Альфред Кейзерлинг

Воспоминания о русской службе

Предисловие к немецкому изданию 1937 г

Поздней осенью 1935 года в тихом городке Гапсаль{1} на северо-западном побережье Эстонии встретились два старых господина — встретились, чтобы написать книгу. Весьма дерзкое предприятие, ведь оба уже достигли почтенного возраста — в общей сложности им было полтораста лет, почти поровну на каждого, — да и, наверно, недаром говорят: чему смолоду не научишься, того и под старость знать не будешь.

И все-таки они бодро взялись за первое свое детище. Им предстояло раскрыть богатейший клад — воспоминания одного из них, графа Альфреда Кейзерлинга. Не один десяток лет свояк графа Отто фон Грюневальдт{2} без устали уговаривал его запечатлеть на бумаге историю его жизни, изобилующей приключениями, но, как часто бывает, дело до этого никак не доходило.

Теперь же новое время, война и революции выбросили их обоих — представителей старинных дворянских родов, курляндского и эстляндского — из привычной жизненной и служебной колеи. И тем самым было обеспечено условие литературного труда: досуга они имели теперь предостаточно.

Не считая родственных уз и более чем полувековой дружбы, их свело вместе кое-что еще: граф Кейзерлинг — рассказчик Божией милостью, а г-н фон Грюневальдт недурно владел пером, к чему его многоопытный родич по причине слабости зрения, а стало быть, и руки уже неспособен. И вот Кейзерлинг, чтобы приступить к этой работе, перебрался в Гапсаль к г-ну фон Грюневальдту, и на протяжении многих месяцев они сидели вдвоем, рассказывая и записывая.

К сожалению, граф вместе со всем своим достоянием — и понимать это надобно буквально — лишился навсегда и безвозвратно также и богатых материалов, иллюстраций и записей, собранных за долгую его жизнь. Чтобы показать, сколь огромен этот урон, достаточно упомянуть здесь лишь две вещи: записанные им песни, сказки и истории сибирских арестантов, а также сказки и легенды бурят и других сибирских народов. Поэтому в своих рассказах Кейзерлинг обращался исключительно к своей, надо сказать превосходной, памяти. По этой причине кое-какие внешние детали, например данные о расстояниях между населенными пунктами и о численности населения отдельных областей, городов и т. п., могут в его повести оказаться не вполне точны, однако ж изображение людей и событий абсолютно достоверно.

Интересно слушать, как граф рассказывает. Сначала он сидит молча, пока перед внутренним взором не предстанет яркий образ минувшего, — предстанет как наяву, будто все произошло только сейчас! Он видит перед собою людей, слышит их голоса, помнит едва ли не каждое слово. Часто он невольно воспроизводит речь своих персонажей по-русски — так, как некогда ее услышал.

Тихим, порой едва внятным голосом ведет он свой рассказ, и, как только поднимается завеса, которая скрывала минувшее, образы неудержимо спешат друг за другом; воспоминания оживают, обступают его, точно стражи, берут в полон.

А старый его зять, сидя напротив, пишет и пишет, стараясь не пропустить ни слова и облечь бурный поток услышанного в надлежащую форму. Иной раз это нелегко, ибо граф Кейзерлинг не терпит ни малейшего преувеличения; превосходных степеней, часто столь эффектных при описании, и тех надобно по возможности избегать. Рассказчик как таковой стремится оставаться в тени, на заднем плане: «Нет, опусти это, ведь это никому не интересно». Оценок он тоже не дает, целиком предоставляя всякую критику рассказанного самому читателю.

Картины, которые встают перед нами на страницах этой книги, относятся, конечно, к безвозвратно ушедшим временам, но, тем не менее, они обладают огромной культурно-исторической ценностью, ибо являются частицей истории.

Со стороны тогдашняя Россия казалась самым единым, самым сплоченным и мощным государством в мире. Император Александр III как бы воплощал в своей персоне всю силу народа и огромной империи, воля его представлялась безграничной.

Образы, которые рисует граф Кейзерлинг, доказывают, что это было не так. На каждом шагу мы видим, сколь бессильна была в действительности эта власть и сколь трухлявы ее опоры. Перед нами раскрываются принципиальные ошибки в построении и развитии российской чиновничьей иерархии. Читая первую часть книги — «О сибирской каторге», — невольно задаешься вопросом, не стоит ли порядочному человеку предпочесть общество арестантов обществу продажных чиновников.

Далее мы видим, что, как бы то ни было, Сибирь отнюдь не испытывала недостатка в превосходных, дальновидных людях из числа высоких чинов и политиков, а равно и частных лиц, которые трудились ради истинного прогресса и культуры, — я имею в виду, например, барона Корфа и Александра Сибирякова. Но российская государственная система была лютым врагом их устремлений.

«Один царь, одна вера, один язык!» — эта злополучная панславистская идея, господствовавшая в ту пору в российских правительственных кругах, погубила все, что некогда сделало державу великой и могучей. Мы видим, как поток панславизма, грозящего истребить все неправославное и не национально-русское, захлестывает страну до самых дальних восточных окраин, оказывая на бедных бурят столь же разрушительное воздействие, как на финнов и балтов в западных ее регионах. И оттого надежнейшие верноподданные, охваченные отчаянием, пытались в заведомо тщетной борьбе защитить свои высшие ценности, свою веру и национальную принадлежность.

Граф Кейзерлинг знакомит нас с последним российским самодержцем, и мы невольно проникаемся глубочайшей симпатией к этому человеку, благородному, но слишком слабому, чтобы изменить курс правительства; мы видим, как прямодушных и честных политиков вытесняют фигуры вроде Маклакова и иже с ним, как эти «истинно русские люди» одерживают верх и в итоге лишенная подлинных вождей империя неотвратимо становится добычей большевизма.

Именно с этих позиций надобно рассматривать и оценивать труд двух старцев в уединенном Гапсале, которым мы пожелаем довести их дело до конца.

Отто фон Грюневальдт

Намерение старых друзей написать книгу осуществилось. Но лишь одному из них было суждено дожить до ее выхода в свет. В конце совместного странствия по сибирскому прошлому Отто фон Грюневальдт слег с воспалением легких.

Он скончался в Гапсале 20 июня 1936 года, оплаканный безутешными друзьями и своею отчизной. В его архиве я и нашел это дотоле неизвестное мне предисловие, последнюю его запись.

Граф Альфред Кейзерлинг

Предисловие к русскому изданию

Мой прадед по материнской линии, граф Альфред Кейзерлинг (1861–1939), дворянин из балтийских немцев, состоял на российской государственной службе в качестве чиновника по особым поручениям в Восточной Сибири (в Забайкалье) и на Дальнем Востоке. Он инспектировал каторжные тюрьмы; занимался этнологическими исследованиями, выясняя, можно ли привлечь к военной службе бурят и другие коренные народности; в годы Русско-японской войны выполнял дипломатические поручения. В течение ряда лет до I Мировой войны граф Кейзерлинг был Председателем земской уездной управы в Царском Селе — летней резиденции императорской семьи. Бастион Петропавловской крепости, большевистская революция, гражданская война в Сибири, аресты, побег, камера смертников, нелегальное положение — вот испытания, через которые ему пришлось пройти, и события, свидетелем которых он оказался.

Тем ценнее для нас оказываются воспоминания графа Кейзерлинга, написанные живо, ярко и в то же время — насколько память человеческая позволяет — беспристрастно, ведь для графа основной задачей было описывать увиденное как можно более достоверно.

Так как я уже 20 лет живу в России и стал очевидцем многих великих перемен, я особенно ясно осознал актуальность этого документа, запечатлевшего ушедшее время. Ведь сейчас многие в России обращаются к прошлому, к самым истокам нынешних событий, пытаясь осознать, какие из них являются результатом коммунистического влияния, а какие берут начало в докоммунистическом периоде российской истории.

Другой интересный аспект, на который обращает внимание эта книга — тема интеграции балтийских немцев в систему административной власти царской России. Сейчас, когда Россия внимательно присматривается к иностранному законодательному опыту, анализирует и адаптирует теории управления и культурные ценности, проблема противоречия между преклонением перед всем иноземным и одновременным его неприятием и отторжением снова приобретает особую актуальность. Возможно, взгляды и опыт Альфреда Кейзерлинга окажутся интересными для сегодняшних читателей.

Карл Экштайн

Москва, сентябрь 2001 г.

Часть 1

ОБ АМУРСКОЙ КАТОРГЕ

ТРУДНОЕ ЗАДАНИЕ

Когда я, закончив Дерптский университет, проработал год в Петербурге, в министерстве финансов, приамурский генерал-губернатор, генерал-адъютант барон Андрей Николаевич Корф{3}, который в ту пору временно находился в Петербурге, предложил мне занять только что освободившийся пост чиновника для особых поручений. Поскольку такая должность вполне отвечала моим пожеланиям, я с благодарностью принял его предложение. После нескольких недель работы в дорожной канцелярии генерал-губернатора я получил задание срочно выехать в Забайкалье, чтобы уладить конфликт на одном из частных золотых приисков — дело касалось интересов несовершеннолетних наследников.

И вот в июне 1886 года я выехал из Петербурга. В те времена такое путешествие было очень долгим и затруднительным: до Томска я добирался по железной дороге и пароходом через Нижний Новгород, Пензу и Тюмень, а последние 3000 верст до упомянутого прииска — на почтовых, в тарантасе.

Выполнив эту задачу, я ждал дальнейших распоряжений моего начальника, к которому мне надлежало присоединиться на обратном его пути в Хабаровск, тогдашнюю генерал-губернаторскую резиденцию. Я направился в Кяхту, на ближайшую телеграфную станцию; Кяхта — конечный пункт великого караванного пути, соединяющего Россию и Китай, и расположена на монгольской границе. В Кяхте меня ожидала телеграмма генерал-губернатора: «Немедля отправляйтесь на Кару; поручаю Вам временное управление Нерчинским каторжным районом, полковник Потулов{4} с должности снят и арестован. Дознание поручено следователю по особо важным делам. Вам должно взять на себя управление тюрьмами, директивы получать только от меня и отчитываться мне лично. Корф».

Это поручение повергло меня в большое замешательство; с тюремной системой я тогда был еще совершенно незнаком, знал только, что Кара — административный центр Нерчинского каторжного района и расположена на одноименной, весьма богатой золотом реке, притоке Шилки, которая, сливаясь с Аргунью, образует Амур. Вверенный мне район, где находились все кабинетские, т. е. казенные, золотые прииски и иные рудники Забайкалья, охватывал ок. 650 000 кв. км, на этом пространстве и были распределены каторжные тюрьмы. Что до самих каторжников, то до сих пор я видел лишь множество этапных партий, мимо которых проехал на моем долгом пути; и они, и их конвоиры всякий раз вызывали у меня ощущение глубокой печали и безысходности.

Из Кяхты, расположенной у самой границы генерал-губернаторства, до Кары мне предстояло проехать еще ок. 1500 верст. Я совершенно не представлял себе, как подступиться к доверенному мне заданию, а потому сел в тарантас с крайне неприятными предчувствиями и уже спустя несколько часов катил на курьерских почтовых навстречу своему туманному будущему. Курьерская почта следует без остановок со скоростью не менее 18 км в час, и за сутки можно преодолеть 280–300 км — конечно, если тарантас не сломается и не устроит задержки.

На шестой день после отъезда из Кяхты я прибыл в станицу Сретенск на Шилке.

В Сретенске я выяснил кое-какие подробности случившегося в Каре и понял, почему генерал-губернатор откомандировал туда в качестве доверенного лица именно чиновника для особых поручений, хоть он и знал, что этот последний совершенно несведущ в тюремной системе и никакого опыта не имеет. Барону Корфу было важно до поры до времени, пока дело Потулова не разъяснится, отстранить все среднее звено местных инстанций, связанных с управлением каторжными работами. Были все основания подозревать, что главная администрация Забайкальской области в Чите имела причины скрывать эту грязную историю, чтобы самой уйти от ответа, и впоследствии данное предположение оказалось вполне справедливым.

Произошло же вот что. На больших центральных складах в Усть-Каре хранился провиант, необходимый для всего Нерчинского каторжного района, — полный годовой запас, который из западных зерновых областей Сибири свозили в Сретенск, а оттуда весной и летом на больших баржах доставляли по Шилке в Кару. Проезжих береговых трактов тогда не существовало, так что возможность создать запасы имелась лишь в паводок; зимою же провиант на санях развозили по тюрьмам.

Склады представляли собой деревянные постройки и стояли кучно, чуть ли не вплотную друг к другу. Лето выдалось необычайно засушливое, и однажды ночью по неведомой причине склады сгорели дотла. Речь могла идти только о поджоге, потому что все постройки вспыхнули разом; причем поджог устроили так ловко, что гасить было невозможно. Тюремная администрация сообщила, что это не иначе как дело рук специалистов-поджигателей из числа арестантов, поквитавшихся таким образом с полковником Потуловым, который был у них крайне непопулярен. По заявлению самого полковника, в пожаре погибли двое арестантов, что как будто бы подтверждало высказанное им подозрение.

Несколько недель спустя в Петербург на имя генерал-губернатора Корфа пришла из Иркутска телеграфная депеша, что в тамошнюю полицию явился беглый карский арестант и сообщил следующее: полковник Потулов, посулив солидное вознаграждение, уговорил его и еще двух арестантов поджечь склады в Усть-Каре; полковник лично во всех подробностях проинструктировал их, как это сделать, и снабдил всем необходимым для поджога — словом, руководил каждым их шагом; сторожей он удалил, а сам остался на месте. Когда же трут загорелся и повсюду вспыхнуло пламя, он набросился на арестантов и двоих свалил, лишь этому одному удалось убежать. И он сразу решил заявить на полковника, «так как тот подло с ними обошелся», но побоялся делать это в Забайкалье, где у полковника всюду друзья, — вот почему и выполнил свое решение только в Иркутске.

Получив эту депешу, барон Корф назначил расследование и приказал взять полковника Потулова под стражу.

Как выяснилось, склады действительно были пусты: Еще зимой Потулов продал все запасы «Шалтуге»{5}, разбойничьей вольнице, которая обосновалась в Приамурье, на китайской территории. Возникла эта странная вольница — «республика» беглых каторжников и авантюристов — немногим раньше на очень богатом, случайно открытом бродягами, то бишь беглыми арестантами, золотом месторождении; конечно, ни Россия, ни Китай ее не признавали, и легально она никак не могла обеспечить себя провиантом, однако же платила самую высокую цену — природным золотом. Потулов воспользовался этим, рассчитывая, что в летнюю навигацию сумеет вновь заполнить склады зерном, купленным по нормальным ценам. Но страшный неурожай в Западной Сибири и Забайкалье и низкий уровень воды в реках перечеркнули его план. Он предвидел, что осенью и зимой запасов катастрофически не хватит и тогда его вина непременно раскроется, ведь по всем книгам провиант должен быть на месте.

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С ТЮРЕМНОЙ СИСТЕМОЙ

В начале августа я прибыл в Сретенск, где меня ожидали точные телеграфные инструкции генерал-губернатора и предоставленные им широкие полномочия. Пароходик почтового ведомства уже стоял у причала, готовый немедля доставить меня в Усть-Кару, до которой было еще 200 верст.

К Усть-Каре мы подошли в ночной темноте. Уже издали я заметил яркий отблеск огня — на пристани пылал большой костер, в зареве которого я мог различить обугленные развалины сгоревших складов. Возле костра сновали серые фигуры в арестантских халатах, с факелами в руках, и несколько человек в парадных мундирах тюремных чиновников.

На берег бросили швартовы, проложили сходни, один из тюремных чиновников поднялся на борт и доложил мне, что в Усть-Каре все благополучно, в тюрьмах столько-то арестантов, столько-то в лазарете, столько-то в отсутствии, где они — неизвестно; для моего приема и проживания все подготовлено, он ждет дальнейших распоряжений.

Из полученной в Сретенске телеграммы моего шефа я сделал вывод, что на местных чиновников полагаться не следует и с самого начала лучше быть от них независимым. Резиденция главной администрации находилась на золотом прииске Нижняя Кара, в 15 верстах от Усть-Кары; там тоже было несколько тюрем, где содержались каторжники, которых кабинетская администрация использовала на работах в золотом руднике. Десятью верстами дальше располагался второй рудник — Верхняя Кара, тоже с тюрьмами и мастерскими.

Выслушав доклад чиновника, я изъявил желание нынче же ночью выехать за 15 верст в Нижнюю Кару; от его сопровождения я отказался, поблагодарил за приготовленный ночлег и велел подать к пристани тарантас; мой большой багаж надлежало утром отправить мне вдогонку. Ночь выдалась очень темная, а узкая дорога вела по берегу реки вдоль высокого каменного обрыва, поэтому я взял в провожатые двух верховых казаков с факелами, усадил третьего казака на козлы рядом с кучером из числа арестантов и отправился в путь.

По дороге я расспросил казака, где в Нижней Каре лучше искать ночлег, поскольку в этот день меня там не ждали. О доме главной администрации и речи быть не могло, ведь там уже поселился следователь, да и арестованный полковник Потулов находится там же, его только через день-другой увезут в Верхнеудинск, в следственную тюрьму. Казак сообщил, что недавно рядом с административным зданием построили в леске маленький домик; чиновник, для которого он предназначен, туда покуда не переехал, в домике только двое сторожей — мальчишки, дети арестантов. Я приказал ехать к этому дому. Сторожей, мальчишек лет 12–14, Петьку и Осейку, разбудили; я велел занести в дом ручную кладь, спальный мешок и дорожный провиант; фонарь, свечи и самовар отыскались на месте, и я по-домашнему расположился на ночь в одной из двух комнат, из коих состояло жилое помещение. Трем казакам и кучеру я велел сразу возвращаться в Усть-Кару, не сообщая никому в Нижней Каре о моем приезде.

Мальчишки ловко и споро поставили самовар; я поужинал, лег и тотчас крепко уснул. Но вскоре меня разбудил громкий стук в дверь; я услыхал сиплый голос, который настойчиво просил отворить; мальчишки тоже проснулись, и я услышал, что беседовали они с каким-то «дядей Ваней», которому объясняли, что нынче ночью дом занят «графом от генерал-губернатора» и отворить они никак не могут. Мужской голос за дверью ответил, что ему как раз и надобно немедля потолковать с этим графом и что они должны его сей же час впустить.

Этот ночной гость поверг меня в недоумение, ведь я предполагал, что никто здесь не мог пока узнать о моем приезде, но, как видно, казаки мои все ж таки проговорились. Невольно у меня мелькнула мысль, что ввиду моего для администрации безусловно нежелательного появления сей ночной гость означает какую-то неприятность. Вот почему я предоставил мальчуганам продолжать переговоры через запертую дверь и велел им выспросить у пришельца, кто он таков и почему, черт побери, не может подождать до утра и изложить мне свое дело в конторе администрации. Однако же пришелец не уходил, упрашивая впустить его в дом. Мальчики тоже вступились за своего «дядю Ваню»: он-де кузнец в тюрьме и три дня как в бегах; если нынче он не вернется в тюрьму, ему придется худо. Из всей этой истории я совершенно ничего не понял, но, поскольку мальчишки очень уж убедительно просили за пришельца, встал, взял револьвер и приказал отпереть дверь.

В дом вошел высоченный бородатый мужик в арестантском халате, отвесил мне, по русскому обычаю, низкий поклон и попросил прощения, что беспокоит меня среди ночи, а пришел он доложить о своем возвращении из побега — пришел ко мне, по причине крайней ненадежности тюремной администрации. Я изумился еще больше и спросил, почему он вообще вернулся, коли сумел сбежать. Он отвечал, что сбежал из-за долгов. Этого объяснения я тоже не понял: Тогда он рассказал мне, что на каторге свои законы, которые каждый арестант, если хочет остаться в живых, должен неукоснительно соблюдать. Так, ни один арестант не может покинуть каторгу, не выплатив свои долги. Долги у него еще остались, а срок наказания истек, и со следующей партией он должен отправиться на поселение. Чтобы избежать отправки, он решил что-нибудь натворить и остаться в тюрьме. За побег — если беглец через три дня возвратится — дают еще два года; если же беглец вернется с опозданием или позднее будет пойман, ему грозит не менее пяти или шести лет, а вдобавок и еще одна неприятность — пятнадцать плетей. Так вот, если он сейчас покинет тюрьму, не расплатившись с кредиторами, то будет свободен на птичьих правах, и любой честный арестант, где бы и когда бы ни встретил его, обязан с ним разделаться. Его трехдневный срок истек в двенадцать ночи. Но, явись он нынче в контору, его вышвырнут на улицу, только скажут, чтобы он оставался в бегах или шел на работу, а в конторе не показывался ни под каким видом; во избежание пустой писанины его потом вместе с другими освобожденными отправят на поселение. Я — единственный, кто может его спасти. Он было собрался в Усть-Кару, хотел явиться ко мне там, но узнал от возвращающихся казаков, что я ночую в этом доме, потому и поспешил сюда, чтобы все уладить.

Выслушав сей поучительный рассказ, я не мог не признать необходимость ночного визита дяди Вани и спросил, что надобно сделать, дабы как положено уладить инцидент. Дядя Ваня потребовал перво-наперво арестовать его, а затем в сопровождении конвоиров отправить в тюремную контору, вручив конвоирам записку с указанием дня и часа ареста. На мой вопрос, где среди ночи взять сопровождающих, он ответил, что нет ничего проще: я должен поручить Петьке и Осейке отвести его в тюрьму и сдать там под расписку. Комизм ситуации, судя по всему, был заметен только мне, так как ни мальчишки, ни дядя Ваня даже бровью не повели.

Я написал желаемую записку и приказал мальчикам отвести арестанта в тюрьму. Засим они взяли опасного преступника за руки (каждый ухватился за большой палец) и в неверном свете фонаря повлекли в тюрьму. Немного погодя мальчишки вернулись и вручили мне расписку о приемке арестанта, при этом они сообщили, что моя записка вызвала в тюремной конторе большое замешательство и большую панику, ведь там думали, что я еще в Усть-Каре. Хотели даже задержать мальчишек и выспросить, но те сказали, что им недосуг, есть важные дела, потому что я их жду, и быстро убежали.

После этого первого знакомства с одним из новых моих подопечных и первого моего официального решения я умиротворенно заснул с ощущением, что получил от сведущего наставника первый полезный урок в тюремной системе.

Я БЕРУ УПРАВЛЕНИЕ НА СЕБЯ. СЕМЬЯ ФИОРОВЫХ

Едва я взял на себя{6} управление Карой, мне сразу же стало ясно, что здешнему чиновничьему штату доверять нельзя. С самого начала меня пытались отпугнуть, изображали экономическое положение как безнадежное, Потулова — как мученика, а пожар — как злостное деяние арестантов. Лишь прокурор и следователь, уже закончившие дознание, предостерегали меня от моих подчиненных и сотрудников, которые, по их мнению, были не намного лучше каторжников. Кроме Потулова, они сочли необходимым взять под стражу начальника его канцелярии с помощниками, бухгалтера, а также кассира. Но и остальные, на их взгляд, были ничуть не лучше — сплошь закоренелые тюремные крысы, которые вместе с Потуловым обогащались за счет каторжников.

Не располагая возможностью немедленно произвести замену существующего штата, я был вынужден обходиться тем, что было. Дельных людей в Забайкалье и вообще во всей Амурской области в ту пору не хватало. По совету следователя, который наутро вместе с прокурорами и арестованными чиновниками выехал из Кары, я взял к себе привезенного им из Иркутска счетовода, наполовину монгола, по фамилии Петров; прежде он работал бухгалтером в золотодобывающих компаниях средней руки, хорошо знал обстоятельства и людей Сибири, но в Каре оказался впервые — как эксперт следствия по делу Потулова. И действительно, Петров зарекомендовал себя человеком вполне дельным и надежным.

На Каре было четыре тюрьмы, одна из них — политическая — подчинялась жандармскому ведомству, и я не имел к ней прямого касательства; в каждой тюрьме был свой начальник и штат чиновников, каждая вела собственное хозяйство. Так же обстояло и с четырьмя другими группами тюрем, заключенные коих разрабатывали казенные серебряно-свинцовые рудники, которые зачастую находились в двухстах, а то и четырехстах верстах от Кары. Все эти обособленные тюремные администрации входили в состав Нерчинского каторжного района, главная администрация которого была сосредоточена в Нижней Каре и временно отдана под мое начало.

Прежде всего я решил выяснить, надолго ли еще хватит припасов для содержания примерно 3000 арестантов, и начал ревизию складов отдельных тюрем, сперва на Каре, а затем и в других местах. Почти всюду обнаружились большие или меньшие недостачи; во всяком случае, через три-четыре месяца наверняка придется обеспечивать на зиму новые припасы. Одновременно я начал ревизию делопроизводства и бухгалтерии в канцелярии главной администрации, где очень скоро выявил серьезные нарушения. Особенно это касалось ведения персональной документации; иные из арестантов оказались попросту забыты, потому что их дела утеряли; обнаружил я и таких, которых продержали на каторге лишних 2–6 лет, вместо того чтобы отправить на поселение.

Порой, посещая тюрьмы, в ответ на вопрос, за что сидит тот или иной арестант, я слышал, что дело его куда-то пропало и за что он сидит — неизвестно, потому его, мол, и держат в тюрьме. Такие и подобные упущения в попечительстве о заключенных встречались нередко, и я понял, что от здешних чиновников мне никогда не получить разумного и правдивого ответа. Вот почему я решил обратиться за разъяснениями к самим арестантам, и только благодаря беседам в тюремных камерах, один на один с арестантами (тюремщикам и начальству присутствовать не дозволялось, чтобы люди говорили со мной по-настоящему непринужденно), я за короткое время более-менее сориентировался в этом лабиринте. Вдобавок счастливая звезда привела ко мне превосходного сотрудника в лице полковника Фиорова.

Приехал Фиоров из Варшавы, где заведовал канцелярией командира пехотного полка и хозяйственной частью, был он человек умный, практичный, необычайно надежный и непосредственно заинтересованный в том, чтобы улучшить положение каторжников в Каре. Через две недели после моего приезда полковник ненароком заглянул ко мне и попросил взять его на службу, все равно в какой должности. Эта готовность принять любой пост вначале несколько меня озадачила, но, когда он изложил свои причины, я тотчас согласился исполнить его желание и предложил стать моим помощником. Рассказал он вот что: за побуждение к убийству отца мать его и сестра приговорены к каторжным работам и вместе с карским этапом уже находятся в Забайкалье. С военной службы он уволился, чтобы искать места в каторжном районе и получить возможность взять мать и сестру к себе в услужение, избавив их таким образом от каторжных работ и жизни в тюрьме.

Семейная трагедия разыгралась в их родовом имении на Черниговщине. Сестра Фиорова была еще ребенком, когда отец надругался над нею. Мать ничего об этом не знала. Лет до шестнадцати-семнадцати отец заставлял дочь подчиняться ему. Потом молодой сосед-помещик попросил ее руки, и наперекор воле отца, но при поддержке матери девушке удалось выйти замуж за этого молодого человека, которого она полюбила. Счастье их длилось всего три года. Муж попал рукой в молотилку, руку пришлось отнять, однако было уже поздно: началась гангрена, и он умер. Имение мужа отошло к его родственнику, поскольку у нее детей не было, и она поневоле вернулась в родительский дом. Очень скоро отец опять взялся за старое, и бедняжка, не зная, как спастись от отцовских домогательств, рассказала обо всем матери.

Как весьма почтенное дворянское семейство, Фиоровы оберегали свою репутацию и не хотели заявлять на отца. Поскольку же они хорошо знали его нрав, выход у них был только один: предать его смерти и тем положить конец кровосмешению. Сами женщины не могли решиться на такое дело; они доверились слуге, преданному им душою и телом, и обещали высокое вознаграждение, если он все исполнит. И вот однажды вечером, когда отец в изрядном подпитии вернулся домой с какого-то праздника у соседей, жена привела к его постели слугу, вооруженного топором, и тот одним ударом убил хозяина. Труп они втроем вынесли в сад и закопали. Солидная денежная сумма, полученная за убийство, да, наверно, и нечистая совесть превратили слугу в пьяницу, и во хмелю он проговорился. Внезапное исчезновение старика Фиорова и без того уже стало предметом оживленных толков в обществе и в полиции: предполагали, что он утонул в озере или по дороге из гостей был убит разбойниками. Неосторожные слова слуги обратили подозрения на него, он был арестован и на допросе во всем сознался; труп нашли, и суд присяжных осудил женщин, но не за убийство, а за то, что они склонили к преступлению третье лицо. Мать и дочь приговорили к пяти годам каторжных работ, слугу — к десяти. Ему назначили отбывать срок на Сахалине, а женщинам — на Каре. Решись они совершить убийство собственноручно, присяжные, учитывая обстоятельства, оправдали бы их.

Я предоставил Фиорову домик, в котором на первых порах жил сам; ведь после отправки Потулова казенное здание, предназначенное для начальника, успели подготовить для меня, и я перебрался туда. С моего разрешения, полковник Фиоров поехал за сестрой и матерью — их этап был уже недалеко от Сретенска — и сам доставил обеих в Кару, где их зачислили в штат его прислуги. Всего через несколько недель по приезде дочь, захворавшая на долгом пути скоротечной чахоткой, умерла. Мать, по моему ходатайству перед генерал-губернатором, год спустя помиловали, и вместе с сыном она вернулась в Чернигов, в свое имение. Больше я о Фиорове ничего не слышал.

МОЯ КАНЦЕЛЯРИЯ. КАТОРЖНИК БАРОН N.

Неразбериха в канцелярии доставляла мне ничуть не меньше хлопот, чем неразбериха в хозяйстве и в самих тюрьмах. Петрова я поставил начальником канцелярии, что вызвало недовольство полицмейстера, майора Гарского, который временно исполнял и эти обязанности. Трое остальных начальников отделений тоже встретили назначение Петрова без восторга. Один из них — он носил знаменитую в России фамилию Потемкин, однако ж, едва ли был потомком фаворита Екатерины — два дня спустя застрелился в приступе белой горячки. Двое других, тоже безнадежные пропойцы и лентяи, под суровым началом Петрова стали хотя бы вовремя и, как правило, трезвыми являться по утрам на службу и выполнять свои обязанности.

Кроме этих чиновников, в канцелярии было занято человек десять арестантов — в качестве писарей. Ознакомившись с их поименным списком, я был неприятно поражен: там числились имена вельмож и знатных семейств, в том числе балтийский дворянин, барон N.{7}, состоявший со мною в родстве, хоть и весьма отдаленном.

Из его досье я узнал, что молодым офицером он участвовал в туркестанских походах армии Скобелева, отличился и был произведен в полковники, затем, по приказу туркестанского наместника генерала Кауфмана{8}, назначен окружным начальником, а позднее за мошенничество, растрату и жестокость приговорен к пятнадцати годам каторжных работ с последующим поселением в Сибири. Внешность у барона была типичная для семейства N. — высокий рост, лицо длинное, угловатое, с энергичным подбородком, крупным носом и кустистыми бровями. Искажало сей характерный облик только одно — наголо обритая правая половина головы, что вкупе с желтым бубновым тузом на спине арестантского халата составляло отличительный признак каторжника.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы на практике все каторжники ходили с полуобритой головой и в кандалах, обычно это была лишь «парадная форма» по случаю визита каких-либо достаточно высоких чинов. На сей раз все карские арестанты обзавелись такими «прическами» в честь моего приезда, кандалов на них, однако же, не надели. Вообще это бритье имело большой недостаток — в суровом климате Забайкалья арестанты нередко сильно застуживали голову. Что же до ручных и ножных кандалов, то они были просто опасны, ведь всякий арестант быстро выучивался их снимать, а снятые цепи в руках каторжника становились опасным оружием.

Барон N. находился на каторге сравнительно давно и, к сожалению, полностью деградировал, опустившись до уровня самого заурядного арестанта, что случается отнюдь не со всеми выходцами из культурно и нравственно более высоких слоев общества.

Стоило мне из сочувствия к его положению порадовать барона маленьким подарком — чаем и сахаром, — и он не замедлил продемонстрировать мне свою деградацию, начисто забыв о соблюдении предписанной дисциплины. Он перестал вставать при моем появлении в канцелярии, а при встрече на улице не приветствовал, как положено, хотя, издали, завидев меня, должен был вытянуться по стойке «смирно» и снять шапку. Ради поддержания дисциплины мне надлежало принять суровые меры, но прежде я решил побеседовать с бароном N. наедине. Когда мы остались одни, я заговорил с ним не как с арестантом, а как с дворянином, хотя и бывшим, и человеком образованным, обратился к нему на «вы» и сказал, что никак не ожидал от него такого поведения; в ответ он попытался взять нагло-фамильярный тон и объявил, что, если я буду снабжать его водкой, чаем, сахаром и табаком, он готов посодействовать мне в решении моей трудной задачи. Этого было достаточно — я понял, что имею дело с совершенно вульгарным арестантом. Изменив тон, я заговорил на «ты» и предупредил, что, если еще хоть раз замечу малейший недочет в его поведении и работе, он получит пятьдесят розог. Он тотчас проникся почтением к моей персоне, залебезил и обещал исправиться. Впоследствии от другого бывшего кауфмановского чиновника, сосланного вместе с N., я узнал подробности о преступлениях барона.

Покоренная Россией Туркестанская область находилась под управлением наместника. Первым наместником стал генерал Кауфман, которому надлежало усмирить и русифицировать сию новую российскую территорию. С этой целью он разделил населенные туркменами обширные земли на округа, а во главе оных поставил окружных начальников, наделенных большой самостоятельностью. Один из округов Кауфман доверил барону N., ведь во время военной кампании тот зарекомендовал себя как человек весьма умный, ловкий и энергичный.

Вместе с несколькими другими высокопоставленными чиновниками N. задумал основать в Туркестане, причем именно в том округе, которым управлял, крупный конезавод, рассчитывая затребовать большую государственную субсидию и положить ее в собственный карман. Представленный проект был сочувственно встречен и Кауфманом, и в Петербурге. Последовал запрос, наличествуют ли для будущего конезавода достаточно обширные пастбища. N. сообщил, что в его округе имеется столько-то тысяч гектаров безлюдных земель, прекрасно подходящих для выпаса.

Засим проект утвердили, и авторы получили желаемую субсидию.

В действительности же округ барона N. населяли многочисленные кочевники-сарты{9}, и никаких свободных земель там не было. Чтобы создать таковые, N. принялся методично и жестоко истреблять собственников этих земель — богатых сартов, сжигал их поселки, отбирал имущество, многие по его приказу были повешены и убиты якобы за подстрекательство к бунту. Так он в скором времени достиг своей цели: создал для конезавода большую безлюдную территорию.

Соумышленниками этой аферы были частью влиятельные чиновники кауфмановской наместнической администрации, частью высшие чины конезаводского ведомства в Петербурге. Раскрылось это дело уже позднее, когда N. бесстыднейшим образом использовал самого наместника, чтобы выманить у богатых сартских ханов значительную сумму денег. Действовал он следующим образом. Совершая одну из своих инспекционных поездок, Кауфман прибыл к N. Как наместник императора, генерал и сам был не прочь поразить местное население пышностью и блеском; ничуть не меньше он любил и пышный прием. Зная об этом, N. приказал всем богатым ханам своего округа явиться к нему, дабы встретить Кауфмана и преподнести дары, состоящие, как обычно, из шелковых ковров, прекрасных коней и изделий ремесленников. Сам он устроил по случаю приезда начальника роскошный банкет. В разгар этого празднества пришел ординарец и что-то шепнул N.; тот сразу же встал и попросил у Кауфмана извинения: дескать, ему нужно отлучиться по срочному делу. Немного погодя он вернулся и доложил Кауфману, что собравшиеся сартские ханы просят его выйти на балкон и принять дары в доказательство их верности царю. Кауфман, весьма обрадованный столь горячим приемом, вышел на балкон и от имени царя поклоном поблагодарил сартов за верность и преданность, а равно и за дары, полученные через окружного начальника.

На самом деле N. инсценировал вот что. Приказал ординарцу вызвать его и объявил сартам, что генерал-де собирает деньги на дорогой подарок императору — в знак преданности всего населения Туркестана; от вверенного ему округа ожидается сумма в 40 000 рублей. Деньги надобно собрать немедля, так как наместник пробудет здесь всего несколько часов и до отъезда нужно передать ему означенную сумму. Зная беспощадную энергию и жестокость N., сарты очень скоро принесли требуемое. А поскольку генерал Кауфман, после того как они вручили N. деньги и остальные подарки, лично поблагодарил их от имени Его Величества, никто их них не сомневался, что 40 000 рублей потребовал и получил сам наместник. Кауфман по-сартски не понимал, а в качестве переводчика выступал не кто иной, как N. Однако на этом N. не остановился, наглость его не ведала предела. Вечером состоялся бал, где Кауфману представили якобы благородных сартских дам. На самом деле это были сартские проститутки, выписанные бароном N. исключительно затем, чтобы нарядить их в богатое платье, обвешать драгоценностями и показать наместнику как элиту верноподданного сартского народа.

Вот на этой наглой комедии N. и сломал себе шею. Вернувшись в Самарканд, «благородные» сартские дамы принялись бахвалиться знакомством с наместником. В конце концов, молва дошла до Кауфмана, он произвел расследование, в ходе которого раскрылось второе мошенничество и все прочие гнусности N. Барона и его пособников постигла заслуженная кара. N. был приговорен к каторжным работам, менее проштрафившиеся — к ссылке в Сибирь.

ОПИСАНИЕ ТЮРЕМ

Вверх по течению Кары, всего в километре от устья, располагался прииск Нижняя Кара, где трудилось тогда около 600 арестантов. Жили арестанты в двух тюрьмах, нескольких неохраняемых бараках и множестве собственных домишек. Кроме того, здесь были церковь, дома для чиновников и их семей и для главной администрации. А еще хозяйственные постройки, лазареты, мастерские и клуб для чиновников и офицеров, где время от времени происходили довольно разнузданные празднества. Во время одного из таких празднеств злачное заведение сгорело дотла, и в мое время его не отстраивали, ведь там по причине пьянства и азартных игр то и дело вспыхивали ссоры, нередко заканчивавшиеся драками.

Спиртное во всем районе каторжных тюрем было под строгим запретом; только чиновники получали для личного потребления ежемесячный рацион, из которого ни под каким видом не разрешалось ни капли выдавать или продавать арестантам. Тем не менее, водку, спирт, араку (т. е. хмельной бурятский напиток из молока) и самогонку постоянно провозили контрабандой и по огромной цене продавали арестантам. Контрабандой занимались, как правило, солдаты-охранники и сами тюремные надзиратели, а торговля была меновая. Выменивали все, что можно: тайком намытый золотой песок, женщин, детей, арестантское платье, белье, сапоги и инструмент, — словом, все что угодно, в том числе и собственный провиант, например хлеб и мясо, как только получали его на руки. Рацион у арестантов был отнюдь не скудный, а именно в день на человека килограмм хлеба, килограмм крупы, кислая капуста, горох и жир, 400 граммов мяса, вдобавок соль, перец и проч., а по праздникам — кирпичный чай. Мясо в пронумерованных мешочках подвешивали в суповом котле и выдавали каждому вместе с порцией супа. Все это солдаты и надзиратели забирали в обмен на спиртное и хитроумнейшими способами вывозили за пределы тюремного района, где дожидались скупщики.

Как и тюрьмы политические, тюрьмы уголовные тоже были окружены высокими палисадами. Внешнюю охрану и надзор во время работ на прииске осуществляли селенгинские пешие казаки. Этот полк издавна нес службу во всех тюрьмах кабинетских рудников и, на протяжении многих поколений имея дело с арестантами и тюрьмами, накопил большой опыт; в результате казаки не только прекрасно справлялись с задачами охраны, но и ловко обделывали собственные делишки. Внутренний двор образовывали поставленные четырехугольником одноэтажные деревянные бараки, чьи двери и окна смотрели в этот двор. На обращенной во двор стороне бараков располагались коридоры с камерами на 20–30 душ и одиночками, двери которых выходили в эти коридоры. В больших камерах были устроены нары, а над ними, прямо под потолком, — зарешеченные окошки-щели, шириной фута в полтора, свет в них проникал, но выглянуть наружу было невозможно. Одиночки обыкновенно пустовали, служили карцерами. В стены некоторых одиночек были вмурованы цепи с особенно широкими колодками для рук и ног — такие даже самый ловкий арестант снять не мог. Печи топились из коридора. Во всех камерах стояли параши, опорожняемые по утрам.

Бараки для вольной команды частоколом не обносили, и стояли они порознь; вокруг них обычно тулились мелкие лачуги, состоявшие из одной-двух комнатушек, где обитали женатые арестанты. В бараках жили преимущественно холостяки. Арестантки, попадавшие в вольную команду, всегда объединялись с каким-нибудь холостяком и строили либо покупали такую лачугу.

Здание побольше, двухэтажное, с пристройками, служило лазаретом, аптекой и жильем для врача и фельдшера. В одной из пристроек были оборудованы зарешеченные клетушки для умалишенных, и, как правило, ни одна из них не пустовала. Чиновники и служители жили в отдельных трех-четырех-комнатных домиках. Кроме того, при каждой тюрьме имелись склады, мастерские и хозяйственные постройки. Начальники тюрем и духовенство занимали просторные дома. Вместе с казармами и жильем для офицеров все это производило впечатление небольшого городка.

Так выглядели тюрьмы в Верхней Каре да и в других местах, где имелись кабинетские арестантские заведения.

ВСТРЕЧА С «РАСКОЛЬНИКОВЫМ» И ИНЫМИ ЗНАМЕНИТЫМИ АРЕСТАНТАМИ

Большая нехватка в Сибири «вольных» людей, пригодных для канцелярской работы, и вообще таких, что умели читать и писать, вынуждала и государственные ведомства, и частные конторы нанимать мало-мальски образованных арестантов, которых было вполне достаточно. В итоге многие из них делали прекрасную карьеру и сколачивали значительные состояния. Так, например, в Нерчинском Заводе, резиденции забайкальской рудничной администрации, я познакомился с городским головой и председателем тамошнего клуба, почтенным старым господином с длинной седой бородой и зачесанными на лоб волосами, — за карточной игрой, когда он отвел волосы, потому что в комнате было очень жарко, я увидел у него на лбу большое клеймо в виде буквы «К». Присмотревшись к его бороде, я отчетливо разглядел под нею на правой щеке букву «С», а на левой — «А», начальные буквы слов «Сильно Каторжный Арестант»,[1] которыми раньше клеймили каторжников. Этот человек, теперь уважаемый крупный коммерсант и местный гражданин, в свое время был знаменитым в Польше разбойником Пацем, которым пугали бессонных детей.

В том же городе у меня состоялось еще одно схожее знакомство. На Пасху я поехал в Нерчинский Завод, чтобы произвести ревизию тюрем, расположенных в его окрестностях. В пасхальное воскресенье принято делать официальные поздравительные визиты, а при этом христосоваться и угощать друг друга. Среди пришедших ко мне пасхальных визитеров был некий господин высокого роста и весьма интеллигентной и благородной наружности, который отрекомендовался как местный представитель одного из крупнейших московских торговых домов. Мы похристосовались и завели весьма приятную беседу, и он рассказал много интересного о каторге и о сибирских обстоятельствах. Когда он оставил меня, я спросил у других гостей, кто этот очаровательный господин. Все удивились, что мне совершенно неизвестен сей крупный коммерсант, и сообщили, что это не кто иной, как бывший студент Данилов, которого знал и ценил еще Достоевский, сделавший именно этого человека героем, а его преступление — темой своего романа «Раскольников».[2]

Среди арестантов моей канцелярии тоже были известные персоны: бывший предводитель дворянства, осужденный, помнится, за присвоение денег своего подопечного; знаменитый одесский торговец женщинами Розенблют, чей процесс в свое время произвел сенсацию. В нем был замешан и тогдашний одесский полицмейстер Неклюдов, приговоренный лишь к ссылке на поселение, но не к каторжным работам и вскоре вновь достигший благосостояния и уважения. Неклюдов сумел спасти свое «честно нажитое добро» и в Благовещенске так превосходно себя поставил, что уже очень скоро весь город говорил о нем и бывал у него. В театре он постоянно держал ложу первого яруса, где красовался со своею элегантно одетой супругой; выдворили его оттуда только по приказу генерал-губернатора, который, в конце концов, об этом узнал. Весь Благовещенск называл его не иначе как «наш друг Неклюдов». Лично познакомиться с этой знаменитостью мне не довелось, так как незадолго до моего приезда он утонул в Байкале — пьяный до бесчувствия упал за борт при переправе.

Еще один писарь моей канцелярии в прошлом был провизором и «работал» вместе со знаменитой гостиничной и поездной воровкой по прозвищу Золотая Ручка;{10} где ее чары не помогали, брался за дело он, а его зелья не просто одурманивали жертвы, но нередко отправляли их на тот свет. Золотая Ручка отбывала срок на Сахалине, и ее я не видел.

В этой же канцелярии отрабатывали свой каторжный срок еще два писаря, уроженцы балтийских провинций, рижане. Один, бывший торговец, латыш по национальности, из ревности убил приказчика; жена добровольно пошла за ним на каторгу, и теперь счастливые супруги жили в маленьком домике за пределами тюрьмы. Впоследствии, когда удалось открыть школу для арестантских детей, эта пара стала там учительствовать.

Второго — немца из рижских патрициев — довели до беды слишком тонкий гастрономический вкус, чревоугодие и излишняя восприимчивость к женским прелестям. Промотав собственное состояние, он, депутат городской думы, запустил руку в городскую казну; усугубила дело неприятная история с некой красоткой-подопечной. Несмотря на арестантскую одежду, этот теперь уже старый, седобородый господин выглядел по-прежнему аристократично; было видно, что, не в пример барону N.. здешняя среда отнюдь не сломила его морально, он оставался все тем же старым патрицием, и другие арестанты это чувствовали и относились к нему с почтением.

Еще мне запомнился фальшивомонетчик и изготовитель поддельных документов — по причине красивого каллиграфического почерка ему поручали переписывать отчеты в вышестоящие инстанции. Все эти люди уже относились к «вольной команде»: жили не под замком в тюрьме, а в казармах либо в маленьких, собственноручно построенных или купленных у других арестантов домишках, жалованье получали натурой, вели собственное хозяйство и только утром и вечером должны были являться на перекличку, кроме того, им запрещалось покидать пределы каторжного района и выходить из квартиры после семи вечера. Каторжные работы они выполняли наравне со всеми остальными. Таким образом, арестанты имели возможность, еще отбывая срок, жить вместе с семьями, которые добровольно последовали за ними, и содержать их. Неженатые заводили «разовые» семьи, селились вместе с женами и детьми тех, кто покуда сидел в тюрьме, и делили с ними свой кошт.

ЖЕНЩИНЫ И ДЕТИ

Самое тягостное впечатление произвела на меня в Каре беда этих несчастных — безвинных женщин и детей. Государство, конечно, разрешало им следовать за мужьями и обеспечивало в пути, но, добравшись до места назначения, они тотчас лишались всякой опеки. Арестант попадал в тюрьму, предназначенный ему кошт шел в общий котел, семья же его была брошена на произвол голода и порока. Они должны были зарабатывать пропитание собственным вольным трудом, но такой работы здесь вообще не было, ведь ни в Каре, ни в иных местах, где располагались тюрьмы, частным лицам жить не дозволялось. Здесь были одни только арестанты, чиновники да охрана, причем чиновники и охрана имели право бесплатно использовать для своих надобностей труд каторжников. Ни о школах, ни о мастерских для вольных женщин и детей государство не заботилось. И те, кто не привез с собой из дому денег, были вынуждены спасаться от голода, продавая себя и своих детей пороку. А в этих местах, средоточиях отбросов человеческого общества, процветали все мыслимые пороки. И поделать тут ничего было нельзя; правда, впоследствии обстоятельства изменились к лучшему, во многом стараниями генерал-губернатора барона Корфа. Так, например, он распорядился заложить при тюрьмах сукновальни и прядильни, где вольные жены и дети арестантов изготовляли для тюрем суконные одеяла, валенки, чулки и перчатки, которые раньше привозили из России. Кроме того, барон Корф выделил мне 2500 рублей на устройство школы для детей заключенных — той самой, в которой учительствовала чета из Риги.

При этой школе заложили также большой огород, где жены и дети арестантов выращивали изысканные овощи для чиновников и охраны, а еще капусту, свеклу, лук и картофель для самих себя. При школе была и большая хлебопекарня; так называемый припек от хлеба, который выпекали для чиновников, доставался детям и их матерям. Предписанная законом норма выхода хлеба из определенного количества муки была очень невелика, так что школе отходило достаточно хлеба, который затем, как и выручка от продажи овощей, шел в пользу детей.

Впрочем, у несчастных женщин существовал еще один источник дохода — запретная промывка золота. В особенности на Каре, где золотоносный слой располагался в 3–4 метрах от поверхности, нередко заваливало детей, которых родители посылали копать шурфы и воровать золотоносный песок, каковой затем примитивнейшим образом промывали вручную на деревянных лотках. При разработке золотого месторождения сначала вынимали и ссыпали по сторонам пустую породу, затем выбирали золотоносный слой, везли на тачках к вашгерду{11} и там тоже весьма примитивным способом промывали на вращающейся бочке — «байдарке». Но обычно золото залегало не равномерно, а как бы ветвями, наподобие жилок листа.

Руководившие работами горные инженеры были заинтересованы в кратчайшие сроки намыть побольше золота, ведь за каждый фунт сверх месячной нормы им причиталась солидная премия. Именно по этой причине большинство кабинетских приисков эксплуатировалось быстро и хищнически, золото брали только из главной жилы, а мелкие боковые ветви заваливали пустой породой, портили и забрасывали. Потом высшие петербургские вельможи, придворные дамы, камергеры и генералы выпрашивали эти брошенные месторождения в подарок, в качестве так называемой аренды — высочайшего пожалования за верную службу, — а затем перепродавали какому-нибудь промышленнику, и тот эксплуатировал их за свой счет, с большой прибылью, потому что боковые жилы, как правило, давали куда больше золота, чем главная, которую разрабатывала казна.

При нелегальном старательстве (строго-настрого запрещенном, каравшемся каторжными работами) пытались подобраться к расчищенной боковой жиле снизу, а потом тщательно следовали ее ходу, орудуя, как кроты, руками и лопатками. Таким манером на-гора поднимали только очень богатую золотом породу. Поскольку же верхний слой представлял собою не камень, а рыхлый грунт, еще и отягощенный отвалом, такие «выработки» нередко обрушивались, заживо погребая рудокопа. Большей частью золото рыли дети, ведь очень большой силы здесь не требовалось, а прокопанные детьми штреки были меньше и оттого не бросались в глаза. Взрослые промывали породу на деревянных лотках. Намытый золотой песок они сбывали спекулянтам — по весу, 5 копеек за вес спички, — и таких спекулянтов среди чиновников и охраны всегда хватало с избытком. При упомянутой таксе продавцы получали за один золотник 82-процентного природного золота 3 рубля 50 копеек; спекулянт же получал за него от китайцев-скупщиков 8—10 рублей. Если детям везло, они могли таким образом заработать для родителей 25–50 рублей в месяц, хотя риск погибнуть под завалом был очень велик. Оказавшись засыпан, ребенок погибал, потому что искать было невозможно.

ПОЛИЦМЕЙСТЕР И АГАСФЕР

Из людей, занятых в канцелярии, мне особенно запомнились двое. Во-первых, карский полицмейстер, уже упомянутый майор Г., а во-вторых, швейцар, арестант Агасфер. Вскоре после его появления у меня — пока я был в управлении — пропал отличный револьвер, купленный специально для Сибири. Я был убежден, что сунул его в карман пальто, которое в передней отдал швейцару. Когда я спросил, не лазил ли он по моим карманам, он ответил, что он-то нет, а вот кое-кто другой да, но имя он назвать не может; коли у меня что-то пропало, я должен проверить карманы господ чиновников в канцелярии, и пропажа непременно отыщется.

Он говорил с такой убежденностью, а сотрудники мои внушали так мало доверия, что я решил последовать его совету. Пригласив Петрова и двух его столоначальников пройти в кабинет полицмейстера, я закрыл дверь, рассказал им, что произошло и что якобы видел швейцар. Все, кроме полицмейстера, тотчас изъявили готовность вывернуть карманы и подвергнуться обыску с моей стороны; не долго думая, они скинули сюртуки, брюки и сапоги и попросили меня удостовериться, что ни в их одежде, ни на теле пропавшего револьвера нет. Только майор Г. даже не пошевелился, от обыска отказался наотрез, а мое подозрение объявил оскорбительным. Ввиду его обостренного самолюбия я уже хотел отступиться от моего намерения, однако великан Петров и его столоначальники, как были нагишом, так и шагнули к майору и начали снаружи ощупывать его карманы, — и тут я, к своему изумлению, увидел, как пропавший револьвер вывалился из его штанины на пол.

Петров сгреб полицмейстера за воротник, поднял повыше, как следует встряхнул и потребовал немедля надеть на него наручники. Я этого делать не стал, но послал полицейскому полковнику записку о случившемся и попросил прислать казачий конвой, чтобы водворить майора Г. под арест во вверенном полковнику участке, впредь до получения дальнейших инструкций от генерал-губернатора. Барон Корф шифровкой сообщил: «Вышвырните каналью из каторжного района и отпустите». Молодой казачий офицер, хорунжий М-ко, которого полковник прислал с конвоем, произвел на меня благоприятное впечатление и, по моей просьбе, был временно прикомандирован ко мне как исполняющий обязанности полицмейстера. Впоследствии М-ко оказался весьма полезен и, пока я находился в Каре, исполнял полицмейстерские обязанности. Агасфер торжествовал и после этой истории изрядно вырос в моих глазах.

Имя «Агасфер» было псевдонимом, который его носитель выбрал сам, по доброй воле. Как он звался по-настоящему, и кто был, неизвестно, и досье его ничего об этом не говорило. Сообщалось только, что схвачен он был в Сибири как бродяга, т. е. безобидный бездомный шатун, по шрамам от плетей на спине опознан как беглый арестант и приговорен еще к пяти годам каторжных работ. Видимо, этот человек прожил бурную жизнь, потому что, кроме рубцов от плетей на спине, у него на плече отчетливо проступал знак лилии, а лилией прежде клеймили во Франции тяжких преступников.

Агасфер был уже старик и для тяжелой работы не годился, но отличался умом, сообразительностью и, должно быть, получил когда-то хорошее воспитание и образование. Он говорил по-немецки, по-русски, по-французски, по-английски и по-польски, а также вполне прилично читал и писал на этих языках. По его словам, происходил он из знатного галицийского рода, а брат его был католическим прелатом, приором какого-то монастыря. Сам он в юности попал в дурную компанию, сбежал из школы и праздно болтался в Париже; потом его взял к себе скульптор, приметивший в нем художественный талант, и стал учить. От скульптора он тоже сбежал, познакомился в Париже с авторитетными бандитами-апашами, и те, разглядев в нем большие способности по собственной части, посвятили его во все свои хитрости и сделали главарем. Банда его промышляла по-крупному не только в Париже и во Франции, но и в других больших городах и странах Европы.

Когда же он, в конце концов, угодил в руки правосудия, удача покинула его, он совершенно опустился и теперь, как вечный жид Агасфер, бесприютно скитается по свету.

Устраивая свой дом, я спросил Агасфера, не хочет ли он быть привратником у меня. Он, однако, попросил оставить его на прежнем месте, ведь он уже стар, немощен и выглядит не так импозантно, как подобает для моего дома и моей особы. Но он почтет за честь и удовольствие служить мне советом и огромным опытом в тюремной системе. Это обещание Агасфер сдержал; иные полезные разъяснения касательно загадок арестантской жизни, с которыми я сталкивался, я получил именно от него. С большим старанием он участвовал и в работах, проводившихся в Каре для подготовки к международной тюремной выставке 1888 года в Петербурге. Агасферовы макеты тюрем, скульптурные изображения рабочих-арестантов на приисках и статистические диаграммы восхищали точностью и мастерством исполнения. Его проект реформирования тюремной системы, которым он необычайно гордился, я тоже направил в выставочный комитет как диссертацию одного из арестантов. В этом проекте рассматривался и принципиальный вопрос пенитенциарной системы, а именно исходные позиции любой реформы; теорию исправления Агасфер считал утопией, преступников необходимо изолировать от общества и обезвреживать.

Как-то раз, когда, рассчитывая продать рыбу, под окнами административного здания остановилась торговка с тележкою, он продемонстрировал еще один из многих своих талантов. Арестанты-писари и чиновники уговорили меня разрешить Агасферу показать ловкость рук, ведь как вор и фокусник он не имел себе равных. Старик был не прочь блеснуть давним мастерством и испросил позволения в шутку обокрасть означенную торговку, женщину чрезвычайно осторожную и недоверчивую: он утащит из корзины большую рыбину и спрячет так, что никто ее не найдет. Мне тоже стало любопытно, потому что затея эта казалась совершенно невозможной. Вся контора следила в окно, как Агасфер с невинным видом подошел к торговке, перекинулся с нею словечком-другим и вроде бы собрался опять уйти в дом. Но едва он отвернулся, как торговка подняла громкий крик, схватила Агасфера за грудки и завопила, что из корзины пропала самая лучшая рыба и стащить ее мог только он. Агасфер, совершенно спокойный, предложил обыскать его. Молодой полицмейстер и несколько чиновников по всем правилам искусства обыскали его в моем присутствии, однако же, рыбины не нашли. Когда я затем велел ему отдать рыбу отчаянно голосящей старухе, он извлек ее из ширинки и с усмешкой и изящным поклоном вручил владелице. Как он умудрился проделать такой кунштюк с трех-четырехфунтовым карпом — уму непостижимо.

ТОПЧАК

В Усть-Каре золото не мыли; зато в тамошних двух больших тюрьмах работали арестанты-ремесленники — портные, сапожники, слесари, кузнецы, мукомолы, пекари и кожевники. Был там и контингент арестантов, чьими силами приводились в движение все механизмы, ибо на Каре не применялись ни лошади, ни паровые машины; для перевозки товаров также использовали только людскую силу. Там же находилась и каторжная тюрьма для женщин, обитательницы которой занимались стиркой, чинили белье и латали мешки. Среди этих преступниц встречались поистине чудовища; заставить их соблюдать дисциплину и работать — труднейшая задача для тюремных надсмотрщиков. Одним из средств обуздания строптивиц был топчак, и это устройство для достижения единства я бы порекомендовал всем парламентским государствам и Лиге Наций. Топчак представлял собой круглую безоконную двухэтажную башню; в нижнем этаже находилась мукомольная мельница с воротом, а над нею на втором этаже — наклонный пол, который, едва на него ступали, начинал вращаться, приводя в движение ворот. Чтобы устоять на ногах, арестантам приходилось шагать вверх по наклонной плоскости; остановиться было нельзя, потому что вход был расположен на половинной высоте пола, а неподвижные перила не позволяли отступить назад. Тот, кто входил в дверцу, должен был все время подниматься в гору, наподобие белки в колесе. В движение топчак приводили сразу десять-пятнадцать арестантов, и, чтобы меньше уставать, им нужно было идти в ногу. Если они ссорились, бесновались от злости или ступали не в лад, то шаг их ускорялся, и они фактически бежали на месте, чтобы не угодить друг другу под ноги. Самая строптивая, самая злобная мегера через час-полтора такого непрерывного бега в топчаке становилась мягкой и послушной.

Этот способ действовал безотказно. Розгами пороли в тюрьме только мужчин, непокорных или вообще проштрафившихся; женщин сажали в карцер или отправляли в топчак. Арестанток на Каре было в ту пору сравнительно мало, на весь район три-четыре сотни, притом, что совокупная численность заключенных составляла около трех тысяч. Дело тут вот в чем; для колонизации Сахалина большинство осужденных на каторжные работы женщин прямо из Одессы отправляли морем на Сахалин и отдавали в жены холостым арестантам-поселенцам — по свободному выбору или по жребию.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ

От Сретенска до слияния Шилки с Аргунью, где из них образуется Амур, берега, да и вся местность к северу представляют собой горный ландшафт, сплошь изрезанный ущельями, поросший лесом, с множеством небольших рек и речушек, в долинах которых встречается золотоносный песок. Весь этот край был почти безлюден; крохотные казачьи станицы попадались только на Шилке, а немногочисленные племена кочевых орочонов{12}, манегров{13} и тунгусов{14}, совершенно не затронутых цивилизацией, только охотились в здешней беспредельной тайге. Примерно в двух сотнях верст ниже Сретенска, там, где Кара впадает в Шилку, горные кручи отступают от реки, и возникает просторная долина, где и построена Усть-Кара с ее тюрьмами, складами, почтово-телеграфной станцией и прочими учреждениями. Уже в нескольких верстах вверх по Каре скальные кручи вновь сближаются и заставляют реку виться змеей, пробивая себе дорогу. Узкая дорога, нередко проложенная в скалах искусственно, с помощью взрывчатых веществ, повторяет эти извивы, а километров через десять долина вновь расширяется и появляются первые приметы золотых приисков Нижней Кары. Дорога продолжается вдоль реки еще верст на тридцать до Верхней Кары и дальше, до маленького поселка, где жили арестанты, занимавшиеся сельским хозяйством.

Возле этой дороги, примерно километрах в двенадцати от Усть-Кары, виднелся на холме высокий палисад. Он окружал тюрьмы для политических арестантов, здания жандармского управления и казармы охранников. Все эти постройки были бревенчатые, одноэтажные. Вдобавок тюрьмы и друг от друга отделялись частоколом — так достигалась полная изоляция от внешнего мира, да и внутри можно было пресечь все контакты между тюрьмами. Политических выводили за ограждение только под строгим конвоем — на несколько часов прогулки. На работы они не ходили и в самих тюрьмах были обречены на полную праздность. Умственные занятия разрешались им лишь в том смысле, что они могли читать старые книги из тюремной библиотеки; все, что они писали, подлежало жандармской цензуре, которая неукоснительно следила, чтобы за пределы тюрьмы не вышло ни единой «неподходящей» строчки.

По сравнению с уголовниками политические были в худшем положении, хотя обращались к ним не на «ты», а на «вы», к работе не принуждали и жили они, питались и одевались получше, телесным наказаниям не подвергались, да и в Кару их привозили, а не гнали пешком по этапу. Срок наказания политическим не сокращали, и никакой надежды попасть из Кары на поселение они не имели. В большинстве они были приговорены к смертной казни и помилованы, получив срок на каторге, но лишь 3% из них после двадцатилетнего заключения могли жить за пределами тюрьмы, но по-прежнему под строгим жандармским надзором, в домишках, которые строили себе возле тюрьмы.

Рассчитывать на побег политические, по сути, тоже не могли, ведь тот шанс, каким располагали уголовники, — шанс подмены на этапе и побега из вольной команды — для них не существовал. Чтобы жить за пределами палисада, им приходилось ждать, когда кто-нибудь умрет и освободится вакансия. Но этим их тяготы не исчерпывались, жандармы-тюремщики не давали им покоя, мучили постоянными придирками, без конца что-то вынюхивали, пытаясь получить через них сведения для политических процессов, происходивших в России, или же впутать их в эти последние. Для политических, находящихся в Каре, внешний мир не существовал, да и они были мертвы для этого мира; но жандармы очень хотели как-то отличиться, чтоб быть замеченными и продвинуться по службе. Ведь Кара и для них тоже была мертвой точкой, если они сами не привносили туда жизнь.

Придирки жандармского управления вели к столь неприятным последствиям, что генерал-губернатор барон Корф позднее счел необходимым удалить из своего генерал-губернаторства и жандармское управление, и всех жандармов и уравнять политических арестантов с уголовными. Конечно, теперь они должны были работать, но зато и имели все преимущества уголовных, т. е. сокращение срока, жизнь за пределами тюрьмы в вольной команде и поселение вне Кары на территории генерал-губернаторства.

Сейчас, когда я пишу эти строки, в памяти оживает сцена, которая доказывает, сколь своеобразно смертная скука действовала на женщин-политзаключенных и сколь эксцентричные идеи приходили им в голову по этой причине.

Однажды, по пути из Нижней Кары в Усть-Кару, я увидел, что прямо на дороге сидит в окружении жандармов и казаков кучка политических арестанток. Было их не то десять, не то двенадцать, и одна — могучая, сильная особа — держала речь. Она объявила жандармам, что никто из женщин более шагу не сделает, а если они хотят, чтобы узницы вернулись в тюрьму, пусть несут их на руках, только задача это нелегкая.

Меня сей инцидент не касался, но я все же решил посмотреть, как жандармы и казаки выпутаются из щекотливой ситуации, и велел кучеру остановиться на обочине. Поначалу жандармы пытались умаслить женщин, потом перешли к угрозам. Вообще охране и жандармам было строго-настрого запрещено грубо обращаться с политическими, а тем паче распускать руки; в крайнем случае, разрешалось стрелять, что, однако, могло возыметь весьма неприятные последствия, если стреляли не при попытке к бегству и не в целях самообороны; в данном же случае ни то ни другое места не имело. После долгих дебатов конвой согласился отнести дам «домой»; каждая выбрала себе по жандарму, взгромоздилась ему на спину, обняла за шею, а он подхватил ее под коленки. Засим гротескная «кавалькада» со смехом и шутками удалилась. После я узнал, что политические арестантки частенько развлекались таким образом, причем обе стороны считали это шуткой и администрация наказывала женщин, просто-напросто на неделю лишая их прогулок.

От долгого заключения и скуки большинство арестанток страдали неврозами и истерией. Как среди женщин, так и среди мужчин вечно царил раздор, единодушны они были только в протесте против жандармов и начальства. Какая глубокая солидарность связывала политических в таких случаях, доказывает происшествие, которое стало последней каплей, переполнившей чашу терпения барона Корфа, и побудило его полностью удалить жандармов из своего генерал-губернаторства, а также реформировать содержание политических заключенных.

Через год после моего отъезда из Карского района барон Корф, совершая инспекционную поездку по Забайкалью, побывал и в Каре. Арестантам сообщили, что генерал-губернатор посетит их как представитель царя, дабы лично ознакомиться с их положением и по мере возможности улучшить его. Им было разрешено обращаться к нему с устными и письменными пожеланиями и жалобами, а также передавать прошения о помиловании — без посредничества и контроля жандармерии. Чтобы арестанты могли непринужденно изложить свои просьбы, барон Корф распорядился на время его визита оставить заключенных в камерах; он лично зайдет к каждому, зная, что, только наедине они будут говорить открыто, ведь и среди самих арестантов всегда были доносчики, которые все разбалтывали — не только другим заключенным, но и жандармам. Подать прошение о помиловании в присутствии товарищей, к примеру, и вовсе никто не решится — за это отступнику ох как не поздоровится.

И вот, когда генерал-губернатор велел отпереть камеру одной из арестанток, произошел инцидент, возмутивший старого господина до глубины души.{15} Вместо того чтобы встретить его стоя, прилично одетой, узница разделась донага и стояла на четвереньках посреди камеры спиной к двери. И сия картина открылась не только барону Корфу, но и всей его свите. Посмотреть на это сквозь пальцы барон Корф не мог, хотя без свидетелей поступил бы, вероятно, именно так. Столь явное неуважение к представителю императора не могло остаться безнаказанным, хотя барон Корф прекрасно понимал, до какой степени долгие годы систематических придирок, издевательств и смертной тоски расшатали нервы несчастной женщины. Он приказал запереть камеру и особо распорядился, чтобы жандармерия никаких наказаний не назначала: пусть заключенная пока побудет в камере одна, допустить к ней позволено лишь посланцев самого барона Корфа, каковые заберут арестантку из тюрьмы. Затем генерал-губернатор вызвал к себе тюремного врача, и тот доложил о состоянии здоровья заключенной, после чего барон Корф приказал упаковать все ее вещи. Ключ от камеры он передал врачу с указанием держать наготове смирительную рубашку.

Ночью к врачу пришли казаки во главе со стариком вахмистром, сопровождавшим барона Корфа во всех поездках, и предъявили ему приказ надеть на провинившуюся узницу смирительную рубашку и передать им, не привлекая жандармов. Жандармам только выдали расписку о передаче арестантки, не сообщая, каковы намерения генерал-губернатора относительно «№ 6», как ее именовали отныне. Это исчезновение должно было послужить хорошим уроком и арестантам, и жандармам.

Старик вахмистр бережно, как больную, доставил № 6 вверх по Шилке до Сретенска, а оттуда в закрытой карете — чтобы узница не могла ни с кем вступить в контакт — в тюрьму Верхнеудинска (примерно за 700 км). В ту пору это была самая новая и самая лучшая во всем Забайкалье тюрьма, выстроенная из массивного камня.

Начальником ее был офицер гвардейского полка, которым командовал барон Корф, — человек, пользовавшийся полным доверием барона, тактичный и всегда в точности исполнявший инструкции. А инструкции он получил следующие: поместить № 6 в самой отдаленной части тюрьмы, в пустующей хорошей квартире тюремного надзирателя, а не в камере; обращаться с № 6 как с больной и по возможности обеспечить ей все удобства; разрешить чтение без цензуры и, если попросит, предоставить музыкальный инструмент; выводить на прогулки в личном саду начальника, а, кроме того, обеспечить полноценное усиленное питание. Строжайшим образом необходимо соблюдать только одно условие: № 6 не должна ни вступать в разговоры, ни вообще контактировать ни с кем, кроме начальника тюрьмы.

Между тем исчезновение № 6 из Кары вызвало среди арестантов огромный переполох, поползли жуткие, нелепейшие слухи: мол, жандармы из мести замучили несчастную и утопили. Иные даже твердили, будто ее в смирительной рубашке живьем закопали в отвалах на прииске. По причине неизвестности беспокойство в и без того нервозном арестантском обществе, понятно, быстро дошло до предела, тем более что жандармы даже не пытались успокоить арестантов, а лишь нагнетали тревогу.

Через несколько дней другая арестантка потребовала отвести ее в контору{16} жандармского полковника Ма-кова. Якобы намереваясь передать прошение о помиловании, она подошла к нему и дважды ударила по лицу, выкрикивая: «Это от нас всех — за номер шесть!» Полковник, которому недоставало ума и рассудительности барона Корфа, расценил ее пощечины не как поступок невменяемой, а как грубое оскорбление и позор, ведь он и так уже чувствовал себя опозоренным, по причине эксцентричного поступка своей подопечной № 6, и вполне обоснованно. Он мог бы пристрелить дерзкую арестантку на месте или через суд послать ее на виселицу. Но не сделал ни того, ни другого, а прямо там, в конторе, приказал четырем жандармам дать ей тридцать розог. Полковник превысил свои полномочия — в результате семь женщин и, если не ошибаюсь, столько же мужчин в знак протеста отравились мышьяком, который украдкой пронесла в тюрьму прислуга из арестантов-уголовников. Все мужчины остались в живых, потому что послушно приняли противоядие, а вот из женщин уцелели только две. Пять отказались от противоядия и скончались, в том числе и посягнувшая на персону полковника.

Тайна, окружавшая № 6, так и осталась тайной; я был одним из немногих, кто слышал от барона Корфа эту историю. Через два года после вышеописанных событий барон Корф рассказал мне, что только что получил прошение начальника верхнеудинской тюрьмы, и дал мне его прочитать. В прошении начальник описывал, как его узница, поначалу весьма буйная и душевнобольная, постепенно приноровилась к предписанному режиму, вновь обрела душевное равновесие и теперь очень раскаивается в своем непристойном тогдашнем поведении, да и от своих прежних политических взглядов отказалась. В ходе постоянного общения он обнаружил в ней благородство натуры, и эта женщина внушает ему полное доверие и любовь. Он убежден, что она станет ему прекрасной женой, если барон Корф сочтет возможным поддержать прилагаемое ходатайство на высочайшее имя. Если Его Величество благоволит одобрить сие ходатайство, он просит разрешения вступить в брак с означенной подопечной. В таком случае он оставит свой пост начальника тюрьмы, ибо понимает, что связь с узницей вверенной ему тюрьмы, с бывшей террористкой, несовместима с его нынешней должностью.

Арестантка была помилована при заступничестве барона Корфа, который предоставил бывшему офицеру должность полицмейстера в одном из городов Уссурийской области, — и бывший начальник тюрьмы и бывшая № 6 стали счастливою четой.{17}

МОЕ ДОМАШНЕЕ ХОЗЯЙСТВО

Рассчитывая пробыть в Каре лишь несколько месяцев, пока на место Потулова не назначат нового постоянного управляющего Нерчинским каторжным районом, я устроился в большом доме, предназначенном для главного управляющего, как бы временно, ожидая, что барон Корф на обратном пути в Хабаровск — а возвращаться он должен был осенью — захватит меня с собой. Одноэтажный деревянный дом стоял на высоком фундаменте, по фасаду располагалась веранда, с которой можно было попасть в просторные сени; оттуда двери вели в мой салон, в мой кабинет и в квартиру привратника. Из восьми комнат я использовал только две. В остальных помещалась моя прислуга. А состояла эта прислуга из двух мальчишек — Петьки и Осейки, — которых я аккуратно одел в казачью форму, привратника, который заодно топил печи, кухарки, дворника и кучера. Позднее я расширил свой штат, взяв второго кучера, дворника и слугу, которого, впрочем, очень скоро вернул в арестантское состояние. В памяти моей по-прежнему живы лица и судьбы этих первых моих домочадцев. Поскольку они типичны для российского преступного мира, я вкратце расскажу их истории.

Привратник Вацлав

Знакомство с ним я свел следующим образом. Через несколько дней после того, как я прибыл в Кару, ко мне пришла молодая пригожая крестьянка и в слезах бросилась мне в ноги, умоляя позволить ей съехаться с мужем, находящимся в тюрьме. Когда я расспросил об этом человеке и велел принести мне его досье, выяснилось, что он осужден за отцеубийство и доставлен в Кару два года назад. Уроженец Литвы, Вацлав служил солдатом в гвардейском Семеновском полку; по окончании срочной службы он остался в полку, был произведен в фельдфебели и в Петербурге женился. Отец Вацлава, богатый вдовый крестьянин, упросил сына прислать невестку к нему: пусть, мол, хозяйничает в усадьбе, которую он полностью передаст сыну, как только тот оставит армейскую службу. Вскоре, после того как жена переехала к старику, Вацлав затосковал по ней, уволился из полка и неожиданно вернулся на родину. Едва он вошел, жена бросилась ему на шею и рассказала, что старик пытался силой овладеть ею, что каждый день ей приходится обороняться от него и в отчаянии она не раз уже думала убежать, куда глаза глядят. Услышав это, Вацлав голову потерял от ярости и убил отца. Убийство он совершил в аффекте, поэтому его приговорили к шести, а не к двадцати годам каторжных работ, которые обычно давали за отцеубийство. Он отправился на каторгу, а жена осталась в усадьбе, но скоро ей стало совершенно невмоготу жить в разлуке с мужем, она продала усадьбу, выхлопотала разрешение последовать за Вацлавом и поехала в Кару. К великому своему разочарованию, здесь она узнала, что муж ее еще в тюрьме, а не в вольной команде, и только по воскресным и праздничным дням им дозволят встречаться на час-другой, в присутствии конвоиров. Я велел привести этого арестанта ко мне, и он произвел на меня очень хорошее впечатление — красивый высокий блондин с энергичными чертами лица и военной выправкой. О приезде жены Вацлав еще не знал, поэтому первое их свидание состоялось у меня на глазах. Радость обоих была искренна и трогательна. Забыв обо всем, они упали друг другу в объятия, целовались и плакали так, что прямо сердце разрывалось. И вот тут я сообразил, что, не нарушая инструкций, могу оставить их вместе: достаточно выписать Вацлава из тюрьмы в качестве моего привратника и занести его в список моей личной прислуги. Жена его стала моею прачкой. Когда через год я уезжал из Кары, Вацлав с женой были среди тех, кого я рекомендовал генерал-губернатору для его большого хозяйства в Хабаровске как людей совершенно надежных. Так Вацлав попал в Хабаровск и сделался привратником в канцелярии генерал-губернатора.

Трагическая история Вацлава не была исключением. В ту пору несоразмерно высокий процент арестантов принадлежал к категории отцеубийц — примечательное явление, объяснимое только положением отца в семье. Отец был патриархом и властвовал всей родней, жившей в усадьбе. Во многих российских губерниях молодые мужчины уезжали на заработки в дальние концы империи, оставляя своих жен и детей под опекой отца. А в иных местах существовал и такой обычай: в отсутствие сына отец, помимо всего прочего, исполнял и его супружеские обязанности. Если в подобных обстоятельствах рождались дети, они считались законными детьми сына.

Кухарка Александра

Александра, кругленькая, аппетитная и очень приветливая женщина лет сорока с небольшим, была по профессии поварихой; ее тоже погубила и привела в Кару любовь. Она служила кухаркой в доме богатого владельца рудника на Урале (в Екатеринбурге), а прежде выучилась в Москве на искусную кухмистершу, особенно по части пирогов с начинкою и паштетов. Молодой красавец штейгер{18}, который состоял на службе у того же хозяина и жил у него в доме, воспылал к ней столь горячей любовью, что обещал жениться; Александра поддалась его чарам, но очень скоро убедилась, что он обманывает ее с другой. Она впала в отчаяние и, будучи сама не своя, отравила его пирогом. Поскольку же стряпала Александра изумительно, а по части пирогов и паштетов ей вообще не было равных, я и ее рекомендовал моему начальнику. Позднее барон Корф выразил мне благодарность за эту рекомендацию: мол, пироги и паштеты у Александры и впрямь сущее объедение, он бы нипочем не устоял и, даже зная наверняка, что они отравлены, все равно бы ел.

Слуга Церетели

Церетели был родом из Армении, чернявый, малорослый, с хитрой физиономией и очень быстрыми, порывистыми движениями; ко мне он перешел от жандармского начальника, полковника Ма-кова. В Каре Ма-кову подчинялись политические тюрьмы, поэтому он был моим коллегой. Деловые отношения связывали нас лишь в том смысле, что он имел право затребовать из числа уголовных арестантов прислугу для себя и своих тюрем. В те годы использовать политических на каких-либо работах как внутри, так и за пределами их тюрьмы запрещалось; к ним обращались на «вы», лучше кормили, жили они в более приличных условиях, имели библиотеку, но им не разрешалось выходить за тюремную ограду — их наказывали абсолютным бездельем и беспредельной скукой.

У Церетели была молодая красивая жена, вместе с ним приговоренная к каторжным работам. Когда эта парочка прибыла в Кару и полковник Ма-ков, которому как раз была нужна прислуга, увидел эту красавицу, он вытребовал обоих к себе и обнаружил в них столь замечательные таланты, что сделал ее своей экономкой, а его — буфетчиком. Сам Церетели быстро стал полковнику помехой, а тут подвернулась оказия сплавить его мне. С мадам же Церетели Ма-ков так и не расстался.

Специальностью супругов Церетели были мошенничества со страховкой. Они приезжали то в один, то в другой из больших городов России, обставляли себе там квартиру, причем и мебель, и все прочее покупали задешево на аукционах и у старьевщиков, а затем дорого страховали. К несчастью, все их квартиры через некоторое время сгорали, и, вероятно, жертвой пожара порой становились и жилища соседей. На первых порах дело у них шло великолепно; но, в конечном счете, сломил кувшин себе голову, мошенничество раскрылось, и дело их лопнуло.

Сначала Церетели и мне пришелся весьма по душе. Он оказался недюжинным обойщиком. Благодаря ему мои довольно-таки унылые, холодные комнаты скоро превратились в очень уютную квартирку; из старого хлама, найденного на чердаке и на разных складах и отремонтированного столярами, получилась вполне приличная мебель, полы были покрашены, окна украсились занавесками, появилась и красивая тахта, застланная шкурами ангорских коз и шелком, привезенным мною из Кяхты.

Доверие мое к Церетели росло, и спустя неделю-другую, отправляясь в инспекционную поездку, я передал ему ключи от погреба, где в ящиках хранились винные и водочные запасы Потулова. Мы поштучно пересчитали не только ящики, но и бутылки.

Вернувшись, я узнал, что все это время Церетели ни дня не был трезв — так он пьянствовал. Несколько раз его навещала жена, и оба очень веселились. Я произвел в погребе ревизию и обнаружил недостачу шестнадцати бутылок шампанского и целого ящика смирновской «Очищенной». Церетели был совершенно подавлен, умолял простить его, ведь неверность жены так истерзала ему сердце, что он искал забвения в вине. Во всем-де виноват только полковник Ма-ков. Претензий к последнему я иметь не мог и потому велел всыпать Церетели пятьдесят розог и водворить обратно в тюрьму.

Кучер Самсон

Мой кучер Самсон — кубанский казак, красивый, крепкий мужчина с легкой проседью в волосах, высокий, гибкий, с серыми глазами, в которых сквозила детская душа, — был приговорен к каторжным работам за кровную месть. Станица его располагалась на персидской границе, где постоянно случались разбойные набеги то с одной, то с другой стороны — угоняли скот, коней, уводили женщин. Брат его и отец пали жертвами кровной мести. Из всей родни уцелел он один и потому считал делом чести отомстить за своих. Ему повезло: на ярмарке в российской области он встретил одного из своих кровников и заколол его кинжалом. Поскольку все произошло открыто, при свидетелях, Самсона взяли под стражу, отдали под суд и приговорили к шести годам каторги, три года из них он уже отсидел. Взял я его из вольной команды по рекомендации начальника тюрьмы, который успел опробовать его при лошадях. Я поселил Самсона в своем доме и поручил его заботам тройку превосходных лошадей забайкальской бурятской породы (прежде их использовал Потулов), а также экипажи и упряжь. Самсон оказался прекрасным человеком и отличным конюхом, но, увы, в кучерском деле, запряжке и экипажах ничего не понимал, зато наездник был хоть куда. В иных ситуациях он действовал по-особенному: чувствуя, что лошади вот-вот понесут, бросал козлы и, вольтижируя по крупу коренника, садился на него верхом и уже оттуда усмирял всю тройку. Когда позднее я купил себе у казачьего офицера верховую лошадь, красивого гнедого жеребца, выращенного на одном из западносибирских конезаводов, Самсон был счастлив и полюбил коня как родного брата.

Человека вернее и честнее Самсона просто представить себе невозможно. Кроме лошадей, у него была еще одна слабость — дети, это я заметил сразу, ведь он как родной отец заботился о моих мальчуганах, стараясь воспитать их честными и толковыми казаками. Часами он рассказывал им истории о славном казачестве, учил обращаться с пикой, кинжалом и шашкой и ездить верхом на моих бурятских лошадках. Свое несчастье Самсон позором не считал, и арестантский халат носил скорее как почетное платье, которое дано ему за поступок, защитивший родовую честь. При этом он был невероятно добродушен — мухи не обидит.

Когда я уезжал из каторжного района, Самсона взял к себе инженер-путеец Юргенсон, который по поручению барона Корфа вел предварительные изыскания, связанные с перспективой строительства сибирской железнодорожной магистрали. Самсон стал ему верным слугой и спутником.

Дворник Боголюб

Боголюб — сектант и религиозный фанатик, отмеченный «большой печатью» скопцов, — был у скопцов старостой и осужден за пропаганду членовредительства, которому подверг себя и других. Принадлежал он к типично российской категории преступников. Скопцы руководствовались библейским изречением: «Если один член твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя!» Особенно широкое распространение эта секта имела в южных губерниях России. Сам Боголюб был родом из Бессарабии, безбородый, бледный, с одутловатым лицом и тусклым взглядом, тело дряблое, голос пискливый. Спокойный, тихий, он добросовестно выполнял свои обязанности. Я взял его на службу, зная, что приверженцы секты скопцов слывут повсюду в России людьми надежными и предельно честными и что вера предписывает им строгое смирение плоти и запрещает курить и пить. В России такие люди составляли особую гильдию — были менялами, наживали большие капиталы, держались очень сплоченно и помогали друг другу. В Бессарабии, Румынии (особенно в Бухаресте) и во многих кавказских городах они почти целиком монополизировали легкий извоз. Закон чрезвычайно сурово преследовал тех представителей секты, что осуществляли оскопление и пропагандировали оное, и карал их каторжными работами.

ЭТАПЫ

Сибирская каторга, где были представлены все народности великой России, все сословия и социальные классы во всем многообразии их умонастроений и особенностей поведения, обеспечивала широчайшие, как нигде, возможности познакомиться с людьми и людскими судьбами. Хотя сюда «сметали» лишь отбросы российского общества, здесь, как и на свалке большого города, тоже можно было отыскать кое-что ценное, если не погнушаться и копнуть эти отбросы. Когда я близко соприкоснулся с преступным миром, на меня, молодого, двадцатипятилетнего мужчину, только что вступившего в жизнь, огромное впечатление произвели и все эти люди и их особенный мир.

Скоро я заметил, что помимо сурового арестантского устава здесь действовали и другие, неписаные законы, которые для каторжников были императивнее государственных. Об одном из таких законов — законе о долгах — я узнал в ночь приезда в Кару, встретившись с дядей Ваней. Посещая тюрьмы и постоянно сталкиваясь с арестантами, утверждавшими, что они не ведают, за что угодили на каторгу, и не помнят ни имени своего, ни места рождения, я начал выяснять, что могло заставить этих людей отказаться от собственного «я» и жить под самыми разными прозвищами — например, «Иван Родства Не Помнящий», 32 года, или «Петр Черт Его Знает», 40 лет, или «Сережа Забытый», 50 лет. Таких людей насчитывались сотни, а у тюремных чиновников на все был один стереотипный ответ: это, мол, подменыши. Когда я, в конце концов, отказался от мысли получить от тюремного персонала правдивые разъяснения касательно порядков и непорядков, с которыми постоянно сталкивался в тюрьмах, и обратился непосредственно к арестантам, эти загадки раскрылись.

Подменыши

Безымянные и вправду были подменышами и сидели за других. Во время долгих переходов по Сибири арестантские партии из России встречались с теми, кого под конвоем этапировали с каторги на поселение в деревни Восточной и Западной Сибири. В этапных тюрьмах эти партии сходились, и тогда по обыкновению дым стоял коромыслом: процветали азартные игры и мелкая спекуляция, строго запрещенное спиртное тоже лилось рекой. Если арестанту, осужденному на долгий срок каторжных работ, везло в игре или он вообще имел наличные деньги, он легко находил себе заместителя среди тех, кто уже отправлялся на поселение. Нередко всего за 3–4 рубля поселенец готов был наутро, когда дежурные офицеры перед выступлением строили свои партии на перекличку, занять место осужденного на двадцать лет, а тот в свой черед шагал на поселение. Начальник этапа и охрана обычно не знали людей в лицо, поскольку сопровождение менялось каждые 50—100 верст; они следили только, чтобы совпадало количество, а кто были эти люди, их не интересовало. Так осужденный на двадцать лет беспрепятственно попадал в деревню, назначенную другому. Сельская община любого поселенца встречала хмуро, ведь если его приписывали к ним и он оставался в деревне, то по истечении трех лет община должна была платить за него подушный налог. Как работники поселенцы никуда не годились, потому что привыкали на каторге лодырничать, да и, будучи в большинстве горожанами, сельских работ не знали. По этой причине им сразу же выписывали общинный паспорт, дававший право искать работу в другом месте.

Поселенец, прибывший с каторги, никогда не бывал совершенно без средств; за каждый день каторжных работ тюремная администрация получала от рудника 20 копеек. Два процента от этих 20 копеек зачислялись на арестанта И, к примеру, поселенец, отсидевший свои 6 лет, находил в указанной ему общине 30–40 рублей, чтобы начать с этими деньгами новую жизнь. Однако он никогда этих денег не видел; паспорт ему выписывали только после того, как он пропивал всю сумму с полицией и общинными старостами и расписывался в получении денег. Кроме того, ему ставили условием больше никогда в общине не появляться. Имея деньги, поселенец тотчас возвращался в Россию или скрывался в Америке. Если же средств не было, он все лето безбедно скитался по огромным лесам и трактам Сибири, питаясь тем, что давала природа и что удавалось выпросить у людей. В сибирских селах издревле существовал обычай с вечера выставлять возле дома на лавке горшок молока, хлеб и сало — для «несчастненьких». Многие забредали и на золотые прииски, а поскольку там вечно недоставало рабочих рук, зарабатывали вполне солидные суммы, которые — если они их не пропивали и если сами не погибали по дороге — позволяли безбедно прожить зиму. Если зима заставала такого человека без гроша, то, чтобы не сгинуть, он был вынужден отметиться в полиции как бродяга. Обычно полиция гнала их прочь, чтобы избежать пустой писанины по их милости, и лишь после многих неудачных попыток такому бедолаге удавалось найти мягкосердечного полицейского, который принимал в нем участие и сажал под арест, а затем препровождал в ближайшую тюрьму. Там он и сидел, пока не представал перед судом как безымянный бродяга — свой деревенский паспорт он, понятно, уничтожал — и не отправлялся на три года в Забайкалье, на каторжные работы, предварительно получив пяток плетей. В результате вместо двадцати лет он отбывал всего три года.

Между тем подменыш опять оказывался на забайкальской каторге, где его радостно встречали старые приятели. Если он попадал туда же, откуда его выпустили, тюремное начальство сразу его опознавало и одновременно устанавливало, что в партии недостает арестанта, осужденного на 20 лет. Если его опознавали не сразу, то он сообщал о себе, только получив известие, что так называемый хозяин, место которого он занял, уже прибыл в деревню и получил от общины нужную бумагу. Тогда-то подменыш себя и раскрывал. На вопросы же давал стереотипный ответ: дескать, по дороге тяжко захворал и на каком-то этапе — на каком именно, он не помнит — потерял сознание; помнит только, что там аккурат находилась арестантская партия из России. Когда партии перед маршем развели и одни зашагали на запад, а другие — на восток, его, наверно, бросили не на ту телегу с больными. В лихорадке он напрочь потерял ориентацию и только теперь сообразил, что с ним приключилось.

На запрос тюремной администрации община отвечала, что означенный бывший арестант к ним прибыл. Он-де сказал, что хочет искать работу, ну и получил паспорт. Произошла ли здесь путаница, они знать не знают. Как только поселенец вернется, его, конечно, немедля арестуют и препроводят куда надо.

Иногда «хозяин» и «сухарник» (так называли таких людей) попадали в одну тюрьму. Тогда между ними устанавливались особые этические отношения. Сухарник уважал хозяина, оказывая оному различные услуги. Приносил еду, сушил его одежду, ходил с поручениями, а если хозяин был человек восточный, делал и другие одолжения.

Но иные подменыши никаких преступлений не совершали и вообще не имели касательства к каторге. Это были просто случайные люди — крестьяне, которых присоединили к партии вместо сбежавших по дороге арестантов и доставили на каторгу, чтобы общее число совпало.

Чтобы понять, как это было возможно, нужно учитывать, каким образом арестанты проделывали свой долгий путь. Они шагали пешком из Томска до тюрем Забайкалья, а это три с лишним тысячи верст. Через каждые верст двадцать, т. е. на расстоянии дневного перехода, у большого военного тракта стояли этапные тюрьмы, а тракт этот вел через Канск, Красноярск, Нижнеудинск, Иркутск, Читу, Нерчинский Завод к серебряным и золотым рудникам. Большинство этапных тюрем представляли собой ветхие бараки, окруженные высоким палисадом, и давали приют 50—100 арестантам. Одна тюрьма на каждые 100 верст была вдвое больше. В этих тюрьмах арестантские партии некоторое время отдыхали, иногда неделями. Там и встречались партии, шедшие с разных сторон. Согласно правилам, партии надлежало изолировать одну от другой и держать в камерах под замком. Причем арестантки, арестанты и женатые с добровольно следующими за ними женами и детьми должны были размещаться в отдельных бараках. В больших этапных тюрьмах имелись и казармы для конвоя, который именно там сменялся.

Участь женщин

На самом деле жизнь в этих тюрьмах шла совершенно иначе. За деньги этапное начальство на все закрывало глаза, и предписанное разделение партий и полов не соблюдалось. И тогда там царил невообразимый разврат, зачастую при участии конвоиров, которые первыми разбирали арестанток. Вообще для женщин каторжные работы сводились главным образом к тому, что они становились жертвами произвола тюремных надзирателей и охраны. Среди самих заключенных женщины занимали место избалованных куртизанок, продавая свою благосклонность за деньги и провиант; покупатель становился их хозяином. Суровый закон карал в этих отношениях любую неверность. Забавно было наблюдать, как хозяева холили и лелеяли этих женщин, сами же они палец о палец не ударяли, позволяли себя кормить, поить и украшать, хозяин даже белье им стирал и обувь содержал в порядке. За это арестантские законы давали ему право, не спрашивая согласия женщины, перепродать ее или проиграть кому угодно. Когда такое случалось, женщина должна была беспрекословно подчиниться. В противном случае ей приходилось очень худо, потому что вся партия ополчалась против нее. Ее били, обкрадывали, а если она продолжала упорствовать, так мучили, что вскоре она просто погибала.

К сожалению, торговали не только арестантками; нередко женатые каторжники продавали собственных жен и детей, которые добровольно последовали за ними на каторгу, и на этих горемык распространялись тогда те же законы. Пьянство и азартные игры процветали, причем строго запрещенное спиртное обеспечивали сами охранники, изрядно на этом наживаясь. Вообще подконвойные арестанты служили для конвоиров неиссякаемым источником доходов. На этапе арестанту ежедневно выдавали на руки 17 копеек, на пропитание; с этими деньгами он мог делать что угодно — проиграть, пропить или же купить себе поблажки этапного начальства.

Поблажки на этапе

Поблажки состояли в следующем. Во-первых, арестант мог купить возможность идти без кандалов, а свои кандалы погрузить на телегу с кладью. Кандалы весили около 7 фунтов. Если их, по инструкции, надевали на руки и на ноги, то очень скоро арестант до крови стирал запястья и щиколотки. Надевали и снимали кандалы очень быстро, требовалась лишь известная сноровка. Руки и ноги скоро обретали такую гибкость, что даже отпирать замки не требовалось. Эту поблажку покупали всегда.

Вторая поблажка заключалась в том, что, когда партия шагала через богатое сибирское село, арестантам дозволялось снова надеть кандалы и, распевая заунывную песню, под звон цепей, идти как можно медленнее, чтобы принять обычные подношения — съестное, старую одежду, шубы, сапоги и деньги, — а также что-нибудь прикупить.

Далее, за каждой партией арестантов, кроме офицерского тарантаса и телеги с кладью, следовали еще несколько повозок для вольных арестантских жен и детей. Эти транспортные средства реквизировали у крестьян в качестве натурального налога. Этапный начальник мог реквизировать значительно больше повозок, чем требовалось. На них везли хворых арестантов, лишнюю кладь и кандалы, которые иначе пришлось бы тащить на себе. Третья поблажка в том и заключалась, чтобы этапный начальник реквизировал как можно больше дополнительных повозок.

Облавная охота на людей

Все без исключения арестанты были заинтересованы в том, чтобы на этапе и в тюрьмах жить в добром согласии с охранниками, которые могли облегчить или отяготить их участь. Поэтому собственные арестантские законы запрещали бежать «из-под конвоя» и вообще «из-под караула»; если такое случалось, офицер и охрана шли под трибунал и сурово наказывались.

Однако, если какой-нибудь арестант умудрялся на этапе сбежать, его побег имел тягчайшие последствия для всей партии, ибо подрывал доверие к «арестантскому слову», которое они давали. Это было недопустимо, ведь арестантское слово — слово чести, на которое в России действительно можно было положиться. «Честное слово» и «ей-Богу», напротив, совершенно ничего не значили. В общении преступников с чиновниками и между собой арестантское слово вообще играло важнейшую роль. Это слово, данное при свидетелях, надлежало держать при любых обстоятельствах. Нарушение его каралось смертью. Самый отъявленный мошенник и душегуб опасался действовать вопреки этому слову, ибо в таком случае ставил себя вне закона и любой арестант был не только вправе, но обязан убить его, где бы и когда бы ни повстречал.

Итак, получив арестантское слово, что никто не сбежит, конвойный офицер мог жить спокойно. И все же порою, какой-нибудь недисциплинированный арестант во время перехода через дремучую тайгу сходил с дороги и исчезал в зарослях. Тогда раздавалась команда «Стой!», конвоиры выстраивались на дороге, как загонщики на охоте, сами арестанты тотчас окружали заросли — и начиналась облава. В итоге беглеца обычно хватали, и собственные товарищи прямо здесь же забивали его до смерти, а если он выбегал на дорогу — ему доставалась солдатская пуля. Но когда беглецу удавалось скрыться, партия непременно заботилась о том, чтобы ее численность осталась прежней. Арестанты продолжали свой путь по этапу, пока не встречали какого-нибудь бродягу, а их здесь всегда хватало; бродягу сей же час брали под стражу и сдавали офицерам взамен беглеца. Получив от сотоварищей вознаграждение, бродяга помалкивал, на этапе с ним обращались прилично, и только по прибытии в тюрьму он имел право признаться, что является подменышем. А коли бродягу найти не случалось, хватали первого встречного — безобидного крестьянина-переселенца, работавшего в одиночку на пашне или в тайге, и присоединяли к партии. Ни просьбы, ни мольбы не помогали — хочешь не хочешь, шагай на каторгу. Если при нем были какие-нибудь бумаги, их отбирали и уничтожали, а ему самому грозили смертью, если он до прибытия на место сообщит, кто он таков на самом деле. Лишь уже в тюрьме он волен был протестовать и требовать выяснения своей лично-ста. Тогда начиналась нудная переписка, которая могла длиться месяцами и даже годами, ведь никто ему не верил и не интересовался его персоной.

Однако были и такие крестьяне, которые, подобно арестантам, продавали себя за деньги и избрали эту торговлю своим ремеслом. Дело происходило так: когда этап шагал через село, означенный доброволец предлагал партии сделку и, если ударяли по рукам, отправлялся вперед по дороге и ждал в условленном месте. Там покупатель бросался в заросли, а крестьянин заступал на его место еще прежде, чем конвойный офицер командовал «Стой!»; офицер же, хотя и замечал подмену, воспринимал ее хладнокровно — численность партии не изменилась, а значит, все в порядке.

ПЕРС

Помню еще один совершенно особенный случай. При ревизии личных досье в канцелярии я наткнулся на показания некоего бродяги, которые побудили меня повторно проверить все его заявления, хотя дело уже было сдано в архив с пометкой, что рассказанное этим человеком «лживо» от начала и до конца. Я велел привести ко мне означенного арестанта и лично его допросил. «Перс» — так его прозывали, настоящее его имя я забыл, — рассказал вот что. Во время Турецкой войны 1877 года в стычке с противником он был легко ранен и очутился в плену; все его товарищи, кроме офицера, которому удалось спастись, в этой стычке погибли. Это он знает точно, ведь его и пощадили для того, чтобы он похоронил трупы. Потом некий турок-офицер взял его в услужение конюхом, а позднее вместе с лошадьми продал персу, конному барышнику. У этого перса, который был добрым хозяином, он прослужил четыре-пять лет. Затем на квартире у хозяина остановился некий англичанин, закупивший множество коней, верблюдов, палаток, седел, а также рабов-прислужников. Поскольку же наш Перс владел многими языками — русским, турецким и даже чуточку монгольским, — англичанин уговорил барышника продать и его тоже. Сперва тот отказывался, но, когда англичанин предложил сумму вдвое больше той, что уплатил за других, все-таки согласился. Об англичанине Перс тоже отзывался с большой теплотой и служил ему верой-правдой. Вместе они долго путешествовали по разным странам. Англичанин все время что-то искал — и на земле, и под землей. Слуги думали, он ищет золото, но, скорей всего, заблуждались, ведь, наткнувшись на следы золота, хозяин не обращал на них особого внимания, только брал немного песка и камней и продолжал свой путь. Что он там потерял и искал, Персу неизвестно. Однажды ночью — они тогда уже не первый день двигались на восток — к его костру (хозяин уже спал в палатке) подошли два незнакомца и заговорили по-русски. Впервые за семь лет услыхав родную речь, он так обрадовался и так затосковал по дому, что решил тайком оставить хозяина и примкнуть к этим людям, ведь они направлялись в Россию. С собою он прихватил только собственные вещи да немного провизии. По словам этих людей, Россия была совсем близко, и он не сомневался, что и до родной деревни недалече, а там у него все будет хорошо. И правда, на второй день они переправились через реку и очутились в деревне, где все говорили по-русски. Те двое сразу же ушли дальше, а он остался, но, когда поведал свою историю, никто в деревне ему не поверил, в том числе и полицейские, которых он попросил указать ему дорогу домой; они только смеялись и говорили, что его дом, то бишь каторга, и вправду близко. Его арестовали, а потом включили в арестантскую партию, с которой он и дошагал до Кары. Здесь ему тоже не поверили, засадили в тюрьму и сказали, что наведут справки у него на родине. Оттуда пришел ответ, тоже найденный мною в досье: этот-де человек давно мертв, погиб на войне в 1877 году, так записано в церковной книге. Перс, однако, назвал и фамилию офицера, зная, что того не было среди убитых. Но поскольку указать место жительства офицера он не мог, искать оного не стали.

Арестант говорил так искренне и так ярко описывал пережитое, что я уверился: он не лжет. Я послал в Россию запрос касательно того офицера и через несколько месяцев получил ответ от него самого. Он писал, что рассказ Перса о той злосчастной стычке, в которой он (офицер), будучи тяжело ранен, уцелел и единственный сумел добраться до своих, чистая правда и что он рад узнать, что один из его людей до сих пор жив. Я тоже очень обрадовался, что мой оптимизм, вероятно вызывавший в канцелярии смешки, и знание людей не обманули меня и что я в силах помочь этому столь много пережившему человеку наконец-то вернуться домой, где ему, надеюсь, не довелось столкнуться с новыми разочарованиями.

За год моего пребывания в Каре обнаружилось еще два случая судебной ошибки, т. е. вынесения приговора невиновному. В одном случае человек отсидел шесть лет на каторге, когда пришла весть, что преступник, уличенный в другом убийстве, сознался и в том преступлении, за которое невинно сидел этот бедняга. Второй случай, когда осужденный за убийство уже два года находился в Каре, также разъяснился благодаря признанию настоящего убийцы. За обоими на каторгу последовали семьи, вынесшие все опасности и ужасы этапа и самих каторжных работ, — домой они вернулись надломленные физически и морально.

СИБИРСКИЕ КРЕСТЬЯНЕ

Царская идея заселить Сибирь, высылая туда нежелательные и преступные элементы, была в корне ошибочна. И доказательством здесь служит тот факт, что за без малого три столетия лишь ничтожное число таких сибирских поселенцев стало настоящими оседлыми колонистами. Отдельно взятый русский человек вообще не колонист. Ему нужен «мир», сельская община, потому что именно эта форма крестьянского сообщества отвечает его натуре. Он не способен в одиночку, своими силами, вести успешную борьбу с дикой природой и жестоким климатом, не способен быть первооткрывателем. Вдобавок на поселение в Сибирь отправляли обычно людей нравственно неполноценных, которые вдобавок прежде никогда не занимались сельским хозяйством. Те, кто в Сибири процветал, были исключениями; эти люди обладали достаточно высокой культурой и выдающимися духовными и физическими задатками и всюду на свете добились бы успеха. Только когда в конце XVIII века правительство, не останавливаясь перед большими затратами, стало систематически расселять на хороших, пригодных для сельского хозяйства территориях многочисленные группы крестьян, истосковавшихся по земле, — группы, связанные кровными узами и общей родиной, — население Сибири заметно увеличилось.

Истинно сибирские крестьяне, потомки покорителей Сибири XVI и XVII веков, тех разбойников ермаков и стенек разиных, которые, стремясь на Восток, на собственный страх и риск покорили обширные территории Сибири и преподнесли своему царю, — это совсем другая часть сибирского населения, которую ни с кем не спутаешь. Они всегда были свободны и рассчитывали только на себя, никогда не знали крепостной зависимости и закалились в постоянной борьбе с природой и людьми.

Их села не идут ни в какое сравнение с деревнями России — дома у них просторные, ухоженные снаружи и внутри и содержатся в такой чистоте, какую я видел разве только в Швеции и Финляндии. Пол выскоблен так, что на нем можно не задумываясь стелить постель.

В этаком сибирском крестьянине нет ни малейшего следа покорности, что существенно отличает его от российского крестьянина; каждого он встречает одинаково радушно, с неизменной учтивостью, но без подобострастия. В деревне он живет обычно только зимой и занимается извозом. Летом же наравне с работниками трудится в тайге на заимках, которых у него одна или несколько и все созданы его руками. Жизненный уклад его, поэтому более схож с мелкопомещичьим, нежели с крестьянским. Человек зажиточный, знающий себе цену, он — сибирский патриот, преданный царю, но враждебный России, ведь он видит, что она только использует его и тормозит развитие Сибири, а ни помощи, ни защиты не обеспечивает. Российский чиновник для него — неизбежное зло, вроде комаров, слепней и «мошкары», мелкого сибирского кусачего гнуса. На русских колонистов он смотрит с пренебрежением и с ними не смешивается; играя словами, зовет их «навозом», ведь по-русски «навоз», с одной стороны, удобрение, а с другой — нечто чуждое, привезенное извне. Впрочем, этим же «ласковым» словом он зовет и российского чиновника.

«ШПАНКА»

Сибирскому бродяге лишь в исключительных случаях удавалось дожить до старости. Опасности грозили ему со всех сторон. По весне, когда кричит кукушка, в сердце всех каторжников закрадывается беспокойство, и необоримая тоска по воле, природе и странствиях одолевает арестанта; он думает только об одном: о побеге.

Те, кто покуда сидит под замком в тюрьмах, не могут утолить эту тягу к свободе. Но «шпанка» — так называют себя арестанты в целом — бурлит, как улей перед роением. В такую пору опытный надзиратель, как осторожный пасечник, избегает приближаться к своим «ульям», то бишь к «шпанке», и раздражать оную строгостями. Он знает, шпанка может и укусить. Солнечный свет, весенний ветерок и кукованье кукушек — эти колдовские чары способны пробудить в заключенном силы, которые весь год никак себя не проявляли. Но в пасмурную и дождливую погоду, в запоздалую метель барометр настроений в шпанке падает, и надзиратель восстанавливает свои права, вознаграждая себя за давешнюю мягкость.

И вот однажды весной, в прекрасную солнечную погоду, в одной из тюрем случился бунт. Около 250 арестантов вооружились поленьями и, стоя в закрытом тюремном дворе лицом к лицу с надзирателями и вызванной охраной, приготовились к схватке. Когда я спросил, что произошло, мне сообщили, что несколько узников избили надзирателя, который застал их за игрою в карты. Виновных надлежало заковать в кандалы и посадить в карцер, но шпанка освободила своих товарищей и наотрез отказалась выдать их и идти на работу. Не очень-то доверяя надзирателям, я вызвал к себе виновных и депутацию арестантов и обещал тщательно расследовать инцидент, если они бросят поленья и спокойно отправятся на работу. Арестанты подчинились, я выслушал депутацию и виновных, проверив и показания другой стороны. При этом выяснилось, что надзиратель сам подначил арестантов к игре в карты, а потом обманул, за что его и поколотили. Надзиратель был уволен, начальник тюрьмы получил строгий выговор. Тем все и кончилось. Надзиратели сказали только: «Вот дурак — зачем дразнил шпанку в такую хорошую погоду!»

Несколько дней спустя я снова заехал в эту тюрьму, и мне доложили, что группа арестантов совершила мелкий проступок и трое из них только что взяты в железа и посажены в карцер. На мой вопрос, как же это удалось так быстро справиться с этими людьми, еще третьего дня совершенно непокорными, мне сказали: «Ну, нынче-то они все как вялая листва, — денек серенький, унылый.»

«ВОЛЬНЫЕ» И БЕГЛЫЕ

Иначе обстояло с каторжниками, которые уже были зачислены в «вольную команду», а под надзором солдат, как и живущие в тюрьме, находились только на работе. Так называемому «вольному» арестанту надлежало утром и вечером являться на перекличку; ночью же и в остальное время, когда не был на работе, он не был и под надзором, казармы и домишко его частоколом не обносили. Если такой «вольный» уходил в тайгу, его исчезновение обнаруживалось лишь на следующей поверке, когда он уже имел часов 12 форы. Но побег усложняло то обстоятельство, что он принадлежал к десятке с солидарной ответственностью.

К примеру, приговоренный к десяти годам арестант фактически сидел на каторге до поселения не десять, а шесть лет. Потому что примерно 1/3 срока, проведенного на этапе, а затем на работах в руднике, ему «дарили». Сокращали срок и за хорошее поведение. Под замком в тюрьме арестанту в обязательном порядке надлежало отбыть половину срока, т. е. только три года из шести. Вся вольная команда была поделена на десятки, которые солидарно несли ответственность за побег. Если один бежал, остальных на полгода сажали обратно в тюрьму. Зато десятка имела право не принимать тех, за кого не могла поручиться. Вот почему, чтобы попасть в вольную команду, арестант сначала должен был найти десятку, которая его примет. Если он намеревался бежать, то должен был либо получить согласие остальных девяти, либо они бежали все вместе. Тою весной, когда я находился в Каре, побег совершили в совокупности сто шестьдесят арестантов, т. е. примерно 10% вольной команды.

Искали таких беглецов не слишком старательно. Не подлежало сомнению, что в Сибири они не пойдут на бесчинства вроде грабежей и убийств, и те, кто застрянут здесь до зимы, сами вернутся искать кров и пропитание в привычном своем доме.

Щедрая сибирская природа, которая давала бродягам достаточно пропитания — речной рыбы, таежной дичи, ягод и корешков, — а также хлеб, одежда и деньги, какими иной раз удавалось разжиться у населения, летом позволяли им безбедно наслаждаться волей. В эту пору и сами они были вполне безобидны. Если кто встречал на большом военном тракте даже целую ватагу из десяти и более бродяг, ему ничего не грозило. Они всегда вежливо здоровались и разве что просили милостыню.

Не получив оной, они спокойно шли дальше. Присматривать следовало только за багажом, привязанным на задке тарантаса, — чтоб не «упал» после такой встречи. Вернувшись назад за упавшим сундуком, его обычно находили, но с сорванным замком и пустой. Зачинщиком в таких случаях частенько бывал ямщик, кучер почтовой кареты. Мимоездом он подмигивал оборванцам или подавал иной знак, который на их воровском языке означал: «Мой седок — фраер, сундук тяжелый, не прикован, сам он сонный. Не ленись, ребята! Я поеду не спеша». Тогда один незаметно прицеплялся сзади к тарантасу, резал веревки, а на ближайшем скверном мосту или ухабе ямщик вдруг нахлестывал лошадей, рывок — и сундук на дороге. Опытный путешественник закреплял свой сундук стальной лентой или, пропустив сквозь спинку тарантаса веревку, один ее конец привязывал к своей руке, а другой — к сундуку, чтобы проснуться от рывка, если сундук упадет. Иные дорожные перегоны пользовались особенно дурной славой; один из ямщиков ставил там на лето своих постоянных сообщников, причем проезжающий их совершенно не замечал.

Мне вспоминается случай, когда во время инспекционной поездки с генерал-губернатором мы встретили компанию этак из десятка бродяг, которые вежливо поздоровались и попросили у барона Корфа подаяния — они, мол, бедные арестанты-бродяги. Мой шеф остановил тарантас, дал каждому по рублю, пожелал им доброго пути и только высказал надежду, что они будут вести себя прилично.

«Приличное поведение» было и в их собственных интересах, потому что и полиция, и население терпели их как безобидных бродяг лишь до тех пор, пока на дорогах и в поселках не случалось грабежей и убийств.

Иное дело — в одиночку встретиться с незнакомыми людьми в таежной глухомани, тут уж никто не мог знать, что у них на уме. Человеческая жизнь ценилась в Сибири невысоко, и если кто-нибудь пропадал в тайге, интереса это не вызывало, ведь тайга засасывала людей, будто омут.

Многие бродячие арестанты искали работу на отдаленных таежных золотых приисках, где постоянно не хватало работников и не очень-то спрашивали, откуда человек явился, если он был силен и трудоспособен. За лето бродяга, наверное, мог заработать 300–500 рублей да еще тайком припрятать золотишка. Украсть золото не составляло сложности там, где оно залегало в виде самородков, а не песка. При известном везенье бродяга мог припрятать за лето 1–2 фунта «сырого» золота.

Предписания воспрещали нанимать беспаспортных работников, но администрация приисков практически не имела возможности соблюдать этот запрет. Ответственность за паспортный режим нес специально назначенный рудничный полицмейстер. Именно он решал, принимать работника или нет. Хотя по рангу должность полицмейстера была очень незначительной, в Сибири она ценилась высоко, и на нее претендовали довольно солидные военные и гражданские чины. Если в старину, чтобы помочь промотавшимся офицерам, им давали эскадроны и полки, то теперь губернаторы и генерал-губернаторы предоставляли своим протеже такие полицейские посты. Жалованье, которое государство выплачивало такому чиновнику, было мизерным, примерно 150–200 рублей в месяц, но сами компании добавляли к этим цифрам еще один ноль, а, кроме того, чиновнику приплачивали еще и 3–5 рублей «с рыла», т. е. с человека. Взамен полицмейстер не должен был чинить препон и, выписывая направление на работу, не особенно расспрашивать о паспорте. На приисках средней руки летом нередко трудилось до 2000–3000 человек, и полицмейстер, бывало, клал в карман до 2000–3000 рублей.

ОХОТНИКИ ЗА ГОЛОВАМИ

Собрав и уворовав за лето кругленькую сумму в деньгах и золоте, беспаспортный арестант еще отнюдь не был обеспечен на зиму. Ему предстояло исхитриться и выйти из тайги живым. Более чем вероятно, его убьют собственные товарищи или застрелят и ограбят «охотники за головами». В Сибири был популярен такой вот легкий промысел, а для многих и спорт: когда осенью ударяли морозы, работы на приисках останавливались и уволенные работники уходили прочь, иные люди отправлялись в тайгу и подстерегали там этих работников, возвращавшихся с деньгами и золотом. Данным «спортом» занимались не только крестьяне и простые мещане, но зачастую и уважаемые, богатые купцы, которые на несколько недель уходили в тайгу охотиться, причем добычею их были не столько олени, косули и медведи, сколько возвращавшиеся домой старатели. Крупные охотники довольствовались деньгами и золотом, а мелкие, прежде чем закопать жертву, снимали с нее и одежду, и сапоги, какими бродяги всегда обзаводились перед уходом с прииска. Сей промысел считался вполне благоприличным занятием, а вовсе не убийством исподтишка.

Конечно, охотник за головами рисковал быть убитым, если жертва заметит его первой или подстережет, потому что бродяга, возвращавшийся с прииска, всегда имел в кармане револьвер, — а значит, эта «охота» была сродни охоте на опасного зверя. В Верхнеудинске я нередко посещал дом миллионера Л-ина, который славился гостеприимством. Сам хозяин был человек почтенный, приветливый, услужливый, любезный, жена — весьма обходительна, а дочка — хорошенькая девушка — слыла в городе лучшей партией. Однажды осенью, когда я к ним заехал, мне сказали, что г-н Л-ин на неделю-другую уехал в тайгу поохотиться. Но весь город знал, какую именно охоту г-н Л-ин предпочитает всем другим — охоту на бродяг. Это был секрет Полишинеля; никого это не возмущало, и никому в голову не приходило его осуждать.

Для двоих видных охотников за головами, которые не удовольствовались охотой на арестантов и старателей, дело все же кончилось плохо. Я имею в виду Алексеева, городского голову забайкальской резиденции, Читы, и директора тамошнего почтового ведомства, действительного статского советника.

Они были близкими друзьями, постоянными партнерами по картам у губернатора и, так сказать, столпами благоприличного общества. В мертвый сезон, когда охота на старателей еще не началась, охотничья страсть толкнула их к выслеживанию другой добычи.

Большой тракт из Читы в Иркутск сразу за городской чертой сворачивает на юг, огибая непроходимый заболоченный участок тайги, а потом — на северо-восток и через 75 верст опять приближается к городу на расстояние около 20 верст. Это обстоятельство навело друзей на мысль устроить охоту на денежную почту. Однажды, когда директор почтового ведомства лично погрузил на две почтовые тройки особенно много денег и золота и отправил их под конвоем четверых вооруженных почтарей, эти охотники оседлали самых резвых своих лошадей и им одним известными тропами через якобы непроходимую для всадников тайгу проделали двадцативерстный путь до большого тракта, где и стали поджидать почтарей. Когда тройки подъехали, они приказали почтарям остановиться, подошли к запряжкам, застрелили коренников, а потом и ямщиков. Сопровождающие почтари выхватили револьверы, но выстрелы их, хоть и грохотали, были для нападавших совершенно неопасны, потому что директор почтового ведомства загодя вынул из патронов пули. Еще четыре выстрела «охотников» — и с сопровождающими было покончено. Для верности — чтобы ни один свидетель не уцелел — душегубы пальнули в почтарей еще несколько раз. Потом они разрезали почтовые мешки, забрали золото и деньги, сложили в седельные сумки, вскочили на коней и тою же короткой дорогой помчались обратно в Читу. Там они сами отвели лошадей в конюшни, расседлали, после чего отправились в клуб и сели за карты. Вся вылазка заняла чуть более трех часов. Седельные сумки с добычей почтовый директор запер в свой сейф, ключ от коего был только у него. Казалось, беспокоиться теперь не о чем.

Наутро городской голова явился на доклад к губернатору. И тут адъютант ввел в кабинет окровавленного человека, который, указывая на городского голову, повторял, что его начальник, директор почтового ведомства, и этот вот господин застрелили его самого, второго ямщика и четверых почтарей, а почту похитили. Раненый первой пулей, он упал, а один из господ подошел к нему, пнул ногой и приставил к его виску револьвер, намереваясь добить, но барабан был уже пуст. Тогда второй, уже верхом на лошади, крикнул: «Да он и так мертвехонек, не задерживайся без нужды!» Ямщик ни на миг не терял сознания, только не шевелился, все видел и готов поклясться, что напали на почту его начальник и городской голова. Когда они ускакали, он кое-как поднялся, выпряг пристяжку и тою же короткой дорогой погнал через тайгу. Добравшись до дома губернатора, он рухнул без сил и был поднят охранниками; их-то он и упросил немедля отвести его к губернатору.

Выслушав этот рассказ, губернатор задержал Алексеева в своем кабинете, адъютанта же немедля послал к почтовому директору и велел доставить оного к себе по срочному делу. Адъютант застал почтового директора крепко спящим, но вскоре прибыл вместе с ним к губернатору.

Сначала друзья все отрицали, утверждая, что ямщик обознался, ведь у них обоих есть алиби. Во время нападения они-де сидели в клубе и в два часа ночи отправились оттуда по домам. Но ямщик стоял на своем: он, мол, узнал и знаменитых рысаков, на которых скакали господа. Тогда коней тоже осмотрели и выяснили, что на них, вне всякого сомнения, недавно ездили и едва не загнали, — оба коня были еще совершенно мокрые и грязные.

Однако седельные сумки, куда грабители, по словам ямщика, спрятали золото, бесследно исчезли. Лишь позднее, при домашнем обыске, сумки были найдены, вместе с еще не вскрытыми почтовыми пакетами. Отпираться дальше не имело смысла.

Преступников приговорили к смертной казни и публично повесили — одного перед городской управой, другого перед главным почтамтом.

Эту историю, которая в ту пору была у всех на устах, нам, причем с яркими подробностями, поведал сам подстреленный ямщик, когда вез барона Корфа и меня в инспекционную поездку.

ЗОЛОТОКОНТРАБАНДИСТЫ

Бродяге, пробиравшемуся в одиночку по глухой тайге, грозили и другие опасности, поэтому он остерегался разводить костры и оставлять какие-либо следы, а зачастую был вынужден делать крюк в сотни верст, чтобы добраться до большого тракта, где мог чувствовать себя более-менее в безопасности. Если в тайге его заставали пурга и сильный мороз, который поздней осенью в Сибири начинается внезапно и держится помногу дней, он был обречен. Но, коли он все-таки невредимым добирался до какого-нибудь села или до города, там непременно находились люди, которые скупали у него краденое золото, конечно, по очень заниженной цене. За этими скупщиками гонялась полиция, так как треть изъятого золота причиталась ей в качестве премии. В безопасности золото было, только когда благополучно оказывалось на границе и перекочевывало в карман скупщика-китайца.

Чтобы скрыться от полиции, которая по части отлова золотых контрабандистов зубы проела, эти сорвиголовы пускались на невероятные ухищрения. Например, рассыпное золото запаивали в маленькие металлические гильзы, к которым приделывали катушку, а к ней — замаскированный поплавок. Намотанную катушку покрывали клеем, который постепенно растворялся в воде.

Если полиция загоняла контрабандиста в тупик, он бросал свою гильзу с катушкой в какой-нибудь водоем — пруд, реку, колодец. Поплавок, находившийся сначала под водой, через некоторое время всплывал на поверхность, так как клей на катушке растворялся, а когда опасность была позади, контрабандист возвращался и вытаскивал свою гильзу из воды.

Пользовались контрабандисты и другими хитроумными приемами, чтобы спрятать свой товар и переправить его через границу.

Однажды генерал-губернатору барону Корфу пришлось сделать остановку на пути из Верхнеудинска в Кяхту — одна из осей тарантаса перегрелась. Остановились мы возле небольшой рощицы. Ямщик и сидевший на козлах казачий вахмистр выпрягли лошадей и сняли с тарантаса передние колеса, чтобы заново смазать ось. На козлах у ног ямщика всегда есть специальный ящичек, где хранятся фунтовые упаковки колесной мази. Их-то теперь и достали, и одну израсходовали почти полностью.

Пока тарантас приводили в порядок, из зарослей вышли двое бродяг, вежливо поздоровались и предложили свою помощь. Нас порадовало, что в этой глухомани нашлись помощники, ведь тарантас был тяжелый, а лошади беспокоились. Остановка поэтому вышла короткая, барон Корф велел дать бродягам хорошие чаевые, и мы поехали дальше.

Но едва лошади тронулись, как навстречу на полном скаку вылетели трое верховых полицейских. Генерал-губернатор приказал остановиться и спросил их, куда они так спешат и за кем гонятся. Они отвечали, что преследуют золотоконтрабандистов и на сей раз, наверняка схватят, потому что полиция обложила их со всех сторон. Мы пожелали им удачи и собрались ехать дальше. Меж тем нас нагнали шедшие следом бродяги. Полицейские тотчас бросились на них и закричали: «Вот они, мошенники, их-то мы и ищем!» Бродяги разыграли удивление и объявили, что в жизни не имели касательства к золоту и что полицию кто-то не иначе как обманул. Их немедля подвергли обыску. И хотя ничего не нашли, полицейские все равно увезли их с собой.

Мы продолжили путь и уже через несколько часов прибыли в Кяхту, а там заехали к богатому чаеторговцу Немчинову, который принял нас воистину по-княжески. Во дворе у него всегда толклось великое множество китайских купцов и погонщиков верблюдов.

Наутро один из оборванных китайцев вручил барону Корфу записку. Дескать, какой-то русский велел передать ее генерал-губернатору. Записка гласила: «Благослови Господь Ваше высокопревосходительство за доставку золота нашему китайскому другу».

Тут-то мы и сообразили, что произошло. Пока ямщик и вахмистр смазывали ось, один из бродяг-помощников спрятал свои гильзы с золотом в ящике, где хранилась колесная мазь. Вахмистр вспомнил, что велел ему закрыть ящик и поставить на место, под козлы.

«МАЙДАНЩИКИ» И «МОТЫ»

Посещая тюрьмы, я то и дело натыкался на совершенно непонятные вещи, например на «майданщиков», торговцев, и «мотов», транжир.

Майданщик — обычно это был еврей, армянин или татарин — держал в тюремной камере более-менее крупный тайный склад, где для арестанта имелось практически все, что пожелаешь, — только плати. Кроме денег, торговец принимал мясо и хлеб, продавая то и другое здесь же, в тюрьме, в обмен на услуги или за деньги арестантам, которые хотели помочь своим семьям, мыкающим горе за стенами тюрьмы. Майданщик также сдавал напрокат карты и кости. Сам он, как правило, не играл, хотя получал долю от выигрыша. Обычно он бывал и посредником, в обмен на спиртное скупал у мотов казенное платье, белье и сапоги, а затем отправлял все это за пределы тюрьмы и перепродавал.

Поскольку в камерах, кроме нар и параш, ничего не было и не могло быть, для меня оставалось загадкой, где они умудрялись прятать эти свои майданы{19}, пока однажды в верхнекарской тюрьме не попытался бежать особо опасный арестант; тогда-то сия тайна и разъяснилась. Арестант воспользовался старым пустым майданом, находившимся в глубокой яме под нарами. Оттуда он проложил подкоп под фундамент и добрался почти до палисада, когда неосторожный шум привлек внимание наружной охраны и выдал его. Свою попытку он предпринял без ведома других арестантов. Когда дежурный казак сообщил начальнику тюрьмы о своем наблюдении и камеру обыскали, арестанты тотчас сами указали лаз в яму под нарами, который был так искусно замаскирован, что без их помощи его бы нипочем не нашли. Как стена, так и пол под нарами были совершенно ровными и гладкими, ни в камере, ни за пределами тюрьмы не было ни малейшего следа вынутой земли. Старый майдан оказался настолько велик, что всю землю беглец смог разместить там. Этот майдан он купил у своего предшественника, которого перевели в другую тюрьму, и каждый вечер исчезал в яме под тем предлогом, что надо, мол, хорошенько там все устроить. Поэтому арестанты сразу же смекнули, в чем дело, и, услыхав о подозрительном шуме возле палисада, обследовали майдан. По арестантским законам, бежать из-под тюремной охраны запрещалось по причине суровых репрессий, которым казаки в таких случаях подвергали поголовно всех узников тюрьмы, и ярость арестантов была ничуть не меньше, чем ярость охраны.

Я приехал в Верхнюю Кару как раз в то утро, когда эта попытка к бегству была раскрыта, и своими глазами видел возмущение и ярость арестантов, казаков и администрации. Казаки требовали отдать виновника им, причем арестанты нисколько не возражали. Вступился за беглеца только старый начальник здешних тюрем, в прошлом гвардейский офицер. С первых же минут личного знакомства этот тюремный начальник внушил мне доверие, он был единственный, у кого все оказалось в отменном порядке, без недостач на складах и в кассах, а в тюрьмах царила необыкновенная чистота.

Начальник объявил арестантам и охране, что возьмет на себя ответственность за этого человека, если тот даст арестантское слово не бежать, пока находится в его тюрьмах. Тот задумался, по лицу было видно, что в душе у него идет тяжелая борьба. В конце концов, он поднял голову, кулаком хлопнул по правой ладони тюремного начальника и сказал: «Даю нашему глубокоуважаемому господину начальнику Львову мое арестантское слово, что, пока нахожусь в его тюрьмах, не сбегу». Все стороны с таким исходом согласились, а я спросил Львова, как он может пойти на такой риск и поручиться за бандита, который норовил сбежать из всех тюрем и у которого на совести не одно убийство. Львов отвечал, что данное ему арестантское слово еще никто не нарушал, хотя он уже двадцать лет служит начальником тюрем. Этого арестанта он на восемь дней упрятал в карцер на хлеб и воду, тем все и кончилось.

Столь же изощренным образом были устроены другие майданы — в стенах, под потолком, под печными фундаментами. Надзиратели обычно состояли в сговоре с майданщиками и тайну не выдавали. Не только на каторге, но в любой российской тюрьме непременно имелся майдан.

«Мотом», т. е. транжирой, называли арестанта, который продал свое казенное платье, белье, сапоги, полушубок, шапку и халат и по утрам, когда камеру отпирали, стоял либо нагишом, либо в тряпичной набедренной повязке. Случалось, поголовно вся камера, а то и не одна за ночь сбывала всю свою одежду и утром заступала на работу босиком, в набедренных повязках. Начальники тюрем в таких случаях впадали в безудержную ярость, назначали массовые экзекуции — от пятидесяти до ста розог — и десять-четырнадцать суток строгого карцера на хлебе и воде. Начальнику тюрем приходилось самому изыскивать средства на закупку одежды для арестантов, вот почему он мог простить все, только не разбазаривание казенного платья. А это платье для каждого арестанта состояло из двух пар штанов, двух халатов, двух пар сапог, полушубка, пальто, двух комплектов исподнего, кожаных и шерстяных рукавиц, а также летней и зимней шапки. Одежда была из солдатского сукна, полушубок — хорошей овчины, а кожаные и валяные сапоги — из добротного материала, выдавались эти вещи начальникам тюрем по числу арестантов, должны были прослужить определенный срок и, если рвались раньше времени, подлежали починке.

По прибытии в тюрьму арестант иногда получал только часть обмундирования. Изношенную вещь выбрасывать не разрешалось, нужно было предъявить ее тюремному начальнику и взамен получить новую. Если одежду носили аккуратно и не разбазаривали, начальник мог сэкономить изрядную сумму, в противном случае он покрывал убытки из собственного кармана. Вот почему любой «мот» вызывал злобу и ненависть. Начальник тюрем неизменно смотрел на «мота» с отвращением, как на самого злостного из преступников, и все наказания, какие он только мог назначить, — жестокая порка и две недели сурового карцера, — обрушивались на это чудовище. Но никакие кары не удерживали закоренелого «мота» от повторения проступка. Карточная игра и водка снова и снова вводили его в соблазн.

Скупщиком или посредником обычно был майданщик, экспедиторами — солдаты наружной охраны и бродяги, которые в качестве агентов купцов средней руки из Сретенска, Нерчинска и других городов принимали от казаков эти вещи. Казакам было совершенно безразлично, одеты арестанты или нет, им надлежало только следить, чтобы они не удрали с огражденной тюремной территории или со своих рабочих мест на приисках. Надзирателям обыкновенно тоже кое-что перепадало от подобных сделок, и они смотрели на все сквозь пальцы. Например, позволяли арестанту после вечерней поверки не возвращаться в камеру, а проводить ночь на улице между тюрьмой и палисадом, куда из зарешеченного окна под потолком камеры спускали перевязанные пакеты с вещами и он либо перебрасывал их через частокол солдатам, либо привязывал к веревке и наружный охранник перетягивал их к себе. Если надзиратели в деле не участвовали, то от зарешеченного окна тюрьмы к палисадам устраивали веревочно-проволочную тягу. Существовали и иные хитрые выдумки, позволявшие переправлять вещи наружу, а товары для майданщиков — внутрь.

АРЕСТАНТСКАЯ ПОЧТА

Дополнительными посредниками между внешним миром и тюрьмами различных районов служили голуби и собаки. Первые доставляли почту на дальние расстояния, вторые — обычно крупные, кудлатые бурятские сторожевые псы и небольшие сибирские лайки — прекрасно подходили для курьерской почты и для контрабанды запрещенных предметов, которые прятали в их густом меху. Голуби и собаки во всех тюрьмах кишмя кишели, арестанты заботливо их кормили, холили и лелеяли, а когда случались нередкие переводы из одной тюрьмы в другую, непременно брали с собой — собаки бежали следом, а голубей ловко прятали.

Чтобы защитить голубей от хищных птиц, использовали особые, очень практичные свистульки; впервые я увидел их в Каре, а затем в Пекине. В Каре я сначала обратил внимание, что по утрам, когда голуби взлетали с тюремных дворов и кружили в воздухе, временами слышались какие-то пронзительные, но довольно мелодичные звуки. На мой вопрос, откуда эти звуки идут, мне сказали: от голубей. Я никогда не видывал певчих голубей и потому продолжил расспросы. Скоро мои казачки, Петька и Осейка, принесли целую коллекцию маленьких, легких свистулек из камыша либо легкого дерева, длиною в 1–2 дюйма, иногда соединенных по две, по три в подобие свирели. Они же показали, как эти свистульки прикрепляются между средними хвостовыми перьями голубя. И когда птица взлетала, слышался свист. Соколы и иные хищные птицы якобы остерегаются нападать на таких голубей. Правда ли это, я не проверял. Так или иначе, нечто подобное — в усовершенствованном варианте — я видел и в Пекине, где мне назвали ту же цель их использования. Китайцы делали свистульки не только из дерева и камыша, но и из карликовых тыквочек.

Связь между тюрьмами и районами функционировала столь успешно, что зачастую арестанты узнавали о происшествиях в других тюрьмах раньше, чем администрация.

Так, однажды некий арестант попросил меня о конфиденциальной встрече с глазу на глаз. Приведенный ко мне, он сказал: «Ваше сиятельство, вам надобно срочно произвести ревизию в Алгаче. Тамошний начальник вчера отправил в Сретенск купцу Андаверову три тройки с казенным платьем. Вдобавок он проиграл этому купцу свою кассу, а теперь намеревается отослать ему еще и запас мороженого мяса. Он трое суток играл и пил с Андаверовым и до сих пор не протрезвел. Арестанты мерзнут и голодают». — «Откуда же ты знаешь, — спросил я, — что произошло вчера в Алгаче, в трехстах верстах отсюда?» — «Поверьте, Ваше сиятельство, наша арестантская почта действует быстро и надежно, — отвечал он. — Святой Дух помогает». Я все понял и более расспрашивать не стал. Голубь в России считается священною птицей.

Уже через несколько часов после этого разговора я, не называя пункта назначения, вместе с бухгалтером Петровым выехал в Алгач. Санный путь был превосходен, и на следующее утро я чуть свет нагрянул к измученному похмельем начальнику тюрем, застав его в постели, и тотчас забрал у него ключи от всех складов. Петров изъял все книги и потребовал кассу. Начальник сообщил, что надежности ради, касса находится у священника, в несгораемом шкафу. Мы немедля приступили к ревизии и допросу свидетелей, которые сей же час явились. Три андаверовские тройки с казенным платьем по моей телеграмме полиция успела перехватить по дороге. Мясо еще не вывезли, хотя упаковали. Только с кассой все было в порядке. Меня это несколько удивило, но загадка вскоре разъяснилась. По окончании ревизии я приказал начальнику тюрем занять место в моих санях, намереваясь до поры до времени поместить его под арест на гауптвахту в Каре, и тут появился «батюшка», поп, и попросил меня вернуть 2000 рублей, которые он дал начальнику только на время ревизии. Это церковная касса, из коей он двадцатого числа должен выплатить содержание диаконам, певчим и себе самому. Расписку об этом ему надлежит направить контрольной инстанции, а потому ждать никак нельзя. Когда я отклонил эту наивную просьбу, поп пришел в отчаяние и сообщил, что он и начальник тюрем всегда выручали друг друга при ревизиях и ни разу еще ничего плохого не случалось. Он действовал по-христиански, помогал ближнему в беде. Мне было очень жаль горемыку, но изменить я ничего не мог, деньги находились в тюремной кассе, и я был очень доволен, что обошлось хотя бы без денежной недостачи.

Между тем я телеграфом вызвал в Алгач Львова, начальника верхнекарских тюрем, и перепоручил ему управление здешними тюрьмами, где он за короткое время навел порядок.

По возвращении на Кару я вызвал к себе арестанта, от которого получил вести из Алгача, подарил ему рубль и угостил большой чаркой водки.

В первый день Рождества группа описанных выше мотов приготовила мне в одной из тюрем сюрприз. Поздравив узников во всех камерах, я велел отпереть карцер, где, как мне доложили, сидела четверка мотов. В камере было темно, лишь свет из открытой двери высветил четыре обнаженные фигуры в ручных и ножных кандалах. Они выстроились в ряд, один подал знак рукою с тяжелой цепью — и мне навстречу с воодушевлением грянуло четырехголосое «Gaudeamus igitur, juvenes dum sumus», под аккомпанемент кандального звона. Моты добились своего — сюрприз удался на славу. Я ожидал чего угодно, только не такой овации!

Еще утром в церкви я обратил внимание, что не слышно певчих, хотя обычно во время службы они пели, причем очень хорошо. Оказывается, регент{20}, великолепный баритон, а с ним вместе бас и два тенора проиграли все свое платье и на праздники угодили в карцер, на хлеб и воду. Пение было для них единственным развлечением. Комизм ситуации не укрылся даже от мрачного начальника тюрем. И я попросил его на сей раз проявить снисходительность и отпустить певчим, кстати, уже отсидевшим в карцере трое суток и получившим свою порцию розог, оставшиеся семь дней и велеть кузнецу освободить их от цепей, единственной их «одежды».

Это снискало мне репутацию меломана, и певчие часто просили разрешения исполнить передо мною церковные песнопения, а равно и другие, арестантские и застольные, песни.

ИСПОВЕДЬ ПРЕСТУПНИКА

Силу и крепость арестантского слова продемонстрировал мне следующий эпизод. Однажды утром, еще затемно, новый начальник верхнекарских тюрем попросил немедля принять его. Очень встревоженный, он рассказал, что Чернов, арестант, сидевший в его тюрьме под арестантское слово, ночью бежал, перелезши через палисад. Охрана открыла огонь, но в потемках промазала. Поскольку же Чернов преступник опасный, а заключенные и казаки очень на него злы, они тотчас устроили облаву, хотя из-за темноты безуспешно. Начальник тюрем просил меня незамедлительно объявить через полицмейстера и верховых казаков здесь, в Усть-Каре, и в ближних станицах, что Чернов бежал и начальник обещает пятьдесят рублей тому, кто доставит его живым или мертвым.

Все устремились на поиски, однако Чернов как сквозь землю провалился. Поздно вечером, когда опять стемнело, верховой казак доставил мне замусоленную записку: «Чернов мною найден. Лежит под перевернутой лодкой на берегу Шилки. Мы сидим на этой лодке, так что вылезти он не может. Я хочу сдать его сам, не перепоручая казакам. Тюремный надзиратель N.N.». Я переправил записку начальнику тюрем в Верхнюю Кару, и тот в сопровождении нескольких дюжих охранников, запасшись необходимыми цепями и веревками, помчался на указанное место.

Через несколько часов мне доложили, что Чернов взят живым и доставлен в тюремную контору. Начальник просил меня прибыть лично, так как казачий атаман оспаривает пленника, и он не знает, как поступить. Атаман командовал казачьим полком, который обеспечивал наружную охрану верхнекарских тюрем.

В сумрачной конторе при тусклом свете коптящей подвесной лампы я увидел скованного по рукам и ногам Чернова. Удачливый тюремщик вдобавок набросил ему на шею веревку и не выпускал оную из рук. Когда беглеца извлекали из-под лодки, видимо, случилась драка, потому что и Чернов, и тюремщик N.N. были в крови, а одежда у обоих порвана.

Казачий полковник, чрезвычайно возбужденный, пожаловался, что тюремная администрация без всякого основания отказывается выдать ему человека, который бежал «из-под караула». Ради своих людей он не может этого потерпеть. Начальник тюрем мотивировал свой отказ выдать арестанта тем, что нашли и доставили беглеца его люди, а не казаки. Будь это казаки, он, разумеется, слова бы не сказал, поскольку уважает старинное право. Моя попытка в принципе опротестовать это старинное право на «суд Линча» не встретила понимания ни у кого из присутствующих, даже у самого Чернова, так как он стоял молча и не заикался об уголовном праве, предусматривавшем за побег шесть лет каторги и пятнадцать плетей.

Я воспользовался своею властью и решил, что Чернов останется в тюрьме и под строжайшим надзором будет сидеть в карцере вплоть до приговора суда, который определит его дальнейшую судьбу. Услышав это, полковник заявил, что подаст на меня жалобу барону Корфу, а Чернов пришел в совершенное отчаяние. Кричал, что не может более жить как арестант, вот уж двенадцать лет сидит за решеткой, лучше умереть, коли нет свободы. Пусть его лучше казнят! Он совершил двенадцать убийств, и каждый раз его приговаривали к десяти годам каторги. Трижды он бежал из-под следствия. В его душе угнездился зверь, который все время заставляет его убивать, иначе он не может; пускай его повесят или отдадут на избиение казакам. Когда на него накатывает, он обязательно убивает.

Семинаристом он за карточной игрой повздорил с приятелем, вот тогда-то зверь впервые на него и насел. Его словно захлестнула багровая волна, он схватил со стола нож и вонзил приятелю в грудь. А когда тот вместе со стулом опрокинулся навзничь, кинулся на него и обеими руками сдавил горло, чтобы не услыхать криков. Тогда-то он впервые испытал наслаждение, как волк, давящий овцу. А когда опомнился, пришел в ужас. Убежал из семинарии в деревню, где его отец служил священником, и схоронился у пономаря. Полиция его не нашла, а пономарь обеспечивал едой и питьем. Но однажды вечером, когда пономарь пришел к нему в укрытие, зверь снова завладел им. Снова все захлестнула багровая волна, он ударил беднягу ножом, а потом схватил за горло. Снова смертная дрожь привела его в упоение. И на этот раз он ушел от полиции. Только через некоторое время, когда точно так же зарезал угольщика, который приютил его в своей лесной хижине, он был взят под стражу. Первые два убийства, впрочем, не были обнаружены, ведь он был уже далеко от родных мест и при фальшивом паспорте. За это убийство его приговорили к десяти годам каторжных работ, но он бежал из уральской тюрьмы и не один год скитался по тамошним рудникам. Когда зверь завладевал им, он убивал, снова и снова, большей частью приятелей. Долгое время эти убийства оставались тайной, поскольку ему всегда удавалось сбрасывать трупы в старые заброшенные шахты. На десятом убийстве, он, в конце концов, попался и угодил на десять лет в Кару, а отсидев срок, был отправлен на поселение. В деревне он пробыл недолго, выправил паспорт и пошел искать работу. Скоро зверь внутри опять зашевелился, он боролся с ним, водки не пил, грабежами не занимался, брал только необходимое для жизни. Все напрасно, зверь вновь и вновь завладевал им, и он совершил еще восемь убийств. Потом был схвачен и вторично попал на каторгу.

Я спросил его, отчего он не убил свое звериное «я», вместо того чтоб убивать других. «Я пробовал, — отвечал он, — но не смог, боялся смерти». На мой вопрос, как же он, давши арестантское слово, все-таки бежал, Чернов ответил: «Я не нарушил арестантского слова, данного его высокоблагородию господину начальнику Львову; пока сидел у него в тюрьме, я не бежал, даже при отпертой двери шагу бы не сделал. Новому начальнику я моего арестантского слова не давал». Присутствующие признали правоту Чернова, жизни он недостоин, но не за нарушение арестантского слова; вообще после перевода Львова в Алгач надо было и его переправить туда же.

Смотреть на сломленного Чернова было страшно. Этот жестокий человек рыдал, все тело его сотрясалось от душевного волнения, глубоко посаженные глаза метали взоры, в которых проглядывал тот самый зверь-убийца. Мне казалось, перед нами и правда не человек, а дикий зверь. Голова у него была несоразмерно большая, лоб и затылок нависали горой, нос крупный, резко очерченный, подбородок и нижняя челюсть выдавались вперед, уже седеющие волосы космами падали на бородатое лицо. Это зрелище побудило меня изменить первое мое распоряжение и поместить его не в тюремный карцер, а в лазарет. Там на него надели смирительную рубашку и заперли в камере для буйных, где он рычал всю ночь. Затем его отправили в Иркутск, в сумасшедший дом. Что с ним сталось, я не знаю.

Сведения о массе его головы вкупе с фотографией и записью его рассказов я вместе с другими экспонатами послал в Петербург на Тюремный конгресс 1888 года.

ПЛЕТЬ И ВИСЕЛИЦА

В мое время в Каре случались и убийства, каравшиеся смертью через повешение. При наличии смягчающих обстоятельств преступник мог выбирать — виселица или сотня плетей.

Плеть, впоследствии, как и наказание женщин розгами, упраздненная бароном Корфом, состояла из короткой рукояти и плетеного шнура толщиной примерно в два пальца, а длиной более метра. Шнур этот был очень туго сплетен из узких ремешков и завершался тремя хвостами потоньше, тоже плетеными, с узлами на концах. Форму этой плети исстари точно предписывал закон, а хранилась она в запечатанном ящике, под стеклом, в управлении. Только в случае экзекуции ее выдавали палачу.

Хотя по должности присутствие на этих отвратительных расправах не вменялось мне в обязанность, однажды я все-таки решился на это. Речь шла об убийстве: двое преступников — мужчина и женщина — жестоко убили двух арестантов и двух их детей. Мужчину повесили, женщина получила сотню плетей и в результате тоже скончалась.

Все персонажи были из вольной команды. Убийцы — арестант Курносов и его сожительница, полковничья дочь Люба К., — за сорок рублей купили у убитых домик, но пожалели об уплаченных деньгах и решили отнять их у продавцов. Ночью пробрались к ним в дом, топором раскроили черепа родителям и потребовали от детей — десяти и двенадцати лет — показать, где спрятаны деньги. Детей, которые то ли не знали, где деньги, то ли не хотели говорить, они страшно пытали — жгли огнем и душили. А когда и это не помогло, распороли им животы, вытянули наружу кишки, приколотили гвоздями к полу и стали за ноги по этому полу волочать. Проходивший мимо ночной сторож, тоже арестант, заметил свет в доме и надумал зайти погреться. В окно он увидел, что творится с несчастными детьми, сбегал за охраной, и убийцы были схвачены на месте преступления. В детях еще теплилась жизнь. Когда у них изо рта вынули кляпы, они рассказали, что произошло перед тем, как их начали пытать.

Курносова приговорили к повешению, Любе предоставили выбор — виселица или сотня плетей. Она выбрала плеть. На казни Курносова я присутствовал до конца, но, когда началась экзекуция плетьми, после десятого удара ушел, не в силах смотреть на это жуткое наказание.

Виселицу поставили во внутреннем дворе тюрьмы. Когда палач Архипка, малорослый татарин с отвратительной физиономией, прицепил к перекладине веревку с петлей, ворота тюремного двора отворились, пропуская процессию. Впереди шел прокурор, зажав под мышкой папку со смертным приговором. На некотором расстоянии за ним следовал Курносов, а рядом с Курносовым нетвердой походкой семенил поп, увещевая его, но Курносов не обращал на него внимания. С другой стороны от приговоренного шла старуха арестантка, известная в Каре ведьма и гадалка. «Вот видишь, голубчик, — ругала она Курносова, — до чего тебя жадность-то довела. Дал бы мне тогда рубль, который я просила за гадание, я бы тебя беспременно остерегла. А теперь прямиком в ад к чертям отправишься». — «Ты, старая карга, во всем и виновата, накаркала мне беду! — крикнул ей Курносов. — Погоди, ужо и тебя черти заберут!» Следом за ними шел караул, а дальше кучка арестантов из вольной команды и из тюрем.

Приговоренный взобрался на высокую скамейку под перекладиной; Архипка помог ему, но прежде накинул петлю ему на шею. Прокурор стал перед виселицей и громко зачитал смертный приговор. Поп прислонился к виселице и тупо глядел в пространство. Архипка закрепил веревку на крюке, взял полено и вышиб скамейку у Курносова из-под ног. Рывок — и, к всеобщему изумлению, Курносов опять стоял на земле, вертя головой. Веревка оборвалась. Какой-то старик из тюремщиков подбежал, сорвал петлю с шеи осужденного, хлестнул ею Архипку по лицу и закричал: «Ах ты, мерзавец, хорош палач, нечего сказать! С веревкой совладать не можешь!» Команда «Отставить!» — и вся компания: осужденный, поп, конвоиры и публика — отошла к воротам. Архипка достал из-за пазухи новую веревку, вскарабкался по столбу, привязал веревку к крюку и для пробы повисел на ней, держась за петлю. Старый тюремщик этим не удовольствовался и сам всею тяжестью повисел на петле. Лишь тогда под перекладиной опять поставили скамейку, подозвали процессию, и Курносов опять вскарабкался на скамейку, которую Архипка тотчас вышиб у него из-под ног. На сей раз Курносов остался висеть, и, по-видимому, веревка сломала ему шею, потому что, как установил тюремный врач, приложив ухо к его груди, умер он мгновенно.

Отсутствие мало-мальской серьезности и торжественности при таком важном акте внушило мне отвращение, и впредь я избегал бывать на экзекуциях.

Наказание плетьми было еще омерзительнее. Любу К., раздетую донага, привязали к «кобыле», рядом стал палач и начал с оттяжкой охаживать ее по спине плетью. Каждый удар срывал мясо с костей; уже после десятого удара женщина затихла. Я больше не мог смотреть и покинул тюремный двор. Врач констатировал смерть на девяностом или девяносто четвертом ударе. Прерывать экзекуцию тогдашние законы запрещали. Выжить приговоренному удавалось редко.

Когда я при случае укорил попа, что он явился на казнь пьяным, то услышал в ответ: «Сердце у меня слишком мягкое, трезвым я не в силах смотреть на это».

Жестокость и отупение тюремного и каторжного общества отражались и в самосудах, и в развлечениях, и даже в детских играх.

Если арестант совершал проступок, по арестантским законам каравшийся смертью, товарищи обычно привязывали его к доске, с колодой на спине или на шее. Потом доску поднимали и бросали наземь. В результате — перелом позвоночника и мгновенная смерть или воспаление спинного мозга. Внешних следов было мало, а то и не оставалось вовсе, и если наказанный выживал, то молчал, потому что, заикнувшись об этом, опять-таки обрекал себя на верную смерть.

По случаю праздников, именин и прочих радостных событий для развлечения общества устраивали забаву с розгами. Состояла она вот в чем: один из арестантов бился об заклад, что выдержит от других гостей столько-то и столько-то розог, не проронив ни звука. Выигрывал он обычно не более 2–3 копеек за удар. Стало быть, если кто-то, не пикнув, выдерживал сотню розог, выигрыш составлял 2–3 рубля. Стоило же ему хоть раз вскрикнуть, он отправлялся домой с кровавой спиною и без всякого возмещения. Розгами орудовала вся компания, и каждый изо всех сил старался заставить избиваемого, который с обнаженной спиной лежал на полу, вскрикнуть от боли или запросить пощады.

Однажды в праздничный день я увидел на улице толпу людей, все они были с розгами в руках, бурно жестикулировали и смеялись. В центре круга лежал обнаженный по пояс человек, и каждый по очереди подступал к нему и с размаху угощал розгой. На мой вопрос, что здесь происходит, я услышал, что у них тут свадьба и по этому случаю играют в розги… Меня попросили не мешать, потому что избиваемый выдержал уже множество ударов и прекращение игры оставит его без выигрыша.

В играх арестантских детей опять-таки всегда отражалась преступная жизнь. Они играли в этап, побег, арест, грабеж, убийство и повешение.

ФИЛАНТРОПЫ

Мне доводилось неоднократно сталкиваться с арестантами и арестантками, которые привлекали внимание спокойным, тихим обликом и своим отношением к администрации и другим заключенным. Они были сострадательны и готовы помочь, что для арестантов отнюдь не типично. Как мне сказали, эти люди долго пробыли в Москве, выучились там чтению, письму и еще многому другому.

Я заинтересовался и от них самих узнал, что в Москве есть господа и дамы, которые посещают арестантов, приносят им съестное и одежду, разговаривают с ними и заботятся как о близких родственниках. Благодаря этим людям они и стали теперь тихими, спокойными и могут вынести все, даже свои великие грехи и тяжкие мысли. Дело в том, что они вновь нашли себя и знали, что Господь помнит о них. После осуждения человек будто падает в глубокий колодец, из которого, мнится, уже не выбраться. Он впадает в безразличие и во всех окружающих, в том числе и в арестантах, видит лишь врагов и мучителей. Когда эти добрые дамы и господа впервые пришли к ним, они и их боялись и не смели говорить о себе. Но господа и не требовали от них рассказа о грехах, как требовали священники, которые тоже приходили в тюрьмы, настаивая, чтобы они молились и осеняли себя крестным знамением. В ту пору это было для них никак невозможно, если б они даже и захотели. Они постоянно чувствовали, что принадлежат теперь сатане и должны подчиняться ему одному; Господь их больше не любит и знать о них не желает, так же как и люди.

Впервые они вновь пришли в себя, увидев, что все-таки есть еще такие, кто не презирает их и не отвергает, а говорят с ними, как добрые матери и отцы со своими детьми. И тогда вокруг ненароком опять стало светло, и им было совершенно нетрудно все рассказать. Мир изменился, они вновь могли осенять себя крестным знамением, преклонять колени перед Господом и молиться. Добрые господа и дамы учили неграмотных чтению и письму, а также рукодельям — вязанию, шитью, плетению, починке платья и обуви, приохотили мыться и держать себя в чистоте. Когда их затем увезли из Москвы, господа снабдили их книгами и разрешили писать им письма. Через арестантов, которые прибывали из Москвы, они получали от этих добрых людей приветы, а иногда и письма. Оттого-то они знали, что по-прежнему есть люди, которые думают о них, любят их и молятся за их грешные души. Все, чему сами научились, они старались теперь передать другим, а помощь товарищам по несчастью полагали блаженством.

Фамилий своих московских друзей эти люди, как правило, не знали, знали только их имя-отчество. На письмах, которые поступали в контору для цензуры и пересылки, значилось: «Его (или Ее) высокоблагородию либо Его (Ее) сиятельству N.N., Московский тюремный комитет»{21}. Позднее я сообщил этому комитету о моих наблюдениях и поблагодарил за доброе семя, какое они сеют на далекой сибирской каторге. Это были подлинные филантропы и знатоки человеческих душ, а не просто благородные господа, занимавшиеся благотворительностью развлечения ради.

АЛЕКСАНДРОВСКИЙ ЦЕНТРАЛ

Полной противоположностью центральной московской тюрьме были тогда центральные тюрьмы Тобольска и Томска, где арестанты, находящиеся на этапе, оставались зачастую неделями и месяцами. Сидели они там в переполненных, грязных камерах, зараженных тифом, дизентерией, туберкулезом и всевозможными кожными и детскими болезнями вроде скарлатины, дифтерии и кори. Смертность в тюрьмах была столь высока, что живыми их покидала едва ли половина поступивших арестантов. Арестанты называли их «адом». Я видел только тюрьму в Тобольске, но томская пользовалась еще более ужасной славой. Выходивший оттуда после долгого заключения был сломлен не только физически, но и морально. Счастливы те, кому не приходилось там зимовать, кто попадал туда весной и вскоре шел дальше. Рассказы арестантов вселяли страх, и совершенно непонятно и непростительно, почему еще в ту пору на этих этапах не выстроили новых хороших тюрем и не сожгли старые чумные клоаки.

Прочие этапные тюрьмы, конечно, тоже оставляли желать лучшего, но все-таки не настолько пропитались заразой, ведь ни больные, ни здоровые надолго в них не задерживались, да и вообще камеры редко бывали переполнены. И забайкальские тюрьмы в большинстве уже обветшали, ибо арестантов теперь депортировали главным образом на Сахалин и наихудшие из тюрем не использовались. Новые тюрьмы вроде верхнеудинской и еще одной, на 600 человек, построенной при мне на серебряном руднике в Зерентуе, представляли собой солидные кирпичные постройки, и оборудование их отвечало всем требованиям, предъявлявшимся тогда к тюрьмам строгого режима.

Исторически примечательная старинная тюрьма — расположенный подле истощенного серебряного рудника Александровский централ. Некогда там сидели декабристы, позднее — поляки. Теперь это была богадельня для старых нетрудоспособных арестантов, пять-шесть десятков которых — старше семидесяти, а то и старше девяноста лет — жили там на милосердных харчах. Почти у всех на лбу и на щеках либо на спине и плечах — клейма, какими прежде метили всех приговоренных к каторжным работам: «С.К.А.» на лице и «Бр.», т. е. «бродяга», на спине и плечах. Последним знаком — трижды на спине и трижды на плече — был клеймен старик, шесть раз возвращавшийся на каторгу как бродяга. Иной жизни, кроме как в тюрьме и в обществе себе подобных, эти старики себе не мыслили. Здесь они делились воспоминаниями, играли в свои давние игры, слушали истории и арестантские песни своих бардов. Они были так дряхлы и в большинстве так немощны, что в помощь им приходилось выделять арестантов помоложе. Однако ж манера общения и разговоры их производили столь жуткое впечатление, что арестанты помоложе, как правило, наотрез отказывались от такой компании, твердили, что это сущий кошмар.

Когда я посетил богадельню, управляющий обратил мое внимание на двух стариков. Один — слепой, с длинными седыми волосами и бородой — сидел, скрестив ноги, на нарах и бренчал на самодельной балалайке. Управляющий объяснил ему, кто я такой, и попросил спеть мне какую-нибудь из старинных песен — дескать, за наградой дело не станет. Дрожащим старческим речитативом под наигрыш балалайки и при поддержке остальных арестантов, которые басовитым хором гудели «умпа-умпа», слепец затянул песню — старинное арестантское сказание, памятное мне до сих пор. Из множества строф я запомнил только две и ниже попробую изложить своими словами этот эпос о сотворении мира.

Господь создал мир — солнце, луну, звезды и землю, которую украсил всем, что любил, и поселил Он на ней растения и животных, деревья и цветы, а под конец и человека. Каждому Он даровал собственную стихию: рыбам — воду, птицам — воздух, человеку же — все, что имелось на земле, а еще даровал ему разум и Дух Свой Святой. Черта же Он послал под землю, чтобы тот раздувал там огонь и не показывался Господу на глаза.

Устроив все, Господь велел ангелам своим нести Его над землею, чтобы мог Он увидеть, все ли сделано так, как Он повелел. Все было хорошо, лишь у Байкала в лицо Ему ударил смрад и дым. Осерчал Бог и спрашивает:

Что за мерзавец скрылся тут

И оскверняет мир мой вокруг?

Ангел отвечает: «Это черт». Велел тогда Господь привести черта и спрашивает, что ему здесь надобно. А черт завыл: «Ты обо всех позаботился, кроме меня! А я под землей, впотьмах, должен разводить огонь, чтобы наверху было тепло, и пропитания Ты мне не оставил. Дай хоть клочок земли — дом поставить. С небес Ты меня сбросил, так где же мне жить с моими чертенятами?» Господь проникся его бедою и говорит: «Ладно, дам тебе горы за Байкалом, но взамен должен ты взять под свою руку все золото и серебро да стеречь их, ведь они будут твоею поживой! Людям золото и серебрю во вред, не давай им ничего, ну а коли кто возьмет их у тебя, быть ему в твоей власти».

Отправился Господь дальше на восток, к великому морю. И там опять приметил на одном из островов дым и смрад. Снова осерчал Господь, и снова Ему сказали, что во всем виноват черт, он выходит на этот остров передохнуть. Снова Господь призвал к себе черта, а когда черт попросил даровать ему этот островок, чтобы и он тоже видел чуточку великого моря, провел Господь по острову ладонью и молвил: «Ладно, дам тебе и Сахалин, но помни:

Снаружи будет лишь вода.

Внутри же — мука и беда».

Затем управляющий обратил мое внимание на старика лет девяноста, видимо здешнего патриарха. Никто уже не помнил ни имени его, ни откуда он родом. Молчаливый, мрачный, он сидел подле тачки, к которой был прикован ручными и ножными кандалами. Беззубый, бородатый, лицо сплошь в морщинах, на лбу и на щеках — арестантское клеймо. От него самого я ничего не добился, он что-то пробурчал, но не ответил. Я спросил управляющего, что с ним такое и почему дряхлого старика все еще держат в железах. Управляющий рассмеялся. «Он на каторге с тех пор, когда тяжких преступников приковывали к тачке. Когда много лет назад он попал в богадельню, то привез с собою и тележку, и кандалы и не расстается с ними. Он умеет снимать свои кандалы, да и надевает их, только когда выходит во двор, чтобы собрать в тачку и увезти прочь сметенный мусор. Эту работу он упорно делает сам, по доброй воле, для моциона. Без тачки он шагу не делает, ночью голову на нее кладет. Дескать, тачку ему подарили, это единственное его достояние». На память о диковинном старике я купил у него звено кандальной цепи.

Познакомился я в Александровском централе и с еще одной знаменитостью. Мне захотелось сходить в русскую баню, выстроенную для управляющего, и хорошенько попариться. Со мною туда послали лучшего банщика — рыжего эстонца; он и в самом деле великолепно владел банным искусством: парил, намыливал, орудовал березовыми вениками, обмывал горячей и холодной водой, вытирал.

Во время этой долгой процедуры он рассказывал о своей родине, Эстляндии: «Когда-то я был там большим человеком, многие, поди, по сей день обо мне говорят. Скольких я ограбил, и ловили меня ох как долго, хоть в конце концов и поймали. У богачей я отнимал, но беднякам давал и здорово понасмехался над полицией и господами. Входил куда угодно — стоило только сказать, кто я, и меня всюду пропускали, угощали лучшими яствами и вином, женщины бросались мне на шею, дарили перчатки и чулки. Когда меня упекли на каторгу, многие девушки плакали. Но я думаю, что еще вернусь домой, тут-то ничего не происходит. Юри Руммо не будет забыт!» Он оказался прав, потому что в новой Эстонии его воспевают в стихах и прозе, и подвигам его даже посвятили фильм.

Лет 60 назад в Александровском централе сидели представители высшего российского общества — и по происхождению, и по образованности, — декабристы, которые отбывали на знаменитых серебряных рудниках свой срок. Еще и в мое время там частенько можно было наткнуться на следы их деятельности. Декабристы и их жены, последовавшие за ними на каторгу, первыми принесли достижения европейской культуры в совершенно азиатскую тогда забайкальскую Сибирь. Я встречал людей, которые с величайшим уважением и любовью рассказывали о них и родители которых были их учениками. Мне показывали домики, построенные ими для себя, один — в Чите, другой — в Нерчинске. Там еще сохранилась мебель и утварь, какою они пользовались. В Нерчинске один из таких домиков принадлежал местному фотографу, а отец фотографа был учеником одного из декабристов. В этом домике я видел ботанические и минералогические коллекции, богатое собрание предметов и орудий каменного века, научные записки и рисунки декабристов, благоговейно хранимые фотографом и дополненные его собственными находками каменных орудий. Он был очень образован и помимо фотографии занимался археологией и естественными науками.

Примерно тридцатью годами позже в Александровский централ поместили приговоренных к каторжным работам польских революционеров. И эти люди, в большинстве прекрасно образованные, высокого духа и нравственности, тоже много сделали для развития Сибири. Кое-кого из них знавал и я. Особенно мне запомнился некий г-н Янковский, чья сельскохозяйственная ферма считалась во всем Приамурье образцовой. От правительства он получил для поселения мыс в Уссурийской области, на побережье Тихого океана, — совершенно неокультуренный, покрытый девственным лесом, уединенный полуостров. Владение свое он отгородил от материка высоким валом и частоколом, чтобы защитить себя и свою семью от хищников. Тигры, рыси, медведи и волки представляли реальную опасность для отдаленных поселков. Защищаться надо было и от китайских разбойников-хунхузов, ведь они часто нападали на такие поселки и убивали жителей. Янковский постоянно с ними боролся и никогда не допускал китайцев на свою большую ферму ни с моря, ни с материка. Каждого появлявшегося там китайца ждала пуля. И это вполне понятно, ибо сосед и друг поляка, по фамилии Шмидт, однажды, вернувшись с охоты, увидел, что дом его сожжен, жена повешена, дети и челядь перебиты. Шмидт, человек весьма известный тогда во Владивостоке, с тех пор занимался исключительно охотой на хунхузов. Янковский, к которому они первые годы тоже пытались прорваться, всегда умел отбить их налеты и своею суровостью внушил им такое уважение, что ни один хунхуз вскоре не смел подойти к его ферме.

Удивительно, как этот энергичный человек за пятнадцать лет сумел преобразовать дикую тайгу. Садово-огородные и полевые культуры были у него столь превосходны, что администрация области скупала весь урожай на семена. Не менее замечательны были кони и крупный рогатый скот; племенных жеребцов и быков он выписывал из Америки и Европы.

Жена Янковского и многочисленные его дети занимались, в частности, сбором крупных энтомологических коллекций, которые продавали университетам Германии и других стран. Так, один из его сыновей рассказал мне, что Лейпцигский университет заплатил ему за коллекцию бабочек, если не ошибаюсь, 2000 рублей. Столь многогранных духовных интересов и столь тонкого понимания искусства и музыки, как в доме Янковских, я нигде в Сибири не встречал.

Сталкивался я в Сибири и со многими другими поляками, бывшими политическими арестантами, которые благодаря своей интеллигентности, образованности и надежности заняли высокие общественные и деловые посты.

Печальное напоминание о польских временах — горная дорога по южному берегу Байкала. Она ведет через изрезанные расселинами горы и ущелья — каждая пядь ее отвоевана долотом, киркой и минным порохом. Еще и в мое время станции этой дороги называли «семь смертных грехов». Теперь эти девственные горы прорезает железнодорожная магистраль, причем на коротком участке в 70–80 верст там насчитывается более трех десятков туннелей. Мне рассказывали тогда, что губернатор Тох положил на строительстве горной дороги сотни ссыльных поляков, неумолимо заставляя их работать и в жестокую стужу, и в невыносимый зной.

Русские цари издавна пытались окультурить Сибирь с помощью ссыльных. После Полтавской битвы Петр Великий приказал отправить тысячи военнопленных шведов в Тобольск, тогдашнюю сибирскую столицу. Шведские инженеры и строители разбили площадку для верхнего города и воздвигли там крепость и город. Меж Уралом и Тобольском строительный камень совершенно отсутствует, и до той поры все здания возводили из дерева. Шведы же научили сибиряков обжигать кирпич и сооружать монументальные постройки. Огромные работы, проделанные тогда шведами, и их могилы можно видеть по сей день. Мне Тобольск показался красивым городом, и самыми стильными и красивыми были постройки шведов.

В Тобольске я видел и старейшего арестанта — колокол города Углича, сосланный туда в 1591 году Борисом Годуновым за то, что он-де не бил набат к убийству царевича Димитрия Иоанновича. Колоколу вырвали язык, высекли железными плетьми, следы которых заметны по сию пору, и сослали пожизненно в Тобольск, в тюрьму. Там он и стоял, закованный в цепи{22}, в деревянной клетке, вырванный язык лежал рядом. Лишь Александр III или Николай II по ходатайству угличан помиловали колокол и вернули на родину.

ПЕРВАЯ ОХОТА В СИБИРИ

В начале повествования, пытаясь обрисовать типы арестантов, служивших в моем доме, я не упомянул о двоих — о моем тогдашнем кучере Орлове и о старом пирате Руперте, который стал моим поваром, после того как кухарка Александра заделалась пирожницей у генерал-губернатора.

Из досье Орлова следовало, что ему 35 лет, родом он из Тамбовской губернии, служил кучером у московского купца, убил своих хозяев и приговорен к десяти годам каторжных работ.

Среди арестантов хватало бывших кучеров, которые охотно вернулись бы к давнему занятию. Выбрать Орлова меня побудили его статная фигура и пригожее, типично великорусское лицо, да и открытый взгляд его синих меланхолических глаз мне понравился.

Поздней осенью, примерно в конце октября, выпал первый снег, и во мне проснулся старый охотничий азарт, который я до сих пор сурово подавлял. В казачьем эскадроне Кары имелся и отряд егерей, и вот однажды я увидел, как они собираются на охотничью вылазку. Сказав этим пяти-шести казакам, что хочу к ним присоединиться, я весьма их этим обрадовал. Они посоветовали мне отправиться в дальний двухтрехдневный поход не пешком, как они сами, а взять с собой сани, кучера с шубами и провиант. Охотиться предстояло на косуль, которые с приходом морозов и снегопадов большими стадами откочевывали по долинам и горам вдоль Кары.

Как и почти вся сибирская дичь, косули весной и осенью мигрируют. Тогда-то сибирские охотники уходят в тайгу, выслеживают их, роют ямы-западни, ставят силки. Когда после обильных снегопадов устанавливается солнечная погода, снег сверху подтаивает и образует твердую корку, которая проваливается под тяжестью косуль, нередко раня им ноги. Именно в эту пору крестьяне и егеря, вооружившись ружьями и дубинками, преследуют косуль на лыжах, с собаками, потому что догнать животных и уложить очень легко. Так в Сибири запасают на зиму мясо, а потом замораживают или засаливают в бочках.

Поскольку кучера Самсона пришлось оставить в Каре при лошадях, я был вынужден взять для легких санок другого кучера, это и был Орлов.

Мы медленно продвигались вверх по долине Кары, казаки цепью рассыпались в обе стороны по лесистым сопкам. Я оставался в санях, в долине. Мороз был несильный, с неба тихо падали тяжелые хлопья снега. Хотя то одна, то другая косуля из поднятых казаками пересекала долину, в тот день я так ни разу и не выстрелил. В сумерках мы добрались до места встречи, примерно в двадцати верстах вверх по реке, где нас уже ожидали казаки. Они развели костер, разделали единственную косулю, добытую за весь день, и зажарили на углях. Как особый деликатес мне преподнесли на палочке еще кровавые, сырые почки — от этого лакомства сибирский охотник никогда не откажется. Почки сдабривают одной только солью, а если ее под рукою нет — ружейным порохом.

Снег на месте стоянки размели, и после трапезы все улеглись на земле вокруг костра. Устроив для меня постель в санях и подтянув сани поближе к огню, Орлов сел возле костра — ему выпало шуровать огонь и подбрасывать дрова.

Я был абсолютно неискушен касательно сибирской зимы и сибирской охоты и оделся чересчур легко; снегопад между тем прекратился, и мороз крепчал с каждой минутой. Заснуть я не мог и попросил Орлова рассказать что-нибудь о его прошлой жизни. «Если желаете, Ваше сиятельство, я расскажу вам о красавцах конях, за которыми ухаживал. Этаких коней во всей Сибири не сыщешь». Минуту-другую он мечтательно смотрел в огонь, а потом тихо начал свой рассказ. Детство его прошло на Тамбовщине, в большой усадьбе, где еще его отец и дед — крепостные тамошнего барина — тренировали лошадей на господском конезаводе. Барин был очень богат и к людям своим относился по-доброму. Когда Орлов выучился читать и писать и достаточно подрос, чтобы работать на конюшне и чистить лошадей, барин приказал его отцу заняться сыном, сделать из него доброго жокея, ведь сил у парнишки хватает и лошади ему по душе. Отец, хоть и был к нему очень строг, куда строже, чем ко всем другим, но зато всегда доверял лучших коней. В ту пору он, Орлов, выиграл много скачек в Москве и иных городах, где барин выставлял на бега своих рысаков. Потом барин женился на молодой, очень красивой и очень богатой женщине, тоже любительнице лошадей. Он подарил ей двух лучших своих вороных и несколько экипажей, открытых и закрытых, в том числе и одноконных. Орлов ухаживал за этими лошадьми, еще когда они были жеребятами, и сам их выезживал. Хорошие были лошади, только не в меру норовистые. Барин очень беспокоился о молодой жене и опасался, что другой кучер не сумеет так хорошо справиться с этой запряжкой, потому-то взял Орлова из конюшни и вместе с вороными подарил барыне. У него сердце щемило, когда пришлось расставаться с прекрасными лошадьми и с родным домом, но ничего не поделаешь, барин приказал — надо подчиняться.

Дойдя в своем рассказе до этого места, Орлов спросил, не устал ли я. Луна, мол, уже заходит, мне бы надобно поспать, а уж он присмотрит за костром. После этого он подбросил в огонь несколько толстых поленьев, опустил голову и вперился в уголья. Я видел, что он погрузился в печальные воспоминания, и спросил, о чем он думает. «О том, что все время стоит у меня перед глазами и что я не могу себе объяснить». — «Расскажи мне, может быть, я смогу объяснить», — предложил я.

«До сих пор я никому еще этого не говорил, даже батюшке на исповеди. Да и рассказывать особенно нечего. Барин у меня был очень добрый, все его любили, и я тоже. А он любил барыню, это все знали, в том числе и я. Всегда мне твердил: „Береги ее!“ — и я старался изо всех сил, ездил всегда осторожно, следил, чтобы она не зябла. Она тоже была очень добра ко мне, я любил ее и исполнял всякое ее приказание. Все шло хорошо, барин был доволен.

Как-то раз зимой московский градоначальник, старый князь Долгоруков{23}, давал большой бал, и я в закрытом экипаже отвез барыню к его дворцу. Она была прекрасна как солнце. Обычно барин всегда сопровождал ее на такие балы, но в этот раз он уехал в Санкт-Петербург. После бала в экипаж барыню усадил некий высокий господин в собольей шапке и бобровом воротнике. Когда он поцеловал ей руку, она спросила, не хочет ли он проводить ее домой. Он поблагодарил и тоже сел в экипаж. Дома барыню встретили слуги, а мне она велела отвезти незнакомого господина к нему на квартиру. Он, однако, приказал везти его не домой, а в „Эрмитаж“, знаменитый московский ресторан, и подарил мне за эту поездку двадцать пять рублей.

Воротясь из Санкт-Петербурга, барин устроил большой праздник, тогда-то я впервые увидел молодого господина, который провожал барыню после бала, в нашем доме. Бывал ли он там и раньше, я не знаю. Барин и барыня держались с ним очень любезно. Погода стояла прекрасная — как по заказу для прогулки в санях, и барин мой велел заложить тройку, почитай что лучшую в Москве, молодого господина в собольей шапке пригласили кататься, и мы поехали к цыганам. Там мой барин, видать, выпил слишком много шампанского, потому что на обратном пути сперва очень веселился, а потом заснул и проснулся, только когда мы подъехали к дому. Барыня и молодой господин тоже очень веселились, правда, не заснули, а весьма дружелюбно меж собою беседовали.

Весной барыня каждый день ездила кататься. А, завидев на улице молодого господина, велела остановиться, и он садился к ней в экипаж. Часто мы уезжали далеко за город, куда-нибудь к лесу или кладбищу, там барыня и молодой господин выходили из экипажа и шли прогуляться. После таких поездок молодой господин всегда давал мне большие чаевые, однажды целых сто рублей. Как-то раз я спросил барыню, зачем он это делает, я ведь никак такого не заслужил. Она только рассмеялась и сказала: „Может, когда-нибудь ему потребуется от тебя услуга!“ Но сердце мое тревожилось; барыня была уже не такая радостная и веселая и не так хорошо относилась к барину. Мне она говорила: „Не забывай, ты мой кучер и принадлежишь мне. О том, что видишь и слышишь, ты не должен говорить никому, и барину тоже!“

Я, стало быть, возил барыню и молодого господина, а сам невольно думал о моем старом барине, и сердце у меня сжималось. Однажды, когда мы с барыней были одни, я сказал ей об этом. Она рассердилась: „Дурак ты!“ Но на душе у меня становилось все тяжелее, и я все время думал о барине. Сделал еще одну попытку, попросил барыню не грешить перед барином. Она только сказала: „Тебя это не касается, вот и молчи“. Я и большие свечи ставил своему святому и барынину — все напрасно.

И вот однажды, тогда уже лето настало, барыня велела заложить закрытый экипаж. Я знал, что по дороге подсядет молодой господин, но ничего дурного не думал. Собираясь сесть на козлы, я случайно заметил нож, которым резал кожу, и совершенно бессознательно сунул его за голенище. В тот день я повез барыню с молодым господином на кладбище, где они вышли из экипажа и отправились погулять. На сей раз они отсутствовали дольше обычного, лошади устали и забеспокоились. Я слез с козел, хотел поговорить с ними, унять. И вдруг увидел, как барыня возвращается: молодой господин обнимал ее, и вид у обоих был очень разгоряченный. Барыня подошла ко мне и спросила: „Почему ты не на козлах?“ Я не ответил, выхватил из-за голенища нож и ударил молодого господина в грудь — он рухнул как подкошенный. Барыня упала на него, и я ударил ее ножом в спину. Все произошло как во сне. Сначала я поднял в экипаж барыню, потом молодого господина, захлопнул дверцу и бодрой рысью поехал домой. Там я выпряг лошадей, поставил экипаж в сарай, обтер лошадей соломой, опять пошел в город, а, вернувшись, свалился в солому да там и уснул.

Разбудил меня сам барин, спросил, где барыня. Я молча указал на каретный сарай. Он зашел туда, открыл дверцу — и закричал, а потом кинулся на меня и одним ударом свалил с ног. После этого он кликнул лакеев и других кучеров, велел связать меня и отвести в полицию. А дальше был суд, и дали мне десять лет каторги. На следствии я молчал, не рассказал ничего о том, что знает теперь Ваше сиятельство. Я любил моего барина…»

Я протянул Орлову руку и сказал: «Отныне ты будешь моим кучером. А теперь давай-ка спать». Он и впрямь задремал, а я нет.

Мало-помалу рассвело, и после восхода солнца температура опять повысилась до 2–3 градусов ниже нуля. Снег, легкий, пушистый, лежал в горах и распадках. План охоты был такой же, как вчера. Мы намеревались рассыпаться цепью и искать косуль, а потом встретиться у поселка, в тридцати верстах отсюда в широкой долине. По прямой от нашего лагеря до этого поселка было всего верст десять-двенадцать, существовала и короткая дорога — не долиной Кары, а по горному гребню и боковым падям. Жили там две арестантские, семьи, которым надлежало заготовлять сено для тюремной администрации. По весне при благоприятном ветре по всей ширине долины поджигали прошлогоднюю высохшую траву, поэтому молодая трава всходила раньше и гуще. Косули очень любили это место, и мы надеялись на богатую добычу.

Для лошади и саней короткая дорога была непроходима. По этой причине я и послал Орлова с провиантом и моею теплой шубой вперед, вверх по долине Кары, подготовить мне квартиру, а сам пошел с одним из казаков пешком, короткой дорогой, надеясь попутно отыскать дичь. Четверо остальных казаков шли цепью по западной стороне долины. Встречу мы назначили в поселке.

Я тогда еще не знал, что такое сибирская охота в скалистых горах Забайкалья, среди снегов и зимней стужи, и мой охотничий костюм вполне соответствовал европейской моде: короткий, легкий охотничий полушубок и высокие кожаные сапоги. Казаки были в длинных тулупах, валенках и башлыках, т. е. шерстяных капюшонах, которые надевали поверх шапки, обматывая концы вокруг шеи. Я рассчитывал добраться до поселка засветло, и съестных припасов мы с собой не взяли. Кроме ружья, у моего казака был только топор.

Сперва мы шли по узким ущельям, потом вверх по крутым каменным осыпям, где дорогу то и дело преграждали поваленные ветром огромные деревья. Свежая пороша укрывала все вокруг, и мы не видели, куда ставим ногу — на камень или на трухлявое бревно, ступив на которое рискуешь провалиться и упасть. Я хоть и был тогда молод и силен, но вскоре очень устал и был вынужден часто делать передышки. Казак меж тем шел по следу косуль и волков, пытаясь выгнать на меня дичь. Однако по этой причине он потерял ориентацию, и в результате мы заблудились. Все наши попытки отыскать дорогу в поселок оставались бесплодны, а мороз крепчал с каждым часом, да и голод донимал. Дичи не видно, мерзлый снег так громко скрипел под ногами, что мы ее распугали. Казак снова и снова убеждал меня взбираться на гребни: дескать, это последний, за ним аккурат долина и поселок.

Смеркалось. Я уже не верил, что мой казак сумеет найти дорогу, мороз усиливался, а я до того устал, что решил развести большой костер и заночевать у огня — надеялся, что другие казаки начнут нас искать и увидят огонь. Скоро мой спутник, опытный сибирский таежник, нашел подходящее для стоянки место. В устье густо заросшей теснины буря повалила могучую лиственницу, ее вывороченные корни и оставшаяся на них земля создавали защитный навес, под которым была глубокая яма. Снег мы из ямы выгребли и развели из сушняка костерок. Перед ямой казак сложил большой костер — обрубил топором сучья и верхушку сухой лиственницы и быстро запалил от малого костра. Согретую яму он устелил еловым лапником и позвал меня расположиться там.

Несмотря на темноту, сам казак не терял надежды отыскать поселок, а потом приехать за мною на санях. Он знал, что товарищи его, как стемнеет, запалят такие же сигнальные костры, как мы, и сверху он их увидит. Поскольку он ничем не мог мне пособить, я отпустил его и остался один.

Едва устроившись в теплой яме, я сразу уснул, забыв о голоде. И спал, по-видимому, довольно долго, потому что, когда проснулся, большой костер уже догорал и холод пробирал меня до костей. Луна и звезды ярко освещали поляну, и впервые я увидел в Сибири алые всполохи северного сияния. Кругом царила мертвая тишина — как вдруг вдали послышались прерывистые тявкающие звуки, и тотчас через поляну мимо костра большими скачками промчалась косуля. Затем короткий вой — и по следу ее пробежала стая волков. Пальцы у меня так окоченели, что я замешкался схватить ружье, вдобавок выяснилось, что в спешке казак забыл отдать мне мой патронташ.

Часть волков при виде костра остановилась; я видел, как они осторожно вышли на поляну и легли в снег в сотне-другой шагов от меня. Сначала зверей было немного, но мало-помалу число их увеличивалось. В ярком свете луны я отчетливо различал каждое их движение. Зрелище весьма для меня занимательное, и для волков, вероятно, тоже, так как они бросили преследовать косулю и вместо этого собрались поохотиться на меня.

Чем больше опадал костер, тем ближе придвигались волки. Когда я вылезал из ямы, чтобы подбросить в огонь сучьев, они немного отступали, но не исчезали из моего поля зрения; я все время видел их горящие глаза. В конце концов, запас дров иссяк, а мороз между тем все усиливался. Моя надежда, что казаки сумеют найти меня при потухшем костре, была крайне мала, надежда же волков, что я замерзну и стану их добычей, явно росла, потому что они наглели и подбирались все ближе.

Когда огонь уже едва тлел и не согревал мою яму, на меня навалились огромная сонливость и апатия, бороться с которыми не было сил. Наверно, я задремал, так как проснулся, когда Орлов поднимал меня из ямы, а двое-трое казаков ему помогали. Еще несколько человек снова устраивали большой костер. Рядом стояли мои сани, туда меня и положили, укрыв шубами и растерев снегом руки, ноги и лицо. Потом мне дали мою фляжку с коньяком и несколько горячих пирогов. Как только я немного утолил голод и согрелся коньяком, усталость сразу прошла, и вот так, в санях, укутанного с ног до головы в меха, меня доставили в хижину одного из поселенцев, где меня приняла большая семейная постель. Лишь к вечеру следующего дня мои окоченевшие члены опять обрели послушность, и в сопровождении Орлова я мог вернуться в Кару.

Казакам и на второй день охоты не повезло, но они по-прежнему надеялись отыскать стадо мигрирующих косуль и потому остались в поселке.

Это была моя первая и последняя зимняя охота в сибирской тайге и забайкальских горах. Мне стало понятно, почему бродяги так страшатся, что зима застигнет их в тайге, стали понятны и миграционный инстинкт животных, и огромные трудности и опасности, грозившие золотоискателям. Эти последние большей частью искали новые месторождения золота только зимой, потому что летом тайга была еще менее проходима, а зачастую вовсе непролазна, а бить шурфы вообще удавалось лишь зимой, когда помогал мороз. Тогда можно было глубоко исследовать речное русло или грунт заболоченной долины, раз за разом, вынимая из шурфа мерзлую землю или заледеневшую воду и в итоге добираясь вместе с морозом, день ото дня проникавшим все глубже, до золотоносного слоя.

В Забайкалье почва и летом оттаивает лишь в поверхностных слоях, внизу она остается промерзшей; вдобавок летом вода с гор, где солнце действует сильнее, не стекает вниз, а застаивается и образует болота, которые очень затрудняют переход через сопки, порой делая его совершенно невозможным. Только в долинах и на средних высотах люди и животные могут проникнуть в тайгу.

В своих многочисленных разъездах по Сибири я не раз наблюдал за дичью, да и стрелял тоже. Стрелял, бывало, если не мелких хищников, то исключительно затем, чтобы добыть пропитание. Охота в Европе — совсем иное дело, чем в Сибири; сибирская охота, как правило, сопряжена с такими трудностями, какие и не снились европейским охотникам. Сибиряк охотится только подкрадываясь к добыче или же с собакой, лайкой, которая облаивает зверя, а стреляет он только в неподвижную или поднявшуюся на дыбы дичь, причем непременно с опоры, пулей из обычно самодельного ружья.

Единственный зверь, с которым он вступает в рукопашную, — это медведь, и убивать хозяина тайги выстрелом исподтишка считается едва ли не подлостью. По крайней мере, во всем Забайкалье и дальше, в Амурской области, вплоть до полярных регионов, на бурого и черного медведя выходят с рогатиной или с длинным ножом, которые пускают в дело, подняв зверя из берлоги.

Мне показывали орочонских детей — мальчика и девочку двенадцати-четырнадцати лет, — которые проникли в пещерное логово великолепного черного медведя с белым ожерелком и уложили его своими двухфутовыми охотничьими ножами. Прекрасную шкуру я купил на память.

Мелкие черные медведи слывут особенно опасными, и они вправду намного опаснее, чем огромные бурые медведи Камчатки. Спортом в Сибири можно назвать лишь медвежью охоту, и, если сибиряк остается под медведем, такая смерть считается красивой и благословенной.

Орлов полностью оправдал мои ожидания — и как кучер, и как человек. Он и Самсон, оба большие любители лошадей и люди порядочные, прекрасно ладили друг с другом. Конюшня моя была в отличном состоянии, а неукротимая тройка, которой правили теперь с козел, а не из седла, стала вполне послушной. В бобровой шапке и русском кучерском тулупе, крытом тонким зеленым сукном и щедро подбитом ватой на груди и животе, Орлов выглядел так авантажно, что я мог бы, не стыдясь, проехаться и по Невскому проспекту в Петербурге. Обо всем, что он рассказал мне у костра в первую ночь нашего знакомства, мы впоследствии никогда не говорили, но эта беседа и впредь занимала мои мысли. По словам Орлова, собственный поступок в чем-то остался для него необъяснимым и продолжал мучить его. И я тогда ничего ему не объяснил. Свою исповедь он закончил так: «Я любил моего барина…» И теперь у меня закрадывается мысль, уж не любил ли он, сам того не подозревая, также и барыню.

МОЛОДОЙ КНЯЗЬ-АРЕСТАНТ

Новая арестантская партия, которой я еще не инспектировал, прибыла из России в Усть-Кару. И по возвращении с охоты я вскоре направился туда, чтобы присутствовать на врачебном осмотре прибывших, каковой предварял их распределение по тюрьмам. Людей раздевали, как рекрутов, внимательнейшим образом осматривали и отделяли больных от здоровых. Деньги и ценности, согласно инструкции, надлежало сдать на хранение администрации, но, несмотря на тщательный личный обыск, арестантам всегда удавалось тайком пронести деньги.

Голые арестанты являли собой весьма плачевное зрелище: все они были крайне истощены, лица у многих опухли от цинги, руки и ступни в отеках, тело в пятнах, типичных для этой болезни.

Один из арестантов — особенно исхудалый, сильно кашляющий молодой кавказец с тонкими чертами лица и темными, лихорадочно блестящими глазами — привлек мое внимание. Я спросил, кто он такой, и в ответ услышал: «Это наш князь!» В списках он был обозначен как бывший князь Ц., 23 лет, имеретинец, осужденный за убийство к шести годам каторжных работ. Я задал ему какой-то вопрос, по-русски он говорил без акцента, и из его слов я заключил, что он принадлежит к благородному сословию, да и другие арестанты относились к нему уважительно. Врач констатировал туберкулез в последней стадии, и вместе с цинготными больными его назначили к отправке в лазарет.

Здоровых поместили в особые бараки одной из усть-карских тюрем, чтобы подкормить и дать отдых после долгого пути, а уж потом распределить по тюрьмам и поставить на работу.

Молодой кавказец вызывал у меня искреннее сочувствие, ведь по всему было видно, что долго он не протянет. Устроить изолятор в переполненном лазарете невозможно. В моем же доме пустовало несколько комнат, а поскольку больной не показался мне обычным преступником, я приказал сопровождавшим конвоирам везти его прямо в мой дом, а не в лазарет.

Начальнику тюрем я велел отметить в бумагах, что я затребовал этого арестанта себе в услужение. Другие больные заметно этому обрадовались: «Вот и хорошо, там наш князь опять поправится! Мы, как могли, берегли его, да только смерть не хотела уйти прочь».

Ц. очень удивился, глаза осветились детской радостью. Я обратил внимание, что ответил он не общепринятым поклоном и не военным «Благодарю!», а просто, не опуская головы, радостно посмотрел мне в глаза. Рука его дрогнула, словно он хотел протянуть ее мне, но он тотчас спохватился и только сказал: «Вы очень добры».

Мой кучер Орлов, сидя на козлах, видел эту сцену. Я поехал обратно, и на резвой тройке мы добрались до Нижней Кары намного раньше, чем больные. Я распорядился приготовить для больного теплую комнату с входом из кухни, причем Орлов, хоть это и не входило в его обязанности, ретиво помогал. К приезду кавказца все уже было готово: хорошая постель, горячий чай и еда, чистое белье, войлочные туфли и новый теплый больничный халат. Вымыли его еще в Усть-Каре. Мои люди приняли его и уложили в постель, а я повторно вызвал к себе врача и в точности расспросил о состоянии больного, которое он описал как совершенно безнадежное. Этому человеку можно дать некоторое облегчение, но спасти его невозможно.

Лишь наутро я в сопровождении моего помощника, полковника Фиорова, навестил больного. Он лежал в чистой постели, с по-детски счастливой улыбкой на губах. Когда мы вошли, он хотел было подняться, но я жестом остановил его и спросил, как он себя чувствует. «Вот уж два года, с тех самых пор, как это случилось, — ответил он, — я не спал так хорошо и не чувствовал себя таким счастливым. Благослови вас Господь!» Фиоров, по всей видимости, тоже был удивлен и растроган, наверное, вспомнил свою сестру, которая попала в Кару в таком же состоянии и несколько недель назад скончалась.

В разговоре выяснилось, что Ц. был отпрыском благородного грузинского семейства. По слабости легких, мальчиком он жил в швейцарском санатории, а затем в Париже, где закончил лицей и поступил в Академию искусств. Образование свое он, однако, не завершил, вернулся в Грузию. Там он вновь увидел свою родственницу, молоденькую княжну, и вскоре с нею обручился. На одном из праздников он заметил, что невеста неверна ему. В ту же ночь он пришел в ее комнату и вонзил в сердце девушки кинжал. А потом сам во всем признался. Еще мальчиком он был очень вспыльчив. Ревность и уязвленная гордыня — вот что довело его до такого деяния.

Я спросил, очень ли он страдал в тюрьмах и на этапах. Он ответил: «Конечно, только не из-за других арестантов». Ни один арестант ни разу не ударил его, ни разу не обидел, все обращались с ним почтительно и старались облегчить его участь. Но и сам он никогда не забывал, чем обязан своему имени. В это тяжкое время он понял, что, сохраняя самоуважение, даже в самом скверном обществе можно не стать мерзавцем и заслужить почтительное отношение. По-французски Ц. говорил лучше, чем по-русски, и в беседе то и дело переходил на этот язык.

Врач оказался прав. Несмотря на хорошее питание и уход, состояние больного ухудшалось, однако сам он все больше надеялся на выздоровление. Уже в январе у него хлынула горлом кровь, и он умер. В последние недели при нем неотлучно находилась мать полковника Фиорова, которая, памятуя о дочери, всей душою сочувствовала бедному юноше и по-матерински ухаживала за ним и утешала.

ДАЛЬНЕЙШАЯ СУДЬБА ОРЛОВА

И полковник Фиоров, и я постоянно совершали дальние поездки. Он — чтобы добыть провиант, так как наши запасы подходили к концу и страшный призрак цинги грозил новыми жертвами; я — чтобы производить ревизии в тюрьмах других районов и урезонивать персонал, что удавалось не всегда.

Так, в Нижней Каре я был вынужден уволить заместителя начальника тюрьмы, пойманного на вывозе краденой арестантской одежды, и поставить вместо него Б., бывшего учителя из Вятки. Он случайно зашел в мою канцелярию и попросил места. Из его бумаг следовало, что он ни в чем не провинился и службу оставил по собственному желанию. Однако же к тюрьмам он прежде касательства не имел. Для меня было важно одно — назначить на эту должность честного человека, не связанного круговою порукой с другими чиновниками с сомнительной репутацией. Впоследствии это мое решение оказалось ошибкой, о которой я очень жалел.

Я вновь несколько недель провел в отлучке. Поскольку в услужении у меня были сплошь люди надежные, я не поручал никому из чиновников присматривать за моим домашним хозяйством. По возвращении мне сообщили, что новый заместитель начальника приказал дать Орлову за неповиновение 30 розог и посадил его в карцер. Я недоумевал, что могло толкнуть этого спокойного, дисциплинированного человека на такой проступок, и тотчас вызвал к себе заместителя начальника тюрьмы, который рассказал мне следующее.

Одного из арестантов поймали на воровстве, и за это заместитель начальника назначил ему 30 розог. В конторе не оказалось никого, кто бы произвел экзекуцию. И тут вошел Орлов. Б., который не знал ни его, ни что он находится в услужении у меня, приказал ему выпороть вора. Такие легкие наказания обычно поручали первому попавшемуся арестанту. Орлов, однако же, нахально отказался, объявил, что считает позором и пороть, и быть поротым. Его самого в жизни этак не наказывали, и он тоже никого не порол и пороть не станет. Столь наглого ответа Б., опасаясь за свой авторитет, стерпеть не мог — кликнул тюремщиков и казаков из охраны и велел всыпать 30 розог самому Орлову. Орлов вконец рассвирепел, затеял драку, обзывал его и грозил, и только когда его после изрядной схватки связали и сбили с ног, казак задал-таки ему розог. От этого Орлов еще пуще взбеленился, бушевал, будто дикий зверь, — пришлось посадить его в карцер, где он беснуется до сих пор. О том, что он мой кучер, Б. узнал лишь задним числом, Орлов об этом умолчал.

Формально заместитель начальника тюрьмы был прав, но на деле проявил недозволенную жестокость. Арестантам отнюдь не вменялось в обязанность исполнять экзекуции своих товарищей; правда, отказывались они редко, ведь порка неизбежна, а казак-охранник бить будет куда сильнее. Опытный и менее озабоченный собственным авторитетом чиновник не стал бы усугублять ситуацию и вообще сразу бы смекнул, что Орлов для подобной работы никак не годится. Я сделал Б. выговор и во избежание дальнейших осложнений с Орловым отослал его за 300 верст в Зерентуй, в тамошнюю тюрьму.

Орлова я немедля освободил из карцера и призвал к себе. Моего авантажного кучера было не узнать. Он весь съежился, смотрел дикарем, открытое лицо переменилось. Он прятал от меня глаза, только твердил, что оставаться моим кучером более не может, он, мол, теперь самый что ни на есть паршивый арестант. И просил меня отослать его обратно в тюрьму. Уговоры не помогали, он стоял на своем, хоть я и повторял, что другого кучера не желаю, инцидент сей полагаю досадным недоразумением, а заместителю директора сделал выговор и отправил в другое место. Принуждать Орлова я не хотел, я знал первобытную силу, что таилась в нем, знал, что должен позволить ему идти своим путем, сколь ни жалко мне было терять этого превосходного кучера.

На прощание я решил подарить Орлову пятьдесят рублей, однако он денег не взял. Тогда я протянул ему руку и сказал: ‘«Для меня ты навсегда останешься прежним!» — и он впервые вновь посмотрел мне в глаза, низко поклонился и поцеловал мою руку. Так мы и расстались.

Вернувшись в тюрьму, Орлов попросил начальника сделать его тюремным старостой, уж он постарается держать все в наилучшем порядке. Начальник, зная, как безупречно этот человек вел себя на моей службе, исполнил его просьбу, и в скором времени по чистоте и порядку тюрьма эта стала лучшей в Каре. На работы староста не ходил — он следил за порядком, надзирал за кухней, принимал припасы, выслушивал жалобы арестантов касательно самой тюрьмы и доводил оные до сведения администрации.

Через неделю-другую случился еще один инцидент. Мне доложили, что палач Архипка с переломами ног и одной руки доставлен в лазарет. Так с ним разделались арестанты, потому что он имел наглость потребовать себе пять копеек «с рыла» вместо трех, причитающихся ему по неписаному арестантскому закону. Такую дань все узники тюрьмы выплачивали палачу, когда его вызывали на экзекуции. За это, если речь шла о наказаниях плетьми, он обязался бить помягче, а если о повешении — делать так, чтобы осужденный умирал сразу. В таком случае только и нужно, что крепкая веревка да хорошенько намыленная петля.

В палачи Архипка больше не годился, предстояло из числа арестантов назначить нового. Для начала вызвали добровольцев, желающих взять на себя эти функции, затем тюремная администрация обычно выбирала из них самого подходящего. Когда мне представили список этих кандидатов в палачи, я, к величайшему моего изумлению, увидел там имя Орлова и распорядился привести его ко мне, чтобы услышать от него самого, по какой причине он претендует на сию презренную должность. И он объяснил: «Я тоже не думал, что гожусь для этого, но теперь знаю, что палач из меня выйдет хороший, ведь я успел насмотреться на подлость шпанки. Как староста я очень старался заботиться не только о тюрьме, но и о заключенных, они же постоянно лгали и обманывали меня, их разве что кнут может исправить да виселица напугать. Я и в палачах останусь таким же, каков я есть, и буду честно исправлять мой долг и службу. Три копейки мне без надобности, однако ж всяк получит от меня то, что заслужил. Я ведь буду делать лишь то, что велит закон». И я назначил Орлова палачом.

Он переехал в маленький домик и жил там совершенно один. Из арестантов к нему мало кто заходил. Время от времени он навещал Самсона, сидел с ним в конюшне при лошадях, а иногда бывал и у моего привратника Вацлава, с которым вел долгие религиозные беседы.

Среди арестантов встречались чрезвычайно набожные люди, раскаявшиеся в своих преступлениях и всю жизнь посвятившие помощи другим и попыткам вернуть их в Божие лоно. Увы, их было крайне мало, и в большинстве арестанты недолюбливали их и избегали. Орлов, однако, искал их общества, и вскоре в его домишке по праздникам и в свободные часы стали собираться такие набожные люди. Среди арестантов он занимал особое положение — его уважали, но и боялись.

Орлов имел все предпосылки к тому, чтобы закончить свои дни в Сибири старцем — набожным странником и отшельником, каких в России было много. Бедный люд питал к ним безграничное доверие, а богатые и образованные тоже почитали их как праведников.

ПОВАР РУПЕРТ

Расскажу теперь о моем поваре Руперте; как раз когда я искал замену моей поварихе Александре, полицмейстер М. привел его ко мне: вот, мол, его казаки поймали контрабандиста. Хотя при Руперте обнаружили только паспорт да пачку бумаг, полицмейстер все же счел его весьма подозрительной личностью. Наверняка большой пройдоха, шрамов от плетей на спине, правда, немного, и паспорт в порядке, но физиономия-то какова, просто жуть берет! По паспорту судя, это бродяга, зовется Рупертом, отсидел за бродяжничество и явился в Иркутскую губернию на поселение. Общинный паспорт всегда чин чином продлевался и пока действителен.

Я велел привести Руперта и, взглянув на него, не мог не согласиться с г-ном М. Передо мною стоял костлявый мужичонка, чье выражение лица говорило об уме и хитрости. Само лицо было изуродовано шрамом — широкий красный рубец пересекал лоб и щеку; серые глаза светились кошачьей настороженностью, волосы и борода — с сильной проседью, но особенно мне бросились в глаза добротное платье и ненатруженные руки. Да, на первый взгляд он отнюдь не внушал доверия.

На мой вопрос, что ему понадобилось в нашем тюремном районе, он ответил: «Зимняя квартира! Я ведь остался без крова». Засим он поведал свою историю. Шел он из Шалтуги, где все пришло в полный упадок; китайцы прислали солдат, и вся республика развалилась. Шалтугинские китайцы обезглавлены, как и многие другие старатели, которые не ушли по первому приказу. В числе первых скрылся президент Фашши, венгерский адвокат, государственную казну он от китайцев спас и прихватил с собой. Руперт, повар по роду занятий, держал в Шалтуге гостиницу и ресторан с «мюзик-холлом», а также игорный банк. Гостиница у него была очень хорошая, единственная, где останавливались порядочные постояльцы, что бывали в Шалтуге по делам. Жаль, он не захватил с собой книгу регистрации проезжающих, куда все эти достойные господа записывали на память свои имена.

Я спросил про бумаги, изъятые у него, и услышал в ответ, что бумаги не его, а того самого Фашши — дневник и свод законов, составленный для Шалтуги; по этим законам там поддерживали порядок и вершили правосудие.

Китайские солдаты все разграбили и пожгли. Руперт убежал, в чем был, а эти бумаги Фашши ему отдал, когда сам бежал, и попросил сберечь их, что он и сделал.

Руперт сослался на начальника тюрьмы Львова, который-де может подтвердить, что он не контрабандист и не бандит, а честный человек. Г-н Львов наверняка не забыл, что Руперт два года служил у него поваром: сам же говорил, что лучшего повара у него никогда не было. Руперт знает все на свете поварские премудрости, ведь где он только ни бывал. Оттого и на Шалтугу подался, что там, где есть золото, люди всегда хотят жить на широкую ногу и вкусно есть, а значит, хорошему повару кусок хлеба там обеспечен.

Этот человек изрядно меня заинтересовал. Я взял бумаги Фашши, а Руперта велел пока посадить под арест. На мой запрос Львов сообщил, что хорошо его помнит и может подтвердить, что это замечательный повар и ни в чем перед ним, Львовым, не провинился. Расстались они, когда Руперта отправили на поселение, около трех лет назад. Эти данные совпадали с паспортом Руперта. Засим я приказал выпустить Руперта из-под ареста, но сказал, чтобы он поискал зимнюю квартиру в другом месте, ибо, как ему известно, в тюремном районе дозволено находиться только арестантам и служащим. Тогда-то он и попросился ко мне в повара. Ему, дескать, и жалованья не надобно, только теплый угол до весны. А как начнется навигация, он отправится в Благовещенск к товарищу прокурора либо в Хабаровск к князю Витгенштейну{24}, оба они живали в его доме, когда по делам заезжали в Шалтугу. Наверное, помнят еще его прекрасную кухню. Полковник Потулов тоже у него останавливался, когда заключал с Фашши крупные сделки.

Я спросил, что за дела имел с Фашши товарищ прокурора. Руперт рассказал следующее: «С Фашши-то никаких, но очень уж он любил азартные игры, оттого часто и приезжал к нам, ведь с такими высокими ставками и так честно, как у нас, нигде не играли. За обман в игре карали смертью, а того, кто проигрывал больше, чем мог заплатить, публично пороли. Однажды товарищ прокурора был на волосок от этого, сперва он много выиграл и тотчас же все опять спустил, но играть не бросил, хотя продолжал проигрывать. Когда игра кончилась, он не мог расплатиться и хотел попросту уехать, но был схвачен. Вечером все вернулись с работы, и тогда Фашши спросил старателей, как поступить с товарищем прокурора. Все в один голос твердили, что надобно его наказать, как любого другого, ведь играли честно, и он знал, какие тут законы. Поскольку же товарищ прокурора не раз живал у меня и я имел с него большие деньги, я внес вместо него две тысячи рублей, и из Шалтути он уехал без розог. Если я теперь приеду в Благовещенск, думаю, он меня вспомнит и поможет, потому что эти две тысячи он мне так и не вернул, да и в Шалтуге больше не появлялся.

Князь Витгенштейн приезжал в Шалтугу не ради игры, а чтобы дешево купить золото. Когда жил у меня, он купил несколько пудов, причем с моею помощью, так что, думаю, он тоже меня вспомнит.

Потулова я знал хорошо, крупный был игрок. Даже арестантский провиант и тот проиграл, но часто, бывало, и выигрывал помногу. Кто знал полковника по каторге, терпеть его не мог, да и я бы ради него не рискнул своими честно нажитыми деньгами, он ведь никого не щадил, многих из нас заставил голодать и мерзнуть, а деньги, предназначенные для нас, тратил на себя. Из Шалтуги его не выпустили, пока баржи с мукой и иным провиантом, предназначенным для тюремных складов, не добрались до нас и не были разгружены. До той поры Потулова строго охраняли, и не уплати он своих долгов провиантом, ему бы несдобровать».

О том, что князь Витгенштейн покупал золото, я уже знал; покупка была согласована с генерал-губернатором бароном Корфом. Витгенштейн состоял в дальнем родстве с Государем, уже немолодой, известный своею военной отвагой и храбростью генерал, очаровательный собеседник, весьма популярный как в Петербурге, так и на Кавказе, но — неисправимый мот, чьи долги снова и снова платил император. В конце концов, чтобы дать роздых своей кассе, Государь император отправил его к Корфу в Хабаровск — генералом для особых поручений. Император очень любил Витгенштейна и не мог упрекнуть его ни в чем, кроме легкомыслия, но бесконечные долги этого родственника стали невмоготу и ему. В Хабаровске при всем желании промотать много денег невозможно. В ту пору это был крохотный городишко, живописно расположенный на высоком берегу у слияния Уссури и Амура, но очень далекий от крупных городов, где бы у Витгенштейна был соблазн транжирить деньги.

Витгенштейн питал весьма своеобразную любовь к Кавказу, каковая довела его до того, что из стремления стать истинным кавказцем он нарочно заразился специфически кавказской болезнью волос, оставлявшей на голове мелкие круглые лысинки вроде тонзур.

В Хабаровске Витгенштейн жил открытым домом и благодаря своей общительности и неизменному радушию скоро покорил все сердца и на Амуре. Особыми поручениями его не обременяли, он предавался своей страсти к охоте и ухаживал за немногочисленными в Хабаровске дамами.

Шалтуга направила к генерал-губернатору эмиссара с прошением к царю взять под защиту новую республику, взамен она будет ежегодно платить ему дань сырым золотом. Китайское правительство, однако, прознало об этой республике у своих рубежей и предложило гражданам оной немедля очистить китайские пределы, в противном случае они будут выдворены силой и тогда их ждет беспощадное истребление. Это предупреждение и побудило Фашши искать защиты у России. Согласно заключенным с Китаем договорам, Россия не имела права распространять свою власть на южный берег Амура, и по этой причине прошение Шалтуги, расположенной на правом берегу Амура, прямо у его слияния с Шилкой, было отклонено. Однако князю Витгенштейну для поправки собственных финансов разрешили купить там золото. Играть в Шалтуге князь считал ниже своего достоинства.

По рекомендации Львова я взял Руперта к себе на службу. Он действительно оказался замечательным поваром, и не только следил за чистотою у себя на кухне, но завел настоящий белый поварской костюм, в котором подавал мне свои яства. Петьку и Осейку он учил правильно накрывать на стол и вообще смотрел на мальчишек как на своих поварят: они выполняли всю черную работу, но делали это с охотой, так как в награду получали разные лакомства.

Агасфера мой выбор тоже порадовал; как выяснилось, Руперт был его давним знакомцем, и теперь он частенько гостил на кухне. Нередко я видел обоих за карточной игрою, а не то за длинными рассказами из их бурной жизни, заодно Руперт потчевал Агасфера всякими лакомствами, и обоим это, как видно, доставляло огромное удовольствие. Как-то я спросил Руперта, отчего он так старается угостить Агасфера, и услышал в ответ: «Агасфер — гурман и не всегда сидел на арестантской пище. Пускай на старости лет отведает вкусненького».

Откуда Руперт был родом и где провел весну своей жизни, он мне так и не открыл. Иногда только с похвалою отзывался о своей гречанке-матери: дескать, всем, что в нем есть хорошего, он обязан ей. Поскольку помимо русского и пиджин-инглиша{25} он говорил по-гречески, по-итальянски и на многих южнославянских языках, я полагаю, он был левантинец. Во время моих трапез он развлекал меня беседой, как и полагается доброму шеф-повару, — интересными короткими историями, в том числе из собственной жизни. Так, он рассказал мне, как однажды в китайских водах на судно, где он служил коком, напали пираты и захватили его. Команду перебили, а богатых пассажиров увезли, чтобы взять за них солидный выкуп. Его самого ударили тогда китайским ножом по голове, отсюда и шрам. Пираты вынудили его остаться на судне и кашеварить для них и для богатых пленников, и вырваться на свободу ему удалось очень нескоро…

Бывал Руперт и далеко на севере, знал Ном на Аляске и Камчатку. Что привело его на каторгу, он не говорил. Но в чем-то он явно провинился, так как умалчивал свое имя и происхождение, предпочитая странствовать по свету с паспортом бродяги.

С первым пароходом, шедшим вниз по Амуру, Руперт уехал от меня. Я убежден, что на Шалтуге он оставил отнюдь не все «честно нажитое добро», а, отправившись на восток, выкопал это свое богатство из надежного тайника где-то в тайге и прихватил с собой. Года через два во Владивостоке я еще раз услышал о Руперте. Благодаря рекомендации князя Витгенштейна и моему одобрительному отзыву, француз Менар, владелец лучшего владивостокского ресторана, взял его к себе шеф-поваром, позднее же он отбыл из Владивостока на японском судне, намереваясь купить домик в Иокогаме и осесть там на покое.

На прощание он подарил мне дневник и записки Фашши, а на случай, если мне когда-нибудь доведется встретить оного, попросил передать ему привет и вручить эти бумаги.

РЕСПУБЛИКА ШАЛТУГА

Дневник Фашши был написан по-французски и начинался его приездом в Шалтугу, о которой он услыхал во Владивостоке, когда совершал вояж на север. С ним вместе в Шалтугу явилось множество авантюристов — искать золото. А творилось там в ту пору нечто невообразимое. Золото буквально под ногами валялось — где ни копни, всюду найдешь. Русские и китайские арестанты, хунхузы и авантюристы со всех концов света там уже кишмя кишили, однако за свою жизнь никто поручиться не мог, кругом царило беззаконие и смертоубийство. Фашши понял, что в такой обстановке золото искать никак нельзя. И начал присматриваться к этой безалаберной массе из многих сотен людей, которая день ото дня увеличивалась, и брать на заметку наиболее одаренных, из коих создал правительство, чтобы в первую очередь навести порядок. Хотя здешнее пестрое общество, состоявшее в большинстве из преступников, ни в грош не ставило порядок и честность, все же оно вскоре уяснило, что без принуждения и закона ни жить, ни работать невозможно. Вот почему Фашши разработал для Шалтуги конституцию и законы, которые были приняты всеми и неукоснительно соблюдались. Шалтугу провозгласили независимой республикой, а Фашши избрали президентом. Золотое месторождение разбили на участки, и каждый получил свою делянку; новоприбывшие должны были давать клятву в соблюдении всех законов, немногочисленных, но драконовских. Воровство, даже самое мелкое, каралось смертью, как и шулерство; за незначительные проступки публично пороли, однако же, наказаний, связанных с лишением свободы, не существовало. Благодаря этим суровым мерам удалось добиться такой честности, какой, пожалуй, нигде в мире не найдешь. Руперт говорил мне, что замки на дверях и те были без надобности, а провиант и любые привезенные товары спокойно оставляли на улице без надзора, никто их не трогал. Когда в Шалтугу явились китайские войска, там проживало около 3000 человек. Солдаты казнили более тысячи китайцев, из остальных, однако, лишь бывших российских арестантов. Авантюристов из других стран они попросту разогнали.

Тою же зимой мне довелось по льду Шилки совершить поездку в станицу Игнашино, расположенную у впадения Шилки в Амур. Тогда-то мне и показали на правом берегу Амура въезд в Шалтугу. Он был заблокирован поваленными деревьями, на сухих сучьях которых торчали отрубленные, с длинными косицами, головы китайцев. Промерзшие тела казненных стояли в безобразных позах прислоненные к стволам. Позднее мне удалось приобрести фотографию этого китайского символа запретного пути. Но, увы, ни эту фотографию, ни дневник Фашши, ни созданный им свод законов, ни иные мои сибирские сувениры сохранить не удалось.

По этой самой запретной дороге я прошел следующей осенью, когда вместе с генерал-губернатором сплавлялся на плотах вниз по Амуру, в ту пору еще не судоходному. Республика Шалтуга просуществовала всего три года и после этого недолгого расцвета была уничтожена. На ее месте китайцы возвели правительственную резиденцию, которую назвали Мохо. Губернатором они назначили влиятельного военного мандарина{26}, под защитой которого богатые золотые месторождения разрабатывались в пользу государства; кроме того, он должен был следить, чтобы инциденты с созданием вольниц на китайской территории впредь не повторялись.

ШЕЛКОВЫЙ ШНУР

Когда генерал-губернатор Корф вышел на своем плоту из устья Аргуни в Амур, где его ожидал правительственный пароход, китайский военный губернатор, генерал Ли, выслал ему навстречу адъютанта. Тот вручил барону Корфу красную, в локоть длиною, визитную карточку своего начальника — с каллиграфическим приглашением оказать ему честь и навестить его в Мохо. Барон Корф с благодарностью принял это приглашение.

Именно тогда я впервые увидел церемониальный прием у важного мандарина. Мы прошли мимо строя китайских солдат, облаченных в яркие халаты с большими драконами на спине и груди. Вооружение их составляли огромные мечи и алебарды. Весь путь вверх по крутому берегу до ворот ямыня{27} был устлан коврами. Уже возле первых ворот нас встретил красивый седовласый губернатор — обликом типичный знатный китаец с длинными висячими седыми усами. Он подошел к барону Корфу, слегка как бы преклонил колено, потом взял барона под локоть, через множество ворот и дворов провел в свой дом и попросил занять место на искусно расшитых шелковых подушках. Нам же предложили разместиться вокруг почетного сиденья, где восседали Ли и его гость. Затем вошел нарядный китаец и опустился на корточки перед Ли, который представил его как своего драгомана, то бишь переводчика. После этого Ли обратился к барону Корфу с необычайно цветистой речью, а драгоман переводил ее, фраза за фразой. Барон Корф произнес в ответ столь же цветистую и пространную дипломатическую речь, в которой он — как и Ли нашему царю — пожелал китайскому императору и императрице долгого счастливого правления на благо их народов. Засим каждый из сановников долго старался уступить другому честь быть очень старым, по крайней мере старше, чем он сам.

После обмена этими и несчетными иными церемониями вежливости для каждого из нас принесли маленький стол, а для барона Корфа и Ли — стол побольше, и началось бесконечное угощение загадочными китайскими яствами, которые сервировали в мисочках с палочками для еды. К любому горячему блюду подавали рис. Кульминацией обеда был суп из ласточкиных гнезд, сваренный будто из тонких шпилек и малоприятный на вкус. Куда больше мне понравилась подаваемая в горячем виде и, вероятно, очень старая рисовая водка, вкусом напомнившая мне хорошую марсалу. В заключение подали желтый чай в чашечках с крышками, сласти, табачные и опиумные трубки. Для курения опиума нас пригласили в другое помещение, где были устроены удобные ложа. И все время потчевали шампанским, для китайцев напитком, видимо, непривычным, так как подавали его неохлажденным.

По окончании застольных церемоний, продолжавшихся часа три, Ли повел нас в просторный двор, где показал нам весьма примитивные китайские машины для промывки золота. На прощание он вручил барону Корфу в качестве памятного подарка довольно крупный, причудливой формы золотой самородок, а нам — по небольшому.

У нас был с собою фотографический аппарат, и в благодарность за оказанное внимание мы сфотографировали Ли и обещали прислать портрет, чему он явно очень обрадовался. Барон Корф преподнес ему богато изукрашенный кавказский кинжал, а свите — небольшие сувениры. После бесконечных прощальных церемоний с повторными заверениями в добрососедстве мы наконец добрались до ожидающего нас парохода.

На будущий год барон Корф вновь проезжал мимо Мохо и заранее торжественно пригласил генерала Ли прибыть с визитом на борт. Когда мы причалили к берегу, появился, однако, лишь адъютант и вновь вручил нам большую визитную карточку генерала, которому на сей раз, к величайшему огорчению, нездоровье мешает отдать визит барону Корфу. Адъютант, немного говоривший по-русски, остался нашим гостем на обеде, приготовленном для Ли. Шампанское и несколько рюмок водки развязали ему язык, и он поведал нам, какого рода нездоровье постигло генерала: это был присланный императрицею шелковый шнур, посредством коего Ли, пока мы здесь трапезничали, наверное, уже покончил с собой. Проступок его тогда остался для нас тайной, но позднее барон Корф узнал, что Ли участвовал в какой-то интриге против старой императрицы. До последней минуты он оставался учтивым китайцем, который и перед лицом смерти не нарушает церемониальной вежливости.

СНАБЖЕНИЕ ТЮРЕМ ПРОВИАНТОМ

Призраки голода и цинги, которые накликал Потулов, легкомысленно проиграв запасы продовольствия, унесли немного жертв, так как моему помощнику, полковнику Фиорову, еще в декабре удалось раздобыть новый провиант. Эти запасы доставили по замерзшим рекам на санях, запряженных верблюдами; провиант был закуплен в Монголии, Маньчжурии и Западной Сибири и состоял из крупы, гаоляна{28}, растительного масла, мяса, жира, кирпичного чая, замороженного молока и сыра. Этот сыр делали из остатков сквашенного, а затем выпаренного для приготовления араки молока. Его высушивали, с наступлением холодов размачивали молоком, прессовали в большие круги и хранили в замороженном виде. Ценился сыр очень высоко, ведь в нем много кислоты, и сваренный в смеси с танниносодержащим кирпичным чаем, он служит превосходным средством против цинги.

Во всей Монголии и на большей части территории Сибири кирпичный чай является не только пищевым продуктом, но и платежным средством, которое всюду имеет хождение наравне с серебром. Само серебро ходит не в виде монет, а в пластинках, от которых отсекают ровно столько, сколько нужно в том или ином случае. Каждый носит при себе мешочек с рубленым серебром и маленькими весами. Кроме этих платежных средств, в торговых сделках с кочевниками и другими племенами Восточной Сибири надобно было иметь запас ярких ситцев, плюша, настоящих красных кораллов, а также литых и скобяных изделий. Красный коралл играет у бурят и монголов очень важную роль, заменяя в их украшениях все самоцветы. Его искусно оправляют в серебро, и не только богатый головной убор бурятской женщины, но и серебряная рукоять ножа мужчины, мешочек для огнива и трута, а равно серебряные накладки на седле и сбруе украшены красным кораллом.

У ламаистов есть свое оригинальное платежное средство — шелковые шарфы, голубые и желтые хадаки{29}, на которых вытканы буддистские изречения и добрые пожелания. Эти шарфы бывают самой разной длины — от совсем маленьких до многометровых. У ламаиста всегда при себе несколько хадаков, и он вручает их гостю, здороваясь с ним. Почетным гостям ламы тоже преподносят красивые длинные шарфы — как в России хлеб-соль.

Огромное впечатление произвел на меня караван из запряженных в сани двух-трех десятков верблюдов, который я в крепкий мороз впервые увидел на льду Шилки. Могучие животные с высокими крепкими горбами и длинной, почти в локоть, шерстью, обутые в подобие валенок с меховой подметкой, выглядели очень внушительно. И верблюды, и сани были окутаны инеем и паром. Помимо большущих груженых саней, верблюды и на спине тащили тюки и свертки. Причем двойной груз их как будто бы нисколько не обременял, так как шагали они спокойно и величественно. Нормальный груз для них на дальних расстояниях и при хорошем ледоставе на реках составляет 120–150 пудов, т. е. до 2400 килограммов.

В Монголии и у бурят верблюды летом используются редко и за время отдыха накапливают много жира. Их работа начинается осенью, с наступлением сильных морозов, — по замерзшим рекам они развозят весь провиант и тяжелый груз на самые отдаленные прииски. Как правило, за зиму они совершают один рейс, но зато протяженностью две-три тысячи верст и питаются в пути древесной корой и молодыми побегами. Вот таким же манером доставили и наши припасы.

Караваны верблюдов — ужас сибирских ямщиков. Лошади пугаются гротескного зрелища, а разминуться с таким караваном или избежать встречи с ним почти невозможно. Узкий санный путь змеится по льду между высокими торосами. Если лошади кинутся в сторону и даже пройдут меж торосов, то почтарь и ямщик рискуют переломать себе все кости.

Хотя нам пришлось урезать установленные тюремные рационы, люди жаловались на питание куда меньше прежнего — вероятно, потому, что был введен строгий учет и все, что им положено, попадало в котлы, а тюремное начальство ничего не разбазаривало. Весною арестанты выглядели не столь истощенными, как в августе прошлого года, когда я увидел их в первый раз.

ИНСПЕКТОР КОМОРСКИЙ

Для меня пришло время покинуть каторгу. Еще весной в Забайкалье прибыл опытный тюремный инспектор, действительный статский советник Коморский{30}, в прошлом студент-правовед, который до сих пор по заданию барона Корфа занимался на Сахалине реорганизацией тамошней администрации. Он принял под свое начало главную администрацию Нерчинского каторжного района, а мне было поручено ознакомиться с житьем-бытьем кочевников и охотничьих народов Забайкалья. Тогда эти проблемы очень меня интересовали, и занимался я ими два летних сезона. Я должен был проверить, можно ли привлекать эти народы на военную службу, и выяснил, что это невозможно.

Большое удовлетворение мне доставил похвальный отзыв Коморского о моем непродолжительном руководстве Нерчинским каторжным районом, хотя удалось устранить далеко не все серьезнейшие изъяны, причиною которых была многолетняя преступная эксплуатация арестантов со стороны администрации.

По прибытии Коморского началась систематическая разработка нового уложения о каторжных работах в Амурской области. Коморский, человек очень умный, энергичный, искренне преданный своему делу, отличался благородством и прогрессивностью взглядов и потому, безусловно, мог осуществить пожелания барона Корфа. Именно сотрудничеству с Коморским я обязан тем, что, окончив предшколье в тюремных камерах, к моменту отъезда из Кары достаточно неплохо разбирался в тюрьмоведении.

Коморскому удалось значительно поднять уровень чиновного персонала путем суровой дисциплины и найма подходящих людей и смягчить участь арестантов, вникая в их нужды и потребности. Особенно он пекся о семьях, добровольно последовавших за мужьями и отцами на каторгу, — предоставил им работу, создал школы.

Проект реформ, задуманных Корфом, касался изменения тюремного устава — и для уголовных, и для политических. Осуществить это удалось лишь год спустя, когда после ряда печальных происшествий в Верхней Каре жандармерия была удалена из генерал-губернаторства.

Тогда-то у серебряного рудника Алгач была воздвигнута новая, образцовая тюрьма, один из закрытых рудников вновь задействовали, а в нем по всем правилам горного дела проложили настоящие шахты и штольни; в этом руднике политическим предстояло работать вместе с уголовными. Когда тюрьма была отстроена, из множества уголовных отобрали благоприличных людей, среди которых не было жуликов и бандитов, и перевели их в Алгач. Когда же осенью следующего года жандармское управление упразднили, тюрьмы политических в Каре были эвакуированы и арестанты переведены в Алгач, начальником этой новой тюрьмы поставили толкового и гуманного человека, бывшего офицера, женатого на племяннице гр. Льва Толстого, которая с большим сочувствием поддерживала мужа в его трудной работе.

В каждой камере помещалось 20–25 уголовных арестантов, к которым присоединили двух-трех политических. Вначале политические были довольны этим новшеством, хотя теперь им нужно было ходить на работы и самим себя обеспечивать. Но мало-помалу собирались тучи, и когда наконец грянул гром, мне выпала неприятная миссия разбираться в случившемся.

ПОКУШЕНИЕ И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ

Всего через три месяца после перевода политических в Алгач барон Корф получил в Хабаровске телеграфную депешу: политический арестант совершил покушение на начальника тюрьмы Архангельского. Архангельский тяжело ранен, нападавший помещен в одиночку и наутро найден там мертвым. Политические арестанты утверждали, что их товарищ скончался от пыток, которым его подверг Архангельский.

По заданию генерал-губернатора я находился тогда в Забайкалье, сравнительно недалеко от Алгача. Получив из Хабаровска по телеграфу приказ немедля во всем разобраться и представить барону Корфу подробный отчет, я мог поэтому уже через 24 часа прибыть на место и начать расследование.

Политический арестант, молодой поляк, подал Архангельскому жалобу на словесную неучтивость одного из тюремщиков. Расследуя инцидент, начальник установил, что перепалка действительно имела место, но спровоцировал ее сам поляк. Тюремщик и арестант получили по выговору, а поляк еще и двое суток карцера. Политическим это пришлось не по вкусу. И когда несколько дней спустя Архангельский после работы инспектировал камеры и вышел в коридор, один из политических попытался сзади нанести ему удар по голове. Блик, мелькнувший в очках, насторожил начальника, и он парировал удар рукой. Рука оказалась сломана, вдобавок Архангельский обварился, так как нападавший воспользовался большим чайником, полным кипятку и увязанным в платок. После этого покушавшийся был посажен в одиночку, а наутро был найден там на полу мертвым. Камеру тотчас заперли, не дотрагиваясь до мертвеца. Вскрытие показало, что арестант страдал сердечной болезнью и скончался от разрыва сердца. На теле у него не нашли ни повреждений, ни следов побоев. На процедуре осмотра, с моего разрешения, присутствовали представители политических, среди которых были и медики.

Весь инцидент был весьма неприятным как для барона Корфа, так и для тогдашнего министра внутренних дел Дурново {31} и его товарища Галкина-Враского{32}, которые одобрили план барона Корфа соединить политических в одной тюрьме с уголовными. Зато жандармерия злорадствовала.

Сей прискорбный случай, который, собственно, мог произойти в любое время и в любой тюрьме, приобрел такое значение потому, что противники реформ барона Корфа — а в Петербурге их было много — могли использовать его как аргумент против его системы. Зная об этом, я с величайшей ответственностью подошел к порученному мне расследованию. Так как до сих пор я с политическими не соприкасался и не знал их образа мыслей и обычаев, я прежде всего решил лично познакомиться с этой категорией людей.

Архангельский (его я тоже пока не знал) произвел на меня превосходное впечатление. Он рассказал, что все время поддерживал тесный контакт со своими политическими и никаких недоразумений и трений между ними не было. Один из арестантов, по его мнению, самый интеллигентный и уважаемый своими товарищами, постоянно сообщал ему обо всем, что у них там происходит. Его опасение, что между политическими и уголовными могут возникнуть сложности, не оправдалось, если не считать случая с молодым поляком, который по образованию и предыдущей жизни вообще-то не попадает в разряд политических. Закончил он только народную школу, затем отбыл в Варшаве воинскую повинность, а после за деньги согласился стать распространителем революционной литературы. При облаве на политических после покушения на одного из довольно высокопоставленных чиновников он был случайно арестован и вместо того, чтобы, как мелкий правонарушитель, сесть в тюрьму в России или отправиться на поселение в Сибирь, угодил в категорию особо опасных террористов. Только на Каре, где с ним обращались как с привилегированным и, верно, впервые в жизни называли на «вы», он осознал свою позицию политического и надулся спесью. Лишь его одного уголовные если и не обижали, то поддразнивали, тогда как настоящих политических не задевали никогда. У самих политических поляк тоже был не в чести, и Архангельский абсолютно не понимал, почему из-за этого поляка на него совершено покушение, вдобавок человеком, о котором он всегда особо заботился, считая его сильно ослабленным и физически, и духовно.

Точнейшим образом выяснив все это у начальника тюрьмы, а также наведя справки о жизни политических в тюрьме и на работе в руднике и опросив десятников, я стал знакомиться с отдельными арестантами.

Лучшим способом знакомства я счел беседы с глазу на глаз. Первым я распорядился привести в кабинет арестанта N.N., которого Архангельский назвал особенно интеллигентным. Я подал ему руку, назвал свое имя и объяснил, что не имею никакого отношения к жандармерии. Только в данном конкретном случае я откомандирован сюда как чиновник для особых поручений при генерал-губернаторе, чтобы непосредственно от арестантов получить сведения об инциденте, а также обо всей их жизни и работе. Если у них есть особые пожелания, то я уполномочен их выслушать. Все, что будет между нами сказано, останется в полной тайне.

Внешность N.N. мне не понравилась, по первому впечатлению — этакий фискал. Малорослый, с ожесточенным выражением лица и лживым взглядом светлых, зеленовато-серых глаз, он был боек на язык и сожалел, что нападавший, подзадоренный остальными, позволил довести себя до такого поступка. Он лично выступал-де против и хотел предостеречь Архангельского, но записка с просьбою отменить в этот вечер обход тюремных камер попала в руки начальника с опозданием. Он надеялся, что до завтра успеет отговорить своих товарищей от этой затеи, ведь, по его мнению, поляк был наказан заслуженно. В тюрьме, при других, он ничего начальнику сказать не мог. У меня сложилось впечатление, что N.N. лжет, и в этот день я не стал более его расспрашивать.

Вторым я вызвал к себе молодого поляка. Этот тип людей был мне хорошо знаком. Согласно тюремным категориям, он явно относился к разряду «мерзавцев», на которых, кроме розог, не действует ничего.

На следующий день я продолжил мои беседы и таким образом переговорил наедине примерно с двадцатью политическими. Если не считать их опасных убеждений (все они были террористами), в большинстве они производили впечатление людей порядочных, вполне достойных уважения и правдивых. Они старались представить мне истинную картину обстоятельств в тюрьме и на работах. Многие запомнились мне своим высоким моральным и культурным уровнем.

Был среди них один примечательный оригинал — старый отставной полковник. Его сын студентом угодил в революционеры, и вот однажды изуродованный труп юноши принесли домой, вместе с короткой запиской: «Начальник политической полиции, генерал X. — убийца». В отчаянии полковник застрелил означенного генерала прямо на улице. Однако убийство сына совершила вовсе не политическая полиция, а один из самих революционеров, которые ошибочно сочли молодого человека не то предателем, не то шпионом. Они же доставили отцу тело и написали записку.

За терроризм старый полковник был приговорен к смерти, но смертную казнь заменили пожизненной каторгой, и вот уж десять лет он скитался по тюрьмам. Совершенно седой, лет шестидесяти, он, однако, не утратил культурных потребностей. Каждое утро делал гимнастику, перед едой всегда мыл руки, волосы и бороду причесывал и даже имел зубную щетку — предмет, которого на каторге днем с огнем не сыщешь! Он вообще был настолько чистоплотен, что испытывал отвращение к блюдам, приготовленным другими, и так же неприятно было ему чужое прикосновение. Лучше казнь, говорил он, чем мучительная жизнь в вечной грязи. Старика уважали, и хотя он получал обыкновенное арестантское довольствие, ему разрешалось готовить себе на кухне начальника тюрьмы.

В ходе разговоров с другими политическими у меня закралось подозрение, что к беде полковника, возможно, причастен N.N. В конце концов, я так прямо ему и сказал. Тогда он сбросил маску и, хотя не признался открыто в убийстве сына полковника, отозвался об этом деле столь цинично, что никаких сомнений у меня не осталось. Он назвал полковника старым дураком, который сделал то, что, собственно, должен был сделать его сын, — а именно убил жандарма. Шпион, а его сын и был таковым, всего лишь получил по заслугам, и партия гениальным способом, через отца, достигла своей цели. От полковника эти обстоятельства, к счастью, остались сокрыты, он всегда был отшельником, да и в Алгаче держался особняком.

Я сумел установить, что покушение на Архангельского подготовил опять-таки N.N., причем привлек он к этому только поляка и самого нападавшего, других же политических только подзуживал против начальника тюрьмы, приписывая ему намерения, которых он никогда не имел. Таким же манером N.N. пьггался действовать и с самим Архангельским и в известной степени сумел втереться к нему в доверие.

Нападавший был человек крайне нервозный и легко возбудимый, издавна слепо преданный N.N., и N.N. сумел представить ему инцидент с поляком в ложном свете.

N.N. имел натуру аморальную, склонную к интригам, одолеваемую жаждой властвовать и играть первую скрипку. Из всех политических в Алгаче он единственный жаждал личной власти. Все прочие народники были идеалисты и мечтали об уничтожении существующего строя, но не о личной диктатуре. Тогдашние террористы с их идеями стали первыми жертвами большевизма.

Устранить алгачские недостатки, выявленные в ходе моего дознания, оказалось несложно, а как это сделать, подсказали сами политические. Во-первых, их не устраивало пищевое довольствие в том виде, в каком его выдавали, хотя было оно вполне хорошее и обильное. Они предпочли бы получать надлежащие продукты в более концентрированной форме, так как их желудки не принимают сразу такие большие порции, а потому вскоре их опять одолевает голод. Помочь этому горю было легко — для политических стали варить в отдельном котле, и жалобы прекратились.

Во-вторых, они выражали недовольство слишком большими рабочими заданиями. Уголовные привычны к физическому труду, им же годами не дозволялось делать ничего, и теперь, чтобы выполнить дневную норму, они поневоле надолго задерживались в руднике, ибо непривычная нагрузка требовала огромных усилий. Эту претензию тоже учли.

В-третьих, политические заявили, что, как они теперь убедились, N.N. вел с ними нечестную игру, и попросили убрать его от них. Об этом я уже телеграфировал барону Корфу как о наилучшем способе обеспечить спокойствие на будущее. Опыт подсказывал, что в тюрьме, как и повсюду, главное — отыскать и убрать вожака, тогда «стадо» останется смирным и послушным. В данном случае это приобретало особую важность, ведь здешний вожак был насквозь лживый интриган и честолюбец. N.N. перевели в новую зерентуйскую тюрьму, где поместили отдельно от политических и таким образом обезвредили. Молодого поляка я также перевел из Алгача в чисто уголовную тюрьму, там этого мелкого мерзавца быстро образумят.

Так в Алгаче все вновь наладилось, и барон Корф мог доложить в Петербург, что инцидент исчерпан и вряд ли повторится.

Через несколько месяцев в Баргузине на озере Байкал я повстречал молодого ученого Вагнера, хранителя энтомологических коллекций Академии наук. Он следовал из Петербурга на север Забайкалья, за насекомыми. Я держал путь туда же, к охотничьим народам, поэтому некоторое время мы путешествовали вместе, и я рассказал ему о моем знакомстве с алгачскими политическими. Тут-то Вагнер и поинтересовался чудаком полковником — оказывается, тот был ему дядей, и он уже испросил разрешение навестить старика в Алгаче. На вопрос Вагнера, нельзя ли вызволить дядюшку оттуда, я посоветовал направить барону Корфу соответствующее ходатайство с приложением прошения о помиловании на Высочайшее имя; ведь я подробно докладывал генерал-губернатору о полковнике, и, возможно, он со своей стороны поддержит просьбу о помиловании. Так и случилось. Позднее я узнал от барона Корфа, что на обратном пути в Россию Вагнер благополучно увез своего дядюшку с собой.

Часть 2

СОПРОВОЖДАЯ ЦЕСАРЕВИЧА

В ОЖИДАНИИ ЦЕСАРЕВИЧА

Поводом к моей последней встрече с политическими послужило прибытие наследника престола во Владивосток.

В 1890 году подготовка строительства Транссибирской железной дороги, которой предстояло связать Владивосток с европейской Россией, настолько продвинулась, что во Владивостоке уже можно было заложить первый камень. Император Александр III решил, что участвовать в этом торжественном акте будут два его сына — Николай и Георгий. На крейсере «Память Азова» престолонаследник через Японию прибыл во Владивосток. Его брат Георгий Александрович в пути захворал и еще из Индии вернулся в Европу.

В Осаке, городе красивых храмов, на престолонаследника было совершено покушение. Представителя российского императора встретили там с торжественными почестями. Николай один ехал на рикше впереди всех, за ним — греческий принц Георгий, будущий король{33}; далее длинной вереницею следовали рикши свиты. Вдоль улиц шпалерами выстроились войска и полиция.

Японская полиция состояла в ту пору преимущественно из самураев — японских дворян, недовольных европейскими новшествами и видевших в престолонаследнике влиятельного представителя ненавистной западной культуры. Когда Япония порвала с давними традициями и решительно шагнула в современность, именно самураи пострадали более других; дворы многочисленных феодальных князей, которым вместе с их вассалами надлежало служить в императорской армии, перестали существовать. В реформированную армию этих людей не брали, поскольку они были не в меру самостоятельны и слишком погрязли в давних традициях. Поэтому из них создали особую полицию, с сохранением старинной одежды и вооружения. Самурайская полиция тоже участвовала в торжественной встрече нашего престолонаследника.

И вот когда цесаревич проезжал мимо одного из таких полицейских-самураев, тот сзади подскочил к повозке и взмахнул своим обоюдоострым японским мечом, намереваясь ударить престолонаследника по голове. К счастью, именно в эту минуту Николай повернулся в сторону и поклонился, приветствуя народ, иначе бы этот удар раскроил ему череп. А так он пришелся сбоку по тропическому шлему и лишь слегка задел висок и правую руку. Самурай замахнулся еще раз, но тут подоспел греческий принц Георгий и со всего размаху ударил его по голове; одновременно рикша принца бросился самураю под ноги и повалил его. В результате вторая попытка тоже не достигла цели, самурая схватили и обезоружили. Жизнь цесаревичу спасло тогда только самообладание принца Георгия.

Для Японии этот чрезвычайно неприятный инцидент повлек за собою серьезные политические сложности, так как вызвал продолжительное охлаждение между российским и японским двором. Россия ожидала, что самурай, совершивший покушение, будет казнен, однако его приговорили только к пожизненной каторге, ибо смертной казнью по тогдашним японским законам каралось лишь совершённое убийство, но не покушение на таковое. Верховный суд Японии, которому намекнули, что в данном случае надлежало бы сделать исключение, ибо речь идет о члене императорской фамилии, упрямо держался буквы закона, а закон этот исключений не предусматривал. Российский двор воспринял это как серьезное неуважение, цесаревич немедля, не нанося визита микадо, покинул Японию и с перевязанной головою и плечом прибыл во Владивосток.

До сих пор ни цари, ни цесаревичи не ступали на сибирскую землю — вот почему приезд наследника престола стал грандиозным событиям для всего здешнего населения. Покушение еще усилило накал страстей, так что во Владивостоке Николая встретили неописуемым ликованием и восторгом, как нигде в России.

На молодого престолонаследника это первое впечатление подействовало очень благотворно. Всех Романовых постоянно угнетало ощущение, что им грозят враждебные силы, и это вполне понятно, если вспомнить, как часто такие предчувствия сбывались и кровавое злодейство обрывало их жизнь. Еще подростком Николай испытал весь ужас покушения в Борках{34}, когда царский поезд превратился в обломки, а император и его семья уцелели только чудом. Должно быть, это событие глубоко потрясло юную душу цесаревича. Тогда покушение было направлено не против него, а против его отца; однако инцидент в Японии показал, что темные, враждебные Романовым силы омрачают и его собственную жизнь.

Организовать поездку престолонаследника по Сибири так, чтобы все шло благополучно, удобно и, главное, спокойно, было вообще трудно, тем паче для нас, ведь полтора года назад барон Корф удалил из своего генерал-губернаторства всю жандармерию и политическую полицию, которые обеспечивали безопасность царской семьи на остальной территории России. К тому же именно в нашей области, в тюрьмах Забайкалья, содержались самые опасные преступники, а кроме них, были еще и ссыльные поселенцы. Число этих последних тогда уже перевалило за сотню.

Петербург срочно потребовал от барона Корфа вызвать из России целую армию жандармов и тайной полиции и возложить на них охрану цесаревича во время поездки. Мой начальник, однако, на собственном горьком опыте убедился, что доверять синим мундирам никак нельзя, и прилагал все усилия к тому, чтобы не допустить их снова в свою область, после того как с большим трудом выдворил их оттуда. В России считалось немыслимым, чтобы член царской семьи имел свободу передвижения и вступал в контакт с народом, не будучи окружен толпой жандармов и сотрудников тайной полиции. Министр внутренних дел, шеф жандармов, великие князья — все умоляли императора не искушать судьбу, заменить Корфа более разумным и добросовестным генерал-губернатором или же велеть престолонаследнику прямо из Владивостока морем вернуться домой.

В конце концов цесаревич все же отправился в Петербург через Сибирь, но такое решение было принято, только когда барон Корф во Владивостоке подробно изложил князю Барятинскому.{35}, которому императорская чета лично доверила безопасность сына, свои соображения по поводу нежелательности пребывания жандармов в Амурской области, а также ознакомил его с планом мероприятий по защите особы цесаревича. Эти планы были представлены и на одобрение самого престолонаследника. Убедить Барятинского, что можно обойтись без жандармов, оказалось трудно, тогда как престолонаследник принял дерзкий план Корфа восторженно, сказал, что его весьма ободряет мысль «в кои-то веки находиться не в руках жандармов и тайной полиции, а просто в руце Божией». В конечном счете престолонаследник и барон Корф сумели-таки убедить Барятинского, который затем после долгого обмена телеграммами успокоил императора и императрицу и получил разрешение на поездку через Сибирь. Император дал это разрешение с оговоркой: Корф и Барятинский должны помнить, что вся ответственность лежит на них и что они своею головой ручаются за жизнь цесаревича.

ЦЕСАРЕВИЧ ПОД ЗАЩИТОЙ ПОЛИТИЧЕСКИХ

К сожалению, я не смог присутствовать при закладке первого камня{36} великой сибирской железной дороги. Сразу по прибытии престолонаследника я получил приказ немедля выехать в Благовещенск и далее в Забайкалье, чтобы приступить к мероприятиям, назначенным бароном Корфом для обеспечения цесаревичу безопасной поездки. Состояли они в том, чтобы привлечь к защите особы престолонаследника самих политических арестантов.

По желанию Корфа я должен был обсудить кое с кем из политических, знакомых мне по Алгачу, хотят ли они и могут ли на определенных условиях дать гарантии безопасного проезда престолонаследника через территорию Забайкалья. В противном случае генерал-губернатору придется вновь призвать жандармов и тайную полицию, которых он с таким трудом выдворил, и возложить обеспечение безопасности на них.

Размышляя сейчас об этом задании, я не перестаю восхищаться знанием людей и доверием барона Корфа к тогдашним политическим и их слову, ведь это были сплошь террористы, едва ли изменившие в тюрьме свои взгляды. С теперешними террористами дерзкий эксперимент барона Корфа не осуществить, тогдашние же политические хоть и были противниками, но с ними можно было смело воевать в открытую, и, давши слово, они держали его.

Население нашего генерал-губернаторства состояло, прежде всего, из ссыльных, во-вторых, из немногочисленных крестьян, которые приехали в Уссурийскую область через Одессу и, получая поддержку правительства, полностью разделяли его позиции, а в-третьих, из корейцев, которые пришли из-за границы и, по их законам, не имели права вернуться обратно. Для Уссурийской области и тамошних поселенцев корейцы были очень полезны, потому что, будучи прилежны и непритязательны, отличались особенным мастерством в огородничестве и садоводстве, да и у русских крестьян, покуда не приноровившихся к климату и почвам, в те годы шли нарасхват как работники. Владивосток, Хабаровск и иные города области закупали овощи исключительно у корейцев, чьи садики и огороды располагались в окрестностях этих городов, зачастую в самых малопригодных местах. Политически корейцы никакой опасности не представляли. Далеко в глухой тайге разбросанно жили бедняки-китайцы, искавшие там высоко ценившийся на их родине женьшень, который дарит людям силу молодости и здоровье. Формой этот корень похож на человечка и растет в немногих местах, глубоко в тайге. В горах Уссурийской области женьшень встречался тогда довольно часто. В Китае он ценился на вес золота и даже выше. Китайские хунхузы, охотившиеся на искателей женьшеня, политически опять-таки были совершенно неопасны, они занимались только грабежом соплеменников и встреч с русскими избегали. Прочее население Уссурийской области состояло тогда только из казаков, военных и чиновников, к которым в городах добавлялись купцы, а также китайские и корейские кули{37}.

Престолонаследнику предстояло ехать на тарантасе до Уссури, где ожидал пароход, который доставит его вверх по Уссури и Амуру до Сретенска. На этом долгом пути было всего два города{38} — Хабаровск у слияния Уссури и Амура и Благовещенск у слияния Амура и Зеи. Эти реки образовывали границу между Китаем и Россией, теперь — между государством Маньчжоуго{39} и Советской республикой. Кроме этих двух городов, на российском берегу кое-где попадались казачьи станицы, основанные донскими и уральскими казаками. Не считая этого населения, на обширной здешней территории обитали только малочисленные аборигены, жившие охотой и рыболовством. Совсем недавно Хабаровск тоже был всего-навсего большой станицей и гарнизоном. До 1884 года Забайкалье, самая восточная часть Сибири, охватывающая пространство между Амуром, Уссури, Тихим океаном, Беринговым проливом и Северным Ледовитым океаном, относилось к Иркутскому генерал-губернаторству. Затем его выделили в самостоятельное генерал-губернаторство и первым генерал-губернатором и верховным главнокомандующим назначили барона Корфа. Он избрал Хабаровск своей резиденцией и центром административного управления. Тамошнее население насчитывало в те годы в общей сложности около 5000 человек, причем половину его составляли военные, одну треть — китайские кули, одну десятую — генералы, действительные статские советники и чиновники, а остаток — купцы и ремесленники. В Благовещенске находилась резиденция губернатора. Этот город уже лет сорок был крупнейшим гарнизоном и средоточием добычи золота в Амурской области. Размещенным там солдатам разрешалось жениться и жить с семьей. Кроме того, Благовещенск являлся штаб-квартирой Амурского казачьего войска и вторым после Владивостока центром торговли. Характеры и взгляды всех тамошних жителей тоже были хорошо известны.

От Сретенска до озера Байкал — ни много ни мало 2500 километров — цесаревичу предстояло проехать в экипаже; на этом участке защита его особы осложнялась, так как городов и поселков там было больше, а население — гуще и разнообразнее. Большой тракт вел через узкие, изрезанные распадки, через малые и большие реки, через тайгу и непроходимые дебри. Надежно обезопасить престолонаследника от покушений, выставив на этом долгом пути армейские и жандармские кордоны, невозможно, защитить его могло только само местное население. Барон Корф, стало быть, совершенно правильно оценил ситуацию и сумел убедительно доказать это и императору, и князю Барятинскому. Обоснованность недоверия Корфа к политической полиции и жандармерии подтверждается, в частности, делом Столыпина, которого полицейский агент застрелил в присутствии императора во время праздничного спектакля в киевском театре.

Все местное население встречало престолонаследника с таким восторгом, что любой — даже самый последний бродяга — с радостью отдал бы жизнь, защищая цесаревича. Единственным ненадежным элементом были политические. Значит, необходимо и их тоже привлечь к защите и таким образом обезвредить. Именно эту задачу барон Корф возложил на меня.

В Благовещенске меня ожидали двое политических; я знал их по Алгачу, и оба казались мне людьми умными и весьма энергичными. Вместе с несколькими товарищами они жили на поселении в молоканских деревнях на Зее. Молокане — сектанты, а название секты идет от слова «молоко» и связано с тем, что во время поста они, не в пример православным, пьют молоко. Священников у молокан нет, водка и курение — под запретом, а, кроме того, строго соблюдая заповедь «не убий!», они отказываются от военной службы, но хранят верность царю. Земля у них находится в неделимой семейной собственности, причем старший по возрасту пользуется как патриарх неограниченной властью. Молоканские деревни отличаются очень добротными и чистыми домами, прекрасными сельскохозяйственными угодьями и отменными лошадьми. Сами молокане в большинстве люди рослые, приятной наружности, мужчины носят длинные бороды и ходят в старинном русском платье — в высоких шапках и длинных кафтанах. В конце XVIII века они были выселены в Сибирь — как враги церкви и как враги правительства (за отказ от военной службы). Происходили они главным образом из юго-западных областей России.

Подобно немцам-колонистам в европейской России и в Сибири молокане держались совершенно особняком от прочего населения, не смешивались с оным, жили в достатке и чистоте нравов. Сибирское духовенство и местная администрация тоже относились к ним враждебно, как к сектантам; поэтому молодые молокане выполняли здесь миссию первопроходцев: вместо того чтобы осваивать земли вблизи деревень, они проникали все глубже в тайгу, подальше от соседей, чиновников и духовенства, и строили там новые деревни. Так были заселены и берега Зеи.

Жизнь политических у молокан складывалась вполне сносно, если они достойно себя вели. В них видели не арестантов, а гостей. Никакой политической пропаганде молокане, закосневшие в своих патриархально-религиозных воззрениях, не поддавались.

При первой беседе о поездке престолонаследника я заметил на лицах обоих политических некоторое удивление и недоверчивость. Только когда я полностью изложил им соображения Корфа, они уразумели, что план этот весьма оригинален и вместе с тем разумен. Можно ли его выполнить, сразу они сказать не могли. Посовещались между собой, а потом сообщили, что готовы взять это дело в свои руки, но окончательный ответ дадут мне лишь после того, как один прозондирует забайкальских товарищей, а другой — приамурских.

До прибытия цесаревича в Сретенск оставалось всего-навсего две недели. На пароходе можно было не опасаться неприятных сюрпризов; на берег же престолонаследник будет сходить только в городах, а там вполне достаточно войск и полиции, чтобы обеспечить ему защиту. В казачьих станицах, принимая депутации местных жителей, он будет под охраной казаков и собственного сопровождения, которое состояло из 10–15 кубанских лейб-казаков в ярко-алых бешметах, высоких папахах, белых башлыках, с саблями, кинжалами и поясами, украшенными серебряной насечкой. Эти казаки служили весьма импозантным фоном для престолонаследника, носившего обыкновенно голубой гетманский мундир уральского казачества.

Возложенную на меня задачу я должен был обсудить только с политическими и потому выехал из Благовещенска, не вступая в контакт с тамошним губернатором.

Обоих политических я снабдил документами, из которых явствовало, что путешествуют они по заданию генерал-губернатора и задерживать их нельзя, напротив, следует всячески содействовать их быстрому передвижению. Кроме того, мы условились о телеграфном шифре, и я выдал каждому справку, что он вправе посылать мне шифрованные телеграммы. Ведь корреспонденция политических подлежала цензуре, а рассылка шифрованных телеграмм разрешалась только особо уполномоченным чиновникам и некоторым коммерсантам, имевшим специальное разрешение, причем шифры утверждало правительство.

Я направился в Сретенск, где остановился в гостинице Микулича, знаменитом тогда заезжем дворе, выдержанном в истинно сибирском духе. Кроватей там не было, только жесткие, обтянутые клеенкой лавки. Каждый сибиряк возил с собой собственную постель: кожаные подушки, меховые и войлочные одеяла. Моя постель состояла из большого одеяла, на которое ушло восемь волчьих шкур, и была теплая, мягкая, «застрахованная» от насекомых, а потому чрезвычайно практичная. Держал гостиницу сосланный сюда в 1860-е годы польский патриот. У Микулича подавали лучшие сибирские блюда и напитки, польская и русская кухня у него тоже славились отменным качеством. Пробки от шампанского летели в потолок с раннего утра, опять-таки типично по-сибирски. Каждого проезжающего, в какое бы время суток он ни явился, хозяин потчевал бокалом шампанского, что далеко не всегда доставляло удовольствие, ведь зачастую бутылка целый день стояла откупоренная и в тепле, — но без шампанского было никак нельзя.

Долгожданная депеша от моих посланцев, политических, пришла только через неделю, и я тотчас переправил ее барону Корфу, который вместе с престолонаследником уже прибыл в Хабаровск. Телеграмма гласила: «Все необходимое приготовлено. Такого-то числа прибудем в Сретенск. Если наши предложения приемлемы, мы сможем дать требуемые гарантии».

Еще через несколько дней политические явились сами и вручили мне два списка; в одном числился десяток политических арестантов, за которых они не хотели ручаться, во втором — несколько десятков неблагонадежных, по их мнению, лиц из числа неполитических. Только если эти люди на время пребывания цесаревича в Забайкалье будут изолированы, они готовы гарантировать его безопасность.

Я спросил, как они представляют себе эту «изоляцию» и не ведут ли названные лица подготовку к покушению на престолонаследника. Последний вопрос они оставили без ответа, сказали только, что, если генерал-губернатор примет надлежащие меры по изоляции названных лиц, никаких происшествий не случится. Однако они сами и остальные политические должны на это время иметь разрешение свободно передвигаться по Забайкалью и Амурской области. Тогда я в свою очередь поставил дополнительное условие: политические не воспользуются данною льготой, чтобы покинуть пределы генерал-губернаторства, и по истечении назначенного срока обязаны вернуться на указанное им место жительства. Сначала они не хотели соглашаться с этим условием, но обнадежили, что, переговорив с товарищами, скорее всего, примут и его, однако, с другой стороны, настоятельно просят, чтобы все это не возымело дурных последствий для поименованных в списке политических, за которых они поручиться не могут. В итоге была взаимно обещана и реализована полная секретность, ибо помимо прямых участников — престолонаследника, Барятинского, Корфа, политических, меня и, вероятно, императорской четы — никто об этом даже не заподозрил.

Спустя несколько дней я получил и желанную вторую гарантию, чрезвычайно важную для барона Корфа, ведь иначе в несчастье, которое могло постигнуть престолонаследника на долгом пути через Сибирь и Россию, наверняка бы обвинили его, так как он предоставил наиболее опасным элементам возможность побега.

Между тем цесаревич продолжал свое путешествие по Амуру и прибыл в Благовещенск. Туда я подробно телеграфировал барону Корфу о моих переговорах с политическими и спросил, каким образом следует изолировать названных в списках лиц. Барон Корф распорядился собрать их всех в отдаленном месте, на реке Онон, образующей границу между Монголией и Забайкальем, и поселить там в палатках под строгим военным надзором. Это задание было поручено полковнику генерального штаба В-но, который как раз находился в Забайкалье по делам строительства железной дороги.

Концентрационный лагерь на Ононе располагался вдали от жилья, в населенной лишь кочевниками-бурятами степи на окраине пустыни Гоби. По самому Онону пароходы не ходили, только большие плоскодонки с малой осадкой. На таком-то судне — пока цесаревич оставался в Забайкалье — интернированные лица были отправлены вниз по реке в такое место, куда люди вообще не заглядывали. Там их высадили на берег и позволили свободно передвигаться и по мере возможности развлекаться. Хорошее питание им тоже обеспечили, но трижды в день всем надлежало являться на поверку и ночь проводить под конвоем на борту. Это время — около трех недель — стало для них скорее длительной вылазкой на природу, нежели наказанием. По истечении этого срока их отвезли обратно и, ни слова не говоря, распустили по домам; так они и не узнали, по какой причине генерал-губернатор устроил им это дополнительное развлечение.

В ТАРАНТАСЕ ПО ЗАБАЙКАЛЬЮ

Меж тем я получил от барона Корфа задание снестись с главою бурятского духовенства бандидо-хамбо-ламой{40} и выяснить, нельзя ли устроить так, чтобы в большом ламаистском монастыре Агинский дацан, расположенном возле военного тракта, престолонаследнику показали Цам. Цесаревич хотел увидеть его еще в Индии, но из этого ничего не вышло. Цам — большой религиозный праздник ламаистов, в котором участвуют сотни лам в масках и особых костюмах, однако по причине дороговизны проводится он редко, как, например, и мистерии в Обераммергау. Ламаисты Сибири почитали престолонаследника, потомка Екатерины II, как бога. В Екатерине же они видели воплощение Майдары, матери Будды.[3] Именно в царствование Екатерины Забайкальская область вошла в состав России, причем не вследствие завоевания, а добровольно, поскольку правители области — независимые монгольские князья — признали верховную власть Екатерины, чему способствовала, прежде всего, вера в божественность российской императрицы. Собственно говоря, Забайкалье и не включилось в состав России, а было преподнесено Екатерине как дар, в личное владение. За это она на все времена гарантировала князьям неприкосновенность их границ и вассальную независимость; действие российских законов на эти территории не распространялось.

Времени на подготовку Цама было в обрез, но ламы хотели исполнить желание цесаревича; монгольские ламы и ургинский духовный иерарх, Живой Господь Будда, тоже делали все от них зависящее, чтобы с блеском провести этот праздник. Россия тогда стремилась поддерживать с Монголией дружественные отношения, чтобы российская торговля могла освоить эти территории.

В Сретенске престолонаследника принимали с таким же восторгом, как и во Владивостоке; в Хабаровске, в Благовещенске и вообще всюду, где побывал цесаревич, его неизменно встречали бурными изъявлениями любви и преданности.

Около 4000 верст от Сретенска до Томска цесаревичу предстояло проехать в экипаже, а для этого требовалось 36 экипажей и более сотни упряжных лошадей. Ведь его сопровождали свита и лейб-гвардия, слуги и повара; вдобавок нельзя забывать и о багаже, о множестве ящиков и ящичков с подарками для всех, кто подносил престолонаследнику хлеб-соль или принимал его как гостя в своем доме, а также для казенных чиновников, которых следовало наградить.

Через каждые пятнадцать верст кортеж ожидала подстава — сто с лишним свежих лошадей. Поскольку же за день нужно было покрыть расстояние в двести верст, то лошадей ежедневно требовалось свыше двух тысяч. Выезжали в восемь утра, в восемь вечера останавливались на ночлег; продолжительных остановок за день было только две: на два часа в обеденное время и на час ближе к вечеру. Эти остановки предназначались для трапез и для приема депутаций. За вычетом пяти минут, отведенных на запряганье и распряганье, в час надлежало проехать около 25 верст, т. е. без малого 30 километров. Такое возможно, разумеется, лишь при наличии отборных лошадей. О выносливости и резвости забайкальских лошадок свидетельствует тот факт, что во время нашего «марш-броска» пало их очень немного. На обратном пути я, помнится, видел на обочине только двух павших лошадей. А один из энтузиастов — восьмидесятилетний коневод — не отказал себе в удовольствии проскакать на своем маленьком вороном иноходце целых сто верст бок о бок с экипажем престолонаследника. Засим он подарил эту лошадку цесаревичу, и та благополучно добралась до петербургской конюшни.

Чтобы за пять минут переменить лошадей, через каждые пятнадцать верст возле дороги были установлены 36 пронумерованных столбов; каждый экипаж — тоже пронумерованный — останавливался у своего столба, причем кучер с козел не слезал, а вожжи держал в руке; коней мигом перепрягали — и вперед, в том же темпе. Самих кучеров меняли трижды в день. Для чаевых, которые престолонаследник раздавал на пути через Сибирь, была отчеканена особая золотая монетка достоинством в три рубля; ее получали и ямщики, везшие цесаревича.

Сопровождали нас два повара и две кухни, из коих одна опережала кортеж на двенадцать часов, так что, куда бы мы ни прибыли, нас везде ожидали накрытые столы. В городах и больших поселках цесаревич пользовался гостеприимством градоначальника, купцов или золотопромышленников. В иных же случаях ставили большие палатки, где днем происходили трапезы; ночевал престолонаследник всегда в каком-нибудь доме, а свита его и обоз — нередко под открытым небом, прямо в экипажах, поскольку квартир хватало далеко не везде. Порой на месте ночлега и для цесаревича не было подходящего дома. Тогда специально для этой цели сооружали сруб, где имелось все необходимое в сельской усадьбе, чтобы устроить почетному гостю прием в национальном русском стиле. На пороге высокого гостя обязательно встречала хозяйка в народном костюме и на вышитом рушнике подносила ему хлеб-соль.

ИДИЛЛИЯ В ТАЙГЕ. ДЕПУТАЦИЯ МОЛОКАН

На участке меж Читой и финском, где большой тракт пересекает Яблоновый хребет — водораздел Амура и Лены, — в прелестной долине для престолонаследника поставили на берегу речки русскую избушку. Снаружи она была вся резная, ярко раскрашенная, внутри же устроена по русскому национальному обычаю. На крыльце престолонаследника встретила хлебом-солью очаровательная юная девушка в нарядном крестьянском сарафане и в кокошнике. Это была барышня Татьяна А., дочка окружного начальника, недавно закончившая в Петербурге один из императорских институтов для благородных девиц. Девушка изображала хозяйку этого приветливого домика. Стройная фигурка, свежее личико, большие красивые карие глаза под длинными ресницами, улыбающийся алый рот — она была совершенно подстать и дому, и девственно прелестному здешнему пейзажу. Престолонаследник заметно обрадовался, что его встречает этакая хозяйка.

За ужином, во время которого она и цесаревич играли роль хозяев, потчуя немногочисленное застолье едою и питьем, первоначальная робость, выказанная юной девушкой при встрече, сменилась безмятежно-радостным настроением. Престолонаследник пригласил ее сесть рядом с ним, и можно было наблюдать, что эти двое молодых людей — ей было восемнадцать, ему двадцать два — прекрасно понимают друг друга. Когда через час старый камердинер, латыш Ратцинг{41}, напомнил престолонаследнику, что ему пора отдыхать, молодые люди расстались с трудом. Старый слуга, который как нянька заботился о престолонаследнике, был совершенно прав, ведь на следующий день спозаранку предстояло принимать депутации, а в восемь продолжить путь. Барышню Татьяну ее отец проводил на ночлег в палатку, разбитую неподалеку.

Постоянное окружение престолонаследника в этом путешествии состояло из четырех адъютантов, князя Барятинского, немца лейб-медика X., ученого-востоковеда князя Ухтомского и художника С.; в Амурской области к ним присоединился барон Корф с тремя спутниками, одним из которых был я.

Каждый вечер перед сном престолонаследник добросовестно делал записи в дорожном дневнике, затем его осматривал лейб-медик, после чего старик Ратцинг купал его и укладывал спать, а утром будил и одевал. Этот старый слуга ходил за цесаревичем с детства и пользовался полным его доверием, так что отношения меж ними были дружеские. Несколько раз старик рассказывал мне, с каким трудом подчас добывал то, в чем нуждался его подопечный. Александр III был чрезвычайно строгим отцом и, к примеру, не разрешал оставлять ужин для сына, когда тот ходил в цирк, театр или балет. Дозволялось только подать ему в комнату чашку чая и один бутерброд, хотя именно вечером аппетит у молодого человека разыгрывался вовсю. Тогда Ратцинг выкрадывал для него на кухне изрядный кусок жареной телятины, а не то любимые его блюда — молочного поросенка, пироги, сладкое венгерское вино и т. п. Все это требовало соблюдения строжайшей тайны, и, пока престолонаследник ужинал, Ратцинг караулил возле двери, так как иногда царь поздно вечером заходил взглянуть на спящего сына. Застигни он их обоих с поличным, им бы несдобровать, ибо с царем шутки были плохи. И с карманными деньгами тоже обстояло плачевно. Сыну не дозволялось иметь в кармане более двадцати рублей, а их не хватало даже на чаевые, которые он, выезжая куда-либо, должен был раздавать. Ратцинг не мог примириться с тем, чтобы цесаревичу недостало денег, и потому частенько совал ему в карман еще рублей сто от себя. В результате престолонаследник совершенно не представлял себе, что такое деньги. Позднее Ратцинг говорил, что если бы отец давал сыну не двадцать рублей, а две тысячи, то наследник теперь знал бы цену деньгам.

В избушке, состоявшей из четырех комнат, помещались также князь Барятинский и барон Корф; мы все ночевали в палатках или в своих экипажах. Наутро поднялось большое беспокойство: завтрак на столе, депутации ждут, а престолонаследника нет как нет. Старик Ратцинг возбужденно сновал взад-вперед по берегу речки. Мы терялись в догадках касательно причины опоздания, ведь обыкновенно цесаревич был очень пунктуален. В конце концов Ратцинг признался, что его господин встал еще на рассвете, велел ему пойти к палатке барышни Татьяны, разбудить ее, пожелать от его имени доброго утра и пригласить покататься на лодке. Никакие увещевания не помогли, цесаревич пригрозил, что сам разбудит девушку, если этого не сделает Ратцинг. Она сразу же вышла, села с престолонаследником в лодку, и они поплыли вверх по реке.

Меж тем как старик исповедовался князю Барятинскому, из-за деревьев на повороте реки появилась лодка с престолонаследником и барышней, и мы услышали последние слова песни, которую они пели. Цесаревича весьма позабавил вид взволнованных опекунов, суетящихся на берегу, он, смеясь, помахал рукой и тотчас снова обратился к своей слегка смущенной и разрумянившейся спутнице, которая сидела у руля. Было чудесное летнее утро, и чистая прелесть этой картины — двое по-детски радостных молодых людей, блеск воды, первозданная природа вокруг — навсегда запечатлелась в моей памяти.

Престолонаследник не преминул лично проводить свою даму из лодки в избушку. Во время завтрака вид у обоих был несколько мечтательный. Прощание далось им очень нелегко. По сибирскому обычаю девушка поднесла цесаревичу «на посошок» бокал шампанского, а он настоял, чтобы первой пригубила шампанское она сама. Осушив бокал, цесаревич разбил его, обнял девушку и по русскому обычаю троекратно расцеловал — в обе щечки и в губы, — потом снял с пальца дорогой рубиновый перстень и подарил ей на память. Будь его воля, он бы скорее предпочел остаться в этом домике и принимать почести, полагающиеся представителю царя, от этой одной подданной, нежели от всего населения Сибири.

Остановившись на обеденный отдых в красивом распадке, мы увидели депутацию молоканских деревень. Несколько сотен крестьян и крестьянок, мужчины в длинных черных кафтанах и высоких шапках, женщины в длинных старорусских сарафанах с высокой талией, пестро расшитых рубахах и национальных головных уборах — кокошниках. Женщины сплошь высокие, крепкие, на редкость красивые, с толстыми косами, с яркими бусами на шее. Мужчины, по давнему обычаю, ни волос на голове, ни бород не стригли.

Экипаж престолонаследника остановился, и все преклонили колени и обнажили головы. Древний старик с длинной седой бородой и волосами держал над головою большое серебряное блюдо с хлебом-солью. Цесаревич подошел к старику, принял блюдо у него из рук и передал стоящему за спиной адъютанту. Потом он наклонился к старику, который уткнулся лбом в землю, поднял его, обнял и троекратно расцеловал. Другие так и стояли на коленях, склонив голову, но вот и они оживились — престолонаследник подошел к ним, передал привет и благословение царя и попросил подняться. Сначала никто из них встать не хотел, и цесаревич один вошел в толпу, сделав стоящим позади кубанским казакам знак оставаться на месте. Мы видели, как людей охватил безудержный восторг, все пытались приблизиться к Николаю, дотронуться до него — голубой его мундир и белая папаха исчезли в черной массе. Потом он появился снова — поднятый множеством рук. Внезапно он вздрогнул, оглянулся и жестом велел казаку вызволить его из толпы. Лица крестьян сияли восторгом, многие не могли сдержать слез, глаза престолонаследника тоже повлажнели. Вскоре после этого мы сели за стол и тогда только заметили, что правая рука цесаревича перевязана носовым платком и графинчик с водкой, из которого всегда собственноручно наливал всем участникам застолья, он взял левой рукой. На наш вопрос он, смеясь, ответил: «Ваши сибирские каннибалы решили меня съесть и даже успели надкусить!» — и показал нам еще кровоточащую руку, на которой явственно виднелись следы зубов. Какая-то женщина в самозабвенном восторге укусила его так сильно, что медику пришлось наложить небольшую повязку. Для молокан, отринутых церковью и государством, царский привет и появление престолонаследника были событием необычайно волнующим.

СВЯЩЕННЫЙ ЦАМ

Преодолев Яблоновый хребет, мы очутились в холмистых бурятских степях. Там у Агинского дацана цесаревича ожидали представители четырех бурятских дум, т. е. самостоятельных общин давних монгольских княжеств, которые подчинились Екатерине II. Там же собралось и ламаистское духовенство во главе с бандидо-хамбо-ламой — не только затем, чтобы почтить престолонаследника как сына царя, но и затем, чтобы оказать ему божественные почести в храме как потомку земного воплощения матери Будды. Подобно всем ламаистским храмам Агинский дацан стоял на холме — массивная постройка с большой открытой лестницей и высокими колоннами, которые несли пестро изукрашенную, изогнутую крышу. Внутри храма опять-таки колонны образовывали центральный проход, ведший к возвышению, где восседал огромный золоченый Будда, окруженный множеством богов поменьше. Наружные стены были белые; колонны, фронтоны и внутренние стены — ярко раскрашенные, с богатой позолоченной резьбой. Вдоль стен на небольших постаментах стояли бурханы {42}, т. е. аллегорические изображения богов, и повсюду развешены хадаки, вышеупомянутые священные шелковые шарфы.

Для престолонаследника подле большой статуи Будды установили высокий, искусно сработанный трон из массивного серебра. Трон этот — дар от всего бурятского населения — был выкован лучшими ремесленниками в Тибете, украшен священными буддистскими письменами и аллегорическими фигурами и освящен хутухтой, ургинским Живым Богом. Весил трон несколько центнеров и стоил не менее 50 000 рублей. С большой торжественностью цесаревича провели по храму к этому седалищу, по обе стороны коего сидели ламы с длинными, порою до 3–4 метров, трубами, издававшими один-единственный тон; другие ламы дули в большие раковины. На серебряном троне горой громоздились семь желтых златотканых шелковых подушек, каждая из которых отличалась особенной святостью. На этих подушках и поместился престолонаследник, после чего у ног его, как и перед большим Буддой, были расставлены семь чаш, наполненных различными жертвенными дарами — зерном, цветами, рисом, золотой бумагой, землей, водой и проч. Затем перед цесаревичем и Буддой состоялась молитвенная церемония. Кульминацией ее стало омовение божества; поскольку же само божество архисвященно, то омовению подвергают лишь его отражение. Происходило это следующим образом: перед Буддой, а на сей раз и перед престолонаследником, поместили большое металлическое зеркало, которое ламы благоговейно протерли шелковым платком. И все это время жгли благовоние, сильным запахом слегка напоминающее полынь, то была трава, которая растет в Монголии и Тибете.

Между тем на открытой площади перед храмом образовался широкий круг из огромного количества лам в разнообразных масках и роскошных фантастических костюмах. Многие из них держали в руках соответствующие маскам атрибуты, например трезубец, жезлы с резными золочеными фигурами животных и растений, музыкальные инструменты, флаги, шелковые шарфы, сосуды и др. Маски представляли собой неестественно большие, карикатурные человеческие лица и звериные морды. Эти диковинные персонажи воплощали людские и звериные страсти и желания; другая группа масок с просветленными ликами Будды символизировала благие качества. Кроме того, в священном танце участвовали силы природы, вода, земля, огонь, воздух, солнце, луна и звезды, сам Будда и властитель подземного мира, ламаистский Плутон. В представлении были заняты несколько сотен исполнителей, а вдобавок множество лам с огромными трубами, раковинами и колокольчиками. Серебряный трон цесаревича с семью шелковыми подушками поставили на верхней ступени открытой лестницы, его тоже окружили ламы со священными свитками, хором распевающие изречения. Верховный священнослужитель бандидо-хамбо-лама, скрестив ноги, восседал на пяти подушках у ног престолонаследника и с божественно безмятежным, как у Будды, лицом монотонно читал священный текст мистерии. Востоковед князь Ухтомский{43} и я стояли подле серебряного трона и поясняли престолонаследнику смысл священного танца-пантомимы; я хорошо понимал этот смысл, так как два лета кряду много общался с ламами.

Престолонаследник выказывал огромный интерес ко всему, что видел и слышал. Представление повествовало о борьбе Будды с желаниями и страстями и о чистилище подземного мира. Большой круг участников непрестанно двигался, все новые группы или отдельные фигуры выходили на середину, исполняя пантомимические танцы, символизирующие всевозможные преображения и очищения человека в процессе метемпсихоза {44}.

День стоял лучезарный, а перед нами разворачивалось зрелище, неповторимое в своей самобытности. Внизу, у наших ног, — живописный танец в ярчайших красках, вокруг же, куда ни глянь, бескрайняя холмистая степь, усеянная верховыми и пешими, пестрыми палатками, огромными табунами коней и стадами коров, овец и верблюдов. Престолонаследник заметил: «Наверно, так выглядело становище Чингисхана, когда он сидел здесь, на моем месте».

Всем, в том числе и престолонаследнику, мешало враждебное отношение православного духовенства к ламаистскому представлению, в котором цесаревич был не только зрителем, но в известном смысле играл божественную роль. Из-за этого возник конфликт, приведший престолонаследника в замешательство. Высшее духовенство во главе с митрополитом также явилось посмотреть на спектакль, и по окончании праздника цесаревич был вынужден пригласить их в свою палатку на трапезу. Однако же духовенство заявило, что отклонит приглашение, если та же честь будет оказана бандидо-хамбо-ламе и другим ламаистским ширету, т. е. настоятелям дацанов. По мнению православных иерархов, престолонаследник и так уже нанес ущерб своему достоинству и скомпрометировал православие, позволив язычникам воздавать своей особе божеские почести и исполнять сей храмовый танец.

Цесаревич не мог игнорировать православное духовенство, ведь его отец был главой церкви, и духовенство России никогда бы не простило ему такой опрометчивости. Пришлось искать другой выход из щекотливой ситуации. Прежде чем идти к трапезе, перед палаткой престолонаследника накрыли праздничный пир для почетных ламаистских гостей и для народа. На длинных низких столах для них выставили несколько десятков жаренных на вертеле баранов, рис, чай, сладости, наливки и шампанское. Подушки для бандидо-хамбо-ламы уложили против входа в палатку, и он сидел визави с цесаревичем, так что последний со своего места мог выпить за его здоровье. Мы расселись в палатке за нашим по-европейски накрытым столом, только когда монголы, скрестив ноги, устроились за своим. Во время трапезы престолонаследник вышел и приветствовал монгольских гостей.

ПРОЩАНИЕ ПРЕСТОЛОНАСЛЕДНИКА С СИБИРСКИМИ НАРОДАМИ

После этого парадного застолья цесаревич принимал несчетные депутации кочевников, бурят, орочонов и тунгусов, и все они преподнесли ему ценные дары, получив взамен еще более ценные подарки. Орочонские охотники преподнесли две собольи шкурки редкостной красоты, никто из присутствующих в жизни не видел ничего подобного; они были угольно-черные, с отдельными серебристо-белыми волосками, и сверкали дивным блеском. Мех был такой длинный и мягкий, что его можно было разгладить в любую сторону. Орочоны говорили, что это шкурки соболиных повелителей, которые дали себя поймать лишь потому, что им сказали: шкурки нужны для цесаревича. Престолонаследник в свою очередь одарил охотников подарками, которые были для них бесценны.

Прощание цесаревича с забайкальскими народами вылилось в благоговейно-восторженную церемонию. Путь от палатки до экипажа устлали драгоценными хадаками, сам экипаж и даже лошади тоже были снизу доверху обвешаны этими шарфами. Когда цесаревич сел в экипаж, весь народ с ликующими криками пал ниц, и до самого вечера нас верхом на лошадях сопровождали толпы бурятских женщин.

Повсюду вдоль дороги кортеж встречали тысячи людей, они стекались со всей округи, чтобы увидеть цесаревича. В Читу, Нерчинск и Верхнеудинск стянули регулярное и забайкальское казачье войско; в честь престолонаследника проводились парады, устраивались кавалерийские состязания, джигитовки, скачки и призовые стрельбы.

В Верхнеудинске цесаревич остановился в доме богатого коммерсанта Шульгина, и русское купечество устроило ему там грандиозный прием. Верхнеудинск был последней в Забайкалье продолжительной остановкой, оттуда предстояло уже без дневок ехать до Лиственичного на озере Байкал, конечного пункта маршрута в нашей области. Там престолонаследника ожидал генерал-губернатор Восточной Сибири, который сперва сопроводит его на пароходе в Иркутск, а затем провезет через всю Восточную Сибирь до границы Сибири Западной. В Лиственичном купечество Кяхты, Троицкосавска и Маймачина, расположенного уже на территории Китая, собиралось на прощание устроить в честь престолонаследника большое торжество. Эти три города находятся по соседству и были в ту пору центрами всей караванной торговли между Россией и Китаем. Здешние купцы сплошь были миллионщиками.

ПУГАЮЩЕЕ ИЗВЕСТИЕ. ПОЕЗДКА В ЛИСТВЕНИЧНОЕ

В Верхнеудинске барон Корф поздно вечером вызвал меня к себе. Он был уже полураздет и взволнованно расхаживал по комнате. Впервые я увидел на лице моего начальника серьезную тревогу. Он сообщил мне, что из верхнеудинской тюрьмы ему только что доставили тайную депешу: по утверждению одного из арестантов, в Лиственичном подготовлено покушение на жизнь престолонаследника. Бомба, а может быть, адская машина не то зарыта, не то затоплена под тем причалом, где пришвартуется пароход. Барон Корф передал мне докладную записку начальника тюрьмы. Заканчивалась она словами, что он всеми силами старался получить от арестанта еще более точные сведения, но тот лишь твердит, что знает только о подготовке покушения; кто его готовил и как, он сказать не может.

Это известие поставило моего начальника в очень неприятное положение. Назавтра во второй половине дня престолонаследник должен был ехать дальше и уже через сутки прибыть в Лиственичное, к единственной пристани, откуда он мог отправиться в путь по Байкалу. Времени в обрез, детальное обследование берега и воды провести не удастся. Задерживать цесаревича в Верхнеудинске дольше, чем предусмотрено расписанием, Корф тоже не мог, это незамедлительно вызвало бы огромную панику в Петербурге и во всей Сибири. Он вызвал меня, чтобы еще раз подробно услышать о моих переговорах с представителями политических и спросить, не создалось ли у меня впечатления, что какие-то хитрые тайные умыслы остались невысказаны.

Я еще раз коротко изложил барону мои беседы с политическими, из которых как будто бы явствовало, что они ручались за безопасность престолонаследника в пределах генерал-губернаторства. Граница меж Амурской областью и Восточной Сибирью проходила по озеру Байкал, и усомниться можно было разве лишь в том, докуда политические распространяли свое ручательство — до водной границы или только до озера. Барон Корф спросил, видел ли я моих политических после переговоров в Сретенске и знаю ли, где они сейчас. На оба вопроса мне пришлось ответить отрицательно.

В итоге барон Корф решил, что я должен без промедления выехать в Лиственичное и на месте определить, какие меры по защите престолонаследника можно принять за столь короткое время. Если я наткнусь на что-либо подозрительное, мне надлежит тотчас информировать его через спешных курьеров. Затем он собственноручно написал приказ всем гражданским и военным инстанциям беспрекословно принимать и исполнять все мои распоряжения. Старый казачий вахмистр был уже послан на почтовую станцию, чтобы подготовить мое курьерское путешествие. Телеграмму для всех станций на линии он решил дать сам: для срочного посланника генерал-губернатора держать на всех станциях самых резвых лошадей. На прощание барон Корф пожал мне руку и отечески перекрестил со словами: «Да поможет вам Бог».

Четверть часа спустя я уже сидел в легком тарантасе, где вахмистр заботливо устроил из мягких кожаных подушек хорошую постель и поставил корзинку с провизией. Такие дальние курьерские рейсы можно выдержать только лежа. В лучшем случае я имел 18 часов форы, если в пути обойдется без задержек. Садясь в тарантас, я сунул в ладонь ямщика золотую монету, отчего моя тройка так резво пустилась вскачь, что всего лишь за час доставила меня до следующей станции, а это двадцать восемь верст. Еще за версту до станции мой возница начал громко кричать: «Курьер! Курьер! Курьер!» — и, когда мы остановились, нас уже ожидала подстава, а через две минуты моя тройка помчалась дальше. На всех прочих ямщиков мой золотой оказывал то же волшебное действие.

На первой же станции я столкнулся с молодым офицером Генерального штаба — он запальчиво требовал, чтобы его отправили прежде меня, и ссылался на приказ забайкальского губернатора, генерала Хорошхина. Я бегло знал этого офицера как адъютанта губернатора, но за неимением времени на разговоры только предъявил ему свой «козырь» — приказ генерал-губернатора. Когда мой тарантас был уже на следующей станции, я издали услыхал крики ямщика, мчащегося следом: «Курьер! Курьер! Курьер!» — и не успели мы отъехать, как молодой офицер в полном отчаянии опять вырос передо мной. Я спросил, куда он спешит, и он ответил: «В Лиственичное». — «Я направляюсь туда же. Если хотите, присоединяйтесь ко мне, но пропустить вас вперед я не могу». В мгновение ока он перебросил в мой тарантас свои вещи и улегся рядом.

Сначала мы оба молчали, но через некоторое время у моего спутника вырвался глубокий тяжелый вздох. Я участливо осведомился, что его гнетет, и он ответил: «Секретное поручение моего генерала», — но, разумеется, умолчал, какое именно, однако немного погодя начал допытываться, как я отношусь к заявлениям арестантов, ведь я, мол, не раз имел с ними дело. Услыхав этот вопрос, я тотчас догадался, что губернатор Хорошхин, вероятно, тоже получил от начальника тюрьмы секретную депешу и утаил оную от барона Корфа, с которым, как я знал, у него были неважные отношения. «Теперь я могу открыть вам вашу тайну», — заметил я и рассказал о том, что сообщил арестант. Мы рассмеялись и решили исполнять нашу трудную миссию сообща.

МЕРЫ ПО ПРЕДОТВРАЩЕНИЮ ПОКУШЕНИЯ

На рассвете следующего дня мы увидели перед собою Байкал и уходящий от берега метров на сто причал, у дальнего конца которого ждал пароход. На берегу высился громадный шатер из желтого шелка, обвешанный множеством флагов. Перед ним суетился народ, несколько сотен человек украшали площадь и сам шатер. Чуть поодаль стояли серые бурятские юрты, а ближе к праздничному шатру — белые купеческие палатки, богато расцвеченные китайскими вышивками и коврами. Перед шатром нас встретил местный окружной начальник, которого мы сей же час взяли в оборот. Престолонаследник прибудет в час дня; мы вышли из тарантаса в три часа утра, стало быть, в нашем распоряжении всего лишь десять часов. Осмотрев берег и длинный причал, мы сразу поняли: никаким зондированием почвы и воды нам не обнаружить зарытые или затопленные в озере бомбы либо адские машины. Поскольку же ни бомба, ни адская машина в таком случае сами взорваться не могли, предстояло найти и обезвредить руки, которые намерены привести их в действие. Перво-наперво мы решили точно выяснить, кто был занят на постройке и кто именно в том или ином качестве будет присутствовать на торжествах в честь престолонаследника.

Для начала мы допросили производителей работ, двух известных инженеров, нанятых купечеством. Они предоставили нам полные списки лиц, ежедневно работавших на строительстве; из этих списков явствовало, что на строительстве были заняты только монголы или буряты и всех рабочих инженеры знали лично. Затем по нашему распоряжению солдаты и полиция поставили оцепление на подступах к шатру и причалу, и все находящиеся внутри оцепления люди прошли перед нами, предъявляя удостоверения и иные документы. Первыми были господа купцы, уже слегка озадаченные и желавшие знать, в чем дело. Я мог только показать им мои полномочия и успокоить тем, что позднее генерал-губернатор лично разъяснит ситуацию. Потом настал черед инородцев — монголов, бурят, китайцев и тунгусов, которые на поверку тоже оказались людьми вполне надежными.

Труднее нам пришлось с поварами, слугами и прочим персоналом, привезенным купцами. Тут мы действовали особенно сурово и позволяли отойти направо только тем, из чьих паспортов и свидетельств отчетливо явствовало, что они профессиональные повара или слуги и в прошлом ничем себя не запятнали. Но было и множество таких, что временно вызвались этим поварам и слугам в помощники и заодно с ними были наняты купечеством. Иные из этих «помощников» заявили, что хотели вблизи посмотреть на цесаревича, другие соблазнились высоким заработком. Все они отошли налево, за исключением тех, что оказались родичами или давними приказчиками купцов и получили ручательство своих принципалов. Члены депутаций тоже подверглись контролю, и каждый, чьи документы или прошлое были небезупречны, отходил налево. Под армейским конвоем всех этих людей отвели примерно за километр, на безлесный холм; с этого безопасного расстояния они смогут наблюдать яркое зрелище — прибытие, прием, праздник и отъезд престолонаследника.

С купцами нам пришлось нелегко, они считали наши действия грубым нарушением прав принимающей стороны и твердили, что мы им весь распорядок праздника испортили, а это для них тяжелый ущерб чести и репутации, ибо они «потеряют лицо».

Между тем уже пробило одиннадцать, и я увидел, как у оцепленного причала швартуется второй пароход, с вымпелом восточносибирского генерал-губернатора С.{45} Мы немедля сняли оцепление, и я с приветственным посланием моего патрона зашагал навстречу высокому гостю. Он провел меня на пароход, роскошно оборудованный для цесаревича, до блеска надраенный и расцвеченный множеством флагов. Матросы и офицеры тоже были в парадных мундирах. Генерал-губернатор С. пригласил меня в свою каюту, где и заперся со мною, своим адъютантом и бароном Розеном, немолодым гражданским чиновником высокого ранга. Нам подали закуску и вино, и генерал-губернатор С. попросил меня подробно рассказать, как прошло наше путешествие с престолонаследником. Я исполнил его просьбу, умолчав только об истинной цели моего здесь пребывания. Барон Корф особо подчеркнул, чтобы я ни под каким видом не говорил ни купечеству, ни, в частности, его коллеге о наших опасениях, но обязательно принял все необходимые охранные меры также и на обоих пароходах, принадлежавших нашей байкальской флотилии.

В скором времени я распрощался с нашим гостем и прошел в каюту капитана. Предъявив свои полномочия, я попросил показать судовую роль{46}, которую вместе с ним тщательно проштудировал. О каждом члене экипажа, вплоть до последнего матроса и юнги, капитан дал мне все необходимые сведения. Люди отличались примерным поведением и служили у него с давних пор.

Затем я отправился на второй пароход, предназначенный для свиты престолонаследника, все тщательно осмотрел и решил, что красивое и удобное убранство оного не вызывает нареканий. Изучив и с этим капитаном судовую роль, а также узнав, что вплоть до недавнего времени он был капитаном другого судна, я попрощался с ним, но предупредил, чтобы он и его команда были готовы по прибытии престолонаследника принять к исполнению срочный приказ генерал-губернатора. До тех пор его людям воспрещалось сходить на берег и ступать на причал. Если он пожелает что-то мне сообщить, пусть пришлет одного из офицеров. Такой же приказ я отдал и капитану другого парохода.

Осмотр пароходов занял два часа. Вновь войдя в шатер, я увидел, что все готово к приему цесаревича. Депутации стояли по местам, дородные купцы, украшенные золотыми медалями, цепочками и орденами, ждали перед шатром у стола, накрытого богато расшитой скатертью. На столе стояло большое, литого золота, усыпанное самоцветами, искусной работы блюдо с хлебом-солью.

Мой товарищ по несчастью, молодой офицер Генерального штаба, успел меж тем выдержать нелегкую стычку с принимающей стороной, но не сказал ни слова, не выдал нашу тайну, так что люди принялись строить всевозможные нелепые домыслы. До того дошли, что спросили окружного начальника, нельзя ли уладить наши очевидные сложности с помощью денег. Они, мол, охотно это сделают, и размеры суммы им безразличны. Окружной начальник заверил их, что знает не больше, чем они, однако не думает, что с нашей стороны это новый способ делать деньги. Мы посмеялись, а потом сели составлять обстоятельный приказ для капитанов. Как только покажется экипаж престолонаследника, пароходы должны отчалить от пристани и выйти на открытую воду, где поменяются капитанами и командой, причем всем матросам и служащим надлежит забрать с собой все свои вещи. Затем новый капитан на пароходе престолонаследника должен еще раз тщательно обыскать все помещения и любой предмет, назначение которого ему неизвестно, выбросить за борт. Выполнив все это, суда должны крейсировать вблизи причала, пока флажный сигнал не призовет к пристани сначала пароход цесаревича, а затем пароход свиты.

Капитан парохода, на котором прибыл генерал-губернатор С., был вынужден сообщить этому последнему, что ему и команде придется покинуть судно и задача перевезти престолонаследника через озеро будет возложена на другого капитана и его команду. В тот миг, когда генерал-губернатор С. получил это сообщение, я пригласил его сойти на берег, так как вот-вот пожалует престолонаследник. Но С. не дал мне договорить, перебил вопросом, не посходили ли мы все с ума, и как это я смею на его корабле приказывать его капитану, и что все это означает. Я сказал, что не в состоянии ответить на последний вопрос, но барон Корф, безусловно, сумеет это сделать. Пароходы же принадлежат нашей области, и команда их находится в подчинении моего начальника, каковой поручил мне принять такие меры. С. упорно требовал, чтобы я сказал ему, что происходит и не ждем ли мы экстраординарных событий. Я ответил отрицательно. Засим он и оба его спутника встали, и все мы сошли на берег. По дороге он лишь раздосадовано заметил: «Что ж, пусть барон Корф и отвечает за безопасную переправу цесаревича!»

Я едва успел поспешить навстречу экипажу, где подле престолонаследника сидел барон Корф. Барон Корф и Барятинский, ехавший следом, шагнули ко мне с заметной озабоченностью. Я доложил о ситуации и о принятых мерах. Оба согласились, что сделано все возможное, теперь остается только уповать на Господа.

Престолонаследник, которому барон Корф сообщил о наших опасениях, смеясь, подошел ко мне, пожал мою руку и спросил: «Ну так что? Взлетим или поплывем?»

Несмотря на «помехи», вызванные моим вмешательством, прием и весь праздник прошли с таким триумфом и блеском, что лучше и быть не могло, а проводы престолонаследника в Лиственичном были не менее восторженны, чем встреча во Владивостоке.

По окончании пышного застолья в палатке, оборудованной под часовню, состоялось торжественное богослужение, во время которого духовенство и купечество вручили престолонаследнику много ценных икон. Затем цесаревич удалился в приватный салон, устроенный для него в большом шатре, и дал прощальную аудиенцию всем, кто сопровождал его в путешествии через Амурскую область, — сначала он принял барона Корфа, который долго пробыл у него и расстался с ним явно очень растроганный, потом и нас.

РАССТАВАНИЕ С ЦЕСАРЕВИЧЕМ

Когда я вошел к престолонаследнику, он подал мне руку и спросил: «Вы уже получили весточку от вашего брата Генриха?» — на что я ответил отрицательно. «В таком случае вы, наверное, ничего не знаете о его планах на будущее?» — продолжал престолонаследник. Мой брат, офицер на крейсере «Память Азова», сопровождал цесаревича в плавании до Владивостока. Хотя кают-компания располагалась отдельно, престолонаследник нередко заходил в гости к офицерам и держался с ними совершенно по-товарищески. Все собирались вместе и за бокалом вина непринужденно беседовали о том, о сем. Престолонаследник рассказал мне, что мой брат, который недавно у берегов Ирландии и Норвегии наблюдал тамошний оригинальный способ китового промысла, увлекся идеей организовать по этому способу китобойный промысел и у сибирских берегов. «Я нахожу идею отличной и думаю, ваш брат как нельзя лучше подходит, чтобы ее осуществить. Это для нас единственный способ эффективно использовать наше большое китовое богатство, вместо того чтобы отдавать его на откуп другим нациям. Напишите вашему брату, что и я, и все его корабельные попутчики шлем ему привет и пусть он держит меня в курсе всего, что узнает о китобойном промысле в Тихом океане. Мне все это очень интересно», — сказал цесаревич.

По ходатайству престолонаследника мой брат получил тогда шестимесячный отпуск для ознакомления с промыслом на американских китобойных судах. В итоге он осуществил свой план и первым организовал на Тихом океане регулярный китобойный промысел{47} по норвежской системе; престолонаследник был совершенно прав, когда назвал Генриха самым подходящим для этого человеком. Интерес к данному предприятию сохранился у цесаревича и впредь, и позднее, когда мне доводилось с ним разговаривать, он всякий раз спрашивал о моем брате, но всякий раз касался также и путешествия по Амурской области и чтил память барона Корфа. На прощание цесаревич подарил мне свой фотографический портрет с автографом.

Когда аудиенции закончились и каждый из принятых получил из рук престолонаследника подарок — самым ценным считался его портрет с автографом, — цесаревичу доложили, что на пароходе все готово к отплытию, и мы направились к причалу. Цесаревич шел впереди, вместе с бароном Корфом и князем Барятинским, его и барона Корфа свита следовала за ними. Когда мы ступили на причал, он еще раз обернулся ко мне и прошептал: «Идите ближе, ведь если нас взорвут, вы должны взлететь на воздух вместе с нами». Я ответил: «Если такое случится, я, безусловно, хочу участвовать». Оба старых сановника, слышавшие наш разговор, перекрестились и подошли ближе к престолонаследнику, который не выказывал ни малейшего страха.

С берега мощным хором в сопровождении военного оркестра грянуло восторженное «Боже, царя храни». Эти звуки эхом провожали отплывающий пароход. Престолонаследник еще долго махал нам, и мы, стоя на причале, тоже махали шапками. Нас всех охватила печаль, ибо мы от души любили цесаревича.

КОНЕЦ ПОТУЛОВА

Прежде чем завершить этот цикл моих рассказов, я хочу вернуться к тому, с чего начал, — к делу Потулова, — и сообщить, чем оно закончилось.

Потулова препроводили в Иркутск, в следственный изолятор; однако процесс его целиком в суде так и не рассматривался. В спекуляциях Потулова были замешаны очень многие высокопоставленные чиновники, и, чтобы избежать большого шума, процесс постарались замять. С этой целью гражданский иск отделили от уголовного, и уголовный процесс вели в Иркутске, а гражданский — в Чите. В результате документы вечно отсутствовали там, где были нужны, и в конце концов под всей этой историей подвели черту: без приговора суда Потулов административным порядком был сослан на поселение в Якутскую губернию. Прибыл ли он на место, я не знаю.

Скорее всего, с помощью своих добрых деловых друзей и своих накоплении он исчез под чужим именем за границей.

Часть 3

ЗАБАЙКАЛЬЕ И СИБИРЬ

ОБЗОР ИСТОРИИ СИБИРИ

Часто говорят, что в культурном отношении Россия отстает от Запада на сто лет; в свою очередь, о Сибири можно сказать, что она на сто лет отстает от европейской России. Исторически эта отсталость легко объяснима.

Пожалуй, в истории не найдется аналога тому, как полконтинента отошли к России, государству, которое не отличалось ни выдающимися первопроходческими качествами своего весьма немногочисленного населения, ни особым стремлением к экспансии.

В старину Сибирь служила прибежищем для племен, вытесненных из Центральной Азии, — ведь здесь кочевые охотники, рыбаки и пастухи могли спокойно сохранить свою примитивную культуру. Только в середине XVI века, при Иване Грозном, русские начали освоение Сибири. Семья купцов Строгановых получила от царя во владение огромные территории по обе стороны Урала, за что обязалась поставлять царю меха, золото, драгоценные камни, а главное — железную руду. Строгановская торговля распространялась далеко на восток, а на ярмарках, где Строгановы выменивали у кочевников пушнину на европейские товары, бывали все сибирские племена.

Именно эти купцы и пригласили к себе на службу разбойничьего атамана Ермака и его людей, предков казачества. Эти воинственные шайки откликнулись на их призыв с тем большей охотой, что своими деяниями на Волге снискали гнев Государя и всех их ждала смерть. В 1563 году эти разбойники вторглись в Сибирь и по собственному почину, без царского приказа, покорили сперва племена охотников и рыболовов на Иртыше, Оби и их притоках. В 1579 году они повергли эти завоевания к стопам царя Ивана в надежде получить таким образом прощение давних своих преступлений. С того времени царь стал считать себя единовластным господином Сибири и принял титул царя России и Сибири.

Уже в 1590 году был основан Тобольск, предназначенный сделаться столицею Сибири. В 1590–1609 годах покорение Западной Сибири завершилось. В 1609–1619 годах заложили такие города, как Томск, Омск, Кузнецк, Енисейск и Красноярск. В 1628 году русские казаки уже проникли на Камчатку, а на юге в 1646 году вышли к Байкалу. В 1652 году был основан Иркутск.

То, что в первую очередь завоевали Север, неудивительно, ведь там обитали ценные пушные звери, прежде всего соболя, шкурки которых можно было выменивать у аборигенов. Благородные металлы в ту пору еще не играли значительной роли. Покорение этих территорий затруднялось суровым климатом и опасностями тайги; аборигены, вдобавок весьма малочисленные, не могли оказать серьезного сопротивления казакам, располагавшим огнестрельным оружием. Они даже более или менее охотно подчинились новым господам, поскольку те требовали не слишком большую дань пушниной, а в обмен снабжали их доселе невиданными и желанными товарами.

На более густонаселенном Юге жили потомки монголов, что некогда принадлежали к державе Чингисхана, а теперь номинально подчинялись Китаю. Но принадлежность эта была весьма зыбкая, еще и в мое время иные охотничьи народы Забайкалья, случалось, платили «ясак», т. е. дань пушниной, и России, и Китаю.

Так Россия как бы сама собой неудержимо расширялась на восток, не ведя войн и не мобилизуя войск. В 1822 году Западная и Восточная Сибирь уже фактически находились в руках России, и в Айгунском договоре 1860 года Китай признал ныне существующую границу с Россией. В 1875 году Россия на Курильские острова выменяла у Японии Сахалин. Границы России продвигались все дальше на восток, и даже Тихий океан не остановил эту экспансию, так как еще сто лет назад север Америки, Аляска, принадлежал России.

Беспрепятственное расширение российской территории обусловлено, прежде всего, крайней малочисленностью населения Сибири. По данным точной официальной переписи, в 1895 году в Сибири на площади 12 856 000 квадратных километров проживало 6 905 078 человек; из них около 4 100 000 русских, остальные — туземные народы и приезжие иноземцы, в том числе около 5000 немцев, селившихся по Оби и Иртышу.

Во-вторых, у России — до самого пробуждения Японии во второй половине минувшего века — на Дальнем Востоке вообще не было конкурентов. Завоеванием, точнее освоением, этих исполинских пространств опять-таки занимались преимущественно казаки, которые — теперь уже при поддержке правительства — продвигали свои станицы, т. е. военно-аграрные поселения, все дальше и дальше. Потомки этих русских первопроходцев образовали ядро населения. Преданность казачества славным традициям отцов доказывает тот факт, что во время Крымской войны, когда британский военный корабль попытался высадить десант в Петропавловске Камчатском, тамошний небольшой казачий гарнизон численностью всего в несколько сотен человек, вдобавок плохо вооруженный, мужественно вступил в бой и отбросил врага.

Характер русского-сибиряка формировался совершенно иначе, нежели характер русского-европейца. Во-первых, сибиряк, человек свободный, вынужден был всегда сам прокладывать себе путь в борьбе с природой и внешними врагами; сословных различий не существовало, все считались равными. Еще и в мое время это сказывалось в отношении даже к столь высокопоставленным чиновникам, как генерал-губернатор: сибирские крестьяне, принимая его как почтенного дорогого гостя, здоровались с ним за руку, усаживали на почетное место под иконами, сами непринужденно садились рядом и потчевали лучшими яствами — в первую очередь превосходной домашней выпечкой, какою славилась любая сибирская хозяйка, и ухой, то бишь необычайно вкусным рыбным супом. На стол было любо-дорого глядеть — хорошая посуда, богатые вышитые рушники, сверкающий самовар, чистые стопки, чашки и тарелки, а нередко и красивое старинное серебро, лакированные деревянные ложки и иная утварь.

Что до столовой посуды, то порой случались и недоразумения; так, у одного богатого крестьянина нам как-то раз подали горячую, с пылу с жару, уху в большущем белом сосуде с одною ручкой; хозяйка очень им гордилась, но обычно такие сосуды на стол не ставят. Мы с трудом сохраняли серьезность, но наш милый старый начальник, барон Корф, даже бровью не повел и с аппетитом откушал ухи из этого горшка, и мы, разумеется, последовали его примеру.

Принимая подобных гостей, сибирские крестьяне вовсе не помышляли о корысти. В поездках мне иной раз приходилось по нескольку дней, а то и целую неделю гостить у какого-нибудь из них. На прощание я мог поблагодарить только на словах и разве что подарить его жене и детям сласти или бутылку коньяка либо рома ему самому.

В больших селах обычно в одной из усадеб за счет общины оборудовали что-то вроде постоялого двора — земскую квартиру. Но и там проезжающий оплачивал только услуги наемной хозяйки, которая готовила для него еду из выданных ей продуктов или оказывала иную помощь. Постель каждый возил с собой; кроватей и перин в Сибири не знали и прекрасно без них обходились.

Настоящие сибиряки и полностью акклиматизировавшиеся поселенцы ощущали себя, однако, не российскими, а исключительно сибирскими патриотами; они хранили верность императору и не были восприимчивы к крамольным устремлениям русских революционеров, но в душе неизменно мечтали о самостоятельной Сибири, ибо постоянно чувствовали, что Россия относится к ним как к пасынкам.

Европейская Россия эксплуатировала Сибирь, высылала туда неполноценные элементы и поощряла прогрессивные устремления в хозяйственной сфере, только если они шли на пользу европейской России. Ни одна из законодательных реформ, проведенных со времен Петра Великого, Сибири не коснулась. Там не было ни суда присяжных, ни земских учреждений, ни городских уложений и вплоть до начала XX века все еще действовали лишь законы Петра Великого, а вся административная власть была сосредоточена в руках чиновничества. Набирали этих чиновников — именно для Сибири — из людей пришлых, которые, приезжая в Сибирь на время, обычно думали лишь о своих собственных интересах. Чем дальше от центра, а значит, и от контроля, тем самовольнее и хуже чиновник; поэтому должности в Сибири занимала обычно не элита, а, напротив, те, кого перевели туда как раз за неспособность. Генерал-губернаторы и губернаторы, зачастую воодушевленные самыми благими намерениями, как правило, не имели возможности реализовать свои добрые замыслы, так как Петербург их не понимал и направлял в Сибирь сплошь скверных чиновников. Сидя в тысячах верст от главной администрации, мелкий чиновник обладал чуть не полной самостоятельностью, и местное население было практически беззащитно перед его произволом.

С этой точки зрения легко понять отсталость Сибири. Безусловно, было бы куда лучше, если бы Россия еще меньше интересовалась Сибирью и предоставила ей полное самоуправление.

АЛЕКСАНДР СИБИРЯКОВ

В Сибири всегда были патриоты, стремившиеся прямо связать свое отечество с Европой, в обход России. Особое место среди них занимал Александр Сибиряков{48}. И я попробую описать этого человека как тип просвещенного сибиряка.

Родился Сибиряков в семье богатого владельца сибирского рудника и уже в юности самоучкой приобрел большие знания; позднее он изучал химию в Цюрихе и объездил всю Европу. В своих разъездах он искал контакта со всеми лицами, которые интересовались Сибирью и ее изучением; при этом он свел знакомство с Норденшельдом{49}, чьи полярные экспедиции 1876 года большей частью и финансировал. Точно так же он советом и делом участвовал во всех тогдашних экспедициях в высокие северные широты. В 1880 году он, выйдя на пароходе из Вардё в Норвегии, попытался через Карское море достичь устья Енисея. К сожалению, его постигла неудача, но все же он доказал, что морской путь через Северный Ледовитый океан в Сибирь осуществим и что таким образом возможно установить прямое сообщение с Европой.

По его примеру норвежцы, англичане и немцы добрались со своими торговыми экспедициями через устье Енисея в Сибирь. Оттуда, единожды перегрузив товары, можно было доставить их далеко в глубь страны, в Енисейск и Красноярск, за тысячи километров вверх по течению, и товарообмен происходил беспошлинно.

Но поскольку ввиду ледовой обстановки Карское море открыто для плавания не каждый год, Сибиряков искал и других путей — от устья Печоры и острова Вайгач,[4] шесть месяцев в году свободных ото льда. Обь, устье которой постоянно заперто льдами, в 600 верстах выше по течению из года в год вполне судоходна. Достаточно было оттуда проложить железную дорогу протяженностью не более 300 верст к свободному ото льдов морю на севере Урала, и она бы обеспечила львиную долю сибирского импорта и экспорта. 1ем самым после регулирования рек и благодаря уже существующему каналу между Обью и Енисеем открылось бы свыше 20 000 километров водных путей.

В 1882 году Сибиряков, с огромным трудом выхлопотав разрешение правительства, за свой счет заказал инженеру Гетте проект этой дороги. Однако реализация проекта застопорилась — отчасти вследствие кончины одного из инженеров, но главным образом из-за нечестности и сложностей, которые чинил Петербург.

Работая под началом барона Корфа, я имел возможность лично познакомиться с Сибиряковым и из собственных его уст услышать, как он мыслит достичь для Сибири максимальной экономической независимости от России. Всю жизнь этот великий проект неизменно вызывал у меня интерес, и, наконец, в 1922 году, когда я благополучно спасся от ЧК, мы с бывшим сибирским инженером, бароном Николаем фон Ра-деном, вновь попытались его осуществить. Однако и мы потерпели неудачу, так как переговоры с Советской республикой об уступке территории на постройку гавани и факторий и о получении концессий оказались невозможны.

Единственный в Сибири Томский университет и несколько технических училищ в других городах тоже возникли благодаря Сибирякову. Он основал их на свои средства и во многом из этих же средств финансировал. Как в экономическом, так и в культурном плане Сибирь целиком зависела от России, и вплоть до основания в 1880 году Томского университета каждый молодой сибиряк, желая получить высшее образование, был вынужден ехать за Урал, за многие тысячи верст.

Сибиряков во всех отношениях был большим оригиналом; все время путешествуя, он даже постоянного места жительства не имел. Никто из его знакомых знать не знал, где он находится — на дальнем севере Сибири, изучая судоходность рек, на Дальнем Востоке у границы с Китаем или же на Урале.

Путешествовал он почти без багажа, в сопровождении одного-единственного слуги; одевался как богатый сибирский крестьянин, так что человек, не знакомый с ним, не смог бы отличить его от иных попутчиков. Он был совершенно непритязателен и по мере возможности избегал общения с чиновниками. Разъезжал он всегда инкогнито; если на пароходе его узнавали, он сходил на ближайшей пристани и дожидался следующего парохода, а не то продолжал путь, наняв небольшую лодку. Людей, которые его интересовали или которых он полагал радетелями о Сибири, Сибиряков навещал сам и тогда пылко и увлекательно говорил о своих планах.

Дважды мне довелось видеть, как он неожиданно являлся к Корфу. Первый раз он нагрянул к нам в таежной глуши, когда мы сплавлялись на плоту вниз по Аргуни, и несколько дней оставался нашим спутником. Тогда-то я узнал его как высокообразованного ученого и созидателя сибирской культуры. Когда плот вышел к месту впадения Аргуни в Амур, где генерал-губернатора ждал пароход, Сибиряков так же внезапно, как появился, покинул нас и исчез в тайге.

Второй раз я видел его в Нерчинске, куда нас привела инспекционная поездка. Однажды вечером генерал-губернатору доложили о его приходе, и он пробыл у нас до поздней ночи.

Последний же раз я встретил Сибирякова, уже глубокого старика, в 1919 году на станции Тайга, где мы очутились, спасаясь бегством от красных, и где они нас догнали и взяли в плен. Никто не узнал Сибирякова, однако он узнал меня и открылся мне, а потом исчез, куда — не знаю.

Необходимо сказать, что Сибиряков трудился для своей родины не только в большом, он на деле помогал несчетным людям, которых считал достойными поддержки, и не один молодой сибиряк получил от него средства, чтобы выучиться и стать полезным гражданином, притом зачастую его протеже знать не знал, кто ему помогает. Светлая память этому человеку.

ПЕРЕМЕНЫ В СИБИРСКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ

Что касается нередко противоречивых описаний обстоятельств в сибирских тюрьмах и среди ссыльных, то противоречия эти целиком зависели как от политического настроя в Петербурге, так и от характера и капризов местных властей, а потому часто менялись. После постройки Сибирской железной дороги все в корне изменилось; бесконечные этапные переходы арестантов и вопиющие безобразия в полуразвалившихся централах наконец полностью прекратились. Арестантов перевозили теперь по железной дороге, без долгих задержек. На работах в рудниках каторжников использовали все меньше, а сами работы все больше сворачивались.

В конце прошлого и в начале нынешнего, XX века были построены большие современные тюрьмы строгого режима, где арестанты трудились в мастерских, — например, большая Александровская каторжная тюрьма{50} под Иркутском и тюрьма, построенная еще при мне в Зерентуе, впоследствии значительно расширенная. Рядом с этими тюрьмами строились мастерские и школы для арестантских семей. Бессемейных арестантов нередко посылали на строительство новых участков железной дороги, например Южноуссурийской магистрали от Владивостока до Пограничного. Строительные подрядчики были вынуждены обеспечивать этим рабочим хорошее содержание, чтобы работали они производительно; поэтому арестанты получали дополнительную плату, а значит, могли улучшить свое положение и скопить денег на будущее.

На кабинетских рудниках и золотых приисках производительность арестантского труда была крайне низка, ведь нет способа принудить людей среди вольной природы к работе, которая им совершенно неинтересна. Тюремной администрации тоже не было корысти заставлять арестантов надрываться: ей выплачивали с человека лишь 20 копеек в день, как бы этот человек ни работал. По сравнению со свободным работником каторжник жил лентяем и, отправляясь на поселение, уже полностью отвыкал трудиться. Только арестанты, занятые в мастерских, имели некоторое преимущество: приобретали профессию, что позднее при желании могло помочь им стать на ноги.

В последующие годы, приезжая в Сибирь, я всякий раз находил перемены. Новые города, новые люди, новые интересы, лишь одно оставалось прежним — сибирская природа и дух, присущий подлинным сибирякам.

ЧТО ПРИВЕЛО МЕНЯ К ТУЗЕМНЫМ НАРОДАМ

Еще когда я временно возглавлял администрацию Нерчинского каторжного района, в Читу вместо старого, сильно себя скомпрометировавшего, был назначен новый военный губернатор генерал Хорошхин{51}, из уральских казаков. Как «новая метла», Хорошхин тотчас принялся энергично наводить порядок на своей территории. Человек он был умный и благонамеренный, но казак до мозга костей, иными словами, он стремился все организовать по-военному и неуклонно преследовал эту цель во всех административных сферах. Особенное недовольство вызывало у него то, что инородцы, издревле населявшие подвластные ему территории, сохранили свой давний патриархальный уклад, в каком жили и тогда, когда присоединились к России.

Вступив в должность, Хорошхин вскоре представил барону Корфу проект, реформ, непосредственно касающихся этих народов. Согласно этому проекту, их надлежало лишить самоуправления и превратить в казаков. Земли будут им оставлены, но уже не на основе старинных договоров, а, как во всех казачьих войсках, в обмен на военную службу, каковую они обязуются нести. Как все казаки, каждый в возрасте от 17 до 20 лет должен активно служить в войске, затем на три года возвращаться домой, после чего призываться еще на три года и т. д., вплоть до сорокапятилетнего возраста.

До сих пор туземные народы, собственно говоря, были полностью предоставлены самим себе. Четыре прежних бурятских княжества, именуемые теперь «степными думами», управлялись племенными начальниками, тайшами{52}; власть их никто не контролировал, и у них была своя патриархальная юрисдикция; лишь уголовные преступления подлежали юрисдикции России. Правительство России ежегодно получало от дум определенного размера дань — деньгами или натурой; выплату дани они по собственному усмотрению распределяли между собой как налог. Вообще с российскими административными инстанциями соприкасались только тайши и их выборные заседатели.

Барону Корфу проект генерала Хорошхина пришелся не по душе, уже потому, что он противоречил давним договорам с этими народами, согласно которым они во времена Екатерины II добровольно присоединились к России. Эти договоры гарантировали им самоуправление и безраздельное владение землями. Вот почему барон Корф вообще отказался рассматривать данный вопрос, пока не составит себе четкого представления о жизни, порядках и образе мыслей этих народов. Он решил направить меня, чиновника для особых поручений, к инородцам, чтобы я внимательно познакомился с ними и по возможности объективно изучил относящиеся сюда проблемы.

Выбор барона Корфа пал на меня, хотя я не имел для этой миссии ни специальных знаний, ни опыта; однако я не был ни русским по национальности, ни казаком, ни православным. У туземных народов Сибири в те годы, как и всюду в империи, огромную роль играла русификация, связанная с насаждением православия любой ценой. В этом отношении усердствовало — особенно среди бурят — русское духовенство Читы и Иркутска, которое ради достижения своих целей нередко задействовало также и полицию.

Это задание я получил от барона Корфа весной 1889 года. Находился я тогда в Нерчинском Заводе и только что окончательно распрощался с Карой.

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С БУРЯТАМИ

Кое с кем из бурят я бегло познакомился, когда они зимой по льду Шилки привели в Кару верблюжьи караваны с провиантом. Тогда они остановились у нас на продолжительный отдых, проделав долгий — более 1500 верст — путь из Монголии, чтобы завезти товары и провиант на золотые прииски, расположенные далеко в тайге и достижимые только зимой.

Эти буряты гостили тогда у меня недели две; место для стоянки я отвел им у того поселка в долине Кары, где закончилась описанная мною в I части зимняя охота. Поскольку там имелись большие запасы сена, они могли поставить юрты и отдохнуть.

Среди бурятских гостей оказалось тогда несколько богатых скотоводов, которые пригласили меня навестить их. Они много рассказывали о радостях и удовольствиях, что ожидают меня у них дома, в частности, о «куригашках», то бишь жаренных на вертеле ягнятах, о конных забавах и скачках, об охоте на рысей и волков в степи, особенно же они расхваливали свой любимый напиток, араку — водку из кислого молока.

Та бурятская стоянка среди глубоких снегов — первая, какую я видел, — оставила незабываемое впечатление. В просторном распадке среди вековых таежных кедров и лиственниц широким кольцом стояли 40_50 юрт, круглых сводчатых войлочных шатров, над которыми курился дымок. В центре этого кольца пылал огромный костер, а вокруг него стояли большие низкие розвальни с поднятыми на попа и связанными вверху оглоблями, с которых свисали широкие, почти шестидюймовые, шлеи верблюжьей упряжи. Часть розвальней — с грузом для дальнейшей перевозки — была накрыта большими войлоками; на всех санях лежали привязанные сторожевые собаки, кудлатые, как правило, черной масти. Между розвальнями и костром гуляли на свободе штук десять низкорослых мохнатых лошадок; разгребая копытами снег, они искали корм. Разгруженные розвальни были набиты сеном и служили яслями для привязанных вне кольца верблюдов.

Еще издали я услыхал перезвон бубенцов, прикрепленных к верблюжьим ошейникам. Некоторые бубенцы были деревянные и оттого лишь постукивали, но большинство было из металла, даже из серебра, и звучало мелодично. Как мне объяснили, звонкими серебряными бубенцами отмечали лучших племенных верблюдов. Этот перезвон смешивался с остервенелым воем и тявканьем бдительных псов, сообщавших о приближении чужака.

В таком окружении, да еще при свете костра на белом снегу, верблюды являли собою чрезвычайно своеобразное зрелище. Их было десятков пять, сплошь красавцы, как на подбор. Горбы высокие, крепкие, бороды чуть ли не футовой длины, лохматый и густой зимний мех — они казались еще крупнее, чем были на самом деле; ноги им обули в большие валенки, и оттого они выглядели еще диковиннее. Глядя на этих животных, нипочем не скажешь, что они прошагали полторы тысячи километров. Медленно и безмятежно верблюды щипали сено, а не то лежали и стояли в величественном покое на снегу, жуя свою жвачку. Среди сена в розвальнях я приметил верхушки кедров и лиственниц. На мой вопрос, зачем они нужны, мне сообщили, что такой корм верблюдам очень полезен и нравится им; вдобавок зимой сена не добудешь, поэтому животные должны привыкать ко мху и веткам.

Буряты встретили меня тогда очень радушно и по обыкновению вручили хадаки — священные шелковые шарфы. Особенно большой и длинный синий шарф я получил от их предводителя, который усадил меня возле своего очага на стопку войлочных одеял и шкур. Очаг горел посреди юрты, а над ним висел чайник. Этот бурят немного говорил по-русски — выучил язык в частых поездках на прииски. Я непременно должен был выпить с ним чашку кирпичного чая. На самом деле напиток сей скорее похлебка, но узнал я об этом лишь впоследствии, в ту пору я понятия не имел ни о его ингредиентах, ни о приготовлении, каковые делают бурятский чай весьма непривлекательным для европейца.

Тогда же я впервые отведал и излюбленный бурятский напиток — араку, которая вызвала у меня отнюдь не восторг, но сильнейшую тошноту. Только глоток коньяка из фляжки унял неприятные ощущения. Однако у моего хозяина, которому я тоже налил стопку, коньяк явно вызвал ту же реакцию, какую у меня вызвала его арака. Осушив стопку, по моему совету, одним глотком, он замер с открытым ртом, не в силах перевести дух, потом резко рыгнул и объявил, что это «живой холодный огонь». Араку пьют горячей. Но сие маленькое недоразумение не помешало нашей дружбе, и я уверен, что мне было бы легче склонить бурята к моему «холодному огню», чем ему меня к его «горячей сивухе».

Через две недели мои буряты ублаготворенно — так как и животные, и люди были сыты и хорошо отдохнули — двинулись в путь, одни на родину, другие в тайгу.

ПРАВОСЛАВНЫЕ МИССИОНЕРЫ И ПОЛИЦИЯ

Еще со времени первого знакомства буряты очень меня заинтересовали, и теперь, получив от барона Корфа задание кочевать вместе с ними, я обрадовался, хоть и на сей раз не очень-то рассчитывал, что сумею справиться. Весьма своенравный генерал Хорошхин был изначально настроен против меня, равно как и православное духовенство.

Чтобы выполнить мою задачу по-настоящему, нужно было провести среди инородцев определенное время, живя их жизнью. Все, что я тогда увидел и пережил, уже отошло в прошлое; за минувшие почти полвека Дальний Восток так изменился, что Тогда и Теперь, наверное, не имеют ничего общего; но все же я хочу рассказать об этом.

Душа народа не может полностью преобразиться, пусть даже ее захлестывают совсем новые культурные воздействия и она совершенно по-иному вовлекается в мировую историю. Характер народа и образ его мыслей, тесно связанные с землей, на которой он живет, безусловно остаются более или менее теми же; главное — как он откликается на новые влияния. Здесь речь идет о народе, который на протяжении многих веков сумел в неприкосновенности сохранить свою яркую самобытность.

Тогда эти народы были еще совершенно незатронуты русской культурой; в каждой из четырех степных дум имелась лишь одна маленькая православная церковь со священнослужителями, которые считались миссионерами. Такой поселок одновременно был полицейским участком с единственным чиновником — приставом. Жили там и немногочисленные крещеные буряты, так как, приняв крещение, они должны были оставить кочевую жизнь и заниматься оседлым земледелием. К сожалению, в православие переходили большей частью люди, совершившие те или иные проступки и искавшие у православной церкви прибежища от собственных судов; вот почему крещеные буряты не пользовались уважением ни у своих соплеменников, ни у русских.

Да и сами священники обычно не годились для своей миссии. Языка они толком не знали, о ламаизме понятия не имели, хотя и вели с ним борьбу. Не вникая в глубинную суть ламаизма, они видели в этой религии не более чем грубое идолопоклонство. И ведь при том именно они посылали своему начальству отчеты о беззакониях в ламаистских монастырях и на ламаистских богослужениях.

Свидетелями в таких отчетах помимо крещеных инородцев фигурировали полицейские. Чтобы максимально обезвредить этих последних, по большим праздникам — на Новый год и на Пасху — ламаистские монастыри обычно делали им крупные подарки. Так полицейские должности превратились в доходные синекуры. Кроме того, обязанностью приставов было ежегодно принимать от степных дум причитающуюся государству дань, вести предварительное дознание по крайне редким здесь уголовным преступлениям и передавать преступника российским властям. Во всех этих случаях ловкий пристав умел соблюсти собственную выгоду. Поскольку же приставы были единственными правительственными чиновниками, с которыми буряты соприкасались непосредственно, и почти все без исключения брали традиционные взятки, то неудивительно, что среди бурят господствовало мнение, будто все русские чиновники продажны.

Для большинства духовенства самым главным было занести в свои списки как можно больше новообращенных, однако подлинного обращения и христианского обучения, по сути, не происходило: умеет крещеный осенить себя крестным знамением, целовать крест и бить поклоны перед иконами — и ладно.

Лишь в некоторых становищах я обнаружил миссионерские школы, где детей и взрослых учили грамоте и объясняли им христианское учение; там работало образованное духовенство, говорившее не только по-русски, но и по-монгольски или по-бурятски, хотя и для таких священников глубинный смысл ламаизма и его обрядов оставался во многом закрыт.

ЗАВЕТ НОВОАНГЛИКАНЦЕВ

Но однажды в местах, где не было миссии, я встретил кочевых бурят-христиан — всего 10–12 семей, люди набожные, при том некрещеные, хотя, воодушевленные христианским учением, они стремились жить по христианской этике. О православии они не знали ничего, знали только о новоангликанской церкви. По их рассказам, когда-то давно — когда именно, мне выяснить не удалось, — из Монголии пришли двое англичан и прожили у них несколько месяцев, изучая устный и письменный бурятский язык. Эти англичане познакомили их с христианским учением, а также перевели на бурятский и записали Иоанново Евангелие. Я видел эту зачитанную до дыр рукопись, хранимую как святыня. Подобно монастырским ламаистским текстам, она была начертана кистью на длинных бумажных свитках, накрученных на деревянные дощечки, и закутана в шелковые хадаки. Родоначальник читал вслух эту рукопись и произносил «Отче наш».

Я спросил этих людей, посещают ли они дацаны, т. е. ламаистские храмы. Они ответили, что посещают, англичане говорили, что это отнюдь не возбраняется, ведь Будда тоже был великим пророком, которого Господь послал людям еще до Христа, и ламаисты, хоть и на свой лад, поклоняются тому же Богу.

В ответ на мой вопрос, верят ли они теперь в переселение душ, я услышал: да, они верят, что человек родится вновь, но лишь такой, кого Христос не взял к Себе сразу после смерти. Этих бурят соплеменники-буддисты вовсе не презирали, а ламы даже признавали за ними более высокую ступень развития.

Поскольку англичане их не крестили, а только наставляли и вообще говорили, что пришли изучать их язык, а не заниматься миссионерством, то мне кажется, это были набожные ученые. Во всяком случае, зерно, посеянное ими, принесло плоды.

В АГИНСКОЙ ДУМЕ

Чтобы добраться до бурят, сперва мне пришлось через Сретенск и Читу выехать степями на юго-запад, в Агинскую думу. В Чите я снарядился для летней экспедиции к кочевникам и для жизни у них.

Не владея бурятским языком и зная, что очень немногие из бурят понимают по-русски, я должен был в первую очередь подыскать надежного толмача. Задачу эту легкой не назовешь, ведь мне требовался человек, не просто владевший языком, но образованный, разбирающийся в абстрактных проблемах буддизма и способный их объяснить, а, кроме того, невосприимчивый ко всякому подкупу.

Вновь назначенным вице-губернатором Забайкалья был тогда г-н фон Кубе{53}, ранее начальник канцелярии генерал-губернатора в Хабаровске. Г-н фон Кубе хорошо знал Позднеева{54}, профессора восточных языков в Петербурге. Я запросил телеграфом, не порекомендует ли он мне кого-нибудь из своих учеников. Проф. Позднеев немедля ответил, что два месяца назад молодой студент по фамилии Моэтус, эстонец, владеющий тунгусским и монгольско-бурятским, выехал в Восточную Сибирь искать работы. Когда г-н фон Кубе вслед за тем запросил хабаровскую канцелярию, ему сообщили, что к ним поступило прошение г-на Моэтуса; он ходатайствует о должности пристава у инородцев, но места покуда не получил. В настоящее время он живет в Верхнеудинске у своих знакомых. Я телеграфировал в Верхнеудинск, и г-н Моэтус вскоре явился ко мне: весьма юношеского вида, высокий, симпатичный мужчина, который сразу внушил мне доверие; он-то и стал моим верным спутником во всех экспедициях к бурятам и другим туземным народам.

Мой большой удобный тарантас и крупный багаж я оставил пока у г-на фон Кубе, запасся для себя и для спутника хорошими казачьими седлами, упаковал самое необходимое в мягкие кожаные вьюки и в легком тарантасе г-на фон Кубе, вместе с г-ном Моэтусом и Петькой, казачонком из Кары, выехал из Читы за 300 километров в Агинскую думу к тамошнему тайше, родоначальнику. Рассчитывая, что в степях можно будет и поохотиться, мы захватили два дробовика и два винчестера, а вдобавок везли провиант и всевозможные подарки для хозяев.

Бурят уже предупредили о моем приезде, и по прибытии меня ждала просторная новая юрта со всеми положенными удобствами. Встречал нас не только тайша Агинской думы, но и трое других тайшей бурятского народа.

Сначала меня провели в мою юрту, где помимо бурятской постели из войлочных одеял и шкур барсов имелась европейская походная койка, несколько складных стульев и стол. Большая, до блеска начищенная латунная миска, над которой висел необычайно изящный медный кувшин с богатым чеканным орнаментом, была приспособлена для меня, европейца, в качестве умывальника, так как сами буряты не умываются. У другой стены юрты, напротив умывальника, стоял ларец с консолями, где на шелковых хадаках были расставлены драгоценные бурханы — бронзовые фигурки будд, жертвенные чаши и иные предметы, относящиеся к ламаистскому обряду. Два высоких канделябра с толстыми восковыми свечами, какие обычно используют разве что в православных церквах, красовались по бокам стола; в середине юрты гостеприимно пылал очаг, а над ним висел чайник, где всегда варился чай. И повсюду множество низких сидений из войлочных одеял и мехов — для гостей. Стены сплошь увешаны тибетскими и китайскими шелками, так что все в целом производило типично монгольское, но притом праздничное впечатление.

Большое количество бурят — мужчин и женщин — выехало мне навстречу верст за тридцать, но уже от самой границы их территории, где я менял лошадей, меня постоянно сопровождали форейторы, и через каждые 20–30 километров я находил свежую подставу, хотя почтовых станций там не было.

В Агине перед юртой меня встречали четверо тайшей в праздничном платье, украшенном золотою цепью, на которой висела золотая же медаль с портретом императрицы Екатерины II. Каждый держал у руках большой шелковый хадак, на коем по русскому обычаю подал мне хлебец и соль в серебряной солонке.

Агинский тайша выступил вперед и приветствовал меня короткой речью как гостя и представителя генерал-губернатора, высказав надежду, что мой визит будет для всех нас радостным и благословенным. Далее он осведомился о здравии царя и царского семейства, затем о здравии генерал-губернатора и его семейства, а под конец о здравии моих родителей и моих стад; при этом я поневоле отметил, что читинского губернатора он не упомянул.

Г-н Моэтус все это мне перевел, а также передал тайше на беглом бурятском мою благодарность за дружеский прием. Засим были представлены трое других тайшей, и все четверо проводили меня в юрту, просили располагаться как дома и в случае, если чего-то недостает, непременно высказать мои пожелания, каковые будут тотчас исполнены. В заключение они просили сообщить, когда можно будет препроводить меня на торжественный пир к тайше.

Кроме юрты, разбитой лично для меня, в мое распоряжение предоставили еще две; одна служила кухней, вторая — жильем для моей свиты. В кухонной юрте, как я увидел, хозяйничали несколько женщин и мальчиков, выделенных мне в качестве прислуги. Возле юрты были привязаны четыре хорошие, оседланные лошади, в том числе особенно крупный и красивый рыжий жеребец — его предоставила мне жена тайши. Жеребец этот был превосходный иноходец, легко позволял сесть на себя верхом и оказался очень удобным средством передвижения, так как пешком буряты вообще не ходят — выйдя из юрты, всяк тотчас вскакивает на коня.

Мой казачок Петька уже подружился с рыжим жеребцом, оседлал его моим новым седлом, но оставил роскошную уздечку с кораллами в серебряной оправе. Для себя он тоже успел выбрать одну из четырех лошадок, тщательно опробовав каждую, а заодно оседлал лошадь и для г-на Моэтуса. Школа, пройденная у Самсона и Орлова, явно принесла добрые плоды.

Хотя юрты тайшей находились всего в сотне-другой шагов от моей, я, соблюдая церемониал, сел на жеребца и поехал к тайше верхом. Когда я спешился, он держал мне стремя, а затем провел в свою юрту, где нас ожидал над очагом жаренный на вертеле барашек. Первым делом мне подали чашку так называемого чая, точнее похлебки из молока, кирпичного чая, талкана, т. е. просушенной ячменной муки, и бараньего сала. Когда мы с переводчиком поместились на возвышенных сиденьях, а четверо тайшей сели на пятки, прежде всего началась бесконечная беседа. Мы расспрашивали друг друга о благополучии родителей и дедов, живы ли они, здоровы ли, в каком возрасте, много ли у них скота, здоров ли скот, хорошо ли молодняк перенес весну и проч., и проч. Я поражался, как прекрасно г-н Моэтус еще в Петербурге изучил церемониал, благоприличное с точки зрения бурят поведение и салонные манеры. Только сидеть на пятках он еще не умел. К изумительно вкусному барашку подавали в маленьких чашечках горячую араку. Она была менее сивушная, чем та, какую я отведал в Каре, но как напиток все же малоприятная. В заключение подали бутылку шампанского и разлили его в те же чашки, из которых пили чайную похлебку.

Вместе с шампанским мне передали внушительный пакет, завернутый в шелковый хадак, с просьбой принять этот дар от всего бурятского племени. Открыв пакет, я увидел новенькие красивые сторублевки, и было их там, наверное, тысяч на десять. Я поблагодарил за доброе намерение и взял хадак, драгоценное же содержимое вернул, пояснив, что дорогих подарков от них принимать не стану, ибо генерал-губернатор прислал меня именно затем, чтобы я был его зорким оком и чутким ухом и мог представить ему подлинную картину их жизни. Тогда они спросили, правда ли, что у них задумали отобрать землю и всех их сделать казаками. Я вынужден был подтвердить, что слух справедлив, но решение генерал-губернатор примет, только тщательно взвесив, можно ли осуществить сие без ущерба для благополучия и процветания бурят. Когда я не взял деньги, бедняги очень изумились и испугались; они явно считали, что означенный слух пущен лишь затем, чтобы высшие правительственные чиновники через меня получили от них изрядные денежные суммы. В тот же вечер агинский тайша один навестил меня в моей юрте и принес, пожалуй, втрое большую пачку сторублевок, извинившись, что первый подарок оказался бедноват; в большом количестве у них не нашлось новых купюр, а старые, грязные они дарить не хотели. Когда я отклонил и этот дар, бедняга пришел в отчаяние и успокоился, только когда Моэтус подробнее рассказал ему о моем задании и сообщил, что генерал-губернатор не одобряет планов губернатора Хорошхина.

Этого тайшу мы, думается, вполне убедили, что есть и такие русские чиновники, которых нельзя купить, но трое остальных тайшей никак не могли в это поверить и решили отрядить депутацию к барону Корфу, который находился тогда в Благовещенске, и обратиться прямо к нему. Дело в том, что тайша Баргузинской думы, самой северной из четырех, объявил, что деньгами можно достичь чего угодно, надо только знать, сколь велика должна быть в данном случае нужная сумма.

БУРЯТСКАЯ ДЕПУТАЦИЯ У БАРОНА КОРФА

Я не сомневался, что попытки подкупа будут повторяться везде и что меня будут старательно изолировать от всего, что я должен изучать, иными словами, от всего, что составляет жизнь и экономические обстоятельства бурят. Поэтому я согласился на просьбу моих хозяев снабдить трех их посланцев рекомендательным письмом к барону Корфу и дождаться в Агине их возвращения из Благовещенска. В своем письме я информировал начальника о происшедшем, а также просил принять депутацию и лично сообщить им о положении вещей.

Позднее барон Корф рассказал мне о визите посланцев. Они, как он выразился, явились перед ним как три волхва, каждый с большим подарочным свертком в руках, обернутым красивыми шелковыми шарфами. Депутация пала ниц к его стопам, умоляя принять дары и перевести читинского губернатора Хорошхина в другую губернию.

Барон Корф встретил депутацию очень приветливо, призвал их сохранять спокойствие и помочь мне выполнить мое задание; они могут твердо рассчитывать, что несправедливости с ними не случится. После этого он аккуратно пересчитал принесенные деньги, около 50 000 рублей, вновь перевязал их и завернул в хадаки, которые передал чиновнику с распоряжением отнести их в Благовещенский банк и положить на его, барона Корфа, счет. Во время этой сцены лица у депутации заметно просветлели, а предводитель, баргузинский тайша, и вовсе сиял торжеством. Депутации было приказано до поры до времени удалиться и ждать в приемной, их примут еще раз.

Засим барон Корф составил расписку в получении 50 000 рублей от четырех бурятских дум, но снабдил ее примечанием, что деньги эти пойдут на нужды православной миссии в Забайкалье. Текст расписки был слово в слово переведен на бурятский.

Когда депутация снова вошла в кабинет, барон Корф вручил ей расписку и сказал, что очень рад, что буряты столь зажиточны и могут делать такие дорогие подарки, однако ни он, ни его чиновники подарков не принимают. И это гостям надобно крепко запомнить. Переданная сумма будет лежать в банке как их собственность до тех пор, пока я не выполню порученного мне задания. Если же они вновь попытаются подкупить его, барона, посланцев, эти 50 000, как и обозначено в расписке, будут от их имени вручены миссии.

С тем трое посланцев, весьма подавленные, и воротились из Благовещенска, меня же с той поры не подвергали никаким соблазнам.

ЖИЗНЬ КОЧЕВНИКОВ

Между тем я вполне освоился в Агинской думе и свел знакомство с настоятелем соседнего ламаистского монастыря. Кроме того, я использовал это время, чтобы вникнуть в натуру бурят, в их семейный уклад и занятия.

В каждую думу входит определенное число родов, старейшина всякого рода властвует как патриарх над своей главной женой, над нередко весьма многочисленными младшими женами и над детьми, даже если сыновья имеют уже собственные семьи. Родня держится очень сплоченно. Женщина, как обычно у кочевников, это работница, мужчина, по сути, дома не делает ничего, позволяя женам опекать свою персону, — он помогает только при сборке и разборке юрт, при переходах с одного пастбища на другое, при защите стад от хищников, при клеймении скота, происходящем каждую весну, и при заготовках сена.

Главная забота бурята — спасти молодняк от сильных весенних бурь и снежных заносов, когда за короткое время часто гибнут тысячи животных. Потому-то учтивый бурят и спрашивает каждого гостя: «Как твой молодняк пережил весну?», и не случайно этот вопрос следует за вопросом о здравии родителей.

У бурят и вообще в Сибири помещений для скота не было, лошади на почтовых станциях и те даже зимой стояли в загонах под открытым небом. У бурят загоны имелись только на весенних пастбищах, которые летом строго берегли, а располагались эти пастбища не на горном плато Забайкалья, а за пределами России, на монгольской низменности. За пользование этими пастбищами российские буряты отдавали монголам определенный процент рожденного там скота. Ни пограничной охраны, ни таможни, ни иного контроля меж Россией и Китаем для кочевников в ту пору не существовало.

Но определенные загоны для скота играли у этих кочевников важную роль. Ни буряты, ни монголы свой скот не считали, суеверно полагая, что животные от пересчета заболевают или становятся жертвами иных напастей. Можно считать звезды, а вот животных — только обмерять. С этой целью ставили загон, куда при необходимости загоняли лошадей, крупный рогатый скот, овец и проч. Полный загон составлял косяк, т. е. определенное количество, которое могло быть затем продано, выменяно или просто отмеряно. Жеребец, его кобылы и жеребята составляли такой косяк, а равно группы крупного рогатого скота и овец.

Каждая семья, владеющая скотом, имела свое тавро, т. е. особый выжженный или вырезанный на шкуре животных знак, известный всякому буряту. Скот, лошади и верблюды паслись без присмотра, пастухи были только при овцах, чтобы защитить их от хищников. Часто эти безнадзорные стада паслись за пятьдесят, а то и за сто верст от становища владельцев, которые в таких случаях только время от времени проверяли, где находится их скот. Собственно, эти поиски и проверки и были главным занятием бурятских мужчин. Вот почему любого встречного спрашивали: «Ты не видел мое стадо?» — и заезжали ко всем соседям, чтобы осведомиться о том же, а заодно за кирпичным чаем, аракой или жаренным на углях мясом и обменяться новостями, которые в результате распространялись по степи с поразительной быстротой. Обычно скот таким манером находили, хотя иногда животные уходили так далеко, что неделями не встречали людей. Тогда указать, где находится стадо, должен был астролог ламаистского монастыря, который также всегда помогал при родах и составлял гороскоп.

Как ни странно, астролог почти всегда справлялся и с этой задачей. Он брал у хозяина стада четыре стрелы, непременно снабженные тавром, и, поворачиваясь на четыре стороны света, выпускал их из лука вертикально вверх. Когда стрелы падали на землю, он внимательно изучал, в каком направлении они указывают, одну поднимал, садился на коня и вместе с хозяином ехал в ту сторону, куда указала эта стрела. Таким образом, следуя за стрелой, которую снова и снова пускали в воздух, они, сколь это ни удивительно, впрямь находили искомое стадо. Что за колдовство они использовали, я сказать не могу.

Особенно меня интересовало бурятское коневодство. В жизни этих кочевников лошадь играет важнейшую роль, пешего бурята просто невозможно себе представить. Мужчины, женщины, дети — все ездят верхом, если речь идет не о работе, которую можно выполнять, только сидя на пятках, например о дойке овец или кобыл. Коров редко используют как молочный скот, и доятся они, только пока их сосет теленок. Бега и ходьбы кочевник чурается так же, как и мьггья.

Часто видишь на лошади и женщин с одним или двумя детьми.

Бурятская лошадь малорослая, крепкая, с высокой холкой, короткой прямой спиной и мощным крупом, голова у нее маленькая, грива длинная и кудлатая, глаза большие, круглые, огненные. У монгольской равнинной лошади глаза другого разреза, более раскосые, спина длиннее, голова потяжелее и копыта хуже, чем у бурятской.

Бурятская лошадь создана прежде всего для гор и твердой почвы, так как степи ее родины, северные ответвления пустыни Гоби, — это сглаженные горные кряжи с очень твердым грунтом, похожие на море с высокими длинными волнами, прорезанные глубокими речными руслами, где на склонах растут кустарники и мелкие купы деревьев. На склонах произрастают также различные местные ягодники. Эти чащи служат приютом дичи и хищникам.

Кони растут на свободе, совершенно дикими. Кобылы под седлом вообще не ходят; мужчины ездят исключительно на меринах, а жены богатых скотоводов — на молодых жеребцах, которых лишь позднее используют как производителей. Самое раннее в возрасте 7–8 лет этим жеребцам выделяют по полтора-два десятка кобыл, и каждый водит свой табун, живя с ним на воле, причем верхом на них уже не ездят. Племенных жеребцов отбирают из молодняка не только по физическим данным, но, прежде всего по «духовным» способностям; чтобы вести и защищать табун, они должны обладать тонким чутьем и острым зрением, быть умными и храбрыми. Обычно в табуне насчитывается около двух десятков кобыл с их годовалыми и двухгодовалыми жеребятами. В два года молодняк отлавливают, клеймят, а молодых жеребцов холостят; еще раньше, т. е. среди годовалых сосунов, производят отбор и всех не вполне безупречных жеребят забивают. Матерей отбракованных жеребят доят, молоко их пьют свежим или сквашивают, превращая в кумыс. Мерины пасутся отдельными табунами, откуда используемых для хозяйственных нужд животных отлавливают арканами. Молодые жеребцы-производители, число которых, понятно, очень невелико, подрастают возле стойбища, за ними заботливо ухаживают и хорошо кормят, чтобы полностью развить все их задатки; в эту пору на них и ездят верхом. Буряты устраивают и соревнования молодых племенных жеребцов на резвость, в роли жокеев выступают тогда мальчики-подростки. Эти подростки вообще замечательные наездники и седлами не пользуются. Дистанция таких скачек составляет минимум 15–20 километров, взрослые совершают лишь заезды с препятствиями, на более дальние расстояния (зачастую до 100 километров), так они проверяют выносливость лошадей. Кроме того, бывают и состязания между отдельными лошадьми, которых предварительно подвергают суровейшим тренировкам, каких ни одна европейская лошадь наверняка не выдержит. Студеной зимой животное сперва разгорячают скачкой, потом обливают ледяной водою, снова разгорячают скачкой, а затем разгоряченное, подвязав голову повыше, оставляют на 10–12 часов на морозе, в любую погоду, под открытым небом, без попоны. Таких скакунов кормят сеном, ячменем и молоком, тогда как другие в табунах ищут корм сами, в том числе и под снегом. В Забайкалье мороз нередко достигает 30–40° по Реомюру, а снега при этом мало.

Бурятских лошадок, за исключением молодых жеребцов, начинают использовать самое раннее с семи лет. До тех пор они растут на свободе. Правда, тех, кому назначено позднее участвовать в продолжительных экспедициях в почти непроходимые горы и тайгу, уже пяти-шестилетними берут в такие походы как свободных сопровождающих, отчего их сообразительность и проворство весьма развиваются и они увереннее и ловчее, чем пешие путники преодолевают любые сложности рельефа и любую реку — будь то вброд, вплавь или на зыбких бревнах. В моих последующих поездках к охотничьим народам я имел возможность наблюдать этих свободных «попутчиков» и сам ездил верхом на объезженных, причем в таких местах, где пеший нипочем бы не прошел.

В двадцать пять лет бурятская лошадь еще совершенно работоспособна, примерно как у нас десятилетняя. Увидев, что у лошади стерлись зубы и она не может как следует есть, бурят забивает ее и съедает. Продать старую лошадь для пользования считается делом презренным, объектом обмена и торговли является только молодняк. Я не видел в степи ни одной лошади, что была бы отбракована по иной причине, нежели стертые зубы.

Жеребцов, свободно пасущихся со своими табунами, чужаку надобно остерегаться, особенно если лошадь его взята из поголовья другого хозяина. Уже издали жеребец-вожак, вскинув голову и хвост, мчится навстречу пришельцу, кружит возле него, ржет и, если запах ему незнаком, возвращается к табуну и сгоняет его в тесный круг, причем кобылы, мордами внутрь круга, обступают жеребят, а сам вожак кружит возле них и, стоит чужаку приблизиться, переходит в атаку — бьет передними копытами и кусается.

Воинственный жеребец — красивое зрелище, но для лошадника и кобылы — зрелище не менее отрадное, когда они, поблескивая мягкой летней шкурой, нетронутые человеческой кабалой, доверчивые и все же дикие, вместе с жеребятами скачут по родной степи вдогонку за вожаком.

Очень любопытно наблюдать, каким образом каждому из племенных жеребцов подбирают кобыл. По сути, устраивают некое подобие смотрин — сначала к жеребцу подводят с десяток молодых, еще не покрытых кобыл и выпускают его с ними в степь; уже очень скоро жеребец выгоняет некоторых из своего табуна, и их возвращают обратно в кобылий косяк. Жеребцу предлагают других невест, пока его табун не достигает необходимой численности. Но и сам жеребец тоже проходит проверку; прежде чем ему выделяют собственный табун, или косяк, он должен биться с другими молодыми жеребцами. Если он труслив или слишком слаб, чтобы единоборствовать с противником, его холостят или дают еще год-два подрасти. Есть и иной способ испытать его мужество, чутье и прочие качества, а именно во время коновой охоты на рысей, волков и барсов, т. е. на животных, от которых он будет оборонять свой табун.

СКАЧКИ

Ниже я опишу скачки, которые мне довелось видеть. Около пятидесяти молодых лошадей, которые еще никак не использовались, были согнаны владельцами в одно место — к холму, откуда открывался широкий вид. На холме установили палатки для гостей, зрителей и судей. Среди них, да и среди публики виднелось множество лам в красных одеяниях. Кроме того, здесь собрались и незнакомые гости — барышники, китайцы, монголы и русские, которые, как мне сказали, покупали лучших лошадей и перепродавали их в Пекин, Шанхай и другие города как рысаков и коней для игры в поло. Вокруг горело множество костров, что-то варили и жарили. Настроение царило очень возбужденное, отчасти, вероятно, из-за араки, каковою собравшиеся то и дело потчевали друг друга. Зрителей было, наверное, более тысячи человек, большинство верхом, и распределились они по дистанции, составлявшей километров десять. Все в праздничных нарядах, женщины в самых дорогих своих украшениях — кораллы в серебряной оправе на запястьях, на голове и на шее.

Наездники были дети лет двенадцати, вероятно мальчики, точно сказать не могу, так как и мальчики, и девочки одеты одинаково и верхом ездят одинаково хорошо. Скакунов пока согнали в просторный загон. Лошади без седел, наездники почти без одежды. Захватывающая картина — наблюдать, как сноровисто они ловили арканом еще совершенно не укрощенных коней и ловко стреноживали, то бишь связывали шнурком из конского волоса обе передние и одну заднюю ногу. Сначала отловили и взнуздали с десяток лошадей, принадлежащих разным владельцам, наездники сели верхом, и только тогда, по команде, путы разом распустили, одну из жердей загона отвели в сторону, и под неистовые крики публики кони с наездниками устремились вперед. Скакунов различали по цветным лентам, вплетенным в челки и заметным издалека. Гривы у всех были обстрижены.

Как и первая группа, через определенные интервалы на старт выходили следующие, время отмеряли песочными часами.

Эллиптическая беговая дорожка была без разметки, обозначала ее лишь стоящая по сторонам публика. Только на противоположном конце эллипса развевался большой флаг.

Я запасся хорошим биноклем и видел с холма весь «ипподром». Но поскольку местность была холмистая, зритель временами терял из вида всадников, исчезавших в низинах. С огромным увлечением мы следили, как они появляются вновь, нередко перегруппировавшись. Зрение у бурят острое, они и без бинокля лучше различали цветные ленты своих лошадей.

Чтобы дистанция составила предусмотренные 20 километров, нужно было проскакать по эллипсу дважды. Уже после первого круга группы смешались — наездники из второй и даже из третьей группы пронеслись мимо нас вместе с наездниками из первой. Возбуждение публики достигло предела, шум стоял такой, что собственного голоса не слыхать, а многие особенно азартные зрители мчались по степи вместе с участниками скачек, только вне круга.

Были у бурят и «букмекеры», через которых заключались пари на очень высокие ставки. Вдобавок все бились об заклад и между собой.

Когда все лошади прошли второй круг, их разделили на группы, самые лучшие, пять или шесть, в заключение совершили еще дополнительно отборочную десятикилометровую скачку, т. е. один круг. Тогда и определили окончательного победителя. Остальных — десятка четыре — лошадей выпустили из загона для такой заключительной скачки всех разом.

После скачки были еще состязания борцов, стрелков из лука и проч. Пили много араки и невероятно много ели. Происходило все в июне, когда забайкальское нагорье особенно красиво. Погода стояла чудесная, пока не слишком жаркая, не как в разгар лета, когда зной часто достигает 35–40° по Реомюру, и степь сияла ярчайшей свежей зеленью. Весна там вступает в свои права внезапно и мощно, кажется, будто все растет словно по волшебству. Холмы и долы, еще вчера серые, мертвые или дочерна обугленные после пала, сегодня, после хорошего дождя, уже покрыты свежей травой. Необычайно то, что в степи нет ни комаров, ни мух, ни иного гнуса, который и об эту пору изрядно отравляет жизнь в других местах, особенно в тайге. На тех скачках я учредил от имени барона Корфа два приза: первым были серебряные часы с цепочкой, украшенные эмалевым российским орлом, вторым — сто рублей. От себя я выставил маленьким наездникам большой ящик конфет и пряников, совершенно бурятским детям незнакомых.

Меня поразило, какие цены барышники платили за лошадей-победителей. Если обычно можно купить хорошую лошадь за 25–30 рублей, то здесь платили 100, а за самых лучших — 300 рублей.

ОХОТА В СТЕПИ

Первой охотой в степи стала для меня охота на дроф. Самцы этих птиц — без самочек — приходят на плато ранней весной, когда свежая трава еще не заглушила прошлогоднюю. Петухи устраиваются в тех местах, где достаточно высокая трава или камыши дают им неплохое укрытие.

Охотник поджигает старую траву, которая горит легко и быстро, причем делает он это так, чтобы ветер гнал пламя в сторону дичи, а сам следует за огнем и, если повезет, может удачно выстрелить. Когда удается так вот выманить петуха, тот садится на дочерна выгоревшую почву, где его светлое оперение заметно издалека, тогда можно в экипаже или под прикрытием лошади приблизиться к нему на расстояние выстрела. Осенняя охота на молодых дроф без собак практически невозможна.

Встречаются в степях и мелкие степные курочки саджи{55}, которые в своих странствиях ненадолго залетают сюда целыми стаями. Наткнувшись на такую стаю, можно набить много птицы. Впрочем, настоящего интереса подобные охоты не представляют, это не спорт, а бойня, причем довольно никчемная, ведь такую дичь используют разве что для собственного пропитания.

Зато весьма своеобразна и для охотника увлекательна охота бурят на хищников. Когда в какой-нибудь местности число хищников становится так велико, что хозяин стад не способен в одиночку защитить от них свой скот, буряты кооперируются, и нередко до сотни и более конных охотников с собаками выезжают в степь и прочесывают заросли в оврагах. Большая часть всадников остается на холме и располагается так, чтобы отрезать вспугнутого зверя от ближайших зарослей.

Очень волнительно сидеть на лошади высоко у края оврага. Из чащобы доносится громкий шум, тявканье собак вперемежку с голосами людей, звон гонгов и лязг котлов, трубные звуки раковин — словом, адский тарарам, чтобы выгнать добычу на ровное место. И вдруг появляется волк, потом второй, третий! Звери пугливо озираются, но пути назад нет, шум нарастает, да и собаки висят на хвосте. А вот, пригибаясь к земле, зорко глядя по сторонам, из кустов выбирается рысь. Обстановка накаляется, я уже не отнимаю бинокля от глаз. Наблюдаю каждое движение животных, ведь они уже на равнине, без прикрытия. Я насчитал не меньше шести волков, две рыси, а вдобавок несколько лис и что-то вроде шакалов, которых буряты называют «собаки». На этих «собак» никто внимания не обращает, весь интерес охотников прикован к крупным хищникам.

И вот отдельные группы всадников разделяются, дают зверям возможность выйти за пределы их кольца, а после охотники на лучших скакунах устремляются вдогонку за волком или рысью; позади цепь тотчас смыкается, перекрывая преследуемому зверю обратный путь в заросли. Травля идет в одном направлении, каждого зверя преследуют 5–6 охотников, теперь-то и выяснится, кто самый быстрый и самый выносливый. Рыси скоро устают, длинные прыжки, какими они начали свое бегство, укорачиваются, они бегут этакой иноходью, припадая к земле, всего через несколько километров кошки выбиваются из сил, охотники догоняют их и убивают.

Травля волка труднее и нередко продолжается на расстояние в десять и более километров. Но в итоге и волк, тоже совершенно измученный, садится и оскаливает зубы. У охотников при себе особые бичи, на конце которых вплетен свинцовый шарик, этими-то бичами они и забивают волка до смерти; иногда же зверя ловят арканом и душат. Удачливый охотник, уложивший рысь или волка, приторочивает добычу сзади к седлу. Мне довелось видеть, как иные охотники скакали с парой добытых волков у седла. Лошадей эта травля увлекает не меньше, чем всадников, а когда волк убит, они теснятся к нему, издалека обнюхивают, пытаются достать копытом. Должно быть, узнают своего заклятого врага.

Такие охоты начинаются рано утром и продолжаются до вечера; компания охотников увеличивается, со всех сторон подъезжают новые участники, так что к концу травли цепь загонщиков составляет до восьми километров в ширину. На закате охотники зачастую находятся более чем в 50 километрах от начального пункта. Порой, если еще остается прочесать заросшие чащобой овраги, наутро травля возобновляется. Во время охоты, в которой участвовал я, за первый день только у меня на глазах были добыты шесть волков и две рыси.

Эти большие весенние охоты происходят, когда хищники еще не обзавелись потомством, и в тех местах, что предназначены для первого выпаса молодняка, который ходит на свободе и без охраны. Волки и рыси особенно опасны для молодых верблюдов и овец, не умеющих себя защитить. Лошади и крупный рогатый скот защищают своих жеребят и телят, и охота на них хищникам удается редко. А вот среди овец волк частенько учиняет поистине кровавую бойню; потому что режет куда больше, чем может съесть.

Молодые верблюды особенно легко становятся добычей рысей. Я был крайне озадачен, впервые увидев верблюжонка, закутанного, точно шаман, в пестрые одеяния, увешанные трещотками и бубенцами, и терялся в догадках по поводу этого загадочного явления среди широкой степи, тем более что на спине животного красовалась этакая надстройка из легких прутьев, обвешанных флажками и флагами. В стаде из десятка верблюдов трое были превращены в такие пугала для рысей.

В период течки встреча в степи с самцом-верблюдом очень опасна. Обычно терпеливый и спокойный, он становится тогда крайне агрессивным. Мчится на человека, вся морда в пене, рычит и норовит ударить передними ногами коня или всадника. При этом верблюд в своем акте продолжения рода полностью зависит от помощи своего хозяина. Ярость у него вызывает только человек на лошади, пешего он не замечает. Впрочем, нападает он и на крупных животных. Верблюды за г байкальского нагорья летом большей частью не используются, копят на пастбищах силы для тяжелых зимних походов. Лишь при смене пастбища, когда нужно перевезти на новое место все становище вместе с юртами, или при путешествиях в Тибет или в Китай прибегают к помощи отдельных животных. Бурятские верблюды отличаются крупными размерами и красотой. Ездить на них верхом, насколько я могу судить, вполне удобно, но не слишком приятно, потому что они знают только один аллюр, широкий шаг, позволяющий им делать 6–8 километров в час. Верхом же на бурятской лошади можно в долгих переходах проделывать в среднем 12–15 километров в час. На коротких дистанциях я скакал на моем первом иноходце — рыжем жеребце жены тайши — без малейшей усталости, будто в удобном кресле, делая в час 20 километров. Однако тут нужно остерегаться колоний сурков, ведь, угодив ногой в сурковую нору, иноходец падает кувырком. Со мною такая беда случилась в первые дни моего пребывания в Агинской думе. Мне так нравилось на полном скаку, точно в лодке, мчаться на красавце жеребце по холмистой степи, что мои спутники даже не могли меня догнать. На дорогу я не смотрел, а только вдаль — и вдруг по широкой дуге вылетел из седла. Лошадь моя перекувырнулась, угодив передней ногой в нору сурка. К счастью, красавец конь не пострадал, и я мог тотчас снова сесть на него верхом. Но после этого случая я научился не доверять мнимо ровной степи и стал внимательнее.

БУРЯТЫ ЗАБАЙКАЛЬЯ

Нам, европейцам, буряты кажутся очень похожими на монголов южно-китайской равнины. Однако же они самостоятельный, единый народ, возможно, родственный скорее алтайским калмыкам. Сложение у них более крепкое, чем у монголов, глаза более раскосые, да и смекалки побольше. Монголы уже приняли китайский тип, тогда как буряты сохранили чистоту крови; и язык их, монгольско-бурятский, как в устной, так и в письменной форме не утратил чистоты. Сами они утверждают, что сродни калмыкам Алтая, и смотрят на своих монгольских кузенов чуть свысока. Следует подчеркнуть еще одно различие характера: не в пример монголам, буряты честны и добропорядочны, воровства у них почти не бывает, и вора не просто сурово наказывают, но изгоняют из рода. У них есть то, что китайцы называют лицом.

Бурят, безусловно, можно назвать культурным народом, чьи верхние слои частью весьма высокоразвиты. В ту пору культура их была не столько христианско-европейской, сколько индийско-буддистской, многие сотни лет назад пришедшей к ним через Тибет в форме ламаизма. Народ держался особняком, не смешивался с другими, прежде всего с китайцами, как нередко бывало у южных монголов, правда, смешанные браки все же случались — с тунгусами и калмыками. Русские тоже часто женились на бурятках, причем в детях преобладали бурятские черты. Так, я видел русского миссионера, женатого на бурятке; сама она стала вполне культурной русской женщиной, дети же их внешне почти не отличались от бурятских ребятишек. Во многих русских семьях есть примесь бурятской крови, и в них, безусловно, соединяются лучшие качества обеих наций, но с виду бурятский тип доминирует. Мой первый бухгалтер в Каре, Петров, пример такого полукровки.

Ко времени моего визита численность бурят, принадлежащих к четырем думам, оценивалась приблизительно в 240 000 человек; точный подсчет был тогда невозможен, так как реестров не вели. Мои данные основаны на сведениях тайшей и настоятелей монастырей, ширету{56}. За исключением немногих охотников и рыболовов на северной границе тайги и у Байкала, эти буряты — кочевники-скотоводы, только крещеные — обратились к оседлому образу жизни. Исконная земля кочевых племен делилась на территории, отведенные каждой из четырех дум, и в совокупности охватывала 200 000 квадратных километров.

Вся административная власть находилась в руках родоначальников во главе с четырьмя тайшами, но на деле — как у монголов, так и у бурят — властвовало ламаистское священство. Главою их всех был хутухта {57}, Живой Будда в Урге, в китайской Монголии. Думских бурят возглавлял подчиненный хутухте верховный священник — бандидо-хамбо-лама, чья резиденция находилась в монастыре на Гусином озере. Ламаизм был иерархической организацией, во многом схожей с католической церковью давних времен. Как там папа, так здесь лхасский далай-лама{58} имел абсолютную власть над всеми ламаистами, в Тибете ему, как и папе в церковном государстве, принадлежала также светская власть.

Когда я познакомился с бурятами, они жили в теснейшем единении со своей религией и в зависимости от своего духовенства. Уже при рождении ребенка помощь ученого ламы-астролога есть категорическая необходимость.

Я имел случай присутствовать при рождении младенца. Поздней осенью мне предстояло переправиться через реку, по которой уже шел лед; темнело, и я поневоле решился провести ночь на этом берегу. Переправа ночью в экипаже сопряжена с серьезными опасностями. Экипаж заводят на две длинные лодки-долбленки (правые колеса на одну лодку, левые — на вторую), а затем кое-как доставляют на другой берег. Лошади перебираются вплавь. На мое счастье, неподалеку стояли юрты, и в поисках ночлега я зашел в одну из них. Там было полно людей, хлебавших чай и араку; в центре общества, на корточках возле огня сидела обнаженная женщина, напротив нее восседал лама, внимательно за нею наблюдая. На мой вопрос, что здесь происходит, мне сообщили, что здесь родится ребенок и вся семья вместе с ламой ждут этого радостного события. Я хотел уйти, чтобы устроиться в другой юрте, но меня попросили остаться, ведь мое присутствие, возможно, принесет ребенку счастье. Мне тоже подали чашку чая, которую я не мог отклонить, и я сел в компании, ожидающей семьи. Все смеялись и шутили, в том числе и роженица, лишь время от времени она отставляла свой чай, и было видно, как она силится произвести ребенка на свет. Лама при этом произносил какие-то изречения или молитвы. Очень скоро новый гражданин и впрямь появился на свет. Лама принял его на свежеснятую шкурку ягненка, потом, внимательно изучив расположение пуповины, перерезал ее. По расположению пуповины и по звездам, к которым он сей же час обратился за советом, ребенку был составлен гороскоп и наречено имя. Этот гороскоп, записанный на листке бумаги, лама положил в ладанку и повесил младенцу на шею. Такую ладанку каждый бурят носит всю жизнь, после его смерти ее кладут на домашний алтарь и хранят там. Ребенка не обмывали, только натерли жиром, а после завернули в ягнячьи шкурки. Мать положила его подле себя и вовсе не казалась больной и утомленной. Мне сказали, что уже назавтра они двинутся дальше, ведь остановка была сделана только из-за родов. Утром лама покинул стоянку, вместе со мною и одним из своих учеников, который вел на поводу вьючную лошадь. К лошади были привязаны две живые овцы, вероятно, гонорар за помощь при родах.

Европейцу с его понятиями о чистоте и гигиене жить у бурят нелегко. Даже если абстрагироваться от безусловно оправданного здесь принципа: naturalia non sunt turpia,[5] — поначалу стоит огромного усилия принять от них угощение, и все же, если не хочешь их обидеть, неизбежно приходится кое-что с ними разделить. Как у турок кофе, а у индейцев трубку, у бурят гостю, например, подают омерзительный кирпичный чай; посуда, в которой варят или хранят еду, никогда не моется; при «больших уборках» посуду, которую не ставят на огонь, «чистят» сухим овечьим навозом и травой. Котел над очагом, в котором стряпают всё, протирают куском козьей шкуры, прикрепленным к палке; эту козью шкуру используют очень подолгу, и, вконец засаленная, она висит у входа в юрту. Как верующим в переселение душ ламаистам, бурятам, собственно говоря, запрещено убивать животных. Впрочем, эта заповедь у них соблюдается в ослабленной форме: им нельзя проливать лишь свежую, теплую кровь. Поэтому своих овец они забивают посредством маленького надреза на горле; через это отверстие удается перехватить рукой и зажать артерию. Таким образом животное умирает за несколько секунд, почти не кровоточа. Буряты пускают в пищу и всех павших животных. Их пословица гласит: «Рысь убивает, ворон находит, а бурят съедает». Правда, здесь я должен заметить, что в чистом, стерильном воздухе забайкальского нагорья я нигде не видел гниющей падали; мне бросилось в глаза, что и скоропортящиеся продукты в степи долго остаются свежими. Хищников и собак буряты не едят — возможно, потому, что эти животные пожирают своих мертвых сородичей. Пернатых буряты тоже не едят, зато едят сурков. Употребление в пищу этих зверьков, однако, нередко опасно, так как среди грызунов часто встречаются болезни, смертельные и для тех, кто ест их мясо. Например, именно так передается определенная болезнь лимфатических узлов — не чума, но сходное с нею заболевание,[6] не поддающееся ламаистской медицине. Если кто-нибудь заболевает, род уходит в другие места, предварительно спалив все заразные юрты и одежду. Порой целые семьи вымирают. Колонии сурков, от которых пришла болезнь, тоже выжигают.

Благосостояние бурят далеко не одинаково, но попрошаек, как повсюду в Китае, здесь нет. Нищенствуют только ламы, как и католические монахи, но подаяние они просят не для себя, а для своих в большинстве очень богатых монастырей. Беднеет бурят по причине эпизоотий и стихийных бедствий, уничтожающих его стада. Но обедневший всегда находит приют у своей родни или в монастырях, голодать ему не приходится, он становится пастухом и погонщиком, а в них всегда большая нужда. Кроме того, потеряв скот, он может заняться ремеслом — спрос на кузнецов, кожевников, канатчиков (веревки вьют из конского волоса) и сукновалов, перерабатывающих шерсть в войлок, неизменно велик.

Работы, требующие высочайшего искусства, выполняются в монастырях; хлопчатобумажные ткани, шерстяные и полушерстяные изделия привозят из России, шелк — из Китая, Индии и Тибета.

Уже при рождении бурята непременно присутствует лама, и точно так же под влиянием духовенства проходит вся его жизнь. Считается большой удачей еще в детстве, учеником ламы, достичь первой ступени развития. Почти каждый лама имеет при себе таких детей, живет с ними в одной юрте и учит их. Эти дети прислуживают учителю и ведут его хозяйство; они учатся произносить молитвы, вертеть молитвенные мельницы и немножко читать и писать. Примерно в десять лет они могут вернуться к родителям, но имеют шанс в следующем воплощении родиться уже ламаистскими студентами. Часть таких детей — принято считать, что в предыдущем воплощении они уже достигли первой ступени развития, — остается у ламы для дальнейшего обучения; эти старшие ученики носят ламаистскую одежду, однако в любую минуту могут вернуться к мирской жизни.

Достигнув третьей ступени, они становятся ламами, т. е. приносят обеты безбрачия и бедности. На этом третьем этапе они получают, так сказать, высшее образование — из них готовят духовных лиц, лекарей или астрологов. В таком случае они учатся у тех или иных ученых. Странствуют, подобно средневековым школярам, от монастыря к монастырю, черпая мудрость у знаменитых лам своей профессии, изучая в библиотеках рукописи, копируя оные для своих монастырей, и в духовных состязаниях-диспутах, добывая для монастырей и для себя знаки отличия и титулы. Этими знаками отличия — пестрыми флажками — украшают их юрты, и на шапках они тоже носят соответствующие метки учености. В своих странствиях они часто добираются до Тибета и Лхасы, в ту пору совершенно закрытой для европейцев.

Из числа представителей третьей ступени развития впоследствии выбирают настоятелей монастырей, так называемых ширету, выбор должен быть одобрен ургинским хутухтой, который также благословлял избранника. Авторитет ширету в монастыре и за пределами оного был очень велик, они не только руководили богослужениями — управление огромными монастырскими состояниями тоже целиком сосредоточивалось в их руках. Им подчинялись и все кочевники, живущие на весьма обширных монастырских землях. Лично свободные, кочевники обязаны были служить своим духовным наставникам, пасти и охранять их стада, перегонять скот на продажу, сопровождать и перевозить лам в их поездках и т. д.

Четвертой ступени развития достигали считанные единицы; во всем Забайкалье был лишь один такой — бандидо-хамбо-лама, верховный глава здешних ламаистов. Достигший этой ступени мог только добровольно родиться как Будда, Живой Бог.

Но и в дальнейшей жизни бурята, не принадлежащего к монастырю, лама играет важную роль. Случись болезнь — будь то у животного или у человека, — призывают ламу-лекаря; при любом серьезном начинании спрашивают совета у ламы-астролога; если бурят покупает себе жену, ее выбирает для него астролог, а на свадьбе он принимает от ламы-священнослужителя бурханы — статуэтки Будды для домашнего алтаря, наполненные добрыми изречениями на полосках бумаги.

Поскольку женщина как работница имеет значительную ценность, а детей желательно иметь как можно больше, невест покупают. Иногда такая покупка совершается, еще когда девочке всего 5–6 лет от роду. Тогда цена — калым, состоящий из скота, — выплачивается не единовременно, а постепенно, пока ребенок не достигает брачного возраста, т. е. примерно к пятнадцати годам. Если калым выплачен заранее, девочка еще до свадьбы переезжает в новую семью. Если же она в детстве умирает, ее отец возвращает калым, т. е. ровно столько скота, сколько получил, оставляя приплод себе.

Примечательно, что порою два брата покупают себе одну жену, если в одиночку у них нет возможности собрать калым. Когда имущественное положение улучшается, старший брат возвращает младшему его долю калыма, и тот покупает себе собственную жену. Детей от первой жены они делят между собой.

Приданое, приносимое женою в семью, состоит только из мехов, платьев и украшений. Последние считаются огромным богатством, и нередко бурят вкладывает в них изрядную часть своего состояния. Особой торжественности и обрядов на свадьбах не бывает. Жених и его родня верхом гонятся за невестой, при этом все они надевают лучшие свои наряды; потом устраивают пир, во время которого уничтожают невероятное количество баранов и араки. Такие празднества длятся по нескольку дней и сопровождаются забавами и скачками.

Когда бурят умирает, лама опять-таки играет важную роль: он должен прогнать злых духов, которые могут встретиться душе на пути в загробный мир. Если же душа покинула тело, оно утрачивает для ламаиста всякое значение, культ предков ему неведом. Труп выносят из юрты, кладут на холме, окружают камнями, но не закапывают и не прикрывают, оставляя во власти стихий и животных. Через некоторое время всякий след умершего исчезает, попадаются лишь отдельные кости, каковые при случае сжигаются.

ПОЕЗДКА В УРГУ

Урга[7] расположена во Внешней Монголии, которая тогда политически принадлежала Китаю и была резиденцией хутухты, Живого Будды, высшего ламаистского вельможи на всем Востоке. Ту же роль, что в Тибете играла Лхаса, в Монголии играла Урга. Восточные монголы воздавали хутухте божественные почести, сравнимые с почестями, какие воздавали далай-ламе. Обычно эта инкарнация Будды была отроком, от имени которого правили окружавшие его ламы. Достигнув совершеннолетия, хутухта должен был отправиться к пекинскому двору, чтобы в тамошнем буддистском храме принять поклонение китайских ламаистов и принести дань уважения китайскому императору. Поскольку китайское правительство боялось влияния взрослого и самостоятельного хутухты, обычно на обратном пути в Ургу Живой Бог внезапно умирал, и его место опять занимал ребенок — воплощение усопшего.

При выборе нового хутухты важную роль играли политика Китая и тибетского далай-ламы. Как правило, это воплощение Будды находили не в Монголии, а в Тибете, причем ребенок происходил из семьи, политически индифферентной для Китая и Тибета, и непременно был отпрыском девы.

Привезенный в Ургу ребенок тотчас становился объектом божественного поклонения и воспитывался в убеждении, что он вправду является воплощением своего предшественника. Как ни странно, такие дети, судя по рассказам, помнили и жизнь предыдущего хутухты, так что, например, узнавали предметы, какими он пользовался, а также обстановку, в которой он жил, да и привычки его становились их привычками. Наставники тщательно пеклись о физическом и духовном развитии хутухты. Воспитание его было, с одной стороны, буддистско-богословским, с другой — светско-политическим. Хутухта мог беспрепятственно наслаждаться мирскими радостями, ездить верхом, охотиться, общаться с женщинами, только жениться ему запрещалось. Его политический вес был столь велик, что Россия, намереваясь развивать торговые контакты с Монголией и приобрести там влияние, искала его дружбы.

Тогдашний ургинский хутухта как раз достиг возраста, когда ему полагалось совершить поездку в Китай. Однако на редкость смышленый юноша не уступал нажиму своего окружения и Пекина и под разными предлогами ловко откладывал отъезд. Он прекрасно знал, какие опасности грозят ему в связи с поездкой в Китай. В Урге же он был в безопасности, там и китайское правительство не осмеливалось сократить срок его инкарнации. К России хутухта питал благорасположение и рассчитывал, что в случае сложностей с Китаем Россия ему поможет.

Чтобы еще упрочить эту дружбу, барон Корф поручил мне съездить в Ургу и передать хутухте его подарки и приветственное послание. Поскольку бурятские ламы весьма одобряли намерение барона Корфа, бандидо-хамбо-лама попросил меня взять в сопровождение нескольких почтенных лам, которые ламской почтой доставят меня в Ургу.

До сих пор в поездках по степи я вполне довольствовался седлом и легким тарантасом, на котором туда прибыл, но для путешествия в Ургу пришлось вызвать из Читы большой экипаж. Из Гусиноозерского дацана, резиденции бандидо-хамбо-ламы, мне предстояло проделать до Урги около 400 километров. Путь лежал в основном через холмистую степь, но встречались и глубокие овраги, и речки, где не было ни мостов, ни паромной переправы. Да и тракта как такового не существовало — езжай как хочешь и выбирай, смотря по времени года, самый удобный путь.

Настоящий столбовой почтово-караванный тракт вел через Кяхту, Ургу и Калган в Пекин; второй тракт, связывающий Россию и Китай, шел через Кобдо и Чигу-Чен в Туркестан. Только на этих трактах иностранец имел свободу передвижения. Повсюду в других местах требовалось особое разрешение китайских властей. На этих трактах имелись заезжие дворы и караван-сараи. Мой же путь лежал через монастырские пастбища, где в двух местах специально для меня разбили юрты. Способ, каким меня везли, считался особым отличием, так ездили только ширету и важные китайские чиновники, когда бывали гостями монастырей.

Аамская почта иначе называется солнечной почтой — с восходом солнца она отправляется в путь, а с закатом останавливается. Только в чрезвычайных случаях или при необходимости смазать оси делается остановка среди дня. Когда я рано утром вышел из юрты, солнце еще не взошло. Тарантас с поклажей и удобной постелью для меня был готов к отъезду, но лошади не запряжены. Передние концы оглобель были подняты на уровень конской спины, соединены примерно десятифутовой поперечиной и в таком положении — их можно было только поднять, но не опустить — закреплены на козлах. Меня попросили поудобнее устроиться в тарантасе и приготовиться к дороге. После того как г-н Моэтус, мой верный драгоман, и я улеглись на мягкие подушки, двое всадников подхватили поперечину и утвердили ее концы перед собою на седлах. По обе стороны тарантаса были прикреплены по четыре свитые из конского волоса веревки длиною футов десять-двенадцать — и вот восемь всадников взялись за них, пропустили под левой или соответственно правой голенью, а концы крепко зажали в кулаке. С первыми лучами солнца к тарантасу подошел ширету, преподнес мне на прощание длинный красный хадак, взмахнул рукой — и под взрывы смеха и веселые возгласы хои-хои! ламская почта рванула с места в карьер. Позади и рядом по степи мчалась на полном скаку целая орда мужчин, женщин и детей. Через несколько километров со всех сторон подлетели новые конники, явно поджидавшие нас. Не снижая скорости, они поменялись местами с прежним сопровождением, влекшим тарантас, так что скачка продолжалась с новыми силами и с новой быстротой.

Когда предстоит такая поездка, о ней оповещают всех кочевников, относящихся к монастырю, и они со стадами и семьями отовсюду съезжаются в те места, где поедет почта, и, как только завидят экипаж, подлетают на полном скаку, чтобы сменить усталых всадников. Каждый старается, пусть даже ненадолго, подхватить веревку или поперечину, а остальные следуют за почтой, пока лошади не устанут. Все хохочут, кричат и, наверно, подшучивают над седоками. У меня был с собой шоколад, и я угостил им всадников; от непривычного вкуса они скривились, чем явно позабавили остальных. На нас самих и на тарантас здешний народ смотрел как на диковинных обезьян в клетке. Но все шло совершенно дружелюбно и вполне мирно.

Временами, правда, было трудновато сохранять доброе настроение, когда, например, на крутом спуске всадники не могли удержать тарантас, прыскали в стороны, а неуправляемый экипаж катился вниз по склону и в конце концов останавливался в речке или в кустах. В таких случаях за дело принимался один из наших квартирмейстеров-лам, ехавших верхом; сперва он обрушивался на конников, потом просил у нас прощения за их неловкость и неумение удержать тарантас. Потом, привязав к оглоблям еще несколько веревок и зацепив ими тарантас сзади, за работу брались новые всадники, так же быстро, как скатился вниз, тарантас выбирался наверх, и путешествие продолжалось в том же темпе.

Когда солнце достигло зенита, мы подъехали к холму, где нас ждала красивая новая юрта; там жарился на углях нежный ягненок, под крышкой в европейской кастрюле варился рис, наготове стояла бутылка московской водки, а, кроме того, кумыс, арака и непременный кирпичный чай, вдобавок тибетские и китайские сласти — фрукты в меду с имбирем. Сельтерскую и лимонад мы везли с собой. Трапезничали наскоро, так как впереди было больше половины дороги. Дальнейший путь ничем не отличался от прежнего. Удивительно, что мой тарантас ни разу не отказал. Он преодолел множество скверных дорог, а путь по степи в целом был превосходен, но в таких скачках, когда экипаж порой подбрасывало на несколько футов, оси и колеса вполне могли бы рассыпаться в щепки.

Монголы обычно используют для таких поездок маленькие, легкие двуколки. Мы с Моэтусом заработали не одну шишку, однако обошлось без серьезных травм.

На закате в последних лучах солнца мы завидели вдали ламаистский город Ургу с ее храмами и дацанами, правда, ночь мы провели еще в юрте, очень удобной, доставленной на сей раз из Урги. Там меня ждали посланцы хутухты, с большим желтым хадаком и дорогим бурханом — статуэткой Будды.

После того как бурятский лекарь смазал наши шишки и ссадины какой-то киноварно-красной мазью и мы горячею водой смыли с себя пыль и грязь безумной скачки, состоялся ужин, превосходный, приготовленный на европейский манер. Нас приятно удивило, что закончился он не шампанским, а отличным мюнхенским экспортным пивом. Засим мы растянулись на мягких подушках и погрузились в сон без сновидений.

У ЖИВОГО БУДДЫ

Наутро, когда взошло солнце, нас торжественно приветствовали посланцы правящего ламаистского священства. И оттого последние десять километров нам довелось проделать с большим почетом, но и с изрядными неудобствами — в парадных китайских каретах; это крьггые двухколесные повозки, без сидений, только с тюфяком, на коем почетному гостю, собственно, и надлежит восседать — по китайскому обычаю подобравши под себя ноги. Каждую из этих повозок тащил рослый крепкий мул в богатой сбруе. Высоченные колеса были вызолочены и покрыты резьбою, верх раскрашен в российские цвета, а по бокам развевались флаги с двуглавым орлом. Ламы сопровождали нас верхом на лошадях.

Молодой бурят, в прошлом студент Петербургского университета, исполнял обязанности гофмаршала и толмача; этот образованный юноша обучал хутухту европейским наукам и вел его переписку с бароном Корфом. Он-то и позаботился, чтобы помимо разносолов монгольско-бурятской кухни мы могли отведать и русские кушанья, да и баварским пивом мы были обязаны тому обстоятельству, что, будучи в Петербурге, молодой бурят сиживал в ресторане у Ляйнера за одним столом с молодыми дипломатами и усвоил, что доброе пиво можно предпочесть шампанскому.

Столица Живого Будды раскинулась на холмах. На самом высоком месте стояла обитель хутухты — длинная дворцовая постройка, видом напоминающая дацан; к ее портикам с колоннадами вели широкие открытые лестницы; к дворцу примыкал храм, где почитали Живого Будду. Приемная зала располагалась в одном из прелестных дворцовых портиков.

На окрестных холмах тоже виднелись храмы, а меж ними множество беспорядочно разбросанных домишек и юрт. Урга занимала большое пространство, и вновь прибывшим было нетрудно найти в ее пределах место для своих юрт. Не припомню, чтобы я где-либо заметил деревья и кустарники; город стоял среди степи, на зеленой траве.

Когда мы в своих парадных двухколесных каретах въехали в город, нас встретила большая красочная толпа конных и пеших, которая провожала нас до самого домика, отведенного мне под жилье.

Возле этого дома нас ожидало высокопоставленное духовное лицо — вроде кардинала, с целой свитой священнослужителей; в знак привета он преподнес мне на большом хадаке еще одну статуэтку Будды и послание хутухты. Живой Бог благодарил меня за приезд, благословлял и выражал пожелание в скором времени принять меня в своей резиденции.

В сопровождении «кардинала» я вошел в дом; снаружи безликий, внутри он был устроен по тибетско-монгольскому образцу, только посредине вместо обычной угольной жаровни была большая печь-камин с колосниковой решеткой и специальным крюком, чтобы подвешивать над огнем котелок, а два стержня, концы коих были вмурованы в стенки, давали возможность жарить мясо на вертеле. Комнаты в этом жилище отделялись друг от друга не постоянными перегородками, а всего лишь яркими расписными ширмами, украшенными великолепной резьбою. Одно из помещений, предназначенное под канцелярию, было обставлено американской мебелью. В спальне я нашел умывальник со всеми принадлежностями и мягкую постель, устроенную на монгольский манер; домашний алтарь и тот не забыли. Все было чистое и новое. Для г-на Моэтуса рядом с домом поставили удобную новую юрту, еще несколько юрт отвели моим спутникам-ламам.

«Гофмаршал», то бишь петербургский студент, подробно объяснил мне все, что касалось дома, и попросил изложить мои пожелания, ибо хутухта хочет, чтобы я, представитель его знатного и влиятельного русского друга, барона Корфа, ни в чем не испытывал недостатка.

Я спросил, какой час хутухта благоволил назначить, чтобы принять меня, и в ответ услышал: «Ближайший удобный для вас; хутухта льстит себя надеждою, что час этот наступит скоро».

Между тем успел подъехать и тарантас с нашей поклажей; я мог тотчас облачиться в парадное платье и сказать гофмаршалу, что и сам я желаю, не мешкая ни минуты, поблагодарить Его святейшество за оказанный мне почетный прием и передать ему дружеский привет и подарки барона Корфа.

Возле дома ожидал паланкин с четырьмя носильщиками, в котором надлежало поместиться мне; остальное общество — г-н Моэтус, «кардинал» и «гофмаршал» — сопровождало меня пешком. Подарки я распорядился нести следом, а было это вот что: фонограф, предшественник граммофона, новейшее в ту пору изобретение Эдисона; телефон с несколькими аппаратами и надлежащими проводами; очень красивый большой цейсовский бинокль, лучший по тем временам; большая музыкальная шкатулка и к ней огромное количество пластин с маршами, танцами, романсами и популярными песенками; великолепный винчестер и несколько ящиков с русскими конфетами, киевским вареньем, сладкими наливками и московской водкой.

Когда мы поднялись по лестнице, по обеим сторонам которой шпалерами выстроились ламы, наверху нас ожидал стройный юноша лет восемнадцати, в красивом тибетском наряде и в шапке китайского мандарина, — хутухта. Он с достоинством ответил на мое приветствие, и я вручил ему украшенное гербом и императорскими вензелями собственноручное послание барона Корфа; засим меня провели в личные покои Живого Будды. Там он уселся на трон, сооруженный из священных подушек, а мне предложил кресло подле столика, стоявшего между ним и мною. На столике я увидел всевозможные изысканные безделушки, в числе коих были джонка с поднятыми парусами и крохотной командой, вырезанная из большого цельного куска янтаря, затем маленькая пятицветная фарфоровая лошадка с всадником — совершенно блистательное произведение мастеров лучшей китайской эпохи, подарок императора Чжан-цзы одному из предшественников нынешнего хутухты; были там и шахматы с чудесными резными фигурами. Надо полагать, всем этим вещицам просто цены нет. На стенах покоя были прикреплены консоли, уставленные золотыми, серебряными, бронзовыми и фарфоровыми изображениями Будды, разной величины, в разных позах. В целом все производило впечатление небольшого храма.

Я принял благословение Живого Бога, после чего нам подали на золотом подносе светлый китайский чай в крохотных чашечках, а затем Его божественность спустился на землю и между нами завязалась оживленная беседа.

Меня приятно удивило, сколь умно молодой хутухта задавал свои вопросы и с каким пониманием воспринял рассказ о нынешней обстановке в России. Особенно его интересовала политическая позиция барона Корфа в отношении Японии, Кореи, Китая и тамошнего всесильного тогда вице-короля Ли Хун-чжана {59}. При этом он весьма ловко избегал любых высказываний и всякой критики по адресу китайской императрицы. Он лишь позволил себе заметить, что несовершеннолетнему императору, наверное, очень тяжко сидеть в золотой клетке. В то время от имени сына правила старая императрица.

Между тем привезенные мною подарки были сложены в портике, и я испросил у хутухты разрешения вручить ему оные. Поэтому мы воротились в большую приемную залу, где надлежало устроить демонстрацию разнообразных новых изобретений, доставленных мною. Среди даров был и большой портрет барона Корфа в парадном мундире; я распорядился поместить его в центре, окруживши прочими подарками. Первым хутухта взял в руки именно этот портрет, долго и внимательно его рассматривал, а потом передал одному из лам, со словами: «Это блестящий ум и добрый отец», — и приказал установить портрет в своем личном храме.

После этого он взял бинокль, поднес его к глазам и заметил: «Те бинокли, что у меня есть, пожалуй, не так хороши, но и этот не намного лучше моих глаз».

Очень понравился ему телефон, которого он еще не знал и который тотчас испытал в действии, а еще больше — фонограф, об изобретателе коего, Эдисоне, я, по его просьбе, много рассказывал. Он спросил, как я полагаю, примет ли Эдисон приглашение посетить Ургу, ибо ему очень бы хотелось познакомиться со всеми его изобретениями. Чтобы не разочаровывать хутухту, я ответил, что Эдисон будет чрезвычайно польщен такою честью, однако ж приедет вряд ли, ведь он уже стар и не может покинуть свои изобретения.

Музыкальную шкатулку завели, и она весьма развеселила хутухту; он если и не чувствовал музыку, то куда как превосходно чувствовал ритм. Храмовая музыка и вообще пение у монголов всегда очень громки, однако неблагозвучны, по крайней мере для европейского уха. Одну коротенькую мелодию хутухта тотчас подхватил, а именно вальс из «Летучей мыши»: «Es gibt ein kleines Vogelhaus — das liegt nicht weit von hier — die Vögel fliegen ein und aus — und haben frei Quartier». Смеясь, он воскликнул: «Будто конь скачет!» — и велел своему студенту-«гофмаршалу» перевести слова песенки на бурятский, что и было исполнено; я хоть и не знаю, какой смысл мой Моэтус и студент вложили в эту песню, но Его святейшество остался доволен.

Вручив подарки, я попрощался, меня вновь усадили в паланкин и в сопровождении почетной свиты отнесли домой. Там я застал новое лицо: возле камина стоял повар-китаец, который встретил меня церемонным поклоном и спросил по-русски, что бы я хотел откушать на завтрак; он-де служил поваром у русского дипломата в Пекине и умеет готовить все китайские и европейские блюда. Я велел подать английский завтрак. И очень скоро он поставил передо мною яичницу-глазунью, баранью котлету, овсянку, а также гренки и крепкий английский чай.

УРГА И МАЙМАЧИН

Позавтракав, я попросил «гофмаршала» показать мне Ургу. Привели верховых лошадей (седло у меня было свое, потому что бурятские слишком узки), и мы большою компанией, в которой присутствовал и китайский чиновник-нойон {60}, видимо городской полицмейстер, выехали на прогулку. Меня поразили размеры и своеобразие монгольской столицы. По словам нойона, в ту пору там проживало 15000 человек, в том числе 10000 лам.

Урга стоит на большом караванном тракте Кяхта-Пекин. В четырех километрах от нее, на одном из притоков Орхона, впадающего в Селенгу, расположен китайский город Маймачин{61}, насчитывающий около 10000 жителей. Ежегодно в июне и в сентябре там происходили большие ярмарки, куда съезжалось до 200 000 человек. Эти ярмарки и торг в Кобдо были крупнейшими в Азии центрами скототорговли.

Вплоть до 1870-х годов в этом важном торговом пункте имелось российское консульство, а для защиты своих купцов Россия держала там военный пост, но и теперь в Маймачине, помимо китайских, существовали российские магазины и лавки. Барон Корф поручил мне прозондировать настроения в Урге на предмет возможности прикомандировать к хутухте постоянного представителя России, а в Маймачине учредить российскую торговую компанию.

Маймачин — первый китайский город, какой мне довелось увидеть. Не в пример монгольской Урге, он был обнесен высокой стеной с большими воротами. Однако через эти ворота никто ни заглянуть издали в город не мог, ни прямиком войти — перед каждыми воротами стояла стена, вынуждавшая приезжего подходить к ним сбоку. От Урги Маймачин отличался еще и тем, что здесь было множество путаных узких улочек и обнесенных стенами дворов. Китайские магазины выставляли часть своих товаров прямо на улице, в красивых резных павильонах, где над входом висели большие фирменные вывески. В центре города высился ямынь — резиденция китайского губернатора. В переулках буйно кипела жизнь, сновали толпы людей разных национальностей — китайцы, монголы, тибетцы, а кое-где и русские, порой мелькали американцы и европейцы, которых легко было узнать по тропическим шлемам. До большой осенней ярмарки оставалось несколько недель, и народ уже начал стекаться в город. Меня пригласили посетить китайского губернатора; я поблагодарил за приглашение и обещал как можно скорее ему последовать. Но в тот день побывал только у одного русского купца, отобедал у него и узнал много интересного о торговле в Монголии и о трудностях, с какими сталкиваются здесь русские.

Затем в сопровождении этого русского купца я осмотрел возникающий ярмарочный город. Там уже стояли огромные караван-сараи с пристройками, юрты, палатки и шла подготовка к торгам. На дорогах между городами тоже царило оживление, а сами города готовились принять тысячи паломников, которые прибудут в Ургу на время ярмарки, чтобы поклониться хутухте и ургинским святыням; многие из этих паломников отправятся из Урги дальше, в Лхасу, к далай-ламе, но и многие тибетцы в свою очередь совершали паломничество в Ургу. Под вечер я воротился к себе на квартиру и сел за путевой дневник, чтобы записать множество впечатлений этого дня.

ШАХМАТНАЯ ПАРТИЯ

Наутро, т. е. на восходе солнца, китайский повар подал мне в постель завтрак, а вскоре явился и «гофмаршал», дабы сообщить мне распорядок дня. Во-первых, я должен был присутствовать на утренней службе в большом дацане, где воздают почести хутухте, и там познакомиться с семью советниками Живого Будды, настоятелями ургинских монастырей (все это святые, которым уже нет нужды рождаться вновь). Далее был предусмотрен второй прием у хутухты, в присутствии семерых настоятелей, вот тогда-то можно будет обсудить возложенные на меня поручения барона Корфа.

Заседание совета состоялось в малом личном храме хутухты, где я был принят накануне. Все происходило с огромным достоинством, и меня приятно удивило, сколь точно семеро духовных пастырей были осведомлены об истории Монголии, давних договорах России с Монголией и Китаем и о вопросах политики. Один из них коротко и ясно обрисовал ситуацию, и все приветствовали начинания, представленные мною от имени барона Корфа, и высказались за сближение с Россией посредством торговых контактов.

Между тем перед дворцом собралась большая толпа паломников. По окончании заседания совета, во время коего подавали чай и сладости, хутухта в сопровождении настоятелей вышел в павильон с колоннами и занял место на троне; рядом поставили столик с шахматной доской и фигурами. Еще прежде Его божественность спросил, играю ли я в шахматы; теперь он предложил мне партию, я сел напротив, и игра началась.

Зала наполнилась ламами, которые шпалерами стали по обе стороны; по этому проходу приближались к своему Живому Богу паломники, один за другим по-лягушачьи вползая на коленях по лестнице либо прыгая по ступеням.

На Божественного это поклонение явно наводило скуку, он полностью сосредоточился на игре. Не поднимая глаз от доски, хутухта благословлял каждого из подползающих паломников, прикасаясь к его лбу тою шахматной фигурой, которую как раз держал в руке. При этом он, к моему радостному удивлению, напевал подхваченную вчера мелодию «Es gibt ein kleines Vogelhaus…». Благословив в ритме штраусовского вальса благоговейный народ, он поставил моему королю шах, а затем и мат.

Утешаясь выигранной на совете битвой, которая как бы искупала шахматный проигрыш, я попрощался и отправился домой обедать. Засим все семеро святых советников нанесли мне визиты в обществе собственной свиты, я угостил их чаем, сластями, печеньем и киевской вишневой наливкой.

В свите этих вельмож было и несколько монгольских князей, чуней, один из которых спросил, не угодно ли мне поохотиться вместе с ним на антилоп — в его владениях у подножия горного кряжа замечено несколько стад. Я очень обрадовался этому предложению, особенно оттого, что сам чунь отнесся ко мне с симпатией и сообщил, что хочет пригласить на охоту и своих русских друзей из Маймачина. Мы уговорились, что через три дня я приеду в его княжество, расположенное километрах в двухстах к югу; в качестве провожатых князь оставил для меня в Урге кой-кого из своих людей с лошадьми.

Однако ночью я почувствовал себя плохо; поднялась температура, и я опасался, уж не приобрел ли от сильнейшей тряски во время путешествия ламской почтою какое-нибудь внутреннее воспаление. «Гофмаршал», которому я посетовал на нездоровье, привел ко мне самого знаменитого из многочисленных тамошних лекарей. Тщательно меня осмотрев, лама диагностировал раздражение кишечника, но объяснил оное не тряской, а какой-то ядовитой пищей. Он спросил, не угощали ли меня буряты сурками, которых так любят сами; по его мнению, эти животные чрезвычайно ядовиты и употребление их в пищу ламаистам, собственно говоря, запрещено. Я не отрицал, что вместе с бурятским чаем мог отведать и сурка; в конце концов, лекарь дал мне порошок из растертых корешков, пахнущих фиалками, и велел обернуть живот теплой ягнячьей шкуркой. От такого лечения меня прослабило, температура очень скоро упала, боль прошла, и на третий день я уже мог двинуться в путь — на сей раз в тарантасе, чин чином запряженном тройкой лошадей и управляемом, как положено, кучером с козел; и снова меня сопровождала многочисленная кавалькада. Теперь мы меняли лошадей на подставы, присланные князем, и были они превосходны, так что вечером того же дня я прибыл к моему чуню.

ОХОТА НА АНТИЛОП

Князь принял меня в своем юртовом стане с большою сердечностью и явно обрадовался моему приезду; русские господа из Маймачина уже прибыли и привезли с собою русскую водку, паюсную икру и русские пироги, так что угощение было наполовину монгольское, наполовину европейское.

Охотиться предстояло на так называемую антилопу Пржевальского, или дзерена. Это животное размером с лань, с рогами наподобие лиры, помнится, отогнутыми на спину. Ноги у этой антилопы сильные, короткие, цвет шкуры золотистый, светло-коричневый, бежит она иноходью, живет в горных лесах и лишь изредка спускается в предгорья и безлесные степи. Ходит она большими стадами из многих сотен голов, чрезвычайно пуглива и проворна, так что в горах добыть ее почти невозможно и монголы охотятся на нее главным образом в степях.

На рассвете мы сели на коней. Накануне вечером княжеские вассалы видели дзеренов примерно в пятнадцати километрах от лагеря; мы разделились на группы и широким фронтом — километра три — поскакали в том направлении. Монгольские охотники были вооружены луками и стрелами, князь прихватил еще и берданку, а мы — я, Моэтус и трое других русских гостей — вооружились винчестерами.

С вершины холма мы увидели далеко в степи стадо в несколько сотен голов; у меня был с собою бинокль, и я с удовольствием разглядывал редких животных, которые благодаря своей яркой светлой окраске отчетливо выделялись на фоне степной зелени. Но пугливые дзерены тоже заметили нас. Поначалу они стояли спокойно, поглядывая в нашу сторону. Так и подмывало устремиться прямиком к стаду, но князь велел, чтобы мы, оставаясь на холме, один за другим выехали в поле зрения животных, а затем, сохраняя меж собой дистанцию примерно в сотню шагов и присмотрев какое-никакое укрытие, подходящее для лежащего человека, на ходу бросились из седла наземь и замерли, так как малейшее движение любого охотника может испортить всю охоту. Лошадей без всадников уведет на аркане передний.

Когда охотники всех четырех групп лежали в укрытиях, цепочка лошадей и всадников развернулась в сторону стада и медленно поскакала к нему. Началось своеобразное маневрирование, основанное на особенностях дзеренов и долженствующее выгнать их на охотников.

Дзерены чрезвычайно пугливы и осторожны, но, по всей видимости, еще и очень любопытны. Когда что-то незнакомое — вот как здесь цепочка всадников — медленно приближается к ним, они не убегают в безоглядном ужасе, а подпускают его к себе; но уж затем стадо бросается наутек, уходя далеко в сторону от возможного врага. Когда дзерены отступают, всадники тоже меняют направление и опять медленно скачут прямо на антилоп, которые ведут себя так же, как в первый раз. Всадники стараются маневрировать так, чтобы все стадо или часть его, уходя от мнимого врага, находящегося перед глазами, оказалось на расстоянии выстрела от настоящего противника, притаившегося в засаде.

Я хорошо видел все это, лежа за травяной кочкой; с величайшим увлечением я следил за ловкими маневрами всадников, которые таким манером подгоняли стадо к цепочке стрелков. Плотно сбившееся стадо набежало на двух стрелков; один из них был сам князь, который чуть ли не в упор уложил одного дзерена стрелой, а второго — пулей. Я тоже вскочил и примерно с двухсот шагов выпустил по бегущему стаду пять пуль кряду из моего многозарядного винчестера, хотя уложил только одну антилопу; остальные стрелки, вооруженные винчестерами, тоже стреляли безуспешно, а вскоре стадо исчезло за холмом.

Охотничья компания поскакала затем дальше, к лесистому холму, где нас ожидал большой костер и завтрак. Одного дзерена тотчас освежевали, разделали и кострецы зажарили для нас на вертеле; мясо у них превосходного вкуса. Интересен для меня был и вид нашего лагеря: вокруг собралось множество народу, и наш хозяин угощал всех остатками дзерена, мясом баранов, зарезанных специально для этой цели, а также аракой и кирпичным чаем. Люди веселились, стреляли из лука по мишени, устраивали импровизированные забеги и борцовские схватки, в которых участвовал не только простой народ, но и послушники ламаистских монастырей в своих красных одеяниях.

Завтрак был очень обильный и изрядно политый русской водкой и наливками, французским коньяком и монгольской аракой; в заключение почетным гостям подали и шампанское, увы, в деревянных чашках.

Во время пира двое охотников заспорили, что лучше делать на большом расстоянии — стрелять в стадо вообще или брать на мушку отдельное животное. И тут как раз появилось стадо овец, его пригнали к лагерю два пастуха. Чтобы разрешить спор, решили произвести пробу и открыть пальбу по овцам. К пастухам послали конника и велели отогнать стадо шагов на двести пятьдесят, а самим оставить овец и подойти к костру, предварительно назначив общую цену за убитых животных. Пастухи подошли к огню, один был мирянин, а второй — странствующий лама, который вез с собою на лошади маленького мальчика.

Охотник, утверждавший, что, стреляя по стаду, можно достичь тех же результатов, что и тщательно целясь в отдельное животное, выпустил по стаду все пять пуль из обоймы, но лишь одна серая фигура подпрыгнула и упала бездыханная. Кто — то из людей чуня быстро съездил в стадо, перекинул убитое животное через седло и вернулся к нам. Оказалось, стрелок уложил не овцу, а козла.

Лама бросился к козлу, а когда удостоверился, что он мертв, — к пастуху, осыпая его упреками и бранью. Он был настолько возбужден, настолько вне себя, что я никак не мог уразуметь, в чем же пастух провинился. Как выяснилось, пастух уговорился насчет стрельбы по стаду, не спросив ламы. А ведь в стаде был его козел, пастух обязался пасти козла в стаде и доставить к юрте ламы. Все монголы приняли сторону ламы, а тот все не унимался, хотя ему предложили за козла десятикратное возмещение, твердил, что для него это не просто козел, а друг, которого он никогда бы не продал, потому что в нем жила душа его усопшего друга.

Уладить сей инцидент, который изложили чуню, оказалось очень трудно. Пастуху присудили уступить ламе за козла десяток овец, а, кроме того, дать ему сатисфакцию в форме борцовской схватки. Оба сбросили верхнее платье и на корточках присели друг против друга у костра. Пастух молчал, лама же изрыгал хулу, бросал ему в лицо землю и плевался; потом оба вскочили на ноги, и началась яростная схватка, в коей пастух, в конце концов, потерпел поражение.

Лама, однако, не удовлетворился тем, что положил противника на лопатки, вдобавок он, несколько раз с силой стукнув пастуха по голове, оглушил его, схватил аркан, набросил ему на шею и принялся душить. Увидев это, князь приказал китайцу-полицейскому, случившемуся в толпе, разнять борцов. Тот действовал следующим образом: сел на лежачего и длинными рукавами своего халата начал хлестать обоих по лицу. Лама не сразу оставил свои попытки удушить противника, поэтому полицейский вытащил нож и перерезал аркан, после чего ламу отвели в сторону и крепко там держали.

Князь между тем выбрал в стаде десять лучших овец, которых отловили арканом, велел связать им ноги и положить перед арестованным ламой. Пастух тоже успел очнуться, ему поднесли большую чашку араки и кусок мяса, потом посадили на коня и приказали немедля уходить прочь вместе со стадом. Однако лама, по-прежнему порученный заботам полицейского, упорно рвался к своей лошади, чтобы броситься вдогонку за пастухом. Лишь после того как полицейский влил в него несколько чашек араки, а мы — несколько рюмок коньяку, чтобы успокоить его душу, скорбящую по застреленному другу, лама забыл о мести и занялся честно приобретенными десятью овцами.

После обильной трапезы охота продолжалась тем же способом. Еще дважды стадо было обстреляно, так что всего мы уложили восемь дзеренов, причем двух убил я. Удивительна ловкость монголов в обращении с луком и стрелами. Два из шести дзеренов, убитых во второй половине дня, были ранены, и монголы, устремившись за ними в погоню, добили их из лука, стреляя с седла на полном скаку.

ПРОЩАНИЕ С УРГОЙ

В Урге я пробыл еще два или три дня. Там я познакомился и с несколькими именитыми учеными. Один из них, Чжэн-сян, как живой стоит у меня перед глазами. Этот высокий смуглый мужчина лет тридцати пяти не раз совершал далекие путешествия в Тибет, в Лхасу, несколько лет там учился, а затем вернулся в Ургу как обладатель высшего звания ламы-лекаря.

По приглашению практикующего в Петербурге бурятского лекаря Бадмаева{62}, весьма знаменитого в высших слоях петербургского общества, Чжэн-сян ездил и в Санкт-Петербург. Он очень увлекательно рассказал мне о своих путешествиях в Тибет и Россию и о полученных там впечатлениях. Мне было легко общаться с ним, потому что он свободно владел русским и говорил как человек образованный. У него было и много медицинских книг на русском языке, к тому же он выписывал два журнала — «Синодальный вестник» (орган Священного синода) и медицинский журнал.

О Бадмаеве он отозвался как о человеке очень умном и ловком, в какой-то мере знакомом и с европейской медициной, но лучше всего постигшем науку лечения высокопоставленных сановников, причем не только от болезней, но и от иных неприятностей. О настоящей ламаистской медицине Бадмаев знал немного, по монгольско-тибетским оценкам заслуживал разве что звания аптекаря; целебные травы он знает, но понятия не имеет, как они действуют на человеческий организм.

Ламаистская медицина складывается из точного эмпирического знания всех свойств растений на разных стадиях их развития с учетом места, где они произрастали, и времени, когда они сорваны, — однако же, химии она не знает. Натуропатия посредством солнца, воздуха, воды и расположения планет развита у лам необычайно высоко, и результаты, каких они достигают, просто поразительны. Так, например, я видел, что при обморожениях удается с помощью компрессов из листьев предотвратить гангрену и сепсис — отпадают только полностью отмороженные участки плоти, а обнажившиеся кости затем безболезненно спиливают. Лекари-ламы утверждают, будто умеют исцелять туберкулез и рак.

Я знавал одну даму, жену моего коллеги, которая, по приговору многих европейских врачей, в силу неизлечимой женской болезни не могла иметь детей. Вместе с мужем эта дама приехала в Ургу, так как муж ее был назначен представлять российские интересы при дворе хутухты (таков был итог миссии, порученной мне бароном Корфом). По моему совету дама обратилась к Чжэн-сяну, он назначил солнечные и лунные ванны, в определенные часы полную темноту, определенную диету и какие-то толченые травы для приема внутрь, и уже через полтора года она без осложнений родила сына, а затем и еще троих здоровых детей. По ее рекомендации к Чжэн-сяну ездили и другие дамы, которым он тоже помог.

На мой вопрос, почему он не остался в Петербурге, Чжэн-сян ответил: «Я не дипломат, я просто лекарь, умею только по-настоящему лечить больных, но не тех, кого сперва нужно сделать больными, в чем так преуспел Бадмаев. Вдобавок я лама и должен учить других в моем монастыре».

Моэтус тоже потратил время с пользой, завел множество друзей как среди лам, так и среди чиновников-чанем и выяснил много интересного и нужного о торговле. Я сам в беседах с влиятельными особами и с хутухтой в Урге тоже все больше убеждался, что, не говоря о многом другом, уступка требованиям читинского губернатора Хорошхина милитаризовать туземные народы, т. е. превратить их в казаков, очень сильно навредит политическим устремлениям барона Корфа в Монголии.

У хутухты я побывал еще два раза. И однажды он при этом осведомился, не будет ли барон Корф возражать, если он посетит бандидо-хамбо-ламу в Гусиноозерском дацане. Ему очень этого хочется, но высокий совет против, ссылается на то, что он еще не побывал в Пекине, — у него же нет ни малейшего желания туда ехать. И шепотом сказал мне через своего «гофмейстера»: «Я терпеть не могу старую императрицу, она злая женщина».

Я ответил, что барон Корф, несомненно, будет рад приветствовать его в России как своего гостя, но для своего путешествия он должен выбрать такое время, когда барон Корф будет в Забайкалье, ведь генерал-губернатор человек очень занятой, много разъезжает по краю и в Забайкалье попадает довольно редко.

Хутухта проявил большой интерес и к нашей охоте на дзеренов, о которой очень подробно меня расспрашивал. Историю о застреленном козле и последующем суде и схватке он выслушал со всеми подробностями и был полностью на стороне ламы. Я спросил, доводилось ли ему самому охотиться на дзеренов, и он ответил, что охотился, только не стрелял, ибо сам животных не убивает. Зато он очень любит стрелять из лука или из ружья по движущимся мишеням и скакать на хороших лошадях.

Как я узнал, окружение не позволяет ему свободно разъезжать по округе. Его божественность держат вдали от народа, он любуется играми и праздниками, но не участвует в них и принимает лишь паломников, которые приходят к нему за благословением. Обычно его окружают только ламы и чуни.

Прощальная аудиенция сопровождалась теми же торжественными церемониями, что и приветственная. В дацане прошло богослужение, во время которого хутухта восседал на троне и присутствовали все сановники. Мне указали кресло рядом с возвышением, где восседал Его святейшество, — оттуда я мог видеть всю церемонию. Музыка сменялась хоровой декламацией, в промежутках читали длинные тибетские молитвы, которые, как мне объяснили, призывали благословение небес на царя, на его наместника барона Корфа и на мое благополучное возвращение домой.

Когда богослужение закончилось, мне преподнесли два больших ящика, обернутых упомянутыми выше хадаками. Ящики открыли и показали мне ответные дары, предназначенные для барона Корфа. В одном были драгоценные бурханы — старинные, очень красивые и ценные священные изображения из золоченой бронзы, наполненные чудотворными изречениями, и иные предметы ламаистского культа. Во втором — пятьдесят четыре картины, писанные по шелку, каждая размером 0,5×0,5 метра; развешенные рядом, они составляли храмовое панно — изящно выписанные сцены из жизни Шакья-Муни{63} и его учеников, — а изготовили их ламы частью в Тибете, частью в Урге. К каждой из картин прилагался пояснительный текст, начертанный на особенной шелковой бумаге. Все это был плод многолетнего труда, представлявший редкостную художественную ценность.

Когда спустя два года я прощался с бароном Корфом, он подарил мне этот ящик с его бесценным содержимым в знак признательности за мою работу в Забайкалье. Обстоятельства сложились так, что в 1897 году я был вынужден продать эти панно Британскому музею, где они, вероятно, и находятся по сей день. Сначала я предложил их Берлинской академии, но она не имела тогда возможности приобрести их, хотя и признавала их высокую художественную ценность.

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО АМУРУ

На обратном пути из Урги я получил от генерал-губернатора новое задание, которое опять привело меня в Нерчинский каторжный район. Речь шла об описанном мною выше расследовании неприятного инцидента в новой алгачской тюрьме для «политических».

Сразу после этого я встретился на Аргуни с моим начальником, и мы вместе сплавились на плотах вдоль китайской границы до слияния Амура и Шилки; там нас ожидала паровая яхта «Ингада», на борту которой мы продолжили путь через Благовещенск в Хабаровск.

Это было мое первое плавание по Амуру. По давнему обычаю, его торжественно отметили «крещением» в Амуре — наподобие того, как делают на экваторе. Мне, «крестнику», пришлось раздеться, после чего капитан и штурман вывезли меня на гребной шлюпке на середину реки, которая достигала здесь километровой ширины. Сопровождали нас двое «крестных» — один из моих коллег, Завремович, и первый адъютант барона Корфа, Бернов. Меня обвязали шкотом, закрепленным в шлюпке, бросили в сильное течение, а затем трижды протащили вокруг шлюпки, причем я, хорошо умея плавать, изрядно нахлебался воды. По завершении этой части церемонии «крестник» прямо в шлюпке вместо материнского молока получает добрый глоток коньяка из серебряной чарки, которую затем хранит как подарок на память от своих «крестных». На этой чарке гравируют «метрику» — дату, имя «крестника» и имена «крестных». По возвращении на корабль общество во главе с бароном Корфом встретило меня шампанским, засим последовал торжественный завтрак с множеством блюд и напитков и юмористическими тостами. Для бедняги «крестника» вся эта процедура — тяжелое испытание, так как он обязан пить с каждым, кто произносит тост, а мои спутники были сплошь люди с крепкой головой. Капитан и команда яхты тоже участвовали в празднике.

Уже в верхнем своем течении Амур — река внушительная. Берега высокие, крутые, поросшие тайгой. Правый китайский берег и земли за ним населены еще меньше, чем российская сторона, где через каждые 50—100 километров встречаются казачьи станицы. Каждые 30 километров где-нибудь на каменной круче у самой реки виднелось здание почты, рубленый дом, состоящий из 2–3 комнат и огромной русской печи. Поскольку все движение по Амуру проистекало только зимой по льду, летом эти почтовые станции значения не имели и оттого зачастую пустовали. От Сретенска до Николаевска, т. е. на протяжении 4 800 верст, проезжего тракта тогда не существовало; в осенний ледостав и весенний ледоход всякое движение на месяц-полтора замирало. Двигаться в это время можно было только сквозь тайгу по опаснейшим горным тропам. В эти три месяца Амурскую область связывал с Западной Сибирью и Россией один лишь телеграф. Потому-то почта скапливалась в Сретенске — несчетные мешки лежали кучами.

На сей раз наша поездка шла гладко, но так бывало отнюдь не всегда, ведь пароходы, хотя имели осадку всего 3,5–4 фута и приводились в движение большим кормовым колесом, нередко садились на мель. Здесь было много подводных камней и постоянно возникали новые песчаные мели: огромные таежные деревья падали в реку, цеплялись за камни, и их заносило песком. Речных карт не существовало, лишь кое-где встречались береговые знаки, понятные только капитану. Вот почему среди тогдашних капитанов были выходцы из самых разных профессий — экзамен сдавать не требовалось, только бы показал точное знание реки и всех ее причуд. Хороший капитан в ту пору пользовался огромным уважением, и в прошлом его никто особо не копался. Оттого-то капитанами нередко оказывались мало-мальски образованные бывшие арестанты. Так, на «Ингаде» капитанствовал бывший офицер, отсидевший срок за братоубийство.

На носу яхты всегда стоял матрос с длинной рейкой — замерял глубину реки, монотонно нараспев выкрикивая: «Семь с половиной, шесть, пять!» — а не то: «Пролет», дескать, дна не достать. Потом вдруг раздавалось: «Сели!» — в тот же миг судно резко вздрагивало, машину стопорили и давали полный назад. Если удавалось сойти с мели, яхту сразу отводили к ближайшему берегу и там осматривали на предмет течи. При серьезном повреждении судно требовало ремонта на суше, путники сходили на берег, разбивали лагерь и дожидались следующего почтового парохода, который раз в неделю ходил от Хабаровска до Сретенска и дважды в месяц — от Сретенска в Николаевск. К счастью, на сей раз ничего такого не случилось, но тем же летом во время другой поездки я познакомился со всеми этими прелестями.

Самая живописная часть Амура — примерно двухсотверстный участок, где река прокладывает себе путь через хребет Хинган. Хребет тянется с севера на юг, и его прибрежные кручи достигают в высоту 300 футов. Река, местами шириною полторы-две версты, нередко сужается там до 300–400 метров, берега покрыты лесом. Русло у нее извилистое и временами образует как бы большие красивые озера, которые неожиданно открываются взгляду за каким-нибудь поворотом. Впечатление такое, будто плывешь по уединенному заповедному краю, откуда нет выхода.

На одном из таких озер стоял у берега почтовый пароход, запасался дровами. Мы причалили возле того же штабеля, в свою очередь запаслись топливом, а заодно получили доставленную для нас почту. Сидя на палубе, я принялся разбирать корреспонденцию. Барон Корф с остальным обществом сошел на берег. Неожиданно барон Корф окликнул меня: «Гляньте-ка в воду и познакомьтесь с вашим пастором!.. Да набросьте на него купальную простыню, когда он поднимется на борт, чтобы его преподобию не пришлось во всей чистоте являться перед моими дамами».

Я перевел взгляд на воду и увидел крепкого, полноватого мужчину, который плавал вблизи яхты. Я поздоровался с ним по-немецки, он поднял на меня глаза, — я громко назвался и пригласил его подняться на палубу. С большой ловкостью он перебрался через планширь; тотчас принесли купальную простыню, я набросил ее ему на плечи, а засим он представился: пастор Румпетер{64}. Я провел его в мою каюту и послал матроса на почтовый пароход за платьем моего гостя.

Пастор Румпетер рассказал мне, что направляется из Владивостока в свою забайкальскую епархию, куда не заезжал уже два года. Он был тогда единственным лютеранским священником на всю Амурскую область, и церковный его округ простирался ни много ни мало от Ледовитого океана до корейской и китайской границы и до Байкала. Опекая свою паству, пастор все лето проводил в дороге; и, тем не менее, зачастую ему приходилось посылать благословение по случаю крестин и бракосочетаний телеграфом. Он рассказал, что его крестники частенько сами шагали ему навстречу, держась за руки сочетавшихся браком родителей. Но он строго следил за моралью и благонравием, требуя, чтобы ему телеграфом и почтой сообщали обо всех заключенных браках и о детях, которых надлежало крестить; тогда он слал благословение телеграммой или письмом и заносил упомянутых лиц в церковную книгу как сочетавшихся браком или крещеных согласно дате на почтовом штемпеле.

Пастор Румпетер был замечательным человеком и пастырем, у всех, кто его знал, он пользовался любовью и уважением; я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь отзывался о нем пренебрежительно. При всей чудаковатости он никогда не терял достоинства — никто на всем Амуре не мог похвастаться, что видел пастора Румпетера (а пастор отнюдь не чурался дружеского застолья и бокала) под хмельком, зато было очень много таких, что, состязаясь с ним в выпивке, сваливались под стол.

К азартным играм, столь популярным на Дальнем Востоке, пастор относился крайне враждебно. Жил он холостяком во Владивостоке, в деревянном пасторском домике; хозяйство его вела старая экономка-немка, которая нянчила его еще в детстве. Пасторские мальчишники, где собирались и важные персоны из русских — полицмейстер, градоначальник, комендант порта и т. п., — были очень популярны. Там подавали превосходные блюда и отличные напитки. На таких вечерах каждый мог делать что вздумается. Можно было и поиграть по маленькой, но не на азартный интерес. Поскольку же владивостокцы сплошь были завзятыми игроками, порой этот запрет нарушался, что, однако ж, неизменно вызывало резкие возражения со стороны пастора. Но возражения не действовали, и однажды пастор сильной рукою даже поднял зачинщика, г-на полицмейстера Орлова, за воротник со стула и, ни слова не говоря, вышвырнул за дверь, а затем с добродушным видом вновь занял место среди гостей. Полицмейстер долго упрашивал впустить его обратно, но пастор был неумолим. В итоге это послужило исправлению Орлова.

Кроме моих «крестных» — адъютанта Бернова, бывшего офицера-кавалергарда, и Завремовича, ныне перешедшего на гражданскую службу офицера личной императорской охраны из гвардейского стрелкового батальона, — барона Корфа сопровождали тогда еще два офицера-порученца: Паскевич из лейб-гвардии гусарского полка и Данилов, бывший морской офицер, ставший уральским казаком.

Когда мы остановились в одной из станиц под Благовещенском, на борт поднялся войсковой старшина, казачий полковник С., чтобы по дороге сделать доклад барону Корфу. Вечером после изобильной пирушки Данилов и этот полковник бурно заспорили, не помню уж по какому поводу. Во всяком случае, кончилось тем, что С. бросил Данилову вызов и попросил меня быть секундантом. Дуэль должна была состояться сразу по прибытии в Благовещенск.

Хоть я и не знал С., но по нашим балтийским понятиям о чести счел невозможным отказать ему и договорился с контрсекундантом — это был Бернов — о месте поединка. Новые товарищи посмеивались над моей готовностью стать в этаком деле секундантом совершенно незнакомого казачьего старшины и говорили: «Будьте уверены, он струсит!»

Я попытался уладить размолвку миром, но полковник мой оставался кровожаден, ни на что не соглашался, только твердил: «Жду, не дождусь, когда Данилов будет у меня на прицеле!»

Наутро по прибытии в Благовещенск мы сели в лодку и переправились на китайскую сторону, избранную местом поединка. С. вместе с врачом и вторым секундантом должен был ожидать нас там. Когда мы с Даниловым, двумя его секундантами и одним незаинтересованным свидетелем причалили к берегу, полковника мы не увидели.

Утро выдалось очень холодное, мы разожгли костер, поставили чайник и распаковали завтрак. Целый час прождали — о г-не С. ни слуху, ни духу. Я попал в совершенно дурацкое положение и поневоле выслушивал насмешки по поводу героизма г-на С. Мы уже собирались вернуться на пароход и тут вдруг заметили, что к нашему берегу плывет лодка с единственным пассажиром; он привез мне запечатанный пакет. В нем было извинительное письмо, в коем полковник С. драматически живописал, как встретил жену и детей и не смог причинить им боль, подвергая свою жизнь опасности. Он, мол, надеется, что я пойму его соображения. Второе послание было адресовано Данилову. В нем С. заявлял, что был во всех отношениях не прав, опрометчив и груб, а потому нижайше просит г-на Данилова простить его.

Все общество разразилось громким хохотом, в дураках остался один я. Данилов еще и поинтересовался: «Требует ли ваш суровый кодекс чести, чтобы я дал удовлетворение вам?» Я поблагодарил за учтивость и на обороте письма, которое отослал обратно г-ну С., написал: «Сожалею о знакомстве с Вами, впредь мы с Вами незнакомы».

Это происшествие стало для меня уроком на все будущие годы, прожитые мною в России.

ПОЕЗДКА ВО ВЛАДИВОСТОК

После короткой задержки мы одолели последнюю тысячу верст от Благовещенска до Хабаровска, но оставались в Хабаровске недолго, так как генерал-губернатору надлежало выехать во Владивосток, где в ту пору возводили оборонительные сооружения. К подъему российского военного флага ожидался визит военных кораблей всех наций и большие торжества.

Поездка, однако, как-то не заладилась. Уровень воды в Уссури, который, как и в Амуре, подвержен сильным колебаниям, упал ниже нормы, и, судя по всему, на протяжении 600 верст вверх по реке до небольшого притока Сунгачи наша «Ингада» далеко не везде найдет подходящие глубины. Поэтому в качестве сопровождения были взяты еще два парохода, с меньшей осадкой.

Небольшая речка Сунгача вытекает из озера Ханка и до впадения в Уссури верст двести змеится по болотистой тростниковой равнине. Шириной эта речка всего шагов двадцать, но весьма глубока. Специально построенный для нее пароходик обеспечивал сообщение между озером и Уссури.

Озеро тоже имеет свои особенности. Оно 80 верст длиной и 60 верст шириной, но глубина его в среднем не более 6–7 футов. Южная половина принадлежит Китаю, северная — России. Берега заболочены, густо поросли лесом и камышом, совершенно безлюдны и необычайно богаты зверем и птицей. Тигр тоже охотно заходит в эти места — из-за обилия кабанов. У самого озера дурная слава по причине неприятной волны, которая способна даже опытнейшего моряка отправить на корм рыбам. По озеру опять-таки курсирует специальный пароход.

Казалось, путешествие барона Корфа по Уссури были застраховано от неприятностей. Но едва мы прошли первые 200 верст, как «Ингада» напоролась на подводную скалу, получила большущую пробоину, и у берега ее лишь с трудом удалось посадить на песок. Каюты уже заливало водой, и наш багаж частично промок. Мы перешли на один из пароходов сопровождения, но еще через 300 верст он намертво застрял на мели. Третий пароход, совсем маленький, принадлежал почтово-телеграфному ведомству; на нем нашлось место только для барона Корфа с супругой и для нескольких генералов. Мы, остальные, числом одиннадцать персон, перекочевали в две шлюпки, которые пароход тащил на буксире. Но у самого впадения Сунгачи в Уссури и этот пароход сел на мель, место было очень мелкое, а дно — мягкий песок. Чтобы снять судно с мели, команда и все мы спустились в воду и попробовали вручную приподнять киль. В конце концов, эти усилия увенчались успехом, потому что сама банка была узкая, а вода подле нее — глубокая. Однако ж мы все с грустью обнаружили, что перстни, которые были у нас на пальцах, во время работы соскользнули и безнадежно пропали.

На своих байдарках подплыла семья гольдов{65}, хотела преподнести нам свежий кабаний кострец. Мы объяснили, какие сокровища пожертвовали их речному богу, чтобы сняться с мели: среди перстней были очень дорогие, например большой рубин семейства Паскевич; сам я потерял перстень с печаткой и еще два милых сердцу сувенира. Большие и маленькие гольды принялись нырять как лягушки, но, пока мы оставались там, ничего не нашли. Улыбнулась ли им удача позднее, я не знаю.

Здесь нам довелось пережить еще одно ужасное и странное событие. Мы сами стояли в воде лишь по колено, как вдруг — всего в двух шагах от нас — боцман, который проплыл вперед с мерной рейкой и вылез из лодки в уверенности, что уже находится на песчаной банке, у нас на глазах исчез под водой. Когда мы, наконец, баграми и слегами вытащили его, он был мертв. Как выяснилось, прямо перед нами разверзался омут глубиной футов 20, и оттуда бил ледяной ключ. Поскольку же день был очень жаркий, боцмана мгновенно хватил удар.

Плавание по узкой, словно канал, но очень глубокой Сунгаче весьма своеобразно. Пароход, построенный специально для этой реки, выглядел как детская игрушка, и называли его «утюг»: он был очень маленький, короче, чем река в ширину, так как на изгибах узкого русла недоставало места для свободного поворота. На этом пароходе расположился только барон Корф с женою и ее горничной. На носу и на корме — винт был заглублен в середине суденышка — имелись особые устройства, посредством которых он упирался в мягкий береговой грунт, чтобы затем взять другое направление.

Наши три шлюпки привязали не как обычно, к корме судна, а к мачте, на топе которой был укреплен поворотный круг. Сидя в шлюпках, мы должны были на каждом повороте реки независимо от парохода держать свои суденышки на расстоянии от берега и править самостоятельно. Река змеится все время среди невероятно густой тайги, буйством своим напоминающей тропические джунгли, и мы то и дело вспугивали дичь. Я имею в виду, когда выходили на берег и пароход в одиночестве следовал речным извивам. Мы проходили наискось через тайгу примерно версту и затем на берегу дожидались парохода, который проделывал до этого места верст двадцать, а то и больше.

Как-то раз во время такого пешего перехода один из наших товарищей неожиданно вскрикнул и поднял ногу. В ступню его вцепилась черепаха, большая, фута полутора длиной. Чтобы вызволить товарища, пришлось отрезать ей голову. К счастью, рана оказалась не очень серьезной, крови вытекло много, но кость уцелела. Как нам сказали, эти черепахи водятся только на берегах Сунгачи, но, по-моему, однажды в Маньчжурии я видел у тамошнего натуралиста точно такую же водяную черепаху. В наших переходах по тайге мы стреляли вальдшнепов, тетерок и глухарей, а один раз добыли на обед косулю.

Плавание по озеру Ханка и на сей раз оказалось весьма бурным. Два морских офицера, выехавшие нам навстречу на тамошнем пароходе, совершенно расхворались и твердили, что даже в океанских плаваниях не сталкивались с этакой скверной зыбью; меня морская болезнь не взяла, вероятно, потому, что я с головой ушел в расшифровку срочных депеш на имя барона Корфа. Последние 300 верст до Владивостока мы преодолели по суше, на тарантасах.

По местоположению Владивосток — один из красивейших портовых городов, какие мне довелось видеть. Вся бухта окаймлена лесистыми сопками, а перед нею, тоже утопая в зелени, высится остров Русский. По обе стороны острова — фарватеры, ведущие во внутреннюю гавань. Иностранные военные корабли, украшенные яркими флагами расцвечивания, стояли на внешнем рейде, российские — во внутренней гавани. Стыдно сказать, но один из наших броненосцев, под командованием адмирала А., беспомощно засел на рифе, известном под названием Ослиные Уши.

После внушительного морского парада, в котором участвовали и иностранные военные корабли, под залпы салюта на высшей точке крепости был поднят российский флаг. Затем состоялись большие приемы в адмиралтействе и в просторных, специально для этой цели сооруженных павильонах. Вечерами город и бухта сияли иллюминацией из несчетных китайских фонариков, на воде плавали освещенные и украшенные флагами всех наций шлюпки, музыка разносилась над волнами.

Для нас — лиц, сопровождавших барона Корфа и выступавших в роли хозяев, — время это было интересное, но весьма изнурительное, ведь помимо служебных обязанностей нам приходилось выполнять еще и светские. Каждый вечер шли балы либо в морском клубе, либо на иностранных кораблях, причем каждая нация старалась в наилучшем свете показать всю свою неповторимость.

Мне посчастливилось встретить двух старых друзей по университету. Один был известный ученый д-р Бунге{66}, по прозвищу Мужичок, который как корабельный врач только что прибыл во Владивосток с Северного Ледовитого океана; второй — дерптский однокашник, племянник доктора, Фриц Бунге, занимавший во Владивостоке пост судебного следователя. По моей рекомендации барон Корф перевел его на Сахалин, на недавно освободившееся место товарища прокурора. Там он и оставался до самой смерти, дослужившись сначала до вице-губернатора, а позднее и до губернатора острова. Невзирая на светские и служебные нагрузки, я провел с моими милыми друзьями не один приятный ночной час в великолепном французском ресторане Менара.

На островах во владивостокской бухте, богатых косулями и фазанами, устраивались для иностранных гостей охоты.

Когда дней через пять большая суматоха улеглась, мы еще на неделю задержались во Владивостоке, где барон Корф осматривал новые крепостные сооружения. Нас он на это время от службы освободил, и мы могли развлечься по своему усмотрению. Я провел эти каникулы в приятном обществе старых друзей.

ОХОТНИЧЬЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ. АМУРСКИЙ ТИГР

Во время празднеств я познакомился со здешним старожилом — г-ном Линдхольмом, большим охотником. Владея маленьким паровым баркасом, он часто выезжал на острова поохотиться. Для начала мы с ним охотились на острове Русском на диких лошадей и действительно видели их, но стрелять не стреляли.

Когда и как эти лошади попали на остров, достоверно неизвестно. Полагают, что в незапамятные времена из Японии или из Китая куда-то перевозили лошадей, и один из кораблей потерпел крушение у острова Русский. На острове лошади расплодились, так как нашли там защиту от хищников и благоприятные жизненные условия в лесистых, богатых кормом распадках.

Лошади эти чрезвычайно пугливы, проворны, быстры и на самом деле не имеют с дикими лошадьми ничего общего; они разномастны и представляют собой помесь корейского пони и монгольской лошадки, в бинокль я издали видел, например, вороного коня и серого. Китайцы-егери должны были гнать животных на нас, но им это не удалось, и добыли мы только нескольких косуль и фазанов.

Вторую охотничью экспедицию я предпринял с г-ном Линдхольмом на более отдаленный и меньший по размеру остров, специально чтобы пострелять фазанов. На этом острове корейцы раскорчевали садовые участки, и особенно много фазанов водилось именно вокруг этих садиков. Сам остров тоже изрезан оврагами и порос густым лесом, который, как повсюду в Уссурийском крае, носит субтропический характер, т. е. изобилует всевозможными лианами, в частности диким виноградом, плющом и хмелем. Оттого пробираться сквозь здешние дебри очень трудно.

Наш баркас причалил возле корейского поселка, но обитателей мы там не застали, очаги и те совершенно остыли. Войдя по узкой тропинке в чащу, мы с г-ном Линдхольмом — остальные остались на берегу — тотчас вспугнули нескольких фазанов; г-н Линдхольм выстрелил, и, как я заметил, один петушок опустился совсем рядом со мною. Я пошел к нему, намереваясь вспугнуть, но, к своему удивлению, нашел на кусте окровавленный белый лоскуток, а чуть дальше — второй. Когда я показал находку подошедшему г-ну Линдхольму, он тоже пришел в недоумение и предположил, что корейцы повздорили и один, вероятно, убил другого, а затем покинул остров, потому-то мы в поселке никого и не нашли. Через сотню-другую шагов вверх по горному склону мы наткнулись на окровавленный кусок человеческой руки. Г-н Линдхольм высказал подозрение, что к корейцам присоседился тигр, который стал теперь единственным хозяином острова. Из оружия у нас были только дробовики, мы ведь собирались охотиться на птиц. Г-н Линдхольм как опытный охотник сказал мне, что тигр вполне может напрыгнуть на нас сзади. Поэтому мы осторожно тою же дорогой вернулись к баркасу, чтобы взять пулевые ружья и вместе с другими егерями пойти по следу. Вся наша компания пришла в огромное возбуждение, особенно китайцы, взятые в качестве загонщиков. Они твердили, что тигру больше по вкусу китайцы, чем европейцы, и китайцев он сожрет первыми. Но делать нечего — пришлось идти с нами.

И вот мы все с величайшей осторожностью зашагали вверх по склону, высматривая следы хищника, и немного погодя очутились на открытой вершине, где нашли человеческие останки, белые, окровавленные лоскутья хлопчатобумажной ткани и корейскую шляпу, сплетенную из конского волоса. Увидев это, г-н Линдхольм облегченно рассмеялся, так как разгадал загадку: один из корейцев умер, и второй, по обычаю, устроил его для вечного упокоения — усадил на вершине и оставил на произвол стихий, диких зверей и птиц. Судя по следам, тризну справили здесь стервятники и лисы. Зато мы испытали радость и волнение, предвкушая охоту на тигра.

Сибирский тигр сильнее и красивее индийского, зимний мех у него великолепен — длинный, густой, яркий, ведь зверь этот месяцами выдерживает морозы, при которых столбик термометра нередко опускается ниже —25°. Зимой тигр питается, прежде всего, кабанами, хотя не боится подходить к человеческому жилью и домашние животные от него не застрахованы; голодный, он нападает и на людей. Так, при строительстве железной дороги Владивосток-Уссури тигр убил одного из обходчиков совсем рядом со станцией и унес с собой; из-за этого поезд сошел с рельсов. Незадолго до нашего приезда во Владивосток поблизости от пригородной пивоварни попала в капкан роскошная тигрица; я видел ее сначала там, а позднее в Петербургском зоопарке, где она была одной из красивейших представительниц своего вида.

От владивостокских друзей-охотников, в большинстве старожилов Востока, я слышал много рассказов о тиграх, которые в мое время не были редкостью в Уссурийском крае. Тогда ежегодно добывали 50–60 особей.

Вероятно, на самом деле их было еще больше, ведь в тайге на российской территории много китайских и других иноплеменных охотников охотились на сибирского благородного оленя, чьи рога — так называемые панты — ценились в Китае на вес золота. Эти пронизанные кровеносными сосудами еще мягкие рога обваривали кипятком, высушивали и продавали как омолаживающее средство. Кроме того, китайцы искали в здешних местах чудодейственный корень женьшень. Наверняка немало тигров попадало в капканы этих людей или же становилось жертвой самострелов. Для китайцев ценность представляет не только шкура, но весь тигр как таковой. Сушеное тигриное мясо и растертые в порошок кости якобы делают человека сильным и отважным, усы, зубы и когти служат чудотворными амулетами и т. д. Шкура тигра стоила тогда всего рублей тридцать, но без когтей и усов. Шкура «в комплекте» — сто рублей и более.

По рассказам старых охотников, выслеживать тигра в одиночку — предприятие дерзкое и очень опасное; не имея прикрытия, охотник рискует жизнью, так как тигр может напасть сзади, ведь, заметив, что его преследуют, он пытается зайти охотнику в тыл. Тогда роли меняются, и преследователь становится преследуемым.

Большие облавы на тигра, обычные в Индии, устраивают в Сибири редко, только вблизи города или станицы, когда можно окружить зверя на свежей пороше. Тогда все — охотники и загонщики, солдаты и казаки — вооружаются ружьями. Я, к сожалению, в таких облавах не участвовал, но следующей зимой, в начале декабря, проездом в Благовещенске, видел роскошного тигра, недавно убитого тамошним губернатором в такой вот облаве.

Здесь я хочу рассказать, что мне довелось слышать о ловле живых тигров. Изрядно к северу от Владивостока, неподалеку от тихоокеанского залива Св. Ольги, жила в тайге семья русских охотников — отец и четверо сыновей. Так вот они специализировались на ловле тигров по своему собственному методу, причем каждый выполнял строго определенные задачи.

Осенью, когда выпадает пороша, они вместе с собаками, сибирскими лайками, выходили в тайгу на поиски; обнаружив след тигра-одиночки, они шли за ним; если же это была тигрица с котятами, ее благоразумно оставляли в покое. Лайки вели охотников на следу нередко по нескольку дней, но останавливаться было нельзя, чтобы не дать тигру отдохнуть или добыть себе пропитание. Такого безостановочного преследования зверь не выдерживает, устает и ложится.

На лежке тигра облаивали собаки, и пятеро ловцов пытались окружить его. Двое подбирались сбоку, а один шел на него в лоб, вооруженный большой жердиной. Четвертый брат, силач огромного роста, подкрадывался сзади. Собаки и трое ловцов полностью завладевали вниманием зверя, и четвертому удавалось незаметно подойти к нему: всем своим весом он обрушивался тигру на спину и железной хваткой вцеплялся в уши, не давая пошевелиться. Тогда в раскрытую пасть просовывали жердину, чтобы тигр более не мог укусить, закрепляли ее как мундштук упряжи, а лапы крепко связывали веревками, так что хищника можно было безопасно унести.

Пока четверка отважных сынов Енаковых выполняла свою опасную работу, отец с ружьем на изготовку стоял рядом — если что-нибудь шло не так, а это случалось нередко, его меткая пуля приканчивала тигра. Всех пятерых тигры уже изрядно потрепали, один даже лишился глаза.

Отважные тигроловы ловили только молодых животных, потому что старый тигр, вошедший в полную силу, был, по их мнению, слишком опасным противником. Так или иначе, это семейство ежегодно доставляло на побережье нескольких тигров в клетках, а оттуда их увозили в зоопарки Европы и Америки. Зимой пленников держали в бревенчатой хижине, весной перегоняли в узкие низкие клетки и увозили прочь.

Второй способ лова — западня. Для этой цели используют прочную клетку с опускной дверью, внутри которой привязана живая приманка. Обычно такую западню ставят вблизи поселка, куда обычно наведывается тигр. В ямы-западни, устраиваемые для других зверей, к примеру медведей, тигр, как говорят, попадает очень редко. Чаще всего профессиональные охотники бьют тигра с помощью самострелов, расставленных вокруг убитого им животного. Если тигр где-то задрал добычу, он обязательно к ней возвращается. Мужественный, настоящий охотник нередко успешно использует такой шанс для засады.

Странствующий в тайге человек должен остерегаться всевозможных хитроумных ловушек. Например, на узких тропах роют ямы на крупных животных. Сверху яма узкая, но книзу расширяется, как перевернутая воронка, так что выбраться из нее невозможно. На дне часто вбивают заостренные колья, а отверстие искусно укрывают мхом и тонким хворостом. Часто устанавливают висячие бревна, с виду похожие на безобидное, сломанное ветром дерево, но замаскированная подпорка, на которую проходящий под «деревом» непременно наступает, автоматически его обрушивает. Такие ловушки часто устраивают вдали от человеческих поселений, и проверяют их слишком редко, поэтому пойманный зверь зачастую обращается в прах.

ОБРАТНЫЙ ПУТЬ В ХАБАРОВСК

Когда я впервые попал во Владивосток, город еще только строился; главная улица вдоль бухты Светлянской, где позднее выросли большие дома с богатыми магазинами отечественных и зарубежных фирм вроде гамбургского универсального магазина «Кунст унд Альберс», который один занимал 300 молодых приказчиков, еще строилась, равно как и множество административных зданий и казарм. Только дом губернатора и его канцелярии, морской клуб и адмиралтейство уже были возведены. Густо населен был лишь китайский квартал, где проживало около пяти тысяч китайцев и корейцев — строители, портовые рабочие и кули.

По другую сторону бухты, где позднее установили крупнейшие артиллерийские батареи, в ту пору находилось популярное увеселительное заведение «Италия». Сопки, амфитеатром поднимающиеся вокруг бухты, — впоследствии на них и возник город — представляли собою тогда тайгу, в которой располагались редкие виллы.

Наш отъезд в Хабаровск ускорился оттого, что теплая осенняя погода, которая обычно держится до конца октября, внезапно переменилась. Налетевший с севера штормовой ветер принес холод и снежную вьюгу почти на месяц раньше, чем всегда.

Маленький сунгачский пароходик получил поломку, был поставлен в док, и ремонт еще не закончился. Вместо пароходика срочно снарядили баржу, так называемую шаланду, которую тащили бурлаки; как и пароходик, на каждом повороте она зарывалась в мягкий береговой грунт и только после этого поворачивала. Эта чрезвычайно примитивная и тесная баржа ожидала нас у пароходного причала там, где Сунгача вытекает из озера Ханка. На сей раз помимо шаланды у нас была одна-единственная шлюпка вместо трех, которыми мы располагали на пути во Владивосток. И всем нам, двенадцати пассажирам, а также бурлакам, тащившим шаланду, нужно было как-нибудь разместиться на этих двух «челнах». Вместе с нами путешествовала и баронесса Корф{67} со своею горничной. «Каюта» — сарайчик с парусиновыми стенками — была так мала, что устроиться там лежа могли только эти две женщины. Мужчины отдыхали лежа по очереди. Еще на борту кое-как хватало места для самовара и примуса, развести огонь было негде, и трапезы приходилось готовить на береговых кострах. Поскольку течение было очень слабое, а бесконечные поворотные маневры отнимали массу времени, путь до Уссури занял несколько дней.

Еще по дороге во Владивосток обилие дичи на этой реке несказанно нас удивило, теперь же оно и вовсе повергло всех в изумление. Когда, переправившись через озеро, мы сошли на берег, то наткнулись на такую уйму фазанов, что за десять минут буквально в нескольких шагах от причала настреляли из двух ружей два десятка великолепных петушков. В течение всего путешествия нам ни разу не потребовалось более получаса, чтобы — пока разводят костер — обеспечить все общество дичью для следующей трапезы. Кроме фазанов, вальдшнепов и тетерок, мы подстрелили парочку мускусных антилоп суни {68} и молодого кабана. Причем, собственно, и охотиться не пришлось — дичь просто была тут, ее брали как бы из кладовой.

Примитивность жизни на шаланде с каждым днем все больше нам досаждала. Не было защиты ни от холода, ни от дождя, ни от снега и ветра. Переодеться и умыться почти невозможно. А поскольку команда была малочисленна, нередко мы сами впрягались в лямку.

Поэтому все ужасно обрадовались, когда наконец завиднелась Уссури, ведь там нас ждала «Ингада» с превосходным шеф-поваром барона Корфа на борту.

Но получилось, увы, иначе. Вместо «Ингады» мы увидели на Уссури, ширина которой составляет здесь около полукилометра, одну только ледяную шугу. Даже казаков из расположенной 650 километрами ниже по течению станицы Графской и тех не было. Делать нечего, пришлось продолжить путь вниз по Уссури на этой окаянной плоскодонной шаланде и в маленькой шлюпке.

Первым делом соорудили простенький парус, так как тащить баржу лямкой с берега было невозможно — надо оставаться посредине реки и дрейфовать по течению и по ветру, притом что ветер зачастую дул не в нужном направлении и с такой силой, что наша перегруженная шаланда начинала весьма опасно раскачиваться. Настроение падало день ото дня; особенно изнуряли нас кромешно темные ночи. Каждый вечер приходилось становиться на якорь посреди реки, где самое сильное течение, ведь у берега на спокойной воде шаланда могла вмерзнуть в лед. Часто мы даже не знали, держит ли хилый якорь или нас уже несет течением, баржу швыряло туда-сюда, слышался только скрежет льдин о тонкие борта да вой снежной бури. Мы поневоле опасались, что нас ждет судьба г-на фон Кубе, которого несколько лет назад осенью неожиданно настиг ледостав, и он на целых пять недель застрял в казачьей станице на Уссури. Только когда река замерзла, он смог продолжить путь в Хабаровск, уже по льду на санях, так как дорог и здесь не было.

Запасы провизии у нас подходили к концу, да и дичь встречалась крайне редко. Порой нам удавалось подстрелить со шлюпки пролетающих уток, а однажды — очень невкусного лебедя. На удочку-самолов иной раз попадались щуки, которые слегка разнообразили наше меню.

Поскольку причаливать к берегу становилось все труднее и опаснее, мы сходили на сушу раз в день и тогда разводили большущий костер. На этом костре варили и жарили, а заодно сушили промокшую одежду.

Дважды мы прошли мимо казачьих станиц. Но не задержались там, так как опасность вмерзнуть в лед постоянно возрастала. Мы только сменили команду, да еще к нам примкнуло несколько лодок. Об «Ингаде» никто ничего не слыхал. Хотя вода поднялась, все же напрашивался вывод, что яхта где-то крепко села на мель.

Ледовая обстановка и погода с каждым днем ухудшались, а вместе с ними ухудшалось и наше настроение; дорожные лишения в особенности докучали нашей даме и ее горничной. Баронесса Корф привыкла быть аккуратно причесанной и изящно одетой. Здесь то и другое было невозможно, перемена белья и платья вообще исключалась, равно как и бритье для мужчин. Мы все стали похожи на дикарей.

После одной особенно кошмарной ночи — должно быть, пятой или шестой на Уссури — мы расслышали под утро сквозь рев бури свисток сирены. Думаю, сей неблагозвучный тон редко встречали так радостно, как встретили его мы. Устроив ответный салют, мы выслали вперед казачью лодку, чтобы известить о нашем прибытии, но добрались до «Ингады» уже почти затемно. К счастью, на мель она не села, но стояла перед недавно образовавшейся песчаной банкой, не рискуя ее форсировать. Здесь-то, примерно на полпути, в 300 верстах от Хабаровска, яхта и ожидала нас все это время.

Поскольку мы сообщили о себе загодя, все было готово для нашей торжественной встречи. Внезапный переход из состояния полной дикости к величайшему комфорту пробудил в нас ощущение, которое можно назвать только блаженством.

РЕЗИДЕНЦИЯ ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРА

Наше плавание по Уссури не могло бы продолжаться более ни дня — уже вблизи Хабаровска на одном из мелководных участков фарватера скопилось столько льда, что пришлось взрывать, иначе «Ингада» пройти не могла, а наутро яхту удалось завести в док только через протоку, с великим трудом пробитую во льду.

Хабаровск, или Хабаровка, как он тогда еще назывался, представлял собой всего-навсего большую деревню, хоть и был резиденцией правительства. Расположен он над реками Амур и Уссури на двух сопках метров по сто сорок высотой; две части города соединялись друг с другом деревянными лестницами. По одну сторону находились казармы, корабельная верфь Амурской пароходной компании, кадетский корпус, ботанический сад и — в особо маркированном квартале — фанзы китайских кули, которых здесь проживало около двух тысяч.

На другой сопке высилось весьма безвкусное краснокирпичное здание — резиденция генерал-губернатора. Чуть ниже по склону стоял кафедральный собор, а между ним и берегом Уссури — дома чиновников, многочисленных генералов и немногих европейских коммерсантов. Эти дома образовывали тогда единственную улицу; незамощенная, с деревянными мостками для пешеходов, она шла все время то вверх, то вниз. Там помещались также здание почты, отделение Имперского банка и гауптвахта. Всего в Хабаровске проживало около 2 500 европейцев. Европейцев-чернорабочих, кроме арестантов, в ту пору еще не было.

Окрестности города представляли собой совершеннейшие таежные дебри, за исключением нескольких приамурских сопок, где поселились корейцы, занимавшиеся садоводством и огородничеством. Русских поселенцев тогда тоже не было. Корейцы отличались огромным прилежанием и умением выращивать овощи; эти люди получали от хабаровского общества, отчасти весьма взыскательного, европейские семена, которые, хотя были им совершенно незнакомы, давали отменные урожаи. Поэтому у нас, помимо местных овощей, не было недостатка и в артишоках, шпинате, спарже, лучших горохах, редисе и проч.

О корейских огородах у меня остались самые приятные воспоминания, я имею в виду не столько сами овощи, сколько другое: на тамошних сопках была превосходная — лучше я не видел — охота на диких гусей в пролете. Приняв в себя Уссури, Амур у Хабаровска круто поворачивает на север; под отвесными прибрежными кручами стремит он свои воды, достигая ширины 3–4 километра; левый берег — равнинный, болотистый, поросший камышом и низколесьем, поистине птичий рай. Осенью и весной там большими стаями собираются дикие гуси; под вечер и утром они взлетают с воды и пролетают низко над сопками правого берега, так что охотник легко может взять дублет из каждой новой стаи. Иногда я возвращался домой, добыв 10–12 птиц.

Перед дворцом генерал-губернатора на берегу Амура разбили большой парк. В середине его стоял домик, предназначенный под жилье адъютанту, чуть дальше — внушительное здание офицерского клуба с прекрасным видом на реку, современным театральным залом, читальнями и т. п., так сказать центр развлечений.

Для чиновников вроде меня квартиры не были предусмотрены, и нам приходилось самим искать жилье, что было не так уж легко. В конце концов, меня приютил один из коллег.

Труднее всего было добыть мебель, потому что магазины ею не торговали. Приходилось довольствоваться тем, что имелось в наличии. При кочевой жизни, которую вело большинство чиновников и которая снова и снова вынуждала их переезжать с места на место, по всей Амурской области утвердился особенный обычай «ликвидировать» мебель. Вещи не продавали, а проигрывали. Эта азартная игра называлась jeu d'amour, «игра любви». Отъезжающий приглашал компанию на прощальную пирушку; по этому случаю играли на специальные жетоны, которые в сумме представляли стоимость «ликвидируемой» мебели, и гости получали их в счет выигрыша. Таким манером я обзавелся столом и стульями, кроватью, кой-какой кухонной посудой и красной шторой.

ПОЕЗДКА НА САХАЛИН

После того как я столь удачно «выиграл» себе домашнюю утварь, лед на Амуре стал, и связь с внешним миром, от которого мы полтора месяца были полностью отрезаны, восстановилась — теперь уже на санях.

На Сахалине планировали строительство новой тюрьмы. Соответствующие чертежи прислали в Хабаровск на рассмотрение генерал-губернатору. Барон Корф пожелал внести небольшие изменения, а потому счел необходимым вступить в переговоры с островным начальством и предложил мне взять переговоры на себя, ведь заодно я смогу познакомиться с приамурскими народами рыболовов и охотников.

От Хабаровска до Сахалина мне предстояло проехать около 2000 километров. Сначала по Амуру на лошадях до Софийска, затем, тоже по Амуру, до Мариинска, а оттуда уже через тайгу до Александровского Поста на побережье и далее по замерзшему проливу до острова.

Чудесным солнечным ноябрьским днем после обильного прощального завтрака, который дали в мою честь коллеги в офицерском клубе, я сел в свою кошеву — длинные, наполовину крытые сани наподобие розвальней, изнутри обитые войлоком, а снаружи — просмоленной парусиной. В этих санях можно с удобством вытянуться; в качестве подстилки используются большие мягкие кожаные мешки, в которые одновременно укладывают багаж проезжающего. Еще в этих санях есть кожаные подушки и большущая меховая полость. Впереди на козлах сидит ямщик, а под ногами у него стоит ларь, где хранится мороженый провиант и бутылки с ромом и коньяком. К верху кошевы прикреплена войлочная занавеска — если ее опустить, пассажир полностью защищен от любой непогоды. В очень сильную стужу сани дополнительно обогревают раскаленными кирпичами. Запрягают в кошеву тройку лошадей, рядом или цугом, смотря какова дорога.

Поверх своего платья проезжающий надевает сначала кухлянку, тунгусскую рубаху из меха не рожденного северного олешка; эта рубаха достигает ему до колен, сзади у нее есть капюшон, который можно натянуть на голову, а впереди нагрудник, чтобы защитить лицо. На голову надевают меховую шапку с длинными, до пояса, ушами, которые обматывают вокруг шеи вместо шарфа. На ноги надевают мягкие высокие сапоги из шкурок, снятых чулком с оленьих либо лосиных ног; эти сапоги достают чуть не до живота. Довершают костюм меховые рукавицы. Рубаху подпоясывают широким кушаком, который все это держит. В таком костюме путешественнику не страшна самая свирепая стужа, вдобавок он совершенно не стеснен в движениях. Ямщик на облучке выглядит как дикий зверь, так как вся одежда у него мехом наружу.

Особенно ценится у сибиряков предмет одежды, надеваемый поверх всего, — так называемая доха. Это «пальто», сшитое из особенно красивых оленьих шкур и, в зависимости от благосостояния владельца, подбитое черно-бурой или серебристой лисой, песцом или огневкой, а иной раз и соболями, куницей или волком. Доха служит одновременно и подстилкой, и одеялом.

Что до провианта, то зимние путешествия значительно проще летних, так как провиант можно взять с собой в замороженном виде. Перед отъездом варили в Хабаровске превосходнейшие супы, разливали по тарелкам и выставляли на мороз. Затем тарелке на миг устраивали так называемую bain-marie, то бишь водяную баню, после чего суп отделялся от тарелки и уже в «чистом» виде отправлялся в ларь. Точно так же везли с собой молоко в кусках, замороженные сырые котлеты, бифштексы, дичь, пельмени, яйца и масло. На станции достаточно было вынуть из ларя все, что нужно, оттаять в печи на собственной сковородке или в кастрюле, поджарить или сварить — и через 20 минут превосходный обед готов. Изумительно вкусны также коньяк или водка, выпавшие в ларе под ногами ямщика игольчатыми ледяными кристаллами. Провиантом меня снабдили так щедро, что, вернувшись через полтора месяца в Хабаровск, я смог угостить домочадцев хорошим обедом из дорожного ларя.

В целом мне сопутствовала отменная погода, но в темное время суток ехать все равно было нельзя, так как по причине высоченных наледей двигаться по Амуру можно было лишь засветло. Вот почему мне приходилось ждать на станциях, если, на счастье, не светила полная луна. Тем не менее, в среднем я делал за сутки около 150 километров.

Почтовые станции, обычно представлявшие собой небольшую рубленую избу из 3–4 комнат, расположены вдоль реки примерно в 30 километрах друг от друга. Помещение для проезжающих, как правило, содержали в чистоте, но кроме стола, нескольких лавок, иконы с лампадою, императорских портретов на стенах и большого самовара в углу, там ничего не было. Нередко стены украшает вдобавок суровый призыв Священного Синода, в раме под стеклом; Синод убедительно просит проезжающего не браниться сверх меры, а коли без того никак нельзя обойтись, все же ругаться не «по матушке», а именно матерщина распространена в России очень широко.

Не то на четвертый, не то на пятый день я добрался до Софийска. Это был окружной центр области, занимающей площадь в две Германии, и, тем не менее, всего-навсего поселок с несколькими сотнями жителей. Я остановился у окружного начальника Башилова.

ПОЛКОВНИК БАШИЛОВ

Башилов{69} был коренной сибиряк и один из старейших чиновников Амурской области; в России он учился в кадетском корпусе, а затем служил офицером на Аляске, которая тогда еще принадлежала России. В 1854 году во время Крымской войны он участвовал в боевых действиях в Петропавловске, когда был отбит английский десант. Он был окружным начальником всего Севера, Камчатки и Алеутских островов и знал все туземные племена, у которых слыл непререкаемым авторитетом. Смотрел он на них как на родных детей — не заботился о писаных законах, а властвовал как патриарх, справедливо и мудро. Отношение же подопечных к нему очень напомнило мне отношение бурят и монголов к их Живому Богу.

Когда я познакомился с полковником Башиловым, это был уже старый, но весьма бодрый мужчина, дородный, высокого роста, с длинной седой бородой и кустистыми бровями. Рассказывать он умел на редкость увлекательно и охотно говорил о своем бурном прошлом. В 1854 году он молодым офицером участвовал в экспедиции Муравьева, когда тот, спустившись вниз по Амуру, тем самым завоевал эту реку для России. По приказу Муравьева был построен небольшой паровой баркас под названием «Акула» — флагман «флота», на котором размещались его солдаты, числом 1000 человек; состоял этот «флот» из пяти десятков шлюпок и множества плотов, груженных провиантом и военным имуществом. Повсюду на реке Муравьев закладывал небольшие форты, где оставлял гарнизон — так, например, в Хабаровске, основанном казаком Ерофеем Хабаровым еще в 1649 году, в Софийске, в Мариинске, в Николаевске возле устья Амура и в Александровском Посту на побережье. В Благовещенске и около Айгуна он тоже поставил военные гарнизоны.

Поскольку Амур, тогда совершенно неисследованный, тысячами километров стремил свои воды через тайгу и изрезанные ущельями горы, а притом был очень широк и изобиловал излучинами и островами, такое огромное количество разномастных плавучих средств при всем желании не могло удержаться в нужном фарватере. Снова и снова то одно, то другое терпело крушение или садилось на мель.

В конце концов, шлюпка с Башиловым и пятнадцатью солдатами тоже потерпела крушение, люди кое-как выбрались на необитаемый островок, но весь провиант потеряли. Поэтому им пришлось дожидаться прибытия баталеров{70}. А те по халатности интендантства задержались, и несчастным грозила голодная смерть, так как дичь на острове не водилась, а ловить рыбу было нечем.

В итоге они решились на крайнее средство: бросить жребий, убить одного из своих и съесть. Развели большой костер, и 15 горемык уселись вокруг. Затем заготовили 15 бумажных жребиев — 14 пустых и один помеченный крестиком. Скатанные бумажки бросили в папаху, перемешали и, начиная с самого старшего по возрасту, начали по очереди тянуть. Старшему повезло, он вытянул пустышку, взял папаху и передал соседу, который вытащил жребий и, не разворачивая, протянул назад, старшему. Тот развернул листочек и, если бы увидел на нем крест, должен был заколоть этого человека своим кинжалом.

Старый игрок Башилов сказал: «Ни одна карта, какую мне довелось в жизни тянуть, не волновала меня так, как этот жребий… Вытянули уже десять жребиев, напряжение росло; я был четвертым от конца, третьим же был мой добрый товарищ, хорунжий Головин, самый молодой офицер в полку. Он отдал свой жребий и в тот же миг рухнул лицом вперед. В спине торчал кинжал. Он даже не вздрогнул, умер мгновенно».

Погруженный в воспоминания, Башилов умолк, потом хлебнул изрядный глоток грогу и печально заметил: «Мне досталась его правая рука, которую я так часто дружески пожимал. Я не смог решиться съесть ее, только чуть куснул большой палец. Головина еще не доели, как подошел долгожданный баталерский транспорт и подобрал нас. Потерпи мы еще два дня, и молодой, всеми любимый товарищ остался бы жив. С Муравьевым мы встретились в Хабаровске. Когда ему доложили о случившемся, ярость его не ведала границ. Сперва он обрушился на нас, хотел было расстрелять всех, потом — только того, кто заколол Головина. А после тщательного расследования гнев Муравьева настиг подлинного виновника — халатного интенданта. Его приговорили к смерти. По-моему, запороли плетьми».

Г-жа Башилова была лет на сорок моложе мужа, такая же крупная и дородная. Когда она протянула мне чашку чая, рукав платья чуть сдвинулся, и я заметил на предплечье татуировку — оленью упряжку. Я спросил, нет ли у нее на теле и других красивых картинок, а она рассмеялась: «Есть, только я не могу их показать». Правда, у меня сложилось впечатление, что, будь я понастойчивей, взглянуть мне бы все-таки разрешили.

Г-жа Башилова славилась молодостью чувств. Муж привез ее с дальнего Севера, хотя вообще-то говорили, что на самом деле все наоборот — дескать, она выкупила его для себя. Она была дочерью вождя колошей, или колюжей, племени, родственного индейцам Америки. Колоши{71}, как и чукчи, принадлежат к числу воинственных народов Севера. Путешествуя по землям колошей, Башилов поссорился с одним из них и в поединке убил его. Родичи убитого тотчас же схватили Башилова и взяли в плен. По древнему обычаю колошей его надлежало принести в жертву, чтобы почтить местных богов и умилостивить манов[8] убитого. Внушительная стать пленника, однако, пришлась дочке вождя настолько по душе, что она выпросила его у отца себе в подарок, при этом она пожертвовала своим приданым, отдав за Башилова родне убитого 25 северных оленей и ценные меха. Потом Башилов отвез свою спасительницу к попу в Петропавловск, там она выучилась грамоте, крестилась и получила образование. Все прочее, особенно кулинарную науку, высоко ценимую Башиловым, она постигла после свадьбы, от мужа.

Впрочем, заботливое воспитание священника и окружного начальника не сумело-таки полностью ее обуздать. В январе у генерал-губернатора в Хабаровске состоялся большой новогодний бал, на который были приглашены со всей округи чиновники и офицеры с женами. Собралось человек триста. И там случилось невероятное: один из наших коллег, старый капитан-кавказец, второй адъютант барона Корфа, человек робкий, притом даже женоненавистник, вдруг бесследно исчез. Когда под утро бал закончился, странным образом недосчитались и жены Башилова, Акулины.

Разбирательство показало, что капитан, которому выпала честь вести мадам Башилову к ужину, после трапезы вышел со своею дамой на улицу, чтобы посадить ее в просторные сани. Тут мадам на прощание заключила его в крепкие объятия, подняла к себе в сани, укрыла меховой полостью и уехала вместе с ним. Казак, стоявший на часах, утверждал, что отчетливо видел торчавшие из-под полости лакированные сапоги со шпорами.

Три дня спустя капитан явился обратно. Вид у него был пришибленный, и с тех пор он никогда больше не провожал дам к ужину. Полковник Башилов от души посмеялся над этим похищением и сказал: «Н-да, с колошами шутить нельзя, со мною-то было то же самое!»

НАРОДЫ ПРИАМУРЬЯ

Большой интерес для меня представляли рассказы Башилова о народах, с которыми он хорошо познакомился за свою долгую жизнь. Для меня самого подробное личное знакомство с ними было невозможно, так как эти племена жили в тайге мелкими разобщенными группами. Но там, где я с ними соприкоснулся, полностью подтвердилось все, что я слышал тогда от Башилова.

Башилов делил племена Северо-Восточной Сибири на «оленьи» и «собачьи». К первой группе относились чукчи, камчадалы, колоши и алеуты. По его мнению, все это были племена индейской крови. Чукчи и камчадалы насчитывают еще по нескольку тысяч, а колоши и алеуты — лишь по нескольку сотен. За исключением алеутов, эти народы, помимо охоты и рыболовства, занимаются оленеводством. В большинстве они кочевники, живут в ярангах — подобии юрт из звериных шкур. Хотя многие из них носят на шее крестик, они все равно остались шаманистами и сохранили свои давние языческие обычаи. Так, например, стариков и недужных, как и уродливых младенцев, убивали, соблюдая при этом определенные религиозные обряды. Российской администрации эти племена в силу своей воинственности доставляли больше сложностей, чем все прочие. К «оленьим» народам относились и тунгусы, народ финской крови, язык у них якобы родствен финскому, как и язык остяков.

Дальше на юг в горах и лесах Амура и его притоков живут различные орочонские племена, до сих пор как будто бы насчитывающие около 3 000 человек. Охотники-орочоны держат немного оленей и используют их как верховых животных, а не как тягло. Более того, олени для них скорее молочный, нежели мясной скот. В одежде они отличаются от других племен тем, что носят исключительно меха и кожу, тогда как прибрежные кочевники нередко используют рыбью кожу и птичьи шкурки. Если эти последние искусно владеют иглой и украшают одежду и ковры звериными и растительными орнаментами из цветного меха, то орочоны знают лишь самые простые краски и узоры, составляя их из пестрых лоскутков.

По случаю поездки через Сибирь чукчи и прочие индейские народы прислали престолонаследнику огромный бесценный ковер из оленьих шкур. На нем были изображены сцены из их жизни, скомпонованные из разных меховых лоскутков, сшитых по обыкновению звериными жилами. Жилы эти сперва жуют, чтобы размягчить, а потом прядут из них тонкие нити. Оказалось, правда, что выполняли эту работу главным образом прокаженные, число которых среди этих народов весьма велико. Поэтому ковер показали цесаревичу только издалека, а затем тщательно запаковали и отправили в Петербург для основательной дезинфекции.

Зато орочоны великие искусники в резьбе по дереву и умеют украсить деревянные предметы обихода замечательной росписью земляными и растительными красками.

«Собачьи» народы обитают в низовьях Амура и Уссури. Занимаются они преимущественно рыболовством и охотой и знают одно-единственное домашнее животное — собаку. Живут они не в ярангах, а в примитивных деревянных хижинах, стены которых для защиты от холода обмазывают снаружи и изнутри глиной; крышу кроют большими кусками коры, также промазывая глиной. Небольшое отверстие, затянутое рыбьим пузырем, служит окошком, а еще одно — дымоходом. В хижине есть очаг из камней, скрепленных обожженной глиной. В этих жилищах царит ужасная грязь, и европеец вряд ли рискнет искать в них приюта.

К таким «собачьим» народам относятся гольды, которых насчитывалось тогда около 300–400 человек. В близком родстве с гольдами состоят манси и тазы, уже смешавшиеся с маньчжурами и китайцами. Их жилища больше размером и лучше и отапливаются снаружи, как китайские фанзы. По периметру жилого помещения проходит тепловод, так называемый кан — примитивная труба из камней и глины, на которой можно сидеть и спать. Язык у этих племен тоже смешался с китайским и маньчжурским.

Ездовые собаки используются только зимой, а летом ведут весьма плачевную жизнь: их держат в специальных ямах, вырытых неподалеку от жилья. Охотничьи же собаки, лайки, и вожак упряжки всегда живут вместе со своим потомством подле хозяина, и тот заботится о них не меньше, чем о родных детях. Лишь этих собак, собственно, и можно считать домашними животными, тогда как прочие ездовые собаки остаются совершенно дикими и постоянно сидят на привязи.

«Собачьи» народы почитают тигра и медведя как богов. Если кто-нибудь из них угодит в когти этих хищников, родичам не дозволено стараться о его спасении, ибо отнять у божества добычу — значит накликать беду.

Для рыбной ловли гольды делают примитивные лодки: плетут каркас из ивовых прутьев и покрывают его берестой: такая лодка настолько легка, что в охотничьих походах один человек без труда способен нести ее на плечах. Европейцу в такой лодке сидеть невозможно, он может только лежать; гольд же сидит в ней уверенно и правит с такою ловкостью, что порой даже умудряется подцепить веслом рыбину и забросить в лодку. Но беда, если гольд упадет в воду! Как ни странно, почти никто из этих рыбаков плавать не умеет. Случись гольду очутиться в реке, ему конец, ибо никто не протянет спасительную руку, он во власти речного бога, который выбрал его для себя.

По наблюдениям Башилова, в некоторых отношениях гольды живут как звери, и дети у них якобы рождаются на свет только весной. Как самочка животного ищет уединения, чтобы произвести на свет детеныша, так и гольдская женщина должна уединиться, чувствуя, что пришло время. Тогда ей отводят укромную хижину, где она, обеспеченная провизией, но в полном одиночестве дает жизнь ребенку. Потом она еще некоторое время, опять-таки в одиночестве, проводит с новорожденным, и несколько недель кряду ей строго запрещено даже наступать на тень мужа.

Пока к гольдам не занесли водку и европейские болезни, они были честным народом, не ведали ни лжи, ни воровства; теперь они пришли в упадок и вымирают.

ПУТЕШЕСТВИЕ НА СОБАКАХ

Погостив два дня у Башилова, я отправился дальше вниз по Амуру, в Мариинск, и уже проехал около 200 верст, когда внезапно начался сильный буран. Мы едва успели добраться до ближайшей почтовой станции. К счастью, на сей раз непогода продолжалась не 5–6 дней, как обычно, а всего одну ночь. Но дорогу так замело, что ехать на лошадях стало невозможно. Начальник почты посоветовал воспользоваться собачьими упряжками.

Почтовое ведомство заключило с гольдами соглашение, по которому несколько родов, владеющих большим количеством собак, переселялись на зиму к почтовым станциям. Из этих стойбищ они выходили на охоту, но обязывались при необходимости перевозить на своих нартах и ездовых собаках почту и проезжающих до следующей станции, где ожидали другие гольды со свежими собаками и нартами.

Наутро подле станции стояли три нарты, запряженные каждая 6–7 собаками; на передней нарте везли почту, две другие предназначались для меня и моего багажа. Мои санки, как и все остальные, представляли собою очень легкую конструкцию, но подобно лодке позволяли мне вытянуться лежа, а снаружи были обтянуты шкурами. Другие нарты выглядели как деревянный остов, к которому привязывали мешки с почтой и багаж.

Собаки — крупные, упитанные животные, лохматые, востроухие и разномастные, но в большинстве все же по-волчьи серые. Погонщики-гольды, низкорослые, смуглые, с косами, закутанные в меха, в пути, как ни странно, сбрасывали капюшоны и исправляли свою трудную работу — управление нартами — с непокрытой головой. Никакой дороги нет, даже следа от полозьев не видно на заснеженной реке, похожей на море, внезапно застывшее при сильной волне. Собаки были с двух сторон попарно припряжены к длинной веревке, тянули они грудью, вожак — без пары — шел впереди; вожжей, чтобы править, не было, подле каюра, то бишь погонщика собак, лежала довольно длинная легкая жердь, кроме того, он имел при себе кнут и короткую окованную железом палку; таких палок у него в запасе было несколько.

Собаки встретили нас отчаянным тявканьем и воем, меня предупредили, чтобы я держался поодаль, пока каюр не привяжет их к столбу. Только когда я сел в санки, а каюры вскочили на свои нарты верхом или боком, другие гольды отвязали необузданных бестий, и под крики «Пошел!» почта помчалась вперед.

В первые минуты мне казалось, что легкие санки наверное разобьются о льдины или опрокинутся в сугробах, но благодаря гибкости конструкции с широко расставленными полозьями и ловкости каюра всегда удавалось удержать равновесие и превозмочь трудности.

Я ожидал, что на собаках буду ехать значительно медленнее, чем на лошадях. Однако мои опасения, к счастью, не сбылись, свежие собаки с легкостью преодолевали 30–40 километров до следующей станции за полтора-два часа. В этот первый день нам особенно повезло, так как буран замел все следы дичи, да и птицы не отвлекали собак. В первые часы этой поездки по чистому зимнему воздуху мне докучала лишь незабываемо жуткая вонь псины. Прямо на бегу собаки то и дело опорожняли кишечник. Кормили их так называемой юколой — вяленой, подгнившей рыбой.

Всю дорогу я любовался ловкостью и сноровкой моего каюра, который управлял собаками только окриком; если же надо было изменить направление, он вооружался своею длинной жердью и ею показывал вожаку, куда бежать. Короткая, окованная железом палка служила тормозом: когда требовалась остановка, ее втыкали в снег перед нартами или прямо сквозь их каркас, а кроме того, использовали и как бьющий без промаха метательный снаряд, чтобы подогнать или наказать какую-нибудь из собак. Бросали палку так, чтобы она застряла в снегу и мимоездом можно было на ходу ее подобрать. Отношения между каюром и вожаком упряжки вполне товарищеские, основанные на взаимопонимании и взаимопомощи. Забавно смотреть, к примеру, как они вдвоем утихомиривают грызущихся собак, а свары в упряжке не редкость. Труднее же всего им обоим приходится, если упряжные псы вдруг устремляются за пролетающей птицей или по следу дичи, пересекающему путь. Тогда вожак бросается на неслухов спереди, каюр — сзади, а те, хоть почти всегда тщетно, норовят оказать сопротивление.

У Мариинска я оставил Амур, чтобы напрямик через тайгу добраться до Александровского Поста у Татарского пролива, отделяющего Сахалин от материка. Путешествие через тайгу, по лесистым сопкам и болотам, было сложнее, чем по реке, тем более что мы частенько пересекали следы дичи. Однажды впереди даже поднялась с лежки лисица, и в результате собаки совершенно обезумели. Дважды в таких случаях моя нарта опрокидывалась, но, в конце концов, мы все же благополучно добрались до побережья.

Переправа через Татарский пролив оказалась проще, чем путь по Амуру и через тайгу. На широком пространстве замерзшего пролива снег лежал равномернее и был плотнее, да и высоких льдин здесь не попадалось. Бесконечные перепады высот тоже не докучали, и санки летели как на крыльях. Донимали нас только стужа и резкий северный ветер. Сахалинский берег высок и порос густым лесом, такого глубокого снега, как там, я не видел нигде. Это очень затрудняло работу каторжников, которые вывозили поваленный летом и осенью лес. Люди сами тащили нагруженные бревнами сани, тягловую скотину здесь не использовали.

КАТОРЖНИК Л.

Александровский Пост{72} уже тогда был довольно крупным населенным пунктом, окружным центром и резиденцией сахалинской администрации. Я встретился с начальником оной и исполнил свое поручение. Рассматривая планы, подлежащие корректировке, мы обратились за советом к одному из ссыльных, который, как я тотчас заметил, был намного компетентнее, нежели сам губернатор. Держался этот арестант весьма учтиво; он был в арестантском платье, но выглядел столь опрятно и ухоженно, что впору подумать, будто надел он этот арестантский халат только ради меня, как маскарадный костюм. Так оно и было, потому что обычно он ходил в партикулярном платье и жил как вольный человек на своей частной квартире.

История этого арестанта настолько необычна, что я не могу не рассказать ее.

Г-н фон Л., сын помещика немецкого происхождения из Ковенской губернии, закончил в Петербурге военно-инженерное училище. За выдающиеся способности его направили в Инженерную академию, где он тоже показал столь блестящие успехи, что начальник академии, знаменитый граф Т., обратил на него внимание, приблизил к себе и познакомил со своим семейством. Перед Л. открывалась прекрасная карьера, но ему недоставало денег и связей в высшем обществе.

Чтобы восполнить первый недостаток и иметь возможность вести дорогостоящую светскую жизни, он сумел найти богатого заимодавца, который в надежде на его прилежание и будущность предоставлял ему под векселя довольно крупные суммы. Со временем между Л. и этим старым господином сложились весьма доверительные отношения. Чтобы войти в светское общество, Л., как говорят, планировал сделаться зятем своего покровителя, графа Т. Граф якобы воспринял его намерение благосклонно, только спросил, как обстоит с его состоянием и есть ли у него долги. Л. отвечал, что состоянием не обладает, но и долгов тоже не имеет, подкрепив это свое заявление честным словом.

Старик заимодавец, однако, не подозревая о матримониальных планах Л., думал женить его на одной из своих племянниц. Узнав об этом, Л. испугался, ведь, разгневавшись из-за неудачи своего плана, старик, чего доброго, потребует уплатить по векселям, и тогда он, А., как обманщик, совершенно потеряет свое положение у графа Т. и в обществе.

Вскоре старый богач был заколот кинжалом в собственной квартире, убитой нашли и его кухарку, которая проживала там же; ее труп лежал в передней. Деньги и ценности остались в сохранности, хотя письменный стол оказался взломан.

Расследование установило, что в записной книжице убитого обозначены векселя на имя А., каковые среди бумаг отсутствовали. И подозрение, хоть и казалось совершенно невероятным, пало на Л., он был взят под стражу и сознался в содеянном.

В завещании убитого, хранившемся у нотариуса, Л. был назван единственным наследником, с припискою, что завещатель любил его как родного сына.

Л. приговорили к двадцати годам каторги и отправили на Сахалин. По натуре Л. был человек сильный, из тех, кого удары судьбы сломить не могут. На Сахалине он с первого дня отличался примерным поведением и старательностью, поэтому вскоре его привлекли к канцелярской работе. В то время в Амурской области и, в частности, на Сахалине не хватало дельных специалистов, особенно инженеров для строительства необходимых всюду больших зданий и дорог.

Сахалинская администрация очень быстро оценила Л. как талантливого и прекрасно образованного специалиста и использовала его на всех строительствах в качестве ведущего инженера. Он стал настолько незаменим, что каждый новый губернатор приближал его к себе и предоставлял особый статус, хотя первоначально и клялся поставить этого арестанта на место. Л. был человек весьма тактичный; впервые встречаясь с новым начальством, он всегда надевал арестантское платье и скрупулезно соблюдал предписанные арестантам формы поведения — стоял по стойке «смирно», когда с ним говорили, отвечал только на вопросы, обращенные непосредственно к нему, и никогда не вмешивался в беседы. В результате он ни разу не получал взысканий, а тем паче не бывал наказан, хотя новое начальство зачастую нарочито его унижало.

Мало-помалу этот на редкость одаренный человек сделался на Сахалине важной персоной. Почти всеми добротными постройками, дорогами, портовыми сооружениями и проч. остров обязан именно ему. Опять-таки Л. открыл на Сахалине богатое угольное месторождение и начал разработку оного. Его дороги на юге острова были лучшими в Амурской области, равно как и его бараки и тюремные постройки.

Несмотря на арестантское платье, я при первой же встрече распознал в Л. высокообразованного человека из лучшего общества, который далеко превосходит и свое окружение, и начальство. На прощание я сказал, что хотел бы навестить его и посмотреть, как он живет. В первую минуту Л. слегка опешил, но, когда я сказал, что уже слышал о нем от Коморского, он ответил, что будет рад показать мне все.

Жил он в очень уютном домике из четырех комнат, который сам и выстроил, — жил вместе с женой, дочерью тамошнего чиновника, женщиной весьма образованной. Он показал мне возведенные им тюрьмы и бараки для арестантов, и были они значительно лучше деревянных построек Нерчинского каторжного района.

Миллионная гамбургская фирма «Кунст унд Альберс» впоследствии передала Л. представительство на Сахалине, а инженерная администрация прибегла к его услугам при строительстве Порт-Артура — он был браковщиком, проверял все поступавшие с Сахалина стройматериалы. По его распоряжению, уже там, на острове, балки обтесывали и резали на доски нужного размера, так что древесину можно было сразу использовать на строительстве.

Если А. и не сумел осуществить свою мечту о карьере и высоком общественном положении, он все же создал себе на Сахалине славное имя и, получив помилование, вернулся в мир богатым человеком.

Мое первое посещение острова оказалось очень непродолжительным, так как, выполнив поручение, я должен был немедля возвращаться в Хабаровск. Точно рассчитать, сколько времени займет столь дальнее путешествие зимой, когда снежные бураны и прочие непредсказуемые инциденты могут вызвать неожиданную задержку, было невозможно, поэтому пришлось срочно выехать в обратный путь, чтобы до Рождества попасть в Хабаровск.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ХАБАРОВСК

На обратном пути я снова остановился у полковника Башилова. За это время по поручению барона Корфа он собрал среди местных инородцев для нового этнографического музея в Хабаровске национальные костюмы, утварь и небольшие модели саней и лодок, которые я захватил с собой. Кроме того, полковник приготовил коллекцию пушнины, снабдив каждую шкурку этикеткой с указанием, где именно в его области она добыта. Дело в том, что мех у животного меняется в зависимости от места обитания, например, соболь с побережья Охотского моря имеет совсем иной окрас и размер, чем соболь уссурийский. Так же обстоит с черно-бурой и прочими лисицами. Только у мигрирующих животных вроде косуль, северных и благородных оленей таких различий, как говорят, не существует. Подбор большой, по-настоящему красивой шубы в Сибири, несмотря на изобилие и дешевизну пушнины, задача очень сложная.

Рассказывают, что однажды понадобилось построить для императрицы шубу из черно-бурых лисиц. Требуется для этого примерно двадцать пять шкурок. Но чтобы подобрать их так, будто все они составляют единое, ровное по тону полотно, пришлось закупить около сотни отборных шкурок, за которые на месте уплатили по 100 рублей за штуку. Лишь из такого большого количества мехов удалось сделать вправду очень красивую шубу абсолютно ровного черного с серебром цвета. Из остальных шкурок сшили еще одну шубу, но куда менее красивую. Остатки же, хотя и замечательные по качеству, годились только на воротники и муфты.

Покупатель, приобретающий здешние меха в Европе или Америке, нередко платит за них суммы, в двадцать раз превышающие ту, какую выручил охотник, добывший пушнину. Вся торговля сибирскими мехами, собственно, сосредоточена в Нижнем Новгороде и в Ирбите на Урале. Туда приезжают скупщики, приобретшие шкурки у охотников. Оттуда товар идет в Лейпциг, где его по всем правилам дубят и сортируют. В Лейпциге торговля ведется специализированно: например, одна фирма занимается только соболями, другая — только лисами и т. д. Из сотен тысяч шкурок несложно тогда составить равноценный ассортимент.

Изрядная доля товара возвращается обратно в Россию, и даже в Иркутске, желая иметь хорошую шубу, покупают «липецкие», т. е. лейпцигские, шкурки.

За все время пребывания в Сибири мне лично удалось приобрести лишь шестнадцать совершенно одинаковых соболиных шкурок, хоть я и держал в руках многие сотни таковых.

В конце декабря я опять был в Хабаровске, и после долгих странствий оседлая жизнь поначалу доставляла мне удовольствие. При всей своей немногочисленности здешнее общество в большинстве состояло из людей много переживших и повидавших. Чуть ли не все они очутились на этих берегах, потерпев крушение в бурном плавании по штормовому морю жизни. Понятно поэтому, что барон Корф поддерживал светские контакты лишь с очень немногими. К ближайшему его кругу относились, собственно, только четыре его адъютанта да трое нас, чиновников для особых поручений. У нас был и четвертый коллега, но из-за своей жены, которая не умела держать себя, он к этому кругу не принадлежал.

Работа наша состояла в попеременном дежурстве при особе генерал-губернатора, в бесконечном шифровании и дешифровке телеграмм, ведении конфиденциальной корреспонденции нашего начальника, если он не желал доверить оную своей канцелярии, а также в отчетах об итогах доверенных нам миссий.

Дежурил я дважды в неделю. Об этих днях у меня сохранились самые приятные воспоминания. По завершении дневных трудов я подробно рассказывал барону Корфу о своих впечатлениях от каторжного района и от туземных народов. Мой старый начальник интересовался не только практической стороной этих вопросов, но и научной и этической. Он потребовал от меня точных сведений о ламаизме и буддизме; многое здесь оказалось ему внове, и часто он конспектировал мой рассказ, как студент. В частности, его увлекали психологические наблюдения; так, он просил меня дать характеристику не только туземным народам и арестантам, но и многим своим чиновникам, с которыми мне довелось встречаться. В таких случаях меня поражали его восприимчивость и глубокое знание людей, позволявшие благожелательно и нелицеприятно оценивать обстоятельства и людей. При этом он оставался строгим и справедливым начальником, не малодушествовал и при необходимости мог действовать весьма жестко. Долгие процедуры претили ему, и, если было возможно, он предпочитал быстроту. В качестве иллюстрации этой манеры барона Корфа, расскажу здесь, как он поступил с офицером довольно высокого ранга и хорошей фамилии, чтобы пощадить его семью.

Некий г-н фон Ф. командовал в Хабаровске батареей. Был он женат и имел детей. Брак этого капитана казался вполне счастливым, но все изменилось с появлением другой женщины. Г-жа фон Ф. застрелилась — якобы по неосторожности — из револьвера мужа. Проведенное дознание, однако, не оставило сомнений в том, что здесь имело место убийство супруга. Тем не менее, барон Корф приказал держать убийцу не в тюрьме, а на гауптвахте. Когда дознание было завершено, он через одного из офицеров послал капитану материалы дела, а также крюк и веревку и велел в ближайшие 12 часов арестованного не беспокоить. Наутро Ф. нашли в камере — он повесился. Преступник ушел из жизни до вынесения приговора. Тело вскрытию не подвергали, а в приказе по части объявили, что капитан Ф. скончался от разрыва сердца. Таким образом, репутация ни в чем не повинной семьи не пострадала.

По поводу дела Потулова барон Корф однажды сказал мне: «Жаль, что на эту историю потрачено так много времени и бумаги. Я бы предпочел процедуру покороче. Если б речь не шла о таких суммах казенных денег, я бы сам с ним разделался».

В далеком от большого мира, месяцами совершенно изолированном и предоставленном самому себе Хабаровске жизнь складывалась на свой особый лад.

Часть общества стремилась наполнить эту жизнь духовностью, расшевелить умы. Зимой в офицерском клубе еженедельно устраивали так называемые семейные вечера, где обыкновенно бывал и барон Корф с семьей и свитой. Превосходная любительская труппа разыгрывала там лучшие русские пьесы; регулярно устраивались концерты — превосходная здешняя пианистка радовала нас своими выступлениями, а один из чиновников, венгр по происхождению, замечательно играл на скрипке. Имелось в обществе и много хороших певцов, можно было послушать казачьи и солдатские хоры.

Как административный центр всей Амурской области Хабаровск собрал в своих пределах лучших представителей всевозможных профессий. Среди них было много необычайно сведущих и образованных людей, которые накопили недюжинные познания, много повидали и порой читали весьма интересные доклады. В частности, один старый офицер, поляк по происхождению, рассказывал нам о своей бурной жизни. Находясь на французской службе, он сопровождал в Мексику несчастного императора Максимилиана.[9] Когда Наполеон оставил Максимилиана на произвол судьбы, он был в числе немногих сохранивших верность императору. Офицеры, в общей сложности двадцать человек, были построены подле императора для расстрела. Когда же грянул залп, упал один только Максимилиан; офицеров предполагалось лишь напугать, вслед за тем их спешно выслали из страны. Последним желанием императора было услышать испанскую песню «Голубка», под звуки ее он и был расстрелян. Полковник по сей день не мог слышать эту мелодию без слез.

Несмотря на все усилия поддерживать в обществе хороший тон и благоприличное поведение, дикость нет-нет, да и прорывалась наружу, прежде всего в форме азартных игр и попоек. Лишь присутствие барона Корфа и его семьи держало общество в рамках; ровно в полночь барон Корф покидал клуб, а вместе с ним — те, кто опасался неприятностей. И тогда обстановка разительно менялась — злые духи получали свободу.

Азартные игры в офицерском клубе были строго запрещены, играли только в частных домах. Мы — маленькая группа молодежи из ближайшего окружения барона Корфа — создали для себя особый кодекс, согласно которому ни один из нас не имел права играть в азартные игры, а все дамы из окружения барона Корфа были объявлены табу. Правда, кое-кто из дам воспринял это с большою обидой.

Среди чиновников встречались весьма своеобразные типы старых служак, которые сидели на Амуре еще с муравьевских времен. Им платили большие оклады, каждые пять лет возраставшие на 25%, кроме того, по истечении этого срока чиновник повторно получал подъемные и экипировочные деньги в том же размере, что и в начале службы. Денег поэтому хватало всегда. Но, едва получив, старики регулярно их проигрывали и оттого снова поневоле еще на пять лет оставались на Амуре. Среди купцов тоже встречались игроки, ставившие на кон не только свои товары и все достояние, но даже жен, семьи и самих себя.

Эта необузданная жизнь была чревата большими опасностями, в частности для молодых гарнизонных офицеров. Если они не увлекались охотой, им только и оставалось проводить время за попойками да карточным столом. Водить знакомство домами здесь почти не было возможности, а немногие женщины, с которыми можно было общаться, редко служили молодым людям моральною опорой. Чтобы «выпустить пары», барон Корф предоставил в Хабаровске концессию трем японским чайным домам, хотя их управляющих и подозревали в принадлежности к японскому офицерству.

УСТРЕМЛЕНИЯ БАРОНА КОРФА

Чтобы заложить прочные основы для поступательного развития своей огромной области, барон Корф прежде всего стремился точно ориентироваться во всех проблемах. Для этой цели он не только посылал нас, своих личных порученцев, в самые отдаленные уголки генерал-губернаторства, но и сам каждое лето совершал длительные поездки, выслушивая донесения всех тех, кого считал людьми сведущими.

Когда я вернулся в Хабаровск, город жил под знаком большого съезда, на который генерал-губернатор пригласил представителей всех сословий и профессий с разных концов своей области{73}. Этому съезду барон Корф намеревался доложить о своих планах и проектах, обсудить их и услышать новые предложения и идеи.

В частности, на повестке дня стоял чрезвычайно больной вопрос о заселении территорий. До сих пор поселенцем Амурской области мог сделаться любой российский подданный, никто не контролировал, крестьянин ли он и в какой степени он, его жена или дети трудоспособны. В Одессе такому человеку вручали 300 рублей и бесплатно сажали на пароход добровольного флота{74}, шедший во Владивосток. По прибытии туда ему указывали местность, где он по собственному усмотрению мог поселиться. Триста рублей, полученные в Одессе, выдавались на приобретение инвентаря, но, как правило, он уже успевал их истратить и ничуть не радел об отведенной ему земле, а оставался на побережье, где всегда хватало легких заработков.

Казачьи станицы, заложенные вдоль по рекам, возводились по шаблону, на равных расстояниях друг от друга, без учета условий для сельского хозяйства. Вот и получилось, что для многих станиц возможность земледелия вообще отпадала и они занимались только рыболовством и охотой. Но и там, где земледелие возможно, успехи были ничтожны, так как правительство бесплатно снабжало поселенцев всем необходимым для жизни. Мало того, что в такой «паек» входили хлебные злаки, которые им бы надлежало выращивать самим, вдобавок этим людям, способным охотиться и таким образом вполне обеспечивать себя дичью, возили солонину из России или из Австралии и, хотя они не знали, куда девать сущую прорву местной рыбы, их снабжали еще и снетками — мелкой соленой рыбешкой, опять-таки из России.

Барон Корф положил конец этой бесхозяйственности. Отныне в Одессе регистрировали к поселению лишь тех, кто мог документально подтвердить, что они земледельцы и семьи их состоят из, как минимум, двух здоровых взрослых работников и двоих детей или стариков, способных к легкой работе. Переезд они оплачивали сами, но по прибытии на место поселения истраченные деньги им возвращали. Ссуду на обзаведение повысили с 300 до 500 рублей, а все необходимое — притом отменного качества — можно было дешево приобрести на складе переселенческого ведомства. Ссуда эта была беспроцентной, сроком на пять лет, по истечении этого срока на нее надлежало начислять проценты и постепенно погашать. Земли, предусмотренные для заселения, были разделены на участки и подобраны так, что отвечали всем условиям сельскохозяйственного производства, т. е. были обеспечены водой, дорогами и т. п.

Возглавил упомянутое ведомство опытный агроном, немец по происхождению, который успешно исполнял свою службу. Приток колонистов за короткое время значительно увеличился, так что за считанные годы Уссурийский край стал житницей Дальнего Востока.

Поселенцы так преуспевали, что обыкновенно уже через три года полностью возвращали ссуду, вместо того чтобы лишь через пять лет начать ее погашение. Добавочная привилегия колонистов заключалась в освобождении от воинской повинности, если не ошибаюсь, на десять лет. Казачьи станицы тоже были реорганизованы и частью перенесены на более удобные земли.

Далее, на вышеупомянутом съезде обсуждались важные вопросы улучшения коммуникаций, а именно регулирование рек, улучшение пароходства и строительство дорог.

Прежде всего, в протоколе отметили, что для Амурской области настоятельно необходимо строительство Сибирской железной дороги — как в стратегическом, так и в экономическом отношении. Осуществлением этого проекта Россия обязана главным образом энергии барона Корфа. Именно он неустанно ратовал за эту идею и сумел преодолеть множество препон, возникавших на его пути. Ему пришлось бороться не только в Петербурге, но и с собственным коллегой, генерал-губернатором Восточной Сибири.

Идея строительства этой железнодорожной магистрали носилась в воздухе давно, но Петербург отпугивали огромные издержки; огромные же преимущества, какие Сибирская магистраль даст не только самой Сибири, но и России в целом, недооценивались. Лишь барон Корф доказал, что издержки не идут ни в какое сравнение с богатствами, какие станут доступны благодаря осуществлению проекта, и обосновал, что только так Россия может прочно утвердиться в Приамурье.

Стараясь продвинуть благое дело, сам барон Корф держался в тени. Он знал, что цели можно достигнуть, только если лавры успеха достанутся властям предержащим в Петербурге. Агитацию в поддержку проекта он вел через одного из полковников генерального штаба, находившегося в Петербурге. Тот снабжал министров материалами, полученными от барона Корфа, они же впоследствии выдали все это за свое.

Столь же велик был у барона Корфа интерес к созданию отдельного Тихоокеанского флота. Для этой цели в российских гаванях на сибирском побережье нужно было построить верфи и доки. До сих пор наша дальневосточная эскадра в этом смысле полностью рассчитывала только на Японию. Думал он и о строительстве военного порта на юге Сахалина.

При этом барон Корф был твердо убежден, что Россия должна проводить на Востоке мирную политику. Любой конфликт нанесет России только ущерб, даже если закончится ее победой. Азиатам нельзя давать возможность познакомиться с европейской военной практикой. Поэтому он резко осуждал Англию и Францию, которые вторглись в Китай с оружием в руках. Получив европейскую военную подготовку и вооружившись, Азия, благодаря огромному людскому перевесу, в конечном счете, одержит верх над Европой. Барон Корф говорил: «Китай не мертв, он просто спит, и будить этого великана очень опасно».

Далее на съезде обсуждали подъем черной металлургии, а также рациональную эксплуатацию богатых рыбных ресурсов в реках и у побережья.

В основе дальновидной политики барона Корфа лежала идея управлять Амурской областью не как российской губернией, а как самостоятельной колонией. Эта область должна была опираться на автаркию, т. е. независимость от ввоза, и имела для этого все предпосылки. Прежде всего требовалось увеличить численность населения, но не путем высылки туда неполноценных элементов, а благодаря полноценным переселенцам — в первую очередь, разумеется, русским, но если таковых будет недостаточно, надобно будет привлечь и немецких колонистов, как весьма успешно сделала еще Екатерина.

В военном отношении барон Корф планировал создать для Амурской области большую самостоятельную армию, но не из инородцев, а из российских рекрутов. Только созданием сильной армии и сильного флота Россия, по его мнению, могла упрочить свои позиции на Тихом океане.

Быстрое заселение Приамурья стало уже настоятельной необходимостью, так как Китай на своей стороне усиленно этим занимался. Ли Хун-чжан, тогдашний вице-король, отселял целые деревни из этой перенаселенной провинции в северную Маньчжурию, которая в те годы была столь же безлюдна, как Приамурье. Китайский способ заселения отличался большим своеобразием: жителям перенаселенной деревни сообщали, что там-то и там-то им предоставляют землю для колонизации. Затем община решала, какой процент обитателей деревни станет колонистами, — если речь шла о 50%, это был каждый второй, если о 30% — каждый третий и т. д. После этого всей деревней для поселенцев строили новое жилье, и они со всем скарбом и все разом перебирались в уже готовые дома, почти не отличавшиеся от оставленных. Общинные и полицейские чины, торговцы и т. п. переезжали тоже, так что переселенец начинал новую жизнь среди давних соседей и в давней обстановке, только что попросторнее. Очевидцы рассказывали мне, что с виду такой переезд напоминал переселение народов.

Завершился съезд упомянутым новогодним балом, который продолжался три дня. Поскольку дамы в Хабаровске были весьма немногочисленны, составляя не более 1% европейского населения, были приглашены женщины со всего Приамурья, и съехались они сюда с удовольствием, хотя иным пришлось ехать в санях чуть ли не неделю, проделав тысячу и более километров.

На этом бале тоже можно было увидеть много странного — и что касается туалетов дам и господ, и что касается танцев и развлечений. Так, например, прямо в зал въехал на собачьей упряжке шаман, сначала он продемонстрировал свои заклинания, а затем раздал подарки и украшения для котильона. Холодные напитки подавали в больших льдинах с цветной подсветкой. Как сибирские лошадки в беге, так сибирские дамы отличались выносливостью в танцах и флирте, а нередко, увы, и в возлияниях Бахусу. Нам, исполнявшим роль любезных хозяев, но и церемониймейстеров тоже, нелегко было справляться с тем и другим.

Климат в Хабаровске относительно мягок, двадцатипятиградусные морозы там редкость, а весна наступает очень рано. С продовольствием же здесь обстоит примерно так же, как на большом, хорошо обеспеченном паруснике. Самое сложное — получить свежую говядину и баранину, зато прекрасной рыбы хоть отбавляй. Например, крупный, только что выловленный осетр, в котором было до сорока фунтов свежей икры, да и под три центнера собственного веса, стоил не более 15–20 рублей. Впрочем, чего на паруснике нет, так это дичи, которую мы покупали по смешным ценам. Свежая кабанятина стоила менее 4 копеек за килограмм, рябчик — 5 копеек, тетерка — 10 и т. д., дорого ценились только свежие куриные яйца. Кроме местных продуктов, у нас в распоряжении были превосходные европейские и американские консервы всех видов, а также лучшие вина. Больше всего пили водку, ликеры и шампанское. Консервы и напитки были очень дешевы, потому что ввозились беспошлинно и не подлежали акцизу. Владивосток являлся свободной гаванью, а таможенные сборы не взимались до самого Байкала.

ЗИМНИЕ И ВЕСЕННИЕ ОХОТЫ

Лично для меня зима проходила быстро, ведь работы было очень много, а досуг я проводил в приятной компании товарищей. К тому же однообразная жизнь в Хабаровске перемежалась облавными охотами, которые устраивали гарнизонные егеря. Неподалеку от города частенько появлялись большие стаи волков, которых приманивали, окружали и обносили флажками. Загонщики и егеря шли на лыжах, с ружьями. При хорошей организации почти не случалось, чтобы хоть один зверь вырвался за линию флажков. Мне кажется, волки в Сибири менее пугливы, чем в России. Нередко охота бывала весьма многочисленна, порой прямо-таки с огромным количеством загонщиков, и часто мы разом травили два-три десятка волков. Добыча была соответственная; так, дважды в течение одного дня мне удалось уложить двух волков, а кой-кому из егерей — даже 4—5. За эти несколько месяцев я сумел заказать прекрасное одеяло из восьми собственноручно добытых волчьих шкур, которое впоследствии хорошо послужило мне в разъездах.

При таких травлях на стрелков порой выбегал и кабан. Черная дичь в Сибири крупнее европейской и мясо имеет чрезвычайно вкусное, благодаря тому, что питается кедровыми орехами.

Уже в начале апреля наставали теплые дни, а в середине месяца санный путь по рекам становился невозможен. Вот тогда-то и начиналась для охотника лучшая пора. Здесь даже представить себе невозможно, сколько дичи в апреле-мае там возвращается с юга, конечно, я имею в виду прежде всего пернатых.

В окрестностях города на берегу Уссури располагалось озерцо, окруженное тростником и непроходимой чащобой. Когда вечерами мы на лодке выплывали на это озеро, вокруг постоянно мельтешили стаи всевозможных уток, летевших через озеро или к Амуру. Птицы там не пугливы, и мы стреляли без передышки, чуть что ружья не раскалялись, и добыча у нас была огромная; нередко каждый из охотников увозил домой до 50 штук. Охота на вальдшнепов тоже была замечательная.

Обычно мы шли в тайгу во второй половине дня, охотились, пока позволяло освещение, а затем ночевали в лесу, чтобы утром до восхода солнца быть на месте. Об этих весенних ночах у костра я сохранил самые чудесные воспоминания.

Однажды я отправился в тайгу с товарищем, казачьим офицером, и одним из старых тамошних охотников-профессионалов. Перед рассветом с противоположного берега озера донесся какой-то звук вроде кашля. Старый охотник прислушался и сказал, что это олень, пришедший на водопой, и надо бы его подманить; и он имитировал звук, который подают оленихи, чтобы стадо не разбежалось. Ответ не заставил себя ждать. Тогда я устроился в камышах на одном берегу, мой товарищ — на другом, а охотник продолжал подманивать, но олень больше не ответил.

Утиные стаи пролетали надо мной, но в ожидании оленя я не стрелял. И вдруг увидел, что казачий офицер торопливо гребет в лодке ко мне и делает какие-то знаки, стараясь обратить на что-то мое внимание. Но я не понял его знаков. Только когда он был совсем близко, я услыхал: «Садитесь в лодку, это не олень, а тигр ходит тут в камышах!» Подплыв к берегу, он рассказал: «Я видел тигра совсем рядом, но стрелять не мог, он тотчас исчез в камышах. Не заметь я его вовремя и не прыгни в лодку, он бы наверняка на меня напал. Когда оттолкнул лодку от берега, я увидел его: он поднялся с того самого места, где я стоял, но сразу опять исчез, так что я и на этот раз не мог выстрелить». Старый опытный охотник посоветовал нам отказаться от охоты, ведь в здешней чаще и в камышах все преимущества на стороне тигра. При его окраске и узоре на шкуре он в такой местности практически невидим. Как вышло, что старик охотник принял фырканье тигра за покашливание оленя, я не знаю; но он утверждал, что тигр умеет издавать такие звуки, чтобы подманить оленей. Такова была моя вторая неудачная охота на тигра.

ПОЕЗДКА С БАРОНОМ КОРФОМ НА ЗОЛОТЫЕ ПРИИСКИ

В мае, когда открылась навигация, барон Корф с супругой отправился на яхте до Благовещенска, а оттуда на крепком пароходе Амурского золотопромышленного общества — на север, где в 800 верстах вверх по Зее располагались среди тайги богатейшие золотые прииски. Кроме двух чиновников для особых поручений (в том числе меня) и двух адъютантов, составлявших походную канцелярию, барона сопровождали инженер-дорожник, агроном и лесничий.

Зея течет с севера и у Благовещенска впадает в Амур, прямо против китайского города Айгуна; на протяжении без малого 3000 километров эти два населенных пункта были единственными городами между Сретенском и Хабаровском.

Около 1200 километров Зея протекает через наиболее перспективные тогда территории Приамурья. Еще два с лишним десятка лет назад в тамошней тайге километрах в восьмистах к северу от Благовещенска некто Негрен открыл и начал разрабатывать золотые месторождения, где теперь в среднем ежегодно добывали 800—1000 килограммов золота. На противоположном берегу Зеи пять лет назад обосновалась вторая компания, Зейская, в среднем уже добывавшая ежегодно 450 килограммов золота. Эти две компании владели месторождениями, по богатству в два десятка раз превосходившими карские.

В сельско- и лесохозяйственном отношении Зейская область тоже имела огромное значение. На берегах этой реки поселились молокане, чьи деревни считались в Сибири самыми богатыми и самыми прогрессивными. К тому же тамошняя тайга давала лучший строительный лес, и его уже тогда сплавляли по Зее, чего на других реках Приамурья не происходило. Однако лесосплавом занимались только на протяжении 200 верст вверх по течению от Благовещенска. Барон Корф взял с собою трех упомянутых специалистов, чтобы с их помощью распространить существующий опыт на север и создать новые возможности развития.

В Благовещенске нас ожидал роскошный пароход Амурской компании г-на Негрена, который слыл тогда богатейшим человеком в Сибири. Его доходы, по слухам, составляли несколько миллионов в год. И яхта его была оборудована соответственно. Он лично выехал навстречу генерал-губернатору и устроил ему такой прием, который даже в радушной Сибири выглядел просто волшебным.

Плавание по Зее существенно отличалось от плавания по другим рекам. Амурская компания достаточно изучила фарватер и отрегулировала опаснейшие места. Где необходимо, на берегах горели сигнальные огни, так что плыть можно было и ночью. Кроме роскошного судна, предназначенного для администрации, по реке регулярно ходили еще три довольно больших парохода этих компаний.

Очень интересным оказался наш визит к молоканам. Их села располагались не только на реке, но и далеко в тайге, на раскорчеванных участках. Но расчистку производили совсем не так, как обыкновенно принято в Сибири: лес не выжигали, а «кольцевали» отдельные стволы. В результате и древесина не пропадала, и лес никоим образом не страдал. На обжитых молоканами берегах Зеи я видел действительно прекрасный нетронутый лес, тогда как на других реках леса большей частью были испорчены огнем. Замечательных успехов эти люди добились также в скотоводстве и коневодстве. Их коровы позволяли себя доить, как европейские, в том числе и когда у них не было телят-сосунков, лошади у них были крупнее бурятских, очень чистые и хорошо объезженные. Приняли они нас как дорогих гостей. Дома у молокан просторные и чистые, у зажиточных хозяев были даже хлева для скотины и лошадей. Отсутствовали у них только две вещи, высоко ценимые сибиряком, — водка и табак.

В двух сотнях верст выше по течению начиналась подлинно дикая тайга; лишь через каждые 30–50 километров стояли большие штабеля дров, заготовленные для пароходов; в таких местах обычно была и избушка, где обитал старик сторож.

Таким образом, около 600 верст мы проплыли по глухой тайге. И велико же было наше удивление, когда однажды поздно вечером мы увидели, что река и ее берега освещены электричеством, а по обеим сторонам высятся портовые сооружения и склады означенных компаний. Электричеством сияли дома служащих и ухоженные улицы. Нас тотчас пригласили в большой дом управляющего прииском и угостили ужином, состоявшим из превосходных блюд и деликатесов. Стол был сервирован прекрасным старинным фарфором и серебром, а пили мы изумительные старые вина и отменное шампанское. На скатерти стояли горки с виноградом и южными фруктами, и вообще вся обстановка ничуть не уступала петербургской, притом весьма элегантной. Нам предоставили комфортабельные гостевые комнаты, и вся свита, кроме дежурных, воспользовалась этим обстоятельством, чтобы как следует выспаться на настоящих перинах, а утром взбодриться, приняв ванну; однако сам барон Корф предпочел провести ночь на пароходе. Дамы золотопромышленной компании явились на прием к баронессе фон Корф разодетые по последней парижской моде, в украшениях, стоивших целые состояния; и все же наша баронесса в своем изящном дорожном платье единственная выглядела настоящей дамой. Всем остальным, за малым исключением, ни роскошь, ни драгоценности не прибавляли аристократизма.

Радость выспаться в роскошных постелях обошлась нам дорогой ценой, потому что после обильного ужина нам пришлось до рассвета кружить в танце бесценных, но зачастую весьма дородных дам, ибо их было куда больше и танцевали они охотнее, чем мы, немногочисленные кавалеры, — тяжелый труд! Эти увеселения повторялись каждый вечер, пока мы находились на приисках. В награду за труды на прощание во время котильона нам поднесли тяжелый серебряный поднос, а на нем памятные подарки — драгоценный золотой самородок для каждого.

Сами золотые прииски находились в 15–30 верстах от причалов, в тайге, все они были связаны меж собою телефонной линией, и вели туда отличные дороги. Амурская компания занимала около 2000, Зейская — около 1500 рабочих. Машинное оборудование, а также бараки для рабочих и квартиры для служащих отвечали самому последнему слову техники и строительства. Эксплуатируемые месторождения по ночам ярко освещались электричеством, ведь песок был настолько богат золотом, что даже несколько килограммов его уже могли привлечь воров.

Хотя обе здешние компании уже эксплуатировали месторождения, процентов на сто более богатые золотом, чем в Австралии и иных местах земного шара, самые большие богатства оставались тогда еще не использованными и находились неподалеку, в тайге, в руслах рек Амгунь и Гилюй. Об этих месторождениях знали, но разрабатывать их не представлялось возможным, так как драги в Сибири пока отсутствовали. На Гилюе, кроме того, нашли платину. Впоследствии эту концессию приобрели другие компании, с намерением применить драги, но им помешала война.

Там, где не было воды, золото ценности не имело; чтобы добыть воду, здешние богатые концессионеры поставили на реках насосные станции, обеспечивавшие водой все прииски в радиусе 25–30 верст. Но столь дорогостоящие установки могли позволить себе лишь чрезвычайно богатые компании вроде этих двух. Каждый год искали и находили новые золотые месторождения, однако же многие из них по причине нехватки воды эксплуатироваться не могли. Их уступали мелким предпринимателям, и с помощью талой воды и примитивного инструмента они на свой страх и риск добывали там золото, работая опять-таки на эти крупные компании. Амурская компания пыталась заложить артезианские скважины, но усилия ее остались безрезультатны, так как даже на больших глубинах земля была мерзлой. Сибирь богата термальными источниками, и здесь тоже надеялись обнаружить таковые, ведь это позволило бы вести работы до поздней осени; в нынешних же обстоятельствах золото мыли только с начала июня по сентябрь.

Вторым серьезным препятствием для ускоренного развития сибирской золотодобычи были отсталые законы. Так, полностью исключалась возможность приобрести у правительства в пользование источники, расположенные вне территории концессии. Единственный способ добраться до этой воды был — выхлопотать на источник отдельную концессию, выдав его за месторождение золота, но в таком случае нужно было соорудить там фиктивный прииск.

САХАЛИН И КАМЧАТКА

Отъезд наш был внезапным. Мы надеялись еще поохотиться в верховьях Зеи на лосей и медведей и уже все подготовили для этой экспедиции, когда барон Корф сообщил, что нам необходимо вернуться в Благовещенск. Деловые вопросы были решены, и мы простились с гостеприимными миллионщиками — только доходы тамошнего полицмейстера составляли 30 000 рублей в год, т. е. вдвое превышали жалованье губернатора.

Тем летом в Уссурийском крае у корейской границы проходили довольно крупные маневры, и барон Корф спешил туда, чтобы по окончании маневров посетить еще Сахалин, Камчатку и Командорские острова. Мне посчастливилось и на сей раз сопровождать его в поездке.

Для этой цели в распоряжение барона Корфа был предоставлен малый военно-морской крейсер. Так я впервые узнал Японское море и Тихий океан. До Сахалина погода стояла прекрасная, мы причалили в Керсковском Посту{75}, где помещалась администрация южного Сахалина. Растительность там совершенно иная, чем на севере острова, поскольку климат напоминает северную Японию. Теплое течение, омывающее Японию, воздействует и на юг острова.

Здешний край производил вполне окультуренное впечатление — и постройками, и дорогами, и сельским хозяйством. Здесь превосходно раскрылись выдающиеся инженерные способности Л. Мы видели там и начальные работы по освоению найденных им угольных месторождений, которые были сданы в концессию российско-американской компании «Денби и Семенов». Интересовали нас и рыбные тони{76} на южном и западном побережье острова, которые содержали преимущественно японцы. Русские тогда использовали эти богатства крайне мало, но Япония в этом смысле целиком зависела от России.

Япония слишком поздно начала рационально эксплуатировать свои рыбные ресурсы и понесла огромный ущерб от хищнического рыболовства — рыба ушла для нереста в другие речные устья. На Сахалине же и у российского побережья рыбное богатство было пока баснословно огромно. Чтобы стеречь оное, барон Корф назначил инспекторов.

Все сельское хозяйство Сахалина находилось в руках поселенцев-арестантов, и, сколько мы могли судить, эти новые хозяйства процветали и доказывали, что южный Сахалин вполне можно окультурить.

Несколько дней спустя мы покинули Сахалин и через Лаперузов пролив вышли в Охотское море. Мы попали в очень густой туман, и от Курил видели мало что. Здешние моря опасны сильнейшими течениями, которые меняются каждые шесть часов, вместе с приливом и отливом. Особенно вблизи Камчатки в Курильском проливе навигация требует большой осторожности. Дней через восемь мы были в Петропавловске.

Восточное побережье Камчатки гористо, там тянется цепь многочисленных вулканов, из которых двенадцать еще действовали. Два таких вулкана расположены вблизи гавани; собственно, они и дали ей имя, так как один называется Петр, а другой — Павел. Вдали виднеются еще две огнедышащие горы, одна высотою 5000 метров.

В ту пору Петропавловск представлял собою крохотный городишко, где проживало человек 500. Там размещалась администрация всего Охотского округа. Российско-американская торговая компания выстроила там свои фактории и товарные склады; компания эта владела концессией на всю пушную торговлю и ежегодно выплачивала за нее правительству 800 000 рублей. Взамен она обязалась держать в определенных местах на побережье и на островах магазины, снабжая русское и туземное население всем необходимым. Товарные склады подлежали контролю русских чиновников, цены нормировались.

Поскольку же почти вся торговля заключалась в обмене товаров на пушнину, надзор был весьма иллюзорным. Регулярная связь Камчатки с Владивостоком была тогда чисто номинальной: два раза в год пароход добровольного флота заходил в Петропавловск. В гавани воздвигнуты два памятника — Берингу и Лаперузу, исследователям северных морей. Уже полвека эти морские герои стоят на своих постаментах, при том, что обе скульптуры вырезаны из дерева. Как ни странно, на воздухе сибирская лиственница только твердеет и, в конце концов, становится прочной, как камень, поэтому лиственничные постройки с годами растут в цене, и им отдается предпочтение перед каменными.

Из Петропавловска мы совершили экскурсию к одному из вулканов — крестных города. Первый участок пути мы проделали в седле, а поднявшись выше границы снегов, сели в санки, запряженные собаками. Вскоре растительность совершенно исчезла, перед нами расстилались пространства чистых снегов. Каково же было наше удивление, когда мы увидели впереди высокие лиственные деревья, которые поначалу приняли за дубы. Эти деревья — камчатские березы — окаймляли теплое озеро, у самых берегов снег стаял, и там под зелеными раскидистыми могучими деревьями росли трава и цветы. Необычайная картина — летний оазис среди зимней снежной пустыни. Однако контрасты этим не кончились — озеро звало искупаться, и, меж тем как собачьи упряжки ждали в снегу, мы весело плескались в теплой воде. На поверхности температура ее была чуть меньше 30° по Реомюру, но, плавая, надо было остерегаться ключей, потому что в них легко можно было обвариться. Вода была пресная; как говорят, на Камчатке все горячие источники пресноводны.

По дороге мы видели на снегу множество следов, оставленных полярными зайцами, лисицами и двумя огромными медведями. Пейзаж Камчатки живописен — повсюду горы, примерно до высоты 300–400 метров покрытые изумительным лиственным лесом, вершины их увенчаны вечными снегами. Растительность на редкость буйная, кусты и травы за неделю-другую вымахивают по грудь взрослому мужчине. Ячмень и овес там тоже растут. По рассказам, урожай зависит от активности вулканов. Чем больше пепла извергают горы, тем быстрее под ним стаивает снег и тем раньше можно сеять.

Коренные жители полуострова — камчадалы, которых в ту пору насчитывалось всего около 4000 душ. Камчадалы, тальмуды{77} и алеуты — народы Севера, и на основе их языка родство с иными народами установить невозможно. Занимаются они главным образом охотой и рыболовством; только живущие на дальнем Севере, в тундре, представители этих племен разводят северных оленей, а отдельные роды на юге занимаются земледелием. Несмотря на высокоширотное положение полуострова, земля на Камчатке промерзает не столь глубоко, как в более южных районах Приамурья. Дело в том, что снег здесь выпадает раньше и намного обильнее, укрывая почву, так что мороз не может проникнуть так глубоко, как в Забайкалье.

Прежде кочевники-камчадалы летом жили в юртах, крытых шкурами, а зимой — в пещерах, вырытых в снегу. Оседлые строили рубленые дома. Больших деревень на Камчатке не было, рядом стояли разве что 20–30 юрт.

Коренное население сильно смешалось с русскими и частью даже ходит в русском платье; номинально все они крещеные, на деле же язычники-шаманисты, которые приносят жертвы своим злым богам, т. е. природным стихиям. Странно, что живущие с камчадалами русские, пожалуй, переняли больше язычества, чем язычники — христианства.

Славятся и знакомы всем полярным исследователям камчадальские ездовые собаки — очень крепкие и великолепно ходящие в упряжке. Но собака, собственно, единственное домашнее животное, известное тамошним кочевникам — охотникам и рыболовам.

Несмотря на северное положение, Камчатка хорошо кормит своих детей. Пожалуй, нигде в мире нет такого обилия лесных ягод, как здесь, причем ягоды эти сладкие, как сахар, и превосходят все другие ароматом и вкусом. Леса, заросшие камышом берега рек и морское побережье, изобилуют птицей. Рябчиков, тетерок, глухарей и белых куропаток здесь великое множество, равно как и вальдшнепов, уток и гусей.

Что касается речной и морской рыбы, то ее здесь сказочно много. В прикамчатских водах нередко встречался и полярный, иначе гренландский, кит; именно из-за него и из-за обилия тюленей к этому побережью с давних пор повадились американские торговцы, нелегально скупавшие пушнину у охотников-аборигенов в обмен на товары, в частности, на строго запрещенную водку.

Медведей на Камчатке водилось множество. Камчатский медведь — бурый и отличается от своего сибирского собрата огромными размерами. Правда, он добродушен и не плотояден, питается исключительно рыбой и ягодами. Рыбу он очень ловко выбрасывает лапой из воды на берег и на таких харчах якобы немыслимо жиреет. Этого жира ему хватает надолго, вот почему он очень рано, как только ягоды уходят под снег, забирается в берлогу и спит, пока не вскрываются реки и не начинается новый нерест. Камчадалы воздают медведю божеские почести.

Один камчадальский рыбак рассказал мне вот такую историю: «Я уговорился со своим товарищем Иваном встретиться с ним у реки и вместе порыбачить; он должен был приехать попозже на нарте, чтобы забрать улов. Я начал таскать рыбу из реки и бросать ее подле себя на берег. Тут я и заметил, что рядом, за кустом, еще кто-то швыряет на берег рыбу, которая высокой дугой летела по воздуху. Я подумал, Иван уже приехал, и окликнул его. Он, однако, не ответил, тогда я пошел к нему — и нос к носу столкнулся с громадным медведем».

«Ну и как, — спросил я, — он убежал?» — «Да нет, — ответил рыбак. — Зачем? Мы спокойно вернулись на прежние места. Но медведь уже наловил достаточно рыбы и ушел. Когда приехал Иван, мы собрали свою рыбу, да и ту прихватили, что медведь на берег накидал. Словом, он нам даже помог».

Камчатка — из тех частей Сибири, что раньше всех попали под власть России. История сообщает, что в 1628 году казачий атаман, стоявший в Енисейске, послал на северо-восток отряд из шестнадцати человек — разведать тамошние земли. Выйдя на побережье Охотского моря, казаки увидели вдали высокие горы, изрыгающие огонь. Жажда приключений погнала их посмотреть на это диво, и, следуя береговой линии, они выступили на север и так добрались до Камчатки, пересекли полуостров с севера на юг, покорили местное население и основали Петропавловск. Таким образом, шестнадцать человек завоевали все побережье Охотского моря, западное побережье Берингова моря до Северного Ледовитого океана и Камчатку, обязав местное население платить России дань.

Несколько отважных завоевателей были посланы в Енисейск к атаману, чтобы уведомить его обо всем. Как некогда Иисус Навин и Халев явились перед Моисеем, неся на плечах огромную ветвь как знак плодородия Земли обетованной, куда ходили соглядатаями,[10] так и эти люди принесли с собою лучшее из того, что получили от покоренных народов как первую дань: собольи и бобровые шкурки, моржовые клыки и невиданные меха морских и сухопутных животных. Они были щедро награждены и отправлены обратно с многочисленными казаками, чтобы заложить на новых землях казачьи станицы. Так началась российская колонизация. Говорят, эти же казаки добрались морем до Аляски и указали Берингу пролив между континентами.

КОМАНДОРСКИЕ ОСТРОВА

Барон Корф намеревался побывать и на Аваче,[11] одном из островов Командорской группы, чтобы познакомиться с лежбищами ушастых тюленей — морских котиков. Острова эти расположены в одном дне плавания к северо-востоку от Петропавловска. Упомянутый остров имеет протяженность около 100 километров; второй остров — Медный — меньше размером. Из-за мощного прибоя места для швартовки там очень плохие. В ту пору там проживало всего лишь человек 300 — алеуты и несколько русских. На каждом из островов находилась фактория Российско-американской компании, а на большем — российская администрация. Лесов на островах нет, растительность вообще скудная, сплошные скалы и каменные осыпи. На востоке берега более отлогие, и там весной большими стадами на сушу выходят котики.

Первыми появляются старые самцы, подыскивают себе места для лежбищ, за ними — беременные самки, которые там производят на свет детенышей. Молодые самцы до двух лет держатся обособленно, как и молодые самки. Спариваются они только на третий год. Где эти животные проводят остальное время года и откуда приходят, в ту пору еще не знали.

Прежде котиков якобы видели весной и на других островах, а также на берегах Аляски. Но когда американские торговцы начали скупать их шкуры, животным была объявлена поистине война на истребление, убивали всех подряд, без различия возраста и пола. В итоге котики сохранились лишь на тех немногих российских и американских островах, где они находятся под защитой государства. Островной комендант теперь ежегодно определял, сколько животных разрешается забить. Ко времени нашего визита эта цифра составляла 12 000, в предшествующие годы — 20 000 и 25 000.

Хотя Россия оберегала своих котиков и заключила с Америкой соответствующие соглашения, американские зверобои-браконьеры ежегодно выходили на своих судах на охоту и уничтожали тысячи животных прямо в воде, прежде чем они успевали достичь берегов.

Еще более ценный пушной зверь, сохранившийся, правда, в исчезающе-малом количестве, — это морской бобр, или калан. Он тоже обитал на Командорских островах и на побережье Камчатки и находился под особенно строгой охраной российского правительства. Без специального разрешения камчатского губернатора или островного коменданта нельзя было добыть ни единого зверя. Американской компании тоже воспрещалось закупать шкуры каланов без специального разрешения. Единственными покупателями были губернатор и глава островной администрации, которым надлежало выплачивать охотнику за шкуру 350 рублей. В тот год, когда мы там побывали, дозволено было добыть всего лишь 15 каланов.

На Аваче (точнее, на острове Беринга. — Перев.) мы познакомились с тогдашним комендантом, главой островной администрации. Этот человек, по профессии флотский врач, был крупным натуралистом и посвятил свою жизнь изучению фауны российской акватории Берингова моря и его побережья. Он-то и добился ужесточения законодательства по охране вымирающих видов животных, в частности котиков и каланов.

Величайшее значение он придавал тому, чтобы на лежбищах царила полная тишина. Стрелять на островах запрещалось, промысел вели с помощью сетей, ручного холодного оружия и лука со стрелами. Из котиков разрешалось добывать только двухгодовалых самцов, причем лежбища других групп не тревожить ни в коем случае. Чтобы показать нам такой промысел, была устроена охота этак на сотню котиков. Охотники сели в легкие каяки из шкур морских львов и осторожно подплыли к берегу, где расположились молодые самцы. Там охотники вышли на сушу и, стараясь производить как можно меньше шума, стали отгонять свои жертвы подальше от воды. Бедные неуклюжие животные, как овцы, подчинились «погонщикам», ползли на ластах или прыжками старались «спастись» от преследователей, пока не очутились на открытой площадке, где стояли сараи, а в них — заранее приготовленные бочонки с солью. Все вооружение охотников состояло из дубинок и ножей. Когда животные собрались на этой открытой площадке, их тотчас окружили, а затем перебили всех ударом дубинки по голове. Туши тотчас освежевали, шкуры присолили изнутри и сложили в бочонки. У местного населения мясо котиков ценится очень высоко. Вообще это вовсе не охота, а отвратительное смертоубийство. Шкуры отправляют в Лейпциг и в Америку, где их дубят и красят. Остевой волос особым способом удаляют, и в результате мех становится ровным, густым и бархатистым.

А вот калана промышляют по всем правилам охоты. У нас была возможность наблюдать с лодки за такой охотой.

День выдался погожий, без тумана, большая редкость в этих водах, да и само море было относительно спокойно. Местным жителям разрешили добыть одного калана. Это морское животное почти все время проводит в воде. Питается оно главным образом морскою капустой, которая в изобилии встречается возле островов. Растет она под водой, но часто отрывается от грунта и тогда плавает на поверхности. Ее охотно едят китайцы, но вблизи здешних островов это растение вылавливать запрещено, чтобы не лишать каланов пищи.

В длину калан достигает 3–4 футов, поэтому заметить его можно издалека, тем более что он выставляет из воды всю спинку. Обычно местные жители ходят в русском платье, однако на охоту надевают костюм из птичьих шкурок, легкий и совершенно не пропускающий воду. Для этого используются грудки определенного вида гаг, белые и серые по цвету; сшитые вместе, они образуют плотную шубку, которая облекает человека с головы до ног. Одетые таким образом, мужчины по двое садятся в каяки, один гребет двухлопастным веслом, второй вооружен луком и стрелами. Каждая стрела несет знак охотника и состоит из двух частей: остро заточенного, зазубренного — размером примерно с палец — костяного наконечника, который, не повреждая шкуры, оставляет крохотную ранку, и древка. Между собой части скреплены жилой, проходящей вдоль древка.

Сотня, а то и больше каяков цепью, на расстоянии шагов ста друг от друга, вышли в открытое море, туда, где предположительно находился калан. Обнаружили его примерно в морской миле от берега. Первый, кто его заметил, выплыл из ряда, направился к зверю и у того места, где он появился, поднял весло. Затем все остальные каяки широким кольцом окружили это место. Поскольку калан не может долго находиться под водой, он скоро опять всплыл, на сей раз за пределами кольца. Его заметил другой охотник, который действовал точь-в-точь как первый, и так продолжалось, пока калан не очутился в кольце каяков; от страха животное все чаще ныряет и все быстрее всплывает, чтобы набрать воздуху. Потому и замечают его все чаще, и кольцо каяков сжимается. Как только расстояние позволяет, начинается стрельба, но не по цели — лучник стреляет в воздух, рассчитывая поразить жертву сверху. С большой сноровкой калана таким вот образом осыпают стрелами. Если одна из них попадает в животное, наконечник, застрявший в шкуре, отделяется от древка, калан ныряет, но древко плавает на поверхности, так как жилой прикреплено к наконечнику. Калан бьет по древку, ломает его, но в итоге все эти обломки, прикрепленные к жиле, плавают сверху. Одна за другой стрелы вонзаются в калана, он их ломает, но освободиться не может, они все больше затрудняют ныряние и, в конце концов, делают невозможным. Наконец один из охотников подплывает и убивает животное ударом весла по носу.

Убитого калана кладут поперек нескольких каяков, все охотники собираются и выясняют, кто же лучший охотник. Тут тоже действуют особые правила. Калана присуждают тому, чей наконечник сидит в определенном месте шкуры, а вовсе не тому, кто добил зверя. Это весьма любопытно, ведь ни одна стрела не наносит животному смертельной раны, более того — ни одна рана не может и не должна кровоточить. Но, по старинному обычаю, стрелок, попавший в это место, считается добытчиком. Кстати, ему достается только почет, доля же в добыче ничуть не возрастает, ибо добыча — собственность всех участников охоты. Поскольку все стрелы были маркированы, счастливца нашли быстро, и лодки с триумфом вернулись на остров. Удивительно красивое зрелище — впереди каяк с добытым каланом, исчерна-коричневым, серебрящимся белыми волосками, за ним и вокруг пляшут на волнах другие каяки, а в них охотники, в своих серо-белых перьях похожие на огромных морских птиц.

Шкура этого калана оказалась на редкость красивой, барон Корф купил ее, но не за установленные 350, а за 500 рублей серебром. На соседнем Медном острове в фактории компании было еще пять ранее добытых шкур, которые правительство пока не выставляло на продажу. Мы хотели приобрести три из них, но, увы, сильное волнение не позволило нам причалить к острову.

Обратное плавание выдалось холодным, штормовым и длилось почти целую неделю. После недолгой остановки во Владивостоке мы выехали в Хабаровск.

В том же году я снова отправился в Забайкалье, чтобы продолжить изучение жизни коренных народов.

СЕЛЕНГИНСКАЯ И БАРГУЗИНСКАЯ ДУМЫ

На этот раз я поехал к бурятам селенгинской и Баргузинской дум, которые кочевали или жили оседло между озером Байкал и монгольской границей.

Вдоль по Селенге расположены станицы Селенгинско-го казачьего войска. Это войско, куда входили и некоторые из оседлых бурят, совместно с частями Амурского казачьего войска несло охрану российской границы. В совокупности они составляли армию численностью 160 тысяч человек. Кроме того, селенгинские казаки предоставляли охрану для каторжных тюрем. В станицах занимались земледелием и скотоводством, однако ж главным источником доходов было рыболовство. Озеро Байкал и реки его бассейна чрезвычайно богаты рыбой, которая в Сибири заменяет селедку, — омулем.

Оттуда я поехал дальше на север, в баргузинскую степную думу, последнюю из тех, что мне надлежало посетить. Жизнь тамошних бурят не слишком отличается от жизни бурят агинских. Только у них большую роль играет и рыболовство, а в северных районах их территории, где начинается таежная зона, еще и охота. Это чисто кочевой народ, особенно славящийся своими лошадьми.

С севера и с востока баргузинская область окружена почти непроходимыми горами и тайгой, которые образуют охотничьи территории орочонов и прорезаны бесчисленными большими и малыми реками системы Витима и Верхней Ангары. Эти реки и их долины, очень богатые золотом, уже тогда привлекали множество золотоискателей. Но добраться до них было так трудно, что в то время, когда я навестил охотничьи территории орочонов, там существовали только мелкие разрозненные прииски. Позднее они стали богатейшими золотодобывающими предприятиями Сибири. Чтобы доставить в глубину этих дебрей провиант и необходимое оборудование, требовались выносливые, особо обученные лошади. Специальностью баргузинских бурят как раз и было разведение и обучение экспедиционных лошадей, отличавшихся просто невероятной выносливостью, непритязательностью и ловкостью. Ни цирк, ни конный конкур не требуют от лошадей такой храбрости, силы и проворства, какие баргузинский бурят полагает естественными для своей лошади. Если животное не отвечало этим требованиям, его забивали. Обучение лошади обычно занимает 5–6 лет, сначала четырехлеток просто сопровождает экспедицию, потом проверяется на предмет своих умений как вьючная лошадь под легкой кладью и, наконец, в возрасте 10–12 лет, уже привыкнув ко всем опасностям и трудностям тайги, может по-настоящему служить экспедиционной лошадью. Такая хорошо дрессированная лошадь зачастую стоила вдесятеро больше необученной.

ОРОЧОНЫ

Чтобы дать читателю картину образа жизни этих последних представителей доисторического народа, расскажу о моей первой встрече с орочонами.

В Баргузине я обзавелся четырьмя экспедиционными лошадьми и в сопровождении двух опытных тунгусских проводников и моего постоянного драгомана Моэтуса отправился в охотничьи угодья орочонов. Однажды утром после трех дней пути через тайгу мы вышли к горному озерцу, окруженному лесистыми возвышенностями. Лагерь мы разбили в том месте, где в озеро впадала шумная горная речка. Пока проводники разжигали костер, мы с Моэтусом ручной сетью ловили форелей. Озеро было примерно 1000 шагов в длину и 500 в ширину. Когда мы расселись вокруг костра, чтобы почистить рыбу и запечь ее на углях, один из тунгусов-проводников указал на прибрежный камень по ту сторону речушки, и мы увидели там неподвижно лежащего человека, который наблюдал за нами. Поскольку он совершенно сливался со своим окружением и не шевелился, мы сами нипочем бы его не заметили, как не заметили бы глухарку или иное серое животное. Должно быть, он наблюдал за нами уже довольно давно, потому что, когда наш проводник сделал ему знак рукой и что-то крикнул, он исчез с камня и вскоре появился у костра, причем совершенно беззвучно. Это и был первый орочон, встреченный нами в тайге, — малорослый пожилой мужчина в кожаной рубахе и берестяном капоре, к которому крепился кусок ткани, свисавший ему на плечи и на грудь. Изрытое морщинами, очень скуластое лицо намазано дегтем для защиты от мошкары; глаза маленькие, живые. Мне бросились в глаза маленькие руки и ноги, обутые в кожаные чулки с толстой подметкой из кожи и конского волоса, позволявшие ему по-кошачьи бесшумно пробираться по тайге.

Сперва орочон робел и держался в сторонке, но, когда наши тунгусы угостили его чашкой кирпичного чая, сдобренного талканом (подсушенным молотым ячменем) и бараньим жиром, да еще поднесли горящую трубочку, он приветливо улыбнулся и присел к огню.

Моэтус с ним объясниться не мог, не в пример тунгусам. Им он сказал, что рано утром уложил за озером сохатого, освежевал его и ободрал. Там же он оставил свой самострел. Здесь его охотничьи угодья. Я велел спросить, где стоят его чумы и где его род. Он показал на довольно высокую гору у нас за спиной и сообщил, что они там, за горой; я велел объяснить, что приехал к нему в гости и хочу навестить также других орочонов. Тунгусы уже успели рассказать ему, что я большой «капитан», а не торговец и приехал посмотреть, как живут орочоны и все ли у них благополучно. На мой вопрос, сколько в здешней округе родов, он ответил, что только он сам и его род, всего четыре чума. У него трое сыновей, и все вместе они держат двенадцать оленей, не считая телят. Их чернолесье, т. е. охотничий участок, простирается на два дневных перехода на север и на восток, здесь как раз южная граница, которая проходит по речке, названной им Ясная. Сохатого он добыл на своей границе.

Весть о том, что я приехал к нему в гости, заметно его обрадовала. Раскинув руки, он показал во все стороны и объявил, что я могу у него охотиться сколько угодно и на любого зверя, он и семью свою сейчас приведет, тогда мы все вместе сможем поесть столько мяса, сколько пожелаем, ведь сохатый очень большой. Я поблагодарил и сказал, что буду ждать его здесь, если это место стоянки лучше того, где сейчас стоят его чумы. Засим он исчез в тайге так же внезапно, как и появился.

Наш проводник настоятельно отсоветовал нам объединять наш лагерь с орочонской стоянкой, чтобы ни нас, ни лошадей не мучила мелкая оленья мошка, которая докучает животным куда сильнее иного таежного гнуса, и чтобы луговая трава досталась нашим лошадям.

Солнце стояло еще высоко, когда мы снова увидели старого орочона — верхом на большом красивом северном олене, нагруженном домашним скарбом, он спускался к нам по крутому склону. В подарок он привез нам берестяное ведерочко с парным оленьим молоком и связку до ужаса вонючего дикого чеснока — черемши. Чеснок этот мы охотно отдали тунгусам, у них он считается особенным лакомством.

На наше предложение стать лагерем поодаль от нас старик тотчас согласился. Он поставит для нас тут чум и будет считать своими гостями. А собственное стойбище его будет за озером, где много хорошего мха, который для оленей куда лучше мягкой приречной муравы.

Временно сложив свой скарб возле нашего костра, он опять взгромоздился на оленя, подобрал ноги повыше и въехал прямо в озеро. Животное вошло в воду с заметным удовольствием, ведь при этом оно избавлялось от мучителей-насекомых. Пока олень плыл через озеро, седок его ничуть не вымок, балансируя на коленях в седле меж рогами.

Сын его, появившийся вскоре, с помощью тунгусов быстро соорудил из жердей, больших сучьев и древесной коры превосходный чум, даже занавеску у входа пристроил, развернув войлок, служивший чепраком. Так мы были защищены от дождя и ветра, да и от гнуса тоже, достаточно выкурить его из чума дымом и закрыть вход занавеской.

В чуме мы впервые крепко проспали до рассвета, не страдая от мошки и гнуса. До сих пор, чтобы избавиться от этих кровососов, мы поневоле ложились прямо в дыму костра, а если ветер менял направление, перебирались на другое место или же с головы до ног закутывались в войлочное одеяло, что весьма затрудняло дыхание.

Утром, когда мы вышли из чума, проводники и орочонский родоначальник уже сидели у костра, а над огнем кипел чайник. Мы искупались в озере, чем повергли в изумление и наших тунгусов, и старика орочона, ведь подобно бурятам они избегают воды и соприкасаются с нею, только пересекая реки и озера.

После завтрака мы под водительством нашего хозяина отправились в орочонское стойбище, расположенное выше в долине, где средь белого мха росли отдельные высокие лиственницы. Расстояние составляло один километр, и нам пришлось карабкаться по каменным глыбам и осыпям.

Вокруг большого костра стояли три просторных чума, крытые шкурами и корой. По форме они не такие, как бурятские юрты, — похожи на острые конусы и опираются на пять длинных жердей, срубленных прямо на месте и связанных вверху ремнями, без всякого отверстия для выхода дыма. По горизонтали жерди проплетали свежеободранной лозой, а к ней крепили шкуры и куски коры. Откинутая вбок шкура образовывала вход; скарба в чуме было немного — на ветках, устилающих пол, расстелены меховые одеяла, на стенах несколько мешков из дубленой кожи. В этих мешках хранились шкурки добытых пушных зверей — соболя, каменной и лесной куницы, горностая, белки и др., все мехом внутрь. Ценные лисьи и рысьи шкуры, а также шкуры молодых оленей висели связками по стенам. Оленьи, лосиные, медвежьи и волчьи шкуры стопками лежали у стен вместо подушек для сидения.

Утварь, которую я видел, была изготовлена в основном из бересты, прошитой жилами или растительными волокнами, имела различную форму и величину и была украшена цветным узором из полос или зигзагов. В этих емкостях орочоны хранили все свое имущество и запасы пищи. Форма позволяла удобно подвесить и привязать эти вещи к седлу оленя.

Весьма практичны были у орочонов седельные сумки, тоже берестяные, с кожаным запором, обычно красиво разукрашенные, легкие и не пропускающие воду. Железной утвари у них очень немного, несколько чугунков, цепочки, большие и малые иголки, шилья и ножи, из которых те, что покрупнее, служили также топорами и короткими охотничьими копьями. Все они были домашней ковки. Но вдобавок я заметил в ходу у орочонов каменные рубила и ступки, а равно кремневые скребки.

Огонь женщины добывали деревянным волчком, раскручивая его в деревяшке с помощью шнурка; возникающее трение вращения поджигало древесину.

Ружья у них тоже были самодельные, с кремневым замком, вручную просверленным стволом, очень мелкого калибра. Использовали их только для добычи мелкого пушного зверя. Животных покрупнее промышляли самострелом, который стрелял деревянными дротиками примерно в палец толщиной, со свинцовыми наконечниками. К ружьям и самострелам были приделаны подвижные стойки, при переноске свисавшие вниз. По летящей и бегущей дичи и без опоры орочон не стреляет, как и с расстояния больше 50–60 шагов, зато стреляет метко. Ценных пушных зверей, если не удается поймать их западней, он бьет в глаз или в голову, чтобы не испортить мех, зверей покрупнее всегда поражает точно в лопатку. Медведя, «хозяина тайги», он берет только в единоборстве, ножом и рогатиной, а если терпит поражение, то умирает как герой и уходит к «Великому духу».

Семья нашего родоначальника состояла из старухи жены, трех женатых сыновей и трех дочерей, из которых одна уже перешла в соседний род и, как гордо рассказал отец, уже имела пятерых детей. Две другие дочери ждали будущих мужей, которые пока не собрали нужное количество шкурок, чтобы уплатить выкуп за жен. Сами же девушки давно уложили свое приданое — берестяную утварь и одежду — в кожаные мешки.

Не в пример монголкам и буряткам орочонка до вступления в брак держит себя в невинности, и супружеских измен у них не бывает. Если муж умирает, вдова берет себе другого мужа из его племени, он заботится о ней и ее детях и наследует покойному.

Сыновья нашего старика имели собственные чумы, оленей и семьи, и, смотря по желанию патриарха, они кочевали и охотились самостоятельно или все вместе в пределах своих охотничьих территорий. У сыновей тоже было по нескольку детей. Два младенца еще лежали в берестяных колыбелях, формой похожих на ночную туфлю, только с козырьком над головою младенца и с ремнями, чтобы привязать к седлу или к спине матери. Вместо пустышки младенцам совали в рот продолговатый обрезок сырого мяса, проткнутый поперек деревянной палочкой, которая не позволяет проглотить «пустышку». Временами мать прикладывала младенцев к груди. Детишки выглядели сытыми и довольными и весело смотрели на мир маленькими черными глазенками. Для защиты от гнуса на «козырек» колыбели набрасывали тонкую сетку из растительных волокон. Дети постарше, от двух до восьми лет, помогали разделывать сохатого и очищать кости от мяса, а при этом с удовольствием высасывали разбитые мозговые кости.

Старший в роду — родоначальник, он — общепризнанный авторитет и властитель над охотничьими угодьями. Он же улаживает отношения и дела внутри и за пределами своих территорий, собирает оброк с рыбаков и золотоискателей и сдает тайше ясак пушниной.

Наш радушный хозяин владел своими охотничьими угодьями не один, а вместе со своими двумя братьями и их родами, так что на площади около 30 000 гектаров проживало приблизительно восемь десятков душ.

На охотничьих территориях, которые я посетил, проживало примерно сто родов, в общей сложности человек 400–500. В административном плане они составляли думу, во главе которой, как и у бурят, стоял тайша, назначенный окружным начальником из числа патриархов и как символ своей должности, носивший на шее серебряную медаль. Он должен был сдавать правительству собранный родоначальниками ясак, состоявший из пушнины стоимостью примерно три рубля на каждого охотника. Этой норме соответствовало десятка три беличьих шкурок. Хорошая соболья шкурка стоила в двадцать раз больше, прочие тоже оценивались по этой норме.

Имея право взимать арендную плату за рыбные тони и золотые прииски, расположенные на их охотничьих территориях, орочоны могли бы платить ясак из этих денег. На деле же от подобных предприятий им было больше ущерба, нежели пользы. Как русские рыбаки, так и старатели беспардонно обманывали кротких орочонов. Согласно постановлению правительства, аренду надлежало платить наличными, а не товаром, и, когда родоначальник появлялся у своего арендатора, он действительно получал деньги, но затем его угощали водкой, пьяного до бесчувствия сажали на оленя и отпускали в тайгу, где он вскоре с оленя падал. Пока орочон с похмелья отсыпался в тайге, деньги у него опять забирали. Проснувшись, он был убежден, что его ограбил злой дух, так как, по орочонским верованиям, им нельзя было ни искать золото, ни владеть им.

Орочон не разрабатывает богатства своих гор и рек именно потому, что считает оные собственностью обитающих там демонов. Сам он не ворует и не лжет, а оттого не предполагает сих скверных качеств в других людях. Они же как раз этим простодушием и пользуются. Причем не просто обворовывают его, но наносят еще больший вред, продавая ему порох, свинец, ткани и прочие важные вещи по немыслимым ценам, так что он все глубже вязнет в долгах.

Пока сидел в долгах, орочон считал всю добытую им пушнину собственностью кредитора. Поэтому, даже предлагая хорошую цену, было почти невозможно напрямую купить у него меха. А стоило орочону угодить в лапы этакого «благодетеля», как он его звал, он целиком оказывался в его власти, долги росли из поколения в поколение без всякой надежды когда-либо их погасить.

Задача, возложенная на меня бароном Корфом, состояла в тщательном изучении обстоятельств у охотничьих народов, дабы в будущем оградить их от эксплуататоров и, в частности, выяснить, как во всем этом замешана полиция, которая, собственно, должна бы блюсти права инородцев.

Тот из сыновей нашего старика орочона, с которым мы уже познакомились, очень походил на отца, только лицо пока не так обветрило. Брат его был меньше ростом и коренастее. Оба сняли шапки, и волосы упали на лоб и спину. Женщины и дети поначалу робели перед нами. У них волосы были заплетены в мелкие косички, стянутые на затылке ремешком. Чулки они носили такие же, как мужчины, а вот рубахи не из кожи, а из синей хлопчатобумажной ткани, с пестрой вышивкой на плечах и груди. Дети ходили в кожаных штанишках, выкроенных вместе с чулками, голые до пояса; тело, лицо и руки у них были натерты дегтем. Все с ножами или с каменными рубилами, они старательно срезали и соскабливали мясо с разделанного сохатого, лежавшего на подстилке. Голову с рогами (лось оказался шестилетком) уже отрезали и очистили от мяса. Сердце и легкие вырезали вместе с горлом и повесили на дерево. На мой вопрос, почему эти части отложены в сторону, я услышал, что они принадлежат божеству тундры и будут принесены ему в жертву. Позднее их в том месте, где был добыт сохатый, прикрепили к дереву, увешанному пестрыми лоскутками, кусочками меха, стеклянными бусами и китайскими чохами — монетами с дырочкой посредине. За работой вся честная компания жевала сырое мясо. Над углями кипел котел с кровяным супом. Кровь отец выпустил сразу, как только освежевал тушу, и собрал в маленькое берестяное ведерко. В этот суп нарезали язык и печенку и в нашу честь немного посолили, хотя соль здесь большая редкость и в чистом виде не встречается. В некоторых долинах в тундре есть солонцы, куда приходит множество животных. Орочоны выменивают соль на пушнину у рыбаков, а те привозят ее из Восточной Сибири для засолки рыбы.

Мы бросили в котел еще пригоршню своей соли, но при всей наваристости кровяной суп нам не очень понравился, хотя из вежливости пришлось есть. Пока суп варился, на угольях жарили надетые на палочки длинные полосы мяса. Было его так много, что вполне хватило бы на два-три десятка людей, однако за час-другой и суп, и мясо исчезли в желудках наших орочонов, причем и подростки съели втрое больше, чем мог бы съесть европеец. В трапезе участвовали и лайки, которым отдали требуху. Собаки были поистине членами семьи и очень дружили с ребятишками, а на привязь их посадили только из-за нас, чужаков. Собаки эти использовались в охоте на крупного зверя, когда преследовали подранка, т. е. шли по кровавому следу, и для облаивания мелкого пушного зверья, особенно белки, а зимой — чтобы отыскать медвежью берлогу и поднять ее обитателя.

Нам тоже поднесли обжаренное, но еще достаточно сырое мясо, и хозяйка хотела было своим ножом снять его с палочки. А раньше я видел, как она этим же ножом давила вшей. Теперь женщина, должно быть, что-то прочла в моих глазах и остановилась, хотя едва ли угадала мои подлинные мысли, совершенно ей чуждые. Отложив свой нож, она взяла мой, видимо решив, что он острее и лучше. Поскольку у меня было с собой несколько таких финских ножей, я на прощание подарил ей один из них, чему она несказанно обрадовалась.

Другим женщинам мы подарили несколько килограммов соли, стеклянные бусы и яркие ленты, а мужчинам — порох и табак. У нас, конечно, был с собою ром и коньяк, но спиртного мы орочонам не дали — алкоголь для них отрава. Стоит им его отведать, как их энергия и моральная сила ломаются. Бурятскую араку, т. е. молочную водку, они не готовят, оленье молоко для этого не годится, кумыс, в больших количествах хмельной, тоже не делают. Зато у орочонов в ходу пьяный напиток из мухоморов, настоянных на младенческой моче, — он якобы поднимает им настроение и возбуждает фантазию. Нам тоже предлагали отведать, но ни у нас, ни у проводников охоты не было. Орочоны пили этот напиток, съевши огромное количество мяса и рассевшись затем у костра.

Приподнятое настроение выражалось у них в своеобразных песнях без рифмы да, собственно, и без смысла, просто каждый сам по себе невнятно рассказывал, что видел и думал. Они как бы грезили вслух, но это определенно было выражение удовольствия, так как вообще орочоны очень молчаливы.

Остатки сырого мяса нарезали тонкими полосками, нанизали на нитку и повесили вялиться на воздухе в листве дерева. Потом их сложат в кожаный мешок и опять подвесят на дерево. Мешок этот сплетен из ремешков и пропускает воздух. Обычно львиная доля мяса съедается прямо на том месте, где добыта дичь и куда перебирается весь род. После обильной трапезы орочоны дня три-четыре вообще не едят. Крупного сохатого хватало на 10–12 дней, вяленое мясо служило резервом на время перехода к тому месту, где будет добыт очередной зверь. Так что их кочевки целиком ориентированы на охотничьи успехи мужчин.

Как сытые животные, наши хозяева после обильной трапезы хотели расположиться в чумах на отдых, чтобы переварить съеденное, поэтому мы сказали, что провожатые нам не нужны, и пораньше двинулись к себе в лагерь. Мы уговорились, что наутро с рассветом старик с одним из сыновей и тремя оленями заедут за нами и короткой дорогой, незнакомой нашим проводникам, проведут к небольшому поселку Верхняя Ангара. Поскольку едой родичи были обеспечены, мужчины могли на некоторое время отлучиться, чтобы отнести пушнину нынешнего года «благодетелю», который арендовал тоню у впадения Верхней Ангары в Байкал, а заодно торговал и мог дать им в кредит товаров.

ВЕРХНЯЯ АНГАРА. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПЕТЕРБУРГ

Тропы, которыми нас вели орочоны, были для наших лошадей, при всей их выучке, почти непроходимы. Нам пришлось перевалить через водораздел, а грунт на высоте перевала оказался топким, усеянным валунами, так что передвигаться можно было, только перепрыгивая с камня на камень. Стоило лошади оступиться, и она проваливалась по грудь в моховое болото. Пеший здесь и вовсе бы не прошел.

Олени бежали проворнее лошадей, и старик предложил мне для перехода через перевал сесть на его могучего оленя. Седло — маленькая костяная стойка на меховой подушке — крепилось ремнями к плечам животного, вторую подушку клали поверх, как сиденье. Стремена были такие короткие, что сидеть в седле приходилось скорчившись. Для меня орочонское седло оказалось мало, мое же казачье седло — велико для оленя, поэтому к плечам животного привязали связку шкур, на которой я и устроился. Поскольку шкура у северного оленя подвижна и как бы скользит туда-сюда, во время езды невозможно найти опору в шенкелях{78}, и оттого чувствуешь себя очень неуверенно. Даже с поводьями в руках человек все равно не правит, а полностью полагается на оленя, который всегда находит, где пройти.

К счастью, протяженность трудного перевала составляла лишь несколько километров, дальше шли более проходимые распадки, где земля не оттаяла. Благодаря орочонам мы значительно сократили дорогу и прибыли в Верхнюю Ангару не через пять дней, а уже вечером второго дня. Конец лета и начало осени — лучшее время года, чтобы проникнуть в тайгу забайкальских гор, ведь погода в эту пору всегда солнечная, но притом прохладная, и гнус докучает куда меньше, чем в разгар лета. Был конец августа, и мы рассчитывали, что прекрасная осенняя погода простоит еще несколько недель. Однако внезапно налетел ледяной норд-ост, не затихавший три дня и закончившийся снежной бурей. Это был надежный знак, что осень идет к концу и зима наступит раньше обычного, поэтому я решил пока прервать свою научную экспедицию к орочонам и спешно двинуться в обратный путь.

С величайшими трудностями, рискуя собственной жизнью и жизнью проводников, я сумел в скором времени выбраться из тайги, но в Сретенске на последний пароход мы опоздали, пришлось дожидаться в Чите, пока реки станут, а затем продолжить путешествие в санях.

Когда незадолго до Рождества я добрался до Хабаровска, там уже вовсю шла подготовка к встрече цесаревича, о поездке которого через нашу область я уже рассказал выше. Участвуя в этой подготовке, я одновременно занимался путевыми отчетами для барона Корфа. К моему удовольствию, он составил себе вполне четкую картину административных, культурных и хозяйственных обстоятельств бурятских народов и теперь мог окончательно отклонить не вызывавший у него симпатии проект губернатора Хорошхина и воспрепятствовать нарушению прав, дарованных бурятам императрицей Екатериной. Цесаревич лично сообщил бурятским тайшам это отрадное решение, когда они прощались с ним в Лиственничном. Этот милостивый акт очень способствовал укреплению их верности и преданности Белому царю, как в Азии называли российского императора. Чуткое отношение престолонаследника к забайкальским язычникам-бурятам и их верованиям православные фанатики истолковали впоследствии как причину гибели империи и его самого. Он-де прогневил Господа, когда оставил эти народы в язычестве и даже позволил чтить себя как божество, присутствуя в Агинском дацане на их богослужении.

Орочоны, у которых я в последующие годы побывал еще дважды, почти поголовно были крещеными. Они носили на шее крестики, но о христианской доктрине не имели понятия. Кроме крестиков, они носили и амулеты, якобы защищавшие от злых таежных демонов, и, как все шаманисты, приносили им примитивные жертвы. Мои проводники-тунгусы тоже никогда не забывали при опасных переправах через реки, горы и пропасти пожертвовать местным демонам, обвешивая священное дерево разноцветными лоскутками, пучками оленьего или конского волоса, бумажками или монетами.

Чем чаще я встречался с орочонами, тем больше нравились мне их простодушие, неиспорченность и природная честность, и у меня сложилось твердое убеждение, что любой контакт с современной цивилизацией нанесет им непоправимый вред. Если и невозможно было полностью оградить их от беспардонной эксплуатации со стороны арендаторов, торговцев и полиции, то все же барону Корфу удалось существенно улучшить их положение. Он строго запретил использовать в меновой торговле с ними спиртное, а на пушнину и на товары, какие привозили им торговцы, установил твердые цены. Обязательственные отношения с торговцами были ревизованы, чтобы освободить орочонов от экономического рабства. Впредь особому окружному начальнику, имевшему резиденцию в Баргузине и старшему над полицией во всех думах, вменялось в обязанность защищать туземные народы от произвола мелких чиновников и принимать ясак от тайшей и арендную плату от арендаторов, каковые в результате лишались возможности мошенничать. Сей пост особого окружного начальника получил по моей рекомендации г-н Моэтус, который как нельзя лучше подходил для этого благодаря своим языковым познаниям и основательному знакомству с данными территориями, приобретенному в наших долгих совместных разъездах.

Наместники и генерал-губернаторы дальневосточных областей поддерживали связь с правительством, время от времени наезжая в Петербург. Осенью 1891 года после пятилетнего перерыва барон Корф отправился в Петербург, чтобы там лично информировать Государя о вверенных ему территориях, получить новые директивы и завязать новые контакты с часто меняющимися «воротилами» центрального правительства.

Я находился тогда в Забайкалье и только-только завершил свою миссию у тамошних народов. Барон Корф взял с собой в Петербург начальника канцелярии, одного адъютанта и меня. Нам предстояло провести в столице полгода, а затем вновь вернуться на Амур.

Но получилось иначе. Приехав в Эстляндию, куда давний университетский однокашник пригласил меня на медвежью охоту, я вновь встретил некую даму, которую студентом видел однажды в Ревеле на балу. Несколько проведенных вместе дней решили нашу судьбу. Баронесса Екатерина фон Майдель согласилась стать спутницею моей жизни. Мы много лет не слышали друг о друге, но оба всегда чувствовали, что предназначены друг для друга. Мой старый шеф, который за годы моей работы под его началом стал для меня отцом и другом, категорически отсоветовал мне начинать семейную жизнь на Амуре, хотя был бы рад снова взять меня с собой на Восток. Тамошняя жизнь и общество пока что слишком примитивны, к тому же, как чиновник для особых поручений я постоянно нахожусь в разъездах, и мне придется надолго оставлять молодую жену в одиночестве. Я внял совету барона Корфа, хотя расставание с ним и свободной жизнью на Амуре далось мне очень нелегко. Там я научился стоять на собственных ногах, а накопленные там впечатления оказали огромное воздействие на всю мою жизнь.

Благотворная деятельность барона Корфа в Приамурье, к сожалению, уже через два года внезапно оборвалась. Он скончался в Хабаровске от паралича сердца, оплаканный всею областью, и в особенности для нас, ближайших его сотрудников, остался незабываем. Будь ему дано и дальше направлять судьбу Дальнего Востока, вероятно, не возникли бы конфликты с Японией и Китаем, столь глубоко поколебавшие позиции России в Азии, да и в Европе тоже. Он старался не будить спящего гиганта — Китай — и не дразнить Японию, пока Россия не укрепит свою самую отдаленную область, создав на Тихом океане флот, большую колониальную армию и надежное снабжение.

По рекомендации барона Корфа я получил должность в ведомстве благотворительных учреждений императрицы Марии Феодоровны{79}, стал начальником канцелярии опекунского совета воспитательных заведений для молодых девиц в Смольном{80}. Работа, предстоявшая мне, отнюдь не отвечала моему идеалу, будучи полной противоположностью прежней моей деятельности. Я привык к большой самостоятельности в примитивной обстановке, где все еще только создается. Здесь же я попал в косную систему, где все насквозь пропахло придворной традицией — документы, люди, нравы и обычаи, особенно в Смольном, месте моей новой службы, где многие мои подчиненные родились и выросли, жаждая и добиваясь только одного — чинов своих отцов и дедов. Со временем, однако, у меня появился интерес и к этой деятельности. Если в Сибири я узнал примитивнейшие народы и самые низы огромной Российской империи, то здесь мне представилась оказия познакомиться с элитой российского цивилизованного мира и высшим обществом.

Проработав в этом ведомстве пять лет, я оставил государственную службу и поселился с семьей в новоприобретенном имении Александровка, что в Царскосельском уезде{81}, неподалеку от Петербурга. Я занимался собственными делами и как уездный гласный{82} участвовал в работе земской управы, а вскоре был избран ее председателем. Здесь я вновь нашел то, чего мне так недоставало в Смольном, — обширное, многогранное поле деятельности{83}, которое требовало всех моих сил и полностью меня удовлетворяло. Грянувшая война положила конец всему{84}. Но об этом позже.

ЗОЛОТЫЕ РУДНИКИ КВАНТУНСКОЙ ОБЛАСТИ

По поручению императрицы Александры я в первый год Русско-Японской войны вместе с еще одним камер-юнкером выехал на фронт — в Мукден и Ляоян, чтобы вручить солдатам подарки императрицы.

Тогда же я получил и приватное поручение от великого князя Николая Николаевича, будущего верховного главнокомандующего в мировой войне. Великий князь хорошо знал меня и мое умение разобраться в сложных делах и быстро их исполнить, особенно если дела были не мои собственные. В своих делах мне всегда не хватало стимула собственной выгоды, так что сам я не достиг материального благоденствия, хотя и способствовал процветанию других. Крупные начинания, если они были не просто денежной спекуляцией, но имели благородную культурную цель, всегда интересовали меня и побуждали к действию.

Поручение великого князя было как раз такого свойства{85}. Речь шла о том, чтобы закрепить за великим князем богатое золотое месторождение, открытое неким инженером Пузановым{86} при строительстве моста на Квантунском полуострове неподалеку от Порт-Артура перед началом Русско-Японской войны. Для этого надлежало заверить договоры, которые Пузанов заключил с владельцами земли, китайскими крестьянскими общинами, у российского наместника, адмирала Алексеева{87}, а затем и у китайского правительства. Алексеев к тому времени успел бежать из Порт-Артура в Мукден, а в Ляояне находилась ставка верховного главнокомандующего Куропаткина{88}. Порт-Артур японцы уже взяли в осаду, и, когда я приехал в Мукден, как раз шло первое большое сражение при Вафангоу, в самом узком месте Квантунского полуострова, неподалеку от золотого месторождения.

Мне представился случай следить по штабному телефону за всем ходом сражения, которое закончилось дальнейшим отступлением российских войск, и наблюдать величайшую растерянность армейского руководства, совершенно не готового к такому исходу. Оно твердо рассчитывало снять с крепости Порт-Артур сухопутную осаду и помешать японцам закрепиться на полуострове. Командование армией очень страдало от раздоров и соперничества двух командующих — наместника Квантунской области Алексеева в Мукдене и командующего сухопутными силами Куропаткина в Ляояне, — они имели свои штабы и издавали противоречивые приказы. Императрица Александра{89} направила нас к ним обоим, а, кроме того, я, как упомянуто выше, имел поручение от великого князя Николая Николаевича к адмиралу Алексееву по поводу золотого месторождения.

Надежды, связанные с этим месторождением, были очень велики, и Алексеев под тем предлогом, что после победоносной войны преподнесет эту концессию в подарок императору, отказался выполнить требование Пузанова и отобрал у него предварительные соглашения. По сути же, Алексеев хотел сам завладеть рудниками. Этот эгоистичный и лукавый интриган сумел хитро подольститься к царю и занять ответственный пост наместника Дальнего Востока. Он был весьма неприятно удивлен, когда я передал ему собственноручное послание великого князя, в коем тот сообщал, что приобрел все права на находку Пузанова и просит передать мне все договоры, заверенные его, наместника, подписью. Алексеев объявил, что запер эти документы в ящике своего письменного стола в Порт-Артуре и сюда с собою не взял, а потому не может сейчас ни заверить их, ни переслать через меня великому князю, но непременно сделает это, как только осада Порт-Артура будет снята. Мне такая отговорка показалась подозрительной. Великий князь просил меня обязательно привезти эти бумаги, что я ему твердо и обещал. Я попросил у Алексеева разрешения вызволить для него эти бумаги из осажденного Порт-Артура, чтобы он мог подписать их здесь, в Мукдене. Пусть только снабдит меня письмом к адмиралу Стесселю{90}, тогдашнему защитнику Порт-Артура, с распоряжением забрать бумаги из его, Алексеева, письменного стола и вручить их подателю письма. Предложение было Алексееву явно не по душе, но, считая план неосуществимым, а потому неопасным, он, чтобы отделаться от меня, все-таки написал Стесселю.

Я был почти совершенно уверен, что сумею выполнить свою затею. Уверен потому, что случайно встретил здесь бурятского студента-переводчика, с которым познакомился в Урге у хутухты, богоравного главы монгольских ламаистов. Уже тогда он продемонстрировал свое необычайное красноречие и находчивость, а равно и дипломатические способности; здесь он был в китайском платье и выглядел настоящим китайцем. В Мукдене я нанял его как личного секретаря и посредника, благодаря чему за время пребывания в Маньчжурии смог значительно лучше ознакомиться со всем, что интересовало меня в здешних городах, и завязать контакты с китайцами. Сей молодой человек тотчас изъявил готовность, переодевшись китайцем, пробраться в Порт-Артур.

Спустя две недели, выйдя утром из салон-вагона, который в Мукдене служил мне квартирой, я увидел под вагоном старого, слепого, оборванного китайского нищего. Он протянул мне чашку для подаяний, куда я бросил несколько медных монеток. После этого он, к моему изумлению, разодрал на груди лохмотья и извлек долгожданные документы. Тут только я узнал своего храброго посланца. Я так обрадовался, что обнял грязного нищего и, к удивлению очевидцев, затащил его в свой вагон, подкрепил там бутылочкой шампанского и вручил в награду увесистый столбик золотых монет.

В тот же день Алексеев пригласил меня к себе в спецпоезд на обед в честь великого князя Бориса Владимировича, только что прибывшего на фронт. После обеда я попросил Алексеева уделить мне несколько минут для частной беседы касательно очень важного дела, которое не терпит отлагательства. Мы прошли в его спальный вагон, одновременно служивший кабинетом. Там я передал ему доставленные нищим бумаги, которые он полагал надежно укрытыми в Порт-Артуре от чужих посягательств. Лицо его исказилось, едва он увидал документы у меня в руках, но ничего не поделаешь — пришлось подписать их в моем присутствии. «Находка эта столь значительна, что располагать ею может лишь Государь император! — вскричал он. — Если Пузанов прав, можно будет возместить все военные расходы. Я посчитаю своим долгом поставить Государя в известность, что великий князь, сам претендуя на эту находку, помешал мне исполнить мой долг и повергнуть сие сокровище к стопам Его величества. Пузанов получил бы от Государя соответствующее вознаграждение и в убытке бы не остался». Я на это не ответил ничего, только на прощание сказал, что, по моему убеждению, помыслы великого князя не менее лояльны и благородны, чем помыслы его высокопревосходительства, и в данном случае Николай Николаевич{91}, разумеется, преследует отнюдь не личную выгоду. Государю, безусловно, известно уже, чего добивается великий князь. Засим я распрощался с Мукденом и с Алексеевым. Так как поручение императрицы было исполнено и подарки розданы в полки, наутро я приказал прицепить мой вагон к санитарному поезду, шедшему во Владивосток, и поехал по железной дороге через Хабаровск и дальше пароходом вверх по Амуру через Сретенск — в Петербург. Там великий князь радостно принял от меня бумаги и очень смеялся, когда я рассказал, каким образом выудил их у Алексеева.

Мой посланец-бурят вместе с этими документами доставил от Стесселя чрезвычайно важные шифровки о положении в Порт-Артуре. В штабе живо интересовались, кто и как вынес все это из осажденного города. Но я не назвал своего тайного агента, зная его нежелание поневоле заниматься контрразведкой, ведь, по его словам, он предпочитал жить как безобидное частное лицо, продолжая ученые студии маньчжурского, китайского и японского языка. На это опасное предприятие он согласился не только из симпатии ко мне, да и вознаграждение, которое я передал ему от имени великого князя, было не главное. Лишь спустя несколько лет мне стало ясно, каковы были подлинная профессия и истинные мотивы этого своеобразного и разносторонне одаренного человека.

Вскоре после возвращения с театра военных действий я с семьей переехал в Царское Село.

Дети подрастали, а значит, нуждались в хорошем школьном образовании. До тех пор моя жена и дети жили то в Петербурге, то в Александровке, а то и в Эстляндии и Дерпте. Мне же приходилось постоянно разъезжать между Петербургом, Царским Селом и Александровкой, довольствуясь мимолетными встречами с семьей.

Общие политические брожения в народе и в чиновничестве в 1905 году требовали от меня как председателя земской управы постоянного пристального внимания к моим ответственным обязанностям, особенно оттого, что к моему земству принадлежали резиденции двора: Царское Село, Гатчина, Павловск и Красное Село. По этой причине я вынужден был отойти от большинства предприятий, в правлении которых работал.

Александровка оказалась для меня большим разочарованием. Номинально я оставался владельцем, но ведение дел и все доходы пришлось передать управляющим, которые, в конце концов, совершенно меня разорили. Все, что я там планировал и создал, было вполне жизнеспособно и весьма рентабельно, но не для меня, а для целой орды спекулянтов и головорезов, в чьи руки я угодил из-за банкротства некоего банка. Оставалось утешаться тем, что не только в самой Александровке, но и во всех ее окрестностях мною созданы долговечные культурные ценности.

Ведь я первый заложил в Царскосельском уезде поселок для горожан, превратившийся впоследствии в ухоженный дачный городок, где под фиксированные рентные платежи мелкому неимущему чиновнику предоставлялась возможность устроить себе собственный дом. Расходы на производство и перевозку строительных материалов я существенно снизил, построив связующую ветку от моего имения до Невы. Поселок расцвел, я же расстался со своим владением.

Таким образом, я почти целиком посвятил себя деятельности в земских учреждениях Царского Села, а также как уездный гласный сотрудничал в петербургском губернском земстве. Эта работа занимала все мое время. Поэтому мне было нелегко согласиться на предложение великого князя Николая Николаевича и в 1906 году снова выехать на Восток, чтобы завершить дело с его золотыми рудниками. Я предвидел, что не сумею управиться за короткое время, так как меня определенно ожидает множество трудностей. Но великий князь настаивал, чтобы этим занялся именно я, а предложенные им условия были столь выгодны, что я счел себя не вправе отказаться от его поручения, так как из-за Александровки оказался в крайне тяжелом финансовом положении. Привлекала меня и авантюрная сторона этого задания, где успех зависел только от ловкого использования удачных случайностей.

Ситуация была такова: Россия проиграла войну с Японией, а тем самым утратила престиж повсюду на Востоке, и особенно в Китае. Все, чем Россия владела на Квантунском полуострове, унаследовали японцы. Упомянутое золотое месторождение тоже находилось на территории, которую прежде контролировала Россия, а теперь — Япония, тогда как коронное право по-прежнему принадлежало Китаю. Сам великий князь в таких обстоятельствах разрабатывать месторождение не мог и выход из этой ситуации связывал с американским мультимиллионером Рокфеллером, которому намеревался передать свои права на разработку рудника. Престиж Америки в Китае, а равно и в Японии был тогда очень высок. Американец, однако, требовал, чтобы еще до заключения договора китайское правительство подтвердило права великого князя и делегировало их ему, чего до сих пор не произошло.

Моя миссия заключалась в том, чтобы добиться от китайского правительства признания существующих документов и получить разрешение на передачу всех прав американцу, а кроме того, заручиться согласием Японии на эксплуатацию рудника на ее территории. Ранее там можно было вести добычу ископаемых с санкции России, теперь — с санкции Японии.

Кроме самого Пузанова и его штейгера, присутствовавшего при открытии месторождения, а также великого князя, которому Пузанов вместе с прочими данными и анализами предоставил и точный план месторождения, никто не знал ни подробностей расположения, ни мощности жилы. Договоры с сельскими общинами тоже об этом умалчивали; конкретных указаний там не содержалось, общины просто предоставляли Пузанову право искать и добывать золото на своих территориях.

Существовала опасность, что, узнав о золотом месторождении — если оно вдобавок окажется столь значительным, как утверждал Пузанов, — японцы проигнорируют и великого князя, и американца и возьмутся за дело сами. Главное теперь — выхлопотать концессию, не выдавая секрета расположения золотых жил, поименовав только территории сельских общин, где американец будет вправе добывать золото. Иными словами, мне предстояла игра втемную, причем я вряд ли мог рассчитывать на действенную поддержку российского посланника в Пекине. Оставался американский посланник. Чтобы заручиться его поддержкой, Рокфеллер направил в Пекин одного из своих юристов, г-на Герберта Маршалла. Сообща мы должны были попытаться получить концессию, а затем по уполномочию великого князя заключить уже подготовленные с Рокфеллером договоры.

В апреле 1906 года я через Владивосток и Тяньцзинь выехал в Пекин и встретился там с г-ном Маршаллом, который оказался очень приятным и опытным в делах человеком. С китайскими властями требовалось бесконечно много времени и терпения, но и нажима сверху — иначе ничего не добьешься. Дело наше продвигалось крайне медленно. Но в итоге мы все же сумели получить от китайского правительства необходимые подписи под документами, а именно под земельными контрактами и актом о передаче прав великого князя Рокфеллеру. Его концессии на эксплуатацию Китай поставил в зависимость от санкции Японии.

Мы пустили в ход все рычаги, но с места не двигались, и тут во время одного из визитов в летний дворец императрицы я опять случайно встретил старого друга, ургинского бурята. Меж тем он успел стать важным сановником, который блюл при китайском дворе духовные интересы владыки Тибета и ламаистских иерархов Монголии, ублажая китайских министров и придворную камарилью императрицы крупными подарками и устраивая для них пышные празднества.

При нашей радостной встрече он прогуливался в окружении китайских вельмож и императорских евнухов. Он спросил меня, где я остановился в Пекине и уже на следующее утро появился в гостинице «Спальный вагон», где мы вместе позавтракали и я поделился своими бедами. Дело заинтересовало его, ведь однажды он рискнул ради него жизнью.

Герберт Маршалл был приятно удивлен, обнаружив в этом простом буряте столько ума и дипломатичности. Только когда он впрягся третьим, помогая тащить из болота увязшую телегу, и познакомил нас с влиятельным императорским евнухом и иными китайскими сановниками, телега эта наконец покатилась. Наш друг трудился негласно и открывал нам двери, в которые мы прежде тщетно стучались.

В октябре можно было покинуть Пекин и ехать в Японию. В Тяньцзине мы сели на японский корабль и через Нагасаки добрались до Кобе, а оттуда поездом — в Иокогаму, где и сделали остановку. Оттуда мы рассчитывали с величайшей осторожностью приступить к делу в Токио. В Токио играть втемную оказалось еще труднее, чем в Пекине. Нас тотчас окружили тайные агенты, которые изо всех сил старались вызнать наши планы и намерения. Каждый шаг был под надзором, и уже при первом зондировании почвы мы заметили, что японцы учуяли поживу и из кожи вон лезут, стремясь выяснить наши секреты.

В первый же день, вернувшись в гостиницу от российского генерального консула Гроссе{92}, я приметил, что кто-то открывал мой запертый чемодан и копался там. К счастью, важные планы и документы я захватил с собой и успел определить в сейф консульства.

По словам генерального консула, все старания утаить что-либо от японцев будут напрасны и лучше бы Рокфеллеру попытаться склонить их к соглашению иным способом. Мне он тоже дал совет: чтобы освободиться от обременительной постоянной слежки тайных агентов, стоит на время пребывания в Японии нанять одного из них в качестве гида — скажем, того, на которого я натыкаюсь везде и всюду. Этот весьма общительный маленький японец говорил не только на родном языке, но и по-русски, по-немецки и по-английски, обладал чрезвычайно учтивыми манерами и отлично знал все достопримечательности Японии, потому что был не просто тайным агентом, но еще и профессиональным гидом. Гроссе, однако, не советовал мне прямо обращаться к этому человеку с моим предложением, лучше пусть его порекомендует токийский полицмейстер. С этой целью на испытаниях для молодых полицейских по джиу-джитсу Гроссе свел меня с полицмейстером. В разговоре с ним я посетовал, сколь трудно по-настоящему узнать Японию без хорошего гида, и полицмейстер, как Гроссе и предвидел, тотчас вызвался прислать мне опытного гида, некоего г-на Брауна, на которого я целиком могу положиться. В тот же день ко мне явился означенный кругленький господин в сером костюме, прежде неотлучно сопровождавший меня как тень. Его запросы были настолько скромны, что мы быстро пришли к согласию. И пока я находился в Японии, г-н Браун старался сделать мое пребывание возможно более приятным и недорогим. Конечно, при этом мы не касались вопроса о том, какому обстоятельству я с момента приезда обязан его горячим интересом, а также что за дела привели меня в Японию. Когда настало время уезжать, мы простились большими друзьями. На прощание я подарил ему ценный портсигар с гравированным посвящением и увековечил себя в его гостевой книге.

От попытки перехитрить японцев мы вскоре отказались, вняв совету тогдашнего российского посланника графа Протасова{93} и американского посланника. Граф Протасов был первым начальником российской миссии, приехавшим в Японию после Русско-Японской войны. Относились к нему в Японии чрезвычайно предупредительно. Я вообще был удивлен деликатностью японцев, которые после победоносной войны тактично избегали всего, что могло бы уязвить чувства русских, посещавших Японию. Например, в Нагасаки я увидел в ремонтных доках множество военных кораблей. На мой вопрос, что это за корабли, мне любезно перечислили исключительно японские названия. Лишь через одного американца я узнал, что это были корабли, захваченные у России. Точно так же все военные трофеи были убраны из общественных мест и отправлены в музеи, прежде чем Протасов прибыл посланником в Японию. У него уже имелись там личные контакты. Его супруга, американка, с юности дружила с мадам Того, женой знаменитого японского адмирала{94}. В его доме меня приняли особенно радушно. И вообще, пребывание в Токио было приятным, но дела стояли на месте.

В конце концов, опять-таки благодаря счастливой случайности, нам все же удалось сдвинуть дело о золотом месторождении с мертвой точки. Когда японцы проведали, что мой американский сотрудник — юрисконсульт Рокфеллера, они тотчас спросили его, не может ли он заинтересовать своего шефа подпиской на заем, который японцы намеревались разместить в Америке. Маршалл согласился, но поставил условие, что в таком случае японцы дадут согласие на эксплуатацию квантунских золотых рудников. Японцы пошли на это. И Маршалл уехал в Америку, чтобы лично доложить обо всем Рокфеллеру, а затем вернуться ко мне. Время ожидания оказалось мне очень кстати — я объездил всю страну из конца в конец и познакомился с токийским обществом. На празднике Хризантем я был представлен микадо, участвовал в придворной утиной охоте и в различных торжествах иностранного дипломатического корпуса.

В это же время я предпринял попытку добиться для китобойной компании моего брата Генриха возмещения убытков, нанесенных Русско-Японской войной. Неудача! При подписании в Портсмуте мирного договора министр Витте{95}, несмотря на обещание включить в оный наши претензии, оставил этот вопрос без внимания. Японцы заявили, что все требования нам следует адресовать нашему собственному правительству, но и там мы не сумели получить компенсацию за потерянные суда, фабрики, портовые сооружения и рыболовные лицензии.

Наконец в последних числах ноября пришла телеграмма, что Рокфеллер готов согласиться на предложения японцев, если они выполнят данное его юрисконсульту Маршаллу обещание касательно квантунских рудников.

Для этого Герберт Маршалл в январе прибудет в Токио. В моем содействии более не было необходимости. Великий князь телеграфировал, что я уполномочен подписать от его имени договор с Рокфеллером и прочие документы, нуждавшиеся в его подписи, а затем депонировать их для Маршалла в миссии посланника и вернуться домой. И вот в декабре 1906 года после девятимесячного отсутствия я благополучно прибыл в Петербург. Я надеялся, что в будущем это путешествие принесет плоды и вознаградит меня за долгую разлуку с семьей и земством, ведь расстался я с ними без всякой охоты. Увы, надежды не оправдались. Золотое месторождение оказалось отнюдь не настолько мощным и ценным, как уверял Пузанов. Тщательно изучив геологические данные, Рокфеллер вообще не стал его разрабатывать и безвозмездно отдал японцам. Так надежды великого князя, а равно и мои приказали долго жить.

Для великого князя, который понес большие расходы, это было, пожалуй, особенно плачевно. Я-то хотя бы финансово не пострадал, напротив, привез домой интересные впечатления и богатые коллекции китайского фарфора и всяких любопытных вещиц.

В последующие годы вплоть до 1914-го я работал почти исключительно для земства и наслаждался семейной жизнью, которая всего через несколько лет будет так же уничтожена большевиками, как и все наше материальное существование.

Часть 4

ЗАКЛЮЧЕНИЕ В ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ

НАЧАЛО ВОЙНЫ. БЕГСТВО

Выше я позволил себе воскресить в памяти некоторые периоды, важные для истории развития огромного Российского государства, а также рассказать о Сибири, чье будущее, как мне представляется, столь много обещает поколениям, которым доведется жить природными богатствами этой исполинской территории, и о горестной судьбе тех, кто утратил свободу.

Теперь я хочу обратиться к тем дням, когда Российская империя, изнуренная мировой войною, рухнула и на огромных пространствах от Вислы до Тихого океана, от Белого моря до Крыма полыхала гражданская война.

Ранее я рассказывал о российских тюрьмах, увиденных глазами начальника, но мне суждено было познакомиться с ними и изнутри, как арестанту, и самому пережить все, что на моих глазах некогда переживали другие.

В конце июля 1914 года в Красном Селе, большом гвардейском лагере под Петербургом, Государь созвал экстренное заседание Совета министров. Предстояло принять решение о войне или мире.

В тот же день и час я как председатель земской управы Царскосельского уезда, к которому принадлежало и Красное Село, назначил земское собрание по вопросам санитарии и школ. Мое заседание закончилось в 3 часа дня, и я сразу же сел в авто, намереваясь успеть в Гатчине на скорый берлинский поезд.

Была суббота, в понедельник меня ожидал в Ганновере директор немецкого калийного синдиката г-н Крюгер, а во вторник мы оба должны были в Киссингене подписать купчую с поверенным графини Р., владелицы расположенного в Польше крупного лесного имения. Немецкий синдикат хотел приобрести лес для экспорта, а группа, которую представлял я, рассчитывала купить землю. По заключении договора мы с Крюгером должны были в пятницу внести 800 000 рублей аванса. Уезжал я всего на неделю и потому не сообщил об этом ни губернатору Петербургской губернии графу Адлербергу{96} (при длительной отлучке председателя земской управы это было обязательно), ни ведомству двора — как камергер Его величества. Паспортом для предстоящей поездки в Германию я обзавелся еще некоторое время назад.

И в России, и в Германии после убийства в Сараеве{97} много говорили о войне, но вовсе не думали, что она так близко, — тем более что в России именно тогда начался подъем экономической жизни. Аграрная реформа Столыпина обещала создать консервативное среднее сословие, некий противовес крайне правым и крайне левым. В военной области Россия отставала. Крупные строительства новых железных дорог, например второго пути Сибирской магистрали, еще не были завершены, да и в финансовом отношении Россия была к войне не готова.

Германия тоже нуждалась в мире — ради своего расцветающего экспорта и неуклонно растущего значения в мировой торговле. И кайзер Вильгельм, и император Николай искренне желали мира. Подрывная деятельность панславистской партии против Германии и травля различных политических и экономических партий в Западной Европе казались не настолько сильными, чтобы так быстро развязать войну.

Согласно договоренности, в понедельник утром я прибыл в Ганновер, где меня ожидал г-н Крюгер. Он тоже полагал, что, несмотря на огромное всеобщее возбуждение, войны не будет. Поезд на Киссинген отходил поздно вечером, и г-н Крюгер пригласил меня в свое имение, расположенное в Люнебургской пустоши. На его великолепном автомобиле марки «бенц» мы за три с половиной часа покрыли расстояние в 300 километров. В шесть состоялся обед, а когда мы затем вышли из дома, намереваясь осмотреть его скаковые конюшни, то застали всю дворню в безумной панике — объявили мобилизацию. Как бывший артиллерист г-н Крюгер должен был немедля вернуться в Ганновер и явиться на сборный пункт. Было 9 вечера; в час ночи отходил поезд через Берлин на Киссинген. Мы незамедлительно сели в авто и еще быстрее, чем ехали сюда, отправились назад в Ганновер. Г-н Крюгер поспешил в военное ведомство, а я — на вокзал, где едва-едва успел вскочить в поезд.

Войдя в купе первого класса, я увидел сидящего в уголке господина, в котором узнал барона Плеттенберга, одного из директоров Бременского Ллойда{98}. С бароном Плеттенбергом{99} и Бременским Ллойдом меня связывали самые тесные деловые отношения. Вместе с двумя партнерами я учредил пароходную линию Либава-Эмден, так называемый Балтийский Ллойд, а Бременский Ллойд, которому создание этой линии было весьма выгодно, обеспечил финансирование. Барон Плеттенберг был шурином одного из наших директоров, г-на фон Клота, и со мною поддерживал дружеские отношения. Он очень удивился, увидев меня, и спросил: «Как вы здесь очутились? Война началась, а вы в Германии?»

Как представителю Бременского Ллойда ему надлежало бы иметь точную информацию о политическом положении, но, как ни странно, он таковой не имел, знал только, что в девять вечера всем резервистам разослали секретный приказ явиться на соответствующие сборные пункты. Конечно, это еще не мобилизация, а только тревога, хотя, по его мнению, почти равнозначная мобилизации. Его самого эта весть застала на заседании дирекции Бременского Ллойда, которое было созвано, чтобы обсудить мероприятия на случай войны. Они безуспешно пытались из Бремена связаться с рейхсканцлером Бетман-Гольвегом{100}, и в результате Плеттенберг срочно выехал в Берлин, чтобы переговорить с канцлером лично.

Мы условились, что, переговорив с Бетман-Гольвегом, он сразу же пошлет мне в гостиницу «Адлон» свою карточку со словами «вперед», т. е. «Киссинген», или «назад», т. е. «спешный отъезд в Россию». Уже через час от него пришло указание «вперед», но с припиской «спешно». И я немедля выехал в Киссинген.

На той станции, откуда идет ветка на Киссинген, я узнал, что накануне вечером началось повальное бегство русских и поверенный, с которым у меня назначена встреча, уже уехал, куда — неизвестно. Одновременно я узнал, что пассажирские поезда на Берлин больше не ходят, поскольку железная дорога забита идущими на запад военными эшелонами. Я сел в поезд южного направления, рассчитывая выбраться из потока, стремящегося на запад, а затем с юга добраться до Берлина. Все поезда были переполнены, я понятия не имел, куда еду, на каждой узловой станции пересаживался на другие поезда и так, путаным маршрутом, нередко стоя на площадке битком набитого вагона, утром следующего дня, т. е. в среду, прибыл в Берлин, на Ангальтский вокзал. Там я успел на четвертый и последний дополнительный поезд к российской границе.

Слухи о войне набирали силу, а с ними — паника или восторг российских беженцев. Поезд был переполнен. Я с трудом нашел место в туалете, где помещалось еще несколько пассажиров. Две предшествующие ночи я провел без сна и потому, несмотря ни на что, крепко уснул. Лишь во второй половине дня меня разбудил голод, ведь в этой гонке у меня совершенно не было времени толком перекусить. Русские всегда путешествуют с провиантом и всегда хлебосольны, вот и в этом туалете нашлась дебелая московская купчиха, которая устроилась на умывальнике и, надежно разместив там корзинку с пирогами, бутербродами с икрою и лососиной, вареньем и бутылочкой ликера, охраняла ее как наседка цыплят. Эта добрая женщина позаботилась, чтобы товарищи по туалету — двое ее собственных детишек и я — не умирали с голоду.

Под вечер мы проехали Кёнигсберг. Вокзал был забит народом — там я впервые услышал, как поют «Стражу на Рейне». На следующих станциях творилось то же самое — возбужденные людские толпы, провожавшие поднятых по тревоге родственников. Но, когда мы, наконец, прибыли в Эйдкунен, тамошний вокзал был безлюден, только жандармы и чиновники встретили поезд и объявили, что сообщение с Россией прервано. Отряд казаков якобы перешел границу и подпалил здание пограничной стражи.

После этого некоторые русские пассажиры, уже покинувшие выгон, побросали свои пожитки и пешком устремились к границе, в том числе знакомый мне барон Медем из Петербурга. Прежде чем я сумел выбраться из туалета, жандармы заперли двери вагонов и объявили, что отправляют всех как гражданских пленных обратно в Берлин. Прицепили другой паровоз — и снова на запад.

Я не мог застрять в Германии, пост председателя царскосельского земства, который я оставил, не испросив отпуска и не предупредив, куда уезжаю, требовал скорейшего возвращения, любой ценой, вдобавок моя семья гостила у родственников в Литве, и оба моих сына также были в отлучке. Старший — морской офицер — служил в Финляндии на миноносце, младший был вольноопределяющимся в гвардейском драгунском полку. Я знал, что из моих чиновников — десяти врачей, шестнадцати агрономов и примерно двухсот учителей — большинство будет призвано под ружье. Хотя земской управой руководила коллегия, фактически вся ответственность и забота о персонале лежали на мне. Нужно во что бы то ни стало вырваться из ловушки.

В Кёнигсберге двери вагонов отперли, но выходить беженцам разрешили, только чтобы под конвоем жандармов закупить дорожные припасы. Мне удалось за спиной охранника улизнуть с вокзала.

В кёнигсбергском Старом замке находилась резиденция начальника окружного управления, и занимал этот пост мой кузен граф Роберт Кейзерлинг{101}. Поэтому прямо с вокзала я отправился в замок. Кузен, которого мои визиты обычно весьма радовали, на сей раз лишь очень удивился моему ночному появлению. И тотчас сообщил, что кёнигсбергский начальник полиции только что получил приказ взять всех российских подданных под стражу.

Я сказал, что мой арест — полнейшая нелепость. Он же прекрасно знает, что для Германии я совершенно неопасен, а в Царском Селе совершенно необходим и для меня дело чести — сей же час вернуться на мой пост. Кроме старика камердинера, в замке меня никто не видел, мне бы только постель, чтобы выспаться, и ванну, чтобы смыть грязь, а еще я страшно проголодался. Больше мне ничего не надо, единственное, о чем я еще прошу, — предоставить мне с рассветом его автомобиль, чтобы доехать до вокзала. Бедный кузен оказался меж двух огней, но родственные чувства в итоге одержали верх; мы без слов обменялись рукопожатием, и он вернулся к своим делам. Вскоре камердинер доложил, что ужин на столе, а ванна и постель приготовлены. Засим он спросил, в котором часу подать утром авто.

Хотя никакого определенного плана у меня не было и я пока не решил, попытать ли счастья сухопутной дорогой через литовскую границу или же морем, заснул я все же в уверенности, что счастливая звезда, приведшая меня к кузену, и впредь меня не оставит.

В пять утра я сел в кузеново авто, на котором развевался флажок окружного начальника, и поехал на вокзал. На улицах ни телег, ни экипажей, только нагруженные корзинами и чемоданами люди, пешком шагавшие к вокзалу. Какая-то старая дама, которой помогал военный врач, несла тяжелую дорожную корзину. Я велел шоферу остановить и предложил обоим сесть в авто. Они с радостью приняли приглашение.

Молодой доктор рассказал, что он, вероятно как и я сам, хочет успеть на спецпоезд для мобилизованных, который отходит на Берлин в 5.30, и везет в Берлин, к другим детям, свою старую мать. Толкотня у касс явно будет невообразимая, поэтому он вызвался достать необходимый билет и для меня. «Вот и его привела ко мне счастливая звезда», — подумал я.

Когда мое украшенное флажком авто остановилось у вокзала, я вместе со старой дамой подхватил корзину и еще успел услышать, как молодой доктор крикнул знакомому: «Я очень спешу, надо обеспечить господину окружному начальнику хорошее место!» Я, конечно, чувствовал укоры совести, что использую этого простодушного человека, но другой возможности уехать у меня не было. Скоро молодой человек появился снова, принес мне билет первого класса и вернул деньги за билет: поезд-то военный, специально для мобилизованных и их родственников. Сам он с матерью сел в вагон второго класса, а я устроился у окна в купе первого класса.

Против меня сидели пожилая дама и двое молодых господ в мундирах. Все трое весьма оживленно беседовали — в штатском был я один, притом никому из них не знакомый. При всеобщем возбуждении меня, чего доброго, втянут в разговор, а это весьма рискованно. Поэтому я забился в свой угол и прикинулся спящим.

И вдруг, к своему ужасу, я услышал, как старая дама высказала сожаление, что не сможет последовать приглашению графа Кейзерлинга и навестить его имение Нойштадт; но граф встретит ее на вокзале в Мариенбурге и зайдет в купе поговорить с нею. Этот граф Кейзерлинг-Нойштадт знал меня и при внезапной встрече в этом военном эшелоне мог ненароком раскрыть мое инкогнито.

Оба господина через некоторое время исчезли — пошли в вагон-ресторан покурить. Я воспользовался случаем и предпринял дерзкую попытку отговорить даму от приглашения Кейзерлинга в купе. Я назвал свое имя, откровенно признался, что я российский беженец, нахожусь в поезде незаконно и что Кейзерлинг меня знает; увидев меня здесь, он выдаст меня уже своим удивлением, а тогда, заподозренный в шпионаже — эшелон-то военный, — я попаду в тяжелейшую ситуацию. Я сообщил ей, что Кейзерлинг-Конден — мой брат, а Кейзерлинг-Раутенбург и окружной начальник — мои кузены, и назвал еще несколько знакомых мне семейств, состоявших в родстве с высшим восточно-прусским обществом и знакомых ей тоже.

Сперва моя исповедь повергла даму в ужас, но мало-помалу в этой благородной женщине проснулось сочувствие к моему отчаянному положению, она обещала помочь мне и согласилась молчать. Мы договорились, что, как только поезд остановится в Мариенбурге, она выйдет на перрон и там поговорит с Кейзерлингом. Так она и сделала; я видел Кейзерлинга из окна вагона, а он меня нет. Правда, бедная дама до того перепугалась, что я начал опасаться, как бы ее озабоченные взгляды не привлекли к моей особе внимание наших попутчиков. Поэтому я опять прикинулся спящим и «просыпался», только когда они выходили из купе. Добрая дама по-матерински опекала меня, даже принесла из вагона-ресторана холодные закуски и подкрепила мои иссякающие силы собственным старым венгерским вином.

Вот так под вечер я очутился в Берлине. План у меня был вот какой: незаметно проникнуть на Гамбургский вокзал, а оттуда через Варнемюнде, Данию и Швецию попасть в Финляндию, откуда я без труда через Петербург доберусь до Царского Села.

На Гамбургском вокзале я узнал, что и варнемюндский паром для российских беженцев только что перекрыли, последние из тех, кто хотел им воспользоваться, взяты под стражу и интернированы в лагерь для военнопленных. Но поезд на Гамбург готов к отправлению и, как говорят, будет для российских беженцев последним.

Никогда я не видывал на вокзалах такого неистовства! Детский плач, крики и брань вокруг; в вагоны набилось втрое больше пассажиров, чем положено, и все новые и новые, с узлами, коробками, ящиками и чемоданами втискивались внутрь. В основном это были российские евреи. Один втаскивал другого в окно, а рядом, тоже через окно, кого-то вышвыривали на перрон; дети теряли родителей, жены — мужей, а целые семьи — свой багаж, беспорядочными кучами валявшийся по всему перрону. Я издали посмотрел на этот ад и отказался от попытки добыть себе место.

И тут я заметил, что к вокзальной толчее приближается парочка, еще издали показавшаяся мне знакомой; это был издатель российского еженедельника «Вестник Европы» — имени его я не помню, — которого война застала в разгар свадебного путешествия, и теперь он спешил домой. Счастливые молодожены были так увлечены друг другом, что весь мир казался им приютом блаженства. Они явно не видели и не слышали, что творится вокруг. Узнав меня, издатель, сияя от счастья, протянул мне руку, познакомил с женой, которую назвал мой ангел, и, поскольку поезд, как видно, до крайности переполнен, пригласил меня провести вместе с ними приятный вечер в Берлине, а завтра утречком сесть на менее переполненный гамбургский поезд. Я поблагодарил, но от приглашения отказался, сказав, что этот вечер у меня уже занят и что я бы посоветовал дожидаться следующего поезда на вокзале, а не развлекаться в «Адлоне» или в ином первоклассном ресторане. Он ответил, что его ангел, увы, не в силах часами сидеть на бесприютном вокзале, да он этого и не допустит. Мы попрощались: мол, встретимся утром! — и счастливая пара, нежно обнявшись, исчезла из моего поля зрения. Позднее я узнал от кого-то из беженцев, что еще тою же ночью оба они нашли «приют» в полицейском участке.

Сам я решил ни под каким видом не искать пристанища ни в берлинских гостиницах, ни в пансионах. Мобилизация уже объявлена официально, а значит, объявлена и война. Население обуревал восторг — на улицах колыхалось людское море, сопровождая уходящие колонны новобранцев, распевая патриотические песни и крича «ура!», и я отдался на волю толпы. Время от времени мне встречались арестованные русские — группы или отдельные лица под конвоем полицейских, в том числе петербургский градоначальник; увидев меня, он даже хотел поздороваться. К счастью, я сумел вовремя скрыться в толпе.

Мостовые повсюду были сплошь усыпаны экстренными выпусками газет с все новыми и новыми заявлениями кайзера, произнесенными с балкона дворца. Какое трагическое недоразумение: каждый из монархов — здесь, в Берлине, Вильгельм II, в Петербурге Николай II — считал себя обманутым. Оба желали сохранить мир, и оба по причине недоразумения и нарочитого обмана были вынуждены объявить войну. Здешние листовки твердили о вероломстве российского императора, в Петербурге же говорили о вероломстве германского кайзера. В германских листовках я читал слова кайзера: «Русские предательски нанесли нам коварный удар в спину», — и ровно то же самое русские слышали о немцах. Таким образом ярость одного народа к другому подогревалась до кипения и выливалась в ненависть и преследование всякого отдельного представителя другой нации.

На углу Фридрихштрассе и Унтер-ден-Линден сумятица была особенно велика, крики «Да здравствует Германия!» перемежались возгласами «Да здравствуют наши друзья Япония и Англия!» Я разглядел, что сквозь толпу медленно движется вереница автомобилей, а в каждом из них стоит японец с германским флагом в одной руке и японским в другой. Это был отъезд японской миссии. Потом автомобили ненадолго остановились, один из японцев что-то сказал — что именно, я не понял, только услышал, как он провозгласил: «Да здравствуют наши братья по оружию!», — а затем грянуло громовое «банзай!» и «ура!». Опять-таки роковое недоразумение.

Проведя эту историческую ночь в суматохе берлинских улиц, я снова отправился на Гамбургский вокзал, не теряя надежды попасть на поезд. Там я узнал, что беженцы, которые накануне выехали переполненным поездом в Гамбург, были там арестованы и интернированы в бараках эмигрантов. И все же у меня не было иной возможности бегства, кроме как через Гамбург. Следующий поезд отходил в 6.30 утра, причем опять-таки не пассажирский, а спецэшелон для семей мобилизованных. Я решил попытать удачи на этом поезде.

Было три часа утра, я смертельно устал. Сидеть на вокзале с риском снова угодить в толпу российских беженцев я не хотел. Но и оставаться на улице тоже не мог. Неподалеку от вокзала я приметил вывеску маленькой харчевни, на ней была изображена виноградная лоза, а внизу виднелась надпись: «Винный погребок ЛОЗА». Туда-то я и направился.

Хозяин как раз собирался запирать двери. Вооружившись ведрами, швабрами и тряпками, они с женой яростно убирали помещение, выгребали грязь и осколки. Видно, вечер тут прошел очень бурно. При этом хозяева костерили мобилизацию, так как кельнера внезапно призвали в армию, а служанка побежала прощаться с возлюбленным. Оба бросили работу, уж их и просили, и умоляли хоть порядок помочь навести — куда там, даже слушать не стали! Когда я спросил, нельзя ли подремать часок-другой тут, в погребке, я, мол, нездешний, утром поеду в Гамбург, а комнаты поблизости не найдешь, хозяйка быстро посоветовалась с мужем и предложила мне комнату во дворе (там жил съехавший кельнер), но прежде я должен помочь им с уборкой и уплатить одну марку. Я подхватил тряпку и ведро, и за четверть часа мы кое-как привели заведение в порядок. Потом я уплатил марку, получил ключ и свечной огарок, вставленный в бутылку, так как электричество в кельнерской комнатушке испорчено, и по грязным черным лестницам хозяйка провела меня в крошечную мансарду. Там я нашел умывальник с грязной мыльной водой, неубранную, далеко не свежую постель, стол и стул. Пол был усыпан бумагами, рваным бельем и прочими малоаппетитными вещами. Я сел на стул, положил голову на стол и мгновенно уснул. К счастью, проснулся я вовремя и незадолго до отправления поезда был на вокзале.

Возле этого поезда тоже царила суматоха, но без крика и склоки, все пассажиры имели документы, по предъявлении которых проводники указывали им места. Ясно, что без такой бумаги мне на поезд не сесть. И тут я заметил рядом молодую, очень симпатичную простолюдинку. На руках она держала младенца, а за юбку ее цеплялась миленькая трех-четырехлетняя девчушка. Вдобавок на плечах у бедняжки висел рюкзак, а еще куча багажа стояла рядом. Видя ее растерянность, я предложил помощь. Она заметно обрадовалась и рассказала, что она жена резервиста военно-морского флота и мужу еще несколько часов назад пришлось уехать в Гамбург, хотя вообще-то они должны были ехать вместе. Потом она спросила, есть ли у меня документ, ведь хорошо бы нам оказаться в одном вагоне. Когда я признался, что документа у меня пока нет, она сказала, что я могу пройти с нею по семейному литеру, там ведь указан ее муж, тогда мы точно поедем вместе. Я подхватил старшую девочку и рюкзак, она подала проводнику литер, и нам указали три места во втором классе. Так я в военном эшелоне, удобно, дешево и в приятной компании добрался до Гамбурга, причем вдобавок попутчица накормила меня и напоила.

В Гамбурге я сразу же поехал к дружески расположенному ко мне американцу немецкого происхождения, прокуристу{102} крупного пароходства, г-ну Бройтигаму, рассказал ему о своей беде и попросил помочь поскорее добраться до Швеции. Несколько раз позвонив по телефону, он велел мне сей же час ехать в Любек, где для меня заказан билет на шведский пароход, еще сегодня отправляющийся в Мальмё; билет мне передадут на вокзале в Любеке. Я немедля выехал в Любек и благополучно сел на пароход.

Напоследок мне довелось пережить там небольшой испуг: пароход уже отвалил от набережной, как вдруг на борт поднялись два немецких жандарма и предъявили капитану ордер на задержание двух российских шпионов, скрывающихся на пароходе. Паспорта пассажиров были проверены, и, как выяснилось, единственным российским подданным был я. Жандармы хотели было взять меня под стражу, но капитан воспротивился, ведь ордер был выдан на двух совершенно конкретных лиц, а вовсе не на меня — ни имя, ни приметы не совпадали. И вот после нескольких суток сплошных треволнений я, наконец, очутился на нейтральной шведской территории с надежной перспективой попасть домой.

Мальмё был переполнен российскими беженцами. То и дело отходили спецпоезда — все до единого набитые битком. После нескольких неудачных попыток мне все-таки удалось в тот же день отвоевать стоячее место на открытой платформе, я уселся на складной охотничий стульчик и так проехал через всю Швецию до самого Стокгольма. День выдался прямо-таки ледяной, и на пронизывающем ветру я заработал тяжелое воспаление уха, которое вынудило меня провести несколько дней в клинике и перенести операцию, так что продолжить путь я смог только через неделю.

Между тем в Стокгольме и Хапаранде, приграничном конечном пункте шведской железной дороги, скопилось столько российских беженцев, что движение полностью застопорилось. Шведская и финляндская железные дороги между собой не соединялись, от одной до другой нужно было либо пешком, либо на лошадях проделать пять километров — и съехавшиеся в Хапаранду тысячи людей поневоле ждали там в голоде и холоде.

Прямое пароходное сообщение между Россией и Швецией было прервано, так как, по слухам, воюющие державы заминировали гавани и фарватер и германские миноносцы и крейсера уже замечены в Финском и Ботническом заливах.

И снова счастливая звезда не подвела меня. Я прослышал, что двое наших богатейших петербуржцев — нефтяной и сахарный король Нобель{103}, а также владелец крупнейшего столичного гастрономического магазина Елисеев, — застрявши в Стокгольме, за 750 000 рублей приобрели себе пароход для переправы в Финляндию и на один этот рейс наняли полную команду и прислугу. Свой план они держали в тайне, с одной стороны опасаясь, что о нем могут проведать немцы, с другой же — рассчитывая предотвратить натиск несчетных беженцев, искавших оказию добраться до России. Г-на Нобеля я знал лично, как и его секретаря г-на Хойфа. Он-то и открыл мне их тайный замысел. Я попросил его объяснить г-ну Нобелю мою ситуацию и походатайствовать, чтобы меня взяли на пароход. Просьбу мою удовлетворили — при условии полного молчания.

Под вечер следующего дня я на лодке украдкой поплыл к пароходу, который стоял на якоре за пределами порта. Там я нашел общество из восьмидесяти персон, поднявшихся на борт в качестве гостей Нобеля и Елисеева.

Плавание продолжалось около суток, нас великолепно угощали, и на следующий вечер мы без приключений добрались до маленькой гавани в восточной Финляндии, откуда наутро по железной дороге выехали в Петербург.

Тою же ночью я прибыл в Царское Село. Прямо с вокзала я поехал в Земство и распорядился завтра в 9 утра созвать на совещание по санитарии всех девятерых врачей уезда. Квартира моя была пуста — никто из моих домой пока не вернулся. Среди поступившей корреспонденции ничего особенно тревожного не нашлось, и ночь я провел с ощущением, что сделал все возможное.

ДОМАШНИЙ ОБЫСК

Наутро во время совещания меня попросили немедля вернуться на квартиру: шеф уездной жандармерии{104} срочно желает побеседовать со мной по секретному делу. Так как по делам этот господин обычно приходил ко мне в управу, я и на сей раз предложил ему приехать в земство, поскольку не могу прервать заседание. Полковник, однако, настаивал говорить со мной у меня дома. Я извинился перед врачами и попросил не расходиться — через четверть часа важное совещание будет продолжено.

У себя на квартире я застал, помимо полковника, еще двоих гражданских, которых он представил как своих помощников. Полковник вручил мне телеграфный приказ начальника штаба в ставке главнокомандующего: «Сделайте обыск у графа Кейзерлинга, изымите всю корреспонденцию и бумаги, какие, обнаружите, и переправьте в ведомство военного шпионажа».

Передо мною была загадка. Ни в управе, ни дома я не заметил никаких признаков того, что мое отсутствие вызвало подозрения, и врачи мои были искренне рады, что я вернулся. Я тотчас отдал полковнику все ключи, попросив не только изъять все бумаги, находящиеся в квартире, но обыскать также мой кабинет и письменный стол в земстве, ибо кое-что из частной корреспонденции я храню там. Кроме того, я предложил обыскать мои карманы и вообще весь гардероб, а после этого сел посредине комнаты на стул, пригласив одного из помощников сесть рядом.

Пока полковник складывал в корзины всевозможные документы и разрозненные бумаги, я спросил, не может ли он мне сказать, что произошло в мое отсутствие и побудило штаб верховного армейского командования к подобным действиям. Хорошо мне знакомый и доброжелательный полковник заверил, что не говорил и не слышал обо мне ничего дурного и что телеграмма эта изумила его не меньше, чем меня. Из моей квартиры мы вместе отправились в земство, где в присутствии собравшихся врачей был произведен обыск моего кабинета. Мою корреспонденцию и на сей раз сложили в корзины. Все это огромное количество разрозненных документов, писем и заметок полковник забрал с собой.

Желая выяснить, что произошло, я немедля поехал к губернатору графу Адлербергу в Петербург. Он вообще не подозревал, что я ездил в Германию, и думал, что я отправился в Литву за своим семейством. Только от меня он узнал о приказе штаба и о том, что произошло в Царском. Я попросил его немедля навести справки у министра внутренних дел и у шефа корпуса жандармов. Ни тот, ни другой ничего не знали. Стало быть, контрразведка сама по себе взяла меня под подозрение и добилась от верховного главнокомандования приказа об обыске в моем доме.

День прошел в большой тревоге. Я был уверен, что среди моих бумаг нет ничего компрометирующего, а поскольку ни губернатор, ни министерство двора не знали о моем внезапном выезде за границу, я, сколько ни размышлял, никак не мог объяснить себе утренние происшествия.

Наутро в Петербурге состоялось торжественное собрание всего губернского дворянства. Надлежало выразить Государю верноподданнические чувства и — в знак жертвенной готовности дворянства — подписаться на крупные суммы для устройства лазаретов. Будучи камергером двора и председателем царскосельского земства, я в парадном мундире отправился на это собрание.

АРЕСТ. В ЦАРСКОСЕЛЬСКОЙ ТЮРЬМЕ

Во второй половине дня вместе с довольно большой компанией участников собрания я возвратился из Петербурга в Царское. Едва я ступил на перрон, как меня с двух сторон схватили за локти, холодное железо наручников сомкнулось на запястьях, щелкнули замки — двое жандармов взяли меня под стражу.

На моих спутников это происшествие подействовало как взрыв бомбы. Все знакомые с ужасом отпрянули от меня и разбежались в разные стороны, в мгновение ока я остался с жандармами один на один. Меня посадили в открытые дрожки и под этим конвоем, при полном параде, в треуголке с плюмажем и в наручниках, провезли через весь городок, где я был председателем земской управы, где находился двор, к которому принадлежал и я как камергер Государя, где меня знал буквально каждый. И меня действительно узнавали! Носильщики на вокзале смотрели на меня с ужасом, извозчики тоже. Но меня глубоко растрогало, что почти все они здоровались со мною. И пока мы ехали по таким знакомым улицам городка, простые люди из народа, встречавшиеся нам, останавливались и почтительно меня приветствовали, несмотря на мои скованные руки и жандармский эскорт.

Доставили меня в городскую тюрьму. Хорошо знакомый мне директор{105} находился в отпуске, какой-то нижний чин отвел меня в крохотную, прескверную одиночку. Там наручники сняли, но сняли и парадный мундир и велели надеть арестантскую робу. Просьба доставить мне собственное платье из дома и известить о происходящем мою семью была отклонена. Дверь камеры заперли, я остался один.

Один, наедине со своими мыслями! Я был просто оглушен! Из приказа об аресте я узнал, что арестован за шпионаж и государственную измену, но чем я мог навлечь на себя такие подозрения, оставалось неизвестно. Не прошло и суток с тех пор, как изъятые при домашнем обыске бумаги доставили в контрразведку. Я был совершенно уверен, что эти письма, документы, бумаги не содержат ничего компрометирующего и даже мало-мальски подозрительного. Кроме того, все бумаги побросали в корзины без разбору, и за столь короткое время было никак невозможно произвести обзор их содержания. Здесь явно действовали злокозненные враги, желавшие непременно и любой ценой погубить меня.

РАЗМЫШЛЕНИЯ О ВРАГАХ

Вправду ли я думал об этом в моем жутком одиночестве? Не помню. Но все-таки хочу кое-что сказать о личных моих врагах, ибо это необходимо для понимания ситуации.

Прошло уже двенадцать лет с тех пор, как я впервые был, избран в земскую управу Царскосельского уезда.

За это время сеть школ выросла втрое. Прежде их у нас было 90, теперь — 280, и мы с гордостью могли сказать, что в нашем уезде всякому ребенку идти до школы не более трех километров.

Протяженность проложенных земством и отремонтированных дорог и улиц, составлявшая первоначально 150 километров, теперь достигла 480 километров.

Раньше имелось всего три маленькие, частично размещенные в неприспособленных доходных домах больницы примерно на 35 коек, теперь земство располагало восемью большими госпиталями в специально построенных зданиях, где населению уезда предоставлялось свыше 350 коек, и каждый больной мог в ближайших окрестностях найти врача. Были построены родильные дома и инфекционные больницы, которых прежде не имелось вовсе.

Многое переменилось и в других сферах. Так, например, в земстве работали теперь 16 сельскохозяйственных инструкторов, тогда как раньше не было ни одного.

Мою работу ценили, недаром меня избирали в земство — выборы происходили каждые три года — уже четыре раза, из них три раза — председателем, не считая того, что и мои отношения с населением уезда и персоналом управы складывались как нельзя лучше.

Осуществление крупных реформ, разумеется, потребовало значительно больше денег, чем предоставлял нам бюджет. При этом налогообложение было далеко не низким, однако я выяснил, что, с одной стороны, оценка иных объектов налогообложения была совершенно необоснованно занижена, с другой же — иные лица и предприятия ухитрялись почти полностью уйти от уплаты налогов. Чтобы покончить с этой дурной практикой и распределить налоги справедливо и равномерно, я обратился с запросом в Правительствующий сенат: в какой мере земство правомочно устранять недостатки в этом отношении? Только когда сей верховный судебный орган признал за нами такое право, мы начали кампанию против нарушителей, с которых теперь взыскивали налоги по нашей оценке.

В первую очередь речь шла о крупных промышленных предприятиях, прежде всего о сталеплавильном заводе в Кол-пине. Занимая не менее 25 000 рабочих, завод осуществлял большие поставки государству, точнее флоту. До сих пор такие заводы обычно оценивали себя сами и выплачивали земству рассчитанный ими налог. Теперь сумма налога, согласно нашей объективной оценке, возросла в десять раз; сюда же добавились недоимки за прошлые годы, которые мы были вправе потребовать и которые составили солидную сумму.

Во-вторых, в нашем уезде располагались четыре императорские резиденции: Царское Село, Гатчина, Павловск и Красное Село. Земство имело право облагать налогом недвижимость в этих городах. Фактически же это право было иллюзорно, так как касательно всей недвижимости, расположенной в означенных городах, ведомство двора присылало готовые оценочные реестры как основу для нашего налогообложения, а ведь многие ушедшие на покой высокие государственные чиновники и вельможи понастроили себе там вилл и особняков, представлявших огромную ценность. По закону право оценки, как всюду в уезде, принадлежало земству. Этим правом мы теперь и воспользовались, и оказалось, что, например, Гатчина должна платить вшестеро, а Павловск и Царское Село — вчетверо больше, чем по оценке ведомства двора.

Таким образом, бюджет земства настолько улучшился, что мы смогли провести реформы, не повышая налоги, выплачиваемые физическими лицами, крестьянами, домо- и землевладельцами.

Большинство населения нашего уезда приветствовало мои начинания, о чем прямо свидетельствовали результаты выборов; однако же богачи, считавшие себя в результате нововведений имущественно ущемленными, стали мне ожесточенными врагами.

И третье: славянофилы и шовинисты, в коих недостатка не было, ненавидели меня как немца. С началом войны эта часть общества приобрела большую силу, основала лигу «истинно русских людей» под названием «Союз Михаила Архангела»{106}; во главе его стоял человек дурной репутации, некто д-р Дубровин. И он, и другие лидеры этой партии имели собственность в Царском Селе и других городах нашего уезда, а потому переоценка недвижимости коснулась и их. «Союз Михаила Архангела» нередко называли «черной сотней», и щупальцами своими он оплел всю Россию. К нему принадлежали и вконец опустившиеся люди, чернь, они-то и устраивали погромы, преследовали всех неугодных им лиц и от имени церкви, русской идеи и монархического принципа практически безнаказанно творили величайшие бесчинства. Эта партия, если можно ее так назвать, тоже была мне врагом, а во времена страшного военного психоза врагом опасным.

ДАВНИЕ ПОПЫТКИ УСТРАНИТЬ МЕНЯ

Прошли ночь и утро — я никого не видел, кроме надзирателя, приносившего тюремную еду; ответа на свои вопросы я не получил, и во мне проснулись воспоминания о том, что враги и раньше пытались убрать меня, заподозрив в покушении на особу Государя.

Царь был настоящий охотник и охотиться любил в одиночку. Без всяких приготовлений, никого не предупреждая — ни из свиты, ни из ведомства двора, — он уезжал в одно из своих охотничьих угодий и как обыкновенный охотник предавался своей страсти. Правда, из Царского Села выехать на охоту было не так-то легко. Царя окружали несчетные сотрудники тайной полиции и личной охраны, бдительно следившие за каждым его шагом. Поэтому в свои охотничьи экспедиции он выезжал украдкой, ни свет ни заря, вместе со своим наперсником, генералом князем Орловым{107}, который в таких случаях садился за руль, причем они использовали все средства, чтобы незаметно улизнуть от охраны и из резиденции.

Царь очень любил глухариный ток. Один из лучших токов находился в императорских угодьях в Лисине, расположенном у большого тракта километрах в пятидесяти от Царского Села. Земство проложило грунтовую дорогу, которая сокращала этот путь верст на двадцать, но наша дорога была задумана и построена для нужд деревенских жителей, а отнюдь не для больших и тяжелых царских автомобилей.

Случилось это в феврале 1913 года. Однажды рано утром царь со своим наперсником незаметно для окружающих улизнул из резиденции — выехал на своем «мерседесе» в Лисино на ток.

Поскольку еще до полудня царь должен был принять министров, времени у него было относительно мало. Поэтому он свернул на грунтовую дорогу, притом, несмотря на скверное ее состояние, с большой скоростью. Вдобавок нужно было проехать через маленький, выстроенный минувшей осенью легкий деревянный мостик. Сам по себе он был в хорошем состоянии, но стоял на суглинке и по причине зимних холодов слегка поднялся и сместился. Автомобиль на полной скорости пронесся по мостику, который затем с одного края подломился, однако же седоки ничего не заметили.

После охоты царь с той же скоростью помчался назад. Такого натиска мост уже не выдержал, случилась авария. «Мерседес» разбился, царя и Орлова выбросило из автомобиля; по словам царя, его, как мяч, швырнуло на дорогу. Оба охотника чудом остались невредимы, но ружья и авто были разбиты вдребезги. Генерал князь Орлов нашел в ближайшей деревне крестьянскую телегу и на ней доставил царя в Царское.

Около шести — мы еще крепко спали — громкий звонок телефона поднял нас с постелей. Перепуганная столь ранним звонком, моя жена поспешила к аппарату. А потом позвала меня: генерал В.{108} хотел поговорить со мной.

Генералу В., коменданту дворца, подчинялись тайная полиция и охрана, которым надлежало стеречь особу Государя и защищать; иными словами, на нем лежала ответственность за безопасность Его величества. Генерал был зятем министра двора графа Фредерикса и отнюдь не питал ко мне расположения; этот славянофил и русский националист не терпел меня уже за то, что я немец, а кроме того, у него было владение в Царском. Мало того, он считал нанятых мною сотрудников земства политически неблагонадежными. Я набирал на те или иные должности только дельных специалистов — главное, чтобы люди были честные, на которых можно положиться. Общение с «политическими» в Сибири научило меня, что личная порядочность и честность не зависят от политических убеждений. Я руководствовался правилом: земский чиновник должен быть человеком порядочным и честно выполнять свои обязанности на службе земства, политикой ему заниматься незачем.

Петербургский губернатор Зиновьев{109}, предшественник графа Адлерберга, разделял эту мою точку зрения и утвердил предложенных мною кандидатов. Земству разрешалось брать на работу только лиц с политически безупречной репутацией. Зиновьев полагался на свое собственное и мое знание людей, и мы ни разу не пожалели о своем выборе. В. был «черносотенец», т. е. ультрапанславист и соратник Дубровина. Достаточно сказать, что он был из тех приближенных царя, которые тотчас покинули его, едва он попал в плен{110}. Дальнейшие комментарии излишни.

Когда я подошел к телефону, генерал В., не здороваясь, закричал: «Вы знаете, что на вашей дороге в Лисино, на мосту, царь наехал на бомбу, подложенную вашими агентами? Вы за это ответите!» На мой вопрос: «Жив ли Государь?» — он ответил: «Да, но он уцелел чудом». На следующий мой вопрос: «Он что, тяжело ранен?» — я ответа не получил, генерал бросил трубку.

Я немедля позвонил жандармскому полковнику фон П., начальнику уездной жандармерии, и земскому инженеру Покровскому, ведавшему этой дорогой, и попросил их тотчас выехать вместе со мной к означенному мосту. Очень скоро мы на моем авто прибыли к месту аварии.

Там мы сразу установили, что причиной аварии был не взрыв, а исключительно неосторожная езда с превышением скорости. Жандармский полковник в точности записал все факты, и мы втроем подписали протокол, который я намеревался безотлагательно направить в ведомство двора. Но дело до этого не дошло. Когда я вернулся домой, жена встретила меня известием, что флигель-адъютант Дрентельн{111}, личный секретарь Государя, от имени Его величества передал ей приказ, что об инциденте на лисинской дороге надлежит хранить полное молчание. Император не пострадал и знает, кто виноват. Моей жене тревожиться за меня не стоит. Государь разъяснил В. ситуацию и велел ему позаботиться, чтобы общественность не проведала об этом инциденте.

Флигель-адъютант Дрентельн, преданный слуга императора и близкий его друг, как человек пользовался всеобщим уважением и по праву считался джентльменом во всех отношениях.

Так эта история с «покушением» была закончена и забыта навсегда.

Через несколько месяцев, объезжая свой уезд, я случайно встретился с царем в парке Павловска. Он совершал утреннюю верховую прогулку в сопровождении офицера-конюшего. Я знал, что во время таких прогулок царь встреч не любит, но свернуть здесь было некуда. Поэтому я вышел из автомобиля, стал рядом и приветствовал Государя, когда он проскакал мимо.

Увидев меня, царь остановил коня, погрозил мне кулаком и сказал: «Граф Кейзерлинг, с вами у меня особые счеты!» Засим он подозвал своего спутника, спешился и передал ему коня, со словами: «Мне нужно поговорить с графом, подождите меня здесь».

Во время прогулки по аллеям парка император сказал: «На ваших треклятых земских дорогах можно шею сломать. Вы хотя бы предупредительные таблички ставьте возле ваших мостов, чтобы люди остерегались по ним ездить. Каждый раз, как приходится ездить по вашим дорогам, я сержусь и ругаю вас и ваше земство. За что мы так много платим, если ничего не делается?»

Прежде всего я выразил Государю мое глубокое сожаление по поводу аварии на нашем мосту и в оправдание сказал, что эта дорога была построена быстро и только для нужд местного крестьянства, а не затем, чтобы по ней ездили тяжелые автомобили, да еще на полной скорости.

Царь улыбнулся: «Вам не в чем оправдываться, я знаю, как все произошло и кто виноват, — он показал на себя, — но согласитесь все же, о крестьянах вы печетесь больше, чем обо мне. Моих потребностей вы в расчет не принимаете. Вспомните ваши дороги в районе маневров Красное Село, в окрестностях полигона Колпино, мне приходится ездить по ним из года в год, а ведь они, по сути, совершенно непроезжие».

Я отвечал, что эти дороги имеют значение только для военных, а не для жителей уезда и потому земство не в состоянии ремонтировать их за свой счет, ибо оно обязано заботиться в первую очередь о своих налогоплательщиках.

Государь остановился. «Но ведь я самый крупный ваш налогоплательщик и потому тоже вправе требовать ремонта дорог, по которым езжу, и я хочу, чтобы эти дороги привели в порядок».

Я ответил, что приказы Его величества земство, конечно, выполнит и что для земства большая честь преподнести Государю такой подарок. Однако в данном случае Его величество заблуждается: как сам император, так и вся императорская семья освобождены от всех налогов, и земство не вправе облагать поборами собственность императорского дома, а стало быть, от царя земство не получает ничего.

Для Государя это была новость: «В таком случае вы правы; кто ничего не платит, тот не может ничего требовать. Подарков от вашего земства мне не нужно, но дороги необходимо привести в порядок. Достаньте блокнот и записывайте…»

Под диктовку Государя я записал дорожные участки, какие он хотел видеть отремонтированными, и удивился, сколь точно он знает, где необходим ремонт или новое строительство. В заключение император сказал: «Запишите еще одну дорогу — от Гатчины к Форелевому ручью. Моя матушка жалуется, что в одном месте там сплошной песок, на авто можно проехать лишь с большим трудом, а это отравляет ей всю радость рыбной ловли».

Я записал все пожелания Государя, и он сказал: «Теперь составьте мне точную смету строительства, ремонтных работ и дальнейшего содержания перечисленных дорог и в запечатанном конверте с надписью Лично Государю передайте флигель-адъютанту Дрентельну. Иных сведений или ходатайств прилагать не требуется! Мое решение вам сообщит князь Оболенский»{112}. Князь Оболенский был шефом кабинета Его величества и управлял его финансами.

В ходе дальнейшей беседы Государь сказал, что санитарные ведомства его резиденций при возникновении эпидемий и инфекционных болезней всегда указывали, что виновато здесь уездное земство, которое не заботится о недопущении в города таких болезней.

Тут Государь попал в больное место. Земство всегда стремилось получить разрешение на постройку больниц и специальных инфекционных госпиталей в самих городах или их окрестностях. Ведомства двора, однако, постоянно чинили этому препятствия, ошибочно полагая, что сосредоточение больных повредит городам. Ближе десяти верст к резиденциям мы больниц не имели.

Этот разговор дал мне возможность обратиться к Государю за решением этого принципиального спорного вопроса. Государь не только признал правоту земства, но и решил, что единственное средство для защиты резиденций — сооружение хороших земских больниц вблизи от городов.

То, чего мы добивались не один год, Государь даровал нам затем без всяких просьб с нашей стороны; он снял упомянутый запрет, и мы получили два больших — по 5 га — участка под строительство в Павловске и Гатчине, а также всю необходимую для строительства древесину — безвозмездно, из императорских лесов.

Мне также удалось убедить императора, что земства отнюдь не гнездилища революции, но, согласно своему назначению, органы самоуправления, которые на пользу населению занимаются исключительно вверенными им благотворительными заведениями и культурными задачами и стоят совершенно вне политики, храня верность императору. За мое земство и моих сотрудников я могу поручиться.

Засим Государь спросил меня: «Вы вправду в этом уверены?» Когда я подтвердил, он на прощание подал мне руку и заметил: «Ваша уверенность радует меня».

Вскоре после этого я услышал, что император — до сих пор такого не бывало — во время маневров посетил одну из вновь построенных школ вблизи Красного Села и присутствовал на уроках. Двум молодым учительницам и учителю он выразил благодарность за хорошее преподавание и дисциплинированность детей.

До тех пор Государь смотрел на все, что касается земств, глазами своего реакционного окружения и держал их от себя на расстоянии как нечто враждебное.

В ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ

Миновал первый день в камере и еще одна ночь — для меня ничего не изменилось. Я не стану описывать мое состояние. То во мне вскипали ярость и возмущение против нанесенного оскорбления, то я впадал в глубочайшую депрессию от невозможности защитить себя.

Обыск был во вторник, в четверг меня арестовали — и наконец утром в субботу камеру отперли. Мне принесли мое собственное платье и предложили переодеться, потом вывели из камеры и передали незнакомому жандармскому полковнику, от которого я надеялся получить хоть какое-нибудь объяснение, — я был уверен, что он пришел меня освободить.

Однако полковник хранил полнейшее молчание, он только жестом пригласил меня сесть в наглухо закрытую карету, в которой приехал. Подойдя к дверце, я увидел, что на переднем сиденье уже сидят два жандарма, а на козлах рядом с кучером — еще один. Это открытие потрясло меня — значит, ничего не разъяснилось. Я поднялся в карету, полковник молча сел рядом, и лошади тронулись. Окна были завешены, и я не видел, куда мы едем — к виселице или другую тюрьму. Когда карета остановилась, мне знаком велели выходить. Я увидел, что мы находимся у запасного пути на окраине какой-то станции; там стоял паровоз с единственным вагоном первого класса. Двое жандармов опять взяли меня под конвой. Один хотел надеть мне наручники, но полковник жестом остановил его, вынул из кобуры свой револьвер и последовал за конвоирующими меня жандармами. Молча, мы вошли в вагон, почему-то салонный. Полковник сделал мне знак сесть и сам сел рядом; двое жандармов стали у дверей, третий — снаружи на платформе. На полной скорости паровоз промчался мимо царскосельского вокзала в сторону Петербурга. Там мы опять остановились за пределами станционной территории у еще не застроенной улицы предместья, и опять нас ждала закрытая карета, а рядом жандармы — двое конных и один пеший. Подошел другой полковник, подписал бумагу, которую вручил ему мой прежний сопровождающий; новые жандармы стали подле меня и, по знаку полковника, посадили в карету. Этот полковник, маленький, иезуитского вида, сел рядом со мною, двое жандармов опять поместились напротив, третий — на козлах, окна были плотно завешены, по сторонам кареты тоже скакали жандармы.

Я почти уверился, что везут меня на виселицу. Поездка продолжалась, наверное, не более сорока пяти минут, но мне это время показалось вечностью. Мозг работал с неимоверной быстротой, я не боялся смерти, меня терзал страх перед несмываемым позором, который по причине необъяснимой казни падет на мое имя, на моих детей, на мою семью и на все балтийское дворянство.

Карета подпрыгивала на скверной булыжной мостовой, и я заключил, что путь лежит не по главным улицам города. Под конец булыжники ненадолго сменились деревянной брусчаткой, потом опять каменной мостовой, по которой, однако, колеса громыхали иначе, потом карета проехала по дощатому настилу и снова, как раньше, запрыгала по камням. Тут я понял, что мы пересекли Неву по Дворцовому мосту — он замощен, но в середине мостовую прерывает разводной деревянный участок для пропуска кораблей. На мой вопрос, уж не везут ли меня в Петропавловскую крепость{113}, полковник утвердительно кивнул. Все мои предшествующие вопросы он оставлял без внимания.

Худшие мои предположения после этого не исчезли, ведь я знал, что в Петропавловской крепости совершаются и казни.

От моста дорога вела внутрь крепости. Я услышал глухое эхо, когда карета проехала под въездной аркой, и звон курантов на башне Петропавловского собора, которые каждые четверть часа играли по стиху, а каждый час — все четыре стиха хорала «Молитву возношу могуществу любви». Было 4 часа дня. Значит, дорога в ад заняла около трех часов.

Карета остановилась, дверцу открыли; мы находились меж высоких стен узкого внутреннего двора перед маленькой запертой дверью. Один из верховых жандармов спешился и позвонил, после чего дверь отворили; здешний полковник — уже не жандарм — принял от моего сопровождающего запечатанный пакет и что-то ему сказал, я не расслышал, что именно. Мне позволили выйти из кареты.

Встретивший нас полковник прошел вперед, и я под конвоем двух тюремщиков последовал за ним. Эскорт, доставивший меня, остался снаружи.

Мы поднялись по короткой лесенке, отворили дверь и очутились в большом светлом канцелярском помещении, где стояло несколько столов, за которыми чем-то занимались два военных писаря. Здесь же я заметил десятичные весы и измерительную рейку из тех, какими пользуются при рекрутском наборе. На большом столе лежали прочие антропометрические инструменты и аппараты.

Полковник сел за громадный письменный стол, для меня поставили рядом мягкий стул и предложили сесть. Засим он стал записывать данные о моей личности и подошел к делу со скрупулезным педантизмом. Эту бумагу я должен был подписать, как и телеграмму штаба главнокомандования, которую при аресте на Царскосельском вокзале мне только предъявили.

Полковник позвонил по телефону, через несколько минут появился врач в сопровождении фельдшера. Меня донага раздели, поставили на весы и обмерили буквально со всех сторон. Затем врач с величайшим тщанием обследовал мои внутренние органы, после чего меня провели в соседнюю ванную комнату, где фельдшер коротко меня остриг и выкупал в ванне.

Все эти процедуры, однако, были проделаны деликатно и вежливо, как приличествовало моему положению и рангу. Грубость жандармов и тюремщиков в Царском составляла разительный контраст здешней корректности. Только одно осталось без изменения: на вопрос, в чем меня обвиняют и что меня ждет, полковник ответил, что знает не больше, чем я сам, и попросил более не задавать вопросов ни ему, ни персоналу. Приказ, полученный им и его людьми, гласил: «Абсолютное молчание».

Собственную мою одежду и белье, пока я сидел в ванне, аккуратно сложили и унесли; мне выдали превосходную длинную ночную рубаху из тонкого полотна и такие же кальсоны, кроме того, добротные, тонкие чулки и совершенно новые кожаные домашние туфли отличного качества; из верхнего платья я получил только длинный, мягкий и теплый кавказский бешмет, длинный, до пят, похожий на шлафрок{114}, синего жандармского цвета.

Из канцелярии меня вывели в сводчатый коридор; мы бесшумно шагали вперед — пол был устлан толстой, мягкой циновкой, а поверх нее ковром. Я чувствовал, что вступил в царство безмолвия, тайны и абсолютного одиночества, куда не проникает ни звука и где несчетные вздохи так и отзвучали, никем не услышанные.

КАМЕРА И РАСПОРЯДОК

В этот коридор выходили 3–4 железные двери, третью из них отперли, и из светлого коридора я шагнул в полумрак. Гладкие каменные плиты на полу; скругленные стены поднимались сводом высотой футов двенадцать, образуя помещение площадью примерно 25×15 футов. Широкое окно с тройной решеткой, около 5x2 фута, было пробито на высоте футов 10; за ним виднелась высокая стена, поэтому света сюда попадало немного; окно составляло с внутренней стеной единую поверхность. В стену же был вделан круглый толстый стеклянный плафон для искусственного освещения — под ним помещались две электрические лампочки, которые включали снаружи. Под этим светильником располагалась койка — железная, изголовьем прикрепленная к стене, ножки низкие, вделанные в пол; на металлической сетке лежали матрац и подголовник, накрытые простыней, туго стянутой под сеткой; пространство между койкой и полом было очень невелико — даже руку не просунешь, чтобы ослабить простыню. Поверх было расстелено толстое, на редкость мягкое и теплое шерстяное одеяло, большое — можно завернуться целиком.

Чуть наискось от двери в стену были врезаны две железные пластины, но поднимали их и опускали только снаружи. Верхняя, опускаясь, открывала умывальник с водопроводным краном над ним; нижняя — ватерклозет. Подле койки находилась откидная решетка, служившая столом. Стула не было.

В толстой железной двери имелось отверстие с заслонкой, через которое передавали еду, а над ним — продолговатая, примерно в пядь длиной, забранная толстым стеклом прорезь, в которую из коридора можно было видеть всю камеру. Стены и пол выкрашены светло-серой масляной краской, все совершенно чистое и новое; воздух чистый и в меру теплый.

Прежде чем запереть дверь, унтер-офицер вручил мне тетрадь и сказал: «Это каталог тюремной библиотеки; узникам дозволяется получать на выбор две книги в неделю. Раз в неделю, по четвергам, книги приносят. Пожалуйста, посмотрите каталог, а через час я снова подойду к двери. Позвоните трижды, тогда я открою заслонку, и вы назовете номера нужных книг. Назовите несколько номеров, тогда я буду знать, что принести, если какой-нибудь из желаемых книг не окажется на месте. Обращаю ваше внимание на то, что ни в рукописном каталоге, ни в самих книгах нельзя делать никаких пометок — ни ногтем, ни пятнами. И каталог, и каждая книга тщательно проверяются; при обнаружении пометок книги подлежат сожжению, а соответствующие страницы каталога будут вырезаны и переписаны заново. Вы же лишитесь права пользоваться библиотекой. Это все во вред одним только заключенным, так как уничтоженные книги не восполняют».

Потом он спросил, курю ли я, и, услышав утвердительный ответ, выдал мне пять папирос и пять спичек, но без коробка, вместо коего вручил лишь кусочек чиркающей поверхности, и сказал: «Папирос вы можете получать сколько угодно, если врач не запретит. Но помните, окурки и использованные спички вы должны сдавать по счету, чтобы получить новые». Еще он объяснил мне, как нужно звонить: если хочу пить — один раз, если умыться — дважды, если хочу воспользоваться туалетом — четырежды. Кормили меня четыре раза в день: в восемь, в двенадцать, в четыре и в семь. В 7 утра камеру будут прибирать, на это время я буду переходить в маленькое помещение, куда из моей камеры ведет особая дверца. Эту дверцу, выкрашенную под цвет стены, я до сих пор даже не заметил; она открывала стенную нишу, освещенную тусклым светом из коридора. В заключение унтер-офицер сообщил, что ни ключник, ни надзиратель разговаривать со мной не вправе. Только ему сегодня было приказано ознакомить меня с тюремным распорядком.

ОДИН

Когда я получил эти разъяснения, тяжелая железная дверь камеры захлопнулась, повернулся ключ — в одном замке и во втором, — и вот настала мертвая тишина, я не слышал ни звука.

Усевшись на койку и обведя взглядом стены и дверь моей клетки, я заметил, что все-таки не один. Сквозь дверную прорезь, увеличенные стеклянною линзой, на меня неотрывно смотрели два глаза. Жуткое ощущение — я чувствовал себя беззащитным перед ними, скрыться было невозможно. Где бы в камере я ни находился, их взгляд неотступно следовал за мною.

Скоро на башне собора заиграли куранты: «Молитву возношу могуществу любви», — и снова тишина, коротенький напев оборвался, единственные звуки, еще соединявшие меня с внешним миром.

Я бросился на койку, все мысли, все чувства покинули меня, я погрузился в глубокий сон. Разбудил меня легкий шум открываемой дверной заслонки. На ней я увидел оловянную тарелку с деревянной ложкой, деревянную чашку с молоком и крохотный ржаной хлебец. На тарелке была рыбная запеканка с белыми грибами. Посуда чистая, приготовлено все вкусно. Молока в чашке оказалось этак с пол-литра. Тюремщика, принесшего еду, я не видел, со стороны коридора отверстие закрывала вторая заслонка.

Когда я опять сел на койку и поставил свой ужин на решетчатый низкий столик, я снова услышал куранты. На сей раз все четыре стиха первой строфы прекрасного хорала, а затем семь ударов — значит, я провел в крепости уже три часа, и не менее 45 минут из них проспал мертвым сном. Этот мертвый сон остановил бешеную гонку мыслей, и впервые за трое суток, прошедших с момента ареста, я ощутил голод и пустоту в желудке.

После ужина взгляд мой упал на тетрадь с перечнем книг. На первой странице — крупная надпись: «Внимание!», — а ниже уже слышанное мною от унтер-офицера предупреждение не делать ни в каталоге, ни в книгах никаких пометок; заканчивалось оно так: «Помните, что, нарушая это правило, Вы вредите другим узникам и что всякая книга с пометками сжигается и замене не подлежит. Все книги библиотеки суть подарки Ваших предшественников либо конфискованы у них».

Читая каталог, я очень удивился: наряду с беллетристикой и специальными трудами по разным отраслям науки на разных европейских языках там значилась всевозможная международная революционная литература, строго в России запрещенная: уже само владение ею считалось преступлением и каралось ссылкой в Сибирь. В мозгу мелькнуло, что этот каталог, возможно, ловушка, ведь по выбору книг можно сделать выводы об умонастроении и взглядах читателей. Иного объяснения этой уникальной для России свободы от цензуры я найти не сумел.

Я отметил себе в памяти каталожные номера нескольких романов Виктора Гюго и исторического труда о разделе Польши; ведь определенную роль в этом разделе сыграл один из графов Кейзерлингов, российский посол при дворе Марии Терезии{115}. Затем я составил посуду от ужина на заслонку и позвонил три раза. У отверстия появился унтер-офицер, я назвал ему номера книг и отдал каталог. «Завтра в семь, — сказал он, — вы получите желаемое». Передал я в коридор и окурки трех выкуренных папирос вкупе с горелыми спичками; чьи-то руки забрали посуду, положили три новые папиросы и пять спичек, после чего заслонка опять закрылась.

Меряя шагами камеру то вдоль, то поперек и постоянно чувствуя на себе неотрывный взгляд из-за стекла, я размышлял, есть ли вообще возможность бежать отсюда. Сам я не стал бы бежать и при открытых дверях, для меня существовало только одно — оправдание. Меня страшил позор, а не смерть. Занимаясь этими чисто теоретическими рассуждениями, я не мог не восхититься рациональностью, с какою здесь все было устроено; более целесообразной и практической системы просто придумать невозможно. Заключенным предоставляли все необходимое для поддержания физического их здоровья, учитывали даже их привычки касательно опрятности, питания и курения, обращались с ними вежливо, ни оскорбительным словом, ни неуважительным жестом не напоминая об их положении. И все же каждый не мог не чувствовать, что находится в преддверии вечности, что мир для него более не существует, что он беспомощен и отдан во власть чуждых сил, он даже собственной жизнью не располагал, так как и покончить самоубийством здесь невозможно. Все продумано до тонкостей — ни гвоздя, ни дверной ручки, ни оконного переплета, ни даже кроватной спинки, чтобы привязать веревку; нет ни простыни, ни вообще чего-либо, чтобы эту веревку свить. Стены прямо от пола наклонные, биться об них головой бесполезно. Острых углов нет; койка до того низкая, что и стоя на коленях об нее голову не расшибешь. Металлических предметов в руки не дают; посуда деревянная и из мягкого олова. Ложка и та круглая, деревянная, вилок узникам не полагалось.

Предосторожности шли еще дальше. Когда я однажды попросил ревизовавшего мою камеру полковника, чтобы мне дали иголку — нужно было удалить расшатанную зубную пломбу, которая причиняла сильную боль, — мне дали оную лишь через двадцать четыре часа; видимо, полковник испрашивал разрешения вышестоящих инстанций. Иглу мне принесли трое тюремщиков, один из них, уже знакомый мне унтер-офицер, передал ее мне, его спутники взяли меня за локти, а сам унтер-офицер, пока я выковыривал пломбу, глядел мне в рот. Происходило все в полном молчании, но я прекрасно понимал, что они опасались, как бы я не проглотил иголку. В конечном счете недреманное око за стеклом так или иначе помешает любой попытке самоубийства.

До десяти вечера в плафоне над койкой постоянно горела десятисвечовая лампочка, а ночью — двусвечовая, так что глаза за стеклом все время видели меня — спящего или бодрствующего. Я и не предполагал, что неотрывный наблюдающий взгляд, от которого некуда скрыться, может стать такой невыносимой пыткой.

СТРАШНАЯ НОЧЬ

Душевные переживания той первой ночи в крепости никогда более не повторялись, и выразить их словами почти невозможно. Утолив голод, я прилег в надежде найти забвение во сне. Но мысли о бесчестии скоро завладели мною с новой силой, неудержимым потоком мчались в мозгу. Я вскочил с койки и, будто зверь в клетке, заметался по камере.

Я чувствовал, что хаос внутри приближается к точке кипения, — и был прав! Телесность вдруг словно исчезла, а с нею все мысли и чувства, ощущение времени и пространства, — но «я» осталось. Единственное слово, каким я мог бы обозначить свое тогдашнее ощущение «я», это — «нечестивость». Я погружался в бездонную пропасть, в состояние, до малейших деталей противоположное тому, каким представляют себе блаженство. И это было состояние души, абсолютно лишенной телесности, — позор, грозящая смерть, ярость и негодование исчезли, все растворилось в безымянной душевной муке.

Как долго так продолжалось — секунды? минуты? — я сказать не могу, не помню и как упал на пол. Очнулся я, уткнувшись лицом в плиты пола, голова и руки болели.

Что — то со мною произошло — что-то жуткое отступилось от меня, а именно чувство полной заброшенности. Я поднялся и лег на койку. Во мне пробудилось ощущение близости Господа, я с головой укрылся одеялом и канул в сон без сновидений.

Утром меня опять разбудил звук открываемой заслонки, на которой стоял завтрак: молоко, яйца, каша и булочка с маслом, все свежее и в достаточном количестве. Рядом лежали и две заказанные книги, а также папиросы и спички.

Показанное мне накануне оборудование камеры в ответ на мои звонки функционировало безупречно, как часы. Когда я умылся, открылась дверца в нишу, и я услышал голос: «Войдите, пожалуйста, в нишу, камеру будут убирать». Я последовал приглашению, и дверца за мною закрылась. В нише было сиденье, а вместо задней стены — такая же дверца, как та, в которую я вошел. Через эту нишу моя камера соединялась с кабинетом, где меня позднее допрашивали. Минут через десять дверца опять открылась, выпустив меня, и тотчас закрылась снова. Камеру успели проветрить, и чистотою она напоминала операционную. Уборщики уже исчезли.

В 11 часов вместе с полковником ко мне вошел старый генерал-адъютант, высокий, аристократичный, — комендант крепости. Я видел этого генерала на придворных торжествах, хотя лично мы знакомы не были. Он посмотрел на меня, поздоровался безмолвным кивком и обвел взглядом помещение. Когда я хотел обратиться к нему, он молча отрицательно качнул головой, а затем вместе с полковником вышел. Мучительная загадка не разрешилась.

Дверь опять заперли, я взял одну из книг, попытался читать, но не смог сосредоточиться. Новый страх охватил меня, страх за жену и мысль о том, как она боится за меня. С тех пор как она уехала в Литву, а я — в Германию, мы ничего друг о друге не знали. А что, если немыслимое, случившееся со мною, постигло и ее?

Этот страх завладел мною и не отпускал. Весь день и следующую ночь он ни на миг не отступал, и чем глубже я погружался в эти мысли, тем оправданнее казались мне такие опасения. Вся моя приватная корреспонденция была написана рукою жены, она во всем была моею доверенной помощницей, а происшедшее со мной, наверное, коренилось именно в этой корреспонденции.

И неотступно в мою душевную пытку смотрели всевидящие глаза, и каждые четверть часа звучали с собора обрывки хорала. То было единственное, что проникало извне в мое одиночество, и неотвратимость, на произвол коей я был отдан, с каждою минутой нарастала, превращаясь в невыносимую муку.

ДОПРОС

Так прошли суббота, воскресенье и понедельник. Во вторник в 8 утра распоряжения зайти в нишу не последовало. Малейшая перемена в здешнем однообразии действовала на мои перенапряженные нервы. Через час дверца ниши бесшумно отворилась — в камеру вошел жандарм. Резким тоном, ничуть не похожим на манеру тюремщиков и полковника, он приказал: «Встаньте и следуйте за мною на допрос».

Он пропустил меня вперед, и через нишу мы прошли в большое светлое помещение — изящно обставленный кабинет. По стенам тянулись высокие шкафы с книгами, на полу — ковер, посреди комнаты наискось — большой письменный стол. Возле него, спиною к свету, сидели в тяжелых креслах седобородый жандармский генерал, а справа от него у торца стола — очень элегантный гражданский чиновник в вицмундире, с высоким орденом на шее и вторым в петлице. По пуговицам я понял, что он из ведомства юстиции. У генерала была на груди орденская звезда.

В глубине большого помещения виднелся длинный стол, покрытый красным сукном. На одной его стороне стояла судебная печать, на другой — распятие, рядом с которым лежала Библия; с трех сторон этого стола стояли стулья. Все выглядело так, словно здесь было заседание суда.

Генерал сделал мне знак подойти к письменному столу, так что я оказался перед ним в ярком свете. Он назвал себя: «Генерал-майор Иванов, товарищ шефа жандармов{116}. — Указывая на господина, сидевшего с ним рядом, он представил оного: — Статский советник Константинов, прокурор Петербургского верховного суда»{116}. Когда я вошел, оба они встали перед своими креслами, теперь же оба сели. Мне стула не предложили.

Генерал начал допрос. Перед ним лежало мое личное досье, составленное полковником, рядом несколько перевязанных пачек писем и документов, которые я тотчас узнал как мои собственные.

Генерал. Вы камергер действительный статский советник Альфред граф Кейзерлинг, председатель царскосельского земства, курляндский дворянин. Вам известно, что вы обвиняетесь в шпионаже и измене родине?

Я. Да.

Генерал. Признаете ли вы свою вину?

Я. Нет.

Генерал. Состоялось ли двадцать пятого июля земское собрание, по окончании коего вы в три часа дня выехали на автомобиле в Гатчину, а там, не заходя на вокзал, сели в вагон-ресторан скорого поезда, идущего в Германию, и через пограничный пункт Вирбаллен направились в Эйдкунен?

Я. Да.

Генерал. Когда вы садились в поезд, у вас были при себе саквояж и сверток с бумагами. Этот сверток вы передали в Эйдкунене немецкому чиновнику?

Я. Саквояж и сверток у меня были, но сверток я немецкому чиновнику в Эйдкунене не передавал, а лично сдал в Берлине на почту для дальнейшей пересылки.

Генерал. Во время субботнего земского собрания в Царском вы имели телефонную связь с Красным Селом?

Я. Нет.

Генерал. Вы знали, что происходило в это время в Красном?

Я. Нет.

Генерал (указывая на лежащие рядом с ним пачки бумаг). Вы признаете, что эти письма и бумаги ваши?

Я. Насколько я могу видеть, да. Но коль скоро они перевязаны, мне нужно их просмотреть, только тогда я смогу дать окончательный ответ.

После этого генерал вскрыл одну пачку. Там были только черновики писем и телеграмм, первые написаны рукою моей жены, вторые — моей собственной. Я подтвердил, что все эти бумаги мои.

Генерал. Когда вы последний раз были в Вильне?

Я. В конце мая или в начале июня.

Генерал. Встречались ли вы там с имперскими немцами, каковые затем уехали в Польшу?

Я. Да.

Генерал. По вашему заданию некий имперский немец-топограф производил картографическую и топографическую съемку императорских резиденций, района маневров под Красным Селом, города Колпино и населенных пунктов вашего уезда, и вы рекомендовали его петербургскому городскому земству и всем земствам губернии для аналогичной работы? Этого человека звали…

Я. Да.

Генерал. Вы видели этого человека в Вильне и снабдили его инструкциями и рекомендациями в Польшу?

Я. Нет.

Генерал. Были ли вы после объявления войны задержаны в Германии?

Я. Да, на обратном пути, на границе, в Эйдкунене. Все вагоны там заперли, пассажиров арестовали, а поезд отправили обратно. Но в Кёнигсберге мне удалось незаметно сойти и пробраться в замок к кузену, начальнику окружного управления, чтобы не угодить под интернирование, потому что я непременно должен был вернуться на мой пост в Россию.

Генерал. Другие русские пассажиры поезда были интернированы?

Я. Думаю, да, ведь, проезжая через Берлин, я видел, как арестовывали и уводили множество российских подданных.

Я коротко обрисовал генералу путь, каким выбрался из Германии. Затем он открыл одну из папок и зачитал из нее телеграммы и письма, показавшиеся мне совершенно незнакомыми и по смыслу непонятными, ибо речь в них шла исключительно о военных вопросах.

Генерал. Как вы объясните эту переписку?

Я. Эти письма и телеграммы не мои, и объяснений касательно оных я дать не могу.

Тут генерал выказал явное нетерпение.

Генерал. Вам известно, в чем вас обвиняют и что вам предстоит. Воспользуйтесь последней возможностью облегчить вашу совесть добровольным признанием. Только так вы можете хоть немного уменьшить позор, какой сами на себя навлекли. Что вас толкнуло на это — политические мотивы или материальные?

Я. Я не предатель, и признаваться мне не в чем.

Прокурор. Напрасно вы все отрицаете. Вина ваша доказана. И жребий ваш брошен. Лишь случаю вы обязаны тем, что сегодня имеете возможность дать объяснения, прежде чем дело будет закрыто. Вам известно, что жизнь ваша кончена.

Генерал. Сей способ защиты не к лицу такому человеку, как вы. Контрразведка штаба в результате точного расследования установила вашу вину. Сначала вы подтвердили, что содержащиеся в этом пакете письма и телеграммы принадлежат вам, а теперь, когда я их зачитал, объявляете, что ничего о них не знаете.

Генерал вынул из пачки письмо и спросил, написано ли оно мною.

Я. Да, это письмо я продиктовал моей жене.

Генерал взглянул на номер письма, затем указал на соответствующий номер в своей папке — это был № 17 — и сказал: «Я читал вам это письмо, и вы от него теперь отказываетесь. Я закрою дело и подпишу присланный мне протокол штаба».

Я. То, что вы прочитали, вероятно, перевод моего письма, но в этом переводе я совершенно ничего не понимаю. Я не писал и не думал ничего подобного.

Генерал запнулся, коротко переговорил с прокурором, и оба удивленно воззрились на меня. Потом генерал взялся за телефон и связался с жандармским управлением, попросив соединить его с таким-то жандармским полковником из иностранного отдела (он назвал немецкую фамилию), потом сказал: «Возьмите авто и немедля приезжайте ко мне.»

Между тем пробило 12, т. е. я уже без малого три часа простоял перед моими допросчиками и очень устал. Генерал позвонил. Вошел давешний жандарм, и ему было приказано отвести меня в камеру и распорядиться, чтобы мне сразу же принесли обед, так как через полчаса допрос будет продолжен.

Ровно через полчаса я вновь стоял у стола; ситуация изменилась лишь в том, что у второго торца занял место жандармский полковник. Генерал назвал мне его фамилию, но я не запомнил.

Генерал. Я пригласил сюда полковника, потому что ни сам я, ни прокурор не владеем немецким языком в достаточной степени. Прошу вас сесть вон туда, к красному столу. Полковник сядет рядом, и каждый из вас сделает свой перевод означенного письма. Затем переводы будут сопоставлены. Полковник вполне владеет немецким, ибо по происхождению немец и много лет провел в Германии.

Мы с полковником сели за стол — между нами поместился прокурор. Сначала письмо переводил я, затем — полковник. Когда мы закончили, генерал подал полковнику перевод из папки. Тот заглянул в текст и заметил, что генерал, вероятно, ошибся в номере, так как это письмо и то, что он переводил, по содержанию совершенно различны. В немецком оригинале он кое-что не смог понять, а именно сокращения. Тогда меня попросили разъяснить полковнику эти непонятные сокращения, что я с легкостью и сделал. К примеру, «BL» означало «Балтийский Ллойд» или «Бременский Ллойд», «Ed» — Эмден, «Lb» — Либава, «RDG» — «Российская пароходная компания». Эти слова были внесены в текст, после чего генерал прочитал перевод полковника, полковник — мой, а прокурор — перевод из папки. Мой и полковников переводы совпадали почти слово в слово, тогда как перевод из папки имел совершенно иной смысл. Так, «BL» было истолковано как Брест-Литовск, «Вl» — как Берлин, «Ed» (Эмден) — как Эдуард и т. п. Кроме того, целые фразы были добавлены, тогда как другие вычеркнуты. В результате письмо из папки превратилось в тягчайший обвинительный документ.

Генерал, прокурор и полковник недоуменно переглянулись. «Подобного невежества я от них не ожидал», — заметил генерал. Больше он ничего не добавил, но я понял, что он имел в виду переводчиков контрразведки. Затем генерал обратился к полковнику: «Возьмите все документы и эту папку с собой и сопоставьте немецкие оригиналы с переводом. Там, где обнаружите ошибки, приложите свой перевод. Прошу поторопиться. Главнокомандующий приказал закончить дело в кратчайший срок». Полковник забрал бумаги и откланялся.

Прокурор меж тем подвинул мягкое кресло, в котором сидел полковник, к столу против генерала и спросил: «Вы не возражаете, если граф будет отвечать на вопросы сидя?» Генерал согласно кивнул, прокурор предложил мне сесть и, достав из кармана портсигар, угостил папиросой. Нет слов, чтобы описать, какой вкусной показалась мне эта папироса.

Во тьму моей безнадежности упал первый луч света — я увидел человека, который начал сомневаться в моей виновности.

Генерал. Готовы ли вы дать на все мои вопросы правдивый и прямой ответ?

Я. Да.

Генерал. Обдумайте каждый ответ, ничего не упускайте и не замалчивайте, даже если вопросы покажутся вам щекотливыми, ибо касаются не вас лично, а других лиц. Все, что вы скажете, останется между нами, коль скоро не подлежит включению в досье как документальное доказательство.

Засим он положил перед собою лист бумаги, согнул его пополам, так что получились очень широкие поля, и, уже начав писать — я видел, что он написал «Красное», — задал первый вопрос.

Генерал. Почему вы отрицали, что двадцать пятого июля во время земского собрания в Царском связывались по телефону с Красным Селом?

Я. Потому что точно помню, что в этот день вообще к телефону не подходил.

Генерал. Мог ли кто-либо из ваших служащих или участников собрания говорить по телефону без вашего ведома?

Я. Пожалуй, это возможно, у нас два телефона, один — в моем кабинете, второй — в приемной. Из моего кабинета никто не звонил, иначе я бы непременно услышал это в зале. Телефон в приемной находится в запертом шкафу, а звонок слышит привратник или кто-либо из чиновников, случайно там оказавшихся.

Генерал. Установлено, что, когда военный министр просил связи с Царским, телефонная линия дважды была занята, и оба раза — земской управой. По распоряжению министра связь прервали, так как земство говорило по линии, предназначенной специально для штаба. (Телефонные централи Царского и Красного были связаны с тремя линиями — придворной, штабной и почтовой.)

Тут я внезапно вспомнил, что один из красносельских гласных, владелец бумажной фабрики, подходил ко мне во время совещания и просил немного передвинуть один из вопросов повестки дня; он, дескать, хочет выступить по этому вопросу, но ждет кой-каких недостающих данных, которые ему должны передать с минуты на минуту. Нужных данных он, однако, так и не получил, и означенный вопрос был перенесен на следующее совещание. Все это я сообщил генералу.

Генерал быстро записывал за мною мои слова, одновременно задавая новые вопросы, на которые я едва успевал отвечать. Все они касались личности этого красносельского бумажного фабриканта и моих с ним отношений: «Давно ли вы его знаете? К какому политическому направлению он принадлежит? С кем общается? Знакомы ли вы с его семьей? Счастлив ли он в браке? Как относится к своим служащим и рабочим?» и проч.

Пока я в меру своих возможностей отвечал на эти вопросы, прокурор, по просьбе генерала, достал из шкафа толстый том и подал ему. Как я мог видеть, это был алфавитный перечень имен, где подле каждого имени стоял номер. Он отыскал фамилию фабриканта и попросил дать ему второй фолиант, где под соответствующим номером находился заполненный формуляр. Мне было видно, что заполнен он разноцветными чернилами и в нескольких местах снабжен такими специальными значками. На полях своего листа генерал сделал выписки из этого документа.

Генерал. Сообщите теперь как можно точнее цель вашей поездки в Германию.

Я рассказал следующее. В апреле текущего года я познакомился в гостинице «Англетер» с кавказским князем X. Он рассказал, что приехал в Петербург по поручению польской графини Р., чтобы найти покупателя на ее большое лесное имение, расположенное на одном из притоков Вислы. Тогда же в этой гостинице жил некий г-н В. фон Клот из Риги, вместе с которым я годом раньше учредил пароходную компанию Балтийский Ллойд; оба мы были ее директорами. Местопребывание нашей компании — Рига. Наш пароход «Балтика», который ходил по маршруту Либава-Бремен-Эмден, стоял в Либаве. Г-н фон Клот вел дела в Риге, г-н Андерсон, также соучредитель и директор — в Либаве, а я — в Петербурге. Шурин г-на фон Клота, барон Плеттенберг, директор Бременского Ллойда, — именно по его инициативе и при его финансировании и была учреждена наша компания — тоже находился в ту пору в Петербурге. Мне было известно, что г-н фон Клот задумал купить большое имение, чтобы надежно вложить состояние своей жены и ее брата, барона Плеттен-берга; барон Плеттенберг не был женат, и его состояние должно было отойти к детям сестры.

Я познакомил г-на фон Клота и барона Плеттенберга с кавказским князем. Учитывая капитал, каким располагали эти господа, продажная цена упомянутого имения была слишком высока, хотя вообще они сочли оценку низкой. Барон Плеттенберг, однако, знал, что некий крупный немецкий консорциум, в который входили знакомые ему директора калийного синдиката, намеревался сделать за рубежом солидные закупки леса. Он предложил привлечь к сделке этот консорциум, отдав ему в эксплуатацию лес. Кавказец согласился на определенный срок оставить за фон Клотом и Плеттенбергом право преимущественной покупки, в свою очередь Плеттенберг обязался тотчас позаботиться, чтобы консорциум направил в имение своих браковщиков для осмотра леса. Меня же попросили быть посредником между покупателями имения, покупателями леса и продавцом, т. е. графиней Р., и при необходимости заключить контракт по уполномочию группы Клот. Вскоре ко мне прибыл г-н Крюгер, директор калийного синдиката и участник немецкого консорциума, и остановился тоже в гостинице «Англетер». Тем временем браковщики выехали в Польшу.

Тогда же до меня дошел слух, что в Польше образован для покупки этих лесов еврейский консорциум. Существовала опасность, что он попытается воспрепятствовать покупке леса иностранным консорциумом; поэтому необходимо было держать в тайне как присутствие браковщиков в имении, так и их телеграфные сообщения. Вот почему мы договорились о заимствованных из сельскохозяйственного обихода шифрах для разных видов древесины и их размерах.

Поскольку продавец настаивал ускорить решение, г-н Крюгер приехал в Россию, чтобы в Вильне встретиться с поверенным графини Р. и заключить сделку, если сведения браковщиков совпадут с данными самой графини. Г-н Крюгер пробыл в Петербурге всего три дня, после чего вместе со мной, уполномоченным группы Клот, выехал в Вильну. Там мы остановились в гостинице «Европа».

В вестибюле этой гостиницы я случайно заметил в списке постояльцев имя топографа, который работал у меня в Царском, а затем, по моей рекомендации, в Петербурге и других уездах губернии. Я справился о нем и узнал, что он недавно уехал. Куда именно — меня не интересовало, ведь дел у меня с ним не было.

Сообщения браковщиков оказались благоприятны. С поверенным был подписан предварительный контракт, согласно которому 29 июля в Киссингене, куда поверенный графини приедет на лечение, состоится вторая встреча и будет внесен задаток. Мне и поверенному надлежало заверить контракт в России, т. е. внести его в поземельный кадастр.

Вот вкратце то, о чем я сообщил генералу; на деле он то и дело перебивал меня перекрестными вопросами. О каждом из упомянутых людей, как и о бумажном фабриканте из Красного, мне приходилось давать подробные сведения, причем он снова и снова обращался к своему алфавиту и неоднократно наводил справки в жандармском управлении. Упомянутые места и даты скрупулезно уточнялись, я должен был рассказывать о каждой случайной встрече, и мои высказывания снова и снова проверялись посредством промежуточных вопросов. Ни одна неточность не осталась незамеченной. Причем генерал не сделал ни малейшего перерыва, работал как машина.

Прокурор Константинов с предельным вниманием слушал допрос, но сам в нем не участвовал, только иногда делал пометки. Закуривая новую папиросу, он предлагал папиросу и мне. Так продолжалось три с половиной часа без перерыва, затем прокурор предложил сделать паузу. Генерал посмотрел на часы, позвонил, заказал вошедшему жандарму кофе и спросил прокурора, желает ли он чая или кофе, потом обратился с этим же вопросом и ко мне. Мы спросили чаю. Только тогда генерал сказал прокурору: «Я никогда не делаю в допросах перерыва».

Принесли чай, кофе и сандвичи, и пока мы ели и пили, машина продолжала работать. Так прошло еще два часа. Прокурор поднялся и сказал: «Я устал и более не в силах с достаточным вниманием следить за допросом». И тут генерал впервые улыбнулся: «Видимо, вы, господин прокурор, незнакомы с нашими методами допроса. Мы как раз находимся в самом подходящем настроении, когда я и допрашиваемый прекрасно понимаем друг друга». Прокурор промолчал и опять сел в кресло.

Я чувствовал себя как животное на вивисекции. Казалось, мой мозг и нервы обнажены, воля парализована, я беспомощен и отдан на произвол генерала. Я не сомневался, что противодействовать этому методу выше человеческих сил.

Куранты пробили восемь — генерал откинулся на спинку кресла, потянулся, зевнул, сложил бумаги и сказал: «Если вам более нечего добавить, мы закончили». — «Только просьбу об ускорении процедуры», — ответил я. Генерал позвонил, снова вошел жандарм. Я так устал, что не мог без его помощи ни подняться, ни идти. В камере я рухнул на койку, и силы оставили меня.

ОЖИДАНИЕ

Проснувшись, я услышал полную строфу хорала. На заслонке стоял мой нетронутый ужин. Я взял его, поел, поставил посуду обратно. Дважды позвонил — открылся умывальник, я освежил тяжелую голову и пересохшее горло, потом опять лег на койку. Заснуть не удалось — на меня нахлынули хмельные надежды. По-настоящему логично я смог думать лишь по прошествии нескольких часов. Физическая усталость не оставляла меня еще три дня, но приподнятое настроение не уходило.

Когда же спустя три дня ничего в моем положении и режиме не изменилось, наступила мощная реакция, и грозная неопределенность вновь завладела мной. Опять в мозгу роились тяжкие мысли, опять моя душа погрузилась во тьму. Лишь страх, что кошмар, пароксизм страдания, пережитый в первую ночь в крепости, может повториться, заставлял меня всеми силами обуздывать мои мысли и чувства.

На второй день все более безнадежного ожидания моя энергия иссякла. И тогда произошло нечто необъяснимое. Душа моя отделилась от тела, она была тут, но за пределами плоти. Я видел себя лежащим на койке, видел измученное выражение лица, видел, как тяжело дышу, видел, что глаза мои закрыты, а руки сжимают книжицу Нового Завета, взятую в библиотеке, — все это я видел до мельчайших подробностей, в том числе и неподвижный следящий взгляд в дверной прорези. Но меня лично это не трогало, я даже не испытывал сострадания к своему лежащему двойнику.

Потом и двойник, и камера исчезли. Я увидел мальчика на руках высокой рыжеволосой девушки в светлом цветастом ситцевом платье, она стояла у окна, показывая мальчику запряженную четверкой вороных коляску, кучер которой щелкал длинным кнутом. Коляска подъехала под окно, молодая дама в шляпе, украшенной множеством цветов, в светлом пальто, с зонтиком от солнца в руках, подошла к окну — девушка передала ей мальчика, и она с доброй улыбкой обняла его, прижала к груди и вместе с ним села в коляску.

Эту картину моя душа тоже созерцала как пассивный наблюдатель, но я знал, что девушка — моя бонна Вероника, дама — моя маменька, а мальчик — я сам. Картина исчезла, и с нею исчезло все, в том числе мое телесное «я». Долго ли длилось это состояние, я не знаю, как не знаю, долго ли продолжался кошмар той ночи, когда я очнулся на полу.

В себя я пришел другим человеком — я обрел способность развоплощаться, если чувствовал, что сила воли покидает меня. Лишь в этот единственный раз душевное «я» явило мне образ минувшего, позднее оно оставалось в камере подле моего тела, но не страдало. Наблюдатель за дверною прорезью, очевидно, заметил эти припадки оцепенения. Однажды, находясь в таком состоянии, я увидел, как дверь открылась и полковник в сопровождении двух штатских и военного врача подошел к моей койке, и услыхал, как он окликнул меня по имени. Потом и штатские звали меня, щупали пульс. Один приподнял мне веки, и оба посмотрели в глаза, которые были неподвижны. Все это мое развоплощенное «я» фиксировало совершенно безучастно, но отчетливо. Мне сделали инъекцию, и другое «я» исчезло, тело пробудилось.

Добавлю еще, что я мог сам ввести себя в такое состояние, но только когда ощущал, что моя энергия теряет власть над мыслями и чувствами. Нужно было лишь закрыть глаза, вытянуться на спине и задержать дыхание.

Врачи считали это болезненное состояние началом психического расстройства, и, чтобы предотвратить его, было предписано ежедневно выводить меня на полчаса на свежий воздух и раз в неделю разрешить русскую баню с последующим холодным душем.

На следующий день начались прогулки в квадратном — 50x50 шагов — дворе, обнесенном высокими стенами; посреди двора стояла русская банька. Вдоль стен были проложены тротуары, а вели во двор две двери, которые во время моих прогулок охраняли два тюремщика. Третий ходил вокруг бани, внимательно следя за каждым моим шагом.

Свежий воздух и движение действовали благотворно, как и баня с душем. Во время купания присутствовали два безмолвных тюремщика, один из которых, раздетый, как и я, мыл меня и поливал из душа, второй — вытирал и одевал. Дважды приходил врач, щупал пульс, смотрел в глаза, выслушивал. Еще он проводил мне ногтем по спине и груди, проверяя чувствительность кожи.

Я снова мог сосредоточиться на книге и ненадолго отвлечься мыслями от реальности. Читал я Соловьева, историю России времен Екатерины II и Марии Терезии, жизнеописание св. Франциска Ассизского, «Жизнь Иисуса» Ренана и несколько популярных французских книжек по астрономии, но не романы и не современные политические работы.

Утром каждого нового дня я надеялся, что вечером мне уже не придется быть в камере, но каждый вечер вновь испытывал разочарование, и каждое утро надежда моя убывала. Так шли недели — бесплодные вереницы часов и дней.

Однажды, примерно через четыре недели после допроса, меня после прогулки вывели со двора через другую дверь в какой-то коридор, а оттуда — в маленькую комнату, разделен-. ную пополам двойною решеткой. Меж решетками сидел за столом жандарм. «Сейчас войдет некто, на кого можно смотреть, но разговаривать нельзя, — объявил он. — Если вы скажете хоть слово или подадите какой-нибудь знак, вас тотчас уведут». Дверь в другой половине комнаты отворилась, и за двойною решеткой я увидел мою жену. Она была в черном, вуалька на шляпе и та черная. Лицо ее выражало глубочайшую боль, из глаз катились слезы, у меня тоже слезы навернулись на глаза. Так мы несколько минут безмолвно стояли друг против друга, не имея возможности ни говорить, ни хотя бы сделать какой-нибудь знак. Губы жены шевелились, но совершенно беззвучно. Мне чудилось, будто она шепчет: «Да поможет тебе Бог!». Потом меня увели.

Чудесное свидание — теперь я знал, что жена моя жива и свободна, и мог быть уверен, что она сделает все, чтобы доказать мою невиновность и спасти меня от узилища и позора.

Но минуло еще две недели, а ничего не изменилось. Все те же неусыпно следящие глаза за стеклом да обрывки хорала с соборной башни — невыносимо. Я потерял всякую надежду и каждый день ждал конца. Визит жены был прощанием.

Но вдруг после прогулки меня опять привели в комнату для свиданий. Я снова увидел, как вошла моя жена. На сей раз на меня смотрели прекрасные сияющие глаза без слез, а лицо, хоть и выражало глубокое страдание, было спокойно, и легкая улыбка играла на губах. Когда я возвращался в камеру, в сердце моем вновь ожила надежда, и я не ошибся.

Вечером следующего дня камеру отперли, вошел полковник с какой-то бумагой в руке. «Ваше дело закрыто, — сказал он. — Вы свободны». Услышав это, я потерял сознание и упал на койку.

НАКОНЕЦ-ТО СВОБОДЕН

Когда я очнулся, полковник с заметной радостью протянул мне руку. «Я только что по телефону сообщил графине в Царское, что вы свободны и нынче вернетесь домой. Не хотел, чтобы она понапрасну боялась. Ваше платье сейчас принесут, оденьтесь, пожалуйста, и приходите ко мне на квартиру: наш комендант, генерал-адъютант X., желает поздравить вас с освобождением. Я уже заказал экипаж, чтобы доставить вас на вокзал».

Бумага, которую полковник держал в руках, была телеграммой из штаба главнокомандования, адресованной коменданту крепости: «За отсутствием обличающего материала надлежит освободить графа Кейзерлинга из заключения и дело закрыть». В первую минуту радость, что можно свободным вернуться к семье, заглушила разочарование по поводу формы, в какую был облечен приказ об освобождении, хотя я сразу воспринял ее как оскорбительную.

На квартире полковника меня ожидал генерал-адъютант X., который весьма любезно со мною поздоровался и сообщил, что императрица-мать Мария Феодоровна приняла большое участие в моей судьбе и поручила передать мне, что она никогда не сомневалась в моей честности и очень рада, что моя невиновность выяснилась. Спросив, в какой инстанции можно получить письменное подтверждение моей невиновности для восстановления доброй репутации, я в ответ услышал: «Расследование проводили главное управление жандармерии и прокуратура Петербургского верховного суда. Только оттуда вы можете получить сведения, ибо судебное решение не имело места».

Не стану говорить, как меня встретили дома и как радовались мои друзья и родные, которые ходатайствовали за меня и боялись, ведь немецкое происхождение ставило под угрозу и их и вызывало в прессе грязные нападки.

Пока я, оторванный от мира, сидел в крепости, вся желтая пресса России накинулась на меня, и не только на меня, но и на моих сыновей и братьев и на всех балтийских немцев. Страницы газет пестрели самыми отвратительными инсинуациями. Ни министерство внутренних дел, каковому подчинялась цензура, ни высшее военное руководство не посчитали нужным обуздать эту травлю, хотя вина моя не была доказана и дело вообще не передавалось в суд.

Прежде всего я поехал к моим следователям — генералу Иванову и прокурору Константинову — и попросил предоставить мне возможность ознакомиться с моим досье, а также снабдить меня документом, который можно опубликовать в прессе для моей реабилитации. Но я столкнулся с трудностями — они сказали мне, что не имеют соответствующих полномочий, хотя и установили, что обвинения против меня совершенно безосновательны, ибо опираются частью на злокозненные фальшивки, частью же на небрежное дознание, проведенное штабными инстанциями. Такой документ могут выдать только министр внутренних дел или штаб верховного главнокомандования.

Генерал Иванов объяснил, что мое дело жандармерия расследовала образцово. Мои письма, телеграммы и все прочие документы, а равно и каждое слово моих показаний были тщательно проверены и перепроверены, причем он и прокурор Константинов прибыли в крепость, чтобы лично выяснить истинное положение вещей. Именно поэтому следствие так затянулось. Зато теперь он со спокойной совестью может констатировать, что политически я чист как новорожденный младенец. Но министр внутренних дел и верховное главнокомандование!..

После этой беседы я нанес визит Борису Суворину{117}, владельцу и главному редактору газеты «Вечернее время» — главного рупора травли всего немецкого и Германии, однако ж и единственного за все время не проронившего обо мне ни слова. Я знал, что реабилитация моей персоны именно в этой газете будет иметь для общественности решающее значение. С Сувориным я был знаком лично, однажды оказал ему большую услугу — спас из ситуации, которая могла бы иметь для него весьма неприятные последствия. Он уважал меня как человека и определенно считал неспособным на поступки, в которых меня обвиняли.

Когда я вошел, Суворин протянул мне обе руки. «Вчера я узнал, что вы свободны, тотчас взялся за перо и написал вот эту статью, чтобы опубликовать нынче вечером, но посмотрите, каков вердикт цензуры!» На бумаге стояло: К печати запретить!

У МИНИСТРА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

Такого я не ожидал! Пресса писала, что я уличен в позорнейших преступлениях и приговорен к повешению, напечатала мой портрет с подписью: «Граф Кейзерлинг — изменник родины и шпион!»; возмутительно обливала грязью мою семью и всех балтов, — этого терпеть никак нельзя. И я поехал к губернатору графу Адлербергу.

Граф Адлерберг был немцем только по фамилии, на деле же принадлежал к числу карьеристов и черносотенцев. Принял он меня очень сдержанно и на мои справедливые упреки касательно позиции прессы и цензуры ответил, что они подведомственны только министру внутренних дел и мне следует обратиться к нему. Я попросил его по телефону запросить министра, не соблаговолит ли он принять меня сегодня же. Согласие было получено, и граф Адлерберг вызвался сопровождать меня. Аудиенция предстояла через несколько часов.

Я намеревался потребовать от министерства полного оправдания путем официальной декларации моей невиновности. Опасаясь отказа, я взял с собой заявление, которое адресовал в канцелярию губернатора и в котором просил уволить меня с государственной службы и освободить от должности председателя царскосельского земства. Это заявление я оставил в секретариате, где испросил регистрационный номер, под коим его занесли в журнал.

Министр внутренних дел, согласно ст. 3 Закона, имел право без указания причин уволить любого чиновника своего ведомства, если полагал это необходимым. И уволенный, даже будучи совершенно невиновен, оставался в таком случае навсегда запятнан. От этого я хотел себя обезопасить, заранее подав прошение об отставке по собственному желанию. Кроме того я предвидел, что в тогдашнем эмоциональном состоянии наверное наговорю больше, чем позволительно в моей должности.

Маклаков{118}, недостойный преемник Столыпина, тоже был карьеристом, выскочкой и чем угодно, только не джентльменом.

Принял он меня сдержанно и с заметной холодностью — руки не подал, разговаривал со мной стоя.

Я объяснил министру причину моего визита и добавил, что располагаю доказательствами, что цензура лишает прессу возможности сообщить о моем освобождении и полной невиновности и опровергнуть ее клеветнические выпады.

Министр ответил: «Вы не можете требовать, чтобы я во время войны публиковал материалы, свидетельствующие об упущениях верховного командования. Авторитет его надлежит всячески оберегать, поэтому я не могу разрешить прессе вновь вернуться к вашему делу. Как добрый российский патриот, вы, подобно всем нам, должны идти на жертвы. Приходите с вашим ходатайством о реабилитации, когда война кончится». Граф Адлерберг добавил: «Как добрые патриоты, мы, носители немецких фамилий, поневоле вынуждены сносить такое».

Я долго сдерживал гнев и ярость, но, услышав этот бесстыдный ультиматум — из патриотизма отдать на поругание мою честь и честь всех балтийских немцев, чтобы еще сильнее разжечь ненависть к всему немецкому, — более терпеть не мог.

Сначала я обратился к Адлербергу: «Вы, конечно, ренегат и начисто забыли, что такое немецкая честь и немецкая верность, однако для русских вы тоже всего-навсего проклятый немей, как и я, и с вашей и господина министра точки зрения ваша жертвенная смерть на виселице принесла бы отечеству еще больше пользы, нежели моя. Верховному главнокомандованию было бы куда выгоднее использовать для нагнетания антинемецких настроений вас, а не меня, ибо вы занимаете более высокий пост. Вы — губернатор, гофмейстер, в родстве с высшей российской знатью».

Потом я обратился к министру: «Я полагаю бесполезным говорить с таким человеком, как вы, о моем понимании обязанностей министра по поддержанию авторитета и чести России и престижа верховного главнокомандования. Но я полагаю величайшим несчастием для России, что в столь тяжкое время именно вы занимаете пост министра внутренних дел. Мы, балты, — верные императору российские подданные, и наша честь связует нас с Россией крепче, нежели ваш сомнительный патриотизм, готовый в любую минуту повернуть куда ветер дует. Я не желаю зависеть от людей вроде вас и графа Адлерберга, а потому отказываюсь от должности!»

«Как вы смеете так разговаривать со мною, министром? Не вы отказываетесь от должности, а я увольняю вас по статье третьей!» — закричал Маклаков.

«Этого вы сделать не можете, — возразил я, — так как я уже подал заявление об отставке и имею документ о регистрации оного». С этими словами я повернулся к ним спиной и вышел из кабинета.

В МИНИСТЕРСТВЕ ДВОРА. МОЕ ДОСЬЕ

Единственным доказательством моей невиновности покуда мог служить тот факт, что я камергер: если я останусь в этом звании, никто не сможет утверждать, что я в чем-то замешан.

Чтобы иметь придворное звание, нужно было состоять на государственной службе; оставив государственную службу, человек автоматически лишался и придворного звания. Я был приписан к министерству внутренних дел и потому немедля отправился к генералу Мосолову{119}, начальнику канцелярии министерства двора; мы дружили, и я хотел с ним посоветоваться.

Встретил он меня с большой радостью: «Поздравляю вас, дорогой граф, вы чудом избежали виселицы!» Затем он рассказал мне, что в момент моего ареста император находился в Москве, именно там министерство двора получило из штаба верховного главнокомандования телеграфную депешу, что я изобличен в государственной измене и шпионаже и утром в воскресенье буду повешен. Вечером в субботу меня препроводили в крепость, и тою же ночью, когда я в пароксизме страдания рухнул без памяти в моей камере, за красным столом в соседнем помещении заседал военный трибунал, приговоривший меня к смерти. Следующим утром, исключительно ради проформы, я должен был предстать перед этим трибуналом и выслушать смертный приговор.

Председатель трибунала, незнакомый мне полковник, должен был поставить под приговором свою подпись. Однако, прочитав протокол следствия и изучив приложенный обвинительный материал, он отказался подписать приговор, так как представленные документы не могли убедить его в моей виновности. Пусть меня казнят без суда, по приказу штаба, либо в соответствии с законом назначат новое расследование, возложив эту задачу на жандармерию и прокуратуру. В результате экзекуцию отложили.

Таков был «случай», о котором упоминали на допросе генерал Иванов и прокурор Константинов, — когда я не понял, о чем идет речь.

Мосолов сообщил мне также, что, когда пришла телеграмма с известием, что казнь отложена и назначено доследование, император выразил свое удовлетворение: «Быть может, это все же ошибка. Я не могу представить себе графа Кейзерлинга изменником родины и шпионом».

Затем я рассказал Мосолову, что произошло между губернатором, министром и мною, что в настоящее время я уже не на государственной службе и предвижу большие сложности с моею припиской к другому ведомству, ибо репутация моя сильно подпорчена и я совершенно лишен возможности восстановить свое доброе имя. Мосолов со мною согласился, и мы стали размышлять, какие оказии могут представиться в различных ведомствах и каковы мои шансы у высокопоставленных особ, и, в конце концов, решили, что рассчитывать можно только на старика Булыгина{120}. Он возглавлял попечительский совет учреждений императрицы Марии, прямо подчинявшихся императрице-матери Марии Феодоровне; кроме того, в свое время я пять лет проработал в этом ведомстве.

Булыгин поседел на государственной службе, и все знали, что этот вельможа всегда действовал по собственному убеждению, не заботясь о чьей бы то ни было благосклонности или неблагосклонности, и пользовался полным доверием императора и императрицы-матери. Мосолов снабдил меня письмом к Булыгину, и я немедля отправился к нему.

Хотя в приемной ожидало множество дам и господ, старый вельможа тотчас пригласил меня в свой кабинет. «Вам довелось так много пережить. Что привело вас ко мне?» Я изложил свое дело и причины, побудившие меня к этому. Не читая письма Мосолова, Булыгин удовлетворил мою просьбу. Я вручил ему мое заявление, а он начертал на нем резолюцию: незамедлительно сообщить министерству двора, что камергер граф Кейзерлинг с сегодняшнего дня зачислен в ведомство императрицы Марии, и просить принять сие к сведению. Эту резолюцию я лично отвез Мосолову.

Сколь необходимой оказалась моя поездка к Булыгину, выяснилось, как только я вновь вошел в кабинет Мосолова. У него на столе уже лежало «спешное» послание министра внутренних дел министерству двора: «Граф Кейзерлинг более не состоит на государственной службе, и по этой причине его надлежит исключить из списка камергеров».

Мосолов ответил на «спешное» послание только ходатайством министерства двора переслать ему мое досье и сообщением, что г-н министр ошибается: граф Кейзерлинг теперь принадлежит к ведомству императрицы Марии.

На другой день секретное досье с личным посланием министра внутренних дел Маклакова доставили министру двора графу Фредериксу{121}. В этом послании Маклаков разъяснил свою точку зрения: дескать, репутация графа Кейзерлинга слишком пострадала и восстановить ее до окончания войны невозможно, поэтому граф Фредерикс, надо полагать, поддержит его мнение, что такому человеку негоже быть камергером Его величества.

Граф Фредерикс ответил, что, внимательно изучив досье, убедился в абсолютной необоснованности всех обвинений против графа Кейзерлинга и в отсутствии каких бы то ни было компрометирующих обстоятельств. Мнения министра внутренних дел он не разделяет, благодарит за совет и заверяет, что император и министерство двора также и в данном случае будут действовать со всею надлежащею деликатностью, — и я остался камергером.

Мосолов позволил мне заглянуть в досье. Я удивился его объемистости. Мосолов объяснил, что спасением я обязан только тому обстоятельству, что контрразведка и жандармерия — заклятые враги. С началом войны контрразведка была полностью реорганизована и расширена, и на работу туда зачислили множество офицеров-резервистов всех профессий, без учета способностей и нравственных качеств. Именно в это ведомство и устремились черносотенцы, сподвижники Дубровина, понаторевшие в темных делишках.

Жандармерия ожидала, что при упомянутой реорганизации и расширении предпочтение будет отдано в первую очередь ее опытным чиновникам. Но этого не случилось, и жандармерия восприняла сие как недоверие и оскорбление.

Мое дело оказалось первым, когда по требованию председателя военного трибунала пришлось согласно закону привлечь жандармерию. Жандармам было очень важно доказать, что военная контрразведка совершенно некомпетентна, и выявить всю абсурдность ее расследования. По мнению Мосолова, только этому я и обязан интересом жандармов к моей персоне.

Просматривая досье, я с ужасом осознал, сколь многие материалы здесь казались подозрительными. Во-первых, временное совпадение решающего заседания совета министров в Красном Селе в конце июля и моего внезапного тайного отъезда в Германию, а равно и обстоятельство, что в это время царскосельское земство действительно имело телефонную связь со штабом в Красном Селе.

Далее, мои встречи с имперскими немцами в Петербурге и Вильне, а также то, что топограф, слывущий шпионом, в означенное время опять-таки находился в Польше.

Но самые тяжкие подозрения я навлек на себя тем, что в телеграфной корреспонденции с браковщиками в польском имении и между собой мы, защищаясь от еврейского консорциума, прибегли к сокращениям, какими по воле случая пользовалась в своих депешах подлинная сеть германских шпионов.

Все телеграммы, содержавшие такие сельскохозяйственные обозначения, были вытребованы из телеграфных отделений, оттого и мои депеши тоже попали в руки контрразведчиков, которые при желании могли истолковать их так, что я представал членом шпионской организации.

Усугублял подозрения и тот факт, что мне удалось вернуться из Германии, тогда как почти все остальные российские подданные были интернированы.

Когда штаб главнокомандования еще и присовокупил к вышеупомянутому обвинительному материалу переводы моей конфискованной корреспонденции, по небрежности и злокозненности искаженные, великий князь Николай Николаевич, притом что хорошо знал меня лично, не мог не признать меня виновным.

Все же одно приятное известие выпало на мою долю: земство, несмотря ни на что, осталось преданным мне. Пока я сидел в заключении, оно постоянно старалось ободрить мою жену и помочь ей, меж тем как многие из давних знакомых от нее отвернулись. Здесь я также почитаю необходимым с благодарностью упомянуть супругу великого князя Владимира Марию Павловну, мекленбургскую принцессу{122}, которая бесстрашно приняла участие в моей покинутой семье и продемонстрировала, что не верит в мою виновность.

Гласные и служащие моего земства очень хотели, чтобы я остался на должности и даже намеревались подать Его величеству соответствующее прошение. Но я слишком много пережил, чтобы и впредь делать себя объектом произвола и безумной ненависти к немцам. Я передал дела своему заместителю, молодому уездному помещику Борису Павловичу Корнееву{123}, который, пройдя мою школу, продолжил руководство земством. Я чувствовал себя спокойно, зная, что он управляет уездом так же, как я. В 1918 году его расстреляли большевики.

Когда я прощался с земством, вместе с адресом, где отмечались мои усилия и заслуги перед земством, сотрудники вручили мне на память массивный золотой портсигар, на котором были выгравированы подписи дарителей. Позднее этот портсигар перекочевал в карман одного из большевистских комиссаров. Для меня этот подарок представлял особенную ценность, ведь даже самая неприметная учительница из дальней деревни и та настояла внести свою лепту. Чувство единения с моими тогдашними сотрудниками живет во мне по сей день, сколь ни разбросала нас жизнь.

Часть 5

МИРНАЯ СЛУЖБА В ГОДЫ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

МОИ ДЕТИ

Передав пост председателя земства моему преемнику Корнееву, я очень скоро вместе с семьей переехал в Петербург. Моя дочь Ирена с началом войны вступила сестрою милосердия в основанный царицей Александрой Феодоровной и носящий ее имя сестринский орден. Вместе с императрицей и великими княжнами она работала в придворном лазарете, но была откомандирована царицей в военный лазарет, на собственные средства оборудованный богатым голландцем ван дер Балцем в бывшем дворце великого князя Алексея Александровича. В Царском Селе нас ничто более не удерживало. Два моих сына тоже служили в армии — старший, Альфред, морской офицер, на миноносце в Ботническом заливе, под командованием адмирала Колчака{124}; младший, Аксель (Акки), в гвардейском драгунском полку в Польше. Мы с женою остались одни. Пассивные зрители великой драмы, какою была для нас война, мы страдали вдвойне — ибо, душою немцы, были нашей честью привязаны к российскому императорскому дому. Те же чувства испытывали и наши дети, но все трое исполняли свой долг там, куда поставила их война, притом, быть может, честнее и преданнее иного русского.

Альфред, мой старший сын, в 1917 году ради царицы поставил на карту свою жизнь: когда царь во Пскове отрекся от престола, царица, всеми покинутая, брошенная на произвол красных орд, осталась в царскосельском дворце с больными детьми. Великий князь Кирилл, начальник ее лейб-гвардии из полка гардемаринов, приказал охране покинуть дворец и перейти в распоряжение красного правительства в Петербурге. Единственные, кто отказался покинуть беззащитную царицу, были мой сын, некто фон Крюгер и князь Голицын. Они остались и защищали царицу от революционеров, пока ситуация не стабилизовалась настолько, что во дворце можно было разместить надежную охрану. Позднее мой сын Альфред до конца сражался с большевиками в колчаковской армии. Он умер от сыпного тифа в 1919-м под Иркутском, во время отступления, когда сопротивление колчаковской армии было сломлено и в страшную зимнюю стужу ей пришлось отходить на тысячи верст на восток в боях с наступающей Красной армией и напирающими со всех сторон красными бандами. Под огнем красных матросы поспешно похоронили Альфреда возле маленькой русской церкви недалеко от станции Тум, чтобы тело его не попало в руки красных. Альфред был флаг-офицером морского стрелкового полка и как таковой являлся заместителем полкового командира, также скончавшегося на марше от сыпного тифа.

Мой второй сын, Александр (Аксель, Акки), в начале мировой войны стоял со своим полком на польском фронте. Там он в 1915 году заболел тифом и был оставлен в обезлюдевшей деревне, в крестьянском домишке. Не имея никакой помощи, он все же одолел тяжелую болезнь и, еще слабый и полумертвый от голода, отправился в Россию. К счастью, ему встретился санитарный эшелон, шедший в Царское Село. Там в нем принял участие принц Ольденбургский{125}, поместивший его в частный лазарет, хотя прием заразных больных в лазаретах, которые в Царском Селе посещала царица с дочерьми, был строго воспрещен. Акки отмыли и уложили в удобную постель, когда в лазарет пришли две старшие великие княжны. Одна из них, Татьяна, которой стало особенно жаль исхудавшего юношу, присела на его койку и заговорила с ним. Она спросила, откуда он и чем хворает. Он откровенно рассказал все, что знал о перенесенной болезни; в санитарном эшелоне ему объяснили, что он, наверное, болел тифом. Они еще немного пошутили между собою. Когда же потом за обедом царица спросила великую княжну, что она делала и где побывала, Татьяна рассказала о молодом графе Кейзерлинге, который вернулся из Польши больной тифом, она, мол, посидела на его койке и побеседовала с ним. Императрица пришла в ужас! Великой княжне пришлось сей же час удалиться от стола, полностью переодеться, пройти тщательную дезинфекцию и выдержать укол. После этого по телефону было отдано распоряжение подробнейшим образом расследовать инцидент и установить виновника, нарушившего запрет помещать тифозных больных в царскосельских лазаретах. На моего бедного сына вновь надели старые лохмотья и разбитые сапоги; из уютной постели его вывезли далеко за город в одинокий инфекционный барак, бросили на соломенный тюфяк и оставили под присмотром неумелой сиделки и необученного санитара. Спасибо одному из моих земских врачей: он случайно увидел, как увозили Акки, и позвонил мне по телефону, а я тотчас поспешил к сыну, чтобы вызволить его из этого жуткого места, но удалось мне это с большим трудом. Ведь человек, попавший в барак, не мог выйти оттуда, пока его не признают здоровым либо, что бывало чаще всего, не отправят на погост. Только благодаря вмешательству великой княгини Марии Павловны и принца Ольденбургского мне все же отдали бедного Акки. Мы могли наконец-то забрать его в Петербург и обеспечить надлежащий уход.

ДЕЛЕГАТ ЗЕМГОРА

Вскоре после переезда из Царского Села в Петербург тамошнее губернское земство предложило мне поехать в Москву делегатом петербургского земства и там принять участие в работе Всероссийского земского и городского союза.{126} Эта гигантская организация состояла из делегатов всех российских городов и земств, и в задачу ее входило обеспечение армии, полевых лазаретов, госпиталей, полевых и народных кухонь всем необходимым. Соответствующие средства добровольно предоставляли земства и города. Кроме того, союз работал по договорам и заказам военного интендантства. Во главе союза стоял бывший депутат Думы, а затем первый президент республики — князь Львов{127}. Он умел добиться единомыслия среди всех работающих с ним крайне правых и крайне левых и заставить их действовать сообща. Именно поэтому после отречения императора все партии избрали его главой Временного правительства. Преданный царю, он все же решился принять этот пост, но всеми силами стремился провести общенародный плебисцит по поводу того, что должно статься с Россией после отречения Государя и его брата Михаила и какую форму правления примет империя. В Москве Львов был на месте, умело решая чисто экономические проблемы, но ему недоставало политического таланта и энергии, чтобы объединить массы, освободившиеся от оков царизма, обуздать их, вести и оградить страну от влияния экстремистских элементов. Едва приняв пост председателя правительства, он был отодвинут на второй план Керенским и его партией, и ему пришлось выйти из состава правительства. Когда я приехал в Москву и познакомился с пестрым обществом центра, где собралась буквально вся тогдашняя Россия, когда поездки в различные области России позволили мне заглянуть в деятельность этой организации и в народные настроения, у меня составилось убеждение, что она уже тогда хотела оттеснить военное интендантство и стремилась не только к экономической власти, но и к политической, которая заменит Думу. Мне стало ясно, что большинство сотрудников, работающих в крупных отделениях Всероссийского земского и городского союза, суть социалисты-революционеры, желающие общего переворота, и что свержение правительства неизбежно приведет к хаосу, так как я совершенно не видел личности, способной предотвратить оный. Я надеялся найти обширное поле деятельности во благо участников войны и во благо страдающего населения затронутых войной территорий, но — не нашел. Вот почему, несмотря на жажду деятельности, я все чаще подумывал, не осесть ли мне в Петербурге на покое, Лишь по случайности я этого избежал.

СНАБЖЕНИЕ ЛАЗАРЕТОВ ПРОВИАНТОМ ИЗ СИБИРИ

Поздней осенью 1914 года я приехал в Москву и остановился в гостинице «Славянский базар». Я любил завтракать в тамошней закусочной, одной из лучших в Москве. Собиралось там и большинство высших армейских чинов, временно откомандированных с фронтов. И вот в феврале 1915 года, когда я завтракал за своим обычным столом, ко мне вместе со своим адъютантом подошел принц Ольденбургский, поздоровался и спросил, что я делаю в Москве. Я рассказал, что как представитель Петербургской губернии участвую в работе Земского и городского союза. Принц выслушал это с неодобрительным видом и сказал, что для меня есть дело получше, чем слушать разглагольствования красных да заниматься подрывной деятельностью, а затем предложил мне войти в его организацию и поехать в качестве его уполномоченного в Сибирь, которую, как ему известно, я хорошо знаю. Оттуда надобно наладить снабжение всех военных госпиталей и лазаретов провиантом. Принца Ольденбургского император назначил начальником всех военных госпиталей и лазаретов, предоставив ему неограниченные полномочия, которыми он пользовался в полной мере и с успехом. Страх и ужас врачей и всех своих подчиненных, принц работал не покладая рук и требовал от них того же. В санитарном деле он имел большой опыт, и буквально ничто не укрывалось от его внимания. Он замечал любое упущение и неумолимо наказывал. Зная эти замечательные качества принца, я все же колебался, потому что еще в 1898 году имел по его милости крупные неприятности. Принцу требовалось тогда много строительного материала для постройки в Петербурге большого народного дома и бактериологического института, и, зная, что мне нужен капитал для моего предприятия в Александровке, он предложил мне ипотеку{128}, причем я, невзирая на весьма умеренные цены, должен был обязаться соблюсти определенные сроки поставок. Я привел в движение все рычаги, но неудачи следовали одна за другой. Когда я поставил об этом в известность моего компаньона, принца Ольденбургского, он настоял на точном исполнении договорных условий. Убытки оказались настолько велики, что все мое дело застопорилось и я едва не разорился.

Предложение принца отправиться во время войны в Сибирь его уполномоченным было для меня очень кстати, ибо таким образом я мог расстаться с организацией, которая не вызывала у меня симпатий. Вдобавок передо мною вновь открывалось обширное поле деятельности, да еще в Сибири, всегда вызывавшей у меня интерес. Тем не менее я попросил дать мне время на размышление. Мне не хотелось снова попасть в личную зависимость от принца. Однако его это не устраивало, и он нетерпеливо потребовал, чтобы я уже во второй половине дня пришел в его московскую канцелярию для получения полномочий и инструкций, а на следующий день отбыл в Сибирь. Правда, в конце концов он все же согласился сутки подождать, так как для Сибири у него нет другого человека, которому он может вполне доверять и который так хорошо знает тамошний край, как я, и, он уверен, самостоятельно выпутается из любого сложного положения. Он предоставит мне полную свободу действий, просит только, чтобы его госпитали и лазареты хорошо и своевременно снабжались всеми дарами Сибири. После этого разговора я пошел в Сибирский банк{129}, директора коего, Соловейчика, прекрасно знал. Невзирая на мои сомнения, Соловейчик очень одобрил эту идею и посоветовал создать в Сибири новую большую организацию не в качестве сотрудника принца, а в качестве частного предпринимателя, но обеспеченного всеми полномочиями принца Ольденбургского. Когда я возразил, что для этого, наверное, понадобится большой капитал, которого у меня нет, Соловейчик предложил неограниченный кредит в своем банке. Процедура предусматривалась такая: я сам или мои многочисленные сотрудники будут закупать в Сибири продовольствие и грузить в вагоны. После отправки вагонов коносаменты{130}, т. е. фрахтовые обязательства, представляются в банк, каковой сразу выплачивает мне согласованную сумму, а после сдачи поставки принцу получает от него деньги. Если принц не примет поставку, банк определит ее в другое место, причем прекрасно оправдает все расходы, так как заработает на разнице в ценах между Сибирью и Европой. Самое сложное — доставить провиант из Сибири. Цены для принца Ольденбургского, установленные заранее, на 15% ниже, чем для других направляемых в Сибирь закупщиков из различных организаций, городов и интендантства. Мне такого рода контракт казался весьма рискованным, ведь для меня добавлялись еще и закупочные и экспедиционные издержки. Соловейчик успокоил меня, заявив, что закупки обойдутся мне вдвое дешевле, чем всем другим, и впоследствии оказался совершенно прав. Благодаря банковскому кредиту я, разумеется, всегда мог платить наличными деньгами или меновым товаром. Остальные же закупщики платили так называемыми ассигновками, т. е. чеками, которые продавец, чтобы получить свои деньги, опять-таки должен был представить в казначейство или в Имперский банк. Вдобавок из полученных денег ему приходилось платить комиссионные уполномоченному. А поскольку продавцы были, как правило, простые крестьяне или кочевники, в большинстве неграмотные, да и робеющие перед властями, они, понятно, предпочитали покупателей, которые не чинили им подобных сложностей. С нами они точно знали, что получают, ведь мы платили золотом, серебром, ассигнациями или же меновым товаром, доставлявшимся из Москвы в порожних вагонах. Принц Ольденбургский был весьма удивлен моим контрпредложением, сделанным после консультации с директором Сибирского банка, но, осознав его правильность, снабдил меня широчайшими полномочиями. Теперь предстояло создать обширный, безупречно функционирующий аппарат, который будет осуществлять закупки и экспедицию не бюрократически, но коммерчески.

В сердце Сибири, в Новониколаевске (большевики переименовали его в Новосибирск), расположенном на пересечении великой Сибирской магистрали, Алтайской железной дороги и огромной реки Обь, я устроил себе центральную контору. Находясь там, можно было привозить товары со всех сторон: с востока — зерно (овес, рожь), из Монголии — мясо, с севера — дичь, из южного Семипалатинска — пшеничную муку и пшеницу, с больших рек и озер — рыбу. Далось мне и набрать очень дельных сотрудников — секретаря из Киева, который одновременно был юристом и улаживал правовые сложности с властями; бухгалтера, присланного Сибирским банком; трех артельных кассиров, которые, действуя по уставу артели, были людьми абсолютно честными; мясника, закупавшего скот в Монголии; рыботорговцев и вообще сибирских торговцев разного толка. Кроме того, к числу сотрудников моей организации принадлежали железнодорожный техник с группой слесарей и подсобных рабочих, а также более полудюжины сноровистых служащих для сопровождения составов в Петербург; их называли смазчиками, ибо в их задачу входило заботиться о том, чтобы по дороге ни один вагон не «перегрелся», а предотвратить это можно было, только «подмазав» старших проводников, начальников станций и прочий железнодорожный персонал. Взятки — от трех до ста рублей, в зависимости от должности и важности железнодорожника — составляли в совокупности значительные суммы и к концу зимнего сезона (перевозки осуществлялись только зимой, в морозы) достигали примерно 100000 рублей. Техник-путеец со своими слесарями в специально оборудованной ремонтной мастерской обеспечивал починку поврежденных вагонов. Мы заключили юридический договор с железнодорожной администрацией, чтобы все незначительно поврежденные вагоны направляли в нашу мастерскую. Тогда после ремонта они оставались исключительно в нашем распоряжении, поэтому перевозка могла осуществляться бесперебойно. Мои конкуренты, чьи дела шли не так гладко, злились на наши успехи и зачастую подвергали нас нападкам. Я же мог выполнить все свои обязательства и испытывать удовлетворение, потому что во время великой войны сослужил добрую службу страждущему человечеству. Революция 1917 года резко оборвала эту мою деятельность.

Как я уже говорил, поставки осуществлялись только в холодные осенние и зимние месяцы, примерно с конца сентября до конца марта, почти все экспедировалось в замороженном виде, даже яйца и молоко. В остальное время года можно было перевозить разве что муку и зерно. Чтобы осенью все работало как часы, требовалась хорошая подготовка. Закупщики скота выезжали в монгольские степи к забайкальским бурятам, где приобретали целые стада рогатого скота и овец.

Нередко по моему распоряжению торговля происходила путем обмена, при этом важную роль играли китайское серебро и кораллы, из которых делали украшения. Если платежным средством служила мануфактура, ее отмеряли не метрами, а шагами. Животных опять-таки продавали не по числу голов, а по площади, занимаемой стадом. Строили загон в форме клина и без разбору загоняли туда скот, обычно 50–60 голов. Суеверный кочевник полагает, что от пересчета скот гибнет. Заключив сделку, продавец должен был еще и перегнать стадо в определенное место, нередко за 500–600 километров, откуда мы его затем забирали. Такой перегон был, по сути, затяжным выпасом, стадо паслось и так продвигалось вперед, а погонщики следили, чтобы ни одно животное не отбилось. Им приходилось выбирать дорогу так, чтобы, по меньшей мере, раз в день скот имел возможность напиться, заботились они и о подходящем месте для стоянки. Если большой отрезок пути пролегал по тайге или солончакам, в эти места надлежало загодя завезти фураж, чтобы животным всегда хватало кормов и они не отощали и не обессилели. Вот почему сопровождающие обязательно должны были хорошо знать местность и выбирать оптимальный маршрут. Когда скот прибывал к железной дороге, там уже были развернуты передвижные бойни и подвезен фураж. Животных забивали, замораживали и подвешивали в вагонах. В оттепель мясо засаливали в бочках. Я так четко отладил свою организацию, что все эти трудности преодолевались с легкостью и расчеты с принцем Ольденбургским шли без помех.

РЕВОЛЮЦИЯ

Зимний сезон 1917 года как раз закончился, последние составы еще находились в пути, сам я уже прибыл в Петербург. Моим людям осталось завершить дела и последовать за мною. Уже в Петербурге меня настигло известие, что император, которого ожидали в столице, был задержан в дороге левыми элементами и принужден к отречению от престола. В Петербург его привезли пленником. На следующий день взбунтовались войска, и наряду с правительством князя Львова образовалось красное правительство кадетов во главе с Керенским. Когда из Сибири прибыли мои люди, и меня, и их тотчас арестовали. Утверждали, что мы изменники родины и закупленное в Сибири продовольствие отсылали от имени принца Ольденбургского через Финляндию в Германию. Нас привели к городскому голове, назначенному советами солдатских депутатов, но, к счастью, оказавшемуся давним моим знакомым, бывшим армейским полковником. Он тотчас отпустил и меня, и моих людей, только оставил для инспекции наши книги и документы. Поскольку наши расчеты были произведены еще в Сибири, я в этих документах более не нуждался.

С принцем Ольденбургским я с начала революции уже не виделся. Одновременно с отречением императора он был снят со своей должности. Временное правительство Керенского отказалось полностью оплатить счета, представленные Сибирским банком. Впоследствии я узнал, что у банка удержали 96 000 рублей. Тем не менее банк хорошо заработал и легко примирился с этим убытком.

Часть 6

В ХАОСЕ СИБИРСКОМ ВЛАСТИ БОЛЬШЕВИКОВ

БЕГСТВО НА ВОСТОК

Я был убежден, что ни при временном правительстве Львова, ни при сменившем его правительстве Керенского в России порядка не будет и надвигается коммунизм, а потому еще в марте 1917 года решил, не теряя времени, выехать из страны — через Сибирь и Японию добраться вместе с семьей до Гонолулу и там выждать, как сложится ситуация в мире. Деньги, чтобы хоть несколько лет прожить за пределами России, у меня были. Кроме старшего сына Альфреда, которого отряд матросов, откомандированных в Пинские болота для укомплектования экипажей маленьких канонерских лодок, в первые же дни войны выбрал комиссаром, вся моя семья была в сборе. Мой сын Александр на фронте под Бобруйском заразился холерой и вернулся домой. Мы ликвидировали квартиру, мебель отдали на хранение. С собой взяли только ценности и серебро да двух собак — очень ценного английского пойнтера моего сына и породистого буля, купленного у польских беженцев, которые приобрели его на парижской выставке. Получить большое купе до Сибири, в котором могли бы разместиться мы все, оказалось очень трудно, но в конце концов мы выехали на восток.

В Иркутске моя дочь заболела воспалением легких. Это заставило нас сделать там остановку до тех пор, пока она не поправится. Акки тоже был еще очень слаб и покинул нас уже в Новониколаевске, поехал в Семипалатинск, на юг Алтая, к своему другу, г-ну фон Курселю, служившему главным инженером в одной из английских золотопромышленных компаний, и собирался отдохнуть и поохотиться в тамошних горах. Врач дочери посоветовал на время отвезти в горы и ее, там ее легкие полностью исцелятся; лучше всего поехать в Немал, калмыцкий поселок на Катуни, на северо-западе Алтая, в Бийском уезде. Это был маленький климатический курорт, где летом собиралось человек сто отдыхающих — они пили кумыс и наслаждались поистине чудесным целительным горным воздухом. Поднявшись еще чуть выше, можно было принимать сеансы горного солнца. Чтобы добраться до уединенного горного Чемала, нам предстояло вернуться приблизительно на 2 000 верст. Мы устроились в доме единственного в поселке коммерсанта, купили шесть верховых лошадей (иных средств передвижения там не было) и могли совершать дивные вылазки в горы. Акки присоединился к нам, и мы провели там два чудных месяца. Дети быстро поправлялись, так что в начале августа мы намеревались двинуться дальше на восток. Путь наш вел через Иркутск, где мы оставили все, что не было предметом первой необходимости, а ценности депонировали в Сибирском банке.

В Чемале находился тогда человек, с которым я прежде, при закупках, имел неприятную встречу: он пьггался меня обмануть, но просчитался и потерял несколько тысяч рублей. Теперь, когда он снова встретил меня, злость его ожила, хоть он и виду не подавал. Он предложил мне партию соболиных шкурок по чудовищно высокой цене. Я отклонил предложение, и он сказал, что ведь это удобная оказия загладить причиненную ему несправедливость. У меня, разумеется, не было ни малейшего желания возмещать ему таким способом убытки, в которых он сам же и виноват. И он принялся натравливать на меня семьи тамошних солдатских депутатов. Поскольку мы, особенно мой сын, очень часто совершали экскурсии в горы — сын в сопровождении охотников-калмыков исчезал порой на целые недели, — он пустил слух, будто мы переправляем бежавших из плена немцев, в первую очередь офицеров, через Алтай, Монголию и Китай в Шанхай. Мы-де организовали туда регулярное почтовое сообщение и пользуемся секретной телефонной и телеграфной связью. Он показывал людям старые газеты, где в те времена, когда я еще работал для принца Ольденбургского, распространял обо мне всякие небылицы. Вроде того, что я делаю закупки не для России, а для Германии и через Финляндию переправляю к немцам. Ему удалось убедить отдел контрразведки в Омске, где тогда располагалось центральное армейское управление, арестовать нас и под строгим конвоем отправить в Бийск, ближайший уездный город в 300 верстах от Немала.

В БИЙСКЕ И БАРНАУЛЕ

Меня и сына тотчас отвезли в тюрьму и посадили в одиночные камеры, жену и дочь держали под стражей в единственной местной «гостинице», а по сути — грязной дыре. Один из солдат постоянно находился с ними в комнате, но у него хватило деликатности ночевать на тюфяке у двери, да и вообще он вел себя не по-хамски. Лошадей нам пришлось оставить в Чемале, только лошадка дочери — маленький иноходец, прекрасно обученный ходить по горам, — увязалась за нами как собачонка. Дежурный солдат ухаживал за нею и разрешал Ирене верхом ездить к реке, где был лошадиный водопой. По счастливой случайности надзиратель большой тюрьмы, стоявшей за чертой города, оказался моим давним подчиненным из тех времен, когда я при бароне Корфе работал в Каре. В ту пору он был надзирателем в Хабаровке. Я сам его не вспомнил, а вот он меня узнал. Этот человек делал все, чтобы облегчить нам заключение, позволил питаться за свой счет и по нескольку часов в день гулять в тюремном дворе. Между тем некий полковник Генерального штаба искал по всему Алтаю якобы проложенную нами дорогу. Поскольку найти ее он, понятно, не смог, а в изъятых у нас бумагах никаких отягчающих улик тоже не обнаружилось, примерно месяца через два нас выпустили на свободу.

Теперь мы могли бы пересечь Сибирь и покинуть пределы России. Но тем временем год был уже на исходе, и обстоятельства в Забайкалье переменились — генерал Семенов{131} объявил себя единовластным правителем и отсек пути на восток. Поэтому мы решили провести зиму в Барнауле на Оби и в надежде, что за эти месяцы ситуация опять изменится к лучшему, продолжить путешествие на восток весной. Была осень 1918 года. Большевистские орды еще не вторглись через Урал в Сибирь. Но и там, конечно, царил хаос, а власть захватили советы солдатских депутатов. В России хозяйничал Ленин, императорская семья была интернирована в Тобольске.

В Барнауле я подыскал очень хорошее жилье — в загородном имении, к которому принадлежала единственная в Сибири содовая фабрика. Владелицами были барышни Горсалковские, польки, но по бабушке немки. Я снял дом, где раньше помещалось фабричное управление, а при нем сад и несколько гектаров земли. Обе хозяйки и их родня, бежавшая сюда из Польши, жили неподалеку в другом имении. Мы часто общались, и мой сын Альфред, который после заключения Брест-Литовского мира присоединился к нам, женился на старшей из сестер, Софье Горсалковской. Увы, брак этот длился недолго. Уже спустя два месяца мой сын, как я упомянул выше, пал жертвой коварной болезни. Невестка моя попала в плен к большевикам. В последний раз я видел ее летом 1919 года в Барнауле, она работала — не по своей воле — секретаршей большевистского комиссара-латыша.

Пора, однако, вернуться к рассказу о нашей судьбе. Зная, что мы находимся под защитой Альфреда, Акки покинул нас и попытался через Россию добраться до Эстляндии, что ему удалось. Он полагал, что там будет для нас полезным, в частности, постарается спасти нашу тамошнюю собственность. Между тем тучи на политическом небосклоне Сибири сгущались. Создавались местные коммунистические комитеты, боровшиеся с правительством солдатских советов. Кроме того, возник целый ряд довольно крупных банд, не принадлежавших ни к одной партии; наподобие китайских хунхузов они грабили, мародерствовали и убивали, выдавая себя за отряды Красной армии. Были и белые банды под началом казачьих генералов; их девиз гласил: «За нашего атамана и Господа!» Так, в Семипалатинске некий генерал Анненков{132} собрал вокруг себя войско из 3 000—4 000 представителей самых разных сословий и национальностей, прежде всего казаков. Гражданское население боялось их как огня, хоть они и именовали себя защитниками старого режима.

У нас в Барнауле тоже образовался этакий местный отряд, возглавляли который преимущественно латыши, частью алтайские старожилы. И вот однажды к нам явился латыш Калнынь с семьей: он-де остался без крова, очутился во время войны в Сибири и ищет на зиму в Барнауле теплого приюта. В самом городе с жильем обстояло плохо, так как летом большой пожар уничтожил множество домов. В нашем доме было три кухни, поэтому я мог уступить Калныню часть нашего жилища. Он устроился у нас, и поначалу все было мило и вежливо, мы даже по возможности помогали этой семье. У моей невестки поселились еще три латышские семьи. В Барнауле тем временем одерживали верх большевики. Наш латыш исхитрился привести в дом еще пятнадцать соотечественников: это, мол, бедные беженцы, его земляки, они недолго погостят у нас и уедут. И мы в простоте душевной согласились.

Однажды вечером, когда я с сыном Альфредом и с зятем — Ирена в 1917 году вышла замуж за капитана Космо-ненко из Эриванского лейб-гвардейского полка — только-только сели ужинать, дверь открылась, и в комнату вошли наши латышские соседи, вооруженные до зубов. Они закричали «Руки вверх!» и объявили, что теперь власть в Барнауле принадлежит им, они сместили городскую администрацию и установили коммунистический режим. От меня потребовали сдать все оружие, какое у меня есть, ведь им было известно, что я располагаю охотничьими ружьями и револьверами. Деньги и все ценности мне тоже надлежало сдать. Мы все арестованы. Ружей моих случайно дома не было, я отдал их оружейнику почистить. Только револьвер лежал под подушкой, на которой как раз устроилась со своим выводком наша собака, как я говорил выше, это был буль. Я про револьвер забыл и сказал, что оружия нет, а немногие украшения жены и дочери я готов отдать. Деньги-то наши лежали в Барнаульском банке. Латыши не поверили, вывели нас троих во двор, поставили у забора, и Калнынь объявил, что сейчас нас расстреляют, как латыши-большевики расстреливают нашего брата всюду в провинциях. Русский, который, как мне показалось, командовал этими латышами, запротестовал: сначала, дескать, надо отдать нас под трибунал. Он приказал отвезти офицеров в тюрьму, а меня оставил дома с женщинами, под надзором шестнадцати латышей. Найди они револьвер под подушкой буля, к которому боялись подойти (собака злобно рычала), нас бы определенно расстреляли. Нам оставили две комнаты, а из прислуги — повара и садовника (оба из военнопленных). Австриец-садовник переметнулся к большевикам, повар Эрнст — он же конюх и кучер, в прошлом служивший у некоего князя Рейса, большой оригинал с немыслимыми причудами, — остался нам верен и впоследствии оказал ряд добрых услуг. Последующие дни были крайне неприятны, особенно когда население города и ближних деревень взбунтовалось против большевиков.

Тюрьму, где сидели мой сын и зять и еще человек 300 офицеров, горожане взяли штурмом, офицеров освободили. Они возглавили сопротивление, и в городе начались ожесточенные бои. Большевики имели перевес, так как среди них было много обученных солдат, а, кроме того, они располагали большим количество пулеметов и боеприпасов. Белая армия, созданная офицерами, была вытеснена из города, бои шли в окрестностях, совсем близко от нас. Каждый день нам грозила опасность, что латыши вернутся и расстреляют нас, но у них, видно, не нашлось времени.

БАНДЫ И АРМИИ. КОНЕЦ КОЛЧАКА

Не только в Барнауле, но и в других городах и селах Сибири возникли такие большевистские рассадники. Собственно Красная армия, наводнившая всю Россию, посылала только разведчиков и агитаторов, которые собирали вокруг себя наихудшие элементы. Это были не сибиряки, а преступники и беглецы из России плюс значительная часть интернированных в Сибирь военнопленных. Кроме немцев, турок и нескольких венгров, почти все, надеясь таким образом вернуться на родину, перешли к красным, тем более что большевистская агитация приманивала их подобными посулами. Солдаты чешской армии под командованием генерала Гайды{133}, еще в начале войны со всем военным снаряжением перешедшие на сторону России и жившие в Сибири не как военнопленные, а как гости, примкнули к местному населению, восставшему против большевиков. Они и так называемая Белая армия на некоторое время избавили Барнаул от власти большевиков.

Между тем и адмирал Колчак дошел до Омска и там образовал всероссийское правительство. Ему удалось отбить первое наступление собравшихся в Сибири красных банд на западе далеко за Урал, а на востоке — за Байкал. По времени это совпало с бесчеловечным убийством всей царской семьи, которую перевезли и Тобольска в Екатеринбург.

Раньше, приезжая в Сибирь, я всегда обнаруживал огромные перемены в обстоятельствах — новые города, новых людей, новые интересы. Только одно не менялось — сибирская природа и дух, свойственный истинному сибиряку. Я убежден, что лишь полное истребление этой человеческой породы даст нынешнему режиму гарантию, что он удержит Сибирь под пятой коммунизма. Да и то вряд ли, ведь просторы Сибири неизмеримы, а богатства ее недр и природы неисчерпаемы, поэтому там и впредь всегда будут рождаться люди, у которых достанет сил отвоевать свободу и сбросить противоестественное иго, навязанное Сибири лишь по причине малой ее населенности, а к тому же позорным обманом. Если бы Сибирь предоставили самой себе, если бы не вмешалась Антанта и если бы Колчак был дипломатом, этот край никогда бы не пал жертвой большевизма. Ведь у большевиков не было там совершенно никакой опоры. Крупные капиталисты и помещики, голодающие фабричные рабочие, то бишь пролетарии, там отсутствовали, а значит, отсутствовала и классовая ненависть. При богатейших ресурсах социально-экономические отношения в Сибири были здоровыми.

Как я уже говорил, вмешательство Антанты, которая потребовала от Колчака отвоевать из Сибири всю Россию, привело в 1919 году к катастрофе. Вернувшихся с войны сибирских крестьян опять ставили под ружье. Они отчаянно сопротивлялись; собственно, никто не отказывался идти в армию, чтобы оборонять Сибирь от большевизма, но за Россию готовы были воевать только старики, требуя, чтобы молодые оставались дома, сеяли хлеб, поля-то совсем бурьяном заросли. Атаманские отряды, которым было приказано загонять крестьян под ружье, пользовались ситуацией — грабили и мародерствовали. Сибиряки сражались храбро, хотя Антанта, взявшая на себя вооружение и экипировку новой армии, поставляла скверную боевую технику, плохие пушки, патроны, не подходившие к винтовкам. Хорошее оружие получали в первую очередь чехи, сами же сибиряки были вооружены до крайности плохо, что их очень сердило. Большевики исподволь подстрекали к восстанию. Французский генерал, который интриговал против Колчака и, в конце концов, продал его большевикам, инспирировал Гайду не подчиняться адмиралу, действовать на свой страх и риск; вот так и вышло, что чехи и украинцы ушли с фронта и теперь только боролись в тылу с бандами да охраняли железную дорогу. Во фронте образовалась громадная брешь. Ею и воспользовались большевики, ударившие в тыл колчаковской армии. В Белой армии, куда красные заслали множество провокаторов, начался ропот. Агенты красных рассказывали, как замечательно живется в России за линией фронта. Полки один за другим оставляли Колчака и переходили на сторону красных, большевики захватывали в Сибири город за городом.

Судьба Колчака в итоге закончилась трагически. Охрану его поезда, в котором он вез военную российскую казну, несли чехословаки. Когда ему пришлось бежать, они предали его. В начале войны они предали Германию, в полном составе переметнувшись к противнику, затем во время колчаковского похода попросту бросили фронт, а теперь продали адмирала большевикам и поделили с ними золото, чтобы купить себе свободный проезд до Владивостока. В Иркутске Колчака расстреляли; он погиб как герой, испросив разрешения командовать собственной казнью.

БЕГСТВО ИЗ БАРНАУЛА. СТАНЦИЯ ТАЙГА

До осени 1919 года мы оставались в Барнауле. К городу подходили новые и новые банды, предававшие все огню, грабившие и убивавшие. Надо было бежать, пока Красная армия не вошла в город и большевики не взяли власть. Поезд, в котором нашлось место для 300–400 человек, увез нас — семьи офицеров, горожан, рудничных служащих, учителей и т. д. — прочь из города. Продовольствия в поезде было достаточно, так как мы рассчитывали добраться до Владивостока не быстрее чем за несколько месяцев. Когда у Новониколаевска мы перешли с Алтайской железной дороги на Восточносибирскую, перегоны были уже так забиты войсками и беженцами, что за паровозы и пути шли настоящие сражения. В нашем поезде тоже было несколько пулеметов и три десятка голубых гусар. В качестве охраны нас сопровождал полк, образовавшийся стихийно, подобно атаманским отрядам, и отличавшийся жестокостью и необузданностью. Но при всей его решительности и энергии вперед мы продвигались крайне медленно. От Новониколаевска до станции Тайга — 300–400 километров — добирались четыре недели, потому что угодили в гущу отступающих колчаковских войск, шедших вдоль железной дороги и по единственному здесь большому военному тракту. Их отступление можно сравнить с бегством Наполеона из России. В ледяную стужу тянулись по заснеженным дорогам бесчисленные возы с полузамерзшими, смертельно измученными людьми, солдатами, женщинами, детьми. Павшие лошади, разбитые сани, мерзлые человеческие трупы тормозили движение. Вагоны нашего поезда были настолько переполнены, что пошевельнуться невозможно, на подножках и крышах тоже ютились люди. Мы обретались в вагоне для скота. Часто нам приходилось наблюдать, как на бредущих по дороге людей нападали банды красных. Тогда завязывались ожесточенные схватки, и большевики, захватив все, что им было нужно, уходили прочь.

В декабре мы добрались до станции Тайга, большого узлового пункта, откуда идет железнодорожная ветка на Томск. На этой станции скопилась масса поездов, в том числе военных и санитарных. Колчак с российской золотой и серебряной казной проследовал мимо нас. Наступающая Красная армия под командованием знаменитого Блюхера{134} догнала нас в Тайге. Вспыхнуло серьезное сражение. Вокзал и скопившиеся там составы подвергались особенно сильному обстрелу. Все, кто мог, спешно оставили вагоны, потому что очень скоро они загорелись, а некоторые — с топливом — взорвались. Перед лицом смерти и большевистского плена разыгрывались ужасные сцены. Я видел, как один офицер застрелил свою семью, а потом и себя. Нам пришлось остаться в вагоне, потому что у дочери начались роды. Под гром пушек, под градом пуль, которые не щадили и наш вагон, родилась моя внучка. Шесть пуль пробили постель моей дочери, но ее самое не задели. Нам недоставало самого необходимого — накануне охранный полк разбежался, дочиста нас ограбив. Новорожденную завернули в рубаху, которую я снял с себя, — больше ничего не нашлось. Ободряли меня в это тяжкое время только мужество и душевная стойкость жены и дочери, не покидавшие обеих ни на миг.

Поистине чудо, что все мы, в том числе и младенец, выжили, хотя стужа стояла страшная. Через три дня бои кончились, и мне удалось найти пристанище у одного из железнодорожников — угол в комнате, где, кроме нас, обитала его семья и отступающие солдаты. Здесь моя жена захворала сыпным тифом — заразилась, ухаживая за больной сестрой милосердия. Она настояла, чтобы я поместил ее в переполненном тифозном бараке, бывшей школе, где она через две недели скончалась. Эта страшная болезнь свирепствовала тогда повсюду. Не только все свезенные в барак больные, но и весь медицинский персонал и многие жители Тайги умерли от тифа.

С помощью военнопленных я кое-как сколотил гроб и похоронил жену в тихом месте за пределами городка. С благодарностью хочу вспомнить здесь доброе отношение немца Зорембы из Бреславля. Он служил регентом в здешней католической церквушке. Благодаря ему я добыл гроб, хромую лошадь, плохонькие сани и двух военнопленных, которые помогли мне забрать из барака тело жены и завернуть в нашу единственную скатерть. Пришлось прокопать туннель в высоченных сугробах, чтобы поставить гроб в маленькой церкви. После того как священник, красивый солидный мужчина, прочел заупокойные молитвы, мы отвезли покойницу за город и похоронили в мерзлой, как камень, земле. Так мне, слава Богу, не довелось пережить, чтобы большевики сбросили ее в глубокую расселину, как остальные трупы, кучей лежавшие под мерзлым снегом, — весной их должны были сжечь. Даже моя дочь, за чью жизнь я в предшествующие дни сильно опасался, тоже поехала с нами проводить мать к месту последнего упокоения. Никогда не забуду прекрасные немецкие прощальные песни, которые пленные пели над могилой.

Тяжкое и памятное время! Двадцать третьего декабря во время боев на станции Тайга родилась воя внучка, первого января я отвез жену в тифозный барак, через две недели она умерла, а в 1 000 миль отсюда в тот же день скончался от той же коварной болезни мой сын Альфред.

БЕГСТВО ИЗ ТАЙГИ

Когда мы осели в Тайге, большевики нас «зарегистрировали». Это был первый этап плена. Дело в том, что, заняв какой-нибудь населенный пункт или захватив пленных, большевики отправляли их за линию фронта, но не интернировали. В таком случае люди подчинялись военной администрации. Населению не приходилось очень страдать от регулярных войск. На втором этапе пленных сортировали, одних интернировали, других отправляли дальше в тыл, третьим разрешали остаться. Затем следовал третий этап — ЧК, чрезвычайная комиссия. Здесь начинались ужасы большевистского режима, производился строжайший отбор, одних тотчас расстреливали, других отсылали в Москву или в иные тюрьмы. Поэтому все старались не попадать в руки ЧК.

Поскольку мы были зарегистрированы, нам воспрещалось покидать город. Но если уж выбираться из пикового положения, то надо пытаться бежать. Правда, пришлось выдержать там еще несколько недель. Мастер-путеец, живший с женой и сыном в железнодорожном вагоне, уступил нам половину этого вагона. Так как у нас ничего не осталось, я тоже был вынужден мародерствовать на поле боя. И не зря. Я нашел одежду и провиант, в частности муку, а еще мешочек семян и запаянную коробочку со швейными иголками. В данный момент семена и иголки были без надобности, но позднее сослужили мне спасительную службу. Печку в вагоне мы топили углем, украденным из паровозных тендеров, и кое-как прожили месяц. Когда Ирена немного окрепла, мы решили бежать на паровозе-снегоочистителе, где машинистом был друг нашего мастера-путейца. Жуткая поездка! Мы тулились на узенькой лавке, справа и слева осыпаемые снегом, под ногами громыхали и скрежетали очистные лопаты. Так мы проехали 100 километров на восток и очутились в татарской деревне.

Там нас приютил паровозный машинист, женатый на немецкой колонистке. Он страдал болезнью позвоночника и теперь держал маленькое крестьянское хозяйство. Эти люди отнеслись к нам по-доброму, предоставили комнату, где мы могли устроиться, только пропитание надо было обеспечивать самим. Тут-то мне и пригодились мешочек с семенами да швейные иголки. В деревне семян не было и особенно ценными считались капустные. Уповая на то, что в мешочке именно семена капусты, я выменял его на провизию, как и иголки, тоже пользовавшиеся большим спросом. Жене машиниста мы помогали по хозяйству и учили ее сынишку, пригожего двенадцатилетнего мальчика. За это она давала нам молоко и разрешала пользоваться кухней. До весны мы прожили тут без тревог.

Я написал в Барнаул, запросил, нет ли вестей от моего зятя, так как рассудил, что если он жив, то будет наводить там справки. Вскоре от него самого пришло известие, что он тоже попал в плен и был выслан в Барнаул, получил хорошее место в большевистской железнодорожной администрации и настаивает, чтобы жена спешно выехала к нему. Хотя сам я был против возвращения в Барнаул, где, как я знал, хозяйничают латыши, весьма для меня опасные, я все же хотел дать дочери возможность воссоединиться с мужем. И мы отправились туда, хоть и не имели письменного разрешения большевиков, которое тогда было необходимо. Мы добрались до Новониколаевска, но там на Алтайском вокзале нас все же арестовали. Вместе с несчетными беженцами мы сидели на вокзальном полу, дожидаясь поезда на Алтай, ходившего раз в день. Вся надежда была на то, что удастся затеряться в огромных толпах, а в поезде как-нибудь спрятаться от контроля чекистов.

ЧЕЛОВЕК СИБИРЯКОВА

Подле нас расположились мужчина лет тридцати пяти и его жена, оба в кожанках и в валенках, и тоже с маленьким ребенком. Судя по хорошей одежде, я решил, что этот человек — функционер Красной армии, тем паче, что на поясе у него висела кобура с револьвером. Его милая молодая жена предложила моей дочери подкрепиться из своей корзины, заметила, видно, что у нас нет почти ничего съестного. Муж принес чайник кипятку, заварил себе чаю, налил стакан мне и, глядя на нас, сказал, что мы, должно быть, проделали долгий путь и очень устали. Я поблагодарил его за доброту и, не называя моего имени и не отвечая на его вопрос, поинтересовался, что заставило его в таких тяжких обстоятельствах пуститься в дорогу с женою и ребенком. Осторожно оглядевшись по сторонам, он назвал мне свое имя. По профессии ветеринарный врач, он по заданию Красной армии ехал на Алтай, к китайской границе, куда его направили осматривать реквизированных лошадей.

Он рассказал, что учился в Томске, а потом за границей. И помог ему в этом великодушный благодетель, который взял его под свою опеку еще маленьким мальчиком. Он ведь из совсем бедной семьи и без этой поддержки никогда бы не выучился. Я тотчас сообразил, что передо мною один из стипендиатов Сибирякова. Дальнейший разговор подтвердил правильность моей догадки. Тем не менее, я пока не рискнул открыться ему. А он, по всей видимости, проникся ко мне доверием и понимал мою сдержанность, хотя в то время люди вообще остерегались верить друг другу. Он рассказал, что после обучения в Томске Сибиряков посылал его в зарубежные институты, в том числе в Париж к Пастеру{135}, чтобы изучать сибирскую язву, а в особенности эпизоотии, свирепствующие среди северных оленей. Позднее он несколько лет работал на крайнем Севере у остяков и якутов, делая прививки их оленям. Теперь он оказался в руках большевиков, которые заставили его сделаться армейским гиппиатром{136}, и все время вынужден переезжать с места на место, поскольку в ветеринарах большая нехватка.

Пока он рассказывал, подошел долгожданный единственный поезд, и все спешно хлынули на платформу. Мы тоже хотели встать и скрыться в толпе, как вдруг в зал ожидания ворвались чекисты, закричали «стой!» и велели всем оставаться на местах — проверка документов. Наши надежды уехать пошли прахом. Мы оказались единственными без документов на проезд, и нам приказали ждать на месте — нас отведут в город, в ЧК. Одного чекиста оставили возле нас караульным. Я едва успел подпихнуть к вещам К. горшок с цветком и шепнуть: «Возьмите наш горшок и берегите его, это наше последнее достояние; дайте мне знать о себе в Барнаул, у портного Добровольского». Когда ветеринар взял мой цветочный горшок, чекист хотел выхватить его и воскликнул: «Ты с ума сошел — в этакий мороз и в давке тащить с собой это дерьмо! Тебе о жене с ребенком заботиться надо!» На что ветеринар ответил: «Я врач, а это целебное растение». Затем я потерял его из виду, не ведая, куда именно на Алтае он направляется, — он-то даже имени моего не знал, а в цветочном горшке находилось все наше тогдашнее достояние: драгоценности моей покойной жены, которые я до начала боев в Тайге доверил жене одного полковника (ей удалось бежать из обстреливаемого поезда) и получил обратно незадолго до отъезда из татарской деревни в Барнаул…

Через этот вокзал проходило множество военных эшелонов и поездов с беженцами. В час ночи прибыл эшелон с пленными российскими солдатами, которые воевали во Франции. Один из них служил вместе с моим младшим сыном. Я рассказал ему о своей судьбе, и когда эшелон двинулся дальше, солдаты увели нас собой, и вместе с ними мы поехали в Барнаул. Там у нас был знакомый, вышеупомянутый портной, который в свое время нас приютил. Зять мой был извещен о нашем приезде и на следующий день намеревался приехать за женой. Однако ночью его арестовали и отправили в Томск, в лагерь для пленных.

Поэтому в Барнауле, куда мы добрались с таким трудом и опасностями, делать нам, собственно, было нечего, более того, мы находились под угрозой ареста. Австрийские офицеры, которых я хорошо знал, уступили моей дочери две комнаты, но мне пришлось искать другое пристанище, и я нашел его за пределами города, в лагере военнопленных, где и прожил с мая до осени. В соответствии с новой обстановкой лагерь этот был превращен в так называемую «коммуну» и походил на настоящий городок, в котором были представлены все кустарные промыслы. Просто удивительно, чего только здесь не производили, притом вручную! Так пленные коротали время, обменивали свои изделия на провиант и одежду. Большевики снова и снова подступали к ним, принуждая вступать в Красную армию. Многие переходили к ним, исключение составляли только немцы. Нередко пленным приказывали выезжать в деревню — молотить конфискованное у крестьян зерно. Делали они это поневоле, а когда однажды огромные кучи зерна начисто сгорели и большевикам не достались, пленных к этой работе принуждать перестали.

Я нашел работу в табачном производстве, созданном немецкими и австрийскими офицерами под руководством одного из австрийцев. Когда его эвакуировали, руководителем выбрали меня, и австриец оставил мне все свои рецепты производства табака.

Иногда в потемках я пробирался к дочери в Барнаул, так как днем появляться там не мог. Однажды вечером, когда я был у нее, в дверь постучали, сначала тихо, потом все громче. Странно, ведь наши соседи, офицеры, стучали по-особенному, если поздно возвращались домой и моя дочь им открывала. Наверное, предательство, визит ЧК; но делать нечего — я открыл.

«Ну, наконец-то я вас разыскал! — воскликнул вошедший. — Вы узнаете меня?» В полумраке он показался мне совершенно незнакомым, и я отрицательно покачал головой. Тогда он назвался: «Я — К., а вот и ваш цветочный горшок! Представляю, что вы обо мне думали! Но я не мог прийти раньше. Мы с женой все это время места себе не находили из-за вашего горшка, боялись, что его у нас отберут… Слава Богу, я вас все-таки разыскал. Портной Добровольский не хотел мне говорить, где вы, и только когда я назвался и объяснил, что должен вернуть вам цветочный горшок, но не знаю вашего имени, он открыл мне, где укрывается ваша дочь». К. радовался, что может отдать наше сокровище, ничуть не меньше, чем радовались мы сами. Все оказалось в целости и сохранности. После долгих уговоров он принял в подарок для жены маленькие золотые часики и цепочку, которые всегда носила моя покойная жена. Предложение выбрать то, что ему больше нравится, К. категорически отверг и сказал, что в его поступке нет абсолютно ничего особенного. А ведь он был беден и говорил мне, что они с женой никогда не видели таких красивых и дорогих вещиц, как эти драгоценности; оба прямо-таки перепугались, найдя в цветочном горшке эти сокровища. Наудачу, не зная моего имени, этот человек тайком проскакал непроходимыми путями более 300 верст с Алтайских гор, рискуя быть схваченным и подвергнуться суровейшему наказанию. Он действовал по совести, полагая это делом чести и поступком совершенно естественным. Вот какова исконная порядочность настоящего сибиряка.

В БОЛЬШЕВИСТСКОЙ ТЮРЬМЕ В ТЮМЕНИ

В один прекрасный день приехала свекровь Ирены, чтобы забрать ее с ребенком к себе на Урал. Муж ее дочери, тоже бывший офицер, был там полицмейстером в маленькой деревушке, у него-то они и рассчитывали устроиться. Правда, жена его жила в Новгороде и захворала, поэтому свекрови пришлось опять покинуть Ирену, чтобы ухаживать за больной дочерью. Немногим позже большевики арестовали полицмейстера, и моя дочь осталась на Урале совсем одна, с грудным младенцем на руках. Она работала у одного из крестьян и за это получила место у него на печи.

Узнав, что она там одна, без всякой защиты, я решил во что бы то ни стало помочь ей. С отпускным билетом иностранной трудовой коммуны, в которой работал, я двинулся в путь и пароходом добрался до приуральской Тюмени. Там мне нужно было достать новый проездной литер, чтобы проехать на Урал. На беду, у места выдачи таких литеров я столкнулся со знакомым по Барнаулу венгром по фамилии Фишер. Его стараниями я вновь очутился в ЧК. При аресте приезжих было принято наводить о них справки по месту жительства. Отзыв, поступивший из Барнаула, где по-прежнему хозяйничали латыши, оказался крайне неблагоприятным. Они писали, что я-де их обокрал и по моей вине их в свое время выставили из города, и требовали, чтобы меня этапировали к ним в Барнаул, где я буду казнен. Пока, однако, я оставался в большевистской тюрьме в Тюмени.

Всех нас, более восьмидесяти человек, держали в одном помещении, где прежде располагалась пивная-монополька. Теперь там по стенам стояли нары, еще был стол и открытый котел с водой. Вторая дверь вела в нужник, представлявший собой обыкновенную выгребную яму, а третья — в караульное помещение, где сидели охранники-чекисты. По размерам «камера» годилась максимум для двадцати пяти человек, к тому же потолок был низкий — рукой достанешь. Ни печки, ни вентиляции. Зарешеченные окошки зимой не открывались. Стены и потолок сочились сыростью, которую создавал пар из водяного котла. Свежий воздух попадал к нам только из караулки, через оконце, служившее, собственно, для наблюдения за арестантами. Из-за жуткой вони, царившей у нас, охрана большей частью держала оконце закрытым. Еды вообще не давали, только кипяток из котла да осьмушку хлеба в день на человека. Народ в «камере» менялся очень быстро. Еженедельно человек восемь отправлялись на расстрел, умирали от болезней или от слабости, и вместо них приводили столько же новых. Новички обыкновенно приносили немного картошки, вяленого мяса, хлеба и табака. Этими припасами мы кое-как и жили. Кроме того, дважды в неделю сердобольным людям разрешалось приносить нам передачи. Только благодаря этим передачам те из нас, кто повыносливее, смогли выжить; те же, кто послабее, все равно погибали. Компания была очень пестрая — и бывшие высокие государственные чиновники, и офицеры, и священники, и богатые коммерсанты, и проштрафившиеся бывшие комиссары, и почтенные сибирские крестьяне, и татары, и русские, и закоренелые преступники.

Однажды к нам в камеру втолкнули старого, но еще крепкого мужика, который тащил большой мешок с добром. Он огляделся, сплюнул и сказал: «Я слыхал, большевики перед расстрелом запирают людей в свинарники, но такого свинарника, как этот, я в жизни не видал. — После этого он представился: — Я Сокол, старый бродяга, по прозвищу Разбойник, сиживал в Каре, о которой и вы, поди, слыхали. Шутки со мной шутить не советую, хоть вы, сказывают, на это горазды. Я, конечно, стар, но на кулак, слава Богу, пока не жалуюсь, потому и не советую с ним знакомиться. Комиссар из деревни X. на Шилке может подтвердить, я ему зубы-то пересчитал. Вот меня сюда и пригласили. Надеюсь, что и тому, кто будет меня расстреливать, тоже успею зубы поправить». Засим он подошел к нарам, уже занятым тремя арестантами, и потребовал очистить место: не по чину ему помещаться возле нужника, где обычно водворяются новички. Речь Сокола произвела впечатление. Мы привыкли, что несчастные новички появляются в камере перепуганные и как бы оглушенные. Люди на нарах подвинулись, и он тотчас по-хозяйски расположился подле них со своим мешком и дохой.

Я был в камере уже ветераном, да и по возрасту самым старшим, занимал лучшее место на нарах у окна и пользовался уважением сокамерников, которые всегда называли меня «ваше сиятельство», как и положено при моем графском титуле. Заметив меня, Сокол спросил у других, откуда тут взялся старый граф. Ему сообщили, что никто не знает, отношусь я ко всем дружелюбно, но о себе никогда не рассказываю. Если ему охота разузнать обо мне, пусть сам и спрашивает. Услышав издали этот разговор, я кивнул Соколу и сказал: «Когда-то тридцать лет назад я служил в Каре начальником, ты тогда был еще совсем молод, я познакомился там со многими твоими собратьями, но вот тебя не припомню». Он подхватил мешок и доху и нашел место поближе ко мне.

В тот же вечер он угостил меня из своих запасов хлебом и салом, которого я давно не видел, а еще табаком. Принес мне и горячего чаю в своем котелке, тоже редкий деликатес по тем временам.

Ночью, когда все стихло, Сокол встал, сел в изножье моих нар и начал рассказывать свою историю. За убийство он был приговорен к каторжным работам, на этапе сумел «подмениться», но суровая зима принудила его под видом безымянного бродяги искать приюта в каторжной тюрьме. Было это в начале 1890-х. Переведенный после трех лет тюрьмы в вольную команду, он скрылся со всею своею десяткой и с тех пор под именем Сокола обошел Россию, Сибирь, Туркестан и Кавказ, был старателем, разбойником и контрабандистом, видал хорошие и плохие деньки, познакомился и с другими тюрьмами.

Когда победила большевистская революция, он был в Москве. Там его прочили в комиссары, но он ушел и возвратился в Сибирь. Мне было очень интересно слушать, как этот человек сравнивает нынешнюю ситуацию с давней и что именно побудило его отвергнуть преимущества, какие при новом режиме обеспечивала ему собственная прошлая жизнь. Попробую воспроизвести его слова: «Я видел и слышал великого Ленина и огромное множество евреев, армян и разного сброда со всех концов света, слетевшегося в Россию как вороны на падаль. В Сибирь я пришел с надеждой, что эти стервятники не одолеют Урал, ведь в Сибири нет глупых голодных крестьян, фабричных рабочих, буржуев и богачей капиталистов. Здесь живут свободные и сытые люди, они работают сами на себя и знают себе цену. И чиновники и весь „навоз“ из России тоже мог тут набить себе брюхо. Мы ведь сами были разбойниками, но нас тоже кормили, и грабить нам было незачем. Нам давали все необходимое, если не в деревнях, то в тюрьме. С голоду никто не умирал, не то что мы в этой конуре. Однако и в сытой Сибири я нашел тех же стервятников. Чего не сумели взять глоткой там, они берут здесь силой, да еще требуют, чтобы ограбленный благодарно лизал им руки.

И кто тут теперь командует? Самого ленивого, самого никчемного в деревне назначают комиссаром, а коли в деревне не найдется такого мерзавца, так выпишут из России. Меня они считают таким же, но не на того напали. Я — Сокол Разбойник, а порядочный разбойник падалью не питается, он скорей предпочтет умереть, чем брататься с этими подонками…»

Через три дня его увели из нашей тюрьмы и расстреляли.

ПЕРЕД ЛИЦОМ СМЕРТИ

Экзекуции происходили в сарае, расположенном рядом с тюрьмой. Приговоренных к смерти ставили на колени, а затем стреляли им в затылок. Самое ужасное, что в сарае никогда не убирали. Некоторых арестантов в последнюю минуту почему-то опять возвращали в камеру. И они рассказывали об этом жутком месте. Расстреливали всегда по шестнадцать человек разом, потом на четырех санках отвозили трупы за реку и там закапывали.

В тюменской чрезвычайке заправляли не латыши, а австрийцы, немцы и русские. Моим следователем была жена венгра Фишера; она допрашивала меня и вела переписку с Барнаулом. И хотя никоим образом не шла мне навстречу, все же и не была откровенно враждебна. Наверное, чутье подсказывало ей, что я невиновен, никаких преступлений не совершал и латыши просто сводят со мною личные счеты, хоть я спас им жизнь, когда при наступлении Белой армии они укрывались у нас. И тем не менее, эти люди стали мне злейшими врагами. Если бы меня отправили в Барнаул, я бы определенно давно был расстрелян, но тут считали, что мне так и так долго не протянуть. Кто способен долго выдержать такое? На воде и хлебе, в скверном воздухе, средь грязи и болезней, в душевной тоске и тревоге о близких! Как-никак продолжалось это девять месяцев!

Многие попавшие в тюрьму вместе со мною и после меня давным-давно получили приговор, пали жертвой голода, болезней или душевного расстройства. До сих пор я полагаю, что выдержал все это лишь благодаря чудесному произволению Всемогущего. При всей кошмарности это время — самое возвышенное в моей жизни. Сколько мужества и душевного величия нередко открывалось здесь и сколь мелкими выглядели на этом фоне человеческие муки!

Благодаря некой незнакомой женщине я с голоду не умирал. Дважды в неделю мне передавали корзинку с едой, а иногда и с кой-каким платьем. Когда я спрашивал имя щедрой дарительницы, мне отвечали: «Клеопатра». Лишь впоследствии я узнал причину ее доброты. Клеопатра, старая гречанка, прожила бурную жизнь и теперь здесь, в Тюмени, хотела завершить свои дни в молитвах и добрых делах. На ее вопрос, кому она может сделать добро, ей сказали, что хуже всего приходится нам, заключенным. Так она узнала, что среди них есть старик граф, и решила о нем позаботиться, ведь в своей жизни видела много хорошего от графов и князей.

Комиссары-чекисты были одновременно и нашими судьями, они же допрашивали узников и решали, в какой мере те способны навредить большевизму. Такие беседы происходили в маленькой комнате, с глазу на глаз. Вот и меня однажды вызвали к одному из комиссаров, немцу по фамилии Вальд. Разговор наш имел мало касательства к моему делу. Он спросил мое имя, и я с удивлением услышал, как хорошо он информирован о моей семье. Он даже знал имение моих родителей и собирался проверить правильность моих показаний. «Почему вы хотите жить? — спросил он. — В нынешних и будущих обстоятельствах вам от жизни ждать нечего». Я объяснил, что, тем не менее, предпочел бы умереть на родине, а не погибать здесь скотским образом.

И вот мой час пробил, мне велели приготовиться. Вместе с четырнадцатью сокамерниками меня заперли в погреб, еще двоих должны были доставить из другого места. Днем к нам в погреб втолкнули семнадцатилетнюю девушку, Веру Козлову. Вся вина этой аптекарской дочки заключалась в том, что ее брат принадлежал к антибольшевистскому движению. Девушка была очень красивая, а к тому же обладала поразительно сильным характером и истовой верой. Как и нас, ее приговорили к расстрелу. Монах, оказавшийся нашим товарищем по несчастью, не выдержал, от смертельного страха на него напало что-то вроде пляски святого Витта. Как сейчас вижу: храбрая девушка сидит на нарах, обнимает трясущегося монаха и утешает, словно мать ребенка: «Ты же веруешь в Бога! После смерти нам будет так хорошо! А эта жизнь полна мерзости, сам видишь!» Она совершенно примирилась со смертью, при том что ей достаточно было лишь одного слова, чтобы выйти на свободу; при виде ее красоты комиссары изнывали от желания. Но девушка оставалась стойкой, сидела среди нас как неземное существо, как святая. Накануне вечером она вместе с монахом Невским пела трогательные песни, и вот один из комиссаров, отвратительный тип, бывший матрос, явился в погреб и, обведя взглядом нас, свои жертвы (ведь он любил проводить экзекуции собственноручно), сказал: «Вчера я слышал, как ты пела с этим монахом. Вот сейчас и споете для меня». Девушка видела наше уныние, хотела отвлечь нас и порадовать пением. Монах положил голову ей на колени, она тихонько запела, а он вторил на редкость красивым голосом. Надо сказать, что рот он при этом открывал очень широко. Комиссар прицелился ему в рот и сказал: «Видишь? Вот так я тебя и пристрелю нынче ночью. А с тобой, Вера, мы еще потолкуем с глазу на глаз».

Час проходил за часом, а за нами никто не являлся. Тревога росла с каждой минутой, вот-вот нас поведут в то жуткое место, где мы будем целиком во власти этих зверюг. Минула полночь, начало светать. В погреб вошел солдат и приказал мне следовать за ним.

В САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

Но повели меня не через двор к сараю, а вверх по лестнице в караульное помещение. Там какой-то комиссар грубо набросился на меня: «Только что из Москвы пришла депеша: как латвийский гражданин ты расстрелу не подлежишь. Латвийский посланник требует выпустить тебя, ты свободен»{137}.

Внезапного перехода от смерти к жизни мои измученные нервы не выдержали. То, чего не случилось при оглашении смертного приговора, произошло сейчас: я упал без чувств.

Очнулся я на улице у дверей ЧК. Сидел на тротуаре, без денег, без сил, в чесоточных коростах, и не знал, что делать. И в этом отчаянном положении я вдруг вспомнил о враче, который заходил в наш барак и осматривал заключенных на предмет сыпного тифа. Наклонясь ко мне, он тихонько шепнул: «Если выйдете на волю, запомните: Солдатская, двадцать два».

Возле дверей стоял крестьянин с санями. Не в силах идти, я попросил его положить меня в сани и отвезти по этому адресу. Добрый человек исполнил мою просьбу, хотя выглядел я как нищий — обросший бородой, оборванный. Врач и сестра милосердия отнеслись ко мне очень доброжелательно, хотя знали, что принимать у себя отверженных вроде меня для них опасно. Меня вымыли, сняли грязную, рваную, завшивевшую одежду, залечили чесотку. Осторожно и понемногу кормили, чтобы изголодавшееся тело постепенно привыкало к нормальной пище. Мало-помалу я окреп, силы возвращались, а с ними росла тревога за семью. Надо найти возможность уехать из этого города. Справку с указанием причин моего освобождения из ЧК мне выдали, но, чтобы выбраться из города, требовался специальный пропуск, а чтобы сесть на поезд — еще один. Первый мне обеспечил Вальд, которого я случайно встретил на улице. Достать второй у меня способа не было, но я не мог не ехать, нужно было вызволить дочку из лап большевиков. Я знал, что она в Новгороде у свекрови, под полицейским надзором, а муж ее томится в тюрьме в Ярославле.

Целыми днями я выискивал на вокзале оказию зайцем пробраться на поезд и уехать на запад.

И вот однажды сижу я с пустой трубкой во рту на ступеньках перрона. Подошел поезд, груженный реквизированной алтайской мукой. Сопровождали его петербургские носильщики. Один из них подошел ко мне и говорит: «Ну, старина, небось покурить хочется, а табачку нет. Что ты здесь сидишь-то?» — «Поезда жду, — отвечаю, — чтоб в Россию меня забрал». — «Так ведь ты старый уже, — говорит другой, — оставался бы тут, там тебе делать больше нечего». — «Почему? Я хочу умереть дома. А ты разве меня не узнаёшь?» Он с удивлением воззрился на меня. «Нет, в жизни тебя не видел». — «А я вот тебя знаю, — продолжал я, — ты носильщик номер одиннадцать с царскосельского вокзала и много лет носил мои чемоданы». И вдруг он меня узнал, заметно обрадовался, посовещался со своими, не взять ли меня с собой. Один сказал: «На что тебе этот старикан, лучше возьми лишний мешок муки». Но в конце концов они сжалились надо мной и устроили в своем вагоне.

Так я в самом деле поехал навстречу родине. Ехали мы очень долго. Спутники мои были приветливы и готовы помочь, звали меня графом и обращались так, будто им еще предстоит носить мои чемоданы. В России дела шли совсем плохо. В обмен на горсть муки можно было получить что угодно. Поэтому съестного у нас всегда хватало, и я изрядно поздоровел. В Петербурге они еще дали мне в дорогу муки, сколько я мог унести. А унести я мог только 20 фунтов.

В Петербурге[12] у меня было одно важное дело — получить в архиве Анненской церкви метрику дочери, чтобы иметь доказательство, что она вправду моя дочь. В той бумаге, что ей после регистрации выдали на станции Тайга, было записано только: жена капитана Космоненко, Ирена, с ребенком, без указания девичьей фамилии. Я понимал, что должен внести дочь в свой паспорт, тогда ее пропустят через латвийскую границу. Правда, как это сделать, я себе не представлял.

Конфискованные церковные книги разных конфессий были собраны в бывшем министерстве иностранных дел и отданы в ведение комиссара. Дьячков из различных церквей заставили исправлять писарскую работу. Добыть нужный документ казалось невозможным, но служка Анненской церкви, старый честный человек, хорошо меня знавший, достал мне метрику, даже с церковной печатью и подписью пастора.

В Петербурге я пробыл два дня, что в ту пору представляло большие сложности, ведь в народных кухнях и в гостиницах принимали только приезжих, которые могли документально подтвердить, что посланы коммунистической организацией. Я пытался найти пристанище в отелях, где раньше так часто останавливался и где еще уцелели давние служащие, но тщетно, никто не хотел селить меня без легальных бумаг — слишком рискованно. Однако ж мне назвали несколько домов, где бродяги вроде меня могли если не жить, то заночевать. Один такой находился по адресу Невский проспект, 110, во дворе, в верхнем этаже большого, некогда фешенебельного, пятиэтажного дома. Целый день я со своим мешком муки бродил по городу, выменял на муку кое-что из съестного — на улице тогда везде предлагали остатки скверного супа и картошки, — а вечером пошел туда. После долгого ожидания меня впустили, так как открывалась ночлежка только в 9 вечера, а в 6 утра всех уже выгоняли.

Еще во дворе в лицо ударила жуткая вонь фекалий, которую я никак не мог себе объяснить; полчища мерзких громадных мух гудели в воздухе. Войдя в дом, я обнаружил причину: шахту лифта все пять этажей использовали вместо уборной, поверх отверстия ее положили несколько досок, а держались за маленький бортик. Водопровод не работал. Подвалы, где раньше хранились дрова и уголь, наполнялись фекалиями. Дома были перенаселены, окна без стекол. В верхнем этаже, где находилась ночлежка, было хуже всего. Три-четыре комнаты, старуха хозяйка. Кроме нескольких столов, в комнатах была только старая солома, на которой и спали. Я предпочел отказаться от этого «комфорта» и лег прямо на пол, предварительно отсыпав старухе немного муки, чтобы она вымела пол.

Невзирая на вонь и жесткий пол, спал я в эту ночь как на пуховых перинах, и, разбудив меня в 6 утра, хозяйка разрушила чудесный сон. Следующий день и следующую ночь я провел, как и первые. Мешок с мукой, единственное мое сокровище, я доверил старухе на хранение. Она оказалась честной женщиной и очень обрадовалась, когда в благодарность я отсыпал ей несколько стаканов муки. Наконец утром третьего дня я получил метрику.

ВСТРЕЧА С ДОЧЕРЬЮ ПОД НОВГОРОДОМ

Опять-таки с помощью муки мне удалось получить литер на проезд до Новгорода, но это стоило мне половины моего сокровища. И я наконец-то воссоединился с Иреной, ребенку которой между тем сравнялось полтора года. У меня были латвийский паспорт и метрика, но сперва предстояло найти для Ирены и ребенка способ выбраться из города и сменить имя. Никто пока не должен был заподозрить, что она со мной, что я приехал увезти ее. Значит, нужно было найти в округе пристанище и работу.

И вот однажды вечером я забрел в имение, которым управляли советы. Я устал, прилег под деревом и заснул, а когда утром проснулся, рядом стоял садовник. Он спросил, что я тут делаю, и я ответил, что ищу работу. По говору я признал в нем поляка или литовца. И скоро выяснилось, что он был младшим управляющим знакомого мне имения графа Зубова в Шауляе. Он оттаял, узнав, что перед ним земляк, и, когда я поведал ему мою историю, мы посовещались, как мне помочь. С его помощью мою дочь зарегистрировали здесь на мое имя, и она могла бесследно исчезнуть из города.

Нам дали комнату, и мы прожили здесь все лето, ухаживая за табаком и помидорами в обмен на харчи.

Это большое имение прежде принадлежало новгородскому земству, которое устроило здесь сельскохозяйственную школу, и отличалось высокой культурой производства. Сейчас от всего этого не осталось и следа, поля большей частью не обрабатывались, постройки разрушались, сельскохозяйственный инвентарь и машины валялись вокруг, почти все сломанные. Работало здесь более 80 человек, в основном дезертиры из красных полков, а, кроме того, несколько семей, тоже коммунисты и такие же мастера отлынивать от дела, как и герои-красноармейцы. Похвальное исключение оставляли 15–20 эстонцев. Они единственные вправду трудились, потому что лень им претила. Нас эти эстонцы считали вполне своими, ведь моя жена, баронесса Майдель, была родом из Эстляндии, и моя дочь, как и все мои дети, бегло говорила по-эстонски. Они оказали нам ряд добрых услуг, к примеру, при дележе мяса, когда какую-нибудь корову или свинью забивали как больную и отдавали рабочим. Мясо здоровых животных надлежало сдавать в новгородскую централь, как и вообще все, что производилось в имении, за исключением того, что получали мы в качестве платы за труд. Денег нам не платили. Что до больного мяса, здесь тоже были свои тонкости. Реквизированных в других имениях коров, телят и свиней было сколько угодно. Никто за ними толком не смотрел. Случалось, телята пропадали в лесу, однажды бесследно исчезли целых 16 голов, вероятно, местные крестьяне и здешние работники забили их в лесу и съели. Пастухов за это никак не наказывали. Вообще к людям, которые должны были ходить за скотиной, относились с большой предупредительностью. Ведь именно им надлежало позаботиться, чтобы к тому времени, когда мясо заканчивалось, один или несколько их подопечных «захворали» и пошли под нож — для нас. В таких случаях ранним утром по росе стадо выгоняли на свежие клевера, что вызывало у скотины метеоризм, а у работников — бурную радость. Тогда мяса у нас было в изобилии, в том числе и на засол, если, конечно, заблаговременно удавалось уворовать соль. Свиньям пастухи скармливали особый корешок, после чего животные переставали есть, выглядели весьма изнуренными и их поспешно забивали. Вечером такого дня все работники собирались перед складом, где мясо рубили на порции и распределяли по жребию. Лучшие куски управляющий и другие начальники оставляли себе. Благодаря протекции эстонцев мы обычно тоже получали хороший кусок, почки, язык и проч.

Удои от этих зачастую превосходных коров, поступивших сюда из имений и монастырей всей здешней округи, были до смешного малы, не больше 3 литров на корову. Мы ежедневно получали по литру, что было очень важно для нашей малышки. Чтобы не выходить каждое утро со всей коммуной на распределение работ (при этом вечно вспыхивали склоки, потому что никто не желал делать тяжелую работу), я, по уговору с управляющим, обязался, что мы одни будем ухаживать примерно за 4 000 томатных кустов и таким же количеством табачных растений. Работы было очень много. Но благодаря добрым почвам и прежней хорошей культуре все прекрасно росло без излишней обработки. И когда однажды к нам заявилась с ревизией комиссия из Новгорода, она даже удивилась, обнаружив у нас ухоженные плантации, тогда как все вокруг — и сад, и огород — заросло сорняком.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЛАТВИЯ!

Только благодаря содействию комиссара, тоже эстонца, который некогда председательствовал в новгородском трибунале и наводил страх на весь город, нам удалось попасть в списки тех, кто подлежал отправке на родину. Он даже пригласил нас провести у него последнюю ночь перед отъездом.

Еще до восхода солнца нам пришлось спрятаться в вагоне, так как незачем было обнаруживать местопребывание моей дочери, которая находилась в городе под надзором и якобы сбежала к мужу в Ярославль. Комиссар, конечно, не знал, что Ирена и есть та самая Космоненко.

Перед отправлением поезда ЧК устроила последнюю проверку. Я уже хотел убрать свои документы, как вдруг порыв ветра вырвал у меня из рук рабочий паспорт дочери с пометкой, что она со мной и может быть эвакуирована в Латвию. В тот миг я пришел в ужас, но потом все же решил, что Провидение и тут сделало доброе дело. В дороге Ирена заболела дизентерией, и обнаружься это, нас бы немедля ссадили с поезда. До Петербурга нам удалось скрывать сие обстоятельство. Там все едва не раскрылось, но нам опять повезло. Верховный комиссар, латыш, вычеркнул наши имена из списка пассажиров, так как мы были не русские, а курляндцы. Пришлось сойти с поезда, и таким образом мы избежали вокзального карантина, где было полным-полно всяких заразных больных. Без ухода и лечения их из бараков не выпускали.

Так один случай цеплялся за другой, и, тем не менее, мы, растерянные и беспомощные, опять застряли, на этот раз в Петербурге. Сколько добрых знакомых, которые могли бы сейчас помочь, было у меня здесь когда-то; все они исчезли из города. В конце концов, я вспомнил одну семью, которая определенно по-прежнему находилась здесь. Эти люди помогут нам. Но как до них добраться, если дочь не в силах ни шагу шагнуть? С такими вот тяжелыми мыслями мы сидели на вокзальных ступеньках, как вдруг я ощутил, что золотой мост у меня во рту разошелся. Стоило тронуть пальцем — и он оказался у меня в руке; я предложил его человеку с телегой, который проезжал мимо, и он отвез нас куда надо. Встретили нас растроганно, накормили-напоили. Добрые люди уступили нам лучшую свою комнату в благодарность за то, что некогда я спас жизнь их сыну; я и думать забыл об этом, но это была чистая правда. Дочка моя выздоровела, и пора было снова добывать разрешение и продолжать путь из Петербурга в Латвию.

Ирена прожила в Петербурге три недели — поистине чудо при драконовских проверках полиции и чекистов. Мы обязаны этим исключительно тому обстоятельству, что ее фальшивый паспорт в Новгороде унесло ветром. Иначе хозяевам определенно пришлось бы предъявить его чекистам. У них наверняка была фотография Ирены и отпечатки ее пальцев, ведь в Новгороде она была интернирована как заложница, а оттуда бесследно исчезла. Нас очень угнетало, что мы подвергаем огромному риску не только себя, но и добрых наших хозяев. Любой ценой нужно было спешно выбираться из Петербурга.

И снова наш добрый ангел-хранитель пришел на выручку. Я добился, чтобы латвийский консул в Петербурге, не спрашивая об Ирениных документах, обратился к верховному комиссару, вычеркнувшему нас из списков эвакуируемых, с ходатайством в поддержку нашего возвращения в Латвию. Располагая этим единственным документом, я отправился в пещеру дракона, который неоднократно отказывал мне в приеме. Я попробовал поймать его по дороге со службы. И тут ко мне подошел элегантный молодой чекист и приветливо поздоровался. Это был Алексей, давний лифтер из гостиницы «Франция», который много лет возил меня и частенько получал хорошие чаевые. Он так искренне обрадовался встрече и был так поражен переменой в моей наружности, что я решился в кратких словах открыть ему свое отчаянное положение. Алексей, ставший влиятельной персоной, адъютантом верховного комиссара, охотно вызвался помочь. Я передал ему послание латвийского консула, и уже на следующий день мы с разрешением комиссара сели в эшелон, идущий в Латвию. Наконец-то мы ехали на родину, в Митаву, к моей сестре Алисе Ган. При пересечении границы был поднят латвийский флаг. Все пели: «Да здравствует Латвия!». Никогда в жизни я не внимал пению и не пел сам с таким восторгом, как в этот миг избавления от большевизма.

Но как же мы изменились! Никто не узнавал меня. Моя сестра Эви по дороге вошла в наше купе и тихонько устроилась в углу, не узнав меня. Когда на вокзале я шагнул ей навстречу, она испугалась и лишь через несколько минут заключила меня в объятия.

Я все-таки сумел достичь спасительной гавани. Моя жизнь была в безопасности, но ее основы оказались подорваны. Я, конечно, мог принести некоторую пользу, помогая овдовевшей сестре управлять ее состоянием, но большевики совершенно разрушили весь мой круг деятельности. Старая Россия перестала существовать. Именно тогда, когда она начала завоевывать прочные политические позиции и открываться западноевропейской культуре, грянула война, способствовавшая подъему темных разрушительных сил. Старая Россия более не воскреснет.

Во всех бурях моей жизни я сохранил самое ценное: любовь детей, внуков, братьев, сестер и верных друзей, доверие к доброму началу в человеке и веру во всемогущество и близость Господа.

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Во многих местах моего повествования я упоминал о событиях, происходивших после окончания великой войны, когда я бежал от революции через пылающую Россию. В этом странствии мне пришлось испить свою чашу до дна. Теперь, на закате дней, я вернулся в любимую страну детства — Литву и после бесконечных ударов судьбы обрел кров в исконной усадьбе Кейзерлингов, в Мальгушене, имении моей сестры.

Материального достояния у меня на склоне лет не осталось, но любви и дружбы в моей долгой, переменчивой жизни мне было отпущено так щедро, что я чувствую себя богачом. Самое ценное мое сокровище — познание близости Бога, которое укрепляло меня в опасностях и спасало в тяжкие часы от отчаяния. Об этом я рассказал в своих повестях. И если теперь решаюсь предложить их широкому, незнакомому мне кругу читателей, то делаю это, чтобы почтить память многих прекрасных людей, ушедших прежде, чем я мог сказать им спасибо.

«ЧИНОВНИК ДЛЯ ОСОБЫХ ПОРУЧЕНИЙ»

(ПОСЛЕСЛОВИЕ РЕДАКТОРА)

«Как чиновник для особых поручений я постоянно нахожусь в разъездах»

А. Кейзерлинг.

«Я прожил бурную жизнь, полную горя и радости, успехов и неудач. Беззаботное мое детство прошло в родительском доме в Станнюне, большом литовском поместье отца, в Митаве и в разных немецких школах, затем были годы учебы в Дерпте, а после университета — служба в Петербурге, в министерстве финансов. По счастливому стечению обстоятельств еще в 1886 году — мне было тогда 25 лет — приамурский генерал-губернатор барон Андрей Николаевич Корф призвал меня к себе в Хабаровск, что на дальнем востоке Сибири, на должность чиновника для особых поручений…» — так начал Альфред Кейзерлинг «свой раздел» в «Книге Кейзерлингов» — публикации семейных хроник, вышедшей в Берлине в 1944 году (Das Buch der Keyserlinge. An der Grenze zweier Welten. Berlin: Suhrkamp Verlag, 1944). Его воспоминания дополнили и продолжили опубликованную ранее книгу «Граф Альфред Кейзерлинг рассказывает…» (Graf Alfred Keyserling erzählt… Kaunas-Leipzig: Ostverlag der Buch-hand-lung Pribacis, 1937). Только сегодня, в начале нового века, изложенные в этих двух книгах воспоминания курляндского дворянина, отдавшего несколько десятилетий своей бурной жизни исполнению обязанностей чиновника Российской империи, оказываются доступными и российскому читателю.

В одном произведении читателю предлагаются автобиография, мемуары, этнографические записки, исторический источник (материалы к литературным портретам российских государственных деятелей и истории русской каторги), фрагменты документального детектива. Содержащихся в воспоминаниях графа Кейзерлинга фактов, занимательных описаний, сильных характеров и неожиданных поворотов сюжета хватило бы для создания увлекательного исторического романа. Действующими лицами повествования, помимо «массовки» — каторжников, амурских казаков, бурятских коневодов, монгольских лам, сибирских «инородцев» и т. д., — являются реальные исторические лица, государственные деятели, оказавшие влияние не только на судьбу Альфреда Кейзерлинга, но и на судьбу России: престолонаследник, а затем император Николай II, экс-министр Булыгин, министр Маклаков и будущий премьер-министр Львов, генерал-губернатор Корф и губернатор Адлерберг, принц Ольденбургский… Это только те, чье вмешательство оказало прямое, положительное или отрицательное, влияние на жизнь автора. Помимо них Кейзерлинг вскользь упоминает или более подробно вспоминает о многих известных людях, с которыми сводила его судьба — меценате Сибирякове, востоковеде Ухтомском, адмирале Алексееве, издателе Борисе Суворине, не говоря уже о тех более скромных героях повествования, которые обозначаются автором только по именам, фамилиям или прозвищам («каторжник Орлов», «повар Руперт», «Агасфер», «Перс»), либо — в силу ли каких-то тайн, которые граф не считал возможным открывать, но скорее по причине ослабевшей памяти или казавшейся незначительности их имен, — скрыты под инициалами Л., С., N., N.N., либо обозначены по должности, национальности или социальному статусу — «бурятский студент», «хутухта», «адъютант», «молодой князь-арестант»…

Помимо героев этого «автобиографического романа», обращают на себя внимание те обстоятельства, в которых им — героям — приходится действовать. «Декорации» большей части книги — амурская каторга конца 80-х — начала 90-х гг. XIX в. Жанр тюремных рассказов в русской литературе не нов (начиная с «Записок из Мертвого дома» Достоевского, рассказов Короленко и малоизвестного ныне «В мире отверженных» Л. Мельшина), и даже отдельно взятую забайкальскую каторгу можно считать достаточно документированной (в первую очередь благодаря книге «Сибирь и ссылка» американца Джорджа Кеннана, посетившего эти места в 1885–1886 гг.). Достоевский был очевидцем, но он писал о каторге более раннего периода; Кеннана интересовали прежде всего политические заключенные; Чехов посетил Сахалин в 1890 г., но у него были совсем иные задачи и ему было запрещено общаться с политическими. По отношению к Чехову Кейзерлинг — очевидец изнутри, не столичный корреспондент с ограниченными инструкцией возможностями (Чехов сам писал, что в глазах офицеров охраны «я не имею никакого права подходить близко к каторге и колонии, так как я не состою на государственной службе»), а человек, для которого каторга — часть работы и повседневной жизни; в отличие от Достоевского Кейзерлинг — наблюдатель извне, ибо оказался на каторге не арестантом, а, по его словам (правда, несколько преувеличенным), «полномочным управляющим арестантским ведомством». И тем парадоксальнее читать ту часть воспоминаний, где старый граф вспоминает о собственном недолгом заключении в Петропавловской крепости и восхищается целесообразностью тамошнего тюремного устройства (в большевистской тюрьме в Сибири сравнения с прошлым опытом уже оказываются бессильными).

Эта часть книги — «Заключение в Петропавловской крепости» — единственная, где автор не только воспроизводит события, но и пытается (правда, очень сдержанно и лаконично) восстановить свои впечатления, эмоции, галлюцинации. Эта страница жизни свежа в памяти Кейзерлинга даже спустя двадцать лет, и неудивительно, что подробный рассказ об этих нескольких неделях в одиночной камере ярче, эмоциональнее и подробнее, чем, например, воспоминания о последующих годах мировой войны. Это настоящий шпионский детектив, в основе которого, кстати, оказывается типичная семиотическая ошибка, определяемая как дешифровка сообщения на основе неверного кода. Впрочем, если бы Кейзерлинг и знал слово «семиотика», то методологические проблемы в тот момент интересовали бы его менее всего…

При характеристике Альфреда Кейзерлинга как мемуариста необходимо помнить о значительном хронологическом разрыве между описываемыми фактами, их оценкой и их записью. Как следует из приводимого Предисловия Отто фон Грюневальдта, запись воспоминаний — как об инспектируемой Кейзерлингом амурской каторге 80-х гг. XIX в. и поездке через Забайкалье наследника престола Николая Александровича (будущего императора Николая II) в 1891-м г., так и о революции и послереволюционных событиях — была сделана только в 1935 г.; таким образом, этот разрыв составляет от 15 до 40 с лишним лет. Памяти графа, которому в пору написания мемуаров было уже за семьдесят, можно только позавидовать! Кроме того, запись была выполнена тем же фон Грюневальдтом, «недурно владевшим пером» и, очевидно, подвергшим рассказ своего уже плохо видевшего родственника некоторой литературной обработке (однако сумевшим избежать «романизации»). Тем не менее содержание и стиль изложения позволяют составить впечатление о самом авторе и главном герое.

Альфред Кейзерлинг на протяжении практически всего своего повествования старается оставаться исключительно наблюдателем, причем наблюдателем объективным. Конечно, хронологическая дистанцированность от описываемых событий облегчала эту задачу, но он, будучи свидетелем как личных трагедий, так и исторических переломов, старается избегать эмоциональных всплесков, категорических оценок и глобальных обобщений, но описывает свою субъективную реакцию. Впрочем, реакция его довольно сдержанная — часто создается впечатление, что граф считает нужным просто выразить приличествующие моменту чувства. Он остается почти бесстрастным свидетелем, отстраненным наблюдателем, и даже по поводу политических событий деликатно высказывает только частное мнение. Да эти политические события, в оценке которых историками сломано столько копий, интересуют его лишь в той степени, в какой повлияли на его собственную жизнь. Трудно даже составить политический портрет Кейзерлинга — он монархист, четко соблюдающий придворную субординацию, но отдающий отчет в слабости Николая II (в противовес уважительной оценке Александра III); ни в коей мере не революционер, хотя политическим арестантам отдает дань уважения; не реакционер, не «патриот» (вернее, будучи по крови немцем, оказывается более привязан к Сибири, чем к европейской России) — он просто чиновник, фиксирующий свои наблюдения. «Общение с „политическими“ в Сибири научило меня, что личная порядочность и честность не зависят от политических убеждений. Я руководствовался правилом: земский чиновник должен быть человеком порядочным и честно выполнять свои обязанности на службе земства, политикой ему заниматься незачем». Это обыкновенный человек, живший в бурное время и по роду своей службы оказывавшийся в необыкновенных обстоятельствах, стремясь предельно четко выполнить свои должностные обязанности (характеризуя себя, он отмечает только свое «умение разобраться в сложных делах и быстро их исполнить»). Он —«чиновник для особых поручений». Кажется, что эта должность, с которой начался его послужной список, оставила отпечаток на всю дальнейшую жизнь, и приобретенные на службе под началом барона Корфа качества и навыки и позднее определяли действия, отношения и оценки Кейзерлинга.

Уникальность своего времени, собственной судьбы, возможность стать свидетелем неповторимых событий, ценность встреч с интереснейшими людьми прекрасно осознаются автором мемуаров. Но при этом сам он старается, насколько возможно в рамках мемуарного жанра, оставаться в стороне: он — только свидетель, герои — другие. Вряд ли это сознательная авторская позиция, скорее — следствие природной скромности, дворянского воспитания и придворной школы (отчасти, возможно, и литературного стиля). Его трудно упрекнуть в фамильярности — не «мы с бароном Корфом», но почтительно «барон Корф и я». Характеризуя г-на Моэтуса, он ставит ему в заслугу «основательное знакомство с данными территориями, приобретенное в наших долгих совместных разъездах», но себя при этом ни разу не называет знатоком-краеведом. Рассказывая о пребывании в Германии, он не говорит о своем родстве с местной элитой, а пишет только, что знаком с несколькими семействами, состоящими в родстве с высшим восточнопрусским обществом (но до этого упоминает, что эти семейства — его брат и кузены). Да и главным итогом многолетнего пребывания в Забайкалье в оценке Кейзерлинга оказываются не образцово выполненные должностные обязанности, не красочные впечатления от Бурятии, Монголии, Сахалина, не круг знакомств, не рекомендации начальства и не благосклонность императора, но прежде всего — приобретенный жизненный опыт: «Там я научился стоять на собственных ногах».

Правда, иное дело — пребывание на земской службе. Здесь автор уже прямо говорит о своих заслугах на благо земства, знакомствах в высших кругах, о зависти, о врагах. Лично для него эта служба, эти успехи важнее. Но успехи кажутся закономерным итогом предшествующей деятельности: Кейзерлинг и на земской службе, и впоследствии на работе в Земгоре остается «чиновником для особых поручений» — он получает задание либо берется за предложенный ему род деятельности, а интерес к этим заданиям или новой деятельности вырабатывается в процессе выполнения; свойственные же ему честность, осмотрительность, практичность и очевидная предпринимательская жилка позволяют приспособиться к обстоятельствам и образцово выполнить принятые на себя обязательства, будь то спасение документов из осажденного Порт-Артура, строительство дачного поселка под Петербургом, организация поставок продовольствия из Сибири по заданию принца Ольденбургского, создание «иностранной трудовой коммуны» в большевистском концлагере или выращивание помидоров под Новгородом.

Между тем автор пишет не только об исправлении чужих ошибок (с этого и началась, по его словам, служба «чиновника для особых поручений»), но не стесняется говорить и о своих собственных промахах — в тех случаях, когда эти промахи оказывали влияние на других людей («Впоследствии это мое решение оказалось ошибкой, о которой я горько жалел»). Он старается быть объективным по отношению ко всем: если позволяют служебные полномочия, восстанавливает арестантские семьи и переводит каторжников на «домашнюю работу», использует свой дом в качестве лазарета для умирающего арестованного князя, справедливо полагается на арестантское слово и гарантии политических, но при этом не останавливается перед необходимостью применения телесного наказания. Он исходит из того, что каждый человек — от чиновника до каторжника — должен четко выполнять свои обязанности, и при этом готов уважать их права. Свидетельством тому служит случай с кучером Орловым: «Принуждать Орлова я не хотел, я (…) знал, что должен позволить ему идти своим путем». Аналогичным образом следит граф за соблюдением прав туземных народов Сибири и выполнением правительственных обязательств по отношению к ним.

Эти главы книги, посвященные встречам с народами Забайкалья, Уссурийского края, Приамурья, Монголии, приемам у китайского мандарина, поездке к хутухте в Ургу являются ценнейшим этнографическим источником. Альфред Кейзерлинг понимает, что столкновение с цивилизацией — по крайней мере, в лице артельщиков, обкрадывающих и сгоняющих аборигенов с их территорий, продажных полицейских чинов и православных миссионеров, борющихся с ламаизмом, не потрудясь проникнуть в его сущность, — губительно для туземцев. Правда, для него это прежде всего несоблюдение данных правительством гарантий и нарушение должностных инструкций, но он старается непредвзято, внимательно и точно зафиксировать особенности их быта, одежды, хозяйства, питания, обрядов, отдавая себе отчет, что все эти самобытные особенности неизбежно сглаживаются и исчезают. Характерно, что при этом правительственный чиновник принял точку зрения этнографа или антрополога — посмотреть на чуждую культуру изнутри, опять-таки став свидетелем и осознав ценность своих наблюдений: «Чтобы выполнить мою задачу по-настоящему, нужно было провести среди инородцев определенное время, живя их жизнью. Все, что я тогда увидел и пережил, уже отошло в прошлое…».

Кейзерлинг влюбляется в Сибирь (правда, следует учитывать, что понятие «Сибирь» автор трактует очень узко — для него, по крайней мере в первой части, это прежде всего Забайкалье, а история присоединения Сибири ограничилась походом Ермака). Он уверен, что присоединение этого богатейшего края к России, активизация его освоения и интеграция в российскую экономику приводят к негативным последствиям и что Сибири, располагающей и природными богатствами, и людскими ресурсами, и самобытной традицией землепользования, выработавшей к тому же собственные, отличные от европоцентристских, геополитические ориентиры, было бы намного лучше развиваться самостоятельно. Что годится для европейской России, губительно для Сибири, и особенно это касается большевизма. Не приняв большевистской революции, Кейзерлинг «эмигрирует» в ставшую ему уже родной Сибирь, его воодушевляет возможность отделения Сибири от Советской России, но дальнейшие события приводят к глубочайшему разочарованию, семейным трагедиям, потере имущества (в том числе архивов, дневников, фотодокументов), бесконечному бегству… И только спустя полтора десятилетия, поддавшись на уговоры, Альфред Кейзерлинг решается доверить бумаге «хронику особых поручений» и, уединившись со свояком в эстонском Хаапсалу, вспоминать и диктовать.

Книга Кейзерлинга — практически неизвестный до сих пор на родине автора исторический источник, и в этом качестве нуждается в своем собственном дотошном исследователе, который оценит важность и уникальность воспоминаний «чиновника для особых поручений» и возложит на себя труд сопоставить их с другими документами, проверить факты, составить подробные комментарии, восстановить в ряде случаев последовательность событий и биографии упоминаемых «второстепенных» персонажей, установить личности анонимных «адъютантов», «бурятских студентов», N., С… Пока же важно само «возвращение Кейзерлинга» в Россию, к российскому читателю, для которого, собственно, эти мемуары и писались.

В настоящем издании читателю предлагаются обе книги мемуарного наследия А.Г. Кейзерлинга — Части I–IV (а также «Заключительное слово») взяты из книги «Граф Альфред Кейзерлинг рассказывает…», продолжающие их Части V–VI и глава «Золотые рудники Квантунской области», помещенная с целью восстановления последовательности событий в Часть III данного издания, — из «Книги Кейзерлин-гов». При подготовке подобного издания необходимо было постоянно иметь в виду, что перевод и первая публикация исторического источника в целом ряде случаев обладают правами оригинала, а его изменение и искажение равноценны несанкционированному «соавторству». Редакторская работа свелась к незначительным сокращениям за счет повторов (упоминание одних и тех же событий в различных местах текста), укрупнению излишне дробной первоначальной рубрикации за счет слияния неоправданно мелких параграфов (в этих случаях, как правило, даны «сдвоенные» названия глав) либо наоборот, механическому вычленению самостоятельных хронологических и смысловых частей, позволяющих легче ориентироваться в тексте (так, единая в немецком варианте часть «О сибирской каторге» в настоящем издании разделена на три: «Об амурской каторге», «Сопровождая цесаревича» и «Забайкалье и Сибирь»). Все сокращения, изменения композиции и рубрикации авторского текста сделаны без ущерба для содержания.

Понятно, что личные архивы, документы и фотографии, относящиеся к русской службе графа Кейзерлинга, были утрачены в период Гражданской войны. По этой причине помещенные в книге иллюстрации носят компенсирующий характер: были использованы, в частности, фотографии из архивов Государственного центрального музея современной истории России, Музея-заповедника «Царское Село», документы Российского Государственного Исторического Архива. В Приложении помещены генеалогический экскурс «Графы Кейзер-линги», комментарии и указатели. Хотя встречам с какими-нибудь мальчиком Осейкой или каторжником N.N. автор мемуаров зачастую уделяет значительно больше внимания, чем вскользь упомянутым князьям, губернаторам или товарищам министров, от традиционного для издания мемуаров Именного указателя издатели решили не отказываться.

Перевод книги на русский язык выполнен по немецкому изданию Н. Федоровой и предоставлен К. Экштайном, правнуком графа А. Кейзерлинга, глубочайшая заинтересованность которого в возвращении в Россию наследия своего предка и сделала возможным настоящую публикацию.

Необходимо отметить большую помощь Ю. Берестневой, А. Бычковой, И. Изели и М. Ивановой в поиске и отборе иллюстративного и справочного материалов и подготовке текста. Составители комментариев выражают благодарность заместителю начальника отдела Государственного архива РФ И.С. Тихонову, директору Краеведческого музея г. Пушкина Н.А. Давыдовой и сотрудникам М.А. Мощениковой и Н.А. Корниловой, зав. Сектором Искусства Центральной Азии Государственного Музея Востока Т.В. Сергеевой, сотрудникам Государственного музея-заповедника «Царское Село» Т.З. Жарковой и В. Плауде, сотрудникам Российского Государственного Исторического Архива.

Графы КЕЙЗЕРЛИНГИ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИМ ЭКСКУРС

Род Кейзерлинг берет свое начало в Вестфалии, где в городе Билефельд состоятельные бюргеры с фамилией Кезерлинк (Кеселинк) упоминаются начиная с 1300 года. Уже тогда на своих печатях они воспроизводят известный герб с пальмовым деревом. Впоследствии некоторые Кезерлинки переселились в Херфорд, где им также сопутствовала удача в торговых делах и где они пользовались почетом и уважением, о чем свидетельствует неоднократные избрания в магистрат. Около 1493 года сын херфордского бургомистра Кезерлинга Герман появляется в Прибалтике. В то время Ливонский Орден, близившийся к своему закату, активно набирал в службу молодых воинов из Германии, раздавая им землю с крестьянами в вассальное владение. Таким вассалом и стал Герман Кейзерлинг. Судя по завещанию, составленному в 1524 году, у него имелись уже три поместья в курляндском приходе Дурбен: Дуппельн, Уссеэкен и Октен. От его сына Иоганна, по сведениям генеалогий, и происходят ныне здравствующие графы и бароны. В курляндском герцогстве (современная часть Латвии к югу от р. Даугава) они играли не последнюю роль, были канцлерами и предводителями дворянства.

Однако деятельной натуре Кейзерлингов XVIII–XX веков было тесно в маленькой Курляндии, и они отправлялись искать удачи за границу. На прусской службе состояли дипломат барон Георг Иоганн Кейзерлинг (1679–1711) и барон Дитрих Кейзерлинг (1698–1745), известный как друг Фридриха Великого, которого тот посылал за мудростью к Вольтеру. Впоследствии Кейзерлинги приобрели обширные поместья в Восточной Пруссии во главе с замком Раутенбург.

Растущее могущество России, ее сближение с Европой приводит в Петербург камер-юнкера курляндской герцогини Анны Иоанновны Германа Карла Кейзерлинга (1696–1765). В 1730–1733 годах он стоял во главе особого «Министерства по Прибалтике» — Коллегии Лиф-, Эст- и Финляндских дел, а с июля по декабрь 1733 года был президентом Российской Академии Наук. За недолгое время руководства Кейзерлинг поправил финансовые дела Академии, уговорил не покидать Россию историка Г. Байера, принял на службу поэта В.К. Тредиаковского. К заслугам Кейзерлинга, перешедшего на дипломатическое поприще, принадлежит признание Священной Римской империей императорского титула российских государей (1744). При Екатерине II он вместе с Н.И. Паниным стал главным советником по делам иностранной политики. В 1763 году, уже в третий раз, отправился посланником в Варшаву, где успешно провел избрание на королевский трон российского ставленника Станислава Августа Понятовского.

Пожалуй, еще более известен граф Александр Андреевич Кейзерлинг (1815–1891) — выдающийся геолог и общественный деятель, один из авторов классического сочинения «Geology of Russia and the Ural Mountains», послужившего основанием для дальнейших геологических исследований России. В берлинском университете он сначала изучал юриспруденцию, но, под влиянием знаменитых ученых Гумбольдта и Л. фон Буха, скоро увлекся естествознанием, все главные отрасли которого разрабатывались Кейзерлингом во время его многолетней научной деятельности, хотя наиболее значительные работы его посвящены геологии и палеонтологии. В 1843 г., по поручению правительства, занялся изучением Печорского и Тиманского края, результатом чего явилась капитальная работа «Wissenschaftliche Beobachtungen auf einer Reise in das Petschoraland» (Санкт-Петербург, 1846), за которую он получил полную Демидовскую премию и был избран в почетные члены и члены-корреспонденты многих русских и иностранных ученых обществ и учреждений. Вскоре, однако, Кейзерлинг, покинув государственную службу, удалился в свое имение Райкюль в Эстляндии, где занялся хозяйством и общественной деятельностью, исполняя обязанность предводителя эстляндского дворянства (1857–1862) и председателя местного сельскохозяйственного общества. В период реформ Кейзерлинг снова выступает на более широкое поприще и с 1862 по 1869 г. состоит попечителем дерптского учебного округа. В 1870 г. окончательно поселяется у себя в имении, занимая некоторые выборные должности и не покидая научных занятий. В это время Кейзерлинг трудится над систематикой папоротников, по которым выпускает в свет монографию и содействует устройству естественноисторического музея в г. Ревеле. Кроме многочисленных научных титулов, А. А. Кейзерлинг был удостоен чина Действительного Тайного Советника и звания обер-гофмейстера Российского Императорского Двора.

Нет возможности перечислить всех остальных Кейзерлингов, так или иначе оставивших след в культуре и истории: это и брауншвейг-вольфенбюттельский государственный министр Гебгард Иоганн (1699–1761), и датский генерал-лейтенант Эрнст Иоганн (1699–1763), и романист, драматург граф Эдуард Кейзерлинг (1855–1918), владелец курляндского имения Паддерн. Слова написавшего в 1914 году свой знаменитый путевой дневник балтийско-немецкого философа Германа Кейзерлинга (1880–1946): «Я не датчанин, не швед, не русский и не эстонец, я — всего понемногу» могли бы служить эпиграфом к мемуарам целого ряда остзейских дворян, в том числе и графа Альфреда Гуговича Кейзерлинга, связанного деловыми и родственными узами, местом жительства и с Германией, и с Россией, и с литовским местечком Станнюне, и с Курляндией, ставшей в 1918 году частью Латвийского государства. Кстати, и в независимой Латвии, конфисковавшей поместья остзейцев, нашел свое место бывший капитан 2 ранга российского флота граф Арчибальд Гебгардович Кейзерлинг (1882–1951). В 1921–1931 годах он в звании адмирала командовал всем латвийским флотом.

Правнуком упомянутого выше Гебгарда Иоганна (ум. 1761), пожалованного в 1744 году прусским графским титулом, был Карл Кейзерлинг (1809–1893), с которого мы начинаем пояснительную генеалогическую роспись. В связи с наличием владений на территории Германской империи, Кейзерлинги всегда «курсировали» между Восточной Пруссией и Курляндией, принадлежавшей России, причем не частое для других курляндских родов того времени переселение в Пруссию на постоянное место жительства было связано с наследованием имений и необходимостью ими управлять.

Родословная по нисходящей мужской линии охватывает как семью гр. Альфреда Гуговича Кейзерлинга, так и его прусских родственников. Даты на терр. Российской Империи до 14.2.1918 г. даются по юлианскому календарю, на терр. Германии до 1918 г. и на терр. России после этой даты — по григорианскому. Первый номер перед именем — собственный, через дробь — номер отца. Таким образом, граф Альфред (№ 11), является сыном графа Гуго (№ 3).

Поколение I

1. КАРЛ. * г. Митава, Курляндия, 16.2.1809, † имение Альтенбург Гробинского уезда Курляндской губ. 21.7.1893. Владелец рыцарских имений Педвален Тальсенского у. и Гайкен Гольдингенского у. Курляндской губ.

ОО 1. приход Жеймель, Ковенской губ., 31.3.1831 Теофилия Александрина Теодора Оттилия Амалия Юлия фон дер РОПП. * имение Гренцгоф Туккумского уезда Курляндской губ. 3.3.1813, † Ницца, Сардинское королевство, 11/23.12.1841. Дочь Теодора ф. д. Р., владельца имений Покрой, Поневеж, Шадов, Радвиллен, Борклан в Ковенской губернии, и графини Амалии фон Кейзерлинг.

ОО 2. имение Зантен Тальсенского у. Курляндской губ. 12.9.1844 Фридерика Шарлотта София Иоганна (Женни) фон ШТЕМПЕЛЬ. * Митава 11.12.1815, † Дрезден 19.10.1873. Дочь казначея курляндского рыцарства, владельца им. Зантен Гидеона ф. Ш. и Аиды Элизабет Фридерики фон Раден.

Поколение II

2/1 ОЙГЕН ВИЛЬГЕЛЬМ ТЕОДОР. * имение Покрой Ковенской губ. 22.3.1832, † Эрнсдорф, Силезия, 4.4.1889. От первого брака. Студент камеральных наук (1852–1854 и 1855) и зоологии (1856–1857) Дерптского университета. Окончил курс со степенью кандидата. Владел поместьями в Силезии. Естествоиспытатель. Сопровождал научную экспедицию в Хорасан. Его собрание пауков (более 100 000 видов) перешло впоследствии в собственность Музея Естественной истории в Лондоне.

ОО Женева 8/20.9.1864 Рудольфина Маргарета Адельгейда фон ДЕННИГЕС. * Берлин 22.2.1846, † Бреслау 13.7.1930. Писательница, Дочь профессора берлинского университета, затем посла Баварии в Берне Вильгельма ф. Д. и Франциски Вольф.

3/1 ОТТО ЮЛИУС ГУГО (ГУГО КАРЛОВИЧ). * имение Гайкен Гольдингенского уезда Курляндской губ. 8.9.1833, † Митава 15.3.1903. От первого брака. Владелец имений Поневеж (на 1897–1557 десятин земли{138}) и Станюни Ковенской губернии. Получил домашнее воспитание. Студент камеральных наук (1851–1855) Дерптского университета. 20.6.1856—18.10.1857 по выборам дворянства Курляндской губернии был ассесором Виндавского гауптманского суда. 14.10.1861 кандидат мирового посредника 1 участка Поневежского уезда. 7.5.1862—6.9.1863 мировой посредник 1 участка Поневежского уезда. 13.9.1863–1873 Поневежский уездный предводитель дворянства. 1.1.1865 удостоен медали за участие в борьбе правительства против польских мятежников в 1863–1864 гг. 17.3.1873—15.3.1879 Курляндский губернский предводитель дворянства. 14.3.1875 пожалован в звание камергера. 9.3.1894 вновь избран в Курляндские губернские предводители дворянства. В 1896 пожалован в должность гофмейстера императорского двора. Действительный Статский Советник.

Награжден: орд. Св. Станислава 2-й степени (22.7.1866); Св. Станислава 2-й степени с Императорской короной (17.4.1870); Св. Владимира 3-й степени (1.1.1879){139}.

ОО Раутенбург, Пруссия, 22.8.1858 графиня Цецилия фон КЕЙЗЕРЛИНГ. * Раутенбург 28.6.1835, † Митава 14.2.1897. Дочь королевско-прусского обербургграфа, владельца Раутенбурга графа Отто фон К., и Эммы фон Бер из дома Стрикен в Курляндии. За ней в Ковенском уезде и губернии имение Людвиково или Шлапоберж 1013 десятин.

4/1 ТЕОДОР ОТТО ГЕРМАН. * имение Гайкен Гольдингенского уезда Курляндской губ. 7.11.1839, † Митава 25.3.1857. От первого брака.

5/1 ЛИДА ТЕОФИЛИЯ ЮЛИЯ ДОРОТЕЯ. * имение Гайкен Гольдингенского уезда Курляндской губ. 28.9.1845, † Гейдельберг 9.4.1882. От второго брака.

ОО Дрезден 27.5.1869 граф Генрих фон РЕВЕНТЛОВ. † Палермо, Италия, 15.2.1884. Прусский приходской фогт в Баргтегейде, Гольштейн.

6/1 КАРЛ РОБЕРТ АРТУР ГИДЕОН (АРТУР КАРЛОВИЧ). * имение Гайкен Гольдингенского уезда Курляндской губ. 7.3.1847, † Кёнигсберг 9.8.1930. От второго брака. Окончил Дерптский университет. Вступил в службу 27.3.1872. Владелец имения Альтенбург Гробинского уезда Курляндской губ., затем имения Грёзен в Ковенской губ. Гробинский уездный предводитель дворянства (1877—после 1889){140}, ландботенмаршал Курляндского рыцарства.

ОО им. Блиден Туккумского у. Курляндской губ. 24.6.1873 княжна Анна Мария Шарлотта фон ЛИ ВЕН. * Клейн — Блиден Туккумского у. Курляндской губ. 21.7.1853, † Кёнигсберг 21.1.1929. Дочь владельца им. Блиден и Кабиллен Курляндской губ. и Терса Саратовской губ., генерал-майора в отставке кн. Отто фон Л. и княжны Шарлотты фон Ливен. У них 5 дочерей и 1 сын.

7/1 ФРИДРИХ ВИЛЬГЕЛЬМ ГЕНРИХ. * имение Зантен Тальсенского у. Курляндской губ. 19.9.1848, † имение Грёзен Ковенской губ. 8.4.1904. Владелец им. Грёзен.

8/2 РОБЕРТ ФРАНЦ КАРД АЛЬБЕРТ. * Мюнхен 10.3.1866, † Баден-Баден 15.10.1959. Владелец имения Вюстервальтерсдорф в Силезии. Доктор права, Королевско-прусский оберрегирунгсрат и управляющий министерством Сельского хозяйства, Угелов и Лесов. Имперский комиссар оккупированных Остзейских провинций и Литвы (1917–1918), член Прусского совета (вышел в 1934). Член Научного общества Кайзера Вильгельма, член наблюдательного совета фирмы «Вебский, Гартман и Визен», а также многих хозяйственных и культурных организаций.

ОО Шёнбрунн, Силезия, 21.4.1900 Эрнестина Катарина Маргарета ГИРТ. * Каммерау, Силезия, 13.6.1879, † Баден-Баден 13.2.1958. Владелица им. Каммерау, дочь депутата ландтага Вильгельма Г., владельца им. Каммерау, и Магдалены Вебски. У них одна дочь.

9/2 КАРЛ ВИЛЬГЕЛЬМ ВОЛЬФГАНГ. * Обер-Гирбигсдорф, Силезия, 14.8.1869, † Бреслау 29.12.1928. Прусский майор в отставке, управляющий сельскохозяйственного общества с ограниченной ответственностью «Фон Рат, Шёллер и Скене», владелец имений Раабен и Састергаузен в Силезии.

ОО Бреслау 21.1.1899 Адель Клара Иоганна Мария фон СКЕНЕ. * Бреслау 26.3.1879, † Штутгарт 16.3.1966. Дочь тайного коммерции советника в Бреслау Карла ф. С. и Клары Шёллер. У них два сына.

10/3 ГЕНРИХ ОТТО ТЕОДОР КАРЛ ЭРИХ. * Поневеж Ковенской губ. 3.7.1859, † Кёнигсберг 15.10.1932. Владелец имения Поневеж (600 га, конфисковано литовскими властями в 1921 г.).

ОО Бейдиттен, Восточная Пруссия, 14.8.1887 Валеска Марианна Элиза Хелена Мария фон ЗИДОВ. * Кёнигсберг 26.8.1865, † Веймар, ГДР, 24.2.1952. Дочь владельца им. Бейдиттен и Беллинен, прусского майора Феликса ф. 3. и Маргариты фон Барделебен.

11/3 КАРЛ ГЕНРИХ ТЕОДОР АЛЬФРЕД (АЛЬФРЕД ГУГОВИЧ). * Поневеж Ковенской губ. 13.5.1861, † Каунас (Ковно) 7.4.1939. Изучал в Дерптском университете юридические, экономические, политические науки (1882–1885; 1886–1887){141}. Вступил в службу по Министерству финансов 4.5.1887. Произведен в Губернские Секретари 4.5.1888. 1 сентября 1888 назначен младшим чиновником особых поручений при Амурском генерал-губернаторе бароне Корфе{142}. Владелец имения Александровка Царскосельского уезда Петербургской губ. Окончил Дерптский университет. 1896 Титулярный Советник. 1903 Надворный Советник. В 1892–1897 секретарь Совета Императорского Воспитательного Общества Благородных девиц (Смольный институт){143}. С 1902 член, затем до 1914 Председатель Царскосельской уездной Земской управы. Жил в Царском Селе по адресу: ул. Широкая, д. 12, княгини Урусовой. Затем с 1914 по 1917 г. в Петрограде по набережной р. Фонтанки, д. 110.

АВТОР ВОСПОМИНАНИЙ

ОО имение Пастфер Везенбергского уезда Эстляндской губ. 1.6.1892 баронесса Катарина Александрина фон МАИДЕЛЬ. * Пастфер 5.9.1862, † станция Тайга, Западная Сибирь, 28.1.1920. Дочь владельца рыцарского имения Пастфер, Действительного Статского Советника, эстляндского губернского предводителя дворянства бар. Эдуарда ф. М. и баронессы Александрины фон Штакельберг из дома Моренгоф.

12/3 ЭММА ТЕОФИЛИЯ АЛЕКСАНДРИНА АМАЛИЯ ИРЕНА. * Поневеж Ковенской губ. 23.5.1863, † Митава 3.11.1874.

13/3 ЭММА ЖЕННИ ЦЕЦИЛИЯ АМАЛИЯ АЛИСА. * Поневеж Ковенской губ. 2.12.1864, † Елгава (бывш. Митава) 18.4.1925.

ОО Поневеж 1.6.1888 барон Эдмунд фон ГАН. * Туккум Курляндской губернии 24.5.1859, † Елгава (Митава) 2.3.1923. Владелец имения Заверж Браславского у. в Царстве Польском. Потомки в Германии и Канаде.

14/3 ОТТО ГУГО ОЙГЕН ЖАННО ГЕНРИХ (ГЕНРИХ ГУГОВИЧ). * Поневеж Ковенской губ. 8.6.1866, † Вольфпойнт близ Розеигейма, Бавария, 8.12.1944. Лейтенант российского флота в отставке, бывший директор Восточно-Азиатского пароходного общества в Циндао, Китай.

ОО 1. Митава 26.8.1900 баронесса Анна Люция Александра фон ГААРЕН. * имение Альт-Мемельгоф Бауского у. Курляндской губ. 9.2.1878, † С.-Петербург 27.2.1910. Дочь владельца им. Альт-Мемельгоф, советника дирекции Курляндского кредитного общества и резидирующего уездного предводителя бар. Ойгена ф. Г. и баронессы Клементины фон Ган.

ОО 2. Митава 20.2.1912 графиня Мария фон КЕИЗЕРЛИНГ. * имение Тельсен Гробинского у. Курляндской губ. 19.12.1877, † Вольфспойнт 20.1.1945. Дочь владельца имения Тельсен, советника дирекции Курляндского кредитного общества графа Отто фон К. и графини Ванды фон Кейзерлинг из дома Айстерн. У них четыре сына и 1 дочь.

15/3 ГУГО ОТТО ГЕРМАН (ГУГО ГУГОВИЧ). * Поневеж Ковенской губ. 2.9.1867, † Веймар, советская оккупационная зона Германии, 6.3.1947. В службе с 15.10.1894. По Министерству внутренних дел с 14.10.1900. Титулярный Советник (с 30.10.1902). Комиссар по крестьянским делам Гольдингенского (с 28.2.1903){144}, затем Виндавского уезда Курляндской губ., председатель съезда мировых судей Гольдингенско-Виндавского округа.

ООМитава 7.12.1906 баронесса Амалия Гертруда фон ГАН. * Рига 19.11.1869, † Веймар, ГДР, 30.8.1951. Дочь владельца фидеикомисса Линден, городского головы Митавы, резидирующего предводителя дворянства барона Пауля фон Г., и графини Люции фон Кейзерлинг из дома Кабиллен. У них 1 сын.

16/3 АЛЕКСАНДР ВИЛЬГЕЛЬМ ЗИГФРИД (АЛЕКСАНДР ГУГОВИЧ). * Поневеж Ковенской губ. 3.5.1869, † (убит) Цилькейм, Восточная Пруссия, 3.2.1945. Воспитывался в Митавском реальном училище, затем окончил Николаевское кавалерийское училище в Петербурге (1892) и был выпущен корнетом в 37-й драгунский Военного Ордена полк. В 1895 году уволен в запас армейской кавалерии, а спустя несколько лет уволен в отставку с чином поручика. В 1896–1897 исправлял должность старшего чиновника особых поручений при Курляндском губернаторе{145}. Владелец имения Большау в Восточной Пруссии, затем имения Конденен в Восточной Пруссии.

ОО Раутенбург 14.6.1897 графиня Маргарета фон КЕЙЗЕЙЛИНГ. * Вайсгуч 13.2.1876, † Конденен 20.1.1941. Дочь прусского камергера, владельца литовского имения Вайсгуч и восточнопрусского фидеикомисса Раутенбург графа Гуго ф. К. и графини Цецилии фон Анреп-Эльмпт. У них три сына и одна дочь.

17/3 МАКС ГУГО АРТУР ЭМИЛЬ. * Поневеж 19.1.1873, † Митава 4.12.1911.

18/3 ЭВЕЛИНА МАРИЯ ИРЕНА АНГЕЛИКА.

* Митава 23.4.1876, † Гаар близ Мюнхена 2.2.1960.

ОО Рига 26.4.1904 граф Теодор фон КЕИЗЕРЛИНГ. * имение Малгужин Шавельского уезда Ковенской губернии 25.3.1862, † там же, 8.11.1922. Владелец им. Малгужин. Земский начальник Шавельского у. Ковенской губ.

Поколение IV

19/11 АЛЬФРЕД ГЕНРИХ ЭРНСТ (АЛЬФРЕД АЛЬФРЕДОВИЧ). * С.-Петербург 2.12.1893{146}, † Тулунь, Западная Сибирь, 30.1.1920. До 1911 воспитывался в Царскосельском реальном училище Императора Николая I. 14.12.1911 отец (А.Г.К.) просил принять его в Морской кадетский корпус{147}. 4.9.1915 произведен в мичманы. Последний чин — лейтенант флота. Помощник командира морского охранного полка армии адмирала Колчака.

20/11 АЛЕКСАНДР (АКИ) ГУГО ЭДУАРД. * Александрова Царскосельского уезда Петербургской губернии 1.4.1895, † Грюнталь, Бавария, ФРГ… 1995.

ОО Убья (нем. Уббия, до 1917 Везенбергского уезда Эстляндской губ.), Эстония, 10.8.1924 баронесса Доротея Ольга Юлия фон БЕР. * имение Ухтен Везенбергского уезда Эстляндской губернии 10.2.1905, †… Дочь владельца имения Уббия барона Эммериха фон Б. и баронессы Хелены фон Врангель из дома Террефер. У них одна дочь.

21/11 ИРЕНА ХЕЛЕНА МАРИЯ. * имение Пастфер Везенбергского уезда Эстляндской губ. 19.8.1896, † Розенгейм, Бавария, ФРГ, 12.5.1982.

ОО Царское Село Петроградской губернии 7.1.1917 Максимилиан Александрович КОСМОНЕНКО. * Новгород 24.9.1892, † там же… 1965. Капитан лейб-гренадерского Эриванского полка. Разв. Берлин… 1930.

Составлено на основе: Genealogisches Handbuch der Baltischen Ritterschaften. Teil Kurland. Bd. I. Gorlitz 1938. S. 143–147; Genealogisches Handbuch des Adels. Bd. 101. Limburg an der Lahn 1991. S. 123–126.

Именной указатель

/Данный указатель ссылается на страницы бумажной версии книги. — примечание, добавленое  при OCR/

Адлерберг А.В. — 301, 313, 348–350.

Александр III — 7, 91, 126, 140.

Александра Федоровна — 289, 290, 356.

Алексеев Е.И. — 290–292.

Алексеев, градоначальник Читы — 66, 67.

Андаверов, купец — 74.

Анненков Б.В. — 369.

Архангельский, начальник тюрьмы — 119–123.

Бадмаев П.А. — 211–213.

Балц, ван дер — 356.

Барятинский В.А. — 129, 132, 135,141,154,155.

Башилов, окружной начальник — 237-241, 243, 244.

Беринг В. — 266, 270.

Бернов — 215, 219.

Бетман-Гольвег фон, Т. — 302.

Блюхер В.К. — 375.

Борис Владимирович, вел. князь — 292.

Борис Годунов — 91.

Браун — 297.

Бройтигам, прокурист — 310.

Булыгин А.Г. — 352.

Бунге фон, А.А. — 224.

Вагнер, энтомолог — 125.

Вальд, комиссар — 386, 388.

Вильгельм II — 301, 308.

Витгенштейн П.Л. — 108–110, 112.

Витте С.Ю. — 298.

Гайда Р. — 372, 373.

Галкин-Враский М.Н. — 120.

Ган А. — 394.

Гарский, полицмейстер — 21, 33.

Георгий Александрович, вел. князь — 126.

Георгий, греческий царевич — 126,127.

Гетте, инженер — 162.

Головин, хорунжий — 238, 239.

Горсалковские — 369.

Гроссе В.Ф. — 296, 297.

Грюневальдт фон, О. — 5, 8.

Гюго В. — 330.

Данилов, офицер-порученец — 219,220.

Добровольский, портной — 379, 381.

Долгоруков В.А. — 94.

Достоевский Ф.М. — 29.

Дрентельн А.А. — 320, 322.

Дубровин А.И. — 317, 320, 353.

Дурново И.Н. — 120.

Екатерина II — 22, 136, 137, 143,166,174, 257, 286, 345.

Елисеев Г.П. — 311, 312.

Ермак — 157.

Завремович — 215, 219.

Зиновьев А.Д. — 319.

Зоремба, регент — 375.

Иван Грозный — 157.

Иванов, генерал-майор — 334, 347, 348, 351.

Калнынь — 370.

Карнеев Б.П. — 355, 356.

Кауфман фон, К.П. — 22–25.

Кейзерлинг Александр (Акки, Аксель) — 356–358, 366, 367, 369.

Кейзерлинг Альфред — 356, 357, 366, 369, 370, 376.

Кейзерлинг Генрих — 154, 155, 298.

Кейзерлинг Роберт — 304.

Кейзерлинг-Конден — 306.

Кейзерлинг-Нойштадт — 306.

Кейзерлинг-Раутенбург — 306.

Керенский А.Ф. — 359, 365, 366.

Клот фон, В. — 302,340, 341.

Козлова В. — 386.

Колчак А.В. — 356, 372, 373, 375.

Коморский Д.Ф. — 118, 248.

Константинов, прокурор — 334, 342, 347, 348, 351.

Корф А.Н. — 7, 11, 12, 31, 40–44, 46, 49, 64, 68–70, 78, 80, 109, 110, 114,115,118–120,124,125, 128–136, 141, 147–150, 152–155, 160, 162, 163, 166, 167, 169, 176, 177, 185, 196, 199, 201, 202, 204–206, 212–215, 217, 219, 221–224, 231, 235, 240, 244, 250–257, 261, 263, 265, 266, 270, 274, 282, 286–288, 368.

Космоненко М. — 370, 389, 393.

Крюгер фон — 301, 302, 341.

Кубе фон, Л.К. — 172, 173, 231.

Курносов, арестант — 80–82.

Куропаткин А.Н. — 290.

Курсель фон — 366.

Лаперуз Ж.Ф. — 266.

Ленин В.И. — 369, 384.

Ли, китайский наместник — 114,115.

Ли Хун-Чжан — 202, 257.

Линдхольм — 224–226.

Львов Г.Е. — 359, 365, 366.

Львов, начальник тюрьмы — 71, 72, 75, 79,108, 110.

Ляйнер, ресторатор — 199.

Майдель фон, Е. — 288, 391.

Маклаков Н.А. — 349, 350, 353.

Максимилиан, император мексиканский — 252–253.

Мария Павловна, вел. княгиня — 355, 358.

Мария Терезия — 330, 345.

Мария Федоровна — 347, 352.

Маршалл Герберт — 295, 296, 298 299.

Медем, барон — 304.

Менар, ресторатор — 112, 224.

Микулич, держатель гостиницы — 134.

Мосолов А.А. — 351–354.

Моэтус — 172–176,197,199, 201, 203, 208, 213, 276, 277, 287.

Муравьев — 237–239.

Наполеон III — 252.

Негрен, золотопромышленник — 261, 262.

Неклюдов, одесский полицмейстер — 29.

Немчинов, чаеторговец — 69.

Николай Александрович (Николай II) — 91, 126–128, 301, 308.

Николай Николаевич, вел. князь — 289, 290, 292, 294, 354.

Нобель Э. — 311, 312.

Норденшельд Н.А.Э. — 161.

Оболенский Н.Д. — 322.

Ольденбургский А.П. — 357, 358, 360, 362, 364, 365, 368.

Орлов В.Н. — 318, 319.

Орлов, арестант — 91–96, 99, 100,102,104–106,175.

Орлов, полицмейстер — 218, 219.

Паскевич, офицер-порученец — 219,221.

Пастер Л. — 379.

Пац, разбойник — 28.

Петр I — 90, 160, 161.

Петров, бухгалтер — 18, 21, 22, 33, 75,189.

Плеттенберг — 302, 340, 341.

Покровский, инженер — 320.

Позднеев А.М. — 172.

Потемкин, начальник отделения — 21.

Потулов Н.А. — 12–15, 18, 43, 47, 108, 109, 116, 156, 252.

Пузанов М.М. — 290–292, 295, 299.

Раден фон, Н. — 163.

Радциг Н.А. — 139–141.

Ренан Э. — 345.

Розен, барон — 152.

Розенблют — 29.

Рокфеллер — 294, 295, 297–299.

Романовы — 128.

Руммо, Юри — 88.

Румпетерис К.А. — 217, 218.

Семенов Г.М. — 368.

Сибиряков А.М. — 7, 161–164, 378, 379.

Скобелев М.Д. — 22.

Соловейчик, директор банка — 361, 362.

Соловьев С.М. — 345.

Стессель А.М. — 291, 292.

Столыпин П.А. — 132, 301, 349.

Строгановы — 157.

Суворин Б.А. — 348.

Т атьяна Николаевна, вел. княжна — 357, 358.

Того — 298.

Толстой Л.Н. — 119.

Тох, губернатор — 90.

Ухтомский Э.Э. — 145.

Фашши — 107, 108, 110.

Фиоров, полковник — 18–21, 102,103,116.

Фишер — 382, 385.

Св. Франциск Ассизский — 345.

Фредерикс В.Б. — 319, 353.

Хабаров Е. — 238.

Хорошхин М.П. — 149, 150, 165, 166, 169, 176, 177, 213, 286.

Хойф, секретарь Нобеля — 312.

Церетели, арестант — 46–48.

Чернов, арестант — 76–78.

Чжан-цзы, император — 202.

Чжен-сян — 211–213.

Чингисхан — 145, 158.

Шмидт, арестант — 89.

Шульгин, купец — 147.

Эдисон Т.А. — 201, 203.

Юргенсон, инженер — 49.

Янковский, арестант — 89.

Географический указатель

/Данный указатель ссылается на страницы бумажной версии книги. — Примечание, добавленое  при OCR/

Австралия — 255, 264.

Агин — 174, 176.

Айгун — 238, 261.

Алгач — 74, 75, 79, 119,120, 123–125,129,132.

Александровна — 289, 293, 294, 360.

Александровский Пост — 235, 238, 245, 246.

Алеутские о-ва — 237.

Алтай — 189, 366–368, 378, 379.

Аляска — 111, 159, 237, 270, 271.

Амгунь, р. — 264.

Амур, р. — 12, 37, 110, 112–114, 130, 131, 135, 139, 163, 215–218, 220, 233, 234, 236, 238, 241–243, 245, 246, 253, 260, 287, 288, 292.

Англия — 257, 309.

Аргунь, р. — 12, 37,114,163, 215.

Армения — 46.

Байкал, оз. — 29, 87, 90,125, 131,147,148,150,158,189, 218, 259, 274, 372.

Баргузин, р. — 125, 276, 287.

Барнаул — 368, 369, 370–372, 374, 377, 379, 380, 382, 385.

Берингов пролив — 131.

Берлин — 302–305,307,308, 335, 336, 338.

Бессарабия — 49.

Бийск — 368.

Благовещенск — 29, 108, 129, 131, 132, 134, 135, 137, 1176, 177, 215, 219, 220, 227, 238, 261, 262, 265.

Бобруйск — 366.

Борки — 128.

Ботнический залив — 311, 356.

Бреславль — 375.

Брест-Литовск — 338.

Бухарест — 49.

Вайгач, о. — 162.

Варшава — 19, 121.

Вардё — 162.

Варнемюнде — 307.

Вафангоу — 290.

Верхнеудинск — 41, 65, 69, 147, 148, 173.

Верхняя Ангара, р. — 275, 284.

Вирбаллен — 335.

Вильно — 335, 336, 341, 354.

Висла, р. — 300, 340.

Витим, р. — 275.

Владивосток — 89, 112, 126–130,137,154,165, 217, 218, 220, 223, 224, 226, 227, 229, 230, 254, 266, 274, 292, 295, 373, 374.

Волга, р. — 157.

Вятка — 103.

Гамбург — 307, 309, 310.

Гапсаль — 5, 6, 8.

Гатчина — 293, 300, 316, 317, 322, 323,335.

Ганновер — 300, 302.

Германия — 90, 237, 301, 302, 304, 308, 313, 333, 335–337, 340, 348, 354, 365, 368.

Гилюй, р. — 264.

Гоби, пустыня — 136, 180.

Гонолулу — 366.

Графская, станица — 231.

Грузия — 103.

Гусиное, оз. — 190.

Дания — 307.

Дерпт — 293.

Екатеринбург — 46, 372.

Енисей, р. — 162.

Енисейск — 158, 162, 269.

Зея, р. — 131–133, 261, 262, 265.

Зерентуй — 85, 105, 164.

Игнашино — 113.

Индия — 126,136,192, 227.

Иокогама — 112, 296.

Ирбит — 250.

Иркутск — 13, 14, 18, 53, 66, 79, 147,156,158,164, 167, 250, 357, 366, 367, 373.

Ирландия — 155.

Иртыш, р. — 157.

Кавказ — 384.

Калган — 196.

Камчатка — 100, 111, 158, 237, 265–269, 271.

Канск — 53.

Кара — 12,13, 18, 19, 21, 26, 30, 31, 34–39, 42, 43, 45, 50, 58, 59, 62, 74, 75, 79, 80, 91, 92, 96, 99,105,118, 121, 167, 175, 189, 368, 383.

Верхняя Кара — 15, 27, 38, 71, 77, 119.

Нижняя Кара — 15, 16, 19, 26, 39, 102,103.

Карское море — 162.

Катунь — 367.

Квантунский п-ов — 290, 294.

Кенигсберг — 303, 304, 336.

Керсковский (Корсаковский) Пост — 265.

Киев — 362.

Киссинген — 301–303, 342. Китай — 11, 14, 130, 131, 147, 158, 163, 178, 188, 192, 195–197, 202, 206, 221, 224, 227, 257, 288, 294, 296, 367.

Кобдо — 197, 204.

Кобе — 296.

Колпино — 316, 321, 335.

Командорские о-ва — 265, 270, 271.

Корея — 202.

Красное Село — 293, 300, 316, 321, 323, 335, 339, 354.

Красноярск — 53, 158, 162.

Крым — 300.

Кузнецк — 158.

Курильские о-ва — 159, 266.

Кяхта — 11, 12, 47, 69, 147, 196, 204.

Лаперуза пролив — 266.

Латвия — 393, 394.

Лейпциг — 250, 272.

Лена, р. — 139.

Либава — 302, 338, 340.

Лисино — 318, 320.

Лиственичное — 147–149, 154, 286.

Литва — 44, 304, 313, 333, 396.

Лхаса — 193,195, 205, 211.

Любек — 310.

Ляоян — 289, 290.

Маймачин — 147, 204, 207.

Мальгушен — 396.

Мальмё — 310, 311.

Маньчжоу-го — 131.

Маньчжурия — 116, 257, 291.

Мариенбург — 306.

Мариинск — 235, 238, 243, 245.

Митава — 394.

Монголия — 116, 117, 136, 137,144,167,171,190,195, 196, 205, 206, 213, 296, 362, 363, 367.

Москва — 46, 83, 84, 93, 94, 351, 358–360, 362, 376, 384, 387.

Мохо — 113–115.

Мукден — 289–292.

Нагасаки — 296, 298.

Нева, р. — 294, 325.

Нерчинск — 73, 89, 147,164.

Нерчинский Завод — 28, 53,167.

Нижнеудинск — 53.

Нижний Новгород — 11, 250.

Николаевск — 216, 217, 238.

Новгород — 381, 388, 390, 392, 394.

Новониколаевск — 362, 366, 374, 378.

Новосибирск — 362.

Ном — 111.

Норвегия — 155, 162.

Обераммергау — 136.

Обь, р. — 157,162, 362, 368.

Одесса — 37,130, 254, 255.

Омск — 158, 368, 372.

Онон, р. — 136.

Орхон, р. — 204.

Осака — 126.

Ослиные Уши, риф — 223.

Охотское море — 266, 269.

Павловск — 293, 316, 317, 321, 323.

Париж — 34,102, 379.

Пекин — 74, 183, 196, 203, 204, 213, 295, 296.

Пенза — 11.

Петербург (Санкт-Петербург) — 11, 24,35, 44, 79,94,100, 110, 120, 125, 128, 129, 139, 148,161,162,164,175,199, 211,213,242,246, 256,287, 289, 292, 293, 299, 300, 304, 308, 312–314, 324, 340, 341, 354, 356, 358, 359, 363, 364, 387, 389, 393, 394.

Петропавловск (Камчатский) — 159, 237, 240, 266, 267, 269, 270.

Печора, р. — 162.

Пограничное — 165.

Польша — 28, 301, 330, 335, 336, 341,354,356,358, 369.

Порт-Артур — 248, 290–292.

Портсмут — 298.

Псков — 356.

Ревель — 287.

Рига — 31, 340.

Румыния — 49.

Русский, о. — 223–225.

Самарканд — 25.

Сараево — 301.

Сахалин, о. — 21, 29, 37, 85, 87,118,159, 224, 235, 245, 247, 248, 256, 265, 266.

Светлянская бухта — 229.

Св. Ольги, залив — 227.

Селенга, р. — 204, 274.

Семипалатинск — 362, 366, 369.

Софийск — 235, 237, 238.

Сретенск — 12–14, 37, 41, 73, 74, 130, 131, 133, 135, 137, 148,172, 216, 217, 261, 284, 292.

Стокгольм — 311, 312.

Сунгача, р. — 220, 221–223.

Тайга — 164, 374–376, 389.

Тамбовщина — 93.

Татарский пролив — 245, 246.

Тибет — 143, 144, 188, 189, 190,192,193,195, 211, 214, 296.

Тобольск — 85, 90, 91, 158, 369, 372.

Токио — 296, 298, 299.

Томск — 11, 53, 85, 137, 158, 375, 378–380.

Троицкосавск — 147.

Туркестан — 23, 25, 197, 384.

Тюмень — 11, 382, 386.

Тяньцзинь — 295, 296.

Углич — 91.

ЭДшнск — 139.

Урал — 46, 90, 157, 162, 163, 250, 369, 372, 381, 384.

Урга — 189, 195, 196, 199, 200, 203–205, 207, 211–215, 291.

Уссури, р. — 110,131, 220, 221, 226, 231–233, 242, 259.

Усть-Кара — 13–18, 36–39, 77,101,102.

Финляндия — 60, 304, 307, 312, 365, 368.

Финский залив — 311.

Франция — 34, 257, 379.

Хабаровск — И, 44, 45, 108, 110,119,120,130,131,134, 137, 172, 215, 217, 220, 229, 231–236, 238, 239, 249–251, 254, 258, 259, 261, 274, 286, 288, 292, 368.

Ханка, оз. — 220, 230.

Хапаранда — 311.

Хинган, хр. — 217.

Царское Село — 9, 293, 294, 304, 307, 313, 313, 316–319, 326, 356–358.

Цюрих — 161.

Чемал — 367, 368.

Чигу-Чен — 197.

Чита — 13, 53, 66, 89, 139, 147,156,165,167,172,173, 196, 286.

Шанхай — 183, 367.

Шауляй — 391.

Швеция — 60, 307, 310, 311.

Шилка, р. — 12, 13, 37, 41, 77, 110, 113, 117, 167, 215, 383.

Эйдкунен — 303, 335, 336. Эмден — 302, 338.

Эстляндия — 88, 287, 293, 369, 391.

Эстония — 5, 88.

Яблоновый хребет — 139, 143.

Япония — 126–128,159, 202, 224, 256, 265, 288, 294–298, 308, 366. Японское море — 265. Ярославль — 388, 393.

Ясная, р. — 277.

Примечания

1

Точнее: ссыльно-каторжный; автор приводит просторечное название. — Прим. пер.

2

Имеется в виду роман «Преступление и наказание». — Прим. пер.

3

Автор здесь не вполне точен: ламаисты считали Екатерину II (и всех ее преемников — русских царей) земным воплощением одной из важнейших богинь своего пантеона — Цаган-Дар-Эхе (Белой Тары). Майдар, или Майдари, — грядущий Будда. — Прим. пер.

4

Точнее, пролива Югорский шар. — Прим. пер.

5

В естественном нет порока (лат.).

6

По-видимому, туляремия. — Прим. пер.

7

С 1924 г. — Улан-Батор.

8

Маны — в древнеримской мифологии обожествленные души предков; автор использует известный ему термин для обозначения духов-покровителей.

9

Имеется в виду Максимилиан Фердинанд Иосиф (1832–1867) — брат австрийского императора Франца Иосифа; в 1863 г., по указанию Наполеона III, он был избран императором мексиканским; в 1864 г. прибыл в Мексику, которую начал завоевывать при помощи французских, отчасти австрийских и бельгийских войск; в 1867 г. взят в плен мексиканскими республиканцами и расстрелян по приговору военного суда. — Прим. пер.

10

См.: Числа, 13: 18–28.

11

По-видимому, у автора неточность. Командорские острова включают четыре острова: Беринга, Медный, Арий Камень и Топоркова; крупнейший из них — остров Беринга. Авача — река и сопка на Камчатке. — Прим. пер.

12

Конечно, речь идет уже о Петрограде.

Комментарии

1

Гапсаль — уездный город Эстляндской губернии, на берегу Балтийского моря. Ко времени написания мемуаров уже носил название Хаапсалу.

2

Грюневальдт Отто фон (1860–1936) — помещик, владелец имения Гаакгоф Везенбергского уезда Эстляндской губернии (конфискованного в 1920 г.). Был женат на баронессе Елене фон Майдель (1864–1945), сестре жены А.Г. Кейзерлинга. В России фамилия трансформировалась в «Гринвальд».

3

Корф Андрей Николаевич (1831–1893) — барон, генерал от кавалерии. Командовал Ивангородским пехотным и лейб-гвардии Литовским полками. В 1884 г. назначен приамурским генерал-губернатором, с 1889 — приказный атаман приамурских казачьих войск. Активизировал освоение Уссурийского края, начал разработку полезных ископаемых, способствовал развитию отношений с Китаем, Кореей, Японией. А.П. Чехов, описав встречи с Корфом, дал ему следующую характеристику: «Я вынес убеждение, что это великодушный и благородный человек, но что „жизнь несчастных“ была знакома ему не так близко, как он думал» («Остров Сахалин», гл. II).

4

Потулов Николай Андреевич (1847—?) — заведующий нерчинскими ссыльно-каторжными; смещен в сентябре 1886 г. О встречах с ним пишет Дж. Кеннан.

5

Шалтуга — речь идет о т. н. «Желтугинской республике», крупном вольном сообществе золотоискателей, существовавшем в 1883–1886 гг. на р. Желтуге в Маньчжурии («Китайская Калифорния») и управляемом выборными органами.

6

«Я беру управление на себя» — После отставки Потулова, выдавшего на Каре свое смещение за добровольный уход со службы, начальником Карской каторги был сразу (3–4 сентября 1886 г.) назначен подполковник Соймонов, и все приказы по Карским рудникам подписывались его фамилией. Кроме того, согласно биографическому словарю студентов Имп. Дерптского университета (Hasselblatt A., Otto G. Album Academicum der Kaiserlichen Universitat Dorpat. Dorpat, 1889), в 1886—87 гг. А. Г. Кейзерлинг еще учился в Дерптском университете. В «Списке лиц, служивших по ведомству Министерства Внутренних Дел» (часть II. Исправлено по 6.5.1889. СПб., 1889, С. 632–633) значится, что Кейзерлинг поступил на службу 4 мая 1887 г. С этого дня до августа 1888 г. он числился по Министерству Финансов, и только 1 сентября 1888 г. получил должность «младшего чиновника особых поручений» при Приамурском генерал-губернаторе. В то же время знание ситуации на Карийских рудниках, его рассказ об известных событиях (например, случае с Ковальской — см. прим. к стр. 41.) является интереснейшим источником, особенно потому, что до недавнего времени все события на каторге мы видели исключительно глазами революционеров.

7

…балтийский дворянин, барон N.. — Нольде, Иван Романович (1836—?), полковник, участник покорения Туркестана. С 1872 г. в должности Ходжентского уездного начальника. В декабре 1876 г. удален от должности, в 1884 г. приговорен к 8 годам каторжных работ.

8

Кауфман фон, Константин Петрович (1818–1882) — российский полководец, инженер-генерал (1874), возглавлял завоевание Средней Азии. Генерал-губернатор Туркестана с 1867.

9

Сарты — оседлая с давних времен часть узбеков; употребленное автором «кочевники-сарты» — неверно.

10

Золотая ручка — Софья Блювштейн; воспоминания о ней оставил Чехов (Остров Сахалин, гл. V).

11

Вашгерд — легкий снаряд при старательских работах: небольшой шлюз, применяемый для промывки рассыпного золота.

12

Орочоны — малый тунгусо-манчьжурский народ, проживавший в Амурской области и Приморье, на побережье рек Тумнин, Коппи, Амур, Хунгари.

13

Манегры (манегирцы, приамурские эвенки) — малый тунгусо-манчжурский народ; на середину 1890-х гг. на территории России насчитывалось около 1 тыс. чел.

14

Тунгусы — устаревшее название эвенков, народа на севере Сибири, расселенного от левобережья Енисея до Охотского моря и от Заполярной тундры до Ангары и Амура.

15

…произошел инцидент, возмутивший старого господина до глубины души. — При посещении Карийской тюрьмы 5 августа 1888 г. приамурским генерал-губернатором А.Н. Корфом политическая арестантка Ковальская отказалась встать перед ним, за что по распоряжению последнего от 8 августа «в виду чрезвычайно неодобрительного поведения и вредного влияния ее на прочих заключенных» ночью 11 августа, при обстоятельствах, представлявших сплошное грубейшее издевательство над личностью женщины была под видом «секретной арестантки № 3» отправлена в Верхеудинскую тюрьму для содержания там в одиночном заключении «на самых строгих основаниях» (увоз ее с Кары явился прологом к разыгравшейся затем Карийской трагедии — см. прим. к стр.42). За попытку побега в 1890 г. переведена в Горно-Зерентуйскую тюрьму (Нерчинская каторга); при приемке в тюрьму пыталась убить кинжалом помощника начальника Нерчинской каторги Бобровского за приведение в исполнение телесного наказания над Сигидою. По манифесту 17 апреля 1891 г. бессрочная каторга заменена на 20 — летнюю. 30 сентября 1892 г. Ковальская была выпущена в вольную команду, 1 октября 1892 г. переведена в разряд исправляющихся, затем — в вольную команду при Горно-Зерентуйской тюрьме. По применении манифестов 14.10.1894 и 14.05.1896 срок каторги сокращен.

16

…другая арестантка потребовала отвести ее в контору — Отправкой Ковальской распоряжался комендант Карийской политической тюрьмы жандармский полковник Масюков. 31.08.1889 г. заключенная Сигида оскорбила действием Масюкова, мотивируя оскорбление в т. ч. и расплатой за обращение с Ковальской. В действительности Сигида получила не 30 розог, а 100. Наказание было исполнено 7.11.1889 г., после чего Сигида, а также заключенные Калюжная, Смирницкая и Ковалевская приняли яд. Случай этот позже был назван «Карийской трагедией».

17

…бывший начальник тюрьмы и бывшая № 6 стали счастливою четой. — 7 января 1896 г. Ковальская вышла в Горном Зерентуе замуж за австрийского подданного Мечислава Маньковского. По окончании срока каторги (22 ноября 1901 г.) предназначалась к высылке в Якутскую область, однако по заявлению Маньковского ей как жене австрийского подданного было разрешено выехать в Австрию. Поселившись в Женеве, Ковальская вступила в партию эсеров; осенью 1917 г. вернулась в Россию. После революции служила в архиве, занялась литературной деятельностью, работала в журнале «Каторга и ссылка», была членом Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев. Умерла в 1943 г.

18

Штейгер — горный мастер рудных работ.

19

…где они умудрялись прятать эти свои майданы. — Описание сахалинских майданов см. у Чехова (Остров Сахалин, гл. V).

20

Регент — руководитель церковного хора.

21

Московский тюремный комитет — в губерниях существовали Попечительные о тюрьмах комитеты, в которые входили видные представители «общества», зачастую во главе с губернатором и губернским прокурором, а также их жены.

22

Там он и стоял, закованный в цепи — Колокол Углича Дж. Кеннан, посетивший Тобольск в 1886 г., описал поднятым на колокольню, откуда впоследствии он по распоряжению губернатора был перенесен в музей Тобольска, а на колокольне водрузили копию. Согласно приказу Святейшего Синода с резолюцией Александра III колокол был возвращен в Углич в мае 1892 г.

23

Долгоруков Владимир Андреевич (1810–1891) — князь, генерал от кавалерии (1867), генерал-адъютант (1855), московский генерал-губернатор с 1856 г., принимавший активное участие в деятельности благотворительных организаций, в т. ч. Красного Креста.

24

Витгенштейн Петр Львович (1832–1887) — князь, генерал-лейтенант (1878), генерал-адъютант (1879), помещик Виленской губернии.

25

Пиджин-инглиш — искаженный английский для элементарного общения между иностранцами, сведенный до простейших фраз с неправильными грамматическими конструкциями.

26

Мандарин (от санскр. mantrin) — данное португальцами название китайских чиновников.

27

Ямынъ (кит.) — административное здание, казенное учреждение.

28

Гаолян — злак рода сорго, используемый для получения крупы, муки, силоса и изготовления плетеных изделий.

29

Хадак (тибетск. к’адак) — длинное полотнище ткани, используемое для подношения подарков, а также выполняющее функцию визитной карточки. В зависимости от предназначения и социального статуса дарителя и получателя различаются по материалу, цвету, размерам, орнаментации.

30

Коморский Дмитрий Феликсович (?—1912) — статский советник; в 1881–1884 — старший делопроизводитель Главного Тюремного Управления, с 1884 — инспектор по Тюремной части в Приамурском крае.

31

Дурново Иван Николаевич (1830–1903) — министр внутренних дел в 1889–1895 гг., позднее председатель комитета министров. Провел земскую реформу, ввел законодательные ограничения по отношению к национальным меньшинствам.

32

Галкин-Враский Михаил Николаевич (1834–1916) — начальник Главного тюремного управления в 1879–1896 гг.

33

…греческий принц Георгий, будущий король — Георг Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбург (1869–1957), греческий королевич, второй сын Георга I, короля Греции, и великой княгини Ольги Константиновны. Престол не унаследовал, королем стал его старший брат Константин. Впоследствии датский адмирал.

34

Покушение на Александра III в Борках — имеется в виду катастрофа императорского поезда в Борках в 1887 г. Версия о покушении, которой придерживается автор, доказательств не получила.

35

Барятинский Владимир Анатольевич (1843–1925) — князь, генерал-адъютант (1869), генерал от инфантерии (1906). С 1883 г. — егермейстер и начальник Императорской охоты; с 1896 г. состоял при имп. Марии Федоровне, вдове Александра III.

36

…я не смог присутствовать при закладке первого камня — Сибирская железная дорога была заложена цесаревичем Николаем Александровичем 19 мая 1891 г.

37

Кули (тамильск. «заработки») — собирательное название низкооплачиваемых неквалифицированных рабочих.

38

На этом долгом пути было всего два города — в Хабаровск престолонаследник прибыл 29 мая, в Благовещенск — 4 июня 1891 г.

39

Манъчжоу-го («манчьжурское государство») — марионеточное государство, созданное Японией на территории Северо-Восточного Китая и Монголии и существовавшее в 1932–1945 гг.

40

Бандидо-хамбо-лама (пандидо хамбо-лама) — «первенствующий лама», монах-священник, получивший высшее духовное образование, обычно глава монастыря или дацана.

41

…старый камердинер, латыш Ратцинг — Радциг Николай Антонович (?—1913), камердинер Николая Александровича с мая 1877 г. Семья его происходила из Пруссии.

42

Бурханы — скульптурные или живописные изображения ламаистских божеств.

43

Ухтомский Эспер Эсперович (1861—?) — князь. Востоковед, публицист, поэт. Издатель газеты «С.-Петербургские ведомости». Служил в Департаменте духовных дел иностранных исповеданий, коллекционер, один из основателей ламаистской коллекции Эрмитажа. Выступал за союз России и Китая. Сопровождал в путешествии престолонаследника Николая Александровича, опубликовал «Путешествие на Восток наследника цесаревича» (СПб., 1893).

44

Метемпсихоз (греч. «переселение души») — религиозномифологическое представление о перевоплощении души после смерти тела в новое тело какого-либо растения, животного, человека, божества.

45

…восточносибирского генерал-губернатора С. — вероятно, имеется в виду Иркутский губернатор генерал-майор К.Н. Светлицкий. Генерал-губернатором Восточной Сибири в описываемое время был А.Д. Горемыкин (1832–1904).

46

Судовая роль — кадровый список экипажа.

47

…организовал… регулярный китобойный промысел — в конце XIX в. в Приморье расширилось китобойное дело, которым стал заниматься Г. Г. Кейзерлинг, а с 1899 г. — Я.Л. Семенов и Г.Ф. Демби. Спешно начатый Генрихом Кейзерлингом промысел прервала Русско-японская война. Несколько судов его компании, в т. ч. плавучий завод по переработке китового мяса «Михаил», были захвачены японцами в одном из портов Японии. После окончания войны «Михаил» остался у японцев; когда осенью 1906 г. на Сахалин отправилась разграничительная комиссия, отряд японских солдат прибыл на Сахалин на пароходе «Михаил» под японским флагом, но с русским названием на борту.

48

Сибиряков Александр Михайлович (1849–1933?) — известный российский золотопромышленник, меценат, исследователь Сибири, финансировавший ряд полярных экспедиций. Его именем назван остров в Карском море.

49

Норденшелъд Нильс Адольф Эрик (1832–1901) — шведский исследователь Арктики. Совершил ряд экспедиций на Шпицберген и в Гренландию, в 1878–1879 гг. впервые прошел с зимовкой Северо-Восточным проходом из Атлантического в Тихий океан. Иностранный член Петербургской Академии наук (с 1879).

50

Александровская центральная тюрьма — существовала с 1873 г. как уголовная, с 1889 г. — как пересыльная, позднее — как политическая; подробное описание см. у Кеннана.

51

Хорошхин Михаил Павлович (1844–1899) — генерал-майор, военный губернатор Забайкальской области, наказной атаман Забайкальского казачьего войска (с 1888 Г.).

52

Тайша — китайское название чиновников местной монгольской и бурятской администрации.

53

фон Кубе Леонтий Карлович (1845–1906) — вице-губернатор Забайкальской области с 1890 г., действительный статский советник.

54

Позднеев Алексей Матвеевич (1851–1920) — российский востоковед, историк, филолог, коллекционер; автор фундаментальных сочинений о быте ламаистских монастырей.

55

Саджа — перелетная птица семейства рябков отряда голубеобразных.

56

Ширету — «престольный»; лама, получивший определенную степень духовного образования, учитель общины.

57

Хутухта — духовное лицо высокого ранга, имеющее, по представлениям ламаистов, длительную традицию перевоплощений, регулируемых Далай-ламой.

58

Далай-лама — титул первосвященника ламаистской церкви. Резиденция далай-ламы располагается в Тибете, в г. Лхаса.

59

Ли Хун-Чжан (1823–1901) — сановник феодального Китая. С 1870 г. наместник столичной провинции, руководил внешней политикой китайского правительства.

60

Нойон (ноён, монг. «князь», «господин») — представитель монгольской знати.

61

…В четырех километрах от нее расположен китайский город Маймачин — автор допускает ошибку: г. Маймачен был приграничным пунктом, располагавшимся на китайской территории в нескольких километрах от российских Кяхты и Троицкосавска, что, в частности, позволило Дж. Кеннану прогнозировать постепенное слияние этих трех населенных пунктов. Вероятно, Кейзерлинг переносит памятное ему название на другой населенный пункт.

62

Бадмаев П-А. (наст, имя Жамсаран) (1851–1920) — «врач тибетской медицины», практиковавший с 1875 г. в петербургском высшем свете. Многими современниками оценивался как шарлатан, но пользовался большим влиянием при дворе.

63

Шакья-Муни («отшельник из рода шакьев») — одно из имен Сиддхартхи Гаутамы, основателя буддизма.

64

Пастор Румпетер — Румпетерис Карл Август (1849–1912), латыш, в 1880–1912 гт. пастор во Владивостоке, дивизионный проповедник Приморья и Амурской области.

65

Гольды — устаревшее название нанайцев (нани).

66

…известный ученый доктор Бунге — Александр Александрович фон Бунге (1851–1830), врач, путешественник. В 1889–1891 гг. совершил кругосветное путешествие в качестве врача 6-го флотского экипажа, затем в качестве врача плавал на российских военных кораблях. Оставил многочисленные статьи по географии, климатологии, ботанике и медицине. Дерптский однокашник, племянник доктора, Фриц Бунге — Фридрих (Федор Федорович) фон Бунге (1860–1922), в 1880–1888 гг. — студент юрист в Дерпте, в 1890–1891 — следователь в Хабаровске; с 1909 г. вице-губернатор, затем губернатор Сахалина. Убит большевиками.

67

Баронесса фон Корф — София Алексеевна (1844—?), урожденная Свистунова.

68

Суни — карликовая антилопа семейства полорогих.

69

Полковник Башилов — очевидно, речь идет о Владимире Александровиче Башилове, Софийском уездном исправнике с 1881 г., причем перешедшем на эту гражданскую должность с военной службы с маленьким чином коллежского секретаря, так что вряд ли в начале 1890-х гг. мог быть полковником.

70

Баталёры — лица, отвечающие за снабжение на кораблях и базах.

71

Колоши (колюжи) — устар. русское название тлинкитов, индейского племени, населяющего прибрежные районы Аляски.

72

Александровский пост — город в северо-восточной части Сахалина, центр Александровского округа, основан в 1881 г. По переписи, проведенной Чеховым в 1890 г., в Александровске, «сахалинском Париже», насчитывалось всего 1449 жителей (Чехов. Остров Сахалин, гл. IV, там же см. подробное описание и историю Александровска).

73

Съезд местных деятелей Амурской области был созван бароном Корфом в январе 1893 г.

74

Добровольный флот — основан на пожертвования для содействия русскому торговому мореходству, с 1883 — в ведении морского министерства. Одной из задач было торгово-пассажирское сообщение между Одессой и российскими портами Тихоокеанского побережья.

75

Керсковский пост — имеется в виду Корсаковский пост, административный центр южного (Корсаковского) округа Сахалина. Описание см. у Чехова (Остров Сахалин, гл. XII).

76

Тоня (устар.) — акватория, находящаяся во владении рыболовецкой артели.

77

Тальмуды (устар.) — ительмены, коренное население Камчатки.

78

Шенкель (кавалерийск.) — часть ноги ниже колена, икра; дать шенкелей — ударить лошадь ногами.

79

Мариинское ведомство (Ведомство благотворительных заведений Императрицы Марии Федоровны) — высший государственный орган управления благотворительными, женскими и некоторыми специальными учебными заведениями, находившимися под покровительством императрицы и других представителей императорской фамилии. Существовало в 1828–1917 гг. Ведет начало от канцелярии императрицы Марии Федоровны (1759–1828), вдовы императора Павла I.

80

…стал начальником канцелярии опекунского совета… — точное название должности А.Г. Кейзерлинга: секретарь канцелярии Совета.

81

…в новоприобретенном имении Александровка, что в Царскосельском уезде. — Другое название имения — Козлово. Находилось по левую сторону грунтовой дороги с Московского шоссе, близ с. Ям-Ижоры. Отстояло от Царского Села на 21 версту, от квартиры станового пристава в Тосно — на 10 верст. Граф А. Г. Кейзерлинг владел имением в 334 десятины.

82

Гласный — название члена городских (с 1785), позднее — земских, уездных и губернских собраний.

83

…обширное, многогранное поле деятельности. — Земским учреждениям, представлявшим собой вид общественного местного самоуправления (существовали с 1864 г.), государством были в значительной степени «отданы на откуп» заботы о здравоохранении, путях сообщения, образовании на местах.

84

Грянувшая война положила конец всему. — К 1914 г. граф А.Г. Кейзерлинг являлся: председателем Царскосельской уездной земской управы; членом Петербургской губернской оценочной комиссии; членом Правления Санкт-Петербургского отделения Крестьянского поземельного банка; заместителем председателя Попечительского совета Царскосельской женской гимназии Министерства Народного просвещения.

85

Поручение великого князя было как раз такого свойства. — Возможно, это поручение было связано с планами группы влиятельных сановников во главе с А.М. Безобразовым (т. н. «Безобразовской клики»). План состоял в создании частных фирм, которые воспользовались бы концессиями для строительства дорог и линий телеграфа на севере Кореи, для защиты которых потребовались бы русские посты и гарнизоны, что в результате должно было привести к аннексии Российской империей этого региона.

86

…неким инженером Пузановым — Пузанов Михаил Михайлович, коллежский советник (1896). На 1898 состоял по Главному горному управлению, с откомандированием на золотые прииски товарищества под фирмой «М.М. Пузанов и K°» для технических занятий. На 1902 — техник по горной части при Главном начальнике Квантунской области.

87

Алексеев Евгений Иванович (1843–1918) — российский адмирал, в 1903–1905 — наместник на Дальнем Востоке. Главнокомандующий сухопутными и морскими силами в Русско-японской войне (до октября 1904). Первоначально сторонник «Безобразовской клики», но с 1903 г. занял враждебную ей позицию. После назначения главнокомандующим Манчьжурской армией А.Н. Куропаткина Алексеев был постепенно оттеснен от активной деятельности.

88

Куропаткин Алексей Николаевич (1848–1925) — генерал от инфантерии, в 1898–1904 гт. военный министр, в Русско-японскую войну командующий войсками в Маньчжурии.

89

Императрица Александра Федоровна (1872–1918) — Алиса Гессен-Дармштадтская, жена Николая II (с 1894 г.).

90

Стессель Анатолий Михайлович (1848–1915) — генерал-лейтенант, в Русско-японскую войну начальник Квантунского укрепленного района. За сдачу Порт-Артура был приговорен военным судом к смертной казни, но помилован императором.

91

великий князь Николай Николаевич (Младший) (1856–1929) — двоюродный дядя Николая II, генерал от кавалерии. С 1905 г. — главнокомандующий войсками гвардии и Петербургского военного округа. В 1914–1915 гг — верховный главнокомандующий, 1915–1917 — главнокомандующий Кавказской армией. В 1919 г. эмигрировал.

92

Гроссе Виктор Федорович (1867?—1931) — российский дипломат и общественный деятель. Окончил Восточный факультет С.-Петербургского университета в 1890 г. В 1900—02 гг. — российский вице-консул в Чифу, Китай; в 1906—08 гг. — генеральный консул в Иокогаме, Япония; в 1911—20 гг. — генеральный консул в Шанхае, Китай.

93

Российский посланник граф Протасов — в действительности речь идет о Георгии Петровиче Бахметьеве (1847–1928), чрезвычайном посланнике и полномочном министре при дворе в Токио, в звании камергера, действительном статском советнике. С 1911 до 1917 г. был российским послом в Вашингтоне. В Российской империи в 1856 г. Николаю Алексеевичу Бахметьеву, как ближайшему родственнику, были переданы титул и фамилия бездетного графа Н.А. Протасова; возникла графская фамилия Протасов-Бахметьев, которую А.Г. Кейзерлинг ошибочно распространил и на Г.П. Бахметьева, тем более что генерал лейтенант граф Н.А. Протасов-Бахметьев состоял членом Совета Смольного института в бытность Кейзерлинга секретарем канцелярии института.

94

Того Хэйхатиро (1848–1934) — японский адмирал, в Русско-японскую войну 1904–1905 гг. командовал Соединенным флотом под Порт-Артуром и в Цусимском сражении.

95

Витте Сергей Юльевич (1849–1915) — граф, российский государственный деятель, в 1905–1906 гг. — председатель Совета министров. Подписал 5 сентября 1905 г. Портсмутский мир с Японией, по условиям которого Россия, в частности, уступила Японии Южный Сахалин, права на Ляодунский п-ов и признала Корею сферой японского влияния.

96

Адлерберг Александр Васильевич (1860–1915) — граф, шталмейстер, губернатор Санкт-Петербурга в 1911–1915 гг.

97

Убийство в Сараеве — имеется в виду убийство наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда, совершенное 15(28) июня 1914 г. членами организации «Молодая Босния». Это событие послужило формальным поводом к началу I Мировой войны.

98

…одного из директоров Бременского Ллойда. — имеется в виду «Северогерманский Ллойд», крупнейшая судоходная компания конца XIX — начала XX в. с центрами в Гамбурге и Бремене. Занималась в основном перевозками в Америку и Африку.

99

Барон Плеттенберг был шурином одного из наших директоров, г-на фон Клота… — фон Клот (Клот-Гейденфельдт) Вольфганг (1869–1919), надворный советник, владелец имения Ней-Кемпенгоф Лифляндской губернии. Секретарь лифляндской ландратской коллегии. Был женат на баронессе Лауре фон Плеттенберг.

100

Бетман-Гольвег Теобальд фон (1856–1921) — прусский министр-президент, германский рейхсканцлер в 1909–1917 гг.

101

…занимая этот пост мой кузен граф Роберт Кейзерлинг. — см. прилагаемый Генеалогический экскурс «Графы Кейзерлинги».

102

Прокурист — торговый представитель, поверенный в торговых делах с неограниченными полномочиями.

103

…нефтяной и сахарный король Нобель — Эммануэль Нобель (1859–1932), возглавлявший в России с 1888 по 1917 предприятия династии шведских промышленников Нобелей; племянник Альфреда Нобеля, учредителя Нобелевской премии.

104

Шеф уездной жандармерии — вероятно, Шанько Владимир Николаевич, ротмистр, помощник начальника С.-Петербургского жандармского управления по Царскосельскому и Павловскому уездам (1914).

105

Хорошо знакомый мне директор — Тейшер Евгений Александрович, подполковник, начальник Царскосельской тюрьмы в 1914 г.

106

«Союз Михаила Архангела» — черносотенная организация, выделившаяся в 1908 г. из «Союза русского народа», одним из руководителей которого был А.И. Дубровин. Автор допускает неточность: руководителем «Союза Михаила Архангела» был В. М. Пуришкевич. К1912 г. из «Союза русского народа» выделился самостоятельный Всероссийский дубровинский союз русского народа.

107

Орлов Владимир Николаевич (1869–1927) — князь, флигель-адъютант, генерал-лейтенант. В 1906—15 гг. начальник военно-походной канцелярии. Неофициальный «шофер» Николая II.

108

Генерал В., комендант дворца — Воейков Владимир Николаевич (1868–1947), генерал-майор Свиты Его Императорского Величества (1909), дворцовый комендант (1913—17). Был женат на дочери Министра Двора баронессе Фредерикс.

109

Зиновьев Александр Дмитриевич (1854–1931) — петербургский губернатор в 1903–1911 гт.

110

…едва он попал в плен. — автор имеет в виду арест Николая II, последовавший за отречением от престола.

111

Дрентельн Александр Александрович фон (1868–1925) — флигель-адъютант, служил при военном секретариате Николая II. В 1915-17 гг. командир л. — гв. Преображенского полка.

112

Оболенский Николай Дмитриевич (1860–1912) — князь, полковник л. — гв. Конного полка (на 1903), затем управляющий Кабинетом Николая И, генерал-майор.

113

…уж не везут ли меня в Петропавловскую крепость… — В Петропавловскую крепость графа А. Г. Кейзерлинга доставили 3 августа 1914 г.

114

Шлафрок, шлафор — простая домашняя одежда без пуговиц, с большим запахом, т. к. подпоясывалась поясом, чаще всего из витого шнура.

115

Мария Терезия (1717–1780) — австрийская эрцгерцогиня с 1740 г., последняя представительница дома Габсбургов по мужской линии. Провела законодательные, финансовые военные реформы. Супруга Франца I Стефана Лотарингского (с 1745 — императора Священной Римской империи), мать Иосифа II Пахаря.

116

«Генерал-майор Иванов, товарищ шефа жандармов… Статский советник Константинов, прокурор Петербургского верховного суда»… — «Верховного» петербургского суда не существовало. Возможно, имеется в виду прокурор окружного суда. Документы о принятии А. Кейзерлинга под стражу в Трубецкой бастион Петропавловской крепости 3 августа 1914 г. и о его освобождении 29 августа подписаны комендантом генерал-адъютантом Даниловым и помощником коменданта генерал-лейтенантом бароном В.И. Сталь фон Гольштейном (РГИА, фонд 1280, опись 1, дело 1091, лл. 15, 27).

117

Суворин Борис Алексеевич — сын издателя А.С. Суворина, основатель и главный редактор реакционного издания «Вечернее время».

118

Маклаков Николай Алексеевич (1871–1918) — действительный статский советник (1911), гофмейстер (1913). Министр внутренних дел в 1913–1915 гг, член Государственного совета с 1915 г. Член «Союза русского народа». Приостановил наделение крестьян землей, расширил права цензуры, настаивал на ужесточении режима. Расстрелян в Москве.

119

Мосолов Александр Александрович (1854—?) — генерал-лейтенант Свиты Его Императорского Величества, начальник Канцелярии Министерства Императорского Двора и Уделов (1900–1917). Принадлежал к ближайшему окружению Николая II.

120

Булыгин Александр Григорьевич (1851–1919) — обер-шенк Двора (1916), статс-секретарь (1913), министр внутренних дел в 1905 г., бессменный член Государственного совета. Возглавлял особую комиссию, выработавшую проект Государственной Думы (т. н. «Булыгинская дума»).

121

Фредерикс Владимир Борисович (1838–1922) — барон, затем граф (1913), генерал-адъютант, генерал от кавалерии (1900). Министр императорского двора в 1898–1917 гг., член Государственного совета. Умер в эмиграции в Финляндии.

122

…супругу великого князя Владимира Марию Павловну, мекленбургскую принцессу… — Мария Павловна (1854–1923), урожденная герцогиня Мекленбург-Шверинская. Великий князь Владимир Александрович (1847–1909) — генерал-адъютант, генерал от инфантерии, в 1884–1905 гг. главнокомандующий войсками Гвардии и Петербургского военного округа.

123

…я передал дела… Борису Павловичу Корнееву… — имеется в виду Б.П. Карнеев, в 1914–1917 гг. Председатель Царскосельской уездной земской управы, депутат Петроградского Дворянского депутатского собрания от Царскосельского уезда, почетный мировой судья.

124

Колчак Александр Васильевич (1873–1920) — полярный исследователь, гидролог, военачальник, адмирал (1918). В 1916–1917 — командующий Черноморским флотом. В 1918 объявил себя верховным правителем Российского государства, установил режим военной диктатуры на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке. Один из организаторов белого движения. Расстрелян.

125

Ольденбургский Александр Петрович (1844–1932) — принц, генерал-адъютант, генерал от инфантерии, с 1896 — член Государственного совета. Во время I мировой войны руководил санитарной и эвакуационной службой армии.

126

Всероссийский земский и городской союз (Земгор) — организован в 1915 г. с целью снабжения Российской армии средствами среднего и мелкого кустарного производства и сбора пожертвований. Формально существовал до 1921 г.

127

Львов Георгий Евгеньевич (1861–1925) — князь, член партии кадетов, председатель Земского союза, один из председателей Земгора; после Февральской революции возглавлял (с марта по июль 1917) Временное правительство; после Октябрьской революции эмигрировал.

128

Ипотека — залог недвижимости с целью получения долгосрочной ссуды (ипотечного кредита).

129

…Сибирский банк, директора коего, Соловейчика, прекрасно знал. — Возможно, имеется в виду Александр Эммануилович Соловейчик, кандидат правоведения, директор Петроградского управления Русско-Азиатского банка (на 1917 г.).

130

коносамент — документ, удостоверяющий наличие договора морской перевозки груза и служащий доказательством приема груза к перевозке.

131

Семенов Григорий Михайлович (1890–1946) — генерал-лейтенант, комиссар Временного правительства в Забайкалье. В 1917 г. поднял вооруженный мятеж; в августе 1918 установил в Забайкалье военную диктатуру («Семеновщина»), с 1920 — преемник Колчака на Дальнем Востоке. Эмигрировал; в 1945 г. захвачен в Манчьжурии советскими войсками и казнен.

132

Анненков Борис Владимирович (1889–1927) — атаман в период Гражданской войны. Участник 1 Мировой войны, командир сотни 4-го Сибирского казачьего полка (1915). Вместе со своим подразделением прибыл в Омск, затем перешел в Семиречье, действовал в районе оз. Иссык-Куль. В 1920 сдался китайским войскам. Был передан советским властям (перешел добровольно?), осужден и расстрелян в Семипалатинске.

133

Гайда Радола (1892–1948) — один из организаторов мятежа Чехословацкого корпуса (1918), командующий Сибирской армией Колчака. Позднее руководил профашистскими организациями в Чехословакии. Казнен За, сотрудничество с нацистами.

134

Блюхер Вячеслав Константинович (1890–1938) — выдающийся военачальник Красной Армии, в 1918 г. командовал Уральской армией. Кавалер Ордена Красного Знамени № 1. В 1921–1922 гг. — военный министр Дальневосточной республики, в 1929–1938 гт. — командарм Особой Дальневосточной армии. В 1938 г. арестован, умер под следствием.

135

Пастер Луи (1822–1895) — выдающийся французский микробиолог и иммунолог, разработал методы асептики и антисептики, профилактической вакцинации против ряда инфекционных заболеваний.

136

Гиппиатр (греч. «лошадиный врач») — ветеринар, специалист по лечению лошадей.

137

Латвийский посланник требует выпустить тебя — Согласно заключенному 11 августа 1920 г. в Риге советско-латвийскому мирному договору, были созданы т. н. оптантные комиссии. Они вели прием лиц, бывших уроженцами или жителями бывших Остзейских губерний, находившихся на территории Советской России, и руководили их переправкой в Латвию и Эстонию. Право на гражданство новообразованных балтийских государств было предоставлено и членам официально упраздненных балтийских рыцарских корпораций. Уроженец Литвы граф А.Г. Кейзерлинг принадлежал к рыцарству Курляндии, вошедшей в состав Латвии, и таким образом был «репатриирован» в Латвию.

138

на 1889 Г.К. Кейзерлинг числился владельцем двух имений: Поневеж Поневежского уезда, Поневежской волости: 737 десятин удобной, 31 десятина неудобной земли, 658 десятин леса; и Суткуны Поневежского уезда Нацюнской волости: 168 десятин удобной, 12 десятин неудобной земли. См.: Алфавитный список землевладельцев Ковенской губернии. Ковна 1889, с. 212–213.

139

Российский Государственный Исторический архив, фонд 1343, опись 46, дело 1248, лл. 1306—19.

140

Список лиц, служащих по ведомству Министерства Внутренних Дел, на 6.5.1889. СПб., 1889. С. 211.

141

Hasselblatt A., Otto G. Album academicum der Kaiserlichen Universitat Dorpat. Dorpat., 1889. S. 802, Nr. 1518

142

Список лиц, служащих по ведомству Министерства Внутренних Дел, на 6.5.1889. СПб., 1889. С. 632.

143

Черепнин Н.П. Императорское воспитательное общество благородных девиц. Исторический очерк. Т. 3. Пг., 1915. С. 446.

144

Список лиц, служащих по ведомству Министерства Внутренних Дел, на 15.1.1906. СПб., 1906. Часть 2. С. 277.

145

Российский Государственный Исторический архив, фонд 1349, опись 1, дело 1835, лл. 107об—110.

146

Согласно делу из Морского кадетского корпуса, родился 14.12.1894

147

Российский Государственный архив Военно-Морского флота, фонд 432, опись 7, дело 1628, л. 1.

Content

Альфред Кейзерлинг
Воспоминания о русской службе

Предисловие к немецкому изданию 1937 г

Предисловие к русскому изданию

Часть 1 ОБ АМУРСКОЙ КАТОРГЕ

ТРУДНОЕ ЗАДАНИЕ

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С ТЮРЕМНОЙ СИСТЕМОЙ

Я БЕРУ УПРАВЛЕНИЕ НА СЕБЯ. СЕМЬЯ ФИОРОВЫХ

МОЯ КАНЦЕЛЯРИЯ. КАТОРЖНИК БАРОН N.

ОПИСАНИЕ ТЮРЕМ

ВСТРЕЧА С «РАСКОЛЬНИКОВЫМ» И ИНЫМИ ЗНАМЕНИТЫМИ АРЕСТАНТАМИ

ЖЕНЩИНЫ И ДЕТИ

ПОЛИЦМЕЙСТЕР И АГАСФЕР

ТОПЧАК

ПОЛИТИЧЕСКИЕ

МОЕ ДОМАШНЕЕ ХОЗЯЙСТВО

ЭТАПЫ

ПЕРС

СИБИРСКИЕ КРЕСТЬЯНЕ

«ШПАНКА»

«ВОЛЬНЫЕ» И БЕГЛЫЕ

ОХОТНИКИ ЗА ГОЛОВАМИ

ЗОЛОТОКОНТРАБАНДИСТЫ

«МАЙДАНЩИКИ» И «МОТЫ»

АРЕСТАНТСКАЯ ПОЧТА

ИСПОВЕДЬ ПРЕСТУПНИКА

ПЛЕТЬ И ВИСЕЛИЦА

ФИЛАНТРОПЫ

АЛЕКСАНДРОВСКИЙ ЦЕНТРАЛ

ПЕРВАЯ ОХОТА В СИБИРИ

МОЛОДОЙ КНЯЗЬ-АРЕСТАНТ

ДАЛЬНЕЙШАЯ СУДЬБА ОРЛОВА

ПОВАР РУПЕРТ

РЕСПУБЛИКА ШАЛТУГА

ШЕЛКОВЫЙ ШНУР

СНАБЖЕНИЕ ТЮРЕМ ПРОВИАНТОМ

ИНСПЕКТОР КОМОРСКИЙ

ПОКУШЕНИЕ И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ

Часть 2 СОПРОВОЖДАЯ ЦЕСАРЕВИЧА

В ОЖИДАНИИ ЦЕСАРЕВИЧА

ЦЕСАРЕВИЧ ПОД ЗАЩИТОЙ ПОЛИТИЧЕСКИХ

В ТАРАНТАСЕ ПО ЗАБАЙКАЛЬЮ

ИДИЛЛИЯ В ТАЙГЕ. ДЕПУТАЦИЯ МОЛОКАН

СВЯЩЕННЫЙ ЦАМ

ПРОЩАНИЕ ПРЕСТОЛОНАСЛЕДНИКА С СИБИРСКИМИ НАРОДАМИ

ПУГАЮЩЕЕ ИЗВЕСТИЕ. ПОЕЗДКА В ЛИСТВЕНИЧНОЕ

МЕРЫ ПО ПРЕДОТВРАЩЕНИЮ ПОКУШЕНИЯ

РАССТАВАНИЕ С ЦЕСАРЕВИЧЕМ

КОНЕЦ ПОТУЛОВА

Часть 3 ЗАБАЙКАЛЬЕ И СИБИРЬ

ОБЗОР ИСТОРИИ СИБИРИ

АЛЕКСАНДР СИБИРЯКОВ

ПЕРЕМЕНЫ В СИБИРСКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ

ЧТО ПРИВЕЛО МЕНЯ К ТУЗЕМНЫМ НАРОДАМ

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С БУРЯТАМИ

ПРАВОСЛАВНЫЕ МИССИОНЕРЫ И ПОЛИЦИЯ

ЗАВЕТ НОВОАНГЛИКАНЦЕВ

В АГИНСКОЙ ДУМЕ

БУРЯТСКАЯ ДЕПУТАЦИЯ У БАРОНА КОРФА

ЖИЗНЬ КОЧЕВНИКОВ

СКАЧКИ

ОХОТА В СТЕПИ

БУРЯТЫ ЗАБАЙКАЛЬЯ

ПОЕЗДКА В УРГУ

У ЖИВОГО БУДДЫ

УРГА И МАЙМАЧИН

ШАХМАТНАЯ ПАРТИЯ

ОХОТА НА АНТИЛОП

ПРОЩАНИЕ С УРГОЙ

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО АМУРУ

ПОЕЗДКА ВО ВЛАДИВОСТОК

ОХОТНИЧЬЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ. АМУРСКИЙ ТИГР

ОБРАТНЫЙ ПУТЬ В ХАБАРОВСК

РЕЗИДЕНЦИЯ ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРА

ПОЕЗДКА НА САХАЛИН

ПОЛКОВНИК БАШИЛОВ

НАРОДЫ ПРИАМУРЬЯ

ПУТЕШЕСТВИЕ НА СОБАКАХ

КАТОРЖНИК Л.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ХАБАРОВСК

УСТРЕМЛЕНИЯ БАРОНА КОРФА

ЗИМНИЕ И ВЕСЕННИЕ ОХОТЫ

ПОЕЗДКА С БАРОНОМ КОРФОМ НА ЗОЛОТЫЕ ПРИИСКИ

САХАЛИН И КАМЧАТКА

КОМАНДОРСКИЕ ОСТРОВА

СЕЛЕНГИНСКАЯ И БАРГУЗИНСКАЯ ДУМЫ

ОРОЧОНЫ

ВЕРХНЯЯ АНГАРА. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПЕТЕРБУРГ

ЗОЛОТЫЕ РУДНИКИ КВАНТУНСКОЙ ОБЛАСТИ

Часть 4 ЗАКЛЮЧЕНИЕ В ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ

НАЧАЛО ВОЙНЫ. БЕГСТВО

ДОМАШНИЙ ОБЫСК

АРЕСТ. В ЦАРСКОСЕЛЬСКОЙ ТЮРЬМЕ

РАЗМЫШЛЕНИЯ О ВРАГАХ

ДАВНИЕ ПОПЫТКИ УСТРАНИТЬ МЕНЯ

В ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ

КАМЕРА И РАСПОРЯДОК

ОДИН

СТРАШНАЯ НОЧЬ

ДОПРОС

ОЖИДАНИЕ

НАКОНЕЦ-ТО СВОБОДЕН

У МИНИСТРА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

В МИНИСТЕРСТВЕ ДВОРА. МОЕ ДОСЬЕ

Часть 5 МИРНАЯ СЛУЖБА В ГОДЫ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

МОИ ДЕТИ

ДЕЛЕГАТ ЗЕМГОРА

СНАБЖЕНИЕ ЛАЗАРЕТОВ ПРОВИАНТОМ ИЗ СИБИРИ

РЕВОЛЮЦИЯ

Часть 6 В ХАОСЕ СИБИРСКОМ ВЛАСТИ БОЛЬШЕВИКОВ

БЕГСТВО НА ВОСТОК

В БИЙСКЕ И БАРНАУЛЕ

БАНДЫ И АРМИИ. КОНЕЦ КОЛЧАКА

БЕГСТВО ИЗ БАРНАУЛА. СТАНЦИЯ ТАЙГА

БЕГСТВО ИЗ ТАЙГИ

ЧЕЛОВЕК СИБИРЯКОВА

В БОЛЬШЕВИСТСКОЙ ТЮРЬМЕ В ТЮМЕНИ

ПЕРЕД ЛИЦОМ СМЕРТИ

В САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ВСТРЕЧА С ДОЧЕРЬЮ ПОД НОВГОРОДОМ

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЛАТВИЯ!

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

«ЧИНОВНИК ДЛЯ ОСОБЫХ ПОРУЧЕНИЙ» (ПОСЛЕСЛОВИЕ РЕДАКТОРА)

Графы КЕЙЗЕРЛИНГИ ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИМ ЭКСКУРС

Именной указатель

Географический указатель

Примечания

Комментарии