Бетрикс Шиферер

Женщины Вены в европейской культуре

1750–1950

Предисловие к русскому изданию

Дорогие читатели!

Меня очень радует, что моя книга о женщинах Вены, являющих образцы творческого самораскрытия, вышла на русском языке. В общих чертах здесь охвачен период времени с 1750 по 1950 год. С одной стороны, за два столетия положение женщины в обществе совершенно изменилось, с другой — перед женским движением в моей стране стоит еще немало задач.

Я начинаю с судьбы Фанни фон Арнштайн, которая прославилась своим салоном, собиравшим носителей политических и творческих идей второй половины XVIII века, когда австрийский трон занимал великий реформатор Йозеф II. Ее дом был открыт для общения интеллектуалов и художников вплоть до Венского конгресса.

Деятельность Фанни фон Арнштайн и ее современницы Каролины Пихлер знаменует начальный подъем венской салонной культуры. Как мне известно, в России пушкинской поры можно найти подобные примеры, позволяющие говорить о роли замечательных женщин в культуре и политике. Многие произведения Пушкина связаны с конкретными импульсами и веяниями, исходящими из русских салонов. Тем интереснее, вероятно, будет для вас сравнение двух ветвей общей традиции.

Творческий дух женщин, представленных в этой книге, не ограничивается лишь побудительным влиянием на гостей салона. Пример тому — судьба австрийки, лауреата Нобелевской премии мира Берты фон Зутнер. Лев Толстой написал ей полное восхищения письмо в связи с выходом ее книги «Долой оружие». Несколько лет подряд она прожила на Кавказе, обрела там много друзей; люди разных национальностей были одинаково дороги ей. Ее заметки о тогдашних проблемах этого региона ныне могут восприниматься как мудрое предостережение.

Совершенно особыми узами была связана с Россией Лу Андреас-Саломе, родившаяся в Санкт-Петербурге. Известно, что она была тем человеком, который впервые привлек к России внимание австрийского поэта Райнера Марии Рильке. Вместе они предприняли не одну поездку на русскую землю, где познакомились со Львом Толстым, с Леонидом Пастернаком, отцом поэта Бориса Пастернака, и другими. С этого времени Россия начинает играть немалую роль в жизни Рильке. Вам наверняка известна переписка Рильке с Мариной Цветаевой и Борисом Пастернаком. Как бы ни были несхожи такие личности, как Фридрих Ницше, Зигмунд Фрейд, Альфред Адлер, все они высоко ценили Лу Андреас-Саломе. Эта женщина, завоевавшая поистине европейский авторитет, олицетворяет собой новый, но ничуть не изменяющий самой природе женственности тип труженицы, ученой, писательницы.

Альма Малер-Верфель — одно это имя (хотя здесь может быть примешана доля сарказма) ассоциируется со всей историей европейской культуры рубежа веков. Недаром Альму именовали «вдовой четырех искусств». Она была вдохновительницей гениального композитора Густава Малера, выдающегося архитектора Вальтера Гропиуса, всемирно-известного художника Оскара Кокошки и замечательного писателя Франца Верфеля.

Каждая из упомянутых здесь женщин раскрывала свои творческие возможности на особый лад. Но в этом они дополняют друг друга и все вместе питают культурную традицию, связанную с творческой деятельностью женщины.

В заключение осмелюсь высказать гипотезу: творческий труд женщины был и остается, может быть, важнейшим условием для обновления вашей прекрасной страны.

Особую благодарность за помощь и тесное сотрудничество в издании этой книги я хотела бы выразить господину доценту А. Белобратову (С.-Петербург), госпоже посланнице Австрийского посольства д-ру М. Вэстфельт (Москва), господину министериальному советнику д-ру В. Унгеру — Федеральное министерство науки, исследований и культуры (Вена).

Беатрикс Шиферер

Фанни фон Арнштайн

(1758–1818)

Фанни фон Арнштайн в юности. Портрет неизвестного художника.

Фанни фон Арнштайн вошла в историю как основательница и типичная представительница венской салонной культуры.

В этой связи надо коротко остановиться на самом явлении салонной культуры. Истоки ее следует искать в итальянском Возрождении. В патрицианских домах Римини, Флоренции и Феррары сложился ее первоначальный вид. И уже тогда прекрасные, ослепительные, образованные и остроумные дамы становятся центральными фигурами в творческих и политических кругах, именно они будили и поощряли духовные искания и споры.

Во Франции XVIII и XIX столетий салонная культура была подхвачена не только дамами высшего света, но и представительницами небогатого дворянства и буржуазии. Вот имена самых знаменитых из них: маркиза Рамбуйе, Нинон де Ланкло, мадам де Лафайет, Жюли де Лапинасс, мадам Рекамье.

В Англии салонной культуры как таковой не было, существовало лишь несколько салонов, возникших благодаря тесным связям с Францией.

Первыми центрами в Германии стали Дрезден, Лейпциг и Веймар.

Наивысшего развития на немецкоязычной почве салонная культура достигла в Берлине, пока первенство у прусской столицы не отняла Вена. Тут надо прежде всего упомянуть Рахель Варнхаген, урожденную Левин. В ее салоне сосредоточивается все, чем замечательна духовная жизнь Берлина. Здесь представлены все слои общества. Помимо Рахели Варнхаген, следует назвать Генриетту Херц и Доротею Файт, в замужестве Шлегель.

Из этого круга вышла и Фанни Арнштайн. Франциска, восьмое из шестнадцати чад почтенного еврея Даниэля Итцига и его жены Марианны (Мариам), родилась 29 ноября 1758 года. Благодаря богатству родителей — семейство владело особняком с садом на берегу Шпрее и великолепным загородным парком — маленькая Фанни, прозываемая домашними «птичкой», выросла в прекрасных условиях.

Итциги были вхожи в высшие сферы берлинского общества, при этом принцип вероисповедания не играл существенной роли. В их доме собиралась интеллектуальная элита города. Готтхольд Эфраим Лессинг, философ Мозес Мендельсон со своими близкими, семейство Херцев, Рахель Варнхаген и многие другие заметные личности были гостями в особняке достопочтенного банкира прусского короля.

Теперь уместно затронуть вопрос о положении евреев в Вене и в Берлине.

Со времен Карла V евреи уже не имели могущественных покровителей в немецкоязычных государствах. Они преследовались Габсбургами и в 1670 году при Леопольде I были изгнаны из Вены. Однако финансовые соображения вынуждали правящий дом все время возвращать их. Им приходилось постоянно оказывать поддержку своим императорским или королевским патронам в качестве банкиров (Берлин) или гоффакторов (Вена). Мария-Терезия, вошедшая в историю как добрая самодержица, была ярой антисемиткой. Евреям не дозволялось появляться пред очами императрицы. Если у нее возникала необходимость вести разговор с одним из них, то в таком случае участников беседы разделял занавес. Так или иначе, она неизменно пользовалась их услугами. А уж если евреи переходили в католичество — как, например, реформатор Йозеф фон Зонненфельс, входивший в узкий круг советников императрицы, — она и вовсе забывала о своей нетерпимости.

Король Пруссии Фридрих I, этот король-солдат, отец Фридриха II, по отношению к евреям был чуть более толерантен. В 1703 году он издал особый эдикт, который, хотя и облегчал жизнь евреям в королевских владениях, никоим образом не приравнивал их к другим подданным. Фридрих II продолжил политику отца в отношении евреев, хотя и не был о них высокого мнения.

В Австрии положение евреев, так же как и христиан-евангелистов, улучшилось лишь благодаря указу Йозефа II о веротерпимости от 1782 года.

Этот реформаторский шаг вызвал воодушевление во всех странах немецкого языка. Поэт Фридрих Клопшток написал похвальное слово властителю:

Кто в сострадании не содрогнется, видя

Глумленье черни над народом Ханаана?

Да что там чернь, когда князья, бароны

Заковывают его в железы!

Но ты, спаситель, ржавые оковы

Снимаешь с кровоточащих запястий

Невольники ж не верят облегченью.

Давно им стал привычен звон кандальный.[1]

Тем не менее во времена Фанни Арнштайн положение евреев в Берлине и Вене можно назвать привилегированным по сравнению с тем, что было до и после. Август фон Хеннингс, впоследствии государственный советник Дании, так описывает жизнь семейства Итцигов в Берлине:

«…У Итцига шестнадцать детей, одни из них уже добились положения в обществе, иные же пребывают как раз в том возрасте, когда лишь начинает распускаться красота. Дочери возвышают прелесть наружности своей разнообразными талантами, особенно в музыке, и тонким развитием ума…»[2]

Натан Адам, позднее барон фон Арнштайн, будущий супруг Фанни, сын императорского гоффактора Адама Исаака Арнштайнера и его жены Сибиллы, урожденной Гомперц, появился на свет в 1748 году в Вене. У него было две старших сестры и два младших брата. В столице Австрии провел он свои беспечальные детские и юношеские годы.

Брак молодых особ, познакомившихся в 1773 году в Берлине, свершился по воле родителей обоих. Свадьба состоялась также в Берлине в 1776 году, когда юной невесте было всего семнадцать. С приданым в 70 000 талеров и женихом, отнюдь не ровней ей по возрасту (на десять лет старше) и духовному развитию, Фанни переезжает в столь чуждую ей Вену. Нет, никогда не станет этот город для нее своим.

В Дрездене молодой чете пришлось заплатить унизительную подушную пошлину в двадцать грошей, сумма-то сама по себе ничтожная, но, помимо евреев, этой данью облагались лишь коровы и свиньи. Насколько этот позорный акт оскорбил Фанни, свидетельствует тот факт, что она вносит в свою записную книжку стихотворные опыты Мозеса Эфраима Ку. Автор написал воображаемый диалог между путешествующим евреем и «таможенным чиновником из Е».

Таможенник. С тебя, еврей, три талера таможне.

Еврей. Три талера? Мой господин, за что же?

Таможенник. Ну как за что? За то, что ты еврей.

Будь ты язычник, турок, манихей,

С тебя б и ржавого гвоздя не взяли,

А тут другая сторона медали.

Еврей. Что ж, получите! Так учил Христос?[3]

Фанни въезжает в дом родителей мужа на Грабене, где лишь десять лет спустя после их смерти она почувствует себя хозяйкой. Хильда Шпиль, которой мы обязаны жизнеописанием Фанни, передает ее чувства при въезде:

«…в дом на Грабене, улице модных лавок и кофеен, вечерних ловеласов и девиц легкого поведения, считавшейся, однако, и кварталом, где жила чистая публика. Довольно странно, что здесь было разрешено поселиться Арнштайнерам, и единственное тому объяснение состоит в привилегии, дарованной императорской грамотой, „иметь квартиру в любом месте, каковое он сочтет наиболее для себя удобным, и за скромную плату“. А сумма, которую он должен был ежегодно выплачивать владельцу дома Иоганну Батисту Контрини ко дню св. Мартина, известна. Она составляла 2690 гульденов. За это ему отводилось девятнадцать комнат, расположенных на трех этажах и в нескольких надворных строениях, а также десять кладовых, три кухни, три чердачных помещения, два погреба, один каретный сарай, конюшня на шесть лошадей и сеновал».

Дом «за нумером 1175» представлял собою великолепное здание с застывшим в прыжке львом на коньке крыши. Застекленный альков в бельэтаже… В первом этаже размещались лавки торговцев… В третьем, наряду с кучерами, лакеями и кухарками Арнштайнеров, в небольшой квартирке жили временные постояльцы. И наконец, одну комнату и один погреб домовладелец Контрини оставил для собственных нужд. Все остальное находилось в полном распоряжении гоффактора, его жены Сибиллы, старшего сына, прислуги, а также не всегда постоянного и четко расписанного штата писарей, бухгалтеров и конторщиков, которые делили с хозяином привилегии, дарованные охранной грамотой, и были неотделимы от него, подобно крепостным…[4]

Молодая супруга акклиматизировалась настолько быстро, насколько позволяла ее натура. Однако явная несхожесть характеров жены и мужа, коренившаяся не только в несхожести городов, где они выросли, то есть Берлина и Вены, давала себя знать и ощутимо осложняла совместную жизнь.

О первых годах, проведенных молодой берлинкой в Вене, нет, по существу, никаких свидетельств. Сама она почти никогда на этот счет открыто не высказывалась, если не считать того, что поверяла записной книжке, и хранила молчание даже в более позднее время. Записная книжка была подобием дневника, заполненного размышлениями и стихами на английском и французском языках. Поэтому приходится прибегать к свидетельствам, исходящим из ее окружения, многие из которых, особенно поздней поры, удалось сохранить.

Первые годы в доме свекра иллюстрируются одним характерным эпизодом, высвечивающим решительный характер молодой женщины. Один из еврейских хронистов рассказывает о том, как незадолго до Пасхи некий высокоученый еврей из Франкфурта приезжает со своим учеником в дом Арнштайнеров. Ученика послали на рынок — закупить кое-что для праздничного стола. Вернувшись, он перепутал двери и стал невольным свидетелем того, как невестка хозяина расчесывает волосы. Однако национальный обычай предписывал замужним женщинам коротко стричь волосы после свадьбы и носить парик.

По этому поводу хронист замечает:

«…Ученик указал ей на прегрешение: подобает ли таковое дочерям Израиля? Тогда она заявила своему свекру, что, ежели оба визитера немедленно не удалятся восвояси, она сию же минуту отправится в Берлин, под отчий кров. И господин Арнштайнер поспешил в покои высоко ученого гостя и поблагодарил ученика за справедливое назидание своей невестке. Однако при этом он попросил мудрого постояльца подыскать себе другую квартиру, дабы молодая хозяйка не нарушила священного торжества (своим отъездом). Пусть убедятся своими глазами: у Арнштайнеров еще нет потомства! Так бывает, когда женщины обнажают головы…»[5]

Впрочем, венская жизнь частенько досаждала берлинке. Поэтому иногда, но в любом случае при согласии мужа, она уезжала в Берлин. Там в 1780 году она родила дочь Генриетту, первого и единственного своего ребенка.

С 1780 года начинают поступать сведения о деяниях госпожи фон Арнштайн. Здесь к ее фамилии заранее прилагается дворянский титул, хотя лишь в 1798 году Натану Арнштайнеру было пожаловано баронское достоинство. Из источников той поры следует, что Фанни музицировала с Алоизией Вебер, свояченицей Моцарта. Она аккомпанировала той на фортепьяно. Известно, что и сам Моцарт бывал в доме Арнштайнеров. Более того, с сентября 1781 года, около восьми месяцев, вплоть до заключения брака с Констанцией Вебер, он жил на третьем этаже арнштайнеровского дома, Грабен 1175. В бумагах Моцарта, касающихся подписных изданий, также часто мелькает имя Арнштайнера.

Звезда хозяйки салона Фанни Арнштайнер, позднее фон Арнштайн, начинает сверкать все ярче. Ее положение в венском обществе становится все более прочным.

В этой связи уместно вспомнить анекдот, предшествующий изданию Йозефом II эдикта о веротерпимости:

«Когда госпожа фон Арнштайн, подобно Есфири, умолявшей Артаксеркса, просила в Вене императора Йозефа о милосердии по отношению к своему народу, император ответил ей: „Для вас я готов сделать все, что в моих силах, но их я терпеть не могу. Посмотрите только, как они выглядят! Как вы можете их выносить!..“»[6]

Насколько либерально относились к евреям в Берлине, можно судить по «Разрешению на натурализацию», выданному семейству Итцигов и их отпрыскам в 1791 году. Этот жест подразумевал, конечно, особое положение придворного еврея Даниэля Итцига и его семьи, другие же его соплеменники не были удостоены такой милости, и в этом факте отразилась практическая заинтересованность двора в банкире.

Посему и Фанни фон Арнштайн становилась гражданкой Пруссии. Еще одна причина, в силу которой она чувствовала себя в большей степени пруссачкой, нежели австрийкой. Эта раздвоенность определяла всю ее жизнь, особенно во время наполеоновских войн.

К началу 80-х годов салон Фанни фон Арнштайн приобретал все большую известность и был тогда первым и до сих пор непревзойденным по своему значению венским салоном эпохи. Хотя уже Шарлотта Грайнер, мать Каролины Пихлер, поэтессы и хозяйки салона, принимала в своем доме широкий круг людей искусства и науки. Сама же Каролина Пихлер была одиннадцатью годами младше Фанни фон Арнштайн.

Фанни, вне всяких сомнений, не имела себе равных по светскому блеску, образованности и остроумию среди просвещенных и гостеприимных дам своего времени. Варнхаген фон Энзе, муж самой знаменитой в Берлине хозяйки салона Рахели Варнхаген, урожденной Левин, был хорошо осведомлен о деятельности Фанни. В ее доме, пишет он, находили «любезный прием, возможность непринужденной беседы в кругу образованных людей и дух радостной общительности важные иностранцы, облеченные властью господа и принцы, посланники, высокие военные чины, духовные лица, коммерсанты, люди искусства, ученые и представители всех сословий…»

«Но ничуть не меньшую часть гостей, — продолжает он, — составляли те, кто в силу своего скромного положения в обществе искал в этом кругу не столько удовольствия, сколько защиты и опоры, и встречал здесь великодушное участие и щедрую поддержку. И отнюдь не богатство придавало блеск хозяйке: в ее непосредственном и более широком окружении было сколько угодно более состоятельных людей… высокая, изящная, искрящаяся красотой и грацией, умело соединяющая благородство манер и тона с огненной живостью глаз, остротой ума и веселостью, начитанная и мастерски владеющая иностранными языками, не говоря уже о родном, она была в высшей степени яркой и замечательной фигурой высшего общества. Качества, которыми обыкновенно обладают лишь немногие женщины высших сословий, поражали своим блеском тем более, что ими отличалась еврейка…»[7]

Позднее и дочь Генриетта поддержала мать в ее общественных устремлениях, хотя никогда не достигала такого масштаба личности и не добивалась такого блеска, который излучала Фанни. Вращаясь в салоне матери и после замужества — уже как госпожа Перейра, — Генриетта после смерти Фанни образовала свой собственный салон, ему, однако, было далеко до того, которым славился родительский дом. Генриетта Перейра поддерживала тесную дружескую связь с Каролиной Пихлер.

На одном событии в жизни Фанни фон Арнштайн надо остановиться особо, поскольку оно ярко обрисовывает не только своеобразие личности, но и общественную атмосферу той эпохи. Как уже говорилось, нередкими гостями дома Арнштайнов были родовитые дворяне, чего никак нельзя сказать о салонах Грайнер и Пихлер. Посещали Фанни и братья Карл и Венцель фон Лихтенштейны. Между женатым Карлом и хозяйкой дома возникла любовная связь, что в соответствии с моралью тогдашнего общества было воспринято достаточно толерантно. В то же время Карл фон Лихтенштейн повздорил с молодым каноником из Оснабрюка, и в этом случае обычай требовал дуэли. По беспечности секундантов (Венцеля фон Лихтенштейна и молодого графа фон Розенберга) дуэль действительно состоялась, и князь Карл фон Лихтенштейн умер от ран через несколько дней после поединка — 24 декабря 1795 года.

Варнхаген сообщает о последствиях этой трагедии:

«…Происшествие взбудоражило всю Вену; соучастниками оказались самые знатные и могущественные семейства. Тем не менее глубоко потрясенная дама, невольно служившая поводом случившегося несчастья, вызвала всеобщее сочувствие и была всеми утешаема, двор и город состязались между собой в благосклонном внимании к ней. Потому она могла не таясь, всем сердцем отдаться переживанию, какового ей, как утверждают, не доводилось испытывать никогда в жизни. Ее скорбь казалась всем оправданной и прекрасной, и она могла, не стыдясь, оплакивать человека, по-рыцарски пожертвовавшего для нее своей жизнью…»[8]

Благодаря покупке бывшего летнего дворца арцгерцогини Марии-Кристины (1794) — имения Браунхиршенгрунд между теперешней Марияхильферштрассе и еще не закованной в каменное русло речки Вены — и переезду во дворец на Верхнем рынке, дом 582 (1804), значение салона еще более возросло. Отзывы о деятельности Фанни и ее роли в общественной жизни становятся все более лестными. Так, некий молодой человек по фамилии Байер пишет из Вены своей «госпоже фон Штанде»:

«…С любым незнакомым человеком Фанни непременно учтива и умеет создать для него приятную обстановку. Ее блещущий элегантностью дом всегда открыт рекомендованному ей приезжему. Начиная с полдня и до послеполуночной поры здесь собирается самое изысканное общество, к коему можно присоединиться без особого на то приглашения. Дабы гостеприимные двери не закрывались, хозяйка почти не выходит из дома, а это, надо полагать, не такая уж пустячная жертва, тяжесть которой не всегда может достаточно благодарно оценить человек со стороны. Сюда приходят без всяких церемоний и уходят отсюда, не спросясь. Здесь не принят докучливый этикет высших кругов, нет груза условностей, дышится легче…»[9]

Как уже было сказано, дом Арнштайнов посещали видные фигуры в политике, искусстве и науке. Заметнее всего тут были, однако, крупные политики и представители высшего дворянства. Аристократия, помимо своего собственного круга, предпочитала салон Фанни, и только его, и не удостаивала вниманием салоны Грайнер и Пихлер. Там собиралось мелкое дворянство и буржуазия, разумеется, в компании художников, артистов и ученых. Приемы у Арнштайнов были для высшей аристократии куда привлекательнее, чем времяпрепровождение среди людей своего сословия. Ведь в доме Фанни с ее живостью ума, образованностью и удивительной широтой интересов все побуждало к обмену мыслями и впечатлениями, к дискуссиям и духовным усилиям. Путешествующие знаменитости, коим случалось проезжать через Вену, не могли обойти салон госпожи фон Арнштайн, который в дни Венского конгресса явил себя в самом ослепительном, но уже недолговечном блеске.

Самыми частыми гостями можно назвать Варнхагена фон Энзе, мужа Рахели, и скандально знаменитого политика Фридриха фон Генца, вошедшего в историю в качестве любовника танцовщицы Фанни Эльслер. Среди важных иностранцев, питавших особый пиетет к дому Арнштайнов, выделялись лорд Нельсон и леди Гамильтон.

Фанни Арнштайн принимала живое участие в политической жизни и потому испытывала страдания в тогдашних обстоятельствах, особенно в период военных побед Наполеона. Она фанатично ненавидела французов и их императора и не скрывала своих чувств во время французской оккупации Вены даже в тех случаях, когда французы оказывались среди гостей дома.

До нас дошел один из тайных доносов:

«…Госпожа баронесса Фанни Арнштайн, в устах коей уже стали привычны пылкие и язвительные высказывания против французского правительства, по всей видимости, перешла уже на теперешнее положение Пруссии и России и даже на выпады против австрийских властей и более того — против Е. В.

Мне неприятно слышать, как столь почтенная и порядочная дама в пылу беседы не всегда чувствует границы политической деликатности. Посему прошу Вас доверительно передать ее супругу мое пожелание, чтобы она удосужилась вспомнить о том, чем обязана государству, себе самой и своему окружению. Честь имею…»[10]

(Подпись неразборчива)

Следуя своим воззрениям, семья Арнштайнов поддерживала все политические усилия Австрии, прежде всего — финансовыми средствами. Особенно деятельно откликнулась она на освободительную войну Тироля и баварского гарнизона против французов.

Сама Фанни была очень щедра на благотворительность. Она жертвовала деньги пострадавшим в освободительных войнах 1813–1814 годов, католической церкви и, естественно, своим единоверцам. Дочь же ее Генриетта вместе со всей своей семьей перешла в католичество.

Та значительная роль, которую Фанни играла в общественной жизни Вены, не оставляет сомнений в том, что без нее не обошлись такие акции, как основание «Общества благородных дам для поощрения добрых и полезных дел» (1811) и символическая закладка камня «Общества любителей музыки» (1812). Незабываемый след оставила эта берлинка в Вене — она ввела в обиход рождественскую елку. В императорский дом этот обычай был привнесен нассауской принцессой Генриеттой, ставшей позднее женой эрцгерцога Карла.

После Венского конгресса Фанни все больше удаляется от общества. Она скончалась 8 июня 1818 года от крупозного воспаления легких за несколько месяцев до своего шестидесятилетия.

С именем Фанни фон Арнштайн связан расцвет салонной культуры в Вене. Ее просветительский труд одинаково важен и для облегчения угнетенного положения евреев, и для эмансипации женщины.

Фанни фон Арнштайн. Графический портрет И. Фишера, 1793.

Хильда Шпиль дает обобщающую характеристику выдающегося значения этой выдающейся личности:

«Фанни надо видеть глазами ее окружения. Для него она была „прекрасной еврейкой“, даже если мы сочтем этот атрибут необязательным, „королевой всякого праздника“, „очаровательной женщиной с безукоризненными манерами“, „образом из чудных волнистых линий“ и в то же время „скандальной пруссачкой“, „пламенно увлеченной своим призванием хозяйкой“ и „чародейкой“… Подчеркивалась, что после „госпожи фон Арнштайн ни одной даме такого типа не удалось пробиться в высшие сферы“ и что она „как бы и не ставила перед собой такой цели“‚ но достигла ее „путем многолетнего самоутверждения в блестящей и полной достоинства жизни, великолепной в своих благотворительных и общественных деяниях, которым в нужный момент помогали духовная отвага и удивительная мудрость“. И хвалившие, и хулившие ее сходились в одном: ее судьба — это поучительный пример. На какое-то время весь древний библейский народ обрел в ней свой радостный, счастливый, окрыленный надеждой образ…»[11]

Каролина Пихлер

(1769–1843)

Каролина Пихлер. Работа Габриэлы Байер. Пастель, 1786.

Устремления, определявшие жизнь и деятельность большинства женщин, представленных в этой книге, как правило, не утратили актуальности и сегодня, вливаясь в спектр духовных исканий современности. Для нас, людей сегодняшнего дня, они создают тот базис, на котором мы с легкостью ведем диалог, несмотря на то, что нас отделяет от собеседниц более чем два столетия.

Иной случай — Каролина Пихлер, замечательная представительница австрийского ancient regime[12]. Изучение ее вклада предполагает немалые усилия, чтобы преодолеть границы между эпохами. Понять ее личность можно лишь в контексте ее времени, отказавшись от всякой попытки измерять ее масштабом наших дней.

Для нас она продолжает жить только в своих стихотворениях, которые обессмертил Шуберт. Ее авторитет и роль в создании литературно-музыкального салона пытались выразить в современных понятиях, для чего прибегали к всевозможным сопоставлениям, а это никогда не шло на пользу выявлению истинного масштаба личности. Если же отнести ее к зачинателям исторического романа и поставить в один ряд с Адальбертом Штифтером и его «Витико»‚ то это будет явной передержкой. То же самое касается попыток представить ее чем-то вроде ранней Марии фон Эбнер-Эшенбах.

А как быть с ее литературным салоном? Если подходить к нему с критериями, заданными деятельностью Фанни фон Арнштайн, то вечера у Пихлер покажутся не слишком элегантными, даже провинциальными, они часто сводились к обмену сплетнями. Вполне понятно, что высшая аристократия и видные политики чаще посещали Фанни Арнштайн, ее дочь Генриетту Перейра и Сесиль Эскель, нежели Каролину Пихлер.

Снисходительным к себе отношением, что, на наш взгляд, не вполне справедливо, она обязана прежде всего язвительному комплименту мадам де Сталь, назвавшей Каролину «музой предместья», и еще более язвительной похвале Клеменса Брентано:

Посидеть на пышном пуфе

У нее совсем недурно.

Из простых домашних туфель

Делает она котурны.[13]

При этом как-то упускают из виду, что программа и духовное меню вечеров у Пихлер были рассчитаны, как мы убедимся, на совершенно иную публику — на творческих натур, и в первую очередь на литераторов. Кроме того, они являлись своего рода форумом непринужденного общения для преуспевших буржуа и мелкого дворянства. Ее салон был одним из приютов просвещенного филистерства.

Тут все не так просто. Дело в том, что именно для Австрии характерно противоречивое отношение к филистеру. Мы можем презирать его за равнодушие к политике и в то же время одобрять за аполитичность. С одной стороны, мы упрекаем филистера в его изоляции от большого мира, с другой — мы имеем дело с эпохой, когда человек терял большой мир, а большой мир — человека. Каролина Пихлер и была таким человеком, в котором сфокусировались сила и слабость ее времени.

Поэтому единственный путь понять ее заключается в сознательном отказе от сопоставлений и современных оценок, что мы и постараемся сделать.

В своих общественных и художнических амбициях Каролина Пихлер была во многом сформирована атмосферой родительского дома, так сказать, наследственно отягощена. Ее родители были исключительно интересными и открытыми людьми. Мать, родившаяся в протестантской семье, глава которой, Фридрих Иероним, служил старшим лейтенантом в императорско-королевском Вольфенбюттельском полку, пяти лет от роду стала круглой сиротой. Мария-Терезия поспешила взять к себе одаренного ребенка. Она поручила девочке читать вслух книги и распорядилась обучать ее французскому, итальянскому и латыни. Но уже в раннем возрасте наибольший интерес она испытывала к естественным наукам. Стоит ли распространяться о том, что в основе обучения лежали догмы абсолютизма, если принять во внимание религиозную истовость тогдашней властительницы. В год смерти Франца Стефана Лотарингского (1756–1766) Шарлотта, успевшая к тому времени стать придворной камеристкой, вышла замуж за Франца Салеса Грайнера. Ее супруг пользовался доверием императрицы и вскоре был причислен к рыцарскому сословию и произведен в чин придворного и тайного советника канцелярии двора. Позднее он поддержал императора Йозефа II в его порывах к веротерпимости. Францу Грайнеру было не чуждо искусство, он занимался живописью и писал стихи.

Шартотте Грайнер Вена обязана одним из первых своих салонов, описание которого мы находим у самой Каролины:

«…Должность отца, его состояние, пиетет к просвещению, пристрастие к музыке и плодотворному общению, наконец, живой и жаждущий знаний ум моей матери вскоре привлекли в наш дом множество образованных людей разных сословий и положений. Вечера в родительском доме были поистине блестящи, здесь вступали в беседу высокие чины и люди нечиновные, местные и иностранцы. Каждый мог познакомиться с кем пожелает, иметь удовольствие отвести душу в беседе, во встрече с выдающейся личностью. Наш дом посещали большей частью венские ученые, но было немало и чужеземных, что останавливались в городе проездом».[14]

В этом доме, где не умолкал пульс творческой и научной жизни, на улице Тифер Грабен, 7 сентября 1769 года родилась Каролина. Это было время необычайно высокой детской смертности, трое детей умерли вскоре после рождения, и у Каролины остался лишь один брат, тремя годами младше ее.

Ее воспитывали совершенно иначе, чем девочек той эпохи. Она присоединялась к брату, которому давали уроки домашние учителя. Каролина изучала латынь, литературу, историю, закон Божий, музыку и другие предметы и получила возможность усвоить самые многообразные знания. С другой стороны, ей было не избежать и типично женского воспитания, ориентированного на идеал женщины той эпохи. Впоследствии Каролина назвала три части полученного ею воспитания: собственно обучение, пример родителей и — с младых ногтей — общение с выдающимися людьми.

«…Так в формировании моей натуры сильнейшим образом сказались воспитание, пример и общение, и смею утверждать, что большей частью того, что я собой представляю, направленностью ума, всем тем, чему я научилась и что совершила, я обязана, помимо очень продуманного воспитания, примеру моих достойнейших родителей и общению с неоценимо замечательными, образованными людьми, местом встречи которых служил наш дом еще во времена моего детства… Веселая остроумная беседа, новости литературы, политики, искусства, но прежде всего — музыкальной жизни, в которую отец мой вводил меня с особым усердием, но так и не увлекшей меня, — все это вносилось в наш дом, обсуждалось, читалось, пересказывалось. И если нам, когда мы были детьми и подростками, коим неизменно прививали скромность, не дозволялось участвовать в разговоре, то мы могли вволю слушать речи умнейших из умных, и кое-какие семена они заронили нам в юные души…»[15]

В доме родителей бывали самые знаменитые люди своего времени, например инициатор многих преобразований и советчик Марии-Терезии Йозеф фон Зонненфельс, геолог Игнац фон Берн, композиторы Чимароза, Сальери, Паизиелло, Гайдн и Моцарт. О Моцарте она рассказывает таким образом, что невольно вспоминаешь письма Бэсле и «Амадеуса», Питера Шеффера.

«…Моцарт и Гайдн были людьми, не проявлявшими в личном общении никакой иной, если не говорить о музыке, духовной силы и выказывавшими почти полную неосведомленность в области науки и философии. Обыденное мышление, плоские шутки, а у Моцарта еще и привычки повесы — вот и все, чем они запомнились, но какие глубины, какие сказочные миры, какая гармония, мелодия и сила чувств скрывались под этой нехитрой личиной… Великий Моцарт не был моим учителем, но удостоил меня нескольких уроков, мне часто выпадала возможность слушать его игру и самой совершенствоваться, пользуясь его наставлениями. Однажды, когда я сидела за роялем и наигрывала одну мелодию из его „Фигаро“, в комнату вошел Моцарт, оказавшийся тогда в нашем доме, он встал позади, и, видимо, я ему угодила, потому как он начал напевать себе под нос мелодию и отбивать такт, похлопывая меня по плечу. Потом он вдруг придвинул стул, сел к инструменту и, поручив мне продолжать игру на басах, начал так изумительно импровизировать, что весь дом замер, слушая звуки, извлекаемые немецким Орфеем. Столь же внезапно ему это наскучило, он вскочил и в дурашливом кураже, что с ним случалось нередко, принялся прыгать по столу и креслам, По-кошачьи мяукать и кувыркаться, точно маленький озорник…»[16]

Вечера в доме украшали и актеры королевского театра, и случалось, что читка пьес и дискуссии перерастали в самые настоящие премьеры. При этом хозяева и гости исполняли полюбившиеся им роли, особенно охотно это делали юная Каролина и друзья дома. Там была поставлена «Минна фон Барнхельм» Лессинга, и в 1793 и 1794 годах появились даже печатные отзывы о первых сценических шагах Каролины Пихлер в доме на Тифер Грабен.

Что же касается шагов, предпринятых Каролиной вне дома, то они увели ее довольно далеко от нарисованной выше идиллии, которая хранила ее от всяческих неудач и заботы о хлебе насущном. В совсем еще нежном возрасте она была дважды обручена. Первый раз — со служащим банка С. Б. фон Херингом и второй — с молодым офицером Фердинандом фон Кемпеленом. Отказ от этих обязательств, особенно во втором случае, принес девушке немало страданий. Любовные переживания усугубились кризисом религиозных чувств. В борьбе с этой двойной напастью она возвращается в домашнюю идиллию и одновременно в лоно правоверного католицизма. В эту же пору в ней созревает литературный талант.

В 1782 году она публикует стихотворение «На выздоровление моей подруги» в «Венском альманахе муз», издаваемом Ручки. В стихах изливается радость Каролины не только в отношении подруги, но и в связи с преодолением собственного тяжелого кризиса.

Брат Каролины и его друзья, отчасти играя, отчасти всерьез, культивировали особый образ жизни, нечто вроде компанейского общежития. В одном из многочисленных кружков того времени — достаточно вспомнить хотя бы кружок Шуберта и его друзей, — в которых просветительский пафос сочетался с бюргерским предрасположением к дружеской компании, молодые люди ставили философские и политические проблемы, которые затем становились предметом ученых сочинений и дискуссий. И хотя «мужское братство» исключало прямое участие в этих делах Каролины, брат ее все-таки выносил на суд просвещенных мужей неподписанные трактаты своей сестры, а затем сообщал ей, преисполненной желания извлечь уроки из критики, какова оценка ее опусов.

Через друзей брата Каролина познакомилась со своим будущим мужем Андреасом Ойгеном Пихлером, за которого вышла в 1796 году. Год спустя у нее родился единственный ребенок — дочь Лотта. Вскоре после рождения Лотты брат Каролины женился на подруге юности, и обе молодые пары живут отныне в одном доме близ Нового рынка. После смерти весьма почитаемого ими отца (1798) обе семьи вместе с матушкой Шарлоттой переехали в предместье Альзер, на Альзерштрассе 25.

Андреас Ойген Пихлер поощрял и поддерживал писательские амбиции Каролины всеми мыслимыми средствами. Он принимал участие в работе над сочинениями и всячески побуждал супругу публиковать их. Для стихотворений и малой прозы самым подходящим изданием тогда были альманахи. Каролину очень воодушевили похвальные отзывы на ее первое большое произведение — «Притчи» (1800). Среди этих отзывов один принадлежал перу знаменитого швейцарского ученого Лафатера, другой — великому немецкому поэту Клопштоку.

Звезда Каролины всходила, и этому не могла помешать даже смерть любимого ею брата, а десятилетие спустя — и смерть матери (1815). Вместе с растущим писательским авторитетом все большее значение приобретал и салон Каролины.

Поначалу каждая среда, а затем вторник и четверг были приемными днями в доме Пихлер. Здесь собирались деятели искусства и науки.

Так же как когда-то Каролина с братом, юная Лотта привлекала в салон представителей молодого поколения. Например, в 1817 году по рекомендации Йозефа Шрайфогеля, писателя, переводчика и директора Хофбургтеатра, завсегдатаем вечеров стал молодой литератор Франц Грильпарцер. По этому поводу Каролина писала:

«…Наконец Шрайфогель привел к нам своего молодого протеже, автора трагедии „Праматерь“, которая к этому времени уже воплощалась на сцене (1817) и тем самым привлекла внимание публики не только Вены, но и Германии и даже Европы, что засвидетельствовал лорд Байрон („Новым поколениям не обойтись без этого имени“). Никогда не забуду тот вечер и всеобщий одобрительный ропот, когда он появился у нас. Грильпарцера красавцем не назовешь, но его стройная и довольно высокая фигура, прекрасные голубые глаза, придававшие его непримечательным чертам выражение духовной глубины и дружелюбия, пышная светло-русая шевелюра делали весьма заметным его облик, который трудно забыть, даже не зная его знаменитого имени и не имея случая убедиться в высоком интеллекте и благородном нраве писателя, что так отчетливо проступало во всех его речах и поступках.

Таково всеобщее впечатление, произведенное им на наше небольшое общество, когда мы каждый вечер собирались у нас в саду, да и молодому поэту полюбилось, должно быть, все то, что он нашел здесь, и как был принят, поскольку отныне он стал посещать нас и в течение всей зимы все чаще заглядывал к нам… Грильпарцер, коему сразу пришлись по душе наш дом и тон, в нем царивший, равно как и наше общество, частенько бывал у нас вечерами по вторникам и четвергам, а нередко приходил к воскресным обедам и, случалось, оставался до вечера, музицировал со мной и дочерью, так как весьма искусно играл на фортепьяно и мог импровизировать на нем, выказывая талант столь же отменный, как и вкус. Столь разносторонний ум, а еще более — простота и сердечность в общении завоевали ему наше единодушное уважение и расположение, и кажется, он проникся, к нам теми же чувствами. Все он делал с открытой душой и сердечностью, рассказывал мне о своем отрочестве, о своих свойствах и пристрастиях, делился с нами поэтическими замыслами…»[17]

В этих словах уже слышится отзвук судьбы Лотты из «Вечной невесты» Грильпарцера: если поначалу ему нравилось бывать у Пихлер, то после нескольких лет тесного общения он перестал посещать ее дом. Если бы влюбленная в него Лотта могла утешиться тем, что узнала себя в Мелите («Сапфо») и Креузе («Медея»)!

Фердинанд Раймунд, которого Каролина знала куда как меньше, чем Грильпарцера, виделся ей исключительно в ракурсе сходства с Грильпарцером. Она замечает, «что он давал столь же мало оснований рассчитывать на длительное дружеское общение, как и Грильпарцер. Оба этих незаурядных человека походили друг на друга как прекрасными душевными порывами и редкостной глубиной натур, так и преобладанием мрачного ипохондрического настроения, заставлявшего их избегать общества…»[18]

Помимо выдающихся фигур австрийской культуры и науки, гостями салона Пихлер были и европейские корифеи, такие как братья Август и Вильгельм фон Шлегели и Доротея фон Шлегель, Людвиг Тик, Захариас Вернер, Александр и Вильгельм фон Гумбольдты, Теодор Кёрнер, Клеменс и Беттина фон Арним, Карл Мария фон Вебер, невестка Гете Оттилия, прожившая несколько лет в Вене, Людвиг Уланд и многие другие. Сюда при случае заглядывали также Эдуард фон Бауернфельд и Николаус Ленау.

При оценке художнических масштабов своих гостей проявились как сила, так и слабость суждения Каролины. Она слишком верна усвоенным ею ценностям — ценностям старой католической Австрии, чтобы дать ослепить себя славой и блеском современных мастеров. С другой стороны, ее крайняя критическая позиция по отношению к романтизму, именуемому здесь «новой школой», вряд ли позволяла ей быть справедливой.

«…Чего, собственно, хочет „новая школа“?.. Я думаю, этого не знает никто, даже и корифеи. Они лишь разрушают, ничего не создавая, они внесли путаницу в понятия и объявили нравственными, прекрасными и высокими те слова или картины, а может быть, и действия, которые противоречат всем доселе существующим нормам нравственности и достойного поведения. Супружеская верность, послушание родителям, подчинение укладу семейной жизни и т. п. — все у них предстает препонами, преодолеваемыми сильным и независимым духом, и само это преодоление воспринимается как нечто грандиозное, если воспользоваться вошедшим тогда в моду словечком, а стало быть, придающее якобы благородный блеск всякому прегрешению против общепринятых форм, всякому сопротивлению долгу и даже нарушению его. Таким образом произошло смешение понятий: справедливости и несправедливости, дозволенного и недозволенного и даже правды и лжи, и, вероятно, уже в тех принципах и примерах, которые эта школа начала демонстрировать в первые годы столетия, можно со всей очевидностью разглядеть ростки и молодые корни ложного и губительного духовного пути, чреватого для литературы и жизни мыслящей части общества экстравагантностью, распадом семей, увяданием великолепных талантов, а часто и самоубийством…»[19]

Тот же консерватизм ощущается и в понимании ею роли женщины как творческой личности. Со многими дамами такого склада она поддерживала дружеские отношения.

«…Счастливое стечение обстоятельств позволило мне завязать дружбу с очень многими превосходнейшими писательницами моего отечества… Все эти женщины питали искреннее уважение к истинной женственности, прочным семейным устоями порядку, а ведь только они и придают, как мне подсказывает чувство, женскому литературному творчеству подлинную ценность и ту самую правомочность, ощущая которую они могут явить себя миру, не боясь справедливых упреков…»[20]

Чтобы обрести право на творчество, женщина должна прежде всего хорошо проявить себя в роли супруги. Только таким путем она обретает право на самораскрытие. В приведенных выше словах Каролина Пихлер, бесспорно, выражает и взгляд на самое себя. Выказывая столь беспощадную, с нашей точки зрения, скромность, она ощущает себя прежде всего женщиной и матерью, писательские амбиции которой никак не могут повредить высокому предназначению и достоинству традиционного женского долга. Объем и уровень создаваемых произведений в этой связи представляются делом второстепенным. Тем не менее ее собственное литературное творчество охватывает многие жанры: она пишет романы, эссе, стихи и драмы, исполняемые даже на подмостках императорского Хофбургтеатра, а все произведения составляют шестьдесят томов. Ее автобиографическое повествование «Памятные события моей жизни», опубликованное в 1844 году, уже после смерти автора, представляет собой достойный внимания срез эпохи, изобилующий деталями и историческими анекдотами, и читается с интересом даже в наши дни.

Если вдуматься в эту самооценку, то «муза предместья» госпожи де Сталь и брентановское отождествление котурнов с домашними туфлями предстанут в совсем ином свете. В общественной активности Каролины Пихлер мы видим одно из следствий традиционного представления о роли женщины, воплощение которого было предпосылкой творческой самореализации. Этот гармонический баланс двух амплуа ясно осознавался современниками. Вот что пишет Варнхаген фон Энзе, муж видной берлинской писательницы и хозяйки одного из салонов Рахели Варнхаген:

«…Здесь встретил я также и любимую писательницу Каролину Пихлер, славную, скромную женщину, проницательного ума и очень доброй души, типичную венку по языку и манерам, суть личности которой раскрылась в совершенной прозе и не дает выставлять напоказ свой поэтический дар, нашедший, однако, сильное и прекрасное выражение в ее сочинениях…»[21]

Каролина Пихлер. Работа Йозефа Крихубера.

Совершенно в том же духе высказывается и венский литератор Игнац Франц Кастелли:

«…До сих пор я вижу перед собой эту некрасивую, но с такой силой излучающую приветливость, дружелюбие и сердечную доброту женщину, что с первого взгляда она покоряла любого человека. Никогда ни единого намека на уныние, болтливость, нескромность, стремление подчеркнуть свою роль в обществе писателей, хотя в беседе она никогда не оставалась в тени, открыто, но с неизменной скромностью выражая свое мнение. Однако в кругу обыкновенных женщин она проявляла осведомленность в вопросах кулинарии и рыночных цен…»[22]

Типичным воплощением австрийской души представляется она датскому писателю Адаму Эленшлегеру:

«Я не раз бывал у поэтессы Каролины Пихлер… Каждый четверг собирала она гостей за чайным столом. Это скромная, доброжелательная, очень естественная в каждом жесте женщина. Сначала я боялся встретить в ее лице нечто слишком греческое, но она, напротив, оказалась австриячкой в лучшем смысле слова. Мне нравится даже ее австрийский акцент… Когда я прихожу в их дом, она и ее дочь сидят обыкновенно в маленькой садовой беседке и занимаются рукоделием…»[23]

После смерти мужа, то есть с 1837 года, Каролина Пихлер начинает все более отдаляться от «новой творческой общественности».

«…После свадьбы дочери и переезда молодой семьи в Прагу жизнь в салоне стала замирать, театральные опыты более не возобновлялись, хотя стихи читались по-прежнему.

Франкль оставил описание комнаты с гравюрой Фюгера под названием „Мессия“ и хозяйкой дома, окруженной гостями, читающей вслух и одновременно занятой вязанием чулка.

Вот она прерывает чтение, чтобы подтянуть распустившуюся петлю. Это описание уже разводит в стороны салон Каролины и общую картину времени и убеждает в том, что по-прежнему на редкость осведомленная в вопросах новейшей литературы женщина все более ощущает разрыв, отделяющий ее от эпохи…»[24]

9 июля 1843 года Каролина уходит из жизни в возрасте семидесяти четырех лет. Смертный час она встретила в Вене, еще раз испытав глубокое уважение и любовь окружающих.

«…Разумеется, ее личность и творчество выпали из кругозора последующих поколений. Не пересоздание и не новации, а сохранение традиционного опыта — вот что было ее сутью. То, что составляло смысл живого общения с ней и гостями салона, было… современностью и стало прошлым. Труд ее жизни, запечатленный в сочинениях и письмах, доносит до нас образ доброй и мудрой женщины. Со страниц ее литературного наследия, особенно „Памятных событий“, смотрит на нас живая целостная картина эпохи, значимость которой неоспорима и для сегодняшней Австрии…»[25]

Мария фон Эбнер-Эшенбах

(1830–1916)

Графиня Мария Дубски накануне замужества. По литографии Иоганна Непомука Эндера, 1847.

«Когда женщина научилась читать, в мире появился женский вопрос». — «Умная женщина имеет миллионы заклятых врагов — всех глупых мужчин». — «Как только приходит время, когда ты мог бы, уходит время, когда ты можешь».

Едва ли кто-нибудь сочтет способной на подобные афоризмы — в произведениях Марии фон Эбнер-Эшенбах такие «шпильки» рассыпаны чуть ли не на каждой странице — женщину, которая, с точки зрения нашего современника, выглядит мягким и уж слишком безобидным существом. Тот факт, что в искусстве афоризма она уверенно заняла второе место в немецкой словесности после Георга Кристофа Лихтенберга, вероятно, покажется многим из нас удивительной неожиданностью — еще один пример того, что даже значительная степень знакомства не избавляет от ошибочных оценок.

Мария фон Эбнер-Эшенбах родилась 13 сентября 1830 года. В моравском замке Ждиславиц появилась на свет баронесса фон Дубски, опередившая на несколько недель рождение будущего императора Франца Йозефа, с которым она разделила и год смерти и очень обязанной которому чувствовала себя всю свою жизнь.

Ее отец, барон фон Дубски, единственный из трех братьев уцелел в освободительных войнах против Наполеона и, пережив тяжелое ранение и французский плен, вернулся в Австрию, чтобы уединиться в своих владениях. За свою жизнь Франц был четырежды женат. И хотя брак с первой женой Конрадиной, баронессой фон Зоргенталь, не дал ему детей, зато прибавил к владениям дом на Ротентурмштрассе, ставший зимней квартирой супругов. Летней резиденцией был замок Ждиславиц. Вторая жена и мать Марии — баронесса Мария фон Фокель — происходила из бюргерской протестантской немецкой семьи. Она родила двух дочерей: Фридерику и Марию. Через две недели после рождения Марии мать умерла.

В третий брак барон фон Дубски вступил с Евгенией, баронессой фон Бартенштайн, благодаря этому союзу на свет появились два мальчика и одна девочка. Евгения стала хорошей матерью также для Фридерики и Марии, которые очень полюбили ее. Но и она вскоре умерла. Ее материнские обязанности взяла на себя вдовая сестра Франца фон Дубски и мать будущего мужа Марии Морица фон Эбнер-Эшенбаха Елена, она стала матерью пятерым детям брата вплоть до его бракосочетания с графиней Ксавериной фон Коловрат. Первым языком, на котором заговорила маленькая Мария, был чешский — язык ее няньки, язык богатого, поощряющего фантазию фольклора; затем — французский, на котором с ней говорили гувернантки. Немецкий был лишь третьим.

Писательский дар пробудился в ней поздно и весьма знаменательным образом — в «Моих детских годах».

«…Для меня самой было полной неожиданностью то, что в толстовском описании детских и юношеских лет я недавно открыла изображение весьма близких мне вещей… У него некоторых из детей одолевают сомнения в истинности того, что их окружает. У меня сомнения переросли в убеждения… Над всем, куда бы ни падал мой взгляд, возникал величественный небосвод, каждый клочок земли расширялся до огромного мира. Но все недоступное моему взгляду было ничем, пустотой. Передо мною простирался мир, позади меня — страшная пустота, серая, немая, мертвая. О, как сжигало меня желание нащупать ее, эту пустоту!.. И я бежала что было сил в глубь сада, до самого забора, и там с быстротой молнии бросала взгляд назад… Но тут все снова принимало образ: кусты, деревья, цветники и лужайки. Мои глаза не успевали уловить мгновенья, взгляд запаздывал… Иногда я принимала дерзкие решения. Если нет людей, если они лишь созданы моим воображением, то я желала вообразить их такими, какими они должны быть, чтобы доставлять радость и удовлетворение мне. Я хотела представить себе папу так, чтобы не бояться его, и гувернантку, которая не мучила бы меня. И преображенного таким образом папу, и полную чистой любви и доброты мадемуазель Генриетту я встречала потом с такой неподдельной доверчивостью, которая вызывала крайнее недоумение и даже была чревата некоторыми наказаниями. Это было также вступительным аккордом к тем переживаниям, которые мне так часто приходилось испытывать позднее… Обживать свою страну лишь в воображении со временем показалось мне недостаточным, и я вступила в переписку с ее обитателями. На лучшей бумаге, какую я только могла достать, писала я крохотные письма и отдавала их на волю ветрам…»[26]

Позднее маленькая Мария стала заполнять стихотворными строчками небольшие тетрадки, которые всегда носила с собой. Если же она знакомила со своими первыми опытами кого-либо другого, например сестру Фритци, то вызывала тем самым парадоксальную реакцию: стихами восхищались до тех пор, пока не узнавали, кто их сочинил, а когда устанавливали авторство, холодно удивлялись и выражали свое неприятие…

«Моя сестра воплощала для меня весь мир, который должен бы любить это (поэтические создания. — Б. Ш.). Она же встречала меня с угрюмым страхом в глазах, как только я приходила к ней со своими стихами. Неужели, возмущалась она, я еще не оставила это несуразное чудачество? До чего же недовольны будут папа, бабушка и тетя, когда узнают об этом! Я понимала, что в чем-то она права, но все же не могла с ней согласиться… При этом она так искренне за меня переживала, что в конце концов разразилась горячими слезами. Я была растрогана и, совершив героическое усилие, пообещала хранить молчание в том случае, если в голове моей вдруг появится „это“, и даже не переносить „это“ на бумагу, а коль скоро меня начнет одолевать искушение, то молча молить Бога дать мне силы устоять перед соблазном… Тупое неприятие моего первого поэтического лепета со стороны самых преданных мне и самых любимых мною людей затянуло мое увлечение литературным творчеством до весьма зрелого возраста, когда меня поощряли к нему другие столь же преданные и любимые люди.

Самые уважаемые — в том числе и моими близкими — авторитеты давно уже заметили мой талантишко и советовали развивать его, но преданнейшие мне люди по-прежнему предпочитали хранить тактичное молчание по поводу злополучных плодов моего духа…»[27]

Даже столь любимая ею бабушка (Фокель) строго отчитала Марию, когда узнала, что стихи, которые сперва так понравились старушке, вышли из-под пера внучки.

И в ту пору, когда признание пришло со стороны, семья в общем-то продолжала не одобрять литературные занятия Марии, исключение составляла, может быть, Ксаверина фон Коловрат, подарившая падчерице в день, когда той исполнилось одиннадцать лет, сочинения Шиллера, так же как и ее кузену Морицу, который был старше Марии на пятнадцать лет и потому являлся для нее «дядей Морицем». Будучи сыном «тети Елены», сестры Франца Дубски, ставшей в трудное время после смерти Евгении матерью пятерых полусирот, он еще тогда почувствовал себя в некоторой степени ответственным за судьбы детей Дубски и следил за их развитием, особенно же внимательно он относился к Марии:

«…Но вот, к моему ужасу, одна из тетрадочек попала в руки дяде, я сунула ее в большую тетрадь, когда, сидя за письменным столом, услышала вдруг шаги мадемуазель, а потом забыла про это. Он открыл тетрадочку и прочел: „Ода Наполеону“ — мое последнее стихотворение.

— Чей это опус? — спросил дядя Мориц таким тоном, от которого у меня мороз пошел по коже, и с таким презрением, что даже моя сестра почувствовала себя обиженной за оскорбление моего достоинства. Одно из самых близких мне существ, она, с такой искренностью отвергавшая мое сочинительство, при натиске со стороны третьего лица взяла меня под защиту и чуть ли не с благоговением, будто речь шла о чем-то весьма значительном, произнесла:

— Это стихи Марии.

Он рассмеялся, начал их читать и, покуда читал, не строил никаких гримас… Спустя несколько минут, показавшихся мне целой вечностью, он положил тетрадку на стол. Те строгие внушения, которые делала мне несколько лет назад бабушка, были для меня теперь куда менее жестокими, нежели ледяное молчание первого читателя моей пылающей огнем вдохновения оды.

Через несколько дней мне прислали красивый, перевязанный шелковой лентой сверток. В нем оказались очень вкусный сахарный сухарь и большой лист бумаги, на котором на зависть четким, ровным почерком „дядя“ вывел похвальную песнь на Рейне из „Лесной девы“ Цедлица… от начала… до конца…

И вот ее эпилог:

Пой, дева, на родном немецком языке

Во славу чужакам, не чуждую тебе.

Ты по-немецки мыслишь, а о чем —

Осмелься говорить немецким языком.

Эти стихи имели ко мне прямое касательство! Они были адресованы мне, и я чувствовала себя отмеченной и польщенной. Их смысл был очень понятен мне и радовал мою душу! Я была уверена, что мысль свою способна выражать только в немецком слове. Весьма суровый судья санкционировал мое сочинительство именно при этом условии. Но… „ты по-немецки мыслишь, а о чем…“

Мне казалось, что мои мысли — истинные немки. Еще маленькими детьми мы говорили почти только по-чешски, потом почти всегда по-французски и думали на том же языке, на котором и говорили. И я начала строго себя контролировать. Мои мысли проверялись национальными чувствами. Произошло быстрое внутреннее преображение французской поэтессы в немецкую, гусеница превратилась — позволим себе такое сравнение — в бабочку-капустницу. В необходимости сделать немецкий языком моих мыслей я убедилась в одно мгновение, и моей страсти к поэтическому творчеству суждено было совсем недолго пострадать от этого обстоятельства…»[28]

Эти воспоминания о детских годах дают представление о тех трудностях, которые пришлось преодолеть Марии фон Эбнер-Эшенбах на пути к признанию. Ее определение таланта как «одного из наименований силы» скорее всего основано на ее собственной борьбе за самореализацию. Менее сильная натура, вероятно, просто не выдержала бы этого.

Тематический круг ее поздних произведений, безусловно, возвращает нас к детским годам писательницы. Душевные раны, причиной которых был, вероятно, суровый и необузданный нрав отца, отсутствие понимания со стороны гувернанток, строгости католического воспитания, переживания, связанные с первой исповедью, — все это излито на страницы книг, глубоко прочувствовано, воплощено в художественном слове, а стало быть, в такой общезначимой форме, что читатель не может не испытать врачующего воздействия этих произведений.

При этом важную роль играет вопрос о равноправии женщин в смысле получения высшего образования, с чем связаны не самые приятные воспоминания о детской поре. Ее заботил прогресс, уже достигнутый в этом отношении Францией и Англией, и на сей счет она четко выражает свое мнение:

«У нас все иначе. У нас естествознание делает удивительные открытия: женщина как таковая — ничто и может достичь чего-то лишь благодаря мужу, коего она обязана любить, смиренно слушаться и забывать себя в этой любви. Столь несовершенному существу, разумеется, отказано в обладании совершенным талантом. А его попытки развить таковой рассматриваются как нечто ненужное и извращенное, что в лучшем случае вызывает жалость, а в худшем — отвращение».[29]

Еще в тринадцать лет, когда она унаследовала библиотеку бабушки Фокель, Мария столкнулась с этой проблемой.

«С неутолимой жаждой поглощала я все, что открывала для себя в драмах Шекспира, Расина, Корнеля, Гете, Клейста, и сожалела лишь о том, что моя бедная бабушка не приобрела ни одного из произведений, которыми зачитывался Лессинг, будучи в моем возрасте. А он, счастливец, читал их, конечно, на языке оригинала. Поскольку он был мальчиком, ему это дозволялось, ему даже вменялось в обязанность учить древнегреческий и латынь. С его уст слетали слова, которые произносили Фемистокл, Демосфен, Цезарь, Тит. К славе привело его счастье… За кого бы сочли меня, если 6 я пожелала учить латынь и греческий? Да просто за сумасшедшую. Ведь я была всего-навсего девочка! Меня окружали стены до небес, а между ними метались мои поэтические порывы и создания. Стены, в которые меня заключили…»[30]

Попытки вырваться из этого заточения проявлялись и как драматургические амбиции. Это началось с первого посещения Марией театра. С девяти лет она пользуется ложей Дубски в Хофбургтеатре. Эти амбиции привели к ставшему известным «покушению с читкой» на Грильпарцера. Грильпарцер терпеливо выслушал весь патетически прочитанный текст драмы, теребя, разглаживая и снова комкая голубой носовой платок у себя на коленях. Поначалу он дал как бы положительный отзыв, но все же заставил многообещающую юную писательницу дожидаться окончательного суждения до тех пор, пока она не начала сгорать от стыда за свою назойливость.

Из-под пера Марии фон Эбнер-Эшенбах вышло около полудюжины пьес, ни одна из которых, несмотря на премьеры, осуществленные Генрихом Лаубе в Хофбургтеатре, не блещет художественными достоинствами.

В июле 1848 года графиня Дубски выходит замуж за своего «дядю Морица», барона фон Эбнер-Эшенбаха; бракосочетание состоялось в часовне замка Ждиславиц. Мориц — блестящий офицер и человек, сведущий в различных областях изобретательства, — представлял собой замечательную личность. Будучи главой «Комитета по изобретениям», он прославился как автор целого ряда технических новаций. Не кто иной, как известный ученый Эрнст Мах, написавший в 1898 году некролог по случаю смерти барона, отмечает при этом такие изобретения, как электрический запал для мин, использование электротелеграфа в военно-полевых условиях и приспособленный для военных целей прожектор. Эбнер-Эшенбах — член-корреспондент Венской академии наук. В 1858 году он руководит взрывом бастионов, является президентом Комиссии по организации «австрийской выставки вооружений». Являясь эрудитом в области литературы, философии и политики, он был убежденным сторонником радикальных реформ, и в 1874 году из-за либеральных взглядов его в конце концов преждевременно спровадили на пенсию.

Вскоре после свадьбы молодая чета едет в Южную Моравию, а именно в Зноймо, где Морицу предложено преподавание в местном кадетском училище. Десять лет жизни в глухой провинции дают молодой поэтессе возможность углубиться в литературу, историю и прочие науки. Круг общения составляли главным образом коллеги мужа, среди них — поэт Йозеф Вайль (известный под более аристократическим именем — фон Вайлен), с которым у Марии завязались дружеские отношения на всю жизнь. С 1863 года, когда барона перевели в Вену, супружеской паре была уготована спокойная и упорядоченная жизнь в семейном особняке на Ротентурмштрассе. Летом они — в Зальцбурге, осенью в Ждиславице, своем гнезде, именуемом «Вороновым домом». К постоянному кругу друзей, помимо уже упомянутого Йозефа фон Вайлена, принадлежали Фридрих — барон фон Мюнх-Беллингсхаузен (Фридрих Хальм), Фердинад фон Саар, писательницы Йозефина фон Кнорр и Бетти Паоли и, конечно, старик Грильпарцер, который был особенно почитаем Марией и со своей стороны не скрывал своего восхищения ею.

«Те особые чары, которые исходят от Марии фон Эбнер-Эшенбах, таятся в красоте ее души, прелести ума, натуры и в безграничном даре сострадания…»[31]

Мы уже говорили о ее несокрушимой любви к театру. В 1860 году, в пору, когда и состоялось «покушение с читкой» на Грильпарцера, из-под ее пера выходит явно навеянная драматургией Шиллера пьеса «Мария Стюарт Шотландская», которая была подписана псевдонимом М. ф. Эшенбах. Это обстоятельство позволяет предположить, что даже по условиям того времени было необходимо создать впечатление мужского авторства. Пьеса была разослана по немецкоязычным театрам и наконец с успехом поставлена Эдуардом фон Девриентом, представителем знаменитой театральной династии, подвизавшейся также в Хофбургтеатре, — режиссером театра в Карлсруэ. Девриент даже выдвинул эту пьесу на соискание Шиллеровской премии, а когда узнал, что «М» в псевдониме «М. ф. Эшенбах» следует расшифровывать как «Мария», пытался всячески поощрять драматургическое дарование юной писательницы. После раннего успеха в Карлсруа последовало немало отказов со стороны театров, и Мария все больше впадала в уныние и вообще задумала бросить заниматься литературой.

В 1873 году, когда постановка «Лесной девы» в городском театре Генриха Лаубе натолкнулась на резкое неприятие публики и критики, решение оставить навсегда драматургию — может быть, самую престижную область литературы в первой половине XIX века, область, в которой упорно не признавался успех Марии, — было уже окончательным. Душевный опыт, который она облекала в драматические диалоги, отныне предназначался романам и рассказам. В 1878 году Юлиус Роденберг, издатель журнала «Ди Дойче Рундшау», напечатал ее роман «Лотти-часовщица» и вернул славу пятидесятилетней писательнице. Вершина ее творчества приходится на период между 1880 и 1890 годом. Один за другим появляются такие мастерски написанные рассказы, как «Божена», «Дитя общины», «Бароны фон Гемперляйн», «Он дал руку для поцелуя» и, наверно, самое популярное произведение — «Пунш».

Эти проникнутые теплом человечности истории часто разворачиваются в привычном Марии с детства мире, прежде всего среди так называемых простых людей, изображенных без всяких прикрас жертв морально отупелого общества. Поскольку они постоянно соприкасаются с людьми дворянского сословия, представителям последнего немало достается от автора. Несмотря на то, что Эшенбах отнюдь не была сторонницей революций и классовой борьбы (хотя отголоски мятежных идей в ее творчестве ощущаются), приоритетной для нее является мысль о необходимости морального переворота.

«…Притеснителей мало, притесняемых много. Если же притесняемые восстанут и потребуют своей доли в земельных владениях, тогда власть имущих разлетится в прах. Но колосс, способный разорвать опутавшие его узы малейшим движением мышц, остается неподвижным. Он терпит и не снимает с себя ярма, он будет терпеть и нести свое ярмо. Та недостойная человека жизнь, которую он вел веками, убила в нем и человеческое достоинство, и свободную волю. А те, кто обрек его на это, повинны не только перед несчастным, презираемым ими народом, они повинны перед самим Господом, хотя это и не приходит им в голову…»[32]

Пути выхода писательница видит прежде всего в улучшении нравов с помощью доброго примера и своими моральными требованиями, с которыми она обращается к аристократии, наживает себе не только друзей.

«…Мне обидно, что тем самым я переступила черту круга моих ближайших друзей. Если я умудрилась быть непонятой теми, кто хорошо ко мне относится, значит, это моя ошибка. Но мне еще должно научиться быть терпимой к чужим заблуждениям, снисходительной к ограниченности. Я принимаю твердое решение не ввязываться более ни в какие дискуссии…»[33]

В 1880 году выходит сборник ее афоризмов, нисколько не уступающих по выразительности и точности изречениям Ларошфуко, Лихтенберга, Шопенгауэра и Ницше. Мастерское владение этой трудной литературной формой было по достоинству оценено и многократно отмечено критикой и принесло Марии фон Эбнер-Эшенбах славу одной из самых остроумных и блестяще мыслящих писательниц в странах немецкого языка.

Мария фон Эбнер-Эшенбах.

«Литературный патриарх» той эпохи Пауль Хейзе замечает (и констатирует, если мы правильно интерпретируем маленькую грамматическую ошибку) отсутствие у Марии равноценных конкурентов среди пишущих мужей:

«…Ничто человеческое не чуждо этой писательнице. Преимущества происхождения она использует лишь для того, чтобы возвыситься над традиционными предрассудками, притом — с таким юмором, которым редко владеют немецкие писательницы. О своеобразии ее внутреннего богатства мы имеем, несмотря на всю литературную старательность, далеко не полное представление, однако ее правдивейшие творения, прелесть и сила коих жаждут того же от ему подобных, опередят само время как произведения особого рода…»[34]

Место Марии фон Эбнер-Эшенбах в литературном мире той поры проясняет один весьма характерный анекдот:

«Готфрид Келлер (знаменитый швейцарский писатель. — Б. Ш.), Пауль Шлентер (критик и директор Бургтеатра) и некий профессор из Базеля сетовали по поводу упадка немецкой словесности. Тут Шлентер с похвалой упомянул „Дитя общины“ Эбнер-Эшенбах. „Ну, конечно же, — ответил профессор, — „Дитя общины“ — просто прелестно“».

Тогда Келлер, хранивший доселе молчание, с характерным швейцарским акцентом горячо возразил на это: «„Дитя общины“ не прошто прелештно, у него доброе шердце».[35]

В преклонном возрасте, осыпанная бесчисленными почестями, Мария фон Эбнер-Эшенбах становится чем-то вроде неофициальной, но общепризнанной национальной австрийской писательницы, символом литературно-художественных традиций старой Австрии.

К семидесятилетнему юбилею (11 октября 1900 года) ей присваивается звание Почетного доктора Венского университета; вплоть до 1965 года, когда праздновалось 600-летие этого университета, именуемого Альма Матер Рудольфина, она оставалась единственной женщиной, удостоенной подобного отличия. И это был не единственный знак всеобщего почитания, когда отмечался семидесятый день рождения писательницы:

«…13 сентября 1900 года перед ней почтительнейше склонились все сословия и все общественные течения Севера и Юга, и безграничное уважение, выказанное ей в Германии и Австрии, значительно превосходило то, чего она могла ожидать или желать: от имени старшего поколения ее славил Пауль Хейзе, от молодых — Герхарт Гауптманн, от рабочих — Виктор Адлер, а представители высшей знати передали ей поздравления императорского дома…»[36]

Немалый финансовый успех ее популярных произведений позволил ей также осуществить на деле и благотворительные замыслы. Определив долю ближайших родственников по части наследства, она переходит в своем завещании к следующему: «Доходы от изданий моих произведений необходимо употребить на покрытие расходов на содержание нового Дома бедноты в Ждиславице. Мою коллекцию часов следует продать и половину вырученной суммы потратить на основание и содержание какого-либо детского приюта…»[37]

Коллекция часов возникла как плод страстного интереса писательницы к механическим часам, ради чего Мария изучила ремесло часовых дел мастера. Эта коллекция составляет основной фонд Венского музея часов.

Вся Вена скорбно прощалась с ней, скончавшейся 12 марта 1916 года, еще до того, как умер император и наступила гибель монархии.

Лу Андреас-Саломе успела познакомиться с Марией фон Эбнер-Эшенбах и, глубоко впечатленная этой личностью, оставила следующие воспоминания:

«…Никогда еще не встречался мне человек такой невероятно благотворной силы души и проникновенности. Она взглянула на меня, и вся милая доброта, какая только есть на этом свете, хлынула из маленьких старушечьих глаз. Я не хотела отнимать у нее много времени, хотелось лишь преклонить колени перед этой прекрасной женщиной, но завязалась долгая беседа. Она поощрила меня в стремлении… и впредь заступаться за права женщин и, ласково улыбнувшись, сказала: „С вашей красотой, милая дама, вы самой судьбой предназначены для этого“. Прощаясь с ней, я уже понимала, почему весь мир готов был склониться перед нею…»[38]

Берта фон Зутнер

(1843–1914)

Графиня Берта Кинская.

Берта фон Зутнер, наверно, одна из самых известных женщин Австрии. Она принадлежит к тем немногим избранным, кому выпала честь быть изображенными на австрийской банкноте. Столь высокое отличие заслужено, несомненно, миротворческой деятельностью, с чем прежде всего и связано ее имя. Но, рассматривая личность Берты фон Зутнер во всем ее многообразии, мы увидим, что пацифистские устремления не были единственной ее страстью, но составляли лишь часть многогранной политической и социальной миссии, которой она посвятила себя на тридцатом году жизни с энергией, казавшейся неисчерпаемой.

Детство и юность были в известной мере осложнены неким разладом между видным положением семьи и непризнанием такового. Отец Берты — Франц граф Кинский фон Вхиниц унд Теттау, генерал-лейтенант императорско-королевской армии и действительный камергер в Праге. Мать — урожденная Кёрнер, главным приданым которой были молодость и предполагаемое родство с поэтом, певцом свободы Теодором Кёрнером. Не только буржуазное происхождение матери, делавшее связь с графом по представлениям той эпохи мезальянсом, но и кое-какие иные обстоятельства не вызвали одобрения высшей аристократии. Хотя граф и принадлежал к этому слою, он был «третьим сыном», то есть обделен в наследстве. София Вильгельмина фон Кёрнер, начинающая певица, считалась, как тогда выражались, полупочтенной особой. Когда она покорила сердце графа, ей было восемнадцать, а жениху далеко за шестьдесят. Как могли отнестись к браку между начинающей певицей и графом, который был на сорок восемь лет старше своей избранницы? К тому же злые языки, вероятно, не щадили графа в связи с тем, что в семьдесят лет у него появился сын Артур. Когда же на семьдесят седьмом году жизни граф умер, не дождавшись рождения дочери, — она увидела свет 9 июня 1843 года в Праге, — матери, а вскоре и Беттине пришлось испытывать постоянную неприязнь со стороны высшего дворянства, и это стало для них частью повседневной жизни.

Чтобы избежать хотя бы пражской горечи от этой неприязни — одна из ветвей рода Кинских укоренилась в Праге, — София Вильгельмина вместе с двумя детьми переезжает в Брюнн, где, благодаря небольшому состоянию и вдовьей пенсии, получает возможность сносного существования. Стесненные материальные условия не мешают, однако, молодой вдове по-прежнему страстно любить театр.

В Брюнне, как впоследствии и в Вене, семья пользуется покровительством опекуна Берты, старого друга отца, ландграфа Фридриха Фюрстенберга. Он служил в той же должности, что и Кинский, хотя и был на двадцать пять лет моложе. В качестве ментора он весьма тесно общался с Софией Вильгельминой и, если бы они были ровней, вероятно, женился бы на ней. Точно так же, как мать и дети страдали от проклятия недостаточной высокородности при жизни отца, это обстоятельство препятствовало и новому браку. Несправедливость судьбы Берта с душевной болью познала в ранние годы, и у нее развилось резко амбивалентное отношение к дворянской знати. Презрение к людям ее сословия мучило ее всю жизнь, хотя, может быть, она и не признавалась в этом. Ее желание во что бы то ни стало быть признанной, равной по положению дворянам, и усилия высвободиться из пут системы, несостоятельность которой становилась все более очевидной, шли рука об руку, поэтому захватившая ее позднее с такой силой социальная и политическая ангажированность явилась своего рода решением мучительной дилеммы.

На этот счет она замечает:

«…Австрийского дворянина… меньше всего занимает современность. В отличие от английского пэра он не рекрутируется из буржуазии. Наши верхние десять тысяч скорее каста, нежели класс. Голубизна крови для них — догмат веры. Пропасть пролегла между ними и средним сословием. А оно-то и совершает работу — физическую или умственную, — а поскольку всякий прогресс в культуре есть только результат труда, то очевидно, что идеи, движущие историю, исходят от третьего сословия. Что же касается живущих на другом берегу десяти тысяч, то всякая мысль доходит до них как нечто туманное, однако заведомо неприемлемое и потому грозное, как шум прибоя»[39].

В целом, как она считает, в мире аристократии господствует «блаженное неведение обо всем, что движет вперед жизнь века». «…Английскую аристократию я нашла гордой, французскую — тщеславной, австрийскую — высокомерной…»[40]

Все же отсутствие доступа ко двору избавило Берту от неизбежной в противном случае монастырской школы и позволило получить прогрессивное по тем временам воспитание с помощью гувернанток, которые учат ее английскому, французскому и итальянскому. С детских лет она увлекается литературой и охотно читает книги по всем областям знания.

«…Вообще, насколько я себя помню, всегда, при всех обстоятельствах и в любой ситуации я вела как бы две жизни — свою собственную и познанную из книг, то есть достояние моей памяти обогащалось событиями и пережитыми, и описанными; знакомые из моего окружения пополнялись героями моих авторов… Эти герои были моими духовными знакомцами, в чьей компании я вела счастливое, отрешенное от событий жизни, двойное существование, при котором душа моя блаженно ширилась… а главное, я понятия не имела о том, что социальные обстоятельства нуждаются в изменении и что этому может способствовать человек, обладающий научным знанием…»[41]

В реальной же плоскости цели ставились не столь далекие: прежде всего для Берты нужно было подобрать хорошую партию, что оказалось делом непростым. Под предлогом длительного лечения ее стали часто возить по самым разным курортам; там мать и тетка имели возможность ублажать свою театральную страсть. Старательно отслеживались подходящие мужчины, и разнообразные знакомства подготавливали Берту к «дебюту» в обществе. Сама же она воспринимала эти затеи как нечто утомительное, а часто даже как унижение.

«…Сколько драгоценного времени, душевной энергии расточали тогда женщины, чтобы достичь цели, вознаграждающей за все: быть красивой или хотя бы казаться таковой! Туалет превращался в целый культ… Культ, который, подобно ненасытному Молоху, пожирал и пускал по ветру бесчисленные состояния, ему приносились в жертву здоровье и честь… все, чем привык человек гордиться: звание, имя, репутация, положение в обществе — все это женщина могла обрести лишь через посредство мужчины, соизволившего выбрать ее в супруги. Поскольку красота ценилась прежде всего за то, что давала наибольшие шансы завоевать мужчину, вполне понятно, что женщина делала красоту предметом такой же гордости, каковую мужчина испытывал за те свои качества и заслуги, которые могли помочь ему добиться звания и престижа… Да, желание понравиться было горьким упреком для тех, кого принуждали нравиться…»[42]

«…И вот мне пришлось пережить, так сказать, выход в свет. Возможно, мое имя позволило бы мне быть вхожей в высшее общество, поскольку нет, наверно, ни одного австрийского аристократического семейства, с которым мы не были бы в близком или дальнем родстве. Но надо плохо знать высшее дворянство, чтобы считать имя и родство пропуском в его общество. Тут важно (в годы моей юности особенно, сейчас, может быть, в меньшей степени) прежде всего иметь в роду не менее шестнадцати знатных предков, то есть иметь доступ ко двору. Мы этим похвастаться не могли, моя мать не принадлежала к „родовитым“, кроме того, средства наши были весьма скромными. Таким образом, высший круг венского общества, именовавший себя „Societe“, оставался для нас закрытым. Это уязвляло меня…»[43]

Любовная сторона ее юной жизни сама по себе заслуживает подробного разговора, так как Берта придавала большое значение своему выходу на светскую сцену. Одному из своих друзей, выразившему неодобрение по поводу соответствующей главы ее автобиографии, Берта отвечает:

«Ваше право быть недовольным тем, что написано в первой части. Однако это — правда. Такая уж безвкусная, мишурная, мелкая была у меня юность. Ей сопутствовали столь неизящные вещи, как курортные „гастроли“, помолвки ради денег. Мне бы не следовало рассказывать об этом, но за письменным столом мною владело неодолимое чувство: быть правдивой, совершенно правдивой! Только в этом исток поучительного осмысления…»[44]

Череда «помолвок ради денег» начинается с обручения восемнадцатилетней Берты с младшим братом Генриха Гейне, толстосумом и газетным бароном Густавом фон Гейне-Гельдерном. Столкнувшись с физической реальностью (поцелуй человека, который на двадцать четыре года старше), Берта обрывает эту связь.

Второе обручение состоялось в Париже. Кинские — Берте к тому времени уже исполнилось двадцать пять — познакомились с одним австралийцем и его восемнадцатилетним сыном, который, по слухам, был сказочно богат. Никаких чувств к нему Берта не испытывает. Но немыслимое богатство (в ответ на приглашение австралийцев выбрать любой из имеющихся особняков в качестве будущего владения молодой пары Берта предлагает очень приличный отель) и настойчивые увещевания старой подруги Кинских, которая, должно быть, играла немаловажную роль в жизни Берты — мингрельской княгини Екатерины Дадиани и ее дочери принцессы Мюрат, — все это склонило к согласию на обручение. Когда же в доме Мюрат все было готово к торжественному обряду, юный любовник куда-то запропастился, а богатство австралийца оказалось химерой.

История с помолвками трагикомическим образом продолжала раскручиваться, хотя впервые в жизни Берте привелось испытать истинное чувство. В двадцать девять лет она влюбляется в принца Адольфа Сейн-Виттгенштейн-Хоэнштейна, с коим ее сближает интерес к музыке: в то время она питает надежду, так же как и неимущий принц, сделать карьеру, уповая на вокальные данные. Поскольку принц был публично объявлен мотом стараниями своего отца и находился под опекой, он не мог принимать самостоятельных решений. Мечты о совместной музыкальной карьере в США оказались неосуществимыми. Не одобрив помолвку, отец не долго думая посылает сына в Америку, и тот умирает в пути от последствий тяжелейшей морской болезни.

После провала этой затеи семейство Кинских запретило матери и дочери совершать марьяжные гастроли, в них видели подрыв репутации. Им были предложены апанаж и крыша над головой в Гёрце. Берта, уже тридцатилетняя, принимает решение поступить в дом барона Зутнера, где ей предстояло стать гувернанткой и компаньонкой четырех девиц — пятнадцати, семнадцати, восемнадцати и двадцати лет. В семье было также три сына. Глава семейства барон Карл Гундаккар фон Зутнер питал верноподданнические чувства к императору, приютившему эту семью после бегства от революции 1848 года в лесном замке Харманнсдорф. В непосредственной близости от замка находился главный источник богатства Зутнеров — цогельдорфские каменоломни, где среди прочего добывали камень для строительства музеев истории искусств и естественной истории, а также для статуй Геракла на Михаэлерплатц. Зимой семейство Зутнеров жило в особняке на Кановагассе. 1873 год, когда Берта впервые переступила порог их дома, был годом Венской всемирной выставки и колоссального биржевого краха, в результате которого дом Зутнеров, как и большинство богатых семейств, потерпел немалые убытки. Так как семья почти не реагировала на изменившиеся обстоятельства и продолжала жить на широкую ногу, не желая расставаться с роскошным особняком на Кановагассе, финансовые затруднения становились все тяжелее.

Новая гувернантка быстро нашла путь к сердцу своего покровителя. Веселую и приятно полноватую Берту в доме любовно окрестили «Boulotte» (Толстушка). Вскоре возникла взаимная симпатия между воспитательницей и младшим сыном барона Артуром, это чувство переросло в любовь, несмотря на разницу в возрасте: Берта была на семь лет старше. От молодых Зутнеров это тщательно скрывалось, поэтому в течение трех лет любовникам удавалось хранить свою тайну и от родителей.

Дружба Берты с мингрельской княгиней, уже вернувшейся на родину, за это время нисколько не ослабла. Между ними идет интенсивная переписка, Берта все снова и снова получает приглашение посетить Грузию. Эти приглашения играют определенную роль в судьбоносном эпизоде, который имеет место после раскрытия тайны и в изображении Берты выглядит так:

«…То, что разрешения на брак со стороны родителей ждать не приходится, я знала всегда. Ни гроша за душой, на семь лет старше… и он: без должности и тоже без средств, но имеющий основания и многие данные, чтобы рассчитывать на блестящую партию, — все девицы увлекались им. Могла ли я быть губительницей чужой судьбы? Это никогда не входило в мои планы — миг расставания должен был наступить. И вот, когда тайное стало наполовину явным, пришло время разрыва. Решение было мучительным. Я напрягла все свои силы и сказала баронессе:

— Я покину ваш дом. В Мингрелию мне тоже пока нельзя, замок будет обустроен только через год. Не могли бы вы дать мне рекомендацию в Лондон, я бы подыскала там место, подальше от Вены.

— Хорошо, дитя мое, — ласково ответила баронесса, — я вас понимаю. Знаете, в сегодняшней газете я прочла объявление, может быть, это вам подойдет. Вы не хотите откликнуться?

Объявление гласило:

„Весьма состоятельный, высокообразованный пожилой господин, проживающий в Париже, ищет владеющую языками даму зрелого возраста в качестве секретарши и для присмотра за домашним хозяйством…“»[45]

Весьма состоятельный, высокообразованный господин оказался не кем иным, как Альфредом Нобелем. Мечта о всесилии, путь к которому открыло очень большое состояние, казалось, вновь замаячила в самом привлекательном виде. Но молодая женщина была уже иной.

Приехав в Париж, графиня по предложению Нобеля устроилась в отеле, так как предназначенные ей комнаты в его особняке еще не были отделаны. Ни один день не обходился без встреч. Берта рассказывает Нобелю о своей любви к Артуру фон Зутнеру. Нобель на неделю уезжает в Стокгольм только для того, чтобы Берта могла разобраться в своих чувствах. Связь с Нобелем, которая казалась почти реальностью, могла бы стать свершением всех желаний, что несколько лет назад владели всеми ее помыслами и всей ее жизнью. Она же просто уехала из Парижа, отправив Нобелю письмо, объяснявшее все, и сделала выбор в пользу любви к Артуру и крайне неопределенного будущего.

Вернувшись на родину, Берта останавливается на полгода у своих моравских родственников. Семейство Зутнеров, за исключением, конечно, Артура, не должно было ничего знать о ее возвращении. Через шесть месяцев приготовления к венчанию и бегству были завершены. Мингрелия продолжала звать, и 12 июня 1876 года Берта, графиня Кинская, и барон Артур Гундаккар фон Зутнер обвенчались в церкви св. Эгида в Гумпендорфе:

«…И вот прорыв в большой мир! Мы уже могли пробиваться своими силами: работать, полагаться на сваи таланты — находить дело и место… На Кавказ! — предложила я. Там у меня были могущественные друзья…»[46]

Беатрикс Кемпф, одна из биографов Берты фон Зутнер, описывает жизнь молодой четы после того, как она действительно бежала в Грузию:

«…На первых порах им было нелегко. Пусть даже молодожены получили возможность дополнить собой в Гори ближайшее окружение княгини, а барон Зутнер — проектировать загородный дом для одного из Мюратов, зятя Делопали, и даже руководить строительными работами, несмотря на то, что супруги могли жить в Тбилиси или в Зугдиди, „главной деревне“ Мингрелии, и давать частные уроки — доходы были, безусловно, невелики. Супруги вели жизнь эмигрантов. Несмотря на благоволение княгини им приходилось рассчитывать только на свою старательность, на собственные способности и сообразительность. Днем — изнурительная работа, по вечерам — выход в „большой свет“ местного дворянства…»[47]

И хотя жизнь в Грузии также была не лишена проблем, она имела свою прелесть, особенно когда для обоих появилась возможность информировать о здешних делах читателей венских газет. Эта журналистская деятельность приобретала для супругов все большее значение и в дальнейшем кормила их. После примирения с родителями Артура Берта вместе с мужем возвращается на родину. Артуру, к тому времени исполнилось тридцать пять лет, Берте — сорок два, и она была уже довольно известна как писательница. Теперь они живут в замке Харманнсдорф, в семейном гнезде, с многочисленной челядью. Финансовое положение старого барона не только пошатнулось, но и все более ухудшалось. И владеющие пером новые домочадцы вносили немалый вклад в семейный бюджет, что, конечно, не исключало порой житейских разногласий. В своей работе Берта и Артур настолько дополняют друг друга, что, казалось, их сотрудничество приближается к идеалу, как своего рода симбиоз. Оба увлечены социальными и гуманистическими вопросами. Берта играет при этом главенствующую роль, она более талантлива, пользуется большей известностью, но муж воспринимает ее превосходство как нечто само собой разумеющееся и даже с благодарностью, что в достаточной мере характеризует и его, и взаимоотношения между супругами.

Женская эмансипация, более чем выразительным примером которой является жизнь самой Берты, становится одной из постоянных тем. Однако главное дело, которому отдавали свои силы Зутнеры, была борьба за мир.

Сама природа пацифизма обусловливает недостаточность исключительно интеллектуального подхода к идее мира. То, что война есть бессмысленное разрушение культурных богатств и человеческого потенциала и что все, ради чего стоит жить на земле, требует мира как главного условия своего существования — само по себе просто и общепонятно. Задача состоит в том, чтобы придать этой мысли необходимую чувственную оболочку, которая сделала бы возможным и даже неизбежным поворот к политике мира.

Отныне Зутнеры развивают бурную деятельность в писательских объединениях и на конгрессах мира. Берта возобновляет свою дружбу с Альфредом Нобелем, на которого общественная страсть Берты производит сильное впечатление. Наконец, ее заслуга в том, что наряду с физикой, химией, медициной и литературой, Нобель учреждает премию, «предназначенную тому или той, кто наилучшим образом радеет братскому союзу всего человечества, сокращению численности войск и организации конгрессов мира…»[48]

Заметное акцентирование возможности выдвижения женской кандидатуры со всей очевидностью выдает влияние Берты.

Роман «Долой оружие», эпохальное произведение, созданное в 1887–1889 годах, дает небывало яркое воплощение идеи мира, хотя, по мнению пацифистов, роман имел бы больший успех, если бы был изложен в более популярной форме. Со всех концов земли идут восторженные отзывы. Л. Толстой, несмотря на свой трагический оптимизм в отношении общественного развития, пишет, что очень ценит идею этого произведения, и сравнивает Берту с Бичер-Стоу[49].

К реальному пульсу эпохи ближе неподражаемый Феликс Дан, который с характерной для него смесью «мужествования» и тягой к военной заварухе пишет язвительные строки:

Оружье к бою! Власть мечу и шлему!

Мужчины рубят. Значит, бабы немы.

Хоть есть мужчины не для рубки,

А для примериванья юбки.[50]

Сходным по цинизму комментарием к идее мира послужил факт освящения самой большой немецкой пушки, которую, окрестив «толстой Бертой», применили при обстреле Парижа.

Политическая деятельность в сфере миротворчества привела к созданию в 1891 году «Австрийского общества друзей мира» и к основанию пацифистского ежемесячного журнала «Долой Оружие», известного позднее под названием «На страже мира». Зутнеры принимают участие почти во всех всемирных конгрессах и межпарламентских конференциях, посвященных проблеме мира.

Берта фон Зутнер за письменным столом.

В 1901 году Нобелевская премия мира присуждается швейцарскому общественному деятелю, основателю Красного Креста Анри Дюнану, а в 1905 году приходит наконец черед Берты Зутнер, слишком поздно, с ее точки зрения. Тремя годами раньше скончался бесконечно любимый ею муж. После его смерти она переехала из Харманнсгдорфа в квартиру на Цедлицгассе. Деньги, составившие премию, уходят на то, чтобы погасить хоть часть семейных долгов. В той политической ситуации, когда постоянно нарастала напряженность в Европе, общественная активность Берты принимала почти панический характер. Она выступает с докладами во всех странах Запада, но случилось так — и это позволительно рассматривать как милость судьбы, — что Берте не довелось стать свидетелем того, как солдатский сапог растоптал все, за что выступали она и Артур фон Зутнер. Она умерла 21 июня 1914 года, перед самым покушением в Сараеве (28 июня) и до объявления войны Сербии Австро-Венгрией 28 июля 1914 года.

Стефан Цвейг, так глубоко прочувствовавший «вчерашний мир», видит в Берте фон Зутнер трагически-пророческую фигуру:

«…Но именно эта женщина, которую считали неспособной что-либо сказать миру, сильной рукой нащупала самые корни глубочайших идей современности… Она не страшилась требовать того, что казалось недостижимым. Лучше, чем кто-либо другой, понимала она, что глубокий трагизм отстаиваемой ею идеи, почти убийственный трагизм пацифистских воззрений заключается в их преждевременности, что в мирное время они как бы излишни, в военное — безумны, в мирное — бессильны, в военное — беспомощны. И, однако, на всю жизнь она выбрала себе роль Дон Кихота мирового масштаба, рыцаря, вступившего в бой с ветряными мельницами. Но сегодня мы, с ужасом убеждаемся в том, что она знала всегда: эти мельницы кромсают не воздух, а тела молодых людей Европы…»[51]

Альма Малер-Верфель

(1879–1964)

Альма Мария Шиндлер.

Альма Малер-Верфель. Это имя и по сей день вызывает противоречивые чувства. Священный монстр, великая, даже сверхъестественно великая «расточительница любви» — в этой роли она стала легендой или, по крайней мере, мифом. Будучи вдовой (по закону или фактически) Густава Малера, Вальтера Гропиуса, Оскара Кокошки и Франца Верфеля, она заслужила прозвание «вдовы четырех искусств». В то же время здесь слышится намек на некий полубогемный «брачный туризм», в известном смысле рассчитанный сработать на публику. Даже если это не вся правда.

Родилась Альма Малер-Верфель — тогда еще Альма Мария Шиндлер — 31 августа 1879 года в Вене. Ее мать — уроженка Гамбурга, певица Анна фон Берген; отец — один из самых крупных австрийских художников-пейзажистов, которому долго пришлось дожидаться подобающего признания. В течение многих лет он занимает ту же мастерскую, что и более известный Ганс Макарт. Колыбелька Альмы, увезенная с прочим имуществом в эмиграцию и ставшая семейной реликвией, была подарком Макарта.

Отец играет очень важную роль в жизни и интеллектуальном развитии ребенка. Тем тяжелее для Альмы стала смерть отца, наступившая, когда девочке было тринадцать лет. И то обстоятельство, что вскоре после этого мать вышла замуж за ученика Шиндлера Карла Молля, глубоко возмутило и больно ранило Альму.

Дорогостоящее обучение — с Альмой занимались домашние учителя, прежде всего музыкой и литературой — не прервалось со смертью отца. Искусству контрапункта она учится у слепого органиста Йозефа Лабора, открывшего ей также мир Рихарда Вагнера. Ее литературным ментором стал Макс Буркхардт, директор венского Бургтеатра, критик, режиссер и драматург, который с большой охотой готов был поддаться ее женским чарам. Он буквально заваливал ее кипами книг. Его заботит не только основательное приобщение ученицы к театру, он знакомит ее с произведениями Платона, Ницше, Рильке и Демеля. Возможно, ницшеанский «сверх-человек» стал истоком не угасавшей в течение всей жизни Альмы симпатии к «сильным людям» и ее презрения к так называемым «слабым».

В 1898–1899 годах она находит доступ в группу художников «Сецессион». Здесь она влюбляется в Густава Климта и встречает полную взаимность. Этот момент пылкой, впрочем так и не утоленной, страсти Альма описывает в своей автобиографии «Моя жизнь» в характерном для нее эгоцентрическом, безапелляционном духе:

«В свои тридцать пять лет он был талантливее всех, полон сил, прекрасен во всех отношениях и знаменит уже тогда. Его красота и моя юная прелесть, его гениальность и мои таланты, свойственный нам обоим музыкальный слух к жизни настроили нас на единый тон. Я была непростительно несведуща в делах любви — и он чутьем понимал и всегда умел обрести меня…

Густаву Климту обязана я обильными слезами, а стало быть, и пробуждением. Так называемое хорошее воспитание разрушило для меня чудо первой любви. Я была глуха, когда он заклинал и умолял меня прийти к нему в мастерскую. И как бы часто мы потом ни виделись, он говорил: „Твое очарование ничуть для меня не померкло, оно все сильнее завладевает мной“, а я смотрела на него, не в силах унять дрожь, и так на многие годы продлилось это своеобразное обручение, чего, собственно, он и хотел от меня в самом начале…

Около него не было никого, кроме пустых бабенок, поэтому он стремился ко мне, он как чувствовал, что я смогу помочь ему…»[52]

С осени 1897 года Альма, обладавшая великолепным музыкальным даром, берет уроки у лучшего педагога того времени, маэстро Александра Цемлинского, который уже в последние десятилетия нашего века был заново открыт как гениальный оперный композитор. К числу учеников Цемлинского принадлежат несколько самых крупных композиторов нашего столетия, такие как Альбан Берг, Антон фон Веберн, Эрнст Кренек (впоследствии — зять Альмы), Эгон Веллес и Арнольд Шёнберг. С Цемлинским у молодой Альмы тоже была платоническая любовь, длившаяся несколько лет. В ноябре 1901 года, когда на одном из приемов Альма познакомилась с Густавом Малером, тогдашним директором придворной оперы и композитором, она почувствовала, как ее сердечная симпатия разрывается между ним и Цемлинским. Она сделала выбор в пользу Малера, более знаменитого из обоих мастеров, и в декабре 1901 года состоялась помолвка.

Малер ни в малейшей степени не потакал музыкальным амбициям Альмы — она хотела стать композитором, — и это видно из его письма:

«…как представляешь ты себе брачную жизнь супругов, каждый из которых — композитор. Попытайся вообразить, насколько смешны и унизительны для нас обоих на многие годы окажутся эти отношения странного соперничества? Что, если ты возьмешь на себя лишь заботы о доме и моих потребностях, будь у тебя на то желание… Пойми меня правильно и не думай, что я придерживаюсь буржуазных представлений о браке, согласно которым жена лишь своего рода игрушка мужа и в то же время его домоправительница… Но несомненно одно, а именно: ты должна стать тем, „в чем я нуждаюсь“, если мы хотим быть счастливы друг с другом, то есть ты должна стать моей женой, а не коллегой… Этот пункт нам надо прояснить до того, как мы вообще всерьез задумаемся о связи на всю жизнь. Понимаешь ли ты, Альма, что я имею в виду? Я прекрасно знаю, что ты должна быть счастлива со мной, чтобы и меня сделать счастливым, но роли в этой пьесе, из которой я могу сделать и комедию, и трагедию, надо распределить абсолютно точно. Мне предназначены роль композитора, мир „человека работающего“. У тебя — роль любящей спутницы и всепонимающей союзницы. По душе ли тебе это? Я требую многого, очень многого, и я имею на это право, поскольку знаю, что я должен и желаю дать взамен…»[53]

Сначала Альма отказалась принять эти условия. Но уже в 1903 году, то есть год спустя после заключения брака, ее строптивость стала невыносима ей самой:

«…Я снова играла свои сочинения, фортепьянные сонаты, многие из песен. И опять я чувствую: вот оно! вот! И опять я тоскую по плодотворной работе… Мне необходимо мое искусство. Если бы только со мной работал Цемлинский, но со мной лишь совершенно беспочвенная ревность Густава Малера… И в итоге никого у меня нет…»[54]

Вопреки этому нарастанию внутреннего напряжения Альма вела хозяйство так, чтобы стороннему взгляду оно казалось безупречным, и полностью подчинилась ритму жизни Густава Малера. Она приспособилась к распорядку дня директора оперы, переписывала его сочинения в месяцы летнего отдыха (единственное время, когда Малер имел возможность сочинять), путем строгой экономии пыталась привести в порядок его расстроенные финансовые дела, часто сопровождала его в гастрольных поездках и как бы между делом родила двух дочерей, одна из которых умерла в четыре года, а другая — Анна Мария, по-домашнему Гукки, — стала замечательным скульптором.

Несмотря на то, что у Малеров постоянно бывали самые разные знаменитости — супруги Штраусы, супруги Гауптманы, Ганс Пфитцнер и многие другие, — Альма, будучи женой директора оперы и композитора Густава Малера, имела не столь большое домашнее хозяйство, как это было позднее, когда она стала вдовой композитора.

Поскольку Малера окружала в Вене атмосфера жестокой вражды, как, вероятно, и всех директоров театров до и после него, и оттого еще, что, будучи сильно загруженным своими административными и дирижерскими обязанностями, он имел слишком мало времени для творчества, Малер принял решение покинуть Вену. Он заявил о своем уходе из театра и предпринял длительную поездку по Соединенным Штатам (1907–1911), где выступил в качестве дирижера «Метрополитен-опера» в Нью-Йорке и в многочисленных концертных залах, где его неизменно ожидал прекрасный прием.

Тем временем брак Густава и Альмы, по крайней мере для нее, все больше напоминал трагедию, чем комедию, и повлиял на ее здоровье таким образом, что возникла необходимость в периодическом курортном лечении. На одном из курортов она познакомилась с Вальтером Гропиусом, знаменитым архитектором, основателем школы строительства и художественного конструирования, известной под названием «Баухауз». Когда о связи жены с Гропиусом узнал Малер, он тоже почувствовал болезненные симптомы супружеской трагедии. Его поведение в отношении жены резко изменилось, он стал куда более чутким. Он даже радеет об исполнении произведений жены, что, видимо, надо понимать как признание своих заблуждений и недостаточного внимания к ней. После долгих колебаний Альма решила продолжать жизнь с мужем, но контакт с Гропиусом сохраняла. Чтобы избавиться от душевной боли, Малер обратился к Зигмунду Фрейду и услышал диагноз: «комплекс Марии» (Альма Мария — полное имя его жены), который состоит в чрезмерной привязанности к матери, а это должно отрицательно сказываться на брачной жизни. Прошел ли Малер курс лечения психоанализом, мы не знаем, скорее всего — нет, так как на первых порах психоанализ отвергался творческой интеллигенцией. Страдая тяжелым заболеванием сердца, Малер умер в 1911 году, вскоре после того, как обратился к Фрейду, даже счет за лечение опоздал попасть ему в руки и был получен вдовой, которая в течение всей жизни питала презрение к психоанализу.

Осенью 1911 года вдова с дочерью переезжает в квартиру на Элизабетштрассе и, окруженная восторженными почитателями, на глазах превращаясь в венскую знаменитость, заводит отныне свой собственный салон.

Немного позднее в доме своего отчима Карла Молля она знакомится с молодым художником, «бичом бюргерства» Оскаром Кокошкой, который только начинал свою творческую карьеру. Вскоре возникает исполненная страсти связь, главенствующая роль в этом союзе принадлежит Альме, хотя молодой человек — он на семь лет моложе возлюбленной — был, несомненно, сильной личностью. Они вместе путешествуют, и, помимо всего прочего, Альма поддерживает молодого художника материально. Для нее не было ничего более естественного, чем поощрять дарования, где бы она их ни встречала. То глубокое воздействие, которое оказала на Оскара любовь к Альме, отразилось во многих его произведениях, особенно в знаменитом полотне «Невеста ветра».

Об этой поре в своей жизни Альма пишет:

«…Оскар Кокошка хотел во что бы то ни стало жениться на мне. Мы всегда были вместе… три следующих года стали беспрерывным неистовым любовным поединком. Никогда еще не знала я таких судорог, такого ада и такого рая.

На моих глазах началось его восхождение!.. Он писал меня, меня, меня! Никаких иных лиц он больше не видел… То, что я чувствовала, не передать словами, я бы хотела иметь впереди такую жизнь, чтобы еще хоть раз пережить этот миг внутреннего озарения. Прошли десятилетия, но этот миг все так же жив во мне и не угаснет до конца моих дней…»[55]

Несмотря на неистовую страсть Кокошки, Альма не могла или не хотела всецело принадлежать ему. Может быть, она заподозрила его в повышенном стремлении к первенству? Или ей не хотелось так быстро жертвовать независимостью, вновь обретенной после смерти мужа? Так или иначе, их отношения напоминали вечный пат, и Кокошка резко оборвал их, записавшись добровольцем на фронт. Он был тяжело ранен, и какое-то время его считали погибшим. Альма чувствовала душевную потребность навестить больного в лазарете. Но она предпочла отказаться от своего желания. Ей казалось, что время сделало свое дело и ее близость с Кокошкой уже не воскресить. Взамен она возобновила контакт с Гропиусом.

«Я уехала на две недели в Берлин с постыдным намерением снова увидеть этого сына муз и крупной буржуазии. Дни были исполнены слез и вопросов. Ночи — ответов и слез. Наконец он влюбился, вновь влюбился в меня в течение одного часа… через час ему надо было ехать к матери. Я проводила его до вокзала, там его так разобрало, что он не долго думая втащил меня в уже дернувшийся поезд, и волей-неволей мне пришлось сопровождать его на пути в Ганновер. В чем была, без единого предмета, который обычно берут в дорогу, подчинившись принуждению, я стала жертвой этого человека. Не могу не признаться: он мне очень нравился…»[56]

В августе 1915 года Альма вышла замуж за Вальтера Гропиуса, который, подобно Кокошке, стремился на фронт. В октябре 1916 года на свет появилась любимая сверх всякой меры дочка Манон; в восемнадцать лет ей суждено было умереть от детского паралича.

Год спустя в жизнь Альмы входит еще один небезызвестный человек — Франц Верфель.

«…потом мы вместе пошли домой. Наше красноречивое молчание стало невыносимо. Ему ничего не оставалось, как только взять мою руку и поцеловать ее… Куда-то заведет меня это прекрасное мгновение! Я люблю свою жизнь… И мне не в чем раскаиваться. Это глубокое музыкальное созвучие душ было почти смертоносным.

Я не смогла бы не полюбить его, и нас окутывала музыка… Я на грани безумия. Верфель тоже…»[57]

Ситуацию, еще более осложнившуюся из-за рождения сына, который вскоре умер и отцом которого считался Франц Верфель, удалось разрядить лишь благодаря толерантности Гропиуса. Наконец в 1920 году он дает согласие на развод и даже оставляет Альме их дочь Манон. Последующие годы Альма проводит в почти постоянных разъездах с Верфелем, пока в 1929 году по его настоянию не вступает в брак с этим «полуребенком» (Верфель был на одиннадцать лет моложе). Для писателя и лирического поэта брак означал суровое ужесточение режима, не исключая и творчества, что он отчасти приветствовал, отчасти не одобрял. Много лет спустя, в Калифорнии, Верфель признался одному из своих друзей:

«…Если бы я не встретил Альму, я написал бы еще несколько хороших стихотворений и с блаженством опустился бы на дно…»[58]

Альма и ее салон на Хоэ Варте все больше превращались в некую культурную организацию Вены, причем такую, что далеко не все смотрели на нее с умилением. Элиас Канетти — впоследствии нобелевский лауреат, сделавший свою любовь к дочери Альмы Анне Малер центральной темой третьего тома своих мемуаров, дает здесь столь нелестную характеристику Альме Малер-Верфель:

«…Довольно громоздкая, с хлещущей через край энергией дама, сладкая приклеенная улыбка и светлые, широко раскрытые стеклянные глаза. Она встречала вас словами, которые звучали, как будто она давно ждала этой встречи, ибо чего она только о вас не слыхала… Она опускалась в кресло, теплым вздором призывая гостя сесть рядом. Не без колебаний я подчинился ей, первый же взгляд ей в лицо привел меня в ужас: повсюду говорили о ее красоте, называли когда-то самой красивой барышней Вены, ведь она так окрутила Малера, который был намного старше, что он стал домогаться ее и даже взял в жены, а слух о ее красоте пережил три десятка лет. И вот собственной персоной тяжело оседает в кресло она, знаменитая своими браками особа, на вид гораздо старше своих лет, собравшая вокруг себя все свои трофеи».

Комната, в которой она встречала гостей, была расположена таким образом, что все главные вехи карьеры находились почти на виду…

«Вы когда-нибудь видели Гропиуса? Прекрасный, великий человек. Именно таким подобает эпитет „арийский“. Единственный мужчина, который подходит мне в расовом отношении. Впрочем, в меня всегда влюблялись низкорослые евреи, такие как Малер… Подожди-подожди, взгляни-ка наверх, не корпит ли над стихами Францик. Не мешай ему, если он творит. Но если не творит, пусть придет сюда…»[59]

Альма Малер-Верфель в Вене, 1929.

Будучи супругой Гропиуса и Верфеля, Альма чувствовала себя и распорядительницей наследства Густава Малера, как это выяснилось при учреждении ею Фонда Малера, из коего она сделала инструмент благотворительности для творческих личностей. Среди прочих к числу степендиатов принадлежал и Арнольд Шёнберг.

Набирающий силу национал-социализм вынудил Верфелей отказаться от своих домов в Венеции и Вене, они сохранили только дом на перевале Земмеринг. После недолгого пребывания в Италии, Швейцарии, Франции и Англии в 1940 году они эмигрируют в США, где в качестве постоянного места жительства выбирают Беверли Хиллз. Верфель имел успех и в Америке и с деятельной помощью Альмы сделал свой дом открытым для приемов, он стал местом встреч и общения многих эмигрантов. Актер Вальтер Слежак, сын известного певца Лео Слежака, делится своими зрительными и слуховыми впечатлениями об этом доме:

«…В нашей европейской колонии было немало мастеров литературы. Прежде всего это любимый мною, слишком рано умерший Франц Верфель, который вместе со своей женой Альмой открыл нам двери своего восхитительного дома… Альма, вдова Густава Малера, бывшая жена архитектора Вальтера Гропиуса, „великая любовь“ Кокошки и, наконец, супруга Верфеля, была, по словам Гауптмана, „безумной мадам“. Она строго обращалась с Верфелем, заставлял его работать, к чему он относился весьма легко. Через месяц после того, как роман „Гимн Бернадетте“ принес ему мировой успех, она спросила мужа: „И долго ты собираешься жить своей священной книжонкой?“ Она окрестила его „голливудским халтурщиком“. Стоило же ему написать удачную книгу, как она стала называть его Францик. Во всех других случаях он был Верфель…»[60]

С 1943 года, когда у Верфеля начались сердечные приступы, Альма стала ухаживать за ним, не скрывая, однако, физического отвращения к неприятным сторонам жизнедеятельности лежачего больного. После смерти Верфеля (1945) Альма снова сделалась желанной вдовой «знаменитости».

Гражданка США с 1946 года, Альма уже в следующем году попыталась спасти все, что могло остаться в Вене с довоенных времен, — картины и другие произведения искусства. Тут ее ждало разочарование. Отчим Карл Молль, распоряжавшийся ее имуществом в качестве опекуна, был сильно скомпрометирован из-за сочувствия нацистскому режиму и при вступлении советских войск покончил жизнь самоубийством вместе со своей дочерью и зятем. В результате все принадлежавшие Альме вещи были частью розданы, частью распроданы. Вне себя от гнева покидает Альма Вену, куда больше уже никогда не вернется.

Свои последние годы она провела в Манхэттене, где владела тремя квартирами, живя за счет немалых гонораров неутомимого Малера и наследуя таковые за издание книг Верфеля. Не гнушаясь шампанским и ликером (по свидетельству Торберга, бутылка бенедектина была ее ежедневной нормой), страдая от глухоты, она обитала среди призраков своих великих мужей и вынуждена была признаться, что не смогла в свое время поступить с ними по справедливости.

«…Я никогда не любила музыку Малера по-настоящему, никогда, в сущности, не интересовалась тем, что писал Верфель, но Кокошка, да, Кокошка всегда впечатлял меня…»[61]

В преклонном возрасте она все больше переходит к обороне, но то и дело меняет тактику посредством пламенных признаний в беспримерном эгоцентризме:

«…что знаете вы, болваны, о моем безмерном счастье, которое я сама себе наворожила… опьяняя то любовью… то музыкой… то вином… или глубокой религиозностью… Что знаете вы, болваны, о моем упоении… железными когтями строила я себе гнездо… и каждый гений служил для него соломинкой… становился добычей для моего гнезда!..»[62]

Альма Малер-Верфель умерла 11 декабря 1964 года в Нью-Йорке от последствий застарелого сахарного диабета, который, по ее мнению, был «еврейской болезнью» и не мог грозить ей, арийке. Вот и пришлось ей принять последний удар от воспаления легких.

Фридриху Торбергу обязаны мы достойной оценкой этой несравненной женщины, равномерной прорисовкой как светлых, так и темных сторон ее бытия:

«…Она не позволяла себе от чего-либо ускользать и прятаться, ничего не избегала… и это она намеренно и почти планомерно внедряла в свое сознание, будучи бесконечно далекой от обывательской погони за ощущениями. И какие бы неожиданные и небезобидные вещи она ни вытворяла, срывала ли чей-либо план или затевала скандал — в ответ на это приходилось лишь с улыбкой пожимать плечами и с почтительной покорностью признавать, что к этой женщине не приложимы обычные мерки и сердиться на нее не имеет смысла. Уже при жизни она уподобилась охраняемому памятнику и умело пользовалась этим. Она была классической иллюстрацией принципа, который в Америке выражается словами take it or leave it — „бери или не трогай, но уж если берешь, то держись“.

Разумеется, недюжинное это было дело — принять таким образом Альму Малер-Верфель. Но тот, кто все же решался на это, неизбежно признавал ее власть в той или иной области (а иногда и в нескольких одновременно), приобщался к богатству внутреннего мира ни на кого не похожей личности, женщины мощного художественного мышления и художественного инстинкта, с необыкновенным чутьем на истинно ценное и сильное и неколебимой верой в правоту своего чувства. Эта вера — пожалуй, единственное, что она принимала всерьез (ее католицизм имел скорее демонстративную функцию, по сути своей она была язычницей, о чем и сама говорила). Если она убеждалась в одаренности человека, то не оставляла ему иного пути (часто с устрашающей энергией), кроме возможности реализовать свой талант. Этот человек как бы принимал обязательство перед собой, перед ней и перед всем светом, и личным оскорблением становилось для нее общее непризнание открытого и поощряемого ею дарования. Впрочем, такое случалось с немногими, да и этим она оставалась трогательно верна.

Успех ослеплял ее, но зато неудачи не сбивали с толку. Ее азарт, одержимость, ее готовность к жертвам не знали границ и потому обладали покоряющей побудительной силой: ведь она умела относиться к себе критически, и проницательность ее суждений ничем не замутнялась. Этим, вероятно, и объясняются тяготение и привязанность к ней многих творческих личностей. В этом же раскрывалось и совершало свою работу ее собственное творческое начало…»[63]

Доктор Евгения Шварцвальд

(1872–1940)

Евгения Шварцвальд.

Евгения Шварцвальд принадлежит к числу первопроходцев, сыгравших выдающуюся роль в истории австрийской педагогики. Наибольших высот она достигла в воспитании девочек, а решительная, но легкая и ироничная манера, с какой она умела пробивать бюрократическую твердолобость, может быть взята на вооружение и сегодня. При этом доктор Евгения Шварцвальд, Гения или Фраудоктор, как ее повсюду называли, воплощала умеренный, отнюдь не воинствующий тип эмансипированной дамы, которая проводила свои реформы под прикрытием традиционного представления о женском облике.

Евгения Шварцвальд, в девичестве Евгения Нусбаум, родилась 4 июля 1872 года в галицийском местечке Полупановка на тогдашней австро-венгро-русской границе, к северу от легендарных Черновиц. Школьные годы она провела на родине и в Вене, потом были лицей и учительский семинар в Черновицах. Поскольку родители не имели никакого состояния, возникла необходимость в финансовой поддержке со стороны, отчасти Евгении помогал венский кузен Виктор Нусбаум, отчасти — будущий муж, доктор Герман Шварцвальд.

Самой Евгении в школе приходилось очень худо, это обстоятельство пошло на пользу многим поколениям ее учеников и учениц.

«…Мое детство было омрачено тупой, холодной и ненавистной учебой в одной из школ, какие в конце восьмидесятых и начале девяностых годов стали обычным явлением во всех странах. Так как по натуре я очень общительна, то, переступив порог школы, твердо решила всем сердцем полюбить и семь десятков будущих подруг, и восьмерых учителей. Но это оказалось делом несбыточным. Они не позволяли себя любить. Атмосфера была очень тяжелая… Кроме того, меня одолевала неимоверная скука… Чем старше я становилась, тем труднее было заставлять себя ходить в школу… Духовное отчуждение усиливалось с каждым часом. Приходилось тайком читать хорошие книги вместо плохих, рекомендованных в школе… Постоянно вошло в привычку искать духовную пищу под партой… И по сей день нет для меня красок милее и ближе, чем розовато-коричневые тона рекламных книжек. Но „подпартное“ образование перестало радовать. Благовоспитанному ребенку не подобало иметь тайн. Было не понять, что можно, а чего нельзя, и все тонуло в молчании. Это угнетало душу и лишало покоя и самоуважения. Школа самым наглядным образом подтверждала мысль о том, что юность есть не что иное, как состояние мучительного перехода…»[64]

После окончания учебы для жаждущей знаний девочки оказался закрытым доступ во все университеты монархии. В Швейцарии же, в которой, как известно, очень поздно добились для женщин равного с мужчинами избирательного права, как это ни парадоксально, путь к женскому образованию был открыт гораздо раньше. С 1840 года гражданки Швейцарии, а с 1865 и иностранки получили возможность учиться на философских факультетах, в Австро-Венгрии же этого академического новшества удалось добиться только в начале нашего столетия.

Послушаем, что говорит об атмосфере, царившей на философском факультете в Цюрихе, сама Евгения Нусбаум:

«…Но тот, кому привелось быть студентом в Цюрихе на рубеже веков, пережил нечто совсем иное: студенческих волнений тогда не было, волновало, может быть, лишь одно: удастся ли мне продвинуть себя и все человечество по пути прогресса? Все существующее вызывало недовольство, как это всегда свойственно молодежи. Мечталось о революции… Идея переворота витала в то время в воздухе. С таким запалом я и появилась в Цюрихе. И тут меня сразу окутала беспечальная, приятно оживленная атмосфера, которая навевала спокойствие и безнадежность. Как же так? Выходит, в революции не было необходимости? Здесь все совершалось эволюционным путем…»[65]

Глядя на своих соучениц в Цюрихе, юная Гения выражает скептическое отношение к крайнему феминизму и к тому, что ей таковым представлялось:

«Здесь… не встретила я ни одной по-настоящему молодой девицы. Чтобы здесь учиться, требовался какой-то надлом. А иначе и нечего было браться. Сюда шли из-за несчастной любви, мировой скорби или, что хуже всего, из принципа. Каждая девица, кое-как выдержавшая экзамен на аттестат зрелости, чувствовала себя пролагательницей путей. Сплошь одни только Брунгильды. Всякое суждение словно заковано в латы. И все хотели доказать, наконец, свою твердость мужчинам. Занимались ли они анатомированием трупа или фонетикой, возились ли с колбами и пробирками — в любом случае это было священнодействием и миссией. Вечно озабочены тем, чтобы нечто изобразить, кого-то убедить, кого-то обставить. Та из них, которая лучше всех умела выказать презрение к мужчинам своей одеждой и манерами, становилась президентшей союза студенток. И все же они с великой охотой стали бы мужчинами, только не позволяли себе и заикнуться об этом. Это было настоящим несчастьем. А для такового я не имела соответствующего органа. В известной мере меня донимали сомнения в важности подобных вещей, за что я выслушивала упреки своих соучениц»[66].

Те, что первыми получили женское образование, невольно впадали в крайности, чтобы добиться осуществления своих замыслов, которые Евгения тогда еще не могла реализовать.

Ученую степень Евгения Нусбаум получила 30 июля 1900 года, через восемь дней она покинула Цюрих и 16 декабря в Вене вышла замуж за доктора Германа Шварцвальда. Шварцвальд (1871–1939) был родом из Черновиц и вскоре после окончания юридического факультета поступил на государственную службу, где ему открывалась блестящая карьера. Он был шефом отдела в министерстве финансов, стал гофратом, затем — оберфинанцратом, министериальратом и позднее принимал участие в мирных переговорах в Бухаресте и Сен-Жермене. Он был удостоен всяческих наград, в том числе по высочайшему повелению пожалован рыцарским крестом Франца Йозефа. Сразу же по приезде в Вену Гения развила бурную деятельность, а поскольку ее мечта о собственной школе казалась поначалу недостижимой, она вступила в венское общество «Народный дом».

«…Однажды утром в газете опять появилось нечто обнадеживающее: на Урбан-Лорицплатц должна была открыться народная школа. Рабочие выразили желание употребить немногие часы своего свободного времени на получение знаний, доступа к которым их лишала несправедливая судьба… Но для этого вовсе не требовалось быть профессором. К работе привлекли и других людей, которые чему-либо обучились… Через час я стояла перед Людо Гартманом. Он вперил в меня изучающий взгляд. У меня упало сердце. Вся умудренность историка, привыкшего иметь дело с римскими владыками средневековья, отразилась на лице этого почтенного человека. Наконец (что-то во мне его, видимо, тронуло) он сказал: „Ну что ж, попытайтесь. Но будьте готовым тому, что придут к вам немногие“… С замиранием сердца переступила я порог отведенной мне классной каморки. Там сидели восемь немолодых мужчин… Восхитительная серьезность и дружелюбие моих слушателей успокоили не на шутку расходившееся сердце… На следующем занятии у меня было уже шестьдесят учеников…»[67]

Осенью 1901 года Евгения Шварцвальд возглавила женский лицей на Францисканерплатц, которым до этого заправляла фройляйн Элеонора Яйтелес: предложение Евгении о передаче ей школы было удовлетворено. Однако радости от исполнения руководящей роли мешала одна формальная закавыка, которую в глазах начальства не могли преодолеть и десятилетия успешной деятельности:

«…Для руководства учреждением просительнице недостает одного пункта, который требуется согласно вышеприведенному Имп. Распоряжению, а именно: она не прошла испытания на преподавание в системе средней школы. И хотя в течение десяти семестров она исправно посещала лекции, особенно по германистике, истории и педагогике, а также родственным дисциплинами получила степень доктора философии, экзамен на собственно учительское дело она не держала ни в Цюрихе, ни в Австрии. Однако, учитывая то обстоятельство, что как в учебном процессе, так и в личном общении просительница производит впечатление одаренной, образованной и увлеченной делом обучения и воспитанием девиц дамы, королевско-императорский Совет по школьному образованию без колебаний принимает решение временно доверить ей руководство учреждением хотя бы на годичный срок…»[68]

С этого временного, на один год и по взаимному доверию выданного разрешения и началась длившаяся десятилетия борьба «фраудоктор» с властями. Если первые три года «фраудоктор» пользовалась милостивым разрешением оставаться в прежней должности, то потом она была вынуждена выдвигать на пост директора своих сотрудников и сотрудниц: в течение всех последующих тридцати четырех лет ей так и не позволили сдать соответствующий экзамен. Чтобы довести до совершенства бюрократический заслон, ей, кроме всего прочего, запретили упоминание ученой степени в официальной переписке, поскольку в Австрии эта степень якобы не имеет силы. При этом даже высочайшей инстанции было известно, что речь идет о работе исключительной личности:

«Так как, помимо женского лицея, фрау Шварцвальд обязаны своим появлением созданная на публично-правовой основе народная школа, гимназические курсы и всеобщие курсы усовершенствования знаний, а научно-педагогическое руководство всего этого большого комплекса фактически исходит от нее, то при подобных обстоятельствах возможность экзамена как такового следует для нее исключить. С другой же стороны, она очень хорошо проявила себя как преподавательница немецкого языка, что подтверждено данными всех инспекторских проверок, поскольку обладает основательными знаниями и отменно начитанна, а также весьма подготовлена в методическом отношении…»[69]

В 1905 году, когда «фраудоктор» сменил на посту директора школы доктор Дёрфлер, Совет по школьному образованию уведомляет министерство:

«…Королевско-императорский Совет по школьному образованию не скрывает, что в том случае, если место фрау Шварцвальд займет профессор Людвиг Дёрфлер, то он будет не более чем формальной фигурой, которая возьмет на себя представительство перед властями со всей полнотой ответственности, но бразды правления останутся при этом у фрау Шварцвальд. С другой стороны, К. Имп. Совет по школьному образованию, несмотря на признание одаренности этой дамы, ее живого интереса к вопросам женского просвещения и большой работоспособности, не может не обратить внимания на ее склонность самым навязчивым образом радеть о материальном положении школы и выражает серьезное сомнение в целесообразности ходатайства об учительском экзамене, который мог бы стать в будущем полезным для нее, но в целом нежелательным прецедентом…»[70]

Лицей-шестилетка для девочек (на сегодняшнем языке — неполная средняя школа) был расширен за счет всевозможных курсов — гимназических и усовершенствования — и переселился затем в великолепные помещения на Валльнерштрассе, 2, пока не обрел своего постоянного местонахождения на Валльнерштрассе, 9 в 1913–1914 годах. Этот адрес вошел в историю педагогики. Классные комнаты и залы были спланированы и оформлены Адольфом Лозом.

Алиса Хердан-Цукмайер, актриса, писательница, жена Карла Цукмайера и любимая ученица Евгении, пишет в своей книге не только о любимой наставнице, но и о школьной жизни:

«…Актовый зал тоже был детищем Адольфа Лоза… Иные родители брюзжали по поводу оголенности этого помещения и недостатка штукатурки. Но мы, дети, и большинство посетителей любили этот зал с его четкой планировкой. Помимо зала, нам очень нравился сад на крыше, он был усыпан гравием и служил не только для занятий гимнастикой, там проходили также уроки географии и рисования. С начала весны и до первых морозов, если позволяла погода, мы убегали туда на каждой перемене. Он парил над самым центром города, но вид открывался необычный: горы и леса вокруг Вены, Дунай, шпили церквей… „Фраудоктор“ уже привыкла к противодействию… и лишь 24 октября 1905 года она получила право на организацию совместного обучения мальчиков и девочек. Публично-правовой статус лицей приобрел в 1905 году, а право экзаменовать на аттестат зрелости — лишь в 1907 году. Официальное открытие реального училища состоялось в 1909 году, поначалу было четыре класса. В 1911/12 учебном году открыли восьмиклассную женскую гимназию. Непрерывная борьба не изнурила фрау Шварцвальд, у меня даже создалось впечатление, что ей доставляло удовольствие изматывать и побеждать начальство…»[71]

Тут же мы находим в книге свидетельство самой Евгении о бессилии начальственной глупости испортить настроение гениальному педагогу и организатору:

«…Когда я попросила разрешения ввести в моей средней школе совместное обучение, мне это разрешили с обязательным соблюдением пропорции: в классе из 25 девочек должен быть 1 % мальчиков. Поскольку я не решалась делить кого-нибудь на части, введение совместного обучения было отложено до республиканских времен…»[72]

Алиса Хердан-Цукмайер подводит итог воспоминаниям о школьных годах:

«Курсы усовершенствования, на которые я поступила после лицея, подарили мне самый интересный учебный год в жизни, так как среди приглашенных лекторов были весьма авторитетные люди: Адольф Лоз читал нам введение в современную архитектуру, д-р Герман Шварцвальд и Ганс Кельзен — лекции по социологии и экономике, ученик и друг Арнольда Шёнберга Эгон Веллес учил нас музыке, профессор Отто Роммель преподавал литературу. Когда же за пределами школы узнали, что мы, семнадцатилетние, читали „Пляску смерти“ Стриндберга, „Ткачей“ Гауптмана, „Гедду Габлер“ Ибсена, что Адольф Лоз говорит нам ужасные вещи о существующей архитектуре и об уродливых формах жизни, а Эгон Веллес исполняет и интерпретирует современную музыку, некоторые из родителей всерьез забеспокоились. Послышались гневные жалобы и требования дознания: не собираются ли вырастить из нас учениц дьявола…»[73]

«…В этот мой первый учебный год мне явилось чудо в образе учителя рисования (Оскара Кокошки). Он был молод, двадцати шести лет… Его рассказы, его фантазии, сам стиль их изложения были нам абсолютно понятны и находили отражение в наших живописных и графических работах. Полгода он прожил с нами, а потом этой радости пришел конец. Ведь его устроила к нам „фраудоктор“, так как ему пришлось очень кстати место учителя: то были его голодные годы. Но министерство образования указало ему на отсутствие свидетельства о сдаче все того же экзамена.

„Фраудоктор“ неустанно боролась за него, и ей удалось пробиться к самому министру. Она встала перед ним и воскликнула: „Ваше превосходительство! Оскар Кокошка — гений, только этого еще не знают“. Тот ответил: „Гении учебной программой не предусмотрены…“»[74]

Дабы преодолеть экономические трудности после первой мировой войны, доктор Шварцвальд основала в 1922 году объединение шварцвальдовских учебных заведений. В ее частном владении остались лишь детский сад и народная школа. Однако даже при изменившихся условиях был открыт бесплатный доступ для особо одаренных детей — более 10 % от общего числа учащихся.

Фрау Шварцвальд пользовалась успехом не только как педагог, она имела удивительное чутье — и это было одной из предпосылок процветания ее школ, — позволявшее ей безошибочно подбирать талантливых педагогов, как доказывает случай с Кокошкой. Многих из них она просто переманила. Великий реформатор педагогических учреждений Вены Отто Глёкель, который возглавлял тогда Совет по школьному образованию, очень ценил Евгению Шварцвальд и с интересом следил за ее деятельностью.

Столь отзывчивая, чуткая к чужой беде и почти маниакально активная натура, какой была Евгения Шварцвальд, не могла бездействовать в трудные военные и послевоенные годы. Показателем ее неисчерпаемой творческой энергии может служить та уйма дел, которыми она откликалась на многообразные беды, не имевшие ничего общего с вопросами воспитания в пору открытой борьбы за выживание. Она была инициатором создания шефских организаций для пострадавших от войны и акции под девизом «Детям Вены — отдых в деревне», она хлопотала об открытии летних приютов и загородных пансионатов различных типов, она учредила особый приют для девочек, куда не доносилось эхо войны, провела кампанию «Юность помогает старости», организовывала общественные столовые, под ее руководством осуществлялась «Австрийская помощь Берлину» и многие другие дела.

С 1909 года Шварцвальды живут по адресу: Йозефштэдтерштрассе, 68, в доме, обустроенном для них, по крайней мере отчасти, Адольфом Лозом, где Гения завела что-то вроде салона. Это было поистине средоточие общественной и культурной жизни. Многие молодые художники, литераторы, музыканты, число которых раз от разу росло, имели здесь возможность впервые предстать перед заинтересованной публикой, здесь же выкристаллизовывались новые замыслы неутомимой хозяйки. Одним из гостей был Элиас Канетти, проницательный, холодный портретист:

«…Не очень большая комната, где принимали гостей, стала еще более легендарной, чем фрау д-р Шварцвальд, ведь кто только здесь не сиживал! Сюда приходили венские корифеи, причем задолго до того, как обрели всеобщую известность и признание. Здесь бывали Адольф Лоз, затащивший с собой и Кокошку, Шёнберг, Карл Краус, Музиль, можно называть много имен, но самое интересное состоит в том, что произведения всех тех, кои были сюда вхожи, выдержали проверку временем. Но о том, что хоть один из гостей находил беседу с хозяйкой особенно интересной, говорить не приходится. Ее ценили как энтузиастку педагогического дела с современными недогматическими тенденциями. Она была обожаема ученицами, по-настоящему помогала и многое позволяла некоторым из них. Но поскольку все в ней было как-то скомкано и перемешано, интеллектуалам того особого склада она казалась не только неинтересной, но и, пожалуй, докучливой. Ее воспринимали как болтунью с самыми наилучшими намерениями, но те, что приходили туда и кого там встречали, были людьми иного рода, хотя не так уж много их сходилось там на одном приеме. Их внимательно слушали и рассматривали. Создавалось впечатление, что они пришли сюда позировать художнику, и, может быть, при этом немного узурпировалась роль великого портретиста, который здесь знакомился с ними, а потом уж действительно писал…»[75]

Ее катализирующую способность и невероятное чутье на таланты не мог отрицать даже Канетти. Деятельная доброта, которая в конечном счете стала предпосылкой ее почти прометеевских усилий облегчить участь ближних и сделала ее самым «энергичным человеком эпохи», по выражению Хильды Шпиль, позволяет понять, почему она послужила одним из прототипов для образов надворной советницы Шварц-Гельбер в «Последних днях человечества» Карла Крауса и Диотимы в «Человеке без свойств» Музиля.

Когда в Германии к власти пришли нацисты, Евгения Шварцвальд пыталась помочь кому могла и чем могла.

«…В те дни я ищу жилье, еду, одежду, деньги для тех, кто бежал из Германии. Это не только евреи и марксисты, но в первую очередь — противники войны… И чувствуешь себя так, будто живешь на вулкане… К тому же всегда перед глазами горе других, окружавших меня, как в старые времена, людей, и с каждым днем у меня все меньше возможностей помочь им…»[76]

Д-р Евгения Шварцвальд.

Однако вскоре потребовалась помощь и самой «фраудоктор». Во время поездки с лекциями по городам Дании ее настигла весть о вступлении Гитлера в Австрию. С недвусмысленным предупреждением ей было отказано в возвращении в Вену, где остался муж и ее давняя подруга и помощник Мария Щасны. С установлением в Австрии нацистского режима над ней, как и над многими другими, нависла угроза уничтожения. То, что казалось слепым и безжалостным роком, было, вероятно, крушением всех попыток бесстрашной женщины жить вопреки законам эпохи, преодолевать бесчеловечные, деструктивные силы своего времени добротой и деятельным сочувствием к людям. Когда на нее обрушился коричневый поток, она уже не могла принять жизнь в этом мире. Во всяком случае, одна из ее учениц, Хильда Шпиль, рассказывает о ее смерти так:

«…мне кажется, она не вполне понимала враждебные приметы эпохи, иначе она смогла бы заниматься своей филантропической и педагогической деятельностью. И лишь после аншлюса ей пришлось сорвать с глаз повязку».[77]

Вся ее собственность была экспроприирована, хотя немецкий комиссар советовал ей продолжать руководство институтом. У Евгении обнаружился рак груди, и в сентябре 1938 года, когда муж и подруга добрались до Швейцарии, они нашли Евгению безнадежно больной. Герман Шварцвальд умер в августе 1939 года. Мария Щасны посвятила себя уходу за больной, уже не желавшей бороться за жизнь, и находилась у постели «фраудоктор» до тех пор, пока в окружении друзей со всего света она не встретила свой смертный час. Это было 7 августа 1940 года.

Доктор Евгения Шварцвальд являла собой такую личность, такую, по словам Хильды Шпиль, «ведущую фигуру», которая наполняла живым содержанием представления о правде, красоте и добре, признаваемые, по крайней мере на бумаге, и нашим законом о школьном образовании.

«…Все, что она вызывала к жизни, получало яркое воплощение и влекло людей, жаждавших с энтузиазмом участвовать в ее начинаниях…»[78]

Берта Цукеркандль

(1864–1945)

Берта Цукеркандль.

Берта Цукеркандль — выдающаяся представительница венской салонной культуры первой трети XX века. Человек широких интересов, движимая сильным чувством ответственной сопричастности самым различным индивидуальным и общественным устремлениям, она настолько умело пользовалась своими контактами, что это принимало порой исторические масштабы.

Возможности для этого давал ей сначала дом отца, потом мужа, а когда она стала вдовой — ее собственный дом. Берта родилась 13 августа 1864 года в Вене. Она была дочерью известного либерального журналиста и газетного издателя Морица Шепса и госпожи Амалии, урожденной Шлезингер. Отец был родом из Галиции, в Вене он быстро сделал журналистскую карьеру, для которой, по-видимому, не очень пригодились его познания в области естественных наук, коим он обучался в Лемберге и Вене. Зато немалую помощь оказал ему тесть — известный фельетонист Зигмунд Шлезингер. Вскоре Мориц возглавил либеральную «Моргенпост», а потом (вплоть до 1872 года) был владельцем и издателем газеты «Нойес Винер Тагблатт».

Эта газета отличалась особой точностью информации и стала платформой реформаторских идей. Йозер Шёффель, например, которому мы обязаны созданием зеленого поясам вокруг Вены, имел возможность проводить свои природоохранные идеи с помощью упомянутой газеты. Да и кронпринц Рудольф, один из виднейших критических умов того времени, постоянно использовал газету для анонимных комментариев, в которых высказывал суждения, резко расходящиеся с политикой императора и правительства. Бригитта Хаман на этот счет пишет:

«…Шепс, несомненно, был человеком светским, великолепно образованным и одним из лучших журналистов, которых только знала избалованная в этом отношении Вена. То, что человек такой притягательной силы оказывал большое влияние на молодого кронпринца, не подлежит сомнению. И несмотря на то, что дружеского расположения кронпринца, принадлежащего к консервативному, демонстративно католическому двору, где знались только с лицами, имевшими шестнадцать именитых предков, был удостоен галицийский еврей и демократ-интеллектуал, не могло не шокировать, бесспорно одно: решающее воздействие на развитие личности Рудольфа исходило не от ближайших или далеких сородичей, не от двора, а исключительно от либеральных наставников и друзей.»[79]

Растущий успех Морица Шепса можно проследить по изменению его адресов и имущественного состояния. Первый адрес ведет нас во второй район Вены — Леопольдштадт, традиционное прибежище для прибывающих из разных земель монархии евреев, затем — переезд на Вайбургергассе в первом районе, дом здесь куплен уже на деньги, заработанные журналистикой. Прорыв к газетному олимпу знаменует приобретение небольшого особняка — Лихтенштейнштрассе, 51. Когда семья заняла этот дом, Берте было четырнадцать лет. Леволиберальный журналист наметил для своих детей прогрессивную систему воспитания:

«…Не принимавший школьного принципа принуждения, отец хотел создать у нас дома что-то вроде высшего учебного заведения. С этой целью он пригласил химика и известного физика читать нам лекции. В один прекрасный день появился у нас и хранитель Амбразской коллекции Альберт Ильг, он посещал нас три раза в неделю. Его лекции всегда охватывали весь комплекс истории культуры… В своих воззрениях он был настолько современен, что высказываемые им идеи, за которые Отто Вагнер был побит камнями в 1912 году, стали для нас основой заложенного им миросозерцания».[80]

С переездом в особняк Берта начала активно вникать в общественную и политическую жизнь родителей. В политическом плане она всю жизнь (возможно, тоже под влиянием отца) оставалась близка либеральному лагерю, который, помимо прочего, противился темной связи австро-венгерской монархии с немецким рейхом.

Как и его дочери, Мориц Шепс испытывал сильные симпатии к Франции, он познакомился с восходящим на вершину политической карьеры Жоржем Клемансо, и тот в ответ на приглашение Шепса в 1883 году приехал в Вену.

«…Клемансо было сорок два года. Стройная, гибкая фигура, своеобразные черты, интересное лицо с очень живыми, огненными и все-таки холодными глазами. Одевался он с изысканной элегантностью. Такой мужчина, должно быть, опасен для женщин. В палате депутатов он уже считался грозным оратором. Каждое слово — нож гильотины. В это время он начинал карьеру в качестве „низвергателя министров“. Весь Париж находился под обаянием исключительной личности. Он пришел, мы его увидели, и он победил. Тип современной девушки, который мы собой являли, заинтересовал его. Ко мне он чувствовал особую симпатию и вскоре превратился в нашего веселого приятеля. Он всегда убеждался, что я охотно ассистирую ему во всех озорных проделках. Он всегда выискивал себе жертву. Его шутки граничили порой с жестокостью…»[81]

В 1885 году последовал ответный визит семейства Шепсов в Париж к Клемансо. При этом старшая сестра Берты, София, влюбилась в Пауля — брата хозяина дома, и год спустя в Вене состоялась свадьба. Временем пребывания в Париже Берта датирует первое знакомство с французским импрессионизмом, в чем ей содействовал Клемансо. Этот контакт, наряду с увлечением политикой, литературой и музыкой, знаменует живейший интерес к изобразительным искусствам, который принимал все более активный характер.

«После всех новых эстетических впечатлений могла ли я оставаться праздной ценительницей, созерцательницей картин. Вихрь новых художественных воззрений, нового мироощущения подхватил меня…»[82]

В 1883 году Берта познакомилась со своим будущим спутником жизни, анатомом Эмилем Цукеркандлем, который был выходцем из Западной Венгрии и достиг профессионального уровня необычным путем. До шестнадцати лет он не знал никаких честолюбивых устремлений, кроме одного: стать скрипачом-виртуозом. Затем его жизненные планы заметно меняются, в очень короткое время он наверстывает гимназическое образование и сразу же становится учеником видного анатома Йозефа Хюртля. В девятнадцать лет он открывает в человеческом скелете некую промежуточную косточку — «кость Цукеркандля». Начинает он доцентом Венского университета, потом получает профессорскую кафедру в Граце, а с 1888 года — брак с Бертой был заключен в 1886 году — он уже профессор Венского университета, где сотрудничает с такими авторитетными врачами и исследователями, как Теодор Билльрот и будущий нобелевский лауреат Юлиус Вагнер-Яурегг.

При этом Цукеркандль был не только талантливым ученым, он снискал уважение своей гражданской активностью (приложил, например, немало сил для того, чтобы открыть женщинам доступ к высшему образованию), а также своей объективностью, чем вызывал, разумеется, нападки консервативных и клерикальных оппонентов. Отражать эти нападки ему помогало удивительное остроумие и находчивость. Когда ему, к примеру, пеняли на то, что как анатом он должен знать: женский мозг развивается медленнее, чем мужской (он действительно в среднем легче мужского, хотя это никак не влияет на его продуктивность), Цукеркандль отвечал:

«…Это я, конечно, знаю. Но также знаю и то, что из 100 студентов, у коих я принимаю экзамены, 97 — полные ослы. Стало быть, остается ожидать, что не более 97 из 100 студенток окажутся полными гусынями…»[83]

Так или иначе ему удалось добиться своего, и в 1897 году женщины получили возможность изучать в Вене медицину.

Вилла на Нусвальдгассе в 19-м районе стала адресом первого салона Берты Цукеркандль, где собирались виднейшие представители научной и творческой интеллигенции Австрии: писатели, Герман Бар и Артур Шницлер, актер Александр Жирарди; из ученых бывали уже упомянутый Вагнер-Яурегг и Крафт-Эбинг, среди музыкантов выделялся Иоганн Штраус; позднее дом стали посещать политики, причем как из левого, так и из христианского лагеря. У Цукеркандлей состоялось знакомство Альмы Шиндлер с Густавом Малером. Благодаря французским связям Берты гостями салона стали столь блистательные личности, как Морис Равель и Огюст Роден.

С Альмой Малер-Верфель у Берты сложились отношения непрочной дружбы. Иного при характере Альмы и быть не могло. То обстоятельство, что обе дамы имели свои салоны, явилось причиной некоторого соперничества. В салоне Альмы все было поставлено на широкую ногу, и это придавало особый блеск хозяйке. Салон же Берты отличался скромностью и гораздо более передовым направлением в смысле политических идей.

С тех пор как мужу присвоили чин гофрата, то есть надворного советника, Берта стала тоже именоваться надворной советницей, а ее недруг, Карл Краус, предпочитал придуманное им самим обидное прозвище «тетя Клара». В ту пору Берта, поощряемая братьями, начинает свою журналистскую карьеру, сначала — в «Винер Альгемайне Цайтунг», затем — в «Нойес Винер Журналь». Свои статьи она подписывает инициалами Б. Ц. И хотя к тому времени она уже стала матерью, Берта не просто принимает участие в общественной жизни, ее активная роль в самых различных акциях и начинаниях еще более возрастает.

Вот что пишет известный критик и искусствовед Людвиг Хевези по поводу открытия «Сецессиона»:

«…Так случилось, что именно хозяйка салона впервые подала идею Венского сецессиона. Там оказалось несколько современно мыслящих гостей, которые развили эту идею и начали борьбу за обновление искусства. Этот инициативный дух не изменял хозяйке и позднее. Случалось, что именно ей принадлежало первое слово в каком-нибудь важном деле, случалось, что это было то самое слово, которое никто еще не высказывал…»[84]

Берта участвовала и в основании Венских мастерских, и когда Климт, получивший от министерства образования задание украсить потолки университета живописными аллегориями Правосудия, Медицины и Философии, за художественную дерзость подвергся травле со стороны консервативного альянса профессоров и студентов, Берта вступается за художника на страницах газеты «Винер Альгемайне Цайтунг» и предлагает ему выразить свое кредо в той же газете.

В 1910 году Берта Цукеркандль на время оставляет перо. Смерть мужа приводит ее в отчаяние и совершенно парализует. Такую личность, как она, смог вывести из оцепенения один скандал в художественных кругах. Скандал разразился вокруг выставки объединения «Хагенбундл», которая была посвящена в основном творчеству Кокошки. Выставку открывал наследник престола Франц-Фердинанд — заклятый враг современного искусства. В зловещем молчании он прошелся по залам и, остановившись в центре последнего, с яростью произнес: «Свинство, свинство!» — после чего, не попрощавшись, удалился восвояси. Чтобы не допустить закрытия выставки и каким-то образом довести до сведения старого императора истинное положение вещей, Цукеркандль снова прибегает к помощи газеты, как и в случае с Климтом:

«…Не желая никого задеть, позволю себе лишь вопрос: возможно ли помыслить о закрытии выставки без одобрения на то императора; призываю императора защитить свободу своих граждан и прошу привлечь к оценке уровня выставки знатоков искусства… Вена бедна такими возможностями… И у ценителя искусства сжимается сердце, когда он видит так много убитых равнодушием многообещающих талантов…»[85]

Между тем все явственнее чувствовалось приближение войны. В это время лишь немногие голоса призывают в прессе к заключению мира; среди них и голос Берты, которая ратовала за мир, даже когда война уже началась. Она страдает от разлуки с сестрой Софией, которая жила в Париже и была отрезана от родины политическим кордоном. Все ее попытки действенного приближения мирного исхода или хотя бы ослабления союза дунайской монархии и германского рейха не принесли успеха.

После войны, когда изнуренный народ страдает от голода и страшной эпидемии гриппа, наступает час Берты Цукеркандль. Она отдает свои силы, о чем ее просит и Отто Бауэр, организации интернациональной помощи населению Австрии. И воспротивилась этому только Франция в лице Жоржа Клемансо, который превратился в непримиримого врага Австрии. И тут Берта кладет на чашу весов (в одно из благоприятных мгновений частной и общественной судьбы) все, что связывало ее с этим человеком:

«…Жорж, я знаю, что ты замышляешь разрушить Австрию, хочешь ее наказать. Я знаю также, что ты не прав, ибо мой народ не отвечает за ошибки своих вождей. Мы вынуждены склонить головы и покориться судьбе. Но я не могу смириться с тем, что именно ты можешь оказаться тем единственным человеком, который не склонит головы перед величием боли. Если ты продолжаешь упорствовать в своем нежелании назначить французского представителя в межсоюзную продовольственную комиссию, которая может спасти побежденные народы, то лично ты несешь ответственность за сотни тысяч австрийских детей, измученных голодом за четыре года блокады. Вена, город, вальсирующий шарм которого ты любил, переживает трагедию поистине античного масштаба. Нет, ты не сделаешь этого. Ты бы предал свое собственное почтенное кредо… Человек, считающий себя поборником милосердия, не может изгнать сострадание из своего сердца… Когда-то ты писал мне: „Моя жизнь принадлежит тебе“. И вот теперь я пользуюсь правом распорядиться хоть каплей этой жизни. Я требую от тебя жеста, который нельзя назвать даже великодушным… Ты можешь не отвечать, не должен отвечать мне. Тем не менее ответ за тобой. Твой ответ будет состоять в немедленном откомандировании французского представителя в Берн… Тогда, не обменявшись с тобой ни словом, я буду знать, что ты хотел мне сказать: „Берта, я понял: слова „моя жизнь принадлежит тебе“ имели пророческий смысл: „Жизнь австрийских детей принадлежит тебе, ибо ты так пожелала…““»[86]

Клемансо не ответил, однако французское вето было отменено. Свои воспоминания о Франции Берта завершает словами: «Таков красивый конец моей дружбы с Клемансо!»[87]

И позднее, когда обсуждался международный кредит для голодающей Австрии, контакт между министром финансов Франции Кэллё и австрийским канцлером Игнацем Зайпелем во многом стал возможен благодаря стараниям надворной советницы. Так она оказалась косвенно причастной к оздоровлению финансовой системы. «Миссия Цукеркандль» увенчалась успехом.

В период между двумя мировыми войнами салон Берты, ее «второй салон», как его принято называть в литературе, стал одним из центров культурной жизни Австрии. Это сознавала и сама Берта, о чем свидетельствует ее афоризм: «В моем салоне — вся Австрия», который Лукиан О. Майзель взял в качестве названия для биографической книги о Берте Цукеркандль. Встречи начиная с 1916 года происходили в квартире на Оппольцергассе. Интерьер, оформленный по эскизам Йозефа Гофмана, являл собой образцы мастерства венских мебельщиков и краснодеревщиков. Самой роскошной вещью и, по существу, центром интерьера был диван в библиотеке.

«…Этот диванный угол — главная составная часть моей духовной жизни. Уже много лет я встречаюсь здесь с друзьями… пытаюсь утешать, но порой вынуждена и урезонивать чересчур темпераментных журналистов. Мудрый диван с пониманием внимает речам политиков, знает многих поэтов, имеющих обыкновение громко причитать в этом углу… На моем диване оживает Австрия…»[88]

В 1916 году хвалу салону пропела супруга саксонского посланника графиня Ностиц-Валльвиц:

«…Как передать мне восхитительную, волнующую атмосферу салона Берты Цукеркандль… без которой немыслима пестрая картина венской жизни… Она сама красочность, сама грация, очень чуткая ко всему новому… В изысканных тонах гофмановского интерьера она производит впечатление экзотического цветка. Ее рыжие волосы пылают на фоне вышитого штофа и батика, а темно-карие глаза светятся внутренним огнем. Чаще всего ее можно застать сидящей на длинном диване в окружении молодых художников, поэтов и музыкантов, которым всегда приятно быть рядом с ней, поскольку там веет живым, освежающим ветром. Ее обволакивает нечто свободно парящее, сказочное, легкое. Возле нее всегда царили радость, вера в будущее, какой-бы мрачной ни казалась жизнь…»[89]

Журфикс у Берты приходился на воскресенье. Помимо упомянутых людей искусства, ее посещали политики самых различных платформ, Игнац Зайпель, например, Юлиус Тандлер и другие. Близок салону был и Отто Бауэр, хотя хозяйка не разделяла его приверженности идее германского аншлюса. Столь же критично относилась она и к «клерикал-фашизму» и его «немецкой» масти. Австрия Берты Цукеркандль отнюдь не была большой страной, которая нуждалась в санации через слияние с германским целым. Она видела родину такой, как писала о ней уже после гитлеровского ада:

«…логический итог центрально-европейской этнографической структуры. Ее исчезновение всего лишь фаза. Ее культура сохранилась. Гитлер не смог разрушить ее…»[90]

Ощущение казалось бы неиссякаемой энергии надворной советницы дает моментальный снимок, которым мы обязаны перу Франца Чокора, а сделан он был на праздничном шоу, устроенном Максом Райнхардтом в замке Леопольдскрон под Зальцбургом:

«…Около десяти вечера с легким шумом влетела любимая всеми нами надворная советница — ее свояк Жорж Клемансо окрестил Берту сумасшедшей чаровницей. Она явилась прямо с вокзала, добиралась из Парижа в битком набитом купе третьего класса и оттуда вспорхнула прямо в Леопольдскрон… и до двух ночи кружила по залу, самая молодая из нас всех, подтверждая правоту слов, сказанных когда-то блаженной памяти Палленбергом (знаменитый артист Макс Палленберг погиб незадолго до этого в авиакатастрофе): „Черным сводом становилось все вокруг ее белого длинного платья — и этой озорнице не было еще семидесяти лет…“»[91]

Карл Краус, напротив, мерил ее холодным взглядом стороннего, почти враждебного наблюдателя. Когда Берта с энтузиазмом комментировала Зальцбургский фестиваль (1920), а затем открытие театра под руководством Макса Райнхардта в Йозефштадте, Краус не мог не потянуться к своему грозному сатирическому перу:

Церковь не щадит елея

для торгов ли, пропаганды ль,

в чем преуспевать умеет

фрау Берта Цукеркандль.

И в мечтательном запое

на алтарь кладет рассудок.

Если церковь съест такое,

значит, верит в свой желудок.[92]

Берта Цукеркандль.

После вступления в Австрию гитлеровских войск она эмигрирует во Францию, где уже находился ее сын. Это стало возможным благодаря Полю Жеральди, чьи пьесы она переводила.

В Париже она снова начинает писать и становится членом «Австрийского бюро» и «Центрального объединения австрийских эмигрантов». Наконец, она получает орден Почетного легиона.

К началу Второй мировой войны семья оказалась рассеянной по Франции, несмотря на это всем, хотя и не самыми короткими путями, удалось бежать в Алжир. Здесь Берта, продолжавшая переписку со многими знаменитыми современниками, диктует внуку последнюю часть своих воспоминаний.

В середине сентября 1945 года Берта возвращается во Францию в надежде хорошо подлечиться и хотя бы отчасти восстановить пошатнувшееся здоровье. Ее немедленно помещают в больницу, но помощь приходит слишком поздно. Берта уходит из жизни 16 октября 1945 года, и ее хоронят на кладбище Пер-Лашез. О том, как восприняли ее смерть те, кто был рядом, можно судить по словам Поля Жеральди:

«…Она была самым замечательным человеком среди всех, кого мне довелось встретить в жизни. Контакт с нею был абсолютным. Она излучала радость, юмор, шарм, властно к себе притягивала… Ее дом был полон счастливых чар. В течение всей своей долгой жизни я еще не встречал человека, от которого на меня веяло бы таким ровным спокойствием, таким доверием и согласием. Она жила и интеллектом, и душой… Она старилась, но не старела. Я знал немало выдающихся личностей, но никого, кто мог бы сравниться с ней. Ничто не было ей в тягость, но все вызывало интерес. Ей в равной мере были свойственны и легкость, и глубина… Она вошла в мою жизнь и навсегда заняла в ней свое место. Это была дружба без границ…»[93]

Лина Лоз

(1882–1950)

Лина Лоз.

Лина Лоз [Лоос], больше известная лишь как супруга новатора в архитектуре Адольфа Лоза [Лооса], не укладывалась в рамки традиционного женского образа своего времени, и степень ее эмансипированности год от года росла. И хотя по материальным обстоятельствам она не имела своего салона, в артистических кафе ей принадлежало самое видное место среди женских фигур, и поначалу она слыла вдохновительницей талантов, можно сказать музой. Петер Альтенберг, признанный мастер малой прозы и неувядаемый обожатель женщин, называл ее «вдохновительницей героев».

Несмотря на то, что на первых порах она пользовалась финансовой поддержкой родителей, которые помогали ей вплоть до Первой мировой войны (Обертимпфлеры были богатыми и почтенными владельцами респектабельного кафе «Casa Piccola»), Лина привыкла полагаться на самое себя и сама зарабатывала на жизнь, зачастую чреватую финансовыми кризисами, играя в театре и занимаясь литературным трудом.

Каролина Обертимпфлер родилась 9 октября 1882 года в Вене. Ее отец был из Южного Тироля, родина матери, Каролины Окермюллер, — Нижняя Австрия. Вена стала для семьи знаком социального продвижения. Старшая сестра Лины Хелена Дюльберг, тоже писательница, однажды загадочным образом исчезла. В 20-е годы ее объявили умершей. Предполагали, что она утопилась в Дунае. Брат, известный под артистическим псевдонимом Карл Форест, стал известным актером, играл на сценах Вены и Берлина и в 1944 году был убит в Третьем рейхе посредством ядовитой инъекции.

Юная Каролина училась актерскому искусству в Венской консерватории. Благодаря родителям она начала выступать на маленькой сцене принадлежавшего им кафе. А после Первой мировой войны, когда вследствие девальвации родители совершенно разорились, Лина уже не получает от них никакой помощи. Весной 1902 года молодая актриса познакомилась с видным архитектором Адольфом Лозом. Сама она пишет об этом в своей «Книге без названия»:

«Это случилось вечером, когда сестра с зятем взяли меня с собой в кафе „Лёвенброй“, где у Петера Альтенберга был постоянный стол… Петер говорил по-отечески мудро. Карл Краус — кратко и ехидно. Фриделю, самому младшему, тогда еще нечего было сказать.

Самое сильное впечатление произвел на меня Адольф Лоз. Я читала его статьи в „Нойе Фрайе Прессе“ и полностью разделяла его взгляды… У него был портсигар, привезенный из России, — карельская береза, тогда это считалось диковинкой… как ценил он любовно сработанную вещь… меня все это увлекало. Первыми обращенными ко мне словами были: „Портсигар трудно открывается, вы не сумеете этого сделать!“ Это уязвило мое самолюбие, я впилась ногтями в створку и с великим трудом открыла портсигар. Но усилие оказалось слишком резким, портсигар треснул. Моему смущению не было предела. Вспыхнув, как махов цвет, я бормотала извинения и при этом, заикаясь, повторяла: „Господин архитектор, пожалуйста, скажите, чем я могу возместить…“

Лоз, ни единым словом не утешивший меня, сурово посмотрел мне в глаза и произнес:

— Вы действительно согласны возместить?

Я перевела дыхание.

— Ну конечно!

— Тогда выходите за меня замуж!

Ни секунды не раздумывая, я ответила: „Да“. Сестра рассмеялась, она приняла все это за шутку, но это была не шутка! Столь важное событие произошло обычным весенним днем. А летом мы поженились…»[94]

Родители Лины активно помогли Лозу деньгами, и он обустроил квартиру на Гизельштрассе (ныне Бёзендорферштрассе). Гордостью ее стала завершенная в 1903 году спальня. Лоз напечатал ее фотографию в издаваемом Альтенбергом журнале «Кунст унд дас андере» с подписью «Спальня для моей жены».

Однако брак столь немолодого авторитетного мужчины и юной женщины оказался недолговечным. Двадцатилетняя Лина, может быть тяготясь опекой супруга, страстно влюбилась в восемнадцатилетнего гимназиста Хайнца Ланга. Хайнц Ланг был сыном представительницы женского движения в бюргерской и рабочей среде Марии Ланг. Дочь знаменитого столяра Венских мастерских Карла Висгирля и бывшая жена придворного ювелира Теодора Кёхерта, она вновь сочеталась браком, ее мужем стал юрист Эдмунд Ланг. По английскому образцу Мария основала консультационное бюро по социальным вопросам в рабочих районах Вены. Она принимала также участие в создании «Женского клуба Вены», где сотрудничала и Евгения Шварцвальд, а помещение было оформлено по эскизам А. Лоза. Видное место в общественной жизни занимал ее салон, в котором господствовали прогрессивные убеждения. В ее доме встречались люди искусства, ученые и политики, а необычайно одаренный сын был с ними на дружеской ноге.

После окончания гимназии (1904) Хайнц уехал в Англию. Лина должна была ехать следом, предварительно объяснившись с мужем. Однако после разговора с ним она ограничилась тем, что послала Хайнцу лишь одно письмо, но в Англию не поехала. В конце августа 1904 года восемнадцатилетний Хайнц Ланг застрелился. Вероятно, как полагал Гофмансталь, он всерьез принял слова Петера Альтенберга, у которого искал совета:

«Что вам делать? Стреляться. Что вы будете делать? Продолжать жить как ни в чем не бывало. Ибо вы столь же трусливы, как и я, трусливы, как и все поколение, вы опустошены и лживы, как и я. Поэтому вы будете жить и когда-нибудь, может, станете третьим или четвертым любовником собственной жены».[95]

Это трагическое событие Артур Шницлер положил в основу своей незавершенной пьесы «Слово». Из уважения к Петеру Альтенбергу он не напечатал ее. В 60-е годы она была закончена Фридрихом Шрайфогелем и впервые поставлена театром в Йозефштадте.

Все имевшие отношение к трагедии — Лина, Адольф Лоз и Петер Альтенберг — воздержались от высказываний на этот счет. Несмотря на то, что поездка Лины в Англию не состоялась, супруги разошлись, а в 1905 году официально развелись без материальных претензий друг к другу: Лина оставила мужу их общую квартиру, поскольку записана она была на его имя. В своей пьесе «От себя не уйдешь», обнаруженной в ее архиве, Лина выявляет причины разрушения брака.

Лоз хотел сделать из жены некое произведение искусства.

«…Али — не что иное, как чистый материал. Я буду работать с тем хорошим, что в ней есть, плохого не коснусь. Должно получиться некое произведение…»[96]

А Лина думала о своем браке так:

«Брак — это своего рода человеческая концессия. Я люблю человека, но отнюдь не уступаю ему прав на мою жизнь. Вы же все поступаете наоборот. Вы презираете человека, но всю свою жизнь строите на основании мнений света».[97]

Однако Адольф Лоз остался во многом благодарен Лине. В одном из писем он говорит:

«…Хоть я давно лишился твоей любви, ты не стремилась показать мне это… насколько я тебе благодарен! Я обязан тебе квартирой — давней мечтой моей жизни, которая никогда бы не осуществилась из-за моей моральной чувствительности в денежных делах.

Благодаря тебе мое финансовое положение не то, что два года назад. Многим обязан я твоей силе…»[98]

«…Твой безошибочный вкус, фантастическая проницательность твоих суждений — вспомни вопрос: газовый суррогат или настоящее дерево? — избавили меня от многих сомнений и вдохнули жизнь в меня и мое творчество…»[99]

Позицию Лоза по отношению к женщинам — типичную для человека и художника на рубеже веков — Лина пыталась использовать в его же собственных интересах:

«Если бы не существовало женской половины человечества, никого бы не манили деньги и заработки. Зачем они, если их некому отдавать? Кто станет покупать себе какую-нибудь вещь, если не будет уверен, что она произведет впечатление на женщину? Даже поэтам нечего было бы воспевать, не будь на свете девушек».[100]

А вот что пишет он Лине:

«Как ты разочаровала бы меня, если бы не стала великой женщиной. Особь слабого пола должна знать свою силу. Но не применять ее на деле. Первое могло бы сделать счастливыми тебя и меня, второе — тебя, может быть, счастливой, меня же — наверняка несчастным… Нет, мне бы не хотелось, чтобы девушка превращалась в великую женщину…»[101]

Уважение, которое Лоз питал к своей супруге, относилось лишь к женщине-ребенку, девушке, поддающейся лепке. Всякая попытка неподчинения решительно пресекалась. Если Лина хотела выжить как личность, ей оставалось только не поддаваться. Несмотря на все моральные и сословные традиции, она решилась на развод. Этот мужественный шаг избавил ее от мужской опеки и дал возможность самореализации.

Лина целиком отдается сценическому искусству. Она дебютирует в США. Затем — ангажемент в Германии и Санкт-Петербурге. На открытии венского кабаре в югендстиле «Летучая мышь» она читает пролог и в течение двух лет существования этого маленького театра остается одной из его «звезд». В 20-е годы она входит в труппу немецкого народного театра (Вена), играет также в Скале, в Раймундтеатре и в Йозефшедтертеатре. Лина была хорошей, но не честолюбивой актрисой, как на сцене, так и в кино. Чаще всего она исполняла небольшие роли и была этим довольна.

«Кто-то, должно быть, спросил однажды моего директора (я полагаю, с явной укоризной), почему я всегда играю маленькие роли. Упрек был несправедлив, так как в этом нет вины директора… Я страдаю боязнью публичных выступлений, причем в такой степени, что эта боязнь значительно пересиливает стремление к славе. Как только не старался директор излечить меня! Он очень сердился и говорил: „Однако, милостивая государыня, я вас не понимаю“. Пытался он и уговаривать по-доброму: „Ты глупее всех дурочек, работавших под моим началом. Ну чего ты, собственно, так боишься?“ Все уговоры были бессильны.

Как только раздается гонг, холодеют руки, дрожат колени, взгляд застывает, уши глохнут, и спазматическим глотком пытаешься вернуть сердце на предназначенное природой место. Однажды директор заставил меня играть слишком большую для меня роль. „Я не освобожу вас от роли, фрау Лоз, но вы вольны пожаловаться в театральный союза“. Я подумала и решила поостеречься. У меня была лишь одна мысль: „Фауст, обе части за один вечер!“

Гете писал это почти всю жизнь, самые лучшие артисты будут работать на пределе возможностей, директор неделями будет гонять нас на репетициях, уйма народу приложит все силы, чтобы достойно оформить спектакль, и лишь мне одной дано все испортить.

Этого, конечно, не произошло. Я не лишилась дара речи, не грохнулась ни на подмостки, ни в обморок, и все же… По своей природе я настолько спокойна (во всей прочей жизни), что это граничит с дурными манерами… Но, увидев сцену, становлюсь крайне нервозной, как кровная лошадь или иное! благородное животное».[102]

Со многими людьми искусства Лину связывали узы дружбы. Петер Альтенберг, Эгон Фридель и Франц Теодор Чокор особенно почитали, любили и ценили ее за дискуссионный дар. Чокор, в частности, передал потомкам, пожалуй, слишком одностороннее представление о Лине, опубликовав ее переписку с Лозом, Альтенбергом, Фриделем, самим собой и Керстин Стриндберг (дочерью шведского писателя от его брака с австрийской журналисткой Фридой Уль). Это издание, названное «Ты серебряная дама, ты», отличается не только субъективным, но и цензурированным подбором писем. Он служит героизации знаменитых мужчин, но не выявлению их отношения к Лине и нисколько не объясняет нам саму Лину. В одном из писем Альтенберг поет двусмысленную хвалу:

«Ее по-щучьи серые глаза, такой не женский, уходящий в пустоту взгляд властно влекут меня и наполняют жизнью. В этом взгляде — воля, свобода от рабского подчинения мужчине! А ее кожа, этот благородный пергамент, словно защищает ее от всех губительных напастей… А пепельные волосы… это мерцание глаз, нередко полных отчаяния и муки, никогда не вызывали почтительного отношения…»[103]

В короткой вымышленной сценке Лина сама метко характеризует отношение Альтенберга и Фриделя к женщинам вообще и в частности и тонко иронизирует над ними:

«…Ночь в кафе на Грабене с Летером Альтенбергом и Эгоном Фриделем. Представим себе, что, почувствовав усталость, я положила голову П. А. на колени. (Петер благословляющим жестом кладет на меня ладонь.) Царица жизни, ты можешь дарить, дарить, дарить и никогда не оскудевает дарящая твоя рука. Ты положила голову мне на колени, а на самом деле я преклоняю колени перед тобой! Аминь! (Он пересчитывает построчный гонорар и остается недоволен. Появляется какой-то кавалер. Петер вдохновенно описывает свои ощущения. Кавалер предлагает 100 крон, чтобы я пересела к нему. Петер мгновенно соглашается.) Эгон: Ты не сделаешь этого, Петер, ведь она так тебе доверилась! Петер: Ты что? Она же спит.

Представим себе, что в кафе на Грабене я почувствовала усталость и положила голову на колени Эгону. (Эгон Петеру: „Как и следовало ожидать“, продолжает прерванный разговор.) Что-то, должно быть, во мне есть, ведь зал полон народу… (Под утро он кричит: Счет! Затевает перебранку с официантом, уличив его в обмане, отодвигает меня, забывает и уходит прочь)…»[104]

Взаимоотношения Фриделя и Лины описал со своей колокольни Франц Чокор:

«Их сильно увлекали зачастую приятные обоим бесконечные споры о конкретных вещах. Но иногда Фридель позволял себе слишком злые выпады, которые приводили Лину в мучительное смущение. Однажды она посетовала: „Когда я вижу, что свой мощный, Богом данный ум ты употребляешь для того, чтобы делить людей на почитаемых и презираемых, я всегда благодарю втайне Бога, создавшего меня такой глупой“. Если Фридель, скорее из упрямства, нежели от недостатка знаний, с тупым упорством держался своих взглядов — она и в письмах осуждала его „высокомерие и слабость социального чувства“, — то ему все же не было безразлично мнение о нем Лины.

Многочисленные страстные письма и бесчисленные открытки убеждают нас в том, что Фридель любил Лину всю жизнь…»[105]

Его сердечная симпатия проступает во многих, иронически окрашенных письмах:

«…Хотел бы тебе напомнить твои же слова о том, что женщина должна быть садовницей. При этом подразумевается, что она лишь доводит до зрелости те ростки, которые у нее перед глазами, а не то, что она либо не признает вовсе, либо признает неохотно вполне очевидные вещи, не очень ловко ссылаясь на собственное непонимание. Недостаток ума — всегда недостаток проникнутого любовью интереса. Это утверждение ты высказала применительно к сорнякам, я имею в виду Альтенберга, твердолобого бакалейщика, которому ты не нужна, а еще оно направлено против Лоза, пустого ореха, который не достоин тебя. Их обоих ты истерически переоценила, меня же не пытаешься даже просто оценить, аргументируя это тем, что достаточно „других“, которые меня признают. Мне этого, однако, недостаточно…»[106]

Амбивалентная позиция Фриделя по отношению к женщинам проявилась в строках письма к особе, ставшей для него сначала возлюбленной, а потом — подругой на всю жизнь:

«…Для мыслителя и художника женщины — не что иное, как подвернувшиеся под руку возбудительные средства, которые он ловко употребляет для усиления духовного обмена веществ, очередной запал для воспламенения творческого огня. С женщинами при этом нет никакой внутренней связи. Они для него — явления того же порядка, что и алкоголь, никотин, черный кофе. Они нужны-то ему всего на минуту, но он использует их полностью и без остатка, а разбудив в нем необходимые силы, они перестают для него существовать и могут понадобиться лишь для того, чтобы сделать его богаче и сильнее. Из них он черпает не что иное, как самого себя, свою собственную способность любить и ненавидеть, мыслить и созидать…»[107]

Лины Лоз домогались многие мужчины, она отказывала всем, в том числе и композитору Францу Легару.

Ее обручение с доктором Гербертом Фризом, трагически погибшим в 1914 году на польской земле, было второй и последней попыткой связать себя брачными узами. Многочисленные поклонники и пожизненные друзья более отвечали ее нраву и представлениям. Однажды она призналась в своей несправедливости по отношению ко многим безымянным, кого сильно обделила, приковав к одной-единственной личности.[108]

Начиная с 20-х годов она все больше тяготеет к литературному труду. С 1919 года с возрастающей частотой появляются ее статьи в «Винер Вохе», «Масштаб», «Арбайтерцайтунг», «Прагер Тагблатт» и «Даме». В середине 20-х статьи регулярно печатаются на фельетонной полосе еженедельника «Нойес Винер Тагблатт». В 1947 году выходит «Книга без названия», содержащая немалую часть фельетонов, уже опубликованных в периодике.

В кратких метких характеристиках, полных юмористического подтекста и изящного цинизма, она выказывает себя не только критиком общественных явлений, но и наблюдательным бытописателем своего окружения. Так выглядит в ее изображении Чокор:

«Он, между прочим, гордится всем, чем может. Гордится болезнью, гордится здоровьем, когда есть деньги — деньгами, когда их нет — безденежьем. Он хронически горд и рассеян, с этим надо мириться… Есть люди, одержимые страстью пить, играть, курить; Франц Теодор Чокор — страстный едок. Он смотрит на жующих людей так, что самые прожорливые из них перестают жевать».[109]

8 марта 1921 года в Вене была с успехом поставлена единственная пьеса Лины «Мать». Свой путь в драматургию (по поводу премьеры этой драмы) Лина описывает довольно иронично:

«1. Некоторое время я была — пусть даже по глупости — подругой писателя Петера Альтенберга и женой архитектора Адольфа Лоза. — Я свояченица придворной актрисы Трауте Карлсен. — Мой брат Карл Форест — резидент театрального союза. — Мои родители владеют лучшими кафе Вены. Я уважаемая личность и считаю себя вправе жить да жить.

2. Трауте Карлсен — мне уже не свояченица. — Мой брат уже не президент. — Мои родители продали кафе. На меня поглядывают с недоверием!!

3. Мне не остается ничего иного, как самоутверждение через творчество.

4. Я написала одноактную пьесу „Мать“. Несмотря на мои нежелательные для театра связи, она была принята и поставлена!!

5. Со мной больше не здороваются».[110]

Есть у Лины и другие пьесы — неопубликованные. Не был экранизирован и сценарий; написанный в соавторстве с Рудольфом Форстером.

В одной до сего дня не опубликованной рукописи, содержащей суть ее зрелых воззрений, она пытается выяснить центральные вопросы бытия и познания. В середине 30-х годов она излагает основы собственной философии, до самого последнего времени остававшиеся в ее архиве и недоступные для читателя. Благодаря новым изысканиям образ Лины предстает в существенно ином свете.

После Второй мировой войны, в возрасте шестидесяти пяти лет, Лина включается в женское движение и свои боевитые статьи печатает в «Остеррайхишес Тагебух» и в «Ди Штимме дер Фрау» — органах Коммунистической партии Австрии. Она становится вице-президентом «Союза демократок» и членом австрийского Совета мира.

Нередко она высказывается весьма критически, например о взаимоотношениях полов:

«Мужчина спать плетется,

а женщина встает,

респект у нас блюдется,

почти наоборот!»[111]

Незадолго до смерти Лина Лоз приходит к мысли:

«Шестьдесят пять лет не знала я, зачем живу, теперь знаю, но должна умереть…»[112]

Последнее фото Лины Лоз (1949).

Давно уже давала себя знать тяжелая болезнь. Подруга ее последних лет, художница Леопольдина Рютер, ухаживает за ней в квартире на Сиверинге.

В 1950 году Лина Лоз умерла в одной из венских больниц. Свое тело она завещала использовать для анатомических исследований, чтобы на благо потомков можно было изучить причины постигшего ее недуга. Слова завещания Лины Лоз не могут обветшать. За ними стоит сильная, мужественная, независимая личность:

«Уходя, оставляю вам блага ценности неизмеримой.

Землю! Леса и океаны трав!

Весну и зиму в горах и долинах! Море!

И солнца свет, и милость Бога!

Все завещаю без изъятья!»[113]

Роза Майредер

(1858–1938)

Роза Обермайер (Майредер), ок. 1873.

Совершенно иной, нежели описанные выше, тип женщины представляет собой Роза Майредер. Хотя всем, о ком шла речь раньше, была более или менее близка идея эмансипации, Роза — в полном смысле провозвестница и поборница женского равноправия. Феминизм владел всеми ее мыслями и устремлениями и наверняка не облегчал ей жизнь.

Появившись на свет 30 ноября 1858 года, Роза Майредер была первым ребенком хозяина гостиницы и ресторана Франца Обермайера и его второй жены Марии, урожденной Энгель. В зимнее время семья, разросшаяся до семнадцати человек, жила в пятиэтажном барочном особняке, где помещалась и гостиница «Цум Винтер», на углу Ландскронгассе и Тухлаубена. Летние сезоны проводили в загородном доме в Дёблинге. В саду и каморке под самой крышей она находила себе прибежище, где могла тихо и уединенно работать. Здесь девочкой-подростком начала она вести дневниковые записи, пряча листочки в секретную шкатулку, дабы не прослыть синим чулком.

Розе повезло. Несмотря на то что ей давали образование, подобающее благородной девице (этому идеалу чувствовала себя обязанной ее мать, а Роза называла «кукольным воспитанием»), то бишь фортепьяно, пение и французский, помимо частной школы, девочка по распоряжению отца, гордящегося ее способностями, получила возможность посещать уроки латыни и греческого наряду с братьями. Изучала она также психологию и логику. В знак отказа от расхожего женского идеала с восемнадцати лет Роза перестала носить корсет.

Консервативную методу воспитания женственности Роза описала в заметках «Из воспоминаний вырожденки».

«…В те времена воспитание было еще ориентировано на определенную норму наружности: упаси Бог, чтобы девочки резвились на воле без шляпок и перчаток; лицо и руки полагалось иметь такого оттенка, чтобы это соответствовало излюбленному стандарту кровь с молоком, вернее, „молоко с кровью“. Моя мать противилась даже гимнастике, ибо упражнения могли сделать кисти слишком большими и грубыми. Обувь надлежало носить как можно более тесную. Я помню, что из-за чересчур маленьких сапожек годами не могла ходить на большие прогулки. Чтобы иметь стройную талию, девочки с двенадцати лет затягивались шнуровкой. То, что сейчас подразумевается под стройностью, тогда относилось лишь к талии, а недостаточно обрисованные бедра и грудь считались непростительным изъяном. А то, что его можно легко приобрести в результате умственного труда, воспринялось как разрушительное следствие противоестественных наклонностей. Брошюрки по гигиене самым серьезным образом предостерегали от этого и содержали утверждение, что умственные занятия губительны для женской фигуры… Господствовало также мнение, что от подобных занятий выпадают волосы, мужские лысины объяснялись перенапряжением мозга. Казалось, природа выбрала меня для опровержения этих взглядов, поскольку ни пышность волос, которые я после двадцати лет сплетала в длинные косы, ни телесная полнота не укладывались в худосочный образ „интеллигентки“. К сожалению, отступления от образа распространялись и на талию. Как существенное прегрешение против красоты в свои двенадцать лет я обнаружила, что талия у меня почти шестьдесят сантиметров, а вот у двадцатилетней сестры Мицци всего лишь сорок восемь. От этого недуга следовало избавляться с помощью шнуровки… Тем не менее не могу посетовать на то, что взрастала под каким-то особенным гнетом. Тяготившие меня порядки были освященным вехами принуждением, благодаря которому еще не прерванная традиция властвует над отдельным человеком. Развитие моих способностей никак не поощрялось извне, но не потому, что их недооценивали или не замечали, а потому, что так предписывалось законом женского бытия…»[114]

Еще девочкой, шестнадцатилетним подростком, Роза сворачивает с пути, который вел к традиционному положению женщины в обществе, что подтверждается отредактированными в поздние годы строками дневника от 1874 года:

«…Я бы хотела лишь понять, как можно почти бездействовать при всем том, о чем повсюду говорят. Почти все в один голос твердят о жалкой жизни или скорее о жалкой женской доле. Но именно за то, что я желаю ее улучшить, меня вышучивают и поднимают на смех.

…Меня волнует извечно больной женский вопрос. Я также убеждена, что настолько права в своем взгляде на жизнь, что одно это дает мне право жить… Из чего я исхожу, утверждая правоту природы, признавая ее мудрость? Она справедлива потому, что дает человеку не столько познание, сколько способности к нему, и в то же время мудра, поскольку не противоречит самой себе. Но справедливо ли то, что природа одаряет меня волей к духовной мощи, а жизненный путь определен в совсем ином направлении? Справедливо ли то, что природа наделило женщину способностями, а она обречена не нуждаться в них?..»[115]

Эти слова точно характеризуют Розу Майредер, которой пришлось всю жизнь бороться с дискриминацией женщины, особенно в духовной и интеллектуальной сферах.

Юной Розе не позволялось — это мы тоже узнаем из ее признаний — выбирать себе знакомых и друзей. Из постоянных клиентов ее отца ближе всего ей были йозеф Шторк, директор Венской школы художественных промыслов, отвечавший также за интерьеры придворной оперы, Рудольф фон Вальдхайн, основатель сатирического журнала «Винер Фигаро», Фридрих Экштайн, философ и задушевный друг Розы, а также братья Майредер архитектор Юлиус и ее будущий муж Карл, инженер и предприниматель в области градостроительства.

Карл Майредер (1858–1935) был архитектором, учеником знаменитого зодчего Генриха фон Ферстеля. Карл принимал участие во многих градостроительных начинаниях. В течение восьми лет он возглавлял бюро планирования Вены и первым в Австрии — кафедру градостроительства. В 1922–1923 годах он — ректор Высшей технической школы в Вене, но по состоянию здоровья — тяжелое душевное заболевание стало сказываться с 1912 года — вынужден был в 1925 году подать в отставку и уйти на пенсию в чине гофрата.

Однако со всей серьезностью Роза занималась не только литературным трудом — не меньше внимания и сил она уделяет живописи. Ее учителями в этом виде искусства были профессор Фердинанд Маас и позднее — Хуго Дарнаут. Первой из женщин она стала членом Венского клуба акварелистов, а первая ее выставка состоялась в 1891 году в Кюнстлерхаузе. Натюрморты и пейзажи Розы исполнены в традиционном духе, но по технике превосходят средний уровень. Под именем Франца Арнольда она печатает рецензии в «Нойе Фрайе Прессе». В те времена многие женщины выбирали мужские псевдонимы.

Под влиянием Экштайна она охладевает к теоретическим работам Рихарда Вагнера, которыми очень увлекалась раньше, хотя его мистицизма никогда не разделяла, и обращается к произведениям великих философов — Ницше, Шопенгауэра, Канта и Гете.

В 1871 году Роза познакомилась со своим будущим мужем. В 1877 году она обручилась, а четырьмя годами позже обвенчалась с Карлом Майредером в венской Петеркирхе.

Супружеская пара присоединяется к одному из кружков, куда входили деятели искусства, поборники реформ и теософы. Здесь Майредеры встретились с феминисткой и основательницей Венского сеттльмента Марией Ланг и теософом и антропософом Рудольфом Штайнером. Членом кружка был и композитор Хуго Вольф. Встречи происходили в особняке «Бельвю» на Химмельштрассе. В этом доме останавливался и Фрейд (1895), здесь он написал свою работу о толковании сновидений.

Супружеская жизнь началась неплохо, хотя давали себя знать некоторая зависть и интеллектуальная ревность мужа. С другой стороны, когда Розе пришлось преодолеть два страстных внебрачных увлечения, которые, впрочем, имели скорее платонический характер, муж с пониманием и любовью поддерживал ее в эти трудные дни. Роза не умела лгать и ничего не таила от своего «Лино». Благодаря дружбе с видным композитором Хуго Вольфом Роза приобрела еще большую известность, тем более что она написала либретто к его комической опере «Коррегидор». Ее шурин Юлиус Майредер подвиг ее на сочинение либретто по новелле испанца Педро Аларкона Треугольная шляпа, и надоумил анонимно послать его Вольфу. Композитор поначалу отверг этот текст, но через пять лет вернулся к нему и с упоением положил на музыку.

С этой поры их связывает крепкая дружба. Роза по-матерински опекает глубоко несчастного человека, помогает ему советами и, предлагая приют в своем доме, старается облегчить бремя житейских забот. 7 июня 1896 года в Маннгейме состоялась премьера «Коррегидора», но, к сожалению, без особого успеха. В Вене же впервые услышали эту оперу (в сильно сокращенной редакции) только в 1904 году; дирижировал Густав Малер.

Опыты Розы в области художественной литературы по своей силе довольно различны, но многие и сегодня не утратили своеобразия и эстетических достоинств.

Помимо художественного творчества ее увлекает общественная деятельность, в частности борьба за эмансипацию женщины, но и здесь ее главное орудие — перо. Ее идеи поражают своей актуальностью и до сих пор ничуть не устарели.

Она активно включается в женское движение, не связывая его с определенными политическими партиями, хотя ближе всего ей представители третьего сословия. С 1893 года вместе с Августой Фикерт она возглавляет «Всеобщий Женский Союз Австрии» вплоть до 1903 года. Этот союз принимал в свои ряды и женщин-работниц, но, как утверждает Роза, не совсем согласная с Августой Фикерт, не мыслился социалистическим. Это скорее бюргерское объединение, по мнению Фикерт, должно было стоять над «злобой дня» и отстаивать лишь права женщины.

Идея хороша и для наших дней. Ведь до сих пор права женщин как один из пунктов различных партийных программ стоят далеко не на первом месте. Женщины были и остаются желанными союзницами в любом политическом движении, особенно на первых порах. Им обещали и обещают учесть их особые интересы по достижении основных целей движения. Но как только партиям удается более или менее осуществить свои программы, о женщинах, как правило, забывают или же придают их требованиям второстепенное значение.

В нашем столетии подобная позиция имеет довольно свежий пример, связанный со студенческим движением в 1968 году.

Задачи «Всеобщего Женского Союза Австрии» были тогда сформулированы несколько наивно, беззубо и расплывчато:

«…Поэтому наша конечная цель — не признание прав, а повышение нашего интеллектуального и нравственного уровня, развитие личности. Мы хотим стать духовно богаче, чтобы, делясь своим богатством с любимыми людьми, мы сами смогли бы стать счастливее…»[116]

Свои тезисы Роза Майредер изложила в главном труде на эту тему — «К критике женственности», — где выступает прежде всего за свободу личностного развития, независимого от половой принадлежности. Она резко осуждает проституцию и связанную с ней эксплуатацию женщины. Ее речь по этому вопросу легла в основу петиции в палату депутатов «Против открытия публичных домов». При этом Роза Майредер действует вразрез со взглядами многих интеллектуалов, например Карла Крауса, которые отстаивали совершенно извращенный образ женщины, что выразилось, помимо всего прочего, в наивной переоценке роли проституток. Таким образом, он вновь стал противником инициативной женщины, его острое перо, его язвительный дар с особой силой ополчаются против Розы Майредер.

В 1893 году Роза, Августа Фикерт и Мария Ланг основывают журнал «Документе дер Фрауэн». К сожалению, вскоре между издательницами возникают конфликты, и Фикерт открывает газету «Фрауэнлебен».

Розе Майредер были неведомы политические амбиции. Например, Марианне Хайниш, умеренной феминистке и матери будущего президента Австрии Михаэля Хайниша, она признается:

«Вы знаете, я, собственно… никогда не принадлежала к разряду политиков, моя сфера — творческий труд. Поэтому я в состоянии заниматься лишь пропагандой теоретических сторон женского вопроса. Этому я отдаю все свои силы и надеюсь, что книга, над которой я работаю уже давно, будет моей честной лептой…»[117]

Под книгой подразумевается уже упомянутая работа «К критике женственности».

Этот теоретический труд и многие эссе подобного рода, а также свои литературные и живописные произведения Роза создает в тяжелейший период своей жизни. С 1912 года ее омрачает душевная болезнь Карла Майредера. Эта болезнь, ее периодические вспышки были тем самым крестом, который она несла до самой смерти мужа в 1935 году.

В своем дневнике она описывает проявления недуга и непомерную тяжесть, выпавшую ей на долю:

«…Вторник, 12 ноября 1912 года. После обеда едем на машине в санаторий. Нас сопровождает Рудольф Майредер. В течение всей полуторачасовой поездки возбуждение Лино все нарастало, он плакал, проклинал, молил, а по прибытии не мог сдвинуться с места. Рудольф ночевал с ним, я, смертельно усталая, — в соседней комнате. Начались дни невыносимых мук. Остановки во время прогулок, приступы буйства, истерические вопли. Вечерние часы были самыми страшными, он не мог ничем заниматься, а все разговоры вызывали в нем болезненные представления и мысли о самоубийстве…»[118]

Карлу Майредеру пришлось испытать много методов лечения, среди прочих — и систему отца психоанализа. Роза передает свои весьма точные и критичные наблюдения над методом Зигмунда Фрейда:

«…Основная ошибка Фрейда в том, что психику невротика он путает с нормальной психикой и процессы, происходящие в первой, использует для объяснения второй, вместо того чтобы поступать наоборот — видеть в больном человеке отклонения от нормы. Из сопутствующих явлений он делает главный источник патологии; хроме того, он не замечает, что его гениальное искусство толкования теряет всякие границы. Поэтому толкователь в нем совершенно подминает ученого наблюдателя…»[119]

Примерно то же она думает об Альфреде Адлере, подключившемся к лечению ее мужа в 1923 году:

«…Поразительная, невероятная зашоренность специалистов! Д-р Адлер, один из лучших выучеников Фрейда и во многих отношениях его противник, взявшись лечить измученного, тяжело травмированного пациента с едва функционирующим душевным аппаратом, начал внушать ему, чтобы он отделил свои мысли от своего „я“ и направил их на благо и радость другим! Я так измотана за эти последние дни, что у меня дрожат руки…»[120]

И хотя в интервалах между обострениями Карл Майредер мог даже работать профессионально, все его раздражение и все сомнения обрушивались на жену.

Несмотря на превратности и удары судьбы Роза продолжает неустанно трудиться, она часто выступает с лекциями. Одна из тем — пацифизм. С 1915 года Роза — вице-президент австрийской секции «Международной женской лиги в борьбе за мир и свободу». Со своей «политической группой Майредер» она организует выставку антимилитаристской детской игрушки и соответствующей литературы.

Роза Майредер оказалась в типичной ситуации женщины, которая хочет работать, любит больного мужа и страдает вместе с ним, чувствуя себя постоянно связанной.

«…Чтобы принадлежать себе, я должна была постоянно преодолевать повседневные проблемы, диктуемые семьей и женским уделом. Теперь я просто поглощена семьей, у меня нет собственной жизни…»[121]

Но когда в возрасте семидесяти девяти лет Карл скончался, Роза глубоко переживала утрату. Несмотря на то, что Роза Майредер отстаивала права женщины, она выступала против политической окраски женского движения.

Гарриет Андерсон по этому поводу пишет:

«…Майредер старалась держаться подальше от политической деятельности, так как все более убеждалась в том, что она, как сама призналась еще в 1894 году, имеет „еретический взгляд на фундаментальные принципы женского движения“. Она решительно отвергала расхожую идеологию женской порядочности как „самую отвратительную напыщенность и самоослепление“ и была убеждена в интеллектуальной посредственности большинства женщин. Равное избирательное право представлялось ей утопическим лозунгом, а предлагаемый феминистками запрет на алкоголь — „покушением на личную свободу“. Ее „еретизм“ доходил до отрицания моногамии и христианской морали с таинством бракосочетания…»[122]

Любопытно, что в личной жизни она не могла поступать в соответствии со своими тезисами, как это часто и происходит.

Взгляды Розы Майредер, ее теоретические работы о положении женщины в обществе сохранили свое значение и поныне. Вот что думает она о женском воспитании:

«…Представления о том, кем „должна быть“ женщина, формируются директивой женского воспитания, целиком направленной на то, чтобы внушить подрастающей девочке ориентацию на определенный тип. Разумеется, воспитание юношей идет под таким же давлением, но женщин готовят к одному лишь предназначению, к единственному призванию. В рамках женского воспитания остается куда меньше простора для индивидуального развития. К тому же женщины в целом больше склонны к подчинению авторитетам, а репутацией слабого пола они обязаны прежде всего своей внушаемости… Под категорию слабости подпадают все свойства, которые могут создать видимость незащищенности, подчиненности, зависимости… Методика женского воспитания направлена на задержку самостоятельного развития…»[123]

Может быть, высказанная здесь мысль уже не годится для современной педагогики, но многие другие высказывания Розы не утратили своей ценности.

Несмотря на то, что Роза Майредер не всегда встречала понимание, она была по достоинству оценена общественностью. В 1928 году, к своему семидесятилетию, она получает звание и права почетного гражданина Вены, а издательство Ойгена Дидерихса выпускает многие из ее сочинений.

Роза Майредер накануне 70-летия.

Она уходит из жизни 19 января 1938 года в возрасте восьмидесяти лет и тем самым избавляет себя от несчастья видеть самую темную полосу новейшей австрийской истории. Она, несомненно, стала бы жертвой событий после 13 марта, ведь в апреле все ее наследство пошло с молотка в аукционном зале «Доротеума».

Вопреки всем неудачам Роза много сделала для утверждения прав женщин как в национальном, так и в международном масштабах. Не последнюю роль в этом сыграли ее сочинения — новеллы, романы, философские эссе, афоризмы — и, конечно же, ее выступления по социальным, политическим и общественным вопросам в связи с положением женщины. Она была поистине личностью в женском движении.

В заключение можно привести еще один пример высокой оценки деятельности Розы — отзыв о ней венгерского ученого Оскара Яши:

«…Все нити довольно сложного домашнего уклада (она была не только домохозяйкой, но и ухаживала за мужем, матерью и братом) Роза крепко и осмысленно держала в своих руках. Но заботы по дому не стерли ее индивидуальности. Даже в самые хлопотные дни она находила время для упоительной работы за письменным столом и нередко вступала со мной в споры о самых абстрактных и далеких от быта вещах. В расписанной по часам домашней и общественной жизни она всегда оставалась верна своему исследовательскому духу и борьбе за идею…

Революционерка в сфере духовных ценностей и представлений о справедливости, она отчетливо ощущала, что не имеет ничего общего с революцией приверженцев насилия, государственных и профсоюзных бюрократов и вышедших на пенсию поджигателей. Она все более замыкалась в себе, все более отчаивалась… Но той революции, о которой она мечтала, увидеть не довелось. А то, что она видела, ужасало ее сильную душу. Ведь капитализм навыворот — еще не социализм, а перевернутая с ног на голову бюрократическая и милитаристская держава — еще не свобода… Бакунин высказал однажды глубокую мысль: Карл Маркс желал того же, что и Вандербильдт, с той лишь разницей, что хотел использовать те же пути и средства, но для другого класса… Может быть, не вполне осознанно и занимаясь другими проблемами, Роза Майредер все же ощутила ритм и притягательность этой еще столь далекой революции… Поэтому я называю ее революционеркой, несмотря на всю ее солидную буржуазность…»[124]

Берта Экштайн-Динер (Сэр Галаад)

(1874–1948)

Берта Динер, приблизительно 1902 г.

Берта Экштайн-Динер появилась в литературном мире под псевдонимом Сэр Галаад и в свое время считалась автором бестселлеров. Кем она только не была: поборницей прав женщины, вдохновительницей поэтов, художников и разношерстной богемы, а также дамой, не заведшей собственного салона) Она терпеть не могла толстых, не рядилась в реформаторские одежды, не увлекалась роскошью и высокой модой, выражала точку зрения общества, разделенного на касты, объехала много стран, но отнюдь не с исследовательскими целями. С другой стороны, в своих произведениях она обращается к теме матриархата и главенства женщины в древнейших культурах.

Из-за своего «артистического псевдонима» и своей двойной фамилии она как-то затерялась в памяти потомков, хотя ее роман «Параболы Бога» пользовался большой популярностью.

Сэра Галаада ценили виднейшие писатели эпохи: Роберт Музиль, Курт Тухольский и другие. Ныне она прочно забыта, хотя одна из главных ее вещей — первый созданный женщиной опыт истории культуры в аспекте женского вопроса «Матери и амазонки» — недавно был переиздан.

Берта Динер родилась 18 марта 1874 года в Вене. Ее отец, Карл Динер, был родом из Штуттгарта, на двадцать шестом году переехал в Вену и открыл фабрику цинковых украшений на Марксергассе в третьем районе. Мать, Мария Вехтль, из восьмого района, была дочерью акушерки и истопника Австрийской национальной библиотеки.

Детство и юность самой младшенькой, для краткости именуемой Кинд, протекали в полном соответствии с традицией тогдашнего женского воспитания, под присмотром гувернантки. Ей давали частные уроки латыни и древнегреческого, которые, однако, прерывались в случае «дурного поведения», что следовало понимать как наказание и воспитательную меру.

У Берты была два брата, оба намного старше ее: Пауль Хуго, принявший позднее фабрику отца, и Карл, ставший геологом с мировым именем и знаменитым альпинистом.

Как часто бывает с детьми выбившихся из бедности родителей, дочери пришлось столкнуться с мелкобуржуазным нравом родителей. Берте особенно досаждала мать:

«…Я не понимала, что заставляло маму, взъерошенную и усталую, с поганой тряпкой в руке, то и дело сновать между шкафами и диванами, когда у нас были горничная и лакей? Она стала злой и запаренной мученицей красивого дома, вместо того чтобы беззаботно прогуливаться по светлым залам и саду… Почему „серьезным делом“ считалось то, что папа курит и читает газету в своей конторе, а когда то же самое он делал в столовой, именовалось „отдыхом“?..»[125]

Девочка росла одиноким существом в ожидании «принца», который избавит ее от постылых будней. Да и родители подумывали о «хорошей партии» для дочери.

«…Папа тешил себя надеждой, что когда-нибудь с неба свалится зять на авто: Гете, Ротшильд, английский герцог и французский посол в одном лице. А дочка пусть покуда существует в консервированном виде или как некое бесполое создание…»[126]

Ее биограф, Сибилла Мюло-Дери, так описывает душевное состояние Берты в те годы:

«…Веселость и приветливость не были свойственны ей. Она не обладала нормальной долей беспечности, не умела хитрить, не была способна на дипломатию. В сущности, она перековала принцип жесткой дисциплины, выработанный родителями, в свое собственное оружие, сделала его средством протеста. Молча, с героической выдержкой она могла часами лежать, обливая себя водой, и смотреть на золотую рыбку, плавающую во впадине живота, до тех пор, пока не станет обладательницей самой узкой талии на свете. Лишь с такой талией она чувствовала себя вправе противиться системе, объявившей узкие талии нормой для женщины…»[127]

Девочка все более замыкалась в своем одиночестве, предаваясь размышлениям о себе и о мире. Но ее презрение к другим и поразительный дар наблюдательности достаточно ощутимо проявились в ее произведениях. В ней возрастает чувство собственной элитарности, о чем можно судить по автобиографическому роману «Параболы Бога».

«…для человека тонкой организации нет ничего более желанного, чем жажда иметь рядом с собой нечто равноценное; более того — пасть ниц перед тем, кто лучше тебя… Для чего, собственно, люди употребляют пищу? Жаль бесчисленных телят, милый салатец, не говоря уже о редиске. И все же это куда приятнее, чем глыбы клетчатки: статская советница Досталь, или господин фон В., или фрау д-р К., в которых все это переваривается…»[128]

В таком душевном состоянии Берта познакомилась с Фридрихом Экштайном. Фридрих Экштайн, друг и коллега ее брата по горному делу, был сыном фабриканта, «универсалом», эрудитом, обладателем «лучшей личной библиотеки в Австрии», вегетарианцем, другом Германа Бара, Рудольфа Штайнера, Артура Шницлера и других. Экштайн, слывший большим оригиналом, был на тринадцать лет старше своей будущей супруги, родители которой не приходили в восторг от этого брака. И Берта вынуждена была дожидаться собственного повзросления, она вышла замуж только в двадцать четыре года, а муж тем временем в угоду ей принял евангелическую веру.

Молодая чета въехала в особняк классического стиля в Бадене, под Веной. В мае 1889 года родился сын Перси, при этом будущей матери удавалось «худеть ровно настолько, насколько прибавлял в весе плод…»[129]

Во время супружеской жизни с Фридрихом Берта имела нечто вроде салона, хотя ее муж был отнюдь не салонным человеком.

«…Наш дом был открыт всему, чем могла блеснуть тогдашняя публика: венцы или приезжие…»[130]

Благодаря Экштайну Берта получила возможность совершенствовать свои знания и развиваться как личность. Благодаря ему она открыла для себя — с резко критической оценкой — оккультизм и вегетарианство и усвоила основы археологии, истории и культурологии. Она пользовалась его библиотекой и начала, сделав первый шаг литературной карьеры, переводить и печатать англоязычных авторов.

Молодая супруга очень тяготилась замкнутостью их семейного уклада, поскольку пора активной жизни для ее мужа уже миновала и, продав фабрику, он посвятил себя научным занятиям и наследию Антона Брукнера. Берта становится все более беспокойной и неуравновешенной. Таковой она и предстала перед тридцатичетырехлетним доктором Теодором Беером — медиком, анатомом, любимцем салонов и крайним материалистом, с ним она познакомилась в 1900 году. Беер поддержал Берту в ее тяге к элитарности, он поощрял ее эксцентричность и любовь к роскоши. Он был чем-то вроде эксперта по части нарциссизма, а Берта стала его способной ученицей. Он умел вызвать в партнерше, кем бы она ни была, чувство собственной исключительности. Берте он писал:

«Позволю себе, может быть из большого далека, сказать Вам, с какой охотой я завоевал бы Вас. Ничего удивительного в том, что Вам это говорят, конечно, нет, но крайне удивительно другое — что это говорю кому-то я… Все Ваше существо, Ваша душевная оригинальность, Ваша благородная натура, еще более благородная, чем даже Ваша внешность, — все это так понравилось мне с первого взгляда, что я принял почти все без оговорок. Я часто бывал у Вас, и этого добились Вы, в то время как другие женщины бесследно исчезали…»[131]

Избалованный сын богатых родителей, доктор Теодор Беер добивался связи с Бертой в течение трех лет. Наконец обуреваемый страстью мужчина ставит ультиматум двадцатидевятилетней женщине: либо не позднее чем через три недели она разводится с мужем, либо он, Беер, сделает соответствующие выводы. Это напугало ее, к разводам в то время относились неодобрительно. Кроме того, она не хотела терять своего четырехлетнего Перси. Скорее всего Беер блефовал со своим ультиматумом. В 1903 году он женился на юной Лауре Айслер, дочери богатого лесоторговца. Молодожены едут на Женевское озеро, где Беер строит роскошную виллу, задуманную Лозом и завершенную Хуго Эрлихом.

Глубоко разочарованная Берта чувствует себя покинутой. Она объясняется с мужем, и они затевают нечто вроде «пробного развода». У Берты начинается весьма беспокойная жизнь. В течение пяти лет она колесит по всему свету, все еще «для пробы», останавливается на время в Мюнхене, Берлине, Швейцарии, Англии, Греции, Египте и пишет путевые заметки. Сэр Галаад все больше привлекает внимание современников. Она изучает медицину у крупнейшего бернского хирурга Эмиля Теодора Кохера; лауреат Нобелевской премии Генрикус Вант-Гофф занимается с ней химией в Берлине; Анри Бергсон приобщает ее к философии в Париже и прыжкам с трамплина в одном из норвежских санаториев. Лыжи и трамплин становятся отныне символами свободы.

За годы странствий жены Фридрих расстался с домом в Бадене и переехал в квартиру поближе к гимназии для благородных, где учился Перси. Остаток своего состояния Берта записывает на счета мужа и брата — Карла Динера. Себя она по библейской ассоциации именует Агасферой, то есть вечно странствующей. Русская художница Мария Башкирцева назвала ее «богоматерью с вагонной полки».

Берта никогда не мечтала о домашнем очаге. Большей частью она жила в отелях или пансионатах, а в своей «Демонологии домостроя» пытается доказать, что гораздо дешевле жить в отеле, чем вести домашнее хозяйство.

Отец Берты умер в феврале 1909 года, мать — несколько недель спустя, и дочь унаследовала 250 000 крон. Она могла бы считаться вполне обеспеченной. Но инфляция 1920–1921 годов свела все к нулю. С этого времени Сэр Галаад вынуждена жить литературным трудом, и о роскоши пришлось забыть.

Заметим, что после неудавшегося союза с Бертой судьба Теодора складывается не очень счастливо. В 1905 году он проиграл в Вене процесс о клевете, отчасти по собственной безалаберности. При этом он лишился немалой суммы, ученой степени, звания профессора и кафедры. Кроме того, ему пришлось отсидеть три месяца в тюрьме. Вдобавок ко всему его жена застрелилась в 1906 году на Женевском озере.

На многих женщин Беер действовал неотразимо. Рассказывают, что из-за него несколько дам венского света покончили жизнь самоубийством.

В 1909 году он приглашает Берту на Женевское озеро. Однако ей приходится снимать квартиру на стороне, чтобы сохранить право на посещение сына Перси, для чего требовался безупречный образ жизни. Она могла видеть, как быстро перестраивается Вилла Карма — ее будущее жилище, как думали она и Беер. После развода, оформленного в октябре 1905 года, — ей было тогда тридцать пять лет — она не могла сразу же выйти замуж, так как по тогдашнему закону второй брак можно было заключить лишь через шесть месяцев после развода, а вот забеременеть, как это ни курьезно, разрешалось через три месяца.

Беер настоял на своем — и супруги вместе отправляются в путешествие: Париж, Лондон, Венеция, Рим. Они часто ссорятся и тратят много денег. Несмотря на утонченность обоих особ, между ними было то, что она описала в книге:

«…Покой рядом с ним немыслим. Как же, бессмысленная трата времени! В голове — полный балаган. Он облачался в красный кафтан загонщика: знаток, любовник, продавец, укротитель, публика — все в одном лице… После испытания ее знаний, сообразительности, проницательности, памяти не было предела его высокомерной ярости. Ни слова о литературе, искусстве, музыке. Еще бы. Бабья болтовня! Он безжалостно гонял ее, потом вдруг снова возвращался к деталям, донимая тонкостями специальных знаний…»[132]

Крайне напряженное состояние Берты, вернувшейся на Женевское озеро, впечатляюще описал гостивший там Оскар Кокошка:

«…Робость и страх совершенно сковали ее, как затравленное животное. Ночами она не могла уснуть и однажды появилась у меня в комнате, облаченная в белые легкие одежды, и напомнила мне Ниобею, у которой хотят отнять дитя…»[133]

Молодой художник оставил незавершенный портрет Берты, которую считал уже супругой Теодора Беера. С 1962 года эта картина находится в Венском музее современного искусства.

Берта ждала бракосочетания и скорого рождения ребенка. Но хотя все друзья считали их брак состоявшимся, между супругами происходили серьезные стычки. Их отношения становились все более запутанными и непонятными. Беер пытался убедить жену, чьи средства уже заметно оскудели, вкладывать свою долю в содержание виллы. Берта колебалась. Когда же она сообщила ему о своей беременности, он положил перед ней довольно мудреный брачный договор, чем глубоко обидел ее. Истерзанная страхом потерять Перси, она бежит из дома и мечется по всей Европе. В декабре 1910 года в Берлине у нее родился сын Роджер. Снова встает вопрос о браке: должен же Беер усыновить собственного ребенка. Однако Теодор вновь выдвигает невыполнимые финансовые требования. Панически боясь потерять своего первенца Перси, она отдает второго ребенка приемным родителям в Берлине.

Брак не состоялся, и в 1919 году Теодор Беер кончает с собой в Люцерне.

Сэр Галаад в Женеве 1939 года. «Я не фотогенична».

Берта переезжает в Мюнхен, избрав местом жительства уже знакомый ей пансионат для людей искусства. Сэр Галаад возобновляет или завязывает дружбу с Карлом Вольфскелем, Альфредом Кубином, Густавом Майринком, Фрицем фон Хермановски-Орландо, немецким националистом Георгом Ланцем фон Либенфельсом и другими. Именно в этих кругах находят особое признание ее сочинения, прежде всего — «Матери и амазонки». Около 1920 года она переезжает в Швейцарию и с 1939 года живет большей частью в Женеве. В 1936 году ее сын Роджер пытается установить с матерью переписку. Позднее оба ее сына завязывают между собой знакомство и, к облегчению матери, поддерживают хорошие отношения. Роджер подробно описывает тот сумбур чувств, которые они с матерью испытывали друг к другу:

«…на сознательный контакт с ней я пошел только в двадцать семь лет, так как вырос у приемных родителей. В 1936 году, когда мне для женитьбы понадобились бумаги, необходимые при нацистском режиме для подтверждения так называемого „арийского происхождения“, я отправился на поиски матери. Сначала я обратился к Фридриху Экштайну, но ничего не мог от него узнать, потом наконец нашел адрес… Она выслала мне необходимые документы с заверенным свидетельством, что мой отец был „арийцем“. Мать сообщила в письме, что она — писательница и может прислать мне кое-что из ее „творений“, если это мне интересно… Я получил посылку с книгами и с удивлением узнал, что моя мать и есть столь ценимая и любимая мною с юных лет писательница Сэр Галаад. Завязалась переписка, возникло обоюдное желание познакомиться лично. Знакомство состоялось осенью 1938 года во время ее приезда в Берлин якобы по казенным делам, но главным образом — ради меня… Она была просто ослепительна, настоящая гранд-дама, очень приятная в беседе на любую тему. С первой же минуты мы почувствовали взаимную искреннюю симпатию без намека на какую-либо неловкость. Мы говорили на „вы“, что казалось мне неестественным… Она все еще гордилась тем, что однажды стала чемпионкой мира по фигурному катанию, изменив этому виду спорта, лишь когда увлеклась лыжами…»[134]

До самой смерти Берта Экштайн-Динер поддерживала контакт с обоими сыновьями, который, однако, в силу обстоятельств существовал все больше в форме переписки.

В отношении политики Берта была довольно индифферентна, ее сильное пристрастие к элитарной культуре как-то уживалось с антисемитскими тенденциями. Она, например, не могла разглядеть опасности, которую нес в себе нацизм. Сибилла Мюло-Дери на этот счет замечает:

«Она поклонялась элитарному консерватизму, который в то время был гораздо более распространен среди интеллектуалов, чем в наши дни. Понятие „демос“ имело для нее двоякий смысл: при формировании нового и, конечно, более ценного народа демос составляет ничтожное меньшинство и означает собственно аристократию, а при угасании нации или у „выродившихся“ народов демос — это просто чернь, отработанные шлаки, продукт распада, беспородная помесь…»[135]

Однако, несмотря на все присущие ей противоречия, Берта была замечательным автором. Вопреки некоторым крайне консервативным воззрениям она критически относилась к существующему положению женщины. Ее работа «Матери и амазонки» была громадным шагом на пути прогресса. В книге отсутствовал научный аппарат, и ученым мужам этого оказалось достаточно, чтобы не принимать всерьез первую написанную женщиной историю культуры, где также впервые освещена роль женщины. Только в наше время, когда существует феминистская концепция истории, можно оценить правоту Сэра Галаада и убедиться в значимости ее вклада, так как в научный оборот уже вошли тщательно исследованные исторические источники.

Поэтому предисловие автора к этой книге имеет очень личное звучание:

«…Это первый опыт истории культуры с точки зрения роли и места в ней женщины. Исследование тяготеет к предельной односторонности, а именно высвечивает ту сторону предметного описания, которой до сих пор не было. Другая же сторона в достаточной мере известна всякому, кто хоть немного интересуется духовными материями, ибо все снова и снова подробно описываются те фазы культурного развития, которые наиболее ярко отражают сугубо мужской взгляд на мир. Что же касается женского, то он либо отсутствует вовсе, либо представлен косвенно, через посредство все той же мужской картины мира. Сознательно или невольно, ученые избирают мужчин любимыми персонажами исторической сцены».[136]

Матриархат, портреты женщин, ставших поистине историческими личностями, путевые картины, исследование по истории шелка и многие другие труды, помимо уже упомянутого автобиографического романа, образуют основной творческий фонд Сэра Галаада.

После смерти — Берта умерла 20 февраля 1948 года от травм, полученных при падении, — имя автора бестселлеров все больше забывается. В некрологе, напечатанном в «Берлинер Тагесшпигель», есть такие слова:

«…Ныне она почти забыта читающей публикой. Но те, кому довелось некогда погрузиться в мир ее книг, до сих пор хранят признательность их автору и берегут ее произведения как часть души, их создавшей…»[137]

Быть может, творчеству Берты суждено пережить свой ренессанс — биография, написанная Мюло-Дери, могла бы положить этому начало, — поскольку современный читатель в состоянии разглядеть здоровое зерно в ее книгах вопреки ее наносным элитарным амбициям в сочетании с антисемитизмом.

Насколько амбивалентно восприятие творчества писательницы, убеждает нас Дора Цееман в своем отправленном в прошлое письме Берте Экштайн-Динер:

«Сэр Галаад! При взгляде на твой портрет и при чтении твоих остры фраз я испытываю что-то вроде романтического разлада: ведь ты, в сущности, мне не по душе, ведь отчуждение между нами непреодолимо. Будь ты живой или мертвой… Для меня ты была стимулом роста…»[138]

Лу Андреас-Саломе

(1861–1937)

Лу Андреас-Саломе, 1897.

В отличие от большинства персонажей этой книги Лу Андреас-Саломе родилась и выросла за пределами австро-венгерской монархии. Она, можно сказать, само воплощение европейской мысли, фигура, знаменующая размывание духовных границ между нациями. Сфера ее деятельности объемлет всю Европу, а вклад в культуру Австрии и, в частности, Вены составляет при этом одну из существенных сторон ее творческих деяний. Ее часто именовали «femme fatale[139] против воли», подразумевая бурную жизнь и характер отношений со многими знаменитыми мужчинами.

Лу, а правильнее Луиза Саломе, родилась 12 февраля 1861 года в Санкт-Петербурге, она была единственной дочерью и младшим ребенком в семье, где уже росли пятеро ее братьев. Отцу, генералу Густаву фон Саломе, дворянину гугенотско-прусско-балтийского происхождения, в момент рождения любимой дочери было уже пятьдесят семь лет. Мать, Луиза, урожденная Вильм, имела своими предками немцев и датчан.

Детство маленькой Лёли, как ее звали в большом родительском доме со множеством домочадцев самых разных национальностей, протекала вполне счастливо. Она знала немецкий французский, русский и английский. Знания приобретала сначала самостоятельным путем, позднее училась в Цюрихском университете, постоянно общаясь с замечательными людьми, не исключая и женщин.

С детства Лу привыкла видеть в мужчине — образцом служили отец и три оставшихся в живых брата — прежде всего защитника и покровителя. В семье царил дух глубокой религиозности. Но, повзрослев, Лу с ужасом и смятением почувствовала, что утратила веру. Тем не менее она всю жизнь питала уважение и интерес к «набожным людям».

В шестнадцать лет она стала посещать занятия для конфирмандов при евангелическо-реформатской церкви. Ей претил суровый догматизм этого вероучения, воплощением которого был консервативный пастор (Дальтон), и на занятия она ходила из любви и уважения к больному отцу. От конфирмации она все-таки отказалась. Но, чтобы не огорчать отца, с церковью не порывала. В другом приходе ей довелось услышать проповедь голландского пастора Хендрика Гиллота. Проповеди этого весьма светского человека и рационалиста были известны всему Петербургу, на девочку они производили очень сильное впечатление. Личность поистине блестящая, он покорил Лу своим обаянием, хотя был на двадцать пять лет старше ее и имел двух дочерей ее возраста. В мае 1878 года она отправляет ему письмо.

«…Вам пишет, господин пастор, семнадцатилетняя девушка, чувствующая себя одинокой в семье и ближайшем окружении, одинокой в том смысле, что никто не разделяет ее взглядов, не говоря уже о том, что не помышляет о серьезных широких знаниях. Быть может, весь строй моих мыслей ставит преграду между мной и моими сверстницами, всем кругом общения. А для девушки нет ничего хуже, чем отступление от общего правила касательно симпатий и антипатий и даже инородности всего ее существа. Но как это горько — замыкаться в самой себе, поскольку ты обречена на горькое одиночество, поскольку в тебе уже нет той легкости и теплоты, которые завоевывают любовь и расположение людей. Буду ли я конфирмоваться в будущем году у пастора Дальтона и признаю ли его кредо, я, право, не знаю, но знаю только, что никогда, никогда не буду разделять тщеславных представлений о выверенной по линейке праведности, против которой восстает все существо мое. Вы сумеете, господин пастор, вообразить себе ту отчаянную энергию, с какой человек устремляется к малейшему проблеску света, и всю настоятельность моей просьбы, изложенной в начале письма…»[140]

Поначалу пастор учил девушку тайком. После смерти отца она рассказала матери о встречах с пастором и порвала с церковью. Мать вызвала к себе Гиллота, и ему удалось убедить ее в необходимости продолжить обучение одаренной ученицы. Он высоко ценил интеллект Лу и развивал его самым рациональным методом. Занималась она чуть ли не до изнеможения. Иногда ей даже приходилось писать за него проповеди. Вскоре учитель признался Лу — это имя дал ей он, так как не мог выговорить слова «Лёля», — в любви и намерении оставить семью, чтобы жениться на девушке. Это ошеломило и напугало ее, она хотела оставаться лишь ученицей. Но поскольку при сложившихся обстоятельствах такой возможности не было, она решила продолжить образование за границей. Нельзя, однако, отрицать тот факт, что пастор и отец явились для нее людьми, оказавшими глубокое влияние на ее личность и судьбу.

Потратив немало времени на то, чтобы убедить в своей правоте мать и прочих ближних, Лу принимает решение учиться в Цюрихе. Семья идет на это лишь при условии, что мать в качестве компаньонки будет сопровождать дочку. После расставания с пастором ей доверяли во всем. Но русские власти не выдавали девушке паспорта на том основании, что она не прошла конфирмации, а стало быть, не входила официально ни в какую религиозную общину. Выручил Гиллот. Он сам конфирмовал девушку в церковь своего голландского друга и, благословив, нарек ее Лу фон Саломе. Таким образом, он оставил еще более заметный след в ее жизни, но как мужчина был для нее потерян.

В сентябре 1880 года вдова фон Саломе и ее девятнадцатилетняя дочь прибыли в Цюрих, хотя девушка куда охотнее обошлась бы без провожатых. Матери хотелось поскорее выдать ее замуж, но у дочери были иные замыслы. Ее одолевала жажда знаний, она не думала ни о чем, кроме учебы. Лу записалась на лекции по сравнительному религиоведению, филологии, философии, истории искусств и истории общества. Университетские преподаватели высоко ценили юную студентку, и теолог профессор Бидерман среди прочего писал ее матери:

«…Ваша дочь — существо совершенно особого склада. Ей свойственны детская чистота и ясность мысли и в то же время совсем не детская, да и вряд ли женская направленность и самостоятельность ума и воли, и тем и другим она просто блистает…»[141]

Лу занимается с не меньшей одержимостью, чем на уроках у пастора. Однако начинает сказываться, видимо, врожденная телесная слабость. У Лу открывается кашель с кровью. Болезнь легких вынуждает переменить климат. В 1882 году мать и дочь отправляются в Рим. Рекомендательное письмо приводит их в дом и салон Мальвиды фон Майзенбуг. Хозяйка тут же проникается к Лу сердечной симпатией.

В доме этой немки, внесшей немалый вклад в утверждение женского равноправия, Лу знакомится с ее протеже, тридцатидвухлетним Паулем Рее из немецко-еврейской семьи. С этим дипломированным юристом и философом у девушки вскоре завязывается крепкая дружба. У Рее она перерастает в любовь. Лу в восторге от дискуссий с такой сложной и крайне самокритичной личностью, как Пауль, но в своих чувствах к нему дальше дружбы не идет. Оба они вместе с другом Пауля, профессором и философом Фридрихом Ницше, мечтают об учебе в Вене. Девушке часто снится один и тот же сон, который она рассказывает Паулю: будто живет она в какой-то большой квартире вместе с двумя мужчинами, все они заняты напряженной работой, но ни с одним из мужчин Лу не связана физической близостью. Этот сон позднее стал предметом многочисленных и самых разных толкований.

В то время как Лу мечтала о «братско-сестринских» отношениях, каждый из ее друзей подумывал о том, как бы перетянуть очаровательную девушку на свою сторону. Окружение молодой особы, обуреваемой жаждой знаний, разумеется, против интеллектуальной гонки в компании двух мужчин. Возникает даже мысль о возвращении в Россию, дабы как-то остудить пыл девушки. Но она ни в какую не соглашается и в письме к пастору просит его совета. Тот, естественно, резко возражает против столь неортодоксального замысла. Жизненная позиция Лу отчетливо выражена в ответе столь почитаемому учителю:

«…Какой же я, черт меня дери, совершила промах? Я ведь думала, что именно теперь-то Вы осыплете меня похвалами. Ведь именно сейчас я в состоянии доказать, насколько хорошо усвоила в свое время Ваши уроки. Это заключается, во-первых, в том, что я ничуть не тешусь фантазией, но собираюсь осуществить ее, а во-вторых, в том, что осуществится это с помощью людей, которые словно Вами самими и выбраны, — им впору лопнуть от исключительной духовности и остроты ума… Я бы даже не смогла правильно оценить столь превосходящих меня — и не только по возрасту — мужчин, как Рее, Ницше и другие. Тут Вы ошибаетесь. Главное… постигаешь либо сразу, либо никогда… Если за этим должны стоять иные конечные цели, ради которых надо оставить все самое прекрасное и с таким трудом завоеванное, а именно — свободу, то я готова навсегда застрять в состоянии перехода. То, что мне нужно от Вас, — невообразимо больше, чем совет, мне нужно доверие…»[142]

Между тем всех трех протагонистов этой драмы одолевает страстная смута чувств. Они путешествуют то вдвоем, то втроем, часто встречаются, но и часто пишут друг другу письма. Сестра Ницше Элизабет, в замужестве Фёрстер, преследует Лу с ненавистью соперницы. В эту пору (май 1882 года) появляется печально знаменитая фотография, сделанная в Люцерне Исюлем Бонне по настоянию Ницше. На ней изображение всех троих. Лу и Рее испытывали при этом чувство неловкости. Позднее это фото ошибочно принимали за источник хлесткого изречения Ницше: «Ты идешь к женщинам? Не забудь захватить бич!»

Лу фон Саломе, Пауль Рее и Фридрих Ницше, 1882.

В одном из писем к Паулю Лу говорит о Ницше:

«…С Н. необычайно хорошо болтать… Но особая прелесть в совпадении мыслей, ощущений, понятий. Понимать друг друга можно с полуслова. Раздраженный этим, он как-то сказал: „Мне кажется, единственная разница между нами заключается в возрасте. Мы одинаково жили и одинаково думали“. Именно в силу нашей схожести он с такой яростью подчеркивал различие между нами. Если люди столь не похожи, как мы с тобой, они находят точки соприкосновения и радуются этому, а если похожи так, как мы с Н., то отыскивают различия и страдают от них…»[143]

Ницше считал Лу самой умной женщиной на свете[144]. В отчаянии от крушения замысла совместных штудий философ пишет свою работу «Так говорил Заратустра». А три года спустя под псевдонимом Генри Лу молодая писательница, испытавшая влияние идей Ницше, публикует свою — «В борьбе за Бога».

Лу удается начать свою жизнь в Берлине при отсутствии матери в одной квартире с Паулем. Их отношения — нечто вроде «братско-сестринского супружества». Рее соглашается на это только потому, что очень любит Лу и все еще надеется завоевать ее окончательно. Но между ними начинаются нелады, так как никто не верит в невинность их отношений. Сферой общения вне дома для обоих становятся круги научной и творческой интеллигенции. Молодая, столь неординарная особа часто оказывается единственной женщиной на этих встречах, но в центр внимания ее ставит не только это обстоятельство. Она окружена всеобщим восхищением, она любима и уважаема многими.

О своих отношениях с Рее она пишет в воспоминаниях «Обозревая пережитое»:

«…С Паулем нас свела не взаимная потребность в недолгой встрече, а то, что связывает навсегда. Мы считали это возможным, не боясь неразрешимых противоречий, что так соответствовало его натуре, делавшей его благороднейшим уникумом. То, что мне в силу детской наивности казалось естественным и само собой разумеющимся, было на самом деле чем-то исключительным… И до сих пор меня терзает печаль при мысли о том облегчении, какое он мог бы испытать, появись метод Фрейда на несколько десятилетий раньше…»[145]

(В октябре 1901 года Пауль погиб при загадочных обстоятельствах. — Б. Ш.)

О том неизгладимом, хотя и не всегда благоприятном впечатлении, которое Лу производила на современников, особенно на мужчин, можно судить по письму одного ученого Мальвиде Майзенбуг:

«…Передо мной предстало милое, покоряющее, истинно женственное создание, которому вовсе не нужны те средства, к которым прибегают женщины, но подвластно оружие мужчин в их борьбе за жизнь… Точность и определенность каждого слова, но чем определеннее выявляется характер в каком-либо направлении, тем меньше это нравится другим. Предметом разговора становятся, конечно, музыка, искусство, поэзия, но все это измеряется совершенно особым масштабом: не эстетические восторги, не любование формой, не увлечение содержанием, не душевное наслаждение, но холодный анатомический философский анализ…»[146]

Лу знакомится с востоковедом Фридрихом Карлом Андреасом, обручается с ним, но не желает порывать дружескую связь с Паулем, тот, к сожалению не перенес такого поворота судьбы. В 1887 году Лу выходит замуж за Андреаса после того, как он согласился на «братско-сестринский союз». Луман, как его стали потом называть, принуждал ее к браку попыткой самоубийства. Полный жизни Карл, хотя он и был старше Лу на четырнадцать лет, вероятно, надеялся через брак добиться физической близости. Но он заблуждался. При одной из попыток сделать это она чуть не задушила его. Несмотря на раздоры первых лет, было найдено обоюдоприемлемое решение. Они договорились соблюдать видимость брака, но не посягать на внутреннюю свободу друг друга. Поэтому она старалась, чтобы молва о ее любовных связях не доходила до мужа, Лу не желала компрометировать его. Разводиться официально ей даже в голову не приходило. Скольким мужчинам пришлось страдать от такого решения. Скрасить одиночество Карлу помогала экономка. Они даже нажили детей.

Неортодоксальный подход к браку как-то поясняют слова Лу:

«…Речь идет о понимании того факта, что брак означает жить друг в друге (а не друг с другом), пусть даже в религиозном, совершенно идеальном смысле. Сама по себе любовь не есть, разумеется, нечто идеальное, — но, ей-богу, я никогда не понимала, почему люди, влекомые друг к другу чувственно, вступают в брак.»[147]

Лу входит в творческие круги Берлина (Август Стриндберг и другие) и Парижа (Франк Ведекинд, Кнут Гамсун и другие). В отличие от Альмы Малер-Верфель она не чурается дружбы с женщинами, например с Фридой фон Бюлов, вместе с которой едет в Петербург. В апреле 1895 года ее принимает в свой круг литературная Вена. Лу знакомится с А. Шницлером, Г. фон Гофмансталем, Ф. Зальтеном, Р. Беер-Гофманом, П. Альтенбергом, а также с поборницами женского равноправия Марией Ланг и Марией фон Эбнер-Эшенбах, в которых ее восхищает симбиоз творческого и чисто женского начал.

В 1897 году в Мюнхене состоялось знакомство тридцатишестилетней Лу с двадцатидвухлетним Райнером Марией Рильке. Это было началом большой любви, в которой духовное вполне уживалось с физическим. «Я в тебе», — пишет в своем стихотворении опьяненный любовью поэт[148].

В одном из писем поэту Лу утверждает:

«…Мы стали супругами раньше, чем друзьями, а сдружились не по выбору, а повинуясь узам заключенного в неведомых глубинах брака. Это не две нашедшие друг друга половины, а тот случай, когда одно целое с трепетом узнает себя в другом целом. Нам суждено было стать братом и сестрой, но еще в те времена, когда инцест не превратился в грех…»[149]

Рильке переезжает в Берлин, чтобы быть рядом с любимой. Начинается интенсивное изучение русского языка, что пригодилось при поездке обоих в Россию в 1899 году (Лу была со своим мужем) и в 1901 году при посещении Л. Толстого.

Рильке очарован этой страной, а Лу пережила встречу с детством. Поэт наделся, что совместная поездка, сам воздух, ландшафт и люди России укрепят его связь с восхитительной женщиной. Она же все более отдаляется от него, хотя глубокие дружеские чувства продолжают в ней жить. В часы депрессий он часто ищет поддержки своей опытной подруги. Душевный след, оставленный Рильке, как и знакомство с Ницше, находит свое выражение в книге Лу.

В 1903 году Луману предлагают кафедру восточных языков Гёттингенского университета. Супруга едет вместе с ним и впредь, отправляясь в дальние странствия, всегда потом возвращается в общий дом на Хайнберге.

В 1911 году на конгрессе Международного психоаналитического общества она знакомиться с Зигмундом Фрейдом. Эта встреча, возможно, определила всю ее дальнейшую жизнь.

«…Он просто высмеял мое страстное желание изучать психоанализ: ведь в то время никто еще не помышлял об учебных институтских курсах. Спустя время, когда я вновь, после полугодовых самостоятельных занятий, предстала перед Фрейдом в Вене, он тоже смеялся над моей наивностью и еще более искренно, так как я заявила мэтру, что помимо него хотела бы иметь наставником Адлера (оба успели стать заклятыми врагами). Фрейд добродушно согласился при условии, чтобы ни о нем „там“, ни о „них“ здесь не заводить речи…»[150]

Исключительность Лу проявилась и в этом случае. Она была не только единственной женщиной, но и единственным человеком, умудрившимся учиться одновременно и у Фрейда, и у Адлера. А обет молчания она сумела не нарушить. Фрейд ценил ее работы и, конечно, ее позитивное отношение к жизни, которого сам отнюдь не разделял. Вероятно, именно поэтому эти две столь несхожие личности понимали и уважали друг друга. Лу особо почитала Фрейда за то, что своим учением он дал теоретический базис ее собственным взглядам. Связь между учителем и ученицей не порывается и после ее отъезда из Вены. К 75-летию ученого Лу пишет книгу «Благодарное слово Фрейду».

О выдающемся интеллекте и особом даре вчувствования, предрасположившем ее к занятиям психоанализом, мы имеем подробный, хотя и неоднозначный отзыв шведского психиатра П. Бьере, с которым она тоже имела любовную связь.

«…У нее был дар непосредственного погружения в мир мыслей другого человека, особенного когда она его любила. Ее мощная духовная концентрированность сразу же воспламеняла духовный темперамент партнера. Мне еще не встречался в жизни человек, который бы так быстро, так точно и полно мог понять меня… В беседах с ней мне открывались вещи, которые без нее остались бы мне, пожалуй, неведомыми. Она активизировала мою мысль подобно катализатору. Вспоминаю, как она стала изучать шведский, чтобы читать мои книги…»[151]

Между 1914 и 1918 годом Лу все чаще бывает в Мюнхене. В 1921 году в терапевтической клинике Кёнигсберга она проводит учебные сеансы психоанализа и вскоре становится выдающимся специалистом в этой области. Занявшись психоанализом, Лу уже не возобновляет литературного творчества. Но в ее художественных произведениях главное внимание уделено глубинным человеческим и психологическим связям.

Существует удивительное свидетельство, оставленное одним из ее учеников кенигсбёргского периода:

«…Не скрою, что вид психоанализа, который избрала Лу, глубоко импонировал мне, более того, стал подспорьем на всю жизнь. Прежде всего тем, что с тех пор я стал куда более терпим к поступкам других… В этом ценность психоанализа, он делает человека скромнее…»[152]

В 1930 году умер престарелый муж Лу. В последние годы обе половины этой необычной четы стали гораздо ближе друг другу. Экономка продолжала служить вдове после смерти востоковеда, и Лу завещала ей и ее ребенку — видимо, от Андреаса — все свое состояние.

В шестьдесят лет после тяжелого гриппа у Лу на какое-то время выпали волосы. Она страдала от диабета, а в совсем преклонном возрасте — от рака груди. После успешной операции пришлось прибегать к камуфляжу. Несмотря на недуги и трудности она была по-прежнему активна, вела оживленную переписку, встречалась с друзьями, принимала пациентов. Самым близким человеком в последние годы стал Эрнст Пфайфер, который поначалу обратился к ней за консультацией. Он привел в порядок ее наследие после смерти Лу, постигшей ее после обострения уремии 5 февраля 1937 года в Гёттингене.

Лу Андреас-Саломе, 1934.

Основатель медицинской антропологии Виктор фон Вайцзеккер передает свое восприятие этой выдающейся личности, осуществившей эмансипацию по отношению к себе и тем самым оказавшей беспримерное воздействие на свое время:

«…Я должен вспомнить еще одну женщину, которой я обязан приобщением к психоаналитической практике: это Лу Андреас-Саломе. В ту пору ей было семьдесят лет, в тиши гёттингенской клиники она занималась психоанализом и вела таинственную жизнь Сивиллы нашего духовного мира. Эта удивительная женщина еще сохранила светло-русый цвет волос и гибкость подвижной фигуры, напоминающей молодое деревце… она обладала способностью мягко и осторожно проницать человеческие души и не страдала мужеподобием погруженной в науку и преисполненной замыслов женщины… Редкий случай, когда человеку удалось глубоко постичь науку психоанализа и сохранить при этом собственную индивидуальность; ни до, ни после я не встречал никого, кто мог бы сравниться в этом с Лу Андреас-Саломе…»[153]

Литература

Die Frauen Wiens, Ein Stadtbuch für Fanny, Frances und Franceska. Hrsg. von Eva Geber, Sonja Rotter‚ Marietta Schneider. Wien 1992.

Frauen: Porträts aus zwei Jahrhunderten. Hrsg. von Hans Jurgen Schultz. Stuttgart 1986.

Lou Andreas-Salome: Die Erotik. Frankfurt/M.-Berlin-Wien 1985.

Lou Andreas-Salome: Lebensrückblick. Frankfurt am Main 1974.

Bauerles Allgemeine Theaterzeitung. Wien 1843.

Elias Canetti: Das Augenspiel‚ Lebensgeschichte 1931–1937. Frankfurt am Main 1985.

Hans Deichmann: Leben mit provisorischer Genehmigung, Leben, Werk und Exil von Dr. Eugenie Schwarzwald (1872–1940). Berlin-Wien-Mühlheim a.d. Ruhr 1988.

Du silberne Dame Du, Briefe von und an Lina Loos. Hrsg. von Franz Theodor Csokor und Leopoldine Ruther. Wien-Hamburg 1966.

Marie von Ebner-Eschenbach: Aphorismen Erzählungen Theater. Hrsg. von Roman Rocek. Wien 1988.

Marie von Ebner-Eschenbach: Meine Kinderjahre. Berlin 1907. Frankfurt am Main 1987.

Es geht mir verflucht durch Kopf und Herz. Vergessene Briefe an unvergessene Frauen. Hamburg 1990.

Lisa Fischer: Lina Loos oder die Rekonstruktion weiblicher Kreativität in einer sozial-historischen Biographie. Phil. Dissertation. Wien 1993.

Karl Glossy: Hormayr und Karoline Pichler. Jahrbuch der Grillparzer Gesellschaft. Wien 1902.

Francoise Giroud: Alma Mahler‚ oder die Kunst, geliebt zu werden. Wien-Darmstadt 1986.

Brigitte Hamann: Bertha von Suttner. Ein Leben für den Frieden. München 1986.

Alice Herdan-Zuckmayer: Genies sind im Lehrplan nicht vorgesehen. Frankfurt/Main 1981.

Lene Jansen: Karoline Pichlers Schaffen und Weltanschauung. Graz 1936.

Peter Stephan Jungk: Franz Werfel. Eine Lebensgeschichte. Frankfurt am Main 1987.

Beatrix Kempf: Bertha von Suttner‚ Schriftstellerin, Politikerin, Pazifistin. München 1987.

Oskar Kokoschka: Mein Leben. München 1971.

Lina Loos: Das Buch ohne Titel. Graz-Wien 1986.

Thea Leitner: Fürstin, Dame, Armes Weib. Wien 1991.

Alma MahIer-Werfel: Mein Leben. Frankfurt am Main 1963.

Rosa Mayreder Tagebücher (1873–1937). Hrsg. u. eingeleitet von Harriet Anderson. Frankfurt am Main 1988.

Rosa Mayreder oder Wider die Tyrannei der Norm. Hrsg. von Hanna Bubenicek. Wien-Köln-Graz 1986.

Lucian O. Meysels: In meinem Salon ist Osterreich. Berta Zuckerkandl und ihre Zeit. Wien-München 1984.

Karen Monson: Alma Mahler-Werfel. Die unbezähmbare Muse. Munchen 1986.

Sibylle Mulot-Deri: Sir Galahad. Porträt einer Verschollenen. Frankfurt am Main 1987.

H. F. Peters: Lou Andreas-Salome‚ Das Leben einer aussergewöhnlichen Frau. München 1964.

Caroline Pichler: Auswahl aus dem Werk. Eingeleitet und hrsg. von Kurt Adel. Wien 1979.

Caroline Pichler: Denkwürdigkeiten aus meinem Leben. Wien 1844.

Caroline Pichler: Denkwürdigkeiten aus meinem Leben. Hrsg. von Emil Karl Blumml. Wien 1914.

Karoline Pichler: Madame Biedermeier. Eingeleitet und ausgewählt von Ernst Joseph Görlich. Graz 1963.

Gertrude Prohaska: Der literarische Salon der Karoline Pichler. Ungedruckte phil. Dissertation. Wien 1946.

Sir Galahad: Mutter und Amazonen. Frankfurt am Main — Berlin 1987.

Walter Slezak: Wann geht der nächste Schwan? München 1964.

Hilde Spiel: Fanny von Arnstein oder Die Emantipation. Ein Frauenleben an der Zeitwende 1758–1818. Frankfurt am Main 1978.

Hilde Spiel: Die hellen und die finsteren Zeiten, Erinnerungen 1911–1946. München 1989.

Friedrich Torberg: Die Erben der Tante Jolesch. München 1978.

Friedrich Torberg: Gesammelte Werke, Band XVII, Liebste Freundin und Alma. München-Wien 1987.

Marianne Wintersteiner: Die Baronin, Bertha von Suttner. Eine erzählende Biographie. Irdning/Stmk. 1984.

Marianne Wintersteiner: Ein kleines Lied, wie fängt’s nur an… Das Leben der Marie von Ebner-Eschenbach. Eine erzählende Biographie. Heilbronn 1989.

Bertha Zuckerkandl: Österreich Intim. Erinnerungen 1892–1943. Hrsg. von Reinhard Federmann. Frankfurt am Main-Berlin-Wien 1970.

Примечания

1

bei Hilde Spiel: Fanny von Arnstein oder Die Emanzipation. Ein Frauenleben an der Zeitwende 1758–1818. Frankfurt/M. 1978, S 112

2

bei Spiel, Fanny von Arnstein‚ S. 38

3

bei ebd., S. 11

4

ebd., S. 54 f

5

bei ebd., S. 77

6

bei ebd., S. 106

7

bei ebd., S. 174 f

8

bei ebd.,S. 222 f

9

bei ebd., S. 265

10

bei ebd., S. 405

11

ebd.,S. 498 f

12

Старого режима (фр.)

13

bei Gertrude Prohaska: Der literartsche Salon der Karoline Pichler, ungedruckte Dissertation. Wien 1946, S. 119

14

Karoline Pichler; Madame Biedermeier, eingeleitet und ausgewählt von Ernst Joseph Gorlich. Graz 1963, S. 29 f

15

Pichler, Madame… (Gorlich), S. 28 ff

16

Caroline Pichler; Denkwürdigkeiten aus meinem Leben, hrsg. von Emil Karl Blumml. Wien 1914, 1. Bd.,S. 293 f / Pichler, Madame… (Gorlich)‚ S. 33 / Bauerles Allgemeine Theaterzeitung. Wien 1843, S. 750

17

Caroline Pichler; Denkwürdigkeiten aus meinem Leben. Wien 1844, 3. Bd., S. 106, S. 127

18

Pichler, Denkwürdigkeiten…‚ (Hrsg. Blumml), 4. Bd., S. 173

19

Pichler, Denkwürdigkeiten…‚ (Hrsg. Blumml), 1. Bd., S. 416 f

20

Pichler, Madame… (Gorlich)‚ S. 39

21

bei Prohaska; Der literarische Salon…‚ S. 122

22

ebd., S. 147

23

Pichler, Denkwürdigkeiten…, (Hrsg. Blumml), 2. Bd., S. 470

24

Caroline Pichler: Auswahl aus dem Werk. Eingeleitet und herausgegeben von Kurt Adel. Wien 1979, S. 27 f

25

Pichler, Auswahl… (Adel), S. 29

26

von Ebner-Eschenbach: Meine Kinderjahre, Berlin 1907, S. 101 ff., S. 105.

27

ebd., Meine Kinderjahre…, S. 129 f., S. 124 f.

28

ebd., S. 142 ff.

29

bei Marie von Ebner-Eschenbach: Aphorismen, Erzählungen, Theater. Hrsg. von Roman Rocek, Wien 1988, S. 5.

30

ebd., Meine Kinderjahre…, S. 258 f.

31

bei Marianne Wintersteiner: Ein kleines Lied, wie fängt's nur an… Das Leben der Marie von Ebner-Eschenbach. Eine erzählende Biographie. Heilbronn 1989, S. 9.

32

bei ebd., Ein kleines Lied…, S. 264.

33

bei ebd., S. 266.

34

bei ebd., S. 14.

35

bei ebd, S. 58.

36

bei ebd, S. 319.

37

bei ebd., S. 289.

38

bei ebd, S. 322.

39

bei Brigitte Hamann: Bertha von Suttner, Ein Leben für den Frieden. München 1986, S. 14.

40

bei Beatrix Kampf: Bertha von Suttner, Schriftstellerin-Politikerin-Pazifistin. München 1987, S. 15.

41

bei Hamann, Bertha…‚ S. 26.

42

bei Hamann, Bertha…‚S. 21 f.

43

bei Marianne Wintersteiner: Die Baronin, Bertha von Suttner, Erzählende Biographie. Irdning/Steiermark 1984‚ S. 63.

44

bei Hamann, Bertha…‚ S. 39.

45

bei Wintersteiner, Die Baronin…‚ S. 102 f.

46

bei Hamann, Bertha…‚ S. 55.

47

Kampf, Bertha…‚ S. 20.

48

bei Wintersteiner, Die Baronin…‚ S. 102 f.

49

bei Kempf, Bertha…, S. 37.

50

bei Kempf, Bertha…, S. 89.

51

bei Hamann, Bertha…‚ S. 8 f.

52

Alma Mahler-Werfel: Mein Leben. Frankfurt/M. 1960, S. 22 f.

53

bei Karen Monson: Alma Mahler-Werfel, Die unbezäbmbare Muse. München 1986, S. 54 f.

54

Alma…‚ Mein Leben…, S. 31.

55

ebd.,S. 50, S. 49.

56

bei Monson‚Alma…‚S. 179.

57

Alma…‚ Mein Leben..‚ S. 76.

58

bei Peter Stephan Jungk: Franz Werfel, Eine Lebensgeschichte. Frankfurt/M. 1987, S. 107.

59

Elias Canetti: Das Augenspiel‚ Lebensgeschichte 1931–1937. Munchen-Wien 1985, S. 59 ff.

60

Walter Slezak: Wann geht der nächste Schwan? München 1964‚S. 319.

61

bei Francoise Giroud: Alma Mahler oder die Kunst, geliebt zu Werden. Eine Biographie. Wien-Darmstadt 1989, S. 202 f.

62

Alma…‚ Mein Leben…‚S. 153.

63

Friedrich Torberg: Die Erben der Tante Jolesch. Munchen 1978, S. 309 ff.

64

Leben mit provisorischer Genehmigun ‚ Leben, Werk und Exil von Dr. Eugenie Schwarzwald (1872–1940). Eine Chronik von Hans Deichmann. Berlin-Wien-Mühlheim a. d. Ruhr 1988, S. 18.

65

Leben mit…, Deichmann, S. 23.

66

ebd., S. 24 f.

67

ebd.‚ S. 34.

68

ebd.‚ S. 44.

69

ebd.‚S. 60 f.

70

ebd.‚ S. 65.

71

Alice Herdan-Zuckmayer: Genies sind im Lehrplan nicht vorgesehen. Frankfurt/M. 1981‚ S. 28 f.

72

bei Herdan-Zuckmayer, Genies…‚ S. 29.

73

ebd.‚ S. 27 f.

74

ebd.‚S. 33 f.

75

Elias Canetti: Das Augenspiel. Lebensgeschichte 1931–1937. München-Wien 1985, S. 203.

76

Leben mit…‚ Deichmann‚ S. 233, 246.

77

Hilde Spiel: Die hellen und die finsteren Zeiten, Erinnerungen 1911–1946. München 1989, S. 56.

78

Herdan-Zuckmayer‚ Genies…‚ S. 173.

79

bei Lucian O. Meysels: In meinem Salon ist Österreich, Bertha Zuckerkandl und ihre Zeit. Wien-München 1984, S. 24.

80

bei Meysels‚ In meinem Salon…‚ S. 18.

81

bei end.,S. 31.

82

bei ebd., S, 77.

83

bei ebd., S. 60.

84

bei ebd.‚S. 77 f.

85

bei ebd., S. 126 f.

86

bei ebd.‚S. 197 f.

87

bei ebd.‚S. 198.

88

bei ebd.‚S. 217.

89

bei ebd.‚S. 146 f.

90

bei ebd., S. 286.

91

bei ebd.‚S. 276.

92

bei ebd.‚S. 207.

93

bei ebd.‚S. 209 f.

94

Lina Loos: Das Buch ohne Titel, Erlebte Geschichten, Wien-Köln-Graz 1986, S. 80 ff.

95

bei Lisa Fischer: Lina Loos oder die Rekonstruktion weiblicher Kreativität in einer sozial-historischer Biographie, phil. Dissertation Wien 1993, S. 62.

96

bei Fischer, Lina Loos…‚ S. 50.

97

bei ebd.‚S. 47.

98

Du silberne Dame Du, Briefe von und an Lina Loos, herausgegeben von Franz Theodor Csokor und Leopoldine Ruther‚Wien-Hamburg 1966, S. 32.

99

bei zitiert nach Fischer, Lina Loos…‚ S. 13 f.

100

bei ebd.‚S. 54.

101

bei ebd.‚ S. S2.

102

Loos, Das Buch…‚S. 156 ff.

103

ebd.‚S. 260.

104

ebd.‚S. 194.

105

Dame, hrsg. Csokor‚ Ruther, S. 37 f.

106

ebd.‚S. 60 f.

107

bei Fischer, Lina Loos…‚ S. 13.

108

Österreichisches Tagebuch, 24.6.1850, Franz Theodor Csokor: Lina Loos zum Gedächtnis.

109

Loos, Das Buch…‚S. 212.

110

ebd., S. 14 f.

111

bei Fischer, Lina Loos…‚ S. 18.

112

Loos, Das Buch…‚S. 291.

113

ebd.‚ S. 23.

114

Rosa Mayreder oder Wider die Tyrannei der Norm. Hg. Hanna Bubenicek. Wien-Köln-Graz 1986, S. 29 ff.

115

Rosa Mayreder Tagebücher 1873–1937‚ herausgegeben und eingeleitet von Harriet Anderson. S. 46, S. 48 f.

116

bei Tagebücher, hg. Anderson, S. 20.

117

bei ebd.,S. 23.

118

ebd.‚ S. 133.

119

ebd.,S. 160.

120

ebd.,S. 220 f.

121

ebd.,S. 139.

122

ebd.‚ S. 22.

123

Mayreder, Wider die Tyrannei…‚ hg. Bubenicek, S. 42 ff.

124

bei ebd.,S. 24 f.

125

bei Sibylle Mulot-Deri: Sir Galahad‚ Porträt einer Verschollenen. Frankfurt/M. 1987, S. 16.

126

bei Mulot-Deri, Sir Galahad‚ S. 20.

127

ebd.‚ S. 68.

128

bei ebd.,S. 65.

129

bei ebd.‚ S. 76.

130

bei ebd.‚ S. 77.

131

bei ebd.,S. 132.

132

bei ebd.,S. 141 ff.

133

bei ebd.‚ S. 148.

134

bei ebd.‚ S. 259 ff.

135

ebd.‚ S. 209.

136

Sir Galahad: Mutter und Amazonen, Liebe und Macht im Frauenreich. Frankfurt/M.-Berlin 1987, S. 7.

137

bei Mulot-Deri, Sir Galahad, S. 228.

138

Es geht mir verflucht durch Kopf und Herz, Vergessene Briefe an unvergessene Frauen. Herausgegeben von Gabriele Kreis und Jutta Siegmund-Schultze. Hamburg 1990, S. 258.

139

Роковая женщина (фр.).

140

Lou Andreas-Salome: Lebensrückblick, Grundriss einiger Lebenserinnerungen. Aus dem Nachlass herausgegeben von Ernst Pfeiffer. Frankfurt/M. 1968‚S. 318 ff.

141

bei H. F. Peters: Das Leben einer aussergewöhnlichen Frau. München 1964, S. 66.

142

Lou, Lebensrückblick, S. 77 f.

143

bei Peters, Lou, S. 131 f.

144

bei ebd.‚S. 135.

145

Lou, Lebensrückblick, S. 91 f.

146

bei Peters, Lou, S. 179 f.

147

Lou, Lebensrückblick, S. 288.

148

bei Peters, Lou, S. 256.

149

Lou, Lebensrückblick, S. 138.

150

ebd.‚S. 165.

151

bei Peters,S. 339 ff.

152

bei ebd.‚ S. 358 f.

153

bei ebd.‚ S. 376 ff.

Content

Бетрикс Шиферер
Женщины Вены в европейской культуре
1750–1950

Предисловие к русскому изданию

Фанни фон Арнштайн (1758–1818)

Каролина Пихлер (1769–1843)

Мария фон Эбнер-Эшенбах (1830–1916)

Берта фон Зутнер (1843–1914)

Альма Малер-Верфель (1879–1964)

Доктор Евгения Шварцвальд (1872–1940)

Берта Цукеркандль (1864–1945)

Лина Лоз (1882–1950)

Роза Майредер (1858–1938)

Берта Экштайн-Динер (Сэр Галаад) (1874–1948)

Лу Андреас-Саломе (1861–1937)

Литература

Примечания