Ники Пеллегрино

Итальянская свадьба

Моим родителям с благодарностью за любовь, еду и рассказы

Баклажаны по-пармски по рецепту Беппи

Это совсем несложно. Зачем тебе вообще нужен рецепт? Вы, дочки, помогали мне у плиты, когда были еще совсем маленькие. Сначала тебе надо приготовить неаполитанский соус. Что значит — ты не знаешь как? С ума сойти! Что ж, так и быть, я тебе объясню. Вот что тебе понадобится:

2 баклажана

1 луковица

1 баночка пассаты[1]

2 яйца

пшеничная мука

соль

перец

свежий базилик

много-много тертого пармезана

немного тертой моцареллы

оливковое масло

растительное масло

Так это блюдо готовлю я. Понятное дело, делаю это лучше всех. Сначала тебе надо нарезать баклажаны кружочками — не слишком толсто, но и не слишком тонко. Присыпь их солью и сложи на часок в дуршлаг, чтобы стек сок. Затем смой соль холодной водой и промокни влагу чистой салфеткой.

А теперь приготовь неаполитанский соус. Тонко порежь луковицу, немного обжарь ее в оливковом масле, а затем вылей в сковороду баночку пассаты. Добавь базилика, немного соли и перца и туши на медленном огне в течение двадцати минут. Как чудесно пахнет у тебя на кухне, а?

Затем взбей яйца с щепоткой соли и перца. Обваляй кружочки баклажанов с двух сторон в муке, затем во взбитом яйце, потом обжарь в растительном масле до золотистой корочки. Mannagia chi te muort[2], вы теперь вечно жалеете масло. Надо уметь правильно налить его из бутылки, а не просто накапать на сковородку.

Выложи обжаренные баклажаны в плоскую форму для запекания — четыре слоя, не больше, смазывая каждый слой неаполитанским соусом и обильно посыпая тертым пармезаном. Сверху слегка присыпь моцареллой и выпекай в течение двадцати минут при температуре 150 градусов.

(Да, да, знаю, два баклажана — это многовато, но кто сможет устоять и не схватить кусочек-другой с пылу с жару?)

Примечание Адолораты: Папа, я просто не могу в это поверить! Неудивительно, что у тебя такой высокий холестерин.

1

В углу мансарды Пьеты стоял манекен. Платье, которое она на него надела, было всего лишь предварительным образцом, сметанным из дешевого ситца, но Пьета уже видела, что у нее получится. Изящная вышивка бисером, ниспадающий шлейф, кушак на талии — нечто бесподобное.

Такие дни Пьета любила больше всего. Когда и у невесты, и у платья впереди сияющее будущее. Позднее придут разочарования, а то и печали. Но эти дни, когда существовал только набросок платья и вся его красота таилась в воображении Пьеты, были для нее самым лучшим временем.

Как правило, представление о платье складывалось у Пьеты гораздо быстрее, чем о самой невесте. К концу первой беседы с заказчицей Пьета уже понимала, во что она превратит рулоны кружева, тюля и шелка. Это потом, во время бесконечных примерок, она подчинит невесту своей воле, но сделает это так мягко и убедительно, что в большинстве случаев та будет уверена, что идея принадлежала ей самой. Забудьте о цветочке из тафты на бедре; уберите краешек носового платка. Да-да, вот так, вы же именно этого хотели.

А потом, во время заключительной примерки, когда невеста будет стоять в Зеркальном зале и они наденут ей на ноги туфельки, а на голову накинут вуаль, Пьете, как обычно, взгрустнется. Она отпускает свое творение в мир, и кто знает, как сложится судьба этого платья — и женщины, которая его наденет. Ведь в мире существуют вещи намного печальнее, чем порванные кружева и запачканный подол, — Пьета хорошо это знала.

Однако это платье, наброшенное на манекен в ее комнате, — совсем другое. Оно гораздо важнее всех ее прежних творений, и с ним будет куда тяжелей расставаться. Пьета села на постели, опершись на подушки, и внимательно осмотрела образец. Незамысловатой на первый взгляд вещи суждено превратиться в свадебный наряд ее младшей сестры, и все должно получиться безупречно.

Пьета услышала, как отворилась и затворилась дверь, а затем кто-то стал подниматься вверх по деревянной лестнице. Она удивилась. Кто бы это мог быть? Ее сестра Адолората, поглощенная многочисленными планами на будущее и не сумевшая заснуть от возбуждения? Или мама? Она отправилась в постель несколько часов назад, но теперь, возможно, проснулась и вспомнила, что забыла принять одну из тех пилюль или снадобий, без которых она сейчас и дня прожить не может.

Шаги стали тяжелей, затем послышались другие звуки — грохот сковородок и звон посуды в кухонных шкафах. Тогда это не иначе как ее папа Беппи. Он слишком беспокойный, его разум и тело постоянно бодрствуют, так что у него не получается проспать всю ночь до утра. И конечно, он сразу отправляется на кухню, где же еще ему быть? Утром, когда Пьета спустится вниз, чтобы выпить первую чашку крепкого черного кофе, ее там будут ждать только что изготовленные макароны — или другой вид чудесной домашней пасты, — разложенные сушиться на кухонном столе, а может, сотейник с тушеным мясом в томатном соусе.

Будто у них дома и без того мало еды. На буфетных полках лежали пучки бережно высушенной пасты, завернутые в кухонные полотенца. В недрах морозильной камеры прятались аккуратно подписанные матерью контейнеры с его супами и соусами. И все равно Беппи продолжал самозабвенно стряпать.

Пьете нравилась его стряпня, но еды всегда было слишком много. Иногда она мечтала уехать из их большого четырехэтажного дома, в котором они обитали все вчетвером, и поселиться отдельно, и готовить тоже самой. Лучше пусть на обед у нее будет какой-нибудь незамысловатый свекольный суп да кусочек бекона, но съеденные в тишине и покое, вместо этих гигантских порций, поглощаемых в шуме и суете, сопровождавших все, что затевал папа.

Пьета зевнула и бросила последний взгляд на манекен. Мысленно она слегка поправила ворот и расширила линию плеча. Затем выключила свет, укуталась одеялом, закрыла глаза и через несколько минут уже крепко спала.

Наутро, когда Пьета спустилась вниз, кухня выглядела именно так, как она и ожидала. Один конец длинного стола из соснового дерева сплошь покрывали желтые ленточки феттучини, присыпанные мукой. На другом конце лежали листочки теста для лазаньи, а в центре, где еще оставался крошечный кусочек свободного пространства, ее мать, Кэтрин, поставила тарелку с хлопьями и кружку чая.

Бледная и изможденная, с седеющими волосами, собранными в тугой узел, Кэтрин, завернувшись в цветастый халат, равнодушно черпала ложкой хлопья и отправляла их в рот.

— Доброе утро, мама. Как ты сегодня себя чувствуешь?

Пьета захлопнула кухонную дверь и устремилась прямо к кофейнику.

— Не очень хорошо, но и не очень плохо.

— Хочешь кофе?

— Нет, нет, по утрам я могу пить только чай, и ты это прекрасно знаешь. — Кэтрин с возмущением ткнула пальцем в серпантин из полосок теста, густо покрывавший стол. — Я вообще не представляю, где тебе сесть. Ты только полюбуйся на это!

— Все в порядке. — Пьета пожала плечами. — Мне вполне хватит кофе и сигареты. Я могу устроиться на заднем крыльце.

— Курит, вечно она курит, — простонала Кэтрин. — Когда ты наконец бросишь? Твоя сестра не курит. Я вообще не понимаю, с чего ты вдруг к этому пристрастилась.

Каждое утро одна и та же история. Мама всегда поднималась с постели первой, усаживалась на кухне с газетой и, пока ее хлопья пропитывались молоком, просматривала новости, с наслаждением задерживаясь на плохих. Пьета неизменно заставала ее за кухонным столом: губы сморщены, словно она съела что-то горькое. Часто она вслух зачитывала особенно возмутившую ее заметку.

Если Адолората работала в ресторане допоздна, она обычно приходила, чтобы составить Пьете компанию на ступеньках крыльца: глотнуть кофе или тайком затянуться ее сигаретой, прежде чем отправиться обратно в постель, чтобы немного вздремнуть.

И только когда вставал их папа Беппи, весь дом пробуждался по-настоящему. Будучи в хорошем настроении, он врывался на кухню, резко распахнув дверь, небрежно сметал со стола женину тарелку с недоеденными хлопьями, с грохотом ставил ее в мойку и шумно наливал себе кофе, не переставая громко кричать: «Доброе утро, моя прекрасная Катерина, доброе утро, Пьета. Опять ты там куришь? Будь хорошей девочкой, заходи в дом и позавтракай как следует, прежде чем идти на работу».

Но все бывало совсем по-другому, когда папа вставал не с той ноги. Тогда он бродил по кухне, зажав себе нос большим и указательным пальцами, и громко стонал.

Но сегодня утром Пьета в одиночестве сидела на ступеньках крыльца, потягивая кофе, окидывая взглядом небольшой садик, где папа разбил огород, и слушая, как мать листает газету.

Где-то в отдалении слышался невнятный гул лондонских улиц, но Пьета едва обращала внимание на этот звуковой фон. Она родилась здесь, в закоулках Клеркенвелла[3], в этом высоком доме, и прожила здесь всю жизнь. И теперь, сидя на своих любимых ступеньках, прикрыв глаза и ощущая на лице лучи утреннего солнца, она слышала только то, что хотела слышать, — пение птиц в церковном саду напротив, крики детей на крошечной игровой площадке. Этот обнесенный высокими стенами садик, каждый дюйм которого был тщательно возделан и ухожен, казался ей самым безопасным местом на свете. Но она не могла сидеть здесь все утро. Еще одна чашка кофе, еще одна, последняя, сигарета — и настанет время идти. И, как обычно, ее охватил ужас при мысли, что впереди еще целый день.

— Что-то случилось? Ты сегодня какая-то бледная, Пьета.

Ее глаза вмиг открылись. Перед ней стояла Адолората, как обычно склонившись и протягивая руку за сигаретой, чтобы сделать жадную затяжку.

— Ничего не случилось. — Пьета подвинулась, и сестра плюхнулась рядом с ней. — Я просто думала кое о чем, вот и все.

— Ты хотела сказать: беспокоилась о чем-то.

Адолората отлила кофе в чашку Пьеты из своей и в последний раз не без сожаления затянулась, прежде чем вернуть ей сигарету.

Две девушки совсем не походили на родных сестер. Адолората представляла собой точную копию отца: сплошные плавные линии и копна кудрявых непослушных волос, круглые щечки и небольшие карие глаза. У Пьеты глаза были светлее, волосы — темнее, она носила аккуратную короткую стрижку с густой челкой до бровей. По темпераменту они были столь же несхожи, и все-таки, хотя они и соперничали друг с другом всю свою сознательную жизнь, всегда оставались лучшими на свете подругами.

— Ты сегодня работаешь? — Пьета бросила окурок на цементную дорожку и погасила его носком тапочки.

— М-м, да, и сегодня мне надо прийти достаточно рано. Я хочу попробовать кое-что новенькое. Я подумала об орекьетте[4] с брокколи и луком-пореем, тушенными в курином бульоне, с кусочком постной свиной грудинки; может, еще приправить их чили и капелькой лимонного сока. — Она почти размечталась, описывая свое новое изобретение. — Почему бы тебе не прийти в ресторан пообедать? Я тебе сама приготовлю.

— Может быть. Посмотрим, удастся ли мне выкроить время.

— В любом случае на полчасика ты могла бы заглянуть. Он не вправе рассчитывать, что ты станешь работать без перерыва. Даже он обязан понимать, что тебе хоть иногда нужно есть.

— Сегодня у нас весь день невесты, одни придут на примерку, другие — обсудить будущее платье. Мне надо присутствовать.

Адолората многозначительно округлила глаза:

— Если честно, я не знаю, зачем тебе это надо. Он крадет твои идеи, ждет, что ты будешь торчать в салоне весь день напролет, да еще заставляет тебя выполнять за него всю работу.

— Знаю, знаю. Но он Николас Роуз, а это значит, что он может делать то, что ему заблагорассудится.

— Уходи от него, Пьета. Открой свое дело. Ты сама знаешь, у тебя все получится.

— Пока нет. — Пьета покачала головой. — Время еще не пришло. Я не готова.

— Если все упирается в деньги, папа тебе поможет.

— Я знаю. Он напоминает мне об этом по меньшей мере раз в неделю. Давай сменим тему, идет? — Пьета бросила сестре другую сигарету, и та проворно сунула ее в карман.

И только они упомянули об отце, как с кухни послышался стук сковородок и потянуло запахом жареного лука. А потом на пороге возник папа с садовыми ножницами в руке, явно направляясь в огород за пряными травами. Он едва не споткнулся о своих дочерей, вылетев наружу через заднюю дверь.

— Девочки, почему вы сидите на ступеньках, будто какие-нибудь крестьянки? Зачем я, по-вашему, купил стулья? Идите на кухню и сядьте, как цивилизованные люди! Пьета… — Он слегка повысил голос: — Тебе непременно надо позавтракать. И вообще тебе надо больше кушать.

— Нет времени, пап, прости. Бегу на работу.

— Что ж, в таком случае возвращайся домой не очень поздно. Я собираюсь приготовить мою фирменную лазанью и хочу, чтобы все мои близкие сели за стол и разделили ее со мной. — Он одарил ее счастливой улыбкой и помахал в воздухе пучком свежесрезанной зелени.

Пьета быстро чмокнула его в щеку. Пробегая через кухню и устремляясь вверх по лестнице, чтобы первой успеть в душ, она слышала громкие причитания матери:

— В доме все время пахнет едой! Беппи, даже с раннего утра!

Пьета в очередной раз мысленно задалась вопросом: почему ее отец много лет назад уехал из Италии? Что заставило этого яркого, жизнерадостного человека влюбиться в такую бесцветную женщину, как ее мать? Но с другой стороны, что вообще побуждает мужчину влюбляться в женщину? Пьете было уже почти тридцать, а она до сих пор этого точно не знала.

2

— Расскажите мне, в каком стиле вы собираетесь устроить свадьбу?

Этот вопрос Пьета сразу задавала каждой невесте. Из ее ответа рождалась идея будущего платья.

Сегодняшняя невеста была блондинкой. Кожа безупречная, хотя подбородок, пожалуй, маловат, а волос на голове, что называется, кот наплакал. Примостившись на краешке белой софы в гостиной, она оглядывала облаченные в снежно-белые наряды манекены и стены, увешанные полками со всевозможными аксессуарами. Пьета устроилась напротив нее на стуле с высокой спинкой, с белым блокнотом на колене и карандашом в руке.

— О, я думала… — Похоже, юная невеста слегка смутилась. — Мы уже начинаем? Просто я подумала, что мы подождем, пока не приедет Николас Роуз. Я вполне могу подождать.

Пьета одарила ее снисходительной полуулыбкой:

— Извините. Мне казалось, я вам уже объяснила. Я провожу первую консультацию и делаю предварительные эскизы. Потом их забирает Николас и придает им более утонченный вид. Именно так все происходит с каждым платьем, которое он создает. Итак, скажите мне… в каком стиле у вас свадьба?

Невеста глотнула холодного шампанского, предложенного ей Пьетой.

— Вся родня моего жениха — католики, а это значит, что у нас будет грандиозная церемония в большущей церкви, а потом званый ужин с музыкой и танцами. Все будет очень традиционно. Но дело в том, что… — Она отпила еще немного шампанского. — Я хочу быть ослепительной на своей свадьбе. Будто я на красной ковровой дорожке на церемонии вручения «Оскара». Вот почему я и пришла сюда, к Николасу Роузу, — потому что мне все говорили, что он шьет эксклюзивные наряды.

Карандаш Пьеты уже скользил по листу белой бумаги.

— …Итак, мы хотим что-нибудь классическое, но вместе с тем достаточно сексуальное, — вслух размышляла она. — Никакого глубокого декольте или обнаженных плеч напоказ, но платье должно сидеть на вас безупречно, так ведь? У вас прекрасная фигура, и будет просто стыдно ее не подчеркнуть.

Ей показалось, что невеста немного занервничала.

— Я тут принесла кое-какие вырезки из журналов, но я не уверена, что мистер Роуз… — Она порылась в своей объемистой сумке и выудила оттуда папку с вырезками из глянцевых журналов.

Пьета сунула папку под блокнот.

— Очень хорошо, — сказала она, продолжая зарисовывать свои идеи. — Николас будет счастлив на них взглянуть. А теперь… как насчет цветовой гаммы? Вы думали о том, во что мы оденем ваших подружек? И цветы. Какие цветы вы предпочли бы для своего букета?

— Я… я не совсем уверена. Мне еще о стольких вещах надо позаботиться, правда?

— Не волнуйтесь. Мы поможем вам нашими идеями и возьмем на себя все хлопоты, стоит вам только захотеть. Итак, мой следующий шаг — это снять с вас мерки и сделать несколько ваших фотографий. А потом, как только я поговорю с Николасом, мы с вами договоримся о второй встрече.

Но едва она успела обернуть сантиметр вокруг невестиной талии, как услышала, что он пришел. Должно быть, он решил, что она одна.

— Пьета, Пьета! — раздраженно позвал Николас. — Пьета, ты не видела, где мой…

Но когда он понял, что она с клиенткой, то опомнился и мигом сменил выражение лица. На Николасе были узенькие брючки из ткани в тонкую полоску, черная сорочка и длинный черный пиджак с красной герберой в петлице. Он стремительным плавным движением пересек комнату, развернул невесту лицом к зеркалу, сгреб ее жиденькие волосы и взметнул вверх, а затем посмотрел на отражения в зеркале.

— Прелесть, — сказал он. — Просто прелесть.

— Это Элен Сиэли, — сообщила ему Пьета. — Она выходит замуж нынешним летом и хочет, чтобы ее одел Николас Роуз.

— Ну конечно, само собой разумеется. — Николас запустил пальцы в волосы невесты и бросил взгляд на сделанные Пьетой эскизы. — Я вижу ее в чем-то струящемся, летящем, — ткани, которая двигается, когда она двигается, ничего слишком жесткого или формального. Я вижу белые орхидеи в букете, перевязанном незатейливой ленточкой бледно-зеленого цвета. И может, волосы мы зачешем наверх, а вот здесь, около ушка, приколем какие-нибудь белые цветочки и бледно-зеленые листики. Да, да, просто прелесть. Оставляю ее на твое попечение, Пьета. — Он повернулся на каблуках и исчез так же быстро, как появился.

— Это был Николас Роуз? — Невеста выглядела слегка ошарашенной.

— Да, он самый.

Пьета продолжала выполнять свою обычную работу — сняла мерки, сделала фотографии, заполнила необходимые формы и в заключение вручила невесте свою визитку: «Пьета Мартинелли, помощник дизайнера».

— О, у вас итальянское имя. — Судя по тону Элен, она была довольна.

— Да, мой папа итальянец, — сообщила ей Пьета.

— Вот это совпадение! Мой жених тоже итальянец. Его зовут Микеле Де Маттео. Как это мило, правда? Очень скоро я стану Элен Де Маттео…

Пьета стояла как неживая, слушая болтовню невесты, пока не почувствовала, что вполне овладела собой. Ей понадобилось на это некоторое время. «Заметила ли она, что со мной что-то не так?» — озабоченно подумала Пьета.

— А ваш жених, — проговорила она, наконец придя в себя, — он знает, что вы решили заказать платье у Николаса Роуза?

— О нет, конечно нет! Это ведь должен быть сюрприз, не так ли? Большой сюрприз.

Пьета кивнула.

— О да, это будет сюрприз, — негромко сказала она. — Я вам это гарантирую.

Она убежала из салона, даже не предупредив Николаса. Если он узнает, что она уходит, то придумает кучу предлогов, чтобы задержать ее, и, вполне вероятно, составит целый список того, что ей следует для него купить на обратном пути. А Пьета не могла ждать. Ей надо было как можно скорее попасть в «Маленькую Италию» и увидеть Адолорату. Она чувствовала, что ей нужно поделиться новостями как можно скорее.

«Маленькая Италия» когда-то представляла собой крохотный ресторанчик, где официанты с трудом протискивались между столиками. Меню не было, выбора тоже. Посетители ели то, что Беппи в тот день вздумалось приготовить. На первое — суп с клецками, на второе — тушенное на медленном огне мясо, пепероната[5] со стаканом терпкого красного вина, и на каждом столе — корзинка хлеба с хрустящей корочкой. Сначала туда ходили исключительно итальянцы, но мало-помалу о ресторане распространилась добрая молва, и теперь, спустя годы, «Маленькая Италия» расширилась до трех смежных залов. У входа над тротуаром простирался большой белый навес, под ним стояли алюминиевые стулья и столики. Большие горшки с аккуратно подстриженными кустами отгораживали посетителей от уличного рынка, который работал по будням. Считалось, что Беппи давно отошел от дел. Однако в погожие дни его всегда можно было застать на веранде — он играл в карты с друзьями и одновременно присматривал за Адолоратой. Она каждое утро писала мелом на черной доске меню, а потом весь день обслуживала посетителей.

Интерьер ресторана ничуть не изменился. Белые оштукатуренные стены увешаны большими черно-белыми фотографиями со сценками из давних времен: вот малыш Беппи уплетает спагетти за обеденным столом; вот все его семейство принарядилось перед походом в церковь ранним воскресным утром; вот Беппи и его сестра Изабелла восседают на стареньком мотороллере «веспа» и улыбаются. На столах скатерти в красно-белую клетку, а кушанья подают в больших белых тарелках. Так было заведено в «Маленькой Италии» с самого ее открытия.

Но теперь мало-помалу Адолората вводила небольшие изменения, добавляя в блюда новые ингредиенты, экспериментируя с новыми ароматами: пригоршня грецких орехов, добавленная в сливочное ризотто, щепотка тмина — в рагу из барашка. В перерывах между карточными состязаниями Беппи заглядывал на кухню, чтобы отведать ложку-другую соуса или хлебнуть супу из половника, и часто бывало так, что именно в это время голоса на кухне начинали звучать особенно громко.

Но сегодня Пьета нашла отца за его любимым столиком на солнышке. Разоблачившись до майки, он самозабвенно играл в карты с Эрнесто Бозетти.

— Выигрываешь, пап? — окликнула его Пьета. Он поднял взгляд и нахмурил брови:

— Ну, может, у меня и появится шанс, если этот stronzo[6] перестанет жульничать.

Эрнесто бросил карты на стол и возмущенно воздел руки кверху:

— Porca la miseria[7], вот уже тридцать лет я играю с тобой в карты, и ты никак не можешь забыть одну маленькую ошибку, совершенную сто лет назад.

Он посмотрел на Пьету и покачал головой:

— Сам не знаю, почему я до сих пор с ним играю, cara[8], право, не знаю. Что ж, я очень рад тебя видеть. Поставь-ка себе стул и перекуси вместе с нами.

Она похлопала его по плечу:

— Я бы с радостью к вам присоединилась, но собираюсь обедать с Адолоратой. У нее какое-то новое блюдо, и она хочет попробовать его вместе со мной.

— Новое блюдо? — пробормотал отец. — Смотри, не очень увлекайся, Пьета.

Она нервно усмехнулась:

— Но ты же сам не далее как сегодня утром говорил, что я должна лучше питаться.

— Si, si[9], но не забудь мою фирменную лазанью, которую я приготовил сегодня на ужин. Я хочу, чтобы ты оставила для нее побольше места.

— Не волнуйся, пап, — бросила она через плечо, устремляясь в зал. — Твою фирменную лазанью мы съедим без остатка. Я в этом не сомневаюсь.

Сегодня в ресторане было очень людно. За всеми уличными столиками сидели посетители, да и внутри почти не осталось свободных мест. Официанты в снежно-белой униформе лавировали между столиками, разнося тарелки с дымящимися кушаньями и унося пустые, вылизанные до блеска. Официанты постарше все были с усами, молодые — с длинными волосами, собранными в хвостик, с золотыми сережками-гвоздиками, сверкающими в ушах.

Федерико был главным официантом. Он работал здесь с самого открытия. Он разносил тарелки, полные ризотто с каракатицей, и тут заметил Пьету. Кивком он указал ей на пустой столик:

— Ciao, bella[10]. Присядь, а я скажу твоей сестре, что ты уже здесь.

В ожидании Пьета оглядывала посетителей, наслаждающихся едой. Ризотто чаще всего заказывали завсегдатаи. Они кушали с аппетитом, промокая красными салфетками губы, запачканные чернилами каракатицы, и залпом осушая стаканы кьянти. Чуть поодаль сидел мужчина в костюме. Он обедал один, читая во время еды газету и уписывая блюдо, которое Адолората неизменно включала в меню, — тушенную на медленном огне оленину с большим количеством лука и помидоров, в нежном соусе, которым пропитывался холмик пюре из картошки, размятой вместе с поджаренным чесночком. Глядя на него, Пьета понимала, что с каждым отправленным в рот кусочком он ощущал райское наслаждение.

Наконец появилась раскрасневшаяся от кухонного жара сестра с двумя глубокими белыми тарелками, до краев наполненными ее новым творением из пасты. Она колдовала над ним все утро.

— Вот, попробуй. Скажи мне, что ты думаешь. Я перепробовала так много разных вариантов, но теперь, думаю, у меня наконец получилось.

Пьета взяла ложку и попробовала. По правде говоря, это больше походило на суп. Брокколи сварили традиционным способом, то есть пока не стала такой мягкой, что буквально распадалась на кусочки. Лук-порей был обжарен в оливковом масле, а затем припущен на слабом огне с добавлением небольшого количества воды, в которой варилась брокколи, — до тех пор, пока не начал таять во рту. В блюде ощущались также перец чили и лимон, а еще Адолората добавила туда порубленных маслин, пригоршню кедровых орешков и крупно наструганный сыр пекорино[11], смешав все это с орекьетте для пущего вкуса и аромата.

— Ты не стала класть бекон, — заметила Пьета.

Адолората зачерпнула пол-ложки, почмокала, склонила голову набок и пожала плечами:

— В конце концов я решила, что бекон здесь не нужен. Ну, как тебе? Нравится?

Пьета зачерпнула вторую ложку и отправила ее в рот, а затем третью.

— Ммм, нравится. Очень нравится. Тебе обязательно надо включить это блюдо в меню. Подавай его с большими кусками хлеба с корочкой, чтобы подобрать всю жидкость.

— Что, слишком много жидкости? Может, надо было положить немного картошечки для густоты?

— Нет-нет, лучше пусть так, легкое и здоровое блюдо. Не клади картошку.

— И все же… — Адолората помешала свое произведение. — Может, без бекона все-таки хуже…

Это было одно из самых крупных семейных разногласий. Сестра и отец жили ради еды. Они поглощали ее с жадностью и могли говорить о еде страстно, с утра до вечера, и это им не надоедало. Но Пьета, хотя ей и понравился этот суп с овощами и пастой, вполне могла бы довольствоваться яйцом пашот на кусочке поджаренного хлеба.

— Так что ты думаешь? — подтолкнула ее Адолората. — С беконом или без?

— Не бери в голову. — Пьета перегнулась через стол: — У меня для тебя новости.

— Да? — Адолората оторвалась от размышлений над содержимым своей тарелки. — Что случилось?

— Сегодня утром к нам на консультацию пришла новая невеста. Угадай, за кого она выходит замуж.

— Скажи.

— За Микеле Де Маттео.

Адолората уронила ложку в тарелку:

— Нет! Правда?

— Да, правда.

— А ей известно, кто ты?

— Думаю, нет.

— Боже, ты собираешься ей сказать? Старика Де Маттео удар хватит, когда он узнает.

Пьета кивнула:

— Знаю, но не представляю, что я могу ей сказать. Помимо всего прочего, он ее уже видел.

— Николас?

— Да. Он пришел, когда я снимала с нее мерки. Так что теперь я едва ли смогу отказать ей, верно? Он никогда не забывает своих клиентов. Он уже решил, какого цвета ленточка будет у нее в букете.

— И что ты теперь будешь делать? — Адолората отодвинула в сторону тарелку и водрузила локти на стол.

— Не знаю. Наверное, продолжать в том же духе и придумывать для нее свадебное платье. Думаю, получится довольно красиво. Она хочет быть сдержанно сексуальной и ослепительной.

— А как она сама? Она-то сама тоже сексуальная и ослепительная?

— Симпатичная. Блондинка. Моложе Микеле на несколько лет, как я полагаю. Но не то чтобы ослепительная.

Адолората задумалась.

— Знаешь, когда мы учились в школе, я всегда думала, что Микеле Де Маттео был в тебя влюблен.

— Нет!

— Правда, я так и думала. Казалось, он всячески стремился привлечь твое внимание.

Пьета засмеялась и покачала головой:

— Он все время меня дразнил, ты это имела в виду. И иногда таскал у меня завтраки.

К их столику подошел Федерико и вопросительно поднял брови. Адолората кивнула в знак того, что можно убирать тарелки. Не прошло и пары минут, как он уже принес две миниатюрные чашечки эспрессо и маленькие кубики шоколадного торта, покачивающиеся на блюдце. Пьета с наслаждением вонзила зубы в плотный кусочек, едва пригубив кофе. Она обожала сладкое.

Потягивая кофе, она снова покачала головой:

— Микеле никогда не интересовался мной в этом плане, и, даже если бы это было так, что бы из этого вышло? Папу и старика Де Маттео хватил бы удар, осмелься мы хотя бы подойти друг к другу. Не говори ему, Адолората. Ничего не говори ему о том, что ко мне приходила невеста Микеле. Это только вызовет новые неприятности.

— Что ж, без неприятностей все равно не обойдется, правда? — Адолората помрачнела. — Я всегда думала, что свадьба — это нечто радостное, но теперь мне кажется, что ни одна свадьба не обходится без драм.

— Только не твоя, — пообещала Пьета. — Твоя свадьба будет идеальной. Я об этом позабочусь.

Она опоздала, возвращаясь с обеда. Николас, наверное, в ярости. Молясь, чтобы ее следующая клиентка опоздала, Пьета во весь дух неслась по оживленным улицам назад в свадебный салон. Кутюрье Николас Роуз занимал анфиладу комнат на верхнем этаже старинного особняка в районе Холборн. И сейчас, если ей особенно не повезет, сам Великий Дизайнер будет сидеть в гостиной и беседовать с невестой, которая пришла для заключительной примерки. Платье уже ожидает ее в Зеркальном зале, но Николас и не подумает сам ее туда проводить: это работа Пьеты. Он любит появляться в самом финале, — придумать невесте прическу, встряхнуть шлейф платья, а затем, юркнув в соседнюю дверь, исчезнуть в соседней дизайнерской комнате, — пока не придет следующая невеста, и ему снова надо будет пускать в ход свои чары.

Самой важной комнатой в ателье Николаса Роуза была мастерская, где пять женщин трудились в тесноте за длинным швейным столом. Именно из-за них Пьета никак не могла уйти из салона и открыть собственное дело. Эти дамы, самые лучшие портнихи в Лондоне, создавали платья из самых изысканных тканей, с изящным шитьем и тонкой вышивкой бисером, которыми так славилась фирма Николаса Роуза. Зачастую им достаточно было мельком взглянуть на эскиз, чтобы увидеть недостающую деталь. В тихие дни, когда Николаса не бывало поблизости, они затевали игры с тканями на манекене, помогая Пьете придумывать идеи для ее будущей коллекции готовой одежды. Пьете казалось, будто она знает, чего хочет. Сначала, разумеется, совсем небольшая коллекция, не более восьми простых платьев, каждое из которых невеста смогла бы немного изменить по своему вкусу, и на каждом — ярлычок с надписью: «Пьета Мартинелли, дизайнер свадебных платьев».

Но уйти от Николаса Роуза было не так-то просто. Ей для этого многого не хватало: пяти экспертов из мастерской, реноме Николаса Роуза, его богатых клиенток, готовых платить немалые деньги за шикарные ткани и тонкую работу; и, как это ни удивительно, самого Николаса. Потому что, при всех его капризах, деспотизме и вспыльчивости, у него случались проблески настоящей гениальности. Он мог взять какой-нибудь незамысловатый эскиз, созданный Пьетой, и превратить его в шедевр. Каждый день, проведенный в салоне, она узнавала что-нибудь новое. И именно поэтому она не могла уйти и начать собственный бизнес. Со временем, может быть, да, но сейчас она не готова.

Пьета так торопилась, что единым духом преодолела на высоких каблуках шесть маршей крутых ступеней. Старенький лифт с его двустворчатой дверью и скрипучими деревянными панелями полз бы туда целую вечность, а она не могла ждать. И, что намного важнее, Николас тоже.

Отворив дверь в гостиную, она едва перевела дух. Как она и опасалась, невеста и Николас уже сидели там. Оба были слегка навеселе. На низеньком столике между ними стояла наполовину опорожненная бутылка шампанского.

— Мне так жаль, что я опоздала. — Пьета пыталась отдышаться. — Мне было необходимо отлучиться по делам, и меня задержали.

Николас выдал ей самую натянутую из своих улыбок. Он никогда не позволил бы себе сорваться в присутствии клиентки.

— Мисс Лэйни не терпится поскорее увидеть свое законченное платье, Пьета. Будь добра, проводи ее в Зеркальный зал.

С этой невестой пришлось помучиться. Когда она выбирала ткань и стиль платья, у нее бессчетное количество раз менялось настроение; она плакала навзрыд, недовольная формой своих рук и толщиной бедер, сбросила вес, потом набрала, потом снова сбросила. Платье претерпело массу изменений, но Пьета твердой рукой провела невесту через весь этот трудоемкий процесс, и теперь ей казалось, что это платье было, возможно, самой прекрасной из созданных ею вещей.

Свадебное платье висело там, где она его оставила: в Зеркальном зале. Сшитое из тончайшего атласа, с широким подолом, длинными рукавами на пуговицах, с такими же атласными пуговками по всей длине спины и, в качестве завершающего штриха, с черным атласным бантом до пола. Когда невеста увидела платье, ее глаза наполнились слезами.

— О, Пьета, вы с мистером Роузом исполнили мои мечты.

Пьета мягко улыбнулась:

— Давайте примерим его в последний раз, чтобы убедиться, что оно сидит идеально. Платье Николаса Роуза не должно жать, морщить или съезжать набок, когда вы двигаетесь. Оно должно быть самой удобной вещью, которую вы когда-либо надевали, равно как и самой изысканной.

Стоя перед зеркалом в своем свадебном платье, невеста снова залилась слезами. Пьета протянула ей коробку с салфетками. Она специально держала их в Зеркальном зале для таких эмоциональных моментов, как эти.

— Оно безупречно, не так ли? — спросила она.

— О да. — Казалось, невесте не хватает слов. — Неужели я и в самом деле могу забрать его домой?

— Не раньше чем мистер Роуз увидит вас в нем и мы убедимся, что он вполне доволен. — Пьета позвонила в декоративный медный колокольчик, висевший в углу Зеркального зала.

Николас выждал несколько минут, прежде чем торжественно появиться в зале. Сегодня он щеголял в аккуратно пригнанных брючках, черных замшевых полусапожках и черной рубашке в обтяжку. Это был стройный человек с густой шапкой щетинистых, преждевременно поседевших волос, проказливым нравом и капризно надутыми губами.

Он остановился в дверях. Его дурное настроение разом как ветром сдуло.

— Пьета, дорогая, — выдохнул он, окидывая платье восхищенным взглядом. — Я и в самом деле думаю, что этот наряд станет самым божественным из всех наших с тобой творений.

— Я тоже так думаю.

Он сделал шаг вперед и прикоснулся к рукавам. Они были искусно задрапированы, чтобы скрыть полные руки невесты.

— Оно такое стильное, такое современное и оригинальное. Я очень, очень счастлив, правда.

Теперь невеста лила слезы в три ручья:

— Это самое прекрасное платье на свете. Мне не захочется его снимать.

Он улыбнулся ей:

— Все невесты Николаса Роуза прекрасны. По-другому у нас и быть не может.

Потом он ушел, поручив Пьете принять последний платеж, упаковать платье в защитный чехол, а затем, уложив его в такси и усадив туда его хозяйку, отправить их домой. Пройдет несколько недель, и они получат конверт с пачкой фотографий невесты на ступеньках церкви, сжимающей в руках букетик и выглядящей еще более красивой и счастливой, чем она была сегодня. Представив себе эту картину, Пьета почувствовала, как ее собственные глаза наполняются слезами.

— Удачи вам, будьте счастливы… И не забудьте после свадьбы сдать платье в сухую химчистку, и потом его надо хранить в упаковке из материала, не содержащего кислот. — Этими словами Пьета неизменно напутствовала невест, когда они и их платья покидали салон, устремляясь к новой жизни.

3

Когда все домашние в полном составе собирались за кухонным столом, со смехом и оживленными спорами уписывая что-нибудь вкусненькое, приготовленное по рецепту Беппи, он чувствовал себя счастливейшим человеком на свете. Сам он любил восседать в торце стола — с женой по правую руку и двумя дочерьми по левую. Но сегодня за столом сидел еще один человек, и, несмотря на то что Беппи очень старался не подавать виду, недовольство уже начинало проявляться. Потому что, хотя ему нравился Иден Дональд, это был не совсем тот человек, которого он прочил в мужья своей дочери.

Отец Идена был шотландец, а мать приехала из Ганы. Он работал строителем. Кожа цвета молочного шоколада, россыпь веснушек на носу, толстые губы и темные, с золотистым отливом, длинные дреды. Всякий раз, когда он приходил и усаживался в дальнем конце стола, атмосфера слегка накалялась. И сегодняшний день не был исключением.

— Итак, Иден, — начал Беппи тоном, не допускающим возражений. — Ты и моя дочь уже поговорили со священником у Святого Петра и записались на венчание?

— Нет. Пока еще нет. — Похоже, Иден слегка смутился.

— Что ж, в таком случае вам надо поторопиться. Церковь Святого Петра очень популярная, и вы можете не выбрать удобную дату, если еще протянете.

Иден кивнул. Ему было с самого начала сказано, что он и Адолората будут венчаться в церкви Святого Петра, итальянском соборе в Клеркенвелле, а свадебный банкет устроят в «Маленькой Италии».

— Эрнесто сказал мне еще кое-что. Вы непременно должны это сделать. — Беппи так волновался, что почти не ел. — Вам надо посещать специальные курсы для будущих супругов. Он говорит, это обязательно.

Адолората подняла глаза от тарелки.

— Пап… — начала она, но потом замолкла.

— Да, cara. Я знаю, ты очень занята в ресторане. Если у тебя нет времени, я сам поговорю со священником.

— Нет, пока не надо. — Она подцепила вилкой тонкие листики лазаньи, прослоенные мясным фаршем и помидорной массой, сочащиеся соусом бешамель. — Мы с Иденом подумали, что сначала нам следует подыскать другое место.

Беппи смутился:

— Другие церкви. Но почему?

— Нет… Не другие церкви. Какое-нибудь совсем другое место… как концерт-холл или отель. Даже частный клуб. Существует много прекрасных мест.

— И вас там будет венчать священник?

— Ну, это будет гражданская церемония, папочка. Но самое потрясающее — это то, что…

— Mannaggia chi te muort! — Беппи брякнул стакан с вином на стол с такой силой, что он разбился, и по скатерти растеклась лужица «Бароло».

— Это только идея, папочка. Мы просто хотели над этим подумать. — Теперь ее тон был почти умоляющим.

— Ты хочешь оскорбить меня и мою семью? — Беппи теперь обращался напрямую к Идену. — У тебя совсем нет ко мне уважения?

Иден смотрел на него, не отводя взгляда, но ничего не говоря.

— Va bene, va bene[12]. — Беппи воздел руки к небу. — Если моя дочь говорит, что она выходит за тебя замуж, так тому и быть, но она сделает это в соборе Святого Петра, и нигде больше. Это понятно?

Никто не произнес ни слова. Беппи опустил голову и подчистил со своей тарелки всю лазанью до последнего кусочка. Потом, бросив вилку на стол, резко отодвинул стул и пулей вылетел из комнаты.

Несколько мгновений на кухне царила гробовая тишина, а потом Кэтрин проговорила своим негромким страдальческим голосом:

— Ты хочешь разбить сердце твоему отцу, Адолората?

— Нет, мама. — Адолората чуть не плакала.

— Тогда почему вы с Иденом думаете о том, чтобы пожениться в каком-то другом месте, кроме Святого Петра?

— Просто потому, что… Это моя свадьба, и… Почему все должно быть именно так, как говорит папа?

— Потому что он — глава семьи, — просто ответила Кэтрин.

— О, ради бога!

— Ты живешь здесь, под его крышей, зарабатываешь себе на жизнь в его ресторане, на создание которого он положил столько сил и труда. Все, что делает ваш отец, он делает для тебя и твоей сестры. А теперь ты отказываешь ему в одной-единственной мелочи, о которой он тебя попросил. — И, отодвинув тарелку с нетронутой лазаньей, Кэтрин бесшумно встала из-за стола и вышла из комнаты.

Адолората уронила голову на руки:

— О боже мой.

— Что ж, я тебя предупреждал, — мягко проговорил Иден.

— Я просто хотела подыскать какое-нибудь новое место, только и всего. В этом есть что-то сверхъестественное?

— По-видимому. — Иден был единственным, у кого еще не пропал аппетит.

— Пьета! — Адолората повернулась к сестре: — Неужели я вела себя столь безрассудно?

— Честно? — Пьета обдумала это. — Нет, я так не думаю. Но я по-прежнему считаю, что вы должны венчаться в Святом Петре.

— Это что, неоспоримая истина? Так вот, меня уже тошнит от того, что мне все время указывают, что я должна делать, и я устала от этой семьи и от того, что все постоянно вмешиваются в чужие дела. — Адолората встала. — И я больше не намерена с этим мириться. — Она вылетела из комнаты, со стуком захлопнув за собой дверь.

Иден провел кусочком хлеба по тарелке, подбирая остатки соуса.

— Я поговорю с ней, — сказал он Пьете.

— Просто заставь ее назначить дату у Святого Петра. Тогда все остальное может пройти так, как вы хотите, — пообещала Пьета. — Ну или почти все.

— Да-да, хорошо. — Дожевывая хлеб, Иден поднялся из-за стола. — Лучше мне все-таки пойти за ней. Пока.

Пьета осталась одна. Стол был заставлен грязными тарелками, усеян осколками битого стекла, испачкан винными пятнами, плита загромождена использованными сковородками и блюдами. Вздыхая, она принялась наводить порядок. Адолората права: иногда быть членом этой семьи совсем непросто. Пьета спала плохо и проснулась поздно. Она пила кофе стоя, глядя из кухонного окна, как отец, разоблачившись по пояс, копается в огороде. Он двигался быстро, почти лихорадочно, комья земли так и летели из-под лопаты. Около него стоял его старенький кассетный магнитофон, горланящий неаполитанские песни. Время от времени папа начинал подпевать резким, пронзительным голосом. Выглядел он вполне довольным. Его гнев был подобен сухому пороху: быстро вспыхивал, но так же быстро гас, если не подливать масла в огонь. Мама не такая. Она стала бы бродить кругами по саду, останавливаясь, чтобы выдернуть сорняк или подвязать кустик помидоров, и размышлять о вчерашней размолвке, и, что наиболее вероятно, выдумывать себе проблемы, чтобы было о чем поволноваться.

Покончив с кофе, Пьета поднялась по лестнице в свою комнату на чердаке. Все этажи дома были поделены между членами семейства. На первом этаже располагались просторная кухня и маленькая, по большей части пустующая гостиная. На втором этаже — родительская спальня и мамина швейная мастерская. Адолората занимала третий этаж, хотя сегодня она здесь не ночевала — наверное, осталась у Идена. И на самом верху находилась обитель Пьеты: спальня и еще одна комната, с годами превратившаяся в гигантский платяной шкаф.

Пьета никогда не выбрасывала одежду. Ведь ее всегда можно было переделать и снова носить. Она рыскала по барахолкам, распродажам и магазинам секонд-хенд, жадно пополняя свои запасы. В углу комнаты на одной из металлических стоек висели прекрасные шелковые платья 1920-х и 1930-х годов. Они уже начали расползаться, но Пьета время от времени надевала их. На других были и цветастые цыганские юбки, и просторные блузки, и платья, сшитые ею на швейной машинке матери буквально за несколько часов до какой-нибудь грандиозной вечеринки, и дорогие дизайнерские наряды, на которые она потратила уйму денег. Каждая стойка была так переполнена, что провисала посередине, но Пьета всегда умудрялась найти свободное местечко для чего-нибудь новенького и необычного.

Каждое утро, прежде чем выбрать, что надеть, она любила несколько минут постоять, глядя на свои платья, будто они ее старые друзья. Сегодня она остановила выбор на простом черном хлопчатобумажном платьице, повязала на талии оранжевый шелковый шарфик вместо пояса, а на запястье надела два толстых декоративных браслета. Пара холщовых босоножек на танкетке — и готово.

За исключением тех дней, когда шел дождь, Пьета предпочитала добираться до работы пешком. Маршрут всегда оставался неизменным. Сначала она пересекала церковный двор собора Святого Петра с лужайкой и старыми деревьями, затем — через Клеркенвелл-Грин и по главной оживленной улице по направлению к «Маленькой Италии», где по утрам мыли тротуары и расставляли стулья и столики для наступающего дня.

Еще несколько шагов — и Пьета вдохнула аромат жарящегося кофе. Итальянский бакалейщик Де Маттео создавал свои собственные утонченные купажи. Однако Пьета никогда не покупала там кофе, даже навынос, потому что членам семейства Мартинелли не следовало разговаривать ни с самим Джанфранко Де Маттео, ни с его сыном Микеле. Между семействами существовала вражда, давняя и бескомпромиссная.

Пьета вспоминала, как еще в годы ее детства папа, завидев старика Де Маттео у входа в церковь Святого Петра, демонстративно поворачивался к нему спиной. То же самое повторялось при каждой встрече. В январе, когда местные итальянские семьи собирались, чтобы отпраздновать Богоявление и подарить детям подарки от Ла Бефаны[13], семейство Де Маттео устраивалось в одном конце зала, а Мартинелли — в другом. В июле, во время торжественной процессии в честь Пресвятой Богородицы Кармельской и следующего за ней празднества, они тоже держались друг с другом холодно.

Пьете никогда не рассказывали о причине семейной распри. Отец отказывался разговаривать на эту тему, а мать на все расспросы отвечала уклончиво. Когда они были поменьше, Адолората иногда сама пыталась строить догадки, но они всегда оказывались настолько нелепыми, что только смешили Пьету. И эта вражда оставалась одной из множества тайн, окутывавших жизнь ее отца. Потому что, несмотря на весь производимый им шум, он крайне редко говорил о себе.

Сегодня утром из распахнутой настежь двери в магазинчик Де Маттео струился особенно сильный и соблазнительный аромат кофе. Пьета была уверена, что они уже выложили свои необыкновенно вкусные, любимые ею сфольятелле[14]. Тонкие слои теста хрустят на зубах, наружу выступает начинка из мягкой рикотты. Во рту ощущается легкий привкус апельсиновых цукатов, ванили и корицы — устоять невозможно. Она быстро огляделась по сторонам. Вокруг ни одного знакомого. Через окно витрины она видела Микеле Де Маттео: он ставил на полку коробки с разными видами пасты, но его отца, похоже, поблизости не было. Пьета решила рискнуть.

— Доброе утро. Мне, пожалуйста, кофе латте и одну sfogliatella. — Она посмотрела на часы. — И поскольку я уже опаздываю, то…

Пьета повернулась и окинула взглядом стойку с итальянскими журналами, в то время как Микеле готовил ей кофе. Она взяла последний номер итальянского «Вог» и начала листать.

— Эй, леди, не надо трогать журналы, если вы не намерены их покупать. — Джанфранко Де Маттео появился будто бы ниоткуда. Он был мрачнее тучи.

— Ладно, ладно. — Пьета покраснела и бросила журнал на прилавок. — Я возьму его, хорошо?

Но старик явно искал повод для ссоры и не собирался так быстро сдаваться:

— Здесь вам не библиотека, знаете ли. Я тут на жизнь себе зарабатываю. Вы, люди, думаете, что можете просто приходить и…

Он все еще кипятился, когда Пьета, оставив деньги на прилавке, схватила свои покупки и устремилась к двери. Она быстро взглянула на Микеле, притаившегося за кофейной машиной. Он слегка улыбнулся и пожал плечами, словно извиняясь. Однако он не собирался вмешиваться и заступаться за нее. Он знал, что это бессмысленно.

Торопливо шагая к Холборну и жуя на ходу пирожное, Пьета размышляла: интересно, что сказал бы старик, узнай он, что сегодня утром она первым делом будет разрабатывать дизайн свадебного платья для невесты его единственного сына? Если он возмутился, когда она у него в магазине прикоснулась к его журналам, то, конечно, не захочет, чтобы она и на пушечный выстрел приближалась к будущей миссис Де Маттео.

Николас никогда не приходил рано, и Пьета наслаждалась первыми часами рабочего дня, когда могла побыть одна в дизайнерской комнате. Этим утром, когда она села за стол, усеянный образцами тканей и вырезками из международных журналов, она подумала о том, как много у нее сегодня работы. Невест по записи сегодня ожидалось больше обычного, и каждое платье, которое они моделировали, казалось, отнимало еще больше времени, чем предыдущее. А теперь ей, ко всему прочему, надо было придумать свадебное платье для Адолораты. Пьета не представляла, как она все это успеет.

Вздыхая, она взяла альбом для эскизов и просмотрела наброски платья для невесты Де Маттео. Свадебные наряды Николаса Роуза отличались простотой: четкие формы, красивые ткани, тонкая ручная работа. Но когда Пьета начала листать папку с вырезками, подобранными Элен, то поняла, что невеста Микеле предпочитает нечто более вычурное. Она переворачивала страницы, рассматривая замысловатые платья с многочисленными кружевными юбками, детальными аппликациями, перышками и оборками. Она снова вздохнула. Потребуется немало усилий, чтобы подвести ее к более мягкому, более утонченному стилю, которого требовал Николас Роуз. «А не окажу ли я Николасу услугу, если предложу невесте обратиться в другой свадебный салон?» — подумала она.

Она все еще листала папку, когда появился Николас. Сегодня он красовался в свободном твидовом костюме и красном шарфике с орнаментом пейсли[15], завязанном у горла.

— О боже, — заметил он, взглянув через ее плечо на одно из самых экстравагантных платьев с многочисленными оборками. — Что тут творится?

— Все, — мрачно ответила Пьета.

— Да, вижу. Но почему ты так на него уставилась? Это что, самоистязание такое — по пять минут в день смотреть на безобразное платье? Характер закаляешь? — В его тоне слышался сарказм, и он, кажется, был в восторге от собственного остроумия.

— Нет, это свадебный стиль, который предпочитает одна из наших новых невест, Элен Си-эли. Она приходила вчера утром, помните? Вы увидели ее в струящемся платье, с бледно-зеленой ленточкой.

— Ах да.

Пьета показала ему вырезку: немыслимое творение с кружевами и перьями.

— Дело в том… Мне кажется, что она на самом деле не ваша невеста. По-моему, нам следует ей отказать.

— Отказать? — повторил Николас. Она заметила, что это предложение задело его за живое. Прежде он еще никогда не отказывал клиентам.

— Да, именно, — с надеждой повторила Пьета.

— Нет, нет и нет! — воскликнул он, видимо не сумев побороть жадность. — Симпатичная крошка, не правда ли? Мы не можем отказать ей. Хотя, быть может, тебе придется пересмотреть свои первоначальные замыслы. И постарайся придумать что-нибудь с большим количеством деталей и… гм… объема.

— Вы хотите, чтобы я придумала торт безе? — сказала Пьета и сразу же прикусила язык.

В ответ Николас шикнул на нее, не разжимая зубов, и вылетел из комнаты, передвигаясь, как всегда, на цыпочках, закинув голову, будто двигался навстречу сильному ветру.

Пьета с несчастным видом встала из-за стола и отправилась искать утешения в швейной мастерской, где царили шум, смех и поминутно устраивались чаепития. Кто знает, может, они помогут ей придумать такое платье для Де Маттео, чтобы, как говорится, и волки были сыты, и овцы целы.

Пьета работала допоздна. Когда она вышла из салона, в Лондоне царила атмосфера праздника. Из пабов вываливали на улицы толпы людей, а рестораны были набиты до отказа. Интересно, закончилась ли смена у Адолораты в «Маленькой Италии», подумала Пьета. Хорошо бы им удалось поговорить, прежде чем она вернется домой.

Она шла медленно, прижимая к груди номер итальянского «Вог», все еще погруженная в свои дизайнерские идеи. Наверное, она не видела, куда идет, потому что вдруг столкнулась с кем-то, несущимся ей навстречу.

— О, Пьета, мне так жаль. С тобой все в порядке?

Это оказался Микеле Де Маттео. Слегка зардевшись, он наклонился и поднял упавший журнал.

— Да-да, со мной все в порядке.

— Извини за сегодняшнее утро. — Он заметил ее отрешенное выражение лица. — Я хотел сказать, за то, что папа на тебя наорал.

— О, пустяки. — Она потянулась за журналом, но он держал его крепко.

— Это ведь они враждуют, а не мы, знаешь ли. — В его тоне сквозила неуверенность. — Не вижу причин, почему бы нам не быть друзьями.

Пьета не знала, что на это сказать.

— …И никаких причин, почему бы тебе не приходить к Де Маттео за кофе и пирожными, если ты этого хочешь. — Теперь его голос звучал более уверенно. — Приходи завтра, и я, чтобы загладить сегодняшний инцидент, угощу тебя за счет заведения.

— Микеле! — Прежде ей не приходило в голову его об этом спрашивать. — Тебе известно, в чем тут дело? Я имею в виду, с чего началась вражда между нашими отцами?

— Странно, что в конечном счете они оказались по соседству, верно?

— Да. Какая-то бессмысленная история. Но мне все-таки хотелось бы добраться до сути.

— Что ж, если тебе когда-нибудь удастся это сделать, дай мне знать. А пока… Увидимся утром. — Он протянул ей журнал. — Кофе латте и sfogliatella, правильно?

— Правильно, — подтвердила Пьета. — А твой папа не будет снова на меня орать?

— Нет. — Микеле помолчал. — По крайней мере, я очень на это надеюсь.

Адолората сидела в одиночестве за уличным столиком в «Маленькой Италии» с тарелкой оливок и стаканом красного вина.

— Ждешь кого-то? — спросила Пьета, опускаясь на стул напротив.

— Вообще-то я ждала, что ты зайдешь. — Она налила Пьете стакан вина и подвинула к ней тарелку с оливками.

— Как ты? — Пьета взяла стакан и сделала большой глоток.

— Устала. У меня был длинный день. А как ты?

— Я тоже устала. У меня был день, богатый событиями. Хочешь послушать?

И она рассказала Адолорате обо всем, что с ней произошло, начиная со вспышки Джанфранко Де Маттео и заканчивая неожиданной любезностью его сына Микеле.

— Но он утверждает, что знать ничего не знает о причинах семейной вражды, — заключила она.

— Досадно, правда? — произнесла Адолората, задумчиво потягивая вино. — Это старая история, и, вероятно, она давно уже утратила всякий смысл, но мне все равно хотелось бы знать.

— Я всегда задавала себе вопрос: имело ли это какое-то отношение к папиной сестре?

— Бедняжке Изабелле?

Они никогда не слышали, чтобы ее называли как-то иначе.

— Да. Он почти ничего о ней не рассказывает.

— Но он о многих вещах почти ничего не рассказывает, — напомнила ей Адолората. — О том, как он познакомился с мамой, почему оказался здесь.

Пьета рассмеялась.

— «Я встретил прекрасную юную англичанку и поклялся последовать за ней на край света», — проговорила она, искусно копируя отца.

— Точно. Папа ничего нам не скажет, а бедняжка Изабелла умерла, так что это безнадежно. Мы никогда не узнаем.

— Да, я думаю, ты права. Что ж, по крайней мере, завтра утром Микеле угостит меня бесплатным кофе и пирожным.

Адолората подняла брови:

— Разве я не говорила тебе, что он без ума от тебя?

— Не настолько. Я все-таки придумываю свадебное платье для его невесты. А это уже совсем другая история. — Пьета улыбнулась. — Ну же, пойдем домой, и я расскажу тебе обо всем по дороге.

Пьета так рассмешила сестру, во всех подробностях описав ей свадебное платье Де Маттео, что, уже зайдя в дом и ощутив запах жареного лука, они продолжали хихикать.

Мама сидела за столом и лущила собранный на огороде горох, а отец стоял у плиты.

— Что на ужин? — Адолората приподняла крышку кастрюли.

— О, всего лишь pasta e piselli[16], потом по кусочку рыбки с неаполитанским соусом и салат, — ответил Беппи. — Эта лазанья вчера вечером оказалась слишком тяжелой. Я всю ночь промучился несварением желудка. Так что сегодня для разнообразия приготовил вам нечто очень легкое.

— Папа, но это целых два блюда, — напомнила ему Пьета. — Едва ли такой ужин можно назвать легким.

— Пьета, cara, в тот день, когда ты сама встанешь у плиты в этом доме, у тебя появится право на комментарии, но до тех пор…

— Погоди, папа, — перебила Адолората, прежде чем Беппи успел вспыхнуть. — Мне надо тебе кое-что сказать. Я сегодня разговаривала со священником у Святого Петра и записалась на венчание.

Беппи уронил деревянную шумовку и, обхватив ладонями лицо дочери, стремительно расцеловал ее в обе щеки.

— Вот моя хорошая девочка! — воскликнул он. — А как насчет курсов для будущих супругов, о которых мне говорил Эрнесто? На них ты тоже записалась?

— Нет, папа.

Он посмотрел на нее с нескрываемым разочарованием.

— Но я поговорю с ним об этом и обязательно запишусь, — заключила Адолората.

— Хорошо, хорошо. Ужин скоро будет готов. Пьета, ты не могла бы натереть горстку пармезана? А ты, Адолората, пойди и сорви с грядки немного салата. А мама тем временем накроет на стол.

Кэтрин подняла глаза от дуршлага с лущеным горохом.

— Иден будет ужинать с нами?

— Нет, сегодня нет.

— Какая жалость! — проговорил Беппи, изо всех сил изображая разочарование. — Ну да ладно, может быть, завтра.

Пьета всегда любила орекьетте с зеленым горошком. Свежесть горошка и пикантность зеленого лука с лихвой компенсировали жирный бекон, который она всегда выбирала и складывала на край тарелки. Но сегодня она здорово проголодалась.

— Посмотрите-ка на мою дочь, у нее наконец прорезался аппетит, — радостно заметил Беппи, наблюдая, как она ест. — Знаешь, Пьета, у тебя усталый вид. Ты, наверное, слишком много работаешь?

— Да, у нас много дел, — сказала она, не упомянув, однако, о платье Де Маттео. Эта новость обрадовала бы отца не больше, чем старика Джанфранко.

— И тебе еще надо подумать о свадебном платье для твоей сестры. И когда ты только все это успеешь?

— Сама не знаю, — призналась Пьета.

Кэтрин подсыпала ей в тарелку немного пармезана и вмешала кусочек сливочного масла.

— Какое же оно будет, это свадебное платье? Ты нам так и не сказала.

— Ну… — Пьета посмотрела на сестру. Адолората предоставила ей полную свободу действий в отношении дизайна, но она все-таки волновалась, описывая платье, боясь, что сестра не сумеет представить, каким потрясающе красивым оно будет. — Оно из тафты, с широкой юбкой, переходящей сзади в длинный шлейф, с облегающим корсажем с широкими бретельками и ниспадающим до пола кушаком. И все вышито маленькими кристалликами Сваровски, так что даже на расстоянии оно будет мерцать.

— С твоих слов, это вообще нечто нереальное, — заметила Адолората.

— Да уж, — согласилась мать. — Кстати, судя по твоему рассказу, потребуется кропотливая работа. Как говорит твой отец, когда ты все это успеешь?

Пьета опустила глаза:

— Я пока не уверена, но как-нибудь постараюсь. Я должна.

Все немного помолчали, а затем мать произнесла неуверенным тоном:

— Если хочешь… Я могла бы тебе помочь.

— Правда?

Кэтрин кивнула. Много лет назад она тоже была портнихой, но ушла не дальше своей домашней мастерской.

— Да, я могла бы помочь. С радостью. Хотя вся эта ручная вышивка… Это отнимет у нас много времени, очень много… — У нее был такой вид, будто она уже с удовольствием предвкушала это занятие.

— Итак, Адолората, на какой день ты записалась у Святого Петра? — с тревогой спросила Пьета.

— Мм, через два месяца, если считать с завтрашнего дня. У них была одна отмена, и я решила этим воспользоваться.

— Что ж, у нас остается не так много времени. — Странно, но Кэтрин, видимо, чему-то очень обрадовалась. — Пьета, тебе лучше заказать ткани и бисер, и мы начнем, как только сможем.

Пьета кивнула. Она уже отменила свои планы относительно кино и вечеринок с друзьями. Хотя это, безусловно, будет того стоить — увидеть Адолорату в ее бесподобном платье. Конечно, мысли о том, что ей предстоит провести долгие часы наедине с матерью, немного беспокоили Пьету, но она попыталась как можно быстрее выкинуть их из головы.

4

Снова наступила жара. Пьета уже забыла, когда в последний раз шел дождь. Беппи то и дело провозглашал, что это типичное итальянское лето. У него вошло в привычку вставать на заре, чтобы полить свой огородик. Он жил в постоянном страхе, что его руккола зацветет раньше времени или что помидоры черри побьет внезапно налетевший ливень. К тому времени, как Пьета просыпалась, он, голый по пояс, уже жарился под утренним солнцем, носясь по саду и пестуя свои растения, и так каждый день.

Когда Пьета спустилась вниз, мама уже сидела с чашкой чая на заднем крыльце и беседовала с отцом. Ее переполняли мысли о грядущей свадьбе, и впервые за долгое время она была необычайно оживлена. Все эти бонбоньерки и букетики поглотили бы ее полностью, если бы Адолората ей позволила.

— Мама, не беспокойся. У нас все под контролем. Тебе не придется ничего делать, — то и дело повторяла она.

Так что теперь Кэтрин только и оставалось, что хлопотать о свадебном платье. Она уже побывала в комнате у Пьеты, чтобы рассмотреть образец из ситца, до сих пор висевший на манекене, и внесла свои предложения. Она даже прибралась у себя в мастерской и съездила на автобусе на Оксфорд-стрит, чтобы купить кое-какие мелочи у Джона Льюиса. Пьета изо всех сил пыталась не возмущаться. Она знала, что по идее должна радоваться, видя, что у матери появилась цель. В любом случае, когда начнется трудоемкая работа по вышивке бисером, ей понадобится ее помощь. Но это было непросто. Это платье принадлежало ей, а теперь она была вынуждена делить его с другими.

— Мама, — окликнула она, — принести тебе еще чашку чая?

— Нет-нет, я подумала, что выпью с тобой чашечку твоего кофе, — ответила мать. — Только не слишком крепкого, побольше молока.

— Кофе? Ты уверена?

Мама даже не ответила. Она была полностью поглощена мыслями о подружках невесты и девочках, разбрасывающих перед невестой цветы.

— Сколько их там будет и кто сошьет для них платья? — жалобно допытывалась она у Беппи. — Адолората ничего нам не сказала.

Пьета присела рядом с ней на ступеньки и протянула чашку кофе, щедро забеленного молоком.

— Я думаю, что она еще не решила, мама. Но ничего страшного, потому что мы купим им готовые платья…

— Но цена… Это просто ужас. Может, мы могли бы…

— Нет, даже не мечтай. У нас и без того куча работы.

Кэтрин глотнула кофе.

— Когда же мы сможем начать? — нетерпеливо спросила она. — Когда привезут материю?

— Она уже здесь. Ее доставили вчера, и все уже готово для кройки.

— Значит, мы можем начать сегодня вечером, когда ты вернешься домой. А я тем временем приберусь в мастерской, чтобы мы смогли приступить к раскрою.

Пьета пребывала в сомнениях. Кроить — дело ответственное, а ей хотелось еще хоть немного помечтать о платье.

— Si, si, начинайте сегодня же, — посоветовал отец. — Нельзя терять время.

— Ладно, постараюсь вернуться не поздно. После работы ко мне придет невеста по записи, но сразу после консультации я отправлюсь домой.

— Беппи, вымой руки. — Кэтрин встала. — Мне надо, чтобы ты спустил манекен вниз и поставил его у меня в мастерской. И может, нам придется немного передвинуть стол для кройки. Нет, не попозже… Пойди и сделай это сейчас…

Хотя Пьету и тронуло предложение Микеле относительно кофе с пирожным, она не решилась им воспользоваться. Его отец, похоже, безвылазно торчит в магазине, а ей не хотелось осложнять отношения. И все-таки, проходя мимо Де Маттео, она позволила себе сладкие мечты о нежной рикотте и хрустящей корочке теста.

Сегодня голод мучил ее как никогда. Может, потому, что день предстоял слишком долгий. Да еще эта вечерняя консультация с Элен, юной невестой Микеле. Пьете было любопытно побольше узнать о ней. Интересно, думала она, где все-таки она познакомилась с Микеле?

Погруженная в собственные мысли, она, сама того не заметив, оказалась в дверях магазинчика Де Маттео и вдохнула пряный аромат пармезана и пекорино и дымный дух толстых колбас салями, подвешенных на железных крюках, и над всеми этими запахами — благоухание свежих кофейных зерен. — Доброе утро.

За прилавком стоял сам Микеле. Он обрезал свои темные кудри, и теперь его прическа представляла собой густой пух, плотно прилегающий к голове. Эта непривычно короткая стрижка несколько портила его лицо: нос казался длиннее, а подбородок — острей. Его отца, по счастью, нигде не было видно.

— Я уж подумал, что ты решила вообще отказаться от sfogliatelle, — сказал он ей.

— Нет, никогда, — улыбнулась она. — Хотя, похоже, я вечно опаздываю на работу. Не хватает времени присесть и выпить чашечку кофе.

— Значит, в мире невест скучать некогда? Много заказов? — поинтересовался Микеле, приступая к взбиванию молока для ее кофе.

— Да. — Пьета немного помолчала. — И еще я слышала, что ты скоро женишься. Мои поздравления.

Он включил кофемолку, и на минуту их слова заглушил шум.

— Кто, я? Ах да, спасибо.

Ей показалось, что ему отчего-то сделалось неловко.

— И ты будешь венчаться у Святого Петра, как и моя сестра Адолората?

Микеле замялся, словно не умея подобрать подходящие слова:

— Ну да, мы, в общем, так и собирались, но…

— Что? — не удержалась Пьета.

Он взглянул на нее: теперь лицо его было непроницаемо.

— Мы подумали, что все происходит слишком быстро, так что мы решили немного повременить.

— О, понятно. — Пьета подумала о том, что же на самом деле он имел в виду. — Ладно, по крайней мере, у твоей невесты появится больше времени, чтобы обдумать фасон свадебного платья.

— Да уж, времени у нее более чем достаточно. Нет нужды бросаться с головой в омут.

— Вот и отлично. В том, что касается свадеб, лучше не пороть горячку, — пробормотала она и поспешно добавила: — Столько всего надо предусмотреть!

Поставив на прилавок ее кофе и положив пирожное, Микеле неуверенно улыбнулся.

— Приятного аппетита. Скоро увидимся, — сказал он и отвернулся.

По дороге к Холборну Пьета, потягивая кофе из бумажного стаканчика и отщипывая по кусочку пирожное, размышляла, не решил ли часом Микеле дать задний ход. Быть может, она, придя на работу, обнаружит, что имя Элен вычеркнуто из журнала записей, и сегодня вечером не придется допоздна трудиться над свадебным платьем для невесты Де Маттео.

В салоне царила праздничная атмосфера. Николас остался дома с жестокой летней простудой, и, поскольку он практически никогда не брал выходных, его отсутствие вдохновило всех на некоторое легкомыслие. Девушки из мастерской, устроив чаепитие в гостиной, громко смеялись. Много времени прошло впустую, и на протяжении всего дня Пьета то и дело ловила себя на том, что постоянно возвращается к своим наброскам для платья Де Маттео и вносит изменения. Она убедила себя, что Микеле передумал жениться и платье никогда не будет закончено; эта мысль давала ей ощущение свободы, которого она не испытывала долгие годы. Она добавляла причудливые детали, которые, как она знала, Николас никогда не одобрил бы: асимметричную бретельку, сплошь украшенную толстыми бутончиками пиона из тафты с бледно-розовой каемочкой; подол, подхваченный спереди экстравагантной оборкой и чуть открывающий ногу. Невеста Микеле, по всей вероятности, никогда не увидит эти наброски. Это был просто полет фантазии Пьеты. Но хотя она и заглядывала в журнал несколько раз в течение дня, имя Элен по-прежнему в нем значилось.

Когда ближе к вечеру секретарша Николаса начала прибираться у себя на столе, Пьета спросила:

— Ты уверена, что моя последняя невеста не звонила, чтобы отменить консультацию?

— Нет. Извини, Пьета. Боюсь, тебе все-таки придется сегодня работать допоздна.

— А ты проверяла входящие сообщения?

— Конечно проверяла. Никто ничего не отменял. Твоя невеста уже в пути.

Пьета захлопнула альбом и положила его вместе с папкой Элен на полку позади своего стола. Бедная девочка, наверное, слишком расстроилась, а потому забыла позвонить и отменить встречу. Она прождала минут пятнадцать после назначенного времени, потом погасила свет и включила сигнализацию. Она как раз запирала входную дверь салона, когда услышала, как со стуком отворились дверцы лифта.

— Пьета, Пьета, извините меня, я опоздала.

— О, я думала, вы уже не приедете.

— Меня задержали на работе. — Девушка раскраснелась и едва переводила дух. — А потом я не могла сесть в автобус и большую часть пути бежала. Пожалуйста, скажите, что сможете уделить мне немного времени. Мне не терпится взглянуть на эскиз, который вы для меня придумали.

— Правда? — Пьета смешалась. Возможно, она неправильно поняла намек и свадьба все-таки неизбежна. — Что ж, у нас уже все заперто, но, поскольку вы здесь, позвольте мне отключить сигнализацию и снова включить свет, а потом я все вам покажу.

Обычно Пьета усаживала невесту в гостиной и наливала ей бокал шампанского, но сегодня, застигнутая врасплох, она проводила Элен в дизайнерскую комнату и усадила ее там.

Элен заметно оживилась:

— Ой, так здесь вы и работаете? А что у вас там? Вот здесь вы и шьете свои платья? Можно мне посмотреть?

— Нет, нет.

Пьета знала, что Николас и так придет в ярость, если узнает, что она привела клиентку сюда. Он свято верил в глянец и мистику, а превыше всего в то, что деньги надо тратить только на самое необходимое. Так что ковер в дизайнерской был весь в дырах, стены давно нуждались в свежей краске, а в мастерской было тесно и неубрано.

— На самом деле клиентов обычно туда не пускают, но коль скоро уже так поздно и у меня совсем мало времени, я быстро покажу вам, что я придумала для вашего платья, а потом мы с вами договоримся о другой полноценной консультации на этой неделе. Вы ведь собираетесь прийти еще на одну консультацию?

— Да, конечно, если вы считаете, что это необходимо. А сейчас можно мне взглянуть на эскиз?

Пьета вспомнила о бретельке из пионов, которую она в шутку пририсовала, и внутренне содрогнулась. Он достала с полки альбом и вложила его в руки Элен.

— Вот, посмотрите, оно немного другое, — призналась она. — Если это не то, что вы хотите, я начну все сначала. Я слегка увлеклась, если честно.

Элен так и ахнула.

— О нет, я просто в восторге! Правда! — Она не мигая смотрела на эскиз и проводила пальцем по пионовой бретельке. — Вы увидели меня насквозь, это просто уму непостижимо.

У Пьеты упало сердце.

— Нет, правда?

— Мне уже не терпится его примерить.

— Что ж, я боюсь, это будет еще не скоро. А теперь позвольте мне еще раз уточнить дату вашей свадьбы, а потом мы договоримся о следующей консультации, хорошо?

— Вообще-то с этим возникла небольшая заминка. — Элен нахмурилась, и ее гладенький лобик пересекла морщинка. — На один и тот же день случайно записали две пары, и нам пришлось отложить церемонию. Но ничего страшного. У меня еще столько дел, что я буду только рада, если у меня появится лишнее время.

Пьета поняла, что девушка расстроена. Должно быть, она надеялась, что Микеле все-таки не женится на этой девочке. А потом ее пронзила другая мысль. Платье Де Маттео, так взволновавшее невесту, представляло собой серьезную проблему для Пьеты — серьезную, как никогда. Проблему с оборками и бутончиками пионов.

Всю дорогу домой она ломала голову над тем, что ей делать в этой ситуации, но к тому времени, когда она повернула ключ в замке родительского дома, так ничего и не придумала.

Едва переступив порог, Пьета заподозрила неладное. В доме не пахло съестным, а на кухне никого не было. Маму она нашла в старом шезлонге в саду, отец возился с помидорами, ощипывая боковые побеги, чтобы кусты росли высокими и ровными.

Беппи был бледен как мел. Его губы сжались в тонкую линию, темные глаза смотрели жестко и сурово. Позади него застыла мама, сжимая в ладонях недопитую чашку чая. Ее вид встревожил Пьету.

— Извини, что я задержалась. Я помню, я обещала, что мы сегодня начнем кроить платье для Адолораты, но…

— Дело не в платье, Пьета, — перебила ее мать.

— Нет?

— Нет.

Пьета стояла перед родителями, переминаясь с ноги на ногу, как случалось в детстве, когда она попадала в беду.

— Так что же я натворила? — спросила она.

Беппи драматическим жестом вытянул руки, зеленые от сока оборванных побегов.

— Тебе известно, что мы не желаем иметь с ними ничего общего, — горестно проговорил он. — Наша семья не общалась с их семьей с тех самых пор, как мы уехали из Италии. Тебе это известно, Пьета.

Вот, значит, в чем дело. Кто-то видел, как утром она заходила в лавочку Де Маттео или выходила из нее, и донес отцу.

— Всего одна чашечка кофе и пирожное, папочка. Тебе вовсе ни к чему так сердиться.

— Ни к чему? — Его голос задрожал от гнева. — Кто ты такая, чтобы указывать мне, что к чему, а что ни к чему? Ты ничего не знаешь.

— Это правда, я ничего не знаю. — Теперь уже она потеряла терпение. — Я не имею ни малейшего понятия о том, почему ты и Джанфранко Де Маттео враждовали все эти годы, потому что ты отказываешься мне об этом сообщить.

— Он оскорбил мою семью, я тебе тысячу раз об этом говорил.

— Да, но каким образом, папа? Что произошло?

Он только покачал головой:

— Если тебе так уж хочется выпить кофе по дороге на работу, заходи в «Маленькую Италию». Они нальют тебе чашечку за счет заведения, что намного лучше, чем класть деньги в карман этого человека. А теперь, Катерина, — он опустил глаза и посмотрел на жену, — позволь, я пойду и принесу тебе чего-нибудь покушать. Ты, должно быть, умираешь с голоду.

Когда он, шаркая, удалялся на кухню, Пьета заметила, что кожа у него на руках совсем дряблая, а на ногах начала проступать паутина вен. Папа стареет.

— Это всего лишь кофе, мама, — еще раз повторила она, когда они остались одни. — Папе вовсе ни к чему было так из-за этого расстраиваться.

— Что ж, как он говорит, покупай себе кофе где-нибудь в другом месте. Это ведь не так трудно, правда?

— Правда.

Все это звучало так наивно, вся эта вековая вражда, но Пьета знала, что обсуждать этот вопрос дальше не имело никакого смысла.

— Мы займемся сегодня платьем? — спросила мать и с надеждой посмотрела на нее.

— Нет, я слишком устала. Начнем в выходные, ладно? Тогда мы сразу много успеем сделать.

От нее не ускользнуло мелькнувшее в глазах матери разочарование, и она устыдилась своих слов. Это было странное чувство, оставлявшее в душе печаль, смешанную с обидой. Пьета часто его испытывала.

— Мы начнем в субботу, прямо с утра, обещаю, — повторила она. — Но сейчас мне надо пораньше лечь спать.

Поднявшись по лестнице в свою комнату, закрыв за собой дверь и свернувшись калачиком на постели, она почувствовала, будто у нее гора с плеч свалилась. День выдался неудачный, а следующий обещал быть ничуть не лучше. Пьета подозревала, что, увидев набросок свадебного платья Де Маттео, Николас Роуз устроит ей нагоняй.

5

Все вышло еще хуже, чем она ожидала. Как только Николас увидел плод ее фантазии с пионами и оборками, он устроил ей форменный разнос. Он разорвал ее рисунки на мелкие клочки, прочел лекцию о стиле, вкусе, сдержанности и, самое главное, о его репутации, а затем предложил ей уйти в двухнедельный отпуск, причем прямо с сегодняшнего дня.

Пьета не стала спорить. Пусть сам здесь всем заправляет в течение двух недель. Она чувствовала, что устала и нуждается в отдыхе. Она может воспользоваться этим временем и заняться платьем сестры.

Она медленно возвращалась домой, чувствуя себя свободной оттого, что гуляет по улицам среди рабочего дня. Проходя мимо лавочки Де Маттео, она намеренно отвернулась, чтобы не видеть, как Микеле приветливо машет ей рукой.

Отец сидел у входа в «Маленькую Италию» и дулся в карты с Эрнесто, но у нее в душе еще остался осадок от последней размолвки, и она не остановилась, чтобы поболтать с ними. Она прошла весь путь пешком до церковного садика и присела ненадолго на лавочку рядом с парой конторских служащих, наслаждавшихся поздним завтраком из закусочной за углом. Пьета вспомнила времена, когда там хозяйничали итальянцы, чуть ли не каждый день угощавшие ее бутербродами из итальянской чиабатты[17] с мягким сыром дольчелатте[18]. Теперь их давно уже нет, цены в закусочной выросли вдвое, а порции ровно настолько же уменьшились.

Раньше здесь было множество старых кофеен и закопченных крошечных закусочных, где на обед вам подавали порядочную порцию спагетти с телячьим эскалопом. Однако, по мере того как их владельцы-итальянцы старели и уставали от городской жизни, они постепенно закрывались одна за другой. Кое-кто из хозяев вернулся домой, в Италию, другие переехали за город. Оставались лишь немногие, цеплявшиеся за старую жизнь на старом месте. По воскресеньям можно было видеть, как они стекаются на мессу к церкви Святого Петра: высохшие старухи в черных одеяниях и в золоте; старики с темными усталыми глазами и благородными лицами. Пьета знала их всех по именам, а они знали ее. Иногда у нее возникало ощущение, будто она живет в большой деревне, каким-то непостижимым образом оказавшейся в центре города.

Каждая итальянская семья в округе знала о давней вражде между Беппи Мартинелли и Джанфранко Де Маттео — о ней нельзя было не знать. Если один заходил в кофейню, другой тотчас из нее выходил. Если один шел в церковь на утреннюю мессу, другой отправлялся туда днем. Они даже переходили на противоположную сторону улицы, чтобы избежать встречи друг с другом. Их взаимная ненависть была так сильна и бескомпромиссна, что ни один никогда не произносил имя другого вслух.

Пьета выросла, не подвергая сомнению этот факт. В школе они постоянно боролись и враждовали. Они, бывало, тоже объединялись друг против друга и объявляли кому-нибудь бойкот. Только став старше, она поняла, что в нормальной ситуации взрослые так себя не ведут. Но она не могла подвергать сомнению поведение своего отца или предложить ему «простить и забыть». Священник уже один раз попытался, но отец так разъярился, что полгода не ходил на мессу. Итак, время летело, вражда продолжалась, а теперь дело идет к тому, что им с Адолоратой придется принимать эстафету. Все это казалось ей бессмыслицей.

Пьета встала, распугав стаю голубей, клевавших раскрошенную кем-то булочку. Она пойдет домой, сварит себе кофе и составит план на две недели свободы.

Адолората сидела на заднем крыльце с сигаретой: не иначе стащила ее из комнаты Пьеты.

— Черт, ты что здесь делаешь? — спросила она. — Ты меня до смерти напугала.

— Где мама?

— Наверху, прилегла вздремнуть. У нее голова разболелась.

Адолората затянулась сигаретой и передала ее Пьете.

— Я сегодня работаю в две смены, так что забежала домой, чтобы быстро принять душ. На кухне жара как в аду.

— Представляю.

Пьета присела на ступеньку рядом с сестрой.

— Но ты не ответила на мой вопрос. Что ты делаешь дома так рано?

— Взяла пару недель отпуска, чтобы поработать над твоим платьем.

Адолората встревожилась.

— Слушай, я не хочу, чтобы ты бралась за мое платье, если это так хлопотно. Серьезно, я могла бы просто купить в магазине что-нибудь готовое.

— Нет, я сама хочу им заняться. Не так уж это и хлопотно. Да и мама жутко волнуется.

— Да уж, вижу. — Адолората забрала у сестры сигарету и стряхнула на землю пепел. — Похоже, все вокруг волнуются куда больше, чем я. Я все время повторяю Идену, что еще не поздно сбежать и пожениться тайком, а он говорит, что не сможет потом показаться на глаза моему отцу, даже если я сама на это готова.

Пьета улыбнулась:

— Его можно понять.

— Я уж начала думать, а не повременить ли нам со всем этим делом? У меня такое ощущение, что мы слишком торопимся.

— Как странно, что ты это говоришь.

— Почему странно?

— Потому что именно так поступил Микеле Де Маттео.

— Нет, правда?

— Да, но это еще не самое странное. Когда я разговаривала с его невестой, она уверяла меня, что они были вынуждены все отложить из-за путаницы в записях в храме Святого Петра, но он говорил мне совсем другое.

— Эти ребята у Святого Петра такие пунктуальные. Не могу себе представить, чтобы они записали две пары на один день, — сказала Адолората. — Я подозреваю, Микеле просто струсил и у него не хватило духу сказать ей об этом прямо.

— Именно так я и подумала.

— Значит, Микеле снова свободен?

— Ты это о чем?

Адолората лукаво покосилась в ее сторону.

Пьета рассмеялась:

— Ты что, с ума сошла? Мне уже и так влетело по первое число только за то, что я зашла к Де Маттео выпить кофе, так что не вздумай даже пытаться, ничего у нас с Микеле не получится.

Адолората задумалась.

— Но ведь враждуем не мы.

— Папа так не считает.

Адолората щелчком отбросила сигарету.

— Ты мне еще будешь говорить! Я лучше вернусь на работу. Я включила в меню ризотто со свеклой, и он, наверное, уже это обнаружил. Держу пари, там вот-вот начнется настоящее светопреставление.

Пьета еще некоторое время сидела на ступеньках заднего крыльца, размышляя о Микеле Де Маттео. Почему он остриг свои красивые кудри? Почему отложил свадьбу? И, что более важно, не покривил ли он душой, утверждая, что его отец никогда не говорил ему, в чем суть этой нелепой вражды? Кто-то, несомненно, должен знать, что за этим кроется.

6

На другой день Пьета спала допоздна, а потом сидела в саду с чашкой кофе, наслаждаясь свалившейся на нее праздностью. Жизнь всегда проходит в такой суете; иногда кажется, будто у тебя нет ни одной свободной минуты. И хотя ей еще только предстояла работа над платьем Адолораты, она заранее чувствовала изнеможение и нуждалась в нескольких часах полного безделья. Это будет мой подарок самой себе, рассудила она.

А потом зазвонил телефон, и она машинально сняла трубку.

— А, Пьета! Слава богу, ты дома.

Это была Адолората. Судя по ее голосу, у них там что-то стряслось.

— Что случилось?

— Два официанта позвонили и сказали, что больны, а у нас зарезервировано несколько столиков на одну огромную компанию. Я не смогла найти никого другого, кто согласился бы их подменить. Мне, конечно, неприятно просить тебя, зная, что сегодня у тебя первый день отпуска, но…

Подростком Пьета постоянно подрабатывала официанткой в «Маленькой Италии» по выходным и во время летних каникул. Немало воды утекло с тех пор, когда она в последний раз принимала заказ или разносила дымящиеся тарелки с кушаньями. Ей всегда нравился веселый хаос, царивший в заведении, — отец кричит на кухне, повара сбиваются с ног, пытаясь работать в том темпе, которого он требовал, в битком набитом обеденном зале стоит гул, довольные посетители с аппетитом налегают на угощение и вино. Натянув узкие черные брюки и приталенную черную рубашку, она поняла, что ей не терпится провести день в знакомой обстановке.

Адолората нервничала, и это чувствовалось. На кухне вовсю готовились к рабочему дню. Крепко пахло луком, жарившимся в оливковом масле, и тушенной с помидорами говядиной. Каждый чем-то занимался: шинковал, помешивал, чистил овощи так быстро, как только мог, — и все-таки в воздухе почему-то чувствовалось напряжение.

В отличие от отца Адолората, будучи на взводе, никогда не кричала. Все считали ее человеком, сохраняющим самообладание в любой ситуации. Но Пьета сразу заметила, что плечи у сестры опущены, а лицо необычайно бледно.

— Эй, я пришла, — окликнула ее Пьета. — Давай загружай меня работой.

Адолората ответила ей усталой полуулыбкой:

— Слава богу. Ты мне нужна только до обеда: мы обслужим этот громадный стол, и суматоха уляжется.

— Все нормально. Я пойду на улицу и помогу накрывать, но, если тебе понадобится моя помощь здесь, просто крикни.

Следующие несколько часов у нее не было возможности обменяться с сестрой и парой слов. Пьета забыла, как оживленно бывает в «Маленькой Италии». Вскоре за всеми столиками уже сидели посетители, спешившие сделать заказ, чтобы перекусить во время обеденного перерыва. Одни вели себя высокомерно, обращаясь с ней как с прислугой. Другие были завсегдатаями; Пьета знала их уже не один год. Когда она, сбиваясь с ног, носилась из кухни к столикам и обратно со стопками тарелок в руках, у нее не было времени подумать, не говоря уж о том, чтобы передохнуть. Интересно, как у других хватает выдержки и терпения проделывать это изо дня в день, недоумевала Пьета.

Казалось, суматоха улеглась так же быстро, как и поднялась. Вдруг Пьета заметила, что столики, которые они убрали и снова накрыли, не заполняются, и в ресторане осталось лишь несколько посетителей, засидевшихся с кофе и десертом.

Она бегом вернулась на кухню, чтобы посмотреть, не может ли она еще что-нибудь сделать.

Адолората встретила ее у дверей с тарелкой спагетти, приправленных чесноком, перцем чили и оливковым маслом и присыпанных рваными листьями рукколы.

Пьета смутилась и посмотрела на стену с прикрепленными к ней листочками заказов.

— Куда это отнести?

Адолората весело рассмеялась — в первый раз за весь этот беспокойный день:

— Дурочка, это тебе. Пойди найди укромное местечко и не спеша поешь. Да, и спасибо тебе. Не представляю, как бы мы без тебя управились.

Пьета отнесла свою тарелку к любимому столику отца и, усевшись, пообедала на солнышке, наблюдая за представлением на уличном рынке: ларечники громко препирались, стараясь привлечь внимание покупателей к своим уцененным тряпкам и дешевой бижутерии, покупатели сновали между рядами в поисках дешевого товара. Она подбирала остатки масла с чили кусочком чиабатты, когда появился Эрнесто.

— Что-то отца твоего нигде не видно, а? — сказал старик, присев напротив нее за столик. — Никак почуял, что мне сегодня повезет.

Пьета улыбнулась:

— Папа ненавидит, когда его обыгрывают в карты.

— Он ненавидит, когда его хоть в чем-то обыгрывают, cara, и так было всегда.

Эрнесто и ее отец знали друг друга с тех пор, как молодыми людьми пытались пробить себе дорогу в большом незнакомом городе. Ровесники, оба уроженцы южных горных деревень, они особенно сдружились на почве беззаветной любви к красному вину и картам. Пьета вспоминала, как они сидели за этим столиком, когда она была еще совсем маленькой. Иногда они смеялись, часто кричали, а порой и ссорились, но всегда вовремя мирились, и карточные баталии продолжались.

Потом ей пришла в голову мысль: если отец и делился с кем-нибудь, это мог быть только Эрнесто. Отодвинув тарелку в сторону, она наклонилась к нему:

— Не знаю, говорил ли тебе об этом папа, но в последнее время мы с ним не очень-то ладим, — сообщила она ему.

— Да? Что ж, иногда с ним бывает непросто, с твоим отцом. И у тебя тоже характер дай бог, я думаю. — Эрнесто засмеялся. — Все итальянцы ругаются. Я бы не стал особенно беспокоиться.

Пьета стала прикидывать, как бы половчее сформулировать следующий вопрос.

— Он ведь беседует с тобой, верно? И многим с тобой делится? — наконец спросила она.

Эрнесто кивнул:

— Да, делится. А что?

— Если бы тебе была известна причина их вражды с Джанфранко Де Маттео, ты бы сказал мне?

— А, эта давняя вражда… — Эрнесто покачал головой. — Если бы ты знала, сколько раз я пытался из него вытянуть, что именно за этим кроется. Но он повторяет мне то же, что, как я подозреваю, говорит и тебе. Это, мол, вопрос чести, уважения и оскорбления достоинства, и произошло все много лет назад.

— Он должен был сказать тебе больше, — раздраженно бросила Пьета.

— Но не сказал, и, если честно, не могу понять почему. В любом случае это его дело, а не мое.

— Значит, это все, что тебе известно?

Эрнесто задумался:

— Твоя мать случайно обмолвилась кое о чем много лет назад, когда еще работала официанткой у твоего отца.

— И что она сказала?

— О, точно не помню, но у меня сложилось впечатление, что это имеет какое-то отношение к сестре Беппи.

— Изабелле?

— Да, точно.

Пьета не узнала ничего нового. Она не сомневалась: старик должен знать что-то еще.

— Но что? — продолжала настаивать она. — Что могло произойти такого ужасного, что они до сих пор, все эти годы, не хотят иметь друг с другом ничего общего?

Эрнесто вздохнул и, поманив пальцем официанта, велел ему принести стакан красного вина.

— Знаешь, ты смотришь на это не совсем правильно, — мягко сказал он.

— Неужели?

— Ты смотришь на это со своей колокольни, а тебе следует взглянуть на это глазами твоего отца. Ты выросла среди всего этого изобилия. — Он обвел рукой «Маленькую Италию». — У тебя всегда была еда на тарелке и башмаки на ногах. Когда мы росли, все было совсем по-другому.

— Я знаю.

— Попытайся представить себе это, Пьета. Иногда у нас дома еды совсем не хватало, моя мать ставила на середину стола одну на всех тарелку со спагетти, и тому, кто меньше всех говорил, доставалось больше всех.

Пьета улыбнулась. Подобные истории из прошлого она уже слышала от своего отца.

— У меня было больше братьев и сестер, чем у Беппи, так что мы, пожалуй, жили беднее — впрочем, особой разницы ты бы не заметила. Мы никогда не ели досыта. Нам не покупали игрушек. Малышом я играл с камушками в дорожной пыли. Мои братья ради забавы ловили угрей или певчих птиц, а мать готовила их на ужин, чтобы поставить хоть немного лишней еды на стол. — Он отхлебнул глоток вина из стакана. — Я до сих пор помню, каково это — вечно ходить голодным. Такое не забывается, знаешь ли.

Пьета оглядела морщинистый лоб Эрнесто, его реденькие волосы, толстый живот. И с трудом представила его себе вечно голодным молодым человеком.

— А потом мы покинули наши деревни и приехали сюда. — Эрнесто полностью погрузился в воспоминания. — Мы не чурались тяжелой работы и хотели добиться успеха. Твой отец занял денег, всем рискнул. Он работал не покладая рук, и днем и ночью. Когда ты родилась, твоя бедняжка мать практически его не видела. Она сидела наверху в их крохотной квартирке, совсем одна, с грудным малышом на руках.

— А потом она очень быстро родила Адолорату, да? — Пьету всегда занимал этот вопрос.

— Это была ошибка со стороны твоей матери, большая ошибка. Неудивительно, что… — Эрнесто вдруг замолчал и покачал головой. — Так что, видишь, Пьета, не пытайся судить отца со своей колокольни. Мы родились в разных странах и в разные времена.

— И все-таки мне хотелось бы знать, — настаивала Пьета, — оттуда взялась эта вражда и что случилось с бедняжкой Изабеллой.

— Может, когда-нибудь я тебе все расскажу.

— Сомневаюсь. — Пьета встала. — Пойду посмотрю, не нужна ли Адолорате моя помощь. Сожалею, что тебе не удалось перекинуться с папой в карты, Эрнесто. Но я передам ему, что ты приходил.

Вместо того чтобы отправиться прямо домой, Пьета прогулялась по рынку. Побродила по рядам, заполненным ненужными ей вещами: дешевыми духами, нейлоновыми тряпками, электроникой сомнительного качества. Она купила матери пучок подсолнухов, а затем повернулась, чтобы идти домой.

— Пьета! Подожди меня.

Ее догонял Микеле. В руках он держал две пластиковые сумки, до отказа набитые зеленью. Он улыбнулся:

— Ты сегодня не работаешь?

Пьета тревожно огляделась по сторонам:

— Нет-нет, не работаю.

— У тебя есть время присесть на минутку и выпить по чашечке кофе?

— Нет, Микеле, я не могу, извини.

Он с недоумением посмотрел на нее:

— Все нормально?

— Да… Нет… Понимаешь, вся проблема в том, что мой отец придет в ярость, если узнает, что я с тобой разговаривала. Все дело в этой глупой вражде, знаешь ли. Мне очень жаль, но я не могу выпить с тобой кофе.

— Старики такие упрямые, правда? — Микеле явно погрустнел. — Спустя все эти годы, наверное, можно было помириться.

— Знаешь, я с тобой полностью согласна… — Она пожала плечами. — Но что я могу поделать? Давай просто держаться подальше друг от друга, так будет проще…

Удаляясь от него вдоль рыночных рядов, Пьета обернулась. Микеле стоял на том же месте, где они расстались, крепко держал свои пластиковые пакеты и глядел ей вслед. Похоже, он даже не заметил, что начал накрапывать дождь.

К тому времени, как Пьета добралась до дома, слабый летний дождик перешел в настоящий ливень. Порывы ветра сотрясали деревья, и вода потоками лилась по сточным канавам. Промокшая и иззябшая, она заторопилась на кухню, неизменно самую теплую комнату в доме. Но отца там не было.

Она выглянула в окно, решив, что он в огороде, подвязывает покрепче свои драгоценные помидоры. Несмотря на то что их садик был защищен высокой кирпичной стеной, его сотрясали порывы ветра, да и дождь лил как из ведра. Но Пьета и там отца не увидела.

Пьета побежала вверх по ступеням, чтобы переодеться в сухое, зовя на ходу:

— Мама, ты здесь? Есть кто-нибудь дома?

— Я здесь, — донесся из родительской спальни мамин голос. — Я прилегла.

Пьета заглянула в дверь:

— Ты хорошо себя чувствуешь? Может, тебе что-нибудь принести?

— Просто голова немного болит, вот и все. Я приняла таблеточку. Скоро пройдет.

— А где папа?

— Ему пришлось ненадолго уйти. Он скоро придет.

— Эрнесто его обыскался в «Маленькой Италии».

Мать села на постели и прислонилась спиной к подушке.

— Да? — безучастно спросила она. — Вообще-то, Пьета, не могла бы ты заварить мне чашечку чая?

— Да, конечно, мама. Я только обсушусь немного. — Пьета помолчала. — А потом мы могли бы взяться за платье Адолораты, но, если ты чувствуешь, что не в состоянии сегодня мне помогать, все нормально, я справлюсь одна.

В швейной мастерской стоял затхлый, нежилой запах несмотря на то, что мама несколько раз заходила сюда в последние дни, чтобы в очередной раз проверить, все ли готово к работе.

Пьета уже потратила на это платье не один час работы. Она продумала дизайн, сделала эскизы, выбрала идеальную шелковую тафту изысканного нежно-белого цвета и поставила ткань на подкладку, чтобы она стала достаточно тяжелой и с ней было удобно работать. Когда она снимала мерки с Адолораты, ей пришлось порядком понервничать. Сестра вертелась и извивалась, как угорь.

— Только не говори мне, какой у меня объем бедер, я не хочу это знать, — стонала она, пока Пьета измеряла ширину ее плеч, длину спины от шеи до талии, длину ног.

За этим последовала техническая часть — вычерчивание выкройки и превращение ее в модель. Пьета изготовила четыре ситцевых образца, чтобы добиться идеальной формы, и в конце концов настало время кроить.

Когда она разворачивала разрезанную на большие куски материю, в комнату вошла мать с чашкой чая в руках и устроилась в стареньком кресле в углу. Она безмолвно наблюдала, как работает Пьета.

— Знаешь, Пьета, я так тобой горжусь, — сказала наконец она. — У меня никогда не хватало уверенности в себе, чтобы достичь того, чего достигла ты. Посмотри, как много ты добилась за такое короткое время.

— О, мама… — Пьету неизменно смущали подобные разговоры. Мать почему-то всегда умудрялась изливать на нее свою любовь в самый неподходящий момент, и Пьета невольно противилась этому.

— Но это правда. Мы с твоим отцом оба так гордимся тобой и твоей сестрой. О лучших дочерях и мечтать нельзя… — Ее глаза начали наполняться слезами.

— Я знаю, мама, я знаю.

Пьета попыталась сосредоточиться и принялась раскладывать ткань, но мать все говорила и говорила. Она повторяла то же, что и всегда, вспоминая, как тяжело приходилось им с отцом, когда девочки были маленькими, как они боролись, чтобы обрести крышу над головой, как работали день и ночь, тревожась о детях. Пьета слышала это много раз, но теперь, когда в ушах у нее еще звучали слова Эрнесто, этот разговор заинтересовал ее больше обычного.

Подняв глаза от шитья, она спросила:

— Почему папа приехал сюда, раз здесь так трудно жить? Почему не остался в Италии?

— Я думаю, он сделал это отчасти из-за меня, — ответила мать. — Он знал, что я скучаю по родным. Но и его там тоже ничего хорошего не ожидало. Он хотел лучшей жизни. Хотел, чтобы у его детей было то, чего никогда не было у него.

— Это правда, что в молодости он был очень беден?

— В Равенно все были бедны. Это горное местечко — настоящая глухомань. Твои бабушка и дедушка владели клочком земли, а еще они разводили цыплят и держали коз, так что им не приходилось голодать, как большинству семей. И растили они только двух детей — твоего папу и его младшую сестру, потому что все остальные умерли в младенчестве. У нее была нелегкая жизнь, у твоей бабушки Адрианы. К тому времени, как я с ней познакомилась, она уже состарилась и осталась почти без зубов. Я едва ее понимала, а она почти не понимала меня, но всегда была неизменно добра ко мне.

— Но когда вы познакомились с папой, он уже жил в Риме, разве не так?

— Верно, потому что в Равенно не было работы. Он работал официантом в одном крупном отеле и посылал большую часть заработка домой, Адриане и Изабелле. К тому времени твой дедушка уже умер, и им пришлось совсем тяжко.

Пьета вспомнила старые черно-белые фотографии родителей: эффектная парочка на фоне большого фонтана в стиле барокко. Отец — статный черноволосый юноша, а мать — хорошенькая молодая женщина в косынке и темных очках.

— Зачем ты отправилась в Италию, мама?

Пьета часто задавалась вопросом: почему ее мать оставила свой дом в Лондоне и уехала в Рим. Как получилось, что она оказалась там, у фонтана, вместе с папой? Глядя на нее сейчас, ссутулившуюся в старом кресле с пустой чашкой на коленях, было почти невозможно представить, что эта робкая женщина когда-то решилась на такую авантюру.

— Зачем? — вслух размышляла Кэтрин. — О, я была молода, а ведь на такие вещи решаешься, только когда ты молод, не так ли?

— Но почему в Италию?

— Вообще-то это не я придумала. Все это затеяла моя подруга. Она начала ходить на курсы итальянского языка и меня за собой потащила. Мы узнали об искусстве, кухне, о потрясающе красивых зданиях и захотели увидеть все собственными глазами.

— Но как вы смогли себе это позволить? Дорога, наверное, обошлась безумно дорого.

— У нас не было ни гроша, и мы едва наскребли деньги на дорогу. — Кэтрин улыбнулась, припоминая подробности.

— Так как же вы туда добрались?

— О, мы… — Кэтрин замолчала и встала, чтобы поближе рассмотреть тафту. — Если ты сегодня раскроишь ткань, завтра я помогу тебе с вышивкой, — предложила она.

— Ты не ответила на мой вопрос, мама, — настаивала Пьета. — Как вы добрались до Италии? И что произошло, когда вы там оказались?

Кэтрин рассмеялась.

— Зачем тебе это знать? Я ведь толком ничего и не помню. Столько лет об этом не вспоминала.

— Просто вспомни, и все. Мне интересно.

— Все эти старые истории… Я и не знаю… Что ж, посмотрим, посмотрим… — пробормотала мать, и Пьета не сомневалась, что она не собирается больше ничего ей рассказывать.

Знаменитая лазанья Беппи

Лазанья? Не понимаю, с чего весь этот шум. На мой вкус, она, пожалуй, немного тяжеловата. Я предпочитаю спагетти. Но людям, похоже, нравится моя лазанья, и я, разумеется, ее им готовлю. По моему рецепту, сначала надо приготовить мясной соус, а потом… Прежде всего я расскажу тебе, как готовить соус, потому что он бесподобен.

Для приготовления моего соуса надо использовать итальянские консервированные помидоры в жестяных банках. Свежие помидоры, которые ты покупаешь здесь, безвкусные, водянистые. Даже те, что я выращиваю у себя на огороде, не так хороши, как привезенные с моей родины.

Вот что тебе понадобится:

Оливковое масло

2 зубчика чеснока (а не две головки, как кладет Маргарет, подруга Кэтрин, — а назавтра все коллеги обходят ее стороной)

2 средние луковицы, нарезанные тонкими кружочками

2 стебля сельдерея и немного листьев сельдерея

4 унции молодых шампиньонов

свежий базилик

1 средняя морковка

6 банок помидоров

1 банка томат-пюре

1,5 кг говяжьего фарша

1 большой стакан красного вина

соль

перец

Ну что ж, в большую кастрюлю налей оливкового масла (только не очень много, потому что из фарша вытопится жир). Нашинкуй лук так тонко, как только можешь, и обжарь на слабом огне. Когда лук будет почти готов, мелко поруби чеснок и обжаривай его вместе с луком в течение нескольких минут (подлей, если необходимо, капельку воды, чтобы лук не подгорел). Выкладывай мясной фарш небольшими порциями, непрерывно помешивая, пока мясо не подрумянится. Добавь нарезанные шампиньоны и, смешав с фаршем, доведи до готовности. А теперь положи туда мелко порезанные сельдерей, морковку, консервированные помидоры и томат-пюре. И наконец, соль и перец. Доведи смесь до кипения и вари на медленном огне минимум полтора часа. Добавляй вино или воду во время приготовления, чтобы соус не получился слишком густым, и время от времени помешивай, чтобы он не прилипал ко дну кастрюли.

Ладно, пока достаточно. Иди и практикуйся. Когда получится так, как надо, я расскажу тебе остальную часть рецепта.

Примечание Адолораты: Папа, ты забыл положить базилик. Я всегда добавляю много-много базилика в самом конце и, может, чуточку итальянской петрушки для придания свежего аромата.

Примечание Беппи: Господи, Адолората, вечно ты перебарщиваешь с приправами. Постарайся все-таки держать себя в руках.

7

Вышивание бисером было для Пьеты излюбленным этапом в процессе создания платья. Это занятие требовало терпения и времени. Поэтому многие дизайнеры сплошь и рядом предпочитали передоверять его профессиональным вышивальщицам. Но Пьета свято верила, что вышивка — изюминка модели, и она способна украсить любое платье или же напрочь испортить его.

Выбранный ею бисер был чрезвычайно мелок и хрупок. Она хотела, чтобы, когда Адолората будет стоять у алтаря, платье мерцало, а не слепило глаза. И теперь, когда она сидела, глядя на девственно-белую материю и коробочки со стеклянными бисеринками, она была благодарна матери за то, что та вызвалась ей помочь. Чтобы сделать все как надо, потребуется немало Усилий.

Она расправила ткань на раме и, положив на жесткие деревянные стулья подушки, села вышивать. Если уж им придется просидеть здесь весь день, то хотя бы с удобством.

За ее спиной звонил телефон. Он вскоре умолк, но потом зазвонил снова. На этот раз, наверное, кто-то взял трубку, потому что раздалось только два или три звонка. Пьете послышалось, будто кто-то вскрикнул, а затем она услышала звон упавшей на кафельный пол фарфоровой чашки.

Она открыла дверь швейной мастерской.

— Мама, с тобой все в порядке? — окликнула она, свесившись вниз, но ей никто не ответил.

Передняя дверь хлопнула, а затем в доме снова воцарилась тишина.

— Мама?

Дом опустел. На кухонном полу в молочно-белой лужице валялись осколки разбитой чашки. Пьета заметила, что телефонная трубка не лежит на рычаге. Прежде чем положить ее на место, она прижала ее к уху.

— Алло! — неуверенно произнесла она.

— Ох, Пьета, это ты. — Это была Адолората. В ее голосе звенела паника. — Мама там? Немедленно передай ей трубку. Мне надо сказать ей точно, где мы.

— Ее здесь нет. Что происходит? Минутное молчание, а затем с ее губ сорвались страшные, невероятные слова:

— Боже правый, Пьета, я, кажется, убила папу.

Пьета в точности повторила то, что проделала ее мать: хлопнув входной дверью, побежала ловить такси. Но поскольку она пробыла у телефона достаточно долго, чтобы выслушать инструкции Адолораты, то приехала в больницу первой.

Ее сестра, помятая и взъерошенная, в сильном смятении мерила шагами небольшую комнату для посетителей.

— Как он?

— Не знаю. Я жду, когда мне что-то скажут, — проговорила она, повернув к сестре мертвенно-бледное лицо. — Это я во всем виновата, Пьета. Я одна.

— О чем ты? Как ты можешь быть во всем виновата?

— Мы поспорили об одном новом блюде. Я включила его в меню без папиного ведома. Он начал жаловаться, что я всегда использую слишком много ингредиентов, — он говорит мне об этом раза по три в неделю, — но на этот раз я сорвалась. Я начала орать на него. Сказала, что мне надоел его постоянный контроль, что я собираюсь уйти из «Маленькой Италии» и открыть собственный ресторан, где все буду делать по-своему.

— А он?

— Сначала я решила, что он тоже на меня заорет, но он побледнел и замолчал, а потом упал на стул, весь как-то обмяк и застонал. Там был Федерико, и он вызвал «скорую». Едва мы сюда приехали, как они тут же его куда-то увезли, а мне велели ждать здесь.

— Они думают, у него случился сердечный приступ или инсульт?

— Я так думаю, но они еще ничего не сказали.

— О боже. — Пьета тяжело опустилась на стул. — Бедная мама.

— Я только надеюсь, что она не поехала в другую больницу. Я не знаю, слушала ли она меня после того, как я сказала ей, что папе стало плохо.

Они ждали вместе в тесной комнате под резким светом флуоресцентных ламп. Через некоторое время Пьета принесла им по стаканчику безвкусного кофе из автомата, и они ждали, пока он окончательно не остыл.

— А что, если он умрет? А что, если он уже умер и они забыли нам об этом сказать? — Адолората ударилась в панику.

Пьета молчала. В ее голове вертелась одна-единственная мысль.

Когда наконец отворилась дверь и вошел доктор, обе разом вскочили на ноги.

— С ним все в порядке, — быстро заверил он их. — Идемте, через минуту вы сможете его увидеть.

— Это был сердечный приступ? — спросила Адолората.

Доктор кивнул.

— Мы сделали несколько анализов крови и ЭКГ. Да, это был сердечный приступ.

— О господи, это моя вина. Я расстроила его так сильно, что едва не убила.

Доктор был добрый, с мягким, вкрадчивым голосом. Он усадил Адолорату и объяснил, что, хотя сердечный приступ и мог быть вызван сильным стрессом, в данном случае наиболее вероятная причина — закупорка одной из артерий. Ему сделают еще некоторые анализы, и не исключено, что придется прибегнуть к операции.

— А пока он будет принимать лекарства, чтобы улучшить кровообращение и предотвратить новый приступ. Ему придется остаться в больнице еще на несколько дней, а когда он выпишется, надо бы ему изменить образ жизни. — Он улыбнулся им обеим. — И конечно, поменьше стрессов.

— Пойди проведай его, Пьета. — Адолората с трудом сдерживала слезы. — Я только еще больше его огорчу. Будет лучше, если я посижу здесь и подожду маму.

Она помчалась по коридору, а Пьета попыталась настроиться на встречу с отцом — не энергичным и подвижным, как обычно, а лежащим на больничной койке, превратившимся в слабого беспомощного старика.

Когда она вошла в палату, его глаза были закрыты. Она тихонько присела рядом с ним на кровать, решив, что он спит.

— Катерина? — окликнул он хриплым голосом.

— Нет, папа, это я, Пьета. Мама едет сюда.

Он открыл глаза и попытался улыбнуться.

— Ты так похожа на маму. Вылитая мать, когда она была в твоем возрасте.

Она потянулась и сжала его руку в своих ладонях. Рука загрубела от многочисленных порезов кухонным ножом и ожогов у плиты.

— Как ты?

— Устал. Очень устал.

— Тогда поспи. Тебе надо как следует отдохнуть.

— А где Адолората?

— Она переживает, думает, это она во всем виновата.

— Мы поругались? — Он нахмурился, пытаясь что-нибудь припомнить.

— Думаю, да, но это сейчас неважно. — Пьета не хотела снова его расстраивать.

— Она сказала мне, что я властный, что я невыносимый, — медленно выговорил он охрипшим голосом.

— Но, папа…

— Она сказала, что собирается уйти из «Маленькой Италии» и открыть собственный ресторан.

— Я уверена, что она это сказала просто так.

Он крепко сжал ее руку.

— Я не хочу, чтобы моя дочь так плохо думала о своем отце.

— Тише-тише, не думай об этом сейчас. Лучше поспи.

— «Маленькая Италия» — это все, что я могу оставить Адолорате, а она говорит, что ей это не нужно. — Он был растерян и подавлен.

— Это была просто глупая ссора, и теперь это не важно. Важно, чтобы ты поскорее поправился.

Он попытался улыбнуться:

— Ты так похожа на свою мать.

Больше всего Пьету удивило то, с какой решимостью ее мать взяла ситуацию под контроль. Как только она увидела Беппи собственными глазами и поняла, что опасность миновала, страх и паника уступили место деловитости и решительности.

Она сказала Пьете, чтобы та ехала домой.

— Я останусь с отцом, посмотрю, удобно ли ему здесь. — Ее голос был спокоен и тверд. — Если хочешь, можешь заняться вышиванием. Только не сиди без дела. Займись чем-нибудь.

— А мне что делать? — спросила Адолората.

— А ты поезжай в ресторан и наведи там порядок. Это лучшее, что ты сейчас можешь сделать.

Пристыженная Адолората не стала спорить. Но Пьета не собиралась уезжать так быстро. И, только убедившись в том, что родителям она не нужна, что отец держит мать за руку и это придает ему сил, она потихоньку выскользнула из палаты.

Она попросила таксиста остановить машину у «Маленькой Италии», решив проверить, все ли нормально у Адолораты. День клонился к закату, и, за исключением нескольких посетителей, обеденный зал был пуст. На кухне царила неизменная суета, все готовились к наступающему вечеру, но Пьета заметила, что настроение у всех неважное. Никто не шутил, ни над кем не подтрунивал, не замечалось и привычной кухонной суматохи. Все сосредоточились на своих делах и старались не смотреть на Адолорату. Она сидела за конторкой, делая вид, что читает книгу заказов, и не замечая, как по лицу ее катятся слезы.

Увидев Пьету, она встревожилась:

— Что-то случилось?

— Ничего, с ними все в порядке. Я просто заехала, чтобы тебя проведать.

— Знаешь… — Адолората встала и вывела Пьету из кухни, ища укромный уголок. — Я до сих пор чувствую себя ужасно, но я справлюсь.

Они присели за угловой столик, и Федерико, убиравший корзиночки для хлеба и мельницы с перцем, пошел, чтобы принести им по чашечке кофе.

— Ты ведь на самом деле не собираешься уходить из «Маленькой Италии»? — спросила Пьета.

Адолората слегка смутилась:

— По правде сказать, я об этом думала. Иден считает, что я должна это сделать.

— Но почему?

— Здесь все принадлежит папе. И это всегда будет его ресторан, что бы я ни сделала. Я хочу начать собственное дело, проявить себя.

Пьете вспомнились слова отца.

— Но он создал этот ресторан буквально из ничего и превратил его в то, что он есть сейчас, исключительно для тебя. Он хочет, чтобы ресторан принадлежал тебе. Ты разобьешь ему сердце, Адолората. Ты не можешь уйти.

— Тебе легко говорить, тебе не приходится здесь работать и изо дня в день терпеть его придирки. — Адолората уронила голову на руки. — О господи, понятно, сейчас я никуда не уйду. Не сейчас, когда он болен и все такое, но я просто решила немного повременить с этой идеей, пока ему не станет лучше. Вполне вероятно, что я и свадьбу тоже отложу.

— Нет-нет, не делай этого. Папа не захочет. Адолората покачала головой:

— Все должно быть только так, как хочет папа, не так ли?

Она встала и вернулась на кухню.

Пьета за ней не пошла. Когда у Адолораты делалось плохое настроение, ей следовало побыть в одиночестве. Пьета решила побродить по рыночным рядам, чтобы отвлечься.

Обычно Пьета жила в таком напряженном ритме, что у нее практически не оставалось свободного времени. Потерянная, издерганная, она прошла мимо прилавков с дешевыми сумочками и поддельными духами, мимо забегаловок, пропахших жареной картошкой и жирными сосисками, мимо торговцев, на все лады расхваливавших чудодейственные чистящие средства, потом обратно через Хаттон-Гарден, мимо ювелирных лавок и наконец отправилась домой.

Дома все было так, как она оставила: ткань, натянутая на раму, подушки на стульях, — сейчас они с мамой должны были сидеть на них и вышивать. Ей показалось, что все здесь наводит тоску.

Она болталась по дому без дела; перебирала бисер, переставляла вещи, и без того стоявшие на своих местах, заваривала себе чай, наливая чашку за чашкой, хотя ей совсем не хотелось его пить. Она так часто мечтала, чтобы в доме наступила тишина. Теперь, когда ее желание исполнилось, когда в доме больше не грохотали сковородки, когда запахи жареного лука или вареного мяса не поднимались вверх, наполняя ее комнату, ей стало невыносимо здесь находиться.

Пьета вышла на улицу и присела на лавочку на церковном дворе. По крайней мере, здесь она сможет отвлечься, слушая болтовню конторских клерков, выбегавших на десять минут на улицу покурить. Но, понаблюдав несколько минут, как люди входят и выходят из офисов, она поняла, что с нее хватит. Она беспокоилась о родителях; беспокоилась, что мама растеряется в безучастно-деловитой атмосфере больницы или что папе вдруг станет хуже. Она встала и быстро зашагала к главной улице, чтобы поймать такси.

Однако едва она вбежала в палату, как ей стало ясно, что отцу намного лучше. Прижав руку к груди, он громко стонал, в то время как мать поправляла ему подушки.

— Не так, не так, Катерина. Повыше. И еще одну под голову. И принеси-ка мне попить… О, как это ужасно — быть инвалидом!

— Ты не инвалид, Беппи. Перестань разыгрывать комедию! — решительно отрезала мать.

— Доктор сказал, что мне надо изменить образ жизни. Ты сама слышала. Никаких стрессов. И я обязательно начну ходить в спортивный зал, как Иден. Буду поднимать тяжести или заниматься на велотренажере. Снова войду в форму и стану сильным, Катерина, вот увидишь. Во мне проснулся юноша, которому не терпится вырваться на свободу.

Пьета встретилась глазами с матерью, и обе с трудом сдержали улыбку.

— Беппи, тебе надо отдохнуть, — напомнила ему мать. — Не думай об этом сейчас. Просто расслабься, пока ты здесь, в больнице, а о том, чтобы входить в форму, мы подумаем, когда ты вернешься домой.

— Но как же ты? — Теперь в его голосе звенела тревога. — Как ты будешь ухаживать за мной в больнице? Что ты будешь кушать?

— Со мной все будет нормально. О еде я думаю сейчас меньше всего.

— Нет-нет, тебе обязательно надо как следует покушать, — настаивал он. — Обязательно зайди в «Маленькую Италию» по пути домой. Попроси их подать тебе порцию тушеной оленины с подливой. Она совсем нежирная, тебе понравится. Только не подливу с панчеттой[19], потому что Адолората кладет туда многовато перца, тебе не понравится.

— Но меня вполне устроит гренок с яичницей, — настаивала она.

— Господи, ты всегда так говоришь. Тогда возьми оленину с салатом, если паста для тебя слишком тяжелая. Или суп? Может, Адолората сварит тебе супчик.

Некоторое время Пьета слушала их пререкания. Наконец отец закрыл глаза и задремал.

— Это произошло так неожиданно, — вполголоса сказала мать, наблюдая за тем, как его грудь плавно вздымается и опускается. — Твой отец всегда был таким здоровым и бодрым, целый день на ногах. Видеть, как он лежит вот так…

— Врачи говорят, с ним все будет в порядке, мама. Они быстро начали лечение, а это очень важно. Мы должны им доверять.

— Я понимаю, но все-таки… Боюсь, я не смогу оставить его одного. Мне, наверное, лучше здесь переночевать. Если что, вздремну вот тут, на стуле.

Пьета посмотрела на мать. На ее тусклом, землистого оттенка лице сейчас особенно явственно проступила сетка глубоких морщин.

— Папа прав. Тебе надо поехать домой и нормально поесть, — сказала она матери. — А потом хорошенько выспаться. А завтра чуть свет ты можешь вернуться в больницу.

— А если что-то случится, а меня здесь не будет? Я не смогу заснуть от беспокойства.

— Тогда ты поможешь мне с вышиванием. Мы будем работать до изнеможения. Поехали вместе домой, мама.

— Еще нет… Если не возражаешь, я останусь здесь еще на несколько часов, пока не увижу, что я ему не нужна. А потом приеду домой и помогу тебе с платьем Адолораты. Если оно не будет готово к свадьбе, это ужасно расстроит твоего отца.

К тому времени, как мама открыла входную дверь, Пьета уже сидела за вышиванием. Погрузившись в это занятие, она сразу почувствовала себя намного лучше. Размеренные движения иглы успокаивали ее, и теперь, когда она втянулась в работу, ее мысли блуждали свободно.

Мать вошла и, не говоря ни слова, взяла иголку.

— Все в порядке? — спросила Пьета.

— Надеюсь, — проговорила мать чуть слышно.

— У тебя усталый вид, мама. Почему бы тебе не прилечь? Я уверена, что одна со всем справлюсь.

— Я не хочу спать, Пьета. Есть тоже не хочу. Оставь меня в покое и дай мне работу.

Некоторое время они вместе шили в тишине, аккуратно прилаживая каждую бисеринку. Дело продвигалось медленно, и Пьета была рада помощи, хотя ее беспокоило состояние матери. Та сидела с отсутствующим видом и, судя по ее молчанию, полностью погрузилась в собственные мысли.

— Итак, мама, — начала она, пытаясь отвлечь ее, — ты вроде хотела рассказать мне о вас с папой, как вы в молодости жили в Италии?

Кэтрин подняла глаза от своей работы.

— Правда? — Судя по ее тону, она слегка смутилась. — Знаешь, пока твой папа спал, я думала о тех днях. Так много мелочей вспомнилось мне — мелочей, которые, как мне казалось, я уже давно забыла. Как та шутка, которую сыграл со мной Беппи на нашем первом свидании…

— Что же он сделал?

— О, он всегда был такой шутник, все время смеялся.

— Но что случилось на вашем первом свидании? — настаивала Пьета. — И вообще, как вы с ним познакомились?

Кэтрин засомневалась. Прежде она никогда об этом не рассказывала, но Пьета видела, что сейчас ей очень нужно выговориться. Пережив за день столько потрясений, осознав, что муж занемог и лежит в больнице, она хотела с кем-то о нем побеседовать.

— Если уж рассказывать о твоем отце, будет лучше начать с самого начала, — медленно произнесла она.

Пьета ободрительно кивнула.

— И вообще-то все началось не с Беппи, а с Одри. Я ведь рассказывала тебе о ней, да?

Пьета покачала головой.

— Нет, что-то не помню. Мне кажется, ты никогда не упоминала ни о какой Одри.

Но мать, похоже, ее не слышала.

— Я сама уже много лет ничего о ней не знаю.

— Но кто она?

— Одри была… Одри… — Мать запнулась, ее иголка замерла в воздухе, и она начала рассказывать.

8

Нас было три подруги, и мы все делали вместе. Самая красивая, Одри, блондинка, умела правильно себя подать. Вторая, Маргарет, рыжая хохотушка, отличалась вспыльчивым нравом. А третья — я. Ну, ты видела фотографии, я никогда не была особенно привлекательной. Темненькая, худая, как ты, и такая же тихоня. Я всегда подозревала, что они водились со мной только потому, что я умела шить. У нас никогда не хватало денег на новые тряпки, но я умела так хорошо переделать старую вещь, что она выглядела как только что купленная.

На курсы итальянского языка придумала отправиться Одри.

— Ну вот, мы можем посещать вечерние курсы в колледже, — сказала она. — Будет весело, и вообще это что-то новенькое.

Меня эта идея не привела в восторг. Я работала в бакалейной лавке, целый день на ногах. Вечерние курсы после работы — все равно что вторая работа, только еще более тяжелая.

— Ой, не знаю! Как будто опять пойдем в школу, — засомневалась я.

Ни одна из нас не любила школу. Мы все бросили ее в шестнадцать лет — сразу, как только нам позволили. Одри работала официанткой в «Лайонс Корнер Хаус», а Маргарет, выучившись на няню, сидела с детьми в одной богатой семье.

— Не хочется попусту тратить драгоценный свободный вечер! — сказала Маргарет. Она подписала договор на условиях удлиненного рабочего дня. — Я уж лучше пойду на танцы.

Одри встряхнула своими пышными локонами: это означало, что спорить с ней не имеет никакого смысла. Уж если ей в голову западала какая-нибудь мысль, ее невозможно было остановить.

— На танцы можно пойти и после курсов, — рассудила она. — Это ведь не на весь вечер, всего-то на пару часов. И еще это прекрасный шанс познакомиться с новыми людьми.

Мы знали, что именно она имела в виду. Одри рассчитывала познакомиться там с хорошим парнем. И не то чтобы ей не хватало поклонников, просто все они быстро ей надоедали, и, похоже, никого из них она не считала достойным. Они были или слишком романтичны, или недостаточно романтичны, или слишком скупы, или чересчур расточительны. Она начинала выискивать у них недостатки едва ли не с первой минуты.

— А как насчет того, темноволосого, водителя автобуса? — спросила Маргарет. Надо сказать, о моих сердечных делах она знала гораздо больше.

Одри покачала головой:

— С ним невозможно разговаривать. Он талдычит об одном футболе.

— Значит, ты думаешь, что на курсах итальянского сможешь познакомиться с кем-нибудь поинтереснее? — спросила Маргарет.

— Ну, попытка не пытка, верно? — парировала Одри. — Мне уже скоро двадцать два, если ты помнишь. И мне не улыбается остаться старой девой. Да и моя мама считает, что вечерние курсы — это замечательная возможность с кем-то встретиться. Так вы пойдете или мне придется тащиться туда одной?

— Я пойду, — ответила я. Она заинтересовала меня. Мне стало любопытно, каких таких «новых людей» я встречу на этих итальянских курсах и понравится ли Одри хоть один из них.

— Маргарет, а ты?

— И я тоже, но только если ты пообещаешь мне, что после курсов мы пойдем на танцы.

По лицу Одри скользнула едва заметная торжествующая улыбка.

— Что ж, значит, договорились. Итальянский по четвергам после работы. Если я правильно поняла, мы все должны купить какой-то учебник, но думаю, что мы вполне обойдемся одним на троих.

— Не знаю, что нам даст умение разговаривать по-итальянски, — проворчала Маргарет.

Одри сделала вид, будто не слышит. Она победила, а остальное неважно.

До сих пор не могу взять в толк, почему Одри выбрала именно курсы итальянского языка. Потому что, когда мы пришли в колледж в наш первый четверг, я обнаружила там тысячу других интересных вещей, которые мы могли бы изучать. Там имелись курсы буквально по всем предметам — от резьбы по дереву до литературного творчества. Мне думается, изучение итальянского языка показалось Одри самым романтичным.

Когда мы вошли в класс, нас ожидал неприятный сюрприз. Из двух мужчин, находившихся в классе, один был сам учитель, мужчина никак не моложе сорока лет, а другой сидел за партой вместе с женой. Но мы не могли просто повернуться и выйти за дверь, тем более что Одри держала в руках новенький учебник итальянского языка для начинающих. Так что мы заняли свои места и приготовились высидеть мучительные два часа.

И вот буквально с первых же минут урока что-то в звуках этого языка мне безумно понравилось — то, как учитель произносил слова, словно смакуя их. Итальянский показался мне намного живее и богаче нашего респектабельного отрывистого английского. И намного сексуальнее, как уверяла Одри.

— Я знаю, наш учитель уже старый, но вам не кажется, что в нем что-то есть? — заметила она, когда окончился урок. И рассмеялась. — И в его имени тоже… Ромео. Вот уж не думала, что кого-то на самом деле могут так звать.

— Значит, на следующей неделе мы снова сюда придем? — спросила я.

— Да, разумеется. — Похоже, Одри мой вопрос слегка удивил. — Мы будем ходить сюда каждую неделю. Мы ведь собираемся выучить итальянский.

Это оказалось намного труднее, чем мы думали поначалу. Мы упорно сражались с грамматикой, и в конце первого семестра, я думаю, только Маргарет могла кое-как составить предложение. Одри заставила нас пересесть за первую парту, влюбившись в Ромео. Теперь ей стоило большого труда сосредоточиться на существительных, прилагательных и глаголах. А мне в этих занятиях больше всего нравилось то время, когда в классе гас свет и Ромео показывал нам слайды с изображениями прекрасных старинных полотен и древних зданий, давая пояснения на певучем мелодичном языке, который я по-прежнему понимала с большим трудом.

— Как бы мне хотелось поехать в Рим и своими глазами увидеть все эти красоты, — сказала я Одри однажды вечером. — Знаешь, Колизей, Пантеон и все эти фрески в храмах. Бот было бы здорово, правда?

— Да уж, — равнодушно поддакнула Одри, которую моя идея, видимо, не вдохновила.

— И мы могли бы попивать эспрессо на Виа Венето и говорить «buon giorno» всем красивым итальянским мужчинам, — со смехом сказала Маргарет.

Разумеется, это сразу заинтересовало Одри.

— Что ж, почему бы тогда нам не поехать? Давайте! — сказала она так, словно это было проще пареной репы.

— Нам не на что купить билеты на поезд, и нас ни за что не отпустят с работы. И все же мечта классная. — Маргарет улыбнулась мне. — Может, когда-нибудь, в один прекрасный день, а?

Одри снова встряхнула своими великолепными локонами.

— Нет, я серьезно. Я думаю, если мы все хотим туда поехать, то надо ехать. Для начала разработаем план.

— Мой единственный план — это получить несколько дней отпуска летом и рвануть на денек в Брайтон поваляться на пляже, — сказала Маргарет. — И то я не представляю, как мне это удастся.

Я ничего не сказала. Мне только хотелось знать, каким образом Одри удастся осуществить свой план. Она умела добиваться того, чего хотела.

Она поделилась с нами своим планом две недели спустя, когда мы сидели у нее в комнате. Она еще не успела снять свое черное платье — форму официантки из «Лайонс Корнер Хаус». Она попросила меня коротко подшить подол, чтобы все могли видеть ее хорошенькие ножки.

— Итак, — начала она, зажигая сигарету, — я уже все продумала.

Ее план заключался в том, что нам всем следовало найти дополнительную работу и за полгода накопить побольше денег. Она будет брать дополнительные смены, я могла бы заняться шитьем, а Маргарет в свободные вечера сидеть с малышами.

— Но мы все равно не наберем достаточно денег, — проворчала Маргарет. — Ты хоть знаешь, сколько стоит одна дорога в Италию?

— А мы не будем платить за дорогу. Как тебе эта идея?

— Как это? — спросила я.

— Мы поедем автостопом!

На самом деле это была вовсе не такая безумная затея, как могло показаться на первый взгляд. В те времена этот способ передвижения не был столь опасен, и, поскольку нас трое, рассудила Одри, нам ничто не угрожает.

— Мне ни за что не дадут отпуск, — сказала Маргарет. — Но вы поезжайте без меня.

— А мы и не будем брать отпуск, — с победоносным видом выпалила Одри. — Мы просто уволимся. А как только приедем в Италию, найдем себе работу. Может, будем давать уроки английского или присматривать за детьми.

Должно быть, на наших с Маргарет лицах отразилось сомнение, потому что Одри снова встряхнула своими белокурыми локонами.

— Нет никакого смысла ехать в такую даль всего на неделю, — подчеркнула она. — Ну же, это будет настоящее приключение! А когда мы вернемся, то найдем себе здесь новую работу, разве не так?

Что касается меня, я бы никогда до такого не додумалась. Но чем больше я размышляла об этом, тем больше мне нравился этот план. Может, это наш единственный шанс увидеть мир. И еще у меня в голове мелькали виды огромных фонтанов, живописных площадей и церквей со свечами — отблески множества свечей на стенах, украшенных прекрасными фресками. Меня вдруг захлестнуло незнакомое чувство свободы. Я почувствовала, что могу делать то, что захочу, что я не обязана до конца своих дней работать в бакалейной лавке и что в конечном счете я выйду замуж и у меня будут дети.

— Да, я согласна. Я еду, — сказала я.

Маргарет сильно удивилась. Она, должно быть, ожидала, что я откажусь.

— Да ты что? Правда? А что скажут твои родители? — спросила она.

Мои отец и мать слыли строгими родителями. Но я знала, что они никогда мне не откажут, если я действительно чего-то захочу.

— Нас ведь трое, мы будем держаться вместе, а значит, с нами ничего не случится, — сказала я матери.

— Это верно, — добавила Одри. — Нам надо держаться вместе. Итак, Маргарет, дело за тобой. Ты поедешь с нами в Рим?

Маргарет молчала какое-то время, и мы с Одри сидели не шелохнувшись, глядя на нее, в ожидании, что она согласится. Наконец она не выдержала и рассмеялась.

— Честно говоря, от вас с ума сойдешь. Так и быть, я согласна. Коль скоро я единственная, кто может хоть как-то изъясняться по-итальянски, вы попадете в беду, если я не поеду.

Ни одна из нас не умела ни много работать, ни откладывать деньги. Это же так трудно. К тому же Одри и Маргарет курили, и, несмотря на то что они сократили свои дневные расходы до одной сигареты в день, обе отказывались бросить совсем. Я проводила свободное время, чиня и переделывая старую одежду, и, возможно, именно я набрала больше всех денег, но в итоге это ничего не значило, поскольку мы решили объединить наши ресурсы.

Сидя в комнате Одри, мы разработали некоторые правила. Мы отправимся в путь налегке, с небольшими сумками, не будем садиться в машину к тому, чей внешний вид не внушит нам доверия, и ни за что не позволим никому ничего нам покупать. Вдобавок у Одри была своего рода идея фикс не курить чужих сигарет, так что этот пункт мы тоже добавили в список.

Ромео согласился давать нам дополнительные уроки разговорного итальянского по выходным, и за полгода мы здорово продвинулись вперед.

— Не стоит ли нам еще поработать и подкопить еще немного денег? — спрашивала Маргарет.

Из всех троих она, казалось, больше всех переживала из-за предстоящего отъезда и необходимости бросить работу. Что касается меня, я не особенно волновалась ни из-за того, ни из-за другого, потому что думала исключительно о том, что произойдет со мной, когда я окажусь в Италии. Я прочла книжку, которую одолжила у Ромео, и мне не терпелось поскорее очутиться в этой стране.

— Нет, теперь или никогда, Маргарет, — возразила ей Одри. — Завтра мы все отправимся на работу и первым делом заявим, что увольняемся.

Хозяева бакалейной лавки были очень милы. Они сказали мне, что, когда я вернусь, мне непременно следует обратиться к ним, и они помогут мне подыскать работу. В «Лайонс Корнер Хаус» привыкли к текучке, так что уход Одри никого не удивил. А вот у Маргарет возникли настоящие проблемы. Мамаша заливалась неподдельными слезами и умоляла ее не уходить, а дети жутко расстроились. Но она настояла на своем, и в последний день ей вручили конверт, набитый наличностью.

Утро, когда мы отправились в путь, я никогда не забуду. Мы уложили вещи в малюсенькие рюкзаки. Я смогла туда запихнуть только пару простых брюк, штук пять рубашек, теплый свитер и несколько смен белья. В последнюю минуту я прихватила еще тюбик помады и пудреницу. Я не собиралась особенно блистать в Риме, но, по крайней мере, у меня появился шанс попытаться.

У дядюшки Одри была машина, и он предложил подкинуть нас на паром в Дувр, чтобы нам не пришлось начинать путешествие автостопом, пока мы не пересечем Ла-Манш. Всю дорогу туда мы во все горло распевали глупые песенки, которые помнили еще с детства.

В Дувре мы отправились в кафетерий, и дядюшка Одри угостил нас супом с булочками, а на сладкое купил яблочный пирог и крем.

— Это ваша последняя возможность отведать настоящей английской стряпни, — сказал он. — Одному богу известно, какими отбросами вас там станут кормить.

Я даже не думала об итальянской кухне, но, как выяснилось, в списке достопримечательностей, с которыми Маргарет желала познакомиться, она стояла одной из первых.

— Мы будем лакомиться спагетти с мясным соусом, — сказала она дядюшке Одри.

— Что ж, в таком случае заправьтесь напоследок яблочным пирогом, — ответил он.

Путешествие на пароме оказалось вовсе не таким веселым, как мы его себе представляли. За бортом плескались серые волны Ла-Манша, раскачивая паром и бросая его из стороны в сторону. Нам с Маргарет сразу же стало плохо.

Одри отправилась на разведку, а когда вернулась и увидела, как мы сидим и стонем, заставила нас подняться на верхнюю палубу, на свежий воздух.

— Вам сразу же станет лучше, клянусь, — пообещала она.

Над нашими головами с криками носились чайки, и все, что я могла видеть, была вода, вода на мили вокруг. Лучше мне не стало. И только когда Маргарет закричала: «Смотрите, смотрите, Кале!», я увидела темную массу суши и немного взбодрилась.

Вокруг было столько интересного: маленький шумный порт и вообще все такое непривычное — от зданий до машин. Все выглядело таким иностранным. Я почему-то этого не ожидала. Мы первый раз в жизни услышали французскую речь, мягкие, гортанные звуки, совсем непохожие на итальянские. И когда мы проходили через таможню, я поняла, что там даже пахло по-другому — нафталинными шариками, кофе и чем-то еще, что я не смела определить.

Должно быть, мы выглядели немного странно: три юные английские леди в практичных брюках и рубашках, с одинаковыми рюкзаками в руках.

— Ну и что теперь? — спросила Маргарет, как только мы показали наши паспорта и были официально допущены на французскую землю.

— Нам надо найти недорогое место для ночлега, а утром чуть свет мы отправимся в путь автостопом, — сказала Одри.

Я немного встревожилась. Впервые в жизни я не знала, где буду ночевать.

— Ты думаешь, мы найдем что-нибудь поблизости? — спросила я.

— Должны. Это ведь порт, в конце концов, люди все время приезжают, уезжают… Может, спросим у кого-нибудь? — сказала Маргарет.

Она вернулась к таможенникам и заговорила с ними. И тут мы поняли, что не только ее итальянский намного лучше нашего, она, ко всему прочему, немного говорит по-французски.

— Я учила его в школе, вы что, забыли? — объяснила она. Мы с Одри не ходили на французский. Я брала уроки шитья, а Одри изучала стенографию (которую ненавидела).

Таможенник предложил пару гостиниц, до которых можно было дойти пешком, так что мы, не тратя времени даром, отправились на разведку. Первая гостиница оказалась совсем захудалой, и женщина, открывшая нам дверь, выглядела крайне неопрятно.

Маргарет покачала головой, когда та назвала ей цену за ночь.

— Слишком дорого. Мы не будем платить такие деньги за то, чтобы переночевать здесь.

И мы отправились дальше, стучась во все подряд двери домов с вывеской «Отель». Но все хотели содрать с нас больше, чем мы могли себе позволить.

Даже Одри начала волноваться.

— Видимо, все-таки придется заплатить, сколько просят. Не ночевать же на улице, — заметила она.

— Давайте еще немного пройдемся, — предложила Маргарет. — Я подумала: не отойти ли нам подальше от порта? Тут все такое грязное, а они думают, коль скоро здесь так много народу, то можно ободрать нас как липку.

Мы прошли по узким улочкам, которые в конце концов вывели нас на маленькую площадь, очень уютную. В центре стояла статуя в окружении цветочных горшков с яркими цветами. И еще там было небольшое кафе со стульями и столиками на булыжной мостовой, а рядом с ним — крошечная пекарня.

Именно я заметила на двери между кафе и пекарней вывеску с надписью старинным шрифтом: «Отель Ришелье».

— Забавный отель, но попытаться стоит, — сказала Маргарет.

Нам отворил дверь немолодой мужчина с большими усами, судя по всему, ровесник дядюшки Одри. У него были седые жирноватые волосы, которые он зачесывал набок, чтобы скрыть лысину.

Он с энтузиазмом закивал, когда Маргарет объяснила, что мы ищем недорогое место для ночлега.

— У меня очень хороший цена для юных хорошеньких англичанок, — объявил он нам. — Вы согласны?

— Да, да, мы согласны, — сказала Маргарет.

Он провел нас вверх по лестнице, пропахшей все тем же непривычным иностранным запахом нафталина и кофе. Одри сказала, что нам надо устроиться в одном номере, чтобы сэкономить деньги, так что он дал нам ключ и проводил в номер. Комната оказалась крохотной, с одной двуспальной кроватью и комодом, но мы сказали хозяину, что все просто превосходно.

— Я прийти позже посмотреть, что вы всем довольны, — сказал он и, прежде чем уйти, подмигнул нам.

Маргарет захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной.

— Как вы думаете, почему он с такой радостью предложил «хорошую цену трем хорошеньким англичанкам»? — спросила она. — И к чему все это подмигивание?

Одри какое-то время молча смотрела на нее, а потом прошептала:

— О господи, нет! Гадость какая.

Я все еще не понимала:

— Вы о чем? Что за гадость?

— Не бери в голову, Кэтрин, просто помоги нам передвинуть кровать к двери и, если среди ночи услышишь, как кто-то постучится в дверь, лежи тихо как мышь, — ответила Маргарет.

Мы передвинули кровать вплотную к двери — так, чтобы снаружи ее нельзя было открыть, а затем залезли под старое несвежее одеяло, пропахшее плесенью. Если не считать пирога и супа, мы с самого обеда ничего не ели. К тому же запах разных вкусностей, готовившихся в кафе под нами, немилосердно щекотал нам ноздри. Но, несмотря на то что в животах у нас урчало, мы не осмелились выйти из номера.

Когда я проснулась на следующее утро и обнаружила, что лежу между тесно прижавшимися ко мне Одри и Маргарет, то сначала смутилась немного, но потом поняла, что мы во Франции. Мое сердце неистово заколотилось от волнения, но тут я почувствовала, что живот мой свело от голода.

— Девчонки, просыпайтесь, — сказала я, расталкивая их. — Пойдемте посмотрим, не открылась ли пекарня. Я умираю с голоду.

Но Одри нельзя было торопить. Она неторопливо копалась у себя в рюкзаке, вытаскивая на свет божий разнообразную косметику и тщательно накладывая ее на лицо. Затем она расправила складки своей хорошенькой летней юбочки и надела босоножки.

— Что еще у тебя там? — спросила я, заглядывая в ее рюкзак. — И как это все туда поместилось?

— Надо умело распределять свободное пространство, — заявила она с оттенком превосходства. — Если мы хотим, чтобы нас кто-нибудь согласился подвезти, нам надо выглядеть презентабельно.

У дверей мы не обнаружили никаких признаков странного портье, поэтому просто оставили на конторке немного денег и вышли на улицу. Из-за дверей пекарни доносились аппетитные запахи сдобы. Хозяйка оделила нас свежими рогаликами, только что вынутыми из духовки, и сказала, что в кафе по соседству нам нальют кофе. Я не могла больше ждать, накинулась на рогалик и съела его, стоя прямо посреди улицы. Ничего вкуснее я в жизни не пробовала.

Официант в кафе держался с нами очень любезно. Когда он увидел, что мне не очень понравился кофе, то принес мне чашку чая за счет заведения. Чай был тоже не очень хорош — слишком слабый и щедро разбавленный молоком, — но я все равно его выпила.

Маргарет спросила у него, откуда, по его мнению, нам лучше всего начать путешествие автостопом.

— Вам надо добраться до одного из шоссе, которое ведет из города, — ответил он на сносном английском. — Но пешком это довольно-таки далеко. Если вы немного подождете, мой двоюродный брат зайдет за своим кофе, а потом, может, и подбросит вас.

Официант посоветовал нам держаться подальше от больших городов и административных центров.

— Очень много машин идет в Париж, но там все очень дорого. Вы найдете жилье подешевле в маленьких городках, да и люди там добрее.

Меня вдруг поразила чудовищность того, во что мы ввязались. У нас не было ни малейшего понятия о том, сколько времени займет у нас поездка в Рим, где мы будем ночевать и какие люди попадутся нам на пути. Я прижала к груди свой рюкзак. Мне вдруг отчаянно захотелось обратно на паром: переправиться через Ла-Манш и оказаться дома.

Должно быть, Маргарет почувствовала то же самое, потому что пролепетала едва слышным голосом:

— А что, если никто не остановится, чтобы нас подвезти?

Одри нахмурилась. Даже она уже растеряла свою уверенность.

Но официант только рассмеялся:

— У таких хорошеньких английских леди, как вы, не будет никаких проблем, я в этом не сомневаюсь, — сказал он, а потом принес нам за счет заведения еще чая и кофе и пирожное с шоколадным кремом, которое мы разделили на троих.

Его двоюродный брат оказался стариком, да вдобавок весьма неприветливым. Но он согласился вывезти нас на своем автомобильчике за пределы Кале и оставить на удобном для автостопа месте. Одри расположилась на переднем сиденье и поделилась с ним сигаретами, а мы с Маргарет, сидя сзади, глядели в окно, стараясь не думать о том, с какой скоростью он мчится.

Он высадил нас у старой каменной церквушки. Когда я стояла и смотрела, как он уносится прочь, я почувствовала себя брошенной, хотя его никак нельзя было назвать дружелюбным человеком, а машину он водил просто отвратительно.

Одри взбила волосы и подкрасила губки, встала у обочины дороги и выставила вперед большой палец. Мы стояли рядом с ней, с надеждой улыбаясь всякий раз, когда приближалась машина. Несколько автомобилей проехали мимо, не сбавляя скорости, но похоже, Одри это нисколько не обескуражило. Она продолжала стоять там, в своей легкомысленной юбочке, помахивая большим пальцем и улыбаясь каждому приближавшемуся автомобилю.

Наконец какой-то грузовик сбавил скорость и остановился немного впереди нас. Схватив в охапку вещи, мы побежали к машине. Водитель сказал, что его зовут Жан-Люк и что он направляется в Амьен. Одри повернулась к нам, быстро кивнула, а затем вскарабкалась в кабину рядом с ним.

Жан-Люк вел свой грузовик неторопливо. Сидя в его высокой кабине, мы обозревали пашни и крошечные поселки Нор-па-де-Кале и Пикардии с их домиками под двускатными крышами и ветхими сарайчиками. Маргарет практиковалась во французском языке, рассказывая ему, что мы путешествуем автостопом и направляемся в Рим. Я же вполне довольствовалась тем, что смотрела в окно, пытаясь представить себе, как живут люди в мелькавших за окном домишках.

Мы остановились в одной деревушке, и Жан-Люк повел нас в небольшое кафе, где его, по всей видимости, знали. Он заказал нам по стакану терпкого красного вина, целую гору ветчины в большой деревянной тарелке и несколько ломтей белого хлеба и сам за все это заплатил, решительно отвергнув наши возражения.

— Мы же договорились, что не будем ни от кого принимать угощение, — напомнила я Одри.

— Э, да брось ты, — сказала она. — С нашей стороны было бы невежливо отказать. Как только мы доберемся до Амьена, я подарю ему пачку сигарет.

Ветчина была очень сочная и вкусная. Сидя на солнышке, мы с аппетитом уписывали ее и наблюдали за тем, как несколько стариков играют в петанк[20], отпуская шутки, сопровождавшиеся взрывами добродушного смеха, и осушая стакан за стаканом красного вина. Жан-Люк приветственно помахал им, но остался с нами. Похоже, он даже гордился тем, что сидит за одним столиком с тремя юными англичанками.

Когда мы снова выбрались на дорогу, Маргарет сказала нам, что Жан-Люк порекомендовал один отель в Амьене, достаточно дешевый и чистый. Если мы захотим, он сам нас туда отвезет.

— Не стоит ли нам попытаться проехать немного дальше? — спросила Одри. — Может, он высадит нас где-нибудь в пригороде, и мы поймаем там другую машину?

Маргарет засомневалась.

— Он говорит, что в Амьене очень красиво. Нам непременно надо выделить время, чтобы все осмотреть. Мы ведь не очень торопимся, разве не так?

Итак, было решено: мы остановились в Амьене. Он оказался очень живописным, как и обещал Жан-Люк. В этом городе был старинный готический собор и выстроившиеся вдоль берегов широкой реки и узких каналов дома с яркими маркизами.

Мы поужинали в прокуренном бистро на берегу канала, где нам предложили меню по фиксированной цене. На мой вкус, еда была слишком жирная, щедро приправленная чесноком и луком и сдобренная сметаной, но Маргарет подчистила все, что я не сумела осилить. Потом официант принес нам настоящего пахучего французского сыра, и даже Маргарет не смогла проглотить больше одного кусочка.

Вернувшись назад вдоль канала к нашему отелю, очень чистому, каким его и описывал Жан-Люк, мы решили, что наш первый день путешествия прошел совсем неплохо.

— Что ж, будем надеяться, что завтра нам удастся так же быстро поймать машину, — сказала Маргарет.

Мы тоже на это надеялись. Одна только мысль о том, что нам придется весь день голосовать на обочине дороги, а никто не остановится, приводила меня в ужас.

Посмотрев на часы, Пьета поняла, сколько времени прошло. Мамин рассказ занял половину вечера. Когда она вновь посетила свое прошлое, о котором столько лет не вспоминала, что-то в ней изменилось. Ее голос сделался чище и легче; казалось, даже морщинки на лице разгладились. Время от времени она клала иголку, и ее руки начинали двигаться, как бы помогая ей рассказывать. Погрузившись в прошлое, она словно помолодела, и Пьета с трудом узнавала в ней мать, к которой она привыкла.

— Мам, может, мне пойти и принести тебе чашку чая с бутербродом? — Пьета встала и размяла затекшие ноги.

Некоторое время мать смотрела на нее, будто не понимая, о чем она спрашивает, а потом озадаченно взглянула на вышедшую из-под иголки Пьеты ткань, усеянную сверкающими бисеринками, и на небольшой кусочек, который осилила сама.

— Ой, прости. — Ее голос сделался глубже, и теперь она снова была похожа на себя прежнюю. — Ты проделала всю работу, а я просто сидела рядом и болтала.

— Все в порядке. — Пьету очаровала ее история. Она боялась сказать что-нибудь обескураживающее и помешать продолжению рассказа.

Нарезая помидоры и сыр и намазывая хлеб маслом, Пьета представляла себе трех юных хорошеньких англичанок, пустившихся в полное приключений путешествие. Было почти нереально поверить в то, что одна из них впоследствии стала ее матерью.

9

Они наскоро перекусили и попили чаю. Потом убрали со стола крошки и, прежде чем снова прикоснуться к платью, тщательно вымыли руки. Пьета поразилась, увидев, как далеко они продвинулись. Вышивка была выполнена аккуратно. Бисеринки искрились на свету, оживляя ткань, как она и задумала.

— Получается очень красиво, правда? — сказала мать. — Будет так чудесно, когда Адолората наденет это платье на свадьбу, зная, что оно сшито с любовью.

Пьета окинула взглядом множество коробочек с бисером.

— У нас впереди куча работы.

— Я знаю. Я постараюсь не отвлекаться и работать быстрее.

— Я совсем не то имела в виду, мамочка. Уже поздно. Сегодня выдался тяжелый день, да и вид у тебя усталый. Иди спать.

— Я не могу лежать в этой кровати, зная, что твой отец в больнице. Лучше я посижу здесь и поболтаю с тобой.

Пьета взяла в руки иголку. Ей и в самом деле хотелось услышать продолжение рассказа, так что она не стала спорить.

— Расскажи, как вы путешествовали автостопом по Франции, — подсказала она. — Вам быстро удалось поймать машину на следующее утро? Или пришлось ждать несколько часов?

— Ты и правда хочешь, чтобы я рассказывала дальше?

Мать склонила голову над работой. Некоторое время она молчала. А потом Пьета увидела, как выражение ее лица изменилось: оно как-то смягчилось, а уголки губ приподнялись в легкой улыбке. Она неторопливо продолжила свой рассказ.

Мы были очень довольны первым днем нашего путешествия автостопом. Одри то и дело повторяла, что, если бы нам удалось повстречать еще нескольких таких людей, как Жан-Люк, то мы и глазом бы моргнуть не успели, как оказались бы в Риме. На следующее утро, как и накануне, мы снова пили кофе с рогаликами. Я помню, как меня поразил аромат кофе. Та бурда, которую мы пили дома, продавалась в бутылках и отдавала цикорием. По-моему, она называлась «Походный кофе» и не имела ничего общего с крепким, горьковатым на вкус напитком. Но моим подругам, похоже, он пришелся по вкусу, так что я снова попыталась проглотить его. Потом мы немного прогулялись с рюкзаками в руках, пока не добрались до оживленного шоссе.

На этот раз голосовала Маргарет, и автомобиль остановился довольно быстро. Водитель ехал только до ближайшей деревни, но нас и это устроило.

К обеду Одри начала понемногу разочаровываться. Несмотря на то что нам удалось остановить три машины подряд, ни одна из них не ехала далеко, так что ей казалось, что мы продвигаемся к цели слишком медленно. Однако вскоре деревенский пейзаж начал меняться, и мы увидели виноградники вместо вспаханных полей. Сверившись с картой, которую взяла с собой Маргарет, мы поняли, что забрались в провинцию Шампань.

Наконец мы оказались в машине одной пожилой супружеской пары. Они ехали достаточно далеко. В багажном отсеке их видавшей виды машины громоздились клетки с курами, которые громко кудахтали и клевали друг друга. Маргарет вообще туда не села бы, если бы Одри не пихнула ее в бок.

Итак, мы втроем с трудом втиснулись на заднее сиденье. Его пружины износились, а дорога была ухабистой, так что мы все время подпрыгивали. Похоже, старушка сильно беспокоилась о нас: она то и дело оборачивалась и что-то лопотала по-французски. Однако Маргарет могла разобрать только то, что они фермеры и направляются куда-то в окрестности городка под названием Труа, где у них небольшая ферма.

В то время как пожилая дама щебетала, а куры за нашими спинами верещали ей в ответ, мы кивали и улыбались, пока у нас не заболели щеки. Наконец мы увидели придорожный знак, возвещавший, что мы въезжаем в Труа. Пожилой фермер сбавил скорость, и мы медленно поползли по узким улочкам с высокими деревянными домами, мимо ярмарки и кафе с веселыми ярко-полосатыми зонтиками над столиками.

— Давайте попросим их остановиться здесь, — предложила Одри.

Маргарет попыталась, но старушка только покачала головой и залопотала еще быстрей, а ее муж тем временем продолжал рулить.

— Почему он не останавливается? Надеюсь, они не собираются нас похитить, как ты думаешь? — встревоженно спросила я.

Когда машина затряслась по узкой, в колдобинах, проселочной дороге, нас едва не вытряхнуло наружу. Старушка время от времени слабо вскрикивала, но ее муж только сутулился над рулем и не говорил ни слова.

И вот наконец мы остановились у низенького, увитого плющом деревенского домика с провисшей черепичной крышей. По двору носились куры и утки. На солнышке лениво нежились старые коты. Старушка повернулась к нам лицом и беззубо улыбнулась.

— Nous sommes ici, — объявила она.

— Мы здесь, — перевела Маргарет. — Одному богу известно, где это — здесь.

Из дома вышла женщина помоложе, вытирая на ходу руки о льняное кухонное полотенце; пока мы выбирались из машины, обе быстро обменялись несколькими фразами. Я испытала колоссальное облегчение, распрямив затекшие ноги и избавившись наконец от несносного запаха кур, хотя по-прежнему тревожилась, размышляя над тем, зачем они нас сюда привезли.

Пожилые супруги проводили нас в дом и усадили за сосновый стол в тускло освещенной комнате. Они принесли нам холодного лимонаду и немного сухого печенья.

— Мои родители хотят накормить вас ужином, — с запинкой проговорила молодая хозяйка на ломаном английском. — И дать место для ночлега, хотя это наш сарай, и я боюсь, он не очень удобный.

Мы все решили, что неправильно пользоваться гостеприимством незнакомых людей, и попытались вежливо отказаться, но старушка уже начала доставать сковородки и огромную кастрюлю.

— Спорить бесполезно, — улыбнулась дочь. — Мама уже все решила.

Так что вечером мы съели рагу из кролика, которого, судя по всему, только что зарезали. Его приготовили на медленном огне: мясо хорошо отделялось от костей, а темная подлива имела привкус земли и грибов. Потом мы, завернувшись в одеяла, заснули на сене в сарае. Оно было пыльным и колючим, и мы дружно принялись чихать; однако мы так устали, что беспробудно проспали всю ночь.

На следующее утро нас разбудило кукареканье молодых петушков. Старушка накормила нас завтраком: хлеб, ветчина, джем и крепкий кофе, а потом перед нашим уходом вложила мне в руки какой-то сверток, завернутый в коричневую оберточную бумагу и перевязанный веревкой. Там оказались свежие яйца вкрутую, домашняя ветчина и сыр. Она заулыбалась и закивала головой. Мне кажется, она наконец сообразила, что мы не поняли ни одного ее слова.

Ее муж отвез нас обратно в Труа на своей доисторической колымаге, только на этот раз уже без кур.

— Au revoir. Bonne chance[21], — пробурчал он, высаживая нас. Это были его единственные слова за все время нашего знакомства.

Путешествуя автостопом по Франции, мы встречали немало хороших людей: официантов, приносивших нам по лишней булочке к супу; пекарей, совавших нам в пакет пару бесплатных рогаликов; водителей, кормивших нас шоколадками в обмен на сигареты. Официант в Кале оказался прав: в маленьких городках народ добрее. Я думаю, это потому, что пожилые люди еще хорошо помнили войну. А может, потому, что мы были три молоденькие девушки и мы им нравились.

Что мне лучше всего запомнилось во Франции, так это холмы. Немало старых развалюх, на которых мы путешествовали, сражались с ними не на жизнь, а на смерть. Один француз даже заставил нас петь, когда мы карабкались на крутой холм в его допотопном «ситроене».

— Он у меня совсем старенький, — пояснил он Маргарет. — Его нужно подбодрить.

Мне начала нравиться Франция, здания церквей с высокими колокольнями, необозримые лавандовые поля. Я даже полюбила французскую кухню, конечно, не все блюда подряд, но поджаренные тосты с тающим во рту сыром и нежнейшей ветчиной, или пирожные с миндалем, липкие от масляного крема, пришлись мне по вкусу. Единственное, с чем я так и не смирилась у французов, были их туалеты. Нам частенько приходилось забредать в придорожные забегаловки, где туалетом служила грязная задняя комнатенка с дырой в полу и двумя углублениями по бокам, куда следовало ставить ноги. Самыми ужасными были минуты, когда я замирала, скрючившись над зловонной дырой и желая всей душой очутиться где-нибудь в другом месте.

Большинство заведений, где мы ночевали, были немногим лучше. Одну ночь мы провели в постели, кишевшей блохами.

— Давайте положим вещи на шкаф. Туда блохи уж точно не запрыгнут, — предложила Маргарет.

Мы знали, что это не имеет никакого смысла, но все равно так и сделали.

Когда мы приблизились к швейцарской границе, ловить попутные машины стало труднее. Нам приходилось подолгу ждать, пока нас кто-нибудь подберет. Однажды утром мы простояли на обочине дороги не меньше часа и испытали колоссальное облегчение, когда в конце концов перед нами затормозило новенькое сверкающее авто.

— Черт, там двое мужчин, — сказала Маргарет, заглядывая внутрь через заднее окно. — Думаю, это небезопасно. Может, сделаем вид, будто нам с ними не по дороге?

Но Одри, опередив нас, уже забиралась в салон.

— Да это же военные, — зашипела она на нас. — Американцы. Залезайте. Быстро.

— Может, вы сможете помочь нам, девчата, — громко сказал один из них, растягивая слова. — Мы тут разыскиваем одно место. Оно называется Дуан, но мы не можем найти его на карте.

— Дуан? — переспросила Маргарет. — Но ведь по-французски это значит «таможня». Вам надо на швейцарскую границу?

— Ага, точно, — с облегчением вздохнули они, сунув ей карту. — Слава тебе господи. Может быть, ты сумеешь разобраться?

На самом деле, это оказалось вовсе не трудно. Мы с Маргарет прочитали обозначения на карте и показали дорогу, а Одри сидела между нами, слегка склонив голову набок, и болтала с американскими солдатами. Чем дальше мы ехали, тем оживленней она становилась, щедро делилась своими сигаретами и, кокетливо встряхивая локонами, смеялась над их шутками.

Когда мы доехали до границы, она показала таможеннику наши паспорта, и мы очутились в новой стране — в Швейцарии. Мы любовались заснеженными вершинами Альп и разбросанными по горным склонам деревушками, до которых можно было добраться только по узким извилистым дорогам, вырубленным прямо в горных склонах. Наши новые знакомые тоже держали путь в Италию, так что мы вместе переправились через знаменитый перевал Сен-Бернар. При виде великолепных гор и озер захватывало дух, но Одри, казалось, ничего этого не замечала. Она была слишком занята: болтала с солдатами, курила и смеялась.

Когда они высадили нас в Аосте, Одри обменялась с ними адресами и долго стояла на дороге и махала им вслед, пока машина не исчезла за поворотом. Она отвернулась от нас и, я думаю, немного всплакнула.

— Они были такие милые, — заметила я.

Одри прижала рукой карман своей вязаной кофты, где лежал драгоценный листок бумаги с наспех нацарапанными адресами.

— Я тоже так думаю, — проговорила она безжизненным голосом.

Но я ликовала. Наконец-то мы оказались в Италии, где все вокруг говорили на языке, которому учил нас Ромео. Только акцент был другой, временами отрывистый, временами протяжный, но, вне всякого сомнения, это был итальянский.

— Что теперь? — Я чуть не прыгала на месте от нетерпения. — Попытаемся поймать попутку на юг или найдем место, где переночевать?

Одри пожала плечами. И посмотрела на нас с таким видом, будто ей все равно, что бы мы ни решили.

— Давайте переночуем здесь, — решила Маргарет. — Сюда приезжают кататься на горных лыжах, так что наверняка летом в здешних гостиницах свободных мест полным-полно. Я уверена, что мы найдем что-нибудь дешевенькое.

Мы нашли комнату в гостинице, с виду очень похожей на горное шале. Одри сразу отправилась в постель, но мы с Маргарет долго не ложились спать: потягивая глинтвейн, мы праздновали долгожданное прибытие в Италию.

— Бедняжка Одри, ей и впрямь понравились эти солдатики, — шепнула я Маргарет, наклонившись к ее уху и чувствуя, как от выпитого вина по всему телу разливается приятное тепло.

— Она встретит молодого красивого итальянца и тотчас забудет о них, вот увидишь, — ответила она, и в голосе ее я не услышала ни малейшего сомнения.

Но чем ближе мы продвигались к Риму, тем больше Одри уходила в себя. Она собрала волосы в хвост и предоставила мне и Маргарет ловить попутные машины. Мы добрались до Генуи, затем двинулись на юг вдоль побережья и задержались ненадолго в Пизе, где нам хотелось взглянуть на знаменитую башню. Нам пришлось волоком тащить туда безучастную Одри. Маргарет пристрастилась к крошечным чашечкам крепкого черного кофе по утрам, а в Гроссето ей наконец удалось отведать спагетти с мясным соусом. Одри купила незнакомую марку сигарет в мягкой блестящей упаковке и сказала, что они очень крепкие.

Тоскана была очень живописна, но я хотела ехать дальше, чтобы поскорей добраться до Рима. Я уже начинала уставать от постоянных переездов и страстно желала хоть ненадолго задержаться на одном месте, чтобы привыкнуть к лицам и пейзажам, а заодно ощутить комфорт более или менее размеренной жизни. Лесистые холмы Тосканы, полуразрушенные башни и море не привлекали меня настолько, чтобы задержаться в пути подольше.

Мне надоело всякий раз пугаться, садясь в очередную машину. Одни водители мчались сломя голову, другие ползли слишком медленно, и чем дальше мы продвигались на юг, тем больше встречали безрассудных лихачей. Каждый выработал свою манеру вождения. Одни склонялись над рулем как заправские гонщики, другие, откинувшись на спинку сиденья, небрежно крутили баранку одной рукой.

В то утро мы ехали по длинной прямой дороге в Рим в окружении красоты и дивных ароматов. Нас подобрал водитель пикапа, доставлявший партию благоуханных цветов на длинных стеблях на рынок Кампо-деи-Фьори.

— Я думаю, это пьяцца в самом центре Рима, — сказала Маргарет, пытаясь открыть карту в тесноте салона. — Лучше и быть не может. Мы обязательно найдем где-нибудь поблизости дешевенький pensione[22].

Водитель высадил нас около Пьяцца Навона, и мы, закинув за плечи рюкзаки, медленно двинулись мимо фонтанов и уличных кафе. За столиками сидели хорошо одетые господа, наслаждавшиеся кофе с молоком и свежевыжатым апельсиновым соком. На их фоне мы чувствовали себя замарашками. Приводить одежду в порядок в пути оказалось не так-то просто, мы ухитрялись лишь кое-как застирывать трусики. Так что теперь мои брюки были измяты и заляпаны чайными пятнами, и даже летняя юбка Одри потеряла свое изящество.

— Чего мне действительно хотелось бы, так это нацепить на себя что-нибудь красивое и посидеть за одним из этих столиков, наблюдая за прохожими, — вздохнула я.

— Так оно и будет, только, по всей видимости, не сегодня. — Похоже, к Одри все же вернулся ее былой оптимизм. — Давайте свернем на какую-нибудь боковую улицу и попробуем найти место для ночлега. А там уж мы помоемся, постираем всю одежду, а с утра пораньше в полной боевой готовности отправимся изучать Рим.

Мы нырнули в лабиринт узеньких, мощенных булыжником улочек между Пьяцца Навона и Тибром и принялись стучаться в двери каждого pensione, который попадался нам на пути. Цены оказались выше, чем мы ожидали, так что мы решили идти дальше и продолжать стучаться, как уже делали это в Кале.

— Если портье предложит нам хорошую сделку по выгодной цене, нам следует остерегаться, — сказала я. — Мне не улыбается каждый вечер придвигать кровать к двери, прежде чем улечься спать.

Маргарет пожаловалась, что устала и хочет пить, так что мы остановились на минутку в закусочной. В этом оживленном местечке стоял в углу музыкальный автомат, а вдоль стены — маленькие красные кабинки; другую стену от пола до потолка украшали зеркала и сверкающий хром. Владелец говорил по-итальянски с таким сильным акцентом, что его было трудно понять.

— Я грек, — сообщил он, протягивая нам руку через прилавок. — Меня зовут Анастасио. Как поживаете?

Иногда вам достаточно один раз взглянуть на человека, чтобы понять, что он добряк. Это в полной мере относилось к Анастасио. У него было круглое улыбчивое лицо и тугие черные кудри, которые словно сползли с его макушки и каким-то чудом удержались на затылке. Мы сидели у стойки, пили кофе и рассказывали ему, что приехали в Рим автостопом и нам негде жить.

— Есть тут поблизости одно место, очень дешевое. Там живет много молодых девиц, — сказал он.

— Это что, пансион? — спросила Маргарет.

— Да, что-то вроде того. Пойдемте со мной, я покажу вам, куда идти. Сами вы нипочем не найдете.

Мы остановились на углу, и он указал нам на арку вниз по улице, через четыре двери от кафе.

— Пройдите вон в ту арку, а потом — по узкому переулку между домами, — проинструктировал он. — В конце его вы увидите черную лестницу. Поднимитесь по ней, там будет дверь. Постучите и спросите синьору Люси.

— А что, у этого pensione нет названия? — поинтересовалась Маргарет.

— Кажется, нет. Вряд ли туристы стали бы его искать. Да и живут там по большей части итальянки.

Переулок был темным, а лестница — еще темнее. Я засомневалась, что это заведение действительно безопасно, но Одри сказала, что, если мы зайдем туда все вместе, с нами ничего не случится.

Поднявшись вверх по ступеням, мы, как и сказал Анастасио, уперлись в дверь. Это была старая массивная дверь темного дерева с медным молоточком, который давно не чистили. Одри стукнула раз или два, и наконец мы услышали, как внутри кто-то загремел задвижкой. Дверь приоткрылась.

— Ну? Кто там? — послышался негромкий и недоверчивый женский голос.

— Синьора Люси? — заговорила Маргарет. — Мы хотели спросить, не найдется ли у вас свободной комнаты?

— А сколько вас?

— Три. Три девушки, мы англичанки.

Дверь отворилась, и стоявшая за ней женщина смерила нас с ног до головы подозрительным взглядом. Мы, в свою очередь, уставились на нее. На ней красовался линялый цветастый халат, но лицо было тщательно подкрашено: румяна, пудра, помада, — словом, все как полагается. Темные волосы с медным оттенком уложены мягкими волнами, в ушах — массивные золотые серьги. Вид у нее был ослепительно-величественный.

— Я не сдаю комнаты на ночь, не меньше чем на неделю, — сурово отрезала она.

— Нас это устраивает, — заверила ее Маргарет.

— И заплатите за неделю вперед.

Мы дружно закивали в знак согласия.

А потом она окинула каждую из нас свирепым взглядом:

— И никаких мужчин, вы меня поняли? Никаких мужчин в пансионе, ни днем, ни ночью. Это закон, и, если вы его нарушите, вмиг соберете ваши вещички и окажетесь на улице, а плату за комнату я вам не верну.

Она говорила с такой страстью, что мы, должно быть, немного растерялись, и она уже стала закрывать дверь прямо у нас перед носом.

— Нет-нет, нас это вполне устраивает, — быстро проговорила Маргарет. — Мы понимаем, никаких мужчин. Это не проблема.

Тогда женщина снова открыла дверь и впустила нас. Внутри было темно, как в погребе. Синьора Люси провела нас вверх по ступеням, четыре или пять маршей, пока мы не оказались в просторной комнате на самом верху, с одной двуспальной кроватью и двумя односпальными. Из крошечного оконца открывался вид на городские крыши, одна общая ванная комната помещалась внизу, в конце коридора. Все выглядело просто замечательно. Анастасио оказался прав и в том, что это было самое дешевое место из тех, где нам доводилось останавливаться.

Первым делом мы приняли ванну. Потом выстирали одежду, отжали и развесили на веревке, купленной Одри в соседней лавочке и протянутой из одного конца комнаты в другой.

Совершенно обессиленные, мы повалились на кровати.

— Давайте чуть погодя вернемся в бар к Анастасио и поблагодарим его, — предложила Одри, откидываясь на подушку и закрывая глаза. — Может, заодно там и перекусим. Но сейчас я хочу просто валяться в кровати и чувствовать, что я чистая.

Должно быть, я проспала часа два, а когда проснулась, то сначала никак не могла понять, где я. Из коридора доносились голоса: женщины смеялись и о чем-то громко переговаривались по-итальянски.

— Одри, ты спишь? — прошептала я.

— Мм… да, — отозвалась она хриплым голосом.

— Пора вставать. Я хочу пойти посмотреть фонтан Треви.

Она простонала:

— Еще десять минут.

Я дала ей еще немного поспать, а потом снова заговорила:

— Одри, Маргарет, ну же, просыпайтесь. Пойдем к фонтану Треви.

— Чего ты так торопишься? — проворчала Одри.

— Я хочу бросить туда монетку, чтобы знать, что когда-нибудь я точно сюда вернусь.

Маргарет сонно вздохнула:

— Ты же только что приехала, а уже хочешь когда-нибудь сюда вернуться.

Это была правда. Мы так долго, с таким трудом сюда добирались, что, оказавшись на месте, едва могли в это поверить. Теперь я боялась, что Рим в мгновение ока ускользнет от меня каким-то неведомым образом, если я не подстрахуюсь. Моя монетка в знаменитом фонтане и могла бы послужить такой страховкой.

— Ну и отлично, я пойду без вас, — сказала я.

Натянув на себя ту одежду, что успела более-менее высохнуть, я выскользнула из комнаты и спустилась вниз по крутым, неровным ступеням пансиона синьоры Люси. Маргарет и Одри не поверят, что я в самом деле ушла. Из нас троих я всегда слыла самой большой трусихой.

На улице мне в глаза ударил яркий свет, и некоторое время я стояла моргая. Потом я сверилась с картой Маргарет и решила, что пешком это совсем недалеко, так что я отправилась в путь в направлении, показавшемся мне правильным. Вокруг было столько древних зданий и невероятно красивых фонтанов, что создавалось ощущение, будто я иду через живую историю.

Я почему-то представляла себе, что фонтан Треви стоит посредине огромной пьяццы, так что когда я обнаружила, что он втиснут в мощенный булыжником закоулок между высокими домами, то слегка растерялась. Некоторое время я сидела и молча смотрела на него. Думаю, я с самого начала знала, что для меня это место всегда будет особенным. Потом я нащупала в кармане монетку и осторожно бросила ее в воду.

Было бы неплохо задержаться там еще ненадолго, но я подумала, что Одри и Маргарет, наверное, будут беспокоиться. Так что обратный путь я проделала в ускоренном темпе. Я нашла их в баре у Анастасио: они бросали мелкие монетки в музыкальный автомат и вдвоем танцевали джайв[23]. Небольшая толпа молодых людей собралась, чтобы поглазеть на красивую блондинку и ее хорошенькую рыжеволосую партнершу. Анастасио был занят тем, что продавал всей честной компании напитки и мороженое.

Следующую неделю мы посвятили изучению Рима. При этом нам приходилось буквально перебиваться с хлеба на чай, чтобы хоть как-то растянуть наши сбережения. Когда мы заплатили синьоре Люси за вторую неделю вперед, денег у нас осталось совсем немного.

— Как насчет предложения Одри — давать уроки английского? — спросила Маргарет. — Здесь, наверное, найдется уйма итальянцев, желающих изучать английский. Может, даже девушки, которые живут в этом пансионе, проявят интерес.

Признаться, мы почти не встречались с остальными девушками, которые жили у синьоры Люси. И вообще, похоже, надолго никто из них здесь не задерживался. Иногда мы видели, как кто-нибудь из них разговаривает по телефону в коридоре на первом этаже. Они всегда были очень эффектны: броский макияж, вызывающе яркие платья и туфли на шпильках. Как и синьора Люси, многие красили волосы в медно-рыжий цвет. Иногда они улыбались нам и приветливо здоровались, но мы все, даже Одри, почему-то их побаивались.

— Почему бы нам не дать объявление в «Il Messagero», что мы даем уроки? — предложила я. Эту газету, как я заметила, читали многие. Я не сомневалась, что мы незамедлительно получим ответ.

Так мы и поступили на следующий день. В объявлении говорилось, что мы, три девушки из Лондона, готовы давать уроки английского языка, и указали телефонный номер пансиона, потому что были уверены, что синьора Люси не будет возражать. Единственное, что ее действительно волновало, — это то, чтобы ни одна особь мужского пола не проникла на территорию здания. У нее случалась истерика всякий раз, когда какой-нибудь мужчина пытался это сделать.

Телефон начал звонить и звонил часто, но, поскольку мы жили на самом верхнем этаже, а телефон помещался на нижнем, какая-нибудь итальянка обязательно нас опережала. Пару раз мы слышали, как кто-нибудь из них предлагал «fare una passeggiatta»[24], а потом назначал свидание звонившему. Ни одна из нас толком не могла разобрать, что происходит.

А потом Маргарет услышала, как одна из них сказала абоненту:

— Нет-нет, они приличные девушки. Вместо них с тобой встречусь я.

Анастасио от души расхохотался, когда мы спросили его, что, по его мнению, все это значит. Выяснилось, что все «эффектные» девушки в пансионе синьоры Люси были проститутками: они останавливались там, когда не могли позволить себе ничего лучшего. Наше объявление об уроках английского было истолковано в корне неверно. Мы все пришли в ужас, особенно Одри. Она тотчас же пошла и, купив огромную бутыль дезинфицирующего раствора, несколько часов отскребала нашу комнату.

— Но ведь здесь не было мужчин, — заметила Маргарет. — Синьора Люси ни за что бы этого не допустила.

— Знаю, но рисковать не собираюсь, — ответила Одри, разбрызгивая раствор по комнате.

В итоге английскому мы так никого не научили, но и от синьоры Люси не съехали. Наша комнатка была милой, и мы чувствовали там себя в безопасности. К тому же с некоторыми девушками мы довольно близко сошлись, и они оказались довольно приятными. Как-то вечером синьора Люси попросила нас приютить одну из них на ночь. Это была симпатичная провинциальная девушка, и я не думаю, что она очень долго работала в этой сфере. И все-таки, едва за ней затворилась дверь, Одри снова извлекла свою бутыль с дезинфицирующим раствором.

Чтобы раз и навсегда показать всем, что мы по-настоящему порядочные девушки, Одри натянула бельевую веревку над колодцем между зданиями. Потом она приказала мне развесить на ней все мои панталоны — как флаги в праздничный день. У меня имелось шесть пар панталон, и все они были огромные, белые, мешковатые. Позже мы слышали, как итальянки от души смеялись над ними. Сами-то они носили откровенные узенькие полоски из яркого шелка. Не думаю, что когда-либо в своей жизни они видели что-то похожее на мое нижнее белье.

10

Анастасио на самом деле был очень добрый человек. Иногда мы видели, как он по утрам подкармливает молоком и хлебом пожилых посетителей, если ему казалось, что они голодны или неважно выглядят. Должно быть, он догадался, что мы на мели, когда мы перестали заходить к нему в бар выпить кофе и потанцевать под музыкальный автомат. Как-то раз он окликнул Одри на улице.

— В Англии вы ведь работали в кафе, так? — спросил он. — Так почему бы вам не поработать у меня?

Одри разом погрустнела.

— Я бы с удовольствием, но мой итальянский по-прежнему очень плох. Как насчет Маргарет? Она говорит на нем намного лучше меня.

Но Анастасио интересовала только Одри. Я предполагаю, он знал, что она, с ее белокурыми волосами и красивым личиком, будет как магнит притягивать к его заведению всех молодых людей в округе. И он оказался прав. В часы ее смены народ стекался в его маленький бар особенно охотно. Казалось, никто не обращал внимания, если она что-то не так понимала или путала заказы. В теплые погожие вечера, когда там становилось по-настоящему тесно, Анастасио прибавлял громкость своего автомата, и посетители вываливали на узенькую улочку, чтобы потанцевать джайв без помех.

Одри стала зарабатывать хоть какие-то деньги, и нам, безусловно, стало полегче, но все равно недостаточно, чтобы держаться на плаву. Мы все порядком поистрепались и отчаянно нуждались в новой одежде, так что я купила на рынке немного недорогой материи в цветочек и взяла напрокат у синьоры Люси ее швейную машинку. Я сшила три юбки, причем каждая была со своей изюминкой. Юбка Маргарет расширялась книзу, мягко облегая ее бедра, юбка Одри была несколько уже и короче, а у меня — юбка-клеш. Когда я танцевала свинг, она надувалась колоколом. При виде наших обновок постоялицы синьоры Люси удивились. Маргарет объяснила, что сшила их я, и они начали приносить мне рулоны материи, умоляя сшить им юбки и платья. Я даже изготовила наволочки для подушек-думок и занавески для синьоры Люси. Молва о моих успехах докатилась и до соседей, и вскоре я уже проводила дни напролет за швейной машинкой. Я брала недорого, но честно зарабатывала свою долю.

Маргарет призналась мне, что чувствует себя ужасно, потому что она единственная, кто не вносит вклад в наш общий бюджет. Она начала одалживать у Анастасио утреннюю газету и просматривать объявления в разделе «Требуется помощь».

— Вот то, что надо, — сказала она как-то утром, когда мы пили кофе, закусывая одним на троих пирожным. — Графиня Цецилия Де Бортоли ищет няню для двух ее очаровательных ребятишек, а также для выполнения нескольких необременительных хозяйственных обязанностей. Просто прекрасно! Я немедленно позвоню ей, прежде чем она наймет кого-нибудь другого.

На поверку все оказалось не так уж идеально. Ребятишки были отнюдь не всегда очаровательны, да и графиня важничала не в меру. Она приказала Маргарет носить длинную форменную юбку белого цвета, а в ее «необременительные обязанности по хозяйству» входило приносить гостям кофе и кексы — будто она горничная. Но Маргарет уверяла, что квартира очень красивая, с высокими потолками и мраморными полами, что там прохладно даже в самые жаркие дни. А иногда по утрам она водила детей на прогулку в сады Виллы Боргезе и сидела у фонтана, а они играли или катались на велосипедах.

Недели проходили быстро, и мы были так заняты, что практически друг с другом не виделись. Я каждый день по многу часов проводила за шитьем в нашей маленькой комнате, и признаться, иногда мне делалось одиноко.

— Знаете, где мы еще ни разу не были? — спросила меня Одри в один из редких воскресных дней, когда мы собрались все вместе. — Мы ни разу не были ни в одном из этих уличных кафе на Пьяцца Навона, в котором Кэтрин мечтала посидеть еще в наш первый день.

— Но там такие цены! — воскликнула Маргарет. — Кофе стоит чуть ли не вшестеро дороже, чем у Анастасио. Одному богу известно, сколько они дерут за еду.

— И все-таки это какое-никакое приключение, разве не так? — возразила Одри. — Давайте нарядимся, подкрасим губки и посидим вместе со всеми этими богачами. Раз в жизни мы можем себе это позволить!

Маргарет, вероятнее всего, уже порядком насмотрелась на богачей, но она знала, как сильно мне хотелось пойти в кафе.

— Что ж, полагаю, три чашечки кофе нас не разорят, — согласилась она.

Наряжаясь, мы здорово повеселились. Одри подкрасила меня, выбрав гораздо более яркие тона, чем я сама когда-нибудь осмелилась бы выбрать. Я почувствовала себя в некотором смысле одной из обитательниц пансиона синьоры Люси, но Одри не позволила мне смыть результат ее трудов.

Потом мы выбрали себе наряды. К этому времени я уже сшила для каждой из нас по нескольку вещичек, так что нам не пришлось довольствоваться юбчонками в цветочек или поношенным тряпьем, в котором мы приехали в Рим. Одевшись и накрасившись, мы все разом преобразились: одна из девушек синьоры Люси даже одобрительно присвистнула нам вслед.

Все, что говорят об итальянских мужчинах — щипки за мягкое место, одобрительный свист, — все это правда. И очень неприятно. С момента нашего приезда в Рим на нас заглядывались многие, очень многие, и, как бы эти знаки внимания ни льстили нам поначалу, вскоре они стали нас утомлять. Разодетые в пух и прах, мы произвели настоящий фурор. От пансиона синьоры Люси до Пьяцца Навона путь совсем недолгий, но, когда мы его преодолели, на наших ягодицах буквально не осталось живого места.

— Неужели они думают, что нам это нравится? — возмущенно спросила Маргарет. — Да я ни в жизнь не соглашусь гулять с парнем, который так себя ведет.

— Но некоторые из них довольно симпатичные, — задумчиво проговорила Одри.

— А мне плевать, — решительно заявила Маргарет. — Мне совершенно неважно, какие они там симпатичные, пусть не распускают руки.

Мы выбрали кафе рядом с одним из фонтанов. Официант усадил нас за свободный столик и принял заказ. Было чудесно сидеть там, наблюдая за неторопливо прогуливающимися прохожими.

— Пейте кофе как можно медленней, — проинструктировала нас Одри. — Надо растянуть удовольствие.

Все собравшиеся вокруг нас женщины были элегантно одеты, с тщательно уложенными волосами и безупречным маникюром. В нагретом воздухе носился мускусный аромат их духов, и наша троица сидела по большей части молча, прислушиваясь к их веселому смеху и позвякиванию бокалов и тарелок, в то время как они наслаждались изысканными дорогими яствами.

Вдруг Одри улыбнулась.

— Что там? — спросила ее Маргарет.

— Видишь вон тех двух ребят? Один худенький, черноволосый, и второй, которому не мешало бы немного похудеть? Ну вот, они уже в третий раз прошли мимо нас, и оба глаз не сводят с Кэтрин.

— Чушь, — сказала я. Ведь именно Одри всегда привлекала всеобщее внимание; на втором месте была Маргарет. Иногда я задавалась вопросом, не щиплют ли ребята меня за ягодицы исключительно по необходимости, за компанию с ними.

Но когда они прошли мимо нас в четвертый раз, я подняла глаза и мне действительно показалось, что они на меня пялятся.

Мне стало смешно.

— Держу пари, они думают, мы богатенькие туристки, потому что сидим здесь и попиваем кофеек, вместо того чтобы стоять у барной стойки.

Маргарет тоже засмеялась, но потом заметила что эти двое застряли у фонтана и закурили, поминутно оборачиваясь в нашу сторону.

— О нет, они явно нас ждут. Держу пари, когда мы будем проходить мимо них, от наших ягодиц ничего не останется.

— Ну что ж, в данной ситуации у нас только один выход — заказать еще по чашечке кофе, — сказала Одри. — Может, они устанут ждать.

Но когда мы уходили, они по-прежнему стояли у фонтана. Худенький паренек отошел от своего приятеля и приблизился к нам.

— Простите, мадам, — окликнул он меня. — Пожалуйста, можно мне с вами поговорить?

Может, это была вежливая форма обращения, отчаянная попытка правильно произносить английские слова? Или, может, это был первый мужчина, приблизившийся ко мне, не ущипнув меня при этом за мягкое место. Но я сама себе удивилась, повернувшись и сказав:

— Что ж, давайте поговорим.

Его друг присоединился к нам, и мы все вместе отправились гулять вокруг пьяццы, болтая на ходу. Они сказали нам, что их зовут Джанфранко и Беппи, и работают они официантами в большом отеле неподалеку.

— Очень элегантный, очень дорогой, — важно заявил Беппи, худенький паренек. — Я там только второй помощник официанта, но мой друг Джанфранко, он — шеф ранга[25]. Он важная птица.

Мне он сразу понравился. Другой, Джанфранко, показался мне чересчур важным, даже надутым, а у Беппи лицо было доброе, оно часто озарялось улыбкой. Он сказал мне, что приехал в Рим совсем недавно и почти никого здесь не знает.

— Джанфранко — мой единственный друг. Мы знакомы с раннего детства. Мы оба из одной деревни, Равенно. Это в горах Базиликата. Она очень красивая. Когда-нибудь я вам ее покажу.

Я вежливо улыбнулась, а про себя подумала: почему итальянские мужчины считают своим долгом хвастать перед женщинами? Ладно, по крайней мере, они с Джанфранко не распускают руки.

Мы четыре или пять раз обошли вокруг площади, а потом Беппи повернулся ко мне и сказал:

— Завтра у меня выходной, но Джанфранко, он должен работать. Я буду такой одинокий сам с собой. Не согласитесь ли вы пойти вместе со мной изучать Рим? — Он умудрился произнести это так, будто был в одно и то же время убит горем и окрылен надеждой. — Потому что, если вы не согласитесь, я весь день проведу в одиночестве, — театрально завершил он.

— А куда мы пойдем? — спросила я, из последних сил пытаясь сопротивляться его обаянию.

Он широко улыбнулся.

— Я поведу вас на выставку и покажу вам мир, — торжественно провозгласил он.

Одри заинтересовало его предложение:

— Звучит неплохо. Я бы тоже пошла, но я завтра работаю.

— И я тоже. — Маргарет была мрачнее тучи.

— Ну, тогда договорились. Только вы и я, Кэтрин, — весело проговорил Беппи. — Встретимся в десять часов у фонтана около кафе. Мы с вами проведем чудесный день, обещаю.

Когда они уходили, я заметила, что Джанфранко то и дело оглядывается на меня. Что-то в выражении его лица натолкнуло меня на мысль, что он чем-то недоволен.

Пьета обрадовалась: наконец-то в рассказе появился ее отец. Несмотря на то что было уже очень поздно, она ждала продолжения.

— Ну так расскажи мне, что произошло на свидании, — настаивала она. — И как он тебя разыграл?

— Нет-нет, теперь я уже достаточно устала и очень хочу спать, — пробормотала мать. — Да и тебе тоже пора. Давай отложим разговоры до завтра. А утром я куплю что-нибудь из еды и отнесу твоему отцу. Ты только представь, чем его там накормят, в этой больнице? И что он скажет?

Пьете стало совестно.

— Если бы не я, ты давно бы уже спала.

— Нет, мне самой было очень приятно вспомнить. Но теперь мне и в самом деле пора в кровать. Завтра я снова тебе помогу — по крайней мере, пока не понадоблюсь твоему отцу.

— И ты расскажешь мне дальше? Начнешь с того места, где мы остановились?

— Там видно будет. Посмотрим.

11

Пьета проснулась рано, даже слишком рано. Мама, как ей представлялось, встанет не раньше чем через час. Она спустилась вниз, сварила кофе и, устроившись на ступеньках заднего крыльца, стала пить его, то и дело обжигаясь.

Небо подернулось туманной дымкой: день обещал быть жарким. Пьета коротала свободное время, снуя по кухне и накрывая на стол для матери: поставила пачку ее любимых хлопьев, кувшинчик молока, плошку и ложечку, а рядышком положила сложенную газету. Потом заварила чай.

Но мама спустилась вниз уже полностью одетая.

— Я не стану завтракать, — коротко объявила она. — Мне надо побыстрее в больницу.

— Выпей хотя бы чаю.

— Нет, нет, нет. — Она была настроена решительно. — Я попытаюсь поговорить с доктором и спросить, что он думает по поводу Беппи. Как только увижу, что с ним все в порядке, приеду домой, вероятно, уже к обеду. А ты пока что займись платьем.

И Пьете пришлось пить чай в одиночестве. В доме царила непривычная тишина, и никаких признаков Адолораты. Скорее всего, она вчера вечером сбежала к Идену. Наверное, сейчас она просто не в силах смотреть в глаза матери и сестре.

Ей не очень хотелось корпеть в душной швейной мастерской над свадебным платьем сестры, но стоило ей приступить к работе, как неприятное чувство исчезло. За шитьем она только и думала что об истории, рассказанной матерью накануне. Казалось, будто все это произошло с незнакомыми ей людьми. Пьете не терпелось услышать продолжение. Она хотела узнать, как ее родители полюбили друг друга, а еще больше — как они стали теми, какие они сейчас.

Но когда мама вернулась домой, уголки ее глаз были красны. Пьета заподозрила, что она плакала.

— Что сказали врачи? Плохие новости? — кинулась расспрашивать она.

— Да нет, не совсем, — проговорила мать. — Просто мне показалось, что сегодня утром папе стало настолько лучше… Я думала, худшее уже позади.

— Но это не так?

— Они хотят провести еще кое-какие обследования — сделать рентген сердца и кровеносных сосудов. Может, они вставят ему в артерию такую специальную тоненькую трубку, чтобы открыть просвет и позволить крови свободно циркулировать. Они говорят, что делают это каждый день, но…

— Но что?

— Существует определенный риск. Доктор сказал, что во время этой процедуры умирает менее двух процентов больных. Но ведь это тоже люди, верно? А что, если Беппи станет одним из них?

— Ты не имеешь права так думать, мама, — сурово сказала Пьета, тоже встревожившись, но изо всех сил стараясь этого не показывать.

— Ничего не могу с собой поделать, — проговорила мать; лицо ее сморщилось, и на минуту она стала похожа на потерянного ребенка. — Что я буду без него делать, Пьета? Как мне без него жить?

Пьета крепко обняла ее. Так они и стояли посреди кухни, охваченные одними и теми же чувствами. Пожалуй, никогда они еще не были так близки.

— Мама, может, я могу чем-то помочь? — первой прервала молчание Пьета. — Хочешь, я поеду в больницу вместе с тобой? И сама поговорю с доктором — чтобы убедиться, что операция действительно пойдет папе на пользу?

— Нет-нет, нельзя надоедать доктору. Он занятой человек. Да и твой отец сам этого хочет. Ему надо снова поверить в собственные силы. Он настроен решительно.

Они оставались на кухне еще некоторое время. Пьета заварила матери чаю и разогрела обнаруженный в холодильнике суп, но та не проявила никакого интереса ни к тому, ни к другому.

— А как насчет свадьбы? — спросила Пьета, наблюдая, как она безучастно помешивает ложкой суп. — Может, Адолорате следует ее отложить?

— Не знаю. Если операция пройдет нормально, Беппи пробудет в больнице еще несколько дней. К свадьбе он полностью поправится. Но если…

— Все пройдет нормально, — с нажимом произнесла Пьета. — Иначе и быть не может. Так что пока будем придерживаться намеченного плана, да?

— Да. — Мать по-прежнему вяло помешивала суп. — Если ты думаешь, что так будет лучше.

— Оставь это. — Пьета забрала у нее тарелку с нетронутым супом, поставила ее в раковину и принялась вытирать кухонным полотенцем запачканный стол. — Поднимись на минутку наверх и посмотри, сколько я успела сделать. По-моему, платье действительно неплохо смотрится.

Как только они вошли в мастерскую, мать не удержалась: схватила иголку и села за стол. Пьета устроилась рядом, и обе молча приступили к работе, одолеваемые одними и теми же тревожными мыслями: они пытались представить себе мир без Беппи.

— Тридцать лет мы прожили вместе, — проговорила Кэтрин и, помолчав, добавила: — Трудно поверить, что время пролетело так быстро.

— Расскажи о вашем первом свидании, — попросила Пьета, прилаживая на место бисеринку. — Держу пари, ты жутко волновалась.

— Волновалась? Еще как! — Пьете показалось, что мама уже куда охотнее делится с ней своей историей. Бегство в прошлое теперь приносило ей явное облегчение. Когда она заговорила, ее лицо просветлело.

Накануне нашего первого свидания я действительно очень волновалась. И не потому, что это было мое самое первое свидание: до этого я встречалась с двумя симпатичными парнями-британцами. Но они вели себя так правильно: сначала заходили поздороваться с моими родителями, а потом доставляли меня домой в положенный час. Да и потом, с ними я никогда не чувствовала себя так, как с Беппи. Мне он очень-очень нравился, и мне отчаянно хотелось, чтобы он чувствовал то же самое.

Одри и Маргарет с нетерпением предвкушали мое свидание, но я паниковала.

— Не могу же я гулять с ним весь день одна! О чем мы с ним будем говорить? — то и дело спрашивала я.

— Он поведет тебя на выставку, так что у вас будет на что поглядеть и о чем поговорить, — заметила Одри и прибавила с хитрой улыбкой: — Да и потом, может, вам и не захочется все время болтать.

Чтобы решить, что надеть, мы разложили на кроватях все наши вещи. Я остановила свой выбор на юбке в цветочек, нарядной голубой блузке и босоножках, купленных на рынке. Мы носили их по очереди.

— Давай-ка я тебя снова накрашу, — предложила Одри.

Но я покачала головой:

— Нет. Я хочу выглядеть так, как выгляжу всегда.

В ту ночь я то и дело просыпалась, вспоминая Беппи, его сухощавую фигуру, темно-карие глаза и конечно, его улыбку, обнажавшую ровный ряд снежно-белых зубов, — как я потом выяснила, таких крепких, что он мог разгрызть самый твердый орех.

В то утро я проснулась ни свет ни заря. Я страшно нервничала. Приготовления не отняли у меня много времени, хотя я провела целую вечность перед зеркалом: подводила брови одним из карандашей Одри, красила ресницы, мазала губы розовой помадой, а потом все стерла. У меня еще оставалась куча свободного времени, так что я заглянула к Анастасио, чтобы выпить чашечку кофе.

Одри была уже там. Она окинула меня взглядом знатока.

— Выглядишь просто отлично.

— Спасибо.

Увидев, что я вне себя от волнения, она принялась отпаивать меня кофе с молоком и кормить булочками, пока не настало время идти. Тогда она подтолкнула мне через стойку свои темные очки:

— На, поноси их сегодня. Они тебе очень идут.

Да, и повеселись как следует.

Беппи уже ждал меня на площади, нетерпеливо шагая взад-вперед. Я замедлила шаг и, смешавшись с толпой, немного понаблюдала за ним. Очевидно, ему тоже пришлось поработать над своей внешностью: его темные непослушные волосы были приглажены бриолином, а белая рубашка с коротким рукавом тщательно выглажена. И все-таки я никак не могла собраться с духом и сделать несколько шагов ему навстречу.

Потом он поднял голову, увидел меня и просиял улыбкой, разом преобразившей его лицо.

— Bella Катерина, вот ты и здесь. — Он звонко расцеловал меня в обе щеки. — Я так рад, что ты пришла. Я до последнего момента немного переживал — вдруг ты не придешь.

— Итак, где же эта выставка? — спросила я.

— Нам придется подъехать туда на метро. Не беспокойся, это совсем несложно.

Он настоял, чтобы заплатить за мой билет, и, в то время как поезд, грохоча и раскачиваясь, мчался по туннелям, взял меня за руку, но очень нежно, и я почувствовала, что в любой момент смогу отнять ее, если захочу.

Мы сошли с поезда на станции «Эспозиционе».

— Это «выставка» по-итальянски? — поинтересовалась я.

— Да, правильно, — кивнул он, снова ослепив меня своей улыбкой.

Я думала, он поведет меня в какой-нибудь музей или картинную галерею, но, когда мы вышли из метро, я немного растерялась. Это была современная часть города, с широкими проспектами и новыми многоэтажными домами. Музеев там и в помине не было.

Он провел меня в небольшой скверик и остановился у скамейки возле фонтана. Потом, картинно взмахнув рукой, он достал что-то из кармана, развернул и положил на скамейку. Я очень удивилась, увидев, что это была карта мира.

— Ну вот, готово. Пожалуйста, садись, — произнес он галантным тоном, но с улыбкой от уха и до уха.

— Я что-то не поняла. Где же выставка?

— Мы с тобой на «Эспозиционе», и я показываю тебе мир. Видишь? — Он показал на карту и начал хохотать, но, увидев выражение моего лица, сразу перестал: — Прости, Катерина, это была шутка. Но тебе она не показалась смешной, да?

— Нет, не очень. — Сначала я хотела повернуться и с возмущением удалиться, но не была уверена, что сама найду дорогу обратно. — Из-за тебя я чувствую себя дурой.

— Прости, — повторил он. Он уже больше не улыбался. — Мне так хотелось провести с тобой этот день. Джанфранко говорил мне, что я не должен этого делать. Он предупреждал меня, что ты рассердишься. Но я был уверен, что мне удастся тебя рассмешить.

— И все-таки я не понимаю. Почему мы не пошли к Колизею или к Испанской лестнице?

Он состроил гримасу:

— Ну, туда все ходят, все туристы. И я решил придумать что-нибудь более оригинальное, чтобы убедить тебя провести со мной время и понравиться тебе.

Не придумав ничего лучшего, я села на его карту мира. Беппи пристроился рядом со мной. Я видела, что ему не терпится снова взять меня за руку. Его пальцы тихонько поползли вдоль карты по направлению к моей руке. Я наблюдала за тем, как они остановились и безнадежно застыли посреди синего пятна, обозначавшего морское пространство. Тогда я не выдержала и расхохоталась. И уже не могла остановиться. Беппи некоторое время терпел, а потом тоже начал смеяться. Мы хохотали, пока по нашим щекам не потекли слезы, и прохожие не начали старательно отводить глаза.

— В следующий раз я поведу тебя к Колизею, — пообещал он, когда мы наконец отсмеялись. — Или к Испанской лестнице.

— Но больше никаких выставок.

— Идет, — согласился он.

Я снова позволила ему взять меня за руку, и мы говорили, говорили — до тех пор, пока не проголодались. Тогда мы пошли в небольшую закусочную, купили там бутербродов, а потом вернулись в сквер, чтобы еще поговорить. Он рассказал мне, что его отец умер совсем молодым, что его матери пришлось одной воспитывать их с сестрой. Беппи покинул дом, когда его призвали в армию, а потом остался в Риме, работая в отеле вместе с Джанфранко и посылая большую часть заработанных денег матери и сестре.

В свою очередь, я рассказала ему о своей жизни. Она казалась мне ужасающе скучной, — пока, разумеется, я не добралась до того места, где началось мое путешествие автостопом в Италию.

А потом он меня поцеловал — так же нежно, как держал мою руку. Это было чудесно. Потом он обнял меня, и я знала, что, как благовоспитанная барышня, должна отстраниться со словами: «Нет-нет».

Когда начало смеркаться, он отвел меня обратно на станцию, а потом мы еще раз прогулялись вокруг Пьяцца Навона, таращась на богачей за столиками уличных кафе.

— Знаешь, я не такая, как они, — заверила я его.

Он улыбнулся и поцеловал меня в щеку.

— Пока нет, а там кто знает, — сказал он.

С тех пор я только и говорила что о Беппи, и Одри в конце концов заявила, что я просто невыносима. Весь день, пока я в одиночестве шила у нас в комнате, я думала только о нем и только о нем и говорила, едва у меня появлялся собеседник. И дело было даже не в его внешности, а в том, что никогда прежде я не чувствовала себя с парнем так легко. Может, его глупая шутка сломала между нами лед, но я чувствовала себя так, будто могу говорить с Беппи так же легко, как с Маргарет или Одри. В свой следующий выходной он собирался показать мне Римский Форум, и я все время думала: возьмет ли он снова меня за руку, когда мы с ним будем бродить по развалинам?

— Откуда он так хорошо знает английский? — подозрительно вопрошала Маргарет. — Кажется, он говорил, будто родом из какой-то маленькой горной деревушки? Что-то тут не сходится.

Я бросилась защищать его:

— Но ведь он достаточно долго прожил в Риме, так ведь? Может, он много времени проводил с англичанами.

Маргарет вытаращила глаза:

— Держу пари, так и есть.

— Ну и что это, по-твоему, значит?

— Ей-богу, Кэтрин, какая же ты наивная. Неужели не ясно? Ты — не первая англичанка, которой твой ненаглядный Беппи «показывал мир».

— Ладно, тогда я больше с ним не увижусь, если вы так о нем думаете, — заявила я, почувствовав, что вот-вот разревусь.

Одри вздохнула:

— Мы этого не говорили. Просто постарайся не влюбляться в него по уши после первого же свидания, только и всего.

Я пообещала, что не буду, хотя, конечно, было уже слишком поздно. Беппи очаровал меня, и я проводила большую часть времени в воспоминаниях о нашем первом свидании, а оставшуюся часть — в мечтах о втором.

Так что, когда я пришла в назначенное время к фонтану на Пьяцца Навона и увидела там еще и Джанфранко, это меня очень огорчило. Я надеялась, что Джанфранко выпьет с нами кофе, а потом уйдет по своим делам. Но он остался: бродил с нами по развалинам Форума, а потом потащился и в Колизей.

— Надеюсь, ты не против, — сказал Беппи, когда Джанфранко отошел за мороженым, оставив нас на несколько минут наедине. — У него сегодня тоже выходной, и мне не хотелось, чтобы он провел его в одиночестве.

Чем ближе я узнавала Джанфранко, тем меньше он мне нравился. Что-то в его отношении к Беппи меня беспокоило. Он будто смотрел на своего друга свысока. И любил порисоваться, напоминая нам о том, что у него куда более высокая должность и он намного больше зарабатывает. Я не сомневалась, что в их отношениях он играет первую скрипку. Но, похоже, Беппи это не трогало, или, может, он этого просто не замечал.

Я никогда не знала наперед, будет ли вместе с Беппи поджидать меня у фонтана и важно-надутый Джанфранко. Он тенью бродил за нами по садам Виллы Боргезе и узким улочкам Трастевере. Он стоял рядом, когда я впервые увидела Сикстинскую капеллу, и даже сидел с нами у фонтана Треви. Я притворялась, что безумно рада его компании, но всякий раз, выходя из пансиона синьоры Люси и направляясь к нашему фонтану, молилась, чтобы Беппи пришел один. Я придумывала ритуалы и приметы. Если я выпью одну чашку кофе, а не две, Джанфранко не придет. Если встречу на улице трех монахинь, Беппи будет один. Глупости, конечно, но я начала в них верить.

Когда к нам присоединялся Джанфранко, мы посещали гораздо больше римских достопримечательностей: ходили в музеи и картинные галереи, совершали долгие, по многу миль, прогулки. Как-то раз он уговорил нас выпить по чашечке чая с кексами в помпезном отеле, где он работал. Похоже, он несказанно гордился тем, что привел нас туда. Он достал бумажник и расплатился за всех. Но я чувствовала себя не в своей тарелке, сидя на неудобном стуле с вычурным орнаментом, в окружении высоких мраморных колонн и написанных маслом огромных темных портретов людей, умерших много веков назад.

Когда мы с Беппи были одни, мы сплошь и рядом вообще никуда не ходили. Дойдем, бывало, до фонтана Треви, сядем там и проговорим весь день. Когда опускались сумерки и зажигались фонари, он брал мою руку и говорил мне нежные слова, а я позволяла ему меня целовать. Один раз мы засиделись так поздно, что уличные уборщики прогнали нас.

Одри и Маргарет давно перестали читать мне лекции, но иногда мы втроем лежали в кроватях и говорили о Джанфранко. Мы безуспешно гадали, почему он с таким упорством преследует нас с Беппи. Это жутко напрягало, особенно когда мне больше всего хотелось побыть с Беппи наедине.

— В воскресенье мы снова встречаемся. Он собрался отвести нас на какой-то холм, откуда открывается потрясающий вид на Рим. Пойдешь с нами, Маргарет? — умоляла я.

В комнате было слишком темно, чтобы разглядеть выражение ее лица, но я знала, что она скорчила рожицу.

— Ну пожалуйста, — снова заныла я.

— Ох, Кэтрин…

— Будет весело. Мы накупим мороженого и сделаем классные снимки.

— Но мне даже не нравится твой Джанфранко. Он толстый, и потом, у него вечно несчастный вид. Если я пойду, ему, чего доброго, взбредет в голову, что он мне нравится.

— Нет, не взбредет, — заверила ее я. — Я просто скажу ему то, что всегда говорит Беппи: что у тебя сегодня тоже выходной и мне не хочется, чтобы ты осталась на весь день одна.

Одри издала приглушенный презрительный звук. Она, похоже, лежала накрывшись одеялом с головой, но я знала, что она прекрасно нас слышит.

— Почему бы тебе не попросить таскаться за вами Одри, а не меня? — простонала Маргарет.

— Потому что я знаю, что она нипочем не согласится, — созналась я. — Ну, пожалуйста, Маргарет, пожалуйста.

Она была слишком великодушна, чтобы отказать мне. Так что в воскресенье утром мы встретились с Беппи и Джанфранко у фонтана. Они взяли напрокат у официантов в отеле два мотороллера «веспа», и мы вскочили позади них на сиденья. Я крепко обхватила Беппи и увидела, как Маргарет, покосившись на меня, с явной неохотой проделала то же самое с Джанфранко.

Лавируя между автомобилями, мы неслись по улицам. Джанфранко ехал впереди, изо всех сил нажимая на клаксон. Я забеспокоилась. Мне показалось, что он в очередной раз решил пустить нам пыль в глаза.

— Беппи, скажи ему, чтобы он немного сбавил скорость. Мы ведь никуда не спешим, верно? — крикнула я, но он и бровью не повел.

Утро было теплое, обещая погожий денек; легкий ветерок трепал мои волосы, пока мы взбирались на крутой холм. Как только мы добрались до самого верха, я внутренне порадовалась, что проделала этот путь. Мы остановились у старинной каменной балюстрады; оттуда открывался потрясающий вид на Рим. Ничего подобного я еще прежде не видела. Все было как на ладони — купола соборов, фонтаны, полуразрушенные крыши, а между ними серебристая змейка реки. Зазвонили церковные колокола, и их звон эхом докатился до нас.

— Красиво, да? — произнес Беппи.

Я прислонилась головой к его плечу и потянулась к его руке.

— Да, очень красиво.

Джанфранко купил нам в придорожном кафе крепкого кофе с сахаром в бумажных стаканчиках, и мы вместе побрели вдоль балюстрады. Я заметила, что он как будто избегает Маргарет. Он едва смотрел на нее, а когда она задала ему вопрос на своем практически безупречном итальянском, он пожал плечами и что-то невнятно пробурчал в ответ.

Беппи бросил в урну свой пустой стаканчик и крепко сжал мою руку.

— Катерина, я должен тебе кое-что сказать. — Его тон был непривычно серьезен.

— Что?

Неужели он собирается сказать, что не хочет со мной больше встречаться? Неужели к нему вернулась одна из его прежних англичанок? Я прекрасно понимала, что мой голос меня выдает.

— Что произошло?

— У меня не очень хорошие новости, — сообщил он. — Я получил письмо от моей сестренки Изабеллы. Она пишет, что наша мама вот уже несколько недель как слегла. У нее всегда была слабая грудь, отсюда и все беды. Но сейчас Изабелла очень обеспокоена. Она хочет, чтобы я немедленно вернулся домой, в Равенно.

— Надолго?

Он пожал плечами:

— Не знаю.

— Но как же твоя работа?

Он поднял брови:

— Разумеется, они не станут держать для меня место. Но есть и другие отели. Найду себе другую работу, когда вернусь.

— Так значит, ты вернешься?

Я не могла сдержаться, и в моем голосе невольно зазвенела надежда.

Его пальцы легонько пробежали по моему лицу.

— Ну конечно, я вернусь, Катерина. И не волнуйся, я уже позаботился о том, чтобы ты не очень скучала во время моего отсутствия. Я попросил Джанфранко присмотреть за тобой.

Назовите это избитым клише, но я и в самом деле почувствовала, как сердце мое упало.

— Но я совсем не хочу превращаться в обузу, — заверила его я.

Разумеется, я сказала это из вежливости, но Беппи этого не почувствовал.

— Скоро станет жарко и можно будет ездить на пляж, — сказал он. — Джанфранко станет тебя туда возить.

— Но я не хочу ездить на пляж с Джанфранко, — умоляюще прошептала я. — Я хочу ездить туда с тобой.

Я увидела, что Джанфранко метнул в мою сторону мрачный взгляд. Мне было все равно, даже если он меня слышал.

— Местные пляжи — это ерунда, — сказал Беппи. — Вот погоди, ты увидишь, какие у нас пляжи дальше к югу. Когда-нибудь я тебя туда отвезу, обещаю.

— Но не в этот раз?

— Нет, — с грустью сказал он. — Моя мама больна. Она хочет видеть своего сына.

— Когда ты уезжаешь?

— Завтра утром, причем очень рано. Так что сегодня мы попрощаемся. Но Джанфранко приглядит за тобой. Он позаботится о тебе, пока я не вернусь.

Я уже не сдерживала слез. Однако Беппи, похоже, они ничуть не обеспокоили. Он вытер их одолженным у Маргарет носовым платком, а потом расцеловал меня в мокрые щеки.

— Джанфранко приглядит за тобой, — еще раз повторил он.

12

Будь на то моя воля, я бы, конечно, постаралась не встречаться с Джанфранко. Но мой мир в Риме был очень ограничен, а он знал, где меня найти. По утрам я обычно чуть свет отправлялась к Анастасио, чтобы выпить кофе и поболтать с Одри, пока в кафе еще не набежали посетители. Одри работала в две смены, чтобы заработать побольше денег, и почти все откладывала. Она даже пошла на то, чтобы значительно сократить свои расходы на сигареты, и теперь довольствовалась одной-двумя в день. Она не объяснила мне почему, но я заметила, что она переписывается с одним из военных-американцев, которых мы встретили по дороге в Рим. Он демобилизовался и вернулся домой, в Нью-Йорк. Уж не копит ли она деньги на билет в США, думала я, но не решалась спросить ее об этом напрямик. Мне была невыносима мысль, что наше маленькое трио распадается.

Я думаю, в каком-то смысле это уже произошло. Спустя пару дней после отъезда Беппи Маргарет уехала с графиней и ее семейством. Каждое лето они проводили в собственном доме в Баттипалье и уезжали туда по меньшей мере месяца на два, на самое жаркое время. Мы уже получили от нее письмо; судя по всему, она чувствовала себя одинокой. Единственное утешение она находила в знаменитой моцарелле из молока буйволиц, которую изготавливали в этом местечке.

Я тоже страдала от одиночества. С Одри мы виделись не больше часа в день, и все, что мне оставалось, — это шитье. И я отчаянно скучала по Беппи. Когда он был рядом, все казалось мне другим. Я могла в одиночестве бродить по Риму и сидеть у фонтана Треви или на ступенях Испанской лестницы, но я грустила и чувствовала себя неприкаянной.

Так что, когда однажды воскресным солнечным утром Джанфранко зашел за мной в кафе Анастасио, я испытала что-то вроде благодарности. Это был все тот же полноватый юноша, злоупотреблявший одеколоном и выглядевший так, будто он слишком много времени проводит с расческой перед зеркалом. И все-таки что-то в нем изменилось. Спустя некоторое время я поняла, что все дело в улыбке. Она как-то преображала лицо Джанфранко, делая его гораздо более симпатичным. Странно, но даже его неизменная важность куда-то исчезла.

— Я отвезу тебя на пляж, — сообщил он. — Сегодня так жарко, что сейчас самое место у моря.

Одри облокотилась на стойку и понуро опустила плечи.

— Ох ты господи, на пляж! Как здорово! Кэтрин, я тебе завидую. Сегодня здесь будет настоящее пекло.

— В машине, которую я одолжил, и для тебя найдется местечко. Ты можешь поехать с нами, я буду только рад, — вежливо предложил Джанфранко.

— Одри, поезжай с нами, пожалуйста. Попроси Анастасио, чтобы он тебя сегодня отпустил, — взмолилась я.

Она заколебалась, но потом покачала головой:

— Нет, я уже сказала ему, что сегодня буду работать, так что ничего не поделаешь. И потом, мне нужны деньги.

Джанфранко снова улыбнулся:

— Значит, получается, только ты и я, Катерина.

Меня как током ударило, когда я услышала из его уст свое имя, придуманное Беппи специально для меня. Я вдруг почувствовала себя самой настоящей изменницей. Провести целый день с парнем! Даже если это его лучший друг, не говоря уж о том, что он сам навязал мне его компанию.

— А может, нам стоит подождать, пока Одри сможет поехать с нами? — предложила я.

Но Джанфранко даже слышать об этом не хотел.

— Мы возьмем ее с собой в другой раз, — пообещал он. — А теперь иди и быстренько собирайся. Ехать придется долго, так что пора отправляться в путь.

Он ждал меня в баре, пока я бегала в пансион синьоры Люси за купальником и широкополой шляпой. Я не представляла, о чем я буду с ним беседовать во время нашего долгого пути. Я чувствовала себя неловко от мысли, что окажусь одна в машине с мужчиной, но выхода не видела. Так что, собрав пляжную сумку, я вернулась в бар.

Получилось так, что беседу поддерживал в основном Джанфранко. Он смешил меня до слез бесконечными рассказами об их с Беппи мальчишеских проделках. Они знали друг друга с тех пор, как он себя помнил. Они были слишком бедны, чтобы позволить себе игрушки. Сплошь и рядом у них и хлеба-то не бывало вдоволь, говорил он. День-деньской они гоняли по улочкам их родной деревушки Равенно, затерянной в горах: строили замки, лазали по деревьям и охотились на мелких птиц. Я без труда могла представить себе Беппи маленьким мальчиком — худеньким, в поношенных шортах, с расцарапанными в бесконечных приключениях коленками, с почерневшей на солнце кожей. И мне нравилось слушать, как о нем рассказывает Джанфранко.

Мы долго ехали к побережью по прямому, как стрела, шоссе и когда наконец добрались до пляжа, то уперлись в длинную вереницу автомобилей. Даже с опущенными стеклами мы, сидя в машине, изнемогали от зноя, и я завидовала девушкам, с ветерком пролетавшим мимо нас на мотороллерах. Их волосы развевал легкий ветерок.

Джанфранко то и дело нажимал на клаксон и обмахивался рукой. Струйки пота текли по его лбу и верхней губе.

— Уф. Похоже, сегодня всем не терпится искупаться. Это просто смешно. Дома нам никогда не приходилось стоять в очереди, да и пляжи там в сто раз лучше. — Он снова нажал на клаксон и вполголоса выругался.

На пляже, когда мы в конечном счете туда попали, тоже яблоку негде было упасть. Многочисленные семейства заняли места, поставив зонтики и шезлонги, а некоторые даже разложили походные столики, уставив их тарелками с запеченной пастой, завернутым в фольгу мясом, сыром и хлебом. Эффектные девицы растянулись на песке, подставив тела под палящие лучи солнца. Старички резались в карты, молодые играли в лапту и волейбол. Ребятишки строили башни из мокрого песка. Отовсюду доносился смех, гомон и громкие пререкания.

Мы с трудом нашли свободное местечко и расстелили полотенца, чтобы присесть. Джанфранко взял напрокат небольшой пляжный зонтик в полоску и воткнул его в песок.

— Я не захватил с собой ничего перекусить, — извиняющимся тоном сказал он. — Но тут поблизости есть неплохая кафешка. Попозже мы можем купить там пиццу.

Он стянул с себя одежду, и я увидела, что эластичные плавки врезаются в его выпирающее брюшко. Его живот напоминал молочно-белый шар моцареллы, но Джанфранко это, видимо, нисколько не смущало. Да и никого вокруг, как я вскоре заметила, тоже. Старухи с толстыми бедрами, ноздреватыми, как губка, и молодые мамаши с расплывшимися талиями красовались в купальниках, нимало не переживая по поводу недостатков собственной внешности.

Но мне, когда я избавилась от своей юбочки и стащила через голову блузку, стало очень неловко. Я стояла перед Джанфранко абсолютно ничем не прикрытая, в одном купальном костюмчике, сознавая, что он не сводит с меня глаз.

— Наверное, я сначала по-быстрому окунусь. Я мигом.

Окунувшись в прохладную воду, я почувствовала колоссальное облегчение. Джанфранко за мной не пошел; он сел на песок, наблюдая, как я уплываю на глубину, подальше от толпы. Я хорошо плавала. Каждую неделю мы с отцом ходили в бассейн, а летом обязательно проводили по нескольку дней в Брайтоне и плавали там на море. Но здесь все было по-другому: вода более теплая и соленая и все вокруг более синее и яркое. Я перевернулась на спину и подставила лицо солнцу. И ощутила блаженство.

Когда я вернулась на берег, Джанфранко настоял на том, чтобы намазать мне спину маслом для загара.

— Так ты лучше загоришь, — объяснил он.

Я смутилась. Ощущение того, как его пухлые руки нежно втирают мне в спину ароматное масло, было непривычным и, пожалуй, не слишком приятным.

Я ненадолго задремала, а когда проснулась, Джанфранко уже принес по куску пиццы на пластиковых тарелочках и две бутылки кока-колы с торчащими из горлышек соломинками.

— Я подумал, что ты проголодалась, — сказал он.

— Да, точно. Это, должно быть, морской воздух.

Воспоминание о его руках на моей спине и осознание того, что я лежу рядом с ним на полотенце и мы оба практически голые, снова вогнало меня в краску. Мне захотелось, чтобы все это поскорее закончилось.

— Интересно, что сейчас поделывает Беппи? — выговорила я, прожевывая кусок пиццы. Она была очень жирная, щедро приправленная чесноком.

Джанфранко пожал плечами:

— Ублажает сестру и мамашу, я полагаю. Держу пари, они вне себя от радости, что он вернулся домой.

— А какая она, его сестра? — спросила я, пытаясь придерживаться нейтральных тем.

— Изабелла? Она милая девушка.

— Она красивая?

— Нет, не очень… Нет, я так не думаю. Но она очень хорошая девушка. Она так печется о своей матери. — Джанфранко приставил ладонь козырьком ко лбу, чтобы лучше рассмотреть меня. — Но она далеко не такая красивая, как ты, Катерина, — негромко добавил он.

Я промолчала. Покончив с пиццей, я снова легла на спину и, закрыв глаза, притворилась, будто сплю. Я слышала, как Джанфранко отправился купаться, неуклюже подпрыгивая на обжигающе горячем песке. А я лежала и думала: что делать дальше? Я знала, что Беппи совсем не на это рассчитывал, попросив своего лучшего друга присмотреть за мной.

Мы провели на пляже чуть ли не весь день, купаясь и загорая, пока я не заметила, что оба мы сильно обгорели. Воспользовавшись этим предлогом, я быстро оделась.

— Давай сходим в кафе, выпьем холодного пива с оливками и потом поедем домой, — сказал Джанфранко. — Я хочу вернуться в Рим, пока нет пробок.

На балконе кафе дул легкий приятный ветерок. Мы сидели в тени и смотрели на пляж.

— В среду у меня опять выходной, — объявил Джанфранко. — Хочешь, можем опять приехать сюда или поедем куда-нибудь в другое место?

Меньше всего мне хотелось провести с ним еще один день на пляже.

— Давай поедем куда-нибудь в другое место, — предложила я.

— Ладно, я постараюсь снова взять машину напрокат и продумаю, куда нам лучше отправиться.

По дороге домой он без умолку трещал о своем отеле. Большую часть того, что он рассказывал, я уже слышала от Беппи. Я знала все об их шеф-поваре, выпивавшем бутылку сухого красного еще до начала обеденного перерыва, и о главном официанте, с которым они как-то поспорили из-за чаевых, но все равно слушала. Лучше уж скучать, выслушивая набившие оскомину истории, чем терпеть его невыносимые ухаживания.

— Что ж, до среды, — сказал он, высаживая меня у входа в бар Анастасио. — Советую тебе встать пораньше, чтобы мы могли весь день провести вместе.

Все, чего мне сейчас хотелось, — это как можно быстрее поговорить с Одри. Несмотря на то что я вся просолилась от морской воды и покрылась коркой засохшего песка, к синьоре Люси я не пошла, а прямиком отправилась в бар. Одри сидела за стойкой, обмахиваясь глянцевым журналом.

— Ох и повезло же тебе, — простонала она, едва завидев меня. — Наверняка весь день из воды не вылезала? Как же я жалею, что не поехала с вами. Здесь все будто вымерло. Э, да ладно, может, в следующий раз.

— О да, пожалуйста, непременно поезжай с нами в следующий раз, — с жаром ответила я.

Одри вопросительно подняла брови:

— А что? Что-то случилось?

Я почувствовала себя ужасно глупо; ведь на самом деле Джанфранко ничего особенного не сделал. Напротив, он вел себя любезнее, чем обычно. И все-таки в его манере мне чудилось что-то зловещее, противоестественное.

— Ну так не ходи с ним в следующий раз, — предложила Одри, когда я обо всем ей рассказала. — Просто скажи: «Я не могу».

— Но я уже пообещала, да и Беппи хотел, чтобы я… В общем, это не очень удобно, — простонала я. — Пожалуйста, поезжай с нами в среду. Хорошо, если бы ты со мной поехала!

Она замялась.

— Что ж, там видно будет… Я пока не знаю.

— Не можешь же ты все время работать!

Она сморщила нос.

— Дело в том, что я не планирую надолго здесь задерживаться. Я уже скопила достаточно денег, чтобы оплатить дорогу в Соединенные Штаты. Я еду в Нью-Йорк повидаться с Луисом. Это один из двух парней-военных, что подвозили нас, помнишь? Тот, что потемнее и посимпатичнее. Ты ведь в курсе, что я с ним переписываюсь?

— Да.

— Мне жутко не хочется оставлять тебя, Кэтрин. Здесь было по-настоящему классно, но…

Я вспылила:

— Неужели ты думаешь, что влюблена в этого американца?

— Возможно… Ну… Я сама не знаю. — Она смотрела в окно, старательно избегая моего взгляда.

— Ты провела с ним в машине всего-то несколько часов. Ты едва его знаешь. И теперь собираешься обогнуть половину земного шара, чтобы с ним увидеться?

— Не надо так, Кэтрин, — проговорила она печально.

— По-моему, это очень глупо, вот и все.

— Я знаю, знаю. Но в нем что-то есть. Вспомни, какой ты была, когда встретила Беппи. Сама говорила, что только он и был у тебя на уме, разве не так? Так вот, у меня с Луисом то же самое, просто я ничего не говорила ни тебе, ни Маргарет, потому что думала, что все безнадежно. А потом мы начали переписываться и многое друг о друге узнали. Может, он именно тот, кого я всю жизнь искала, Кэтрин, и если я не поеду в Америку, то никогда этого не пойму.

Я молча смотрела на нее. Одри всегда была авантюристкой и вечно искала приключений на свою голову. Мне не верилось, что мы скоро расстанемся.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала… — произнесла я и поняла, что плачу.

— Ох, Кэтрин… — Она вышла из-за стойки и обняла меня. — Я знаю, знаю.

Она тоже немного поплакала, гладя меня по голове.

— Знаешь, может, у нас еще ничего не получится и я смиренно приползу назад, умоляя Анастасио взять меня обратно.

— Но если у вас все получится, ты ведь останешься в Нью-Йорке?

Она присела на стул рядом со мной.

— Если честно, так далеко я еще не планировала. Ты сама видела, я работала как проклятая, откладывая деньги на билет… Все, о чем я могла думать, — это когда я снова увижусь с Луисом.

— Это я могу понять.

— А как же ты? — спросила она. — Ты-то что будешь делать? Вернешься в Лондон или поедешь в Баттипалью, чтобы повидаться с Маргарет?

— Нет, я останусь в Риме и дождусь Беппи. Он обещал, что вернется.

— Но с тобой, когда ты останешься здесь совершенно одна, ничего не случится?

Я состроила выразительную гримасу:

— Совершенно одна я здесь не останусь. У меня ведь есть Джанфранко, чтобы присматривать за мной, верно?

Мы рассмеялись и снова крепко обнялись. Одри налила нам по бокалу кампари с лимонадом, и мы выпили за ее счастливое будущее в Америке.

— Долго еще ты планируешь здесь пробыть? — спросила я.

— Две недели. Я уже забронировала билет и предупредила Анастасио. Но я такая трусиха, что до последней минуты не решалась тебе открыться. Я знала, что это будет просто ужасно.

Я не представляла, как буду жить в Риме одна, без Одри. Покончив с коктейлем, я выбежала из бара и бросилась к синьоре Люси, где могла зарыться головой в подушку и как следует выплакаться.

Последние две недели Одри в Риме промелькнули как один миг. Накануне ее отъезда мы отправились на пляж, но нам было слишком грустно, чтобы мило беседовать.

— Знаешь, на самом деле мне очень страшно, Кэтрин, — призналась она, сидя рядом со мной на песке. — Что, если я снова увижу его, а он мне разонравится?

Про себя я задавалась тем же вопросом, но я не ожидала, что Одри тоже это волнует. Она была так не похожа на себя в эти дни — менее самоуверенная и намного более уязвимая. И я уже давно не видела, как она встряхивает головой, чтобы все обратили внимание на ее прелестные светлые волосы.

— Если у вас ничего не получится, ты всегда можешь вернуться обратно, — заверила я.

Она задумчиво посмотрела на море.

— Сомневаюсь, вернусь ли я вообще когда-нибудь обратно, — вслух размышляла она, а потом нахмурилась. — Что случится с нами — с тобой, со мной и Маргарет? Как ты думаешь, мы еще когда-нибудь увидимся?

Будущее волновало меня с того самого дня, как я познакомилась с Беппи. Я не представляла себе жизни без него, но в то же время даже вообразить не могла, как мы будем жить вместе. Ведь жили мы слишком по-разному в мирах, слишком далеких друг от друга.

— Понятия не имею, — призналась я наконец. — Я совсем как ты. Все, о чем я могу думать, — это когда снова увижусь с Беппи. И не могу заглядывать дальше этого.

А потом вернулся Джанфранко с холодной кока-колой, и мы пили ее, лежа на солнышке, прислушиваясь к веселому гомону других отдыхающих и стараясь не думать о том, что ждет нас впереди.

Пьета заметила, что мать, погрузившись в воспоминания, снова отложила иголку и забросила шитье. Временами Пьете казалось, будто мать вообще забыла о том, что ее кто-то слушает. Она почти все время смотрела в окно, но не на небо или на причудливые тени от бамбуковых шестов у них в саду. Видела она лишь свое прошлое.

И вот теперь, расшивая нежную поверхность тафты крошечными бисеринками, Пьета размышляла о любви и о том, как непросто ее найти. Мать встретила свою любовь в Риме, у фонтана, ее подруга Одри — в машине, путешествуя по Швейцарии. Очень долго Пьета думала, что и у нее тоже так будет. Когда-нибудь в совершенно неожиданном месте она повстречает человека, за которого ей захочется выйти замуж. Но пока тех, с кем она знакомилась в барах и клубах, интересовали отношения только на одну ночь, а если очень повезет, на месяц или два. Потом они начинали что-то невнятно бормотать о свободе, а вскоре и вовсе переставали звонить.

Адолората всегда утверждала, что это происходит оттого, что она слишком настойчива, но Пьета так не думала. По мере приближения к тридцати годам она все больше убеждалась в том, что в мире просто не существовало подходящего для нее мужчины. Видимо, судьба уготовила ей одиночество. Так что она полностью посвятила себя созданию свадебных платьев для других девушек, выслушивая их любовные истории и матримониальные планы и пытаясь гнать от себя тяжелые мысли. Но теперь, слушая исповедь матери, Пьета задавалась вопросом: а не слишком ли рано она поставила на себе крест?

13

Пьета знала, что уснуть ей не удастся. Она выпила молока, немного прогрела комнату, включив отопление, приняла ванну — словом, сделала все, что способствует крепкому сну. Когда она наконец улеглась и закрыла глаза, ее тело изнемогало от усталости, но мозг отказывался отключаться. Все ее мысли вертелись вокруг любовной истории родителей. Она понимала: если с отцом что-то случится, очень скоро все будет кончено. При этой мысли она представила отца: как он занимается повседневными делами — играет в карты у дверей «Маленькой Италии» или копает грядки у себя на огороде. А в это время его артерии закупориваются, а он об этом даже не догадывается. Она поневоле начала размышлять о том, как они будут жить без него.

Посреди ночи она встала и спустилась в мастерскую, решив, раз уж не спится, провести эти часы с пользой и поработать. Но в последний момент побоялась, что из-за усталости допустит какую-нибудь оплошность, и вернулась в постель.

Она с облегчением вздохнула, увидев, что за окном светает и можно наконец оставить попытки заснуть. Включив прикроватную лампочку, она достала блокнот и ручку и принялась составлять список вопросов врачу, если удастся с ним поговорить.

Пьета варила на кухне крепкий кофе, когда наверху послышались шаги матери.

— Ты спала? — спросила она, когда та появилась в дверях, заранее зная, какой будет ответ.

— Так, подремала немного.

— Послушай, почему бы тебе не лечь снова в постель? А к папе сегодня поеду я.

Но мать покачала головой:

— Я здесь одна не останусь, Пьета. Кроме того, я хочу его видеть.

— Но ты выглядишь усталой.

— Ты тоже. Так почему бы тебе не отправиться в постель?

В итоге они поехали в больницу вдвоем. Тихо сидели в такси, за всю дорогу не проронив ни слова. Обеим не терпелось поскорее добраться до больницы, и вместе с тем обеих приводил в уныние ее металлический запах и бесконечные вереницы палат, переполненных больными и их печальными родственниками.

Беппи явно обрадовался их приходу.

— Я не могу здесь спать, — едва поздоровавшись, пожаловался он. — Шумно, все время горит свет, больные то и дело шастают туда-сюда. А если что-то случится, так никого не дозовешься.

Пьета заметила брошюру у его постели. Заголовок на обложке гласил: «Ангиопластика: Ваши перспективы». Она взяла ее в руки и начала читать, в то время как мама суетилась у постели мужа: поправила простыни и налила кофе из термоса в пластмассовый стаканчик.

— Звучит не так уж и безнадежно, — заметила Пьета. — Здесь говорится, что потребуется только местная анестезия, а после операции тебе не придется надолго задерживаться в больнице. А потом тебе просто надо будет принимать препараты, которые они тебе назначат, и следить за рационом. А это значит, никакого сливочного масла, жирного сыра и прошутто[26], папочка.

— Так они говорят, — мрачно ответил он. — Вчера на обед мне принесли творожок и салатик. На вкус как жеваная бумага. Какой во всем этом смысл, а?

— По крайней мере, с тобой все в порядке, Беппи, — пожурила его Кэтрин. — Радуйся, что ты жив и можешь есть творожок. Слава богу, Федерико не растерялся, немедленно вызвал «скорую» и тебя быстро привезли сюда.

— Да уж, слава богу, — согласился Беппи. — Я, конечно, люблю свой ресторан, но мне не хотелось бы там помереть.

Они все утро провели в палате, не давая ему раздражаться и скучать. Пьета выскочила купить газет, кофе и букетик цветов, чтобы хоть как-то оживить унылую палату, а когда вернулась, увидела, что мать плачет, а Беппи пытается ее успокоить.

— Сейчас же отвези мать домой, — велел он Пьете. — Ей вредно проводить здесь так много времени.

— Нет-нет, я хочу остаться, — недовольно ответила мать. — Почему все вечно только и указывают мне, что делать? Отправляйся спать, ступай домой… Я сама могу за себя решать. Я же не ребенок.

— Но у нас еще непочатый край работы с платьем, мама, — напомнила ей Пьета. — Может, поедем домой и ты мне поможешь?

— Не притворяйся. На самом деле тебе вовсе не нужна моя помощь. Да и потом, я больше разговариваю, чем шью.

— И все-таки мне приятно, когда ты рядом.

— Ой, ну ладно. — Судя по ее тону, она наконец сдалась. — Дай мне еще пять минут… Ну, от силы десять. Подожди меня снаружи. Я хочу попрощаться с твоим отцом по-человечески.

Бисерный узор на ткани начал обретать очертания, и Пьета видела, что трудилась не зря. Но она не преувеличила, сказав, что работы еще непочатый край. У нее уже не сгибались пальцы и болели глаза от долгих часов филигранной работы. И только мысль о том, что она услышит продолжение маминой истории, немного скрашивала мрачную перспективу многочасового сидения за пяльцами.

— Расскажи, что произошло, когда Одри уехала из Рима, — попросила Пьета, едва они уселись за работу. — Неужели ты и вправду осталась там совершенно одна?

— А что поделать?

— У тебя все было в порядке?

— Нет, не очень. Да что говорить, совсем наоборот.

Анастасио буквально спас меня в эти две недели в Риме без Одри. Он попросил меня поработать у него в баре. Я согласилась, хоть и подозревала, что от меня будет мало проку. Рим словно вымер, поскольку многие семьи уехали из города, так что, думаю, Анастасио вполне мог управиться и без меня, но он был по-настоящему добрый человек и, я уверена, прекрасно понимал, как мне одиноко.

Иногда в бар заходил Джанфранко. Усевшись за стойкой и заказав что-нибудь выпить, он наблюдал, как я работаю. Часто у меня создавалось впечатление, будто у него на меня какие-то права: например, он неизменно давал завсегдатаям понять, что я занята. Анастасио ничего не говорил, но я подозревала, что он не жалует Джанфранко.

В конечном счете я оказалась не такой уж бесполезной, как поначалу опасалась. Мне даже понравилось запоминать, что любит выпить тот или иной посетитель, какой крепости кофе он предпочитает и так далее. Ассортимент у нас был более чем скромен: несколько видов свежей выпечки по утрам, а в течение дня десертные тарелочки с закусками: хлеб, моцарелла, салями. На самом деле бар служил скорее местом встреч, где люди заодно могли перекусить на скорую руку и, отрешившись от повседневных забот, ненадолго расслабиться. Сплошь и рядом завсегдатаи останавливались, чтобы перекинуться со мной парой слов, и я поневоле узнавала кое-что об их жизни — имена их детей, имена тех, с кем они поссорились, их надежды и планы. О себе я говорила немного, потому что, во-первых, мне не хотелось, чтобы кто-то узнал, что я одна в Риме, а во-вторых, чтобы кто-нибудь из них догадался, что мои надежды на возвращение Беппи таяли с каждым днем.

Я получила от него несколько коротких писем, но их стиль был странен, а слова хаотически разбросаны по листкам. Я с большим трудом понимала, о чем он пишет. Так что я купила блок писчей бумаги, и в те часы, когда не работала в баре или не занималась шитьем, усаживалась за стол и строчила длиннющие послания ему и Маргарет. Я рассказывала им совсем разные истории. Маргарет была в курсе моих отношений с Джанфранко. Она знала, как неловко я чувствовала себя в его компании. А Беппи я пересказывала забавные истории о моих новых знакомых в баре. Раз в неделю я писала родителям, и это всегда давалось мне нелегко. Я не могла сказать им, что Одри и Маргарет оставили меня, потому что пообещала, что мы будем держаться вместе. И хотя я испытывала неловкость, обманывая их, мне и в голову не приходило уехать домой. Если Беппи вернется в Рим и не найдет меня, он, чего доброго, подумает, что я его разлюбила.

Джанфранко давно обещал мне какую-то необыкновенную поездку и изводил меня просьбами взять отгул в баре. Мне следовало бы отказать, но временами меня даже радовала его компания. Не тогда, разумеется, когда он хвастал тем, сколько зарабатывает в неделю или какую дорогую машину собирается купить, когда скопит еще немного деньжат, но когда он, забывая о своем чванстве, начинал дурачиться и смешил меня до слез.

— И куда же ты меня повезешь? — спросила я в следующий раз, когда он заговорил об этом.

— Как я уже сказал, это тайна, — ответил он. — Я буду здесь в воскресенье утром, так что предупреди Анастасио, что берешь отгул.

— Но ты не можешь хотя бы намекнуть?

Признаться, я не до конца ему доверяла, и мне казалось неразумным устремляться куда-то очертя голову, не предупредив никого, куда мы едем, — хотя бы одного Анастасио.

Джанфранко снисходительно взглянул на меня:

— Тебе нипочем не догадаться, так что нет нужды и намекать. Просто жди меня здесь в воскресенье, с утра пораньше.

Мне следовало проявить характер и твердо отказать ему, но каким-то уму непостижимым образом Джанфранко всегда удавалось одерживать надо мной верх. Казалось, проще было ему уступить. Я практически не сомневалась, что он просто отвезет меня на какой-нибудь особенный пляж или на вершину какого-нибудь холма, чтобы насладиться видом и поесть мороженого.

Так что в воскресенье утром я ждала его. Анастасио только-только открыл бар, и мы пили кофе, когда появился Джанфранко. Он с важным видом подошел к стойке и театральным жестом швырнул на нее ключи от машины.

— Ну, ты готова?

— Думаю, да, но, поскольку я так и не знаю, куда мы едем, я не уверена, что взяла то, что надо. — Должно быть, это прозвучало по-детски, но мне было наплевать.

— У меня есть все, что надо. — Он взял меня за руку. — Ну же, идем, путь предстоит неблизкий, так что не будем терять время даром.

Сегодня у него была другая машина: новехонькая, отполированная до зеркального блеска. То, с каким видом он открыл дверцу, натолкнуло меня на мысль, что он хотел, чтобы я это заметила.

— У кого ты ее одолжил? — спросила я.

— Я ее не одалживал.

Не успела я забраться на пассажирское сиденье, он включил зажигание и помчался по узкой улочке, опустив стекла и включив радио на полную громкость.

— Ты что же, купил ее?

Он самодовольно кивнул:

— Ничего, а? И почти задаром.

Мы вырулили на шоссе, ведущее на юг, и Джанфранко показал на аббатство Монте-Кассино на вершине холма. Я бы предпочла, чтобы он держался за руль и смотрел на дорогу. Машину он вел с ужасающей скоростью, и ему явно нравилось висеть на хвосте у идущей впереди машины, чтобы иметь возможность поминутно давить на клаксон и в любую минуту пойти на обгон.

— Эта малышка мчится как пуля, — заметил он, постучав по приборной доске. — Мы в два счета доберемся до места.

Когда на обочине замелькали дорожные знаки, возвещавшие о приближении к Неаполю, я задалась вопросом, как далеко он собрался меня везти, но знала, что спрашивать бессмысленно. И только когда я поняла, что мы приехали в город, решилась заговорить:

— Джанфранко, ты привез меня в Неаполь. Здесь же небезопасно!

Он пожал плечами:

— Для туристов — очень может быть, но не для меня.

Я ждала, что он вот-вот остановится, но он продолжал нестись по мощенным булыжником площадям, с грохотом пересекая трамвайные линии. Я опустила стекло еще ниже и высунула голову. Здесь пахло совсем не так, как в Риме, и было куда грязнее, но зато и оживленнее.

— Скоро мы остановимся? — спросила я.

Джанфранко покачал головой:

— Нет, еще не скоро.

Мы миновали Везувий, и у меня захватило дух, потому что я прежде никогда не видела настоящего вулкана. Наконец мы выехали на дорогу, бежавшую вдоль побережья. Вскоре она сузилась и напоминала теперь узенькую ленту; по одну ее сторону возвышалась гора, а по другую зиял крутой обрыв. Даже Джанфранко приходилось сбрасывать газ на крутых поворотах и прижиматься к обочине, чтобы пропустить автобус.

Он вполголоса выругался.

— Мне чертовски повезет, если я сегодня не разобью ее вдребезги, — пробурчал он.

В конце концов мы въехали в живописный городок. Ничего подобного я в жизни не видела. Розово-белые домики пристроились прямо на отвесных склонах утеса, а чуть повыше узкой полоски пляжа выглядывала церковка с куполом из разноцветной черепицы. Перед нами расстилалось искрящееся бирюзовое море, на нем покачивались белые крапинки корабликов. Я не могла представить себе, как можно, живя здесь, не просыпаться каждое утро с улыбкой радости на губах.

Джанфранко нашел, где остановить машину. Когда я выбралась наружу, то с трудом удержалась на ногах, до того они занемели.

— Это Позитано, — объявил Джанфранко. — Постой здесь, а я принесу кофе и что-нибудь перекусить.

Он вернулся с рисовыми шариками, завернутыми в бумажные салфетки. Когда я надкусила маленький колобок, мне в рот потекла теплая сливочная масса расплавленной моцареллы.

— Ну что, теперь мы можем отправиться на экскурсию? — спросила я, когда мы покончили с едой.

Судя по выражению его лица, эта идея явно пришлась ему не по вкусу.

— Честно говоря, я немного побаиваюсь оставлять здесь машину.

Я так и покатилась со смеху:

— Джанфранко, ты шутишь? Неужели ты привез меня в эту даль, чтобы торчать у машины? Ну же, пошли, я хочу здесь все осмотреть.

Чуть поодаль трое мальчишек гоняли в футбол. Джанфранко подкинул им немного мелочи и указал на машину.

— Присмотрите за ней, ладно? — сказал он и с неохотой последовал за мной по узким крутым улочкам, то и дело оборачиваясь.

Мы вместе карабкались по бесконечным ступенькам и проходили мимо вплотную примыкавших друг к другу домов, поминутно останавливаясь, чтобы я могла бросить взгляд на витрину дорогого бутика или заглянуть в прохладный полумрак церкви. Джанфранко явно скучал, но меня это не волновало. Мне хотелось увидеть как можно больше. Я знала, что вряд ли когда-нибудь снова окажусь в Позитано.

Спустя час или два Джанфранко не выдержал:

— Катерина, у меня уже ноги гудят. Сегодня у меня выходной, мне отдохнуть надо. Давай вернемся и посидим на пляже.

Внизу, на пляже, царил шик. В холщовых шезлонгах возлежали холеные дамы в шляпах с широкими полями, все в золотых украшениях, с ярко накрашенными губами. Я в своей простенькой, сшитой своими руками юбчонке явно пришлась здесь не ко двору.

Мы пробыли там совсем недолго. Джанфранко решил, что снова проголодался, и выразил желание пообедать на террасе помпезного отеля, нависавшего над пляжем.

— А ты не боишься, что там все очень дорого? — спросила я.

Он снисходительно махнул рукой:

— Я могу себе это позволить. Я, в отличие от Беппи, домой ни гроша не отсылаю.

И все-таки, когда мы вошли на террасу, я нерешительно затопталась за его спиной. Я была уверена, что официанты в два счета поймут, что мы за птицы. Но Джанфранко были чужды подобные сомнения. Напротив, он даже вогнал меня в краску, забраковав предложенное нам сначала место и настояв на том, чтобы нас посадили за столик с более достойным видом.

Он заказал спагетти с моллюсками и графин охлажденного белого вина. Я никогда прежде не ела моллюсков, поэтому внимательно наблюдала за Джанфранко, чтобы понять, что делать. Наматывая на вилку спагетти, надо было следить за тем, чтобы не забрызгаться оливковым маслом, в котором они буквально плавали. Когда я в конце концов отправила их в рот, то поняла, что жую что-то неимоверно вкусное, отдающее морем, чесноком и свежей петрушкой. Я сразу вспомнила Маргарет: она бы оценила это блюдо.

Потом в углу террасы уселся старичок с гитарой и негромко, но проникновенно запел неаполитанскую любовную серенаду.

— Вот бы Беппи сейчас был с нами, — вздохнула я. — Ему бы понравилось.

Джанфранко надулся как индюк.

— Он никогда в жизни не бывал в подобных местах, — коротко отрезал он и, жестом подозвав официанта, заказал кофе с мороженым.

— Что мы дальше будем делать? Снова спустимся на пляж? — спросила я.

— Нет, вернемся к машине. Я хочу двинуться дальше, чтобы ты могла увидеть все побережье Амальфи.

— Но нам вовсе не обязательно… — начала я, но он и слушать меня не захотел. Решение было принято.

Если бы мы ехали хотя бы немного медленнее, поездка была бы приятной, но он гнал как безумный по узенькой дороге, которая, как мне казалось, вот-вот приведет нас в пропасть. Последним пунктом нашего путешествия стал городок под названием Вьетри-суль-Маре, где на обочинах дорог громоздились яркие расписные вазы, а придорожные сувенирные лавочки были битком набиты декоративными тарелками, чашами и плитками, расписанными в той же броской манере. Джанфранко настоял на том, чтобы купить мне в качестве сувенира кафельную плиточку ручной работы, хотя я уже переживала из-за того, что он и так достаточно много на меня потратил.

А потом мы возвращались назад по извилистому шоссе, ненадолго задержавшись в Амальфи, чтобы Джанфранко мог освежиться пивом с оливками, прежде чем тронуться в неблизкий путь назад, в Рим.

Наконец он согласился, что пора возвращаться. Мы забрались в машину, и вдруг что-то пошло не так. Когда он включил зажигание и надавил на газ, машина в ответ только глухо кашлянула.

— Вот черт, — буркнул он.

— Что случилось?

— Плохи наши дела, по-моему.

Он повернул ключ еще раз или два и опять надавил на газ. Похоже, он здорово разозлился.

— Ну же, давай, заводись, — бормотал он.

Но машина издала глухой умирающий стон, а потом воцарилась тишина.

Меня охватило отчаяние. Машину я никогда не водила и поэтому понятия не имела, почему может внезапно заглохнуть мотор. Так что я оставалась на пассажирском сиденье, когда Джанфранко полез под капот. Покопавшись там минут десять, он со стуком захлопнул крышку и вернулся в машину. К тому моменту его настроение было чернее его рук, вымазанных машинным маслом.

— Вот дерьмо! — рявкнул он и в сердцах ударил кулаком по приборной панели.

День был долгим, и манера вождения Джанфранко вывела меня из себя. Мое терпение лопнуло:

— Какой смысл теперь ругаться и колотить по панели? Лучше скажи, что нам делать.

Он драматически воздел кверху руки:

— Если бы я знал!

Я была очень зла, но не на Джанфранко. Если бы мои друзья не бросили меня, если бы Одри, Маргарет и Беппи не уехали из Рима, ничего бы этого не произошло.

— Что ж, почему бы тебе тогда не попытаться найти гараж или, по крайней мере, автомеханика, чтобы он посмотрел, в чем дело?

Обиженно скривив губы, Джанфранко выбрался из машины во второй раз и, не оглядываясь, припустил по дороге.

Мне показалось, что его не было целую вечность. Я не прихватила с собой ни книжки, ни журнала, чтобы скрасить одиночество, так что оставалось только смотреть в окно и наблюдать за городской жизнью. Толстяк-официант обслуживал посетителей кафе на углу, где еще недавно мы беззаботно пили пиво, молодая мамаша и две ее маленькие дочки не торопясь продефилировали мимо, да промчалась горбатая старуха, неся в руках корзину с продуктами к ужину. Меня покоробило при мысли, что все они торопятся домой, к близким, которые с нетерпением их ждут. Мне страстно захотелось оказаться там, где я, по сути, и должна находиться, — за прилавком бакалейной лавочки, предвкушая, как приду домой, где за кухонным столом меня ждут мама и папа, как мы вместе поужинаем тушеным мясом с вареной картошкой.

Должно быть, я задремала, потому что, выглянув из окна во второй раз, я увидела, что на улице уже зажглись фонари, и дневная жара немного спала. Джанфранко и след простыл. Во рту у меня пересохло, и я подумала о том, чтобы купить в кафе стакан кока-колы, но мне было неловко заходить туда одной, так что я тихонько сидела в машине, прислонившись головой к окну и надеясь, что Джанфранко возвратится до наступления темноты.

Когда он в итоге вернулся, то захлопнул за собой дверцу с такой силой, что какое-то время я не решалась с ним заговорить. Очевидно, дела обстояли неважно, и он был зол не на шутку. Я поняла, что мне надо вести себя поосторожнее, и стала ждать, пока он сам мне обо всем расскажет.

— Идиотский город, тупые людишки, — произнес он наконец.

— Что, ни одного автомеханика?

— О да, одного я все-таки нашел. Но он уже закрывал свою лавочку и сказал, что может осмотреть машину не раньше завтрашнего утра. Просто уму непостижимо. В Риме таких бездельников поискать!

— И что же нам теперь делать? Попытаться найти место, где переночевать?

— Я уже попытался, но ты представить не можешь, как здесь все безумно дорого. Все для туристов-богачей, а не для простых итальянцев, — едко процедил он. — К тому же я потратил все, что у меня было, на обед и на подарок тебе.

— У меня есть немного денег… — Я достала из сумочки кошелек и вытащила оттуда пачку купюр. — Этого непременно должно хватить.

— На один номер, может, и хватит…

В горле у меня пересохло, а голова раскалывалась от боли. Мне жутко хотелось домой, даже если «дом» означал мою опустевшую комнату в пансионе синьоры Люси.

— А автобус отсюда ходит?

Он покачал головой.

— Выходит, мы здесь застряли?

— Да, да… Мне очень жаль, правда. — Теперь его тон был скорее унылым, чем рассерженным. — Боюсь, нам придется ночевать в машине.

Мысль о том, что я буду вынуждена ночевать рядом с ним, слушать, как он храпит и посапывает, ощущая на себе его несвежее дыхание, повергла меня в ужас. Никогда прежде мне не доводилось проводить целую ночь наедине с мужчиной, и мне не хотелось, чтобы Джанфранко стал первым.

— Это невозможно.

— А какой у нас выбор? Сиденья откидываются, и, по-моему, в багажнике завалялась пара пледов. Когда кафе закроется, здесь все вымрет. Это, может, не так уж и плохо. — Он ухмыльнулся, глядя на меня в упор. — Здесь нам будет вполне удобно, правда?

Мне вспомнилось, что во время нашего путешествия автостопом по Европе, как бы поздно ни было, нам всегда удавалось найти приличное место для ночевки. Я взглянула на Джанфранко: интересно, что означает эта загадочная ухмылка? У меня в голове забегали подозрительные мысли. Сказал ли он правду? Или он заранее все это подстроил с целью удержать меня рядом с собой на всю ночь? Я не сомневалась: окажись здесь Одри с Маргарет, они бы нашлись что сказать.

Он протянул руку и накрыл ею мою.

— Я присмотрю за тобой, — сказал он. — Не беспокойся.

Я выглянула наружу и увидела, как толстяк-официант наклонился, чтобы поставить чистую пепельницу на один из уличных столиков.

— Я сейчас пойду и спрошу в кафе, — сказала я. — Может, они порекомендуют мне какое-нибудь недорогое местечко.

Толстяк изъяснялся на итальянском языке с жутким акцентом, и я едва могла разобрать, что он лопочет. Я бросала беспомощные взгляды в сторону машины, надеясь, что Джанфранко выйдет и поможет мне, но он демонстративно уставился в противоположную сторону.

— Мне нужна комната на одну ночь, — выговорила я, спотыкаясь на словах. — Что-нибудь недорогое, потому что у меня совсем мало денег. Прошу вас, помогите мне. Мне больше некуда идти.

Мне показалось, он слегка смутился. Он посмотрел на Джанфранко, с надутым видом сидевшего в машине, потом пожал плечами и велел мне следовать за ним. Сопя и отдуваясь, он провел меня наверх по крутым ступеням и показал мне крошечную комнатку. Там была всего одна узкая кровать, придвинутая вплотную к стене с отставшей штукатуркой. Голая лампочка под потолком отбрасывала тускло-желтый свет. Это была самая настоящая дыра, но я и ей была рада.

— Сколько?

Он назвал цену, отнюдь не низкую. Мне пришлось бы выложить почти все, что у меня с собой имелось, а того, что оставалось, едва хватило бы на скромный ужин — тарелка супа с куском хлеба. Я опять поневоле вспомнила об Одри с Маргарет: как бы они себя повели на моем месте?

Я покачала головой.

— Нет, это слишком дорого, — сказала я и предложила ему меньшую сумму.

Он прекрасно понимал, что я в безвыходной ситуации, и мог настоять на своем. Но вместо этого он кивнул, тряся щеками, и протянул руку ладонью вверх.

Похоже, его нисколько не волновало, что я без багажа. Сунув деньги в накладной карман фартука, он снова кивнул и вышел из комнаты.

Я присела на минутку на постель, прислонившись к неровной осыпающейся стене. Я знала, что Джанфранко до сих пор сидит там, в машине, и что мне надо спуститься вниз и обо всем ему рассказать.

Конечно, он был разобижен, но, с другой стороны, что он мог сказать или сделать?

— Там, наверху, мне будет вполне нормально, — заверила я его. — И у меня еще остались деньги, и нам хватит на ужин. Так что все улажено. Будем надеяться, что завтра твой автомеханик поможет нам починить машину.

В ответ Джанфранко только фыркнул. Надутое выражение не сходило с его лица, даже когда он следовал за мной в кафе. Слава богу, наш заказ принесли быстро, так что мне пришлось сидеть рядом с ним в гробовом молчании не более получаса. Затем я поднялась к себе в комнату, а он вернулся в машину. Официант с саркастическим видом поглядел на нас, но ничего не сказал.

Первым делом я придвинула кровать к двери, как в нашу первую ночь во Франции. Потом забралась под одеяло, погасила свет и закрыла глаза. Но, несмотря на усталость, заснуть я не могла. Мне было одиноко, я злилась на Джанфранко и понятия не имела о том, что меня ждет. И еще я бесконечно завидовала Одри и ее мужеству. Она, не раздумывая дважды, отправилась через океан в Америку к своему военному. Беппи находился всего в нескольких часах езды от меня, и тем не менее я не решилась бы к нему поехать.

Спала я плохо и проснулась с головной болью. Моя одежда валялось там, где я вчера ее небрежно бросила, — на полу. Я оделась и, отодвинув кровать от двери, спустилась вниз.

Джанфранко сидел за одним из уличных столиков; перед ним стояла чашка кофе и корзинка свежей выпечки.

— Ну как, нашел автомеханика? — спросила я.

Он поднял голову, явно избегая встречаться со мной взглядом.

— Я сам еще раз ее осмотрел, — ответил он. — Мне кажется, я понял, в чем дело, и все починил. Так что пей кофе, и поедем.

Разумеется, он мне врал, но злиться на него было бессмысленно. Все, о чем я мечтала, — это добраться до пансиона синьоры Люси. А уж там я решу, что делать дальше.

Анастасио уже поджидал меня. Он был уверен, что я приду на работу с утра пораньше, так что, когда я появилась только к обеду, да еще во вчерашнем платье, он забеспокоился.

— Все нормально. Я потом все расскажу, — сказала я и, надев фартук, скользнула за стойку.

Я проработала часа три или четыре, а потом Анастасио, заметив, что я зеваю, отослал меня домой, в пансион синьоры Люси. Закрывшись в комнате, я немного всплакнула, потом распахнула ставни и легла на кровать, слушая, как за стенкой кто-то упражняется на фортепьяно.

Немного отдохнув, я взяла полотенце, спустилась вниз и приняла ванну. Потом причесалась, надела чистое платье и вернулась в бар к Анастасио.

Увидев, что я вернулась, он очень удивился:

— С тобой все нормально?

— Да-да, — заверила я его.

— Если сюда снова заявится этот проходимец Джанфранко и начнет что-нибудь вынюхивать, я его прогоню, — пообещал он.

— Не думаю, что он опять придет, — сказала я. — Надеюсь, мы видели его в последний раз.

Он налил мне стакан кока-колы, и я уселась за стойкой.

— Анастасио, как добраться в одно селение в горах Базиликата, называется Равенно?

Он еще больше удивился:

— А зачем тебе туда надо?

— Хочу навестить друга.

— А-а, понятно. Что ж, полагаю, тебе надо доехать на поезде до Неаполя, затем пересесть на другой поезд, который отвезет тебя дальше на юг. А потом… я и сам не знаю. Может, на автобусе или на такси? Я думаю, это где-то в горах, жуткая глушь. И надолго ты едешь?

— По правде говоря, сама не знаю. Но я не хочу платить за комнату у синьоры Люси, пока меня не будет. Можно мне оставить здесь свои вещи?

— Ну конечно, о чем речь! — ответил Анастасио. Правда, он был такой милый. — Когда ты едешь?

— Чем быстрее, тем лучше… Может быть, завтра.

Он даже не рассердился на меня за то, что я собиралась бросить работу.

— Ну что ж… Будь осторожна. Там может оказаться небезопасно, — только и сказал он.

В ту ночь я не сомкнула глаз от волнения: меня мучили мысли о полной опасностей поездке. Даже если мне удастся благополучно добраться до Равенно, разве я могу быть уверена, что Беппи мне обрадуется? Я решилась ехать только потому, что, как мне казалось, у меня нет другого выхода. В Риме оставаться я не могла, возвращаться домой мне не хотелось, так что оставалось только одно — податься в Равенно. Я поправила подушку, закрыла глаза и попыталась хоть ненадолго вздремнуть. Завтра мне предстоит запереть комнату и, отправившись на вокзал Термини, найти поезд, который отвезет меня к Беппи.

Пьета мучительно гадала, почему мать никогда ей об этом не рассказывала. Как могла эта увядшая женщина утаить такую захватывающую историю и ни разу, ни разу за все эти годы даже не помыслить о том, чтобы поделиться ею с дочерьми? К своему стыду, Пьета сознавала, что никогда на самом деле не воспринимала маму как личность, только как некое существо, которое всегда рядом. В их с Адолоратой детстве мама просто следила, чтобы девочки тепло одевались и вовремя ложились спать, а когда они подросли, переживала, если они задерживались где-нибудь допоздна. Пьета видела маму каждый день, но ни разу не задумалась о том, что она за человек. Она никогда не интересовалась, что мать скрывает, о чем думает и какой она была до того, как они с сестрой появились на свет.

Когда Пьета в первый раз попросила маму рассказать эту историю, она думала исключительно о том, что сможет таким образом узнать о причинах семейной вражды между отцом и Джанфранко Де Маттео. Но теперь она поняла, что ей открылось нечто гораздо более важное — душа ее матери.

14

Настал день операции Беппи. И как ни ободрял их врач, одна только мысль, что отца увезут от них на каталке в операционную, причиняла им страдание. Да и вероятность того, что он никогда не вернется назад, пусть даже ничтожно малая, угнетала их.

Адолората поехала в больницу вместе с ними, но пробыла там совсем недолго. Казалось, она была рада под любым предлогом удрать в «Маленькую Италию».

— День сегодня ожидается напряженный, — пробормотала она. — Много столиков забронировано, вечером состоится грандиозная вечеринка… А рук, как всегда, не хватает… Какой-то новый вирус гриппа… Я бы с радостью осталась, но…

— Конечно поезжай, cara, — беспечно сказал Беппи. Они до сих пор ни разу не вспомнили о своей размолвке или об угрозе Адолораты уйти из ресторана, но невысказанные обиды выстроили между ними невидимый барьер. — Хорошо, что у нас такая суета. Однако не перенапрягайся.

Когда Беппи увозили в операционную, мама, разумеется, всплакнула и припала к нему, но, как только его увезли и Пьета усадила ее в комнате ожидания, она немного успокоилась.

— Теперь нам остается только ждать, — прошептала она. — Теперь все зависит от врачей.

— Это обычная процедура, мама. Наверняка они уже сотни раз такое делали. С папой все будет хорошо.

Они тихонько сидели в маленькой комнатке на неудобных стульях под резкими флуоресцентными лампами и прихлебывали безвкусный кофе. Обе молчали, не зная, о чем говорить.

— Значит, ты отправилась в Равенно, чтобы повидать папу, — начала Пьета, чтобы хоть как-то отвлечься, а заодно и отвлечь маму. — Он тебе обрадовался? А ты? Ты не жалела, что поехала?

— Ну, в общем, нет, — сказала мама, снова уходя мыслями в прошлое. — В конце концов я об этом не пожалела. Но поначалу все складывалось непросто. Мне пришлось трудновато.

— Трудновато? Расскажи, пока мы ждем новостей о папе.

Я стала укладывать вещи. Только свалив их кучей на кровать, я в полной мере осознала свое одиночество. Комната казалась мне слишком большой, и мне было невыносимо жить здесь без подруг. Быть может, когда-нибудь мы с Маргарет еще вернемся и снова поселимся здесь, но почему-то я в этом сомневалась. Похоже, наше время истекло.

Мы с Анастасио в последний раз выпили в баре по чашечке кофе. Он протянул мне бутерброд с салями, завернутый в пергаментную бумагу.

— Будь осторожна, Катерина, — сказал он и расцеловал меня в обе щеки. — Пришли мне открытку, чтобы я знал, что ты добралась благополучно.

За месяцы, проведенные в Риме, у меня скопилось больше вещей, чем мне реально было нужно: одежда, которую я сшила сама, подержанные книги, коробка с принадлежностями для шитья. Большую часть вещей я оставила у Анастасио, прихватив с собой только то, что уместилось в маленьком рюкзаке, приехавшем вместе со мной из Англии.

Шагая к вокзалу Термини по запруженным пешеходами улицам, я чувствовала себя так, будто я одна на всем земном шаре. Я то и дело спрашивала себя, правильно ли я поступаю, и пыталась предугадать, какие могут возникнуть проблемы. Стоило мне отогнать одну тревожную мысль, как взамен тут же приходила другая. К тому времени, когда я добралась до Термини, я превратилась в сплошной комок нервов. На вокзале стояла страшная толчея: одни, как и я, уезжали, другие клянчили деньги на пропитание. Подозрительного вида личности искоса поглядывали на меня. Я крепко прижимала к груди рюкзак и мысленно благодарила Бога за то, что догадалась спрятать большую часть наличности за пояс под одеждой.

В конечном счете мне удалось купить билет и найти нужную платформу. И только забравшись в вагон, я немного успокоилась. Первый этап путешествия я преодолела, и следующие несколько часов мне оставалось только сидеть и ждать, пока поезд прибудет в Неаполь.

Путешествие оказалось куда менее трудным, чем я поначалу опасалась. В Неаполе я пересела на другой поезд: старенький, весь дребезжащий, он шел на юг. Открывавшиеся из окна виды отвлекали меня от дурных мыслей всякий раз, когда вагоны начинали опасно раскачиваться на неровных участках пути. Когда я вышла на платформу крошечной станции у самого берега моря, то обнаружила, что через час подойдет автобус до Равенно, а значит, я доберусь туда до наступления темноты. Вот тогда-то мне и захотелось, чтобы мое путешествие продлилось немного дольше. Мне не помешало бы немного лишнего времени, чтобы собраться с духом и решить, что мне сказать Беппи при встрече.

В дороге я обдумывала слова, которые ему скажу. Когда автобус, стуча колесами, мчался по бесконечному темному туннелю, я приняла решение не упоминать о странном поведении Джанфранко. Потом шофер притормозил, чтобы поприветствовать старика крестьянина, собиравшего скромный урожай репчатого лука на каменистых задворках своей ветхой хибарки; в этот момент я пообещала себе, что ни за что не брошусь на грудь Беппи с признаниями в любви.

Один раз водитель и вовсе остановил автобус, потому что на дороге расположились козы. Шофер давил на клаксон, но они даже не пошевелились, так что пришлось нескольким пассажирам, сидевшим впереди, вылезти из салона и разогнать их. Беззубая старушонка за моей спиной затряслась от смеха и что-то проговорила, но так быстро и нечленораздельно, что я не поняла ни единого слова. Казалось, будто передо мной совсем другая Италия, другая страна. Интересно, что же меня ждет в Равенно? — подумала я.

Я заметила это селение еще издали. Приютившиеся на вершине горы домики, сложенные из тех же серых камней, что и сама гора, из которой они будто выросли. И ни намека на зелень. Как и в Амальфи, строения налезали одно на другое, но здесь все ставни были плотно закрыты. Обнесенный высокой каменной оградой, городок выглядел мрачным и неприветливым.

— Следующая остановка Равенно, — нараспев объявил шофер. Автобус начал со стоном карабкаться вверх по склону к нависшему над дорогой городку.

Мы остановились на маленькой площади у стен Равенно. Те, кому не терпелось попасть в автобус, немилосердно толкались и работали локтями, не давая мне выйти. Какой-то сварливый старикан шепотом обругал меня, а его жена даже стукнула своей корзинкой.

Проводив глазами удалившийся в облаке пыли автобус, я стала карабкаться вверх по крутой осыпающейся лестнице к нижней улице города. Несмотря на то что у меня был адрес Беппи, я понятия не имела, как мне искать дом его матери. В Равенно едва ли вообще можно было сориентироваться. Казалось, будто улицы идут по кругу, а номера на дома кто-то поставил наобум. Спросить дорогу было не у кого: только несколько старух в черном, вытаращившись на меня, прошли мимо, а когда я оглянулась на них, опрометью кинулись прочь.

Так я бродила кругами в надежде, что в конце концов набреду на улицу, где живет Беппи, или наткнусь на какой-нибудь магазин, где мне помогут. Но все двери были заперты, а окна прикрыты ставнями. Здесь не пахло ни жареным луком, ни печеным болгарским перцем, столь привычными для всех римских улочек и закоулков. Что это за место такое? — недоумевала я. Я уже начинала сомневаться, что найду здесь Беппи.

Наконец я завернула за угол и наткнулась на одинокую овощную палатку. Ассортимент был совсем невелик: несколько пучков шпината, облезлые красные луковицы да ящик с битыми помидорами. За прилавком под рваным полотняным тентом сидел унылый старичок.

— Добрый вечер, — поздоровалась я по-итальянски. Он поднял глаза, но в ответ только что-то невнятно буркнул.

Я показала ему бумажку с адресом Беппи, и он снова что-то буркнул. А когда он открыл рот и заговорил, у меня создалось впечатление, что он скупится на каждое слово. Я изо всех сил пыталась понять его, но не могла. В итоге он потерял терпение, вскочил со стула, схватил меня за плечо и, подтащив к высокой ограде, огибающей Равенно, желтым заскорузлым пальцем указал на дом примерно на полпути между нами и загоном, расположенным вниз по склону, где на низкой, поросшей мхом крыше паслись козы. Я разглядела одно-единственное окошко с наглухо закрытыми ставнями, глубоко сидевшее в почерневших старых стенах.

— Вы хотите сказать, что там живет Беппи Мартинелли? — спросила я, указывая на дом.

Он кивнул, еще раз фыркнул и вернулся к своей палатке.

Некоторое время я стояла как вкопанная, озадаченно глядя на этот дом, скорее даже лачугу с провисшей крышей, вросшую в склон отлогого холма. Я, конечно, догадывалась, что семья Беппи нуждается, но не ожидала, что его мать живет в такой нищете. С одной стороны, меня подмывало бегом вернуться на площадь и дождаться следующего автобуса. Но, с другой стороны, я уже приехала сюда, и, если Беппи и в самом деле живет в этой убогой хибарке, мне хотелось бы его увидеть.

И только подойдя поближе, я поняла, как здесь на самом деле все обветшало. В расщелинах полуразвалившейся каменной ограды росли два чахлых пыльных оливковых деревца. Откуда-то доносилось квохтанье кур. На задворках, на крошечном пятачке недавно вскопанной земли, виднелась зелень с поникшими от дневного зноя листочками.

— Беппи, — позвала я, но мне никто не ответил.

Через приоткрытые ставни мне в ноздри ударил пряный аромат тушенных в остром соусе помидоров.

— Эй, Беппи… Есть здесь кто-нибудь?

Входная дверь со скрипом отворилась, и знакомый голос произнес:

— Катерина?

Но когда я подняла глаза, на пороге стоял не мой Беппи. Его обычно блестящие кудри теперь выглядели тусклыми и сальными, лицо покрывала трехдневная щетина. На нем была старенькая грязновато-белая майка, заляпанная желтоватыми томатными пятнами.

— Катерина? — озадаченно повторил он, явно не веря своим глазам.

— Да, это я, — только и сказала я, разом позабыв все заготовленные в дороге фразы.

— Но… — Беппи приотворил дверь немного шире, и я мельком увидела за его спиной убогую, неубранную комнату. — Что ты здесь делаешь?

— Сама не знаю. Зря я вообще сюда приехала.

Он шагнул мне навстречу, и дверь за его спиной захлопнулась.

— С тобой все нормально? — спросил он.

Я покачала головой.

— Нет, не совсем. — И прежде чем я успела что-либо осознать, я уже стояла уткнувшись лицом ему в шею, а его руки обнимали меня за талию.

От него исходил его привычный запах: крепкий, мускусный, напоминающий лакричный корень. Я закрыла глаза и вдохнула.

— Катерина, что случилось? — пробормотал он мне в волосы. — Зачем ты приехала?

Он провел меня к низкой каменной ограде и усадил на лавочку.

— Расскажи мне все, — потребовал он.

И я, прислонившись щекой к его голому плечу, рассказала ему о том, как тоскливо мне было в Риме с тех пор, как все мои друзья меня бросили.

Когда я закончила, он осторожно отодвинулся.

— Я, конечно, очень рад, что ты приехала, но… — неловко запнувшись, начал он.

Мне в голову разом слетелись все мои привычные тревожные мысли: у него другая девушка; он меня разлюбил; он вообще никогда меня не любил.

— Но что? — спросила я.

— Ума не приложу, где тебе остановиться.

— А я не могу остановиться здесь?

В ответ он отрицательно помотал головой, с сомнением прищелкнув языком.

— Но почему нет?

— Девушки вроде тебя в таких местах не останавливаются. И вообще здесь очень тесно.

— Меня это не волнует. Я просто хочу быть с тобой.

Он встал и протянул мне руку:

— Ну что ж, тогда пойдем, и ты сама все увидишь.

Он был прав: в его крохотном домишке для меня действительно не нашлось бы места.

— Что же мне теперь делать? Я не подумала…

Беппи сжал переносицу и задумался. Потом просиял, помешал соус и сказал:

— У меня идея: ты можешь поселиться у родителей Джанфранко.

— Нет-нет, я не стану этого делать, — поспешно сказала я. — Неужели тут поблизости нет ни одного постоялого двора или дешевой гостиницы, где я могла бы провести две-три ночи?

— В Равенно? — саркастически произнес Беппи. — Сомневаюсь. Это не то место, где люди стремятся провести отпуск. Ты могла бы вернуться на побережье и поселиться в гостинице, но ты только что опоздала на последний автобус. Нет, теперь остается только дом Джанфранко.

Я посмотрела на потрескавшийся кафельный пол, на кур, устраивающихся на ночлег под столом.

— Ладно, я переночую у Джанфранко, если это удобно.

Беппи улыбнулся:

— Ну конечно это удобно. Я его родителей с детства знаю. Они мне как вторая семья. Слушай, а что, если я прямо сейчас к ним сбегаю и предупрежу их? А ты оставайся здесь; заодно присмотришь, чтобы соус не подгорел. Помешивай его время от времени. Я мигом.

Оставшись одна, я воспользовалась случаем, чтобы еще раз хорошенько осмотреться. Моя семья тоже нуждалась, и бывали времена, когда родителям было нечем платить по счетам, но семья Беппи в буквальном смысле жила в нищете. Одну стену украшало простое деревянное распятие и красочные открытки с образами святых. У противоположной стены стоял древний буфет, а в нем — несколько тарелок и чашек с отбитыми краями. Над буфетом висело несколько черно-белых семейных фотографий. Я вгляделась в снимок маленького мальчика, подносящего ко рту вилку с намотанными на нее спагетти. Не иначе это маленький Беппи, решила я. Чуть ниже висело свадебное фото: нарядные жених и невеста смотрели напряженно, чувствуя себя явно не в своей тарелке. Рядом висел снимок Беппи с девушкой. Я очень надеялась, что это его сестра. Оба заливались смехом, сидя на стареньком мотороллере «веспа». Не считая этих немногочисленных вещей, в этой маленькой голой комнате больше ничего не было, даже простеньких занавесок на окнах.

Я помешала в кастрюльке и облизала край деревянной ложки. Ощущался привкус базилика и зеленого оливкового масла. Неужели Беппи сам сделал этот соус? — подумала я.

Из-за закрытой двери донесся чей-то глухой кашель. Я догадалась, что это его мама, но не решилась заглянуть и спросить, не нужно ли ей чего-нибудь. Я чувствовала себя незваной гостьей. Я снова подумала о том, как бы потихоньку ускользнуть, но тут входная дверь распахнулась и в комнату влетела молодая девушка.

Она не была даже хорошенькой. Нос широкий, зубы кривые, но жизнерадостность придавала ее лицу столько жизни, что я моментально забыла о том, что она некрасива.

— А, так это правда! — с улыбкой воскликнула она. — Я встретила Беппи, и он сказал мне, что ты приехала. Та самая англичанка, о которой он мне все уши прожужжал. Я Изабелла, и я очень рада с тобой познакомиться.

Стянув со своих блестящих черных кудрей косынку, она подскочила ко мне и звонко расцеловала в обе щеки.

— Никогда прежде не видела, чтобы мой брат так сходил с ума из-за девушки. Что ты с ним сделала, а, англичанка?

Я затруднилась с ответом.

— Меня зовут Катерина, — выдавила я наконец. — Я встретила его в Риме.

— Да-да, англичанка, мне все про это известно. А теперь пойдем, я познакомлю тебя с мамой. Она непременно захочет с тобой поздороваться.

Изабелла толкнула дверь во вторую комнату, и я увидела женщину под белой простыней на высокой двуспальной кровати. На вид она была совсем старуха, и я скорее приняла бы ее за бабушку Беппи, чем за его мать.

— Мама, посмотри, кто здесь. Она не смогла забыть нашего Беппи и теперь вот приехала сюда, чтобы его разыскать, — крикнула Изабелла.

Старуха приподнялась на постели и прислонилась спиной к большой продолговатой подушке, по форме напоминавшей колбасу. Потом она приложила ко рту свою тоненькую высохшую ручку и приветливо улыбнулась.

— Добро пожаловать в наш дом, — произнесла она с таким сильным акцентом, что я с трудом разобрала, что она говорит.

Я ни разу не видела, чтобы она улыбнулась, не прикрыв рукой губы. Думаю, она стеснялась своего беззубого рта. Но она всегда держалась с неизменным достоинством, даже когда чувствовала себя настолько плохо, что не могла подняться с постели.

— Простите, что нагрянула к вам без предупреждения, — с запинкой выговорила я на своем ломаном итальянском.

— Что ж, мы очень рады тебя видеть.

— Она переночует у Де Маттео, мама, — объявила Изабелла, закрывая окно, откуда потянуло прохладой. — Но сначала она вместе с нами поужинает. Сегодня готовит Беппи, так что я надеюсь, ей понравится наша итальянская кухня.

Мы поужинали, собравшись за маленьким кухонным столом. Сначала спагетти под соусом, приготовленным Беппи, потом какие-то острые колбаски, обжаренные им на скорую руку с красным репчатым луком, чили и сладким перцем. Прежде чем приступить к готовке, он сбрил щетину и пригладил волосы бриолином, снова сделавшись похожим на моего прежнего Беппи.

Запивая ужин терпким красным вином, которое Изабелла подливала нам из запыленной бутылки без этикетки, я старалась не думать о том, что мне придется эту ночь провести с родителями Джанфранко. Страшно было даже подумать, что мне придется встретиться с ними.

Я пыталась под любым предлогом задержаться подольше в доме Беппи. Сначала помогла Изабелле вымыть посуду, потом отправилась вместе с ней покормить кур. Я бы еще осталась, но Беппи, увидев, что над Равенно уже взошла луна, напомнил мне, что пора идти.

— Это только на одну ночь, Катерина, — пообещал он. — А завтра утром чуть свет я приду и заберу тебя.

Мы вернулись назад в Равенно. Дойдя до крутых ступеней, ведущих в городок, мы остановились, чтобы поцеловаться. И задержались там надолго.

— Я скучал по тебе, — признался Беппи. — Я так рад, что ты приехала.

Родители Джанфранко выглядели такими же серыми, как и камни Равенно, из которых был выстроен их дом. В тесных комнатках стояла массивная мебель из темного дерева, и единственным помещением в доме, где теплилось хоть какое-то подобие жизни, была кухня.

Они уже ждали меня. Едва я переступила порог, они провели меня наверх в комнату, где мне предстояло спать, и оставили меня там с кувшином холодной воды и тщательно выглаженным квадратиком белого холста в качестве полотенца. Я с удовольствием осталась одна. Готовясь ко сну, я мечтала только о том, чтобы поскорее свернуться калачиком на постели и грезить о поцелуях Беппи.

Как и обещал, Беппи зашел за мной на следующее утро чуть свет, а точнее, заехал на мотороллере, одолженном у двоюродного брата. Он победоносно улыбался:

— Поехали, Катерина. Я отвезу тебя на пляж.

— Но ближайший пляж, кажется, в нескольких милях отсюда? — нерешительно спросила я. — Разве нам не придется снова вернуться туда, откуда я приехала на автобусе, сначала по этому жуткому серпантину, а потом через туннели?

— Не дергайся по пустякам. Все будет нормально. Я уже тысячу раз это делал.

— Ну ладно, — согласилась я. — Только не гони слишком быстро.

Выбранный им пляж со всех сторон окружали скалы, и покрыт он был не песком, а мелкой галькой. Мы пробыли там целый день, купались в маленькой бухточке, загорали, лежа рядом на солнце. Когда он втирал масло мне в плечи или прикасался губами к моей обнаженной спине, я воспринимала это как нечто совершенно естественное и не ощущала ничего похожего на неловкость, которую испытывала всякий раз, оказываясь на пляже с Джанфранко.

Обедали мы в кафе на вершине скалы, в тени пиний. Завернувшись в полотенца, мы с аппетитом жевали пиццу со свежими помидорами и базиликом, запивая ее каким-то напитком с привкусом сладкого лимона. Именно там Беппи в первый раз сказал мне, что любит меня, и я, отвечая, что тоже его люблю, чувствовала, как внутри забурлили пузырьки счастья.

— Только мне совсем нечего дать тебе, Катерина, — печально сказал он. — Ты сама видела, как я живу.

— Все это ничего не значит.

— Нет, значит, — настаивал он. — В конечном счете это очень много значит.

— Все, чего мне хочется, — это быть с тобой.

— В Равенно?

Я подумала о низеньком домике из двух комнатушек у подножия горной деревни. Он был прав; я не смогла бы там жить.

— Но ведь ты говорил, что собираешься вернуться в Рим?

Беппи смутился:

— Сам не знаю, что делать. Мама, как ты видела, по-прежнему очень больна, и было бы несправедливо с моей стороны свалить все заботы о ней на Изабеллу. Но с другой стороны, в Равенно для меня нет работы.

— А что, если тебе попробовать найти работу здесь, на побережье?

— На лето еще может быть, но зимой здесь все вымирает.

— Тогда возвращайся в Рим, — эгоистично настаивала я. — Твоя мама поправится. Пожалуйста, пожалуйста, возвращайся.

— Там видно будет, — улыбнулся он. — Давай пока не думать об этом. Лучше спустимся к пляжу и насладимся остатком дня.

Я, последовав его совету, пыталась расслабиться, лежа рядом с ним на полотенце и подставив спину последним лучам уходящего солнца, но голова моя была забита мыслями и планами. Мы обязательно найдем способ быть вместе, решила я.

На следующий день мы остались в Равенно, и Беппи повел меня гулять по городку. Это было унылое, безжизненное место: одни полуразвалившиеся лачуги да старики, смотревшие на всех незнакомцев с неизменным подозрением.

— А где же вся молодежь? — спросила я у Беппи.

— Уехали в поисках работы. Одни — в Америку или Англию, другие — не дальше Рима или Неаполя, как я. Здесь для нас ничего нет.

— А ты поехал бы в Англию? — с надеждой спросила я.

— Когда-нибудь, конечно, я был бы не прочь там побывать, но кто тогда позаботится о маме и Изабелле? Да и потом, все говорят, что там холодно, а стряпня просто несъедобная.

Я уже четыре дня провела в Равенно и как раз помогала Изабелле на огороде, когда мы услышали, как кто-то подъехал к дому на машине.

— Кто бы это мог быть? — с удивлением спросила Изабелла, бросив лопату. А потом ее лицо озарилось улыбкой, и она завизжала:

— Джанфранко, неужели это ты? Наконец-то ты приехал домой!

Она подбежала к нему и обхватила руками его дородную фигуру. Увидев его новенькое сверкающее авто, она снова завизжала и недолго думая прыгнула на переднее сиденье. Водрузив ноги на приборную панель, она потребовала:

— Ну-ка, прокати меня с ветерком.

Но, похоже, Джанфранко это нисколько не впечатлило. Он смотрел на меня:

— Вот, значит, где ты все это время пряталась, Катерина.

Я старалась не показывать разочарования, вызванного его внезапным появлением.

— Да, я приехала сюда, чтобы навестить Беппи.

— И, как я слышал, поселилась у моих родителей.

— Здесь для меня не нашлось свободного места.

— Джанфранко! — снова окликнула его Изабелла. — Ты вполне можешь поговорить с англичанкой позже. Это меня, а не ее ты несколько месяцев не видел. Ну же, прокати меня!

— Ладно, ладно, подожди пару минут. И почему ты вечно такая шумная, Изабелла?

На мгновение она растерялась, а потом парировала:

— А как еще мне привлечь твое внимание? Так ты дашь мне ключи? Позволишь мне сесть за руль? Ну же, Джанфранко, я еще никогда не водила машину.

Глядя им вслед, я поняла, что ненавижу Джанфранко. Это чувство застигло меня врасплох, потому что я еще ни к кому не испытывала ничего подобного.

Я хотела рассказать Беппи кое-что о Джанфранко. Но они дружили с самого детства, он бы и слушать не стал о нем ничего плохого.

Беппи отправился на рынок, чтобы купить свежего мяса к ужину, потому что предпочитал сам выбирать продукты. Когда он вернется, то будет рад видеть Джанфранко, сказал он. Я не хотела испортить ему радость встречи.

Оглядываясь назад, я жалею, что промолчала. Если бы я только знала тогда, что произойдет, обязательно сказала бы ему все, что думаю о его закадычном друге.

Разумеется, на другой день Джанфранко пожелал, чтобы мы все вчетвером поехали на его машине купаться. Изабелла оживилась, а Беппи обрадовался, так как это означало, что мы сможем проехать вдоль побережья — туда, где были пляжи лучше тех, куда он меня возил, песчаные и очень живописные.

— Там так красиво, Катерина, вот погоди, увидишь, — радостно повторял он.

Я устроилась на заднем сиденье рядом с Изабеллой. Всю дорогу она подскакивала вверх-вниз как мячик и распевала песенки. Надо сказать, жизнь не баловала ее радостями. С утра и до вечера она хлопотала по дому и ухаживала за больной матерью. Так что я с удовольствием смотрела, как она веселится, и тоже пыталась улыбаться и подпевать ей.

Изабелла не отлипала от Джанфранко, хотя я видела, что она ему совсем не нравится. Когда мы спускались по крутой тропинке с вершины утеса к пляжу, она почти насильно взяла его за руку, а потом расстелила свое полотенце рядом с ним. Но я знала, что Джанфранко не сводит с меня глаз. Он болтал с Беппи, сплетничая об общих знакомых из отеля и хвастаясь своей машиной. Но смотрел только на меня.

Беппи ничего не замечал. Он просто радовался тому, что проводит на пляже этот жаркий летний день в окружении самых дорогих ему людей. Он с криком влетел в воду, подняв тучу брызг, и нырнул под волну. Когда он вынырнул, я зачарованно смотрела, как струи воды стекают с его стройного мускулистого торса.

— Мой братец просто сумасшедший, — с любовью выдохнула Изабелла.

Джанфранко выразительно округлил глаза:

— Как вы думаете, он когда-нибудь повзрослеет?

Мы провели на пляже весь день, купаясь и жарясь на солнышке. В полдень Изабелла отправилась прогуляться вдоль берега, шлепая босыми ногами по мелководью. Она захотела, чтобы Джанфранко составил ей компанию, но он, сделав несколько шагов, повернул назад.

— Твоя сестренка без ума от Джанфранко, — заметила я, наблюдая, как он возвращается к нам по пляжу.

— Он всегда ей нравился, — согласился Беппи. — Еще когда мы были совсем маленькие. Бедняжка Изабелла! Какие у нее шансы найти мужа в таком захолустье, как Равенно?

— Может, она выйдет за Джанфранко?

— Сомневаюсь. Он, конечно, привязан к ней, но я с трудом представляю, что он женится на ком-нибудь из Равенно.

Сидя в машине по дороге домой, я наблюдала за Изабеллой. Она принадлежала к тому типу людей, которые, за исключением редких случаев, привыкли радоваться жизни. Неизменно улыбчивые, неизменно веселые. Она была похожа на Беппи во многом, за исключением одного: Господь не наградил ее миловидностью. Я искренне надеялась, что ей удастся найти того, кто ее по-настоящему полюбит, про себя признавая, что вряд ли это будет Джанфранко.

Следующим вечером Изабелле снова захотелось покататься на машине.

— Ну же, давайте устроим прогулку при луне, — уговаривала она. — С мамой за несколько часов ничего не случится.

Представив, как мы будем гнать по этим горным извилистым дорогам, я ужаснулась и с надеждой взглянула на Беппи.

— Но мы уже и так вчера оставили ее одну на целый день, — напомнила я. — Вы поезжайте, а я побуду с ней, я не возражаю.

Беппи не знал, что ему делать. Он понимал, что должен поехать с сестрой, но, как мне кажется, был уверен в Джанфранко, полагая, что он ей как брат. В любом случае он предпочел побыть со мной. Так что мы остались дома и, когда его мать заснула, коротали время в разговорах и поцелуях.

Вечерело, и мы оба начали прислушиваться, не раздастся ли шум мотора, возвещающий о прибытии Джанфранко.

— Надеюсь, с ними ничего не случилось. Иногда Джанфранко гоняет как сумасшедший, — сказала я.

Беппи встревожился.

— Изабелла с ним в машине, он не будет гнать, — сказал он без особой уверенности.

Прошел еще час, но они так и не появились, и Беппи уже не пытался скрыть волнение. Каждые несколько минут он вскакивал и выбегал на улицу, надеясь услышать шум подъезжающей машины.

— Может, машина сломалась по дороге, — предположила я. — Один раз так уже было, когда он повез меня на пляж.

— Может, — согласился Беппи, но, судя по его голосу, он в это слабо верил.

Когда совсем стемнело и я собралась уходить, Беппи пошел проводить меня до дома родителей Джанфранко. Он не задержался, как обычно, на ступенях, чтобы поцеловать меня. Прощаясь до утра, он едва сдерживал тревогу.

В доме меня никто не ждал, так что я сама отперла дверь и прошла прямо к себе в комнату. Я лежала в постели без сна в надежде услышать, как войдет Джанфранко, но так и не дождалась.

Я долго не могла заснуть и задремала только поздней ночью, а проснулась ни свет ни заря. Снизу доносились чьи-то шаги; наверняка это мамаша Джанфранко мыла полы или скребла стены. Похоже, она только и делала, что постоянно что-то чистила, мыла или убирала.

— Где Джанфранко? — спросила я, спустившись вниз.

Она пожала плечами:

— Спит, наверное, где ж ему еще быть.

Мне совсем не улыбалось заглядывать к нему в комнату, но очень хотелось убедиться, что они с Изабеллой благополучно вернулись домой, так что я снова поднялась по лестнице и нерешительно приоткрыла дверь в его комнату.

В ноздри ударил затхлый, мускусный запах. На полу стояла сумка Джанфранко с вывалившимися из нее вещами. Но, хотя его постель была вся измята, его самого я в комнате не обнаружила.

Обычно по утрам я слонялась без дела, дожидаясь, пока за мной придет Беппи, но сегодня не могла ждать. Сбежав по ступеням, я со всех ног помчалась к его дому.

Его мать с пледом на коленях сидела у дверей на стареньком плетеном стуле. В первый раз я увидела ее за стенами дома; обычно бледная, сегодня она была белее мела.

— Беппи дома нет, — объяснила она на своем странном итальянском, стараясь говорить медленно, чтобы я могла ее понять. — Он взял у брата мотороллер и поехал искать Изабеллу. Они с Джанфранко вчера вечером не вернулись домой.

Я сварила ей кофе, к которому она так и не прикоснулась, и попыталась как-то успокоить ее, рассказав, что машина Джанфранко часто ломается. Однако вскоре я бросила попытки поддерживать разговор, и мы застыли в безмолвном ожидании.

Прошло несколько часов, и мы услышали, как вернулся Беппи. Он был мрачнее тучи.

— Я исколесил все дороги вокруг Равенно, но они, наверное, уехали дальше, — сказал он.

— И что же нам теперь делать? — беспомощно спросила я.

— Не знаю. Они могут быть где угодно.

Мы с его мамой сидели, глядя на него во все глаза, в надежде, что он предложит какой-нибудь план. Мы как раз обсуждали, отправиться ли ему на побережье или подняться дальше в горы, когда услышали, как на улице взвизгнули шины, а затем громко хлопнула дверца.

Мы все, даже его мать, вскочили и ринулись на дорогу. Но увидели только стремительно удалявшуюся машину Джанфранко. Изабелла сидела в пыли и плакала; слезы градом текли по ее щекам.

— Я ему не нужна, я ему не нужна, — повторяла она.

Мы кое-как дотащили ее до дома и уложили на жесткий диван. Я принесла ей стакан воды. Мать сидела рядом с ней, вытирая ей слезы и гладя по волосам.

— Все будет хорошо, все будет хорошо, — твердила она.

Только Беппи куда-то исчез. Мы и не заметили, как он потихоньку выскользнул из дома.

Прошло некоторое время, прежде чем Изабелла успокоилась. Мать не задавала никаких вопросов, просто гладила ее по волосам, пока та наконец не заснула. Я не знала, что теперь делать. Похоже, все, кроме меня, понимали, что произошло.

Когда Беппи вернулся, в руках он держал мой рюкзак.

— Сегодня ты останешься здесь, — объявил он.

— Но где она будет спать? — спросила его мать. Она опустилась на один из кухонных стульев и уронила голову на руки. Я увидела, что она тоже плачет.

— Вряд ли сегодня кто-нибудь из нас заснет, так что это неважно, — ответил он.

В тот день у всех было ощущение, будто кто-то умер. Мы бесшумно передвигались по дому и почти не разговаривали. Я провела большую часть дня в огороде, пропалывая сорняки, чтобы Беппи мог потом посадить овощи. Мне казалось, что сейчас лучше не вмешиваться в их семейные дела. За ужином мы едва прикоснулись к еде: единственная тарелка спагетти осталась почти нетронутой.

Когда стемнело, Беппи накрыл одеялом Изабеллу, по-прежнему неподвижно лежавшую на диване, а себе постелил на полу. Я впервые видела его таким. Его лицо было сурово, и даже в движениях сквозила затаенная ярость. Когда он сказал мне, что я буду спать с его матерью, я пришла в ужас, но не осмелилась возражать.

Так что я забралась рядом с ней на кровать, заняв обычное место Изабеллы. Словами не передать, какую неловкость я испытывала. Я лежала без сна, прислушиваясь к ее затрудненному дыханию. Она прижимала ладони к лицу, время от времени приглушенно всхлипывая.

Близился рассвет, когда я услышала, как она прошептала:

— Катерина, ты спишь?

— Нет, — шепнула я в ответ.

— Ты должна уехать отсюда первым же автобусом. Возвращайся в Рим.

— Но я не понимаю. Что произошло?

Я не видела ее лица, но ее голос прозвучал отрывисто и резко.

— Джанфранко опозорил мою дочь, — сказала она и, повернувшись ко мне спиной, уткнулась лицом в подушку.

Даже Пьета знала, что в те времена все было совсем по-другому, особенно в Италии. Девушка не могла провести ночь с парнем, если он ей не муж. Думая о Джанфранко Де Маттео, старике за стеклянным прилавком с окороками и кругами сыра, Пьета недоумевала: как могла Изабелла так влюбиться в него, что рискнула ради него своей честью?

15

В комнату для посетителей вошла медицинская сестра с улыбкой столь же официально-безликой, как и ее форма. По ее лицу ничего нельзя было прочесть.

— Миссис Мартинелли?

— Да, это я. — Кэтрин поспешно вскочила со стула.

— Я пришла сказать, что все прошло хорошо. Мистер Мартинелли сейчас приходит в себя. Ему придется несколько часов пролежать неподвижно, а мы будем периодически проверять его пульс и давление.

— А когда он сможет вернуться домой? — спросила Пьета.

— Не раньше чем через два дня. Мы понаблюдаем за ним, а потом назначим ему лекарства.

— А можно нам увидеть его прямо сейчас? Если что, мы подождем.

Медсестра окинула Кэтрин скептическим взглядом.

— Думаю, будет лучше, если прямо сейчас вы отвезете миссис Мартинелли домой, — сказала она Пьете. — Мне что-то не нравится, как она выглядит. Хорошенько выспитесь, а утром возвращайтесь сюда, когда он встанет на ноги и немного взбодрится.

— Но я чувствую, что должна увидеть его, — настаивала Кэтрин. — Лучше уж я подожду, если вы, конечно, не возражаете.

Медсестра пожала плечами:

— Что ж, дело ваше. Но еще раз повторяю, это вполне рутинная процедура, и у мистера Мартинелли не наблюдается никаких нежелательных реакций, так что вам и в самом деле не о чем волноваться.

— Ну же, мама! — Пьета взяла ее за руку. — И правда, поехали домой. Медсестра права, ты выглядишь просто ужасно. Теперь, когда мы знаем, что папа вне опасности, может, тебе удастся хорошенько выспаться, и ты сразу почувствуешь себя намного лучше.

Мать, видимо, и вправду очень устала. Она заснула прямо в такси и, когда они подъехали к дому, Пьета долго не решалась разбудить ее. Она уложила мать в постель, заварила чаю, но когда принесла чашку наверх, то обнаружила, что Кэтрин снова заснула.

Пьета оставила чай в комнате и прошла в мастерскую. Перспектива работы в одиночестве, без рассказа матери, совсем не привлекала ее, скорее наоборот. В первый раз она пожалела о том, что вызвалась сделать это платье. Адолората и понятия не имеет о том, сколько на него уйдет времени и сил. Она-то уверена, что больше всех занята у себя в «Маленькой Италии», и никогда не оценит по достоинству проделанный Пьетой труд, — и все во имя того, чтобы в день своей свадьбы младшая сестра была неотразима.

Час или два спустя Пьета услышала скрип паркета. Мама проснулась, догадалась она.

— Ты почему встала? — спросила она, когда Кэтрин вошла в мастерскую с чашкой свежего чая в руках.

— Я звонила в больницу. Хотела убедиться, что с папой все в порядке. Они сказали, что он спит и что все нормально. Я не хочу ложиться, так что решила посидеть здесь и немного поболтать с тобой. Я хотела рассказать тебе, что произошло после того, как Джанфранко обесчестил Изабеллу. Я, пока лежала, все думала и думала об этом.

Пьета улыбнулась. Как хорошо, что мама решила продолжить рассказ. Она сгорала от нетерпения узнать, что случилось потом.

— Так ты уехала из Равенно, как тебе велели? — спросила она. — Или все-таки осталась с папой?

Кэтрин устроилась в кресле в углу комнаты и, обхватив чашку ладонями, заговорила:

— Как я могла остаться после того, что произошло? Мне не оставили выбора, я могла только уехать. Им было не до меня.

Едва заслышав поутру чириканье птиц за окном, я соскользнула с постели и разыскала свой рюкзак. Беппи и Изабелла лежали скорчившись — одна на диване, другой на полу. Они даже не пошевелились, когда я на цыпочках прокралась мимо них и выскользнула за дверь. Меня очень напугали события минувшего дня, и мне не хотелось становиться свидетелем новых семейных драм. Так что я предпочла уйти не попрощавшись.

По дороге в Рим я пыталась сосредоточиться исключительно на практических вопросах; подсчитывала, сколько у меня осталось денег, прикидывала, как еще я смогу заработать и где буду жить. Но стоило мне вообразить, как Беппи проснется и увидит, что меня нет, или подумать о том, что я снова увижу его неведомо когда, а может, и вовсе больше не увижу, я невольно заливалась слезами и прятала лицо.

Сидя в поезде, увозившем меня в столицу, я чувствовала себя полководцем, проигравшим решающую битву. Я, разумеется, подозревала, что Джанфранко все это нарочно подстроил. Иначе зачем ему проводить ночь с Изабеллой, если он не любил ее и не собирался на ней жениться?

Сразу по прибытии в Рим я отправилась в бар Анастасио. И обрадовалась, очутившись в привычной обстановке, — зеркала, хром, уютные красные кабинки. Поскольку за эти несколько дней в моей жизни произошли огромные перемены, я полагала, что и окружающий меня мир тоже должен был бесповоротно измениться. Но бар Анастасио остался прежним, разумеется.

Казалось, он очень мне обрадовался, даже расцеловал в обе щеки.

— Маргарет тебя искала, — объявил он. — Она уже вернулась из Баттипальи и поселилась у синьоры Люси.

Я так обрадовалась, что, в свою очередь, едва не расцеловала его. Маргарет вернулась в Рим, значит, мои дела не так уж плохи. Схватив в охапку свой рюкзак, я вихрем промчалась по улице и взлетела вверх по темной лестнице. Одна из девушек синьоры Люси отворила, услышав мой стук в массивную деревянную дверь.

— Чао, красавица, — приветствовала она меня, как ни в чем не бывало.

Я нашла Маргарет в комнате, меньшей по размеру по сравнению с нашими прежними апартаментами. Казалось, она тоже очень мне обрадовалась. Мы уселись рядом на одной из узких односпальных кроватей, прислонились к стене и говорили, говорили, пока не охрипли.

Выяснилось, что в Баттипалье ей пришлось несладко. Так называемый летний дом семейки богачей оказался старым и обветшалым и вдобавок кишел мышами. Дети совсем одичали и отбились от рук, а ее заставляли бегать за ними с утра и до вечера. Но что самое ужасное, ее каждый день заставляли надевать эту ужасную накрахмаленную белую форму, и, когда она отправлялась покататься на велосипеде часок-другой, что было ее единственным развлечением, подол ее длинной юбки неизменно застревал между спицами.

— С меня хватит. Мне уже осточертело нянчиться с ребятишками, — сказала она. — Завтра утром уволюсь.

— И чем ты займешься?

— Домой вернусь, разумеется. Какой мне смысл здесь оставаться? Одри уехала, а если уж на то пошло, это была ее затея. Мы должны вернуться домой вместе.

— Но я не могу. По крайней мере, не сейчас.

Маргарет вытаращила глаза:

— Только не говори мне, что все еще ждешь своего Беппи. Не пора ли тебе поставить на нем крест?

Она ушам своим не поверила, когда я рассказала ей о своей поездке в Равенно. Мне кажется, она и представить себе не могла, что я способна отправиться одна в такую даль.

— И все-таки я по-прежнему считаю, что мы должны вернуться домой вместе, — сказала она, когда я закончила. — Напиши ему письмо и укажи свой адрес в Лондоне. Если он действительно тебя любит, то приедет и разыщет тебя.

— Это не так-то просто. У него больная мама, о которой надо заботиться, и… и сестра.

— Но, Кэтрин, не можешь же ты вечно ждать его в Риме! И потом, где гарантия, что он вообще вернется?

Разумеется, она была права. Но теперь я набралась не только храбрости, но и упрямства.

— Меня это не волнует. Я остаюсь, — решительно заявила я. — И если уж на то пошло, я думаю, что и тебе не следует уезжать. Ты так много работала, что и Рима толком не видела. Почему бы нам не задержаться здесь еще на несколько недель? Мы бы так славно провели время вместе.

— Ох, Кэтрин, я прямо не знаю… — проговорила она. Судя по ее голосу, я порядком ей надоела.

— Ну пожалуйста, пожалуйста, — взмолилась я. — Что, если мы никогда больше не приедем в Рим? А вдруг это наш последний шанс?

Сама не знаю почему, но мне всегда удавалось склонить Маргарет на свою сторону. Скорее всего, потому, что она была слишком великодушна, чтобы сказать «нет».

— Ну ладно, бог с тобой, — неохотно протянула она. — Но учти, только на несколько недель, а потом я уеду домой — с тобой или без тебя.

Я надеялась, ее согласие даст мне время, в котором я так отчаянно нуждалась. Утром я первым делом отошлю письмо Беппи: напишу ему, что если он в ближайшее время не приедет, то я уеду навсегда. Это было рискованно. Я знала, что у него и без меня хватает проблем — сестра опозорена, мать больна, лучший друг его предал. Вероятнее всего, обо мне он сейчас думает в последнюю очередь. Но, как сказала Маргарет, не могу же я ждать его вечно. В каком-то смысле следующие несколько недель оказались самыми лучшими за всю нашу поездку в Италию. Мы словно прощались с Римом. Каждое утро мы с Маргарет просыпались рано, пили кофе у Анастасио, а потом отправлялись исследовать какую-нибудь часть города. Сегодня мы гуляли по узким улочкам Трастевере, завтра любовались сокровищами Ватикана или сидели за столиком уличного кафе на Виа Венето, притворяясь, будто мы кинозвезды. И всегда вокруг нас вертелись молодые парни-итальянцы, издавая одобрительный свист или обещая показать нам те уголки города, которые, по их словам, нам самим нипочем не найти. Но мы только улыбались, качали головой и шли дальше. Маргарет мечтала поскорее вернуться домой, найти добропорядочного английского парня и выйти за него замуж, а я думала исключительно о Беппи и постоянно спрашивала себя, получил ли он мое письмо.

Я до сих пор не дождалась от него весточки и с каждым новым днем все больше теряла надежду, что он вообще когда-нибудь приедет. Я ничего не говорила Маргарет, и она об этом не упоминала, но мы обе думали, что он меня забыл.

Поэтому, когда однажды поздним вечером разъяренная синьора Люси забарабанила в нашу дверь, мы с Маргарет жутко испугались. Мы решили, что случился пожар или кого-нибудь убили.

— Я же предупреждала, никаких мужчин! — завопила она на меня, едва я приоткрыла дверь.

— А здесь и нет никаких мужчин. Вот, посмотрите. — Я широко распахнула дверь, чтобы она могла заглянуть внутрь. — Только я и Маргарет.

— Он за дверью, на улице, и спрашивает тебя.

— Кто? Беппи?!

Я даже не потрудилась взглянуть на себя в зеркало и, пулей пролетев мимо синьоры Люси, сбежала вниз по ступеням.

— Никаких мужчин! — верещала она мне вслед. — Он не должен заходить в дом!

Когда я увидела, что это и вправду Беппи, то чуть не разревелась. Под глазами у него залегли лиловые тени, и выглядел он печальным и измученным.

— Катерина, прости, — сказал он. — Я получил твое письмо несколько недель назад, но только теперь смог выбраться. Спасибо, что дождалась меня.

Он сделал шаг вперед, едва не переступив через порог. Стоявшая за моей спиной синьора Люси издала протестующий вопль. Я оттолкнула его назад, выскользнула следом и закрыла за собой дверь.

— Не здесь, — сказала я ему. — Пойдем в бар Анастасио. Там ты что-нибудь выпьешь и расскажешь мне обо всем, что у вас за это время случилось.

В баре было шумно; музыкальный автомат работал на полную мощность. Но мы все-таки нашли пустую кабинку и уселись, тесно прижавшись друг к другу. Я чувствовала, как его губы скользят по моим волосам, потом он потянулся ко мне и обнял меня за плечи.

— Это было ужасно, Катерина, — сказал он. — У меня такое чувство, будто я потерял и сестру, и лучшего друга. Ты одна у меня осталась.

Постепенно он мне все рассказал. В ту лунную ночь Изабелла и Джанфранко доехали до самого побережья и вместе гуляли по пляжу. Когда они вернулись в машину, Джанфранко не сумел ее завести. Он объявил, что им придется провести там ночь, а утром найти автомеханика. Услышав это, я так и ахнула, но ничего не сказала о моем собственном приключении в Амальфи.

Беппи так до конца и не знал, что произошло между ними в машине в ту ночь. Ни Джанфранко, ни Изабелла ничего об этом не говорили. Да и по большому счету это было неважно. Она провела ночь наедине с мужчиной, а это значило, что она обесчещена в глазах всех. Теперь ни один мужчина не захочет к ней прикоснуться.

— Лет пятнадцать-двадцать назад все было бы просто, — горько сказал Беппи. — Карабинеры схватили бы его и заставили жениться на моей сестре. Может, я и сам сумел бы его заставить. Но мама сказала — нет. Она бы предпочла, чтобы Изабелла осталась одна, нежели рядом с таким человеком.

И все-таки Беппи чувствовал неудовлетворенность. Он хотел как-то отомстить Джанфранко. Так что однажды вечером, когда стемнело, он угнал его машину, поставил ее на площади и поджег. Половина города сбежалась посмотреть. Только Джанфранко и его родители безмятежно спали и ничего не слышали, а когда наутро проснулись, то обнаружили, что от машины осталась лишь груда почерневшего искореженного металла да кучка пепла. По всей видимости, Джанфранко даже всплакнул, когда увидел это зрелище.

— А мне плевать, — заявил Беппи. — Он уничтожил кое-что принадлежавшее мне, так что я уничтожил кое-что принадлежавшее ему.

— Так что теперь вы квиты?

— Разумеется, нет, — резко ответил он. — Он опозорил мою сестру. Мы никогда не будем квиты. И, что самое ужасное, она искренне верила, что он ее любит. Только в то утро, когда он отвозил ее обратно домой, он признался, что любит другую.

— Кого? — спросила я, заранее страшась ответа. Беппи пожал плечами:

— Понятия не имею. За все время, что мы вместе провели в Риме, я ни разу не видел его с девушкой. Все свои выходные он проводил с нами, помнишь?

Настал самый подходящий момент, чтобы сказать Беппи правду о его друге, но я не решилась. Он уже сжег его машину. Какую расправу он учинит, если узнает, что Джанфранко пытался провести ночь и со мной тоже? Так что я решила молчать.

— И что же ты теперь собираешься делать? — спросила я его.

— Как можно быстрее найти работу.

— Здесь, в Риме?

— Ну да, конечно. — Он снова сжал мое плечо. — Так что мы снова будем вместе, Катерина.

— Но мы с Маргарет скоро уезжаем отсюда. Я оставалась здесь все это время только ради того, чтобы дождаться тебя. Скоро зима. Пора возвращаться домой.

Он смутился:

— А я-то думал, ты хочешь быть со мной.

— Так оно и есть. Но ты можешь поехать в Лондон вместе со мной. Там ты будешь больше зарабатывать, и к тому же это очень далеко от Равенно и Джанфранко. Почему бы тебе хотя бы не подумать об этом?

Он согласился подумать. Впрочем, я не сомневалась, что он сказал это, только чтобы меня утешить. Беппи никогда прежде не то что за пределы Италии не выезжал, но вообще дальше Рима не бывал.

Прощаясь, он поцеловал меня на нижней ступеньке пансиона синьоры Люси. Я не позволила ему подняться выше, боясь, что с ней опять случится истерика.

— Где ты сегодня ночуешь? — спросила я.

— У одного официанта из отеля, в котором я когда-то работал. Что-нибудь найду. Давай встретимся в баре у Анастасио завтра вечером, и я расскажу тебе, как мои успехи.

Когда я вошла в комнату, Маргарет уже лежала в постели.

— Кэтрин, это ты? — спросила она сонным голосом. — Что случилось?

Я села к ней на кровать и стала рассказывать, как провела вечер.

Когда я закончила, она некоторое время молчала.

— А что скажут твои родители?

— Ты о чем?

— Ты возвращаешься из Италии с итальянцем и говоришь, что любишь его. Как они на это отреагируют?

Я так много волновалась по разным другим поводам, но почему-то ни разу не вспомнила о родителях. И вот теперь благодаря Маргарет я вдруг увидела, сколько еще препятствий у нас на пути. Мало того что Беппи итальянец, он еще и католик. Это может совсем не понравиться моему отцу, ярому приверженцу протестантской веры. Мои родители были скромные, трудолюбивые, честные люди. Папино представление о развлечениях сводилось к футбольному тотализатору или игре в дартс в пабе на углу. Маме вполне хватало чашечки чая в минуты досуга в нашем маленьком домике на Боллс-Понд-Роуд. Беппи никак не вписывался в их мир.

— Меня это не волнует, — заявила я Маргарет. — Если я захочу быть с ним, они не смогут мне помешать.

— Нет, не смогут. Ну а ты-то сама уверена, что это не курортный роман? Что, если ты убедишь Беппи поехать в Англию, а потом решишь, что не любишь его? Не лучше ли оставить его здесь, а с собой взять только приятные воспоминания?

— Нет!

Я не верила своим ушам.

— Возвращайся вместе со мной, и давай сразу отправимся на охоту за парой симпатичных английских парней, — предложила Маргарет. — Кому вообще это надо — выходить замуж за итальянца? У них жуткие характеры, и они всегда на грани истерики. Мне вот итальянец даром не нужен, даже самый милый. Думаю, завтра нам следует узнать, во что нам обойдутся билеты на поезд до Кале. Нам надо уезжать отсюда как можно быстрее.

Я вернулась в свою постель и лежала без сна, прислушиваясь к ровному дыханию спящей Маргарет. Если ей не терпится поскорее уехать отсюда, пусть. Она сказала чистую правду, но меня это ничуть не волновало. Я приняла решение.

Когда назавтра вечером я встретилась с Беппи в баре у Анастасио, он ликовал. Его бывший начальник очень ему обрадовался. Ему не только предложили работу, но и повысили. Ему дали прежнюю должность Джанфранко — шеф ранга, и он будет обслуживать шесть столиков, подавая туристам овощи, мясо и рыбу на серебряном подносе или поджигая апельсиновый ликер на блинчиках «Сюзетт»[27] на круглом сервировочном столике.

Разумеется, все это представляло собой тщательно отрепетированное действо, проходящее по заранее продуманному сценарию. Например, они вносят в зал целого лосося, приготовленного на пару с сельдереем и репчатым луком, украшенного лимонными дольками и уставленного множеством соусников — тут тебе и сливочное маслице с лимоном, и хрен, и майонез, и горчица… Беппи надо будет отделить кусочек филе без костей, а затем подать его с соусом по выбору, красиво разложив на тарелке, и все это время Витторио, главный официант, будет следить за ним, чтобы убедиться, что он все сделает правильно.

— Это значительное продвижение по службе, — гордо заявил Беппи. — Как правило, второго помощника официанта сначала повышают до первого помощника, и только потом разрешают обслуживать клиентов. Теперь все эти богатеи будут сидеть за моими столиками. А это лишние деньги, Катерина, так что если не буду транжирить, то смогу и откладывать, и отсылать домой, в Равенно. Но это значит, что я не смогу поехать с тобой в Англию, по крайней мере не сейчас.

— Но когда-нибудь?

Он улыбнулся и поцеловал меня, но ничего не сказал.

Вечер был прохладный. Близилась осень, и римские модницы уже переоделись в шерстяные костюмы и элегантные свитеры. Только я по-прежнему ходила в ситцевых юбчонках и платьях собственного изготовления. Весь день у меня зуб на зуб не попадал, так что, когда Беппи предложил выйти из бара и немного прогуляться по Пьяцца Навона, я восприняла это без энтузиазма.

— Но здесь так тепло, — сказала я. — Давай закажем еще выпить и посидим тут, а?

— Нет-нет. — Казалось, он едва мог усидеть на месте от возбуждения. — Пойдем прогуляемся. Там так красиво в темноте, когда все фонтаны начинают подсвечивать.

— Но я там закоченею в этом тонюсеньком платье.

— Мы быстро согреемся, вот увидишь.

Как всегда, я не смогла устоять перед его обаянием. Через десять минут я уже гуляла с ним под руку по Пьяцца Навона. В уличных кафе за поздним ужином или аперитивом еще оставались запоздалые посетители. И конечно, там были другие парочки — гуляли, как мы, под ручку или сидели у фонтанов.

Беппи молчал. Мы кружили по пьяцце, и его, казалось, донимали какие-то мысли. Я волновалась, не понимая, что с ним происходит. Что его гложет — уж не проблемы ли его сестры?

— А помнишь, как ты в первый раз увидел меня за столиком кафе? Мы с Одри и Маргарет тогда пили там дорогущий кофе, — сказала я, пытаясь отвлечь его от тяжелых раздумий.

— Да, конечно помню. — Он улыбнулся. — Кажется, будто это было давным-давно, верно?

— Не так уж и давно, всего каких-то несколько месяцев назад, — напомнила я ему.

— С другой стороны, достаточно давно…

Мы остановились возле фонтана, издавна служившего местом наших встреч, и Беппи повернулся ко мне.

— Достаточно давно для чего? — уточнила я.

— Для того чтобы я понял, как сильно я тебя люблю, — отвечал он так тихо, что я едва расслышала его слова.

— Я тоже тебя люблю, Беппи.

Мне хотелось повторять ему это вновь и вновь.

Минуту он безмолвно смотрел на меня, будто решая, что сказать дальше.

— У меня почти ничего нет, Катерина, ты сама видела, — начал он. — Но с этим продвижением у меня, возможно, появятся перспективы. Так что единственное, что мне хотелось бы знать, — это…

— Да?

— У меня даже обручального кольца для тебя нет, но… Ты пойдешь за меня замуж, Катерина?

Я ответила не сразу, слишком потрясенная, чтобы говорить.

— Катерина? — В его голосе звенела тревога.

— Да-да, конечно да. Я выйду за тебя замуж.

— Нет, серьезно? — недоверчиво переспросил он.

— Серьезно.

Беппи на радостях испустил торжествующий вопль.

— Она согласилась стать моей женой! — объявил он посетителям уличного кафе. — Правда, я самый счастливый человек на земле?

А они одобрительно завопили в ответ:

— Auguri![28]

Я немного смутилась, особенно когда кто-то подослал к нам официанта с двумя праздничными бокалами просекко. Но когда мы уселись у фонтана, потягивая игристое вино, я почувствовала себя столь же счастливой, как и любая другая только что обручившаяся девушка. Меня ничуть не смущало отсутствие обручального кольца на безымянном пальце; не думала я и о проблемах, подстерегавших нас. Меня полностью поглотило одно-единственное чувство: я любима. У меня есть жених.

Мы даже не обсуждали предполагаемую дату свадьбы. И он, и я просто чувствовали себя на седьмом небе оттого, что мы вместе, и от души наслаждались нашим маленьким счастьем, созданным нами друг для друга.

Было уже поздно, когда он с прощальным поцелуем оставил меня у дверей пансиона синьоры Люси. Как я и предполагала, Маргарет уже крепко спала. В ногах кровати громоздились ее уложенные вещи. Обнаружив, что у нее достаточно денег, чтобы оплатить билет на поезд и паром до самого дома, утром чуть свет она уезжала. Совсем недавно при мысли о расставании с еще одним другом мне становилось грустно, но теперь все это отодвинулось на задний план, потому что Беппи выбрал меня. Отныне он и моя семья, и мой друг. Я полночи провалялась без сна, думая о нем.

16

На следующее утро мне, чтобы проснуться, понадобилось несколько порций крепкого кофе Анастасио. Мы с Маргарет решили в последний раз позавтракать вместе, прежде чем она сядет в такси и поедет на вокзал. Решив кутнуть напоследок, мы купили два маленьких сдобных рогалика с сахарной пудрой и начинкой из заварного крема. Вдобавок Анастасио угостил нас пирожными с шоколадной начинкой и орешками, сообщив, что это за его счет.

— Как же мне будет их не хватать! — вздохнула Маргарет. — А еще мне будет не хватать свежей моцареллы и тоненьких ломтиков пиццы, что продают в магазинчике на углу.

В Италии она немного поправилась, но ей это шло.

— Через пару дней тебе придется довольствоваться сосисками и пюре с луковой подливой, — усмехнулась я.

Она нахмурилась:

— Помню, помню, и не могу сказать, что с нетерпением этого жду. Как бы мне хотелось, чтобы и у нас дома можно было поесть итальянской стряпни. Я бы ничего другого и в рот не брала.

Хоть я и не была помешана на еде так, как Маргарет, но не могла не заметить, что даже в самых бедных итальянских семьях едят лучше, чем у нас, в Англии. Это были простые блюда, но всегда щедро приправленные чесноком или базиликом. Каждая отправленная в рот порция съедалась со смаком, а не проглатывалась наспех, лишь бы утолить голод.

— Может, тебе стоит попробовать приготовить дома что-нибудь из итальянской кухни? — предложила я.

— А где я, по-твоему, раздобуду необходимые продукты? Нет уж, сосиски так сосиски, и пусть будет луковая подлива, как ты сказала.

Я ни словечком не обмолвилась ей о предложении Беппи. Во-первых, я боялась, что она не обрадуется за меня, а во-вторых, что у нее обязательно найдется какой-нибудь разумный довод — из тех, что я предпочла бы не слышать. Так что пока единственными, кто знал о нашей помолвке, были незнакомцы из уличного кафе. Я решила, что лучше оставить все как есть; по крайней мере, до тех пор, пока я не напишу родителям, сообщив им эту новость в письме.

Мы погрузили ее вещи в багажник такси и попрощались, стоя на обочине мостовой.

— Скоро увидимся, — сказала она, обнимая меня на прощание.

— Да, будем надеяться, — ответила я.

Глядя вслед увозившему ее такси, я снова почувствовала себя бесконечно одинокой. Но потом я напомнила себе, что теперь у меня есть Беппи и он не даст мне скучать.

Мне немного полегчало еще и оттого, что, когда я вернулась в пансион синьоры Люси, меня там ждало письмо. Оно пестрело американскими марками, а конверт был надписан мелким аккуратным почерком Одри. Я не могла ждать: вместо того чтобы взлететь вверх по лестнице в свою комнату, я, разорвав конверт, прочла его прямо внизу, в коридоре. Мимо меня то и дело сновали постоялицы синьоры Люси.

И вот что там было написано:

Дорогие Кэтрин и Маргарет,

простите, что так долго не писала, но я была так занята, что никак не могла выкроить минутку времени, чтобы сесть за стол с бумагой и ручкой. Держу пари, вы сгораете от нетерпения узнать обо мне и Луисе. Что ж, мы поженились… И я жду ребенка! У меня будет дитя медового месяца. Это не совсем то, на что я рассчитывала, но Луис радуется за нас обоих.

Признаюсь, поначалу я думала, что совершила большую ошибку, приехав сюда. Когда я увидела его в порту, он был с длинными волосами и вообще без военной формы выглядел как-то неряшливо. А потом он отвез меня в квартиру к своей мамаше в Бруклине, и она оказала мне, мягко говоря, не очень теплый прием. Я уже хотела собирать вещи, но Луис повез меня на Кони-Айленд, и мы провели там целый день. Вот тогда-то я и вспомнила, за что я его полюбила.

Ладно, как бы там ни было, с тех пор как мы поженились, его мамаша немного оттаяла. Мы по-прежнему живем вместе, и я молю Бога, чтобы мы в скором времени смогли позволить себе собственное жилье. Луис берет дополнительные смены в доках, чтобы отложить лишних деньжат, а я работаю официанткой в дайнере. Он немного похож на бар Анастасио, тоже с зеркалами и кабинками, но посетители все как один заказывают яичницу-глазунью, а кофе на вкус — настоящие помои.

Я все время думаю о вас, девчонки, то и дело вспоминаю наши приключения. Правда, мы тогда здорово повеселились? Несмотря на то что дела мои сейчас далеко не так хороши, я не жалею, что приехала в Нью-Йорк. Мы с Луисом любим друг друга как сумасшедшие, и я уверена, что, как только мы сбежим от старой ведьмы, все пойдет как по маслу.

Не тяните с ответом, обязательно дайте знать, как у вас дела. Я так по вам обеим скучаю.

С любовью

Одри.

Письмо моей лучшей подруги только укрепило мою решимость. Если уж она смогла это сделать, я и подавно смогу, сказала я себе. В тот же день я села за стол и написала ей ответ. Письмо растянулось на несколько страниц; я рассказала ей обо всем, даже о том, что мы с Беппи помолвлены. Мне очень хотелось поделиться с кем-то этой новостью. Я не сомневалась, что она без труда поймет, что я чувствую. Как ни крути, она оказалась в похожей ситуации.

Однако с письмом родителям пришлось помучиться. Что-то мешало мне писать; я боялась, как бы они не попытались отговорить меня от этого замужества. Я не знала, удастся ли мне заставить их понять, какой он славный и как сильно я его люблю. Что бы я ни писала, все казалось мне фальшивым и неправильным, так что я в конце концов скомкала все черновики и сдалась. Проходили дни, и я выдумывала для себя все новые оправдания. Я снова начала работать у Анастасио, была занята и очень уставала. Синьора Люси попросила меня сшить несколько декоративных наволочек для ее диванных подушек. Одна из ее постоялиц захотела себе красное платье. В общем, у меня постоянно находились какие-то дела.

Прошло около двух недель с того момента, как Беппи сделал мне предложение, когда я в первый раз увидела Джанфранко. Он стоял в конце переулка, ведущего к пансиону синьоры Люси. Сообразив, что его заметили, он скрылся. Должно быть, он пустился наутек, потому что, когда я выбралась на улицу, его и след простыл.

Через два дня мне почудилось, будто я снова увидела его в толпе туристов на Пьяцца Навона. И потом, когда я покупала себе цветы на цветочном рынке Кампо-деи-Фьори, я повернулась и увидела, что он стоит в нескольких футах позади меня. И снова, поняв, что я заметила его, он стремглав бросился прочь.

Я начала беспокоиться, что он следит за мной, но боялась сказать об этом Беппи. Я не сомневалась: Беппи не знает, что Джанфранко вернулся в Рим. Так что я хранила молчание, но всякий раз, выходя на улицу, ловила себя на том, что мой взгляд скользит по толпе прохожих, выискивая его лицо.

Порой я думала, что видела его, но потом оказывалось, что это кто-то другой. Отныне всякий раз, выходя на улицу, я испытывала беспокойство, а потому предпочитала отсиживаться дома или в баре у Анастасио, если рядом со мной не было Беппи.

Со своей первой зарплаты он купил мне теплое зимнее пальто.

— Это, конечно, не обручальное кольцо, но я подумал, что пальто тебе сейчас больше пригодится, — с улыбкой сказал он.

Оно было синее, с меховым воротничком, и сразу мне понравилось. И все-таки, когда я раскрыла сверток, внутри у меня все перевернулось. Беппи купил мне это пальто, потому что надеялся, что я проведу с ним в Риме всю зиму.

На меня разом навалились заботы. Сидела ли я за швейной машинкой у себя в комнате или наливала напитки клиентам Анастасио, я неизменно погружалась в тяжкие раздумья. Просыпаясь посреди ночи, я изводила себя тревожными мыслями, пока за окном не принимались щебетать воробьи, а сквозь щели в рассохшихся ставнях не начинали пробиваться первые утренние лучи.

И все-таки я ничего не сказала Беппи. Несмотря на то что мы были помолвлены, я решила вести себя осторожно, потому что боялась его потерять.

Я любила проводить с ним время. Иногда вечерами, когда он не работал, мы направлялись в сторону вокзала Термини; там на окрестных улицах было полно маленьких недорогих ресторанчиков. Беппи всегда знал, где самая вкусная еда. Я могла осилить лишь немного пасты с помидорами и базиликом, зато Беппи с легкостью поглощал большую порцию требухи или печенки, жаренного на слабом огне поросенка с только что испеченным итальянским хлебом с хрустящей корочкой или глубокую тарелку маленьких пухлых кальмаров.

Он ел быстро, низко склонив голову над тарелкой, как человек, которому хорошо известно, что такое голод. И он всегда охотно говорил о том, что он сам пробовал приготовить. Всю дорогу назад к Пьяцца Навона он рассказывал мне о лично отобранных им специях и приправах, или строил догадки о том, что добавил в соус их шеф-повар, или на все лады превозносил свинину, которую тушили на слабом огне до тех пор, пока мясо не начинало распадаться на волокна. Меня неизменно поражало, как у него хватало духу думать о еде после того, как он весь день подавал ее другим, но, похоже, его это нисколько не утомляло.

Несмотря на то что я по-прежнему высматривала в толпе Джанфранко, я ни разу его не обнаружила, когда со мной был Беппи. Возможно, он прятался где-нибудь в темном переулке, следя за нами исподтишка и предпочитая не попадаться нам на глаза.

Я чувствовала себя в безопасности лишь под защитой Беппи, Анастасио или синьоры Люси, хотя ни один из них об этом не догадывался. Но как-то днем я оказалась одна за стойкой бара. Анастасио на минутку выскочил, чтобы купить газету, и, когда я подняла глаза, в дверях стоял Джанфранко и смотрел на меня в упор.

Он изменился. Подростковый жирок исчез, вокруг глаз залегли морщинки. Минуту-другую ни один из нас не решался первым прервать молчание.

— Катерина… — в конце концов выдавил он. Я едва его расслышала, мое имя он выговорил с явным трудом.

— Что тебе нужно, Джанфранко? — осведомилась я с напускной храбростью.

— Он отнял у меня работу, — произнес он, подойдя чуть поближе. — Сначала он отнял тебя, а потом и мою работу.

Бросив взгляд в окно, я увидела Анастасио. Он переходил улицу, зажав под мышкой газету.

— Уходи. — Мой голос немного окреп. — Просто уходи, и все.

Кто знает, что было у него на уме? К счастью, когда вошел Анастасио и многозначительно покосился на него, Джанфранко немедленно ретировался.

— Увидимся позже, Катерина, ладно? — бросил он на ходу через плечо.

Анастасио в сердцах швырнул газету на пол:

— Какого черта ему здесь снова понадобилось?

— Не знаю.

Сначала я хотела все ему рассказать. Я так долго копила в себе страхи, что мне надо было с кем-то ими поделиться. Но только не с Анастасио — как бы он ни был добр, это все-таки был чужой мне человек.

— Да так… ничего особенного, — пробормотала я и снова принялась протирать стаканы.

Анастасио покачал головой.

— Не нравится мне этот парень. Что-то с ним неладно, — проворчал он. А потом подобрал с пола свой «Il Messagero» и прошел в одну из дальних кабинок, где, как он знал, он сможет не спеша насладиться чтением в тишине и покое.

Примерно через неделю в бар явился Беппи в состоянии крайнего замешательства. Он сел за стойку, и когда я налила ему выпить, то заметила, что руки у него дрожат.

— Я потерял работу, Катерина, — объявил он. — Они меня вышвырнули.

— Что? Как они могли тебя вышвырнуть?

— Они обвинили меня в краже, но я этого не делал. — Он уронил голову на руки. — Клянусь Богом, Катерина, я этого не делал.

Мало-помалу мне все-таки удалось вытянуть из него, что произошло. Витторио, главный официант, весь день не спускал с него глаз, и Беппи старался изо всех сил. В конце смены Витторио прошел за ним в раздевалку, где все официанты хранили свою верхнюю одежду.

— Он сказал, что к нему поступили жалобы, что в ресторане кто-то ворует. А через минуту я надеваю пальто, и из кармана выпадает вилка. А там и другие вещи: ножи, ложка, маленький соусник, — все лучшее столовое серебро. Я его туда не клал и ума не приложу, кто мог это сделать. Кто может так меня ненавидеть, Катерина?

Разумеется, я знала ответ, но по-прежнему боялась сказать. Мне на помощь, как всегда, пришел Анастасио. Он налил Беппи большой стакан виски и тихо произнес:

— Твой друг Джанфранко, кто же еще.

Беппи резко вскинул голову, вытаращив глаза.

— Джанфранко? Но ведь его даже нет в Риме.

Анастасио многозначительно вскинул брови. Потом повернулся ко мне и сказал:

— Кэтрин, по-моему, вам с Беппи есть что обсудить. Пусть он спокойно допивает свой виски, а потом почему бы вам не пройтись вокруг пьяццы разок-другой? А я и один здесь управлюсь.

Делать было нечего: я накинула свое новенькое синее пальто и невольно потерлась щекой о мягкий меховой воротник. Разумеется, я страшилась этого разговора, но в то же время сознавала, что Анастасио прав. Пришло время Беппи узнать правду о своем друге.

Мы сели у фонтана. Когда мы приходили сюда в последний раз, наше настроение было намного радужнее. Рассказывая Беппи о неуклюжей попытке его друга провести со мной ночь в машине, я видела, что Беппи разъярился не на шутку. Таким бешеным я его еще не видела.

— Почему ты раньше молчала?

— Я боялась.

Он вполголоса выругался:

— Cose da pazzi![29] Видишь, что ты наделала? Если бы ты сразу все мне рассказала, с моей сестрой ничего бы не случилось.

— Мне очень жаль.

— Жаль? Да уж, тебе жаль, кто бы сомневался.

Он говорил непривычно едким тоном, будто во всем, что случилось, винил меня, будто я сама всеми правдами и неправдами добивалась внимания Джанфранко. Эта вопиющая несправедливость причинила мне боль, но спорить было некогда.

— Может, ты все им объяснишь и они возьмут тебя обратно? — спросила я.

Он покачал головой:

— В этом бизнесе человеку дается один-единственный шанс. Теперь мне в большие отели путь заказан. Держу пари, они уже повсюду обо мне раззвонили. Может, где-нибудь в траттории мне еще и дадут место. — Он снова уронил голову на руки. — Какой ужас… Какой позор…

Он проводил меня до пансиона синьоры Люси и ушел, не поцеловав на прощание. На другое утро Анастасио рассказал мне, что Беппи вернулся в бар и осушил бутылку виски. Он не появился ни в тот день, ни на следующий, и я не представляла себе, где его искать. Он снимал комнату вместе с другим официантом из отеля, но я никогда там не бывала, знала только, что это недалеко от Испанской лестницы.

Я чувствовала себя несчастной и виноватой, но в то же время сердилась на него. Все это случилось не по моей вине. Несомненно, когда Беппи немного остынет, он поймет, что сам заварил эту кашу. Ведь это именно он попросил своего друга присмотреть за мной.

Чтобы убить время, я все время занималась уборкой. Никогда прежде зеркала и хромированные поверхности в баре Анастасио не начищались до такого зеркального блеска и из дальних уголков не выметались так тщательно мельчайшие частички пыли и грязи. Я пыталась отвлечься от мыслей о Беппи, снимая с полок все до единой бутылки со спиртным и стирая с них пыль. Я даже заставила Анастасио отодвинуть от стены огромный холодильник, чтобы протереть пол и под ним.

Прошла неделя, а Беппи так и не появился. Я была в отчаянии. Как-то вечером, сидя у себя в комнате, я подсчитывала деньги, пытаясь сообразить, хватит ли мне на билет до дома. С некоторых пор отъезд казался мне единственно правильным решением.

Направляясь к вокзалу разузнать насчет билета, я услышала, как Беппи окликнул меня по имени:

— Катерина, стой. Подожди меня.

Я обернулась и увидела, что он бежит за мной. У меня возникло ощущение, будто у меня открылась незажившая рана. Мне сразу захотелось сделаться невидимой и убежать. Несмотря на то что я мечтала о встрече с Беппи, я запаниковала, как только увидела его. Вместо того чтобы остановиться и подождать, я пустилась наутек, по пути огибая толпы народу и все время слыша, как Беппи у меня за спиной выкрикивает мое имя:

— Катерина, не убегай! Я только хочу с тобой поговорить.

Я свернула на боковую улочку, ведущую к фонтану Треви, и наткнулась на сплошную стену туристов. Какая-то американка крепко прижала к груди сумочку, будто я собиралась ее выхватить, а ее муж выбранил меня:

— Эй ты, смотри, куда бежишь!

Когда Беппи догнал меня и схватил за плечи, они все как по команде уставились на нас.

— Катерина, почему ты от меня убегаешь? — спросил он, с трудом переводя дух.

Я попыталась высвободиться из его объятий:

— Отпусти.

— Не отпущу, пока не скажешь, почему ты от меня убегаешь.

— А ты думаешь, что можно забыть обо мне на целую неделю, а потом ожидать, что я обрадуюсь до смерти, когда ты наконец соизволишь появиться? — Теперь настал мой черед разозлиться. — Ты не можешь винить меня во всех своих бедах! Это несправедливо! Просто несправедливо!

— Я знаю, знаю. Давай отойдем подальше от этих людей и присядем на минутку у фонтана, а то, похоже, они решили, что мы тут комедию ломаем. — Он выразительно кивнул в сторону сгоравших от любопытства американцев. — Я должен кое-что тебе сказать.

Я позволила отвести себя к деревянной лавочке и неохотно присела рядом с Беппи, уставившись на фонтан и ожидая, что он первым нарушит молчание.

— Прости, что я так неожиданно исчез, но мне нужно было время, чтобы все обдумать. — Он сделал паузу и подождал моей реакции. Я чуть заметно кивнула, и он продолжал: — Знаю, ты ни в чем не виновата, и с моей стороны было глупо валить все на тебя. Я должен был злиться на него, а не на тебя.

— Но неужели ты не видел, что он за человек? Этого я никогда не могла понять! Даже Анастасио ему не доверяет, а он едва его знает.

— Он был моим другом.

— Да, но почему? — Я повернула голову и только тут поняла, как он смущен и подавлен.

— Он был моим другом с тех пор, как я себя помню, — чуть слышно проговорил он. — Мы с ним однолетки и всегда все делали вместе. До того как нам в дом провели воду, он помогал мне водить коз к фонтану на главную площадь. Летом мы ловили угрей, а в начале зимы расставляли силки и ловили певчих птиц, улетавших на юг. Джанфранко был мне как брат. Я так его любил, Катерина! До сих пор не могу поверить, что он на такое способен.

— Но он всегда, всегда тебе завидовал. Именно поэтому он должен был иметь лучшую работу, автомобиль, больше денег.

Беппи покачал головой:

— Это безумие.

— Знаю.

Мы немного понаблюдали за туристами. Они напоминали одну бесконечную процессию и вели себя абсолютно одинаково: таращились с немым восхищением на живописный фонтан и бросали в воду монетку, а потом поворачивались к нему спиной, улыбаясь до ушей, и кто-нибудь их фотографировал. Я уже не принадлежала к их числу. Теперь я чувствовала себя в Риме своей.

— На самом деле Джанфранко нисколько не влюблен в меня, — сказала я. — Он добивался меня единственно потому, что я принадлежу тебе.

— Так ты думаешь, он пытался сломать мне жизнь только потому, что не смог заполучить тебя? — с недоверием спросил Беппи.

— Да, думаю, так оно и есть.

— Что ж, у него это получилось. Он разрушил мою семью, разбил мои надежды… — Он вдруг схватил меня за руку и крепко сжал. — Выходи за меня, Катерина.

— Я ведь уже сказала «да».

— Я хочу сказать, немедленно, на этой неделе. Как только мы поженимся, он ничего не сможет нам сделать. Он не сможет разрушить нашу жизнь, как он уже разрушил все остальное.

— Но я не могу. Что скажут мои родители? Я ведь так и не сообщила им, и потом... — Я замолчала и задумалась.

Возможно, Беппи прав. Если мы поженимся, Джанфранко не сможет нам навредить. Ему придется оставить нас в покое.

— Что ж, ладно, давай поженимся как можно быстрее, — со вздохом сказала я. — На этой неделе, если получится.

Свадебного платья у меня не было. Вместо этого я отправилась в магазин на Виа Кондотти и купила шерстяной брючный костюм кремового цвета — в расчете на то, что смогу потом еще не раз его надеть.

Беппи заехал за мной к синьоре Люси, одолжив у кого-то мотороллер, и мы поехали в бюро регистрации. Краткая церемония на итальянском прошла очень быстро. Мы и глазом моргнуть не успели, как уже расписались в регистрационной книге. Свидетелями у нас были Анастасио и официант, с которым Беппи по-прежнему делил комнату.

Потом мы отправились на Пьяцца Навона, и Анастасио сфотографировал нас на фоне нашего любимого фонтана. Вернувшись в бар, мы выпили по бокалу охлажденного просекко за наше с Беппи будущее. Это был счастливый день невзирая на то, что я не совсем так представляла себе нашу свадьбу.

Первую брачную ночь мы провели порознь. Синьора Люси ни за что не пустила бы мужчину в одну из своих комнат, даже если теперь это был мой муж. И все же я чувствовала себя совсем иначе с тоненьким золотым ободком, согревающим мне палец, и свежими воспоминаниями о данных Беппи клятвах в любви и верности до гроба.

Наутро мы встретились в баре, чтобы выпить кофе и обсудить планы на будущее. Беппи по-прежнему сидел без работы, и у него кончались деньги. А я тем временем переживала из-за родителей: как я объясню им свой поступок? Казалось, будто мы уже испили чашу радости и теперь у нас оставались одни проблемы.

— Возвращайся домой и повидайся с домашними, — предложил Беппи. — А я останусь здесь и попытаюсь что-нибудь найти.

— Я без тебя не поеду, — упрямо заявила я.

— Но у нас не хватит денег на два билета.

— Давай поедем автостопом. Я ведь именно так добралась сюда, помнишь?

Он неодобрительно прищелкнул языком:

— Может, трем хорошеньким девушкам и не составит труда ловить попутки, но нам с тобой это будет не так-то просто.

Я потеряла терпение:

— Хорошо. И что же тогда нам делать?

— Ума не приложу, Катерина. — Он взмахнул руками. — Хотел бы знать ответ на все твои вопросы, но… Даже если бы у меня было чем заплатить за билет на поезд, как бы я, по-твоему, смог уехать в Англию, а мою семью оставить здесь? Я не могу бросить маму.

— Я теперь тоже твоя семья, Беппи, — напомнила я ему. — И принадлежу тебе так же, как они.

— Да, да, я это помню.

Я надавила на него еще сильней:

— К тому же твоя мама и Изабелла рассчитывают на суммы, что ты им посылаешь, разве не так? Как они будут жить, если ты перестанешь их поддерживать? А в Англии, если мы поселимся с моими родителями, нам не придется платить за жилье. Найдем хорошую работу, будем откладывать и что-то им отсылать.

Казалось, он сдался:

— Уж и не знаю, Катерина. Прямо не знаю.

— Рим никуда от тебя не денется. Поедем ненадолго в Англию, — взмолилась я. — Пожалуйста.

— Ладно, — уступил он. — Если мы придумаем, как мне туда попасть, я поеду… Только ненадолго.

Анастасио был занят, обслуживая клиентов, но, должно быть, слышал наш разговор, потому что когда он подошел к нам, чтобы принести еще кофе, то задержался на минутку и сказал:

— Могу я кое-что вам предложить?

Беппи пожал плечами:

— Ну конечно, что за вопрос.

— Один мой старый друг держит греческий ресторан в Сохо. Если я напишу ему, может, он будет в состоянии найти тебе какую-нибудь работу.

— Спасибо, но мне сейчас даже дорогу оплатить нечем, — сказал Беппи.

— На дорогу я тебе одолжу.

— Почему вы это делаете? — Беппи, еще недавно такой доверчивый, теперь, похоже, никому не доверял.

— Потому что я знаю, что ты мне все вернешь.

Беппи нахмурился:

— Это очень великодушно с вашей стороны, но я не могу этого принять.

Анастасио присел на пустой стул за нашим столиком:

— Послушай, Беппи, однажды мне тоже помог один человек. Так у меня появился этот бар. А теперь я хочу выручить тебя. Может, однажды и ты кому-нибудь поможешь. В жизни так и должно быть, хотя люди не всегда так поступают.

Я заговорила, прежде чем Беппи успел раскрыть рот.

— Спасибо, мы принимаем ваше замечательное предложение. И я обещаю, что мы вернем вам деньги так быстро, как только сможем. Правда, Беппи?

Он нехотя кивнул. Я понимала, что он совсем не горит желанием уезжать, а тем более принимать деньги от человека, которого едва знает.

— Спасибо, — проворчал он.

— Пожалуйста, — ответил Анастасио. Потом он встал и вернулся к своим клиентам.

17

Я написала родителям и сообщила им, что возвращаюсь домой. Представляя, как они читают мое письмо в темной полуподвальной кухоньке, пропахшей жарким и тушеной капустой, я приписала еще одну, последнюю строчку. «Я приеду не одна, — написала я. — Я возвращаюсь домой вместе с мужем».

Пока достаточно, решила я. Остальное мы обсудим, когда окажемся в одной комнате. Я этого жутко боялась, но, с другой стороны, теперь мы с Беппи женаты, и никто уже ничего не изменит. Отныне нам ничто не угрожает.

Через неделю мы сели на поезд. Кто-то напугал Беппи, сказав, что зима в Англии очень холодная, и он купил на блошином рынке поношенную шинель. Она была серая, побитая молью и размера на три больше, чем следовало.

— Я покидаю Италию, Катерина, — скорбно заявил Беппи. — Кто знает, когда я теперь вернусь?

Мы забронировали два спальных места, и он немного повеселел, узнав, что мы будем в вагоне одни. Вечером вошел проводник и выдвинул из стены шесть спальных полок. Каким-то образом нам удалось втиснуться на одну из них. Это была наша первая ночь, проведенная вместе.

Когда я утром проснулась, Беппи лежал на полу. Наверное, ночью вагон трясло и Беппи свалился на пол, но так устал, что, свернувшись калачиком, заснул там же, где приземлился.

Надо сказать, мы оба очень устали. Тревоги последних недель, опасения, связанные с Джанфранко, размышления о том, сможем ли мы остаться вместе, подействовали на нас сильнее, чем мы думали. Так что эта поездка стала для нас праздником, своего рода медовым месяцем, которого у нас никогда не было. Нам оставалось только болтать, таращиться в окошко да время от времени наведываться в вагон-ресторан, вцепляясь друг в друга всякий раз, когда поезд начинало раскачивать.

— Как там, в Англии? — изводил меня расспросами Беппи. — Есть ли у вас ореккьете? А красное вино? Мне там понравится?

— Ты сам скоро все увидишь, — неизменно отвечала я. Временами, когда мы молча любовались мелькавшим за окном ландшафтом, я начинала тревожиться, что он возненавидит дождь и холод, что унылая лондонская серость проникнет ему под кожу, сделает его несчастным.

Когда мы приехали, дождь лил как из ведра. Беппи схватил наши вещи, и мы побежали к навесу автобусной остановки. Было так странно снова оказаться дома, услышать голоса, говорящие на родном языке. Знакомые запахи и звуки казались мне теперь иностранными, и я сразу же почувствовала, как сильно буду скучать по Италии. От этого моя тревога только возросла. Удастся ли Беппи приспособиться к новой жизни?

Однако мне показалось, что он немного ожил. Пока наш автобус лавировал среди потока автомобилей, Беппи буквально забросал меня вопросами.

— В какой стороне отсюда Сохо, где друг Анастасио держит ресторан? — спросил он.

— Вон там, — показала я. — По правде говоря, это совсем недалеко отсюда.

Он вскочил на ноги:

— Что ж, тогда идем. Отправимся туда прямо сейчас.

— Но ведь мы только что приехали. Сначала тебе надо познакомиться с моими родителями.

— Может, я лучше познакомлюсь с ними, когда у меня уже будет работа? Ну же, идем, — настаивал он. — Давай прямо сейчас выясним, есть ли у него что-нибудь для меня.

Греческий ресторан располагался в подвале, и на ведущем к нему коротком лестничном марше сильно пахло дезинфицирующим средством. Спускаясь вниз, Беппи брезгливо сморщил нос. Он полагал, что в ресторанах должно пахнуть обжаренным до клейкой сладости луком, или мясным соком, или на худой конец печеным чесноком. Тем не менее он постучал в приоткрытую дверь и окликнул хозяина по имени.

Как выяснилось, официант им был не нужен, но они искали повара, знающего, как приготовить основные блюда греческой кухни: мусаку, свиные шашлычки на шпажках и говяжье стифадо[30], подаваемое с обжаренным до хрустящей корочки картофелем и зеленым салатом.

— Легко, — сказал Беппи. — В Риме я постоянно это готовил.

Разумеется, он преувеличивал. В обязанности шефа ранга входило не столько умение приготовить, сколько красиво подать то или иное блюдо. Он поджигал апельсиновый ликер на блинчиках «Сюзетт» или сервировал на столике пасту, перемешивая ее с соусом по выбору и посыпая сверху тертым сыром. Ничего из этого нельзя было назвать готовкой, да и на должности этой Беппи пробыл совсем недолго. — Это совсем не важно, — заверил он меня, когда мы уже сидели в автобусе, сам не свой от радости. — В такие рестораны ходят не затем, чтобы вкусно поесть. Туда ходят, потому что там дешево и порции большие. Я справлюсь, вот увидишь.

Он пребывал в приподнятом настроении, пока наш автобус карабкался вверх по Эссекс-Роуд. И только когда я сказала ему, что мы уже почти приехали, он забеспокоился:

— Твой папа очень рассердится? Что он за человек? Ты мне ничего о нем не рассказывала.

Я тоже не находила себе места. Не потому что боялась, что отец разозлится, нет, конечно. Он был очень мягкий человек, почти никогда не повышавший голос. Но я знала, что он огорчится, а это намного хуже гнева.

Когда мы вошли через парадную дверь, отец посторонился, пропуская вперед маму. Она порывисто обняла меня своими худенькими руками. Я взглянула через ее плечо и увидела, как постарел отец. Его волосы еще больше поседели, а глаза за толстыми стеклами очков, которые он носил уже много лет, смотрели устало.

Они очень тепло встретили Беппи, за что я им очень благодарна. В гостиной нас уже ждал стол, накрытый специально для него: чай, свинина на косточке, белый хлеб с маслом и салат из огурцов. Мама даже положила ему на тарелку бумажную кружевную салфеточку и метнула в мою сторону предостерегающий взгляд, чтобы я не вздумала отпускать реплики по этому поводу.

Именно Беппи оказался за столом в центре внимания. Пока он ел, они, пытаясь понять, что он за человек, засыпали его вопросами о его жизни и семье.

— Теперь, когда вы в Лондоне, чем планируете заняться? — спросил отец.

Беппи ответил, что с завтрашнего дня он заступает на должность шеф-повара, и я увидела, что папа одобрительно кивнул. Для него тяжелая работа составляла весь смысл жизни, и, дав ему понять, что он не бездельник, Беппи поступил мудро.

Целый год мы прожили на верхнем этаже родительского дома. Каждое утро Беппи на автобусе добирался до греческого ресторана в Сохо. Иногда он заканчивал так поздно, что опаздывал на последний автобус, и тогда час с лишним плелся домой пешком, лишь бы не тратиться на такси.

Он поставил себе целью как можно быстрее вернуть долг Анастасио. Как только ему удалось это сделать, он немного успокоился. Он даже пару раз сходил с моим отцом в паб, где выучился играть в дартс и пить теплое пиво.

Он по-прежнему посылал деньги домой в Равенно и даже кое-что откладывал. Так что я очень удивилась, когда он начал приглашать меня в итальянские рестораны. Как правило, мы отправлялись туда в те вечера, когда он не работал, и каждый раз Беппи выбирал что-нибудь новенькое. Одни представляли собой дешевые забегаловки и ютились в подвальчиках на Шарлотт-стрит, другие выглядели помпезно, и еда в них стоила дорого.

Однако Беппи находил недостатки во всех без исключения ресторанах. Или еда была не такая, или обслуга недостаточно внимательная. Я умирала со смеху, наблюдая за тем, как он ест. Первую вилку он подносил ко рту, неизменно насупившись, но, отправив ее в рот, моментально светлел.

— В этот соус переложили сахара, потому что пытались перебить вкус горьких помидоров, — ликующе провозглашал он. — Ужас, просто ужас!

Чем больше он находил причин пожаловаться, тем более довольным выглядел.

— В это блюдо добавили сливки, потому что они уверены, что англичане именно этого хотят, — бывало, говорил он. — Эту рыбу они нарезали вдоль, а не поперек. Варвары! Мясо и спагетти кладут на одну тарелку! Они что, вообще ничего не понимают в кулинарии?

Вдруг походы в рестораны прекратились; отныне в те дни, когда Беппи не работал, он отправлялся на рынок на Бервик-стрит за дешевыми овощами, приносил их домой вместе с кусками непонятного мяса и свертками с мерзкими рыбными головами и оккупировал мамину кухню. Как только наступила весна, он посадил в ее саду пряности: итальянскую петрушку, базилик, розмарин и шалфей. Он весь день проводил на ногах, занимаясь каким-нибудь делом: ставил на огонь кастрюлю с фасолью или делал заметки о блюде, приготовленном им накануне. Стоило ему присесть, как его глаза тут же закрывались, и он начинал храпеть.

Однажды вечером они с папой просидели в пабе до самого закрытия, а потом еще долго о чем-то беседовали на кухне. Когда на следующее утро я обнаружила там пепельницу с двумя выкуренными сигарами, мне стало любопытно, что они праздновали.

Именно мой отец рассказал мне об этом, завтракая яйцами-пашот. Вид у него был заспанный, всклокоченные волосы торчали на голове пучками. Даже глаза, как мне показались, немного покраснели.

— Что ты думаешь о ресторане, который задумал открыть Беппи? Ты, как и он, полагаешь, что это сработает? — спросил меня отец.

Я знать ничего не знала ни о каком ресторане, но попыталась скрыть удивление.

— Он хорошо готовит, — только и сказала я.

— Я тоже так думаю. Большая часть того, что он стряпает, смахивает по виду на иностранный навоз, но на вкус вполне ничего. Этот рис, который он приготовил на днях, с капустой и беконом, был совсем неплох, хотя, если честно, с чесноком он явно переборщил.

Я невольно улыбнулась, вспомнив, как папа, уписывая вторую порцию ризотто, аккуратно откладывал мягкие зубчики тушеного чеснока и жирные ломти бекона на край своей тарелки.

— А ресторан… Тут уж я и не знаю… — продолжал он, покончив с яйцами. — Я сказал ему, что мне надо подумать.

— Подумать о чем?

— О том, чтобы ссудить ему денег на это дело, о чем же еще?

Я убрала со стола его тарелку и протерла все кухонные поверхности, недоумевая все это время, что задумал мой муж.

Он объяснил мне все той же ночью, когда мы лежали на бугристом матрасе в нашей комнатушке наверху. Походы по ресторанам с дегустацией были не чем иным, как исследованием. Он намеревался открыть собственный ресторан и распланировал все до последних мелочей.

— Я нашел одно пустующее помещение неподалеку от рынка. Это в двух шагах от Клеркенвелла, а значит, по соседству живет куча итальянцев. Арендная плата низкая, так что лучше не придумаешь, — взволнованно тараторил он. — Все, что мне нужно, — это небольшая сумма, чтобы начать дело.

Беппи меня удивил. Все это время я ждала, что он предложит нам вернуться в Италию. Мне было известно, как сильно он скучает по матери и как стыдится, что бросил ее. И хотя он по-прежнему дулся на Изабеллу, я не сомневалась, что по ней он тоже очень скучает.

— Но из-за ресторана ты не сможешь отлучаться из Лондона, — нерешительно сказала я. — Ты уверен, что хочешь именно этого?

— Это мой шанс проявить себя. Другого шанса может не представиться. — Судя по его голосу, он был взволнован и очень горд.

Я забеспокоилась:

— Но ведь ты так скучаешь по Италии, разве нет? И по маме?

Он кивнул:

— Как только ресторан заработает, я смогу съездить в Италию и навестить ее. Но сейчас мне надо полностью сконцентрироваться на том, как добиться успеха. В Риме сотни ресторанов, подобных тому, какой я задумал. Здесь, похоже, ни одного. Это мой большой шанс, Катерина.

На следующий день он повел меня смотреть выбранное им помещение. Оно оказалось таким узким и мрачным, что больше походило на туннель. Потолок протекал, а потому одна стена взбухла и покрылась плесенью. Но Беппи уже видел здесь ресторан.

— Стены мы оштукатурим, а потом выкрасим в белый цвет. Вон там, сзади, будет кухня с маленьким окошком, откуда я смогу наблюдать за обеденным залом. Там мы поставим столы, а вдоль той стены — длинные лавки. На каждом столе будет стоять корзинка с хлебом, кувшин воды и графин вина, чтобы посетители думали, что они пришли ко мне в гости отведать моей стряпни.

Я огляделась по сторонам:

— Но ведь здесь самый настоящий разгром. И ты собираешься превратить эту дыру в ресторан, где люди захотят пообедать?

— В свободное от работы время я сам сделаю ремонт.

— А где мой отец раздобудет сумму, что ты у него попросил?

— Возьмет ссуду в банке, что напротив вашего дома.

— А что, если ты не сможешь вернуть ему долг?

— Я ведь вернул долг Анастасио, верно? — Судя по его тону, он обиделся.

— Но это была совсем ничтожная сумма по сравнению с той, во что тебе обойдется эта затея.

Мне совсем не хотелось разбивать его мечты. Просто я боялась за него, потому что он здорово рисковал. Ведь у него есть работа, у него есть я. Неужели ему этого мало?

— Господи, Катерина, почему ты всегда видишь во всем только темные стороны? — раздраженно буркнул Беппи. — Хоть в кои-то веки раз перестань волноваться, ладно? Все будет в порядке. Я сделаю из этого помещения картинку.

Следующие несколько недель Беппи почти не спал. Получив от отца деньги и подписав договор аренды, он сразу же смастерил себе из газеты смешную шапочку и приступил к расчистке помещения своего будущего ресторана. Свободные от работы дни он неизменно проводил там, наводя порядок.

Он экономил буквально на всем, вступал в переговоры с рабочими, предлагая им еду вместо наличных. Стены он украсил несколькими семейными фотографиями, присланными его матерью из Италии. На одной из них, некогда висевшей над буфетом в Равенно, я узнала маленького Беппи с тарелкой макарон, на другой — их с Изабеллой, восседающих на «веспе». К моему великому смущению, он повесил на стену и наше свадебное фото. Я, сощурившаяся на ярком солнце, в кремовом шерстяном костюмчике на фоне фонтана, должна оказаться на всеобщем обозрении?

— Я не хочу, чтобы это здесь висело, — заявила я.

— О, пожалуйста! Я хочу, чтобы люди, приходя сюда, чувствовали себя так, будто они ужинают в кругу семьи. А еще, Катерина, я хочу, чтобы они любовались моей прекрасной женой.

В тот день, когда художник-оформитель написал над входной дверью большими ярко-красными буквами «Маленькая Италия», я испытала гордость за Беппи. Он все-таки добился своего, и теперь у нас появился свой собственный ресторан.

Но на самом деле тяжкий труд еще и не начинался. Чтобы расплатиться с долгами, нам приходилось работать семь дней в неделю, весь день до поздней ночи. Днем я трудилась в магазине на Оксфорд-стрит, а в пять часов вечера со всех ног бежала в «Маленькую Италию» и до поздней ночи работала официанткой. Напечатанного меню у нас не было. Посетители ели то, что Беппи решал приготовить. Как правило, это был какой-нибудь суп, на второе — ризотто или макароны; за ними следовали мясо или рыба с овощным гарниром и салат. Сначала я просто сообщала посетителям, чем мы сегодня собираемся их кормить, но потом мы купили небольшую черную доску, чтобы писать на ней мелом меню дня.

Это было недорогое заведение, особенно потому, что вино и хлеб включались в стоимость блюд. Но Беппи следил также и за качеством пищи. Он так оживлялся, что мог выскочить из кухни в обеденный зал, чтобы показать посетителю тарелку свежих моллюсков, которые он собирался сварить со спагетти, собственноручно состряпанными им накануне.

Иногда найти нужные ингредиенты было совсем не просто; вот почему мы предпочитали не вводить в меню новые блюда. К тому же мы не могли позволить себе тратить продукты впустую. Беппи выяснил, как хозяину греческого ресторана удавалось удерживать низкие цены: он никогда ничего не выбрасывал. Овощные очистки шли в бульон, мясной соус сдабривался обрезками жира. Так что Беппи последовал его примеру.

Мясо он старался покупать самое дешевое. Для приготовления инвольтини[31] очищал от костей куриные ножки, отбивал их, сворачивал в трубочки и начинял сыром и ветчиной. Его супы изобиловали фасолью и сельдереем и были приправлены срезанным с бекона салом, а свое фирменное рагу он тушил часами, чтобы жесткое мясо сделалось более нежным. Свои еженедельные доходы Беппи аккуратно заносил в небольшую записную книжечку и все заработки вкладывал в дело.

Сначала к нам приходили исключительно итальянцы, но постепенно о «Маленькой Италии» прослышали и англичане, и вскоре почти все вечера у наших дверей выстраивалась длинная очередь, причем зачастую люди были готовы ждать по полчаса, пока освободится столик. Беппи как каторжный работал на кухне, вытирая пот со лба стареньким кухонным полотенцем, а я сбивалась с ног, разнося по столикам заказы и собирая пустые тарелки.

Маргарет приходила к нам поужинать по крайней мере раз в неделю, но мне никак не удавалось выкроить минутку, чтобы остановиться и перекинуться с ней парой слов.

В конце концов ссуду мы погасили, и дому моего отца снова ничто не угрожало. Из-за постоянной нехватки времени мы даже не отпраздновали это событие. Но когда квартира над «Маленькой Италией» начала сдаваться внаем, Беппи решил, что у нас достаточно денег, чтобы ее снять. Наконец-то у нас появился собственный угол.

Думая, что теперь Беппи успокоится, я жестоко ошибалась. Он хотел большего. Он взял еще одну ссуду, на этот раз непосредственно в банке, и арендовал помещение по соседству. Кухню он расширил, а в стене сделал сводчатый проход, соединив два обеденных зала. Беппи нанял официантом Федерико и еще одного неаполитанца по имени Альдо — помогать на кухне. Он говорил, что помощь искусного шеф-повара с опытом работы здорово все упрощает. Я, по его совету, старалась не выискивать темные стороны, но меня пугало, что события разворачиваются слишком быстро.

Стояло лето, и в «Маленькой Италии» было шумно и жарко. Раз или два, когда я бегала на кухню, чтобы отдать Беппи заказ, у меня закружилась голова, и мне пришлось присесть на свободный стул. В глазах потемнело, и я испугалась, что меня сейчас вырвет.

— Не пугайся, милая. Со мной была та же история, когда я была беременна, — весело сказала мне одна наша постоянная посетительница. — Через несколько месяцев это обычно проходит.

Мы были так заняты, что я не заметила перемен, произошедших с моим телом. Как только я поняла, что беременна, стало заметно, что моя талия расплылась, а живот напоминал миску для спагетти, какими пользовался мой муж.

Беппи немедленно всполошился.

— Нам придется срочно нанять другую официантку, потому что тебе нельзя весь вечер быть на ногах, — настаивал он. — И вообще, тебе надо совсем бросить работу и больше отдыхать.

Как только тошнота прошла, я почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы снова помогать Беппи. Ведь в другое время я практически его не видела, поскольку он работал с раннего утра, когда бегал по рынкам, закупая провизию, и до ухода последнего посетителя.

Я была уже на седьмом месяце, когда Беппи снова расширил «Маленькую Италию»: он натянул на улице полотняный тент и расставил под ним стулья и столики. Из-за этого мы с ним едва не поругались.

— Это значит, что в летние месяцы нам больше не придется отказывать посетителям, — объяснил он. — У нас появятся лишние места.

— А как же я, Беппи?

Он слегка смутился:

— А ты не будешь работать. Сестра Альдо обещала помочь нам, помнишь?

— Я совсем не то хотела сказать. Скоро у нас родится ребенок, а ты только добавляешь себе нагрузки. Я и так тебя почти не вижу.

— Я работаю, чтобы обеспечить будущее нашего ребенка, Катерина. И ты это знаешь.

Я тяжело опустилась на стул и, чтобы не расплакаться, стала разглядывать людей, суетившихся на рынке.

— А как же я? — тихо повторила я.

— Перестань волноваться… Все будет в порядке… Вот увидишь. — В последнее время он постоянно мне это твердил. Или, по крайней мере, мне так казалось.

Я поднялась в нашу маленькую квартирку на втором этаже и прилегла на постель. Мы так и не успели сделать ремонт, и потому наша комната выглядела унылой и запущенной. Я ненавидела эти обои с выгоревшими бутончиками роз, потолок в никотиновых пятнах и пожелтевшую от времени побелку. А теперь мне предстояло просиживать здесь долгие мучительные часы одной с ребенком, в то время как Беппи один будет работать внизу. Меня охватывал страх, как и любую женщину, готовящуюся стать матерью, и вместе с тем я злилась на этого еще не родившегося ребенка за то, что он собирался появиться так скоро.

Именно тогда я возобновила переписку с Одри, потому что, хотя нас и разделял океан, мы оказались в схожей ситуации. Если она мне в чем-то и проигрывает, писала она, так это в том, что до сих пор живет со свекровью. Луис продолжал брать дополнительные смены в надежде, что в один прекрасный день они смогут поселиться отдельно. Всякий раз, когда приходили письма с синим ободком, доставленные авиапочтой, у меня поднималось настроение. Читая о том, как ей грустно, как она устала или раздражена, или о том, как она скучает по нашим беззаботным дням, мне становилось немного легче.

Но когда родился ребенок, даже письма Одри перестали меня особенно интересовать. Казалось, будто я вяну, как розы на обоях. Изо дня в день повторялось одно и то же: покормить, поменять пеленки, уложить спать… Я старалась изо всех сил и ждала, когда же я наконец полюблю этого ребенка.

Я видела, как реагировали на малышку другие люди: крепко обнимали ее, нежно целовали в макушку, восторженно восклицали, какая она красавица. Беппи прибегал из ресторана при первой возможности и стоял возле ее кроватки, с немым восхищением глядя на дочь. Но когда я смотрела на нее, то видела лишь череду нудных, изо дня в день повторяющихся обязанностей, и все, чего мне по-настоящему хотелось, — это свернуться калачиком на постели, закрыть глаза и обо всем забыть.

— Нам надо как-нибудь назвать нашу девочку, — однажды вечером сказал Беппи. Он вернулся, как всегда, поздно и сидел на краю постели, заглядывая в кроватку. — Меня то и дело спрашивают, как ее зовут, а я не знаю, что ответить. Стыдно людям в глаза смотреть.

— Назови ее, как тебе нравится, — равнодушно ответила я.

Беппи бросил на меня разочарованный взгляд, но ничего не сказал. Он не знал, как реагировать на мое новое настроение, в котором я теперь пребывала постоянно.

— Я назову ее Пьета, — решил он.

Позже я выяснила, что это означает «жалость». Я решила, что это подходящее имя для ребенка, чья мать забыла о том, что такое чувства.

Когда мои родители решили, что отец займется ремонтом нашей квартиры и на это время мне надо переехать к ним, я безропотно позволила им погрузить меня в такси и разложить вещи в моей старой спальне — так, словно ребенком была я, а не моя дочь.

Я выбрала краски для стен из цветовой палитры, которую мне принес отец: красные для кухни, желтые — для гостиной и синие для спальни. Самые яркие тона, какие нашла.

— Ты уверена? — Похоже, папа немного смутился.

— Да, нужны яркие краски, — решительно ответила я.

— Что ж, ладно, если ты именно этого хочешь.

Что касается мамы, она с радостью забрала бы у меня дочку, если бы я ей позволила, и полностью заботилась о ней. Но мне казалось, что уж по крайней мере поменять ей пеленки, искупать и накормить ее я сумею. Так что я скрепя сердце продолжала заниматься своими рутинными обязанностями.

И папа, и мама очень переживали из-за меня. Вечерами до меня доносились их приглушенные голоса и, внимательно вслушиваясь, я даже могла разобрать слова.

— С ней все будет в порядке. Просто нужно дать ей немного времени, — частенько говорил отец.

Но мама сомневалась. Она хотела окружить меня заботой, но я решительно отвергла ее попытки и, как только отец объявил, что наша квартира снова пригодна для жилья, уселась вместе с дочкой в такси и переехала обратно к мужу.

Беппи, увидев, что мы снова дома, страшно обрадовался. Казалось, он забыл, что я изменилась. Но по мере того как проходили недели, он начал избегать меня. Всякий раз, когда у него выдавалась свободная минута, он сажал девочку в коляску, ставил ее у одного из уличных столиков и дулся в карты со своим новым другом — итальянцем по имени Эрнесто.

А я в это время сидела наверху одна — погруженная в собственный мир, абсолютно равнодушная ко всему окружающему. Бывали дни, когда я даже не давала себе труда одеться как следует. Если мне становилось холодно, я набрасывала на себя что-нибудь прямо поверх ночной сорочки, чтобы в любой момент снова улечься в постель.

Наконец Беппи потерял терпение.

— Ну все, Катерина, довольно, — сказал он мне как-то утром. — Сегодня прекрасная погода, так что вставай, одевайся и отправляйся вместе с Пьетой на прогулку.

Я знала, что он прав. Я уже давно не выходила на улицу. И потому послушно кивнула:

— Хорошо.

— Правда? Ты так и сделаешь?

— Да.

— Я буду следить за тобой и, если увижу, что в ближайшие полчаса ты не выйдешь из дома, вернусь и силой вытащу тебя на улицу! — Он был встревожен и вместе с тем раздражен.

Было так непривычно снова почувствовать на себе одежду, а на ногах туфли вместо домашних тапочек; застегнуться на пуговицы, а не просто завернуться в мягкий халат. Ноги с непривычки слегка дрожали, будто я долго и тяжело болела, и все вокруг казалось больше, ярче и шумнее, чем прежде.

Я толкала коляску между рыночных рядов, делая вид, будто выбираю покупки, хотя на самом деле думала только о том, сколько, по мнению Беппи, я должна отсутствовать. Может, час? Или больше? И удастся ли мне потом незаметно проскользнуть обратно в квартиру?

Я обошла вокруг квартала, вернувшись обратно через Хаттон-Гарден, вдоль ювелирных лавочек. Я уже была почти на самом верху, когда поняла, что что-то не так. Что-то явно не вписывалось в привычную картину. Я смотрела на незнакомое лицо. Да, так оно и есть: у витрины ювелирного магазина, рядом с женщиной с огромным животом — такой же была и я несколько месяцев назад — стоял Джанфранко.

Я громко вскрикнула, но потом спохватилась и поспешно прикрыла ладонью рот. Двое прохожих остановились, посмотрели на меня, а затем быстро отвернулись и зашагали прочь. Только Джанфранко по-прежнему не сводил с меня глаз. Он не пытался подойти поближе или заговорить со мной. Он просто стоял рядом с беременной женщиной и наблюдал за мной.

Я покрепче вцепилась в ручку коляски, опустила голову и пошла дальше. В голове вихрем проносились вопросы: что он здесь делает? Неужели он следил за нами? Или он оказался здесь случайно? Я почти бегом добралась до «Маленькой Италии», сгорая от нетерпения поскорей рассказать Беппи о том, что видела.

Но когда я перетаскивала коляску через порог, он поднял голову и спросил «уже вернулась?» таким разочарованным тоном, что у меня отнялся язык. Я поднялась к себе в комнату, ничего ему не сказав о встрече с Джанфранко.

Каждое утро, если только дождь не лил как из ведра, Беппи заставлял меня вывозить дочь на прогулку. И каждое утро я пыталась выдумать новую причину, чтобы не пойти, но слова застревали у меня в горле.

Джанфранко я встречала не всегда, потому что старалась менять маршрут. Но иногда я видела его мельком на противоположной стороне тротуара. Потом появлялся автобус, и, когда он проезжал дальше, Джанфранко успевал исчезнуть. Раз или два я замечала, как он стоял в магазине, выжидая, пока я пройду. Сначала его повсюду сопровождала беременная женщина, но прошла неделя, и он стал появляться один. Я не сомневалась, что он затеял со мной ту же игру, что и в Риме.

В конце концов я поделилась своей тайной, причем не с кем-нибудь, а с Маргарет. Она по-прежнему раз в неделю приходила к нам поесть и всегда сначала поднималась наверх, чтобы проведать меня.

— По-моему, он следит за мной, — призналась я.

Хотя я ни единым словом не обмолвилась Маргарет ни о своем приключении в Амальфи, когда он обманом пытался провести со мной ночь в машине, ни о его истории с Изабеллой, я знала, что Джанфранко никогда ей не нравился.

Ее совет не стал для меня неожиданностью.

— Кэтрин, ты должна немедленно обо всем рассказать Беппи. Как ты вообще могла до сих пор молчать?

— Но он так рассердится, и... — Я до сих пор не знала, как облечь свои страхи в слова. — Может, он мне даже не поверит. В последнее время, с тех пор как родился ребенок, мы с ним не очень-то ладим.

— Разумеется, он тебе поверит. Ведь это же Беппи!

Всякий раз, когда она приходила, я делала вид, будто у меня все в порядке. Она и понятия не имела о том, как трудна с недавних пор стала моя жизнь.

— Нет, я не могу ему сказать, — упорствовала я. — Он так счастлив теперь, когда у него появился свой ресторан, а это известие выбьет его из колеи. Я только все испорчу.

Маргарет покачала головой:

— Мне до сих пор не верится, что этот мерзавец объявился здесь. И по-прежнему молчит, как воды в рот набрал, и не сводит с тебя глаз? Господи, какой ужас!

Я пообещала, что к ее следующему визиту обязательно поговорю с Беппи. Однако вскоре Джанфранко отчебучил такое, что мое обещание стало бессмысленным. Он заявил о своем пребывании в Лондоне так, что ни Беппи, ни кто-либо другой не смогли бы это проигнорировать.

18

Каждый день Пьеты теперь подчинялся определенному распорядку: утром она ездила в больницу — папа, который шел на поправку, становился все более нетерпеливым и беспокойным; в дневные часы работала над платьем в швейной мастерской и слушала продолжение маминой истории. Она чувствовала, что дело идет к концу: платье было почти готово и рассказ тоже близился к развязке. Скоро Беппи вернется домой, и комнаты снова наполнятся шумом и запахом еды. Пьета с нетерпением ждала этого и в то же время сознавала, как ей будет не хватать уединения в этой маленькой комнате, шитья и маминого голоса, рассказывающего о прошлом.

— Так каким же образом заявил о себе Джанфранко, что застал вас всех врасплох? — спросила она в следующий раз, когда они устроились в мастерской.

Мать нахмурилась.

— Думаю, ты догадываешься, что он сделал, — сказала она. — Ты достаточно часто там бывала.

Когда до нас дошли первые слухи о том, что за углом вот-вот откроется новая лавка, салумерия, весь персонал кухни «Маленькой Италии» загудел как растревоженный улей.

— Салумерия, — позже объяснил мне Беппи, — это такой типично итальянский магазин, где продаются итальянские салями и сыр, а также хорошая паста и оливковое масло. Может, мне удастся заключить с хозяевами сделку и закупать у них оптом все, что нам необходимо?

— А кто открывает эту салумерию? — спросила я.

— Похоже, об этом никто не знает. — Беппи ликовал. — Все окна заклеены газетами, но внутри трудятся рабочие, так что не сегодня завтра магазин откроется.

Через три дня над входной дверью появилась вывеска, на которой огромными ярко-красными буквами было выведено: «Де Маттео, итальянский бакалейщик».

— Этого не может быть, — уверенно заявил Беппи.

— Еще как может, — возразила я и все ему объяснила.

Теперь настала его очередь сторониться людей. Всю следующую неделю он едва вспоминал, что у него есть жена и дочь. Я позволила ему самому сражаться с мрачными мыслями, но, когда однажды он взял выходной и утром не пожелал подниматься с постели, оставив Альдо одного управляться на кухне, я забеспокоилась.

— Что тебе не нравится? Ты же полжизни проводишь в кровати, — заметил Беппи. — Я работаю как каторжный, так почему бы мне не полежать один денек, если мне этого хочется?

Я присела на край постели, но не решилась прикоснуться к мужу.

— Потому что это совсем на тебя не похоже, — сказала я. — Это не в твоих привычках.

— Mannagia… — вполголоса выбранился он и с головой зарылся в одеяло.

— Но, Беппи, как нам теперь быть?

— Как нам быть с кем? — раздраженно осведомился он из-под одеяла.

— С Джанфранко, с кем же еще.

— Просто игнорировать. Не разговаривать с ним. Если случайно с ним встретишься, немедленно отворачиваться.

— Но я не хочу жить здесь, зная, что он за углом.

Беппи рывком отбросил одеяло.

— Мы первые сюда приехали, — сердито заявил он. — Если он задумал спугнуть меня, открыв бакалейную лавку, или уничтожить «Маленькую Италию», у него ничего не выйдет. Мы никуда не уедем, Катерина.

— Ладно. Значит, просто игнорировать… отворачиваться, — пробормотала я, боясь еще больше разозлить Беппи. — Кто знает, может, у него ничего не получится и он уедет отсюда.

Он выпростал из-под одеяла руку и дотронулся до моей руки.

— Всякий раз, когда я вижу его, я вспоминаю, как он поступил с моей сестрой и что пытался сделать с тобой. Это меня убивает. — Казалось, каждое слово причиняло ему боль.

Я придвинулась поближе, и он обнял меня. Так мы и лежали рядом в полумраке комнаты и слушали дыхание друг друга. Сама не знаю почему, но, несмотря на то что произошло такое неприятное событие, мне стало легче.

Вскоре Джанфранко Де Маттео с помпой открыл свою салумерию. Он нанял музыкантов, вывесил праздничные украшения цветов итальянского флага и бесплатно угостил всех желающих ветчиной и сыром. Мы с Беппи держались в стороне, но узнали подробности от тех, кто заходил в «Маленькую Италию». Я сидела на солнышке, сворачивая салфетки, и прислушивалась к разговорам.

— Замечательные сыры: пармиджано, пекорино, дольчелатте, — рассказывал мне Эрнесто. — На железных крюках висят колбасы, прямо как дома. Полки уставлены коробками с пастой, банками с анчоусами, бутылками с оливковым маслом… Там даже пахнет как в Италии.

И меня и Беппи интересовал один и тот же вопрос: где Джанфранко раздобыл деньги на такую авантюру?

— Я думаю, одолжил, — предположил Эрнесто. — Пошел на риск, как и вы, когда открывали это заведение. Кто не рискует, тот не пьет шампанского, верно, Беппи?

Время от времени я проходила мимо бакалейной лавки Де Маттео. У меня появилась привычка заглядывать внутрь, чтобы проверить, много ли у него покупателей. И всякий раз там обязательно кто-нибудь ожидал, пока ему завернут кусок сыра в глянцевитую белую бумагу, или пополнял запасы бальзамического уксуса и оливкового масла. Стоило Джанфранко поднять голову и заметить меня, я тотчас отворачивалась и уходила. Мне так было спокойнее: раз он занят, обслуживая покупателей, значит, не сможет подкараулить меня где-нибудь на дороге.

Вскоре я снова начала помогать Беппи в «Маленькой Италии», беря с собой и малышку. Я старалась не маячить перед посетителями, зато накрывала столы, чистила овощи, писала на доске меню. Это означало, что теперь я могла чаще видеться с мужем, даже если мы оба были заняты.

С каждым днем отношения наши все больше налаживались, и я поняла, что вместо того, чтобы вбить между нами клин, Джанфранко, сам того не желая, укрепил наши чувства. Мы с Беппи долго ломали голову, пытаясь понять, как он нас нашел. Оказалось, все очень просто. Беппи по-прежнему регулярно писал матери. Однажды он попросил меня сфотографировать его на фоне «Маленькой Италии» в обнимку с огромным свиным окороком и отослал ей снимок. Он хотел, чтобы все знали, как хорошо у него идут дела.

Поэтому неудивительно, что его мать рассказывала о нем всем своим соседям и знакомым, гордо демонстрируя фотографию единственного сына, добившегося в Англии таких успехов. Равенно совсем маленький городишко, и вскоре о Беппи узнали все, даже родители Джанфранко.

— Но почему он потащился следом за мной в Лондон? — недоумевал Беппи. — Это какой-то абсурд.

— Почему? По той же причине, по какой проделывал все остальное. Он хочет иметь все то, что имеешь ты.

— Может, он по-прежнему в тебя влюблен, — ревниво добавил Беппи.

— Теперь у него есть жена. Я все время ее вижу. И у них маленький мальчик.

— Надеюсь, ты с ней не разговариваешь?

— Нет… Хотя, на мой взгляд, она милая… И наверняка очень одинокая.

— Но она жена Джанфранко.

— Значит, мне не стоит с ней разговаривать, — согласилась я.

Хотя временами, когда мы случайно сталкивались с ней на улице с колясками, я робко улыбалась ей, и она отвечала мне робкой улыбкой.

Только-только наши дела понемногу пошли на лад, как я опять заметила характерные признаки. Моя талия расплылась, живот округлился, и от запаха жареного чеснока на кухне «Маленькой Италии» меня снова стало тошнить. Нашей дочке еще и годика не исполнилось, а я опять забеременела. Я просто не могла в это поверить.

На этот раз Беппи был более сдержан в выражении восторга. Разумеется, он мечтал еще об одном ребенке, но в то же время ему не хотелось, чтобы его жена превратилась в унылую полусонную амебу.

— На этот раз все будет совсем по-другому, — пообещала я. Так оно и вышло.

Думаю, второго ребенка я любила слишком сильно. С той самой минуты, когда я в первый раз взяла дочку на руки, я поняла, что в моей душе не хватит места, чтобы вместить все мои страхи. Я ходила по квартире, засунув себе под блузку ее одежки, чтобы теплом своего тела досушить влажную ткань. Я просыпалась раз по десять за ночь и, встав над кроваткой, прислушивалась к ее дыханию. Я была как одержимая: переживала, хорошо ли она ест, достаточно ли спит, как часто надо менять ей пеленки. Не помогло даже то, что старшая девочка, вероятно почувствовав, что ее игнорируют, сделалась очень беспокойной и капризной. Иногда она кричала так громко, что ее плач был слышен в обеденном зале.

Мы с Беппи измучились и были несчастны. Однажды утром я услышала, как он, давая бутылочку младшей, что-то бормочет, и поняла, что он называет ее Адолоратой[32]. Поначалу мы не собирались так называть ее, но каким-то образом это имя само к ней приклеилось. Когда нашу дочь крестили в церкви Святого Петра, даже священник удивлялся, что нашу первую малышку мы назвали Жалостью, а вторую — Печалью.

Не представляю, как мы справились бы без Маргарет. Скорее всего, Беппи рассказал ей, как неважно у нас обстоят дела, потому что она начала регулярно бывать у нас, как только у нее появлялось свободное время, чтобы посидеть хотя бы с одной из моих дочек и разгрузить меня. Сначала я упиралась, поскольку всей душой верила в то, что никто не сумеет позаботиться о моих детях так же хорошо, как я сама.

— Ради бога, Кэтрин, я все-таки профессиональная няня — или ты забыла? Сама графиня доверяла мне своих ребятишек.

Постепенно я начала ценить ее помощь, особенно когда она уходила с обеими малышками на долгие прогулки. Помню, я замирала, прислушиваясь, как стихает их плач, когда Маргарет увозила их в коляске. Потом рев раздавался вновь: они возвращались домой. Иногда, если в это время поблизости оказывался Эрнесто, он составлял ей компанию. Теперь при упоминании его имени Маргарет всякий раз начинала кокетливо хлопать ресницами.

— А я-то думала, тебя не интересуют итальянцы, — сказала я, когда до меня наконец дошло, что происходит. — Ты ведь не раз говорила мне, что никогда не влюбилась бы в итальянца.

Она застенчиво рассмеялась, а потом залилась краской:

— Ну, во-первых, Эрнесто совсем другой. Он мягкий, и характер у него совсем не такой ужасный.

— И все-таки это просто уму непостижимо. Ты и Эрнесто!

Мы с Маргарет так и покатились со смеху, словно мы снова оказались в нашей крохотной комнатушке в пансионе синьоры Люси.

Немного позже, когда мы, лежа рядышком, отдыхали у меня на кровати, на ее лице появилось глубокомысленное выражение; это неизменно означало, что она хочет дать мне совет.

— Что? — спросила я.

— Это все пройдет, знаешь ли… Со временем.

— Ты это о чем?

— Многие женщины после рождения ребенка впадают в депрессию. Или становятся слишком мнительными. — Маргарет уже давно не сидела с детьми, но до сих пор мнила себя экспертом. — Со временем все наладится, не переживай.

— А я и не переживаю, — сказала я, хотя, похоже, только это и делала.

Должно быть, она поговорила с моей мамой, и они втайне от меня разработали план. Три или четыре раза в неделю одна из них приходила, чтобы посидеть с девочками. Я в это время должна была куда-нибудь пойти. Не совсем уверена, куда я, по их мнению, должна была отправиться, — по магазинам или в музей. Ни один из вариантов меня не привлекал. Вместо этого я спускалась вниз и помогала в «Маленькой Италии», где, по крайней мере, я могла лишний раз побыть рядом с Беппи.

— Пора нам подыскать какое-нибудь более просторное жилье, — сказала я как-то раз, помогая ему накрывать столы к обеду. — С садом, чтобы девочкам было где играть, когда они подрастут.

— Нам нужен нормальный дом, — согласился Беппи. — Только не слишком далеко отсюда. Я не хочу опять каждый день часами трястись в автобусе, как это бывало, когда я работал в греческом ресторане, помнишь?

У нас с Маргарет вошло в привычку гулять вокруг Клеркенвелла, высматривая дом на продажу. Я точно знала, чего мне хочется. Мне нужен небольшой домик где-нибудь на тихой улочке, и обязательно с небольшим садиком.

Когда мы нашли дом за церковным садом, я сразу поняла: это то, о чем я всю жизнь мечтала. Может, он понравился мне, потому что мало чем отличался от дома на Боллс-Понд-Роуд, где прошло мое детство. Он был высокий и узкий, с невысокой черной оградой со стороны фасада. Но соседствовал он не с оживленной улицей, а с лужайкой, обсаженной тенистыми деревьями. И вокруг было множество маленьких итальянских ресторанчиков, напоминавших мне бар Анастасио.

— Но ты уверена, что он вам по карману? — скептически осведомилась Маргарет.

— Не знаю. Мы с Беппи никогда не говорим о деньгах. Он сам занимается всеми финансовыми вопросами.

Беппи ушел на пару часов с работы, чтобы посмотреть дом. Когда он вернулся, то просто сиял от радости:

— Он просто чудо, Катерина. Я уже его полюбил.

— Но тебе не кажется, что он нам не по карману?

Он нахмурился:

— Нам опять придется взять ссуду. Это риск. Но как говорит Эрнесто, кто не рискует, тот не пьет шампанского.

— Это значит, чтобы ее вернуть, нам придется работать как никогда много? Потому что, если это так, я лучше останусь здесь.

— Не волнуйся, Катерина. — Он улыбнулся. — У нас все получится. Все будет хорошо.

Листы для лазаньи по рецепту Беппи

Начнем с того, что теперь даже итальянские домохозяйки покупают свежие листы для лазаньи в супермаркетах и вполне довольны качеством. Но если у вас есть часок-другой лишнего времени и вы не боитесь немножко потрудиться, я расскажу вам, как приготовить их в домашних условиях.

750 граммов муки из твердых сортов пшеницы

4 крупных яйца

2 унции воды

Высыпьте муку горкой на кухонный стол, сделайте в центре углубление. Вылейте туда яйца с небольшим количеством воды, понемногу вмешивая их в муку. (Начинайте мешать изнутри углубления, если не хотите потерять жидкость).

Вымешивайте тесто минимум минут двадцать. Если оно получилось слишком жидкое, подсыпьте муки, а если, наоборот, слишком крутое, добавьте немного воды. Конечный результат не должен прилипать к рукам и содержать внутри пузырьки. Это легко проверить, разрезав тесто ножом; пузырьки, если они есть, вы сразу увидите. Продолжайте вымешивать до полного их исчезновения!

Разрежьте готовое тесто на три-четыре куска и заверните их в пленку. Это делается для того, чтобы тесто не подсохло, пока вы будете раскатывать листы. У вас нет одной из этих современных электрических машинок для раскатывания теста? Не страшно! Моя матушка всю жизнь пользовалась скалкой. Сам я в таких случаях вооружаюсь старой винной бутылкой. Честное слово, это совсем несложно. Все, что вам понадобится, — это сильные руки.

Ладно уж, если вы используете машинку, разрежьте одну из порций на несколько кусочков, скажем на шесть, и слегка припорошите мукой. Раскатайте все кусочки до первой длины, затем — до средней, и, наконец, выставьте вашу машинку на предпоследнюю позицию, — например, если у вашей машинки пять позиций, закончите четвертой, иначе тесто получится слишком тонким. (Я нарочно так подробно объясняю, видите?) Нарежьте тесто на одинаковые полосы и разложите листы сушиться — до тех пор, пока не соберетесь их варить.

Примечание Катерины: Беппи, не каждый захочет, чтобы у него по всему дому валялись сохнущие листы для лазаньи. Тебе это никогда не приходило в голову?

19

Свадебное платье Адолораты висело на манекене в углу комнаты. Оно получилось именно таким, каким его задумала Пьета: красивым, элегантным, мерцающим. Теперь она точно знала, что ее сестра будет выглядеть как настоящая принцесса.

Однако радость, связанная с завершением платья, умерялась другими, куда более сложными чувствами. После маминого рассказа Пьета пребывала в еще большей растерянности, чем прежде. Суетясь вокруг платья, накрывая его чехлом от пыли и подбирая с пола обрезки ткани и рассыпанные бисеринки, Пьета пыталась совместить Беппи и Катерину из маминой истории — и тех пожилых людей, в которых они теперь превратились.

Закрывая дверь мастерской, Пьета решила позвонить Адолорате. Она понимала, что должна поделиться с ней хотя бы частью прошлого их отца, но почему-то никак не могла заставить себя снять трубку. В конце концов, не ей, а сестре доставалась вся мамина любовь. А значит, она, Пьета, имеет право сохранить эту историю в тайне.

Она то и дело уходила мыслями в прошлое, пытаясь припомнить хоть какое-нибудь проявление неравенства. Но все, что ей вспоминалось, — это бесконечная череда дней, когда мама, закрыв за собой дверь спальни, уединялась на долгие часы, сославшись на головную боль, а еще — как часто она казалась печальной без видимых причин. И ни единого намека на то, что старшую дочь она любила меньше младшей.

Время близилось к обеду, и Пьета почувствовала, что не может усидеть на месте. В последние дни ее жизнь протекала между больничной палатой отца и швейной мастерской матери. Настало время выйти на улицу, вдохнуть полной грудью выхлопные газы лондонского центра, прогуляться вдоль переполненных ресторанов и кафе. Да, правда, настало время вернуться к прежней жизни.

Ноги сами понесли ее к Хаттон-Гарден, туда, где стояла мама, когда она впервые поняла, что Джанфранко последовал за ней в Лондон. Была ли это и в самом деле ревность, безумная страсть — или что-то еще? Размышляя о том, как друг детства ее отца превратился в его заклятого врага, она завернула за угол и вдруг обнаружила, что направляется прямиком к бакалейной лавке Де Маттео.

Некоторое время она нерешительно топталась у дверей, глядя через окно на ряды полок с сушеной итальянской пастой, салями с белыми крапинками жира, свисающие с железных крюков, ящики, ломящиеся от разнообразных сыров. Папа так радовался открытию этого магазина, — до тех пор, разумеется, пока не узнал, кто его хозяин.

Микеле стоял за прилавком. Он поднял голову, увидел Пьету и улыбнулся, приветствуя ее.

Рассчитавшись с покупателем, он вышел на улицу, чтобы немного пообщаться.

— У тебя все нормально? — спросил он.

— У папы был сердечный приступ, — сообщила Пьета.

— Знаю, слышал. Но с ним все будет в порядке, верно?

— Да, надеюсь. Доктора настроены оптимистично, да и операция на сосудах прошла без осложнений.

— А как мама? Как она справляется? А твоя сестра?

— С мамой все нормально, если учесть, что она пережила. Но теперь она сможет наконец нормально отоспаться. Адолората, похоже, совсем ополоумела. Все эти дни я ее почти не видела. По-моему, она во всем винит себя.

Микеле с участливым видом взял ее за руку:

— Давай зайдем на минутку. Я приготовлю тебе кофе.

— Нет… Я не должна. — Странно, но чем любезней с ней становился Микеле, тем сильнее почему-то ей хотелось плакать. — Ты же знаешь, как обстоят дела. Если он узнает, что я сюда заходила, то придет в ярость. А его сейчас нельзя расстраивать. И вообще, мне не следовало здесь появляться.

Микеле заскочил в магазин и вывесил табличку с надписью «Закрыто» на застекленной двери, захлопнул ее и запер на ключ.

— Идем, — решительно сказал он. — Тебе срочно надо выпить.

— А твой папа не будет ругаться, что ты запер лавку среди бела дня?

— Может, и будет, — ответил Микеле, снова беря ее за руку и таща за собой.

Они дошли до паба на Фаррингтон-Роуд, где Пьета никогда не бывала, а Микеле, как вскоре выяснилось, был завсегдатаем. Управляющий поздоровался с ним по имени и налил ему стакан пива, не дожидаясь, пока тот сделает заказ.

— А вот моей знакомой нужно что-нибудь укрепляющее, — сообщил ему Микеле, и Пьете немедленно поднесли пикантный коктейль с зеленым имбирным вином.

Они сели за столик в углу, подальше от остальных посетителей, и немного поговорили о ее отце и о том, какой неожиданностью стала для всех его внезапная болезнь.

— Он всегда казался таким бодрым, таким энергичным, — сказала Пьета, быстро глотая согревающий напиток — намного быстрее, чем следовало. — Он и минуты не мог усидеть на месте.

Микеле улыбнулся.

— Это, должно быть, итальянская кровь. Мой папа точно такой же.

— Знаешь, а ведь в детстве они были друзьями, — сказала Пьета. Интересно, известно ли ему хоть что-нибудь о прошлом наших отцов, подумала она. — Они выросли в какой-то непролазной глуши в горах на юге Италии.

— Знаю, знаю. Я там бывал.

— Правда?

Он залпом осушил стакан пива.

— Когда я был маленький, мы каждое лето туда ездили. На месяц. Пока были живы бабушка и дедушка. Помнишь, мой папа всегда закрывал магазин на весь август?

— Нет, если честно, не помню.

Он скорчил гримасу и жестом велел бармену повторить.

— Я ненавидел Равенно. Там было абсолютно нечего делать, вокруг куча гостящих родственников — и всё. А я изволь сидеть смирно и хорошо себя вести. Папа несколько раз возил нас на пляж, и такие дни я вспоминал как самые приятные, хотя туда мы добирались несколько часов по извилистой горной дороге. Но ты ведь там никогда не бывала, верно?

Пьета покачала головой:

— Нет, мой папа, как оттуда уехал, сам почти там не бывал. Он все время был занят в ресторане. По-моему, он съездил туда только раз, когда умерла бабушка, и потом еще раз в Рим, но мы оба раза оставались дома.

— Может, именно сейчас ему захочется навестить родные места. Может, оправившись от болезни, он снова захочет увидеть Италию.

— Сомневаюсь. У него там никого не осталось, только несколько двоюродных братьев, с которыми он едва общается.

— А как же его сестра?

— Изабелла? Она тоже умерла.

Микеле вытаращил глаза:

— Да? Когда?

— О, много лет назад.

— Этого не может быть. — Похоже, эта новость застигла его врасплох.

— Почему ты так говоришь?

Он немного помолчал, будто взвешивая, как лучше выразить свою мысль.

— Потому что они с моим отцом писали друг другу, — выдавил он наконец. — Я помню, какой был скандал, когда эти письма обнаружила мама.

У Пьеты закружилась голова. Она уже осушила половину второй порции коктейля и теперь сделала еще один большой глоток.

— Так значит… Ты хочешь сказать, что она жива?

— Да, насколько я знаю. С чего ты вообще взяла, что она умерла? — спросил Микеле. — Тебе отец сказал?

— Да. По-моему… Не помню. — Пьета вдруг осознала, что сама толком не знает, говорил ли кто-нибудь на самом деле в точности эти слова, или они с Адолоратой сами пришли к этому выводу, потому что отец почти не упоминал о сестре.

— И ее письма всегда приходили из Рима, а не из Равенно, — добавил Микеле.

— Но я не понимаю, зачем твой отец вообще ей писал?

Микеле слегка смутился.

— Может, у них был роман, — предположил он, и Пьета снова стала подозревать, что он знает больше, чем говорит. — Мне известно только, что мама пыталась запретить ему переписываться с Изабеллой. Удалось ей это или нет, это уже другой вопрос. Папе никогда не нравилось, когда ему диктуют, что делать.

Пьета была настолько ошеломлена, что согласилась на третью порцию коктейля и покончила с ней так же быстро, как и с первыми двумя. Лицо у нее пылало. Она знала, что пора возвращаться домой, но оторваться от Микеле и от их тихого уголка в баре было не так-то просто. И она просидела там еще с полчаса, разговаривая с ним об Италии и об их отцах, пока Микеле не сказал ей, что у нее измученный вид, и не предложил проводить ее домой.

Когда они прощались у дверей ее дома, ей на мгновение показалось, что вот сейчас он наклонится и поцелует ее. Но вместо этого он легонько дотронулся до ее плеча и сказал, чтобы она берегла себя и что он надеется скоро ее увидеть.

«Адолората ошибается, — подумала она, затворяя за собой входную дверь. — Он нисколько в меня не влюблен».

20

Несколько часов спустя она проснулась: в горле пересохло, а голова раскалывалась. Она приготовила себе кофе с тостом, будто это было раннее утро, а не вторая половина дня, и, завернувшись в халат, присела на ступеньки крыльца, пытаясь собрать воедино разрозненные мысли. Она потягивала кофе, а думала только о Микеле. Была в нем какая-то мягкость, неподдельная доброта. Ей с трудом верилось, что он сын человека, пытавшегося погубить ее отца.

Покончив с кофе, Пьета воззрилась на овощные грядки, пытаясь сообразить, что ей делать теперь, когда платье закончено. Огород мало-помалу начал зарастать сорняками, в комнатах скопились кучки пыли и грязи, но от одной мысли об уборке у Пьеты опускались руки.

Впрочем, у нее и без того хватало забот. Адолората, все так же мучаясь от стыда и чувства вины, казалось, сторонилась ее. Она несколько раз звонила Пьете и лишь однажды приехала в больницу навестить отца, но не пожелала приехать домой и повидаться с сестрой. Что с этим делать, непонятно. Поехать в ресторан и проверить, что с ней все в порядке, или оставить ее в покое и спокойно дожидаться, пока она сама найдет дорогу домой?

Пьета поднялась к себе в комнату и переоделась в удобные синие джинсы и просторную блузку. Захватила на всякий случай накидку из мериносовой шерсти и, выбежав на улицу, медленно направилась к «Маленькой Италии». Но, едва выбравшись на главную улицу, передумала. Мимо нее проезжало такси, и, заметив, что оно свободно, она не замедлила этим воспользоваться. Устроившись на заднем сиденье и приказав водителю везти ее в больницу, она с облечением вздохнула. Куда проще отложить проблему с сестрой, по крайней мере еще на денек.

Приехав в больницу, Пьета не пожалела об этом. Отец возбужденно шагал по палате, а мама сидела в кресле. Выглядела она так, что ее саму следовало бы уложить в больницу. Начало сказываться напряжение бессонных ночей, проведенных в швейной мастерской, и постоянное беспокойство о муже.

— Мам, ты только полюбуйся на себя! — воскликнула Пьета. — Немедленно поезжай домой и хорошенько выспись. А я побуду здесь, с папой. Тебе надо передохнуть.

— Но я вполне…

— Нет, нет и нет! — перебил ее Беппи. — Отправляйся домой, Катерина. Скоро и я буду дома, с тобой. Посмотри, какой я снова здоровый и сильный. Доктора поставили меня на ноги с помощью своих трубочек и лекарств. А вот ты ужасно выглядишь, cara. Нет, действительно, поезжай домой и ложись в постель.

Но как только она уехала, он улегся на койку и прикрыл глаза, и Пьета вдруг увидела, как он изменился. Будто вся его уверенность и жизненная сила разом покинули его. Эти несколько дней в больнице состарили его лет на пять.

— О, моя бедная жена, — пробормотал он. — Как-то она там справляется без меня?

— Пап, она замечательно держится. Не волнуйся, пожалуйста.

— Но как она питается, Пьета? Как она спит? Она такая слабенькая, твоя мама. Совсем не умеет о себе позаботиться.

— Но она ведь как-то справлялась, когда жила одна в Риме, — напомнила ему Пьета.

Обычно папа пресекал любые попытки поговорить о прошлом, но сейчас, казалось, был готов вспоминать. Может, заточение в больнице сделало его более разговорчивым или на нем сказалось потрясение оттого, что его тело впервые в жизни так его подвело.

— В Риме твоя мать жила в кишащей проститутками дыре с полоумной хозяйкой, — произнес он. — Просто не верится, что она вообще могла находиться в подобном месте.

— Что с ней произошло, папа?

— Ты о чем?

— Почему она так изменилась? Почему стала такой, как сейчас?

Он снова закрыл глаза, и Пьете на минуту показалось, что он сейчас уснет. Однако, собравшись с мыслями, он начал рассказывать их историю, какой он ее видел.

Я заподозрил, что с ней что-то неладно, когда она заставила своего отца покрасить квартиру в эти безумные цвета. Разрази меня гром, ярко-красный, фиолетовый, оранжевый! Ты бы скончалась на месте, если бы это увидела. Когда туда въехали Маргарет и Эрнесто, они первым делом замазали эту красоту.

Я надеялся, что дела наладятся, когда мы переедем в собственный дом. Но все пошло только хуже. Казалось, будто ее мир замкнулся в четырех стенах. Какое-то время я заставлял ее приходить в ресторан и работать официанткой, пару вечеров в неделю, не больше. С вами сидели Маргарет или бабушка. Я думал, это поможет, но так продолжалось меньше полугода, а потом она снова превратилась в затворницу.

Во всем виноват только я. Открыв «Маленькую Италию», я был вынужден работать, не считаясь со временем, чтобы добиться успеха. В те дни разница между нашими доходами и убытками была невелика. А потом, когда я начал зарабатывать реальные деньги, я решил расширить бизнес, чтобы мои красавицы дочери ни в чем не нуждались, никогда не знали голода и холода, которые я испытал еще в детстве, в Равенно. Но я был так занят, что совсем забросил Катерину, и в итоге она стала проводить слишком много времени наедине с собой.

Маргарет то и дело повторяла, что многие женщины после родов впадают в депрессию. Она клялась и божилась, что Катерина скоро придет в себя и станет прежней. Но этого так и не случилось, по крайней мере не совсем. И в этом есть доля вины Джанфранко. Он всегда был рядом, всегда наступал нам на пятки, и, хотя Катерина никогда об этом не говорила, я уверен, что он какое-то время преследовал ее. Я слишком доверял этому человеку. Я был слеп, не видел, что он за птица, но она раскусила его с самого начала.

Я полюбил Катерину и за это тоже. Она была такая мудрая. Но и ужасно впечатлительная. Гром еще не грянул, а она уже нервничает. И я начинал ее успокаивать, мол, все будет хорошо. А иногда выходил из себя и начинал на нее орать. Слово за слово, разражался громкий скандал, вы, девочки, просыпались, и в конечном итоге орали все.

Вскоре я почувствовал, что мне проще подольше оставаться в «Маленькой Италии». Если я не занимался делами на кухне, то сидел у входа, играя с Эрнесто в карты. Я избегал бывать дома и под любым предлогом старался куда-нибудь ускользнуть. Вечерами, после закрытия ресторана, мы с нашим поваром Альдо отправлялись в Сохо. Он был неженат и любил пропустить стаканчик-другой в небольшом баре, где танцевали фламенко, в темном переулке неподалеку от Оксфорд-стрит. Там вокруг нас роились красивые девушки. Мы угощали их шампанским и позволяли им флиртовать с нами. Альдо частенько покидал бар с одной из них, но я всегда уходил один.

Но была там одна женщина. Она заинтриговала меня. Танцовщица фламенко по имени Инес. Танцевала так, будто хотела сразить мужчин наповал. Такая страстная, такая неистовая. Исполнив свой номер, она спускалась со сцены и выпивала со мной бокал сангрии. В баре оглушительно гремела музыка, и, когда мы разговаривали, она склонялась ко мне так близко, что я ощущал на своей щеке ее горячее дыхание. После зажигательного танца с нее градом лил пот. Лицо блестело, по щекам текла тушь, но она плевала на все это. Она казалась мне такой сильной, такой свободной, что в конечном счете я влюбился в нее.

Катерина не узнает об этом, рассудил я. Она далеко, в своем мире страхов и тревог, а значит, мне ничто не угрожает. Не скрою, бывали вечера, когда я вовсе не возвращался домой. Мы покидали бар на рассвете; сначала шли в крошечную подвальную квартирку Инес близ Фицрой-сквер, а уж оттуда я прямиком направлялся в «Маленькую Италию». Катерина никогда ничего не говорила. Я думал, ей все равно.

Но Инес начала требовать от меня большего. Как-то раз она пришла в ресторан — хотела, видишь ли, посмотреть, где я работаю. Потом она начала наведываться к нам во второй половине дня, когда мы с Эрнесто играли у дверей в карты. Он посоветовал мне уговорить ее, чтобы она не приходила в ресторан. И хотя я ни единым словом ему не обмолвился, похоже, он понял, что происходит. Но мне нравилось, когда Инес бывала у нас. Она выглядела очень эффектно: красная помада, блестящие черные волосы, стянутые на затылке в тугой узел. Но вела она себя по-настоящему буйно. Поняв, что я не собираюсь уходить от Катерины, она начала устраивать мне сцены.

Когда моя сестра Изабелла сообщила мне в письме, что мама опять слегла и что я немедленно должен поехать в Равенно, я с грустью покидал ресторан и моих девочек. Но с другой стороны, я был рад сбежать от Инес.

Италия стала мне как чужая. В жизни моей произошло столько перемен, а в Равенно все осталось по-прежнему. Даже старичок хозяин овощного ларька выглядел так, будто со времени моего отъезда ни разу не поднялся со своей табуретки. Приехав в родные места, я возблагодарил Бога за свою новую жизнь и мою Катерину за то, что она привела меня к ней.

Увидев маму, я сразу понял, что она долго не протянет. Я и без доктора видел, как тяжело она больна. Я по многу часов просиживал у ее постели и держал ее за руку. Мне было отрадно думать, что она, зная, что ее единственный сын рядом, находила в этом утешение.

Ужасно потерять мать, сознавая, что остался один, что больше никто на земле не полюбит тебя так, как любила она. В день, когда мама закрыла глаза в последний раз, я почувствовал себя брошенным на произвол судьбы. И снова понял, как благодарен Богу за то, что у меня есть Катерина — единственный человек на всем белом свете, который любит меня так же сильно, как мать. И мне стало стыдно за то, что я так к ней относился.

После похорон Изабелла сказала мне, что в Равенно ее больше ничто не держит, что она собирается запереть дом и перебраться в Рим. В последнее время мы с ней не ладили, потому что она совершила поступок, который очень меня разозлил, и мне так и не удалось ее простить. Но мать угасала, и ради нее мы на время забыли о наших разногласиях. Теперь, когда мамы не стало, мы снова стали ссориться.

Я никак не мог взять в толк, зачем ей перебираться в Рим. У нее там никого не было — ни родственников, ни друзей.

— Я думаю, тебе надо остаться здесь и присмотреть за домом, — сказал я. — Я буду присылать тебе достаточно денег, чтобы сводить концы с концами.

— Мне плевать, что ты думаешь, и мне не нужны твои деньги, — резко перебила она. — Я еду в Рим.

Она побросала в чемодан свои немногочисленные пожитки, натянула единственное приличное пальто и, с силой захлопнув за собой дверь, побежала на пьяццу, чтобы успеть на следующий автобус. Я не сомневался, что далеко она не уедет, и поэтому прождал ее дома дня два или три. Но я ошибся. Она не передумала и домой не вернулась. Я забеспокоился. Изабелла всю свою жизнь прожила в Равенно, и я не мог себе представить, как она освоится в большом городе.

С каждым днем Равенно все больше угнетал меня, и мне не терпелось поскорее уехать. Так что в один прекрасный день я закрыл ставни, запер дом, а ключ оставил под камнем в саду — на тот случай, если один из нас когда-нибудь решит вернуться.

Я сел на поезд до Рима, а когда приехал на вокзал, увидел, сколько опасностей подстерегает Изабеллу в столице: карманные воришки, готовые в любую минуту выхватить у нее деньги; пронырливые цыганята; мужчины, охотящиеся за юными наивными девушками. Хотел бы я знать, куда она отправилась, но Рим большой город, и я не надеялся ее найти.

Вместо этого я отправился на Пьяцца Навона и немного побродил по узким улочкам, вспоминая дни, когда ухаживал за Катериной. Я даже заглянул в кафе, где она когда-то работала, и с радостью обнаружил за стойкой прежнего владельца, грека по имени Анастасио. Мы вместе выпили кофе, и я рассказал ему о своих успехах в «Маленькой Италии». Но когда он спросил о Катерине, я замялся. По правде говоря, он едва узнал бы ее, если бы снова увидел.

— Она теперь мама. У нас две замечательные дочки, — похвастался я, показывая ему фотографии дочерей, которые я всегда носил с собой в бумажнике.

Пока я ехал домой, у меня было достаточно времени, чтобы поразмыслить над тем, что я потерял и что могу потерять. Я поклялся, что, как только доберусь до дома, немедленно порву с Инес.

Но это оказалось не так-то просто. Катерина стала еще более замкнутой, чем прежде, и я чувствовал себя одиноким и несчастным. И спустя немного времени снова начал встречаться с Инес. Конечно, в душе я презирал себя за слабость, но мне было проще видеться с Инес, чем избегать ее.

Прошло, наверное, не меньше года, и вдруг я получил открытку от Изабеллы. На ней изображалась Испанская лестница. А на обратной стороне Изабелла писала, что попала в беду и нуждается в помощи. Я злился на нее, но она все-таки сестра мне, и поэтому я не мог ей отказать. Так что я опять отправился в Рим и нашел ее в крошечной двухкомнатной квартирке неподалеку от вокзала Термини. Это была жуткая дыра, душная и тесная. Мне показалось, что Изабелла даже огрубела от такой жизни. Она попала в скверную историю, естественно, связанную с мужчиной. Я помог ей перебраться в более приличное место и начал регулярно высылать деньги. Она не сразу с этим смирилась, слишком уж была гордая. Но у нее не осталось выбора.

На этот раз по дороге домой я размышлял о том, в кого я превратился, и понял, что мало чем отличаюсь от того придурка, из-за которого у Изабеллы возникли проблемы. Мне стало стыдно, и я во второй раз поклялся, что положу конец этой безумной связи с Инес.

Кстати, незадолго до этих событий она взяла себе за правило под любым предлогом наведываться в «Маленькую Италию». Естественно, она клялась и божилась, что зашла совершенно случайно, — мол, гуляла по рынку или обедала в соседнем кафе с подругой. Не обошлось и без пары сцен, когда она поняла, что я остаюсь при своем решении порвать с ней. Конечно, я испытывал неловкость, потому что Инес была женщина неплохая, но в первую очередь я нуждался в любви Катерины, моей жены.

Все уладить оказалось непросто. По ночам Катерина спала повернувшись ко мне спиной; если я находился в комнате, она старалась туда не входить; стоило мне завести какой-то разговор, она моментально его обрывала. Мне оставалось только надеяться, что я спохватился не слишком поздно и что ее любовь ко мне не угасла окончательно.

Я взял на работу еще одного повара и стал меньше времени проводить в «Маленькой Италии». Вместо того чтобы работать или дуться в карты с Эрнесто, я оставался дома. Однако Катерину это смущало, она, похоже, даже стеснялась меня. Да и я чувствовал себя не в своей тарелке, будто занимал слишком много ее личного пространства. Так что, когда пришла весна, а вместе с ней и тепло, я начал больше времени проводить в саду.

Я возделывал землю так, как меня учила мама, когда я был маленьким. Я сеял семена аккуратными ровными рядами и любовался зелеными ростками, пробивавшимися из земли, и сажал все больше и больше. Иногда я замечал, как Катерина, грея руки о чашку с чаем, наблюдает за мной из кухонного окна. Однажды я увидел, как она обрывает боковые побеги с помидорного куста.

— Мой отец всегда поручал это мне, — пробормотала она и тихо скользнула в дверь.

Проходило лето, и она все чаще вызывалась помочь мне на огороде. Казалось, будто ей понравилось работать рядом со мной. Мы вместе боролись с личинками, поедавшими наш латук, снимали гусениц и выпалывали сорняки. Там, на свежем воздухе, рядом с тянущимися к солнцу растениями, ее любовь ко мне тоже как будто подросла.

И все-таки Катерина изменилась. Та девушка, которой она некогда была, исчезла бесследно, превратившись в чахлую, анемичную женщину. И постепенно мне пришлось с этим смириться.

Пьета видела, как у отца опустились веки. Еще минута — и он уснет. Она разглядывала его лицо, изборожденное морщинами, покрытое налетом седой щетины. Папа всегда был веселее всех. Он мог часами качать ее на качелях, любил затевать шутливую борьбу с Адолоратой, позволял им обеим пачкаться с головы до ног, наедаться до отвала мороженым и не ложиться спать в положенное время. По вечерам, забравшись на свою двухъярусную кровать и свернувшись калачиком, они только и говорили о том, насколько папа лучше мамы.

Теперь, годы спустя, Пьета почувствовала себя предательницей. Она надеялась только, что мама не дежурила у двери детской, прижав ухо к замочной скважине, что она не догадывалась об истинных чувствах дочерей. У родителей могли быть свои слабости, как и у всех прочих, но они любили ее до самозабвения. Подумав о том, что они стареют и что однажды они уйдут, оставив ее, по выражению Беппи, брошенной на произвол судьбы, Пьета почувствовала, как по ее щекам заструились слезы. Склонившись к кровати отца и зарывшись лицом в простыни, она крепко сжала его руку и тихо расплакалась.

Когда Пьета вышла из палаты отца, наступил вечер. Однако она не чувствовала и тени усталости. Все еще под впечатлением от второго путешествия в прошлое, она как в тумане брела к выходу по ярко освещенным коридорам. Без сил опустившись на заднее сиденье такси, она решила, что ей надо срочно выпить. Бутылка белого совиньона и подходящая компания, чтобы ее распить, сейчас пришлись бы очень кстати.

В надежде, что Адолората работает в вечернюю смену, она велела таксисту ехать в «Маленькую Италию». Что-то в ее душе по-прежнему противилось встрече с погруженной в пучину переживаний сестрой, но теперь, когда она услышала отцовскую версию истории, Пьета поняла, что больше не может держать все это в себе.

У входа в «Маленькую Италию» Федерико прибирался на одном из уличных столиков.

— Она там? — спросила Пьета.

— Разумеется. Где ж ей еще быть. В последнее время она здесь дневала и ночевала, а никому не на пользу, — сказал он с несвойственной ему прямотой, и Пьета сразу представила, какое напряжение царило на тесной кухоньке «Маленькой Италии».

Пока она дожидалась сестру, Федерико принес ей стакан вина, и она не спеша пила его, заранее подбирая подходящие слова. У сестры никогда не хватало терпения выслушивать длинные истории. Она предпочитала голые факты.

— Полагаю, ты пришла поговорить со мной о том, что будет, когда папа выпишется из больницы? — Адолората смотрела раздраженно, устало и мрачно. — Желаешь знать, собираюсь ли я уйти из «Маленькой Италии»?

Пьета отхлебнула большой глоток.

— На самом деле я хотела поговорить совсем не об этом. Я пришла сюда, потому что должна тебе кое-что рассказать.

— Что именно?

— Сядь и попроси Федерико принести нам еще вина. Мне нужно кое-какое время.

Закончив рассказ, Пьета вдруг поняла, что на лице сестры отразился весь спектр эмоций — недоверие, печаль, удивление, ужас.

— И как только это могло происходить у нас под носом, а мы ни о чем не догадывались? — спросила она. Они уже почти прикончили бутылку вина, стоявшую на столе.

— Я тебя понимаю. Сама до сих пор теряюсь в догадках. Думаю, нам надо что-то предпринять, но понятия не имею что, — призналась Пьета.

Адолората окинула взглядом знакомые белые стены «Маленькой Италии».

— А я, кажется, знаю.

— Останешься здесь?

Она кивнула.

— Как я могу поступить иначе, после того что ты мне рассказала? Я думала, это просто ресторан, когда на самом деле в нем вся его жизнь. Вот почему, когда я пригрозила ему, что уйду, это едва его не убило.

— Папа в тебе души не чает. И он хочет, чтобы ты была счастлива, — напомнила ей Пьета.

— Я знаю. — Судя по ее голосу, она окончательно сдалась. — Так что, я полагаю, мне надо придумать, как быть счастливой, оставаясь здесь.

21

Пьета была слишком взбудоражена, чтобы уснуть. Голова у нее шла кругом от новых тревожных мыслей, и она неожиданно для себя оказалась в саду; при желтоватом свете электрической лампочки, падавшем из кухонного окна, она выполола все сорняки, собрала созревшие помидоры и даже проверила пальцем землю под посадками зелени, чтобы убедиться, что она не пересохла.

Выдернув последний сорняк, Пьета вернулась в дом. Все, что ей сейчас хотелось, — это завалиться спать, но беспокойство никак не покидало ее.

К тому же все будто сговорились, решив не дать ей уснуть. В ту минуту, когда мысли ее начинали путаться и она уже была готова провалиться в забытье, со двора доносился лай собаки или автомобильный сигнал, и она снова просыпалась, ворочаясь с боку на бок и силясь не открывать глаза.

Незадолго до рассвета она сдалась и нашла себе занятие: принялась складывать свитеры и перевешивать платья в комнате, превращенной в платяной шкаф. Как только она услышала гул Лондона, пробуждавшегося от сна перед новым рабочим днем, сразу натянула первые попавшиеся под руку джинсы и свободную трикотажную блузку с широким вырезом, повязала на шею яркую шелковую косынку и отправилась вверх по холму к Ислингтону и своей любимой французской кондитерской.

Накупив целую коробку миндальных рогаликов и липких лимонных кексов в сахарной глазури, она остановила черное такси и вернулась назад.

Когда автомобиль остановился, она заметила, что у ограды стоит какая-то незнакомая женщина, внимательно разглядывая их дом. Пытаясь не уронить коробку с рогаликами, Пьета порылась в карманах, расплатилась с водителем, а когда подняла голову, то увидела, что незнакомка не сдвинулась с места.

— Послушайте! Вы кого-то ищете? — Пьета покрепче прижала коробку к груди.

— Ты — одна из сестер с печальным именем? — в свою очередь осведомилась та.

— Я Пьета. — Ей показалось, что незнакомка окинула ее оценивающим взглядом, услышав ее имя. — А вы…

— Я Гаэтана Де Маттео, мама Микеле. Я пришла, чтобы повидать Катерину, если это удобно.

Теперь уже Пьета придирчиво осмотрела ее. Мамаша Микеле выглядела подтянутой и элегантной. На ней были облегающие джинсы и босоножки на высоких каблуках, а ее волосы выглядели так, будто их только что осветлили в дорогом салоне и уложили изящными волнами. Рядом с ней Пьета почувствовала себя замарашкой.

— А моя мама в курсе, что вы придете?

— Нет, и, если честно, я не уверена, что она захочет меня видеть. Но после того, что произошло, думаю, нам пора поговорить.

— Ну, тогда вам лучше зайти в дом. — Пьета показала ей коробку: — У меня здесь кексы и рогалики. Тут на всех хватит.

Мать в ту же минуту узнала Гаэтану. Сначала она удивилась, обнаружив, что та стоит на ступеньках крыльца, но потом посторонилась и пригласила ее войти.

— Мне так жаль, что с твоим мужем такое случилось. Надеюсь, с ним все будет в порядке, — начала Гаэтана, едва усевшись за кухонный стол.

Пьета сварила кофе и красиво разложила на блюде рогалики и лимонные кексы.

— Ему намного лучше, спасибо, — чуть натянуто ответила Кэтрин. — Не сегодня завтра его выпишут.

— Это хорошо. — Гаэтана взяла рогалик и чашку кофе, но не притронулась ни к тому ни к другому.

— Зачем ты пришла? — Пьету поразило то, как уверенно и спокойно прозвучал мамин голос. — Если затем, чтобы сказать, что Джанфранко хочет поговорить с Беппи, что сердечный приступ заставил его понять, что пришла пора искупить вину, то мне очень жаль, но уже слишком поздно.

— Нет, я пришла сюда не за этим, — сказала Гаэтана. — Я знаю, что вы с Беппи никогда его не простите, но может, хотя бы попытаетесь забыть? Нам бы не хотелось по-прежнему обходить стороной «Маленькую Италию», зная, что там подают самый лучший на свете zuppa di soffritto[33]. Может, и вы стали бы иногда заходить к нам и покупать наши сфольятелле, которые намного вкуснее этих французских круассанов. Все, о чем я прошу, — это чтобы мы забыли про взаимную ненависть и вели себя как цивилизованные люди, если случайно столкнемся на улице.

— К тебе, Гаэтана, у нас нет никаких претензий, — сказала мать. — Но ни я, ни Беппи не сможем забыть, что хотел сделать с нами твой муж.

Гаэтана задумчиво покусала ноготь:

— Он ведь и меня тоже больно ранил, знаешь ли. Все эти годы у него был роман с сестрой Беппи, Изабеллой. Он постоянно ездил в Италию. Говорил — по делам, а в действительности — к ней. Некоторое время он даже оплачивал ей квартиру у вокзала. Ты ведь об этом знала?

— Да, — тихо ответила мать.

— Но о ребенке Изабеллы тебе ничего не известно?

Пьета увидела, как на лице матери промелькнуло выражение ужаса.

— Был и ребенок?

— Да, Изабелла родила мальчика от моего мужа. Она назвала его Беппи.

Всю усталость Пьеты разом как рукой сняло. Кровь бросилась ей в голову, будто она одним махом выпила еженедельную норму крепкого эспрессо.

— У меня есть двоюродный брат? — выдохнула она.

Гаэтана повернулась к ней:

— Да, есть. Насколько я помню, он на несколько лет моложе тебя. Само собой, твой отец тоже об этом знал. Когда Изабелла забеременела, он ездил в Рим, чтобы помочь ей съехать с квартиры, и дал ей денег, чтобы она ни гроша не принимала от Джанфранко. Но Изабелла так и не смогла окончательно с ним порвать. Иногда мне кажется, что она до сих пор ему пишет.

На некоторое время на кухне воцарилась гробовая тишина, а потом Кэтрин спросила:

— Но ведь в действительности Джанфранко хотелось только огорчить Беппи, да? На самом деле он никогда не любил Изабеллу?

Гаэтана ничего на это не ответила, только вздохнула и с расстановкой произнесла:

— Мой муж любит то, что могло бы быть и могло бы получиться, но никогда не любил то, что есть.

Пьета не очень поняла, что имела в виду Гаэтана, но ее мать кивнула: видимо, ей-то все было ясно.

Перестав делать вид, будто этот разговор ее не касается, Пьета уселась за кухонный стол:

— Выходит, вы простили ему роман с Изабеллой?

— Нет, но я постаралась забыть. Жизнь коротка и непредсказуема. Твой отец только что нам это доказал. Я люблю своего мужа, несмотря на все его слабости, и хочу провести с ним остаток жизни. — Гаэтана повернула голову и в упор посмотрела на Кэтрин: — А ты разве сама никогда не решалась из любви к мужу все забыть?

Снова повисла тишина. Пьета замерла в ожидании, что скажет на это мать, но та ничего не ответила, только спросила:

— Как, по-твоему, я должна поступить?

— Так, как сочтешь нужным. — Гаэтана встала. — Тебе решать, Кэтрин. Я сказала все, что хотела.

Похоже, Адолората вновь обрела утраченную жизнерадостность. Она вышла из кухни в зал, чтобы поприветствовать старинных завсегдатаев, с улыбкой приняла восторженные похвалы ее стряпне и предложила им попробовать кое-что еще: моцареллу из молока буйволиц, только что доставленную самолетом из Кампаньи, и белые персики, выдержанные в красном вине.

Пьета поджидала ее за свободным столиком. Перед ней лежала непрочитанная газета. Ей не терпелось поскорее рассказать сестре заключительную часть истории, а заодно выяснить, нет ли у той ответа на вопросы, роившиеся у нее в голове. Может, это Микеле надоумил мать прийти к ним с разговором? Может, он счел, что болезнь их отца — подходящий повод изменить ситуацию?

А что отец? Сумеет ли он когда-нибудь забыть все, что сделал Джанфранко? Беппи и сам совершал ошибки, что правда, то правда, но Пьета была уверена, что он не уступит. В каком-то смысле вражда поддерживала его все эти годы.

— Все так запуталось, — пожаловалась она Адолорате. — Я просто не представляю, как тут можно что-то исправить. Интересно, есть ли на свете другие такие же безумные семейки?

По лицу Адолораты скользнула таинственная, едва заметная улыбка.

— Что ж, по крайней мере, я знаю, что мне делать.

— Сбежишь?

— А вот и нет. Я приглашу на свадьбу Микеле Де Маттео. И еще я хочу, чтобы на ней присутствовали моя тетя Изабелла и мой кузен Беппи.

Пьета пришла в ужас:

— Это немыслимо!

— Почему?

— Папа этого не вынесет. Ты что, хочешь, чтобы у него случился второй сердечный приступ?

Адолората выразительно кивнула в сторону Федерико. Он подошел к их столику с двумя чашками эспрессо.

— Ладно, дело вот в чем, — начала она, когда он отошел. — С самого начала папа все сам распланировал — где нам пожениться, где устроить банкет. Он сам выбрал вино и то и дело толковал о том, какое, по его мнению, следует подавать угощение. Ты в это время шила мне платье, в котором мечтала увидеть меня у алтаря. Не пойми меня неправильно, я очень тебе благодарна, равно как благодарна тебе и за то, что ты потратила столько времени, чтобы все организовать. У меня-то времени совсем нет, но даже если бы оно и было, сомневаюсь, что я, как ты, уделяла бы столько внимания всяким пустякам. Меня даже не волнует, что мама хочет, чтобы внучки Маргарет и Эрнесто разбрасывали передо мной цветы. Я не возражаю. Но единственная вещь, которую я хотела бы контролировать сама, — это список гостей. Оставьте мне хотя бы это.

Пьета заметила, что в ресторан вошел Иден. Увидев сестер, он улыбнулся и взмахнул рукой в знак приветствия.

— Ну, мне пора, — сказала Адолората, залпом осушив свою чашку кофе. — Мы с Иденом идем на эти дурацкие занятия в Святом Петре для будущих супругов. Папа сказал, что это обязательно, помнишь? Как выяснилось, он был прав, это и в самом деле обязательно, и нам никак от этого не уйти.

Пьета задумчиво посмотрела на сестру. Она опасалась, что та и вправду отважится на то, чтобы добавить в список приглашенных три новых имени.

— Ну хотя бы успокой меня, скажи, что не собираешься приглашать Микеле. Пожалуйста. Неужели ты хочешь испортить собственную свадьбу?

— Не переживай, — ответила Адолората уже гораздо мягче. — Все будет хорошо.

День, когда папа вернулся домой из больницы, был похож на праздник. Они купили ящик его любимого бароло и, красиво разложив на большом блюде свежие овощи с собственного огорода, украсили центр стола.

— Давай я приготовлю обед, — предложила Пьета.

— Ты уверена? — засомневалась сестра. — Я могу принести что-нибудь из ресторана. Никаких проблем.

— Нет-нет, я люблю готовить.

Адолората вытаращила глаза, но ничего не сказала, только кивнула:

— Что ж, ладно.

Подумав, что родители в любую минуту могут вернуться домой, Пьета поставила любимый компакт-диск отца с неаполитанскими песнями. В доме вкусно пахло булькающим на плите соусом, и комнату наполняли звуки музыки. Она надеялась, что папа сразу позабудет про свой сердечный приступ и будет рад снова вернуться на свою уютную кухню.

Однако, едва папа переступил порог, он подозрительно потянул носом и нахмурил брови. Потом приподнял крышку одной из кастрюль и проверил содержимое.

— Что это? — спросил он, с сомнением посмотрев на дочь.

— Это соус для спагетти, папа.

— Да, вижу.

Он потыкал в него деревянной ложкой.

— Мясо, которое ты туда положила… ты что, его порубила?

— Да, так и есть.

— Никогда в жизни так не делал. С чего ты взяла, что так надо?

— Я… просто я подумала, что это будет… своеобразно. — Пьета изо всех сил пыталась скрыть обиду.

— Своеобразно… Гм-м, — пренебрежительно хмыкнул он, потом позволил жене усадить себя на стул и поднести стакан вина.

Но долго на одном месте он не усидел. Вскоре он уже разгуливал по огороду, выискивая гусениц, поедавших капустные листья, и насекомых, оккупировавших помидорные кусты. Время от времени он заглядывал на кухню, проверяя, что делает Пьета, но ничего не говорил.

Но когда она поставила на огонь кастрюлю со спагетти, он не выдержал.

— Когда закипит, не забудь посолить воду, — настойчиво крикнул он. — Но не раньше! Не раньше!

Пьета старалась сохранять самообладание. Зато теперь она имела представление о том, что изо дня в день приходится терпеть Адолорате в «Маленькой Италии». К тому же это был папин первый день дома, и ей не хотелось, чтобы он закончился ссорой.

Когда они уселись за стол, папа был мрачнее тучи. Подцепив на вилку несколько макаронин, он легонько обмакнул их в соус.

— С паппарделле[34] было бы намного лучше, — посетовал он, проглатывая первую порцию.

Пьета сделала вид, будто не расслышала.

— Просто объеденье, правда. — Адолората с аппетитом уписывала кушанье. — Что ты туда положила?

— Может, я потом дам тебе рецепт. — Пьета внимательно следила за отцом. — Пап, тебе нравится?

— Да, — сердито буркнул он. — Очень хорошо. Очень вкусно.

Он насухо вытер свою тарелку кусочком корочки, а чуть позже, когда он ушел на кухню за стаканом воды, Пьета обнаружила, что он, вооружившись деревянной ложкой, подчищает остатки соуса со дна кастрюли.

— Да-да, очень вкусно, — пробормотал он, обернувшись и увидев дочь. — И все-таки с паппарделле было бы намного лучше.

Рагу[35] с рубленой говядиной по рецепту Пьеты

Если честно, я мало понимаю в готовке. Знаю только, что терпеть не могу мясной фарш. Вообще не представляю, как можно есть то, что пропущено через отверстия мясорубки.

Но для папы мне захотелось приготовить нечто особенное — рагу, но без фарша. И вот что я сделала.

Взяла пару больших бифштексов и хорошенько отбила их, пока они не сделались нежными и мягкими. Потом обжарила их с обеих сторон, так как где-то читала, что так надо, положила в кастрюлю, добавила полбутылки красного вина и поставила на огонь.

Потом я нашинковала репчатый лук, сельдерей и чеснок и обжарила их в оливковом масле, добавила баночку пассаты, пару столовых ложек томатной пасты, посолила и поперчила. Я бы и перца чили добавила, но мама его не любит. Ладно, как бы там ни было, когда моя смесь забулькала, я влила туда вино, положила бифштексы, убавила огонь и продолжила тушить.

Пока суд да дело, я сама пропустила пару бокалов красного вина. Потом вынула бифштексы, срезала жир и порубила их ножом. Положила измельченные бифштексы обратно в томатную смесь и тушила на слабом огне до тех пор, пока соус не загустел, а мясо не размягчилось. В самом конце я добавила немного свежего базилика с нашего огорода. А потом я подала этот соус со спагетти. Хотя папа, наверное, сказал правду: с паппарделле было бы намного лучше.

Примечание Адолораты: Знаешь, у тебя совсем неплохо получилось. Может, в тебе еще не окончательно погиб талант кулинара. Я, пожалуй, подумаю о том, чтобы включить нечто подобное в наше меню.

Примечание Беппи: Только через мой труп. Но задумка хорошая. Спасибо, Пьета, было очень вкусно.

22

Все будто испарились. Родители Пьеты куда-то исчезли на все утро, и она понятия не имела куда. А когда она позвонила в «Маленькую Италию», чтобы узнать, не сможет ли Адолората составить ей компанию за обедом, ей ответили, что она взяла несколько дней отпуска.

— Вы уверены? — с недоумением переспросила она у Федерико. — Она все твердит, что очень занята. Как же у нее получилось выкроить время для отпуска?

— Понятия не имею. — Федерико никогда не позволял втягивать себя в хозяйские дрязги. — Она только сказала, что у нее важное дело и что ей нужно время, чтобы его уладить. Очевидно, это имеет какое-то отношение к свадьбе.

Пьета с раздражением опустила трубку на рычаг. Она не могла представить себе, зачем вдруг Адолорате понадобилось несколько дней, чтобы уладить какие-то свадебные дела, когда она, Пьета, сама уже давно позаботилась обо всем, вплоть до мелочей. Она решила украсить стены и потолок «Маленькой Италии» романтическими белыми драпировками из полупрозрачного газа и постелить белые скатерти вместо привычных клетчатых. По центру каждого из длинных рядов столов она выложит ручеек из сверкающих кристалликов морской соли с вкраплениями из крошечных светодиодных светильничков, а для драматического контраста установит горшки с ярко-розовыми орхидеями.

Она заказала чудовищного размера свадебный торт — четырехъярусный, покрытый белой сахарной глазурью и украшенный такими же розовыми орхидеями. Она даже наняла оркестр: он будет играть на банкете, чтобы гости, следуя старинному итальянскому обычаю, могли танцевать между бесконечными переменами блюд. А когда выяснилось, что на церемонии будут и еще девочки, разбрасывающие цветы, она купила для них миленькие розовые платьица с рюшами и оборками. О чем еще волноваться Адолорате? Абсолютно не о чем.

И вдруг Пьета догадалась, какое такое дело собралась уладить Адолората. Не чуя под собой ног от волнения, она помчалась в комнату сестры. Там царил обычный беспорядок: на полу груды чистой одежды вперемешку с грязной, смятая постель, на туалетном столике — сплющенные тюбики крем-пудры и истерзанные карандаши губной помады без колпачков. Пьета заглянула на шкаф. Так и есть: сестрин чемодан исчез.

Отодвинув в сторону тарелку с хлебными крошками и засохшими пятнами повидла, она тяжело опустилась на кровать.

— Черт тебя дери, Адолората, — громко выругалась Пьета. Она уже знала, что в ящике прикроватной тумбочки нет ни паспорта, ни кредиток. Ей стало понятно, что сестра отправилась в Рим на поиски тети Изабеллы. Она сказала, что сделает это, и сдержала слово. Вот черт!

Пьета утешала себя тем, что Адолората только несколько дней как узнала о существовании их тетки. Вероятность того, что она найдет ее в таком большом городе, как Рим, невелика. Однако вся беда в том, что Адолората бывает удивительно изобретательной и настырной, и это веем хорошо известно. Она никогда не остановится и не задумается о последствиях, прежде чем что-то предпринять. Вместо этого она бросается очертя голову в омут, создавая новые проблемы.

Но даже если Адолорате удастся ее найти, неужели тетя Изабелла потащится в Лондон на свадьбу к племяннице? Она ведь не сумасшедшая. Однако, как Пьета ни пыталась успокоить себя этими мыслями, ничего у нее не вышло.

Она испытывала настоятельную потребность поделиться с кем-нибудь, способным посочувствовать, вникнуть в их семейные сложности и дать дельный совет. В Риме мама поверяла все свои тайны греку по имени Анастасио. Он был добрый и мудрый человек. Мне тоже нужен такой друг, решила Пьета.

Пьета прошла к себе в комнату — воплощение идеального порядка по сравнению с сестриной, ни единого намека на немытые тарелки или груды грязной одежды на полу. Здесь она сможет хорошенько все обдумать.

Пьета прилегла на кровать и уставилась в потолок. Приняв решение, она уселась за туалетный столик и до блеска расчесала свои черные волосы, а потом начала аккуратно накладывать макияж. Сначала — основа, чтобы крем-пудра легла как надо, потом нейтральные тени для век — бежевые и цвета слоновой кости, штришок черной туши для выразительности взгляда и, наконец, на губы два-три легких мазка розового блеска.

Вполне довольная результатом, Пьета перешла к гардеробу. Она остановила выбор на джинсах в обтяжку и коротеньком топике, обрисовывавшем ее изящную фигуру немного больше, чем она обычно себе позволяла, надела изящные босоножки на платформе, в которых она казалась выше, повязала на шею зеленый шарфик и брызнула на себя туалетной водой.

Чтобы не терять времени даром, она поймала такси на Клеркенвелл-Грин и дала указания водителю. Когда они остановились у бакалейной лавки Де Маттео, она, к немалому облегчению, увидела, что Микеле за прилавком один.

Заметив Пьету, он приветливо улыбнулся:

— Эй, как дела? Я слышал, твой папа уже выписался.

— У меня все в порядке… Почти. Я хотела спросить, не найдется ли у тебя полчасика, чтобы составить мне компанию в баре?

— Да, разумеется, если хочешь. — Он был удивлен и в то же время польщен. — Сейчас, я только позову маму, чтобы она присмотрела за магазином.

При виде Пьеты мамаша Микеле недоуменно подняла брови.

— Ты сегодня очень хорошо выглядишь, — сказала она. — Собралась куда-то?

— Нет, всего лишь в паб, чтобы пропустить стаканчик.

Гаэтана с интересом взглянула на нее:

— Твоя мама говорила твоему отцу о том, что я приходила?

— Если честно, понятия не имею.

— Что ж, ладно, — холодно процедила Гаэтана и встала за прилавок. — Я сделала все, что от меня зависело.

Пьета надеялась, что Микеле не подумал, будто она неожиданно заявилась к нему, решив сходить в паб за его счет; она просто не представляла себе, с кем еще могла бы обо всем поговорить. Друзья ее не поймут; скажут, чего доброго, что она слишком остро на все реагирует. Но Микеле знает их семейную ситуацию, он с детства был свидетелем вражды их отцов и прекрасно понимал, что может произойти, если пылкий итальянский темперамент смешать с ледяной британской невозмутимостью.

Он отвел ее в тот же паб, но на этот раз она заказала холодного пива.

— Тот коктейль очень вкусный, но от него у меня потом жутко болела голова, — призналась она.

— Да, один — это еще куда ни шло, но три — это, пожалуй, перебор, — улыбнулся он. — Надо сказать, ты меня поразила.

Они сели за уличный столик, чтобы Пьета смогла закурить, и, возобновив прерванный разговор, непринужденно болтали и много смеялись. Однако когда она начала рассказывать ему об Адолорате и о том, что та наверняка махнула в Рим, он страшно смутился, и она сразу это заметила.

— Знаешь, Пьета, вообще-то я вроде как знал об этом, — признался он. — Ко мне приходила Адолората. Она решила, что мне известен их адрес.

— Но с чего вдруг она решила, что ты знаешь их адрес?

Их глаза встретились, и он пожал плечами:

— Потому что твой кузен Беппи доводится мне единокровным братом, почему же еще.

Пьета почувствовала себя оскорбленной. Все это время он знал о существовании маленького кузена Беппи, а она — нет.

— В прошлый раз ты об этом даже не упомянул, — с упреком сказала она.

— Я не знал, должен ли об этом говорить. Прости. Конечно, мне следовало тебе сказать.

— Ну а ты-то сам как о нем узнал? — спросила Пьета. — Тебе твои родители сказали?

— Нет, но я годами слушал, как они спорили по поводу сложившейся ситуации, а поскольку они орали как сумасшедшие, я не мог не слышать. Так что однажды, когда они оба куда-то ушли, я забрался к ним в комнату, перерыл папины вещи и, найдя на дне ящика кое-какие письма Изабеллы, переписал ее адрес. У меня ведь, как ты знаешь, никогда не было ни сестры, ни брата, — напомнил он. — Он мой единственный брат, и мне хотелось найти его.

— Тебе удалось с ним встретиться? — Пьета сгорала от нетерпения.

— Я отправился в Рим. Объяснил это так же, как это делал отец, — якобы еду по делам. Добрался до Рима, сразу взял такси и поехал по нужному адресу.

— И что? Ты их нашел?

— Нашел. Сначала твоя тетка была немного, как бы это сказать… шокирована, но, как только поняла, зачем я приехал, приняла меня с распростертыми объятиями. Знаешь, мне она понравилась. Мы очень весело проводили время.

— И ты не почувствовал обиду за твою маму? Изабелла все-таки причинила ей боль.

— Вообще-то да, — признался Микеле. — Но отец виноват в этом не меньше Изабеллы. К тому же мне очень понравился мой братец. Мне захотелось поддерживать с ним отношения, а значит, мне пришлось принять и Изабеллу.

— Господи боже, и ты дал их адрес моей сестре! — воскликнула Пьета, уронив голову на руки. — Черт! Дерьмовая ситуация.

— Она предупреждала меня, что ты встретишь эту новость в штыки.

Пьета попыталась объяснить ему, почему появление тетки и двоюродного братца на свадьбе сестры, вероятнее всего, обернется бедой. Но Микеле начал возражать, настаивая на том, что в дальнейшем так будет лучше для всех.

— Поверь мне, я знаю своего папу. Это его окончательно доконает, — твердила она.

— Слушай, Пьета, я могу понять, почему ты не хочешь видеть меня на свадьбе Адолораты. Не волнуйся, я уже ей сказал, что не приду. Но это все-таки ее свадьба, а не твоя. Тебе не кажется, что ведешь себя неразумно, пытаясь диктовать ей, кого приглашать, а кого нет? — Эти суровые слова он произнес так мягко, что у Пьеты вдруг защипало в носу.

— Просто я переживаю из-за папы. Не хочу, чтобы он расстраивался, особенно теперь, когда он еще не совсем оправился от болезни.

— А ты уверена, что переживаешь только из-за него?

Она погасила сигарету и потянулась за следующей.

— Я столько сил положила на эту свадьбу! Я не переживу, если все пойдет прахом, — призналась она.

— Может, все еще и обойдется, — предположил Микеле. — Может, это, наоборот, сплотит твою семью. Ты же не станешь спорить, что все эти годы твой отец отказывался от общения с Изабеллой только из гордости? В конце концов, смысл свадьбы — это прежде всего семья, а не все эти ленточки, бантики, вычурные платья…

— Но Изабелла родила ребенка от твоего отца — от человека, которого он ненавидит, — защищалась Пьета. — Папа наверняка решил, что Джанфранко сделал это нарочно, чтобы насолить ему.

— Мой отец… — Микеле смешался. — Знаешь, он не такой уж плохой. Да, у него был роман, но такое случается с большинством женатых мужчин.

— Да, но тут есть кое-что еще.

— И что же, скажи мне?

— Я бы с удовольствием, но… Это не мой секрет.

— В любом случае, все это было бог весть когда, — настаивал он.

— Мой папа так не считает. Для него это произошло будто вчера. — Пьета залпом осушила свой бокал и поднялась, чтобы идти. Она жестоко ошиблась, посчитав, что сможет излить ему душу. — Ладно, Микеле, спасибо за пиво. До скорого.

Она возвращалась домой, чувствуя себя еще более несчастной, чем прежде. Больше всего ей сейчас хотелось затвориться в четырех до мелочей знакомых стенах родного дома, крепко закрыв за собой дверь.

Николас Роуз звонил уже раза три, чтобы узнать, собирается ли она возвращаться на работу, и Пьета понимала, что больше нельзя тянуть. Болезнь отца подарила ей лишнюю неделю отпуска, но, нравилось ей это или нет, настало время возвращаться к привычной рутине.

Она устроилась на ступеньках крыльца с утренней сигаретой и чашкой кофе, чувствуя себя так, будто возвращается в тюрьму. У нее не было ни малейшего желания общаться с Николасом и терпеть его выкрутасы, и одна только мысль о неурядицах, обрушившихся на ее голову, повергала ее в отчаяние. Взять хотя бы это вычурное платье с пионами, придуманное для невесты Микеле. Интересно, что с ним сталось?

Купаясь в лучах утреннего солнца и наслаждаясь тишиной и покоем, Пьета думала о том, как было бы здорово не ходить на работу и провести весь день дома, помогая отцу возиться в саду.

Она нехотя облачилась в элегантный костюм и запихнула в сумку рабочие принадлежности: ежедневник, блокнот, любимые карандаши. Она уже успела слегка отвыкнуть от них, несмотря на то что последний раз держала их в руках всего-то три недели назад.

По дороге к Холборну она размышляла над тем, что сказал ей Микеле у дверей паба. Ей совсем не понравилась картина, которую он ей нарисовал. Неужели она и вправду такая — живет чужими проблемами, неизменно ставя во главу угла интересы отца, планируя свадьбу сестры? Судя по его словам, у нее и собственной жизни-то нет.

У входа в салон она немного помедлила, надеясь, что Николас пребывает в радужном настроении, в противном случае день будет долгим.

Как она и опасалась, на ее рабочем месте царил немыслимый беспорядок. Стол был усеян бумагами, а лоток для входящих документов переполнен. Пьета села за стол и начала методично все сортировать, зная, что до тех пор, пока все не будет разложено по местам, она не сможет сосредоточиться.

Девушки из мастерской обрадовались ее возвращению. Войдя к ней, они выложили ей последние сплетни, не спуская глаз с двери на тот случай, если нагрянет Николас и увидит, что они шепчутся.

— Все это время он был в жутком настроении, — пожаловалась Иветт, лучшая портниха салона. — Орал на нас ни за что ни про что. А как-то даже расколошматил о стену телефон, а потом влетел в мастерскую и потребовал, чтобы мы купили ему новый.

Пьета не могла удержаться от улыбки:

— И по-вашему, какая муха его укусила?

— С одной клиенткой возникли серьезные проблемы. С той самой, для которой ты придумала довольно вычурную модель, с рюшами и пионами. Какая досада! Ведь наши девчонки уже раскатали губу на это платье.

Пьета обрадовалась. Иветт понравилась ее модель, а у нее хороший глаз, и, как правило, если ей что-то не нравилось, она об этом немедленно сообщала.

— Значит, Николас переделал его? — спросила она.

— Да, он сделал его сдержанным, элегантным и скучным. Неудивительно, что бедной девочке оно не понравилось. Она сказала ему, что хочет твое платье. Вот тогда-то телефон и полетел в стену.

— Что ж, оно, в общем, не выглядит как типичное платье Николаса Роуза, — снисходительно признала Пьета. — Это совсем не его стиль.

— Что ж, может, пришло время пересмотреть свой стиль. Он годами делает одно и то же. Нас уже от него тошнит. Твоя модель была оригинальной, что-то веселенькое для разнообразия.

Иветт вернулась в мастерскую, а Пьета — к своему лотку. После разговора с мастерицами ее настроение немного улучшилось. Внезапно она снова почувствовала себя творцом.

К тому времени, когда Николас перешагнул порог дизайнерской комнаты, порядок в ее углу был полностью восстановлен. Сегодня он щеголял в светлом льняном костюме и шляпе-панаме. Когда он увидел Пьету, его лукавая мордашка эльфа озарилась улыбкой.

— Пьета, ты вернулась. Как это мило. Может, приготовишь нам по чашечке кофе? А потом я введу тебя в курс наших дел. — Он легонько клюнул ее в щеку. — Я так рад снова тебя видеть, дорогая. И я больше никогда не отпущу тебя в отпуск, слышишь? Мне без тебя не справиться.

Пока он болтал, Пьета приготовила кофе так, как он любил, — две чашки крепкого черного напитка с капелькой нежирного молока. Потом он ввел ее в курс дела: показал модели, над которыми они работали, журнал консультаций и календарь. График был напряженный. Пьета понимала, какой он пережил стресс, пытаясь справиться со всеми проблемами в одиночку. Неудивительно, что он все это время пребывал в ужасном настроении.

Новую версию свадебного платья для Элен Сиэли он оставил, что называется, на десерт.

— Да, кстати, я довел до ума твое недоразумение с пионами, — обмолвился он как бы невзначай. — Я немного его подправил, придал ему классический вид. Как видишь, теперь оно смотрится намного лучше.

— А что думает о нем невеста? — не удержавшись, спросила Пьета.

Николас нахмурился.

— Оно ей понравилось? — снова спросила Пьета.

— Оно ей обязательно понравится, дорогая… К тому времени, когда ты с ней закончишь. Она придет к обеду на первую примерку.

Пьета окинула оценивающим взглядом новую модель. Ничего плохого о ней сказать было нельзя. Николас нарисовал вполне миленькое платьице без бретелек, с более широкой юбкой, чем она изначально задумала. Пышные пионы усохли до микроскопических маргариток из тафты, бесследно исчезли оборки и рюши. Платье приятное, но бесконечно скучное. Интересно, как мне удастся уломать невесту надеть его? — подумала Пьета.

— Да, меня в это время здесь не будет, — беспечно добавил Николас. — Так что ты сама ее встретишь. Не волнуйся, дорогая, ты справишься.

Спорить с ним не имело никакого смысла. Это никогда ни к чему не приводило. Но все утро ее буквально трясло при мысли о надвигающейся встрече с разочарованной невестой Микеле. Пьета давно взяла себе за правило никогда не запихивать клиентку в платье, в котором ей некомфортно, тем более если оно ей просто не нравится. И пускай другие дизайнеры навязывают свои творения, но Пьета больше всего ценила доверие клиентов; она всегда пыталась проникнуть в душу невесты, чтобы создать по-настоящему «ее» платье.

Ожидавшая в гостиной Элен обрадовалась Пьете не меньше Николаса.

— Ой, как хорошо, что вы наконец вернулись, — воскликнула она, как только Пьета опустилась рядом с ней на большой белый диван. — А я тут воюю с вашим боссом. Он вам уже рассказал?

— Воевать с ним — не очень удачная идея, — иронично улыбнулась Пьета. На коленях у нее лежал презентационный комплект, который они готовили для каждой невесты: серебристая папка, перевязанная белой ленточкой из тафты, с образцами тканей и копиями рисунков, отпечатанных на такой же серебристой бумаге.

— Почему бы вам еще раз не взглянуть на него, а потом мы примерим образец из хлопчатобумажной ткани.

— По-моему, в этом нет никакого смысла. Все равно оно мне не понравится.

Пьета притворилась, будто не слышала этих слов.

— Примерив образец, вы составите полное представление о форме платья, а мы потом сможем правильно подогнать его по вашей фигуре, — сказала она и, по своему обыкновению, добавила: — Но предупреждаю, оно будет смотреться довольно просто и не будет сидеть на вас так же, как платье в его окончательном виде.

Она протянула Элен презентационный комплект, и девушка с недовольным видом взяла его в руки.

— Я не хочу это платье, — сказала она, переворачивая страницы с рисунками. — Я хочу то, которое вы для меня нарисовали.

— Но Николас Роуз считает… — Пьета замолчала. Все, решила она, с меня хватит. — Послушайте, все это, конечно, очень мило, но ничего не выйдет. Это моя вина, зря я вам показала тот эскиз. Ничего похожего на это платье никогда не выйдет из этого салона.

— Что ж, если так, то и не надо, — решительно проговорила Элен. — Вы сможете сшить его для меня в свободное от работы время. Держу пари, вы частенько этим занимаетесь, чтобы подработать, а?

— Нет, я не…

— У нас еще куча времени, — перебила ее Элен. — Мы с моим женихом еще не назначили дату, так что не торопитесь, работайте в вашем привычном ритме.

— Если об этом узнает Николас, он тут же меня уволит, — сказала Пьета.

— А как он об этом узнает? Его-то я уж точно не позову к себе на свадьбу.

— Я просто не могу. Извините.

— Но могли бы вы, по крайней мере, об этом подумать? Пожалуйста, — взмолилась девушка. — Спешки никакой нет, я ведь уже вам сказала. У нас с моим женихом сейчас много чего происходит в жизни, и нам нужно время. Но для меня это и вправду очень, очень важно, так что, пожалуйста, не принимайте решение здесь и сейчас.

— Хорошо, я подумаю. — У Пьеты не осталось сил спорить. — Но предупреждаю сразу: я редко меняю свое решение.

Элен улыбнулась:

— Но с другой стороны, всякое бывает, верно? Пожалуй, я скрещу пальцы.

Когда Николас вернулся с обеда, он по-прежнему держался в высшей степени любезно.

— Итак, она примерила образец? — поинтересовался он.

— Вообще-то нет. — Пьета знала, что его это расстроит. — Она решила ненадолго все отложить.

— Правда? — удивился он. — А сколько у нас еще времени до свадьбы?

— В том-то все и дело, они отменили первоначальную дату, а новую, похоже, еще не назначили. И теперь я сомневаюсь, что это вообще когда-нибудь случится.

Николас с утомленным видом покачал головой.

— Но почему девушка ничего нам не сказала? Я полагаю, она испугалась, что мы попытаемся взыскать с нее кругленькую сумму за проделанную работу, а потому устроила весь этот переполох, заявив, что ей не нравится платье. Она решила все отменить. Бедняжечку бросил жених.

— Может, так оно и есть, — согласилась Пьета. Она вдруг осознала, что за время всех их разговоров с Микеле он только один раз упомянул о своей невесте, да и то сто лет назад, когда Пьета его поздравляла. Все это очень странно.

В тот день, пытаясь сосредоточиться на работе, она то и дело вспоминала о предложении Элен. Это несчастное платье с пионами прямо-таки требовало, чтобы его сшили. Она хотела перенести его со страниц альбома, придать ему объем и форму, помочь Элен подобрать к нему туфли и сережки, посоветовать ей, из каких цветов составить букет. И в то же время она вдруг осознала, что вовсе не хочет, чтобы девчонка, нарядившись во все это великолепие, пошла к алтарю с Микеле.

В тот вечер Пьета вернулась с работы усталая. И все-таки, сидя у себя в комнате и вдыхая доносившиеся из кухни ароматы готовящегося ужина, она достала альбом и принялась рисовать. Из-под ее карандаша вышло платье с асимметричной бретелькой из шелковых пионов с нежно-розовым ободком, с подолом, спереди подхваченным пышной оборкой и скромно приоткрывающим ножку. Она вспомнила каждую деталь платья Элен, даже подобранную для него ткань.

Воодушевленная, Пьета нашла свои старые наброски, сделанные ею для коллекции, которую она когда-нибудь создаст. Немало воды утекло с тех пор, как она видела их в последний раз, и теперь они показались ей слишком уж строгими и чопорными. Слишком в манере Николаса Роуза.

Она достала чистую бумагу и дала волю воображению. Выходившие из-под ее карандаша платья были смелы и романтичны. Не каждая невеста отважилась бы надеть такое; но всякая женщина, любившая моду так же, как Пьета, непременно заинтересовалась бы ими. Пьета вдруг страшно разволновалась. Может, это и есть ее фирменный стиль? В свадебных салонах она точно никогда ничего подобного не видела.

Услышав, как папа снизу кричит ей, что ужин готов, Пьета с неохотой отложила карандаш. Днем она так и не успела поесть и теперь основательно проголодалась. К тому же, что бы он там ни сготовил, пахло из кухни просто божественно.

Это была лазанья — первая папина лазанья с того момента, как он вернулся домой. И хотя листочки теста для нее он достал из кладовки, а соус был собственноручно заморожен им еще несколько недель назад, Пьета восприняла это как знак, что к отцу вновь возвращаются силы.

Всю последнюю неделю или около того отец передвигался по дому шаркая, как глубокий старик. Из-за головокружения и слабости он сделался сварливым. Его дурное настроение отражалось на всех, хозяйство тоже пришло в упадок. Но теперь, вытаскивая лазанью из духовки, отец выглядел бодрым. Он взирал на противень с искренним удовлетворением.

— Какая жалость, что твоя сестра этого не видит, — рокотал он. — Ты только полюбуйся, какая прелесть.

— Очень красиво, — согласилась Пьета.

— На вкус она будет столь же прекрасна, как и на вид.

Пока он раскладывал кушанье по тарелкам, Пьета осведомилась как бы невзначай:

— Пап, Адолората, случайно, не сказала тебе, куда она отправилась?

— Нет, но я подозреваю, она где-то с Иденом, решила немного передохнуть. Может, начал сказываться стресс, связанный с подготовкой к свадьбе, а?

Пьета изобразила удивление.

— Наверное, ты прав, — пробормотала она.

Папа сбрызнул салат оливковым маслом и лимонным соком, а мясные тефтельки поставил на плиту пропитываться соусом.

— Сегодня у нас на ужин два блюда, — объявил он. — Я приготовил нежнейшие маленькие polpette[36], потому что от этой кошмарной больничной стряпни я совсем обессилел. Подумать только, эти бедняжки в больнице вынуждены изо дня в день питаться такой дрянью. Вспоминай о них, Пьета, когда будешь наслаждаться моей прекрасной лазаньей.

Лазанья и впрямь была хороша. Тонкие коржи таяли во рту, а соус бешамель придавал блюду приятный сливочный привкус.

— Бесподобно, — похвалила мама, сумев на сей раз осилить больше, чем обычно.

— Это тяжелое блюдо, но людям оно нравится, — с радостью согласился отец, подкладывая добавки на тарелку Пьете. Она попыталась было отказаться, но он даже слушать ее не стал.

— Молчи и ешь, — приказал он, и она не осмелилась противоречить.

И только когда они принялись за второе блюдо, мама решилась заговорить.

— На днях к нам заходила Гаэтана Де Маттео, — произнесла она так, будто сообщала какую-то пустячную новость.

Пьета в упор посмотрела на мать. Это совсем на нее не похоже: говорить о том, что может огорчить отца.

— Она была здесь? В нашем доме? — растерялся отец.

— Да, именно так, — подтвердила мать, спокойно продолжая есть.

— Но зачем? Что она хотела?

— Она рассказала нам об Изабелле и ее ребенке.

— А! — Отец недовольно хмыкнул. — Моя сестра была глупая девчонка, а теперь она глупая женщина. — Он раздраженно возил тефтелькой по тарелке. Его хорошее настроение как ветром сдуло.

— Но пришла она не за этим, — продолжала мать. — Она пришла к нам с просьбой.

— Гм! — снова хмыкнул отец, делая вид, будто ему все равно.

— Она думает, что пришло время забыть прошлое.

Отец отшвырнул вилку и резко отодвинул от себя тарелку с нетронутой тефтелькой.

— Не надо так, Беппи. Послушай меня, одну минуточку послушай, — по-прежнему спокойно продолжала мать. — Все, что она хочет, это чтобы мы время от времени могли позволить себе купить кусочек пекорино у них в лавке, а они — изредка наведываться к нам в «Маленькую Италию». А случайно столкнувшись в церкви Святого Петра или на улице, не испытывать неловкости.

— Но зачем?

— Затем, что так ведут себя все цивилизованные люди.

— А зачем нам вести себя как цивилизованные люди?

— Ох, Беппи, я знаю, он ранил тебя намного больнее, чем кто-либо, но…

— Stai zitta![37] Я не хочу обсуждать эту тему.

— Не надо затыкать мне рот, Беппи. И пожалуйста, не надо на меня кричать. Настало время положить конец вашей вражде. Никто не говорит, что мы с Джанфранко должны становиться друзьями. Этого никогда не произойдет. И все-таки можно оставаться цивилизованными. Это, по крайней мере, мы можем сделать.

Пьета, не говоря ни слова, переводила взгляд с отца на мать. Теперь, когда она знала все об их прошлом, они казались ей совсем другими — более уязвимыми, менее уверенными в себе.

— Мне кажется, мама права, — решилась наконец она. — Спору нет, он человек ужасный, но почему мы должны вымещать это на его жене и сыне? Мне они показались вполне нормальными.

В ответ папа даже не потрудился хмыкнуть.

— Послушай Пьету, она говорит разумные вещи, — увещевала его мать.

Он с шумом отодвинул стул.

— Ну что ж, отоваривайся у Де Маттео, дочка. Это твои деньги, ты сама их зарабатываешь. Отдавай их ему, если тебе так этого хочется. Но вот что я тебе скажу: ты испортила мне ужин!

Пьета проводила взглядом отца, пулей вылетевшего из кухни.

— Не очень у нас получилось его убедить, — заметила она.

— Другого я и не ожидала. Надо дать ему время. Он столько лет ненавидел Джанфранко, и…

— Он упивается своей ненавистью, так?

— Это неправда. Может, я и рассказала тебе о том, как все произошло, но тебя там не было. Тебе не понять, что он чувствует. И у него достаточно оснований ненавидеть Джанфранко.

Пьета очистила тарелки от объедков и приступила к мытью посуды. Когда она отскребала противень от присохших остатков соуса и теста, ее мысли снова закрутились вокруг привычных проблем. Если папе неприятно даже говорить об Изабелле, что с ним будет, когда она, празднично разодетая, появится на пороге церкви Святого Петра?

Той ночью, когда Пьета, свернувшись калачиком у себя на постели, пыталась уснуть, с нижнего этажа доносились непривычные звуки: родители о чем-то спорили. Они говорили на повышенных тонах, и, хотя слов она не могла разобрать, она слышала, что громче кричала мама.

— Они никогда раньше не спорили, — сонно пробормотала Пьета, закрывая глаза и натягивая на голову одеяло. — Что, черт возьми, творится с этой семьей?

23

Адолората вернулась домой: чемодан битком набит колбасой и моцареллой из молока буйволиц, тряпки вперемешку с продуктами.

— Мы с Иденом решили махнуть в Рим на предсвадебные каникулы, — объявила она всем. — Когда мы пришли на курсы у Святого Петра, нам сказали, что было бы неплохо перед венчанием съездить на несколько дней в Италию.

Пьета помалкивала до тех пор, пока они не остались одни в швейной мастерской, чтобы проверить, как сидит на Адолорате платье после пяти дней итальянского чревоугодия. Вот тогда-то она и произнесла те слова, которые подготовила заранее, еще только поняв, что задумала сестра.

— Не могу поверить, что ты такая глупая, — прошипела она, помогая сестре облачиться в платье. — Неужели ты не понимаешь, как расстроится папа, когда поймет, что ты его обманула?

— Но Изабелла такая милая, просто прелесть, — оживленно затараторила сестра. — И она потрясающе стряпает. Она приготовила мне знаменитое римское блюдо с маленькими артишоками. Я намерена включить его в наше меню в качестве специального…

— Адолората! — не выдержала Пьета. — Мы можем хотя бы одну минуту поговорить о твоей свадьбе? Ты ее пригласила?

— Ага.

— И она приедет?

— Угу.

Пьета терпеливо застегивала на сестре многочисленные пуговицы, но сама так и кипела от ярости.

— Что ж, в таком случае тебе лучше рассказать обо всем папе. Хоть как-то его предупредить. Не думаю, что он очень этому обрадуется.

— Это моя свадьба и мои проблемы, — беспечно ответила Адолората. — Так что перестань указывать мне, что делать. У меня есть план, понятно?

— Какой план?

Адолората ничего не ответила. Она разглядывала себя в зеркало, поворачиваясь в разные стороны, чтобы полюбоваться на свое отражение.

— Я уж и забыла, какое оно красивое. У тебя и в самом деле талант, ты об этом знаешь? И почему ты по-прежнему работаешь на этого идиота Николаса Роуза, у меня просто в голове не укладывается.

— Знаю, знаю. — Пьета присела за стол для шитья. — Я сама всю неделю задавала себе этот вопрос, потому что, если честно, он меня уже достал. Наверное, мне и вправду следовало бы послать его ко всем чертям.

— Ну так почему бы тебе не уйти от него и не открыть свое дело? По-моему, сейчас самое подходящее время. И ты наверняка сможешь увести у него пару клиентов, чтобы было с чего начать, а?

Пьета рассказала сестре о платье с пионами и о сделанных ею набросках для собственной небольшой коллекции.

— Так чего же ты ждешь? Действуй, сестра! — подзадоривала ее Адолората. — Ступай завтра утром на работу и скажи ему, что увольняешься.

— Да, но что, если…

— Не думай о том, что может пойти не так. Тебе надо поверить в собственные силы. Ты сшила мне великолепное платье без всякой поддержки со стороны Николаса Роуза. Папа всегда говорил, что готов одолжить тебе немного денег для начала. Ты можешь найти подходящую мастерскую, разместить объявления в журналах для новобрачных, а это платье с пионами станет твоим первым заказом. Попробуй для разнообразия подумать об этом как о приключении, а не как о головной боли.

Пьета знала, что Адолората права. Ждать больше не имело никакого смысла. Она помогала сестре стаскивать платье, а сама уже думала о том, сколько перед ней открывается возможностей.

— Уходи от него прямо завтра, — подытожила Адолората, отправляясь к себе в комнату. — Обещай мне, что так и сделаешь.

— Погоди, — окликнула ее Пьета. — Что ты там говорила про свой план относительно свадьбы…

Но Адолората лишь заговорщически улыбнулась, на секунду обернувшись.

— Завтра, все завтра, — только и сказала она.

— Сегодня я ухожу от Николаса Роуза.

Пьете казалось, что, если она сообщит об этом достаточному количеству людей, тогда ей волей-неволей придется так поступить.

Мама подняла глаза от тарелки с хлопьями:

— Правда? И ты откроешь собственное дело? То-то папа обрадуется! Беппи, Беппи, сию же минуту иди в дом! У Пьеты для тебя потрясающая новость.

Отец ворвался на кухню, даже не отряхнув с рук землю. На нем были только полинявшие шорты.

— Какая новость? Что случилось?

— Сегодня я увольняюсь с работы и открываю свое дело, — сообщила Пьета.

Забыв о том, что у него грязные руки, Беппи схватил Пьету за плечи и звонко расцеловал в обе щеки.

— Ну наконец-то! Я так рад! — восторженно кричал он, пытаясь счистить черные пятна с белой блузки, но только еще больше размазывая грязь. — Это будет нелегкий труд, дочка, но я знаю, ты об этом не пожалеешь. — И он пустился рассуждать, каким образом сумеет ей помочь.

По дороге на работу Пьета заскочила в лавку Де Маттео, чтобы выпить кофе и купить что-нибудь на завтрак.

— Сегодня я увольняюсь с работы, — сообщила она Гаэтане, принимая из ее рук завернутое в бумажку пирожное. — И открываю свое дело. Буду шить свадебные платья.

— Поздравляю. Если я встречу девушку, собравшуюся замуж, порекомендую ей тебя.

Пьета хотела было спросить ее насчет невесты Микеле, но в лавочку вошел очередной покупатель, и Гаэтана отошла, чтобы обслужить его.

Но одно дело говорить об этом друзьям и знакомым и совсем другое — сообщить эту новость Николасу Роузу. Все утро Пьета провела в хлопотах. Ей следовало оставить дела в идеальном порядке, чтобы ее преемница без труда могла принять на себя ее обязанности. Она прибралась у себя на столе, сложила в свою объемистую сумку несколько личных вещей и переписала телефоны и адрес Элен Сиэли и ее размеры к себе в ежедневник. Как только Николас узнает, что Пьета станет его конкуренткой по бизнесу, он сам захочет, чтобы она немедленно ушла.

Она так нервничала, что ее трясло, но теперь, когда она всем раззвонила о своем уходе, отступать было поздно.

— Николас, у вас найдется свободная минутка? — с замиранием сердца спросила она.

Он посмотрел на часы:

— Да, но только одна минутка. У меня на обед назначена важная деловая встреча.

Пьета едва не задохнулась.

— Я решила… В общем, я увольняюсь… — с запинкой начала она.

— О, Пьета, Пьета, не сейчас, — покачал головой Николас, натягивая малиновый кафтан а-ля Джавахарлал Неру. — Если ты задумала выжать из меня прибавку к жалованью, не могли бы мы обсудить это немного позже, когда я вернусь с обеда, ладно?

— Нет, вообще-то я серьезно. Дело не в прибавке к жалованью. Я ухожу и собираюсь открыть свое дело.

— Вряд ли это разумно. Оставить все, что ты здесь имеешь, и работать на свой страх и риск в какой-нибудь крохотной дорогущей студии, чтобы вскоре прогореть? Не стоит. Николас Роуз нужен тебе, и ты об этом знаешь.

Пьета сопротивлялась из последних сил.

— У меня есть кое-какие идеи, которые я хотела бы развить, а здесь у меня это не получится, — попыталась объяснить она. — И дело совсем не в том, что мне с вами плохо. Просто мне кажется, что пришло время двигаться дальше.

Николас указал ей на дверь:

— Если решила уходить, скатертью дорожка. Но я не думаю, что у тебя хватит на это смелости. Я отправляюсь на обед и практически уверен, что, вернувшись, найду тебя на прежнем месте. Тогда и поговорим о твоих идеях. Может, я для разнообразия доверю тебе подготовить небольшую коллекцию готовой одежды. По крайней мере, я сам смогу ее оценить. — Он преподнес это так, будто делал ей одолжение. Уже в дверях, сопровождаемый по пятам своим ассистентом, он беспечно бросил: — Увидимся.

Пьета чувствовала себя как выжатый лимон. Она присела на минутку за стол, ища хоть какие-нибудь следы беспорядка, чтобы занять себя. Сложить, например, журналы в аккуратную стопку или собрать в коробочку рассыпанные скрепки. Однако ничего не нашла.

Из мастерской выскочила Иветт:

— Что ты надумала? Уходишь?

— Ты слышала?

Она кивнула:

— Мы все слышали. Дверь была открыта.

— Не знаю. Утром, когда я пришла сюда, я ни в чем не сомневалась, но теперь… Возможно, он прав.

— И в чем же он, по-твоему, прав? — Иветт подошла поближе и присела рядом. — Скажи-ка.

— Начнем с того, что все будет непросто. Мне придется заниматься каждым платьем от начала до конца. И в моем распоряжении не будет мастериц, чтобы выполнять работы по шитью и вышиванию бисером.

— Но, насколько я помню, вышивание бисером — это твое любимое занятие, так?

— Да, но… Ведь у меня не будет ни поддержки, ни солидной клиентуры. Это очень рискованно. — Она перечислила основные причины, которые удерживали ее все это время от принятия решения. — А еще мне очень не хочется в разгар летнего сезона бросать вас на произвол судьбы.

— Пьета, нам тоже будет тебя не хватать, а вот ему — вряд ли, — резко бросила Иветт. — Мы и глазом моргнуть не успеем, а он уже обзаведется новой девчонкой на побегушках. Он вышколит ее, чтобы она мастерила платья в фирменном стиле Николаса Роуза, и станет понукать ею, как понукал тобой.

— Но он обещал включить мои модели в свою новую коллекцию готовой одежды…

Иветт пожала плечами:

— Если они ему понравятся, возможно, он так и поступит. Но сам и снимет все пенки. — Она протянула Пьете ее сумку. — Так что не вздумай сидеть здесь и дожидаться его возвращения. Загляни к нам попрощаться и немедленно проваливай.

Обнявшись на прощание с девушками из мастерской, Пьета немного всплакнула, а потом медленно зашагала к выходу через дизайнерскую комнату. Бросила на ходу прощальный взгляд туда, где она провела столько бесконечных часов. Великолепие и пышность гостиной еще раз напомнили ей о том, что она теряет. Николас говорил правду: она никогда в жизни не сможет позволить себе ничего подобного. Но, закрыв за собой тяжелые двери и спустившись вниз по лестнице, она почувствовала, как учащенно забилось сердце. Теперь она свободна.

Первым делом она отправилась в «Маленькую Италию» в надежде, что у Адолораты найдется свободная минутка, чтобы, выпив по бокалу шампанского, отпраздновать это знаменательное событие. Охлажденная бутылка уже поджидала ее на одном из уличных столиков.

— Ну, как успехи? — спросила сестра, присаживаясь к ней за столик.

Пьета подняла свой бокал:

— Не без посторонней помощи, но я все-таки это сделала. Так что прошу любить и жаловать: Пьета Мартинелли, свадебный дизайнер.

Адолората издала одобрительный возглас. Обедающие все как один повернули голову и вопросительно на них уставились.

— Вот это круто! Молодчина.

Потягивая ледяное шампанское, Пьета начала составлять список необходимых дел.

— Первое — это мастерская, потому что я не хочу надолго задерживаться у мамы. Мне нужна стильная студия, куда невесты могли бы являться на примерки. Будь я хоть чуточку благоразумней, я бы позаботилась об этом заранее.

— Ты всю свою жизнь вела себя благоразумно, — напомнила ей Адолората. — И это здорово, что ты наконец решилась пойти на риск. Держу пари, что…

Остаток ее слов потонул в шуме электродрели. Пьета увидела, что окно примыкавшего к «Маленькой Италии» помещения, где еще недавно располагалось туристическое агентство, было наглухо заколочено, а внутри кто-то делал ремонт. В дверном проеме громоздились банки с краской.

— Что там у них творится? — спросила Пьета.

— Должно быть, новые хозяева, — ответила Адолората. — У турагентства истек договор аренды, и они пару недель назад перебрались в Ислингтон.

— Интересно, что там будет? Наверняка арендная плата за место с таким шикарным фасадом просто гигантская, — печально заметила Пьета, вновь охваченная тревожными мыслями. — Знаешь, мне и в самом деле надо составить подробный бизнес-план и рассчитать, сколько я смогу платить за…

Адолората залпом осушила свой бокал.

— Все будет хорошо. Это приключение, не забывай.

Они как раз подумывали о том, чтобы заказать вторую бутылку, когда у ресторана появился Микеле.

— Пьета, я все про тебя знаю. Поздравляю, — крикнул он через невысокую живую изгородь, отделявшую столики от рынка.

— Заходи и присоединяйся к нам. Мы тут как раз празднуем, — пригласила Адолората.

Микеле вопросительно взглянул на Пьету; она кивнула:

— Да-да, заходи. У нас появится повод заказать еще одну бутылку шампанского.

Увидев с девушками Микеле, Федерико скептически поднял бровь, но принес третий бокал и еще одну бутылку шампанского, не проронив ни слова.

— За всю жизнь мне ни разу не доводилось сидеть ни за одним из этих столиков, — сообщил Микеле.

— Что ж, это значит, что у нас появился еще один повод отпраздновать. — Адолората подняла свой бокал. — Выпьем за перемены. К лучшему, разумеется. За окончание эры неудач и новое начало для всех нас.

Было невыразимо приятно сидеть вот так, за одним столиком. Они не спеша потягивали шампанское да поклевывали закуски, которые им принес Федерико: рисовые шарики, начиненные тающей во рту моцареллой; жаренные во фритюре картофельные крокеты; оливки, приправленные чесночком. Пьета почти ничего не ела. Она сосредоточенно составляла список того, что необходимо для начала бизнеса.

— Держу пари, мы и оглянуться не успеем, а у тебя уже появится первая клиентка, — заверил ее Микеле.

— По правде говоря, у меня она уже есть, — призналась Пьета. — Твоя невеста попросила меня сшить для нее платье.

Улыбка разом сползла с его лица.

— Она — что?

— Да-да, несколько недель назад она пришла ко мне в салон Николаса Роуза. А теперь она хочет стать моим первым заказчиком.

Микеле разом помрачнел; он сжал губы и перестал смотреть ей в глаза.

— По-моему, она миленькая, — осторожно подсказала Пьета.

— Да, она миленькая, — согласился Микеле тоном, исключавшим дальнейшие комментарии.

Адолорату, однако, это ничуть не обескуражило.

— И вы планируете венчаться у Святого Петра? — спросила она. — Вы уже определились с датой?

— Я еще не успел об этом подумать. — Похоже, он с каждой минутой чувствовал себя все более неловко. — Я и не знал, что Элен затеяла эту волынку с платьем… Я не… Мы не… — Он залпом осушил свой бокал. — Мне действительно пора. Мама в магазине одна. Спасибо за угощение. До скорой встречи.

Заинтригованные не на шутку, Пьета и Адолората провожали его взглядами.

— Хотела бы я знать, что там у них происходит. Нет, ты видела его лицо, когда он узнал о платье? — спросила Адолората.

— Знаю, знаю. Но его невеста твердит, что оно ей необходимо.

— Должно быть, он передумал и теперь у него не хватает храбрости ей в этом признаться. Надо полагать, он надеется, что она сама как-нибудь обо всем узнает.

Однако Пьете не хотелось думать, что Микеле такой трус.

— Это маловероятно! Наверняка за этим еще что-то кроется.

— Вот только что? Ума не приложу. Так ты будешь шить ей платье, несмотря ни на что?

Пьета допила свое шампанское.

— Что ж, других клиентов у меня все равно нет. А если она от него откажется, я в любом случае смогу использовать эту модель. Для меня это платье — начало чего-то нового. Я должна его сшить.

По дороге домой Пьета проходила мимо церкви Святого Петра. Эта была небольшая итальянская церковка, зажатая между двумя высокими зданиями. Снаружи она не представляла собой ничего особенного, но Пьета знала, что за скромной маленькой дверью скрываются мраморные колонны, величественные своды, вычурные картины и статуи святых. В самом центре Лондона прятался кусочек Италии в стиле барокко.

Подчинившись внезапному порыву, Пьета зашла внутрь и тихо опустилась на скамью. Много лет она уже не ходила с родителями на мессу, но до сих пор чувствовала себя здесь как дома. Больше всего ее притягивало царившее здесь безмолвие, а еще история храма. На протяжении ста пятидесяти лет сюда приходили итальянские иммигранты. В большинстве своем люди бедные, они зарабатывали на жизнь уличной торговлей или кустарными ремеслами, но в этих стенах они обретали спокойствие и надежду. Пьета закрыла глаза и попыталась выкинуть из головы все мирские тревоги. Она подумала о сотнях жизней, прошедших через эту обитель, — жизней тех, кто боролся и потерпел неудачу, боролся и преуспел. И она была лишь крошечной частичкой этого мира, еще одной личностью в поисках лучшей жизни в этом суматошном городе. И если у нее ничего не получится, никто, кроме нее, этого не заметит. Она склонила голову и едва не начала молиться, чего не делала уже много лет.

Когда она пришла домой, в коридоре стоял чемодан, но явно не тот, что принадлежал Адолорате. Это был старенький, видавший виды чемоданчик со сломанной ручкой, перетянутой желтой клейкой лентой. Маму она обнаружила на кухне: нагромоздив горой свежевыстиранные вещи, она нервно орудовала утюгом.

— Что происходит? — спросила Пьета.

— Папа по случаю достал дешевые билеты, но вылетать надо завтра, и теперь я ума не приложу, что с собой взять и как успеть собраться… — Она была на грани истерики.

— О чем ты говоришь? — озадаченно перебила ее Пьета.

— Об Италии, — отвечала мать. — Мы с Беппи завтра едем в Италию. Подумать только, я не была там тридцать лет.

24

Старенький чемоданчик был битком набит тщательно выглаженными вещами, все хозяйство гудело как растревоженный улей. Отец носился по дому как муха, а мама паниковала: а вдруг они забудут что-нибудь важное? Пьета не сумела добиться от них никаких мало-мальски путных разъяснений.

— Но почему Италия? И почему именно сейчас? — то и дело повторяла она.

— Это придумал Беппи. Он хочет искупаться в море и полакомиться вяленой треской, — заявила мама. Громко пыхтя, она сновала вверх и вниз по лестнице и таскала вещи, которые, по ее мнению, могли ей понадобиться.

Папа высказал иную версию:

— Твоя мама хочет снова увидеть Рим. Бросить монетку в фонтан Треви, чтобы потом опять туда вернуться.

Они так туго набили чемодан, что Пьета с трудом смогла его поднять. Так что она вытащила оттуда несколько, на ее взгляд, совершенно бесполезных вещей и аккуратно уложила все заново.

— Папа, ты все свои лекарства взял? Ты уверен, что врач разрешил тебе лететь? Для тебя это не слишком утомительно?

— Si, si, cara! — Похоже, папа уже перешел на итальянский. — Со мной все будет хорошо. А если нет… Представь себе, в Италии тоже неплохие врачи и больницы.

Тем не менее, усаживая их в такси, Пьета ужасно беспокоилась. Они напоминали двух беспомощных детей, отправившихся в путешествие без мамы. Она махала им рукой до тех пор, пока машина не скрылась за поворотом.

Без них дом сразу опустел. Часы на кухне тикали громче, чем обычно; на столе маму поджидала ее газета, аккуратно сложенная и так и не прочитанная; на огороде с томатных кустов попадали спелые помидоры, а никто этого не заметил. Пьета приготовила себе кофе и отправилась в мастерскую. Она знала: здесь ей никто не помешает заняться составлением бизнес-плана.

Но она была слишком взбудоражена, чтобы сосредоточиться на деле. Ее карандаш сам собой то и дело вырисовывал какую-нибудь деталь платья с пионами — фестончик у горловины или фасон подола. Наконец Пьета сдалась и пошла за ежедневником, чтобы позвонить Элен Сиэли. Стоит только приступить к работе над платьем, и сразу перестанешь отвлекаться на посторонние предметы, подумала она.

Элен была вне себя от радости, когда услышала последние новости.

— Так вы ушли от Николаса Роуза? Потрясающе! И теперь я должна прийти к вам?

— Пока нет, — ответила Пьета. — Я переписала себе ваши размеры, так что смогу изготовить образец. Я свяжусь с вами, как только закончу предварительный этап работы, и мы договоримся о первой примерке.

— Огромное вам спасибо. Не могу выразить, как вы меня обрадовали.

— Но вы все-таки уверены? — не удержавшись, снова спросила ее Пьета. — Вы абсолютно уверены, что хотите шить у меня это платье, учитывая, что вы еще не определились с датой свадьбы?

— Да, уверена. — В голосе Элен не прозвучало и тени сомнения.

Остаток дня Пьета провела, чертя выкройку для Элен и ломая голову над все тем же вопросом: состоится ли все-таки эта свадьба или нет? В душе она надеялась, что этого не произойдет, даже если это означало, что в таком случае это платье никто никогда не наденет. Микеле не шел у нее из головы. Оно и понятно: он всегда был частью ее жизни. Они постоянно встречались то в школе, то в церкви, но из-за вечной вражды их отцов она изо всех сил старалась не замечать его. Хотя с тех пор, как его мать побывала у них дома, она то и дело ловила себя на том, что вспоминает их разговоры в пабе, думает о нем и о том, как ей с ним легко. За последнее время его кудри немного отросли, а смуглое лицо еще больше загорело на солнце. Интересно, чем он занимается в выходные, когда не занят в отцовской салумерии, куда ходит, кто его друзья? А еще ей очень хотелось знать, что происходит между ним и его невестой. Пьета аккуратно вычертила выкройку на куске картона, затем вырезала шаблон, пытаясь не думать о том, как ее новая клиентка будет стоять в этом платье у алтаря рядом с Микеле.

Никогда прежде настроение Пьеты не менялось так часто от эйфории до полной безысходности, как в течение следующей недели. Часы, проведенные в работе над платьем, превращались в сплошное удовольствие и неизменно приносили ей удовлетворение, погружавшее ее в состояние мечтательности. Но оставшееся время Пьета посвящала лихорадочным поискам подходящей студии и планированию бизнеса; вот тут-то и возникли первые трудности.

— Все так безумно дорого, — пожаловалась она Адолорате как-то вечером, когда они сидели у дверей «Маленькой Италии» за бутылкой вина. — Даже самая ужасная дыра стоит целое состояние. Я, конечно, об этом догадывалась, но надеялась, что мне повезет.

Адолората окинула ее загадочным взглядом.

— Только не принимай скоропалительных решений, — посоветовала она. — Что-нибудь обязательно подвернется, вот увидишь.

Обе умирали с голоду, а потому попросили принести по тарелке ризотто с грибами, щедро сдобренного пармезаном и растопленным сливочным маслом.

— Интересно, как там папа с мамой, — проговорила Пьета, зачерпывая вилкой и отправляя в рот первую порцию сочного, потрясающе вкусного ризотто.

— Папа на днях звонил сюда, в ресторан. Хотел удостовериться, что у нас все нормально. — Адолората рассмеялась. — Его, должно быть, убивает, что он так далеко от нас. Он сказал, что они собираются податься на юг, в Равенно — посмотреть, на месте ли старый семейный дом.

— Как странно, что он его так и не продал.

— Я полагаю, это отчасти потому, что за него много не выручишь. И еще, может, потому, что для папы это единственная ниточка, связывающая его с Италией и родными.

— Знаешь, а я была бы не прочь взглянуть на этот дом. А ты? — спросила Пьета. Сама она съездила во Флоренцию и Венецию, но на юге страны никогда не бывала. — Даже несмотря на то, что, если верить маме, Равенно — это жуткое захолустье, мне все равно хотелось бы туда поехать.

Жужжание электродрели и стук молотка из соседнего помещения сделались оглушительными, так что до самого конца трапезы сестры уже не могли разговаривать. Пьета даже полюбопытствовала, не распугает ли этот адский шум изрядную часть клиентов «Маленькой Италии».

— И как вы только это терпите весь день? — спросила она Адолорату, когда шум наконец прекратился.

— О, будем надеяться, они скоро закончат, — пробормотала сестра, проведя пальцем по тарелке и слизнув последние остатки ризотто.

Пьета все еще неодобрительно оглядывала заколоченный фасад, когда на пороге ресторана в рабочем комбинезоне, покрытом слоем пыли и заляпанном краской, появился Иден. Увидев Пьету, он почему-то смутился.

— А, вот и вы… — пробормотал он. — Наслаждаетесь поздним обедом? Или ранним ужином?

Пьета растерянно взглянула на него.

— А ты что здесь делаешь? Я-то думала, ты работаешь в многоквартирном доме на Мейда-Вейл[38].

— Я там закончил еще на той неделе. А это… Просто оказываю услугу одному приятелю.

— И что же там будет?

— Ну… Гм…

— Судя по всему, магазин одежды, — подсказала Адолората. — Иден там приводит в порядок полы, белит стены и устанавливает примерочную кабинку… Да, Иден?

— Точно, — с явным облегчением подтвердил он. — Ничего особенного. Через день-два все закончу.

— А вот это приятная новость, — заметила Пьета. — А то мы тут скоро все оглохнем от шума.

Он засмеялся и энергично кивнул, отчего его пропыленные дреды высоко подпрыгнули.

— Без шума ни один ремонт не обходится. Знаешь, я настолько к нему привык, что уже и не замечаю. Ладно, я, собственно, зашел узнать, не найдется ли у вас чашечки кофе и кусочка тирамису, чтобы подкормить голодного рабочего?

Адолората встала:

— Найдется, но в таком виде тебе здесь сидеть нельзя. Ты нам весь имидж испортишь.

Чувствуя, что объелась ризотто, Пьета решила вернуться домой через рынок. Ей вдруг захотелось купить немного цветов, чтобы хоть как-то оживить швейную мастерскую. Она бы заскочила и к Де Маттео купить свежего кофе в зернах, но за прилавком стоял старик Джанфранко. Он мрачно покосился на нее через окно. Очевидно, ему пока никто не сказал, что теперь они должны вести себя как цивилизованные люди.

Пьета по мере сил убралась в мастерской, прислонила к стене зеркало в полный рост и поставила в углу комнаты огромную вазу с белыми цветами. Но мамина мастерская по-прежнему была далека от идеала. Николас Роуз всегда внушал ей, сколь важна внешняя сторона дела. В мире высокой свадебной моды все должно быть безупречно, утверждал он, — от помещения, где принимаешь клиенток, до пакета, в который упаковываешь готовое платье. Пьета знала, что поиск подходящей студии должен стать для нее приоритетом, но по какой-то причине не могла думать ни о чем, кроме платья с пионами.

Предварительный образец висел на плечиках, и она надеялась, что Элен не будет разочарована, когда увидит его. Сколько бы она ни объясняла, что на этом этапе используется дешевый материал, чтобы убедиться, что платье хорошо подогнано и сидит по фигуре, что дешевенький ситчик — это лишь модель будущего платья, невест всегда немного обескураживал его неказистый вид. Пьета, нервничая, разложила на столе эскизы и образцы тканей. Она молила Бога, чтобы все прошло хорошо.

Когда в дверь наконец позвонили, Пьета в ту же минуту сорвалась с места и побежала вниз открывать.

— Добрый день, заходите, пожалуйста, — сказала она Элен. — Прошу прощения, но у меня пока нет нормальной студии. Я работаю в маминой мастерской, которая, как вы увидите, несколько отличается от салона Николаса Роуза. Но все равно, поднимайтесь.

— На самом деле я терпеть не могла его помпезную гостиную, — призналась Элен, поднимаясь вслед за Пьетой на второй этаж. — Она жутко навороченная и старомодная. Я всегда чувствовала себя там неуютно.

Помогая Элен облачиться в ситцевую модель и производя необходимые изменения, чтобы подогнать ее по фигуре, Пьета машинально прокручивала в голове вопросы, которые она обсуждала с каждой невестой. Подумала ли Элен о цветах? Что она намерена делать с волосами — зачесать их наверх или распустить по плечам? Понадобится ли ей помощь в выборе туфель и украшений?

И только когда девушка переоделась и собралась уходить, любопытство взяло верх.

— Вы, наверное, уже догадались, что я знакома с вашим женихом? — отважно выпалила Пьета.

— О, неужели? — Элен улыбнулась. — Он просто душка, правда? Микеле первый нормальный парень из всех, с кем я когда-либо встречалась. Вот почему я просто обязана выйти за него замуж. Ну а вы-то как с ним познакомились?

— Его отец держит бакалейную лавку по соседству с «Маленькой Италией» — рестораном, которым управляет моя сестра.

— Я его знаю, хотя сама никогда там не бывала. Микеле почему-то не хочет, чтобы мы туда ходили. Должно быть, ему просто надоела итальянская кухня. Зато он без ума от карри. — Элен опять улыбнулась, что дало Пьете возможность лишний раз убедиться, какая она красивая. — А вы сказали ему, что шьете мне платье к свадьбе? — спросила она.

— Вообще-то да, сказала. А что, не надо было?

— Нет, что вы, все нормально. — Пьета впервые уловила нотки сомнения в ее голосе.

— Что ж, вот и отлично. Тогда я подсчитаю стоимость платья и дам вам знать, сколько вы мне должны в качестве задатка. — Пьета изо всех сил пыталась говорить беспечным тоном. — Ах да, чуть не забыла: я собираюсь сделать еще один ситцевый образец, так что жду вас на вторую примерку.

Уходя, Элен поцеловала Пьету в щеку:

— Спасибо. У меня в последнее время все довольно паршиво складывается. Это моя первая удача за целую вечность.

Закрывая за ней дверь, Пьета припомнила, как надеялась на то, что эта свадьба не состоится, и ей стало стыдно. Элен замечательная девушка и такая милая. Как она могла пожелать ей такого несчастья?

Пьета работала над вторым образцом, она хотела убедиться, что после внесенных ею изменений внешний вид платья не ухудшится, и оно будет отлично сидеть. Когда зазвонил телефон, она не хотела поднимать трубку.

— Семейный совет, — коротко доложила ей Адолората. — В «Маленькой Италии». Через полчаса. Постарайся не опаздывать.

— Э, какой у нас может быть семейный совет? Папа с мамой в Италии, ты не забыла?

— Уже нет. Полагаю, ты очень удивишься, обнаружив их у входа в ресторан, и по какой-то неведомой причине их так и распирает от волнения. Что-то определенно стряслось.

Пьета испытала легкую досаду. Все, чего ей сейчас хотелось, это спокойно поработать над платьем, но сегодня это никак не удавалось из-за бесконечных заминок: то встреча с банковским менеджером, то осмотр потенциальных студий. А теперь еще родители, свалившись как снег на голову, требуют, чтобы она, бросив все дела, со всех ног мчалась в «Маленькую Италию». С одной стороны, хорошо, что родители вернулись домой, но с другой — она так нуждалась в нескольких часах тишины и покоя, чтобы завершить образец. Все еще испытывая досаду, она переоделась, чтобы на семейном совете выглядеть более-менее прилично.

Она заметила родителей за одним из уличных столиков. Они с трудом сдерживали волнение.

— Ciao, bella, — приветствовал ее отец. Его лицо загорело, а губы, обожженные солнцем, покрылись пузырями.

— Батюшки мои, Пьета! — Мама порывисто обняла ее и поцеловала в щеку. — Мы так по тебе скучали. Дома все в порядке?

Беппи взял ситуацию под контроль. Он усадил их за столик и попросил Федерико принести бутылку охлажденного розового вина и закусок.

— Мы с мамой должны вам кое-что сказать, — начал отец. — Мы приняли кое-какие важные решения, пока были в Италии.

От Пьеты не укрылось, что мать нервно комкает в руках салфетку.

— Какие решения? — спросила она.

— Мы решили купить в Италии домик. Недалеко от пляжа, на юге, где-нибудь в районе Базиликаты, чтобы я каждое лето мог принимать солнечные ванны и нормально питаться.

— Вот это здорово! Летний домик! — восхитилась Адолората. — Потрясающие новости.

— Да, но это еще не все. Правда, Беппи? — сказала мать. — Раз уж начал, расскажи им все до конца.

— Мы также решили продать дом в Клеркенвелле. Найдем что-нибудь поменьше, чтобы было где остановиться в Лондоне. Небольшую квартирку где-нибудь по соседству.

— Продать дом? — Пьете показалось, будто она ослышалась. — Вы в этом уверены, пап?

— Да, настало время перемен, — ответил он.

— Но что скажет мама?

— Мама считает, что мы и так слишком долго прожили в этом доме. Мы хотим, чтобы в нашей жизни кое-что изменилось, прежде чем будет слишком поздно. Так что мы будем жить в Италии, а вы будете нас там навещать. Ну а мы, как только соскучимся, сразу приедем к вам в Лондон.

Адолората кивнула:

— По-моему, звучит грандиозно.

Пьета тоже попыталась одобрительно кивнуть, но голова у нее уже шла кругом от тревожных мыслей. Теперь ей придется подыскивать новое жилье, а заодно и место работы.

— Время сейчас как нельзя более подходящее, — продолжал отец. — Ты, Адолората, как только выйдешь замуж, конечно, сразу переедешь к Идену. Или будешь проводить у него половину времени. Да и ты, Пьета, тоже решила изменить свою жизнь.

— Да… — Пьета не нашлась что сказать.

— Мы с матерью подумали, что ты можешь поселиться в квартире над «Маленькой Италией», пока твой бизнес не наберет обороты. Она небольшая, но очень уютная. Здесь, по крайней мере, ты будешь кушать как положено.

— Неплохая мысль! — Адолората была настроена оптимистично. — Сейчас в этих комнатах хранится всякий хлам, но мы наведем в них порядок, и там опять станет уютно.

— Да, конечно… спасибо! — Пьета была как в тумане.

— И вот еще что. Это в первую очередь касается тебя, Пьета. Пошли. — Отец встал и дал ей знак следовать за ним на улицу.

— Куда мы идем?

— Увидишь. — Судя по его голосу, он был чем-то очень взволнован. — Ну же, идем, идем. Следуй за мной.

Схватив Пьету за руку, он потащил ее к соседнему с «Маленькой Италией» помещению. Снаружи еще стояли строительные леса, а фасад был скрыт от посторонних глаз полосой брезента, кое-как приклеенной к нему изоляционной лентой.

В дверях появился Иден. Вместе с отцом они стащили брезент. С минуту Пьета с недоумением разглядывала фасад, а потом ей на глаза навернулись слезы. Над входной дверью красовалась небольшая стильная вывеска, горделиво гласившая: «Пьета Мартинелли, свадебный дизайнер».

— Это твой салон. Заходи внутрь и осмотрись, — подталкивал ее отец.

Через дверной проем виднелась просторная комната с выбеленными стенами и начищенными деревянными полами. С одной стороны висела изящная занавеска цвета слоновой кости; она отделяла от остального помещения большую примерочную кабину с зеркалом от пола до потолка. Через арочное перекрытие виднелась вторая комната, декорированная в том же стиле, с чертежной доской и рабочим столом.

— Ну как? Тебе нравится? — забеспокоился отец. — Заключительные штрихи мы оставили на твое усмотрение, потому что боялись, что сделаем что-нибудь не так.

— Нравится? — Пьета бросилась к нему на шею и звонко расцеловала. — Ну конечно, нравится! Но я не понимаю… Вы что, арендовали это помещение специально для меня? Наверняка оно стоило вам баснословных денег.

— Арендовали? — Отец укоризненно пощелкал языком. — Мой покойный тесть всегда говорил мне, что никогда не надо арендовать то, что можно купить. Все доходы от «Маленькой Италии» я пустил на покупку примыкающих помещений. Это я тоже купил, потому что думал: а вдруг в один прекрасный день мы захотим расшириться? И, как видишь, не напрасно. Адолорате достанется «Маленькая Италия», а тебе — этот магазин, а когда мы продадим дом, еще и небольшая сумма в придачу для того, чтобы ты развернула свой бизнес.

Пьета не находила слов.

— Пап, ты вовсе не обязан идти ради нас на такие жертвы…

— Пустяки, — перебил он ее. — Все эти годы я работал ради вас с Адолоратой, ради вашего будущего. И мне радостно, что я наконец смогу отдать все это вам. А теперь оставайся здесь, хорошенько осмотрись, помечтай. А я пойду погляжу, как там моя Катерина. Грядут большие перемены. Нам всем надо беречь ее.

Некоторое время Пьета стояла посреди своего салона. Она уже видела, сколько всего здесь можно сделать: места вполне хватит, чтобы выставить небольшую коллекцию свадебных украшений, нижнего белья и туфель, может, даже бонбоньерок. Она купит изящную белую софу, на которой невесты смогли бы сидеть во время консультаций, и пару манекенов для демонстрации платьев, а еще установит витрину. Даже месторасположение было очень удачным. Столичные модницы, а именно на них она в первую очередь ориентировалась, сочтут его крутым и стильным.

— Он просто бесподобен, — рассказывала она всем, вернувшись к столику. — И я уже придумала ему название. Я назову его «Итальянская свадьба».

Минуту или две отец размышлял над ее предложением.

— Итальянская свадьба? Хорошее название, — провозгласил он. — Мне нравится.

Они вместе поужинали у входа в «Маленькую Италию», причем отец твердо заявил, что сам сделает заказ.

— Тебе ведь не захочется сарту[39], Пьета. Она для тебя немного тяжеловата. Идену после тяжелой работы, пожалуй, в самый раз, но не тебе. Катерина, ты устала? Тебе, я полагаю, лучше съесть минестроне[40], чтобы осталось еще место для пудинга.

Пьета то и дело украдкой бросала взгляды в сторону своего салона. Ей не терпелось поскорее вернуться туда и приступить к делу — стать наконец «Пьетой Мартинелли, свадебным дизайнером».

25

Адолората спохватилась, что до свадьбы осталось меньше двух недель, и ударилась в панику:

— Что, ты там говорила, у нас с цветами? А с фотографиями? Господи, мне самой надо было во всем этом участвовать, да?

— Все уже устроено. Пока ты колесила по Италии в поисках пропавших родственников, я все организовала, — не удержавшись, съязвила Пьета.

— Я невыносимая невеста, правда? — хихикнула Адолората. — Мне повезло, что у меня есть ты, иначе вся эта затея обернулась бы катастрофой.

Они лежали рядышком на постели Пьеты — совсем как в старые добрые времена, когда были детьми. Иногда Пьете казалось, что иметь сестру — это настоящее проклятие. Подростками они, бывало, месяцами не разговаривали друг с другом, особенно когда случалось испортить одолженную одежду или крепко поругаться. Даже сейчас бывали времена, когда между ними пробегала кошка. Это случалось, когда Адолората обвиняла ее в том, что она говорит одно, а подразумевает другое, или когда Пьета уставала от ее безалаберности, касавшейся всего, кроме еды.

— Твоя свадьба все еще может обернуться катастрофой, — предупредила Пьета. — Ты так и не сказала мне, в чем состоит твой грандиозный план. Как ты собираешься представить Изабеллу и ее сына на торжестве, не огорчив при этом папу?

— Ах, это… — Адолората уютно свернулась калачиком, укрывшись пледом. — Они не пойдут на церемонию в церковь, только на банкет. К тому времени, когда она появится, папа уже пропустит пару бокалов шампанского и расчувствуется. Я думаю, все пройдет отлично.

— А если нет?

— Ох, ради бога, прекрати волноваться. Лучше помоги мне подобрать макияж и прическу. Ты в этих вопросах специалист.

Целый час Пьета так и сяк зачесывала наверх волосы сестры и подкрашивала ее. Что бы ни стряслось в день ее свадьбы, Адолората должна выглядеть безупречно.

— В нашей жизни грядут перемены, — с грустью констатировала Пьета, глядя на их отражения в зеркале над туалетным столиком. — Наша семья распадается.

— Перемены не всегда к худшему, — напомнила ей Адолората. — Я, правда, никогда не думала, что мама оставит этот дом. Хотела бы я знать, что случилось с ними в Италии, что они вернулись домой со всеми этими планами.

— Я обязательно это выясню, — пообещала Пьета. — А теперь давай спустимся вниз и в последний раз примерим твое свадебное платье.

Пьета тоже терялась в догадках относительно того, что произошло с родителями в Италии, но она решила дождаться подходящего момента, когда отец будет играть с Эрнесто в карты. Маму она обнаружила на чердаке, где годами копился всякий хлам; сидя около открытой коробки, Кэтрин просматривала старые фотографии.

— Я пытаюсь что-нибудь выбросить, мне бы надо с чего-то начать, но пока у меня ничего не получается, — призналась она. — Я то и дело нахожу вещи, о существовании которых давно забыла. Я показывала тебе твою детскую фотографию с моей мамой у дома на Боллз-Понд-Роуд?

— По-моему, нет. — Пьета села с ней рядом и взяла в руки снимок. — Какая я была уродина, верно?

— А вот и неправда, ты была красавица. И ты, и твоя сестра. Несмотря на то что я не была вам хорошей матерью.

— Ты же страдала послеродовой депрессией, мамочка, — мягко проговорила Пьета. — Но почему ты так и не обратилась к врачу, чтобы тебе назначили грамотное лечение?

— В те времена этого не делали. Я думаю, тогда еще не придумали названия тому, что я переживала. Нашему поколению внушали, что надо просто держать себя в руках и не ходить по врачам.

— Все могло сложиться по-другому, если бы ты все-таки пошла к врачу.

— Но в конечном итоге все сложилось не так уж и плохо, верно? — В ее глазах заблестели слезы. — У меня две красивые и успешные дочки, хороший муж и грандиозные планы на будущее.

— Ты уверена, что можешь все это оставить? — Пьета окинула взглядом пыльный чердак. — Неужели ты и в самом деле хочешь продать этот дом?

— Ну что ты, конечно нет. Лишиться этого дома будет для меня совсем непросто. Но с другой стороны, оставлять его нецелесообразно с финансовой точки зрения. И я это прекрасно понимаю.

— Но зачем, зачем? — не сдавалась Пьета. — Что заставило вас с папой принять это решение, пока вы были в Италии? Зачем уезжать, если вам и так хорошо?

Мать положила фотографию обратно в коробку.

— Отчасти потому, что у отца случился этот приступ, и еще потому, что мы поняли: большая часть жизни у нас уже позади. Поездка в Италию помогла нам это понять.

— Вы уехали на каких-то десять дней и вдруг решили купить там дом. Что же произошло?

— Давай спустимся вниз. Заварим чаю, и я тебе все расскажу, — пообещала мать.

Знаешь ли ты, что в Италии даже кофе пахнет по-другому? Это было первое, что мы почувствовали, сойдя с трапа самолета. Беппи сразу же выпил две чашки эспрессо с сахаром. Мне кажется, он немного побаивался ехать на родину. Он давно не бывал в Италии и понимал, что многое там изменилось.

Хотя нельзя сказать, чтобы Рим стал другим. Улицы вокруг вокзала Термини по-прежнему такие же грязные и опасные, из дверей многочисленных забегаловок на тротуары все так же валят толпы народу, и старинные здания выглядят точно так же. Конечно, народу теперь больше, чем в наши дни. Очередь желающих увидеть Сикстинскую капеллу, казалось, растянулась на мили, и, чтобы пробраться к фонтану Треви, нам пришлось проталкиваться через толпу туристов. Это обстоятельство повергло Беппи в мрачнейшее настроение.

Нам обоим не терпелось как можно быстрее пойти на Пьяцца Навона. Ведь именно там мы впервые встретились, именно там мы тем летом проводили большую часть времени. Было так странно снова по ней прогуливаться; казалось, будто мы вернулись в молодость.

— Больше тридцати лет минуло с тех пор, как я в первый раз увидел тебя за столиком уличного кафе. А потом ты подошла и заговорила со мной, — вспоминал Беппи, когда мы проходили мимо бесконечных рядов мольбертов, за которыми трудились уличные художники, рисуя портреты туристов или виды Древнего Рима.

— Но первым же заговорил ты, — возразила я.

— Нет-нет, ты просто забыла, — настаивал он. — Это вы, девчонки, горели желанием познакомиться с нами. Конечно. Мы были бравые симпатичные ребята и прогуливались у фонтана. Как вы могли устоять, а?

Даже бар Анастасио и по сей день стоит на своем месте. Вместо старых кабинок там поставили новые стулья и столики и водрузили на стойку современную кофейную машину. В глубине души я надеялась, что там за одним из угловых столиков будет сидеть и сам Анастасио — старик с газетой в руках и стаканом пива. Но в баре не осталось и следа от прежнего владельца, а какая-то надменная девица за барной стойкой только пожала плечами, когда я назвала его имя.

— Анастасио? — Сухопарый старичок приблизительно нашего возраста, сидя неподалеку, макал печенье в чашку с кофе латте. — Он уже много лет назад отошел от дел и вернулся в Грецию. «Я заработал достаточно денег, — сказал он, — и все, чего мне сейчас хочется, — это успеть насладиться ими, пока еще не слишком поздно».

— Он был очень добрый человек. Я рада, что у него все так хорошо сложилось, — сказала я на своем изрядно запущенном итальянском.

Старичок, прищурившись, глянул на меня и, как попугай, склонил голову набок:

— Я вас знаю? Мы, случайно, раньше с вами не встречались?

— Я работала здесь тридцать лет назад.

Девица за стойкой осталась абсолютно равнодушной к моим воспоминаниям, но старичок радостно заулыбался:

— Как же, я помню одну безумно хорошенькую белокурую англичанку. Все наши ребята по ней сохли. Но ведь это не вы, верно?

— Нет, это была моя подруга Одри.

Мы заказали кофе и сели за столик. В какой-то момент прошлое приблизилось к нам и стало реальнее настоящего. В те давние годы в Риме мне порой бывало и грустно, и одиноко, но больше всего мне запомнилось ощущение, что у нас впереди необозримые возможности. Нам тогда казалось, будто все в наших руках.

Беппи будто прочитал мои мысли.

— В конце концов, нам только шестьдесят, — сказал он. — Жизнь на этом не заканчивается.

— Знаю, но я чувствую себя такой старой. Как это вышло, что годы пролетели так быстро, а мы и не заметили?

— Долгое время ничего не менялось. Мы жили в одном и том же доме, работали на одном и том же месте. Думаю, именно потому нам и кажется, что годы промчались, как один день. — Беппи наблюдал за уличными сценками: вот многочисленные фургончики пытаются проползти по узенькой улочке, загроможденной столиками и запруженной прохожими; вот какая-то женщина, стоя на тротуаре, перекрикивается с кем-то с третьего этажа; вот молодые парни проносятся мимо нас на новеньких скутерах. — И уж конечно, я не собирался покидать Италию так надолго. Я чувствую себя здесь иностранцем, Катерина, — с грустью признался он.

В тот вечер мы ужинали в ресторане отеля, где Беппи когда-то работал. Зал по-прежнему выглядел помпезно, но изрядно потускнел по сравнению с тем, каким мы его запомнили.

— Сегодня мы вообще не будем смотреть на цены, — объявил он, едва мы вошли. И хотя там не было никого, кто мог бы его узнать, я подозреваю, он испытывал удовольствие оттого, что снова оказался здесь. Из-за Джанфранко ему пришлось уйти отсюда с позором, а теперь он возвратился с триумфом.

Вполне естественно, местная стряпня не встретила его одобрения.

— В этой сальтимбокке[41] не хватает шалфея, а мясо недостаточно нежное. Подозреваю, что это вообще не телятина, — радостно сказал он, возя шницелем по тарелке.

Каждый вечер мы ужинали в новом ресторане, и всякий раз Беппи заказывал больше, чем мы могли осилить: наваристые супы, щедро сдобренные каштанами и нутом; бычьи хвосты, тушенные в красном вине и розмарине; кальмаров, фаршированных маленькими креветками. За едой Беппи делал заметки, чтобы передать их потом Адолорате.

— Беппи, немедленно прекрати, — сказала я, в конце концов потеряв терпение. — Если ей понадобится вдохновение, она вполне сможет приехать сюда сама. А тебе надо отдохнуть. Позволь ей самой управляться в «Маленькой Италии».

Он слегка обиделся:

— Я всего лишь пытаюсь ей помочь.

— Я знаю, но она больше не нуждается в твоей помощи.

Мы ужинали в крошечной семейной таверне в районе Трастевере — столиков восемь, не больше. Беппи задумчиво огляделся по сторонам:

— Может, нам стоит подумать о том, чтобы открыть такую вот тратторию? Будем писать мелом меню на черной доске. Я буду стряпать, ты — обслуживать посетителей, как в старые добрые времена.

Я рассмеялась:

— Нет, Беппи, нет.

— Но должен же я хоть чем-то заниматься, — едва ли не в отчаянии проговорил он. — Не сидеть же мне все время дома. Пенсия — это смерть, я тысячу раз тебе это говорил.

— Но ты по-прежнему можешь работать в саду и играть в карты с Эрнесто; ты даже можешь войти в комитет, который организует шествие на праздник Пресвятой Богородицы Кармельской у Святого Петра. Существует миллион различных способов убить время.

Он надулся:

— Но я не хочу убивать время.

На другой день он сказал мне, что Рим начинает действовать ему на нервы.

— Сядем-ка мы на поезд и уедем на юг, а там найдем недорогое жилье на побережье, — заявил он. — А потом махнем на денек в Равенно: поглядим, в каком состоянии мамин дом, если, конечно, он еще стоит.

Мои воспоминания о Равенно были не самые радостные, и поначалу мне не хотелось туда возвращаться, но Беппи уже все решил. Он разговорился с консьержем, у двоюродного брата которого по счастливой случайности оказался знакомый, владевший домиком у моря в Марина-ди-Маратеа. Домик этот он иногда сдавал. Пара телефонных звонков — и все было улажено.

Мы влюбились в этот маленький беленький домик в ту же минуту, как увидели его. Он стоял у самого залива Поликастро, в тени рожковых деревьев. Спереди тянулась узенькая полоска каменистого пляжа, а позади, на склоне, зеленел небольшой садик. Внутри все было очень просто: пол, выложенный керамической плиткой, дровяная печурка на кухне да выбеленные стены, увешанные ярко разрисованными декоративными блюдами.

Первым делом Беппи стащил с себя одежду и спустился по каменным ступенькам к морю. Он плескался как ребенок, с головой уходя под волны, каждой клеточкой тела наслаждаясь пребыванием в соленой воде.

— Это просто потрясающе, Катерина. Ты тоже иди купаться, — вскрикивал он каждый раз, выныривая на поверхность.

Но я качала головой. Мне было хорошо на камнях в тени рожкового дерева, ронявшего на землю вокруг меня свои длинные черные стручки.

В тот день мы вместе отправились за провизией: помидоры черри, свежий базилик, бутылка альянико[42] и головка чеснока. Беппи приготовил незамысловатое блюдо из овощей и пасты. Мы вынесли кухонный стол и стулья на пляж и сели ужинать прямо у моря.

— Как прекрасна жизнь, — заявил он, попивая вино и полной грудью вдыхая просоленный морской воздух. — Живя здесь, я бы с радостью бил баклуши.

Мы решили отложить поездку в Равенно и следующие несколько дней предавались полному безделью. По утрам шли в поселок пить кофе со свежей выпечкой, а потом, пройдясь вместе по магазинам и купив лишь небольшую корзинку продуктов, возвращались домой, чтобы Беппи смог вдоволь поплавать в море и позагорать на камнях. Когда дневная жара спадала, мы отправлялись на небольшую прогулку, исследуя новые бухточки и тенистые аллеи, подолгу разглядывая сады у крестьянских домов и сравнивая их с нашим.

— Как было бы хорошо проводить здесь каждое лето! — то и дело повторял Беппи.

К моему удивлению, я согласилась с ним. Если он может быть счастлив здесь, то и я тоже могу.

— Давай вернемся сюда на пару недель на будущий год, — предложила я. — Может, Пьета и Адолората тоже сумеют ненадолго вырваться и составят нам компанию.

— Им здесь понравится, — сказал он. — Да разве может быть иначе?

Я бы предпочла остаться у моря, но, к сожалению, поездки в Равенно было не избежать, а дальше откладывать ее не имело смысла. Дорога выглядела в точности такой, какой я ее запомнила: она вилась по горным склонам и порой ныряла в туннели. Беппи, сидя за рулем взятой напрокат машины, бранился вполголоса.

— Черт их всех подери! Гоняют как полоумные, — беспрестанно сетовал он.

— Ты и сам некогда так водил, — напомнила я ему, пытаясь не смотреть в сторону ущелья, по краю которого мы ехали.

Равенно ничуть не изменился. Его каменные домики с зелеными, наглухо закрытыми ставнями, цеплялись за горный склон, и, стоило нам подъехать поближе, у нас создалось впечатление, что это место и по сей день столь же неприветливое и унылое.

— Господи, как же здесь мрачно, — пожаловалась я. — И как ты только тут рос?

— Когда я был ребенком, здесь было не так уж и плохо. Каждый день меня поджидало какое-нибудь новое приключение.

— Тебя и Джанфранко? — спросила я.

Он кивнул, но ничего не ответил.

Мы оставили машину на площади и направились к его дому. К нашему великому удивлению, на свежевскопанном огороде росли овощи. Кто-то заново покрасил входную дверь в синий цвет и закатил камни на крышу, чтобы терракотовые черепичные плитки не сдувало зимними ветрами.

— Здесь кто-то живет, — смущенно проговорил Беппи.

Окно было открыто, и он заглянул внутрь.

— Buon giorno, — окликнул он. — Есть здесь кто-нибудь?

В ответ мы услышали плач ребенка и женский голос, успокаивающий его.

— Здравствуйте, эй! — еще раз крикнул Беппи и стукнул в дверь.

Нам отворила дверь молодая и очень красивая девушка. У нее были черные как смоль волосы, завивающиеся тугими колечками вокруг ее миловидного лица, и огромные глаза цвета миндаля. Она вопросительно уставилась на нас:

— Signore? Могу я вам чем-нибудь помочь? Вы иностранец?

— Нет, я из Равенно, — возмущенно ответил Беппи.

— О! — Девушка смутилась. — Я не узнала ваш выговор. Вы говорите как человек не из наших краев.

— Это мой дом. — Беппи решительно поставил ногу на порог. — Что вы здесь делаете?

Однако девушку это нисколько не обескуражило. Она приоткрыла дверь чуть шире, чтобы мы могли видеть убогое убранство комнаты.

— Это, должно быть, какая-то ошибка, signore. Это дом моей домовладелицы, синьоры Изабеллы Мартинелли. Она живет в Риме.

Беппи от удивления так и ахнул.

— Она что, сдала дом?

— Да. И берет очень недорого, потому что, как видите, это не бог весть что. Когда мы год назад сюда переехали, нам пришлось основательно здесь потрудиться. К счастью, мой муж мастер на все руки.

— Изабелла сдала дом? — озадаченно повторил Беппи.

Девушка забеспокоилась:

— Signore, вам нехорошо? Может, лучше зайдете в дом и присядете, а я пока принесу вам водички?

Вся краска разом сбежала с его лица.

— Это очень любезно с вашей стороны, — быстро сказала я. Взяв Беппи под локоть, я провела его в комнату.

Она, как могла, незамысловато украсила убогое помещение. На окне веселенькие занавесочки, семейные фотографии, как некогда висели у матери Беппи, на кухонном столе — букетик диких цветов в стакане воды.

— Изабелла Мартинелли — сестра моего мужа, — объяснила я девушке. — Много лет мы ее не видели и не бывали в Равенно. Мы не ожидали, что здесь кто-то живет.

— Но ведь вы не станете требовать, чтобы мы съехали? У меня грудной ребенок…

— Нет-нет, не беспокойтесь, — заверила я. — Никто не собирается этого требовать. У Изабеллы есть полное право сдать этот дом, кому ей заблагорассудится, верно, Беппи?

Он медленно кивнул:

— Я полагаю, она нуждается в деньгах. — Он немного помолчал, а затем нерешительно спросил у девушки: — Вы ее видели?

— Нет, мы обо всем договорились по телефону. Она сюда не приезжала.

Я допила воду и мягко прикоснулась к его руке:

— Нам пора. Здесь больше не на что смотреть. Давай вернемся на побережье.

— Давай, — согласился он.

Он уговорил меня пройтись с ним по городу в последний раз, но наотрез отказался делиться воспоминаниями. Думаю, все они были связаны с Джанфранко, а он предпочитал не говорить о нем.

Когда мы наконец вернулись к машине и тронулись в обратный путь, в Марина-ди-Маратеа, у меня с души свалился огромный камень.

— Ни за что в жизни больше туда не вернусь, — сказала я.

— А нам и не придется. — Он вел машину быстрее, чем по дороге сюда. — Если Изабелле нужен этот дом, пускай забирает его.

Мы поспели на побережье как раз к закату. Вспомнив, что не успели купить поесть, мы медленно побрели вверх по улице к небольшой пиццерии.

— Все вокруг отравлено Джанфранко, — посетовал Беппи. — Лондон, Равенно, Рим… Куда бы я ни поехал, все напоминает мне о нем.

— Но только не это место, — возразила я, когда мы сели за столик и официант принес нам меню. — Здесь он никогда не бывал.

— Ты права. — Беппи, нахмурившись, глядел в меню. — Здесь он никогда не бывал.

Следующий день прошел тихо. Беппи дремал на солнцепеке, поджариваясь дочерна, плавал в море и стряпал на нашей крохотной кухоньке.

Как-то вечером мы сидели, по своему обыкновению, на камнях у берега, слушая рокот набегавших волн и наблюдая за тем, как закатное солнце медленно опускается за море. И вдруг Беппи сказал:

— Я принял решение.

— Какое решение?

— Мы купим этот домик и будем проводить здесь лето. Адолората пусть сама хозяйничает в «Маленькой Италии», я больше не стану вмешиваться. Теперь, поворачивая всякий раз за угол, я перестану бояться, что наткнусь на Джанфранко. Здесь я смогу забыть о нем, забыть об этой глупой вражде и просто наслаждаться жизнью… И моей женой. — Он улыбнулся, и я снова увидела, как сверкнули его крепкие белоснежные зубы, которые до сих пор могли без труда разгрызть орех.

Я уже собиралась поспорить, но остановилась и немного подумала. Возможно, он прав. Я не могла отрицать, что эти последние несколько дней у моря мы были счастливы как никогда.

— Это, может, и хорошо на неделю-две, но на целое лето… Ты уверен, что не заскучаешь?

— Может, и заскучаю, — согласился он. — Но кто нам мешает оставить за собой небольшую квартиру в Лондоне, чтобы мы смогли вернуться туда, когда захотим?

— Откуда ты вообще знаешь, что этот дом продается? — Я не сомневалась: если хорошенько поискать, обязательно найдется какое-нибудь препятствие.

— Вчера, пока ты рассматривала сувениры, я разговорился с хозяином винной лавочки. Судя по его словам, владелец скорее всего нам не откажет. По крайней мере, попробовать стоит.

Ни он, ни я ни словом не обмолвились о нашем доме в Лондоне, который служил мне убежищем все эти годы. Я подозревала, что в план Беппи входила его продажа, но мне пока об этом и думать не хотелось.

Когда солнце зашло, мы вернулись в дом. Днем стояла жара, но теперь воздух сделался прохладным; чувствовалось приближение осени. Беппи зажег печурку, и мы устроились около нее, наблюдая, как за стеклянной дверцей танцуют языки пламени. Вот тогда-то я и решила, что, если такой станет наша будущая жизнь, возможно, я и смогу навсегда распрощаться с прошлым.

26

Жизнь превратилась в хаос. Дом был выставлен на продажу, и все разбирали семейный скарб, накопленный за тридцать лет. В воздухе с раннего утра до позднего вечера носилась пыль, пока они перебирали груды старых книг и опорожняли полки, забитые вещами, которые едва ли когда-нибудь понадобятся.

Все нервничали. У Адолораты начался предсвадебный мандраж, и она сводила всех с ума бесконечными расспросами о всяких мелочах, хотя до последнего времени ей не приходило в голову ни о чем заботиться. Пьета пыталась наводить порядок в своей квартире и в салоне, а заодно и выкраивать время для работы над платьем с пионами. А Беппи часами висел на телефоне, подготавливая все необходимое для новой жизни в Италии.

— Столько всего надо сделать, столько предусмотреть, — то и дело повторял он.

Среди всего этого шума и сутолоки Пьета совершенно не могла работать в маминой мастерской, так что она сбежала к себе в салон. И хотя на новом месте она еще не устроилась, как ей того хотелось, там, по крайней мере, было тихо и достаточно просторно, чтобы раскроить ткань и начать шить.

Однажды утром, когда она с головой ушла в работу над платьем, в дверь постучали. Пьета подняла голову и через окно витрины увидела Микеле: он приветственно взмахнул коробкой с пирожными и поднял стаканчик кофе.

— Я принес тебе завтрак, — сказал он, когда она открыла ему дверь.

— Но тебе ни под каким видом нельзя сюда заходить, — предупредила Пьета. — Я как раз заканчиваю платье твоей невесты, и ты последний, кто может на него смотреть.

— Теперь это уже неважно, — сказал он, печально взглянув на нее. — Впусти меня, и я объясню почему.

Он опустился на только что доставленную элегантную белую софу и произнес речь.

— Элен была слишком расстроена, чтобы самой сюда прийти, так что я сказал, что это сделаю я, — начал он. — Мы отменили все наши планы относительно свадьбы, поэтому платье больше не понадобится. Разумеется, я полностью оплачу тебе его стоимость. Мне очень жаль, что ты впустую потратила время.

Пьета, осознав, как она обрадовалась тому, что свадьба расстроилась, тут же устыдилась своих чувств.

— Не переживай о деньгах, — проговорила она, пытаясь совладать с голосом. — Я вполне могу оставить платье в качестве демонстрационного образца. Надену его на один из манекенов в витрине.

— Это очень мило с твоей стороны.

— Но, Микеле, чего я никак не могу понять, так это почему ты водил ее за нос все это время, — неожиданно для самой себя выпалила она. — Ты уже давно знал, что не хочешь на ней жениться, так ведь? Тебе просто не хватало смелости ей в этом признаться?

— Нет, не в этом дело. — Микеле неловко поерзал на диване. — У меня имелись на то свои резоны.

Коснувшись этой темы, Пьета уже не могла отступить:

— Я понимаю, что сую нос не в свое дело, но не могу не спросить… И какие же это резоны?

Он смущенно пошаркал ногами и опустил глаза.

— Элен пережила непростой период, — начал он. — Ее мать тяжело болела, потом Элен потеряла работу, и ей пришлось устроиться на временную, а она это терпеть не может. Она все время повторяла, что наша свадьба — это единственное, что поддерживает ее на плаву. Мне казалось, если я скажу ей, что передумал, это просто убьет ее.

— А теперь?

— Теперь ее мама выписалась из больницы, Элен получила хорошую работу и, как мне кажется, немного воспрянула духом. Я поступил бы нечестно, если бы теперь ей все не сказал. Элен замечательная девушка. Она ничего дурного мне не сделала, и я не хотел ранить ее сильнее, чем это было необходимо.

Пьету так и подмывало поинтересоваться, что заставило его переменить решение, но она подумала, что и так уже зашла слишком далеко.

— Ну что же, я очень ценю, что ты пришел, чтобы поставить меня в известность. Пожалуйста, передай Элен, чтобы она не волновалась по поводу того, что отняла у меня время, ведь это не так, — скороговоркой выпалила Пьета. — На самом деле именно ее я должна благодарить за то, что я здесь, а не вкалываю на Николаса Роуза.

— У тебя потрясающий салон, — сказал Микеле, с явным облегчением меняя тему разговора. — Давай показывай, как ты тут устроилась.

Они проболтали еще с полчаса, а потом Пьета провела его на второй этаж во все еще необустроенную квартиру и упросила взглянуть на образцы краски и отделочных тканей, по ходу дела посвящая его в свои планы относительно ремонта.

— Извини, я, кажется, немного увлеклась, да? — рассмеялась она. — Но меня так все это занимает, что я только об этом и говорю.

— Приятно видеть, что ты так радуешься жизни. И я очень рад, что ты обосновалась по соседству со мной. Надеюсь, теперь мы будем видеться намного чаще.

Пьета внутренне возликовала.

— Я тоже на это надеюсь.

Они попрощались на улице, посреди бурлящего рынка. И когда она уже собиралась уходить, Микеле протянул руку и прикоснулся к ее руке.

— Знаешь, я переживаю из-за Элен, — тихо сказал он. — Но я понял, что был с ней единственно потому, что та, которую я на самом деле люблю, казалась мне недоступной. Вот почему в итоге я так и не женился на ней.

Он быстро повернулся и зашагал к отцовской лавке, оставив Пьету в одиночестве трудиться над уже не нужным платьем и гадать, не скрывалось ли в его последних словах тайное послание для нее.

Вечером накануне свадьбы они решили устроить семейный ужин и в назначенное время собрались вчетвером за кухонным столом, как собирались все эти годы.

— Что ты приготовишь? — поинтересовалась Пьета у отца. — Только лучше бы это было что-то не очень тяжелое, а то Адолората и так с трудом влезает в свое свадебное платье.

— Тяжелое? Моя еда совсем не тяжелая. — Отец с угрюмым видом исследовал содержимое кладовой. — Здесь так много пасты. Ты непременно должна забрать хотя бы часть в новую квартиру, иначе все пропадет.

Вытащив на свет божий все имевшиеся в доме кастрюли и сковороды, он начал шинковать чеснок и петрушку для соффрито. Наблюдая за тем, как овощи поджариваются на оливковом масле, Пьета вспомнила, как они с Адолоратой в детстве летними вечерами играли в саду, а из кухонного окна доносились аппетитные запахи отцовской стряпни, от которых у них моментально начинали течь слюнки. Скоро, очень скоро их жизнь в этом доме превратится в воспоминание. Отец будет греметь сковородками на другой, более тесной кухоньке, а она будет в одиночестве обедать и ужинать в своей новой квартире над «Маленькой Италией».

От этой мысли ей стало совсем скверно, и она почувствовала, что больше не может наблюдать за тем, как папа готовит. Она поднялась наверх и принялась сортировать груды вещей. Часть отправится в благотворительные магазины, часть — в магазины старой одежды. Даже это причиняло ей страдания. С каждым платьем или парой туфель было связано пусть небольшое, но воспоминание, и Пьете казалось, будто она по частям раздает свою жизнь. Но ее новая квартира была слишком тесной, и для всего этого там не нашлось бы места.

— Перемены не всегда к худшему, не забывай. — В дверях стояла Адолората и ободряюще улыбалась.

— Это ты так сказала, — ответила Пьета. — А вот мне сейчас не очень хорошо. Напротив, мне сейчас очень грустно.

— Я тебя понимаю. Годами я жаловалась на папу и маму, но теперь, когда я знаю, что очень скоро их не будет рядом, я уже по ним скучаю. Бред какой-то, да? — Она вытянула из груды, предназначенной для благотворительности, ситцевое платье с цветочным рисунком. — Как ты думаешь, я в него влезу? Оно мне всегда нравилось.

Пьета оставила сортировку, застегнула на сестре молнию и помогла подобрать туфли и сумочку.

— Просто божественно, — признала Адолората. — Годами мне не давал покоя твой гардероб. И я влезла в твое платье… ну почти.

— Если не растолстеешь, то вполне сможешь его носить.

Адолората принялась копаться в груде тряпок — на случай, если там окажется еще что-нибудь, о чем она давно мечтала.

— Знаешь, я очень рада, что ты будешь жить и работать в нашем квартале, — заметила она, вытягивая из груды синюю блузку. — Мы будем часто видеться.

— Забавно. Микеле сказал мне это почти теми же словами. — Пьета сообщила ей, что его свадьба расстроилась, умолчав, однако, об остальной части разговора.

— Что ж, ты знаешь, что я об этом думаю…

— О да!

Адолората заглянула ей в лицо:

— Теперь, когда грядут такие перемены и папа большую часть года будет проводить в Италии, может, мы наконец перестанем носиться с этой глупой враждой. И ты сможешь встречаться с Микеле, если захочешь.

— Ох, ну я не знаю, — ответила Пьета, изо всех сил изображая беспечность. — Микеле сказал, что он влюблен в какую-то девушку, но, поскольку она недоступна…

Адолората вытаращила глаза.

— Ты — эта девушка! — перебила она. — Это ведь ясно как божий день! Яснее некуда!

— Что ж, поглядим, поглядим. — Пьета не хотела больше об этом думать. Она швырнула сестре одну из своих старых цыганских юбок. — Вот. Это должно тебе подойти. Примерь.

Окинув взглядом кухонный стол, тесно уставленный блюдами, Пьета не смогла подавить горестного вздоха: она знала, кому по завершении папиного пира придется перемыть гору грязной посуды.

— Сегодня у нас печеный красный лук, фаршированный сыром пекорино, и braciole[43] под великолепным соусом, — торжественно объявил Беппи. — Но начнем мы со спагетти, в которые я положил немного тушеного мяса. Идеально в качестве закуски и очень просто. О, ну и конечно caponata[44], потому что мне удалось купить очень хороших баклажанов, и еще артишоки с миндальным соусом. Артишоки я достал из холодильника. Их надо было быстро использовать, иначе бы они испортились. Адолората, сестра говорит, что тебе не следует накануне свадьбы слишком налегать на еду. Попробуй всего понемножку.

Мать с отрешенным видом сидела в торце стола.

— Мам, с тобой все в порядке? — спросила Пьета.

Та вымученно улыбнулась:

— Все происходит так быстро, правда? — Она воззрилась на тарелку со спагетти, которую поставил перед ней Беппи, будто не знала, что с ней делать. — Признаться, я этого не ожидала.

Разложив спагетти по тарелкам, отец занял свое место. Но долго не усидел. Едва успевая подносить вилку ко рту, он, жуя на ходу, вскакивал, чтобы проверить то, что еще находилось в духовке, раздавая свежие салфетки или с грохотом складывая грязные тарелки в раковину. Пьета еще не видела, чтобы отец когда-нибудь столько раз вскакивал со стула во время еды.

— У меня для вас новости, — объявил он, когда со спагетти было покончено. — Дом в Марина-ди-Маратеа наш. Он обошелся нам немного дороже, чем я ожидал, но это пустяки. Он просто сказка, сами увидите, так что он того стоил.

— А как насчет нашего дома? Он уже продан? — поинтересовалась Пьета.

— У нас уже есть одно предложение насчет покупки. Еще чуть-чуть — и мы его продадим.

Пьета представила себе, как за этим столом сидит другая семья; как они сажают цветы там, где некогда росли папины овощи, как они шаг за шагом обживают это место, делая его своим.

— Это замечательная новость, — едва слышно прошептала она.

— Не думала я, что это случится так быстро, — повторила мать.

На какое-то время на кухне повисло неловкое молчание. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было звяканье столовой ложки о блюдо, когда кто-нибудь накладывал себе на тарелку очередную порцию кушанья.

— Завтра моя малютка выходит замуж, — провозгласил наконец Беппи, прервав всеобщее молчание. — Продажа домов, переезд в Италию — все это сейчас не имеет значения. Сейчас я хочу думать только об одном — о том, что Адолората и Иден женятся.

Пьета подняла стакан, чтобы чокнуться с отцом.

— За Идена и Адолорату, — сказала она.

— Чтобы они были счастливы так же, как мы сейчас с Катериной, — добавил отец, чокаясь с дочерью.

Адолората отхлебнула вина.

— Пап, по поводу завтрашнего дня. Обещай мне: что бы ни произошло, ты не станешь сердиться.

— Но что может произойти? — удивился он.

— Просто пообещай, ладно?

— Ну конечно, конечно. Это ваш с Иденом день, а не мой. С какой стати я должен сердиться?

Как Пьета и предсказывала, настряпал он куда больше, чем они могли осилить. По окончании ужина она убрала недоеденные остатки в холодильник и сложила грязную посуду в раковину.

— Когда я перееду к себе в квартиру, мне придется мыть только одну маленькую тарелочку, — объявила она Адолорате, протягивая ей блюдо, чтобы та его вытерла. — Я буду питаться исключительно яичницей с гренком.

— Пару дней — вполне возможно, но потом ты как миленькая заявишься к нам в ресторан, ища чего-нибудь повкуснее. Или будешь просто звонить нам, а мы будем доставлять тебе еду наверх.

Пьета наблюдала за тем, как сестра убирает блюдо в сервант, где оно лежало столько, сколько она себя помнила.

— Все будет хорошо, правда?

Адолората забрала у нее мокрую тарелку и принялась вытирать ее.

— Я надеюсь, а там кто его знает? Все может случиться. Но ведь это и делает жизнь интересной, правда?

Утро в день свадьбы Адолораты принесло Пьете много страданий. Сидя с сестрой на заднем крыльце с чашкой кофе в руке и одной на двоих сигаретой в последний раз, Пьета чувствовала, что уже тоскует по ускользающей прежней жизни.

— Скажи, как ты поняла, что Иден — именно тот человек, за которого ты хочешь выйти замуж? — спросила она сестру.

— На самом деле понятия не имею. С самого начала я воспринимала его больше как родственника, нежели парня. Даже когда мы с ним цапаемся, или он возвращается домой выпивши, или храпит всю ночь напролет, я не могу представить себе жизнь без него.

— Думаю, я никогда ни к кому не испытывала ничего подобного.

— Правда? Вообще ни к кому?

— Ну, может, отчасти к Микеле, — нехотя признала Пьета. — Что в общем-то полный бред, потому что он даже не мой парень. Но я почему-то тоже воспринимаю его как родственника.

— Я пыталась уговорить его прийти ко мне на свадьбу, — призналась Адолората. — Но он наотрез отказался, испугавшись, что его появление будет неприятно папе.

— И как только он может быть таким милым, а его отец таким ужасным?

— Дети не всегда похожи на своих родителей. Вот мы, например, совсем на них не похожи, да?

Пьета улыбнулась. Адолората не видит, как она похожа на папу; да и она сама еще несколько недель назад не осознавала, сколько взяла от матери.

— Ладно, однако будем надеяться, в том, что касается долговечности брачного союза, ты окажешься похожей на них, — только и сказала она.

— Да уж, такими счастливыми мы их уже давно не видели, правда? С тех пор как у папы случился сердечный приступ, в их отношениях появилось нечто трогательное. Ты заметила, как они все время держатся за руки? — Адолората ненадолго задумалась. — Если нам с Иденом суждено прожить вместе тридцать лет, тогда, может, я и не против быть похожей на них.

Этим ясным сияющим утром солнце уже почти не грело. Изменилось все, даже время года. Докурив сигарету, сестры поднялись со ступенек и закрыли за собой заднюю дверь.

— А теперь пойдем, причешем и накрасим тебя, — сказала Пьета. — Сделаем из тебя настоящую невесту.

27

Пьете показалось, что церемония венчания закончилась слишком быстро. Только что она сидела на церковной скамье в ожидании невесты, размышляя, когда же они наконец заменят старые свечи современными электрическими светильниками, которые зажигаются, когда опускаешь в щель монетку. Пролетела, как ей показалось, всего лишь минута — и Иден с Адолоратой уже вышли на ступени церкви, а все вокруг принялись осыпать их конфетти и щелкать затворами фотоаппаратов.

Увидев дочь в ослепительном платье, Беппи расчувствовался.

— Такая красавица, просто глаз не оторвать, — шептал он на ухо Пьете на протяжении всей церемонии. Она заметила, как он время от времени крепко сжимает руку матери. Застывший у алтаря Иден, с дредами, стянутыми в аккуратный хвост, тоже сжимал руку Адолораты.

Бросив прощальный взгляд на счастливую сцену на церковных ступенях, Пьета нехотя повернулась и отправилась в «Маленькую Италию». Ей захотелось собственными глазами убедиться, что все до последней мелочи готово для праздничного пиршества. Обеденный зал преобразился: с изящными драпировками из газа, мерцающими декоративными свечами, кристалликами морской соли и драматическими розовыми орхидеями он выглядел очень элегантно, как она и рассчитывала. По ее мнению, все получилось безупречно.

В следующий раз, когда у нее появилась возможность оглядеться по сторонам, элегантные столики уже были уставлены бокалами, до половины наполненными вином, блюдами с бесчисленными яствами и корзинками с хлебом. От гула голосов, говоривших по-итальянски, можно было оглохнуть. Все тараторили разом, помогая себе руками, наполняли бокалы, а осушив их, наполняли снова и ели, ели, ели… Пьета пока что насчитала пять блюд — легкие закуски, несколько креветок на тарелке, крохотная кучка ризотто, — но она знала, что это только разминка. На танцевальной площадке дородные дамы покачивали бедрами в такт музыке, а их пожилые лысеющие кавалеры пытались крутить их. Подруга матери Маргарет тоже была там со своим мужем Эрнесто, она заливисто хохотала над какой-то его остротой. Адолората что-то шептала на ухо главному официанту Федерико, который даже в этот день не мог оставить работу. Иден и несколько его приятелей сидели на улице и курили сигары. Но пока ни Изабеллы, ни ее сына нигде не было видно. А потом Пьета увидела ее — незнакомку, нерешительно застывшую в дверях. Ее нос был широковат, зубы немного кривоваты, но жизнерадостность придавала ее лицу столько жизни, что ее некрасивости никто не замечал.

Должно быть, мать Пьеты тоже заметила Изабеллу, потому что она немного приоткрыла рот, а затем повернулась к Беппи и постучала его по плечу. Поглощенный разговором, он сначала не обратил на нее внимания, так что она опять постучала его по плечу. На этот раз он обернулся и, проследив за ее взглядом, увидел в дверях сестру. На какое-то время они застыли, замерев на месте, как столкнувшиеся на узкой тропинке кошки, и выжидающе глядя друг на друга. А потом Изабелла сделала два шага вперед, а следом за ней в зал вошел высокий темноволосый юноша. Медленно, очень медленно, Беппи поднялся со своего стула, но так и остался на месте.

Пьета поняла, что больше не в силах это вынести. Вскочив с места и отодвигая с дороги стулья, она со всех ног бросилась к дверям.

— Здравствуйте. Вы, должно быть, Изабелла. — Она расцеловала тетку в обе щеки. — Я Пьета, ваша племянница. Добро пожаловать в «Маленькую Италию».

— Спасибо, — с запинкой проговорила Изабелла по-английски. — Я до сих пор не уверена, что нам следовало приезжать. Но так захотел мой сын Беппи, и я подумала, что он заслуживает того, чтобы познакомиться со своей семьей.

Она посторонилась, и вперед выступил темноволосый юноша. Пьету поразило его сходство с ее отцом: таким он выглядел на старых фотографиях. Она поздоровалась с ним, потом повернула голову, ища глазами сестру.

Адолората, радостно улыбаясь, уже спешила им навстречу.

— Я так рада, так рада, что вы приехали. Я боялась, вы передумаете. — Она протянула руки и обняла их.

Теперь они всей компанией повернулись к Беппи, чтобы увидеть его реакцию. Он по-прежнему смотрел на них, не шевелясь и не говоря ни слова.

— Ну же, смелее, подойдите и поздоровайтесь с ним, — ободряла Пьета. — Он этого очень хочет. Его удерживает только гордость.

И тогда Изабелла заговорила с отцом на диалекте, показавшемся Пьете намного более резким и гортанным в сравнении с привычным ей итальянским, и совершенно непонятном. Поначалу его лицо сохраняло каменное выражение, но потом, когда она повела рукой в сторону сына и Беппи хорошенько рассмотрел его, он смягчился.

— Поглядеть на тебя, так ты вполне мог бы быть моим сыном, а не сыном Джанфранко, — в изумлении сказал он. — У тебя мое лицо и мое имя.

— Я так рад, что мы, наконец, с вами встретились. — Итальянский юноши был безупречен, но от застенчивости он говорил так тихо, что Пьете приходилось напрягать слух, чтобы разобрать его слова. — Всю жизнь мама рассказывала мне истории о вашем детстве в Равенно.

Неизменно предупредительный Федерико принес еще стулья, и они все вместе втиснулись за один стол. Вскоре перед Изабеллой и молодым Беппи, как и перед остальными гостями, уже стояли бокалы с вином и тарелки с едой. Пьета чуть не потеряла сознание, почувствовав облегчение. Самый сложный момент остался позади. Теперь она может расслабиться.

Через час разгоряченная и объевшаяся Пьета выбралась на улицу. Она решила ненадолго покинуть праздник и пройтись по улице, чтобы переварить пищу. Но не успела она выйти из «Маленькой Италии», как наткнулась на Микеле. Он, должно быть, только что закончил работу и теперь стоял у дверей, разглядывая ресторан, полный гостей, среди которых было немало его друзей и соседей. Он приветливо улыбнулся, увидев Пьету.

— Мой брат там? — спросил он.

Пьета кивнула:

— Они прибыли недавно.

— Ну и как все прошло? Как принял их твой отец?

— Сначала он был поражен, но потом, по-моему, обрадовался. По крайней мере, я очень на это надеюсь. У него сегодня выдался очень напряженный день.

— Ладно, мне пора, — с грустью сказал Микеле. — А ты передай сестре мои поздравления.

— Нет, останься! — Эти слова вырвались у Пьеты прежде, чем она успела подумать.

Он покачал головой:

— Там у вас все так хорошо. Я не хочу создавать проблем.

— Идем со мной. Посидим вместе на улице. Я попрошу Федерико принести тебе бокал вина и что-нибудь перекусить. И еще я шепну твоему брату, что ты здесь. Неужели ты не хочешь с ним поздороваться?

— Да, разумеется, но только если ты уверена, что…

Пьета улыбнулась:

— Да, я уверена. Абсолютно уверена.

Он с некоторой неохотой проследовал за ней через увитую цветами свадебную арку и присел за уличный столик.

Зайдя внутрь, она сначала разыскала Федерико, а потом подошла к столику родителей. Отец сидел рядом с юным Беппи. Его лицо выражало неподдельное сожаление и печаль.

— Я тебя не знаю, — услышала она его слова. — Я тебя совсем не знаю.

Она быстро прошептала что-то на ухо юноше, а потом вернулась на улицу, чтобы посидеть с Микеле на свежем воздухе. И теперь, потягивая вино и прислушиваясь к доносившемуся изнутри праздничному гомону, она размышляла над тем, как эти люди изменят жизнь ее семьи, в которой и без того за последние недели случилось столько перемен.

Пьета никак не ожидала увидеть такую сцену. Внутри «Маленькой Италии» официанты убирали столики, в то время как засидевшиеся гости допивали вино или дотанцовывали последний танец. А снаружи за одним столиком собрались папа, кузен Беппи и Микеле. Перед ними стояла початая бутылка бренди, и все трое дымили толстыми сигарами. Папа, более чем разгоряченный от выпитого шампанского, был в ударе и охотно делился с молодежью воспоминаниями юности.

Сначала, увидав, как Пьета мирно беседует с Микеле за уличным столиком, он пришел в ярость.

— И что же он тут делает, а? — зашипел он на дочь.

Но молодой Беппи остановил его; он поднял руку и быстро сказал:

— Он мой брат, zio[45]. Он пришел повидаться со мной.

Казалось, у отца разом пропало всякое желание негодовать. Он позвал Федерико, велел принести им бренди и сигар и сел с ними за столик.

— Когда мне было столько же лет, сколько тебе, — начал он, кивая на Беппи, — я во всем брал пример с Джанфранко. Много лет я буквально боготворил его. Оглядываясь назад, я вижу, что он никогда этого не заслуживал. Даже когда мы были детьми, его истинный характер видели все, у кого были глаза. Все, кроме меня, разумеется. Я повсюду следовал за ним по пятам, подражал ему, делал такие вещи, вспоминать о которых мне даже теперь стыдно… Сначала это были обычные шалости — постучать, например, кому-нибудь в дверь, а потом опрометью броситься прочь, или спрятаться и окатить прохожего водой из водяного пистолета. Не сомневаюсь, что все мальчишки хоть раз в жизни проделывали подобное. Но когда мы подросли, Джанфранко захотелось во всем на шаг опережать меня. Мы воровали у тех, кто был беден. Так, ерунду, нам ничего из этого было не нужно, — просто ради азарта. Мы убивали мелких животных и птиц, притворяясь, будто мы охотимся, хотя теперь я понимаю, что на самом деле за этим стояло нечто более серьезное.

Никогда прежде Пьета не слышала от него ничего подобного.

— Наверное, он хотел показать свою власть, — предположила она.

— Точно. — Отец глубоко затянулся сигарой. — Власть надо мной и над всем миром.

Микеле внимательно слушал его, не меняя выражения лица.

— Вы, наверное, много размышляли над этим спустя годы, да? — негромко спросил он.

Беппи встрепенулся; похоже, он забыл, что беседует с сыном Джанфранко.

— У меня на это было много времени, — ответил он так же негромко, — нет, я не винил во всем только твоего отца. Я вполне мог бы сказать «нет». Идти своей дорогой. Но в Равенно заняться было нечем, а Джанфранко всегда создавал какое-то оживление. Я был слишком наивен, чтобы понять, что в один прекрасный день он начнет войну и против меня. Это потом он причинил мне столько зла: пытался украсть у меня Катерину, добился, чтобы меня уволили с работы. Очень долго я злился на него, но теперь вижу, что этим он грешил с самого начала. Он никогда не был мне тем другом, какого я хотел бы в нем видеть.

Микеле не смог удержаться и попытался защитить отца:

— Он совершал ошибки. Мы все их совершаем. Но он не такой уж злодей. Он хороший отец и всегда им был. Он меня любит.

Беппи пожал плечами.

— Тоже мне премудрость — любить собственного ребенка, — пренебрежительно бросил он. — Это совсем не значит, что ты хороший человек.

Двое мужчин внимательно посмотрели друг другу в глаза, и Пьета подумала, что эта свадьба все-таки завершится потасовкой.

— Пап, ну неужели тебе так трудно последовать совету мамы Микеле? — вмешалась она. — Положить конец этой вашей вражде? Просто вести себя вежливо по отношению друг к другу.

— Да, дорогая, я могу вести себя вежливо. Вежливо улыбаться, проходя мимо него на улице, кивать в знак приветствия. Но это будет неискренне. Так какой же тогда в этом смысл, а?

Пьета беспомощно посмотрела на Микеле. Казалось, эту проблему никогда не разрешить.

— Ладно. Вы ненавидите моего отца. — Судя по его тону, Микеле скорее был расстроен, нежели рассержен. — Что ж, значит, так тому и быть. Но неужели это значит, что и меня тоже надо ненавидеть? Я никак не могу взять в толк, зачем вы отыгрываетесь на мне и моем брате?

Отец подлил им в стаканы еще немного бренди.

— Возможно, я тоже ошибался, — признался он. — Я просто хотел защитить свою семью от Джанфранко, вот и все. И я подумал, что наилучший выход — это держаться от него подальше.

— Даже спустя столько лет? — не выдержал Микеле.

— А какое отношение к этому имеет время? Вы трое, вероятно, пока этого просто не понимаете, но пройдет тридцать лет, а вы будете все те же, только более старые и усталые. Время пролетит очень быстро, и оно не изменит вас — по крайней мере, так, как вы думаете.

— А сейчас? — продолжал Микеле. — Вы тут сидите и распиваете с нами бренди. Не потому ли, что у вас был напряженный день и вы немного подшофе? А завтра вы опять откажетесь даже смотреть в нашу сторону?

Пьета умоляюще уставилась на отца, мысленно упрашивая его дать правильный ответ.

— Подшофе? Да, возможно. Но только совсем немного. — Беппи задумчиво пригубил бренди. — Но для меня это, помимо всего прочего, еще и время подведения итогов и начала новой жизни. И не надо больше уговаривать меня быть вежливым с твоим отцом. Этому не бывать. Моя ненависть к нему ничуть не уменьшилась за все эти годы. Но что касается вас, ребята… Я был неправ, вымещая на вас свою неприязнь к вашему отцу. — Он взглянул на племянника, как две капли воды похожего на него. — Я столько времени упустил…

— Еще не поздно, папа, — сказала Пьета, положив руку ему на плечо. — У тебя еще есть время, чтобы лучше узнать твоего племянника Беппи… И Микеле тоже.

Они еще долго сидели у дверей «Маленькой Италии»; только когда похолодало, запахнули пиджаки. Никому не хотелось уходить первым. Но когда Пьета подняла голову и увидела, что небо уже начало светлеть, она решила, что пора расходиться.

Они с Микеле попрощались под свадебной аркой из привядших цветов.

— Ты днем будешь на работе? Я принесу тебе обед, — пообещал он.

— Или в салоне, или у себя в квартире на втором этаже. Мне там еще столько надо разложить по местам.

— Тогда до скорой встречи! — Микеле наклонился и быстро поцеловал ее в щеку.

— До скорой встречи.

Несмотря на усталость, Пьете пока не хотелось возвращаться домой. Опустевший дом нагонял тоску, а ее еще не покинуло настроение праздника. Так что она открыла дверь своего салона и скользнула внутрь.

Когда она вошла, у нее создалось впечатление, будто ее там ждут. Облаченный в платье с пионами манекен, девственно-белая софа и полки, которые она уже начала заполнять аксессуарами, — все это застыло в ожидании хозяйки. Она опустилась на софу и вздохнула. Отчасти она была рада, что свадьба Адолораты позади. Приготовления к ней отняли у нее уйму времени и сил. Но вместе с тем, когда в «Маленькой Италии» погасили огни, ей немного взгрустнулось, потому что это означало, что старая эпоха завершилась.

Пьета посмотрела на платье с пионами. Она знала, что для всех них пришло время перестать цепляться за прошлое. Адолората отныне будет жить с Иденом, родители не сегодня завтра превратятся в кочевников, а она возьмет собственную жизнь в свои руки.

Она встала и начала снимать платье с манекена. Она ничего не могла с собой поделать. Это платье еще никто не надевал, и ей вдруг захотелось почувствовать, каково это — в первый раз пробудить к жизни новую вещь.

Она натянула на себя платье и, хотя это было жутко неудобно, сама застегнула молнию на спине. Потом повернулась к зеркалу. Было так непривычно видеть себя в свадебном платье. Она создала много платьев, но сама так ни одного и не надела. И хотя оно сидело на ней неважно, Пьете понравилось то, что она увидела.

Это свадебное платье с пионами было соблазнительное и вместе с тем не вульгарное. Забавное, но не пошлое. С обилием деталей и вместе с тем не вычурное. Она повернулась, чтобы разглядеть свое отражение со спины, и невольно подумала о невесте Микеле, Элен. Это было платье ее мечты. Как грустно, что теперь она никогда его не наденет.

Пьета медленно прогулялась по комнате, чтобы проверить, как вместе с ней будет двигаться платье, а затем сделала несколько танцевальных па обратно к зеркалу. Спору нет, для Элен это должно быть очень грустно, но только не для нее. Микеле нашел путь к ее сердцу, и, хотя она и боялась искушать судьбу, уже представляла себе, как они будут больше времени проводить вместе. Сегодня днем он принесет ей обед. А завтра, глядишь, они отправятся вместе ужинать. А там… Кто знает?

Разумеется, всегда есть опасность, что все это не кончится ничем, но в первый раз за всю свою жизнь Пьета дерзнула предаться мечтам. Стоя перед зеркалом в своем салоне и вглядываясь в собственное отражение в непривычном для нее обличье невесты, она позволила себе поверить, что когда-нибудь это на самом деле с ней произойдет.

Я сижу на камнях перед нашим маленьким белым домиком, наблюдая за тем, как Беппи плавает в море. Каждый день он заплывает немного дальше, и меня охватывает ужас при мысли, что в один прекрасный день он достигнет того места, где так глубоко, что вода там скорее черная, а не синяя. Не знаю, что я буду делать, если с ним случится беда. Безусловно, у меня не хватит духу прыгнуть в воду, чтобы спасти его. Но мне намного спокойнее сидеть здесь и смотреть, как его седая голова качается над волнами.

— Не заплывай слишком далеко, — по своему обыкновению кричу я, но он оставляет без внимания мои слова. Его руки разрезают волны; здесь он чувствует себя моложе и сильнее, чем на земле.

Беппи никогда не удавалось долго усидеть на месте. Каждый день он ездит на велосипеде за продуктами в деревню, невзирая на крутой подъем в гору. Его лицо совсем почернело от солнца, а глаза, наоборот, посветлели. Он говорит, что боли в груди больше не беспокоят его, и все-таки я не могу не волноваться. Отсюда так далеко до ближайшей больницы, что мне даже представить страшно, что будет, случись с ним что-нибудь неладное.

Позвольте мне сначала описать вам наш дом. От просоленного морской водой воздуха он совсем выцвел, так что Беппи первым делом заново выкрасил его в ослепительно-белый цвет, а точнее, заплатил одному человеку из деревни, но сам все время стоял у него над душой, следя, чтобы тот сделал все как надо. Потом он отлакировал всю деревянную мебель и высадил в ящики хорошенькие цветы. Отныне мне приходится каждый вечер поливать их, иначе они погибнут от иссушающего летнего зноя.

А еще он задумал разбить огород на маленьком клочке земли за домом. Каждое утро ни свет ни заря он выходит туда, разоблачившись до пояса, наваливает кучи компоста и мульчи, и к тому времени, когда поднимается солнце, с него уже градом катится пот. Когда становится по-настоящему жарко, он прыгает в море и рассекает волны, чтобы проверить, как далеко он сегодня сумеет заплыть. Вот тогда-то я и выхожу из дома и устраиваюсь на камнях. Я беру с собой книжку и делаю вид, что читаю, но на самом деле не свожу с него глаз.

Когда Беппи вдоволь наплавается, мы отправляемся на машине в город. Там есть небольшое кафе, где мы по утрам пьем кофе со свежими булочками. Хозяин уже встречает нас как своих и посвящает во все местные сплетни. Наш городок совсем небольшой, но здесь тоже хватает событий.

Иногда мне делается одиноко. Я скучаю по своему дому и время от времени испытываю желание укрыться в его безопасных стенах. Но по большей части я чувствую себя здесь совершенно по-другому — моложе и сильнее, — как Беппи, когда он плавает в море.

Через пару недель все соберутся здесь: Адолората с мужем и их маленькая дочка, Пьета со своим женихом Микеле. Беппи не сразу смог принять обоих мужчин в нашу семью, особенно Микеле, учитывая то, что было в прошлом. Но теперь у нас все хорошо. Почти.

Беппи заплыл на самую глубину. Он повернулся и машет мне рукой. Он знает, что я не хочу, чтобы он заплывал еще глубже, и уверена, что он меня дразнит. Он поворачивается, делая вид, что собрался плыть дальше, но я не стану звать его. Он все равно меня не услышит, но, даже если бы услышал, поступил бы по-своему.

Но вдруг, внезапно передумав, он поворачивает и плывет в мою сторону, уверенно и напористо, как двадцатилетний юноша. Капельки воды стекают с его гладкого тела. А я сижу на камнях с книжкой в руках, глядя на него, ожидая его.

Как Беппи готовит свою фирменную лазанью

Итак, теперь ты знаешь, как сделать мясной соус и листы для лазаньи. Но чтобы приготовить мою фирменную лазанью, тебе придется в конце все собрать воедино; это все равно что составить части головоломки.

Итак, ты уже приготовила листы для лазаньи. Теперь наполни большую кастрюлю водой до половины и доведи до кипения. Добавь столовую ложку оливкового масла, чтобы листы лазаньи не прилипали друг к другу, и хорошенько посоли. Если свежие листы ты сваришь за какую-нибудь минутку, то для предварительно высушенных понадобится немного больше времени.

Я, например, варю их небольшими порциями. Потом кидаю в дуршлаг и остуживаю под струей холодной воды, а затем оставляю обсохнуть.

А теперь достань большую форму для выпечки и смажь ее небольшим количеством соуса, а затем начинай выкладывать листы лазаньи, обильно смазывая каждый лист соусом. В завершение покрой верхний лист соусом бешамель. Полагаю, мне следует объяснить тебе, как готовить и его тоже?

Две унции[46] сливочного масла

Две столовые ложки простой пшеничной муки

Одна пинта[47] молока

Молотый мускатный орех

Соль, перец

Положи масло в небольшую кастрюльку и растопи на небольшом огне, добавь муку и помешивай в течение двух минут, затем понемногу влей молоко, продолжая непрерывно помешивать до полного растворения комков. Добавь перец, соль и мускат и продолжай держать на слабом огне, пока соус не загустеет.

Добившись желаемого результата, щедро полей соусом бешамель верхний лист лазаньи, поставь блюдо в предварительно нагретую до 180 градусов духовку и выпекай примерно сорок пять минут, в зависимости от размера блюда.

Этого вполне хватит, чтобы накормить целую ораву. Каторжный труд, долгие часы у плиты — а они набросятся на нее как голодные волки и уничтожат за считаные минуты. Но что я могу поделать? Все любят мою фирменную лазанью.

Примечание Адолораты: Пап, и ты еще говоришь, что мои блюда слишком сложные?

Благодарности

Эта книга посвящается моим родителя, благодаря которым появилась на свет эта история. В юности моя мама вместе с подругами и в самом деле отправилась автостопом в Италию. Она повстречала моего отца на улицах Рима, влюбилась в него и привезла домой, в Ливерпуль. Там, после близкого знакомства со скауз (это такое местное блюдо, тушеное мясо с разными овощами), он убедил своих трех сестер высылать ему рецепты. По субботам он, бывало, часами осаждал овощные отделы в супермаркетах, добиваясь снижения цен на такие «экзотические» овощи, как красный перец и баклажаны, а потом приносил их домой и готовил так, что пальчики оближешь. Все рецепты Беппи в этой книге — это блюда, которыми он нас кормил.

История моих родителей — это соффрито этой книги, своего рода изюминка, создающая его аромат. Но Беппи и Катерина — это не мои родители. Они, как и другие герои этой книги, персонажи вымышленные. Я придумала их и пустила в свободное плавание, и время от времени они удивляли меня.

Кроме папы и мамы, я хотела бы поблагодарить моего редактора, Иветт Гулден, а также Кэролайн Шелдон за то, что согласилась стать моим новым агентом. Также большое спасибо свадебному дизайнеру Терезе Лим, которая не пожалела для меня своего времени и знаний, а также моему мужу Карну за то, что он всегда готов сопровождать меня в исследовательских поездках, особенно если я отправляюсь в Италию с намерением дегустировать местные блюда и напитки.

И наконец, я в огромном долгу перед двумя необыкновенными женщинами, которых, к сожалению, уже нет с нами, — это мой первый литературный агент Мэгги Ноа и Анджела Д'Одни: обе они помогли мне добиться того, чего я добилась.

Примечания

1

Пассата — консервированная протертая мякоть помидоров, основа многих итальянских соусов.

2

Черт бы вас всех побрал (ит.).

3

Клеркенвелл — район в Центральном Лондоне; был некогда известен как «Маленькая Италия» из-за того, что между 1850 и 1960 гг. там проживало большое число итальянцев.

4

Орекьетте («ушки») — сорт итальянской пасты.

5

Пепероната — овощное рагу из сладкого болгарского перца, лука и помидоров, тушенных в оливковом масле с чесноком и приправами.

6

Козел (ит.).

7

Свинья, нахал (ит.).

8

Дорогая (ит.).

9

Да, да (ит.).

10

Здравствуй, красавица (ит.).

11

Пекорино — сорт твердого итальянского сыра из овечьего молока.

12

Ладно, ладно (ит.).

13

Ла Бефана — в итальянском фольклоре: старуха-волшебница, приносящая детям подарки в крещенскую ночь.

14

Сфольятелле — традиционное неаполитанское кондитерское изделие в форме ракушки из слоеного теста с начинкой из творожного крема с добавлением тертого миндаля и цукатов.

15

Пейсли — разноцветный орнамент; по названию шотландского города.

16

Паста с зеленым горошком (ит.).

17

Чиабатта — итальянский белый хлеб прямоугольной формы; в переводе с итальянского буквально означает «тапка, башмак».

18

Дольчелатте — сорт мягкого итальянского сыра с голубой плесенью.

19

Панчетта — сырокопченая грудинка или корейка.

20

Петанк — провансальская игра, метание шаров. Игроки двух команд на площадке по очереди бросают металлические шары, стараясь положить их как можно ближе к «кошонету» (деревянному шару).

21

До свиданья. Удачи (фр.).

22

Пансион (ит.).

23

Джайв — танец афроамериканского происхождения, разновидность свинга.

24

Давай прогуляемся (ит.).

25

Шеф ранга — официант, отвечающий за обслуживание в пределах сектора (ранга) в обеденном зале.

26

Прошутто — итальянская сыровяленая ветчина.

27

«Креп Сюзетт» — традиционный французский десерт, блинчики с горячим апельсиновым соусом.

28

Поздравляем! (ит.).

29

С ума сойти! (ит.).

30

Стифадо — мясо кролика или говядина, тушенные в вине или виноградном уксусе с пряностями и луком.

31

Инвольтини — куриные рулетики, фаршированные грибами, ветчиной или сыром. Подаются со шпинатным соусом и цуккини.

32

Богоматерь Скорбящая (ит.).

33

Суп с соффрито (поджаренным на масле луком с морковкой, петрушкой и сельдереем).

34

Паппарделле — итальянские макаронные изделия в форме широких плоских ленточек; обычно подаются с мясным соусом.

35

Может означать мясной соус или же мясо, тушенное с чесноком и травами.

36

Мясные фрикадельки (ит.).

37

Замолчи! (ит.).

38

Мейда-Вейл — улица в северо-западной части Лондона, названная в память о сражении 1806 г. у селения Мейда в Италии, в котором английские войска одержали победу над французскими.

39

Сарту — рисовая запеканка со сборной мясной начинкой (куриное филе, индейка, свинина).

40

Минестроне — традиционный итальянский суп с овощами и пастой.

41

Сальтимбокка — популярное во всем мире римское блюдо: тонкий шницель из телятины с ломтиком прошутто и шалфеем.

42

Альянико — столовое вино из красного винограда сорта альянико, выращиваемого в Кампанье, на юге Италии.

43

Сицилийское блюдо: свинина на жаровне, фаршированная изюмом и миндальной пастой.

44

Баклажаны, тушенные в кисло-сладком соусе с луком и помидорами и приправленные уксусом и каперсами.

45

Дядюшка (ит.).

46

Одна унция составляет 28,35 г.

47

Одна пинта равняется примерно 0,57 л.

Content

Ники Пеллегрино
Итальянская свадьба

Баклажаны по-пармски по рецепту Беппи

1

2

3

4

5

6

Знаменитая лазанья Беппи

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Листы для лазаньи по рецепту Беппи

19

20

21

Рагу с рубленой говядиной по рецепту Пьеты

22

23

24

25

26

27

Как Беппи готовит свою фирменную лазанью

Благодарности

Примечания