтус рядом с аппаратом, и мы сможем записать не только речь самого объекта, но и любые разговоры в комнате. Заодно такой способ не противоречит законам — ни федеральному, ни штата Невада, — запрещающим несанкционированное прослушивание телефонных разговоров. Запретов же на использование потайных микрофонов в комнатах нет.

«Прекрасно, — говорю я ему, — но что, если парня застукают в момент установки микрофона?»

Вместо ответа Мэю подробно ознакомил меня с мерами предосторожности. Прежде всего техник, устанавливающий микрофон, поселится в апартаментах в том же отеле. Он снимет замок с двери между своей гостиной и спальней и даст его мастеру по этим делам в Вегасе, который изготовит универсальный ключ ко всем гостиным отеля. Теперь наш техник сможет постучаться к объекту в номер и, если там никого нет, отпереть дверь. Рядом с ним будет находиться помощник, которому он передаст ключ. Помощник плеснет ему на костюм несколько капель виски и уйдет, а техник войдет в номер объекта и произведет установку, затем защелкнет за собой замок и удалится. Если вдруг, не дай Бог, объект неожиданно войдет в свой номер и застанет там техника за работой, запускается легенда: наш техник якобы пьян (от него действительно несет виски, он заблудился, перепутал двери: наверно, дверь сюда оказалась открытой — он показывает ключ от своего номера и вываливается вон. Если же его застукает служба безопасности отеля, процедура та же самая, но с той разницей, что стодолларовая бумажка скорее всего поменяет хозяина).

«А что будет, — поинтересовался я у Мэю, — если служба безопасности неожиданно явится и обнаружит нашего человека на полу со всеми его игрушками?»

«Такого не может быть — ведь техник-то опытный, — сказал Мэю. — Инструменты малюсенькие, и они лежат у него в кармашках на внутренней стороне жилета. Дрель — с палец толщиной, а отверточки с плоскими ручками. Набор как у ювелира. И инструменты вынимаются по очереди».

«А опилки?»

«Тщательно собираются, потом спускаются в туалет».

«А не может случиться, — фантазировал я, — что охрана заглянет в номер, когда техник будет стоять на коленях у плинтуса со сверлом в руке?»

«Ни в коем случае. Дверь в номер объекта будет на цепочке. Открыть ее без кусачек или пилы будет невозможно. Это даст нашему технику время, чтобы спрятать инструмент, подойти к двери, снять цепочку и прикинуться пьяным».

«Ну а что, если его обыщут, — настаивал я, — и найдут инструменты?»

«Нательный досмотр в принципе не исключен, но маловероятен».

«Но ведь не исключен?»

«Стопроцентных гарантий не бывает».

«И все же — что последует, если нашего техника разоблачат?»

«Серьезного обвинения технику за этот микрофон предъявлено не будет. Максимум — взлом и вторжение. Но поскольку замок и дверь целы, хороший местный адвокат наверняка добьется оправдания. Разумеется, техник должен держаться твердо. Мы подберем подходящего парня».

Мэю намерен прибегнуть к услугам частного сыскного агентства Дюбуа в Майами. Техника зовут Артур Баллетти. Ни сам Дюбуа, ни Баллетти не будут знать ничего, кроме имени Мэю и номера апартаментов объекта в отеле.

Предусмотрительность Мэю действительно впечатляет. Учитывая необходимость тщательного контроля за тем, кто что говорит и кому, я склонен высказаться за «добро». В данных обстоятельствах на него в пределах разумного можно положиться.

Роберт Чарлз.

29

Тридцать первого октября я проснулся ни свет ни заря с мыслью срочно бежать в «Зенит» и просмотреть почту. Сон был глубокий, и мне поначалу почудилось, что я дома, в своей квартире, но гладь Бискайского залива в лунном свете за окном спальни напомнила мне не только о том, что мы с Моденой в «Снежинке» на двуспальной кровати, но и накануне перебрали марихуаны. Ей посоветовала подруга на работе: «Для секса лучше не придумаешь», — и вручила пол-унции.

Вечер вылился черт знает во что — похоже, марихуана разбередила все наши подозрения и страхи. Модена призналась, что Сэм Джанкана действует ей на нервы.

— Если ему взбредет в голову за нами шпионить, — сказала она, — у него полно для этого людей. Он мигом вычислит твою квартиру. Даже это место.

— Ты спишь с ним? — спросил я.

— Я же сказала — нет. Но мы друзья, и он хотел бы со мной переспать.

— И что же ты ему говоришь?

— Я говорю ему, что влюблена в Джека.

— И это правда?

— Полуправда. Вторая половина правды в том, что я, возможно, влюблена и в тебя.

— Но Сэму, надеюсь, ты про меня не говоришь?

— Нет, я говорю ему, что сплю только с Джеком.

— А это так? Ты опять с ним?

— Ты же знаешь ответ.

— То есть да.

— Да.

Внутри у меня будто раскрылась рана. Но тут вмешался служебный долг: «Личное побоку, продолжай расспрашивать!» И я спросил:

— Может, Сэм и Джек — в контакте?

— Возможно.

— Через тебя?

— Мне неприятны твои расспросы. Я же знаю, на кого ты работаешь.

— Это еще что за номер?

— Ты специальный агент ФБР. Твой приятель — фотограф из «Лайф» — мне тогда сказал.

Ай да Бун!

— Это неправда. Я работаю в министерстве финансов. Бюро по борьбе с наркотиками. — Она не отреагировала, и я добавил: — Я нарколог.

— Что же ты меня не арестуешь? Я ведь могу тебя сдать.

Она сделала глубокую затяжку и передала мне закрутку. Вскоре мы занялись любовью.

Стоп-кадры — Модена в постели с будущим президентом — волной налетели на тарелки с супом-пюре и гамбургеры в столовой на Эн-стрит. Торжественно поднялся занавес, и обнажилась пышно декорированная сцена. В центре ее, на старомодной кровати, извивалась в пароксизмах страсти Модена. Везет же кандидату. Мощные гидравлические процессы в моем паху абстрактно напоминали похоть. Секс под марихуану был и в самом деле необычайно причудлив, а его арена — огромна и таинственна. Параболические контуры живота и грудей были прекрасны, а гармония секса полнозвучна и ярка; его инструкции воспринимались мгновенно, стоило вдохнуть испарения темной пещеры между ее ног — без «травки» это был иной букет: чуть щелочи, на треть — дохлой рыбки, запах сырой земли, наконец, а сейчас передо мной разверзлись катакомбы, и наши тела вошли в ритм барабанного боя невидимого военного оркестра — только ритм, без людей. В этот момент я был готов приветствовать в нашей постели Джека Кеннеди. Черт с ним — разве не равны мы все в эпицентре мироздания? Эта мысль сорвала пломбу, и меня закрутило в воронку оргазма, но при этом — странное дело — я видел Фиделя Кастро, спящего с белокурой подружкой Фрэнка Фьорини в Гаване, где-то миль за двести от нас. Изо рта Каудильо торчала сигара, и он, как всегда, храпел… Тут я забыл про все на свете, скатился под откос и заснул под могильным камнем с надписью «Мария-Хуана», а когда проснулся — через час, два, три? — летняя духота Эверглейдса окончательно доконала меня. Сон был подобен осьминогу — надо было высвободиться из его щупалец. В моем мозгу звучал приказ: «Позвони ночному дежурному в „Зените“.»

Я позвонил — сообщение гласило: «Свяжись с Галифаксом через Рок-Фоллз».

В полусне кодовые обозначения всплывали в памяти не сразу — подобно речным рыбам в болоте: «Рок-Фоллз… это… Рок-Фоллз значит: „Позвони мне в контору немедленно“.» Адреналин вновь разукрасил бронзой однообразно свинцовые небеса. В этот момент я готов был навсегда забыть про марихуану.

По дороге к дамбе Риккенбеккера есть телефонная будка. Я могу позвонить оттуда. Если Модена проснется и увидит, что меня нет, она не должна запаниковать, оказавшись одна в конспиративной квартире, без машины, — нет, конечно же, нет. Ведь она запросто может позвонить и вызвать такси. Что за чепуха лезет в голову!

Когда я дозвонился до Кэла в Эпицентре, часы показывали 3.14 ночи.

— Какой у тебя там номер? — спросил он. — Я перезвоню тебе через восемь-десять минут. — По голосу ясно было лишь то, что он меня узнал.

Снаружи бесновались москиты. От нечего делать я разглядывал тротуар — на асфальте, под ногами, валялись мелкие ракушки, раздавленные кораллы, сор с обочины, ошметки водорослей. Внутри телефонной будки от стеклянной двери к стеклянной стенке метались здоровенные жуки, потрескивая, как электроды. Затем раздался звонок.

— Послушай, — сказал Кэл, — вчера вечером в Вегасе этот хваленый Баллетти проник в номер объекта, начал ковыряться в телефоне, но потом так захотел жрать, что все бросил и решил сходить в кафе. Ага, все там оставил — инструменты, пару «жучков», кучу проводов, — оголил и ушел.

Желудочный спазм парализовал меня — с детства со мной не было ничего подобного.

— Как назло, мимо проходила старшая горничная, — продолжил Кэл, — ну и заглянула в номер. Увидела все это на полу. Позвала охранника. Тот сидел в номере и ждал, а мистер Баллетти вернулся с обеда и открыл дверь своим ключом. Спиртным от мистера Баллетти не воняло.

— Не может быть, — только и вымолвил я.

— Именно так оно и было. А в полицейском участке Баллетти позвонил Мэю в майамскую контору. Естественно, перед этим он вынужден был сообщить полиции номер Мэю, чтобы они его соединили.

— Не может быть, — повторил я.

— Может, — сказал отец. — По федеральному закону телефонное прослушивание — это преступление. По неизвестной причине Баллетти не стал устанавливать потайной микрофон-булавку, а пытался вмонтировать подслушку в телефон. А это — федеральное преступление. Через пару дней ФБР навалится на Мэю; он какое-то время будет отпираться, но в конце концов расколется и признает, что выполнял спецзадание для нас.

— А ты с Мэю говорил?

— Да со всеми я говорил, уже не один час сижу на телефоне. Веришь или нет, Везунчик Бэрнс и тот уже начал возникать. От имени службы безопасности. Тут-то я и выяснил, что весь этот наш проект зародился в недрах СБ. Они наняли Мэю, а потом, чтобы прикрыть свою голую бездарную задницу, Шеффилд Эдвардс уговорил Даллеса, Биссела, черта-дьявола подставить в эту схему меня. К сожалению, никто так мне и не сказал, что это, мягко говоря, не мое шоу.

— Может, так для тебя сейчас и лучше? — по глупости предположил я.

— Ничего подобного. Служба безопасности обвиняет меня теперь в том, что я действовал без ведома и в обход Бэрнса и Эдвардса. Так оно, между прочим, и было, — одним словом, меня подставили. — Он умолк и закашлялся. Было слышно, как мокрота булькает в его бронхах.

— Так или иначе, — продолжил Кэл, откашлявшись и сплюнув часть прошлого в платок, — нам надо серьезно побеседовать с Мэю. Я убил бог знает сколько времени на разборки с Шеффилдом Эдвардсом и его доблестным прихвостнем-головорезом Везунчиком, который набрался наглости и заявил, что я отодвинул его в сторону, чтобы поручить это дело какому-то несмышленышу по имени Роберт Чарлз.

— Выходит, что он прав, — сказал я, — ведь это я посоветовал тебе положиться на Мэю.

— Да, ты, конечно, сглупил. Но это я — ослиная жопа. У Мэю забот полон рот, он занят — один Ховард Хьюз чего стоит. Я же это знал. Он уже не частный детектив, а лицо, облеченное высоким доверием. Он занимается связью с общественностью. Тем более невероятно, как это он сначала так блестяще расписал все тебе, а поручил все человеку, который наплевал на его предписания!

— Ты ему это сказал?

— Сказал — не то слово! Я его разорвать был готов, — простонал Кэл. — Но потом немного поостыл — он еще нужен для спасения лица. Давай-ка теперь ты иди и поднажми на него. Поезжай прямо сейчас. К нему в офис. Он тебя ждет. Уже три часа ждет. Где тебя черти носили весь вечер? Ты что — трубку не берешь?

— Меня не было дома.

— Чем ты занимался?

— Трахался.

— Хоть один из нас сам, а не его.

Да, далеко он ушел от правил Сент-Мэттьюз.

— Хочешь получить отчет утром?

— Да, черт побери! Поторопись, чтобы первым же рейсом ушло.

ГАЛИФАКСУ, СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

1 ноября 1960 года, 6.54

Я встретился с Мэю за чашкой кофе в четыре утра, а примерно в половине шестого поехал в «Зенит» и сразу засел за отчет. Естественно, я сделал подробную запись и могу ручаться за достоверность изложения и точность цитат.

Должен прежде всего заметить: хотя я уже обжегся, решив, что Мэю заслуживает доверия, могу поклясться, что он искрение огорчен. Мы сидели у него в кабинете, шикарно, как и следовало ожидать, обставленном, устланном дорогими коврами и щеголяющем антикварным стенным шкафом. Мэю убрал лишний свет и поднял жалюзи, чтобы похвастаться видом на Бискайский залив в предрассветном тумане. Над заливом сегодня утром нависали громадные черные тучи. Это вполне соответствовало настроению.

Мэю начал с того, что его детальный расклад операции был не пустой болтовней, а изложением того, как действовал бы он. Виноват же он в том, что тщательно не проконтролировал действия Баллетти.

В итоге, по мнению Мэю, произошло вот что. По какой-то непонятной причине — возможно, желая сэкономить несколько долларов — Баллетти не нанял себе в Вегасе помощника. Возможно, предположил Мэю, Баллетти с самого начала не собирался устанавливать в комнате микрофон. Это довольно хлопотное дело, да и добыть подходящий экземпляр за короткое время непросто. Баллетти, по словам Мэю, утверждает, что недопонял его. Мэю этому ни секунды не верит.

Дальше — насчет ключа. Баллетти, действуя без помощника, никому, естественно, его не передал и не прятал, а, отперев дверь, сунул ключ в карман. Совершенно непростительная беспечность с его стороны. Более того, при нем не было ни фляжки с виски, ни хотя бы маленькой бутылочки. Просто сыграла роль самоуверенность или жадность — желание сэкономить на ерунде, — а в результате позорный провал и скандал.

Наконец — его поход в кафе «подкрепиться». Мэю уверил меня, что даже это может иметь разумное объяснение. Взлом, вернее, в данном случае проникновение на чужую территорию, по его словам, запускает психофизиологические механизмы. Воры-домушники часто опорожняются на ковре в гостиной или на покрывале в спальне хозяина квартиры. На некоторых нападает голод. Чисто животная реакция. В отеле стояла тишина, и Баллетти расслабился: ему и в голову не могло прийти, что горничная станет проверять. «Но я, конечно, его не одобряю», — сказал Мэю.

Когда я задал вопрос, какого черта Баллетти позвонил ему, Мэю пожал плечами: «Никакого логического объяснения этому я не нахожу — он, видно, просто потерял голову».

Такое объяснение дал случившемуся Мэю. Но разумеется, можно пойти и в ином направлении. Какое-то время Мэю не очень охотно отвечал на мои вопросы. Тогда я вынужден был сказать, что выполняю твои указания.

«Вы что, хотите выяснить, не подставил ли нас Джанкана?» — спросил наконец Мэю.

«Такой вопрос не исключен».

«Как гипотеза — возможна, но она ничем информационно не подкреплена», — сказал Мэю.

«Давайте порассуждаем».

«Да, это допустимо, но какой у Сэма мог быть мотив?»

В итоге мы сошлись на том, что наши дела с «ребятами» немедленно приостанавливаются. Мэю заявил, что в интересах управления, чтобы сейчас с Кастро ничего не случилось. Поскольку ФБР прекрасно осведомлено о заинтересованности Джанканы в убийстве кубинского лидера, люди Гувера могут связать это с гостиничным происшествием в Вегасе и с Мэю. Поэтому авантюр пока хватит.

Признаюсь, мне разговор с Мэю пришелся по душе. Под конец он как бы походя обронил: «Передайте мистеру Галифаксу, что есть люди, которые ох как на меня сердиты». При этом он поднял бровь. Речь, очевидно, идет о Никсоне или о Хьюзе. Вот почему я не думаю, чтобы Мэю мог нас подставить. А Хьюз, по всем признакам, работает на Никсона.

Мое почтение с первой почтой,

Роберт Чарлз.

30

Второго ноября я получил от Кэла телеграмму по линии ЗЕНИТ-ОБЩИЙ: БЛАГОДАРЮ ЗА КВАЛИФИЦИРОВАННУЮ, ЧЕТКУЮ ОЦЕНКУ.

После этого отец на какое-то время замолчал, что было весьма кстати. Объем работы для Ханта день ото дня возрастал. Майами захлестнули слухи, что вторжение на Кубу произойдет еще до выборов 8 ноября, и резко подскочившая в Гаване температура накатывала волнами и на флоридский берег. Агенты так и шныряли туда-сюда. В докладной, направленной Хантом отцу в Эпицентр, говорилось:

«Зенит» бездействует под напором целого полка шпионов-любителей, которые полагают, что для успеха дела не требуется специальных знаний, вполне достаточно элементарного кумовства, на которое они и делают ставку на Кубе. Разумеется, когда мы доставляем их на родину, они, похоже, ни с кем — кроме родственников и друзей — не контактируют. Не требуется классического образования, чтобы понимать, что не всякий друг — действительно друг, особенно в столь беспокойные времена. Да и вся история Mar Caribe[166] никак не способствует забвению того факта, что и среди близких родственников в тропическом климате верность и вероломство проявляются примерно в равных и по-шекспировски масштабных пропорциях.

Ханту так понравилось собственное творчество, что он продемонстрировал записку мне. Я похвалил ее литературные достоинства, не слишком напирая на собственный вкус. В конце концов, он был прав. Мы теряли многих из наших молодых агентов. Агентурные сети в провинциальных кубинских городах сыпались то и дело, а те наши нелегалы, которым удавалось выходить с нами на связь, вполне соответствовали кислой хантовской аксиоме, что шпион, предоставленный сам себе, всегда сообщает в центр только то, что, по его мнению, от него хотят услышать. Слишком часто мы получали вместо информации оптимистические слухи. Я был вынужден давать оценку достоверности направляемых в Эпицентр отчетов, и чаще всего я оценивал ее в десять-двадцать процентов. То и дело попадались такие перлы, как «Камагуэй вот-вот взорвется», «Гавана бурлит», «Бухта Гуантанамо стала для кубинцев Меккой», «Кастро в глубокой депрессии», «Народное ополчение — на грани восстания»… Почти никакой конкретики, сплошная вода. В Эпицентре же мои доклады поступали к двум кретинам-солдафонам, которых я знал лишь под кличками ВИКИНГ и РЕЗЕЦ. Они были вечно недовольны моими оценками. «А вы уверены, что подаете материал в неискаженном виде?» — допытывались они у меня по телефону. Мне же оставалось лишь уверять их в том, что мы в «Зените» перелопачиваем тонны руды и хотя бы отдаленно напоминающее золото немедленно отправляем на север.

У Ховарда и прежде не было дня без неурядиц с «фронтовиками», но теперь его жизнь превратилась в сплошную нервотрепку. Самый молодой лидер — Мануэль Артиме — находился в лагере с Бригадой, и остальные не желали с этим мириться. Артиме был истый католик, и, пожалуй, наиболее консервативный из всей пятерки. В «Зените» распространился слух, что управление готовит его в будущие президенты Кубы. В результате остальные четверо стали требовать, чтобы их тоже отправили в ТРАКС. А Тото Барбаро продолжал визжать: «Вы только дайте нам двадцать миллионов, и все! После победы вернем. Мы сами купим катера и двинем на Гавану!»

— А как, — спрашивал Ховард, — вы собираетесь преодолеть на этих катерах кордоны нашей береговой охраны? Наберитесь терпения, — обычно добавлял он, — доверьтесь хватке тех, кто стоит за моей спиной. Бывший посол на Кубе Уильям Поули и другие состоятельные бизнесмены вроде Ховарда Хьюза и X. Дж. Ханта очень близки к будущему президенту США.

— А что, если Никсон не победит? — спрашивал кто-то из лидеров фронта.

— Могу лишь надеяться, что для нас ничего не изменится и при Кеннеди, — отвечал Хант.

За несколько дней до выборов Барбаро пригласил меня выпить.

— Ты должен передать своему отцу, — сказал он, — что все руководство фронта — все мы пятеро — в опасности.

— Со стороны кого?

Барбаро никогда не отвечал на серьезный вопрос торопливо из боязни, что собеседник не оценит важности его ответа.

— Есть веские основания, — произнес он, сделав несколько глотков anejo, — опасаться Марио Гарсию Коли.

— Я слышал о нем.

— Коли — кубинский миллионер крайне правых взглядов. Он даже Артиме считает солдатом Сатаны. Как только фронт окажется на Кубе и провозгласит себя временным правительством, Коли немедленно попытается расправиться с каждым из пяти руководителей. У него есть свободные средства, а в качестве исполнителей он использует людей Роландо Масферрера с атолла Безымянного.

— Чепуха! — воскликнул я. — Вашу безопасность обеспечит Бригада.

— Брига-а-да, — он скорчил гримасу. — Головорезы Гарсии Коли туда давно пролезли. Я тебе еще раз повторяю: мы, лидеры фронта, будем казнены через несколько дней после высадки. Ты просто не представляешь себе эту опасность. Кумир Коли — генерал Франко. Много лет его отец служил кубинским послом в Мадриде. До нас дошли сведения, что Никсон намерен оказать Коли поддержку. — Тото положил руку мне на локоть. — Так ты передашь отцу?

Я кивнул, хотя уже решил, что не буду передавать. Слишком фантастическая история. Процентов двадцать по шкале вероятности. С Хантом на эту тему я, однако, решил поговорить.

Хант пришел в ярость.

— Подобный слух может деморализовать весь фронт. Ты бы лучше поговорил с Берни Баркером. Он знает этого Фаустино Барбаро насквозь. Берни тебе скажет, что если Барбаро боится покушения, так это потому, что его и в самом деле давно пора отправить на тот свет.

— Значит, я могу поговорить с Баркером? — переспросил я. — Хочу добраться в этой истории до донышка.

— Приятнее в нужнике копаться, — поморщился Ховард.

Мы условились — Хант, Баркер и я — вместе понаблюдать за итогами выборов восьмого вечером. У Ховарда была соседка-разведенка на Поинсиана-авеню. Она устраивала вечеринку.

— Найдется кого привести? — спросил Ховард, ткнув меня пальцем в грудь. — Или дефицит?

— Конечно, — ответил я, — у меня есть подружка.

— Ну и слава Богу.

— Эд, — попросил я, — не откажите в любезности. Моя девушка в довольно близких отношениях с семейством Кеннеди. Буду вам весьма признателен, если вы не станете высказывать свое мнение о Джеке слишком уж резко.

— Это что-то новенькое, — сказал Ховард. — Ладно, Роберто, раз такие дела, я обещаю не афишировать мои самые сокровенные чувства.

31

Вообще-то я был рад взять с собой Модену. Настоящих друзей в Майами у нее не было, у меня тоже, и мы часто встречались поздно вечером, когда она возвращалась вечерним самолетом, и, безусловно, занимались любовью. Иногда, накурившись марихуаны, мы утром вставали и смотрели друг на друга с нескрываемой неприязнью любовников, ставших соседями по комнате.

Мы старались ходить на танцы. Страдал от этого опять-таки я. Получив приглашение на танец от незнакомого мужчины, Модена отправлялась с ним танцевать, а мне оставалось только надеяться, что партнер окажется недостаточно опытным. Однажды мы решили провести вечер с другой стюардессой и ее дружком-пилотом, у которого мозги были как тщательно вспаханное поле, и он, естественно, стал интересоваться, чем я занимаюсь.

— Чем зарабатываешь на жизнь, Том?

— Электроникой.

— Отлично.

В моем мозгу прозвенел колокольчик тревоги: а вдруг он заговорит со мной об инструментах на панели самолета.

— Электроника, — сказал я, — она, конечно, штука отличная, но весьма занудная. Вообще-то я больше интересуюсь выборами.

Словом, мы с Моденой больше сидели дома. Вернее, я записывал нас в журнал «Снежинки» чаше, чем следовало, и мы устраивали совещания в двуспальной кровати. Я старался, чтобы ее тело забыло Джона Фицджералда Кеннеди, и теперь, возможно, им был занят ее мозг. Я понял это в ночь выборов: Модена тогда с трудом владела собой.

Что же до меня, то я едва ли знал, хочется ли мне, чтобы Кеннеди победил. В случае его победы я могу стать для Модены его дублером. Если же он проиграет, что ж, придется вспомнить о том, что есть на свете пустынные островки, достаточно большие для двоих. Так или иначе, романтической любви мне эти выборы не принесут.

Тем не менее, если Джек победит, я через тело Модены соприкоснусь с бессмертием. Чувство удовлетворения белым пламенем пылало в моем полном компромиссов мозгу. Итак, поехали на вечеринку!

Нашу хозяйку звали Реджина Нелсон, и она отнюдь не могла служить рекламой для разведенных. Прежняя блондинка стала ярко-рыжей и вся покрылась морщинами от разочарования в супружеской жизни и ежедневного пребывания на солнце.

— В свое время я знала Чарлзов в Южной Каролине, — заметила Реджина. — Это не ваши родственники, Бобби?

— К сожалению, нет. В Южной Каролине у меня нет родни.

— Ваша приятельница называет вас Том. А иногда говорит Гарри.

— Роберт Томас Гарри Чарлз, — представился я.

— Ваша приятельница потрясающая.

— Благодарю, Реджина.

— Если она вдруг покажется вам слишком красивой, позвоните мне.

Мне ужасно не понравился ее дом. Мебель пастельных тонов, кремовые ковры, обои в виде зарослей бамбука, возле которых не поставишь книжный шкаф. Много зеркал в вычурных золоченых рамах, но ни одной картины. По углам стояли, как гвардейцы у Букингемского дворца, высоченные напольные лампы, а бар занимал всю стену комнаты. Темное, с серебристым отливом зеркало служило фоном для бутылок на полках. Место, где стоял дом, называлось Коконат-Гроув, и раньше здесь было болото.

— Эд — ваш босс? — спросила Реджина.

— Да.

— Знаете, когда он только стал моим соседом, я думала, что он гомик.

— Эд вовсе на такого не похож, — сказал я.

— Вы бы удивились, увидев, что вылезает при стирке.

— Он что, ведет себя как извращенец?

— Ну, видите ли, он очень много внимания уделяет своему дому. Он то и дело приходит занять у меня полироль или пятновыводитель — правда, возможно, он хочет лучше со мной познакомиться.

Я понял, что не только хочу сегодня напиться, но и сумею это сделать. За спиной Реджины сквозь арку я видел телевизионную, эдакий кожаный колодец бордового цвета. Модена сидела одна перед телевизором со стаканом бурбона в руке.

А Реджина продолжала говорить:

— К Эду то и дело приходят какие-то кубинцы. Поздно вечером. Я слышала, что кубинцы все бисексуальны.

— Скорее дело в том, что они испытывают сильные чувства друг к другу.

— Бедняжка Эд! Это сразу заметно по его виду. Надо мне позаботиться о бедной погибшей душе.

Отклика с моей стороны это не требовало.

— Я с удовольствием пригласила Эда к себе на вечеринку, — сказала она, — и не возражаю, чтобы он привел с собой таких, как вы и ваша девушка, — пейте на здоровье: все ведь приходят сюда за этим, верно? «Просто трать, Реджи, зелененькие», — говорю я себе, но я и половины моих гостей не знаю. У людей развязываются языки, когда они заглатывают твое спиртное, а ты их даже не знаешь.

— Пойду-ка я налью себе, — сказал я.

Я никого тут не знал. В гостиной было человек пятьдесят — на мой взгляд, агенты по продаже недвижимости, спасатели на воде и девочки с пляжа, а также продавцы страховок и разведенки; глядя на них, я вдруг понял, что не один месяц живу во Флориде, а знаю в этом штате лишь тех, кто связан с ЦРУ. Отошедший от дел бизнесмен, заядлый игрок в гольф, принялся мне рассказывать о своей удачной игре, а я пил и думал о том, что у Хаббарда от Реджининой выпивки язык не развязывается.

Модена по-прежнему сидела одна. Ее согнутая спина и плечи заслоняли телевизор.

— Как там дела? — спросил я.

— Похоже, он все еще идет впереди, но полной уверенности уже нет, — ответила она.

На экране появилась фотография Джекки Кеннеди.

— Супруга кандидата, — объявили по телевизору, — ожидает ребенка. Если мистера Кеннеди изберут президентом, это будет первая супружеская пара, которая родит ребенка в Белом доме.

Фотографию сменило изображение штаб-квартиры Кеннеди в Нью-Йорке.

— Хорошо он проходит на Среднем Западе? — спросил я.

— Ш-ш, — прошипела Модена.

Я почувствовал ярость, схожую с той, какая бывала у отца. Модена даже не соизволила повернуться ко мне.

В углу гостиной стояли вместе Хант, помощник Ханта Бернард Баркер и Мануэль Артиме. Мне не хотелось общаться с ними, но не хотелось и говорить с кем-либо другим.

— Мы обсуждали слух, поступивший из весьма информированных источников, о том, что Советы собираются дать Кастро несколько «МиГов», — сказал Хант, когда я подошел. — Поставка должна произойти будущим летом.

— В таком случае, — сказал я, — мы должны первыми добраться до Гаваны.

Оба кубинца глубокомысленно кивнули.

В гостиной стоял такой гул голосов, что мы могли спокойно разговаривать, как если бы находились под покровом джунглей. Это доставляло особое удовольствие. Разговаривать здесь было безопаснее, чем в кафетерии «Зенита».

— А Кастро сумеет найти достаточно кубинских пилотов, которых можно посадить на такие машины? — осведомился Артиме. — Не такие уж у него большие военно-воздушные силы.

— Именно сейчас кубинские пилоты проходят в Чехословакии усиленную переподготовку на этих самых «МиГах», — сказал Хант.

— Вот сукин сын, — заметил Баркер.

Хант повернулся ко мне:

— А как идут выборы? Кеннеди по-прежнему впереди?

— Похоже, Никсон нагоняет его.

— Надеюсь, — сказал Хант. — Если Кеннеди победит, нам будет трудновато решить, кто же наш враг.

— Не намекаете же вы, дон Эдуардо, — заметил Баркер, — что в Америке может быть президент, который отвернется от нас? Ведь Кеннеди сказал же Никсону во время дебатов, что администрация Эйзенхауэра недостаточно проявила себя в отношении Кубы.

— Да, — согласился Хант, — я видел это упражнение в красноречии. Вы только представьте себе, чего это стоило Никсону. Дик Никсон, офицер, отвечавший за Кубу, вынужден был стоять перед телекамерами прикусив язык, в то время как Кеннеди изображал из себя человека, готового к решительным действиям.

— Так или иначе, — заметил Артиме, — Кастро уже давно должен был бы лежать в могиле.

— Я полагаю, что мог бы, — сказал Хант.

— Я бы сам убил Кастро, — сказал Артиме. — Я мог бы прикончить его пулей, ножом, удавкой, несколькими кристалликами в стакане…

Голос его действовал мне на нервы. Артиме был на редкость красивый, ладно скроенный, широкоплечий мужчина с густыми усами, но голос его резал мне слух. Это был голос человека, доводившего себя до предела, до исступления, и сейчас готового исступленно идти дальше. Фуэртес напрямик заявил: «Не люблю я его. Он распаляет аудиторию, читая сентиментальные стишки собственного сочинения. Доводит людей до белого каления. На вид — призовой борец, а на деле — сплошная лабуда».

«Сильно сказано».

«Мальчишкой он был совсем хиляк. В школе ребята любили похлопывать его по заду. И в определенном смысле это оставило на нем свой след».

«Я бы сказал, что он эту стадию перерос».

«Да, но заплатил немалую цену. Голос выдает, чего стоил ему переход в другое качество».

— Кастро не выжить, — говорил тем временем Артиме. — Если не в этом месяце, то в следующем он будет мертвецом. А если не умрет в следующем месяце, то сдохнет в будущем году. Такое зло не может существовать.

— Пью за это, — сказал Баркер.

И мы все отхлебнули из стакана.

В другом конце гостиной свернули ковер, и несколько человек стали пробовать новый танец. До слуха моего донеслись слова с пластинки: «Пошли твистовать». Мне показалось это диким. Какая-то молоденькая блондинка с прелестным загорелым телом громко требовала, чтобы еще раз поставили эту песню. Мне это было глубоко противно. У танцующих были такие напряженные, бессмысленно улыбающиеся лица. И они не держались друг за друга, а стояли порознь и извивались, словно занимались вращением бедер перед зеркалом, — и, на мой взгляд, это выглядело очень странно. Возможно, я перепил, хоть и не отдавал себе в этом отчета, но у меня было такое чувство, что я оберегаю страну, которую перестал понимать.

— Вы только посмотрите, как крутит бедрами эта блондинка, — заметил Хант с печальной кривой усмешкой превосходства.

— Да, — протянул я, — за такую работу ей можно поаплодировать.

Я произнес это без особого удовольствия, а Баркер громко расхохотался. Он был маленький, кряжистый, почти квадратный, с большой лысиной и поджатыми губами. Он служил полицейским в вооруженных силах Батисты.

— Дон Эдуардо считает, — сказал я, — что вы можете рассказать мне интересные вещи про Тото Барбаро.

— Тото Барбаро — дерьмо, — сказал Баркер.

— Какого рода mierda? — спросил я.

Это вызвало новый взрыв смеха. Когда смех стих, Баркер произнес:

— Он работает на одного гангстера в Тампе.

— Этот гангстер, случайно, не Сантос Траффиканте?

— Это вы сказали, не я, — произнес Баркер и жестом дал понять Ханту, что собирается уйти.

— У вас с Берни еще будет возможность поговорить, — сказал Хант. Артиме тоже ушел, и мы с Хантом отправились в бар за выпивкой.

— Твоя девушка чрезвычайно привлекательна, но уж больно застенчива, — заметил Хант.

— Да нет, она просто ужасающий сноб. Не желает знаться ни с кем из этих людей.

— Ну и мне эта вечеринка тоже не по нраву, — сказал Хант.

— А все-таки, что по-настоящему представляет собой Барбаро?

— Я сообщу тебе то, что мне известно, если Берни Баркер снова не появится.

Тут Модена выключила телевизор и подошла к нам.

— Поехали отсюда, — сказала она. — Они уже больше ничего не скажут про то, кто впереди, а до окончательных результатов еще не один час надо ждать.

Я сразу почувствовал, как изменилось настроение Ханта.

— В таком случае, — сказал он, — я, пожалуй, побуду здесь и выпью еще за Ричарда Никсона.

— Я могла бы догадаться, — заметила Модена. — Вы не похожи на человека, который стал бы голосовать за Джека Кеннеди.

— О, я ничего против него не имею, — возразил Хант. — Я даже встречался с Джеком Кеннеди на балу дебютанток в Бостоне.

— Какой он был тогда? — спросила Модена.

— Вот уж чего не могу сказать, — ответил Хант. — Он тогда, должно быть, перебрал, потому что в конце вечера сидел в углу в кресле и сладко спал. Признаюсь, я не увидел в этом мирно спавшем человеке намека на то, что он может стать кандидатом в президенты.

— Надеюсь, я не забуду ни ваших слов, ни вашей интонации, потому что я намерена пересказать это Джеку, — заявила Модена и, наклоном головы распростившись с Хантом, провела меня мимо нашей хозяйки Реджины и вывела в ночь.

— Господи, какой же ты сноб! — воскликнул я.

— Конечно, — сказала она. — Я не общалась бы с подобными людьми, живи они в Гранд-Рапидс.

32

Однако вечер на этом далеко не закончился.

— Этот человек, который разговаривал со мной под конец, — твой босс? — спросила Модена.

— Мы работаем вместе.

— Он не похож на фэбээровца.

— А он и не фэбээровец.

— Но ты же оттуда. Поэтому-то ты и со мной. Чтобы все выведать про Сэма Джанкану.

— Ты расстроена, потому что с выборами еще не ясно.

— Конечно, я расстроена. И пьяна. Но это ничего не меняет. Ты же хочешь побольше выведать про Джанкану.

— Вот уж совсем это меня не интересует. Сейчас все мои желания — курнуть марихуаны.

— Нет, — сказала она, — нет, пока все не прояснится с выборами. Заняться сейчас любовью было бы все равно что осквернить могилу.

— Похоже, ты это серьезно.

Она кивнула.

— Я ложусь спать, — объявил я.

— Нет, — сказала она, — ты останешься и будешь со мной следить за результатами.

— Что ж, — сказал я, — если не будем заниматься любовью, то я хотя бы покурю марихуану. Только так я готов наблюдать за ходом выборов.

— Не будем ссориться. Я тоже курну, но только для того, чтобы не отставать от тебя.

— Отлично, — сказал я, — но смотри не перевозбудись.

— Вот уж чего не будет, так не будет. А насчет Сэма Джанканы я тебе одно скажу: я не легла с ним в постель только из-за такого особого чувства.

— Может, опишешь мне свое особое чувство?

— Мне казалось, что, если я пойду на связь с Сэмом, Джек может проиграть выборы.

— И ты хочешь, чтобы я этому поверил?

— В серьезных делах люди должны держать обещания. А я говорила Джеку, что не стану спать с Сэмом.

— Неужели Джанкана так тебя привлекает?

— Конечно, привлекает. Это птица самого высокого полета.

В тот вечер мы поехали ко мне и накурились марихуаны. Около часу ночи аналитики ТВ сказали, что окончательные результаты выборов будут зависеть от хода голосования в Техасе, Пенсильвании, Мичигане и Иллинойсе. «Однако в данный момент, — произнес голос по телевизору, — похоже, что дело решит Иллинойс».

Модена глубокомысленно кивнула.

— Сэм сказал, что сделает Кеннеди победу.

— Я считал, что этим будет заниматься мэр Дэйли.

— Мэр Дэйли займется некоторыми районами Чикаго, а Сэм — всей остальной территорией. Негры, и итальянцы, и латиноамериканцы, и многие польские общины слушаются указаний людей Сэма. Вся западная сторона Чикаго в его руках.

— Это тебе Сэм сказал?

— Конечно, нет. Он со мной о таких вещах не говорит.

— Тогда откуда же ты это знаешь?

— Все это мне объяснил Уолтер. Уолтер работал в чикагском офисе «Истерн». Персонал авиалиний должен знать такие вещи, чтобы ладить с местными профсоюзами.

— Ты по-прежнему встречаешься с Уолтером?

— Нет, — ответила Модена, — с тех пор как я стала встречаться снова с Джеком.

— А в общем, это не имеет значения, — сказал я, — я знаю, что ты получаешь от меня куда больше, чем он когда-либо сможет тебе дать.

— Почему ты так в этом уверен?

— А зачем бы ты иначе стала терять на меня время?

— Потому что я пытаюсь решить, способна ли я на замужество, а ты мог бы оказаться вполне подходящей кандидатурой, если бы я решила осесть.

— А ты хочешь выйти замуж? — спросил я.

— Только не за тебя.

— Почему же?

— Если ты не самый бедный из моих знакомых, то уж, безусловно, самый тягомотный.

Мы оба расхохотались. Когда мы успокоились, я спросил:

— Ты в самом деле хочешь, чтобы Кеннеди победил?

— Конечно. Неужели ты думаешь, мне приятно считать себя любовницей провалившегося кандидата в президенты?

— А чем лучше быть куртизанкой короля?

— Что за глупости. Я вовсе не куртизанка.

Помнится, меня это почему-то развеселило.

— Как я подозреваю, ты действительно лелеешь надежду, что он разведется с женой и женится на тебе. Ты уже видишь себя Первой леди?

— Перестань безобразничать.

— Дело ведь может и до этого дойти. Первая леди или куртизанка.

— Я не заглядываю вперед.

— А ты и не можешь. Его жена беременна, и завтра они оба будут на телевидении.

— Я прежде не замечала, что ты такой жестокий.

— Это потому, что я вынужден любоваться твоим затылком, пока ты сидишь, уткнувшись в телевизор, и ждешь, когда другой мужчина появится на экране. Его и в комнате-то даже нет.

Голос телеаналитика произнес: «Похоже, что Техас склоняется в пользу Кеннеди. Возможно, решение баллотироваться с Линдоном Джонсоном дает свои плоды».

— Видишь, как мудро он поступил, — сказала Модена, — когда выбрал этого жуткого человека — Джонсона.

— Мне на это наплевать. Меня злит, что я вынужден смотреть на твой затылок. Я хочу еще курнуть марихуаны и потрахаться.

— Я немножко съехала с катушек, и виноват в этом ты.

— Это сказывается марихуана.

— Нет. Это потому, что сегодня творится история и я хочу быть частью ее. А не могу.

— Ни один из нас не играет в этом никакой роли, — сказал я.

— А я играю. Безусловно, играю… И перестань меня донимать.

— Послушай, ты что же, не знаешь, сколько подружек у Джека Кеннеди?

— Мне наплевать.

— Да у него по девочке в каждом порту.

— Откуда тебе это известно?

— Очевидно, известно. — Недавно Проститутка прислал мне список, составленный ФБР.

— Почему ты не говоришь мне, откуда ты это знаешь?

— Может, я видел парочку отчетов.

— И я там есть?

И она расхохоталась, увидев выражение моего лица, а я понял, что ее преданность Джону Фицджералду Кеннеди превратилась в ярость и теперь ей доставляла удовольствие мысль, что она стала предметом внимания незнакомцев, читавших о ее похождениях в отчетах. Мне пришло в голову, что она, наверное, не раздумывая раздевалась возле незашторенного окна.

— Не возражаешь, — перевела она разговор, — если мы обсудим Сэма? Он презабавный тип.

— Вот уж мне он никак не кажется забавным.

— Да нет, он именно такой. И под настроение так и сыплет непристойностями. Выходит презабавно.

— То есть?

— Дай-ка мне еще затянуться. — Она сунула в рот мою закрутку. — Любит поговорить о сексе. И, как и ты, хочет знать, насколько Джек силен в этом деле.

— И ты ему рассказывала?

— Соврала. Я изобразила Джека похожим на тебя, сказала, что он может быть очень внимательным.

— А на самом деле он не такой?

— Конечно, нет. Он слишком много работает и слишком устает. Джеку нужна женщина, которая всецело посвятила бы себя ему.

— В каком смысле?

— Ну, ты знаешь, в каком.

Я почувствовал, что действительно знаю.

— И что на это сказал Сэм? — спросил я.

Она перевела взгляд с телевизора на меня. В ее лице не было ни грана раскаяния, и в то же время она была необычайно хороша.

— Сэм сказал: «Детка, если я когда-нибудь приткнусь губами к твоему умм-умм, гарантирую, ты уже никогда не захочешь ничего другого».

— Ну ты меня и сразила. Сэм так сказал?

— Да, — подтвердила она.

— Тебя это соблазняет?

— Сэм хочет всю меня, до последней ложбинки. Разве такому можно отказать?

— А разве я не хочу всю тебя?

— Да, — сказала она, — хочешь. И вовсю стараешься получить. И в конце-то концов, почему бы не удовлетворить это твое желание?

И она рассмеялась не без горечи. Около трех часов ночи по телевидению объявили: «До сих пор не поступило никаких заявлений от Никсона. Однако Иллинойс явно встает на сторону Кеннеди, и, учитывая победу в Техасе плюс сообщения из Пенсильвании и Мичигана, похоже, что демократы выигрывают, это позволяет нам выйти из эфира с твердой уверенностью, что Джон Фицджералд Кеннеди победил на выборах».

Модена издала победный клич и выключила приемник.

— Я знаю, что он скажет утром, — наконец произнесла она.

— И что же он скажет?

— «Мы с супругой готовимся принять на себя обязанности новой администрации и пополнить семью ребенком».

— Откуда ты это знаешь? — спросил я.

— Может, он репетировал это со мной. Он ведь дьявол.

— Ну, все мы дьяволы.

Она наградила меня страстным долгим поцелуем, после чего мы занялись любовью, и я хотел ее всю, до последней ложбинки. В конце концов, почему бы и нет?

33

25 ноября 1960 года

Сын!

Я все откладывал писать тебе, но в штаб-квартире после выборов тихо — сидим и ждем, что будет с нами.

В День благодарения на меня напала хандра. Думал о Мэри, моей сладкой женушке-ките, которую навсегда потерял. Она собирается выйти замуж за маленького япошку-бизнесмена, у которого, по-видимому, столько золота, что можно было бы накрыть территорию штата Канзас, а я всего лишь бывший муж, один из двух выброшенных на берег китов, в высшей степени элегически настроенный. На прошлой неделе умер Кларк Гейбл, и я, к собственному удивлению, обнаружил, что всегда чувствовал большое сродство с этим человеком.

Теперь постарайся понять. Я, право же, совсем не знаю Кларка Гейбла, а прошлым летом даже завидовал ему. Вот ведь счастливчик: снимается с Мэрилин Монро. Знаешь, сын, если бы в нашей стране выбирали в президенты женщину, с которой ты больше всего на свете хотел бы провести ночь, разве эта юная леди не выиграла бы? Так вот да, я завидовал Гейблу. А теперь он мертв. Возможно, Мэрилин заставляла его старое сердце слишком часто взбираться в гору и падать с нее. И я обнаружил, что оплакиваю Гейбла, хотя ни хрена не знаю об этом малом. Но так или иначе, актеры завораживают меня. Их труд в определенном смысле близок нашему, и однако же они совсем на нас не похожи. Я не много общался с актерами, но обычно они разочаровывали меня. В них нет нашего стержня — целенаправленности. А не имея стержня, актер, пытаясь стать кем-то другим, вынужден за это расплачиваться. Во всяком случае, такова моя концепция. И все равно я любил этого малого, Гейбла. Трудно объяснить вам, циничной молодежи, какое мы, люди старшего поколения, чувствуем сродство с кинозвездами его уровня. Во время Второй мировой войны я иногда мысленно разговаривал с ним. Особенно после того, как мне удалось что-то провернуть. «А ты бы сумел провести так дело, Кларк?» — спрашивал я его. Кто знает, что порождает такие беседы? В любом случае все это глупости.

Подозреваю, что мое смятенное состояние ума все еще объясняется провалом в Лас-Вегасе 31 октября. На мне это тяжело сказалось. Три вопроса не дают мне покоя. Первый: произошло ли это по воле рока? Второй: не вставил ли Джанкана палки в колеса? И третий: ведает ли об этом ФБР? Ответов у нас нет, но мне, безусловно, приходится расплачиваться. Во-первых, рок. Мои коллеги могут теперь прийти к выводу, что Кэл Хаббард притягивает несчастье. Во-вторых, Кэл Хаббард поступил крайне непродуманно, остановив свой выбор на такой шпане, как Дж. Я склонен с этим согласиться, хотя я всего лишь унаследовал этого типа от Мэю, который отобрал его. Однако все «но» и все «тем не менее» в нашей работе отметаются. Просто прими на себя вину. Так оно быстрее и спокойнее.

Теперь самое худшее — третье. Что, если ФБР с самого начала следило за этим делом? Последний провал заморозил всю нашу деятельность.

В результате меня, несомненно, холодно принимают у Аллена, у Биссела и в окружении Бориса. Мы все понимаем, что, если случится худшее, выносить помои придется мне. Мы должны выгородить Аллена. Я не возражаю, и требовать такое от сотрудника разумно, но когда знаешь об этом заранее, все добрые чувства куда-то исчезают.

Дело не так скверно, чтобы я не сумел с этим справиться, но если, Рик, у мужчин существует климакс, то мне стоит обратиться к врачам. У меня ощущение, что надо мной навис рок, и это влияет на присущий мне оптимизм в выполнении смелых проектов.

Ну хватит, перейдем к более интересным материям. Несмотря на мою близость к вылету, до старика все же кое-что доходит. Аллен Даллес и наш новоизбранный президент Джон Ф. Кеннеди имели дружескую беседу в Палм-Бич 17 ноября. Хотя Майами находится всего в 60 милях оттуда, могу поспорить, что до тебя ничего не дошло, а мы тут кое-что услышали. Аллен вернулся без выигрыша. Насколько я слышал, Кеннеди высказал несколько сомнений по поводу предстоящего удара по Кубе и повел разговор о демобилизации Бригады. Аллен ответил, как голландский дядюшка: «Неужели, господин избранный президент, вы действительно готовы объявить этим достойным молодым кубинцам, что они должны быть распущены вопреки их воле? А ведь они просят, рискуя собственной жизнью, лишь о том, чтобы им дали возможность восстановить демократию в своей стране».

Кеннеди оказался на высоте. Он не захлопал крыльями. Выслушал Аллена и повторил свое. Сказал, что в принципе готов пойти на такое, но должен подчеркнуть: никаких следов участия Соединенных Штатов в этой акции не должно быть. Открыто агрессивные действия против Кубы могут вызвать угрозы со стороны Советов.

«Добавлю следующее, — сказал Кеннеди, — если наше вмешательство в дела Кубы станет известно, мы, конечно, обязаны будем одержать там победу».

«Всецело с этим согласен», — сказал Аллен.

«Ну а если, мистер Аллен, мы так уж хотим выиграть, — сказал Кеннеди, — зачем пускать в ход Бригаду? Если требуется масштабная военная операция, при чем тут ЦРУ?»

Этим он загнал Даллеса в угол. Так что Аллен вернулся от Кеннеди с весьма ограниченным «зеленым светом». Никакого явного американского вмешательства. Словом, высадка отложена на два-три месяца. Пока Кеннеди официально вступит в должность и его администрация начнет функционировать, уже настанет весна 1961 года.

А за это время в Бригаде может начаться брожение. Я бы назвал это бросанием монеты на счастье. Ведь если дисциплина в Бригаде не удержится, они могут перебить друг друга в Гватемале. Нам предстоят интересные времена.

Твой невезучий

Галифакс.

34

СЕРИЯ: Джей/39,354,824

КАНАЛ СВЯЗИ: ЛИНИЯ УПЫРЬ-СПЕЦШУНТ

ПОЛУЧАТЕЛЬ: УПЫРЬ-А

ОТПРАВИТЕЛЬ: ФИЛД, 20 ДЕКАБРЯ, 1960, 10.11

ТЕМА: БЕСПЕЧНЫЙ

С сожалением вынужден информировать, что Филд потерял доступ к СИНЕЙ БОРОДЕ. Катализом явились буддисты.

Сообщаю, что 19 декабря СИНЯЯ БОРОДА вернулась в «Фонтенбло» одна после посещения магазинов с РАПУНЦЕЛОМ. В вестибюле стояли двое мужчин в фетровых шляпах. Через минуту после того, как СИНЯЯ БОРОДА вошла в свой номер, ей позвонил портье. Ее хотят видеть мистер Макс и мистер Роуз. Они из ФБР. Она, конечно, может им не открывать, сказал клерк, но, возможно, не следует откладывать, потому что они вернутся.

Она согласилась встретиться с Маком и Роузом. Их интересуют, сообщили они ей, ее отношения с РАПУНЦЕЛОМ. Она утверждает, что не сказала им ничего. Позже в разговоре с Филдом сказала, что вопросы ей задавали «пренеприятные». К сожалению, эта история подогрела ее сомнения в отношении Филда. Она обвинила его в сговоре с Максом и Роузом. И заявила, что не желает его больше видеть.

Произошло это вчера вечером. По мнению Филда, их отношения закончились. Для прикрытия не осталось места.

Если новая ситуация продержится в таком виде весь будущий месяц, нужен завершающий отчет?

ФИЛД.

Проститутка едва ли удовлетворится таким сообщением, но его огорчение по поводу потери Синей Бороды перекроет досаду по поводу отсутствия подробностей.

Я бы мог сообщить ему куда больше. За тот час, что я провел с Моденой, все, что говорили Макс и Роуз, было повторено. Она позвонила мне в «Зенит» вскоре после того, как они ушли, и была очень спокойна, так спокойна, что я почувствовал, как под спокойствием нарастает ее истерия.

— У меня были визитеры. — сказала она, — и ты их, по всей вероятности, знаешь. Можешь приехать до того, как я напьюсь?

Как только я приехал, она принялась описывать мне встречу.

Первый заговорил Макс. Он был высокий и плотный.

— Вы Модена Мэрфи?

— Да.

— Вы в дружеских отношениях с Сэмом Джанканой?

— Кто это?

— Он также известен под именем Сэм Голд.

— Я его не знаю.

— А как насчет Сэма Флада?

Поскольку она ответила не сразу, он повторил:

— Как насчет Сэма Флада?

— Его я знаю.

— Это все тот же человек — Сэм Джанкана.

— Хорошо. Так в чем дело?

— Вам было бы интересно узнать, как Сэм Джанкана добывает средства к существованию?

— Я об этом понятия не имею.

— Он входит в десятку самых опасных разыскиваемых в Америке преступников.

— Так почему же вы его не задержите?

— Мы это и сделаем, — сказал фэбээровец по имени Роуз. Он был среднего роста, тощий, с острыми зубами. — Арестуем, как только будем к этому готовы. А пока нам нужна ваша помощь.

— Я не знаю ничего такого, что могло бы вам помочь, — сказала Модена. И увидела, как ехидно усмехнулся Макс.

— А вы принимаете подарки от Сэма? — спросил он.

— Если они к случаю и не слишком дорогие.

— А вы знаете, что у него в Лас-Вегасе есть пупсик?

— То есть?

— То есть девчонка, которая за свои услуги берет деньги, — сказал Макс. — Мистер Джанкана когда-нибудь давал вам зелененькие?

— Что-что?

— Деньги. Давал он вам деньги?

— Вы что, и меня считаете пупсиком?

— Разве не он платит за ваш номер в отеле?

— Не пора ли вам уйти?

— Только кивните, — сказал Роуз. — Вы не знакомы с Джонни Розелли, нет? А с Сантосом Траффиканте, нет? А с Тони Аккардо, известным также как Тони Тунец? Вы не встречали таких личностей, как Дрянцо, Колеса, Базука, Тони Титька?

— Не припомню. Я ведь многих встречаю.

— Никогда не встречали Тони Титьку? — переспросил Роуз. — Настоящий мужчина.

— Мне плевать, какой он. Я прошу вас уйти.

— А на что вы существуете? — спросил Макс.

— Я стюардесса.

Макс заглянул в бумажник.

— Вы платите за это жилье восемьсот долларов в месяц?

— Да.

— И мистер Джанкана никогда ничего вам не подбрасывал?

— Я уже два раза просила вас уйти.

— В этой комнате сейчас довольно много пакетов. Это подарки?

— Подарки на Рождество.

— От Джанканы?

— Два-три от него.

— Может, скажете мне, что он вам подарил?

— А вы, может, не станете лезть в чужие дела?

— Если получаете деньги или ценные подарки от Джанканы, который является преступником, это уже становится моим делом, — сказал Макс.

— Зачем такой женщине, как вы, которая, по вашим словам, сама себя содержит, связываться с грязным бандитом? — спросил Роуз.

— Я сейчас позвоню портье и попрошу местного охранника вышвырнуть вас вон.

Макс улыбнулся. И Роуз улыбнулся.

— Я попрошу их вывести вас из моего номера. Это же не ваш отель.

— Мы уходим, — сказал Макс, — но я гарантирую вам, мисс Мэрфи, что мы вернемся. А вы пока подумайте, какую дополнительную информацию могли бы нам дать.

— Да, — подтвердил Роуз, — вы нас еще увидите. — И улыбнулся. — Держитесь от греха подальше, Модена.

Как только они ушли, она позвонила Джанкане.

— Поостерегись, лапочка, — сказал Сэм, когда она стала ему все выкладывать, — телефончик у тебя может быть подпален.

— Ты можешь приехать? — спросила она.

— Это будет плохо для тебя.

— Сэм, что мне надо было им говорить?

— Ты все сказала правильно. Они хотели тебя подловить. На дохлую вонючую рыбу. Они не могут накласть, не пососав собственных ног. Они бы и задницу себе лизнули, если б смогли до нее добраться. Это на случай, если вы меня слушаете, мерзавцы!

— Сэм!

— Любимая, если эти сукины сыны снова заявятся, скажи им, что я добуду для Эдгара Гувера и Клайда Толсона места в первый ряд витрины универмага «Мейси». Идут большие перемены, вы, мешки с дерьмом! Модена, ты — королева и чиста как снег!

На этом он повесил трубку. Она сказала, что он говорил не столько для ушей ФБР, сколько для нее, но она никогда еще не слышала, чтобы он был так взволнован.

Окончив свой рассказ, она спросила:

— Ты из них?

— Из кого «из них»?

— Из компании Макса и Роуза?

— Я просто не могу поверить, что слышу от тебя такое.

— Ты с ними в сговоре. Я это знаю. В наших с тобой отношениях что-то всегда было не так.

— Если ты так считаешь, зачем же мне все это рассказывала?

— Потому что все их вопросы стучат в моей голове.

— Этому я могу поверить.

— А кроме того, они ведь все равно тебе доложат. — Она засмеялась. — Я точно знаю: ты из ФБР.

— Чем я могу убедить тебя, что это не так?

— В таком случае на кого ты работаешь? Скажи.

— Почему бы тебе не использовать свое воображение? Или его у тебя маловато?

Это была роковая фраза.

— Убирайся, — сказала она.

— Пожалуй, я так и поступлю.

— Я знала, что долго это не продлится, — сказала она, — но не знала, что конец так близок.

— Ну, ты сама нашла способ покончить со мной.

— Думаю, что да.

— И я так думаю.

К собственному удивлению, я был зол не меньше Модены.

— И не пытайся мне звонить, — сказала она.

— Едва ли я стану это делать.

— Господи, до чего же ты мне противен! Эдакий нудный петух.

Закрывая за собой дверь, я был странно спокоен. Я понятия не имел, увижу ли ее снова через день, через год или не увижу никогда, но в тот момент это не имело для меня значения. Со мной произошло то, что Киттредж называла «сменой караула». Если в нашей психике есть парламент, то он только что проголосовал против партии власти. Я считал, что мы с Моденой если и столкнемся, то не скоро. «Нудный петух» назвала она меня. Ее отец, наверно, был тем дурным колесом, которое потащило все в кювет.

35

Всю следующую неделю я страдал. Значительная часть меня не желала больше мириться ни с периодическими изменами, ни с ограниченным умом Модены, тем не менее тоска по ней нападала на меня в самое неожиданное время. Я уже больше не мог войти в ресторан рука об руку с этой красавицей.

Однако демаркационная линия все же существовала. Я не хотел, чтобы она дала о себе знать. Я даже устал гордиться тем, что она со мной, поскольку это вытесняло все остальное. Мне казалось важным снова посвятить себя работе. Ведь в ближайшие месяцы будет твориться история. Все сомнения на этот счет были отброшены телеграммой от Проститутки, которая пришла через две недели после моей телеграммы ему.

СЕРИЯ: 1/39,268,469

КАНАЛ СВЯЗИ: ЗЕНИТ — ОТКРЫТАЯ СВЯЗЬ

ПОЛУЧАТЕЛЬ: РОБЕРТ ЧАРЛЗ

ОТПРАВИТЕЛЬ: ГЛОСТЕР, 3 ЯНВАРЯ, 1961, 10.23

ТЕМА: ЭФФЕКТИВНОСТЬ

Похоже, девушки говорят с подругами откровеннее, чем с приятелями. Вскоре увидимся.

ГЛОСТЕР.

В первой половине января пришло еще одно длинное письмо от моего отца. Я не мог не восхититься его способностью находить лекарства от подавленного состояния.

12 января 1961 года

Сын!

Берегись меланхолии, издавна присущей Хаббардам. Я был сильно потрясен, прочитав вчера, что 10 января умер Дэшилл Хэмметт [167]. Когда я открыл газету с этим известием, по радио играли эту жуткую новую песенку «Пошли твистовать». Я тотчас позвонил Лиллиан Хелман, чтобы выразить свое соболезнование, — мы не разговаривали с ней лет десять, но, по-моему, она была рада услышать мой голос. Не знаю, говорил ли я тебе, но Лиллиан тоже мой давний друг. Признаю всю странность нашей дружбы, но в те дни, когда мы выпивали с Хэмметтом, до Лиллиан дошел слух, что я из «шито-крыто». Это ее ничуть не смутило. Я не из тех, кто целуется, а потом болтает об этом, тем не менее скажу, что руки мисс Хелман так и тянулись к этому тогда молодому мясу и костям. Некоторые знакомые мне казановы называли это «зовом охотничьих рогов»: ищите добрую христианку. Передам-ка я тебе, сын, рецепт от испещренного боевыми шрамами отца: найди себе еврейскую девушку с сильным характером и ярко выраженными левацкими взглядами. Для таких, как я, лучше подобных дамочек ничего быть не может.

Я тебе рассказываю эти школьные истории, чтобы объяснить природу дружбы с Хэмметтом. Он знал о моем романе с Лиллиан. По-моему, даже одобрял его. Это был самый заядлый коммунист, какого мне пришлось видеть. Дело в том, что Лиллиан по-прежнему обожала Хэмметта, но он допился до того, что уже давно утратил всякую способность к супружеским отношениям. Ну и коль скоро должны были появиться другие мужчины, так как Лиллиан — женщина неуемных аппетитов (я называл ее Екатериной Великой, что ей очень нравилось), Дэш не возражал участвовать в отборе. Он был всецело за наш роман. Однако я никогда не обманывался. Любила-то она Дэшилла. Он был бессмертен. Не как Бог, а как высохший серебристый ангел, кусок дерева, выброшенный волной на берег вечности. Трудно поверить, что его нет с нами.

Я уважал его не только как писателя, но и как человека. Он никогда не пытался вытрясти из меня литературный материал. Думаю, он с почтением относился к тому, что мы работаем под колпаком. Такое у меня впечатление, что, выпивая со мной, он достаточно поднабрался сложностей нашей закодированной работы, так что, если бы захотел, вполне мог поместить меня в свою книгу. Классный был джентльмен, и вот его нет.

Как тебе известно из моего последнего письма, меня «посадили в холодильник». По-моему, самый большой холод был около 18 декабря. Это, безусловно, испортило мне все Рождество. Но, так или иначе, мы все находились под колпаком. Восемнадцатого декабря Даллес и его любимчик, заместитель генерального директора Кейбелл, пригласили Барнса, Биссела и меня, а также офицеров, руководящих проектом, для того, чтобы обсудить кубинскую ситуацию в свете прихода Кеннеди к власти. Аллен хотел просмотреть все наши просчеты и все, в чем мы были правы, с тем, чтобы подготовиться к критике.

Последовало немало весьма удручающих сообщений. Слишком много наших сетей пришлось сворачивать. И наши попытки парашютирования были отменены. Мы использовали бывших пилотов коммерческих авиалиний «Эр Кубана», а эти парни не умеют подвести самолет к нужной точке. Они так долго летали между Майами и Гаваной, ведя машины с помощью радара, что утратили способность точечной ориентировки. Всякий раз пролетали мимо цели. Собственно, единственное точное сбрасывание произошло в тот провальный раз, когда в дело вмешался его высочество генерал Кейбелл.

Мы переправляли оружие одной группе, и Кейбелл пожелал узнать, насколько загружен самолет. Ему ответили: на одну десятую вместимости. «Это расточительство! — воскликнул Кейбелл. — Как можно посылать самолет на девять десятых пустой! Загрузите его рисом и бобами. Наша кубинская команда наверняка сумеет это использовать».

Сбрасывание должно было произойти точно в указанном месте. И получателей было слишком мало, чтобы принять груз.

«Я не желаю об этом слышать, — заявил Кейбелл. — Предупредите их заранее».

Давид Филлипс, один из наших латиноамериканских сотрудников, сказал Кейбеллу: «Генерал, я провел четыре из последних шести лет на Кубе. Рис и бобы там национальная еда. И уверяю вас, недостатка в них нет».

Кейбелл ответил: «Когда-нибудь слышал о Комиссии по ассигнованиям? Я не собираюсь отправляться в Капитолий и объяснять какому-то конгрессмену, почему мы послали самолет на девять десятых пустой. Так что загрузите рис и бобы».

Это была та единственная ночь, сын, когда наш самолет прилетел точно к цели. По радио пришло сообщение, свидетельствовавшее о таком возмущении, что оно даже было составлено по-английски: СУКИН ТЫ СЫН, НАС ЧУТЬ НЕ УБИЛО МЕШКАМИ С РИСОМ. ВЫ ТАМ ЧТО, РЕХНУЛИСЬ?

Мы все постарались, чтобы Аллен Даллес получил копию. Он вынужден держать Кейбелла в качестве своего Номера Два, так как это четырехзвездный генерал военно-воздушных сил, и Пентагон поэтому меньше к нам придирается. В приличном обществе генерала теперь называют не иначе как Рисово-Бобовый Кейбелл.

Подбавить еще дурных новостей? Морские операции проходят не менее ужасно. Береговая охрана Кастро может похвастаться высоким процентом попадания. Похоже, что их разведка заранее знает многие места нашей высадки на Кубе. Я пытаюсь добыть плавучую базу, которая могла бы оперировать в трех милях от кубинских территориальных вод. Мы могли бы оборудовать ее радаром. И тогда можно было бы посылать маленькие суденышки на берег, когда радар показывал бы, что он чист. Проблема состоит в том, чтобы быстро подготовить такое большое судно.

Теперь о первостепенных новостях. Решено, что основные силы вторжения, к твоему сведению — а я сообщаю это тебе под строжайшей тайной, — решено высадить в Тринидаде. Этот маленький городок находится на южном побережье, между Сьенфуэгосом и Сьего-де-Авила. Идеальное местоположение. Неподалеку есть горы, где можно укрыться, если дела пойдут плохо, и в то же время достаточно близко находятся две провинциальные столицы, которые при удаче можно захватить в первые два дня. Главное же: Куба в этом месте узкая, не больше семидесяти миль в ширину. Мы могли бы довольно быстро перерезать страну пополам.

Еще немножко сплетен, которые не следует повторять. В глубоком тайнике у нас запрятана одна штука. Она называется ЗедР/ОРУЖИЕ, и мне жаль, что мы не имели ее до того, как приступить к выполнению проектов Мэю. Биссел попросил Хелмса запустить это в производство, и Хелмс тотчас обратился за консультацией к твоему крестному. Кого же сэр Хью назначил отвечать за новое оружие, как не Билла Харви! Поразительно, принимая во внимание их давнюю вражду.

На данный момент кончаю. У меня сегодня выдался свободный вечер, которого я очень ждал, так что вернусь к продолжению письма завтра.

Пятница, тринадцатое

Отличный был вчера вечер. Аллену пришло в голову — Господи, до чего же я люблю этого человека, когда он в ударе, — пригласить всех новых «шишек» Кеннеди и ряд наших людей на вечер в клуб «Алиби». Он хотел убедить новую верхушку в Вашингтоне дать «зеленый свет» Кубинской операции, и, по-моему, нам это удалось. Должен сказать, клуб «Алиби» был идеальным местом для такой встречи, такой же древний, как клуб «Сомерсет» в Бостоне. В рамках на стенах висели старые меню, и мартини было отличное. Это расслабило молодую кеннедиевскую поросль, а двое-трое из них были совсем молоденькие. И, должен сказать, на редкость смекалистые, с необычайно развитым чутьем на то, откуда можно получить информацию. Смекалистые молодые джентльмены из высших слоев юриспруденции, но с хорошо развитым инстинктом. С другой стороны, они еще, безусловно, не научились плавать. При всем моем уважении к древней крови, текущей в жилах твоей матери, они напомнили мне членов содружества «Фи Бета Каппа» (еврейского), пришедших на выпускной вечер.

Был там и контингент последователей Кеннеди — ирландского мафиози, не менее подозрительных, чем монахи ФБР, крепких как кремень и готовых в любой момент применить оружие. Однако и они достаточно невежественны и еще плохо плавают. Словом, этот междусобойчик был хорошей идеей. Биссел выступил с отличной речью в своем позолоченном архиепископском стиле. Изобразил из себя шута шутов. Вытянул свой длинный палец, ткнул себя в грудь и сказал: «Смотрите хорошенько на меня. Я тот, кто в этой организации пожирает акул». Это произвело свое впечатление. Почтенный священнослужитель кощунствует. А тем самым мы всего-навсего хотели сказать: «Вы только дайте нам задание, братцы, и мы его выполним. Мы не боимся ответственности. Мы идем на большой риск. Хотите сдвинуть горы — позовите нас». Так и видно было, как люди Кеннеди проникаются достоинствами Биссела: школа Гротон, Йельский университет, доктор экономики и пожиратель акул. Ой, он ведь даже преподавал в Массачусетском технологическом институте!

Должен сказать, мы их накормили неплохими россказнями. Как украсть страну вроде Гватемалы с помощью трехсот человек. Принадлежность к плащу и шпаге должна считаться второй древнейшей профессией, сказал им Аллен. Вообще в ходе вечера было произнесено много первоклассных тостов. Затем Аллен обратился ко мне. Черт бы его побрал, очки его так и сверкали, когда он недвусмысленно призвал меня рассказать о моих похождениях с секретаршами. В 1947 году, в случае если ты этого не знаешь, я сумел собрать кучу информации о планах кабинета министров Трумэна, так как сумел узнать (в библейском смысле слова) нескольких девушек из высокой канцелярии. Вчера, начиная свой рассказ, я предупредил: «Конечно, мы такого теперь не практикуем». Людям Кеннеди это очень понравилось. Мне кажется, Аллен хотел дать понять, что мы — самая подходящая организация для «чертика из табакерки», нашего импульсивного, только что избранного президента.

Однако он решил не застревать в департаменте легенд в качестве еще одного каскадера и перешел к достаточно остроумному описанию того, какие интересные перспективы открываются для содружества Белого дома и ЦРУ, поскольку все мы являемся поклонниками творчества Иэна Флеминга. Высоко поднял бокал и предложил выпить за доброго старого Иэна Флеминга. Кто-то все же пробормотал: «Его романы — такая дрянь!» (мне так и показалось, что обладателем этого молодого голоса был ты), и я добавил: «Иэн Флеминг — живописатель нашей эпохи» При этом наша команда во главе с Даллесом — Биссел, Монтегю, Барнс, Хелмс и я — подумали об игрушках, похожих на те, какие описывает Флеминг и которые вышли из стен нашей Технической службы, вроде депиляционного средства, удалившего бороду Фиделя в 1959 году, когда он приезжал в ООН. В плане эффективности это был чистой воды треп выпускника Дартмута, но кое-кто из наших знал, что я претендую на большее, а потому можно было и похохотать. Главное: мы внушили им некоторые идеи. Они поняли, что мы — обезьяны, умеющие делать в своей клетке не меньше трюков, чем они. Мы дали им понять, что, если они хотят получить быстрый ответ на сложный вопрос, обращаться надо в ЦРУ. А не — повторяю — в Госдеп.

По мере того как шел вечер, лицо у Дина Раска вытягивалось все больше и больше. По-моему, он первым почувствовал, какое великолепное театральное представление может поставить Аллен на тему «Давайте заводить новых друзей в переходный период». У Раска вид человека, страдающего запорами. Наверно, тратит добрых полчаса каждое утро, чтобы освободиться.

Словом, сейчас я опять в деле. А это и необходимо для поднятия духа.

Твой добрый батюшка, крупно везучий

Галифакс.

P.S. Покончив с самовосхвалениями, не могу не упомянуть, что меня беспокоит РЕЗЕРВИСТ. БОНАНЦА должен был выследить движение денег, которые наверняка оставил РЕЗЕРВИСТ в банках Майами, если он подкуплен, как я подозреваю.

36

В Монтевидео, после того как Киттредж прекратила со мной переписку, я чаще встречался с Хантом и теперь, лишившись Модены, взял за обыкновение раза два в неделю ужинать с ним. История повторялась. Настроение Ховарда было близко к моему. Дороти находилась в Вашингтоне, каждый вечер звонила по телефону и говорила преимущественно о матери, которая лежала в больнице с неизлечимым раком. В дополнение ко всему светская жизнь Ховарда, которая имела для него такое значение, еле теплилась. Имя его еще продолжало мелькать в светской хронике, описывающей приемы в Палм-Бич, но он уже не въезжал в смокинге в распахнутые ворота — королевские пальмы и деревья поинсиана, украшающие большие поместья; выложенные кафелем бассейны, каменные вазы и балюстрады дворцов Палм-Бич отошли для него в прошлое, — он больше не бродил по дорожкам среди жасминов и бугенвиллей и не танцевал лихо на мраморных полах. Он больше не сидел днем в «Хай-эли», глядя на розовых фламинго, вышагивающих по зеленой лужайке, — нет, Ховард сидел за рабочим столом в Майами, и запахи олеандров и азалий не достигали закутков «Зенита». Ховард находился на той стадии своей карьеры, когда успех мог поднять его до генеральского звания, а провал — положить конец всем его амбициям.

Ховард, безусловно, не давал себе роздыху. По своим политическим взглядам, как он выражался, Ховард был «правее Ричарда Никсона», тем не менее не вступал в полемику с кубинцами, чьи взгляды были левее его. Когда Барбаро или Аранхо спрашивали, какую идеологическую позицию он занимает, Ховард отвечал: «Это не имеет значения, я здесь, чтобы смазывать колеса механизма».

И он выполнял свои обязанности не за страх, а за совесть. Хотя Мануэль Артиме был единственным членом фронта, с которым Хант был близок по своим философским взглядам, тем не менее он все делал, чтобы фронт не распался. Наблюдая Ханта в деле, я понял, что политикой движет не идеология, а чувство собственности. Фронт был в кармане у Ханта, и я вскоре обнаружил, что это имеет решающее значение.

Обнаружил я также, что не только научился терпеть Тото Барбаро, но готов его защищать. Следует сказать, мне не требовалось подсказки отца, чтобы нацелить Шеви Фуэртеса на проверку банковских счетов Барбаро, и это принесло свои результаты. Шеви удалось выследить большие перемещения денег по банковским счетам Барбаро, и инстинкт не подвел Кэла: след поступлений и снятия денег со счетов стал указывать на майамскую лотерею, выигрышный номер в которой совпадал с котировкой кубинского песо. Среди эмигрантского сообщества преобладал слух, что эти цифры определяются в Гаване, с тем чтобы Траффиканте, заправлявший лотереей, мог заранее знать выигрышные номера, — недаром часть его доходов шла на оплату флоридских операций кубинской разведки. Если этот слух верен, то Траффиканте является не только важнейшим рычагом ЦРУ в предполагаемом убийстве Фиделя Кастро, но, возможно, и важнейшим агентом Кастро в Америке. Тото, в свою очередь, возможно, служит у Траффиканте кассиром, выплачивающим деньги кубинской разведке в Майами. И чем больше он требовал денег для освобождения Кубы, тем больше он работал на Кастро.

Вооружившись такими доводами, которых было больше, чем требовалось, чтобы открыть дело, я позвонил Кэлу по непрослушиваемому телефону. Он отослал меня к Ханту.

— Я бы мог вмешаться сверху, — сказал Кэл, — но не стану. Не в этом случае. Ховард удерживает в руках немыслимую ситуацию, и я не хочу с треском вламываться. Отнеси ему свои открытия.

Хант же, к моему удивлению, не проявил особого интереса. Сказал, что изучит отчет о передвижении денег по банковским счетам Барбаро. Ничего от него не услышав в течение нескольких дней, я решил поднажать, но он был уклончив.

— Я не уверен, что у нас достаточно данных, чтобы повесить этого типа, — сказал он наконец.

— А Берни Баркер согласен с вами? Он говорил, что Тото — такое дерьмо.

— Есть заметная разница между дерьмом и двойным агентом.

Фуэртес не удивился тому, что Хант никак не реагирует.

— Начинается следующий акт, — сказал он. — Не желая обвинений в том, что эмигранты, которые сменят Кастро, как-то связаны с Батистой, ваш новый президент Кеннеди будет настаивать на включении в игру новых левых групп. Это комедия. Барбаро, абсолютно коррумпированный политик, одно время изображал из себя левое крыло вашего фронта. А теперь, когда Кеннеди привел с собой столь серьезные фигуры, как Мануэль Рэй, который намного левее Барбаро, Тото становится новым центром. А центр коалиции убрать нельзя. Вы думаете, без Барбаро Мануэль Артиме сможет разговаривать с Мануэлем Рэем? Нет. Значит, Тото необходим. Он может обмениваться рукопожатиями с Мануэлем слева и разговаривать с Мануэлем справа.

— А что, если Барбаро работает на Кастро? — сказал я.

— Тото не сможет функционировать, если у него не будет пальца в каждой дырке. Конечно, пальцы у Тото грязные, но он видит лишь воображаемое. — Фуэртес посмотрел тут на меня с великой неприязнью и добавил: — Это характерно для всех в нашем деле.

Я подумал было написать анонимное письмо Марио Гарсии Коли и разоблачить Барбаро в качестве двойного агента. Вскоре я, однако, услышал, опять-таки через Фуэртеса, что Траффиканте, заводила всех интриг, поддерживает тесный контакт и с Коли. Как же в таком случае Коли и Масферрер смогут решать, уничтожать Тото или вести с ним дела? Спекулянты, убийцы, патриоты, перевертыши, информаторы, торговцы наркотиками и двойные агенты — все варились в одном и том же супе, и я снова впал в уныние, не понимая, сумею ли я иметь дело с такими людьми.

А тут еще пришло известие из ТРАКСА, что в Бригаде начались волнения. Пепе Сан-Роман, командир Бригады, окончил Кубинскую военную академию при Батисте, а потом служил с отличием в армии США. По-видимому, потому в Эпицентре и выбрали его на этот пост. Однако люди, служившие под ружьем при Батисте, едва ли могли пользоваться доверием у людей, сражавшихся вместе с Кастро в Сьерра-Маэстре, и ни те ни другие не ладили с более молодыми бойцами. При наличии таких фракций в Бригаде началась смута, военная подготовка прекратилась. Пепе Сан-Роман подал в отставку. Не может он, сказал Пепе, вести в бой людей, которые не доверяют ему. Однако американский офицер связи, находившийся при Бригаде, восстановил Пепе в прежней должности. Тогда забастовавшие солдаты пригрозили восстать. Шестьдесят человек уволили из рядов, после чего снова началась военная подготовка. Остальные недовольные согласны были вернуться к исполнению своих обязанностей, только если Фаустино Барбаро разрешат посетить лагерь. Я начал понимать, почему отец не спешил избавиться от Барбаро.

Соответственно давно поданная просьба фронта навестить ТРАКС была удовлетворена. Артиме полетит туда вместе с Барбаро. Их будет сопровождать Хант; послали и меня — «по приказу ГАЛИФАКСА», — сказал Хант.

— Что ж, — заметил я Ханту, — немножко умения и протекции могут далеко продвинуть.

По-моему, ему это понравилось. А я не скрывал волнения. К черту протекцию. Это был первый серьезный выезд, который я совершил по линии управления, и произошло это в самое подходящее время, позволив мне оценить положительные стороны существования без женщины. Если бы я по-прежнему встречался с Моденой, мои лживые объяснения вызвали бы у нее недоверие, а я страдал бы от того, что нахожусь в таком месте, откуда не могу ей позвонить. Теперь же я мог спокойно упаковать вещевой мешок, купить средство от москитов, взять пару ботинок для джунглей и двинуться в путь.

37

ТОЛЬКО ДЛЯ ГАЛИФАКСА

Гватемала

ТРАКС, 17 февраля 1961 года

Завтра на заре из Феталюле, что в двадцати пяти километрах отсюда, вылетает почтовый самолет, и нас заверили, что диппочта поступит в Эпицентр в течение сорока восьми часов. У меня, однако, такое чувство, будто я нахожусь на другой планете. ТРАКС (который кубинцы называют несколько более дружелюбно — Vaquero[168]) стоит на расчищенной среди джунглей площадке, почва здесь вулканическая, и, когда идет дождь — а он идет здесь все время, — кажется, что ты сидишь в густом фасолевом супе. В кубинских болотах едва ли хуже. Не стану больше распространяться по поводу окружающих нас джунглей — скажу лишь, что это совсем не похоже на Новую Англию осенней порой.

Мы вылетели из Опа-Локки на грузовом самолете «С-46». Полет проходил вслепую. Я знаю, что ты не раз так летал, а я летел впервые, когда при взлете не вспыхивают огни на крыльях или — что еще важнее — нет огней на взлетной полосе, и, рискуя вывести тебя из терпения, скажу, что чувствовал я себя словно в животе кита. Самолет был набит до предела разными разностями, и Хант, Артиме, Барбаро и я вынуждены были завернуться в одеяла из-за царившего в неотапливаемом отсеке холода и спать прямо на картонных ящиках, стоявших между тяжелым оборудованием. Время от времени благодаря любезности пилота и второго пилота нам давали кофе и сандвичи.

Даже среди ночи Барбаро не оставлял нас в покое. Я видел этого человека в разном состоянии нервозности, но ни разу в столь сильном, как последние несколько дней. Иногда я думаю, что споры действуют на него подобно нитроглицерину, который он принимает, и расширяют артерии. Всю ночь он то и дело восклицал, что волнения в ТРАКСЕ вызваны запретом на его поездки в Гватемалу и что сейчас его миссия — очистить ТРАКС от сторонников Батисты.

Слушать Тото, оседлавшего своего конька и без конца твердившего: «Дайте мне денег, и я завоюю Кубу», было, безусловно, малоинтересно, но тут проявился дар Ханта-наездника. Он просто увел старого мерина с тропы, время от времени вставляя какой-нибудь довод, чтобы у Тото создалось впечатление, что его слушают. Я попытался заснуть, но был в такой ярости, что не смог. Лишь мое уважение к тебе и к Ханту помешало мне крикнуть: «Ах ты, старая фальшивка! Выкормыш Траффиканте!»

Мы прилетели в Гватемала-Сити на заре и, позавтракав, перенесли все привезенное в «Аэро коммандер», личный самолет президента Гватемалы.

Вот тут я увидел страну. Мы летели невероятно низко над джунглями, раскинувшимися между большими, покрытыми пеплом кратерами потухших вулканов. Ваш гид-рассказчик признается, что никогда не видел такой по-настоящему изумрудной зелени, как в джунглях, а посадка на земляной площадке, расчищенной на склоне горы, привела бы в восторг каскадера. Мы остановились в десяти футах от стены джунглей. Страха я не чувствовал. Я ведь сын Кэла Хаббарда.

Здесь такая глубинка, что трудно себе представить, как могут какие-либо вести поступать отсюда. Мы отправились в Vaquero на джипе, преодолев подъем в несколько тысяч футов, причем грунтовая дорога во многих местах была не шире нашего автомобиля, и, глядя вниз с отвесной скалы, мы видели посадочную площадку, где приземлился самолет. Невольно начинаешь думать о почетных, хотя и весьма тайных похоронах, которые устроит тебе управление.

Как я узнал в течение следующих двух дней, сначала надо было построить лагерь, а уже потом начинать тренировки, и впервые бойцы Бригады работали плотниками, прокладывали дороги, осушали болота, заливали их цементом и строили электростанцию, все время вырубая новые и новые акры джунглей. Естественно, флора и фауна отреагировали с возмущением. Появились уйма ядовитых змей и полчища скорпионов. Никто не решался лечь спать, предварительно не вывернув наизнанку спальный мешок. Клещи были величиной с желудь. Если уж кубинцы жалуются на засилье насекомых, надо понимать, что ты приехал в ад.

По счастью, нас поместили в Гельвеции — господском доме на кофейной плантации, который служит базой для ТРАКСА и сравнительно отвечает цивилизованным нормам. Спим мы в пристройке с жестяной крышей и верандой со всех четырех сторон. Над моей раскладушкой из любезности натянута москитная сетка, а в окнах видны акры плодородных земель, принадлежащих нашему хозяину Роберто Алехосу. На расчищенных холмах и долинах в шахматном порядке выстроились кусты кофе — не знаю, называть ли их кустами или низкорослыми деревьями. А с другой стороны — возвышенность, там стоят бараки, столовые и разбит плац, где на флагштоке развевается кубинский флаг с белой звездой на красном, белом и синем поле.

Как только мы вымылись и собрались в гостиной, Тото — можете не сомневаться — принялся критиковать Пепе Сан-Романа и Тони Оливу за руководство Бригадой. Оба тотчас покинули помещение: не те люди, с которыми можно шутки шутить. Я, как, по-моему, и ты, питаю смешанные чувства к военным, но эти два джентльмена произвели на меня впечатление. Сан-Роман — тонкий, стройный, со злым лицом, абсолютный фанатик. Ни грамма лишнего веса. Если понадобится, готов безоговорочно умереть за свое дело. Человек без юмора, преисполненный кубинской гордыни, которой, кажется, у них еще больше, чем у испанцев; Олива — негр, сражался на стороне Кастро, а потом разошелся с ним. Он показался мне более сложным, чем Сан-Роман, но таким же преданным делу и, пожалуй, даже более бескомпромиссным. Ты скажешь, что я много успел заметить за один быстрый взгляд, но, уверяю тебя, все мы были достаточно накалены и, обмениваясь рукопожатиями, уже давали оценку друг другу. Так или иначе, уход Сан-Романа и Оливы вызвал перепалку между Хантом и прикомандированным к Бригаде американским полковником Фрэнком, здоровенным быком — офицером морской пехоты, получившим медали за Иводжиму, — такой способен вытащить из грязи джип, приподняв его за задний бампер. Однако личное дело полковника вполне может фатально покоиться в верхнем ящике стола. Недавно он послал двенадцать «смутьянов» из Бригады на каноэ по тропической реке в совершенно недоступное место, именуемое «лагерем реиндоктринации», и, похоже, ни минуты не думал о том, как это может задеть национальную гордость остальных офицеров Бригады. Они, естественно, сами хотят наводить дисциплину в своих рядах, а не отдавать это в руки американцев. Полковник Фрэнк отвел нас с Ховардом в сторону и принялся нам выговаривать: «Чем вы, дурные головы, думали, когда везли сюда Барбаро? Если вы тотчас не уберете отсюда этого сукина сына, в Бригаде произойдет взрыв».

Ховард занял твердую позицию. Это было нелегко. Физически он не под пару полковнику, а это, что бы ты ни говорил, всегда имеет значение.

«Я справлюсь с Тото Барбаро, — сказал Ховард достаточно твердым (учитывая обстоятельства) голосом, — если вы успокоите Сан-Романа и Оливу».

Они уперлись взглядом друг в друга — кто кого пересмотрит, наконец Фрэнк произнес: «Позаботьтесь о своих», — и затопал прочь.

Барбаро держался в рамках, выступая перед бойцами, но сказал, что с его стороны было бы нечестно и безответственно делать вид, будто он приехал просто так, а он приехал сделать серьезное заявление: что бы ни говорили бойцам другие (при этом он бросил гневный взгляд в сторону Артиме), будущее правительство Кубы составит фронт. Таким образом, Бригада не должна принимать никаких ключевых решений по кардинальным вопросам без предварительного согласования с фронтом.

Бойцы стояли «вольно» — я насчитал свыше шестисот человек. Пожалуй, треть из них приветствовала Барбаро, та треть стала, как принято на Кубе, кудахтать, рычать и вопить как попугаи. Самым неприятным в плане морального состояния Бригады было то, что «середняки» стояли молча, с отнюдь не довольным видом.

В этот момент я понял, на что способен Хант. Он стоял рядом со мной, бледный, как ледышка. «Я заставлю этого сукина сына замолчать», — сказал он.

Когда все мы снова собрались в гостиной Гельвеции, Сан-Роман выступил с ультиматумом. Если Барбаро открыто не поддержит его перед бойцами, он подаст в отставку.

«Тото, — сказал Ховард, — пройдем ко мне в комнату. Я хочу поговорить с тобой кое о чем».

То, что произошло, было названо «Чудом Гельвеции». Когда они вновь появились, Ховард был по-прежнему бледен, но, безусловно, тверд. А у Барбаро вид был понурый. Он обратился к нам — Сан-Роману, Оливе, Алехосу, Артиме, полковнику Фрэнку, Ховарду и ко мне — с длинной и витиеватой речью, в которой заявил, что убедился в необходимости хорошенько и тщательно изучить здесь ситуацию, прежде чем составлять план действий. Сегодня днем и завтра утром он проинспектирует маневры в поле.

Его речь звучала так, словно он уже решил, что скажет завтра бойцам. Ховард намекнул нам, что пригрозил Тото изобразить его свихнувшимся и отправить назад в Майами, если он не будет считаться с нашим мнением и сотрудничать с остальными, но в это трудно поверить. Случись такое, фронт был бы разорван на части. Можешь это отрицать, если угодно, но, по-моему, я теперь знаю, почему ни ты, ни Ховард не реагировали на мои открытия по поводу лотереи Траффиканте и связи Барбаро с ним. Нет смысла выкладывать козырную карту, пока не ясно, что игра может быть выиграна. У меня такое чувство, что я получил бесценный урок.

Остальная часть дня прошла неинтересно. Мы имели возможность наблюдать, как лихо бойцы ведут огонь из стрелкового оружия, тяжелых и легких пулеметов, а также мортир и пушек. Я не отрывал глаз от Барбаро. А он всячески демонстрировал веселое настроение. К примеру, пришел в невероятное возбуждение, когда ему предложили выстрелить из 50-миллиметрового пулемета, и хохотал до упаду, когда механизм заело. Он пробовал все снаряжение на вес, надел даже шлем одного из бойцов, вскинул на плечо ружье, бросил парочку гранат со снятым взрывателем, затем и боевую, а потом весело пожаловался, что вывихнул плечо. Я понял, что все это — игра, так изображает радость человек, вышедший на пенсию. А Ховард одобрительно кивал и снимал на пленку руководство, бойцов, местность, попыхивая неизменной хантовской трубкой и улыбаясь, как подобает фотографу.

На следующее утро к бойцам обратились Артиме и Барбаро. Артиме выражался на языке космической поэзии, безусловно, царапавшем наше ухо северян. Он раскручивал каждую тему, как партнер даму в танце. «По воле небес мы собрались здесь, далеко от дома… Господь пожелал, чтобы мы потели и жили в страхе, и, преодолев этот страх, наслаждались братством, пока флаг нашей Бригады не вернется на Кубу, не будет снова водружен в Гаване, столице страны, где кубинцы снова смогут любить друг друга». Такие глаголы, как vencer, triunfar и imperar[169], преобладали в его речи. «Мы победим, мы восторжествуем, мы их одолеем. Мы не можем проиграть в этой войне против коммунистов со стальными сердцами, но если предопределения благостного Господа нашего более сложны, чем нам это представляется, даже если все мы будем перебиты при высадке… — Тут вся Бригада ахнула, завибрировав при мысли, что можно умереть такими молодыми, тем не менее вырвавшийся из груди бойцов вскрик был полон экстаза, словно небеса разверзнутся перед ними, когда они упадут на землю. — …Даже если все мы погибнем, ни один из нас не погибнет зря. Ибо за нашей спиной стоят американцы, это гордая нация, и они никогда не смирятся с поражением, они пойдут следом за нами, волна за волной».

И волна за волной покатились восторженные аплодисменты Артиме. Он весьма своеобразный лидер. Невероятно обаятелен, когда говорит, а умолкнет — и становится обычным, хорошо воспитанным человеком. В нем, безусловно, сидят две личности, и тот, что помоложе, — совсем молоденький и далеко не уверенный в себе. Это становится заметно, когда Артиме вынужден говорить заведомую ерунду, как, например, когда он в высокопарных выражениях представлял Барбаро: «Без этого человека история Кубы в последние двадцать лет была бы совсем другой». Тото не успел произнести еще и слова, а бойцы, должно быть, почувствовав, что устанавливается некое перемирие, замяукали и зааплодировали, и когда Барбаро заявил, что увозит в Майами самое высокое мнение о Бригаде, — мнение, сказал он, которое позволит эмигрантскому сообществу в Майами гордиться своими героями, его слова были встречены аплодисментами вперемежку с насмешками. Такое было впечатление, будто люди, поддерживавшие его вчера, обратились против него, тогда как все сторонники Сан-Романа и Оливы заглушили возмущенное мычание аплодисментами.

Тото закончил свою речь гимном дисциплине, жертвенности и грядущей победе. «О героизме вашей Бригады будут слагаться легенды». И знаешь, мне стало грустно. Красноречие так успокаивает, если поддаться его обаянию. Мы, безусловно, уедем завтра утром из ТРАКСА под общим впечатлением, разделяемым Сан-Романом, Артиме, Алехосом и даже полковником Фрэнком, что наша поездка была успешной.

По-моему, так оно и было. В наш последний вечер я посетил бараки и имел возможность побеседовать с людьми и их послушать, и у меня сложилось впечатление, что бойцы вооружены для борьбы и готовы положить в боях жизнь. Я бы сказал даже, что у них религиозно-фанатическое отношение к своим идеалам. Едва ли я сумею передать, с каким внутренним убеждением они говорят о своей готовности отдать все — да, именно все. Не могу сказать, что это не тронуло меня. Надеюсь, эти строки дают тебе представление о ситуации в ТРАКСЕ.

РОБЕРТ ЧАРЛЗ.

А хотелось-то мне послать нечто более экстравагантное. В тот последний вечер, уединившись с завербованными мной кубинцами, я чувствовал, как меня затопляет их готовность умереть. Сидя среди них, я ощущал священную, даже пробегающую холодком по спине экзальтацию, словно вдруг услышал среди этих гор и долин звуки цимбал и пение, и почувствовал свое сродство с Кэлом, потому что знал — хотя и не мог бы сказать, каким образом, — что такие звуки слышат те, кто посвятил себя войне. В ту ночь, засыпая под грохот дождя в джунглях, я думал: слышали ли крестоносцы и завоеватели Кортеса это слабое, прекрасное и зловещее эхо, звучала ли эта музыка в ушах австралийцев, выскакивавших из траншей в Галлиполи, и в ушах солдат Красной Армии, шедших в бой против белогвардейцев? И слышали ли белогвардейцы пение той же сирены на скале, сражаясь с красными? Мой отец наверняка слышал эти звуки, опускаясь на парашюте на чужую землю.

И тут я понял, что, будь я в составе Бригады, я был бы готов пойти с ними в ад. Я понял ненависть, какую они питали к Кастро. Ненависть к Кастро была близка к экзальтации, которой иначе не достичь, и я, волнуясь, подумал о том, что ждет нашу Бригаду. Меня угнетало сознание, какой малой силой будет завоевываться Куба, и мне захотелось с такой силой возненавидеть Кастро, чтобы моя ненависть приумножила их усилия.

38

Я не слишком страдал, потеряв Модену, но бывает, что рана не болит от шока, полученного от удара ножом. А вот когда я вернулся из Гватемалы, мне стало хуже. И вскоре я позвонил в «Фонтенбло». Я решил, что не буду разговаривать с Моденой, но по крайней мере выясню, в Майами ли она. Портье сообщил мне, что базу «Истерн» перевели в Вашингтон. Я хочу знать адрес? Я сказал, что нет. Эти слова мне было нелегко произнести, словно мы заново расставались. А нас с Ховардом ждали новые осложнения с фронтом. Предложение объединить фронт с силами Мануэля Рэя вызвали раскол. Половина эмигрантов в Майами, похоже, верят, что Рэй является агентом Кастро.

С другой стороны, Рэй утверждает, что располагает самой разветвленной подпольной сетью в Гаване и имеет могущественных друзей. Президент Венесуэлы Бетанкур и Муньос-Марин из Пуэрто-Рико хорошо расположены к нему, а они, судя по слухам, имеют влияние на некоторых членов администрации Кеннеди.

Я сочувствовал Ханту. Он так много работал. Так старался сделать более приемлемой политическую программу кубинцев, чьи политические лозунги с трудом выносил. А сейчас все указывало на то, что ему придется смириться и сотрудничать с кубинцем, которого он считал двоюродным братом большевиков.

— Ты только посмотри на политическую программу Рэя, — сказал мне Хант. — Сохранить национализацию банков и предприятий коммунального обслуживания, сохранить государственное здравоохранение, не возвращать конфискованную собственность. Поддерживать тесные отношения с коммунистическим блоком. Да Мануэль Рэй — это же кастроизм без Кастро.

На следующий день Ховарда вызвали в Вашингтон. Он вернулся в Майами с известием, что доктор Хосе Миро Кардона — по выбору штаб-квартиры — отныне возглавит фронт. Кардона, провозглашенный президентом Кубы через две-три недели после прибытия в Гавану Кастро 1 января 1959 года, вскоре подал в отставку и уехал в Аргентину. Недавно ЦРУ привезло его в Майами. Это престижная фигура, сказал мне Хант. Он сумеет объединить фронт куда лучше, чем Тото Барбаро.

— Только одно нехорошо, — заметил Хант. — До сегодняшнего дня всякий раз, как Эпицентр предлагал Рэю присоединиться к фронту, он нагло отвечал: пусть фронт присоединяется к нему. А теперь, когда в руководстве фронта появился доктор Миро Кардона, Рэй может и войти туда.

— И какая тогда будет ваша роль?

— Еще не решил.

На второй неделе марта Ханта снова вызвали в Вашингтон, и Биссел сообщил ему, что Мануэль Рэй действительно присоединяется к лидерам фронта. Хант сказал:

— Это равносильно ликвидации фронта.

Мой отец, которого попросили присутствовать на встрече, спросил Ханта:

— А вы не могли бы заставить ваших ребят принять Рэя?

— Да, — ответил Хант, — я мог бы их заставить, но лучше не просить меня предпринимать такую попытку.

— Почему?

Хант сказал мне, что пространно ответил на этот вопрос. Впоследствии Кэл говорил, что не может припомнить его ответа.

— Препаршивый тип был этот Хант, — сказал Кэл. — Я не так уж держался за Мануэля Рэя, но Ховард должен был либо садиться в поезд, либо слезать. А он препирался.

Мне же Хант повторил свою речь. И я понял, почему отец не слушал его. Все, что говорил Хант, было, по мнению Кэла, слишком уж хорошо отрепетировано.

— Мы, — сказал Хант, — тяжелым сапогом растоптали гордость людей, которые в своей стране были заслуженными, глубокоуважаемыми гражданами. Довольно скоро эти люди, составляющие фронт, поняли, что в Майами они всего лишь марионетки. Тем не менее они продолжают выполнять то, что я им говорю, так как понимают, что иначе им свою страну не освободить. Они полностью зависят от нас. Тем не менее я не могу прийти к ним с предложением принять Мануэля Рэя и поставить его в одинаковое с ними положение. Я предпочту отойти в сторонку, но не предлагать компромисса.

— И как реагировали на это те, кто был в кабинете Биссела? — спросил я.

— Продолжительным молчанием. Я все понял. И сказал, что предпочел бы вернуться в Вашингтон и работать с Филлипсом на радио для сил вторжения. Уверяю тебя, они вздохнули с облегчением, услышав мое предложение.

— Полет назад показался вам, наверное, очень долгим, — сказал я.

— Во всяком случае, достаточно было времени, чтобы пересмотреть свои взгляды по многим вопросам.

Я пригласил Ховарда поужинать вместе, но он собирался побывать с Бернардом Баркером в нескольких местах, где околачивались кубинцы, и попрощаться. А завтра он уже будет на пути в Эпицентр. Вечером, возвращаясь в свою пустую квартиру, я думал о том, что Ховард потерял нечто большее, чем свой пост. Не хочу делать вид, будто я понимаю, почему управление приняло такое решение, но я подумал, что Хант, по всей вероятности, дошел до предела в своей карьере. Не было такого поста, который соответствовал бы его амбициям.

Так или иначе, на следующее утро, за завтраком, я принял предложение Ховарда работать с ним в Эпицентре. Если я останусь в «Зените», у меня, возможно, тоже не будет будущего. Кто бы ни пришел после Ханта, он едва ли будет расположен к помощнику своего предшественника. Тогда как находясь в Эпицентре в качестве офицеров, занимающихся пропагандой, мы, по подсчетам Ханта, все равно будем вместе с фронтом высаживаться на Кубу. Поток адреналина, столь же ощутимый, как страх при прыжке с отвесной стены в ледяную воду, подтвердил правильность моего решения. Я все-таки буду сражаться против коммунистов со стальными сердцами.

Итак, бумажная мельница заработала, и неделю спустя я получил приказ. Я сдал свою квартиру в Майами и приготовился, следуя внезапному и неожиданному приглашению от Кэла, переехать к нему в Вашингтон.

Как раз перед тем, как я приступил к работе в Эпицентре, фронт был реорганизован в Кубинский революционный совет. Доктор Хосе Миро Кардона стал его президентом, и группе Мануэля Рэя было предложено войти в его состав. На собрании в мотеле «Майами Скайуэй» два офицера управления, которых я прежде никогда не видел, здоровенные детины в серых фланелевых тройках, назвавшиеся Уиллом и Джимом, заявили группе эмигрантов, находившихся на грани мятежа, что, если предложенные перемены не будут произведены, никакой помощи они больше не получат. Так была продемонстрирована мудрость руководства ЦРУ. Если надо принимать строгие меры, посылай чужаков.

39

Отец жил в жалких условиях. Служба ЦРУ по аренде помещений объявила, что освободился конспиративный дом, и отец снял его за низкую цену. По-моему, он сберегал деньги, чтобы свободнее тратить их на питье и еду. Например, в честь моего прибытия он повел меня в «Сан-Суси».

Мы роскошно поужинали, ресторан в субботу был полон, настроение у всех было самое праздничное, и мы непринужденно беседовали. Учитывая стоявший в зале шум, никакое записывающее устройство не могло бы подслушать наш разговор, и я, проведя неделю за столом Ханта, чтобы собрать его бумаги, и общаясь лишь с напрочь лишенными юмора Уиллом и Джимом, ликовал словно в первый день отпуска.

— Тебе, возможно, интересно узнать, — сказал Кэл, — что произошло с последней партией таблеток.

Я кивнул.

— Что случилось с девицей? — спросил я.

— Девица, оказывается, положила таблетку в баночку с кольд-кремом, чтобы провезти ее через кубинскую таможню. Пару ночей спустя, лежа рядом с храпевшим Фиделем Кастро, она подумала, что надо достать таблетку и бросить ее в стакан с водой, который стоял на столике рядом с Каудильо. А таблетки не оказалось. Либо она растворилась в кольд-креме, либо охрана Кастро нашла ее.

— Ты хочешь сказать, что они пронюхали про девицу?

— Так она считает. Оказывается, в ту ночь Кастро проявил себя искуснейшим любовником, что было никак на него не похоже при том, какой он солдафон, — во всяком случае, так говорит девчонка. А в тот вечер это был просто супермен. Это, видимо, убаюкало ее настороженность. По ее словам, Кастро доставило удовольствие сознание, что любовница пыталась его убить, но не сумела. Это могло настолько его позабавить, что он даже проявил щедрость в любви. Сейчас девчонка вернулась в Майами и рассказывает своему дружку Фьорини, что, по словам Кастро, никто никогда не сумеет его убить, так как самые опытные маги защищают его день и ночь своими колдовскими чарами. «Как ни странно, я, марксист, верю в магию», — сказал ей Кастро.

— Ты все это узнал от Мэю?

— Да нет, черт возьми, — сказал Кэл. — Мэю нарисовал мне столь общую картину, что возбудил мое любопытство и я сам проинтервьюировал девицу.

— Ну и какая она?

— Потрясающе хороша, только ужасно нервная. У нее такая паранойя, что она верит, будто ее ищет убийца из кубинской разведки.

— А что у нее за приятель? Этот Фьорини?

— Авантюрист. Очень загорелый. Из тех, кто был бы счастлив везти на своем катере окровавленную акулью голову.

— Связан с Масферрером?

— Думаю, ты прав.

А Масферрер, сказал я себе, связан с Марио Гарсией Коли, который готов перебить весь исполком фронта — или он теперь называется Кубинским революционным советом? — когда они высадятся на Кубе. У меня, должно быть, тоже развилась паранойя, ибо я спросил:

— У девицы роскошные черные волосы?

— Да, — сказал отец, — и зеленые глаза. Неплохое сочетание.

— У тебя нет ее фотографии?

— К сожалению, нет. Не захватил сегодня с собой. — Он глотнул бурбона. В начале нашего ужина Кэл объявил, что одной из причин, побудивших его остановить свой выбор на «Сан-Суси», является то, что в этом французском ресторане понимают толк в бурбоне и держат «Громмз» и «Улрич». — Кстати, я занялся изучением этой santeria[170]. Ты и представить себе не можешь, какие снадобья готовят эти maymberos[171] для своих темных целей. Мне удалось раздобыть один рецептик: голову казненного убийцы варят с семью хвостами скорпиона, добавляют немного крови из руки maymbero, измельченный кончик сигары, растертый со ртутью, затем кладут много перца, чтобы отбить вкус мертвечины, заворачивают в травы, затем в кору деревьев, добавляют имбирь, чеснок, корицу, некоторые — живых муравьев и червей, варят все это в течение часа, сопровождая соответствующими песнопениями, затем кладут туда сушеную ящерицу, одну раздавленную сороконожку, кварту рома, двух мертвых летучих мышей, пролежавших ночь в земле, три дохлые лягушки, кусок дерева, весь в термитах, кости черной собаки и — самое важное — кварту флоридской воды. Вот это кушанье! — И он весело расхохотался. — Я думаю, чтобы собрать все эти ингредиенты, потребуется не меньше времени, чем их варить. — Лицо его на секунду застыло среди смеха, что всегда указывало на то, что он решает про себя, говорить ли еще что-то. — Нас сейчас отделяет всего две недели от высадки, — произнес он так тихо, что я скорее прочел это по его губам, чем услышал. — Давай закажем тебе «Хеннесси» к кофе. — И он поманил официанта. — Теперь, когда ты работаешь в одном со мной коридоре, я хочу, чтобы ты немного больше представлял себе, как обстоят дела. Можно не добавлять, что надо относиться к этому как к гомеопатическому лекарству. Выдавай другим по капле при необходимости.

— Дассэр.

— Высадку предполагалось совершить в Тринидаде, — начал он, как только официант, принесший мне коньяк, отошел, — но Дин Раск всем авторитетом своего Госдепартамента заблокировал этот вариант. Я не верю в добрую волю Раска. Когда он возглавлял Фонд Рокфеллера, Аллен попросил дать на просмотр записи ответственных сотрудников фонда о встречах за границей с фигурами международного масштаба. Раск не просто отказал! Он заявил, что не может ставить под сомнение честность сотрудников фонда. Аллен на этом не остановился, а стал читать их почту. Эту операцию — тебе, возможно, интересно будет знать — проводил Хью. Не знаю, каким образом, но Раск узнал об этом. И теперь Раск не доверяет Аллену. И потому мы только и слышим от Раска, что президент не хочет, чтобы кубинская история отрицательно сказалась на более серьезных интересах США. Черт побери, Гарри, сейчас же нет ничего важнее Кубы. Куба — горячая точка, а мы запутались в трех соснах. Высаживаться надо было в Тринидаде. Отличный берег с пляжами и сразу за городом Сьерра-Эскабрай, где Бригада могла бы раствориться, если не сумеет удержать плацдарм. Тринидад был идеален. Но Раск это прихлопнул. Слишком много будет шума, сказал он. А что, если пострадают женщины и дети? Таким образом, мы проиграли Госдепу. Тринидад исключен. Теперь высадка намечена в чертовой заднице. В районе, именуемом Bahia de Cochinos, или залив Свиней. Сохрани в памяти это название.

— Это место имеет какие-то достоинства?

— Чертовски неприступно. Мы там без труда создадим плацдарм. А вот как мы будем оттуда развертываться — это уже другой вопрос. Плацдарм окружен болотами. Кастро трудно будет добраться до нас, а нам трудно оттуда выбраться. Шума, конечно, не будет. Только мы, кубинцы да рыбы. С наилучшими пожеланиями от Дина Раска.

— А не передает ли он отрицательные сигналы от Кеннеди?

— Безусловно, — сказал Кэл. — Намерение Кеннеди — отложить вторжение до mañana[172]. У нас была установлена дата в марте, теперь это перенесли на апрель. Собственно, я считаю, что мы вообще не имели бы никакой даты без Аллена. Он нажимает на президента, как только хватает смелости. Он информировал президента, что Советы такими темпами вооружают Кастро, что к маю может быть уже поздно. Твердит, что начальники Объединенных штабов считают Бригаду наиболее подготовленной военной единицей в Латинской Америке. «Мистер президент, — говорит Аллен, — если Бригада не будет использована, у вас возникнет проблема, куда девать этих людей. Вы только подумайте, тогда в Южной Флориде у вас будет кипящий котел в виде этой крайне целеустремленной силы». «Хорошо, — сказал Кеннеди, — но вторжение должно выглядеть операцией, проводимой кубинцами. Поскольку весь мир наверняка узнает, что мы стоим за этим, бинты должны быть чистые». «Ничто не будет указывать на нас, — заверил президента Даллес. И добавил: — Я больше спокоен за Карибскую операцию, чем в свое время за Гватемалу».

— Я не могу дождаться, когда это произойдет, — сказал я.

— Ты будешь участвовать, — успокоил меня отец. — Ты поедешь на плацдарм вместе с Хантом.

— Я слышал такие разговоры, но это окончательно?

— Окончательно.

Острый страх, по сексуальности сравнимый с пробуждением члена, пробежал из моего сердца в легкие, в печенку, во все закоулки моей души. Многозначительно сказано, что только бренди мог бы прояснить, в чем тут дело.

— Прими мой совет, — сказал Кэл. — Веди ближайшие недели дневник. Я не делал этого во время войны, и, Боже, как мне сейчас его недостает!

— Возможно, я так и поступлю.

— Веди дневник. Хранить бумаги всегда проблема, но ты можешь бросать страницы в почтовый ящик в моем сейфе. К моему сейфу никто и близко не подойдет.

Я молчал. Пытался скрыть владевшие мною чувства — возбуждение, в известной мере панику и гордость от того, что отец так высоко меня ставит и предложил мне вести дневник. Выходя из «Сан-Суси», Кэл сказал:

— Забыл рассказать тебе, что, когда я прилетел в Майами интервьюировать приятельницу Фьорини, мне случайно довелось увидеть третий раунд боя Паттерсона с Джохансоном.

— Ты мне не говорил, что был в городе.

— Я несколько раз бывал в Майами, но не оповещал тебя, — отчеканил Кэл так, что у меня уже не было желания развивать дальше эту тему.

— И как прошел бой?

— На уровне клубного, не больше. А ведь они считаются чемпионами. Я упомянул об этом лишь потому, что случайно столкнулся с Сэмми Джанканой, и он был в великолепнейшем настроении. На руке у него висела чрезвычайно привлекательная девица. Просто обалдеть. Из тех, ради кого мужчина готов пойти на убийство. Поразительное сочетание — брюнетка с зелеными глазами.

— Ты не знаешь ее имени?

— Что-то вроде Макмэрфи или Мо Мэрфи. Имя не очень для нее подходящее.

— Это не она была с Кастро?

— Безусловно, нет. Почему тебе вдруг пришла в голову такая мысль?

— Описывая девицу Фьорини, ты сказал, что у нее были черные волосы и зеленые глаза.

— Ничего подобного. — Он явно огорчился. — Я что же, оговорился? Или ты неправильно услышал? Девица Фьорини блондинка с зелеными глазами.

— Значит, ты оговорился.

— Как странно. — Он ущипнул меня за бицепс достаточно сильно, чтобы и я почувствовал его боль. — Может, mayombero мухлюет надо мной.

— Ни в коем случае.

— В общем, пока у тебя мозги работают, веди дневник.

— Дассэр.

— С самого начала сделай кого-нибудь центром своего внимания. Это сфокусирует твои записи.

40

Апрель 1961 года

В случае моей смерти эти страницы должны быть вручены лично Киттредж Гардинер-Монтегю, Техническая служба. Особое задание. Исполнителем моей воли будет мой отец Бордмен Кимбл Хаббард; в случае необходимости он определит секретность этих страниц. Я вовсе не хочу ставить в неловкое положение миссис Монтегю или исполнителя моей воли.

Пусть эта первая запись служит заглавной страницей. Последующие записи будут вкладываться в конверты и передаваться на хранение, как было оговорено.

Эпицентр, 4 апреля 1961 года

Это первая страница, которая вкладывается в запечатываемый конверт.

После некоторых размышлений я решил вести дневник. Вторжение на Кубу намечено 17 апреля, а это ровно через две недели. Как только будет обеспечено передовое охранение, я полечу на плацдарм с лидерами эмигрантского Кубинского революционного совета. Возможно, я буду описывать последние две недели моей жизни.

5 апреля 1961 года

Хочу здесь извиниться, Киттредж, за подобный метод общения. Вы можете спросить, почему я не передал вам это через Хью. Пожалуйста, внушите ему, что никто, за исключением, пожалуй, моего отца, не оказал такого влияния на мою жизнь. У Хью необычайно могучий и решительный склад ума, и именно по этой причине я не хочу, чтобы он был между нами посредником. Если по каким-то своим, достаточно веским причинам он решит, что вы не должны видеть эти страницы, он их уничтожит. Поэтому одна мысль, что он может прочесть этот дневник, повлияет на мою манеру письма. В конце концов, вот уже восемь лет — с того летнего дня, когда мы познакомились в Крепости, — как я безнадежно влюблен в вас. Если я умру в бою от шальной пули, предназначенной для поражения более военной цели, я уйду из жизни, благословляя мою любовь, так как она дает мне моральную силу встретить смерть и сражаться за дело, в которое я верю, несмотря на все сложности взаимоотношений Альфы и Омеги. Наша борьба с коммунизмом придает достоинство и решимость одинокой душе. Поэтому я полагаю, что занимаюсь правильным делом, и люблю вас. Поскольку я питаю глубокое уважение к Хью и, однако же, признаю, что косвенно покушаюсь на его семейный очаг, я считаю себя теперь его отсветом.

Написал достаточно того, чего, пожалуй, и не следовало писать. Впредь постараюсь вести этот дневник достаточно живо, чтобы хоть в какой-то мере удовлетворить ваше всеядное любопытство и желание знать, как все происходило.

6 апреля 1961 года

Учитывая природу нашего управления с его многозначительными анклавами, я подумал, что, возможно, вы не знаете, где находится Эпицентр.

Мы достаточно удалены от Ай-Джи-К-Л[173] и размещены в бараках, оставшихся после Второй мировой войны на Огайо-драйв и смотрящих прямо на Потомак. Нечего и говорить, у нас особые пропуска и собственный коммуникационный центр, намного опережающий все, чем располагает остальное управление. Он работал на операцию в Гватемале, будет работать и сейчас. Хоть мы и отъехали на определенное расстояние от Зеркального пруда, но стоки по-прежнему в вашингтонских болотах забиваются, полы в старых бараках скрипят, а плохая вентиляция напоминает о проблеме, которая возникает, когда принимаешь душ, и вынуждает опустошать нашу казну для приобретения дезодорантов, ибо мы обнаруживаем, что не являемся существами без запаха. Я упоминаю об этом как о неприятной стороне в нашей работе. Никогда еще столько добропорядочных людей, приверженных личной чистоте и своему делу, не страдали так от тесноты. Это является, пожалуй, наказанием, к которому мы не были готовы. Всякий раз, приезжая в Вашингтон на работу, я вспоминаю об этом. Наш местный бастион можно было бы обозвать Душегубкой. Так или иначе, описывать особенно нечего. Двухэтажные большие бараки. Наверху — Информационная, наша с Хантом вотчина. Столы, плакаты, стенды с пропагандистским материалом в разной стадии готовности. Как всегда, неизбежные перегородки. Одна из каморок в северном конце отведена для чертежников. Свет у нас относительно хороший по сравнению с первым этажом, где находится Оперативная комната (для входа туда требуется специальный пропуск — мне пришлось ждать двое суток допуска, несмотря на то что кабинет Кэла находится рядом с моим). Ну конечно, в Оперативной больше всего хочется быть. Там столько систем связи и проводов, что она напоминает съемочную площадку, на стенах висят огромные карты, сухопутные и морские, покрытые ацетатной пленкой, еще не тронутые фломастером. Ты вступаешь в святилище. Мне это напоминает операционную. Такая ощутимая тишина, как перед первым надрезом.

7 апреля 1961 года

Непосредственного начальника Ховарда по Эпицентру зовут Рыцарь. Рассказывая мне в Уругвае о своей службе в Гватемале, Ховард упоминал про Рыцаря, который работал тогда на него, так что я случайно знаю настоящее имя этого человека — Дэвид Филлипс. Это несколько осложняет дело: я ведь должен делать вид, что не знаю его имени. Ирония состоит в том, что это не имеет никакого значения. В Эпицентре ничто не пострадало бы, если бы мы звали его Дэйв Филлипс. Вот в Майами прикрытие играет свою роль, а здесь все считают, что мы наводим слишком большую гигиену. Поэтому в дневнике я буду называть его Дэвид Филлипс. Так я его мысленно называю и считаю, что это имя очень ему подходит: он высокий, ладно скроенный техасец с приятным лицом, не очень сильным, но не слабым и достаточно мужественным. Вид у него человека интеллигентного, но не слишком образованного. При распределении ролей его сразу определили бы как цэрэушника, и в данный момент он возглавляет здесь пропаганду. Приблизительно в 1958 году он порвал с ЦРУ и открыл в Гаване рекламное агентство, вполне считая, что Батиста проиграет и все старые рекламные фирмы станут при Кастро persona поп grata. Он не ожидал, признается он сейчас, что Кастро так быстро сдвинется влево и что коммунистическая партия не позволит никому, кроме своих членов, заниматься рекламой. Естественно, Филлипс выполнял кое-какое задание Фирмы, поэтому, когда он вытащил колышки и покинул Гавану, Трейси Барнс тотчас снова взял его с повышением. Филлипс сейчас идет вверх. Внешне они с Ховардом хорошо ладят. Но я догадываюсь, что на самом деле у них отношения как у тестя с зятем.

Со мной Филлипс довольно мил, и он мне нравится, но не слишком. Из-за того, что строит из себя гения в своей области. Он мог бы представлять «Дженерал моторс», «Ай-Би-Эм», «Дженерал фудс», «Тайм-Лайф», можно перечислять до бесконечности. Я полагаю, честолюбия у него не меньше, чем у Ховарда.

Более того, меня отвращает от Филлипса один его порок. Он вечно рассказывает какие-нибудь истории. Они достаточно смешны, если вы немного постараетесь рассмеяться. Слушая его рассказы и хмыкая, я чувствую себя тюбиком, из которого выжимают взбитые сливки. Достаточно будет одного примера: «Я знал одного американского корреспондента в Бейруте, с которым вот что случилось однажды, когда он ехал в Дамаск. Ехал он в „фольксвагене“, и у сирийской границы молодой солдат остановил его. Почему? По подозрению, что он контрабандой перевозит в своем багажнике автомобильный мотор. В борьбе с коррупцией правительство Сирии набрало преданных охранников прямо с ферм, и этот новобранец в форме никогда не видел автомобиля с мотором сзади. Мой друг, однако, будучи человеком бывалым, пожал плечами, развернулся, проехал сотню ярдов до ливанского поста, затем снова подъехал задом к сирийскому таможеннику.

Пограничник подошел к заду машины (который две минуты назад был передом), открыл капот, увидел, что там ничего нет, и сказал: „Можете въехать в мою страну“. Так что мой друг въехал в Сирию задом наперед».

Знаете ли вы, Киттредж, сколько такого рода анекдотов ходит тут? Я понял, что всегда старался по возможности избегать сотрудников вроде Филлипса. Его юмор вызывает у меня такое же ощущение, как рюмка алкоголя перед ужином у непьющего человека, которому доктор посоветовал раз в день выпивать по одной.

Так или иначе, у нас тут образовалась тройка. Филлипс рассказывает анекдоты, Ховард ржет, я подхихикиваю — наш смех длится какое-то время и глохнет, как мотор машины с хорошими тормозами, когда ее останавливают. Клянусь, есть куда больше способов потерять свою душу.

9 апреля 1961 года

В Оперативную поступил отчет об арендованных нами грузовых судах. Они предназначены для перевозки войск и теперь прибыли в Пуэрто-Кабесас в Никарагуа. Через ГАЛИФАКСА я узнал, что это старые корыта с заржавевшими кранами и лебедками, следовательно, погрузка будет затягиваться. Наши люди сразу отреагировали отрицательно. «У меня это сообщение не вызвало энтузиазма», — доложил один из них Кэлу.

Будем надеяться, что такое положение нехарактерно для всей операции. Меня бросает то в жар, то в холод. Бригада уже в феврале производила внушительное впечатление, а с тех пор численность ее удвоилась. Соответственно половина солдат недоучена. Пятый и шестой батальоны были созданы всего два-три дня назад из рекрутов, записавшихся в последние две недели, и есть основания беспокоиться по поводу состава Бригады в целом, так как преимущественно это выходцы из буржуазных слоев общества, негров же всего пятьдесят человек. А это может оказаться проблемой. Ведь больше половины населения Кубы — черные. Вдобавок, по данным Управления разведки, только двадцать пять процентов населения Кубы настроены против Кастро. Почему-то это обстоятельство не вызывает особого беспокойства. Похоже, мы здесь, в Оперативной, гордимся тем, что не обращаем внимания на сведения, поступающие из Управления разведки.

А мне не дает покоя эта статистика: неужели всего двадцать пять процентов кубинского населения настроены против Кастро? Если это правда, то почему он не устроит открытый плебисцит? Должен сказать, я то верю этому, то не верю. И холодею, как подумаю об армии Кастро. По нашим подсчетам, она составляет тридцать тысяч хорошо натренированных солдат, а его милиция — в десять раз больше. Мы, конечно, рассчитываем, что милиция в значительной своей части отвернется от Кастро. Все войны на Кубе выигрывала меньшая сила. Иными словами, Куба — это нечто непредсказуемое. Поэтому я думаю об итоге, как бы я выразился, с хорошей температурой. Исход боя, по Кэлу, — это величайшая магия, и идет бой всегда по старинке «на чертовой равнине», где все зависит от случая и вмешательства непонятных сил. Да, я очень тревожусь за Бригаду.

10 апреля 1961 года

Мне только что передали донесение из «Зенита». Мой агент Номер Один в Майами, все тот же Шеви Фуэртес, с которым я работал в Уругвае, продолжает предупреждать меня по поводу двух джентльменов по имени Марио Гарсия Коли и Роландо Масферрер. В Майами серьезно поговаривают, что их ультраправая группа планирует перебить весь Кубинский революционный совет, как только политических деятелей переправят на Кубу. Мне это представляется скорее угрозой, которая не дойдет до исполнения, но следует задуматься над тем, что, будь я на месте Кастро, я бы не стал арестовывать подпольную организацию Коли на Кубе, пока они не выполнят свою миссию против Кубинского революционного совета. А это значит, что люди Кастро сумели проникнуть к Коли, как проникли к другим.

Я иду с этим к Кэлу, но он только качает головой.

«Ты когда-нибудь читаешь газеты?» — спрашивает он.

Прямо передо мной, на первой странице «Вашингтон пост», написано, что Роландо Масферрер осужден сегодня Федеральным судом присяжных в Майами за заговорщическую деятельность с целью отправить на Кубу военную экспедицию в нарушение закона о нейтралитете.

«Мда, мы не всегда садимся в галошу, верно?» — сказал я.

«Не всегда», — подтвердил Кэл.

Позже, того же 10 апреля 1961 года

Хант, Филлипс и я работаем в конференц-зале на втором этаже и, должно быть, производим впечатление людей, составляющих программу для компьютера, чтобы он мог по требованию печатать поэзию. Когда наступит решающий день, наш коротковолновый передатчик начнет бомбардировать Гавану и провинции Кубы таким количеством передач, что отдел кубинской разведки, которому поручено заниматься перехватом, будет просто парализован. Передачи будут состоять из абракадабры, но должны казаться профессиональными. Это разумно. Наши люди на Кубе не будут обращать на них внимания, считая, что раз они непонятны, значит, предназначены для других групп. Кубинская же разведка будет считать себя обязанной расшифровать каждую передачу. А мы, как добросовестные кузнецы слов, будем оттачивать наши творения. Например: «Шакал бродит среди сахарного тростника». Возникает спор, есть ли шакалы на Кубе и питают ли они пристрастие к сахарному тростнику. Мы не хотим посылать ничего такого, что обнаружило бы наше незнание кубинской природы. Мы, безусловно, могли бы посадить рядом с собой образованного гаванца. Вместо этого мы обращаемся в Карибский сектор Управления разведки. Однако, поскольку они отстранены от операции, мы просим дать нам лишь описание флоры и фауны восточной и западной частей Кубы, а также того, как там обрабатывают землю. Тогда мы будем знать, можно ли сказать: «Сова ухает в полночь», «Рысь переходит через гребень горы», «Болота высыхают», «В полях папайи появился дым». Или самое лучшее: «Ждите циклона с Антиб».

11 апреля 1961 года

Сегодня на берегах Потомака зацвели вишни. Слабое отражение этой благодати природы заметно на нашем общем настроении в Эпицентре, или, возможно, я пришел к такому выводу на основании всего двух-трех улыбок.

Кубинский революционный совет, отныне именуемый КРС, тем или иным хитроумным способом выманили в Нью-Йорк для встречи с их повелителем Фрэнком Бендером, лысым восточноевропейцем с вечной сигарой во рту, который не говорит по-испански. Он собрал их в малом зале отеля «Коммодор» и объявил, что над вторжением работают вовсю и если они хотят, чтобы их отправили на плацдарм, они должны несколько дней просидеть взаперти в номере люкс нью-йоркского отеля — соображения безопасности исключают более подробную информацию. Никаких телефонных звонков. Если кто-либо с этим не согласен, он волен покинуть помещение и не участвовать в высадке. Бендер, старый мастак по части восточноевропейской иронии, как бы между прочим роняет, что лидер КРС, не пожелавший пойти на такое соглашение, может быть сочтен опасным и изолирован от остальных. Естественно, все соглашаются посидеть вместе под замком. Хант утверждает, что такие шаги были необходимы из-за Мануэля Рэя, а я думаю о Тото Барбаро и рад, что никто не сможет теперь послать ему предупреждение. Я полагаю, что мы задействовали человек двадцать в «Зените», чтобы под разными предлогами заставить эту шестерку кубинцев прилететь в Нью-Йорк. Что ж, хорошо сработали, так и дальше держать.

Бендер, который сидит сейчас взаперти с этими почетными пленниками, сообщает Ханту, что они желают знать заранее детали вторжения. «Если уж мы сидим тут взаперти, — говорят они, — можем мы в компенсацию за это хотя бы знать больше других?»

Тем временем Рыцарь — с целью дать нужное направление рекламе деятельности КРС — нанял рекламную компанию «Лем Джонс и К°» на Мэдисон-авеню. Собственно, он заново нанял эту фирму: «Лем Джонс» уже выполняла такую работу для фронта. По выражению лица Филлипса я вижу, что он сейчас начнет мне рассказывать одну из своих историй.

«Должен сказать, — начал Филлипс, — что „Лем Джонс“ в сентябре хорошо потрудилась на фронт. На тот месяц было намечено выступление Кастро в ООН, и мы с Лемом решили встретить его парочкой автобусов с кубинками — „матерями из Майами“. Это было задумано как „Караван скорби“, который должен был закончиться молитвой в соборе Святого Патрика. Однако по пути из Майами арендованные нами автобусы „грейхаунд“ сильно задержались. Мы постарались подобрать четырех беременных женщин, и вот выяснилось, что они через каждые десять миль останавливали автобусы, чтобы пописать. В Вашингтон мы приехали поздно и пропустили пресс-конференцию. Дальше — Филадельфия. „Караван скорби“ прибыл в Нью-Йорк на целый день позже, но все же мы сумели поместить в газетах фотографии женщин, молящихся в соборе Святого Патрика. Их показали и по телевидению. Так что „Лем Джонс“ стоило снова нанять».

12 апреля 1961 года

Операция начинает набирать темп. Это чувствуется в Оперативной.

Сегодня я узнал, что загрузка судов в Пуэрто-Кабесас идет еще медленнее, чем мы опасались. Лебедки то и дело отказывают, а крышка люка на одном из кораблей заржавела и не открывается. Пришлось не один час помучиться, чтобы ее открыть. Бойцы Бригады, однако, движимые сознанием своего долга, кинулись помогать. При моем достаточно богатом воображении я так и слышу, как по всему порту раздается визг лебедок и скрип канатов. Как только корабли будут загружены, они отойдут на несколько сот ярдов и станут на якорь — соответствующая часть Бригады уже будет у каждого на борту. По слухам, бойцы спят в гамаках под палубой и на брезенте, наброшенном на крышку люка. Офицеры, которые по-прежнему живут в палатках на берегу, отслужат сегодня вечером мессу, как только получат полную ориентацию вторжения. Лишь тогда они узнают, когда высадятся на Кубу.

Наши люди в Пуэрто-Кабесас сообщают также, что Луис Самоса, президент Никарагуа, заклинал Бригаду: «Привезите мне пару волос из бороды Кастро». Наш наблюдатель добавил: «Самоса, пухлый диктатор, который пудрится и гримируется, ожидал услышать взрыв рукоплесканий, а услышал несколько ехидных смешков.» Один оборванный кубинец крикнул в ответ: «Из какой бороды — что наверху или внизу?»

В Эпицентре считают, мы недаром арендовали у «Гарсиа лайн» такие старые суда, — теперь кто угодно поверит нашему утверждению, что вторжение финансируется кубинцами и возглавляется кубинцами. Ведь ни один уважающий себя американец и близко не подойдет к таким судам. А Филлипс заметил: «Возможно, мы пережали, создавая правдоподобие кубинского вторжения».

По-прежнему 12 апреля

Я все время колеблюсь, какому из двух источников информации верить. Часть меня цепляется за все донесения, поступающие из ТРАКСА и Пуэрто-Кабесас. Другая часть то и дело напоминает, что я могу разделить участь Бригады. Через неделю, а то и меньше, я присоединюсь к ним и высажусь на плацдарме. Пока что это не представляется мне реальным. В результате тревога живет в моем теле, как легкий грипп, и влияет на каждое движение моих членов.

Теперь мне стали приходить в голову мысли, что на плацдарме я могу попасть в плен, и, если кастровцы придут к выводу, что я цэрэушник, меня могут подвергнуть пыткам. И я могу начать говорить. (Могу? Ответа на этот вопрос у меня нет.) Я вдруг осознаю, что, пожалуй, слишком много знаю. Это вызывает совершенно детскую реакцию: я злюсь на всех в управлении, кто слишком много мне рассказывал. Я фактически говорю такому человеку: «Это будет твоя вина, не моя», — и прихожу в ужас от собственных мыслей. Беда в том, что нет у меня опыта, которым можно было бы измерить предстоящее. И поэтому я зол на всех, как человек, пришедший на вечеринку, где никто с ним не разговаривает.

По-прежнему 12 апреля

Сегодня в Эпицентре самой большой новостью было заявление Кеннеди на многолюдной пресс-конференции. «Ни при каких обстоятельствах, — сказал он, — вооруженные силы Соединенных Штатов не вторгнутся на Кубу».

Естественно, это поразительное заявление было вывешено на доске в Информационной и внизу, в Оперативной. Хант сияет. «Блестящая попытка увести в сторону, — заявил он. — Мы-то знаем, что авианосец „Эссекс“ ждет в Пуэрто-Рико отправки в залив Свиней».

А внизу, в Оперативной, Кэл куда менее доволен. «Если Кеннеди действительно сказал это всерьез, надо вывешивать траурные флаги».

Кэл явно рассчитывал на полновесную военную поддержку США. Это означает, что Биссел и Даллес уверены в том же. Из заявления Кеннеди следует сделать вывод, что он не примет поражения. И обсуждение проблемы крутится вокруг этого. Хочет ли президент дать понять, что не вмешается ни при каких обстоятельствах, или же это мастерский прием, как надеется Хант?

Я больше, чем когда-либо, обращаю внимание на крупномасштабную карту залива Свиней, что висит в Оперативной. Я вижу в этом плод технической магии, противостоящей супу, изготовленному mayombero.

Опять-таки 12 апреля, позже

Новое известие занимает нас всю остальную часть дня. Советский космонавт Юрий Гагарин облетел на космическом корабле вокруг Земли. Иными словами, выражаясь новым для нас языком, совершил облет нашей планеты в космической капсуле. Настроение у большинства в Эпицентре мрачное. Это страшный удар. Как могли русские выиграть гонку за космос? А отец смотрит на это оптимистически. «Лучшего времени для такого события быть не может, — говорит он. — Это заставит ирландца Кеннеди иначе смотреть на высадку».

Никто здесь не произносит «залив Свиней». Мы говорим о Красном береге, Голубом береге. Краски Нормандии? Травы? Иводжима?

13 апреля 1961 года

Я пропустил одно интересное высказывание Джека Кеннеди на вчерашней пресс-конференции: «Приговор, вынесенный мистеру Масферреру из Флориды за подготовку вторжения на Кубу с целью установить там режим, какой существовал при Батисте, говорит о том, как относятся у нас в стране к тем, кто хочет создать подобный тип администрации на Кубе».

14 апреля 1961 года

Сегодня, за три дня до начала операции, Бригада уже была в море. Наше войско посажено на пять старых корыт, операция называется «Canama». Завтра, за два дня до начала, восемь принадлежащих эмигрантам «Б-26» поднимутся в воздух с никарагуанской базы близ Пуэрто-Кабесас и нанесут удар по трем аэродромам Кубы. Мы хотим не только уничтожить авиацию Кастро, но и доказать всему миру, что операция осуществлялась кубинскими беженцами на кубинских самолетах, купленных кубинцами. В Эпицентре преобладает мнение, что крупная воздушная атака в день высадки выглядела бы уж слишком по-американски. Нас с Хантом, однако, тревожит принятое решение. Бомбежка аэродромов за два дня до высадки даст Кастро время разгромить нашу сеть. Таким образом, в день вторжения на Кубе может не оказаться серьезного подполья. Поздно вечером мы спорим по этому поводу в нашей гостиной, и Кэл не согласен с такой логикой, а я впервые понимаю, как правильно рассчитывает свои шаги Аллен Даллес. Сам он отправляется завтра в Пуэрто-Рико для выступления, о котором было договорено несколько месяцев назад, — будем надеяться, это побудит кубинскую разведку счесть, что высадка произойдет не так скоро, — в результате я пришел к выводу, что только мистер Даллес способен на столь холодный расчет: если в нашу сеть на Кубе просочились люди Кастро и она служит ему не меньше, чем нам, тогда пусть Кастро арестовывает десятки тысяч кубинцев. При этом он скорее всего посадит за решетку немало своих двойных агентов, и это плохо отзовется на моральном состоянии его разведки. Ну а что до морального состояния нашего подполья… на это можно не обращать внимания.

Ханта и Филлипса волнует также то, что миллионы листовок не будут разбросаны во время воздушного налета за два дня до вторжения. «Б-26» будут до предела загружены тем, что может уничтожить самолеты Кастро. Потом, если будут еще воздушные налеты (а никто толком не знает, сколько налетов разрешено, и Филлипс принялся стучать кулаком по столу от досады, что он никак не может этого узнать), нам, возможно, разрешат сбросить какое-то количество бумаг, но всякая мысль о перевороте типа гватемальского, похоже, отложена в дальний ящик. Стремясь нас умиротворить, нам говорят, что листовки будут доставлены на кораблях. «Когда у нас будет плацдарм и взлетно-посадочная полоса, ваша продукция очень пригодится».

«Будет слишком поздно», — пытается объяснить Филлипс. Физически он у нас, в Эпицентре, пожалуй, производит самое внушительное впечатление, притом это типичный представитель нашего ведомства, подобно тому, как слушатель Сандхерста является слушателем из Сандхерста и никем иным, и потому странно видеть Филлипса в таком состоянии, когда лицо у него сморщивается, а рот кривится, как у сдерживающего слезы пятилетнего малыша. «Никак они не могут понять, — говорит он. — Мы же занимаемся стимуляцией. Разве занимаются стимуляцией после полового акта?»

Опять-таки 14 апреля, несколько позже

Под давлением Госдепартамента кто-то наверху, по всей вероятности, Биссел, решил, что в завтрашнем воздушном налете будет участвовать дополнительный самолет, который прилетит из Никарагуа прямо в Майами. Для всех это будет кубинский «Б-26», который изменил Кастро, сбросил бомбы на гаванские аэродромы и прилетел к нам. Хант опасается, что с этим самолетом что-то пойдет не так, и шлет шифротелеграмму в Долину Счастья — это наше название аэропорта в Пуэрто-Кабесас. Он объясняет, как надо подготовиться к такому полету. Самолет должен выглядеть так, точно его пощипало в боях над Кубой. Специалисты по маскировке могут сделать в соответствующих местах дырки от пуль и следы огня. Хант по этому поводу изрек: «От этого проекта у меня начались колики в животе. Одна какая-то деталь не сработает, и все полетит к черту».

Зная, что налет начнется на заре, большинство сотрудников Эпицентра остались здесь на всю ночь. Мы отдыхаем на армейских раскладушках с поразительно нестандартными матрацами — либо жесткими, как дерево, либо похожими на желе, — пьем кофе и лоботрясничаем. Наверное, когда ждешь известий извне, всегда кажется, что ты в тюрьме. Чувствуешь себя от всего отрезанным, а, собственно, это и есть тюрьма.

15 апреля 1961 года, 8.00

В комнате всю ночь стоял удушливый сигаретный дым и затхлый запах скученно и напряженно спавших людей. Однако вскоре после рассвета начали поступать телеграммы, касающиеся воздушного налета. Звено из трех «Б-26» под названием «Линда» должно поразить Сан-Антонио-де-лос-Баньос, крупный военный аэродром в тридцати милях к юго-западу от Гаваны. «Пума», другое звено «Б-26», совершит налет на лагерь Либертад в окрестностях Гаваны, а «Горилла», третье звено из двух «Б-26», полетит в другой конец острова, на аэропорт Сантьяго-де-Куба в провинции Ориенте.

Донесения поступают все сразу. На все три аэродрома одновременно с бреющего полета сброшены бомбы. Радио Гаваны передает исторические сообщения, а наши «Б-26» докладывают нам, что авиация Кастро уничтожена на земле.

Как изменилось наше сонное царство! В 6.30 распахнулись окна, мы кричим «ура!». Все кинулись одеваться — и вниз, в Оперативную. Там царит не меньшая эйфория. Офицеры обнимаются. Биссел принимает поздравления.

«Пока ничего официального, — говорит он нам, — надо дождаться официального подтверждения в виде снимков с „У-2“.» Тем не менее он так и сияет. Я слышу, как офицеры перешептываются: «Кончено. Гавана все равно что в наших руках».

Тем временем одинокий «Б-26» прилетел из Долины Счастья во Флориду, сел в Международном аэропорту Майами, Иммиграционная служба тотчас увела пилота, а самолет был взят под охрану. В известиях американских средств массовой информации говорится, что пилот прилетел в Майами в тенниске, бейсбольной шапочке и темных очках, держался он совершенно спокойно и курил сигарету. Над его самолетом, безусловно, потрудились на славу. Один мотор не работал, а фюзеляж был изрешечен пулями.

Миро Кардона заявляет в Нью-Йорке: «Кубинский революционный совет находился в контакте с этими доблестными пилотами и поощрял их». У нас в Оперативной стоит черно-белый десятидюймовый телевизор, и я смотрю, как Кардона выступает перед корреспондентами. Вид у него усталый. Он снимает темные очки и говорит, обращаясь к прессе: «Перед вами, джентльмены, глаза революционера, который в последнее время очень мало спал».

«Являются ли эти налеты прелюдией к вторжению?» — спрашивает репортер.

Кардона улыбается. Поднимает вверх разведенные руки, как судья спортивного матча, показывающий, что все в порядке. И говорит: «Никакого вторжения, сэр».

Однако Барбаро, сидящий рядом с ним, произносит: «Началось нечто весьма впечатляющее».

Часом позже

И непредвиденное тоже. Один из наших «эмигрантских» бомбардировщиков, у которого после налета на лагерь Либертад забарахлил мотор, совершил аварийную посадку в Ки-Уэсте. Когда реальные события совпадают с фиктивным сценарием, это является для всех неожиданностью. Местная школа в Ки-Уэсте собиралась отпраздновать Олимпийский день на базе морской авиации в Бока-Чика. Слушатели собрались там со всеми своими причиндалами, с родителями, оркестрами и мажоретками. Праздник пришлось отменить. Флот объявил, что никакого Олимпийского дня не будет.

Затем другой «Б-26», летевший из Сан-Антонио-де-лос-Баньос, вынужден был сделать посадку на острове Большой Кайман, когда из одного из баков перестало поступать горючее. Поскольку на Большом Каймане реет британский флаг, возвращение пилота и самолета в Долину Счастья не произойдет автоматически. Как заметил Кэл, «британцам в подобных вещах нельзя доверять. Они могут занять формальную позицию в самое неподходящее время».

Директор Иммиграционной службы появляется на телевидении в «Новостях» из Майами. Он отказывается назвать фамилии двух пилотов, приземлившихся в США. Надо думать о защите их семей, оставшихся на Кубе, говорит он.

Один репортер спрашивает: «Разве генералы военно-воздушных сил Кастро не знают фамилий собственных пилотов?»

«Ничем не могу вам помочь, — говорит директор. — Пилоты просили, чтобы их имена остались в тайне».

Хант качает головой.

«Так и слышу, как раскачивается корабль».

И он оказался прав. Весь день репортеры в Майами и в Нью-Йорке задавали новые и новые вопросы. Я увидел в них особую силу среди наших сил — силу, которая инстинктивно чувствует каждую дырочку в ткани рассказа. Один репортер сумел так близко подобраться к самолету, приземлившемуся в Майами, что заметил: дула пулеметов на «Б-26» были все еще залеплены клейкой лентой. Это обычно делают, чтобы уберечь механизм от пыли и мусора, и в то же время это означает, что пулеметами не пользовались. Этот вопрос стоит в информационных бюллетенях. Я слышал, как в Информационной и Оперативной люди бормотали сквозь зубы: «Эти сукины сыны, репортеры, — да на чьей же они стороне?» Я слышу, как сам это произношу. Вопросы становятся все придирчивее, и ответов на них не поступает. Обозреватели на радио и ТВ подчеркнуто произносят: «Комментариев не будет» — всякий раз после более заметной паузы.

В ООН посол Кубы Рауль Роа встречается с Эдлаем Стивенсоном. Сообщения об этом идут по радио всю вторую половину дня. Стивенсон говорит: «Эти летчики бежали от тирании Кастро. Ни один человек из персонала Соединенных Штатов там не участвовал. Эти два самолета, насколько нам известно, являются военными самолетами Кастро и, по словам пилотов, вылетели с кастровских аэродромов. У меня есть снимок одного из самолетов. На нем ясно видна эмблема военно-воздушных сил Кастро».

Мне радостно и одновременно грустно. То, что столь известный человек, как Эдлай Стивенсон, готов ложью прикрыть управление, вызывает у меня своеобразное и неожиданное сознание значимости наших действий. Получается, что Стивенсон тоже принимает участие в зле, которое временно берет верх над добром ради того, чтобы наступил час справедливости. И тем не менее я подавлен. Стивенсон выглядит таким законченным лжецом: голос его звучит абсолютно искренне.

«Не думаю, чтобы ему было что-то известно», — говорит Хант.

А Раулю Роа, безусловно, известно: «Этот воздушный налет на заре является прелюдией к попытке крупномасштабного вторжения, поддержанной и финансируемой Соединенными Штатами. Наемников обучали специалисты Пентагона и Центрального разведывательного управления».

А Пьер Сэлинджер, пресс-секретарь Белого дома, говорит на встрече с журналистами, что ничего не известно о бомбежках.

Позже

К вечеру я захожу в кабинет к отцу, чтобы вместе выпить по чашке горячего кофе. Настроение его хорошим не назовешь. Только что поступило сообщение о первых жертвах. На «Атлантике», одном из зафрахтованных сухогрузов, был установлен для практики 50-калибровый пулемет, и крепления сорвались с палубы (по всей вероятности, проржавевшей). Пули веером прочесали палубу. Один человек погиб, двое ранены. Умершего похоронили в море. Парадная форма, молитвы, и тело на закате летит в воду.

Кэл Хаббард видит в этой ненужной смерти дурное предзнаменование; его тревожит также Эдлай Стивенсон. «Не думаю, чтобы Эдлай знал, что эти два самолета — наши. Вводил его в курс дела Трейси Варне, а Трейси, когда захочет, может быть весьма уклончивым. А когда Стивенсон узнает правду, придется дорого заплатить. Господи, да он же может уговорить Кеннеди отказаться от вторжения! — И тут же добавил: — Этого не случится», — словно силой своей воли, вложенной в слова, которые тут же растаяли в воздухе, он мог что-то изменить.

Вечером

Сегодня вечером, после наступления темноты, к Ханту приехала Дороти. Он выходит из Эпицентра, они садятся в машину и разговаривают. Он не сказал ей, что мы вылетаем на плацдарм через семьдесят два часа. Он даже не сложил сумки. По всей вероятности, Хант присоединится к Кубинскому революционному совету в Опа-Локке и там подберет себе комбинезон и ботинки. Как и я. Я представляю себе, как Ховард и Дороти разговаривают в машине о недавней смерти ее матери, о школьных делах детей — словом, обсуждают домашние дела. Мы направляемся в тропическую страну, а у меня холодок бежит по спине. Никак не могу представить себе, что поеду на войну. И тем не менее живо представляю себе свою смерть. Вижу свой труп. Поскольку этот дневник предназначается для Киттредж, я ставлю вопрос: выводит ли Омега Альфу из себя такими картинами смерти, подтверждающими, что она, Омега, готова принять Альфу в большей мере, чем ее несговорчивый партнер?

Воскресенье, утро

Мало кто из нас хорошо спал на своих койках в прошлую ночь. Хотя вторжение намечено лишь на завтрашнее утро, люди то и дело вставали и ходили в Оперативную. За кофе со сладкими булочками Филлипс угощает нас очередной историей. Одна из секретарш, отработав смену, прилегла на койке и в панике проснулась, почувствовав, что рядом с ней спит незнакомый мужчина. Он был очень крупный и очень бледный — она никогда прежде не видела его. Незваный гость? Ничего подобного, сказал Филлипс, это был Ричард Биссел, наш начальник, решивший вздремнуть.

Около 9.00, когда половина Эпицентра отбыла на час-другой повидаться с семьей и/или пойти в церковь, из Оперативной поступает неприятный слух: аэрофотосъемка после тщательного исследования показала, что вчерашний налет на кубинские аэродромы оказался менее успешным, чем было сообщено. Не все самолеты Кастро уничтожены. Должно быть, пилоты Бригады увидели то, что им хотелось видеть. По подсчетам, сделанным в Оперативной, две трети авиации Кастро уничтожено или выведено из строя, но у него все еще остались три или четыре «Т-33» — реактивные учебно-тренировочные самолеты, столько же истребителей «Си-фьюри» и два бомбардировщика «Б-26». Следовательно, требуется операция для зачистки. Наш офицер, ведающий воздушными операциями, уже собирался оповестить Пуэрто-Кабесас о необходимости осуществить такой налет, как в Оперативную после воскресного утреннего гольфа вернулся генерал Кейбелл, исполнявший в отсутствие Даллеса обязанности директора ЦРУ.

Сам я при этом не присутствовал, но вскоре узнал, что Кейбелл отказался санкционировать второй налет, не переговорив предварительно с Раском, а Раск, в свою очередь, попросил приехать в Госдепартамент. Ричард Биссел, явно расстроенный, вылетел вместе с Кейбеллом в Вашингтон.

Прошло два часа, а мы все не получаем разрешения на второй налет. Настроение в Эпицентре снова изменилось. Кэл, проходя мимо, сообщил мне, что основной контингент солдат должен высадиться в 2.00 в понедельник, а суда, доставляющие снаряжение, должны быть разгружены до зари, иначе их искромсают остатки авиации Кастро. Все может быть закончено еще до рассвета, говорит Кэл, но только если не будет сбоев. А требовать такого от нетренированных сил вторжения, которые подходят в темноте на старых судах к незнакомому берегу, — многовато.

Двумя часами позже

Мы продолжаем ждать. Время уже перевалило за полдень. Мы начинаем тревожиться. В передовице «Нью-Йорк санди таймс», подписанной Тэдом Шулком, немало говорится об «озадачивающих обстоятельствах». Вопросы становятся все хуже и хуже. Почему, например, до сих пор скрывают фамилии летчиков? Затем возник вопрос о носе «Б-26». У самолетов Кастро прозрачные плексигласовые турели, а у «Б-26», приземлившегося в Майами, металлический нос.

Хант обрисовывает главную задачу. Наш вымысел должен продержаться, пока не произойдет высадка. А как только в заливе Свиней начнет действовать аэродром, наша маленькая выдумка насчет сбежавших от Кастро пилотов будет погребена реальными событиями дня. Пока же Госдепартамент, по всей вероятности, наделал в штаны от перспективы новых налетов. Мы знаем только, что Биссел и Кейбелл все еще заседают с Раском, а запросы из Долины Счастья насчет того, когда же начинать налет, продолжают поступать. Настроение у всех как в комнате ожидания.

Я, однако, занят вместе с Хантом и Филлипсом подготовкой обращений по радио. Они будут передаваться вечером на Кубу нашей подпольной радиостанцией с острова Суон и, надеемся, внесут известное смятение: «Внимание! Внимание! Приглядитесь к радуге. Вскоре всплывет рыба. Ребенок сидит в доме. Зайдите к нему. Небо голубое. Повесьте объявление на дерево. Дерево зеленое и коричневое. Письма дошли хорошо. Буквы белые. Рыба скоро всплывет. Рыба красная». Я слишком поздно узнал от нашего эксперта по языку в Управлении разведки, что «рыбой» на Кубе называют также фаллос. Ну и что: «Фаллос всплывет, фаллос красный».

Затем поступает сообщение Рейтер по телетайпу из Гаваны о похоронной процессии, растянувшейся на тридцать кварталов; она медленно движется по улицам столицы следом за телами тех, кто погиб вчера во время налета. Тела были выставлены для прощания в Гаванском университете вчера вечером, а сейчас кортеж движется к кладбищу Колон, где перед собравшимися выступит Кастро.

Часом позже Рейтер передает отрывки из речи Кастро: «Если американский народ считает налет на Перл-Харбор преступным, предательским, подлым актом, то наш народ имеет право считать данный налет дважды преступным и тысячу раз более подлым. Янки пытаются обмануть мир, но весь мир знает, что налет был совершен самолетами янки, пилотируемыми наемниками, которым заплатило Центральное разведывательное управление США».

Я показал ленту телетайпа Кэлу. Он кивнул.

«Я слышал, — сказал он, — что Стивенсон в полной ярости. Он обнаружил, что пилотами на наших „Б-26“ были вовсе не перебежчики, и грозит подать в отставку. Так что не думаю, чтобы нам разрешили сделать еще один налет. Политические факторы возобладают над соображениями военных».

И он прав. Биссел возвращается в сумерках измученный, мрачный, но крепко держит себя в руках. Вторжению дан «зеленый свет», сообщает он нам, но налет отменен. Если суда не сумеют разгрузиться до зари, им придется отойти и дождаться в море следующей ночи, когда они смогут вернуться и закончить разгрузку.

Меня поразила наша реакция. Неприятных известий почти столько же, сколько и приятных, однако пятьдесят с лишним человек, собравшиеся послушать Биссела, крикнули «ура». Вторжению дан «зеленый свет»! Теперь мы уже повязаны. Президент повязан. Это главное. Игра продолжается. Я думаю, мы кричали «ура» от чувства облегчения, от того, что не придется больше с замиранием сердца ждать, будет или не будет принят наш проект.

Я замечаю, что мы напоминаем хор в греческой трагедии, чувствую, что наконец постиг роль. Мы не просто группа индивидуумов, комментирующих действия богов, — мы сами стали силой и напряжением воли и ума будем стараться склонить судьбу в свою пользу. Довольно скоро мы начали размышлять о том, как подвести корабли, доставляющие снаряжение, ближе к плацдарму. Я бы не удивился, если бы узнал, что многие из нас мысленно смазывали механизмы старых машин на этих заржавевших сухогрузах.

Позже

Вечером в какой-то момент наступило затишье. И я снова сижу в клозете, дописывая дневник. Скоро начнут ходить легенды о том, что у Хаббарда передок прохудился. Если мое отсутствие каждые два-три часа не будет замечено — а я надеюсь, что при общем напряжении и смятении не будет, — все хорошо. Если же, с другой стороны, меня прозовут Говнюком Гарри — такой ценой я заплачу за этот дневник. Сейчас я уже жалею, что начал его. На Ферме нам снова и снова вбивали в голову один непреложный принцип: не делать ненужных записей. Так что даже когда я пишу, я чувствую сдерживающую руку. Я тщательно избегаю рассказывать про персонал нашей Оперативной комнаты и то, чем они занимаются. Стараюсь описывать только исторические моменты, ну и, конечно, изменения в собственном настроении, но я продолжаю поражаться непоследовательности в поведении отца. Ведь это он поощрял меня вести дневник, прекрасно зная, что с профессиональной точки зрения это недопустимо. Я поражаюсь себе. Я слушаюсь его. Вот как, значит, велика моя потребность быть к нему ближе.

Так или иначе, эти часы ожидания, все эти размышления о том, готов ли я к неизмеримым трудностям работы на плацдарме и к возможному отбытию в вечность, были бы почти невыносимы без дневника. К тому же риск незначителен. Написав две-три страницы, я вкладываю их в конверт и опускаю в почтовый ящик в сейфе Кэла. Я полагаю, он вынимает их каждые два-три дня и кладет в один из своих надежных сейфов. Не желая нарушать правила, мы никогда не говорим об этом.

Хант только что проинформировал меня о последних изменениях в нашем расписании. Если к рассвету снаряжение будет выгружено и плацдарм закреплен, мы вылетим в Майами, чтобы присоединиться к эмигрантским лидерам. Через сутки, а то и меньше, мы уже будем на плацдарме. И действительно, рано утром Кубинский революционный совет вылетел из Нью-Йорка в Опа-Локку. Сойдя с самолета, они были тотчас размещены — не скажу: посажены под замок — в одном из бараков старой авиабазы. Естественно, они кипят: одни кипят внутренне, другие уже выплеснули свое возмущение. Я никогда не мог привыкнуть к истеричности кубинцев, но в данной ситуации могу понять их чувства. Они находятся в пригороде Майами, меньше чем в десяти милях от своих жен и детей, и, однако же, не могут выйти из барака. Они же политические деятели, и потому охотно приняли бы участие в празднествах. А мы со всех сторон слышим, что эмигранты после субботнего налета устроили в Южной Флориде непрерывную фиесту. И у контор, производящих запись новобранцев, стоят длиннющие очереди. Сейчас все в Майами хотят участвовать в боях против Кастро. А в Опа-Локке эмигрантские лидеры, с одной стороны, радуются началу военных действий, с другой же — пребывают в свойственном кубинцам мраке, объясняемом тем, что они сидят замурованные и не могут участвовать в событиях.

Я считаю справедливым, что Фрэнк Бендер сидит от нашего ведомства там с ними. Бендер, которого я видел лишь от случая к случаю, когда он прилетал в Майами, вечно ссорился и с Хантом, и с фронтом. Наружник, работавший в Восточной Европе и обкатанный на шпионских фабриках Вены и Берлина, Бендер держится одного принципа, от которого и танцует: результаты. Он лысый, в очках, непрерывно жует сигару, тверд, как стержень кукурузного початка, и, слушая многие месяцы, как Хант разговаривает с ним по телефону, я всякий раз ждал, когда трубка Ховарда с треском опустится на аппарат. А сейчас они стали чуть ли не друзьями. После того как Бендер просидел три дня с шестью кубинцами в номере отеля, а теперь заперт вместе с ними в бараке и страдает от клаустрофобии, с голосом Ховарда произошла метаморфоза, и он звучит дружески. Случается, Бендер разговаривает даже со мной.

«Подбрось мне каких-нибудь новостей, бойчик, — говорит он мне. — Надо же хоть чем-то развлечь мужиков. А то они готовы грызть ковер».

«Скажите им, — говорю я, — что Кастро обвиняет американские службы информации в буйной фантазии.» — И я привел слова Кастро: — «Даже Голливуд не взял бы это за основу для фильма».

«Ха-ха, а сукин сын прав», — говорит Бендер.

«Скажи Фрэнку, — кричит мне Ховард, — чтобы он информировал их: все идет по плану».

«Плевать им на план, — говорит Бендер, — они хотят драться».

«Скажи ему, — рявкает Хант, — что я передал от него привет жене».

«Прихватите с собой коробку сигар, — просит Бендер, — а то у меня кончаются».

Через два часа он снова звонит. Барбаро хочет поговорить со мной. «Я хочу, чтобы вы передали своему отцу три слова, — говорит Барбаро. — Эти три слова: Марио Гарсия Коли. Коли, Коли, Коли. Спросите у вашего отца, находится ли Коли под таким же присмотром, как мы».

«Коли, — отвечаю я, — ничего уже теперь не сможет сделать. Масферрер арестован».

«Масферреров много, а Коли один. Он — бомба, и мы все можем быть уничтожены взрывом», — говорит Барбаро.

Немного позже, когда я спросил об этом Кэла, он заметил, что Коли лишь одна пушка из 184 не закрепленных под палубой орудий. (Столько в Майами разрозненных эмиграционных групп.)

Воскресенье поздно вечером, ближе к полуночи

Мы пытаемся немного поспать до начала высадки. Текст коммюнике номер один Кубинского революционного совета, тщательно отредактированный Хантом и Филлипсом, теперь готов. Через две-три минуты мы передадим его по телефону Лему Джонсу, он его мимеографирует, сядет в такси и развезет телеграфным агентствам и агентствам печати. К 2.00 текст уже будет у них.

Кубинский революционный совет извещает, что в ближайшие несколько часов начнется генеральное сражение кубинских революционных сил против Кастро. Огромная армия непобедимых суперпатриотов получила приказ нанести решающий удар ради освобождения своей любимой родины. Наши сторонники в каждом городе и поселке на Кубе получат одним им известным способом указание, которое породит в стране гигантскую волну возмущения против тирана. Наши информаторы с Кубы сообщают, что большая часть милиции в сельской местности уже перешла на нашу сторону.

У меня не было времени на размышления, но мысль о том, остались ли у нас какие-либо сторонники, мелькнула. Днем поступили сообщения агентства Рейтер об ответе Кастро на субботний воздушный налет. В Гаване и в Сантьяго происходят массовые аресты. Я снова начинаю думать о том, разумно ли было устраивать этот налет. Очевидно, мы опасались, что истребители Кастро могут обнаружить приближающиеся ржавые сухогрузы Бригады, если мы станем слишком долго выжидать, и тогда у Фиделя будет время разместить свою авиацию в разных частях страны, но сколько мы потеряли, не нанеся сразу массированного удара?

Ладно, не будем спорить с военным начальством.

17 апреля 1961 года, 0.30 ночи

Я снова сижу в уборной и пишу. Воздушный десант Бригады в составе 176 человек, поужинав бифштексами, вылетел некоторое время тому назад из Долины Счастья. На завтрак у них будет одно яблоко. Они приземлятся через пару часов и создадут блокпосты на дорогах. Не один день я смотрел в Оперативной на висевшую на стене карту района в восемьдесят миль шириной, уходящего ввысь на сорок миль, и он запечатлелся в моем мозгу. Пожалуй, следует описать намеченный плацдарм. Когда операция начнется, времени уже не будет.

Десант будет высаживаться на берег в форме буквы L. Залив Свиней — это узкая полоска воды, протянувшаяся на двадцать миль с севера на юг, вниз к побережью, омываемому Карибским морем. Часть наших сил, два батальона, отправится в начало залива Свиней и высадится на Плайя-Ларга (Красном пляже). Наши главные силы высадятся в Хироне на Карибском побережье, что в десяти милях от места высадки первого десанта за изгибом берега. По суше, по хорошей дороге, недавно построенной Кастро, расстояние между Плайя-Ларга и Хироном составляет тридцать миль. Дальше на восток, в двадцати милях по Карибскому побережью, находится Зеленый пляж. Там немного позже высадится третий контингент. Предполагается, что через двадцать четыре — сорок восемь часов эти три группы соединятся, и тогда в нашем распоряжении будет пятьдесят миль берега, защищенных заливом Свиней и Карибским морем с одной стороны и тремя милями больших болот Сапата — с другой. В нескольких милях от нашего основного контингента десантники будут блокировать три дороги, пересекающие болота.

Я думаю о десантниках, летящих из Никарагуа на Кубу. Шум моторов «С-46» сливается в моем мозгу со вскриками и бормотанием людей, спящих на койках, пока я встаю и иду в мужскую уборную сделать эту запись в дневнике.

17 апреля 1961 года, 6.15

Многое произошло за последние шесть часов.

Силы вторжения сумели высадиться в Плайя-Ларга и Хироне в 2.30, но почти все остальное пошло не по плану. Мы получаем донесения кружным путем: их передают с командного поста в Хироне на «Блахар», головной корабль Бригады, а оттуда — на американский эсминец, находящийся в двадцати милях от берега, и тот уже передает донесения Пентагону и нам, в Оперативную. Трудно определить, что является фактом, а что — фальшивкой, но, получив подтверждения и опровержения, можно сказать следующее. Пляжи, на которые производилась высадка, оказались не песчаными скатами, а коралловыми рифами с камнями под водой. Далее: потребовалось больше времени, чем предполагалось, чтобы установить в темноте люминесцентные буйки на воде, указывающие на проход. Большая часть лодок со снаряжением не смогла достичь берега, застряв среди коралловых рифов, и людям пришлось, держа ружья над головой, идти к берегу по грудь в воде. Много оборудования намокло, включая радиоаппаратуру. И то, что передатчики временно (надеемся) вышли из строя, объясняет нашу плохую связь с Бригадой.

Было также одно непредвиденное препятствие. На берегу оказался небольшой отряд кастровской милиции, произошла перестрелка, и лишь после нее милиционеры сдались или бежали. Несколько коротковолновых передатчиков, захваченных нашими кубинцами, были еще тепленькими. Так что мы услышим о Кастро раньше, чем предполагали. Кэл, встретясь со мной в коридоре, сказал: «Он попытается ликвидировать операцию прежде, чем мы захватим достаточно большой плацдарм, который оправдал бы появление временного правительства».

Каждое известие, поступающее теперь, становится частью этого марафона. Положение десантников в разных местах разное. На восточном фронте, в направлении Сан-Бласа, что находится к северу, блокпосты хорошо вооружены и снабжены необходимым. Некоторые обитатели Сан-Бласа даже подносят им еду и предлагают свои услуги в качестве медсестер. Однако на западном фронте, где блокпост стоит к северу от Плайя-Ларга, снаряжение и провиант упали в болото (мы снова видим, что солдаты лучше натренированы, чем пилоты), и десантникам пришлось вернуться на берег.

Таким образом, на Плайя-Ларга Тони Олива, командир второго батальона на западном фронте, не успев высадиться, вынужден был вступить в бой. Мясорубка, ужас и некоторый успех. Предполагалось, что в обоих местах — на Плайя-Ларга и в Хироне — высадка произойдет беспрепятственно, однако и тут и там десанты были встречены огнем небольших отрядов милиции. Оба батальона Бригады одержали над милицией верх и теперь уже окопались, но с опозданием на несколько часов. Дешевые, уже бывшие в употреблении лодки, которые мы выбрали, чтобы закамуфлировать операцию, подвели. Из радиодонесений, поступающих из района боев, мы то и дело узнаем о поломке моторов, о том, что лодки в темноте никак не могут подплыть и долго болтаются среди коралловых рифов. Насколько я помню, дня два назад Кэл говорил о предупреждении, поступившем от военно-морской разведки, в котором говорилось, что на побережье близ Хирона десант столкнется с множеством препятствий, но мы не обратили на это внимания. Потеряв Тринидад в качестве места высадки, наше ведомство, должно быть, решило, что мы не можем больше ничего менять, иначе у нас все планы рухнут. И мы стали действовать по схеме «выполняй что можешь». Трудно высадиться? Доставляйте снаряжение на берег как можете. Вот почему так медленно поступает к бойцам снаряжение. Похоже, что танки выберутся на берег только уже при дневном свете, когда суда, подвозившие снаряжение, отойдут от него.

Вынужден на этом прерваться. В коридоре какой-то шум и потасовка.

11.30

Со времени последней записи прошло пять часов, и многое изменилось к худшему. Остатки авиации Кастро появились над Хироном около 6.30 — всего шесть машин, и один самолет мы сбили, но, в свою очередь, потеряли одно судно со снаряжением, а другое погружается в воду в трехстах ярдах от берега.

Выяснились страшноватые факты. С «Хьюстона» к рассвету удалось высадить на Плайя-Ларга весь второй батальон, а пятый, где было полно зеленых новобранцев, еще находился на борту «Хьюстона», когда в него попала ракета, выпущенная с одного из самолетов Кастро. Корабль вез также боеприпасы и бензин, и просто чудо, что на нем не вспыхнул пожар. Однако судно получило серьезную пробоину ниже ватерлинии и двинулось к берегу, но в четверти мили от него село на мель и начало заваливаться, как умирающий бык (во всяком случае, так я это вижу), из ран его потекла нефть, а бойцы пятого батальона прыгнули в воду и вплавь стали добираться до суши. Тут их обстреляли с воздуха. По сообщениям, погибло человек двадцать — сорок — число неточное, так как не все потери учтены. Тони Оливе, командиру второго батальона, требуются эти бойцы для подкрепления на Плайя-Ларга, а они сейчас находятся в десяти милях к югу от него и перегруппировываются.

Буквально через несколько минут поступило сообщение о гораздо большем несчастье. Другой самолет Кастро выпустил ракету в «Рио-Эскондидо», на корабле произошел сильный взрыв, и он затонул. Число выживших еще подсчитывается (правда, многие были подобраны «Блахаром», поспешившим на помощь), но, как мы узнали в последние два часа, главный ущерб состоит в том, что «Рио-Эскондидо» вез основную массу боевых припасов, питание, медикаменты, горючее — словом, почти все, что требуется на первые десять дней.

Теперь поступают сообщения, что Бригаде удалось выгрузить лишь десять процентов боеприпасов — по всей вероятности, хватит на сегодня, — но суда, которые везли снаряжение, ушли в море и смогут вернуться лишь вечером. Третий батальон, который должен был высадиться на Зеленом пляже, в двадцати милях к востоку, вынужден был вместо этого направиться на базу в Хирон. Она создана теперь на правом фланге, в двух милях от города. Если Плайя-Ларга на западном фронте не удастся удержать, а второму батальону Оливы придется отступать на тридцать миль и вернуться в Хирон, плацдарм будет всего в две-три мили шириной. При таком наихудшем варианте существенно важно, чтобы не подкачало снабжение.

Это подводит нас к следующей проблеме. Сухогрузам было приказано встретиться с «Эссексом» и идти под его защитой, чтобы уберечься от воздушных налетов, но капитаны сухогрузов не отвечают на наши вызовы по радио. Команды этих судов, хотя и состоят из кубинцев, не одержимы, как Бригада, идеей реванша. Результат: «Блахар», «Карибе», «Атлантико» и «Барбара X.» разбросаны по всему Карибскому морю.

Единственная весть: у нас есть маленький аэродром в окрестностях Хирона, причем в приличном состоянии. По спине у меня начинает течь пот, стоит мне подумать, что это аэродром, на который я приземлюсь. Однако тут является Хант и сообщает, что из-за плохих вестей наш полет во Флориду для присоединения к Кубинскому революционному совету откладывается. А КРС тем временем уже распределил портфели. Кардана, само собой, — президент, а Мануэль Артиме (находящийся в данное время с Бригадой) — представитель правительства при армии вторжения, что же до Тото Барбаро, гения в умении рассчитывать и балансировать, то он министр обороны. Мануэль Рэй получил пост начальника саботажа и министра внутренних дел, именно то, чего он добивался бы, если подозрения Ханта справедливы и он действительно коммунист.

Тем не менее в Опа-Локке царит истерия. Один из министров (я подозреваю, Барбаро) поклялся покончить с собой, если его не выпустят. Он говорит Бендеру, что должен связываться с Алленом Даллесом. Бендер умоляет по телефону Дика Биссела прислать парочку известных людей из окружения Кеннеди в Опа-Локку, чтобы успокоить нервы будущих государственных деятелей. В качестве примера он называет Артура Шлезинджера-младшего и Адольфа Берла.

Многим из нас стало нечего делать в Эпицентре. Время от времени в Оперативную приходит телеграмма, и ее содержание побуждает двух-трех человек взяться за дело — все мы стремимся хоть что-то делать, но по большей части сидим с невключенными скоростями. Базирующиеся в Никарагуа «Б-26» все время находятся в воздухе, но трехсполовиной часовой полет от Долины Счастья до Хирона и не менее долгий полет назад съедают столько горючего, что самолеты могут кружить над плацдармом не более пятнадцати минут. Эти бомбардировщики несут три тысячи фунтов бомб, восемь ракет и восемь 50-калибровых пулеметов да плюс горючее, так что в общем поднимают в воздух сорок тысяч фунтов. А это четыре тысячи фунтов перевеса. При таких условиях пришлось отказаться от хвостового пулеметчика, поскольку вес его пулемета, ящиков с боеприпасами и т. д. добавил бы еще тысячу фунтов, а при таком весе пришлось бы израсходовать весь бензин, необходимый для облета плацдарма. Лишившись хвостового пулемета, какой же легкой добычей становятся теперь эти «Б-26» для оставшихся у Кастро истребителей!

Один не слишком вдумчивый малый здесь у нас — как я счастлив, что говорю не о себе! — спросил, почему «Б-26» не держат на местном аэродроме. Ответ: они были бы уничтожены истребителями Кастро.

17 апреля 1961 года, 15.00

Все держатся на пределе. Дэвид Филлипс, который явно гордится своей светскостью, начинает проявлять заметное раздражение. Мы явно вязнем в нерешительности по поводу того, какой из бюллетеней КРС передавать «Лему Джонсу и К°». Признавать или не признавать наличие трудностей при проведении операции?

В результате мы даем следующий текст:

Кубинский революционный совет сообщает, что предпринятые сегодня действия имели целью главным образом снабжение и доставку подкрепления для сил, мобилизованных и подготовленных на Кубе за последние несколько месяцев.

Это сопровождалось «цитатой» из высказываний неназванного государственного деятеля:

«Я предсказываю, что еще до зари население всего острова Куба поднимется и по стране прокатится волна саботажа и бунта… большинство милиции в сельских местностях уже перешло на нашу сторону».

На самом-то деле Бригада захватила в плен сотню милиционеров, из которых половина перешла затем к нам. Это и послужило точкой отсчета для вывода о будущем Кубы.

Дин Раск был несколько осторожнее. В Информационную поступила запись его утренней пресс-конференции. Просто невероятно, сколько выкуривается сигарет, сколько стоит пепельниц, полных окурков, сколько листов мимеографированной бумаги лежит на полу! Мы, сотрудники ЦРУ, обычно самые аккуратные люди в Америке, но напряжение последних двух-трех дней премерзко сказалось на наших нервах. Они начали выдавать какую-то серую мерзость. Все стало серым — сами новости, сигаретный пепел, дым, обрывки бумаги на полу, серые отпечатки ботинок на них. Да, мы выдаем информацию, как только ее получаем.

«Вопрос. Очень странно выглядит эта история с пилотом, который приземлился в Майами и заявил, что бежал из военно-воздушных сил Кастро. Кастро потребовал, чтобы мы его показали. Почему же мы не разрешаем прессе увидеть этого человека? Это что же, значит, Иммиграционная служба диктует Госдепартаменту, как делать политику?

Раск. По-моему, вначале этот вопрос относился к Иммиграционной службе, а под конец стал вопросом по Кубе. Я не хотел бы сегодня отвечать на этот вопрос.

Вопрос. Если мятежникам удастся прочно обосноваться на Кубе, будем ли мы готовы рассмотреть или предоставить им дипломатическое признание?

Раск. Это вопрос будущего, в которое я не хотел бы сегодня вдаваться.

Вопрос. Господин государственный секретарь, я слезаю с Кубы…

Раск. Благодарю вас. (Смех.)»

Другие, однако, не столь вежливы. Толпы, камни и разбитые стекла в отделении Американского информационного агентства в Боготе, а в Каракасе против непокорных демонстрантов применен слезоточивый газ. «Известия» сообщают о «тревожных событиях». Я опускаю заявления министров иностранных дел в Лондоне, Париже, Риме, Бонне, Варшаве, Праге, Будапеште, Пекине, Нью-Дели, Киншасе. Количество бумаг на полу возрастает. За окном по Огайо-драйв летят, как обычно в понедельник днем, автомобили. По Потомаку проплывают на моторках люди. В данный момент мы, пожалуй, самое важное учреждение в Вашингтоне, и, однако же, мы почти ничего не делаем. Я чувствую опустошенность, возбуждение, подкачанное кофеином, злость и странную отчужденность, — да, я участвую в творении истории, но лишь как копьеносец, исполняющий в опере крохотную роль. Читая ранние выпуски вечерних газет, я не могу избавиться в известной степени от возмущения. Это же безответственно! Слухи, напечатанные мелким шрифтом, бросаются мне в глаза, как заголовки газет.

ВОССТАНИЕ НА КУБИНСКОМ ФЛОТЕ

СИЛЫ ВТОРЖЕНИЯ ВЫСАДИЛИСЬ НА БЕРЕГАХ ЧЕТЫРЕХ

ИЗ ШЕСТИ КУБИНСКИХ ПРОВИНЦИЙ

РАУЛЬ КАСТРО ВЗЯТ В ПЛЕН

ОСВОБОЖДЕНЫ ТЫСЯЧИ ПОЛИТИЧЕСКИХ

ЗАКЛЮЧЕННЫХ

КАСТРО ГОТОВ БЕЖАТЬ С КУБЫ

Возмутительные слухи, которые нахально выдают за факты. Я чувствую, что правильно сделал, поступив в разведку. По крайней мере мы врем не так грубо. Тут мне приходят на память наши бюллетени для Кубинского революционного совета. Но это ведь уже не разведка. На секунду я возненавидел Ханта, словно он в ответе за то, что меня подключили к пропаганде. Такое впечатление, будто мои нервы находятся сразу в двух местах. Я считал, что к этому времени уже буду в Опа-Локке, а завтра — на плацдарме. А я все еще сижу среди вонючих подмышек. Может ли быть что-то хуже выветрившегося дезодоранта? Серые выбросы наших нервов усеивают лотки для бумаг и полы.

18 апреля 1961 года. 3.30

Всю ночь продолжаются бои на Плайя-Ларга и в Сан-Бласе. Солдаты Кастро подошли к линии фронта в 15.30, двенадцать часов назад, и начались тяжелые бои. Поступающие сообщения, похоже, подтверждают, что его люди были искромсаны в первых атаках. А теперь Бригада находится под сильным артобстрелом и огнем танков и отвечает огнем из танковых орудий, четырехдюймовых мортир, заряженных фосфоресцирующими снарядами. Утверждается, что наши войска несут массовые потери. Я не могу спать. Сражение представляется мне эпическим.

18 апреля 1961 года, 3.44

Не в силах спать, я слушаю радио с острова Суон. Через час приходит запись их трансляции на кубинское подполье. Пожалуй, стоит воспроизвести ее здесь, в дневнике. Какого черта Хант, Филлипс и я состряпали эту передачу в надежде внушить страх сторонникам Фиделя, которые могут ее услышать!

«Сейчас настал момент занять стратегические позиции на дорогах и железнодорожных путях. Берите в плен или расстреливайте тех, кто откажется подчиняться вашим приказам. Военные моряки, захватывайте позиции во флоте Свободной Кубы и укрепляйте их. Военные летчики, слушайте внимательно! Все самолеты должны остаться на земле. Проследите за тем, чтобы ни один самолет сторонников Фиделя не поднялся в воздух. Выводите из строя их радио, разбивайте им хвосты, портите инструменты, пробивайте баки горючего! Свободная и достойная жизнь ждет тех, кто присоединится к нам. Тех же предателей, которые не присоединятся, настигнет смерть».

18 апреля 1961 года, 6.31

Новые передачи с острова Суон.

«Жители Гаваны, внимание, жители Гаваны! Помогите доблестным бойцам армии освобождения… Сегодня в 7.45 по сигналу этой радиостанции включите все лампочки в своем доме и все электроприборы. Увеличьте нагрузку на генераторы электрокомпании! Но не волнуйтесь: силы освобождения займут электростанции, и свет в Гаване будет быстро восстановлен».

18 апреля 1961 года, 7.00

Бригада выиграла бой за Плайя-Ларга, но была потеснена. Во всех сообщениях говорится, что Кастро несет большие потери. Его войска наступали по дороге, окаймленной болотами. Похоже, это была операция, когда раненый плетется за другим раненым и мертвая плоть служит щитом для окровавленной плоти.

Вот написал последнее предложение и чувствую, что не вполне владею собой. Я вижу себя в раненом, который подтаскивает поближе мертвеца. Я чувствую грязь, липкую жижу крови.

Солдаты Кастро не смогли прорвать нашу оборону. А у второго батальона Оливы кончились боеприпасы. Пятый батальон, добравшийся до берега с подбитого «Хьюстона», вообще безоружен. Они так и не соединились со вторым батальоном. Был дан приказ отступить с Плайя-Ларга в Хирон. И плацдарм в пятьдесят миль длиной сократился до пяти миль.

Самая скверная новость: вчера вечером и ночью с моря не поступило ни снаряжения, ни продовольствия. Я вставал, наверное, раза четыре за ночь, чтобы прочесть телеграммы из Хирона. Вот проклятие! Команды на «Карибе» и «Атлантико», должно быть, совсем рехнулись от страха. Первый корабль находится в 218 милях к югу от залива Свиней и не выказывает желания вернуться и выгрузить снаряжение. «Атлантико», находящийся всего в ста десяти милях к югу, просит, чтобы его разгрузили в пятидесяти милях от берега.

Похоже, что взрыв, происшедший на «Рио-Эскондидо», был подобен атомному. Образовался огромный гриб из дыма. И на тридцать миль вокруг стоял грохот конца света. Хотя «Блахару» удалось спасти большую часть команды, сейчас эти люди настолько деморализованы, что парализуют все действия. Несмотря на то что Бригада потеряла со взрывом «Эскондидо» большую часть своих боеприпасов и средств связи, на «Блахаре» всего этого было достаточно, так что нашим кубинцам хватило бы на целых два дня боев. При условии, что это до них дойдет. Однако «Блахар» еле движется к Хирону. При такой скорости он не достигнет берега до зари, а это значит, что не сможет разгрузиться сегодня. Люди, спасенные с «Эскондидо», так повлияли на матросов «Блахара», что те грозят заглушить моторы, если американский эсминец не будет сопровождать их к берегу. Пока по этому поводу идут переговоры (я полагаю, с Белым домом), команда не дает судну идти быстро.

Я стараюсь никого не осуждать. Если бы меня взрывной волной выбросило в воду, я, наверное, тоже не мог бы себя контролировать. Корень бунтарского настроения среди команд кроется, по словам Филлипса, в том, как мы добыли эти сухогрузы; «Гарсиа лайн», сдавшая нам их в аренду (она имеет конторы в Гаване, Нью-Йорке и Хьюстоне), является не только законной, но и самой крупной корабельной компанией на Кубе. Командам, безусловно, не было известно о решении владельцев бежать от Кастро, и они считали, что записываются на корабль, отправляющийся в обычное плавание.

Позже

Пепе Сан-Роман, не выдержав этой ситуации, отправился на одной из своих потрепанных моторок в море искать корабль со снаряжением. Он отошел, конечно, всего шесть миль от берега — дальше моторка при ее астматическом моторе не в состоянии была заплыть — и мог лишь посылать по корабельному радио закодированные призывы: ДОЛОРЕС, ГОВОРИТ ПЛЯЖ, ВЫ НАМ НЕОБХОДИМЫ. ПЫТАЮСЬ ВАС ОТЫСКАТЬ. ДОЛОРЕС, ПОЖАЛУЙСТА, ОТВЕТЬТЕ ПЛЯЖУ.

Я не мог не заметить, каким отчаянием был пронизан текст.

На заре стало ясно, что мы не сможем раньше вечера доставить на плацдарм боеприпасы и провиант. Президент Кеннеди в течение вечера согласился наконец разрешить шести «Б-26» нанести из Никарагуа удар по самолетам, оставшимся у Кастро.

Однако на нас, видно, лежит проклятие. Сегодня утром черные низкие тропические тучи накрыли аэропорт Гаваны.

Конечно, то, что налет разрешили после того, как в субботу точно такой же был запрещен, привело всех в преотвратительное настроение. Ирландский Гамлет — далеко не самое злобное прозвище, которым наградили в то время Кеннеди, и Кейбелл у нас почти не показывался с тех пор, как в воскресенье утром явился в костюме для гольфа. Раздражение вызывает и Биссел. Говорят (а я слышал две почти совпадающие версии от Кэла и Дэвида Филлипса), что, когда Биссел и Кейбелл в воскресенье днем явились в кабинет Раска в Госдепартаменте, чтобы убедить его в необходимости повторной бомбардировки, Раск, явно озабоченный тем, как это отзовется в ООН, позвонил президенту Кеннеди в Глен-Ора. Раск довольно точно изложил президенту доводы Биссела и Кейбелла в пользу повторного налета, а затем сказал, что он против. После чего Кеннеди сказал, что присоединяется к нему, и Раск, передав слова президента нашим офицерам, указал на телефон. Может быть, они хотят сами поговорить с президентом? Они отказались. Три дня спустя в коридорах Эпицентра все еще можно было услышать передаваемый шепотом вопрос: от Кейбелла такого следовало ожидать, но почему промолчал Биссел?

Я спросил об этом отца. Он мигом расставил все точки. «Дикки опасался, — сказал Кэл, — что, если чересчур нажать, сказав об абсолютной необходимости повторного налета, Кеннеди может ответить: „Если все висит на такой тоненькой ниточке, отменяйте операцию“. — Кэл блеснул глазами. — В жизни мужчины то и дело случается, что не встает. Как в таком случае рекомендуется поступать? Входи, пусть даже самым кончиком. А потом моли Бога о подкреплении. О Господи, пусть слон наступит на мою задницу!»

То, как у моего отца, сына лучшего директора, какого знала школа Сент-Мэттьюз, развился сексуальный подход к миропониманию, является для меня, знакомого уже восемь лет с концепцией Альфы и Омеги, лучшим доказательством их существования.

18 апреля 1961 года, 15.00

Брат Роберто Алехоса Карлос, посол Гватемалы, только что выступил в ООН в ответ на обвинения Кубы. Я смотрю его выступление по телевидению, и Карлос Алехос категорически заявляет, что бойцы, высадившиеся на Кубе, не проходили подготовки в Гватемале. Его страна, торжественно утверждает он, никогда не разрешит использовать свою территорию для агрессивных акций против братских американских республик.

Я сражен. Частично, должен сказать, восхищен. Большая ложь вызывает восторг. Я предпочитаю величайшую неправду во имя цели всем этим «матерям Майами» и «Караванам скорби».

Вторник, 18 апреля 1961 года, 16.00

На фронте сегодня днем относительно спокойно. Солдаты Кастро, поостыв после мясорубки вчерашнего вечера, осторожно продвигаются по дороге из Плайя-Ларга в Хирон. В Сан-Бласе, на восточном фронте, где вчера тоже шли тяжелые бои, произведена перегруппировка наших сил. Третий батальон, который высадился с Пепе Сан-Романом в Хироне и до сих пор не принимал участия в боях, перебрасывается на восточный фронт на смену десантникам в Сан-Бласе. Четвертый батальон, отправленный вчера в Плайя-Ларга вместо наполовину погибшего в море пятого батальона, оттягивается назад, к восточному флангу плацдарма. Шестой батальон, меняясь местами с четвертым, передвинулся на западный фланг. Сейчас мне пришло в голову, что я забыл про первый батальон. Затем я понял, что это же десантники. Да, они на несколько часов вернулись в Хирон для вполне заслуженного отдыха. Я представляю себе, сколько выпито в барах и как люди ныряют под стол, заслышав над головой самолеты Кастро. Не знаю, так ли это на самом деле.

В ТРАКСЕ Пепе Сан-Роман произвел на меня сильное впечатление — тонкий, стройный, с узким запавшим лицом одержимого человека, абсолютно неспособного веселиться. Одна цель — победить. Было ясно, что он может послать людей на смерть, поскольку сам не колеблясь готов принять ее. Сейчас он еле сдерживается.

«Блахар. Говорит командующий оперативной группой. Как вы там, Пепе?

Пепе. Сукин ты сын! Где ты, сукин сын, пропадаешь? Ты же бросил нас.

Блахар. Я знаю, что у вас проблемы, у нас — тоже.

Грэй (сотрудник ЦРУ на „Блахаре“). Мы никогда не бросим вас, Пепе. Если у вас там станет слишком жарко, мы подойдем и эвакуируем вас.

Пепе. Никакой эвакуации. Мы будем биться здесь до конца.

Грэй. Что вам требуется?

Пепе. Оружие, боеприпасы, средства связи, медикаменты, продовольствие.

Грэй. Сегодня ночью мы все это вам доставим.

Пепе. Вы и вчера говорили то же самое и не появились».

18 апреля 1961 года, 17.02

Кэл сказал мне, что, по сведениям источников из Госдепартамента, Хрущев направил Кеннеди резкую ноту. У Кэла есть часть текста, и он показывает его мне.

Написано в тревожный час, когда опасность угрожает всеобщему миру. Ни для кого не секрет, что вооруженные банды, высадившиеся на Кубе, обучены, снаряжены и вооружены в Соединенных Штатах Америки. Наша позиция однозначна: мы окажем кубинскому народу и его правительству всю необходимую помощь для отражения вооруженного нападения на Кубу. Искренне заинтересованные в ослаблении международной напряженности, мы в полной мере ответим тем, кто будет ее усугублять.

С ответом Кеннеди мы можем ознакомиться. Он намерен сказать, что в случае вмешательства со стороны США будут вынуждены немедленно выполнить свои обязательства по договору между странами полушария.

Запахло жареным!

18 апреля 1961 года, 20.00

Телеграмма с «Блахара»: ИДЕМ ГОЛУБОМУ ПЛЯЖУ С 3 ДЕСАНТАМИ. ЕСЛИ НА РАССВЕТЕ НЕ БУДЕТ НИЗКОГО ПРИКРЫТИЯ ИСТРЕБИТЕЛЯМИ, ДУМАЕМ, ПОТЕРЯЕМ ВСЕ СУДА. ПРОШУ НЕМЕДЛЕННЫЙ ОТВЕТ.

19 апреля 1961 года, 0.30

«Блахар» ждет ответа, как и мы ждем его всю ночь. Столько времени потребовалось Бисселу, генералу Лемницеру из Объединенных штабов, адмиралу Бэрку, Дину Раску и Роберту Макнамаре устроить встречу с президентом. Крайне помешал этому прием, который проходил вечером в Белом доме. Президент и Первая леди не могут не встречать министров, членов конгресса и гостей.

Однако, как только президент ушел с приема для встречи с указанными выше лицами, один из контактов отца, член конгресса, присутствовавший на приеме, позвонил Кэлу и сообщил об этом. Я всегда знал, что мой отец — человек общительный, но до последних двух недель, когда я поселился у него, не знал, какое множество у него связей, источников и каналов в конгрессе и правительственных учреждениях. Если Хью Монтегю благодаря своей изобретательности может надавить на многие кнопки, то отец получает желаемое благодаря светским знакомствам и связям. Он полон дружелюбного любопытства, или, во всяком случае, так кажется, и, учитывая его силу, которая всегда притягивает (а он, безусловно, способен перевесить чашу весов в свою пользу), вы начинаете охотно отвечать на его вопросы. Сегодня вечером из уст этого малозаметного конгрессмена, который почитает за счастье быть знакомым с ответственным сотрудником ЦРУ, Кэл узнал следующее: президент во фраке и в белой бабочке спустился в 10.15 вечера вместе с Джекки Кеннеди в розовом вечернем платье по главной лестнице в бальный зал под звуки известной мелодии «Этот чудо-человек», исполняемой оркестром морской пехоты в красной парадной форме. Президент и Первая леди открыли бал, «искрометные, как шампанское», затем почти до полуночи общались с гостями, после чего извинились, и президент прошел к себе в кабинет, где и засядет сейчас с высшими официальными лицами, которые должны помочь ему решить судьбу Бригады. Кэл сказал, что у Биссела появилось в этой связи несколько смелых мыслей. Я предполагаю, что Биссел связался с Алленом Даллесом в Пуэрто-Рико. По словам Кэла, адмирал Бэрк и генерал Лемницер вместе с Бисселом попросят Кеннеди о следующем:

1) о полной поддержке с воздуха самолетами с авианосца «Эссекс», стоящего сейчас в двадцати милях от побережья, где находится Хирон, и

2) о высадке на берег находящегося на «Эссексе» батальона в полторы тысячи морских пехотинцев. Короче: цель пробита, нужно подкрепление! Биссел и компания будут утверждать, что только так США смогут спасти лицо.

У меня перед глазами так и стоят президент и Первая леди, спускающиеся с главной лестницы в Белом доме (а Первая леди в моих мыслях все больше и больше походит на вас, Киттредж). Такую сцену вполне мог бы снять Джордж Кьюкор или Рубен Мамулян. Великая интрига и при этом — фрак и белая бабочка. Я, конечно, две с половиной ночи не спал. И мысли у меня в голове скачут, как муха с одним крылышком.

19 апреля 1961 года, 2.30

Около четверти часа назад Биссел вернулся в Эпицентр. Нечего и говорить, все мы собрались вокруг него. Мне он показался усталым, но говорил так, словно многого удалось достичь. Президент, сказал он, разрешил шести истребителям с «Эссекса» обеспечить прикрытие берега с воздуха с 6.30 до 7.30 утра. Они будут защищать «Б-26» от истребителей Кастро. Нашим истребителям дан приказ первыми не открывать огня, но ответный огонь им теперь разрешен. Имея такую защиту, «Б-26» должны суметь нанести серьезный урон солдатам Кастро и его танкам, находящимся в районе боев. Кроме того, за этот час «Барбара X.», «Блахар» и моторки смогут выгрузить боеприпасы и провиант в Хироне.

Зная, сколько военной помощи запрашивалось и как мало ее дали, я не удивляюсь тому, с каким восторгом встречено это известие. Наверно, любое позитивное решение наэлектризовывает, когда ты выхолощен усталостью и отчаянием, но чувствуешь ты себя совсем иначе. Даже у Кэла эта весть вызвала прилив энтузиазма: «Мы запросили кучу всего и не получили, но это все же что-то. Когда адмирал Бэрк сказал, что надо послать морскую пехоту, Кеннеди не мог промолчать».

«Но разве этого достаточно?»

«По крайней мере Кеннеди теперь не может прикидываться девственницей».

19 апреля 1961 года, 3.30

В пищеводе у меня стоит ком тревоги величиной с яблоко. То, что «Б-26» полетят под прикрытием американских истребителей, — это прекрасно, но Кеннеди, возможно, не знает, а Биссел не обязательно информировал его, что из шестнадцати «Б-26», которые первоначально были у нас, девять сбиты и большая часть из них повреждены огнем. Пилоты находятся в воздухе почти непрерывно с ночи воскресенья. А при том, что каждый полет туда и обратно занимает семь часов и у пилотов по два вылета в день, они крайне измождены. Собственно, некоторые, не веря нашим обещаниям прикрыть их истребителями, отказываются взлетать. Кто-то безо всякого решения свыше, очевидно, пообещал им вчера поддержку в воздухе, которой не оказалось.

Кэл сказал мне также, что два самолета из четырех, которые полетят сегодня, будут пилотироваться американцами — по двое на каждом самолете. Это значит — четверо законтрактованных пилотов-американцев, и любой из них, выбросившись с парашютом и будучи пойман, устраивает нам международный скандал. Более того, один из пилотов-кубинцев письменно предупредил, что не поведет машину дальше Большого Каймана, расположенного в ста семидесяти пяти милях к югу от Хирона, если не встретит прикрытия из истребителей. Так вот, истребители его не встретят. Прикрытие появится, лишь когда «Б-26» подлетят гораздо ближе к «Эссексу». В любом случае это проблема академическая. Тот самый пилот только что сообщил по радио, что у него отказал правый мотор, и он вынужден вернуться на базу. Значит, у нас осталось три самолета. Я пытаюсь представить себе, как, должно быть, трудно лететь с опасным заданием, когда ты потерял уверенность в том, что твоя сторона выиграет. И твоя храбрость начинает казаться самоубийством. Валгалла[174] ведь предназначена для победителей.

Мой мозг сейчас в таком состоянии, что я вынужден снова и снова делать простейшие подсчеты. Если самолеты должны пролететь над побережьем в 6.30, значит, они должны взлететь в 3.10 ночи по нашему времени и в 2.10 по никарагуанскому.

А коль скоро Биссел вернулся только в 2.45, то как же «Б-26» могут вовремя добраться до плацдарма? Тут я понимаю, что, хотя Биссел покинул Белый дом не раньше 2.30, решение о том, что истребители с «Эссекса» будут сопровождать «Б-26», было, несомненно, принято раньше. Приказ об этом был, по всей вероятности, отдан в 1.45. Так что самолеты, конечно же, успеют долететь.

Простой подсчет, но я весь вспотел и счастлив, что с ним справился. Если такое произошло со мной за три ночи, когда я спал по три часа, как же я буду функционировать в боевых условиях? Я не хочу терять самоуважение, но чувствую, что близок к этому. Окружающие, судя по их виду, чувствуют себя не лучше меня. Одна надежда, что в бою появляется энергия, которую высасывает из тебя канцелярская работа.

19 апреля 1961 года, 6.30

Мы все больны. Три «Б-26», летевшие, как было заранее оговорено, не пользуясь радио, появились над пляжами Хирона в 5.30 утра по нашему времени. Поскольку самолеты поддержки должны были вылететь с «Эссекса» только в 6.30, они все еще находились на палубе авианосца, когда «Т-33», тренировочные реактивные самолеты Кастро, прилетели и сбили два из трех «Б-26». Уцелевший самолет, серьезно поврежденный, сумел уйти и, судя по последнему сообщению, тащится в Никарагуа на одном моторе в сотне футов над водой. Естественно, ни один из наших кораблей не подошел в 5.30 к берегу и никакие боеприпасы подвезены не были. Истребители, которым был дан приказ защищать «Б-26» от нападения с 6.30 до 7.30, теперь уже не полетят.

Все пытаются понять, как могла произойти такая ошибка, но это покрыто мраком неизвестности.

У меня есть теория. Предположим, что у других людей голова была занята подсчетами и кто-то в Эпицентре, должно быть, послал «Б-26» предписание быть над побережьем Кубы в 5.30 по их времени, а в Пуэрто-Кабесас поняли, что по их времени на Кубе или же в 4.30 по никарагуанскому времени. Соответственно самолеты вылетели в 1.10 ночи по никарагуанскому времени, или в 2.10 по нашему, а поскольку радио было заглушено, никто об этом не знал.

Таково мое объяснение. Я слышал пять других версий. Наиболее убедительная: Биссел и адмирал Бэрк не согласовали свои действия, а потому разные приказы пошли в Долину Счастья и на авианосец. Кэл шепотом говорит, что на флоте время всегда измеряется по Гринвичу, а мы иногда придерживаемся поясного времени. О Господи, я чувствую, — не могу не признаться, — как во мне поднимается что-то мерзкое. Я получаю живейшее удовольствие, наблюдая, как эти могучие военные умы не в состоянии предвидеть, где случится беда. Волна удовольствия пробегает по мне со скоростью белки, пересекающей открытый двор, затем меня с неожиданной силой захлестывает стыд, после чего я горюю по понесенным утратам и с чувством облегчения понимаю, что я человек, верный своей команде, а вовсе не монстр.

19 апреля 1961 года, 7.30

Солдаты Кастро пошли в атаку на западном фронте, в двух-трех милях к западу от Хирона. А также на дороге в Сан-Блас. Войска движутся с востока. На юге — Карибское море.

19 апреля 1961 года, 10.30.

Возможно, больше не придется вести дневник. Почти все сказано в телеграммах, посланных на «Блахар» Пепе Сан-Романом.

6.12. ПРОТИВНИК, ДВИЖУЩИЙСЯ НА ГРУЗОВИКАХ ОТ КРАСНОГО ПЛЯЖА, НАХОДИТСЯ СЕЙЧАС В ТРЕХ КМ ОТ ГОЛУБОГО ПЛЯЖА. ПЕПЕ. 8.15. СИТУАЦИЯ КРИТИЧЕСКАЯ. СРОЧНО НЕОБХОДИМА ПОДДЕРЖКА С ВОЗДУХА. ПЕПЕ.

9.25. ДВЕ ТЫСЯЧИ МИЛИЦИОНЕРОВ АТАКУЮТ С ВОСТОКА И ЗАПАДА ГОЛУБОЙ ПЛЯЖ. НЕОБХОДИМА НЕМЕДЛЕННАЯ ПОДДЕРЖКА С ВОЗДУХА. ПЕПЕ.

И все в таком духе. Никто явно не объяснил Пепе Сан-Роману, что истребители должны были поддержать только «Б-26» во время полета. А раз налета нет, то нет и истребителей.

19 апреля 1961 года, 13.30

Новые телеграммы: КОНЧИЛИСЬ БОЕПРИПАСЫ. ПРОТИВНИК СЖИМАЕТ КОЛЬЦО.

19 апреля 1961 года, 15.30

Они все еще держатся. Не знаю, какие переговоры состоялись между Эпицентром, Объединенными штабами и Белым домом, только главнокомандующему на Атлантике, иначе — СИНКЛАНТУ, было дано указание произвести эвакуацию. Если необходимо — силой. Копия этого приказа доходит до нас. (Два дня назад подобное нарушение секретности было бы неслыханно — я начинаю понимать, почему ветераны Управления стратегических служб именно такие. Секретность — это для «холодной войны», а боевые действия требуют участия всех.) Я с трудом сознаю, что все еще служу в ЦРУ.

СИНКЛАНТУ приказано: ЭСМИНЦАМ ВЗЯТЬ ЛИЧНЫЙ СОСТАВ БРИГАДЫ НА БОРТ В ЦЕЛЯХ СОКРАЩЕНИЯ КОЛИЧЕСТВА ПЛЕННЫХ. ЕСЛИ ПРИ ВЫПОЛНЕНИИ ЭТОЙ ГУМАННОЙ МИССИИ ПО ЭСМИНЦАМ ОТКРОЮТ ОГОНЬ, ИМ РАЗРЕШЕНО ОТВЕЧАТЬ ТЕМ ЖЕ.

Два эсминца будут сопровождать «Блахар», «Барбару X.» и «Атлантико» к берегу. Беда лишь в том, что после неудачной попытки разгрузиться утром корабли снова находятся в разных местах, милях в пятидесяти от берега.

Меня сейчас посадили за работу над последним коммюнике — № 6, которое будет выпущено «Лемом Джонсом и К°». Основные положения изложены мне Хантом и Филлипсом, которые, как я понимаю, раздавлены случившимся еще больше, чем я. Раздавлены? Или же в них горит боевой огонь?

Боюсь, что все мы можем потонуть в неразберихе. Я рад, что мне поручили какое-то дело. И чувствую себя пожарным, борющимся с огнем.

19 апреля 1961 года, 16.20

Бюллетень № 6 для передачи «Лему Джонсону и К°». Подлежит обнародованию сегодня вечером после специального извещения:

«Революционный совет желает тотчас выступить с категорическим заявлением по поводу недавних поразительных слухов, распространенных неинформированными источниками. Произошедшая на этих днях высадка на Кубу постоянно — и совершенно неточно — именуется „вторжением“. На самом же деле это была доставка снаряжения и продовольствия нашим патриотам, которые уже много месяцев сражаются на Кубе, и участвовали в этом сотни, а не тысячи людей. В результате основная часть высадившихся достигла гор Эскамбрай».

Нелегко дается мне этот текст. Трижды я ошибался в написании слова «неинформированными». Умственная усталость берет свое, подсовывая разные образы: я — в подземной темнице, а у выхода из нее меня ждет женщина с огромным влагалищем. Я знаю, что оно огромное, так как она стоит враскорячку, и Хант с Филлипсом ласкают ее огромным пером. Она неуемна — требует, чтобы ее ласкали и ласкали. Ей не важно, где перо было минуту назад. Она хочет ощущать, где оно сейчас.

Я хохотнул. Мы — гномы, стремящиеся понравиться великой американской публике. К своему ужасу, я вдруг чувствую, что меня сейчас вырвет. И понимаю почему. Из окружающих кабинок несет блевотиной. У меня такой острый нюх, что я не только различаю запах виски и водки, но даже запах каждой металлической карманной фляги, как аптечный запах декседрина. Мы уже не один день сидим на нем. Вот так же, наверное, чувствуют себя люди, когда рассыпается брак.

Выйдя из уборной, я получаю задание написать несколько туманностей вместо подготовленных нами радиопередач, которые предполагалось пускать в эфир на Кубу после стремительно одержанных побед. Я составляю следующий текст: «Рыба в ярких пятнах. Хавьер несет свою мотыгу. Кит выпустит фонтан воды в полнолуние. Травы колышутся. В землю бросают зерно».

Никто не станет препираться по поводу этого текста.

19 апреля 1961 года, 17.00

Читаю последнее сообщение. Оно поступило в 16.30 по каналу «Блахара»:

СРАЖАТЬСЯ БОЛЬШЕ НЕЧЕМ. УХОЖУ В ЛЕСА. ДОЖИДАТЬСЯ ВАС НЕ МОГУ. = ПЕПЕ.

19 апреля 1961 года, 17.30

Затем пришла запись разговора, окончившегося в 16.40.

«Грэй. Держитесь, мы идем на выручку. И все вам привезем.

Пепе. Сколько времени надо держаться?

Грэй. От трех до четырех часов.

Пепе. Вы не успеете прибыть сюда. Прощайте, друзья. Я разбиваю приемник».

У нас тут считают, что Пепе Сан-Роман, Артиме и их штаб двинулись в болота Сапата. Человек тридцать — сорок из них сумеют добраться до гор Эскамбрай. Подобно Кастро они могут создать там сильную партизанскую группу. Во всяком случае, я подозреваю, что так думают Артиме и Сан-Роман.

19 апреля 1961 года, 18.00

Люди начали уходить из Эпицентра. Кто-то остается. Большинству делать здесь больше нечего. Тем не менее они остаются, как и я. Наверное, нам всем присуща жажда ясности. Мы, видимо, принадлежим к тому сорту людей, что сидят до трех часов ночи, слушая передачи последних известий о какой-то катастрофе в надежде услышать новую подробность.

И одна подробность действительно поступает. В среду утром лидеры эмиграции пригрозили силой выйти из бараков. Бендер сумел их убедить, что это даст повод прессе уничтожить их. Ни о каком достоинстве тогда уже не будет речи. Артур Шлезинджер-мл. и Адольф Берл вылетели сегодня утром туда, чтобы их утихомирить. Теперь появилось сообщение, что лидеры совета сейчас в воздухе и скоро приземлятся в Вашингтоне, где их отвезут на встречу с президентом Кеннеди. У нескольких лидеров (Кардены, Барбаро и Масео) сыновья воюют в Бригаде. У других — братья или племянники. Все они теперь либо погибли, либо взяты в плен. Среди этого моря отчаяния я вижу один положительный для Кеннеди момент. Хорошо, если он примет их в такое время.

Дик Биссел заходил к нам в Информационную и сообщил, что лидеры эмиграции находятся сейчас на конспиративной квартире под Вашингтоном.

«Не сопроводите ли вы их в Белый дом?» — говорит Биссел Ханту.

«Я не могу им показаться, — отвечает Ховард. — Они верили мне, я не могу смотреть им в лицо».

Вместо Ханта сопровождать их будет Фрэнк Бендер. А я думаю о том, что дико коррумпированный и полностью скомпрометированный Тото Барбаро будет беседовать с президентом. Впрочем, какое это имеет значение?

Филлипс шепчет мне на ухо: «Я думаю, Ховард не может смотреть в лицо не кубинцам, а президенту. Могу поклясться, Ховард хотел бы видеть Кеннеди на шесть футов под землей, и не могу сказать, что я с ним не согласен».

Последнее, что я прочел перед тем, как уйти из Эпицентра, была поступившая по телетайпу заметка из «Майами ньюс»: «Бунтовщики, совершившие высадку на Кубе, утверждают сегодня, что продвинулись на пятьдесят миль в глубь территории и одержали первую большую победу в боях за свержение Фиделя Кастро».

Ну а в 21.00 усилиями «Лема Джонса и К°» выйдет бюллетень № 6, который подтвердит этот несуществующий факт.

Посылаю последние инструкции в Долину Счастья. Завтра один из оставшихся «Б-26» возьмет на борт наши нераспространенные листовки и сбросит их в море в сотне миль от берега.

На этом я кончаю свой дневник, в котором старался ничего не драматизировать, выбрав стиль, подобающий некрологу. Теперь, поскольку я все еще жив, перенесу эти страницы из сейфа Кэла в свой.

41

Аллен Даллес вернулся из Пуэрто-Рико ранним утром в четверг с жутким приступом подагры. Он сказал своему отцу, приехавшему встречать его на военную базу Эндрюс: «Это худший день в моей жизни».

В то же утро трое лидеров эмиграции летели из Вашингтона назад в Майами, к своим семьям, и я сопровождал их на случай возникновения каких-либо проблем. Хотя было сочтено неприличным отправлять кубинцев назад одних, ни один из моих начальников не захотел взять на себя эту миссию, и я предложил сопровождать их за минуту до того, как мне это поручили бы.

Поездка прошла спокойно. Мы сидели в своих креслах мрачные, словно участники похоронной процессии, а по прибытии, как только разобрались с транспортом, торжественно простились, пожав друг другу руки. Ясно было, что наше управление стояло у них поперек горла.

Поскольку с заданием до полуночи было покончено, а следующий военный самолет летел в Вашингтон лишь вечером, я решил поехать в город, запарковать машину и погулять по апрельскому теплу. Переходя через Вторую улицу, я почувствовал желание зайти в католическую церковь Иисуса Христа, благородное строение в сто восемьдесят футов в ширину и немногим менее трехсот футов в длину, с характерными для Майами розовыми и зелеными стенами и золотисто-желтыми приделами. Я несколько раз заходил туда в последние десять месяцев, ибо там был тайник-молитвенник, лежащий на пятом месте тридцать второго ряда в южном крыле.

Так что да, я знал церковь Иисуса Христа на Второй улице. Заходил я туда и без дела после страстных свиданий с Моденой, сам не знаю почему, но церковь действовала на меня умиротворяюще, я даже подумывал (хотя и понимал, что вовсе к этому не склонен): не соблазнится ли еще один сторонник епископальной церкви стать католиком. Следуя этому импульсу, я однажды даже предложил Модене встретиться в церкви, там, где молящиеся ставят свечи, — по-моему, это вызвало у нее раздражение. Она больше года не бывала в католическом храме, да и то присутствовала на свадьбе другой стюардессы.

Сегодня в храме не было пусто. Последняя месса окончилась больше часа тому назад, а следующая должна была начаться только к вечеру, однако скамьи не пустовали: всюду молились женщины. Мне не хотелось вглядываться в их лица, потому что многие из них плакали. Привыкший к тишине, всегда царившей в торжественном молчании церкви, я наконец осознал — как осознает пьянчуга, внезапно очутившись на краю моря, — что сегодня в церкви нет тишины. К небу возносились стенания. Из горла мужчин и женщин, матерей и отцов, братьев и сестер бойцов погибшей Бригады лилось горе, и ощущение огромной потери с такой силой обрушилось на меня, что впервые в жизни я увидел на кресте страдающего Христа и подумал: да, он действительно страдал, и вот как, должно быть, оплакивали его те, кто стоял в тени креста, слышал его агонизирующие стоны и страшился того, что мягкость души может навеки исчезнуть на этой земле.

Вот что я почувствовал, понимая, что это всего лишь видение. Под моей болью клокотала ярость. Я не испытывал нежности или любви, я чувствовал величайшую злость сам не знаю на кого — на президента, или на его советников, или на само мое ведомство? Владевшую мною ярость можно сравнить с яростью человека, которому машиной только что оторвало руку, и он не знает, кого винить — машину или палец в конторе наверху, который нажал на рычажок и включил машину.

Так я сидел в церкви, один со своей скорбью, и понимал, что операция в заливе Свиней никогда для меня не кончится, ибо я не познал настоящего горя, в которое, как в могилу, можно закопать несбывшиеся надежды. Вместо этого я буду вечно терзаться назойливо звучащим в ушах вопросом: кто виноват?

В этот момент я увидел по другую сторону прохода Модену. Она сидела одна в конце скамьи, в черной кружевной косынке на голове и молилась.

Я увидел в этом знамение. Счастье вспыхнуло во мне, как луч солнца на травинке, которую повернул к нему ветер. И я встал, прошел в глубь церкви, подошел к скамье Модены и сел рядом. Когда она повернулась, я знал, что ее зеленые глаза засияют, как та тонкая длинная травинка, и она шепотом скажет: «Ох, Гарри!»

Однако женщина, повернувшаяся ко мне, была не Моденой. Я смотрел на молодую кубинку с такой же прической — вот и все. Я никогда не позволял себе горевать по утраченному, но сейчас горе было во мне. Я потерял Модену.

— Disculpame[175], — пробормотал я, встал и вышел из церкви, но остановился у первого же таксофона и позвонил в «Фонтенбло».

Имя Модены не вызвало у портье никакой реакции — она просто переключила меня на ее номер. Когда Модена ответила, я обнаружил, что почти лишился голоса. И с трудом выговорил:

— Господи, до чего же я тебя люблю!

— Ох, Гарри!

— Могу я прийти?

— Хорошо, — сказала она. — Пожалуй, приходи.

Ее номер оказался достаточно маленьким — она, несомненно, платила за него сама, — мы упали на ковер прямо у двери, потом перешли на кровать, и я был так счастлив, любя ее, как никогда в жизни, так что, когда мы утихомирились и лежали в объятиях друг друга, я вдруг услышал свой голос:

— Выйдешь за меня замуж?

Вопрос этот удивил меня самого. Я не собирался его задавать и подумал, что не надо было этого делать: жизнь жены цэрэушника не для нее. Боже правый! Она не умеет даже готовить, а у меня нет денег, и откуда я их возьму, разве что взломаю запертый на все замки сейф моего батюшки и начну получать проценты. Да, все практические соображения навалились на меня — так наваливается реальность на пассажира, опоздавшего к поезду, — и развеялись, словно дым от паровоза. Да, я хотел жениться на ней — как-нибудь проживем; мы совсем разные, и нас связывает лишь дикая страсть, но от такого сожительства рождаются гении, и я повторил:

— Модена, выходи за меня замуж. Мы будем счастливы. Я тебе это обещаю. К моему удивлению, она не обняла меня и не разразилась радостными слезами, а разрыдалась с такой болью, словно вобрала в себя все горе из католической церкви Иисуса Христа на Второй улице.

— Ох, милый, не могу я, — сказала она и умолкла, а я ждал продолжения со страхом, призраком сидящим на крыльях каждой любви.

И до меня дошло, что чем выше я взлетал, тем больше был одинок, я был так упоен своей давно сдерживаемой любовью, что не понял: спокойствие, с каким встретила меня Модена, — сейчас-то я это понял, но, увы, слишком поздно! — было отупением от горя.

— Ох, Гарри, — сказал она, — я пыталась. Я хотела снова сблизиться с тобой, но не могу. Мне так жаль Джека.

МОСКВА, МАРТ 1984 ГОДА

Подняв жалюзи, я выглянул во двор. Свинцовое небо казалось скорее предсумеречным, чем предрассветным. Мои часы, поставленные по московскому времени, показывали шесть часов. Значит, я читал всю ночь и сейчас было уже утро. Или же я читал всю ночь и большую часть дня? За это время горничная ни разу не постучала ко мне в дверь. Или я не слышал?

Случайно, я не спал? Голода я не чувствовал. Должно быть, я читал и спал, читал и спал в кресле, в руке у меня был зажат фонарик, и пленка, кадр за кадром, проецировалась на белую стену. Прочитал ли я все страницы? Впрочем, это не обязательно. Вполне возможно, что в какой-то момент я задремал, потом снова стал читать и не заметил, как промелькнуло несколько кадров. Но читал ли я или просто прокручивал пленку, события воскресли в мозгу. В какой-то мере я походил на слепого, которого ведут по хорошо знакомой дороге, где он мог бы идти и без поводыря.

Пока я смотрел во двор, небо стало темнеть. Почти целых двадцать часов я жил в начале своей профессиональной карьеры. Да, двадцать, а не восемь часов просидел я тут, и ничто постороннее не вторглось, не помешало. Неужели я нашел прибежище в магическом кругу? Волнение последних недель в Нью-Йорке, это неотступное и невыносимое волнение, утихло. Возможно, мне удастся почитать и поспать ночью. А утром я смогу пойти в кафе «Метрополя» и позавтракать. Наверняка там подают сладкие и горькие фруктовые соки, и там будет черный хлеб и сосиски, похожие на палец, месяц пролежавший в воде. Проклятая страна никчемных людей! Да, завтра утром я съем завтрак, вернусь сюда и стану читать про операцию «Мангуста» и наши дальнейшие попытки убить Фиделя Кастро. Я дошел только до этого в своих мемуарах, когда случилась та трагическая ночь в Мэне, которая заставила меня забыть и о моих писаниях, и о себе, так что потом я целый год сидел в Нью-Йорке и писал только о той ночи. Воспоминания кружились вокруг меня, как частицы материи после выброса в космосе. Они снова обступят меня, как только мне нечего будет больше читать.

Я радовался каждому конверту с еще не просмотренной пленкой. По крайней мере еще один день я смогу не выходить из комнаты. Нашел же я берлогу в Бронксе — могу не вылезать из своей норы и здесь. Собственно, слабый дневной свет, проникавший в здешний колодец, напоминал мне о другом мрачном колодце в многоквартирном доме на Большом бульваре.

Да, я один, и я в Москве, и все со мной будет в порядке, пока я держусь моего повествования. Оно будет продвигаться кадр за кадром на белой оштукатуренной стене этого старого отеля. В первые годы русской революции руководство большевиков однажды собиралось здесь. А сейчас передо мной лежат три куска хлеба, оставшиеся после ужина, который я ел почти двадцать четыре часа назад, и целая ночь, в течение которой я могу спать и читать в моей маленькой комнате с высоким потолком, затерянной среди отсеков и коридоров отеля «Метрополь».

Часть VI

Операция «Мангуста»

[1961–1963]

Майами, Вашингтон, Париж

1

Утром, последовавшим за провалом в заливе Свиней, Аллен Даллес вернулся из Пуэрто-Рико с приступом подагры, и отец, встречавший его, сказал мне потом, что он выглядел как мертвец.

Не знаю, повлияла ли на меня эта фраза Кэла, но в последующие месяцы и годы я всегда думал о мистере Даллесе как о покойнике, хотя пройдет еще семь лет, прежде чем он уйдет из жизни, причем это событие скорбью отзовется в сердцах тех, кто был еще близок к нему, и испортит им рождественскую неделю. Помню, в тот вечер, когда Даллес слег, я находился в Сайгоне. Был канун Рождества 1968 года, и я писал письмо Киттредж, которая в ответном письме сообщит мне подробности смерти Даллеса, а еще более подробно я услышу об этом в конце весны 1969 года за обедом с ней в рыбном придорожном ресторанчике в Виргинии. К тому времени наш роман уже начался — роман, который перевернет наши жизни и обрушит на нас трагедию.

Все это, однако, было еще впереди. Весной 1969 года Кристофер был еще жив, а Проститутка, безусловно, еще владел ногами. Возможно, он был рогоносцем, но понятия об этом не имел и продолжал оставаться чудом приапизма, действовавшим как шомпол, а не как любовник, в известной мере заменивший его, — любовник более молодой, сумевший завоевать Киттредж своим ртом и губами, рождая «редчайшие восторги, как от ласкового шелеста падающего пера», — эту фразу как-то обронила Киттредж, и я так и не осмелился спросить, какой поэт, которого мне следовало бы знать, ее создал, но в общем это не имело значения, так как слова были точны. Мы обожали друг друга. В мире не сыскать друзей, которые были бы так дороги друг другу. Мы сливались в любви, как сливались в беседах, которые в зависимости от нашего настроения принимали тот или иной изгиб, подобный изгибам хорошо обрисованного уха.

В тот день, сидя в придорожном ресторанчике за некрашеным плетеным столом и трудясь над крабовыми клешнями с помощью щипцов для лангустов, Киттредж снова рассказала мне об окончательной и затянувшейся смерти Аллена Даллеса — «все было так же странно, как и при его рождении». Я почти забыл, что он родился с изуродованной стопой — пальцы у него были подогнуты, как у лорда Байрона, образуя своеобразное копытце, но Киттредж напомнила мне, что его отец, преподобный Аллен Мейси Даллес из пресвитерианской церкви, считавшийся таким либералом в начале 90-х годов прошлого века и согласившийся даже венчать разведенную женщину, не мог, однако, выносить вида деформированной ноги сына. Говорит ли это о бездонных пропастях осуждения на вечные муки? Младенца оперировали еще до крещения, чтобы родственники — Фостеры и Даллесы — не увидели искалеченной ноги.

— После того как Хью рассказал мне про ногу Аллена, я представляла его себе все время с этой ногой, — заметила Киттредж. — Ни один человек не стоял еще так твердо одной ногой на ярком солнце, а другой — в смрадной тьме.

Даллес начал окончательно умирать своей телесной смертью в тот вечер, когда он и его жена Кловер устроили большой прием накануне Рождества 1968 года, и если там присутствовали сливки с седьмого этажа Лэнгли — супруги Монтегю, Холмсы, Энглтоны, Трейси Барнс с женой, Лоуренс Хустон с женой, Ханты, равно как и старые друзья из Госдепартамента, а также несколько отборных иностранных знаменитостей, то это была дань старой репутации Даллеса, показателем того, что, несмотря на его семилетнее пребывание в отставке, люди проявили великодушие и пришли к нему в этот последний вечер предрождественской недели, как бы подтверждая своим присутствием, что Аллен Даллес хоть и сошел со сцены, но его кресло продолжает пустовать; они готовы были еще раз оказать ему внимание, несмотря на то что он был уже сгорбившийся старик, таскавший подагрическую ногу в ковровом шлепанце. Да, сказала Киттредж, они все приехали приветствовать его, но он не появлялся. Гостей принимала лишь его жена Кловер и проводила их к напиткам и добротной, вкусной еде, — рассеянная, трепыхающаяся, когда-то хорошенькая Кловер, тоненькая и хрупкая, как фиалка. «Чокнутая Кловер вечно витает где-то в облаках», — говорила Киттредж и добавляла, что Кловер столь же непредсказуема в своих намерениях и поступках, как жажда мщения, которая на самом деле вовсе и не жажда, а лишь следствие старой супружеской распри. Аллен переспал с половиной женщин, которых знал в Вашингтоне, а Кловер пыталась даже подружиться с некоторыми наиболее серьезными любовницами мужа, однако это сопровождалось такими громкими объяснениями и припадками, что месть слишком дорого обходилась Кловер, хотя наверняка отзывалась ударом ножа в больной ноге Аллена. Кловер сорила деньгами, как человек, совершенно неграмотный в финансах. Даллесы были вечно в долгах или кормились за счет папаши. Каждый роман рождал новый вечерний туалет — одним романом больше, и пришлось бы отделывать заново бальный зал. Они были женаты почти пятьдесят лет, и Кловер любила Аллена и в то же время ненавидела.

— Слишком долгие браки развивают удивительно противоположные части Альфы и Омеги, — не могла не добавить Киттредж.

И вот на приеме гости начали замечать, что Аллен все не спускается к ним. Киттредж была, пожалуй, первой, кто обратил внимание на то, что он отсутствует. За все восемнадцать лет с тех пор, как она познакомилась с Даллесом, он всякий раз при встрече принимался ухаживать за ней, как дьявол, обнаруживший своего ангела; Киттредж, со своей стороны, нравилось выслушивать пылкие обещания того, что так и не начиналось, — они любили друг друга в рамках этих ограничений, благодаря чему любовь становится иногда идеальной. И, встречаясь, знали, что настроение у обоих мгновенно и обязательно улучшится.

Итак, Киттредж заметила его отсутствие. Аллен явно не собирался появляться на собственном приеме; она сказала об этом Хью, и поскольку никакого вразумительного ответа от Кловер по этому поводу получить было нельзя, Киттредж настояла, чтобы Хью произвел разведку на верхнем этаже. Аллен, цвета восковой куклы, лежал в постели без сознания, весь в поту.

Хью спустился вниз и стал убеждать Кловер, что ее муж серьезно болен.

— Да нет, — сказала Кловер, — это просто грипп. У него бывают такие приступы.

— Это не так, — сказал Хью. — Его надо немедленно везти в больницу.

Хью вызвал «скорую помощь», а Киттредж шепнула несколько слов гостям, чтобы ускорить их отъезд; «скорая помощь» приехала, но Кловер сначала ни за что не соглашалась, чтобы Аллена увезли, а потом выскочила на улицу в такой спешке, что забыла надеть пальто. Аллен оказался действительно серьезно болен, и Кловер вынуждена была оставить его в больнице и поехать домой — вернулась она в полночь. Замерзнув в плохо обогреваемом такси, она решила принять ванну и открыла горячую воду, но ей было так холодно, что в ожидании, когда ванна наполнится, она легла в постель и заснула, а проснувшись рождественским утром, обнаружила, что вода перелилась через край, протекла на нижний этаж и вся лепнина с потолков рухнула, так что мебель стояла под покровом мокрой штукатурки. Только на следующий день выяснилось, что «Страховая компания Хартфорда» при данных обстоятельствах не возмещает ущерба.

— Мне плевать, сколько это будет стоить, — заявила Кловер. — Я только не хочу, чтобы муж узнал.

Он и не узнал, сказала мне Киттредж. Он умер в больнице.

Таков был его конец, но, поскольку я уже многие годы считал Даллеса мертвецом, его кончина навела меня на размышления. Его душа умерла задолго до того, как сдало сердце, легкие и печень? Я надеялся, что нет. Столь многим он наслаждался. Шпионаж был его жизнью, как и неверность, и он получал удовольствие от того и от другого. А почему, собственно, нет? Шпион, как и тайный любовник, должен существовать одновременно в двух ипостасях. Подобно тому, как роль для актера становится реальностью, когда он входит в нее, так и ложь, когда ты в ней живешь, становится частью твоего существования.

Хоть это и жалкая эпитафия Аллену, разрешите сказать, что я искренне оплакал его во время нашего тайного обеда с Киттредж весной 1969 года. Но на этом разрешите поставить точку, так как я уже опередил повествование на восемь лет.

2

Восемнадцатого апреля 1961 года, во вторник, на второй день после поражения в заливе Свиней, Роберт Мэю счел необходимым сообщить ФБР, что арестованный 31 октября в Лас-Вегасе Баллетти подлежит передаче ЦРУ и что Хаббард поручил ему, Мэю, взять у ФБР все материалы по этому делу.

Ну, отец, конечно, обещал Мэю прийти к нему на помощь, если дело не заладится. Мэю явно решил — «преждевременно», как заметил отец, — что дело не заладилось. И теперь ФБР желало разговаривать с Кэлом Хаббардом.

Отец знал, что надо делать. Он пошлет ФБР письмо о том, что ЦРУ возражает против передачи дела Баллетти в суд, так как тогда выплывет на свет информация о вторжении на Кубу. Было также решено, что письмо возымеет большее действие — не надо Хаббарду являться для разговора. «За одну ночь я стал слишком стар, чтобы защитить тебя», — сказал Даллес.

Рассказывая мне об этом, отец заметил:

— Я не сказал ему: «Это я защищаю вас, а не вы — меня», но, черт побери, ведь именно так обстояло дело.

Было решено, что Кэл снова получит назначение на Дальний Восток.

— В Японию, — сказал Кэл, когда его спросили, куда бы он хотел поехать, а мне добавил: — Я оторву Мэри от этого япошки, за которого она собралась замуж. Банзай!

Так начались перемены. В тот момент я еще сам не знал, хочу ли я вернуться в Майами, остаться в Вашингтоне или отправиться в какую-то дальнюю резидентуру: я поселился в квартире отца и в благодарность, как я подозреваю, за услуги, оказанные Кэлом директору, меня назначили одним из помощников мистера Даллеса. Я буду наблюдать за переездом из Ай-Джи-К-Л в новый мегакомплекс в Лэнгли, раскинувшийся в пятнадцати милях от Вашингтона, на виргинской стороне Потомака.

Это назначение я получил явно по протекции. Возражал я только в душе, да и то не очень. Хотя я знал, что никогда не смогу с уважением относиться к своей карьере, пока не внесу собственный внушительный вклад в работу управления без помощи отца и крестного, тем не менее я охотно остался в Вашингтоне. Мне хотелось видеть Киттредж. Я надеялся, что она не будет сторониться меня.

Переезд занял у меня всю вторую половину весны, лето и осень. Алан Шепард, наш ответ Юрию Гагарину, стал первым американцем в космосе, и в тот же день, 25 мая, борцы за свободу негров в Миссисипи были избиты и арестованы. Четвертого июня Кеннеди и Хрущев встречались в Вене, и, судя по слухам, Хрущев весьма решительно высказался по поводу залива Свиней. В конце июля конгресс потребовал резкого увеличения военных расходов.

Не могу и описать, насколько я был далек от этих событий. Я просто перечислил их в том порядке, как они происходили, — это дает представление о моей реакции на них. События мелькали, как телеграфные столбы. Я обнаружил, что раны не обязательно должны быть заметными или лично тебе нанесенными, — я приходил в себя после провала в заливе Свиней. Хотя я глубоко переживал это, тем не менее вовсю занимался всеми мелочами перевозки кабинета мистера Даллеса из Туманной низины в Лэнгли. Всю жару я провел в машине Фирмы. На берегу Потомака распускался виргинский лес и деревья давали тень в летний зной.

Вы подъезжаете к цитадели Лэнгли, свернув с шоссе у маленького дорожного знака, на котором стоит УОД (Управление общественных дорог), на узкую двухрядную дорогу; через полмили появляется сторожка, откуда смутно видна водонапорная башня в красно-белую клетку. А за ней — сам Левиафан. Мне Лэнгли казался похожим на огромный, неуклюже построенный пассажирский лайнер. Если же говорить менее метафорично, то Лэнгли — это огромное семиэтажное здание с окнами по первому и седьмому этажам, что создает впечатление верхней и нижней пассажирской палуб. Вокруг — поля, деревья и огромные заасфальтированные площадки для стоянки машин; мы занимаем сто двадцать пять акров и обошлись в сорок шесть миллионов долларов. Ходили слухи — архитектор никогда этого точно не знал, — что в здании довольно скоро будет размещено более десяти тысяч человек. Иной раз, когда моя машина застревала на Парковой дороге имени Джорджа Вашингтона в бесконечной веренице зеленых автобусов, курсировавших между Туманной низиной и Лэнгли, я мог бы поклясться, что эта цифра занижена. Мавзолей, ибо так тоже называли Лэнгли, был затеян Алленом Даллесом, мечтавшим о таком дне, когда все сотрудники ЦРУ смогут работать в одном здании, что резко поднимет их производительность, — а все считали Аллена Даллеса на редкость неделовым человеком. Он бывал одержим сразу несколькими идеями и любил продвигать их все сразу, что мог заметит, всякий, кто видел, какой бедлам царил на его столе, — такие люди всегда мечтают о большей производительности.

И вот мы получили это здание. Были люди, которые говорили, что изнутри Мавзолей напоминает большой концерн с вереницей залов и кабинетов, тянущихся до бесконечности. Там есть интимные уголки и отсеки, где возникает впечатление, что ты попал в банк или в больницу. Входные двери открываются в большой мраморный белый холл с нашей печатью, выложенной на полу: на стене справа — барельеф Аллена Даллеса в профиль, другая — вся в звездах, в память погибших при исполнении служебных обязанностей. Высоко на стене — цитата из Нового Завета от Иоанна, глава 8, строфа 32: «И познает истину, и истина сделает вас свободными». Истина, сказал я себе в один из худших моментов лета, состоит в том, что, стремясь быть свободными, мы построили здание, где ты чувствуешь себя так, будто трудишься на фашистское государство. Я сразу пожалел о крайности сравнения, но слишком было много неприятных моментов, рождавших такие мысли. Когда монументальный труд по перевозке наших архивов — отдел за отделом, направление за направлением, сектор за сектором — был окончен, передвигаться по зданию стало просто невозможно. Всюду стояли охранники, и каждому надо было показывать свой пропуск. На первом этаже, где были широкие коридоры, расположились вспомогательные службы: пункт первой помощи, отдел оформления командировок, отдел кредитов, кафетерии для разных рангов и сейфы для хранения записей; в другом широком коридоре разместились наши клубы: фотоклуб, театральный клуб, клуб велосипедистов, шахматный клуб; есть у нас и магазины — в этом отношении мы были предшественниками торговых центров, которые еще появятся в наглухо закрытых зданиях.

Наверху были бесконечные коридоры, и по мере того как люди переезжали сюда, все острее вставал вопрос о воздушных кондиционерах. Если одной из подспудных причин переезда был запах из очистных сооружений в низине Вашингтона, то здесь, несмотря на тщательно установленное самое современное оборудование, в кабинетах все еще пахло затхлостью. Термостаты не работали, и мы отчаянно потели. Вернее, термостаты-то работали, но, поскольку температуру в каждой комнате можно было регулировать по желанию, регулятор все время крутили то в одну, то в другую сторону, и механизм в результате давал сбои. Тогда администрация выключила термостаты, и у нас установили общий воздушный кондиционер; в результате в одних кабинетах стало слишком жарко, а в других — слишком холодно. Довольно скоро многие молодые офицеры, поднаторевшие в умении вскрывать замки, нашли способ высвободить рычажки регуляторов. В конце концов, у всех у нас был вкус к манипуляциям и контролю. Таким образом, температуру снова можно было регулировать, и вся система снова вышла из строя. Тогда решили подать в суд на проектировщика, но дело до суда не дошло: наше ведомство не готово было представить необходимые данные из боязни раскрыть то, что не подлежало раскрытию.

Довольно скоро нас стали захлестывать волны мер безопасности, некоторые из них поднялись достаточно высоко и больше уже не опадали. В каждом коридоре появилась вооруженная охрана. Ночью у выхода в холлы устанавливали загородки. Многие годы ни один из нас не уходил, не заперев всех бумаг в сейф и не отправив в бумагорезку все ненужные записи; если ты куда-то спешил, то совал мусор в картонные коробки из-под молока в свой личный сейф, чтобы выбросить их потом утром. Слишком серьезное ждало наказание того, кто оставит что-то после себя.

Не знаю, что это дало, кроме дополнительных тягот. Каждый лист бумаги, попадавший тебе в руки, сразу переставал быть просто бумагой, и, когда во внешнем мире ты брал журнал или бумагу для письма, она поражала тебя своей легкостью, так что, когда много лет спустя я прочел «Невыносимую легкость бытия» Кундеры, я тотчас подумал о разнице между секретными бумагами, отягощенными собственным весом, и легкостью обычной бумаги, которую можно скомкать и бросить, не думая ни о чем, кроме того, что тебя могут обвинить в неаккуратности. Конечно, было достаточно всяких циркуляров, которые просто выкидывали. На протяжении июля, августа, сентября и октября 1961 года каждый день поступали бюллетени о ходе строительства нового здания.

Одним жарким днем в августе во все клетушки Лэнгли была положена справка, отпечатанная на особо жесткой бежевой бумаге:

НОВОЕ ЗДАНИЕ. ТУАЛЕТЫ. На переходный период туалетов в Новом здании достаточно, однако когда весь персонал переедет, тут может возникнуть нехватка. Предвидя возможность появления возле уборных длинных очередей, что будет отнимать у сотрудников время и порождать стрессы, настоящая директива разрешает персоналу, который не в состоянии стоять в очереди, пользоваться кустами, окружающими главное здание.

Предупреждение. Несмотря на усилия садовников управления, не все кусты проверены на наличие сумаха и ядовитого плюща, вызывающих чесотку в органах, имеющих слизистую оболочку. Соответственно данный бюллетень снабжен картинками с изображением наиболее распространенного из этих растений — rhus vernix, обычно именуемого ядовитым сумахом или ядовитой свидиной. В приложении растение изображено целиком и в разрезе, что должно способствовать узнаванию и тем самым помочь избежать появления чесотки в указанных местах, которая, однажды появившись, может нанести серьезный урон исследованиям и проектам, требующим сидячей работы в течение продолжительного времени.

Старина Рисово-Бобовый Кейбелл, готовившийся уже отбыть из ведомства, по-видимому, дал волю урагану чувств, возникавших в нем при воспоминании об Эпицентре, и потребовал, чтобы службы безопасности отыскали авторов листка.

Виновниками оказались двое младших офицеров-стажеров, выпускников Гарварда, вместе поступивших в управление, вместе прошедших обучение на Ферме и теперь вместе выставленных за дверь.

На самом верхнем, седьмом, этаже кабинет мистера Даллеса был отделан столь роскошно, насколько позволяли правительственные стандарты. Он был обшит панелями из ореха, застлан толстым ковром, а из огромных, во всю стену, окон открывался вид на холмы, уходящие вдаль, за границы владений ЦРУ. С Потомака наползали туманы. Ранним утром видно было, как туман поднимается с реки.

Секретарша мистера Даллеса, пожилая дама внушительных размеров, взяла за правило кормить птиц, прилетавших в разбитый на крыше дворик. Довольно скоро она поручила трем «гориллам», охранявшим вход в кабинет директора, каждое утро чистить кормушки. Появились и другие ежедневные ритуалы. А сам директор, многие годы добивавшийся строительства Лэнгли, казалось, знал, что недолго будет сидеть в своем кресле.

Подозреваю, что он был не слишком доволен тем, как реализовалась его мечта. Он не переезжал с Е-стрит до тех пор, пока его кабинет не был полностью готов, и даже тогда, в конце лета, стало ясно, что он будет проводить в нем лишь официальные приемы и встречи.

Случалось, он приглашал меня поехать с ним в его лимузине и во время поездки тепло отзывался о моем отце и радовался тому, что они с Мэри снова вместе — а я эту новость в тот момент только что узнал из полученной открытки, — но по большей части наш директор был словно в трауре. На минуту-другую он оживлялся, а потом замыкался в молчании, близком к оцепенению.

Двадцать восьмого сентября он вместе с Джоном Маккоуном отправился в военно-морской колледж в Ньюпорте, и там на выпускной церемонии президент Кеннеди объявил о назначении Маккоуна новым директором ЦРУ. Ховард Хант, работавший в старом здании на Е-стрит над официальным вариантом истории того, что произошло в заливе Свиней, ехал вместе с мистером Даллесом — счастливчик Ховард! — после церемонии в Бостон. Я не удивился, узнав, что они проехали всю дорогу молча. Под конец Даллес, сидевший держа больную ногу на сиденье, заметил:

— Я устал жить sub cauda. — Пристально посмотрел на Ханта и добавил: — Хант, ты латинист. Как ты переведешь sub cauda?

— Видите ли, сэр, — сказал Хант, — не хочу быть невежливым, но мне кажется, тут требуется не буквальный перевод. Я бы сказал, по-английски это должно значить: «под кошкиным хвостом».

— Да, отлично, — сказал Даллес, — но я, видишь ли, имел в виду кошкин зад. — И добавил, не обращаясь ни к кому — ни к Ханту, ни к шоферу, ни даже к самому себе, а как бы к богам, стоящим возле следующей ступеньки: — Президент сказал мне в личной беседе, что, будь он руководителем европейской страны, ему пришлось бы подать в отставку, но в Америке он этого сделать не может, а потому уйти должен я. Все это прекрасно, но ты не считаешь, что в таком случае Роберт Кеннеди тоже должен был бы уйти?

В конце октября, незадолго до того, как Джон Маккоун сел в кресло директора, мистер Даллес полностью перебрался в Лэнгли и недели две ковылял по коридорам, словно раненый буйвол. У меня было такое чувство, что он ненавидел это место, о чем я и написал отцу. Кэл ответил, не щадя выражений.

10 октября 1961 года

Да, сын, я обошел Лэнгли перед отъездом и совершенно с тобой согласен. Иногда я думаю: неужели Аллен не понимает, как важно, чтобы архитектура утверждала человека? Лэнгли внушает мне опасения за наше будущее. Ай-Джи-К-Л было, безусловно, ужасно, и тем не менее можно было полюбить эти разваливающиеся строения и бараки. Аллен не принял в расчет главного: следовало сохранить шарм. В старых помещениях, возможно, полно было уборных, где надо спускать воду, дергая за цепочку, и извилистых коридоров, и потайных местечек, откуда можно попасть в соседний зал, но эти скрипучие дома были по крайней мере нашими. А Лэнгли — это здание для докладных записок и собраний. Технические службы будут занимать все больше и больше места в бюджете, а работа с хорошими агентами отойдет в прошлое. Прощай, камерная музыка! Здравствуй, «Музак» [176]!

Как мог Аллен построить для нас такое? Бедняга ведь столько знает, а как оказалось, не знает ничего.

Теперь у нас Маккоун. Типичный делец. Прижимистый. Маленький. Светловолосый. С голубыми глазами, холодными как лед. Носит очки. Подозреваю, что выдает свою продукцию не кучками, а жижей. (До сих пор письмо было вполне разумное, но я уже знаю: когда отец переходит к экскрементам, всякая благопристойность отбрасывается и начинается маниакальность.)

Как ты понял из моей открытки, мы с Мэри снова вместе. Я полагаю, это не столько любовь, сколько глубоко укоренившаяся привычка. Расстаться с женой после двадцати пяти лет брака так же трудно, как бросить курить или пить. Собственно, это едва ли возможно. Как ты знаешь, я очень люблю старушку — она мой большой белый кит! Я вернулся в Японию, чтобы вытолкнуть этого япошку-бизнесмена из ее жизни, но знаешь, ужас какой: она в этом не признается, хотя я и догадываюсь, что ими владела своеобразная страсть. Я порой не могу отделаться от мысли, как этот чертов япошка, этакая маленькая сволочь, ползал по ней спереди и сзади, оглашая воздух воинственными криками камикадзе. Я начинаю ненавидеть Мэри, когда мне приходят в голову такие мысли.

Чертовски неприятно делиться этим с собственным сыном. Но ты, Рик, единственная на свете душа, которая не станет надо мной смеяться из-за пустяка. Меня тревожит то, что я не в состоянии полностью владеть собой. Пару месяцев назад меня потрясло известие о самоубийстве Хемингуэя. Великий Боже, я же однажды ночью в 1949 году победил его в арм-рестлинге в Сторк-клубе, и я чувствую себя в какой-то крошечной мере ответственным за случившееся, ибо он видел, как вспыхнули мои глаза, а я видел, как погрустнели его глаза.

Так или иначе, смерть Эрнеста — ничего не может быть хуже. Покончить жизнь, сунув дуло ружья себе в рот! Хотелось бы мне думать, что это было не самоубийство. У него, по всей вероятности, был рак, а ты знаешь, какое от этого лекарство. Ни один доктор этого не признает, но мне-то известно. Надо бросать вызов смерти, ночь за ночью. Взгляни на доказательство. Был Хемингуэй — ночи напролет пел песни и веселился со своей женой Мэри. А потом вдруг отправился к себе в комнату и разнес себе череп? Нет. Должно быть, он не одну ночь обдумывал это. Обследовал ничейную землю между жизнью и смертью, места, где собирается туман страха. Я полагаю, этот мужественный человек каждую ночь закрывался у себя в комнате, вставлял дуло ружья в рот и легонько нажимал на спусковой крючок, чтобы уйти на ничейную полосу. Если он сильнее нажмет — он мертв, а так он может выиграть еще немного жизни. Своеобразное лечение от рака. Что до меня, врачи могут отправиться куда подальше, но именно так Эрни бросал вызов смерти, и, по всей вероятности, это удавалось ему не одну ночь. А 2 июля у него хватило храбрости чуть сильнее нажать на спуск. Он ведь уже не способен был на физические усилия: не мог ни кататься на лыжах, ни боксировать, и петушок у него уже свесил головку, и тем не менее он бросал вызов смерти. Надеюсь, что это было так. Втайне я боюсь, что он выдохся и взорвал, себя. Сын, мне не дают покоя эти смерти. Кларк Гейбл, Гэри Купер, Дэш Хэмметт, а теперь Хем. Это влияет на меня. И заставляет еще больше ненавидеть этого сукина сына Джека Кеннеди. Я вовсе не хочу выглядеть пристрастным, но это же факт — нельзя доверять католикам: между Кеннеди и Кастро вполне могли существовать сплетенные в Ватикане узы. Ну вот я и высказался. Кастро в детстве был ведь верующим, ты это знал? Посмотри о нем в ИСТОЧНИКАХ, перепроверь в ЗЛОДЕЯХ. Они с Кеннеди действуют сообща, вот почему Фидель всегда кроет тузом нашего короля.

Я знаю: я брежу, но ярость нарастает. Пока я не избавлюсь от этого круговорота в голове, я просто не смогу до конца насладиться жизнью с Мэри. Можешь ты это понять? Я никогда не испытывал большой тоски по ней. Я тосковал по привычному — в большинстве своем унылому привычному. Тосковал по тому, что мы больше не раскладываем с ней двойной пасьянс, — это помогало мне зафиксировать в памяти все мои проделки на стороне. А теперь я раздумываю, что же стоит защищать.

Рик, завтра я, наверное, возьмусь за перо и извинюсь за это письмо. Пора тебе узнать, сын, что мы, Хаббарды, наделены смесью желчи и безумия. Даже тот, что был директором школы. Он старался выбить из меня мерзкую начинку — как же я это заслуживал! — по ты ведь знаешь: мы, Хаббарды, изо всех сил стараемся это скрывать. И правильно делаем. Слишком уж богопротивно то, что мы из себя выбрасываем.

Скучаю по тебе, сожитель.

Папа.

Я начинаю опасаться, что знаю теперь, почему много лет назад отец так хотел, чтобы мне сделали операцию на мозге.

3

А у меня были свои проблемы. И прежде всего следовало решить, каким будет следующий шаг в моей карьере. Всякий раз, как я думал вырваться из-под опеки отца и крестного, мне вспоминалось начало моей службы в Змеиной яме. И бывали периоды, когда я чувствовал, что не в состоянии чего-либо добиться сам.

Так или иначе, проблема эта стояла. Что делать дальше? Прежде чем отправиться в Японию, отец намекнул, что намечается некая операция против Кастро, но хочу ли я возвращаться в Майами, если там не будет Модены?

Я мог, конечно, попроситься в парижскую, римскую, венскую или лондонскую резидентуру. Но эти места могут оказаться для меня слишком престижными, и я попаду туда в качестве мальчика на побегушках. А кроме того, с моими желаниями могут и не посчитаться. И я могу оказаться в Исландии или в Пальма-де-Мальорке.

Как относятся ко мне в моем ведомстве, благосклонно или нет, — вопрос первостепенной важности, и ответ на него автоматически не может быть дан. Например, Порринджер, несмотря на свои явные способности, сумел вывести Ховарда из себя, и последнее, что я слышал: Порринджер решил апеллировать наверх, минуя секторы, отделы и даже Управление планирования, и теперь заявление его похоронено в Управлении разведки. Собственно, вот чем все кончается, когда ты обращаешься в отдел персонала с просьбой о назначении или перемещении.

В этих обстоятельствах я решил отыскать Ховарда. Отец мой сейчас был не в фаворе, а Проститутка не общался со мной. Я не знал, какую работу сможет мне предложить Ховард, но ведь никого больше не оставалось! Мне не хотелось обращаться к Дэвиду Филлипсу, а Ричард Биссел не только был в немилости, но и слишком высоко сидел, чтобы я мог покуситься на его время. Будь я в этих вещах помудрее, я мог бы обратиться к Ричарду Хелмсу. По слухам (а я мог бы узнать об этом, позвони я Арни Розену), Хелмс станет заместителем директора, когда Биссел вылетит с работы. Хелмс ведь не участвовал в операции в заливе Свиней.

Словом, смекалки у меня не хватило. Я не подумал о том, что Ричард Хелмс, возможно, уже подбирает себе кадры молодых офицеров. Вот Розен это знал бы. Розен был бы готов служить Хелмсу, даже идя на риск окончательно настроить против себя Проститутку.

Однако это были тонкости выше моего скромного понимания того, как достичь продвижения по службе. И я ограничился тем, что пригласил Ховарда Ханта выпить после работы.

С заданием Даллеса было покончено, и Ховард работал теперь на Пенсильвания-авеню в отделе внутренних операций, занимаясь под началом Трейси Барнса «интересными инициативами». Я заметил, что это звучит «неясно», и он сказал:

— Да будет тебе известно, что отдел внутренних операций был создан лишь после большой междоусобной борьбы.

— Можете немножко прояснить?

Он мог.

— ОВО берется за проекты, которыми в ЦРУ никто больше не хочет заниматься. Я являюсь начальником тайных операций в отделе.

— Не уверен, что я понимаю, чем заполнен ваш рабочий день.

— Мелочевкой. Поддержкой книгоиздателей, которым, как мы считаем, нужна помощь. — Поскольку я молчал, он добавил: — Например, выпуск книги Милована Джиласа «Новый класс» издательством «Прэгер».

— Ну, это просто, — сказал я.

— Так оно и есть. У меня теперь появилось время для семьи, для друзей и для второй профессии. Видишь ли, ко мне обратился Виктор Уэйбрайт, который, если тебе неизвестно, является главным редактором «Новой американской библиотеки». Он хочет, чтобы я создал американский вариант романов о Джеймсе Бонде, которые вышли в «Новой американской библиотеке». Я обсудил эту идею с Хелмсом, и он согласен, что это может быть весьма полезно в плане рекламы. Я начинаю писать серию романов о Питере Уорде. Конечно, под nom de plume[177] Дэвид Сент-Джон.

— Хорошее имя.

— Я соединил Дэвида и Сент-Джона Хантов. Имена моих сыновей.

— Ну конечно. — Я отхлебнул из стакана. — И это все, чем вы занимаетесь в вашем отделе?

— На данный момент — да.

Заказать еще по стакану? Платить-то я готов, но хочу за это и получить кое-что.

— Напрашивается вопрос, чего же вы ждете?

— Могу лишь повторить, — сказал Ховард, — что мы беремся за те проекты, которыми никто в ЦРУ не хочет заниматься.

Дальше мы не углублялись. Только проснувшись среди ночи, я понял, что Хант выдал мне лишь прикрытие. Отдел внутренних операций, если следовать моей догадке, занимался особого рода деятельностью в отношении Кубы.

Через два дня мне на квартиру пришла телеграмма. Она гласила: НЕ ЗАПИСЫВАЙСЯ НИ НА ОДИН ЧУЖОЙ КОРАБЛЬ. ПУТЕШЕСТВЕННИК.

Я подумал, что Ховард, очевидно, поговорил с Трейси Барнсом, а тот в свою очередь, должно быть, обсудил мои достоинства с Монтегю. Я не знал, радоваться или же тревожиться по поводу того, что интерес к Херрику Хаббарду еще не совсем потерян.

Если бы я вздумал описать, какие подленькие мыслишки способен выдавать мой мозг, когда я несчастен, я бы сказал, что дурацкие измышления моего ума — а это продолжалось всю весну и лето — мгновенно (я склонен сказать: одним махом) исчезли от одного, скажем, двух телефонных звонков.

Наутро после того, как я получил телеграмму от ПУТЕШЕСТВЕННИКА, у меня в квартире раздался телефонный звонок, как раз когда я выходил из дома, чтобы ехать в Лэнгли, и женский голос, заглушённый несколькими слоями носового платка, послышался в моем ухе. Я не был уверен, что узнал женщину — во всяком случае, не сразу: голос звучал так же смазанно, как на медленно вращающейся пластинке. А кроме того, она повесила трубку, прежде чем я окончательно ее узнал.

— Позвоните мне через двенадцать минут по телефону шесть — двадцать три — девять-два-пять-семь. Пожалуйста, повторите.

— Шесть — двадцать три — девять-два-пять-семь. — Хотите верьте — хотите нет, но я увидел оранжевую стену, перед которой стоял зеленый стол с синей лампой. Мужчина в черном пиджаке, зеленых брюках и красных ботинках сидел на коричневом стуле. — Шесть — двадцать три — девять-два-пять-семь, — повторил я.

— Сейчас семь пятьдесят одна. Вы перезвоните мне в восемь ноль три.

— Понял, — сказал я. — Восемь ноль три.

— Чао. — И телефон отключился.

Я не мог этому поверить. Во время тренировок мы мечтали быть готовыми, всегда быть готовыми к неожиданному.

Я засмеялся. Женщина, конечно, была Киттредж — кто же еще. Давно я так не веселился — с тех пор, как на моем столе побывала информация об использовании кустов в Лэнгли.

В двух кварталах от моей квартиры стояла группа телефонов-автоматов, и в две минуты пятьдесят секунд девятого я опустил десятицентовик в один из них. Носовой платок уже больше не заглушал ответивший мне голос.

— Гарри?

— Да.

— Это Киттредж.

К моему ужасу, я ничего не смог из себя выдавить, кроме:

— Да.

— Гарри, вы когда-нибудь слышали о девушке по имени Модена Мэрфи?

— Почему вы об этом спрашиваете? — Но в горле у меня уже пересохло.

— Ох, Гарри, вы же ФИЛД, да?

— Я предпочитаю не отвечать на этот вопрос.

— Я все время знала это. Нравится вам это, Гарри, или нет, но Хью посадил меня на ваше место. И я читаю ваши отчеты.

— Все?

— Все. И вы не знаете последствий.

Прошло ведь года полтора с тех пор, как мы общались, и возобновлять отношения с такого было чертовски неприятно.

— Киттредж, могу я вас увидеть? — спросил я.

— Пока нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу встречаться с вами за спиной Хью и, безусловно, не хочу смотреть на вас обоих за ужином en famille[178].

— Как Кристофер?

— Божественный ребенок. Я готова погибнуть ради него.

— Мне б хотелось увидеть его. Как-никак я его крестный.

Она вздохнула.

— Есть у вас почтовый ящик?

— М-м… да, есть.

— Дайте мне его номер. — И как только я дал, добавила: — Думаю, наш деловой уговор снова вступает в силу. Я пришлю вам большое письмо.

— Скоро?

— Я его отправлю завтра. Оно уже составлено у меня в мозгу.

— А как мне с вами связываться?

Выяснилось, что у Киттредж тоже есть почтовый ящик.

— Могу сказать лишь, что вы — чудо.

— Терпение, — сказала она и повесила трубку.

4

20 октября 1961 года

Дорогой мой Гарри!

Хотя я и не знаю, что произошло с вами за последний год, развязка в заливе Свиней наверняка сказалась на вас. Вы настолько связаны со своей работой, что любая беда в управлении, безусловно, воспринимается вами как личная утрата.

Я, конечно, вижу перед собой Херрика Хаббарда образца 1959 года — мы ведь не общались с тех пор. В этой связи я не хочу, чтобы вы мысленно видели меня такой, какой я была после той страшной истории в Парагвае.

Я изменилась, насколько может измениться человек за пару лет, — короче, я совсем не та. Можете себе представить, что за исключением тех дней, когда раз в месяц появляется Хью и четыре раза в неделю приходит хорошая местная женщина из Мэна убраться и присмотреть за Кристофером, я сижу в Крепости уже свыше года совсем одна, работаю над книгой и забочусь о сыне!

Целая зима, проведенная почти в одиночестве в Мэне, похожа, думаю, на то, как если бы ты находился в водолазном колоколе. Там, на дне, ты мобилизуешь последние свои ресурсы, зато, выскочив на поверхность, чувствуешь себя невероятно сильным. Так получилось и со мной. У меня был любопытный год. Я вывела важнейшую психологическую теорию. (Важнейшую для меня. Возможно, полезную в весьма скромных размерах для остальных.) Я не собираюсь сейчас подробно описывать ее вам, скажу лишь, что существуют две проблемы, наименее разрешимые психоанализом: нарциссизм и психопатия. Никто не знает, как их лечить. Последователей Фрейда можно сопоставить в этих вопросах с картографами XIV века, которые оставляли большие пустоты на картах мира.

А вот Альфа и Омега, если допустить их существование, дают возможность к этому подойти. Я не чувствую в себе достаточно сил, чтобы дать вам исчерпывающее представление о моей теории, скажу лишь, что пыталась создать об этом книгу, на что ушли все литературные способности, какие у меня есть. День за днем в течение целого года я трудилась над книгой и обнаружила, что это выше моих сил. В моей личной жизни просто не было такого, что помогло бы подкрепить мой тезис тысячью примерами из повседневности. Я хотела создать magnum opus[179], освещенный обаянием интеллекта, а вынуждена была снова признать, что я всего лишь очередная неглупая девчонка, слишком рано родившая, слишком рано выскочившая замуж, и сижу я на берегу, опустив всего один палец ноги в реку карьеры. В такой позиции Историю не делают.

Примерно в это время (это было около года назад) Хью начал донимать меня, настаивая на возвращении в Вашингтон. До тех пор это было состязание между моей волей и его. Мы оба отчаянно страдали, но не признавались в том, что так жить неудобно. Наконец он сказал: «Я хочу быть человеком женатым. Я всю жизнь пытаюсь бежать от неизбежного. И не хочу под конец осесть в монашеской келье».

Это меня очень тронуло. Вы знаете, он обожал свою мать и даже до десяти лет спал с ней в одной постели. Я думаю, для нее это был способ держать на расстоянии его отца. Потом случилась беда. Хью в одиннадцать лет не только потерял отца, но и вынужден был жить с мыслью, что его мать, возможно, убийца. Он отдалился от нее и юность провел в одиночестве. Вот тогда он занялся скалолазанием. Можете представить себе этого молоденького замкнутого юношу, в одиночестве осуществляющего восхождения в Скалистых горах свободным стилем — тогда даже термина такого не было! Нельзя не поражаться бездонности отчаяния, которое он сдерживал с помощью столь радикального лечения большим риском. Внезапно после стольких лет брака я поняла подлинную сущность мужа и глубоко сострадала ему.

Но лишь одной частью своего существа. Моя Альфа растаяла. А моя Омега была тверда как камень. Я поражалась самой себе. Я впервые поняла, какая я жесткая со стороны Омеги. Я написала Хью, что вернусь, только если мы изменим основу нашего брака. Я не соглашусь снова быть на положении жены, от которой все скрывают. Возможно, он не понимал, но одной из причин лихорадочного состояния, которое нападало на меня в Конюшне, была потребность в чем-то будоражащем, желание получить удовлетворение от светских контактов — например, присутствовать на ужинах, где обсуждалась замена Даллеса. Что за глупость! Этого было бы недостаточно.

В таком случае чего же я хотела? Я хотела быть приобщенной к работе Хью. К его секретам. Он не мог на это согласиться, пытался объяснить, что я прошу его нарушить клятву. «К черту твою клятву, — сказала я ему. — Наш брак освящен. Это клятва посильнее».

Наконец он согласился впустить меня в святая святых. И я вернулась не только в Вашингтон, но и к его работе. Правда, лишь к части ее, но Хью намерен уполномочить меня (какой термин!) сотрудничать в одном или двух его проектах. (Которые он именует «штуками».) Я обнаружила, как мастерски проводит Хью сделки: кончилось, можете не сомневаться, тем, что я получила меньше, чем могла бы. Не важно. То, чего я добилась, уже достаточно интересно. Теперь я его младший компаньон, а так сладко приобщиться к парочке секретов! Мне кажется, ему даже нравится раскрывать тайные ходы своего ума. Домашний покой грозит не подниматься выше уровня наших щиколоток.

Впрочем, ситуация не такая уж серьезная. Хотя мы по-прежнему сражаемся. У нас была жуткая ссора в ноябре. Прошло не больше месяца с моего возвращения в Вашингтон, как к нам явилась моя старая подруга Полли Гэлен Смит. Я знаю, вы помните ее по нашей переписке между Вашингтоном и Монтевидео, но я не могу припомнить, много ли я рассказала вам о Полли. Ее муж Уоллес Райдаут Смит больше не работает в Госдепе, а перешел в ЦРУ и стал теперь важной шишкой на другом нашем конце — в администрации. Большая нудота еще не ступала по коридорам Фирмы. Я вам не писала как-то о них? Полли, как я, по-моему, говорила, была многие годы фантастически неверна Райдауту Смиту — не количественно, но она любит прыгать в пропасть. Думаю, все очень просто: она любит мужчин, как вы, мужчины, похоже, любите нас.

Так или иначе, мы с Полли отлично ладим, потому что мы такие разные. Она снова пришла ко мне за месяц до инаугурации президента и попросила об «одном чертовски важном одолжении». Не могла ли бы я разрешить ей воспользоваться в среду днем на час Конюшней, пока Хью на работе, а я поеду по магазинам? Ее друг живет в Джорджтауне в двух кварталах от меня с одной стороны, а она — в трех кварталах с другой. Ее друг сейчас самый занятой человек в христианском мире, а они абсолютно без ума друг от друга. Кто же все-таки он? Это государственная тайна, ответила она. Ничего не выйдет, сказала я: ведь существуют Кристофер и горничная. Глупости, сказала она: Кристофер в два часа дня еще в детском саду, а горничная по средам не приходит. Она все вынюхала.

«Я не скажу „да“, пока ты не скажешь, кто этот мужчина», — заявила я ей. «Невозможно», — сказала она. «В таком случае, — сказала я, — придется тебе и твоему дружку искать мотель».

«О Господи, нет, Киттредж!» — «Почему же нет?» — «Слишком он известен, слишком этот человек известен». Под конец я все же вытащила из нее имя. Ее поклонником был не кто иной, как приятель двухлетней давности, в прошлом сенатор, а ныне избранный нами президент Джек Кеннеди. И мой дом был выбран ими потому, что это позволяло избежать опеки секретных служб. Если им заранее сказать адрес, они будут держаться на расстоянии полуквартала. Более того, Джек может улизнуть из своего дома на Эн-стрит между заседаниями и проскользнуть назад так, что никто и не заметит пробела в его расписании.

В одну секунду я поняла, какой клубок сплелся во мне: снобизм, соображения собственника и соседа, а также доброе старое droit de seigneur[180]. Гарри, я не могла не сказать «да». Мне хотелось, чтобы выбранный нами президент освятил мои комнаты присутствием своей плоти. Думаю, в тот момент я осознала, какой бы могла быть шлюхой при другом воспитании.

Как я завидовала Полли! Зависть — чувство низкое. Я обнаружила, что настаиваю на оплате. Я вовсе не собиралась позволить Джеку Кеннеди оставить на моих простынях свои извержения, когда я даже незнакома с ним.

Полли возмутилась, словно я разбила бутылку со зловонной жидкостью, но вынуждена была сдаться. Так начались их среды. Они тепло будут вспоминать эти среды, сказала Полли, хотя их встречи будут длиться не больше получаса, что я выяснила, когда мы стали договариваться о времени. Я должна была делать вид, будто неожиданно вернулась домой, но минута в минуту. «Если ты придешь на две минуты позже, он уже уйдет, а если на пять минут раньше, ты застанешь нас в объятиях друг друга». Полли, как видите, человек очень целеустремленный, и, насколько я понимаю, именно это и сблизило их. Я не встречала человека, более целеустремленного, чем Джек Кеннеди, — разве что его братец Роберт. (Конечно, их батюшка, как я слышала, далеко опережает их всех.)

Так или иначе, я его видела. Поворачивая ключ в замке и входя в собственную гостиную, я почувствовала, как сердце у меня дважды подпрыгнуло — один раз от сознания, что это исторический момент, а второй раз от того, что я увижу этого человека. Он невероятно привлекателен и, думаю, потому, что держится очень просто. Я говорила с ним на равных, что, должна сказать, безгранично приятно. Он держится так открыто и уверенно, что это воспринимается не как самонадеянность, а как естественное свойство характера. Он приятный. И такой аморальный. И такой невозмутимый. Полли очень старалась не хихикать: двое ее лучших друзей все-таки встретились, и он — не знаю, предупредила она его или нет, — казалось, ничуть не удивился моему как бы неожиданному появлению. (Наверное, она все-таки сказала ему заранее, и он предупредил секретную службу. Собственно, по размышлении я поняла, что они не могли поступить иначе.)

«А знаете, — сказал он вместо приветствия, — вы слегка похожи с моей женой. Это страшновато».

Я вспомнила отца Жаклин Кеннеди. Черного Джека Бувье. Потом мысленно сравнила его с моим отцом и сказала:

«О Господи, похожа на вашу жену, да я же такая скучная. — И вдруг почувствовала себя жалкой, что для меня совсем нехарактерно, но все это гены, верно? Из моих пор выходила книжная пыль отца. — Скучная-прескучная», — повторила я, а он продолжал улыбаться, чувствуя себя увереннее в моей гостиной, чем я сама.

«Ну, это мы еще посмотрим». — И сверкнул широкой улыбкой.

«Стоп, стоп, комендантский час!» — воскликнула Полли Смит.

Джек отдал честь и направился к двери, оставив Полли позади.

«До следующей среды», — сказал он.

Полли же осталась у меня на чай. Я чувствовала себя предательницей по отношению к Хью. Мне так хотелось послушать про Джека. Когда Хью пришел домой, настроение у меня было исповедальное. Но мы легли спать, а я так ничего ему и не рассказала, как не рассказала и в следующий вечер, но во мне появились первые предвестники страха, которые я называю «черными всплесками». Не думаю, чтобы вы не помнили об этом. Они появились у меня когда-то при виде той жуткой броши, которую вы прислали мне из Монтевидео. Ну, это снова на меня наваливалось, и я понимала, что надо сказать Хью. Он крайне плохо воспринял мою исповедь.

«Я чувствую себя вывалянным в грязи, — сказал он. И добавил, как вы понимаете, нечто совсем ему несвойственное: — Я бы чувствовал себя не лучше, если б этот малый, Джек Кеннеди, трахал меня».

Можете себе представить, чтобы Хью сказал такое!

«Но получателем была Полли, а не я», — сказала я ему.

«В таком случае она получала его ласки у нас в доме в последний раз».

«Нет, — сказала я. — Я не могу так с ней поступить».

«Они покрыли грязью весь дом, даже ребенка. Неужели ты не видишь разницы между относительно святым и полностью порочным?»

Ну, я решила сдать позиции. В конце концов, Хью был прав, и я это понимала; знала я и то, что он не будет уважать меня, если слишком быстро выиграет, а потому решила продержаться до вторника — пусть думает, что выиграл матч.

А как президент умеет выбрать момент — я начинаю понимать, как Джек добрался до таких высот. Я ни слова не сказала Полли о нашем решении, а в понедельник нам принесли приглашение. Могли бы мистер и миссис Монтегю прийти на ужин во вторник вечером на Эн-стрит?

Должна сказать, что у Хью произошло сильнейшее расстройство желудка. Никогда прежде его так не выворачивало. И я поняла почему. Ему до смерти хотелось пойти на Эн-стрит. Хотелось познакомиться поближе с Джеком Кеннеди, ох как хотелось! Если не для себя, то для Фирмы. Но будь он проклят, если он позволит, чтоб в его доме устраивали кошачьи свадьбы. Однако если отказать Полли до среды, то не будет ли отменен ужин во вторник? Конечно, можно сходить на ужин, а потом отрезать любовникам путь в дом. Нет! Нельзя так поступить с только что избранным президентам!

Все это, учтите, мои домыслы. Я слышала, как рвало Хью, и мне хотелось пойти и подержать ему голову, но тут он выглянул из уборной и произнес: «Все ясно. Позвони Полли сейчас же, или это сделаю я».

Моя любовь к Хью не менялась от того, что мне невыносимо было отказываться от ужина с Джеком, но что можно противопоставить цельности характера, когда он проявляется в таких масштабах? Я позвонила Полли. И смогла лишь сказать: «Хью в курсе».

«Вот как! Сирены включены?»

«Нет. Но отмени свой приход в среду».

И знаете, приглашение на ужин не было отозвано, и Хью, к моему удивлению, отлично провел время, а я сумела установить более или менее сносные отношения с Джекки Кеннеди. Под ее внешней лженаивностью скрывается очень чувствительная натура, сразу угадывающая, если в человеке что-то не так, а она поняла, что я что-то затаила против ее мужа. Тем не менее мы нашли с ней общий язык. Она много знает о работах краснодеревщиков Пьемонта и Чарлстона XVIII века и рассказала мне одну историю про тамошних рабов. Оказывается, один из величайших мастеров-краснодеревщиков Чарлстона — Чарлз Эгмонт — был в прошлом рабом; его владелец Чарлз Каудилл даровал черному Чарлзу свободу, посадил его в собственную мастерскую, а прибыль они делили пополам. Джекки рассказывает эти истории чрезвычайно доверительным тоном, словно дарит тебе, преодолевая боль, одну из своих драгоценностей. Но, Гарри, это закомплексованная и страдающая женщина!

А Хью и Джек, безусловно, поладили. В какой-то момент Джек признался Хью, что знакомство с «легендарным Монтегю» доставляет ему удовольствие.

«Легендарным?» — переспросил Хью, скривив рот так, будто ему предложили поцеловать зоб индейки.

«Скажем, не поддающимся определению Монтегю», — поправился Джек.

«Да ведь я всего лишь мелкий служащий министерства сельского хозяйства».

«Перестаньте. Я уже много лет о вас слышу».

Ну, я увидела, что они достигли особого взаимопонимания. А Хью мог блеснуть, принявшись рассуждать о талантах русских по части дезинформации. К моему ужасу, он начал читать президенту и его супруге лекцию, и, когда закончил ее, я почувствовала гордость за своего мужа.

Теперь, после инаугурации, нас время от времени приглашают в Белый дом. Учтите: на наиболее интимные ужины. На последнем Джек, танцуя со мной, соизволил спросить про Полли.

«Она чахнет по вас», — сказала я.

«Передайте ей, что я на днях ей позвоню. Я ничего не забыл».

«Вы ужасны», — сказала я.

В глазах его вспыхнул огонек.

«А знаете, для красивой женщины вы немного деревянно танцуете».

Мне так и хотелось съездить ему по лицу моей вечерней сумочкой. Увы, не посмела. Он сам отнюдь не великолепный танцор, но прекрасно обученный. Напоминает наездника, который не любит скакать, несмотря на специально приспособленное седло.

Но так или иначе, мы ладили. Я думаю, он достаточно опасается Хью и потому не покушается на меня, но между нами установилась если не любовь, то обещание любви.

Позже

Я не хочу преувеличивать. Кеннеди приглашают нас на ужин не чаще раза в месяц. А один раз они приезжали к нам в Конюшню. Отношения, однако, становятся более близкими. То есть я имею в виду — между Джеком и мной. С Жаклин Кеннеди мы держимся на равных — обмениваемся равноценными репликами, и я уважаю ее за то, что она не кичится своим положением больше, чем положено богатой владелице поместья, но такова цена, которую приходится платить за подобное знакомство. Хью с Джеком обычно уединяются в углу. Вы ведь знаете Хью: он особенно хорош в общении один на один. А Джека, сколько бы он ни злился по поводу залива Свиней, привлекает приключенческая атмосфера разведки, и он достаточно умен, чтобы понимать, что Хью — saucier[181] на этой кухне. Ну а у нас с Джеком, как я уже говорила выше, установились дружеские отношения.

Я не понимала, насколько это неприятно Хью, пока однажды летом, в конце июля, он не положил передо мной досье СИНЕЙ БОРОДЫ.

«Это показывает одного из твоих дружков с другой стороны», — сказал он.

По-моему, он ожидал, что содержание папки отвратит меня от Джека, но этого не произошло. Я понимаю натуру Джека: неразборчивость в связях — это цена, которую он платит за проявление других своих талантов. В этом отношении Джек Кеннеди похож на ребенка: должен получить награду за день работы, причем награду в запретной сфере. Ну и молодец, говорю я, лишь бы самой не стать дичью в его заповеднике. Если он способен делать чуть больше добра, чем зла, Господь, несомненно, простит ему всех девиц, чьи сердца он пронзил и разбил. Я уверена, он так на это смотрит.

Но мое уважение к Хью значительно убавилось. Не следовало ему давать мне это досье. Я бы его не простила, если бы Тай Кобб не умер 17 июля.

Хью однажды заметил, что чтение некрологов не вызывает у твоего отца интереса, наводя на мрачные размышления, а Тай Кобб является ключевой фигурой в тайнах Монтегю. Ведь мать Тая Кобба убила отца Тая Кобба, почти повторив трагедию в семье Монтегю. И вот когда Кобб умер (кстати, бедняга умер от рака простаты, а ведь когда-то был такой шустрый по части нижнего этажа!), Хью словно что-то стукнуло, и он приволок мне досье СИНЕЙ БОРОДЫ.

Как вы можете ожидать, я прилипла к нему. Естественно, я сомневалась, могли кто-либо, кроме вас, быть Гарри Филдом. (Этого Хью раскрыть мне не пожелал.) А когда я вчера получила подтверждение, признаюсь, мое настроение изменилось.

Видите ли, я не только проглотила ваши отчеты, но и более поздние записи разговоров СИНЕЙ БОРОДЫ, которых вы не видели, и я тревожусь за вас, как и Хью. Он исподволь старается внушить нашему молодому президенту, каким злым духом является Эдгар Будда для любой администрации, а особенно для этой, но мне кажется, Джек не понимает, сколько кнопок передано Гуверу. Этот человек вполне может полностью перекрыть Кеннеди кислород. Модена фантастически несдержанна. В противоположность вам я не собираюсь увековечивать ее бессвязную болтовню с подружкой Вилли — я нахожу ее вредоносной: Модена вроде бы ничего не говорит и в то же время все выкладывает своей подружке (и Эдгару), хотя требуется время, чтобы докопаться до сути! Попытаюсь суммировать то, что я узнала, и сберечь вам время, хотя вы и не сберегли мое.

Коротко говоря, Модена страдала от того, что ее бросили, когда Джек и Жаклин в конце мая уехали в Париж. Помните? Наша Первая леди имела в Париже сенсационный успех. Джек даже сказал: «Подлинная цель моего приезда в Париж — сопровождать Жаклин Кеннеди». Господи, как это, должно быть, запечатлелось в мозгу вашей бедной подружки. Ну и, конечно, наш монстр Сэм Дж. не мог не поиграть на ее нервишках. Он то и дело спрашивал: «Ты что, Модена, ревнуешь?» «Ничего подобного», — отвечала она. Однако, передавая этот разговор своей верной Вилли (которую, должна сказать, я представляю себе так: блондинка не первой молодости, сильно раскормленная — ее вам когда-нибудь описывали?), Модена разражается слезами. Выясняется, что в начале мая, до поездки в Париж, Джек переспал с Моденой в Белом доме. Можете себе такое представить? После на редкость невкусного обеда, состоявшего из холодного супа и гамбургеров с кетчупом — чисто ирландская еда! — Джек повел Модену из семейной столовой на втором этаже в спальню на том же этаже, где стоит удобная кровать. Там они возобновили свои отношения. Она снова безумно влюбилась в него. Или, во всяком случае, так она сказала в тот вечер Вилли. Запись этого разговора стоит для пикантности воспроизвести.

«Вилли. Подожди минутку. Охрана пропустила тебя в Белый дом?

Модена. Конечно, нет. Я вошла в калитку, и туда подошел встретить меня коротенький крепыш по имени Дэйв Пауэре. Глазки у него все время так и блестели. Он походил на такого веселого карлика. Президент, сказал он, сейчас плавает и скоро придет. Дэйв Пауэре произносил „президент“ с этаким придыханием, точно призывал молящихся в церкви опуститься на колени. Он, конечно, тут же ушел, как только явился Джек. За это время Дэйв Пауэре успел сообщить мне, что это он будит президента каждое утро и накрывает одеялом вечером. Этот человек, безусловно, усиливает ощущение, что ты находишься в Белом доме.

Вилли. Местечко, не слишком располагающее к сексу, а?

Модена. Я бы сказала, это похоже на квакерский молельный дом, только обстановка поторжественнее. Возникает чувство, что ты находишься в священном месте. В жизни мне так не хотелось глотнуть бурбона. Была суббота, вскоре после полудня, народу — никого, и мне все казалось, что я никогда не увижу Джека. Но когда Пауэре привел меня наверх, в жилые комнаты, мне стало чуть полегче. Я ведь знала всю эту мебель, которую они перевезли с Эн-стрит на второй этаж».

После обеда Джек и Модена перешли в спальню. Разогревшись, Джек принял ее, лежа на спине. Кто из французских королей принимал своих любовниц в таком положении? Пожалуй, Людовик XIV, если судить по его изнеженному лицу. Так или иначе, как сказала Модена, с поясницей у Джека стало хуже. Сказывается нагрузка. Она счастлива ублажать властелина, но недовольство остается. «Мне не важно, каким манером трахаться. Разные положения по-разному действуют на меня. Только я предпочитаю выбирать их сама».

И все это происходило в комнате, откуда в окно рядом с двуспальной кроватью ей виден был монумент Вашингтону.

Мой дорогой, очень интересно, как бы вы реагировали, читая более ранние записи. По-моему, я достаточно хорошо вас знаю и могу предположить, что подобное чтение побудило бы вас взлететь с Моденой еще выше… Или достичь большей скорости на плоскогорье? Нам так хочется блистать в глазах бессмертного распорядителя скачек!

Ох, Гарри, не порождено ли все это желанием подразнить младшего братика, которого у меня никогда не было?

Возвращаюсь к главному. Несмотря на победы, одержанные Джекки в Париже, Джек в начале июня снова связывается с Моденой и все лето жаркими обезлюдевшими субботними днями укладывает ее на ту же двуспальную кровать. Про Джо Кеннеди говорили: чем дольше ты имел с ним дело, тем больше он забирал себе и тем меньше ты приносил домой. Что-то от этого проскальзывает в разговорах Модены с Вилли. Тем не менее Модена находит Джеку оправдания: «Он так устает. У него столько забот».

Это очень своеобразный период в жизни нашей СИНЕЙ БОРОДЫ. Она поселилась теперь в Лос-Анджелесе. Собственно, она живет в Брентвуде, в квартире с еще четырьмя стюардессами. Это уже не та Модена, которую вы знали. И там она ждет очередного вызова в Вашингтон. Тем временем квартира в Брентвуде становится местом проведения бесконечных вечеринок. Актеры, молодые холостяки бизнесмены, парочка профессиональных спортсменов, два-три заправилы киноиндустрии и море выпивки! Я незнакома с вечеринками подобного рода, но полагаю, что там много танцуют и выкуривают немало марихуаны. Кроме того, Модена всегда готова вылететь в Чикаго или Майами. Чтобы провести уик-энд с РАПУНЦЕЛОМ. Однако, как она все время утверждает, никакого секса там нет. Не стану докучать вам изложением сомнений Вилли на этот счет.

Разгульный образ жизни начинает заявлять о себе во весь голос. Модена неуклонно прибавляет в весе и так много пьет, что даже в качестве «туристки» посещала собрание клуба Анонимных алкоголиков, но была удручена «мрачной атмосферой». Она принимает также стимулянты и успокоительные. Свои похмелья она именует «бедами». Игра в теннис под ее окном кажется Модене «стрельбой из противозенитных орудий». Она то и дело упоминает о «безумном пьяном лете». Во время работы она плохо себя чувствует — такого прежде никогда не бывало. Она часто звонит Джеку. Судя по всему, он дал ей специальный номер, по которому она может связываться с одним из его секретарей. По словам Модены, если Джек не может подойти к телефону, он всегда перезванивает ей потом. И она намекнула, что прошлым летом передавала РАПУНЦЕЛУ конверт от ЙОТЫ. Тем не менее Джек предостерегает ее: «Не устанавливай слишком близких отношений с Сэмом. Это человек, которому нельзя доверить сбор пожертвований».

Хью в один из редких моментов откровенности сказал мне: «Я подозреваю, что это как-то связано с Кастро. Под внешней оболочкой у Джека интеллект бойца ИРА[182]. Поверь моему инстинкту. Джек хочет поквитаться с Кастро. Поквитаться — и спокойно дожить до старости».

Я обнаруживаю в себе очень странные чувства. Я всегда считала себя патриоткой с оговорками, иными словами: я люблю Америку, но это все равно как иметь мужа, который без конца делает промахи, и ты то и дело восклицаешь: «О Господи! Опять!» Тем не менее меня возмущает то, что этот Кастро, которому, наверное, больше подходит быть капитаном пиратского судна, чем главой государства, со злорадством смотрит сейчас на нас. Это не дает мне покоя. И я знаю, что это, как заноза, сидит в сердце Кеннеди. При любви Джека к интригам он вполне может избрать в качестве орудия такой своеобразный обходной канал, как Сэмми Дж.

В конце августа нашу девицу снова приглашают в субботу на обед в маленькую столовую второго этажа. Однако на этот раз вместе с ними обедает и Дэйв Пауэре.

«Модена. В конце обеда Джек говорит мне: „Модена, я тут наслушался некоторых школьных историй“. „Историй?“ — переспросила я. Впервые за время нашего знакомства мне не понравился его тон. Совсем не понравился. „Ты когда-нибудь кому-нибудь говорила, что я пытался заставить тебя смириться с присутствием в спальне еще одной девицы?“

Вилли. И все это он сказал прямо при Дэйве Пауэрсе?

Модена. По-моему, он хотел, чтобы при этом разговоре присутствовал его прихвостень.

Вилли. Может, он записывал тебя на магнитофон?

Модена. Слушай, не надо. Все и так уже достаточно оскорбительно. Я была твердо уверена, что Джек делал это для Дэйва Пауэрса. Словно хотел дать понять: „Да, это неправдоподобная история, но не могла ли ты, Модена, со злости на меня распространять такое?“

Вилли. Ты, наверное, пришла в ярость.

Модена. Я обычно не ругаюсь, но тут я инстинктивно почувствовала, что надо быть грубой. И я сказала: „Если вы когда-нибудь попытаетесь так низко пасть, что решите положить в постель вместе со мной еще какую-то девку, я, черт подери, буду последней, кто станет об этом рассказывать. Это же оскорбительно для меня“.

Вилли. Ну, ты дала ему отпор.

Модена. Он перешел границу: сделал личное всеобщим достоянием.

Вилли. Мне нравится, что ты так говоришь.

Модена. Да.

Вилли. Вот только мне-то ты ведь это рассказала.

Модена. Рассказала тебе??? Да, рассказала. Но ты не в счет.

Вилли. А еще кому-нибудь ты говорила?

Модена. Возможно, сказала Тому. Не помню. Понимаешь, в самом деле не помню. Как ты думаешь, „травка“ и алкоголь в сочетании со снотворным могут повлиять на память?

Вилли. Да.

Модена. Ну, я помню, что рассказывала Сэму.

Вилли. Ох, нет!

Модена. Я не могла переварить это одна.

Вилли. А что было после того, как ты дала отповедь Джеку?

Модена. Я продолжала идти тем же курсом. Спросила его, как он смеет обсуждать такие личные вещи при третьем лице. Тут Джек, должно быть, подал какой-то знак, потому что Пауэре вышел. И Джек попытался загладить дело. Принялся целовать меня в щеку и приговаривать: „Я извиняюсь. Но такой слух до меня дошел“. Я сказала, что, если ему не нравятся школьные истории, может, следует иначе себя вести. И потом у меня вдруг вырвалось: „Хватит, порываем“. Я ушам своим не могла поверить, что сказала такое. Он попытался удержать меня. По-моему, несмотря ни на что, он все-таки хотел со мной переспать. У мужчин ведь одно на уме, верно? Я наконец сказала: „Ты бесчувственный. Я хочу уйти“.

Вилли. Так и ушла?

Модена. Ну нет. Он не пустил. Дэйв Пауэре повел меня осматривать Белый дом.

Вилли. Я уверена, они хотели проверить, насколько ты владеешь собой. Им только не хватало, чтобы из Белого дома выскочила обезумевшая красавица и разорвала на себе одежду на Пенсильвания-авеню.

Модена. У тебя сегодня удивительный юмор.

Вилли. Извини.

Модена. Эта экскурсия по Белому дому была просто мукой. Дэйв Пауэре столько раз ее проводил, что мне хотелось кричать. У меня было такое чувство, точно я отрабатывала смену в набитом до отказа самолете. Дэйв, наверно, целых сорок пять минут водил меня по дому, показывал Зеленую гостиную, и Красную гостиную, и Овальный кабинет, и Восточный зал.

Вилли. И у тебя что-нибудь сохранилось в памяти?

Модена. А то как же! „Элегантность как результат рационального мышления“.

Вилли. Что?

Модена. „Элегантность как результат рационального мышления“. Это было сказано в Восточном зале. Дэйв Пауэре обратил мое внимание на благородные пропорции Восточного зала. Когда мы вошли в Овальный кабинет, он сказал: „По традиции венчания в Белом доме происходят в этой комнате“. Потом стал описывать, в какие тона синего и голубого бывал выкрашен Овальный кабинет. Первоначально, при президенте Монро, кабинет был малиновый с золотом, а Ван Бурен сделал его ярко-синим, затем президент Грант сделал его голубовато-сиреневым, а жена Честера Артура сделала его голубым, цвета яйца малиновки. Миссис Гаррисон выбрала небесно-голубой цвет.

Вилли. С памятью у тебя все в порядке.

Модена. Спасибо. У миссис Гаррисон были небесно-голубого цвета обои с рисунком.

Вилли. Благодарю за разъяснение.

Модена. А затем Тедди Рузвельт сделал кабинет стального голого цвета. Гарри Трумэн вернул ему королевскую синьку.

Вилли. Потрясающе.

Модена. Меня тошнило. Я только и думала, как бы поскорее уйти».

Мне жаль Модену. Мужчины не понимают, какое значение придают женщины умению не показывать вида, что у тебя остались лишь ошметки чувства. Модена, вернувшись в отель, тотчас упаковала чемоданы и улетела в Чикаго.

И вот тут, должна сказать, и начался ее роман с Сэмом. Однако сегодня я не готова вам об этом писать. Я бы спокойнее себя чувствовала, если бы вы сначала ответили мне на это письмо.

Временно ваша Eiskaltblutig[183].

P.S. Поверите ли? Так меня прозвал Хью. Это меня-то, у которой внутри кипит бесформенная раскаленная лава.

5

22 октября 1961 года

Дорогая Ледяная Лава!

Если мы и дальше намерены обмениваться письмами, я бы попросил оставить Модену в стороне. Не могли бы мы делиться друг с другом чем-то другим? Я, например, готов — хотите верьте, хотите нет — обсудить вашу теорию нарциссизма. Почему бы вам не дать мне об этом представление? Предполагаю, что ваши формулы применимы к некоторым нашим знакомым. А также ваши соображения по поводу психопатии.

Что до меня, то я нахожусь в весьма странном месте. Моя карьера в кандалах. Никакого попутного ветра. Есть, однако, намеки на возникновение нового ветра. Птичка, летящая по небу перед моим внутренним взором, внезапно повернула и полетела в обратном направлении. Во всяком случае, такую картину увидел я, когда лежал с закрытыми глазами. И вот час назад раздался звонок от вашего супруга. Мы с ним ужинаем в ресторане «У Харви» в субботу, 28 октября, в семь вечера. С нами будет, как он объявил, генерал Эдвард Лэнсдейл. Один из пунктов программы вечера — работа для меня, пообещал ваш добряк Хью. И повесил трубку.

Вам известно, что за этим кроется?

Ваш Гарри.

26 октября 1961 года

Дорогой Гарри!

Позвольте мне несколько позже ответить на ваш вопрос. Сначала я, пожалуй, удовлетворю ваше любопытство по поводу нарциссизма и психопатии. Это подводит меня к тому, что я хочу сказать про вас и в еще большей степени — про себя. Итак, крайне сжато, вот моя теория относительно нарциссизма — целая куча понятий!

Прежде всего выбросьте из головы расхожее мнение, что нарцисс — это человек, влюбленный в себя. Такое представление полностью уводит нас в сторону. Суть в том, что можно ненавидеть себя и быть нарциссом. Ключ к нарциссизму: Ты сам себе товарищ и друг. Там, где нормальные люди способны чувствовать любовь и ненависть к другим, нарцисс измучен до бесчувствия, ибо его Альфа и Омега ведут между собой бесконечную войну. И человек ищет мира в себе, который никогда не наступает.

Эта фундаментальная неспособность поддерживать отношения с другими людьми яснее всего проявляется в любовных делах. Как бы близки и влюблены друг в друга ни были два нарцисса, это лишь проявление их решения полюбить. А под этим лежит душевная раздвоенность.

Однако парадокс, Гарри, в том, что не бывает любви более сильной, в большей мере исполненной боли и муки, чем любовь двух нарциссов. Ведь столь многое поставлено на карту! Если они сумеют по-настоящему сблизиться друг с другом, они выберутся из своей скорлупы. Это все равно как перейти от онанизма к честному сожительству.

О психопатии я высказываюсь менее уверенно. Это явление сродни нарциссизму, но решительно другое. Для психопата живые люди менее реальны, чем то, что происходит между его Альфой с Омегой, и окопная война, которая идет внутри нарцисса, здесь сменяется сокрушительным боем. Альфа с Омегой наносят друг другу удары, стремясь восторжествовать. И в человеке преобладает напряжение, а не отстраненное состояние. Причем напряжение это столь велико, что психопат может заняться любовью или наброситься на человека, не чувствуя ответственности за свой поступок. Ведь психопат живет в вечном страхе, что не сможет действием разрядить напряжение, поэтому все, что несет облегчение, оправданно. Быстрее всего психопат получает облегчение от внезапного перехода власти над психикой от Альфы к Омеге. Вот почему психопаты могут быть совершенно очаровательными в один момент и дикими животными в другой.

Нечего и говорить, реальность менее проста, чем мои схемы. В жизни психопат и нарцисс имеют тенденцию больше походить друг на друга. Нарцисс стремится выбраться из своего отчуждения, а психопат стремится укрыться в отчуждении. Правильнее будет считать их полюсами в спектре, простирающемся от самого герметически закрытого нарцисса до самого неконтролируемого психопата. Маленький пример: ваша Модена начинала, я подозреваю, как абсолютный нарцисс — родители, должно быть, так ее холили, что та видела только себя. А теперь, благодаря общению с Сэмми Дж., она на пути, чтобы стать в какой-то мере психопаткой.

Я не хочу, чтобы вы считали меня любительницей копаться в чужом белье, я просто высказываю свои суждения. То, что я сказала про Модену, применимо в известной мере и ко мне. Я тоже была единственным ребенком, и едва ли кто-либо начинал с большего нарциссизма, чем я. (Как бы мне могло прийти в голову насчет Альфы и Омеги, если бы они с самого раннего детства не жили во мне?) Поэтому я не осуждаю Модену: я прекрасно понимаю, что нарциссов притягивают психопаты.

И как ни странно, но вполне логично, существует порок, притягательный и для нарцисса, и для психопата. И этот порок — предательство. Психопат не в состоянии удержаться: его предательство не поддается контролю. (Именно это мы имеем в виду, говоря о психопатических лжецах.) Поскольку психопат быстрее других людей переходит из-под власти Альфы под власть Омеги, Омега или Альфа чувствуют себя вправе нарушить обещание, данное час назад другим. Нарцисс же, будучи более скованным, склонен исследовать нюансы предательства, а не заниматься им. Однако у нарцисса всегда присутствует желание вырваться из своего замкнутого пространства. И предательство является средством достижения этой цели.

Итак, я подхожу к моей затаенной страсти. Она состоит в том, чтобы предавать Хью. Не плотски. Эта клятва является броней, оберегающей мое здравомыслие. Как я это знаю, не могу сказать, но я храню клятву верности в сексе. Однако желание предать Хью велико. Я сублимирую этот инстинкт, переписываясь с вами. Создаю нерушимую с вами связь. Этакий анклав из двух людей. Это высвобождает меня для других дел.

Как видите, я вполне представляю себе, чего хочу. Большой корабль нашей страны не лишен руля, но компас его скошен. Не могу передать вам, каким шоком явился провал в заливе Свиней для всех нас, кто в управлении наблюдал это со стороны. Если мы не знаем, как проложить курс в Истории, то кто же знает? Предполагается, что мы обслуживаем президента, но большинство наших президентов настолько туманно мыслили, что нам приходилось брать руководство в свои руки.

Теперь наш президент — человек живой, способный распознать ошибку, тщеславный, умный, готовый учиться, остро чувствующий границу между осторожностью и риском. Существенно важно, чтобы он был хорошо информирован. Он это заслуживает. Он опирается одной сотой частицей себя — или я преувеличиваю? — на людей типа Монтегю. Тем не менее эта частица в одну сотую существует. Мне кажется, он готов слушать меня не меньше, чем Хью.

И я обнаружила, что знаний, которые я черпаю от Хью, недостаточно. Я хочу знать больше. Вы можете счесть это вопиющим тщеславием, но в глубине души я твердо решила стать собственным разведцентром.

Это безумие, скажете вы. Рановато для маленькой мисс Лавы.

Нет, говорю я, — неправда. Половина сотрудников этого чертова управления страдают той же страстью и держат ее взаперти. Лишь немногие осмеливаются в этом признаться. Я смею. Я хочу знать, что происходит. Хочу влиять на курс корабля. Несмотря на все мои недостатки, я чувствую, что способна вынести суждение не хуже, чем мой муж, а он умнее всех, кого я знаю в управлении или вообще в этом священном болоте, именуемом Вашингтоном.

А что, можете вы спросить, способны вы внести в наше сообщество? Уйму всего, приятель. Уж я об этом позаботилась. Вы были правы. Ваша карьера действительно скисла. Хант не взял вас к себе после «Зенита». В своей характеристике он написал: «Спорадичен в работе и часто бывает рассеян». Возможно, в этом повинно количество времени, которое вы проводили с Моденой в постели. Словом, вы очутились на корабле, движущемся в никуда.

Тем не менее я тут на днях сказала Хью: «Ты должен что-то сделать для Гарри». Он ответил: «Не уверен, что я этого хочу. Он завалил все дело с СИНЕЙ БОРОДОЙ». В этот момент он впервые признался, что вы и есть Гарри Филд.

Я заметила, что вы зашли настолько далеко, насколько позволял разум. Другие в подобной не слишком чистой операции могли бы ничего не добиться, даже поцелуя от дамочки.

«Он никак не использовал то, чего добился. Мог бы извлечь из этого куда больше. С другой стороны, если он так сильно влюбился, значит, у него не хватило лояльности сказать мне, чтобы я отстал». Таково было суждение Хью.

Знаете, мне кажется, Хью втайне любит вас. Он недоволен ничьей работой, но вы — его крестник, и он этого не забывает. Мы обсудили с ним подходящие для вас назначения, пока он не предложил то, что, по-моему, было бы для вас самым правильным. Быть связным между Биллом Харви и генералом Эдвардом Лэнсдейлом в замышляемой Кубинской операции. Могу не подчеркивать, каким сверхоктановым это обещает быть. По секрету скажу, что операция будет называться «Мангуста», по имени этого злобного зверька из Индии, славящегося своим умением убивать крыс и ядовитых змей. МА/НГУСТА — поняли? МА — обозначение Дальнего Востока, удобное тем, что им пользуется Пентагон, а не мы. Выбрал его Хелмс. Он считает, что это собьет с толку слишком любопытных среди нас. Любопытные решат, что это что-то затеянное нами совместно с Пентагоном где-то в Азии.

А на самом деле операцией «Мангуста» руководит особая усиленная группа, возглавляет которую генерал Максуэлл Тэйлор, который выступает представителем Бобби Кеннеди. (Если вы считаете, что Джека беспокоит Куба, могу заверить вас, что Бобби ненавидит Кастро, смертельно ненавидит. Поэтому осуществляется нажим с целью сделать многое. Идея в том, чтобы любым способом сбросить Кастро.)

Генерал Лэнсдейл назначен руководить «Мангустой» и непосредственно под ним, как представитель управления (на чью долю падает девять десятых «Мангусты»), поставлен Билл Харви.

Мы с Хью тщательно все обсудили. Это работа вне категорий. Она может стать престижной или губительной — все зависит от вас, Гарри. Можете и очутиться на коленях у богов. Продвижение по службе так часто зависит от заметных этапов в твоей работе: столько-то лет в малозначимом секторе А, потом за границей в малозначимой резидентуре А (читай: Уругвай), потом в более важном секторе, в более важной резидентуре und weiter[184]. Вы, милый мальчик, немного выбиваетесь из сетки категорий — так оно, по-видимому, и останется. А вот работа связным приблизит вас к активно действующим людям. Например, к Лэнсдейлу. Судя по слухам, он настоящая белая ворона в армии, и его военная карьера была далеко не типична. Он не учился в Вест-Пойнте, не служил в регулярной армии, а только в Корпусе по подготовке резервистов. Все тридцатые годы он работал в рекламном бизнесе, а во время войны — в Управлении стратегических служб. (Предполагаю — в Пропаганде.) После победы он получил назначение на Филиппины в качестве майора-резервиста и стал там отличаться. Я уверена, вы теперь кое-что знаете о его легендарной карьере. Он увековечен Грэмом Грином в «Тихом американце» и превознесен Ледерером и Бэрдиком в «Мерзком американце». Факт остается фактом, что он все перевернул на Филиппинах и многое сделал, чтобы одолеть коммунистов Хукбалахапа. А потом, по сути дела, посадил Рамона Макзайзая в президентское кресло. В последнее время он был очень близок с вьетнамским Дьемом. Этому человеку есть чем похвастаться. Хоть он и белая ворона, но с Божьим даром.

Проблема состояла в том, как продать вас Лэнсдейлу. Хью едва знает его — вообще-то Хью собирается получше с ним познакомиться завтра вечером за ужином. Тут сработал Кэл. Я насела на Хью, чтобы он позвонил Кэлу, несмотря на холодные отношения, установившиеся между ними из-за залива Свиней, и ваш отец, который знает Лэнсдейла и дружно работал с ним на Дальнем Востоке, безусловно, откликнулся. Прямо по телефону из Японии он процитировал нам рекомендацию, которую дал Лэнсдейлу: «Гарри — хороший малый и становится все лучше. Я счастлив, что могу назвать его моим сыном». Вот как. И добавил: «Только, Хью, не говорите этого вашему крестнику. Это вскружит ему голову».

Хью и не собирался. А вот я сказала. Чтобы приободрить. А это, Гарри, вам потребуется. Хью пригласил вас на ужин в ресторан «У Харви» не без причины: вы будете связным не только между Лэнсдейлом и Харви, но и между Хью и Харви. И если вам этого будет недостаточно, будете еще подкармливать и меня, сообщая о каждом шаге. Как и я буду по-прежнему подкармливать вас. Я знаю, что проявляю величайшую гордыню, но уверена: мы с вами — самые чистые души во всем ЦРУ. Даже в предательстве ЦРУ требуется чистота намерений.

Ну разве я не сумасшедшая? Я понимаю, что после Берлина вас едва ли привлекает работа на Харви, но вот что я вам скажу: Хью полностью держит в руках Бешеного Билла. С этой стороны вам нечего бояться. Я пытаюсь выяснить у Хью, чем он его держит, — могу лишь сказать, что это какое-то мощное средство.

Надеюсь, вы оправдаете доверие и дадите мне полный отчет о завтрашнем ужине.

С любовью, заговорщической любовью

Киттредж.

6

В воскресенье вечером, 29 октября

Дорогая Киттредж!

Вчера вечером Лэнсдейл посвятил небольшую часть ужина мне, поучая, как осторожно я должен действовать.

«Ты будешь иметь дело с материалами Совета национальной безопасности», — сказал он, подчеркивая серьезность источника. Тут Хью впился в меня взглядом, под которым ты чувствуешь себя преступником. Я, естественно, кивнул обоим.

Вы правы. Я наверху блаженства от того, что буду связан с вами. И я выполню свою часть сделки (если не считать случайного предательства в профилактических целях).

К делу. Вечер получился странный. Я сразу понял, что насчет моей работы все уже решено. Едва ли Лэнсдейл, учитывая его нескрываемые добрые чувства к моему отцу, отправился бы с нами ужинать, если бы собирался заявить в конце: «Извините, молодой человек, вы не подходите». Должен признаться, я получил от этого ужина большое удовольствие.

Мне, в частности, интересно было наблюдать, как Хью и Эд Лэнсдейл обмеривали друг друга. Я полагаю, что Хью занимает ранг, равный бригадному генералу, и Лэнсдейл тоже в этом звании, так что они встретились на равных. Хотя Лэнсдейл работал в Управлении стратегических служб и, насколько я понимаю, был сотрудником ЦРУ во Вьетнаме, он совсем не наш человек. Во всяком случае, по манере держаться. Как вы меня и предупреждали, он действительно sui generis[185].

Так или иначе, Лэнсдейл и ваш супруг старались составить себе мнение друг о друге, рассказывая военные истории. Хью рассказал всего одну, и я не понимал почему, пока не догадался, что он решил занять позицию судьи. Пусть-де Лэнсдейл покажет товар лицом. А потому, лишь после того как Лэнсдейл рассказал четыре или пять отличных историй, Хью решил, что настало время подключаться, и позабавил нас очень смешным, хотя и маловажным эпизодом, связанным с правительством Нассера. Как выяснилось, Хью отправился в Каир, чтобы попытаться убедить Нассера принять одну из программ управления, и никак не мог добиться аудиенции у великого человека. Тогда Хью изложил суть вопроса в подробной памятной записке, поставил на ней штамп СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО и положил бумагу наверху шкафа для белья и одежды. Он знал, что бумага будет сфотографирована службой безопасности, как только он выйдет из отеля. На следующий же день Нассер позвонил ему, чтобы обсудить проект.

Знаете, Киттредж, мне вспоминается один ужин в Конюшне, когда у вас в гостях был такой забавный джентльмен по имени Майлз Коплэнд, и он рассказывал ту же историю. Это приоткрыло для меня Хью. Поскольку я уверен, что, с его точки зрения, рассказывать военные истории не высокий класс, надо рассказывать нечто такое, что послужит твоей цели. Можно даже присочинить. Я думаю, он вовсе не хотел заставить Лэнсдейла подпрыгнуть до потолка, рассказав одну из историй, действительно случившихся с ним.

А генерал — он другой. Каждую свою историю он излагает со всей искренностью и убежденностью коммивояжера. Он высокий, нелепый и, если бы не короткая стрижка, совсем не похож на генерала. В свои пятьдесят с чем-то лет он мягкий, приятный, говорит тихим голосом и недурен собой: прямой нос, хорошо очерченный подбородок с ямочкой, густые усы, вот только глаза запавшие. Сам не знаю, что я хочу этим сказать. Это глаза не слабого человека, но они не светятся. Вам словно предлагается заглянуть в личную пещеру. Наверное, я хочу сказать, что он, словно гипнотизер, как бы всасывает вас в себя. Однако он полон противоречий. Наверняка человек многоопытный, но по внешнему виду этого не скажешь. Он даже кажется наивным. Когда подошла моя очередь выдать военную историю, я рассказал про Либертад Ла Ленгуа, и это вызвало звонкое хихиканье у Лэнсдейла.

Сексуальные дела, наверное, далеки от него. Он изображает из себя милого идеалиста с плутовским юмором. Однажды в 1946 году, когда он в военных целях обследовал острова Рюкю, за ним увязались местные детишки, и он научил их кричать при виде американцев: «Мой папа — майор Лэнсдейл/ Мой папа — майор Лэнсдейл!»

Эта история была выпущена в качестве первого залпа. А дальше он показал себя с более любопытной стороны.

«Однажды, — сказал он, — на ранней стадий моей карьеры мне пришлось иметь дело на Лусоне с насквозь продажным чиновником, и когда его приперли к стенке, он заперся в своей комнате и, став перед окном, принялся размахивать пистолетом. Мне надо было укрепить свое положение в глазах местного населения, и я крикнул: „Сэр, стреляйте в меня. Мне доставит удовольствие срезать вас“. И знаете, он сдался.»

Потом один из моих людей спросил, неужели я такой хороший стрелок. И я признался, что не знаю никого, кто бы дольше меня доставал пистолет из кобуры.

«Не было ли рискованно делать такое признание?» — спросил Хью.

«Нет, сэр. Моя стратегия строится не на умении обращаться с оружием, а на психологической войне. Мы вели сражения с коммунистами Хукбалахапа с помощью вертолетов, которые зависали над ними, и мы оттуда обращались к ним по мегафону. Один из моих лучших филиппинцев взывал к беднягам, находившимся внизу. Партизаны понимали, что говорят с вертолета, но ведь это был также и голос свыше. Поскольку у нас была хорошая разведка, мы знали имена некоторых сторонников Хукбалахапа. Все они были из местных баррио, и наши люди знали их родственников и односельчан. Мой парень говорил им примерно так: „Мы видим, где вы там прячетесь. Третий взвод. Мы видим тебя, командир Мигель, и тебя, Хосе Кампос. Мы видим и тебя, Норсагарай-бой, и тебя, Чичи, и Педро, и Эмилио. Не пытайся скрыться, Мальчонка Карабай, потому что мы видим тебя, и Куньо, и Малыша. Мы все о вас знаем. Можете не сомневаться, мы вернемся и перебьем вас вечером. Наши солдаты на подходе.“ И мы говорим нашим друзьям среди вас: „Бегите!“ Нашему союзнику, который назвал нам ваши имена, мы говорим: „Muchas gracias, amigo!“[186] А теперь спасайтесь. Бегите из этого взвода».

«Ну и после этого, — продолжал Лэнсдейл, — половина парней готовы были оттуда бежать. Главари начали, конечно, прикидывать, кто же наши друзья, и не замедлили устроить судилище. К утру двое-трое из взвода были казнены. Так что наш мегафон убил больше партизан, чем любая мортира.

Кроме того, мы тренировали наших лучших разведчиков в филиппинской армии для работы ночью. Коммунисты на Дальнем Востоке всегда утверждали, что американцы наступают по дорогам днем, а ночь, похвалялись они, принадлежит коммунистам. И нам, чтобы выиграть войну, необходимо было научиться действовать ночью.

Я решил использовать местных демонов. Антропология может быть посильнее боевого огня. В одном районе, который мы пытались освободить от партизан, была распространена вера в страшного вампира под названием Асуан. Я решил использовать этого демона».

«Потрясающе», — сказал Хью.

«Я тоже так считаю. Мы распространили в этом районе слухи, что Асуан зашевелился. Затем в назначенную ночь один из наших знаменитых патрулей засел возле тропы, которой, как мы знали, пользуются партизаны. Мы сидели в засаде, пока не прошел последний человек. На наше счастье, он отстал от остальных, и моим людям ничего не стоило одолеть его и стащить с тропы. Один из моих ребят мигом проделал ему две дырки в горле. Затем беднягу подержали вниз головой, чтобы из него вытекла вся кровь. А после этого мы положили его обратно на тропу. Мы понимали, что, когда партизаны пойдут назад в поисках пропавшего товарища, они обнаружат его обескровленное тело с двумя дырочками в горле. Можете не сомневаться: весть о том, что Асуан вышел на охоту, облетела все лагеря партизан. И, как и следовало ожидать, люди начали бежать оттуда. Дело в том, что филиппинцы верят, что Асуан нападает лишь на тех, кто встал не на ту сторону».

«А как вы собираетесь применять эти принципы на Кубе?» — спросил Хью.

«Необходимо выйти на местность и поближе узнать людей, с которыми ты имеешь дело. Залив Свиней — классический образец отстраненности от материала. Офицеры сидели за столом и читали объективные отчеты, написанные специалистами, которые были столь же далеки от действительности, как и они сами. Нельзя изучать обстановку через вторые руки. Нерадивая разведка всегда требует большей огневой мощи».

«Любопытно, любопытно», — заметил Хью.

«Ключ к успеху в том, чтобы, зная правила игры коммунистов, использовать их. Чем сильнее коммунисты критикуют какую-то слабость в социальной сфере страны, тем больше мы должны эту слабость подчеркивать. Это я пытался внушить Дьему и Нгу во Вьетнаме. Работайте с народом. Дайте людям возможность управлять. Военные слишком любят применять в политике грубую силу. Единственная реальная защита от коммунистов — лозунг: „Из народа, при поддержке народа, для народа“.»

Тут Хью закурил свою первую сигару.

«Да, — сказал он, — это мне, Эд Лэнсдейл, ясно. Ваше сердце принадлежит Дальнему Востоку, не Карибским островам».

«Так оно и есть».

«Могу я спросить, почему вы согласились взять на себя эту миссию?»

«Ну, видите ли, сэр, с президентом Соединенных Штатов не спорят. А он попросил меня».

«Да, в такое время сказать „нет“ невозможно, — согласился Хью. — Однако я вижу тут одну проблему».

«Я вас слушаю», — сказал Лэнсдейл.

«Проблема, как я ее вижу, состоит в том, что вы оказываетесь между Бобби Кеннеди и Уильямом Харви. Оба, как вы вскоре обнаружите, жаждут результатов».

«Не больше, чем я», — сказал Лэнсдейл.

«Да. Но ваш метод, насколько я понимаю, состоит в установлении контактов с народом. В данном случае — с кубинским народом. К сожалению, это будет не так легко, как на Филиппинах или во Вьетнаме. Вы не будете жить среди этого народа. Вам не дадут общаться с жителями Санкти-Спиритуса, или Матансаса, или Сантьяго-де-Куба, или Сьенфуэгоса, или даже Гаваны. Ваше общение будет ограничено корпусом эмигрантов из Майами, которые уже провалились из-за своих специфических недостатков».

«А именно?»

«Безграничная разнузданность. Ценный секрет для кубинца — это флаг, которым можно размахивать, ослепляя друзей и врагов».

«Мы сталкивались с подобным на Филиппинах».

«Вы там находились на местности. И первый шаг был за вами. Ваши войска могли передвигаться быстрее ваших секретов. А сейчас вам нужно время, чтобы создать подполье».

«Да. И я хочу, чтобы оно состояло из кубинцев, сражающихся за свои принципы, а не за наши. Я планирую нацелиться на тех эмигрантов, которые выступали против Батисты и первоначально были за Кастро. Мы будем работать с ними на Кубе и тщательно выбирать места для атаки, чтобы не навлекать репрессии на местных жителей».

«Вы верите, что вам позволят такую роскошь? Два месяца назад наш грозный министр юстиции Роберт Ф. Кеннеди, не стесняясь, измордовал Ричарда Биссела в комнате заседаний кабинета министров в Белом доме. Биссел человек достойный и раза в два крупнее Бобби, а Бобби сказал Бисселу: „Но вы сидите на своей заднице и ни черта не делаете“.»

«Теперь мистер Биссел на вылете», — закончил за Хью Лэнсдейл.

«Безусловно. На его место садится Дик Хелмс. Человек менее масштабный, подленький, зато более подходящий».

«Не уверен, что я вас понимаю», — заметил Лэнсдейл.

«Вы утверждаете, что антропология приносит больше пользы, чем пули. Мне нравится ваша метафора, но я хочу предупредить вас: на Кубе осталось не так много объектов для антропологов. Туземцы, первоначально населявшие остров, истреблены три века тому назад. Их забирали приезжавшие на своих кораблях работорговцы. Вы обнаружите, что кубинская культура в таком же состоянии, как и экономика: жители острова — переселенцы-испанцы и бывшие рабы, а товар — сахар, ром, кофе, табак, румбы, амбы, santeria [187] да еще доходы от туристов и секс-шоу».

«Я бы добавил еще два слова, — сказал Лэнсдейл. — Порок и католицизм. Оба — разрешите подчеркнуть — глубоко замотивированы. Когда худо с антропологией, изучай мотивированные побуждения».

«Я понимаю: вы не собираетесь избавлять Кубу от мистера Кастро с помощью рекламной кампании».

«Нет, сэр. Я намерен копнуть поглубже. У вьетнамцев есть замечательная аксиома: „Никто не может управлять народом без мандата с Небес“. Мы попытаемся на Кубе отобрать этот мандат».

«Как же это?»

«По-моему, главное, что поддерживает Кастро, — это умно придуманное сопоставление себя с Иисусом Христом. В этом ему помогает сходство между написанием Castro и Cristo. И в том, и в другом слове, заметьте, одинаковые согласные. Разница лишь в том, что в одном слове стоит „а“, а в другом „и“. В рекламе есть принцип: повтор согласных в двух словах создает между ними связь».

Тут, Киттредж, я воспользовался случаем и шагнул в воду.

«Есть еще одно совпадение, — сказал я. — Эрнандо Кортес и Кастро. Здесь повтор тех же согласных».

«Да, — согласился Лэнсдейл, — правильно подмечено. Кастро и Кортес, великий генерал».

«Хотя эта концепция заслуживает внимания, вы взваливаете на себя уйму трудностей, — заметил Хью. — Как увязать исследование мотивированных побуждений с этой мистикой?»

«Мы свой путь найдем, — сказал Лэнсдейл. — На первый взгляд все кажется иначе, чем на самом деле. Возьмите, к примеру, пудру для уничтожения волос, которую собирались применить, чтобы уничтожить бороду Кастро».

«Ну и?…» — произнес Хью.

«От этой попытки отказались, но, насколько я понимаю, она стала теперь предметом шуточек в верхних эшелонах ЦРУ».

«Да, человека два скривили рожи».

«Жаль, что я в этом не участвовал. Я бы убедил кое-кого. Использование средства выведения волос выглядит глупо, но я бы счел это вполне возможным вариантом».

«Если позволите, — встрял я, — я не понимаю, зачем это нужно. Даже если бы затея удалась и в результате обнаружилось, что у Кастро подбородок слабого человека, разве он не мог бы это скрыть фальшивой бородой и подождать, пока волосы снова не отрастут?»

«Я не могу с этим согласиться, — сказал Лэнсдейл. — Если хорошенькая женщина потеряет свои кудри и наденет парик, слух об этом, можете не сомневаться, поползет. Все ведь становится известным. И секрет, передаваемый шепотом, звучит убедительнее прямого разоблачения. К тому же фальшивая борода может случайно отклеиться. И Кастро, безусловно, вечно находился бы в страхе, что такое может произойти».

«Знаете, генерал, очень интересно было поужинать с вами, — произнес Хью. — Я с нетерпением буду ждать, как станет разворачиваться ваша миссия вместе с Биллом Харви. Не сомневаюсь, что все будет хорошо».

«Надеюсь», — сказал Лэнсдейл.

«Если Билл будет уж слишком строптивым, позвоните мне, — сказал Хью. — Не стану обещать вам луну, но я способен иногда сдержать Бешеного Билла на миллиметр или два».

Мы рассмеялись — по-моему, несколько осторожно. Я не знал, бояться мне генерала Лэнсдейла или жалеть его.

Он, однако, застал меня врасплох, заметив:

«Тебе, как связному, придется выступать толмачом и быть дипломатом. Вот и объясни мне: что твой друг Хью Монтегю пытается мне сказать?»

И в затруднительном же я оказался, Киттредж, положении. Я знал, что Хью не потерпит перетолковывания его слов. Тем не менее работа прежде всего, а это было поручение.

«Рискуя дать собственную интерпретацию, я бы сказал, что Билл Харви готов иметь дело лишь с теми кубинцами, которых он может полностью контролировать».

Хью слегка кивнул в знак одобрения, как бы говоря, что его крестник подает надежды в смысле сообразительности.

Лэнсдейл сказал: «Ну, мы постараемся, чтобы этого не было».

В этот момент я впервые приблизился к пониманию генерала. Он не собирался вдаваться в подробности того, что намеревался предпринять на Кубе, так как подозревал, что его принципы никогда не смогут быть там применены. Я думаю, он взялся за это дело только потому, что это был самый крупный пост, какой ему когда-либо предлагали. Из того, что я узнал о нем накануне, мне стало ясно, что он в течение пятнадцати лет обивал пороги большой военной карьеры. Хоть он и прославился своей эксцентричностью, теперь он хотел получить открытое признание и уважение начальства. И будет заниматься тем, что больше всего презирает: руководить операцией, сидя за письменным столом. Поживем — увидим. Мне любопытно.

В завершение вечера Лэнсдейл рассказал отличную историю. Во время первой встречи с президентом Кеннеди тот якобы сказал: «Мне говорят, генерал, что вы — американский вариант Джеймса Бонда».

Лэнсдейл отрицательно покачал головой.

«Уверяю вас, я бежал от этого как мог быстрее. Последнее дело — дожить до того, чтобы походить на Джеймса Бонда». Я сказал президенту, что скорее всего так можно назвать человека из ЦРУ, которого поставили руководить секретными операциями «Мангуста». «Это Уильям Кинг Харви». — «Вы меня заинтриговали, — сказал президент. — Могли бы вы привести этого парня Харви в Белый дом? Мне бы хотелось с ним познакомиться».

«Ну и через два дня, — продолжал Лэнсдейл, — я препроводил Харви из его подвала в Лэнгли прямо в Белый дом. Пока мы сидели в приемной перед Овальным кабинетом и ждали, когда нас пригласят к президенту, меня вдруг осенило. Спасибо моим звездам! Я повернулся к Харви и сказал: „У вас, случайно, нет при себе оружия?“ — на что он ответил: „Да, я вооружен“. И вытащил из-под мышки увесистый „магнум“. Ей-богу, я чуть не провалился сквозь пол. Как отреагирует Секретная служба при виде незнакомого человека, размахивающего револьвером в Белом доме?»

«Пожалуйста, спрячьте побыстрее эту штуку», — сказал я Харви. Сказал, уверяю вас, очень тихо. Затем подошел к столику, за которым сидел дежурный из Секретной службы, и сказал, что мой спутник интересуется, не нужно ли ему сдать оружие перед тем, как мы уединимся с президентом. Затем, как если бы этого было недостаточно, Харви, когда нас уже пригласили в Овальный кабинет, решил, что надо обнародовать свою «потайную карту», как он это назвал. Оказалось, у него был еще один пистолет в кобуре, пристегнутой к пояснице. Он сунул руку под пиджак, выхватил «особый» 38-го калибра и протянул двум совершенно огорошенным ребятам из Секретной службы. Тут мы подошли к двери в Овальный кабинет. Я успел шепнуть ему: «К чему, ради всего святого, такое снаряжение?» Он ответил: «Если б вы знали столько секретов, сколько знаю я, вы бы тоже носили оружие».

Встреча, как и следовало ожидать, прошла весьма странно. Президент стал поддразнивать Билла, намекая на сексуальные авантюры агента 007, а Харви что-то мямлил по поводу своего веса.

«Как видите, — сказал он президенту, — я не соответствую образу. Наверное, я был больше похож на ноль-ноль-семь в молодые годы. Жил по принципу „каждый-вечер-другая-девчонка“.»

«Ну а генерал Лэнсдейл именно вас назвал в качестве прообраза ноль-ноль-семь», — сказал президент.

«Дассэр», — сказал Харви.

По окончании аудиенции Билл, выходя, сказал мне: «Я вел себя как круглый идиот, но, черт возьми, это же был президент».

Через пару дней, Киттредж, я приступаю к работе. Запру мой стол, спущусь на лифте и отыщу Билла Харви в его Бункере. Предполагается, что он поставит у себя еще один стол для меня.

Кстати, по пути домой после ужина Хью сказал мне, что Харви последнее время очень подавлен. В управлении недавно обнаружили, что Берлинский тоннель был раскрыт еще до окончания строительства. Все время, пока Харви считал, что сидит на коне, на русских работал британский офицер. Не хочу и думать, что сейчас происходит на Трикотажной фабрике. «Урон может быть куда больший, чем в заливе Свиней, — сказал Хью. — Собственно, дело настолько худо, что, наверно, мы все это положим под ковер, а ковер сожжем».

Не знаю, снабдит ли это письмо вас данными, достаточными для того, чтобы руководить управлением и страной, но так приятно снова писать вам. Моя душа не знает большего отдохновения, чем когда я пишу.

Преданный вам

Гарри.

7

Переписка с Киттредж продолжалась всю осень 1961 года и зиму 1962 года. Я писал ей дважды в неделю, и хотя она отвечала не так часто, письма ее, как правило, отличались большей насыщенностью. Собственно, ее информация была, очевидно, более достоверной: ведь в операции «Мангуста» участвовало несколько инстанций. Хотя я готов был описывать ей все, что происходит, я никогда не мог с уверенностью сказать, что — факт, а что — вымысел. По ДжиМ/ВОЛНЕ все время циркулировали слухи, что неизбежно. В Майами сейчас находилось куда больше сотрудников управления, чем было задействовано в заливе Свиней. В самом деле, участие в «Мангусте» превратило ДжиМ/ВОЛНУ в крупнейшую резидентуру ЦРУ в мире.

Соответственно, учитывая наши размеры и скорость, с какой мы были собраны, слухов ходило великое множество, и секретность была слаба. Тут ничего нет удивительного. Самую большую секретность в ЦРУ обычно соблюдали ученые, изучавшие раздачу земель в Маньчжурии в XVII веке. Можно было не сомневаться, что они слова не проронят о своих открытиях. Мы же, сидя в подвале Харви в Лэнгли или разъехавшись снова по доброй половине Южной Флориды и работая над проектами ДжиМ/ВОЛНЫ, сплетничали вовсю. Как Лэнсдейл разбивает яйца, готовя «Мангусту»? Что поступает от генерала Максуэлла Тэйлора или Бобби Кеннеди? Какова подлинная позиция Белого дома? Во Флориде все эти вопросы обступали тебя, тогда как в Лэнгли ты неизбежно чувствовал себя лишь частицей правительственной структуры, а не человеком, творящим Историю.

Работал я в Вашингтоне, а числился в резидентуре Майами. Трудно сказать, где я жил. Я вскоре заподозрил, что моя должность была изобретена Лэнсдейлом не от великой потребности, а из желания сделать приятное моему отцу. Мои обязанности были самого поверхностного свойства, а то и вовсе отсутствовали. Я редко требовался Лэнсдейлу. У него были свои кадры, и он им доверял. Довольно скоро я засел в подвале с Харви. И мы сделали первые шаги, чтобы перейти разделявшую нас пропасть недоверия. Тем не менее мы старались ладить. Возможно, я напоминал ему о героических днях работы в Берлине. Собственно, наши отношения сейчас походили на прежние: Харви рассуждал вслух, потом вешал на рот замок, поверял мне свои мысли, потом замыкался в себе. Через некоторое время я стал относиться к нему так же, как молодая неверная жена относится к пожилому мужу с твердо установившимися привычками. Он не простил мне мои прегрешения, но ему нравилось мое общество. Я даже снова ездил с ним на заднем сиденье его бронированного «кадиллака» — он заглатывал мартини, а я делал записи по дороге в аэропорт. Довольно скоро Харви стал брать меня с собой в свои наскоки в Майами. Поскольку его телеса не умещались больше в кресле туристского класса, он — в порядке исключения — летал первым классом, что позволяло мне, когда я ему требовался, тоже располагаться там в кресле.

Часто я задерживался в Южной Флориде, чтобы понаблюдать за осуществлением задуманного им проекта. С каждой неделей я все больше отдалялся от Лэнсдейла, а генерал, казалось, этого и не замечал. Когда я являлся с отчетом, он выслушивал меня обычно в приемной перед своим кабинетом по пути на совещание с сотрудниками Госдепартамента, министерства обороны или Особой усиленной группы. Генерал увеличивал задание и спрашивал как бы между прочим:

— Харви доволен тобой?

— Я стараюсь его не огорчать.

— Так и держи. Это дело полезное. — И уходил.

Харви спокойно смотрел на мои отношения с Лэнсдейлом. Главное, что его раздражало, — это тень Монтегю. Харви решил, что я прикреплен к нему, чтобы докладывать обо всем Проститутке. По существу, это была правда. Спроси меня Проститутка, я, наверное, дал бы ему информацию, а в общем — не знаю. Мне хотелось быть самостоятельным и никому не принадлежать. Признаюсь, меня даже задевало — хоть и в малой степени — то, что Харви до конца не доверял мне. Я ведь по двенадцать часов в сутки работал на него, а работа рождает лояльность. Ирония состояла в том, что в письмах к Киттредж я, объективно говоря, докладывал ей все про Харви, но думал, что она едва ли станет передавать это Проститутке. Собственно, как она сможет объяснить мужу, откуда у нее такая информация?

Я не переставал размышлять, насколько сильна власть Монтегю над Харви, и часто вспоминал мои последние два дня в Берлине и четырехстраничное донесение, полученное по этому поводу Проституткой, — мне-то он показал из четырех страниц только две. Харви не был уверен, как много я знаю, но он то и дело затрагивал эту тему и высказывался довольно недвусмысленно: «Мне плевать, что ты считаешь, будто этот самодовольный тип имеет надо мной какую-то власть, пошел он к такой-то матери». Раз в неделю Харви позволял себе такие выходки, словно черная флоридская туча, которая разряжается ливнем, а потом мы снова принимались за работу.

А работы было достаточно. Лэнсдейл разогнал машину на полную скорость. До конца месяца он раздал управлению, Пентагону, Госдепартаменту и всем организациям, привлеченным к участию в операции «Мангуста», тридцать два плановых задания. В том числе — по сбору разведданных, переманиванию кубинских чиновников, операции по пропаганде и саботажу, а также сценарий высадки американских солдат, когда новое кубинское движение будет готово сбросить кубинское правительство. Лэнсдейл разослал памятную записку, призывавшую к «революции, которая положит конец полицейскому контролю в государстве. При этом следует опираться на: а) профессионалов из антикастровской эмиграции, б) лидеров рабочего движения, в) группы церковников, г) гангстеров, если потребуется для выполнения специальных задач».

Памятная записка оканчивалась эффектно: «Наша обязанность заставить американский гений сработать быстро и эффективно. Окончательно сбросить Фиделя Кастро возможно. И для достижения этой цели мы не должны жалеть ни времени, ни денег, ни усилий, ни людей».

— Кого он хочет провести? — сказал Харви. — Все же знают, что Лэнсдейл работает под диктовку Бобби Кеннеди. Ничего не жалеть! Да. Они мелют языком, а всю грязную работу должны делать мы. Тридцать два задания! — воскликнул Харви, накручивая себя для очередной речи. — Кто-то должен сказать Лэнсдейлу, что лидеры рабочего движения на Кубе — гангстеры, гангстеры подкупают церковников, а священники тратят деньги на предсказателей. Надо не устанавливать, кто к какой принадлежит категории — «а», «б» «в» или «г». Надо выискивать тех, кто способен делать дело. Мне плевать, если ты приведешь мне одноглазого марсианина с крюком вместо члена и скажешь, что этот парень пьет по ночам кошачью мочу, — я все равно возьму его, если он любит взрывать мосты и станет слушаться моих приказов. Это Лэнсдейл вместе с Бобби Кеннеди, который стоит у него за спиной, говорит о революции? Пусть хорошенько запомнит: ни один кубинец, которого я не контролирую, не будет участвовать в моей операции. Предоставьте дело Лэнсдейлу, и мы получим революцию, в результате которой к власти придут новые коммунисты, только они будут носить знаки отличия на правой сиське, а не на левой. К чертовой все это матери! Я говорю: Кубу надо как следует растрахать. Завалить самым поганым дерьмом, какое только мы способны найти, экономический механизм. Закрутить гайки. Деморализовать мерзавцев. Единственное, в чем я согласен с Лэнсдейлом, — это что мы должны дестабилизировать положение на Кубе. Но говорю тебе: этот сахарный генерал — чертов лицемер. Вчера он дал тридцать два задания. Сегодня он дает новое. Тридцать третье: сделать так, чтобы рабочие не смогли убрать урожай сахара. Этот сукин сын знает ровно столько, сколько необходимо, чтобы прикрыть свой зад. «Надо, — говорит он, — определить политику, прежде чем давать ее на одобрение». Ну, даже я, не являющийся, слава Богу, специалистом по международным отношениям, понимаю, что в международном плане не так. Послушай, что предлагает Лэнсдейл: «Химические вещества, подлежащие применению, должны быть заранее опробованы, чтобы у нас имелась гарантия, что они вызовут лишь временное (курсив мой. — Хаббард) недомогание у кубинских рабочих, которое не позволит им выйти в поле, но не искалечит навечно. Никаких смертоносных химических веществ». Это, братец, вершина всего — ты можешь себе представить, как мы будем выглядеть в глазах остального мира? Можешь быть уверен: Особая усиленная группа и займется заданием тридцать три.

Так оно и было: Особая группа им занялась. Неделю спустя Харви прочел злющими глазами отредактированный текст тридцати двух заданий. Там, в частности, говорилось: «Гангстеры могут оказаться наилучшим потенциальным материалом для нападения на сотрудников кубинской разведки». Харви просто вскипел.

— Такие вещи на бумагу не кладут, — сказал он. — Гангстеры! Хаббард, я знаю, что в бою люди умирают, но это же будет организованное убийство. И кто, предположительно, будет этим заниматься? Да наш друг Билл Харви с его Тактической группой займется мокрыми делами. Билл Харви выстоит, если что-то пойдет не так. Вот что я скажу про Лэнсдейла: сложный он человек. Он не хочет, чтобы хоть один бедненький кубинец был убит, если это не оправдано высокой целью. А затем делает глоток воды и просит, чтобы я прикончил сотни две технических специалистов из советского блока. Добавим и их к списку тех, кто идет под пулю. Меня что-то не приводят в восторг планы этого сукина сына Лэнсдейла.

Харви продиктовал мне памятную записку для Особой группы. По его мнению, в операции «Мангуста» следует делать упор на сбор разведданных. К тому времени я уже знал, что подобные записки никак не соотносились с действительными намерениями Харви — они могли бы служить образчиками писем для нашей ненаписанной книги «Правила протокола в ЦРУ». Теперь я сам мог бы составить такую книгу. Если ты намерен выполнить задание, выходящее за рамки нашего устава, крайне важно оставить письменный след, чтобы запутать всякого, кто попытается проследить твои действия. Необходимо написать противоположное тому, что ты намереваешься сделать, — таково непреложное правило. Если Харви намеревался послать людей на фабрики для саботажа, на бумаге он призывал увеличить наши усилия по сбору разведданных.

Лэнсдейл слишком долго действовал в одиночку, решил Харви, поэтому он и излагает теперь все свои намерения на бумаге.

— Я знавал одну проститутку на Аляске, — сказал Харви. — Большую толстую старую эскимоску с таким широким и уютным задом, как сиденье в «кадиллаке». Рот у Лэнсдейла — такой же большой.

Я же вскоре пришел к выводу, что подлинная проблема состояла не в том, что Лэнсдейл раскрыл и таким образом поставил под угрозу кое-какие из своих идей, а в том, что он их держался. Лэнсдейл хотел, чтобы существовали настоящие подпольные организации, он пытался отыскать кубинцев, которые старались бы добыть подлинные разведданные. И потом делились бы с нами. Казалось, он не понимал, что Харви предпочитал не иметь подпольного движения, чем иметь такое, которое можно контролировать лишь эпизодически. Соответственно Харви создавал кадры из достойных доверия эмигрантов, которых он мог бы использовать в полувоенных операциях. Как иначе ДжиМ/ВОЛНА могла поддерживать секретность в открытой атмосфере Майами?

— Упор, — говорил Харви, — надо делать на куратора, а не на агента. Куратор будет здесь чем-то вроде священника. Наши эмигранты должны все ему рассказывать. Уразумел? Хаббард, ты занимаешься этим уже года два. Ты мог бы установить с ними такие отношения?

— Процентов на пятьдесят мог бы.

— Отлично. — Он хрюкнул. — Мне нравится твой ответ. Ты, наверное, был мягким куратором.

— Не настолько мягким, как вы думаете, — парировал я, и он рассмеялся.

— Черт, в Уругвае ты лишь слегка намочил пальчики. Там ты имел дело с цветочками.

Наконец Лэнсдейл завел меня как-то в кабинет и спросил:

— Чем ты подпитываешь Билла Харви?

— Могу передать ему то, что вы скажете. Собственно, по-моему, он предпочел бы общаться с вами таким образом.

— Не в письменном виде?

— Не в письменном, сэр.

Он вздохнул.

— Значительную часть своей жизни я пытался научиться делать все, как положено военным. А военный не сдвинется с места, если не будет четкого приказа на бумаге. Харви явно привык к противоположному.

— Дассэр.

— Передай Харви: я хотел бы, чтобы он помнил, что я не враг.

— Черта с два он не враг, — сказал Харви, когда я передал это ему.

Во время следующей встречи генерал сказал:

— Гарри, мне б хотелось знать, как обстоят дела. Подчеркиваю следующее: я считаю, что отношения между людьми должны быть хорошими. Если я попрошу тебя передать это Биллу Харви, как, по-твоему, он ответит?

— Не могу знать, генерал.

— Что ж, ты, собственно, ответил на мой вопрос.

— Дассэр.

— Я сейчас кое-что тебе изложу. Чтобы ты все-таки довел до его сведения мою точку зрения.

— Постараюсь.

— Безусловно, надеюсь, ты это сделаешь. Потому что деятельность ДжиМ/ВОЛНЫ на Кубе сводится сейчас лишь к спорадическим рейдам. Никакой стратегии. Никакого стремления чего-то добиться. Право, не знаю, чего можно ждать, выкидывая такие номера. На днях был взорван мост. «Зачем вы это сделали? — спрашиваю я Харви. — Коммуникации между чем и чем вы пытались уничтожить?» Знаешь, что он ответил? «Вы нам не говорили, что нельзя взрывать мосты». Хаббард, это ложное понятие независимости. Я хочу положить конец такому бессмысленному саботажу. Я хочу избавить кубинцев от никому не нужных смертей. Я не устаю повторять: американцы, отправляющиеся за границу, должны быть по-настоящему привержены высоким принципам. — Он был всецело поглощен тем, что говорил, и только сейчас заметил, что я записываю за ним. — О, тебе не нужно передавать все в точности. Просто скажи ему, что до сих пор я был излишне мягок, но на будущей неделе он увидит, какие произойдут перемены.

— Дассэр.

— Если у тебя будет возможность, передай эти мои соображения Монтегю.

Вот этого делать я не стану. Ибо я мог предсказать реакцию Проститутки. Куба — это трясина. Действия Харви по крайней мере снизят опасность, какую, по просвещенному мнению Кеннеди, представляет собой война. Куда важнее предотвратить утечку информации, чем вести сомнительные поиски ярких результатов. Собственно, Киттредж мне так и написала:

Видите ли, Хью убежден, что разведка Кастро всегда будет лучше нашей. Кастро обладает властью и может убивать предателей, а мы наших можем только лишить очередного еженедельного чека. Наши агенты сражаются за свободу — да, но также и за будущие барыши на Кубе. Алчность коррумпирует разведку. Тогда как многие сторонники Кастро считают, что они участвуют в крестовом походе. А кроме того, Кастро знает кубинцев лучше, нем мы. Кастро руководствуется методами КГБ. А мы должны считаться с мнением политиков. Так что, если говорить о Кубе, разведка Кастро всегда будет превосходить ЦРУ. Вывод: сократить потери. Хью, конечно, не говорит всего этого в окружении президента Джека, просто пытается подтолкнуть его в нужном направлении. Я, будучи женщиной и, следовательно, человеком достаточно безответственным, могу поддразнить Джека. «О, — говорю я, — вам не кажется, что у Кастро есть козыри?» — а потом излагаю ему анализ Хью как свой. Но без нажима. Дамы существуют для того, чтобы президент с ними отдыхал, а не для того, чтобы морочить ему голову. Должна сказать, что Джек слушает внимательно. Он не туп и не ослеплен политическими страстями. Хотелось бы мне сказать то же про Бобби — вот он куда более эмоционален. Возможно, в другом письме я попытаюсь описать Вам Бобби.

Контратака Лэнсдейла не заставила себя ждать. Хоть он и выражал презрение к военным методам, но знал, как ими пользоваться. В подвал стали ежедневно поступать запросы. Не успевали мы ответить на один, как поступал следующий. Харви направил Маккоуну докладную с жалобами:

От нас требуют, чтобы мы снабдили Особую усиленную группу тошнотворными деталями, не имеющими отношения к цели операции, а именно: указали градиент берега высадки и состав песка. Нас просят указать время высадки и отплытия, что часто невозможно предсказать или скоординировать. К плану каждой операции должен прилагаться полный перечень снаряжения, даже если речь идет всего лишь о шести вооруженных до зубов кубинцах, которые попытаются на резиновой лодке пройти мимо береговой охраны Кастро. Делается все возможное для того, чтобы мы ничего не могли осуществить. А потом идут жалобы, что ничего не происходит. Нельзя ли сделать так, чтобы нас меньше ограничивали и сводили наши усилия на нет?

Весь январь и февраль 1962 года продолжали поступать запросы. Однажды во время дневного полета на самолете «Истерн эйрлайнз», который мы называли «Молочным рейсом» (потому что там всегда можно было вычислить новых сотрудников управления, перебиравшихся в ДжиМ/ВОЛНУ с женой и детьми), Король Билл повернулся ко мне и сказал:

— У меня солдаты, а он сидит за своим столом, не имея почти ничего. Я покажу этому мерзавцу, как борются недозволенными методами.

Я так и не знаю, был ли Харви автором очередного коленца, но нетрудно заподозрить его, поскольку он с наслаждением артиста рассказал мне об этом. На объединенной встрече комиссий, участвующих в «Мангусте», полковник военного ведомства по имени Форсайт выступил с идеей операции «Подарок».

— Военное ведомство не собирается даже ставить себе в заслугу эту операцию, — сказал Форсайт. — Мы просто украли одну из идей Эда Лэнсдейла.

Операция «Подарок» состояла в том, чтобы распространить по всей Кубе листки с обещанием выплачивать от пяти тысяч до ста тысяч долларов за смерть высших кубинских чиновников. За жизнь Кастро, однако, предлагалось два цента.

Лэнсдейл мгновенно вскочил на ноги.

— Это ужасно, — сказал он. — Это только приведет к обратным результатам.

— Почему, Эд, вы против? — спросил его Маккоун. — Разве это не соответствует вашим принципам?

— Нет, черт возьми, — ответил Лэнсдейл. — Это же бумеранг. Мы не одолеем Кастро таким примитивным путем. Мы же не можем не признать, что кубинский крестьянин живет сейчас лучше, чем раньше. Люди не примут такой издевки над Кастро.

Позже Харви прокомментировал это так:

— Сделав такое заявление, Лэнсдейл потерял Маккоуна, половину госдеповцев и половину военных. Маккоуну не говорят, чего сумел добиться Кастро. «Какую же, по вашему мнению, генерал, — спросил тогда Маккоун, — надо теперь взять ноту?» «О, — говорил Лэнсдейл, — я бы сделал упор на том, что дьявол дал вам все, кроме свободы. Надо довести до их сознания, что мы можем дать им все, что они имеют от Сатаны, плюс свободу».

— Иисуса Христа на бутерброде с ветчиной, — сказал Харви. — Маккоун о Сатане и слышать не хочет, Максуэлл Тэйлор явно смущен, Роджер Хилсмен из Госдепа давится от смеха. За столом сидело человек десять ответственных чиновников и человек тридцать приспешников, а туману Лэнсдейл напустил такого, что рукой не раздвинешь. До Лэнсдейла не доходит, что он проигрывает.

Неделей позже в Тактической группе стали рассказывать, что Лэнсдейл собирается посеять на Кубе слух, будто Кастро — Антихрист и Второе пришествие не за горами. В подвале говорили, что Лэнсдейл прокрутил этот сценарий на заседании Совета национальной обороны. В безлунную ночь в заливе Гаваны может всплыть американская подлодка и выпустить в небо осветительные ракеты. Их будет выпущено столько, чтобы можно было сказать, что Иисус воскрес, что Иисус идет к Гаване по воде. Затем гаванские сплетники распространят слух, что Кастро тоже был в заливе вместе с береговой охраной и сумел не подпустить Христа к берегу. Если провести эту операцию с умом, реакция может получиться наисильнейшая. И Кастро может полететь.

Представитель Госдепартамента якобы заметил: «Это похоже на ликвидацию посредством иллюминации».

Лэнсдейл ужасно все это переживал. Киттредж, между прочим, написала в очередном письме:

Вчера вечером Лэнсдейл опять звонил Хью и жаловался на canard[188]. Клялся, что это неправда. Утверждал, что ничего подобного на Совете национальной обороны не обсуждалось и эта мерзкая сплетня родилась в стенах Тактической группы. Лэнсдейл явно думает, что это дело рук Харви. А я думаю, не причастен ли к этому Хью.

8

На мартовские иды от Киттредж пришла записка:

Будьте душенькой, Гарри. Вы немало рассказывали мне про ДжиМ/ВОЛНУ, но кусочками, в чересполосицу. Можете изложить все полностью? Я даже не уверена, правильно ли я понимаю, что представляет собой ДжиМ/ВОЛНА.

23 марта 1962 года

Дорогая Киттредж!

Я не уверен, что смогу удовлетворить вашу просьбу. ДжиМ/ВОЛНА — большая организация. Однако на прошлой неделе по получении вашего письма я увидел ее во всей многогранности. И понял, сколь она многогранна, в самом необычном месте — на собрании Особой усиленной группы. Должен вам сказать, офицеров моего ранга обычно и близко туда не подпускают. Могу я считать, что вы вполне знакомы с тем, что представляет собой Особая усиленная группа, из кого она состоит и по какому уставу действует? В случае, если вы незнакомы, разрешите сказать, что ее не следует путать с просто Особой группой или Особой группой ПМ (против мятежей). Начнем по порядку: Особая группа собирается в здании правительства каждый четверг в два часа дня в присутствии советников президента — Максуэлла Тэйлора, Макджорджа Бунди, Алексиса Джонсона, а также Джона Маккоуна. Они обозревают все, что произошло в мире в военной сфере с прошлого четверга. Когда с делами покончено, из министерства юстиции приходит Бобби Кеннеди, и начинается заседание Особой группы ПМ. Эти уже имеют дело с войсками особого назначения. То есть с «зелеными беретами». Последнее заседание происходит обычно во второй половине дня — это собирается Особая усиленная группа, — и посвящено оно целиком Кубе.

На прошлой неделе там должен был выступать Билл Харви, и он прихватил меня с собой в качестве помощника. Эта обязанность может быть весьма тягостной. Ты сидишь с двумя довольно большими чемоданами, набитыми документами, которые могут понадобиться Харви для ссылок. Сидя за спиной Харви, я обязан следить за тем, чтобы он не спотыкался, излагая материал. Если кто-то за столом коснется вопроса, обсуждавшегося в течение последнего полугода, я должен быстро представить соответствующую документацию. Когда ты успеваешь подобрать документы по темам, что я и сделал, задача оказывается не такой трудной, поэтому стоило поприсутствовать на заседании, несмотря на груз обязанностей и сковывающее сознание того, что я нахожусь среди высоких чинов. Признаюсь, я физически ощущаю вес человеческой личности, оказавшись в одной комнате с такими людьми, как Макнамара, Маккоун, Хелмс и Максуэлл Тэйлор: сознание, что ты дышишь одним воздухом с такими тяжеловесами, всегда присутствует, сколько бы они ни трепались друг с другом. А трепотня у них столь же дружелюбная, как подсекающие удары в теннисе. Так или иначе, на этом заседании стоило побывать — тут нет вопроса. Сколько раз я проходил мимо здания правительства с его фонарями и балконами, и мне так хотелось посмотреть, как там внутри. Хотя комната, в которой проходило совещание, ничего особенного собой не представляла — тяжелые кожаные кресла с подлокотниками для начальства, ирландский охотничий стол для совещаний и серия гравюр на охотничьи темы (относящихся приблизительно к 1920 году) — у меня было такое чувство, что я перешел рубеж в своей карьере.

Харви присутствовал на совещании около сорока пяти минут. Он нервничал, пока мы сидели в приемной у секретаря, — правда, только я мог понять, что он нервничает (по тому, как сильно стал перекатываться в его голосе гравий). Господи, как по-разному может звучать голос этого человека: далеко не тихий в разговоре с сотрудниками и спокойное, басовитое, еле внятное бормотание на публике. Только Билл Харви способен сплести длиннющую вязь слов для передачи простой мысли, если не хочет слишком ясно выразиться. Сегодня его попросили доложить о деятельности агентов по реализации «Мангусты» и соответствующих проектах в разных странах. Поскольку я довольно подробно рассказывал вам о многих, лишь перечислю их здесь. Несколько минут Харви посвятил Франкфуртской операции. В этом, если вы припоминаете, принимал участие Хью. Участие немалое. Надо было убедить одного немецкого промышленника, чье кодовое имя ШИЛЛИНГ (судя по всему, давнего друга Рейнхарда Гелена), поставить кубинскому машиностроительному заводу круглые подшипники. Я помню, вы сомневались по поводу этичности такой просьбы, тогда как я был потрясен тем, с каким умением Хью убедил немца, чья компания славится высокой точностью своих подшипников, снизить требования к своей продукции, чтобы подложить свинью Кубе. Я хочу сказать, что мне вовсе не так уж это нравится, но я пришел к мрачному выводу, что Кастро следует изматывать и это один из долгосрочных способов покончить с ним. Харви упомянул также английские автобусы, которые мы сумели несколько «подправить» в ливерпульских доках. (По прогнозу, объявил он Особой усиленной группе, эти автобусы быстро сломаются в Гаване.) Он остановился также на нашей банковской операции — блокировании кредитов Кубе с помощью передовой банковской техники. Помните? У нас ведь есть агенты в банках Антверпена, Гавра, Генуи и Барселоны. Вы сказали, что не в состоянии вникнуть в технические детали. А я вроде могу. Большинство заказов, сделанных Кубой в Европе и особенно в Южной Америке, не отправляют без предоплаты.

«Такое положение дел, — сообщил Харви ОУГ, — является следствием директивы, разосланной мной с разрешения мистера Холмса и директора Маккоуна всем нашим резидентурам за границей, а их восемьдесят одна. Согласно этой директиве, минимум один офицер в каждой резидентуре должен заниматься кубинскими делами. — Он указал на один из моих чемоданчиков: — Здесь имеется картотека ста сорока трех операций, задействованных по этому проекту согласно нашим рекомендациям».

Должен сказать, Харви строит свое выступление своеобразно и умело. Минут пятнадцать он уделил описанию «основного ядра» нашей деятельности, перечислив свыше ста рейдов наших коммандос на Кубу и продвижение плана организации мощного взрыва на медных рудниках в Матахамбре. Затем, поскольку на этом совещании — в виде исключения — не было Лэнсдейла, Харви рассказал о нашем «вкладе в Программу Лэнсдейла».

Мы «забросали с воздуха» Камагуэй, Сьенфуэгос, Пуэрто-Принсипе и Матансас. В листовках кубинцам предлагалось носить с собой спички на случай, если подвернется возможность устроить саботаж. Можно, например, поджечь неохраняемые поля сахарного тростника. Можно снять трубки с крючков в телефонах-автоматах. «Проделав эту операцию в достаточном количестве мест в часы пик, можно нарушить связь».

То, что все это мелочовка, Харви прекрасно понимал, но он изобразил это как Программу Лэнсдейла.

Через некоторое время у меня появилось второе дыхание, я перестал трепыхаться, успею ли найти нужный документ, и отключился. А Харви продолжал гундосить про «морскую оснащенность» ДжиМ/ВОЛНЫ, которую он почтительно преувеличил за счет того, что прогулочные яхты у нас именуются «плавучими базами», а экскурсионные катера — «канонерками». Проблемы, с которыми столкнулись суда вторжения в заливе Свиней, безусловно, возникнут снова. Все наши шлюпки и суда, как и агенты, вынуждены жить двойной жизнью. Как было бы просто, если бы мы могли использовать американский флот, но мы не можем это сделать, во всяком случае, в наших рейдах, и потому идет нескончаемый маскарад: каждые две-три недели наши суда перекрашивают и им дают новые регистрационные номера. «Канонерка» — всего лишь прогулочное суденышко с парой пулеметов на носу, но такое жульничество, поверите ли, необходимо, поскольку любое наше судно, отбывающее на Кубу, нарушает Акт о нейтралитете. ФБР, таможня, Иммиграционная служба и даже казначейство (которые должны вылавливать торговцев наркотиками) получат по шее за то, что не смотрят за нами.

Так или иначе, на этом престижном собрании на меня снизошло прозрение. Пока Харви говорил, мне вспомнилась одна из наших баз в Майами на Ривьера-драйв, 6312, скромный особняк в ряду других таких же в Корал-Гейблз — каменная ограда, чугунная калитка, двухэтажная асиенда в квазииспанском стиле с красной черепичной крышей, — приятный прохладный красивый дом с башенкой для философов, украшающей крышу. Ничего примечательного, пока вы не заглянете на задний двор, который выходит на канал Корал-Гейблз, откуда можно попасть в Бискайский залив, а набравшись терпения, добраться и до Гольфстрима. Киттредж, в это просто трудно поверить. Кубинцы, отправляющиеся с заданиями, в ходе которых они могут погибнуть в кубинских болотах, заходят в дом под видом ремонтных рабочих, внутри вооружаются, получая в том числе черные капюшоны, которые они натянут на голову, чтобы кубинский пилот, если их потом схватят, не опознал никого, и с наступлением темноты отплывают на скоростных, роскошно оборудованных рыболовных судах, которые на самом деле являются нашими скрытыми канонерками. Какая странная война! Трудно представить себе, что эти люди едут сражаться, выходя из розовых, или канареечно-желтых, или кобальтово-синих, или зеленых, как лайм, домов, окруженных цветущими садами в буйстве пурпурного и красного цветов, где под ветерком трепещут, нагоняя истому, листья пальм. Какой жизненной силой должны обладать эти деревья с шершавыми стволами, чтобы стоять вот так, вытянувшись, на жаре!

У нас теперь такая коллекция конспиративных квартир, морских баз (Ривьера-драйв, 6312), помоек и шикарных домов, что меня так и подмывает описать крайности. Например, у нас есть охотничья резиденция в Эверглейдс, которая на самом деле представляет собой всего лишь домик на болоте с подвесными койками и прилегающей к нему лужайкой, куда на вертолете могут прилететь VIP-гости вроде Лэнсдейла, Харви, Хелмса, Маккоуна, вашего Монтегю, Максуэма Тэйлора, Макнамары или даже президента и его брата. «Охотничья резиденция Уоллус-Глейдс» — так это именуется — ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ, НЕ ЗАХОДИТЬ, и существует это место исключительно для встреч, которые никто не должен видеть. Если, к примеру, Бобби прилетает в Майами, это событие для средств массовой информации. А так он может прилететь на военно-воздушную базу Хомстед, затем на вертолете — в Уоллус-Глейдс для встречи с кем-нибудь из латиноамериканских лидеров, о которой не должны знать вся Южная Флорида и кубинская разведка.

Другое убежище: скверный проселок с прелестным названием Дорога перепелиных гнезд ведет через сосновый лес к исхлестанному непогодой флоридскому бунгало на сваях, окруженному верандой. Здесь размещается школа, занимающаяся главным образом обучением радистов. В других школах учат тактике партизанской войны. Я был в десяти таких местах. К примеру, на острове Эллиот есть док, укрытый среди манговых деревьев. Бостонский вельбот, шестнадцатифутовое судно, которое привозит вас и увозит, вынуждено продираться сквозь усеянную москитами листву, чтобы войти в речушку в четыре фута шириной, на которой в сотне ярдов вверх по течению и стоит док, а оттуда по коралловой дороге, где может пройти только джип, снаряжение и продовольствие перевозят через чащобу в старый дом, окруженный джунглями. Внутри — общежитие барачного типа на шестнадцать коек, просторная кухня и молельня. В доме нет уборной. Свежую воду привозят на корабле и потом переправляют на джипе. Прибавьте к этому сарай для хранения оружия, маскировочных костюмов, контейнеров с противомоскитными средствами и парочки лодочных моторов, и перед вами будет полностью изолированный тренировочный лагерь для эмигрантов из Майами, которые жаждут действия и обучаются здесь, чтобы стать ударной силой, «братьями по оружию», — странный термин, но я начинаю понимать, что военные умы не лишены смекалки и знают, как сплотить бойцов.

На другом конце списка наших владений стоит большой склад, находящийся недалеко от «Зенита» (где теперь расположилась ДжиМ/ВОЛНА), — там хранится все, что требуется участникам наших рейдов, начиная от barbudos — фальшивых бород — и кончая самыми последними униформами кубинской армии. У нас есть все виды вооружения, какое Советы и страны Восточного блока поставляют кубинцам: минометы, пулеметы, автоматы, ружья, базуки и осветительные ракеты, — чего только нет на нашем складе. Хотелось бы мне, чтобы вы увидели, какое выражение появляется на лице настоящего вояки вроде моего невозмутимого друга Дикса Батлера, когда он листает наш пятидесятистраничный иллюстрированный каталог. Словно заглядываешь в котел, где кипит боевой дух.

Теперь добавьте к диораме ДжиМ/ВОЛНЫ все квартиры, номера в отелях и мотелях с кухнями плюс гостиницу университета Майами (которую мы только что экспроприировали для офицеров-транзитников среднего уровня) и отель «Дюпон-плаза» в центре Майами (для более высоких чинов), и вы получите маленький город в большом городе, где живут сотрудники ЦРУ и их семьи. Сколько же у нас кураторов — пятьсот? шестьсот? Всех не сосчитаешь. Мы имеем приблизительно 2500 агентов-кубинцев, в том числе агентов, работающих на нас время от времени, помощников агентов, посыльных, подсобных рабочих, а также поваров, которые готовят в таких местах, как остров Эллиот. И это число все растет. Мы платим каждому в среднем около трехсот долларов в месяц специальными чеками, которые можно предъявить к оплате только в двух специально выделенных для этого окошках главного отделения Первого национального банка в Майами на бульваре Бискейн.

Поскольку все мы работаем скопом, то пьем и едим тоже вместе. Не стану описывать пивные и закусочные — их названия говорят сами за себя: «Салон» в отеле «Три посла», «Салон крахмальных сорочек», «Двадцать семь птиц». Могу лишь сказать, что впервые со времени обучения на Ферме я участвую в выпивках с коллегами, причем каждый вечер. За женщинами мы охотимся меньше, чем вы думаете. Настоящим феноменом является размах операции, в которой мы участвуем, и после третьей или четвертой порции бурбона я начинаю понимать, почему я готов вкалывать на Харви, невзирая на отвратительное помещение и его отвратительный характер. У Лэнсдейла прекрасные идеи, но, боюсь, он взялся управлять незнакомым кораблем, тогда как Харви сделал нас правителями в своей области. У нас больше пятидесяти форм собственности и фиктивных корпораций — сыскные агентства, оружейные лавки, мастерские по ремонту судов, магазины для спортсменов-рыболовов, — чего только у нас нет, а еще Бюро исследования и маркетинга Карибского региона — не где-нибудь, а на Окичоби-роуд, и наше собственное агентство по недвижимости, под крышей которого находятся наши конспиративные квартиры, и собственное Бюро путешествий, составляющее ежемесячный план воздушных перевозок, и наша экспортно-импортная фирма, которая ведает всеми поставками, и наша типография, выполняющая всякого рода работы, агентство по найму, существующее для найма персонала из эмигрантов, не говоря уже о мастерской по ремонту электроники и клубе рыболовов и охотников, где можно тренироваться в стрельбе. Мы еще не добрались до утробы ЦРУ, которая размещается в «Зените». Там наша мельница по переработке разведданных с каждым месяцем захватывает все большую территорию, а фотолаборатории проявляют пленки, которые ежедневно доставляют летающие над Кубой «У-2». Почтовое бюро в «Зените» занимает помещение, равное бальному залу, там просматривают корреспонденцию между Майами и Гаваной, там же есть комната вырезок, где собирают отклики мировой прессы на американо-кубинские отношения; не последнее место занимает в «Зените» Южное хранилище, куда попадают отчеты из тридцати — сорока ячеек кубинского подполья. Харви, не доверяющий сети, которую не он сам создал, называет это Sanctum Maleficarum[189].

Пожалуй, наилучший способ дать вам представление о нашей силе и положении — это перечислить те государственные законы и законы штата, которые мы готовы обойти, нарушить и/или игнорировать. Мы систематически даем ложную информацию во флоридских газетах о деятельности наших корпораций; в налоговые декларации не включаем подлинные источники финансирования наших приобретений недвижимости; в Федеральное управление авиации ежедневно поступают фальшивые полетные листы; мы перевозим оружие и взрывчатку по дорогам Флориды, нарушая тем самым Акт о боеприпасах и Акт об огнестрельном оружии, не говоря уже о том, как мы ведем себя в отношении наших старых друзей — таможни, Иммиграционной службы, казначейства — и как соблюдаем Акт о нейтралитете.

Следуя твердой уверенности Харви в том, как следует обращаться с редакторами газет, мы в практических целях контролируем почти все, что местная пресса печатает о Кубе. Работу с журналистами мы часто проводим за выпивкой, в довольно приятной атмосфере. Харви придерживается лозунга «Никогда не ври репортеру, если в том нет крайней необходимости». Собственно, все, что требуется сказать публике, пишут в нашем отделе рекламы. Так что местному четвертому сословию не приходится много работать, а если они начинают сопротивляться, мы перерезаем пуповину. «Черт побери, у нас настоящий собственный город», — говорит Харви. Ему нравится, когда средства массовой информации сидят у него под стулом.

Я дал вам представление о том, что такое ДжиМ/ВОЛНА. Однако если я попытаюсь обрисовать настроение и моральное состояние участников операции — тут стоп. Ничего подобного в управлении я не встречал со времени тренировок на Ферме, когда я считал, что мы все время будем задействованы в рискованных операциях. Не могу сказать, чтобы это было так сейчас, но мы существуем в отсвете опасности. К примеру, Харви назначил Дикса Батлера наблюдателем в тот день, когда «зеленые береты» устроили в Форт-Брэгге спектакль для Джека Кеннеди, и Батлер, вернувшись, докладывал об увиденном с таким восторгом, словно физическая подготовка и трюки, показанные «зелеными беретами», могли идти в какое-то сравнение с тем, что делаем мы.

«Зеленые береты», как вы, я убежден, знаете, специально готовят для особых боевых действий против партизан в странах «третьего мира», таких, как Лаос и Вьетнам. Более молодые умы в Пентагоне, а также президент и Максуэлл Тэйлор, а также, безусловно, Бобби Кеннеди в восторге от их подготовки. Добавлю, что в книге Бобби «Внутренний враг» есть подтверждение тому. «Крупные события в прошлом нашей страны были выкованы крепкими парнями», — пишет Бобби и в качестве примера дает краткие портреты мародеров Меррилла и рейдеров Мосби, а также Болотного Лиса Фрэнсиса Мэриона, — короче, наших героев-партизан. «Зеленые береты» являются естественными их последователями, и Джека Кеннеди, когда он приезжал сюда, повезли на Маккеллоровское озеро, где ему продемонстрировали настоящий цирк. Ныряльщики проплывали со скубой под водой и, выйдя на берег, сражались водонепроницаемым оружием; а с неба, с высоты в полторы тысячи футов, на берег озера сыпались в свободном падении парашютисты. Они многократно прочерчивали небо, выпуская струи цветного дыма, и лишь в последний момент раскрывали парашют, чтобы не удариться о землю; команды дзюдо показывали рукопашный бой, а другие «Зеленые береты» залезали на высокие шесты, которые инженеры установили на озере, и спускались с них по тросам, натянутым под острым углом. Вертолеты «Карибу» и «Мохоук» на бреющем полете пролетали перед президентской трибуной, и что-то около тысячи бойцов, скрывавшихся в кустарнике на другой стороне озера, внезапно выскочили с боевым кличем и выбросили в воздух осветительные ракеты — это была демонстрация вторжения. В заключение из взлетевшего вертолета выпрыгнул солдат со связкой ракет на спине и приземлился прямо перед Джеком Кеннеди. Затем стая в восемь вертолетов «Карибу» сбросила тысячи листовок на место действия. И на каждой листовке был портрет президента.

Я пишу и чувствую, как нарастает в вас раздражение. И не по поводу того, что делали бойцы, — возможно, так было нужно, скажете вы, — но почему вас, Гарри, это так возбуждает? Да, возбуждает. Дикс Батлер даже всерьез стал подумывать о том, чтобы перейти в «зеленые береты», а я понял, что поступил на работу в управление, полагая, что буду вести вот такую активную жизнь. Возможно, такое впечатление создалось у меня от рассказов Кэла про Управление стратегических служб. Жизнь в ЦРУ отнюдь не нудная, но приключенческая жилка во мне ощущает необходимость физического действия, и да — я жажду боя.

Ну а теперь знайте: я не собираюсь бежать из разведки, никогда. В общем, я вполне счастлив. Я делаю то, что в основном хочу делать. Многие ли могут такое сказать? Тем не менее «зеленые береты», в представлении многих офицеров управления, окружает особая атмосфера даже подпольной деятельности, которая скрашивает настроение многим здесь, в ДжиМ/ВОЛНЕ. Словом, у Дикса Батлера были собратья.

Взять, например, койотов. Дикс уполномочен быть связным с ними. Я обнаружил, что беспроволочный телеграф соединяет Аляску с Майами и со всеми пунктами между ними. Тысячи две бывших футболистов, бывших наездников родео, бывших каскадеров, мотоциклистов, жуликов, полицейских, боксеров, безработных барменов, инструкторов лыжного спорта и спортсменов, занимающихся серфингом, слышали про ДжиМ/ВОЛНУ и/или о том, какие есть психопаты среди наших кубинцев, и эти люди приезжают к нам с намерением подрядиться. Казалось бы, им следовало пойти к «зеленым беретам», но для них это слишком военизированная организация. Они не хотят, чтобы ими так командовали. А у нас они предпочитают стать кураторами. Когда я думаю об этом, мне становится их жаль. «Первое требование, — пришлось бы мне им сказать, — научитесь пользоваться пишущей машинкой». Я, конечно, только улыбаюсь, когда они просят принять их в ЦРУ, и говорю: «На данный момент работа по контракту больше бы вам подошла». И когда они спрашивают, что для этого надо сделать, я отвечаю: «Не волнуйтесь. Вас найдут».

Так и слышу ваш вопрос: откуда они знают, что я связан с управлением? Официально — не знают. Я говорю, что работаю в электронике, и они с понимающим видом кивают, но такого рода разговоры происходят, конечно, когда я провожу вечер в баре с Диксом Батлером. Он в этой компании — веселый монах-исповедник и поддерживает контакт, должно быть, с сотней таких людей. Он может перечислить все спортивные достижения или приводы каждого из них, и, хотя Диксу доставляет удовольствие вести учет, делает он это по приказу Харви. Батлер, как я обнаружил, выполняет для Харви те же обязанности, какие так хорошо выполнял в Берлине: держит Харви в курсе всех возможностей, какие открываются в более широкой социальной среде.

Поскольку мы не посылаем американцев совершать налеты на Кубу и, как мне известно, не внедряем наших людей на остров, мы можем предложить койотам не так много контрактов. Дикс использует их для единовременных акций. Однако по большей части они получают работу не от управления. Живут они скученно, в разбросанных по городу бараках и меблирашках, и такую команду часто нанимает одна группа эмигрантов, чтобы обрушиться на другую, так что койоты становятся орудием принуждения. Но это нас не касается, другое дело, когда богатые кубинцы нанимают их в качестве киллеров и отправляют со специальным заданием на Кубу, и/или это делают богатые техасцы, решившие устроить свой спектакль. С ними ведут бесконечные переговоры, затем составляют и пересоставляют планы операции, а потом все кончается ничем, так как страсти утихают и богатый кубинец пугается. (Кубинцы обычно боятся репрессий, которые может предпринять разведка Кастро в отношении оставшихся на острове членов семьи.) Бывает и так, что койоты берут деньги и исчезают. Ну и, конечно, они торгуют марихуаной и более сильными наркотиками.

Для Харви койоты служат великолепным источником информации о том, что замышляют эмигрантские группы, к которым мы относимся с недоверием. Двое-трое койотов даже работают на нас по контракту: находят лодки или ремонтируют их, или держат школу ныряния со скубой для наших будущих аквалангистов-кубинцев.

Я провел немало вечеров с Диксом в том или другом пристанище койотов. Мы сидим на ящиках, или на полу, или же мне, как почетному гостю, выдают опасно шаткую старую качалку; председательствует Дикс, по кругу идет бутылка бурбона, которую мы прихватили с собой, а потом мы пьем их красное вино и затягиваемся самокрутками. Бурбон, красное вино и марихуана вызывают тяжелейшее похмелье, да и вообще меня не тянет к этой смеси, несущей расслабление и одновременно сильнейшее напряжение. В такие вечера мы только и делаем, что сплетничаем. Тут можно услышать про проделки всех тяжеловесов — Фьорини, Масферрера, Коли, Прио Сокарраса, про всю шайку — кто чем занят. Говорят о них со знанием дела: «Кирпич — наверняка парень Траффиканте», «Группа Ноль-Ноль покупает базуки — хотят подпалить один из танков Фиделя».

«А кто ведет закупки?»

«Тигр Турок».

«Тигр Турок не пожиратель огня».

«Да нет, он слабак».

«Ну, кто угодно до смерти перетрясется, когда на спине у тебя сидят федералы».

«Да ведь федералы, — говорит другой, — и у нас тут. Так и норовят подкосить нас к черту».

Это относится к Диксу и ко мне. Диксу это нравится. Он берет закрутку, затягивается, передает ее дальше и, вдыхая дым, говорит:

«Почему вы, мелкие сплетники, не прекратите жаловаться на Джона Судьбу?»

Это встречено хохотом. Вечер не лишен риска. В помещении человек двадцать, и Дикс мог бы справиться с большинством, но есть несколько…

«Я могу прояснить», — говорит Дикс.

Я чувствую себя слабой маленькой сестренкой. Предположим — я могу лишь предполагать, — мне придется иметь дело с одной третью или даже с половиной присутствующих, причем народ тут самый разный — от здоровенных детин до карлика-мексиканца по имени Голиаф, а по прозвищу Молоток, — говорят, он настоящий черт по части владения ножом. (Кому удастся уберечь ноги, сражаясь с Молотком?) Дикс, однако, всякий раз подзуживает его. Называет Ножными Кандалами, что вовсе не нравится Молотку. Ножными Кандалами здесь зовут мексиканцев.

«Не смей так говорить!»

«Ну, в таком случае, может, назвать тебя Горной Вершиной?»

Смущенный смешок.

Странно устроен мир. Мы в ЦРУ считаем себя по сравнению с ними такими порядочными. И тем не менее среди этих койотов вдруг отыскивается настоящий ковбой, агент, на которого можно положиться.

«Джерси X. — дятел, долбит себе и долбит», — гласит рекомендация. Перевод: «Нет парня храбрее».

Однако большинство обречены стать пьяницами, обречены погибнуть. Есть у них бездомные женщины, которых они называют «групповыми» — новое для меня словцо. Если женщина постарше и обладает известной силой, как, например, женщины-мотоциклистки, таких называют «мамы от земли». Я чувствую себя генералом Лэнсдейлом, познающим антропологию.

По сути, не так уж много вечеров заканчиваются сведением личных счетов, драками и кровопролитием (хотя за последний месяц я видел два таких вечера), но каждый посвящен триединству: пьянке, дракам и, из уважения к вам, — блуду; спорят лишь о том, что важнее — первое или второе. Люди всю ночь входят и выходят из сарая, и встречают их — если это не старые друзья или старые враги — в прямой зависимости от того, сколько ты принес вина. Ты — грязь, если пришел с пустыми руками.

Почему меня так занимают эти люди и их язык? Потому что они живут, не строя планов на завтра. И по-настоящему остро ощущают настоящее. Однажды вечером, когда нас было всего несколько человек и мы пили в маленьком загоне (еще одно понравившееся мне слово, ибо — ей-же-ей — ты здесь чувствуешь, до какой степени люди могут стать похожими на зверей в клетке), один бывший каскадер по имени Форд (который в нескольких местах сломал ногу и лишился возможности заниматься выгодной профессией) начал играто только что заточенным штыком. Он тыкал штыком в своего лучшего друга Джима Блада по прозвищу Бычок, и Бычок, которому это не понравилось, двинул Форда в грудь, отчего штык взлетел в воздух и упал Форду на плечо. Кровь лила из него, словно из ягненка, принесенного в жертву на мраморном алтаре. Мы затыкали рану полотенцами, газетами, старыми рубашками — остановить кровотечение не удавалось.

«Это же вена, а не артерия, — сказал Форд. — Зашейте ее».

Стали говорить, что надо позвать доктора. Но доктор, любой доктор, может донести.

«Зашивайте, — сказал Форд. — Все будет в порядке».

Тогда Бычок, не менее пьяный, чем Форд, взял черную нитку, простерилизовал иголку на спичке и стал зашивать рану. Дело двигалось медленно. Пальцы у Бычка были черные от иголки, и он делал неверные стежки — один раз зацепил дельтовидную мышцу, и пришлось вытягивать нитку, — а я все острее и острее ощущал зловоние, окружавшее дом. Он стоял в глуши, в двадцати милях к югу от Майами, на краю болота с мангровыми деревьями, где смрад от гниющих растений и дохлой рыбы вызывает в памяти гангрену. Поскольку игла была ровная, стежки приходилось делать шириной более дюйма — в тишине слышно было только, как скрипит зубами Форд. Он не кричал, лишь между стежками глотал ужасно сладкий бренди, который мы все великодушно отдали ему на время операции. Шесть стежков. Из трехдюймового шва все еще сочилась кровь, он наверняка воспалится, а когда заживет, образуется вздутие, как край рва, и все-таки вечер прошел хорошо для Форда. Он ни разу не вскрикнул. Мы все потом это отметили. Говорят, когда попадаешь в тюрьму, выстоять против других помогает только мужество. Мужество может быть твоим единственным капиталом, но на это можно купить все, что питает твое эго. Я восторгаюсь тем, как просто сильному человеку быть свободным.

Конечно, такая свобода может тяжело сказываться. Дикс Батлер страдает от того, что не может ходить в рейды с кубинцами, которых он пасет по поручению Харви. Ему нравятся несколько лодочников. Один из них, по имени Роландо (настоящее имя Эухенио Мартинес), — прирожденный лоцман. Роландо — нет, я уж буду называть его настоящим именем — Эухенио, поскольку все здесь так его зовут, — высококвалифицированный, умный преданный кубинец, работающий с нами по контракту; его можно сравнить с асами Первой мировой войны, которые совершали по много вылетов. Мартинес по пять-шесть раз выходит в море на своем суденышке, и если требуется поехать еще раз — он тут как тут, уже входит в дверь номера 6312 по Ривьера-драйв. Согласно правилам, разработанным в подвале Харви, practicos, то есть лоцманы, не должны видеть лица кубинцев, которых они высаживают. На протяжении всего пути ребята должны быть в капюшонах.

Как и все, напечатанное на бумаге и касающееся эмигрантов, это правило нарушается. Хитросплетения родства связывают кубинские семьи. В данном случае один из двоюродных братьев Мартинеса часто участвует в рейдах, и двоюродные братья нередко шутят по поводу капюшонов. Дикс тоже знает двоюродного брата, и однажды, перед особенно тяжелым заданием, когда должны были взорвать шинный завод, что могло повлечь за собой перестрелку и жертвы, Дикс крикнул двоюродному братцу, когда тот вступил на борт: «Амадео, привези мне оттуда ухо».

«Сколько дашь?»

«Сотню баксов», — сказал Дикс.

Амадео вернулся с двумя ушами.

Батлер сделал вид, что это многовато, но все-таки выложил двести долларов, после чего Амадео пригласил его в кубинский ресторан в Ки-Ларго, где они прокутили денежки Дикса с двумя девчонками и заплатили за побитые тарелки.

Не уверен, что следовало все это вам рассказывать. Факты, изложенные на бумаге, создают иногда неверное впечатление. Жду вашего ответа. Не могу сказать, чтобы был на этот счет совершенно спокоен.

Ваш надежный корреспондент

Гарри.

9

5 апреля 1962 года

Дорогой Нескладеныш!

Ох уж этот цирк, именуемый ДжиМ/ВОЛНА! Что с вами происходит? Присущее вам умение разбираться в нюансах, цельность вашей натуры куда-то пропадают. Мне кажется, вы хотите выглядеть этаким исправным служакой, но судя по тому, как вы описываете Дикса Батлера, вы, как школьник, влюблены в него.

Позвольте напомнить вам нашу цель. При всех наших отвратительных чертах и излишествах мы, по сравнению с Советами, общество более высокого порядка, ибо у нас есть сдерживающее начало: мы — большинство американцев — верим в суд Божий (даже если мы об этом и не говорим). Я и сказать не могу, насколько важен для благосостояния общества этот внутренний страх, эта скромность духа. Без этого человека отличает лишь высокомерие — иначе говоря, презрение к природе и обществу. И возникает внутренняя уверенность в том, что люди знают лучший способ управления миром, чем Господь Бог. Все ужасы коммунизма происходят от самонадеянной убежденности в том, что Бог является лишь орудием в руках капиталистов. Это убеждение привело Иосифа Сталина к паранойе. К тому же привела самонадеянность и Ленина. Выслушайте меня, Гарри. Я подхожу к себе с теми же мерками, что и к коммунистам. Без веры в Бога и в его суд я была бы чудовищем самонадеянности, а Хью настоящим дьяволом. Самонадеянность порождает в человеке обманное представление, будто ты мог бы править миром, если бы не был так слаб.

Ваши койоты — психопаты низкого пошиба. Вы ими восхищаетесь, а они копошатся, занимаясь мелкими преступлениями, точно козы, роющиеся в грязи. Помните: если мы вынуждены выкорчевывать зло злом (считая, что в данных обстоятельствах это необходимо), следует избегать неоправданных злодеяний как чумы. Боюсь я за эту страну, которую так люблю. Боюсь за всех нас.

Воспримите все, что я сказала, в том духе, в каком это говорилось. Не дуйтесь.

Привет.

Киттредж.

«Не дуйтесь» — слишком слабо сказано. Я был очень расстроен. Мне показалось, что Киттредж совсем не понимает мужчин. Я решил не объяснять ей, что в природе мужчин бояться испытаний, причем физических даже больше, чем умственных. У нас высоко развито умение уходить от проблемы, и это удерживает нас от проявления трусости. Мы приобретаем профессию, со временем женимся и обзаводимся семьей, кое-кто из нас становится чиновником, мы вырабатываем программу отдыха и погрязаем в привычках. И ничего я не могу с собой поделать: я восхищаюсь мужчинами, готовыми изо дня в день жить со страхом, даже если он оголяет их, как пьяных безответственных дикарей, с которыми может что угодно случиться. Я понимал, почему они выбирают такую жизнь. Я бы такого выбора не сделал, но я уважаю их позицию, и если я, как школьник, влюблен в Дикса, то пошла Киттредж к черту, да, пошла к черту. Я не стал ей отвечать.

Теперь у меня было время заняться воспоминаниями. Я познакомился с Киттредж в тот день, когда она только что вернулась после первого восхождения на ледяную гору и была счастлива. В то утро она, должно быть, поборола в себе немало плохого. Я все-таки подумал, а не послать ли ей ответ, когда на адрес моего почтового ящика в Майами пришло письмо. (Я по-прежнему наведывался туда через день, хотя для этого приходилось вставать на четверть часа раньше, явно надеясь получить от Киттредж более приятное письмо.)

23 апреля 1962 года

Дорогой Гарри!

Вы все-таки надулись — и, возможно, не без оснований. Есть во мне затаенная жестокость. Помните тот воскресный вечер на Пасху несколько лет назад, когда мой отец читал нам «Тита Андроника»? Он никогда в этом не признается, но эта пьеса при всем своем несовершенстве — его любимая. Я помню, как однажды он сказал: «Шекспир лучше всех понимает, что такое месть. Он это знает. Это не только дурное, но и точно нацеленное чувство. Что может быть точнее решения отрубить руку у запястья?»

Альфа никогда не толкала папу ни на что кровавое — разве что попрепираться со своими академиками, а вот Омега у него была скверная и точно нацеленная. И я думаю, это передалось мне. Не знаю, почему мне доставляет такое удовольствие наносить удары по вашему мужскому достоинству. Подозреваю, что к этому причастен Хью. Меня возмущает то, как он установил свое мужское превосходство, словно это непреложная истина. И теперь он считает, что может действовать не оглядываясь. Меня, привыкшую всегда смотреть направо и налево, глубоко возмущает в Хью эта черта, и да, я знаю, я вымещаю это на вас.

Тем не менее вам еще многому надо учиться, чтобы понять масштабы мужского достоинства. Мужчину делает умение жить ответственно и не страшиться опасностей, и, знаете, именно поэтому я восхищаюсь братьями Кеннеди, восхищаюсь Бобби почти в такой же мере, как Джеком. Выясняется, что они куда более ответственны, чем могли бы быть.

Я вовсе не хочу преувеличивать их достоинства. Они во многих отношениях столь же глупы, как большинство мужчин, и если вы в этом сомневаетесь, достаточно получить, как мы с Хью, приглашение на субботний вечер в Хиккори-Хилл, чтобы убедиться, куда может завести ложная восторженность. Те самые «зеленые береты», которые так пленили ваше воображение, были среди приглашенных, и двадцати изысканно одетым гостям было предложено в качестве развлечения смотреть, как тупые здоровенные жеребцы прыгают на десять футов вверх на площадке для крикета, в то время как другие — я назвала их Тарзанами, — раскачиваясь на канатах, перескакивают с дерева на дерево. Бобби это безумно нравилось — по-моему, у него, как и у вас, произошло смещение привязанностей, — но ему ведь нравится и Хью. Почему? Да потому что Хью отличился в футболе. Как же он мог не отличиться? Они-то не знают, что Хью был тренером по футболу и до сих пор обладает железной волей и рефлексами спортсмена. Я гордилась моим лысым красавцем: он перехватил пас, который и принес победу. По счастью, команде Бобби. Поэтому мы были в центре внимания за ужином. Затем наступило время для гвоздя вечера. Нас попотчевали престижной лекцией.

Поскольку Кеннеди постоянно стараются побить во всем рекорд, Бобби решил, что министры, советники президента и остальные ключевые фигуры Белого дома должны чувствовать почву под ногами на интеллектуальном поприще, и теперь раз в месяц устраивает вечером лекцию какого-нибудь прославленного экономиста или ученого (решать об этом предоставьте Кеннеди), находящегося в центре внимания публики в данный момент. Мне кажется, что два К опираются при этом в своих суждениях на журнал «Тайм».

«Тайм» недавно опубликовал философа-позитивиста А. Дж. Айера[190] и вот сегодня вечером перед нами предстал Айер и с великолепным оксфордским акцентом стал просвещать клан Кеннеди и когорту гостей насчет необходимости верификации, то есть установления подлинности.

Сам по себе Фредди Айер довольно приятный человек, или, вернее, был бы таковым, если бы им целиком владела Альфа: он любезен, остроумен, пристоен. Но в нем сидела этакая стерильная, довольно мерзкая Омега, которую английские философы держат под спудом. Вообще-то англичане терпеть не могут философию. Вот логика — другое дело. Они особенно счастливы, когда что-то напоминает их сады. Культура для них, похоже, состоит из прелестных красочных цитат. Достаточно послушать, как Айер в течение часа рассуждал о рамках философии — ничто в метафизике не заслуживает внимания, поскольку мы не можем проверить большинство метафизических предположений. И ты понимаешь, что логические позитивисты готовы срезать верхушки всех Альп и отрицать наличие пышных лесов в непознанном мире. Возможно, это подготовка к миру компьютеров. Мне, пожалуй, нравятся личные качества Фредди Айера, его хорошие манеры, особенно нравится его трубка, но я ненавижу логический позитивизм. Ненавижу нутром. Ведь в таком случае пришлось бы всю мою работу выбросить на помойку.

Но аудитория у Айера была. Весьма почтенная компания — Раски, Гэлбрейты, Максуэлл Тэйлор с супругой и чета Макнамара. Уважаемые господа. И они, конечно, в значительной мере были согласны с ним. Бюрократам не может не нравиться логический позитивизм, позволяющий истолковать по-своему наименее ясные вопросы этики. Словом, Айер производил внушительное впечатление, и аудитория зачарованно внимала ему (хотя логический позитивизм считает чары предметом, недостойным внимания), как вдруг чей-то голос прервал его на середине фразы:

«Доктор Айер? Профессор Айер?»

«Да?»

Это была Этель Кеннеди. Ну, она не принадлежит к числу тех, кто мне нравится. Ее энергия достойна изучения — целая орава детей, и при этом деятельность в разных областях жизни, — а вот ум крайне неповоротлив. Она из тех заземленных католичек, которые знают ответы на все и не слишком задумываются над вопросами.

«Доктор Айер, — спросила она, не в состоянии дольше сдерживаться, — а как насчет Бога?»

«Что вы имеете в виду?»

«Видите ли, вы ни разу за все время не упомянули о нем».

«Это правда, — чрезвычайно любезно согласился он. — Бог стоит вне сферы логического позитивизма. А это философия, которая занимается лишь теми рациональными проблемами, чьи положения подвергаются верификации».

«Да, но где же во всем этом все-таки Бог! — сказала Этель. — Каковы ваши представления о Боге? — Она, очевидно, перепила. Ей, конечно, досталось как хозяйке, и тон у нее был задиристый, поучительный. — Во всем, что вы тут говорили, я не услышала ни слова о Боге».

«Этель, — послышался из глубины комнаты голос Бобби, — прекрати!»

А профессор Айер перешел к самим собою напрашивающимся выводам.

Этот инцидент многое говорит о Бобби. Я уверена, что в действительности он был согласен с Этель, но по логике Кеннеди вся команда должна поддерживать проводимое мероприятие. А сегодня вечером надо было слушать А. Дж. Айера.

Это лишь маленький пример того, как высоко в семье Кеннеди ставят лояльность. Джеку повезло. У него есть брат, всецело преданный его целям. В этой семье недопустимо предательство по отношению друг к другу. Я подозреваю, потому они так и преуспели. Я сравниваю это с глубиной предательства в моей семье, всегда скрытого, но не думаю, чтобы мои отец и мать когда-либо придерживались единого мнения. Альфа шагала в ногу с Альфой — даже голос никогда не повышался, но я сомневаюсь, чтобы в жизни моих родителей был такой час, когда Омега одного не строила бы козней против другого. А в браке это предательство. Когда-нибудь я расскажу вам, как мои родители предавались любви. Нет, расскажу сейчас. Я застигла их за этим занятием однажды ночью в Кембридже, когда мне было десять лет, — в те годы я часто бродила по ночам в полусне и вот увидела, что дверь в их спальню приоткрыта, и заглянула. То, как они занимались любовью, тоже было формой предательства. Не собиралась вам об этом рассказывать, и все же расскажу. Мэйзи спала — или скорее всего притворялась, что спит, — и отец трудился над «трупом». Только на первом курсе в Рэдклиффе я догадалась, что есть другие способы любить.

Внешне милая, внимательная, любимая дочь, я росла, пытаясь пробить ледяную корку, которой наградили меня родители. Теперь я считаю предательство панацеей — вы это правильно подметили — от нарциссизма и психопатии, — да, я полагаю, это так. Предательство, безусловно, интригует меня. Шекспировское детство.

Кеннеди — и больше всех Бобби — не подвержены этому. Бобби абсолютно лоялен к Джеку. Нет вопроса: Бобби готов умереть за него. Однако они очень разные. Джек, к примеру, почти такой, каким кажется. Его Альфа и Омега, хотя и относятся по-разному к долгу и к удовольствиям, тем не менее, как я подозреваю, ладят друг с другом подобно давним соседкам по комнате, где каждая знает, чего ждать от другой, и соответственно приспосабливается. А Альфа и Омега у Бобби как бы обитают в одной комнате, но ни одна из них не интересуется, что делает другая. Его Альфа и Омега выбирают каждая себе друзей — так любовник выбирает себе подругу иначе, чем надсмотрщик. Глядя, как Бобби ходит по Хиккори-Хилл с кем-нибудь из своих многочисленных потомков, понимаешь, насколько он любит детей. Он с инстинктивной нежностью держит ребенка за руку, стараясь оберечь детские чувства, — качество, присущее редким мужчинам. Сочувствуя незнакомому человеку — а я вам вскоре это опишу, — Бобби держится с ним мягко, как с ребенком. В этом смысле он подобен любовнику, хотя его любовь проявляется не в желании, а в заботе. А Джек под внешним спокойствием, наоборот, весь кипит от жажды новых приобретений — так репортера переполняет любопытство, когда он раскапывает какую-нибудь историю. Женщины служат источником познания для Джека — путем для контакта с Неведомым.

Бобби принадлежит к клану Кеннеди, и потому он тоже жаждет новых приобретений. Но его интересуют результаты, а не люди. Он берется за новые проекты так, словно речь идет о победе в личном первенстве. Поэтому некоторые люди и видят в нем властного надсмотрщика. По-моему, он жаждет избавить Джека от всех важных забот, боясь, что иначе все рухнет. Поэтому, как я слышала, в работе он вечно спешит. Пытаясь добраться до истины, он готов до бесконечности вести допрос. Я, пожалуй, лучше вас знаю, как он давит на Лэнсдейла и Харви в связи с операцией «Мангуста». Судя по тому, что Хью соизволил мне сообщить, могу вам сказать, что отвечать на вопросы Бобби Кеннеди, когда он в задиристом настроении (да, совсем как Этель!), все равно как сдирать с тела дюйм за дюймом клейкую ленту. Без передышки.

Беда частично состоит в том, что, требуя многого от всех без исключения, Бобби не всегда знает, как это высказать. В конце концов, далеко не все ведь можно выяснить путем расспросов. Бобби в интересах Джека предпринял путешествие по миру, сделал остановку в Сайгоне и объявил, что американские войска останутся во Вьетнаме, пока не будет разбит Вьетконг. Тем самым он взвалил на себя ответственность за все, что будет происходить во Вьетнаме, за «зеленые береты» и за все последующее. Однако весь апрель ушел у него на борьбу с американской компанией «Стил энд Бефлеем» из-за роста цен, да и проблемы соблюдения человеческих прав остаются при нем. А потом, существует еще организованная преступность. Он все еще пытается прихватить Джимми Хоффу. Кроме того, Бобби ведет непрерывную войну с Линдоном Джонсоном, которого он презирает. А еще больше презирает Эдгара Гувера. Похоже, Гувер не дает проходу Бобби всякий раз, как тот появляется в министерстве юстиции. В свою очередь, Бобби строжайше приказал прогуливать своего эрдельтерьера Бинки по коридору мимо помещений, занимаемых Буддой. Это называется: ты написал — я написал; как видите, Бобби уделяет столько же внимания малым войнам, как и большим, и хотя Фидель Кастро занимает главное место в чувствах Бобби, он не в состоянии уделить Фиделю достаточно времени и внимания. В те четверги, когда Бобби председательствует на совещаниях Особой группы, он, по словам Хью, лишь сотрясает воздух, скрывая бедность знаний. Инстинктивно — а у Бобби отличный инстинкт — он разжигает костер под проектом, который недостаточно быстро продвигается, затем наваливается на соответствующую бюрократию и доводит до сведения медленно вращающихся колес, что, стремясь убыстрить ход событий, скоро начнет подпаливать нерадивых. Он может провести целое утро, обзванивая какой-нибудь подотдел Госдепартамента, или министерства обороны, или юстиции и разговаривая с чиновниками всех уровней. Разворошит муравьиную кучу сверху донизу. Это он великолепно умеет. Бобби терпеть не может затяжек и кружных путей. Но как у многих инициативных людей, у него отсутствует терпение. Он не может понять, что не на всякую проблему есть ответ.

Поэтому он не может понять Кастро и не уделяет «Мангусте» должного внимания. А результатов требует. Я бы сказала, что понимаю, почему Джек и Бобби так зациклены на этой проблеме. В наше второе посещение Хиккори-Хилл я завязала разговор с Бобби, и, когда речь зашла о Кастро, он тотчас прервал меня.

«Этого человека надо остановить, — заявил он. — Что, если он установит у себя русские ракеты дальнего действия? Вы об этом думали, а? Думали? Наша страна может оказаться на милости безответственного типа».

Возможно, дело именно в этом. Кеннеди не хотят понять Кастро, не знают: 1) насколько он серьезен и 2) насколько гибок. Они боятся его — так богатые мальчишки не уверены в бедных, — да, совсем как вы с вашими койотами. В глубине души они, несомненно, восхищаются Кастро. А восхищение невероятно раздражает, когда находится у тебя под кожей. Так что они, конечно, должны ненавидеть Кастро. Если Кеннеди и создадут когда-нибудь общество восторженных поклонников, объектом поклонения не будет человек, который пришел к власти, продравшись сквозь джунгли, где сами они могли бы погибнуть. Нет, если уж и создавать клуб фанатов, то пусть он аплодирует Роберту Фросту[191] и Камелоту[192].

Но никогда не забывайте, что Бобби из категории сострадающих. Это его обеляет. Не думаю, чтобы он хоть раз хорошо поспал после залива Свиней. Он сострадает бойцам Бригады, которые сидят сейчас в кубинских тюрьмах, а их больше тысячи. В этом деле братья Кеннеди продемонстрировали высокое чувство ответственности. Они приняли на себя вину за залив Свиней, тогда как они вовсе не повинны в случившемся. Не знаю, кто больше виноват — Объединенные штабы или ЦРУ, но, когда приходится выбирать между дураками, какой же может быть выбор? Объединенные штабы так и не добрались до изучения этой проблемы. Они что, от самодовольства не могут оторвать зад от своих кресел? Я знаю, они не сомневались, что авиация Кастро не выживет после массированного налета эмигрантских «Б-26», как и не ставили под вопрос, придется ли Бригаде идти восемьдесят миль по болотам до гор Эскамбрай. А Эпицентр постарался подтолкнуть начальников Объединенных штабов к благоприятной оценке возможностей эмигрантов, затем использовал формальный оптимизм начальников штабов, чтобы убедить Джека Кеннеди. Конечно, начальники Объединенных штабов так и не выполнили домашнего задания, и вы все лгали себе, а затем лгали Бригаде, рисуя, какую помощь войсками, авиацией и флотом мы им окажем. И Джек Кеннеди, всего три месяца сидевший в кресле президента, попался на удочку. Он повел себя как человек порядочный. Принял вину на себя. Даже Хью, который стоит всецело на позициях республиканцев (когда у него хватает времени проголосовать), начал уважать за это Джека. А Джек со времени провала в заливе Свиней все время считает себя ответственным за то, что там происходит. В мае, когда Кастро предложил обменять пленных бойцов Бригады на пятьсот тракторов, Джек попросил Милтон Эйзенхауэр создать комитет из престижных американцев, который занялся бы сбором средств. Туда вошли такие безупречные люди, как Элеонора Рузвельт и Уолтер Рейтер. Но Голдуотер и его когорта сенаторов похоронили этот проект. Вы обратили на это внимание? Это было ужасно. Имя Голдуотера замелькало в заголовках газет. Если мы пошлем Кастро трактора, сказал он, «наш престиж упадет еще ниже». Я не могла поверить тому, что он способен использовать такую ситуацию, чтобы нажить политический капитал. Ведь одному Богу известно, каково этим людям в тюрьме. А как вам нравится Хомер Кейпхарт: «Если мы согласимся на это предложение, над нами будет смеяться весь мир». Надутый осел! А Стайлс Бриджес: «Сколько еще унижений нам терпеть от этого коммунистического диктатора?» Я впервые поняла, что, какие бы сомнительные дела ни совершало время от времени наше управление, мы — порядочные люди по сравнению с этими оппортунистами. А Никсон! Он заявил, как величайший поборник чести: «Человеческими жизнями не торгуют».

Видя такое отношение со стороны политических деятелей, Милтон Эйзенхауэр отказалась возглавлять комитет, и дело провалилось.

Джек, однако, не отступил. После того как в июне прошлого года комитет «Трактора за свободу» лопнул, несколько эмигрантов создали Комитет кубинских семей за освобождение военнопленных, и Кеннеди дали этой организации освобождение от налогов. Однако за лето комитет не сумел ничего добиться, но недавно Кастро вступил с ними в контакт и дал понять, что готов договариваться. В качестве подтверждения своей доброй воли он — как, я уверена, вам известно — переправил в Майами шестьдесят покалеченных военнопленных, которые прибыли туда на прошлой неделе. По просьбе Бобби (и я, естественно, рада, что он подумал обо мне) я слетала в Майами в качестве частного наблюдателя, чтобы рассказать ему затем, как все происходило. Правда, очень надеялась встретить вас там. И была рада, что вас там не оказалось, и огорчена. (Мои Альфа и Омега разъехались в разные стороны, как две вытянутых руки, — интересно, каково это любить кого-то обеими половинами своего «я»?). Однако голову выше, дорогой Гарри. Очень скоро я и думать забыла про вас. В аэропорту было тысяч пятнадцать или двадцать кубинцев, и если кубинцы, по-видимому, любят толпу и давку, то я — нет. Однако будучи привилегированным свидетелем, что подтверждалось полученными в последнюю минуту документами от министерства юстиции, я стояла довольно близко и могла наблюдать, как из самолета спускались шестьдесят калек — так сказать, кастровская приманка, — шестьдесят мужчин с ранами годичной давности, шестьдесят мужчин, которых встречали на поле двадцать тысяч друзей и родных, махавших белыми платками. Родные, естественно, стояли поблизости небольшой группой и плакали. Гарри, шестьдесят мужчин сошли с самолета, все калеки — у одного нет ноги, у другого — руки, глаза третьего закрыты навеки. Встречавшие попытались запеть кубинский национальный гимн и не смогли. Как медленно, мучительно спускались калеки из самолета! Несколько человек упали на колени и стали целовать землю.

Как только я вернулась в Вашингтон, Бобби принял меня в своем кабинете — он хотел услышать все до мельчайших деталей. Два вечера назад он пригласил нас с Хью на встречу с одним из вернувшихся, парнем по имени Энрике Руис-Уильямс (сокращенно Гарри), это оказался замечательный грубоватый честный малый, простоватый на вид, но я поняла, что он не наивен, а неотесан и честен. У него низкий голос, свободно вылетающий из груди, словно выбрасываемый светлыми силами души и подгоняемый собственным ветром. Через некоторое время ты понимаешь, что перед тобой человек без маски. (А это случается тогда, когда Альфа и Омега находятся в согласии.)

К моей радости, Гарри Руис-Уильямс дважды разговаривал с Кастро, и то, что я услышала, заинтриговало меня. Во время боя в заливе Свиней Руиса-Уильямса подбросило в воздух взрывом артиллерийского снаряда, и он упал на землю с полусотней кусков шрапнели в теле, сломав при этом обе ноги. Бобби потом рассказал мне, что у Гарри дыра в шее, рана в груди, сломаны ребра и парализована рука.

В таком состоянии его вынуждены были оставить в небольшом домишке у моря вместе с другими ранеными, когда Сан-Роман с остатками Бригады стал отступать в болота. Позже в тот же день туда прибыл Кастро с солдатами и зашел посмотреть на раненых. Уильямс сунул руку под подушку, достал пистолет и попытался выстрелить. Возможно, ничего этого и не было, а было лишь желание. Его сильно лихорадило, и он точно не помнит. Однако он услышал, как Кастро сказал: «Ты что, пытаешься убить меня?»

Уильямс ответил: «Для этого я сюда и прибыл. Мы три дня пытались это сделать».

Кастро, по-видимому, не возмутился.

«Почему?» — спросила я Уильямса.

«Я думаю, Кастро увидел в моем ответе логику».

Прежде чем улететь из Гаваны вместе с остальными ранеными, Уильямс снова увидел Кастро.

«Когда прилетишь в Майами, — сказал ему Кастро, — смотри не говори плохо об Америке — они этого не любят. И не говори плохо обо мне, потому что я тоже этого не люблю. Держись середины».

Мистер Кастро явно не страдает отсутствием иронии.

На Гарри Уильямса, в свою очередь, большое впечатление произвел Бобби Кеннеди.

«Собираясь на встречу с ним, — сказал он мне, — я ожидал увидеть очень внушительного мужчину — ведь второй человек в государстве. А увидел молодого человека без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами и расстегнутым воротом, со спущенным галстуком. Он смотрит тебе прямо в глаза. Я мог сказать ему все, что думаю. „Соединенные Штаты в ответе за случившееся, — сказал я ему, — но Бригада не собирается подыгрывать коммунистам“.»

После этой первой встречи Бобби, не жалея времени, которого у него мало, давал советы Уильямсу. Такая линия поведения типична для Бобби. Политические деятели тратят силы и энергию примерно с таким же расчетом, с каким преуспевающие бизнесмены тратят деньги, холодно прикидывая прибыль. Соответственно Джек, заботясь о своей чести, не станет выражать своих чувств, пока не ощутит пусть слабое горение внутри, а Бобби выплескивает свои чувства не жалея — так бедняк безоглядно покупает подарки детям. Бригада стала для Бобби одной из сирот. Он от нее не отступится. Он вызволит бойцов из лап Кастро, прежде чем все кончится.

Преданно ваша

Киттредж.

10

Я был в Майами в тот день 14 апреля 1962 года, когда вернулись из плена шестьдесят раненых бойцов Бригады, но я не был в международном аэропорту. Харви отдал приказ, чтобы личный состав ДжиМ/ВОЛНЫ не присутствовал на этом событии, за исключением тех, кто получил специальное задание. Слишком многие из наших кубинских агентов могли показать нас своим друзьям.

Знай я, что Киттредж будет там, я ослушался бы приказа, однако сейчас мне не понравился тон ее письма. Слишком уж она преклоняется перед братьями Кеннеди, подумал я.

Долго размышлять над этим мне не пришлось. Через два дня диппочта принесла мне записку.

25 апреля 1962 года

Гарри.

Извините, что изменяю нашему способу переписки, но мне хотелось побыстрее добраться до вас. Сегодня вечером — можете себе представить! — у нас на ужине был не кто иной, как Сидни Гринстрит. После ужина я изо всех сил старалась развлекать беседой миссис Гринстрит, а Сидни с Хью перешли в кабинет, и я вдруг услышала, как они заспорили. Мой муж нечасто повышает голос, но тут я отчетливо услышала, как он сказал: «Вы безусловно возьмете его с собой, и точка».

У меня есть основания не сомневаться, что речь шла о вас. Держите меня в курсе.

Хэдли.

Этим именем Киттредж иногда подписывалась, когда посылала письма дипломатической почтой. А под Сидни Гринстритом, по всей вероятности, подразумевался Билл Харви. Проститутка тоже часто называл Бешеного Билла Толстяком.

Записка Киттредж явилась сигналом. Поэтому я не удивился, когда утром ко мне пришла телеграмма по линии ЗЕНИТ-ОТКРЫТАЯ, подписанная ВЫСОКОПАРНЫЙ. В ней было сказано всего лишь: ПОЗВОНИ ЧЕРЕЗ ПОИСК. Таким образом возобновлялось общение с Проституткой по непрослушиваемому телефону.

— У меня для тебя снова есть дело, — с ходу сказал он. — Будем надеяться, оно окажется тебе по плечу.

— Если есть сомнения, зачем же останавливать выбор на мне?

— Потому что за это время я узнал, над чем ты работал с Кэлом. Это хорошо. Ты мне об этом не говорил. Мне нужен человек, который умеет держать рот на замке. Понимаешь, это примерно то же, что ты делал, только руководство будет получше.

— Дассэр.

— Объектом по-прежнему является Распутин.

Это был уже прогресс: Проститутка рассчитывал, что я пойму, о ком идет речь. Под Распутиным мог быть только Кастро. Кто еще сумел избежать стольких покушений на свою жизнь? Вообще-то можно было, конечно, и не таиться — мы ведь говорили по непрослушиваемому телефону, — но у Проститутки были свои придури.

— Харви огорчился, узнав, что ты будешь работать с ним в этом деле, — продолжал Проститутка, — но ничего — привыкнет. Во всяком случае, пусть постарается привыкнуть.

— У меня есть вопрос. Вы это возглавляете?

— Скажем так: я разделяю ответственность со старым Землепашцем.

— А Маккоун дал одобрение? — Мне не следовало задавать этот вопрос, но я чувствовал, что он ответит.

— Выбрось из головы Маккоуна. Господи, конечно, нет. Он не посвящен.

Про Лэнсдейла я мог и не спрашивать. Хью ни за что не позовет Лэнсдейла.

— Как это будет называться? — спросил я.

— АНЧОУСЫ. Блюдо с разноцветными анчоусами. Толстяк будет у нас КРАСНЫЙ АНЧОУС, ты — ЗЕЛЕНЫЙ АНЧОУС, я — СИНИЙ АНЧОУС, а Распутин — СЕРЫЙ АНЧОУС. Вскоре познакомишься с джентльменом, который в свое время работал на Классика Боба. Его зовут Джонни Рэлстон. Он будет БЕЛЫМ АНЧОУСОМ.

— А как насчет… — Я не знал, как назвать его. Конечно, мы говорили по надежному телефону, но, учитывая дух момента, мне не хотелось называть его имя. — …Как насчет Футболиста-Защитника?

— Вот-вот, называй его так. Отлично. Футболист-Защитник. На самом деле он ничего знать не хочет. Только требует ото всех: давайте результаты, но не заставляйте его додумывать, что он чует носом.

— Дассэр.

— В этом деле ты будешь всюду сопровождать КРАСНЫЙ АНЧОУС. Нравится ему это или нет.

— А он будет меня всякий раз звать с собой?

— Будет, если не хочет неприятных объяснений со мной.

На этом Проститутка повесил трубку.

Долго ждать мне не придется. Я знал, что Харви будет сегодня в «Зените». Вскоре у меня зазвонил телефон.

— Ты обедал? — спросил Харви.

— Нет еще.

— Ну, значит, останешься без обеда. Встретимся в гараже.

Его «кадиллак» стоял с включенными моторами, и я едва успел подойти к машине, чтобы открыть Харви дверцу. Он что-то буркнул и жестом дал понять, чтобы я залезал первым. Всю дорогу он молчал, и его дурное настроение было так же ощутимо, как скверный запах.

Заговорил он, только когда мы выехали на Риккенбеккер, ведущую к Майами-Бич.

— Мы едем на встречу с неким Рэлстоном. Ты знаешь, кто это?

— Да.

— Хорошо. Когда мы туда приедем, не раскрывай рта. Разговаривать буду я. Ясно?

— Дассэр.

— Ты не подготовлен для такой работы. Как ты, вероятно, знаешь, тебя навязали мне. С моей точки зрения, это ошибка.

— Я постараюсь, чтобы вы изменили свое мнение.

Он рыгнул.

— Передай мне этот кувшин с мартини, ладно?

На Коллинз-авеню в Майами-Бич он заговорил снова.

— Ты не только будешь держать рот на замке, но и будешь не спускать глаз с этого жирного шара Джонни Рэлстона. Смотри на него так, словно перед тобой кусок дерьма, который ты разотрешь, если он пошевелится. Думай, что ты способен плеснуть кислотой ему в глаза. Молчи, иначе он сразу поймет, что все это лабуда.

— Теперь картина для меня ясна, — сказал я.

— Лично против тебя я ничего не имею. Просто считаю, что ты не создан для такого рода дел.

Розелли жил на новехонькой яхте, которая стояла на приколе в Индейском ручье, напротив «Фонтенбло». Рядом с ней был пришвартован новенький сорокафутовый прогулочный корабль. Стройный загорелый мужчина лет пятидесяти, с тонкими чертами лица и красиво зачесанными седыми волосами сидел на палубе яхты и встал при виде подъехавшего «кадиллака». Он был в белых брюках и белой рубашке, босой.

— Приветствую вас, — сказал он.

Я заметил, что яхта называется «Лентяйка II», а пришвартованное к ней судно — «Рывок III».

— Можем мы сесть где-нибудь не на солнце? — спросил Харви, как только мы поднялись на борт.

— Заходите внутрь, мистер ОʼБрайен.

Гостиная на яхте, больше тридцати футов в длину, была выдержана в телесных тонах, как и номер люкс в «Фонтенбло». Мягкая мебель с изогнутыми спинками и ножками стояла на ковре, покрывавшем пол от стены до стены. У белого кабинетного рояля, спиной к клавиатуре, сидели две девицы в розовом и оранжевом лифчиках с завязками на шее, в желтых юбочках и туфлях на высоких каблуках. Обе были блондинки, загорелые, с детскими личиками и пухлыми губами. Почти белая помада на губах отливала лунным светом, как бы возвещая, что девицы готовы целовать всего тебя без изъятия, и это им не претит, ибо в таких делах они мастерицы.

— Познакомьтесь: Терри и Джо-Энн, — сказал Розелли.

— Здравствуйте, девушки, — сказал Харви достаточно любезным и в то же время презрительным тоном.

Словно сговорившись, девицы даже не взглянули на меня, и я им не улыбнулся. У меня было такое чувство, что я отлично справлюсь с указанием не раскрывать рта. Я все еще внутренне кипел оттого, какую оценку дал мне мой босс.

Харви слегка нагнул голову в сторону Терри и Джо-Энн.

— Девушки, — сказал Розелли, — пойдите-ка на палубу и позагорайте, хорошо?

Как только они вышли, Харви недоверчиво опустился на краешек большого круглого кресла и вытащил из чемоданчика маленькую черную коробочку. Включив ее, он произнес:

— Для начала нашей беседы скажу вам, что я приехал сюда не баклуши бить.

— Вполне понимаю, — сказал Розелли.

— Если вы подключили запись, лучше выключите ее и сидите спокойно. Если у вас где-то крутится магнитофончик, вы только зря потратите пленку. Эта черная коробочка не даст ничего записать.

И словно в подтверждение слов Харви из прибора раздалось легкое, весьма неприятное электронное гудение.

— Так вот, — продолжал Харви, — мне плевать, с кем вы раньше имели дело, теперь вы будете иметь дело со мной, и только со мной.

— Согласен.

— Слишком быстро соглашаетесь. У меня есть целый ряд вопросов. Если вы не дадите мне удовлетворительных ответов, я выброшу вас из проекта. А если попробуете поднять шум, отдам вас на съедение волкам.

— Слушайте, мистер ОʼБрайен, не грозите. Ну что вы можете мне сделать — убить? Я ведь уже побывал в том месте. — Он кивнул как бы в подтверждение своих слов и спросил: — Что будете пить?

— Ничего, я при исполнении служебных обязанностей, — сказал Харви, — нет, спасибо. Повторяю: мы знаем, почему вы в это ввязались. Вы нелегально прибыли в США, когда вам было восемь лет, и звали вас тогда Филиппо Сакко. Теперь вы хотите получить гражданство.

— Мне следовало бы его иметь, — сказал Розелли. — Я люблю эту страну. Миллионы людей, имеющих гражданство, ненавидят ее, а я, не имея паспорта, ее люблю. Я патриот.

— О том, чтобы провести меня или тех, кого я представляю, не может быть и речи, — сказал Харви. — Попробуйте выкинуть какую-нибудь штуку, и я живо вас депортирую.

— Вам нет нужды говорить со мной, держа палку над головой.

— Вы предпочли бы, чтобы я говорил за вашей спиной, что держу вас за короткие волоски?

Розелли рассмеялся. Веселился он один и тем не менее утихомирился не сразу.

— По-моему, мистер ОʼБрайен, — сказал он, — вы типичный мерзавец.

— Подождите, пока я вас вздую как следует.

— Выпейте чего-нибудь, — предложил Розелли.

— Мартини. Залейте лед виски, перемешайте и добавьте джина.

— А вам, сэр, — обратился ко мне Розелли, — чего бы вы хотели?

Я посмотрел на него и ничего не ответил. Быть элементарно нелюбезным с незнакомым человеком оказалось труднее, чем я ожидал. К тому же мне хотелось выпить. Розелли пожал плечами, встал и подошел к белому роялю. Мы с Харви продолжали молча сидеть. Розелли протянул Харви мартини. Себе он налил бурбона со льдом и виски для меня, которое поставил на столик рядом с моим креслом, — ловкий шаг со стороны Розелли, решил я, поскольку стакан с виски то и дело отвлекал мое внимание.

— Давайте рассмотрим проблему с положительной стороны, — сказал Розелли. — Что, если я все сделаю? Что, если Великан…

— Распутин.

— Что, если пуля попадет в цель?

— В таком случае, — сказал Харви, — вы получаете гражданство.

— За успех, — сказал Розелли, поднимая свой стакан.

— А теперь ответьте на мои вопросы, — сказал Харви.

— Давайте спрашивайте.

— Во-первых, как вы оказались причастны к этому проекту?

— Классик Боб явился ко мне.

— Почему?

— Мы знали друг друга.

— И как вы поступили дальше?

— Отправился к Сэму.

— Почему?

— Потому что мне надо было повидаться со Святым.

— Зачем?

— Вы знаете.

— Пусть вас не волнует, что я знаю. Отвечайте на мои вопросы.

— Святой — единственный, кто знает достаточно много кубинцев и может выбрать наиболее подходящего для этого дела.

— Сэм что-нибудь сделал?

— Помимо того, что все завалил? — спросил Розелли.

— Да.

— Проволынил. Подобрал нескольких человек. В общем, не потрудился как следует.

— Однако сумел устроить неприятности Классику Бобу с ФБР.

— Это вы сказали, не я.

— Зато вы сказали, что Сэмми все завалил, — сказал Харви.

— Я не знаю, что он там сделал. По моим расчетам, мы готовы были действовать. Распутин должен был слететь за борт до выборов Никсона в президенты. Потому я и задаю единственный вопрос: Сэм вставил палки в колеса?

— Мы говорим о тридцать первом октября прошлого года в Лас-Вегасе.

— Да.

— Значит, по-вашему, Сэм это сделал?

— Я бы не хотел говорить то, чего не могу доказать.

— Сэм похваляется, — сказал Харви, — будто работает с кем-то из моих коллег.

— Для человека, который должен держать рот на замке, Сэм слишком раскрывает его, — заметил Розелли.

— Почему?

— Тщеславие.

— Поясните, — попросил Харви.

— Однажды на арене появился еще один некрасивый маленький парнишка с некрасивой маленькой женой — так начинал Сэм. А теперь только и слышно, как он похваляется: «Мы, итальянцы, лучшие любовники в мире. Мы можем переплюнуть любого негра в самый его хороший день. Взгляните на доказательства».

— И кому же он такое говорит?

— Тупицам, которые его окружают. Но слухи-то разносятся. Слишком много он хвастает. Тщеславие. Он говорит: «Взгляните на доказательства. В мире два лидера: Кеннеди и Кастро». — Розелли осекся. — Извините. Вы не возражаете против употребления имен?

— Все в порядке, — сказал Харви. — Можете употреблять.

— Ну хорошо, — сказал Розелли, — так вот две свиньи — Сэмми и Фрэнк Фьорини — трахают девок Кеннеди и Кастро. Модена, может, и сосет Кеннеди, но за настоящим товаром она возвращается к Сэмми, говорит Сэмми. Я б сказал, у него слишком преувеличенное мнение о себе. Когда я только познакомился с Сэмом Дж., он ходил в черных туфлях и белых носках, причем всегда спущенных. Вот какой он был фрикаделькой.

— Спасибо, — сказал Харви, — вы нарисовали мне ясную картину.

— Сэм — большой человек в Штатах, — продолжал Розелли. — Чикаго, Майами, Лас-Вегас, Лос-Анджелес — тут ему дороги не переступай. А вот на Кубе — нет. Для Кубы ему нужен Святой.

— А Мэю?

— Он верен Ховарду Хьюзу.

— А разве Хьюз интересуется Гаваной?

— Кто ею не интересуется? Гавана способна снова превратить Лас-Вегас в пустыню.

— Все сходится, — сказал Харви. — Больше не имейте дела с Бобом и Сэмми. Считайте, что они не заслуживают доверия и вообще лишние.

— Слушаюсь. Согласен.

— Пьем до дна, — сказал Харви и протянул Розелли свой стакан. Когда тот его наполнил, Харви сделал большой глоток и сказал: — Теперь посмотрим на ситуацию с Сантосом.

— Он в меню, — сказал Розелли.

— Черта с два, — взорвался Харви. — Траффиканте работает с нами и работает с Кастро. Как вы можете ему доверять?

— Святой работает со многими людьми. Он работал и с Батистой. Он и сегодня близок с некоторыми из людей Батисты. С Масферрером и с Коли. У Святого друзья в самых разных организациях. Я могу назвать целую кучу. В Майами половина эмигрантов сражается с другой половиной, а Святой дружит со всеми. Он друг Прио Сокарраса и Карлоса Марчелло в Новом Орлеане — очень большой друг — а также Серджио Аркача Смита. Друг Тони Бароны и Тото Барбаро. Друг Фрэнка Фьорини. Он дружит с Джимми Хоффой и кое с кем из нефтяных толстосумов Техаса. Так почему бы ему не дружить с Кастро? И почему бы не дружить с вами? Он скажет Кастро то, что хочет ему сказать, и вам скажет столько, сколько сочтет нужным. Он выполнит ваше поручение и выполнит как надо; он выполнит поручение Кастро, и тоже выполнит как надо. По-настоящему он верен…

— Да, — прервал Харви, — так кому же он по-настоящему верен?

— Своим капиталам в Гаване.

— А как насчет Мейера?

— Сантос дружит и с Мейером. Мейер его не волнует. Если Кастро уйдет со сцены, казино достанутся Сантосу. Тогда он станет покрупнее Лански или Джимми Хоффы. Сантос вполне может стать Первым Номером в мафии. Это все равно что быть Вторым Номером в Америке. Прямо под президентом.

— Кто научил вас такому счету? — спросил Харви.

— На этот вопрос можно ответить по-разному. Давайте не будем уточнять.

— Будь я на месте Сантоса, — сказал Харви, — я бы примирился с существованием Кастро. Я бы так рассуждал: Кастро сидит там. Значит, он может дать мне казино.

— Да, но в таком случае вам пришлось бы управлять ими для Кастро.

— Очко, — сказал Харви.

— Кастро никогда не отдаст назад казино, — сказал Розелли. — Он их закрыл. Он пуританин до самого нутра. Я знаю Сантоса. Он пойдет с нами, чтобы покончить с Кастро.

— Ну, у меня есть некоторые сомнения, — сказал Харви. — Есть один маленький мерзопакостник, который так и пышет огнем, и зовут его Бобби Кеннеди. Он не идет ни на какой сговор. Сэмми, возможно, помог Джеку Кеннеди победить в Иллинойсе, однако ФБР преследует сейчас Сэмми. Эту азбуку Сантос сумеет разобрать.

— Сантос пойдет на риск. Как только Кастро умрет, у Сантоса окажется на руках немало карт.

Оба замолчали.

— Ну, хорошо, — произнес наконец Харви, — каким способом?

— Никакого оружия, — сказал Розелли.

— Но оружие сделает свое дело.

— М-да, — протянул Розелли, — вот только парень, который нанесет удар, хочет остаться живым.

— Я могу дать вам мощное ружье с глушителем и точностью прицела до пятисот ярдов.

Розелли отрицательно покачал головой.

— Сантос хочет таблетки.

— Таблетки слишком со многим связаны, — возразил Харви. — Кастро многократно предупреждали на этот счет.

— Таблетки. И они должны быть доставлены на следующей неделе.

Теперь настала очередь Харви пожать плечами.

— Продукт будет доставлен в указанный срок.

Последующие несколько минут они проговорили о поставке оружия морем группе эмигрантов, которых хотел вооружить Траффиканте.

— Я сам отдам приказ, — сказал Харви.

Он поднялся, спрятал шумовое устройство и обменялся рукопожатиями с Розелли.

— Я бы хотел, чтобы вы ответили мне еще на один вопрос, — сказал Харви.

— Пожалуйста, — сказал Розелли.

— Вы, случайно, не родственник Сакко, ну, Сакко и Ванцетти?

— В жизни не слыхал о таком, — ответил Розелли.

11

Попытка относиться к Розелли как к какой-то мрази, от которой хочется поскорее избавиться, крайне утомила меня — я чувствовал себя натурщиком, слишком надолго застывшим в одной позе. Харви, похоже, устал ничуть не меньше моего и на обратном пути не проронил ни слова, лишь то и дело подливал в стаканчик мартини из кувшина.

Когда мы вылезали из его «кадиллака», он произнес:

— Будешь докладывать его светлости — попроси: пусть окончательно согласует с Хелмсом насчет Траффиканте — да или нет. Такая тухлятина всю дорогу прет — я не намерен жрать все это в одиночку.

Я отправил шестистраничный отчет о разговоре с Рэлстоном-Розелли по каналу ЛИНИЯ/УПЫРЬ-СПЕЦШУНТ. Составляя донесение для Проститутки, я постоянно терзался вопросом, стоит ли посвящать во все это Киттредж.

Потом все же решил, что не стоит. Часть материала заведомо не подлежала разглашению. С другой стороны, я должен был поделиться с ней хотя бы отчасти. В итоге родилась такая вот беллетристика.

18 апреля 1962 года

Дорогая Киттредж!

Происходят самые невероятные события, и мне уже ясно, почему Харви не хотел видеть меня своим адъютантом, а Хью считал это целесообразным. Прошу вас: ни в коем случае даже намеком не дайте его милости заподозрить, что вам известно то, что я сейчас расскажу, ибо речь идет о пороховой бочке — замышляется попытка похищения Фиделя Кастро. Если она удастся, мы переправляем его в Никарагуа целым и невредимым, а там Сомоса — большой любитель саморекламы — возьмет ответственность на себя. Да, это тот же самый («Кто? Мы?») сценарий, что и в заливе Свиней, но на этот раз он может сработать. В Никарагуа Кастро отдадут под суд. Специально под это дело будет издан закон, по которому латиноамериканскому государственному деятелю, открывающему доступ в наше полушарие советскому коммунизму, можно инкриминировать самое серьезное должностное преступление. Задумано это с тем, чтобы с помощью грандиозного театрального действа показать Кастро заурядным преступником, а не мучеником за веру. И это, конечно, породит на Кубе полнейшее замешательство.

Риск, разумеется, очевиден. Больше всего мы боимся, что в ходе операции Кастро будет убит, поэтому Харви занят сейчас поиском особо надежных исполнителей-латинос. Вместе с тем мне теперь понятно, почему он отнесся к моему подключению без особого восторга. Это явно не моя стихия. С другой стороны, учитывая все ставки, Хью, по всей видимости, хотел иметь на этом месте человека, чьим докладам о намерениях Харви он в состоянии полностью доверять.

Я буду сообщать дальнейшие детали по мере продолжения наших бесед с различными эмигрантскими группами крайнего толка. Следующее письмо будет, предположительно, более пространным. Кстати, называйте операцию ИКРА.

Преданный фактам и вам, мэм,

Херрик.

Все это вранье меня не коробило. По правде, я даже порадовался собственной изобретательности. Если Кастро будет убит, я смогу списать это на неудавшееся похищение; если же ничего не произойдет — что ж, значит, задача оказалась неподъемной.

В тот же день я получил от Киттредж письмо. Приведу из него лишь отрывок.

Не смущайтесь, если в последнее время мой слог кажется вам слишком высокопарным. Причина моего желания знать как можно больше о ваших нынешних занятиях не в том, что я страдаю от навязчивого фаустовского комплекса объять необъятное и, познав механизм управления в совершенстве, предупредить братьев К. об опасностях, — нет, мои намерения куда скромнее, так что давайте забудем о моем патетическом заявлении в предыдущем письме. Скажу честно: мне просто необходимо знать как можно больше обо всем на свете, если я хочу написать о взаимоотношениях Альфы и Омеги в разных областях бытия. Я, разумеется, выхожу в свет и общаюсь с людьми, но по-прежнему знаю слишком мало о том, как на самом деле действуют ключевые механизмы в нашем суровом и пугающем реальном мире.

Этот абзац вызвал у меня удручающие мысли. Киттредж уверяла, что хочет понять, как действуют реальные потайные механизмы бытия, а я конструировал для нее некий сюрреалистический агрегат. На память пришла цитата из книги с позабытым названием: «В моменты наибольшего сближения нас отвращает друг от друга ложь, и мы бредем на ощупь к осознанию ошибочности наших прежних схем».

Я разволновался. Пришлось напомнить себе, что она тоже не профан в подобного рода играх, подчас достаточно малосимпатичных. Я послал ей коротенькую записку:

19 апреля 1962 года

Киттредж.

Прошло уже несколько месяцев. Что же вы все-таки хотели рассказать мне про Модену? Полуроманы лучше всего умирают, если их предать земле.

21 апреля 1962 года .

Гарри, дорогой мой!

Примите десять тысяч извинений. Просто не было времени написать так подробно, как того заслуживает предмет. У меня лежат целых тридцать страниц расшифровки, с которыми вы незнакомы, поэтому я борюсь с соблазном послать вам все как есть, но помню, что обещала выжимку, и обещание сдержу. Повремените немного.

Пожалуйста, держите меня в курсе ИКРЫ. Не могу до конца поверить вашему последнему письму. Неудивительно, что Толстяк оброс легендами. А Хью! Какое счастье для общества, что он не стал главным преступником.

23 апреля 1962 года

Киттредж, пишу это в жуткой спешке.

Три дня назад я слетал в Вашингтон, получил в Технической службе снотворное, которое будет использовано в ИКРЕ, и уже к вечеру вернулся обратно. На следующий день мы с Харви встретились в коктейль-холле Майамского аэропорта с италоамериканцем, представляющим никарагуанскую сторону. Этот тип, известный у нас под именем Джонни Рэлстон, был в превосходном шелковом костюме с серебряным отливом в тон волосам, туфлях из крокодиловой кожи и с массивными золотыми часами на руке. Харви, как обычно, был в черном костюме с пятнами пота под мышками — там, где кобура, — и в белой рубашке, которая пузырилась из-за второго пистолета, который он носит под ремнем. А я — в цветастой рубашке навыпуск — чувствовал себя просто нелепо. Харви пил, как обычно, двойной мартини, Рэлстон потягивал «Столичную» со льдом, и четыре капсулы благополучно переместились из моего кармана в карман Рэлстона.

Покончив с напитками, мы направились на автостоянку аэропорта, где Харви показал Рэлстону фургон. Я самолично арендовал в шесть утра эту фуру и помог загрузить ее винтовками чешского производства, восточногерманскими пистолетами, различной взрывчаткой, детонаторами, рациями плюс превосходным локатором со склада в ДжиМ/ВОЛНЕ — всего примерно на пять тысяч долларов. Харви незаметно передал Рэлстону ключи от машины, и мы разъехались в разные стороны. Я в очередной раз убедился, что даже самые «чистые» трансферты подобного рода вызывают у Харви холодный пот.

А ближе к вечеру Харви пережил потрясение другого рода. Бобби Кеннеди заехал часа на два осмотреть ДжиМ/ВОЛНУ, и Харви повел его на экскурсию по залам и кабинетам «Зенита». Нет смысла повторять, что они друг друга терпеть не могут. Когда они зашли к шифровальщикам, Кеннеди оторвался от Харви и стал просматривать свежие ленты с декодеров. Одно из сообщений особенно заинтересовало его — по-видимому, информация, которую он мог использовать, чтобы высечь на очередном заседании Особую усиленную группу, — короче, он оторвал кусок ленты и направился к выходу.

Харви рванул за ним вдогонку.

«Эй, мистер! — заорал он. — Погодите! Куда это вы направились с этой бумагой?»

Кеннеди замер как вкопанный, и Харви чуть было не налетел на него. Наконец-то подвернулась возможность отплатить Бобби за бесконечные выволочки на совещаниях ОУГ.

«Генеральный прокурор! — взревел дождавшийся своего часа Харви. — А вам известно, сколько служебных пометок и оперативных кодов содержит это сообщение? Я не могу выпустить вас из помещения с этой бумагой!»

С этими словами он одной рукой схватил злосчастную шифровку, а другой разжал Бобби пальцы. Ума не приложу, чем вся эта история может закончиться.

Ваш

Г.

25 апреля 1962 года

Дорогой мой Г.

Примерно месяц назад мы с Хью были приглашены поужинать в Белый дом, а перед самым нашим уходом Джек отвел меня минут на десять в сторонку и под большим секретом поведал, что накануне, за обедом, имел чрезвычайно любопытную беседу с Эдгаром Гувером. Не знаю, почему именно меня он выбрал в наперсницы, — вероятно, его привлек мой целомудренный облик! Но мы-то с вами знаем, какой Джек сделал неудачный выбор! Так уж я устроена — секреты во мне, подобно опухолям, надолго не задерживаются. Я собралась было поделиться этой новостью с Хью, но, немного помучившись, не стала.

Теперь вот мне вздумалось поведать об этом вам. Меня жжет этот секрет, вызывая лихорадку. Я почти не сомневаюсь, что Гувер рассказал Джеку о Сэмми Дж. и Модене. Те расшифровки, которых вы еще не видели, могли дать Гуверу повод для разговора.

Вы, конечно же, понимаете, что Модена, независимо от того, какую обиду она пережила прошлым летом, когда Джек, по сути дела, обвинил ее в болтливости, очень обрадовалась, получив в конце августа новое приглашение в Белый дом, — она была счастлива, судя по разговору с Вилли. По словам Модены, Джек признался ей в любви. Это не слишком правдоподобно. Полли Гэлен Смит говорила мне по секрету, как об одном из достоинств Джека, что он никогда не путает секс и любовь. Он как-то сказал Полли, что женщина с самого начала должна понимать, идет ли речь о любви или нет. Тем не менее Джек необъяснимым образом действительно привязан к Модене — возможно, она соответствует его нереализованным потребностям: с ней он беззаботный повеса Омега, влюбленный в солнце, море и веселое времяпрепровождение, предпочитающий вихрем мчаться по склону на лыжах или податься в палубные матросы на яхте в Ньюпорте, а вместо этого он должен, застегнувшись на все пуговицы, тянуть лямку президентствующей Альфы.

Однако после одной-двух суббот потепления — «бабьего лета» их романа — в отношениях Джека и Модены наступает холодная осень. Его снова начинает беспокоить спина.

Впечатление, безусловно, такое, что, как любовники, они уже миновали апогей. Теперь, как Модена признается Вилли, «он хочет, чтобы в постели все делала я одна».

«Ты ведь уже говорила мне, — вспоминает Вилли, — что он обычно валится с ног от усталости».

«Верно, — подтверждает Модена, — только теперь ему нравится разыгрывать безмерную усталость».

Это самая мерзкая фраза, какую когда-либо произносила Модена по поводу взаимоотношений с Джеком, но вот, в конце ноября, она высказывается еще определеннее: «При мысли, что позвонят из Белого дома, меня в дрожь бросает. Я люблю Джека, но встречаться с ним там мне не слишком приятно».

Гарри, я понимаю, что она имеет в виду. В Белом доме, хоть он и является историко-патриотическим символом, действительно царит гнетущая, строго размеренная атмосфера зала суда. Мне кажется, это оттого, что старый особняк пережил на своем долгом веку бесконечную цепь тяжких компромиссов и оказался невольным свидетелем ничтожества слишком многих могущественных политических деятелей. Я, возможно, несколько утрирую негативные аспекты, но ведь и Полли Гэлен, которой тоже случалось бегать туда на свидания, высказала предположение, что Белый дом дурно влияет на Джека. Она как-то сказала, что, «по всей видимости, Белый дом, как вампир, высасывает из жильца аппетиты».

Все это время Модена встречается с Джанканой чаще, чем прежде, но не то чтобы регулярно. Он не слишком надежен. Например, в октябре, всего через два месяца после того, как они впервые разделили ложе, Сэм переключил внимание с Модены обратно на Филлис Макгуайр и целый месяц мотался с певицей по Европе. Одно из двух: либо мистеру Дж., как и Модене, необходимы две интрижки одновременно, либо он разозлился на Модену за то, что она продолжает встречаться с Джеком. Как бы то ни было, я в конце концов обнаружила, что их альянс так и не увенчался естественным соитием. В свое время это казалось мне очевидным, на самом же деле я просто как следует не вчиталась в важный пассаж из расшифровки ее разговора с Вилли от 16 августа:

«Модена. Ну вот я наконец сказала Сэму „да“.

Вилли. Трудно представить себе, как он согласился ждать столько месяцев.

Модена. Да уже больше года прошло. И каждый день — шесть дюжин желтых роз.

Вилли. Тебе не надоело возиться с такой прорвой цветов?

Модена. Ничуть, всегда хотелось еще и еще.

Вилли. Ну и как оно — с Сэмом?

Модена. Хотелось еще и еще.

Вилли. Неужели правда?

Модена. Там было все, практически все.

Вилли. Что значит „практически все“?

Модена. Сама догадайся».

Как я уже сказала, тут я не разглядела, что она имеет в виду набор утех, а не качество исполнения. После этой единственной невразумительной фразы Модена довольно долгое время не упоминает о своих отношениях с Сэмми вообще, хотя Вилли то и дело пытается узнать побольше. Вот отрывок из их разговора в начале ноября:

«Вилли. То он просит твоей руки, то вдруг исчезает со своей певичкой — как это понимать?

Модена. Он жутко расстроился, когда я сказала, что Джек у меня по-прежнему на первом месте.

Вилли. Но ты же говорила, что Сэм в этом деле получше Джека.

Модена. Сэм более экспансивен. Он щедр в любви. Пылок, изобретателен. Это все равно что есть дивное итальянское блюдо из одной тарелки.

Вилли. А там — улица с односторонним движением, да?

Модена. Да, но женщина на этой улице — я. И Сэму это известно. Сэм знает, что нас с Джеком объединяет кое-что, чего нет и не будет с ним.

Вилли. И что же это?

Модена. Концовка».

Я избавляю вас от трех последующих страниц — существенно лишь то, что, как выяснилось, «концовка» — это, в сущности, начало. Модена ни разу не позволила Сэму войти в нее. Итак, тремя страницами ниже:

«Вилли. Это же немыслимо!

Модена. Мы проделали все, кроме…

Вилли. А как же он смог произвести такое впечатление?

Модена. А так даже лучше. Иногда мне кажется, что такой секс гораздо естественнее.

Вилли. Твоей многоопытности можно только позавидовать».

Вернувшись из Европы, Сэм устраивает для Модены в Чикаго настоящий фейерверк удовольствий. Куда бы они ни пришли — везде ее обхаживают как королеву. В постели же — «все, кроме». Не стану судить ее. Я вспоминаю, как когда-то давно огорошила вас признанием, что и у нас с Хью преобладает «итальянский вариант». Тем более странно, что я так и не смогла до конца раскусить Модену.

Ой, оказалось куда позже, чем я думала. Завтра я расскажу вам о втором, и уже окончательном, совращении нашей героини. Потерпите.

Привет.

Киттредж.

12

Обещанное письмо пришло на другой день, но его уже нет. Я прочел его и немедленно уничтожил.

Я об этом почти не жалею. Оно заставило меня осознать, как остро я переживал потерю Модены. Боль этой утраты, казалось, пронзала меня насквозь, до кончиков пальцев, которыми я запихивал листки в щель бумагорезки. В этот момент я ненавидел Киттредж за то, что она не поскупилась на подробности.

Так или иначе, оно погибло — одно из лучших писем Киттредж перестало существовать, хотя, сохрани я его, моя литературная задача была бы сейчас куда проще. Много лет спустя — в 1978 году — я все же раздобыл (через помощника одного сенатора) копию расшифровки, которая вдохновила Киттредж на то злосчастное письмо, и этого, надеюсь, достаточно. Я постараюсь обойтись без лишних эмоций, тем более что с тех пор прошло уже целых шестнадцать лет. В январе 1962-го родители Модены попали в аварию. Ее отец резко крутанул на большой скорости руль, машину занесло, перевернуло, и они оказались в кювете. Мать отделалась ушибами, а отца нашли без сознания, в коме, и вопрос был лишь в том, сколько он в этом состоянии протянет — несколько дней или лет.

Модена поразительно остро переживала случившееся. Судя по признанию, которое она сделала Вилли, она всю жизнь ненавидела отца. Напившись в очередной раз, он всячески измывался над матерью. Тем не менее она чувствовала, что в чем-то с ним схожа. После трагедии, к концу недельного пребывания дома, она рыдала в объятиях матери, понимая, что ей уже никогда не суждено сблизиться с ним, а она всегда считала, что рано или поздно это произойдет.

Вернувшись на работу, она, однако, вскоре пришла в себя и теперь уже сама удивлялась, как мало тревожит ее состояние отца. Потом, спустя неделю, во время трехдневного посещения Чикаго, она внезапно почувствовала, что находится на грани нервного срыва. Она не могла заснуть — ей казалось, что отец только что скончался; его тень мерещилась ей в темноте. Утром она позвонила домой, в Гранд-Рапидс, — он был жив, по-прежнему в беспамятстве, но жив. (Между прочим, Киттредж в своей монографии «Полуфазы скорби у раздвоенной личности» впоследствии утверждала, что скорбь, как и любовь, у Альфы и Омеги крайне редко выражаются в одинаковой степени. Далее говорилось, что в наиболее запутанных случаях, когда в психике происходят позиционные войны за право на скорбь, появление призраков встречается достаточно часто.)

На следующую ночь привидение явилось опять, и это окончательно добило Модену. Джанкана, которому никогда не дозволялось оставаться у нее до утра, поднялся в номер, чтобы идти вместе завтракать. Сразу почуяв, насколько она не в себе, он пообещал, что сделает несколько звонков, а потом посвятит ей весь день.

На этот раз, однако, он изменил привычке и не стал таскать ее с собой по барам и клубам на деловые встречи, а прихватил корзину — несколько бутылок вина, кварту виски и лед — и спокойно предложил устроить «бдение», что поможет ей похоронить призрак ее полуживого отца. При этом Джанкана заверил Модену, что и в этом деле знает толк.

Усевшись за баранку своего старого седана, он доверительно сообщил Модене, что ее отец и он — родственные души, ибо он, Сэм, мог бы стать мотогонщиком; в подтверждение своих слов он резко дал газу, и они на бешеной скорости понеслись по обшарпанным рабочим предместьям западного Чикаго, на полном ходу делая крутые виражи и показывая ей, как надо тормозить в последний момент.

— Уметь надо. Я мог бы стать каскадером, — хвастался Джанкана. — Твой отец тоже.

Он остановил машину на Саут-Эшленд-авеню у приземистой темной церквушки с неожиданно пышным названием — храм Святого Иуды Фаддея.

— Это место, — сообщил Джанкана, — названо не по имени Иуды-христопродавца, а в честь святого Иуды-апостола. Это святой на особый случай — для тех, кто безнадежен, обречен.

— Я не обречена пока, — возразила Модена.

— Скажем так: он всем помогает, у кого что-то не так. Моя дочка Франсина была почти что слепа, так я ее сюда привез. Сам-то я в церковь не ходок. Но тут уж отмолил полные девятины — девять раз приезжал, и Франсина, можно сказать, прозрела — контактные линзы, и порядок. Так что, видно, недаром говорят, что святой Иуда как раз по этой части — заступник за тех, кто потерял всякую надежду.

— Я еще не совсем отчаялась.

— Ты, конечно, нет. Речь идет о твоем отце — он и есть тот самый особый случай.

— Ты уверен, что я смогу повторить твой подвиг?

— А тебе и незачем. Я уже отслужил девятины. Теперь я — посредник.

Она опустилась на колени в одном из приделов и помолилась, страдая от присутствия других прихожан.

«Там были сплошь калеки, — рассказывала потом Модена Вилли, — были среди них просто безумные. В молельне царила какая-то потусторонняя атмосфера. Мне вдруг померещилось, что отец где-то рядом, совсем близко, и он вне себя от ярости. „Ты молишься за то, чтобы я умер“, — будто бы прошипел он мне в ухо, но все это происходило где-то далеко от меня, словно я находилась в пещере и уже немного в ней освоилась. Такая уж там, в этой церкви, обстановка. Как в пещере. У меня было такое впечатление, что я попала в одну из древних христианских пещер. Возможно, так казалось из-за почти голых стен. Церковь-то бедная».

Модена с Джанканой вышли из церкви, и он повез ее на кладбище — на название его Модена не обратила внимания, — там, сказал Джанкана, лежит его жена Анджелина. В полумраке роскошного склепа — изысканное освещение, постоянная температура — он поставил корзину на каменный пол у мраморной скамьи, на которую они с Моденой сели. Пока они ели и пили, Джанкана почти дословно повторил свой рассказ о жизни с Анджелиной. Она была низкорослая, тощая и к тому же с искривленным от рождения позвоночником. Но, несмотря на все это, он ее любил. Анджелина, однако, его толком не любила, вернее, полюбила лишь годы спустя.

— Она никак не могла забыть своего жениха, который внезапно скончался совсем молоденьким. Хранила верность его памяти, так что пришлось потрудиться, чтобы ее снова отвоевать, и все-таки мне это удалось. После смерти она много раз являлась мне по ночам. Честное слово. Она меня сюда звала, и я приходил. — Он все говорил и говорил, они ели и пили, а потом начали целоваться.

Здесь я приведу отрывок из записи разговора с Вилли.

«Вилли. Неужели вы с ним целовались прямо в склепе?

Модена. А что в этом зазорного? Ты и представить себе не можешь, как тянет почувствовать живые человеческие губы, когда у тебя трагедия в семье.

Вилли. Да нет, кажется, я могу тебя понять.

Модена. Ты, естественно, хочешь знать, что и как на самом деле.

Вилли. Пусть лучше шок, чем разочарование.

Модена. Шок я тебе гарантирую. Сэм — человек незаурядный. Вот он уж действительно все понимает — то, что я в вине пытаюсь забыть. Он рассказал мне, как сицилийцы относятся к умершим, к призракам, к порче и сглазу и что они умеют находить выход там, где все прочие пасуют. Потом сказал, что Анджелине придется нам помочь, но только если я буду слушаться его. Он, мол, меня сюда — в этот мавзолей — привел, чтобы доказать Анджелине, что мы ее не боимся. Поэтому нам надо сделать что-то такое, чего мы до сих пор не делали.

Вилли. То есть?

Модена. То есть потрахаться.

Вилли. Так и сказал — прямым текстом?

Модена. Да. Сэм давно перестал употреблять это слово в моем присутствии, но тут он сказал, что мы должны потрахаться прямо там, перед ней. Он добавил, что никогда не пытался взять меня силой, так как сам немного боялся Анджелины, но теперь хочет это сделать. Он любит меня. И это для него шанс заранее оградить себя от призраков и прочих напастей.

Вилли. Все это, по-моему, бред и полнейшее безумие.

Модена. Подожди, пока тебе начнет являться призрак. Тогда, возможно, твои представления о приличиях сразу изменятся.

Вилли. Неужели ты согласилась заняться с ним этим прямо там?

Модена. Он достал из корзинки одеяло и расстелил на полу. Я легла и впервые позволила ему войти в меня. Потом вдруг вся как-то сжалась и не дала ему кончить.

Вилли. Вот те на!

Модена. Я ощущала ее присутствие. Будто старуха цыганка шепнула мне на ухо: „Ну это уж слишком!“ И была права. Я оцепенела. Мы с Сэмом стали препираться прямо на полу. Я съежилась в комок и вся дрожала. „Идем отсюда, — взмолилась я, — и надо довести это до конца, иначе зазря будет“. Представляешь — он сразу понял, согласился. Молча встал, оделся, лицо пылает — должна сказать, в этот момент он выглядел очень сексуально, таким я его прежде никогда не видела. Он все аккуратно собрал, сложил в корзину и повез меня к себе домой. Никому до сих пор не удавалось так завести меня в сексуальном плане.

Вилли. Я от тебя и прежде это слышала.

Модена. Так — никогда. Скорей, скорей — я сгорала от нетерпения. В склепе было жутковато, а тут я как с цепи сорвалась. Неохота говорить такое, но, знаешь, от укромного места Сэма так разило — вроде как машинным маслом и бензином, — что я поверила: Сэм может чем-то помочь с отцом.

Вилли. Не уверена, что мне охота дальше слушать.

Модена. Сама напросилась — терпи. У Сэма в доме мы скатились по лестнице в подвал, в его кабинет, где они, эти мафиози, собираются на свои разборки, и, едва заперев дверь, сорвали с себя одежду и занялись любовью прямо на полу, на ковре. Мне мерещились те, кто перебывал в этой комнате, — наверняка Сэм не раз объявлял за этим столом свой вердикт и отдавал приказ убивать. И это тоже, признаюсь, распалило меня так, что я кончила вместе с ним. Потом мы тихо лежали рядом и ласкали друг друга. А когда я вернулась к себе в отель, мне передали, что звонила мама и просила перезвонить. Она сообщила, что отец только что скончался, и я сказала: „Слава Богу, мамочка, я так счастлива, что все это у нас позади“.»

Несколько строк из письма Киттредж врезались мне в память:

Знаешь, Гарри, как бы мне ни хотелось поверить, что все это — чистейшее проявление Омега-потенций Джанканы, я все же вынуждена — благодаря годам, прожитым с Хью, — выдвинуть предположение, что в то утро Сэм распорядился отыскать в больнице сговорчивого санитара, который — за соответствующую мзду — согласился выдернуть из розетки вилку. Понимая, насколько сложно организовать подобный трюк, я, надо признаться, склоняюсь к мистической версии, но тем не менее не могу не напомнить нам обоим гносеологическую дилемму Хью: «Куда податься — в Театр паранойи или в Кино цинизма?»

13

Об обеде Эдгара Гувера с Джеком Кеннеди мне было известно лишь то, что он состоялся, — я узнал это из письма Киттредж. Все эти годы я столько раз размышлял об этом любопытном застолье, что оно, в конце концов, отвоевало себе в моей памяти то почетное место, которое мы обычно резервируем для самых необычных воспоминаний. Увы, эта глава — не более чем плод моего воображения, но готов поставить сто против одного, что иначе быть не могло.

В память мне врезалась одна деталь, о которой упомянул Джек в разговоре с Киттредж. Это на первый взгляд мелочь: Гувер отказался от аперитива перед обедом, но, как известно, по одной-единственной косточке можно воссоздать динозавра.

— Ладно, тогда я выпью за ваше здоровье, раз вам неохота за мое, — сказал Кеннеди. — И на кампари не соблазнитесь? А я слышал, что вы не против кампари.

— Это, должен вам сказать, не совсем точно, — был ответ. — В редких случаях я не возражаю выпить мартини в обеденный перерыв, но на этот раз ограничусь содовой. — Отхлебнув из бокала, Гувер продолжал: — Весьма сожалею, что с нами нет миссис Кеннеди.

— Она вчера уехала с детьми в Хайанниспорт.

— Ах да, я слышал, из головы вылетело. Да и поездка в Индию наверняка ее утомила.

— Так что будем обедать тет-а-тет, — заметил Кеннеди, — по вашей просьбе.

— По моей, да, это верно. Но все равно жаль, что я не могу приветствовать вашу красавицу супругу. Кстати, она была совершенно великолепна во время экскурсии по Белому дому для нашей телеаудитории. Я убежден, что она ценное приобретение для Белого дома.

— Безусловно, — согласился Кеннеди, и спросил: — А у вас, мистер Гувер, и на телевидение хватает времени?

— В свободные минуты — такое случается крайне редко — я с удовольствием смотрю телевизор.

— Ну да? Расскажите-ка. Чему же вы отдаете предпочтение?

— Года два назад — «Вопросу за шестьдесят четыре тысячи долларов». Признаюсь, я нередко ловил себя на мысли, что и сам мог бы выиграть немалые деньги, прими я участие в этой игре в подходящей для себя категории.

— Да, вы наверняка преуспели бы.

— Но в нашем положении это исключено, увы. К тому же потом я, как и остальные миллионы зрителей, перестал смотреть эту программу, узнав, что организаторы подтасовывали результаты. Какой омерзительный пример коррупции, да еще в таком, казалось бы, респектабельном месте. Нет, поступок Чарлза Ван Дорена непростителен.

— Это любопытно, — перебил Гувера президент. — Почему вы его одного вините?

— Потому что у него нет ни малейшего оправдания. Зачем было парню с такими феноменальными способностями впутываться во все эти махинации? Это у представителей этнических меньшинств на все есть готовое оправдание — бедность, но Чарлз Ван Дорен… чем тут-то можно объяснить согласие жульничать и идти на игру, имея все ответы в кармане? Лично я целиком отношу это за счет вседозволенности и распущенности всех этих питомцев «Лиги плюща». — Он отхлебнул из бокала. — Но давайте лучше о приятном. Знаете, три космических витка Джона Гленна меня крепко порадовали. Не сомневаюсь, русские теперь уже почувствовали, что мы дышим им в спину.

— Мне очень приятно услышать такую оценку, — сказал Кеннеди, — ведь иногда кажется, что мы уже уступаем им чуть ли не милю на пятимильной дистанции.

— А я ничуть не сомневаюсь, что мы их нагоним.

Подали первое — перловый суп с овощами. Президент восхитился Уйлтом Чемберленом: невероятный результат — сто очков за одну игру в чемпионате НБА.

— Давно это было? — поинтересовался Гувер.

— Три недели назад. Наверняка вы слышали. Это же поразительное достижение.

— Слышал, разумеется, — промямлил Гувер, — только, знаете ли, этот вид спорта — баскетбол — не вызывает у меня интереса.

— Неужели?

— Скука. Носятся десять верзил по площадке и каждые двадцать четыре секунды подскакивают за мячом.

— М-да, и тут ничего не поделаешь, верно? — произнес Кеннеди.

— Не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

— Меня, к примеру, изумляет то, как цветные спортсмены, похоже, завоевывают ключевые позиции в этом виде спорта, — заметил Кеннеди.

— Вы меня неправильно толкуете, — сказал Гувер, — я ведь не сказал, что за мячом носятся негры-верзилы.

— Не сказали.

— Я готов поддержать все благородные устремления негритянской части нашего населения, но вы первый затронули деликатную тему. Эта среда, похоже, гораздо чаще рождает великих атлетов, нежели выдающихся лидеров.

Подали второе — жаркое по-американски с вареным картофелем и горошком. Когда чернокожий официант вышел из комнаты, Кеннеди сказал:

— Я бы, например, без колебаний назвал Мартина Лютера Кинга выдающимся лидером.

— А я бы нет, — возразил Гувер. — Более того, у меня прорва причин не отзываться о нем положительно.

— Стоит ли так резко, мистер Гувер?

— Я всегда стараюсь обходиться без резкостей, если в этом нет необходимости, господин президент. Мартин Лютер Кинг — самый выдающийся лжец нашего времени, и я могу это доказать. Если вам когда-нибудь вдруг это понадобится, будьте уверены: у меня на него достаточно материала, чтобы он моментально умерил свои возмутительные требования.

— Ясно, — сказал Кеннеди, — значит, вы намерены в скором времени ознакомить меня с содержанием тех самых «особых папок», не так ли, мистер Гувер?

— Собственно, сегодня я здесь потому, — сказал Гувер, — что меня тревожат кое-какие новые поступления.

— Касательно, в частности, чего — не соблаговолите ли уточнить?

— Касательно, в частности, круга общения одного из ваших друзей.

— Кого же именно из моих друзей? — спросил Кеннеди.

— Фрэнка Синатры, например.

— У Фрэнка действительно широкий круг общения.

— Господин президент, это не раздутая газетами сплетня по поводу известного эстрадника, который вынужден пожимать десятки рук в ночных клубах. Речь идет об устойчивой связи с Сэмом Джанканой, одним из столпов мафии. В этом деле замешана и юная дама, услугами которой, похоже, пользовались оба джентльмена, а также — у нас есть веские основания предполагать — и ряд других людей тоже.

Кеннеди молчал.

Молчал и Гувер.

— Кофе? — первым нарушил молчание Кеннеди.

— Не откажусь.

Все тот же негр-официант принес кофе, а когда он вышел, Кеннеди подытожил:

— Значит, вот к чему все сводится. Вы советуете, чтобы мой приятель Фрэнк Синатра держался подальше от Сэма Джанканы.

— Да, — подхватил Гувер, — это обрубит все концы. Хотя одна ниточка остается.

— А именно?

— Ниточка, не более того. Эта юная попрыгунья по имени Модена Мэрфи водит, похоже, самую тесную дружбу с одной из сотрудниц президентского секретариата тут, в Белом доме.

— Невероятно. Я непременно этим займусь. Только я плохо представляю, каким образом вы сумели приложить ухо к нашим проводам.

— Мы не можем этим заниматься. И не занимаемся. Вы можете быть совершенно спокойны на этот счет. Тут все достаточно просто — устойчивый контакт между мисс Мэрфи и Сэмом Джанканой буквально вынудил нас пойти на прослушивание ее телефонных разговоров. Случай, кстати, далеко не рядовой. Мистер Джанкана регулярно посылает своих людей проверять ее телефоны. Несмотря на это нам все же удалось на короткое время подключиться, и мы выяснили, что она от случая к случаю — иногда в течение нескольких дней подряд — разговаривает с Белым домом.

Гувер допил кофе.

— Я рассчитываю на вашу предусмотрительность, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Вернется миссис Кеннеди из Хайанниспорта — передайте ей, пожалуйста, от меня привет.

Они направились к двери, по дороге обсуждая весенние виды спорта. Гувер собирался на несколько дней во Флориду, точнее, в Сент-Питерсберг — отдохнуть, а заодно сходить на бейсбол, поболеть за «Янки», — и Кеннеди попросил его передать привет Клайду Толсону, которому предстояло ехать вместе с шефом. Гувер пообещал передать.

14

Несколько недель спустя, получив от Киттредж очередную порцию документов ФБР, я узнал, что на следующий день после обеда с президентом в Белом доме Будда лично телеграфировал моему отцу в Токио: УГОЛОВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ МИНИСТЕРСТВА ЮСТИЦИИ ЗАПРАШИВАЕТ ЦРУ НА ПРЕДМЕТ НАЛИЧИЯ ИЛИ ОТСУТСТВИЯ КОНКРЕТНЫХ ВОЗРАЖЕНИЙ ПРОТИВ УГОЛОВНОГО ПРЕСЛЕДОВАНИЯ ГРАЖДАНИНА МЭЮ ПО ОБВИНЕНИЮ В ПРЕСТУПНОМ СГОВОРЕ С ЦЕЛЬЮ СОВЕРШЕНИЯ ДЕЯНИЙ, ПОДПАДАЮЩИХ ПОД ДЕЙСТВИЕ ЗАКОНА О ПРОСЛУШИВАНИИ ТЕЛЕФОННЫХ ПЕРЕГОВОРОВ. ЗАРАНЕЕ ПРИЗНАТЕЛЬНЫ ЗА СКОРЕЙШИЙ ОТВЕТ.

Затем 10 апреля 1962 года Гувер направил помощнику генерального прокурора Миллеру в министерство юстиции памятную записку следующего содержания:

Бордмен Хаббард уведомляет, что судебное преследование Мэю приведет к раскрытию совершенно секретной информации, касающейся неудавшегося вторжения на Кубу в апреле 1962 года. В связи с этим управление возражает против преследования Мэю.

Седьмого мая Бобби Кеннеди пригласил к себе в кабинет двух высокопоставленных чиновников ЦРУ: главного юрисконсульта Лоуренса Хьюстона и Шеффилда Эдвардса, руководителя отдела внутренней безопасности. Несколько четких вопросов в лоб, и оба признали, что Мэю предложил Джанкане сто пятьдесят тысяч долларов за убийство Кастро. Как потом пересказал Проститутке Шеффилд Эдвардс, Кеннеди, услышав это, негромко, но очень отчетливо произнес:

— Я надеюсь, в следующий раз, когда вам взбредет в голову иметь дело с гангстерами, вы по крайней мере поставите в известность генерального прокурора.

Девятого мая состоялась встреча Роберта Кеннеди и Эдгара Гувера, после чего Гувер написал от руки и подшил в свою личную папку:

Я выразил крайнее удивление по поводу действий ЦРУ: во-первых, они знали о дурной репутации Мэю и, во-вторых, проявили чудовищную неразборчивость, решив использовать в подобном проекте человека с биографией Сэма Джанканы. Генеральный прокурор это мнение разделяет.

* * *

Отрывок из записки, которую Хью Монтегю в частном порядке адресовал Ричарду Хелмсу два дня спустя:

«Разговаривал с Братиком. Братик сказал, что виделся с Буддой и этого случая нам не простит никогда. Еще он говорит: самое скверное, что Будда намекает — не для протокола, — будто не кто иной, как Владыка Трудяг подсунул нам — через сэра Бурундука — Рапунцела с его выводком. Я ответил ему, что эта гипотеза, не подтвержденная доказательно (ссылка на А. Дж. Айера), не более чем дополнительная головоломка, и этого замечания мне хватило, чтобы оттолкнуться и, перепрыгнув кошмарную пропасть, очутиться за дверью его кабинета. Нам приходится столько всего хоронить под ковром, что, боюсь, очень скоро на этих кочках начнут спотыкаться непосвященные».

На полях — мои карандашные пометки: «Владыка Трудяг — несомненно, Джимми Хоффа; сэр Бурундук — может быть только Мэю».

Четырнадцатого мая, через пять дней после посещения Гувером Боба Кеннеди, Уильям Харви по распоряжению Проститутки позвонил Шеффилду Эдвардсу и сказал, что, если генеральный прокурор поинтересуется, рассматривался ли вопрос об участии в операции Розелли, следует ответить отрицательно. Эдвардс пообещал записать это в своем досье.

Теперь, когда в дело легла заметающая след бумага, Харви связался с Розелли, и тот подтвердил, что таблетки доставлены на Кубу.

— Дадим же им ход, — сказал Харви.

В этот период наблюдение ФБР за Джанканой заметно усиливается.

«Модена. Меня начинает тошнить еще до того, как мы отправляемся в аэропорт. Я знаю, там будут нас ждать фэбээровцы — я уже научилась распознавать этих типов. Они торчат, как пингвины на льдине.

Вилли. Ты преувеличиваешь.

Модена. Когда у человека только одно на уме — одно и больше ничего, — он заметен в любой толпе. Я вычисляю их моментально, едва вы входим в зал. Прежде они старались ходить за нами незаметно, но теперь лезут напролом и орут так, чтобы все вокруг слышали. Например: „Интересно, чем вы зарабатываете на жизнь, а, Джанкана?“ „Все просто, — отвечает обычно Сэм. — Я владелец Чикаго. Хозяин Майами. И Лас-Вегас тоже мой“. Так уже было два раза подряд, когда мы садились в самолет. Сэм начал думать, что он с ними справился. „Им этого не понять, Модена, — твердит он мне. — Сами-то сидят за жалованье — тут и сказочке конец“.

Вилли. Ничего не скажешь — он и в самом деле знает, как врезать, когда надо.

Модена. Зато не всегда знает, где поставить точку. Последний раз, когда это произошло, он еще пуще завелся и крикнул им: „Я хозяин Чикаго, мне принадлежит Майами, Лас-Вегас — мой. А у тебя что — дыра в кармане?“

Так получилось, что адресовал он это агенту ФБР, с которым мы постоянно сталкиваемся в Чикаго, — здоровенному детине со стрижкой ежиком, я его до смерти боюсь. Он всегда такой напряженный. Так и хочет сцапать Сэма. Стоило Сэму сказать про дыру в кармане, у парня глаза как вспыхнут. Он повернулся лицом к остальным пассажирам, стоявшим в очереди на посадку, и сказал: „Господа, перед вами — Сэм Джанкана. Взгляните на него. Это самый известный сучий потрох в мире. Гнусная мразь. Вам предстоит лететь в одном самолете с этой кучей дерьма — такого в жизни больше не увидите“. Ничего подобного они до сих пор не устраивали.

„Захлопни пасть, — прошипел Сэм, — или я задушу тебя вот этими руками“.

Я остолбенела. Сэм вполовину меньше его. Агент взбычился.

„А ну-ка, Сэм, — подзуживал он, — чего ты ждешь — бей. Ну, ударь меня“. Произнес он это так ласково, чуть не со слезой в голосе.

Сэм сумел все же взять себя в руки. Отвернулся от агента и изо всех сил старался не обращать на него внимания, но тот не унимался и все твердил: „Ну же, Сэмми, радость моя, давай — двинь мне разок. Ну двинь, дрисня ты оранжевая!“ Я не поручусь, но Сэм, похоже, не на шутку перепугался. Лицо посерело, несмотря на загар, будто под одной кожей была другая. „Надо сваливать, — сказал он, — я не высижу три часа“.

Вилли. А багаж?

Модена. Я, дурочка, ляпнула то же самое. „На выход!“ — рявкнул он, и мы понеслись по коридорам, а фэбээровцы бежали следом с криками и воплями, как взбесившиеся репортеры. А тот чертов агент всю дорогу бормотал — так, чтобы мы одни слышали: „Два фунта говна в фунтовой таре“.

Вилли. Неужели сотрудники ФБР позволяют себе такое?

Модена. Похоже, при виде Сэма они выходят из равновесия. Их, я думаю, в первую очередь бесит то, что нет у них против него никаких улик. Слишком Сэм для них хитер. Несмотря ни на что, последнее слово все же осталось за ним. Когда мы садились в такси, Сэм повернулся к тому дылде и сказал: „Вы еще пожалеете, что раздули этот костер“.

„Это что — угроза?“ — спросил агент.

„Да нет, — ответил Сэм почти миролюбиво, — просто констатация факта“.

Тот заморгал и отвел глаза.

Они ехали за нами до самого дома, но Сэм — ноль внимания. Сказал только: „Пусть себе торчат хоть всю ночь, москитам на ужин“. Мы спустились вниз, в кабинет — Сэм уверен на сто процентов, что это помещение не прослушивается, — и он стал обзванивать своих людей, требуя, чтобы они немедленно ехали к нему.

Вилли. А разве ФБР не могло их засечь на подходе?

Модена. Ну и что? Они сто раз видели этих людей рядом с Сэмом. Если они не могут подслушать, о чем идет речь, какая им выгода?

Вилли. Ты там здорово освоилась, подруга.

Модена. Я очень люблю Сэма.

Вилли. Похоже на то.

Модена. Да.

Вилли. Значит, с Джеком у тебя все?

Модена. Просто я очень люблю Сэма. Он мне сказал, что ни разу в жизни не доверялся женщине, но я не такая, как все, и он может со мной откровенничать.

Вилли. Расскажи. Что же он тебе доверил?

Модена. Да как же я могу! Я обещала Сэму, что больше не буду пользоваться своим телефоном, и уже нарушила обещание. Просто я эти чертовы будки терпеть не могу.

Вилли. Я думала, твой телефон выскребли.

Модена. Все равно!

Вилли. Расскажи. Мне чутье подсказывает — твой телефон чист.

Модена. Сэм сказал, что ненавидит Бобби Кеннеди. Что возненавидел Бобби с той минуты, когда в пятьдесят девятом его вызывали в комиссию Макклеллана, где тот был юрисконсультом. Слыхала, как свидетели говорят: „Я отказываюсь отвечать на том основании, что мой ответ может быть использован против меня“? Так вот Сэм опасался, что его заманивают в ловушку. В школе он только зря болтался. Даже читать не выучился. По сию пору, говорит, когда надо прочесть что-то вслух, его тянет хихикать. Бобби Кеннеди задавал вопросы типа: „Вы избавляетесь от трупов, замуровывая свои жертвы в бетон?“ — а Сэм, пытаясь зачитать по шпаргалке отказ отвечать на вопросы, вместо этого каждый раз начинал хихикать. „Я думал, так хихикают только девчонки“, — сказал ему Бобби.

Сэм говорил мне, что от этих воспоминаний его до сих пор прошибает пот. Да, он помогал Джеку, но Бобби он ненавидит. Сэм надеялся, что Джек отзовет ФБР. Вот тогда он отомстил бы Бобби. Только ничего не вышло.

Вилли. Сэм зол на Синатру?

Модена. Не то слово. Сэм считает, что я ни бум-бум по-сицилийски, но у меня очень хороший слух, и я кое-что улавливаю. Например, когда его люди говорят: „Фарфалетта“, — значит, речь идет о Синатре.

Вилли. И что это значит?

Модена. Фарфалетта — это бабочка.

Вилли. А как ты узнала?

Модена. Люди Сэма всегда дополняют сказанное жестами.

Вилли. Понятно, но все же — откуда тебе знать, что речь идет о Фрэнке?

Модена. Иногда проскальзывает и „Синатра“. Или „Фрэнки“. Когда рук не хватает. В тот вечер мне было ясно, что Сэм говорил, как ему опротивел Синатра. Человека два сказали, что надо раздавить бабочку. И принялись елозить руками по столу. Сэм скривил рот в ухмылке — дьявол, да и только. Мне знакома эта его ухмылка.: Она означает, что он нацелился сделать деньги там, где никому другому не под силу. Последние его слова были: „Мы еще поглядим, кто кого“.»

(20 мая 1962 года)

Из рапорта ФБР от 10 июня 1962 года, специальный агент Роуз:

В канцелярию директора

О Джанкане

ОБЪЕКТ ангажировал Фрэнка Синатру, Дина Мартина, Сэмми Дэвиса-младшего, Эдди Фишера и Джои Бишопа — каждый из них в течение семи дней даст сольные концерты в «Вилле „Венеция“» — придорожном ночном клубе в северо-западном пригороде Чикаго, который, по всей вероятности, принадлежит ОБЪЕКТУ. Благодаря подобной концентрации талантов резко возросла прибыль ОБЪЕКТА от наплыва посетителей в круглосуточное игорное заведение, открытое в двух кварталах от «Виллы „Венеция“», в бывшем складском помещении. Доходы ОБЪЕКТА от этого казино составляют примерно полтора миллиона долларов в месяц, а всего за три месяца он рассчитывает положить в карман четыре с половиной миллиона. По информации из надежного источника, каждый из гастролеров получает лишь небольшую часть своего обычного гонорара, поскольку приглашение в Чикаго исходило от Синатры.

Из расшифровки разговора АКУСТИКИ от 12 июня 1962 года.

«Вилли. Ты слышала о праздновании дня рождения Джека в Мэдисон-сквер-гардене?

Модена. Конечно.

Вилли. Я по телевизору смотрела, а ты?

Модена. Я пропустила.

Вилли. Мэрилин Монро была великолепна. Она пела „С днем рождения, господин президент“. Модена, платье на ней сидело как перчатка — ну просто шедевр инженерного искусства.

Модена. Мэрилин Монро водит с Джеком шашни.

Вилли. Ты уверена?

Модена. Я чувствую.

Вилли. Ты расстроена?

Модена. Вот еще!

Вилли. Брось, Модена, меня не проведешь!

Модена. Да ни капельки. Что кончено, то кончено. Я не скучаю по Джеку Кеннеди. Просто сердита.

Вилли. По-моему, ты говорила, что все и так шло к концу.

Модена. Шло. И уж безусловно, кончилось после того, как встрял Эдгар Гувер. Джек позвонил мне в тот же день и сказал, что это последний звонок через коммутатор Белого дома, но при этом — надо отдать ему должное — дал мне номер своего личного телефона в Белом доме — на крайний случай.

Вилли. Ты по нему звонила?

Модена. Сначала не собиралась. Но потом, когда ФБР начало наведываться на мою квартиру в Лос-Анджелесе… Мои сменщицы были в шоке. Они сразу поняли, что это не ухажеры забрели выпить.

Вилли. По-моему, это для тебя не проблема. Ты же почти не видишь своих сменщиц.

Модена. ФБР жутко действует мне на нервы. У меня начались головные боли. Просто ужас. Я почти перестала летать. Сэм сократил мои вылеты до минимума — всего три в месяц, но в таком состоянии мне и это тяжело — каждый раз приступ. Голова кружится, все валится из рук — как-то за один рейс три раза поднос роняла.

Вилли. Ну нет!

Модена. В конце концов я решила позвонить по спецтелефону. Попросила Джека избавить меня от слежки ФБР, но он отказался. Несколько раз повторил, что ФБР интересует Сэм, а не я, а мне надо просто смеяться им в лицо. „Я не могу, — отвечаю, — это выше моих сил“. И вот тут Джек дал волю раздражению. „Модена, — сказал он, — ты взрослый человек, и тебе придется разбираться в этих делах самостоятельно“. „Ты хочешь сказать, что у тебя и у твоего брата не хватит власти отозвать ФБР?“ — спросила я. „Хватит, — ответил он, — но цена может оказаться чрезмерной. Так что разберись-ка во всем этом сама, без меня, а я пока займусь кое-какими достаточно важными делами, которые, хочешь верь — хочешь нет, тут у нас происходят“. Ты знаешь, он произнес это с таким нескрываемым бостонским сарказмом — „хочешь верь — хочешь нет“, — что меня до сих пор всю передергивает».

15

Токио

15 августа 1962 года

Дорогой Рик!

Я слишком давно тебе не писал — все откладывал до поры, когда смогу сообщить что-то хорошее. А вместо этого у меня — увы! — одна горестная утрата за другой, плюс к тому пару раз наведывалось в гости ФБР, хотя и без них тошно. По счастью, я уже без особого труда могу обвести спецагента вокруг пальца, к тому же справедливости ради надо отметить, что дальневосточный контингент Буддиной своры состоит из относительно цивилизованных ребят, которые понимают, что тут, на Дальнем Востоке, они не более чем связники. Одним словом, не лезут в душу.

Итак, еще один из моих старинных друзей обрел вечный покой — Уильям Фолкнер. Он умер в начале июля. Хотя в последние годы я не имел счастья видеться с ним часто, мне врезался в память один славный вечерок в послевоенном сорок шестом, когда Дэшилл Хэмметт, Фолкнер и я встретились за рюмкой в «Двадцати одном». Представляешь, за два часа Фолкнер не произнес ни слова. Похоже, он вообще не замечал нашего присутствия. Время от времени мы легонько тормошили его, и тогда он приподнимал голову и повторял одну и ту же фразу: «Штука в том, джентльмены, что я всего-навсего фермер». Тут даже Дэш, от которого черта с два дождешься хотя бы улыбки, даже он разражался таким хохотом, будто Фолкнер произнес нечто необыкновенно остроумное. Когда я узнал о смерти Билла, мне стало так тоскливо, что я не выдержал и сглупил — поделился с Мэри.

«Да брось ты убиваться, Кэл, — сказала она, — это же не твой закадычный друг. Какого черта — за пятнадцать лет он тебе даже ни разу не написал».

«Да, — согласился я, — но это был великий писатель».

«Допустим, — сказала она тоном, подразумевающим, что вопрос решен раз и навсегда. — Он, конечно, классик, не возражаю, но читать его просто невыносимо. Он из тех, кто до отказа набивает себе нутро таким обилием всякой всячины, что, извини за выражение, способен от натуги издавать разве что непотребные звуки».

Слава Богу, что я не могу поднять руку на женщину. Мужику бы я врезал и за меньшее. Я всерьез беспокоюсь за свой характер, боюсь потерять над собой контроль. Слова, сказанные Мэри, чуть было не сорвали пломбу, но я вовремя убедил себя в том, что она имела в виду не Фолкнера, а своего япошку, которого я отправил назад, к его деревянным стенам, или бамбуковым циновкам, или в какую ни на есть дыру, где он будет переживать свое поражение, но говорить про Билла Фолкнера, что он набивает себе нутро до отказа всякой всячиной, а потом его так распирает, что он издает непотребные звуки, — нет, Мэри наверняка думала в этот момент о своем япошке, но руки у меня все равно чесались.

Наверное, все дело в этих смертях. Сколько друзей я потерял за последние месяцы! Знаешь, что больше всего сводит сума в первые часы после боя? Это выражение лиц умирающих. Нередко это совершенно другие лица. Одним словом, я болезненно переживаю утрату тех, кто мне небезразличен. Признаюсь, я часто пытаюсь представить себе, какое у них в этот момент было выражение лица.

И вот теперь — Мэрилин Монро. Ее самоубийство 5 августа — да, всего десять дней назад — не выходит у меня из головы. Знаешь ли ты, что в 1955 году Аллен Даллес собирался отправить меня к мисс Монро в Голливуд? Задание — уговорить ее завести роман с Сукарно. Надо думать, Аллену не давал покоя разговор, который у него был однажды с Марлен Дитрих. Она в свое время высказала нашему Великому Белому Рыцарю Плаща и Кинжала сожаление о том, что в тридцатых ей не довелось встретиться с Гитлером — она, дескать, уверена, что могла бы «гуманизировать» его и тем самым спасти миллионы жизней. Я бы, естественно, с большим удовольствием эту сволочь не гуманизировал, а вулканизировал, хотя Марлен, не сомневаюсь, знает один-два приемчика, которыми, как ты понимаешь, я не владею. Короче, Аллен намотал себе эту мыслишку на ус и хранил ее в заветной шкатулке, пока не решил, что неплохо бы господину Сукарно немножко поразвлечься с Мэрилин Монро. По-моему — да точно, — я как-то упомянул об этом в разговоре с тобой, правда лишь мимоходом. Аллен, как ты, надеюсь, понимаешь, отнесся к этому серьезно, как вскоре и я. Какое роскошное задание! Нечто подобное выпадает на твою долю, дай Бог, раз в десять лет. На Сукарно мне было наплевать! В уме у меня было одно — встреча с Мэрилин. Мне придется убеждать ее, какое ответственное задание доверяет ей родина, и, возможно, удастся завоевать ее сердце. Я даже принялся изучать фильмы с ее участием, вот до чего дошло. «Джентльмены предпочитают блондинок» видел три раза, однако Аллен лишь время от времени ронял: «Я, между прочим, не забыл насчет тебя и мисс Монро».

К тому моменту, когда он наконец дозрел, было уже поздно: шел пятьдесят шестой год. Мэрилин обитала уже не в Голливуде, а в Нью-Йорке, и героем ее романа был Артур Миллер. Какая обида! Но я всегда верил, что смог бы стать ее сладеньким папашкой-динамитом. Теперь ее нет.

Далее — самое ужасное. Я стараюсь держать в узде свое богатое воображение, но ни в коем случае не поручусь, что Мэрилин не была убита. Один наш оперативник вхож в судебно-медицинскую экспертизу токийской полиции, и благодаря тому, что коронер Лос-Анджелеса — Томас Ногучи — тоже японец, эти ребята раздобыли для меня копию протокола вскрытия.

Нет, Рик, я не упырь. Да это ты и сам знаешь про своего проспиртованного предка. Ты прав: я сейчас как раз этим и занимаюсь, люблю пображничать, сочиняя тебе послание, старший сын, да, люблю и не собираюсь оправдываться. Поверь, мне просто необходимо было добраться до этой бумаги. Не важно, что это — инстинкт или почти двадцать лет работы в разведке, но то, что я увидел, повергло меня в смятение.

Рик, я внимательно вчитался в рапорт коронера — да это же бомба замедленного действия. Вскрытие показало, что барбитуратов в крови Мэрилин вполне хватило бы и на двух здоровых теток, а в желудке при этом ноль. Столовая ложка «коричневой слизистой жидкости». Это полный абсурд. Невозможно, проглотив сорок с лишним таблеток — а такое количество необходимо, чтобы содержание веронала в крови подскочило до запредельного уровня, — иметь при этом в желудке «столовую ложку» жидкости. Ей была сделана инъекция.

Тебе ведь известно, что у Мэрилин был роман с Джеком Кеннеди. Есть основания полагать, что и с Бобби тоже. Я не могу отделаться от мысли, что она каким-то образом могла спугнуть их, скажем, пригрозив, что заложит одного или даже обоих, и они приговорили ее. Неужели это они спровадили ее на тот свет? От одной этой мысли самому жить не хочется. Разумеется, каждый очередной президент Соединенных Штатов нередко совершает нечто такое, что история впоследствии относит к разряду серьезных человеческих проступков. В конце концов, президент тоже человек, последнее слово за ним, а коллизий в наэлектризованном донельзя мире хоть отбавляй. Но убить ни в чем не повинную женщину — это уже слишком. Анафема! Я гоню эту мысль прочь, но она снова лезет в голову и не дает спать. Я ненавижу братьев Кеннеди. Нерешительность в заливе Свиней — это еще куда ни шло, но укоротить жизнь такой дивной женщине — нет! Я взвешиваю все «за» и «против». Они или не они? И то сомневаюсь, то мне вдруг кажется, что они могли это сделать. Или, может, я свихнулся? Если так, то тут отчасти повинны настроения, царящие в нашей здешней команде. В Южном Вьетнаме (где сейчас Раф Служака и Таф Забияка) Кеннеди симпатизируют в несколько большей степени из-за его пристрастия к «зеленым беретам», но только не здесь, на земле генерала Макартура. Люди нашей Фирмы в Токио не видят столь уж принципиальной разницы между Кеннеди и Кастро (Pinko, pinko!)[193]. Залив Свиней оставил неистребимый горький привкус. Между прочим, я совсем не одинок со своими нехорошими подозрениями. О том же шепчется все командование Североазиатского направления. Сын, я нажил себе опухоль мыслительных путей, и она не рассосется, пока я не разведаю, как оно было на самом деле. Я этого так не оставлю.

Твой домашний

Шерлок Галифакс.

P.S. Как поживает «Мангуста»?

16

Мэрилин Монро пала жертвой убийства?! Безумная гипотеза не заказана никому, решил я. Так или иначе, я не горел желанием тут же отписать отцу про «Мангусту». Летели дни, недели, месяцы, но всякий раз, выведя на чистом листе «Дорогая Киттредж», я затем долго бился над очередным вариантом первой строчки, хотя смысл в ней был всегда один и тот же. Выглядело это приблизительно так: «В последнее время я не слишком распространялся о наших успехах, но, к сожалению, особенно похвастаться нечем». Вымучив преамбулу, я выжимал затем все возможное из наших хилых рейдов.

Практически каждую ночь наши катера — один или сразу несколько — отплывали от берегов Майами или атоллов и брали курс на Кубу; случались недели, когда в этих неизменно рискованных экспедициях участвовало до двух десятков бортов. Следуя концепции моего отца, чтобы в каждой операции была задействована «матка», Харви раздобыл несколько яхт, способных нести приличных размеров шлюпки для высадки десантных групп. В нашем распоряжении была даже парочка катеров береговой охраны — «Рекс» и «Леда», — им отводилась роль разводящих. Каждый раз, когда я замечал их на рейде или у причала, они выглядели по-новому. Если накануне палуба и надстройка были, к примеру, ярко-зелеными, а корпус — цвета морской волны, то на этот раз верх был покрыт темно-рыжим суриком, а борта побелены. Харви задался целью, чтобы наша эскадра походила скорее на прогулочный флот, а не на отряд боевых кораблей: артиллерия — 40-миллиметровые пушки, пулеметы 50-го калибра и безоткатные орудия 57-го — были упрятаны внутрь, а оба флагманских катера имели на корме по разборной лебедке, которая легко монтировалась и могла спускать на воду и поднимать обратно на борт фибергласовые 120-сильные шлюпки для заключительной фазы операции — мгновенного броска на сушу. Все борта Харви предусмотрительно зарегистрировал в Никарагуа — по документам они принадлежали фиктивным фирмам, которые, в свою очередь, были клиентами судовладельческих контор самого Сомосы, о чем свидетельствовал дополнительный ворох липовых бумаг. Доковые и портовые сборы оплачивала компания «Ошиэник мэнгроуз», обитавшая все в том же «Зените». «Я заделался лихим наперсточником, — любил прихвастнуть Харви, — только вместо горошины — стовосьмидесятифутовое корыто». Жалованье кубинским экипажам выплачивала консервная фабрика в Ки-Уэсте. Я изо всех сил старался удовлетворить столь присущую Киттредж страсть к деталям, но со временем этот процесс стал действовать мне на нервы. Меня постоянно терзала мысль о масштабах скандала, который нам обеспечен, если Проститутка, не дай бог, обнаружит нашу переписку. Это будет ужас что, если только он не предпочтет с ней развестись (тогда мы поженимся), но что, если наши откровения вдруг прочитает не Хью, а кто-то другой из нашей Фирмы? В этом случае мы могли бы продолжать переписку, но избрав для этого иные, максимально безопасные способы. Киттредж, должно быть, просто нравилось играть с огнем, а сам я решился на этот риск не очертя голову, а сознательно взвалив на свой ослиный хребет дополнительный тюк, да еще то и дело понукая себя: давай подробности, Гарри! И Гарри давал.

Желая держать все под контролем, Харви раздробил каждую сеть на связки из нескольких ячеек, причем каждую ячейку старался обособить до такой степени, что в результате мы получили целый набор узкоспециализированных шпионских цехов, зачастую выполнявших одну-единственную функцию. К примеру, в гаванском министерстве финансов на нас работала группа из четырех бухгалтеров, которым удалось весьма изящно прикарманить достаточно казенных средств, чтобы оплатить значительную часть наших расходов по операции на Кубе. Иногда мне мерещилось, что Кастро лихорадочно роется в кипах бумаг и прочего конторского хлама на столе в поисках нужного документа, но так его и не находит, потому что кто-то из его личных секретарей увел эту бумагу и переправил ее нам. Во сне Куба представлялась мне компостной кучей; я недоумевал, как она все еще умудряется элементарно функционировать, и наконец решил, что именно в хаосе ее сила. Куба жила в таком всеохватном беспорядке, что на общем безрадостном фоне наш «вклад» был едва заметен. Иначе чем еще можно объяснить, что кастровская разведка действовала, и небезуспешно, в то время как наша контрразведка, которой уделялось столько внимания, была не в состоянии держать под присмотром большинство кубинцев ДжиМ/ВОЛНЫ. Иногда, возвратившись в Майами после успешной вылазки, наши эмигранты созывали несанкционированную пресс-конференцию, где наперебой хвастали своими подвигами, а затем проходили парадным строем по Восьмой улице Малой Гаваны. Восхищенные соотечественницы устилали их путь пальмовыми листьями. Харви в порыве ярости снимал проштрафившихся с довольствия, но довольно скоро — через месяц-другой — был вынужден принимать их обратно. Мы всячески старались оградить кубинский персонал ДжиМ/ВОЛНЫ от пагубного влияния земляков-экстремистов. Но все равно чуть ли не ежедневно теряли лучшие кадры. Мы избегали рекламы — они жаждали ее. Добрая реклама, убеждали они меня, — это, дескать, «camburos maduros». Если перевести дословно — «спелые бананы», а наиболее подходящий по смыслу американский аналог — «распаленная тетка».

Мне хотелось бы написать Киттредж про Розелли, который всю весну и лето был весьма активен, но операции с его участием неизменно заканчивались ничем. Переданные ему таблетки добирались до исполнителя в Гаване, а затем — тишина. «Условия не позволяют…» — оправдывался он. Я даже немного сочувствовал бедолаге официанту, заступающему в вечернюю смену с одной-единственной панической мыслью: явится сегодня к полуночи Фидель или, даст Бог, пронесет? Наверняка такие «агенты», дрожа от страха, спускали достижения Технической службы в унитаз. Операция АНЧОУСЫ, иначе ИКРА, увязла во флоридском болоте.

Иногда я писал Киттредж о непрекращающейся войне между Лэнсдейлом и Харви, но и тут все было предсказуемо. Харви, как всегда, изливал неприязнь к генералу в эпитетах типа «звездно-полосатый вундеркинд», «тупая башка», «шкет-придурок», «стебанутый», и это лишь малая часть обширного лексикона. Лэнсдейл, в свою очередь, сетовал на Харви.

— С Биллом Харви, — жаловался он мне, — просто невозможно работать. Просишь его дать оценку серьезного мероприятия — скажи спасибо, если получишь рапорт в одну фразу. А потребуешь изложить более подробно, так он тебе в ответ: «Генерал, я не собираюсь тратить время на нудоты и описывать каждую складочку этой операции». Однажды я так рассвирепел, что чуть не схватил его за грудки, а ведь я не бог знает какой атлет. «Билл Харви, — говорю, — поймите же наконец: перед вами не враг, а всего лишь начальник». Напрасный труд. Совершенно напрасный. Хотите знать, что он выкинул в ответ? Приподнял свою слоновью ногу, завалился на бок и дал залп, прямо в моем присутствии.

— Залп? — недоверчиво переспросил я.

— Ну да. Перднул. Навонял диким образом. Ни один шекспировский злодей не сумел бы выразить свое отвращение более откровенно. Какое же все-таки чудовище этот Билл Харви! Потом он нагнулся, выхватил из ножен на лодыжке финку и принялся чистить ногти. Он совершенно невыносим.

Я время от времени кивал, изображая из себя внимательного слушателя. Говорил только он, я помалкивал. Да и что я мог сказать, не подведя при этом ни Харви, ни самого себя и не обижая и без того обиженного Лэнсдейла. К тому же я понимал, что он и не ждал от меня ответа. Если на начальном этапе своей работы в качестве связника я еще считал себя частью речи в звании не ниже союза, то теперь мне стало окончательно ясно, кто я: не более чем точка с запятой, чья единственная функция — не соединять главные члены предложения, а разводить их на почтительное расстояние.

17

Среда, 6 сентября 1962 года

Дорогая Киттредж!

Были ли вы в Мэне в конце августа? Я взял двухнедельный отпуск до Дня труда[194]включительно — это был самый длительный у меня отпуск с весны 1960-го, когда я забрался на Катадин по последнему майскому снежку. На этот раз я совершил ошибку — отправился к матери в Саутгемптон (бесплатный пансион) и там чуть было не женился. (Шучу, дорогая, шучу.) Честно говоря, трудно сказать, кто там активнее за мной охотился — незамужние девицы, которым мать расписала мои достоинства, или ее более молодые замужние приятельницы, только я едва удержался, чтобы не придушить эту даму, ответственную за мое существование, поскольку отныне в Саутгемптоне нет, наверное, никого, кто бы не знал о моей принадлежности к управлению. Меня от этого тошнило, и, надо думать, стошнило бы, если бы эта осведомленность мешала им ублажать меня телесными утехами. Надо же, во всем мире нашего брата принято считать воплощением зла, коварными манипуляторами угнетенных народов и т. д. и т. п., но разве стаи летних бабочек не слетаются к нам, как пчелы на мед, разве не выстраиваются они, трепеща крылышками, в похотливую очередь, ища благосклонности самого захудалого из нас, а все потому, что — нет, вы слыхали, какой кошмар! — он ведь из ЦРУ. Две недели пролетели мгновенно, и мне ни разу не пришлось запускать руку ни в свой основной капитал, ни даже в проценты. Моя мамаша гораздо богаче, чем хочет казаться, и, как бы там ни было, когда-нибудь отпишет и мне кое-что, к тому же в моем распоряжении еще добрых десять лет, чтобы очаровать какую-нибудь среднего калибра богачку и жениться на ней. За эти две недели я мог бы без особого труда обручиться с кучей денег, будь у меня на то хотя бы минимальное желание, однако, к собственному удивлению, я обнаружил, что презираю большинство богатых людей. Все они, сделал я неожиданное (святая наивность!) открытие, запредельно нарцистичны. «Я и мои деньги» — вот и весь их внутренний мир. А ну, Альфа и Омега, выбирайте! Но и это еще не все! Самовлюбленные богачи лишены даже того, что отличает всех прочих нарциссов, — оригинальности, определенного шарма. Какая ирония! Я вроде бы защищаю Запад, а на самом деле отстаиваю интересы этих саутгемптонских толстосумов, снимающих пенки на Уолл-стрит. Похоже, мне крайне необходимо прослушать для освежения памяти курс о зловредности большевизма-материализма. Encore je blague[195].

А если серьезно, то отпуском я доволен, счастлив, что уже дома, и спешу поведать вам об очередной ожесточенной схватке между Харви и Лэнсдейлом, происшедшей в начале августа, только на этот раз они поливали друг друга в письменной форме. Во время отпуска я не раз размышлял об этом эпизоде, который возник буквально из ничего, обрел весьма причудливые формы, а завершился классически.

Представьте себе очередное заседание Особой усиленной группы. На этот раз — в расширенном составе, то есть снова включая меня. Само собой, в наличии и ряд чисто бюрократических задниц — генерал Максуэлл Тэйлор, генерал Лемницер, Роберт Макнамара.

У меня роль, как обычно, без слов. Примостился со своими двумя чемоданчиками за спиной у шефа Уильяма Кинга Харви (он представляет на заседании Маккоуна) и сижу: Бобби Кеннеди отсутствует, поэтому разговор ползет ни шатко ни валко, а на повестке — «Мангуста». Настырного Бобби с его плеткой нет, и начальники мои отрабатывают дежурный номер. (На дворе август, и главная забота в этот послеобеденный час — не заснуть.) Столько уже слышано-переслышано рапортов по поводу достигнутого прогресса или наметившегося сдвига, но хоть бы словом кто обмолвился, когда же, черт возьми, мы доберемся если не до конца «Мангусты», то хотя бы до ее середины.

Харви, к примеру, кратко доложил об одной из наших диверсионных операций, которая увенчалась успехом. В самом начале августа кубинский сухогруз «Стритем-Хилл», перевозивший в Советский Союз 800 тысяч мешков сахара, был вынужден зайти в порт Сан-Хуан (Пуэрто-Рико) на текущий ремонт. Харви тихим голосом произнес ходячую среди кубинской разведки фразу: «Черт его знает, каким таким образом кубинцам в движок песок залетает», но аудитория в этот предвечерний час уже клевала носом, и мало кто одарил Харви улыбкой. Во время вынужденного захода нанятые нами пуэрториканцы пропитали весь груз «битрексом» — неядовитым реагентом с «весьма удачным», по словам Харви, названием[196], «поскольку он делает сахар горьким. Короче, русские получат 800 тысяч мешков горького сахара».

Тут Лэнсдейл явно просчитался, спросив:

«А как же наши люди сумели подсыпать битрекс в каждый из восьмисот тысяч мешков?»

«Под словом „мешок“ в данном случае имеется в виду не тара, а мера объема, — терпеливо пояснил Харви. — Сахар перевозят в трюмах, навалом. Так что гарантия полная — десять тысяч тонн сахара пропитаны битрексом, то есть практически уничтожены».

Тут заговорил молчавший до сих пор Роберт Макнамара. Сразу стало понятно, что он не слушал ни того, ни другого. На вид Макнамара — распертая от собственной важности «шишка» с верхнего этажа Пентагона, но, насколько мне известно — насколько это может быть известно мне (я имею в виду вердикт столичного истеблишмента), — это самый блестящий и решительный член кабинета министров. Все, что можно сказать хорошего о бюрократе такого ранга, применимо к нему. Я готов в это поверить, но на заседаниях ОУГ он зануда из зануд. Однако на этот раз, похоже, он съехал с привычной колеи. Монотонно чавкая бюрократической жвачкой, Макнамара поначалу усыпил тех, кто еще боролся со сном. Дремал и я, но вдруг будто кто-то толкнул меня в бок. Уныло перечисляя наши подвиги по проведению «Мангусты», министр, как мне послышалось, предложил устранить Фиделя Кастро! После этого он снова понес бюрократическую околесицу, и я подумал, не ослышался ли: «Хотя я ни в коем случае не являюсь сторонником экстраполяции данного альтернативного варианта на потенциальные возможности операции „Мангуста“, тем не менее я допускаю возникновение определенной асимметрии конечного результата, которая — если рассуждать чисто теоретически — может привести к кардинальным изменениям расстановки политических сил на Кубе. С другой стороны, необходимо отметить, что конкретные детали практической реализации вышеупомянутого альтернативного варианта проработаны недостаточно…»

Киттредж, я сказал себе: «Да не может этого быть, не может он такое сказать — мне просто померещилось!» — но все остальные тоже навострили уши. Что он имел в виду? Неужели убийство? Все молчали.

Совещание закончилось в срок. Все разошлись. Я был уверен, что выступление Макнамары не будет отражено в протоколе. Однако спустя несколько дней, 13 августа, мы получили подписанную Лэнсдейлом бумагу, где «на основании директив, полученных на последнем заседании ОУГ», были определены конкретные задачи, а именно: экономический саботаж; операции полувоенного характера; разведывательная, а также политическая деятельность. «И ликвидация руководителей», — добавил Лэнсдейл.

Лэнсдейл разослал копии входящим в ОУГ представителям Госдепа, Пентагона и ЮСИА[197]. Билла Харви, казалось, хватит апоплексический удар. «Малейшая утечка, и тут же парни из конгресса начнут копать, кто там кого собрался ликвидировать. А, Билл Харви, пожалуйте в бумагорезку!»

Разъяренный Харви послал памятную записку Хелмсу: «Я позвонил в секретариат генерала Лэнсдейла и указал на нецелесообразность и глупость упоминания подобных высказываний в письменной форме в документах такого рода».

Можете не сомневаться, Киттредж, Хелмс наверняка передал это Маккоуну, а тот уже вызвал Лэнсдейла на ковер. Как я потом услышал от Харви, Лэнсдейл оправдывался: «Видите ли, сэр, я с самого начала сомневался в целесообразности данного предложения, но попытался понять логику рассуждения. При планировании чрезвычайной ситуации необходимо все учитывать».

Лэнсдейл в своем репертуаре. Маккоун, кстати, сказал Харви, что Макнамара определенно не прав. «Да если бы я вдруг оказался замешан в чем-то подобном, — сокрушался он, — мне могло бы грозить отлучение от Церкви». Он новообращенный католик и придает этому значение.

Итак, Маккоун наехал на Лэнсдейла. Крылышки подрезаны. Вместо перехода к Фазе-2 — «инспирирование восстания» — Маккоун рекомендует Лэнсдейлу «добиваться раскола между Кастро и ортодоксальными коммунистами старшего поколения». На его взгляд, это «эффективно и достижимо».

Не знаю, сознает ли Лэнсдейл, как много он потерял.

Мне так приятно писать вам. Может быть, в этом году мы вместе выпьем рождественского пунша.

Привет

Гарри.

18

Из моего письма Киттредж от 12 сентября 1962 года

Речь пойдет о споре между службами, к чему я привлек внимание Хью. Возможно, он не сообщал вам об этом, так что за него это сделаю я. На горизонте — угрожающие события. В прошлую субботу, 8 сентября, Харви вызвал меня в Вашингтон. Я отправился к Королю Биллу без особой охоты, поскольку внеурочная работа в выходные — один из многих способов мелко отомстить за то, что я наиболее удобный выход на Хью. Будьте уверены: если Билл является в свой офис в Майами или в Вашингтоне в субботу или воскресенье — наверняка вызовет меня.

Однако на этот раз дело действительно важное. Кто-то увел у аналитиков из Управления разведки фотоснимок, и он оказался у оперативников в подвале в Лэнгли, а это контрабанда высокого порядка. В ближайшее время может разразиться свара между оперативниками и Управлением разведки. Я постепенно прихожу к выводу, что разведка — это не отлов тщательно отбираемых секретов, а заранее спроектированный продукт: он обретает ту форму, которая соответствует воле преподносящего факты источника: Харви, например, утверждает, что Советы завозят ракеты среднего радиуса действия на Кубу, а Управление разведки считает, что нет. Учитывая, что ракеты СРД могут спокойно долететь от Гаваны до Нью-Йорка, Вашингтона или Чикаго, спор тут не о пустяках. Аэрофотосъемка с борта «У-2» также свидетельствует о наличии пусковых установок к западу от Гаваны, а разведка настаивает, что эти установки рассчитаны лишь на зенитные ракеты типа «земля — воздух». По всей видимости, в Вене между Кеннеди и Хрущевым было достигнуто соглашение, по которому Кастро получил разрешение на развертывание оборонительного оружия — ракет этого типа с максимальной дальностью до двадцати пяти миль. Естественно, это не предполагает установки ракет среднего радиуса действия с ядерными головками.

Итак, фотографию передали Харви в пятницу вечером. На ней — палуба советского сухогруза «Омск» в открытом море в сотне миль от Гаваны. Трюмные люки зачехлены, поэтому при беглом взгляде на снимок можно сделать единственный вывод, что подобного типа судно оборудовано громадными люками для погрузки бревен, но русские древесину Фиделю не поставляют — зачем, когда на Кубе полно лесов, густых, как борода революционера, — нет, в трюмах, по-видимому, совсем не связки бревен. Один из фотоаналитиков Харви, тщательно изучив снимок, определил по тени от корпуса на воде, что «Омск» движется с незначительной осадкой — можно предположить, что в его трюмах находятся крупногабаритные предметы малой плотности. «Баллистические ракеты, — буркнул Харви, — вполне вписываются».

Я никогда не видел Бешеного Билла таким счастливым. Зная уже, что Толстяк Порринджер, с которым я много лет проработал вместе в уругвайской резидентуре, один из моих контактов в Управлении разведки, Харви тут же попросил, чтобы я достал ему Порринджера сегодня же, в субботу. Порринджер — единственный известный мне случай, когда способный оперативник стал чиновником. Теперь, по его собственному определению, Толстяк делает себе имя в «вонючем крысином углу техники». Похоже, Порринджер стал у нас чем-то вроде эксперта по «ящикологии» — умению определять по размеру и форме, что может находиться в контейнере или под чехлом.

Ну, мы с Порринджером не бог знает как любим друг друга, да и с женой его не очень-то лажу, так что мы, по сути дела, ни разу не оказывались вместе с момента возвращения в Штаты; правда, пару раз походя отобедали в нашей конторской столовке, причем от обеих трапез остался неприятный осадок. Порринджер до сих пор зол на весь мир за недооценку его подвигов в Уругвае, да и завидует тому, какие я получаю задания. Уверен, он считает, что я их не заслуживаю.

Однако, узнав, что его хочет видеть сам Харви, он искренне обрадовался. Он, видите ли, всю жизнь мечтал познакомиться с нашей «легендой», и в эту субботу они вполне поладили. Прямо скажем, для Харви это нехарактерно, но я уже достаточно хорошо изучил своего шефа. Инстинкт подсказывает ему, что мы имеем дело со стратегическими ракетами, и в ближайшие недели ему понадобится личный чехловед. Короче, он призывает к себе Порринджера, и содержимое трюмов «Омска» сужается до баллистических ракет, пластмассовых детских игрушек, туалетной бумаги, плетеной мебели и еще максимум пяти вариантов легковесного груза. Из всего этого такие, как у «Омска», здоровенные люки нужны только для межконтинентальных ракет.

Встреча состоялась в субботу — сегодня понедельник, и все это время я плотно занимаюсь тем, что, оседлав двух младших офицеров-стажеров, тщательно изучаю все возможные пути-дороги из бухты Парва — это гавань к западу от Гаваны, где «Омск» встал 9 сентября на якорь посреди ночи и немедленно начал разгрузку. Мы проверили все без исключения подъездные пути, ширина которых достаточна, чтобы вывезти ракеты из бухты Парва на расстояние до сотни миль. Это не такое уж невозможное дело, как кажется, — просто дорога должна быть достаточно широкой, чтобы по ней могли пройти мощные тягачи с платформами длиной около 80 футов, огибая углы в населенных пунктах и на разворотах в горах.

Нечего и говорить, что почти все дороги из бухты Парва не отвечали этим требованиям, но мы все-таки нашли одну более или менее подходящую — через Сан-Росарио. У Харви в этом городке есть агент, его дом — прямо на предполагаемом маршруте колонны. Естественно, агент немедленно получил по радио соответствующие задания. Должно быть, он важный винтик в нашей тамошней сети, разу него имеется импульсный передатчик.

* * *

Из моего письма Киттредж от 14 сентября 1962 года

Дело стремительно идет к развязке — быстрее, чем можно было ожидать. Наш агент в Сан-Росарио радировал вечером 12 сентября, что мимо его окон проследовал тягач с громадной ракетой на платформе. Он даже сумел более или менее точно прикинуть размеры ракеты, заранее измерив длину фасада дома напротив. Длина ракеты — двадцать три метра. Это, несомненно, межконтиненталка среднего радиуса.

Харви приказал этому парню немедленно сматывать удочки. Он сделал свое дело, и мы его отзываем. Срочно.

Буду держать вас в курсе…

Киттредж — мне (16 сентября 1962 года)

Я молю Бога, чтобы Толстяк ошибся. Этот мешок с желчью рад стараться. Все дело в том, что Харви — окажись он прав — может в одночасье получить пост руководителя отдела Советской России, а я вижу себя с Кристофером на руках среди рвущихся вокруг ракет. Кастро — чудовище. Как он только посмел согласиться, чтобы русские разместили у него свои ракеты? А может быть, и того хуже — сам попросил?

Киттредж — мне (17 сентября 1962 года)

Я немного успокоилась. Понимаю: надо действовать — час за часом, шаг за шагом. Прошу вас — постоянно держите меня в курсе происходящего. Я задам вопрос Хью (в последние дни он необычно молчалив), но даже если мир действительно вот-вот взорвется, я не осмелюсь нарушить тайну нашей переписки.

Из моего письма Киттредж от 18 сентября 1962 года

Шерман Кент — глава Бюро сметных предположений — заверил Маккоуна, что советских баллистических ракет на Кубе нет. Маккоун с этим не согласен. Он доверяет мнению Харви. Толстяк, как вы верно подметили, рад стараться. Маккоун сказал Харви: «Упаси вас Бог на этот раз ошибиться», и Харви дал гарантию. «А вот и я, — мурлычет наш Харви в ванной, — вот и я, отдел Советской России».

Из письма Киттредж мне от 20 сентября 1962 года

Хотя Шерман Кент не дурак и на него работают неглупые ребята, Хью, разумеется, с мнением аналитиков не согласен. Он вообще считает разведку слишком мягкотелой. Я знаю, они представляются ему этакими бывшими профессорами, ссутулившимися, с потными ладонями. Все дело в том, считает Хью, что многие из них во время войны, сами того не осознавая, поклонялись Сталину и по-прежнему считают Советский Союз великой державой, которой нужен мир, чтобы залечить свои раны. «Они не понимают, — считает Хью, — что марксизм — это вера, ради которой люди готовы пойти на смерть. Разум всегда пасует перед внутренней готовностью людей отдать жизнь за химеру. Я готов умереть за Христа, а эти одурманенные воители коммунизма — за мистические прелести материализма. Иррациональность — вот главный двигатель Истории».

Гарри, наше учреждение представляется мне одной гигантской Альфой и Омегой, где разведка — наиболее рациональный компонент, а Оперативная служба — определенно вера. В девяноста девяти случаях из ста мне нравится жить с вами и с Хью в нашем оперативном братстве, но сегодня я молю Бога, чтобы Шерман Кент оказался прав, а Бешеный Билл Харви ошибся.

Кстати, должна сообщить вам то, что мне стало известно о Маккоуне, поскольку вам, вероятно, вскоре придется с ним столкнуться. Личность на первый взгляд не слишком симпатичная. Когда Аллен передавал ему дела, Маккоун обратил внимание на пуленепробиваемый лимузин Великого Белого Рыцаря. «Да, — сказал Аллен, — это очень удобно. Сидишь, читаешь бумаги, и вдруг какой-нибудь псих на дороге стреляет тебе в окно».

В тот вечер Маккоун уехал домой в своем пулепробиваемом «мерседесе», но успел отдать приказ: завтра вечером у подъезда в Лэнгли должен стоять под парами его собственный бронированный лимузин не хуже алленовского. В результате двадцать усердных прихвостней вывернули «Дженерал моторс» наизнанку, но машину ему сделали, более того, спецсамолетом вовремя доставили к подъезду — какое счастье, что бюджет у нас гуттаперчевый! Они даже еще что-то там подсоединяли на приборной доске, когда Маккоун вышел к машине и плюхнулся вместе со своим чемоданчиком на сиденье, махнул шоферу рукой и был таков, даже не сказав «спасибо». Подчиненные должны радоваться, что живы, а не ждать похвалы от руководства. Такие люди мне лично внушают страх. Хью посмеивается и говорит: «Когда доходит до настоящего дела, Маккоун не может отличить револьвера от пистолета, поэтому держит нас на расстоянии вытянутой руки. А Хелмсу и мне только это и надо».

Это верно. Маккоун окружил себя крепостной стеной. К примеру, законопатил дверь между кабинетом заместителя и своим. Не хочет, чтобы заместитель мог сунуться к нему без спросу, так что Маршаллу Картеру приходится ходить к шефу через приемную, как всем прочим смертным. Картер, мужчина не без юмора, прицепил к дверному косяку на уровне замка оторванную руку, словно у него оторвало руку, когда перед его носом захлопнулась дверь. Маккоун до такой степени отъединился от всех, что Картер может не опасаться внезапного появления шефа.

Все это я рассказываю, чтобы по возможности убежать от тяжких раздумий, в которые ввергли меня ваши последние сообщения. А возможно, и хочу предупредить. Если вам придется иметь дело с Маккоуном, не надейтесь, что выйдете от этой встречи не пострадавшим.

Из моего письма Киттредж от 25 сентября 1962 года

Итак, я снова работал весь уик-энд. В четверг, 20 сентября, наш агент добрался наконец из Сан-Росарио до Опа-Локки. С трудом могу поверить: это — бухгалтер. Как минимум половила безымянных героев кубинского сопротивления — счетоводы! Он оказался рослым здоровяком с большим носом, пышными черными усами и пронзительным нервным хохотком. Сеньор Энрике Фогата — придется мне самому разбираться, как у него обстоит дело с Альфой и Омегой.

Харви прилетел в ДжиМ/ВОЛНУ, чтобы лично допросить его (разве он мог упустить такой случай и не поглядеть на свой успех во плоти до того, как мы отправим парня в разведку), а я, как вы понимаете, выступал в роли личного переводчика.

Наш испаноговорящий дознаватель начал с того, что (по приказу Харви) обрушил на Фогату целый ворох сообщений, якобы поступивших от информаторов в эмигрантской среде, о ракетах, замеченных на полях, стадионах и в пустых плавательных бассейнах. Все эти сообщения не подтвердились.

«Я видел, поэтому знаю», — сказал Фогата (Lo que veo, conozco).

«Именно это мы и намерены выяснить», — произнес дознаватель и предъявил Энрике несколько десятков рисунков баллистических ракет из арсеналов великих держав. Все картинки были одного размера, так что выбирать надо было по форме.

Фогата, однако, не замешкался. То, что он видел, врезалось ему в память. Без малейшего колебания он ткнул пальцем в советскую баллистическую ракету СРД.

«Длина?» — спросил дознаватель.

«Двадцать три метра».

В тот же вечер мы отправили Энрике в Вашингтон. Прошли сутки, даже больше, но когда Управление разведки наконец отреагировало, нам дали понять, что нашему агенту не верят. Они утверждали, что он, по-видимому, наблюдал изделие длиной двадцать три фута, а не двадцать три метра, что он все напутал и продолжает путать. (Я думаю, они считают, что мы подсказали ему длину.) Как я недавно писал вам, в разведке многое зависит не от того, кто и о чем доносит, а от того, кому и зачем. Маккоун — благодарю за предупреждение, — очевидно, склонен согласиться с Харви, но между разведкой и оперативниками будто черная кошка пробежала. Так вот обстоят сейчас дела.

Не хотелось бы зря вас волновать, но у меня произошел с Харви следующий разговор.

«Когда эти факты вылезут наружу, — заявил он, — нам придется нанести по Кубе удар с воздуха».

«А если русские пойдут на эскалацию?» — спросил я.

«Не пойдут, — уверенно заявил Харви, — они и везут-то эти ракеты только потому, что думают — мы ничего не предпримем. Они хотят показать всему миру, что могут примоститься со своими игрушками прямо у нас на подоконнике. Надо дать им по шапке, и точка».

Киттредж, половина Пентагона — того же мнения.

Что касается меня, я то и дело просыпаюсь среди ночи от невыносимой тяжести в груди. Впервые, наверное, у меня нет ни малейшего желания очутиться в шкуре Джона Ф. Кеннеди.

19

В споре о проницательности Энрике Фогаты победителем вышел Харви. Четырнадцатого октября в стене Управления разведки образовалась брешь. Технари были вынуждены признать, что на полученных в это утро снимках — пусковые установки для межконтинентальных баллистических ракет близ кубинского города Сан-Кристобаль. Маккоун в это время находился в какой-то итальянской деревушке, где наслаждался запоздалым медовым месяцем со своей новой женой-католичкой, поэтому Харви пришлось сообщить ему об этом по телефону «открытым текстом» — фраза была построена не более изящно, чем наши переводы с латыни в Сент-Мэттьюз.

— Сэр, — сказал Харви, — то, что вы, и только вы один, говорили, произойдет — произошло.

Маккоун сказал, что возвращается домой немедленно.

Указания на надвигающийся кризис были, однако, и прежде. Десятого октября нью-йоркский сенатор Китинг объявил о наличии ядерных ракет на Кубе (сразу стало очевидно, что из нашего подвала в Лэнгли тоже есть утечка), и, сочтя эту информацию достоверной, республиканская фракция в Палате представителей назвала Кубу своим «главным активом» на предстоящих в ноябре выборах в конгресс. Клер Бут Люс написала редакционную статью в журнале «Лайф», прозвучавшую как зов трубы: «На карту поставлен не просто престиж Америки, а ее выживание как нации», и я живо представил себе это хрупкое белокурое создание, которое повстречал как-то в Конюшне у Киттредж и Хью после того, как вернулся в Вашингтон с Фермы, — блистательную миссис Люс, красавицу в стиле моей собственной мамаши (даже еще более ослепительную, благодаря исходившему от нее серебристому свечению), и подумал, как же надо взвинтить себя, чтобы призывать к войне весь мир, да еще со страниц популярного журнала.

После 14 октября Вашингтон стал напоминать мне судно с огромной пробоиной в борту — ее размеры не оставляли ни малейших надежд на спасение. Всю эту неделю люди судорожно хватались за телефонные трубки. Тем, кто работал в эти дни в столице, еще раз стало совершенно ясно, что Вашингтон — это Книга Тайн, и соотношение Человека и Истории определяется количеством наперсников, дарящих доступ к этому фолианту. Слухи обрушивались на столичные берега, как цунами. В Белом доме, в министерствах и Госдепартаменте окна горели всю ночь напролет. Люди ехали в час ночи к Белому дому, чтобы лишний раз убедиться — в окнах горит свет. Розен звонил мне по пять раз в день, чтобы поведать об очередном открытии, и требовал от меня подтверждения или опровержений — волей-неволей мне приходилось это делать: я был обязан Розену столькими подсказками, что не мог отмахнуться от него теперь, когда он звонил. Услышав в очередной раз в трубке его голос, я подумал, что если уж всем нам действительно суждено погибнуть в ядерном кошмаре, Розен покинет взорванную планету последним, лишь обзвонив всех своих должников.

Когда я заехал по делам в Пентагон, офицеры в коридорах напоминали диких лосей в лесах штата Мэн. Надвигавшаяся война возбуждала самцов — в этом я убедился раз и навсегда. Никто из этих людей понятия не имел, что с ними будет через неделю, станут они героями или погибнут, или все же останутся живы и даже будут повышены в чине, — атмосфера коллективной тревоги в коридорах Пентагона достигла точки кипения. Ведь почти все они готовились к этой великой минуте всю жизнь и в этом походили на весталку, которой суждено испытать плотское наслаждение только раз, но зато в святом храме, так что акт должен быть великолепен, иначе неверно был сделан выбор. Этот довольно оригинальный взгляд на моих собратьев в униформе не доставил мне особой радости — я тут же вынужден был признать, что все это относится и ко мне: если война против Кубы неизбежна, мне не отсидеться в тылу. А раз так, то лучше быть на поле брани, когда взорвется ракета. Плоть и сознание будут уничтожены мгновенно, зато душа воспарит, ибо такая смерть почетна. Можно ли утверждать, что это чувство менее сильное, чем вера?

Я вернулся во Флориду 21 октября, а вечером следующего дня президент Кеннеди объявил, что Советы разместили на Кубе пусковые установки для межконтинентальных ракет с ядерными боеголовками. Советский Союз лгал Соединенным Штатам, сказал президент. Кеннеди подписал приказ о морской и воздушной блокаде Кубы, чтобы воспрепятствовать дальнейшим поставкам на остров советского военного снаряжения. Если Куба применит ракеты, предупредил президент, Соединенные Штаты готовы дать сокрушительный отпор в ответ на эти «коварные, безответственные и провокационные действия, угрожающие миру на нашей планете».

Я слушал это выступление в компании Дикса Батлера. Все бары в Малой Гаване были забиты до отказа, и кубинские эмигранты плясали на перекрестках. Я был в бешенстве: моя страна — на грани полного уничтожения, всем, кого я знаю и люблю, грозят страшные бури или гибель, а эмигранты радуются: им, видите ли, померещился шанс вернуться на родину. Как все-таки немыслимо себялюбиво и эгоцентрично это племя, злобно скулящее при воспоминании о потерянных на Кубе деньгах, хотя многие из них быстро сумели приспособиться здесь, в Майами, и даже разбогатеть. Я давно убедился, что эти небедные кубинцы превосходно осведомлены обо всем, якобы полагающемся им по праву, но не желают и слышать о законных правах остальных. Они готовы пожертвовать моей великой страной, чтобы получить бороду Фиделя Кастро. Все эти мысли стремительно пронеслись в моей голове и исчезли, и вскоре я уже плясал на мостовой вместе с кубинцами и кубинками — пьяный Хаббард, не умеющий танцевать и даже, возможно, потерявший по этой причине любимую женщину, лихо отплясывал под кубинские ритмы, на целый час избавив свою задницу от контроля начальства.

Потом мы с Батлером нырнули в ближайший бар, добавили еще и дали тайный обет.

— Я больше не могу, — признался Дикс, — устал посылать их на верную смерть. Оттуда мало кто возвращается, а что я могу поделать? Хаббард, в такой критический час только Билл Харви может прийти нам на выручку. Он разрешит нам пойти с ними в рейд.

— Да, — сказал я, — я тоже хочу ступить на кубинскую землю. — Я был уже в стельку пьян.

— Вот именно, — сказал он. — Когда начнется война, кто-то из нас должен быть там, чтобы встретить наши войска.

И мы торжественно ударили по рукам.

Наутро я проснулся в смятении. Безотчетный страх и тяжелое похмелье приковали меня цепями к кровати. Чуть позже, повинуясь животным инстинктам алкоголика, я побрел на почту и достал из ячейки длинное послание Киттредж. Я распечатал и прочитал его там же, в помещении почты на Кокосовой аллее, и мне показалось, что прислано оно из другого полушария.

22 октября 1962 года, 23.00

Мой дорогой Гарри!

Эти дни, вероятно, самые драматичные в нашей жизни, совершенно по-новому испытывают нашу выдержку. Реакция моих знакомых на новости, которые для меня, узнавшей об этом тремя днями раньше, уже не новости, помогает понять, почему люди так сходят с ума и впадают в истерику.

Видите ли, мы с Хью оказались в весьма своеобразных отношениях с братьями К. Я кое-что вам об этом писала, но с течением времени наша дружба приобрела дополнительные измерения, и я хочу ввести вас в курс дела.

Несколько месяцев назад Джек попал под обаяние одного советского чиновника — наверняка из КГБ, — о котором вы писали мне из Уругвая. Это все тот же Борис Мазаров, он работает здесь в русском посольстве, но, разумеется, чисто номинально. По всей видимости, Хрущев тоже находится под сильным впечатлением от неких особых качеств, которыми обладает этот Мазаров, — возможно, это грустная, ироничная русская мудрость, то, чего, похоже, недостает самому Никите. Как бы там ни было, Хрущев вытащил Мазарова из общей массы и послал в Штаты, сделав его связным между собой и братьями Кеннеди. Я заметила, что Джеку нравится раскручивать парочку вариантов одновременно. В отношениях с Советами — это кнут и пряник, то есть один представитель озвучивает жесткую линию, а другой — более мягкую, сам же президент, в зависимости от обстоятельств, решает, что на этот раз более приемлемо: похолодание или потепление. Хрущев тоже играет двумя колодами, а теперь ввел еще и джокера.

Итак, Мазаров — в Вашингтоне; и, думаю, для того, чтобы начать переговоры с Бобби, который затем сообщит все Джеку, причем вести переговоры по широкой программе. В частности, по словам Хью, одна из главных задач Мазарова — наладить более тесное общение между Хрущевым и братьями К. Русский премьер явно любит потолковать по душам. Он, возможно, уже решил отправить вас в скором времени в сибирский лагерь, но до этого пусть все будет тепло и мило. Так, например, Бобби и Борис были в тесном контакте в период недавнего берлинского кризиса, и именно ему, Мазарову, Бобби сказал, что Соединенные Штаты твердо намерены воевать, если Советы не отведут свои танки от Бранденбургских ворот. Мазаров передал эти слова Хрущеву, и спустя сутки танков как не бывало. В свою очередь, Мазаров сообщил Бобби, что Хрущев, несмотря на убеждение, что Америкой по-прежнему управляют Рокфеллеры, Джи. Пи. Морганы и Уолл-стрит, склоняется к необходимости пересмотреть свое прежнее отношение к братьям Кеннеди.

Ладно, хватит про роман. Мой супруг говорит, что его все это нисколько не восхищает: Хью слишком давно знает всю подноготную Мазарова, и, по его словам, это один из самых способных и блестящих сотрудников КГБ. За его печальной обаятельной внешностью скрывается хороший исполнитель.

Вероятно, тут мы имеем дело с принципом, которого согласованно придерживаются и Хрущев, и братья Кеннеди: если наиболее способные люди с обеих сторон не вписываются в традиционные структуры, им надо доверять выполнение особых, конфиденциальных заданий. Я полагаю, что таких уникальных персонажей выбирают для этой роли исходя из того, что они имеют собственное мнение и не боятся его высказать, а также, как никто другой, умеют слушать. Я в известной мере обладаю первым качеством и в большей мере — вторым.

Если говорить обо мне, то Бобби и Джек вряд ли серьезно нуждаются во мне как в советчике — им просто нравится откровенно проговаривать вслух серьезные вещи (с ближайшими помощниками или оппонентами им это удается нечасто). Поэтому, когда они обращаются ко мне, положено сидеть и слушать, а когда поворачиваются в сторону Хью, значит, что им понадобилось его мнение. На прошедшей неделе, как вы понимаете, мы много виделись с братьями.

Они были крайне возмущены действиями Хрущева и не слишком лестно отзывались о Мазарове. За последние месяцы Борис неоднократно заверял Бобби, что Хрущев никогда не пойдет на размещение ядерных ракет на Кубе. Тут, как я полагаю, сработал принцип, которого держатся оперативники: приберегай ложь до тех пор, когда она станет максимально эффективной. Мазаров, естественно, утверждает, что удивлен не меньше самих Кеннеди.

Теперь уже не важно, где и когда родилась эта ложь, зато совершенно ясно другое: никогда еще Джек не был более неприязненно настроен по отношению к Советам, как в эти дни. Мало того, что он и так напряжен до предела, ему еще приходится противостоять мощному давлению со стороны исполнительного комитета Совета национальной безопасности (должна вам сказать, что именно к этой группе людей я присматриваюсь с особой тщательностью). В Белом доме и близких к нему кругах сегодня самые ходовые термины — «ястреб» и «голубь», и уж будьте уверены — многие из «ястребов» гнездятся именно там, на верхушке СНБ. Начиная с 17 октября кое-кто из них открыто выступал за немедленную бомбардировку Кубы. Разнести ракетные базы в пыль! Среди них такие тяжеловесы, как Максуэлл Тэйлор и Дин Ачесон, большинство начальников штабов плюс Макклой, Пол Нитце, Маккоун. Бобби, «предводитель „голубей“», заявляет, что любые внезапные бомбардировки приведут к десяткам тысяч жертв среди гражданского населения. «Это уже моральная проблема», — сказал он мне в своей неподражаемо наивной манере. При его-то упрямстве и жесткости, и такие прописные истины! Но я убеждена, что мысль о смерти постоянно терзает его в эти дни. Ни Джек, ни Бобби и словом не обмолвились в разговорах со мной о Мэрилин Монро, но я чувствую, что ее самоубийство в известной мере потрясло обоих. Похоже, именно сейчас Бобби по-настоящему почувствовал, что от него зависит жизнь — вернее, смерть — тысяч и тысяч людей. Так уж распорядилась История — он председательствует на заседании исполкома Совета национальной безопасности, где развернулся ожесточенный спор: одни выступают за блокаду (Макнамара, Гилпатрик, Болл, Стивенсон и Соренсен), другие — «ястребы» — настаивают на необходимости немедленного удара с воздуха без предварительного объявления войны.

«Лично мне это слишком напоминает Перл-Харбор», — возражает «ястребам» Бобби.

Весьма небрежное высказывание, особенно в присутствии Дина Ачесона, который уже успел излить свое негодование в минувший четверг, 18 октября, когда добился конфиденциальной встречи с Джеком. Ачесон гордится тем, что ему абсолютно чужды любые чувственные или интуитивные реакции. Он сказал Джеку: «Господин президент, выбора нет. Вы должны отдать приказ нанести удар. И чем мощнее, тем лучше».

Ачесон, конечно, стар, но по-прежнему держится надменно и властно, как кардинал Ришелье. Недаром он был госсекретарем в первые годы «холодной войны», а если у него когда-то и были едва заметные либеральные тенденции, он, вероятно, исчерпал их скудный запас, выступив в защиту Элджера Хисса. Если бы не стариковские седые усики, Ачесон и внешне смахивал бы на ястреба. «Можно, конечно, взвешивать тот или иной подход к данной проблеме, — заявил он, — но есть только один эффективный ответ: уничтожение ракетного потенциала».

«Не очень мне это нравится, — сказал Джек Кеннеди, — к тому же вот и Бобби постоянно напоминает мне, что подобный рейд слишком попахивает Перл-Харбором».

«По меньшей мере странно слышать это от вас, — продолжал стоять на своем Ачесон. — Сравнение, приведенное Бобби, просто нелепо. Это в данном случае всего лишь словесный песок, куда можно сунуть голову. Долг президента — анализировать требующие немедленного вмешательства вопросы и давать на них максимально четкие ответы. Нравственные терзания, в глобальном масштабе, обладают меньшей ценностью, чем квалифицированный и скрупулезный анализ. Проливать слезы — удел путаников и людей слабых». Уверяю вас, Гарри, Дин Ачесон выражается именно так, авторитетно. Не хотелось бы мне оказаться маленькой пташкой у него в когтях.

Ближе к вечеру исполнительный комитет практически одобрил решение о блокаде, в частности об остановке и обыске советских судов на подходе к Кубе (Макнамара все же настоял на своем), и направил соответствующие предложения президенту. Ачесон, однако, не унимался и на следующий день потребовал возобновить обсуждение: с этими русскими надо разговаривать с позиции силы. Противостояния все равно не избежать, считает он, поэтому любое промедление играет на руку врагу. Блокада — это лишь отсрочка. Диллон с этим согласился. Маккоун тоже. Генерал Тэйлор подтвердил, что удар с воздуха, если мы хотим добиться максимального эффекта, должен быть нанесен как можно быстрее. Если осуществлять его в воскресенье утром, решение надо принимать сейчас, здесь, в четверг днем. Если же в понедельник, тогда решение должно быть принято не позднее завтрашнего дня.

Будь я там, на этих совещаниях, даже не представляю себе, как бы я реагировала. Сама я, наверное, «голубь», но мое возмущение Советами неописуемо. Знаете, Гарри, послушав Бобби, я вдруг поняла, что он умница. Я прихожу к выводу, что он единственный, кто продолжает рассуждать здраво. На том же заседании, игнорируя презрение Ачесона, он заявил, что мир сочтет воздушную атаку ударом исподтишка. «Наша страна никогда так не поступала, — сказал Бобби, — ни разу за сто семьдесят пять лет. Это не в наших правилах. Нам, безусловно, необходимо предпринять силовые действия, чтобы русские поняли, что мы настроены серьезно, но и мы должны оставить им поле для маневра. Предположим, они осознают, что в случае с Кубой перешли черту, — значит, мы должны оставить им путь к отступлению. Блокада — вполне достойный ответ».

Это выступление Бобби на исполкоме в четверг прозвучало убедительно. К субботе, однако, вопрос снова встал ребром. Макнамара, в частности, заявил, что в результате бомбардировки погибнут сотни, если не тысячи, русских, расквартированных на ракетных базах, и мы не можем предсказать, как на это отреагирует Хрущев. Таким образом, в результате воздушного удара мы потеряем контроль над ситуацией. Возможна эскалация конфликта. А это прямой путь к мировой войне. Максуэлл Тэйлор не согласился. «Это наш последний шанс уничтожить ракеты, — заявил он. — Русские, утратив важную часть наступательного потенциала, не отважатся на эскалацию, понимая, что наше преимущество в ядерной мощи бесспорно». Макджордж Банди и начальники Объединенных штабов поддержали Тэйлора.

Президент объявил о своем решении только вчера, в воскресенье утром. Он выбрал блокаду и сел писать обращение к нации, которое мы услышали вчера вечером. Я не сомневаюсь, что его страшат политические последствия. И это естественно: республиканцы вот уже какую неделю кричат о присутствии на Кубе советских ракет, а он только теперь признает это публично. Короче, для него это может обернуться большими неприятностями. С политической точки зрения ему, наверное, было бы выгоднее решиться на воздушный удар. Тогда республиканцы были бы вынуждены встать на его сторону.

Нам же теперь остается одно — ждать. Пройдет еще несколько дней, пока русские суда подойдут к блокированной зоне. Сегодня вечером я так разволновалась, что побежала в спальню Кристофера, обняла его и так крепко прижала к себе спящего ангела, что он проснулся и пробормотал: «Все в порядке, мамочка, не волнуйся — все будет хорошо».

От всего этого я просто в ужасе, и мне очень не хватает вас, Гарри, вы так мне дороги. Умоляю — не надо никаких безумств, следуя примеру таких людей, как Дикс Батлер.

С приветом

Киттредж.

20

В ранний предвечерний час в среду, 24 октября, я сполз с табуретки бара на Восьмой улице, закинул за спину дорожную сумку и вышел с Диксом Батлером на свежий воздух ловить такси. Мы направлялись на Ривьера-драйв, 6312. Изо всех забегаловок вдоль Восьмой на английском и испанском языках неслось одно и то же: два советских судна находятся на расстоянии пятидесяти миль от линии «карантина», где их поджидают корабли ВМФ США.

В моей жизни не было ничего похожего на эти три дня — понедельник, вторник и среду. В Вашингтоне — в Белом доме, Госдепартаменте, в Пентагоне и Лэнгли — руководителям были розданы инструкции по эвакуации в подземные убежища в Виргинии и Мэриленде, а некоторым из нас — в ДжиМ/ВОЛНЕ — карта Южной Флориды. Тут я впервые узнал, что два года назад здесь, в болотах Эверглейдс, было построено противоатомное убежище на двадцать человек, и мне это показалось невероятным достижением, поскольку в Эверглейдс трудно найти слой земли толще двух футов над водой. Из Лэнгли до ДжиМ/ВОЛНЫ дошел слух, что, как заявил Бобби Кеннеди, он не собирается прятаться в убежище. «Если дело дойдет до эвакуации, — заявил он, — погибнут шестьдесят миллионов американцев и столько же русских. Я останусь в Хиккори-Хилл».

Когда я рассказал об этом Диксу Батлеру, он усмехнулся:

— А откуда ты знаешь, что у Бобби нет персональной землянки в Хиккори-Хилл?

Такого рода высказывания то и дело слышались в «Зените». Эмоции разбрызгивались во все стороны, будто птицы, разлетающиеся от брошенного в стаю камня. Невозможно было представить себе, что все мы скоро умрем, — это казалось несправедливым. Приступы ярости, обжигавшие меня, сменялись глубокой депрессией, и я был готов разрыдаться от жалости к себе. Не спасал и цинизм — его привкус вдруг стал омерзителен. Трудно сказать, кого в ДжиМ/ВОЛНЕ в те дни чаще поминали недобрым словом: Фиделя Кастро, кубинскую эмиграцию или братьев К. Билл Харви был убежден, что все закончится для нас позорной капитуляцией перед Кубой.

— Если мы не начнем войны и не пальнем как следует, — заявил он, — тогда Хрущев обоссыт Кеннеди на переговорах с ног до головы.

В процессе стремительной смены настроений — от крайнего возбуждения к унынию и обратно — иногда мелькала шальная мысль: а может быть, это и есть мой шанс показать, на что я способен? Майами — нежный, как пуховка, и коварный, как скорпион, — обволакивал и убаюкивал нас; все слова были уже сказаны, и мы замерли в ожидании. Все, кроме Харви. Он день и ночь свирепо пыхтел, словно раскалившийся докрасна медный чайник, и Диксу Батлеру не составило особого труда убедить шефа ДжиМ/ВОЛНЫ в необходимости нашего участия в рейде. К тому же Харви и сам ломал голову над тем, что бы такое провернуть в эти дни напряженного ожидания развязки.

Он, однако, выкроил несколько минут и, отведя меня в сторонку, доверительно сказал:

— Хаббард, мне, откровенно говоря, наплевать, вернешься ты или нет, но если вернешься и мир к тому времени еще будет существовать, мне хотелось бы на всякий случай застраховать свою задницу. Так что уж, будь добр, не говори об этом Хью Монтегю. А если он вдруг тобой поинтересуется, я ему скажу, что ты рванул туда без разрешения, так как задание было дано одному Диксу Батлеру, но наказывать тебя за это я не собираюсь, и это правда — между нами говоря, это действительно так, — наказывать тебя я не буду, конечно, если ты не сваляешь дурака и не расскажешь его светлости правду. В таком случае на весах окажутся твое слово и мое, с перспективой явно не в твою пользу. Раз уж ты действительно решил отправиться туда вместе с Батлером, напиши записочку и поставь свою подпись. Например, такую вот: «Я, Херрик Хаббард, настоящим подтверждаю, что ознакомлен с предписанием 7418537 и обязуюсь подчиняться вытекающим из него распоряжениям».

— А я ознакомлен с предписанием семь четыреста восемнадцать пятьсот тридцать семь?

— Вот оно, слушай. — Он достал бумагу и зачитал: — «Всему личному составу отдела „Б“ ДжиМ/ВОЛНЫ настоящим предписывается находиться в радиусе не более десяти миль от базы на весь период кризиса и быть в постоянной боевой готовности».

— Дассэр.

— Я издаю предписание семь четыреста восемнадцать пятьсот тридцать семь прямо сейчас. Через десять минут оно будет на твоем столе. Немедленно подтверди получение.

Я немедленно подтвердил и сразу почувствовал невесомость. Мне вдруг показалось, что теперь я абсолютно свободен. Возможно, дня через два я уже буду мертв. Так что лишний раз соврать Хью Монтегю — пустяки. Тем более что Бешеный Билл посылал нас не на прогулку — нам предстояло погрузить ящики с сигнальными ракетами на борт яхты «Принцесса», принадлежавшей Эухенио Мартинесу, а затем доставить их на берег на резиновых шлюпках и передать агентам Харви. Сигнальные ракеты предназначались для кубинских подпольщиков, которые будут освещать путь американскому экспедиционному корпусу. Вторжение, естественно, произойдет ночью.

Больше я не знал о нашем задании ничего, и это вполне соответствовало моему умонастроению. Пассивно ожидая развязки, я совершенно неожиданно почувствовал себя еще не родившимся, но уже готовым к выходу из чрева матери плодом, навсегда расстающимся с прежним опытом существования и отправляющимся в полное опасностей путешествие под названием «Жизнь».

В душе у меня явно царила неразбериха. Помню, я стоял перед зеркалом во весь рост в своей меблированной квартире, пытаясь совместить все эти растрепанные чувства с твердым выражением на лице высокого и вполне презентабельного молодого человека, который глядел на меня. Отражение в зеркале казалось кем угодно, но только не мной. «Такое, вероятно, случается с кинозвездами», — подумалось мне в те минуты.

В среду после полудня мы поехали с Батлером на Ки-Ларго, где у нас был собственный причал, и загрузили четырнадцатифутовую надувную лодку балластом — цементными блоками и мешками с песком — из расчета полторы тысячи фунтов, что составляло примерный вес нашего экипажа и груза. Затем мы направились к маленьким коралловым островкам, продираясь сквозь манговые заросли и ловко орудуя двумя подвесными моторами, — мы включали их на полную мощность и снижали скорость возле отмелей, на излете царапая днищем по дну. Когда Батлер наконец скомандовал «хватит», мы вернулись назад, к причалу, сняли один из моторов, отвезли на тележке под навес и там, буквально на ощупь, сунув его в бочку с водой, попрактиковались в ремонте, разобрав и снова собрав железного зверька. Много лет назад я провел так целый долгий день на Ферме, когда нас забросили в пещеру к югу от Норфолка и заставили потрудиться аналогичным образом. То, чему я научился тогда, забылось напрочь, — пригодится ли мне завтра сегодняшняя наука?

К вечеру мы вернулись в Майами, отправились в кантину и выпили по три «Плантаторских пунша» за то, чтобы, как выразился Батлер, «скоро вернуть плантации их жлобам-говноедам-хозяевам». Мы выпили сначала за это, потом подняли тост за Берлин — каждый за свое — и, наконец, «за вечное блаженство», — провозгласил Батлер, и я с готовностью поддержал, так как именно это слово — нирвана — вертелось у меня в голове. Неужели скорый конец света одарил нас напоследок телепатическими способностями? Это выглядело вполне закономерно, и я умиротворенно вздохнул, а третий по счету «Плантаторский» пунш помог заново оценить все великолепие моря у Ки-Ларго, сверкающую блекло-зеленую полосу шельфа, ослепительную голубизну океана и мириады серебристых пескариков, сопровождавших нашу моторку на всем пути сквозь манговые заросли и таявших за кормой.

Мы вылезли из машины на Ривьера-драйв, 6312, прошли внутрь: и переоделись — высокие кроссовки, черные джинсы, черные свитера и черные капюшоны с прорезями для рта и глаз. В гардеробной было невыносимо душно. Одежда наших спутников — дюжина костюмов из синтетики и пестрые рубашки — уже висела на плечиках и крючках, и я понял, почему в жизни палача имеют значение такие вещи. Облачившись с ног до головы в черное, я мгновенно утратил личностные свойства, превратившись в единоверца тех, кто охраняет вход в долину смерти, — только теперь мне стало ясно, что до сих пор я не имел понятия о том, что такое ЦРУ, но теперь знал, зачем я здесь. Глупо было бы провести всю жизнь в коридорах потрясающей профессии, так ни разу и не заглянув в ее потайные комнаты, — метафора, конечно, но в ту ночь метафоры были для меня такой же пищей, какой для других были факты, которые они пережевывали; смерть тоже была не более чем метафорой, простым понятием «квадратный корень из минус единицы», волшебным корнем мандрагоры, который открывает путь в потусторонний мир, где, возможно, нет никаких корней. И тут мне снова вспомнились стаи мальков, что сопровождали нашу лодку, теряясь в густых подводных зарослях за кормой.

Внутри дом номер 6312 по Ривьера-драйв был обставлен скупо — стандартная голая казенщина явочной квартиры. Мы миновали обитую темными деревянными панелями гостиную и через арочный вход попали в столовую, где стояли обеденный стол красного дерева и четыре стула с высокими спинками, и я подумал об особой торжественности мелкобуржуазного семейного уклада у испанцев: вечно угрюмая жена, неулыбчивые дети, отец семейства, снедаемый угрызениями совести из-за сварливой любовницы, которая постоянно пилит его за скупердяйство, щеголяя в купленном им черном кружевном белье, ну и тому подобное, — полупустая комната навеяла картины интимной жизни несчастливого семейства, которого я никогда не видел, и я с еще большим основанием почувствовал себя жрецом Армагеддона. Интересно, подошли ли русские суда к линии «карантина»?

В дальнем конце столовой дверь вела на застекленную террасу, сквозь стекло виднелся небольшой дворик, за ним — причал. Внушительного размера рыболовная шхуна, белая и монументальная, как мраморный мавзолей, мерно покачивалась на приливной волне. Поднимаясь по трапу на борт, я успел подумать о покойной Анджелине, жене Джанканы. В кубрике на скамьях сидели десять человек в черных капюшонах-масках, и лишь двое-трое приподняли голову при нашем появлении. Воздух уже был спертый, хотя и не отравленный окончательно; борт противно поскрипывал о причал.

Мы ждали. Все сидели молча. Движок заурчал под ногами, его дрожь передалась моему телу, и я подумал: «Ну вот, ты этого хотел». Снаружи доносились отрывистые команды шкипера на испанском — казалось, идет операция, главный хирург отдает приказания ассистентам, и эти звуки доходят до меня сквозь пелену новокаинового дурмана. Мы отошли от берега. Здесь, в тесной рубке, освещенной лишь проникавшими сквозь бортовые иллюминаторы отблесками уличных фонарей на набережных канала, рокот двигателя был похож на рычание голодных зверей.

Мы шли будто крадучись, на малой скорости, и я задремал, пока мы пробирались по узким каналам Корал-Гейблз в Бискайский залив, а когда я очнулся, были уже в открытом море; огни Майами остались далеко за кормой, а их тускло-фиолетовое сияние с едва заметным сливовым оттенком напоминало последний розовый отблеск заката в тот миг, когда вечер соскальзывает в ночь. Впереди, чуть правее по борту, уже забрезжило едва заметное глазу крохотное пятнышко — в сотне миль от нас лежала Гавана. Ночь была темной, но безоблачной, и я подумал, что завтра к вечеру оба города, возможно, превратятся в полыхающие факелы, — интересно, откуда будем наблюдать это мы, с берега или с моря?

— Эухенио высадит нас между Карденасом и Матансасом, — сказал Батлер. — Мы будем на месте к трем ночи.

Я еще не совсем проснулся и лишь вяло кивнул в ответ. По правде сказать, я находился как бы в оцепенении. Довольно нелепо было бы, мелькнуло в моей затуманенной голове, встретить смерть в таком идиотском состоянии.

— Хочешь немного тяпнуть? — спросил Батлер.

— Я бы сейчас лучше соснул, — ответил я.

— Старик, а я — точно натянутая на барабане кожа. И так будет, пока мы не вернемся.

— Этого и следовало ожидать, — пробормотал я и спустился обратно в кубрик, с неприязнью думая о Батлере, который дал мне понять, что дрыхнуть перед сражением — не достоинство, а разгильдяйство. Характер у Батлера был далеко не сахар, зато адреналина в крови хоть отбавляй.

Внизу все лежали вповалку, скрючившись кто как мог: двое — на узкой скамье, четверо — на столе, еще двое в проходе, прямо на полу, и я лег третьим, втиснувшись рядом. Доски пола были сырые, но зато теплые, к тому же остальные ушли на палубу, и можно было вытянуть ноги. Под мерное хлюпанье днища и шелест волн за бортом я то проваливался в забытье, то снова просыпался. В тесном кубрике стоял отвратительный смрад — смесь чесночного перегара и запаха пота, и при тусклом свете слабенькой синей лампочки над умывальником я видел, как кубинцы инстинктивно приподнимают во сне свои капюшоны-маски, чтобы легче было дышать, но тут же, вздрогнув и на мгновение проснувшись, натягивают их снова. Зачем нужны эти маски — чтобы обезопасить их семьи или соблюсти магический ритуал? Здесь, на бескрайних просторах тропических морей, где Гольфстрим встречается с водами Атлантического океана, магия была лишь младшим партнером коммерции, но в сотне миль отсюда, на южном побережье Кубы, волны Карибского моря оставляют на отмелях волшебные превращения. Мне вспомнился макет медного рудника Матаамбре, который мы соорудили в натуральную величину в Эверглейдс. Последние девять месяцев кубинские боевые отряды отрабатывали там диверсионные операции. И практиковались в совершении налетов. Раз за разом учебный сценарий выполнялся безукоризненно, включая высадку, закладку динамита и взрыв (разумеется, условный), но настоящий рудник так и не удалось взорвать. В последний раз диверсионная группа из восьми человек высадилась за полночь в кромешной тьме на берег, но напоролась на кастровских пограничников. Шестерым участникам операции все же удалось с боем прорваться обратно на отмель, и наши успели их подобрать. Это была самая серьезная из наших попыток взорвать рудник в Матаамбре, но и она бесславно провалилась.

И вот теперь настал наш черед. Подготовка была предельно тщательной. Задание на первый взгляд выглядело довольно просто: войти в контакт с группой кубинцев, которым предстояло надежно спрятать сигнальные ракеты для светового оформления действительно грандиозного действа — высадки экспедиционного корпуса, а это во много раз масштабней santeria, в полусне раздумывал я.

Внезапно я подумал, что, возможно, засыпаю в последний раз в жизни. И, как никогда прежде, я понял, что мы живем в двух измерениях — в бдении и во сне, и эта каждодневная рутина сопровождает нас на протяжении всего пути от рождения и до смерти; каждый человек — это две параллельные истории в одной телесной оболочке; в этот момент мне захотелось написать Киттредж последнее письмо, заклиная ее не оставлять свои теоретические изыскания, столь глубокие и важные, да, глубокие и важные, и, заклиная ее, я проснулся — да, в общем-то, я и не спал, а просто лежал на сырых досках в окружении поэтических фантазий и образов, вихрем проносившихся по закоулкам моего воспаленного мозга в момент перехода от забытья к реальности и обратно. Неожиданно для себя я пружинисто сел и был готов немедленно действовать, даже если до этого еще оставались часы, несколько раз глубоко вдохнул отвратительный воздух и, натянув маску, поднялся на палубу.

Батлер стоял на верхнем мостике, рядом со шкипером. Я знал его — это был тот самый Эухенио Мартинес, о котором я писал Киттредж. Он сделал больше ходок на Кубу, чем любой другой из его коллег в Южной Флориде, и был главным действующим лицом грустной истории, о которой знала половина персонала ДжиМ/ВОЛНЫ. Он хотел вывезти из Гаваны своих родителей, но Харви запретил. Сейчас, поднимаясь по трапу, я услышал, как он подбирается к теме.

— Тут вчера один малый подходит ко мне и говорит: «Я — в маске, и ты не знаешь, кто я, а я тебя знаю. Ты — Роландо». «Если так, — говорю, — то ты должен знать, что я — Эухенио Мартинес, а Роландо — кличка». «Это мне тоже известно, — говорит он, — но нам приказано называть тебя Роландо». «К чему все это, — говорю, — если даже кубинская разведка знает, что Роландо — это Эухенио?» Вот видите, мистер Кэсл…

— Можешь звать меня просто Фрэнк, — сказал Дикс.

— Ладно, пускай будет Фрэнк, Фрэнк Кэсл. Так и буду называть вас — Фрэнк. Так вот, у вашего большого босса мистера ОʼБрайена на все мои просьбы один ответ: мол, мои родители там слишком заметные люди, и, сунься я к ним, меня тут же сцапают. Это логично, согласен — ведь я креол. А коль уж течет в твоих жилах испанская кровь — и дар Божий, и проклятие одновременно, — изволь подчиняться логике. Ведь мы люди вспыльчивые, и надо сдерживать себя, иначе — хаос.

Все это Эухенио Мартинес произнес так четко и без запинки, что я ожидал продолжения. Но я ошибся. В этом месте он предпочел сделать паузу. Молчали и мы, думая каждый о своем. Мостик мерно покачивало, и наша «Принцесса» легко рассекала встречную волну; линия горизонта слегка подрагивала, будто стрелка компаса, которой не суждено замереть никогда. Где-то внизу, в машинном отделении, неумолчно гудели двигатели, работая на нас. Мы вслушивались в тишину, наступавшую между порывами ветра. Мартинес вслушивался в нее столько ночей, что, казалось, тишина принадлежит ему. На его продолговатом лице с узким подбородком, крупным носом и темными, глубоко посаженными глазами, от которых наверняка не ускользнет ни одна мелочь, ни одна деталь, можно было без труда прочесть, что повидал он в жизни немало и заплатил за все сполна. И еще в одном я не сомневался: такие глаза не могли избежать встречи с призраками — неужели их было не меньше, чем трупов на его жизненном пути?

Многое я понял этой ночью под ясным, но безлунным небом, поэтому признаюсь, что я пил с Эухенио и Батлером за два дня до этого и с уважением относился к нему сейчас. Даже мой отец, любивший повторять: «Вот уж кому никогда не следует доверять, так это кубинцам, черт бы их всех подрал с потрохами!» — и тот как-то сказал при мне: «Дайте мне сотню таких, как Эухенио Мартинес, и я отобью Кубу у Кастро». Не скрою, мне было приятно стоять на мостике рядом с Эухенио, который был в моих глазах героем и которому я был готов поклоняться так же, как моим спортивным кумирам в Сент-Мэттьюз. Между прочим, я ничуть бы не удивился, если бы небо за нами вдруг полыхнуло гигантским заревом, лопнула, выжигая глаза, огромная шаровая молния, и в небо поднялся бы исполинский ядерный гриб. Вполне допустимо было и другое — внезапная вспышка впереди, где в нескольких десятках миль лежала Гавана: она тоже в любой момент могла превратиться в пылающий факел, как взорвавшаяся на старте ракета. Я переминался с ноги на ногу в такт покачиванию надстройки, и лишь это инстинктивное движение напоминало о реальности происходящего. Мне показалось, что Куба уже совсем близко. Береговой полосы еще не было видно, но лучи прожекторов, все время перемещаясь, вспыхивали за двадцать миль от нас, словно дальние зарницы, предвещающие, что электрические заряды наберут силу и расколют небо полновесной молнией.

Я внимательно изучил карту и место предполагаемой высадки, но берег оказался сильно изрезанным. То, что гордо значилось на карте прибрежным островком, то и дело оказывалось мангровыми зарослями, торчавшими из воды рядом с коралловыми рифами. По плану, пересев в резиновые лодки и погрузив на них боевое снаряжение и ящики с сигнальными ракетами, мы должны были отойти от «Принцессы» на несколько миль к югу в поисках нашего пляжа. Однако если из укрытия в мангровых зарослях с ревом выскочит хоть один патрульный катер, мы должны повернуть назад и юркнуть в ближайший проток, куда катер не сможет за нами последовать.

Чем ближе мы подходили к берегу, тем чаще видели другие суда. В отдалении проплывали сухогрузы и рыболовные траулеры. Эскадра из восьми боевых кораблей ВМС во главе с эсминцем шла, по-видимому, из Ки-Уэста куда-то в восточном направлении — не к линии ли «карантина»? Естественно, наш радиопередатчик молчал. Но мне было все равно — мой интерес к внешнему миру почти угас, и то, что нам предстояло сделать, казалось единственно важным. В течение последнего часа кубинцы готовили резиновые лодки, надували их, проверяли оборудование, доставали из ящиков оружие и перетаскивали ящики с ракетами из трюма на палубу. Мы с Батлером в этой суете не участвовали, находясь в ранге то ли представителей ЦРУ, то ли почетных гостей. Если задаться вопросом, какую пользу мы приносили, можно сказать, что наше участие в рейде было не более чем безрассудной выходкой. Я физически ощутил, что такое страх, и понял, что ничего особенного при этом не происходит. Просто едва заметная горечь в носоглотке, и все. Да еще я понял, что самоконтроль автоматически не срабатывает.

Тут заговорил Батлер.

— Мы с тобой садимся в одну галошу, — сказал он чуть с хрипотцой, но довольно дружелюбно.

— Хорошо.

— Ты — пассажир.

Я не почувствовал ни облегчения, ни унижения.

— С нами — надежные ребята.

— Проверял?

— Тренировался вместе с двумя-тремя. Если с самого начала заладится, тогда плевое дело. А если нет — пиши пропало, никакая подготовка не поможет. Начнется неразбериха — для кастровцев хуже, чем для нас.

— Послушать тебя — так ты бывалый.

— Я был на Плайя-Хирон.

— Что?

— Неофициально.

— А почему никогда не говорил?

Дикс пожал плечами.

Я понятия не имел, правда это или нет. Может, и в самом деле так, подумал я и разозлился на Батлера. Я-то полагал, что мы идем в этот рейд на равных — новичками. Я считал, что это может ликвидировать отторжение, которое возникало при каждой нашей встрече со времени той жуткой ночи в Берлине. Но теперь, черт возьми, я чувствовал себя ритуальным бараном. Поэтому и разозлился, и раздражение вытеснило страх.

Последние полчаса на борту «Принцессы» я потратил на знакомство с чешским автоматом, который кто-то сунул мне в руки. Он был снабжен кривым рожком с тридцатью девятимиллиметровыми патронами, имел переброс с полуавтоматического режима на очередь и, должно быть, годился для стрельбы с бедра при отходе на лодке. Эффективность такой пальбы не могли гарантировать и многочасовые тренировки.

Кубинцы спустили резиновые лодки на воду и погрузили в них водонепроницаемые ящики один за одним. Потом туда забрались и мы, по шесть человек в лодку. Эухенио Мартинес подошел попрощаться и остановился у поручней.

— Suerte[198], — шепнул он, и мы пожали друг другу руку.

Я почувствовал внезапную легкость, даже какое-то очищение, будто впереди открывалась новая жизнь.

Долго размышлять на возвышенные темы мне не пришлось — я едва устоял на ногах и плюхнулся на скамью, тут же забыв о высоких материях. Нас то и дело подбрасывало на волнах и мотало из стороны в сторону слишком сильно для духовного озарения.

— Держите прямо на юг, — сказал Мартинес напоследок. Он будет поджидать нас примерно в том же квадрате через двадцать часов, то есть в одиннадцать вечера — было три часа ночи, — а если мы не появимся, будет подходить туда каждый час в течение всей последующей ночи.

На лодке были смонтированы компас и руль на фанерном щитке. Лодку вел Батлер со скоростью в десять узлов, и приглушенный рокот двух подвесных моторов растворялся в шуме ветра, который дул нам в спину. Хотелось верить, что никто не обнаружит в такой темноте маленькую черную лодочку, — волны вздымались гораздо выше нас, и силуэт ее мог быть замечен с берега лишь в те мгновения, когда мы переваливали через гребень волны. Никто не раскрывал рта — речь распространяется по воде легче, чем ровный гул мотора. Но я довольно отчетливо слышал звук еще одного движка, напоминавший негромкий рокот прибоя, и понял, что это наша вторая моторка идет параллельным курсом на свое отдельное рандеву. Ночной воздух был душен. Мы двигались нестерпимо медленно, будто увязая в подушках, и лодка была так тяжело нагружена, что от кромки борта до воды было дюймов шесть, не более, поэтому нам все время приходилось вычерпывать воду, которая перехлестывала через борт, уполовиненными пластиковыми стаканами из-под молока, выкрашенными в черный цвет и крепленными бечевкой к кольцу в днище лодки, — они хлюпали по резиновому дну, дополняя скромное звуковое оформление нашего похода.

Берег неумолимо приближался. На узкой отмели извивалась серебристой змейкой, фосфоресцируя, полоска прибоя. Кто там, на берегу, — наши люди или кастровские пограничники? Наконец резиновое днище лодки со скрипом уперлось в песок; я, как и все остальные, вскочил со скамьи, переступил через борт и оказался по щиколотку в воде, все мышцы напряжены, как стиснутый кулак. Без единого звука наша шестерка одним рывком втянула лодку на сушу, поближе к невысокому кривому деревцу, ветви которого буквально стелились по песку. В ночной тишине раздался грохот упавшей бутылочной тыквы. Звук прозвучал резко, как крик совы. Из темных зарослей, окаймлявших пляж, поползли полчища невнятных звуков — какой-то треск, щелчки, свистки, будто там одновременно трудились тысячи механических челюстей. Вероятно, буйная флора чем-то не угодила местной фауне, и прожорливые насекомые дружно принялись восстанавливать справедливость.

— Хаббард, — прошептал Дикс, — ты мне нужен.

Он забрался обратно в лодку и снял со скамьи рулевого подушку — это оказался свернутый большой черный мешок. Мы сунули в него голову, зажгли фонарик-авторучку и принялись изучать карту.

— Черт, мы выскочили не там, — прошептал Батлер. — Ошиблись на четверть мили, не больше, только вот в какую сторону — на восток или на запад?

Я склонился над картой. Рядом с точкой высадки на карте был обозначен ручей, деливший пляж на две части. На пляже, куда высадились мы, никакого ручья не было.

— Приливное течение шло с запада на восток, — сказал я.

— Да, знаю, — сказал Батлер, — но я мог пересолить с поправкой. Когда мы высаживались, я успел заметить невысокий холм в двух-трех сотнях ярдов к западу. Судя по нашей карте, холм находился в тысяче ярдов западнее ручья.

— Двигаемся на восток, — заключил я.

Под этим чертовым одеялом нам пришлось общаться нос к носу, на расстоянии в несколько дюймов, и мне хотелось как можно быстрее закончить диалог. Батлер, однако, продолжал изучать карту, будто собирался оспорить мой вывод.

— Видимо, ты прав, — наконец согласился он, и мы выбрались на свежий воздух.

Теперь встал другой вопрос: то ли посылать кого-то на восток, чтобы разведать местность и в идеальном случае выйти на дожидающихся нашего появления партизан, то ли спускать лодку обратно на воду и идти вдоль берега в том же направлении. Если бы командовал я, то, разумеется, предпочел бы послать на восток человека. Он привлек бы меньше внимания, а если бы и напоролся на пограничников, то мы услышали бы выстрелы. Батлер, однако, решил лезть обратно в воду, аргументировав это тем, что встречающие ждут появления группы в резиновой лодке, а не одного человека, пробирающегося вдоль берега пешком.

— И еще одно, — сказал Батлер, — если начнется перестрелка и нас, не дай Бог, захватят в плен, постарайся не попасться к ним в руки вместе со стволом.

— Я знаю, — ответил я.

Харви не только предупредил меня о том же, но и подкрепил слова жестом — полоснул ребром ладони по горлу. Накануне отъезда он снабдил нас легендой, согласно которой мы — репортеры журнала «Лайф» и высадились вместе с рейдовой группой на Кубе с ведома редакции. Батлер должен был назваться фотографом (он в самом деле захватил с собой камеру), а я репортером. Аккредитационные удостоверения «Лайф» нам за ночь отпечатали в ДжиМ/ВОЛНЕ. Если нас поймают, Бешеный Билл немедленно свяжется со знакомым редактором, и журнал нас прикроет. Вот такая легенда. Так что теперь на пляж только что высадились двое обозревателей из Нью-Йорка — Фрэнк Кэсл и Роберт Чарлз, которые отважились на это на свой страх и риск. Легенда была не слишком убедительной, к тому же я не успел поработать над собственной биографией, ну да ладно, сойдет. В конце концов, кто там у них в контрразведке может знать редакционный состав «Лайф»?

Мы потащили лодку обратно в воду, но и тут я продолжал обдумывать сценарий. Если меня схватят, я скажу кубинской разведке, что пробыл в Майами всего неделю, но успел пересечься с койотами. Опишу их внешность. Они — разведка — наверняка все это перепроверят по своим каналам. Мы медленно продвигались вдоль берега в поисках заветного ручья, держась на расстоянии футов двухсот от суши, и я все продолжал импровизировать, как актер, которому хочется поглубже осмыслить доставшуюся роль. А как насчет детства? Я провел его в Элсуорте, штат Мэн. Отец — плотник, мать — домохозяйка. Закончил среднюю школу, дальше учиться не стал. Вряд ли в архиве кубинской разведки имеется ежегодник выпусков Элсуортской средней школы, в КГБ — да, возможно, но не в кубинской разведке.

Хорошо, что я успел насладиться моими творческими находками, — какое-то время мне не пришлось больше предаваться полезным размышлениям. Обогнув небольшой мысок, мы наконец обнаружили ручей; Батлер хлопнул меня по плечу, подтверждая находку, и повернул влево, к берегу. Затем мы снова высыпали из лодки, подтащили ее к одинокому деревцу и затаились в ожидании, вслушиваясь в уже знакомую какофонию, которая доносилась из чащи.

Не обнаружив тропинки, мы все же решили выставить пост, и Батлер приказал одному из кубинцев подняться вверх по ручью до ближайшей излучины. Однако не прошло и двадцати минут, как наш дозорный возвратился. Его заели москиты. Батлер сунул ему склянку с отпугивающим насекомых снадобьем и отправил обратно на пост.

Мы ждали. Пароль — «parangon»[199]. Отзыв — «incompetente»[200]. Я изо всех сил напрягал слух. «Па-ран-гон» — послышится хриплый голос или шепот? Вместо этого из кустов тучей налетели москиты. Я достал свое снадобье и поделился с Батлером. Он заметно нервничал. Мы снова сунули голову в черный мешок и развернули карту. Если предположить, что при первом заходе мы ошиблись более чем на полмили, тогда пригорок, который я принял за ориентир, тоже был не тот, а следующий, западнее первого. Мы с Батлером опять очутились нос к носу и, задыхаясь от волнения, что мы снова запутались с картой, заспорили.

Я упорно отстаивал свою версию. Тяжело дыша, мы так бы и пререкались до бесконечности, но, на наше счастье, из кустов вдруг появились долгожданные кубинцы в сопровождении нашего дозорного. Мы обменялись негромкими приветствиями. А ведь и на войне есть чему радоваться, подумал я, да еще как! Не в моем характере было столь откровенное проявление симпатии к незнакомым людям, но эти шестеро кубинцев, внезапно появившиеся из-за кустов, казались мне таким подарком судьбы, что я дал волю своим чувствам, хотя в темноте не мог разглядеть даже лиц.

Поначалу свободному общению мешал перевод. Мои собеседники разговаривали на непонятном для меня диалекте. Поэтому они сперва обращались к одному из наших спутников, а тот переводил сказанное мне. Это отнимало время. Прямой контакт не получался, а вопросов возникало множество. Например, что делать с лодкой после разгрузки — попытаться втащить ее вверх по ручью и, отыскав подходящее укрытие, спрятать или же, выпустив из нее воздух, оставить в зарослях, поближе к воде, а затем, когда вернемся, надуть ее снова с помощью ножного насоса? Когда наконец выяснилось, что подходящего места вверх по ручью нет, мы остановились на втором варианте: выпустили из лодки воздух, скатали резиновую оболочку до габаритов большого чемодана и, найдя вместительную расщелину, спрятали ее там.

Теперь следовало уносить ракеты. Каждый ящик весил сорок фунтов. Поскольку, в отличие от нас, встречающие знали дорогу и, в частности, наиболее вероятные места вдоль ручья, где нас могла ждать засада, один из них пошел первым, другой — замыкающим, но всем без исключения — Батлеру, мне, четверым нашим кубинцам и шестерым местным — досталось по двадцатикилограммовому ящику. Два ящика остались лежать на песке. Когда самый крепкий из местных отдал приятелю мачете и взвалил по ящику на каждое плечо, Батлер решил последовать его примеру и сунул мне свой карабин. С ящиком на одном плече и с двумя стволами на другом я присоединился к остальным, и мы медленно двинулись вверх по течению.

Мы продвигались вперед с неимоверным трудом, то и дело проваливаясь по колено в воду, перепрыгивая с камня на камень, с кочки на кочку, скользя, шлепаясь в грязь, иногда роняя ящики. Время от времени ручей растекался до размеров пруда, и мы двигались по пояс в воде. Я не был уверен, что мы прошли милю, а казалось, как минимум пять, пока наконец, промучившись чуть ли не два часа и окончательно выбившись из сил, не доползли до петлявшей вдоль берега грунтовой дороги и нашли полянку, где можно было сложить ящики. Было обещано, что еще до утра за ними придет грузовик. Больше ничего местные нам не сказали, а может быть, и не знали. Напоследок они посоветовали нам сразу же отправляться в обратный путь. Тут, мол, торчать опасно — по дороге в любой момент может проехать милицейский патруль.

— Я остаюсь здесь, — заявил Батлер, — до приезда грузовика.

Один из кубинцев попытался объяснить ситуацию. Если нагрянет милиция и обнаружит ящики, местным жителям не поздоровится. Хотя, с другой стороны, это еще полбеды, так как милиция может предположить, что ракеты принадлежат орудующей в этих местах банде из Матансаса. Если же они нарвутся на нас, наверняка возникнет перестрелка, будут убитые. Поэтому лучше уж нам возвращаться прямо сейчас.

— Скажи этому типу, — уперся Батлер, — что для нас самое важное — наши ракеты. Мы будем ждать, пока не придет грузовик.

Я не успел перевести его слова. Послышался шум мотора, но появился не грузовик, а старый облезлый «линкольн» салатового цвета.

Мы затолкали четырнадцать заляпанных грязью ящиков в багажник и на заднее сиденье машины, и водитель, кое-как прикрыв торчащие углы каким-то тряпьем, широко улыбнулся нам на прощание — сверкнул ослепительно белыми зубами из-под черных усов, — развернулся и был таков.

Нам ничего не оставалось, как двинуться в обратный путь вниз по ручью. Весь световой день нам предстояло провести в сельве, ища спасения от москитов, а ближе к ночи мы надуем свою лодку и вернемся на борт «Принцессы». Батлер, казалось, был разочарован, что все обошлось без дополнительных приключений.

Я его понимал. Могло быть и поинтереснее. Обратный путь занял минут двадцать, не больше. Не стоит вдаваться в подробности о том, как прошел этот день. Мы забрались в чащу. Кое-как отвоевали по кусочку пространства среди зелени, облились с ног до головы снадобьем от москитов и попытались заснуть, но то и дело вскакивали от малейшего шороха в лесу. Со стороны моря до нас доносился шум моторов патрульных катеров, а над головой сквозь густую паутину тропической листвы кое-где проглядывало небо, в котором проносились реактивные самолеты. Дважды — утром и во второй половине дня — вдоль берега лениво пророкотал вертолет. В упорной борьбе с москитами победу за явным преимуществом одерживали они, несмотря на все наши ухищрения и средства химической защиты. В конце концов я пришел к выводу, что торопить вялотекущее тропическое время бесполезно, и смирился.

Начало смеркаться, и апокалиптическое зарево потонуло и растаяло на западе в зеленовато-пурпурной мгле. К вечеру москиты окончательно осатанели. Терпение Батлера лопнуло, и он приказал нам вытащить лодку на песчаную отмель у ручья. Там, за кустами, мы по очереди поработали ножным насосом, и через полчаса лодка была готова. Мы уже заканчивали погрузку, складывая в лодку последние карабины, коробки с боеприпасами и мачете, когда вдоль берега медленно проследовал небольшой катер, с борта которого явно велось наблюдение. Будь в это время немного светлее, нас наверняка заметили бы.

Через пятнадцать минут мы отплыли от берега. До места встречи с «Принцессой» — не более получаса ходу, но дальше оставаться на берегу было невыносимо. Нам не терпелось вырваться наконец из объятий хищного и таинственного существа по имени Куба, где мне довелось почувствовать себя микроскопическим насекомым, запутавшимся в шерсти невидимого мастодонта.

Мы удалялись от берега, стараясь не высовываться из-за борта, чтобы не быть замеченными, и я, сидя рядом с Батлером, внимательно следил за стрелкой компаса и направлением приливной волны, время от времени шепотом внося в действия Дикса небольшие поправки. Обычно он с презрением отвергал любые рекомендации окружающих о том, как лучше действовать в той или иной обстановке, будучи убежден, что уж он-то, Дикс Батлер, в совершенстве владеет всем на свете, но и этот осел был вынужден признать, что в малой навигации я смыслю больше его, и это вполне естественно, поскольку в детстве я проводил лето в штате Мэн, хотя, разумеется, не в таких, как эта, зловонных резиновых лоханках, но, так или иначе, с навигацией я был знаком не понаслышке, и Батлер это понимал, а вот мы уже и у цели — на полчаса раньше срока. Ни силуэта «Принцессы», ни Мартинеса, но здесь по крайней мере мы могли не бояться сюрприза — коралловые рифы и мангровые заросли остались далеко позади, и патрульный катер уже не мог выскочить прямо на нас из-за темной массы какого-нибудь островка.

Не обнаружив «Принцессу», мы двинулись дальше в море. Нас предупреждали в Майами, что кубинская береговая охрана может выйти за пределы трехмильной пограничной полосы, если поблизости не будет американских боевых кораблей, но теперь, лишившись четверти тонны веса, мы держались выше на воде. И если наши два подвесных мотора не подведут, мы можем развить скорость, с какой не потягаться чиненым-перечиненым кубинским развалюхам.

Полчаса спустя, описав полный морской квадрат, мы вернулись на место предполагаемой встречи, где, как я рассчитал и надеялся, должна была уже находиться наша «Принцесса». Наступила еще одна безлунная, но ясная ночь — лишь на востоке клубились облака.

Батлер начал сомневаться в моих навигационных способностях. А может, это был не квадрат, а трапецоид? Могу ли я поклясться, что мы в нужном месте?

— Мы находимся в условленной точке, — заявил я со всей убежденностью, на какую хватило сил (хотя в душе уверенность сникла рваным флагом), но я понимал, что управлять лодкой коллегиально — бред, поэтому уговорил Батлера описать еще квадрат, на этот раз со стороной не в милю, а в полмили.

Было 23.15, когда из темноты вдруг возникла «Принцесса», показавшаяся мне огромной, как галеон. Батлер стиснул мне руку.

— Еще сыграем с тобой в паре, — радовался он.

«Принцесса» легла в дрейф; мы зашли сбоку, разгрузили лодку, втащили ее за собой и отправились на камбуз выпить по чашечке кофе. Я чувствовал себя ничуть не хуже, чем после самого удачного дня в горах с Проституткой.

И тут Батлер поинтересовался насчет «карантина».

— Да все уже, — ответил Мартинес. — Русские суда повернули назад. Он повторил последнюю фразу для кубинцев — они восприняли ее без особого восторга. Значит, вторжение на Кубу отменяется. И наши сигнальные ракеты уже не понадобятся — так и сгниют в каком-нибудь сарае.

У Мартинеса, однако, был более непосредственный повод для беспокойства. Вторая лодка не вышла к месту встречи.

— Вот почему мы опоздали, — сказал Мартинес. — Ждали тех шестерых. Надо еще раз идти искать их.

Это был томительный час. Мы медленно ползли вдоль берега; с востока налетел порывистый ветер и хлестал по лицу. Потом хлынул тропический ливень. Поросшие кустарником крохотные островки были совсем близко, а это означало, что мы значительно углубились в трехмильную пограничную зону.

Мартинес сказал:

— Если за ними гнались с берега, они должны были спрятаться на этих островках. — И он ткнул фонариком в зеленые пятнышки на карте. — Я знаю парня, который у них там за лоцмана. Он эти лагуны изучил вдоль и поперек. Там для кастровцев слишком мелко.

— А что тебе сказал мистер ОʼБрайен? — спросил Батлер.

— Это от него я узнал про русских.

— А что еще он говорил?

— Он сказал: «Сразу возвращайтесь в Майами. Pronto[201]».

— Почему?

— Он просил передать вам, что у него там черт знает что творится. — Мартинес пожал плечами. — Может, оно и так, но как я могу уйти и бросить тут людей?

Батлер кивнул. Он был счастлив.

— Хаббард, — сказал он, — давай сойдем на берег и найдем их.

Мартинес кивнул в знак согласия.

Это было полное безрассудство. Легко сказать — искать в темноте, в незнакомых лагунах кубинцев, которых там может и не быть. Но я не стал возражать. Все, что угодно, только не жить потом с мыслью о моральном превосходстве Батлера.

Решено. Мы условились о встрече с Мартинесом между двумя островками, как раз посредине. Судя по карте, островки находились в пределах трехмильной зоны, и это могло быть опасно для него, но так было проще для нас. Договорились, что он будет проходить через эту условную точку каждый час в течение ближайших четырех, причем с каждым часом риск для всех нас возрастал: к тому времени ведь уже начнет светать. Еще минут двадцать ушло на то, чтобы отметить на карте все заводи и рифы, которые нам предстояло обследовать.

Править лодкой теперь, когда в ней остались лишь Батлер и я, было куда легче. На скорости в двадцать узлов мы перелетали с одного гребня волны на другой, но моторы ревели слишком громко, и пришлось сбросить обороты, зато теперь мы знали свой потенциал.

Участок, который обозначил для нас Мартинес на площади в три квадратных мили, включал в себя пять островков и четыре лагуны. Мы методично обшаривали одну заводь за другой, выруливали в очередной затон и, разогнавшись в кромешной тьме, снова вспарывали днищем песок и грязь, буксировали, снова разгонялись и снова застревали на мели. Резиновый нос то зарывался в водоросли, то вдруг вздымался почти вертикально, когда лодка вырывалась на более глубокое место, затем опять царапала брюхом по дну, и мы, наверное, больше всего походили на слепцов, на ощупь бредущих по пещере. Все казалось нереальным, чем дальше мы забирались в эти заводи, тем меньше тревожила меня мысль о кубинских пограничниках. У меня было такое впечатление, будто мы все глубже проникаем в какой-то таинственный организм. Тучи насекомых встречали нас в каждой лагуне; коралловые рифы вырастали на пути и исчезали за спиной; вскоре я привык к темноте и освоился настолько, что спрятал фонарик — в какой-то момент его луч начал слепить глаза, мешая ориентироваться в пространстве. Неожиданно изменилось и мое отношение к Батлеру — я почувствовал нечто похожее на привязанность. Да, именно он втравил меня в это опасное дело, но оно того стоило. Еще как стоило! Рыская по этим диким местам, продираясь сквозь первобытные заросли и бороздя лагуны, я впервые добрался до самых потаенных уголков собственной души, до тайников, где прячется унизительный страх. Вперед, только вперед!

Островки теснились друг к другу, любой просвет мог оказаться ловушкой, но мы не теряли надежды, что где-то там, за очередным поворотом, наконец обнаружим наших людей. Мы твердо верили в успех, и к концу каждого из этапов этого отчаянного поиска один из нас восклицал словно птица-плакальщица: «Парангон!»

Шел уже третий час с начала экспедиции, когда из сероватой предрассветной мглы в ответ донеслось хриплое «incompetente!». Значит, мы его нашли! Голос был едва слышен. Обладатель его лежал на дне прорванной лодки в луже запекшейся крови. Как оказалось, он напоролся на коралловый риф, продырявил лодку и, пытаясь вытащить ее на берег, сильно поранил ногу.

— А где же остальные?!

— Перебиты, — ответил он. — Схвачены в плен. Там была засада. — Их обложили, и только ему и еще одному удалось добраться до лодки.

— И где же второй?

— Погиб. За нами погнался патрульный катер. Второй получил пулю и выпал за борт. Во время погони.

— Врет, зараза, — шепнул мне Батлер. — Он выкинул тело, чтобы быстрее удрать.

— Да все брехня, — сказал я.

И наверняка был прав. Скользнув лучом по окровавленной ноге, я посветил парню в лицо: реденькая бородка, чахлые усики, худое, запавшее лицо — такому не поверишь, жалкое существо, еще одна ошибка Создателя.

Все, что он сделал или не сделал, уже не имело значения. Если только он не ринулся удирать на лодке, не дождавшись остальных, которые угодили в засаду, но в главном его рассказ, какую бы трусость он ни прикрывал, был правдив: его спутники сгинули навсегда. И выглядел он соответственно — как человек, потерявший всех, с кем он был.

Но оставался еще один немаловажный вопрос: а где же патрульный катер? Прекратил погоню, не втиснувшись в узкую расщелину, или все еще кружит вокруг островка?

А вот и ответ. Не успели мы выбраться из затона, как легкий катерок с прожектором на носу вывернул из-за поворота и ринулся на нас.

Как оглушительно залаял пулемет! И как ярок был свет от трассирующих пуль, бивших по воде то справа, то слева от нас, а мы, пытаясь уйти от преследования, петляли из стороны в сторону. Между нами и патрульным катером было ярдов двести, а то и меньше!

Я помню: в эти минуты я не боялся смерти. Адреналина вполне хватало, чтобы держать предсмертную молитву в узде. Я был невероятно возбужден, похоже, близок к экстазу. Смерть казалась грандиозным святилищем, и мы стояли на его пороге; огонь, вырывавшийся из жерла пулемета, отливал электрической синевой, будто высоковольтная дуга то и дело прошивала темноту. Звезды скакали над нами, как петарды. У меня вырвался пронзительный вопль. «Мать вашу в ду-у-у-у-шу!» — рявкнул преследователям Батлер. Время от времени он вставал во весь рост, словно дразня стрелка, затем резко бросал лодку вбок. Каждый раз, когда он вскакивал, пулеметчик целил ему в голову, и трассеры рассекали воздух над водой. В результате стрелок выпускал нас из поля зрения, и Батлер, сделав очередной сумасшедший вираж, нырял в темноту и на несколько секунд сбивал преследователей с толку. В конце концов мы потеряли прожектор из виду и, обогнув в темноте островок, устремились к коралловой отмели, доступной для нас, но непреодолимой для катера. Так и есть: дойдя до мелководья, катер был вынужден прекратить погоню. Его команда в бессильной злобе врубила сирену. В кромешной тьме сирена взвыла с такой оглушительной силой, будто вторжение на Кубу все же произошло. Батлер дергался от хохота. «Все легавые одинаковы, — сказал он. — Во всем мире».

Мы обогнули риф, выбрали удобную протоку и, развив максимальную скорость, направились к месту встречу с Мартинесом. Примерно в миле к востоку от нас пограничники продолжали шарить прожектором по лагунам и берегу. Я ткнул Батлера в плечо. Это было неотвратимо. Хуже Батлера нет и не может быть никого.

— Сукин ты сын, очистился, трахальщик! — заорал я, впервые в жизни пытаясь создать нечто предельно непристойное. Только все напрасно — из-за рева моторов он меня не услышал.

21

30 октября 1962 года

Дорогая Киттредж!

Сколько невероятных переживаний выпало всем нам за последние десять дней! Я все еще пытаюсь собрать воедино фрагменты кризиса с русскими, вернее, несколько кризисов подряд, и с нетерпением жду вашего комментария. Должен признаться, я в очередной раз потрясен вашим пророческим даром. В своем последнем письме — кажется, с тех пор прошел уже целый год — вы писали: «Умоляю — никаких безумств с таким человеком, как Дикс Батлер».

Я ослушался, но, как ни странно, выжил и не жалею о происшедшем — написал бы вам подробно о наших гонках со смертью по прибрежным болотам, но совершенно измотан. Скажу лишь, что после двух рейдов в резиновой лодке на кубинскую территорию мы благополучно вернулись на борт «Принцессы». А теперь расскажу о нашем славном капитане, замечательном человеке по имени Эухенио Мартинес.

На обратном пути в Майами настроение у нас было поганое. Мы потеряли пятерых парней, и Эухенио не хотел возвращаться назад, не поискав их еще хотя бы день, но пришла радиограмма от Харви. Мартинесу было приказано вернуться. «Ввиду чрезвычайных обстоятельств», — добавил Харви.

Мартинес подчинился приказу, хотя все в нем было против. И потому настроение у него было наимрачнейшее. Пять человек — такого еще не бывало! В Гаване случалось и похуже, но наши морские экспедиции еще никогда не оборачивались такими потерями. Стремясь отделаться от мрачных мыслей, мы уничтожили весь запас рома, и еще до прихода в Майами Мартинес поведал нам грустную историю, которую я сейчас вам и перескажу. Эта история помогла мне понять его реакцию на случившееся. Он боится, что его обступят призраки, и казнит себя за то, что не смог вернуться и подобрать своих товарищей.

Герой этой истории — его старый друг по фамилии Кубела, Роландо Кубела. По словам Мартинеса, в начале пятидесятых Кубела был одним из студенческих вожаков в Гаванском университете — одним из, наверное, дюжины таких же смельчаков, мечтавших сбросить Батисту. В конце концов на гребне волны оказался Фидель Кастро, но в те дни были и другие лидеры. Одним из них был Кубела. Роландо Кубела-Кубинский. Неплохо для вождя, не правда ли? Мартинес не расщедрился на портрет, а я не посмел прервать его и расспросить, так как он говорит, словно выжимая из себя слова, и, слушая его, невольно проникаешься торжественностью момента, но тем не менее я представил себе достаточно рослого, красивого, если не сказать больше, человека, наконец, весьма представительного и исполненного достоинства (ну чем не Кастро, а?). Короче говоря, по свидетельству Мартинеса, Кубела стал одним из ближайших соратников Кастро.

Но начну по порядку. В 1956 году Мартинес и Кубела принадлежали к группе студентов, делавших ставку на методичный отстрел правительственных чиновников. При Батисте в органах власти было полно садистов, но Мартинес и Кубела были против устранения наиболее отъявленных людоедов — они считали, что самые одиозные личности во властных структурах полезны хотя бы потому, что постоянно возбуждают массовую ненависть к режиму. Напротив, ликвидации подлежали именно приличные чиновники — они, дескать, путают карты! Объектом покушения был выбран шеф военной разведки, господин по имени Бланке Рико, который не только был противником пыток, но и отличался вежливым обращением с теми, кто попадал к нему в руки. Ячейка проголосовала, и исполнителем был назначен Кубела. Политическая программа этой группы мне так и неясна — что-то вроде анархосиндикализма с мелкобуржуазной подкладкой. Кубела, например, изучал медицину — ох уж эти кубинцы! Как-то вечером — шел октябрь 56-го, и Кастро уже находился в горах — Кубела сумел наконец подстеречь Бланко Рико в гаванском ночном клубе «Монмартр» (между прочим, в честь Тулуз-Лотрека!) и выстрелил ему в голову. «Рико умер, — сказал Мартинес, — но не сразу. Перед смертью он посмотрел Кубеле в глаза и улыбнулся. Эту улыбку мне описывали сто раз. Она была великодушной. А означала для Кубелы вот что: „Друг мой, ты совершил большую ошибку, и я тебя прощаю, но мой призрак тебя не простит“.»

«Разумеется, — продолжал Мартинес, — Кубела не стал задерживаться. Бросился к поджидавшей его машине и скрылся, а спустя неделю мы переправили его в Майами. Еще через несколько дней я последовал за ним. Мы не могли больше находиться в Гаване. После убийства Бланко Рико полиция Батисты совсем озверела.

Семья одного из наших ребят владела недвижимостью в Майами. Алеман. Он был владельцем стадиона и дешевого мотеля. Там мы и обосновались, в этом мотеле. В „Королевских пальмах“.»

Тут, Киттредж, я не удержался и перебил Мартинеса.

«В „Королевских пальмах“? — переспросил я. — Как раз там я и поселился, когда впервые оказался в Майами».

«Возможно, именно поэтому, Роберт Чарлз, я и рассказываю эту историю. Salud![202]» — сказал он и поднял свой стакан.

Мы выпили. Мартинес продолжал говорить. Не стану больше воспроизводить его речь. Чувствую, что в своей попытке передать тональность его повествования я что-то упускаю. К тому же ловлю себя на том, что правлю его английский. Поэтому я решил вкратце изложить сказанное им своими словами, а если припомню что-то действительно для него характерное, приведу это дословно. Похоже, в те дни в «Королевских пальмах» нашло себе пристанище немало революционеров; жили они там, естественно, бесплатно, и Кубела с Мартинесом делили один номер. Кубелу считали героем, но каждую ночь ему снился Бланко Рико. «Он все время улыбается, — жаловался Кубела Мартинесу, — и это меня постоянно гложет, будто рак завелся в кишках».

Со временем, однако, Кубела оправился. Рико перестал тревожить его по ночам. Короче, он решил вернуться на Кубу и воевать на стороне Кастро в горах Эскамбрай. Это был так называемый Второй фронт, и Фидель, руководивший повстанческими отрядами в Сьерра-Маэстре, очень обрадовался появлению в своих рядах такого человека, как Кубела, и даже присвоил ему высшее воинское звание — команданте. Кубела и его люди ворвались в Гавану на три дня раньше Фиделя, который двигался во главе колонны победителей через весь остров с востока на запад, и именно Кубела командовал отрядом, захватившим президентский дворец.

Многие месяцы он носился по городу в роскошном американском автомобиле. Как-то раз, после попойки, когда он уже ни черта не соображал — то ли счастьем захлебнулся, то ли совсем стал маньяком, — Кубела сбил девчонку. Насмерть. После этого случая призрак Бланке Рико стал являться ему опять. Кубела обратился к психиатру — он принадлежал к другой революционной группировке, — и тот попытался убедить Роландо, что единственный способ отправить призрак Бланко Рико на покой — это убить Фиделя Кастро. «У нас на Кубе, — добавил Мартинес, — даже психиатры неразлучны с пистолетом».

Я решил, Киттредж, не отвлекаться на детали и даже не упомянул о том, где мы были в тот момент, когда Мартинес начал свой монолог, — на верхнем мостике «Принцессы». Судно качало, и настил у нас под ногами скрипел. Мартинес дрейфовал в Гольфстриме большую часть дня — он явно тянул время в надежде, что Харви отменит свой приказ о немедленном возвращении в Майами и нам все же удастся предпринять еще одну попытку найти пропавших людей, так что лишь уже ближе к вечеру, когда солярки на обратный путь было в обрез, мы взяли курс на север. Короче, рассказ Мартинеса мы услышали уже ночью. Эти широты — весьма подходящее место для призраков. Внимая Мартинесу, я вдруг вспомнил, что Огастас Фарр — знаменитый призрак из нашей Крепости — в свое время пиратствовал в Карибском море, и почувствовал, что он где-то здесь, рядом, но это простительно — к тому времени я уже двое суток толком не спал.

Внезапно Мартинес закончил свой рассказ. «Знаешь, — якобы сказал ему Кубела, — а ведь придет время, и я убью Фиделя Кастро».

Я вряд ли когда-нибудь смогу понять этих кубинцев. Хотя Кубела сейчас занимает высокий пост в министерстве иностранных дел и наверняка не имеет ничего общего со своим старым другом, Мартинес убежден, что именно он, Роландо Кубела, отправит на тот свет Фиделя Кастро.

Вернувшись в Майами, мы узнали, что дни Билла Харви в нашем заведении сочтены. Выяснилось, что за последнюю неделю он отправил на Кубу с различными заданиями в общей сложности шестьдесят человек, несмотря на категорический приказ Бобби Кеннеди приостановить все без исключения операции и рейды.

Харви — типичный представитель старой школы: заведомо блефуя, они всегда первыми вопят: «Обман!» Его ненависть к братьям Кеннеди — до сих пор я щадил вас и не слишком распространялся на эту тему — за последние полгода приобрела такие масштабы, что в них, и только в них, он видит корень всех зол. Я бы с удовольствием списал это на его патологию, но факт остается фактом: ракетный кризис привел к разлитию ядовитой желчи по всей ДжиМ/ВОЛНЕ. Наши кубинцы считают, что их предали, такие же настроения и среди персонала ВОЛНЫ. Многие говорят, что мы проявили слабость, спасовали перед Кастро и Хрущевым. Как вы понимаете, болтовни о ликвидации Кастро было в избытке всегда, а для майамских кубинцев это вообще идефикс. Отсюда и шуточка, родившаяся тут в эти дни: «Так на когда намечено устранение?» — «Кого — Фиделя?» — «Нет, Джека».

Подобные настроения характерны для меньшинства персонала ДжиМ/ВОЛНЫ — все-таки мы, как и большая часть наших коллег на других участках, добропорядочные граждане со стандартным набором ценностей: жена, дети и трехколесный велосипед на лужайке у дома — что еще человеку надо? — но, честно говоря, Киттредж, чувствуем мы себя препогано. Чуть ли не каждый второй говорит, что на прошлой неделе был готов идти воевать (особенно теперь, когда стало ясно, что не придется), и это в основном бравада, но я могу распознать, сколь глубоко это чувство. Мой скромный боевой опыт (нам пришлось удирать под пулеметным огнем) показал, что сам поединок пьянит и окрыляет. Теперь, однако, я очень часто вскакиваю по ночам в каком-то озверении и порываюсь отстреливаться. Если уж я заразился такой воинственностью, будьте уверены — все остальные просто кипят от ярости.

Так или иначе, Харви не только нарушил запрет Кеннеди на проведение рейдов, но и был застигнут с поличным. Когда Бобби обратился к нему напрямую, Бешеный Билл ответил короткой запиской: «Действовал в соответствии с вашей директивой, но три группы не вернулись на базу».

Это породило невероятный схлест на очередном заседании исполкома СНБ. После стычки с Бобби Харви сделал запись в своих анналах и ознакомил с ней кое-кого из своих подчиненных, в том числе и меня. Он был так взбудоражен, что действительно хотел знать мою реакцию. Эта запись довольно бессвязна и истерична, но, учитывая, что Харви влип, надо отдать ему должное: он сумел воспроизвести перепалку с Бобби достаточно скрупулезно.

«Кеннеди. Вы имеете дело с человеческими жизнями и все же решаетесь на такую идиотскую авантюру! Неужели не ясно, что там все висело на волоске? Кто дал вам право послать на Кубу шестьдесят смельчаков в тот момент, когда малейшая неосторожность могла спровоцировать ядерный взрыв?

Харви. Эти операции были логическим следствием круга задач, поставленных перед нами военным ведомством в развитие плана вторжения.

Кеннеди. Вы хотите сказать, что на это вас подвигнул Пентагон?

Харви. В смысле взаимодействия и координации совместных проектов — так точно.

Кеннеди. Чушь собачья».

Тут Бобби опросил по очереди всех присутствовавших военных. На вопрос, знали ли они об этом, министр Макнамара, генералы Максуэлл Тэйлор, Лемницер и Кэртис Лимэй ответили отрицательно.

«Кеннеди. Мистер Харви, требуется другое объяснение. В вашем распоряжении две минуты.

Харви. При всем уважении к высокорангированным руководителям, собравшимся в этом кабинете, и ни в коем случае не противореча имеющимся в их распоряжении исходным параметрам, на которых они основывают свой ответ, я тем не менее должен подчеркнуть, что целенаправленные военные решения не всегда предусматривают спонтанно возникающие и противоречивые моменты, а потому практические директивы бывают нередко прямо противоположны ранее принятым решениям…

Кеннеди. Может быть, произнесете это все-таки по-английски?

Харви. Вы отдали приказ о немедленной приостановке всех операций против Кубы. Я прекрасно понимаю, чем отличается операция от оперативной, агентурной работы. Никаких операций я не проводил. Но я не мог допустить, чтобы Соединенные Штаты вступили в войну без необходимого информационного обеспечения. Поэтому я решил предпринять последнюю попытку и забросил агентов в тыл противника».

Памятная записка Харви самому себе заканчивается так:

После этого генеральный прокурор сгреб со стола бумаги и вышел вон. За ним последовали остальные. Джон Маккоун ушел, не отозвав меня, как бывало прежде, в сторонку и обойдясь на этот раз без дежурного критического разбора моих действий. Позже, со слов нескольких высокопоставленных друзей и информированных коллег, я узнал, что директор Маккоун сказал Рэю Клайну, заместителю шефа разведки, — цитирую: «Сегодня Харви сам себя уничтожил. Пользы от него теперь ноль».

Окончательное решение вопроса затянулось из-за вмешательства Ричарда Хелмса и Хью Монтегю. Я все же склонен считать, что упрочившиеся позиции директора Маккоуна, как главного первооткрывателя размещения на Кубе ракет СРД, достигнуты благодаря моим кропотливым усилиям: ведь именно я сумел убедить его в том, что русские установили у нас под боком ядерное оружие.

Записано в ясном уме и твердой памяти через два часа после завершения совещания исполнительного комитета Совета национальной безопасности, состоявшегося в Оперативном зале начальников Объединенных штабов 26 октября 1962 года.

УКХ.

Теперь Харви может сдавать свой кабинет под отпевания. Мне жаль его. Не сомневаюсь, я слишком терпим, чтобы стать идеальным сотрудником ЦРУ. Попробуйте убедить меня в обратном, умоляю.

Преданный вам

Херрик.

Перечитывая это письмо, я решил опустить рассказ о Роландо Кубеле. Его попытки устранить Кастро будут продолжены — Кубела может здорово пригодиться. Поэтому я кратко изложил все, что услышал от Мартинеса, упомянув о нынешнем высоком положении Кубелы в кубинском правительстве, и отправил написанное не только Проститутке, но и Кэлу в Токио, уведомив каждого из них, что сообщил о том же другому.

Проститутка ответил первым:

Молодец. Нам нужен такой парень. Будда, к твоему сведению, пытается окунуть свое ненасытное брюхо в лунку, где давно уже плещется Кэл. Переправляю тебе — для прочтения и немедленного уничтожения — послание Эдгара Роберту К. от 29 октября. Эдгар даже не дождался, когда уляжется буря вокруг ракет.

Осведомитель ФБР в преступной среде заявил мне в конфиденциальном порядке, что может организовать убийство Кастро. Хотя я абсолютно согласен с генеральным прокурором в том, что заговор ЦРУ с привлечением мафии был глупостью, в настоящий момент я готов, если потребуется, предложить услуги ФБР. Источнику, разумеется, было сказано, что его предложение — вне нашей юрисдикции и мы не можем связывать себя какими бы то ни было обязательствами. В настоящее время мы не планируем никаких дальнейших шагов. Наши контакты с упомянутым осведомителем предельно законспирированы, поэтому, если возникнет необходимость, мы сочтем своим долгом осуществить его ввод в установленном порядке. — ЭГ.

Поэтому не распространяйся больше о своей находке. Отныне называй его AM/КНУТ-ГОЛИАФ.

P. S. Несчастный Харви. По-моему, невосполнимая потеря. Повторяю: это послание уничтожь. СС.

СС означало «сию секунду». Я, однако, ослушался и спрятал листок в сейф. На следующий день диппочтой пришло короткое письмо от Кэла из Токио:

Надо же, мы с Хью на этот раз одного мнения. Мы свяжемся с AM/КНУТОМ. (Чертовски нелепая кличка, но ведь у нас есть в тех же краях и AM/КРОВЬ. Короче, стараемся как можем.)

Наверно, тебе будет небезынтересно узнать, что Маккоун уже приказал мне готовиться сменить Бешеного Билла, хотя речь идет о сокращенном и более осмотрительно действующем варианте Особой усиленной группы. Можешь мне поверить — ее скоро переименуют. Я был бы счастлив вернуться в окопы на все сто, если бы не одно печальное обстоятельство: Билл Харви. Какой трагический ляп! А ведь какой был трудяга!

Твой

Галифакс.

22

15 ноября 1962 года

Дорогая Киттредж!

Вы сетуете на какой-то странный «тон» моего последнего письма. Оно повергло вас в недоумение. Осмелюсь напомнить, что обещанный кое-кем отчет об истории с ракетами до сих пор не поступал. Не откладывайте — пишите, иначе все это отойдет в прошлое.

Должен сказать, что мое краткое пребывание на Кубе окончательно настроило меня против Кастро. Я мог ожидать самого худшего от Хрущева, сколько бы ни говорили, что он стал мягче (если редька вообще бывает мягкой), но Кастро будто предал меня лично. Как он только мог решиться на такую авантюру, так чудовищно рисковать своей страной и моей?

Накануне вечером меня на этот счет слегка просветили, и мне хочется поделиться с вами. После нашей совместной экспедиции мы с Батлером довольно сносно ладим и теперь нередко едим и пьем вместе. Прежняя взаимная неприязнь, отравлявшая существование обоим, в значительной степени притупилась. Настолько, что я даже рискнул вмешаться в его внутренние дела.

Видите ли, несколько месяцев назад Харви прикомандировал к нему Шеви Фуэртеса, и они явно не поладили. Фуэртес, на мой взгляд, чертовски умен, и я пытаюсь заставить Батлера признать хотя бы это, так как нисколько не сомневаюсь, что Шеви сразу расцветет как агент и принесет гораздо больше пользы, услышав одобрительные аплодисменты. Короче, я пригласил его присоединиться к нам с Диксом за ужином в дорогом ресторане в Форт-Лодердейле, куда едва ли сунет нос кто-либо из знакомых нам кубинцев. Я предполагал, что мы с Батлером — прежний куратор Шеви и новый — угостим ценного агента, но хамоватый Батлер был в своем репертуаре, и как только Шеви сел с нами за столик, он сразу заявил: «Учти — за себя платить будешь сам. Ты у нас зашибаешь достаточно, так что вполне можешь раскошелиться».

«Я угощаю вас обоих», — сказал Шеви, как всегда слишком напыщенно, и тем самым вызвал еще большее раздражение у Батлера. По его, Дикса, разумению, Шеви решил поспорить за первенство, а ведь сам Батлер такой феноменальный спорщик, что я, наверное, усомнился бы в его психической полноценности, если бы не понимал хода его мыслей. По крайней мере в собственных глазах Дикс достаточно монументален, чтобы стать президентом Соединенных Штатов. Если он и презирает Кеннеди, то в первую очередь потому, что Джек, на его взгляд, просто богатый выскочка. А вот если он, Дикс Батлер, когда-нибудь решит заняться политикой, то пройдет весь путь до конца без посторонней помощи.

Так или иначе, начало было неважнецким. Мне было интересно узнать, что думает Фуэртес по поводу ракетного кризиса, — его толкование возможных мотивов в действиях Хрущева и Кастро наверняка отличается от того, что можно было услышать в те дни от наших сотрудников или эмигрантов, но Дикс в лучшем случае слушал вполуха. Его бесит, что Фуэртес знает о Латинской Америке больше его. Батлер не лишен способности к критической оценке, но совершенно не выносит, когда кто-нибудь в его присутствии забивает его проницательностью независимо от темы разговора. Шеви, в свою очередь, устав от постоянного бахвальства Дикса и уничижительной оценки его собственной роли, рад любой возможности расправить крылья своего интеллекта.

И все же с моей помощью и при вынужденном попустительстве Дикса, то и дело что-то бурчавшего, Фуэртесу удалось изложить свой взгляд на случившееся.

Ключ к пониманию ситуации, по мнению Шеви, в том, что Кастро в первый момент отнесся к идее размещения ракет отрицательно. Он пытался убедить Хрущева, что в военном отношении это бесполезно. Соединенные Штаты, мол, все равно сохранят подавляющее превосходство. «Лучше дайте нам хороших инструкторов и современную боевую технику, — сказал Кастро. — Пусть американцы будут вынуждены признать, что война на суше чревата для них большими потерями».

«Откуда ты все это знаешь?» — поинтересовался Батлер.

«Мои источники, я полагаю, вам известны».

Фуэртес имел в виду свои контакты среди агентуры кубинской разведки в Майами. Батлер, однако, недоверчиво помотал головой. «У тех, на кого ты намекаешь, кишка тонка, чтобы быть авторитетами в таких вещах».

«Общая культура — залог авторитетности суждений, — не растерялся Шеви. — Я давно размышляю о природе и сущности Кастро. Я разбираюсь в коммунистической психологии. К тому же обладаю природной способностью к синтезу».

«Ни разу в жизни не встречал человека с природной способностью к синтезу, — подчеркнуто произнес Батлер, — который упустил бы случай при первой же возможности ею злоупотребить».

«Давай все-таки предположим, — вмешался я, — что Шеви предлагает нам гипотезу».

Батлер и дальше перебивал Шеви подобным же образом, но приведенного мною примера достаточно. Позвольте пересказать вам его версию, как она в конце концов вытанцевалась. По словам Фуэртеса, Хрущев все-таки убедил Кастро принять ракеты, но не с помощью логики, а воззвав к его чести-благородству. «В этом весь секрет, как надо манипулировать Фиделем, — сказал Шеви. — Кастро обожает демонстрировать широту натуры».

До этого момента, заявил Хрущев, он помогал Кастро. Теперь вот Фидель может помочь ему, Хрущеву. Собственное Политбюро, мол, критикует его, советского премьера, за половинчатый курс в отношении США. Они считают издевкой любые рассуждения о мировом паритете в ситуации, когда Соединенные Штаты имеют возможность держать свои ракеты на базах в Турции, у самой границы СССР, а у русских нет ничего подобного. Короче говоря, Хрущев задумал радикально изменить традиционный взгляд на соотношение сил между двумя сверхдержавами. Можешь, дескать, не сомневаться, дружище Фидель, Соединенные Штаты никогда не станут воевать из-за каких-то там ракет на Кубе. Мол, он, Хрущев, знает это точно. В конце концов, русские ведь не стали воевать из-за ракетных баз в Турции. Действуя заодно, якобы убеждал Фиделя Хрущев, мы с тобой сможем украсть у империалистов инициативу.

«И все это ты услышал от своих источников?» — спросил Батлер.

«Они это слышали. Они близки к тем, кто близок к Кастро».

«Сплетни, не больше того».

«Нет, мистер Кэсл, — возразил Фуэртес, — эти сплетни подкреплены тщательной проверкой. Никто так не интересует гаванцев, как Фидель. Любое мимоходом оброненное слово, внезапное откровение, нюансы настроения — ничто не ускользает от глаз и ушей ближайшего окружения».

«Итак, на основании глубокого понимания сущности Фиделя Кастро и кубинской культуры ты, как я полагаю, готов поделиться со мной своими личными соображениями о том, почему Кастро все-таки согласился принять ракеты, верно?»

«Более чем готов, — ответил Фуэртес. — На мой взгляд, Кастро сделал один неверный шаг и тем самым погубил свою душу. Его исходная позиция была верна: Кубе эти ракеты ни к чему».

«Ты хочешь сказать, — заметил Батлер, — что он согласился, только чтобы отблагодарить Хрущева?»

Фуэртес получил желанную возможность. И прочел целую лекцию. Надо прежде всего понять, заявил он, как безгранично возвышает обладание ядерными ракетами. Кто из лидеров стран «третьего мира» не жаждет их иметь? «Это все равно что переспать с кинозвездой, — разглагольствовал он. — Когда Хрущев согласился убрать ракеты в обмен на клятвенное обещание Соединенных Штатов никогда больше не вторгаться на Кубу, Кастро отнюдь не обрадовался, напротив — он был в ярости. У него отбирали ракеты».

«Да его просто обставили, — заметил Батлер. — Сначала Хрущев врал Кеннеди, потом Фиделю. Хрущев добивается одного: чтобы Соединенные Штаты убрали ракеты из Турции. Белый дом наверняка сделает ему такой подарок. У нас ведь не президент, а тряпка».

«А я слышал, это демократия в действии», — съязвил Шеви.

«Еще бы! Теперь скажи-ка мне вот что: почему мне все время кажется, что ты симпатизируешь Кастро?»

«Я хоть и работаю на вас, но вовсе не обязан перенимать ваши предрассудки. Да, мне нравится Фидель. Он мне симпатичен. Верно! Он, как и все мы, латиноамериканцы, пытается изменить данность. Но есть у него одно отличие. Он настоящий мужчина».

Мой посреднический замысел явно трещал по швам, но трудно было винить в этом Шеви. Не найдя ничего лучшего, я спросил: «Если ты так очарован Фиделем, почему до сих пор не переметнулся к нему?»

«Потому что я ненавижу этих русских. В отличие от Фиделя моя молодость прошла в коммунистической партии. Я слишком хорошо знаю, во что он вляпался. И между прочим, вина за это лежит на всех вас».

Батлер стукнул кулаком по столу, да так громко, что несколько посетителей повернули голову в нашу сторону.

«Ты что, Шеви, до сих пор не научился разговаривать с американцами? Забыл, что надо капнуть маслом на фланельку и только после этого прикасаться к нашим задницам, ласково и нежно? Мне осточертело выслушивать, что не так в нашей стране!»

Моя миссия доброй воли накрылась окончательно. Мы молча допили кофе, заплатили и разъехались в разные стороны. Я вернулся домой, но не прошло и десяти минут, как в дверь позвонили. Это был Шеви.

«Ради чего такой риск?» — поинтересовался я.

Он лишь пожал плечами.

Я налил ему бренди, и Шеви разговорился. Как ему тяжело с Батлером — он, дескать, боится Дикса, ему все кажется, что тот вот-вот кинется на него с кулаками.

«Нестабильная обстановка», — пожаловался он.

«Зачем же ты сам его провоцируешь?»

«Если я промолчу, то перестану себя уважать. А Майами намного хуже Уругвая. Там я всего лишь обманывал тех, с кем мы вместе росли. Здесь я предаю храбрецов».

«Кубинскую разведку?»

Он кивнул.

«Они каждую секунду рискуют головой. Эмигранты, обнаружив их, тотчас раздирают в клочья».

«И ты явился ко мне, чтобы разведка прикончила тебя?»

Он снова пожал плечами, и на этот раз до меня дошел смысл его жеста: абсолютная безысходность и отчаяние. Несет ветер по улице клочок бумаги, ну и что с того — зачем нагибаться и поднимать?

Я подлил ему бренди, и он проговорил следующие два часа без перерыва. Я здорово устал, тем не менее должен сказать вам, Киттредж, мне в голову начала закрадываться мысль, что наш дорогой двойной агент Фуэртес, возможно, трудится на кубинскую разведку с большим рвением, чем на нас. Тот факт, что он явился ко мне домой, не давал мне покоя. Это могло означать не только то, что он безразличен к своей судьбе, но и другое: что разведке известно о его работе на нас. Поделиться этим подозрением с Батлером было моим долгом, и это меня особенно удручало.

Тем не менее я сидел и слушал Шеви. Обязан был. Он все-таки поразительно разбирается в вопросах, от которых у меня голова идет кругом.

А Шеви, выпив достаточно бренди, воспрял духом. Он многое порассказал мне о Кубе. В какой-то момент меня вдруг поразило, насколько это созвучно с тем, что говорит ваш супруг.

«Что можно сказать о стране, — вопрошал Фуэртес, — чья экономика основана на работорговле и сахаре? А ее прочие достижения — ром, табак и бордели. Фирменные сексуальные блюда. Santeria. Когда ты живешь на земле, где ежедневно приходится задавать себе вопрос: „Неужели я так же ужасен, как мои экономические корни?“ — в тебе неизбежно зарождается сверхчеловеческая гордыня — в порядке компенсации. Вот почему Фидель всегда в поисках недостижимого — ищет бриллиант в куче исторического навоза».

Я не удержался и переспросил: «Бриллиант в куче навоза?»

«Это видение, которое грезится нам за гранью опасности».

«До меня это не доходит». (Я лукавил, Киттредж, — дошло.)

«Фидель стремится к недостижимому. — Шеви деликатно рыгнул. Получился какой-то странный шипящий звук. Возможно, засевший в нем демон спьяну пукнул не тем местом. — Вы все пытаетесь прикончить Фиделя, — продолжал Шеви, — но только я один знаю, как это можно сделать».

«Тебе-то зачем? Ты же его любишь».

«Я по натуре человек действия. Как у Достоевского. Я способен убить его, чтобы лучше познать весь ужас собственного падения. Убью и буду рыдать над ним. А сегодня смеюсь над вами. Столько попыток, и все напрасно».

«Откуда ты взял, что мы предпринимаем такие попытки?»

«В кубинской разведке это известно каждому, Роберт Чарлз, или как вас там зовут в этом году. — Он издал неприятный смешок. — Напрасно вы суетитесь — я бы сделал это гораздо лучше».

«Каким же образом?»

«Повторяю, к нему нужен тонкий подход: надо воззвать к тому, что в нем есть лучшего».

«Это принцип, а не план».

«Принцип важнее процедуры, — сказал Шеви, — но есть и план. Почему бы не найти морскую раковину необыкновенной красоты? Фидель увлекается подводным плаванием».

«Понимаю».

«Сомневаюсь. Вы, разумеется, начинили бы ее взрывчаткой и положили на видном месте — там, где он охотится. Да еще, для верности, наняли бы своего человека, чтобы ткнуть Фиделя туда носом. Потом сидели бы и ждали, когда он сглотнет наживку. Горячо, chico, но мимо. Сигнальная система — она у Фиделя, кстати, действует безотказно — мгновенно сработала бы и предупредила его об опасности. Фидель Кастро — этот великий рационалист от материализма, человек, который готов пнуть ногой стену, сломать себе палец и вдребезги разнести зеркало, узнав, что русские решили отнять у него его ракеты, — сверхъестественно чувствителен к американским заговорам и бдителен настолько, что, потянувшись к сказочной красоты раковине, он тут же отдернет руку. Короче, чтобы соблазнить этого парня, одной красоты мало».

«Продолжай, Шеви, — попросил я. — С такими талантами тебе прямая дорога в Голливуд». Я почувствовал, что пьянею. Фуэртес становился мне все более мерзок, но я не мог понять почему. Он был сладострастно порочен и абсолютно уверен в себе.

«Да, вы правы, это кино. Блестяще! Идея как раз для Голливуда. Я бы подбросил эту раковину в коралловый гротик и нанял надежного агента, чтобы подманить туда Фиделя, но главное вот что: я бы попросил колдуна-майомберо заговорить электрического ската. Скат должен влюбиться в раковину и остаться в ней жить. Он сидит в ней и стережет свой дом. Лишь в этом случае Кастро потеряет бдительность и забудет об опасности. Он ринется в бой, чтобы получить приз. — Шеви рассмеялся. — Итак, все, что вам надо, это найти майомберо в Майами или дрессировщика морских тварей у себя в Лэнгли».

Я дал ему допить и проводил до дверей.

Пожалуйста, напишите поскорее и поподробнее. С вами все в порядке?

Преданный вам

Гарри.

Предложенный Фуэртесом сценарий не оставил меня равнодушным, и я поделился им с Кэлом. В ответном послании из Токио он писал:

«Идея насчет ската может показаться несусветной дичью, но я лично заинтересован в том, чтобы выдрать у главного кубинца последний волос из бороды. Как ему только не совестно после всего землю топтать? Мы с тобой до него еще доберемся. И скоро. Глфкс.»

23

28 ноября 1962 года

Дорогой мой Гарри!

Каюсь: я затянула с подробным отчетом о переговорах Джека и Бобби с Хрущевым и Добрыниным, а теперь уже слишком поздно. Вы были правы. При мысли, что надо воссоздать по памяти все тончайшие ходы, меня одолевает тоска. Невероятно живо во мне воспоминание о том, как невозмутимо и хладнокровно держался Джек в те часы и минуты, когда русские суда приближались к линии «карантина». Бывают моменты, когда большим политикам достаются не только привилегии богов, но и их терзания. Не слишком выспренне звучит? Ну и пусть, мне все равно. Я люблю Джека Кеннеди за то, что он нашел равновесие между двумя кошмарами — смирением и гибелью человечества — и сохранил это равновесие, несмотря на все трюки Хрущева уже после того, как русские корабли повернули назад. Признаюсь, Гарри, до этого момента я по-настоящему не верила в президентские способности Джека Кеннеди. Он был мне чрезвычайно симпатичен тем, что сумел избежать присущего большинству ведущих политиков омертвения души, но именно поэтому я втайне полагала, что он не сможет на равных противостоять советским монстрам, которые приходят к власти с ведрами крови в коридорах. То же относится и к Бобби. Как могут не запаниковать в такой ситуации два хорошо воспитанных американца, наивные, как все с детства обеспеченные люди? А ведь какое мужество продемонстрировали они, оказавшись на самом краю пропасти! Даже Хью, который считает, что Хрущев, проиграв по большому счету, все же наварил на этом деле незаслуженно много, даже он стал чуть больше уважать Джека. А я, в отличие от Хью, глубоко тронута. Два брата, любящие друг друга, перевесили на весах Истории жестокого грязного дикаря.

Вы, вероятно, будете разочарованы, но я не стану описывать все подробности переговоров. Наша сторона, естественно, требовала немедленного удаления ракет, а также пятидесяти бомбардировщиков «Ил», «проданных» Кубе Хрущевым. Мы призвали наделить представителей ООН правом инспекции на местах. Взамен мы давали обязательство не прибегать к вторжению на Кубу — разумеется, при условии, что Кастро откажется от подрывной деятельности в Латинской Америке. На бумаге все было ясно изложено, но по каждому пункту следовало установить сроки. Джеку пришлось лавировать между собственными «ястребами», которые категорически возражали против любых уступок («никаких компромиссов — только на наших условиях!»), и «голубями» вроде Эдлая Стивенсона («пусть только Хрущев отдаст своим судам приказ повернуть назад»). Кроме того, Кастро вообще не желал ничего знать. Отдать бомбардировщики? — нет; допустить инспекцию на месте? — никогда; он даже не желал отказаться от ракет.

Гарри, я больше не хочу об этом. Я уже поняла, что в подобного рода вопросах необходимо выделить суть. В данном случае она заключалась в удалении с Кубы ракет. Таким образом, Джек, не настаивая на немедленном выводе с острова пятидесяти бомбардировщиков (это явно второстепенный фактор в контексте паритета), а также согласившись с отказом Кастро допустить на свою территорию наблюдателей ООН (разведывательные полеты «У-2» делают наземную инспекцию ненужной), в конечном итоге все же сумел вынудить Хрущева вывезти свои ядерные снаряды с острова, невзирая на истерические вопли Фиделя Кастро.

Довольно. Если бы я не решила ограничиться кратким изложением, мне пришлось бы отправлять по десять страниц каждый день в течение недели. А это не входит в мои планы. Лучше я поделюсь с вами своими размышлениями о Бобби Кеннеди. А в последние дни я много думаю о нем. Начиная с лета Бобби довольно часто приглашал нас к себе, в Хиккори-Хилл. И это несмотря на то что мы явно не в фаворе у Этель. Я уверена, она неплохая женщина, добрая душа, полная сострадания к бедам своих ближних, а вот к невзгодам всех прочих у нее чуть более отстраненное и созерцательное отношение, хотя, разумеется, она такая убежденная католичка, и потом, у нее столько детей. Будь я на ее месте, наверняка бы спилась.

Хью, я подозреваю, приглашают как теннисиста — он играет уверенно, элегантно, напористо. Все хотят сыграть с ним в паре (пока он не начинает язвить). В Рэдклиффе я была помешана на травяном хоккее и с тех пор сражаюсь в весьма жесткой, даже жестокой манере (ну держись — сейчас я тебе врежу!), а это мало кому по душе, к тому же я редко проигрываю женщинам, — словом, мои победы на корте не способствуют появлению новых друзей. Кристофер, который в свои шесть лет необычайно застенчив, терпеть не может эти выезды из-за маленьких Кеннеди, которые всячески стремятся преодолеть его нежелание участвовать в их забавах. Хотя это бывает далеко не каждое воскресенье, мне неприятно, что Кристоферу приходится страдать из-за нас, но Хью в таких случаях говорит: «Ведь это его первое боевое крещение с момента появления на свет. — И обязательно добавляет: — Ты его напрочь испортила».

С учетом всего сказанного, посещение Хиккори-Хилл не такое уж большое удовольствие для вашей Киттредж, как следовало бы ожидать, но поскольку я обожаю Бобби, а он всегда рад возможности потолковать со мной, нам обоим бывает интересно. Все в высшей степени невинно. Скажу по секрету: я догадываюсь, что Бобби смертельно хотелось бы завести интрижку, но, помилуй Бог, к чему это приведет? «Тайм» присвоил ему титул Отца года. Так что приходится ему находить утешение в интеллектуальном общении с дамами вроде меня. Мы иногда беседуем на серьезные темы и по телефону. Он приоткрывает для собеседника недра своего феноменального ума, в котором уживаются детская наивность и железная логика. Его энергия поражает. Ну кто еще — разве что, Хью — способен одновременно вести игру на стольких досках. А это и гражданские права с катавасией в Миссисипском университете, и ракетный кризис, и нескончаемая тяжба с Хоффой и с мафией плюс рутинные обязанности в министерстве юстиции, плюс «зеленые береты», плюс ваша «Мангуста» (по-видимому, наименее успешное предприятие из всех, за которые он когда-либо брался), ну и время от времени — «черти из табакерки», которые затмевают все прочее. Например, месяц назад Бобби пришлось приложить титанические усилия, чтобы вызволить Бригаду. Он сработал просто потрясающе. Помните, я писала вам о Гарри Руисе-Уильямсе, том самом замечательном кубинце с покалеченной ногой, который все эти месяцы обходил американцев и американцев кубинского происхождения, собирая миллионы долларов на выкуп. Не уверена, что вы отнеслись к этому эпизоду с должным вниманием и помните, в частности, такой факт: многие республиканцы ополчились на братьев Кеннеди за то, что те серьезно отнеслись к проблеме обмена пленных на тракторы для Кубы! Мерзко. Несчастные кубинцы гниют в тюрьмах, а наши политики пытаются нажить капитал на дешевом пещерном антикоммунизме. Ну и вот, сегодня Бригада находится в плену уже более полутора лет. Бобби рассказал мне, что один богатый кубинский эмигрант, у которого на Кубе осталось крупное поместье, съездил туда в качестве эмиссара и был буквально потрясен, увидев, в каких нечеловеческих условиях содержатся эти люди. По его словам, у них был такой же понурый и обреченный вид, как у скота, приговоренного к закланию. «Я не могу выкинуть это из головы, — сказал мне Бобби. — Люди смирились!» А кубинец сказал ему: «Если вы, господин генеральный прокурор, действительно хотите вызволить этих людей, надо действовать немедленно. Иначе вам выдадут в лучшем случае трупы». «Вы правы, — ответил Бобби, — мы их туда послали, и мы их оттуда вызволим не позднее Рождества».

Наверное, никто, кроме Бобби, не смог бы провернуть такую операцию. Кастро требовал шестьдесят два миллиона долларов за тысячу сто пятьдесят человек. В результате агрессии был нанесен огромный ущерб, утверждал он, в бою погибли тысячи кубинских ополченцев. Теперь, полтора года спустя, пятьдесят тысяч долларов за человека — не такая большая цена. Если не выйдет наличными, Кастро согласен взять товарами. Не тракторами, так лекарствами, медицинским оборудованием, детским питанием.

Организация, которой предстояло собрать средства для выкупа, называлась Комитет кубинских семей — в нее в основном входили матери из Майами и Гаваны, чьи сыновья были захвачены в плен. По рекомендации Бобби интересы комитета было поручено представлять Джеймсу Доновану, чрезвычайно ловкому юристу, который сумел поладить с Кастро. Как рассказал мне Бобби, Донован слетал в Гавану и первым делом заявил Фиделю — в своей грубоватой манере исконного ньюйоркца, не гнушающегося подкусить собеседника, — что единственное решение проблемы — продать пленных, получив за них выкуп. «Если вы хотите отделаться от них, продайте. И продать вам придется мне. Нет ведь мирового рынка военнопленных».

Кастро, судя по всему, такой язык близок и понятен. «Допустим, — сказал он, — но каким образом этот ваш комитет соберет необходимую сумму? Они уже больше года пытаются, а не собрали и первый миллион. Думаю, они уже пришли к выводу, который я мог бы им сразу подсказать: богатые кубинцы — самые жадные богачи в мире. Вот почему я — здесь, богатые кубинцы — в Майами».

«Денег мы, вероятно, столько не соберем, — ответил Донован, — но лекарства достанем».

Теперь настала очередь Бобби. Ему предстояло убедить фармацевтические компании презентовать крупные партии медикаментов комитету. А это весьма непростая задача. Еще не приступив к делу, Бобби сказал мне по телефону: «Не представляю себе, как мы это сумеем сделать, Киттредж, но сумеем». Проблема заключалась в следующем: фармацевтическую промышленность подозревают в нарушении антимонопольного законодательства; против нее ополчились и конгресс, и министерство юстиции, и Федеральная комиссия по торговле. Кое-кто из этих магнатов, возможно, и нарушал закон. Разумеется, как все не совсем честные главы корпораций, они делают вид, что не могут понять, в чем, собственно, их обвиняют, — они убеждены в своей правоте и исполнены жалости к себе. Они ненавидят администрацию Кеннеди за то, что она, по их разумению, против крупного бизнеса. Патриотический рефлекс заставляет их ненавидеть Кастро еще больше, но пленников Кастро они считают прежде всего неудачниками.

Все-таки Бобби удалось собрать весь цвет отрасли в Вашингтоне, где он произнес в высшей степени эмоциональную речь. (Отклики дошли до меня сразу из нескольких источников.) Он сказал, что Бригада состояла сплошь из храбрецов, которые, несмотря на всю горечь поражения, не стали винить Америку. Разве это не наша святая обязанность — вызволить этих славных парней, которые первыми пошли на бой с коммунизмом в нашем полушарии, пока они не погибли в жутких условиях кастровских застенков?

Словом, речь задела эту публику за живое — по крайней мере они согласились начать переговоры с Бобби. Когда я спросила Бобби, неужели их так тронуло его выступление, он рассмеялся: «Путь к сердцам этих парней лежит через желудок». Просто Налоговое управление нашло способ предоставить компаниям крупные налоговые послабления с учетом осуществляемой ими благотворительности. А некоторые фармацевтические фирмы на этом своем меценатстве даже сумели получить прибыль, ну и, разумеется, никто из них не поскупился на маленькие американские флажки на каждой упаковке, хотя многие просто очистили свои склады от лекарств с истекающим или уже истекшим сроком годности. Как бы там ни было, чутье помогло Бобби провернуть это дело. До сих пор все еще окончательно не ясно, успеют ли пленники прибыть в Майами к Рождеству, но лично я в этом не сомневаюсь. Могут быть какие-то заминки в последнюю минуту, но теперь уж Бобби доведет это дело до конца. Неделька у вас там, на Юге, предстоит бурная, но приятная, так что готовьтесь.

Ваша, дорогой кузен,

Киттредж.

В самый канун Рождества пленников переправили самолетами из Гаваны в Майами, а 29 декабря президент Кеннеди выступил перед ними на сорокатысячном стадионе Орандж-Боул. Среди зрителей был и я.

Странное у меня было чувство. Я сидел высоко, в двадцать восьмом ряду, трибуна была далеко, и Джек Кеннеди казался крохотным человечком в огромной пещере, выступавшим перед скоплением микрофонов, которые торчали в разные стороны, будто клешни и ножки рака-отшельника, выкарабкивающегося из своей раковины. Я выбрал такое сюрреалистическое сравнение потому, что картина и впрямь отдавала фантасмагорией. Я смотрел на бывшего любовника Модены. В конечном счете, как оказалось, он не так ее и жаждал. Точно так же, как ранее она не слишком хотела меня. Интересно, подумалось мне, неужели я один на всем этом огромном стадионе знаю о нашем президенте такие печальные, но глубоко интимные вещи.

С непривычки на меня плохо действовала толпа. Проведя последние два месяца в тиши зенитовских кабинетов, я не был готов к атмосфере стадиона, до отказа набитого восторженными кубинцами. Волны оваций в честь вернувшихся с того света то и дело прокатывались по рядам. Отовсюду неслись рыдания — люди оплакивали свою потерянную родину, которая никогда не была им так дорога, как теперь, когда они оказались на чужбине.

Это был какой-то ад. Буквально с первых минут церемонии, когда все тысяча сто пятьдесят бойцов Бригады вышли и построились на поле стадиона, вопль, вырвавшийся из сорока тысяч глоток отцов, матерей, жен и сыновей, дочерей, племянников и племянниц, дядьев и теток, родных, двоюродных, троюродных братьев, сестер и бог знает еще кого, казалось, побил рекорд громкости на этом стадионе, а за ним последовал новый шквал, раза в два мощнее прежнего, когда в открытом белом «кадиллаке» появились президент и Жаклин Кеннеди. На трибунах затрепетали мириады американских и кубинских флажков; президент и его супруга вышли из машины и застыли по стойке «смирно» рядом с Пеле Сан-Романом, Мануэлем Артиме и Тони Оливой; оркестр исполнил кубинский национальный гимн, затем американский. Президент прошел по рядам бойцов, не скупясь на рукопожатия, — это длилось невероятно долго, но трибуны каждый раз разражались аплодисментами, словно это был торжественный выпуск слушателей и рукопожатие президента было главным событием в жизни семьи.

Первый заговорил Пепе Сан-Роман: «Мы, воины в священной битве с коммунизмом, вручаем себя Господу и свободному миру». Затем он повернулся к Джеку Кеннеди и сказал: «Господин президент, бойцы Бригады две тысячи пятьсот шесть передают вам на хранение свое знамя».

Местные газеты уже расписывали во всех подробностях, как было спасено знамя Бригады и как его вывезли из залива Свиней чуть ли не на последней лодке, и Кеннеди, приняв знамя, развернул его под новый взрыв аплодисментов, затем, предложив солдатам сесть на траве, произнес: «Я выражаю Бригаде мою глубокую благодарность. Это знамя будет возвращено вам в свободной Гаване».

Мне показалось, что грянула новая война. «Guerra, guerra, guerra![203]» — скандировали кубинцы в едином порыве, в экстазе, будто получив наконец высочайшее разрешение начать войну. На войну! Вой-на-а-а!

И тогда мне, рядовому труженику на ниве разведки, явилось откровение. Эти люди на миг избавились от душевной раздвоенности, постоянно терзавшей меня, да и их, наверное, до этого момента. Война! Тот единственный час, когда Альфа и Омега могут сойтись под одной крышей. Во всяком случае, некоторых.

В следующий момент я не мог не восхититься Джеком Кеннеди. Во всей этой сумятице у него срабатывали снайперские инстинкты. «А теперь, — сказал он, — я хотел бы попросить сеньора Факундо Миранду, человека, хранившего это знамя на протяжении последних двадцати месяцев, выступить вперед, чтобы мы все увидели его». Миранда вышел, Кеннеди пожал ему руку и сказал: «Я должен был увидеть вас, чтобы знать, кому отдавать знамя».

Овация была нескончаемой. И среди этого взрыва эмоций Кеннеди начал свою речь: «Хотя Кастро и ему подобные диктаторы могут властвовать над странами, они не властны над народом; они могут бросать людей в тюрьмы, но им не поработить человеческий дух; они могут отнять у своих подданных права, но им не искоренить стремление человека к свободе».

Владевший мною дух патриотизма мгновенно улетучился, как только я заметил Тото Барбаро, продиравшегося сквозь толпу все ближе и ближе к трибуне. Можно было не сомневаться, что к финишу он придет вовремя и успеет пожать президенту руку.

«Могу заверить вас, — сказал в заключение Кеннеди, — что народ моей страны, как и все народы нашего полушария, непоколебимо верит в то, что Куба в один прекрасный день снова станет свободной, и тогда именно ваша Бригада будет шагать во главе армии освободителей».

А как же переговоры? — подумал я. Как насчет переговоров между ним и Хрущевым, о которых писала Киттредж? Неужели горячая кровь политика захлестнула холодные артерии президента? Или я присутствую при объявлении Кубе новой войны?

Утром позвонил отец. Уже из Вашингтона. «Надеюсь, — сказал он, — что все это и для нас не пустые звуки».

24

15 января 1963 года

Дорогая Киттредж!

Сим довожу до вашего сведения, что Ховард Хант снова появился на сцене. Пятнадцать месяцев о нем не было ни слуху ни духу, а несколько вечеров назад мы с ним ужинали. Последний раз, когда я видел его, он сидел в отделе внутренних операций под началом Трейси Барнса — либо устроил себе там «крышу», а на самом деле писал очередной шпионский роман для «Новой американской библиотеки», либо снова занимался делами плаща и шпаги. Раскрыть это он не пожелал.

Подозреваю, что Трейси работал на параллели с Биллом Харви, иначе говоря, имел дело с более ультраправыми кубинцами, но уверенным в этом быть не могу. А Харви не говорит. Я видел его всего один вечер — он позвонил, сказав, что хочет, чтобы я поехал поужинать с ним и с Мануэлем Артиме. Так что в этом письме я поделюсь с вами тем, что услышал от Артиме о том, что пережили бойцы Бригады в кубинских тюрьмах.

Мы хорошо провели вечер. Знаете, я ведь поступил в управление из жажды приключений, а сейчас, оказывается, целый день просидел за письменным столом, а свою дозу волнения получил за ужином в ресторане! «Моя жизнь в Центральной разведке, или Сто наиболее памятных ужинов».

Ну и этот ужин был как раз одним из таких. Ховард, хоть и работает все еще в Вашингтоне, получил в Майами в свое исключительное пользование одну из наших лучших конспиративных квартир, прелестную виллу на берегу Бискайского залива под названием Невиска. Я время от времени пользовался ею до операции в заливе Свиней, а теперь ее оккупировал Ховард, демонстрируя мне, что в нашей жизни, связанной с управлением, есть свои прелести. У нас был потрясающий ужин, политый шато-икемом и поданный — я узнал об их существовании только теперь — двумя мужчинами, работающими у нас по контракту: на их обязанности закупать продукты для особых приемов, готовить изысканные блюда и подавать на стол.

Еда была как в пятизвездочном ресторане. Ховард явно снова поднял свой престиж. Насколько я понимаю, его страсть — каждый вечер где-нибудь ужинать.

А я себя чувствовал как человек, вторгшийся в чужую среду. Если Хант и Артиме не любят друг друга, то они потрясающие актеры. Не помню, чтобы при мне Ховард относился к кому-либо с таким теплом. Так что вчера я познакомился с гиперболическими кубинскими тостами. Как я обнаружил, искусство состоит в том, чтобы, подняв бокал, говорить так, будто ты обращаешься к сотне людей.

«Пью за замечательного человека, — произнес Ховард, — за кубинского джентльмена, чей запас патриотизма поистине неиссякаем. Пью за человека, которого глубоко уважаю, и потому, даже не зная, увижу ли я его еще когда-нибудь, назвал его in absentia [204] в качестве крестного моего сына Дэвида».

Артиме ответил звонкой тирадой — теперь я знаю, что такое звонкая тирада! Он-де не пожалеет собственной жизни, если потребуется, для защиты своего крестника. Знаете, Киттредж, я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь говорил более искренне. Артиме, хотя и просидел двадцать месяцев в тюрьме, производит весьма внушительное впечатление. Раньше он был очаровательным человеком, но держался слегка по-мальчишески и — на мой вкус — излишне эмоционально. Теперь он стал еще эмоциональнее, но все спасает его обаяние. От него невозможно оторвать глаза. Ты просто не знаешь, кто перед тобой — киллер или святой. В нем чувствуется такая внутренняя целеустремленность, какую ничем не сокрушить. Это не всегда приятно. Моя бабка, мать Кэла, трудилась в церкви — я не шучу, — а умерла в восемьдесят лет от рака кишечника. В таких людях чувствуется крепко засевший зверь идеологии. Тем не менее, проведя вечер с Артиме, я почувствовал, что готов собственными руками задушить Кастро.

Разрешите воспроизвести вам полностью тост, который произнес Артиме в ответ на тост Ховарда:

«В тюрьме, бывало, часами ты испытывал одно-единственное чувство — отчаяние. И однако же, в нашем безысходном заточении мы были даже рады испытывать отчаяние, ибо это сильное чувство, а все чувства, будь они высокие или мелкие, являются потоками, ручьями или ручейками (он употребил слово riachuelas), втекающими во всеохватное чувство, именуемое любовью. И мы жаждали вновь почувствовать любовь. Любовь к ближнему, каким бы скверным он ни был. Мне хотелось, чтобы на меня упал свет, излучаемый Господом, и вернулась ко мне сила сражаться. И потому я был благодарен за силу моего отчаяния. Оно позволяло мне вырваться из апатии.

А ведь апатия — это гибель духа. Человеку необходимо выбираться из нее, или же он навсегда себя потеряет. Поэтому требуются камни для перехода, тропы, ступени лестницы, чтобы подняться. Когда ты затерян в черном потоке безграничного горя, воспоминание о друзьях может порой быть единственным мостиком, который приведет тебя назад, к более высоким чувствам. Когда я находился в тюрьме, вы, дон Эдуарде, были тем американским другом, который приподнял мой истерзанный дух, вы caballero esplendido[205], которого я приветствую сегодня, считая за честь нести высокие моральные обязательства крестного отца вашего сына Дэвида».

Так продолжалось дальше и дальше. Я понял, что причиной, побудившей пригласить меня, был мой приличный испанский, а также то обстоятельство, что двое взрослых мужчин не могут обмениваться столь высокопарными речами без хотя бы одного свидетеля.

Артиме заговорил о тюрьме. Об этом мне, безусловно, интересно было послушать. Однако многое из того, что он сказал, звучало противоречиво. Если в одной тюрьме пища была приличная, то в другой — отвратительная; если руководители Бригады одно время сидели в одиночках, то потом их перевели в общие камеры; если какое-то время обращение было любезное, то потом оно стало омерзительным. Условия содержания в одной тюрьме мало походили на то, что происходило в другой. А их часто перемещали из одной в другую.

Его рассказ вызвал у меня ощущение сумятицы, царящей за стенами тюрем. По-видимому, на Кубе теория сейчас сталкивалась с реальностью, ибо не чувствовалось целенаправленного отношения к заключенным.

Судя по тому, что рассказал нам Артиме, первые часы заключения были самыми скверными. В конце операции в заливе Свиней, стремясь избежать плена, несколько человек — и он в том числе — ушли в непроходимые болота под названием Сапата. Артиме намеревался добраться до Сьерра-Эскамбрая, цепи гор, находящихся в восьмидесяти милях оттуда, и там начать партизанское движение. Через две недели его группа попала в окружение.

На тот момент Артиме был самым крупным командиром Бригады, схваченным контрразведкой Кастро. Поскольку, как я полагаю, вы не в курсе его биографии, попробую вкратце изложить ее. Надеюсь, не Сэмюел Джонсон сказал: «Только бесталанный бедолага дает краткую зарисовку». Артиме, окончившему иезуитский колледж и получившему диплом психиатра, не было еще и двадцати восьми лет, когда он присоединился к Кастро в Сьерра-Маэстре в первый год после победы над Батистой, однако, считая себя «демократом в коммунистическом правительстве», Артиме начал создавать подпольное движение. Довольно скоро он стал беглецом, преследуемым полицией. Одевшись в сутану священника и спрятав пистолет в молитвенник, из которого были выдраны страницы, Артиме однажды утром поднялся по ступеням американского посольства в Гаване и вскоре был переправлен на гондурасском грузовом судне в Тампу. Вы, несомненно, услышали о нем сначала как о лидере фронта, а затем как о командире Бригады. Артиме, однако, сумел удержать от распада свою подпольную группу на Кубе. При таких трехсторонних полномочиях он, можете не сомневаться, подвергнут необычному допросу, когда попал в плен.

Конечно, и условия были необычные. Болото высохло и заросло колючим кустарником. Свежая вода была редкостью. Промучившись две недели от жажды, ни один из бойцов не мог говорить. Язык просто не ворочался.

«Я всегда считал, что призван освободить Кубу, — сказал Артиме. — Что Бог сделает меня своим мечом. Но после того как меня взяли в плен, я решил, что Богу нужна моя кровь и я должен принять смерть, чтобы Куба стала свободной. Однако в Хироне, когда они изучили мой дневник и поняли, кто я, один из контрразведчиков сказал: „Артиме, тебе придется заплатить за все зло, какое ты нам причинил. Хочешь умереть быстро, от пули, как герой? Тогда пойди с нами на сотрудничество. Заяви, что американцы предали Бригаду. Если ты нам не поможешь, умрешь жалкой смертью“.»

Артиме отказался подписать такое заявление, тогда контрразведчики отвезли его в Гавану и привели в подвал, стены которого были выложены старыми матрацами. Там с него сняли рубашку, руки и ноги привязали к стулу, в глаза направили яркий свет и допрашивали три дня подряд.

Голоса у допрашивавших не всегда были злые. Случалось, кто-то из них говорил Артиме, что революция готова понять его заблуждение, а потом приходили люди с резкими голосами. Поскольку в глаза ему светил яркий свет, лиц он не видел. Злобный голос говорил: «Невинные кубинцы погибли из-за тщеславия этого человека». Один из допрашивавших подсунул ему под нос снимок. Он увидел поле, усеянное трупами. Все эти люди погибли в трехдневном бою.

«Я убью тебя, мерзавец», — сказал злой голос. Артиме почувствовал дуло пистолета у своих губ. Произнося это, он посмотрел на Ханта, потом на меня.

«Я был спокоен. Я не мог этому поверить. Я сказал себе: „Вот так чувствует себя дикая лошадь, когда ее взнуздывают. Да, эта узда наброшена на меня волей Божьей“. Затем человек с мягким голосом сказал человеку со злым голосом:

„Уйди-ка отсюда. Мы только все ухудшаем“.»

«Я не уйду, — сказал обладатель злого голоса. — Революция дает мне такое же право быть здесь, как и тебе».

«Они продолжали препираться, — продолжил свой рассказ Артиме, — и наконец злыдень ушел. Тогда более мягкий сказал: „Он совсем голову потерял, потому что его брата убили в Хироне“.»

«А был такой момент, когда вы чувствовали, что не выдержите?» — спросил Хант.

«Не было, — ответил Артиме. — Я не видел возможности выжить, потому и не сдавался. — Он кивнул. — На третий день меня перевели в камеру и ко мне пришел человек по имени Рамиро Вальдес из разведки Кастро».

Вальдеса, казалось, озаботило то, как выглядел Артиме, особенно следы ожогов от сигарет.

«Кто вел ваш допрос? — спросил он. — Мы им всыплем хорошенько. Революции нужны революционеры, а не фанатики. Пожалуйста, опишите мне их, Мануэль».

«Начальник, я же не видел их лиц. Давайте забудем об этом».

«А мне хотелось бы вытащить за ушко да на солнышко этих сукиных сынов», — хриплым голосом произнес Хант.

«Да нет, — сказал Артиме, — я не верил Вальдесу. Я понимал, что он хочет установить со мной хорошие отношения. А уже тогда начнет настоящий разговор. Но я был неподходящим для этого человеком. Меня сильнее заботило внутреннее состояние моего духа, чем то, что я в плену. Я чувствовал, что Бог испытывает Мануэля Артиме. Если я пройду его испытания, Куба будет более достойна освобождения».

«И какое же испытание было самым трудным?» — спросил я.

Он кивнул, как бы одобряя вопрос.

«Вальдес приказал принести в мою камеру хороший ужин. Принесли цыпленка с рисом и черной фасолью. А я уже забыл и думать про еду. Такой вкусной пищи я никогда не ел, и на какой-то момент почувствовал, что хочу жить. Жизнь предстала передо мной во всей своей красоте. И я подумал, какой простой и сладостной жизнью живет в сарае курица, которая устроила мне такой пир. А потом я сказал себе: „Нет, я же подвергаюсь испытанию“, и уже не испытывал нежности к белому мясу куриной грудки. Внезапно в голове мелькнула мысль: „У меня же бессмертная душа, а у этого цыпленка — нет. Это дьявол искушает меня“.»

Более серьезное испытание выпало на долю Артиме через год, когда уже состоялся суд и он ждал приговора. К этому времени он уже привык к тому, что жив, существует, и вдруг ему пришло в голову, что его заявление в суде об отказе сотрудничать может повлечь за собой смертный приговор.

«В этот момент я понял, что у меня никогда не будет сына. А это печальная мысль для кубинца. Человек, не выполнивший своего предназначения, не готов расстаться с жизнью. И я попросил у стражника карандаш и бумагу. Я решил написать то, что скажу перед расстрелом. Сосредоточившись на этом, я, возможно, сумею заглушить в себе искушение, каким была жажда жизни. Итак, я решил сказать моим палачам: „Я прощаю вас. И напоминаю вам: Бог есть. Его присутствие позволяет мне умереть, любя вас. Да здравствует Христос, король королей. Да здравствует свободная Куба“. Это помогло мне забыть об искушении».

Вскоре его посетил Фидель Кастро. По словам Артиме, Кастро приехал в тюрьму в два часа ночи через шесть дней после суда и разбудил Пене Сан-Романа, который поднялся с койки, зевнул Фиделю в лицо и стал перед ним в нижнем белье.

«Что вы за люди? — сказал Кастро. — Я не могу вас понять. Вы верите североамериканцам. Они превращают наших женщин в проституток, а наших политических деятелей — в гангстеров. Что было бы, если бы ваша сторона победила? Здесь были бы американцы. И мы жили бы в надежде, что они почаще будут ездить на Кубу, а мы научим их трахаться».

«Я скорее буду иметь дело с американцем, чем с русским», — ответил ему Сан-Роман.

«А я призываю вас не губить свою жизнь. Вы нужны революции. Мы дрались против вас, так что знаем, сколько в Бригаде мужественных людей».

«Почему же вы не сказали этого на суде? — спросил Пепе Сан-Роман. — Вы называли нас червями. А сейчас разбудили меня и сообщаете, что мы люди храбрые. Почему бы вам не уйти? Хватит уж».

«Хватит? Господи, я даже думаю, хотите ли вы жить».

«Кое в чем мы с вами согласны. Мы не хотим жить. Мной поиграли Соединенные Штаты, теперь вы хотите поиграть. Убейте нас, но перестаньте нами играть».

Кастро вышел. Камера Артиме находилась рядом. Увидев Кастро в проеме двери, Мануэль решил, что лидер-максималист явился на его казнь.

«Ты решил наконец нанести мне визит, чтобы выставить меня в дураках перед твоими людьми?» — спросил Артиме.

«Нет, — ответил Кастро. — Я не приходил к тебе только потому, что знал, насколько ты слаб после болот. Пожалуйста, не думай, что я хочу посмеяться над тобой. Я просто хочу спросить, как ты сейчас».

«Отлично. Но не в таком хорошем состоянии, как ты. Погрузнел ты с тех пор, как мы были в горах».

Кастро улыбнулся.

«В нашей революции пока еще не все одинаково едят. Чико, я пришел спросить, чего ты ждешь».

«Смерти».

«Смерти? Ты так понимаешь революцию? Мы, наоборот, пришли сюда, чтобы выяснить потенциальные возможности обеих сторон. Ваша сторона хочет улучшить условия жизни тех, кто уже много имеет. Моя сторона надеется улучшить участь тех, у кого ничего нет. У моей стороны, я бы сказал, более христианские цели, чем у твоей. Какая потеря для коммунистов, что ты не с нами».

«А какая жалость, что ты не демократ».

«Артиме, я сейчас докажу тебе, что ты не прав. Видишь ли, мы не собираемся тебя убивать. Учитывая обстоятельства, это очень демократично. Мы знаем, существует мнение, что мы должны быть уничтожены, — ну и пусть существует. Скажи мне, что это не великодушно. Революция дарит вам жизнь. Вы могли быть приговорены к тридцати годам тюрьмы, но вы не отсидите свой срок. Раз американцы так вас ценят, мы готовы отдать вас за выкуп. Через четыре месяца никого из вас здесь не будет».

Ну, как мы знаем, на это ушло восемь месяцев.

К концу нашего вечера Артиме перешел к другой теме.

«Мы еще должны начать настоящую борьбу», — сказал он нам с Ховардом.

«Вы еще не готовы быстро начать новую акцию», — возразил Ховард.

«Физически мы еще не оправились, это верно. Но мы скоро будем готовы. Мне жаль того, кто полагает, что сумеет нас остановить».

«Джек Кеннеди может вас остановить, — сказал Хант. — Он считает, надо действовать сразу с двух направлений. Предупреждаю вас, Мануэль, до меня дошли слухи, что Белый дом готов заключить сделку с Кастро».

«Сатана — это человек, у которого голова посажена задом наперед», — сказал Артиме.

Хант кивнул с глубокомысленным видом.

«Улыбчивый Джек», — произнес он.

Хант изменился, Киттредж. В нем всегда кипела злость — наполовину против коммунистов, а наполовину против того, что его достижения остаются непризнанными. Теперь же ненависть прорывается у него сквозь неизменную любезность. И когда это происходит, впечатление создается пренеприятное. Хант не должен показывать такую сторону своей натуры.

«Многие из нас, — заметил Артиме, — не имеют четкого представления о братьях Кеннеди. К примеру, на прошлой неделе братец Бобби взял меня с собой на лыжную прогулку. Не могу сказать, чтобы он мне не нравился. Когда он увидел, что я не умею кататься на лыжах, но готов съехать с любого склона и съезжал, пока не свалился, он смеялся до упаду и сказал: „Вот теперь я видел огонь на льду“.»

«Кеннеди умеют очаровывать тех, кого хотят перетянуть на свою сторону», — сказал Хант.

«Со всем уважением, дон Эдуарде, должен сказать, я верю, что брат президента серьезен относительно Кубы. Он говорит, что у него есть новые планы и он хочет, чтобы я возглавил их осуществление».

Хант сказал: «Я бы порекомендовал вам развивать собственную операцию. Когда у вас появятся частные спонсоры и вы избавитесь от опеки правительства, я знаю людей, которые помогут вам куда больше, чем если вы будете действовать на поводу у Кеннеди».

Артиме сказал: «Не люблю сложностей. Я слышал, как президент заявил:

„Настанет день, когда этот флаг возвратится в свободную Гавану“. Для меня это звучит как абсолютная поддержка нашего дела».

Хант улыбнулся. Отхлебнул из стакана.

«Я повторяю ваши слова. Сатана — это человек, у которого голова посажена задом наперед».

Артиме вздохнул.

«Не стану делать вид, будто у моих людей единое мнение насчет братьев Кеннеди».

«Я слышал, некоторые из вас не хотели вручать флаг Бригады Кеннеди».

«Мы по этому вопросу разделились. Это правда. Я сам не был уверен, что это правильно, — сказал Артиме. — Должен признаться, теперь, после того как Бобби взял меня с собой кататься на лыжах, я больше люблю эту семью».

«В самом деле? — спросил Хант. — А флаг, что вы вручили Джеку, — это был оригинал или копия?»

Вид у Артиме был самый несчастный. Он бросил на меня взгляд, но Хант повел рукой, как бы давая понять: «Все в порядке. Он из наших». Это меня удивило. Хант не из тех, кто безоглядно доверяет столь далекому от всех этих дел человеку, как я.

«Так это была копия?» — не отступался он.

Артиме наклонил голову.

«Мы пошли на компромисс. Сделали дубликат флага. И президенту Кеннеди вручили подложный. Я не рад такому обману. Часть той силы, которой мы наделили наш флаг, может теперь исчезнуть».

Хант был на удивление доволен таким ответом. И сейчас, по-моему, я понимаю почему. Поскольку это было рассказано ему не конфиденциально, а при мне, он считал, что может теперь поделиться новостью с другими. Киттредж, мои чувства к Джеку едва ли можно назвать устоявшимися, но от враждебности Ханта мне просто не по себе.

Ночью мне приснился необыкновенный сон, в котором Фидель Кастро и Мануэль Артиме вступили в спор. Артиме сказал: «Ты, Кастро, не понимаешь характера веры. Я здесь не для того, чтоб защищать богачей. Но я должен сострадать им, ибо Господь не простит им алчности. Господь бережет особое милосердие для бедняков. На небесах несправедливость восстанавливается. Ты, Фидель, утверждаешь, что стараешься ради бедняков, но ты же совершаешь убийства их именем. Ты скрепляешь свою революцию кровью. Ты ослепляешь бедняков материальными благами и тем самым затемняешь их видение Бога».

«Chico, — ответил Кастро, — совершенно ясно, что мы придерживаемся противоположных точек зрения. Один из нас должен быть не прав. Следовательно, давай рассмотрим твою точку зрения, исходя из такого предположения. Если я не прав, то все люди, которым я причинил зло, будут, безусловно, хорошо приняты на небесах. Если же, Артиме, с другой стороны, Бога, который наказывает богатых и неправедных в последующей жизни, не существует, что ты скажешь по поводу всех наших крестьян, которых убили ваши солдаты? Ты убил их по дороге в Хирон из страха, что коммунизм может преуспеть на Кубе. В этом случае твои солдаты погубили не только свои жизни, но и жизни наших людей. Так что, Мануэль, выбирай-ка мой путь. Тогда, рассуждая логически, кто бы из нас ни оказался прав, ты будешь лучше выглядеть».

Сон этот, Киттредж, закончился прелюбопытным образом. Внезапно прогремел голос Билла Харви: «Оба вы ошибаетесь. Справедливости не существует. Существует только Игра». И последние два слова звучали в моих ушах, пока я не проснулся.

Есть у вас какие-нибудь новости о Бешеном Билле? По распространившемуся здесь слуху его выперли — или выдворили? — резидентом в Италию.

Всегда ваш

Гарри.

25

15 февраля 1962 года

Дорогой мой Гарри!

Неудивительно, что вам приснился Билл Харви, так как он был в центре внимания. Директор Маккоун, как вам известно, готов был выбросить Билла из управления, но его спас Дик Хелмс. Пожалуй, Хелмс самый холодный человек изо всех, кого я знаю, но он верен своим людям, и на практике это может заменять сострадание. Так или иначе он сыграл на многих струнах, чтобы удержать Маккоуна от немедленной расправы с Харви: сказал, как обрадуются КГБ и кастровская разведка, если Харви вынужден будет подать в отставку, а потом как это отразится на младших офицерах, которые после этого побоятся проявлять инициативу. Стремясь ублаготворить душу Маккоуна, как и его ум, Хелмс принялся нажимать на то, под каким стрессом работают старшие офицеры и как накапливается стресс на протяжении карьеры, к тому же требующей личных финансовых жертв. В конце концов Маккоун, который, прослужив долгие годы в корпорации «Бехтел», я уверена, богат, как Мидас, согласился смягчить приговор и отправить Харви в отпуск. Тогда Дик велел Харви залечь поглубже на месяц, зная, что он будет восстановлен и получит соответствующее назначение, как только Маккоун куда-нибудь уедет. А наш новый директор обожает отправляться вместе с новоиспеченной супругой в дальние странствия и объезжать заморские резидентуры. Там его принимают по меньшей мере как магараджу. Ему предоставляют номер люкс в лучшем отеле, он все семь дней недели играет в гольф, слушает то, что ему хочется услышать от сотрудников резидентуры (он ведь может теперь почивать на лаврах), оставляя мелкие детали Хелмсу. Настоящий лис в курятнике! Словом, управлением руководит Хелмс (в этом ему замечательно помогает Хью), но настолько втихую, что, я уверена, слух об этом еще не достиг вас и других младших офицеров. Харви, согласно обещанию Хелмса, вернулся в Лэнгли еще до Рождества и был посажен в темном уголке Итальянского сектора. Там он пробудет, пока не усвоит элементарные вещи относительно своего нового поста, а он станет (как только Маккоун отправится снова в Африку, Азию или Австралию) шефом резидентуры в Риме. Это едва ли можно сравнить с шефом отдела Советской России, но, учитывая обстоятельства, жалоб быть не должно.

Хью, однако, крайне расстроен тем, что Харви уедет. Я поступаю в высшей степени неблагоразумно, но у меня в руках невероятная сенсация, которой я должна поделиться с вами. Со времени ракетного кризиса я все пыталась угадать, почему Хью так рвется защищать Харви. Хью всегда с трудом переносил Бешеного Билла. К примеру, Толстяк упорно называет Хью на совещаниях Монти, и это лишь самый скромный образчик того, как они подкусывают друг друга. Я не знаю подробностей, знаю только, что Хью имеет над Харви какую-то власть: когда дело доходит до окончательного выяснения отношений, Билл всегда отступает. Корни этого по-прежнему остаются мне неизвестны, но недавно я узнала, что Бешеный Билл поистине бесценен для моего Монтегю. В качестве частичной расплаты по договоренности между мной и Хью, которая выражается в том, что несчастной Киттредж раз в сезон рассказывается нечто новое и особенное (примерно так, как другого рода женщине дарят шубку ко дню рождения), Хью время от времени бросает мне королевский кусок. В последний раз это было просто чудо. Знаете ли вы, Гарри, что человеком, который снабдил Хью всеми этими записями разговоров Модены и К°, был не кто иной, как Харви? Оказывается, давний знакомый, занимающий хорошее положение в ФБР, готов снабжать Толстяка первоклассным материалом. А тот передает его только Хью. Естественно, весть о том, что Бешеный Билл отбывает в Рим, вывела Хью из себя, но, зная моего мужа, я уверена, что он уже придумал, как проложить путь для новой подземки.

Потрясающее известие, верно? Билл уже несколько лет снабжает Хью самыми секретными материалами ФБР. Гарри, отнеситесь к этому серьезно. Меня уже пробирает дрожь от того, что я предала это бумаге.

Знаете, я задаюсь вопросом: почему я предаю Хью? Ответом, по-видимому, может служить то, что я боюсь поступить еще более предательски. Мне кажется, я сродни приговоренному убийце, который, когда его спросили, зачем он убил двух милых старушек, живших по соседству, ответил: «Мне не хотелось резать на куски трех маленьких девочек, которые живут по другую сторону от меня». Вы со мной не согласны, что человек совершает какой-то неблаговидный поступок, чтобы не наделать большей беды? «Моя вера запрещает самоубийство, — объявляет алкоголик, — поэтому сегодня я выпью всего одну кварту». Тем не менее у меня такое чувство, что мой поступок вызовет гнев в местах, которые я не смею назвать.

— Ну, словом, теперь, отправляясь в Рим, Харви решил — поверите ли? — отряхнуть прах прошлого со своих ног. Он устроил прощальный ужин с Джонни Розелли в публичном месте, и ФБР записало все на пленку. Как мы об этом узнали? Да потому что запись немедленно пришла к Биллу Харви от его источника в бюро. Толстяка это настолько потрясло, что он понес ее Хью для совета. Как, должно быть, он был обозлен! Хью порекомендовал ему немедленно встретиться со своим хорошо информированным источником. В следующие двадцать четыре часа Харви отправился на восточное побережье Мэриленда для встречи с человеком из ФБР в каком-то уединенном лодочном сарае для рыболовов, где они взяли лодку и отъехали подальше от берега, чтобы быть уверенными, что никто не подслушает их. И в одной из бухточек Чесапикского залива Харви убедил своего дружка из ФБР уничтожить запись. Источник под конец согласился не отправлять пленку на фэбээровскую дробилку — шаг, потенциально опасный для источника, но если бы он этого не сделал, судьба Билла Харви в прошлую неделю уже лежала бы перед Маккоуном. При условии, конечно, что Эдгар пошел бы этой картой, а не придержал бы ее. А потом, разве можно заснуть, когда у Будды в руках твоя карта?

Хотели бы вы познакомиться с записью этого разговора? Скоро я удовлетворю ваше любопытство. Ужин с Розелли состоялся в Майами, в ресторане под названием «Серые крабы Джо». Звук на пленке, однако, плывет не только из-за шума в ресторане и чертовски тихого голоса Билла Харви, но и из-за электронных помех во второй половине. Наиболее важные куски неясны. Вы так хорошо знаете теперь Билла, что я намерена просить вас попытаться воссоздать пропущенные высказывания. По всей вероятности, говорит Хью, Харви и Розелли просто изливали друг другу душу на общую для обоих тему, но Oberhofmeister[206] хочет знать все досконально, а я, откровенно признаюсь, не способна восполнить пробелы.

Не присылайте трактата. Никаких сносок с альтернативными вариантами. Это я сама могу сделать. Снабдите меня вашим представлением о том, что могло быть сказано. Я просто хочу быть уверена в том, что это была пьяная болтовня, а не подготовка новой мошеннической операции. Пятьдесят на пятьдесят, что у Харви поехала крыша.

Хелмс тем не менее готовит его к Риму. «Эта резидентура больше не играет решающей роли», — сказал Хелмс Хью. Хью, хотя и нехотя, будет поддерживать Харви, но сначала дайте мне вашу версию полного текста.

С приветом

Киттредж.

2 марта 1963 года

Дорогая моя Киттредж.

Я выкинул все, не имеющее к делу отношения: заказы выпивки, пустую болтовню, пьяный бормот. Я также поставил скобки там, где вписывал свой текст. Главным образом — в конце. Должен сказать, что большая часть моих вставок близка к тому, что говорилось. Вообще я подивился тому, насколько хорошо знаю синтаксис Билла Харви.

«Розелли. Бюро не может тут нас подслушать?

Харви. Если у них есть снайперский микрофон, берущий на большое расстояние, то может.

Розелли. А откуда тебе известно, что у них такого нет?

Харви. А пошли они. Я пью и отдыхаю.

Розелли. В такое-то время они как раз и подслушивают.

Харви. Да кто нас сможет записать в таком шуме? Если у тебя есть что сказать — говори.

Розелли. Ты ведь полицейский. Ты можешь меня подставить.

Харви. Хочешь стать чистеньким?

Розелли. Эй, ты мне нравишься. Я бы мог даже полюбить тебя, Билл ОʼБрайен, если бы с тобой можно было ладить. Только давай посмотрим правде в лицо. Не можешь ты меня очистить.

Харви. Я бы мог пристрелить тебя между глаз.

Розелли. Мы все ждем, когда ты кого-нибудь пристрелишь.

Харви. Жду своего часа. Ты знаешь, сколько у меня всего в голове?

Розелли. Нет.

Харви. Как у Мейера Лански. Столько же, как у Мейера Лански.

Розелли. Такого не может быть. У Эйнштейна не такая голова, как у Мейера.

Харви. И все равно у меня в мозгу крутится добрая половина того, чем занято американское правительство.

Розелли. Угу. Половина того, на чем сидит Дядя Сэм.

Харви. Вот тут для разнообразия ты прав.

Розелли. И на том спасибо.

Харви. Ты мужик храбрый.

Розелли. Сейчас встану навытяжку.

Харви. Вот как? Ну-ка ответь: почему ты не выполнил наше маленькое задание?

Розелли. Если я скажу, ты все равно не поверишь.

Харви. Мне не хотелось бы думать, (что ты струсил).

Розелли. Ты говоришь это мне? Возьми свои слова назад, (не то мы не будем ужинать) вместе.

Харви. А я говорю, давай поужинаем.

Розелли. Я соглашусь, считая, что это твой способ взять свои слова назад.

Харви. Как поживает Сэмми Дж.?

Розелли. Трахается с классной девчонкой по имени Модена Мэрфи, а заодно гуляет с Филлис Макгуайр — он предложил ей выйти за него.

Харви. А эта девка Мэрфи по-прежнему связана с Сэмом?

Розелли. Она тихонько взбрендивает.

Харви. И это все, что ты можешь выложить про Джанкану?

Розелли. За исключением нескольких деталей.

Харви. Деталей?

Розелли. Худо ему сейчас.

Харви. Худо?

Розелли. Ну, ФБР достало Сэмми. Не могу не отдать им должное на поле для гольфа. Злокозненные мерзавцы. Выдам тебе секрет, который вовсе не является секретом. Сэмми Дж. ни черта не умеет играть в гольф. Он берет с собой парочку тяжеловесов, которые гарантированно проиграют, как бы плохо Сэмми ни играл. (Он никогда не выходит на поле с настоящими игроками.) Таким образом Сэмми забывает, что никакой он не игрок в гольф. А вчера федералы стали вокруг поля, дожидаясь, когда он положит мяч в лунку. А он все промахивается. Федералы так и попадали со смеху. „Эй, Сэмми, — говорят, — мы слышали, шпионы выдали тебе значок. Покажи нам твой значочек. Покажи нам твой, а мы тебе покажем наш. Да ну же, продемонстрируй, — говорят, — твою цэрэушную штучку. Мы ей честь отдадим“. Сэм чуть не рехнулся. Рано или поздно он умрет от инсульта.

Харви. Откуда тебе это известно?

Розелли. Ты считаешь, его тяжеловесы еще и тяжелодумы и не могут говорить?

Харви. Ты что же, хочешь сказать, что даже его ублюдки не любят Сэма?

Розелли. Он путаник. Больной малый. В Вегасе был один мужик в казино, который крепко надувал Сэма. Управляющий, которому следовало бы лучше разбираться в делах. За такие штуки положена смерть. А Сэм говорит: „Пусть это будет примером, который никто не забудет. Убейте мерзавца и его жену“. Что и сделали. Сэм нехороший мужик. Я бы назвал его предателем. Он подкупил домашнего детектива, чтобы тот забил статикой подслушивающие устройства.

Харви. Это ты не сможешь доказать.

Розелли. Слушай, я хотел, чтобы прошел Никсон. Сэм хотел Кеннеди. Будь у него в голове мозги, а не труха, он поддерживал бы Никсона. Но нет, Сэм хотел, чтобы Кеннеди отвинтили ему башку.

Харви. А я всегда считал, что вы с Сэмом вместе работаете в Вегасе.

Розелли. Зачем же мне самому себе отрубать член? (Знаешь, что я) потерял в тот день в Вегасе? Американское гражданство. С девяти лет я ни одного дня не имел законных документов.

Харви. Я слышу звуки скрипок.

Розелли. Ты закрыт для пристойных чувств. Ты видишь во мне хулигана и потому не можешь понять. А я готов умереть за свою страну. Я патриот.

Харви. Успокойся. (Мне безразлично, кто) ты. (У меня самого, возможно,) криминальные наклонности.

Розелли. Ты рехнулся. Ты человек неподкупный.

Харви. Правильно. Ни разу ничего такого себе не позволил. По части денег. И по одной причине. Запомни как следует. Я мог бы быть на вашей стороне. Но я просто этого себе не позволил. Потому как если бы я пошел по этому пути, Мейер Лански был бы сейчас мелочью. Я был бы самым богатым человеком в мире.

Розелли. Никогда не поздно вскочить на борт.

Харви. Ты недостаточно крупная птица для осуществления моей идеи.

Розелли. Люблю людей, которые болтают попусту.

Харви. Подожди, пока мы как следует (напьемся. Тогда) я тебе скажу.

Розелли. А мы уже как следует напились.

Харви. Будь здоров.

Розелли. Так какая же у тебя есть мысль? Расскажи насчет большого дела, дядюшка Билл.

Харви. Вегас. Хочу произвести налет в Вегасе.

Розелли. Тогда ты покойник. Назови мне хоть одно заведение в городе, к которому можно было бы подступиться.

Харви. Двум бандитам, конечно, не подступиться. Или трем ковбоям. Но никто никогда над этим не задумывался. Я же не говорю — разгромить (какое-то заведение). Я говорю обо всем городе. Провести операцию, как в пустыне. Высадить (небольшую армию). Пять самолетов. На них прилетят три сотни (человек. Парочка) танков. Легкая артиллерия.

Розелли. Роскошный мужик. Вот чертов полицейский! Совсем рехнулся.

Харви. Ты берешь аэропорт. Сажаешь человека в диспетчерскую башню. Направляешь все самолеты в Прескотт, в Феникс. Реквизируешь запаркованные машины, (которые могут тебе понадобиться). Проникаешь (в город, отключаешь) телефоны, ТВ, радио. Окружаешь полицейские (участки, Вегас — это все равно как) искусственное сердце, лежащее на столе. Надо только (овладеть) проводами, которые питают его.

Розелли. Твои гребаные мозги выдают черт знает какие роскошные идеи. И кто же будет в этой твоей чертовой армии?

Харви. Кубинцы. Возьми любых пять сотен человек, которые сидят сейчас в Никарагуа, обучи их, чтоб они были готовы совершить налет на Кастро, а потом в последний день скажи, что задание меняется — тебе нужны добровольцы для другого дела. Триста добровольцев. (Скажешь им, что Кастро) одолел мафию. И Вегас теперь платит Кастро. (Так что нам надо лишить) Кастро денежек из Лас-Вегаса. Кубинца можно в чем угодно убедить, дай только ему пострелять из базуки.

Розелли. Бойцовые петухи. Просто выщипывают друг у друга перья из хвоста.

Харви. Разведка должна быть проведена (заранее). За девяносто (минут ты) собираешь всю наличность (в городе, возвращаешься) в аэропорт вместе с ранеными, вы загружаетесь в самолеты и летите на Тихий океан, (назад), на базу в Никарагуа.

Розелли. Военно-воздушные силы сядут тебе на хвост через пятнадцать минут после того, как ты приземлишься в аэропорту.

Харви. Не верь этим сказкам. Военно-воздушные силы принадлежат правительству, а правительству, (когда оно находится в) смятении, нужно для решения двадцать четыре часа. Тысяча задниц (должны прикрыть себя, прежде чем) расстегнуть „молнию“ на ширинке.

Розелли. Хорошо, что ты неподкупный.

Харви. Правда?

Розелли. Ты маньяк. Откуда ты возьмешь деньги на это дело?

Харви. (Достаточно одного) Карлоса Марчелло, одного Сантоса Траффиканте.

Розелли. Ха-ха. А что ты станешь делать с награбленным?

Харви. Выберу роскошного парня. Натаскаю его, чтоб стал президентом.

Розелли. У тебя крыша поехала. У меня уйма хороших друзей в Вегасе.

Харви. (Скажи своим дружкам, что) охрана, которую они ставят в свои (заведения, — это просто игрушки).

Розелли. Я говорил им это и сам. Охрана, (которая нам нужна, — это люди) вроде тебя, с головой на плечах. Которые способны предчувствовать. Предвидеть крупную операцию (против твоей собственности). Неподкупные, черт бы их побрал. Выпускники Вест-Пойнта. (Я бы законтрактовал) весь выпуск. Чтобы охраняли большие (деньги), которые каждый вечер собираются там.

Харви. Arriba[207].

Розелли. Здорово ты меня этим взбудоражил.

Харви. Съезди навестить буддистского монаха.

Розелли. Какого монаха?

Харви. Да того, который облил себя бензином на прошлой неделе.

Розелли. Тот малый в облачении, который поджег себя? Священник? В Азии?

Харви. В Сайгоне.

Розелли. Правильно. Сделал из себя факел. Какой ход! Я до сих пор не могу этого малого (выбросить из головы).

Харви. Думай об этом. Вот это патриотизм.

Розелли. Пылающий шашлык.

Харви. Ну и патриот же ты.

Розелли. Это ведь прощальный ужин. Вот я и пытаюсь развеселить нас немного. Пью за твою новую работу.

Харви. Спасибо.

Розелли. Куда ты теперь направляешься?

Харви. Давай оставим.

Розелли. Правильно. Плащ и шпага. Правильно.

Харви. В Рим. ОʼБрайен станет королем морских свинок.

Розелли. Нет нужды говорить со мной в таких тонах.

Харви. Я склонен забывать, что ты морская свинка.

Розелли. Поступай как знаешь. А я буду вести счет.

Харви. Меня, приятель, засовывают во второсортный отсек.

Розелли. Я это и так понял. Ты расхаживаешь, называя людей морскими свинками, а собственную задницу прикрываешь руками, точно это оловянная чаша. Ты хочешь ограбить Вегас. Смотри, как бы тебе не стать нищим. Лучше бы ты оказал себе услугу: научился разговаривать с итальянцами, прежде чем туда ехать. Не пытайся посягать на их гордость.

Харви. Мир полон дерьма. Ты знал это? Дерьма, Рози. Давай выпьем».

Киттредж, остальная запись не представляет интереса. Надеюсь, то, что я посылаю, вам понравится. Давать оценку предоставляю вам.

В великом спехе

Гарри.

P.S. Признаюсь, я несколько огорчен тем, что Розелли сказал насчет Модены. Вам нечего прислать мне по этому поводу?

26

4 марта 1963 года

Дорогой Гарри!

Отличная работа, даже если то, что они замышляют, сведется всего лишь к разглагольствованиям. Должна сказать, я боялась, как вы воспримете то, что было сказано про Модену. Я знала, что вам это будет неприятно, а с другой стороны, вы — единственный, кто слышал высказывания этих двоих по другим поводам.

Признаюсь, я думала о Модене. Несколько недель назад Хью вручил мне новые записи разговоров между АКУСТИКОЙ и СИНЕЙ БОРОДОЙ, заметив: «У меня такое впечатление, что эти дамочки больше никого не интересуют. Однако все же взгляни».

Когда имеешь дело с Хью, никогда ни за что нельзя поручиться. Он всегда может устроить западню. Поэтому я изучила около сотни страниц болтовни между Моденой и Вилли. Поскольку все звонки исходили от Модены и звонила она, можете не сомневаться, из автомата, большая часть разговора сводилась к жалобам на то, как неудобно говорить из уличного телефона. Гарри, если вы настаиваете, я пришлю вам запись, но она не будет отличаться от моего резюме. Только я бы советовала вам выпить, прежде чем приниматься за чтение.

Модена многие месяцы не общалась с Джеком. Как вы могли понять из слов Розелли, Модена несчастна. Она много пьет. По совету Сэма она ушла из «Истерн» и живет теперь в Чикаго. Все ее расходы оплачивает Джанкана, и она ничего не делает — сидит и ждет, когда он появится в городе. Она все время жалуется на то, что толстеет, и тут же сообщает Вилли, что Сэм больше не говорит о женитьбе. Она выискивает в светской хронике упоминания о Филлис Макгуайр и устраивает скандалы Сэму. Она говорит Вилли: «Понравилось бы тебе быть Вторым Номером?» «Ты намерена уйти от него?» — спрашивает Вилли. Модена отвечает: «Я не знаю, как это сделать». Она беременна. Они с Сэмом договорились, что она сделает аборт. Но есть осложнения. Ей требуется дополнительная операция. Она считает, что Сэм сговорился с врачами, чтобы они ее изуродовали.

С другой стороны, ФБР преследует Модену. Бывают дни, когда она не выходит из дома даже на угол за сливками к кофе, так как ей кажется, что ФБР подстерегает ее. Почему она так думает? Потому что утром ей кто-то позвонил в дверь, а она не открыла. Вообще она никому не открывает, если не знает заранее, что кто-то должен прийти. Даже преданная Вилли, наверное, устала от Модены. Они сравнивают, насколько каждая пополнела. Как я и подозревала, Вилли полненькая. Среднего роста, а весит 155 фунтов. Модена на два дюйма выше, а весит 145. В разговорах проскальзывает, что да, возможно, Модена отнимает у Вилли слишком много времени.

По размышлении я решила приложить запись разговора между Моденой и Сэмом. Как прислужники Будды сумели раздобыть этот бриллиант, остается вопросом. Мы знаем, до чего тщательно Джанкана осматривает квартиру Модены в поисках «жучков», но в то утро их истребитель либо страдал от похмелья, либо увяз в каких-нибудь преступных замыслах и не выполнил своей работы.

«Модена. Почему ты не хочешь взять меня в Сан-Франциско? Я хочу поехать.

Джанкана. Тебе там будет скучно. Я еду по делам.

Модена. Ты едешь для встречи с Филлис.

Джанкана. Макгуайр сейчас в турне по Европе. Она в Мадриде. Могу показать тебе вырезку.

Модена. Вот-вот, она тебе так дорога, что ты делаешь о ней вырезки и носишь в кармане.

Джанкана. Приходится. Ведь только так ты мне поверишь, что она в самом деле там, где я говорю.

Модена. Она идет у тебя Первым Номером. Вот кто она. А знаешь, кто я?

Джанкана. Не надо говорить грубости.

Модена. Меня вычистили. Я пустое место.

Джанкана. Не говори так.

Модена. Я — скорлупа, вычищенная хирургами.

Джанкана. Ты не понизишь голос?

Модена. Почему же все-таки ты не хочешь взять Второй Номер в Сан-Франциско, раз Первый в отъезде?

Джанкана. Не могу, детка.

Модена. Потому что не хочешь.

Джанкана. Из-за твоих условий.

Модена. О чем ты?

Джанкана. О той ночи, когда я взял тебя с собой в Денвер. Ты поставила мне условие насчет комнаты. Никаких номеров люкс. Просто одна комната. А я не могу все время находиться в одной комнате. Мне нужно пространство.

Модена. Ну, я, должно быть, договорилась, чтоб нам дали одну комнату. Я не могу болтаться в номере из нескольких комнат. Я же говорила тебе: мне слышатся звуки из соседней комнаты. А когда мы уезжаем с тобой куда-нибудь на уик-энд, ты часами отсутствуешь. И я должна чувствовать себя в безопасности в одной комнате, с дверью, запирающейся на два замка.

Джанкана. Как же мы можем куда-либо поехать, Модена? Ты не в том состоянии. Что, если ФБР остановит нас в аэропорту?

Модена. Ну так не бери меня.

Джанкана. Позволь мне заказать номер люкс в отеле „Сент-Фрэнсис“, и я возьму тебя с собой.

Модена. Нет, только одна комната.

Джанкана. Я закажу номер люкс для себя и однокомнатный номер для тебя. Когда я буду уходить на встречи, ты будешь сидеть в однокомнатном. А спать будем в люксе.

Модена. Я не стану спать в люксе. Я ночью слышу звуки в другой комнате.

Джанкана. В таком случае торчи здесь и спивайся.

Модена. Раз ты предоставляешь мне выбор, я предпочитаю остаться здесь. Но мне нужны деньги для переезда.

Джанкана. Так-так, и в какой же город ты переезжаешь?

Модена. Я остаюсь в Чикаго. Но я переезжаю в однокомнатную квартиру».

(15 ноября 1962 г.)

Не знаю, Гарри, хотите ли вы связаться с Моденой, но после некоторых раздумий я приложила ее новый адрес и номер телефона. Адрес и телефон в маленьком запечатанном конверте, который вы найдете в этом большом. Надеюсь, вы не помчитесь туда по первому импульсу. Мне вас не хватает. Если б можно было изыскать способ встречаться, не внося дисбаланса в наше внутреннее состояние.

К.

27

Как-то вечером, сидя в одном из баров Майами, я вспомнил, как Модена подкладывала вату под свои длинные ногти и забинтовывала их клейкой лентой перед игрой в теннис. Возможно, под влиянием выпитого на глазах у меня выступили слезы. Я бы позвонил ей, если бы номер телефона был у меня в бумажнике, но он лежал в запечатанном конверте в запертом ящике моего стола на работе.

Я ничего не рассказывал о моей личной жизни за этот период, но в общем ничего и не происходило. Я встречался с двумя-тремя наиболее привлекательными секретаршами из ДжиМ/ВОЛНЫ, но дамочки явно искали себе мужа, а я, безусловно, не готов еще был жениться, и потому всякий раз дело кончалось тем, что я снова пил в компании коллег из «Зенита». Когда пьянка становилась уж слишком тяжелой, я делал передышку на день-другой и писал длинное письмо Киттредж.

Любопытный это был период. Колесики закрутились, когда отец вернулся из Токио и ему поручили реорганизовать ДжиМ/ВОЛНУ, придав ей более оперативный характер. К марту мы все были сокращены, на что ушло почти столько же времени, как на расширение операции. Отцу тяжело было производить перемещения, и, побывав с заданиями в районах земного шара, которые он считал совсем не подходящими для человека с его опытом, он теперь внимательно изучал досье № 201 каждого офицера, которого перебрасывали в нежеланную резидентуру, а если человек ехал с семьей, отец и вторично просматривал его досье. Я считал такое поведение благородным, пока не понял, что Кэл решил обезопасить заодно и себя, не желая, чтобы потом на него писали жалобы из-за неправильных действий.

Группы, которые мы засылали на Кубу в эти первые месяцы 1963 года, подбирались обычно с учетом бюджета. Любой проект, достаточно долго проболтавшийся на бумаге и потребовавший значительных расходов, получал разрешение Кэла гораздо легче, чем новая операция, которую можно без лишних затрат отменить. Поскольку при такой практике осуществлялись обычно проекты Билла Харви за счет новых, задуманных Кэлом, я тоже считал это более чем справедливым, пока опять-таки не понял, что наравне с благородными побуждениями отцом двигали и низменные.

— Не могу я без конца объяснять аудиторам Фирмы, — сказал как-то Кэл, — что операция, которая сожрала столько денег и которую я закрыл, потому что она не дает никаких результатов, была начата Биллом Харви и не является моей ошибкой. Эти аудиторы никогда ничего не слушают. Такие ленивые — за буквой закона ничего не видят.

Так продвигалось мое образование.

Однако самой крупной нашей проблемой в тот период были переговоры между Белым домом и Кремлем. Обе державы наблюдали за поэтапным вывозом ракет, а в этом деле возникали загвоздки. Бобби Кеннеди время от времени заставлял нас совершать налеты — ничего серьезного, что нанесло бы удар по переговорам, но, если Кастро не выполняет некоторых обязательств, взятых на себя Хрущевым, мы, в свою очередь, можем не отказываться от высадок на кубинский берег. Все было точно сбалансировано. Беда, однако, состояла в том, что эмигранты дергали струны, совершая собственные, несанкционированные налеты. «Альфа-66», «Второй фронт» или любая более низкопробная группка (названия их менялись быстрее, чем мы успевали заменить фишку на их досье) отправлялась на Кубу — случалось, ей удавалось выстрелить ракетой по советскому судну или взорвать мост на каком-нибудь проселке, ведущем к берегу. Это называлось точной сбалансировкой с китайским камертоном. Русские жаловались, что мы поддерживаем подобные действия, а майамским кубинцам только и надо было, чтобы Советы так считали.

С точки зрения Кеннеди, не время было для подобных недоразумений. Сенатор Китинг из Нью-Йорка, взлетевший вверх как политик на республиканских лозунгах, утверждал, что Советы забили несколько кубинских пещер ракетами, которых мы не засекли. Хелмс засыпал Кэла требованиями добыть больше разведданных. Однако проверить утверждения Китинга не представлялось возможным. К нам продолжали поступать донесения от наших агентов на Кубе, что Кастро запасается вооружением, пряча в пещерах танки, боеприпасы, даже самолеты. Если вход в пещеру загорожен и возле нее стоит охрана, любой крестьянин, передавая свои наблюдения подпольной группе, вполне мог принять большой газовый баллон за ракету. А если он этого не сделал, то эмигранты в Майами, передавая подобные вести Китингу, приправляли перцем информацию.

Да, равновесие было деликатное, и 31 марта Белый дом объявил, что «примет все необходимые меры, чтобы прекратить вылазки эмигрантов». В эти меры были вскоре вовлечены Береговая охрана, Иммиграционная служба, ФБР, таможня и ДжиМ/ВОЛНА. Правительство, как я обнаружил, является органом, отличающимся одной особенностью — оно никогда не оглядывается назад. ФБР объехало многие лагеря эмигрантов в Южной Флориде и вернулось оттуда с ящиками, полными бомб, и целыми грузовиками динамита. Местные кубинцы были привлечены к суду. Мы прекратили оказывать финансовую поддержку Хосе Миро Кардоне и Кубинскому революционному совету, а Совет национальной безопасности прикрыл все рейды Кэла.

— Политика — она как погода, — сказал на это Кэл. — Надо просто переждать. — И передал мне через стол докладную. — В следующий раз, когда будешь во Флориде, прежде всего займись этим. Поступило это ко мне от джентльмена по имени Сапп. Чарлз Сапп. Начальник полицейской разведки в Майами. Учитывая характер его работы, странная у него фамилия, верно?

Мы посмеялись, но докладная по-прежнему лежала передо мной на столе. Она была озаглавлена: «Насилие, дотоле направленное против кастровской Кубы, теперь может быть повернуто против правительственных учреждений в США».

— Я позвонил мистеру Саппу, — сказал Кэл. — Он стал мне говорить про настроенных против Кастро экстремистов. Горячие головы. Дикие койоты. После октября, когда мы не начали войну, появились новые психи. Прямо сейчас в Малой Гаване, Корал-Гейблз и Коконат-Гроув в почтовые ящики кладут листовки. Я записал текст по телефону. — И Кэл прочел: — «Кубинские патриоты, посмотрите правде в лицо. Только в одном случае развитие событий приведет к тому, что кубинские патриоты смогут победоносно вернуться к себе на родину. Это будет актом Господним. Господь посадит в Белый дом техасца, друга всех латиноамериканцев».

— От кого же это исходит? — спросил я.

— Фамилии нет. Подписано: «Техасец, которого возмущает ориентация на Восток, контролирующая, унижающая, порочащая и закабаляющая его родной народ». Формулировка приводит на ум Общество Джона Берча[208].

— Да, — согласился я. — Несчастный закабаленный американский народ.

— Ну, не надо вставать в позу человека с высшим образованием, — сказал Кэл. — Становясь в позу превосходства по отношению к Обществу Джона Берча, ничего не решишь.

— Что ты хочешь сказать, черт возьми?

Я никогда не позволял себе так разговаривать с отцом. Я забыл, какой у него горячий нрав. Казалось, по другую сторону стола распахнулась дверь в пылающую печь.

— Ну ладно, — сказал я. — Извини.

— Извинение принято. — Он поймал мои слова на лету, подобно тому, как собака ловит кусок мяса.

Но я тоже распалился:

— Ты что, действительно считаешь, что мы закабалены?

Он прочистил горло.

— Мы заражены.

— Кем?

— Это сложный вопрос, не так ли? Но спроси себя, есть ли у Кеннеди представление о первостепенных ценностях.

— Ну и что, если нет?

Он все еще тяжело дышал.

— В Сент-Мэттьюз наставник говорил нам, что человек, не имеющий представления о первостепенных ценностях, очень скоро может пойти на сговор с дьяволом.

— И, насколько я понимаю, ты этому веришь.

— Конечно, верю. А ты нет?

— Я бы сказал — наполовину.

— Это чертовски неудовлетворительное высказывание, — сказал Кэл. — Наполовину веришь. Зачем ты пошел работать в управление?

Это он уже зашел слишком далеко.

— Я люблю эту работу, — сказал я.

— Такого ответа недостаточно. Неужели ты не понимаешь, что, борясь с Кастро, мы боремся с коммунизмом в его самой мужественной форме? Своим примером Кастро взывает к трем четвертям мира, которые предельно бедны. Чрезвычайно опасный человек.

Я промолчал. А сам думал, что Фидель только наполовину отвечает описанию отца. Другая же половина может оказаться близкой той половине Кеннеди, которая, как я подозревал, склонялась к диалогу с Фиделем Кастро. Но я тоже был человек половинчатый, готовый жить с бородачом и равно готовый содействовать его немедленному уничтожению. Нет, я ничего не мог сказать отцу.

— Тебя бы удивило, если бы ты узнал, что наш дорогой друг Хью Монтегю мог написать это письмо в стиле Общества Джона Берча? — сказал вдруг Кэл.

— Нет, — ответил я, — это исключено. Он ненавидит такой стиль.

— Тем не менее он действительно считает, что некая сатанинская сила способствует деградации наших рядовых людей, заражает их и — да, я произнесу это слово — порабощает, лишая ценностей и добродетелей, которыми мы раньше обладали.

— Неужели Хью настолько ненавидит Кеннеди?

— Возможно.

— Со слов Киттредж, у меня такого впечатления не создалось.

— Киттредж предстоит еще многое узнать про Хью.

— Дассэр.

Разговор для него был окончен. Глаза потухли, и сильное лицо приняло непреклонное выражение, как, наверно, в колледже, когда он боролся за звание второго всеамериканского игрока.

— Будь осторожен во Флориде, — сказал мне отец.

В последующие две недели в Майами было тихо, но на калье Очо атмосфера была, бесспорно, мрачная: когда мы пили в наших дырах, раздавались шуточки насчет того, что сейчас в окно влетит сумка с зарядом. Ситуация напоминала мне жаркие летние дни в юности, когда часами в воздухе не ощущалось ни малейшего дуновения и я был уверен, что ночью что-то произойдет, но ничего не происходило.

10 апреля 1963 года

Дорогой Гарри!

Я начинаю подозревать, что у Джека Кеннеди такие активные Альфа и Омега, что он не только склонен нащупывать пути в разных направлениях одновременно, но и предпочитает это делать. И, знаете, я подозреваю, что то же самое можно сказать и про Кастро. Мне в руки попал материал об этом человеке через одну организацию, которая снимала информацию с Джеймса Донована, только что вернувшегося из Гаваны, где он вел переговоры.

Миссия Донована состояла в том, чтобы добиться освобождения большого контингента американцев, содержащихся в кубинских тюрьмах. Когда Бобби попросил Донована взяться за это дело, тот сказал: «Господи Боже мой, я уже разломил хлеба и роздал рыб. Теперь вы хотите, чтобы я еще и прошел по водам».

Думается, именно благодаря этому ирландскому юмору Донован и ладит с Кастро. Это была вторая его поездка, и они с Кастро уже по-дружески общались друг с другом. Кастро даже взял Донована и его помощника Нолана в залив Свиней, где они пообедали на яхте и значительную часть дня занимались нырянием и рыбной ловлей. И все это время их охранял — вот это мне нравится! — русский торпедный катер.

Привожу часть их беседы, которую, думаю, вы найдете интересной. Хью она, безусловно, заинтересовала.

«В ноябре прошлого года, — сказал Донован, — когда я баллотировался в губернаторы штата Нью-Йорк, меня прокатили. Я начинаю думать, что более популярен здесь, чем там».

«Вы очень популярны здесь — это правда», — сказал Кастро.

«Почему вы не проведете свободные выборы? — спросил Донован. — Тогда я бы выставил свою кандидатуру против вашей. И мог бы быть избран».

«Именно поэтому, — сказал Кастро, — мы и не проводим свободные выборы».

Далее они перешли к серьезному разговору политического характера. Похоже, Бобби пытается заставить Госдепартамент снять ограничения с поездок на Кубу, — пытается, говорю я, потому что Джек предоставил решение этого вопроса Госдепартаменту и министерству юстиции, что вызывает досаду у Бобби.

«Нелепо, — говорит он, — преследовать американских студентов за то, что им захотелось взглянуть на кастровскую революцию. Что в этом плохого? Если б мне было двадцать два года, именно туда я хотел бы поехать». Во всяком случае, так Донован передал его слова Кастро.

Это высказывание, казалось, заинтересовало Фиделя.

«А это может как-то сказаться на будущей американской политике?» — спросил он.

«Ну, кое-какие двери могут приоткрыться, — сказал Донован. — Вот эмигрантов мы запечатали. С вашей точки зрения, вы можете назвать это позитивным моментом. Теперь очередь за вами: если вы выпустите американцев, сидящих у вас в тюрьмах, вы можете убрать с дороги большой камень, о который вы спотыкаетесь».

«Задам чисто гипотетический вопрос. Как, вы полагаете, могут быть восстановлены дипломатические связи?»

«О, — ответил Донован, — лишь тем способом, каким дикобразы занимаются любовью».

«Я слышал эту шутку, но не помню ответа. Как все-таки дикобразы занимаются любовью?»

«Видите ли, Фидель, дикобразы занимаются любовью крайне осторожно».

Кастро это очень позабавило, и, перед тем как расстаться, он заметил: «Если бы я мог создать на Кубе идеальное правительство, оно не держалось бы ориентации на Советский Союз».

«Вам следует предложить кое-что побольше, — сказал Донован. — Нужно какое-то соглашение о том, что Куба будет держаться политики „руки прочь от Центральной и Южной Америки“.»

На этом их разговор окончился, но немного спустя в ходе визита некий доктор Рене Вальехо, друг и врач Кастро, отвел Донована в сторонку.

«Фидель, — сказал Вальехо, — хочет углубить отношения, о которых вы оба говорили. Он считает, что путь для этого может быть найден. Однако мы должны вам сказать, что некоторые высокие правительственные чиновники-коммунисты безоговорочно возражают против такой идеи».

По возвращении, рассказывая о своей миссии, Донован охарактеризовал Кастро как «чрезвычайно умного, ловкого и сравнительно стабильного человека». Его помощник Нолан, докладывая через некоторое время Бобби Кеннеди, сказал, что с Фиделем «нетрудно иметь дело. Наше впечатление не совпадает с общепринятым мнением. Кастро никогда не говорит глупостей, никогда не напивается и не появляется в неопрятном виде».

«Как вы считаете, — спросил Бобби Нолана, — можем мы иметь дело с этим человеком?»

Вопрос был задан иронически — так Бобби обычно давал понять, что усвоил информацию для дальнейших размышлений. А Кастро, похоже, серьезно отнесся к возможности новых шагов к сближению. По совету Донована Лайза Ховард из Эй-би-си получила у Фиделя интервью на десять часов эфирного времени и вернулась с Кубы, боюсь, без ума от Кастро. Хотя она этого не признает, да и есть предел расспросам, когда человек перестает по доброй воле на них отвечать, тем не менее я подозреваю, что у нее был с ним роман.

Если вы спросите меня, как я умею пролезать в такую интимную сферу, не забудьте про мое умение делать выводы. Да, я присутствовала при том, когда с Лайзы снимали информацию. В скобках замечу, что Хью изыскал способ увеличить мне довольствие, которое уже не один год остается замороженным. В управлении меня отправили в бессрочный отпуск и быстро перевели на контракт как агента. То, что я должна отработать определенное количество дней, идеально меня устраивает: я могу работать от ста до двухсот дней в год и успевать больше, чем прежде, получать интересные задания плюс — и это главное при нашей нынешней договоренности — больше помогать Хью. Наша договоренность действует. Связным между мною и Хью во время снятия информации с Донована был Арни Розен, и когда я просмотрела запись, то решила пойти и на встречу с Лайзой Ховард.

Это блондинка, которая могла бы быть очень привлекательной и пользоваться вниманием мужчин, если бы не страдала тем, что я называю «опустошенностью сотрудника средств массовой информации». Все интервьюеры на телевидении словно выхолощены внутри — внешне такие приятные, а внутри — мертвые. Они не похожи на других людей. Это потому, что все время общаются с этими электронными механизмами? Или потому, что каждый день вынуждены взламывать барьеры человеческой сдержанности? У них начисто отсутствует лояльность животного к себе подобным. По-моему, нельзя отрицать, что большинство из нас корнями связаны с тем или иным животным. Вполне ведь можно сказать, что в тех или иных мужчинах или женщинах есть что-то львиное, медвежье, бычье, кошачье, оленячье, слоновье и так далее. Я перечислила все это, желая подчеркнуть следующую мысль: если бы животные могли говорить, представьте себе, до чего омерзительным было бы их телевидение, когда на экране воробьи интервьюировали бы горилл или же змеи беседовали с пуделями. Каким это было бы нарушением их внутренней имманентности, если бы они стали утверждать, что между всеми животными существуют неразрывные узы, позволяющие общаться на самые разные темы, независимо от того, как это затрагивает каждого. Такой подход, безусловно, лишил бы их индивидуальности. И вы не смогли бы отличить крокодилов от газелей. Ужас! Вот это, с моей точки зрения, и происходит с теми, кто ведет интервью по ТВ. Лайза Ховард умна, остра, она стремилась нам понравиться во время снятия информации и очень старалась донести до нас все, что говорит в пользу Кастро. Но внутри у нее — пустота. Знаете, чем больше я проникаюсь мыслью, что у Лайзы был с Фиделем роман, тем меньше питаю уважения к этому сказочному герою Фиделю. Мне пришло в голову, что у него, вероятно, вкус самого низкого пошиба, ну, вы знаете: «Я смуглый, а ты — американская блондинка, так что давай трах-трах!» Подобные люди никогда не смотрят в глубину, но ведь известно, что мерилом вульгарного подхода является суждение исключительно по внешности. «Это вас очень преуменьшает, мистер Кастро», — подумала я.

Так или иначе, у Лайзы Ховард есть более или менее солидный материал в плане политическом, и она пыталась быть объективной. Однако подробностей в его или ее высказываниях, из которых можно было бы извлечь пользу, — маловато. Многое дошло до нас уже переваренным, как мы ни старались выудить побольше деталей.

Однако один любопытный момент мы из нее все-таки вытащили. Рене Вальехо и новый министр иностранных дел Рауль Роа положительно относятся к урегулированию отношений с США. А Че Гевара и Рауль Кастро категорически против. Я слышала, как Хью и Кэл смаковали это обстоятельство. У Кастро явно связаны руки. Под конец он сказал Лайзе Ховард: «Надо, чтобы президент Джон Ф. Кеннеди сделал первый шаг».

Да, чтобы угодить прямиком в пасть Никсону и Китингу!

Итак, я сидела и наблюдала. Это у меня отлично получается. Но один вопрос я все-таки задала. Он был совершенно непрофессиональный, поскольку я не подготовила для него почвы, но Розен и парочка экспертов управления заняли все время, а у меня не было полномочий, чтобы их потеснить. Я могла лишь спросить: «Насколько желание Кастро сблизиться с нами зависит, по-вашему, мисс Ховард, от его желания уязвить Хрущева?»

«О, я этого не думаю, — сказала она. — Кастро не такой мелочный, он человек более глубокий».

Наши представления о глубине необязательно, конечно, совпадают. Сомневаюсь, чтобы мужчина, увидевший в бедной высоченной Лайзе Ховард блондинку-кинозвезду, не мог питать личной затаенной злобы.

Хрущев, этот хитрый старый крестьянин, должно быть, раскусил Кастро и пригласил его в СССР в гости на целый месяц. Подозреваю, что Кастро будут там поить, кормить, одарят субсидиями (чтобы восполнить ужасающе плохой урожай сахара), и он вернется с обновленной коммунистической кровью в венах. Возможно, сближение с Донованом и Ховард было предпринято им, чтобы заставить Хрущева понервничать.

Так или иначе, мы вступаем в пору, которая, я считаю, пройдет под знаком нового имени.

Преданно ваша

Киттредж.

28

Хотя меня интересовал Фидель Кастро, под чем я подразумеваю, что он одновременно привлекал и отталкивал меня, в плане политических симпатий я не терял головы. Я был согласен с Кэлом. Фидель — человек опасный и неверный. Возможно, по этой причине мы с отцом в начале мая вступили в период, который я могу назвать лишь контролируемой маниакальностью. Если такое выражение кажется чрезмерным — так оно и есть, но Кэл возглавлял теперь Группу по особым делам, у него был большой кабинет на седьмом этаже в Лэнгли, внушительное кресло, в глазу загорелся огонек, а изобретать было нечего. Поскольку он был тоже убежден, что улучшение отношений с Кубой стоит у Кеннеди на повестке дня, романтика морских раковин и электрических скатов начала проникать в зону наших мужских императивов. Хотя мы не верили до конца, что это сработает, такая возможность тем не менее привлекала. И когда разведка донесла, что AM/ХЛЫСТ в конце апреля занимался с Кастро плаванием со скубой, отец убедился в реальности предложенного варианта. Мы решили дать делу ход. Поскольку другие задания, которые я выполнял для отца, приводили меня на две-три недели в Вашингтон, мне предстояло проследить за тем, чтобы проект прошел через лаборатории Технической службы.

Проведя всего несколько часов в Технической службе, я уже не сомневался в весе семейства Хаббард. Тамошний персонал разительно отличался от всех остальных в управлении. Не могу сказать, что в них было больше детскости, чем в нас остальных, но с потолка там гирляндами свисали изречения, составленные из вырезанных из бумаги букв. Мне запомнилось: «Когда все под руками рассыпается — не вскрикивай». Нет, было еще одно: «Генезис взрыва — всего лишь форма изобретательности». Лаборатории мне показались любопытными. В управлении было немало других мест, где всех отличало что-то одно: например, в Управлении разведки половина сотрудников были лысые и все в очках, а здесь, в Технической службе, все выглядели счастливыми. Одни разгуливали по коридорам, что-то напевая, другие сидели, зарывшись с головой в какой-нибудь отчет.

Мне дали в помощь специалиста по прозвищу Док, молодого, облысевшего, тощего, но с животиком и в очках. Ничем не выделяясь, он тонул в общей массе, но и не рассчитывал ни на что другое. Он был весь в проекте. А заняты мы были тем, чтобы пристроить к раковине ската. И я видел, как был счастлив Док.

— Это заведет нас в пару областей, к которым мы даже близко не подходили. Надо получить сверху указание, привезут ли нам морем парочку живых образцов для нашего аквариума или же придется посылать оборудование в Майами. — И он, как бы извиняясь, развел руками. — Я просто думаю вслух. Но проблемы тут хитрые. Надо все обмозговать, прежде чем делать тот или иной шаг, потому что он может создать большую дырку в бюджете. Я знаю, мы не встретим препятствий в получении оʼкея сверху — вы ведь сверху к нам и пришли, — но надо создать реальные схемы. Ну и, конечно, проверить раковину. Можем мы наполнить ее таким количеством супа, чтобы получить соответствующую отдачу? Или мы должны под нее заложить мину? Но лучше приготовьтесь к такому выходу из положения. Мины — штука деликатная.

К следующему моему посещению лаборатории проблема была решена.

— В раковину можно заложить достаточно супа, чтобы пробить черную дыру в космосе, — сказал Док. — Уничтожение всего живого в радиусе десяти футов. Однако электрический скат не без фокусов. Может быть, попытаться загнать туда живого? Случайность в таком деле исключена. Нам пришлось бы накачать мистера Ската наркотиками, чтобы он не отреагировал. В нашем представлении добрый старина Скат в достаточной мере мачо, чтобы напасть, а потом быть пронзенным стрелой.

— Совершенно верно.

— С вашей помощью мы все за то, чтобы создать собственный прототип ската из синтетики. Назовем его условно Скатоид. Не скажу пока, удержится ли это название.

— Значит, сначала он будет живым, а потом смертельно раненным?

— Вот именно. Мы вложим в раковину водонепроницаемый компьютер, подключив его к прототипу. Таким образом мы сможем запрограммировать сеньора Скатоида, чтобы активизировать его плавники, если он будет лениться. Возможно, нам удастся так отработать движения тела ската, чтобы оно как бы говорило: «Эй, господин Пловец, пожалуйста, не приближайся со своим ружьем. Во всяком случае, если печешься о своем здоровье». Мы можем запрограммировать Скатоида. Но надо думать и о вашем смелом пловце. Если он выстрелит в наше факсимиле, вы уверены, что он не промахнется?

— Никогда. Этот малый не промахнется.

— Отлично. Но на всякий случай надо иметь запасной вариант. Если попадание не будет зарегистрировано, мы можем начать смертельный танец. Это вполне осуществимо. Но как запрограммировать поведение сеньора Скатоида после того, как в него не попадает выпущенное копье? Должен ли он быть запрограммирован на атаку или должен сказать: «С меня хватит, благодарю вас», — и отчалить? Мы не сможем этого добиться, если не усилим на два порядка компьютер. А это слишком много! Поэтому лучше исходить из того, что смелый пловец не промахнется.

— Проектируйте исходя из такого предположения, — сказал я.

— Прекрасно, в таком случае попытаемся найти фильм, где запечатлено поведение электрического ската в первые десять — двадцать секунд после того, как в него попало копье. Если киносектор не сможет дать нам такую пленку, мы подобьем одного-двух скатов в нашем аквариуме во Флориде и снимем это. Это даст нам нужные данные. — Док предостерегающе поднял вверх палец. — Тем не менее, если опыт даст отрицательный результат, нам придется сказать вам нет-нет. Никто из нас этого не хочет, но должен предупредить: здесь царствует ответственное отношение.

— Когда вы будете знать?

— Недели через две.

Тем временем Кэл готовил нашу сторону дела. Связным с AM/ХЛЫСТОМ был джентльмен по кличке AM/КРОВЬ, который оказался кубинским коммунистом, адвокатом, хорошо устроенным в Гаване; он знал Роландо Кубелу еще с университета. Теперь по заданию Кэла другой кубинец (которого ночью сбросили на Кубу с парашютом) должен был провести предварительные переговоры с AM/КРОВЬЮ, тот поговорил с AM/ХЛЫСТОМ, который, как выяснилось, не слишком процветал в своем министерстве иностранных дел и готов был подумать о проведении операции с раковиной.

Итак, Кэлу предстояло принять решение. Сообщим ли мы Кубеле все детали его миссии? ЦРУ в принципе старалось осознанно не жертвовать своими агентами, но на уровне Кэла можно было это проигнорировать. AM/ХЛЫСТУ, решил Кэл, надо сказать лишь то, что он во время подводной охоты должен заманить Кастро на определенное место рифа.

С другой стороны, если пожертвовать таким образом агентом, это создаст весьма печальный прецедент. И будет тем более печально, если это выплывет наружу.

— Я вынужден рискнуть, — сказал Кэл. — Этот сукин сын Кастро готов был использовать против нас ракеты. Черт возьми, да если б это сработало, я бы отдал жизнь за то, чтобы он сдох.

— Разве это решает вопрос? — спросил я.

— Ну а что ты скажешь? Уведомляем мы AM/ХЛЫСТА или ставим на парне печать «сдан в расход»?

— Выбора нет, — сказал я. — Не такой он дурак, чтобы подвести Кастро к определенному месту на рифе и думать, что дальше все пойдет в замедленном темпе.

— Дружище, ты еще крайне неопытен, — сказал Кэл. — Сообщи агенту слишком много данных, и он запаникует. Официанту, которого отобрали люди Розелли, чтобы он поднес Кастро отравленный напиток, сказали слишком много. Это была серьезная ошибка. У официанта так тряслась рука, что Кастро предложил ему попробовать сначала питье. Собственно, это побуждает меня задуматься, подходит ли АМ/ХЛЫСТ для операции со скубой. Он уже сейчас стал спрашивать про гарантии. Он сказал АМ/КРОВИ, что не настолько любит Кастро, чтобы отправиться вместе с ним в потусторонний мир. Похоже, черт побери, что он запросит у нас снайперскую винтовку с прицелом.

— Почему нам не подождать, пока не станет ясно, что Техническая служба создала электрический скат?

Кэл кивнул с мрачным видом.

— У меня есть в Голливуде один старый друг, который был в приятельских отношениях с Ирвингом Талбергом — ну, ты знаешь, с великим продюсером тридцатых! Так вот Талберг сказал ему однажды: «Ты имеешь представление о том, как мы расточительны? Из двадцати наших проектов ни один не становится фильмом. Ни один из двадцати!» Рик, я спрашиваю себя: а мы лучше работаем?

29

Опыты показали «нет-нет», но шла уже третья неделя мая, и начали возникать другие возможности. Наши сотрудники в американском посольстве в Москве сообщали, что Кастро доволен своими советскими хозяевами, что расстроило директора Маккоуна. Вскоре он предложил Бобби Кеннеди и Постоянной группе Совета национальной безопасности поручить нам провести подрывную работу среди руководящих военных Кубы, внушив им желание сбросить Кастро.

Отец, получив эту весть от Хелмса, подмигнул мне. В последний месяц у него появилась странная привычка лукаво подмигивать, словно в комнату вошла девица, о которой мы только что говорили. Электрический скат был теперь позади, но перспектива использовать AM/ХЛЫСТА оставалась. Собственно, подмигивание и относилось к AM/ХЛЫСТУ. Хелмс и Кэл трудились целый месяц, чтобы заставить Маккоуна принять собственное предложение.

— Всегда обращай внимание на формулировки, — сказал мне Кэл. — Мы создали для себя фундамент, который звучит почти как директива: «Провести подрывную работу среди руководящих военных Кубы, внушив им желание сбросить Кастро». А теперь скажи мне, сын, как ты считаешь возможным это сделать? Можно перетащить на свою сторону иностранного офицера, но нельзя контролировать каждый его шаг. Если Кубела сумеет сделать большую дырку в голове Фиделя Кастро, мы сможем сослаться на выступление Маккоуна. Никто в Постоянной группе не опроверг его. Следовательно, мы действовали с общего согласия. Так что всегда обращай внимание на формулировки.

Двумя неделями позже, 19 июня, Джек Кеннеди направил Особой группе памятную записку касательно Кубы: «Разжигайте дух сопротивления, который привел бы к переходу на нашу сторону значительных групп населения и способствовал бы появлению других проявлений недовольства».

— «Проявления недовольства», — сказал Кэл, — дают нам право действовать.

Кэл никогда еще не был более высокого мнения о Холмсе.

— В этом деле Дик проявил себя настоящей удавкой, — сказал он мне. — Нужна большая смелость, чтобы дать «зеленый свет» AM/ХЛЫСТУ. Хелмс знает, как знаем мы с тобой, насколько ненадежен был в прошлом Кубела, но он также знает, что мы должны разделаться с Кастро, иначе у многих лидеров «третьего мира» создастся о нас неверное впечатление. Собственно, Хелмс настолько осознает важность этого акта, что ставит в зависимость от него свое будущее. Он должен стать директором после Маккоуна, но это может и не получиться из-за Кубелы. Я уважаю его за это.

— Дассэр.

Не знаю, влияла ли на меня этим летом мысль о предстоящих событиях, но мне казалось, что все теряют потихоньку над собой власть. Я знаю, я потратил большую часть недели, добиваясь ответа на простой вопрос: «Где, — хотел знать Кэл, — находится сейчас Артиме? Я хочу мысленно представить себе его».

Хант не пожелал мне сказать.

— Я не могу ставить под удар чью-то безопасность, — сказал он мне. Я просмотрел сообщения о том, что Артиме был в Новом Орлеане с Карлосом Марчелло и Серджио Аркачей Смитом, в Гватемале, в Коста-Рике, в Мексике, в Майами, в Мадриде, в Венесуэле и Никарагуа. Это оказалось его последним пунктом. Информацию представил Шеви Фуэртес. Артиме обучал армию из нескольких сот кубинцев, и его счета оплачивало — а может быть, и нет? — управление. Эту последнюю деталь я обнаружил сам. Кэл направил запрос Проститутке, и тот ответил следующее: «Не ищи дальше Билла Поули, Ховарда Хьюза, Хосе Алемана, Луиса Сомосн, Прио Сокарраса, Генри Люса, Карлоса Марчелло, Сантоса Траффиканте или дружков Ричарда Никсона. Выбирай любого. Господь наводит Артиме на деньги, а Ховард Хант вполне может быть путеводной звездой. В противоположность Мануэлю Артиме я не ношу в душе Бога. Как и не слушаю ангельских увещеваний Ховарда. Бог обитает в моей совести. Он спрашивает: стоит ли этим заниматься? У Артиме три сотни бойцов. Он заставляет их шагать вверх по горе, потом вниз. А тебе, мне и твоему чудо-мальчику следовало бы выпить. Видишь, я разделяю твое убеждение, что с Великим Неупоминаемым надо что-то делать».

Ну, вот это уже что-то новое. Проститутка до сих пор рассматривал Кубу как пылинку в великой милтоновской битве между ЦРУ и КГБ.

— Да, — сказал Кэл, — приходится удивляться, почему Хью повернулся на сто восемьдесят градусов.

Ужин с ним состоялся лишь в начале августа. Я тешил себя иллюзией, что на ужине может быть Киттредж, но когда мы с Кэлом приехали, то узнали, что она в Мэне, в Крепости. Мелинда, повариха Монтегю, подала нам ростбиф и йоркширский пудинг, и все это — если я правильно помню — было сдобрено большой бутылкой «ОʼБрион-55» — как это моя память ухитрилась удержать год урожая?

Нас угостили «Гленфиддихом», прежде чем мы сели за стол — Проститутка был в отличном, возрастающе озорном настроении. Даже Хелмсу досталось: «Он был бы идеальным, если бы ты не чувствовал, что, оставшись наедине с собой, он кусает губы». А мой отец, несмотря на недавно приобретенную любовь к Хелмсу, громко расхохотался. Я, однако, легко мог представить себе, как Проститутка скажет сейчас: «Когда Кэл Хаббард мчится по лесу — берегитесь, деревья!» Мне оставалось лишь надеяться, что он не дойдет до меня. Когда он говорил о дефектах других людей, глаза у него вспыхивали, как у дантиста, когда тот, подобравшись сверлом к дырке, приступает к чистке твоего зуба. Под микроскоп его попал Дин Раск. «Шагу вперед не сделает, если на небе есть туча». Никсон получил кое-что похуже: «Был бы достойной добычей для дьявола, но этому господину надоело смотреть на него». Эйзенхауэр сидел «в большом воздушном шаре, в который закачали инертный газ», а Кеннеди «так поднаторел в двоедушии, что может стать хорошим резидентом».

В этот вечер Розен был удостоен хорошей порции внимания. Проститутка был в ударе и решил рассказать нам историю.

— Вы, конечно, знаете о лишь наполовину скрытой тайне Арнольда? — спросил он.

— Да, — сказал я.

— Не знаю, как вы можете с этим мириться, — взорвался Кэл. — Однажды утром Розен может оказаться в полицейском участке после ночи, проведенной в мужской уборной.

— Розену, конечно, грозит опасность, — заметил Хью, — но, ей-богу, не из-за пребывания в мужской уборной. Вот в турецкой бане — возможно. Или из-за того, что пошел в номер не с тем мальчишкой. Но я, несмотря ни на что, питаю приязнь к Арнольду. Он живет под угрозой, и поэтому за ним ведется наблюдение. Нам всем не мешало бы, чтоб за нами наблюдали.

Отец, словно его обвинили в отсутствии такой жизненно важной склонности, досадливо спросил:

— Почему вообще мы о нем вспомнили?

— Потому что у меня возникло желание дать волю языку. Итак, раскрою вам одну небольшую операцию. Вы оба должны поклясться никому о ней не рассказывать.

— Клянусь, — сказал Кэл, поднимая вверх руку. Жест был автоматическим — я сразу понял, что они частенько прибегают к такому ритуалу.

— Клянусь, — сказал и я, присоединяясь к отцу.

— Я это назвал «Рейд Розена», — сказал Проститутка. — Он явился ко мне пару месяцев назад и спросил, каковы, по-моему, его перспективы на продвижение. «Или их отсутствие», — сказал я. Я не стал тянуть время. «Розен, — сказал я, — ты не можешь далеко пойти, если не обзаведешься женой». «Вы сказали бы то же и Гарри Хаббарду?» — спросил он. «Безусловно, нет, — сказал я, — он не амбициозен и не гомосексуалист».

Поскольку я никак на это не реагировал, Проститутка продолжал:

— Ну, не стану занимать наше время пересказом деморализующе печальной истории, которую рассказал мне Розен. Уборная для него — темница, и он глубоко несчастен от того, что у него такая привычка. Ему хотелось бы с ней расстаться. У него появились, как он это назвал, «подсознательные шевеления» при общении с противоположным полом. Я сказал, что неплохо было бы приобрести новую привычку. «Секс, — сказал я ему, — для тех, кого интересует лишь дойти до предельной черты, сводится к приятному массированию знакомого орудия». «Может, начать с проституток?» — спросил он и быстро признался в весьма интересном умозаключении, что, пожалуй, мог бы пересечь Рубикон и перейти на другую сторону с такой высоко умудренной особой, так как через нее соединился бы со всеми, кто пользовался ею до него.

«Держись подальше от проституток, — сказал я. — Раз уж мы говорим откровенно, скажу: ты слишком явный еврей, и тебе невыносимо будет их презрение». «Это то, что для меня всегда сопутствует сексу, — признался Розен. — Презрение. Я к этому привык».

«Да, — сказал я, — но, если ты привыкнешь к проституткам, тебе никогда не найти женщины, которая подойдет не только тебе, но и — взгляни на уровень планки — управлению. Во всяком случае, если ты хочешь продвигаться вверх». «Что ж, возможно, вы и правы, — сказал он, — но пристойные женщины ничего во мне не вызывают». «Глупости, — сказал я, — нет большего удовольствия, чем победить отвращение». «Вы цитируете маркиза де Сада», — сказал Розен. «Да», — не стал возражать я, и мы оба рассмеялись. «Да, выработай совсем новые привычки на девственной скрижали», — посоветовал я ему, понимая, что сумел повернуть разговор в нужную сторону. «Вы имеете в виду девственницу в буквальном смысле слова?» — спросил он. «А почему бы и нет? Думаю, что да. У меня даже есть кое-кто на примете». «И кто же это? — пожелал он узнать. — Я с ней знаком?» «Если да, то весьма поверхностно, — сказал я. — Она вернулась из Южной Америки пару лет назад и работала у меня, только далеко от тебя по коридору. Она достаточно умненькая, но не вполне отвечала нашим требованиям. Я посоветовал ей уйти из управления и устроил ее в Госдеп. Сейчас она работает у Раска». Розен сразу загорелся. Он ведь амбициозный. «А что она собой представляет?» — спросил он. «Усердно верующая, — сказал я, — и ничем не примечательная, как столб». «Что ж, — сказал он, — похоже, сватовство состоялось». «Будем считать, что так, — сказал я. — Мы ведь не склонны зря тратить время, верно? Твои единоверцы устраивали в штетлах браки заранее, не так ли? У тебя это должно быть в крови». «Да, но только невеста не была из тех, кто ходит в церковь», — возразил он. «Но ведь и ты не правоверный еврей, не так ли?» — парировал я. «Да, — сказал он, — не слишком правоверный. Но эмоциональные связи очень крепкие». — «И насколько же они крепкие?» — «Ну, не настолько, чтобы помешать мне посмотреть на девицу». — «Но прежде я хотел бы сказать, что ты получаешь этот подарок не задаром». — «Нет?» — «Нет, — повторил я. — Тебе придется не только поухаживать за ней, но и заставить ее переключить свою преданность с Раска на тебя, а там крантик и для меня отвернется». Знаешь, мне нравится Розен. Он перевел на меня взгляд с приятнейшей улыбкой. — «Отлично, — сказал он, — по крайней мере я смогу попрактиковаться в примитивных приемах, которым вы обучали нас на Четвергах низкого уровня». Вот это ответ! Я не мог не рассмеяться. Шустрый малый, этот Розен.

С той минуты дело пошло. Я дал ему несколько фотографий девицы и название церкви, куда она ходит. Старинная Первая пресвитерианская церковь близ площади Правосудия. Тебе известно, что Эдгар Будда принимал там конфирмацию? Розен ухватился за такую возможность. В одну субботу сел позади девицы, в другую — через проход от нее, выходя, столкнулся с ней в дверях, представился, она пришла в великое волнение — сразу подумала: его же можно из иудаизма обратить в истинную веру — и это привело ее в не меньший восторг, чем знакомство с итальянским тенором английскую леди. Они условились встретиться в пятницу вечером на церковном собрании. В следующий вторник — за ужином. В следующую пятницу Розен проводил ее домой после церковного собрания и поцеловал в вестибюле. Я, естественно, был его куратором. «Ты не счел нужным настоять на большем?» — спросил я. «Не могу сказать, чтобы я пришел в восторг от ее дыхания», — ответил он. «Ну, надо отбрасывать в сторону все несущественное», — посоветовал я. С тех пор мы усиленно двигаем это дело.

— Эту девицу зовут, случайно, не Нэнси Уотерстон? — спросил я.

— Конечно, — сказал Проститутка. — Вообще Нэнси чрезвычайно восторженно отзывалась об одном вечере, который провела с тобой в Монтевидео. Я даже подумал, не натравить ли на нее тебя вместо Розена.

— Не естественнее было бы запустить Гарри? — заметил Кэл.

— До известного предела, — сказал Проститутка. — А вот Розен, по-моему, скоро готов будет перейти Рубикон. После чего ему придется жениться на ней. Я думаю, именно это и произойдет. У нее есть собственные деньги, она предана как собака тому, кто является ее хозяином, так что, вопреки обыкновению, нам надо поощрять сексуальное сближение. Должен сказать, на нашем пути были прелюбопытные препятствия. Три вечера подряд Арнольд не мог заставить себя пойти дальше поцелуя в губы. «Все во мне восстает против этого», — признался он мне. «А ты не слишком застенчив?» — спросил я. «Да, мне страшновато», — сказал он. «Поведи ее в кино, — посоветовал я, — положи руку ей на плечи. Потом передвинь на грудь».

При этом Проститутка посмотрел на нас.

— Один феномен не перестает меня удивлять. Каким бы умудренным ни был агент, с которым ты имеешь дело, рано или поздно выявляется, что он в чем-то недоразвит и требует элементарного обучения. Так мне пришлось вести Розена по лабиринтам ухаживания. «Если ты не можешь заставить себя передвинуть руку, — сказал я ему, — медленно и, конечно, про себя сосчитай до десяти и за это время сосредоточься мыслью на том, что ты не будешь уважать себя, если не примешь вызова. Тогда при счете „десять“ опускай руку». Розен подумал и сказал: «Такими приемами пользовался Жюльен Сорель в „Красном и черном“.» «Безусловно, — согласился я, — а автор этого романа Стендаль был великим психологом». И знаете, стоило Розену представить себя Жюльеном Сорелем, как это сработало. К каждому агенту надо подбирать свой ключ. Дело стало продвигаться. Сейчас могу сказать, они валяются на полу в ее гостиной. До совокупления дело еще не дошло, но Розен на пути. Ее тянет часами заниматься различными извращениями — вид секса, характерный, я полагаю, для существ, погрязших в трясине. Тем не менее надеюсь, все получится. Розен встречается с ней каждый вечер, он признался в своих дотоле гомосексуальных связях, и Нэнси совершенно им пленена. Ей представляется, что они оба — девственники. Поскольку он к тому же еврей и она явно решила обратить его в свою веру, перед нами плодотворная qui pro quo[209]. Розен жертвует своей религией и холостяцким образом жизни; Нэнси подключает нас на самом высоком уровне к Госдепу.

— Не уверен, что у вас получилось уравнение, — заметил Кэл.

— Хотите групповое пари?

— Да. Один из нас в течение двух месяцев угощает ужином в «Сан-Суси».

— Идет, — сказал Проститутка. — Я рассчитываю есть и пить не за свой счет. Как вы видели, роман «Красное и черное» оказался чрезвычайно полезным. Совсем как мадам де Реналь, мисс Уотерстон снедаема страстью. По моему совету Арнольд пропустил пару дней, и она была просто вне себя. Я убежден, что довольно скоро Розен пустится в узаконенные авантюры. В конце концов, она вызывает в нем сознание свой силы и цели.

— Подождите, пока у него откроются глаза и он поймет, что она «ничем не примечательна, как столб», — сказал Кэл.

— Я жалею, что так охарактеризовал ее, — сказал Хью. — Арнольд показывает мне ее фотографии в летних платьях. Она расцвела. Говорю вам: прежде чем расстаться со своим Розовым Кустом, она поймет, что его карьера имеет первостепенное значение для них обоих и что лучше отдать священную чашу на хранение управлению, чем Госдепу. Предоставьте все Арнольду. Он сейчас восходит на вершину, и он знает, как маневрировать. Другой мужчина мог бы за неделю соблазнить девицу, а потом год решать, как быть дальше.

— Ну, поставим на то, чтоб вы выиграли, — сказал Кэл. — Даже если мне придется покупать вино.

— Да, возможность знать, что замышляет Раск, можно считать хорошей сделкой, — произнес Проститутка.

— Что ж, я могу с этим согласиться.

— Конечно, — сказал Хью. — Поскольку меня сейчас интересует Куба, Раск может стать существенным фактором. Года два назад, когда все, включая и вас, Кэл, видели в Карибах главную цель, я считал это побочным фактором в общем спектакле. Сейчас, после залива Свиней и операции «Мангуста», Куба вообще задвинута на заднюю горелку. Однако я очень встревожен. Сейчас Кубу могут ловко использовать Хрущев и Мао.

— Вот это мне неизвестно, — заметил Кэл. — Мне представляется, что Хрущев и Мао в данный момент весьма далеки друг от друга.

— Наоборот, — возразил Хью. — Я вижу их актерами в пьесе, основанной на далеко идущей дезинформации. Займемся хронологией — осмыслите ее, хорошо? В мае, в момент, когда Кастро находился в Москве, Пекин объявил о своем желании вести переговоры с СССР. Заявленная цель — положить конец идеологическим распрям между двумя странами. Затем в прошлом месяце советские деятели и китайцы провели ряд совещаний в Москве. По их окончании двадцать первого июня было объявлено, что попытка примирения провалилась. Советский Союз объявил о том, что выступает за «мирное сосуществование с США», а Китайская Народная Республика публично осудила этот курс, считая его уступкой капитализму. Мы присутствовали при полном расколе международного коммунистического движения — таков был всеобщий вывод, к которому пришли западные корреспонденты и дипломаты. Вот я и говорю, что перед нами пьеса.

— С какой целью?

— С целью разделить нас. Говорю вам: они соорудили гаргантюанское сочинение, основанное на дезинформации. Это затмит операцию «Трест», проведенную Дзержинским.

— Им не суметь удержать это в тайне, — сказал Кэл. — Слишком многие люди рано или поздно будут в это вовлечены.

— Не столь многие, как вы думаете. Какого черта, у них же нет общественного мнения, поэтому они могут не беспокоиться по поводу моральных качеств среднего звена. Скажите в понедельник хорошему коммунисту, чтобы он возненавидел красный Китай, а во вторник скажите, чтоб улыбался ему, — и он это сделает лишь с небольшой долей неприятного ощущения внутри. Даже если это не удержится в абсолютной тайне, замысел все равно сработает. Мировое общественное мнение создается на основе внешней формы, а не содержания. Этот шедевр дезинформации уже известен некоторым из нас, сотрудников управления. Мы принялись убеждать в этом наших лидеров. Сумеем? Сомневаюсь. Даже Хелмс — и тот не уверен. А тем временем несколько доверенных коммунистов будут разрабатывать свой сценарий. Нам продемонстрируют инциденты на границе. Мы услышим яростные обвинения в адрес друг друга. В коммунистическом мире возникнут раздельные сферы влияния. Мы на это, конечно, купимся. Их гвардия разыграет нас с безупречным искусством.

— А какую роль во всем этом вы отводите Кубе? — спросил я.

— Как коренной в упряжке. Кастро выступит с предложениями о мире. Россия не будет от нее отставать. Коммунизм начнет приобретать человеческое лицо. В некоторых странах, во всяком случае. По-христиански ли будет не подружиться с бывшими врагами? Говорю вам: кончится дело тем, что они вотрутся в наши советы и в нашу экономику. Хотя мы не можем доверять коммунизму в целом, но мы, безусловно, с доверием отнесемся к тому, что сочтем более приемлемой частью разделившегося единства. Нам будет даже казаться, что мы контролируем равновесие сил. Из всего этого я сделал вывод, что Кастро должен уйти. Прежде чем Мао и Хрущев дадут «добро» этой более высокой форме театра. Куба считалась безумной затеей Советов, а сейчас она может стать самым прекрасным куском их пирога.

— А Кастро догадывается о сценарии? — спросил я.

— Я полагаю, — ответил Проститутка, — что он еще слишком молод и слишком эмоционален, чтобы старшие ввели его в свой совет. Довериться на высшем уровне можно лишь тому, у кого накал страсти перерос в волю.

Глаза Проститутки подтверждали сказанное. Светом стылых вод светились его отливавшие сталью глаза.

30

Крепость

20 августа 1963 года

Дорогой мой Гарри!

Ужасно беспокоюсь за Хью. Вы никогда не думали, что он безумен? Или, может быть, я — сумасшедшая? Бедняжка Кристофер! Иногда я восстаю против данного себе предписания не встречаться с вами и даже не разговаривать по телефону. Как бы мне хотелось, чтобы вы увидели Кристофера. У него такие голубые глазки, и они так блестят, словно голубой огонь. А вообще мой Кристофер — спокойный милый шестилетний ребенок, который страшится своего невероятно сурового отца (тот подходит к сыну, точно это все еще малыш в мокрых, дурно пахнущих пеленках), но, боюсь, страшится и своей матери. Словно так и ждет, что я на него закричу. Возможно, он не станет доверять мне, пока я этого не сделаю.

Дорогой Гарри, позвольте начать сначала. Хью вступил в некий туннель абсолютной логики и просто отказывается видеть мир таким, каков он есть. Я знаю, что он рассказал вам и Кэлу о своей теории Великого советско-китайского сговора по дезинформации, — он написал мне, что пригласил вас обоих на ужин вечером после моего отъезда. Все лето он разглагольствовал об этом и на протяжении июня и июля только и рассуждал о том, что дальше предпримут русские и китайцы. Так или иначе, мне кажется непристойным утверждать, что какая-то сотня людей может манипулировать судьбами нескольких миллиардов человеческих существ. «Ты исключаешь разнообразие возможностей, которые предоставляет нам для выбора Господь», — сказала я ему, но на него никакие доводы не действуют. Хью всю жизнь ждет, чтобы тень Дзержинского посетила его. Он явно считает себя единственным смертным в ЦРУ, который способен оценить КГБ в трансцендентальном масштабе.

Я все твержу ему, что Россия и Китай не могут претендовать на то, что у них есть глубокая философия. Человеческие существа слишком извращены и не в состоянии долго подчиняться столь упорядоченной схеме, которая грандиозно невыгодна для них. Но не стану загружать вашу голову теологическими и диалектическими моделями, которые выстраивает Хью. Достаточно будет сказать, что он сейчас пытается обратить тех, кто занимает в управлении ведущее положение, в свою новую веру и, очевидно, считает меня одной из них — у нас были страшные ссоры по поводу того, что он предпринимает, следуя своей теории. Например, Хью имел глупость воспользоваться получасом, который раз в месяц выделяет ему для личного разговора Джек Кеннеди, и попытаться просветить его насчет истинного характера советско-китайской политики. Джек — последний, кто поверит в такую концепцию. Он так остро, сардонически чувствует человеческие слабости и маленькие западни, которые возникают из самых простых вещей. Я наблюдала за обоими мужчинами с другого конца комнаты — верхней семейной гостиной — и могу сказать, что в конце беседы Джек был на целый фут дальше от Хью, чем в начале.

Проснулся ли Хью на другое утро с чувством, что он много потерял? Нет! Он был в ярости на Джека Кеннеди. «До чего же он поверхностен, — твердил Хью. — Ужасно сознавать, какой он поверхностный».

Двумя днями позже Хью решил, что мы должны порвать отношения с Джеком и Бобби.

«Только сделай это, и я от тебя уйду».

«Ты тоже поверхностная».

Такого между нами еще не было. Мы никогда не говорили друг с другом в таком тоне. Ссора продолжалась двое суток, Хью извинился, а я призналась, что не смогла бы уйти от него. Вопрос, конечно, так и остался нерешенным. О, мы исследовали образовавшуюся брешь. Это был один из тех немногих случаев в нашем браке, когда мы могли говорить о не слишком приятных сторонах наших натур. Хью признался, что чувствует себя с братьями Кеннеди мелким мошенником. «Я всегда делаю вид, будто мне интереснее, чем на самом деле. Какое-то время я считал это своим долгом. Я-де смогу стать настолько близким человеком, что сумею оказывать влияние. Но до этих Кеннеди никогда не доходит, о чем я говорю. Они воспитаны в интеллектуальной среде, где все понятно, гуманно и не глубже шести дюймов. В конечном счете нет ничего, с чем мы могли бы согласиться. Если они служат силе, которая выше их, значит, рядом со мной не Бог».

«Они хорошие люди, — возразила я. — С недостатками и недостаточно глубокие для тебя. Но ты признаешь, что люди с острым умом, обладающие предвидением, редко встречаются? Автоматически так не получается, Хью».

«Я считаю, если человек не страдает от отсутствия глубины, — это порок души, — сказал он. — Если ты не тупица от рождения, поверхностность возникает от снисходительности к себе. Гораздо мучительнее жить, задаваясь вопросами, чем имея ответы, но это единственно достойный курс для интеллектуала. Терпеть не могу этого воробья Бобби Кеннеди — вечно тащит какие-то фактики в свою бобровую нору. Не мешало бы ему заглянуть в пропасть».

Я не сказала ему: «Как и тебе». Не смогла. Это правда. Хью не только вынужден раздумывать о том, является ли его мать убийцей, но и о том, не в ответе ли он за гибель сотен — или тысяч? — польских коммунистов, которых Сталин отправил в преисподнюю после того, как Хью и Аллен Даллес провели свою низкую игру с Ноэлом Филдом. Хью спит над пропастью. Но я боюсь, что он сумасшедший. Он сказал мне: «Я знаю, что моя теория верна, потому что я проверил ее на прошлой неделе».

«Как же тебе это удалось?» — спросила я.

«Восхождением на Шаванганкс. Это было для меня совсем не легко. Я ведь довольно долго не занимался скалолазанием. И вот в одну из ночей перед отъездом я не спал. И увидел свой конец. Я чуть не попрощался с тобой. К тому же утром по прибытии на место я пристроился к группе молодых скалолазов, которые не только оказались хорошими спортсменами, но еще и упорно звали меня „папаша“. Когда ты среди хороших спортсменов, ни одна промашка не проходит незамеченной. Такая компания является самым верным мерилом твоих возможностей. Поэтому мне необходимо было их превзойти. И мне это удалось. Я отправился в свободное восхождение без веревки.

Я знал, что, если не потеряю головы, успех будет на моей стороне — только вот при свободном восхождении чувствуешь себя необычайно одиноким. „Если я сумею забраться на эту гору, — сказал я себе, — значит, советско-китайский сговор существует. Буду считать это знамением“.»

Гарри, я чуть не расплакалась. Неужели все хорошие люди такие дураки? Потому что, если это так, мы, очевидно, обречены попадать в каждую западню, которую расставляют для храбрых, смелых и слепых. Впрочем, не знаю. Значительная часть меня приемлет это предвидение Хью.

Ну, всего этого я ему не сказала. Я объявила, что перед ним раздувшееся от самодовольства, алчное светское существо, которое обожает получать приглашения в Белый дом на ужин или в Хиккори-Хилл на весь день. Если он будет упорствовать и поносить Кеннеди, я не смогу принимать их приглашения из боязни, что он может оскорбить Бобби или Джека. Лучше не видеть их и не рисковать. Но ему я этого не прощу. Никогда. На другое утро я решила забрать Кристофера и уехать в Крепость.

Здесь я и нахожусь. Слишком я зла на Хью. Я не сказала ему подлинной правды о том, от чего по его требованию я должна отказаться. Он не поймет, сколь важно было для меня узнать, что я не сумасшедший гений и не сверхобразованная и крайне неопытная девчонка, а интересная женщина, которая может одарить президента своим остроумием и понимает, что он в душе рад поболтать с ней. Мне верится, что я оказывала на Джека некоторое влияние. Я говорю себе: «Это мания величия». А вы знаете, Гарри, что труднее всего отказаться от мании величия? Я начинаю понимать, что греки не только мирились с мрачным приговором Небес, они понимали также человеческую ярость, которая — пусть на минуту — может быть сильнее рук Божьих.

Я люблю тебя.

Киттредж.

P.S. Ощущаешь ли ты в моем признании в любви силу противоположного чувства? Я так же легко могла бы написать: я ненавижу тебя.

К.

31

Не знаю, сыграл ли роль постскриптум, но я долго не отвечал на письмо Киттредж. Одиночество сжилось со мной, как пустой бумажник. Я не раз порывался открыть конверт, где лежал номер телефона Модены, и однажды дошел до того, что остановил себя, лишь коснувшись телефонного диска.

Меня захватила работа. Я никогда так не отдавался ей. Я обнаружил, что действительно могу быть полезен отцу. Он обладал умом, способным, сосредоточась, разломить клешню омара, вот только сосредоточивался он не каждый день. Его стол часто напоминал неубранную постель, и недоведенные до конца дела были для него столь же мучительны, как неприятные воспоминания о похмелье. Я обнаружил, что люблю его, но это признание появилось вместе с пробуждением новой для меня страсти к деталям. Мои обязанности отнюдь не были ограничены узким спектром. Мне даже случалось отсылать в прачечную белье отца, и я, безусловно, просматривал его докладные Маккоуну, Хелмсу, Монтегю, а также пятидесяти офицерам, все еще трудившимся в ДжиМ/ВОЛНЕ. Я просматривал поступавшие телеграммы и устанавливал приоритеты и пути прохождения документов, исходивших от нас. Мне действительно начали нравиться административные обязанности, поскольку Элеонора, секретарша Кэла, уже многие годы была перегружена и нуждалась в помощнике. К нашему общему удивлению, мы с Элеонорой поладили. В эти дни меня куда больше интересовало содержание моего стола, чем то, где я жил, а Майами и Вашингтон казались мне такими же одинаковыми, как мои закутки в Лэнгли и в «Зените». Мне снова не давала покоя мысль о том, как мало я знаю из того, чем ведаю. И в самом деле, чем больше власти я приобретал, чем больше я участвовал в каком-то деле с начала и до конца, тем, казалось, труднее мне было составить удовлетворительное описание этого дела. В одинокие вечера я пристрастился читать шпионские романы, но они никогда не были близки к настоящему делу со всеми его лишь частично познанными проектами, операциями, выкрутасами, исследованиями, трюками и сценариями, но шпионские романы — они ведь никогда не отражают жизни. Я даже посвятил довольно много времени размышлениям о построении интриги. В жизни, представлялось мне, интрига никогда не бывает завершена. Не важно! Ведь мы всегда особенно усиленно стараемся, когда сами являемся участниками интриги, мы тратим полжизни на накопление привычек, ошибок, удач, счастливых случаев, к чему следует прибавить изрядную порцию повседневной тягомотины, которая отягощает повествование, если вы хотите представить свою жизнь в виде стройного рассказа. Поэтому я был благодарен судьбе за то, что мне выпало лето, когда меня почти не обременяли личные дела, происходило много всего постороннего, и я сознавал, что мы с отцом — при всем прочем — составляем достойную команду.

Однако были в работе отца аспекты, которые он мне не поверял. Я знал, что он укрепляет связи с АМ/ХЛЫСТОМ, но я едва ли могу сказать, сколько прошло бы времени, прежде чем я узнал бы нечто большее, если бы 8 сентября не произошла грандиозная промашка, убедившая Кэла ввести меня в курс дела. В то утро не успел я прийти на работу, как он вручил мне вырезку из «Вашингтон пост». Сюжет исходил из Гаваны. Вечером 7 сентября Кастро присутствовал на приеме в бразильском посольстве и там отвел корреспондента Ассошиэйтед Пресс в сторонку.

«Кеннеди — это современный Батиста, — заявил он. — Мы обнаружили планы террористов, намеревающихся ликвидировать кубинских лидеров. Если лидеры США будут помогать в осуществлении этих террористических актов, они и сами не уберегутся».

— Я бы назвал это предупреждением нам, — сказал Кэл.

— Можешь сказать, на чем это основано? — спросил я.

— AM/ХЛЫСТ работает сейчас в кубинском консульстве в Сан-Пауло, это в Бразилии. Один из наших кураторов встречался с ним там.

— Полагаю, больше мне ничего не требуется, — сказал я.

При большом разнообразии мест, где в Гаване можно побеседовать с местным корреспондентом АП, Кастро выбрал именно бразильское посольство.

— Да, — сказал Кэл. — Контрразведка собирается сегодня утром в кабинете Хелмса.

Собрание состоялось. В сентябре прошло несколько таких совещаний, а к концу месяца Кэл сказал:

— Мы по-прежнему работаем над этой операцией.

Я просмотрел копию окончательного доклада, представленного контрразведкой Хелмсу: «Если AM/ХЛЫСТ не перевербован Кастро, а у нас нет на этот счет убедительных доказательств, то мы откажемся от одного из самых многообещающих — если не самого многообещающего — кубинского агента. Никто из тех, с кем мы поддерживаем контакт в Карибском районе, не близок так к кубинскому лидеру, как АМ/ХЛЫСТ. Если взвесить все „за“ и „против“ — ответ ясен. Будем продолжать иметь дело с АМ/ХЛЫСТОМ».

У меня были веские основания подозревать, почему Хелмс поддерживает моего отца. В середине сентября нам стало известно о разработанной в ООН тайной программе действий, ведущих к миру между США и Кубой. Проститутка по-прежнему имел своего человека в ФБР, так что мы получали записи разговоров кубинского посольства в Вашингтоне и кубинской миссии в ООН. ФБР подслушивало также канцелярию Эдлая Стивенсона в ООН — во всяком случае, так я полагал, поскольку конверты с материалами из всех трех источников поступали к нам каждое утро из УПЫРЯ. Мне казалось, что канцелярия Эдлая Стивенсона находится вне поля деятельности ФБР, но кто скажет об этом мистеру Гуверу? Так или иначе, материалов приходило уйма. Поскольку я раздумывал над разрозненными фрагментами заговора, которые выуживал из унылой каши, поставляемой контрразведкой, я смог сложить это воедино и наконец получил довольно полное представление о варящейся похлебке.

Восемнадцатого сентября Уильям Эттвуд, специальный советник американской делегации в ООН, направил секретную служебную записку Авереллу Гарриману, бывшему тогда заместителем госсекретаря по политическим вопросам.

Я склонен утверждать, что политика изоляции Кубы усилила желание Кастро разжечь беспорядки и смуту в Латинской Америке, а нас поставила в весьма некрасивое положение большой страны, стремящейся запугать маленькую, — так, во всяком случае, воспринимает это мировое общественное мнение.

Судя по высказываниям представителей нейтральных стран в ООН, есть основания полагать, что Кастро пойдет на многое, чтобы нормализовать отношения с нами, — несмотря даже на то, что это не будет приветствоваться большинством его убежденно коммунистического окружения.

Все это может быть правдой, а может и не быть. Но представляется, мы бы выиграли и ничего не проиграли, если бы выяснили, действительно ли Кастро хочет вступить в переговоры и на какие уступки он готов пойти. Если Кастро заинтересован, я мог бы съездить на Кубу как частное лицо, но, конечно, доложив до и после визита все президенту.

Через два-три дня мы получили краткое изложение реакции Гарримана, которое Эттвуд подготовил для Эдлая Стивенсона. Это предложение, заявил Гарриман, заставит братьев Кеннеди ступить на очень рискованный путь. «Любой из республиканцев, получив хотя бы малейший намек на это, может устроить сущий ад». Тем не менее Гарриман сказал Эттвуду, что готов «пуститься в авантюру», и порекомендовал обратиться к Роберту Кеннеди. Бобби написал на полях докладной Эттвуда: «Стоит выяснить. Свяжитесь с Маком Банди». Банди в свою очередь сказал Эттвуду, что «президент может благоприятно посмотреть на то, чтобы выманить Кастро из-под советского влияния». Поощренный столь благоприятной реакцией, Эттвуд вступил в контакт с кубинским послом при ООН Карлосом Лечугой.

Вскоре начались встречи между Хелмсом, Проституткой и Кэлом. Их стратегия, как дошло до меня, состояла в том, чтобы заставить Особую группу через Маккоуна одобрить новые операции по саботажу на Кубе. Как только разрешение было получено, Кэл организовал молниеносный рейд на нефтеналивной завод, и лодки с людьми отбыли, как только стих ураган, налетевший в Карибском море 6 октября. Посланные в рейд люди так и не достигли цели, причем двое из шестнадцати, высадившихся на Кубе, были схвачены.

Кэл не выглядел слишком расстроенным. Он, конечно, не знал никого из этих людей. Как и я. Дикс Батлер, получив от меня задание по телефону, в спешке подготовил эту операцию. Мы не могли решить без расследования, был ли провал следствием невезения или плохой подготовки, но собрать людей для допроса в ДжиМ/ВОЛНЕ было уже невозможно.

Батлер, однако, кипел. По телефону из Майами посыпались такие выпады в адрес Лэнгли и умственных способностей его сотрудников, что я не сдержался и сказал:

— Ну хорошо, мой отец виноват. И я виноват. А ты? Ты что же, не берешь на себя никакой вины?

— Нет, — сказал он. — Во-первых, ты передал мне Шеви Фуэртеса. Я вынужден был использовать его в качестве связного.

— Никто не давал тебе указания использовать его. Во всяком случае, в таком деле.

— Не было же времени. Повторяю: не было времени. Я был вынужден прибегнуть к его помощи. По-моему, он дал наводку кубинской береговой охране.

— Как он мог это сделать? Ты же не сказал ему, где будут высаживаться люди, верно?

— Он просто мог подать сигнал тревоги.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Прячется от меня. Он не появлялся на своей работе в банке.

— Он что, совсем исчез?

— Он мне позвонил. Сказал, что приедет, когда я поостыну. Но я устрою Фуэртесу такой разнос, что он в жизни не забудет.

— Ты ему это сказал?

— Я сказал, что мне нечего остывать. Пора перегруппировываться, а не тыкать друг в друга пальцем.

Я не знал, следует ли предупредить Шеви, уговорить его пойти на встречу или же предъявить обвинение Батлеру. Надо было выбрать одну из трех возможностей, и все три были пренеприятные, да к тому же я не знал, где прячется Шеви. Тринадцатого октября Кастро осудил налет: «Как ведут себя Соединенные Штаты, когда мы, кубинцы, пытаемся оправиться после урагана, от которого погибла тысяча наших людей? Они засылают к нам на пиратских судах саботажников со взрывчаткой».

Теперь мы могли подсчитать наш выигрыш. Фидель Кастро разгневан, и, следовательно, все старания Эттвуда не дадут ничего. Затем от Проститутки поступила сделанная ФБР запись разговора в кубинском представительстве при ООН, и мы узнали, что тайная встреча с Кастро по-прежнему обсуждается. Может ли Эттвуд прилететь на какой-нибудь маленький аэродром близ Гаваны?

У Эдлая Стивенсона сообщение Эттвуда вызвало озабоченность. «Слишком много народу знает о новых планах в отношении Кубы», — сказал он. Эттвуд ответил, что, насколько ему известно, единственными правительственными деятелями, которым известно о контактах с кубинцами, являются президент, министр юстиции, посол Гарриман, Макджордж Банди, Стивенсон и он сам.

Но, поскольку Кэл и Проститутка усеивали поля Лэнгли отборными выдержками из того, что к нам поступало, а у ФБР полно было сообщений из ООН, которые «растекались» по воле и желанию Гувера, и все, кому не лень, делились своими сведениями с ДжиМ/ВОЛНОЙ и лидерами кубинских эмигрантов, мне казалось, что единственными непосвященными из руководства были госсекретарь Дин Раск и наш директор Джон Маккоун. Бывало, что утром в канцелярию Кэла поступало четыре-пять докладных из различных кабинетов Лэнгли, обращавших наше внимание на кубинскую затею Эттвуда, и все эти докладные были основаны на слухах, которые мы с Кэлом исподтишка распространили накануне.

Хант даже пригласил меня пообедать в кафетерии Лэнгли для старших офицеров, чтобы пометать громы и молнии по поводу того, что он слышал.

— Я всегда знал, что Улыбчивому Джеку нельзя доверять, но это же вопиющее предательство. Может твой отец довести это до сведения Хелмса?

— Он может лишь попытаться, — сказал я.

— Если Кэл не готов пойти прямым путем, я могу попытаться сам прорваться к Хелмсу.

— Ну, не стоит просить кого-то о таком одолжении. Кэл вполне может пройти к нему.

— Передай отцу привет. Как он — в хорошем настроении?

— Сегодня? В очень хорошем.

Так оно и было. Вчера, 24 октября, днем Джону Маккоуну, которого сопровождали Ричард Хелмс, Хью Монтегю и член правления Хаббард, удалось уговорить Бобби Кеннеди и Особую группу разрешить провести тринадцать крупных операций саботажа, по одной в неделю, начиная с ноября 1963 и кончая январем 1964 года. Среди намеченных целей были электростанция, нефтеперегонный завод и завод по переработке сахарного тростника.

— Время выбрано удачное, — объявил Кэл. — Теперь у Кастро не будет покоя. Мы ему устроим язву кишок. Вот ведь мерзавец! Вздумал поиграть советскими ракетами! Я бы сам себя взорвал, Рик, на манер камикадзе, если б знал, что этой же гранатой уберу Фиделя, Рауля и Че Гевару.

И он говорил всерьез. Отец, старея, то и дело совершал маленькие промашки, которые могли разрастись и заставить вас сморщиться от его безумств, но не заставить над ним смеяться. Он не боялся смерти. Легче всего смерть вынести в обнимку с врагом.

Таким человеком был в общем мой отец, но у каждого льва есть свое уязвимое место. Я обнаружил, что Кэл, совсем как старая дама, болезненно воспринимает интриги противника. Двадцать пятого октября, на другой день после того, как Особая группа разрешила нам совершить тринадцать рейдов, и через двадцать минут после того, как я вернулся после обеда с Хантом, я застал Кэла в наимрачнейшем настроении. Он узнал, что вчера днем, примерно в то время, когда он выступал перед Особой группой, президент Кеннеди давал получасовое интервью известному французскому журналисту по имени Жан Даниель. Француз, которому устроил это интервью Эттвуд, направлялся далее в Гавану, а записи его беседы с президентом — увы! — не было, так как в Овальном кабинете нет подслушивающих устройств. Однако была докладная ФБР о разговоре, состоявшемся в ООН вечером 24 октября: «Эттвуд информировал посла Стивенсона, что Жан Даниель, хотя и утверждает, что он профессиональный журналист и не станет передавать свою беседу с президентом Кеннеди, тем не менее заметил, что беседа была „крайне обнадеживающая“ и может „вызвать продуктивный отклик со стороны Фиделя Кастро“.»

— Так и представляю себе, как это было, — произнес Кэл. — Улыбчивый Джек представляет Жана Даниеля миссис Кеннеди. Как-никак наша Первая леди очаровала Париж. Разве можно, чтобы ведущий французский журналист отправился домой, не встретившись с ней? Затем Джек сообщает Жану, что он не против коллективизма, только против того, как этим злоупотребляют Советы. По всей вероятности, говорит, можно найти способ жить с таким соседом, как Кастро. Джек Кеннеди обладает способностью придавать крупным противоречиям видимость семейной размолвки.

— Откуда тебе все это известно?

— Проведи часть года, наблюдая за тем, как спариваются вашингтонские змеи, и ты узнаешь поразительные вещи.

Пусть никто не скажет, что у моего отца нет дара предвидения. Через пятьдесят дней после беседы Жана Даниеля с Джеком Кеннеди появился отчет об этой встрече.

«НЬЮ РИПАБЛИК», 14 декабря 1963 года

Президент Кеннеди принял меня в Белом доме в четверг, 24 октября… Когда мы проходили через маленькую комнату, где сидит секретарша президента, мы заметили миссис Кеннеди, выходившую через стеклянную дверь в их личный сад при Белом доме. Президент окликнул ее, чтобы представить меня.

В Вашингтоне все еще стояло бабье лето. Погода была очень теплая, и президент и миссис Кеннеди оба были легко одеты, тем самым усиливая впечатление молодости, очарования и простоты, что на удивление контрастировало с торжественностью прославленных покоев. Когда миссис Кеннеди вышла, президент предложил мне сесть, указав на полукруглую софу, стоящую в его кабинете. Сам он сел в кресло-качалку напротив. На интервью было отпущено 20–25 минут, и оно было прервано лишь коротким разговором по телефону… Мои записи весьма специфичны, так что я дам слово самому президенту Кеннеди…

«Я хотел бы поговорить с вами о Кубе…»

Джон Кеннеди мобилизовал всю силу своего убеждения. И каждую фразу отмечал своим знаменитым жестом — автоматическим взмахом руки.

«Вот что я вам скажу: я считаю, что нет на свете страны, где экономические условия, колонизация, эксплуатация и унижение человеческой личности были бы хуже, чем на Кубе, — в известной мере это объясняется политикой моей страны в период режима Батисты. Я считаю, что мы, сами того не сознавая, создали, построили и соткали из этой материи движение Кастро. Множество подобных ошибок, я считаю, нанесло урон всей Латинской Америке. Это одна из самых важных проблем американской внешней политики. Уверяю вас: я понимаю кубинцев, я одобрял воззвания, с которыми Фидель Кастро обращался к народу из Сьерра-Маэстры и в которых он вполне оправданно призывал к справедливости и особенно жаждал избавить Кубу от коррупции. Пойду даже дальше: такое впечатление, что Батиста являлся как бы олицетворением зла, причиненного Соединенными Штатами. И сейчас нам придется расплачиваться за это зло. Насчет режима Батисты я полностью согласен с кубинскими революционерами. Тут все ясно».

Президент сделал паузу, во время которой он не мог не заметить моего удивления и интереса, затем продолжил: «Но ясно и то, что проблема перестала быть чисто кубинской, а переросла в интернациональную, иными словами, стала советской проблемой. Я — президент Соединенных Штатов, а не социолог. Я президент свободной страны, у которой есть определенные обязательства перед свободным миром. Я знаю, что Кастро изменил обещаниям, данным в Сьерра-Маэстре, и согласился стать советским агентом в Латинской Америке. Я знаю, что по его вине, объясняемой либо его „стремлением к независимости“, либо его безумием или коммунизмом, мир в октябре 1962 года оказался на грани ядерной войны. Русские прекрасно это поняли — по крайней мере после нашей реакции; что же до Фиделя Кастро, должен сказать, я не знаю, осознал ли он это и не было ли ему все равно». Улыбнулся и добавил: «Вы мне скажете это, когда вернетесь. Так или иначе, народы Латинской Америки не добьются справедливости и прогресса таким путем. Я имею в виду путем коммунистического переворота. Они не добьются этого, перейдя от экономического гнета к марксистской диктатуре, которую несколько лет назад Кастро сам осуждал. Соединенные Штаты имеют сейчас возможность сделать для Латинской Америки столько добра, сколько в прошлом сделали зла. Я бы даже сказал, только мы одни способны на это — при условии, что коммунизм не одержит там верх».

Тут мистер Кеннеди поднялся, показывая, что интервью окончено…

32

В конце октября отец отправился на три дня в Париж, но только после его возвращения я узнал, что он встречался с Роландо Кубелой.

В начале октября Кубела сообщил ЛАЙМУ, своему куратору в Бразилии, что его собираются перевести в Париж, на место, по его мнению, более подходящее для его положения «второго по старшинству человека в Иностранном отделе министерства внутренних дел». Хотя слова Кубелы подтверждали наше убеждение, что он тесно связан с кубинской разведкой, это не исключало возможности того, что он готов направить снайперскую винтовку на Фиделя Кастро.

Однако устроить встречу с Кубелой в Париже оказалось непросто. Он настаивал на том, чтобы на встрече присутствовал Бобби Кеннеди. Кубела объявил о своем намерении стать лидером Кубы и хотел получить от Кеннеди заверения в политической поддержке.

Естественно, не было никакой возможности просить Бобби Кеннеди приехать в Париж — Бог мой, ведь это же могла быть западня! — да никто и не собирался информировать его об этом. С Кубелой можно было вполне встретиться и без Бобби. В тот момент проблема состояла в том, кого послать в качестве личного представителя министра юстиции. Вызвался Кэл.

Отлично. Никто не подвергал сомнению то, что Кэл сумеет выдать себя за близкого друга братьев Кеннеди.

Затем было решено не оповещать парижскую резидентуру. Наоборот, надо привезти ЛАЙМА из Сан-Пауло в Париж — это будет куда эффективнее. Он тогда сможет направить Кубелу в какое-нибудь неприметное кафе в Двенадцатом округе, которое выберет Кэл.

— Я предпочитаю Двенадцатый округ для подобных междусобойчиков, — сказал Кэл. — Там целая россыпь бистро, где никогда не встретишь ни одного знакомого, которого ты когда-либо встречал.

Да, лучше уж посидеть в какой-нибудь дыре, чем предупреждать парижскую резидентуру, что старший офицер ГАЛИФАКС приезжает для встречи с человеком, который может представлять собой проблему и может быть вооружен.

— Резидентура, — сказал Кэл, — наведет такую гигиену в месте встречи, что Кубела даст деру.

Итак, отец отправился в Париж 28-го и вернулся 30 октября. Во время встречи, состоявшейся 29 октября, Кубела за час напился в дым. Он согласен разговаривать с личным представителем министра юстиции, сказал он моему отцу, только потому, что брат президента — очень занятой человек. Однако при следующей встрече он желает получить письмо от министра юстиции, написанное от руки. Оно должно содержать личное обещание министра Роберта Кеннеди, что при удачном завершении намеченной миссии правительство США всей своей мощью поддержит кандидатуру Роландо Кубелы на первых на Кубе свободных президентских выборах. «С другой стороны, — добавил Кубела, — если я не преуспею, вы мне ничего не должны — оплатите только мои расходы… которые могут оказаться значительными».

— А как он выглядит? — спросил я.

— Более или менее соответственно твоим представлениям, — сказал Кэл. — Высокий, черные усы, безусловно, привлекателен для женщин, тени под глазами — по всей вероятности, пробавляется кокаином и может стать совершенно невыносимым, если провести с ним больше одного вечера.

Я был разочарован. Отец не расщедрился на подробный рассказ.

— А он о чем-нибудь говорил, кроме своего политического будущего? — спросил я.

— Ну, мы все-таки дошли до технического обеспечения. Он хочет, чтобы в следующий приезд я вручил ему несколько умных игрушек. И принялся трещать о наших «технических чудесах» — под конец я уже перестал понимать, идет ли речь о «жучках» или о снайперских винтовках, и потому решил спросить напрямик: «Вы говорите об орудиях убийства?» Он взбеленился. «Никогда больше не употребляйте этого слова в моем присутствии», — рявкнул он. Мы же были почти одни в кафе, и все равно он на меня закричал. Мне пришлось изо всей силы нажать на его плечо. Он сбросил мою руку, хотя это его немножко приструнило, и прошипел: «Следует говорить „устранение“. Устраняется проблема — только и всего». Пожалуй, я сделал неверный шаг, сказав так, напрямик, но мне хотелось навести его на цель. А то он молол какую-то чепуху и впал в манию величия. Много пьет. Конечно, успешному убийце не надо проходить теста на трезвость. В качестве классического примера могу привести Джона Уилкеса Бута.

— Ты не очень доволен Роландо Кубелой?

— Паршивый он человек. Однако Хью и Дик Хелмс согласны со мной — это все, что у нас есть. — Кэл кивнул. — Сам сможешь судить. Я в следующую поездку решил взять тебя с собой.

— Не могу сказать, чтобы я не был этому рад.

— Я не хотел брать тебя в первую. Испытывал определенный страх. Я не хотел тебя вмешивать, если бы дело обернулось худо. Предпочитаю свою долю вины принимать на себя одного.

Может, он пожалел меня и не сказал, что другие не хотели, чтобы я ехал? Еще один повисший вопрос, а мы подошли к такой точке, когда, как я подозревал, ответов больше не будет. Отец едва ли признается мне, что Кубела — на то указывает уйма доказательств, — несомненно, двойной агент, и Хелмс с Проституткой имеют с ним дело, желая привлечь внимание Фиделя к тому, что ЦРУ по-прежнему пытается его убить, при этом серьезную роль в заговоре играет личный представитель Кеннеди. Хладнокровная часть моей души была преисполнена восторга: недоверие Кастро к мирным инициативам значительно возрастет. Значит, я начал понимать, как ведется игра? И, подобно Проститутке, могу еще стать орудием собственной воли.

А мирная инициатива тем временем продолжалась. Из доклада ФБР мы узнали, что 31 октября доктор Вальехо попросил Лайзу Ховард предупредить Эттвуда, чтобы он был готов лететь в Гавану на частном самолете. Вальехо сказал, что сам Фидель пошлет за ним самолет. Вполне возможно, однако, что Вальехо высказывал собственные, никем не подтвержденные предположения, так как в тот же день, 31 октября, Кастро показал по Кубинскому телевидению двух наших бойцов, захваченных в плен во время рейда, проведенного по следам урагана три недели назад. В свете телевизионных прожекторов эти двое кубинских эмигрантов назвали своего куратора (Дикс Батлер обрел бессмертие под именем Фрэнка Кэсла) и указали адрес: Ривьера-драйв, 6312 — и описали склад оружия ДжиМ/ВОЛНЫ. Кастро, наверное, ожидал большой реакции со стороны средств массовой информации США, но управление поспешило заявить, что бойцам была устроена промывка мозгов, и эту передачу быстро забыли. Кастро, как и следовало ожидать, разозлился: «Американская пресса не желает сообщать о налетах, даже когда есть тому неоспоримые доказательства. Совершенно очевидно, что эта свободная пресса, которой они так похваляются, действует в унисон с ЦРУ, создавая и развивая все ту же ложь, с тем чтобы скрыть правду».

Кэл улыбнулся.

— Чьего быка зарезали? — сказал он.

Я был солидарен с ним. Я не считал, что мы обязаны пристойно относиться к Кастро — нет, ни в коем случае после истории с ракетами, — но неплохо было вспомнить, что к нему применяются санкции.

Тем временем мы получали все больший доступ к конторе Раска. Хотя допуск Нэнси Уотерстон к материалам и был ограничен, тем не менее некоторые докладные высокого уровня не проходили мимо ее стола. Однако ее недостатки как агента — а мы прозвали ее ЭВФОНИЯ — преобладали над достоинствами. Она отказалась фотографировать документы из-за того, что это слишком ее нервирует. Зато она обладала редкой способностью запоминать буквально все, что прочла, приезжала вечером домой и отстукивала для Розена по памяти секретные документы на машинке. Поскольку мы не сосредоточивали ее внимания на Кубе (с тем чтобы не вводить в курс наших интересов, пока не будет ясно, что ей можно доверять), мы получали в течение всего октября информацию о реакции Раска на переворот в Гондурасе, продажу пшеницы СССР и отставку Гарольда Макмиллана с поста премьер-министра — все это мало интересовало нас. Проститутка обозвал то, что поставляла нам Нэнси, «жмыхами».

Однако к началу ноября ее работа стала давать некоторые результаты. Госсекретарь Раск начал реагировать на пробные шары Кастро, и ЭВФОНИЯ деловито снабжала Розена сутью докладных. Раск поучал своих сотрудников: «Не следует подрывать давние достижения нашей дипломатии в Карибском районе проведением легкомысленных переговоров». И так далее. Довольно скоро мы узнали через ЭВФОНИЮ, что, как сказали Эттвуду, восторг Госдепартамента по поводу пробных шаров Кастро был «сконструирован». Меморандум, вышедший из канцелярии Раска 7 ноября, гласил:

Прежде чем правительство Соединенных Штатов сможет рассматривать вступление в самые минимальные отношения с кубинским правительством, последнее должно прекратить всякую политическую, экономическую и военную зависимость от китайско-советского блока, равно как и всю подрывную деятельность в нашем полушарии. Кастро должен отказаться от марксистско-ленинской идеологии, убрать всех коммунистов с влиятельных постов, быть готовым предложить компенсацию за всю собственность, экспроприированную начиная с 1959 года, и вновь отдать все машиностроительные, нефтяные, горнорудные торговые предприятия в частные руки.

— Похоже, что Раск не возражал бы против небольшой безоговорочной капитуляции, — заметил я.

— Что ж, возможно, это лучшая черта старого пня, — сказал Кэл. — Терпеть не может непредвиденных действий. Он считает, что, если долго стоять на одном месте, Кеннеди кружным путем придет к нему.

В Гаване мы держали Жана Даниеля под легким наблюдением (что сказалось на ограниченных ресурсах нашей кубинской резидентуры), но наблюдатели были убеждены, что Даниель за свое многонедельное пребывание на Кубе не получил доступа к Кастро и вынужден был ограничиться объездом шахт, сахарных заводов и школ в провинции. Похоже, что на кубинские пробные шары, по словам Кэла, «надели кандалы».

Но мы все равно ничего не брали на веру. Следующая встреча с AM/ХЛЫСТОМ была назначена на 22 ноября, и я начал жить как в лихорадке. Когда вечер заставал меня в Вашингтоне, я посещал занятия по иностранным языкам в ЦРУ, чтобы подправить свой разговорный французский. Это едва ли было нужно. Если все пойдет хорошо, мы с Кэлом пробудем в Париже всего один день, но я очень серьезно отнесся к предстоящей поездке, и сложный французский синтаксис при данных обстоятельствах представлялся мне чем-то священно необходимым. Любопытно, что по мере приближения даты встречи Кубела все больше виделся мне не как двойной агент, а как неодолимый убийца.

33

18 ноября президент Кеннеди выступил на ужине Межамериканской ассоциации прессы в Майами с речью, транслировавшейся по телевидению, и мы с Диксом Батлером смотрели передачу, сидя в баре.

Я невольно сравнил этот вечер с апокалиптическим приемом, который был оказан Кеннеди в Орандж-Боул в декабре, одиннадцать месяцев назад. Сегодня по окончании речи ему не устроили овации, да и вообще его речь по большей части была встречена молчанием.

Аудитория, состоявшая в основном из эмигрантов, живущих в Майами, была явно предубежденно настроена. Когда Кеннеди заявил, что «группка кубинских заговорщиков» используется «сторонними державами для подрыва других американских республик» и добавил: «Это, и только это, разделяет нас, и пока это так, ничто не возможно, а без этого возможно все», аудитория отреагировала весьма слабо.

После окончания передачи Батлер изрек свой вердикт:

— «Избавьтесь от СССР — и можете иметь свой социализм, мистер Кастро», — примерно так сказал президент. — Дикс широко, озорно улыбнулся. — Я предвижу, что уйма кубинцев в Майами воткнут сегодня вечером булавку в восковую статуэтку Кеннеди.

— Я теперь знаю там не так уж много кубинцев, — сказал я.

— А ты и никогда не знал.

Я готов был расплатиться и уйти, наполовину обидевшись, наполовину огорчившись, так как это была правда, но Дикс обхватил меня за плечи:

— Эй, дружище, взбодрись: мы с тобой отправимся бум-бум на лодке. Эй! Слышишь?

— С тобой легче ладить, когда все происходит так быстро, что не успеваешь раскрыть рот.

— Согласен. Следуй за диким гусем. — Он кивнул. — Ну, Хаббард, выпьем на прощание. Я добился перевода в Индокитай. Возвращаюсь к лучшему в мире гашишу. — И он глотнул бурбона со льдом, запив его пивом. — Попрощайся за меня с Шеви Фуэртесом, — попросил он.

Ну, в беседах с Батлером никогда не трудно свернуть за угол.

— А где Шеви? — спросил я.

— Не знаю.

— Ты его видел?

— Со времени нашего с тобой последнего разговора — да. Собственно, да, я его видел. Вообще я все ему высказал. — Он кивнул, как бы подтверждая достоверность этого факта. — Мы были с ним одни у меня в мотеле, и я обвинил его в том, что он — сотрудник кубинской разведки.

— Как ты его туда затащил?

— Это целая история. Не важно. Он просто любит болтаться в компании со мной, хочешь верь, хочешь нет. Он так разоделся. Светло-голубой костюм, желтая рубашка, оранжевый галстук. Мы с тобой в таком наряде выглядели бы как кокаинщики, а вот у Шеви глаз на идущие ему пастельные цвета. Красиво выглядел. Для толстого двурушника выглядел красиво. Мог бы открыть галантерею в центре. «Извините, — сказал я ему. — От вашего вида меня так перевернуло, что надо сбегать в уборную». Это была правда, Хаббард. Меня ужас как пронесло.

Очень хотелось мне сказать Батлеру, что, если он когда-нибудь доберется до высших эшелонов в управлении, я бы советовал ему не идти на поводу у желудка, но я сдержался. И хорошо сделал. Ему хотелось выговориться.

— Пойдем дальше, — сказал он. — Выйдя из уборной, я посадил Шеви в кресло и ну ему вмазывать!

— Вмазывать?

— Заставил повертеть головой. Хорошая затрещина по левой щеке, потом хорошая затрещина по правой. На руке у меня было кольцо — оно-то и вытянуло заклепку. Потекла кровь и залила желтую рубашку и оранжевый галстук. «Вы идиот и скотина», — сказал он мне.

«Нет, Шеви, — сказал я ему. — Все обстоит гораздо хуже. Сегодня ты у меня признаешься, что сотрудничаешь с кубинской разведкой». Какую же он произнес речь! До чего же сложная у него работа! Запиши я все это, мог бы читать лекции у нас на Ферме. Да, признал Шеви, он имел дело с разведкой. Ведь он же по моей просьбе выступал связным со всеми эмигрантскими группами: «МИР», «Альфа-66», «Командос», «Тринадцатое ноября», «Интерпен», «Крестовый поход за свободную Кубу», «Антикоммунистическая лига Карибских островов». Перечислению не было конца. Должно быть, он решил, что, пока будет говорить, я его не трону. Он перечислил все, что позволяет ему быть самым высокооплачиваемым агентом в Майами, и я сказал: «Ближе к делу. Вы сотрудничали также с кубинской разведкой». «Вы же знаете, что сотрудничал, — признал он, — вы сами меня к этому поощряли». «Да, — сказал я, — при условии, что вы будете неукоснительно выполнять мои инструкции». «Само собой», — сказал он. «Ничего не само собой, — сказал я. — Вы срезали довольно опасные углы. Передавали разведке больше, чем я вам разрешал». Он просто-напросто кивнул. «Возможно, я несколько раздвинул границы», — сказал он.

— Шеви признал это? — переспросил я.

— Конечно, признал. Под дулом. «Да, — сказал я, — и насколько же были раздвинуты границы?» «Вы должны понимать правила игры», — сказал он. «Я-то понимаю», — сказал я. «В таком случае вы должны понимать, что я должен был дать кубинской разведке такой материал, который укрепил бы их доверие ко мне». «Да, — сказал я, — мы считаем вас двойным агентом, работающим на нас. А они, возможно, считают, что вы работаете на них». «Да, — сказал он, — но они ошибаются». «Нет, — сказал я, — в кубинской разведке не дураки сидят. Скорее всего вы даете им столько же, сколько и нам, а может, и больше». «Нет», — сказал он. «Нет?» — переспросил я. «Я просто рыночный торговец — не лучше и не хуже», — сказал он. «Это включает предоставление им сведений о том, в какую ночь мы собираемся осуществить рейд? Поэтому двое моих людей были выделены из общей массы, а мое имя прозвучало по гаванскому телевидению?» «Нет, — сказал он, — я нейтральный торговец. Обеим сторонам я поставляю неподмоченную информацию». Еще бы. В эту минуту я увидел ключ к разгадке его действий. «Значит, у вас есть свой человек в разведке. Вы с ним спелись. И вы валяетесь друг на друге, вы извращенцы!» «Ничего подобного», — сказал он. «Да, именно так, — сказал я, — и это достаточно скверно, но все же почему вы выдали разведке дату моего рейда?» «Нет, — сказал он, — такого я бы никогда не сделал».

Батлер перевел дух и посмотрел на меня. Отец однажды заметил, что крупные звери, умирая от раны, причиненной охотником, очень меняются. И вот в последующие двадцать секунд я наблюдал, как менялось лицо Батлера, — оно стало хитрым, скорбным, веселым, испуганным, а затем довольным собой.

— Хаббард, — продолжал он, — я вытащил Шеви из кресла, приволок в уборную, нагнул ему голову над унитазом — только не вздрагивай от отвращения, Хаббард, так как я намеренно не слил после себя воду (я все-таки смекалистый куратор), — и сказал ему: «А теперь скажи мне все, или тебе придется попробовать, какова она, правда». «Нет, — сказал он, — я ничего не выдавал, Дикс, поверьте Шеви». Ну, я не собирался доводить дело до конца. Я считаю, что угроза неизменно сильнее действует, чем сама экзекуция, я тоже знаком с Клаузевицем, но некая сила, которую я назвал бы жаждой завершения, владела мной, и я окунул его головой в пахучий унитаз и повертел там. И при этом орал:

«Куба, si! Так? Кастро, si! Так?»

К нам подошел бармен.

— Прекратите разговаривать о Кастро, джентльмены, здесь сидят кубинцы, мои завсегдатаи. — Но, увидев выражение лица Батлера, добавил: — Извините. — И удалился.

— В следующий раз, — сказал Батлер, — лучше ему прийти с куском железной трубы.

Я молчал. Я обычно молчал, когда бывал с Батлером.

— Он признался? — наконец спросил я.

— Нет, — ответил Батлер. — Всякий раз, как я поднимал его голову, он твердил: «То, что я в себе таю, вы никогда не узнаете». Он был феноменален. «То, что я в себе таю, вы никогда не узнаете!» Под конец мне пришлось засунуть его под душ. Я и сам встал с ним рядом. И принялся оттирать его — он взбеленился. Все равно как если бы посадили енота в бак для мусора. Я выскочил из душа. И захохотал. А на самом деле мне хотелось плакать. В эту минуту я любил Шеви Фуэртеса. Люблю его и сейчас.

— Что?!

— Да. Я пьян в стельку. И он тогда был пьян в стельку. Я дерьмово себя чувствую от того, что так с ним поступил. Потому что мне это доставляет удовольствие и доставляет удовольствие испытывать угрызения совести, а сейчас, Хаббард, у меня очень неспокойно на душе. Потому что Шеви исчез вместе со своим любовником из кубинской разведки. Я знаю только, что он на Кубе, а я отбываю в Индокитай. Вкус к сражениям — единственный дар, которым наделил меня Господь.

— Пошли отсюда, — сказал я.

— Был я прав или не прав, поступив так с Фуэртесом?

— Ты же знаешь, что я отвечу.

— Но что, если он действительно меня предал?

— А что, если ты не прав?

— Твоя злость гнездится выше пупка. Она у тебя во рту, — сказал Батлер. — Так что мне плевать, какого ты обо мне мнения. Высокого или низкого — не важно. Я поступил с Шеви так, а не иначе, потому что так решил. Знаешь, Хаббард, ты никогда не поверишь, но мне хотелось бы быть таким все просчитывающим куратором, как ты. — Он рассмеялся. — Поверь мне, паршивец, — сказал он, — тем не менее я займусь экспортом опиума в Гонконг.

Я сумел доставить его домой без каких-либо эксцессов. Это единственное, что я могу записать себе в плюс за этот вечер. Однако, когда я вернулся домой, под дверью меня ждал конверт.

18 ноября

Дорогой Питер (иначе, Роберт Чарлз).

Можем мы сказать, что я вас знал тогда? Одним из первых американских выражений, которые я выучил, было: «Я вас знал тогда». Да, я вас знал в Монтевидео, Питер, вы были приличным парнем, невежественным, поразительно невежественным во всех мировых делах — таким вы были, Питер, но не более невежественным, чем ваши коллеги в Майами, невежественные ковбои из ЦРУ. С меня хватит. Когда вы получите это письмо, я буду на Кубе, где мне и место, хотя это решение далось мне путем мучительного разочарования в себе и отказа от соблазнов вашего мира, к которым я излишне привык. Вы меня понимаете? Я презирал коммунистов, так как сначала принадлежал к ним и знал, какие они в душе лицемеры. В их обществе я чувствовал, как во мне умирает все честное — а в Уругвае я был ближе к ним, чем когда-либо, — и я презирал их за то, что они лицемеры в душе. Они ничего не делают просто ради собственного удовольствия, нет, они наслаждаются хорошей едой не потому, что чревоугодники и им нравится быть чревоугодниками, — нет, они хорошо едят, потому что их долг укреплять свой дух ради великого дела. Ерунда это. Водопады ерунды. И хуже всех в Уругвае моя жена. Власть, дисциплина, добродетельность. Я настолько ненавидел ее, что возненавидел всех коммунистов вообще. Мне так хотелось очутиться снова в Гарлеме, где я жил с проституткой-негритянкой. Она была алчная, но не скрывала позывов ни желудка, ни того, что ниже. Если у мужика был громкий голос, он нравился ей больше, чем пижон с приятным тихим голосом. Она была простая девка. Олицетворение капитализма. И я решил, что капитализм — меньшее зло. Когда что-то делаешь, то делаешь только для собственного удовольствия. И сработало. Минус, помноженный на минус, дает плюс. Алчные люди создают хорошее общество. Капитализм — это сюрреализм, и мне это нравилось.

Но последнее время, вот уже много месяцев, я живу под пятой белого капиталиста, Дикса Батлера, который в один прекрасный день станет очень богатым, потому что он из такого теста, из какого делают состояния. Он все делает только ради собственного удовольствия, и я пришел к выводу, что это даже хуже. Все его поступки продиктованы принципом, в центре которого он сам: «Если что-то кажется мне хорошим, значит, это хорошо». Эрнест Хемингуэй, верно? В результате моя голова очутилась в унитазе с дерьмом. За дальнейшей информацией обращайтесь к Диксу Батлеру. Извините, к Фрэнку Кэслу. Скажите Фрэнку Кэслу, что кубинская разведка знает его настоящее имя — Дикс Батлер: я сообщил им это вчера. А как я его узнал? Он сам мне сказал, когда мы занимались любовью. Да, у меня была связь с Диксом Батлером. Это вас удивляет? Я, бывший главный белый жеребец в Гарлеме да и в Монтевидео, утратил свое мужское естество. Да, за последние два-три года — собственно, когда работал на вас. Но уехал я из Уругвая в панике, зажав член между ног. Уехал, как сукин сын, предатель. В Майами я превратился в законченного предателя — это стало уже повседневной привычкой. Моя задница стала для меня важнее, чем пенис. Почему? Пожалуй, в этом нет ничего таинственного. Мужская сила — это предмет гордости. А я был мешком с дерьмом. А что самое ценное в мешке с дерьмом? Дырка в заднице, сеньор. Я говорю вам все это, Питер, то есть Роберт Чарлз Невинный, чтобы вас шокировать. Я хочу этого добиться. Вы такой наивный. Потрясающе наивный, а хотите править миром. Наглый, наивный, некомпетентный лицемер. Вы осудите меня за гомосексуализм, а ведь вы в большей мере гомик, чем любой из нас, хотя никогда в этом себе не признаетесь, потому что никогда этим не занимались. Вы — гомосексуалист в том смысле, в каком американцы являются варварами, хотя открыто это не практикуют! Они ходят в церковь. А вы трудитесь ради своего народа, поэтому у вас нет необходимости изучать себя в зеркале. Нет, вы смотрите в двустороннее зеркало ЦРУ и шпионите за другими.

Я уезжаю на Кубу не без страха. Что, если средние кубинские коммунисты такие же идиоты, как члены уругвайской партии? Америка более подходящая страна для всякого дерьма. Дерьма вроде меня. Беспокоит меня и то, что Фидель Кастро не изжил своей злокозненности и не может признаться даже себе, что зря разрешил разместить на Кубе ракеты. Но я это выясню — не могу я больше двурушничать. Следовательно, рассматривайте это как мою личную жертву. Коммунизм победит, если человеческая натура сможет выбраться из собственного дерьма. Я чувствую себя пионером.

Suerte, милый человек. Знайте, что я навсегда сохраню любовь к вам. Несмотря ни на что, как говорят англичане.

Adios.

Шеви.

Я прочел письмо. Его содержание все еще крутилось у меня в мозгу, когда зазвонил телефон. По какой-то тональности звонка я догадался, что звонит сеньор Эусебио Фуэртес.

— Где вы?

— На другой стороне улицы. Я видел, как вы вошли в дом. Я поджидал вас. Прочли мое письмо?

— Да.

— Могу я зайти?

— Да.

Это все, что я смог выдавить. Меня начало трясти. Однажды в Мэне, на скале, обрывавшейся в пропасть, у меня затряслись колени, что сразу заметил Проститутка и обозвал «синдромом ножной швейной машинки». А сейчас у меня дрожали руки. Я знал, зачем пришел Шеви.

Он весело вошел в комнату, словно больше не боялся последствий и ему безразличен приговор. Я мог задержать его или благословить на поездку на Кубу. И то и другое было невыносимо.

— Да, — сказал он, — я пришел проститься. Пока я писал письмо, я не думал, что мне захочется это сделать. Я презирал вас. Я не хотел вас видеть. Но сейчас с этим покончено. — Он огляделся. — Есть у вас anejo? — И озорно улыбнулся. — Кубинский ром?

Я протянул ему бутылку с пуэрто-риканской этикеткой и стакан. По счастью, руки с этим справились.

— Знаете, почему я приехал? — спросил он.

— Думаю, что да.

— Могу добавить к тому, что вы знаете. У вас есть пороки, Роберто, и много ошибок, но теперь, покончив с обидами, я считаю, что вы порядочный человек. Поэтому я не могу уехать, не попрощавшись, так как это нанесет удар вашей порядочности. И моей тоже. Я считаю, что во Вселенной существует определенное количество доброй воли. Но это количество неисчерпаемо.

— Нет, — сказал я, — вы хотите, чтобы я вас арестовал. Тогда вы сможете обрести хоть какой-то покой. Вы будете чувствовать, что ваша горечь оправданна. Или же вы хотите, чтобы я благословил вас на отъезд. Тогда вам приятно будет сознавать, что вы наконец заставили меня… — Я не знал, как выразить получше мысль. — Заставили меня нарушить доверие других людей.

— Да, — сказал он, — мы с вами в одинаковом положении.

— Убирайтесь ко всем чертям, — сказал я.

— Вы не сможете меня арестовать. Вижу, что не сможете.

— Уезжайте, — сказал я. — Узнайте все, что сможете, про Кубу. Вы еще вернетесь к нам и тогда будете стоить гораздо больше.

— Вы ошибаетесь, — сказал он. — Я стану заядлым врагом вашей страны. Потому что если вы дадите мне уехать, я буду знать, что вы больше не верите в вашу службу.

Мог он быть прав? Я почувствовал невыносимую ярость. В этот момент я был, пожалуй, физически не менее сильным, чем мой отец. Я, безусловно, не боялся Шеви — боялся только (будучи истинным сыном Хаббарда), что могу убить его голыми руками. Да, я мог уничтожить его, но не мог посадить под арест. Он же мое творение. И в то же время я не мог избавиться от жалкой картины, возникшей перед моим мысленным взором. Глядя на этого франтоватого человека в моей гостиной, я видел перед собой его голову, засунутую Батлером в унитаз.

— Уезжайте — и все, — сказал я. — Я не собираюсь вас забирать.

Шеви проглотил остаток рома и встал. Он был бледен. Могу ли я утверждать, что поступил по-христиански, подталкивая его к отъезду в Гавану, куда он не стремился всей душой?

— Salud, caballero, — сказал он и, не задерживаясь, вышел.

Через десять минут после того, как Шеви ушел, я уже ругал его на чем свет стоит. Я понимал, что наградил себя новой навязчивой мыслью. Меня терзали опасения. Когда через два-три дня я отправился в Вашингтон, атмосфера там показалась мне столь же тягостной, как во время урагана в Майами. Вашингтон, каковы бы ни были пороки этого города, никогда не славился призраками и суеверными страхами. Однако мне он казался именно таким. Я предал управление. Это чувство разрослось во мне настолько, что я наконец обратился к Богу. Грех и кара составили уравнение в моем мозгу. И я дал клятву, что отныне — как бы мне это ни претило и сколько бы меня ни раздирала тревога — я посвящу себя убийству Фиделя Кастро.

34

Накануне нашего отъезда в Париж Кэл получил по коротковолновому радио сообщение от одного из своих агентов в Гаване. Его ставили в известность, что накануне вечером, 19 ноября, Кастро приезжал в отель к Жану Даниелю и в течение шести часов давал ему интервью.

Хотя о том, что было сказано в ходе того интервью, мы узнали лишь 7 и 14 декабря, когда в «Нью рипаблик» появились статьи Жана Даниеля, мой отец уже 20 ноября начал строить предположения.

— Встреча с Даниелем произошла в связи с тем, что сказал Кеннеди два вечера назад в Майами, — объявил Кэл. — «Это, и только это, разделяет нас». Потому Кастро и отправился к Даниелю.

Я молчал, и Кэл добавил:

— Ты так же переживаешь это, как и я?

— Во всяком случае, это известие делает более целенаправленной нашу поездку.

— Да, время зря мы не потратим, верно?

Через несколько недель я прочту все, что, по словам Даниеля, сказал ему Фидель Кастро 19 ноября. На дворе стоял декабрь, и к тому времени я уже забыл о своей клятве и придерживался противоположных взглядов. Я подумал тогда, что бы чувствовал, знай я содержание интервью Даниеля до отъезда в Париж. Поверил бы Кастро? И если бы поверил, то готов ли был сказать отцу, что совесть не позволяет мне иметь дело с Кубелой и что, если Кэл того потребует, я готов уйти из управления? Я не мог сказать в декабре, каковы были бы мои чувства в ноябре, так как все перспективы изменились. Мысли об отставке вызывали теперь лишь тупую боль. Принять решение о том, чтобы расстаться с профессией, не легче, чем ампутировать ногу.

«НЬЮ РИПАБЛИК», 14 декабря 1963 года

Жан Даниель

Я провел три напряженных, плотно забитых работой недели на «Жемчужине Антильских островов, пропахшей ромом и победоносно-сексуальной», как описывают Кубу брошюры для американских туристов, до сих пор лежащие в отелях Гаваны, и все время считал, что никогда не встречусь с Фиделем Кастро, а потому беседовал с фермерами, писателями и художниками, активистами и контрреволюционерами, министрами и послами, Фидель же оставался недосягаем. Меня предупредили, что он не желает больше принимать журналистов, особенно западных. Я практически уже оставил всякую надежду увидеться с ним, как вдруг вечером того дня, на который я наметил отъезд, ко мне в отель явился Фидель Кастро. Он слышал о моем интервью с президентом Кеннеди. Мы поднялись ко мне в номер в десять вечера и вышли из него только на следующее утро. Здесь я воспроизвожу лишь ту часть интервью, которая является ответом на высказывания Джона Ф. Кеннеди.

Фидель слушал мой рассказ со всепоглощающим, страстным интересом — дергал себя за бороду, передвигал на голове берет парашютиста, оправлял свою партизанскую куртку и все это время не спускал с меня глубоко запавших, живых, искрометных глаз… Он заставлял меня повторять некоторые высказывания президента, особенно те, в которых Кеннеди критически отзывался о режиме Батисты, а также те, где он обвинял Фиделя в том, что тот чуть не развязал гибельную для человечества войну.

Закончив изложение, я ожидал взрыва. Вместо этого наступила долгая тишина, спокойное, ироничное обдумывание. Не знаю, возможно, Фидель изменился и карикатуры в западной прессе, изображавшие его этаким сорвавшимся с цепи безумцем, отражают реальность, отошедшую в прошлое. Знаю одно: за те два дня, что я провел с Кастро (а в течение их многое происходило), он ни разу не терял спокойствия и умения владеть собой.

«Я полагаю, что Кеннеди искренен, — заявил Фидель. — Полагаю также, что сегодня искренность имеет политический вес. Сейчас поясню, что я имею в виду. Я не забыл макиавеллиевскую тактику и уловки, попытки осуществить вторжение, давление, шантаж, организацию контрреволюции, блокады и прежде всего меры, принятые против нас задолго до того, как появился предлог — коммунизм. Но мне кажется, Кеннеди унаследовал тяжелую ситуацию: я считаю, что президент Соединенных Штатов никогда не бывает по-настоящему свободен, и думаю, что сейчас Кеннеди ощущает это отсутствие свободы. Мне кажется также, что теперь он понимает, насколько неправильно его информировали, например, о реакции Кубы во время неудавшегося вторжения в заливе Свиней. Я думаю также, что Кеннеди реалист: он теперь понял, что нельзя взмахнуть дирижерской палочкой — после чего мы исчезнем вместе со взрывной ситуацией в Латинской Америке.

Сейчас одна обстановка. А год назад, за шесть месяцев до того, как ракеты были размещены на Кубе, мы с разных сторон получали информацию, предупреждавшую нас, что готовится новое вторжение на остров.

Что было делать? Как предотвратить вторжение? Хрущев спросил, что нам требуется. Мы ответили: Сделайте все необходимое, чтобы убедить Соединенные Штаты, что любое нападение на Кубу будет равносильно нападению на Советский Союз. Мы имели в виду заявление, договор о союзе, обычную военную помощь. Русские сообщили нам о своей озабоченности: во-первых, они хотели спасти кубинскую революцию (иными словами, честь социализма в глазах мира) и в то же время хотели избежать мирового конфликта. Они рассуждали так: если будет оказана обычная военная помощь, Соединенные Штаты могут, несмотря на это, осуществить вторжение, тогда России придется ответить и развяжется мировая война.

Заявляю вам здесь и сейчас, что русские не хотели и сегодня не хотят войны. Достаточно поехать к ним, посмотреть, как они трудятся, почувствовать их экономические трудности, увидеть, как они стараются повысить уровень жизни людей труда, и вы поймете, что они далеки, очень далеки от мыслей о провокациях или господстве. Тем не менее перед Советской Россией были две возможности: неизбежность войны, если кубинская революция подвергнется нападению, или угроза войны, если Соединенные Штаты откажутся отступить перед ракетами. Русские выбрали социалистическую солидарность и угрозу войны.

В таких обстоятельствах как могли мы, кубинцы, отказаться разделить риск, на который люди пошли ради нашего спасения? Это был для нас вопрос чести, согласны? Вы не считаете, что честь играет роль в политике? С вашей точки зрения, мы романтики, верно? Возможно, так оно и есть. А почему бы и нет? В любом случае мы бойцы. Словом, мы согласились на размещение ракет. И могу добавить, что для нас, кубинцев, не было большой разницы, умрем мы от обычной бомбардировки или от водородной бомбы. Однако мы не ставили под угрозу всеобщий мир. Это Соединенные Штаты угрожали миру, грозя войной задушить революцию…»

Затем разговор перешел на созданный Кеннеди союз ради прогресса в Латинской Америке.

«В известном смысле, — сказал Кастро, — это была хорошая идея, определенного рода прогресс, стремление приспособиться к необычайно стремительному развитию событий в Латинской Америке. Но хорошие идеи Кеннеди не дадут никаких результатов… Многие годы американцы проводили политику поддержки латиноамериканских олигархий. Внезапно появляется президент, который пытается создать в латиноамериканских странах впечатление, что Соединенные Штаты больше не поддерживают диктаторов. Что тут происходит? Тресты видят, что их интересы в какой-то мере ущемлены; Пентагон считает, что его базы в опасности; могущественные олигархии во всех латиноамериканских странах предупреждают своих американских друзей, и те саботируют новую политику — короче, все выступают против Кеннеди».

Я спросил Фиделя, чем все это кончится. Как будет развиваться дальше ситуация? Хотя Соединенные Штаты в борьбе против вас использовали, как вы выразились, ярлык коммунизма, факт остается фактом, что вы выбрали коммунизм, что ваша экономика и ваша безопасность зависят от Советского Союза, — и это происходит на земном шаре, где мир зависит от взаимного уважения разделенных втихую зон влияния.

«Я не хочу обсуждать наши отношения с Советским Союзом, — оборвал меня Кастро. — Я считаю это непристойным. Мы питаем к СССР лишь чувства братства и глубокой благодарности. Русские предпринимают ради нас чрезвычайные усилия — усилия, которые иногда дорого им обходятся. Но у нас своя политика, которая не всегда совпадает с советской (и мы это доказали!). Я отказываюсь говорить на эту тему, так как просить меня заявить, что я не пешка на советской шахматной доске, — все равно что попросить женщину объявить на площади во всеуслышание, что она не проститутка.

Если Соединенные Штаты видят проблему так, как вы ее изложили, — тогда вы правы: выхода нет. Но кто в конечном счете будет в проигрыше? Они перепробовали все против нас, решительно все, а мы по-прежнему живы… Грозит ли нам опасность? Мы всегда жили рядом с опасностью. Не говоря уже о том, что вы понятия не имеете, сколько обнаруживаешь в мире друзей, когда тебя преследуют Соединенные Штаты. Нет, право же, по всем этим причинам мы не молим о помощи. Мы ни о чем не просим.

До сих пор я говорил с вами как кубинский революционер. Но я должен поговорить с вами и как человек, любящий мир, и с этих позиций я считаю, что Соединенные Штаты играют на земном шаре слишком важную роль и потому должны способствовать миру во всем мире. Следовательно, я не могу не надеяться, что в Северной Америке появится лидер (почему бы не Кеннеди, многое говорит в его пользу!), который готов будет преодолеть непопулярность, который выступит против трестов, скажет правду и — главное — даст различным народам жить, как они хотят. Мы ничего не просим: ни долларов, ни помощи у дипломатов, или банкиров, или военных — ничего, кроме мира, и чтобы нас признали такими, какие мы есть! Почему нельзя внушить американцам, что социализм не направлен против них, а призывает к сосуществованию?»

В заключение Фидель Кастро сказал: «Поскольку вы снова увидите Кеннеди, будьте посланцем мира — я хочу, несмотря ни на что, чтобы меня ясно поняли. Я ничего не требую, я ничего не ожидаю — нынешняя ситуация меня как революционера вполне устраивает. Но как человек и как государственный деятель я считаю своим долгом сказать, что основы для взаимопонимания могут быть найдены. Можно достичь мира, если в Соединенных Штатах появится лидер, способный хотя бы наполовину понять взрывную ситуацию в Латинской Америке, — таким человеком по-прежнему может быть Кеннеди. У него еще есть возможность стать в глазах истории величайшим президентом Соединенных Штатов, лидером, который сможет наконец понять, что сосуществование капиталистов и социалистов возможно даже в Америке. Тогда он станет более великим президентом, чем Линкольн. Я, например, знаю, что Хрущев считает возможным разговаривать с Кеннеди. Другие лидеры уверяют меня, что достичь эту цель можно будет только после его переизбрания. Лично я считаю Кеннеди ответственным за все, но я вот что скажу: за последние несколько месяцев он многое понял, и в конечном счете я убежден, что любой другой на его месте будет хуже. — И с широкой мальчишеской улыбкой Фидель добавил: — Если снова увидите президента, скажите ему, что я готов объявить Голдуотера моим другом, если он гарантирует переизбрание Кеннеди».

35

Отель «Пале-Руайяль»

22 ноября 1963 года

Дорогая Киттредж.

Прошло довольно много времени с тех пор, как я вам писал. Во всяком случае, так мне кажется. Сижу у себя в номере в «Пале-Руайяль», комнате, пышно убранной в стиле ар нуво, — в книге постояльцев стоит даже запись Трумэна Капоте[210]: «Мой дом вдали от дома». (Скорей всего он всюду пишет так.) Сегодня пятница, три часа дня, и меньше чем через два часа мы с Галифаксом отправимся на встречу с особо важной персоной, ради которой мы сюда и приехали. Я сижу один, привожу в порядок мысли и сгораю от желания потолковать с вами. Если, говоря о данном проекте, я, к примеру, называю моего спутника Галифаксом, так это потому, что я хочу отослать письмо экспресс-почтой, поскольку дипломатическая почта для меня недосягаема. Так что мои излияния пойдут обычным путем.

Хватит об этом! Я хочу сказать, что люблю вас и всегда буду любить. Ни на секунду не забывая об этом — даже в ночных кошмарах и (признаюсь в недопустимом) в объятиях другой женщины, я никогда не мог заставить себя признаться вам. Но сейчас я в Париже со святой миссией, и волнение в моей груди окрашено крошечной капелькой страха — мой спутник, ветеран Галифакс, именует это состояние «прекрасным чувством — трепетом бабочкиных крыльев». Я с трудом могу дождаться, когда он постучит ко мне и мы отправимся на нашу встречу. В то же время мной владеет какая-то безмятежность, словно я могу весь день сидеть тут и писать вам. Видно, Альфа и Омега сейчас в мире друг с другом, будто утренняя заря и вечер соседствуют во мне, а потому я в силах сказать, что не только люблю вас, но буду ждать вас всю жизнь и готов жить в таком состоянии, понимая вашу глубокую лояльность к другим людям, с которыми вас связывает жизнь, да, я буду любить вас, ничего от вас не требуя, — только чтобы вы простили меня за то, что я взвалил на ваши плечи это бремя.

Может, так действует на меня магия Парижа, побуждая к признанию? Сегодня небо затянуто тучами, и Париж — единственный известный мне город, где все тонет в серовато-сиреневой дымке. Небо, и камни зданий, и сама Сена открывают глазу симфонии серых тонов, однако эти мягкие тона порождают глубокие, гармоничные и сильные чувства. Шагая сегодня утром по Левому берегу, я понял, что в такой день должен сказать вам, как я люблю вашу красоту и вашу неистовую страстную душу, — да, с того часа, как встретил вас.

Больше я ничего не скажу. Можно ли считать расчетом надежду, что вы будете обращаться к этим страницам всякий раз, как засомневаетесь во мне? Я чувствую себя таким необычно разумным (после того, как дал волю исповеди), что хочу говорить о мириадах не относящихся к делу мелочей. Мы с Галифаксом, например, совершенно необыкновенно пообедали в «Тур дʼаржан»[211]. Ничто не способно остановить Галифакса в Париже, когда он голоден. Не стану докучать вам подробностями обеда, на котором вас не было, — достаточно сказать, что мы начали с champigns farcis duxelles[212], сдобренных бутылкой «Сент-Эмилион-53». Поистине божественное наитие снизошло на «Тур дʼаржан». Никогда прежде я не знал, что шляпка гриба может быть фарширована луком-шалотом, чесноком, маслом и струганым орехом. Вино услаждало мое горло. Я представил себе, какое испытал бы счастье, преломи мы с вами хлеб в ресторане, который втайне считали бы своим.

Если иронией можно что-то исправить — а я думаю, что можно, — тогда позвольте вас заверить, что, поглощая эту роскошную еду, мы касались в разговоре тем, пограничных с нашей торжественно секретной миссией. Скажу лишь: мы собираемся провести совещание с агентом противника. Конечно, это будет происходить на нейтральной, даже дружественной почве, так что не буду ничего преувеличивать, но это будет совещание тяжелое по возложенным на нас обязанностям. Проходить оно, правда, будет легко и одновременно торжественно.

Галифакс всегда может улучшить атмосферу. Коллеги, наверно, любили его, когда он работал в Управлении стратегических служб. Вчера, пока мы летели на «пан-америкэн», он развлекал меня смешными анекдотами. Он немного боится самолетов — это напомнило мне теорию Дикса Батлера, утверждающего, что сильные мужчины не любят путешествовать по воздуху из боязни, как бы сидящий в них дьявол не перебрался в мотор. Услышав теорию Батлера о «крушении в пламени», Галифакс внес в нее дополнение: «В уничтожении своих собратьев есть нечто жутко завлекательное. Тебе открывается доступ в избранное братство. И человек, которого мы вскоре увидим, является прекрасным примером того». Тут Галифакс рассказал — а слухи об этом дошли до меня — о карательной вылазке, в которой он участвовал в Италии вместе с партизанами. В ходе ее Галифакс за три дня убил пятерых немцев: двоих из ружья, двоих из своего «люгера» (захваченного в качестве трофея), а одного — голыми руками.

«Я никогда не смог избавиться от этих воспоминаний, — сказал он. — Все время возвращаюсь к ним мысленно. Знаешь, это породило во мне чувство превосходства, ощущение власти над судьбами людей и великое беспокойство, не сумасшедший ли я».

«Почему вдруг сумасшедший?» — спросил я.

«Потому что я получил удовольствие от этих трех дней. Директор нашей школы, к моему удивлению, однажды сказал: если Господь захочет возложить на кого-то самую тяжкую миссию, он сделает его ангелом, несущим смерть коррумпированным, проклятым и порочным. Только редкие люди способны на такое, заверил он меня. Я не мог поверить услышанному. Мой отец, священнослужитель, не порицает уничтожение людей! Правда, когда он это говорил, глаза у него горели, а лицо было тупо-упрямое, как у многих янки. Я знаю, у меня тоже есть такое тупое упорство.»

Пусть вас, Киттредж, не собьет с толку выражение «тупо-упрямое». Галифакс употребляет его не в уничижительном смысле, нет, он имеет в виду упорство в сексе.

«В сексе я типичный янки, — признался он как-то мне. — По-моему, Гарри, у меня никогда не было эрекции, которую я не считал бы заслуженной и заработанной».

«Это не в моем стиле», — сказал я.

Мы рассмеялись. Тут довольно хорошенькая стюардесса, на которую Галифакс таращился с момента взлета (вызвав тем самым возрастающее глиссе улыбок с ее стороны), наконец остановилась поболтать с нами. Галифакс, естественно, приписал это исключительно себе, но, к его огорчению, интересовал ее я.

«Вы, случайно, не приятель Модены Мэрфи? — спросила она. И когда я позволил себе ответить „да“, она сказала: — Я работала в „Истерн“ вместе с Моденой, и она без конца говорила о вас. Я узнала вас по фотографии, которую она всегда носила с собой. Она считала вас замечательным».

«Ох как жаль, что она мне этого не сказала».

Мы условились: кто первый встретит Модену, передаст привет от другого.

Ну, Галифакс все это выслушал, а затем сообщил мне, что знал про Модену и всегда хотел с ней встретиться, хотя ловко поставленными вопросами я выяснил, что он всего лишь слышал ходившие по управлению сплетни о том, что я появляюсь в разных местах с красивой стюардессой, — заработал очко!

Я не собираюсь испытывать ваше терпение. Хорошенькая женщина не всегда любит слушать про другую хорошенькую женщину — это аксиома, но я взываю к вашему великодушию не без цели. Галифакс сделал мне в тот момент поразительное признание. У него появились, как он это назвал, «проскоки с эрекцией». Я упоминаю об этом не для того, чтобы выдать его тайну, а чтобы он был понятнее. По-моему, я начал понимать его отношения с Мэри — в последние годы такие проскоки, по-видимому, бывали часто, — зато какое возбуждение он испытывает в связи с нашей нынешней миссией. Несколько недель назад он ездил в Париж на рекогносцировку и вернулся, страшно довольный тем, что он снова в деле.

«Я чувствую, — сказал он мне, — что снова готов немного пожеребиться».

Я решил, что он возобновил отношения со своей секретаршей Элеонорой (которая обожает его), но оказалось, что вернулась старая приятельница — пристегните ремень! Могу поклясться, что она вам того не говорила! — Полли Гэлен Смит. Она умеет выбирать правильно!

Так что да, Галифакс был в отличном настроении. Он сберегает здоровье тем, что время от времени суется в дробилку, где перемалывают кости, и выходит из нее. Хотя в ходе предстоящей встречи нам не грозит физическая опасность — по крайней мере я так считаю, — она может привести к целому ряду малых и крупных катастроф в плане безопасности и карьеры. Промашка в этот момент может произвести такой же шум, как хлопанье крыльев гигантского птеродактиля. Но Галифакс, ведущий свой корабль в рискованные воды, пребывает в прекраснейшем настроении. Он рассуждает серьезно, с удовольствием об убийстве и смерти так, словно в его жилах течет средиземноморская кровь. В этом разговоре нас подогревает filet de boeuf aux poivres[213] и бутылка «Поммар-56». Галифакс сел на своего нынешнего конька, каковым является то, что Мэрилин Монро убили.

Он рассуждает об этом на протяжении всего обеда, а я думаю о другом. Разговор ушел от того, чего я ожидал. Мы, конечно, уже прошлись по наметкам, как вести себя, если во время встречи дело примет нежелательный оборот. Мы обговорили это в конторе и во время полета. Тем не менее я полагал, что хотя бы часть обеда будет посвящена нашей миссии, но этого не произошло. «Мы уже все утрясли, — сказал мне Галифакс, — давай поговорим о других вещах». И пустился в рассуждения. Сначала мне неприятно слушать об убийстве прелестной, блестящей, грустной и одновременно веселой молодой актрисы — это портит удовольствие от еды. Но Галифакс, видимо, понимает меня лучше, чем я сам себя. По-моему, он инстинктивно чувствует, что, высвободив большие и малые человеческие рефлексы, можно спокойнее представлять себе то же самое в отношении другого человека, даже если, как в данном случае, это страшный и омерзительный план. Перед возможностью столь серьезного дела стоит поразмыслить о не менее тягостном повороте в другой области тайных антреприз.

Попытаюсь пересказать это его словами. В конце концов, у меня есть на это право: я достаточно слушал достойного и доблестного Галифакса по разным поводам, поэтому, когда я пишу о нем, его голос звучит в моих ушах, а в данном случае он был весьма красноречив.

«Знаешь, — сказал он мне, — вначале я был абсолютно уверен, что Мэрилин прикончили по приказу Кеннеди, а то и он сам. Нетрудно сделать любой укол, если человек тебе доверяет. Джек или Бобби мог сказать Мэрилин: „Это смесь витаминов поистине динамитной силы. Творит чудеса“. А бедняжка готова была принять что угодно — будь то инъекция или пилюля».

Киттредж, наверное, надо вам пояснить, что последние пятнадцать месяцев Кэл был всецело занят этим делом: он не только собрал все, правда, весьма немногочисленные, свидетельские показания и, главное, отчет следователя — история Мэрилин Монро для него, проработавшего всю жизнь в разведке, превратилась в хобби. Он уверяет меня, что все факты, перечисленные в отчете следователя, указывают на убийство. При таком уровне барбитуратов в крови Мэрилин должна была принять пятьдесят капсул нембутала и хлоргидрата. Это должно было оставить след в желудке и в тонкой кишке. Однако в желудке, по отчету следователя, была всего одна ложка жидкости.

Не буду больше излагать эти подробности, поскольку, полагаю, они вам отвратительны. А Галифакс столько раз мне их перечислял, что у меня закралось подозрение, уж не взялся ли он сам за расследование. За обедом же речь шла о том, что он пришел к другому выводу. Видите ли, все эти пятнадцать месяцев Галифакс подозревал Джека — это может дать вам представление о том, как враждебно настроены нынче люди в управлении к президенту. Время от времени среди ночи я вдруг оказывался на кладбище предположений и думал: а что, если Кэл прав?

Учтите: преподнося мне эти клинические подробности, Кэл не переставал разрезать на кусочки ровно в три четверти дюйма свое филе, легонько обмакивал кусочек в горчичный соус и поглощал пищу в английском стиле, держа вилку в левой руке, лихо орудуя ножом, выразительно поднимая в воздух вилку и одновременно тщательно воспроизводя для меня процедуру вскрытия. Прикинувшись репортером, он взял по телефону интервью у следователя по делу Мэрилин, для чего использовал имя своего приятеля, работающего в «Вашингтон пост».

«Учти, — говорит мне Кэл. — С самого начала у меня в мозгу засело, что это дело рук братьев Кеннеди. Я хотел, чтоб это были они. Я бы не возражал изрубить эту администрацию на мелкие кусочки. — Лицо у него при этом было такое красное, что можно было подумать, он жует кожу лося. — Хочу лишь напомнить тебе, что Кеннеди нанес ЦРУ в заливе Свиней такой удар, от которого мы, возможно, никогда не оправимся. Нас покрыли позором. Нет, я никогда не прощу Джеку Кеннеди его нерешительности. С другой стороны, я офицер разведки, а мы бьем в цель наверняка. И вот я начал сомневаться: не может быть, чтобы Кеннеди питали неодолимый страх перед тем, как бы Мэрилин не рассказала об их эскападах. Господи, да ведь Джек стал президентом, имея длиннющий хвост больших и малых романов, который летел за ним, как консервные банки за автомобилем новобрачных. И тем не менее в основных газетах не было на это ни намека. Человек, метящий на самый высокий пост в стране, священен, и трижды священен, если он уже президент! Если бы Мэрилин выступила публично, Кеннеди, по всей вероятности, сказал бы, что она — их приятельница, женщина замечательно талантливая, и они глубоко скорбят вместе со всеми ее поклонниками, что у нее произошел нервный срыв. Вывод: зачем Кеннеди рисковать всем и убивать ее? Приходится признать, что эта теория не выдерживает критики.

Затем, — продолжал Кэл, — я узнаю через одного из наиболее дурно пахнущих контактов Билла Харви, с которым мы общались еще во времена Мэю, что Джимми Хоффа сумел поставить „жучок“ в спальне Мэрилин и прослушивает все ее телефоны. Судя по слухам, у Хоффы есть парень по имени Бернард Шпиндел, искусный в Америке специалист по установке „жучков“. Наверняка более искусный, чем наши ребята в Лас-Вегасе.

Это обстоятельство подогрело мои подозрения в отношении Кеннеди. Ведь если установлено подслушивающее устройство, значит, есть разговорчики в постели. Это подкрепляло мнение, что с дамочкой расправились. Но разум снова возобладал у меня над предубеждением и злостью. Я вынужден был прийти к выводу, что средства массовой информации никогда не станут наносить удар по президенту с помощью обвинения (как бы хорошо оно ни было документировано), представленного невропаткой-актрисой с помощью пленки, добытой стараниями грязного профсоюзного деятеля.

И тут меня осенило. Конечно же, Джимми Хоффа организовал хладнокровное, заранее рассчитанное уничтожение Мэрилин Монро. Никто на всем белом свете не ненавидит так Бобби Кеннеди, как Джимми Хоффа. Поскольку у Мэрилин было по крайней мере пять врачей, которые выписывали ей пилюли — и я всех их могу назвать, — да наверняка было еще двадцать врачей, мне неизвестных, Хоффа вполне мог подобраться к одному из них и с помощью какого-то компромата убедить его отправить Мэрилин на тот свет. У Хоффы есть команда частных детективов, способных дать ему нужную информацию.

Voila![214] Выбранный Хоффой врач посетил Мэрилин и сделал ей роковой укол. Поскольку все знали, что она человек неуравновешенный, публика, безусловно, поверит, что она совершила самоубийство. Первые заголовки в газетах прокричат об этом. Однако сорок восемь часов спустя, видя, что факты не сходятся, журналисты начнут намекать на злой умысел. К концу недели факты будут явно указывать на то, что ей был сделан укол, иными словами: что ее умертвили».

«Ты не предполагаешь, что братья Кеннеди могли попасть в газетные заголовки?»

«Нет. Но не забудь, что две-три тысячи человек в Вашингтоне, Лос-Анджелесе и Нью-Йорке уже знали о существовании слуха, что Джек и Бобби — оба крутили с Мэрилин. Можешь себе представить, сколько шептались после ее смерти? Могу держать пари: Хоффа прикинул, что половина нашего населения будет считать, что ее не только убили, но кое-кто попытался придать этому вид самоубийства. Хоффе наверняка удалось бы пустить шепоток, указывающий на Кеннеди. А тогда поди попробуй выиграть выборы при такой ползучей заразе».

«Почему же в таком случае, — спросил я, — все думают, что это самоубийство?»

«Потому что Хоффа просчитался. Он предвидел все возможности, кроме одной. Сев в свое кресло, Джек начал очаровывать начальников полиции всех крупных городов, где он бывал. Он дает им понять, что, как только пройдут выборы шестьдесят четвертого года, Эдгара Гувера подтолкнут к отставке. И главный полицейский крупного города начинает думать, что он может стать очередным начальником ФБР. Я полагаю, в тот момент, когда начальник полиции Лос-Анджелеса увидел, что все указывает на убийство Мэрилин, уж он постарался объявить это самоубийством. Он не позволит полоскать имя Кеннеди. Что? Потерять все шансы сесть в кресло Будды? Хоффа, несомненно, недооценил братьев Кеннеди».

Киттредж, это был необыкновенный обед. Прежде чем мы с ним покончили, в зал вошла пара — оба невероятно высокие, невероятно стройные, предельно стильные англичане. Дама несла белого карликового пуделя и, поздоровавшись с метрдотелем, передала ему собачку.

«Будьте душенькой, позаботьтесь о Буффане, хорошо, Ромен?» — произнесла она с тем неподражаемым английским акцентом, который невозможно приобрести, даже выйдя замуж за англичанина.

И Ромен, дотоле высокомерный старший официант, поставил зверюгу на священный ковер «Тур дʼаржан» и засюсюкал с ним на французский манер: «О, Буффи, как поживаем, чудесный ты песик?» Затем выпрямился, подозвал официанта, чтобы тот понаблюдал за существом (по всей вероятности, в течение ближайших двух часов), а сам проводил виконта и виконтессу, или кто там они есть, к столику у окна, смотрящего на Сену.

«Хотел бы ты похлопать ее по заду?» — шепнул мне Галифакс.

Никаких «проскоков с эрекцией» в данный момент у него явно не было.

Я написал это длиннющее письмо, радуясь возможности пообщаться с вами. Через несколько минут Галифакс, чей номер находится в нескольких шагах от меня, постучит мне в дверь, и мы отправимся встречаться с нашим человеком. Хотелось бы мне рассказать вам больше. Когда-нибудь и расскажу.

Я чувствую себя отмеченным Богом. Я так вас люблю. Это чувство поднимает меня над ужасом, тягой к приключениям и неожиданностям.

Преданно ваш

Гарри.

36

Кубела в рыжем спортивном пиджаке и коричневых брюках вошел в «Бистро де ла мэри» в сопровождении мужчины в синем пиджаке яхтсмена, серых фланелевых брюках и очках в роговой оправе — ЛАЙМА, он кивнул нам и вышел. Если не считать трех работяг, стоявших у стойки при входе, весь зал — темные стены, темный пол, круглые столики и равнодушный официант — был в нашем распоряжении.

Кубела направился к нам походкой тяжеловеса, выходящего на ринг. В своих описаниях отец подчеркивал, что он высокий, а он был очень плотный, с густыми, пышными, пессимистично опущенными усами. Его можно было бы назвать интересным мужчиной, если бы лицо не опухло от пьянства.

— Мистер Скотт, — сказал Кубела, обращаясь к отцу.

Тот быстро откликнулся:

— Здравствуйте, генерал. Это мистер Эдгар. — Я поклонился. Кубела сел с неспешной грацией. Он решил, что выпьет рюмку «Арманьяка». Мы молчали, пока официант не принес заказанное, Кубела глотнул и сказал с сильным испанским акцентом: «Il nʼy a rien de mieux?[215]» — на что официант заметил, что в этом кафе они держат только такой сорт «Арманьяка». Кубела раздраженно кивнул и жестом отослал его.

— Вы привезли письмо? — спросил он. Кэл кивнул. — Я хотел бы на него взглянуть, мистер Скотт. — По-английски он говорил лучше, чем по-французски.

Письмо было кратким, но мы вложили в него немало труда. Один из экспертов в УПЫРЕ воспроизвел почерк министра юстиции на бланке с его печатью.

20 ноября 1963 года

Настоящим заверяю носителя сего, что в качестве признания его успешных усилий в осуществлении значительных и необратимых перемен в нынешнем правительстве Кубы данная инстанция, как и все связанные с нею институты, будут полностью поддерживать его высокие политические цели…

Роберт Кеннеди.

Кубела прочел бумагу, достал карманный английский словарик, проверил по нему значение нескольких слов и нахмурился.

— Это письмо не отвечает тому, о чем мы договорились во время нашей последней встречи, мистер Скотт.

— Я бы сказал, что здесь полностью учтены все ваши просьбы, сеньор генерал. Посмотрите хотя бы на «необратимые перемены».

— Да, — сказал Кубела, — это покрывает половину нашей договоренности, но где сказано, что старший брат подписавшего это письмо благорасположен ко мне?

Кэл взял у него письмо и прочел вслух:

— «Данная инстанция, как и все связанные с нею институты, будут…» Я полагаю, вы сочтете это достаточно ясным указанием на единоутробного…

— Единоутробного? Единоутробного?

— El hermano[216], — подсказал я.

— Это очень абстрактно выражено. Собственно, вы просите, чтобы я принял ваше обещание на веру.

— Как и мы принимаем ваши обещания, — сказал Кэл.

Кубеле не слишком понравилось то, что его объехали.

— Доверяете вы мне или не доверяете, но вы вернетесь домой к себе в Вашингтон. А для меня довериться вам — значит рисковать жизнью.

Он вытащил из кармана пиджака лупу и вырезку из журнала. Я увидел, что это было нечто написанное Робертом Кеннеди и воспроизведенное в печати. В течение нескольких минут Кубела сравнивал почерк на письме с вырезкой.

— Хорошо, — произнес он наконец и внимательно посмотрел на нас обоих. — Я задам вам один вопрос, мистер Скотт. Как вам известно, я однажды застрелил человека в ночном клубе. Я убил его.

— Мне казалось, вы терпеть не можете это слово.

— Не могу. А теперь я объясню вам почему. — И он перешел на испанский. — Не из-за какой-то ущербности в моей нервной системе, не выносящей определенных слов, не из-за того, что это напоминает мне выражение лица умирающего человека, — нет, так говорят мои хулители, но это неправда. Я человек спокойный, у меня есть pundonor. У меня большие запасы решимости. Я вижу себя будущим комманданте трагического острова, который является моей родиной. Поэтому я терпеть не могу это слово. Видите ли, убийца не только уничтожает свою жертву, но и часть себя со своими амбициями. Неужели вы хотите, чтобы я поверил, будто президент Соединенных Штатов и его брат готовы помочь политической карьере человека, которого, говоря между собой, они наверняка называют полусумасшедшим наемным громилой?

— В смутные времена, — заметил Кэл, — ваше прошлое будет меньше весить, чем ваш героизм. А именно ваши героические действия — в ближайшие месяцы и выдвинут вас в глазах общественности.

— Вы хотите сказать, что ваши спонсоры признают меня в таких условиях?

— Именно это я и говорю.

Кубела тяжело вздохнул.

— Нет, — сказал он, — вы говорите, что на вершине горы нет никаких гарантий.

Кэл молчал. Через некоторое время он произнес:

— Будучи человеком умным, вы знаете, что политическую погоду абсолютно контролировать нельзя.

— Да, — сказал Кубела. — Я должен приготовиться ко всяким возможностям. По необходимости. Да, я готов, — произнес он и так резко выдохнул воздух, что я понял: он готов осуществить убийство сегодня. — Давайте поговорим об экипировке.

— Телескоп готов, — сказал мой отец.

— Вы говорите, насколько я понимаю, о винтовке, которую я вам обрисовал: точность прицела у нее пятьсот ярдов, и она оборудована телескопическим прицелом Бауша и Ломба, который дает увеличение в два с половиной раза?

Пока Кубела говорил, отец задумчиво постукивал по рюмке. Затем протянул руку через столик, положил ее на плечо Кубеле и, не произнеся ни слова, с глубокомысленным видом кивнул.

— Принимаю ваше стремление соблюдать осторожность, — сказал Кубела. — Извините. А теперь могу я поинтересоваться доставкой?

— Мистер Лайм обслужит вас на квартире.

— Мне нравится мистер Лайм, — сказал Кубела.

— Рад слышать, что он производит приятное впечатление, — сказал Кэл.

— Телескопический прицел войдет в чемоданчик?

— Нет, — сказал Кэл и тут же спросил: — Вы играете в пул?

— В бильярд.

— Приспособление, которое мы вам вручим, похоже на футляр, в каком носят кий. Такой, конечно, что разбирается на две части..

— Отлично, — сказал Кубела. — А другая деталь?

— Да, — сказал Кэл. — Хитрое оборудование. Чудо. У меня это при себе.

— Могу я взглянуть?

Кэл достал из кармашка своего твидового пиджака шариковую ручку и щелкнул кнопкой. Из ручки выскочила игла для инъекций. Он второй раз щелкнул кнопкой, и из иглы, подобно языку ящерицы, вылетела струйка жидкости.

— Это всего лишь вода, — сказал Кэл, — но эта ручка предназначена для применения широко известного реагента… — Он достал из кармашка карточку и поднял ее, показывая Кубеле. На ней значилось: «БЛЭКЛИФ-40».

— Где же я это найду? — спросил Кубела.

— На моем химическом складе. Это широко известный реагент против насекомых.

— Любого размера?

Кэл снова кивнул.

— Чрезвычайно эффективен.

Кубела взял шариковую ручку и принялся нажимать кнопку, пока не вылилась вся вода.

— Игрушка, — не без раздражения заметил он.

— Нет, — сказал Кэл, — это очень хитрый инструмент. Игла такая тонкая, что не чувствуешь, когда она входит в рубашку.

— Вы хотите, чтобы я подошел к субъекту и сделал ему укол?

— Игла такая тонкая, что никакой боли не возникнет. Никто ничего и не заметит.

Кубела посмотрел на нас обоих с презрением.

— Ваш подарок — изобретение для женщины. Она просовывает язык ему в рот и втыкает иглу в спину. Я же не способен на такую тактику. Позорно уничтожать своего противника таким путем. На серьезного кубинца не нападают со шляпной булавкой. Да меня потом засмеют. И правильно сделают. — Он поднялся. — Я приму футляр для бильярдного кия от мистера Лайма. А это отклоняю. — Он уже повернулся было к двери и остановился. — Нет, — сказал он, — все-таки, пожалуй, возьму. — И сунул шариковую ручку в нагрудный кармашек.

— Это для себя? — удивил меня отец своим вопросом.

Кубела кивнул.

— Если из главного усилия ничего не получится, я не имею желания переживать последствия.

— Como no[217], — сказал Кэл.

Кубела обменялся с ним рукопожатиями, затем — со мной. Рука у него была холодная.

— Salud, — сказал он и вышел.

— Мы вручим ему бильярдный кий в Верадеро, — сказал Кэл. — У него есть маленькая вилла на берегу, в трехстах ярдах от дома, куда субъект, как он его называет, приезжает на отдых. Не хочу так говорить, но этот малый пробудил во мне надежду. Он может сделать нам подарок еще до Рождества. — Кэл с силой выдохнул воздух. — Ты не мог бы расплатиться по счету? Мне необходимо пройтись. — И, помолчав, добавил: — В любом случае нам надо уходить порознь.

— Хорошо, — сказал я. — Я следом за тобой приду в отель.

Сквозь окно кафе видны были огни на улице. Ноябрьские сумерки давно кончились, и в семь часов вечера было темно, как в полночь.

Я не очень понимал, что я чувствую, но и ситуация сложилась такая, что автоматически разобраться в своих реакциях было трудно. По правде говоря, я хотел, чтобы Роландо Кубела убил Фиделя Кастро, — я надеялся, что Хелмс, Проститутка и Кэл не посылают его на провокацию, которой воспользуется кубинская разведка. Нет, я хотел, чтобы в конце пути светила казнь. Я не питал глубокой ненависти к лидеру-максималисту, какую чувствовал Хант, или Проститутка, или Харви, или Хелмс, или Аллен Даллес, или Ричард Биссел, или Ричард Никсон, или, если уж на то пошло, мой отец, или Бобби Кеннеди, — нет, какая-то частица во мне продолжала называть Кастро Фиделем, и тем не менее я ждал смерти Фиделя. Я буду жалеть Фиделя, если все удастся, — жалеть, как охотник жалеет, что больше не увидит убитое животное. Да, человек стреляет в прекрасного зверя, чтобы почувствовать себя почти Богом: став преступником, мы можем приблизиться к космосу, украв часть Творения, — да, я понимал все это и хотел, чтобы Кубела оказался успешным убийцей, а не подставной фигурой кубинской разведки, которую мы использовали, переиграв их. Преуспевший убийца стоит сотни провокаций.

Я сидел один за столиком, приканчивая коньяк, к которому не притронулся во время беседы. Тут я заметил, что работяги, стоявшие у стойки бара, сгрудились возле радиоприемника. Последний час радио передавало танцевальную музыку, а сейчас слышался голос диктора. Я не мог разобрать, что он говорил. Но интонация была такая, как при экстренных сообщениях.

Через минуту ко мне подошел официант.

— Monsieur, — спросил он, — vous-êetes americain?[218]

— Mais oui[219].

Это был усталый, измученный человек далеко за пятьдесят, ничем не примечательный, с серым лицом, но смотрел он на меня сейчас с глубоким сочувствием.

— Monsieur, il у a des mauvaises nouvelles. Des nouvelles étonnantes. — Он мягко положил ладонь на мою руку. — Votre president Kennedy a été frappé par un assassin à Dallas, Texas[220].

— Он жив? — спросил я и повторил: — Est-il vivant?

Официант сказал:

— On ne sait rien de plus, monsieur, saufquʼil у avait un grand bouleversement[221].

37

«НЬЮ РИПАБЛИК», 7 декабря 1963 года

Жан Даниель

Гавана. 22 ноября 1963 года

Было приблизительно 1.30 дня по кубинскому времени. Мы обедали в зале скромной летней резиденции Фиделя Кастро на роскошном пляже Верадеро, в 120 километрах от Гаваны. Зазвонил телефон, и секретарь в партизанской одежде объявил, что у сеньора Дортикоса, президента Кубинской республики, срочное сообщение для премьер-министра. Фидель взял трубку, и я услышал, как он спросил: «Como? Un atentado?» («Что? Покушение?») И, повернувшись к нам, сказал, что в Кеннеди только что стреляли в Далласе. Затем снова в трубку громко спросил: «Herido? Muy gravemente?» («Ранен? Очень серьезно?»)

Вернувшись к нам, он сел и трижды повторил: «Es una mala noticia» («Плохая новость»). Какое-то время он молчал, видимо, дожидаясь звонка с дальнейшими подробностями. Пока мы ждали, он заметил, что в американском обществе очень много сумасшедших и случившееся могло быть делом рук как безумца, так и террориста. Может быть, это вьетнамец? Или куклуксклановец? Позвонили снова: президент Соединенных Штатов еще жив. Есть надежда, что удастся его спасти. Фидель Кастро мгновенно отреагировал: «Если его сумеют спасти, считайте, что он уже переизбран». Кастро с удовлетворением произнес эти слова.

Было почти два часа, когда мы встали из-за стола и устроились у приемника, чтобы послушать Эн-би-си из Майами. Новости Фиделю переводил его врач Рене Вальехо: Кеннеди ранен в голову; ведутся поиски убийцы; убит полицейский; наконец роковая весть — президент Кеннеди умер. Фидель встал и сказал мне: «Все изменилось. Все изменится… Все придется пересматривать. Скажу вам одно: Кеннеди был противником, к которому мы привыкли. То, что произошло, — серьезно, чрезвычайно серьезно».

После пятнадцатиминутного молчания, которое соблюдали все радиостанции Америки, мы снова включили Майами — тишину прервала лишь трансляция американского национального гимна. Странно было слышать этот гимн в доме Фиделя Кастро, в окружении встревоженных лиц. «А теперь, — сказал Фидель, — надо, чтобы они быстро нашли убийцу, очень быстро, не то, вот увидите, они попытаются взвалить вину на нас».

38

В «Пале-Руайяль» женщина-портье плакала. В моем номере телефон, казалось, занимал больше места, чем кровать, окно, дверь или даже я сам. Я достал из глубин бумажника сложенный листок и назвал номер телефонистке отеля, которая сказала, что заокеанская линия последние полчаса accomblée[222], но она попытается меня соединить. Меньше чем через минуту раздался телефонный звонок. Меня соединяют. Линия больше не accomblée.

— Модена, — сказал я, — это Гарри.

— Кто?

— Гарри Филд. Том!

— Ах, Том.

— Я звоню, чтобы выразить тебе сочувствие.

— По поводу Джека?

— По поводу Джека.

— Я в порядке, Гарри. Как только услышала известие, приняла три валиума. Теперь чувствую себя в норме. Я еще и до этого приняла три валиума. Наверное, это к лучшему. Джек очень устал. Мне было жаль его, но сейчас, по-моему, все как надо, потому что я тоже чувствую усталость. Я понимаю, как ему требовался отдых.

— Как ты? — спросил я, словно мы заново начинали разговор.

— Отлично, учитывая границы возможного в моем положении. Но я не знаю, хочется ли тебе слушать об этом.

— Хочется, — сказал я. — Мне захотелось связаться с тобой, как только я услышал про Джека.

— Знаешь, я просто лежала здесь. И смотрела в окно. В Чикаго хорошая погода. Дико как-то, когда такое случается в солнечный день.

Я хотел было спросить про Сэма Джанкану и не решился, а потом подумал, что мой вопрос не заденет ее при том, сколько она проглотила валиума.

— А как сейчас дела у Сэма? — спросил я.

— Я с ним больше не встречаюсь. Он каждую неделю присылает мне чек, но я с ним не вижусь. Он так разозлился на меня, что я перестала с ним разговаривать. Думаю, разозлился он потому, что я стала коротко стричь волосы.

— А зачем ты стала их стричь?

— Сама не знаю зачем. Впрочем, нет, знаю. Моя подруга по имени Вилли сказала, что длинные волосы питаются за счет нервной системы и много из нее берут. Я не была уверена, что могу так растрачивать свои жизненные силы. Вот и стала стричь волосы. А потом и вообще их сбрила. Оказалось, куда проще носить парик. Думаю, я бы хорошо выглядела, если б так не растолстела. А еще на будущей неделе у меня удаляют матку.

— Ох, Модена!

— У тебя слезы выступили на глазах, Гарри? У меня выступили. Наверно, я гожусь для Книги рекордов Гиннесса. Чтоб человек плакал после трех таблеток валиума!

— Да, у меня слезы на глазах, — сказал я. И это была почти правда. Маленькое усилие, и мне не пришлось бы врать.

— Ты был такой милый, Гарри. Иногда мне казалось, что между нами что-то может быть серьезное, но, конечно, на пути всегда стоял Джек. Слишком поздно мы встретились, понимаешь. К тому времени у нас с Джеком уже была несчастная любовь. А теперь вот его нет. И это для меня не шок. Я знала, что долго он не проживет.

— Откуда ты это знала, Модена?

— Потому что и мне отпущено немного времени. Это видно по моей руке и по звездам. Я это чувствую. Я всегда знала, что быстро состарюсь. Пожалуй, я чувствовала, что у меня всего половина положенного срока.

Наступило молчание. Мне ничего не приходило в голову. Поэтому я сказал:

— Если дела приведут меня в Чикаго, навестить тебя?

— Нет, — сказала она. — Я не хочу, чтобы ты меня сейчас видел. Слишком поздно. Если б не было слишком поздно, я могла бы подумать о том, чтобы снова встретиться, но, Гарри, слишком поздно, я иду к концу пути. Туда, где живут тени. — Она помолчала. — Знаешь, до меня только сейчас дошло, что Джек умер. Такой красавец. И мертв. Какой же ты милый, Гарри, — позвонил и выразил сочувствие. Иначе никто, кроме меня, не знал бы, что я овдовела. В известном смысле слова так оно и есть. Согласен?

— Да, — сказал я.

— Ты хороший человек, — сказала она.

И положила трубку.

39

«НЬЮ РИПАБЛИК», 7 декабря 1963 года

Жан Даниель

К трем часам Фидель объявил, что, коль скоро мы ничего не можем сделать, чтобы изменить случившуюся трагедию, надо попытаться употребить время на что-то полезное. Он пожелал поехать со мной на granja de pueblo[223], где он проводит некоторые эксперименты.

Мы поехали на машине с включенным радио. Полиция Далласа шла по горячему следу убийцы. Это русский шпион, объявил комментатор. Через пять минут — поправка: он действительно шпион, но женатый на русской. Фидель сказал: «Вот видите, я же говорил! Теперь очередь за мной». Но до этого еще не дошло. В следующем сообщении говорилось: это бывший марксист. Затем поступило сообщение, что убийца — молодой мужчина, член Комитета за справедливое отношение к Кубе, поклонник Фиделя Кастро. «Будь у них доказательства, — заявил Фидель, — они сказали бы, что он агент, сообщник, наемный убийца. А когда просто сказано, что он поклонник, это означает лишь попытку увязать в умах людей его имя с именем Кастро и теми чувствами, которые вызваны убийством. Типично рекламная штучка, пропагандистский трюк. Это ужасно. Но знаете, я уверен, скоро это рассеется. Слишком много в Соединенных Штатах конкурирующих тенденций, чтобы какая-то одна возобладала и продержалась долго».

Мы приехали на granja de pueblo, и фермеры приветствовали Фиделя. В этот момент диктор объявил по радио, что теперь уже известно: убийца — «прокастровский марксист». Один комментатор сменял другого, высказываясь все более эмоционально, все более агрессивно. Фидель извинился: «Нам придется прервать наше посещение государственной фермы». Мы поехали в Матансас, откуда Кастро мог позвонить президенту Дортикосу. По пути он засыпал меня вопросами: «Что представляет собой Линдон Джонсон? Какая у него репутация? Какие у него были отношения с Кеннеди? А с Хрущевым? Какую позицию он занимал, когда происходило неудавшееся вторжение на Кубу?» И наконец главный вопрос: «Имеет ли он какую-либо власть над ЦРУ?» Затем он вдруг взглянул на часы, увидел, что до Матансаса еще полчаса ехать, и тут же заснул.

40

12 августа 1964 года

Дорогой Гарри!

Это самый длинный период, когда мы не писали друг другу. Любопытно. Многие месяцы у меня не было желания посылать вам письмо, а вот рука к трубке часто тянулась. Однако я не могла вам позвонить. После вашего объяснения в любви могла ли я сказать: «Привет, Гарри», как если бы этого страстного признания не было? Однако сказать: «Я разделяю ваши чувства», — я не могла. Ибо я их не разделяю. И, безусловно, не разделяла. Ваше последнее письмо прибыло 25 ноября, в понедельник, когда по Пенсильвания-авеню к собору Святого Мэттью медленно — ох, так медленно! — двигалась похоронная процессия с телом Джека Кеннеди. Ваше бедное письмо. Я прочла его, дойдя до дна наимрачнейшего настроения, какое когда-либо у меня было. В тот вечер я была уверена, что Линдон Джонсон — это большая беда, и не сомневаюсь, что рано или поздно мое предчувствие сбудется, ибо в моем представлении он похож на величайшего из героев Уильяма Фолкнера, стержня семейства Сноупс.

Неудивительно, что настроение у меня было наимрачнейшее. Потерять человека, которого ценишь, и получить взамен человека, которого презираешь, наполняет смыслом горькую меланхолию, которой отдает это слово. На следующий день я поняла, что столь неприятная ситуация — это лишь одна из форм защиты против подлинных кошмаров. Ваше письмо приобрело чудовищную окраску. Я подумала: что, если все эти несказанно ужасные предположения насчет смерти Мэрилин Монро, которые вы с Кэлом, казалось, с наслаждением перебираете, являются дополнением к тому, что совершил Освальд? Один священник, которого я когда-то знала, сказал однажды, что американское общество держится воедино только по велению Господа. Оно не разваливается на неравномерно развитые части лишь благодаря благословению свыше. А теперь задумываешься, не исчерпали ли мы это благословение. Сколько для этого требуется совершить грехов? Я думала об Аллене и о Хью и о той страшной игре, в которую они играли с Ноэлом Филдом и польскими коммунистами, а потом попыталась обмозговать тот ужас, который я творила в Парагвае, — я до сих пор не могу вам в этом признаться, да и до конца себе тоже. Меня пробирает дрожь при мысли о том, в какую страшную игру втягивал вас Хью с Моденой, а также о том деле, которое привело вас с Кэлом в Париж, — боюсь даже представить себе, что это могло быть. Да, если умножить подобные дела, то можно лишь удивляться, как Джеку еще удалось так долго прожить, особенно если добавить к этому списку его собственные прегрешения. Поэтому мне не понравилось, когда вы заявили, что ваша преданность мне абсолютна, а на самом деле сказали: «Ну вот, дело сделано. Двинемся дальше». Как видите, ваше письмо не вызвало у меня мгновенной радостной реакции: в тот вечер я страдала от доставшейся мне частицы вдовьего горя — частицы, доставшейся бедняку. Ибо я всегда считала, что мне нравился Джек Кеннеди, а теперь, в день его похорон, признала, что любила его целомудренной, накрахмаленной любовью — как же я, идиотка, не понимала собственных побуждений. Конечно, наивность защищает меня от отцовского безумия, которое прокрадывается в мой мозг, и от маниакального желания Хью владеть моим лоном. Больше всего я винила Хью в смерти Джека Кеннеди — я была на грани безумия.

Знаете, что меня спасло? Мысль о Бобби. Я снова влюбилась, но на сей раз плотских побуждений не скрывала. По-моему, я полюбила Бобби Кеннеди за глубину его страданий. Никогда прежде мне не доводилось видеть человека, столь глубоко раненного. Говорят, до того, как отправиться в ту страшную пятницу на ночь в спальню Линкольна в Белом доме, он сказал: «Господи, как это ужасно. Все ведь начинало хорошо складываться». И закрыл за собой дверь. Человек, рассказавший мне это, стоял в коридоре и слышал, как Бобби рухнул на кровать, слышал, как Бобби Кеннеди, этот маленький монолит из гранита, зарыдал. «За что, Господи?» — восклицал он.

Вопрос Бобби «За что, Господи?» близок к метафизике. Бобби задал его ведь всерьез. Я думаю, он спрашивал, есть ли на этот вопрос ответ или же Вселенная построена на абсурде. Ибо если ответ существует, Бобби придется набраться смелости и спуститься по страшным ступеням в глубины того, что двигало им самим и его братом все эти годы. Стремились ли они достичь идеала и создать из Америки особую страну или же наслаждались извращенными ходами игры?

Знаете, после смерти Джека Бобби не один месяц приходил к себе в офис, встречался со своими помощниками и пытался вести дела, но это был мертвец. Ему уже все было безразлично. Он знал, что потерял больше чем брата. Телефон прямой связи, который он в свое время установил в кабинете Эдгара Гувера, так что директор ФБР вынужден был лично отвечать по нему, теперь перенесли в приемную Будды, где секретарша миссис Гэнди говорила «его нет» всем особам, менее августейшим, чем ее босс. А Бобби стал особой менее августейшей. Линдон Джонсон и Будда — старые друзья, и ведомство министра юстиции задвинуто на заднюю полку. Вместе с ним задвинута и война против мафии, которую Бобби считал своей основной задачей. Ни Гувер, ни Джонсон не имели особого желания сражаться с мафией. Гувер никогда не вступал в борьбу, не будучи уверен, что выиграет ее, — американские коммунисты были куда более легким противником; Линдон Джонсон вовсе не собирался сражаться с теми, кто смазывал его машину. Так что Синдикат процветает, а Бобби выкинут из коляски. Гувер даже не разговаривает больше с Бобби. Видите ли, Джонсон сделал исключение для Гувера: ведь по закону люди, достигшие семидесяти лет, уходят из правительства. «Нация не может позволить себе расстаться с вами», — сказал Джонсон Эдгару в Розовом саду перед прессой и телекамерами. Возможно, вы видели этот волнующий момент в истории нашей республики.

Так что да, он потерял брата и лишился власти. Как заметил одному репортеру Джимми Хоффа, «Бобби Кеннеди стал теперь просто еще одним юристом». Да, величайшая ирония в том, что он больше не опасен своим врагам. Секретарь-казначей одной из местных организаций профсоюза водителей грузовиков прислал Бобби письмо, в котором излагал свой план сбора денег, чтобы «почистить, украсить и засадить цветами могилу Ли Харви Освальда».

Однако Бобби тоже не чист как ангел. Тень Мэрилин Монро никуда не исчезла. И Джековой Модены. И всех остальных, нарушавших кодекс поведения католиков. Я не знаю, чем занимались вы, Кэл и Хью в связи с Кастро, но могу догадываться, и не знаю, выдал ли Бобби, что он запустил в ход, нажимая на Харви и Хелмса. Бобби так мало о нас знает. Однажды вечером он заговорил со мной о сдерживаемых подозрениях и подавляемых уверенностях и в связи с этим сказал: «У меня были сомнения относительно двух-трех человек в вашем управлении, но теперь их нет. Я верю Джону Маккоуну, и я спросил его, не они ли убили моего брата, — так спросил, что он не мог мне солгать, и он ответил, что изучал этот вопрос и ЦРУ не убивало Джека».

Я рассказала об этом разговоре Хью. Вы знаете, как редко он смеется. А тут расхохотался и даже ударил себя по ляжке.

«Правильно, — сказал он, — об этом надо было спрашивать как раз Маккоуна».

«А что бы ты ему ответил?» — спросила я.

«Я бы сказал Бобби, что, если работа выполнена как следует, я не могу дать точного ответа».

Печально все это. Бобби ходит как неприкаянный, терзаясь глубокой болью. Его голубые глаза словно затянуло молочной пленкой, как у больного щенка. Он старается скрыть свою муку, но выражение его лица как бы говорит: «Я буду жить, но когда же пройдет эта боль?»

Знаете, а Жаклин Кеннеди — птица более высокого полета, чем я ожидала. Она читала «Греческий образ жизни» Эдит Гамильтон[224], очевидно в поисках ответа на свои вопросы, и одолжила книгу Бобби. Он часами, а на Пасху — целыми днями, читал эту книгу и выучивал целые пассажи. Больше всего ему запомнился отрывок из «Агамемнона». Бобби прочел его мне: «Ахиллес говорит: „Кто учится, должен страдать. И даже во сне боль не может забыться и капля по капле проникает в сердце, и из нашего отчаяния, помимо нашей воли, милостью Божьей возникает мудрость“.»

Каждый человек, какой бы образ жизни он ни вел, может найти в литературе пассаж, который предназначен для него, только для него одного. Бобби приобретает новые знания не через интеллект, как вы, или я, или Хью. Мы подталкиваем свой интеллект, продвигая его к самому острию в надежде исследовать природу нового материала. А Бобби приобретает новые знания через сострадание. По-моему, таких бездонных запасов сострадания я ни у кого еще не встречала. (По крайней мере такова его Омега. Говорят, когда он играет нынче в футбол, он смеха ради сбивает с ног друзей. Так что Альфа явно все еще показывает зубы.) Но сострадание, «эта страшная вершина боли» (Еврипид, мой друг), близко ему. Он отмечал пассаж за пассажем в «Греческом образе жизни». В «Просителях» подчеркнул: «Знай: ты обязан помогать всем, кто причинил тебе зло». Да, Бобби еще станет специалистом по этим вопросам. Он цитирует также Камю: «Возможно, мы не можем помешать тому, чтобы наш мир был миром, где мучают детей. Но мы можем сократить их число». Знаешь, после смерти Джека Бобби впервые появился на рождественском празднике в приюте — да, у политического деятеля всегда останется один живой нерв, — и тем не менее, Бог мой, как, должно быть, это было ему тяжело: он с трудом передвигал ноги — казалось, в его теле не было ни клеточки, которая бы не болела. Он вошел в комнату для игр, где его ждали дети, и шум и гам тотчас стихли. Для них это было чрезвычайное событие. Один маленький мальчик лет шести, черный мальчик, подбежал к Бобби и крикнул: «Твой брат умер! Твой брат умер!» Я думаю, мальчику просто хотелось, чтобы все видели, что он помнит, о чем им говорили. Придет взрослый дядя, у которого умер брат. И человек этот пришел.

Я была в этом приюте, Гарри. Можешь представить себе, как это отразилось на атмосфере. «Твой брат умер!» Мы все потупились. Волна неодобрения, должно быть, докатилась от нас до маленького мальчика, потому что он заплакал. А Бобби подхватил его на руки, прижал к себе как родного и сказал: «Все в порядке. У меня есть другой брат».

Вот тут я влюбилась в Бобби Кеннеди. Я подозреваю, милый Гарри, что рассказываю тебе все это не для того, чтобы избежать встречи с чудесной первой страницей твоего письма, а чтобы попытаться объяснить, что, почувствовав любовь к Бобби и тем самым открыв себя состраданию, я приблизилась к тебе. Есть у меня предчувствие относительно нас. Не знаю, как это будет и в каком году — я даже не надеюсь, что это случится слишком скоро, ибо признаюсь: мной владеет страх, близкий к ужасу. Зная наши скромные запасы мудрости и сил для страдания, боюсь, что наша боль, когда она придет, будет всеохватной. Но в одном могу признаться: я больше не люблю Хью. То есть я люблю его, я его чрезвычайно уважаю, и многие мои физические рефлексы, назовем это так, с ним связаны. Они откликаются на его зов. Он владеет моим телом больше, чем я того хочу или желаю. Но он мне больше не нравится. Он питает такое презрение к мертвому Кеннеди и к живому, что я решила подвести черту. Я больше не сочувствую ему в том, что у него было такое жуткое детство. Я сижу в темнице, где находятся все несчастные жены, — мой брак оказался половинчатым. Я стала одной из легиона женщин с половинчатым браком.

Так что я думаю, наш день настанет. Надо подождать, будь терпелив — нам нельзя сделать ни единого ложного шага. Иначе мне будет слишком страшно за тебя, за себя и за Кристофера. Но я живу с первой страницей твоего письма, и, возможно, время для нас наступит. Возможно, наступит наше время. Я никогда этого до сих пор не говорила. А сейчас говорю. Я люблю тебя. Люблю со всеми твоими недостатками — не такие уж они у тебя серьезные, нескладеныш.

Целую,

Киттредж.

Послесловие

Вашингтон — Рим

[1964–1965]

1

Слово «терпение» оказалось правильным. Мой роман с Киттредж начался только через шесть лет, да и то в течение нескольких лет мы встречались лишь раз в неделю, а иногда, учитывая требования конспирации, раз в месяц, пока Хью с Кристофером не попали в аварию и нас не обвенчала трагедия. Но все это было еще впереди. А пока я долгое время жил под влиянием шока от убийства Джека Кеннеди — это чувствовалось даже в воздухе, которым я дышал в Лэнгли, лишь время наконец уменьшило ощущение катастрофы, и она отошла в область истории и перешептывания в коридорах; теперь это стало просто фактом, еще одной зарубкой вины в нашей жизни.

Проститутка же не уставал заниматься преувеличениями. Он знал, что во многих мечтах, питаемых в управлении, появилось семя обреченности, и увековечил трагический день. Я не раз слышал его монолог по этому поводу, обращенный всегда к разным и специально подобранным слушателям.

— В ту незабываемую пятницу двадцать второго ноября шестьдесят третьего года, — так начинал обычно Проститутка, — все мы собрались в конференц-зале директора на седьмом этаже для совещания на высшем уровне, — все: сатрапы, мандарины, лорды, падишахи, магараджи, великие моголы, царь-рыбы — словом, все. Мы сели в зале. Единственный раз за все эти годы я видел, чтобы столько блестящих, амбициозных, изобретательных людей просто сидели молча. Наконец Маккоун произнес: «Кто такой этот Освальд?» И наступила тишина — как во время игр на мировое первенство. Такая тишина наступает, когда команда гостей выиграла пять очков за первый период.

Не будем измерять того мрака, в какой мы были погружены. Мы были похожи на директоров банка, которым только что сообщили, что в хранилище тикает бомба. Все личные сейфы должны быть опустошены. В этот момент вы даже не знаете, сколько вам надо спрятать. Я начал думать о наших самых недисциплинированных людях. Билл Харви был в Риме. Хаббард — в Париже с AM/ХЛЫСТОМ. А что, если Кубела — творение рук Фиделя? В такое время мозги совсем сворачиваются набекрень. Каждый вбирал в себя призраки, одолевавшие другого. Мы ждали каких-то деталей об Освальде, чтобы дать пищу мозгу. Бог мой, этот Освальд отправился в Россию после того, как работал на воздушной базе Ацуги в Японии! Ведь это там проводили испытания «У-2»? А потом этот Освальд посмел вернуться из России! Кто снимал с него информацию? Кто из нас им занимался? Да разве это имеет значение? Наша погибель может быть более всеобъемлющей и значительной, чем чья-то отдельная вина. Не может кто-то хоть что-то предпринять в отношении Освальда? Никому ничего в голову не приходит. Нас слишком много. Совещание заканчивается. Оно вылилось в молчание. Всю ночь мы совещаемся по двое, по трое. Продолжает поступать информация. Все хуже и хуже. У Марины Освальд, русской жены — все это настолько ново для нас, что мы не говорим: «Марина», а говорим: «Марина Освальд, русская жена», — дядя — подполковник МВД. Затем мы узнаем, что Джордж де Мореншилдт, которого некоторые из нас знают, чрезвычайно интеллигентный человек, работающий по контрактам, был ближайшим другом Освальда в Далласе. Бог мой, да Джордж де Мореншилдт мог зарабатывать деньги у французов, у немцев, у кубинцев, возможно, даже зарабатывает у нас. Кто ему платит? Где же Освальд повесил свою шляпу? Никто из нас не поехал домой на уик-энд. Ведь, возможно, мы наслаждались последними часами пребывания в Лэнгли. Потом настало воскресенье. Днем новости загрохотали по коридорам. Какое облегчение! Мертвые листья кружат в саду. Чудо-громила по имени Джек Руби убил Освальда. Плечистому Джеку Руби невыносима мысль, что Жаклин Кеннеди придется выстрадать публичный суд. Такого рыцаря мы не встречали со времен Войны Белой и Алой розы. Настроение на седьмом этаже похоже на последние кадры фильма Любиша. Мы всячески стараемся не ликовать. С тех пор я всегда говорю: «Нравится мне этот Джек Руби». Человек, оплативший свои долги. Единственный вопрос, который я не решил к своему удовлетворению, — кто заплатил по счету: Траффиканте, или Марчелло, или Хоффа, или Джанкана, или Розелли.

Так или иначе, на нас теперь ничто не висит. Надо только набрать побольше мусора, чтобы стереть всякий след. Помнится, я пытался в тот воскресный вечер разгадать, что будет дальше. Я спросил себя: кому нечего бояться, если правда выплывет наружу? Есть список, который следует просмотреть. Республиканцы наверняка волнуются: тут ведь могут быть замешаны их правые техасские магнаты. А либералы, должно быть, близки к первобытному страху. Даже если Кастро сам ни в чем не виноват, он не может отвечать за все элементы своей разведки. Хелмс может предполагать, что тут замешана мафия, плюс крупные жулики, плюс наши недовольные в ДжиМ/ВОЛНЕ. Ясно, что ни о какой группе и речи нет. Да, ЦРУ могло много потерять. Как и Пентагон. А что, если обнаружится, что Советы направляли руку Освальда? Не начинать же ядерную войну только из-за того, что ирландского arriviste[225] убрали красные. А что, если это были антикастровские кубинцы в Майами? В конце концов, чертовски возможно. Это возвращает нас к республиканцам, к Никсону, ко всем остальным. Нет, не только. Опытный снайпер-вьетнамец вполне мог отомстить за своего погибшего правителя Дьема. Клан Кеннеди никогда не допустит, чтобы такое стало известно, верно? Коррозия легенды может проложить свой путь к гробу мученика. Ну а потом, есть ведь еще и ФБР. Допустят ли они рассмотрение любого из этих предположений? Ведь каждое намекает на наличие заговора. Разве в интересах Будды объявить на весь мир, что ФБР не способно обнаружить заговор, если он не устроен самим бюро? Нет, ничто из этого не в интересах вроде бы всеведущего широкозадого Будды. Следовательно, выставить Освальда в качестве убийцы-одиночки в интересах всех — КГБ, ФБР, ЦРУ, кубинской разведки, Кеннеди, Джонсонов, Никсонов, мафии, майамских кубинцев, кастровских кубинцев, даже шайки Голдуотера. А что, если какой-нибудь берчист сделал это? Я так и чувствую, как ярость кипит в жилах каждого заговорщика, который когда-либо говорил, что надо убить Джека Кеннеди. Они с трудом могут поверить, что не совершили этого, хотя знают, что не совершали, — как после этого любой из них может смотреть в глаза своим друзьям? С тех пор варево дезинформации кипело на печи. Я знал, что мы приступим к самому престижному расследованию, которое окажется образцом по раскапыванию грязи. Поэтому решил избавить себя от наблюдения за горшками и вернулся к серьезной работе, которая может оставить заметную зазубрину.

В тот воскресный вечер, через шестьдесят часов после убийства, либо Проститутка действительно сумел мобилизовать свою способность отстраненно судить о событиях, либо я, суммируя то, что он узнал за последующие месяцы, оказался неспособным дать оценку ситуации. Я зациклился на смерти. Если наваждение — это своего рода оплакивание всех страхов, которые мы схоронили в неосвященной земле, в неосвященной земле нашей психики, значит, мною владело наваждение. Смерть Мэрилин Монро не выходила у меня из головы. Если, по мнению моего отца, Хоффа мог замыслить такое преступление с целью нанести незаживающую политическую рану обоим Кеннеди, то сколько же людей мог я назвать, которые готовы были убить Джека, чтобы развязать войну против Фиделя Кастро?

Проститутка, возможно, понял, что никакой схемы из этой каши не выведешь, но я этого не понимал. Многие ночи я лежал в постели, пленник моего мозга, а он со страшной скоростью мчался все по тому же треку. Я часто думал о Ховарде Ханте и его глубокой дружбе с Мануэлем Артиме. У Ханта было время, была возможность, а ярости было достаточно! Через Артиме он мог иметь доступ к наиболее отъявленным головорезам Бригады. Когда мозг уставал задаваться вопросами насчет Ханта, я начинал раздумывать о Билле Харви. Я дошел даже до того, что проверил, не покидал ли он Рим в ту ноябрьскую пятницу. Не покидал. Потом я понял, что это не имеет значения. Такую операцию можно провести и из Рима. А можно? А где был Дикс Батлер? Был ли он уже во Вьетнаме или же остановился по пути в Далласе? Этого я установить не мог. Подумывал я и о том, не удалось ли Кастро через Траффиканте преуспеть в одном убийстве, потерпев поражение во многих других. В эти бессонные ночи передо мной вдруг возникал Освальд с узким, измученным лицом работяги. Освальд был в сентябре в Мехико-Сити. Кэл показывал мне бумагу, которую штаб-квартира в Лэнгли послала нашей резидентуре в Мехико с требованием сообщить имена всех, с кем контактировали двое главных кагэбэшников русского посольства в Мехико-Сити. Пленки прослушивания кубинского и русского посольств дали два имени: Освальд и Роландо Кубела. Освальд даже звонил из кубинского посольства в советское. На грубом, грамматически неправильном языке Освальд настаивал, чтобы его соединили с «товарищем Костиковым».

— Что-то это сомнительно, — сказал Кэл. — Мы знаем, что Освальд хорошо говорит по-русски.

— А Кубела?

— Ах, Кубела. Он встречался с товарищем Костиковым. Мы не знаем, о чем они говорили. Подозреваю, что у Кубелы были контакты со всеми.

— Мы его, конечно, бросили.

— Ну да. — Кэл передернул плечами. — Так или иначе, эта история позади. ФБР сообщит нам, что Освальд действовал в одиночку.

А не дело ли это рук Эдгара Гувера?

Я не переставал об этом думать. Однажды во время слушаний Комиссии Уоррена судья Уоррен спросил Аллена Даллеса: «ФБР и ЦРУ действительно используют в качестве тайных агентов страшных людей?» И Аллен Даллес со всем добродушием славного малого, который при необходимости может воспользоваться услугами несметного множества уличных громил, ответил: «Да, жутко страшных».

— Это наверняка был один из лучших моментов в жизни Аллена, — заметил Хью Монтегю.

Я был на грани того, чтобы поверить, что убийство Джека — дело рук Аллена Даллеса. Или Проститутки. Если расширить есть причастности, то и мы с Кэлом могли быть в этом повинны. Мысли кружились в голове, опережая одна другую. Я еще не достиг первой ступени мудрости. Ответов нет — есть лишь вопросы.

Конечно, некоторые вопросы лучше других.

2

12 сентября 1964 года

Дорогой мой Гарри!

Это не Фидель Кастро сказал, что революция должна быть скреплена кровью? Я думаю, что эквивалентом — если не в личном плане — является поступок замужней женщины, которая подтверждает серьезность своего отношения к возлюбленному предательством — не обязательно плотским — по отношению к супругу. Сегодня я хочу совершить такой поступок. Это письмо даст тебе исключительный материал по Биллу Харви. К такому материалу Хью меня еще ни разу не приобщал, и теперь, когда я поделюсь им с тобой, обладать информацией будут Хью и Харви, а также ты и я — и больше никто.

Итак, это один из особых секретов Хью. Четыре страницы записи разговора, состоявшегося в Берлине между Хью и Харви. Ты знаешь Короля Уильяма, так как работал с ним, и потому, несомненно, многое перестроишь в своем мозгу, я же чувствовала лишь гордость от обладания этими новыми данными, а потом пустоту, которая сопровождает гордость. Моя внутренняя реакция была скорбной. Я подумала: целый год я добивалась этого и вот это случилось — и что? Я узнала тяжелый мрачный секрет про Билла Харви, которого так и тянет в пропасть. Однако я, право же, принижаю сделанный мне подарок, говоря о нем столь пренебрежительно. Я просто загипнотизирована тем, что узнала.

Прочитав четыре страницы записи (а существует всего одна копия, и, можешь не сомневаться, Хью забрал у меня страницы, как только я кончила читать), я спросила Хью, кто еще это видел, и он, к моему изумлению, признался, что еще восемь лет назад давал тебе первые две страницы. «Первые две страницы, — сказал Хью, — безусловно, мало что значат. Бедный мальчик чуть не погиб от огорчения».

Итак, Гарри, я изо всех сил постараюсь восстановить ту половину, которую ты не читал. Поскольку у меня нет записи, придется воспроизводить по памяти. Наверху третьей страницы Хью между прочим говорит Харви, что у него был небольшой разговор с Либби, первой женой Билла, и из него многое вытекает. Ты помнишь, сколько было шума из-за машины, заглохшей в луже? Помнишь? Либби позвонила в ФБР, потому что муж не приехал домой и она тревожилась. Согласно тому, что рассказал Харви ЦРУ в 1947 году, он подал в отставку из ФБР из-за того, что Будда решил перевести его в Индианаполис в наказание за то, что он провел ночь в застрявшей машине и не связался с бюро. В общем, когда Хью заговорил об этом с Либби девять лет спустя, у нее это вызвало такое ожесточение, какое можно встретить только у бывшей жены. Ни в какое бюро она не звонила, заявила она. С какой стати ей было звонить? Билл каждую ночь приезжал в три-четыре часа ночи. Хью проверил ее слова через свой источник в бюро, который имеет доступ к журналам. Действительно той ночью 1947 года никакого звонка от Либби Харви не поступало. Вывод Хью: Харви разыграл в ЦРУ сценку, отрежиссированную Буддой с целью уютненько устроить Короля Билла в управлении. Хью говорил мне, что Гувер умудрился протащить к нам с десяток лучших своих людей в качестве специальных агентов, он проделал это в дни нашего младенчества, когда, как сказал Хью, «мы были добрыми, милыми, наивными простаками». Однако изо всех них Харви был наилучшим. Он почти десять лет поставлял Гуверу бесценный материал из управления.

В конце четвертой страницы чувствуется, что Харви стал смирненький как овечка. Я помню буквально следующий обмен репликами:

«Вы не поверите, — сказал Хью, — но я действительно ненавижу Будду».

«Да, Эдгар Гувер — мужик неважнецкий, и вы любите наши задницы, тем не менее все эти годы изо всех сил старались сдавать Будде наши лучшие карты, так?»

«У меня больше добрых друзей здесь, чем там», — сказал Билл.

«А какие хорошие двойные агенты не имеют друзей? — возразил Хью. После чего выложил все напрямик: — Вот мрачный итог, Билл. Ловлю вас на слове — вы любите нас больше, чем Будду. В таком случае добудьте нам сверхсекретную информацию из его особых папок. Меня не интересует, как вы это сделаете. И если Эдгар когда-либо обнаружит, чем вы занимаетесь, и снова заставит вас работать на себя, что ж, тройные агенты быстро исчезают. Я тогда напущу на вас неслыханных громил. Это claro, hombre[226]?»

«Claro», — ответил Билл.

На этом обмене репликами, Гарри, запись заканчивается. Ты, конечно, можешь догадаться, какой вопрос я задала Хью.

«И с тех пор ты вел Билла?» — спросила я.

«Да, с моей поездки в Берлин в пятьдесят шестом году. Очень удачный получился у нас тогда завтрак. Бедняга Билл. Когда столько лет живешь с двумя лицами, и пить приходится за двоих».

Как видишь, Гарри, немало пищи для размышлений. От предательства у меня мороз идет по коже. Я только что распростилась с одной из клятв, которые дала, выходя замуж. На какое-то время это утолит твой голод, алчная физия.

Твоя Киттредж.

3

В течение некоторого времени я писал страстные письма Киттредж, но она не отвечала. Наконец она сослалась на Талмуд:

В этой книге, Гарри, заключена мудрость для той небольшой части еврейской крови, которая течет в тебе. Когда древние вавилонские евреи решили не поддаваться могучему соблазну, они оградили свое желание частоколом. А поскольку одного забора недостаточно, чтобы сдержать порыв, они построили частокол вокруг частокола. Поэтому я не встречаюсь с тобой и не поощряю любовных писем. Лучше расскажи мне, что ты узнал.

Я нехотя повиновался. Нижеследующее письмо может служить образцом того, что я писал.

12 сентября 1965 года

Дорогая Киттредж.

Прошел ровно год с того момента, когда ты прислала мне особую информацию о Билле Харви, и с тех пор я не перестаю думать о нем. Собственно, я слышу о его деяниях от Кэла, который ужасно огорчен тем, что сделал Харви с римской резидентурой. Чем большие успехи одерживает Кэл в качестве главного смутьяна при Хелмсе, тем больше он сомневается, назначит ли его Хелмс своим заместителем, когда станет директором. Так что, боюсь, в расчеты моего отца вошла способность к эскалации. Кэл стал снова столь же авторитарным, как во времена моего детства. У нас происходят бесконечные стычки. Я полагаю, он злится, потому что я не буду больше его помощником, так как решил перейти к Хью. Просто нам с отцом невозможно оставаться вместе после Парижа. Особых оснований для этого нет, но понимаешь, совесть проложила между нами пропасть. К тому же на Кэла последнее время снова напал мрак. Не знаю, является ли Харви тому виной, но Кэл положительно помешался на нем. Видишь ли, Хелмс весьма неохотно готов вытребовать Бешеного Билла из Рима и отправить пастись. Кому же, однако, поручат сообщить Биллу, что с ним покончено? Хелмс хочет, чтобы Кэл поехал в Рим и объявил об этом. «Это смягчит удар, — сказал Хелмс моему отцу. — Кто-то из нас должен быть там, чтобы помочь Харви сойти по ступенькам». Кэл же сейчас переживает что-то вроде нервного срыва. «Не могу я это сделать, — твердит он мне. — Я бы никогда не простил Билла Харви, если бы он явился и сказал, что со мной покончено. Я бы решил, что он ликует, и это привело бы меня в такое состояние, когда я не в силах был бы владеть собой».

«Так или иначе, — возразил я, — если Хелмс хочет, чтобы это поручение выполнил ты, тебе едва ли удастся отвертеться».

«Ну, я могу попросить тебя выступить моим заместителем. Если я пошлю вместо себя сына, это будет выглядеть как знак уважения».

«А потом я могу оказаться в близком соседстве с Биллом».

«Рик, я не сбросил бы на тебя такую ношу, если бы не был уверен, что ты ее пронесешь. Час-другой будет, да, неприятно, но ты же мой сын. Наступает время, когда человек вынужден что-то сделать. Будем надеяться, Билл по собственной инициативе подаст в отставку».

На этом разговор закончился, но я впервые в жизни не верил отцу. Я думаю, его страх объясняется карьеристскими соображениями. Думаю, он боится, как бы Харви не устроил заварушку, с которой Хаббард, будущий заместитель директора, не хочет быть связан. Надеюсь, что я не прав. И да, продолжаю надеяться, что Билл Харви подаст в отставку или же изменится к лучшему. Вся беда, думаю, в том, как он получил свое назначение в Рим. Проблема, как ты помнишь, состояла в том, чтобы побыстрее убрать Харви с глаз Маккоуна, о чем и позаботился Хелмс. В тот момент вакансия была только в Рим. Стремясь подсластить пилюлю, Хелмс дал Харви задание, тешившее его честолюбие: «Рим сейчас, — сказал он, — как косметический магазин, где продают пудру. Все разведданные мы получаем из рук итальянских спецслужб. Это позор. За десять лет мы не переманили ни одного кагэбиста. Ситуация требует ваших талантов, Билл. Поезжайте туда, будьте безжалостны, как молот, изворотливы, как Медичи. Вы можете все перевернуть там и поставить с головы на ноги».

По словам Кэла, Хелмс просто подогревал Билла, чтобы тот не воспринял это назначение как понижение. Но Харви ринулся в бой. И хотя наши лучшие люди в римской резидентуре были действительно едва ли выше придатков к госдеповцам на светских приемах и никаких разведданных не собирали, Харви три шкуры снимал со всех, кто там работал. А Рим был любимым местом для стариков кураторов. Можно было наконец пожить в свое удовольствие, пользуясь некоторыми привилегиями. Харви каждому из них назначил определенный участок работы. Он без конца дергал стариков. «Ты наконец завербовал сегодня этого русского?» Конечно, никакой русский завербован не был. В довершение всего Харви оскорбил римскую гордость. Он изо всех сил старался поставить во главе местной разведки своего итальянца. Когда Биллу наконец это удалось, выбранный им человек был воспринят всеми новыми коллегами как нелепейшая фигура — они так его осмеяли, что он обратил свою злость на Харви. И начал чинить ему препятствия. А под конец заявил Королю Биллу, что не разрешит больше производить подслушивание телефонов советского и восточноевропейских посольств. Билл устроил спектакль. Два-три подобных эпизода, и стали говорить, что Харви надо подкладывать бомбы за обедом. Он храпел, пока его не расталкивали.

Потом у него произошел инфаркт. Он выздоровел. И продолжал пить. Однажды утром за закрытой дверью его кабинета раздался выстрел. Никто не сдвинулся с места. Никто не смел туда заглянуть. Кому хотелось видеть, во что, возможно, превратились стены кабинета Уильяма Харви? Одна храбрая секретарша наконец настолько расхрабрилась, что открыла дверь. Харви сидел за своим столом и чистил пистолет. Выстрел произошел случайно. Харви подмигнул.

По-моему, Киттредж, дело идет к концу. На днях Кэл передал мне слова Хелмса: «Я б хотел взять толстую башку Харви и прошибить ею стену».

Похоже, этой работой придется заняться мне. Шансы выйти из этой истории живым — один к сотне в мою пользу, но, Господи, этот один шанс оставляет мне жизнь побитого пса, верно?

С любовью к тебе и Кристоферу

Гарри.

4

Прошло полгода, прежде чем меня востребовали, но вызов пришел.

Харви знал, зачем я приехал в Рим. Он прислал за мной в аэропорт лимузин и человека, чтобы помочь пройти таможню. Когда вечером я вошел к нему в кабинет, он был при параде, как и я. Мы оба в темно-серых фланелевых однобортных костюмах, в белых рубашках и репсовых бабочках. У меня была голубая с красным, у него — черная с зеленым. Мы встретились у него в кабинете в восемь вечера, намереваясь отправиться ужинать в девять. На подносе стояла кварта бурбона, ведерко со льдом и два стакана. Мы пили в течение следующих семи часов и так и не поехали ужинать. Опустошили вторую бутылку. Столько я, пожалуй, никогда еще не пил, и я полетел в США в таком похмелье, что потом несколько месяцев не прикасался к спиртному.

Однако в тот момент бурбон лился в мое горло как вода или, точнее, — как бензин. Адреналин у меня был на должном уровне. Мгновенно сжигая проглоченное спиртное, я, очевидно, взвинтил свою нервную систему до уровня Билла Харви. Я, безусловно, понял, как он мог вливать в себя такое количество алкоголя: за всю жизнь у Билла Харви не было ни часа, когда ему, по его мнению, ничто не угрожало.

Наш разговор начался довольно спокойно.

— Я знаю, зачем ты здесь, — как обычно, тихо произнес он, — тут все ясно. Тебя послали вместо другого человека, чтобы ты выполнил его работу.

— Я здесь вопреки моему желанию, — сказал я, — но я понимаю, почему послали именно меня. Потому что я по крайней мере знаю, чего вы достигли и каких принципов держитесь.

— Ты всегда умел перемалывать дерьмо. — Он хмыкнул, что было для него необычно. — Тогда, в Берлине, ты меня здорово обкрутил, СМ/ЛУК-ПОРЕЙ.

— Я все время трясся от страха.

— Еще бы. Все, кто работает на Хью Монтегю, трясутся.

— Дассэр.

— А сейчас ты приехал вышибать меня.

— Это не то слово.

— Пусть так, но я уходить не собираюсь.

— По-моему, решение принято. — Я всячески старался делать побольше интервалы между репликами.

— На случай, если тебе неизвестно, — сказал он, — ты всего лишь мальчишка, который выдает полотенца в борделе.

— Меня всегда интересовало, кто же я.

— Х-ха. Кэл Хаббард сидит сейчас в Вашингтоне, стараясь не наделать в штаны. Он велел тебе позвонить ему, как только ты со мной покончишь, так? В любой час ночи?

— Конечно. Он беспокоится за вас.

— Никогда не смешивай конское дерьмо с коровьим. У Кэла Хаббарда оно зеленое. Он боится, что я возьму свое оружие и выстрелом в глаз проделаю дыру насквозь. И на него повесят самоубийство.

— Для вас хотят найти подходящее место. Место достаточно высокое. Мой отец — больше, чем кто-либо, — считает, что Маккоун был несправедлив к вам.

Харви расплылся в улыбке.

— Могу я увидеть письмо, которое он написал Джону Маккоуну?

Так продолжалось около часа. Я пережил оскорбления, его иронию, его безразличие к ужину. Где-то во втором часу ночи Харви начал говорить более долгими периодами.

— Ты здесь для того, чтобы уговорить меня вернуться, — сказал он, — а я заявляю, что готов вернуться в первом же мешке для трупов, который можно протащить через задний проход свиньи. А через задний проход свиньи, Хаббард, труднее пролезть, чем через игольное ушко. Так что вести переговоры нам не о чем. С другой стороны, давай поговорим. Я хочу до конца понять, почему существуют разные мнения по поводу того, как я веду здесь работу. Видишь ли, я нигде не получал поддержки. И я пришел к выводу, что меня намеренно послали не туда, — чтобы вынудить Бешеного Билла уйти на пенсию. Пошли вы все к такой-то матери. Я не выйду в отставку. Я не получил обещанной поддержки, поэтому Рим и не давал результатов. Ты знаешь, что у Хью Монтегю есть в этом городе итальянские источники, которые сидят очень высоко. — Он горизонтально поднял ладонь высоко над головой. — Агенты, которых он много лет назад завербовал и пестовал, итальяшки с министерскими портфелями. А мне доступа к ним Хью Монтегю не дал. «Работай с кисками, какие у тебя есть», — сказал он, а ведь я сделал для Хью Монтегю больше, чем для кого-либо. Этот человек — монументально неблагодарный образец того, как высокие чины не умеют говорить «спасибо». А ты, Хаббард, всегда был у него подносчиком полотенец.

— Выпейте еще, — сказал я, — может, станете помягче.

— Пошел ты. Я не собираюсь участвовать в космической оценке глубины моего падения. Этой расшифровки я не собираюсь давать.

Он вытащил из-под мышки свой «магнум». Я не знал, был ли это «кольт» или «смит-вессон», подумал было спросить у Харви, а потом решил, что никчемушный это вопрос. Харви прицелился, затем вскрыл револьвер и проверил барабан. И носовым платком протер его.

— Люди говорят, — продолжал Харви, — «Ну вот, он опять». — Вернул на место барабан и в задумчивости нацелил пистолет на меня. — Они пришли к выводу, что это лицедейство, а не понимают того, что я до самой глубины своего нутра по-честному хочу нажать на спуск и лишить чье-то тело имени. Вернуть его в общую кучу. Я не проделал этого с маленькой сволочью только потому, что у нас никогда не было настоящего поединка. Когда меня особенно остро прихватывало желание, как, например, сейчас, тот, в кого я бы прицелился, недостоин был войти в историю вместе со мной. Поэтому я не нажимал на спусковой крючок. Однако если бы сегодня здесь был Хью Монтегю, он стал бы мертвецом. — И Харви, прицелившись, спустил крючок, но в барабане не было пуль. — Если бы на его месте был твой отец, я бросил бы монетку. А ты… ты в относительной безопасности. — Он положил револьвер на стол. — Устраивайся поудобнее. Давай поговорим о другом.

В тот вечер он в первый раз нацелился на меня, но не в последний. Мы еще вернемся к пистолету. Чем дольше он лежал на столе, тем больше казался третьим, молчаливо присутствовавшим в комнате.

— Я хочу спросить тебя, что ты думаешь о Ли Харви Освальде? — перевел разговор на другую тему Билл.

— По-моему, тут еще не все ясно.

— Ерунда, Хаббард, и ты называешь это ответом? Выпей бурбона. — Он налил нам обоим. — Я задал тебе этот вопрос, потому что меня интригует имя Освальда. Как ты, возможно, знаешь, я ненавижу этого сукина сына Бобби Кеннеди так сильно, что это чувство способно вывести меня из глубокого сна и заставить вскочить с револьвером в руке. Старый рефлекс фэбээровца. Я бы пристрелил Бобби Кеннеди, сиди он сейчас на твоем месте. А этот Ли Харви Освальд — он тоже ненавидел Бобби. Словом, из двух братьев оставшийся в живых получает всю полноту ненависти. И я стал раздумывать об Освальде — не как о сотруднике управления, я не задавался вопросом, кто его ведет или был ли он espontaneo[227], нет, я просто проигрывал его имя: «Ли Харви Освальд» — такое странное имечко. Потом ударил себя по лбу. Убери «Освальд» — какое-то непонятное имя, оставь Ли Харви. Мальчишкой меня звали Вилли Харви. Как ты думаешь, Бог не намекает мне на что-то? Я начал исследовать биографию Ли Харви. Потрясающий материал. Знаешь, какую программу телевидения он любил больше всего, когда был подростком? Оказывается, «Я вел тройную жизнь», эту чушь, которую порол Филбрик насчет ФБР. Черт побери, Ли Харви, ведь и я, Уильям Кинг Харви, вел тройную жизнь в ФБР. И я сказал себе: тут нечто большее, чем просто совпадение. Я долго размышлял над этим, Хаббард, и пришел к глубокомысленному выводу. Существует что-то, противостоящее энтропии. Вселенная вовсе не катится в пропасть. Образуется нечто, что я назвал бы новой материализацией. Энтропия и эта материализация, возможно, так же взаимосвязаны, как материя и антиматерия. — Он задумчиво рыгнул. — Да, формы разлагаются и исчезают в море, на смену им приходят новые возможности, которые ищут своей материализации. Есть стремление к форме, Хаббард, Оно противостоит разложению. Я тебе все это говорю, потому что почувствовал невидимую нить, связующую меня с Ли Харви, — нить, которая подкрепляет мое представление о материализации. Она ищет новые формы. Это ясно, Хаббард? — И он опрокинул еще один стакан бурбона.

И продолжал говорить. Был момент, когда он проговорил без перерыва целый час. Говорил о том, каково сознавать, что ты мог прослыть гением и проиграл.

— Гениальность вытекала из меня дюйм за проклятым дюймом, и все благодаря твоему крестному Хью Монтегю… Ей-богу, есть основание пристрелить тебя. — И он снова взял со стола револьвер.

Так случилось еще дважды. В последний раз он минут десять держал пистолет на уровне моей головы. А я сосредоточил все внимание на том, чтобы глубже дышать — делать вдох и выдох. Я знал, что, если я сумею выбросить из себя весь перегоревший воздух, свежий воздух — или то, что от него осталось, — сам проникнет в меня. Сидя под прицелом револьвера, я вернулся мыслью к одному из последних дней двухнедельного скалолазания в то лето полжизни назад, когда я познакомился с Проституткой, и я вспомнил, как в один из самых последних дней стоял почти полчаса на скалистом выступе в шесть футов шириной, в то время как Проститутка осторожно пытался пролезть под на редкость неудобным навесом, а я понимал, что не смогу подстраховать его, если он будет падать. Меня подстраховывал якорный канат на моем уступе, но я не надеялся на якорь.

За эти полчаса я понял, каково висеть на вертикальной плоскости, а не стоять на горизонтальной. Помнится, я смотрел на простиравшуюся внизу равнину, и она казалась мне столь же недосягаемой, как исчезнувший континент Атлантида. Сейчас, сидя напротив Билла Харви под дулом его револьвера, я понял, каково жить под прицелом, и вовсе не был уверен, что доживу до зари, которая, как я знал, была самым могучим средством, способным удержать палец Билла Харви от спускового крючка. При этой мысли я чуть не улыбнулся.

К шестому часу нашей беседы Харви начал изображать Фиделя Кастро. Его потуги были далеки от совершенства, ибо трудно было найти менее похожих людей, но Харви, наверное, искал, во что бы перевоплотиться. А может быть, так действовало сочетание позднего часа, выпитого бурбона и того, что нас обоих переполнял адреналин? Я почувствовал, что настал момент, когда он готов позволить мне рассмеяться, и я мог фыркнуть, глядя на то, как Уильям Харви изображает Фиделя Кастро.

— «Я могу простить вас, — заявил Харви, задирая вверх свой нос фэбээровца и как бы обращаясь к невидимым свидетелям на небесах, — вас, североамериканцев, за то, что вы пытаетесь убить меня. Просто в цепи ваших провалов я обнаружил, что капитализм куда менее эффективен, чем я предполагал». Схватил я его интонацию, Хаббард?

— Продолжайте.

— «Я готов простить эти хоть и сконцентрированные, но слабые усилия, однако не могу пройти мимо того, что вы позволили вашим империалистическим коллегам поставлять нам танкеры протухшего машинного масла, от которого проржавели наши станки, после чего вы стали высмеивать неэффективность нашей социалистической системы». Прищучил я этого сукина сына?

— Близко.

— «Да, я могу простить ваши попытки прикончить меня, но я обязан вам сказать, что американский умысел, с нашей, кубинской, точки зрения, выглядит весьма странно. Распылить в телестудии ЛСД в надежде, что я им надышусь и предстану в нелепом виде перед моим народом; опрыскать мой костюм для подводного плавания бактериями туберкулеза; поговаривают о сигарах, пропитанных ядом, и взрывающихся раковинах. Кто же породил все эти идеи? Друзья мои, я обнаружил источник подобного вдохновения. Оно порождено английским литературным героем Джеймсом Бондом. Я поинтересовался этим агентом, Джеймсом Бондом, который выдает себя за человека действия, а выглядит таким дураком, такой фальшивкой. Я поручил нашему превосходному Гаванскому университету провести исследования автора Джеймса Бонда и выяснил, что этот джентльмен, Иэк Флеминг, является иссохшим астматиком со слабым сердцем и растраченной мужской силой. Вот такие люди создают ваши американские легенды», — закончил Харви речь Фиделя Кастро и согнулся пополам в приступе кашля. Поборов приступ, он отложил в сторону пистолет.

Харви еще раз возьмет его, но отлив в этой ночи уже начался. Наконец он встал и предложил:

— Давай прогуляемся. Я приму решение во время прогулки.

Мы прошлись вокруг посольства. Харви сказал:

— Кагэбэшники все время ходят за мной хвостом. Мелкие мерзости у них такие же малюсенькие, как козьи катыши. Я даже уверен, что именно они проткнули мне шины, когда я оставил машину у испанской лестницы. — Он похрипел. — Даже сейчас кто-нибудь, наверное, мог бы меня пристрелить. Я все еще у них на мушке. Ну и пусть. — Он снова похрипел. — Оʼкей, Хаббард, — наконец произнес он. — Я возвращаюсь. Но прежде я хочу устроить чертовски шумную отвальную. У меня будет бить фонтан — я это продумал, — фонтан из шампанского, которое будет стекать в водоем и снова выбрасываться в воздух. Для восстановления газа мы установим в водопроводе патрон с СО_2. — Он просиял. — Завтра я разошлю телеграммы всем нашим представительствам в мире, что возвращаюсь в Вашингтон. И разреши добавить: я не оставлю тебя в покое и твоих, если что-либо или кто-либо будет указывать на то, что я возвращаюсь как опальный.

— На это и намека не будет, — сказал я.

— Да уж, лучше пусть не будет. — Он положил руку мне на плечо. — А ты не пьянеешь, Хаббард. Похоже, держишься на коне. Похоже, у тебя отцовская закалка.

— Куда мне до него.

— Жаль, у меня нет сына, — сказал он.

Мы вернулись к американскому посольству и проходили мимо часового у ворот. Харви повел меня вдоль задней стены.

— Хочу тебе кое-что сказать.

— Дассэр.

— Я тот, кто раскрыл Филби.

— Это нам всем известно.

— Но после того как я его раскрыл, я подумал, не сами ли русские решили взорвать его. Если так, то, сказал я себе, существует на это только один ответ. Они стремились защитить кое-кого покрупнее. Кое-кого покрупнее. А теперь я задаю себе вопрос: кто это? Этот вопрос остается без ответа. Предлагаю тебе догадаться, кто этот большой человек.

Больше он ничего не сказал, но в моем мозгу навеки засел страх, не Проститутка ли это.

Часы нашей безудержной пьянки Харви закончил, помочившись на заднюю стену американского посольства в Риме. В процессе извержения он сказал:

— Хаббард, ты никогда не узнаешь, насколько я приближаюсь к Господу нашему Иисусу Христу, когда опорожняюсь вот так.

Затем на прощание боднулся со мной, одарив меня, помимо похмелья, головной болью.

МОСКВА. МАРТ 1984 ГОДА

Эта фраза «одарив меня, помимо похмелья, головной болью» была последней в рукописи «Альфы». Я не стал тянуть дальше ниточку воспоминаний. Сидя на кровати в моем узком номере на четвертом этаже старого «Метрополя» в Москве, глядя на нелепо высокий потолок, чьи пропорции указывали на то, что в царствование последнего царя помещение это было куда больше, я понимал одно: я не хочу заканчивать так свою рукопись. Не хочу с ней расставаться. Эти две с чем-то тысячи кадров рукописи на микропленке — все равно что деньги в моем кармане, минимальная защита от невзгод в этой чужой и враждебной стране. Теперь источник моего капитала исчерпан. Я покончил с книгой и предоставлен сам себе, взял на себя миссию, цель которой я не могу назвать, но внутренне сознаю, что я ее знаю. Ибо если ответ не таился в каком-то затаенном уголке моего мозга, тогда зачем бы мне быть здесь?

Тут я подумал о Проститутке и о его неизмеримом тщеславии. И мне вспомнилась одна старая легенда. В те дни, когда ЦРУ находилось у Зеркального пруда, Проститутка как-то вечером зашел в кабинет одного из своих помощников и остановился в темноте, глядя на здание, отделенное от него пространством двора. В освещенном окне кабинета через двор он увидел одного из своих коллег, целующего секретаршу. Проститутка быстро набрал номер телефона того кабинета и увидел, как мужчина отделился от женщины и поднял трубку.

— И вам не стыдно? — спросил Проститутка.

— Кто вы?

— Господи! — произнес Проститутка и положил трубку.

Последний раз Хью Монтегю говорил о Боге в мой завершающий приезд из Лэнгли на его ферму, стоящую у обочины четырехполосной дороги для грузовиков. В тот день он рассуждал о теории мироздания с не меньшим, чем обычно, блеском — это я могу удостоверить.

— Ты не сказал бы, Гарри, — спросил он, — что словосочетание «утонченный фундаменталист» является оксюмороном?

— Не вижу, как может быть иначе.

— Интеллектуальный снобизм, — заметил Проститутка, — не твое сильное место. Тебе бы следовало задумываться над смыслом, вытекающим из кажущихся безумств.

И как часто бывало, удар по твоему эго был платой за приобщение к тому, что выдаст его ум.

— Да, — сказал он, — сторонники теории мироздания спешат сообщить нам, что мир, по Библии, создан пять тысяч и несколько сот лет тому назад. Это же смешно, верно? Фундаменталисты — такие полнейшие идиоты. Однако я говорю себе: «Будь я Иеговой, приготовившимся создать существо — человека, который, как только я его создам, будет изо всех сил стараться — при том, что такую же возможность я предоставлю Сатане, — раскрыть мою сущность. Как может человек не быть одержим такой страстью? Я ведь создал его по моему подобию, поэтому ему захочется понять мою сущность, чтобы захватить мой трон. Да разве я подписал бы такой контракт, не приняв меры предосторожности и не создав прикрытия?»

— Прикрытия? — переспросил я, хоть и не хотел повторять его слова.

— Роскошного прикрытия. Ничего вульгарного или мелкого. Подробно разработанной, сюжетно завершенной истории. Представим себе, что к моменту заключения соглашения с Сатаной Господь уже создал мир. Пять тысяч и несколько сот лет тому назад нам дали абсолютно готовый мир. Бог создал его ex nihilo[228]. И вручил его нам готовеньким. Все начали жить одновременно, в момент создания. Однако каждому был дан индивидуальный облик. Все были, конечно, слеплены из ничего, и в каждого вдохнули частицу божественного гения. Создание для каждого воображаемого прошлого было творением Господа. Все живущие: все мужчины, женщины и дети различных племен, обитатели разных климатических поясов, восьмидесятилетние, сорокапятилетние, молодые любовники и двухлетки — все были созданы в один и тот же миг, когда он поставил недоваренную пищу на огонь в каменном очаге. Все появились одновременно — животные и люди, каждое существо со своей памятью, растения со своими инстинктами, земля обильная здесь и неродящая там, а в некоторых местах урожай, уже готовый к сбору. На скалах уже оставлены все отпечатки окаменелостей. Бог дал нам мир, где представлены все материальные доказательства, которые пять веков спустя понадобятся Дарвину для его теории эволюции. Все геологические слои налицо. Солнечная система — в небесах. Все было запущено и двигалось по орбитам, позволяя астрономам объявить пять тысяч лет спустя, что возраст Земли — приблизительно пять миллиардов лет. Мне это утверждение чрезвычайно нравится, — заметил Проститутка. — Можно счесть Вселенную блистательно задуманной системой дезинформации, рассчитанной на то, чтобы мы поверили в эволюцию и забыли о Боге. Да, именно так я поступил бы, будь я владыкой мира и не верь в собственное творение.

Что это Проститутка сказал однажды на Четверге низкого уровня? «Цель наших встреч познакомить вас с фактологией фактов. Вы должны понимать, имеете ли дело с основным или с периферическим фактом. Исторические данные не отличаются особой фактологичностью и подвержены пересмотру более поздними исследователями. Начинать поэтому следует с факта, который не может быть разбит на составные части».

Да, документальная книга, которой я был занят, выбросила меня в широкий мир, и вся Россия лежала передо мной. Но я располагал одним существенным фактом — хотя это была всего лишь гипотеза, но факт остается фактом: Проститутка находится в Москве. Человек, который мог считать Вселенную продуктом дезинформации, созданным Богом в целях самозащиты, — такой человек должен жить в монументальной двойной игре, которую сам для себя создал, игре более крупной, чем та организация, в которой он служил. Нет, объяснением моего присутствия в России могло быть лишь то, что я верил: Хью Монтегю находится здесь, и он жив, и у меня есть шанс найти его.

Ибо если он в России, то, конечно, живет в Москве, как почетный сподвижник КГБ. Учитывая, что он в инвалидной коляске, вполне возможно, что он живет буквально в двух шагах от статуи Дзержинского. Я почувствовал, что немного приблизился к тайной жизни моего мозга. Мысль, что Проститутка живет в каких-нибудь двухстах ярдах от моего номера, позволила мне наконец понять, что имел в виду Билл Харви, говоря девятнадцать лет назад о материализации. Проститутка, поселившись в тени площади Дзержинского, материализовался для меня.

Возможно, я никогда не окончу книгу о Гарри Хаббарде и о годах, проведенных им в Сайгоне, ни о работе в Белом доме, где случился «Уотергейт», ни о начале моего романа с Киттредж — все это сейчас так же далеко от меня, как детство. В противоположность Богу, я не смог представить людям мое творение в конечном виде. Я исчерпал документацию и предоставлен сам себе, а жизнь моя на редкость не защищена, ибо я делаю самый большой в моей жизни прыжок. Готов ли я найти моего крестного и задать ему среди всего прочего такой вопрос, выражаясь словами Владимира Ильича Ленина: «Кому? Кому это выгодно?»

(Возможно, последует продолжение.)

Примечания

1

временной (лат.). — Здесь и далее примеч. пер.

2

Неприемлемое лицо, нежелательная личность (лат.).

3

Хелмс по-английски означает «рулевой».

4

Роман формирования, воспитания чувств (нем.).

5

Так звали потомков голландских переселенцев в Нью-Йорке.

6

Так называется район в Северном Алжире.

7

Хэмметт, Дэшилл (1894–1961) — американский писатель и сценарист, автор детективов. По его сценарию, в частности, снят шедший у нас фильм «Мальтийский сокол».

8

Нью-Хейвене расположен Йельский университет.

9

В описываемые годы Аллен Даллес был главой ЦРУ.

10

Перевод с английского Б. Пастернака.

11

У. Шекспир. «Тит Андроник», акт V, сцена 2. Перевод А. Курошевой.

12

Хук, Сидней (1902–1989) — американский философ-идеалист. Сторонник прагматизма.

13

Люс, Генри (1898–1967) — американский издатель, основатель журналов «Тайм» и «Форчун».

14

заранее (лат.).

15

красного вина (исп.).

16

Главная железнодорожная школа (нем.).

17

Очко (нем.).

18

Даллес, Джон Фостер — госсекретарь США с 1953 по 1959 год, брат Аллена Даллеса, директора ЦРУ.

19

Букв.: «благородство обязывает». Здесь: «положение обязывает» (фр.).

20

Маккарти, Джозеф — американский сенатор, председатель Комиссии по антиамериканской деятельности (1950–1954 гг.), занимавшийся «охотой на ведьм».

21

ФСИ — Федеральная служба информации, занимающаяся разведкой. Часто переводится как Федеральная служба разведки.

22

немного (исп.).

23

Пэттон, Джордж — генерал, командовавший американской армией в Западной Европе во время Второй мировой войны.

24

мужчиной средней чувствительности (фр.).

25

Такова жизнь (фр.).

26

«С заднего хода» (нем.).

27

Ты меня любишь? (нем.).

28

Да (нем.).

29

Ты любишь меня самую малость (нем.).

30

котиком (нем.).

31

две марки (нем.).

32

Уязвимо. Здесь: больно (нем.).

33

мой котик, любимый котик (нем.).

34

Работничек слабенький, но такой сладкий (нем.).

35

неофициально (лат.).

36

Теория, принадлежащая английскому философу-схоласту Уильяму Оккаму (ок. 1285, Оккам, графство Суррей — 1349, Мюнхен), согласно которой понятия, не сводимые к интуитивному и опытному знанию, должны удаляться из науки.

37

ехидный (нем.).

38

Немного, самую малость (нем.).

39

Суть (нем.).

40

точное слово (фр.).

41

Два сердца и одно биение! Здесь: два сердца бьются в унисон (нем.).

42

тысячу поцелуев (фр.).

43

персонаж драмы (лат.).

44

Кьеркегор, Серен (1815–1855) — датский теолог, философ-идеалист.

45

пустышка (фр.).

46

Толсон, Клайд — помощник и друг Эдгара Гувера.

47

Извольте, вот вам (фр.).

48

Хелмс, Ричард — заместитель директора, затем директор ЦРУ с 1966 по 1971 г.

49

Вопреки себе самому, нехотя (фр.).

50

шестьдесят девять раз (фр.).

51

Поцелуйчики (исп.).

52

Де Кирико, Джордже (1888–1978) — итальянский живописец.

53

Полицейские (фр., жарг.).

54

Шеф. Обычно: шеф полиции (исп.).

55

Целую, дурачок (исп.).

56

Тысяча поцелуев (фр.).

57

«Геронтион» — поэма известного английского поэта Т.С. Элиота о старости (1920 г.).

58

«В поисках утраченного времени» (1913–1927) — роман знаменитого французского писателя Марселя Пруста.

59

огромна (исп.).

60

понятия о чести (исп.).

61

Друг, приятель (исп.).

62

южных краях (исп.).

63

Комичны, жалки (исп.).

64

Правда, верно (исп.).

65

грибы-лисички (фр.).

66

Драгоценность, украшение (фр.).

67

объятие (исп.).

68

Скит, Уолтер Уильям (1835–1982) — английский филолог и криптограф.

69

и так далее (нем.).

70

Святая святых (лат.).

71

импульсивный человек (исп.).

72

стимул (лат.).

73

Адамс, Джон Куинси (1767–1848) — 6-й президент США.

74

Гаррисон, Бенджамин (1833–1901) — 23-й президент США.

75

поместье (исп.).

76

куропаток (исп.).

77

Хоуп, Боб — известный американский киноактер-комик.

78

с или без (нем.).

79

Почему бы и нет? (исп.)

80

Объявляю тройку червей (исп.).

81

яичках (исп.).

82

благородным человеком (исп.).

83

Да (нем. и исп.).

84

нет (нем.).

85

Марксизм — мерзость (исп.).

86

Марксизм — дерьмо (исп.).

87

Троллоп, Энтони (1815–1882) — английский романист, бытописатель нравов и психологии английского провинциального общества.

88

Увы! (фр.)

89

С дружескими чувствами (фр.).

90

Человек, устраивающий сиесту (исп.).

91

Кловер по-английски означает «раздвоенное копыто», как у дьявола.

92

можете себе представить! (фр.)

93

знатоки (ит.).

94

запрещенным (нем.).

95

Гольдберг, Руб (1883–1970) — американский карикатурист и скульптор.

96

Большое жете (фр.). Жете — балетный термин.

97

мысли (фр.).

98

Посольство Великобритании (исп.).

99

Я (фр.).

100

«Моби Дик» — роман американского классика Германа Мелвилла.

101

точных слов (фр.).

102

Юноша, в этой бутылке нет крепости. Открой, пожалуйста, другую, где хорошая пробка (исп.).

103

Когда Создатель добрался до Уругвая, он потерял половину своего интереса к созиданию (исп.).

104

пива (исп.).

105

достоверны (лат.).

106

как свершившийся факт (лат.).

107

Ссылка на трагедию У. Шекспира «Тит Андроник», где у Лавинии отрублены руки.

108

поместье (исп.).

109

громилы (исп.).

110

Правда? (исп.)

111

закуской (исп.).

112

Сладкое (исп.).

113

Северным Колоссом (исп.).

114

Окружение, среда (исп.).

115

Янки, убирайтесь! (исп.)

116

Помоги мне, товарищ (исп.).

117

Дача, усадьба (исп.).

118

Дядя Сэм — традиционное название правительства США или страны в целом.

119

все ночи (исп.).

120

Мальчик, мальчик, мальчик (исп.).

121

За удачу (исп.).

122

С моими наилучшими пожеланиями (исп.).

123

как две огромные дыни (исп.).

124

Иди с Богом, ох, ох, ох (исп.).

125

Матерь Божия (исп.).

126

водопадом своих выбросов (исп.).

127

бездушной женщиной (исп.).

128

помещиках (исп.).

129

Здесь: в койке (исп.).

130

много (фр.).

131

Какой удар, маэстро! (исп.).

132

Да (исп.).

133

Жаренное на углях мясо (исп.).

134

свидания (фр.).

135

Разница во мнениях (исп.).

136

Странный поворот (фр.).

137

У. Шекспир. Тит Андроник. V, 2. — Пер. А. Курашевой.

138

Клифт, Монтгомери — звезда американского кино 1940-1950-х годов.

139

Генри Люс — владелец и издатель журнала «Тайм».

140

Восьмая улица (исп.).

141

Бородачи (исп.). Так звали сторонников Кастро.

142

Раз, два, три, четыре, да здравствует Фидель Кастро Рус! (исп.)

143

мужскую стать (исп.).

144

«По ком звонит колокол» — знаменитый роман Эрнеста Хемингуэя. Роберт Джордан — герой этого романа, американский разведчик.

145

молодой Роберто (исп.).

146

Бубер, Мартин (Мардохай) (1878–1965) — еврейский религиозный философ и писатель. Философия его близка к экзистенциализму, ее центральная идея — бытие как «диалог» между Богом и человеком, человеком и миром. Особое внимание уделял пантеистическим тенденциям хасидизма.

147

«Черной дырой Калькутты» прозвали тюрьму, где в 1756 г. погибло несколько десятков англичан, захваченных в плен правителем Бенгалии Сирадженом-уд-Даудом.

148

Здесь: местопребывание (фр.).

149

Кункен — разновидность карточной игры.

150

временно (лат.).

151

Здесь: похотливым. Приап — в античной мифологии итифаллическое божество производительных сил природы (изначально собственно фаллос). Приапизм — болезненное напряжение члена (мед.).

152

Кливленд, Стивен Гровер (1837–1908) — президент США в 1885–1889 и 1893–1897 гг. Имел стойкую репутацию ловеласа.

153

объятием (исп.).

154

глотков (исп.).

155

Яйца (исп.). Часто употребляется в смысле «мужество».

156

Грау Сан-Мартин, Рамон (1887–1969) — кубинский государственный и политический деятель. С сентября 1933 по январь 1934 г. — глава Временного революционного правительства Кубы, в 1944–1948 гг. — президент Кубинской республики. С 1959 г. отошел от политической деятельности.

157

братишка (исп.).

158

Старый, выдержанный (исп.).

159

До самого последнего, малыш (исп.).

160

Пьянка, оргия (фр.).

161

«Масленки» — собирательное название автоматического стрелкового оружия (скорострельные пистолеты-пулеметы, автоматы «М-3»).

162

Батлер — виночерпий (англ.).

163

Здесь: тайника (фр.).

164

Испанское ругательство.

165

Библия, Апокалипсис, 9,11.

166

Карибского моря (лат.).

167

Хэмметт, Дэшилл (1894–1961) — американский писатель и киносценарист, автор детективных романов, муж американской писательницы и драматурга Лиллиан Хелман.

168

Пастух (исп.). Здесь: пастушье логово.

169

победить, восторжествовать и одолеть (исп.).

170

Здесь: магия (исп.).

171

колдуны (исп.).

172

Завтра. В смысле: завтра, завтра, не сегодня (исп.).

173

Так назывался комплекс из четырех вытянутых зданий вокруг Зеркального пруда в Вашингтоне, где располагалась большая часть ЦРУ до 1961 года, когда, был построен Лэнгди.

174

Валгалла (Вальхалла) — в древней скандинавской мифологии дворец Одина, куда попадают павшие воины и где они продолжают прежнюю героическую жизнь.

175

Извините меня (исп.).

176

«Музак» — название фирмы, выпускающей пластинки популярной музыки, которая звучит в ресторанах, залах ожидания и т. п.

177

псевдонимом (фр.).

178

семейным (фр.).

179

великое произведение (лат.).

180

право властелина (фр.).

181

Специалист по приготовлению соусов (фр.).

182

ИРА — Ирландская республиканская армия, известная своими террористическими актами.

183

Ледяная кровь (нем.).

184

и так далее (нем.).

185

сам по себе (лат.).

186

Большое спасибо, друг (исп.).

187

колдуны (исп.).

188

Утка — и в буквальном, и переносном смысле (фр.).

189

Зловредным хранилищем (лат.).

190

Айер, Алфред Джулс (1910–1989) — английский философ, представитель аналитической философии. Сторонник теории невозможности научного оправдания философских построений.

191

Фрост, Роберт (1874–1963) — великий американский поэт.

192

Камелот — место, где, по легенде, находились дворец и двор короля Артура.

193

Пинко — презрительная кличка красных всех оттенков — от коммунистов до сочувствующих.

194

День труда — национальный праздник США, отмечаемый в первый понедельник сентября.

195

Опять шучу (фр.).

196

Биттер — горький (англ.).

197

ЮСИА (USLA) — Информационное агентство Соединенных Штатов.

198

Удачи (исп.).

199

образец (исп.).

200

Профан, некомпетентен (исп.).

201

Быстро (исп.).

202

Привет (исп.).

203

война (исп.).

204

в отсутствие (лат.). Здесь: заглазно.

205

блистательный рыцарь (исп.).

206

начальство (нем.).

207

Приехали (исп.).

208

Общество Джона Берча — ультраправая организация фашиствующего толка.

209

услуга за услугу (лат.).

210

Капоте, Трумэн (1924–1984) — известный американский писатель.

211

«Тур дʼаржан» — самый дорогой и фешенебельный ресторан в Париже.

212

грибов, фаршированных по-герцогски (фр.).

213

говяжье филе с перцем (фр.).

214

Вот оно! (фр.)

215

А лучше нет ничего? (фр.)

216

Брат (исп.).

217

Ясно, что нет (исп.).

218

Мсье, вы американец? (фр.)

219

Ну да (фр.).

220

Мсье, скверные новости. Новости удивительные. В вашего президента Кеннеди стрелял убийца в Далласе, штат Техас (фр.).

221

Больше ничего не известно, мсье, только то, что все потрясены (фр.).

222

перегружена (фр.).

223

народную ферму (исп.).

224

Гамильтон, Эдит (1867–1963) — американская ученая, изучавшая жизнь Древней Греции и Древнего Рима.

225

карьериста (фр.).

226

ясно, человече (исп.).

227

человеком, стихийно действующим (исп.).

228

из ничего (лат.).

Content

Норман Мейлер
Призрак Проститутки

От автора

Омега-1

Омега-2

Омега-3

Омега-4

Омега-5

Омега-6

Омега-7

Омега-8

Омега-9

Омега-10

Омега-11

Омега-12

Игра

Предисловие

Часть I Первые годы, первый тренинг

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть II Берлин

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть III Вашингтон

1

2

3

4

5

6

7

Часть IV Монтевидео

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Часть V Залив свиней

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Часть VI Операция «Мангуста»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Послесловие Вашингтон — Рим

1

2

3

4

Примечания