Дэвид Хьюсон

УБИЙСТВО

КТО УБИЛ НАННУ БИРК-ЛАРСЕН?

Non nobis solum nati sumus.

Мы родились не только для себя.

Цицерон.

Об обязанностях. Книга I, ст. 22.

Перевод В. О. Горенштейна

БЛАГОДАРНОСТИ

Превращение эпического детективного телесериала в эпический детективный роман — непростое дело, особенно если учесть, что сюжет разворачивается в стране, в которой я никогда ранее не бывал, в стране, удаленной на миллион миль от теплого дружелюбного климата Италии, где происходит действие большинства моих романов. Я не мог бы взяться за этот проект, если бы не бескорыстная упорная работа многих людей как в Дании, так и в Великобритании.

Сёрен Свайструп, создатель телесериала «Убийство», нашел возможность встретиться со мной во время съемок третьего сезона сериала и поделиться своими мыслями, а затем дал великодушный совет: ориентироваться только на собственные соображения во всем, что касается переноса сюжета с экрана в книгу. Представитель моего датского издателя «Энгстром» Сюзанна Бент-Андерсен, а также неутомимый агент Сёрена Ларс Рингхоф оказали неоценимую помощь, посвятив меня в историю и культуру Копенгагена. Также мне помогало великое множество людей — назвать их всех поименно невозможно — из полиции Копенгагена, городской ратуши и других местных организаций.

В Великобритании мой редактор Триша Джексон и ее коллеги из издательства «Пан-Макмиллан» (все, и мужчины и женщины, — преданные поклонники Сары Лунд) стали для меня постоянным источником советов, предложений и поддержки, так же как и огромное количество фанатов «Убийства» из числа «неофициальных лиц». Отдельно я хотел бы поблагодарить Кейта Блаунта — как за его идеи относительно сюжета, так и за создание текстового редактора для писателей «Scrivener», который дал мне возможность отслеживать все три ветви повествования от начала до конца (не представляю, как смог бы осуществить столь объемный проект без этой программы).

И тем не менее предлагаемая вам новая версия сценария (а это неизбежно должно быть новое произведение, ведь телевидение и книга совсем не одно и то же) создана мной, и только мной.

Tak,[1] Дэвид Хьюсон

ОСНОВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Полиция Копенгагена

Сара Лунд — инспектор отдела убийств

Ян Майер — инспектор отдела убийств

Ханс Букард — начальник отдела убийств

Леннарт Брикс — заместитель начальника отдела убийств

Свендсен — оперативный сотрудник отдела убийств

Янсен — криминалист

Бюлов — следователь прокуратуры

Семья Бирк-Ларсенов

Тайс Бирк-Ларсен — отец

Пернилле Бирк-Ларсен — мать

Нанна Бирк-Ларсен — дочь Тайса и Пернилле

Антон Бирк-Ларсен — сын Тайса и Пернилле

Эмиль Бирк-Ларсен — сын Тайса и Пернилле

Лотта Хольст — младшая сестра Пернилле

Городская администрация, политики и чиновники

Троэльс Хартманн — лидер Либеральной группы и глава департамента образования

Риэ Скоугор — политический советник Хартманна

Мортен Вебер — политический советник и руководитель предвыборного штаба Хартманна

Поуль Бремер — мэр Копенгагена

Кирстен Эллер — лидер Центральной группы

Йенс Хольк — лидер Умеренной группы

Маи Йуль — лидер Зеленой партийной группы

Кнуд Падде — председатель комитета Либеральной группы

Хенрик Бигум — член комитета Либеральной группы

Олав Кристенсен — чиновник департамента образования мэрии

Герт Стокке — чиновник мэрии, администратор департамента охраны окружающей среды, возглавляемого Хольком

Фредериксхольмская гимназия

Оливер Шандорф — ученик, бывший приятель Нанны

Йеппе Хальд — ученик

Лиза Расмуссен — ученица

Ректор Кох — директор

Рахман аль-Кемаль — учитель, известный как Рама

Хеннинг Кофоэд — учитель

Другие

Ханна Майер — жена Яна Майера

Карстен — бывший муж Лунд

Бенгт Рослинг — судебный психолог, жених Лунд

Марк — сын Лунд

Ваги Скербек — друг семьи Бирк-Ларсенов и их наемный работник

Леон Фреверт — таксист, подрабатывающий в фирме Бирк-Ларсенов

Амир эль-Намен — сын владельца индийского ресторана, друг детства Нанны

Йон Люнге — наемный водитель предвыборного штаба Троэльса Хартманна

1

Пятница, 31 октября

По темному лесу, мимо мертвых деревьев, не дающих укрытия, бежит Нанна Бирк-Ларсен.

Ей девятнадцать, она задыхается на бегу, дрожит в тонкой рваной майке, увязая босыми ногами в липкой грязи.

Злобные корни хватают за лодыжки, кусачие сучья рвут бледные руки-крылья. Она падает, карабкается, выползает из отвратительных гнилых луж, пытается остановить зубную дробь, пытается думать, надеяться, спрятаться.

Яркий круглый глаз преследует ее, словно охотник раненую лань. Он медленно приближается широким зигзагом, прорезает насквозь лес Пинсесковен, стоящий на краю пустоши.

Голые серебристые стволы встают из бесплодной почвы, как конечности древних трупов, застывших в последней муке.

Она снова падает, острая боль пронзает тело. Земля исчезает под ней, и ноги летят в пустоту. Молотя руками, крича от страха и отчаяния, девушка проваливается в мутную ледяную канаву, натыкается на камни и бревна, режется об острый гравий. Головой, ладонями, локтями, коленями ловит невидимую твердую землю, ускользающую от нее в темноту.

Стылая вода, ужас — и где-то рядом он…

Тяжело дыша, она наконец выбирается из трясины, вылезает на берег, упирается из последних сил босыми, израненными, кровоточащими ступнями в болотистую жижу.

Чуть дальше на взгорке она выходит к дереву. Последние осенние листья касаются ее лица. Ствол крупнее, чем у соседних деревьев, и, обхватив его руками, она думает о Тайсе — своем отце: высоченном, молчаливом, угрюмом, непоколебимом и стойком, как бастион, готовый противостоять всему миру.

Она обхватывает дерево, цепляется за него, как когда-то цеплялась за отца. Его сила с ней, с ним — ее сила. Больше ничего не было нужно и не будет нужно никогда.

С бескрайнего неба падает низкий вой. Вспыхивают яркие сигнальные огни самолета. Он сбрасывает путы гравитации, покидает аэропорт Каструп, покидает Данию. Его короткое присутствие завораживает и ослепляет. В беспощадном сиянии пальцы Нанны Бирк-Ларсен поднимаются к лицу. Ощупывают рану, что бежит от левого глаза вниз по щеке, открытую, кровоточащую.

Она слышит его запах, чувствует его присутствие. На себе. В себе.

Из неописуемой боли, посреди страха вырастает жаркое и внезапное пламя гнева.

«Ты — дочь Тайса Бирк-Ларсена».

Сколько раз она слышала эти слова в ответ на свои мольбы.

Ты — Нанна Бирк-Ларсен, дитя Тайса, дитя Пернилле, и ты должна убежать от этого монстра в ночи, преследующего тебя через лес Пинсесковен на окраине города — города, в котором на расстоянии всего нескольких бесконечных километров отсюда находится то теплое, безопасное место, что зовется домом.

Она обнимает дерево, как когда-то обнимала отца, обвив руками потрескавшийся серебристый ствол. Короткая маечка заляпана грязью и кровью. Она дрожит, не двигается, убеждает себя, что спасение впереди, за пределами темного леса и мертвых деревьев, среди которых не найти укрытия.

Белый луч вновь пробегает по ней. Это не поток света с брюха самолета, что летит над пустошью, словно огромный механический ангел, и лениво поглядывает, не ждет ли спасения какая-нибудь заблудшая душа.

— Беги, Нанна, беги, — кричит голос.

«Беги, Нанна, беги», — думает она.

Один фонарь направлен теперь на нее, один пылающий глаз. И он рядом.

2

Понедельник, 3 ноября

— Это там, внутри, — сказал коп. — Ее нашел какой-то бездомный.

Семь тридцать утра. Еще не рассвело, падал прямыми ледяными полосами дождь. Инспектор отдела убийств Сара Лунд стояла у стены грязного кирпичного строения недалеко от доков и наблюдала, как мужчины в форме натягивают заградительную полицейскую ленту.

Это последнее место преступления, которое она увидит в Копенгагене. И конечно, дело придется иметь с убийством. К тому же — женщины.

— В здании никого. Мы проверяем квартиры в доме напротив.

— Сколько ей лет? — спросила Лунд.

Коп, которого она едва знала, пожал плечами и утер ладонью дождевые капли с лица.

— Почему вы спрашиваете?

Из-за кошмара, хотелось ей сказать. Кошмара, который разбудил ее сегодня в половине седьмого утра, заставил с криком подскочить на пустой кровати. Когда она встала, Бенгт, милый, чуткий, спокойный Бенгт неслышно ходил по дому, заканчивая укладывать вещи. Марк, ее сын, крепко спал в своей комнате перед телевизором, даже не шевельнулся, когда она, очень осторожно, заглянула в дверь. Этим вечером они втроем должны улететь в Стокгольм. Новая жизнь в другой стране. Назад пути нет. Мосты сожжены.

Сара Лунд была серьезной женщиной тридцати восьми лет. Она без устали всматривалась в мир вокруг себя, забывая о себе самой. Начинался ее последний рабочий день в копенгагенской полиции. У женщин вроде нее не бывает ночных кошмаров и призрачных видений в темноте, ей не может померещиться испуганное девичье лицо, отчего-то очень похожее на ее собственное много лет назад.

Это все фантазии для других, не для нее.

— Можно не отвечать, — сказал коп, хмыкнув, поднял ленту и провел Сару к раздвижной металлической двери. — Вот что я вам скажу: такого я еще не видел.

Он протянул ей пару синих резиновых перчаток, подождал, пока она их натянет, потом уперся плечом в ржавый металл. Взвизгнув, словно ошпаренный кот, дверь подалась в сторону.

— Я сейчас догоню вас, — сказал коп.

Не дожидаясь его, она сразу пошла вперед, и, как всегда это делала, внимательно огляделась. Огромные яркие глаза смотрели по сторонам, ничего не упуская.

Как только она оказалась внутри, полицейский по какой-то причине задвинул дверь обратно, причем так быстро, что кот взвизгнул октавой выше, чем в первый раз. Стало тихо: серое дождливое утро исчезло за тяжелым металлом.

Сразу за коридором было помещение, похожее на холодильную камеру при мясокомбинате, из балок через равные промежутки свисали крючья. В потолке горела одна лампочка.

Влажно поблескивал бетонный пол. В дальнем углу угадывалось какое-то движение, словно раскачивался огромный маятник.

Щелкнул невидимый выключатель, и в помещении стало темно, как в спальне этим утром, когда ее разбудил неожиданный дикий сон.

— Свет! — крикнула Лунд.

Ее голос эхом прокатился по черному пустому брюху здания.

— Включите свет, пожалуйста!

Ни звука. Она была опытным полицейским, никогда не забывала ничего из того, что ей полагалось иметь при себе, — кроме оружия. О нем она всегда вспоминала уже потом.

Но фонарик у нее был, лежал в правом кармане. Она вынула его и взяла так, как обычно держат фонарь полицейские: правая рука поднята к груди и согнута в запястье, луч направлен вперед, проникает в каждый уголок, ничего не упуская.

Луч и Лунд вышли на охоту. Одеяла, старая одежда, две смятые банки из-под кока-колы, пустая упаковка от презервативов…

Через три шага она остановилась. Справа, там, где стена смыкалась с полом, виднелось алое пятно какой-то липкой жидкости, и от него две параллельные полосы на потрескавшемся бетоне — так размазывается кровь, когда тело тащат волоком.

Лунд сунула руку в карман, достала пакетик никотиновой жвачки, бросила одну пастилку в рот.

Не только Копенгаген оставался в прошлом. Табак тоже был в черном списке.

Она нагнулась и обмакнула затянутый синим латексом палец в липкую лужу, поднесла к носу, понюхала.

Еще через три шага она увидела топор. Рукоятка чистая и блестящая, словно только вчера из магазина. Лунд опустила два пальца в красную жидкость, растекшуюся вокруг лезвия, внимательно изучила, понюхала, подумала.

Никогда ей не полюбить вкус «Никотинеля». Лунд двинулась дальше.

Стало различимо то, что темнело в дальнем углу. Оно качалось из стороны в сторону. Брезентовое полотно было так густо заляпано чем-то красным, что напоминало тушу животного на скотобойне.

Сквозь ткань четко проступали контуры человеческого тела.

Лунд опустила фонарь к поясу, лучом вверх, оглядела ткань в поисках того, за что можно схватиться.

Брезент упал разом, одним быстрым движением, и то, что было скрыто под ним, медленно качнулось в узкой полоске света. Фонарик выхватил застывшее мужское лицо с разинутым ртом. Черные волосы, розовая плоть, чудовищных размеров эрегированный пластиковый пенис. А на голове ярко-синий шлем викингов с серебряными рогами и золотистыми косами.

Лунд покачала головой и улыбнулась — чтобы сделать им приятное.

К груди надувной куклы из секс-шопа была приколота записка: «Спасибо, босс, за семь отличных лет. Парни».

Смех из тени.

Парни.

Хороший розыгрыш. Хотя кровь могли бы найти настоящую.

Здание управления столичной полиции являло собой серый лабиринт на отвоеванной у моря суше, недалеко от береговой линии. Унылые прямоугольные фасады управления скрывали круглый внутренний двор, по краю которого под тенистой аркадой стояли классические колонны. Внутри здания спиральные лестничные пролеты выходили в выложенные жилковатым черным мрамором коридоры, которые, изгибаясь, бежали по окружности, словно закальцинированные вены. Три месяца училась она ориентироваться в этом мрачном, запутанном комплексе. И даже сейчас ей порой приходилось серьезно задумываться, чтобы понять, где она находится.

Отдел убийств располагался на третьем этаже по северо-восточному фасаду. Лунд со шлемом викинга на голове сидела рядом с Букардом за общим завтраком и выслушивала шутки, открывала подарки, улыбалась, сама почти ничего не говорила, скрытая картонными рогами и золотыми косами.

Потом она поблагодарила всех и ушла к себе, собирать вещи. На суету времени нет. Сара улыбнулась при виде фотографии Марка, которая стояла в рамке на столе. Фото сделано около трех лет назад, когда ему было девять, задолго до того, как он пришел домой с нелепой сережкой в ухе. И незадолго до развода. А потом появился Бенгт и соблазнил ее Швецией и жизнью на другом берегу серого холодного пролива Эресунн.

Юный Марк, неулыбчивый и тогда, и сейчас. Швеция это изменит. Швеция все изменит.

Лунд смела со стола в хлипкую картонную коробку трехмесячный запас никотиновой жвачки, ручки, точилку в форме лондонского автобуса, сверху положила фотографию Марка.

Открылась дверь, и вошел какой-то мужчина.

Она посмотрела на него, оценила, как делала всегда. В углу рта дымится сигарета. Волосы короткие, лицо жесткое. Большие навыкате глаза, большие уши. Одежда дешевая и чересчур молодежная для мужчины, который вряд ли моложе самой Лунд. В руках он держал коробку с вещами — такую же, как собирала она. Там виднелись карта Копенгагена, настенная баскетбольная корзина, игрушечная полицейская машинка, пара наушников.

— Я ищу кабинет Лунд, — сказал он, уставившись на шлем викинга, насаженный на пару новеньких лыж, которые подарили ей коллеги на прощание.

— Это здесь. Лунд — я.

— Ян Майер. Это что, у вас здесь форма такая?

— Да нет. Я в Швецию уезжаю.

Лунд подхватила коробку со своими вещами, и вдвоем с Майером они исполнили между столов неловкий парный танец — она пробираясь к выходу, он уступая ей дорогу.

— Бога ради… Но зачем? — спросил Майер.

Она поставила коробку, откинула с лица непослушные темные волосы, прикидывая, не забыто ли что-нибудь важное.

Майер достал баскетбольную корзину, обвел взглядом стены.

— С моей сестрой была примерно та же история, — сказал он.

— В каком смысле?

— Да не сложилось у нее здесь, и она переехала в Борнхольм к своему дружку. — Майер наконец пристроил свою корзину над тумбой. — Отличный был парень. Но и там не вышло.

Лунд надоело бороться с волосами, и она вытащила из кармана резинку и стянула их на затылке.

— Почему?

— Слишком уединенно. Они там с ума сходили, слушая дни напролет, как коровы пускают ветры. — Он вынул оловянную пивную кружку, повертел ее в руках. — А вы куда едете?

— В Сигтуну.

Майер застыл как вкопанный и молча воззрился на нее.

— Да, там тоже очень уединенно, — добавила Лунд.

Он сделал длинную затяжку и достал из коробки детский футбольный мячик. Потом поставил на стол полицейскую машинку и стал катать ее вперед-назад. Когда колеса двигались, вспыхивал синий маячок и включалась тоненькая сирена.

Он все играл с машинкой, когда вошел Букард с листком бумаги в руках.

— Познакомились, — произнес шеф.

Это не было вопросом. Милый дядюшка в очках, рядом с которым она сидела за завтраком, исчез.

— Да, имели удовольствие… — начала Лунд.

— Только что получили. — Букард протянул ей оперативную сводку. — Взгляни. Но если ты занята сборами…

— У меня есть время, — сказала ему Лунд. — Еще целый день…

— Хорошо, — ответил Букард. — Может, возьмешь с собой Майера?

Тот затушил сигарету и пожал плечами.

— Он обживается на новом месте, — сказала Лунд.

Майер тем временем отставил машинку, взял мячик и стал подбрасывать его на ладони. При словах Лунд он улыбнулся. От этого лицо его смягчилось, стало более живым.

— Это я всегда успею. Пошли ловить злодеев!

— Хорошее начало, — произнес Букард с ноткой неприязни. — Продолжайте в том же духе, Майер, и мы сработаемся.

Выглядывая в опущенное окно на пассажирском сиденье, Лунд изучала Кальвебод-Фэллед. Тринадцать километров к югу от города, недалеко от воды. Утро выдалось ясное после полутора суток непрерывного дождя. Вряд ли хорошая погода простоит долго. Плоская болотистая пустошь, желтая трава, промоины — тянется до горизонта, справа темный голый лес. Едва уловимо, пахнет морем, более ощутим сырой запах прелой растительности. Воздух влажный, температура близка к нулю. Зимние холода не за горами.

— А вам разрешат носить оружие? А задержание проводить? Или только штрафы будете выписывать за неправильную парковку?

Кто-то из местных жителей, выгуливая ранним утром собаку, нашел девичью одежду на пустоши возле березовой рощи, известной как лес Пинсесковен.

— Нужно быть шведом, чтобы арестовывать шведов. Это… — Лунд пожалела, что начала отвечать на его вопросы. — Такие правила.

Майер закинул в рот горсть картофельных чипсов и бросил пустой пакет под ноги. Машину он вел как подросток — слишком быстро, едва замечая окружающих.

— А что сын ваш говорит?

Она вышла, не поглядев, идет ли он за ней.

Находку караулил оперативник в штатском, а сотрудник в форме ворошил поблизости пожухлую траву, пинал кочки. Это все, что у них было: легкая хлопчатобумажная блузка в цветочек, какие носят молодые девушки, и карточка клиента видеопроката. И то и другое запечатано в прозрачные пакеты для вещественных доказательств. На блузке следы крови.

Лунд поворачивалась на триста шестьдесят градусов. Ее большие лучистые глаза выискивали что-то, как всегда.

— Кто здесь бывает? — спросила она полицейского в форме.

— Днем сюда водят детей младших классов на уроки природоведения. Ночами приезжают проститутки из города.

— То еще местечко, чтобы обслуживать клиентов, — сказал Майер. — Куда подевалась романтика, спрашиваю я вас.

Лунд продолжала медленно поворачиваться вокруг своей оси.

— Когда здесь появились эти вещи?

— Вчера. Не в пятницу. В пятницу приходили школьники. Они бы заметили.

— Никаких звонков? Из больниц ничего?

— Ничего.

— Есть соображения, кто она такая?

Оперативник показал ей пакет с блузкой.

— Размер восемь, — сказал он. — Все, что нам известно.

На вид дешевая, пестрая, рисунок аляповатый, даже наивный. Такие вещи нравятся тинейджерам: и детское, и в то же время сексуальное. Лунд взяла второй пакет и изучила карточку из видеопроката.

На ней стояло имя: Тайс Бирк-Ларсен.

— Карточку мы нашли возле колеи, — добавил полицейский. — Блузку — вон там. Может, они поссорились и он выбросил девицу из машины. А потом…

— А потом, — закончил за него Майер, — она нашла свои туфли, пальто, сумочку и пачку презервативов и пошла домой телик смотреть.

Лунд поймала себя на том, что никак не может оторвать взгляд от леса вдали.

— Хотите, я поговорю с этим Бирк-Ларсеном? — спросил сотрудник в форме.

— Да, поговорите, — ответила она и посмотрела на часы.

Еще восемь часов, и все это закончится. И Копенгаген тоже уйдет в прошлое, как и вся прежняя жизнь.

Подошел Майер, и Лунд очутилась в облаке дыма.

— Мы сами могли бы поговорить с ним, Лунд. Бросил здесь проститутку — каков молодец. Еще и избил. Мой клиент.

— Это не наша работа.

Сигарета полетела в ближайшую промоину.

— Я знаю. Просто… — Из его кармана появился пакетик конфет. Казалось, этот человек живет на чипсах, сладостях и сигаретах. — Просто хотел немного потолковать с ним.

— О чем? У нас нет дела. Проститутка не обращалась в полицию.

Майер склонился к ней и сказал так, как мог бы сказать учитель, обращаясь к ребенку:

— Я умею разговаривать с людьми.

У него были оттопыренные, почти клоунские уши и суточная щетина. Он будет неплох, работая под прикрытием, подумала она. А может, он так уже работал. Она вспомнила, как говорил с ним Букард. Уличная шпана. Коп. Майер сойдет и за того, и за другого.

— Я сказала…

— Вы должны увидеть меня в деле, Лунд. Правда. До отъезда. Это будет мой подарок шведам.

Он взял у нее карточку. Прочитал:

— Тайс Бирк-Ларсен.

Сара Лунд сделала еще один оборот и запечатлела в памяти желтую траву, канавы и лес.

— Я поведу, — сказала она.

Пернилле упиралась ладонями в его большую грудь и смеялась, как девочка.

Полуодетые на полу кухни в разгар рабочего утра. Это была идея Тайса, как и большинство других идей.

— Одевайся, — велела она и скатилась с него, встала на ноги. — Иди работай, ты, животное.

Он ухмыльнулся, словно юноша, каким она его до сих пор помнила. Потом снова влез в свой ярко-красный комбинезон. Сорок четыре года, рыжеватые волосы, тронутые сединой, фигурные бакенбарды до широкого подбородка, грубое лицо, которое могло вмиг озариться улыбкой и снова скрыться за маской невозмутимости.

Пернилле была на год моложе, вся в заботах, в неплохой форме, несмотря на троих детей, и все так же привлекательна для него, как и двадцать лет назад, в момент их первой встречи.

Когда муж облачился в рабочую форму, она переключила внимание с него на их маленькую квартирку.

Она носила Нанну, когда они переехали в Вестербро. Носила Нанну, когда они поженились. Здесь, в этой яркой, уютной комнате с цветочными горшками на окнах и фотографиями на стенах, посреди веселого беспорядка счастливой семейной жизни они и вырастили ее. Из щекастого младенца она превратилась в красивую девушку. После долгого, слишком долгого перерыва к ней присоединились Эмиль и Антон, которым теперь семь и шесть.

Их квартира располагалась над помещениями транспортной компании «Перевозки Бирк-Ларсена». Несмотря на бурную деятельность, на первом этаже было больше порядка, чем в тесных комнатах наверху, в которых они жили — впятером, постоянно натыкаясь друг на друга, в калейдоскопе записок, рисунков, игрушек и прочего скарба.

Пернилле посмотрела на растения на подоконнике, на то, как струится сквозь листья зеленый свет.

Полный жизни свет.

— Нанне скоро понадобится свое жилье, — сказала она, приглаживая длинные каштановые волосы. — Наверное, нам стоит поискать квартиру, сделать первый взнос, как думаешь?

Он фыркнул насмешливо:

— Умеешь ты выбрать момент для разговора. Пусть сначала школу закончит.

— Тайс…

Она забралась обратно в кольцо его крепких рук, посмотрела в глаза. Некоторые люди боялись Тайса Бирк-Ларсена. Но не она.

— А может, квартира еще и не понадобится, — сказал он. Его грубое лицо сморщилось в хитрой, дразнящей ухмылке.

— Почему?

— Это секрет.

— Расскажи мне! — воскликнула Пернилле и стукнула его кулаком в грудь.

— Я же говорю, пока это секрет.

Он спустился вниз. Она пошла за ним.

Грузовики и мужчины, поддоны и затянутые пленкой тюки, накладные и графики.

Эти половые доски такие скрипучие. Или она не удержалась и вскрикнула. В общем, они слышали. Она видела это по их ухмыляющимся лицам. Вагн Скербек, который знал Тайса дольше, чем сама Пернилле, и был его ближайшим другом, приподнял воображаемую шляпу.

— Расскажи! — потребовала она, снимая с крючка его старую черную кожаную куртку.

Бирк-Ларсен надел куртку, вытащил из кармана любимую черную шерстяную шапку, натянул на голову. Красный внутри, черный снаружи. Эта форма была его вторым «я», в ней он становился похожим на воинственного красногрудого самца-тюленя, гордого хозяина своей территории, готового защищать ее от любых поползновений.

Кинул взгляд на подшивку путевок, поставил пару галочек, потом подозвал Вагна Скербека к ближайшему фургону — тоже алому, как фирменные комбинезоны, и с логотипом фирмы на борту. Алым был и трехколесный велосипед «Христиания» с коробом-тележкой спереди, который они купили восемнадцать лет назад, чтобы возить по городу Нанну, и который до сих пор был на ходу благодаря стараниям Скербека.

Бирк-Ларсен. Глава скромной, счастливой династии. Король в своем маленьком квартале округа Вестербро.

Один хлопок огромных ладоней, несколько отрывистых распоряжений. Потом он уехал.

Пернилле Бирк-Ларсен стояла там, пока мужчины не разошлись работать. Ей еще нужно было заполнить налоговые формы. Разобраться, сколько денег придется оторвать от бюджета. Подумать, что можно утаить. Никто не отдавал правительству все, если только была такая возможность.

«Нам больше не нужно секретов, Тайс», — подумала она.

Золотая фигура епископа Абсалона,[2] вертикаль часовой башни, зубчатая линия крыши, а ниже, на фоне замка из красного кирпича, носящего звание ратуши Копенгагена, — три плаката.

Кирстен Эллер, Троэльс Хартманн, Поуль Бремер. Все трое улыбаются, как умеют улыбаться только политики.

Эллер, единственная дама из трех, сжала тонкие губы в нечто близкое к натянутой усмешке. Центральная партия, навечно застрявшая на ничейной земле в надежде примкнуть к той или другой стороне, чтобы потом подбирать крошки с хозяйского стола.

Улыбка Поуля Бремера солнцем сияла над городом, которым он владел. Мэр Копенгагена на протяжении двенадцати лет, пухлый и благодушный политик, близкий к финансовым кругам парламента, тонко чувствующий любую перемену в настроениях непостоянных партийных масс, привычно лавирующий в разветвленной сети сторонников и последователей, ловящих каждое его слово. Черный пиджак, белая рубашка, сдержанный серый галстук, очки в деловой оправе — Бремер в шестьдесят пять выглядел как всеми любимый дядюшка, щедрый источник даров, умудренный родственник, владеющий всеми секретами.

И Троэльс Хартманн.

Самый молодой. Самый красивый. Женщины-политики втайне обожали его.

Одет в цвета либералов: синий костюм, синяя рубашка, расстегнутая на шее. Хартманну сорок два, он моложав, с приятными нордическими чертами, хотя в ясных кобальтовых глазах угадывается намек на страдание, не ускользнувший от ока фотокамеры. Хороший человек, говорил снимок. Это новое поколение, рьяно изгоняющее старое и несущее с собой свежие идеи, обещание перемен. И полпути уже пройдено, так как благодаря избирательной системе Хартманн уже стоял во главе городского департамента образования, уже был высоким начальником, энергично и разумно руководил, пусть пока лишь школами и колледжами.

Три политика, готовых сойтись в бою за корону Копенгагена, столичного города, расползающегося мегаполиса, где более одной пятой от пяти с половиной миллионов граждан Дании жили, работали, знакомились и расставались. Молодые и старые, рожденные в Дании и недавно прибывшие не очень-то желанные гости-иммигранты, честные и трудолюбивые, бездельники и обманщики. Город, как любой другой.

Эллер — аутсайдер гонки. Ее единственный шанс — заключить сделку повыгоднее. Хартманн молод, склонен к идеализму. Наивен, сказали бы его враги, посмел надеяться, что сможет сбросить Поуля Бремера, гранда городской политики, с трона, который тот считал своим собственным.

В холодном ноябрьском воздухе их лица сияли для объективов фотокамер, журналистов, прохожих на улицах. Но скрытая за нарядными окнами ратуши, в глубине коридоров-галерей и в тесных кабинетах, больше напоминающих кельи, где плелись интриги и рождались стратегии борьбы за власть, жизнь была иной.

За глянцем неподвижных искусственных улыбок шла война.

Блестящий лак. Высокие изящные окна. Кожаная мебель. Позолота, мозаика, живопись. Запах полированного красного дерева.

Вдоль стен стоят плакаты с лицом Хартманна в ожидании, когда их вынесут в город. На столе, в деревянной рамке, портрет его жены на больничной койке — бледной, мужественной и красивой, за месяц до ее смерти. Рядом фотография Джона Кеннеди и Джеки с глазами голубки. На заднем плане музыканты с восхищением смотрят на президентскую чету. Джеки в вечернем шелковом платье, улыбается. Кеннеди что-то шепчет ей на ухо.

Белый дом, за несколько дней до Далласа.

Сидя в своем личном кабинете, Троэльс Хартманн посмотрел на фотографии, потом перевел взгляд на календарь.

Было утро понедельника. Впереди три самые длинные недели его политической жизни. Шло первое из бесконечной череды совещание.

Два ближайших соратника Хартманна сидели по другую сторону стола, перед каждым ноутбук, обсуждались планы на день. Мортен Вебер — руководитель предвыборного штаба, друг со времен колледжа. Преданный, скромный, одинокий, очень чувствительный. Сорок четыре года, непослушные кудри вокруг растущего пятна лысины, доброе, напряженное и неухоженное лицо, пытливые глаза за стеклами очков в дешевой оправе из желтого металла. Во что одет, как выглядит — его не заботит. Последнюю неделю он не вылезал из затертого мятого пиджака, который не подходил к брюкам. Лучше всего себя чувствовал, составляя заковыристый документ для комитета или на сложнейших переговорах в прокуренных кабинетах.

Время от времени он отодвигал свое кресло от стола, находил тихий угол, доставал шприц и инсулин, вытягивал рубашку из брюк и колол себя в складку белого живота. А затем нырял обратно в дискуссию, не забыв ни слова, словно не отвлекался ни на миг.

Риэ Скоугор — политический советник — всегда делала вид, будто ничего не заметила.

Хартманн отвлекся от перечня встреч, зачитываемого Вебером. На мгновение он оторвался от мира политики. Скоугор тридцать два года, у нее угловатое выразительное лицо, скорее привлекательное, чем красивое. Бойцовский характер, резкая, всегда элегантная. Сегодня она надела обтягивающий зеленый костюм. Дорогой. Прическа словно взята с фотографии у Хартманна на столе. Такая же, как у Джеки Кеннеди в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, — темные волосы падают длинной волной на шею. Кажется небрежной, но каждая прядь строго на своем месте.

«Президентско-похоронная» — так называл ее прическу Вебер, но только за глаза. Когда Риэ Скоугор только присоединилась к их команде, она выглядела по-другому.

Мортен Вебер был сыном школьного учителя из Орхуса. У Скоугор связи были посерьезней. Она была дочерью влиятельного члена парламента. До того как прийти к либералам, работала директором по продажам в копенгагенском филиале нью-йоркской рекламной фирмы. Теперь она продвигала его, Хартманна, его имидж, его идеи — примерно так же, как когда-то продвигала страховые полисы и сетевые гипермаркеты.

Разношерстная команда, не всегда слаженная. Завидовала ли Риэ Веберу? Тому факту, что тот пришел на двадцать лет раньше ее, проложил себе путь в секретариат Либеральной партии, проник в кулуары, пока ослепительная улыбка и обаяние Хартманна приносили популярность и голоса? Риэ Скоугор была новичком, она пришла за успехом, идеология ее не интересовала.

— Дебаты в двенадцать тридцать. Нам в гимназии понадобятся плакаты, — сказала она спокойным, четким голосом профессионала. — Нужно…

— Уже сделано, — ответил Вебер, показывая на экран своего компьютера.

После ясного утра настал серый день. Дождь и сплошная облачность. Окна кабинета выходили на «Палас-отель». По ночам неоновая вывеска озаряла комнату голубоватым сиянием.

— Я послал туда машину сегодня первым делом.

Риэ сложила на коленях тонкие руки:

— Ты ничего не забываешь, Мортен.

— Приходится.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Бремер. — Вебер произнес фамилию так, будто она была ругательством. — Он ведь не случайно завладел этим городом.

— Недолго ему осталось им владеть, — сказал Хартманн.

— Ты видел результаты последнего опроса? — спросила Скоугор.

— По-моему, неплохие, — кивнул Хартманн. — Даже лучше, чем мы надеялись.

Мортен Вебер покачал головой:

— Бремер тоже их видел. Он не будет сидеть на своей удобной заднице и смотреть, как уплывает его царство. Насчет дебатов, Троэльс: это гимназия, наша территория. Там будет пресса.

— Говори об образовании, — вставила Скоугор. — Мы просили дополнительное финансирование, чтобы установить больше компьютеров. Обеспечить более широкий доступ в Сеть. Но мэр отменил ассигнования. И теперь посещаемость школ снизилась на двадцать процентов. Можем предъявить ему это…

— Отменил лично Бремер? — переспросил Хартманн. — Откуда тебе это известно?

Лукавая улыбка.

— Мне удалось заполучить один протокол. — Словно провинившаяся школьница, Скоугор прикрыла узкими ладонями разложенные перед ней документы. — Здесь все сказано, черным по белому. Я смогу показать это прессе — в случае необходимости. Тут много чего, что можно будет использовать против него.

— А нельзя ли обойтись без грязных методов? — спросил Вебер с плохо скрываемой брезгливостью. — Люди ожидают от нас честной игры.

— Люди ожидают от нас поражения, Мортен, — парировала Скоугор. — Я пытаюсь не допустить этого.

— Риэ…

— Мы выиграем, — перебил их Хартманн. — И сделаем это честно. За завтраком я встречался с Кирстен Эллер. Кажется, они готовы сотрудничать.

Советники помолчали, обдумывая новость. Потом Скоугор спросила:

— Это значит — альянс?

— Альянс с Кирстен Эллер? — буркнул Вебер. — Господи, только сделки с дьяволом нам не хватало.

Хартманн откинулся в кресле, закрыл глаза. Давно он не испытывал такого удовлетворения ходом событий.

— Сейчас другие времена, Мортен. Поуль Бремер теряет поддержку. Если Кирстен положит на нашу чашу весов свой немаленький вес…

— То мы получим коалицию, за которой идет большинство, — радостно закончила за него Скоугор.

— Мы должны все продумать, — сказал Вебер.

У него зазвонил мобильный телефон, он отошел к окну, чтобы ответить.

Троэльс Хартманн пробежал глазами бумаги, которые Скоугор подготовила для него, — материалы для дебатов. Она передвинула свой стул поближе к нему, чтобы они могли читать вместе.

— Тебе ведь не нужна моя помощь? Все эти идеи — твои. Мы просто напоминаем тебе о том, что ты придумал.

— Я нуждаюсь в помощниках, сам уже не справляюсь. Я потерял часы! Хорошие часы…

Скоугор тронула его локтем. Серебряный «ролекс» лежал в ее ладони, осмотрительно опущенной ниже уровня стола, чтобы видно было только им двоим. Она вложила часы в его пальцы.

— Я нашла их у себя под кроватью. Не представляю, как они туда попали. А ты?

Хартманн застегнул «ролекс» на запястье. Вебер вернулся от окна с телефоном в руке и озабоченным лицом.

— Звонила секретарша Бремера. Он хочет тебя видеть.

— По поводу?

— Не знаю. Знаю только, что срочно.

— Давай через пятнадцать минут, — сказал Хартманн и сверился с часами. — Я не обязан мчаться к нему по первому зову.

Вебер озадаченно нахмурился:

— Ты говорил, что потерял часы.

— Через пятнадцать минут, — повторил Хартманн.

Широкие холлы пронзали ратушу во всех направлениях, длинные и блестящие, с батальными и церемониальными фресками под потолком. Величественные фигуры в доспехах взирали с высоты на суетливые фигурки внизу.

— Ты не выглядишь довольным, — сказал Хартманн, пока они шагали к кабинету мэра.

— Довольным? Я руковожу твоей предвыборной кампанией. До выборов три недели. Ты заключаешь альянсы, даже не посоветовавшись со мной. Чего ты ожидал? Песен, плясок и шуток?

— Ты думаешь, Бремер знает? Про Кирстен Эллер?

— Поуль Бремер знает даже то, что ты бормочешь во сне. И кроме того: будь ты на месте Кирстен Эллер и искал бы союзника, неужели ты обратился бы только к одной стороне?

Хартманн остановился перед дверью зала заседаний:

— Оставь это мне, Мортен. Я все узнаю.

Поуль Бремер стоял на подиуме перед парадным креслом, которое занимал на протяжении двенадцати лет, и оживленно беседовал с кем-то по мобильному. Он был без пиджака, в одной рубашке.

Хартманн подошел ближе, заметил на столе возле микрофона книгу, взял ее. Биография Цицерона. И стал слушать разговор Бремера.

— Да, да. Выслушай меня. — Этот глубокий раскатистый смех, которым Бремер щедро одаривал тех, кому благоволил. — Следующий шаг — ты войдешь в правительство. Министром. Я предвижу это, а я никогда не ошибаюсь. — Взгляд на посетителя. — Прости… У меня дела.

Бремер сел в кресло — не мэра, заместителя.

— Ты читал эту книгу, Троэльс?

— Нет, к сожалению.

— Возьми почитай. Поучительная вещь. Напоминает нам о том, что история учит людей одному: тому, что ничему она их не учит. — Он обладал голосом и манерами прирожденного учителя, отточенными с годами до совершенства. — Цицерон был замечательной личностью. Мог бы добиться многого, если бы умел ждать.

— Он жил в непростое время.

— Присядь. — Бремер указал на кресло рядом с собой — на кресло мэра. На трон. — Попробуй, удобно ли. Это ведь всего лишь предмет мебели, а не чья-то собственность. В том числе и не моя, что бы ты ни думал.

Хартманн поддержал шутку. Опустился на твердое полированное сиденье. От кресла исходил запах красного дерева — запах власти. Хартманн обвел взглядом зал заседаний — полукруг пустых кресел для членов городского совета, перед каждым на столе плоский монитор и кнопка для голосования.

— Это всего лишь стул, Троэльс, — усмехнулся Бремер. Он всегда старался выглядеть моложе своих лет, это было частью его имиджа. — Цицерон нравился римлянам, они ценили его идеи. Идеи полезны в риторике. Но не более того. Цезарь был диктатором, однако Рим знал и любил его. Цицерон же был нетерпелив, напорист. Выскочка. Знаешь, что с ним случилось?

— Пробился на телевидение?

— Смешная шутка. Его убили. А потом выставили его правую руку и голову на всеобщее осмеяние на трибуне форума. Порой мы служим толпе неблагодарных мерзавцев.

— Вы хотели о чем-то поговорить?

— Да. Ты видел результаты опроса? — Бремер снял со спинки кресла черный пиджак, надел его.

— Видел.

— По-моему, из тебя получится прекрасный мэр. Ты будешь хорошо править этим городом. — Он одернул рукава пиджака, подтянул манжеты элегантной белоснежной рубашки, снял очки и проверил на свет, чисты ли стекла, провел рукой по седым волосам. — Но не в этот раз.

Хартманн вздохнул и взглянул на свой серебряный «ролекс».

— Через четыре года я уйду на пенсию. К чему такая спешка?

— Есть такая вещь, как выборы. Проводятся в третий четверг ноября, раз в четыре года.

— У меня для тебя предложение. Место в моем кабинете. Будешь заниматься не школами, а чем-нибудь посерьезнее. У мэра города шесть заместителей, и у каждого свой департамент. Выбирай любой из шести. Так ты научишься, как управлять этим городом. Когда придет время, ты будешь готов занять мое место, а я буду рад передать его тебе. — На лице Бремера засияла отрепетированная улыбка. — Обещаю, у тебя не будет соперников. Но только не сейчас. Ты еще не готов.

— Это не вам решать.

Улыбка исчезла.

— Я всего лишь пытаюсь сохранить цивилизованный тон. Совсем не обязательно становиться врагами.

Хартманн поднялся и пошел к двери. Поуль Бремер догнал его, положил руку на плечо, останавливая. Он был крепким мужчиной, все еще в форме. Ходили слухи, будто в молодости он силой добивался своего, но никто не знал наверняка, а спросить у Бремера ни у кого не хватало смелости.

— Троэльс…

— Вы слишком долго занимали этот пост, — заявил Хартманн. — Уйдите тихо. С достоинством. Возможно, мне удастся найти для вас работу.

Пожилой политик насмешливо прищурился:

— Неужели одно маленькое обещание от Центральной партии способно вселить такую уверенность? Не смеши меня. Эта толстая сучка Эллер готова на все, лишь бы получить при дележе подкомитет. Но при этом… — мэр поправил золотые запонки, — она знает свое место. Как и положено мудрому политику.

Бремер взял книгу и протянул ее Хартманну.

— Все же почитай про Цицерона. Может, почерпнешь что-то полезное. Никто не хочет закончить жизнь разрубленным на куски на потеху толпе. Передачу власти лучше всего осуществлять по договоренности. Тихо. Эффективно. С определенной долей…

— Вы проиграете, — перебил его Хартманн.

Старый мэр хохотнул:

— Бедный Троэльс. Ты такой солидный на своих плакатах. А вот во плоти… — Он протянул руку к пиджаку Хартманна и прикоснулся к левому лацкану. — Интересно, что там у тебя? Ты сам-то знаешь?

Майер выскочил еще до того, как она успела заглушить двигатель, и махнул удостоверением перед женщиной, укладывающей вещи в багажник семейного автомобиля. Красного. Все здесь, казалось, было красным: рабочие в форменных комбинезонах, фургоны, даже блестящий велосипед «Христиания» с коробом-тележкой спереди, в котором возят детей в садик, или продукты из магазина, или ленивую собаку на прогулку. Все пламенело одним и тем же оттенком алого, и повсюду стоял логотип «Перевозки Бирк-Ларсена».

Лунд подошла к Майеру, но не столько прислушивалась к тому, что он говорит женщине, сколько разглядывала все вокруг. Широкие ворота вели на склад, совмещенный с гаражом. В углу за упаковочными ящиками, коробками, машинами виднелась контора, отделенная стеклянными перегородками, в дальнем конце — лестничный пролет и рядом табличка: «Посторонним не входить». Они приехали по домашнему адресу Бирк-Ларсена, значит, сделала вывод Лунд, их квартира на втором этаже.

— Где сейчас Тайс Бирк-Ларсен? — спросил Майер.

— Мой муж работает. А я опаздываю на встречу с бухгалтером.

Женщине было немногим больше сорока, энергичная, миловидная, каштановые волосы прибраны чуть аккуратнее, чем у Лунд. На ней был бежевый плащ, на лице усталость и раздражение. Дети, подумала Лунд. Или просто не любит полицейских. А кто любит?

— Вы живете здесь? — спросила Лунд.

— Да.

— Он наверху?

Женщина вернулась в гараж:

— Вы снова насчет парковки? Мы — транспортная компания. Нам же надо где-то ставить машины.

— Мы не насчет парковки, — ответила Лунд, следуя за женщиной. И здесь красная униформа. Здоровые мужики таскали коробки, сверялись с накладными, измеряли ее взглядом с ног до головы. — Нам нужно знать, что Бирк-Ларсен делал в эти выходные.

— Мы ездили на побережье. С нашими сыновьями. Пробыли там с пятницы по воскресенье. Снимали коттедж. А в чем дело?

Брезент и веревки. Деревянная опалубка и промышленные поддоны. Интересно, задумалась Лунд, с чем ей придется сталкиваться в Швеции на ее новой работе. Оказывается, она еще ни разу не задавалась этим вопросом. Бенгт хотел уехать. Она хотела быть с ним.

— А ваш муж не отлучался в город? По какому-нибудь делу? — спросил Майер.

Женщина отыскала в горе папок нужную. Вопросы начинали ее раздражать.

— Нет! Это была наша первая поездка за два года. Зачем ему ехать в город?

В конторе беспорядок. Повсюду разбросаны документы. Большие компании так не работают. У них есть система. Организация. Деньги.

Лунд вышла на улицу, заглянула в открытый багажник машины. Папки и коробки все с теми же документами. Детские игрушки. Футбольный мячик — почти как у Майера. Потрепанная игровая приставка. Лунд прошла обратно в контору.

— Что он делал, когда вы вернулись домой? — спрашивал у женщины Майер.

— Пошел спать вместе со мной.

— Вы уверены?

Она рассмеялась ему в лицо:

— Уверена.

Пока они разговаривали, Лунд побродила по тесному закутку, поглядывая на завалы бумаг, выискивая что-нибудь личное среди всех этих счетов, чеков, накладных.

— Не знаю, в чем вы его подозреваете… и знать не желаю, — говорила женщина. — Мы были на побережье. Потом приехали домой. И это все.

Майер шмыгнул носом, посмотрел на Лунд:

— Мы заедем в другой раз.

Он вышел на улицу, зажег сигарету, прислонился к одному из алых грузовиков и уставился на мертвенно-бледное небо.

В глубине конторы, за старомодным шатким лотком для бумаг, на стене висели фотографии. Красивая девушка улыбается, обхватив за плечи двух мальчуганов. Та же девушка крупным планом, вьющиеся светлые волосы, яркие глаза, слишком много косметики — старается выглядеть старше.

Лунд вытащила из кармана пакетик никотиновой жвачки, сунула пастилку в рот.

— У вас есть дочь? — спросила она, все еще разглядывая фотографии. И тот снимок, где девушка с обаятельной улыбкой одна, и тот, где она с мальчиками в роли старшей сестры.

Женщина уже выходила из конторы. Услышав вопрос, она остановилась, обернулась, посмотрела на Лунд и сказала тихим изменившимся голосом:

— Да. И два сына. Шесть и семь лет.

— Она пользуется отцовской карточкой из видеопроката?

Жена Бирк-Ларсена менялась на глазах. Лицо обмякло, состарилось, рот приоткрылся. Веки подергивались, словно живя собственной жизнью.

— Наверное. Почему вы спрашиваете?

— Она была дома вчера вечером?

Майер вернулся и стоял, слушая.

Женщина положила папки на стол. Теперь она выглядела обеспокоенной и испуганной.

— Выходные Нанна провела у подруги. У Лизы. Я думала… — Она подняла руку к волосам и замерла, словно забыла, зачем это сделала. — Я думала, она позвонит нам. Но она не звонила.

Лунд никак не могла оторвать взгляд от фотографий, от беззаботной улыбки на счастливом лице.

— Позвоните ей.

Фредериксхольмская гимназия в центре города. Учебное заведение для богатых. Не для тех, кто живет в Вестербро. Перемена. Лиза Расмуссен в который раз набирала знакомый номер.

— Это Нанна. Я делаю уроки. Оставьте сообщение. Пока!

Лиза Расмуссен сделала глубокий вдох и произнесла:

— Нанна. Пожалуйста, перезвони мне.

Как глупо, думала она. Пятый раз за утро оставляет одно и то же сообщение. Она сидела в классе, слушала, как их учитель, Рама, говорит о гражданском долге и о выборах. Никто не знал, где Нанна. Никто не видел ее после школьной вечеринки по случаю Хеллоуина в прошлую пятницу.

— Сегодня, — говорил Рама, — у вас будет возможность решить, за кого отдать свой голос.

К классной доске прикреплена фотография: зал с полукругом кресел в ратуше, три политика: один помоложе, один старик и еще тетка с самодовольным толстым лицом. Лизе не было до них никакого дела.

Снова в ее руках появился мобильник, снова она печатала текст: «Нанна, блин, где ты?»

— Нам повезло, что мы живем в стране, где у каждого есть право голоса, — продолжал учитель. — И каждый может определять свое будущее, свою судьбу.

Ему было лет тридцать, родом откуда-то с Ближнего Востока, хотя речь безупречно чистая, без малейшего акцента. Некоторые девчонки в классе были даже в него влюблены. Высокий, симпатичный. Хорошая фигура, клево одевается. Всегда готов помочь. Всегда есть время для них.

Сама Лиза не очень-то любила иностранцев. Даже когда они много улыбаются и хорошо одеты.

— Давайте теперь послушаем, какие вопросы вы подготовили к дебатам, — сказал Рама.

Класс был полон, и кажется, всем, кроме нее, было интересно.

— Лиза. — Разумеется, он выбрал ее. — Твои три вопроса, слушаю. Они у тебя в телефоне?

— Нет. — Прозвучало это по-детски капризно, и она сама понимала это.

Рама склонил голову набок и ждал.

— Я не помню. Я не могу…

Открылась дверь, и вошла ректор Кох — Образина Кох, как они ее называли. Это была крупная женщина средних лет; до того как дорасти до поста директора гимназии, она преподавала немецкий.

— Извините, что прерываю, — сказала Кох. — Нанна Бирк-Ларсен присутствует?

Тишина в ответ.

Кох прошла к доске и встала перед классом.

— Кто-нибудь видел сегодня Нанну?

Молчание. Тогда директриса стала о чем-то переговариваться с учителем. Лиза Расмуссен знала, что за этим последует.

Минутой позже Лиза и оба педагога стояли за дверью аудитории. Кох свирепо сверкала черными глазами и спрашивала у девушки:

— Где Нанна? Ее ищет полиция.

— Я не видела Нанну с пятницы. При чем здесь я?

Кох пронзила ее взглядом, говорящим: «Не смей мне лгать!»

— Ее мать сказала полиции, что выходные она провела в твоем доме.

Лиза Расмуссен фыркнула. Иногда ее и Нанну принимали за сестер. Одинаковый рост, одинаковая одежда, обе блондинки, хотя у Нанны волосы красивее. И Лиза всегда была полноватой.

— Что? Не было ее у меня.

— Ты не знаешь, где она сейчас? — спросил Рама более мягко.

— Нет! Откуда мне знать?

— Если она появится, попроси ее немедленно позвонить домой, — велела Кох. — Это очень важно. — Она глянула на Раму. — Ваша аудитория понадобится для подготовки к дебатам. Освободите ее к одиннадцати часам.

Когда она ушла, Рама обернулся к Лизе, взял ее за локоть и сказал:

— Если у тебя есть какие-то догадки, где может быть Нанна, ты должна сказать.

— Не трогайте меня.

— Извини. — Он убрал руку. — Если тебе известно…

— Ничего мне не известно! — крикнула Лиза. — Отстаньте от меня!

Лунд и Майер поднялись наверх, в квартиру Бирк-Ларсенов. Там, как и в конторе, царил беспорядок, но по-домашнему уютный. Повсюду фотографии, рисунки, цветы в горшках, вазочки, сувениры из поездок. «Старалась, украшала», — подумала Лунд. У нее до этого руки никогда не доходили. Женщина, которую, как выяснилось, звали Пернилле Бирк-Ларсен, многое отдавала семье. И была хорошей матерью, насколько Лунд могла судить.

— В гимназии ее нет, — сказала Лунд.

Пернилле так и не сняла плащ, как будто ничего не случилось.

— Должно быть, она у Лизы. Они подруги. Лиза снимает квартиру вскладчину с двумя ребятами, Нанна все время там.

— Лиза в гимназии. И говорит, что Нанны у нее не было.

Пернилле стояла приоткрыв рот. Большие глаза смотрели прямо перед собой, ничего не выражая. На стене кухни Лунд заметила те же два снимка, что были в конторе: Нанна с братьями и Нанна одна, красивая и слишком взрослая для своих девятнадцати лет. Фотографии были приколоты к пробковой доске рядом с расписанием спортивных мероприятий в гимназии. Дом наполняла легкая, уютная атмосфера счастливой семьи. Это как запах собаки, незаметный для хозяев и бьющий в нос любому человеку со стороны.

— Что с ней случилось? Где она? — спросила Пернилле.

— Возможно, ничего не случилось. Мы постараемся найти ее.

Лунд вышла в крошечную прихожую и позвонила в управление.

Майер отвел Пернилле подальше от Лунд и стал задавать вопросы о фотоснимках.

Выйдя на Букарда, Лунд сказала:

— Мне нужны все силы, которые есть в наличии. — (Старик не задал ни единого вопроса, просто слушал.) — Объявляем в розыск Нанну Бирк-Ларсен. Девятнадцать лет. Последний раз видели в пятницу. Пришли кого-нибудь сюда за фотографиями.

— А вы?

— Мы едем в ее гимназию.

Хартманну и Риэ Скоугор выделили для подготовки пустой класс. Она вновь зачитала цифры, касающиеся урезанных ассигнований в образовательные программы. Он нервно вышагивал между столами. Наконец она закрыла ноутбук, приблизилась к нему проверить, в порядке ли одежда. Без галстука, синяя рубашка — выглядел он безупречно. И все же она решила поправить воротник, встала вплотную к нему, так что он не мог не обнять ее. Руки Хартманна сомкнулись на ее спине. Он притянул ее к себе, поцеловал. Внезапный приступ страсти. Неожиданный. Ей хотелось смеяться, он хотел большего.

— Переезжай ко мне, — сказал Хартманн и прижал ее к столу. Она откинулась на спину, хохоча, обвила Хартманна длинными ногами.

— А ты сейчас не слишком занят?

— Для тебя — нет!

— После выборов.

Выражение его лица изменилось, вновь вернулся политик.

— К чему ждать? Зачем держать все в секрете?

— Потому что мне надо выполнить свою работу, Троэльс. И тебе тоже. Нам не нужны осложнения. — Она понизила голос на полтона, в умных глазах промелькнула улыбка. — И мы не хотим, чтобы Мортен ревновал.

— Мортен — самый опытный политический советник из всех, что у нас есть. Он прекрасно знает свою работу.

— А я не знаю, значит?

— Этого я не говорил. Не хочу сейчас говорить о Мортене.

Ее руки вновь легли на его пиджак.

— Давай обсудим твое предложение после того, как ты победишь, хорошо?

Хартманн опять потянулся к ней. Распахнулась дверь, и вошла ректор Кох. При виде пары она смутилась.

— Прибыл мэр, — сказала она. И с заговорщицкой улыбкой: — Проходите в актовый зал, когда будете готовы.

Хартманн застегнул пиджак и вышел в коридор.

Под огромным плакатом какого-то полуголого рок-певца сиял улыбкой Поуль Бремер. Скоугор оставила их вдвоем, а сама отправилась проверить готовность зала.

— Надеюсь, Центральной партии придутся по душе твои предложения, Троэльс. Они на самом деле очень неплохие. И напоминают мне идеи твоего отца.

— Вот как?

— Я чувствую в них такую же кипучую энергию. Тот же оптимизм.

— Это убежденность, — сказал Хартманн. — Так бывает, когда людьми движет вера в идеалы, а не желание заработать несколько голосов.

Бремер покивал в ответ на эти слова:

— Такая жалость, что он не сумел ничего добиться.

— Я исправлю это. Когда стану мэром.

— Обязательно станешь. Когда-нибудь. — Бремер вынул платок и протер очки. — Ты сильнее, чем он. Твой отец всегда был… как бы поточнее сказать… — Очки вернулись на свое место, из-под них на Хартманна нацелился ледяной взгляд. — Хрупким. Как фарфор. — Мэр поднял правую ладонь, сложил ее в большой кулак. Это был кулак драчуна, что не вязалось с обликом Бремера. — В любой момент мог треснуть.

Щелчок его сильных пальцев был таким громким, что по пустому коридору прокатилось эхо.

— Если бы я не сломал его, он сломался бы сам, поверь мне. Я помог ему в каком-то смысле. Нельзя предаваться заблуждениям слишком долго.

— Может, займемся делом? — сказал Хартманн. — Уже пора начинать…

Только они направились в сторону зала, как навстречу им вышла ректор Кох с озабоченным лицом. С ней была какая-то женщина в синей ветровке, из-под которой выглядывал вязаный свитер с нелепым черно-белым узором, волосы ее были убраны от лица, как у девочки-подростка, слишком занятой, чтобы думать о парнях. Или как у женщины, которая не обращает внимания на свою внешность. И это было странно, так как женщина была яркой и привлекательной.

Она смотрела вперед, прямо на них, и только на них. У нее были очень большие глаза и пристальный взгляд.

Почему-то Хартманн не удивился, когда она предъявила свое полицейское удостоверение. На карточке было написано: «Инспектор отдела убийств Сара Лунд». Бремер при виде представителя полиции предпочел удалиться в конец коридора.

— Вам придется отменить дебаты, — сказала Лунд.

— Почему?

— Пропала ученица. Мне нужно поговорить с учителями. С ее одноклассниками. Нужно…

Ректор Кох увела Хартманна и Лунд из коридора в какое-то служебное помещение. Хартманн выслушал женщину-полицейского.

— Вы хотите, чтобы я отменил дебаты из-за того, что одна из школьниц решила прогулять уроки?

— Очень важно, чтобы я поговорила с каждым, — настаивала Лунд.

— С каждым?

— С каждым, с кем я захочу поговорить.

Она не двигалась. И не сводила с него огромных глаз.

— Мы могли бы перенести дебаты на час, — предложил Хартманн.

— Я не смогу, — перебил его Бремер, возникший в дверях. — У меня расписан весь день. Эти дебаты — твое мероприятие, я лишь приглашенное лицо. Если ты не можешь провести их в назначенное время…

Хартманн шагнул к Лунд и спросил негромко:

— Насколько все серьезно?

— Я надеюсь, что ничего не случилось.

— Я спросил, насколько серьезна ситуация.

— Именно это я и пытаюсь выяснить, — ответила Лунд, уперлась руками в бока и подождала ответа. — Итак… — Она обвела помещение взглядом. — Итак, договорились, — закончила она.

Бремер достал мобильный телефон, проверил сообщения.

— Позвони моей секретарше. Я постараюсь найти для тебя время. Кстати! — добавил он с преувеличенной сердечностью. — У меня хорошая новость для твоих школ. Мне известно, что посещаемость за последнее время упала на двадцать процентов. — Он хохотнул. — Мы ведь не можем оставаться в стороне? Я распорядился выделить средства на дополнительное оборудование. Пусть поставят больше компьютеров. Детям это понравится. И проблема с посещаемостью будет решена.

Хартманн смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова.

Бремер пожал плечами:

— Я собирался объявить об этом во время дебатов. Но раз уж все отменилось… Мы выпустим пресс-релиз немедленно. Это хорошая новость. Полагаю, тебя она обрадовала.

Долгое молчание.

— Да, я вижу, ты счастлив, — сказал Бремер и, помахав рукой, ушел.

Половина четвертого. Они все еще сидели в актовом зале, где планировалось провести дебаты, и не продвинулись ни на шаг. Нанна появилась на вечеринке по случаю Хеллоуина в прошлую пятницу в костюме ведьмы — в черной шляпе и в ярко-голубом парике. После этого ее никто не видел.

Подошла очередь учителя.

— Что вы можете сказать о Нанне?

Его все называли Рама. Он отличался от своих коллег — и не только благодаря яркой ближневосточной внешности. Он был одним из участников проекта Троэльса Хартманна по интеграции иммигрантов в жизнь общества. Красноречивый, умный, обаятельный молодой мужчина.

— Нанна — умная девушка, — сказал он. — Очень энергичная. Всегда активно участвует во всех наших делах.

— Я видела ее фотографии. Она выглядит старше своих лет.

Он кивнул:

— Они все к этому стремятся. Им не терпится поскорее стать взрослыми. Или хотя бы почувствовать себя взрослыми. Нанна почти во всем лучшая в классе. Умница. Но хочет она того же, что и остальные.

— Чего же?

Учитель удивленно взглянул на нее:

— Вы серьезно? Они же подростки.

— Что за вечеринка была в пятницу?

— Костюмы, музыка, привидения и тыква.

— У нее есть парень?

— Спросите Лизу.

— Я спрашиваю вас.

Рама как будто смутился:

— Учителям лучше держаться в стороне от таких вещей.

Лунд выглянула в коридор, остановила первую попавшуюся ей на глаза школьницу и задала ей несколько вопросов, пока не узнала, что хотела. Потом вернулась к учителю.

— Оливер Шандорф, он сейчас здесь?

— Нет.

— Вы знали, что Оливер был приятелем Нанны?

— Я уже сказал, что предпочитаю в это не вмешиваться.

Она ждала.

— Я их учитель. Не опекун и не родитель.

Лунд посмотрела на часы. Расспросы длились уже более трех часов, а они почти ничего не узнали. Никто ничего не узнал, и в том числе Майер, прочесывающий вместе с поисковой группой леса и поля вокруг аэропорта.

— Черт.

— Простите, — сказал учитель.

— Это я не вам.

А себе, закончила она мысленно фразу. Она ведь могла все это узнать у Пернилле за пару минут, если бы постаралась. Почему так получается, что лучшие вопросы приходят в голову только тогда, когда у нее уже что-то есть — люди, улики, факты?

Двести тридцать пять трехэтажных домов составляли микрорайон под названием Хумлебю в четырех кварталах от дома Бирк-Ларсена. Цвета сланца и ружейной стали, они были построены в девятнадцатом веке для рабочих близлежащей верфи. Потом дома попали в руки пивоваров, разбогатевших в период процветания пивоварни «Карлсберг». Теперь эти дома появлялись на рынке очень редко, за ними охотились, даже несмотря на то, что большинству из них требовалась дорогая реставрация. Тайс Бирк-Ларсен купил самый дешевый дом из всех, что смог найти. В нем уже побывали бездомные, оставив после себя груды мусора, замызганные матрасы и дешевую мебель. Требовалось вычистить дом, многое нужно было отремонтировать. Большую часть работ он собирался сделать сам, ничего не говоря Пернилле, держа все в тайне до тех пор, пока не настанет время переезжать из крохотной квартирки над гаражом.

Вагн Скербек помогал. Они дружили с юности, вместе прошли огонь и воду, в том числе несколько судов. Для Бирк-Ларсена Вагн стал почти что младшим братом, дядей его детей, старейшим работником его фирмы. Надежный, преданный, он очень любил Антона и Эмиля. Он был холост, и казалось, вся его жизнь проходила у них на виду и другой просто не существовало.

— Тебя ищет Пернилле, — сказал Скербек, пряча в карман телефон.

— Она не должна знать об этом месте. Я же просил тебя. Ни слова, пока я не скажу.

— Она всех обзванивает, спрашивает, где ты.

Вдоль наружных стен дома стояли строительные леса, окна затягивала пленка. Бирк-Ларсен платил своим людям за разгрузку напольных досок, водопроводных труб и кровли, предварительно взяв с каждого обещание молчать при жене о доме в Хумлебю.

— У мальчиков будет по отдельной комнате, — сказал он, глядя на серый каменный дом. — А вон то окно, на самом верху, видишь?

Скербек кивнул.

— Нанне достанется весь тот этаж, с отдельным входом. А Пернилле — новая кухня. Ну а мне… — Он засмеялся. — Мне — тишина и покой.

— Тебе это влетит в копеечку, Тайс.

Бирк-Ларсен засунул руки в карманы красного комбинезона:

— Справлюсь.

— Может, я смогу помочь.

— В смысле?

Нервный сухощавый Скербек стоял рядом и переминался с ноги на ногу больше обычного.

— Мне тут сказали, где по дешевке скидывают тридцать телевизоров. Все, что нужно, — это…

— У тебя долги? В этом дело?

— Послушай. Я уже нашел покупателей на половину… Можем войти в долю…

Бирк-Ларсен вытащил из кармана пачку денег, отсчитал несколько банкнот.

— Мне бы только погрузчик на час…

— Держи. — Он вложил деньги Скербеку в руку. — Выброси из головы всю эту дурь с телевизорами. Мы уже не пацаны, Вагн, чтобы контрабандой промышлять. У меня семья. Своя фирма. — (Скербек взял деньги.) — А ты — часть и того и другого. И всегда будешь.

Скербек смотрел на купюры. Бирк-Ларсен в который раз поморщился при виде дурацкой серебряной цепи на шее приятеля.

— Подумай, каково будет мальчикам навещать дядю Вагна в тюрьме?

— Слушай, я бы и сам… — начал Скербек.

Тайс Бирк-Ларсен не слушал — по улице к ним мчалась на велосипеде «Христиания» Пернилле, так, что ярко-красный короб подпрыгивал на брусчатке.

Он сразу забыл и о секретной покупке дома, и о ремонте, и о том, что надо где-то искать деньги. Вид у Пернилле был ужасный.

Она соскочила с велосипеда, подбежала к нему, вцепилась в отвороты кожаной куртки.

— Нанна пропала. — Бледная, перепуганная, она едва дышала. — Полиция нашла твою карточку из видеопроката где-то возле аэропорта. И там еще была… — Она поднесла руку ко рту. Глаза налились слезами.

— Что?

— Ее блузка. Розовая, с цветочками.

— Да в таких полгорода ходит.

Она качнула головой:

— А твоя карточка?

— С Лизой они говорили?

Вагн Скербек стоял рядом и слушал. Она повернулась к нему и попросила:

— Пожалуйста, Вагн.

— Чем я могу помочь?

Бирк-Ларсен молча посмотрел на него, и Вагн отошел.

— А тот гаденыш из ее класса?

— Она давно порвала с Оливером.

На его скулах вспыхнули красные пятна.

— Полиция с ним говорила?

Глубоко вздохнув, она сказала:

— Я не знаю.

Он вынул ключи из кармана, крикнул Вагну:

— Отвези Пернилле домой. И велосипед. — И, подумав, спросил жену: — Почему ты не приехала на машине?

— Они не разрешили мне сесть за руль. Сказали, что я не смогу вести.

Тайс Бирк-Ларсен обхватил жену кольцом крепких рук, прижал к себе, поцеловал, погладил по щеке и сказал, глядя ей в глаза:

— С Нанной все в порядке. Я найду ее. Возвращайся домой и жди нас.

Потом он забрался в фургон и уехал.

— Я отвезу тебя к бабушке. У тебя есть ключи?

Хорошая погода так и не вернулась, день заканчивался туманом и моросью. Лунд ехала в Эстербро, ее двенадцатилетний сын Марк сидел рядом на пассажирском сиденье.

— Значит, мы не летим в Швецию?

— Летим, только сначала мне нужно тут кое-что закончить.

— Мне тоже.

Лунд взглянула на сына. Но мысли ее занимала полегшая желтая трава, запачканная кровью девичья блузка. И фотография Нанны Бирк-Ларсен, с гордой улыбкой обнимающей двух младших братишек. Лунд понятия не имела, о чем говорил сын.

— Я же рассказывал тебе, мам. День рождения Магнуса.

— Марк, сегодня вечером мы улетаем. Это было решено давным-давно.

Он буркнул что-то и уставился в окно, усеянное каплями дождя.

— Ты похож на обиженного лосенка, — сказала Лунд и засмеялась. Одна. — Тебе понравится в Швеции. Там отличная школа. Я буду проводить с тобой больше времени. Мы сможем…

— Он мне не отец.

У Лунд зазвонил телефон. Она посмотрела на номер и завозилась, вставляя в ухо гарнитуру.

— Ну да, никто и не говорит, что он твой отец. Он подыскал тебе хоккейный клуб.

— Я уже хожу на хоккей.

— Но ты же говорил, что тебе ужасно надоело быть самым младшим членом «ФЦК».

Молчание.

— Разве не так?

— Мой клуб называется «КСФ».

— Да, — сказала она, принимая звонок.

— «КСФ», — повторил Марк.

— Еду.

— «К», «С», «Ф», — медленно, по буквам произнес Марк название.

— Хорошо.

— Ты каждый раз забываешь, как правильно.

— Да.

До пункта назначения оставалось уже недалеко, и это радовало Лунд по двум причинам. Во-первых, ей нужно было как можно скорее встретиться с Майером. И во-вторых, Марк будет… пристроен.

— Уже совсем скоро мы поедем в аэропорт, — сказала она. — У тебя ведь есть ключи, да, милый?

Под хмурым одноцветным небом через желтое поле медленно двигалась цепочка из двадцати одетых в синее полицейских с красно-белыми палками в руках, которыми они прощупывали грязь и пучки травы. Собаки-ищейки обнюхивали сырую землю.

Лунд понаблюдала за ними, а потом пошла в лес. Там вторая команда, следуя за еще одной группой собак, осматривала замшелые стволы, исследовала грунт, расставляла маркеры. Майер был там, в полицейской куртке, промокший до нитки.

— След четкий? — спросила она.

— Довольно четкий. Собаки идут за ней с того места, где нашли блузку. — Он заглянул в блокнот и махнул рукой в сторону зарослей в десяти метрах от них. — И в тех кустах нашли светлые волосы.

— Куда ведет след?

— Вот сюда, — ответил Майер, указывая точку на карте. — Примерно где мы сейчас стоим. — Еще один взгляд в записи. — Она бежала. Зигзагами через лес. Вот тут она остановилась.

Лунд подошла и тоже заглянула в карту:

— Что находится поблизости?

— Лесная дорога. Может, ее там подобрала машина.

— Что насчет ее мобильника?

— Выключен с прошлой пятницы. — Ему не нравились эти элементарные вопросы. — Послушайте, Лунд. Мы прошли по ее маршруту мелкой гребенкой. Дважды. Ее здесь нет. Мы понапрасну теряем время.

Она развернулась и пошла прочь, по дороге посматривая на болото и желтую траву.

— Алё? — произнес Майер с суховатым сарказмом, к которому Лунд уже начала привыкать. — Я что, невидимка?

Лунд вернулась и сказала:

— Растяните цепь и пройдите еще раз с начала.

— Вы слышали хоть слово из того, что я сказал?

На куртке у одного из полицейских ожила рация, вызывали Лунд.

— Мы кое-что нашли, — донесся голос.

— Где?

— В глубине леса.

— Что это?

Пауза. Тем временем начинало смеркаться. Потом:

— Похоже на захоронение.

Те же медлительные сумерки наползали на город, сырые и безрадостные, тусклые и холодные. В штабе своей предвыборной кампании под коралловыми лепестками светильника в форме артишока Хартманн выслушивал информацию от Мортена Вебера. Поуль Бремер не приедет в гимназию для проведения дебатов. Управление городом было важнее, чем привлечение нескольких лишних голосов.

— Как выгодно для него все сложилось, — заметил Хартманн.

Риэ Скоугор поставила на стол перед ним чашку кофе.

— Пока мы были в гимназии, мэрия выпустила пресс-релиз о выделении дополнительных средств. Он был готов к нашему вопросу.

— То есть он знал о двадцати процентах. Как такое возможно, Мортен? — спросил Хартманн.

Вопрос, казалось, возмутил Вебера.

— Почему ты меня спрашиваешь? Может, он проводил свое исследование. Это логично… Обещания помочь образованию всегда приносят очки на выборах.

— И получил те же результаты? Нет, он знал о наших цифрах.

Вебер пожал плечами.

— Не нужно было тебе отменять дебаты, — вставила Скоугор.

У Хартманна зазвонил мобильный.

— Пропала девушка. У меня не было выбора.

— Это Тереза, — сказали в трубке.

Хартманн глянул на Риэ Скоугор.

— Сейчас я занят, перезвоню позже.

— Не отключайся, Троэльс. Уверяю тебя, это важно. Нам нужно встретиться.

— Боюсь, это неудачная идея.

— Кто-то хочет запятнать твое имя.

Хартманн сглотнул:

— Кто?

— Мне позвонил один журналист. Не хотелось бы обсуждать это по телефону.

— В пять у нас здесь будет благотворительная акция. Приходи. Я смогу оторваться на несколько минут.

— Значит, в пять.

— Тереза…

— Будь осторожен, Троэльс.

Вебер и Скоугор наблюдали за ним.

— Не хочешь рассказать нам, в чем дело? — спросила Скоугор.

Тайс Бирк-Ларсен подошел к дому в Нёрребро, где снимали квартиру Лиза, Оливер Шандорф и другие ученики, играя во взрослую жизнь: бездельничали, пили, курили травку, валяли дурака.

Лиза как раз шла по улице, катя свой велосипед. Тайс взялся за руль с другой стороны.

— Где Нанна?

Девушка была одета вызывающе откровенно, как все они сейчас одевались, и Нанна носила бы то же самое, если бы он позволил. Лиза упорно избегала смотреть ему в глаза.

— Я уже говорила им. Не знаю.

— Где этот стервец Шандорф?

Глядя в стену дома:

— Его здесь нет. Не было с пятницы.

Он нагнулся и приблизил к ней свое лицо:

— Где он?

Наконец он поймал ее взгляд. Судя по опухшим векам, Лиза недавно плакала.

— Он говорил, что его родители уезжают на выходные. Думаю, он поехал туда, в их дом. Сразу после Хеллоуина в гимназии…

Бирк-Ларсен не стал ждать, пока Лиза закончит. По пути он позвонил Пернилле.

— Только что говорил с Лизой, — сказал он. — Еду за Нанной.

Она ничего не ответила, только выдохнула коротко, с неизмеримым облегчением.

— Это опять тот богатенький мерзавец. Родители у него уехали. И он, наверное…

Бирк-Ларсен не хотел произносить это, не хотел думать об этом.

— Ты уверен, что она там? Тебе Лиза сказала?

К вечеру движение на дорогах стало более оживленным. Нужный ему дом находился в одной из недавних застроек, возле аэропорта.

— Уверен. Не волнуйся.

Она плакала. Даже не видя ее, он видел ее слезы. Как бы он хотел прикоснуться к ним, осушить своими толстыми грубыми пальцами. Его Пернилле, лучшая на свете, любимая. И Нанна. И Эмиль с Антоном. Все они заслуживали большего, чем то, что он им давал, и в ближайшее время он все изменит.

— Мы скоро вернемся, милая. Обещаю.

Когда Лунд снова оказалась среди голых черных деревьев, позвонил Букард.

— Вертолет. Три поисковые команды. Я так понимаю, вы что-то нашли?

— Захоронение.

— Ты мне не сообщила.

— Я пыталась. До тебя не дозвониться.

— Я был на прощальном приеме в твою честь у начальника полиции. На который, кстати, ты не соизволила явиться. Люди не прощаются за завтраком…

— Подожди секунду…

Через лес к ней шел Майер. Он нес что-то завернутое в полиэтилен.

— Так нашли что-то? — потребовал информации Букард.

Майер опустил свою ношу на землю, откинул полиэтилен. Внутри лежала дохлая лиса. Окостенелая, облепленная засохшей грязью. С бойскаутским платком на шее, а под платком — проволочный силок, которым и был задушен зверек.

— Ну что, арестуем всех местных бойскаутов? — спросил Майер, поднимая лису за задние лапы. — Жестокое обращение с животными, ужас что такое.

— Нет, — сказала Лунд Букарду. — Пока нет.

— Закругляйся там, возвращайся в управление и напиши мне полный отчет. Может, еще будет минутка на кружку пива до твоего отлета.

Майер смотрел на нее, зажав под мышкой негнущийся труп лисы — мех в комьях грязи, черные блестящие глаза.

— Знакомьтесь, мой новый приятель Братец Лис! — проговорил Майер, усмехаясь. — Он славный.

Очередной прием, один в числе многих, неотъемлемая часть расписания политика. Возможность встретиться, обсудить, заручиться поддержкой, убедиться во враждебных намерениях.

Закуски оплачивала нефтяная корпорация, напитки — транспортный магнат. Струнный квартет играл Вивальди. Мортен Вебер говорил о политике, а Риэ Скоугор занималась пиаром.

Хартманн улыбался и здоровался, жал руки и поддерживал светскую беседу. Когда ему позвонили на мобильный, он извинился и ушел к себе в кабинет.

Там его ждала Тереза Крузе. Ей было на пару лет меньше, чем ему. Замужем за скучным банкиром. Серьезная, с хорошими связями, привлекательная женщина, но более жесткая, чем могло показаться на первый взгляд.

— У тебя отличный рейтинг. В правительстве только о тебе и говорят.

— Так и должно быть. Мы много работали.

— Верно.

— Так что там насчет журналиста? Ты запомнила его имя?

Она передала ему листок бумаги. «Эрик Салин».

— Никогда о таком не слышал, — произнес Хартманн.

— Я навела справки. Раньше он занимался частными расследованиями. Теперь фрилансер, продает грязь за большие деньги. Газетам. Журналам. Веб-сайтам. Всем, кто готов заплатить.

Он сунул листок в карман:

— Что-то еще?

— Салин хотел знать, как ты оплачивал счета в гостиницах — своей кредитной картой или относил на представительские расходы. Много ли получал или дарил подарков. В таком роде. Я ничего ему не сказала, разумеется…

Хартманн отпил вина из бокала, принесенного с приема.

— Он хотел знать о нас, — добавила она.

— Что ты ему сказала?

— Рассмеялась, конечно. В конце концов… — Улыбка была краткой и горькой. — Ведь ничего серьезного и правда не было?

— Мы с тобой решили, что так будет лучше, Тереза. Прости, что я не мог… — Он не договорил.

— Чего не мог, Троэльс? Пойти на риск?

— Что ему было известно?

— О нас? Ничего. Только догадки. — Снова невеселая улыбка. — Возможно, он надеется рано или поздно напасть на золотую жилу, задавая вопрос всем женщинам, с которыми ты был знаком. Но мне кажется, кое-что он знает наверняка.

— Что именно?

— Он говорил так, будто перед ним лежал твой ежедневник. Он называл даты. Знал, где и когда ты был.

Хартманн старался вспомнить, не слышал ли он имя журналиста раньше.

— За пределами этого кабинета никто не имеет доступа к моему ежедневнику.

Она пожала плечами, поднялась. В этот момент дверь кабинета открылась и на пороге возникла Риэ Скоугор.

— Троэльс, я и не знала, что у тебя гости, — с натянутой улыбкой проговорила она. — Тебя ждут на приеме, это нужные нам люди.

Две женщины оценивающе смотрели друг на друга. Слова были излишни.

— Иду, — сказал Троэльс Хартманн.

Оливер Шандорф был тощим девятнадцатилетним юнцом с копной курчавых рыжих волос и кислым неулыбчивым лицом. Он раскуривал третий косяк за день в гостиной, когда входная дверь распахнулась под напором Тайса Бирк-Ларсена.

Шандорф подскочил с кресла и попятился при виде крупного разъяренного мужчины, наступавшего на него.

— Позови ее, — прорычал Бирк-Ларсен. — Она едет домой.

— Эй! — воскликнул Шандорф, выскакивая в холл. — Между прочим, тут есть звонок. Это частный дом.

— Не выводи меня из себя, сынок. Мне нужна Нанна.

— Нанны здесь нет.

Бирк-Ларсен стал обходить нижний этаж, распахивая двери, выкрикивая имя дочери. Шандорф следовал за ним на безопасном расстоянии.

— Господин Бирк-Ларсен, говорю же вам. Нет ее здесь.

Бирк-Ларсен вернулся в холл. Заметил на стуле возле дивана одежду: розовая кофточка, лифчик, джинсы. Он обматерил Шандорфа и бросился к лестнице на второй этаж.

Парень не стерпел, помчался следом, обогнал Бирк-Ларсена и толкнул его в грудь со словами:

— Вы куда? Вы что это…

Отец Нанны схватил мальчишку за футболку, стащил его по лестнице в холл, швырнул к входной двери и занес над его лицом массивный кулак.

Оливер Шандорф замер.

Бирк-Ларсен сдержался, оставил Шандорфа и снова пошел вверх по широкой лестнице, перешагивая через две ступеньки. Дом Шандорфов был огромным, о таком Тайс даже не мечтал, никогда он не сможет позволить себе ничего подобного, сколько бы ни работал, сколько бы ни ездило по городу алых фургонов с его именем на борту.

Из спальни по левую руку доносилась громкая рок-музыка. Дом пропах травкой и сексом.

На широкой кровати смятые простыни, скомканное одеяло. На подушке разметались светлые волнистые волосы, босые ступни свисали с края кровати. Та, что лежала там лицом вниз, была обкурена или пьяна. Или и то и другое вместе. Или что еще похуже.

В ярости он оглянулся на Шандорфа, который шел за ним, сунув руки в карманы и нагло ухмыляясь. За одну эту ухмылку Тайсу Бирк-Ларсену хотелось дух вышибить из засранца. Вместо этого он неуверенно шагнул к кровати, не зная, как себя вести, и потянул одеяло за край.

— Нанна. Тебе нужно ехать домой, — проговорил он негромко. — Неважно, что случилось. Я тебя отвезу…

Со смесью испуга и раздражения на опухшем лице на него смотрела обнаженная женщина. Тоже блондинка, волосы того же оттенка. Лет двадцати пяти, а то и старше.

— Я вам говорил, — сказал Шандорф. — Нанны здесь нет и не было. Если вам еще что-то надо…

Тайс Бирк-Ларсен растерянно вышел на улицу. Что сказать Пернилле? Куда еще поехать? Он не любил полицейских, но, может, теперь самое время поговорить с ними. Ему необходимо хоть что-нибудь узнать. Или заставить их искать…

С неба донесся рокот. Полицейский вертолет.

Поначалу Тайс не обратил внимания на местность вокруг. Он просто приехал по адресу Оливера Шандорфа, где надеялся найти дочь. Теперь до него дошло, что совсем рядом болота, тянущиеся к востоку от аэропорта. Пернилле говорила, что все началось именно там.

Лунд снова стояла посреди равнинной пустоши Кальве-бод-Фэллед, где была найдена блузка в пятнах крови, и изучала карту.

— Давайте поедем домой, — предложил Майер, закуривая очередную сигарету.

У нее зазвонил телефон.

— Так ты летишь в Швецию или как? — хотел знать Бенгт Рослинг.

Ей пришлось подумать, прежде чем дать ответ:

— Скоро.

— А что скажешь насчет новоселья в субботу? Можем пригласить Лассе, Миссан, Боссе и Янне…

Лунд смотрела на гаснущий горизонт, мечтая остановить время и задержать наступление темноты.

— И моих родителей, — добавил Бенгт. — И маму твою.

Лунд бросила еще один взгляд на карту, потом снова оглядела болото и лес.

— Еще нужно обустроить гостевую комнату для Вибеке, — продолжал Бенгт.

В отдалении показались трое подростков. Они толкали по тропе велосипеды и несли на плечах удочки.

А Марк ни разу не рыбачил. Ему не с кем ходить на рыбалку.

— Прекрасная мысль, — сказала она Бенгту и взмахнула рукой, привлекая внимание Майера.

— Я бы не хотел, чтобы она спала на диване, — сказал Бенгт.

Но Лунд уже не слушала, забыв про зажатый в руке телефон.

— Что вон там? — спросила она Майера.

— Там снова лес, — ответил он. — И канал.

— В воде вы искали?

Он поморщился. Майер был из тех людей, которые даже во сне сохраняют недовольное выражение лица.

— Девушка бежала в другую сторону.

Лунд подняла руку с телефоном к уху:

— Я не успею на самолет.

— Что?

— Ты слышал. Мы с Марком будем завтра.

Майер стоял рядом, закидывая в рот чипсы между затяжками сигаретой.

— В поисковой команде есть опытные водолазы? Снаряжение с ними? — спросила Лунд.

— У нас здесь людей достаточно, чтобы развернуть небольшую войну. Может, пойдем на Швецию? Так вы туда точно попадете.

Вдвоем они подъехали к каналу. Прошли вдоль берега в одну сторону, потом в другую. Возле низкого металлического моста, на глинистом берегу, виднелись отпечатки шин. Они уходили прямо в черную воду.

Гнетущая местность вторила душевному состоянию Тайса Бирк-Ларсена: та же путаница из бессмысленных поворотов и сбивающих с толку тупиков. Лабиринт без выхода. Он ехал и ехал, то в умирающий серый закат, то в обратную сторону, ничего не находя. Даже стрекотание вертолета стихло. Пернилле была с ним, каждую секунду ее испуганный пронзительный голос звучал в телефоне, приросшем к левому уху:

— Где она? Где она?

Сколько раз она задала этот вопрос? Сколько раз задал его он?

— Я ищу.

— Где?

В Кальвебод-Фэллед, хотел он сказать. Там, куда однажды водили на экскурсию класс Антона, после чего он целый день говорил только о жуках и угрях, пока наконец не забыл о походе.

Впереди замелькали огни. Один из лучей был синим.

— Везде.

Вдоль узкого канала тянулась невысокая насыпь, сформированная из вырытого при прокладке канала грунта. Лунд смотрела на следы шин, на автокран, на стропы. На автомобиль, поднимающийся из мрачной воды.

«Смотри, думай, представляй картину. Кто-то подъехал к берегу, остановил машину на верху насыпи, развернув передние колеса к воде. Потом вышел, толкнул машину сзади. Остальное сделала гравитация».

Майер был рядом, смотрел, как на фоне неба вырастает силуэт автомобиля. Из всех четырех дверей хлестала вода. Машина была черной, цвета воды в канале, и сверкала так, словно только вчера с конвейера. «Форд»-хэтчбек, последняя модель.

— Проверьте, на кого оформлен, — распорядилась Лунд, как только из воды показались регистрационные знаки.

Автокран припарковался на берегу, выпростав длинную стрелу через канал. Он перетащил машину в сторону от воды, покачал над насыпью. Потом, с помощью трех человек, «форд» медленно опустили на землю, где он и замер, ничем не примечательный легковой автомобиль, если не считать потоков дурно пахнущей жидкости, изливающихся из-под дверей.

Майер закончил говорить по телефону, и вместе с Лунд они подошли к находке, заглянули в окна. В салоне пусто. Крышка багажника опущена.

Майер обошел машину и попытался открыть багажник. Заперто.

— Я принесу лом, — сказал он.

Из-за спины Лунд вынырнули лучи фар приближающейся машины. Она оглянулась. Не легковушка, габариты не те. Должно быть, микроавтобус, подумала она. Секундой позже она разглядела в свете полицейских прожекторов, что он красного цвета.

Бирк-Ларсен не прерывал телефонной связи, когда его фургон подъехал к полосатой ленте, натянутой поперек дороги. С такого близкого расстояния ему было не сосчитать синие огни по ту сторону ленты. Все было залито резким светом из переносных прожекторов, какие, он знал, используют во время спортивных мероприятий.

В голове шумело, мысли путались. Сердце стучало так сильно, что ударялось о ребра.

— Я сейчас, — сказал он в трубку и не услышал ответа жены.

Вышел из машины. Пошел вперед.

— Ты где? — спросила Пернилле.

— На болотах в Вестамагере.

Пауза, потом ее голос:

— Полиция все еще там?

Подбежали двое полицейских и попытались остановить его. Бирк-Ларсен отшвырнул их движением огромной руки, продолжая шагать к низкому металлическому мосту через канал.

— Я все выясню, подожди.

— Тайс.

Еще полицейские. Они облепили его, как сердитые пчелы, но он шел вперед, отрывая от себя их цепкие руки, прижимая телефон к уху.

Ни на миг ее голос не оставлял его.

— Что там, Тайс? Что там?

Какой-то звук впереди. Это лилась вода.

Лилась вода. Она хлынула водопадом из багажника, когда Майер вскрыл ломом дверцу, галлон за галлоном изливалась на глинистую почву.

Запах становился все сильнее.

Лунд бросила в рот еще одну пастилку «Никотинеля» и ждала.

Вместе с остатками воды на блестящий новенький бампер вывалились две голые ноги. Она направила на них фонарик. Лодыжки были туго стянуты пластиковым хомутом.

Затем какое-то движение. Темная змеевидная масса перетекала через бледные мертвые конечности, виток за витком, прижимаясь к коже, пока наконец не соскользнула со ступней на бампер и потом на землю.

Кого-то из копов затошнило прямо на желтую траву.

— Что там за шум? — спросила Лунд, приближаясь к «форду».

Майер кивнул на сотрудника, которого рвало.

— Я не о нем, — сказала она.

Слышно было, как кто-то разъяренно ругается низким голосом.

Лунд проследила, как из машины вытекла последняя вода и еще два угря нашли путь к свободе, затем приблизилась к машине и сунула голову внутрь. Светлые волосы больше не выглядели так, как на фотографиях. А лицо…

Обозленный голос выкрикивал имя.

— О боже, — сказал Майер. — Здесь отец.

Тайс Бирк-Ларсен был большим сильным мужчиной. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз дрался с копами. Но некоторые вещи не забываются. Два быстрых удара, мощный рык, и он снова двигался вперед, к черному мосту.

За мостом он видел машину на дороге, рядом эвакуатор. Вокруг деловито сновали фигуры.

Телефон вернулся к уху.

— Тайс! — кричала ему Пернилле.

— Я поговорю с ними.

Копы, которых он стряхнул с себя, налетели на него снова, но теперь их было больше. Их стало слишком много.

От машины на дороге отделилась женщина и направилась к нему. В резком свете прожекторов он увидел ее серьезное лицо, длинные каштановые волосы и печальный, пытливый взгляд больших глаз.

— Ради бога, Тайс… — рыдала Пернилле.

Его держало теперь шестеро копов, может, семеро. Свободной оставалась только рука с телефоном.

Бирк-Ларсен перестал сопротивляться. Так спокойно, как только смог, проговорил опять:

— Я отец Нанны. Я хочу знать, что происходит.

Женщина перешагнула через еще одну красно-белую полицейскую ленту. Она не сказала ни слова, просто шла прямо к нему, пристально глядя ему в лицо и жуя жвачку.

Голос, далекий и робкий, совсем не его, произнес:

— Это моя дочь?

— Вам нельзя здесь находиться.

Пернилле была в его ухе, в его голове, она превратилась в одно-единственное слово:

— Тайс?

Женщина остановилась перед ним.

— Там Нанна? — снова спросил Бирк-Ларсен.

Она молчала.

— Это она?

Женщина безмолвно кивнула.

Вопль родился в глубине живота, пронзил его тело снизу вверх, вырвался в сырой ночной воздух. Полный недоуменного горя и гнева и такой громкий, что мог бы достичь Копенгагена сам по себе. Но телефон был рядом. Нет нужды кричать. Пока он боролся, рвался увидеть дочь, Пернилле была с ним и кричала и рыдала тоже.

Мать и отец. И их потерянное мертвое дитя.

Затем вся ярость, вся мощь угасли. Тайс Бирк-Ларсен превратился в плачущего, сломленного человека, слабого и обезумевшего, которого удерживали от падения те же руки, что только что пытались усмирить его безграничную силу.

— Я хочу видеть свою дочь, — молил он.

— Вам туда нельзя, — сказала она. — Мне очень жаль.

Из правой руки мужчины исходил тонкий воющий звук. Лунд шагнула к нему, раскрыла его пальцы. Пальцы работяги, сильные и натруженные, обтянутые старой толстой кожей.

Он не протестовал, когда она взяла у него телефон. Лунд глянула на экран, поднесла аппарат к уху.

— Пернилле. Это Лунд. К вам скоро подъедут наши сотрудники.

После чего она положила телефон к себе в карман, кивнула полицейским, чтобы те увели Бирк-Ларсена, и вернулась к затопленному «форду», блестящему и черному.

Там уже работал рой криминалистов в защитной одежде. Шли своим ходом все положенные процедуры. Ей больше не нужно было ничего видеть.

Черная машина. Черная и блестящая.

Майера она нашла возле крана, с сигаретой во рту. Увидев ее, он затряс головой:

— Мы нашли владельца. Вы не поверите.

Лунд остановилась возле него, ожидая продолжения.

— Автомобиль принадлежит избирательному штабу Троэльса Хартманна, — произнес Ян Майер.

— Того самого? Кандидата в мэры?

Одним пальцем Майер отстрельнул сигарету в канал.

— Да. Глава департамента образования. Красавчик с плакатов. Да. Это он.

3

Вторник, 4 ноября

Букард прибыл вскоре после полуночи. Потом явился дежурный патологоанатом с помощниками. Армия криминалистов измеряла следы протекторов, делала бесчисленные фотографии, огораживала мокрую липкую землю. Они бродили под обложным дождем, выполняя свою работу, оставляя напоследок окровавленный, израненный труп девушки в рваном белье, со связанными лодыжками и запястьями, засунутый в багажник сверкающего черного «форда».

Лунд поговорила с каждым из них. Она была старшим офицером на месте преступления. Никаких мыслей о Марке, Бенгте или Швеции.

Вокруг автомобиля снова замелькали вспышки фотокамеры. Затем наконец команда переместилась к открытому багажнику, начала осматривать раны и синяки на хрупком неподвижном теле и мертвом лице с застывшими светло-голубыми глазами.

Букард спросил, как всегда, о времени смерти. Она сказала ему то, что услышала от патологоанатома: неизвестно. Заявлений за прошедшие выходные не поступало. Судмедэксперты смогут определить только позже.

Старик нахмурился:

— Что за Богом забытое место…

— Мы не уверены, что она умерла здесь. Он не хотел, чтобы ее нашли. Еще день-два такого дождя… — Она посмотрела на криминалистов возле машины. Скоро ее увезут. Нужно еще позаботиться о семье. — И отпечатки шин смыло бы без следа.

Букард ждал.

— Он знал это место, — сказала Лунд. — Он знал, что делает.

— Причина смерти?

— Точно пока неизвестно. Она подверглась физическому насилию. Сильные удары по голове. Есть признаки изнасилования.

— А машина? Она приписана к штабу Хартманна?

— Пока это основная линия следствия.

Ей позвонил Бенгт Рослинг. Она отошла, чтобы ответить на звонок.

— Что случилось?

— Мы нашли девушку. Я потом тебе расскажу. Прости, что не смогла сегодня полететь.

Бенгт был судебным психологом. Они так и познакомились, на службе, в ходе следствия об убийстве наркомана в Христиании. Убитый был одним из его пациентов.

— А как же Марк? — спросил он.

— Он у моей матери.

— Я имею в виду завтра. Он же с завтрашнего дня уже должен начать заниматься шведским в школе. В Сигтуне.

— Ах да, точно.

— Ладно, скажу им, что он на день опоздает.

— Мы возьмем билеты на ближайший рейс. Я позвоню тебе, сообщу время прилета.

К ней подошел Букард и спросил:

— Девушка связана с Хартманном?

— Мы проверим.

— Если кандидат на пост мэра окажется замешанным в деле, сразу дай мне знать.

— Я не могу заняться этим, Букард.

Раздался автомобильный сигнал. Это был Майер, он ждал ее в машине с сигаретой во рту.

— Пусть он возьмет дело, — сказала она.

Ее шеф приблизился к ней вплотную:

— Это не может быть первым делом Майера. Не спрашивай почему. Я позвоню в полицию Стокгольма и договорюсь обо всем.

— Нет, — настаивала она, — это невозможно.

Лунд пошла прочь, в сторону машины и Майера.

— Ты нашла девочку. — Букард торопливо зашагал вслед за ней, обращаясь к ее спине в мокрой синей ветровке. — Разве у Майера получилось бы? Только дохлых лис и умеет откапывать.

Она остановилась, развернулась и пристально посмотрела на него. В этот момент он был похож на старого седого мопса и смотрел на нее так же выразительно и печально, как умудренный годами пес.

— Всего один день, Сара.

Молчание.

— Хочешь, чтобы Майер поговорил с родителями?

— Ненавижу тебя. Ты догадываешься об этом?

Букард рассмеялся и хлопнул своими пухлыми ладошками.

— Эту ночь я поработаю, — сказала Лунд. — Но с утра это будет твоя забота.

В гулких асептических коридорах морга было пустынно.

По-прежнему в черной кожаной куртке, алом комбинезоне и шерстяной шапке, Тайс Бирк-Ларсен тяжело ступал по чистому кафелю, двигаясь в сторону единственной двери в дальнем конце.

Смотровая.

Пернилле в своем бежевом плаще уже была там, повернула к нему измученное лицо, в глазах вопрос. Он остановился в двух шагах от нее, не представляя, что делать и что говорить. Бесформенные слова поднялись к его губам, но, боясь разбить холодный сухой воздух, остались внутри, незаконченные и неопределенные.

Крупный могучий мужчина, порой внушающий страх, беспомощно молчал, а в глазах его блестели слезы.

Все поняв, Пернилле зарыдала, подошла к мужу, положила руки на плечи. Она прижалась к нему, уткнувшись мокрым лицом в его колючую щеку. Они стояли вместе, держась друг за друга в тесном молчании. Так же вместе они прошли в белую комнату, где все — глянцевый кафель, стеклянные шкафы, раковины и краны, блестящие металлические столы, инструменты, — все означало смерть.

Полицейские шли впереди, показывая дорогу, — та самая женщина с пристальным взглядом и угрюмый мужчина с большими ушами. Они подвели их к чистой белой простыне и остановились, чего-то ожидая, изредка поглядывая на супругов. Из-за угла появился мужчина в хирургическом костюме, синей шапочке, синем фартуке, синих перчатках. Такие же доктора были во время рождения Нанны, вспомнил Тайс Бирк-Ларсен. Те же цвета, те же резкие химические запахи.

Без единого слова или взгляда мужчина встал возле них и приподнял белую ткань.

Пернилле приблизилась, едва передвигая ноги, ее глаза расширились.

Женщина-полицейский ни на миг не отводила от нее взгляда, фиксировала каждый жест, каждый вдох, каждое движение.

Бирк-Ларсен стянул с головы черную шапку, смутившись, что забыл сделать это раньше. Посмотрел на бескровное израненное лицо на столе, на грязные волосы, на безжизненно-серые глаза.

В его памяти возникли картины, звуки, прикосновения, слова. Крик младенца, напрасная ссора, жаркий день на пляже, прогулка на санках морозным зимним утром. Маленькая Нанна в коробе ярко-красного велосипеда «Христиания» с логотипом «Перевозки Бирк-Ларсена» на боку, который починил и покрасил Вагн Скербек. Вот Нанна постарше, лет шестнадцати, вновь забирается в короб велосипеда и смеется над тем, как ей стало там тесно.

Далекие мгновения, которые никогда не повторятся, невысказанные обещания, которые никогда не исполнятся. Все эти мелочи, которые когда-то казались такими будничными и неприметными, теперь кричали: «Смотри! Ты никогда не замечал. И вот теперь меня нет».

Теперь меня нет.

Пернилле повернулась, пошла обратно в приемный покой — походкой старухи, сломленной и больной.

— Это Нанна? — спросила женщина-коп.

Он уставился на нее. Глупый вопрос, а она не казалась глупой.

«Нет, — хотел сказать Бирк-Ларсен, — это была Нанна».

Вместо этого он только молча кивнул.

Потом они вчетвером сидели за столом, лицом к лицу. Выясняли факты.

Бирк-Ларсен, его жена и двое их сыновей уехали на побережье в пятницу, вернулись в воскресенье вечером. Предполагалось, что Нанна проведет это время у подруги.

— В каком она была настроении? — спросила Лунд.

— Довольная, — сказал Бирк-Ларсен. — Она была в костюме.

— Каком?

— Ведьмы.

Мать сидела рядом с ними и не слушала, уйдя в себя. Потом вдруг посмотрела на Лунд и спросила:

— Что произошло?

Лунд промолчала. Майер тоже.

— Кто-нибудь скажет мне, что произошло?

В холодной пустой комнате ее пронзительный голос бился между голых белых стен.

Майер прикурил сигарету.

— Машину столкнули в воду, — сказал он.

— Она интересовалась политикой? — спросила Лунд.

Бирк-Ларсен потряс головой.

— А кто-нибудь из ее знакомых?

— Нет.

— Может, какие-то знакомые в мэрии? — предположил Майер.

Когда ответа не последовало, он нахмурился, встал и отошел в сторону, чтобы позвонить.

— У нее был парень?

— В последнее время никого.

— Как она умерла? — спросила Пернилле.

— Мы пока не знаем.

— Она страдала?

Лунд, помедлив, сказала:

— Мы не уверены в том, что именно случилось. Мы пытаемся понять. Так вы не разговаривали с ней после пятницы? Она не звонила? Ничего не припоминаете? Что-нибудь необычное?

Сощуренные глаза, горькая складка в углах губ, сарказм в голосе Бирк-Ларсена.

— Необычное?

— Ну да, это может быть что угодно, какая-нибудь мелочь.

— Я рассердилась на нее, — сказала Пернилле. — Это считается необычным? Она слишком шумела, носилась с братьями по дому. Я прикрикнула, чтобы она успокоилась. — Она следила за реакцией Лунд. — Я занималась счетами, была занята… — Бирк-Ларсен обхватил ее могучей рукой за плечи. — А она просто хотела поиграть с ними. Просто…

Снова слезы. Пернилле содрогалась в объятиях мужа.

— Просто что?

— Просто хотела поиграть.

— Мы договоримся, чтобы вас отвезли домой, — сказала Лунд. — Нам нужно опечатать комнату Нанны. Очень важно, чтобы туда никто не входил.

Лунд и Майер проводили Бирк-Ларсенов к выходу, где их ждали сотрудники полиции и машина.

— Если вспомните что-нибудь… — произнесла Лунд и дала Бирк-Ларсену свою визитку.

Тот посмотрел на карточку и спросил:

— Что вы уже знаете?

— Слишком рано говорить о чем-то наверняка.

— Но вы найдете его?

— Мы сделаем все возможное.

Бирк-Ларсен не сдвинулся с места. На его лице обозначились резкие складки. Он медленно, со значением повторил:

— Вы найдете его?

— Да, — отчеканил Майер. — Найдем.

Отец Нанны задержал на нем тяжелый взгляд, мрачно кивнул, потом сел в машину.

Лунд проводила их взглядом:

— Они только что потеряли дочь. Как можно на них кричать?

— Я не кричал.

— Прозвучало именно так.

— Кричат вот так! — проорал Майер — так громко, что в одну из дверей сунул голову встревоженный патологоанатом. Уже более спокойным тоном Майер добавил: — Я не кричал. — Пытливо глядя ей прямо в глаза, произнес: — Он ненавидит нас, Лунд. Вы и сами заметили.

— Мы полицейские. Нас многие ненавидят.

— Нашел же время это показывать.

Половина третьего утра. Хартманн был там, когда они добрались до ратуши. Риэ Скоугор, энергичная интересная женщина, которую они видели в гимназии, расположилась слева от него. Нескладный и импульсивный руководитель предвыборного штаба Мортен Вебер сидел с другой стороны.

— Спасибо, что пришли, — сказала Лунд.

— Мы не приходили, — ответил Хартманн, — просто дождались вас. Скоро выборы. Мы работаем допоздна. Вы нашли девушку?

— Да. — Майер не отрывал взгляда от политика в синей рубашке и темно-синих брюках. — Она была в одной из ваших машин.

Лунд выписала на лист бумаги регистрационный номер машины, положила лист на середину стола.

— Мы хотим знать, кто пользовался ею последним.

Хартманн замер в своем кожаном кресле:

— Это наша машина?

Майер подтолкнул листок к нему поближе:

— Именно так мы и сказали. Можно теперь приступить к делу?

— Я проверю, — сказал Вебер, — но на это уйдет время.

— Почему? — поинтересовался Майер.

— Мы арендуем много машин, — ответил Вебер. — И пользуется ими тридцать человек. Сейчас глубокая ночь. Конечно, кое-кто из наших сотрудников работает и в такое время. Позвольте мне сделать несколько звонков.

Он встал из-за стола и отошел с телефоном в угол.

— Зачем вам столько машин? — спросила Лунд.

— Для нужд предвыборной кампании, — проговорила Скоугор. — Развозить наглядную агитацию, материалы к встречам, плакаты…

— Когда вы посылали машину доставить эти материалы во Фредериксхольмскую гимназию?

— Думаю, в пятницу…

Майер резко дернулся, уперся руками в стол, нагнулся к самому лицу Скоугор и отчеканил:

— Нам ваши догадки ни к чему! Девушка мертва. Мы должны знать…

— Мы ничего не таим, — перебил его Хартманн. — Мы хотим помочь. Но в три часа ночи нам не получить ответы моментально.

— Нанна Бирк-Ларсен была задействована в вашей агитационной работе? — спросила Лунд.

— Нет, — моментально выпалила Скоугор. — Ее нет ни в одном списке.

— Как быстро вы это узнали, — заметил Майер.

— Вы же хотели побыстрее.

Вернулся Вебер:

— Секретарь предвыборного штаба сейчас в Осло.

— К черту Осло! — вскричал Майер. — Речь идет об убийстве. Нам нужны ответы.

Вебер сел, приподнял бровь в ответ на выпад Майера, посмотрел на Лунд. «Прощупывает иерархию, — отметила она про себя. — Не глуп».

— Да, и поэтому я поговорил с охраной. Ключи забирала Рикке Нильсен в пятницу.

— Кто она такая? — спросила Лунд.

— Рикке возглавляет нашу команду волонтеров, — пожал плечами Вебер. — Каждый, кто хочет, может поучаствовать в кампании. Мы рады любой помощи, когда своих сил недостаточно.

Он кинул взгляд на Майера, который мерил комнату шагами: руки в карманах брюк, нахохленный, похожий на забияку-петуха.

— Вы дозвонились до нее? — спросил он.

— Нет. Должно быть, она организует развозку плакатов.

Майер с сарказмом кивнул:

— Должно быть?

— Да, как я уже сказал. Контроль за тридцатью водителями — большая работа.

— Хватит! — Майер снова подскочил к столу. — Убита девушка, а вы сидите здесь, как будто вас это не касается.

— Майер, — сказала Лунд.

— Мне нужны ответы! — рявкнул он.

— Майер!

Это было сказано довольно громко. Он остановился.

— Позвоните в штаб, — приказала она. — Доложите Букарду о ситуации. Сообщите ему, что мы будем опрашивать волонтеров.

Он не двинулся с места:

— Букард уже давно в постели…

Она со значением посмотрела ему в глаза:

— Выполняйте.

Он отошел к окну.

— Есть ли у вас какие-то соображения о том, где сейчас эта женщина? — спросила Лунд.

Вебер посмотрел в листок перед собой, что-то отчеркнул зеленым маркером:

— Скорее всего, здесь.

Скоугор взяла у него листок, пробежала глазами написанное, потом передала полицейским.

— А как же пресса? — спросила она. — Если они узнают.

Лунд недоуменно пожала плечами:

— Убита молодая девушка. Мы не можем держать это в секрете.

— Вы нас не поняли, — пояснил Хартманн, — речь идет о нашей машине. Если она как-то замешана, мы должны сделать официальное заявление, чтобы никто не обвинил нас в том, что мы что-то скрываем.

— Никаких публичных заявлений до окончания расследования, — потребовала Лунд. — Обсуждать детали дела можно только со мной.

Скоугор поднялась, размахивая руками:

— Мы готовимся к выборам! Мы не можем допустить кривотолков!

Лунд отвернулась от нее к Хартманну:

— Информация, которую вы нам сейчас предоставили, является конфиденциальной. Если вы решите обнародовать ее и тем самым поставить под угрозу ход расследования, я не могу вас остановить. Однако не забывайте о последствиях, а они будут, я вам обещаю, Хартманн.

Вебер кашлянул; Скоугор умолкла. Майер выглядел довольным.

— Риэ, — наконец сказал Хартманн, — я думаю, мы можем подождать. При условии… — Просительная улыбка мелькнула на его губах.

— При каком условии? — спросил Майер.

— При условии, что вы предупредите нас, когда соберетесь общаться с прессой. Так, чтобы мы могли работать вместе. И быть уверенными, что все правильно.

Он сложил руки на груди. Рубашка того же цвета, что и предвыборный плакат за спиной. Все здесь было продумано и скоординировано. Спланировано.

Лунд достала визитку, вычеркнула свое имя, вписала вместо него имя Майера.

— Завтра утром позвоните Яну Майеру по этому номеру, — сказала она. — Он будет держать вас в курсе.

— А разве не вы? — спросил Хартманн.

— Нет, — ответила Лунд. — Дело ведет он.

Вебер ушел вслед за полицейскими. Скоугор все еще кипела негодованием:

— Что, вообще, происходит, Троэльс?

— Понятия не имею.

— Если мы что-то скроем, а журналисты потом пронюхают об этом, они разнесут нас в клочья. Они обожают такие истории.

— Мы ничего не скрываем. Мы делаем то, о чем просит полиция.

— Да никто об этом и не вспомнит.

Хартманн надел пиджак, задумчиво посмотрел на нее:

— Выбора у нас нет. Те же журналисты точно так же разнесут нас в клочья, если мы помешаем расследованию. Лунд прекрасно это понимает. И раз мы не имеем никакого отношения к убийству, тут не о чем больше говорить.

Скоугор уставилась на него:

— Что? Девушку нашли в одной из наших машин! По-твоему, мы не имеем отношения к ее убийству?

— Не имеем. А вот что меня действительно волнует, так это наша кампания.

Он указал на дверь, ведущую в основные помещения их штаба. В дневное время там работало восемь-десять сотрудников.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты уверена в том, что мы защищены? Наши компьютеры, электронная почта?

Едкая усмешка.

— По-моему, у тебя начинается паранойя.

— Вспомни Бремера. Как он смог так ловко обыграть нас с финансированием школ? Откуда он знал о двадцати процентах? — Хартманн вспоминал разговор с Бремером, слова мэра о его покойном отце. — Старый лис что-то задумал.

Она принесла ему пальто, помогла одеться, заботливо застегнула все пуговицы.

— Что, например?

Хартманн рассказал ей вкратце о том, зачем приходила Тереза Крузе, о неизвестном журналисте, который наводит о нем справки.

— Нет никаких сомнений, что он получил часть информации отсюда, а как же иначе?

— Почему ты мне ничего не сказал? — недовольно спросила Скоугор.

— Говорю сейчас.

Он заглянул в основной офис. Столы и компьютеры, полки с папками, телефоны. Внутри этой комнаты, в глубине ратуши, хранились все подробности их предвыборной кампании, надежно запираемые на ночь на ключ.

— Поезжай домой, — сказала она. — Я сама тут все проверю.

Хартманн подошел к ней, взял за плечи, нежно поцеловал:

— Я тебе помогу.

— Поезжай домой, — повторила она. — Ты должен отдохнуть, утром у тебя важный разговор с Кирстен Эллер. Хочу, чтобы ты был в полной боевой готовности.

Он повернулся к окну, посмотрел на площадь:

— Они сказали, ей было всего девятнадцать. Только начинала жить.

— Но мы ни в чем не виноваты.

Троэльс глядел на голубые буквы гостиничной вывески и желтые фонари.

— Очень на это надеюсь.

— Как вы могли пообещать, что мы его найдем? — спросила Лунд.

Они ехали в ее машине, Майер был за рулем.

— Никогда больше так не унижайте меня! — выпалил он. — Да еще перед всеми этими клоунами!

Он так открыто и так по-детски злился, что было даже забавно.

— Больше не буду — я ведь уезжаю. Но почему вы пообещали это? В морге, отцу?

— Потому что мы найдем… — Помолчав, поправился: — Я найду.

— Никаких обещаний давать нельзя. Это правило номер один.

— У меня другие правила.

— Да, я заметила.

Майер включил радио, настроил волну, грянул оглушительный рок. Лунд наклонилась вперед и выключила радио, сверилась с листком, где был записан адрес:

— Здесь поверните.

Статуя всадника с поднятым мечом. Величественное иллюминированное здание. Многоэтажный паркинг. Здесь собиралась команда Хартманна перед тем, как отправиться в очередной рейд задаривать город его плакатами, буклетами, значками, кепками и футболками.

Автомобили, арендованные для штаба Хартманна, находились на втором этаже. Совершенно одинаковые черные «форды» — копии того хэтчбека, который они вытащили из канала. Лунд и Майер обошли их вокруг, натыкаясь постоянно на фотографию Троэльса Хартманна, наклеенную на стекла машин. Дверь одного из багажников оказалась поднятой. Тремя часами ранее в точно таком же багажнике она видела израненный полуобнаженный труп Нанны Бирк-Ларсен в рваном грязном белье. Здесь же стояли бесчисленные коробки с листовками, все с той же фотографией Хартманна: легкая мальчишеская улыбка, отголоски былого страдания в глубине честных глаз.

Откуда-то из недр паркинга появилась светловолосая женщина, она подошла и неуверенно посмотрела на Лунд. Та показала ей свое удостоверение, спросила:

— Рикке Нильсен?

Женщина выглядела утомленной. И она явно занервничала, когда с другой стороны машины показался Майер, сел на край открытого багажника и стал наблюдать за ней, сложив руки на груди.

— Мне нужно имя водителя, который работал в эти выходные, — сказала Лунд.

— А в чем дело?

— Номер машины, которая нас интересует… — Лунд принялась листать блокнот.

— Икс-у-два-четыре-девять-один-девять, — подсказал Майер. Он встал, приблизился к Нильсен. — Черный «форд», такой же, как этот. Мы хотим знать, кто ездил на нем последним. — И улыбнулся, вероятно считая свою улыбку приятной.

Поодаль от них несколько человек грузили в автомобили плакаты с улыбающимся лицом Хартманна.

— У вас тут целая организация. Как вы со всем этим управляетесь? Наверное, ведете журнал учета?

— Да, конечно.

— Можем мы взглянуть на него? Пожалуйста.

Она кивнула, пошла за журналом. Майер подмигнул Лунд. Вернулась Нильсен:

— Так вы сказали, номер икс-у… Как там дальше?

— Икс-у-два-четыре-девять-один-девять.

Лунд оставила Майера говорить с Нильсен, а сама стала наблюдать за мужчинами с плакатами и листовками. В паркинге было холодно. Но не слишком.

Один из волонтеров, долговязый и худой, был в поношенной грязной куртке с низко надвинутым капюшоном. Вот он сложил свою ношу в один из автомобилей, повернулся… Серый свитер, лицо в тени, пытается остаться незамеченным.

Майера утомили собственные попытки строить из себя доброго полицейского.

— Я стараюсь быть спокойным, — услышала она за спиной. — Так что и вы успокойтесь. Я не желаю больше слышать эти ваши «если» и «но». Просто назовите мне чертово имя!

Он уже почти кричал. Волонтеры, заталкивающие в машины коробки, могли его услышать. Они уже поглядывали в сторону Рикке Нильсен. Но только не человек в капюшоне.

Лунд обернулась, чтобы попросить Майера сбавить тон. Когда она снова посмотрела на грузчиков, фигуры в сером свитере и куртке больше нигде не было видно.

Неожиданно черный «форд» в соседнем ряду ожил, с ревом выехал с парковочного места. Из незакрытого багажника посыпались улыбающиеся лица Троэльса Хартманна.

— Майер!

На пути к эстакаде водитель должен был проехать мимо Лунд. Она вышла на середину проезда, встала и направила взгляд на лобовое стекло приближающейся машины: мужчина, тридцати с лишним лет или даже сорока; злое небритое лицо, испуган, настроен решительно.

— Проклятье! — вскричал Майер и бросился к ней, схватил одной рукой за плечо и утащил Лунд с дороги.

Набирающий скорость «форд» промчался мимо них всего в метре.

Лунд смотрела вслед автомобилю, вряд ли осознавая, что была в объятиях Майера, который, едва переводя дыхание, уставился на нее в ярости. Люди вообще часто злились на нее. Машина тем временем завернула за угол, направляясь наверх.

Майер отпустил ее, бросился к эстакаде, вытаскивая на бегу оружие. Лунд побежала другим путем, по лестнице, перескакивая через три ступени, вверх, вверх.

Один этаж, другой. Еще один, и все, конец. Черная крыша блестела под ночным дождем. На фоне темного неба в мягком сиянии подсветки возвышался внушительный купол Мраморной церкви. Машина стояла у дальней стены с включенным дальним светом.

Опять без оружия. И все же она двинулась вперед, пытаясь что-нибудь разглядеть за слепящими фарами.

— Полиция! — крикнула она.

— Лунд!

Майер выскочил с въезда на эстакаду, он задыхался, кашлял, едва смог выговорить ее имя.

Послышался звук в другом конце крыши — открылась и захлопнулась дверь. Лунд рванулась туда, Майер за ней. С крыши вниз вела вторая лестница. Он приехал сюда, чтобы оторваться от них. И его план удался.

Они еще успели заметить, как человек в капюшоне достиг нижнего этажа и скрылся в ночи и темном бескрайнем городе.

В бешенстве Майер подпрыгнул и заорал проклятья, так что ей пришлось закрыть уши руками.

Они спали не раздеваясь, слившись друг с другом, его горе с ее горем, ее скорбь — с его скорбью.

Пробуждение. Тайс Бирк-Ларсен расплел свои руки, не потревожив ее, сел на кровати, тихо поднялся.

Умылся, поел хлеба, глотнул кофе, пока Пернилле и мальчики спали. Потом спустился — надо было жить, говорить с людьми.

В эту смену их было двенадцать. Среди них Вагн Скербек с бледным лицом и мокрыми глазами. Вагн. Член семьи. Первый человек, которому он позвонил этой ночью. Бирк-Ларсен едва мог припомнить сам разговор, так часто его прерывали слезы, крики и гнев.

Вагн был хорошим другом в трудные времена. Тайс Бирк-Ларсен думал, что такие времена больше никогда не вернутся. У него же семья. Семья — камень, на который можно опереться, и он также опора для своей семьи.

Но иногда камень уплывает из-под ног, тонет в невидимом песке.

Он зашел в контору, снял с крючка черную куртку, аккуратно надел, как делал это год за годом. Потом вышел и встал среди них, хозяин и босс, чтобы раздать указания на день. Большинство этих людей работали на него уже много лет. Они знали его семью, наблюдали за тем, как растут его дети. Приносили им подарки на дни рождения. Проверяли уроки. Утирали им слезы, когда ни его, ни Пернилле не было рядом.

Один или двое едва сдерживались, чтобы не заплакать. И только Скербек мог смотреть ему в лицо.

Бирк-Ларсен пытался заговорить, но не мог и стоял молча.

Работа.

Все заказы были собраны в папке, они определяли то, чем будут заполнены рабочие часы. Он взял эту папку, вернулся в контору. Сел там, не понимая, что с ней делать.

Все по-прежнему молча стояли возле грузовиков. Наконец раздался голос Вагна Скербека:

— Давайте пошевеливайтесь! Принимайтесь за работу. Я вам не нянька.

Потом он вошел к Бирк-Ларсену и сел напротив. Невысокий, неприметный человек. Но сильнее, чем о нем говорила его тщедушная фигура. Лицо, почти не изменившееся с тех пор, как им было по двадцать лет. Темные волосы, невыразительные глаза, дешевая серебряная цепь вокруг шеи.

— Ты делай, что тебе нужно, Тайс. С остальным я справлюсь.

Бирк-Ларсен зажег сигарету, обвел взглядом стены конторы. Повсюду фотографии: Пернилле, Нанна, мальчики.

— Какие-то репортеры звонили. Я их послал. Если эти гниды снова позвонят, дай мне поговорить с ними.

Постепенно в гараже закипала жизнь. За стеклянными перегородками конторы перемещались картонные коробки, складировались поддоны, выезжали на улицу фургоны.

— Тайс, я не знаю, что говорить. — Такая же шерстяная шапочка, такой же красный комбинезон. Старший брат и младший брат. — Я хочу помочь. Ты только скажи…

Бирк-Ларсен молча смотрел на него.

— Они уже знают, кто это сделал?

Бирк-Ларсен мотнул головой, сделал затяжку, попытался сконцентрироваться на графике работы, не думать ни о чем другом.

— Только скажи, если я хоть как-то… — снова начал Скербек.

— Доставка на Стурласгаде, — медленно, будто через силу, произнес Бирк-Ларсен, это были его первые слова за все утро. — Я обещал пригнать им подъемник для погрузки.

— Я этим займусь, — сказал Скербек.

Майер помахал фотографией перед командой оперативников в штатском. На снимке из базы полиции был изображен вполне ординарный мужчина в черной футболке с тюремным номером в руках. Залысины, синяки на небритом лице, длинные обвислые усы, как у хиппи, уже с сединой. Через всю правую щеку линия, похожая на давний шрам от ножа. Скучающий взгляд направлен в объектив.

— Его зовут Йон Люнге, он из Нёрребро. Дома его нет. Мы знаем, что он нарушил закон, и мы… — он прикрепил фото на стену, — собираемся посадить эту сволочь за решетку. Опросите соседей, знакомых по работе. Проверьте бары, ломбарды, торговцев наркотиками. Найдите всех, кто его знает. Ему сорок три года. Живет один. Никому не нужный, никчемный сукин сын…

Лунд с чашкой кофе в руках прислушивалась к тому, что говорил Майер, пока сама звонила по телефону Марку. Она успела поспать три часа в одном из свободных кабинетов и чувствовала себя довольно сносно.

— У него нет плана действий, — провозгласил Майер, словно это был известный факт. — Нет укрытия. В конце концов он вынырнет, чтобы глотнуть воздуха. И тогда… — Майер хлопнул ладонями с таким звуком, будто выстрелил.

Лунд сдержала смех.

— Нет, твои уроки шведского не отменяются, — говорила она тем временем Марку. — С чего бы это? Мы же собираемся там жить. Бенгт объяснит преподавателю, почему ты задерживаешься. У тебя не будет из-за этого проблем.

Майер взял со стола новую фотографию Нанны, ту, где она была так же красива, но уже без косметики, не улыбалась сексуально, не старалась выглядеть взрослой.

— Мы должны узнать о ней все. Текстовые сообщения, голосовая почта, электронная почта. Особенно важно то, что связывает ее с Люнге.

Марк продолжал ворчать.

— Мы улетаем сегодня вечером, — внушала ему Лунд. — Я позвоню тебе, когда закажу билеты.

— За дело, — скомандовал Майер и вновь оглушительно ударил в ладони. Когда все ушли выполнять задания, он подошел к Лунд и сказал: — Букард хотел вас видеть.

Старик сидел в кабинете, который совсем недавно Лунд называла своим, и смотрел на снимок Люнге. Майер докладывал ему то, что узнал из материалов прошлых дел:

— Тринадцать лет назад задержан за эксгибиционизм на детской площадке. Через год изнасиловал девочку. Четырнадцатилетнюю.

Шеф слушал. Лунд стояла у двери с остывшим кофе. Выражение лица Букарда ей не нравилось.

— Спустя шесть лет после этого помещен на принудительное лечение в тюремную психиатрическую больницу. Выпущен восемнадцать месяцев назад.

Все это Майер повторил по памяти, всего лишь раз просмотрев дела. Производит впечатление, подумала Лунд. В каком-то смысле.

— Так почему он на свободе? — спросил Букард.

Майер пожал плечами.

— Потому что его больше не считают опасным? — предположила Лунд.

— Всегда так говорят.

— Не всегда, Майер, — отрезал Букард. — Сара, что скажешь?

— Нужно поговорить с ним.

Майер вскинул брови:

— Это мягко сказано.

Он играл со своей полицейской машинкой. Катал ее по столу и радовался, когда от этого на крыше вспыхивал синий маячок и включалась сирена. Совсем как ребенок.

— Прекратите, — сказал ему Букард. — И вообще, мне надо поговорить с ней.

Майер поставил машинку на стол с преувеличенной осторожностью.

— Если речь пойдет о деле…

Но что-то во взгляде Букарда остановило его, и он, бормоча себе под нос, вышел.

Как только за ним закрылась дверь, Лунд подхватила свою сумку и сказала:

— Мы об этом уже говорили. Ты знаешь ответ.

— Ситуация меняется.

— Шеф! Нам негде жить. Бенгт ждет меня в Швеции. Марк завтра должен быть в школе.

Она пошла к двери.

— Я только что из лаборатории, — сказал Букард ей вслед. — Девушка была жива, когда машину столкнули в канал. Требуется двадцать минут, чтобы машина такого размера заполнилась водой. И добавь к этому время на то, чтобы захлебнуться.

Он стал вытаскивать из конверта пачку отчетов и фотографий.

— Это не мое расследование, — сказала Лунд, копаясь в сумке, перекладывая вещи, которые уже сложила туда.

— Ее насиловали несколько раз. Он пользовался презервативом и никуда не торопился.

Лунд подождала, пока он закончит читать заключение, и сказала:

— Марк уже настроился на поездку. Нет!

— Все это продолжалось часами, возможно, все выходные. Характер ранений указывает на то, что до того, как привезти в лес, ее держали где-то в помещении.

Лунд сняла с крючка пальто.

— И вот еще что, — сказал Букард, держа на весу маленький пластиковый пакет для вещдоков.

Лунд не могла не посмотреть.

— Майер показывал это матери. Она говорит, что никогда не видела этот кулон. — Букард откашлялся. — Девушка сжимала его в правой руке в момент смерти. Мне кажется, что это он заставил ее надеть кулон. Она сорвала его с горла, когда тонула. Других объяснений не вижу.

Лунд стояла у окна, глядя на унылый внутренний двор перед тюремными камерами.

— Это не обычная схема, Сара: изнасиловать девчонку, а потом убить, чтоб не шумела. Ты это понимаешь. — Он буравил ее черными глазами-бусинами. — Думаешь, мы когда-нибудь нашли бы ее, занимайся этим делом… — он кивнул на дверь, — наш новый друг Майер?

— Я не останусь…

— Со Стокгольмом я договорился. Они подождут, пока ты закончишь это расследование.

И он ушел, оставив фотографии, отчеты и маленький пакетик для вещдоков на столе. Ушел, оставив Лунд наедине с собой. Она думала о Марке и Бенгте. О Швеции и о новой гражданской работе в Стокгольме. Но в основном она думала о Нанне Бирк-Ларсен, об истерзанном теле в багажнике черного «форда», сброшенного в илистый канал.

Лунд взяла прозрачный пакет, поднесла к свету.

Это был кулон на позолоченной цепочке. Дешевое стекло. Броская вещь. Не похожа на обычные украшения. Черное сердце.

Вернулся из коридора Майер с красным лицом. Должно быть, Букард ему сказал.

— Это возмутительно.

— Полностью с вами согласна. Мы будем действовать, как я сочту нужным, до конца недели. Если дело к этому сроку не будет закрыто, отдам его вам.

— Хорошо.

По его лицу нельзя было сказать, что ему хорошо.

— На этот период соблюдаем мои правила: обращаться с людьми уважительно независимо от того, нравятся они нам или нет, в машине не курить, скорость не более пятидесяти километров в час…

— Пускать газы можно?

— Нет. И никаких сырных чипсов и хот-догов.

— Есть пожелания по нижнему белью?

Она подумала пару секунд:

— Оно должно быть чистым.

Школа — это мир в миниатюре, полный слухов и сплетен.

Когда учитель, которого все звали Рама, вошел тем утром в здание гимназии, он кожей ощутил, как новость парит по коридорам, подобно злому призраку.

Потом ректор Кох сказала ему:

— Я могу сама это сделать, если хотите.

— Ученица моя, — ответил он. — И мой класс.

Пять минут спустя он вошел в аудиторию, в руках нет книг, на лице нет улыбки. Посмотрел на них, на каждого по очереди. Уже не дети, еще не взрослые. Оливер Шандорф с неукротимыми рыжими волосами, кислым лицом, обкуренным взглядом. Лиза Расмуссен, ближайшая подруга Нанны, уступающая ей и в уме, и в красоте.

Что ты сказал, кроме очевидного? Что предложил, кроме банального?

С мрачным выражением на смуглом лице Рама произнес:

— Только что стало известно… — Он умолк, закрыл глаза, услышал жестокость слов еще до того, как выговорил их. — Полиция говорит, что Нанна погибла.

Все, как один, ахнули. Потом слезы, всхлипы, шепот.

— Сегодня больше уроков не будет. Вы можете идти домой. Или можете остаться. Учителя будут здесь весь день. Если нужно, помощь вам окажут психологи.

На задних партах поднялась рука. Кто-то задал неизбежный вопрос:

— Что случилось?

Человек, которого они все называли Рама, думал о своей семье, о трудном пути, который им пришлось пройти, уехав из многострадальной, гибельной страны. Он тогда был ребенком. Но, судя по разговорам родных, все же понимал, насколько безопасным был этот город по сравнению с его родиной.

— Я не знаю.

Еще одна рука:

— Ее убили?

Ладони Лизы Расмуссен взлетели к лицу, но не удержали крик боли и скорби.

— Я понимаю, у вас возникает много вопросов. У меня тоже они есть. Но бывает так… — Учитель всегда знает, что сказать. Учитель всегда честен. — Иногда быстрых ответов нет. Мы должны дождаться их.

Он подумал о том, что ему говорила Кох. Подошел прямо к Лизе, положил руку ей на плечо, попытался встретиться с девушкой взглядом.

— Им нужна твоя помощь, — сказал он. — Лиза?

Никакого ответа.

— Полиция хочет поговорить с тобой.

Она закрыла лицо руками.

— С тобой и Оливером.

Рама поднял глаза. Парень был здесь минуту назад. Но теперь стул пустовал.

Лунд показала Лизе фотографию черного «форда»:

— Ты видела эту машину?

Лиза кивнула:

— Может быть. Похожую на эту.

— Когда?

Девушка подумала и сказала:

— В пятницу. Перед вечеринкой. По-моему, из нее что-то выгружали.

Лунд положила перед ней снимок Йона Люнге из полицейского архива.

— А его видела?

Девушка посмотрела на лысоватого мужчину с пристальным взглядом, седыми усами и шрамом на щеке, с табличкой с тюремным номером.

— Это он сделал?

— Просто скажи, видела ты его или нет.

Лиза снова всмотрелась в фотографию и сказала:

— Кажется, нет. Что он сделал с Нанной?

— Может, он заходил в гимназию? Или появлялся в тех местах, где ты бывала вместе с Нанной?

Долгая пауза, потом она потрясла головой:

— Нет, я никогда его не видела.

Лунд отложила фото:

— Ты знаешь, почему Нанна сказала родителям, что останется ночевать у тебя?

— Не знаю. — Снова полились слезы. Она стала похожа на десятилетнюю девочку. — Я подумала, что она хотела с кем-то встретиться.

— С кем?

— Не знаю.

— Лиза…

— Я не знаю!

Заход с другой стороны. Они стали говорить о вечеринке.

— Как бы ты описала ее настроение? — спросила Лунд.

— Счастливая.

— Она веселилась?

— Она была счастлива.

— И?..

— А потом ушла. Мне показалось, что рановато. Но…

— Почему она ушла рано?

— Она не сказала.

— Она ушла с кем-то?

— Я не…

Лиза умолкла на полуслове.

Лунд нагнулась, желая видеть ее глаза.

— Я не видела! Зачем вы все время задаете эти вопросы? Что вам от меня надо?

Лунд подождала, пока вспышка угаснет, сунула в рот жвачку.

— Нанна была твоей лучшей подругой, правильно? Я думала, ты захочешь помочь.

— Я ничего не знаю.

Перед беседой снимки были тщательно отсортированы. Ничего тревожащего. Ничего откровенного. Лунд достала самый последний кадр и показала Лизе:

— Тебе знаком этот кулон?

Черное сердце на золотой цепочке.

Лиза покачала головой:

— Похож на старинный.

— Ты никогда не видела его на Нанне?

— Нет.

— Ты уверена?

— Я уверена, уверена, уверена! — вскричала девушка. — Я видела Нанну на вечеринке. Я обняла ее. Я не знала, что вижу ее в последний раз… — Лиза Расмуссен уставилась в стол, избегая смотреть на фотоснимки, избегая смотреть на Лунд. — Я не знала, — повторила она.

— Я проверила, — сказала Риэ Скоугор. — Люнге не состоит в нашей партии. Он был временным работником от агентства, к которому мы обращались пару раз. Его мог нанять кто угодно.

Они стояли за дверью штаба, в коридоре, и говорили шепотом. Хартманн выглядел так, будто всю ночь не сомкнул глаз.

— Хорошо, — сказал он.

— Хорошо, если об этом узнают все. А если мы ничего не скажем и журналисты докопаются до него…

— И что тогда?

— Они скажут, что мы наняли убийцу и покрываем его. Если об этом услышит Кирстен Эллер, можешь попрощаться с альянсом. Мы должны сделать заявление. Должны немедленно обозначить нашу позицию.

Хартманн колебался.

— Послушай, я же твой советник, Троэльс. И я говорю тебе: мы стоим на краю пропасти. Когда упадем, будет поздно…

— Ладно, ладно. Делай заявление. Но сначала предупреди полицию.

— А как быть с Эллер?

— Я все улажу сам.

К середине дня гимназия опустела. В безлюдном коридоре, рядом с раздевалкой, Лунд и Майер сравнивали полученные результаты. На стене по одну сторону висели информационные листки о вреде наркотиков, алкоголя и секса, по другую — постеры с кинозвездами и рок-певцами.

Майер проделал огромную работу. Он обнаружил трех человек, которые видели, как Люнге привез в гимназию предвыборные агитационные материалы, и было это вскоре после полудня.

— А вечером?

— Вечером машина тоже была здесь. Может, он услышал, что в гимназии праздник, и вернулся.

— А это точно была та же машина?

Майер вложил ей в руку несколько фотографий и ухмыльнулся:

— Ребята делали снимки для веб-сайта гимназии. Готовили обзор о вечеринке. Ищите на заднем плане. Это та самая машина.

У него зазвонил телефон. Пока он разговаривал, отойдя в сторону, Лунд просмотрела фотографии. Позади подростков в жутковатых костюмах, масках и париках виднелся силуэт черного «форда».

Майер начинал сердиться.

— Я вам уже говорил: это не обсуждается, — рявкнул он в телефон.

Сердитый Ян Майер. Это было что-то новенькое. Она продолжила перебирать фотографии. Когда Лунд было девятнадцать, Хеллоуин не отмечали. А если бы отмечали… Интересно, что бы сказала ее мать.

— Я не буду вам больше повторять, — гаркнул Майер. — Ответ — нет.

Он уставился на свой телефон. Выругался.

— Не могу поверить. Она дала отбой.

— Что происходит?

— Хартманн собирается сделать заявление прессе. Пытается уберечь свой тощий зад…

Лунд сунула папку с фотоснимками ему в руки:

— Мы едем в ратушу. Вы поведете.

Бирк-Ларсен поехал на заказ как в тумане, но работать все равно не смог и поэтому вернулся домой, сел с Пернилле на кухне. Они не разговаривали, просто ждали, сами не зная чего.

Потом пришла Лотта, ее сестра. На одиннадцать лет моложе, по возрасту она была столь же близка к Нанне, как и к Пернилле. Бирк-Ларсен сидел в углу немой и неподвижный, наблюдал, как сестры обнимаются и плачут, завидовал тому, что они могут открыто проявлять свои чувства.

— А как мальчики?

— Еще не знают, — сказала Пернилле. — Тайс?

— Что?

Это было первое слово, сказанное им за час.

Лотта присела за стол и всхлипнула. Пернилле проверила школьное расписание, висевшее рядом с семейными снимками.

— Мы забираем мальчиков после рисования, в два часа.

— Да.

Лотта не могла остановить рыдания.

— Что она там делала? Нанна никогда бы не села в машину к незнакомому человеку.

Бирк-Ларсен налил себе еще кофе. Чтобы сдержать крик, рвущийся наружу.

Пернилле без причины передвигала фотографии, приколотые к пробковой доске на стене.

— Мы должны… — Она высморкалась, сделала два глубоких вдоха. — Мы должны думать о мальчиках.

Она снова плакала, но не желала показывать это.

Бирк-Ларсену мучительно хотелось действовать. Убежать из дома. И он знал, что невысказанная мысль — это тоже предательство.

— Нужно сказать им, — выговорил он.

Лунд вошла в штаб Либеральной партии. Там пахло потом, полированным деревом и старой кожей. Скоугор, чересчур элегантная и чересчур самоуверенная советница Хартманна, говорила по телефону о деталях пресс-релиза. Когда она закончила, Лунд сказала:

— Я хочу его видеть.

— Он на встрече.

— А-а, — протянула Лунд.

Она наблюдала, как Скоугор вернулась к компьютеру, стала что-то печатать стоя, как делают крайне занятые люди.

— Вы уже подготовили заявление? — спросила она.

Продолжая печатать:

— Да. Мы больше не можем ждать.

— Но вам придется подождать.

Скоугор глянула на дверь позади себя, сказала медленно, будто говоря с умственно отсталым:

— Мы не можем.

Лунд пересекла помещение. По дороге оттолкнула Скоугор, когда та налетела на нее с криком, и открыла дверь.

Троэльс Хартманн выглядел удивленным, как и дама, сидящая рядом с ним.

Кирстен Эллер. Полноватая женщина с предвыборных плакатов. Сейчас она не улыбалась. Она не любила, когда ее отрывали от дел.

— Простите, — сказала Лунд политику в отглаженной синей рубашке, — но нам необходимо поговорить.

Минутой позже Кирстен Эллер оказалась у окна на диване, откуда она не могла слышать беседу.

Хартманн пытался объясниться:

— Если пресса подумает, будто я лгу…

— Это дело об убийстве. Вся информация конфиденциальна. Мы не можем упускать наши шансы…

— А как же мои шансы?

Он был необычным человеком: сполна одарен харизмой политика, окутан аурой беспечной искренности. И умудрился задать свой вопрос без видимого смущения.

Ожил ее мобильник, она выхватила его из сумки, вздохнула, увидев номер, но тем не менее ответила:

— Бенгт? Давай я тебе перезвоню.

Звуки молотка на заднем фоне.

— Я дома. Пришли плотники. Какое дерево ты бы хотела для сауны?

Лунд нахмурилась. Хартманн пока терпеливо ждал.

— А какое дерево обычно используют в саунах?

— Сосну.

— Прекрасно, сосна подходит.

— Но это зависит от…

— Не сейчас. Я перезвоню тебе.

Отбой.

Хартманн уже направлялся к женщине, сидящей на диване в его кабинете.

Лунд поймала его за локоть, посмотрела прямо в глаза. Было в них что-то…

— Мы поймаем его очень скоро. Пожалуйста, не мешайте нам.

— Как скоро? Сегодня?

— Надеюсь.

Хартманн медлил. Наконец сдался:

— Ладно. Я подожду. Но только один день.

— Спасибо, — сказала она.

— Полярная сосна.

Лунд остановилась.

— Полярная сосна. Она лучше подходит для сауны, чем обыкновенная. Меньше смолы.

— Вот как.

В двери возник Майер, пора было уходить.

Кирстен Эллер улыбнулась, когда Хартманн наконец вернулся к ней:

— Плохие новости, Троэльс?

— Вовсе нет. Все прекрасно.

Она не спускала с него внимательных глаз.

— Правда? А мне показалось, что вы встревожены.

— Да нет же, это мелочь.

— Если я развожусь с Бремером, то взамен мне нужна свадьба, а не интрижка на три дня.

— Разумеется, — согласился он, энергично кивая.

— И это подразумевает честность во всех вопросах.

Хартманн улыбнулся ей:

— У нас нет никаких проблем, Кирстен. Может, приступим к делу?

В начале третьего Пернилле и Тайс Бирк-Ларсен стояли на сером тротуаре возле фонтана и смотрели, как на площадку выбегают дети, закутанные в теплые куртки, шапки и варежки, с рюкзаками за спиной, с яркими воздушными змеями в руках.

Вторник. Да, по вторникам они всегда что-то мастерили.

Эмиль семи лет, с короткими светлыми волосами, и шестилетний Антон, рыжий, каким был когда-то его отец. Они бросились к родителям вприпрыжку, поднимая змеев повыше в надежде, что их подхватит холодный предзимний ветерок. У Эмиля был красный змей, у Антона желтый.

— Почему папа с тобой? — тут же поинтересовался Эмиль.

Вышли на серую улицу, встали на переходе, подождали, пока все машины проедут, перешли дорогу, бережно сжимая маленькие ручки.

Антон хотел знать, нельзя ли поехать в парк запускать змеев, и надулся, когда мама сказала «нет».

Над ними нависало темное тяжелое небо. Стали складывать вещи мальчиков в машину. Звонок. В ухе Бирк-Ларсена зазвучал озабоченный голос Вагна Скербека.

— Не надо сейчас приезжать домой, — сказал он.

— Почему?

— Полиция обыскивает ее комнату. И фотографы приехали.

Бирк-Ларсен моргнул, посмотрел на Пернилле, которая усаживала мальчиков в их кресла — каждого удобно устроить, поправить, застегнуть ремни, поцеловать в макушку.

Не злиться, подумал он. Не сейчас.

— Сколько они там пробудут?

— Не представляю. Хочешь, я прогоню их?

Бирк-Ларсен никак не мог сообразить, что сказать.

— Подумай о детях, Тайс. Вряд ли им нужно видеть это.

— Не нужно. Позвони, когда они уедут.

После того как все уселись в машину, он объявил:

— Давайте-ка запустим ваших змеев. Едем в парк.

Два радостных вопля на заднем сиденье. Пернилле подняла на него глаза.

Она все поняла без слов.

Майер вел машину в своей манере.

— Значит, парень с плакатов все-таки получил ваш голос?

— В смысле?

— Вы улыбались ему, Лунд.

— Я многим улыбаюсь.

— Он все время смотрел на ваш свитер.

Лунд по-прежнему была в черно-белом свитере с Фарерских островов, таком теплом и удобном. Она купила его сразу после развода, во время отпуска: увезла Марка на острова, чтобы смягчить удар. Свитер ей так понравился, что потом она купила еще таких же, только разных цветов и с разным рисунком, через один интернет-магазин…

— Моя бабушка была в таком, когда я видел ее в последний раз, — сказал Майер.

— Как мило.

— Да не очень. Тогда она лежала в ящике. Ненавижу похороны. Они такие… — он ожесточенно посигналил выехавшему под колеса велосипедисту, — бесповоротные.

— Вы придумали это, — сказала она, и он не возразил.

На Фарерских островах было зелено и покойно. Тихий, сонный мир вдали от урбанистического закопченного ландшафта Копенгагена.

— Готов поспорить, он не на грудь вашу пялился. То есть…

Она не слушала, пусть себе болтает. Может, выговорится.

В зеленом мире Фарер почти ничего не происходило. Люди просто жили день за днем. Сезоны сменяли друг друга. Коровы пускали ветры. Прямо как в Сигтуне.

— Куда мы едем, Майер?

— У себя дома Люнге не показывался с прошлого вечера. У него есть сестра, держит парикмахерскую на Христианхаун. Сегодня утром он навестил ее. Встреча переросла в скандал. — Майер осклабился. — Есть такие мужчины.

Сестра Люнге оказалась миловидной женщиной с длинными прямыми волосами и скорбным лицом.

— Где он? — спросил Майер.

— Понятия не имею. Он мой брат. Я его не выбирала.

Люнге прятался в переулке, когда она пришла утром открывать парикмахерскую. Прорвался внутрь силой. Но ему не повезло: в кассе было всего пять тысяч крон. Он забрал деньги, разгромил что под руку попалось и ушел. Сестра осталась собирать с пола осколки зеркала и разлитый шампунь, за чем и застали ее полицейские.

Лунд пошла осмотреться, предоставив Майеру задавать вопросы.

— Куда он пошел, по-вашему?

— Откуда мне знать, я от него отреклась. Но он болен.

— Это нам известно.

— Да нет. — Она постучала пальцем по виску. — Не только в этом смысле. Он болен. Болеет. Ему в больницу надо. — Она перестала мыть полы. — Никогда не видела его в таком плохом состоянии. Он просто хотел денег. Не забирайте его снова в тюрьму. Там он окончательно свихнется.

— У него есть какие-то друзья, подружка? Куда он мог пойти?

— Никого у него нет. После того, что он сделал, никто не хочет с ним общаться. — Она подумала с минуту. — Правда, была та женщина…

— Что за женщина? — спросила подошедшая Лунд.

— Тюремный волонтер, из тех, что навещают заключенных. — Сестра нахмурилась. — Вы, наверное, знаете, что это за люди. Верующие. Борются за каждую душу до последнего… Она звонила мне с месяц назад. Умоляла не бросать его. Говорила, что ему это поможет.

Они ждали продолжения.

— Ничего ему не поможет. Я его знаю. И потом… — Она обвела взглядом маленькую парикмахерскую. — У меня своя жизнь. И у меня есть право жить своей жизнью.

Майер поигрывал взятой со столика расческой.

— Имя этой женщины вам известно?

— Нет, извините. Я думаю, это можно узнать в тюрьме, там ведь регистрируют всех посетителей.

Сестра перевела взгляд на Лунд:

— Он убил ту девушку из новостей? Я так и знала, что к этому идет. Зря его выпустили из клиники. Он так боялся.

— У него будет причина бояться, когда я доберусь до него, — пробормотал Майер.

Женщина ничего на это не сказала.

— Чего он боялся? — спросила Лунд.

— Сегодня утром он казался таким напуганным. То есть… Не знаю.

— Нам нужно найти его. Мы должны поговорить с ним.

Она вернулась к своей швабре.

— Желаю удачи, — сказала она.

На улице лил дождь.

— Возьмите мою машину. Пусть кто-нибудь займется тюремным волонтером, — сказала она Майеру. — Сообщите мне результаты.

— А вы куда?

Лунд остановила такси, села в него и уехала.

Наполовину ослепшая семидесятишестилетняя Матильда Вилладсен жила в старой квартире вместе с котом по кличке Самсон и вторым своим другом, радиоприемником. По радио передавали музыку пятидесятых. То десятилетие она считала своим.

Запись танцевального оркестра сменилась новостями.

— Полиция наложила запрет на разглашение всех подробностей… — начал диктор.

— Самсон?

Пора было кормить его. Банка с кормом открыта, еда положена в миску.

— …касающихся убийства Нанны Бирк-Ларсен, тело которой обнаружено в понедельник.

Она подошла к кухонной раковине, выключила радио. В квартире гуляли сквозняки, было холодно. На ней было надето то, что она, почти не снимая, носила последние зимы: длинная синяя вязаная кофта, толстый шарф вокруг морщинистой шеи. Уж так дорого нынче отопление. Она же девушка пятидесятых. Ей не привыкать переносить лишения, она справится.

— Самсон!

Кот замяукал где-то в коридоре, но в откидную дверцу почему-то лезть не хотел. В своих растоптанных шлепанцах она прошаркала к входной двери, сняла цепочку. На лестничной площадке было темно. Небось, соседские ребятишки разбили лампочку. Матильда Вилладсен вздохнула, опустилась на больные колени, ворча про себя на некстати разыгравшегося кота.

Она ползала во мраке по площадке, ощущая сквозь чулки холод каменного пола, водила руками и звала:

— Самсон, Самсон. Непослушный котик, плохой котик…

Потом она наткнулась на что-то, стала ощупывать находку пальцами. Что-то кожаное, твердое, потом джинсы…

Вспыхнул огонек зажигалки. Она подняла голову: залысины, злое мужское лицо, руки, в которых зажат кот. Кошачьи усы чуть не касаются трепетного язычка пламени.

Коту не нравилось происходящее. Ему было страшно.

— Мой кот… — начала она говорить.

Пламя передвинулось ближе к морде Самсона. Тот замяукал и попытался выкарабкаться из отчаянной хватки.

Жестким голосом мужчина приказал:

— Молчи. Иди в квартиру.

На манекене было надето свадебное платье — из белого атласа, покрытого цветочной вышивкой. Мать Лунд, Вибеке, шила платья для местного магазина свадебных товаров. Не столько ради денег, сколько из желания иметь занятие. Вдовство ей не нравилось. Ей вообще мало что нравилось.

— Что сказал Бенгт?

Это была чопорная женщина, всегда одета с иголочки, всегда серьезная, с резкими манерами, часто язвительная и жесткая.

— Я ему сейчас позвоню.

Вибеке отступила от манекена на шаг и оглядела платье. Добавила стежок в талии, еще один на рукаве. Лунд подумала, что ее матери, наверное, по душе мысль о том, что женщины выходят замуж. Это сужает их выбор. Связывает узами, как и задумано Богом.

— Так ему еще даже не сообщила?

— Не было времени.

Ее мать только коротко вздохнула. Этот вздох Сара слышала с детства, но до сих пор удивлялась тому, как мать умудряется вложить в одно-единственное дыхание столько неодобрения и неприязни.

— Надеюсь, ты не испортишь отношения и с ним тоже.

— Я же сказала, что позвоню!

— Карстен…

— Карстен ударил меня!

Взгляд — долгий и холодный.

— Всего однажды. И все. А он был твоим законным мужем. Отцом твоего ребенка.

— Он…

— То, как ты себя ведешь… Твоя одержимость работой… Мужчина должен знать, что в нем нуждаются. Что его любят. Если ты не даешь им этого…

— Он меня ударил.

Вибеке аккуратно проткнула иглой гладкую блестящую ткань возле выреза горловины.

— Тебе никогда не приходило в голову, что ты сама напросилась?

— Об этом я не просила.

Мобильник Лунд зазвонил. Это был Майер.

— Я говорил с тюрьмой, — сказал он.

— И?

— У него было всего три посетителя. Один умер. Один уехал в другой город. И еще один не подходит к телефону.

— Можете заехать за мной? — спросила Лунд и назвала ему адрес в Эстербро. — Минут через двадцать.

— Такси уже выехало. Надеемся на щедрые чаевые.

Полиция повсюду оставила следы своего пребывания. Вся квартира покрыта метками, цифрами, стрелками. Места, где они снимали отпечатки пальцев, присыпаны порошком.

Антон, всегда отличавшийся любознательностью, встал перед комнатой сестры и спросил:

— Что это на двери Нанны?

— Не ходи туда, — прикрикнул на него Бирк-Ларсен. — Садись за стол.

Стол.

Этот стол Пернилле и Нанна смастерили года три назад, летом, когда за окном лил дождь и было нечем заняться. Купили дешевых досок, сколотили каркас. Наклеили на столешницу фотографии и школьные грамоты, потом все залакировали. Получилась семья Бирк-Ларсенов, застывшая во времени. Нанне тогда исполнилось пятнадцать, она быстро взрослела. Антон и Эмиль были совсем малышами. Эти лица, почти все улыбающиеся, собранные вместе, стали сердцем их маленького дома.

Теперь мальчикам шесть и семь, в их смышленых блестящих глазах вопрос. Им любопытно и немножко страшно.

Пернилле села, посмотрела на них, прикоснулась к коленкам, ручкам, щечкам, проговорила:

— Мы с папой должны вам кое-что сказать.

Тайс Бирк-Ларсен стоял в стороне. Пока она не обернулась к нему. Тогда он медленно подошел и сел рядом с ней.

— У нас случилось горе.

Мальчики нахохлились, переглянулись.

— Какое? — спросил Эмиль, старший, хотя в чем-то не такой быстрый, как брат.

За окном гудели проезжающие мимо машины, доносились голоса. Там. А здесь были они — семья. Вместе. Так было всегда. Для Тайса Бирк-Ларсена всегда так и будет.

Его большая грудь вздымалась. Сильные, грубые пальцы пробежали по седеющим рыжим волосам. Он ощущал себя старым, беспомощным, глупым.

— Ребята, — наконец произнес он. — Нанна умерла.

Пернилле молчала.

— Она не вернется, — добавил он.

Шесть и семь лет, глаза блестят в свете лампы, которая освещала их семейные завтраки и ужины. Со столешницы смотрели неподвижные лица.

— Почему, пап? — спросил Эмиль.

Он думал. Искал нужные слова.

— Помните, мы видели в оленьем заповеднике большое дерево?

Антон посмотрел на Эмиля, и оба кивнули.

— В то дерево ударила молния. И отломила большую…

Было ли это на самом деле, спрашивал он себя. Или он все придумал? Или это ложь для детей, чтобы они могли спать, когда наступает темнота?

— Отломила большую ветку. Вот…

Это неважно, думал Бирк-Ларсен. Ложь тоже нужна, как и правда. Иногда нужнее. Красивая ложь приносила покой. Страшная правда — никогда.

— Можно сказать, что теперь молния попала в нашу семью и оторвала от нас Нанну.

Они молча слушали.

— Но так же, как дерево в заповеднике продолжило расти, так и наша семья будет жить дальше.

Хорошая ложь. Ему стало немного легче. Он сжал под столом руку Пернилле и закончил:

— Мы должны жить дальше.

— А где теперь Нанна? — спросил Антон; он был более сообразительный, чем брат, хотя и младше.

— Там, где ей хорошо, — сказала Пернилле. — А через несколько дней все, кто ее знает, придут в церковь и попрощаются с ней. И мы тоже.

Гладкий лобик мальчика наморщился.

— Она никогда-никогда не вернется?

Мать и отец посмотрели друг другу в глаза. Это были дети. Они еще живут в своем собственном мире, нет нужды вырывать их оттуда прежде времени.

— Нет, — сказала Пернилле. — За ней прилетел ангел и забрал на небеса.

Еще одна хорошая ложь.

Шесть и семь лет, яркие блестящие глаза. Нет, они не станут частью этого кошмара. Нет…

— Как она умерла?

Антон. Конечно он.

Слова бежали от них. Пернилле подошла к пробковой доске с фотографиями, расписаниями, планами, которые они строили.

— Как она умерла, пап?

— Я не знаю.

— Папа!

— Иногда… так случается.

Мальчики притихли. Он взял их за руки. Попытался вспомнить: видели они когда-нибудь, как их отец плачет, или это в первый раз? Увидят ли его слезы вновь, скоро ли?

— Так случается.

Лунд и Майер поднялись по лестнице, нажали на кнопку звонка, подождали. На площадке было темно. Лампочки выбиты. Воняло кошачьей мочой.

— Значит, вы переехали к матери, вместо того чтобы ехать к тому норвежцу?

— Бенгт швед.

— А какая разница?

По адресу, куда они прибыли, никого не было. Под дверью лежала стопка рекламных рассылок.

Лунд прошла к следующей двери на площадке. Сквозь стеклянную вставку в двери пробивался свет. На табличке значилась фамилия: «Вилладсен».

Забулькала рация Майера. Слишком громко. Она сердито глянула на него и стукнула в дверь.

Тишина.

Лунд постучала еще раз. Майер стоял рядом с решительным видом, кулаки уперты в бедра. Она чуть не рассмеялась. Как почти все мужчины в полиции, он носил свой девятимиллиметровый «глок» в кобуре на поясе, и в такой позе был похож на карикатурного ковбоя.

— Что не так?

— Ничего. — Она сдерживала улыбку. — Все нормально.

— У меня хотя бы оружие при себе. Где…

Раздались шаркающие шаги, потом щелкнул замок. Дверь приоткрылась на пару дюймов, удерживаемая цепочкой. В полумраке едва вырисовывалось лицо старой женщины.

— Инспектор отдела убийств Сара Лунд, — сказала она, показывая старухе удостоверение. — Мы хотим поговорить с вашей соседкой, Геертсен.

— Она уехала.

Старики и незнакомцы. Страх и подозрительность.

— Вам известно куда?

— За границу.

Женщина шевельнулась, собираясь захлопнуть дверь. Лунд вытянула руку, останавливая ее:

— Вы сегодня не видели тут посторонних?

— Нет.

В глубине квартиры послышался какой-то звук. Женщина неотрывно смотрела в глаза Лунд.

— У вас гости? — спросил Майер.

— Это мой кот, — сказала она и быстро захлопнула дверь.

Минутой позже, снова в машине, Лунд включила рацию. Майер нетерпеливо ворочался на сиденье рядом.

— Это Лунд, нам нужна поддержка, возможно, подозреваемый находится в квартире.

— Высылаем наряд, — ответили ей.

Из машины они могли видеть окно Вилладсен.

— Свет погашен. Он знает, что мы здесь, — сказал Майер.

— Наряд уже едет.

Он вынул пистолет из кобуры, проверил его.

— Мы не можем ждать. Там пожилая женщина. Одна с таким типом. Надо идти туда.

Лунд покачала головой:

— И что дальше?

— Сделаем, что сможем. Вы же слышали, что говорила сестра. Он сумасшедший. Я не стану ждать, пока он прихлопнет старуху.

Лунд откинулась на спинку кресла, посмотрела ему в глаза и сказала:

— Мы останемся здесь.

— Нет.

— Майер! Нас двое. Мы не сможем перекрыть все выходы.

— Где ваше оружие?

Она начинала раздражаться.

— Я не пользуюсь им.

Такое же изумление было написано на его лице, когда они разговаривали о Швеции.

— Что? — воскликнул Майер.

— Мы никуда не идем. Мы будем ждать подкрепление.

Долгое молчание. Майер кивнул.

— Хорошо. Вы ждите, если хотите, — сказал он и выскочил из машины.

На другом конце города в представительской машине, рассекающей ночь, Троэльс Хартманн ответил на телефонный звонок. Это оказался самый неприятный звонок из возможных. Новостное агентство. На этот раз официально. Звонил журналист, имя которого Хартманну было знакомо.

Журналист сказал:

— Нам известно о машине, Хартманн. Нанна Бирк-Ларсен была найдена в одной из машин, которыми вы пользуетесь. Вы умолчали об этом факте — почему?

В квартире над гаражом беззвучно плакала Пернилле. Тайс Бирк-Ларсен посадил сыновей на могучие колени и продолжал рассказывать им истории об ангелах и деревьях, смотрел в их лица, ненавидя себя за ложь.

Сара Лунд сунула в рот очередную пастилку «Никотинеля» и стала думать о Яне Майере, о мертвой девушке, которая появилась из темной воды. Потом она открыла бардачок, покопалась среди пачек жвачки, использованных зажигалок, бумажных салфеток, тампонов и вытащила свой пистолет.

Поднимаясь по темной сырой лестнице, она услышала звон бьющегося стекла. Остаток пути Лунд пробежала. Майера она нашла возле двери, он выбивал рукояткой пистолета стеклянную вставку в двери Вилладсен.

— Вы что делаете?

— А вам как кажется?

— Я же велела ждать.

Он выбил еще один кусок стекла, выдавил оставшиеся осколки локтем, сунул руку в дыру и обернулся к ней, подмигнув:

— Вы налево, я направо.

Рукой он нащупывал замок. Раздался скрежет — старый ключ повернулся в старом замке. Потом дверь приоткрылась. Внутри было так же темно, как в ночи за окном. Майер вошел и быстро скрылся во мраке. Она решила двигаться вдоль стены, осторожно, ощущая в правой руке непривычную тяжесть «глока».

В квартире пахло нафталином и лекарствами, котом и стираным бельем.

Три шага, и она уперлась в комод, задела что-то рукой, едва успела подхватить, прежде чем предмет упал на пол. Лунд на ощупь догадалась, что это было: фарфоровая статуэтка, деревенская молочница с ведрами. Беззвучно поставила фигурку на место. Двинулась дальше, наступила на что-то, и тишину разбил механический голос:

— Ваш вес пятьдесят семь килограммов двести граммов.

Она сошла с весов, гадая, что подумал Майер.

— Пятьдесят семь килограммов двести граммов, — повторил голос.

Где-то впереди послышался болезненный стон. Потом шаги. Силуэт. Это был Майер, он шел впереди нее, оружие на изготовку.

Все было тихо. Еще три шага. Дверь направо, распахнута. Затрудненное астматическое дыхание. Она положила пистолет в карман, вошла в дверь, пальцами провела по стене вдоль косяка, нашла выключатель. Нажала на него.

Тусклая желтая лампочка люстры осветила старуху на полу — связанную в лодыжках и запястьях, с тряпкой во рту.

Лунд опустилась, положила руку на плечо женщины, вытащила кляп. Долгий тонкий вопль ужаса и боли вырвался изо рта старухи.

Подскочил, сыпля проклятьями, Майер.

— Где он? — спросила Лунд. — Госпожа Вилладсен?

— Что она говорит? — рявкнул Майер.

Женщина задыхалась, широко разевала рот, не в силах справиться с переполняющим ее страхом.

— Что она говорит?

Лунд посмотрела на него. Потом прислушалась. Он понял, вышел из комнаты в темноту, его ботинки затопали по кафелю.

Она ждала.

«Вы налево, я направо». Остался ли в силе этот план? Да, решила она. Майер был в чем-то похож на нее. Если есть план, то он не меняется. И ты следуешь ему, пока не договоришься о другом. А еще он, как и она, предпочитал работать в одиночку.

Она освободила руки и ноги женщины, велела оставаться в комнате и не шуметь.

Две костлявые руки вцепились в нее.

— Не уходите!

— Я ненадолго. Мы здесь. Вы в безопасности.

— Не уходите!

— Все в порядке. Не бойтесь.

Но морщинистые пальцы не отпускали ее.

— Мне нужна моя палка.

— Где она?

Женщина поводила головой, подумала:

— В прихожей.

— Понятно. — Голос спокойный, ровный. Лунд чувствовала себя именно так. — Оставайтесь здесь.

Она вышла из комнаты, взяла влево.

Кухонные запахи, слив в раковине, пища, кот. Еще одна старая лампа, абажур с оборочками, выцветший до желтизны. Одинокий стул, столик. Полосатые занавески до пола. Мягко колышутся, как будто окно за ними открыто. В ноябре.

Лунд сложила руки на груди, подумала, прошла вперед, осторожно отодвинула ткань.

Боль пронзила ее руку, словно от укуса пчелы, моментальная и острая.

Из-за полосок выскочил человек, вырос черным силуэтом на фоне уличных огней за окном. Он размахивал правой рукой вверх и вниз, вправо и влево.

Еще одна вспышка боли.

Лунд заорала:

— Назад! Полиция!

Стала неуклюже нащупывать оружие, как глупо.

Она пятилась назад, пока ее не остановила стена. Он бросился к ней. И оказался в пятне света. В его руке Лунд увидела макетный нож — короткое лезвие, острое. Опасное.

С ругательствами он замахнулся так близко от нее, что она почувствовала на щеке движение воздуха.

Яростное, безумное лицо, рот разинут, желтые зубы оскалены. Он заревел. Еще один бросок, еще один взмах ножа…

Ее пальцы сжались на рукоятке пистолета. Она подняла оружие, направила дуло ему в лицо.

Глаза Йона Люнге сузились. Лицо покрылось потом. Он был явно болен. Явно безумен.

— Успокойтесь, Йон. Я вас не трону.

Ни звука со стороны Майера. Она догадывалась, что он сейчас может делать. Люнге отступил на шаг. Ее глаза привыкали к полумраку. Она видела его плечи, его руки.

Не сводила с него пистолет ни на мгновение.

— Я ничего не сделал!

Боится, подумала она. Это хорошо.

— Я вас ни в чем не обвиняю, Ион.

Называть его по имени как можно чаще. Снимать напряжение, успокаивать.

Он стал раскачиваться вперед-назад, всхлипнул, уткнулся лицом в ладони. Нож оставался у него в руке. Осознавал ли он это?

— Вы мне не верите, — прохрипел Люнге.

— Я слушаю вас. Для начала положите нож.

Он снова попытался достать ее лезвием. На пистолет ноль внимания.

— Вы больше не упрячете меня за решетку!

Голос безумца. Голос человека в агонии.

— Мы просто разговариваем, Йон. Я просто хочу с вами поговорить, хорошо? В гимназии…

Озлобленный, весь дрожа, на грани срыва, Люнге заорал:

— Мне стало плохо в гимназии! Я пошел в больницу. А когда вернулся, машины не было! Может, я… может…

— Что?

— Может, я уронил ключи, когда меня рвало. Я не знаю!

— Какие ключи?

— От машины! Вы не слушаете, что я говорю.

Его состояние ухудшалось с каждой секундой.

— Вам стало плохо. Я слышу вас, Йон.

Он сделал шаг влево, она видела его в оранжевом свете уличных фонарей.

— Вы заболели и оставили машину. Положите нож, и мы поговорим.

— Я туда больше не вернусь. Они узнают…

— Вы не…

— Йон!

Жесткий окрик из коридора. Лунд глубоко вздохнула. Обернулась. Там стоял Майер. Пистолет поднят. Направлен прямо в голову Йона Люнге. Готов.

— Брось нож! — произнес он тихо угрожающим тоном.

— Я справлюсь, Майер, — сказала она. — Все под контролем…

Люнге уже бежал. Майер за ним. Две темные фигуры пересекли коридор.

Вопль и звон стекла, горькие проклятия. Потом жуткий короткий удар об асфальт. Тошнотворный звук упавших с высоты плоти и костей.

— Майер? — позвала она.

У окна шевельнулась фигура.

Лунд шагнула туда:

— Майер?

По больничному коридору санитары катили носилки, на которых, привязанный ремнями, без сознания, весь в трубках и приборах, лежал Йон Люнге. Было десять вечера.

— Когда я смогу поговорить с ним? — уже в третий раз спросила Лунд.

Не сбавляя шага, хирург посмотрел на нее, потом сказал:

— Вы серьезно?

— Он выживет? — не отставала она, когда они достигли дверей операционной.

Лунд остановилась, повторила вопрос в два раза громче. Ответа не было. Потом Йон Люнге исчез за дверями.

— У нас есть отпечатки, — сказал ей Майер. — Его обувь тоже уже у криминалистов.

— Он сказал, что был в больнице!

— Ерунда!

— Вы хоть раз слышали такое алиби, Майер? Не был у подружки, не сидел в баре. Кто станет врать, будто ходил к врачу?

Майер молчал.

— Он мне сказал, что потерял ключи где-то в гимназии. Когда он вернулся, машины уже не было.

— Это все вранье! — Майер смотрел на нее, качая головой. — Он ранил вас, Лунд. И на этом бы не остановился. — Он подошел ближе. — Изрезал бы вас на куски. Вас это не волнует?

— Это совсем не значит, что он убил Нанну Бирк-Ларсен. Проверьте больницы.

— Да бросьте. Неужели вы в самом деле думаете…

— Если у него есть алиби, я хочу об этом знать. Выполняйте.

Последнее слово она выкрикнула, что было совсем на нее не похоже. Этот Майер начинал действовать ей на нервы.

Лунд сняла куртку, осмотрела рукав черно-белого свитера. Вещь безнадежно испорчена. Лезвие Люнге искромсало шерстяные нитки и оставило глубокий порез в мякоти пониже плеча.

— Вам стоит показаться врачу…

— Да, пожалуй. Что со старушкой Вилладсен?

— Я позвонил ей, пока вы орали на врачей. Она собирается пожить у родни.

Лунд кивнула. Она уже успокоилась. Рана болела, но показывать это она не собиралась.

— Поезжайте домой, поспите немного, — сказала она Майеру. — И пусть мне сообщат, если его состояние изменится.

Он не двинулся с места.

— Что?

— Я никуда не поеду, пока не увижу, что вашей рукой занимаются.

Очередные теледебаты подошли к концу. В лучшем случае ничья — так оценивал Хартманн итог. На улице он отвел Риэ Скоугор в сторону от скопления людей, ожидающих свои автомобили, и спросил:

— Что слышно от Лунд?

— Ничего.

— Ты с ней связывалась?

— Не могу дозвониться.

Накрапывал дождь. Их водителя не было видно.

— Больше ждать мы не можем. Готовь заявление.

— Наконец-то…

— Передай его тому журналисту, что звонил мне. Он работает честно. Скажи ему, что это эксклюзивно. Выиграем хоть немного времени…

К ним вальяжной походкой приблизился Бремер с пиджаком через плечо, глянул на дождь, передвинулся ближе к стене, укрываясь от капель.

— Экстренное совещание?

Они умолкли.

— Только не обижайся. Мне показалось, сегодня ты был не в форме, — сказал Бремер.

— В самом деле?

Ни один из них не заработал сегодня очков. И не потерял. Но то, как улыбался, стоя перед ним, Бремер, заставило Хартманна задуматься. Каждую тему, каждый вопрос во время дебатов мэр сводил к одному — к оценке личности. То есть к отсутствию у Хартманна опыта, к невозможности доверять ему.

Старый лис, несомненно, что-то знал. И ждал только удобного момента, чтобы нанести удар.

— Да, определенно. Не слишком активно вел себя.

— До выборов еще три недели, — вставила Скоугор. — Достаточно времени…

— Бережете силы для финиша? Разумно. Они вам пригодятся, насколько я слышал. Доброй ночи!

Хартманн смотрел ему вслед.

— Наступит день, когда я разорву этого динозавра на части, — проговорил он.

— Тебе нужно учиться сдерживать эмоции, — заметила Скоугор.

— Ты так считаешь?

— Да. Это хорошо, когда тебя считают страстным, энергичным, преданным делу. А вот политики с дурным характером, Троэльс, избирателям не нравятся.

— Спасибо за совет. Я постараюсь.

— Бремер ищет наши слабые места. Твоя вспыльчивость делает тебя уязвимым. И он не единственный, кто заметил это. — Скоугор отвела взгляд.

— Хорошо, поработаем над этим.

— И у нас неприятности. — Она подняла руку с зажатым в ней телефоном. — О машине уже все знают.

К ним подъехал большой черный автомобиль. Из него вышел водитель из штата мэрии, открыл дверцы.

— Я говорила тебе, что нужно как можно скорее разобраться с этим, — сказала Скоугор. — Теперь у нас огромная проблема, а ведь мы могли задушить ее в зародыше.

— Бремер стоит за этим.

— Скорее, проболтался кто-то из полиции. Откуда мэр мог узнать?

— Двенадцать лет на троне… Может, полиция тоже работает на него.

Мимо прошелестел длинный лимузин. Бремер опустил окно, ухмыльнулся, помахал им как король подданным.

— У него кто-то есть в нашем штабе, — пробормотал Хартманн. — И мы должны узнать, кто именно.

Через десять минут машина затормозила перед ратушей. Ее тут же окружила стая репортеров и фотографов.

— Говори им только то, что мы подготовили, — наставляла Хартманна Скоугор. — Будь спокоен, уверен в себе. Не злись. Не говори ничего лишнего.

И они очутились посреди толпы.

Дождь припустил еще сильнее. Хартманн пробирался к ступеням здания, прислушивался к вопросам, взвешивал каждый из них.

— Хартманн, что вас связывает с Нанной Бирк-Ларсен?

— Где вы были в пятницу?

— Что вы скрываете?

Море враждебных голосов. Добравшись до дверей, он остановился, и вокруг него образовалось кольцо из микрофонов, готовых поймать каждое слово. То, что он скажет, через несколько минут зазвучит по радио, воспроизведется в газетах, будет вечно жить в Глобальной сети.

Он подождал, пока все не стихнут, и потом произнес размеренно, как подобает крупной политической фигуре:

— Тело молодой женщины было обнаружено в одной из машин, которые арендует мой избирательный штаб. Это все, что я могу вам сказать. Полиция настаивает на том, чтобы мы никак не комментировали эту ситуацию. Но я хочу сделать заявление…

— Когда вы узнали? — выкрикнула женщина из толпы.

— Позвольте мне закончить… Никто из членов нашей партии или сотрудников штаба не замешан в этом деле…

— Вы отрицаете, что скрывали информацию в интересах предвыборной кампании?

Хартманн отыскал глазами того, кто задал последний вопрос. Это был коренастый лысый мужчина лет тридцати пяти, он не выпускал сигарету изо рта и нагло ухмылялся.

— Что?

Репортер протолкнулся ближе.

— Что тут непонятного, Хартманн? — крикнул он сквозь лес микрофонов. — Вы отрицаете, что намеренно вводили публику в заблуждение ради сохранения голосов в вашу пользу? Следует ли нам воспринимать это как линию поведения Либеральной партии и в остальных вопросах?

Он не думал ни секунды. Прорезал толпу, прежде чем Скоугор успела остановить его, схватил репортера за воротник.

Ухмылка не сходила с губ лысого журналиста.

— Я отрицаю, — выпалил Хартманн ему в лицо. — Я категорически отрицаю. — Пауза. Он выпустил воротник из рук, поправил его, будто все это была шутка. — К политике это не имеет никакого отношения. Девушка…

Он оторвался от сценария. Он тонул.

— Троэльс, — окликнула его Скоугор.

— Девушка…

Щелкали фотокамеры. Вокруг колючий забор из микрофонов.

Репортер, которого он едва не ударил сейчас перед всеми, достал из кармана визитку и сунул ему в руку. Не сообразив даже, что делает, Хартманн сомкнул пальцы.

— Троэльс?

Он тонул.

Она взяла его под руку и молча потащила прочь от толпы, в дверь, через вестибюль, через внутренний двор, в мерцающую тишину ратуши, пока они не очутились в безопасности за надежными стенами.

Хартманн осознал, что держит в руках кусочек картона. Глянул на него.

Это была визитка. На ней только номер мобильного телефона. И имя.

«Эрик Салин».

Весь вечер она просидела в темной гостиной перед телевизором, переключаясь с одного новостного канала на другой. В итоговом выпуске передавали:

— Троэльс Хартманн оказывает полиции помощь в расследовании убийства. Он отрицает какую бы то ни было связь с девушкой и с преступлением.

Она повсюду видела плакаты с его портретом. Обаятельный, симпатичный, больше похож на актера, чем на политика. И всегда немного печальный, как ей казалось.

За спиной послышался шорох. Она не обернулась.

Он вошел и опустился возле нее на ковер.

— Машина принадлежала этому политику, — сказала Пернилле. — Сейчас ищут водителя.

Он опустил голову в ладони. Ничего не ответил.

— Почему нам не говорят, что происходит, Тайс? Как будто нас это не касается.

— Нам сообщат, когда что-то станет известно.

Его заторможенность раздражала ее.

— Им известно больше, чем нам. Неужели тебе все равно?

— Не надо, Пернилле!

— Неужели тебе все равно?

Телевизор был единственным источником света в комнате.

— Откуда Нанна могла знать этого водителя? При чем здесь вся эта политика? Как…

— Я не знаю!

Между ними разверзлась пропасть, которой раньше не было. Его большая неуклюжая рука протянулась к ней. Пернилле отодвинулась.

— Послушай, — сказал он, — мне кажется, нам лучше уехать на несколько дней. Можно снять коттедж, как на прошлых выходных.

В полутьме Пернилле изумленно поглядела на мужа, освещенного лишь мерцающим экраном.

— В доме постоянно торчат полицейские, — пояснил он. — Мальчики все время видят Нанну в газетах. И в этом проклятом ящике. Дети в школе тоже про это болтают.

Она заплакала. Он погладил ее по мокрому лицу. На этот раз она не отстранилась.

— И ты, — продолжал он. — Смотришь, смотришь. Все переживаешь заново. Каждую минуту…

— Ты хочешь, чтобы я уехала сейчас из Вестербро? Сейчас, перед похоронами нашей девочки?

Они еще ни разу не произносили это слово. Просто не было сил. Бирк-Ларсен сжал ладони. Зажмурил изо всех сил глаза.

— Завтра мы встретимся со священником, — сказала она. — Обо всем договоримся. Вот что мы будем делать.

Молчание. Тусклый свет из кухни. Большой мужчина с опущенной головой.

Она взяла пульт, нашла другой канал. И продолжала смотреть.

Осторожно, чтобы не заболело сильнее, Лунд стянула свитер, купленный на Фарерах. Осмотрела запачканные кровью дыры. Прикинула, нельзя ли заштопать. Сама она, конечно, не умеет, но…

Свадебное платье по-прежнему висело на манекене, с иголками и нитками в рукавах и вдоль горловины. Ее мать шила только наряды для невест. Должно быть, в этом она видела свою миссию: выдать замуж все женское население мира. Тем не менее Сара оставила свитер возле швейной машинки — а вдруг.

В комнату вошла ее мать, зевая и ворча.

— Ты знаешь, который час?

— Да.

Вибеке уставилась на рабочий стол.

— Прошу тебя не разбрасывать свою одежду повсюду. Не удивительно, что Марк растет таким неорганизованным.

Разумеется, она заметила рану. Подошла, наклонилась, посмотрела:

— Что случилось?

— Ничего.

— У тебя рука порезана.

На плите тушеное мясо с картошкой. Соус застыл. Картошка засохла. Лунд положила на тарелку того и другого, сунула в микроволновку.

— Кот поцарапал.

— Только не говори мне, что это сделал кот.

— Это был бездомный кот.

Они посмотрели друг на друга. И было заключено что-то вроде перемирия. По крайней мере, по этому вопросу.

— Почему ты так упорно цепляешься за свою работу? — спросила Вибеке. — Теперь, когда у тебя появился шанс начать нормальную жизнь?

Пискнула микроволновка. Еда была едва теплой. Сойдет. Она проголодалась. Лунд села, взяла вилку, начала есть.

— Сегодня утром я тебе уже говорила. Это все лишь до пятницы. И мы можем пожить в гостинице, если доставляем тебе неудобства.

Ее мать подошла к столу со стаканом воды в руках:

— Не говори глупостей! Какие могут быть неудобства?

С полным ртом Лунд ответила:

— Извини, мам. Я устала. Давай не будем ссориться.

— Мы никогда не ссоримся, потому что ты всегда уходишь от разговора.

Лунд улыбнулась, зацепила вилкой еще мяса с картошкой. Она ела это блюдо с детства. Ничего особенного, еда как еда. Всегда одинаковая.

— Очень вкусно, — сказала она матери. — Правда.

Взгляд матери смягчился.

— Бенгт хочет, чтобы ты приехала на новоселье в субботу. Мы подготовим для тебя комнату.

Мать смотрела, как она ест, сколько съедено, сколько оставлено.

— Да, знаю. Бенгт звонил сюда, — сообщила она. — Сегодня днем. Тебя искал.

Лунд уронила голову и выругалась:

— О, черт. Ты ведь не сказала ему, что я останусь здесь до пятницы?

— Конечно сказала! Не могла же я обманывать человека!

Лунд отодвинула тарелку, достала из холодильника пиво, ушла в свою спальню и набрала номер.

Бенгт Рослинг не сердился. Никогда. Это было не в его характере. Или ниже его достоинства. Лунд так и не разобралась до конца.

Они поговорили о новоселье и о полярной сосне, о всяких пустяках — в общем, вели себя так, будто ничего не случилось. Будто все в порядке.

Он не знал, что, пока они беседовали, она смотрела новости на своем ноутбуке. Звук она приглушила. Говорили только о Хартманне.

В пятницу она будет в Швеции. С Марком. Несколько дней у них погостит ее мать. Начнется новая жизнь. Прошлое останется позади: Копенгаген и Карстен, удостоверение инспектора отдела убийств.

Ей стало легче после разговора с Бенгтом. Она положила телефон, чувствуя себя счастливой. И тут же вспомнила, что забыла ему сказать. Телефон зазвонил, прежде чем она успела снова набрать номер.

Бенгт, она была уверена в этом. Поэтому она ответила на звонок и произнесла слова, давшиеся ей не без усилия:

— Я люблю тебя.

— Ого! Я польщен.

Майер. Судя по шуму, за рулем. Мысленно она увидела, как машина несется сквозь черный дождь, на пассажирском сиденье чипсы, сигареты и пакетик жвачки.

— В чем дело?

— Сами просили, чтобы я позвонил насчет больницы! — изобразил он обиженного. — Люнге был там в пятницу.

— Как долго?

— С вечера и до семи утра. Этот идиот, оказывается, наркоман. Намудрил что-то с метадоном.

На мониторе появился крупным планом Троэльс Хартманн — готовый ударить какого-то языкастого журналиста. Оказалось, этот симпатичный политик сорвался из-за простого вопроса: не утаивал ли он информацию ради победы на выборах. Надо же. А она считала Хартманна спокойным и разумным человеком.

— Люнге не мог потихоньку сбежать из больницы, а потом вернуться?

Пауза. Шумное чавканье.

— Это вряд ли. Его, похоже, серьезно прихватило. Всю ночь под капельницей пролежал.

— Оставьте свои чипсы хоть на минуту. И если машина опять ими засыпана…

— Я целый день ничего не ел.

— Велосипед Нанны нашли?

— Нет.

— А что с ее мобильником?

Его нашли в машине Хартманна, вместе с девушкой. Что было довольно странно.

— С ним еще работают криминалисты, — сказал Майер. — Последний звонок она сделала в пятницу. Вроде бы из гимназии, но это еще не точно.

— Хорошо. Заедем туда утром.

— Нет, Лунд. Утром не получится.

Майер продолжал уплетать чипсы, она слышала, как он жадно хрустит ими — будто у него отбирают последний пакет чипсов в мире.

— А в чем дело?

— Я видел Букарда. Хартманн настаивает на встрече. С вами.

Она обдумала новость.

— Выспитесь как следует и напишите мне отчет.

— Спасибо. Приятных снов, любовь моя.

— Ха-ха.

— Да, Лунд, вот еще что. Хартманн не вам позвонил с просьбой о встрече, он позвонил Букарду. Или кому-то выше Букарда. Или может быть… — Непрестанный хруст сводил ее с ума. — Кому-то на самом верху. Готов поспорить, они сейчас все названивают верхним этажам, надеясь свалить свое дерьмо на наши головы. Это вам пища к размышлению.

Пока Вибеке наводила на кухне порядок, позвякивая посудой, в крошечной спальне Лунд прокручивала на компьютере ролик из последних новостей. Она изучала Троэльса Хартманна — медленно, кадр за кадром, секунда за секундой.

4

Среда, 5 ноября

Хартманн прибыл в Управление полиции в самом начале десятого и сразу направился в кабинет Лунд, где и уселся напротив нее и Букарда в свете яркого зимнего солнца, падающем в узкое окно. Жесткая, бдительная Риэ Скоугор сидела рядом с ним, не пропуская ни слова из сказанного.

— Вчерашний инцидент произошел по вашей вине, — заявил Хартманн. — Этого не случилось бы, если бы мы не медлили с заявлением. Но мы пошли вам навстречу, а ваши люди проболтались.

Это была политика. До дела Бирк-Ларсен Лунд удавалось избегать ее. Так что теперь она чувствовала себя на чужой территории. Но ей было интересно.

Шеф нагнулся, поймал взгляд Хартманна, произнес со значением:

— От нас утечки не было. Я гарантирую это.

— А водитель сознался? — предположил Хартманн.

Лунд качнула головой:

— Нет, и не сознается. Он этого не делал.

Лицо с плакатов, красивое, задумчивое, доброжелательное, исчезло. Троэльс Хартманн начинал злиться.

— Постойте. Вчера вы сказали…

— Вчера я сказала, что мы его подозреваем в совершении убийства. Так и было. Больше мы его не подозреваем. Так ведутся расследования. И именно поэтому мы просили вас не разглашать информацию о деле.

— Но вы по-прежнему считаете, что нашей машиной кто-то воспользовался?

— Да.

— Вероятно, ее украли, — добавил Букард.

— Украли? — Такой вариант не обрадовал Хартманна. — Когда вы собираетесь сделать заявление?

— Еще не сейчас, — сказала Лунд. — Нам хотелось бы подождать.

— Подождать чего? — спросила Риэ Скоугор.

Лунд пожала плечами:

— Водитель был ранен. Мы надеемся, что сможем сегодня с ним поговорить. Посмотрим, что он скажет…

— Если наша машина была украдена, — перебила ее Скоугор, — пресса должна узнать об этом как можно скорее.

Лунд сложила руки на груди и посмотрела на Хартманна, не на его помощницу.

— Нам было бы проще, если бы преступник думал, что мы подозреваем кого-то другого.

— Мы больше не можем играть в ваши игры, — сказал Хартманн. — Риэ составит пресс-релиз. — Он обратился к Букарду: — Вам пришлют проект. Это окончательно. Как только…

Лунд передвинула свой стул так, чтобы сесть прямо напротив него.

— Я буду крайне признательна вам, если вы немного подождете.

— Ничем не могу помочь.

— Ваше заявление может серьезно навредить нам…

Глаза Хартманна зажглись гневом.

— Мне уже нанесен вред. И чем дальше, тем ущерб будет больше. Букард…

Шеф кивнул.

— Как я сказал, проект заявления вам предоставят. Если найдете ошибку, сообщите нам. И больше не желаю ни о чем слышать.

— Я понимаю.

— Тогда все. — Хартманн поднялся. — Мы закончили. До свидания.

Но Лунд еще не закончила. Она встала и пошла за ними в коридор. Хартманна и Скоугор она догнала, когда они подходили к спиральной лестнице.

— Хартманн! Хартманн!

Он остановился, обернулся без улыбки.

— Только выслушайте меня…

— Журналисты ведут себя так, будто подозреваемый — я. — Хартманн ткнул себя пальцем в грудь. — Будто это я убил девушку.

— По телевизору вы сказали, что будете сотрудничать…

— Мы сотрудничали, — сказала Скоугор. — И смотрите, к чему это привело.

Лунд стояла перед Хартманном, яркие глаза горели, умоляли.

— Мне нужна ваша помощь.

Скоугор потянула Хартманна за рукав:

— Троэльс, мы опаздываем.

— Лунд?

Из диспетчерской выглянул Свендсен, один из сотрудников отдела, крикнул ей:

— У вас посетители.

Она попросила Хартманна:

— Одну минуту, пожалуйста. Дайте мне всего одну минуту.

Две фигуры в конце длинного коридора. Высокий крупный мужчина, грубые черты, широкие бакенбарды, черная кожаная куртка. Женщина в бежевом матерчатом плаще, каштановые волосы, милое лицо омрачают растерянность и страх. Он мял в руках черную шапку. Они ждали — и боялись того, что ждали. Женщина смотрела на стены из черного мрамора и цеплялась за руку мужчины.

Лунд прошла к ним, деловитая, быстрая. Обменялась с парой несколькими словами, потом повела по коридору в свой кабинет, мимо стоящих у стены Троэльса Хартманна и Риэ Скоугор.

Женщина на мгновение задержала на них взгляд, потом пошла дальше.

— Троэльс, нам пора, мы опаздываем, — повторила Скоугор.

Лунд вернулась к ним, направила взгляд на Хартманна. Он был потрясен видом супругов.

— Троэльс…

— Это были?..

Лунд кивнула, молча смотрела на него.

— Если я подожду, это поможет?

— Да.

— Откуда вы знаете? — сказала Скоугор.

— Я знаю, что, если заявление будет выпущено, наши шансы уменьшатся. — Лунд вздохнула, пожала плечам. — А у нас их и так мало.

— Хорошо. — Он не смотрел на Скоугор, которая буравила его злыми глазами. — Но только до завтра. А затем… Лунд…

Она слушала.

— Завтра, — закончил Хартманн, — мы заявим о своей непричастности к делу. Что бы вы ни говорили.

В кабинете Лунд, рядом с нетронутыми чашками с кофе, сидели Тайс и Пернилле Бирк-Ларсен.

— Мы получили предварительное заключение судмедэксперта, — говорила Лунд, — но он еще не закончил работу. Похороны…

— Нам нужно уехать отсюда, — перебил ее Бирк-Ларсен. — Сегодня после обеда мы забираем мальчиков на побережье. Эти чертовы репортеры… — Он посмотрел ей в лицо. — И ваши люди все время приходят в квартиру. Пока мы в отъезде, делайте там что хотите.

— Если вы даете согласие…

— Что они с ней делают? — спросила Пернилле.

— Какие-то дополнительные исследования. Я точно не знаю. — Ложь, к помощи которой она частенько прибегала в подобных случаях. — Мы сообщим вам, когда ее можно будет забрать.

Мать ушла в себя, подумала Лунд. Погрузилась в воспоминания. Или в картины, которые ей рисует воображение.

Снова отец:

— Куда Нанну отправят?

— Обычно тело забирает похоронное бюро. Вы можете выбрать…

Пернилле вынырнула из транса:

— Что с ней произошло? — Прерывистый вдох. — Что он с ней сделал?

Лунд развела руками:

— Нам придется подождать окончания экспертизы. Я понимаю, что вы хотите знать. Это…

Казалось, что Тайс Бирк-Ларсен готов закрыть уши руками.

В дверь постучали. Сотрудник из дневной смены. Извинился, попросил какие-то документы из стола Лунд. Документов нужно было много, Лунд отвлеклась, помогая их найти. И не заметила, что дверь осталась открытой.

А Пернилле заметила это. И что через коридор приоткрыта еще одна дверь — в комнату, где хранились материалы по делу. Она посмотрела в эту узкую щель… Шок.

Фотографии на стене. Пара лодыжек, стянутых полоской черного пластика. Израненные ноги на металлическом столе патологоанатома. Мертвое лицо Нанны, покрытое синяками, глаза закрыты, опухшие фиолетовые губы. Сломанный ноготь. Майка, разорванная в нескольких местах. Стрелки, указывающие на детали, на ссадины и порезы. Круги, выделяющие пятна крови. Заметки, описывающие повреждения. Ее тело, повернутое боком, ноги связаны. Лежащее на столе, неподвижное.

Пернилле поднялась.

Едва дыша, с колотящимся сердцем, она пошла к двери, Тайс за ней.

Задетый полой плаща, со стола упал карандаш. Лунд оторвалась от документов, увидела, что происходит, в ярости вытолкала полицейского прочь, крикнула ему вслед:

— Дверь за собой закрывайте!

Обернулась к ним:

— Простите.

Они стояли в немом ужасе, высокий мужчина и его жена. За пределом слез, за пределом чувств.

— Мне очень жаль, — произнесла Лунд; ей хотелось закричать.

Одной рукой он сжал край стола, другой вцепился в пальцы жены.

— Думаю, нам надо идти, — выговорил Тайс Бирк-Ларсен.

Они пошли по коридору как два привидения, потерявшиеся между мирами, рука в руке, не ведая, куда идут.

— Звоните мне в любое время, — крикнула им вдогонку Лунд, ненавидя себя за то, что ничего другого сказать им не могла.

Ректор Кох была слишком занята для разговора с полицией.

— Мне нужно привести гимназию в нормальное рабочее состояние, — сказала она. — И мы готовим панихиду, я должна написать речь.

— Речь не о том, что нужно вам, — сказала ей Лунд.

Они стояли в коридоре возле класса Нанны. Входили и выходили школьники. Оливер Шандорф, заметила Лунд, держался неподалеку от них, явно подслушивая.

— Неужели вы считаете, что наша гимназия каким-то образом причастна к преступлению?

Подобные заявления притягивали Майера, как магнит притягивает гвоздь.

— Знаете что? Если вы перестанете мешать нам делать нашу работу, может, мы сумеем ответить на этот вопрос. — И он смерил Кох негодующим взглядом.

Когда та ушла, Майер сказал Лунд:

— Люнге приехал в полдень, и ему велели выгрузить плакаты в подвальный этаж. И потом его еще видели возле спортивного зала.

— Что он там делал?

— Не представляю. Может, работать не хотел. Или плохо себя чувствовал. Или ему нравилось смотреть, как девчонки играют в баскетбол.

— Может, он там и потерял ключи от машины.

Майер пожал плечами.

— У какого класса была физкультура после этого? — спросила Лунд.

— Это был последний урок в зале в тот день. Следующий уже был в понедельник. И никто не сообщал о найденных ключах. Хотя я не удивлен.

Они шагали по коридору в сторону вестибюля.

— Что мы знаем о девушке?

Майер сверился с записями:

— Одна из лучших учениц. Хорошие оценки. Красивая. Много друзей. Учителя ее высоко ценили. Мальчишки хотели с ней спать.

— А она позволяла?

— Только Оливеру Шандорфу, но с ним она порвала полмесяца назад.

— Наркотики?

— Никогда. И даже практически не пила. Вот здесь у меня фотография с вечеринки. Никто не видел ее после половины десятого.

Лунд посмотрела на снимок: Нанна в голубом парике и черной шляпе ведьмы, рядом с ней Лиза Расмуссен; обе улыбаются — Лиза как подросток, а Нанна более…

— Она кажется очень… взрослой, — заметил Майер.

— В смысле?

— В смысле… кажется очень взрослой. Особенно по сравнению со своей подружкой.

Он вынул еще одно фото. Снова Нанна и Лиза, минутой раньше или позже. Лиза положила руку на плечи Нанне, а та широко улыбается.

Лунд смотрела на парик и шляпу.

— Зачем она так старалась, готовила костюм, если собиралась уйти рано?

— Да, странно.

Лунд бросила взгляд вдоль коридора, в сторону шкафов раздевалки, на плакаты на стенах.

Майер потряс перед ней своим блокнотом.

— У вас есть готовые ответы? — спросила она его.

— Готовые вопросы, Лунд. Для начала.

Они привели Лизу Расмуссен в пустую аудиторию. Первый вопрос Лунд:

— Ты не говорила нам о том, что Оливер и Нанна поссорились на вечеринке во время танцев. Почему?

Девица надула губы, потом:

— Это не было важно.

Майер прищурился на нее:

— Твою лучшую подругу изнасиловали и убили, а ты говоришь «не важно»?

Она не собиралась плакать, как при первых беседах; на этот раз она вела себя враждебно.

— Мы танцевали. Подошел Оливер. Никакой такой драмы не было.

Лунд улыбнулась:

— Он швырнул в нее стул.

Молчание.

— Нанна была пьяна?

— Не-е-ет, — гнусаво протянула она капризным тоном.

— Зато ты напилась, — сказал Майер.

Подергивание плечом.

— Немного. Ну и что?

— Почему они расстались? — продолжал Майер.

— Не знаю я.

Он перегнулся через стол, очень медленно произнес:

— Почему… они… расстались?

— Она говорила мне, что он инфантильный! Как ребенок.

— Тогда почему ты думала, что она с ним?

— Я не могла ее найти.

Затем за дело взялась Лунд:

— Из-за чего они поругались?

— Оливер хотел поговорить с ней. А она отказалась.

— И потом она ушла. Где в это время был Оливер?

— За стойкой бара. Была его очередь.

— Ты уверена?

— Я видела его там.

Не спуская глаз с Лизы Расмуссен, Майер бросил ей через стол листок.

— Это график дежурства в баре, — сказала Лунд. — Шандорф здесь не упомянут вообще. И никто, кроме тебя, не помнит, чтобы он стоял в тот вечер за стойкой.

Она не стала читать график. Просто закусила нижнюю губу, как маленькая девочка.

— В чем она была? — спросил Майер.

На мгновение задумалась:

— Шляпа ведьмы, ну, такая… с пряжкой. Парик голубой. Еще у нее была метла. Из веток связанная. И еще платье такое, как будто из лохмотьев…

— На улице холодно, Лиза, — перебил ее Майер. — Тебе не показалось странным, что она так легко одета?

— Наверное, она была в куртке, сняла ее в классе…

— Значит, из зала она должна была подняться в класс, чтобы одеться, — сказала Лунд.

— Но нет! — быстрый как молния, перехватил эстафету Майер. — Ведь раньше Лиза говорила нам, что Нанна пошла из зала вниз. — Он посмотрел на нее. — Правильно, вниз?

— Да, вниз, — пробормотала девушка.

— Тогда как она забрала свою куртку? — атаковала Лунд.

— Да, — присоединился Майер. — Как?

— Я не знаю, была ли у нее куртка. Там было много народа… — Лиза Расмуссен смолкла и сидела с красным виноватым лицом.

Майер буравил ее взглядом.

— Я думал, сегодня ты не будешь рыдать, Лиза. Почему вдруг тебе стало так трудно говорить?

— Ты не знаешь, когда она ушла и был ли с ней Оливер Шандорф, — подытожила Лунд.

— Мы знаем, что ты врешь! — заорал Майер. — Так как все было? Оливер нашел ключи от машины, да? Затащил в машину Нанну, чтобы доказать, какой он взрослый? А ты подглядывала?

Лунд вмешалась, обняла девушку за плечи. Слезы теперь текли рекой.

— Нам очень важно, чтобы ты рассказала нам все, что знаешь, — сказала она Лизе.

Писклявым голосом перепуганного ребенка Лиза Расмуссен захныкала:

— Ничего я не знаю… Оставьте меня в покое!

Зазвонил мобильный Майера. Он выслушал краткую информацию.

— Ты должна рассказать нам… — продолжала Лунд.

— Нет, не должна, — сказал Майер и натянул куртку.

Полуподвальный этаж гимназии состоял из лабиринта разнообразных помещений, переходящих одно в другое. Сейчас их поочередно проверял Свендсен, недовольный тем, что эта работа легла на него одного.

В зоне, выделенной для хранения велосипедов, он нашел метлу из веток и несколько полиэтиленовых пакетов.

Лунд огляделась. Ряды железных дверей. За ними комнаты, похожие на тюремные камеры.

В одном из пакетов обнаружился голубой парик.

— А где ее велосипед?

— Я здесь один, — сказал Свендсен четвертый раз за это утро.

— Опечатайте тут все и вызовите команду криминалистов, — распорядилась Лунд.

Вебер сидел за компьютером. Каждый прошедший день только усиливал впечатление, будто он поселился в штабе.

— Видел цифры нового опроса? — спросил он.

— Значение имеет завтрашний опрос, — ответил Хартманн. — Когда они поймут, что образовался альянс…

Мортен Вебер нахмурился:

— Давай не будем считать цыплят, пока не увидим подпись Кирстен Эллер на бумаге.

— Я разговаривал с ними вчера вечером. Дело решенное, Мортен. Перестань дергаться.

Скоугор закончила говорить по телефону. Она тоже не выглядела довольной.

— Как я вижу, сегодня вы в виде исключения хоть в чем-то согласны, — пошутил Хартманн. — Что опять я сделал не так?

— Люди Эллер считают, что ты чего-то недоговариваешь, — сказала Скоугор. — И такое же мнение есть в наших рядах.

— Скажи им… скажи им, что машина была похищена.

На столе Вебера зазвонил телефон. Перед тем как ответить, он воскликнул:

— Почему нельзя сказать правду?

— Мы помогаем полиции!

— У полиции свои цели, — сказала Скоугор. — Им наплевать на нас.

Хартманн уперся. Та полицейская, Лунд, чем-то зацепила его. И он хотел дать ей шанс.

— Нет, Риэ, я не из тех политиков…

— Иногда ты доводишь меня до белого каления, — прервала его Скоугор. — Продолжай в том же духе, и скоро вообще не будешь политиком.

— Звонила Кирстен Эллер. — Вебер положил телефонную трубку. — Она хочет встретиться с тобой. Прямо сейчас. — Он посмотрел на Хартманна поверх очков. — Ты вроде говорил, что с альянсом дело решенное, Троэльс?

— Чего она хочет?

— Во-первых, такой мелкой сошке вроде меня никто не докладывает. А во-вторых, это очевидно.

Хартманн молчал.

— Она хочет поторговаться, — сказала Скоугор.

Они оба смотрели на него так, будто он должен был это знать.

— На ее месте только дурак не воспользовался бы ситуацией, — вздохнул Вебер.

Хартманн решительно поднялся:

— Я все улажу с Кирстен Эллер.

Через пятнадцать минут он сидел в зале совещаний в штабе Центральной партии. Эллер не улыбалась.

— Я недооценила настроения в группе, — сказала она.

— Какие?

— Все эти полицейские разбирательства бросают на вас тень. Только об этом сейчас и говорят. Сторонники Бремера чуют вашу кровь.

— Машина была украдена. Водитель невиновен.

— Почему об этом ничего не известно, Троэльс?

— Потому что полиция попросила нас молчать. Так было нужно. К тому же это ничего не меняет.

— Меняет. Вы могли хотя бы предупредить меня.

— Нет, не мог. Так просила полиция.

— Сегодня утром мне звонил Бремер. Он предлагает построить десять тысяч квартир муниципального жилья с минимальной платой.

— Вы его знаете. Это всего лишь слова.

— Мне очень жаль, Троэльс, но альянса не будет. При таких обстоятельствах я не могу.

Хартманн едва сдержался, чтобы не вспылить:

— Бремер водит вас за нос. Он просто хочет потянуть время, пока не станет слишком поздно для объединения. Потом он выбросит вас за борт как ненужный балласт. Никаких квартир не будет. Вам еще повезет, если вы получите хоть какое-то место в городском совете.

— Таково решение группы. Я не в силах ничего изменить.

Хартманн чуть не закричал от бессилия, от того, что она такая идиотка. Но сдержался.

— Если, конечно, вы не предложите что-нибудь получше, — добавила Эллер.

Бремер сидел в студии, готовясь к телеэфиру. Вокруг софиты, кинокамеры. Визажистка с кисточками. Микрофоны на лацкане.

С трудом сдерживая ярость, в студию ворвался Троэльс Хартманн, подошел, посмотрел сверху вниз на улыбающегося мэра в белой рубашке с пудрой на щеках, выпалил:

— Ваше вероломство безгранично!

Бремер улыбнулся еще шире и потряс седой головой:

— Ты что-то сказал?

— Вы слышали.

Визажистка закончила обмахивать его лицо кисточкой, но не ушла, а осталась стоять и слушать.

— Сейчас я занят, Троэльс, — добродушно посетовал Бремер. — Да и у тебя дела, я полагаю. Может, попозже…

— Я требую объяснений.

Они решили отойти к окну за неимением более уединенного места. Хартманн не выдержал, заговорил еще на полпути:

— Сначала вы крадете наш план. Потом обещаете абсолютно нереальное количество квартир, которое, я точно знаю, вы никогда не построите…

— А-а, — усмехнулся Бремер, — как я понимаю, ты поговорил с Кирстен. Она ужасная болтушка, и я предупреждал тебя.

— Теперь вы спекулируете смертью девушки и пользуетесь чужой бедой, чтобы вызвать кризис… хотя прекрасно знаете, что мы делаем все, чтобы помочь родителям и полиции.

Лицо Бремера потемнело. Он двинулся на Хартманна, грозя пальцем ему в лицо:

— Что ты себе позволяешь? Ты понимаешь, с кем разговариваешь? Я что, обязан просить у тебя разрешения на каждый свой шаг? Ты сам виноват во всех своих проблемах. Ты не имел никакого отношения к той машине и все же не захотел об этом сразу объявить. И о чем только думала твоя Скоугор?

— Я делаю то, что считаю нужным.

Мэр расхохотался:

— Ты дитя, Троэльс. Я и не догадывался, что все так плохо. Да еще этот нелепый альянс с клоунами Эллер…

— Не надо казаться хуже, чем вы есть, Бремер. Это трудно, я знаю…

— О господи, я словно с твоим отцом разговариваю. То же безрассудство, та же паранойя. Как это печально.

— Я требую…

— Нет!

Голос Бремера громом прокатился по студии, и все присутствующие умолкли. Хартманн тоже.

— Нет, — повторил мэр спокойнее. — Ты мне не указчик. Найди мне стоящего соперника, а не портновский манекен в модном костюме.

Церковь была аскетичной и холодной, священник — тоже. Они сидели перед ним, пока он перечислял возможные варианты — молитв, музыки, цветов. Они могли попросить что угодно, кроме одного — того, в чем нуждались более всего: понимания.

Беседа напоминала диалог в магазине.

— Можно нам «Чиста, как розы бутон»? — спросила Пернилле, полистав вместе с Тайсом сборник гимнов.

Священник был в коричневом пиджаке и серой водолазке. Он уточнил номер страницы и сказал:

— Номер одиннадцать-семь. Чудесный гимн. Один из моих любимых.

— Я хочу, чтобы здесь все было красиво и украшено цветами, — добавила она.

— Будет так, как пожелаете. Могу дать вам адреса нескольких флористов.

— Она любит цветы.

Сидящий рядом с ней на жесткой скамье Тайс Бирк-Ларсен уставил глаза в каменный пол.

— Голубые ирисы. И розы.

— Что еще нужно? — спросил Бирк-Ларсен.

Священник полистал записи:

— Пожалуй, мы с вами уже все обсудили. Я еще скажу прощальную речь, но попрошу вас заранее написать для меня несколько слов о Нанне. Сделайте это дома. Когда у вас будет время.

Он глянул на часы.

— Вы не должны упоминать о том, что с ней случилось, — сказала ему Пернилле.

— Только о том, какой была Нанна. Конечно.

Долгая пауза. Потом она сказала:

— Нанна всегда была счастливой. Всегда.

Он сделал пометку:

— Я буду рад сказать об этом.

Бирк-Ларсен встал. Священник последовал его примеру, пожал ему руку.

Пернилле оглядела пустое темное помещение. Попыталась вообразить гроб, увидеть в нем холодное жесткое тело.

— Если вам захочется поговорить с кем-то… — произнес священник — как доктор, предлагающий записаться на прием. В его глазах ровно светилось профессиональное сочувствие. — Помните, что ей сейчас хорошо. Нанна теперь с Господом.

Он кивнул, словно это были самые мудрые, самые правильные слова для него.

— С Господом, — повторил он.

В молчании они направились к выходу. Сделав два шага, она остановилась, обернулась на священника в коричневом пиджаке и темных брюках:

— Как это мне поможет?

Он ставил на место стул, на котором сидел. Блокнот он засунул в карман, как плотник, сделавший замеры. Возможно, он уже прикидывал, какой выставить счет.

— Как это поможет мне?

— Дорогая, — проговорил Бирк-Ларсен, попытался взять ее за руку.

Она высвободилась не глядя.

— Я хочу понять! — крикнула Пернилле человеку, стоявшему на ступенях, застывшему на пути к алтарю, пойманному ее гневом. — К чему мне ваши лицемерные слова?

Он не стушевался, не оскорбился, а нашел в себе смелость вернуться и посмотреть ей в лицо.

— Порой жизнь бессмысленна, безжалостна. Ужасно потерять свое дитя. Вера поможет вам обрести надежду и силы…

Ее лицо исказилось гневом.

— …поможет понять, что в жизни есть смысл…

— Все это чушь собачья! — не вытерпела Пернилле. — Мне плевать, с Господом она или нет. Вы понимаете?

Она сжала руки у груди. Ее голос срывался. Священник продолжал стоять неподвижно. Тайс Бирк-Ларсен застыл, спрятав лицо в ладонях.

— Понимаете вы это? — выла Пернилле. — Она должна быть… — В темной церкви где-то под крышей захлопала крыльями птица. — Со мной.

Лунд жевала «Никотинель». И смотрела на рыжеволосого парня, Оливера Шандорфа, сидящего напротив нее в пустом классе. Он сильно нервничал.

— Вчера ты рано ушел из гимназии, Оливер. Тебя не было на уроках в понедельник.

— Я неважно себя чувствовал.

— Лень — это не болезнь, — наставительно заметил Майер.

Шандорф надулся и стал выглядеть на десять лет моложе.

— За этот год у тебя больше всех пропусков, — добавила Лунд, глядя в записи.

— Оболтус, — ядовито ухмыльнулся Майер. — Единственный сынок богатых и равнодушных родителей. Все понятно.

— Послушайте! — воскликнул Шандорф. — Я всего лишь поссорился с Нанной. И это все!

Лунд и Майер переглянулись.

— Ага, ты говорил с Лизой, — кивнул Майер. — Что еще она сказала?

— Да не виноват я ни в чем. Я никогда не сделал бы Нанне ничего плохого.

— Почему она тебя бросила? — спросила Лунд.

Он пожал плечами:

— Кто ее знает. Да мне вообще наплевать.

Майер склонился к нему, принюхался к стильному небесно-голубому джемперу Шандорфа.

— Держу пари, ей тоже не нравилось, что ты куришь травку.

Шандорф нервно провел рукой по лицу.

— Задержан четыре месяца назад за употребление наркотиков. Два месяца назад — еще один привод. — Майер снова понюхал свитер. — Никак не разберу, что ты куришь… — Он вдруг озадаченно уставился на школьника, словно что-то увидел. Почти уткнувшись носом в лицо оторопевшего и перепуганного Шандорфа, он всматривался в его глаза. — Погоди-ка, что это?

— Что?

— Да у тебя в глазах… Какая-то точка в глубине… Прямо не знаю, что и думать.

Майер чуть не начал ковырять пальцем глазное яблоко Шандорфа, которому уже некуда было отодвигаться, он и так вдавился в спинку стула.

— Уф, — с облегчением выдохнул Майер. Отодвинулся. — Ничего страшного. Это просто твой мозг.

— Да пошел ты, — пробормотал Оливер.

— Ты давал Нанне пробовать это свое дерьмо? — прорычал Майер. — Ты говорил ей: эй, давай вмажемся… и лучше, если ты будешь без штанов?

Рыжая голова склонилась на грудь.

— Нанне это не очень нравилось.

— Что? — уточнила Лунд. — Травка или?..

— Ни то ни другое.

— И поэтому ты взъелся на нее? — Майер сидел уложив подбородок в согнутые в локтях руки. Его поза словно говорила: никуда отсюда не уйду. — На танцах. Стал бросаться стульями. Орал на нее.

— Я был пьян!

— Ага, — обрадовался Майер. — Тогда все в порядке. Так что ты делал после половины десятого?

— Дежурил в баре.

Лунд показала ему лист бумаги:

— Тебя нет в графике дежурств.

— Я помогал разливать напитки.

И опять Майер:

— Кто тебя там видел?

— Да много кто.

— Лиза?

— Ну и она тоже.

— Нет, она тебя не видела, — сказала Лунд.

— Я ходил между столами… Собирал бокалы…

— Слушай, умник. — Майер снова повысил голос, но говорил уже другим тоном: холодным и угрожающим. — После половины десятого тебя никто не видел.

Встал, подтянул свой стул к Шандорфу, сел к нему вплотную, так что они касались друг друга. Обнял его за плечи, сжал. Лунд тяжело вздохнула.

— Что ты сделал, Оливер? Скажи дяде Яну. Пока он не рассердился. Мы оба знаем, что тебе не поздоровится, если это случится.

— Ничего…

— Ты ушел вслед за ней? — Еще одно крепкое пожатие. — Или болтался в подвале?

Шандорф выбрался из его хватки. Майер подмигнул ему:

— У Нанны был кто-то другой. Ты узнал это. Ты ревновал ее. Нет, ну в самом деле. — Майер поднял брови и покивал. — Только подумай. Ты богатенький сынок. Она была твоей. Как смела эта смазливая телка из поганого Вестербро променять тебя на кого-то?

Шандорф с криком подскочил, закрывая лицо руками:

— Я уже рассказал вам, как все было.

Он почти визжал, как испуганный ребенок.

— Ключи от машины… — вновь приступил к нему Майер.

— Что?

— Ты знал, что машина стоит во дворе.

— О чем вы говорите?

— Нанна не хотела тебя. И ты ее изнасиловал. Отвез в тихое место. И сбросил в канал по дороге домой…

— Замолчите!

Майер ждал. Лунд наблюдала.

— Я любил ее.

— Оливер! — просиял Майер. — Ты только что говорил, что тебе было наплевать на нее. Ты любил ее, а она считала тебя ничтожеством. И поэтому ты поступил так, как поступил бы любой никчемный обкуренный сопляк вроде тебя. Ты изнасиловал ее. Связал. Засунул в багажник той черной машины…

Шандорф медленно сполз на сиденье, мотая головой из стороны в сторону.

— Засунул ее туда, чтобы никто не услышал, как она кричит, и сбросил в канал.

Майер стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули ручки и блокноты. Бледный Оливер Шандорф обмяк на стуле, дрожа всем телом.

Лунд ждала. Через некоторое время она произнесла очень спокойно:

— Оливер. Если у тебя есть что сказать, лучше сделать это сейчас.

— Отвезем его в управление, — бросил Майер, доставая телефон. — Там, в камере, нам никто не помешает, и мы с Оливером чудно потолкуем по душам.

Дверь в класс распахнулась, и вошли двое: мужчина средних лет в дорогом костюме и встревоженная женщина за его спиной.

— Я отец Оливера, — сказал мужчина. — Мне нужно поговорить с сыном.

— Мы из полиции, — ответила Лунд. — Вы прерываете допрос. Выйдите.

Мужчина не двинулся с места. Женщина, явно ожидая от спутника дальнейших действий, вопросительно поглядывала на него.

— Ему предъявлено обвинение?

Майер помахал перед его лицом рукой:

— Алё? Вы нас слышали?

Вынут из кармана бумажник. Из него — визитка. Эрик Шандорф, влиятельный юрист из влиятельной фирмы.

— Не рекомендую вам говорить со мной таким тоном, — сказал Эрик Шандорф.

— Оливер помогает… — начала Лунд.

— Папа!

Зов перепуганного ребенка. Никаких вариантов быть не могло.

— Я хочу поговорить с ним, — повторил отец.

Пока в коридоре Майер шипел и ругался вполголоса, Лунд наблюдала через окно за отцом и сыном.

Оливер стоял с опущенной головой, переминаясь с ноги на ногу. Потом он поднял голову, и отец ударил его со всей силы по лицу тыльной стороной ладони.

— Счастливое детство, — прокомментировал Майер, закуривая. — А вот если бы я это сделал…

Минутой позже состоятельный юрист, его юный наследник и тихая жена вышли, не сказав ни слова.

— До скорой встречи, Оливер! — крикнул Майер в спину удаляющемуся Шандорфу.

Лунд прислонилась к стене, сложила руки на груди, закрыла глаза. Когда она вновь открыла их, на нее смотрел Майер.

— Я догадываюсь, о чем вы сейчас думаете, Лунд. Ну да, может быть, я слегка пережал с ним. Но если бы этот надутый кретин не появился посреди…

— Все нормально.

— Нет, правда. Я знал, что делал. У меня все под контролем. Всегда. Честно…

— Майер, — остановила его Лунд, глядя в широко раскрытые, чуть навыкате глаза. — Я же сказала: все нормально. Проверьте еще раз подвал. Свяжитесь с криминалистами. Если Оливер сидел за рулем машины, они смогут это проверить. Измерьте время пути отсюда до пустоши.

Она вытащила из сумки ключи от машины.

— Что-нибудь еще?

— Действуйте по ситуации.

— А вы, Лунд?

— Что я?

— Собираетесь в кино или еще куда?

Она кивнула, пошла к выходу и улыбнулась, когда Майер уже не мог ее видеть.

Цветы были на буфете и на узкой металлической полке над камином. Стояли возле раковины на кухне и, все еще завернутые в бумагу, лежали на полу.

Среди них были голубые ирисы. И розы.

Пернилле мыла посуду и смотрела в окно.

За столом, который смастерили Пернилле с Нанной, сидела женщина из отдела криминалистики и два сына Бирк-Ларсенов. Женщина улыбалась им, держа в руках ватные палочки. На вид ей было года двадцать два или около того. Немногим старше Нанны, когда та вышла из гимназии в ночь и не вернулась.

— Это так уж необходимо? — спросил Тайс Бирк-Ларсен.

— Нам нужно сделать анализ ДНК, — сказала женщина в синей форме. — Для сравнения.

Внизу уже стояла наготове машина. В багажнике чемоданы с одеждой, коробки с детскими вещами. Вагн Скербек помогал, как всегда.

Он принес мальчикам новые игрушки. Машинки. Дешевые и с острыми краями, но у Вагна было туго с деньгами, и Пернилле не хватало духу критиковать его подарки. Работники в их фирме вели себя так же, как все. Как Тайс. Как она сама. Отчаянно хотели что-то сделать, что-то сказать, но не знали что.

— Готовы? — спросила женщина и не стала ждать ответа. Перегнулась через стол, сначала Антону велела открыть рот, потому Эмилю.

Пернилле смотрела на них от раковины, с тарелкой в руке.

В доме снова была полиция. Двое мужчин в синем ходили по комнате Нанны, крепили новые наклейки, делали пометки.

Лотта, ее сестра, более молодая, более красивая и все еще незамужняя, занималась сборами. Теперь она вышла на кухню и обняла их всех по очереди.

— Возьми цветов, если хочешь, — сказал Тайс.

Лотта посмотрела на него и покачала головой.

— Мальчики, — обратился Тайс к сыновьям, — пойдемте посмотрим, что делает дядя Вагн. Поможем ему загрузить вещи.

Пернилле пообещала тоже скоро спуститься, проводила их к лестнице. Когда за ними закрылась дверь, она встала посреди неприбранной кухни.

В этой маленькой теплой квартире выросло неожиданное чудо. Это чудо называлось семья. Общая жизнь. Общая любовь.

Теперь люди в синем топали по спальне Нанны, открывали ящики, которые уже открывали вчера, тихо переговаривались, умолкали, когда думали, что она их слышит.

Вдруг вернулись сыновья, схватили забытых было воздушных змеев, показали ей машинки, подаренные Вагном.

— Осторожнее с острыми краями, — велела она им. — Осторожнее…

Они умчались, не слыша, и следом за ними ушел и один из полицейских в синей форме и голубых перчатках, унося что-то из вещей Нанны в свою машину.

Коп, который остался, был пожилым, с бородой и печальными глазами. Ему было неловко, он все отводил от Пернилле взгляд, опускал седую голову, изучал в который раз книжные полки Нанны.

Она подняла свою сумку, собираясь уйти.

В квартире стоял такой сильный запах цветов, что у нее заболела голова.

Здесь мы жили. Сидели все вместе за этим столом и думали, что так будет всегда.

И вот теперь мы бежим, скрываемся от неведения и страха, как будто от вины.

Дом. Повсюду метки криминалистов, повсюду следы их ботинок. Порошок для снятия отпечатков на стенах, рядом с улыбающимся лицом Нанны.

Сумка опустилась обратно на старый вытертый ковер. Пернилле вошла в комнату Нанны, где работал седой полицейский — просеивал кусочки короткой жизни ее дочери.

Она села на кровать и стала ждать, когда он наберется смелости взглянуть на нее.

— Мы уже заканчиваем. Извините…

— Что случилось в лесу? — спросила она и подумала: «Я не сдвинусь с места, я никуда не уйду, пока он не скажет».

Он отец. Она видела это по его лицу. Он понимал ее. Он знал.

— Простите, об этом нужно спрашивать не у меня. — Он возился с ящиком в письменном столе Нанны. — Я работаю. Вам придется выйти.

Пернилле сидела на простынях аккуратно заправленной кровати Нанны.

— Мне нужно…

Он закрыл глаза. Она видела его боль и то, что и он видел ее боль.

— Мне нужно знать, что случилось. Я мать…

Он снова повернулся к столу. Но на самом деле он ничего не делал, и они оба знали это.

— Что случилось с моей дочерью?

— Мне не положено…

— Те фотографии… у вас в полиции… Я видела… — Слова. Сейчас ей нужны были правильные слова. — Они все время стоят у меня перед глазами, я вижу их по ночам… Скажите мне… Я уже ко всему готова… Нет ничего хуже того, что я и так постоянно представляю.

Он замер с опущенной головой.

— Нет ничего хуже. Прошу вас… — Она подняла руку, дотронулась до своих волос. Голос был тих и слаб. — Вы должны мне сказать…

Коп нагнулся еще ниже к столу.

— Я ее мать. Неужели я должна умолять?

Молчание.

— Сутками напролет я вижу, как она умирает снова и снова. И с каждым разом ее смерть все ужаснее. Скоро похороны…

Его трясло.

— Мне нужно знать, — повторила она.

Потом увидела, как он вздохнул. И наконец услышала.

Тайс Бирк-Ларсен осмотрел гараж: все ли в порядке. Помог Вагну выгрузить из фургона металлический сейф. Заглянул в салон машины, где мальчики играли со своими новыми игрушками. Проверил сложенные в багажнике вещи — вот их семья, сведенная к нескольким чемоданам, готовая ехать.

— Есть новости, Тайс?

Бирк-Ларсен закурил, качнул головой.

Выскочили из машины Антон и Эмиль, вцепились в красные штанины Скербека. Стали выпрашивать у него деньги на мороженое, заставили его улыбнуться.

— Я что, похож на свинью-копилку? — воскликнул Скербек, вынимая из кармана монетки, просыпая несколько на пол. — Вот вам, держите, купите себе по конфете. Но только не пиво, слышите? — Это была их старая шутка.

— А кто тот водитель, которого поймали? — спросил он у Тайса, когда дети убежали. — В газетах даже имени не назвали…

— Я не знаю. Нам они ничего не говорят. Не считают нужным.

Бирк-Ларсен еще раз оглядел гараж, стараясь думать, как раньше: о заказах, о накладных, о счетах. Ничего не получалось. Смерть Нанны словно замкнула их в бесконечном моменте настоящего, в замороженной точке времени, откуда не было выхода. Где не было надежды на спасение.

— Мы люди маленькие, — пробормотал он.

— Нет, это не так.

Вагн Скербек стоял рядом с ним, не обращая внимания на детей, которые снова тянули его за комбинезон.

— Спасибо, что взял все на себя, — сказал Бирк-Ларсен. — Не знаю, что бы… — Слишком много слов. Он похлопал Скербека по плечу.

— Ты спас мою шкуру, Тайс. — Лицо Скербека напряглось. На шее поблескивала его любимая серебряная цепь. — Я не забыл и не забуду. Тот гад, конечно, получит свое. Ты только скажи мне, если что надумаешь.

— О чем ты?

— Если он получит маленький срок. Или если его выпустят досрочно… Ты скажи мне, Тайс… Я хочу…

— Помочь? — Бирк-Ларсен затряс головой.

— Если ты этого захочешь…

— Она мертва.

Бедный Вагн. Нелепый Вагн. И преданный, как сторожевой пес. И такой же глупый.

— Мертва. — Одно короткое беспощадное слово. — Разве ты не понимаешь?

Однако спичка была поднесена. И вспыхнула внезапная ярость. Тайс Бирк-Ларсен как молотом ударил массивным кулаком по металлическому сейфу, так что тот задрожал на ножках.

— Где, черт возьми, Пернилле?

Наверху в кухне, окруженная цветами, задыхаясь от их запаха.

Коп говорил по телефону. И был встревожен.

— Пернилле?

Разыскивая ее, он поднялся по лестнице.

— Мы никуда не едем, — сказала она.

Он качнулся на больших ступнях, как всегда делал перед спором. Не то чтобы они часто спорили. Победителем всегда выходил он.

— Мальчики ждут. Коттедж забронирован…

— Мы не едем.

Дело было не в том, что она проигрывала. Скорее, она никогда не боролась. Теперь это — и много другое тоже — изменилось. Она сама еще не осознала, но со временем разберется.

— Нанна была жива, когда машина упала в воду. — Ее голос ничего не выражал, лицо тоже.

— Что?

— Она была еще жива. Лежала в багажнике. Не могла выбраться. Утонула.

Пернилле пошла в комнату Нанны. Одежда, вещи. Разбросаны повсюду, взывая к людям, чтобы их прибрали. Это забота матери…

Она принялась ставить книги на полки, складывать на место одежду. Глаза блестели от набегающих слез. Потом она остановилась, бессильно опустив руки.

— Нам пора ехать, — сказал Тайс Бирк-Ларсен.

Он стоял рядом с аквариумом, подаренным Нанне. Как завороженная, Пернилле следила за плавающими там золотыми рыбками, запертыми за стеклянными стенами, глядящими наружу и неспособными понять окружающий их мир.

— Нет, — сказала она. — Мы остаемся. Я хочу быть здесь, когда его найдут. Хочу увидеть его лицо.

Они плавали круг за кругом, озадаченные собственными отражениями, ни о чем не думая, никуда не приплывая.

— Его должны найти, Тайс. Его поймают.

Такого момента еще не было между ними. Бирк-Ларсен мял в руках шапку.

— Мы остаемся, — повторила Пернилле Бирк-Ларсен. — Я приведу мальчиков. Ты неси вещи.

Люнге не спал. На голове повязка, игла капельницы в руке. Свежие порезы и ссадины закрыли старый шрам на щеке. В седых усах остатки запекшейся крови.

— Йон? — произнесла Лунд.

Движение. Дыхание. Наполовину открытые глаза. Она понятия не имела, слышит ли он ее. И доктор, которого она заставила впустить ее, знал не больше.

— Мне жаль, что так получилось. Вы меня понимаете?

Брови мужчины дрогнули.

— Я знаю, что вы не нападали на девушку.

Он был подсоединен к аппарату, на котором мигали цифры и ползли графики.

— Мне очень нужна ваша помощь, Йон. Я хочу знать, что произошло в гимназии. Кого вы видели, Где вы потеряли ключи.

Его глаза ожили, посмотрели на нее.

— Вы припарковали машину. Отнесли плакаты в здание. Потом пошли в спортивный зал. Вам тогда стало плохо?

Люнге закашлялся. Какой-то звук. Слово.

— Что? Йон?

Еще один звук. Один глаз широко раскрылся. В нем страх и боль.

— Подвал.

— Вы спустились туда, чтобы сложить плакаты. И там вы потеряли ключи?

— Он разозлился, когда я туда вошел. Сказал, что мне туда нельзя.

— Йон. — Она привстала, приблизилась к его рту, чтобы ничего не пропустить. — Кто разозлился?

Снова свистящее дыхание. Он не мог говорить.

— Где в подвале? На стоянке велосипедов?

— Нет.

Лунд попыталась вспомнить планировку темного подвала.

— В соседнем помещении?

— В бойлерной.

И опять кашель и шипение. Дверь открылась — это вернулся врач, и он не был доволен тем, что увидел.

— Кого вы встретили в бойлерной? Йон?

Лунд вынула из сумки фотографию класса Нанны, сделанную для школьного альбома. Указала на портрет Оливера Шандорфа, спросила:

— Вы видели его? Вот этого? Пожалуйста. Посмотрите.

Тяжелое, хриплое сипение:

— Нет.

— Вы уверены? Посмотрите внимательно.

Врач замахал на нее:

— Все, все. Хватит. Прекратите немедленно. Уходите…

— Минуту, — сказала Лунд, не двигаясь с места. — Только…

Она поднесла фотоснимок к лицу человека на больничной кровати.

— Я буду показывать пальцем на всех по очереди. Кивните, когда я дойду до него. Хорошо?

Один за другим, лицо за лицом.

Когда ее палец остановился на высоком темноволосом школьнике с приятной внешностью, ничем не примечательном юноше, Йон Люнге кивнул.

— Вы видели в бойлерной этого мальчика?

— Хватит, говорю я вам, — прошипел доктор, хватая ее за руку.

— Йон?

Он встретился с ней взглядом. Его голова едва заметно качнулась.

Лунд поднялась, сбросила с себя руку доктора.

— Да, его, — сказала она.

Майер курил во дворе гимназии, когда она позвонила ему.

— Мне нужно, чтобы вы вернулись в подвал, — сказала Лунд.

После секундной паузы:

— А теперь скажите, что это была шутка.

Он посмотрел на команду криминалистов. Он был голоден, они тоже. И Свендсен начинал выводить его из себя.

— Идите туда, — сказала Лунд.

— Ребята собирают оборудование. Мы там уже все осмотрели. Что с Люнге?

— Выпишут через неделю. В подвале есть бойлерная?

— Есть, но ее держат под замком. Туда никто не может зайти, кроме сторожа.

— Я еду.

Он слышал в трубке шум движущейся машины. Черные, залитые дождем улицы были пусты. Она доберется до них через несколько минут. Майер двинулся обратно к бетонным ступеням, ведущим в подвал.

— Вы разве не знаете, что говорить по телефону за рулем опасно?

— Вы уже там?

— Сейчас, ждем сторожа.

— Мне нужно знать, что там.

— Хорошо, хорошо.

Он велел сторожу открыть дверь.

— Вошли?

— Да! Не кричите на меня.

— Что видите?

Пауза. Потом Майер сказал:

— Вижу бойлер, само собой. — И еще через пару секунд: — Тут просто склад всякого хлама. Столы, стулья, книжки. — Он откашлялся. — Все, Лунд. Ну да, дети могли сюда забраться. Но здесь ничего нет.

— Вы уверены?

— Постойте.

— Вы слышите меня?

Майер раздраженно крякнул в трубку.

— Связь плохая, Лунд, — буркнул он.

Бросил телефон в карман, пошел вперед, светя фонариком вправо, влево. Вверх, вниз.

Ему это уже приходило в голову. Но сторож говорил, что к бойлеру топливо подавалось из бака снаружи и никто не заходил туда, кроме техника раз в неделю. Каждую пятницу после обеда.

В конце бойлерной была вторая дверь. Без ручки. Выглядела так, будто ею не пользовались уже много лет.

Майер достал платок, надавил на металлическую дверь. Просунул голову, посветил фонариком.

Сюда приходили подростки. У его ног виднелись остатки самокрутки, втоптанные в пол. Пивные банки. И…

Майер присвистнул. Упаковка от презервативов, надорванная и пустая.

Какой-то шум послышался позади. В основном помещении подвала что-то происходило. Неважно.

Вытащил мобильник, набрал ее номер и стал говорить, не дожидаясь, пока она ответит:

— Думаю, вам стоит взглянуть на это, Лунд.

Тишина в трубке — сигнал не проникал в эти бетонные глубины здания гимназии.

— На что?

Майер чуть не подпрыгнул от неожиданности. В лицо ему ударил луч, затем быстро опустился на пол.

— Вы превысили скорость. Признайтесь, Лунд. Вы такой же нарушитель, как я.

Она не отвечала. Просто смотрела на то, что уже видел он: грязный матрас на полу. Пятна крови в углу. Пятна крови на серой облупленной стене.

На потрескавшейся штукатурке закутка в подвале гимназии стали проявляться отпечатки пальцев. Сотрудники в белых костюмах помечали, рисовали, фотографировали. Лунд беседовала по телефону: уговаривала Марка, чтобы он делал уроки, начал заниматься шведским.

— Я могу задержаться. Бабушка тебе поможет.

Проходя через холл гимназии, она остановилась рассмотреть цветы и фотографии на маленьком алтаре, установленном возле раздевалки в память Нанны.

— Да, хорошо, — говорила она. — Пока, милый.

Там была фотография двух девочек, наряженных ангелами. Нанна и Лиза Расмуссен, лет тринадцати. Перед снимком пара красных свечей. На холодном сквозняке подрагивал одинокий язычок пламени.

— Кто зажег свечу? — спросила Лунд.

Майер пришел в холл минут за пять до нее. Услышав вопрос, он на миг смутился:

— Не знаю. Какая разница?

— Нам не следует вмешиваться, Майер.

— А кто сказал…

Она отмахнулась:

— Забудьте.

— Вы идете в подвал?

Сара поправила одну из фотографий. Посмотрела на лицо погибшей девушки. Протянула к Майеру руку. Тот помотал головой, озадаченный.

— Зажигалку. Я бросила курить, помните?

— А-а.

Он бросил ей «Зиппо». На вид серебряная зажигалка казалась довольно дорогой. Лунд смотрела на фотографии, на цветы, желая дать как можно больше ответов. Зная, что это предстоит сделать. Потом она зажгла вторую свечу. Заплясало крошечное желтое пламя.

Маленькое приношение. Жалкое.

— Нам пора в подвал, — сказала она и пошла вслед за Майером вниз.

Янсен, рыжеволосый криминалист, стоял возле переносного прожектора и перечислял, что им удалось выяснить на данный момент. Кровь на матрасе, на столе, на полу. Какие-то пятна, похожие на сперму. Волосы. Шляпа ведьмы. У Нанны была такая же. И отпечатки пальцев. Много отпечатков.

— Как сюда можно попасть? — спросил Майер.

— Одна дверь из подвала, — ответил Янсен. — И еще одна со стороны лестницы в школе. Нужен лишь ключ.

— Один ключ…

— Для каждой двери свой, — уточнил Янсен.

В белом сиянии прожекторов видна была каждая деталь. На низком столе пустые бутылки из-под кока-колы, водки и одна — из-под кьянти. Тарелки с остатками еды. И таблетки. Красные, зеленые, оранжевые. Яркие цвета детских сластей.

— Марихуана, — сказал Майер, — амфетамины, кокаин.

Тридцатью минутами позже в гимназию прибыла ректор Кох. Ей не позволили пройти к месту досмотра: слишком много людей в белых костюмах, слишком много находок.

В одном из классов Лунд спросила ее:

— Как вы используете то помещение?

— Для хранения столов и стульев. — Кох привезла с собой собачку, крошечного коричневого терьера, и поглаживала ее, пытаясь успокоиться. — Складывали туда ненужные книги и тому подобное. Ничего…

— Ничего?

— Ничего особенного там не было. Я не знала, что дети туда ходят. Им не положено…

Подошедший Майер хмыкнул:

— Не положено, а они ходят. И проводят там свои вечеринки. У вас под носом!

— Что вы там нашли?

Лунд не ответила и продолжила спрашивать:

— Празднование Хеллоуина было организовано школьным советом? У них был доступ в подвал?

— Все двери должны были быть заперты, — стояла на своем Кох. Она крепче сжала собачку. — Нанна… была там?

Лунд выложила на стол школьные фотографии, показала на юношу, которого опознал Люнге. Йеппе Хальд. Симпатичный. Аккуратные чистые волосы. Очки.

— Расскажите мне о нем.

Кох улыбнулась:

— Йеппе умница. Президент школьного совета. Лучший ученик. Мы гордимся им. Из хорошей семьи.

— Где живет этот вундеркинд? — спросил Майер.

— Он снимает квартиру вместе с Оливером Шандорфом.

— Шандорф тоже ваш лучший ученик? — съязвил Майер.

По-прежнему улыбаясь, но уже не так тепло:

— Они оба из хороших семей. У обоих отцы юристы. Уверена, что они пойдут по стопам родителей и изберут ту же профессию…

— Не то что дочь грязного грузчика из Вестербро? — прищурился Майер.

Улыбка не дрогнула на губах директрисы.

— Я этого не говорила. У нас нет предвзятости.

— Лишь бы платили за учебу?

Ректор Кох смерила его взглядом.

— Упс. Кажется, сегодня меня оставят после уроков.

— Благодарю за помощь, — сказала Лунд директрисе и увела его из класса.

Йеппе Хальд ходил взад-вперед возле окна, поглядывая на вспышки синих маячков, сопровождаемых завываниями сирены.

В кабинет быстрым шагом вошли Лунд и Майер, бросили на стол свои папки.

Высокий и худой, черные волосы, толстые линзы очков — странноватый старший брат Гарри Поттера, да и только. Или хочет казаться таким.

— Зачем меня сюда пригласили?

— Просто мы хотели задать несколько вопросов, — дружелюбно пояснила Лунд. — Пожалуйста, садись.

— Но мне еще надо писать доклад по физике.

Полицейские переглянулись. Майер уронил голову в ладони и притворился, что плачет.

Пока Хальд усаживался, Лунд сказала:

— В пятницу вечером ты встретил в подвале человека. Он привез плакаты для избирательной кампании.

Хальд смотрел на пустые стулья.

Майер наклонился к нему, жизнерадостно ухмыльнулся:

— Мы пытались дозвониться до твоего папочки, но он занят — у него примерка адвокатского парика. Так что насчет того человека в подвале?

— Да, я видел его.

— Почему сразу не сказал?

Молчание.

Лунд не отступала:

— Ты же знал, что мы ищем водителя.

— Откуда мне было знать, что он и есть тот водитель?

Майер поднес сложенные пальцы к губам и поцеловал их, словно повар, восхищающийся идеальным блюдом.

— Прекрасно сказано. Ты и Шекспира знаешь?

— Шекспира?

— «Первым делом, — заревел Майер, — мы перебьем всех долбаных законников!»[3]

Йеппе Хальд побледнел. Лунд неодобрительно посмотрела на Майера.

— Шекспир никогда не использовал слова «долбаный». Вы неправильно научите мальчика. Йеппе. Йеппе!

— Что?

— Водитель потерял ключи от машины. Ты, случайно, их не находил?

— Я здесь из-за каких-то потерянных ключей?

— Что ты делал в подвале? — спросила Лунд.

— Носил… носил кое-что для бара.

Майер стал ковырять ногти. Его пальцы постепенно складывались в кулак.

— Мы тут нашли одну комнату, — проговорил он медленно. — Там кто-то устроил свою вечеринку. Что-нибудь слышал про это?

Хальд колебался. Почти сказал «нет». Потом передумал:

— Кажется, организаторам выделили комнату для хранения пива и напитков. Вы о ней говорите?

— О той, где хранились пиво, напитки, наркотики и презервативы! — ответил Майер, все еще разглядывая ногти. — Мы о ней говорим.

— Я про это ничего не знаю.

Лунд надолго замолчала, хранил молчание и Майер. Некоторое время они перебирали свои бумаги, а Йеппе Хальд сидел ни жив ни мертв, едва дыша. Наконец она показала ему фотографию.

— Это шляпа Нанны. Мы нашли ее в той комнате. Она заходила туда?

Отрицательно помотал головой. Пожал плечами:

— Не знаю.

Майер протяжно вздохнул.

— Последний раз я спускался вниз за пивом около девяти. Никого там не видел.

Майер медленно опустил голову на сложенные на столе руки и застыл в такой позе, глядя на парня напротив прищуренными глазами.

— Ты уверен, что после девяти больше не ходил туда? — быстро спросила Лунд.

Для пущей убедительности Хальд помолчал секунду и только потом ответил:

— Абсолютно уверен.

— Тебя никто не видел после половины десятого. Что ты делал?

— Э-э…

— Подумай как следует, Йеппе, — произнес Майер, сдерживая зевок. — Подумай, прежде чем ответить.

Хальд заговорил с большей уверенностью:

— Зеркальный шар закоротило, я поставил последний предохранитель и поехал, чтобы купить запасные на всякий случай. Пришлось далеко ехать на велосипеде.

— Мы проверим, — пробормотал Майер, с головой зарывшись в руки.

— Когда я вернулся, то нашел в классе спящего Оливера. Он выпил слишком много. И я повел его домой. — Выпрямился на стуле, стал похож на примерного ученика. — Пришли мы около двенадцати. Я уложил его в постель.

— Около двенадцати! Так рано? — удивилась Лунд.

— С утра я собирался на охоту.

— На охоту! — На Лунд это произвело впечатление.

Майер пробубнил в рукав что-то неприличное.

— Да, в поместье Сондеррис. Наш охотничий клуб проводил большое мероприятие. Я был там до воскресенья.

— Тоже займусь охотой, прямо через минуту, — пообещал Майер.

Лунд водила ручкой в блокноте.

— Я в самом деле хочу помочь, — взмолился Хальд.

Тонким голосом Майер пропел:

— Я в самом деле хочу помочь!

— Но я больше ничего не знаю.

Лунд улыбнулась ему, сказала:

— Хорошо. — Черкнула в блокноте что-то еще. — Что ж…

Она захлопнула блокнот, пожала плечами. Йеппе Хальд улыбнулся ей в ответ.

— Тогда это все, — сказала Лунд. — Если только… — Она ткнула пальцем храпящего Майера. — У вас есть еще вопросы?

Тот выпрямился, направил взгляд в лицо юноше.

— Ты не против, если я возьму у тебя образец крови? — спросил он очень громко. — И отпечатки пальцев?

Он прикоснулся к руке Хальда, тот отдернул ее.

— Я постараюсь не сделать тебе больно.

Майер повернулся к Йеппе Хальду своим большим правым ухом и ждал. Ответа не услышал.

— В противном случае, — добавила Лунд, — мне придется арестовать тебя, после чего мы все равно возьмем образцы.

Йеппе Хальд, умный мальчик, звезда старших классов, проговорил детским жалобным голосом:

— Больше я ничего не скажу. Говорите с моим адвокатом.

Лунд кивнула:

— С адвокатом. Отлично. Майер?

— Конечно. — Он взял Хальда за плечо. — Сначала ты сделаешь положенный тебе телефонный звонок. Затем я познакомлю тебя с понятием «тюремная камера».

Через тридцать минут работы команды на телефонах стали поступать результаты.

— Мы проверили алиби Оливера. — Майер докладывал Лунд. — В субботу была его смена в кафе, где он подрабатывает. Там встретился с какой-то женщиной. Они прошлись по барам, напились, а потом поехали в дом его родителей. Где и оставались до понедельника.

Вошел один из помощников с пакетом. Майер довольно заурчал:

— Ты ангел.

Лунд посмотрела, что он достает из пакета. Большой хот-дог на булке с жареным луком и соусом ремулад. И сверху кусочки соленых огурцов. Майер жадно впился в сосиску зубами.

— Вы посылали кого-то за едой, а мне ничего не сказали? — спросила Лунд.

— Я подумал, вы едите только шведские сосиски.

Поставив руки на бедра, она бросила на него испепеляющий взгляд. Майер продолжал есть с выражением блаженства на лице.

— Вот мерзавец, — сказала Лунд. — Какой мотив?

— Я проголодался.

Поднятые брови и молчание.

— А, вы не об этом. Йеппе и Оливер. Они врут. Сначала надо понять, что в их словах ложь. Мотив будет где-то неподалеку. Смотрите учебник дедукции Майера, страница тридцать два.

Лунд все еще сердилась из-за еды и из-за шутки про шведские сосиски. В основном из-за еды.

— Я съезжу поговорю с Рыжим, потом вам позвоню, — предложил Майер.

— Смысла нет. Он, как и Йеппе, сразу завопит про адвоката.

— Нет, — стоял на своем Майер. — Адвокат ему будет положен, только когда мы возьмем его под арест. Но если поговорить с ним просто как со свидетелем… Я знаю закон. И в основном соблюдаю его. А еще…

— Нет.

— Иногда вы бываете очень упрямы. И все из-за того, что я не купил вам хот-дог…

— Нам нужен материал для анализов. Кровь и ДНК. — Лунд быстро приняла решение. — Арестуем их обоих.

У Майера были сомнения.

— Сама идея мне нравится, но адвокаты вряд ли соизволят приехать быстро. Да мы тут полдня просидим сложа руки, пока они не появятся.

— У нас есть чем заняться. Обыщем квартиру. Проверим их электронную почту, получим список звонков с их телефонов. И найдем ту женщину, с которой Шандорф, по его словам, провел выходные.

Майер ел, слушал и бурчал с полным ртом.

— Что-нибудь еще?

Опять эти интонации в голосе. Обычно он говорил по-другому, она уже научилась различать его настроения.

— Почему вы злитесь, Майер?

Остатки сосиски исчезли у него во рту, пока он думал над вопросом.

— Потому что, — сказал он, — у меня есть чувства.

Лунд ничего на это не сказала.

— Так что-нибудь еще? — повторил Майер.

— Нет.

Но потом она передумала:

— Да. — Лунд подошла и уперла палец в его грудь. — Когда в следующий раз будете посылать кого-то за сосиской, заказывайте и на мою долю.

Лунд решила все же сначала посоветоваться с Букардом. Шеф взял с ее стола папку фотографий из морга, стал смотреть. Ссадины, раны, синяки. Ее мучили жестоко и долго.

— Что у вас есть на парней? — спросил он. — Доказано их присутствие в той комнате?

— Анализы пока не готовы. Но лаборатория обрабатывает наши материалы в первую очередь.

Букард продолжал перебирать фотографии.

— Ты, разумеется, помнишь, кто их родители?

Лунд нахмурилась:

— Почему это должно нас заботить?

По какой-то причине шеф был в дурном настроении.

— У нас и так уже немало неприятностей. Нужно вести себя более благоразумно.

В дверь заглянул Майер и объявил:

— Хартманн хочет встретиться.

— Что ему нужно? — спросила Лунд.

— Не сказал. Но, похоже, что-то важное.

— Хартманн подождет, — сказала Лунд. — Мы едем на обыск.

Она направилась к двери, но Букард остановил ее за руку:

— О чем мы только что говорили? Троэльс Хартманн может стать следующим мэром Копенгагена. И мы не будем раздражать людей из ратуши без особых на то причин.

— Нам нужно обыскать квартиру подозреваемого…

— Я могу взять это на себя, — вставил Майер. — Не беспокойтесь, обо всем доложу.

Букард кивнул:

— Прекрасно. Так и поступим.

Он вышел из кабинета.

— Не забудьте позвонить Хартманну, — крикнул Майер Лунд, выскакивая вслед за Букардом в коридор. — Он ведь лично с вами хотел встретиться.

Лунд ждала у стойки бара, чувствуя себя ужасно неловко. Она не часто ходила в рестораны, даже с Бенгтом. После последних сумасшедших дней ресторан в Нюхауне казался слишком теплым и мирным. Слишком обыденным.

Хартманн опоздал на пять минут, извинился и, пока они ждали столик, спросил:

— Как дела у родителей девушки?

Это вопрос политика или человека, пыталась понять Лунд.

— Вы для этого пригласили меня сюда? Чтобы поговорить о родителях?

— Как я понимаю, вы не сторонница светских разговоров.

— Во всяком случае, не в разгар трудного дела. Как, например, этого.

— Завтра у меня пресс-конференция, и я бы хотел сказать правильные слова.

— Правильные для кого?

— Для вас. Для меня. В большей степени меня волнуют родители Нанны.

Есть такие люди, у которых отлично получается изображать искренность.

— Говорите, что считаете нужным, — предложила она ему.

— В расследовании уже было достаточно неприятных сюрпризов. Новых не предвидится?

Не моргнув глазом, Лунд ответила:

— Судя по всему, нет.

— Могу ли я сказать, что между преступлением и нами нет никакой связи?

Она кивнула:

— Думаю, да. — Она внимательно следила за его лицом. — Если вы считаете, что это так.

Подошла официантка, освободился столик, который заказывал Хартманн.

— Это все? — Лунд была готова уйти.

Он положил ладонь ей на локоть, очень мягко.

— Я хотел извиниться. За то, что подозревал вас в утечке информации. Похоже, дело в нас; в штабе происходят странные вещи. — На мгновение в глазах Хартманна вспыхнул гнев. — Для меня все это стало полной неожиданностью. — Он взглянул на нее. — Вы не голодны?

Мимо пронесли блюдо с едой. Фрикадельки и паста. Выглядели они гораздо аппетитнее, чем тот хот-дог, который не купил ей Майер.

— Я буду то же самое, — показала Лунд на приглянувшуюся ей тарелку. — Одну минуту, пожалуйста.

Она вышла в вестибюль, позвонила матери и услышала самое многословное, самое дружелюбное приветствие за многие месяцы. Потом узнала, что было тому причиной: из Швеции приехал Бенгт. В Копенгагене он собирался остаться всего на одну ночь.

— Вам надо поздороваться, — проворковала она и передала трубку Бенгту.

«Сейчас мне это совсем ни к чему», — думала Лунд, слушая его рассказ об успехах Марка в занятиях шведским, о настоящей форме хоккейного клуба Сигтуны, которую раздобыл Бенгт в подарок Марку, об идеальной древесине для идеальной сауны.

Она кивала, но в голове у нее была лишь маленькая грязная каморка в подвале гимназии, матрас, запятнанный кровью, стол с едой и наркотиками, выброшенные за ненужностью шляпа ведьмы и голубой парик.

— Когда ты придешь домой? — спросил Бенгт. И вернул ее своим вопросом в нескладное настоящее.

— Скоро, — пообещала она. — Скоро.

Пауза.

— Когда?

Он никогда не давил на нее. Никогда не казался недовольным, или обиженным, или холодным. Его приятный миролюбивый характер был основой ее любви к нему. А может, просто ей так было удобнее.

— Как только закончу. Мне жаль, что приходится задержаться. Правда. Давай поговорим, когда я приду. Мне пора.

Вернувшись за стол, она принялась за еду. Они снова обсудили завтрашнее заявление Хартманна, поговорили о сотрудничестве. Вблизи Хартманн был ей интересен. В нем чувствовалась хрупкая наивность, невидимая на глянцевых портретах. Он был вдовцом. Она успела просмотреть газетные подшивки в управлении тогда же, когда проверяла прошлое Яна Майера. Жена Хартманна умерла два года назад от рака. Утрата стала для него тяжелым ударом. В какой-то момент из-за этого чуть не прервалась его политическая карьера, а другой работы у него никогда не было.

Она вдруг осознала, что он не сводит с нее глаз и необыкновенно молчалив для политика.

— В чем дело?

— У вас… — Его рука приподнялась в направлении ее лица. — У вас что-то на губе.

Лунд схватила салфетку, вытерла рот. И продолжила есть с не меньшей жадностью, чем прежде.

Это был уютный ресторан, из тех, куда ходят семейные пары. Или мужчины с любовницами. Если бы кто-то знакомый вошел туда в тот момент и увидел ее с этим мужчиной…

— Так мы договорились? — заключил он.

— Вы рассказываете свою историю, мы свою. Все как есть.

— А как ваша личная жизнь? — Он улыбнулся. — Простите, само вырвалось. Конечно, это совсем не мое дело.

— Моя жизнь в порядке. Я с сыном переезжаю в Швецию. Там живет мой жених, недалеко от Стокгольма. Я уже нашла себе там работу. Гражданскую, но тоже в полиции.

Она отпила еще вина, пожалела, что тарелка уже опустела.

— То есть в жизни у меня все неплохо, — зачем-то повторила она.

— Сколько лет вашему сыну?

— Двенадцать. А что насчет вас?

— Я уже чуть постарше.

— Я имела в виду…

— Знаю, знаю. Детей у меня нет. Моя жена умерла. Почти все время я отдаю работе… — Он почти пристыженно развел руками. — Хотя недавно я встретил одну женщину. Надеюсь, для меня еще не все потеряно.

— Женщина из вашего штаба, — сказала Лунд с уверенностью. — Риэ Скоугор.

Хартманн склонил голову с улыбкой:

— Вы и сквозь одежду видите?

Он едва прикоснулся к своей еде и вину. Казалось, он готов был провести так всю ночь — говорить, говорить, говорить.

— Мой жених приехал из Швеции, — сказала Лунд. — Мне пора домой. Вот… — Она вынула бумажник, чтобы заплатить за свою часть счета.

— Нет, нет, — быстро сказал Хартманн. — Позвольте мне. Я пригласил вас.

— Спасибо. Только если платить будете вы, а не налогоплательщики.

— Заплачу лично я, Сара, — сказал он, помахивая кредиткой.

— Спасибо еще раз, Троэльс. Доброй ночи.

Как обычно, Бенгт тут же заснул. Лунд вылезла из постели, натянула свитер, отошла к окну и, сидя в плетеном кресле, позвонила Майеру.

— Что вы нашли? — спросила она шепотом.

— Пока ничего.

Майер тоже говорил приглушенно. Было очень непривычно.

— Должно же быть хоть что-то.

— Криминалисты забрали компьютер, взяли образцы крови и ДНК.

Ужин с Хартманном по-прежнему занимал ее мысли.

— А в комнате Нанны не было ничего, что указывало бы на то, что она собиралась на свидание?

— Может, обсудим это завтра? Я без сил.

— Я уверена, она с кем-то встречалась.

— Да, Лунд. С Оливером. Но вы же не дали мне поговорить с ним. — В трубке послышался какой-то шум, движение, плач ребенка. — Ну вот, смотрите. Вы перебудили весь дом.

Она вышла в столовую, включила свет, села у стола.

— Родители ничего нового не вспомнили?

— Я их завтра спрошу. — Чертыхание. — Один идиот из наших сказал матери, что девушку утопили заживо. Теперь она с ума сходит.

Лунд выругалась.

— Тогда вы с Бирк-Ларсенами не говорите, я сама съезжу.

— Так на сегодня, может, уже все?

— Да, — сказала Лунд. — Конечно.

Она прошла мимо комнаты Марка. Сын крепко спал. Бенгт проснулся, но не хотел этого показывать. «Здесь все в порядке, — думала Лунд. — Я им не так уж и нужна».

Четверг, 6 ноября

Утро было серым и сырым, моросило. Они вместе позавтракали, потом Лунд отвезла Бенгта на поезд. По пути говорила о грядущих выходных. О том, с кем они встретятся в Швеции. Что будут делать.

Он по большей части молчал и слушал. Потом она сказала:

— Вечеринка в честь новоселья…

— Забудь о ней. Я все отменил.

Она удивилась: неужели и правда в его голосе прозвучала нотка неудовольствия? Трудно было сказать наверняка. Он ведь никогда не сердился.

— Давай подождем, пока ты не закроешь дело, Сара. И тогда…

— Нам не нужно ждать. Я же говорила тебе. В субботу мы будем там.

Он отвернулся к окну, бесцельно глядя на поток автомобилей.

— Я не хочу приглашать людей, если ты снова позвонишь и скажешь, что не приедешь.

Да, ошибки быть не могло. Он недоволен.

— Конечно же я приеду! Я очень хочу познакомиться с твоими родителями. И… — Из памяти всплыли имена, которые он называл вечером. — И с Оле и Миссан, и с Янне и Панне, и с Хассе, и с Бассе, и с Лассе…

Он засмеялся. Это у нее пока еще получалось.

— Боссе, а не Бассе.

— Прости. Еще не выучила.

— Ну что ж, если ты уверена…

— Уверена! Я обещаю.

Она высадила его на Центральном вокзале, а сама поехала в Вестербро.

Лунд сидела на кровати Нанны и пыталась вспомнить, каково это было быть подростком. Комната была маленькая и яркая, заполненная вещами, разбросанными в хаотическом беспорядке. Фирменные пакеты недорогих магазинов одежды, школьные конспекты, книги и журналы, косметика и бижутерия…

Отражение личности Нанны Бирк-Ларсен, отражение ее жизни.

Лунд перечитала дневник Нанны, ничего не обнаружила. Ничего в тетрадках, в фотоальбоме. Она думала о том, какой сама была в том возрасте: нескладной угрюмой девицей. В ее комнате царил еще больший беспорядок, чем в этой, но беспорядок совсем иного рода. Он существовал для нее, Сары, был выражением своей одинокой, интровертной хозяйки. Здесь, думала Лунд, Нанна создала место для подготовки. Это была персональная гримерная, говоря театральным языком, из которой она выходила, чтобы очаровывать внешний мир, покорять его своей красотой, своими нарядами, своим искрометным и несомненным умом.

Всем тем, чего недоставало юной Саре Лунд, эта девушка обладала в избытке. И еще у нее была любящая мать.

А теперь Нанна была мертва.

Должна где-то быть тропа из этой комнаты к шокирующему концу Нанны в канале на Кальвебод-Фэллед. Должны быть причины, а причины оставляют следы.

Она посмотрела на шкаф Нанны, перебрала его содержимое. На нескольких предметах одежды ярлычки были срезаны, — вероятно, вещи были куплены в секонд-хенде. Остальная одежда была с ярлыками. И…

Лунд опять и опять пыталась представить себя в девятнадцать лет. Что она носила? Почти все то же самое, что и сейчас: джинсы, рубашки, свитеры. Практичная одежда для практичной жизни, не для привлечения внимания окружающих. Для симпатичных девушек естественно одеваться так, чтобы их замечали. Сама Лунд была исключением. Тем не менее та одежда, которую она нашла, перебирая вешалки в шкафу Нанны, казалась слишком правильной, слишком взрослой, слишком… продуманной.

Потом Лунд сдвинула все вешалки в одну сторону, чтобы рассмотреть маленькую гору обуви у задней стенки шкафа. За разрозненными парами туфель и кроссовок что-то блеснуло. Лунд потянулась за находкой, и платья Нанны скользнули по ее щеке, словно крылья гигантского мотылька.

В ее руках оказалась пара новых ковбойских сапог из коричневой кожи, украшенных цветными узорами, блестками, кусочками зеркал.

От них буквально пахло деньгами. Это были очень дорогие дизайнерские сапоги.

— Моя жена вернулась, — прозвучал грубоватый мужской голос у нее за спиной.

Лунд подскочила, ударилась головой о штангу с вешалками. Это был Тайс Бирк-Ларсен.

Он смотрел, как она потирает ушибленный лоб.

— Не говорите ей лишнего.

Уселись втроем за стол, вокруг застывших лиц и улыбок из прошлого.

— Я сожалею о том, что вчера случилось, — начала Лунд.

День за окном просветлел. Цветы увядали, но их сладкий запах по-прежнему главенствовал в доме.

— Сотрудник, который с вами разговаривал, переведен в другой отдел. Вы его больше не увидите.

Тайс Бирк-Ларсен — голова опущена, глаза мертвы — пробормотал:

— Ну, хоть что-то.

— Это ничто, — сказала Пернилле. — Я хочу знать правду. Я хочу знать, что случилось. Я ее мать.

Лунд раскрыла блокнот:

— После вечеринки Нанну никто не видел. Вероятно, ее увезли в украденной машине. В той, в которой мы ее нашли.

Лунд посмотрела в окно, потом снова на мать.

— Ее насиловали.

Пернилле застыла.

— И избивали. Мы думаем, это потому, что она пыталась сопротивляться.

Больше ничего.

— Это было в лесу? — спросила Пернилле.

— В лесу. Мы так думаем. — Лунд заколебалась. — Но возможно, сначала ее удерживали в каком-то другом месте. Пока мы просто не знаем.

Большой мужчина отошел к раковине, поставил побелевшие кулаки на столешницу, уставился на блеклое серое небо.

— Она сказала нам, что будет у Лизы, — проговорила Пернилле. — Нанна не обманывала меня.

— Может, она сказала правду. — Пауза. — У вас есть предположения? — Взгляд на фигуру у окна, сгорбленную спину в черной кожаной куртке. — Больше ничего не можете вспомнить?

— Если бы у нее были неприятности, Нанна сказала бы мне, — настаивала Пернилле. — Она бы мне сказала. Мы с ней… Мы были…

Слова не слушались ее.

— …близки.

— Когда она перестала встречаться с Оливером Шандорфом?

— Он замешан?

Длинная широкая тень пересекла стол. Тайс Бирк-Ларсен повернулся, прислушиваясь.

— Мы просто собираем информацию.

— Примерно шесть месяцев назад, — сказала Пернилле. — Оливер был ее парнем.

— Она была огорчена, когда они расстались?

— Она — нет. Скорее, он переживал.

Лунд внимательно слушала Пернилле.

— Она отказывалась отвечать на его звонки. Нанна… — Пернилле нагнулась к ней через стол, пытаясь заглянуть Лунд в глаза. — Когда у нее что-то случалось, она всегда говорила мне. Ведь так, Тайс?

Молчаливый мужчина неподвижно стоял у окна, высокая фигура в красном комбинезоне и кожаной куртке.

В сумке Лунд зазвонил телефон. Майер.

— Хорошо, скоро буду.

Они смотрели на нее выжидающе.

— Мне нужно ехать.

— Что там? — хрипло спросил отец.

— Ничего, это по работе. Я видела в комнате Нанны сапоги. На вид дорогие. Это вы ей купили?

— Дорогие сапоги? — переспросил он.

— Да.

— Почему вы спрашиваете об этом? — сказала Пернилле.

Пожатие плечами.

— Я задаю много вопросов. Возможно, слишком много. Это не нравится людям. — Помолчав: — Такая у меня работа.

— Мы не покупали ей дорогих сапог, — сказала Пернилле.

Комната для допросов. Адвокат был раздражителен, лыс и сложён как хоккеист. Когда Лунд вошла, он орал на Майера, который со скучающим взором и детской улыбкой сидел на краю стола, подперев подбородок рукой.

— Вы нарушили все права моего клиента. Вы допрашивали его в отсутствие адвоката…

— Я не виноват, что вы желали понежиться в постельке. В чем проблема-то? Я провел для него экскурсию. Угостил завтраком. Да я ему подгузники менять готов, если надо…

— Пройдемте со мной, Майер.

— Вам это так не пройдет, — не унимался адвокат, когда Лунд уводила Майера в смежную комнату.

Майер сел, посмотрел на нее:

— Они посадили Оливера Шандорфа в последнюю свободную камеру. Поэтому я немного покатал Йеппе по округу и привез его сюда около пяти.

Гадая, чем это может им грозить, Лунд спросила:

— Вы его допрашивали?

— А вы видели его электронную почту? Там есть что почитать. И на той неделе он звонил Нанне пятьдесят шесть раз. Если вы спросите меня…

— Вы допрашивали его без адвоката?

— Адвокат обещал приехать в семь. А объявился только в девять. — Майер вдруг превратился в самого рассудительного человека на свете. — По-вашему, лучше было запереть ребенка в камере? Я проявил сочувствие, накормил его завтраком. Было бы просто невежливо, если бы за все это время я не сказал ему ни слова, Лунд.

В дверь ворвался Букард в голубой рубашке с серым лицом.

— Вчера у нас возникли проблемы с размещением подозреваемого, — тут же стала объяснять Лунд. — Адвокат задерживался на два часа. Майер купил ему завтрак.

— Он не был голоден, — вставил Майер, — но мне показалось, что так будет правильнее.

— Возможно, Хальду показалось, что его допрашивали, но…

Лунд предпочла оставить фразу незаконченной. Букард был не сильно впечатлен.

— Я бы хотел послушать самого Майера.

— Лунд описала все предельно точно.

— Составьте рапорт. Принесите мне. Я приложу его к вашему досье… — Многозначительная пауза. — После разбирательства.

Когда шеф удалился, Лунд села за свой стол, взялась за фотографии и распечатки телефонных звонков.

Майер повеселел:

— По-моему, все прошло неплохо?

В зале для пресс-конференций яблоку негде было упасть. Кинокамеры, микрофоны. На этот раз Троэльс Хартманн был в галстуке — черном. С утра он посетил парикмахера, которого выбрала для него Риэ Скоугор, терпеливо сидел в кресле, пока его стригли так, как она захотела: коротко и строго. Скорбно.

Потом проработали текст:

— Последние дни были крайне сложными. Но мы работали в тесном сотрудничестве с полицией. Они подтверждают, что машина была украдена. Ни один из наших сотрудников не подозревается ни в чем противозаконном. Мы выражаем глубочайшее соболезнование родителям девушки. Все наши действия диктовались желанием помочь полиции в расследовании, ничем больше.

— Водитель все еще под подозрением? — спросила одна журналистка.

— Мы наняли того водителя через агентство. Подозрения с него сняты.

Море голосов, самый громкий поверх голов:

— Это мнение полиции?

Хартманн поискал взглядом кричавшего и увидел лысую голову и широкую ухмылку Эрика Салина.

— Я не могу говорить от имени Управления полиции. Но мы обсуждали с ними наше заявление. Они не возражают, чтобы я донес до сведения прессы тот факт, что мы случайно оказались втянутыми в расследование. Мы не причастны к этому делу. По остальным вопросам рекомендую вам обратиться в полицию.

Вопросы по-прежнему сыпались на него дождем.

Умный политик выбирает вопросы, на которые будет отвечать. Выбирает осторожно. Хартманн слушал крики журналистов и думал о Бремере, ждал молча, когда прозвучит нужный ему вопрос.

— Будет ли образован альянс с Центральной партией?

Продуманное выражение недоумения на лице.

— Знаете, местная политика далеко не так интересна, как ее рисуют таблоиды. Благодарю вас.

Он поднялся, завершая пресс-конференцию.

Женщина-репортер тоже вскочила:

— Так будет альянс или нет?

Хартманн проигнорировал вопрос.

Тогда встал политический редактор одной из ежедневных газет.

— Бремер тоже заигрывает с Эллер?

Его ослепила вспышка одного из фотографов. Надо строго придерживаться текста, так наставляла Риэ Скоугор.

— Да. — В зале стало тихо, все глаза смотрели на него. — Но если честно, мне кажется, он староват для нее. А теперь…

Внезапный взрыв хохота.

Чаша весов дрогнула и качнулась в его пользу. Газетчики ненавидели Бремера не меньше, чем он. По крайней мере, так они писали в своих статьях.

Троэльс удалился в свой офис. Вокруг него тут же засуетилась Риэ Скоугор. Поправила ему галстук, пиджак. Выглядела она молодой и довольной. Кратко пожурила его за одно-единственное отступление от заготовленного текста, но оно оказалось полезным. Так что в целом она была счастлива.

— Я в порядке, — сказал Хартманн, уклоняясь от ее рук. — Все хорошо.

— Троэльс, у тебя сегодня еще несколько встреч. Потом посещение школы. Там будут фотографы. Еще очень много дел.

Он отошел к окну, как упрямый ребенок.

Она тоже умела играть в эту игру. Надутые губки. Отработано практикой. И она с утра побывала в парикмахерской. Строгая, элегантная прическа. Платье, идеально сидящее на стройной фигуре.

Вбежал Вебер, размахивая пачкой бумаг. Проект речи в связи с заключением альянса. Он хотел, чтобы Хартманн показал ее Эллер при встрече.

— Хорошо, я посмотрю в машине…

— Возьми с собой Мортена, — сказала Скоугор. — Вы вдвоем все обговорите. Пройдетесь по пунктам…

Вебер потряс головой:

— Тут нет ничего нового. Я Хартманну не нужен. У меня полно работы…

— Не беспокойся, я останусь здесь и буду держать оборону до твоего возвращения! — настаивала она. — Поезжайте! — Она с улыбкой замахала руками, выпроваживая их. — Поезжайте и поговорите!

Иногда Хартманн играл с Риэ в шахматы. Обычно побеждал он. Потому что она поддавалась? Такая мысль порой приходила ему в голову.

— Ну, идите, мальчики! — прикрикнула на них Риэ Скоугор, словно мать на шаловливых детей, и снова замахала тонкими руками, блестя кольцами.

— В субботу вечером, — сказал Майер, — Йеппе Хальд действительно был в охотничьем поместье, но несколько раз звонил Шандорфу.

— Что говорит та женщина, с которой был Оливер?

— Разведена, хотела развлечься. Ей показалось, что парень был чем-то подавлен.

Лунд подняла брови:

— И это все?

— Нет.

Снова отзвук обиды в голосе. Наверное, сказывался наложенный ею запрет на курение в кабинете.

— А что с отпечатками в бойлерной?

— Там перебывала половина гимназии.

— ДНК?

— Еще ждем результатов. Ну что, готовы?

Она посмотрела через стеклянную дверь в комнату для допросов по другую сторону коридора. Там сидел Оливер Шандорф, уронив голову на стол.

— Я хочу быть там, — заявил Майер. — Мы же вместе работаем над этим делом.

Это было верное замечание.

— Ладно. Пойдем вместе. Но вопросы задаю я.

Как только они открыли дверь, Шандорф, взлохмаченный, в зеленой рубашке поло, указал на Майера:

— С ним я говорить не буду.

— Не будешь, — согласилась Лунд. — Я поговорю с тобой. — Пауза. — С добрым утром, Оливер. Как себя чувствуешь?

— Дерьмово.

Она протянула ему руку. Парень пожал ее. Лысый адвокат, которого они видели раньше, тоже поздоровался с ней. Лунд села с ними за стол. Майер устроился в дальнем углу, в пятне света, падающего из окна.

— Мы только хотим получить ответы на некоторые вопросы, — объявила Лунд. — После этого ты сможешь пойти домой. — Никакой реакции от Шандорфа. — Нанна сказала родителям, что проведет выходные у Лизы. Она собиралась встретиться с тобой?

— Нет. Я уже говорил вам.

— Ты знаешь, с кем у нее было свидание?

— Нет.

Из папки, принесенной с собой, Лунд вынула пару снимков тех шикарных сапог, что она нашла в шкафу Нанны:

— Это ты подарил ей?

Он взглянул на фотографию с удивлением:

— Нет.

Майер откинулся на спинку стула, протяжно и громко зевнул. Лунд не обращала на него внимания.

— Из-за чего ты так разозлился на вечеринке, что начал бросаться стульями?

Лысый адвокат просиял и отчеканил:

— Мой клиент не обязан отвечать.

И на адвоката Лунд даже не взглянула.

— Я пытаюсь помочь тебе, Оливер. Расскажи нам правду, и мы оставим тебя в покое. Спрячешься за своим адвокатом, и я обещаю…

— Она сказала, что нашла другого!

— Все, хватит, — сказал адвокат. — Мы уходим отсюда.

Глаза Лунд ни на миг не оторвались от рыжего парня.

— Она называла его имя?

Адвокат уже вскочил:

— У моего клиента была тяжелая ночь…

— Она еще что-нибудь сказала?

— Повторяю, — перебил ее адвокат, — больше никаких вопросов.

Шандорф помотал головой:

— Все, о чем я просил ее, — это спуститься в подвал и поговорить со мной. Но она не…

— Оливер! — рявкнул юрист.

— Малыш, — обратился Майер к Шандорфу, — он тебе не отец. Он не ударит тебя, я ему не дам.

— Она не хотела пойти со мной.

Лунд кивнула:

— И что ты сделал?

— Обозвал ее несколько раз… И больше никогда ее не видел.

Она собрала свои бумаги:

— Спасибо, это все.

В коридоре Лунд остановилась в задумчивости:

— У Нанны был кто-то. Он подарил ей дорогие сапоги, о которых никто не знал.

— Их мог купить Оливер, — нетерпеливо воскликнул Майер. — Он врет. Может, у нее с ним было свидание.

— Здесь что-то не так.

— Здесь что-то не так, — пробормотал он, потянувшись за сигаретами.

— Не курите здесь, — приказала она. — Я уже вас просила.

— Я скажу вам, что здесь не так, Лунд. Вы. Вы здесь уже так давно сидите, что стали мебелью. Думаете, никто никогда не сможет вас заменить. Вот что не так — вы.

И он закурил. Выдул дым под потолок. Закашлялся. Сказал:

— Мой кабинет. Мой.

В дверь просунул голову Свендсен:

— Звонили криминалисты. Отпечатки из бойлерной грязные. Сегодня результатов анализа ДНК не будет.

Лунд ничего не сказала. Стала рассматривать фотографии сапог на своем столе.

— Хорошо, — ответил Свендсену Майер. — Придется вернуться в квартиру парней.

Свендсен вздохнул:

— Мы же там целую ночь проторчали.

— Мы плохо искали.

Они ушли. Лунд смотрела на сапоги. Зазвонил телефон. Это был судмедэксперт, он хотел поговорить с ней.

Пернилле сидела в квартире наедине с цветами, полицейскими метками и одеждой Нанны. И ждала.

К полудню она была близка к безумию. Поэтому она поехала в гимназию, поговорила со смущенной директрисой, потом нашла того приятного, спокойного, с грустными глазами учителя Раму.

И узнала только одно: Оливер Шандорф и Йеппе Хальд провели ночь за решеткой.

Потом она ждала в пустом кабинете, слушая юные голоса, звучавшие в коридоре, мечтая узнать среди них звонкий голос Нанны. Ждала, пока не появилась Лиза Расмуссен. Зареванная, она бросилась прямо в раскрытые объятия бежевого плаща Пернилле, ее трясло от рыданий, она всхлипывала, как маленькая девочка.

У нее были такие же светлые волосы, как у Нанны. Пернилле целовала их, зная, что не следует делать этого. Они были подругами, почти сестрами. Эти две девочки…

Пернилле отпустила девушку, улыбнулась, перестала пытаться назвать словами то, что было выше понимания. Ребенок — это краткая и благословенная интерлюдия долга, а не твоя собственность. Она понятия не имела, что делала Нанна за пределами их квартирки над гаражом. И не спрашивала. Старалась не думать об этом.

А Лиза знала. Эта невысокая, слегка полноватая девушка изо всех сил стремилась быть такой же красивой и умной, как Нанна, и так никогда и не преуспела ни в одном, ни в другом. Лиза утерла глаза, встала перед ней неловко, как будто уже хотела уйти.

— Есть кое-что… — сказала Пернилле. — Есть кое-что, чего я не понимаю.

Молчание. Девушка переминалась с ноги на ногу.

— Нанна была чем-то огорчена?

Лиза помотала головой.

— А Оливер? Он как-то замешан в этом?

— Нет.

Капризные подростковые нотки в голосе.

— Тогда почему полиция все время про него спрашивает? Почему, Лиза?

Она прислонилась к столу, перебирая что-то руками у себя за спиной, протянула недовольно:

— Не знаю я.

Пернилле вспомнила о той женщине-полицейском, Лунд, о ее немногословной настойчивости. Вспомнила ее большие сияющие глаза, которые, казалось, ни на миг не переставали смотреть.

— Вы пошли на вечеринку вместе. Она что-нибудь говорила? Она не казалась… — Слова. Простые слова. Простые вопросы. Как у Лунд. — Она не казалась не такой, как всегда?

— Нет. Она ничего не говорила. Она была… просто Нанна.

Только не рассердиться, убеждала себя Пернилле. Только не произнести то, что в голове… Ты маленькая несносная лгунья, и это написано на твоем некрасивом толстом лице.

— Почему она сказала, что после вечеринки пойдет к тебе?

Девушка затрясла головой, как плохая актриса в плохой пьесе:

— Я не знаю.

— Вы же подруги, — продолжала Пернилле, думая: не слишком ли сильно она давит? Не кажется ли сумасшедшей? Злой? И все же сказала: — Вы подруги. Она бы обязательно рассказала тебе о своих планах. — Слова звучали все громче, все быстрее: — Она бы поделилась с тобой, если бы что-то случилось!

— Пернилле, ничего она мне не говорила, честное слово.

Схватить ее, вытрясти из девчонки правду. Заорать на нее. Пока она не скажет… Что?

— Может, она сердилась? — спросила Пернилле. — На меня?

— Не знаю.

— Ты должна мне сказать! — крикнула она срывающимся голосом. — Это важно!

Лиза не шевелилась, только с каждым сердитым словом, брошенным в нее, становилась все спокойнее и неприступнее.

— Она… ничего… не… говорила.

Сжав девушку за плечи, Пернилле впилась взглядом в эти дерзкие глупые глаза:

— Скажи мне!

— Мне нечего вам сказать, — ответила Лиза ровным бесцветным голосом. — На вас она не сердилась. Правда.

— Тогда что произошло? — взвизгнула Пернилле, готовая ударить девчонку. — Что с ней произошло?

Лиза стояла с вызывающим видом, словно говоря: ну давайте, сделайте это. Ударьте меня. Это ничего не изменит. Нанна все равно не вернется.

Пернилле всхлипнула, вытерла слезы, вышла в коридор. Остановилась у цветов и фотографий в раздевалке. Алтарь Нанны.

Она села на скамейку напротив. Третий день. Лепестки осыпаются. Записки выпадают из букетов. Все уходит в неведомую серую даль за пределами человеческого зрения.

Она подняла ближайший листок бумаги. Детский почерк. «Мы тебя никогда не забудем».

Но вы забудете, думала Пернилле. Вы все забудете ее. Даже Лунд когда-нибудь забудет. Даже Тайс, если только у него получится, направит свою безграничную, бесформенную любовь на мальчиков, Антона и Эмиля, в надежде, что их детские личики скроют память о Нанне, что преданность вытеснит боль.

Вокруг нее мелькали фигуры — тащили портфели, натягивали куртки, обменивались книгами, переговаривались.

Она смотрела и слушала. В этих скучных серых коридорах недавно ходила и ее дочь. В каком-то смысле до сих пор ходит — в воображении Пернилле, и оттого боль еще острее. Почему горе вызывает такую нестерпимую физическую боль, ведь это всего лишь пустота? Почему же она ощущала его всем своим телом? Нанна потеряна. Украдена у нее. И пока вор не пойман, пока его деяние не раскрыто, ее смерть будет угнетать их всех, как темная злая болезнь. До тех пор они будут заперты в настоящем.

Она поднялась, пошла по лестнице, споткнулась, упала. Протянутая рука предложила ей помощь. Пернилле увидела лицо, смуглое и доброе.

— Вы не ушиблись?

Это был учитель Рама, с которым она уже встречалась сегодня.

Она ухватилась за его руку, дотянулась до перил, встала на ноги.

— Как вы себя чувствуете?

Да, все задавали ей этот вопрос в последние три дня и не хотели слышать ответ.

— Плохо, — проговорила она. — Я чувствую себя плохо.

Она задумалась: а как Нанна относилась к этому приятному, умному мужчине? Нравился он ей или нет? О чем они говорили?

— Лиза рассказала что-нибудь? — спросил Рама.

— Кое-что.

— Если я могу…

— Помочь?

И эту фразу ей тоже часто говорили. Все прибегали к одним и тем же словам. Может, он имел в виду то, что сказал. А может, для него это была всего лишь очередная банальная формула, припасенная для неловких ситуаций.

Пернилле вышла из гимназии. Кажется, Тайс был прав. А она вела себя глупо. Полиция работает. Лунд знает, что делает.

Женщина из агентства недвижимости осматривала строительные леса, затянутые полиэтиленом окна, горы пиломатериалов, сложенные у входа.

— Дом необходимо продать. Как можно скорее.

Тайс Бирк-Ларсен был в своей черной куртке, в ботинках на толстой подошве и красном комбинезоне. Он по привычке каждое утро натягивал рабочую одежду, хотя работа, недавно столь важная для него, теперь исчезла из его реальности. Фирма держалась на Вагне Скербеке. Вагн вполне мог справиться. Да и выбора не было.

— Разумеется, — кивнула женщина.

— Я не буду ждать лучшей цены. Возьму что дадут. Лишь бы поскорее избавиться от него.

— Понятно.

Он пнул ногой доски:

— Материалы в подарок.

На улице играли дети: перекидывались мячом, смеялись, кричали. Он наблюдал за ними с завистью.

— Это прекрасный дом, — сказала женщина. — Почему не подождать хотя бы пару месяцев?

— Нет. Я продаю немедленно. Разве это проблема?

Она помялась:

— Да нет, не проблема, но… Вы видели оценку экспертов?

Она вытащила пачку документов. Бирк-Ларсен ненавидел бумаги. Это была работа Пернилле.

— Эксперты страховщика установили наличие сухой гнили.

Он мигнул, почувствовал тошноту и бессилие.

— Но это ведь должна покрыть страховка.

Она не смотрела на него, качая головой.

— Сухая гниль в вашу страховку не входит. Мне жаль.

Ветер набирал силу. Затрепыхался полиэтилен на окнах.

Мимо проехали на велосипедах двое мальчишек с воздушными змеями на бечевке.

— Но…

Наманикюренным пальцем она указала на строчку в контракте.

— Вот здесь написано про сухую гниль — на нее требуется отдельная страховка, которой у вас нет. Простите. — Смущенный вздох сочувствия. — Если продавать дом сейчас, вы потеряете много денег. В таком состоянии…

Он молча смотрел на дом и думал о своих несбывшихся мечтах. Отдельные комнаты для сыновей. Счастливое лицо Нанны в верхнем окне, затянутом теперь черным полотнищем.

— Продавайте, к чертовой матери. — Тайс Бирк-Ларсен махнул рукой.

Троэльс Хартманн ползал по полу на четвереньках — он рисовал красками с детишками в детском саду. Мортен Вебер присел на корточки рядом с ним.

— Троэльс, — сказал он, — не хочу мешать тебе развлекаться, но фотографы уже ушли. Тебе пора ехать на другие встречи.

Хартманн неумело нарисовал желтого цыпленка, встреченного восторженным писком малышей, улыбнулся и спросил у Вебера:

— Другие встречи будут такие же веселые?

— Такие же необходимые.

Хартманн обвел взглядом юные мордашки вокруг себя:

— Это наши завтрашние избиратели.

— Ну тогда приедем сюда еще раз завтра. Пока мы более заинтересованы в тех, кот голосует сегодня.

— Они приготовили для нас пирог.

Вебер нахмурился:

— Пирог?

Через две минуты они сидели вдвоем за столиком, в стороне от детей и воспитателей.

— Попробуй кусочек, Мортен.

— Извини. Не могу.

— Твой диабет лишь предлог. Ты в любом случае не прикоснулся бы к нему, слишком ты правильный для сладкого!

Они были достаточно близки для такой шутки, так считал Хартманн.

— Что нам известно о том репортере? — спросил он.

— Ты говоришь об Эрике Салине?

— Он охотится за мной, Мортен. Почему? Кто он? Как он узнал о машине?

— Он грязный репортеришко, который ищет, на чем бы заработать. Считай это комплиментом. Он не стал бы тратить на тебя время, если бы у тебя не было шанса на выборах.

— Но машина? Откуда он узнал, что она наша?

Вопросы Хартманна были неприятны Веберу.

— Ты считаешь, что информацию слил кто-то из штаба? — спросил он.

— А ты нет?

— Такая мысль мне приходила. Но не могу представить, кто бы это мог быть.

Хартманн отодвинул тарелку с пирогом и пластиковый стаканчик с апельсиновым соком, полюбовался на расшалившуюся детвору.

— Я на сто процентов уверен в нашей команде, — заявил Вебер с помпой. — В каждом из сотрудников. А ты?

Ответить Хартманну помешал звонок. Он поднес телефон к уху, послушал, посмотрел на Вебера:

— Нам пора ехать.

Шагая по длинным гулким коридорам, Хартманн кипел негодованием.

— Где она?

— Обещала перезвонить через минуту.

Внизу у входной двери их встретила Риэ Скоугор и теперь еле поспевала за Хартманном. Вебер замыкал их маленький отряд, молчал и слушал.

— Эллер говорит, что Поуль Бремер сделал ей более интересное предложение. Она его еще не приняла. Хочет знать нашу реакцию.

— Наша реакция такова: пусть подавится.

Скоугор вздохнула:

— Это политика.

— Нет, это не политика. Это конкурс красоты. И мы в нем не участвуем.

— Выслушай ее. Узнай, что она хочет. Мы можем пойти на компромисс в отдельных направлениях…

Она остановила Хартманна перед дверью в штаб.

— Троэльс, ты должен успокоиться.

Его взгляд обежал стены. Иногда ратуша очень напоминала тюрьму, пусть и весьма комфортабельную.

Мобильник Скоугор издал трель.

— Привет, Кирстен. Буквально еще одну секунду. Сейчас Троэльс свяжется с тобой.

Дав отбой, она посмотрела на Хартманна и сказала:

— Будь вежлив. Держись равнодушно.

Он развернулся и пошел прочь. Она рассердилась, поймала его за плечо, крикнула:

— Эй! — Ее голос был резок и сух. — Остановись и выслушай меня хоть раз! Если Эллер будет на нашей стороне, мы победим. Если проиграем, то превратимся в еще одну маленькую партию, подбирающую крошки со стола Бремера. Троэльс…

Он снова уходил. Ее рука вцепилась в синий лацкан, потянула его обратно в тень.

— Ты понимаешь, что я говорю? Мы не получим большинства, играя в одиночку. У тебя нет столько голосов. — Она взяла себя в руки, немного успокоилась. — И тут ничего не поделать. Таковы факты.

Хартманн протянул руку за телефоном.

— Главное — будь спокоен, — сказала она и дала ему мобильный.

Хартманн набрал номер, поздоровался, обменялся парой общих фраз, потом:

— Я слышал о вас и Бремере. Что ж, такое случается. Не будем расстраиваться.

Он прикрыл глаза, слушая ответную реплику. Опять уклончивые фразы о дверях, которые еще не захлопнуты, о предложениях, которые пока не окончательны. И неизменные интонации нахального просителя.

— Как я понимаю, альянс у нас не сложился, — сказал Хартманн. — Давайте как-нибудь выпьем вместе кофе. Будьте здоровы! До свидания.

Скоугор побелела от злости. Вебер вообще ушел.

— Довольна? Я был спокоен.

Судмедэксперт был разговорчивым мужчиной с белой бородой на загорелом лице. Всю дорогу к моргу он рассказывал о том, как надо делать сидр.

— В Швеции хорошие яблоки. Я дам вам рецепт!

— Отлично.

В морге они натянули перчатки и подошли к столу.

— Это необычный случай, — сказал он, поднимая белую простыню.

Перед ней открылось тело Нанны Бирк-Ларсен. Вымытое и с признаками трупного окоченения.

— Кровь в волосах свернулась задолго до того, как она попала в воду. На руках и ногах отчетливо видны следы ударов, и еще на правом боку.

Лунд взглянула на указанные места, думая, что видела и так уже слишком много.

— Подойдите сюда, — велел он, — вот, на правом бедре.

— Вроде все это мы уже осматривали. Это ссадина?

— Нет. Вот пощупайте кожу.

Лунд пощупала. На ощупь — кожа.

— Вокруг этой раны имеется покраснение, — рассказывал о своем открытии судмедэксперт. — Когда тело находится в воде, эта краснота исчезает. Но через несколько дней проявляется снова.

Лунд помотала головой:

— Это потертости. Она находилась на твердой грубой поверхности, возможно на бетонном полу.

— В подвале гимназии бетонный пол.

Она еще раз потрогала поврежденный участок бедра. Перед глазами стояла тайная комната с окровавленным матрасом и наркотиками.

— Сколько времени она так провела?

— Несколько часов.

Лунд переваривала информацию, пыталась делать выводы.

— Вы уверены?

— Уверен. У нас есть основания полагать, что имела место серия изнасилований — возможно, с перерывом в несколько часов. Но у нас нет ни единой ДНК. Должно быть, насильник пользовался презервативом. Он не оставил никаких следов — ни под ногтями девушки, ни где-либо еще.

— Смыло водой?

— Да, — кивнул он, — сначала я тоже так думал. Но она находилась в багажнике. Посмотрите на ее руки.

Он поднял по очереди руки девушки.

— Кто-то подстриг ей ногти.

Руки упали обратно на белую простыню. Потом настал черед Лунд разглядывать их.

— В легких и печени следы эфира, — продолжал он, перелистывая отчет. — То есть девушку усыпляли, возможно несколько раз. Все было спланировано. Этот парень прекрасно знал, что делает. Я не… — Он умолк, словно сомневаясь в себе. — Это не моя сфера, но я не удивлюсь, если услышу, что он уже делал это прежде. Во всем чувствуется… метод.

Лунд взяла у него отчет.

— Надеюсь, вам это поможет.

Она пожала плечами.

— Что ж, — покивал он. — Если обнаружим что-то еще, я вам пришлю. Ах да… — Он улыбнулся. — И рецепт сидра.

Лунд пошла обратно в свой кабинет. Перед дверью Букард спорил с лысым адвокатом — пытался удержать Оливера Шандорфа и Йеппе Хальда. Юрист собирался через судью требовать их немедленного освобождения. На лице Букарда не читалось особых надежд преуспеть в данном конкретном споре.

Эллер закрыла за собой дверь. Села, положила широкие ладони на широкие бедра и сказала:

— Ну и шуточку вы со мной сыграли, должна вам сказать.

— Это не шутка, Кирстен.

— Очень надеюсь. Потому что я ответила Бремеру «нет». Не думайте, что это было просто. Это не то слово, которое он привык слышать.

— Могу себе представить.

— Но, с другой стороны, мне не пришлось выбирать слишком долго. Наши пути во многом совпадают. А он… — Она улыбнулась. — Он просто старый кукловод.

Хартманн никак не отреагировал на это признание.

— Вы правы насчет необходимости нового курса. Надеюсь, вы справитесь, — добавила Эллер. — На кону моя голова.

— А что ваша группа?

— Сделает, как я скажу. Ну что ж… приступим к делу?

Через пять минут за столом в зале заседаний рядом со штабом Хартманна начались переговоры. Программы и назначения, финансирование и стратегии продвижения. Риэ Скоугор записывала и выдвигала предложения.

Хартманн и Эллер заключили альянс.

Майер вернулся после повторного обыска квартиры школьников.

— Этих отличников уже отпустили? — спросил он.

— Да.

— Придется снова вызвать.

Лунд сидела, уткнув нос в фотографии на столе: раны девушки, ее новые сапоги.

— Я не думаю, что это сделали они, — проговорила она.

— А я уверен, что они.

У него с собой было небольшое устройство для чтения карт памяти. Он подключил его к компьютеру Лунд.

— Вот, взгляните на это.

Компьютер разобрался, что за устройство к нему присоединили, открылось окно.

На экране замельтешили смазанные кадры любительского видео: вечерника по случаю Хеллоуина, подростки в костюмах — пьют пиво, орут, дурачатся, оставленные без надзора взрослых.

Лунд смотрела. Вот Йеппе Хальд — блестящий ученик, гордость учителей, всегда спокойный и невозмутимый умница Йеппе — вопит с экрана, то ли пьяный, то ли обкуренный. Лиза Расмуссен в коротком обтягивающем платье, примерно в том же состоянии, что и Хальд, едва стоит на ногах.

— Откуда у вас это?

— Из комнаты Йеппе Хальда. Он снимал это на свой телефон, а потом переписал на карту памяти. — Майер многозначительно взглянул на Лунд. — Чтобы потом смотреть на компьютере.

Лунд кивнула.

— И по-моему, он совсем не так умен, каким его считают в гимназии, — добавил Майер.

— Стоп!

Майер остановил кадр.

Нанна в черной шляпе с пряжкой на тулье. Нанна живая, дышит, улыбается. Красивая, очень красивая. Очень… взрослая.

Она не выглядела пьяной. Она не вопила. Она казалась… удивленной. Как взрослый человек, на которого внезапно налетела орава несмышленых малышей.

— Дальше, — сказала Лунд.

Майер включил медленную скорость. Картинка перешла с Нанны на Оливера Шандорфа — растрепанная рыжая шевелюра, безумный взгляд. Заливая в горло пиво из банки, он не сводил с Нанны голодных глаз.

— В нашей школе таких вечеринок не было, — заметил Майер. — А в вашей?

— Меня бы в любом случае не пригласили.

— Ну да, точно. А теперь смотрите. — Майер испустил долгий горький вздох и сел рядом с Лунд. — Шоу начинается.

Картинка поменялась. Теперь снимали в другом месте, более темном. Света мало. Стол с едой, напитками. Должно быть, та комната в подвале.

Что-то шевелилось в глубине, росло в кадре по мере продвижения снимающего.

Лунд пригнулась к экрану, впитывая каждую деталь. Чувствуя, как забилось сердце.

Звуки — тяжелое частое дыхание. Оливер Шандорф, обнаженный, рыжая голова раскачивается в такт его телу, извивающемуся над другим телом, тоже обнаженным, лежащим под ним с раскинутыми ногами, неподвижным.

Контраст между ним и девушкой был разительным. Шандорф весь — маниакальная энергия и отчаяние. Она… Пьяна? Без сознания? Невозможно понять. Но что-то с ней не так.

Ближе.

Шандорф ухватил девушку за лодыжки, заставил обхватить себя ногами. Ее руки взметнулись, словно она хотела ударить его. Он был как сумасшедший, оттолкнул ее руки, зарычал.

Лунд смотрела.

Фокус переместился за спину Шандорфа. Ее ноги сомкнулись вокруг него. Подростковый секс. Как будто где-то тикают часы, твердя: сделай это сейчас, и сделай быстро, или другого шанса не будет.

Снова рычание, снова яростные толчки.

Ближе. Черная шляпа, уже бывшая в кадре ранее, лежит поверх ее глаз, поверх лица. Светлые волосы. Вот шляпа начинает сползать…

— Черт, — воскликнула Лунд.

Что-то случилось. Картинка хаотично заплясала. Они услышали его, поняли, что за ними подглядывают. Проклятья и суматоха. Девушка едва различима, пытается прикрыть себя. Светлые волосы, шляпа, голая грудь — все, что удалось разглядеть.

— Думаю, мне пора ехать за нашими героями, — сказал Майер.

На ступенях ратуши стояли друг подле друга Троэльс Хартманн и Кирстен Эллер, они прикрывали глаза от ярких вспышек фотокамер, улыбались, жали руки.

Дожидаясь Майера, Лунд смотрела новостной канал на своем компьютере. Потом снова включила школьное видео. Нашла тот фрагмент, который в первый раз с Майером они пропустили.

Гимназия. Нанна в вечернем платье. На голове шляпа. Улыбается в видоискатель мобильника Йеппе. Поднимает бокал с чем-то, похожим на кока-колу. Трезвая. Элегантная и спокойная. Совсем не ребенок. Ничего общего с ее одноклассниками. А через несколько минут… Раздетая, в подвале, принимающая звериные толчки Оливера Шандорфа.

— Надеюсь, ты прав, Майер, — прошептала она.

Сторож открывал для Лунд двери гимназии, когда позвонил Майер:

— Я привез обоих.

— Пока не допрашивайте их.

Пауза.

— С каких пор все изменилось?

— Я должна кое-что проверить.

Протяжный вздох.

— Не беспокойтесь, Лунд. Вся слава достанется вам.

Шаги Лунд рассыпались эхом по темным пустым коридорам.

— Дайте мне двадцать минут, — сказала она и отключилась.

Цветы на алтаре Нанны возле шкафчиков поникли, свечи догорели. Лунд спустилась по холодной лестнице в подвал, освещая себе путь фонариком, нащупывая выключатели, которые никак не могла найти.

Через полосатую заградительную ленту, в дальнюю тайную комнату. Там повсюду — метки, линии, обведенные мелом пустые бутылки в пятнах порошка для снятия отпечатков. Она посмотрела на запачканный кровью матрас: одно большое пятно в ногах. И еще красная полоса на стене возле матраса. Крови немного. И она не размазана.

Майер не стал ждать, не видел смысла. Он привел Оливера Шандорфа в кабинет Лунд, усадил перед компьютером, заставил смотреть на экран. Огромная тыква. Пьяные ученики. Наркотики. Алкоголь.

Оказавшись один на один с Шандорфом и получив возможность поступать, как он считает нужным, Майер почувствовал себя гораздо свободнее. Он сел рядом с парнем, наблюдал за тем, как тот смотрит видео: всклокоченные рыжие кудри, лицо сморщено от страха и страдания.

— У тебя два варианта, Оливер, — сказал он тусклым равнодушным голосом. — Или ты признаешься прямо сейчас…

Нанна, в ведьминской шляпе, со счастливой улыбкой на лице.

— …или мы будем смотреть дальше. И подождем, пока выспится твой адвокат. Если он вообще соизволит вылезти из постели.

На экране танцевальный зал сменился коридором, потом лестницей и наконец подвалом. Тайная комната приближалась.

Две фигуры слились воедино в желтом свете тусклой лампочки.

Шандорф не отрываясь смотрел на экран.

— Я могу тут с тобой хоть всю ночь просидеть, — сказал ему Майер. — Но я знаю, что это сделали вы двое, и ты это знаешь. Так давай уже покончим с этим?

Молчание.

Майер почувствовал, что в нем начинает просыпаться злость, постарался успокоиться.

— Оливер? Оливер?

Лунд вытащила принесенные с собой фотографии. Фрагменты тела Нанны. Крупным планом ссадины и раны на спине, на бедрах.

По какой-то причине электричества в подвале не было, поэтому она посветила на снимки фонариком. Поднесла их к матрасу, к пятнам крови на полу.

Затем вынула фотографии рук Нанны. С коротко обстриженными ногтями. Обвела лучом фонарика помещение, подмечая каждую деталь, перечитала список обнаруженных при осмотре вещей. Ножниц не было.

Она взяла телефон, посмотрела на дисплей — сигнал не проходил в этот склеп.

Оливер Шандорф как замороженный сидел перед компьютером. Два спаривающихся тела. Его рыжие кудри скачут вверх-вниз. Он хватает ее ноги, закидывает себе за спину. Отталкивает ее руки, когда они тянутся, чтобы вонзиться в него ногтями.

Вот камера подбирается ближе. Его тело работает как насос, пронзая ее в безумном, исступленном ритме. Затем смятение. Беспорядочные кадры, среди которых видно, как он вскакивает, идет на невидимого наблюдателя, помешавшего им.

Скривив губу, как упрямый мальчишка, со смесью стыда и вызова на лице, Шандорф сидел в отделе убийств и отказывался говорить.

— Может, Йеппе заговорит первым, — сказал Майер.

На экране как раз возник Хальд. Пьяный, не контролирующий себя.

— Ты ведь понимаешь, что он здесь неподалеку. — Майер похлопал парня по плечу. — Может, он прямо сейчас говорит, что это был ты. Только ты. Вот будет здорово!

Шандорф был неподвижен, как камень.

— Знаешь, никак не могу забыть фотографии Нанны. Их сделали, когда ее вытащили из воды. Так и вижу их. — Майер не спускал с Шандорфа глаз. — Не вынуждай меня показывать их тебе. Для нас обоих так будет лучше.

Лунд не была готова выходить наружу в поисках сигнала, здесь еще оставались дела. Она натянула пару резиновых перчаток и взяла разбитый пивной стакан из круга, обрисованного мелом. Направила на него фонарик.

По краю стакана следы помады. Ярко-оранжевой, кричащей.

Достала фотографию Нанны с вечеринки. Вот она стоит в своей черной маскарадной шляпе, и эта шляпа — единственное, что было в ней детского.

Заглянула в пепельницу. Перебрала окурки сигарет и самокруток. Наткнулась на комочек из фольги. Раскрыла его пальцами в перчатках: сережка. В луче фонарика блеснули три поддельных бриллианта в серебряной оправе.

Снова уткнулась в фотографии. Нанна и ее одноклассники. Лиза Расмуссен.

Прошло три дня, как они вытащили тело Нанны Бирк-Ларсен из ледяной воды канала возле аэропорта. За все это время почти не было момента, чтобы они работали без версии. И каждая версия рассыпалась. Они гонялись за тенями, а те таяли в свете фактов. Загадка, сулящая ответы. И тем не менее…

Это расследование не было похоже ни на одно из тех, которые она вела раньше. В нем были слои, тайны, головоломки. Да, расследования никогда не бывают черными или белыми. Но никогда она не встречалась со столь неоднозначным, ускользающим делом.

Лунд смотрела на фотографию. Нанна и Лиза. Веселые, счастливые.

Где-то наверху послышался звук, потом другой. Шаги в темноте.

— Может, это вообще не твоя идея была, — говорил Майер. — Может, все затеял Йеппе, а ты лишь поддержал приятеля.

Он нагнулся, ища взгляд Шандорфа.

— Оливер?

Никакой реакции. Только несчастное лицо, обращенное к монитору компьютера.

— Для тебя все еще может кончиться не слишком плохо, если ты расскажешь мне, как было дело. Так как мы с тобой поступим?

Майер откинулся на стуле, заложил руки за голову.

— Будем сидеть всю ночь, разглядывая снимки? Или покончим с этим?

Ни звука.

— Прекрасно. — В голосе Майера зазвучало раздражение, и он досадовал на себя за это. — Что-то я проголодался. На двоих у меня денег не…

— Это не она, придурок, — буркнул Шандорф.

Майер моргнул:

— Что?

Наконец Оливер Шандорф поднял на него глаза:

— Девушка в бойлерной. Это не Нанна.

Наверху, перед алтарем в память Нанны, светился одинокий огарок.

Лунд проверила телефон. Связь была.

Опять услышала что-то… шаги за ближайшей дверью. Лунд не собиралась прятаться. Направила луч на источник шума:

— Лиза?

Девушка застыла в ярком белом свете, в руке она держала стеклянную вазу с розами.

— Как ты сюда попала? — спросила Лунд.

Лиза поставила розы под фотографией Нанны.

— Цветы все завяли. Совсем забыли про них.

— Как ты сюда попала?

— Дверь в спортивный зал не закрыта. Замок сломан. Это все знают.

Она заправила за ухо светлую прядь, посмотрела на алтарь.

— Когда ты познакомилась с Нанной?

— В начальной школе. Уже в последний год. Потом Нанна выбрала Фредериксхольм, и я тоже. — Она переставляла цветы. — Хотя я не надеялась, что поступлю. Нанна умная. А ее отцу пришлось искать деньги. У моего отца хватает денег, но я… я глупая.

— Когда вы поссорились?

Лиза не смотрела на нее.

— Мы не ссорились.

— Телефон Нанны у нас. Мы знаем, что в последнее время ты не звонила ей, только писала сообщения.

Тишина в ответ.

— А Нанна тебе звонила.

— Это была не ссора, так…

— Из-за Оливера?

Немедленно:

— Я уже не помню.

— Мне все же кажется, что дело в нем. Нанне он не нравился. А ты влюбилась в него всерьез.

Лиза засмеялась:

— Иногда вы задаете странные вопросы.

— Поэтому ты пошла в бойлерную.

— Мне пора домой.

Лунд показала ей сережку:

— Ты кое-что там забыла.

Девушка уставилась на пакетик с уликой, обругала себя, развернулась, чтобы уйти.

— Мы можем провести у тебя дома обыск, чтобы найти платье, — сказала Лунд ей в спину. — Или ты сама мне все расскажешь?

Лиза Расмуссен остановилась, обхватила себя руками, словно озябла в тонкой красной куртке.

— Это очень важно, — продолжала Лунд. — Нанна тоже была в бойлерной? Или ты одна пошла с ребятами?

Застигнутая врасплох на полпути между ребенком и взрослым, Лиза выпалила:

— Я злилась на нее, понятно?

Лунд сложила руки на груди и ждала продолжения.

— Она всегда все решала. Обращалась со мной как с маленькой. Я была пьяна. Когда мы увидели, что этот придурок Йеппе шпионит за нами, мы пытались остановить его. Я в темноте споткнулась и упала. — Она закатала рукав, под ним заживающие царапины и полоски пластыря. — Вот, порезалась.

— Что было потом?

— Оливер отвез меня в больницу. Мы там провели почти всю ночь.

Она села на ступеньку, уличные фонари освещали ее заурядное юное лицо.

— Он все еще с ума сходил по Нанне. Я думала, может, я смогу… — Она опустила рукав, опять обхватила себя. — Безмозглая дура. Нанна была права.

— Где была Нанна?

— Не знаю.

— Лиза…

— Я не знаю! — выкрикнула она. И спокойнее: — Примерно в половине десятого мы вышли в вестибюль, она надела на меня свою шляпу. Обняла меня. И попрощалась. — Она смотрела Лунд в лицо. — Это все. Потом она ушла.

Лунд кивнула.

— А вы не расскажете моему папе? А то он меня убьет.

В машине, по дороге с одного приема на другой, Хартманн и Риэ Скоугор слушали радио. В новостях уже называли выборы состоявшимися. Альянс изменил соотношение сил в игре. Незыблемая на протяжении долгих лет политическая система города оказалась на пороге перемен.

Дело Бирк-Ларсен они оставили позади. Впереди лежала финишная прямая избирательной кампании. Встречи, пресс-конференции, рукопожатия, все новые и новые голоса. А также тайные совещания в узком кругу датской политики, в пышных залах, где правые, левые и центр собирались, чтобы соревноваться в широте неискренних улыбок и двусмысленности обещаний, обмениваться вежливыми оскорблениями, угрожать под видом заботливых советов.

Позже тем же вечером, вымотанный, мечтающий только о том, чтобы отвезти Риэ Скоугор к себе домой, в постель, Хартманн оказался лицом к лицу с ее отцом. Член парламента от Либеральной партии с незапамятных времен, Ким Скоугор был крепким общительным человеком с сильным ударом. В чем-то он напоминал Поуля Бремера, который в тот момент мило беседовал со своими заклятыми врагами в соседней комнате. Раскатистый смех мэра перекрывал шум приема, организованного Скоугором в здании парламента.

— Не ожидал, что в списке ваших гостей окажется Бремер, — сказал Хартманн.

— Держи друзей поблизости, а врагов еще ближе, — ответил Ким Скоугор с улыбкой много знающего человека. — В конце концов, у всех нас одна цель — лучшая жизнь. Мы всего лишь расходимся в средствах достижения этой цели.

Хартманн молча улыбнулся.

— Вы больше не связаны с тем делом? — спросил Скоугор.

— Вы имеете в виду убийство девушки?

— Разве есть еще и другие?

— Мы никогда не были в нем замешаны. Это всего лишь случайное совпадение. Больше вы об этом не услышите.

Скоугор поднял свой бокал:

— Хорошо. Иначе нам было бы трудно оказывать вам поддержку.

— Пап… — вмешалась его дочь. — Давай не сейчас.

Он продолжал:

— Премьер-министр… и кое-кто еще хотят быть уверенными в том, что вы контролируете ситуацию.

— О да. Предвыборная кампания идет успешно. Мы выиграем выборы. — Улыбка, утонувшая в океане других улыбок. — Прошу меня извинить…

Он прошел в соседнюю комнату, взял Поуля Бремера под руку, попросил отойти на два слова. Вдвоем они нашли пустой угол возле камина.

— Как я слышал, Троэльс, приз в виде мадам Эллер достался тебе, — сказал Бремер. — Поздравляю. Надеюсь, цена оказалась не слишком высокой.

— Я знаю, чем вы занимались.

Бремер моргнул под стеклами очков, потряс головой.

— Если я еще раз застану вас за грязными играми… — Хартманн приблизился вплотную к мэру и проговорил хриплым шепотом: — Я подам на вас в суд. Вы поняли меня?

— Ни слова не понял, — ответил Бремер. — Не представляю, о чем ты говоришь!

— Отлично, — проговорил Хартманн и повернулся, собираясь уйти.

— Троэльс! Вернись.

Бремер догнал его, прищурился, глядя Хартманну в лицо:

— Ты мне всегда нравился. Еще с тех пор, когда ты был здесь новичком и держал свою первую речь на публике. Сегодня…

Хартманн пытался понять, что в словах Бремера искренность, а что издевка, и не мог.

— Сегодня ты победил меня. Такое случается не часто. А когда случается… мне это не нравится. И еще мне не нравится, когда ты в очередном приступе паранойи обвиняешь меня в чем-то, о чем я не имею понятия.

Хартманн молча слушал, пытаясь не чувствовать себя как школьник-озорник перед учителем.

— Если бы я хотел раздавить тебя, неужели ты думаешь, я бы не сделал этого давным-давно? — Он похлопал Хартманна по плечу. — Подумай об этом. — Его улыбка превратилась в оскал. — Ты испортил мне настроение, Троэльс. Я ухожу. Надеюсь, ты чувствуешь, что виноват. — Бремер задумался, глядя на Хартманна. — Виноват. Да. Вот точное слово.

Шандорфа и Хальда отправили домой. Лунд взяла у Лизы Расмуссен показания и договорилась, чтобы девушку отвезли домой на полицейской машине. Провожая ее к выходу, она снова спросила:

— Ты действительно не знаешь, с кем она собиралась встречаться?

Лиза выглядела измученной — и освобожденной. Секрет тяжелым бременем давил на нее все эти дни.

— Нанна была счастлива. Это было видно. Как будто ждала чего-то. Чего-то особенного.

Когда Лиза Расмуссен уехала, в кабинет Лунд ворвался Майер, размахивая листком бумаги:

— Я предъявлю им обвинения в даче ложных показаний и в том, что они затягивали расследование.

— Зачем вам это нужно?

— Почему вы мне не позвонили и не сказали, Лунд? Почему вы не сказали мне ни слова? Я чувствую себя полным идиотом.

Она подняла телефон:

— В подвале не было связи. Я пыталась.

— Не верю.

В его голосе зазвенели дерзкие мальчишеские нотки.

— Вы живете в своем маленьком мирке, в каком-то Лундленде. Где нет никого, кроме вас.

— Ладно. Мне жаль, что так получилось.

— А мне ни закурить нельзя, ни поесть. Я даже повысить голос не могу на подозреваемых!

— Не волнуйтесь. Я скоро уеду.

В руках Майера появилась пачка сигарет. Он помахал ею демонстративно, достал сигарету, закурил и выдул дым в сторону Лунд.

Она вздохнула.

— У нас нет ни единой зацепки, — пробурчал Майер.

— Неправда.

— Вы серьезно?

Она отметила, что говорит все громче. Должно быть, это сигарета действует ей на нервы. Ей ужасно хотелось курить.

— У нас масса информации. Вы просто не хотите слушать.

Он уселся на край стола и сказал:

— Я слушаю.

Через пять минут напротив них сидел серьезный и похожий на мопса Букард.

Она показывала ему собранные ею документы и снимки, один за другим, терпеливо поясняя каждый.

— Нам уже многое известно о том человеке, кто это сделал. Мы знаем, что он усыплял ее эфиром. Он держал ее взаперти и насиловал в течение пятнадцати — двадцати часов. Затем…

Еще фотографии тела. Руки, ноги, ступни, бедра.

— Он вымыл ее. Постриг ей ногти на руках. Потом отвез в лес, где, как он знал, ему никто не помешает.

Фотографии дороги, ведущей через Пинсесковен. Светлые волосы на сухом дереве.

— Там он сыграл в игру. Позволил ей убежать, а потом поймал ее. Может быть… — Она обдумала эту мысль. — Может быть, не раз.

— Кошки-мышки, — сказал Майер и затянулся сигаретой.

— В шкафу Нанны мы нашли пару дорогих сапог, — продолжила Лунд. — Ее родители эти сапоги увидели впервые.

Она показала фотографию: коричневая кожа и блестящий металл.

— Нанна не могла купить их сама, слишком дорого. Кулон…

Черное сердечко на дешевой позолоченной цепочке.

— Мы по-прежнему не знаем, как он появился у Нанны. Может, подарок того же человека, кто купил ей сапоги. Только кулон дешевый. И старый.

Лунд положила на стол фотографию Нанны и Лизы на вечеринке, где Лиза выглядит как напившаяся девчонка, а элегантная Нанна в черной шляпе спокойно улыбается.

— И самое важное из того, что нам известно: у Нанны было тайное свидание. Она переоделась и оставила свой костюм в гимназии, так как собиралась с кем-то встретиться. С кем именно, не знает даже лучшая подруга.

Букард тяжело вздохнул:

— Ты же не думаешь, что это учитель, а, Сара?

Лунд молча посмотрела на него.

— Понятно, — сказал Майер. — Завтра мы начнем все с самого начала.

— А теперь послушайте меня! — рявкнул Букард. — Школы относятся к ведомству Хартманна, он пока еще глава департамента образования. Он должен знать, что мы собираемся делать.

— Конечно, — кивнула Лунд. — Завтра я позвоню ему.

— И мне нужно, чтобы ты задержалась еще немного, — добавил Букард.

Майер закрыл глаза, выдул кольцо дыма под потолок.

— Я здесь только до субботы. У Марка в понедельник начинаются занятия в школе. Я сделала все…

— При всем моем уважении, — вставил Майер, — я не думаю, что ей следует остаться. Я знаю свою работу. И… — Он нахмурился. — Будем честны. Хорошей команды из нас не получилось. Считаю, что Лунд должна поступить так, как запланировала.

Букард уставился на нее в замешательстве.

— Майер целый день не ел, — сказала она. — От голода он становится раздражительным. Нет, — поправила она сама себя, — он становится еще более раздражительным.

— В гимназии…

— Нам нужно искать. Искать изо всех сил.

5

Пятница, 7 ноября

Лунд натягивала черно-белый свитер, жонглируя тостом, когда ее мать сказала:

— Я думала, мы уезжаем сегодня вечером.

— Нет. Мы поедем завтра после обеда.

— Завтра после обеда? Но в это время уже начнут собираться гости.

— Успеем.

— Я не смогу остаться в Швеции надолго. У меня дела. — Она посмотрела на платье на манекене. — Уже скоро свадьба.

— Мы надеялись, что ты пробудешь с нами хотя бы неделю. Познакомишься с семьей Бенгта.

Хмурая улыбка.

— Другими словами, надеялись, что я буду водить Марка в школу, пока вы работаете?

Лунд отпила из кружки, поморщилась:

— У нас есть горячий кофе?

Она подошла к кофеварке. Нет.

— И как это из моей дочери выросла такая никудышная мать? — спросила Вибеке, качая головой. — Пока вы здесь живете, ты даже ни разу не поговорила с Марком. Ты хотя бы догадываешься…

— У меня была трудная неделя. Неужели незаметно?

Она достала из кармана джинсов резинку для волос и быстро, без помощи зеркала, думая о Нанне и гимназии, собрала волосы на затылке в незатейливый хвост.

— Ему двенадцать лет…

— Я знаю, сколько ему лет.

— Ты ничего о нем не знаешь! Ни о нем, ни о его жизни!

— Мне пора.

— Ты хотя бы знаешь, что у него есть девочка?

Лунд остановилась, переваривая новость.

— Марк похож на меня, — сказала она наконец. — Очень независимый. Мы не вертимся друг у друга под носом целыми днями. И да… я знаю о его подружке. Спасибо.

— Я пошел, — прозвучало вдруг, и Лунд чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Это был Марк, в синей куртке, готовый идти в школу. Она вышла вслед за ним.

Серое скучное утро. Оказавшись на улице, Марк в ту же секунду вскочил на свой самокат, оттолкнулся ногой.

— Марк! Ты же не позавтракал!

Он притормозил:

— Я не хочу.

— Прости меня за эту неделю. Обещаю, что мы все наверстаем.

Он снова стал набирать скорость, Лунд едва за ним поспевала.

— Бабушка говорит, что у тебя есть подружка.

Марк остановился, но не смотрел на нее.

Лунд улыбнулась:

— Это здорово. — Она старалась не обращать внимания на сережку. Кто-то из одноклассников проколол ему ухо, он даже не посоветовался с ней.

— Как ее зовут?

— Какая разница?

— Давай пригласим ее к нам в Швецию.

— Я опоздаю в школу.

— Марк, мне не безразлично, что происходит в твоей жизни.

— Она только что меня бросила. — Ему всего лишь двенадцать, и столько боли в глазах. — А тебе наплевать. Тебе интересны только мертвецы.

Лунд стояла на тротуаре. Вспоминала, каким он был в четыре-пять лет, потом восемь, десять. Силилась отделить того ребенка от угрюмого, грустного подростка, который смотрел на нее сейчас… как?

Разочарованно, вот как.

Марк отвернулся и помчался на самокате прочь.

Хартманн явился в девять утра. Лунд привела его в свой кабинет.

— Вы говорили, что нас ни в чем не подозревают!

— Я такого не говорила.

— Про учителя никто даже ни разу не упомянул!

— Это одна из линий расследования.

— Что за линия?

В дверь просунул голову Майер, спросил:

— Ну что, едем?

Хартманн не сдвинулся с места.

— Что вы уже выяснили?

Лунд покачала головой:

— Я не могу вам…

— Это мои школы и мои учителя. Вы обязаны мне сказать.

— Когда будет можно, я…

— Нет. Нет!

Он впадал в ярость. Лунд уже познакомилась с его характером — видела по телевизору, как Хартманн набросился на журналиста. Теперь она наблюдала это вживую.

— Я должен знать, кто это! Черт возьми! Мне нужно предпринять меры предосторожности…

— Это невозможно…

— Один раз вы уже выставили меня идиотом, Лунд. Больше я этого не допущу.

— Мне жаль. Я не могу поставить интересы ваших выборов выше дела об убийстве. Так не правильно…

Он был вне себя от ярости.

— Вы что, не понимаете, какой вред можете причинить своими расспросами? Учителям? Ученикам? Родителям? Ваши подозрения бросают тень на невинных людей! И вам наплевать…

— Не смейте так говорить! — выкрикнула она.

Хартманн умолк, удивленный неожиданно громким голосом Лунд.

— Никогда так не говорите, — повторила Лунд тише. — Я не политик, Хартманн. Я полицейский. У меня нет времени подумать обо всех возможных последствиях. Я просто должна… должна…

— Что? — спросил он требовательно, когда она так и не закончила фразу.

— Продолжать искать. — Она перекинула ремень сумки через плечо. — Мы постараемся вести себя осторожно. Постараемся, чтобы не возникало никаких слухов. Мы не хотим никоим образом навредить невиновным. Мы просто хотим найти того, кто убил девушку. Понятно?

От его гнева не осталось и следа. Эти вспышки, думала она, случались внезапно и были столь же неприятны самому Троэльсу Хартманну, как и тем, на кого были направлены.

— Понятно, — сказал он, кивая. Потом посмотрел на нее. — Как мы можем посодействовать вам? — Когда она не ответила, он добавил: — Правда, Лунд, я хотел бы помочь. Мы перешлем вам копии всех личных дел учителей гимназии. И всех остальных сотрудников.

— Хорошо. Отправьте на мое имя. Мы проверим.

— Я хочу помочь, поверьте.

Его мобильный зазвонил, Хартманн ответил, и в тот же миг его лицо скрылось за маской политика — бесстрастного, безучастного, недосягаемого. Лунд ушла, оставив его наедине с его делами.

В коридоре из черного мрамора ее остановила незнакомая улыбчивая женщина со светлыми волосами и пакетом в руке. Она спросила у Лунд:

— Где мне найти Яна Майера?

— Одну секунду.

Она продолжила проверять сообщения на своем телефоне.

— Я Ханна Майер, — представилась женщина. — Принесла ему тут кое-что.

Жена. Лунд вспомнила ночной разговор с Майером: «Вы перебудили весь дом». Хныканье младенца. У Майера была жизнь за пределами Управления полиции. Эта мысль ошеломила ее.

— Я Сара Лунд, — сказала она и пожала руку жене Майера. — Мы работаем с ним вместе.

— Так вот вы какая! — Ханна была очень хорошенькой, с шарфом на шее и в прелестном платье в мелкий цветочек под коричневым шерстяным пальто. — Я много слышала о вас.

— Да, представляю.

— А-а. — Она понимающе улыбнулась. — С ним нелегко, но он хочет как лучше. Не всегда получается, правда. — Пауза. — И он считает, что вы… удивительная.

Лунд моргнула:

— Удивительная?

— Вот это он должен принимать по две штуки, каждый час, — сказала Ханна Майер, вкладывая в руку Лунд флакон с таблетками. — Если они не помогают, тогда попробуйте бананы. — Она вытащила пару бананов из пакета и тоже вручила недоумевающей Лунд. — И ни в коем случае не разрешайте Яну есть сыр или чипсы. Для его желудка это очень вредно. — Она сокрушенно покачала головой. — Да, и кофе!

Женщина удовлетворенно вздохнула: все сделала, все сказала.

— На новом месте работы всегда трудно. Надеюсь, на этот раз у него получится.

Из-за угла появился Майер: старая зеленая куртка, толстый вязаный свитер, на лице смятение.

— Что?..

— Привет, милый! — весело махнула ему рукой Ханна.

Сияя улыбкой, не замечая ничего вокруг, Майер подошел к жене, поцеловал ее в губы.

— Что ты здесь делаешь?

Она показала на бананы и таблетки в руках у Лунд:

— Ты забыл это в машине.

— Ах да, точно.

Она провела ладонью по его колючей щеке, сказала:

— Береги себя. И хорошего дня вам обоим.

Он провожал восторженным взглядом каждый ее шаг, не переставая улыбаться. А как только она скрылась за поворотом, тут же стал обычным хмурым Майером.

Он забрал у Лунд флакон и засунул бананы в карманы куртки, по одному, как пистолеты в кобуру. Потом вытащил один, прицелился куда-то вглубь коридора, сказал:

— Пиф-паф!

— Удивительная, — проговорила Лунд.

— Что?

— Ничего. Поехали.

Все восемь постоянных сотрудников предвыборного штаба прибыли на утреннюю планерку, собрание вела Риэ Скоугор. Дело об убийстве девушки Хартманн оставил напоследок.

— Пресса рано или поздно что-нибудь пронюхает, — закончил он. — Но пока у них только предположения. Мы подготовим для Лунд копии личных дел всего штата гимназии, где училась Нанна Бирк-Ларсен. И я прошу всех не отвлекаться от нашей главной задачи, у нас много важных дел.

— Подождите, подождите, — сказала Риэ Скоугор, взмахом руки велев всем оставаться на местах. — Так ты говоришь, что теперь они подозревают учителя?

Хартманн складывал свои бумаги в портфель.

— Это одна из версий.

— Ты понимаешь, что это значит, Троэльс? Нас снова вовлекают в дело об убийстве! Во всяком случае, пресса обязательно тебя притянет.

— Это дело полиции…

— Ты возглавляешь департамент образования. Если преступление совершил учитель, в глазах газетчиков виноват будешь ты.

Она не сдавалась. Никогда. Он снова сел, посмотрел на нее и спросил:

— Что ты предлагаешь?

— Мы должны опередить их! Надо проверить личные дела до того, как их увидит Лунд.

— Что мы там будем искать?

— Не знаю! Просто не хочу никаких сюрпризов. И кроме того… Представь, что именно мы передадим им информацию, которая поможет обличить преступника. Тогда нас будут хвалить, а не обвинять!

Хартманн задумчиво смотрел на нее.

— Троэльс, — настаивала она на своем. — Если ты выбираешь между потерянными голосами и завоеванными, то тебе не из чего выбирать.

— Ладно. Займись этим.

Когда все разошлись, она вручила Хартманну расписание на день и обговорила с ним каждый пункт, каждую встречу, минуту за минутой. Последним на тот день мероприятием была запланирована фотосессия, посвященная программе социальной интеграции, которую представляли отобранные командой Хартманна иммигранты — ролевые модели.

— Давай поужинаем сегодня вместе, — предложила она.

— Ну конечно, — тут же согласился Хартманн.

— Точно? Обещаешь?

— Обещаю!

— Троэльс…

У них совсем не было времени. Хартманн обнял ее, заглянул в просветлевшее лицо. Он собирался поцеловать ее, когда в дверь постучали. Это был один из сотрудников городской администрации. Увидев их, молодой человек смутился:

— Я насчет личных дел учителей…

— Это к тебе, — сказал Хартманн Риэ и ушел.

Скоугор усадила пришедшего напротив себя, перечислила, какие документы ей нужны: личные дела всех штатных работников Фредериксхольмской гимназии, их трудовые договоры, результаты аттестации.

Он выслушал ее, но не ушел, а остался сидеть.

— Какие-то проблемы?

— Вы просите эти данные как официальное лицо? Это не для… политики? Извините, но я должен знать…

— Нет, — отрезала Скоугор, — вы не должны этого знать.

— Но…

— Это нужно Хартманну. Хартманн — глава департамента образования. Итак…

Он по-прежнему не двигался с места.

— Как ваше имя?

— Олав Кристенсен.

— Вы в чем-то сомневаетесь, Олав? Скажите, если так. Вам ведь известны результаты опросов. Хартманн станет следующим мэром города.

Тонкая саркастическая улыбка.

— Политика — не мое дело.

— Верно. Ваше дело — выполнять то, о чем вас попросили. Вот и выполняйте, иначе мне придется найти кого-нибудь другого.

В маленьком подсобном помещении при библиотеке, среди учебников по английскому языку и физике, Лунд и Майер опрашивали учителей Фредериксхольмской гимназии, одного за другим. Они задавали вопросы о Нанне, о Лизе Расмуссен, об Оливере Шандорфе и Йеппе Хальде. Но в основном полицейские просили учителей рассказать о себе и о том, что они делали на прошлых выходных. Майер задавал вопросы, а Лунд наблюдала, думала, слушала. Охотилась на ложь, на ошибку.

Он съел банан. Выпил две бутылки воды, непрерывно курил. Умял две пачки сырных чипсов, несмотря на ее запрет. Смотрел на нее в перерывах бесконечной череды учителей. Говорили они мало. Просто не было нужды.

В ответах и поведении этих обыкновенных, порядочных, преданных своему делу людей не было ничего особенного. Они учили детей в школе. И больше ничего. По крайней мере, так казалось.

Пернилле Бирк-Ларсен сидела в стылой кухне, положив руки на стол, который сделала вместе с Нанной. Смотрела на дверь в комнату дочери, на метки и стрелки криминалистов.

Знала, что это должно быть сделано.

Слышала, как он говорил со своими людьми низким хриплым голосом. Босс.

Зашла в ее спальню. Как пусто. Книги и дневники Нанны, фотографии и записки — все забрали полицейские. Комната пропахла химическими реактивами, даже запах увядающих цветов почти не чувствовался. Стены испачканы их ручками, маркерами, порошком.

Она старалась не забыть, как было раньше.

Здесь жила ее дочь, такая живая, такая счастливая.

Пернилле села на кровать, собираясь с духом.

Это нужно сделать. Это нужно сделать!

Она подошла к небольшому шкафу, заглянула внутрь.

Нежный и очень необычный запах духов Нанны еще сохранился. Более тонкий, чем ей запомнилось.

Все та же неотвязная мысль настигла ее: «Ты никогда не знала своей дочери…»

— Знала! — произнесла она вслух. — Знаю.

Утром ей позвонили из отдела судебно-медицинской экспертизы. Тело передали похоронному бюро. Нужно организовать службу в церкви. Похороны. Настало время финальной сцены в долгой и мрачной церемонии прощания.

В спальне, стоя перед шкафом, Пернилле силилась вспомнить, когда она в последний раз выбирала одежду для Нанны. Еще в начальной школе, лет с семи или восьми, ее дочь сама делала этот выбор. Такая умная, такая красивая, такая уверенная в себе…

Став взрослее, она стала выбирать себе вещи по всему дому. Брала одежду и бижутерию у Пернилле, у Лотты, когда оставалась у тети. Ничто не сдерживало Нанну. Она была сама себе хозяйка. Была такой с момента, когда начала говорить.

И вот теперь мать должна выбрать последнюю вещь, которая понадобится ее ребенку в этом мире. Одеяние для гроба. Платье для пламени и пепла.

Ее пальцы перебирали легкие ткани. Платья в цветочек, рубашки, блузки, джинсы. Наконец они остановились на длинном белом платье из индийского жатого ситца, с коричневыми пуговицами спереди. Куплено в конце лета по дешевке, никому не нужное холодной зимой.

Никому, кроме Нанны, которая носила эти яркие наряды и в дождь, и в снег. Которая никогда не мерзла. И никогда не плакала. Никогда не жаловалась. Нанна…

Пернилле прижала мягкую ткань к лицу.

Перед ее глазами висел пестрый сарафан. Она все бы отдала, лишь бы не делать этого.

Тайс Бирк-Ларсен сидел в конторе с агентом по недвижимости, безучастно глядя на цифры, планы и чертежи. Слово «Хумлебю» теперь звучало для него как проклятье. Черная злая шутка, которую сыграла с ним безжалостная судьба.

— Вы много потеряете, — говорила женщина. — Во-первых, гниль. Во-вторых, незаконченный ремонт…

— Сколько?

— Точно сказать не могу…

К ним шагала Пернилле, ее широко открытые глаза выделялись на бледном скорбном лице, каштановые волосы растрепаны. В руках она держала два платья — одно белое, второе в цветочек.

— Возможно, до полумиллиона, — сказала агент. — Второй вариант: вы заканчиваете ремонт. На это уйдет время, но потом…

Он смотрел в сторону стеклянной двери, не слушая ее. Она замолчала. Увидела. Поднялась со стула в смущении. Запинаясь, торопливо произнесла все подобающие случаю фразы, которые они знали уже наизусть. И поспешно вышла.

Пернилле проводила ее взглядом, вопросительно посмотрела на мужа, который выбил из пачки сигарету, закурил судорожно.

— Что-то не так, Тайс?

— Все нормально. Продаю дом. — Он сгреб в кучу бумаги на столе.

Она показала ему платья:

— Нужно выбрать.

Она приподняла сначала руку с белым платьем, потом с цветастым, словно речь шла о выборе наряда для одного из тех светских мероприятий, на которые они никогда не ходили. Словно они собирались на ужин в ресторане или на танцы.

— Которое?

Его раздумья длились секунду, не больше.

— Белое подойдет. — И затянувшись сигаретой, уставился в стол.

— Белое?

— Белое, — повторил он.

Рама — тот учитель, с которым они встречались в начале недели, был в середине списка. Те же вопросы, те же неинформативные ответы. Ему было тридцать пять лет. Проработал в гимназии семь.

У каждого из них они спрашивали: что вы можете сказать о Нанне?

— Общительная, веселая, умная… — перечислил Рама.

Майер катал по столу одну из своих таблеток.

— У вас с ней были хорошие отношения? — спросила Лунд.

— Разумеется. Она была очень разумной девочкой, трудолюбивой, развитой.

— Вы встречались с ней вне стен гимназии?

— Нет. Я не общаюсь с учениками во внеклассное время. Слишком занят.

Майер проглотил таблетку, запил водой, выбросил пустую бутылку в корзину.

— Моя жена беременна, — добавил Рама. — Ждем со дня на день. Она тоже здесь работает, но теперь только на полставки. Заканчивает дела.

— Рады за вас, — сказала Лунд.

В разговор вступил Майер с вопросом:

— Вы видели Нанну на вечеринке?

— Нет. Я дежурил в первую смену и ушел из гимназии в восемь часов.

Лунд сказала:

— Это все, спасибо. Позовите, пожалуйста, следующего. — И засмеялась. — Я сама стала похожа на учителя!

Майер уставился на желтую кожуру на столе.

— Вы съели мои бананы? — возмущенно спросил он.

— Только один.

Он отошел к окну, недовольно бурча себе что-то под нос, достал сигареты.

Учитель по-прежнему сидел за столом.

— Наверное, мне стоит рассказать кое о чем. Это случилось пару месяцев назад. Мы проводили тренировочный экзамен, и Нанна написала сочинение.

Лунд не перебивала.

— Это было даже не сочинение, а рассказ.

— Почему это важно? — спросила наконец Лунд.

— Может, это вовсе неважно, вам судить. В рассказе говорилось о тайной связи между женатым мужчиной и молодой девушкой. Это был очень… — Учитель не сразу нашел подходящее слово. — Очень откровенный рассказ. Нанна сказала, что история вымышленная, но у меня возникли сомнения.

К столу вернулся Майер, посмотрел в глаза Раме и спросил:

— Почему?

— Мне приходится читать сотни сочинений. И у меня сложилось впечатление, будто она писала о самой себе. О том, что делала она сама.

— Вы сказали, рассказ откровенный? — переспросила Лунд.

— Там говорилось о свиданиях. О том, что у них был секс.

— Почему вы не сказали об этом раньше?

Он замялся:

— Я не знал, пригодится ли это вам.

— Мы должны прочитать это сочинение, — заявил Майер.

— Оно наверняка хранится в архиве вместе с остальными. Это ведь был тренировочный экзамен, а мы храним все работы.

Полицейские выжидательно молчали.

— Я помогу вам отыскать его, если хотите, — предложил Рама.

Сотрудник департамента образования вернулся с кипой голубых папок под мышкой. Скоугор поблагодарила его, улыбнулась.

— Что нам говорят эти папки?

— Образцовая гимназия. Частная, недешевая. — Он раскрыл несколько папок в поисках нужной информации. — Преподавательский состав квалифицированный, энтузиасты своего дела. Успеваемость высокая.

Она задумчиво смотрела на документы.

— И что, никаких жалоб?

— Я ничего не нашел. Но я ведь не в курсе, что нужно искать. — Он ждал от нее разъяснений. — Если бы мне…

— Это всего лишь проверка. Мы хотим убедиться, что все в порядке.

Хотя утром Скоугор пришлось нажать на него, сейчас Олав Кристенсен был сама любезность.

— Все, что имеет отношение к Троэльсу, всегда в полном порядке, — с готовностью сказал он. — Вот было бы здорово, если бы так было везде. — Кивок в сторону офиса мэра. — Может, ждать осталось недолго.

Скоугор никак не могла понять причину такой резкой перемены в поведении молодого человека. Взяла папку наугад. Еще раз поблагодарила.

Майер и Лунд потратили полтора часа, перебирая содержимое архивных шкафов. Учителю пришлось покинуть их — он торопился на урок. Потом к ним зашла ректор Кох, нахмурилась при виде сигареты Майера, спросила:

— Еще не нашли?

— Его здесь нет, — сказал он.

— Оно должно быть здесь, — настаивала Кох.

— Его. Здесь. Нет. Мы просмотрели все.

Лунд поставила на стол одну из коробок:

— Когда мы дошли до нее, оказалось, что она вскрыта.

Кох проверила наклейку, на которой значились имена тех, кто пользовался архивом.

— Один из наших учителей — лингвист. Он пишет работу о современных тенденциях в языке. О словоупотреблении. Я разрешила ему брать любые материалы для исследования.

— Как его имя? — спросил Майер.

Директриса ответила не сразу, было видно, что она колеблется.

— Хеннинг Кофоэд. Но я поверить не могу, что он забыл вернуть работу, если брал ее. Он удивительно пунктуален. Исключительно интеллигентный человек…

— Почему его не было среди учителей, с которыми мы говорили сегодня? — перебила ее Лунд.

— Он не преподавал в классе Нанны. Он работает только по утрам. Он…

Лунд собрала свои вещи — телефон, блокнот, сумка.

— Нам нужен его адрес, — сказала она.

Деревянные скамьи. Свечи. Золотые кресты. Приглушенный свет. Распятие.

Пернилле и Тайс Бирк-Ларсен молча сидели бок о бок. Она сжимала в руках белое платье — свежевыстиранное, свежевыглаженное, оно пахло цветами и летом.

По высоким окнам неумолчно барабанил зимний дождь.

Вскоре появился мужчина в черном костюме, с белой бородой, добрым лицом и профессиональной улыбкой. Он взял платье, похвалил их выбор. Сказал:

— Десять минут.

И ушел.

Им показалось, что прошло гораздо больше времени. Они несколько раз пересели с места на место, долго смотрели на стены. Он вынул из кармана свою шерстяную шапочку, мял ее в пальцах. Она увидела, старалась больше не смотреть на его руки.

Потом служитель похоронного бюро вернулся. Дверь за его спиной осталась полуоткрытой. Оттуда лился бледный мягкий свет. Он позвал их за собой.

Потом, сидя в красном фургоне, который медленно катился по мокрым городским улицам, Пернилле сказала:

— Она такая красивая.

Тайс Бирк-Ларсен смотрел в лобовое стекло, на серый дождь. Ее рука медленно поднялась, прикоснулась к его шершавой щеке. Такой теплой. Такой родной.

Он улыбнулся.

— Нам понадобятся термосы, — сказала она. — Можно будет одолжить у Лотты.

На приборной доске фургона замигала лампочка.

— Омыватель заканчивается, — сказал Бирк-Ларсен.

Небольшая заправочная станция. Легковые машины, грузовики. Мужчины и женщины. Обычная жизнь, ежедневная рутина. Привычные картины проплывали перед ними, словно ничего не случилось. Словно ничего не изменилось, не разрушено и не утрачено.

Он не вставил заправочный пистолет в бак, сразу ушел в магазинчик, а там прямиком в туалет. Там, в этом безликом укрытии, за запертой дверью Тайс Бирк-Ларсен в своей черной кожаной куртке и черной шерстяной шапке согнулся над раковиной, всхлипывая и дрожа, рыдая, как ребенок.

Двадцать минут она ждала его. Никто не подошел к ней за это время, не заговорил. Наконец появился он — с красными глазами, красными щеками. Клочки бумажного полотенца зацепились за его щетину, когда он вытирал лицо. Слезы все еще блестели, горе все еще точило душу.

В руках он держал пластиковую бутыль с голубой жидкостью.

— Вот, — сказал он и положил бутыль ей на колени.

Хеннинг Кофоэд обитал в двухкомнатной квартире рядом с вокзалом. Такого запущенного холостяцкого жилища Лунд еще не встречала. Книги были разбросаны повсюду, в кухне на немытых тарелках догнивали остатки пищи. Сорокалетний Кофоэд с бегающим взглядом, клочковатой бородой и нечесаными волосами сосал вонючую трубку, глядя на незваных гостей с нескрываемым подозрением.

— С чего вы решили, что это сочинение у меня?

— Потому что ты взял его, — сказал Майер. — Для твоих… как это? Лингвистических исследований. Это о том, как люди говорят?

— В самом грубом приближении…

— В самом грубом приближении я тебе вот что скажу: найди это чертово сочинение, Хеннинг.

— Может, я его не туда положил. Сожалею.

В спальне стоял компьютер. Майер подошел к нему, стал осматривать. Кофоэд, нервничая с каждой минутой все сильнее, последовал за полицейским.

— Ты читал то, что написала Нанна? — спросил Майер.

— Я… я… читаю много всего.

— Тебе задан простой вопрос. Чтобы его понять, не нужна степень лингвиста. Ты прочитал сочинение Нанны?

Молчание. Потом неуверенный ответ:

— Я занимаюсь языком. Меня интересуют сами слова, а не предложения. Вот вы знаете, к примеру, что слова «чиабатта» не существовало…

Майер сжал кулаки и разразился руганью:

— Забудь о своей чиабатте! Ищи сочинение!

— Ладно, ладно.

Он побрел в смежную комнату, начал копаться в горах папок и тетрадей, заваливших все помещение. Так мог бы выглядеть архив после прицельного бомбометания.

Майер поймал взгляд Лунд и улыбнулся, указав глазами на пол.

— А ты, часом, не выбросил его?

— Я никогда ничего не выбрасываю.

Он нагнулся над очередной кучей бумаг, выудил пластиковую папку.

— А, я так и знал. Вот оно. — Он передал полицейским находку. — Извините, что задержал. Я провожу вас.

Кофоэд вышел в прихожую, открыл дверь. Лунд не двинулась с места.

— Я думаю, нам нужно поговорить, — произнесла она.

— О чем?

Майер поднял один из тех журналов, что нашел на полу возле компьютера. «Горячие девчонки».

— О юных школьницах, — сказал он.

Кофоэд плюхнулся на стул перед компьютером и безвольно смотрел, как Майер пролистывает журналы, задерживаясь на фотографиях.

Он даже взмок от пота, и Лунд забрала у него трубку.

— Где вы были в пятницу? — спросила она.

— В городе, на конференции. По вопросам молодежного языка.

— Когда она закончилась?

— В десять вечера.

— Что потом?

— Пошел домой.

Майер прислонился к дверному косяку, мрачно поглядывая то на Кофоэда, то на журналы.

— Вас кто-нибудь видел?

— Нет. Я живу один. Почти все время я работаю.

— Ага, когда не забавляешься тут сам с собой, — презрительно хмыкнул Майер. — Или девчонок не разглядываешь.

Учитель напыжился:

— Мне не нравится ваш тон.

Майер затряс головой:

— Тебе мой тон не нравится? Я могу арестовать тебя из-за вот этого!

— Ничего незаконного в этих журналах нет. Я купил их в соседнем киоске. Любой может пойти и купить.

— Значит, ты не будешь возражать, если мы заберем твой компьютер? Да тут еще и внешний жесткий диск. Интересно, что мы там найдем, какие картинки и игры?

Кофоэд притих. Он продолжал потеть. Майер уселся напротив него:

— Слушай, Хеннинг, ты, случайно, не в курсе, как относятся в тюрьме к милашкам вроде тебя?

— Я ничего не сделал! Это не меня тогда обвиняли…

— Я тебя сейчас обвиняю!

— Майер! — остановила его Лунд и посмотрела на трясущегося учителя. — А кого обвиняли, Хеннинг? И когда?

Тишина в ответ.

— Мы хотим вам помочь, — сказала она. — Если кто-то был под подозрением, мы должны об этом знать.

— Это был не я…

— Да, мы поняли. А кто?

Он был очень испуган, но говорить не хотел.

— Не помню…

— Тогда я забираю компьютер, — сказал Майер. — И ты садишься в тюрьму. Остаешься без работы. К школе тебя больше близко не подпустят. Ни единого шанса прижаться в коридоре к девочкам…

— Ничего такого не было! Это был не я. Девушка потом отказалась от своих слов… — Он чуть не плакал. — С него сняли все подозрения. Он хороший парень.

— Кто?

— Рама, — вымолвил еле слышно Кофоэд.

Он горел от стыда. Даже когда Майер обнаружил порнографию у него в доме, ему не было так стыдно.

— Девчонка все придумала. Он хороший человек. Со всеми добр.

— Совсем как ты, — сказал Майер и швырнул журналы в лицо Кофоэду.

Пернилле сидела за столом, выжимая улыбку — для учителя по имени Рама. Приятного вида, вежливый, принес от имени гимназии цветы, фотографии, записки с алтаря. Он сидел напротив нее серьезный и скорбный.

— Цветы уже вянут, простите.

Она приняла их, зная, что вся охапка попадет прямо в мусорное ведро, как только за Рамой закроется дверь. Кажется, и Рама догадывался об этом.

— Ребята из класса Нанны просят разрешения присутствовать на похоронах. Если это возможно.

— Конечно.

Рама улыбнулся печально.

— Вы тоже можете прийти. Пожалуйста.

Он как будто удивился. Неужели он думал, что она не захочет видеть на похоронах иностранца?

— Спасибо. Мы все придем. Не буду больше отнимать у вас время…

— Не уходите.

Ему хотелось уйти, она видела. Но Пернилле больше уже не волновало, что хотят другие.

— Расскажите мне что-нибудь о ней.

— О чем вы хотите знать?

— Что она делала. Что ей нравилось.

Он задумался:

— Философия, вот что ей нравилось. Особенно ее интересовал Аристотель.

— Кто?

— Это был такой грек. Еще она занималась в нашем театральном кружке.

— Играла?

Дома она об этом не рассказывала. Никогда.

— Я им процитировал слова Аристотеля о театре. Это ее заинтересовало. Она даже предлагала, чтобы наши спектакли шли от рассвета до заката, как в Древней Греции.

Пернилле вдруг рассердилась.

— Она была школьницей, — сказала она. — У нее была жизнь, здесь, с нами. Настоящая жизнь. И ей не нужно было ничего выдумывать.

Ошибка. Учитель смутился:

— Наверное, она просто пошутила про спектакли. — Он взглянул на часы. — Извините, мне пора идти. В нашем молодежном клубе важная встреча, я не могу ее пропустить.

Пернилле смотрела на его спокойное смуглое лицо. Он ей нравился. Она провела пальцами по столу, по лакированной поверхности, по лицам.

— Этот стол мы сделали вместе с Нанной. Сами шлифовали доски. Сами склеивали. Подбирали фотографии.

Дерево было гладким на ощупь. Таким оно не всегда было. В свое время попадались занозы, даже слезы лились иногда.

— Вы одна дома, — сказал учитель. — А ваш…

— Тайс внизу, в конторе. Он там…

Когда она спускалась открыть учителю дверь, в конторе было темно.

Что он там делает?

Курит. Прикладывается к бутылке с пивом. Плачет.

— Он там разбирает бумаги, — сказала она.

Он не разбирал бумаги.

Бирк-Ларсен неподвижно сидел в темной конторе. Открылась дверь. Вошел Вагн Скербек, зажег тусклый светильник у доски для объявлений. С ключами в руке подошел к стене, нашел нужный крючок, повесил на место свою связку. Он любил, чтобы все было на своих местах.

Он не видел человека в черной куртке, который, сгорбившись, сидел за столом с сигаретой в одной руке и бутылкой пива в другой, не замечал до тех пор, пока Бирк-Ларсен не буркнул что-то нечленораздельное.

— Черт! Ты напугал меня.

Бирк-Ларсен не шевельнулся.

— Тайс, что с тобой?

Скербек включил верхний свет, подошел к Бирк-Ларсену, посмотрел на него:

— Я приведу Пернилле…

Сильная рука остановила его.

Красные глаза Бирк-Ларсена блестели от слез. Он был пьян.

— Неделю назад у меня была дочь. Она вышла отсюда и ушла на вечеринку.

— Тайс…

— Сегодня я снова ее увидел. — Глаза под черной шапкой закрылись, из-под сжатых век поползли слезы. — На самом деле это была не она. Это было что-то… что-то…

— Я приведу Пернилле. Только ты больше не пей.

— Нет!

Сказано это было громко и яростно. Вагн Скербек знал, что такому голосу не перечат.

— Тайс, тут такое дело. У меня есть один приятель, Янник. Он кое-что слышал.

Скербек колебался, рассказывать ли дальше, понимает ли его Бирк-Ларсен.

— Что он слышал?

— Да может, это ничего и не значит.

Бирк-Ларсен молча ждал.

— Жена Янника работает в той же гимназии. Он говорит, что полицейские снова приходили. — Скербек теребил худыми пальцами дешевую серебряную цепь на шее. — Допрашивали сотрудников. Всех учителей Нанны.

Вспыхнула очередная сигарета. Снова забулькало пиво в бутылке. Бирк-Ларсен смотрел на Скербека, ожидая продолжения.

— Может, она знает больше, чем он мне сказал. — Скербек облизал пересохшие губы. — Полиция ни черта не делает. А иначе разве мы с тобой…

— Не говори об этом, — рявкнул Бирк-Ларсен. — Это все в прошлом.

— Так ты хочешь, чтобы я поговорил с женой Янника?

Бирк-Ларсен сидел на жестком стуле и смотрел в пустоту перед собой.

— Тайс…

— Поговори.

Выборы строятся на идеях. А еще на стиле, кумирах и торговых марках. Вот почему Троэльс Хартманн этим вечером натянул кроссовки и прямо в деловом костюме направился в спортивный зал. Риэ Скоугор, как всегда, шагала рядом.

Баскетбол был молодым видом спорта. Хартманн был молодым кандидатом в мэры. Прекрасное сочетание для удачных фотографий, а также возможность обменяться рукопожатиями с будущими избирателями.

— Фредериксхольмская гимназия — образцовая, — говорила Скоугор. — На учителей нет никакого компромата. Я проверила все, что у нас есть, до последнего листка. Теперь можно передать дела Лунд. Мы чисты.

Запах пота, звук мяча, отскакивающего от дерева.

— Сейчас мы сделаем несколько снимков. Потом пообщаемся с ролевыми моделями и участниками программы интеграции. И так у нас будут охвачены молодость, спорт и сообщество. Три цели одним ударом.

Хартманн снял пиджак, выправил рубашку из брюк, закатал рукава.

— Когда гражданские служащие уходят домой с работы?

— Сосредоточься на игре. Эти люди очень важны для нас.

Они вошли в зал. По полю быстро и шумно двигались игроки всех оттенков кожи.

— Мортен заметил, что два каких-то чиновника засиживались допоздна. Зачем им это?

— Я не знаю!

— Он считает, что нам нужно остерегаться их.

— Мортену платят за то, чтобы он управлял твоей избирательной кампанией. А не за советы, взятые с потолка.

— Что, если у Бремера есть среди нас осведомители? И они сливают ему всю информацию? Мою почту, например? Или содержание моего ежедневника?

— Оставь эту проблему мне. Ты кандидат, публичное лицо. Остальное — мои заботы.

Хартманн не двигался с места.

— Я из кожи вон лезла, чтобы устроить тебе это мероприятие, — давила на него Скоугор. — Вся мало-мальски достойная пресса здесь. Сделай же над собой усилие, улыбнись!

Выход на поле. Крепкие рукопожатия. Обмен дружескими приветствиями. Хартманн поговорил с каждым из них, с китайцами и иранцами, сирийцами и иракцами. Все они теперь стали датчанами и работали на его программу интеграции. Неоплачиваемые добровольные лидеры программы, подающие пример для подражания своим сородичам на датской земле, получившие в проекте звание ролевых моделей.

Две команды готовы к бою; в одной оставлено место для него.

Хартманн завязал шнурки на кроссовках, посмотрел на противников и задорно крикнул:

— Ну берегитесь, сейчас мы вас размажем!

На десять драгоценных минут исчезло все, кроме игры. Он просто носился по полированным доскам пола, ловил и бросал мяч. Физическая активность, никаких мыслей, никаких стратегий, никаких планов. Даже вспышки фотокамер его не отвлекали. Городской совет, Либеральная партия, Поуль Бремер, Кирстен Эллер и даже Риэ Скоугор — он забыл обо всех.

Вне игры. Потом мяч пришел к нему. Хартманн разбежался, нырнул, подскочил, бросил. И проследил взглядом, как мяч описал в воздухе медленную дугу, опустился к корзине и — провалился в кольцо.

Рев вокруг него. Он поднял сжатый кулак в воздух — чистые эмоции, в голове ни единой рациональной мысли.

Заполыхали молнии фотовспышек. С улыбкой он приветствовал свою команду, не глядя обнял кого-то, кого-то хлопнул по плечу.

И вот объектив камеры поймал двоих, они счастливо улыбаются и приветственно жмут друг другу руки. Один из них, в синей рубашке, Хартманн, торжествующий победу, а второй — школьный учитель Рама.

«Она идет по коридору и находит нужный номер. Она собирается постучать. Ее одолевают сомнения: правильно ли она поступает. Следовало ли ей приходить? С ним все было по-другому. Совсем не так, как дома. Пропахший бензином гараж, где она играла в детстве; ее комната и все ее вещи. Слишком много вещей, потому что она не может выбросить ни одну из них. Кухня, где она провела несчетные часы с мамой, папой и двумя братишками, где они отмечали дни рождения, Рождество и Пасху. Дома она навсегда останется ребенком. Но здесь… в гостиничном коридоре… она — женщина. Она стучит в дверь. Он открывает».

Закинув ноги на стол в своем кабинете, Лунд читала сочинение Нанны. Вошел Майер, еле удерживая в руках контейнеры с едой.

— Вам же будет лучше, если там есть хот-дог и для меня.

— Нет. Кебаб.

— Что за кебаб?

Майер заморгал:

— Обычный кебаб. Мясной, Лунд.

Он поставил перед ней на стол белый пластиковый контейнер, рядом пару баночек с соусом.

— Ни имени, — сказала она, — ни описания. Просто таинственный мужчина, с которым она встречается в разных гостиницах.

Они откинули крышки с контейнеров.

— Все, что у нас есть, — продолжала она, — это пара сапог, старое сочинение и учительские сплетни.

— Это не сплетни. — Он раскрыл блокнот. — Я поговорил с ректором Кох. Рама, а точнее, Рахман аль-Кемаль действительно был замешан в некрасивой истории несколько лет назад. Одна из старшеклассниц заявила, что Рама щупал ее.

— Что дальше?

— Она забрала свои слова назад. Кох считает, что девчонка влюбилась в него и отомстила, как смогла, когда он не ответил ей взаимностью.

Лунд вылила весь соус на свой кебаб, откусила мясо. Майер наблюдал за ней в ужасе.

— Вы бы поосторожней с этим.

— Мой желудок в полном порядке. Если это был действительно он, зачем он тогда рассказал нам о сочинении?

— Потому что рано или поздно мы и сами бы о нем узнали. Давайте-ка поговорим с ним. Он сказал, будто был дома с женой. Это можно проверить.

Лунд перелистывала личные дела учителей.

— Этот инцидент должен быть упомянут…

— Разумеется, — согласился он.

Она снова и снова перекладывала папки.

— Не тратьте понапрасну время, Лунд. Его дела нам не передали. Люди Хартманна прислали досье на всех учителей. Кроме Кемаля.

Она обдумывала это.

— А мы ведь запрашивали все? — спросил Майер.

— Конечно все.

Лунд доела кебаб и накинула на плечи куртку:

— Ну?

Уже на подходе к дому Рамы в Эстербро она позвонила домой, ответил Марк. Шагая по булыжной мостовой, она поговорила с ним; Майер, идущий рядом, прислушивался и не скрывал этого.

Марк собирался к другу на день рождения. Лунд отдала короткие указания: после вечеринки сразу домой, в случае чего звонить ей.

— Завтра мы улетаем, — сказала она, — вечером. Я закажу билеты. — Она посмотрела на телефон. — Марк? Марк? — И бросила телефон в сумку.

— Сколько вашему парню? — спросил Майер.

— Двенадцать.

— Хотите совет?

— Не очень.

— Вы должны слушать его. В таком возрасте с мальчишками много чего происходит: девочки и все такое. У него в голове… — Майер говорил сейчас совсем не в своей обычной манере. — Это сложный этап. Ему нужно помочь. Прислушайтесь к тому, что он говорит.

Лунд шла вперед, стараясь не рассердиться.

— Он говорит, что я интересуюсь только трупами. Какой у него дом, номер четыре?

Они нашли нужный адрес, позвонили.

Дверь им открыла светловолосая женщина на большом сроке беременности, очень усталая, и впустила их в квартиру без возражений.

Рамы дома не было. Она сказала, что у него какое-то мероприятие в местном молодежном клубе.

— Вы работаете в той же гимназии, что и муж? — спросил Майер.

Это была хорошая современная квартира, только отделана всего лишь наполовину: голые стены, голые полы. Едва обжитая.

— Да. Но сейчас перешла на полставки. Ребенок…

Пока Майер задавал вопросы, Лунд бродила по комнате и все рассматривала. Такое разделение сложилось само собой, даже не пришлось ни о чем договариваться, и устраивало их обоих.

— Вы знали Нанну Бирк-Ларсен? — спросил он.

Малейшее колебание.

— Я не преподаю в ее классе.

Банки с краской, рулоны коврового покрытия в ожидании, когда их развернут. Никаких фотографий, ничего интимного, личного.

— Вы ходили на вечеринку в пятницу?

— Нет. Я быстро устаю.

Лунд не нашла ничего интересного, снова подошла к Майеру и жене Рамы.

— Значит, вы остались дома? — продолжал он.

— Да. То есть не совсем дома.

И замолчала, никак не поясняя свои слова.

Майер сделал глубокий вдох и сказал:

— Так вы были не дома?

— У нас есть небольшой коттедж за городом, возле Драгёра. Мы с мужем провели там все выходные.

Драгёр. Это рядом с Каструпом. До места, где была найдена Нанна, на машине ехать минут десять, от силы пятнадцать.

— Здесь мы не могли оставаться, у нас должны были циклевать полы, — добавила жена Рамы.

— Понятно, — кивнул Майер.

Когда Майеру становилось любопытно, его уши как будто увеличивались в размере. Во всяком случае, Лунд так казалось.

— Значит, вы оба были там?

— Рама зашел за мной в половине девятого, и мы уехали.

— Хочу убедиться, что правильно понял вас…

«Точно увеличиваются», — удивилась Лунд.

— …вы и ваш муж провели выходные в вашем загородном доме?

— Да. Почему вы спрашиваете?

— Просто собираем информацию. Мы надеялись узнать что-нибудь про вечеринку в гимназии.

— Извините, я ничего не знаю.

Лунд отошла к окну. Почувствовала что-то под ногой, посмотрела вниз. Рядом с нераспакованным рулоном коврового покрытия блеснула изогнутая петлей черная полоска.

Она нагнулась к полу, подняла. Пластиковый хомутик. В мозгу тут же вспыхнула картина: Нанна в багажнике машины, со стянутыми лодыжками и запястьями. Стянутыми чем-то вроде этого.

Майер говорил, что их используют садоводы, строители, да и просто в хозяйстве полезная вещь…

Лунд достала пакет для улик и сунула туда свою находку.

— Вы хотите еще раз поговорить с Рамой? — спросила женщина.

— Наверное, в другой раз, — сказал Майер, пряча блокнот в карман.

Лунд подошла к ним и спросила:

— Можно воспользоваться вашим туалетом?

— Да, туалет вон там. Я покажу вам…

— Не нужно, я сама.

— Это ваш первый ребенок? — спросил Майер.

— Да.

Лунд шла по коридору, краем уха прислушиваясь к беседе.

— Девочка.

Голос Майера зазвучал восторженно:

— Девочка! Это замечательно. И вы уже знаете. Вы хотели заранее узнать? Лично я предпочитаю сюрпризы…

Повсюду полиэтилен, прикрывающий материалы. Пустая вешалка с крючками. Картина.

— Могу поделиться опытом, если хотите, — бодро продолжал Майер. — Первые несколько месяцев… Не берите всю работу на себя, пусть он помогает…

Лунд услышала, как женщина рассмеялась:

— Вы не знаете моего мужа. Он будет помогать. Мне не придется просить…

Лунд беззвучно прокралась в спальню: одежда… фотографии… На одной молодой Рама с голой грудью улыбается среди группы пловцов, позади военная символика — должно быть, армейский бассейн. Симпатичный мужчина. Крепкий, мускулистый. Рядом календарь, школьное расписание…

Лунд заглянула в совмещенный санузел: новая раковина, новый унитаз, голые стены. Дальше виднелась еще одна комната, с надписью на двери: «Детская». Там было темно, только с улицы пробивался свет фонаря. Едва можно было разглядеть сложенные в углу вещи. Пока в детской были только игрушки для взрослых мужчин: воздушный змей, надувная лодка.

У окна пара высоких мужских ботинок. Она подняла их, осмотрела подошву, поскребла пальцем — засохшая грязь. Опять мысли о канале среди болот, о лесе. О том, что Драгёр совсем рядом.

На перевернутой пустой коробке она заметила бутылку. Белая этикетка, коричневое стекло. Лунд подержала ее в руке, запомнила марку.

Сердитый голос у нее за спиной произнес:

— Вы прошли туалет.

— Спасибо, — сказала Лунд, поставила бутылку на место и направилась прямо к выходу.

Пакет с пластиковым хомутом уже лежал в сумке. Вместе с Майером она вышла на улицу.

К Хартманну пришла ректор Кох. Они разговаривали в кабинете, Риэ Скоугор и Мортен слушали.

— Подозревают одного из наших учителей, — говорила директриса. — Скажите мне, что делать в такой ситуации!

— Что именно произошло? — спросил Хартманн.

— Мне только что звонили. Задавали вопросы. По-моему, они узнали…

— Что узнали? Мы договорились с полицией: сначала они должны говорить с нами.

— Кажется, им стало известно кое-что… — Она замялась. — Мне бы очень не хотелось навредить… В связи с этим несчастьем гимназия и так выглядит не лучшим образом. Может, отстранить этого учителя от работы?

— Полиция допрашивала кого-то?

— Еще нет, но их интересует конкретный учитель. Уже давно с ним произошел один неприятный инцидент.

— Что за инцидент? — спросила Скоугор. — Я проверила личные дела всех учителей. Там ничего не было.

— Все закончилось ничем. Не было доказательств… Но как же вы не видели? — настаивала Кох. — Я сама писала отчет. Все выдумки этой глупой девчонки. Учитель не виновен, я убеждена в этом. Полиция обратила на него внимание только потому, что он был классным руководителем Нанны.

— То есть дело только в этом давнем случае? — уточнил Хартманн.

— Никаких других причин быть не может!

Кох обвела взглядом Хартманна и его помощников.

— Я описала вам положение вещей. Свой долг я исполнила. Если полиция или газетчики снова придут в гимназию, вы обязаны…

— Не беспокойтесь об этом, — сказал Хартманн и взял ручку. — Назовите мне его имя. Я сам разберусь с полицией. Уверен, все уладится.

— Это Рама, так мы его зовем, а полное его имя Рахман аль-Кемаль.

Она стала произносить фамилию по буквам, но Хартманн перестал писать:

— Он учитель во Фредериксхольмской гимназии?

— Да, как я вам только что сказала.

— И полиция им интересуется?

Нетерпеливый вздох:

— Да. И поэтому я здесь.

Он посмотрел на Скоугор. Она нахмурилась, непонимающе качнула головой.

— Что-то не так? — спросила Кох.

— Нет. Я просто должен проверить… — Он взглянул на нее. — Вы не возражаете, если я попрошу вас на минуту нас оставить? Угощайтесь кофе, пожалуйста.

Он закрыл за ней дверь. Скоугор тоже встала с кресла.

— Что происходит? — спросил Мортен Вебер.

— Я только что пожимал руку участнику нашей программы интеграции, и его звали Рама, — сказал Хартманн. — Во время игры в клубе.

— Что?

Вебер яростно набросился на Скоугор:

— Он встречался с учителем из той гимназии? И ты об этом не знала?

— В списке учителей такого имени не было! Я проверила каждое дело. Если бы я заподозрила что-то неладное, то ни за что бы не пустила Троэльса на ту игру!

— Но он там был! И общался с тем учителем! — воскликнул Вебер.

— Я проверила каждое дело, Мортен!

Хартманн не вмешивался, не желая принимать чью-либо сторону.

— Кто подбирал для тебя личные дела? — спросил Вебер, пытаясь действовать конструктивно.

Скоугор еще кипела, но старалась сдерживаться.

— Один из сотрудников администрации.

Вебер вскинул в отчаянии руки:

— Ну я же говорил тебе!

— Он принес мне папки. Я все проверила. Что еще я должна была сделать? Что?..

Вебер вскочил, заметался по кабинету с воплями:

— Ты должна была сказать мне, Риэ! Могла бы спросить хоть раз. Вместо того чтобы идти напролом и делать все, что взбредет в твою маленькую скудоумную головку…

— Мортен, успокойся, — прервал его Хартманн.

— Успокоиться? Мне успокоиться? — Взбешенный Вебер с красным лицом махнул рукой в сторону двери. — Я двадцать лет проработал в этих коридорах. А потом явилась она, продавщица стирального порошка, провела здесь десять минут и решила, что все знает…

— Мортен! — резкий тон Хартманна заставил Вебера умолкнуть. — Хватит.

— Да, Троэльс. С меня хватит. — Вебер схватил портфель, покидал туда дрожащими руками свои бумаги. — Будем откровенны. Если твоей избирательной кампанией руководят из постели, то извини, это место не для меня…

Хартманн вихрем налетел на него, сжимая кулаки:

— Мне плевать, сколько лет мы работали вместе. Такого я не потерплю. Убирайся. Иди домой.

Вебер сделал именно это. Не произнося больше речей, не бросаясь обвинениями и оскорблениями, он взял портфель и ушел.

Риэ Скоугор молча стояла в стороне. Когда Вебер ушел, тихо сказала:

— Спасибо.

— Но я не прав. Надо было прислушиваться к нему, — сказал Хартманн. — Ты согласна?

— Согласна, — ответила Скоугор.

В машине по дороге из Эстербро Лунд сказала:

— Надо проверить его прошлое. Он не всегда был учителем. Узнайте, что за коттедж у них и что с алиби. — Она вытащила пакет для вещдоков. — Это отправьте в лабораторию. Еще у него есть бутылка с эфиром. Я тут записала марку. Уточните, совпадает ли этот эфир с тем, что обнаружили у девушки.

Майер был раздражен. Как ни странно.

— Почему же мы не стали ждать, когда он вернется домой, имея столько улик? Теперь у него будет время замести следы.

У нее зазвонил телефон. Хартманн уже был в списке ее контактов, она увидела, что это он. Сунула мобильник Майеру:

— Поговорите вы с ним. Это наш герой с плакатов. Наверное, опять чем-то недоволен.

— И он не единственный, Лунд. Во сколько ваш рейс завтра? Подбросить в аэропорт?

Время вечерней сказки. Пернилле читала, а мальчики лежали на кроватях в пижамах, укрытые мягкими одеялами по грудь. Когда она закрыла книжку, Антон спросил:

— А Нанна сейчас в гробу?

Пернилле кивнула, попыталась улыбнуться.

— Она теперь станет ангелом?

После долгого молчания:

— Да.

Их ясные глазенки смотрели на нее озадаченно.

— Завтра мы попрощаемся с Нанной. Потом…

— В школе ребята говорят, что ее…

Ноги Антона заерзали под одеялом.

— Что?

— Что ее убили…

Эмиль добавил:

— И что был какой-то человек, который делал с ней что-то нехорошее.

— Кто это говорит?

— Ребята из нашего класса.

Она взяла их за руки, нежно сжала маленькие пальчики, заглянула в пытливые глаза. А что им сказать, так и не смогла придумать.

Через пять минут она оставила их, притихших и сонных. В конторе чем-то гремел Тайс, она спустилась к нему.

Весь склад был заставлен мебелью, взятыми напрокат столами и стульями. Он разбирал их, переносил, беря в одну руку столько, сколько другой мужчина не унес бы и в двух.

— Мальчики ждали тебя, хотели пожелать спокойной ночи.

Он взвалил на себя стол:

— Нужно закончить с этим.

— В школе им говорят разное.

Тайс не отвечал. Пернилле сжала рукой горло:

— Я сказала, что это было чудовище из сказки.

Тайс перенес еще один стол, потом взялся за складные стулья.

— Тайс, я не уверена, что нам стоит вести мальчиков на похороны. Мне кажется…

Он не слушал, не смотрел на нее.

— Они, конечно, должны попрощаться, я знаю. Но там будет столько народу…

Коробка с одноразовой посудой, вторая… Он утер потный лоб…

— Я не знаю, как мы с тобой…

Он переставил справа налево стол, который минуту назад передвинул слева направо.

— Ты не мог бы прекратить это делать?

Он опустил стол, выпрямился, молча глядя на нее.

В кармане рубашки в синюю клетку звякнул телефон. Бирк-Ларсен отвернулся, принимая звонок.

— Завтра я смогу узнать больше, — сказал в трубку Вагн Скербек. — Сегодня от жены Янника не было никаких новостей.

— Хорошо.

— Я нужен тебе сегодня вечером?

— Нет. До завтра.

Когда он дал отбой и огляделся, в гараже было пусто. Он еще успел заметить, как по верхним ступеням лестницы в квартиру поднимается Пернилле. Затем вернулся к стульям и столам.

Марк был оживлен. Как будто перед ним замаячила надежда.

— Значит, мы не едем…

— Мы едем, — стояла на своем Лунд. — Бенгт запланировал на завтра вечеринку в честь новоселья.

Ее мать гладила. Сама Лунд собирала вещи, втискивала их в раскрытый чемодан, давила, сжимала, готовая сесть на них сверху, если будет нужно.

— А что, если…

— Марк! Не может быть никаких «если»! Завтра мы уезжаем. И бабушка поедет с нами на несколько дней. И никаких «если»!

Зазвонил телефон. Бенгт, встревоженный.

— У нас все прекрасно, — сказала ему Лунд. — Все под контролем. Завтра вечером увидимся. Мы уже почти закончили сборы… — Она прикрыла динамик телефона рукой, шепотом велела Марку: — Складывай свои вещи!

Потом ее отвлек звонок в дверь. Вибеке пошла открывать. Лунд повернулась посмотреть, кто там. В прихожей стоял Троэльс Хартманн в черном пальто и выглядел как политик с головы до ног.

Бенгт произнес что-то, она не расслышала.

— Конечно же я слушаю, — сказала Лунд.

Она ушла с телефоном в другую комнату и оттуда наблюдала за тем, как Вибеке и Хартманн складывают только что выглаженную скатерть для нового дома в Швеции.

Новая жизнь.

— Бенгт, — сказала Лунд, — извини, мне нужно идти.

Когда она вошла, Вибеке спрашивала Хартманна:

— Так вы следователь?

— Нет, — сказал Хартманн, держа уголок длинной белой скатерти.

— Вы ни разу в жизни не складывали скатерть, — заявила Вибеке, качая головой. — Это сразу видно. Смотрите…

— Мама, я думаю, у Троэльса Хартманна нет на это времени.

Вибеке от удивления открыла рот:

— Хартманн? — Она оглядела его сверху вниз. — На портретах вы совсем другой.

В кухне, куда они ушли, чтобы поговорить, он разочарованно воскликнул:

— Вы обещали держать меня в курсе!

— Я не давала таких обещаний.

Она положила на тарелку кусок хлеба, намазала его маслом, положила сверху сыр и с аппетитом стала жевать бутерброд.

— Сейчас ваши подозрения пали на одного из учителей. Почему я узнаю об этом последним и узнаю не от вас?

С полным ртом она спросила его:

— Почему вы скрыли от нас личное дело Кемаля? Где сотрудничество и содействие?

Он без слов замотал головой.

— Мы просили информацию обо всех учителях, Хартманн. Почему это не было сделано?

— Я в первый раз об этом слышу, поверьте!

— Как так могло получиться? Вы же там босс, правильно?

Она закончила ужин, поставила тарелку в раковину, включила воду.

— Да, понимаю, некрасивая ситуация. Что вы хотите от меня?

Приподняв бровь, она посмотрела на него, потом взялась за полотенце, чтобы вытереть посуду.

— Сотрудничества.

— Я стараюсь! Я понятия не имею, почему вы не получили то дело. — Потом, уже тише: — Не знаю, но у нас что-то происходит. В моем штабе что-то… или кто-то…

Лунд стало интересно:

— Да?

— Никаких точных данных у меня нет, — признал Хартманн. — Но кто-то шпионит за нами, подглядывает. Да, это выборы. И мы готовы к тому, что полетит грязь, но… — Он посмотрел на нее внимательно. — Если кто-то проник в нашу компьютерную систему, это же преступление.

— Если…

— Я подозреваю что-то в этом роде. Вы могли бы заняться…

— Я занимаюсь делами об убийстве, — перебила его Лунд. — И сейчас я пытаюсь узнать, кто изнасиловал и убил молодую девушку. Офисные проблемы — не мой профиль. И мне нужно личное дело учителя по фамилии Кемаль.

— Ладно. — Он был зол. И в отчаянии. — Я раздобуду его для вас. Должен же быть дубликат. Где-то.

— Чем он вам так важен, этот Кемаль? — спросила она.

— Он — одна из ролевых моделей в нашей программе интеграции. Помогает молодым иммигрантам, которые попали в беду. У нас есть партийные архивы, там вся эта информация хранится. Он…

— Значит, если преступник он, ваша репутация пострадает. В этом все дело?

Хартманн посмотрел на нее с неприязнью.

— Если он это сделал, то ваше избрание под вопросом. — Она взяла с блюда яблоко, передумала, вскрыла упаковку с чипсами. — Вы потеряете голоса.

— Вы невысокого мнения обо мне, как я посмотрю.

Лунд протянула ему чипсы.

— Если он убийца, то говорить не о чем, — сказал Хартманн. — Никто в моем штабе не будет стоять у вас на пути. Я просто хочу знать.

— И это все?

Лицо Хартманна немного разгладилось.

— Да, больше мне ничего от вас це надо. Ваша очередь.

Она засмеялась:

— Это что, игра? Мне нечего вам сказать. Кемаль — одна из линий расследования. Есть ряд вопросов, на которые мы ищем ответы. Где он был…

— Ладно. Я распоряжусь, чтобы его отстранили от работы.

— Вы не можете этого сделать. У нас нет достаточных оснований для его ареста.

Лунд достала из холодильника бутылку молока, открыла, понюхала, налила себе стакан.

— Его рано отстранять, — повторила Лунд. — Я знаю, вы хотите услышать от меня «да» или «нет». Но я еще не знаю.

— Когда?

Лунд пожала плечами:

— Завтра я передаю дело своему коллеге.

— Ему можно доверять?

— В отличие от меня?

— В отличие от вас.

Она подняла стакан молока, словно говорила тост:

— Ему можно доверять. И он вам очень понравится.

Одиннадцать вечера. В кабинете Хартманна в голубом сиянии гостиничной вывески его ждала Риэ Скоугор. Ей хватило одного взгляда.

— Все так плохо?

Он швырнул пальто на стол:

— Точно не знаю. Лунд не говорит ничего конкретного. Возможно, они считают, что это он. Она просто не хочет говорить.

Скоугор посмотрела на экран своего ноутбука:

— Фотографии, которые были сделаны в клубе, уже пошли в печать. Я не могу это остановить. Но никто же не знает, что учителя подозревают, как и ты не знал, когда пожимал ему руку.

— Кто спрятал его личное дело?

— Еще выясняю.

Она бросила на стол пачку пилотных рекламных плакатов: смуглые лица рядом с белокожими, улыбаются, все вместе.

— В следующем раунде кампании мы планировали сделать акцент на интеграции. Мы уже много говорили о нашей программе и о ролевых моделях. Придется все изменить, мы выберем другую тему, перестанем использовать эти термины. И будем продвигать остальные аспекты кампании, когда все стихнет.

— Завтрашние дебаты…

— Я отменю их. А иначе это будет шикарный подарок Бремеру. Сейчас сделаю пару звонков.

Скоугор отошла к своему столу, сняла трубку.

— Нет. — Хартманн смотрел на нее. Она продолжала набирать номер. Он приблизился, положил трубку на рычаг. — Я сказал «нет». Дебаты состоятся.

— Троэльс…

— Это всего лишь один человек. И пока он только подозреваемый, ему еще даже не предъявили обвинение. Даже если он в самом деле преступник, это ничего не говорит о других ролевых моделях нашей программы. Они столько трудились, столько всего сделали. Я не позволю, чтобы их оклеветали.

— Прекрасные слова! — крикнула она в ответ. — Надеюсь, они помогут тебе, когда мы проиграем.

— Это не слова, это мои убеждения. Я должен делать то, во что верю…

— Мы должны победить, Троэльс. А иначе кому какое дело, во что ты веришь.

Он был в бешенстве. И жалел, что не выплеснул хотя бы часть эмоций на Лунд, пока та наблюдала за ним огромными сияющими глазами, жуя бутерброд и прихлебывая молоко.

— Мы в долгу перед ними. Они днями и ночами возятся с этими подростками, решают проблемы, душу вкладывают. Работают так, как тебе и не снилось. И мне тоже. — Он отыскал на столе подшивку, бросил ей. — Наша программа эффективна! У нас есть статистика. Есть доказательства.

— Пресса… — начала она.

— К черту всю эту прессу!

— Они растопчут нас, если это сделал он! — Она встала, подошла к нему, обняла. — Они уничтожат тебя. Как уничтожили твоего отца. Это политика, Троэльс. Оставь красивые слова для речей. Если мне придется залезть в грязь, чтобы посадить тебя в кресло мэра, я залезу в грязь. Это моя работа, за которую ты мне платишь.

Хартманн отвернулся, посмотрел за окно, в ночь.

Ее рука коснулась его волос.

— Поедем ко мне, Троэльс. Там мы обо всем поговорим.

Краткое молчание повисло между ними. Миг нерешительности, миг сомнения.

Потом Хартманн поцеловал ее в лоб:

— Тут не о чем говорить. Мы будем действовать, как запланировали. Все как решили: плакаты, дебаты, программа интеграции, ролевые модели. Ничего не меняем.

Ее глаза были закрыты, пальцы сжимали бледные виски.

— Тот чиновник, что принес тебе личные дела учителей… — произнес Хартманн, собираясь уходить.

— Да?

— Найди окно в моем расписании. Завтра. Хочу поговорить с ним.

Суббота, 8 ноября

Лунд прикалывала к доске фотографии Кемаля и слушала Майера, который зачитывал то, что сумел узнать. В кабинете десяток сотрудников отдела, Букард во главе стола, на ногах.

— Родился в Сирии, в Дамаске. Семья бежала из страны, когда ему было двенадцать лет. Его отец — имам, часто посещает копенгагенскую мечеть.

Майер оглядел присутствующих.

— По-видимому, связи с родней Кемаль не поддерживает. С их точки зрения, он слишком западный — жена-датчанка, нерелигиозен. После школы и службы в армии стал профессиональным военным.

На фотографии — Кемаль в синем берете, с широкой улыбкой на лице.

— Потом поступил в университет, получил диплом. Работает школьным учителем семь лет. Два года назад женился на коллеге. В гимназии пользуется популярностью. Уважаем…

Букард перебил его, нахмурившись:

— Не выглядит он как человек…

— Он уже был обвинен в домогательстве, — сказала Лунд. — Правда, тогда никто не поверил в его вину.

Шеф по-прежнему сомневался.

— Что говорит девушка? — спросил он.

— Мы не можем с ней связаться. Она путешествует где-то в Азии.

Майер поднял для всеобщего обозрения пакет с пластиковым хомутом:

— Лунд нашла это в квартире Кемаля. Точно такой же хомут использовал убийца девушки.

— И у вас еще эфир, как я понимаю, — добавил Букард. Он почесал круглую голову. — Эти хомуты очень распространены, ими многие пользуются. Эфир… Не знаю. Мне кажется, этого недостаточно.

— Мы проверяем его алиби, — сказала Лунд. Она вскрыла один из пачки запечатанных конвертов. Фотографии Нанны. — Эти снимки нужно показать во всех гостиницах города. Она бывала как минимум в одной из них.

— За Кемалем установить наблюдение, — решил Букард. — Так, чтобы мы знали, чем он занят. Но поделикатнее. Сегодня похороны, не надо лишний раз тревожить семью. — Шеф обвел глазами-бусинами стол с фотоснимками. — Им и так нелегко, не будем усугублять.

Через двадцать минут Лунд и Майер уже беседовали со Стефаном Петерсеном — приземистым сантехником на пенсии, у которого тоже был дачный домик на окраине Драгёра.

— У меня двенадцатый номер. А у него четырнадцатый. Вот через годик отстроимся, и можно будет жить здесь безвыездно, — поделился он гордостью за свою собственность. — С соседями, правда, не повезло. Но все равно это отличное место.

Майер спросил:

— Что было в пятницу? Вы видели, как приехали Кемаль с женой?

— О да. — Внимание Петерсена было целиком направлено на Майера. Он предпочитал говорить с мужчиной. — Часов в восемь или девять, я думаю. А потом я еще кое-что видел. — Он был весьма доволен собой. — Это потому, что я курю сигариллы. — Петерсен вытащил пачку маленьких сигар. — Вы не против, если я закурю?

— Еще как против, — рявкнул на него Майер. — Уберите это. Что вы видели?

— Курите, если хотите, — сказала Лунд, вынула из сумочки зажигалку и щелкнула ею, поднося к Петерсену.

Толстяк-сантехник ухмыльнулся и закурил.

— Вот я и говорю… Я курильщик. Но моя хозяйка в доме не разрешает курить. Потому-то я и сижу в своем патио. И в дождь, и в снег. У меня там навес сделан.

Лунд улыбнулась ему.

— Араб вышел из дома. И уехал.

— Вы имеете в виду Кемаля?

Он удивленно посмотрел на Майера, взглядом спрашивая, уж не тупая ли эта дамочка.

— В котором часу это было? — спросила Лунд.

Он задумался, выпустил облако вонючего дыма.

— После сигариллы я посмотрел прогноз погоды, значит было где-то полдесятого.

— Вы заметили, когда его машина вернулась?

— Я не сижу на улице всю ночь. Но на следующее утро машина была на месте.

Она поднялась, пожала его руку, поблагодарила.

Когда сантехник ушел, Майер стал вышагивать по кабинету, словно показывая, что это его кабинет.

Лунд прислонилась к стене и молча наблюдала за ним.

— Зачем жена Кемаля солгала о том, где находился муж? — наконец нарушила она молчание.

— Давайте узнаем у него.

— Подождем, пока похороны не закончатся.

— Зачем? Или хотите, чтобы я позвонил Хартманну и попросил у него разрешения?

В двери возник Букард.

— Лунд, — буркнул он, ткнув пальцем в сторону своего кабинета.

— А что насчет меня? — спросил Майер.

— Что насчет вас?

Лунд пошла за Букардом, довольная, что есть повод сбежать от дыма сигариллы.

— Ответ «нет», — сказала она еще до того, как Букард успел вымолвить слово.

— Послушай меня…

— Я готова помогать вам по электронной почте. Или по телефону. Могу даже прилететь разок ненадолго.

— Дай же мне сказать, — взмолился шеф. — Я не об этом. Ты проверяла отца?

— Конечно проверяла.

— Что нашла?

Она свела брови, вспоминая:

— Ну, в общем, ничего интересного. Мелкие правонарушения: воровство по мелочи, драки в баре. И все это было двадцать лет назад. А что?

Букард налил себе воды. Выглядел он старым и больным.

— Мне позвонил один пенсионер — бывший главный инспектор отдела. Видать, скучает на пенсии и от нечего делать читает газеты. — Он передал ей записку. — Так вот, он утверждает, будто Бирк-Ларсен был опасен. По-настоящему опасен.

— Что-нибудь связанное с сексуальным насилием?

— Такого он не слышал. Но говорит, что мы и половины об этом парне не знаем.

— И что из этого? Мы проверяли, у него твердое алиби. Это не мог быть он.

— Ты уверена?

«Уверена». Да, все хотели быть уверенными. И никто не был. Потому что люди врут — другим, а порой и себе самим. Даже она.

— Я уверена, — сказала она.

По кухне гонялись друг за другом мальчики с машинками, подаренными Вагном Скербеком. Тайс Бирк-Ларсен — в черном костюме, выглаженной белой рубашке, черном галстуке — говорил по телефону. О термосах и столиках, о бутербродах и напитках.

Антон споткнулся, столкнул на пол вазу. Последний букет из цветов Нанны. Розовые розы, от которых остались почти одни стебли. Оба брата тут же замерли, встали бок о бок с опущенными головами и ждали, когда разразится гроза.

— Идите в гараж и ждите там, — велел Бирк-Ларсен. Не строго.

— Я не хотел… — начал оправдываться мальчик.

— Идите и ждите в гараже! — На стуле лежала их одежда. — И не забудьте свои куртки.

Когда они ушли, стали слышны новости по радио. И самое первое сообщение было об отпевании Нанны в церкви Святого Иоанна. Как будто теперь она принадлежала им всем, а не своим родным, с которыми она сидела за этим столом, в ярком свете дня, думая, что так будет всегда.

— Очень многие пришли туда, чтобы почтить память Нанны, — говорил диктор. — Перед церковью…

Он выключил радио. Постарался утихомирить свои мысли. Позвал:

— Детка?

Слово из прошлого. Так он звал ее с той еще поры, когда она была веселой, безбашенной девчонкой, жаждущей острых ощущений. Мечтала выглянуть в реальный грубый мир, за пределы среднего класса, которому принадлежала ее семья.

Он отчетливо помнил ее. И себя тоже. Бандит, вор. Законченный негодяй. Тогда он начал уставать от такой жизни, стал искать опору. Захотел сам быть для кого-то опорой.

— Детка?

С первого взгляда он знал: он хочет быть опорой для нее. И она спасла его. Взамен… Семья, дом, маленькое, но свое дело, созданное с нуля, с его именем на логотипе. Казалось, что это много. Он и не надеялся, что сможет дать ей столько.

Она не отвечала. Он зашел в спальню. Пернилле сидела на кровати голая, сгорбившись. На ее левом плече, по-прежнему яркая и синяя, как в самый первый день, горела вытатуированная роза. Он помнил, как она отправилась в хипповое заведение в Христиании. Они тогда баловались травкой, а он еще и приторговывал, хотя скрывал это от нее. Татуировкой Пернилле хотела сказать ему: «Теперь я твоя. Часть твоей жизни, часть тебя». Он возненавидел синюю розу сразу и навсегда и никогда не говорил ей об этом. То, что ему было нужно от нее, она принимала за данность и не ценила: ее порядочность, ее честность, ее прямота. Ее бесконечная способность любить его — любить слепо и необъяснимо.

— Нам пора.

На кровати вместе с нижнем бельем лежало черное платье. Рядом черная сумка, черные колготки.

— Я не могу решить, что надеть.

Бирк-Ларсен уставился на одежду, разложенную на кровати.

— Я знаю… — начала она.

Ее голос сорвался, покатились по щекам слезы. Он слышал свой немой крик.

— Это не имеет значения, да, Тайс? Все это не имеет значения. — Как что-то чужое, она ощупала свои каштановые волосы. — Я не могу. Я не могу туда ехать.

Он изо всех сил старался придумать, что сказать.

— Может быть, Лотта тебе поможет.

Она не слышала. Взгляд Пернилле был прикован к зеркалу: в нем — обнаженная женщина среднего возраста, с начинающим дрябнуть телом, отвисшими грудями. С животом, растянутым детьми. Плата за материнство, как и должно быть.

— Не забудь про цветы… — прошептала она.

— Не забуду. Мы справимся.

Бирк-Ларсен нагнулся, поднял черное платье, протянул ей.

— Мы справимся с этим, — повторил он.

Внизу Вагн Скербек возился с мальчишками — на этот раз не в красном комбинезоне, а в черном свитере, черных джинсах. И с серебряной цепью на шее.

— Антон, это всего лишь ваза, не волнуйся ты так.

Бирк-Ларсен услышал эти слова, когда пробирался между круглыми столами и складными стульями, оглядывал приготовленную посуду, закуски на подносах, затянутых фольгой.

— Вот я однажды бутылку разбил, — говорил Скербек. — Я вообще делал много глупостей. А кто их не делает?

— Давайте садиться в машину, — велел Бирк-Ларсен. — Пора ехать.

Скербек посмотрел на него:

— А как же Пернилле?

— Она поедет с сестрой.

— Мама не едет с нами? — спросил Антон, забираясь в машину.

— Они с Лоттой нас догонят.

Скербек сказал:

— Тайс, я тут думал… Та женщина в гимназии. Наверное, не стоит нам говорить с ней.

— Почему?

Скербек подбирал слова:

— На тебя и так много свалилось… А она, может, вообще ничего толком не знает… Только сплетни.

— Вчера ты говорил совсем другое.

— Да, просто…

Бирк-Ларсен насупился, посмотрел на Скербека сверху вниз — тот был ниже. И слабее. Их отношения всегда были такими, давным-давно их выстроила грубая сила и кулаки.

Направив палец в лицо Скербека, Бирк-Ларсен отчеканил:

— Я хочу знать.

Чиновник городской администрации Олав Кристенсен сидел в кабинете Хартманна и разглядывал плакаты — о программе интеграции, о ролевых моделях, о будущем.

В свои двадцать восемь он выглядел гораздо моложе. Свежее, открытое лицо. Примерный мальчик.

Было заметно, что он вспотел.

— У нас возникла небольшая проблема, — сказал Хартманн. — С личными делами учителей, которые вы для нас подбирали.

Недоуменная улыбка.

— А что с ними не так?

— Одного дела не хватает.

Помолчав несколько секунд, Кристенсен выдвинул предположение:

— Потерялось?

— Не очень хорошо получилось, а, Олав? Как у нас построена работа? Мы просим, вы приносите. — Хартманн не спускал с него взгляда. — Так ведь мы работаем?

Кристенсен молчал.

— Вы не собираетесь отвечать?

— Может… дело затерялось, когда мы перевозили архив.

— Может?

— Да, так я сказал.

— Это ратуша. Документы здесь хранятся сотни лет! Хранятся в сейфах под замками.

Хартманн ждал, что скажет Кристенсен, и тот наконец выдавил:

— Да.

— Мы уточняли у архивной службы, — вступила Скоугор. — Ни один сейф при перевозке архивов не был потерян. И нет ни одного рапорта об утраченных документах.

— Тогда, может быть, кто-то ошибся, раскладывая дела по папкам.

Так как Хартманн и Скоугор молчали, Кристенсену пришлось продолжать:

— У нас проходят практику студенты… Стажеры. Мне очень жаль, от ошибок никто не застрахован.

Хартманн встал, отошел к окну, посмотрел на улицу.

— Забавно, что эти стажеры потеряли именно ту папку, которая нам нужна. Ту, которая нужна полиции. Теперь полицейские считают, будто это я скрыл от них документы. Они считают, будто мне есть что скрывать.

Кристенсен слушал и кивал.

— Я разузнаю, что произошло, и сообщу вам.

— Не нужно, — сказал Хартманн. — Не утруждайте себя. — Он подошел вплотную к молодому чиновнику и произнес: — Вот как мы поступим: в понедельник проведем официальное расследование. Чтобы четко выяснить, кто виноват.

— Расследование?

Кролик в свете фар. Олень под прицелом.

— Но если папка сама вернется на место чудесным образом, — добавил Хартманн, — то, конечно, никакого расследования не понадобится.

— Простите, но мне больше нечего сказать.

— Отлично. Тогда у нас больше нет вопросов.

Кристенсен ушел.

— Я вспомнил его, — сказал Хартманн. — Он участвовал в конкурсе на должность директора школы в прошлом году. Самонадеянный юнец. Я отсеял его на первом этапе. И вот теперь он мстит.

— Ты думаешь, он работает на Бремера?

— Не знаю. Да это и неважно. Главное то, что у него есть доступ в нашу сеть. Пусть все сменят пароли. Давай будем бдительнее.

Хартманн заглянул в помещение штаба.

— Где, черт возьми, Мортен? Знаю, вчера я погорячился, но…

— Он позвонил и сказал, что заболел. У него большие проблемы со здоровьем, Троэльс. Эта работа не для него.

— У него диабет. Ему то хуже, то лучше. Иногда у него бывают перепады настроения, но к этому вполне можно приспособиться.

Она села на край дивана.

— Я пришла сюда пять месяцев назад. Сколько работал на тебя Мортен?

Ему пришлось задуматься.

— Если не считать перерывы… Не помню. Он всегда был со мной.

— А сколько времени тебя считают конкурентом Бремера?

Амбиций ей было не занимать. Но амбиции — это хорошо, без них не бывает свершений.

Она коснулась его щеки.

— Мы справимся и без Мортена, — сказала Риэ Скоугор. — Не нервничай.

На улице было ясно и холодно. Резкое зимнее солнце не грело. Вокруг суматоха выходного дня: люди ходили по магазинам, семьи прогуливались с детьми.

Олав Кристенсен остановился на площади и позвонил.

— Верните мне ту папку, — сказал он.

В городской администрации все менялось. Никто не мог точно сказать, что будет завтра. В трубке тишина.

— Вы слышите?

Он сердился, хотя понимал, что ведет себя неправильно. Но поделать ничего не мог. Хартманн не дурак. И не наивный добряк. Кристенсен видел сегодня его глаза с очень близкого расстояния.

Расследование!

Документы в архиве все до одного подписаны, учтены, пересчитаны, разложены. Если кто-то берет документ, об этом делается запись. Хартманну двух часов хватит, чтобы узнать: все личные дела по той гимназии, включая дело Кемаля, были выданы ему, Олаву Кристенсену. И ничего не придумать, никак не оправдаться. В один момент его карьера полетит к черту.

По-прежнему из телефона ни звука.

— Послушайте, вы! Я оказал вам большую услугу! — Мальчик, шагающий мимо с парой красных надувных шаров, испуганно вздрогнул от его крика. — Теперь мне нужна ваша помощь. Я говорил, что не стану молчать, если…

А это было совсем уж глупо. Последняя фраза слишком похожа на угрозу. Олав Кристенсен отлично понимал, с кем имеет дело. Такому человеку не угрожают.

— Послушайте… Я только хочу сказать…

Ни слова, ни звука. Не стало слышно даже его медленного ритмичного дыхания.

— Алло? Алло?

Коричневый кирпичный шпиль пронзал бледно-голубое небо. Мелодично били колокола. Перед церковью толпы людей, репортеры, фотографы.

Лунд думала об убийстве. О том, как его раскрыть, как вести расследование.

Что, если он тоже здесь? Тот человек, который держал Нанну взаперти, насиловал ее, бил, мучил девушку часами? Криминалисты что-то начинали нащупывать. Мыло на ее коже было свежим и не таким, как у нее дома. Под ногтями нашли следы крови и порезы — тот, кто стриг ей ногти, делал это неуклюже или торопливо. Сколько объяснений могло тут быть? Только одно. Он где-то искупал ее, отмыл ее измученное тело и окровавленную кожу, подрезал ей ногти, пока она боролась с ним. А потом выпустил в ночной лес, босую, в тонкой майке. Чтобы она бежала, пока…

«Кошки-мышки».

Так сказал Майер, а Майер не глуп.

Да, это была игра. Игра за гранью реальности. Когда он запер ее в багажнике машины Троэльса Хартманна и столкнул, живую и вопящую, в тот забытый всеми канал, он смотрел и наслаждался. Как другой человек мог бы наслаждаться фильмом. Или видом аварии.

Или похоронами.

Дикая, безумная игра.

Какой он?

Обыкновенный. Преступники тоже относятся к роду человеческому, они не отмечены особыми шрамами или физическим уродством, не отделены от своих жертв стеной. Попутчик в автобусе. Незнакомец в магазине, который здоровается с вами каждое утро.

Или школьный учитель, который приходит в одну и ту же школу день за днем и в мире, где царит равнодушие, впечатляет всех своей честностью и примечателен лишь своей несомненной порядочностью.

Лунд огляделась, ее лучистые глаза, как всегда, были в постоянном поиске. Она смотрела и думала.

Для чудовищных поступков совсем не нужны чудовища. Причину их надо искать в обыденном и ничем не примечательном. Зияющие прорехи в материи общества, которое изо всех сил старается стать единым. Раны на теле города, кровоточащие и болезненные.

Входя в церковь, она вглядывалась в море лиц вокруг себя; нашла место в тени под колонной, села. Отсюда можно будет наблюдать за всеми незамеченной.

С хрипом и свистом грянул орган. Лунд смутно припоминала эту мелодию, в голове вертелись обрывки рождественского гимна.

Лунд не пела.

Лиза Расмуссен по другую сторону от прохода не пела.

Мужчина из гаража, правая рука Бирк-Ларсена, Вагн Скербек, с лицом, залитым слезами, прижимающий к груди черную шапку, не пел.

Учитель, известный всем под именем Рама, сидящий в одном ряду со своими учениками, не пел.

На передней скамье, возле белого гроба, Пернилле и Тайс Бирк-Ларсен не пели. Они сидели рядом со своими сыновьями как потерянные, словно все вокруг — церковь, люди, музыка и прежде всего сверкающий белый гроб перед ними — было миражом, а не реальностью.

Священник — худой мужчина с морщинистым печальным лицом, в черной сутане с белой вставкой-воротником — вышел из-за алтаря, глянул на гроб под розовым венком, медленно обвел взглядом молчаливые ряды. Заговорил звенящим, громким театральным голосом:

— Сегодня мы прощаемся с юной девушкой. Она уходит от нас слишком рано.

Спрятанная тенью, Лунд смотрела на родителей. Пернилле утирала глаза. Ее муж, сильный, грубый человек, похожий на старого седого медведя, сидел с неподвижным лицом, уперев взгляд в каменный пол.

— Это несправедливо, — говорил священник. — Это невозможно понять.

Лунд тряхнула головой. Нет. Неправильно. Это нужно понять.

— И мы задаемся вопросом — почему? Почему так случилось?

Кемаль — Рама, про себя она продолжала называть его этим именем, — сидел в третьем ряду в черном костюме и белой рубашке. Темные волосы коротко подстрижены.

— Мы начинаем сомневаться в нашей вере, вере друг в друга.

Лунд глубоко вздохнула, закрыла глаза.

— И мы спрашиваем себя — как пережить это?

Эту ужасную, обманчивую фразу она ненавидела всей душой. Невозможно такое пережить. Люди надеются похоронить свое горе, выплакать его, но оно остается с ними навсегда. Им придется нести этот крест через всю жизнь. И нет спасения от кошмара утраты.

— Христианство — это учение о мире, смирении и всепрощении. Но простить иногда нелегко.

Лунд кивнула, подумала: а вот теперь в точку.

Голос священника возвысился, в нем зазвучали нотки воодушевления:

— Но когда мы все-таки простим, прошлое перестанет управлять нами и мы сможем жить свободно.

Лунд смотрела на этого человека, на его черную сутану, на белый воротник и думала. Что, если бы в ту холодную, мрачную ночь он тоже оказался на берегу канала? Если бы видел, как воет от горя Тайс Бирк-Ларсен? Как мертвые ноги Нанны вываливаются из багажника с потоком грязной вонючей воды и как между ними вьются черные петли угрей?

Простил бы он тогда? Смог бы?

Снова заиграл орган. Она машинально отмечала про себя, кто поет, а кто нет. Потом Сара Лунд вышла из церкви.

Они знали, что учитель будет на похоронах. Поэтому Майер отправился к нему домой поговорить с его женой.

Была середина дня, а она ходила в безразмерной белой сорочке и черной кофте поверх. Майеру не потребовалось много времени, чтобы завести разговор о давнишнем обвинении Кемаля в домогательстве.

— Это старая дурацкая история, — сказала женщина. — Тут даже не о чем говорить.

— Ректор Кох написала отчет.

— Девчонка все придумала. Она сама в этом созналась.

— Мы разговаривали с вашим соседом по даче в Драгёре. Знаете его — сантехник на пенсии?

Жена Кемаля поморщилась.

— Он видел, как ваш муж куда-то уехал в пятницу вечером, примерно в половине девятого.

— Он ненавидит нас. Правда, нашей газонокосилкой пользоваться не гнушается, только потом ее назад не допросишься.

Майер спрашивал себя: что сейчас сделала бы Лунд?

— Ваш муж действительно уезжал?

— Да. Ездил на заправку.

— А когда вернулся?

— Думаю, минут через пятнадцать. Я легла спать, когда его еще не было. Очень устала.

— Могу себе представить. Когда вы снова увидели его?

— Часа в три ночи. Я проснулась. Он лежал рядом.

Майер вспомнил о долгих паузах Лунд. О ее неотступном взгляде.

Он снял свою куртку. Женщина не могла отвести глаз от кобуры с пистолетом на его бедре.

— То есть вы не видели мужа с половины десятого вечера до трех утра?

— Не видела. Но я уверена, что он был дома. Он любит почитать вечером или посмотреть телевизор. — Она улыбнулась ему. — У вас есть жена?

— Да.

— Разве вы не знаете, когда она дома? Разве не чувствуете?

Майер не ответил, продолжая задавать вопросы:

— Вы провели на даче все выходные? Потому что в квартире циклевали полы?

— Все верно. С этими строителями столько хлопот.

Он поднялся, прошелся по комнате, осмотрел материалы, сложенные вдоль стен.

— Почему?

— Они не пришли. Раме пришлось самому заниматься полами в субботу. А в воскресенье он клал плитку в ванной.

— Значит, его не было с вами всю субботу и все воскресенье? Он уезжал рано утром?

Она запахнула на себе кофту, словно прячась в нее.

— По-моему, вам лучше уйти.

— Его не было с шести утра до восьми вечера?

Женщина встала, рассерженная:

— Зачем вы задаете все эти вопросы, если не верите ни одному моему слову? Прошу вас, уходите.

Майер надел куртку, сказал:

— Хорошо.

— Прости нам грехи наши…

Пернилле едва понимала молитву, которую слышала и которую повторяла с самого детства.

— …как и мы прощаем должникам нашим…

Она и не видела почти ничего, только белое блестящее дерево в окружении цветов и записочек.

Гроб, который скрывал в себе правду. Внутри…

— …и не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого…

Антон потянул ее за рукав, спросил чистым юным голоском:

— Почему папа не сложил ладони вместе?

— Во веки веков…

— Тс-с, — сказала она, прижав к губам палец.

— А ты почему не сложила? — спросил Эмиль, глядя на ее руки.

Мальчики были в своих лучших воскресных костюмах, они стояли, послушно сжимая пальчики. Ее глаза наполнились слезами, в голове замелькали воспоминания.

— Аминь.

Сначала вернулся звук — тихое, нежное пение органа. Затем фигуры медленно встали вокруг нее, одна за другой. В руках цветы. Лица немы и пусты. Родственники, едва знакомые ей люди, совсем чужие… Дрожащие пальцы опускают на гроб розы.

— Мы тоже ей что-то принесли, — сказал Антон. — Мамочка, мы тоже.

Он встал первым из семьи, последним — Тайс, поднятый на ноги робким прикосновением Антона. Вчетвером они пошли к ней.

К тому, что там было.

Белое дерево и розы. Благоухающий аромат, чтобы скрыть смрад тленья.

Когда семья приблизилась к гробу, мальчики, держась за руки, положили на крышку маленькую карту. Город, с его реками и улицами.

— Что вы придумали? — спросил Тайс с тихой яростью. — Зачем это?

— Это для Нанны, — объяснил Эмиль. — Чтобы она нашла нас, когда будет пролетать мимо.

Четыре человека стояли у гроба — и объединенные, и разделенные чувствами, которым не было названия.

Антон заплакал, спросил:

— Ты злишься, папа?

Нет, он не был злым. В последние годы нет. С тех пор как появились дети и наполнили их жизнь, он почти не злился.

Она знала это, и он тоже. И мальчики — по-своему — догадывались.

— Нет, — сказал Бирк-Ларсен и наклонился, чтобы поцеловать их головы, чтобы обнять их плечики своими крепкими руками, прижать их к себе.

Пернилле больше ничего не замечала. Она видела только гроб. По белому дереву текли соленые ручейки ее слез.

Его ладонь с натруженными шершавыми пальцами сплелась с ее рукой.

— Тайс… — прошептала она.

Пернилле не знала до сих пор, как одно-единственное слово, которое она пыталась выговорить сейчас, могло вобрать в себя столько смысла, столько жизни, и боли, и скорби. Она посмотрела в его широкое грубое лицо и спросила:

— Всё?

Пожатие пальцев, кивок головы.

Они пошли по проходу, мимо рядов скорбящих. Мимо учеников и учителей, мимо соседей и друзей, мимо пытливой женщины из полиции, которая наблюдала за ними мерцающими в тени колонны глазами. Они вышли в серый день, оставив Нанну позади.

Хартманн теперь слушал новости каждый час. Не мог не слушать. Полиция опубликовала еще одно заявление, столь же бессмысленное, как и большинство предыдущих. Они направили все ресурсы на расследование дела. Передали в записи слова брюзгливого старшего инспектора полиции Букарда:

— У нас есть определенные зацепки, но это все, что мы можем сейчас сказать.

Потом пошел прогноз погоды.

В дверь заглянула Риэ Скоугор, сухо сообщила:

— Мой отец хочет поговорить с тобой.

До начала дебатов с Бремером оставался час. Хартманн вытащил из шкафа галстук, примерил его перед зеркалом.

— Занят? — спросил Ким Скоугор, усаживаясь в кресло.

— Для вас всегда есть время.

— Собираешься на телевидение? И будешь говорить об интеграции, об иностранцах и ролевых моделях?

— Все верно.

— Риэ переживает за тебя, Троэльс.

— Да, я знаю.

— Она очень умная женщина. Я говорю так не потому, что она моя дочь. — Он поднялся, подошел к Хартманну и положил руку ему на плечо. — Тебе следует чаще следовать ее советам. Но сейчас выслушай мой совет. Не говори о ролевых моделях своей программы интеграции. Хотя бы сегодня.

— Почему?

Голос Скоугора изменился — стал строгим и нетерпеливым.

— Довольно того, что в деле Бирк-Ларсен фигурирует машина твоего штаба. Дай газетчикам малейший предлог, и они выкопают из архивов все, что может связывать тебя с этими иммигрантами, и швырнут тебе в лицо. Оставь свою любовь к смуглым лицам на потом, когда она будет приносить тебе голоса, а не отбирать.

— Если не об интеграции, о чем же мне говорить?

Скоугор поправил на Хартманне галстук.

— Сегодня сосредоточься на жилищной проблеме. На охране природы.

— Ни за что.

Скоугор больше не улыбался, а это случалось редко.

— Может, ты не понимаешь, но я не прошу тебя, я говорю тебе, что делать. За тобой внимательно наблюдают — и здесь, и в парламенте. Ты будешь делать то, что я скажу.

Хартманн хранил молчание.

— Это в твоих интересах. В интересах общего дела…

— Но…

— Я всего лишь хочу помочь своему будущему зятю. — Он похлопал его по плечу. Этот жест был намеренно снисходительным. — И ты получишь свою награду, Троэльс. Еще до того, как попадешь на небеса.

Хартманн и Риэ Скоугор шагали по коридору в телестудию. То, что начиналось как обсуждение, быстро переросло в жаркий спор.

— Ты знала, что он придет, — говорил он. — Ты все спланировала.

Она взглянула на него как на безумца:

— Нет! Кем ты меня считаешь — Макиавелли? Папа был в ратуше по своим делам, заглянул ко мне, что я должна была делать?

Хартманн не знал, верит ли он ей.

— Но ты согласна с ним?

— Конечно согласна! То, о чем мы с ним говорим, очевидно всем, кроме тебя. Когда перед тобой айсберг, надо править в сторону, а не прямо…

— Мне кажется, что и ты, и твой отец считаете меня своей марионеткой!

Она остановилась, вскинула в отчаянии руки:

— Ты хочешь выиграть выборы или нет? Проигравшим не останется ничего. Все твои прекрасные идеалы превратятся в ничто, когда Поуль Бремер вновь сядет в свое кресло.

— Дело не только в этом.

— Что еще?

К ним приближался продюсер передачи. Скоугор в мгновение ока просияла улыбкой, стала мягкой и очаровательной.

— Не сейчас, Троэльс, — прошипела она, не переставая улыбаться.

Лунд нашла Майера во Дворе Памяти — небольшом зале на первом этаже управления, тихом и уединенном. Посередине памятник — Убивающий Змея, символ добра, борющегося со злом. На одной стене имена ста пятидесяти семи датских полицейских, убитых нацистами. На другой — более короткий список тех, кто погиб, выполняя долг в мирное время.

Он смотрел на этот короткий список, нервно затягиваясь сигаретой.

— Каким он был? — спросила Лунд.

Майер вздрогнул от неожиданности:

— Кто?

— Шульц.

В его глазах обида. И обвинение.

— Вы что, проверяли меня?

— Я просматривала архивы прессы по Хартманну. И просто подумала, что…

Тот случай, который она даже припомнила, произошел четыре года назад. Полицейский, работающий под прикрытием в банде наркодилеров, был убит одним из членов банды. Майер был его партнером. В тот день, когда его убили, Майер остался дома из-за болезни. С тех пор карьера Майера оставляла желать лучшего.

— Он просто сглупил, — сказал Майер. — Пошел в одиночку. Подождал бы день, и нас было бы двое.

Она мотнула головой в сторону стены:

— И там было бы два имени вместо одного на ту дату.

— Может быть, — пожал он плечами. — Не в этом дело.

— А в чем?

— Мы были командой. Мы все делали вместе. Присматривали друг за другом. Так мы договорились. А он нарушил договор.

Она промолчала.

— Да… Вот и я так же: забыл купить вам хот-дог. Извиняюсь.

— Это не одно и то же.

— То же самое.

Он вытащил из кармана наполовину съеденный банан и стал откусывать от него между затяжками сигаретой.

— Нас хочет видеть Букард, — сказала она.

Вернувшись в свой кабинет, они застали там скептически настроенного Букарда, который сидел за столом рядом с пустой упаковкой от чипсов.

— Кемаль уезжает от жены, чтобы встретиться с девушкой, привозит ее в квартиру. Там они ссорятся, — рассуждает Майер.

Лунд говорила по телефону.

— Он связывает ее, накачивает эфиром. И возвращается к жене.

Букард подпер подбородок кулаком и молча смотрел на Майера из-под очков.

— В субботу утром он объявляет, будто рабочие отменили визит. Но на самом деле заказ отменяет сам Кемаль.

Букард хотел что-то сказать.

— Рабочие подтвердили, я проверил, — быстро добавил Майер. — Я сам нашел эту фирму.

С другого конца кабинета донесся раздраженный голос Лунд:

— Времени достаточно, мама. Не паникуй. Я сказала, что приеду. Почему ты не веришь мне?

Закончив разговор, она достала из кармана упаковку «Никотинеля», не сводя глаз с пачки сигарет на столе.

— Итак, — продолжал Майер, — он опять приезжает в квартиру к девушке. Ждет там до темноты. Потом забирает от гимназии машину, приезжает за девушкой и потом едет в лес.

Лунд присела рядом и внимательно слушала.

Майеру явно нравилась его версия.

— В воскресенье он заметает следы, циклюет полы и кладет плитку.

— Я поехала, — сказала Лунд Букарду. — До встречи.

Майер замахал рукой.

— Постойте, постойте! — вскричал он. — Что вам не нравится? Поделитесь секретом с тупицей Яном. Пожалуйста.

Они переглянулись.

— Ну пожалуйста.

— Как он мог угнать машину? — спросила Лунд.

Майер почесал затылок:

— Ну, должно быть, нашел ключи в гимназии в пятницу вечером.

Майер смотрел на Лунд, ожидая реакции, и Букард тоже.

— Я не думаю, что он настолько глуп, — сказала она. — Напротив, он кажется мне очень умным человеком.

— Ну да, — согласился Майер.

— На вашем месте, — сказала она, — я бы не трогала Кемаля до тех пор, пока у вас не будет прямого доказательства. — Она улыбнулась. — Но теперь это ваше дело. — И протянула ему руку. — Спасибо за все. Было очень… — Она подумала над формулировкой. — Очень познавательно.

Он взял ее руку, энергично затряс:

— Можете еще раз повторить?

— Я оставила на столе свой номер. Если…

Он молча смотрел на нее.

— Уверена, вам он не понадобится. Но…

Букард сидел с несчастным видом. Прежде чем он успел вымолвить слово, она пожала и его руку и попрощалась.

Затем покинула здание Управления полиции Копенгагена. Карьера завершена. Работа закончена.

Дело не закрыто.

В такси был телевизор. С Марком по левую руку и Вибеке по правую, Лунд смотрела вечерние новости. Шел сюжет о дебатах Хартманна и Бремера. Все опросы подтверждали, что борьба за городской совет шла между двумя этими политиками. Один неверный шаг мог стоить любому из них игры.

— Мы не купили ни пива, ни бренди, — жаловалась Вибеке.

— У нас в запасе достаточно времени.

— А еще шоколада к кофе.

— В Швеции, я уверена, тоже продают шоколад.

— Но не такой шоколад, как у нас!

Зазвонил ее мобильник. Она посмотрела на номер. Это был оперативник, которого она просила поискать информацию о Тайсе Бирк-Ларсене после подсказки старого инспектора Букарду. Лунд не хотела отвечать. Но все же ответила.

— Почему так долго не брали телефон? — Оперативник казался возбужденным. — Я нашел кое-какие материалы.

— Ага.

— Вы не хотите знать, что в них?

— Передайте их Майеру.

Он переспросил неуверенно:

— Майеру?

— Да. — На экране появилась карта погоды. Лунд выключила телевизор пультом. — Что в них?

— Это дело двадцатилетней давности. Что-то вроде вендетты между торговцами наркотиками. До суда дело не дошло.

Марк ворочался под боком у Лунд, что-то искал, бубнил:

— Я забыл свою кепку. Оставил у бабушки…

— Судя по всему…

— Мам?

— Я куплю тебе новую.

Коп все тянул:

— Это насчет того…

— Мне не нужна шведская кепка.

— Мы не поедем обратно из-за кепки, Марк.

В телефоне было тихо.

— Я слушаю, — сказала Лунд.

— Точно? Так вот, в деле замешан дилер из Христиании, его избили чуть не до смерти. Так и не узнали, кто постарался. Главным подозреваемым был Тайс Бирк-Ларсен. Его допрашивали.

— Марк!

Он возился теперь внизу, почти сполз с сиденья на пол в поисках чего-то еще.

— Я забыл…

— Мне все равно, что ты забыл! — отрезала она. — Мы сегодня улетаем в Швецию.

— Бренди, и пиво, и сигареты, — бормотала с другой стороны мать.

— У Бирк-Ларсена имелся мотив, — сказал коп. — Наркоторговец грозился рассказать что-то. Собирался пообщаться с полицией.

— О чем?

— Неизвестно. После происшествия он замолчал. Похоже, серьезно перепугался. Репутация у Бирк-Ларсена была еще та: жестокий, вспыльчивый. Подождите-ка… Я еще не все прочитал. Тут еще одна папка внизу. — И воскликнул так громко, что она отняла телефон от уха: — Ого!

Марк ерзал и ныл, мать причитала.

— Что там? Что там? — нетерпеливо спрашивала она, пока детектив вчитывался в бумаги.

— Через месяц наши ребята снова навестили того дилера, чтобы проверить, не передумал ли он. Уж очень нужен им был Бирк-Ларсен.

— И?

— И ничего. Они нашли его мертвым. Тут у меня снимки. Господи…

— Что?

— Хуже, чем в первый раз. Парень похож на кусок мяса.

— Понятно, — остановила его Лунд. — Сообщите обо всем Майеру.

— Майер занят.

— Передайте ему, чтобы срочно позвонил мне.

— Хорошо. Пока.

В гараже справлялись поминки. Было тихо, ни речей, ни песен. Только столы, накрытые белыми скатертями, складные стулья, простая еда и вазы с цветами.

Тайс Бирк-Ларсен ходил между столами, кивал, говорил мало. Поглядывал на сыновей, Антона и Эмиля, которым становилось непонятно и скучно. Пернилле тоже обходила гостей, тоже больше слушала, чем говорила. Тихие волны сочувственных голосов, накатывая на измученную душу, притупляли боль.

Работа напоминала о себе. Звонили клиенты. Они же понятия не имели. Вагн Скербек — с печальными глазами, в черном свитере и в черных джинсах — перенес телефон подальше, к двери, и отвечал на звонки.

Кофе и вода, бутерброды и пироги. Бирк-Ларсен бродил по гаражу, словно призрак, следил за тем, чтобы чашки были полны, тарелки не пустовали. Внимательный официант, скупой на слова.

Когда он в очередной раз зашел в контору, где стояла кофеварка, его остановил Вагн Скербек:

— Тайс, мне тут звонили.

— Сегодня никаких дел, Вагн. Я варю кофе.

— Я говорил с женой Янника. С той женщиной из гимназии.

Бирк-Ларсен отставил наполовину наполненную чашку на стол и отошел в тень, чтобы их не увидели гости.

— Сейчас не время…

— Как раз сейчас… — настаивал Скербек.

— Я уже сказал тебе. Позже.

— Это важно.

Бирк-Ларсен посмотрел на него. Та же невзрачная бандитская физиономия, которую он знал с детства, только морщин стало больше, а волос меньше. И вид все такой же: чуть испуганный, чуть глуповатый.

— Я же сказал тебе, Вагн. Я варю кофе.

Скербек вызывающе смотрел на него. Даже злобно.

— Он здесь, — сказал он.

Бирк-Ларсен тряхнул головой, потер подбородок, скулу, зачем-то отругал себя за то, что даже в такой день он не сумел как следует побриться. Потом спросил:

— Кто он?

— Тот, кого подозревает полиция. — Темные бегающие глаза Скербека горели. — Он здесь.

И назвал имя. Произнес с брезгливой ненавистью, которую Скербек испытывал ко всем иностранцам.

Через стеклянную перегородку Бирк-Ларсен нашел его взглядом.

Постепенно люди начали расходиться, поминки подходили к концу. Спустя долгое время Бирк-Ларсен вышел из конторы, пересек помещение медленным тяжелым шагом, все еще не зная, какие слова сказать, что сделать.

Пернилле благодарила учителя за венок. Рама, элегантный в черном костюме, с представительным и светским видом, недостижимым для Бирк-Ларсена, сказал:

— Это от всей гимназии. От всех нас, учеников и учителей.

Он посмотрел на Бирк-Ларсена, чего-то ожидая. Каких-то слов.

— Нам нужно еще кофе, — сказал тот.

Пернилле подняла на него глаза, удивленная грубостью мужа:

— Ты хочешь, чтобы я принесла кофе?

Кивок.

Она ушла.

Слова…

— Спасибо, что пригласили нас в свой дом, — произнес учитель.

Бирк-Ларсен смотрел не на него — на стол: чашки, стаканы, тарелки с недоеденным угощением. Закурил сигарету.

— Для ее одноклассников это много значило.

Его голос звучал гладко и мягко, акцент едва заметен. Совсем не так, как у большинства из них. Бормочут что-то нечленораздельное. Чужаки. Иностранцы.

— И для меня тоже, — продолжал Рама.

Он потянулся, чтобы притронуться к его руке. Что-то в глазах Бирк-Ларсена его остановило.

Парки и зоны отдыха. Безопасные технологии и рабочие места в природоохранном деле. Дебаты шли хорошо. Хартманн знал это, как знал и ведущий, это было понятно по тону вопросов, по кивающим головам за камерами. И по скованным ответам Бремера.

— Вы, разумеется, приветствуете все эти идеи, господин мэр?

Вела дебаты женщина, уже знакомая Хартманну, умная и привлекательная.

Кивок величественной седой головы.

— Разумеется. Но давайте поговорим о другом. Об иммиграции, например. О вашей программе интеграции. — Он посмотрел в камеру, затем на Хартманна. — Признайтесь, Троэльс, ведь это всего лишь завлекательная пустышка.

Хартманн напрягся:

— Попробуйте повторить это в ваших гетто.

Добродушный смех.

— Мы построили приличное и доступное жилье для людей, которые прибыли сюда по большей части незваными. Нам показалось, что они были благодарны. Но мы не можем указывать им, где жить.

Хартманн ощутил прилив раздражения.

— Вы создаете условия для социального неравенства…

— Давайте вернемся к вашей программе интеграции и ее ролевым моделям, — не дал ему договорить Бремер. — Вы были прямо-таки очарованы этими людьми. И это была ваша собственная идея. Почему? Почему они были так важны?

— Социальное неравенство…

— Почему мы должны относиться к иммигрантам не так, как к остальным гражданам? Да, я так же не потерплю дискриминации меньшинств, но вы желаете дать меньшинству такие права, в которых нам отказано. Нам, кто здесь родился. Почему вы не хотите обращаться с ними как с равными?

Троэльс Хартманн сделал глубокий вдох. Уже столько раз человек, сидящий напротив него, разыгрывал свои коварные гамбиты…

— Дело не в этом, как вы прекрасно понимаете…

— Я не понимаю, — возразил Бремер. — Просветите меня.

Хартманн не находил слов, сбитый с толку. Что известно Бремеру? Он явно что-то почуял.

— Как-то не похоже, чтобы сейчас вы сильно гордились участниками своей программы. Что случилось?

Да, Поуль Бремер что-то знал, и это было написано на его насмешливом лице. Хартманн мял руки. Открыл рот, желая что-то сказать. Ничего не сказал. В темноте услышал тихие указания:

— Оставайтесь на нем. Камера один.

Карьера политика может превратиться в прах в один миг. Из-за одного бездумного поступка. Из-за единственного неосторожного слова.

— Я горжусь ими.

— Неужели? — любезно улыбнулся Бремер.

— Эти люди трудятся добровольно и бесплатно, делая Копенгаген лучше. Мы должны быть благодарны им, а не отмахиваться от них как от третьесортных жителей столицы…

— Замечательно!

— Позвольте мне ответить…

— Нет-нет. Это просто замечательно. — Взгляд в камеру. Потом холодные глаза Бремера остановились на собеседнике. — Но разве не правда, что некоторые ролевые модели вашей программы на самом деле преступники?

— Это абсурд…

— Будьте честны с нами. Один из них замешан в убийстве.

Ведущая заинтересовалась:

— О каком убийстве вы говорите?

— Спросите Троэльса Хартманна, — сказал Бремер. — Он знает.

— Это дело расследуется?

— Да, как я сказал, это дело об убийстве. Но…

Бремер нахмурился, словно не желая углубляться в тему из соображений этики. Но он успел сказать достаточно. Бомба была брошена.

— Хартманн заведует в городе образованием. Спросите у него.

— Нет. — Ведущая была рассержена. — Это недопустимо, Бремер. Если вы не хотите говорить конкретно, то мы должны закрыть эту тему.

— Недопустимо? — Он вскинул руки. — Недопустимо то, что…

— Прекратите! — Голос Хартманна эхом прокатился по темным глубинам студии. — Представим, что вы правы. Допустим, это правда.

— Да, — согласился пожилой политик. — Допустим.

— И что тогда? Если один иммигрант совершает ошибку, разве можно говорить, что все иммигранты плохи? Это абсурд, и вы знаете это. Иначе можно было бы утверждать, что ошибки одного политика запятнают всех нас.

— Вы избегаете сути…

— Нет. — Хартманн больше не беспокоился о том, как будет выглядеть на экране. — Эти люди — избранные быть ролевыми моделями нашей программы интеграции — за четыре года сделали для города больше, чем вы за двенадцать лет, будучи мэром. И они делали это бесплатно, не получая взамен ни слова благодарности. В то время как вы ничего…

— Неправда…

— Это правда!

Его яростный выкрик заставил одного из звукооператоров сорвать наушники.

Бремер расслабился в кресле, сложил на животе руки, самодовольный и уверенный в себе.

— У меня для Копенгагена большие планы, — начал Хартманн спокойнее.

— Мы еще услышим об этом, — перебил его Бремер. — Услышим, и очень скоро.

Аэропорт Каструп. Пятнадцать минут до отлета. Их места были в середине салона: Марк у окна, Вибеке посередине, Лунд у прохода с телефоном в руке — позвонил Майер.

— Вы слышали о Бирк-Ларсене? — спросила она, заталкивая сумку на багажную полку.

— Нет. Мы нашли велосипед. Что вы хотели?

— Какой велосипед?

— Патрульная машина остановила девочку, которая ехала на велосипеде без фонарей. Оказалось, что это велосипед Нанны.

Бортпроводница с суровым лицом подошла к Лунд и велела немедленно выключить телефон.

— Девочка сказала, что стащила велосипед недалеко от дома Кемаля. Мы едем за ним. А где вы?

— В самолете.

— Приятного путешествия!

— Майер. Присмотрите за Бирк-Ларсеном.

Она села. Бортпроводница ушла к передним креслам, отчитывая другого пассажира.

— Зачем?

— Почитайте те старые дела, как я уже говорила. Не подпускайте его к Кемалю.

Она услышала, как он шуршит сигаретной пачкой, щелкает зажигалкой.

— Поздновато вы мне говорите это. Они сейчас вместе.

— Что?

— Я отправил людей за Кемалем в гараж Бирк-Ларсена, где проводились поминки. Оказалось, что Бирк-Ларсен вызвался подвезти его. Да что не так?

— Кемаль добрался до дома?

— Послушайте. — Майер разозлился. — Бирк-Ларсен ничего не знает. Если бы знал, то не пустил бы Кемаля в дом, правильно? Так…

— Добрался он до дома?

— Чисто случайно еще нет. И у меня нет на это времени. Давайте уже улетайте поскорее.

— Майер!

В трубке раздались гудки.

Бортпроводница вернулась, сказала, чтобы Лунд пристегнула ремень.

Они все еще стояли на месте посадки. Дверь пока не закрыли. Лунд стала нажимать кнопки на мобильном.

— Я уже говорила вам, — повысила голос девушка. — Выключите телефон и пристегнитесь. Мы взлетаем.

Лунд сжала губы, надавила на красную кнопку. Обратила внимание, что Марк внимательно наблюдает за ней. И ее мать тоже. Вероятно, уже не первую минуту.

Вышел командир экипажа, сказал то, что положено: приветствуем на борту нашего авиалайнера, рейс такой-то в Стокгольм, погода на маршруте хорошая, ожидаемое время прибытия по расписанию…

Лунд думала о Нанне и учителе. О Майере и Тайсе Бирк-Ларсене.

Бортпроводница взялась за ручку двери, говоря с кем-то вне самолета. Собиралась закрыть дверь, завершала разговор.

— Берите багаж, — сказала Лунд, отбрасывая ремень.

— Что? — Ее мать остолбенела.

Марк вскочил с кресла, издал победный клич.

Потом Лунд промаршировала через салон самолета с полицейским удостоверением в одной руке, другой прижимая телефон к уху.

Бирк-Ларсен вел фургон, учитель сидел на пассажирском кресле и говорил. О гимназии, о Нанне, о семьях и детях. Ничего этого не слышал человек за рулем.

Из Вестербро в центр города. Мимо парламента и Нюхауна, вдоль набережной, вокруг крепости Кастеллет. Длинные темные дороги сузились и опустели.

Учитель умолк. Потом сказал:

— По-моему, мы пропустили нужный поворот.

Бирк-Ларсен ехал и ехал, в черную ночь, пытаясь думать, желая найти слова.

— Да, пропустили, — сказал он, продолжая вести машину.

В такси из аэропорта в город Лунд зачитала данные дежурному: красный фургон, регистрационный номер У-Э-девять-три-шесть-восемь-два, принадлежит компании «Перевозки Бирк-Ларсена». Остановить и ждать указаний.

Вибеке сидела на заднем сиденье и ворчала на Марка:

— Конечно, ты поедешь в Швецию. Неужели ты думаешь, что глупая выходка твоей матери что-то меняет?

Когда Лунд дала отбой, Вибеке протянула:

— Бедный Бенгт. Что он подумает, этот милый, добрый человек?

— К счастью, он не эгоист. И, в отличие от тебя, он понимает меня.

Ее мать сердито глянула на нее:

— Надеюсь, что так, ради тебя. — Долгий осуждающий вздох. — Может, все-таки позвонишь ему? Скажешь бедняге, чтобы больше не ждал нас в аэропорту?

Лунд кивнула:

— Да, я как раз собиралась. Спасибо.

Свендсен уже был перед домом Кемаля, когда туда прибыл Майер. Кемаль все еще не вернулся. С женой не связывался. Тайс Бирк-Ларсен тоже пропал. На звонки не отвечал.

— Где машина Кемаля?

— В гараже.

— Хорошо. Еще раз проверьте маршрут отсюда до дома Бирк-Ларсенов.

Полицейский заартачился:

— Мы уже проверили.

— Вы хорошо слышите? Я сказал «еще раз»!

Свендсен не сдвинулся с места.

— Может, объявить Кемаля в розыск?

— Зачем? — спросил Майер.

— Лунд звонила перед отлетом, сказала, что Бирк-Ларсен опасен.

Майер бросил в рот жвачку, огляделся.

— Лунд! Лунд! — закричал он.

Пожал плечами. Посмотрел на Свендсена и спросил:

— Вы видите здесь Лунд?

Тот лишь молча хмурился.

— С этого момента мы делаем так, как я сказал. Понятно? Лунд улетела — коров доить или еще зачем-то.

Забулькала рация. Передавали сообщение о розыске фургоне Бирк-Ларсена. Майер позвонил диспетчеру и сказал:

— Это Майер. Я не подавал в розыск. Что за дела?

— Розыск объявила инспектор Лунд.

Майер слабо усмехнулся:

— Лунд в Швеции. Хватит шутить.

— Лунд позвонила пять минут назад с требованием о розыске. — Пауза. — Мы тут не шутим. — И дал отбой.

— Это Тайс Бирк-Ларсен. Оставьте свое имя и номер телефона, и я вам перезвоню.

Пернилле протянула телефон Лунд, когда зазвучало это сообщение, чтобы та послушала. Такси поехало дальше, отвозя Вибеке и Марка обратно домой. Лунд стояла рядом с женой Бирк-Ларсена посреди грязных тарелок, грязных стаканов, неубранных столов, оставшихся после поминок Нанны.

— У вас есть предположения, где он может быть? — спросила Лунд.

— Он повез домой Раму.

Пернилле выглядела бледной, измученной. И удивленной.

— А почему это важно?

— Ничего не случилось до того, как они уехали? Между ними двумя?

— Я разговаривала с учителем. Тайс подошел, сказал, что нужно сварить еще кофе. — Она обвела взглядом пустой гараж. — Я пошла к кофеварке. Чтобы приготовить кофе для гостей. В чем все-таки дело?

— Ваш муж не казался рассерженным или расстроенным? Или…

— Расстроенным?

Пернилле Бирк-Ларсен смерила ее взглядом. Сильная женщина, подумала Лунд. В чем-то ровня своему мужу.

— А как он себя чувствует сегодня, по-вашему? Как я себя чувствую? Оглянитесь вокруг. Что вы везде лезете…

— Пернилле…

— Везде лезете…

Из конторы донесся какой-то шум. Оказалось, что все это время там находился один из работников фирмы.

Она должна знать его имя, ведь они наводили по нему справки. Пара мелких правонарушений. Все так же, как у Бирк-Ларсена.

Вот оно, вспомнила Лунд: Вагн Скербек.

— Ваш муж может совершить большую глупость, — сказала она, пристально наблюдая за женщиной. — Мы обязательно должны найти его.

— Почему? Какую глупость?

С лестницы донесся детский голос — один из сыновей звал маму.

— Мне нужно к детям, — сказала Пернилле и оставила Лунд одну.

Лунд сразу направилась в контору, показала мужчине в черном свое удостоверение.

— Вы его друг?

Он перебирал какие-то бумаги, на нее не смотрел.

— Угу.

— Куда он поехал?

Незамедлительный ответ:

— Не знаю.

Опять возня с бумагами. Лунд подошла, отобрала у него листки.

— Послушайте меня. Это важно. Если вы друг, то должны помочь ему. Куда они поехали?

Он носил серебряную цепочку на шее, и у него было лицо стареющего юноши. Лунд сталкивалась с людьми вроде Скербека: денег мало, перспектив никаких. Она знала, чего ожидать.

— Понятия не имею.

В дверях знакомое чавканье. Она не глядя догадалась, кто это. Набрала номер дежурного по городу:

— Проследите за двумя мобильными. Тайс Бирк-Ларсен и Рахман аль-Кемаль. Номера вам сейчас назовут.

Обернувшись к Майеру, сунула ему в руку телефон и велела кивком: сделайте.

— Клянусь, вы за это поплатитесь, Лунд.

— У нас нет времени на споры. Вагн?

Тот уже переместился в угол, прячась.

— Где находятся ваши склады?

Майер диктовал по мобильному телефонные номера.

— Вагн?

У кромки воды, на северной оконечности города, стояли полузаброшенные доки портового терминала Фрихаунен. С бесконечного черного неба лил слезы дождь. Красный фургон медленно подкатил к концу дороги: бетонный барьер, тропа вдоль воды. Ни машин, ни фонарей, ни единого признака жизни.

Тайс Бирк-Ларсен дождался, когда передние колеса уткнутся в барьер, потом нажал на педаль тормоза.

Они провели в машине часа полтора, пока Бирк-Ларсен колесил по городу, двигаясь на север, на юг, в никуда. Почти все время молчали. Наконец он заглушил двигатель, выключил фары. Осталась гореть лишь маленькая лампочка над зеркалом заднего обзора.

В который раз уже залился трелью телефон в кармане Бирк-Ларсена. Он достал его, выключил не взглянув, сунул обратно. Уставился в черноту за лобовым стеклом.

— Что мы здесь делаем? — спросил учитель. — Что…

Бирк-Ларсен открыл свою дверцу, выбрался наружу. Поправил на себе черный похоронный пиджак. Прошагал через порывы ветра и ледяной дождь к краю воды. Обернулся, посмотрел на фургон. За стеклом темное лицо, встревоженное, серое в свете лампочки.

Бирк-Ларсен вынул пачку сигарет, с трудом, закрывая пламя широким плечом, раскурил одну под проливным дождем.

Один в своем кабинете, Троэльс Хартманн опять приник к новостям. Было время, когда он жаждал быть упомянутым в первых строках выпуска. Но не теперь.

— Битва за должность мэра приняла драматический оборот, когда Бремер заявил, что один из участников программы интеграции Хартманна подозревается в убийстве.

Вошла Риэ Скоугор с телефоном возле уха, на ходу отбиваясь от очередного любопытствующего журналиста с помощью стандартного «без комментариев». Она закончила звонок и вручила Хартманну лист бумаги:

— Центральная партия требует провести собрание. Пришлось пообещать.

Хартманн выключил телевизор. Она уже шла обратно к двери.

— Что говорит полиция? — спросил он.

Она остановилась у двери:

— Я ни до кого не могу дозвониться. Троэльс?

Она даже не выглядела уставшей. Она выросла в жестоком мире городской политики, из которого его отец был изгнан, и чувствовала себя как рыба в воде…

— Ты понимаешь, что должен отстранить Кемаля от работы и официально, через прессу осудить его. Иначе…

— Не раньше, чем получу подтверждение от полиции. Когда у меня будет причина…

— Ты должен это сделать! Нам крайне важно доказать, что тебе нечего скрывать.

— То есть ты предлагаешь сдать все позиции? И мы будем делать не то, что правильно, а то, что нам диктует пресса?

Он встал, нашел свой пиджак. Почувствовал неожиданное спокойствие, удовлетворение от принятого решения.

— Бремер заговорил об этом не без причины…

Она встала у стены, склонила голову на правое плечо. Волна темных волос повторила движение. Как там говорил Мортен? Джеки Кеннеди на похоронах.

— Надо было придерживаться согласованного сценария. Зачем ты заговорил об иммигрантах? То, что Бремер клонил в ту сторону, совсем не значит, что ты должен следовать за ним.

— Я поступил так, как считал нужным.

— Ты все испортил.

— Это папочкины слова?

Она вспыхнула, выпалила:

— Нет, мои! Я хочу, чтобы ты победил. А ты лишаешь нас всех шансов.

— Кого — нас? Меня? Тебя? Твоего отца?

Она сузила вспыхнувшие гневом глаза:

— Так вот как ты это видишь?

— Я спросил…

— Знаешь, может, я не тот советник, который тебе нужен. Какой от меня толк? Ты все равно не следуешь ни одному моему совету.

Поворотный момент.

— Может быть, и так, — проговорил Хартманн.

— Вот что я тебе скажу, Троэльс: этот учитель виновен. И неважно, осудят его или нет.

— Ты так считаешь?

— Если так считает пресса. А газеты…

Он схватил свое пальто с вешалки:

— Дозвонись до полиции. Если они скажут что-то определенное… если они его арестуют… если они скажут, что он виновен…

— Слишком поздно.

— …вот тогда я буду действовать.

Она смотрела, как он уходит.

— Куда ты? — спросила Скоугор. — Троэльс, ты куда?

— Что с телефонами — отследили?

Майер не ответил, он еще сидел с трубкой возле уха.

Лунд разбиралась с документами фирмы Бирк-Ларсена, искала адреса складов и гаражей компании. Угрюмый Вагн Скербек не помогал ей, на вопросы отвечал неохотно. Она передавала всю обнаруженную информацию дежурному: склад в Сидхаунене, гараж в Вальбю, склад в доках Фрихаунен — без точного адреса.

— Где именно в доках? — спросила Лунд Скербека.

— На том складе я никогда не был.

От бумаг Лунд перешла к шкафчику с ключами, нашла один с биркой и адресом на ней.

— А что насчет этого склада? — показала она ключ Скербеку. — Он может быть там?

— Я же сказал вам: я ничего не знаю.

Майер наконец получил нужные сведения и закончил звонок.

— Вышка сотовой связи зарегистрировала телефон Кемаля в районе Фрихаунен.

Портовый район. По ночам пустует, там легко спрятаться, прикидывала Лунд.

— Он во Фрихаунене, — передала она дежурному. — Высылайте машину.

Дождь прекратился. Вокруг только черная вода Эресунна, и где-то вдали — Швеция. Волны отражали огни с противоположного берега канала. Бирк-Ларсен стоял на берегу, в свете фар фургона, спиной ко всему миру.

Звук. Он обернулся. Учитель вышел из машины. Не убежал, хотя мог, будучи моложе и здоровее. Мог хоть до самого города бежать от Бирк-Ларсена и его фургона.

Вместо этого он подошел к воде, уставился на волны.

— Мне очень жаль…

Совсем избавиться от акцента невозможно. Невозможно избавиться от того, кто ты есть.

— Меня ждет жена.

Слова. Откуда взять слова?

— Она беременна. Я не хотел бы, чтобы она волновалась. Наверное, мне лучше позвонить ей и сказать…

Еще одна сигарета в кулаке Бирк-Ларсена. Он почти забыл о ней, но теперь поднес к губам, втянул едкий дым в легкие, желая, чтобы дым заполнил все его большое тело, чтобы сам он превратился в дым, в ничто. Стать невидимым. Исчезнуть.

Слова. Они должны быть о ней. Больше ни о ком. Всегда.

— Нанна была звездочетом, вы знали это?

Учитель качнул головой.

— Так говорят про детей, которые рождаются лицом вверх. Они как будто смотрят в небо.

Столько воспоминаний, мешанина из образов и звуков. Ребенок… Его жизнь течет как река, не останавливаясь, постоянно меняясь.

— Мы сказали тогда, что она будет космонавтом. Чего только родители не говорят… — Он снова затянулся. — Мы говорим глупости. Даем глупые обещания, которые никогда не сможем выполнить.

Учитель кивнул. Как будто он знал.

Бирк-Ларсен бросил сигарету в воду, вздохнул, оглянулся на фургон.

— Ей ведь нравилось ходить в гимназию?

— Очень.

Потопал замерзшими ногами.

— Мне вот школьная наука не давалась. Одни проблемы там были. А вот Нанна… — Опять воспоминания. — Нанна была другой. Лучше меня.

На лице учителя появилось то особое выражение, которое учителя неизменно демонстрируют родителям.

— Нанна была очень способной ученицей.

— Способной?

— Усердной.

— И ты ей нравился?

Воспоминания. Они жгли, как кислота.

Учитель промолчал.

— Она рассказывала нам о твоих уроках.

Бирк-Ларсен сделал шаг по направлению к Кемалю:

— Люди всякое говорят про тебя, учитель.

Его лицо покрылось потом.

— Не знаю, что вы слышали… — Он затряс головой, но не сдвинулся с места. — Я клянусь вам. Нанна была моей ученицей. Я бы никогда…

Бирк-Ларсен ждал.

— Ну, дальше?

— Я бы никогда не причинил ей вреда.

Ближе. Его дыхание было сладковатым. От него пахло чужим.

— Тогда почему о тебе болтают?

Быстро:

— Я не знаю.

Бирк-Ларсен кивнул. И молча ждал продолжения.

Прошло много времени, прежде чем учитель заговорил.

— Я к ней не притрагивался, — сказал он сердито. — И никогда бы ничего ей не сделал. Все это недоразумение.

— Недоразу…

— Я собираюсь стать отцом!

Два человека у края холодной пучины Эресунна.

Один из них сел в фургон. Завел двигатель. Бросил взгляд на высокий силуэт в лучах фар.

Майер нажал отбой, так и не получив новостей. Скербек сидел в углу, мрачнее тучи. Пернилле Бирк-Ларсен была сыта по горло.

— Вы что, издеваетесь над нами? — набросилась она на полицейских. — Вы заявились сюда в день похорон моей дочери. Не знаю, что вы себе вообразили, но… — Страстный взор обратился на Лунд. — Тайс ничего плохого не сделал.

Скербек прислонился спиной к двери конторы, зажег сигарету.

— Я уверена в обратном, — сказала Лунд.

Майеру снова позвонили.

— В доках никого не нашли. Обыскали все.

— Пусть проверят остальные склады.

— Что вам надо? — требовала ответа Пернилле Бирк-Ларсен. — Вы все…

Какой-то звук. Лунд насторожилась, подумала об оружии Майера. Он вроде всегда носил его с собой.

Медленно распахнулась дверь. Майер все еще говорил по телефону.

Вошел Тайс Бирк-Ларсен. Строгий черный костюм, отглаженная белая рубашка, черный галстук. Обвел всех взглядом: сначала копов, потом Скербека и наконец Пернилле.

— Дети легли? — спросил он.

— Где Кемаль? — спросила Лунд.

Массивная голова Бирк-Ларсена медленно качнулась из стороны в сторону. В его узких колючих глазах таилось что-то, неподвластное расшифровке, как Лунд ни старалась.

— Думаю, взял такси.

Лунд глянула на Майера, показала на телефон.

Бирк-Ларсен двинулся к лестнице. Его жена остановила его, спросила:

— Где ты был, Тайс? Два часа?..

— Еще не очень поздно. — Он мотнул головой в сторону их квартиры. — Хочу прочитать им сказку на ночь.

— Подождите. Подождите! — крикнула Лунд.

Он не остановился и вскоре скрылся из виду.

Майер, еще с телефоном в руке, сказал:

— Кемаль только что позвонил жене. Он едет домой.

Пернилле Бирк-Ларсен смерила их обоих уничтожающим взглядом, затрясла головой, выругалась и тоже ушла. С полицейскими остался только Скербек — с серебряной цепью на шее и злорадной ухмылкой на лице.

— Отмените розыск! — гаркнул Майер в телефон. — Привезите Кемаля в управление немедленно.

Он положил мобильник в карман и вышел вслед за Лунд на улицу.

— Ну, — сказал он, — и что все это значит, черт побери?

Лунд звонила в Швецию.

— Это Бенгт Рослинг. Я не могу ответить на ваш звонок, оставьте свое имя и телефон, я вам перезвоню.

Самым приятным голосом, на который только была способна, стараясь не сбиваться на оправдывающийся тон, поскольку не считала, что должна в чем-то оправдываться, она произнесла:

— Привет, это я. Ты, наверное, занят с гостями.

Говоря по телефону, она стянула с себя куртку, бросила ее на стул в углу кабинета, просмотрела документы на столе.

На чьем столе — ее, Майера?

Не нашла ответа и не стала больше об этом думать. Для нее важно только расследование, и ничего больше.

— Я хотела бы сейчас быть с тобой, Бенгт.

Ничего нового сказать ему она не могла.

— Дело в том, что в деле кое-что наметилось…

В кабинет вошел Майер.

— Мне очень, очень жаль. Передай, пожалуйста, гостям мои лучшие…

Она села с ощущением, что это все-таки ее стол. Поискала свои ручки, свои бумаги. Да, это ее место. Ее место здесь.

— Скажи им…

Майер все разложил по-своему. Передвинул ее вещи. Вспыхнул огонек раздражения.

— Очень неудачно все получилось. Но…

Майер стоял напротив, опираясь руками на спинку стула. Смотрел на нее с раскрытым ртом.

— Я перезвоню тебе позже. Пока.

Отложив телефон, опять принялась за бумаги перед собой.

— Он готов к допросу? — спросила Лунд.

— Послушайте. — Он был настолько поражен, что даже не слишком злился. — Так продолжаться не может. Не знаю, что вы думаете…

— Я думаю, что вы правы, Майер.

— Да? — Его лицо просветлело. — Отлично.

— Так продолжаться не может. Поэтому я решила остаться до окончания дела.

— Что?

— Нет смысла мотаться между Швецией и Копенгагеном. Это будет просто глупо. Шведская полиция говорит…

— Лунд, хватит!

С большими оттопыренными ушами и обиженным лицом Майер показался ей совсем мальчиком.

— Теперь это мое дело. Вы здесь не останетесь. Все, баста. Тем более что дело и так закончено. Девушка приходила к нему в пятницу вечером. Как только он это признает, я арестую его.

Лунд еще раз просмотрела разложенные заново папки, взяла несколько, поднялась:

— Тогда будем надеяться, что он признается. Пошли?

— Ну нет.

Майер встал у нее на пути.

— Допрос веду я.

— Не вынуждайте меня обращаться к Букарду, Майер.

Он насупился:

— Ладно, я добрый. Можете поприсутствовать.

Кемаль сидел у стола, ослабив черный галстук, усталый, встревоженный. Майер сел слева от него, Лунд напротив.

— Хотите чая или кофе? — спросил Майер, бросая свои папки на стол.

Он умел говорить на все полицейские лады: угрожающе, сочувственно, нейтрально и спокойно, как сейчас.

Учитель налил себе стакан воды. Лунд протянула через стол руку для рукопожатия, сказала:

— Здравствуйте.

— Вы не арестованы, — зачитал Майер по памяти формулировку, — но все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Вы имеете право на адвоката.

— Мне не нужен адвокат. Я отвечу на ваши вопросы.

Учитель посмотрел на Лунд.

— Но сначала я хочу кое в чем признаться.

Они видели, что он вспотел. Набирается храбрости в чем-то признаться. Такие ситуации с ним нечасто случаются, подумала Лунд.

— В прошлую пятницу я дежурил на вечеринке в гимназии. Моя смена закончилась в восемь тридцать. Я поехал домой, чтобы забрать жену.

Лунд никак не могла понять, что произошло в фургоне Бирк-Ларсена. И как это повлияет на то, что Кемаль скажет им.

— Мы отправились в наш дом за городом. Примерно в половине десятого я понял, что мы забыли взять кофе. Поэтому я съездил в магазин на заправке.

Лунд была уверена в том, что Кемаль это выдумал. От начала и до конца.

— По дороге на дачу я вспомнил, что в субботу должен прийти рабочий. Я вернулся в квартиру, чтобы все подготовить для его работы.

Майер придвинул свой стул ближе к столу.

— В одиннадцатом часу кто-то позвонил в дверь. Это была Нанна.

Полицейские не перебивали его.

— Нанна хотела вернуть книги, которые я давал ей почитать. Она пробыла у меня минуты две.

Майер откинулся на спинку стула, заложил руки за голову.

— Это все, — сказал Кемаль и допил воду.

— Она пришла, чтобы вернуть книги? — переспросил Майер.

— Школьные учебники? — предположила Лунд.

— Нет, это были мои личные книги. Карен Бликсен. Не знаю, почему ей так важно было отдать книги именно в тот день. Я удивился, — он пожал плечами, — но, конечно, взял их.

— В пятницу вечером? — опять переспросил Майер. — В десять вечера?

— Она всегда искала, что бы почитать. — Он на мгновение прикрыл глаза. — Я знаю, мне следовало рассказать вам об этом раньше.

— Так почему не рассказали? — спросила Лунд.

Он на них не смотрел, уставился на свои руки.

— У меня был неприятный случай с одной ученицей. Несколько лет назад. Меня ложно обвинили. Я боялся, что вы подумаете…

— Что подумаем? — спросила Лунд.

— Подумаете, будто у меня с Нанной были какие-то отношения. — Темные глаза встретились с пытливым взглядом Лунд. — Их не было.

— Это все? — спросила Лунд.

— Это все. Все, что я хотел рассказать.

Сидя на заднем сиденье служебного автомобиля, с выключенными телефоном и радио, Хартманн объезжал городские питейные заведения.

— Он должен быть где-то здесь, — сказал он водителю.

Кажется, он припоминал эту вывеску. Знакомое название.

— Вот он! Вот он!

В старом пабе было шумно и тесно. Полно посетителей, которые выпили больше, чем следовало. На столах бутылки, клубы сигаретного дыма под потолком.

Хартманн пробирался между столиками, вглядываясь в лица. Наконец нашел Мортена Вебера: курчавые волосы всклокочены, на шее шарф, сидит за столом с пятью мужчинами, молча пьет.

Хартманн встал перед ним, поднял руку с полиэтиленовым пакетом. Вебер недовольно вздохнул, встал и подошел к Хартманну. Инсулин доставляли в штаб кампании — туда, где Вебер проводил большую часть своей жизни.

— Видел тебя по телевизору, — сказал он, беря пакет.

Стакан в его руке был с виски, догадался по запаху Хартманн. И наверняка далеко не первый за вечер.

— Ты слишком занят, чтобы играть в доктора, Троэльс.

— Риэ думает, что ты болен. Она недостаточно хорошо тебя знает. Пока.

Вебер, слегка осоловевший, попытался улыбнуться:

— Я имею право на один отгул в месяц по пьянке. Это записано в моем контракте.

— Почему именно сегодня?

— Потому что ты наорал на меня.

— Ты сам напросился.

— Ну хорошо, еще раз попробую. Потому что захотелось побыть хоть немного за стенами нашей мраморной тюрьмы. Подумать спокойно, и чтобы перед глазами не мельтешили ни ты, ни она, ни остальные. И кроме того…

На его печальном морщинистом лице появилось выражение, которое Хартманн не сразу узнал, потому что никогда раньше не видел его у Вебера. Горечь.

— И кроме того, это совсем неважно, где я и почему. Ведь ты больше не слушаешь меня. Она-то знает, что ты здесь?

Он осушил стакан. Дошел до свободного стола, сел там.

— Ты даже не отстранил учителя, — проговорил Вебер. — И правильно сделал, насколько я знаю. А что думает Кирстен Эллер?

Хартманн опустился на скамью напротив Вебера.

— Она тебя уже послала? Или решила подождать до завтра? И что советует наша великолепная Риэ по этому поводу? Бежать за ней, умолять? Дать ей все, чего ни пожелает? Например, голову того учителя на блюде?

— Мне нужно, чтобы вы работали вместе.

— Неужели? То, что ты соизволил принести мне инсулин, совсем не означает… — Язык плохо слушался Вебера, но мыслил он по-прежнему четко. — Это не значит, что все в порядке.

Хартманн запахнул пальто, готовясь встать.

— Я хотел извиниться. Прости, что занял твое время.

— Бедный Троэльс. Стремишься всегда поступать правильно. Только вот советчики у тебя никудышные. Бедняга…

— Послушай, Мортен. Я прошу тебя вернуться завтра в штаб. Прошу до конца выборов не пить. И не ссориться с Риэ.

Вебер кивнул:

— Ага, теперь я тебе нужен. Когда ты оказался по уши в дерьме. — Пьяный смешок прервал его речь. — Ты понимаешь, что это только начало, а, Троэльс? Все эти прилипалы, которые окружили тебя, как только им показалось, что ты перспективен. И если ты их разочаруешь, тебе несдобровать. И берегись чиновников. Берегись своих однопартийцев. И в первую очередь Бигума.

Хенрик Бигум преподавал в университете и был не последним человеком в партии.

— При чем здесь Бигум?

— Он тебя на дух не выносит, и интриги — его стихия. Он будет тем, кто метнет в тебя нож. Но само собой, первым в бой не полезет, пошлет других. Ты не представляешь…

Никогда он не видел Мортена Вебера в такой ярости.

— Когда умерла твоя жена, Троэльс, — Вебер стукнул кулаком по столу, — ты сидел здесь. А я сидел там. Помнишь?

Хартманн не шевелился, не говорил, не хотел думать о том времени. Раздражающим фоном лилась из динамиков дешевая попса, слышались мужские выкрики — прелюдия перед пьяной потасовкой была в разгаре.

— Верь тому, что я сказал, Троэльс. Я заслужил твое доверие.

Последний горький взгляд, и Вебер побрел обратно за свой столик к немногословным собутыльникам.

Хартманн включил телефон — пропущенные звонки от Риэ Скоугор. Он перезвонил ей.

— Полиция нашла велосипед убитой девушки, — сказала она. — Она оставила его возле квартиры учителя в ту ночь, когда пропала.

Музыка зазвучала громче. До драки оставалось одно слово, один толчок.

— И газетам это все уже известно. Завтра на первой полосе будет ваша с ним фотография. Рукопожатие с подозреваемым в убийстве.

Хартманн молчал.

— Троэльс, — сказала она, — я готовлю распоряжение об отстранении его от работы. Через час пресс-конференция. Ты нужен мне здесь.

Букард ворвался в кабинет:

— Откуда на телевидении стало известно имя подозреваемого? Лунд?

— Это не проблема, — сказал Майер. Он кивком указал на фигуру за стеклом комнаты для допросов. — Вон он сидит. Мы его взяли.

— Если мне звонит с таким вопросом сам начальник полиции, это проблема. Лунд не было час, от силы два, и смотрите, что вы натворили.

— Майер тут ни при чем, — сказала Лунд.

— Что говорит учитель? — хотел знать Букард.

Майер фыркнул:

— Какую-то чушь о том, будто девушка зашла к нему ночью, чтобы отдать книжки.

Морщинистое лицо Букарда сморщилось еще сильнее.

— Книжки?

Лунд только краем уха следила за их разговором, просматривая на компьютере последние данные по делу.

— Это вранье, — убежденно заявил Майер. — Он отциклевал полы, чтобы не осталось улик.

— Вообще-то, у них в квартире ремонт, — вставила Лунд. — Эта часть — правда.

— Дайте мне два часа, шеф, — взмолился Майер, — и я вырву из него признание.

Букард с сомнением посмотрел на него:

— Как у тех учеников из гимназии?

— Я допрошу его как свидетеля. Я могу…

— Он лжет, — сказала Лунд, и они замолчали.

Букард сложил на животе руки, воззрился на нее.

— Он лжет, — повторила она.

— В квартире провести обыск, — приказал Букард. — Проверить подвал, участок в Драгёре. Узнать, куда вывозится мусор, проверить его тоже. Поставить телефон на прослушивание.

Майер как будто выпал из разговора: Букард диктовал, Лунд записывала.

— Сообщить Хартманну о наших действиях. И больше никаких проколов с прессой.

Он собрался уходить. Майер сказал ему вслед:

— Кстати, о проколах. Я бы хотел поговорить с вами наедине.

— Завтра, — отрезал Букард. — Сейчас мне нужна от вас работа, а не нытье.

— А что делать с ним? — спросил Майер.

Букард хотел сначала услышать, что скажет Лунд.

— Пока мы не провели полный обыск квартиры и загородного дома, ни он, ни его жена не должны там появляться, — сказала она. — Могут пожить у родственников жены или в гостинице. Паспорт у него нужно забрать. И ведите за ним наблюдение.

Что-то не складывалось, и Лунд никак не могла уловить, что не так…

— Кемаль утверждает, что в пятницу ездил на своей машине. Мы должны связать его с машиной штаба Хартманна. Он ведь одна из ролевых моделей?

До пресс-конференции оставалось пятнадцать минут. Скоугор давала последние указания:

— Отстранение вступает в силу немедленно. Я подготовила бумаги, администрация гимназии уведомлена.

Хартманн смотрел на документы, которые она разложила перед ним.

— Ты должен дистанцироваться от всей этой ситуации. Скажешь, что сожалеешь о допущенной ошибке и что ты помогаешь полиции в расследовании.

Он пробежал глазами текст заявления — извиняющийся тон, трусливая, эгоистичная позиция.

— Если спросят о ролевых моделях, скажи, что эту тему комментировать не можешь. Если кто-нибудь…

Хартманн встал из-за стола и заметался по кабинету — руки глубоко в карманах, синяя рубашка в пятнах пота.

— Для публичного человека крайне важно извиниться за любую ошибку немедленно. А потом оставить инцидент позади и двигаться дальше. В шкафу есть свежая рубашка, тебе нужно переодеться.

Он смотрел на сигнальный экземпляр завтрашнего номера газеты. На всю первую полосу — учитель Рама жмет ему руку на баскетбольном поле, оба улыбаются.

— Нет, я не понимаю. Он казался прекрасным человеком. Никто не сказал о нем ничего плохого. Я проверил кое-какие материалы. В его районе куча мальчишек, которым он помог не сбиться с пути, буквально от тюрьмы спас.

Первые три страницы были посвящены Кемалю.

— И я сыграл с ним в баскетбол.

Скоугор устало наблюдала за ним.

— А теперь оказывается, что всего за неделю до того он изнасиловал и убил одну из своих учениц.

Этот разговор наводил на Скоугор скуку.

— Нас ждут, Троэльс. Нужно еще настроить освещение, чтобы ты хорошо выглядел.

— Ты думаешь, он сделал это?

— Не знаю и не хочу знать. Я хочу одного: спасти тебя. Не ожидала, что это будет так трудно.

В дверь постучали. На пороге стояла Лунд.

— Чего вам? — неприветливо взглянула на нее Скоугор.

Она вошла: та же старая куртка, тот же черно-белый свитер, те же прямые волосы, небрежно стянутые в хвост на затылке. Эта женщина прицепилась к жизни Хартманна как репей к штанине.

— Хартманн просил, чтобы его держали в курсе, — сказала Лунд и пожала плечами, устремляя взгляд ярких глаз ему в лицо. — Вот я и пришла.

— Вы ведь, кажется, должны были уехать в Швецию? — спросил Хартманн.

Она улыбнулась на это:

— Чуть позже. Кемаль признал, что девушка приходила к нему в квартиру. Он утверждает, что потом она ушла, но с тех пор ее никто не видел. Мы…

— Ознакомьте нас с краткой версией, — вмешалась Скоугор. — У нас начинается пресс-конференция.

Снова улыбка, на этот раз немного другая.

— Хорошо, вот краткая версия. Возможно, он держал ее где-то взаперти. Мы не арестуем его, пока не обыщем его квартиру. Не факт, что арестуем после этого.

— Мы читаем газеты, — сказала Скоугор. — Все это нам известно.

— Мне нужны все журналы учета пользования вашими автомобилями за последние два года.

— Зачем?

— Судя по всему, Кемаль пользовался машиной, в которой нашли Нанну. Значит, должна быть какая-то связь…

Хартманн замер и медленно произнес:

— Он не водил эту машину.

— В ваших документах говорится, что участники программы интеграции имеют доступ к вашему транспорту, — возразила Лунд.

— Мы даем машины ролевым моделям программы, но только не новые. Эти мы арендовали всего на несколько недель специально для нужд кампании. Риэ?

Скоугор стояла в стороне, сложив руки на груди, и не испытывала никакого желания участвовать в этом разговоре.

— Риэ!

— Машины для предвыборной кампании должны быть абсолютно новыми, без изъянов, так как это влияет на имидж кандидата. Ролевые модели прекрасно обходятся никому не нужным старьем.

— Погодите-ка, — сказал Хартманн. — Так вы собираетесь предъявить ему обвинение?

— Если у нас будут более веские доказательства, то…

— Но если Кемаль никогда не садился за руль этой машины, как он мог вообще знать, что она наша?

— Может быть… — Она была растеряна, чего он еще ни разу не видел. — Может быть… Я не знаю.

Хартманн уцепился за свою мысль:

— Черные «форды» появились у нас всего недели полторы-две назад, он не мог знать о них. То есть, скорее всего, он не виновен! У нас через пять минут пресс-конференция, что мне, черт возьми, говорить?

— Я не занимаюсь вашими пресс-конференциями, Хартманн.

— Если бы не вы, нам не пришлось бы проводить половину из них! Вы уже ошибались. Какие у вас гарантии, что вы не ошибаетесь сейчас? Как я могу отстранять человека от работы, если у вас даже нет доказательств?

— Я прошу от вас только минимум содействия. В остальном вы делайте свою работу, я буду делать свою.

С этими словами она ушла. Скоугор выжидательно смотрела на него. В соседней комнате нарастал гул — журналисты уже собрались.

Хартманн достал из шкафа новый костюм, чистую рубашку, начал переодеваться.

— Троэльс, — не выдержала Скоугор, — только не вздумай пойти на попятную. Бумаги на отстранение уже готовы. Для твоей же пользы…

— Кемаль этого не делал. — Он радостно ухмылялся, застегивая рубашку. — Это не он.

Тайс стоял у раковины, спиной к жене, с бутылкой пива в руках. Пернилле сидела у стола и не давала ему уйти от разговора.

— Подозревают учителя, — сказала она. — Я слышала в новостях.

Он глотнул пива и закрыл глаза.

— Куда вы ездили? Почему тебя так долго не было?

— Не знаю.

На столе письма из банка, счета, извещения о просроченных платежах.

— Завтра поеду в Хумлебю. Займусь домом.

— Домом? — Она заморгала в недоумении.

— Надо привести его в порядок. Иначе не продать.

Бирк-Ларсен подошел к ящику, который всегда держал запертым на ключ, причем ключ этот Пернилле никак не удавалось найти. Привычка из прошлого. Таких тайников у него было несколько.

Внутри лежали большие листы бумаги — строительные чертежи.

— Вот планы дома. Прости. Надо было рассказать тебе сразу.

— Он был здесь, — проговорила она тихо.

Наброски карандашом. Мертвые мечты.

— Мы говорили о Нанне.

Он развернул еще один лист, разгладил локтем.

— Я благодарила его за цветы в церкви.

Он водил пальцем по чертежам и молчал.

— Он прикасался к ее гробу.

Она посмотрела на свои пальцы. Старое обручальное кольцо, морщины, следы повседневной работы.

— Я прикасалась к нему.

Шелест бумаги, и больше ничего.

Как можно спокойнее она спросила его:

— Почему ты не говоришь со мной?

Его глаза оторвались от размеров, углов и срезов.

— Мы не знаем наверняка.

— Но ты думаешь, это он?

Бесконечный день. Он никогда не умел бриться чисто, а сейчас, к ночи, стал похож на несчастного медведя, потерявшего дорогу обратно в лес.

— Пусть этим занимается полиция.

Ее руки взметнулись над столом, смели чертежи дома, который они никогда не увидят.

— Полиция?

Слезы в ее глазах, гнев на лице.

— Да. Полиция.

На звонки Бенгт по-прежнему не отвечал, в телефоне включался автоответчик. Вибеке вернулась за швейную машинку и колдовала над очередным безупречным нарядом к очередной безупречной свадьбе. Всем своим видом она говорила: «Я так и знала».

— Привет, — сказала Лунд и бросила сумку на ближайший стул.

Ее мать остановила машинку, свернула белую воздушную ткань, сдвинула очки на самый кончик длинного острого носа.

— Если ты хочешь создать семью, Сара, над этим надо работать.

— Я пыталась дозвониться Бенгту. Он не отвечает. Но я звонила.

Ее мать вскинула брови:

— Ха!

— Просто у него гости. Он не слышит звонка.

Вибеке подошла и села рядом с дочерью, на лице ее неожиданно появилось почти виноватое выражение.

— Я знаю, ты думаешь, это из-за меня твой отец ушел от нас.

— Нет.

— Я знаю, что ты так думаешь. Скорее всего, я не могу служить примером…

— Мы с Бенгтом не расстались, мама.

— Да. Но ты не подпускаешь его близко. Он, как и все мы, вне твоей жизни.

— Неправда. Ты ничего не знаешь о наших отношениях.

Вибеке сняла наполовину готовое платье с вешалки, стала проверять строчки.

— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Хочу, чтобы в старости ты не осталась одна.

— Разве ты одинока?

Вибеке удивленно посмотрела на дочь:

— Я говорю не о себе.

— Я не буду одинокой. И до Бенгта одинокой не была. Почему же вдруг я…

На этот раз выражение лица матери стало более привычным. И определить его можно было двумя словами: вот именно.

Лунд включила телевизор, нашла новостной канал. Главная новость одна: Троэльс Хартманн заявил на пресс-конференции, что учитель Кемаль не будет отстранен от работы.

— Почему? — прошептала Лунд.

Хартманн ответил ей с телеэкрана:

— Вина Рахмана аль-Кемаля не доказана, ему даже не предъявлено обвинение. Я не стану принимать участия в публичном линчевании, к которому призывает нас мэр. А он пусть сам потом объясняется с тем, что он называет своей совестью. — Он вытянул правую руку вперед, к слушателям — излюбленный жест всех политиков. — Никаких мер против Кемаля мы принимать не будем до тех пор, пока нам не предъявят неоспоримые доказательства его вины. — Он наклонился вперед, обратя к кинокамере серьезное лицо. — Изобличать преступников — работа полиции, а не политиков. Мы же должны держаться в стороне от расследования, оказывая содействие при необходимости. Именно так я и буду поступать. Благодарю за внимание.

Журналисты вскочили, забрасывая его вопросами. Лунд пожалела, что не успела включить видеозапись, которую могла бы потом проигрывать бесконечное количество раз, изучая каждый взгляд Хартманна, каждое сказанное им слово, вслушиваясь в интонации его голоса.

— А если окажется, что это он убил девушку? — выкрикнул какой-то репортер.

— Насколько мне известно, — ответил Хартманн, — в этой стране человек невиновен, пока его вина не доказана. Это все.

— Это все? — пробормотала Лунд.

Настала очередь остальных новостей: Ближний Восток, экономика… Она выключила телевизор. Осознала, что в комнате темно и пусто. Вибеке легла спать, не сказав ей ни слова.

Она осталась одна.

Воскресенье, 9 ноября

Хмурое утро. Лунд пошла в управление пешком, по дороге слушая по телефону отчет старшего ночной смены. Камера наблюдения на бензозаправке зафиксировала Кемаля выходящим из магазина с пачкой кофе без двадцати десять вечером в ту пятницу, когда пропала Нанна. Примерно в то же время ему позвонили из платного телефона при прачечной недалеко от его дома. За двадцать минут до того, как к нему пришла Нанна.

Обыск квартиры пока ничего не дал. Но если им удастся доказать, что встреча с Нанной была организована им самим, то это будет означать, что он солгал.

В тот вечер Кемаль сделал еще один звонок — строительному рабочему, чтобы отменить его воскресный визит.

Лунд обдумывала новые вводные, открывая дверь в свой кабинет. За ее столом сидел Бенгт.

Коротко улыбнувшись, она закрыла дверь, налила из термоса кофе.

— Как ты здесь оказался? — спросила Лунд.

— Приехал ночью на машине.

Она вручила ему чашку, все еще поглощенная мыслями о телефонных звонках. Каким образом Нанна могла оказаться в прачечной? Почему не позвонила со своего мобильника?

— Как прошло новоселье?

— Нормально. — Он выглядел уставшим после поездки.

В его обычно спокойных серых глазах она, к своему удивлению, заметила признаки недовольства.

— В девять я отправил всех восвояси.

Она была в том же черно-белом свитере с Фарер, что и вчера. Если бы она знала, что приедет Бенгт… Лунд провела рукой по едва прибранным волосам и подумала: все равно надела бы этот же свитер.

Он подошел и обнял ее за плечи. Сделал профессиональное лицо — очень серьезное, отеческое.

— Послушай, Сара. Это не так уж трудно. Просто выйди из этой двери, сядь в машину, и мы поедем домой. Эти люди — чужие для тебя. Подумай о своей семье. О Марке. В понедельник он должен пойти в школу.

Лунд подошла к столу, схватила папку:

— Я хочу, чтобы ты прочитал, что у нас есть по этому делу. Вот тут отчет судмедэкспертизы. А это — то, что мы нашли в канале…

— Нет!

Ничего более напоминающего крик она от Бенгта еще не слышала.

— Мне нужна твоя помощь, — сказала она спокойно.

— Тебе нужна? А остальным ничего не нужно?

Она не слушала.

— Он вымыл ее и обстриг ей ногти. Что это может быть за человек? Он педантично избавился от всех улик. А может, тут есть какие-то другие мотивы, которые я пока проглядела. Вот смотри…

Она достала снимки тела, сделанные в морге, — раны, синяки, кровь.

— Эксперт считает, что, возможно, он делал это не впервые. Но я не нахожу аналогичных дел.

— Меня не интересует твое дело. Меня интересуешь ты. — Он показал на дверь. — Машина там.

В этот момент в дверь постучали. Вошел Майер в тельняшке и в короткой кожаной куртке — более жизнерадостный и опрятный, чем когда-либо ранее.

— Я собираюсь к Бирк-Ларсенам, — сказал он. — Но вам не обязательно…

— Я сейчас догоню вас.

Она схватила свое пальто.

Бенгт Рослинг был красивым мужчиной. Но не за это она выбрала его, не за это любила. Он был уравновешенным, умным и терпеливым человеком.

— Пожалуйста, Бенгт, дождись меня. — Она подошла и взяла его руки в свои, улыбнулась, заглянула в глаза. — Для меня это очень важно.

Его решимость дрогнула.

Она подхватила со стола папки, вложила ему в руки. Потом быстро поцеловала и побежала за Майером.

Риэ Скоугор лично просмотрела журналы, где регистрировали всех, кто пользовался автотранспортом штаба Троэльса Хартманна. Ролевые модели программы интеграции доступа к ним не имели.

— Отличная новость, — сказал Хартманн.

— Нам нужно искать замену Мортену. Если он точно не вернется.

— Точно.

— Тогда я подыщу кого-нибудь. К тебе пришел Кнуд Падде, хочет поговорить — один на один. Он у тебя в кабинете.

Падде был председателем комитета их группы — партийный руководитель средней руки. Влиятельный, порой даже важный человек. Нудный.

— А ты не можешь…

— Нет. Пойди и поговори с ним.

Неуклюжий, в мятом костюме, больших очках и с нечесаными волосами, Падде был похож на медведя.

— Вы видели газеты? — заныл он при виде Хартманна.

— Конечно, я их видел.

— Избиратели обеспокоены, Троэльс. Группа требует провести собрание. Сегодня в час дня.

— Кнуд, не сейчас. Через две минуты здесь будет Кирстен Эллер.

— Почему вы не отстранили учителя? Все это выглядит так, будто вы прикрываете его.

Хартманн посмотрел ему прямо в глаза:

— По сведениям полиции, учитель, скорее всего, невиновен.

— Газеты пишут совсем другое.

Падде вел себя неожиданно смело, подумал Хартманн.

— Я не уверен, что мы выдержим такое давление, Троэльс. Хартманн вспомнил свой вчерашний разговор с Вебером.

— Я разберусь с этим. Нам не нужно собрание…

— Собрание уже назначено, — сказал Падде. — Советую вам не пропускать его.

— Вы не говорили, что он лечит психов, — сказал Майер. Она опять позволила ему сесть за руль. Так он, по крайней мере, не имел возможности набивать желудок чипсами, шоколадками и хот-догами. В таком количестве.

Лунд не ответила.

— Конечно, нет ничего плохого в том, чтобы встречаться со своим психиатром…

Она вздохнула:

— Он судебный психолог.

Майер поднял бровь, давая понять, что не видит особой разницы.

— Я не знаю человека умнее его.

— По работе познакомились?

Молчание.

— И ваш бывший муж тоже был из копов, если я не ошибаюсь?

Молчание.

— Вы не единственная, кто может заглянуть в анкетные данные, Лунд.

Майер уставился на нее многозначительно, одновременно делая левый поворот.

— Следите за дорогой, — приказала она.

— Вы знаете людей помимо полицейских?

— Конечно знаю! Бенгт…

— Судебный психолог, это мы выяснили.

— Я много кого знаю.

— Ну конечно. Я попросил Букарда о встрече. Хочу поговорить с ним. О нас.

Лунд посмотрела на него: большие уши, глаза навыкате, щетина и эта петушиная стрижка. Майер принялся насвистывать. Наконец они свернули на улицу, где жили Бирк-Ларсены.

— Где сейчас ваш муж? — спросила Лунд.

Пернилле Бирк-Ларсен вытирала стол. Кухня выглядела слишком чистой. Как будто женщина пыталась стереть даже память о своем потерянном ребенке.

Столешница была необычной: фотографии и страницы из школьных дневников, покрытые лаком. Лица и слова. Вот маленькая Нанна в ярко-красном коробе велосипеда «Христиания» вдвоем с каким-то мальчиком-индийцем. На другом снимке сыновья, еще совсем малютки.

Тряпка прошлась полукругом по безукоризненно чистой поверхности.

— Он работает без выходных.

— Нам нужна информация, — сказала Лунд. — Мы хотим понять, знала Нанна своего убийцу или нет. Вы не возражаете, если я…

Очередная попытка протереть то, что и без того уже начисто вытерто.

— …попрошу вас закончить уборку позже? — закончила фразу Лунд.

Пернилле Бирк-Ларсен даже не оторвала глаз от руки с тряпкой.

Майер поморщился.

— Может, она что-то упоминала, — продолжила Лунд. — Или поздно приходила домой. Что угодно. Подарки, чужие книги…

Пернилле Бирк-Ларсен оставила наконец тряпку, оперлась обеими руками о стол, подняла на них горящие глаза:

— Вы знали, что учитель под подозрением. И вы допустили, чтобы он явился на похороны. Допустили, чтобы я позвала его на поминки.

Майер затряс головой.

— Он держал меня за руку. И вы ничего не сказали!

Лунд пожала плечами, встала со стула, огляделась.

— А теперь пришли задавать мне вопросы! — крикнула Пернилле. — Не поздно ли?

Они не сказали ни слова в ответ на эту вспышку.

— Что вы про него выяснили?

— Мы проводим обыск в его доме, — нарушил молчание Майер. — Как только нам что-нибудь станет известно, я вам позвоню.

Недоумение в умных, ищущих ответа глазах женщины. Такое ей в голову не приходило.

— Нанна была там?

Опять молчание.

— В ту ночь она была в его доме?

Лунд покачала головой, начала говорить, что они не имеют права разглашать подробности…

— Да, — вмешался Майер. — Она была у него в тот вечер.

Лунд закрыла глаза, борясь с яростью.

— После этого ее никто не видел, — добавил он.

Все еще в бешенстве, Лунд сказала:

— Это ничего не доказывает. Нам нужны сведения о том, что их могло связывать. Нужно…

Что? Она сама не была уверена в том, что ищет.

— Нам нужна причина, — произнесла она, думая вслух.

Пернилле Бирк-Ларсен взяла тряпку, еще раз провела ею по чистому столу.

— Я знаю только то, что как учитель он нравился Нанне. — Она махнула тряпкой в сторону комнаты дочери. — Идите ищите, что вам надо. Все равно уже не осталось угла, куда вы не сунули свой нос. — Она вскинула голову. — Но обо всем сообщайте мне, вы поняли?

— Конечно, — сказал Майер.

В гараже Тайс Бирк-Ларсен и Вагн Скербек грузили в фургон деревянные балки. Их ждали заказы клиентов, но дом в Хумлебю шел первым в списке.

— Я помогу тебе с ремонтом, Тайс, — пообещал Вагн Скербек. — Только скажи, что нужно сделать.

Бирк-Ларсен молча взвалил балку на плечо, поднес к раскрытым дверям фургона. Скербек едва увернулся от описавшего широкую дугу конца балки.

— Это и к лучшему, что ты не тронул его, пока вокруг крутились копы. — Он подхватил охапку реек, забросил в фургон. — И как это такая обезьяна может быть учителем? Что творится в этом мире?

Бирк-Ларсен снял черную шапку, утер лицо, глядя на загруженные материалы. Решил, что можно захватить еще.

— Знаешь что? — Скербек оглянулся, проверяя, нет ли кого поблизости. — Ему конец. Обещаю тебе. Слушай…

Он взялся рукой за куртку Бирк-Ларсена, остановил его.

— Мы выждем. Мы ведь уже делали это. Знаем как.

Внезапная ярость исказила каменные черты Бирк-Ларсена. Он схватил невысокого приятеля за комбинезон, отшвырнул к фургону, сжал его горло ладонями:

— Не смей так говорить. Никогда.

Скербек не двигался, с вызовом глядя на Бирк-Ларсена, почти как равный.

— Тайс, это же я. Помнишь?

В поле зрения замаячила фигура высокого человека. К гаражу шел знакомый им хмурый коп. В его руке зазвонил телефон. Бирк-Ларсен отпустил Скербека.

— Майер слушает, — сказал коп в телефон.

С ним была та женщина, Лунд. Верная своей манере, она шла, разглядывая все вокруг большими немигающими глазами, словно хотела увидеть и запомнить каждую мелочь.

Бирк-Ларсен закончил погрузку и закрыл кузов фургона. Вагн беззвучно исчез. Этим талантом он обладал еще с тех времен, когда они детьми шлялись по улицам.

Лунд подошла к Бирк-Ларсену:

— Скажите, если я могу как-то…

— Вы знаете, что можете для нас сделать, — сказал он.

Кирстен Эллер прибыла с выражением умеренного негодования на одутловатом лице.

— Кто-то из этих ваших ролевых моделей главный подозреваемый. В убийстве!

— Возможно, он невиновен.

— То, что вы не осудили его публично, — безумие.

— Я уважаю ваше мнение, но не разделяю его. Надеюсь, разногласие по одному вопросу не нарушит наше соглашение.

— Наше соглашение?

Хартманн сжал губы, ожидая продолжения. Риэ Скоугор разглядывала свои ногти.

— Слова на бумаге, вот что такое наше соглашение, — сказала Эллер. — Ничего больше.

На столе стояли чашки с кофе и круассаны. К ним едва притронулись.

— То есть вы выходите из альянса?

— Это вопрос доверия.

— Это вопрос принципа.

— Вашего принципа, не нашего. Я не собираюсь тонуть вместе с вами. Не хочу отвечать за ошибки, которых не совершала. Не буду…

— Что вы хотите сказать? — остановил он ее.

— Пока эта ситуация с учителем не разрешится, мы дистанцируемся от вашей партии. Нам придется…

Стук в дверь. Вошел Мортен Вебер. Выглядел он так, словно основательно прошелся по магазинам. Стильная новая куртка, красный джемпер, белая рубашка. Хартманн и Скоугор воззрились на него с недоумением.

— Вот документ, о котором ты просил, — сказал Вебер, подходя к Хартманну и кладя перед ним листок.

Все молча следили за ним.

Вебер спросил:

— Принести еще кофе?

Когда никто не ответил, он улыбнулся и удалился.

Хартманн посмотрел на цветную распечатку. Это была страница с веб-сайта Кирстен Эллер.

— Так о чем мы говорили, Троэльс?

Хартманн внимательно вчитывался в листок, принесенный Вебером.

— С вашего позволения, продолжу, — сказала Эллер. — Я не буду появляться на публике вместе с вами. Все совместные мероприятия отменяются, включая сегодняшний вечер.

Эллер собрала в стопку свои бумаги, выровняла их, убрала в портфель вместе с ручкой — приготовилась уходить.

— А как насчет доверия к вам?

— О чем вы?

Хартманн протянул через стол распечатку Вебера:

— Вы приписываете себе наши успехи в программе интеграции иммигрантов. И не где-нибудь, а на своей собственной странице в Интернете.

Она выхватила у него листок, прочитала.

— Наша инициатива настолько вам понравилась, что вы пишете о ней как о своей. — Хартманн откинулся на стуле, заложив руки за голову. — Я не против того, чтобы разделить славу, Кирстен. Но тогда придется разделить и вину. — Он наклонился вперед и с улыбкой добавил: — Вот такие меры ответственности.

— Это шантаж!

— Ни в коем случае. Это же ваш веб-сайт, не наш. Значит, вам и отвечать. Отречетесь от меня — сами поставите себя под удар. Но…

— Спасибо за кофе, — прошипела Эллер.

— На здоровье. До встречи вечером, как договаривались.

Они проводили ее до двери, потом пошли в штаб кампании.

— Ей это не понравилось, — сказала Скоугор.

— Мне наплевать, понравилось ей или нет. Я не собираюсь выслушивать нотации о нормах поведения от какой-то продажной политиканши, которая прыгает в постель к любому, кто ее не гонит.

Мортен Вебер сидел за своим столом. Хартманн подошел. Вебер не оторвал глаз от монитора.

— Я думал, ты бросил нас.

Вебер проверял свой почтовый ящик, полный непрочитанных писем.

— Мне стало скучно.

Хартманн положил на стол распечатку с сайта Эллер:

— Как ты догадался?

Вебер уставился на него, будто ответ был очевиден.

— Будь я руководителем ее кампании, то обязательно использовал бы успех партнеров по альянсу. Иногда очень полезно думать, как другие.

— Я рада, что ты вернулся, Мортен, — сказала Скоугор.

Он засмеялся, глядя на нее:

— Я тоже.

Квартира Кемаля в Эстербро. Команда криминалистов обследовала каждый дюйм в каждой комнате. Все, что им удалось найти, — это два отпечатка пальцев Нанны Бирк-Ларсен возле входной двери.

Майер хотел большего.

— Послушайте, — сказал старший группы криминалистов. — Мы сделали все, что можно. Тут ничего нет.

Лунд просматривала предварительные отчеты.

— А что с ботинками? — спросил Майер.

— Проводим анализ грязи. Уже точно известно, что она не с места преступления.

— А эфир? Кому придет в голову держать в доме эфир?

— Тому, у кого есть вертолеты.

Один из криминалистов вытащил из угла модель вертолета.

— Мужская игрушка, — сказал он. — У него таких много. Летает на смеси парафина и эфира.

— Соседи? — спросила Лунд. — Что они говорят?

— На третьем этаже что-то отмечали допоздна, и один из них видел, как Кемаль выбрасывал мусор в половине второго ночи. Это все.

— Мусор? — вскинулась Лунд. — В половине второго?

— Так он сказал.

Через двадцать минут прибыл Кемаль для следственного эксперимента. Он не выглядел как человек, ожидающий ареста: элегантное пальто, серый шарф. Школьный учитель даже в воскресенье.

— Вы утверждаете, что дальше входной двери она не проходила? — спросила Лунд.

— Она позвонила. Я впустил ее.

— А потом?

— Она извинилась за то, что долго не возвращала книги, которые я давал ей почитать.

— Вы пригласили ее войти?

— Нет. Мы поговорили здесь, возле двери.

— Тогда почему на фотографии в гостиной ее отпечатки?

— Я собирался циклевать полы и вынес все вещи из гостиной сюда. И фотографию класса тоже. Нанна смотрела на нее, перед тем как уйти.

— Почему?

— Не знаю. Ей захотелось по какой-то причине.

— А потом?

— Потом она ушла.

— Вы проводили ее из здания?

— Нет. Я просто закрыл за ней дверь. Здесь безопасно… — Он умолк на секунду. — Я думал, что здесь безопасно.

— Почему вы попросили рабочих не приходить? — спросил Майер.

— Мне показалось, что они запросили слишком высокую цену. Решил сделать полы сам.

— И вы позвонили им в половине второго ночи?

— Почему нет? У них автоответчик.

Лунд внимательно осмотрела дверь, вошла в квартиру и снова вышла.

— Вам звонили незадолго до прихода Нанны.

Темные глаза мужчины метнулись от Майера к Лунд и обратно.

— Да. Ошиблись номером. Я был тогда на заправке, покупал кофе.

Майер удивленно склонил голову:

— Неужели ошиблись номером? И о чем можно в таком случае болтать девяносто секунд?

— Ну да… — Оба полицейских видели, что Кемаль затрудняется с ответом. — Звонивший хотел поговорить с человеком, у которого этот номер был до меня…

— Звонок был сделан из прачечной возле вашего дома. Как вы объясните это совпадение?

— Никак…

— Вы выносили мусор, — сказала Лунд.

— Да, в субботу, — согласился он.

— В субботу в половине второго ночи. Что было в черном мешке?

— Старый ковер.

— Ковер?

— Да, я выбросил его, когда возвращался из квартиры на дачу.

Молчание полицейских вынудило его продолжить:

— Если это все…

По-прежнему молчание.

— Скоро здесь будет моя жена. Я бы хотел, чтобы к этому времени вы ушли.

— Не вздумайте сбежать, — сказал ему Майер.

В Управлении полиции Букард выслушал их отчет.

— Значит, у вас на него ни черта нет?

— Кемаль лжет, — сказала Лунд.

— Вы ничего не нашли в квартире.

— Он прибрался. А ее отвез в другое место.

Недовольный шеф мерил шагами кабинет.

— Куда? Вы же все проверили. Квартиру, машину, подвал, загородный дом, молодежный клуб…

— Шеф, если на тебя давят из избирательного штаба Троэльса Хартманна, так и скажи нам, — перебила его Лунд. — Только вежливо.

Букард взорвался:

— Мне плевать на политику! У нас нет никаких доказательств, что этот человек насильник и убийца.

— Кемаль лжет, — в который раз повторила Лунд. — У него должно быть другое место…

— Тогда найдите это место! — приказал Букард.

Жена Кемаля бродила по квартире, разглядывая стены, покрытые алым порошком для снятия отпечатков пальцев. Следы были повсюду.

Он стоял в прихожей, пока она ходила из комнаты в комнату, включая свет везде, сжимая большой живот, сердитая и растерянная.

— Что они искали?

Он не ответил.

— Они думают, что это ты сделал?

— Скоро они поймут, что ошибаются.

— Не понимаю, почему ты не сказал им сразу.

Он прислонился к стене, не отвечая на ее взгляд.

— Я не хотел, чтобы ты волновалась. — Он притянул ее к себе, обнял, хотя она пыталась стряхнуть с себя его руки. — Я ведь уже просил прощения. Я не могу изменить то, что сделано. Мы…

Она все-таки вырвалась из его объятий, все еще рассерженная. Его отвлек телефонный звонок.

— Рама слушает.

Не переставая разговаривать, он прошел в гостиную с недавно отциклеванным полом и отметками криминалистов.

Она терпеть не могла, когда он говорил по-арабски, не понимала ни слова.

Еще она терпеть не могла, когда он сердился. Это случалось так редко. Он был миролюбивым, порядочным человеком. И тем не менее сейчас она слышала в его голосе гневные нотки. Прислушиваясь к словам чужого языка, она задумалась: а так ли хорошо она знает этого человека? Сколько сторон его жизни до сих пор скрыто от нее?

Жучок на телефоне Кемаля зафиксировал громкий сердитый разговор. Через сорок минут перед компьютером в кабинете Лунд сидела женщина в кремовой чадре и слушала запись. Эта женщина была дежурным переводчиком. Она записала услышанное арабской вязью, посмотрела на полицейских.

— Что он сказал? — спросил Майер.

— «Ничего не говорите. Не обращайтесь в полицию, иначе будете жалеть об этом всю свою жизнь».

— Номер определили? — спросила Лунд Майера.

— Стационарный. Где-то на северо-западе.

Они еще раз прослушали запись. На фоне голосов различался какой-то звук. Продолжительный крик. Майер поставил запись снова — медленнее и на полную громкость. Переводчица узнала звук, кивнула головой.

— Это вечерняя молитва, — сказала она.

Майер выудил нужные данные из компьютера.

— Телефон зарегистрирован на имя Мустафы Аккада. Никаких правонарушений за ним не числится. Владеет небольшим бизнесом — сдает в прокат гаражи возле вокзала Нёррепорт.

— Скажите Свендсену, чтобы привезли Аккада сюда, — велела Лунд и пошла за своей курткой.

Гаражи располагались под виадуком, в грязном, пустынном районе. Металлические двери, разрисованные граффити, засыпанный мусором проезд, смрадные дренажные колодцы.

Группу из трех техников, работавших над замком, возглавлял Янсен — в синих бахилах поверх здоровенных ботинок, с прилипшими ко лбу рыжими волосами. Шел дождь.

— Только один гараж не сдан, поэтому мы решили начать с него, — сказал Янсен.

Лунд и Майер тоже натянули перчатки и бахилы. Замок поддался усилиям техников, дверь откатили в сторону, и Майер вошел первым, Лунд за ним. Оба включили карманные фонари.

В быстрых лучах света гараж казался просто складом ненужного хлама, и больше ничем. Столы, полуразобранные двигатели, конторские шкафы, тенты, удочки, мебель…

Лунд направилась к дальней стене. Там, помимо гипсовых статуй и моделей кораблей, хранились картины в рамах; четыре самых больших живописных полотна стояли в глубине. Это была низкопробная мазня, столь любимая владельцами дешевых ресторанов. Сложены картины были как-то странно: поставленные по две в ряд и одна на другую, рамы опирались о стену под углом градусов тридцать.

Лунд смотрела и думала.

Потом подошла ближе и отодвинула от стены все четыре картины. За ними обнаружилась дверь.

Она взялась за ручку, дверь оказалась незапертой и легко распахнулась. Лунд остановилась на пороге, внимательно изучая потайное помещение, ожидая увидеть прячущегося в темноте человека.

Это помещение было меньше и более опрятно, чем первое. Два металлических стула друг напротив друга, как будто на них недавно кто-то сидел; рядом лампа на высокой ножке со шнуром, убегающим к розетке в углу.

Луч фонарика еще раз обежал стены, прежде чем она шагнула внутрь, потом задвигался по полу, пока не наткнулся на потрепанный, в пятнах широкий матрас. Поверх матраса — смятый сине-оранжевый спальник и рядом на полу пепельница.

Ближе. Возле самодельной постели лежал плюшевый медвежонок. Она опустилась на корточки, чтобы все тщательно осмотреть.

— Лунд?

Она даже не заметила, как Майер вошел внутрь.

— Лунд!

Она подняла глаза. Он нашел желтую кофточку на молнии. С пятном крови впереди. Пятно было старым, темным и большим.

Желтая, подумала она. Такой цвет мог бы понравиться школьнице. Выглядит вполне по-детски.

Час дня. Хартманн смотрел, как члены комитета проходят мимо него в зал заседаний.

— Слетаются стервятники, — сказал Вебер. — Не поворачивайся к ним спиной, Троэльс.

— От полиции есть что-нибудь? — спросил Хартманн.

— Ни слова.

— Давай тогда поскорее покончим с этим.

Войдя в зал, он заметил, что все пришедшие разбились на отдельные группы. Клики и фракции — они существуют в любой партии.

Две женщины, остальные — мужчины, в основном среднего возраста, в деловых костюмах. Партийцы со стажем.

— Это собрание созывалось экстренно, — сказал Хартманн, садясь на стул во главе стола. — Так что предлагаю не затягивать.

Кнуд Падде нервно взъерошил курчавые волосы, бросил взгляд через стол.

— Да, созыв был экстренным, Троэльс, — сказал он. — Но ситуация с прессой не терпит проволочек. Шумиха вокруг…

— Понятно, Кнуд. Будьте любезны перейти прямо к сути вопроса.

— Суть вопроса — это вы.

Предсказание Мортена Вебера, как всегда, в точку. Это был Хенрик Бигум, кто же еще. Долговязый, неулыбчивый преподаватель экономики в университете, лысый, с жестким аскетичным лицом верховного жреца. Бигум несколько раз выдвигал свою кандидатуру на выборах в городской совет и в парламент, но ни разу не прошел дальше второго круга. Он был умным человеком и преданным членом партии, но в личном общении отличался язвительностью и страстью к интригам.

— Хенрик. Очень рад вас видеть.

В зале повисла напряженная тишина.

Хартманн отложил взятую было ручку, выпрямился на стуле.

— Хорошо, слушаем вас, — сказал он.

— Мы все прекрасно к вам относимся, — произнес Бигум таким тоном, будто читал смертный приговор. — Ценим проделанную вами работу.

— Я предвижу «но», Хенрик.

— Но в последнее время разумность и честность ваших поступков вызывают сомнения.

— Чушь. Кто так считает — вы?

— Многие. Факты доказывают виновность учителя. Не отстранив его от работы, вы делаете вид, что защищаете невиновного, а на самом деле защищаете себя.

Мортен Вебер перебил его с места:

— Я не вижу этого вопроса в повестке.

— Вопрос слишком важен, чтобы отвлекаться на формальности. Второй момент. Личное дело Кемаля не было передано полиции в самом начале расследования. — Бигум обвел взглядом собравшихся, обращаясь теперь к ним, а не к Троэльсу Хартманну. — Почему? Не значит ли это, что Троэльс что-то скрывает? И третье. Из личного кабинета Хартманна произошла утечка конфиденциальной информации. Очень важной информации. И она попала в руки людям, которые могут причинить нам вред. Мы теряем поддержку. Мы теряем доверие. Теряем голоса. Ряды наших сторонников в парламенте редеют. Можете ли вы, Троэльс, утверждать, что ситуация находится у вас под контролем? Лично мне так не кажется. Никому так не кажется.

Хартманн посмотрел на Бигума через стол, рассмеялся и спросил:

— Это все?

— В каком смысле?

— Я и не рассчитывал, что вы продемонстрируете убийственные способности Поуля Бремера, Хенрик. Но право же… И ради этого вы бросили своих студентов?

— Разве то, что я сказал сейчас, не правда? Сокрытие личного дела Кемаля, утечка информации, потеря популярности?

— Это не правда. Это вырванные из контекста события. Все эти проблемы уже решаются. Вам не о чем беспокоиться…

— Если Троэльс не отзовет свою кандидатуру по доброй воле, — перебил его Бигум, — я предлагаю провести съезд партии и вынести на голосование вотум недоверия.

— Вы это серьезно? — воскликнул Хартманн.

— Абсолютно.

— И кто же займет мое место? — Хартманн иронично прищурился. — У вас есть предложения? Вот интересно…

— Этим вопросом мы займемся, когда до него дойдет очередь. Вы разрушаете то, над чем мы работали…

— Вы не можете принимать такие решения, Хенрик! — раздался одинокий женский голос. — Это не в вашей компетенции.

Голос принадлежал Элизабет Хедегор, воспитательнице детского сада из Эстербро.

Бигуму понадобилось время, чтобы ответить. С его стороны все это было оппортунистической эскападой, ударом ножом в спину на волне текущих событий и сокровенных чаяний.

— Я действую на основании конституции, — наконец промямлил он. — Кнуд?

— В соответствии с уставом, — сказал Падде, вытаскивая из кармана экземпляр, — решает большинство голосов.

— А как насчет избирателей? — не сдавалась Хедегор. — Троэльс — это прежде всего их выбор. Они также должны выразить свое мнение.

Бигума было не узнать в обозленном старике, который набросился на Хедегор:

— Слушайте, мы тут ищем выход из тяжелейшей ситуации! Некоторые из нас трудятся на благо партии десятки лет. А не без году неделя…

Хартманн продолжал молчать, наблюдая за столкновением.

— Избиратели имеют право сказать свое слово, — настаивала женщина. — То, что предлагаете вы, только усугубит положение.

— Что может быть хуже? — воскликнул Бигум. — Наш кандидат на пост мэра замешан в деле об убийстве! Из его кабинета пропадает информация. Он принимает решения одно сомнительнее другого…

— Избиратели… — продолжала Хедегор.

— Избиратели решают, войдет ли Троэльс в совет, — вставил Падде. — Лидера кампании от партии выбираем мы сами.

— Итак, я предлагаю… — торжественно произнес Бигум.

Тайс и Пернилле Бирк-Ларсен пришли в полицию в самом начале третьего. Лунд разложила перед ними фотографии предметов, найденных в гараже. Майер стоял у нее за спиной и внимательно наблюдал за супругами.

— Я прошу вас сказать, знакомы ли вам эти вещи, — сказала она.

Рюкзачок цвета хаки — никакой реакции.

Красный блокнот с узором из листьев на обложке и фломастер.

— Нет, — сказала мать.

Матрас, плюшевый медвежонок и синий с оранжевым спальник.

Тайс Бирк-Ларсен недоуменно смотрел на один из снимков. Лунд проследила направление его взгляда: рядом с матрасом стоял стакан с недопитым апельсиновым соком, огрызок печенья на тарелке, миска с остатками чего-то похожего на карри, пепельница с несколькими раздавленными окурками.

— Нанна не курила, — сказал он. — И всегда меня ругала из-за сигарет.

Лунд передала им увеличенный снимок плюшевого медведя и связки ключей. Два ключа на пластиковом кольце в виде цветка клевера.

— Вы ведь уже нашли ее ключи, — заметила Пернилле.

— Может, у нее был второй комплект.

— Я никогда не видела ни одну из этих вещей.

Потом на стол лег снимок желтой кофточки с кровавым пятном.

Глаза Пернилле Бирк-Ларсен широко открылись и не мигая смотрели на фотографию.

— Кажется, у нее была такая, — сказала она, все еще не сводя взгляда с желтой ткани и бурого пятна на талии, рядом с замком-молнией.

— Вы уверены? — быстро спросила Лунд. — Вы абсолютно уверены?

— Похожая на такую, — сказала Пернилле, кивая.

— Спасибо.

Лунд собрала фотографии.

— Где он сейчас? — спросил Бирк-Ларсен. — Учитель?

— Его допросили, — сказала Лунд. — И он будет находиться под наблюдением, пока мы не закончим расследование.

Бирк-Ларсен — как всегда, в алом комбинезоне и черной куртке — встал, собираясь уходить.

— Что вам известно? — Пернилле хотела знать больше.

— Мы не можем раскрывать детали… — начал Майер.

— Я ее мать! — вскричала женщина. — У меня есть право…

— Мы не можем…

Его перебила Лунд:

— Вероятно, она пришла к нему домой после вечеринки в гимназии. Мы думаем, что у них была связь, но мы не уверены. Он перевез ее в другое место, возможно в этот гараж. Потом отвез в лес.

За ее спиной недовольно ворчал Майер.

— Спасибо, — сказал Бирк-Ларсен.

— Спасибо, — эхом повторила его жена.

Больше говорить было нечего, они ушли. Майер сел в угол кабинета и закурил. Через некоторое время он сказал:

— Лунд?

Она вновь разглядывала фотографии. Итак, у них есть предположение, кому мог принадлежать некий предмет одежды. Самое твердое доказательство на сегодняшний день.

— Лунд!

Она подняла голову и посмотрела на него. Двухдневная щетина, оттопыренные уши, блестящие круглые глаза.

— Вы поступили неправильно, — произнес Майер, качая головой.

Букард слушал рапорт Лунд и тоже качал головой.

— Мать узнала кофточку, — сказала Лунд.

— Такие кофточки могут быть у миллионов девчонок, — отмахнулся Букард. — У нас нет оснований считать, что ее носила именно Нанна Бирк-Ларсен.

— Кровь…

— Результаты анализов пока не готовы.

— Улик у нас достаточно, — настаивала Лунд, пока Майер стоял в стороне, не вмешиваясь.

— И что это за улики?

— Свидетель видел, как Кемаль нес что-то в свою машину.

— Нет, — отрезал Букард. — Все, что у вас есть, — это странный телефонный звонок поздно вечером.

— И тот факт, что он лжет нам!

— Если мы станем обвинять всех, кто нам лжет, то в тюрьме окажется половина Дании. Любой, даже самый неопытный судья камня на камне не оставит от таких улик. Найдите Мустафу Аккада. Разберитесь с этим, или мне придется искать вам обоим замену.

Тайсу Бирк-Ларсену надо было ехать заключать договор о работах на следующую неделю. Пернилле проводила его до машины, сама побродила под колоннадой вокруг здания Управления полиции, потом решила вернуться внутрь.

Она нашла Лунд на месте, в кабинете.

— Почему вы его не арестовали?

— У нас нет достаточных доказательств.

— Что еще вам нужно? — взорвалась Пернилле. — Вы же говорили, что она была в его квартире, потом в гараже.

— Мы все еще проверяем факты.

— А если вы больше ничего не найдете? После всего…

— Я вам объясняю: следствие не закончено, — сказала Лунд. — В деле ощутимый прогресс. Я понимаю…

— Не смейте говорить мне, что вы понимаете! — Она стояла посреди кабинета неподвижно, несгибаемо, грозя пальцем, как учитель, как мать. — Не смейте. Не говорите, что вы понимаете.

Снова дома. Снова у раковины, маниакально перемывая уже вымытую посуду, вытирая безукоризненно чистые поверхности.

Он вернулся, сел у стола молча.

В их маленьком квартале округа Вестербро он был кем-то вроде короля. Соседи приходили к нему пожаловаться на местных хулиганов, даже иммигранты порой стучались в дверь и умоляли Бирк-Ларсена дать совет. Когда Нанна была совсем малышкой, лет пяти-шести, она отыскала где-то на улице мальчишку-индийца и сделала маленького темноглазого оборванца своим первым другом. Его звали Амир.

Пернилле помнила, как они вдвоем, держась за руки, хихикали в коробе велосипеда, когда она возила их по улицам. Помнила, как Тайс разобрался с парочкой местных отморозков, когда те стали задирать Амира. Разобрался жестко, в своей манере, но это сработало.

Амир, которого защищал Тайс. Этот мальчик так и остался с ними, на снимке, залакированном вместе с другими на столешнице, так и ехал куда-то с Нанной в алом коробе «Христиании».

С Нанной…

— Они достанут его, — сказал он наконец. — Рано или поздно.

— Ты что, не знаешь, как они работают? — Она с грохотом поставила стопку тарелок в шкаф. — Про тебя они так ничего и не узнали. Ни разу…

Его лицо потемнело от гнева. Он поднялся, встал напротив нее:

— Я подвел тебя? Скажи, я плохой муж? — Его глаза были полны боли. — Плохой отец?

— Этого я не говорила. Я только сказала, что ты лучше других знаешь, как они работают. И не проси меня верить им.

Он обнял ее за талию. Она вырвалась из его рук.

Бирк-Ларсен чертыхнулся, сорвал с вешалки куртку, оделся:

— Я поехал делать ремонт.

— Давай. — Она снова сложила тарелки в раковину. — Давай, иди в свой проклятый дом, спрячься там.

— Что?

— А что, разве не так ты поступаешь, как только становится трудно? Не так? Не прячешься, чуть что?

Она отставила посуду, стянула с рук резиновые перчатки и, глядя ему в лицо, дрожа от собственной смелости, произнесла слова, которые никогда раньше не смогла бы произнести:

— И с Нанной ты был такой же!

— Что ты несешь?

— У тебя никогда не было на нее времени, когда она хотела поговорить. Ты уходил в свой гараж. Или с Вагном потрепаться. Что, я не права?

— Нет. — Он сделал шаг по направлению к ней. — Не права.

Пернилле сникла, отвернулась к тарелкам. Мальчики ушли гулять с Лоттой. Хорошо, что их нет дома.

— Тогда почему у нее было столько секретов? Как так вышло, что мы ничего не знали о ее жизни?

— Потому что ей было девятнадцать лет! Ты бы хотела, чтобы твои родители знали, что ты делала, когда тебе было столько же? И кроме того… Вы с ней были неразлучны, как будто приклеены друг к другу.

— Тебя же никогда не было рядом.

Львиный рык, полный муки и ярости.

— Я работал. Зарабатывал деньги, чтобы платить за ее недешевую гимназию. Чтобы купить все это. Это ты разрешала ей делать все, что вздумается: гулять где-то по ночам, возвращаться бог знает когда, и не спрашивала с кем и почему.

— Нет, нет.

— Да! И тебе было все равно.

От обиды и злости слезы выступили у нее на глазах.

— Как ты можешь говорить такое? Как ты смеешь? Пока ее не было, я глаз не могла сомкнуть.

— Много пользы от этого.

— По крайней мере, я не орала на нее.

— И вот что мы получили! — Тайс Бирк-Ларсен взмахом обвел пустую кухню. — Вот что у нас осталось…

Но ее уже не было, она ушла в спальню, захлопнув за собой дверь.

Он перекусил бутербродами прямо в конторе. Не хотел уходить из гаража. Не хотел работать.

Пришел Вагн Скербек. Черная шерстяная шапка, красная спецовка, обычная развинченная походка, неизменная серебряная цепь на шее.

— Мы с Руди едем кое-что поделать в доме. Ты с нами?

Бирк-Ларсен сгорбился над столом с недоеденными бутербродами, с недокуренной сигаретой в кулаке. Мотнул головой: нет.

— Тебе что-нибудь нужно, Тайс?

Бирк-Ларсен затушил окурок в тарелке. Скербек подтянул стул, сел рядом, положил локти на стол.

— Ты ведь знаешь, сколько она значила для меня? — спросил он. — Ты и Пернилле, мальчики, Нанна — вы стали моей семьей. Я не могу смотреть, как вы мучаетесь.

Бирк-Ларсен поднял на него тяжелый взгляд.

— Это несправедливо, Тайс.

— Я не хочу об этом говорить.

Скербек кивнул:

— Ладно.

Но не ушел, остался сидеть, чего-то дожидаясь.

— Ну и чего ты от меня хочешь? — спросил наконец Бирк-Ларсен.

— Не знаю.

Бирк-Ларсен встал — на голову выше Скербека, на год старше и гораздо сильнее. Король квартала, во всяком случае когда-то.

— От этого не избавиться, — сказал он.

— От чего?

— От того, что ты сделал. От того, кто ты есть.

Он кивнул на стенной шкафчик, в котором висели ключи от фургонов.

— Не езди в Хумлебю, Вагн, — сказал он. — Пусть Руди один едет.

— Понял.

— У нас есть другое дело, — сказал Бирк-Ларсен.

Люди Свендсена нашли Мустафу Аккада, когда тот приехал в гаражи в Нёррепорт, прямо в раскрытые объятия группы оперативников. К пяти часам воскресенья он уже сидел в комнате для допросов в присутствии переводчицы. Лунд наблюдала за ним через открытую дверь, пока уговаривала по телефону Марка что-нибудь съесть. Разговор пришлось прервать, когда вышел Майер и заявил:

— Он ничего не скажет.

— Ну, это мы посмотрим, — проговорила она и двинулась в комнату.

Он не последовал за ней. Лунд остановилась:

— В чем дело?

— А мы точно уверены, что он замешан в этом деле?

— Да. А что?

— За ним никаких правонарушений, ни одного контакта с полицией. Работает, четверо детей, молится пять раз в день.

— Ну и что из этого?

— Что-то не складывается.

— Ради бога, Майер. Откуда вы свалились? Вы что, хотите, чтобы у них на лбу надпись была?

— Все равно что-то не так! Он мог бы вынести все эти вещи из гаража, если бы захотел, у него было время.

— А он все оставил.

— И потом вернулся. На место преступления…

— Дайте мне пять минут, — сказала она и решительно шагнула в комнату.

Аккад был смуглым мужчиной тридцати пяти лет: кожаная куртка «пилот», лоснящиеся черные волосы, испуганное моложавое лицо, по которому не угадывался его возраст.

Лунд села, бросила на стол папку.

— Вот что я вам скажу, — начала она. — Если вы не станете говорить, я засажу вас в камеру. С парочкой байкеров, которых задержали за торговлю наркотиками в Христиании. Интеграция их не привлекает, Мустафа. Как вам такая перспектива?

Он вдруг заволновался.

— А, значит с языком у нас проблем нет. — Она показала на дверь. — И что вы выберете: камеру? Или будете отвечать на вопросы? Ну же, я жду.

Переводчица продолжала переводить.

— Ему это не нужно, — сказала Лунд. — Больше не переводите ни слова. Он будет говорить со мной по-датски. Или отправится на встречу со своими новыми приятелями-байкерами.

Аккад упер взгляд в стол.

— Слушайте меня! — рявкнула Лунд, наклонившись близко к нему. — Суду не будет интересно, что вы обещали Кемалю. Как не интересно это и мне. Я могу устроить вам депортацию в три дня. Прямо из камеры вас сунут в самолет, и глазом моргнуть не успеете, как окажетесь на родине.

Ее слова начинали оказывать свое действие на Аккада.

— И это еще не все, Мустафа. Мы позаботимся, чтобы прямо в аэропорту вас встретила полиция. — Она выждала пару секунд. — Какая в вашей стране полиция? Они так же улыбаются, как мы? Такие же милые?

Переводчица продолжала переводить, и Лунд не возражала — это помогало поддерживать нужную атмосферу.

— А потом, — сказала Лунд поверх монотонного перевода женщины в парандже, — я навещу вашу жену и детей. Проверю их документы. Посмотрю, нельзя ли их отправить вслед за вами.

Он уронил голову в ладони.

— На что они будут жить, пока вы сидите в тюрьме? Смогут ли дети ходить в школу? Будут ли их лечить бесплатно, если они заболеют? Дадут ли им пособие, как здесь? Или они пойдут побираться на улицах, как все остальные…

— Я работаю! — Аккад взревел, как раненый зверь, и вооруженный полицейский в форме сделал шаг к столу. — Целыми днями работаю!

— По-датски вы тоже неплохо говорите. — Лунд сложила руки на груди, откинулась на спинку стула и приготовилась слушать.

— Это не то, что вы думаете.

Майер подтянул стул поближе.

— Объясните нам, — попросил он.

Мустафа Аккад затряс грязными кудрями.

— Рама хороший человек. Вы должны мне верить. — Он с мольбой смотрел на Лунд. — Он не может никому причинить вред. — Словно потеряв силы, Аккад замолчал и прикрыл глаза. — Просто он сделал глупость.

— Рассказывайте, — велела Лунд.

— Мы договорились, что я заеду в пятницу. Он знал, что девушка собирается приехать к нему. Я говорил, что не хочу иметь с этим дела. — Пожатие плечами. — Но ему нужно было какое-то укрытие. Когда я приехал, девушке было плохо, вся избитая, едва могла ходить. Мы отнесли ее в машину и отвезли в мой гараж. Там она могла спрятаться от родни. Потом я уехал…

— От какой родни? — переспросила Лунд. — О ком вы говорите?

— О девушке. Вы же все время спрашиваете меня о девушке. Вот я и рассказываю… о девушке, которой Рама помог.

— Что это за девушка?

— Эта девушка, — произнес Мустафа Аккад очень медленно, — из прихода его отца. Та, о которой вы спрашиваете. Дочь Абу Джамаля, Лейла. Ее хотели выдать замуж за какого-то парня с родины, чтобы он смог приехать сюда. И она сбежала из дома.

— Черт, — пробормотал Майер.

— Если ее найдут, я не знаю, что с ней сделают. — Он посмотрел на них с вызовом. — От вас помощи не дождешься. Поэтому Рама помог ей, спрятал в моем гараже. Потом, в воскресенье, отвез ее куда-то еще, я не знаю.

Майер снова выругался, потом встал и вышел из комнаты. Закурил сигарету в полутемном коридоре. Поднял голову, глянул по сторонам — в дальнем конце стояла жена Кемаля в потрепанной куртке защитного цвета, с телефоном в руке.

— Рама не вернулся домой, — сказала она. — Где он?

— Не знаю. Я ему не нянька.

— Понимаете, он ушел в магазин кое-что купить. И все. На звонки не отвечает.

Лунд появилась в дверях, прислушалась.

— Я оставила ему кучу сообщений. — Она показала Майеру телефон. — А он всегда перезванивает. Он знает, что я волнуюсь.

Лунд направилась в кабинет Свендсена. Тот сидел, раскинувшись на стуле, и потягивал из кружки кофе.

— Где сейчас Тайс Бирк-Ларсен? — спросила она.

— Когда последний раз проверяли, был дома.

— Я велела держать его под постоянным наблюдением.

— Дайте мне миллион человек, и, может, тогда я смогу выполнить четверть ваших заданий.

— Узнайте, где он, — приказала она.

Он скорчил ей в спину недовольную мину.

В четверть седьмого алый фургон остановился у входа в пустой склад. Первым из кабины выбрался Скербек, огляделся: воскресным вечером эта часть города всегда пустынна. На всякий случай все-таки проверил, что слева и справа. Вспомнил прошлые деньки, когда они с Тайсом работали на улице. Хорошая была у них команда. И ладили они неплохо. По большей части.

— Чисто, — сказал он и стукнул кулаком по водительской двери. Потом вынул электронный ключ, открыл замки, поднял секционные ворота, помог Бирк-Ларсену въехать внутрь.

В отдалении промчался поезд, где-то прогудел клаксон. Потревоженные появлением людей голуби разлетелись по темным внутренностям склада, тревожно хлопая крыльями. Скербек включил освещение, затем опустил ворота.

Старые деньки…

Бирк-Ларсен привез с собой кувалду, Скербек — рукоятку от кирки. Они встали у задних дверей фургона, помахивая орудиями, невольно вспоминая прошлое.

— Тайс…

— Помолчи.

Скербек умолк. Ему досталась роль зрителя.

Бирк-Ларсен открыл дверцы фургона, распахнул их настежь.

Учитель сидел на корточках у стенки, он по-прежнему делал вид, что ни в чем не виноват. Модная кожаная куртка, стильный шарф, начищенные ботинки.

У Скербека был фонарь, он направил свет Кемалю в глаза.

Кемаль поднялся на ноги, неуверенно выбрался из фургона, посмотрел на них обоих, разведя руками. Наполовину разгневанный, наполовину перепуганный.

— Послушайте, прошу вас, — взмолился он. — Я ничего не сделал. Я рассказал вам все, что знал. Я сказал полиции…

Бирк-Ларсен перевернул кувалду, взялся за железную голову, размахнулся рукояткой и ударил ею в живот Кемаля.

Тот с воплем упал. Бирк-Ларсен пнул его в голову, посмотрел, как он покатился по полу, потом подтянул за край куртки, швырнул к фургону. И остановился. Скербек стоял рядом.

— Ваша дочь была в моем доме всего одну минуту, — проговорил Кемаль, утирая кровь, текущую изо рта. — Она принесла мне книги. И сразу ушла.

Бирк-Ларсен снова перехватил кувалду, и она закачалась в его руке как маятник, железной головой книзу.

— В ту ночь со мной была другая девушка. Которой я помогал. Я не мог рассказать вам. И полиции не рассказал.

Скербек утер рукавом нос и ударил своей деревянной палкой по фургону.

— Я знаю, надо было все рассказать вам раньше, но я не мог, — выкрикнул Кемаль. — Это правда.

Бирк-Ларсен кивнул, посмотрел на Скербека.

— Дай мне его телефон, — сказал он.

— Тайс… — начал Скербек, но вынул мобильник Кемаля из нагрудного кармана.

— Позвони ей, — приказал Бирк-Ларсен, забирая телефон у Скербека и передавая его Кемалю.

Учитель стоял у алого борта, согнувшись, полумертвый от боли и страха.

— Ну же, — повторил Бирк-Ларсен, — звони ей.

Дрожащие пальцы не слушались. Наконец Рахман аль-Кемаль сумел набрать номер.

Как только Лунд поняла, что происходит, она села в свою машину и поехала, слушая рацию. Диспетчер передавал:

— …возможно похищение. Разыскивается фургон красного цвета, номерной знак пэ-эм девяносто два ноль десять, на борту логотип: «Перевозки Бирк-Ларсена». Выехал из округа Вестербро около восемнадцати часов…

С Майером им приходилось действовать в команде. А она любила работать одна, когда никто не мешает думать.

— …Тайс Бирк-Ларсен. Рост шесть футов четыре дюйма. Возраст примерно сорок пять лет. При обнаружении проявлять осторожность, задержать немедленно и сообщить…

Она надела гарнитуру, позвонила Майеру:

— Что нового?

— Где вы, черт возьми? Вы же не можете уходить, не сказав ни слова…

— Что нового?

— Мы вызвали переговорщиков, они готовы говорить с похитителями.

— Это не похищение, Майер. Он намерен убить его. Что уже известно?

— Машина Кемаля стоит у его дома. Видны следы борьбы. Бирк-Ларсен взял один из своих фургонов.

Она двигалась в сторону Вестербро. Это была территория Бирк-Ларсена. Скорее всего…

— Адреса, — потребовала она. — Дайте мне адреса.

— Где вы, черт возьми?

— Адреса!

Он вздохнул:

— Мы проверили гараж и склад по соседству. Проблема в том, что Бирк-Ларсен завел себе укромные местечки по всему городу.

— У него есть склад в Тегльхольмене?

Это была обширная промзона к югу от Вестербро, ближайший к дому Бирк-Ларсенов малолюдный район.

— Да, но он не пользовался им уже шесть месяцев.

— Что говорит Пернилле?

— Я привез ее в управление. Она отказывается говорить.

— Попробуйте найти его приятеля Скербека. Если Бирк-Ларсен что-то затеял, то обратится в первую очередь к нему.

— Угу, — сказал Майер. — У меня тоже есть глаза. Скербека нет дома. Телефоны у обоих выключены.

— Черт.

— Часа полтора назад Бирк-Ларсен расплачивался своей кредитной картой на заправке в Вестербро, в трех кварталах от своего дома.

Лунд прижалась к обочине. Впереди, у торгового центра «Фискеторвет», был поворот на Вестербро. Там же сходились дороги из нескольких других районов. Отсюда она могла направиться в любую часть города.

— Секунду, — сказал Майер и обменялся парой фраз с кем-то из сотрудников. — Лунд, — вернулся он к ней, — зарегистрирован звонок с телефона Кемаля в районе улицы Кнудсенс. — Он подошел к настенной карте. — Сейчас скажу, где это. Так… Он едет на юго-восток в Вальбю, — сказал Майер.

— Нет, — сказала она. — Я уже проверила адрес в Вальбю.

— Бога ради, Лунд. Может, он решил поехать по объездной дороге. Что насчет Аведоре? Там у них гараж.

Она вернулась в поток машин на дороге.

— Думаете, он поехал на свой собственный склад?

— А что, есть идея получше?

— Бирк-Ларсен не дурак. Он знает, что у нас есть список адресов всех его складов и гаражей.

— Да, знает! — заорал Майер в трубку. — И больше у нас ничего нет! Придумайте сами что-нибудь! Я не вижу, за что зацепиться!

— Где, вы сказали, был зарегистрирован звонок Кемаля?

— На улице Кнудсенс.

— Я погляжу, что там. Жене скажите, что ей лучше начать говорить, если она хочет снова увидеть мужа.

— Ладно.

До этой улицы было пять минут езды — она оказалась широкой двухполосной дорогой, обсаженной деревьями, идущей параллельно железнодорожному полотну. Повсюду дома и учреждения, окна ярко освещены. Это не место для убийства.

Бирк-Ларсен посмотрел на часы.

Кемаль снова и снова набирал номер. Ему ни разу не ответили. Он сидел у раскрытой дверцы фургона, нажимал на кнопки, и ничего не происходило.

— Я не мог выдать девушку, — говорил учитель, впадая в отчаяние. — Ее отдавали замуж против воли, вы понимаете? Можете вы это понять?

Вагн Скербек стоял у стены с закрытыми глазами и скучающим выражением лица.

— Я никому не мог рассказать. Если бы родители нашли ее, они снова избили бы ее. — Кемаль добавил после некоторого колебания: — Может, даже убили.

— И? — спросил Бирк-Ларсен. Кувалда в его руке покачивалась неспешно, словно неумолимый маятник часов.

— Я боялся, что они будут искать ее. Она ведь сбежала из дома.

Скербек открыл глаза, посмотрел на него:

— Своими словами ты роешь себе могилу.

— Почему она не отвечает тебе? — спросил Бирк-Ларсен.

— Я не знаю! Откуда мне знать? Нанна пришла ко мне, чтобы вернуть книги. И все, больше я ее не видел…

— А ну заткнись! — заорал Скербек и ударил учителя по голове.

— Никакой девушки нет, — проговорил Бирк-Ларсен. — Ты врешь.

— Нет! Вот, я послал ей сообщение. Она сейчас позвонит.

— Что-то долго не звонит, — съязвил Скербек.

Наконец телефон зазвенел. Кемаль с тревогой глянул на дисплей. Там высветилось имя: Лейла.

Он ответил, поднялся, показал им.

Бирк-Ларсен взял у него телефон. Услышал голос, снова передал Кемалю. Тот включил громкую связь, чтобы слышать могли все.

— Лейла? Это Рама.

— Рама? — У нее был сонный голос. — Это вы?

— Не бойся, — сказал он. — Все будет хорошо. — Он осип от волнения, прокашлялся. — Лейла, мне нужна твоя помощь. Я хочу, чтобы ты рассказала, что случилось в пятницу, когда ты пришла ко мне домой.

Молчание.

— Алло? — произнес он.

— Откуда вы звоните?

— Неважно. Помнишь девушку, которую ты встретила у меня? Мою ученицу? Со мной ее отец. Я очень прошу тебя рассказать ему, что было в пятницу. Скажи ему, что она принесла мне книги…

— Не подсказывай ей, что нужно говорить, ты, сволочь! — прикрикнул на Кемаля Скербек.

Девушка заговорила на арабском, Кемаль ответил ей.

— Эй! Эй, Бен Ладен! — завопил Скербек. — Ты в Дании. Говори по-датски! Чего не понятно?

Бирк-Ларсен отобрал телефон у Кемаля, приложил к уху.

— Алло? Алло? — крикнул он.

Посмотрел на немой аппарат. Посмотрел на Кемаля блестящими в полумраке глазами.

Один миг. Одно решение.

Учитель отскочил за дверцу фургона. Скербек с воплем бросился за ним. Ухватившись за алый металл, Кемаль со всей силы ударил Скербека дверью, выхватил у него из рук палку и ткнул ею подбежавшего Бирк-Ларсена в грудь.

И рванулся к выходу, спасая свою жизнь.

Под потолком испуганно метались голуби.

Вдруг он запнулся обо что-то и почувствовал, как земля ушла из-под ног. В следующую секунду он увидел над собой Бирк-Ларсена с кувалдой в руках. В бледном флуоресцентном сиянии тяжелая голова орудия описала медленную и уверенную дугу.

Она сидела напротив Майера в неярком свете настольной лампы.

— Пернилле, — сказал он, — вы должны нам помочь. Не Кемаль убил вашу дочь. Он не имеет к этому никакого отношения. Тайс его похитил. Вы понимаете…

— Нет! — крикнула она. — Я не понимаю! Сначала вы говорили, что это тот парень Шандорф. Потом — что это учитель. Я не понимаю!

— Если Тайс что-то сделает с Кемалем, он попадет в тюрьму. Это вы понимаете?

На мгновение она притихла:

— Тайс ничего ему не сделает.

— Вы уверены? — спросил Майер.

Он взял фотографии со своего стола, протянул ей: окровавленный труп на улице в Христиании.

— Этот наркодилер был убит двадцать лет назад.

Она взглянула на мрачные снимки, не дрогнув.

— Тогда все были уверены, что это сделал Тайс. — Майер наблюдал за выражением ее лица. — Полагаю, вы встретились с ним примерно в это же время. Вы никогда не подозревали…

— В молодости мы все делаем ошибки. Они остаются в прошлом. — Она выдержала его взгляд.

— Может быть. Но Тайс совершает ошибку сейчас. Большую ошибку.

Она взяла фотографии двадцатилетней давности, посмотрела на них и положила на стол изображением вниз.

— Я вам уже сказала: он никогда бы так не сделал.

— Насколько я понимаю, алиби вашему мужу всегда обеспечивал Вагн.

— Да идите вы.

— Сейчас Вагн тоже с ним. На этот раз им не отвертеться. — Он склонился к ней через стол. — Помогите мне. Помогите Тайсу.

Медленно, с трудом:

— Он так не сделал бы.

За окном взвыли сирены. Машины одна за другой уносились в ночь.

— Вы потеряли дочь, я знаю. Но Кемаль невиновен. Его жена ждет ребенка. Он хороший человек. Не усложняйте ситуацию. Вы должны помочь мне. Мы должны найти Тайса.

Майер смотрел на нее. Она молчала.

— Мы можем просидеть здесь всю ночь, — сказал он. — Мне спешить некуда. А вам?

Она взглянула на него с ненавистью.

«Даже когда ты им помогаешь, все равно они тебя ненавидят», — подумал Майер.

— Пернилле…

— Есть одно место. Он редко там бывает, не знаю, зачем оно ему. Это заброшенный склад.

— Адрес?

— Не помню. В районе Тегльхольмен, где-то там.

Лунд объезжала окрестности улицы Кнудсенс, выбирая промышленные зоны, и смотрела, смотрела, смотрела.

Наконец в конце неосвещенного проезда она увидела красную вывеску, наполовину скрытую проволочным забором: «Перевозки Бирк-Ларсена».

Телефонный звонок.

— Мы едем на Тегльхольмен, — сказал Майер. — Он где-то там. Группа захвата выехала.

— Уже здесь, — ответила она.

— Что?

— Похоже, здесь у Бирк-Ларсена склад на территории какого-то заброшенного предприятия. Вижу свет. — Она объяснила ему, как проехать к складу.

— Со мной Пернилле, — сказал Майер. — Будем там через две минуты. Подождите меня. Лунд? Лунд?

Она положила телефон в карман, вышла из машины, посветила фонариком на въездные ворота. Открыты. Она зашла.

Холодная темная ночь. Тонкие облака. Полумесяц. Ветра нет. Ни звука, ни признака жизни.

Только освещенные окна склада.

В торце здания узкая дверь, покрытая граффити. Тоже не заперта. Лунд вошла в здание, светя фонариком.

Короткий коридор. Впереди свет.

Человеческий крик. Долгий, пронзительный, исполненный агонии и ужаса.

Лунд побежала.

Он не собирался убивать его. Пока. Он хотел услышать. Кувалда была отброшена. Теперь у него в руках была деревянная палка Скербека, и он обрушивал ее на спину, грудь, ноги Кемаля.

По полу растекалась кровь. Одна рука Кемаля безжизненно болталась, неестественно вывернутая, сломанная в локте. Бирк-Ларсен снова замахнулся, направляя удар в красивое смуглое лицо.

Еще вопль — и ни слова.

— Тайс, — проговорил Скербек.

Он стоял в стороне, переминаясь с ноги на ногу. Он ни в чем не участвовал, только смотрел и изредка бурчал что-то.

Бирк-Ларсен обошел обмякшее окровавленное тело, думая, куда еще он не ударил. Пнул Кемаля в голову.

— Ну все, хорош, Тайс, — ныл Скербек.

Еще один удар обрушился на тело, снова истошный вой разнесся по пустому помещению.

— Тайс, ради бога! Хватит с него. Может…

Бирк-Ларсен поднял на него горящие животной яростью глаза:

— Что?

— Может, он правду говорит.

Бирк-Ларсен вскинул палку, изрыгая проклятья, и опустил ее на ребра Кемаля. Пошел за кувалдой.

— Тайс! — взмолился Скербек.

Откуда-то из темноты донесся окрик:

— Тайс Бирк-Ларсен. Это Сара Лунд.

Скербек собрался с духом, встал между Бирк-Ларсеном и распростертым на полу телом, сказал:

— Все, Тайс, пойдем, нам пора.

— Отвали! — проревел Бирк-Ларсен и одной рукой отбросил Вагна как тряпичную куклу.

Поднялась кувалда, качнулась перед носом Скербека, и его след простыл.

Бирк-Ларсен схватил Кемаля за мокрую от крови шею и рывком поднял с пола.

— Садись, — приказал он. — Сядь! На колени.

Да, так показывали по телевизору. Так их казнят. С завязанными глазами, на коленях, ожидающих смерти.

— Тайс! — Голос был громче, ближе, резче. — Остановитесь! Остановитесь немедленно!

Но в нем полыхала ярость. Ее не легко затушить. Он слышал, как она бежит к нему по бетонному полу. Поднял голову, посмотрел. В холодном свете флуоресцентного светильника увидел синие джинсы и черно-белый свитер.

— Кемаль невиновен! — крикнула она. — Послушайте меня! Он ничего не сделал.

Учитель стоял на четвереньках, изо рта на пол текла кровь. Бирк-Ларсен пнул его под ребра, схватил за волосы.

— Я сказал «сядь»! — гаркнул он в окровавленное месиво лица.

Железный боек кувалды нацелился на шею Кемаля. Один удар по коленопреклоненному человеку. Справедливость. Месть.

— Сядь! — заорал он.

На стене он видел две их черные тени. Да, это правильное место, правильная поза. Это точка, где кончается боль.

Еще одна фигура бежала к нему от двери.

— Тайс! Положи оружие. Он не делал этого.

Тот горластый лопоухий коп.

Кувалда. Один длинный сильный замах.

Он услышал, как щелкнул предохранитель, увидел краем глаза, что коп, которого все звали Майер, навел на него пистолет, готовый нажать на курок.

Выстрел. Звук разлетелся по пустому складу, как будто лопнул воздушный шар. Бирк-Ларсен мигнул, словно очнулся.

Третья фигура. Бежевый плащ. Длинные волосы. Лицо, такое любимое, такое родное.

Пернилле стояла рядом с полицейскими и смотрела на него как завороженная.

«Это я, — мысленно обратился к ней Тайс. — Тот я, о котором ты знала, но всегда боялась спрашивать. Это я».

Кувалда опустилась еще раз.

— Тайс! — заорал Майер, вновь целясь в него. — Положи молот. Я застрелю тебя, если ты хотя бы попытаешься тронуть его. Клянусь!

Пернилле прошла мимо них, прямо к Бирк-Ларсену и бесформенной окровавленной куче на полу у его ног, в которую превратился Кемаль.

— Положи молот! — орал коп. — Не делай глупостей.

Секундного колебания хватило, чтобы в его лицо нацелилось еще три черных пистолета с разных сторон. Как будто они могли остановить его…

Но была еще и Пернилле, в одном шаге от него, с бледным окаменевшим лицом. Пернилле, шептавшая ему глазами: «Я знала, но никогда не хотела знать».

— Тайс, — сказала она, — положи.

И он положил.

Риэ Скоугор и Мортен Вебер наконец-то сделали все необходимые звонки. Кому-то Хартманн позвонил сам. Напоследок поговорил с полицейскими и затем, ровно в восемь, явился на собрание.

Начал Кнуд Падде:

— Очень жаль, но нам необходимо прибегнуть к особым мерам — проголосовать за вотум недоверия Троэльсу Хартманну. Позвольте мне…

— Мы тратим время, — устало произнес Хенрик Бигум. Он сидел с таким видом, будто результат голосования был уже оглашен. — Мы все знаем, зачем собрались.

— Не беспокойтесь, Хенрик, — сказал Хартманн. — Голосовать нет необходимости.

— Извините, Троэльс, но голосование состоится. Так было решено.

— Я могу сам отозвать свою кандидатуру. Вам не придется голосовать. Если только за того… — он улыбнулся Бигуму, — …кто займет мое место.

— Нет, Троэльс! — запротестовала Элизабет Хедегор. — С какой стати? Это неправильно. Хенрик говорит только за себя, как всегда…

— Ну что же, добровольный отзыв также допустим, — согласился Бигум. — Если таков ваш выбор. — Он вынул из кармана пиджака ручку, протянул ее Хартманну. — Достаточно письменного уведомления, чтобы отзыв вступил в силу.

— Вы давно проверяли свой телефон, Хенрик? Нет никаких сообщений? Никаких подсказок из кабинета Бремера? Никаких новостей?

Бигум рассмеялся, потряс головой:

— Я все-таки надеялся, что вы уйдете с большим достоинством. Пишите отзыв, и покончим с этим.

— Я только что разговаривал с инспектором, ведущим расследование убийства Бирк-Ларсен, — объявил Хартманн. — Получены неоспоримые доказательства того, что учитель невиновен. Об этом будет объявлено в новостях через несколько минут. Если хотите убрать меня за то, что я защищал невинного человека, воля ваша. Каковы будут перспективы моего преемника в таком случае…

— Кнуд, ведите собрание! — выкрикнул Бигум.

Падде сидел с открытым ртом, неспособный решить, в какую сторону повернуть.

— Возможно, нам следует подумать об этом, — сказал он в конце концов. — О том, чтобы не проводить голосование. Если то, что говорит Троэльс, правда, мы должны ознакомиться с фактами.

— С фактами? — взвился Бигум. — Вот какие у нас факты: с самого начала и до сегодняшнего дня Хартманн лепит ошибку за ошибкой. Это уловка, если вы сейчас попадетесь на нее…

Хартманн качал в ладонях чашку кофе. Разглядывал ее. Заставлял их ждать.

— Я считаю, — произнес он после продолжительной паузы, — нам следует хорошенько выспаться, еще раз все обдумать и поговорить утром, на свежую голову. Несколько часов ничего не изменят, согласны?

Наступило долгое молчание. Наконец Хенрик Бигум встал, с грохотом отодвинув стул, и бросился вон из комнаты, бормоча ругательства. Элизабет Хедегор нагнулась к Хартманну через стол, сжала его руку с улыбкой и прошептала:

— Отличная работа.

Через десять минут в своем кабинете Хартманн стоял перед телевизором.

— …с ролевой модели программы интеграции Хартманна в настоящее время сняты все обвинения, его непричастность к убийству Нанны Бирк-Ларсен доказана… — говорил диктор.

Затем показали, как телерепортер бежит по коридору ратуши вслед за Поулем Бремером, подсовывая микрофон мэру под нос.

— Я рад, что все закончилось для Хартманна благополучно, — не очень убедительно говорил Бремер. — Но мы все видели, как он себя вел. Его нерешительность граничила с параличом. Троэльс Хартманн не годится на пост мэра города. Эта работа ему не по зубам.

Вошел Вебер, сияя улыбкой, что было вовсе не характерно для него:

— Нам оборвали телефон, Троэльс. Пресса жаждет пообщаться с тобой. Все довольны таким оборотом.

За ним следовала Скоугор.

— Даже в парламенте рады, — добавила она. — Победители всем нравятся.

На экране возникла Кирстен Эллер.

— Это замечательный момент, — провозгласила она, самодовольно улыбаясь. — Сама жизнь показывает нам, что Троэльс Хартманн — достойная альтернатива Бремеру. Именно поэтому мы поддерживали его с самого начала.

Хартманн запрокинул голову и захохотал в потолок. Потом выключил телевизор.

— Так что с прессой? — напомнила Скоугор.

— Я не хочу говорить с ними до завтра. Сделай заявление о том, что справедливость восторжествовала и я этому рад. Мортен?

Вебер открыл свой блокнот.

— Активизировать наглядную агитацию. Сделать акцент на нашей программе интеграции. Как можно чаще упоминать о ролевых моделях, говорить об их успехах. Да, еще одно… — Хартманн подошел к вешалке, надел пальто. — Назначь на завтра собрание группы, но не звони никому до утра. Скажи, чтобы пришли все те, кто был на собрании сегодня.

— Может, все-таки пораньше предупредить? — спросил Вебер.

— Мне дали еще меньше времени.

Вебер отправился в свой офис выполнять указания, а Троэльс Хартманн снял с крючка пальто Риэ Скоугор, подал ей. Давно уже он не видел ее такой счастливой. Она была очень красива, хотя и измучена. В эти дни всем досталось.

— Я проголодался, — сказал он. — И нам нужно поговорить.

Тайс Бирк-Ларсен сидел в комнате с двумя полицейскими в форме, они оформляли бумаги о его задержании. Лунд вместе с Пернилле наблюдала за ним через стекло.

— Что теперь?

— Ему выдвинут обвинение, — сказала Лунд.

— Куда его забирают?

— В камеру предварительного заключения.

Наконец полицейские закончили писать, кивнули Бирк-Ларсену, чтобы он поднимался и шел за ними.

— Когда ему можно будет вернуться домой?

Лунд не ответила.

— У нас два сына. Когда его отпустят?

— Это будет зависеть от приговора.

— Его посадят в тюрьму?

Лунд пожала плечами.

— Это вы во всем виноваты, Лунд. Если бы не вы…

— Мне жаль.

— Жаль?

— Вас отвезут домой. После предварительного слушания с вами свяжутся и сообщат о результате.

— И это все?

— Пернилле… — Она не была уверена, что это стоит говорить. Вряд ли ее слова что-то изменят. — Мы не боги. Мы такие же, как вы. Если люди нас обманывают, нам это не нравится. Мы не знаем, хорошие это люди или плохие. Просто знаем, что… что они лгут.

Пернилле Бирк-Ларсен с неприязнью посмотрела на нее и возмущенно спросила:

— Вы думаете, я сейчас лгу?

— Я думаю, что нам по-прежнему очень многое неизвестно.

— Прекрасно, — сказала Пернилле и удалилась.

Майер сидел за своим столом и просматривал последние отчеты.

— Та девушка, мусульманка, дала показания. — В полосатой футболке и спортивной фуфайке на молнии он был похож на усталого школьника. — Она подтверждает алиби Кемаля и говорит, что желтая кофта принадлежит ей. Да, еще я навестил Кемаля.

Она слушала Майера, глядя на фотографии, приколотые к стене: машина, канал, лес Пинсесковен.

— Врачи говорят, он выкарабкается, — добавил Майер. — И он не хочет выдвигать обвинения против Бирк-Ларсена.

— Это не ему решать.

— Можно кое о чем вас попросить, Лунд?

— Да. О чем?

— Не исчезайте больше вот так, не сказав ни слова, в одиночку.

— Бирк-Ларсену предъявят обвинения в незаконном лишении свободы и нанесении тяжких телесных повреждений. Это для начала.

Майер закурил, выпустил кольцо дыма под потолок.

— Мы все делали правильно, — сказала ему Лунд.

— Ничего мы не делали правильно. Отец девушки сядет в тюрьму, Кемаль в больнице. Господи…

Стук в дверь. На пороге стоял Свендсен. Он казался очень довольным.

— Букард хочет поговорить с вами обоими завтра с утра.

— Спасибо, что присмотрели за Бирк-Ларсеном, — бросила ему Лунд. — Как я вас просила.

Свендсен с вызовом посмотрел на нее:

— Если просьб много, Лунд, то выполнять их начинают в алфавитном порядке, а не все разом. И я уже побеседовал с шефом на эту тему. У него не возникло ко мне никаких претензий.

— О чем Букард хочет говорить с нами? — спросил Майер.

Свендсен гаденько засмеялся:

— Сегодня начальник полиции отделает его по первое число. Полагаю, он захочет разделить с вами страдания. Приятных снов!

Он закрыл за собой дверь.

Майер сидел потрясенный. Его большие уши шевелились взад и вперед в такт движениям челюстей — он жевал жвачку. В другое время Лунд он показался бы смешным. Она вернулась к фотографиям на стене.

— Я не собираюсь отвечать за это, — произнес Майер. Он вскочил, натянул куртку. — Я отказываюсь за это отвечать!

Она обрадовалась, когда он ушел. Одной легче думалось.

Итак, Нанна Бирк-Ларсен. Девятнадцать лет, хотя легко может сойти за двадцатидвухлетнюю. Волнистые светлые волосы. Умеет обращаться с косметикой. Свободно и уверенно улыбается в объектив. Совсем не так, как подросток.

Да, они по-прежнему не знают эту девушку. Чего-то не хватает.

Лунд собрала вещи, по дороге попрощалась с дежурными, задумчиво вышла в коридор.

За ее спиной затопали шаги. Это бежал Майер, запыхавшийся, с безумными глазами.

— Лунд, — произнес он, — мне ужасно жаль.

— О чем вы?

— Он попал в аварию.

6

Понедельник, 10 ноября

Она спала на стуле возле его койки в больничной палате. Голова Бенгта была обвязана бинтами, в правой руке игла капельницы, на левой гипс. Он не просыпался всю ночь. Даже когда она склонилась к самому его лицу и прошептала его имя.

Когда утро стало понемногу пробиваться сквозь запыленные окна, Лунд осмотрелась. Рядом с кроватью лежали его вещи, которые привезли вместе с ним с места аварии на мосту по дороге в Мальмё: пальто, шарф, свитер. И черный кожаный портфель, из которого торчали бумаги. На бумагах Лунд заметила полицейские штампы.

Она проверила, спит ли Бенгт, и стала перебирать документы. Портфель был набит ими доверху: результаты аутопсии, сводки осмотра места преступления, отчеты судмедэкспертов, фотографии, официальные отчеты.

Она села на пол, разложила бумаги перед собой и стала изучать их одну за другой.

Ее размышления прервал хриплый голос.

— Ты права, — проговорил Бенгт с трудом. — Он делает это не впервые.

Лунд оставила бумаги, подошла к нему:

— Как ты себя чувствуешь?

Он не ответил.

— Врачи сказали, что у тебя сотрясение и перелом руки. Машину можно выбрасывать. Тебе повезло.

— Повезло?

— Да, крупно повезло. Ты же не спал сколько…

— Я так разозлился на тебя. Решил, что с меня хватит. И поехал домой. Господи…

Лунд не могла понять, что это с ней: глаза странно защипало, мысли разбежались. Неужели она собирается заплакать?

— Я не знаю, почему я такая, — тихо проговорила она. — Прости меня. Я ничего не могу поделать с собой. Иногда…

Рука Бенгта оторвалась от одеяла, накрыла ее ладонь. Их пальцы сплелись. Тепло. Близость.

— Я прочитал твои материалы. Это преступление совершено не в приступе страсти. Оно необычно.

— Потом поговорим об этом, — сказала она, понимая, что хочет продолжать.

— Возможно, у него есть какой-то метод, — размышлял Бенгт, закрыв глаза.

— У нас было такое предположение, но мы не смогли найти в старых делах ничего похожего.

— Если у вас нет аналогий, это не значит, что подобного никогда не было. Он сбросил Нанну в воду. Ты видела это место: отдаленное, пустынное. Может, были и другие жертвы, просто их никто не обнаружил.

— Давай потом, Бенгт.

— Нет, — сердито возразил он, теперь глаза его были открыты, — ты не знаешь, что значит это слово. Поэтому я говорю тебе это сейчас. Его возбуждает мысль, что только он и девушка знают, как и где наступит конец. Для него это и есть интимная близость. Почти любовь.

— Потом, — повторила она и включила телевизор.

Они вместе посмотрели новости. Букард сообщил прессе о том, что Кемаль невиновен, что он попал под подозрение в результате трагического совпадения. Не было сказано ни слова о том, что полицию ввели в заблуждение.

Так уж устроен мир. Ты или прав и герой, или ошибся и злодей. И между двумя этими ипостасями нет остановки на полпути, нет никакой промежуточной зоны. Во всяком случае, по мнению средств массовой информации. Черное или белое, и все.

И то же самое в политике, думала она, глядя на повтор сюжета о теледебатах Хартманна и Бремера. Ничто не изменилось в их словах, жестах, выражениях их лиц. Только раньше казалось, что Бремер выглядит предпочтительнее: и держится увереннее, с чувством собственного превосходства, и глаза горят победным огнем. Теперь те же кадры производили обратный эффект: вальяжность Бремера граничила с самодовольством и легковесностью, а неосторожная и на первый взгляд необоснованная защита учителя его оппонентом свидетельствовала об отваге и дальновидности Хартманна.

Контекст — вот что определяет наше восприятие. Но чтобы увидеть контекст, необходимы факты, точка отсчета, зафиксированное положение в пространстве, откуда мы уже сможем производить оценки.

В деле Бирк-Ларсен все эти составляющие контекста отсутствовали.

— Мне сказали, что выпишут уже сегодня, — сказал Бенгт, выключая телевизор.

— Я поговорю с мамой. Можем пока пожить у нее.

— Не тревожься. Я поеду домой в Швецию.

Лунд испытала нечто похожее на моментальный приступ паники.

— Почему? — спросила она.

— Во-первых, ты занята. Во-вторых, у нас в доме идет ремонт, там работают строители. А в-третьих, вряд ли твоей матери все это доставит радость.

Он на секунду прикрыл глаза, утомленный разговором. Она смотрела на его разбитое лицо и думала, что такие ушибы долго не заживут.

— Не надо стыдиться своих ошибок, — сказал он.

— Хочешь воды?

Она поднялась. Он остановил ее пожатием руки.

— Не волнуйся. Вы обязательно его найдете. Будь терпелива, — сказал он, глядя ей в глаза.

Лунд присела на край койки:

— А если нет?

— Найдете.

— Мы в тупике. У меня больше нет идей.

— Они есть. Продолжай искать. Что ты знаешь наверняка?

— Ничего.

— Перестань, Сара. Ты сама знаешь, что это неправда.

— Ну ладно. В пятницу, тридцать первого октября, Нанна Бирк-Ларсен идет на вечеринку в гимназии. Несколькими часами ранее в гимназию доставляют материалы избирательной кампании Троэльса Хартманна на машине, арендованной для нужд его штаба.

Лунд встала и принялась ходить по палате, обдумывая каждую фразу.

— Водитель чувствует недомогание. Он теряет ключи от машины и обращается в больницу. Примерно в девять тридцать Нанна покидает вечеринку на своем велосипеде. Кто-то находит ключи и следует за ней.

— Подожди, подожди, — прервал ее Бенгт. — Остановись здесь. В этом деле спонтанности быть не может. Убийца не мог случайно найти ключи и в результате совершить преступление.

Она отрицательно мотнула головой:

— Иначе не получается.

— Он не импульсивен. Он планирует свои действия и маскирует их.

— Бенгт! Машина была оставлена перед гимназией. Так вышло, и это факт. Никто не знал, что водителю станет плохо.

— Это не стыкуется с характером, который я вижу, исходя из материалов дела.

— А если твой анализ ошибочен? Я знаю, ты стараешься помочь мне, но… что, если все не так? Если мы вообще не с той стороны смотрим? Если напрасно ищем логику там, где ее нет? — Лунд налила себе воды. — Девятнадцатилетняя девушка похищена, изнасилована много раз, убита. С невообразимой жестокостью. Да, обычно логика есть. Но здесь…

— Забудь все, что знаешь. Забудь все, что я тебе говорил. Возвращайся в самое начало. И даже дальше. Я вижу метод, Сара. Этот человек действует по правилам, которые давно установил для себя.

Она внимала каждому слову.

— Ножницы, мыло, ритуал… — Он потряс головой. — Я ни за что не поверю, что Нанна была его первой жертвой. Ищи в прошлом. Иди вглубь, пока не найдешь.

— В прошлом… — повторила Лунд.

Там, на пустоши Кальвебод-Фэллед, возле Пинсесковена, черная масса, вырастающая из воды… Угорь, скользящий по обнаженным ногам мертвой девушки…

Все, что случилось потом, окрасило, исказило картину, затуманило ее видение. Надо искать то, что случилось раньше.

Она осторожно поцеловала его в щеку, стараясь не задеть ушибы, сказала короткое спасибо и ушла.

Черный «форд» держали в гараже отдела криминалистики, в подвале управления. Попасть туда можно было по наклонному пандусу, ведущему дальше к блоку предварительного заключения, где находился теперь Тайс Бирк-Ларсен.

Обсохший автомобиль уже не казался таким новым. В кусках старой грязи, с приставшей листвой, он стоял на подъемнике с распахнутыми дверцами и багажником.

Техник-криминалист принес ей все отчеты обследования машины, а тем временем Лунд включила мощные вертикальные светильники вокруг подъемника. Пронумерованные метки облепили всю машину: окна, кузов, днище.

Она пролистала отчеты. Ничего нового.

Она сняла куртку и обошла «форд» вокруг. В багажнике печальный меловой контур отмечал положение, в котором была обнаружена Нанна. Лунд казалось, что она видела это уже миллион раз. Рядом лежали чьи-то резиновые перчатки, она натянула их и села на водительское кресло, через некоторое время пересела на пассажирское. Проверила зеркала, окна, бардачок, дверцы и пол. Потом перебралась на заднее сиденье и осмотрела все так же внимательно.

Техник сидел на скамье и наблюдал за ней, зевая от скуки. Она попросила его поднять машину выше, изучила днище. Грязь и ветки из канала. Никаких зацепок.

— Я же говорил, — сказал он ей. — Тут ничего нет. Он все вычистил. Вода сделала остальное.

Он допил свой кофе, выбросил пластиковый стаканчик в урну.

— Я излазил всю машину. Вы понапрасну теряете время. Ничего не найдете.

Она опять взялась за отчеты.

— Я обещал жене, что напомню ей, как я выгляжу, — сказал техник, натягивая куртку. — Вы не против?

Палец Лунд остановился на строчке:

— Тут написано, что в баке было пятьдесят два литра бензина, когда вытащили машину. Вы уверены в этой цифре?

Он вздохнул:

— Да. До полного бака не хватало пяти-шести литров.

— Вы уверены?

— Уверен. Выключите свет, когда будете уходить. До свидания.

— Вы уверены? — прокричала она ему в спину.

— Сколько раз…

— Это важно. Не могло быть ошибки? Машина была в воде…

— Ошибки быть не могло. Мы проверили эту машину тысячу раз. До полного бака не хватало пять или шесть литров бензина. В чем дело? Мы что-то не так сделали?

— Я вас ни в чем не обвиняю. — Она показала ему документ, полученный из городской администрации. — Если верить журналу регистрации, бак заправляли за неделю до той пятницы. И в таком случае бак должен быть почти пустым.

Он быстро подошел к ней, посмотрел на бумагу в ее руке:

— О, простите. Нам следовало…

— Кто же заправил машину? — задумалась Лунд.

На горизонте собирались облака, но утро пока было солнечным. Майер ждал ее во дворе отдела криминалистики. Он был в блестящей кожаной куртке, которой она раньше на нем не видела, и модных темных очках. Да, решила Лунд, все-таки его место — отдел по борьбе с наркотиками или с организованной преступностью, но никак не отдел убийств. Он принимает все близко к сердцу. А это всегда ошибка.

— Как Бенгт? — поинтересовался Майер, вручая ей стакан с кофе.

— Что?

— Как…

— Да.

— А вы?

— Нужно проверить все дела об исчезновении молодых женщин за последние десять лет.

— Зачем?

— В городе. По всей стране. Задача: найти связь с Кальве-бод-Фэллед. Или с любым другим местом в Вестамагере.

Майер снял очки и посмотрел на нее:

— Как Бенгт? Как вы?

— Я уже сказала.

— Нет.

— Он в порядке. Теперь мы можем заняться работой?

В главном корпусе Управления полиции было специальное помещение для встреч с адвокатами, неподалеку от помещений суда. Женщину звали Лиз Гамборг.

Бирк-Ларсен смотрел на ее строгий деловой костюм, на жемчужное ожерелье, на безупречную прическу и гадал, как он будет расплачиваться за ее услуги.

Сам он был в синем тюремном костюме, небритый, грязный, голодный.

— Садитесь, — сказала она.

Рядом стоял охранник с оружием на бедре. В зарешеченное окно лился яркий свет.

— Я адвокат, назначенный вам судом. Сегодня слушается много дел. Наша очередь настанет не раньше чем через несколько часов.

Он едва слушал ее. Два десятилетия тому назад, женившись на Пернилле, Бирк-Ларсен поклялся себе, что больше никогда не окажется в тюрьме. Правда, Пернилле ничего не знала об этом обещании. Оно стало частью их безмолвного соглашения: он станет другим человеком, никаких столкновений с законом, никаких исчезновений, которые он потом не мог бы ей объяснить. Тогда он был молод. Был зол и решительно настроен оставить свой след на земле — своей силой, своими кулаками, если потребуется.

Потом появилась семья, и ему пришлось забыть о том, кем он когда-то был. Он похоронил молодого Тайса, Тайса-головореза, Тайса-бандита, думая, что тот ему больше не пригодится.

— Зато, — продолжала Гамборг, — у нас будет время как следует подготовиться, обо всем поговорить.

— О чем тут говорить?

— Вам будут предъявлены обвинения в покушении на убийство, незаконном лишении свободы и нанесении тяжких телесных повреждений.

Бирк-Ларсен закрыл глаза.

Ему надо было кое-что сказать. Спросить одну важную вещь.

— Как учитель?

Она не переставала разглядывать его, словно он был невиданным животным в клетке зоопарка.

— Он поправится. И он говорит, что не будет выдвигать против вас обвинения.

Бирк-Ларсен поднял на нее недоверчивый взгляд.

— Но это не освобождает вас от ответственности.

— Полицейские сказали нам, что это он. В газетах писали, что это он. И никто ничего не делал.

Она сделала глубокий вдох:

— Судья может увидеть в деле ряд смягчающих обстоятельств.

— Я признаю свою вину. Только скажите мне, что нужно говорить на суде. — Следующие слова дались ему с трудом — он боялся ответа, который последует. — Я просто хочу вернуться домой.

Она ничего не сказала.

— Я нужен семье.

— Понимаю. Учитывая обстоятельства, мы можем надеяться на снисхождение суда. — Она сложила перед собой изящные руки, склонилась к нему через узкий стол. — Я попытаюсь убедить судью, что нет необходимости держать вас под стражей. Вы признали свою вину. Вы добровольно отдались в руки правосудия. Вы не намерены скрываться. У вас семья, бизнес…

— Я хочу увидеться с женой.

Адвокат покачала головой:

— Мы должны дождаться окончания слушания.

Он опустил голову, ставшую невыносимо тяжелой.

— Мне очень жаль, — добавила она. — И насчет вашего друга. Вагн, кажется?

— Вагн не имеет к этому отношения. Он пытался остановить меня. Не вмешивайте его.

— Он привлечен к ответственности как соучастник.

— Это неправильно!

— Обвинение не тяжелое. Он не задержан. Я не думаю… — Она остановилась.

— Что?

— Не думаю, что ему грозит тюремное заключение. Боюсь, что не могу сказать того же о вас.

Молчание.

— У вас есть вопросы? — спросила она.

Когда он не ответил, она посмотрела на охранника.

Часть процесса. Часть системы, которая однажды уже чуть не поглотила его. Тайс Бирк-Ларсен вновь очутился в лапах монстра, которого ненавидел и который ненавидел его. И винить в этом было некого, кроме самого себя.

Пернилле было не оторваться от телефона, — как всегда это бывает, клиенты звонили в самое неподходящее время. Каждую минуту проявлялся кто-нибудь новый со срочным заказом. Приехала на помощь Лотта.

— Сейчас я не могу этого сделать, — говорила Пернилле в очередной раз. — Я вам перезвоню. Обязательно. Обещаю.

Лотта дождалась, когда Пернилле положит трубку, и спросила:

— В чем его обвиняют?

Снова звонок.

— Перевозки Бирк-Ларсена. Одну минуту, пожалуйста. — Закрыла рукой трубку. — Пока не знаю. Ты не присмотришь за мальчиками?

— Конечно. А что он сделал?

Пернилле еще раз извинилась в телефонную трубку. Лотта не уходила, сердилась, что не получала ответа.

— Тайс что-то сделал учителю?

— Это я виновата. Я его толкнула на это.

Она провела рукой по спутанным волосам. Выглядела она ужасно, и ей было все равно.

Она смотрела на список заказов, не зная, за что хвататься. Один из работников вошел с вопросами, она отправилась в гараж разбираться на месте. Зазвонил телефон, трубку пришлось снять Лотте.

— Но сначала займитесь заказом в Эстербро. — Вернулась Пернилле, заканчивая разговор с водителем. — Все делайте так, как всегда делали с Тайсом. Если что, спросите у Вагна.

Он многозначительно посмотрел на нее.

— Что? Где Вагн? — спросила она.

— Не знаю…

— Ну, тогда… — Она бессильно махнула рукой. — Тогда делайте как знаете.

— Пернилле?

Лотта все еще была в конторе, дожидаясь, когда сестра освободится и останется одна.

— Что?

— Тебе звонили из банка. Сказали, что хотят поговорить.

Букард надел свою лучшую, свежевыглаженную рубашку, лучший костюм. Такой была его форма для выслушивания лекций от комиссара полиции. Он только что вышел из кабинета начальника и пребывал в ужасном настроении. Нагнувшись над столом, он перелистывал утреннюю газету в сером свете утра за окном кабинета Лунд. Скорбно опущенные уголки рта, сведенные брови — он был красноречив, не говоря ни слова.

Лунд и Майер сидели бок о бок и переглядывались, как нашалившие ученики в ожидании выволочки от учителя.

Нарушил тишину Майер:

— Мы понимаем, что все пошло не совсем так, как следовало.

Букард ничего не ответил, только показал им газетный разворот с крупным заголовком: «С ролевой модели Хартманна сняты все подозрения».

— Если бы Кемаль сразу рассказал нам правду… — начала Лунд и умолкла, остановленная язвительной усмешкой Букарда.

— Как я уже говорил вам, у нас с самого начала не сложились рабочие отношения… — добавил Майер. — Я, конечно, не хочу никого обвинять.

— Кемаль лгал нам! — повторила Лунд. — Он мог в любой момент предоставить нам свое алиби, но не сделал этого. Если бы он…

Букард снова ткнул пальцем в газету.

— Люди знают только вот это, — буркнул он. — Ваши оправдания никому не интересны. — Пауза. — Комиссар требует отстранить вас от дела. Нам не нужна вся эта шумиха в прессе. И по вашей вине мы оказались замешаны в предвыборной гонке, что вообще недопустимо. В довершение всего отца жертвы обвиняют в покушении на убийство.

— Кемаль не хочет выдвигать обвинение! — воскликнул Майер. — Разве это ничего не значит?

— Это будут решать юристы, не он. Как бы то ни было, вы оба провалили дело.

Они опустили головы.

— А теперь назовите мне хоть одну причину оставить вас для продолжения расследования.

— Одну? — немного воспрянула духом Лунд. — Я могу назвать…

— Тогда начинай.

— Мы знаем об этом деле больше, чем кто-либо другой. У новой команды уйдет не меньше недели на то, чтобы ознакомиться со всеми материалами.

— Я лучше подожду одну неделю и получу результат. От вас же пока были одни проблемы и неприятности.

— Мы знаем больше, чем знали вчера.

— Сегодня я еду в гимназию, — добавил Майер. — Смогу прояснить там кое-какие вопросы. Мы держим ситуацию под контролем. Лунд права: приведите других людей, и им придется начинать с нуля.

Букард надолго замолчал, погрузившись в размышления.

— Если завтра дело не сдвинется с мертвой точки, я вас отстраню. Обоих.

Он поднялся, направился к двери.

— И держитесь подальше от ратуши и Троэльса Хартманна. Не желаю больше получать из-за вас головомойки. Ясно?

— Конечно, — сказал Майер.

Букард ушел. Лунд сидела молча, сложив руки на груди, а Майер вышел в коридор раздать задания дневной смене.

— Мы должны сегодня как следует поработать, — сказал он. — Для начала возвращаемся в гимназию. Допросим всех до единого, включая уборщиц.

Лунд встала и подошла к шкафу, где хранились вещественные доказательства, стала перебирать пакеты в поисках нужного.

— Покажите фотографию Нанны всем водителям такси, — продолжал Майер.

— Уже показывали, — недовольно протянул Свендсен.

Майер накинулся на него:

— Всем водителям? В целом Копенгагене? Сомневаюсь. Особое внимание уделите тем, кто работал в районе квартиры Кемаля. Может, оттуда она поймала такси. Узнайте хоть что-нибудь! За работу!

Он вернулся в кабинет, бурча себе под нос:

— Неужели это так сложно?

Лунд сидела перед раскрытым журналом регистрации автотранспорта, полученным из мэрии.

— Нужно разослать фотографию машины на все заправки в городе, — сказала она, — уточнить, не заправляли ли ее вечером тридцать первого октября.

— Зачем?

— Мы кое-что упустили. — Она передала ему журнал. — Если верить этой записи, в баке уже не должно было оставаться бензина, а он почти полный. Значит, преступник заезжал на заправку, и в таком случае…

— В таком случае его должны были зафиксировать камеры слежения, я понял, не дурак.

— Хорошо! Давайте начнем с заправок возле гимназии Нанны.

— Лунд. Если бы вы были за рулем украденной машины с похищенной девушкой в багажнике, стали бы вы сами заправлять бак? И потом, в журнале может быть ошибка.

Она кивнула:

— Верно. Тогда проверьте этот вопрос со службой безопасности ратуши.

Майер засмеялся:

— Ага. Вы слышали, что сказал Бремер? Он оторвет мне яйца, если я туда сунусь.

Поставив руки на бедра, склонив голову, она смотрела на него не мигая большими яркими глазами — выжидательно, упрямо.

— Не надо на меня так смотреть, мне это не нравится, — пожаловался Майер.

Она не шевельнулась.

— Я в ратушу не поеду, Лунд. И точка. Вы делайте что угодно. А я туда не поеду.

Он двинулся к двери.

— Майер! Вы обещали отцу Нанны, что найдете того, кто это сделал.

Он остановился, обернулся, хмуро посмотрел на нее.

— Или это были просто слова?

— А еще я обещал жене, что продержусь на этой работе не меньше трех недель. И что важнее, как вам кажется?

Она открыла рот, чтобы ответить, но он не дал ей:

— Все, не надо ничего мне говорить. Я сам знаю ответ.

Те же люди, то же место. И тем не менее все было иначе. Собрание группы началось в спокойной атмосфере, напряжения прошлого вечера как не бывало. Все шутили, смеялись, вели себя так, словно вчера ничего не произошло, и ждали продолжения. Шире всех улыбался Кнуд Падде. Он уже созванивался с Риэ Скоугор, интересовался свободными местами в комитете, метя на повышение.

Во главе стола сидел Троэльс Хартманн, рядом с Элизабет Хедегор. Присутствующие с удовольствием угощались булочками и пирожными. Он лишь изредка подносил ко рту чашку с кофе.

— Доброе утро всем, — сказал Хартманн и быстро покончил с вежливым вступлением: благодарю за то, что пришли, извините, что созвали в срочном порядке.

Бигум сидел в самом конце стола, сгорбившись на стуле, но пытался улыбаться.

— Уверен, мы быстро со всем разберемся… — приступил к делу Хартманн.

— Троэльс.

Это был Бигум, с улыбкой даже более вымученной, чем обычно.

— Прошу вашего внимания. Я хотел бы сказать несколько слов.

Хартманн изобразил удивление:

— Конечно, Хенрик, как пожелаете.

Бигум глубоко вздохнул:

— Я должен перед вами извиниться. За недавние неприятные события. — Он оглядел стол, все молчали. — Нам всем пришлось нелегко.

Падде сумел занять место рядом с Элизабет Хедегор, которая смотрела сейчас на Бигума, подперев подбородок ладонью.

— Надеюсь, все понимают, что наши разногласия были вызваны исключительно тревогой за благополучие партии. — Хенрик Бигум глянул на Хартманна. — Да, ничем иным, Троэльс. Ничего личного. Так что… — Деланый смех, вскинутые руки. — Предлагаю зарыть топор войны и двигаться вперед.

— Благодарю, Хенрик, — любезно произнес Хартманн.

— Не за…

— Но я согласен с тем, что вы вчера сказали. Так больше продолжаться не может.

Бигум заерзал на стуле:

— Троэльс, теперь у вас нет причин отзывать свою кандидатуру. Вас поддерживают и члены группы, и избиратели. Ваша позиция в отношении ролевых моделей…

— Да, да, да. — Взмахом руки Троэльс попросил его замолчать. — Не волнуйтесь, я вовсе не собираюсь отзывать свою кандидатуру. — Он посмотрел на каждого из присутствующих по очереди, скромно улыбаясь. — Не паникуйте. Наша общая цель — изменить систему в ратуше.

Все закивали, и Бигум энергичнее всех. Хартманн постучал пальцем по столу:

— Но мы не сможем этого сделать, если будем ссориться между собой.

Одобрительное бормотание. Словно шоумен, разогревающий публику, Хартманн воскликнул, смеясь:

— Я вас не слышу! Я прав?

Отклик был громче на этот раз, и Хенрик Бигум тоже засмеялся:

— Вы правы, Троэльс, и были правы с самого начала.

Хартманн направил на него долгий взгляд через весь стол:

— Я знаю, Хенрик. И вот теперь я хочу предоставить вам тот же выбор, перед которым вчера вы поставили меня.

Улыбка застыла на лице Бигума.

— То есть?

Выражение лица Хартманна тоже переменилось. С таким серьезным видом он обычно говорил с Бремером.

— Или вы уйдете добровольно… — Он помолчал. — Или мы решим это за вас голосованием.

Бигум затряс головой:

— Что?

За столом стало тихо. Помня нелюбовь Вебера к конфликтам, Хартманн не просил его присутствовать на собрании. А Риэ Скоугор стояла недалеко от стола, улыбаясь и ожидая развязки. Она с шести утра сидела на телефоне, так что они точно знали, каковы шансы Хартманна.

Бигум начинал злиться.

— Это немыслимо. Я работаю в этой партии уже двадцать лет — столько же, сколько и ты, Троэльс. Во всем, что я делал, я руководствовался только нашими общими интересами.

— Вы были у Бремера, Хенрик. Вы предложили ему сделку.

Костистое, аскетичное лицо университетского преподавателя вспыхнуло.

— Я только хотел узнать его мнение. Ничего больше. Наша победа совсем не гарантирована. Надо думать о возможных компромиссах…

— Так что вы выбираете, Хенрик? Добровольный отзыв или голосование?

Бигум посмотрел на каждого в комнате. Никто не смотрел ему в глаза, даже Падде.

— Понятно.

Он поднялся и, не спуская ненавидящего взора с Хартманна, выпалил:

— Пошел ты к черту, Троэльс. Тебе никогда не стать мэром. Ты… у тебя…

— Кишка тонка? — подсказал Хартманн.

Риэ Скоугор с лучезарной улыбкой открыла ему дверь.

— Чтоб вас всех… — пробормотал Бигум, уходя прочь.

Хартманн сложил на груди руки и откинулся по своей привычке на спинку стула. Падде встрепенулся и сказал:

— Ну. Вот и все. Как председатель я передаю слово Троэльсу.

Хартманн дотянулся до термоса, налил себе в чашку кофе.

— К вам это тоже относится, Кнуд. Дверь там.

Падде издал нервный смешок:

— Да бросьте, Троэльс. Я знаю, что ошибся. Но я много трудился на благо партии. Я ее преданный…

Хартманн глотнул кофе.

— Вы свободны, — только и сказал он.

Никто не смотрел в сторону Падде, никто не произнес ни слова, только улыбающаяся Скоугор снова открыла дверь.

— Так вот зачем вы притащили меня сюда? — воскликнул Падде. — Чтобы унизить?

— Кнуд, — позвала его Скоугор, постукивая костяшками пальцев по двери. — Нам нужно продолжать собрание. Прошу вас…

Он выругался — впервые на памяти Хартманна — и тоже исчез за дверью.

— Отлично, — провозгласил Хартманн удовлетворенно. — Давайте продолжим. — Он с улыбкой оглядел лица сидящих за столом. Теперь они принадлежат ему, и никому больше. — Элизабет, прошу вас занять пост председателя взамен покинувшего нас Падде, вы не возражаете?

Она кивнула с улыбкой.

— А теперь я хочу представить вам двух наших новых товарищей.

Скоугор выглянула в соседнее помещение:

— Саньджей? Дипика? Зайдите, пожалуйста.

Молодой человек и девушка азиатской внешности, хорошо одетые, профессионалы с хорошим образованием — результат программы интеграции.

— Это Саньджей и Дипика, вы с ними уже знакомы по работе с нашей молодежной организацией, они займут освободившиеся места в комитете, — представил вновь прибывших Хартманн. — Прошу вас, садитесь. Добро пожаловать.

Когда приветствия и небольшая суматоха с рассаживанием стихли, Хартманн спросил:

— Есть вопросы? Нет? Тогда за работу.

Когда собрание уже шло полным ходом, Хартманн выскочил из кабинета, чтобы попросить сделать несколько копий. У ксерокса препирались Риэ Скоугор и Мортен Вебер.

— Почему мне никто не сказал о том, что будут такие перестановки? — жаловался Вебер.

— Ты бы стал возражать.

— Да, потому что сейчас не лучшее время менять коней.

— Они сами напросились, Мортен, — сказала Скоугор. — И как можно терпеть среди нас такую змею, как Бигум?

— А Кнуд? — спросил Вебер. — Он-то что сделал? Всего лишь вел себя так, как всегда. Куда ветер клонит, туда ветка и гнется.

— Кнуд послужит уроком, — сказал подошедший Хартманн.

Вебер открыл рот в притворном изумлении:

— Уроком? И от кого я это слышу, не от святого ли Троэльса? С каких это пор ты стал вытаскивать кинжал по ночам?

— С тех пор, как захотел свергнуть Бремера. А Бигума и Падде больше нет, и хватит об этом. — Он шлепнул документы на крышку ксерокса. — Мне нужны копии вот этого и еще кофе.

— Сам ходи за своим кофе! Бигум так просто не сдастся. Он будет копать под тебя и дальше.

— Послушай, Мортен, — сказал ему Хартманн, — мы слишком долго были пай-мальчиками. Только и делали, что отбивались от нападок. Мне пришлось действовать. Я должен был показать свою силу.

— Это у тебя получилось. Я только надеюсь, что ты обговорил все с Кирстен Эллер. Бигум был близок с ней, если ты не в курсе. — Взгляд на Хартманна. — А, ты не в курсе! Что, трудно было спросить…

Хартманн еле сдерживался, чтобы не разозлиться.

— С Кирстен я сам все улажу. Выкинь это из головы.

— Проблема в том, — говорил служащий банка, — что вы платите за два дома.

Он сам пришел в гараж поговорить с ней. И сидел теперь в их застекленной конторе со смесью смущения и недовольства на лице. Она хотела крикнуть ему в лицо: почему сейчас? Вы что, газет не читаете? Неужели непонятно, что сейчас не время?

Но ведь он из банка, этот мужчина в костюме, и, несомненно, у него есть большой дом в фешенебельном пригороде. Это его работа — преследовать маленькие, едва сводящие концы с концами частные фирмы в Вестербро. Обстоятельства не имеют значения, считаются только кроны на банковских счетах.

— Долго это не будет продолжаться.

— Это вообще не может продолжаться. У вас нет средств поддерживать такие расходы. Итак…

— Итак — что?

— Когда вы сможете продать дом?

В контору заглянул один из работников:

— На большом грузовике заело подъемник.

Что сделал бы Тайс? Что сказал бы Вагн?

— Пусть груз отвезет маленький грузовик в два приема. Мы не можем отменить доставку.

— Тогда мы не успеем со следующим заказом.

Она посмотрела на него молча. Он ушел.

— Я могу заморозить ваш заем на время, — сказал мужчина. — То есть в этом месяце можете пропустить выплату. Но…

Она думала о грузовиках, заказах, доставках. Работай больше, и деньги будут — так всегда говорил Тайс.

— Пернилле? У вас сильно превышен кредит. Потом расходы на похороны… Нам нужно…

— Деньги? — спросила она. — Залог? — Она огляделась вокруг — контора, гараж, водители и грузчики. — Все это и так уже ваше. Что еще я могу предложить?

— Нам нужно выработать план. Иначе…

— Тайс скоро будет дома, — твердо сказала она. — Он найдет решение.

— Пернилле…

— Вы ведь можете подождать, пока Тайс не вернется домой? Или вы хотите вручить уведомление прямо на кладбище, когда я буду опускать прах Нанны в землю?

Ему не понравились ее слова. Да, думала она, это было жестоко.

— Я пытаюсь помочь…

У нее зазвонил мобильник.

— Вы получите свои деньги. А теперь извините меня, мне нужно ответить на звонок.

Это звонил из тюрьмы Тайс.

Она отошла в дальний угол гаража, чтобы ей не мешали говорить с ним.

— Привет.

— Как ты, Тайс?

— Нормально.

Она хотела представить себе его там, в тюрьме. Одет ли он уже в их одежду? Достаточно ли ему еды? Не затеет ли он там ссор, со своим-то характером…

— Как мальчики?

У него был голос сломленного старика.

— Они в порядке. Хотят, чтобы ты поскорее вернулся домой.

В телефоне сначала было слышно только прерывистое тяжелое дыхание, потом он сказал:

— Сегодня я не вернусь.

— Когда тебя отпустят?

— Меня продержат здесь до суда.

Двое работников стояли в задумчивости перед грузовиком. Там тоже возникла какая-то проблема.

— Сколько?

— Слушание через неделю. Может, после этого.

Она не знала, что сказать.

— Прости меня за…

Никогда она не видела, чтобы он плакал, даже когда умерла его мать. У Тайса все происходило внутри — там, лишенные слов, втайне бушевали его эмоции. Она научилась чувствовать их, ощущать. И представить не могла, что они способны выйти наружу.

— Мне пора идти, родная, — сказал он.

Рыдания перехватили ей горло от жалости к нему, к себе, к Нанне и к сыновьям. За весь печальный серый мир.

У Пернилле тоже не было слов, и почему-то это вынужденное молчание было хуже всего, оно казалось самым тяжким грехом.

— Пока, — сказал он, и все смолкло в телефоне.

Лунд отправилась в крепость из красного кирпича, что носила гордое имя ратуши, нашла в подвальном этаже место, отведенное для машин городской администрации. Там она — в коротком черном пальто, джинсах и шерстяном свитере — пыталась добыть нужную информацию от раздражительного старика в униформе, который был уверен, что у него есть гораздо более срочные и важные дела, чем отвечать на ее вопросы.

Гараж управлялся из пункта охраны, расположенного возле выезда. Старика и Лунд разделяла стеклянная стенка, выполняя абсолютно непонятное Лунд предназначение. Мониторы фиксировали все происходящее в здании ратуши, в коридорах городского совета, похожих на тюремные, в кабинетах чиновников, в подвале и в самом гараже.

— Мы заняты, — сказал дежурный охранник.

— Это не займет много времени. Мне необходимо понять, как работает ваша система.

Он вел себя так, будто работал здесь с момента постройки здания, то есть как минимум столетие. Ворчливый мужчина лет шестидесяти пяти, в очках с линзами в форме полумесяцев, с венчиком серебристых волос вокруг лысины, он носил свою униформу с такой важностью, будто герб города, вышитый на тужурке, — три башни, стоящие на воде, — является атрибутом высочайшего поста, и вообще его больше занимали связки ключей, мониторы и ящички для бумаг, чем люди, снующие вокруг.

— Это гараж, — сказал он. — Что тут непонятного? Водитель ставит машину и сдает ключи. Чтобы взять машину, нужно сначала взять ключи.

За его спиной была доска с крючками, увешанная ключами. Подошел человек и попросил машину. Старик встал, стянул на самый кончик носа полумесяцы очков, чтобы прочитать документы и заявку.

— Вам нужно сходить к окулисту, — сказала она, пытаясь быть дружелюбной.

Он вручил водителю кольцо с ключами, смерил ее недовольным взглядом и молча уселся на место.

— Значит, ключ от украденной машины висел бы здесь?

— Если бы ее не украли.

— Кто отвечает за заправку машин?

— Водители, наверное. Меня это не касается.

— И об этом всегда делается запись в регистрационном журнале?

Этот вопрос ему не понравился.

— Я не могу отвечать за поступки кандидатов. Обращайтесь к ним.

Лунд была настойчива:

— Я обращаюсь к вам.

Она вошла в крошечное помещение, положила перед ним журнал учета машин штаба Хартманна.

— Это один из ваших журналов. Объясните мне, пожалуйста, эту запись. Значит ли она, что никто не заправлял машину после этой даты?

— Вам полагается находиться снаружи.

— Вы работаете в городской администрации, вам полагается помогать полиции. Расскажите мне о том, что означают записи в журнале.

— Ничего не означают, — буркнул старик. — Водители не заполняют его каждый день, а ждут, когда у них будет свободное время, и тогда записывают то, что случилось за неделю или за две. А иногда вообще ничего не пишут.

Он всмотрелся в записи.

— Этот водитель больше не возвращался сюда. Само собой, он не сделал никаких записей. Ничего удивительного. Теперь я могу вернуться к работе? — Он поправил очки на носу, поглядел на нее сквозь них. — Или у вас есть еще вопросы?

Она вышла из его кабинки, направилась к выходу, за которым виднелся лишенный красок зимний день. Никто не помогает полиции. Для всех они особая разновидность врага. И даже в самом сердце городской администрации то же самое.

Лунд вернулась обратно и встала за стеклом, как полагалось. Старик все возился со своими очками — нервно, как ей показалось.

— Как водители платят за бензин?

Он нажал кнопку своего микрофона:

— Что?

— Как водители платят за бензин?

Он задумался:

— В каждой машине есть платежная карта. Послушайте, к нам это не имеет никакого отношения…

— Мы не нашли в той машине никакой карты. Как она выглядит?

— Не знаю я. Мы — охрана. Деньгами не занимаемся. А теперь, если позволите…

— Я понимаю. Но вы ведь можете выяснить, на какие заправки они обычно заезжают?

— Вам нужно только это?

— Да. — Она улыбнулась. — И потом я перестану вам мешать.

Он сидел на узком табурете с несчастным бледным лицом и теребил в руках очки.

— Обещаю, — сказала она.

Все нужные сведения нашлись в журнале, лежащем прямо перед несговорчивым охранником. Он переписал то, что нашел, на листок бумаги и просунул его под стекло:

— Что-нибудь еще?

— Не сейчас, спасибо.

Майер с командой, все как один в касках, осматривали стройплощадку, которая обещала стать новым крылом здания гимназии.

— Поговорите с каждым рабочим, — приказал он. — Узнайте, во сколько они пришли в тот день, когда ушли, что видели. Когда закончите, переключайтесь на уборщиков. А потом…

Договорить ему помешал звонок от Лунд.

— Вы собираетесь приехать сюда или что? Тут куча дел.

— В машине должна была быть платежная карта для покупки бензина. Карты у меня нет, но есть ее номер.

Она замолчала. Он слышал на заднем фоне шум городского транспорта и представил, как она сидит за рулем, жонглируя телефоном и бумагами и пытаясь вести машину.

— В ту пятницу картой пользовались в семь двадцать один вечера. Заправка на Нюропсгаде.

— Где это?

— В двух минутах от ратуши.

Молчание Майера было красноречиво.

— Надо просмотреть записи камер слежения с той заправки, — сказала Лунд.

— Мы должны выполнять указания Букарда.

Теперь промолчала она.

— А вы можете без меня это сделать? — спросил он, и тут же ему стало стыдно за свои слова.

— Конечно, — ответила она тем звенящим напевным тоном, который умела включать и выключать по желанию. — Как хотите.

И прервала связь.

Копы смотрели на него.

Он бросил каску ближайшему из них.

— Работайте. Вы знаете, что делать, — сказал он.

— А вы куда? — спросили его.

— Если что, я в управлении.

Дни становились все короче, темнеть начинало уже с четырех часов. Пернилле Бирк-Ларсен сидела в застекленной конторе и принимала звонки — от разгневанных клиентов, журналистов, незнакомцев с нелепыми предложениями помощи.

Тот служащий из банка тоже позвонил, ему понадобились кое-какие сведения о финансах Бирк-Ларсенов. Поэтому ей пришлось заняться поисками и найти-таки ключ к ящику с документами, который Тайс всегда держал закрытым. Там, среди прочих бумаг, лежала фотография Тайса с Нанной. Как показалось Пернилле, снимок был сделан от силы недели две назад. Тайс в шерстяной черной шапочке улыбался своей наивной улыбкой, которую она так любила. А Нанна, очень красивая, обнимала отца за плечи, словно защищая его. Именно так, а не наоборот.

Пернилле перевернула снимок. На тыльной стороне почерком Нанны было написано: «Я люблю тебя, папа!»

Она впервые видела этот снимок. Еще один секрет Нанны — и ее отца. Нанна всегда имела склонность делать то, что ей не позволялось: брала одежду Пернилле без разрешения, рылась в чужих шкафах, приглядывая что-нибудь для себя. Время от времени на этой почве возникали ссоры, но серьезных проблем у них с Нанной не было. И теперь Пернилле казалось, что, возможно, они и не были по-настоящему близки с дочерью. Или это ощущение вызвано неизбежным следствием смерти — растущей пропастью между ней и Нанной? Возможно…

Нанна была любознательной девочкой, всегда в поисках чего-то нового. Может, она и в секретные ящики Тайса заглядывала. Ему бы это не понравилось, думала Пернилле. В нем было нечто такое, что он хотел спрятать ото всех. Прошлой ночью ей довелось увидеть эту тайну: огромного неудержимого человека, занесшего кувалду над распростертым окровавленным телом. Она едва узнавала в нем мужчину, которого любила уже двадцать лет.

Шаги в темноте гаража заставили ее вздрогнуть. Из сгущающихся теней вышел Вагн Скербек — бочком, с виноватым видом, с порезом и синяками на лице.

— Привет, — сказал он.

Пернилле убрала фотографию, взглянула на него. Она не знала, что сказать. Понурая фигура в алом комбинезоне и черной шерстяной шапке — он мог сойти за младшего брата Тайса. Эти двое подружились еще до ее знакомства с Тайсом. До того, как она рискнула соединить свою жизнь с таким мужчиной — ради головокружительного восторга, который приносила ей близость с ним.

— Это была моя идея, — сказал Скербек. — Вини меня, не его.

Пернилле на мгновение зажмурилась, потом вернулась к бумагам, нужным банку.

— Его еще не отпустили?

Перед ней лежала стопка счетов, пестревших красными штампами «Повторно» и «Последнее уведомление». Она открыла ящик стола и смахнула туда всю кипу.

— Я мог бы заняться этим, Пернилле. Разреши мне помочь — с фирмой или с мальчишками. Я все сделаю. Я…

Еще одна пачка бумаг, опять счета. Они словно росли у нее на глазах.

— Я только хочу помочь.

Пернилле в два шага пересекла контору и ударила его по лицу. Со всей силы.

Он не шелохнулся. Только приложил к щеке ладонь. Там как раз был вчерашний порез, от пощечины он вскрылся, потекла кровь.

— Как ты мог? — спросила она. — Как тебе в голову пришло?

Он утер кровь, посмотрел на нее странно:

— Тайс думал, что делает это ради тебя.

— Ради меня?

— А если бы это оказался он, Пернилле? Если бы это был учитель, что бы ты сейчас говорила о Тайсе? Что он идиот? Или герой?

Она снова замахнулась, Скербек не отстранился.

— Не надо было мне вообще говорить ему, — сказал он. — Я старался остановить его. Когда увидел. Если бы не я, Кемаль был бы мертв.

— Хватит. Ни слова больше.

Он кивнул. Подошел к столу, стал читать список заказов на следующий день.

Она не могла не спросить:

— Вагн? Раньше, двадцать лет назад. До того, как я встретила его…

— Да?

— Каким он был?

Он ответил не сразу.

— Незаконченным. Словно чего-то ждал. Зеленый юнец, как мы все.

— В полиции мне показали снимки.

— Что за снимки?

— Одного человека, которого убили. Он торговал наркотиками.

— А-а.

— Что произошло? Только говори правду.

— Иногда мы все делаем глупости. Твои родители ведь тоже так думали, когда ты сошлась с Тайсом.

— Полиция…

— Копы хотят запутать тебя.

Скербек посмотрел ей прямо в глаза. Он и Тайс были вместе с незапамятных времен, прошли и огонь, и воду.

— Тайс ничего не сделал, Пернилле. Ничего. Ты поняла?

Кирстен Эллер вытянула пухлую потную ладонь:

— Я счастлива, что для вас все закончилось хорошо. Все эти неприятности были так некстати.

— Да. Присаживайтесь.

Она опустила свое полное тело на диван.

— И вы навели порядок в группе. Это хорошо.

Хартманн занял стул напротив.

— Мне не оставили выбора, Кирстен. Надо было что-то делать.

Она выработала для себя нечто вроде имиджа: длинное пальто, маскирующее массивную фигуру; перманентная улыбка; большие круглые очки, поднятые на лоб, словно она только что оторвалась от важного совещания. Эллер появилась в городской администрации позже Хартманна. В определенном смысле она достигла большего, чем он, а какими средствами — он только сейчас начал понимать.

— По крайней мере, с этим покончено, — сказала она. — Результаты опросов обнадеживают. Да и средства массовой информации сообразили, на какую лошадь ставить. Так что теперь можно пожинать плоды наших усилий.

— Вы читаете мои мысли.

Она достала из портфеля папку, раскрыла ее:

— У нас есть предложения о том, как привлечь на нашу сторону колеблющихся избирателей. Именно они обеспечат нашу победу, Троэльс, если мы сумеем убедить их. Не будем об этом забывать.

Он хмыкнул, потряс головой, искренне изумленный.

— В чем дело? — спросила она.

— Вы прекрасная актриса. У вас несомненный талант.

Кирстен промолчала, но улыбка держалась на ее лице как приклеенная.

— Бигум никогда бы не отважился на такой выпад, если бы не чувствовал за собой поддержки. Он поговорил с Бремером. Потом пришел к вам. И вы дали ему добро.

Улыбка все-таки исчезла.

— Троэльс…

— Нет, прошу вас. Не оскорбляйте мою разведку, пытаясь отрицать это.

— Но…

— Вы не учли одного, Кирстен, — не дал ей говорить Хартманн, — я хорошо знаю своих людей. И знаю Бигума. Ему не хватает ни ума, ни смелости, чтобы проделать такой переворот самостоятельно. Может быть, не он к вам пришел, а вы к нему. Но это неважно.

Теперь он во всем разобрался. Оставался только один вопрос: почему у него ушло на это столько времени?

— Эти действия были продиктованы страхом — не силой, не храбростью. Страхом. Настолько сильным, что вы должны были почувствовать его запах.

Она подняла перед собой ладони, словно защищаясь:

— Троэльс, прежде всего, прошу вас… попытайтесь понять одну вещь.

— Я предлагаю вам выбор.

Кирстен Эллер замолчала.

— Или я расскажу обо всем журналистам, а уж они растрезвонят всему свету о вашей подлой и коварной натуре…

Он сделал паузу, склонив голову набок, давая время для возражений.

— Или?

— Или вы покидаете свой пост. Пусть его займет хотя бы ваш заместитель.

Кирстен Эллер инстинктивно обернулась в поисках поддержки, но увидела только Риэ Скоугор, с довольным видом ведущую протокол встречи.

— Я нужна вам, Троэльс! Нужна. Подумайте…

— Нет, Кирстен. Вы мне совсем не нужны.

Ей нечего было сказать на это. И так как Хартманн тоже молчал, Эллер не оставалось ничего другого, кроме как собрать вещи и покинуть кабинет. В дверях она обернулась:

— Мне просто нужна была победа. Лично вы меня никак не интересуете, не льстите себе.

— Не буду, — с готовностью пообещал он.

Уходя, она едва не сбила с ног Мортена Вебера. Он проводил ее удивленным взглядом.

— Что тут опять случилось? — спросил Вебер. — Я думал, у вас с ней совещание.

Хартманн поднялся со стула:

— Риэ! Назначь мне несколько интервью с прессой. Выбирай друзей.

— Что, черт возьми, происходит? — не на шутку встревожился Вебер.

— Я собирался тебе рассказать. Времени не хватило. Кирстен уходит в отставку.

— Господи, Троэльс! Мы столько боролись за этот альянс…

— Это она подговорила Бигума. Она с самого начала хотела моего провала.

— Нельзя же так раскачивать лодку!

— Мортен. — Хартманн положил ладони на его сутулые плечи. — По ходу всей кампании Бремер всегда был на шаг впереди нас. Нам нужен новый план. Мы должны двигаться быстрее, чем он.

— И как мы этого достигнем? Заставим уйти в отставку каждого, кто попадется нам на глаза?

Хартманн вспылил:

— Она интриговала у меня за спиной! Она была в сговоре с Бремером! И потом с Бигумом. Учись думать по-новому. Мы сможем скинуть Бремера с его насеста и без этих сладкоречивых сукиных сынов из Центральной партии.

— Нет, не сможем! Нам не хватит наших голосов, Троэльс.

Хартманн яростно замотал головой, пока Риэ молча улыбалась.

— Сколько лет мы уже играем в эти игры, Мортен? Двадцать? И все время по одним и тем же правилам, которые установили они. Отныне я играю по своим правилам. Созовите на вечер встречу с лидерами меньшинств. Скажите им: у меня есть к ним серьезное предложение.

— Половина из них терпеть тебя не может, — сказал Вебер.

— Не более, чем друг друга, — парировал Хартманн.

— Они вместе с Бремером!

— Только до тех пор, пока не увидят, что мы побеждаем. Они вместе с тем, кто впереди.

Он оглядел штаб своей предвыборной кампании. Повсюду стояли плакаты с его портретом: скромная улыбка, искренние голубые глаза. Новая метла, выметающая старый мусор.

Хартманн указал на ближайший плакат:

— А впереди — я.

— Он заправил машину в ночь, когда исчезла Нанна, то есть десять дней назад, — говорил Майер.

Они были в кабинете, просматривая записи камер наблюдения с заправки. Черно-белая картинка, разбитая на четыре части, в углу каждого размытого изображения — дата и время.

— Запись ведется двадцать четыре часа в сутки. Шансы найти кадры, сохранившиеся с той даты, близки к нулю.

Лунд сидела вплотную к экрану, не отрывая глаз от цифр и похожих на тени фигур между заправочных колонок.

— А еще, — добавил Майер, — эта публика любит перезаписывать кассеты по много раз, так что…

— Тут нет, — сказала она, вынимая кассету.

— Осталась всего одна.

— Так всегда и бывает — то, что ищешь, лежит в самом низу.

Он тяжело вздохнул:

— Почти никогда так не бывает, Лунд.

— Смотрите на экран. Может, увидите то, что не увижу я. Пожалуйста.

Он взял в одну руку банан, в другую сигарету, закурил. Замелькали кадры. Дата в углу экрана — седьмое ноября.

Майер чертыхнулся:

— Это с прошлой пятницы. Я же говорил, новая запись идет поверх старой. Потому и пленка вся в царапинах.

Она отпила давно остывший кофе. Все уже разошлись по домам, только уборщица подметала коридор.

— Но ведь это не значит, что вся остальная запись только с седьмого числа? — предположила она. — Когда мы записывали видео дома…

Когда? Когда родился Марк, когда она была замужем. Записи на их кассетах шли как попало — перемешаны месяцы, годы. Трудно было следить за хронологией, когда используешь одни и те же кассеты снова и снова.

— Промотаем вперед, — попросила она Майера, который нажимал на кнопки.

Черные и белые машины, мутные тени, суетящиеся вокруг них.

— Стоп! — воскликнул Майер.

Он хлопнул в ладоши и издал радостный клич. Она даже оглянулась на него удивленно — большие уши, большие глаза. Большой ребенок.

Майер насупился:

— Я просто хотел подбодрить вас.

— Это тридцать первое октября, — сказала Лунд.

— Знаю. И я о том же.

Время записи — около восьми вечера. Он отмотал назад, оказалось, что слишком далеко, стал перематывать вперед осторожнее, с остановками. Они добрались до семнадцати минут восьмого. Четыре прямоугольника, только одна машина — белый «жук».

— Черт, — опять ругнулся Майер.

— Может, часы не точные. Вряд ли они выставляют время минута в минуту.

«Жук» уехал. На заправке вообще ни одного автомобиля. Лишь пустой асфальт и фонари над колонками.

Потом, в девятнадцать часов двадцать минут и тридцать семь секунд, на экране появился черный «форд» и подъехал к колонке в правом верхнем прямоугольнике. Майер прищурился, пытаясь различить цифры на регистрационном номере.

— Это она! — воскликнул он.

Шел дождь. Она, оказывается, не обращала на это внимания до последнего момента. И сразу поняла, что это значит: в этом деле все строилось на таких деталях.

Дверца открылась, и вышел водитель в длинной зимней куртке. На голове капюшон. Он обошел машину и открыл крышку бака.

Ни на миг не показывая камере лицо.

— Ч… — начал Майер.

Она положила ладонь поверх его руки:

— Терпение.

От машины к пистолету. Голова опущена вниз.

— Ну же, давай повернись, — приговаривал Майер, нервно затягиваясь сигаретой.

Это была автоматическая колонка с оплатой по карте. Они увидели, как человек протянул руку, вставил что-то в аппарат, потом вынул. Лица не показал.

Он закончил, обошел машину, закрыл крышку бака, двинулся к дверце.

— Давай, улыбнись птичке. Ну, посмотри куда-нибудь!

Он сразу сел за руль, стал невидимым за лобовым стеклом.

«Форд» уехал с экрана.

— Черт, черт, черт! — Майер в отчаянии ударил ребром ладони по столу.

— Подождите.

Лунд нажала кнопку, вернулась к кадрам, где водитель расплачивался картой.

Она смотрела на его левую руку. На то, как она приблизилась к лицу, совершив там какое-то действие, пока правая рука нажимала цифры на аппарате.

— Я знаю, кто это, — сказала она.

Майер сразу заволновался:

— Только не говорите мне.

— Я еду в ратушу. Вы со мной?

Пять минут через дождь и почти пустой ночной город. Знакомый Лунд охранник как раз собирался сдавать смену. Только Майер достал наручники, он тут же заныл:

— Я ничего не сделал. Я ничего не сделал.

— Вот это новость, — сказал Майер. — Никогда такого не слышал. Ты едешь с нами, приятель.

— Я всего лишь заправил машину.

Майер вел старика к выходу, Лунд шла следом — слушала, наблюдала.

— А Нанну Бирк-Ларсен ты похитил до или после? — спросил Майер.

Человек в синей форменной тужурке взглянул на него с ужасом:

— Мне шестьдесят четыре года. Что вы такое говорите? Я никого не трогал.

— Посадите его на ту скамью, — велела Лунд.

— Нужно везти его к нам.

Лунд оглядела старика с ног до головы. Искривленный позвоночник, плохое зрение. Дышал он тоже неважно.

— Расскажите нам правду, — сказала Лунд. — Расскажите, что случилось на самом деле. А потом решим, можно ли вас оставить на этой работе.

— На этой работе? Да это из-за нее, из-за работы этой я тут с вами теперь разбираться должен…

Майер усадил его на каменную скамью возле стойки для велосипедов.

— Рассказывай, что было, или не увидишь дневного света в ближайшие шестнадцать лет.

Охранник зыркнул на него из-под очков испуганно и злобно.

— Тебе что, уши прочистить, дедуля? — проорал Майер.

— Где карта для оплаты бензина? — спросила Лунд более мягко.

Старик упорно молчал.

— Я ведь хочу вам помочь, — сказала она ему. — Если вы не заговорите сейчас, нам придется задержать вас.

— Я случайно взял карту с собой. Хотел вернуть ее в машину в понедельник. Но…

— Что но? — спросил Майер.

— Тут уже были ваши люди. Повсюду.

— Зачем вы поехали в гимназию?

— Да не ездил я. У меня квартира в соседнем доме. Шел домой, увидел: наша машина стоит. Брошенная. Я не мог понять, что к чему. Я ведь знаю график работы, расписание. Вечером все машины должны быть на месте, в гараже.

— А ключи у тебя были с собой? — спросил Майер.

— Нет. Они торчали в замке зажигания. Наверное, водитель забыл или еще что. — Он развел руками. — Я же не мог оставить ее там, правильно? С ключами в зажигании? Да к полуночи ее бы и след простыл.

Терпение Лунд иссякало.

— Нет. Это не оправдание. Вы могли позвонить в штаб Хартманна, машина принадлежит им.

— Я и позвонил, — сказал он с нажимом. — Мне сказали, что секретарь в Осло. Кстати, машина принадлежит не им, а городской администрации. И налоги мы…

— Ты меня с ума сведешь, — прервал его болтовню Майер. — Девушка…

— Да не знаю я ничего про ту девушку. И ничего плохого не совершал.

— Что вы дальше делали с машиной? — спросила Лунд.

— Так она из штаба Хартманна. Он-то сам показушник и пустозвон, но это не моего ума дело. А вдруг машина бы ему понадобилась? Вот я и остановился на заправке, залил бензина и отогнал ее назад. А ключи на место повесил.

— Назад? Куда именно?

— Сюда, куда же еще. Вон парковка, напротив мэрии. У нас там есть места, там я ее и оставил. — Он переводил взгляд с одного полицейского на другого. — Я и думать забыл об этой машине, — сказал он. — Пока не прочитал в газетах про убитую девочку. И потом…

Она села на скамейку рядом с ним:

— И потом вы не сказали никому ни слова.

Он опять стал поправлять очки, облизал губы, поерзал. Майер сел по другую сторону от него, хищно улыбнулся и спросил:

— Отчего же?

— Служащие мэрии не должны вмешиваться в политику. Это очень важно. Мы не встаем ни на чью сторону. Не вмешиваемся.

— И тем не менее вы вмешались, — сказала Лунд. — Причем серьезно.

— Я хотел сначала проверить кассету с записью, чтобы посмотреть, кто взял ключи.

— И?

— Ее там не было. — Старик, казалось, искренне недоумевал. — Я думаю, тот, кто взял ключи, взял и кассету. Кто еще?

— Не дури мне голову, — прошипел Майер.

— Это правда. Я говорю вам правду. Мне шестьдесят четыре года. Зачем мне врать? Если бы наверху узнали, что кассета пропала, у нас у всех были бы большие неприятности. Эти бездельники только и ждут, как бы пнуть нас побольнее. Мне всего год до пенсии остался. Не хочу я отвечать неизвестно за кого. Я всего лишь поставил на место брошенную машину, хотя даже не был на дежурстве. А вы со мной как с преступником каким обращаетесь…

— Ты и есть преступник, — сказал Майер. — Мы целую неделю потратили впустую, гоняясь за пустотой. И теперь приличный парень лежит в больнице, а отец девушки попал в тюрьму. Если бы знали все с самого начала… Лунд? Лунд!

Она уже шла к двери, ведущей из подземной парковки в здание ратуши: элегантные коридоры, выложенные мрамором; сияющие полированным деревом лестницы; гербы и канделябры; золоченые таблички на дверях и мемориальные доски. Там, среди этих атрибутов власти, и ходит сейчас тот, кто спустился в гараж, взял ключи от машины, в которой умерла Нанна Бирк-Ларсен, украл кассету, на которой он мог быть запечатлен. А они все это время искали в другом месте.

— Покажите. Покажите мне, где вы оставили машину.

Майер не был в восторге от этой идеи.

— Шеф просил нас звонить ему, если…

— Букард подождет, — отрезала Лунд.

Городской совет пользовался многоэтажной парковкой через дорогу. Голый пол из серого бетона. Старик-охранник нервничал все сильнее.

— Я поставил машину здесь в ту пятницу в половине восьмого.

Третий этаж. Сейчас пустой, ни единого автомобиля.

— Ты время не путаешь? — спросил Майер.

— Нет! Потом я повесил ключ на доску в нашей кабинке. И пошел домой.

Лунд оглядывалась: потолки, стены, планировка здания в рамке.

— Кто имеет доступ в помещение охраны? — спросил Майер.

— Немногие. Мы же все-таки охрана. Но в тот вечер было какое-то мероприятие…

— В ратуше?

— Ну да, — нахмурился старик. — Один из их приемов. Это и приличной вечеринкой-то не назовешь: трепотня да дешевое шампанское. Предвыборную кампанию они всегда так начинают — устраивают праздник по случаю напечатанных плакатов. Наштампуют картинок, соберутся и радуются, будто уже победили.

— Так, и что из того, что в ратуше был прием? — спросила Лунд.

— Ходили люди — то туда, то обратно. За всеми не уследишь. Кто-то берет ключи, кто-то сдает, кому-то надо показать место, где поставить машину, сводить пи-пи.

Она молча ждала продолжения.

— Меня там не было, — сказал он. — В свою смену я бы уж проследил, чтобы все было в порядке. Но вообще-то, это нелегко. Мы же не сидим постоянно на месте.

— То есть любой мог войти и забрать ключи?

— И кассету, — добавил он.

Майер шлепнул себя по лбу и проворчал:

— Чудесно.

— Давайте выясним то, что можно, — сказала она и вновь повернулась к охраннику.

— Кто устраивал прием?

Он явно удивился ее неосведомленности:

— Хартманн, кто же еще. Этот молодец расхаживает с таким видом, будто может вышвырнуть старого Бремера на улицу. Дамочки его обожают, это точно. Он, конечно, смазливый. Но если честно… — Короткий смешок. — Куда ему, сопляку, против настоящих мужчин.

В половине девятого они уже снова были у себя в кабинете, просматривали новую порцию записей наружного наблюдения. Рядом стоял Букард, руки в карманах брюк, хмурый.

— Мы не сможем узнать, кто забрал ключи, — говорила ему Лунд, — так как нужная кассета пропала. Но…

Довольная и деловитая, она сидела перед экраном, нажимала на кнопки, подводя запись к нужному моменту времени.

— Вот что случилось в семь пятьдесят пять.

На третьем этаже парковки оставалось две машины — черный «форд» в глубине кадра, серебристый «вольво» на переднем плане.

В правой части экрана, в двух шагах от машины, где встретила смерть Нанна Бирк-Ларсен, открылась дверь. На этаж вошли люди — семья, только что с приема.

— Тут только шарики, — пробурчал Букард. — Вы позвали меня на воздушные шарики посмотреть?

— Забудь про них, — сказала Лунд. — Следи за тем, что позади.

Мужчина и двое детей с шариками идут к своей «вольво». Пока они шагали к машине, за их спинами промелькнула едва различимая фигура в направлении второго автомобиля. Чуть заметная тень. Размытое пятно на экране.

— И как вы смогли разглядеть такое? — спросил Майер.

— Смотрела. Это мужчина, рост примерно метр девяносто. В это время Нанна еще была на вечеринке в гимназии.

Черный «форд» выехал с места стоянки задним ходом — как раз в тот момент, когда семейство из «вольво» усаживалось в машину, загородив собой весь экран.

— Чуть позже она зайдет к учителю. А потом…

«Форд» направился к выезду в левой части экрана, тоже едва видимому за «вольво».

— А потом, думаю, она встретится с этим мужчиной. — Лунд смотрела на экран, поглощенная картинкой и своими размышлениями, и не замечала, что улыбается. — Где-то.

Она включила запись с другой камеры наблюдения: черный «форд» катит через парковку. Следующая камера на углу: видно, как он выворачивает на съезд. Регистрационный номер отчетливо виден на монохромном экране.

— Это он, — сказала она. — Икс-у-два-четыре-девять-один-девять. В этой машине нашли Нанну.

С сигаретой во рту, со слезящимися от усталости глазами Майер отсалютовал ей.

— Спасибо, — сказала Лунд с едва заметным сарказмом.

— Нет, Лунд. Я серьезно. Господи…

— Мы тратили время, занимаясь гимназией. Там ничего не случилось. Машина в то время уже стояла на парковке возле ратуши.

— Вот уж кто-то посмеялся… — пробормотал Майер.

— Хартманна и его сотрудников можно отмести, — продолжала Лунд, — их мы уже проверяли. Дело в том…

Она молчала, собираясь с мыслями. Мужчины ждали, что она скажет.

— Нанна куда-то собиралась. То, как она вела себя на вечеринке… Кемаль тоже говорил, что она почему-то захотела посмотреть на снимок класса. Так, будто…

— Прощалась? — предположил Майер.

— Возможно. — Лунд пожала плечами и подтянула рукава свитера. — Мне кажется, что у нее была любовная связь с кем-то. Родители тоже подозревают это, просто не хотят нам говорить. Или боятся признаться сами себе.

— У Бирк-Ларсена интересное прошлое, шеф. Этот учитель точно был бы мертв.

— Забудьте родителей, — приказал Букард. — Они так и сидят в Вестербро. А вот как их дочь оказалась связана с ратушей?

Лунд по-прежнему не отрывала взгляд от экрана.

— Нанна была красавицей и выглядела старше своих лет. Кто-то настолько ею увлекся, что решил привить ей вкус к другой жизни, сказал ей, что она особенная, стал дарить дорогие подарки, велел держать все в тайне и ждать.

Она думала о тесной спаленке над гаражом в Вестербро, заставленной книгами, сувенирами, безделушками, с одеждой в шкафу, пахнущей духами, слишком изысканными для обычной школьницы.

— У Нанны была другая жизнь, о которой никто не знал.

— Так не бывает, Лунд, — возразил Майер. — Кто-то должен был знать.

— Не Пернилле. И не Тайс, как мне кажется.

— Значит, кто-то другой, — настаивал Майер.

— Кому ты уже рассказала об этом? — вдруг спросил Букард. — О том, что машина вернулась в гараж мэрии?

Вопрос удивил Лунд.

— Пока никому, только тебе. Мы собираемся заняться этим вплотную. Может, на улице возле гаража тоже есть камеры…

Букард задумчиво пошел из кабинета.

— Может… — продолжала Лунд, но он уже скрылся за дверью. Через стекло она увидела, что он стал звонить по мобильному телефону.

— Решил поговорить с женой, как вы думаете? — поинтересовался Майер. — Или хочет заказать нам поощрительную пиццу?

Лунд уже снова с головой ушла в видеозаписи.

— Что? — оторвалась она.

— Я просто не понимаю. У нас такой прорыв в деле. А он не говорит ни слова и уходит кому-то звонить.

Она отмахнулась от дыма его сигареты:

— Я же просила не курить здесь.

— Раньше, пока не случилось все это дерьмо, я работал в маленьком городе на юге. Там никто не жаловался на дым.

— Тогда, может, вам лучше вернуться?

Майер как будто посмурнел.

— Не могу, — только и сказал он.

В кабинет решительно вошел Букард:

— Проверьте охрану — прошлое, алиби, график работы. Приведите того старика, который…

— Он этого не делал, — вставил Майер.

— Доложите мне обо всем, что найдете на охрану.

— Это не охранник, — сказала Лунд. — Там совсем не те люди, они не стали бы ухаживать за молодой девчонкой вроде Нанны, дарить подарки, которые ей и не снились…

— Займитесь охраной. О результатах доложите, — повторил Букард.

Она продолжала думать вслух, не могла бы остановиться, даже если бы захотела.

— Должно быть, он имеет более высокий социальный статус, чем Нанна. И при этом уверен в том, что ему все сойдет с рук, так как считает остальных людей существами низшего порядка. Мы…

— Это уже проверено, — перебил ее Букард.

— Что? — спросил Майер.

Лунд чуть не расхохоталась:

— Проверено? Кем? Это дело ведем мы. Если мы не проверили…

Букард взорвался:

— Если я говорю — что-то сделано, значит это сделано! А теперь займитесь наконец охраной. — И он решительно пошел прочь.

Лунд бросилась за ним, и следом Майер.

— Нет. Ты не говоришь всего, Букард. Кому ты звонил?

Он торопливо шагал к своему кабинету, не оборачиваясь.

— Вас не касается, кому я звонил, — сказал он на ходу.

— Стойте! Стойте! — Майер тоже разозлился. — Это бессмыслица какая-то.

Букард только повел плечом, не сбавляя шага.

— Я требую, чтобы ты объяснил, что происходит, — заявила Лунд.

Наконец он остановился. Широкая грудь тяжело вздымалась, на лице страдание.

— Пойдем со мной, — махнул он рукой.

Они оба двинулись к нему.

— Лунд, не вы! — рявкнул он Майеру.

Она посмотрела на замершего рядом Майера, постаралась улыбнуться. А потом пошла за Букардом, уже не обращая внимания на невразумительные жалобы за спиной.

Шеф вошел в первый попавшийся пустой кабинет и прикрыл дверь. Вот тогда она отбросила субординацию. Она знала его с первого года своей работы в полиции, училась у него, иногда ругалась с ним, бывала у него в гостях. И пока была замужем, они даже иногда играли в гольф двое на двое.

— Мне ты можешь сказать, — проговорила Лунд. — Дальше меня твои слова не пойдут, ты знаешь.

— Этому своему кретину, — он кивком указал на коридор за дверью, где они оставили Майера, — тоже можешь сказать, я не против.

— Майер нормальный парень, — сказала Лунд. — Он лучше, чем сам думает.

Шеф воздел руки и принял высокомерный вид, как всегда, когда отчитывал кого-то.

— Если я говорю, что мэрия ни при чем, — наставительно продекламировал он, — значит мэрия ни при чем.

Она недоверчиво склонила голову набок.

— Послушай, Сара, — перешел на человеческий тон Букард, — я не меньше твоего хочу, чтобы это дело было наконец раскрыто.

— Тогда почему ты связываешь мне руки?

Его задели эти слова.

— Я твой босс, и я решаю, что тебе делать. Все.

И он ушел.

Обиженный Майер хотел знать, что сказал Букард.

— Ничего, — коротко закрыла тему Лунд. — Как далеко мы смотрели, когда проверяли телефон Нанны?

— Не знаю. Наверное, дней семь-восемь. Там не было ни одного звонка из ратуши, только одноклассники да родители.

— Можете снова заняться этим? Только нужно проверить более ранние звонки.

Они услышали, что в их кабинете надрывается телефон. Она пошла ответить, Майер побежал за ней, воя на ходу:

— Так что сказал Букард? А, Лунд? Лунд!

Звонил какой-то радиожурналист. Просил прокомментировать ход расследования и кампанию Хартманна.

— Мы слышали, что внимание полиции вновь сконцентрировано на городской администрации, — сказал он. — Хотелось бы знать причины. Неужели Хартманн под подозрением?

— Кто вам такое сказал? — воскликнула Лунд.

— У нас есть источники.

— Тогда пусть ваши источники сами комментируют все, что вас интересует, — сказала она и сунула трубку Майеру.

— Что сказал Букард, Лунд?

Ее телефон пискнул — сообщение. Она прочитала, тут же схватила куртку и сумку, с растерянным видом посмотрела на Майера.

— Мне нужно уйти.

— Куда?

— Держите меня в курсе, — сказала она и ушла, а Майер остался отбиваться от радиожурналиста.

Она бросила машину на тротуаре перед вокзалом — с включенными фарами, незапертую, куртку забыла на водительском сиденье, помчалась вниз по лестнице в джинсах и черно-белом свитере.

Снова полил дождь, облака спрятали луну. В подземном переходе к вокзалу несколько человек пережидали непогоду да парочка пьянчуг разогревалась перед дракой.

Поезд на Стокгольм отходил через несколько минут. Ему предстояло ночное путешествие, начинавшееся с Эресуннского моста. Она тоже могла бы пересечь пролив. В любой момент. Если бы…

Только подумать: пять часов, и она в Стокгольме. В новой жизни с Бенгтом и Марком. Спокойная работа, другой мир.

Он стоял рядом с вагоном со стаканчиком кофе в руке. Левый локоть в гипсе, лицо еще все в синяках.

Лунд остановилась. Она вдруг поняла, что не знает, что говорить. Что сделать. Он пока не заметил ее, смотрел в сторону поезда. Она еще могла развернуться и уйти. Может, так было бы лучше?

Но вместо этого она приблизилась к нему, сказала в спину:

— Бенгт.

В обернувшемся к ней знакомом угловатом лице она прежде всего увидела боль — физическую и душевную.

Первое, с чего начинаешь, — это извинения. Всегда.

— У нас опять проблемы. Прости. Там было…

Ее глаза наливались слезами. Слова не складывались.

— Бывает.

Она махнула рукой себе за плечо:

— Давай поговорим обо всем в машине?

Она прочитала в его лице то, чего никогда ранее не видела: отстраненность. И что-то похожее на жалость.

— Слушай, я понимаю, почему ты не хочешь пожить у моей матери. — Лунд отказывалась верить своим глазам. — Но я не думала, что это затянется.

Надежда. План.

— Давай найдем гостиницу, — сказала она. — Снимем семейный номер. Дня на два, на три, не больше.

Он медленно качал головой, и она судорожно искала слова, которые остановили бы его.

— Мы слишком поспешили, Сара, — сказал он тоном невыносимо далеким и бесцветным. — Может, все к лучшему. Переезд в Швецию…

В глазах вновь защипало, но она боролась.

— Нет! Мы не поспешили. О чем ты? — Одинокая слеза ослушалась ее и побежала вниз по правой щеке. — Я хочу поехать к тебе. — Она зажала рот рукавом совсем как один из тех несчастных одноклассников Нанны Бирк-Ларсен. — Я хочу быть с тобой, Бенгт. Пожалуйста, не уезжай.

— Я больше не могу на это смотреть, — сказал он, потом, все еще с кофейным стаканчиком в руке, обнял ее на мгновение.

Краткое объятие. Дружеский жест. Ничего больше. Это даже не было похоже на прощание.

— Береги себя, — сказал он вскользь и вскочил в вагон.

Огни вокзала расплылись в глазах Лунд, пока она стояла и смотрела, как трогается с места поезд. Она плакала навзрыд, чего не случалось с ней уже много лет.

Слова — всегда загадка, особенно слова несказанные. Что они значат, что значит мир во всех своих странных и непостижимых обличьях — вот что всегда завораживало ее.

Она говорила Бенгту, что любит его, но говорила нечасто, из нежелания показаться назойливой. Да и к чему повторяться, что от этого толку? Она такая, какая есть, и счастлива этим. А цена…

Шершавый шерстяной рукав снова прижался к лицу, покалывая кожу.

На мгновение свет погас в ее глазах. Она очутилась в лесу Пинсесковен, среди мертвых деревьев с серебряными стволами. Она вновь гналась за мужчиной, который преследовал Нанну Бирк-Ларсен. Она вновь заблудилась, как, должно быть, блуждала Нанна в те последние, самые страшные минуты своей жизни.

Ночной лес…

Нанна мечется между березовыми стволами. Вот она сама пробирается сквозь тайны жестокой гибели девушки, Майер изо всех сил старается не отстать от нее. Они тоже исчезают в темном лесу. Осталась только развилка на пути — вправо или влево. Вверх или вниз. Прямая дорога скрыта из виду.

Она одна.

Она была одна с самого начала.

Наверное, Бенгт это разглядел. Понял, что, когда его нет рядом с ней, его нет и в ее мыслях. Что для нее ничего не имеет значения, кроме того, что видят впереди ее большие внимательные глаза. И даже это теперь превратилось в ложь, в насмешку, в преследование хохочущих во мраке фантомов.

У нее нет пути. Нет верного направления, определенного курса. Только поиск. Погоня без конца.

Поезд выехал с платформы на прямой и конкретный путь, который ведет на Эресуннский мост.

Это поворот, на который она не свернула. Это тропа, которая вскоре потеряется и зарастет.

Все они рыщут во тьме, охотятся за добычей внутри себя и вовне. Майер стремится удержаться на работе. Семья Бирк-Ларсенов не знает, как похоронить свою боль. Даже Троэльс Хартманн, лицо с плаката, замечательный, умный человек, — и он в глубине себя сражается с демонами, в этом она была уверена.

Так что, возможно, думала Лунд, не так уж она одинока.

Когда она вернулась в машину, позвонил Майер:

— Алло? Вы язык проглотили?

— Слушаю.

— Я связался с криминалистами, попросил еще раз проверить телефон девушки. В списке ее контактов пятьдесят три человека. — Он помолчал для усиления эффекта. — Нам дали только пятьдесят два.

Она еще не могла ни с кем говорить, ни о чем думать.

— Давайте завтра…

— Я нашел в материалах список звонков, которые она сделала в последние два месяца. Сравнил с той информацией, что сохранилась в ее телефоне. Нам давали неполные сведения, Лунд. Они сообщили нам не обо всех вызовах.

— Откуда вы звоните?

— С улицы. Или вы считаете меня идиотом?

— Нет, не считаю, сколько раз повторять?

— И вот что хуже всего. Первым человеком, который видел эти списки и телефон, был Букард.

Лунд продолжала вести машину.

— Это какая-то ошибка.

— Нет, все так и есть, Лунд. И мне это не нравится. Если Букард кого-то покрывает, то это наверняка Хартманн. Все на это указывает.

— Я не могу сейчас… — прошептала она.

— Если мы не можем говорить с Букардом, то с кем? Кто тянет за ниточки? Господи…

Она отняла телефон от уха.

— Лунд? Лунд!

Из темноты выросла громада полицейского управления. В этом бледно-сером дворце с извилистыми коридорами, бесчисленными кабинетами и потаенными углами она до сих пор могла запросто заблудиться.

Сара Лунд продолжала вести машину. Она ехала туда, где, по крайней мере на время, все-таки был ее дом.

В городском совете Копенгагена было четыре партии меньшинства, среди них имелись и правые, и левые, и те, кто застрял где-то на полпути, и все они постоянно переругивались и потихоньку наведывались к Бремеру в надежде выслужить пару-тройку доходных местечек в комитетах.

Без четверти десять Хартманн приветствовал глав всех четырех партий в своем кабинете. Он успел переодеться в чистую рубашку, побриться и привести в порядок волосы под пристальным вниманием Риэ Скоугор.

Он не улыбался. Эти люди были лишь частью игры, и расточать им улыбки Хартманн не собирался.

— Мы представляем пять партий и пять очень разных направлений в политике, — сказал он выверенным спокойным тоном. — Если мы посмотрим на предыдущие выборы, то голоса, полученные нами суммарно, обеспечили бы нам подавляющее большинство. — Он сделал паузу. — Подавляющее большинство. Судя по опросам в этом году, мы имеем сходную картину. Возможно, даже более благоприятную.

Йенс Хольк, лидер группы умеренных, самой крупной из четверки, был крепким орешком и достойным противником. Слушая Хартманна, он вздохнул, вынул носовой платок и начал демонстративно протирать очки.

— Это совсем не так скучно, Йенс, — сказал Хартманн. — Речь идет о разнице между победой и поражением. Бремер это понимает. Вот почему он так хотел дискредитировать меня во время последних теледебатов.

— Ты сам напрашивался, Троэльс.

— Нет, — настаивал Хартманн, — дело не во мне. То, что случилось со мной, могло случиться с любым из вас, если бы Бремер почувствовал в вас угрозу. Вот как теперь ведутся дела в городской администрации. И именно поэтому нам нужен мощный альянс, который свалит Бремера.

Маи Йуль, миниатюрная напористая женщина, создала свою партию зеленых из ничего. Она вызывала уважение, но веса среди коллег-политиков не имела, так как ее достижения за время пребывания на посту были ничтожно малы.

— Все это очень интересно, но что у нас общего? — спросила она. — На чем будет строиться наш альянс?

— У нас много общего, Маи. Образование, жилищная проблема, интеграция. И охрана окружающей среды. Вы не единственная, кого это волнует. У нас общего гораздо больше, чем различий.

— А ваша программа для иммигрантов? — В этом вопросе Йуль придерживалась правых взглядов. — Вы ведь ни за что не согласитесь свернуть ее.

— Верно, — кивнул он.

— Тут нас разделяет пропасть.

С ней согласился кто-то еще из присутствующих.

Он посмотрел на каждого из них, тщательно выбирая темы из сводки, подготовленной Мортеном Вебером.

— Лиф, помнится, в прошлый раз Бремер обещал вам снизить уровень оксида углерода. Этого не случилось. А что он сделал для пожилых людей? Ничего. Это ведь тоже один из ключевых пунктов вашей платформы. Биструп, создал ли он рабочие места, как обещал вам? Йенс, вы говорили о том, что в город нужно привлекать семьи с детьми, — разве что-нибудь здесь изменилось?

Все молчали.

— Если бы мы сейчас сидели в телестудии, я бы разнес вас в пух и прах. Вы просите, чтобы за вас голосовали, но никогда не выполняете своих обещаний избирателям. Потому что Бремер не выполняет обещанного вам. Но так не должно быть. Мы можем работать вместе. Мы можем найти компромиссные решения. У нас у всех есть такие пункты в программах, которыми можно пожертвовать. У меня тоже. — Он поднял свой предвыборный манифест, помахал им. — Это лист бумаги, а не Библия. Важно то, что по другим пунктам мы добьемся результата. С Бремером вы придете на финиш с пустыми руками, и вы это знаете.

Хартманн поднялся, раздал всем составленный Вебером документ.

— Я набросал проект сотрудничества наших пяти партий. Разумеется, это всего лишь черновик. Все можно обсудить. Вы наверняка захотите что-то изменить, я буду только приветствовать ваши предложения.

Он вернулся на свое место, пока остальные читали текст.

— Я понимаю, это серьезный шаг. Но только подумайте: объединившись, мы сможем предложить городу наш талант, нашу энергию и наши идеи, как сделать жизнь лучше. Если мы ничего не предпримем, он останется на своем месте и все будет как прежде: администрация, погрязшая в безделье, отсутствие воображения, никакой свежей крови…

— Я думаю, Бремер многое сделал на своем посту, — перебил его Йенс Хольк.

— Согласен! — воскликнул Хартманн. — Именно такой человек нужен был двенадцать лет назад. Сейчас…

— Это Копенгаген, а не рай. Пока в твоих предложениях я не увидел никаких доказательств того, что ты станешь таким же хорошим мэром. Скорее, наоборот.

— Я рад, что мы говорим откровенно. Но давай посмотрим, что думают по этому поводу избиратели.

— И к тому же, — добавил Хольк, — ты в плохих отношениях с парламентом. Одна из основных задач мэра — обсуждать бюджет города. Если парламент ненавидит тебя, он лишит город денег. Я действительно не вижу…

— С парламентом нужно говорить с позиции силы. Если бы мы заключили пятисторонний альянс… — Его рука взлетела над столом в широком жесте. — Тогда у нас стало бы гораздо больше власти, чем имеет Бремер. Как ты не понимаешь этого?

Йенс Хольк поднялся с места:

— Нет, не понимаю. Прости, Троэльс, но я в тебя не верю.

— Ты даже не взглянул на мои предложения?

— Взглянул. До свидания.

Маи Йуль тоже собралась уходить.

— Без Йенса нам это в любом случае не потянуть, — сказала она.

Остальные последовали за ней.

Когда кабинет опустел, Хартманн, сидя в голубоватом неоновом свечении «Палас-отеля», думал, не поторопился ли он. Примеров столь широкой коалиции история не знала. Возможно, он сошел с ума. Хотя, с другой стороны, сумасшествие в политике иногда играет свою роль. Когда старый порядок разваливается, некоторый хаос неизбежен. Вот тогда смельчаки и наносят свой удар.

И он здесь не единственный смельчак.

Мортен Вебер предупреждал, что Хольк сразу откажется от альянса и что другие последуют его примеру, а Вебер редко ошибался в своих оценках. Еще он сказал, что предложение Хартманна не останется неуслышанным, что его обдумают после встречи и что довольно скоро следует ждать звонков.

Хартманн налил себе бренди.

Ждать пришлось всего семь минут. Телефон зазвонил. Он взглянул на определившийся номер и рассмеялся.

Йенс Хольк ждал его во дворике ратуши, курил возле фонтана среди зарослей дикого винограда и плюща.

— Ты опять закурил, — заметил Хартманн, кивая на сигарету. — Напрасно.

— Да уж, дурная привычка.

Хольк был всего на пару лет младше Хартманна, примерно того же сложения и роста, начинал активистом студенческого движения; на первый взгляд он был еще довольно моложавым, но неудовлетворенность достигнутым уже сказывалась на его внешности. Темные волосы, модные очки в черной оправе, лицо строгого учителя — в последнее время он редко улыбался. И редко брился. В общем, выглядел неважно.

— Ясно ли я выразил свою позицию? — спросил Хольк.

— Весьма. Но тогда зачем ты позвонил?

— Подумал, не надо еще ли что-нибудь уточнить, — произнес он, глядя в сторону.

— Йенс, надо что-то делать. Город пущен на самотек. Администрация Бремера дезорганизована. Финансы в беспорядке. Он слышит только себя.

Хольк затянулся сигаретой, пуская дым над фонтаном.

— Он похож на умирающего короля, — добавил Хартманн. — Все знают, что он недолго пробудет в этом мире, но не хотят об этом говорить из вежливости или из страха, что старик их услышит.

— В таком случае не лучше ли дождаться похорон?

Хартманн оглянулся, проверяя, нет ли кого поблизости. Во дворике никого, кроме них, не было.

— Ты слышал о его поездке в Латвию? — спросил он.

Хольк вскинул голову — он состоял в ревизионном комитете. Риэ Скоугор и там наводила справки.

— Да. А что?

— Официально считается, что это была деловая поездка. Встреча по поводу возможного инвестирования. Но расходы…

— Как, Троэльс, неужели ты копался в чужом белье? Ты же числишься в «хороших мальчиках».

— По крайней мере, я не залезаю в городской бюджет.

— Мы проверяли счета, там все в порядке.

— То, что вам показали, очевидная подделка. Тысячи…

— Ради бога, Троэльс, это твоя новая политика? Мне не жалко, если Бремер отщипнет себе что-то тут или там. Он старый человек и вкалывал все эти годы как проклятый, с утра до ночи, несмотря на крошечный оклад.

— То есть пусть все остается как есть?

— Кто-то должен быть мэром. Или ты искренне считаешь, что ты не такой?

— Дай мне шанс.

— А с парламентом у тебя действительно не ладится, вот что самое главное. Они тебя не любят, Троэльс. Им не нравится, что ты постоянно красуешься перед телекамерами, что от тебя млеют женщины, им не нравится твое ханжеское самодовольство. — Хольк издал резкий короткий звук — рассмеялся. — Я не о себе говорю, я давно тебя знаю и могу отличить плакат от человека. Но скажите мне: ради чего все это — ради Копенгагена? Или ради Троэльса Хартманна? Что для тебя важнее?

— Ты за этим меня позвал?

— В основном да, — сказал Хольк, потом выбросил сигарету в фонтан и ушел.

Через десять минут он обсуждал это с Мортеном Вебером.

— Ты напрасно тратишь время на Холька, — заявил Вебер. — Это же ручная собачонка Бремера.

— Тогда бросим ему кость, от которой он не сможет отказаться. Им было интересно, Мортен. Они колебались. Если я уговорю Холька, остальные выстроятся к нам в очередь в ту же секунду. У нас есть что-нибудь поесть?

Вебер поклонился, сказал:

— К вашим услугам.

Потом ушел за едой для Хартманна.

— А если мы не уговорим Йенса Холька, то утонем? — спросила Риэ Скоугор. — Она сидела на столе, поставив ноги на его стул и уперев подбородок в сложенные руки. Альтернатива явно не радовала ее.

— Нет, — кипятился Хартманн. — Мы знаем наши силы. Мы справимся.

Скоугор вытянула руку, согнула ее в локте:

— Смотри, какая я сильная. Потрогай.

Хартманн рассмеялся, подошел, сжал пальцами ее бицепс:

— Неплохо. И заодно…

Он нагнулся к ней, ее руки обвили его шею. Они поцеловались. Серый деловой костюм слился с черным строгим платьем.

Она замерла в его объятии, произнесла мечтательно:

— Кажется, это было так давно.

— Когда выборы закончатся, я отвезу тебя в такое место, где есть самая большая, самая мягкая, самая теплая постель…

— Когда выборы закончатся?

— Или раньше.

— Это обещание политика?

Хартманн оторвался от нее с улыбкой:

— Нет, это мое обещание. Позвони отцу, пусть он поговорит с министром внутренних дел. Я хочу знать, что должен сделать, чтобы в парламенте обо мне заговорили благосклонно. Достаточно одного слова, Хольк узнает.

Вернулся Мортен Вебер, неся тарелку с бутербродами.

— На парковке полно полицейских, — сообщил он.

— Что они там делают? — спросила Скоугор.

Вебер хмурился:

— Откуда мне знать?

Лотта Хольст была на одиннадцать лет младше своей сестры Пернилле и достаточно привлекательной, чтобы шестой год удерживать место за стойкой бара в «Клубе разбитых сердец». Заведение обслуживало бизнесменов, высших чиновников и всех тех, кто готов был заплатить двести крон за слабый коктейль. Находился клуб недалеко от гавани Нюхаун, на пути у туристов, желающих прокатиться по каналу или перекусить в ресторане.

С заколотыми наверх волосами, блестящей помадой на губах, в откровенном, в обтяжку топике на бретельках, открывающем большую часть живота, и с приклеенной скучающей улыбкой на лице, она подавала бутылки шампанского и водки под несмолкаемый грохот музыки.

Деньги тут платили хорошие. Чаевые приносили еще больше. И иногда случались сюрпризы.

Около одиннадцати ей сказали, что к ней посетитель.

Лотта вышла в фойе и увидела там Пернилле в неизменном бежевом плаще со спутанными волосами. Смущенная непрезентабельным видом сестры, она приложила ладонь ко лбу — этот жест у нее остался с детства.

Пернилле была симпатичной, но красавицей всегда считалась она. Все так говорили. И никто не мог понять, почему замуж вышла не она, а Пернилле, пусть и за такого неотесанного мужлана, как Тайс.

Сестра раскачивалась взад и вперед, выглядела она ужасно. Рядом с гардеробом была небольшая кладовая, и они пошли туда. Сели на упаковки пива, и Лотта спросила, что случилось.

— Прости, не хотела отвлекать тебя от работы, — начала Пернилле.

— Тогда почему… Ну, не важно. Мальчики у мамы, с ними все в порядке.

— Знаю. Я ей звонила.

— Мне нужно идти работать, Пернилле.

— Да, знаю.

— От Тайса есть новости? Когда он возвращается?

— Нет. Адвокат делает все возможное.

Она плотнее запахнулась в грязный плащ, хотя в кладовке было душно.

— Нанна ничего тебе не говорил о… — Слова умерли, не родившись.

— О чем?

— Не знаю. Вы были так близки с ней. Как сестры. — В ее глазах мелькнуло что-то похожее на обвинение. — Ближе, чем я.

— Ты была ее мамой.

Пернилле заплакала:

— Она тебе все рассказывала! А мне ничего не говорила.

Дверь была открыта. На них поглядывал один из охранников.

— Она не…

— У Нанны была жизнь, о которой я ничего не знала. Я уверена в этом!

— Не понимаю, о чем ты, Пернилле.

— Что она тебе говорила? Она злилась на нас? На меня? На Тайса?

— Нет…

— Мы иногда ругались с ней. Она всегда куда-то спешила — приходила, уходила. Брала что хотела. Носила мои вещи.

— Мои вещи она тоже носила, — сказала Лотта. — И всегда без спроса.

— Да? — Снова слезы из-под сомкнутых век. Лотта Хольст не хотела быть свидетелем ее мучений. — Она ненавидела нас?

Лотта положила руку на плечо сестры:

— Конечно нет. Она любила вас. Вас обоих. И братьев. Она никогда ничего такого не говорила.

— Не говорила?

— Нет.

— Значит, это все я сама придумала?

Охранник подавал ей какие-то знаки. Официанткам не разрешалось отлучаться из зала, во всяком случае не более чем на пять минут в час.

— Этим летом что-то случилось, — сказала Пернилле. — Между ней и Тайсом. — Она закивала, словно вспомнила что-то конкретное. — Сейчас, когда я думаю об этом, я понимаю. Раньше она всегда была папина дочка. Вертела Тайсом как хотела. А потом они внезапно перестали бывать вместе. Мне она ничего не объяснила.

— Тайс считал, что ей еще рано уезжать от родителей. Она хотела жить самостоятельно и огорчалась, что он не позволяет. — Лотта пожала плечами. — Только и всего. Ей же было девятнадцать, уже не ребенок.

— Ты уверена, что в этом дело?

— Слушай, ты напрасно накручиваешь себя. Тайс хороший отец. Даже если порой делает глупости.

Старший смены подошел к кладовке, окликнул Лотту.

— Мне пора, а то уволят. Пернилле… — Она сжала руки сестры. — Я приду к вам завтра, мы обо всем поговорим, я помогу тебе. Мы справимся.

Она помогла Пернилле подняться, обняла ее, проводила к выходу. В течение следующих шестидесяти минут она разносила богатым мужчинам напитки и улыбалась на их заигрывания. Когда настало время очередного перерыва, она закрылась в туалете, достала кокаин, вдохнула длинную дорогую полоску и постаралась не разреветься.

Вторник 11 ноября

Восемь утра. Лунд смотрела записи камер видеонаблюдения с парковки напротив здания муниципалитета — в который раз. Семья, дети с шарами, серебристое «вольво»; на заднем плане трогается с места и уезжает черный «форд».

Пришел Майер с новостями. Никаких связей между Нанной Бирк-Ларсен и городской администрацией пока не установлено. Похоже, она даже пропустила школьную экскурсию в ратушу.

— Я еще раз просмотрел ее вещи, — добавил он. — То кольцо с ключами, которое мы нашли…

Он показал ей прозрачный пакетик.

— И что с ним?

— Это не ее ключи. Не от дома.

Лунд вспомнила, что хотела вернуться к вопросу о ключах позже, но так и не вернулась. Она взяла у Майера пакет для вещдоков. Самые обычные ключи, каких сотни.

— Не похоже, чтобы они подходили к какой-либо двери в ратуше, — сказал Майер. — Там у них везде замки старинные, вычурные такие. Не знаю…

— Потом, — решила она. — Слушайте, эту картинку можно увеличить? Вдруг получится разглядеть лицо водителя.

— Теоретически возможно.

— Тогда давайте сделаем это.

Майер сомневался.

— Букард же сказал, что в мэрии все чисто.

Она показала на стопку отчетов:

— Здесь об этом ничего не говорится.

— Но вы же сами его слышали. Я не хочу в этом участвовать. — Он подошел и сел рядом, с видом почти униженным. — Мне не очень приятно говорить такое, но… — Он обвел взглядом кабинет. — Это мой последний шанс. На моей прежней работе не все сложилось удачно.

— На прежней работе?

— Это я обобщил. На моих прежних работах. Так или иначе, мне позарез нужно удержаться здесь.

— Так вот почему он не отстранил нас от дела, — осенило ее. — Потому что мы будем делать так, как нам велят.

Майер смотрел на нее большими грустными глазами.

— На месте Букарда я бы давно уже вышвырнула нас, — продолжала Лунд.

— В следующий раз, когда захотите сказать что-нибудь в этом же роде, предупредите меня — я закрою уши.

— У вас большие уши, их так просто не закроешь.

— Спасибо. Если Букард говорит, что мэрия проверена, значит…

— Никем она не проверена. Вы, как и я, не поверили ни единому его слову.

Он уже зажал уши руками. Вдруг быстро убрал руки, шепнул:

— Идет.

Вошел шеф:

— Ты хотела поговорить со мной?

Лунд улыбнулась:

— Хотела извиниться за вчерашнее. Мы оба очень устали.

Майер поддакнул:

— Очень.

— Ничего, — сказал Букард. — Главное, чтобы дело продвигалось.

— Продвигается, — кивнула она.

— Хорошо.

Он был готов повернуться и уйти.

— Кто проверял список вызовов и контактов на мобильнике Нанны? — спросила Лунд.

Букард замер в двери.

— Я не знаю, — сказал он медленно.

— Что-то может указывать на одного из охранников. Я не уверена, но это возможно.

— Так проверь.

Еще одна улыбка.

— Проверю, — сказала она.

Они посмотрели, как за ним закрылась дверь.

— Кем бы вы были? — спросила Лунд. — Если не полицейским, то кем?

— Диджеем, — сразу ответил Майер. — Когда был студентом, подрабатывал на дискотеках. У меня отлично получалось. Только с лицом не повезло. — Он провел рукой по щетинистым впалым щекам. — Не уверен, что с такой внешностью меня теперь возьмут.

Она рассмеялась.

— А вы?

— Никем, — сказала Лунд. — Я никем бы не была.

— А еще я хотел стать уличным продавцом хот-догов. Знаете, такие, ходят с тележкой, сами себе начальники, — размечтался Майер. — Может, к тому уже идет. Лунд?

Она сидела, устремив взгляд куда-то вдаль.

— Никем и ничем, — повторила она.

В списке вызовов с мобильника Нанны ничего нового не оказалось. Но через двадцать минут в кабинет просунулась голова дежурного: повторный опрос таксистов с демонстрацией портрета Нанны выявил одного водителя, который, возможно, подвозил ее в ту ночь, когда она погибла.

— Не верю, — сказал Майер.

— Чему?

— Первый раз такое случилось, чтобы кто-то добровольно захотел рассказать нам хоть что-нибудь об этой бедной девочке. Вы не обратили внимания, Лунд? Все остальные думают, что мы должны уметь читать мысли. — Он потер колючий подбородок.

Леон Фреверт был высоким худощавым мужчиной лет сорока с лишним. Его длинное серое лицо сливалось по цвету с дешевым костюмом, пропахшим сигаретным дымом и потом. Таксист только что закончил ночную смену.

— Я не уверен, что это она, — сразу оговорился Фреверт, глядя на фотографии, которые они перед ним разложили.

— Забудьте о том, кто она такая, — сказал Майер. — Просто расскажите нам про тот день.

Таксистом он подрабатывал в одной из больших городских компаний по выходным.

— Она села ко мне в пятницу. Если это она. Ну, мы немного поговорили. Ей надо было в центр. Я высадил ее на Грённинген, на пересечении со Сторе-Конгенсгаде.

Длинная прямая улица на границе города и моря, недалеко от крепости Кастеллет. Совсем не там, где они думали.

— У вас остался чек?

— Конечно. У нас за этим следят.

Фреверт вытащил пачку бумаг из кармана потертого пиджака.

— Кажется, этот. Да, я забрал ее возле Рюпаркен. Видите? — Он протянул им чек. — Поездка началась в десять двадцать семь вечера и закончилась в десять сорок пять.

— Что случилось, когда вы приехали на Грённинген? — спросила Лунд.

— Она вышла. Ко мне сразу сел новый клиент. Я даже не успел отъехать. По пятницам всегда много работы. — Он провел рукой по жидким светлым волосам. — Но вот что я запомнил. По пути мы останавливались, потому что она попросила меня заехать еще по одному адресу и подождать ее. С подростками такое не часто бывает, у них с деньгами туго.

— По какому адресу?

— На Вестер-Вольдгаде. У заднего входа в мэрию.

Майер закрыл глаза и застонал.

— И что там? — спросила Лунд.

— Она попросила меня подождать и вышла. Обычно я на такое не соглашаюсь. Они же могут просто сбежать. Но эта девушка казалась очень милой. Не пьяная, приветливая и вообще.

— Что ей нужно было в мэрии?

— Мне она не рассказывала. Я только видел, как она вошла внутрь и через пару минут вышла.

— Вы видели кого-нибудь вместе с ней?

— Нет, она вышла одна. И потом мы уже без остановок ехали до Грённинген. Я бы не хотел понапрасну тратить ваше время. Я не могу обещать, что это она. — Он глянул на снимки еще раз. — Похожа, но…

— Спасибо.

Она пожала его руку, взмахом руки подозвала Свендсена, который болтался в коридоре за стеклянной стеной, попросила взять у Фреверта письменные показания. Потом они сели вдвоем с Майером в кабинете и стали думать.

— В том районе полно гостиниц, — сказала Лунд.

— Мы уже обходили гостиницы.

— Значит, надо еще раз обойти. Спросить, не видел ли кто какого-нибудь политика, не живет ли кто из мэрии поблизости. Вы работаете с охраной?

В нем чувствовалось растущее напряжение, он не смотрел на нее.

— Да, конечно, работаю.

— Таксист вез ее от дома Кемаля к ратуше, — продолжала свою линию Лунд.

— Он не уверен, что это была именно она.

Она не хотела спорить с Майером. Он боялся потерять работу. Разрывался, как она догадывалась, между тем, что считал правильным, и тем, что считал разумным. Разумным для себя.

— У меня встреча, — сказала она, вставая. — Позвоните мне на мобильный, если будут новости.

За ночь Риэ Скоугор прощупала по своим каналам парламент. Выяснилось, что министр внутренних дел относится к Хартманну хорошо.

— Проблема только в премьер-министре. Он считает, что ты слишком амбициозен. Слишком привлекаешь внимание. И опасается, что замахнешься на его кресло, если сможешь свергнуть Бремера.

Хартманн выслушал, отрицательно покачал головой:

— Нет, его место меня не интересует. По крайней мере, ближайшие четыре года он может спать спокойно.

Мортен Вебер читал утренние газеты.

— Отрадно видеть, что, судя по опросам, мы не теряем голосов. Похоже, никто и не поверил в то, что мы связаны с убийством.

— Коль скоро министр внутренних дел с нами, можно считать, что с парламентом проблем нет.

— Только если премьер-министр не будет возражать, — уточнила Скоугор. — Он и один при желании может перекрыть нам кислород.

— Это смешно, мы же из одной партии. Неужели они станут поддерживать Бремера?

Она загадочно улыбалась.

— Выкладывай, что знаешь.

— Есть одна возможность. У премьер-министра сейчас не лучшие времена. И он был бы не прочь разделить твой успех.

Хартманн растерялся. Скоугор и Вебер с такой легкостью ориентировались в мутных водах политики.

— К чему ты клонишь?

— Его интеграционная политика устарела. Если мы скажем, что его кабинет помогал нам разработать нашу программу, участвовал в создании концепции ролевых моделей, поддержал школьные проекты…

Хартманн замахал руками:

— Нет, об этом не может быть и речи. Это исключительно наша заслуга. Да они были против с самого начала.

— Забудь, что было раньше, Троэльс. Если мы поделимся с ними этим…

— Чем?

— Чем угодно! Ради их поддержки…

— Это все ложь!

Вебер только успевал поворачивать голову, следя за спором.

— «Ложь» — очень сильное слово. Это просто политика. Правда или неправда — через некоторое время это уже не важно.

— А что тогда важно?

— Важно то, что приносит результат, — сказал Вебер, глядя на него как на простачка.

— Нет, и это не обсуждается.

— Ладно, — сказала Скоугор и уткнулась в лежащие перед ней бумаги.

— Ладно, — сказал Вебер и зашуршал газетами.

В кабинете стало тихо.

— Я рад, что вы сходитесь во мнении, — проговорил наконец Хартманн.

— Мы многое видим одинаково, — согласилась Скоугор.

— Ответ все равно «нет».

Еще одна долгая минута тишины.

Потом Хартманн глубоко вздохнул, посмотрел на деревянные панели стен, на оконные витражи, на гербы и позолоту, на затейливый светильник в форме артишока. Все это — атрибуты должности, но не власти.

— И что конкретно мы получим взамен?

— Мы сможем приглашать его на мероприятия нашей избирательной кампании, — начала Скоугор.

— Самое главное — Хольк согласится сотрудничать, как только узнает, что премьер с нами, — перебил ее Вебер. — Мне этот вариант противен, как и тебе. — Он пожал плечами. — Но если такова цена альянса…

— Узнай точно, на что мы сможем рассчитывать.

— Задавая этот вопрос, мы уже даем согласие, — сказал ему Вебер. — Пути назад не будет.

— Пути назад уже не будет, — повторила Скоугор.

— Обсудите условия, потом назначьте мне встречу с премьер-министром. Если таким путем мы получим кресло мэра, то какая разница, кому достанется слава.

Он встал из-за стола и решительным шагом вышел из кабинета.

Вебер и Скоугор, неожиданно ставшие союзниками, переглянулись. Между ними повисло неловкое молчание.

— Ты не узнал, что делали полицейские на парковке? — спросила Скоугор.

— Что?

— Ты же слышал, Мортен. Ты все слышишь, даже когда делаешь вид, что не слушаешь.

— Нет, я ничего об этом не знаю. Позвоню-ка я в парламент.

— Не надо. Это политика, так что оставь ее мне.

Из банка прислали другого служащего, моложе и приятнее.

Пернилле звонила в тюрьму, пыталась поговорить с Тайсом, ее не соединили. Узнала только, что его продержат там еще сутки, если не дольше. Звонков ему больше не полагалось, но была одна хорошая новость: ей разрешили навестить его ближе к вечеру.

— Простите, — сказала она человеку из банка. — Боюсь, я не смогу сегодня обсудить этот вопрос с мужем.

— Ничего страшного. — Он разложил перед ней принесенные бумаги. — Давайте предположим, что вы выставляете дом на продажу, а тем временем продолжаете там ремонт.

— Так.

— Мы продлим вам сроки по займу, так что вам не придется делать выплаты месяц-другой. Если дом купят быстро, то вы вполне уложитесь в бюджет.

— Хорошо. Я согласна.

— Отлично. Теперь что касается счета, который открыла ваша дочь.

Она уставилась на него в полном недоумении.

— Да, счет на имя Антона и Эмиля. Что делать с этими деньгами?

Пернилле откинула волосы со лба.

— Какой счет?

Он протянул ей выписку:

— Там сейчас одиннадцать тысяч крон. Она делала регулярные взносы. Сумма довольно крупная…

— Что это за счет?

— Сберегательный счет для мальчиков.

— Можно посмотреть?

Она чуть ли не вырвала лист из его рук, всмотрелась в цифры. Да, Нанна клала деньги регулярно, по несколько сотен крон зараз.

— Откуда она брала деньги?

— Зарабатывала? — предположил молодой человек. И, смутившись, вспыхнул.

— Она не работала. То есть в нашей семейной фирме подрабатывала иногда, но не за такие деньги…

Он ничего не мог ей сказать, только то, что счет был открыт в январе прошлого года и что взносы делались каждые две недели и прекратились летом.

— Спешки нет, — сказал он. — Не обязательно принимать решение прямо сейчас. Что ж… — Он встал с неуверенной улыбкой. — Если у вас других вопросов нет…

Пернилле не могла оторвать взгляд от выписки со счета Нанны. Бумага лежала на столе, над семейными фотографиями, и дразнила ее. Издевалась над ней.

Когда представитель банка ушел, она снова набрала номер тюрьмы. Попала на любезного оператора.

— Я приду к мужу сейчас, — сказала она.

Охранник привел Пернилле в крохотную комнату для посещений, сам встал у двери. Тайс сидел сгорбившись на исцарапанной деревянной скамье в ярко-синем тюремном костюме, уставив глаза в пол.

Мгновение нерешительности. Затем она подошла, обняла его, ощутила, как он прижал ее к себе, почувствовала, как потекли по лицу слезы.

Они так и замерли, обнявшись, тихо покачиваясь. Его огромная рука зарылась в ее длинные каштановые волосы, словно в поисках чего-то потерянного. Она плакала.

Потом она села напротив него.

— Как мальчики? — наконец спросил он.

— С ними все хорошо.

Он отвел глаза и сказал:

— Я говорил с адвокатом. Она делает все, что может. Когда я выйду отсюда, я займусь домом и улажу все с банком.

Она отвернулась, вытерла слезы. Ее вдруг пронзила жгучая злость, и она никак не могла понять, откуда взялось это чувство.

— Я все устрою, — продолжал он. — Не волнуйся.

Глядя на бесцветный день за окном, она спросила:

— Что произошло у вас с Нанной прошлым летом?

Он вскинул голову, и она встретилась с ним взглядом. Его глаза — непроницаемые, порой агрессивные — принадлежали той стороне его натуры, которая пугала ее.

— Что?

— Раньше вы… — Слезы полились снова, и она уже не могла их остановить, как ни старалась. — Вы поругались? Может, ты ее чем-то обидел? — Ее голос прерывался, и в нем звучало обвинение — неожиданно для самой Пернилле.

— О чем ты?

Двадцать лет она жила с этим человеком и до сих пор не знала его. У людей всегда есть тайны. Возможно, так и должно быть.

— Нанна открыла в банке счет на имя мальчиков, — сказала Пернилле. — И постоянно делала взносы. То есть она где-то работала. На счету… — Она говорила очень медленно. — На счету сейчас одиннадцать тысяч крон.

— Ты же знаешь, где она работала! У нас.

— Мы не платили ей таких денег.

— Может, я иногда подкидывал. Или она откладывала.

— Тогда зачем держать это в секрете?

— Не знаю.

Пернилле не могла понять, верит она ему или нет.

— Нанна тебе ничего об этом не говорила?

— Нет. — Он потер заросший подбородок, прикрыл глаза. — Ты права. Она злилась на меня, это правда. Я говорил, что ей еще рано жить отдельно от нас. — Он наклонился через стол и взял ее руки в свои. — Чтобы она не так огорчалась, я иногда давал ей денег. Значит, вот что она с ними делала…

— Да, — кивнула Пернилле.

— Это все, что приходит мне в голову.

Она видела, что он пытается улыбнуться. Словно хочет сказать ей то, что говорил всегда: «Я все устрою. Не волнуйся».

Поэтому она улыбнулась в ответ, сжала его руки, обошла старый деревянный стол и поцеловала его.

— Я все устрою, — повторил он.

Лунд приехала на телестудию, чтобы встретиться с журналисткой, которая снимала документальный фильм о выборах. Она следовала за Хартманном и Бремером с самого начала предвыборной гонки.

— Меня интересует только то, что случилось на приеме в ратуше в последнюю пятницу октября, — сказала Лунд.

— И что я с этого получу?

— Ничего.

Журналистка моргнула:

— Это незаконно…

— Нет. Чтобы получить ордер, мне потребуется пять минут. В таком случае вам сегодня вообще не удастся поработать. Мы заберем все ваши материалы и оборудование и сами найдем то, что нужно. — Лунд улыбнулась. — А если мне покажется, что в вашем распоряжении имеется важная для расследования информация, ваша деятельность прервется не на один день.

— Почему я должна вам что-то показывать?

— Потому что у вас нет выбора.

— Все равно я бы хотела получить что-то взамен.

— Хорошо. Вы первая узнаете о том, что я найду. Если я найду то, что нужно. — Лунд села на край стола напротив журналистки и явно не собиралась уходить. — Будет достаточно записей с семи до восьми вечера.

— На приеме в ратуше тридцать первого октября?

— Совершенно верно.

— Ладно. Я помню этот вечер. Праздник был в штабе Хартманна.

Ее пальцы забегали по клавиатуре. Потом она нашла нужное место в отснятом видео. На экране появился Поуль Бремер с бокалом в руке, на лице улыбка.

— Обожаю смотреть, как они притворяются, будто уважают друг друга. Слышали бы вы, что они говорят в частной беседе.

— Вот как?

— На публике они улыбаются и обнимаются, а на самом деле ненавидят друг друга до синевы. И готовы на любую подлость ради пары лишних голосов.

Лунд смотрела на экран, едва слушая болтовню журналистки.

— Вот здесь Хартманн приглашает всех к себе в кабинет выпить.

Скоугор, лидеры меньшинств, Мортен Вебер, Бремер — все вместе со смехом и шутками разбирали бокалы с вином.

— Вы заметили там что-нибудь интересное? — спросила Лунд.

— Да нет, ничего особенного. Хартманн произнес небольшую речь. Смысла очень уж стараться не было — это же не избиратели.

Лунд приникла к экрану, разглядывая мелкие детали. В самой глубине она заметила в толпе фигуру в черном. Этот человек ни с кем не разговаривал и вообще выглядел так, словно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Кто это?

— Йенс Хольк, лидер умеренных. Человек Бремера.

— Он был там весь вечер?

— Ага.

Хартманн произнес тост. Поуль Бремер подошел к нему и встал рядом с широкой улыбкой. Лунд не смотрела на них, ее глаза были прикованы к фигуре за ними.

— Тогда почему Хольк в пальто?

Журналистка равнодушно пожала плечами.

— Он еще будет в кадре?

— Зачем он вам?

— Просто любопытно.

Лунд кивнула на клавиатуру. Женщина нажала несколько клавиш, включила быстрый просмотр, прокрутила запись. Вот камера прошлась широким кругом по всему помещению. Журналистка повторила фрагмент несколько раз, вглядываясь в море тел.

— Я его не вижу. Странно. Мне казалось, он был там до самого конца.

— Что он за человек? — спросила Лунд.

— Хольк? Политикой занимается уже много лет. Серьезный. Но, скорее, неудачник. Без Поуля Бремера он ничто. — Она откатилась вместе со стулом от экрана, потянулась. — Если быть до конца честной, то я не назвала бы его приятным человеком. Ходили слухи, что у него романчик на стороне. До газет дело не дошло, но жена все равно с ним развелась.

— У него был роман? Это правда?

Журналистка засмеялась:

— Это же политика! Или вы не в курсе, на чем она держится?

— Просветите меня.

— Они кормятся сплетнями друг о друге. Живут в своем маленьком мирке, и на все остальное им наплевать. Скажу вам одно…

Лунд вопросительно подняла бровь.

— Чтобы завести роман с Йенсом Хольком, женщина должна быть совсем уж несчастной или одинокой.

Выходя с телестудии, она набрала Майера:

— Машина уехала с парковки в семь пятьдесят пять. Йенс Хольк исчез с приема Хартманна за пятнадцать минут до этого, и больше его не видели.

— Вас искал Букард, — сказал Майер.

— А если Хольк живет как раз в районе Грённинген? Или, может, он снимал номер в одной из гостиниц поблизости?

— Меня это не касается, Лунд.

— В городской администрации поговаривают, будто у него роман.

— Городская администрация не имеет отношения к нашему расследованию. Оставьте политиков в покое. Я не забыл сказать, что Букард вас искал?

— Нет.

— И вы услышали?

Она посмотрела на свой аппарат. Попыталась представить лицо Майера в этот момент.

— Лунд? — прозвучало из динамика неуверенно. — Лунд?

Троэльса Хартманна она застала выходящим из кабинета.

— Прошу две минуты вашего времени, — сказала она.

— Ваш босс в курсе, что вы здесь?

— Я ненадолго. Хотела извиниться.

— Вам лучше уйти, — сказала Риэ Скоугор. — Вы не представляете, сколько доставили нам проблем.

— Знаю, знаю. Мне очень жаль. Это трудное дело. Две минуты?..

Хартманн махнул рукой, приглашая Лунд войти, и закрыл за ней дверь.

— Мне нужна ваша помощь, — сказала она.

— Я принимаю граждан по понедельникам. Можете записаться, как все остальные.

— Что, если я скажу, что вашей машины не было у гимназии?

— Тогда я скажу, что вы опять напутали.

— А что, если я скажу, что машину пригнали обратно и поставили на парковку администрации города?

Хартманн не совсем понимал, к чему ведет Лунд.

— Вечером в ту пятницу, когда вы проводили здесь прием в честь начала кампании. И пригласили своих работников и лидеров остальных групп.

— Что вам от меня нужно, Лунд?

— Я хочу знать, кто ушел с приема раньше других.

— Подождите, подождите. Вы сказали, что машину пригнали от гимназии сюда?

— Кто-нибудь ушел до окончания приема?

В кабинет вошла Скоугор с телефоном возле уха.

— Я могу поговорить с Букардом? — сказала она.

— Может, это был Йенс Хольк? — спросила Лунд.

— Хольк?

Скоугор добралась до Букарда и начала жаловаться ему на Лунд.

— Вы видели его в конце приема?

Хартманн покачал головой.

— Ваш босс хочет поговорить с вами, — встряла в их диалог Скоугор и протянула Лунд свой мобильник.

Та взглянула на советницу Хартманна — да, привлекательная, но слишком жесткая, холодная. И вообще у Лунд складывалось впечатление, что смерть молодой девушки никак не затронула этих людей. Разве что Хартманна — и это заставляло Лунд задуматься.

— Слушаю, — сказала она в телефон, но на самом деле не слышала ни слова из того, что кричал ей в ухо Букард.

Когда в телефоне стихло, она отдала его улыбающейся Скоугор.

— Прошу вас уйти, — сказала та.

Лунд огляделась вокруг. Деревянные панели на стенах, шикарные светильники, дорогая мебель.

— Должно быть, вы чувствуете себя здесь как в замке, — заметила она.

— Уходите, — повторила Скоугор.

Лунд искоса глянула на нее, но обратилась к Хартманну:

— Только это не замок.

В своем пустом кабинете Лунд достала из пачки Майера сигарету, покатала ее между пальцами. Сделала все, что бросившим курить делать категорически запрещается: помяла сигарету, поднесла к лицу, понюхала. Потом вложила в губы, ощутила сухость бумаги на слизистой рта, щелкнула зажигалкой и втянула удушающий дым.

Сигарета не доставила приятных ощущений. Она не изменила ничего к лучшему. Она просто была во рту.

За стенкой кабинета Букард проводил летучку, говоря достаточно громко, так что ей все было слышно.

— У Лунд завтра первый день на новой работе в Швеции, — сообщил шеф дневной смене. — Ее должность переходит к Майеру. Свендсен назначается помощником Майера.

Он уже снял с двери табличку с ее именем. Теперь там осталась только одна надпись: «Инспектор отдела убийств Ян Майер».

Закончив с летучкой, Букард заглянул к ней, покосился на сигарету:

— Я уже известил шведскую полицию, что завтра ты сможешь приступить к работе. От подробностей твоей деятельности решил воздержаться.

— Моя благодарность не знает границ.

Она затянулась сигаретой и посмотрела на него. Букард не умел притворяться долго.

— Мне жаль, что мы вот так расстаемся, — пробурчал он.

— Ты единственный в этом здании, кому пришло в голову повысить Свендсена.

В глазах-бусинах вспыхнуло раздражение.

— Это все, что ты хочешь сказать мне на прощание?

— Нет, есть еще кое-что. — Наконец-то она почувствовала в сигарете прелесть. — Но тебе, наверное, надо сделать еще много важных звонков.

Когда он ушел, появился Майер, постоял у таблички со своим именем. Довольным он не выглядел.

— На Грённинген мы ничего не нашли. Никакой привязки к Хольку.

В дверь просунулась голова Свендсена. Он сиял.

— Вам посылка из Швеции, Лунд, — возвестил он. — Распишитесь, пока еще не уехали. — Последние слова он произнес с особенной радостью.

— Конечно, — кивнула Лунд и показала на сигарету. — Как только освобожусь.

Свендсен пошел на свое место, а Лунд повернулась к Майеру, ткнула пальцем в сторону его удаляющейся спины и сказала:

— Помните, Майер, он их, а не ваш.

Потом подошла к окну. Внизу стоял желтый грузовой фургон, водитель ждал у раскрытой задней двери.

— Мне позвонили криминалисты… — проговорил Майер. — Надо сходить…

Она выдула дым в окно. Вспомнила, сколько раз отчитывала за это Майера.

— Пачку оставьте себе.

Еще одна затяжка, еще одна порция дыма вылетела в сырой ноябрьский воздух.

— Лунд?

— Спасибо, — сказала она, не оборачиваясь.

Когда он ушел, она вернулась к столу, открыла ящик, где хранились вещественные доказательства, нашла пакет со связкой ключей Нанны и положила его в карман.

Накрапывал дождь. Бенгт прислал обратно все ее вещи из Швеции. Она открыла одну коробку: одежда, постельное белье. Ничего, что могло ей пригодиться.

Поэтому она расписалась в получении, позвонила в офис компании-перевозчика, договорилась о хранении вещей, а потом проводила взглядом желтый фургон, который увозил кусок ее жизни. И этот кусок не вернется, пока она не достигнет некой точки в будущем, а вот какой — она не могла даже представить.

Адвокат Лиз Гамборг навестила Бирк-Ларсена в его камере.

— Вагна допросили. Он утверждает, что это он призывал вас отомстить учителю.

— Он этого не делал. Наоборот, хотел меня остановить.

— Так он сказал. И это в нашу пользу. Поэтому не будем ничего менять. Вагну предъявят обвинение как соучастнику. Тюрьма ему не грозит. — Она помолчала. — А вам да.

Бирк-Ларсен тяжело вздохнул, глядя на серый бетонный пол, ничего не сказал.

— Я заверила судью, что вы не попытаетесь скрыться. Что вы не будете оказывать давление на свидетелей по вашему делу, тем более что вы уже признали свою вину.

— И что теперь?

Она пожала плечами:

— Теперь вы можете идти домой.

Бирк-Ларсен почувствовал себя ребенком, которого уговаривают выйти на сцену. Он не любил шуток, и, должно быть, адвокат почувствовала это.

— При условии, — добавила она тут же, — что вы никуда не уедете из Копенгагена. И ни при каких обстоятельствах не будете вмешиваться в расследование убийства. Это важно, Тайс. Если вы еще что-нибудь…

— Я ничего больше не сделаю. Я просто хочу домой.

— Хорошо. Для вашего блага и блага вашей семьи ведите себя тихо. Не общайтесь с прессой. Ничего не затевайте. Просто вернитесь к своей нормальной жизни.

Он сжал губы.

— Насколько это возможно, конечно. Простите. Это было бестактно с моей стороны. Вы можете получить свои вещи. Тайс…

Она хотела что-то сказать, но не решалась.

— Что? — спросил он.

— Сейчас люди очень сочувствуют вам и Пернилле. Но сочувствие — это как кран. Один поворот… — Она сделала рукой вращательное движение. — И все, его нет. То, что придет на смену, не будет таким приятным. Станьте незаметным. Будьте терпеливым. Я встречусь с вами перед судом. И постараюсь, чтобы вы не попали в тюрьму.

Он кивнул.

Адвокат улыбнулась ему на прощание и ушла, оставив его одного. Тайс Бирк-Ларсен сидел один в камере, в синей тюремной робе и черных ботинках, заросший рыжеватой щетиной. Он сидел и думал о странном мире по ту сторону двери.

От неожиданной радости Пернилле вскрикнула. Тут же позвонила Лотте, попросила приглядеть за детьми, стала собираться.

Сестра появилась очень скоро, успев забежать в магазин, чтобы купить племянникам конфет и новую книжку.

Эти ежедневные ритуалы, принимаемые до поры до времени как должное, — суть семьи. И источник боли, когда семья сломана.

Лотта набрала ванну, помогла мальчишкам забраться в воду. Пернилле, уже в плаще, хотела взять ключи от машины со стола, мимоходом глянула в пакет с покупками Лотты, подумала: всего одна упаковка конфет.

Маленькая бутылочка с шампунем, чипсы, печенье… Лотта жила одна и покупала все в смехотворно малых количествах. Сверху в пакет была брошена пачка писем, — видимо, Лотта хотела разобрать почту, когда дети заснут.

Ее вдруг привлек квадратный плотный конверт с казенным шрифтом, лежащий сверху. На нем было напечатано имя Нанны и адрес Лотты.

Из ванной доносился детский визг и голос Лотты, усмирявшей племянников.

— Дай мне утку! — кричал Эмиль.

— Сначала прекрати плескаться водой, — говорила ему Лотта.

Не думая, Пернилле достала конверт, вскрыла его. Внутри была серебряная открытка с изображением наряженной елки. Приглашение на корпоративную рождественскую вечеринку в какой-то ночной клуб в центре. Через четыре недели.

Она смотрела на приглашение и чувствовала, как стынет душа от холода предательства.

— Где же эта утка? — спрашивала Лотта из-за двери ванной. — Ага. Вот она.

Она нашла игрушку, потом вышла попрощаться с Пернилле. И все поняла.

— Нанна работала с тобой, — произнесла Пернилле, сжимая в руках открытку. — Она дала им твой адрес. Вот почему мы ни о чем не знали.

Лотта с виноватым видом подошла к Пернилле, взяла у нее приглашение.

— Когда это началось?

«Ах ты, сестра моя младшая, — думала Пернилле. — Никогда не доверяла тебе».

— В январе.

Пернилле вспомнилось, какой Лотта была в детстве — проказливым, изворотливым ребенком. Она мало изменилась с тех пор, как оказалось.

— Нанна иногда подрабатывала у нас, на заменах. А летом вовсе перестала.

Пернилле этого было мало. Лотта облизнула губы, попыталась взять себя в руки, выглядеть более убедительно.

— Она не планировала ничего такого. Просто однажды зашла ко мне по какому-то делу, ей понравилось… — Лотта пожала плечами.

Пернилле оглядывала свою маленькую квартиру и видела тесные комнатки, фотографии на стене, самодельный стол, книги, телевизор, детские вещи — видела то близкое и сокровенное, что называется семьей.

— Понравилось?

— Это все случайно получилось. Я не увидела в этом ничего плохого.

Она не знала, кричать ей или плакать, накинуться на Лотту или убежать. Вместо этого она спросила только:

— Что произошло летом?

Лотта сложила на груди руки. Она почувствовала себя увереннее, увидев возможный выход.

— Об этом тебе лучше спросить у Тайса.

— Шарлотта, ты моя сестра. Скажи мне, что случилось.

Из ванной раздавался веселый крик и плеск воды — Антон и Эмиль, предоставленные сами себе, расшалились.

— Работа ей нравилась. Потом она стала с кем-то встречаться. С мужчиной.

— Кто он?

— Не знаю имени, она не хотела говорить. Знаю только, что познакомились они там, в клубе.

— Он давал ей деньги?

Лицо Лотты снова стало хитрым, как в детстве.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто скажи мне: он давал ей деньги или нет?

— Думаю, нет. Это было не из-за денег. Она стала опаздывать на работу, потом вообще как-то не пришла. Я заволновалась.

Пернилле уже знала, что последует, но она должна была услышать все.

— Я позвонила Тайсу, — сказала Лотта. — Извини… Ты тогда уехала с мальчиками на школьную экскурсию. Мы нашли Нанну в номере гостиницы. Она была пьяна. Потом она пообещала Тайсу, что перестанет встречаться с этим человеком.

Она пообещала Тайсу. Пернилле стало так смешно, что она хохотала, запрокинув голову назад, пока слезы не полились из глаз.

— Прости, — сказала Лотта.

Пернилле подошла к сестре, взяла у нее полотенца и резиновую уточку.

— Я хочу, чтобы ты ушла, — сказала она.

— Пернилле…

— Я хочу, чтобы ты ушла.

Очередной раунд дебатов должен был состояться в «Черном бриллианте» — угловатом здании из черного гранита и стекла, где разместилась Королевская библиотека Дании.

Дело об убийстве Нанны Бирк-Ларсен по-прежнему преследовало Троэльса Хартманна. В машине по дороге в «Черный бриллиант» Риэ Скоугор и Мортен Вебер говорили почти только об этом.

— Лунд говорит, что машину от гимназии перегнали на парковку мэрии, — сказал Хартманн, когда они вошли в библиотеку. — Почему? Кому в голову пришло привезти ее назад?

— Если бы нас это касалось, мы бы уже услышали об этом, — с усталым вздохом сказала Скоугор. — А Лунд вообще больше не занимается этим делом, я же говорила тебе.

— Может, поэтому на парковке было столько полицейских? — предположил Вебер.

— И что они там делали? — спросил Хартманн.

— Я не знаю, — пожал плечами Вебер. — Наверное, то, что всегда делает полиция.

Они приближались к залу, где должно было состояться мероприятие.

— Приготовься, Троэльс, — сказала Скоугор. — Пора улыбнуться.

У него не было настроения улыбаться.

— И почему она спрашивала меня о Хольке? — продолжал недоумевать он на эскалаторе, поднимаясь туда, где ждала его публика.

— Про Холька нам важно знать только одно: согласится он поддержать нас или нет.

— Да нет же, — упорствовал Хартманн. — Нам нужно знать, что происходит. Я не хочу, чтобы у нас опять были проблемы.

— Все проблемы были из-за Лунд! — отрезала Скоугор. — Все, ее больше нет. Сосредоточься на деле. Это главное сейчас.

— Я должен знать!

— Господи, Троэльс, сколько можно, — пробормотала Скоугор и направилась навстречу устроителям дебатов.

Вебер проследил за ней взглядом, потом повернулся к Хартманну:

— Это тот редкий случай, когда я с ней согласен. Думай о предстоящих дебатах. С остальным мы разберемся позднее.

Вебер и Скоугор уселись в зрительном зале, а Хартманн взошел на подиум.

Бремер был уже там. Как всегда, безукоризненно одет, лицо слегка раскраснелось от жара софитов, губы растянуты в улыбке.

— Добро пожаловать, Троэльс, — провозгласил он, тряся руку Хартманна. — Вы, я слышал, пытались ловить рыбку в мутной воде? Ну и каков улов? — Смех, фамильярный хлопок по плечу, потом взмах руки в адрес кого-то из публики, какие-то таинственные знаки людям, с которыми был знаком — а может, и нет.

Все это обычные трюки политиков. Троэльс Хартманн знал их все — научился у Бремера — и сам мог бы разыграть весь арсенал. Но не сейчас.

Справа к ним двигался человек в мятом черном костюме. Бремер подскочил, взял Йенса Холька за руку, произнес нарочито громко:

— Добрый вечер, дружище. Садись рядом со мной, Йенс, садись… — Он подтянул стул.

— Спасибо, нет, — буркнул Хольк, не поднимая глаз, и прошел дальше вдоль стола.

Он остановился возле Хартманна.

— Здесь свободно? — сказал он, берясь за спинку стула.

— Садись, если хочешь, Йенс…

— Да, мне хотелось бы, — сказал Хольк и сел.

Улица Грённинген тянулась всего на полкилометра и шла вдоль боковой границы крепости Кастеллет. Все строения на этой улице — многоквартирные дома по большей части — стояли по одну сторону дороги. Ключи Нанны Бирк-Ларсен не подошли ни к одной из дверей в этих домах.

Потратив полчаса на проверку всех замков, Лунд обошла дома в коротком переулке в южной части Грённинген. И там ничего. Она позвонила Майеру.

— Мне нужна ваша помощь, — сказала Лунд.

— Вы ошиблись насчет Холька. В тот вечер он уехал на своем личном автомобиле.

— Вы проверили, не имеет ли кто из политиков квартиры на Грённинген?

— Проверили. Никто. И вокруг этой улицы тоже не проживает ни один из политиков. У группы либералов есть квартира на Сторе-Конгенсгаде.

— Где именно?

— Что вы задумали?

— Где?

— Дом сто тридцать.

Через несколько минут Лунд добралась до названной улицы, нашла нужный дом. Длинная и оживленная улица Сторе-Конгенсгаде начиналась в северной части Грённинген и вела от окрестностей вокзала Эстерпорт в центр города. Таксист Леон Фреверт говорил, что высадил Нанну недалеко от слияния двух этих улиц. И как же она сама не догадалась.

Влево от дороги уходили вглубь бесконечно длинные и приземистые старые дома цвета охры квартала Нюбодер — бывшие казармы военных моряков, застывшие в темноте ровными рядами, словно солдаты по стойке смирно.

— Квартира на четвертом этаже, — сказал Майер. — Вы где?

На массивном здании из красного кирпича ярко белели в свете фонарей рамы. Большой подъезд. Множество звонков. Замок «Руко» — и ключи Нанны той же фирмы.

— А вообще, это уже неважно, — добавил Майер. — Мы проверили Хартманна. Лунд?

— Что?

— Вы где? Что происходит?

— Ничего, — сказала она и положила телефон в карман.

На связке два ключа — один от двери парадной, другой от квартиры.

Лунд подошла к широкой двустворчатой двери, вставила первый ключ, повернула. Ничего.

Попробовала второй. Дверь открылась.

Старинный лифт с двойными складными дверцами вмещал не больше четырех пассажиров. Она вошла, нажала кнопку четвертого этажа. Механизм подъема заурчал, потом загудел.

Дом казался пустым. Она ехала вверх мимо офисов и кабинетов дантистов, мимо частных квартир и дверей без опознавательных знаков. Наконец лифт замер. Лунд вышла и стала осматриваться.

Майер вернулся в отдел криминалистов, вновь просматривал видео с автомобильной парковки. Вот черная машина тронулась с места, отъехала. Присутствие водителя едва угадывалось.

— Остановите здесь! — велел он технику. — Что это было? Как будто вспышка какая-то.

— Это флуоресцентная лампа, должно быть, мигнула. Неисправная, может.

— Давайте-ка еще назад. Медленно, шаг за шагом.

Они нашли семь кадров, на которых, подсвеченное мгновенной вспышкой, за стеклом автомобиля проявилось лицо мужчины.

— Кто это, черт возьми? — спросил Майер, стараясь сдержать нетерпение. — Можно что-нибудь сделать с качеством картинки?

— Попробовать можно.

Зазвонил мобильный.

— Это Лунд.

— Как раз вовремя. Мы вот-вот узнаем, кто был в машине.

— Это был Троэльс Хартманн, — сказала Лунд.

— О чем вы?

Лунд молчала, занятая своими мыслями.

— Лунд? Лунд? Где вы? Что там у вас? Говорите, не молчите! Пожалуйста.

— Я в служебной квартире группы либералов на Сторе-Конгенсгаде. Ключи Нанны открывают как уличную дверь, так и дверь в квартиру. Вызывайте криминалистов. Встречаемся здесь.

— Хартманн?

— Вы же слышали.

На экране появился обработанный фрагмент кадра с лицом водителя. Из серого тумана проступили знакомые черты.

Майер подумал: «Ну все, красавчик, теперь ты мой».

— Едем, — сказал он в телефон.

Через час на месте была вся команда: десять человек в белых защитных костюмах поверх голубой униформы. Наготове перчатки, прожекторы, фотокамеры, химикаты.

Лунд провела вторую группу во внутренний двор и сама ходила среди криминалистов, проверяла их работу, давала советы и высказывала мнение. Кое-что принималось благосклонно, кое-что игнорировалось.

Майер принес ей кофе. Букард не сказал ни слова.

Она провела их через входную дверь к старому шумному лифту.

— Таксист высадил Нанну не здесь, а на Грённинген без четверти одиннадцать. Полагаю, она не хотела, чтобы кто-нибудь узнал, что она здесь была. До квартиры она добралась за четыре-пять минут. Помещение принадлежит либералам, подарено кем-то из спонсоров. Использовалось для деловых обедов, встреч, размещения гостей.

— Кто живет в доме? — спросил Майер.

— Большинство квартир переоборудовано под офисы или корпоративное жилье. На выходных тут практически пусто.

На четвертом этаже они вышли. Лунд подошла к квартире, продемонстрировала ключи Нанны в действии.

Внутри уже работало шесть специалистов в белых костюмах и голубых пластиковых шапочках. Квартира была похожа на шикарный гостиничный номер: красные бархатистые обои, старинная мебель.

— Мы уже обнаружили ее отпечатки, — сказала Лунд, вручая им перчатки и бахилы.

Когда они были готовы, Лунд провела их вглубь квартиры.

Повсюду бросались в глаза плакаты с лицом Хартманна. Посреди гостиной стоял разбитый стеклянный столик, рядом валялись осколки чего-то похожего на графин.

Лунд подошла к столу, показала отметки на ковре:

— Кровь той же группы, что и у Нанны. Образцы отправлены на анализ, ждем подтверждения, что это ее кровь. Найдены следы борьбы.

У окна стоял массивный стол орехового дерева.

— Здесь было пресс-папье, мы нашли на нем отпечатки Нанны. Она швырнула его в зеркало.

Лунд обернулась вокруг себя на триста шестьдесят градусов, оглядывая комнату. Битое стекло. Беспорядок.

— Она не просто боролась с ним. Она злилась. Сорвалась, как мне кажется. И встреча не была случайной. Она его знала. Они поссорились. Размолвка любовников, переросшая в драку.

— Для экспертов тут полно работы, — вставил Майер. — Если повезет, к завтрашнему утру получим анализ ДНК.

Лунд переместилась в спальню. Открытая дверь была облеплена стикерами и метками криминалистов.

— Нанна забежала сюда и пыталась заблокировать дверь. Он распахнул ее ударом ноги.

Простыни на кровати были чуть примяты, как будто на них только сидели, но не более того.

— Я думаю, здесь он ее не насиловал. И не избивал. Это еще впереди. Где-то в другом месте.

Лунд пыталась представить, что же здесь случилось. Ссора? Драка? Но после этого Нанна была жива еще целых два дня. В головоломке не хватало огромного куска.

Втроем они вышли на балконную террасу. Букард оперся о перила, Лунд встала прямо перед ним. Первым заговорил Майер:

— Если вы ходили к криминалистам и смотрели запись камер наблюдения, то вам прекрасно известно, что в «форде» сидел Хартманн. Я за две минуты это просек, вряд ли вам понадобилось больше времени.

— Я хочу поговорить с Лунд наедине, — сказал шеф.

— Хватит уже этого дерьма! — взорвался Майер. — Меня тошнит от ваших тайн. — Он стукнул кулаком по железным перилам. — Букард! Букард! Я хочу знать, что тут происходит. Вы должны рассказать нам. Обоим.

Старый полицейский поник, побежденный:

— Все не так, как вы думаете.

— А как? — спросила Лунд. — Ты стер контакт из ее мобильника. Удалил звонок из списка вызовов.

— Нет, это не я, — оборонялся он жалко. — Не я.

— Кто же тогда?

Он не ответил.

— Мы вызываем Хартманна на допрос, — заявила Лунд.

— И нам нужна изъятая информация, — добавил Майер.

Стоя на холодной террасе, Букард тяжело вздохнул. Несчастный слуга, защищающий своего господина.

— Ну? — спросила Лунд.

— Я достану ее для вас.

— Хорошо, — сказала она, и они ушли, оставив его одного в темноте.

Оба советника кандидата на пост мэра с чувством удовлетворения собрались в кабинете Хартманна. Дебаты прошли великолепно. Мортен Вебер сообщил, что лидеры меньшинств встречались утром, чтобы все-таки обсудить возможность альянса.

— Если Хольк с нами, — вновь и вновь повторяла Скоугор, сидя за своим ноутбуком, — остальным деваться некуда. Но что заставило его передумать?

Только Хартманн не выглядел довольным.

— Я не знаю. Он ничего не объяснял. Почему Лунд расспрашивала о нем? И что за разговоры про машину?

Скоугор отмахнулась от его вопросов.

— Если Хольк имеет отношение к убийству, я должен знать, — настаивал Хартманн.

— Я оставила Майеру сообщение.

— Этого недостаточно.

Вебер доставал вино из шкафа, раскладывал на тарелки принесенные бутерброды.

— Я не хочу больше сюрпризов, Мортен, — говорил Хартманн. — Думаю, ты тоже.

— Никаких сюрпризов. — Мортен откупорил бутылку, наполнил три бокала. — Йенс Хольк просто почувствовал, что ты победишь, других аргументов ему не нужно, Троэльс. Не усложняй.

У Скоугор зазвонил телефон, она отошла в сторону поговорить.

— Бремер не на шутку обеспокоен, — добавил Вебер. — Он понимает, что земля уходит у него из-под ног.

Скоугор закончила разговор, посмотрела на Хартманна.

— Звонили из полиции, — сказала она.

— И что?

— Они хотят с тобой поговорить.

— Ради всего святого…

— Троэльс. Они просят, чтобы ты приехал в Управление полиции. Сейчас.

— Это из-за Холька и машины?

— Не похоже.

— Тогда в чем дело?

— Я не знаю. Мне сказали только, что ты должен ехать немедленно. Или они сами за тобой приедут. А этого хотелось бы избежать.

Бокал Хартманна остановился на полпути ко рту. Он резко опустил руку на стол, темное бургундское растеклось по лакированному ореху. Потом он пошел за своим пальто. То же самое сделала Скоугор. И наконец оторвался от еды и последовал за ними Вебер — после того, как Скоугор смерила его хмурым взглядом.

Через десять минут все трое пересекали открытый внутренний двор на пути к спиральному лестничному пролету, ведущему в отдел убийств.

Лунд вместе с Майером и Свендсеном встретила их перед комнатой для допросов.

— Я просила приехать только вас, Хартманн, — сказала она, глядя при этом на Скоугор и Вебера.

— У меня крайне мало времени.

— Мы хотели бы поговорить с вами наедине.

— В чем, собственно, дело?

Лунд указала на дверь:

— Присядьте.

Скоугор была в ярости.

— Если это допрос, так и скажите. От вас одна головная боль, Лунд!

Майер улыбнулся ей:

— У нас просто возникло несколько вопросов. Мы уверены, человек вашего ранга никогда не откажется помочь полиции.

— Если хотите, пригласите адвоката, — добавила Лунд.

Хартманн удивленно помотал головой:

— С какой стати мне может понадобиться адвокат?

Они не ответили.

Хартманн жестом велел своим помощникам подождать его в коридоре и с мрачным видом вошел в комнату.

Лунд и Майер уселись за стол напротив него и показали ему запись камеры наблюдения с парковки напротив ратуши — тот фрагмент, где черный «форд» выезжает на улицу.

— Эта машина похожа на одну из наших, — сказал Хартманн. — Но черных машин в городе полно.

— Не догадываетесь, кто за рулем? — спросила Лунд.

Он пожал плечами:

— Нет. Откуда мне знать? Наверное, кто-то из сотрудников. Если это важно, я попрошу своих людей проверить.

— Спасибо, не надо, — сказал Майер. — Мы же полиция, помните?

Он нажал на несколько клавиш, увеличил выбранный кадр. На мониторе появилось лицо. Не ограничившись этим, Майер положил перед Хартманном распечатку кадра.

Хартманн пристально посмотрел на Лунд.

— Все верно, — сказал он. — Это было после нашего приема. В тот вечер я отпустил водителя. Поэтому пришлось воспользоваться машиной, нанятой для штаба.

Лунд улыбнулась. Вошел Свендсен с кофе. Хартманн почувствовал себя свободнее.

— Значит, вы рано покинули прием? — сказала Лунд.

— У меня разболелась голова. И еще нужно было дописать речь.

Лунд налила ему кофе.

— Куда вы поехали?

— У нас есть квартира на Сторе-Конгенсгаде. Я решил, что заеду туда, подготовлю речь. А что такое?

— У кого есть ключи от этой квартиры?

— У меня. Еще есть запасной в офисе. Наверное, кто-нибудь из штаба тоже имеет дубликат. Точно сказать не могу.

— Но квартирой пользовались вы?

— Как я уже сказал. Объясните, в чем дело?

Лунд разложила перед ним фотографии на столе.

— Машина, на которой вы ехали, та самая, в которой нашли Нанну. От гимназии «форд» пригнали на парковку, откуда его забрали вы.

Он ошеломленно смотрел на Лунд.

— Что вы делали в квартире? — спросил Майер.

— Не может быть, чтобы это была одна и та же машина, — проговорил Хартманн.

— Что вы делали в квартире? — повторил свой вопрос Майер.

— Ничего особенного. Пробыл там часа два.

— Так же как и Нанна Бирк-Ларсен, — сказала Лунд, придвигая ему очередную стопку снимков. — У нее был свой ключ. Там на нее напали, потом увезли — в той машине, которую вы взяли на парковке мэрии.

Лунд придвинула к нему фотографию, сделанную в квартире на Сторе-Конгенсгаде: сломанный стол, разбитое зеркало, стекло на полу. Метки на местах, где были сняты отпечатки пальцев.

— Это наша квартира? — наконец выговорил он, едва шевеля губами.

— Давно вы знали девушку? — спросил Майер.

Хартманн не мог оторваться от фотографий. С застывшим лицом он медленно перебирал их одну за другой.

— Я не знал ее. Никогда с ней не встречался.

Майер фыркнул:

— Машина. Квартира. И тот факт, что до сих пор вы ни разу о них не обмолвились.

— Так нечего было говорить! Я взял машину. Приехал в квартиру. Выпил пару банок пива. Потом решил отправиться домой пешком.

Полицейские молча ждали продолжения.

— В понедельник утром я хотел забрать машину, но ее возле дома не было. Я решил, что в квартире побывал кто-то из штаба, нашел ключи и взял машину. А ключи я оставил на столе.

Майер вздохнул:

— Почему вы забрали из комнаты охраны пленку с записью? Боялись, что мы вас увидим?

— Что? Я ничего не знаю ни о каких пленках.

— Ваш номер был удален из списка контактов на мобильном телефоне Нанны Бирк-Ларсен, — добавила Лунд.

— Это невозможно. Я даже не знал эту девушку.

— Что вы делали в те выходные? — спросил Майер.

Хартманн выругался и поднялся на ноги.

Лунд встала перед дверью, загораживая проход. Хартманн был встревожен и зол.

— Вы будете отвечать, Хартманн?

— С какой стати? Моя личная жизнь никого не касается. И вас в том числе.

— Речь не о вашей личной жизни… — начал Майер.

Дверь в кабинет распахнулась. Вошел Леннарт Брикс.

Брикс. Новый заместитель Букарда, недавно прибыл в столицу из регионального ведомства. Высокий, внушительный, с угловатым неприветливым лицом. Его назначили две недели назад и пока редко видели в отделе. Теперь же он вел себя так, словно отдел принадлежал ему.

— Я заместитель начальника отдела, — представился Брикс. — Добрый вечер.

Он направился прямиком к Хартманну, поздоровался с ним за руку. Встал рядом и обернулся к Лунд, Майеру и Свендсену.

— Как я понимаю, возникли проблемы, — сказал он.

Через пять минут Лунд закуривала вторую сигарету и смотрела, как Хартманн в сопровождении Скоугор и Вебера уходит из Управления полиции. Ян Майер стоял рядом с ней и жевал жвачку.

Брикс проводил троицу до конца коридора, затем вернулся к Лунд и Майеру. Черная рубашка, черный костюм, блестящие итальянские ботинки, тоже черные, — он и сам мог сойти за политика.

— Хартманн подтвердил, что воспользовался машиной. Очевидно, он покинул квартиру до того, как там появилась девушка. Он готов дать любые разъяснения, касающиеся квартиры. Вы можете допрашивать всех его сотрудников без исключения. У вас даже нет доказательств того, что девушка была там изнасилована, Лунд. Она могла просто поссориться с кем-то.

— У нас нет намерений говорить с его сотрудниками, — сказала Лунд.

Брикс прислонился к двери, наблюдая за ней. В свою очередь она тоже оценивала его: твердый, решительный человек.

— Если бы вы вели себя повежливее, то узнали бы, что у Хартманна есть алиби. Вы ищете человека, который был с Нанной Бирк-Ларсен весь уик-энд. Хартманн же, покинув служебную квартиру, направился к Риэ Скоугор.

— Нам он сказал, что пошел домой.

— Его отношения с Риэ Скоугор — частное дело. И он желал бы не затрагивать его.

— Если бы нам хоть кто-нибудь сказал правду… — заговорил Майер.

— На следующее утро они отправились в конгресс-центр, где в течение всего дня у них были официальные встречи.

— Можно нам проверить это? — спросил Майер.

— Не вижу необходимости. — Брикс посмотрел на каждого из них по очереди. — В следующий раз, когда захотите пообщаться с кем-то вроде Хартманна, предлагаю вам обоим сначала хорошенько подготовиться.

Когда он ушел, Лунд отдала недокуренную сигарету Майеру.

— Давайте все же проверим алиби. Потом надо узнать, кто еще пользуется квартирой. То есть весь штаб Хартманна все-таки нужен нам для допроса. — Она посмотрела на него. — Вы не возражаете?

— Ни в коем случае, — ответил он.

К ним заглянул Свендсен с сообщением. Пернилле Бирк-Ларсен хотела немедленно поговорить с Лунд.

— У нас нет на это времени. Если она опять по поводу того, что ее муж под стражей…

— Дело не в этом. Его выпускают. — Свендсен хмыкнул насмешливо. — Она даже не пошла встречать его, Лунд. Вам должно быть лестно.

Тайс Бирк-Ларсен шел в Вестербро пешком. Двадцать минут под дождем по пустынным улицам.

Пернилле дома не оказалось. Не было там и мальчиков. Стоя на кухне возле горшков с цветами и фотографий, он позвонил ей, но у нее был включен автоответчик. Тайс подождал пять минут и попробовал снова.

В начале двенадцатого внизу хлопнула дверь. Он бегом спустился в гараж. Там горел свет. В конторе перед расписанием рейсов на завтра стоял Вагн в красном комбинезоне и черной шерстяной шапочке.

При виде Бирк-Ларсена Скербек удивился.

— Ты не знаешь, где Пернилле, Вагн?

— Когда тебя выпустили?

— Только что.

— Здорово. То, что случилось с учителем…

— Ты ее видел?

Скербек озадаченно наморщил лоб:

— Вечером пришла Лотта, чтобы посидеть с ребятами. Но очень скоро они все ушли.

Бирк-Ларсен стоял в конторе, сунув руки в карманы, и пытался найти в словах Скербека смысл.

— Зачем?

— Не представляю.

— Куда?

— Тайс, господи, да откуда мне знать?

— Но ты говорил с ней?

— Я думал, она поехала за тобой. — Скербек тоже ничего не понимал.

Бирк-Ларсен вернулся в квартиру, снова позвонил жене. Безрезультатно.

Пернилле Бирк-Ларсен привезла в Управление полиции свою сестру Лотту. Чуть ли не за волосы приволокла, судя по виду их обеих.

Лунд выслушала их, потом попросила:

— Расскажите мне об этом заведении, Лотта. «Клуб разбитых сердец», вы сказали?

— Это закрытый клуб. Вход только по приглашениям.

Майер сидел молча, что-то записывая в блокнот.

— Что там делала Нанна?

— Работала официанткой, обслуживала столики. Я всегда за ней приглядывала.

— Нанне нравился клуб?

— Само собой. Там гораздо интереснее…

— Чем где? — спросил Майер.

— Чем принимать звонки в компании по перевозкам.

Пернилле сидела в коридоре за стеклянной перегородкой.

Она наотрез отказалась уходить.

— Как вы узнали о том, что Нанна с кем-то встречается?

— Она стала пропускать свои смены, все время просила подменить ее. Сначала все казалось…

Она была красивой женщиной, но с лицом грустным и бледным. Должно быть, сказывалась работа в вечернее время. И возможно, что-то еще.

— Все казалось вполне невинно.

— Потом что-то случилось?

— Однажды она не пришла, не предупредив меня заранее. Я не могла до нее дозвониться, заволновалась, позвонила Тайсу и рассказала ему обо всем. Пока мы искали ее, мне позвонили из гостиницы недалеко от вокзала. Нанна дала им мой телефон.

Лунд смотрела на нее с недоумением.

— Зачем она сняла номер?

— Она слишком много выпила. Потому что расстроилась. Как я поняла, тот мужчина порвал с ней. Его там не было, только Нанна.

— Она принимала наркотики? — спросил Майер.

— Вряд ли.

— Что она рассказывала о том мужчине?

— Я думаю, он был женат. Трудно сказать — Нанна была очень скрытной. Даже имени его не называла. Она… — Лотта не сразу смогла подобрать слова. — По-моему, у нее был такой период… Знаете, когда девушка влюбляется в кого-то нового каждую неделю.

— Но ведь этот роман длился несколько месяцев, — возразила Лунд.

— Только этот роман. Да, я вспомнила. Она называла этого человека Фауст.

— Фауст? — переспросила Лунд, записывая имя.

— Это не настоящее имя, конечно.

— Конечно. Почему она его так звала?

— Не знаю.

Майер снова оторвался от записей.

— Они встречались всю весну и лето, — сказал он. — После того случая она больше не говорила о нем?

— Нет. — Ее глаза нашли фигуру Пернилле за стеклом. — Моя сестра подумала, что вам это нужно знать.

— Она права, — коротко ответил Майер.

— Нанна никогда не упоминала, где она виделась с Фаустом? — спросила Лунд.

— По-моему, в гостиницах.

— Можете назвать в каких?

Лотта Хольст пыталась припомнить что-то.

— Сначала это были гостиницы. А потом, кажется, они ездили в какую-то квартиру.

— В квартиру?

— Да. Она говорила, что там очень шикарно. Мебель старинная, очень дорогая.

Лунд ждала продолжения, но Лотта больше ничего не говорила.

— Где эта квартира? — спросила Лунд.

— Не знаю. Хотя… — Еще одно воспоминание всплыло из глубины памяти. — Она упоминала, что это недалеко от старых казарм. Тех, желтых, куда возят школьников на экскурсию.

— В Нюбодере? — спросила Лунд, многозначительно глядя на Майера.

— По-моему, да.

— Может, на Сторе-Конгенсгаде?

Лотта удивленно замигала.

— Точно! Я вспомнила. А как вы узнали?

Уже ближе к одиннадцати Лунд добралась до квартиры матери. Майер позвонил ей, когда она поднималась по лестнице.

— Среди членов «Клуба разбитых сердец» нет ни одного по имени Фауст. А люди Хартманна просили передать, что отныне он будет общаться с нами только через адвоката.

— Кто-нибудь из его штаба состоит в клубе?

— Я пока не нашел таких.

В квартире было темно и тихо. И пусто.

— Это вымышленное имя, Майер. Помните, кто такой Фауст? Хороший человек, которого соблазняет дьявол. Сходите в клуб, поспрашивайте там.

— Вы что, музыку не слышите? Где я сейчас, по-вашему?

Да, в телефоне были слышны звуки — дребезжащая диско-музыка и жужжание миллиона голосов.

Лунд скинула сапоги и включила на кухне свет, открыла холодильник — ничего. Зато на плите стояла кастрюля, а в ней — жаркое.

— Как-то не верится, что сюда заходят политики подрыгать ногами, — поделился своим мнением Майер. — Это сразу стало бы известно. Но может, он сюда и не ходит.

Она включила громкую связь, положила телефон на стол, а сама зажгла под кастрюлей газ.

— Вы о чем?

— На сайте клуба есть служба знакомств. Может, они тоже так познакомились?

Вряд ли жаркое будет намного лучше, если его долго греть, решила Лунд. Она выключила газ, когда блюдо стало едва теплым, взяла из ящика ложку и начала есть прямо из кастрюли.

— Надо будет вызвать специалиста, чтобы покопался на этом сайте, — сказал Майер.

В холодильнике нашлась бутылка пива «Карлсберг». Она сорвала крышку, сделала глоток из горлышка.

— Хорошо, — сказала она, возвращаясь к кастрюле. — Сообщите, если будет что-то интересное.

— О, кому-то везет! — протянул Майер. — Вы там что-то едите. У меня с обеда крошки не было во рту.

Лунд заглянула в кастрюлю:

— Да, мне повезло.

С кастрюлей в обнимку она пошла к дивану, но вспомнила, что до сих пор в пальто. Кое-как, не расставаясь с жарким, умудрилась скинуть пальто на пол. Потом включила ноутбук и дальше делила свое внимание между монитором, кастрюлей и пивной бутылкой.

Как и говорил Майер, у «Клуба разбитых сердец» был сайт знакомств, причем открытый для любого, не только для избранного круга.

Она заполнила анкету нового пользователя — на имя Янны Майер. Пол женский, ориентация гетеросексуальная, пароль «бананы».

Пока Лунд ждала электронного письма с подтверждением регистрации, домой вернулась ее мать.

— А где Марк? — спросила Лунд.

— Мы ходили в кино с ним и с Магнусом, потом я купила им пиццу. Марк захотел переночевать у Магнуса, и я разрешила. — Вибеке кисло улыбнулась. — Тебя не было рядом, спросить твоего согласия я не могла.

Пришло подтверждение с сайта знакомств. Лунд нажала пару клавиш и оказалась на страничке форума.

— Все нормально, я не против, — сказала она.

Мать ходила по комнате, хотя дел у нее там особых не было.

— А ты как? — спросила она.

— Только что поела. Сегодня был тяжелый день.

— Продвинулась куда-нибудь?

— Да. Но еще не все ясно. Извини.

Внизу страницы была поисковая строка. Она впечатала слово «Фауст».

— Сегодня Марк говорил по телефону с отцом.

Сайт работал медленно. Лунд отпила еще пива.

— О чем?

— Он приезжает в Копенгаген и хотел повидать Марка. Марк не мог сказать, будете ли вы в Швеции или еще в Дании.

— Пусть встречаются. Расследование пока не закончено.

— Да, мы заметили.

Вибеке встала в двери, глядя на дочь своим особенным взглядом: одновременно сердитым, сочувственным и растерянным.

— Еще звонили из транспортной компании насчет вещей, что Бенгт прислал из Швеции. Они не могут взять их на хранение — ты не являешься их постоянным клиентом. Поэтому я сказала, чтобы коробки привезли сюда. Они в подвале.

Сказав это, Вибеке скрылась в ванной. И Лунд была этому рада. Она не знала, что говорить.

Бенгт.

Казалось, прошла целая вечность с момента их странного прощания на вокзале.

Она посмотрела на монитор. По результатам поиска на сайте нашлась одна запись со словом «Фауст». Лунд нажала на ссылку.

Профиль участника без фотографии, только силуэт. Рядом строчка: «Самое трудное — управлять сердцем».

7

Среда, 12 ноября

К восьми утра Вебер собрал всех, кто так или иначе имел отношение к предвыборной кампании. Хартманн поднялся.

— Такое случается не часто, — начал он, — но сейчас полиции необходима наша помощь. Сегодня вас будут по очереди вызывать в управление, чтобы задать ряд вопросов. Я прошу вас быть предельно честными и откровенными. Отвечайте на все их вопросы. Нам нечего скрывать.

Среди собравшихся был и Олав Кристенсен.

— А в чем дело? — спросил он.

— Все, что нужно, вам сообщит полиция. Я не вправе вдаваться в подробности. Но хочу подчеркнуть: все, что вы услышите, является строго конфиденциальной информацией. Я полагаюсь на вашу сдержанность. — Хартманн обвел взглядом помещение. — Особенно за пределами этих стен. Вокруг нас и так слишком много слухов.

Когда все разошлись и Вебер закрыл дверь кабинета, Хартманн раздраженно спросил:

— Что тут делал этот скользкий тип Кристенсен?

— Ты просил пригласить всех, кто имеет доступ в штаб. А он постоянно здесь околачивается.

— Он как дурной запах — никак от него не избавиться. Ты передал Лунд материалы, о которых она просила?

— Передал — и список всех, кто пользовался квартирой, и журнал учета со всеми датами.

— Троэльс?

Голос Скоугор имел то шелковое, ласковое звучание, которое резало слух не хуже пилы.

— Да?

— К тебе пришли лидеры меньшинств. Но ты не обязан говорить с ними, сейчас не лучшее время.

— Пусть проходят.

— Троэльс!

Он сел за свой стол и приготовился встречать посетителей.

Первым появился Хольк.

Они заполучили у криминалистов лучшего в управлении эксперта по компьютерам — молоденькую девушку, не больше девятнадцати лет.

— Вы можете взломать сайт? — спросил Майер.

— Взломы противозаконны. Мы, между прочим, в полиции работаем. Не могу поверить, что вы серьезно мне это предложили.

— Тогда как нам узнать нужную информацию?

— Обычно я сначала прошу очень-очень вежливо. Если не помогает, то говорю, что приеду проверить содержимое их жестких дисков.

Она была блондинкой с приятным улыбчивым лицом.

У нее в руке они увидели листок бумаги со строкой букв и цифр.

— Вуаля! — произнесла девушка. — Видите? Вежливая просьба не прокатила.

Вскоре она уже оказалась в той части сайта, о существовании которой Лунд и не догадывалась, хотя просидела перед ноутбуком полночи.

— На таких страничках несколько уровней. Первый — для случайных посетителей вроде вас. Дальше идут уровни для привилегированных пользователей, ну и разные там особые услуги, если вы готовы раскошелиться.

Ее пальцы мелькали над клавиатурой с невообразимой быстротой, такого Лунд еще не видела. Монитор бросал отсвет на ее уверенное лицо. Девушка вывела на экран список имен. Лунд пробежала по нему глазами.

— Видите какую-нибудь связь с Хартманном? — спросил Майер.

— Дайте мне хоть полминуты… — Девушка-эксперт нахмурилась. — Это все липовые имена. Да, народ, а местечко-то пакостное. Если бы речь шла только о… мм… — она поводила руками в воздухе, — только о матримониальных услугах, то им незачем было бы так шифроваться. — Еще один залп по клавишам. — Фауст — чуть ли не самое приличное имя здесь. Остальные куда более красноречивые, мягко говоря.

Затем на мониторе появился список с данными в виде таблицы.

— Должна сказать, наш друг Фауст очень и очень активен.

Строчки бежали по экрану снизу вверх непрерывной чередой.

— Свой профиль он создал примерно год назад. И с тех пор пообщался с целой армией женщин.

Она нажала на несколько ссылок, открывая тексты сообщений.

— Какой милашка! Он, видите ли, знает шикарные гостиницы. — Она подмигнула Майеру. — Не желаете номер люкс в «Хилтоне»?

— Не сейчас. А где личные данные?

— А вы сами как думаете? В его бумажнике, естественно.

Сообщения сменяли одно другое.

— Ага, вот. В апреле Фауст завязал переписку с кем-то под именем НБЛ. Ох уж эти дети… Почему не написать свое настоящее имя — Нанна, и все дела.

Несколько уверенных движений пальцами, и в выборке остались сообщения только от одного этого адресата.

— Они встречаются. Весной постоянно на связи. Летом все закончилось. — Она прокрутила страницу до самого низа. — Потом он пытается связаться с ней, но она не отвечает. — Она почесала щеку. — Со мной обычно все наоборот.

— Мы можем узнать, кто такой Фауст? — спросила Лунд.

— Не напрямую. Сайты вроде этого не хранят номера кредитных карточек. Могу, конечно, нажать на администратора…

— Да, сделайте это, — велел Майер.

— …но вряд ли от этого будет толк, как мне кажется. Они же не дураки. Кому нужен сервис, через который можно отследить пользователей? Только проблем наживешь. То есть администрация сайта, скорее всего, с чистой совестью заявит, что понятия не имеет, кто эти люди.

— Значит, никак не узнать, кто скрывается под именем Фауст? — уточнила Лунд.

— Этого я не говорила. Сейчас посмотрим…

Новая таблица: даты, часы и минуты, длинные цепочки цифр.

— Это журнал доступа. В нем фиксируются IP-адреса, с которых он заходил на сайт.

Лунд заметила, что ее пальцы больше не скачут по клавишам.

— Что-то не так?

— Фауст заходил сюда сотни раз, но всегда пользовался только двумя адресами. Забавно. В наши дни люди откуда только не выходят в Сеть. Всего два адреса на протяжении года — дикость какая-то…

Она в две секунды заполнила какую-то форму, отправила запрос.

— По большей части он пользовался локальной сетью WiFi прямо в ратуше. И еще… Минутку…

Вновь один экран сменяется другим под быстрый перестук клавиш. Появляется страничка интернет-провайдера. Ничего не говорящие цифры и текст.

— Все остальные заходы через роутер в квартире на Сторе-Конгенсгаде.

Майер сжал губы:

— Но кто это, вы сказать не можете?

Она лизнула свой указательный палец, подняла его вверх, подождала пару секунд и сказала с хитрой усмешкой:

— Увы, не могу.

Мозг Лунд искал другие подходы.

— А если поискать других женщин, с которыми он переписывался? Их вы сможете проследить?

Девушка глотнула колы из банки, подумала.

— Ну, попробовать можно…

В дверь без стука заглянул Свендсен.

— Алиби Хартманна подтвердилось, — сообщил он. — Никаких сомнений. Всю субботу и воскресенье он провел в конгресс-центре. Да, еще одно: в вашем кабинете вас ждет Леннарт Брикс.

— Пусть Букард с ним разбирается.

Свендсен осклабился:

— Букарда здесь больше нет.

Брикс играл с полицейской машинкой на столе Майера: раскручивал колеса и смеялся, когда вспыхивал красный огонек на крыше.

— Садитесь. Кое-кто с верхних этажей просил меня поговорить с вами.

— О чем? — спросила Лунд.

Она осталась стоять. Майер нашел себе место возле окна.

— О грубой халатности, допущенной в расследовании убийства Нанны Бирк-Ларсен.

— Грубая халатность? Да нам постоянно врали и мешали! — воскликнул Майер.

— Из дела были изъяты отдельные телефонные номера и связанные с ними записи, — продолжал Брикс, словно Майера не существовало. — Можете больше не беспокоиться. — Он достал из кармана черного пиджака конверт. — Вот судебный ордер с требованием предоставить вам полные данные.

Лунд не взяла конверт.

— Букард сказал, что сможет сам получить недостающие данные.

Брикс сунул руки в карманы брюк.

— Букарда нет. Он сейчас, скажем так, в отпуске. — Брикс прищурился, глядя на дождь за окном. — Время, конечно, не самое удачное. — И он перевел взгляд на двух инспекторов. — Не ждите, что после отпуска он вернется. Но зато теперь у вас есть я. — Он растянул губы в неприятной улыбке. — Так что не переживайте, мы справимся. — С этими словами он направился к двери.

— Не думаю, что Букард один виноват в случившемся, — сказала Лунд.

Брикс остановился, посмотрел на нее холодно:

— Выйдите-ка со мной на минутку.

Вдвоем они встали у стены в коридоре.

— Как я понимаю, вас ждет новое место работы в Швеции, — сказал Брикс. — Советую вам закончить расследование без новых неприятностей, Лунд. А потом… — Он ткнул пальцем в сторону выхода. — Уезжайте. До тех пор докладывайте мне лично. И никому другому.

Когда она вернулась в кабинет, Майер уныло сидел за своим столом.

— Вот бы не подумал, что такое возможно, Лунд, — проговорил он. — Но кажется, старый шеф мне нравился больше нового.

Тайс Бирк-Ларсен сидел напротив нее за кухонным столом. Пернилле с мальчиками ночевала у своих родителей. Теперь Антон и Эмиль были в школе. Они были одни в пустой квартире — муж и жена. Снизу доносился голос Вагна Скербека, раздававшего указания водителям и грузчикам.

Он смотрел на свои руки. Мучительно подбирал правильные слова.

— Я говорил с Лоттой, — начал он, и она отвернулась от него, поднялась, стала ходить по тесному пространству. — Да, я должен был рассказать тебе. Я понимаю.

Пернилле остановилась возле двери в спальню, посмотрела на него:

— Ты знал, что происходит и не сказал мне! Знал, где она работает, знал, что у нее проблемы. И ни слова мне не сказал!

Он сжимал и разжимал кулаки, словно надеялся найти в них ответ.

— Почему?

— Потому что она умоляла меня ничего тебе не говорить. Она не хотела тебя расстраивать.

Пернилле яростно затрясла головой:

— Не хотела меня расстраивать?!

— Ну да.

— Да она все мне рассказывала! — Ее руки летали по воздуху, голос срывался. — Все!

Бирк-Ларсен зажмурился изо всех сил:

— Она пообещала, что больше этого не повторится. Что начнет работать у нас. Говорила, что будет хорошо заниматься в гимназии, хотя там ей все надоело.

Пернилле металась от стены к стене, наконец застыла у балкона спиной к Бирк-Ларсену.

— Нанна сказала, что возьмет себя в руки. Я ей поверил. Что еще я мог сделать?

Она вернулась к столу, холодный гнев душил ее.

— Что еще ты скрыл от меня?

— Это все.

Он взял со стола свою шапку и ключи.

— Это все! — взвизгнула Пернилле. — И теперь ты идешь работать? Я тебе не верю. Ты не в первый раз мне солгал. Наверняка я и половины не знаю. — Она впилась в него жестким взглядом. — Давай, Тайс. Выкладывай!

— Больше нечего говорить, — тихо произнес он. Каменное выражение на ее лице ранило его сильнее, чем даже одинокие часы в тюремной камере. — Нанна поняла, что оступилась. Я не считал, что ей обязательно это услышать еще и от тебя.

В ее глазах заблестели слезы. Больше всего на свете ему хотелось сделать так, чтобы она никогда не плакала.

— Я ведь хотела, чтобы она хорошо училась!

— Знаю. Но дело ведь не только в учебе. Она же не просто так рассказала все мне, а не тебе, разве ты не понимаешь?

— Чего я не понимаю?

— Ты всегда боялась, что она повторит твои ошибки. Те, что совершила ты. Ты хотела, чтобы она была идеальной, потому что мы с тобой совсем не идеал.

— Не смей говорить со мной об ошибках, Тайс! Нет у тебя такого права.

Она снова отвернулась от него. Двинулась не глядя мимо ванной комнаты. Мимо стиральной машины и сушилки. Мимо корзины с бельем, контейнера с моющими средствами…

Вдруг что-то случилось с ней: она завизжала, закричала, стала хватать все подряд и швырять куда попало. Летела одежда, билось стекло, стиральный порошок рассыпался и взвился вокруг нее белым обволакивающим облаком.

Бирк-Ларсен шагнул к ней, попытался обнять ее, успокоить. Она вырывалась из его рук с плачем, с руганью, пинаясь и царапаясь.

И так же внезапно, как началось, все кончилось. Обессиленная, она привалилась к двери, судорожно всхлипывая. Ярость стихла. Но причина, породившая ее, была по-прежнему жива и саднила, разделяя их.

Пернилле ушла в спальню и закрыла за собой дверь.

Медленно, негнущимися пальцами он принялся подбирать с пола простыни, детские рубашки и штаны, все те вещи, которые не так давно скрепляли их семью в единое целое, а теперь она распалась, рассыпалась на осколки, как те, что хрустели на полу у него под ногами.

Олав Кристенсен сидел напротив Лунд в сером чиновничьем костюме и, по-видимому, нервничал.

— Вы никогда не бывали в этой квартире? — спросила она.

— Нет. С какой стати? Она принадлежит партии. Я работаю в муниципалитете.

Она молчала.

— А в чем, собственно, дело? — добавил Кристенсен.

— Достаточно было просто сказать «нет». — Лунд что-то записывала в блокноте. — Кто-нибудь пользовался квартирой после приема в пятницу тридцать первого октября?

— Почему вы меня об этом спрашиваете? Откуда мне знать?

— Почему бы и нет?

— Я работаю в школьном ведомстве.

— Как я слышала, вы часто бываете в штабе Хартманна.

— Он глава департамента образования. Я обязан бывать у него по долгу службы.

— Он вам нравится?

Кристенсен замялся:

— Ему нелегко угодить. — И снова не выдержал, спросил тревожно: — Что случилось?

— Вам что-нибудь говорит имя Фауст?

— Да.

Она подняла голову от своих записей.

— Он продал душу дьяволу.

Кристенсен был доволен своим маленьким розыгрышем и даже перестал на мгновение нервничать.

— Вам известен человек, который пользуется этим псевдонимом?

— Нет, но уверен, что он подошел бы многим.

В стеклянную дверь забарабанил пальцами Майер. Она вышла к нему. Эксперт по компьютерам нашла координаты одной из женщин, писавших Фаусту на сайте «Клуба разбитых сердец». Теперь у них было имя.

Лунд взяла листок с информацией, вернулась в комнату для допросов.

— Вы закончили? — спросил Кристенсен. — Я могу идти?

— Нет. У меня срочное дело, вами займется мой коллега.

Она вышла, оставив Кристенсена потеть в костюме.

Затем появился Майер, оглядел чиновника с головы до ног, положил перед собой пачку сигарет и банан. Тщательно очистив банан, он откусил кусок, потом зажег сигарету и затянулся.

— Меня ждет работа, — сказал Кристенсен.

— Да неужели?

Майер откусил еще от банана, закатал рукава.

— Лично у меня день с утра не задался, — сказал он, глядя в блокнот, оставленный Лунд. — Ну, посмотрим, сумеешь ли ты… как тебя? А, Олав. Сумеешь ли ты, Олав, поправить мне настроение.

Бирк-Ларсен сидел один в ярко-красном фургоне, припаркованном у тротуара в районе Вальбю. Упаковка «Туборга» на пассажирском сиденье. Две банки уже валялись пустые, и третья тоже быстро заканчивалась.

Он смотрел на проезжающие мимо машины. Курил. Пил. И пытался думать.

По тропе через зеленое поле шагал мужчина с детьми и собакой. Детей было трое.

У его сыновей никогда не было собаки, хотя они всегда мечтали о ней. В квартире они не могли себе этого позволить. А вот в доме…

Он подумал о Хумлебю и своих разбитых надеждах. Столько денег заморожено там из-за проклятой гнили и старого кирпича.

Мечтателем он не был. Пусть дураки мечтают. Бирк-Ларсен считал себя практичным человеком, он жил настоящим, никогда не вспоминал о прошлом и не страшился будущего. Он просто работал как вол, чтобы обеспечивать свою семью, и никто не смог бы сделать лучше.

И вот теперь его жизнь трещала по швам. В один день счастье и надежды развеялись как дым. Все, что еще вчера казалось незыблемым, теперь уплывало из-под ног, как зыбучие пески.

После утренней ссоры он больше не говорил с Пернилле. Она так и не вышла из спальни, он только слышал, как она плачет. В гараже все дела взял в свои руки Вагн Скербек — составлял графики, назначал рейсы, общался с клиентами.

Вагн удерживал их фирму на плаву. Он и Бирк-Ларсену порой помогал удержаться от необдуманного шага, о чем Пернилле не знала.

Малыш Вагн с его дурацкой серебряной цепочкой на шее. Бедняга Вагн, который вечно увивался вокруг них просто потому, что ему некуда было больше пойти. Три года назад, когда у него возникли проблемы с деньгами, Бирк-Ларсен разрешил ему ночевать в гараже месяцев шесть. Вагн был благодарен и смущен. То и дело поднимался к ним с пиццей, которую они не просили, баловал мальчишек, Нанне покупал нелепые подарки.

Дядя Вагн. Никакого кровного родства. Значит, любовь?

Даже когда все отвернутся, Вагн Скербек останется с ними до последнего. Кроме Бирк-Ларсенов и больного старика-родственника, у него не было никого. Да и сама жизнь как-то не сложилась. Ни дома, ни семьи.

Бирк-Ларсен схватил банку с недопитым пивом, опустошил ее одним глотком, выбросил в окно. Он ненавидел себя за эти мысли. Пытался прогнать того прежнего Тайса, агрессивного, мелочного, грубого, который все еще жил в нем и пытался вырваться на свободу. В ту ночь на складе с учителем он все-таки дождался своего момента. Если бы не Вагн, прежний Бирк-Ларсен одержал бы верх и Кемаль был бы мертв. А он сам сидел бы сейчас в камере в синей тюремной робе, в ожидании многолетнего срока.

Но тот Тайс из прошлого никуда не исчез и напоминал о себе.

Ему не знакомы были ни щедрость, ни прощение, ни сожаление; он знал только гнев и насилие — и острую потребность подавить в себе и то и другое.

Тайс из прошлого не вернется к жизни. Этого нельзя допустить. Ради Пернилле. Ради сыновей.

И ради него самого. Даже в те шальные годы, когда произошло многое из того, о чем он не хотел сейчас вспоминать, Тайс Бирк-Ларсен слышал в своей душе тот надоедливый, непрошеный голос, что зовется совестью. Этот голос изводил его, не давал спать по ночам, корил и увещевал. До сих пор.

Он посмотрел на три оставшиеся в упаковке банки, бросил их за спинку кресла, развернул машину и направился в город, в сторону больницы.

Это было новое крыло городской больницы, и казалось, что оно целиком сделано из стекла. Прозрачные стены собирали и усиливали анемичный ноябрьский свет, так что изнутри день был похож на летний — яркий, неутомимый, непреклонный.

Бирк-Ларсен прошел к регистратуре, дождался, пока женщина за стойкой сделает необходимый звонок. По ее лицу он понял, что она все знала.

— Он примет вас, — наконец сказала она, бросив на него неприязненный взгляд. Она была иностранкой, с Ближнего Востока. Ливанка? Турчанка? Он понятия не имел. — Один Господь знает почему.

Кемаль сидел в инвалидной коляске в комнате отдыха этажом ниже. Его лицо было покрыто синяками, ранами и пластырями. Загипсованная правая нога вытянута горизонтально. Левая рука тоже в гипсе.

— Как вы? — спросил Тайс Бирк-Ларсен, не сумев придумать ничего лучшего.

Учитель отрешенно посмотрел на него:

— Завтра выписывают.

Долгое молчание.

— Может, принести чего-нибудь? Кофе? Сэндвич?

Кемаль перевел взгляд в окно, потом снова на Бирк-Ларсена, сказав короткое «нет».

— Есть новости по делу? — спросил он после паузы.

Бирк-Ларсен покачал головой:

— Вроде нет. Мне они все равно не скажут. Не сейчас.

Он никогда не любил учителей. Слишком уж самодовольны. Как будто им известно нечто такое, что обычным людям недоступно. На самом деле ничего они не знают. И понятия не имеют, каково это — расти во вчерашнем Вестербро, каково это шагать из школы домой мимо проституток, торговцев дурью и пьяниц, каково думать не об игрушках, а о том, чтобы выжить, каково сражаться собственными кулаками за право на лучшую долю.

Драка стала первым навыком, которым овладел Бирк-Ларсен, и в этом он преуспел. Позднее, как ему казалось, он выучился драться иначе, другими методами — ради Пернилле, ради Нанны и сыновей.

Но он ошибался. Ничему он не научился.

Кемаль без слов наблюдал за ним, не выказывал нетерпения долгим молчанием.

— Мне сказали, что вы не будете подавать в суд.

Учитель ничего не ответил.

— Почему?

— Потому что я солгал вам. Нанна приходила ко мне в тот вечер. Ненадолго, но она была у меня. Мне следовало вам все рассказать. — Он глянул на телефон. — Я жду звонка. Жена должна вот-вот родить.

Бирк-Ларсен зачем-то обвел глазами голые белые стены:

— Простите меня.

Учитель шевельнул головой. Наверное, это был кивок. Наверное, ему больно.

— Если я что-то могу для вас сделать, Кемаль, только скажите.

Человек в инвалидной коляске снова молчал.

— Ребенок меняет мужчину, — проговорил Бирк-Ларсен. — Может, вам и не надо меняться. А со мной…

Кемаль наклонился вперед.

— Вы мне ничего не должны, — сказал он.

Женщину они отыскали на катке в Конгенс-Нюторв. Район для среднего класса: четырехэтажные добротные дома из коричневого кирпича, дети в яркой дорогой одежде.

Она стояла под руку с мужчиной, который, скорее всего, был ее мужем, и смеялась, глядя на мальчика примерно одних лет с Марком, ковыляющего на коньках по льду. Женщина была красива, лет тридцати пяти или около того, длинные кудри, цветущее, счастливое лицо. Муж — с седыми волосами, старше нее и не такой счастливый.

Мальчик ушел со льда, и мужчина повел его к киоску купить кофе и печенья.

Единственный ребенок, подумала Лунд. Такой же, как Марк. Это бросается в глаза.

Женщина стояла одна. Майер быстро подошел к ней.

— Нетта Стьернфельтт? — спросил он.

Они показали ей свои удостоверения.

— В вашем офисе нам сказали, где вас можно найти.

— А что случилось?

— Мы хотели побеседовать об одном вашем знакомом. — Майер оглянулся. Ее муж держал в руке стаканчик с кофе. — По сайту знакомств.

Она ничего не успела ответить. Мужчина уже подходил к ним.

— Я муж Нетты. Чем могу помочь?

— Мы из полиции, — сказала Лунд как можно приветливее. — Нам нужно поговорить с вашей женой.

Он сразу ощетинился. Собственник. К тому же высокомерный.

— В чем дело?

— Ни в чем, — сказала Лунд. — Ничего серьезного. Просто хотим уточнить кое-что, чему ваша жена могла быть свидетелем.

— Прошу вас подождать ее здесь, — добавил Майер. — Это конфиденциально.

Они отвели ее к краю ледового поля. Теперь Нетта Стьернфельтт не выглядела такой счастливой.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — быстро заговорила она, когда Лунд спросила ее о сайте «Клуба разбитых сердец».

— Вы никогда не пользовались службой знакомств?

Она порозовела:

— Нет. Зачем мне?

— Вы никогда не имели отношений с человеком, который называет себя Фаустом? — спросил Майер.

Мальчик вернулся на лед. Женщина посмотрела на него, улыбнулась, махнула ему рукой.

— Некая женщина по имени Фанни Хилл встречалась с Фаустом, — сказала Лунд. — У этой женщины ваш электронный адрес.

Нетта Стьернфельтт поглядывала на мужа, который наблюдал за мальчиком на коньках.

— Это не преступление, — сказал Майер. — Нам просто нужно убедиться, вы ли та женщина.

— Не я. И вообще, я не понимаю, о чем вы.

Настроение Майера потихоньку портилось.

— Четырнадцатого декабря Фанни написала Фаусту, что хотела бы увидеть его. В том же месте и в то же время. Что вам известно об этом?

— Ничего! Сегодня день рождения моего сына!

Она зашагала прочь. Лунд последовала за ней:

— Вы бывали в квартире на Сторе-Конгенсгаде?

Волнистые волосы на спине дернулись из стороны в сторону, когда она, не оборачиваясь, мотнула головой.

— Ничего не знаю ни о каких квартирах.

Майер опередил ее, встал перед женщиной и вытянул руку, чтобы остановить ее.

— Все, что нам нужно, — это узнать, кто такой Фауст, — сказала Лунд.

— Так вот чем занимается полиция? Читает чужую переписку?

— Если то сообщение писали не вы… — начал Майер.

— Оставьте меня в покое.

Она умчалась прочь. Муж приблизился к полицейским с недовольным видом.

— Если хотите поговорить с ней, — сказал он, — сначала обратитесь к моему секретарю. Вы не имеете права приходить когда вздумается. Вы только что испортили нашему мальчику день рождения. Что вы за люди?

— Мы очень занятые люди, — ответил Майер. — Мы заняты тем, что выслушиваем вранье. — Он подмигнул мужчине. — Держу пари, вы знаете, каково это.

Со злобным ругательством мужчина развернулся и пошел вслед за женой.

— Проследите за ней, — сказала Лунд. — Поговорим, когда она будет одна.

В самом начале седьмого Тайс Бирк-Ларсен вернулся домой. В гараже было пусто. Наверху он нашел Пернилле, вместе с детьми она собирала вещи.

— Привет, пап, — сказал Антон. — Ты не можешь с нами поехать.

— Мама говорит, что у тебя много работы, — добавил Эмиль.

Пернилле, в зимнем пальто и с чемоданом у ног, не поздоровалась с ним.

— Для школы ничего не забыли? — спросила она.

Но сыновья не слушали, они побежали к отцу. Он подхватил их — маленькие теплые тельца в его старых, все еще сильных руках. Они пахли мылом и шампунем. Значит, только что из ванны. Он и собирался приехать так, чтобы успеть почитать им на ночь сказку.

— Почему тебе надо работать? — спросил Антон.

— Потому что надо.

Он опустил их на пол, взъерошил их светлые волосы.

— Мы можем поговорить, Пернилле?

— Нас ждут к ужину мои родители.

— Я не долго.

Антон притащил из детской пластмассовый меч, Эмиль — игрушечный автомат. Она взяла игрушки, сунула их в пакет, поставила пакет рядом с чемоданом.

— Поиграйте пока, — велела она, и они умчались.

На кухне, под незажженной люстрой, среди фотографий и цветочных горшков, возле стола, сделанного Пернилле и Нанной, Тайс заговорил:

— С тех пор как я тебя увидел… — Он отмерял слова медленно, проговаривая их по одному в голове, прежде чем произнести. — Я… — Но слова подводили его, и он никак не мог найти правильные. — Никто не знает меня так, как ты.

— Правда ли это, Тайс? Знаю ли я тебя?

Он сел, сдавил кулаки, не глядя на нее.

— Да, я сглупил. Я понимаю это…

Она не двигалась, не говорила.

— Мы должны попытаться. Должны. Мы потеряли Нанну. — Его узкие глаза закрылись от боли. — Я не хочу больше никого потерять. Без тебя… без мальчиков…

Что-то забрезжило. Кажется, он вот-вот нащупает то, что так хочет сказать.

— Ты делаешь меня таким, каким я должен быть. Каким хочу быть. Я все сделаю, лишь бы ты осталась.

Он поднял на нее робкий взгляд.

— Не уходи.

Его рука протянулась к ней, большая и мозолистая, грубая, натруженная.

— Не уходи от меня, Пернилле, — повторил Бирк-Ларсен.

И вновь Майер дымил в кабинете.

— Нужно отыскать еще какую-нибудь женщину, которая встречалась с Фаустом, — сказала Лунд. — Кто-то же должен знать его.

По коридору быстро прошагал невысокий человек. Немного поколебавшись, Лунд пошла догонять его.

К тому времени как она поравнялась с ним, он, с коробкой в руках, уже семенил под колоннадой внутреннего двора, стремясь к выходу.

— Букард! — окликнула его Лунд.

Он не остановился и даже не замедлил шаг. Она бегом пересекла центральный круг, выложенный мраморными плитами, между которыми пробивались травинки, и встала перед ним.

— Данные от телефонной компании у тебя на столе, Лунд. — Он посмотрел на нее. — Ты стоишь у меня на пути. Опять.

Она шагнула в сторону, пошла рядом с ним.

— Звонили по номеру с карточки предоплаты, но теперь этот номер отключен, — сказал он.

— А имя, удаленное из списка контактов?

— Я не видел его.

Старый полицейский повернул к ней седую голову. Былое упрямство, вспыльчивость, жесткий характер — ничего этого больше не осталось в нем.

— Хочешь — верь, хочешь — не верь. Это правда.

— Почему ты миришься с этим?

— Ты серьезно?

— Да.

Они прошли через Двор Памяти, под высокими желтыми светильниками и железными звездами на стенах.

— Или всё валят на меня, и я отправляюсь в какую-нибудь глушь считать скрепки в сельском участке. Или меня медленно, но верно выталкивают на пенсию. Тридцать шесть лет службы, и вот как они меня подставили. — Он повернулся к ней. — Удачи тебе, Лунд.

Она остановилась, глядя в его удаляющуюся спину.

— Кто попросил тебя скрыть информацию, Букард? — крикнула она ему вслед.

Старик даже не обернулся.

В кабинете Лунд просмотрела бумаги, которые он для нее передал. Пачка листов с перечнем звонков. И никаких указаний на то, чей номер был стерт.

— Что у нас по квартире?

— Отпечатки Хартманна повсюду, — ответил Майер.

— Но это не расходится с его рассказом. И у Хартманна есть алиби. Что еще?

— У нас есть слюна, волосы и отпечатки пальцев.

— А ДНК?

— Ни один из выделенных образцов не дал результатов при сверке с базой. — Он покачал головой. — И крови не так уж много. Это вполне мог быть бытовой несчастный случай.

Лунд слушала и наблюдала за ним. Майер рассуждал не так, как раньше, когда они только познакомились. Не спешил делать выводы. Пытался увидеть. Представить.

— О чем вы думаете? — спросила она.

— Помните того самодовольного индюка из мэрии, Олава Кристенсена? Парень не промах.

— Да.

— Интересный тут на него материальчик.

Он перебросил через стол досье на Кристенсена. Она посмотрела на фотографию: молодое худощавое лицо, пристальный взгляд… нахальный.

— Некоторое время назад Хартманн застопорил его повышение. С тех пор он ненавидит Хартманна. И один из сотрудников штаба сказал мне, что это Кристенсен забрал личное дело учителя, когда мы делали запрос. Сейчас в департаменте ведется служебное расследование. Кристенсен может потерять работу.

Майер принес из дома хлеб, масло и ветчину. Лунд достала из ящика стола пластиковый нож, небрежно отрезала всего понемногу, построила нечто напоминающее бутерброд и впилась в него зубами.

— Офисные интриги, — сказала она с полным ртом. — Это не он.

Майер тоже занялся приготовлением еды. Его бутерброд был гораздо аккуратнее, чем ее, отметила Лунд.

— Почему нет?

— Зачем стирать звонки какой-то мелкой сошки? Потом, у Кристенсена нет ни стиля, ни положения. Нанна познакомилась через сайт клуба с кем-то более выдающимся, а не с мальчиком на побегушках.

Он вздохнул:

— Возможно. Тогда не знаю. Когда я говорил с ним, он извивался, как свинья с геморроем. Я бы голову дал на отсечение, что он врет. Будь у меня хоть что-нибудь на него…

— Но у вас на него ничего нет.

Стук в дверь. Один из оперативников ночной смены.

— Что? — спросила она.

— Вы просили проверить старые дела о пропавших женщинах.

— Да?

— Мы нашли несколько…

По коридору шагала женщина с гривой кудрявых волос и красивым лицом, но уже без улыбки.

— Давайте поговорим об этом позже, — попросила Лунд и вышла встретить Нетту Стьернфельтт.

— Я люблю своего мужа.

Лунд и Майер сидели бок о бок. Он не курил.

— Но только за прошлый год он был в командировках двести дней. Я оставалась дома одна с сыном. Неделю за неделей.

Лунд подвинула к ней распечатку с сайта знакомств «Клуба разбитых сердец»:

— У вас есть здесь свой профиль?

Нетта Стьернфельтт посмотрела на логотип: сердце, разорванное стрелой надвое.

— Это было забавно. Только и всего. Ничего серьезного. — Она покосилась на блокнот Майера. — Вам обязательно записывать?

Он отложил ручку.

— Смеха ради я отправила свою фотографию. — Она тряхнула волосами, отчего половина лица скрылась. — Вот с такой прической и в три четверти. Вы бы не узнали меня по этому портрету, так могла выглядеть любая женщина. Потом… вдруг откуда-то взялись сотни одиноких мужчин. И все богатые и привлекательные. Так они писали.

— Вы проверяли? — спросил Майер.

— Нет.

В ее голосе послышалось недовольство. Лунд под столом пнула Майера в ногу.

— Меня заинтересовал только один. Он не был похож на остальных.

— В чем? — спросила Лунд.

— Он был внимателен. Хотел меня узнать. Он читал то, что я ему писала. Мы как будто были с ним на одной волне. Это сразу становится понятно, и притвориться невозможно.

— Когда вы начали встречаться?

— Я не собиралась заводить роман. Просто мне было очень одиноко.

— Вы встречались с ним несколько раз?

Она сердито сверкнула глазами:

— Вам нужны детали? Где и когда?

— Не обязательно.

— Я думала, что могу управлять собой. Но… — Она улыбнулась своим воспоминаниям. — Вскоре я почувствовала, что просто… просто схожу с ума. Я готова была бросить все: мужа, сына, работу — и убежать к нему. Все ради того, чтобы быть с ним. Вот он какой. Потом… — Горькая складка залегла в углу рта. — Я требовала слишком многого. Он не хотел серьезных отношений. Вымышленные имена, ночь в отеле — его устраивало только это. Поэтому он перестал отвечать на мои сообщения. Тогда я и очнулась.

— Вы видели его после этого? — спросила Лунд.

Она все еще витала в своих воспоминаниях.

— Мои слова могут показаться глупыми, но он спас мой брак. Я осознала, что на самом деле имеет значение.

— Да, да, — бросил Майер нетерпеливо. — Нам все равно, ломает он браки или спасает их. Мы хотим только знать, кто он такой.

— Понимаю. — Она смотрела на них в нерешительности. — Зачем он вам нужен?

— Мы не на рынке, дорогуша, — прорычал Майер. — Скажите нам, как его зовут!

— Я не хочу опорочить его. Он бросил меня, но он хороший человек. Добрый.

— Ради бога, называйте уже имя. А мы как-нибудь похлопочем, чтобы его причислили к святым.

— Нам нужно это узнать, Нетта, — сказала Лунд. — И мы узнаем. Так или иначе. — Она посмотрела на дверь. — Мне бы не хотелось сидеть и ждать, когда здесь появится ваш муж с адвокатом. Но если придется… Кто такой Фауст?

Через час и десять минут Хартманн сидел в комнате для допросов и слушал адвоката, которого нашла Риэ Скоугор: строгую пожилую женщину из одной крупной юридической фирмы. Она поддерживала их партию. Делала пожертвования. Ему следовало бы помнить ее имя.

— У нас есть немного времени перед допросом, — говорила она, снимая пальто. — Давайте проведем его с максимальной пользой.

— Я хочу уехать отсюда. Это смешно.

— Вы никуда не сможете уехать, пока не ответите на их вопросы.

— Но…

— В распоряжении полиции оказались электронные письма, которые ведут к вам.

— Какое им дело до моих писем?

Она сверилась со своими бумагами.

— Женщина по имени Нетта Стьернфельтт дала показания о том, что у вас с ней были сексуальные отношения. Она идентифицировала вас как человека с псевдонимом Фауст. Этот человек также встречался с Нанной Бирк-Ларсен.

Хартманн поднялся, заходил по небольшой комнате как тигр в клетке.

— Вы не хотите ничего мне сказать, Троэльс?

— Я им уже говорил: я никогда не встречался с девушкой по имени Нанна Бирк-Ларсен. И мне нечего к этому добавить.

Она тем не менее ждала большего. На ее морщинистом серьезном лице все заметнее проступало разочарование.

— Может, тогда поговорим о том, как исправить положение? — наконец спросила она.

— Исправить положение? Я невиновен!

— Давайте не будем отвлекаться на невиновность. Полиции еще предстоит обосновать выдвинутые обвинения, но…

Он был потрясен услышанным.

— Обосновать обвинения?

— У них уже есть основания завести дело. Сейчас для вас крайне важно, чтобы они услышали ваше видение событий.

— Мое видение? — Хартманн расхохотался. — Как вы не понимаете, что здесь происходит? Каждый раз, когда одна их притянутая за уши версия разваливается, они изобретают другую. Это все происки Бремера.

— Не Поуль Бремер изобрел Нетту Стьернфельтт.

Он умолк.

— И судя по всему, не он изобрел вашу переписку с ней.

— Я никогда не разговаривал, не встречался и не связывался каким-либо образом с Нанной Бирк-Ларсен. И им это известно.

Она сделала какую-то пометку в блокноте.

— Я поговорю с Риэ Скоугор насчет того, какой иск мы сможем выдвинуть против полиции. Я согласна, их методы возмутительны.

— Абсолютно.

— И это еще одна причина не молчать, а говорить с ними. Вы должны…

— Нет.

Она сложила на груди руки:

— Вы должны, Троэльс. Иначе что они подумают? Что каждый бы подумал на их месте?

Майер стоял в коридоре и зевал. Лунд прислонилась к стене.

— И что теперь, Лунд? Или мы всю ночь ждать их будем?

Она посмотрела на часы:

— У них было достаточно времени.

В конце коридора возникла долговязая фигура Леннарта Брикса. Он на ходу говорил по телефону, судя по тону и формулировкам — с журналистами. Лунд дождалась его. Он остановился и встал перед ней.

— Мы сделали то, что считали правильным, — сказала она. — И у нас были все основания для этого.

— Основания для того, чтобы задержать лидера партии? Не спросив меня?

— Разве мы должны спрашивать разрешение на то, чтобы делать свою работу? — спросил Майер.

— Могли бы подождать полчаса и обговорить все со мной.

— Хартманн — это Фауст, — сказал Майер. — Он был за рулем машины. Он был в квартире. Все указывает на него.

— За одним исключением, — сказал Брикс. — У него алиби.

— Мы работаем над этим, — сказала ему Лунд.

Дверь открылась, и вышла адвокат Хартманна.

— Он будет с вами говорить, — объявила она.

В небольшой комнате их теперь было шестеро: адвокат Хартманна и стенографист, а также Лунд, Майер и Брикс. И Троэльс Хартманн, бледный, усталый, злой и решительный.

— Моя жена умерла два года назад. Это случилось внезапно. — Он сделал глоток из чашки с кофе. — Сначала я все держал в себе, с головой ушел в работу, делал вид, что ничего другого не существует.

Внезапно он замолчал.

— Продолжайте, Троэльс, — сказала ему адвокат.

— Однажды среди рекламы в почтовом ящике я обнаружил листовку ночного клуба, на которой был указан адрес их сайта знакомств. Там можно было пообщаться с людьми. В общем-то, к этому все и сводилось — к разговорам.

Майер кашлянул в кулак.

— Я зарегистрировался на сайте. Да, под именем Фауст.

— Со сколькими женщинами вы встречались?

— К нашему разговору это не имеет отношения.

Майер по-птичьи наклонил голову набок.

— Больше десяти, но меньше двадцати, — скороговоркой выпалил Хартманн.

Все молчали.

— Я не горжусь этим.

— Вы известный человек в городе, — сказала Лунд. — Где проходили ваши свидания?

— На публике мы встречались только раз — когда виделись впервые. После этого… если оба хотели продолжения… я посылал за ними такси.

— Куда их везло такси?

— Чаще всего я пользовался служебной квартирой на Сторе-Конгенсгаде.

— И что там происходило? — спросил Майер.

Хартманн метнул на него хмурый взгляд:

— Вас не касается.

— Еще как касается, — парировал Майер. — Нанна Бирк-Ларсен была там. Через два дня ее нашли изнасилованной, избитой и мертвой. Не знаю, верят ли политики в совпадения, но тут у нас…

— Я не встречался с ней! Я даже не знал о ее существовании.

Майер так и сидел с наклоненной головой, не меняя позы.

— Позвольте мне освежить вашу память.

Он отобрал из папки перед собой несколько листков.

— Это распечатки ваших электронных писем. И писем Нанны. Взгляните. — Он передал ему бумаги. — Взгляните.

Хартманн стал читать.

— В апреле, — сказала Лунд, — вы связались с ней в первый раз. Она ответила вам через сайт знакомств. Переписка продолжалась все лето и часть осени.

— Нет, — сказал Хартманн. — Я не писал ничего из этого. Посмотрите на другие мои письма. Это не мой стиль.

— Ваш стиль? — насмешливо переспросил Майер.

Хартманн указал на даты писем:

— Я перестал заходить на сайт за несколько месяцев до этих дат, потому что встретил кое-кого. Да, это Риэ Скоугор. И мне больше не нужны были другие женщины. — Он сложил листки, передал их обратно. — Сайт знакомств остался в прошлом. Эти письма писал не я.

— Кто-то в мэрии взломал его почту, — сказала адвокат.

— В мэрии? — повторила Лунд.

— Я ведь вам уже говорил! — воскликнул Хартманн. — У меня были подозрения.

— А в квартиру мог попасть практически кто угодно, — добавила адвокат. — Ключи хранились в письменном столе. Любой служащий мэрии или даже посетитель мог сделать дубликат.

— Да бросьте! — начал Майер.

— Выслушайте меня! Я признаю, что пользовался услугами сайта знакомств. Но я не знаю, кто написал эти письма. Должно быть, кто-то узнал мой пароль. И писал от моего имени.

— У моего клиента алиби, — напомнила адвокат. — Он был с Риэ Скоугор в тот вечер. Все выходные они вдвоем провели на конференции.

Брикс стал бросать косые взгляды на Лунд и Майера, не скрывая своего настроения от Хартманна и адвоката.

— Так что? — настаивала женщина. — Вы по-прежнему считаете, что в данных обстоятельствах Троэльс Хартманн может быть подозреваемым?

— Если в прессу просочится хоть одно слово, — бросил полицейским Хартманн, — я привлеку к суду все ваше управление. И каждого из вас лично. Я не позволю, чтобы меня оклеветали марионетки Поуля Бремера…

— Достаточно, — остановил его Брикс. — Нам нужно поговорить.

— Какова вероятность того, что он говорит правду? — спросил Брикс, когда они вышли в коридор. — Что его страничку на сайте могли взломать?

— Чушь это все, — сказал Майер. — Там нужен пароль. И компьютер, с которого отправлялись письма, стоит в их служебной квартире.

Лунд через открытые жалюзи наблюдала за Хартманном.

— Что вы думаете? — спросил у нее Брикс.

— Сейчас мы больше ничего от него не добьемся. Чтобы проверить записи его телефонных звонков, нужен ордер. Но почему он думает, будто здесь замешан Бремер?

— Потому что он параноик, — быстро ответил Брикс. — Отпустите его. И я не хочу, чтобы это попало в газеты…

— Мы к этому не причастны, — перебила его Лунд. — Сколько можно повторять?

— Больше никаких утечек. Держите меня в курсе. Не делайте ничего, не поговорив сначала со мной. Я сам скажу Хартманну, что он может идти.

Когда Брикс ушел, Лунд и Майер вернулись в кабинет.

— Нужно обязательно поговорить с Риэ Скоугор, — сказала Лунд. — Да, и насчет той конференции. Кто проверял, что они были там?

Майер порылся в бумагах на своем столе, нашел нужный отчет.

— Свендсен. По информации от гостиницы при конгресс-центре, они оба зарегистрировались в девять утра в субботу. Сняли номер и большой конференц-зал. А выехали в воскресенье после обеда.

— Свендсен лентяй каких поискать. Как они расплачивались?

Шуршание страниц.

— Кредитной картой Риэ Скоугор.

Майер смотрел через стеклянную дверь, как Хартманн идет по коридору по направлению к спиральной лестнице. Лунд проследила за его взглядом.

— Значит, наш красавчик-кандидат — серийный донжуан, — усмехнулся Майер. — А я-то думал, что он должен быть стопроцентным джентльменом.

— Интересно, кто, помимо Скоугор, видел там Хартманна? Надо проверить.

— Да, я попрошу кого-нибудь заняться этим. Но вы понимаете, что газетам все станет известно. Кто-то сливает информацию прессе. Это не вы. И не я. — Он ткнул пальцем в сторону кабинета Брикса. — Но кто-то точно сливает.

У нее зазвонил телефон. Вибеке.

— Привет, мам. Я перезвоню тебе. И сегодня приду поздно. Не говори Марку про Бенгта и Швецию. Я сама.

— Пришел отец Марка, — сказала Вибеке.

Лунд не сразу смогла переключиться на то, что не касалось расследования. Хартманн. Марк. Тайс Бирк-Ларсен. Карстен.

— Если хочешь застать его, то поспеши, — сказала ей мать.

Тайс Бирк-Ларсен и Пернилле сидели рядом за столом под низко висящим светильником из муранского стекла. Сотруднице социальной службы, которую к ним прислали, было около сорока — хорошо одета, очень профессиональна. Ее вполне можно было принять за адвоката.

— У вас не было ранее подобного опыта? — спросила она.

— Нет, — ответил Бирк-Ларсен.

Пернилле с отрешенным видом смотрела в окно.

— Кто-нибудь из вас обращался за психологической помощью или за консультацией?

Он покачал головой.

— Появление общего ребенка обычно приводит к возникновению у пары очень прочной связи. Потеря этого ребенка неизбежно оказывает влияние на отношения между родителями.

Она словно читала учебник.

Пернилле встала и отошла к выложенной кафелем стене, сложила на груди руки.

— Сейчас меня волнуют не наши отношения, — заявила она.

— А что же?

У женщины были ярко-голубые глаза и слишком легкомысленная прическа для ее возраста и рода занятий.

— У вас есть дети? — спросила Пернилле.

— Это не имеет значения. Того, что случилось, уже не изменить. Вы должны думать друг о друге. И о вашей семье.

— Я не нуждаюсь в ваших советах! — отчеканила Пернилле.

Женщина полезла в сумку, достала оттуда буклеты.

— Эти проспекты дадут вам представление о том, что такое психологическая помощь и что она может вам дать. — Она положила буклеты на стол и встала, начала одеваться. — Особенно рекомендую обратить внимание на наши группы поддержки скорбящих. Бывает очень полезно поговорить с другими людьми, оказавшимися в той же ситуации.

— Нам есть чем заняться, — ответила Пернилле.

Женщина направила на нее твердый взгляд.

— Это не предложение, — сказала она. — Это условие, на котором ваш муж отпущен из-под стражи. Если вы не станете посещать ни одну из групп, он вернется в тюрьму. Ему крупно повезло, что после истории с учителем он вообще может ходить по улицам.

Бирк-Ларсен проводил ее, поблагодарил на прощание.

Вернувшись наверх, он увидел, что Пернилле стоит возле раковины с бессильно опущенными руками.

— Она сказала, что группа поддержки скорбящих собирается завтра.

Незадолго до визита соцработника ему позвонили из газеты. Он пока не рассказал об этом Пернилле, но знал, что молчание ничего не изменит.

— Они снова собираются писать о том политике, — добавил он, не дождавшись ответа.

— Что у них есть?

— Не знаю.

Она потянулась к телефону.

— Полиция ничего тебе не скажет, Пернилле. Как ты не понимаешь? Они считают, что нас это не касается.

Лунд не отвечала на звонок, Пернилле услышала только запись автоответчика.

Она включила телевизор, нашла новости. Там уже шел сюжет о Хартманне. Сотрудники отдела по расследованию убийств вызвали кандидата в мэры для допроса, после чего он был отпущен.

Пернилле прибавила звук и слушала с блестящими глазами, впитывая каждое слово.

— Мама! Я не могу заснуть, — услышали они сонный тонкий голосок.

Маленькая фигурка в пижаме стояла на пороге детской.

Тайс Бирк-Ларсен мгновенно вскочил, поднял Эмиля на руки. Поцеловал, зашептал в теплое ухо ласковую бессмыслицу.

— Нанну обнаружили мертвой в одной из машин, принадлежащих штабу Хартманна, — говорил диктор. — Девушка подверглась многократному насилию, и, как сообщает наш источник…

Он торопливо понес ребенка обратно в спальню, обнимая его крепко, прижимая к себе хрупкое дрожащее тело.

Вебер смотрел новости, когда Хартманн вернулся в ратушу.

— Осмелюсь спросить, как все прошло?

Хартманн сел рядом с ним:

— Дело серьезное. Нужно узнать, кто пользовался квартирой.

Вебер выглядел расслабленно — галстук снят, в руках чашка кофе. Он снова был готов ночевать в кабинете.

— Я уже все проверил. В основном в квартиру имели доступ люди, которых мы знаем. Которым можем доверять. Все сведения в полицию переданы.

— Нет, нет, нет. Тот чиновник из моего департамента. Олав. Каким-то образом он умудряется торчать здесь целыми днями. Должно быть, это он.

— Лунд вызывала его вместе со всеми нами.

Скоугор сидела за столом и слушала их с мрачным видом. Волосы небрежно собраны на затылке резинкой. Она казалась усталой, деловитой, отстраненной.

— Что мне говорить прессе? — спросила она.

— Как репортеры все узнали? В ту же минуту, как я вышел оттуда? Лунд…

— Это их работа, Троэльс, — сказала ему Скоугор. — Кто-то обмолвился — в мэрии или даже в самом Управлении полиции. Такой сюжет не удержишь в секрете.

— Кто-то узнал мой пароль. Кто-то использовал мой профиль на сайте знакомств, чтобы писать той девушке. И вдобавок Нетта Стьернфельтт рассказала обо мне полиции. Господи… — В приступе бессильной ярости он смахнул бумаги со своего стола и замер у окна в голубом сиянии неоновой вывески.

— Что за сайт знакомств? — спросила Риэ Скоугор с холодным любопытством. — И кто такая Нетта Стьернфельтт?

Вебер встал, пробормотал что-то о необходимости перепроверить кое-какие сведения и вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь.

— Отлично, — сказала она, убедившись, что Хартманн не намерен отвечать. — Говорить ты со мной не хочешь. Мы подадим иск. Заставим их замолчать. Забудь об этом. Нам больше не нужны кричащие заголовки. Все бумаги будут посланы в суд и полицию уже завтра.

— Мы не будем судиться. Оставь это. Как я могу надеяться стать мэром Копенгагена, если погрязну в судебных разбирательствах с полицией?

— Это единственная причина?

Они были вместе уже почти шесть месяцев. Шесть счастливых месяцев в основном. Она хорошо справлялась со своей работой, была умна, смела и проницательна. Но работа слишком сблизила их. Ему захотелось воздуха. Ей тоже.

— Полиция ищет мужчину, который переписывался с этой убитой девушкой на сайте знакомств, — произнес он, стараясь, чтобы слова были как можно более просты и скучны. — Как оказалось, этот человек использовал мой профиль. Я создал его очень давно. Еще до того, как мы…

На ее лице невозможно было прочитать ни одной эмоции — ни тепла, ни презрения в темных глазах.

— Не представляю, как так вышло. После того как я перестал заходить на сайт, кто-то стал делать это под моим именем. И познакомился с той девушкой. Посылал ей сообщения и встречался с ней в нашей квартире на Сторе-Конгенсгаде.

Он подошел к ней.

— Не смотри на меня так, Риэ. Ты помнишь, каким я был, когда мы познакомились.

Он прикрыл глаза. Голубые буквы за окном сияли так ярко, что просвечивали сквозь сжатые веки.

— Когда ты перестал туда заходить?

— Как только встретил тебя.

Он приблизился вплотную к ней, хотел обнять. Она отвернулась и направилась к письменному столу, хотя никаких дел у нее там не было.

— То есть теперь у нас две проблемы, — сказала Скоугор. — Квартира и профиль на сайте. — Составь список людей, который могли узнать твой пароль. И еще подумай над тем, что скажешь завтра на собрании альянса.

Она взяла со стола его ежедневник.

— Я попрошу Мортена скорректировать график твоих встреч. С прессой разберусь сама. Иди домой, Троэльс. Я не хочу, чтобы тебя видели в таком состоянии.

— В каком состоянии?

— В жалком.

Он кивнул, соглашаясь с ее диагнозом. Засунул руки в карманы брюк.

— Это все, что ты хочешь мне сказать?

— А ты мне? Или следует ждать чего-то еще? Сколько мне еще предстоит узнать?

— Больше ничего, — пообещал он.

— Надеюсь.

Когда Лунд вошла тем вечером в квартиру матери, первым, что она услышала, был голос Карстена. Отец Марка говорил о хоккее. Она сняла пальто, прошла в спальню, надела новый свитер — не черный с белым, а белый с черным. Потом появилась в гостиной.

Карстен.

Атлетичный, умеющий расположить к себе мужчина. Слишком рассудочный, слишком честолюбивый, он всегда считал себя выше обыденного и, конечно, не мог долго оставаться полицейским. Сейчас он говорил с Марком о правилах и тонкостях хоккея, размахивая новенькой клюшкой, которую привез сыну в подарок.

Сын смотрел как зачарованный. И Вибеке тоже. Карстен не утратил этого своего таланта.

— То есть так легче забить? — спросил Марк.

— Вот именно. И ты можешь этому научиться. Мы с тобой сходим как-нибудь потренироваться.

Лунд стояла в темном углу, наблюдая за этим диалогом — с завистью. Со страхом.

Карстен обернулся. Волосы у него были светлее, чем ей запомнилось, и длиннее. Очки в новой модной оправе, зауженный коричневый костюм — никто не посмел бы появиться в таком виде в коридорах управления.

— Привет! — сказала она и вышла из тени, чтобы улыбнуться ему.

— Сара! — воскликнул он слишком громко.

Они не обнялись.

Марк тоже улыбался. На мгновение между ними возникла краткая и хрупкая связь, они вновь были семьей.

Лунд подошла, провела рукой по волосам Марка, не обратила внимания, что тот нахмурился и отодвинулся.

— Так что, Карстен, когда вы приехали?

Он держал клюшку легко и небрежно, как профессионал. Специально для Марка.

— Сегодня днем. Как-то сразу все сложилось.

— Они сняли дом в Клампенборге, — сказала Вибеке. — Есть хочешь?

Лунд кивнула. Вибеке, довольная, занялась кастрюлями.

— На прошлой неделе предложили здесь работу, — продолжал Карстен. — А это шанс побыть дома… Слишком заманчиво, не мог отказаться. В Брюсселе и с двумя малышками… мы белого света не видели.

Марк подошел, взял у него клюшку, попробовал выполнить несколько ударов.

— И я так скучал по этому парню, — добавил Карстен, обнимая Марка за плечи.

Они стояли перед ней вдвоем, словно позируя для портрета. И снова Лунд заставила себя улыбнуться.

— А что с твоими планами насчет Швеции? — спросил Карстен.

— Переезд пришлось на время отложить, — быстро ответила она.

— Я слышал, Бенгт попал в аварию.

Лунд посмотрела на мать.

— Да, к счастью, он не сильно пострадал.

— Он сломал руку! — возмущенно крикнула от плиты Вибеке.

Она подала Лунд тарелку с тушеным мясом.

— Новоселье пришлось отменить, — продолжала Вибеке. — И мою поездку в Легумклостер тоже.

— Я веду дело, — сказала Лунд. — У нас совсем не так, как в Брюсселе — с девяти до четырех.

Карстен так и не убрал руку с плеч Марка, и жест теперь казался собственническим.

— Ну да, всякое случается, — сказал он. — Надеюсь, особенно спешить причин нет.

— Ха! — опять подала голос Вибеке. — Куда спешить? Бенгт уже прислал ее вещи обратно. Ими весь мой подвал завален.

Марк заметно оживился:

— Значит, мы не переезжаем?

Карстен наконец опустил руку:

— Боюсь, мне пора домой, жене надо помочь. Спасибо за выпивку.

Он обнял Вибеке и поцеловал ее. Получил в ответ теплую улыбку.

— Всегда рада видеть тебя, Карстен, — сказала она. — Заходи в любое время.

Он прижал к себе Марка, выбил пальцами дробь на клюшке.

— Я провожу тебя, — сказала Лунд.

Квартира находилась на третьем этаже. Она нажала на кнопку лифта.

— Не хочу показаться любопытным, но… Надеюсь, у вас с Бенгтом нет проблем?

— Мы разберемся.

— Карен просила узнать, не придете ли вы к нам на ужин завтра. Поговорили бы. И девочки наконец познакомятся с Марком.

— Я не смогу.

Улыбка исчезла. Он никогда не любил, когда ему отказывали.

— Тогда, может, я заеду за Марком?

Лифт был неторопливым. Лунд снова вдавила кнопку вызова.

— Ты хочешь, чтобы я согласилась, а ты бы потом позвонил и все отменил? Как обычно?

Он сложил перед собой руки. Дорогой плащ, дорогие очки, небрежная прическа. Карстен создал себя заново — таким, каким хотел.

— Ты похудела, — сказал он. — А в остальном — ничуть не изменилась.

— Я в порядке.

В кармане ее джинсов зазвенел мобильный. Она достала его, посмотрела на дисплей. Майер.

— Я оставил свой номер телефона и адрес Вибеке, — сказал Карстен.

— Хорошо.

Она уже шла обратно в квартиру, прижав к уху трубку. Карстен махнул рукой на лифт и пошел вниз пешком.

— Я говорил с конгресс-центром, — сказал Майер.

— Да?

— Никто не видел Хартманна вплоть до середины воскресенья. Он простудился. Все встречи со спонсорами проводила Риэ Скоугор.

Она услышала, как внизу хлопнула дверь подъезда. Это ушел Карстен.

— Давайте поговорим об этом утром, Майер. Спокойной ночи.

Четверг, 13 ноября

Утренние восьмичасовые новости Лунд и Майер смотрели у себя в кабинете. На экране Риэ Скоугор стояла перед частоколом микрофонов.

— Вчера заместитель мэра по вопросам образования был приглашен в полицию для дачи показаний, — говорила она. — Он оказывал следствию максимальное содействие и сумел предоставить им информацию, которой полиция ранее не располагала. Мы не вправе углубляться в подробности, но хочу подчеркнуть, что Троэльс Хартманн не имеет никакого — повторяю: никакого отношения к убийству Нанны Бирк-Ларсен. Он готов помогать…

— Обычная трепотня, — резюмировал Майер. Он помахал в воздухе распечаткой. — Я тут поинтересовался его прошлым. Сорок два года, родился в Копенгагене, сын политика Регнера Хартманна. Отец был заклятым врагом Бремера, между прочим. Проиграл ему все до единого сражения, оставил на поле боя свое здоровье и некоторое время назад умер.

Скоугор отбивалась от вопросов.

— Дурные слухи распространяют политические противники, и это прискорбно…

Лунд махнула кружкой с кофе в сторону экрана.

— Значит, сын продолжает дело отца? — сказала она.

— Да, все говорит об этом, — согласился Майер. — Вступил в молодежное отделение Либеральной партии в девятнадцать, в двадцать четыре стал членом городского совета. Работал в различных комитетах, возглавил местную группу партии четыре года назад и, как следствие, был назначен главой департамента образования и заместителем мэра.

Лунд опять строила бутерброды из хлеба, масла и ветчины, протянула один Майеру. Он откусил кусок и продолжил:

— Представляете? У нашего красавчика никогда не было настоящей работы. Всю свою жизнь он потратил на эту мышиную возню в ратуше. Теперь понятно, почему он запсиховал, когда его маленький стеклянный дворец пошел трещинами.

— Альянс состоится, — торжественно объявила Скоугор перед объективами телекамер.

— Эй, Лунд? — Он помахал перед ее лицом рукой с бутербродом, роняя крошки на стол. — Меня хорошо слышно?

— Да-да, я слушаю.

— Он женился на девушке, которую любил с детства, в тот год, когда возглавил партийную группу. Два года назад она умерла от рака. Она была на седьмом месяце беременности.

— А вот это уже настоящая жизнь, — сказала Лунд. — У полиции на него что-нибудь есть?

— Ничего. Чист, как снег. Вы все его послания прочитали?

— Да. Я не вижу никаких оснований считать, будто их писали два разных человека. На мой взгляд, все письма примерно одинаковые. И всегда подписаны одной буквой «Ф».

Майер взглянул на распечатки.

— А вы видите отличия? — спросила она.

— Нет. Но что с того? Сколько существует способов написать: «Встретимся в восемь тридцать, солнышко»? Или: «Моя очередь принести презервативы»? Или: «Как тебе больше нравится, дорогая»?

Вошел Свендсен и бросил на стол несколько папок.

— Что это?

— Дела о пропавших женщинах за последние десять лет. Вы просили подобрать.

— Заметили что-нибудь интересное?

— Нет. Брикс считает это пустой тратой времени.

— Вы сами читали дела?

— Брикс сказал, что вы не там копаете. Если хотите и дальше этим заниматься, воля ваша, но нас не отвлекайте.

— Сколько женщин было убито?

Свендсен постучал пальцем по стопке папок.

— Я занят, — сказал он. — Сами посчитаете.

На столе кофе и выпечка, из розовых светильников в форме артишока льется мягкий свет — собрание началось. За столом четыре лидера меньшинств и Хартманн.

На этот раз Йенс Хольк выглядел немного лучше — он побрился, надел пиджак.

— Что происходит, Троэльс? — спросил он. — Девушка действительно была в квартире вашей партии? Да или нет?

— Да. По крайней мере, так утверждает полиция.

Хольк вздохнул:

— Прекрасно. И ты тоже был там?

Скоугор села рядом с Хартманном, приготовилась записывать.

— Я был в квартире незадолго до нее. — Он оглядел всех. — Именно этот факт стал причиной вчерашнего недоразумения с полицией. Теперь все выяснилось.

— И машину тоже вел ты? — не унимался Хольк. — Что все это значит? Что нам прикажешь думать…

— Боже мой, Йенс! — вскричал Хартманн и поднялся из-за стола. — Да перестань же! Я знать не знал эту девушку. Никогда не встречался с ней. Никогда с ней не говорил. Для меня это все полная неожиданность, и я шокирован не меньше, чем ты.

— От этого мало пользы, Троэльс.

— Полиция интересуется уже не мной, а городской администрацией, разве ты не понимаешь? Кто-то имел доступ к моему компьютеру. Кто-то знал мои пароли. — Он указал на дверь. — Кто-то из ратуши. Все, что я могу сейчас сделать, — это оказывать полиции помощь.

— Вы могли бы рассказать нам обо всем раньше, а не ждать, пока мы узнаем это из газет, — с укором сказала Маи Йуль.

— Я не знал! В те выходные я был на конференции, встречался со спонсорами. И если бы меня считали виновным, разве я сидел бы сейчас с вами?

Хольк больше не возражал. Молчала и Маи Йуль.

Дверь приоткрылась, заглянул Мортен Вебер, постучал пальцем по циферблату своих часов.

— Предлагаю всем сохранять благоразумие, — сказал Хартманн. — Согласны? Мы ведь по-прежнему вместе?

Первой нарушила напряженное молчание Маи Йуль.

— Вы сказали, что все выяснилось? — спросила она.

— Да, больше не будет никаких сюрпризов.

Она глянула на Холька:

— Тогда я за альянс.

— Разве у нас есть выбор? — буркнул Хольк. — Если альянс распадется, мы все пойдем ко дну. — Он встал, хмуро посмотрел на Хартманна. — Ты загнал нас в этот угол, Троэльс, тебе и исправлять ситуацию. Наберись мужества, сделай заявление в прессе. Нельзя все время прятаться за спиной Риэ. Это твоя проблема.

Когда все ушли, Вебер спросил у Хартманна:

— Ну как? Они с тобой?

— Да. А ты что-нибудь выяснил?

— Компьютером в квартире пользовались только мы трое — ты, я и Риэ. И еще тот, кто знал твой пароль. Кто бы это мог быть?

— Понятия не имею.

— А ты не мог оставить компьютер включенным?

— Да дело не в этом. Среди нас есть соглядатай. Продолжай расспрашивать, ищи.

— Это не так-то просто. С нами работают люди, которым мы доверяем. Или должны доверять.

Хартманн посмотрел на него. Вебер… Этого человека он знал всю свою взрослую жизнь. Одинокий холостяк, постоянно носит в кармане шприц и флакон с инсулином и никогда не жалуется. Безропотно выполняет всю самую неблагодарную работу, зачастую — грязную.

— Прости меня, Мортен.

— За что?

— За то, что не слушал тебя.

Вебер рассмеялся:

— Вчерашний день. В политике есть только сегодня и завтра. И больше ничего.

— Ты справишься?

— Постараюсь.

Подошла Скоугор с его пальто в руках.

— С тобой снова хочет поговорить Лунд, — сказала она.

— Нет!

— Адвокат говорит, что у тебя нет выбора. Уходи по черной лестнице, я вызвала машину. — Она посмотрела ему в глаза. — Они отвезут тебя на квартиру на Сторе-Конгенсгаде. — Она передала ему его перчатки. — Лунд хочет задать тебе какие-то вопросы на месте.

Антон и Эмиль застегивали зимние куртки, пока Пернилле проверяла, все ли у них взято для школы. В конторе за столом в красном комбинезоне и черной шапке сидел Тайс Бирк-Ларсен. Он только что говорил с банком, держался спокойно, старался искать выход и быть благоразумным.

Шторм, разразившийся между ними вчера, не утих. Они спали в одной постели, не касаясь друг друга. Да и не спали практически. Посреди ночи к ним пришел Эмиль, весь в слезах. Потом Антон описался — впервые за долгое время.

Шторм не стих. Он ушел в глубину.

— Банк согласился дать нам кредит в сто тысяч, — сказал Бирк-Ларсен, когда она спустилась вниз. — С этой суммой мы сможем заплатить людям зарплату за этот месяц и продать дом.

Всего один месяц. Он зажег сигарету и проводил глазами струйку дыма, медленно улетавшую под грязный потолок.

— Ты не видел шапку Эмиля? — спросила Пернилле.

Он закрыл глаза:

— А на полке ее нет? Там, где всегда?

— Если бы она там была, я бы тебя не спрашивала.

Он затушил сигарету:

— Ладно. Я поищу.

Пока его не было, она бесцельно ходила по конторе, прибирала разбросанные банковские выписки. Думала, о чем еще не знает. Бирк-Ларсен принес утреннюю газету. С первой полосы на нее смотрело лицо того политика. Его не арестовали, только допросили и отпустили.

— Мама! — позвал один из сыновей.

Вбежал Антон:

— Там кто-то пришел.

В проеме гаражной двери стоял высокий мужчина лет тридцати: дорогая лыжная куртка, широкая улыбка.

— Мне нужно поговорить с Тайсом Бирк-Ларсеном, — произнес он.

— Если вы насчет перевозки, то мой муж сейчас подойдет.

— Мое имя — Ким Хогстед. — Он протянул ей визитку. — Я тележурналист. Я звонил вам несколько раз.

Она взяла визитку.

— Я знаю, что вы не хотите говорить со мной и мне подобными.

— Да, не хотим.

— Но послушайте, полиция работает из рук вон плохо. — Он казался искренним. — Я веду криминальную хронику и никогда не видел, чтобы в расследовании делали столько ошибок. Для вас это должно быть очень тяжело. Не могу даже вообразить…

— Не можете, — сказала она.

— Теперь, когда в дело оказался вовлечен политик… — Он удрученно развел руками.

— И что?

— Информацию по делу окончательно закроют. Для вас тоже.

— Чего вы хотите?

— Мы хотим помочь. Дать вам возможность рассказать все своими словами. Не словами полиции, не нашими, а своими собственными.

Она даже не сразу поняла, о чем он говорит.

— То есть вы хотите, чтобы я рассказала о Нанне?

Он не ответил.

— Что вы за люди такие? Вам лучше уйти. Если мой муж спустится…

— Три года назад в Хельсингборге пропал пятилетний мальчик. Полиция ничего не смогла узнать. Мы напечатали интервью с его родителями. Предложили вознаграждение. И его нашли. Живым. Помните?

— Вам действительно лучше уйти.

— Мы не сможем вернуть вам Нанну. Но мы хотя бы можем объявить, что за информацию будут выплачены деньги. Я знаю, вы хотите узнать, что случилось. Подумайте о моем предложении, прошу вас.

— Уходите! — крикнула она.

Репортер вышел из гаража. Она швырнула его визитку в корзину для бумаг.

По лестнице спустился Тайс Бирк-Ларсен с детской шапкой в руке.

— Может, я сам отвезу их в школу?

— Нет! Мы уже говорили об этом. Почему ты все время повторяешь одно и то же?

Он понуро стоял у стены.

— Ладно. Встретимся на собрании.

— Эмиль! — крикнула она пронзительно. — Я же просила тебя, не надо это брать. Когда ты будешь, наконец, слушаться?

Бирк-Ларсен осторожно забрал из цепких пальчиков Эмиля игрушку.

— Будьте умницами, ребятки! — сказал он и погладил их по головам.

Квартира, принадлежавшая либералам, была покрыта отметками криминалистов: наклейки, стрелки, цифры, меловые контуры…

Троэльс Хартманн стоял в гостиной возле рояля. С ним была адвокат.

— Я припарковал машину и поднялся сюда.

— Вы видели кого-нибудь в подъезде или возле дома? — спросила Лунд.

— Не припомню. Да я и не смотрел особенно по сторонам. Это был просто…

— Что?

— Просто еще один вечер.

Лунд не торопила его, ждала, что Хартманн сам продолжит. Политик смотрел на разбитый вдребезги столик. На расколотое зеркало. На смятые простыни на широкой кровати в спальне.

— Что здесь произошло? — спросил он, потрясенный.

— Расскажите, что вы делали, когда вошли, — сказала Лунд вместо ответа.

— Я повесил пиджак на вешалку. Помню, у меня болела голова. Неделя была тяжелая.

Он подошел к письменному столу у окна. Майер последовал за ним.

— Я сел здесь. Немного поработал над речью.

— Что за речь? — спросил Майер.

— Для спонсоров и предпринимателей. Мы надеялись получить больше поддержки на конференции в выходные.

Лунд поинтересовалась, что он сделал с ключами от «форда».

Он посмотрел на разбитый журнальный столик:

— Я оставил их вот здесь. Они мне больше не были нужны.

— Не понимаю, — сказал Майер. — Какой смысл ехать сюда, чтобы написать речь? Почему нельзя сделать это дома?

Хартманн задумался, прежде чем ответить.

— Наверное, в разных местах работается по-разному. Дома меня все отвлекает. А здесь… — Он обвел взглядом комнату: белый рояль, канделябры, бархатные обои, дорогая мебель. И битое стекло. — Здесь я как будто на маленьком острове. Тут легко думается.

— Почему вы отпустили на выходные своего водителя? — спросил Майер.

— Он бы мне не понадобился. На конференцию меня собиралась везти Риэ. Не было смысла заставлять его сидеть без дела.

— Итак, вы отпустили водителя, сами взяли машину из автопарка своего штаба со стоянки мэрии? А потом оставили ее здесь?

— Это противозаконно? Я написал речь. Потом около половины одиннадцатого пешком пошел к Риэ. Вот и все. Что еще вам сказать?

— Этого достаточно, — вмешалась адвокат. — Мой клиент оказал вам всю посильную помощь. Если вопросов больше нет…

Лунд подошла к окну, посмотрела на улицу. Майер становился все раздраженнее.

— И как речь, Троэльс? Удалась? — осведомился он.

— Вполне. Спасибо, что спросили.

— Пожалуйста. Значит, вы пробыли с бизнесменами и спонсорами весь уик-энд?

— Да. — Он запнулся, как будто Майер подставил ему подножку. — Вообще-то, по большей части с ними общалась Риэ. Я свалился с простудой, пролежал в постели до воскресенья.

Лунд вернулась к ним.

— Сколько вы выпили, находясь здесь? — спросила она.

— Это не имеет отношения к делу, — вставила адвокат.

— Криминалисты нашли в квартире бутылку из-под бренди и стакан с вашими отпечатками.

— Ах да. Я действительно выпил немного бренди. Чтобы справиться с простудой.

— Бутылка — это, по-вашему, немного?

— Она была почти пустая.

Лунд пролистала свой блокнот.

— Домработница в тот день делала закупки. Она утверждает, что пополнила все запасы.

Хартманн глянул на адвоката:

— Она бы не выбросила бутылку, если там еще что-то оставалось. Да, я выпил, что из этого?

Лунд молча смотрела на него.

— В тот день была годовщина нашей свадьбы. Мы с женой…

— Так это был особенный день для вас? — сказал Майер.

— Это не ваше дело!

— Вы принимаете успокоительное, — продолжила Лунд. Она взяла со стола пакет с вещественным доказательством. — Мы нашли ваши таблетки.

— Неужели вы готовы на любую низость? Ради чего? Или Бремер обещал вам повышение?

— Алкоголь и сильнодействующие препараты, — покачал головой Майер. — Я в шоке. Вы же политик. Завесили своими портретами весь город. А вы знаете, что это опасный коктейль? Как же так?

— Да, я выпил. Но уже несколько месяцев я не принимал никаких лекарств.

— То есть у вас просто выдался паршивый денек, вы это хотите сказать?

Хартманн ходил по гостиной взад и вперед, глядя на метки, которыми были испещрены стены.

— Вы выпили целую бутылку крепкого спиртного, — продолжал Майер, — приняли парочку веселящих пилюль. Или больше?

— Это становится утомительным.

— Утомительно слушать ваши заверения в том, что вы приехали сюда, напились в стельку и тем не менее точно помнили, что ушли из квартиры в половине одиннадцатого.

— Да! Представьте себе, я помню! И еще я помню, к каким выключателям прикасался. Сколько раз ходил в туалет. Вам интересно? Давайте я возьму вас за руку и мы вместе сходим проверить кнопку лифта…

— Вы поехали на лифте? — спросила Лунд.

— Да. Невероятно, но факт. Я поехал на лифте.

Лунд покачала головой:

— Управляющий зданием утверждает, что в ту пятницу лифт не работал.

Он раскинул руки:

— Ну значит, я пошел по лестнице! Какая разница?

— Хартманн рассказал вам, что он делал в квартире, — повторила адвокат. — Риэ Скоугор подтвердила, что после этого он пришел к ней. — Она взяла Хартманна под руку и повела к входной двери. — Мой клиент сотрудничал с вами, насколько это было возможно. Нам больше нечего здесь делать.

Полицейские посмотрели им вслед.

— Почему этот гад все время врет нам? — вскричал Майер.

Лунд смотрела на чуть смятые простыни в спальне. Никто не лежал на них. На кровати просто посидели, возможно — поговорили.

— Куда же пошла Нанна? — пробормотала она.

Хартманн проезжал мимо длинных охряных казарм Нюбодера, когда ему дозвонился Мортен Вебер:

— Ну, как прошло?

Вопрос показался ему странным. Вряд ли он предполагал более одного варианта ответа.

— Все прошло нормально, Мортен. В чем дело?

— Ты помнишь Дорту? Она у нас временно работала на подмене.

— Не очень.

— Ну, такая приятная женщина? У нее еще спина болела. Я посоветовал ей своего иглотерапевта.

— Да-да, помню, кажется. И что с ней?

Машина катилась по длинной Сторе-Конгенсгаде: кафе и магазины, по левую руку — великолепный купол Мраморного собора.

— Она рассказала мне кое-что интересное.

Хартманн ждал продолжения, но, поскольку Вебер молчал, спросил:

— Что именно?

— Я бы не хотел говорить об этом по телефону.

— Господи, Мортен! Неужели ты думаешь, что и телефон мой прослушивается?

Помедлив, Вебер ответил:

— Может быть. Не знаю. Нам надо поговорить с Олавом. Ты был прав.

Группа поддержки скорбящих собралась в холодном помещении при церкви: десять человек вокруг пластикового стола в пустом безрадостном зале.

Бирк-Ларсены сидели на соседних стульях и слушали истории чужого горя. Рак и автомобильные аварии, сердечные приступы и самоубийства. Слезы живых и молчание мертвых.

Пернилле не слушала. Тайс Бирк-Ларсен кивал, но ничего не говорил.

За окном на голых ветках дерева рвался и вился на ветру потрепанный белый шарфик — словно потерянная молитва.

Когда подошла их очередь, они едва сказали несколько слов. Никто не давил на них. Да, собственно, и внимания никто не обратил — лишь один худощавый мужчина, который гордо держал высоко поднятую голову, даже когда говорил о своем умершем сыне.

Наверное, дело в смущении, думал Бирк-Ларсен. Ему было, в общем-то, все равно. Инспектор социальной службы ясно сказала: либо на собрания, либо обратно в тюрьму. Поэтому он пришел сюда и даже надеялся, что будет какая-то польза. Хотя, при взгляде на отрешенное лицо Пернилле, теперь сомневался в этом.

Ничто не поможет, кроме правды. Только тогда несчастье, постигшее их, уйдет в прошлое. Только тогда они смогут отпустить его. Но правда казалась еще более недостижимой, чем когда-либо.

На улице он предложил положить ее велосипед в кузов фургона и отвезти ее домой.

— Хочу подышать, — сказала Пернилле.

— Ты уверена?

— Увидимся дома.

Она повела велосипед через парковку к выезду на проезжую часть. Там ее неожиданно остановил тот худощавый мужчина из группы. Его звали Петер Лассен.

— Мы не успели толком познакомиться на собрании.

Она пожала его протянутую руку.

— Надеюсь, вам хоть немного поможет наше общение.

— Да, конечно…

Он посмотрел на нее внимательно:

— По-моему, вы так не думаете.

Она хотела уйти, но передумала.

— Я помню, каким нелепым это казалось мне в первый раз, — продолжал Лассен. — Как можно поделиться тем, что ты чувствуешь? Ты думаешь, что твоя боль особенная, не такая, как у других. Так и есть.

— Если мне понадобится ваш совет, я спрошу, — сказала Пернилле с внезапной злостью.

Она отбросила велосипед и быстро пошла вперед, чувствуя, как набегают слезы.

У дороги она остановилась, устыдившись своего поведения. Этот человек был вежлив и любезен. Он не заслужил ее грубости и сарказма.

И она вернулась, попросила прощения.

На лице Лассена появилась робкая, добрая улыбка.

— Не нужно извиняться. Разрешите угостить вас кофе.

Момент нерешительности, и она согласилась.

В крошечном кафе было пусто. Они устроились у окна с капучино и бисквитами.

— В январе будет пять лет. Я тогда приготовил лазанью. Мы сидели за столом и ждали его возвращения.

За окном, выстроившись парами, шла большая группа малышей. Детский сад на прогулке. Лассен улыбнулся, глядя на них.

— Мы поставили новые батарейки для фонаря на его велосипед. Он хорошо знал дорогу. Мы ездили этой дорогой вместе несколько раз.

Он помешал кофе, к которому не притронулся.

— Нам сказали, что это была красная машина. Полиция нашла краску на одной из педалей. — Он качнул головой и, к ее удивлению, засмеялся. — Я потом часто сидел на повороте, выглядывая поцарапанную красную машину. Каждый вечер примерно в то время, когда это случилось. — Он развел руками. Она обратила внимание на его тонкие бледные кисти. — Машина так и не появилась. Тогда я стал сидеть там весь день. И опять ничего. — Усмешка снова тронула его лицо. — В конце концов я не мог ничего делать, только сидел и ждал. День и ночь. Смотрел на машины. Думал, что вот-вот она появится. И когда это произойдет, я вытащу этого подонка и…

Лассен прикрыл глаза на мгновение, и она увидела, что ему по-прежнему больно.

— Жена пыталась меня остановить. Но разве я мог? Как? Я потерял работу, потерял друзей. — Он отодвинул чашку и бисквит. — И однажды я вернулся домой и обнаружил, что ее тоже нет.

За окном на тротуаре остановилась женщина, она держала за руку ребенка. Готовилась перейти дорогу. Заурядные моменты жизни, но такие особенные для нее, для Лассена и для других, кто пережил подобное. Ничего более ценного и дорогого для них не существовало.

— Боль потери не отпускает меня ни на секунду. Красная машина отняла у меня не только сына, она отняла все, что я имел. Но я так и не нашел этого человека. Пернилле?

Она отвернулась от окна, встретилась с ним взглядом.

— Вы понимаете, о чем я говорю?

— Но вы все равно не перестаете искать? Разве вы сможете забыть? Разве сможете сдаться?

Лассен мотнул головой. Он казался разочарованным.

— Так думать неправильно.

— Но вы не можете не думать. Вы постоянно возвращаетесь к одной мысли — где он, где эта машина? Вы не в силах перестать. Обманывайте себя сколько хотите, прячьтесь от себя. Это не в вашей власти.

— Нужно отпустить…

Она начала понемногу уставать от его проповеди.

— Тогда скажите мне, что вы забыли. Что смирились с тем, что убийца, отнявший у вас сына, все еще ходит где-то там. — Взгляд за окно. — И возможно, снова убьет чьего-то ребенка.

— А если его так и не найдут? — сказал Лассен. — Вы запрете себя в этом аду навечно?

— Его найдут. Если не полиция, то я сама.

Он моргнул, и снова на его лице мелькнуло разочарование.

— И что потом? — спросил Лассен.

— Прошу меня извинить. Мне пора забирать из школы сыновей. — Она поднялась со стула. — Спасибо за кофе.

В кабинете Хартманна Вебер вновь накрывал стол — бутерброды и кофе. В дверях появилась женщина, и Хартманн не сразу смог вспомнить ее имя… Нетта Стьернфельтт.

Он быстро встал, прошел к двери, заметив, как вскинулась от стола голова Скоугор.

Она была такой же красивой, как он ее запомнил, стройной и изящной. И с тем же тревожным, требовательным блеском в глазах.

— Прости меня, Троэльс, — сказала она. — Я не хотела вот так врываться к тебе.

— Сейчас не лучшее время.

— Я хотела извиниться, если сказала что-то лишнее.

— Ты не виновата. Мне не надо объяснять, что такое полиция.

— Они так неожиданно появились, стали задавать вопросы. Как-то добрались до писем и… Мне казалось, они знали все.

— Да, я разговаривал с полицией, — сказал Хартманн. — Не бойся. Больше никто не узнает. Все будет хорошо.

Она стояла так близко. Ее рука легла на лацкан его пиджака.

— Спасибо, что пришла. Но я сейчас действительно очень занят.

Ее пальцы скользнули по пиджаку вниз.

— Понимаю. Позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится. Я буду рада помочь. — Она улыбнулась. — Во всем.

Ее рука осмелела, прикоснулась к белой рубашке, прижалась плотнее. Хартманн отступил на шаг.

— Ладно, — сказала она. — Я пойду.

— Так будет лучше.

Он вернулся в кабинет, встал рядом со Скоугор, погруженной в чтение. Вебер, как обычно в таких случаях, предпочел удалиться.

— Она… она приходила попросить прощения.

Скоугор не отрывала глаз от документов.

— Ты не доверяешь мне? — спросил Хартманн.

Молчание.

Он сел на ее стол, заставил взглянуть на него.

— Не отталкивай меня, Риэ. Это все в прошлом. Я же говорил тебе.

Она отгородилась от него, сложив на груди руки, уставилась в потолок влажными несчастными глазами.

— Риэ!

Стук в дверь. Не дожидаясь приглашения, в кабинет вошел Олав Кристенсен.

— Мне передали, что вы хотели со мной поговорить, — сказал он.

— Мортен! — позвал Хартманн.

Они усадили чиновника напротив. Вебер положил перед собой материал, собранный за последние дни.

— Вы проявляли сильный интерес к квартире, Олав, — сказал он.

— Нет. Ничего подобного. Я просто устроил туда несколько гостей. — Он указал на Хартманна. — С разрешения заместителя мэра.

— Хартманн всего лишь подписывает служебные записки. Ваши гости ни разу не появились.

Его напускная наглость давала трещины.

— Чего вы от меня хотите? Я что, администратор гостиницы? Я только делал то, что мне говорили. Может, мне уже адвоката звать пора?

— Вы сами пользовались квартирой? — спросил Хартманн.

— Не понимаю, о чем вы.

Вебер положил перед ним листок бумаги:

— Шесть месяцев назад вы спрашивали у Дорты, свободна ли квартира на выходных.

Кристенсен взял распечатку собственного письма, прочитал его.

— Если я правильно помню, нужно было разместить поляков, которые делали отчет о системе социального обеспечения.

— Польская делегация жила в гостинице! — отчеканил Вебер. — Я ужинал с ними. Не пытайтесь нас обманывать!

— Да? Ну, тогда я не помню.

Перед ним появился еще один листок.

— За последнее время вы несколько раз бронировали квартиру для людей, которым она была не нужна. Никаких форм при этом никто не заполнял, то есть в архиве об этом ничего нет. Если бы не Дорта…

— Дорта здесь больше не работает. А у людей иногда меняются планы. Так бывает…

— Мы похожи на идиотов? — Хартманн показал по очереди на Вебера, на Скоугор, которая записывала весь разговор, на себя. — Или мы вчера родились?

— Не надо винить меня в своих проблемах. Я тут ни при чем.

— Последний раз спрашиваю: вы бронировали квартиру для себя?

— Будьте осторожнее в своих обвинениях против меня…

— Нет, Олав, это вам надо быть осторожнее. — Хартманн выждал несколько секунд перед следующим вопросом. — Это вы привели туда девушку?

— Разумеется, нет.

— Это вы сделали дубликаты ключа? Вы пользовались моим компьютером?

Кристенсен рассмеялся:

— Так, значит, в партии либералов уже ищут козла отпущения?

Риэ Скоугор подвинула через стол бумагу:

— Сегодня утром нашу сеть проверила служба безопасности. Оказалось, кто-то подключался ко всем нашим компьютерам и отслеживал все наши действия, видел наши пароли, читал нашу почту.

— Я-то тут при чем?

— Вы дипломированный специалист по компьютерной инженерии. Вы это и сделали.

— Я? Государственный служащий? Ну нет. — Он ухмыльнулся Хартманну через стол. — Вот он пусть дает объяснения, а не я. В газетах все написано.

— Я сам отвезу тебя в полицию, — прорычал Троэльс Хартманн.

— Он не убивал девушку, Троэльс! — пронзительно крикнула Скоугор. — Он был на приеме, вместе с нами. Он не мог быть в квартире в это время.

Олав Кристенсен откровенно потешался над ними.

— Знаете что? — сказал он, вставая. — Оставлю-ка я вас разбираться с этим без меня. Ну вы даете… — Он снова рассмеялся, тряся головой. — Все-таки прав Бремер: плохи ваши дела.

— Если не ты, то кто? — взревел Хартманн.

У двери стояла коробка с рождественскими украшениями. Кристенсен выудил мишуру, помахал ею с издевательским смешком:

— Может, Санта-Клаус?

Майер подытоживал все, что им удалось узнать:

— Хартманн встречался в квартире со множеством женщин. Несколько месяцев назад перестал. Потом начал снова.

За оконным стеклом вспыхивали синие маячки патрульных машин.

— Он попытался удержать Нанну Бирк-Ларсен. Ревновал. Договорился встретиться с ней. И они разругались.

— Кто-то должен был хоть что-то заметить, — сказала Лунд. — Разносчик газет. Сторож на парковке.

— Но никто ничего не заметил. Давайте снова вызовем Скоугор.

— Она ничего не скажет.

— Откуда вы знаете? В прошлый раз с ней говорили вы. — Он одернул на себе шерстяной джемпер на молнии. — А у меня есть подход к женщинам.

Лунд взглянула на него, вздохнула, покачала головой.

— Он ни разу не звонил Нанне, — сказала она. — И в тот вечер его телефон был отключен с половины одиннадцатого.

— Подход к женщинам, — раздельно повторил Майер.

Она потрогала виски. Надвигалась мигрень.

— Ладно, — сказала Лунд и бросила на стол бумаги.

— Решено, — объявил Майер.

Он ушел своей подпрыгивающей походкой. Лунд не могла избавиться от ощущения, что в свое время арестовывала кого-то очень похожего на Яна Майера.

Она снова вернулась к отчетам мобильного оператора. Кто-то позвонил Хартманну в десять двадцать семь, за пару минут до того, как он выключил свой телефон. Значит, где-то должна быть расшифровка всех звонков. Она поискала ее, нашла. Просмотрела фамилии. Подумала, не сказать ли Майеру, но вместо этого надела пальто.

Вернувшись на Сторе-Конгенсгаде, она зашла во двор и стала разглядывать пожарные лестницы, идущие по всему тыльному фасаду знания.

Нетта Стьернфельтт прибыла через десять минут после звонка Лунд.

— В чем дело? — спросила она. — Я все вам рассказала…

— Вы сказали, что не говорили с Хартманном уже несколько месяцев.

— Это так. Мне надо торопиться, у сына заканчиваются занятия в молодежном клубе.

— Но вы звонили ему в ту пятницу. Тридцать первого октября в десять часов двадцать семь минут. Я могу это доказать. Могу доказать, что вы солгали.

Женщина теребила кожаные перчатки.

— И не в первый раз, — сказала Лунд.

Нетта Стьернфельтт оглянулась, проверяя, нет ли кого-нибудь рядом.

— Я обещала мужу больше не встречаться с ним.

Лунд молча ждала продолжения.

— Я скучала по нему. Хотела увидеть.

— Что он сказал вам, когда вы позвонили?

— Сказал, что все кончено. Чтобы я перестала ему звонить.

— И что вы сделали?

Она не ответила и повернулась, чтобы уйти.

— Вам выписали штраф в тот вечер. Вы припарковались слишком близко к повороту — здесь, на Сторе-Конгенсгаде. — Лунд догнала ее. — Не повезло. Со мной тоже так бывает.

— Мой муж узнает?

— Просто расскажите мне, что случилось.

Стьернфельтт посмотрела сначала в один конец длинной пустой улицы, потом в другой.

— Мне не нравилось, как он оборвал наши отношения. Я была дома, одна. Сходила с ума.

— Поэтому вы приехали сюда, чтобы увидеться с ним. В котором часу, Нетта? Это важно.

— Разве на парковочном талоне не указано время?

— Я хочу услышать это от вас.

— Было около полуночи. В окнах горел свет. Поэтому я позвонила в домофон.

Лунд взглянула на блестящую латунную табличку с номерами квартир на двери.

— Он впустил вас?

— Нет, — сказала она с горечью. — Вообще не реагировал. Мне пришлось жать на кнопку несколько минут, прежде чем кто-то снял трубку домофона.

— И тогда вы поговорили с ним?

— Ни с кем я не поговорила, кто бы это ни был… — Она пожала плечами. — Тот человек не сказал ни слова.

— Вы ничего не слышали?

— Я пыталась уговорить открыть мне дверь. Но там повесили трубку.

Лунд посмотрела на красно-коричневую кирпичную стену, уходящую вверх.

— И вы поехали домой?

— Нет. Я так злилась на него, что пошла во двор и стала выкрикивать его имя.

Они вместе прошли под арку и остановились посреди внутреннего дворика.

— Сначала ничего не происходило. А потом я увидела в окне силуэт. — Она замолчала и подняла глаза на окна четвертого этажа. — Это был не он.

— Что вы имеете в виду?

— Это был не он! Кто-то другой.

— Разве вы могли рассмотреть с такого расстояния? Да еще в темноте. Вы уверены, что это был другой человек?

— Вы так сильно хотите обвинить Троэльса?

— Я хочу одного: правды. Почему вы решили, что там был не он?

— Тот, кто был в окне, показался мне ниже ростом. Троэльс высокий. И всегда держится прямо. А тот человек… — Она бросила попытки сформулировать разницу. — Я знаю точно: это был не Троэльс Хартманн.

Лунд пришлось удовольствоваться этим заключением.

— И еще… — добавила Нетта Стьернфельтт. — Он смотрел прямо на меня. И мне стало не по себе. Я больше не захотела здесь оставаться. Троэльса в квартире не было, и я ушла.

Пернилле везла мальчиков домой и слушала, как они препираются на заднем сиденье. Обычно их маленькие ссоры не могли вывести ее из равновесия. Но теперь…

— Это моя, — говорил Антон. — Отдай! Отдай! Свою надо было брать.

— Мам, скажи, чтоб он отстал!

Движение было плотным, вечер — дождливым. Их голоса переполняли ее мозг, но не настолько, чтобы заглушить черные мысли.

— Ты вредина!

— Скажи ему, мам! Я уже давно не играл с этой машинкой!

— Вы не можете играть по очереди?

Родителям свойственно изрекать подобные глупости: делитесь тем, что у вас есть, ведите себя тихо, будьте послушными, скажите нам, куда вы идете, что делаете, о чем думаете. И о ком.

— Мам! Он меня обижает!

— Заткнись! — завыл Антон. Или Эмиль.

Когда они ныли, их невозможно было отличить.

— Моя! Моя! Моя!

Как два маленьких кипящих чайника со свистком на носике.

Среди машин она увидела небольшой просвет, рванула руль вправо, зная, что пристегнутых ремнями мальчишек качнет в их креслах, потом вдавила тормоз. Под испуганный вопль детей машина ударилась о поребрик. Вокруг с бранью разбегались пешеходы.

Вот тогда они притихли, глядя на нее, застывшую на водительском сиденье, и на людей, огибающих машину.

Никаких повреждений. Они всего лишь в безумном рывке выскочили с ровного безопасного пути, который и есть жизнь.

— Мама? — произнес тихий детский голос.

Она посмотрела в зеркало заднего вида на их лица. И испытала шок от того, что сделала. От того, что внесла в их юные хрупкие жизни такой страх.

— Пусть Эмиль берет машинку, — сказал Антон. — Мы будем по очереди играть.

Она снова плакала. Слезы текли по щекам, размывая вечерний мрак. Руль стал слишком тяжелым. В машине пахло детьми, бензином и сигаретами Тайса.

— Мама! Мамочка?

Тайс Бирк-Ларсен готовил ужин, когда в дверь вошли мальчики.

— Как вы поздно, — сказал он. — Что-нибудь случилось?

— Я забирала детей из школы, я же говорила тебе.

— Знаю, но уже столько времени. Я уже всем позвонил. И Лотте…

— Я тебе говорила.

Он не стал продолжать.

— Я тут решил спагетти приготовить, с мясным соусом.

У нее было странное лицо.

— Я позвонила тому журналисту, который заходил сегодня утром, — проговорила она.

Он перестал мешать соус.

— Договорилась о встрече. Он скоро приедет.

— Зачем ты это сделала? Почему не обсудила со мной? Мне же никак нельзя мешать расследованию, полиция предупреждала…

Она расхохоталась:

— Полиция? Теперь ты делаешь все, что они тебя велят?

— Пернилле…

— Нам нужна помощь. Мы должны сдвинуть наконец дело с мертвой точки. Ведь должны быть свидетели. Газета предложит награду за информацию.

Он запрокинул голову, зажмурив глаза.

— Если это был не Троэльс Хартманн, значит кто-то другой…

Он вернулся к плите, проверил соус.

— Мне это не нравится.

— Тем не менее это решено.

— Пернилле…

— Все, я уже согласилась дать интервью! — крикнула она. — Ты оставайся здесь и вари спагетти, если тебе нравится. Я сама справлюсь.

Майер снова и снова задавал Риэ Скоугор одни и те же вопросы.

— Значит, ни один из спонсоров не видел Хартманна до воскресенья?

— Я уже миллион раз вам говорила: он был болен.

Майер развел руками:

— Как же так? А мне он сказал, что его речь имела успех. Что-то я не пойму. Зачем вы его прикрываете? Ваш отец — член парламента. Что он скажет, когда вы предстанете перед судом за дачу ложных показаний и за соучастие в преступлении?

Она, по-видимому, готовилась к допросу: изящная блузка в тонкую полоску, аккуратно уложенные волосы. Привлекательная женщина. Даже красавица, когда соизволит улыбнуться.

— Неужели такой человек, как Хартманн, значит для вас больше, чем карьера?

— Вы не знаете Троэльса Хартманна. И я не покрываю его.

— А вы его знаете, Риэ? Он ведь не рассказал вам о своем псевдониме Фауст на сайте знакомств. Не рассказал о том, что встречался с десятками женщин.

Она улыбнулась:

— Все совершают порой поступки, о которых потом сожалеют. Разве вы не такой?

— Я всегда все рассказываю жене. Так надежнее. И так правильно.

— Все это закончилось после того, как мы познакомились.

Он встал со своего места, уселся на стол рядом с ней и начал зачитывать выдержки из электронных писем:

— «Я хочу тебя. Хочу прикоснуться к тебе. Хочу почувствовать тебя».

Следующая страница:

— «Я уже еду в квартиру. Дождись меня. Не одевайся».

Он положил листки перед ней:

— Все подписаны буквой «Ф», то есть «Фауст». Откуда вы знаете, что он не писал и Нанне Бирк-Ларсен?

Она вздохнула со снисходительной улыбкой.

— Что вам известно, Риэ? — настаивал Майер. — Пожалуйста, расскажите.

Никакого ответа. Он вернулся к конференции:

— Что именно случилось с Хартманном? Почему ему пришлось оставаться в номере?

Он закурил сигарету.

— Простуда. Обычная простуда, как у всех.

— Обычная простуда означает, что ты валяешься в кровати, потеешь, как свинья, кашляешь, сморкаешься каждую минуту. Так и было у Хартманна?

— Да.

— И он был весь в соплях?

— Ну да.

— Куча грязных платков, наверное?

— Точно.

— Ничего подобного. — Он посмотрел в свой блокнот. — Я говорил с горничной, которая убирала номер. Она сказала, что номер выглядел так, будто там жил один человек, а не двое. Никаких сопливых носовых платков, никаких следов больного человека.

— Она, должно быть, перепутала наш номер с другим.

— Нет, не перепутала. А вы покрываете человека, подозреваемого в убийстве. Что автоматически делает вас соучастницей. — Он сделал длинную затяжку. — Будет ли папочка навещать вас в тюрьме? Как вы думаете, дочерям членов парламента делают поблажки?

И по-прежнему ничего.

— Значит, так это работает? Для вас одни правила, а для несчастных, что оплачивают ваше жалованье, совсем другие?

— У вас слишком много комплексов.

Майер помахал рукой в воздухе, разгоняя дым от сигареты.

— Ума не приложу, откуда бы им взяться.

— Если вы больше ничего не хотите мне сказать, я ухожу.

В дверь заглянул оперативник из ночной смены — с сообщением.

— Подождите-ка…

Он взял протянутый лист бумаги, прочитал. Сообщение было от жены, она надиктовала список покупок: огурцы, молоко, хлеб, сахар, оливки, сыр. И бананы.

Скоугор уже надела пальто и взяла в руки сумку.

— Так вы утверждаете, что были с Хартманном все выходные?

— Сколько можно повторять…

Майер прищурился:

— Тогда почему вы звонили ему в субботу вечером на мобильный, который был тогда отключен?

Она остановилась, уже в дверях.

— Вы же были с ним, Риэ. Или вы хотели заняться телефонным сексом, лежа в одной постели? Но просто забыли напомнить ему включить телефон?

— Я не помню…

— Нет, нет! Не надейтесь, что вам удастся ускользнуть. — Он помахал перед ее лицом списком покупок, не забывая держать листок исписанной стороной к себе. — Я только что получил от мобильного оператора перечень всех звонков. Вы пытались связаться с ним. Несколько раз. Ни разу не дозвонились.

Впервые она почувствовала себя неуверенно.

— Похоже, вы беспокоились о нем. Что вряд ли имело смысл, коль вы находились в одном номере. — Майер затряс головой. — Ничего не понимаю. Совсем запутался.

Он подошел к ней:

— Я даю вам последний шанс. Вы врали мне от первой до последней буквы, но я готов закрыть на это глаза. Только помните: еще одно слово лжи — и вы соучастник, а не свидетель.

Он поманил ее обратно к стулу.

— Вам выбирать.

Она не двигалась с места.

— Приезжал ли Хартманн к вам в пятницу вечером? Подумайте!

Она шагнула в коридор.

— Последний шанс, Риэ…

Лунд стояла перед домом Хартманна. В высоких окнах второго этажа горел свет. Чудесный ухоженный сад перед крыльцом, на заднем дворе — обширный газон. Дом находился на просторной, хорошо освещенной улице в Северном Эстербро, рядом с районом посольств. Вилла, а не дом, и стоит как минимум десять миллионов крон. В политике водились деньги.

Она побродила по саду в поисках следов — любых: недавно вскопанной земли, свежих посадок, обломков чего-либо. Пересекла зеленый ковер газона, зашла за дом. Обнаружила выкрашенную белой краской дверь в подвал. Перед ней намело кучу сухих листьев высотой не менее полуметра. То есть дверью давно не пользовались. Она заглянула в единственное на первом этаже освещенное окно. Это был дом для большой семьи или даже для целой династии. Но там обитал лишь печальный и красивый Троэльс Хартманн.

Она обогнула дом, так и не обнаружив ничего интересного. Вышла через боковую калитку и вновь оказалась перед каменными ступенями входной двери, из-за которой не доносилось ни звука работающего телевизора, ни музыки, ни голосов.

Лунд позвонила в звонок.

Позвонила еще раз, потом постучала — громко, несколько раз.

Дверь открыла женщина, иностранка, вероятно филиппинка.

— Добрый вечер. Я Сара Лунд, из полиции. Троэльс Хартманн дома?

Ее впустили внутрь, не задавая вопросов.

Современная кухня сверкала безукоризненной чистотой. Дорогая плита, дизайнерский стол в центре, ни единого пятнышка.

Приходящая уборщица, подумала Лунд.

За стеклом включенной духовки была видна пицца.

Она стояла посреди этого великолепия в пальто и бело-черном свитере и покачивалась на пятках.

Он мог быть где угодно в доме. Поэтому она ждала, стараясь быть терпеливой.

Хартманн спустился со второго этажа в синей рубашке и брюках, вытирая полотенцем волосы.

Увидел ее и раскрыл от удивления рот. Бросил полотенце на стул.

— Я ответил на ваши вопросы, Лунд. И если соглашусь еще разговаривать с вами, то только в присутствии моего адвоката.

— Вы сказали, что в квартире вам никто не звонил.

Он закрыл глаза, тряхнул головой:

— Вы, вообще, слышите, что вам говорят?

— Только этим и занимаюсь. Вы сказали, что вам никто не звонил.

Он посмотрел на пиццу. Хлопнул себя по лбу:

— Ладно. Нетта Стьернфельтт.

— Я узнала это от нее.

— Мы говорили секунд тридцать, не больше. Я постарался дать ей понять, что не заинтересован в дальнейшем общении с ней.

Он надел варежку-прихватку, достал из духовки противень с пиццей, стряхнул на блюдо. Лунд наблюдала за ним. Мужчина, привыкший жить один.

— Она без конца звонила мне. Посылала сообщения. Мне это надоело.

— Вы уверены, что это был единственный звонок?

— Повторяю в последний раз: уверен. Я написал ту проклятую речь. Выпил лишнего. Потом поехал к Риэ примерно в половине одиннадцатого. Я все это уже говорил. И больше не намерен возвращаться к этому. — Он открыл дверь, ведущую в соседнюю с кухней комнату. — Мне нужно поесть. Прошу вас уйти.

— Давайте предположим, что кто-то действительно пользовался вашим компьютером, вашей машиной, квартирой. Кто мог узнать ваш пароль?

— И об этом мы уже говорили. Нашу сеть взломали.

В кухню вошла домработница, забрала пакет с мусором, сказала Хартманну, что придет через неделю, и ушла, закрыв за собой дверь.

— Я хочу помочь, — сказала Лунд.

Светлые брови Хартманна взлетели.

— Правда хочу.

— Поговорите с Риэ. Она нашла какие-то следы в системе. Кто угодно мог добраться до паролей. Я пользуюсь одним и тем же паролем для всего. Риэ составила для вас список тех, кто мог бы вас заинтересовать. Есть один служащий…

— Я бы хотела взглянуть на этот список.

— У меня наверху должна быть копия, сейчас принесу.

На лестнице Хартманн остановился:

— Угощайтесь пиццей, если хотите. Мне одному это не осилить.

— Мне нужен только список. Но все равно спасибо.

Он скрылся, и вскоре Лунд услышала, как заскрипели половицы у нее над головой. Дом был старый.

Она прошла в смежную комнату, это был кабинет с окнами, выходящими в сад. Первым делом направилась к книжным полкам. Большинство книг были о политике или политиках. Автобиография Билла Клинтона, несколько томов о Джоне Кеннеди. Между корешками стояла фотография обреченного президента с женой. Лунд потрясло сходство Джеки и Риэ Скоугор. Та же прическа, та же холодная красота. А вот Хартманн вовсе не походил на Кеннеди, который смотрел в объектив с нахальной самоуверенностью. Но, с другой стороны, Кеннеди, как и Хартманн, был серийным донжуаном, если воспользоваться выражением Майера. И Клинтон…

Из художественной литературы в библиотеке Хартманна нашлась только одна книга. «Фауст» Гёте в датском переводе.

В доме царили порядок, спокойствие и уединение. Это было так не похоже на его кабинет в ратуше, где он вечно находился на виду, в окружении людей и под угрозой очередных происков Бремера. И очередных обвинений с ее стороны.

На столе у окна лежал ежедневник. Она подошла, стала быстро перелистывать страницы. Записи делались редко и кратко, в одну строку. Ничего интересного. Она хотела найти пометки от тридцать первого октября, но ее отвлек телефонный звонок.

Она торопливо закрыла ежедневник.

— Лунд. Это Майер.

Она услышала, что Хартманн спускается по лестнице.

— Сейчас говорить не могу. Я перезвоню.

— У него нет алиби.

Она вошла в кухню. Хартманн был уже там, нарезал пиццу, открывал бутылку вина. Он улыбнулся ей.

Политики и женщины. Они неразделимы. Он был привлекательным, интересным, умным мужчиной. Она могла понять, почему он так нравился женщинам. Почти могла вообразить…

— Я заставил Риэ Скоугор говорить, — гордо сказал Майер. — Она не знает, где он был в тот уик-энд. То есть вообще не имеет ни малейшего понятия, Лунд. Поэтому ей пришлось наврать спонсорам и придумать историю о его мнимой болезни.

Хартманн обернул горлышко бутылки салфеткой, налил в один бокал вина.

— Что происходит, Лунд? Где вы опять, черт возьми?

— Все хорошо, — сказала она бодро и дала отбой.

— Вы в порядке? — спросил Хартманн.

— Да. Вы нашли список?

— Вот, держите. Кристенсен, он идет у меня под номером один. Я бы на вашем месте начал с него.

— Спасибо.

Хартманн сел за стол, быстро глянул на часы, посмотрел на остывающую пиццу.

— А знаете, я, пожалуй, съем кусочек, — сказала Лунд.

Не прошло и десяти минут, как Хартманн разговорился, он рассуждал о политике, тактике, затрагивал любые темы — но только не о себе самом.

Лунд попивала дорогое красное вино, по-прежнему сомневаясь в правильности своей затеи. Она осталась, чтобы увлечь его, заманить в ловушку. Но оказалось, что его планы по отношению к ней точно такие же. Сколько раз он проделывал это с другими женщинами, думала она. Незаурядная личность, привлекательная внешность, энергия и такая редкая в современном мире искренность… Этот человек обладал магнетизмом, которого она прежде никогда не встречала ни в одном мужчине.

Бенгт Рослинг был хорошим, добрым, умным. Но Троэльс Хартманн — теперь, в личном общении за обеденным столом на его кухне, — открылся для нее с иной стороны. Теперь, когда полицейские допросы и парадные кабинеты городского совета больше не сковывали его, он казался совсем другим человеком. Обаяние и подкупающая страстность, которую большинство мужчин, известных ей, постарались бы скрыть от случайного собеседника.

— Бремер… Возмутительно, что такой человек до сих пор остается у власти. Целых двенадцать лет! Он думает, что владеет всеми нами.

— Цель любого политика — удержать власть. Получить ее мало.

Хартманн подлил вина в ее бокал.

— Да, ты должен добраться туда первым. Но причина, по которой мы стремимся к власти, — это желание отдать ее. — Он посмотрел на Лунд. — Вам. Мы заставляем всех работать до седьмого пота и получить долю того, что мы вместе создаем. Копенгаген не собственность Поуля Бремера или какого-то политического класса. Он принадлежит всем жителям. Вот что значит честная политика. — Он улыбнулся с легкой самоиронией, догадываясь, видимо, что неожиданно произнес целую речь. — По крайней мере, для меня. Извините. Может показаться, что я агитирую вас отдать свой голос за меня.

— Я так и подумала.

— Конечно агитирую. — Он поднял бокал. — Мне понадобится каждый голос, который я сумею получить. Почему вы на меня так смотрите?

— Как?

— Как будто я… странный.

Лунд пожала плечами:

— Большинство людей находят политику скучной. Вас же, как я понимаю, кроме политики, мало что занимает.

— Ничего. Нам необходимы перемены. И я хочу начать их. Я всегда ощущал в себе это желание. Уж такой уродился, наверное.

— А как же личная жизнь?

— На втором плане, — сказал он тихо, как будто сомневаясь.

Возникла неловкая пауза. Лунд улыбнулась — отчасти от смущения, отчасти потому, что не находила верных слов.

— Вам это кажется смешным? — спросил Хартманн. — Почему? Я ведь ходил на свидания с половиной Копенгагена? По крайней мере, вы так считаете.

— Всего лишь с половиной?

Он мог бы обидеться, но вместо этого Троэльс Хартманн расплылся в широкой улыбке и покачал головой:

— Вы совсем не похожи на других полицейских.

— Это неправда. Как вы познакомились со своей женой?

Он помолчал.

— В старших классах. Мы учились вместе. Сначала терпеть друг друга не могли. Потом договорились, что не будем жить вместе. А потом — что ни при каких обстоятельствах… — он махнул левой рукой, словно хотел оттолкнуть что-то от себя, — …не поженимся. — Короткий смех. — Но есть вещи, над которыми ты не властен. Сколько бы ни старался.

Он налил еще вина. Казалось, ему ничего не стоит выпить целую бутылку.

— Должно быть, вам пришлось нелегко.

— Да. Если бы не работа… Не знаю… — Хартманн умолк.

— Не знаете чего?

— Иногда жизнь вдруг разваливается на куски. Ты совершаешь идиотские поступки, как будто это уже не ты… И все-таки… — Бутылка снова была в его руке. — Это по-прежнему ты.

— Идиотские поступки? Например, назваться Фаустом на сайте знакомств?

— Безусловно. — В кармане его пиджака зазвонил мобильный. — По здравом размышлении я бы назвался Дональдом Даком. Извините, я быстро.

— Троэльс, ты где?

Это был Мортен Вебер.

— Дома.

— Полиции известно, что твое алиби липовое.

Хартманн улыбнулся Саре Лунд. Поднялся из-за стола, вышел в холл.

— Что ты несешь?

После долгой паузы Вебер сказал:

— Риэ возвращается из Управления полиции. Ее там сильно прижали.

— Говори по делу, Мортен.

— Они выяснили, что она пыталась дозвониться до тебя в то время, когда вы должны были быть вместе.

— И давно им это известно?

— Уже какое-то время. Риэ вызывали пару часов назад. Троэльс, только ни в коем случае пока не общайся с полицией. Приезжай сюда. Я позову адвоката, нужно все продумать.

Лунд сидела за столом. Тот же черно-белый свитер, но на этот раз она подкрасилась и даже попыталась что-то сделать с волосами. Выглядела хорошо. Явно готовилась к встрече. Он почувствовал себя дураком.

— Троэльс?

Хартманн вернулся обратно в кухню.

— Так что будем делать, Троэльс?

Он прервал звонок и опустил телефон в карман.

— На чем мы остановились?

— Вы рассказывали о себе.

— Точно.

— Но вы, кажется, собирались уходить?

— Не сейчас. Поговорим еще.

Он с жадностью допил вино. Несколько капель пролилось на синюю рубашку.

Лунд протянула ему салфетку.

— У меня скоро пресс-конференция. Очень заметное пятно?

Она рассмеялась:

— Думаю, да.

— Тогда мне лучше… Извините.

И он снова ушел по лестнице вверх. Она осталась одна.

Одна.

Судя по стихшим шагам, на этот раз он поднялся на третий этаж.

Лунд встала из-за стола, бесшумно перешла в кабинет, взяла в руки ежедневник, который уже начинала листать. Открыла его на нужной ей странице в конце октября. Только одна запись: «Скучаю по тебе. Одиноко. Не могу спать». Затем несколько дней ежедневником не пользовались, судя по чистым листам, после чего шли целые две страницы, исписанные неровным почерком. Ничего конкретного, только разрозненные мысли, больше похожие на несвязные крики человека в агонии.

— Включить свет? — произнес Хартманн у нее за спиной.

Лунд вздрогнула, пробормотала что-то, обернулась. Увидела перед собой рубашку с винным пятном на груди.

Он вовсе не страдал неуклюжестью, и ей следовало это учесть.

— Что все это значит? — спросил Хартманн ровным холодным тоном. — Предполагалось, что мы будем пить весь вечер, пока не станем закадычными друзьями? И что потом? Я бы признался? Этого вы хотели? — Взгляд его голубых глаз буравил ее насквозь. — Неужели вы ни перед чем не остановитесь? — Он указал на лестницу. — Давайте тогда отправимся в спальню и я расскажу вам все уже после.

— У вас нет алиби. Вы говорили нам неправду. Риэ Скоугор…

— Ну и что? Разве это дает вам право приходить сюда и заговаривать мне зубы, чтобы потом тайком рыться в моих бумагах?

Она не представляла, что он собирается делать.

— Позвольте мне разобраться в вашей логике, — сказал Хартманн. — Значит, я беру машину своего собственного штаба и еду в представительскую квартиру. Там я насилую девятнадцатилетнюю девушку, а потом убиваю ее. После чего уезжаю в лес и сбрасываю машину и труп в канал. Так?

— Вы лгали нам. Все ваши пламенные речи о Поуле Бремере, о политике…

— То, что я делаю на публике, и моя частная жизнь — это две абсолютно разные вещи.

— Не для меня. Давайте поговорим об этом в управлении.

— Нет. Мы будем говорить здесь. Итак, я сделал все это, но не предпринял ничего, чтобы скрыть следы. Почему?

— Вы пытались. Вы похитили из помещения охраны пленку с записью камер наблюдения.

— Я даже не представляю, о чем вы говорите.

— Она приходила в вашу квартиру. Писала вам письма. Возможно…

— Возможно, возможно, возможно! Я этого не делал! Хотя бы как гипотезу вы можете это принять?

— Была бы только рада. Если вы скажете мне, где провели те выходные.

Он стоял так близко к ней, что она чувствовала аромат его одеколона и винные пары в его дыхании. Глаза Хартманна горели, грудь вздымалась.

В дверь забарабанили. Знакомый голос крикнул:

— Полиция!

— Больше мне от вас ничего не нужно, — сказала Лунд.

— Троэльс Хартманн! — кричали за дверью. Да, это голос Майера. — Полиция! Откройте!

Перед домом Майер и Свендсен теряли терпение. Они видели, что в окнах горит свет. Они знали от Скоугор, что Хартманн здесь. Майер не без труда, но добыл-таки у Брикса ордер на арест.

— Проклятье! — воскликнул Майер. — Я пойду погляжу, что за домом. Вызывайте поддержку. Придется взломать дверь, если он не выйдет через минуту.

Послышались шаги, над крыльцом зажегся фонарь.

Дверь открылась, и вышла Лунд с сумкой через плечо. Она спустилась по ступенькам, за ней следом шел Хартманн с мрачным лицом.

— Поехали, — сказала она.

Майер стоял на крыльце под фонарем, разинув рот, как и Свендсен.

— Поехали, — повторила она.

Журналист прибыл вместе с оператором. Они установили свое оборудование посреди пыли и хаоса гаража. Тайс Бирк-Ларсен из квартиры не спустился.

Пернилле записала все, что она хотела сказать, и это уместилось на одном листе бумаги.

— Прекрасно, — сказал журналист, прочитав.

— Будет ли от этого толк?

— Разумеется. Когда мы здесь закончим, поднимемся к вам домой…

— Нет, туда мы не пойдем.

Журналист был полон решимости настаивать на своем. Такая работа — добыть сюжет любой ценой. Она должна была это предвидеть.

— Мы хотим как лучше, Пернилле.

— В квартиру мы не пойдем.

Вспыхнул яркий свет прожектора, отчего гараж стал еще более неуютным.

— Хорошо. — Он был раздосадован. — А где ваш муж?

— Зачем он вам?

— Будет лучше, если вы выступите вместе.

— Я решаю, как пройдет интервью, а не вы и не Тайс.

Журналист растерянно молчал, и она добавила:

— Либо соглашайтесь, либо уходите.

Ему оставалось только кивнуть.

— Ладно. Значит, только в гараже и только вы.

Наверху Тайс Бирк-Ларсен покормил детей ужином и теперь раскладывал по маленьким вазочкам купленное в супермаркете мороженое. Со стола на них по-прежнему смотрела Нанна.

— А мама будет есть с нами мороженое? — спросил Антон.

— Ей надо поговорить с дядей.

— А мы завтра идем в лес, это называется поход, — сообщил Эмиль.

— Нет, не идем, — возразил Антон.

— А вот и идем!

— Заткнись.

Мальчишки готовы были сцепиться друг с другом.

— Почему ты думаешь, что вы не идете? — спросил Бирк-Ларсен.

Антон ковырялся ложкой в мороженом.

— Мама плохо себя чувствует.

— Конечно, вы пойдете в поход. И мама так сказала.

На лестнице появилась Пернилле.

— Они объявят награду, — сказала она. — По телевизору. И еще будет сбор средств среди соседей.

Бирк-Ларсен подложил детям еще мороженого.

— Антон и Эмиль хотят завтра пойти в лес.

— Знаю. Я обещала пойти с ними.

Фотографии на столешнице то и дело притягивали его взгляд. Сколько им уже лет? Вот тут Нанне шестнадцать, тут сыновья еще совсем малыши. Это часть их жизни, застрявшая во времени.

— Психолог на консультации говорила, что нам нужно уделять больше внимания тому, что у нас есть, — проговорил Тайс Бирк-Ларсен.

Она нахмурилась:

— Я сама знаю, что мне делать, спасибо.

Его лицо было мрачнее тучи.

— Тогда почему ты не здесь, с нами, а там, с чужими людьми?

Долгое молчание. Потом Пернилле улыбнулась детям:

— Пойдемте, ребята. Пора спать.

Они еще не доели мороженое, но без возражений слезли со стульев.

Бирк-Ларсен швырнул свою ложку, глядя, как она уводит их из кухни.

Грязная посуда. Счета и рейсы. Заботы и обязанности. Все это накатывало на него раз за разом, день за днем, словно бесконечный прибой в море проблем.

Он подошел к холодильнику, достал бутылку пива, сел на стул и начал пить.

В Управлении полиции в комнате для допросов адвокат вела себя так, словно с последнего их разговора ничего не изменилось.

— Мой клиент признает, что его алиби было сфабриковано, — говорила она уверенно. — Он не был с Риэ Скоугор в указанный промежуток времени.

Хартманн сидел рядом с ней, Лунд и Майер напротив. Леннарт Брикс расположился на дальнем конце стола и слушал.

— По какой такой причине он лгал нам? — спросил Майер.

— У всех есть право на личную жизнь. Тем более у политика во время предвыборной кампании.

— Это не аргумент, — сказал Майер. — Что вы делали в ту пятницу, Хартманн?

Он молчал, вместо него вновь заговорила адвокат:

— Как уже подчеркивалось неоднократно, мой клиент настаивает на своей невиновности. Он не был знаком с Нанной Бирк-Ларсен и не встречался с ней. После того как он покинул интересующую вас квартиру, он уехал в другое уединенное место, так как нуждался в покое. Он попросил Риэ Скоугор прикрыть его.

— Этого недостаточно…

— Мой клиент готов нести ответственность за сфабрикованное алиби. Это было необходимо, ввиду того что он является публичной персоной.

Майер взорвался:

— Так вот оно как! Вы уверяете нас, что пили все выходные до опупения, тоскуя по умершей жене?

— Мой клиент…

— Я не закончил. Где вы были, Хартманн?

— Мой клиент не желает комментировать этот вопрос, так как он касается исключительно его частной жизни и не имеет отношения к расследованию.

— Завтра вы опять появитесь в телевизоре и будете вещать о том, как надо управлять этим городом. Но при этом не хотите сказать даже малости, отказываясь помочь в расследовании убийства?

— Хартманн, — счел нужным вмешаться Леннарт Брикс. — Сорок восемь часов назад вы заверили меня, что у вас есть алиби. Теперь оказывается, что его у вас нет. Если вы не сделаете соответствующего заявления, мне останется только одно.

Он ждал. Но Хартманн молчал. Тогда Брикс закончил:

— Я предъявлю обвинение и арестую вас.

— Для этого нет оснований! — возмутилась адвокат. — У вас нет никаких улик, доказывающих, что Хартманн был как-то связан с жертвой. Он пытался оказывать содействие, насколько это было в его силах. — Ее голос зазвучал громче. Она посмотрела на Лунд. — И при этом его постоянно преследовали ваши сотрудники — везде, в том числе в его собственном доме. Более того, там был произведен тайный обыск без ордера, под предлогом личной беседы. — Затем она снова повернулась к Бриксу. — Не пытайтесь угрожать моему клиенту. Я могу спустить на вас всех собак, если только захочу: за незаконный обыск, за незаконное вторжение. Лучше ищите человека, который пользовался электронной почтой Хартманна, его машиной и квартирой…

Майер нашел нужное место в бумагах перед собой.

— У Олава Кристенсена есть алиби. Настоящее. Мы проверили. Если Хартманн соизволит сказать нам правду о своем местонахождении, мы готовы проверить и это.

— Кристенсен точно замешан, — вскричал Хартманн, нарушив наконец молчание. — Если бы вы занялись им…

— Почему вы не хотите сказать нам, где вы были? — спросила Лунд, глядя на него через стол. Точно так же, как смотрела на него, когда они сидели вдвоем в его доме, ели пиццу и пили вино.

Хартманн отвел взгляд.

— Кристенсен чист, — настаивал Майер. — Администрация подтвердила его показания относительно алиби.

— Конечно, в администрации подтвердят все, что он скажет! — вскинулся Хартманн. — Они все под каблуком у Бремера. Именно на них Олав должен… — Он запнулся, будто что-то поняв.

— Должен что? — спросила Лунд.

— Мне нечего больше добавить. Если это все, то я хотел бы уйти.

— Нет, — сказал Брикс. — У вас был шанс. Вы им не воспользовались.

Они втроем перешли в кабинет Лунд и Майера. Брикс хотел подготовить обвинение и немедленно направить его прокурору. Лунд села на край стола, пытаясь все взвесить.

— Для ареста прокурор захочет получить анализы крови, слюны, семени. Ничего этого у нас нет. Думаю, нам лучше подождать. Поискать что-нибудь еще. Его арест ничего не даст. Сбегать он все равно не собирается.

— Мы бы засадили его в тюрьму в Вестре, — сказал Брикс. — Тогда бы он быстро заговорил.

— Нет. Что-то тут не так, — стояла на своем Лунд. — Сегодня, когда я говорила с ним, выяснилось, что он думает, будто девушку убили в квартире.

— И что?

— Ее убили не в квартире. Два дня спустя ее преследовали в лесу. Она захлебнулась и умерла в машине. Тот, кто это сделал, слышал ее предсмертные крики. Он связал ее, засунул в багажник.

— Просто Хартманн не дурак, он путает следы, — предположил Майер.

— Еще нам нужно думать о прессе, — добавила Лунд.

Майер поднял трубку и стал набирать номер прокуратуры.

— Мы не вправе ошибиться еще раз, Брикс. Вспомните учителя. Вы слышали, что сказала адвокат. Если мы окажемся не правы, она уничтожит нас. — Она помолчала, убедилась, что ее слышат. — И тогда вещи придется собирать не только Букарду.

— Мы оформляем ордер на обыск в доме, — сказал Майер, когда они вернулись в комнату для допросов. — Если там что-то есть, мы это найдем. Также мы получаем доступ в ваш кабинет и автомобиль, к вашему телефону, электронной почте и банковским счетам. — Он ухмыльнулся. — Возвращаться домой вам нельзя. Может, рискнете заночевать на улице? Станете ближе к избирателям?

— Очень смешно, — пробормотал Хартманн.

— У вас есть подвал и летний домик на участке, нам нужны ключи от них, иначе мы взломаем двери. И будьте добры, ваш паспорт.

— Как я понимаю, Троэльс может идти, — сказала адвокат.

— Если ноги у него не отвалились, то, наверное, может.

Хартманн сунул руку в карман, бросил на стол связку ключей.

— Мой паспорт будет у вас через полчаса.

Лунд взяла ключи.

— Должно быть, это очень важно для вас.

— Что?

— То, что стоит всего этого… — Она потрясла ключами.

— Это моя жизнь, не ваша и не чья-то еще. Моя.

Он вышел в сопровождении адвоката и Брикса.

Лунд достала из стола папку с досье на представительскую квартиру либералов.

— Я съезжу еще раз на Сторе-Конгенсгаде. У вас есть под рукой телефон смотрителя дома?

Она впервые оказалась наедине с Майером за весь вечер.

— Что, черт возьми, случилось в доме Хартманна? — набросился он на нее с вопросами. — Господи, Лунд! О чем вы думали, когда поперлись туда в одиночку?

Она стала перебирать бумаги в поисках телефонного номера.

— Все это время вы говорили только о Хартманне, о том, что все указывает на него. А поболтав с ним пять минут, вы отпускаете его с крючка.

Лунд нашла номер.

— Что вы опять задумали, Лунд? Может, поделитесь?

Она бросила папку в свою сумку и ушла.

— Пресса уже пронюхала, что тебя второй раз вызывали на допрос, — такими словами встретил его Вебер.

— А что Хольк и альянс? — спросил Хартманн.

— Совещаются, — сказала ему Риэ Скоугор.

Хартманн снял пальто.

— От Бремера спрашивали, не собираемся ли мы отменить завтрашние дебаты. Что им сказать?

— Мы ничего не отменяем.

Он так и не сменил рубашку, облитую вином.

— Риэ?

Она избегала встречаться с ним взглядом.

— У меня есть чистая рубашка? Мне может кто-нибудь найти чистую рубашку?

Она не двинулась с места.

— Прости, что не смогла молчать, Троэльс. Они как-то добрались до моих звонков. Я не…

Он пытливо всматривался в ее лицо. Что она чувствует — сожаление? Смущение? Злится на него за то, что ей пришлось лгать?

— Тебе не за что просить прощения. Тут только я виноват и сделаю все, чтобы полиция это поняла. И в дальнейшем свои проблемы буду решать сам.

Вебер достал откуда-то запасную рубашку. Хартманн ушел в свой кабинет переодеваться, Риэ последовала за ним.

— К счастью, — сказала она, — проблем больше нет. В полиции узнали, где ты был, и теперь они заткнутся. Может, нам следовало…

— Они не заткнутся, потому что я им ничего не сказал. В доме будет обыск.

Вебер тоже зашел, чтобы послушать.

— И здесь тоже, — добавил Хартманн. — Но нам нужно проверить Олава еще раз. Полиция не хочет им заниматься.

— Я сделал все, что мог, — сказал Вебер.

— Что, если Олав не сам пользовался квартирой? Он же мог передать ключ кому-то еще.

— Кому?

— А ты сам как думаешь? Кому это выгодно? Кто выигрывает в результате?

Вебер посмотрел на него с удивлением.

— Бремер? Поуль Бремер — старик. Он и девятнадцатилетняя девчонка. Я не могу…

— Бремер, Олав. Олав, Бремер. — Скоугор была в ярости. — Ты подозреваешься в убийстве, Троэльс, а думаешь только о них.

— Подумай, кому это на руку…

— Ты должен сказать полиции! — крикнула она.

— Я ничего не должен этим бездельникам.

— Да неужели так важно скрывать, что у тебя был запой? У нас выборы. Нам нужно выбираться из этого дерьма.

Он надевал чистую рубашку. В дверь постучали.

— Полиция, — сказал один из двух мужчин в темных костюмах, стоявших на пороге кабинета. — Просим освободить помещение.

Вслед за ними появилось еще четыре человека с металлическими контейнерами, двое из них — в синих комбинезонах.

— Будьте как дома, — сказал Хартманн.

Он прошел в основное помещение штаба, Скоугор вслед за ним.

— Ты говорил мне, что уехал пить и был один. Что ты отмечал годовщину. Твоя жена…

— Да! Это так.

— Так почему нельзя сказать это остальным?

Борясь с раздражением, он закрыл глаза:

— Потому что их это не касается!

Она положила руку ему на грудь, желая остановить его:

— Зато это касается меня, Троэльс. Где ты был?

— Не волнуйся, — сказал он. — У меня все под контролем.

В подвальном этаже ратуши была оборудована стильная столовая. За одним из столиков сидел Йенс Хольк — ужинал, читал газеты, посматривал на экран телевизора на стене.

Хартманн отыскал его там.

— Как сегодня кормят, Йенс?

— Как обычно.

Хартманн подтянул стул, сел напротив Холька и улыбнулся, разглядывая его глаза, его лицо, его движения.

— И как разобраться во всем этом? — произнес Хартманн. — Сделал он это или не сделал? Говорят, что теперь у него даже нет алиби. Что дальше?

Хольк сосредоточенно резал мясо в тарелке.

— Хороший вопрос, — сказал он. — Что же дальше?

— Дальше нужно найти того подонка, чьих рук это дело.

Хольк продолжал жевать.

— Йенс, не бросай меня сейчас. Когда с меня снимут подозрения, ты будешь грызть себе локти.

На Холька эти слова не произвели видимого впечатления.

— Неужели, Троэльс? Но дело-то уже в другом. Ты обещал нам, что больше никаких проблем с полицией у тебя не будет. Но, похоже, твоим проблемам нет конца.

— Это глупое недоразумение.

Хольк покачал головой.

— Йенс, поверь мне. Разве я тебя когда-нибудь подводил?

По телевизору начался выпуск новостей. Хартманн услышал имя убитой девушки. Все в столовой перестали делать то, что делали, и повернули головы к телевизору. На экране Пернилле Бирк-Ларсен давала интервью. В синей клетчатой рубашке, с листком в руке, бледная и напряженная, она смотрела с экрана — не испуганно, а решительно.

— Я очень надеюсь, — читала она по бумажке, — что кто-нибудь хоть что-то видел. Кто-то должен знать. Мы обращаемся к вам за помощью и будем признательны за любую информацию. Полиция как будто… Я не знаю, чем они занимаются. Но серьезных изменений я не вижу.

Вопрос журналиста за кадром:

— Как вы относитесь к тому, что в убийстве подозревается Троэльс Хартманн?

Широко раскрытые глаза направлены прямо в объектив кинокамеры.

— Я ничего об этом не знаю. Но если кто-то видел хоть что-то, я надеюсь, они отзовутся. Любая мелочь может оказаться очень важной. Пожалуйста…

— Моя партия не выйдет из альянса, — сказал Йенс Хольк.

Хартманн благодарно кивнул.

— Но показываться на людях вместе с тобой я больше не могу. Извини, Троэльс.

Хольк подхватил свой поднос и удалился.

Оказавшись вновь в квартире на Сторе-Конгенсгаде, Лунд стояла в гостиной и смотрела на треснувшее зеркало, на разбитый стеклянный столик. Ссора? Несчастный случай? Попытка драки? Она снова думала о спальне.

Смотритель здания появился довольно скоро, так как в его ведении находилось несколько домов в квартале и он жил неподалеку.

— Раньше вы видели здесь Хартманна? — спросила Лунд.

— Да, видел.

— С женщинами?

Он поморщился:

— Я смотритель дома, мне многое довелось видеть.

— Вы помните эту женщину?

Она показала ему фотографию Нанны. Но он все еще смотрел на повреждения. Оценивал стоимость ущерба.

— Я видел дам, звонивших в эту дверь. И видел, как он сам приводил их.

— Но не ее? — спросила она, снова придвигая к нему фотографию.

— Нет. По-моему, у нее был свой ключ. Она сама приходила в квартиру и ждала его здесь.

Лунд хотела уяснить все до мельчайшей детали.

— Она была с Хартманном?

— Я так и сказал. Пару месяцев назад. Я менял в соседней квартире посудомоечную машину и видел ее через открытые двери. И даже слышал, как она разговаривала.

— А его вы видели?

— Если не он, то кто же?

Она убрала фотографию в сумку.

— Когда мне сообщат? — спросил смотритель.

— Что сообщат?

— В новостях же передавали. Будет награда в пятьдесят тысяч крон. Так как я узнаю?

Она глубоко вздохнула.

— Это был он, — твердил мужчина. — Клянусь.

Через двадцать пять минут она стояла в дверях квартиры Бирк-Ларсенов и убеждала Пернилле:

— Вы должны отозвать обещание награды.

Та даже не впустила ее за порог.

— Не мы ее предложили.

— Если вы поговорите с телевизионщиками, они сделают все, что вы скажете, Пернилле. Я знаю, как это трудно…

— Нет, не знаете. Даже представить себе не можете.

В глубине темной квартиры двигался силуэт ее мужа.

— Вас не окружают ее вещи. Вам не приходит ее почта. Люди не смотрят на вас на улице, как будто это ваша вина…

— Вы ничего этим не добьетесь. Нас просто завалят ненужной информацией сотни людей в надежде получить деньги. И нам придется проверять все, что они скажут.

— Вот и хорошо.

— У нас нет столько сотрудников. Мы не сможем заниматься действительно важными вещами.

— Какими именно?

— Я не могу вам сказать. Знаю, вам кажется, что мы должны быть более откровенными с вами. Но это ошибка. — Она глянула на мужчину за спиной Пернилле. — Мы и так сказали слишком много. Я думала, вы поняли это.

Пернилле развернулась и ушла в гостиную. Тайс Бирк-Ларсен остался стоять, где был, зло глядя на Лунд.

— Вы должны убедить Пернилле, что это ошибка, Тайс. Прошу вас.

Он подошел к двери и захлопнул ее прямо перед лицом Лунд.

Пятница, 14 ноября

Звонок Майера застал ее выходящей из душа. С места в карьер он начал жаловаться на лавину звонков, обрушившуюся на отдел сразу после выступления Пернилле Бирк-Ларсен по телевизору.

— Я говорила с родителями, — сказала она ему. — Они отказываются помочь. Мне жаль, но придется проверять все.

— Прекрасно. Что-нибудь еще?

— Мне нужно больше сведений об Олаве Кристенсене.

— Пусть им займется кто-то другой, Лунд, я не могу.

Появился заспанный Марк в поисках завтрака.

— Ты сегодня рано проснулся, — сказала она.

Он молча плюхнулся на стул.

— Я снова вызвал Мортена Вебера, — сказал Майер. — Увидимся.

Марк насыпал себе в тарелку кукурузных хлопьев.

— Как вчера прошел ужин с отцом?

Длинная пауза, потом:

— Нормально.

— Тебе понравились его дочки?

Лунд доставала из упаковки новый свитер, полученный из интернет-магазина. Этот был из толстой шерсти, темно-коричневый с черными и белыми ромбами. Марк уставился на обновку.

— У них много разной одежды, — сказал он.

Он наклонил пакет молока над тарелкой, но молока там почти не оставалось. Он отставил пакет.

Лунд вздохнула, села рядом с ним за стол, попыталась взять его за руку. Марк убрал руки со стола.

— Слушай, я понимаю, все идет не так, как надо. Бенгт скоро приедет в Копенгаген читать лекции. И тогда мы поговорим. У нас все будет хорошо.

Он копнул ложкой едва смоченные молоком хлопья.

— Но зато ты сходишь на рождественский концерт в школе.

Марк потеребил сережку в ухе.

— У нас есть еще молоко?

Она заглянула в холодильник:

— Нет. Бабушка ушла в магазин, скоро вернется.

Марк с несчастным видом сидел над тарелкой. Лунд собрала волосы в хвост на затылке, готовая к выходу.

— Мам…

— Да?

Марку было неловко.

— Нет, ничего.

— Что, Марк? Скажи мне.

— Тебе не обязательно ждать, когда бабушка вернется из магазина. Если ты спешишь…

Она улыбнулась, прикоснулась к его плечу:

— Ты такой внимательный.

Он смотрел на нее как-то странно, она еще не видела у него такого выражения.

— В чем дело?

— Ни в чем. Иди на работу.

Майер и Мортен Вебер друг напротив друга в кабинете Лунд.

— Значит, вы тоже не знаете, где был Хартманн в ту субботу и воскресенье? И при этом вы являетесь кем?

— Руководителем его предвыборного штаба, а не его нянькой.

Майеру этот человек не нравился. Какой-то скользкий.

— А Хартманну, как я посмотрю, нянька не помешала бы.

Вебер в отчаянии откинулся на спинку стула:

— Ну сколько можно вам повторять. Вы уже обыскали наш офис, конфисковали все компьютеры, хотя я вам говорил, что мы как раз проверяли локальную сеть…

— К черту компьютеры. Кто приходил в дом Хартманна в воскресенье утром?

Вебер молчал.

— Не знаете? А я знаю: это был кто-то очень похожий на вас, Мортен. Это вы заходили в дом.

— Да, заходил.

— Зачем?

— Я волновался. От него не было никаких вестей. Поэтому я пошел туда.

Жена Майера отправила его на работу с двумя яблоками и строгим приказом съесть оба. Он почистил перочинным ножиком одно из них, нарезал дольками и стал есть одну за другой.

— Что вы там делали?

Вебер сложил на груди руки и сказал:

— Я искал Троэльса. У меня был запасной ключ от входной двери. Вот я и заглянул в дом. Что в этом дурного?

— А затем вы пошли в химчистку.

— Ну и что?

— Работники химчистки подтвердили, что вы сдали одежду Хартманна в чистку. Ту самую одежду, которую он носил в пятницу. Зачем ее чистить?

— Потому что она была грязная!

Майер съел половину яблока.

— Так вы не нянька Хартманна, вы его прислуга.

— Я поехал к нему домой, потому что беспокоился. Вот и все. — Он поднялся из-за стола. — Я ухожу. Нам надо готовиться к выборам.

— Почему же вы тогда не позвонили ему, Вебер, коли так беспокоились?

— Хартманн не убивал ту девушку. Вы напрасно тратите свое время. И наше.

— Риэ Скоугор звонила Хартманну в тот уик-энд. Раз за разом. Мы получили данные о ваших звонках. Вы не звонили ему ни разу.

Вебер развел руками:

— Может, был занят другими делами.

— Нет, не были. Вы холостяк. У вас нет никаких дел, кроме партийных, и вряд ли появятся. — Майер ухмыльнулся. — Вы не звонили ему, потому что знали, где был Троэльс Хартманн все это время. Знали, чем он занят. Это был ваш маленький секрет на двоих. И когда я раскрою его…

Мортен Вебер рассмеялся ему в лицо.

— Удачи! — сказал он. — Прощайте.

В здании городской администрации Риэ Скоугор и Хартманн готовились к предстоящему дню.

— Между Бремером и Олавом должна быть какая-то связь, — говорил Хартманн. — Может, встречались где-нибудь на конференции?

— Мы ничего такого не нашли. Отмени дебаты.

— Ни за что. Все подумают, что я за решеткой.

— Если бы ты рассказал правду, то не оказался бы в такой ситуации.

Он не отреагировал.

— Ты должен отменить дебаты. Уже пошли разговоры, что ты не лучший претендент на это кресло. Твою кандидатуру могут заблокировать.

— Не посмеют.

— Инициатива исходит от Бремера. Это в его силах, Троэльс. Если он захочет избавиться от тебя…

Глаза Хартманна вспыхнули.

— Если? Ты говоришь «если»?

В кабинет вошел Вебер, ругаясь на полицию.

— Что-нибудь про Олава узнал? — спросил Хартманн.

— Говорят, Бремер с ним даже не знаком.

— Так тебе и рассказали все.

— Я буду искать дальше. Но, честно говоря, что-то тут не сходится.

— Замечательно, — простонал Хартманн. — Слушайте, я дико голоден.

Он ушел в помещение штаба в поисках еды.

Вебер глянул на Риэ Скоугор.

— Полиция по-прежнему подозревает его, — сказал он.

— Конечно, что им остается. Он же не хочет говорить, где был. Вот… — Она протянула ему листок бумаги. — Компьютерщики говорят, что у нас в сети установлен сниффер. Программа такая, записывает каждый удар, по клавишам на всех компьютерах в локальной сети. Я попросила их пока не удалять ее. Она ведь перехватывает информацию не только с компьютеров нашего штаба, а со всей сети, в том числе с ноутбука Олава. Тут новый пароль Олава, он только вчера поменял его.

— И что мне прикажешь с этим делать?..

Вернулся Хартманн, дожевывая круассан и стряхивая с себя крошки.

— У меня заседание комитета, — сказал он. — Звоните, если будут новости.

Этажом ниже, в углу гулкого фойе, стоял и потел Олав Кристенсен. С утра он набирал этот номер уже шестой раз, но безрезультатно.

— Нет-нет, я должен поговорить с ним лично. Когда он освободится?

Из своего темного закутка он заметил, как в здание ратуши вошла та женщина из полиции, Лунд. Кристенсен вжался в стену, стремясь слиться с тенями.

— Это важно, — говорил он в телефон. — Передайте ему, чтобы он позвонил мне, как только сможет. Дело очень срочное, хорошо?

Она направлялась прямо к нему. Кристенсен двинулся в сторону лестницы, ведущей в подвальный этаж — к столовой, к комнате охраны, к выходу на парковку. Подойдет любое место, где можно скрыться.

— Олав? — позвала она.

Слишком поздно. Он остановился, изобразил на лице улыбку.

— Уделите мне пару минут?

Лунд настояла на том, чтобы они поговорили в библиотеке. Чиновник сел за свободный стол с утренней газетой, положил перед собой мобильный телефон, потер пальцами виски. Выглядел он подавленным.

Она села напротив и улыбнулась.

— В чем дело? — спросил он. — Я уже ответил на все ваши вопросы.

— У нас появились новые.

— Я действительно был бы рад помочь. Но сегодня у меня выходной.

— Тогда почему вы здесь?

— Меня вызвали на совещание.

— Что за совещание?

— Просто совещание. Обычное.

— Его отменили, — сказала она и достала блокнот. Посмотрела на свои записи, потом на него. — Вы говорили нам, что ничего не знаете о ключе от представительской квартиры либералов.

— Это правда.

— Но вы неоднократно бронировали эту квартиру. Ваши заявки мы нашли в журнале бронирования, который хранится в письменном столе Мортена Вебера. — Очередная краткая улыбка. — Там же хранится ключ от квартиры. То есть вы знали и о квартире, и о ключе.

— Я не притрагивался к ключу.

Она обвела взглядом библиотеку. Бесконечные полки со старинными фолиантами, пустые столы и стулья.

— Должно быть, непросто попасть в такое место. И вы не хотите застревать на нижних ступенях. Только вот Хартманн не пропускает вас наверх.

— Да, у меня есть цели. Это что, преступление?

— Вы достаточно зарабатываете?

Он хмыкнул:

— А вы?

— Вы неглупы.

— Спасибо, — усмехнулся он.

Лунд раскрыла сумку, достала какие-то бумаги, разложила их на полированном столе орехового дерева. Он понял, что это его собственная зарплатная ведомость за последний год.

— Каждый месяц вам перечисляют дополнительные пять тысяч крон. За некие консультационные услуги. — Лунд не сводила с него глаз. — Какого рода эти услуги?

Он шмыгнул носом, пытаясь тянуть время.

— Ну… я консультирую департамент окружающей среды. В свободное от основной работы время.

— Но вы работаете в департаменте образования.

Кристенсен нервно хихикнул, затряс головой, пробормотал:

— Вообще ничего не понимаю.

Лунд придвинула к нему ведомость:

— Чего вы не понимаете? Здесь все написано. Не написано только, кто платит вам эти деньги.

Он взял в руки один из листков, ничего не сказал.

— Должна быть какая-то документация о том, какую сумму и за что вы получаете.

— Обратитесь в бухгалтерию.

— Я обращалась. Там никто не в курсе. — Она забрала у него бумаги и сложила их обратно в сумку. — Они обещали перезвонить мне сегодня, когда выяснят, что это за странные выплаты. — Она дала ему время осознать сказанное. — В учреждении вроде этого… — она махнула в сторону книжных шкафов, — можно быть точно уверенным в одном: здесь все записано и учтено.

Он кивнул.

— Так почему бы вам сразу мне не сказать?

— Мне нечего вам говорить. Я сделал работу. Мне заплатили.

— Попробуйте-ка еще разок, с подробностями.

— У меня нет на это времени.

Он встал и быстрыми шагами покинул библиотеку. Лунд убрала свой блокнот, проводила Кристенсена взглядом.

А он снова забился в темный угол фойе и набирал все тот же номер. Его трясло.

Вагн Скербек опять отвечал на звонки. Тайс Бирк-Ларсен отказывался приближаться к телефону.

— Черт, столько чудаков звонит, — проворчал Скербек, закончив очередной разговор.

— Отключи телефон, — сказал Бирк-Ларсен.

— А вдруг там клиент?

Бирк-Ларсен молча сделал два шага, выдернул провод из стены.

— Два фургона в Вальбю, один поведешь ты.

В контору спустилась Пернилле. В то утро они едва обменялись парой слов.

— Я не смогу поехать с детьми на экскурсию, — сказала она.

— Почему? — спросил Бирк-Ларсен.

— Позвонили из похоронного бюро, мне надо съездить проверить надгробие, все ли правильно сделано.

Бирк-Ларсен опустил глаза, ничего не сказал.

— Я не знаю, сколько там пробуду… — добавила она.

— Они так ждали этого похода!

— Я не смогу!

Он обернулся к Скербеку:

— Я побуду здесь, Тайс. Не бери в голову.

— Ладно, — сказал Бирк-Ларсен. — Тогда я их отвезу. Нет проблем.

Он передал ключи от фургона.

— Найди кого-нибудь себе на замену, Вагн. Заплати вдвойне, если потребуется. Пернилле?

Он оглядел гараж. Она уже выходила на улицу.

На игровой площадке, где должна была собраться группа для похода в лес, было холодно. Никто не катался на качелях, никто не играл в догонялки.

Только одна женщина из школы, которую он едва знал, одиноко стояла посреди серого квадрата и улыбалась, глядя, как Антон и Эмиль в синих костюмчиках, веселые и счастливые, выскочили из машины и побежали к качелям.

Бирк-Ларсен подошел к ней, огляделся:

— Мы опоздали, кажется, извините.

— Ничего страшного. Я пыталась дозвониться, но почему-то не получилось.

Он все оглядывался вокруг.

— Сбор здесь, я не перепутал?

— Да, но…

Он уже начал привыкать к этому взгляду, который встречал в школе, в магазине, на улице. В нем было отстраненное, смущенное сочувствие.

— Вы не получили моего сообщения?

— Нет, ничего не получал.

— Экскурсию отменили сегодня утром.

— Отменили?

— Я пыталась их убедить…

Стоя на пустой площадке в черной куртке и черной шапке, он чувствовал себя болваном, мысли путались. Сыновья что-то не поделили, начали ссориться.

— А почему отменили?

Ответ дался ей с трудом:

— Слишком многие отказались.

Он молча ждал.

— Родители видели по телевизору вчерашнее интервью… Им показалось, что сейчас не лучшее время для походов…

Бирк-Ларсен смотрел, как дети качаются, крикнул Антону, чтобы тот был осторожнее.

— Почему? — спросил он снова. — Что мы сделали неправильно?

— Мне очень жаль, правда, — говорила женщина. — Все сочувствуют вашему горю. Просто…

— Мальчики так ждали этого похода.

— Знаю. И мы обязательно сходим в лес, обещаю.

— Когда?

— Через пару недель, возможно. Когда все…

— Ребята! — крикнул он. — Антон! Эмиль!

Они перестали раскачиваться и посмотрели на отца.

— Мы уезжаем. Идите в машину.

— Мне правда очень жаль, — повторяла женщина.

— Ну да…

Как всегда, первым подбежал Антон.

— Пап, а когда приедут остальные? — спросил он.

— Поход отменили, — сказал Бирк-Ларсен. — Нас ждут бабушка и дедушка, поехали скорей.

Он оставил их у родителей Пернилле и вернулся домой. Вагн Скербек вызвал кого-то на подмену. Такой бизнес — всегда найдутся желающие подзаработать, когда много заказов и своих сил не хватает. Бирк-Ларсен не очень любил приглашать случайных людей, предпочитал проверенных. Но иногда выбора не было.

Скербек был все еще в гараже, грузил какие-то ящики. Пернилле пока не вернулась.

— А ты почему здесь? — спросил он.

— Поход отменили, — буркнул Бирк-Ларсен. — Отвез детей к бабушке с дедушкой.

Он о чем-то задумался. Потом прикинул, когда можно ожидать возвращения Пернилле.

— Поможешь мне, Вагн?

— Конечно. А что надо?

Бирк-Ларсен подхватил несколько пустых коробок:

— Идем наверх.

Они поднялись в квартиру, прошли в комнату Нанны. Меток криминалистов он не замечал. Он видел только сумбур знакомых вещей: книги, ручки, горшки с цветами, декоративные свечи, косметика, баночки с кремом. И еще кровать с покрывалом под оленью шкуру, цветные простыни, наволочки с рисунком. Казалось, все эти вещи жили здесь целую вечность. Когда-то он верил — глупо, конечно, — что так будет всегда.

Он подошел к пробковой доске, посмотрел на приколотые фотографии. Яркие моменты последних десяти лет ее внезапно прерванной жизни. Вот она с братьями, с родителями, а вот с друзьями, с учителями. Везде улыбается. Здесь Нанна совсем малышка, а на этом снимке уже девушка, мечтающая поскорее стряхнуть с себя детство и ворваться во взрослую жизнь; она даже не подозревает, что ждет ее там. Какую цену придется заплатить.

— Собираем все. Все.

— Тайс…

— Все. Одежду в пакеты, остальное в коробки.

— А Пернилле знает?

— Только ничего не сломай.

Скербек шагнул к нему, встал рядом:

— Ну, если ты точно этого хочешь…

Он открыл одну из картонных коробок. Бирк-Ларсен не двигался, он молча стоял в комнате мертвой дочери, глядя на то, что от нее осталось.

— Нет, постой, Вагн. — Он забрал у Скербека коробку. — Я должен сам.

Мортен Вебер нашел в департаменте образования пустой кабинет, где сидел один мужчина и вяло стучал по клавиатуре компьютера.

— Мне нужно найти кое-какую статистику для Хартманна, — сказал Вебер. — Я могу сам…

— Садитесь. Все ушли на обед, да и я тоже сейчас пойду.

Вскоре Вебер остался один. Он выбрал самый дальний от двери стол. Набрал имя и пароль, указанные на бумажке, которую дала ему Риэ. Через секунду он вошел в единую почтовую систему под именем Олава Кристенсена. Начал просматривать сообщения.

И просмотрел уже довольно много, когда в кабинет собственной персоной вошел Олав Кристенсен с грудой папок в руках. Вебер лихорадочно придумывал пути отступления.

— Вам помочь? — спросил Кристенсен. — Обычно гости от политики к нам не захаживают. Все больше свои.

— Нет-нет, ничего не нужно. — Он заикался. — Мне сказали, у вас тут вирус.

Вебер вскочил из-за стола и тут же понял, что не вышел из программы. Молодой чиновник был уже тут как тут.

— Так вы, значит, теперь в техподдержке, Мортен?

Одного взгляда на монитор ему было достаточно, чтобы все понять. Он выругался, закрыл почту, потом сжал кулак и сильно ткнул Вебера в грудь. Тот отлетел к соседнему столу.

— Хотите сделать из меня козла отпущения?

В этот момент в кармане пиджака Кристенсена затрезвонил телефон. Он достал его, глянул на дисплей.

— Это Хартманн тебя заставил?

— Тут вирус, — промямлил Вебер и попытался проскользнуть к выходу.

И получил еще один тычок под ребра, пинок по голени. Кристенсен схватил его за лацканы и потащил вглубь помещения. Вебер с тоской глянул на дверь — никого.

— Не дури мне голову! — орал на него Кристенсен.

И вдруг шаги в коридоре.

Вебер вырвался, поковылял к двери, наконец выбрался из темного кабинета на свет, засеменил прочь. За его спиной вновь раздалась трель телефона и затем сразу тихий, испуганный голос Кристенсена, отвечающего на звонок.

Мортен Вебер замер. Он пришел в кабинет с папкой в руках — она была ему нужна в тот момент как предлог, но документы внутри нее были важными. Конфиденциальными даже. Теперь они там. А Кристенсен — наглый, самонадеянный юнец. Задира на детской площадке и в то же время чья-то марионетка.

Медленно, осторожно Вебер прокрался обратно в кабинет.

Кристенсен стоял в углу, спиной к двери. По голосу было понятно, что он напуган до смерти.

— Нам нужно встретиться. Ради бога! Что мне говорить?

Вебер пробирался вперед, к забытой папке, и при этом слышал каждое слово.

— Они проверяют мою зарплатную ведомость. Они хотят знать, кто и почему платит мне сверх ставки. Вы должны что-то сделать.

Папка так и лежала на столе. Вебер понял, что у него есть все шансы забрать ее и уйти незамеченным.

— Черт, мне нужна помощь! — визгливо крикнул Кристенсен. — Нет. Нет. Или я поговорю с ним лично, или все им расскажу. Я не собираюсь садиться из-за него в тюрьму.

Мортен Вебер взял папку и остался стоять. Олав Кристенсен повернулся, увидел его и умолк.

Опустил телефон в карман.

За всю свою долгую карьеру в политике Вебер еще ни разу не видел в помпезных интерьерах ратуши такого испуганного человека.

— С кем вы говорили?

Кристенсен как будто проглотил язык.

— Олав. Если вы совершили что-то дурное…

Кристенсен ватными руками нащупал свой портфель. Он весь дрожал.

— Мы поможем вам, — сказал Вебер. — Пойдемте…

Чиновник вдруг заметался по кабинету, стал распахивать дверцы шкафов, хватать документы.

Когда он направился к двери, на его пути встал Вебер:

— Расскажите все мне, и я что-нибудь придумаю.

— Нет, — сказал Олав Кристенсен. — Вы не сможете.

Лунд наблюдала за тем, как Майер, Свендсен и трое других полицейских проводили обыск дома Хартманна, методично двигаясь из одной комнаты в другую.

Позвонили из бухгалтерии мэрии насчет выплат Кристенсену.

— Вы должны знать, кто распорядился платить ему эти суммы, — убеждала она кого-то по телефону. — Проверьте личное дело Кристенсена. Проведите аудит. Это крайне важно. Кто, когда и как.

Когда она закончила разговор, то, увидела, что из кухни выглядывает Свендсен.

— Тот парень из Швеции… — сказал он с ехидной ухмылочкой, — ваш бывший… пытался вам дозвониться.

Она проигнорировала это известие.

— В ежедневнике есть кое-что интересное, — сказал подошедший Майер.

Это был тот самый ежедневник, который видела Лунд прошлым вечером, но так и не успела вникнуть в детали. Майер перелистал страницы.

— Он вел его с тех пор, как умерла жена. Но после той пятницы записи обрываются. Почему?

— А вы как думаете?

Майер лизнул палец и перелистнул еще несколько страниц.

— Я думаю, произошло что-то такое, чего он стыдится. Или он совершил поступок, о котором не хотел писать. Вот послушайте это. — Он зачитал отрывок: — «Я потерял голову. Нужно покончить с этим, или я не выдержу».

— Это пустая трата времени, — сказала она.

— Лунд! — снова окликнул ее Свендсен, подняв руку с телефоном.

— Нет, — вмешался Майер. — Она не будет говорить со своим бывшим.

— Вас просит перезвонить Мортен Вебер. Он застал Олава Кристенсена, когда тот говорил с кем-то по телефону про выплаты. А потом парень вообще сбежал из ратуши.

— Олава Кристенсена необходимо задержать. С этими выплатами нужно разобраться.

— Вот это и вправду будет трата времени, — буркнул Майер.

— Кристенсен знает, кто пользовался квартирой. Он выслуживался перед кем-то.

Майер заложил руки за голову и вздохнул:

— И откуда это вам известно?

— От Мортена Вебера. Отследите телефон Кристенсена.

Она набросила ремень сумки на плечо и направилась к выходу.

— Здесь нечего искать.

— Мы не закончили, Лунд!

На улице было холодно. Лунд кинула в рот пастилку «Никотинеля» и повела машину в центр.

Тайс Бирк-Ларсен сидел на кухне, постукивал ключами по столешнице и ждал звука ее шагов на лестнице.

Он не переоделся, так и остался в рабочей одежде. Ему было неуютно. Их общий дом менялся, и они менялись вместе с ним.

— Прости, я задержалась, — сказала Пернилле, открывая дверь. — Мне никто не звонил?

— Нет.

Она была возбуждена — Бирк-Ларсен заметил, что это особенное состояние появлялось у нее всегда, когда выдавалась возможность поговорить о Нанне. Только тогда она ненадолго возвращалась к жизни. Он начинал ненавидеть эти моменты.

— Я так рада, что съездила. Они выбрали не тот шрифт. Получилось бы плохо. — Она прислушалась. — А где мальчики?

— У твоих родителей.

— Почему?

Бирк-Ларсен смотрел на лица, вмерзшие в стол.

— Нам нужно поговорить об этом, Пернилле. Мы должны…

Она не слушала. С распахнутыми глазами она смотрела мимо него, в открытую дверь комнаты дочери. Она пошла туда. Голые стены, голые полки. Ни стола. Ни ковра. Ни одной фотографии. Исчезла одежда. Осталась только узкая кровать и на ней матрас. На подоконнике пусто, горшки с цветами тоже исчезли.

Он по-прежнему сидел за кухонным столом, спиной к ней.

— Где ее вещи? — проговорила она тусклым голосом.

— Антон писается в кровать третью ночь подряд. Эмиль говорит ужасные вещи. Если бы ты слышала их, ты бы поняла.

Она быстро прошла обратно на кухню, спросила опять:

— Где ее вещи?

— В фургоне. Позже я отвезу их в Вальбю на хранение. Мы все сохраним, но здесь они нам не нужны.

Неожиданно она попыталась схватить со стола ключи от грузовика Бирк-Ларсена. Он прикрыл связку рукой.

— Дай ключи.

— Нет. Мы больше не можем так жить. Мы завязли в этом. Я не позволю, чтобы так продолжалось.

На ее лице вдруг появилось выражение, которое он сначала не понял. И только потом смог подобрать слово: ненависть.

— Ты не позволишь?

Она бросилась к лестнице, бегом спустилась в гараж. Когда он догнал ее, она уже стояла у шкафчика с запасными ключами.

— Послушай же меня, Пернилле.

Она перебирала гроздья ключей на крючках.

— Послушай! Поход в лес отменили из-за твоего выступления по телевизору. Ты понимаешь, что происходит?

Она оттолкнула его, молча протиснулась мимо, вышла во двор к припаркованному фургону, попробовала открыть замок.

— Я переживаю не за себя, а за детей. Они не заслужили такого…

— Открой машину, живо!

Бирк-Ларсен запнулся:

— Не говори со мной таким тоном. Я ни в чем не виноват.

— Открой машину!

Он вытащил из кармана ключи, нажал на кнопку сигнализации. Она распахнула дверцы кузова.

Вот они, фотографии и мебель. То, что осталось от жизни Нанны, смотрело на нее сейчас из заскорузлого нутра грузового фургона.

— Я отвезу все на склад. Все будет в целости и сохранности. Ничего не потеряется.

Она встала на подножку и забралась внутрь. Бирк-Ларсен утер глаза ладонью:

— Пернилле.

Сначала она собрала фотографии. Потом свободной рукой подхватила торшер. Слезла на землю и посмотрела на него:

— Сейчас я отнесу это на место. Потом поеду за мальчиками.

— Пернилле…

— Или я здесь всего лишь тень? — спросила она. — Кукла в постель? Прислуга, чтобы стирать твое белье и ухаживать за твоими детьми? С которой даже не говорят. У которой не спрашивают… о…

Слова иссякли, на этот раз у обоих. Психологи в группе поддержки говорили, что нужно оставить смерть Нанны в прошлом. Ему казалась разумной идея вынести вещи из ее комнаты. Он просто делал то, что ему говорили. Разве не этого от него ожидали с тех пор, как он женился? Разве не поэтому он стал новым, послушным Тайсом, усыпив в себе Тайса прежнего?

— Когда я вернусь… — продолжила она с лицом жестким и злым.

Пауза длилась невыносимо долго. Ему показалось, что его сердце остановилось. Они никогда так не ссорились. Хотя порой и не разговаривали почти — просто не было нужды. Сейчас, когда они застряли в этом жутком кошмаре, все изменилось. Мысли, которые раньше проплывали, не облекаясь в форму слов, теперь врывались в их жизни и били наотмашь, требуя, чтобы их услышали.

— Когда я вернусь, тебя здесь быть не должно, — сказала она.

Он застыл безмолвной колонной, в голове — бессвязные обрывки мыслей. А могло ли все быть по-другому, вдруг подумал он. Можно ли было прожить это иначе. Можно ли было выбрать другой путь.

Но ответа так и нашел.

— Хорошо, — выговорил он непослушными губами, глядя, как она уходит.

Лунд сидела за рулем своей машины, слушая раздраженный голос Брикса через гарнитуру телефона.

— Что вы опять творите, черт побери?

— Я заезжала к Олаву домой. Его там нет. Теперь еду к его сестре, у меня есть адрес.

— Зачем он вам вообще?

— Затем, что он как-то замешан. Его мобильный засекли?

— Нет, Лунд. Я отозвал розыскные действия.

Она сняла ногу с педали, на секунду отпустила машину. Справилась с собой и спросила:

— Почему?

— У нас есть свидетель, который видел Хартманна в субботу утром в заляпанной кровью одежде.

— С тех пор как объявили об этой дурацкой награде, у нас уже пятьдесят свидетелей, и все что-то видели.

— Я хочу, чтобы вы сконцентрировались на их показаниях.

— Если им что-то известно, почему они молчали, пока речь не зашла о деньгах? Кристенсен знает, с кем была Нанна.

Звук долгого выдоха в ухе.

— У меня нет времени на это. Вы получили приказ. Действуйте.

— Олав брал взятки за то, что организовывал доступ в квартиру. Каждый месяц ему переводили конкретную сумму прямо из мэрии. Вы слышите меня, Брикс? Брикс?

Она решила, что он отключился. Но он наконец спросил:

— Кто инициировал выплаты?

— Это я и пытаюсь выяснить. Необходимо отследить его звонки. Он в панике. Наверняка сейчас кому-то звонит. Дайте мне имя или адрес.

Снова молчание. Брикс думал.

— Примерно полчаса назад он сделал звонок в районе Вестер-Вольдгаде.

Это была длинная улица, идущая мимо ратуши. Не так уж далеко.

— Спасибо, — сказала она. — Кому он звонил?

— В авиакомпанию.

Скоугор положила трубку.

— Бремер всерьез взялся за выборы. Он собирает глав всех комитетов. Сегодня вечером будет большое совещание.

— Полиция поймает Олава раньше. Позвони Лунд, узнай новости.

Вебер дождался, когда она выйдет в соседнее помещение.

— Троэльс, если его не найдут, тебе придется сказать правду. Полагаю, ты и сам понимаешь.

— Мы уже обсуждали это.

— Бремер намерен дисквалифицировать твою кандидатуру. После такого не бывает возвращений. Не поможет никакая сделка, никакой альянс. Тебя выкинут отсюда навсегда. Тебе придется уйти из партии, забыть о политике. Это будет конец.

— Его найдут!

— А если нет? — Мортен Вебер обвел рукой просторный кабинет, уставленный плакатами с улыбающимся лицом Хартманна. — Все это полетит в тартарары только потому, что у тебя кишка тонка…

Хартманн вскочил в ярости.

— Его найдут! — рявкнул он.

Поуль Бремер шагал по крытой парковке городской администрации с портфелем в руке и в сопровождении помощницы. За одной из колонн прятался Олав Кристенсен. Он думал.

— Необходимо поставить прессу в известность, — говорил помощнице Бремер. — Со мной не связывались ни Хартманн, ни полиция. Вечером я собираю экстренное совещание глав комитетов. Нам нужно вынести решение относительно правомочности Хартманна как кандидата. Связанный с ним скандал бросает тень на всех нас.

Женщина кивала.

— Полагаю, Хартманн будет дисквалифицирован, — добавил Бремер. — Это неизбежно. Но очень важно, чтобы мы все пришли к соглашению по этому вопросу. Единогласно. Если возникнут разночтения, то проблема только усугубится.

Кристенсен подскочил из темноты прямо к Бремеру.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

— А вы кто такой? Репортер? Не сейчас.

Глаза Кристенсена вспыхнули гневом.

— Вы знаете, кто я такой. Я Олав. Я весь день пытаюсь до вас дозвониться.

Бремер не останавливался.

— Олав?

— Да. Кристенсен. Из департамента Хартманна.

Бремер качнул седой головой:

— Простите. Я не знаю, кто вы, и слишком занят сейчас, чтобы вникать в ваше дело.

— Знаете! — Крик Кристенсена разнесся под бетонными сводами многоэтажной парковки. — Я тот человек, который помогал вам. Помните? Без меня вам крышка.

Бремер остановился и взглянул на него, махнув помощнице, чтобы та шла к машине.

— Помогали мне? В чем?

— Вы прекрасно знаете сами.

— Нет. Понятия не имею.

— Вам нужна была квартира…

— Квартира? Какая квартира?

— Я доставал для вас ключи. Когда вам было нужно…

— Нет, нет, нет. Успокойтесь. Мне не нужны были никакие ключи.

Кристенсен застыл с открытым ртом посреди стылого бетона.

— Кто вас об этом просил? — спросил Бремер. — Хартманн?

— Он что, даже не упоминал обо мне?

Бремер старался сдержаться.

— Я еще раз повторю. Я не понимаю, о чем вы говорите. Если вы что-то знаете, вам следует позвонить в полицию. — Он достал мобильник. — Как, вы сказали, вас зовут?

Бремер стал нажимать кнопки на телефоне. Подняв голову, он увидел, что рядом уже никого нет.

Когда Лунд уже подъезжала к ратуше, до нее дозвонился Майер.

— Тут пришел кое-кто, хочет с вами поговорить, — сказал он.

— У меня нет времени.

— Скажите ему это сами.

Она даже не сразу узнала голос.

— Привет. Это Карстен.

— Я тебе перезвоню.

— Это касается Марка.

— Он сказал, что ему понравилось у вас в гостях.

— Марк всю неделю не появлялся в школе. Я беседовал с его учителем. Все уверены, что он уже в Швеции.

— Я поговорю с ним, — пообещала Лунд.

— Ты опоздала, Сара. Когда у тебя найдется наконец время, чтобы обсудить семейные дела, звони мне. Только поторопись. Я не допущу, чтобы ты портила жизнь моему сыну.

Она не смогла ничего сказать.

Затем в трубке снова раздался голос Майера:

— Вы еще там, Лунд?

— Да.

— Мы нашли Олава.

Марк и Карстен исчезли из ее мыслей.

— Где?

— Если вы рядом с мэрией, сейчас сами увидите. Ищите синие маячки.

Три кареты «скорой помощи», две патрульные полицейские машины. На тротуаре носилки. Кровь на блестящей черной мостовой.

Сотрудник в форме, к которому она обратилась, сказал, что Кристенсен переходил дорогу, когда его сбила едущая на большой скорости машина. Затем машина умчалась. Никто не видел водителя, никто не запомнил номер.

Лунд подошла к носилкам. Олав Кристенсен в своем обычном деловом костюме выглядел почти нормально, за исключением головы. Сломана шея, определила Лунд. Кровь текла изо рта и из носа. Глаза были открыты. Наглость из них исчезла, остался только страх — мучительный и безысходный.

Он смотрел на Лунд, склонившуюся над ним.

— Дышите медленно, — говорил медик.

— Что, Олав?

Его тело содрогалось в ритмичных конвульсиях, с каждым мучительным выдохом изо рта вытекали сгустки крови. Ни слова.

— Олав. Скажите мне.

Врач потребовал кислород.

— Олав…

Его глаза вдруг остекленели и закрылись. Голова безвольно откинулась на сторону. Ему тут же надели кислородную маску.

— Олав?

Медики оттеснили ее в сторону. Сколько раз ей уже приходилось наблюдать эту бесполезную возню над умирающим человеком. Она отошла к тротуару, попросила у одного оперативника сигарету и выкурила ее у стен ратуши, под золотой фигурой Абсалона.

Внутри горел свет, и так было всегда, в любое время суток. Но никто не вышел, чтобы посмотреть, как умирает на мокрых булыжниках Вестер-Вольдгаде их бывший коллега Олав Кристенсен. Все были слишком заняты.

Машина, сбившая Олава Кристенсена, была белым «универсалом». Больше они ничего не знали. Лунд немедленно объявила розыск. Тяжелые травмы Кристенсена указывали на то, что в момент столкновения автомобиль ехал с высокой скоростью, а значит, на кузове должны были остаться следы.

Свидетель, который видел все происшествие от начала и до конца, — сменившийся с дежурства работник парковки — утверждал, что наезд был преднамеренным. Кристенсен пересекал пустую улицу, когда появилась эта машина и понеслась прямо на него.

Майер уже был там со Свендсеном и несколькими другими копами из ночной смены.

— Компьютер Кристенсена передайте на экспертизу, — велела она. — Обыщите его кабинет, допросите всех коллег по департаменту. Попытайтесь выяснить, не водит ли кто-нибудь из них белый «универсал».

Свендсен двинулся к ратуше.

— Вы уверены, что его сбили намеренно? — спросил Майер.

— Вы видите тормозной след? Его нет. Он гнал прямо на Кристенсена. Чтобы убить.

Лунд посмотрела на красное кирпичное здание.

— Работник парковки как раз заканчивал смену. Он сказал, что чуть раньше уже видел Кристенсена. Чиновник был в гараже, говорил с Поулем Бремером.

Майер замер на месте:

— С Бремером?

— С Бремером, — повторила Лунд. — Идемте. Пора поговорить с господином мэром.

Городская администрация гудела от слухов. Скоугор узнала у полиции, что смогла. По дороге на совещание она кратко изложила Хартманну все новости.

— Он умер прямо на улице.

— Это точно Кристенсен?

— Абсолютно. Лунд сама там была, пыталась с ним говорить. — Она положила ладонь ему на локоть. — Ты должен сказать им, где был.

Они стояли на верхней ступеньке центральной лестницы. Навстречу им поднимались Лунд и Майер. Хартманн устремился к ним.

— Не сейчас, — сказала Лунд. — У меня нет времени.

— Он мертв?

Лунд не сбавляла шаг.

— Да.

— Мортен слышал, как Олав говорил с кем-то по телефону. О деньгах.

— Знаю, знаю.

Все вместе они шли по длинному коридору, мимо мозаик и изразцов.

— Прекратите! — крикнул ей Хартманн. — Вы теперь понимаете, что я ни при чем. Почему не скажете об этом прямо?

Лунд и Майер зашагали еще быстрее.

— Нам сейчас не до этого, — сказал Майер.

Скоугор не смогла сдержаться и взорвалась:

— Из-за вашего проклятого следствия Троэльс рискует выборами, карьерой!

Майер остановился наконец и уставился на них в холодном гневе:

— Вы лгали нам, Хартманн. А вы… — Он направил палец в лицо Скоугор. — Вы обеспечили ему ложное алиби. Не надо делать вид, будто мы вам чем-то обязаны.

— Меня больше не подозревают? — добивался своего Хартманн. — Вы теперь им занимаетесь, не мной? Это все, что мне нужно знать.

Лунд уже была впереди, но Майер задержался еще на секунду:

— Знаете что? Я понял, чем парни вроде вас тут занимаются. Вы говорите, говорите, говорите. И никогда не слушаете.

Потом он развернулся и припустил вслед за Лунд. Оба полицейских быстро удалялись в направлении кабинета Бремера.

— Я это запомню! — крикнул Хартманн им вслед.

Поуль Бремер был спокоен и самоуверен, но пребывал в недоумении.

— Вы виделись с Олавом Кристенсеном незадолго до его смерти? — спросила Лунд.

— Я никогда не был знаком с этим молодым человеком, насколько мне известно. Я просто шел по парковке, когда он вдруг выпрыгнул из-за угла и набросился на меня с какими-то требованиями.

Майер, положив ноги на изящный кофейный столик, вел запись беседы.

— Вы утверждаете, что встреча была незапланированной.

Бремер направил на нее стальной взгляд серых глаз:

— Я мэр Копенгагена. Я не провожу встречи на парковке. Как уже говорилось, с этим человеком я никогда раньше не имел никаких дел.

— Что он вам сказал? — спросил Майер.

— Нес какую-то чушь. Сказал, что помогал мне.

— В чем помогал?

— Я так и не понял. Он еще говорил про ключи от квартиры.

— Какой квартиры?

— Не представляю. Я тогда пришел к выводу, что он путает меня с кем-то.

— Вы — мэр Копенгагена, — сказала Лунд.

— Я не был знаком с этим человеком. И не понял, что он там кричал. Филлип…

В комнату вошел высокий бородатый мужчина в строгом костюме и галстуке.

— Это мой личный секретарь Филлип Брессау, — сказал Бремер. — Поскольку вы придаете нашей беседе большое значение, я счел, что ему следует поприсутствовать. А вообще, я не совсем понимаю. — Бремер потряс головой. — Почему столько вопросов из-за несчастного случая?

— Это не было несчастным случаем, — сказал Брессау. — Если я правильно понял, вы расследуете убийство Нанны?

— Правда? То есть его убили?

— Мы разбираемся, — сказала Лунд.

— Проклятье. Такая уклончивость недопустима. Что здесь происходит?

— Когда Кристенсен говорил с вами, он называл какие-либо имена?

— Нет! Он понял, что ошибся. И тогда ушел.

Лунд подождала, давая собеседнику возможность добавить что-нибудь. Бремер молчал.

— Каждый месяц, — наконец заговорила она, — ему платили пять тысяч крон сверх зарплаты.

Бремер, озадаченный, обернулся к Брессау.

— До сих пор мне никто не сумел пояснить, за что выплачивались эти суммы, — продолжала Лунд.

— Этот служащий работал в департаменте образования, — перебил ее Брессау. — Вам следует адресовать свои вопросы его главе.

— Кто-то убедил Кристенсена, что он оказывал услуги вам, Бремер, и услуги эти касались представительской квартиры либералов на Сторе-Конгенсгаде и девушки, которую впоследствии убили.

— Что?

Старый политик в пухлом кожаном кресле был потрясен.

— Это обвинение? — спросил Брессау.

Майер закрыл лицо руками и чертыхнулся.

— Мы лишь задаем вопросы, — сказала Лунд. — Я пытаюсь найти связь. Нам нужна ваша помощь…

Поуль Бремер о чем-то напряженно думал.

— Так он упоминал какие-либо имена? — вернулась к своему вопросу Лунд.

— Минутку. Вы сейчас говорите о нас или о Троэльсе Хартманне?

Майер запрокинул голову и громко застонал. Это произвело впечатление — и Бремер, и Брессау замолчали и посмотрели на него.

— Мы сейчас говорим об убийстве, — рявкнул полицейский. — Девятнадцатилетнюю девушку изнасиловали, бросили в багажник машины, а потом утопили заживо. — Он не сводил красных от недосыпания глаз с обитателей ратуши. — Мы пытаемся узнать, что с ней случилось, а вы, такие прекрасные и важные господа… — он взмахом руки обвел шикарно обставленный кабинет, — озабочены только тем, как спасти свои задницы.

— Помогите нам, — попросила Лунд.

Майер вытащил сигарету и закурил, не обращая внимания на яростные протесты Бремера. Он выпустил струю дыма под мозаичный позолоченный потолок.

— Делайте, что вам говорит Лунд, — сказал он. — А то здесь всю ночь просижу.

Поуль Бремер больше не выглядел похожим на свои предвыборные плакаты. Стало видно, что он стар, что кожа на лице вся в красных прожилках, а в глазах застыла бесконечная усталость.

— Скажите Брессау, что вам нужно, и он этим займется, — выговорил он. — Держите меня в курсе на постоянной основе, это приказ.

Они не шелохнулись.

— Этого недостаточно? — спросил он.

Майер снял ноги со стола, зажал сигарету губами, поднялся:

— Там видно будет.

Пернилле Бирк-Ларсен сидела в одиночестве на кухне и слушала по радио новости, прикрутив звук, чтобы не мешать детям, играющим в своей комнате.

— После телеобращения матери в деле об убийстве Нанны Бирк-Ларсен появилось сразу несколько новых свидетелей. Полиция тем временем произвела обыски в доме Троэльса Хартманна и в офисах либералов, а также допросила самого Хартманна.

Вошла Лотта, вернувшись из магазинчика на углу с пакетами готовой еды. Пернилле смотрела, как сестра открывает коробки. Ей не очень хотелось видеть Лотту после того, как она узнала о ее роли в жизни Нанны. Но после ухода Тайса она не осмелилась бы просить о помощи родителей, они всегда недолюбливали зятя, а выслушивать от них нотации в стиле «мы же тебе говорили» было выше ее сил.

— Завтра мы пойдем на кладбище, я договорилась с похоронным бюро, — шепотом сказала она сестре.

— Хорошо.

Лотта достала тарелки, ложки и вилки.

— Папа с мамой придут?

— Будем только мы.

— Мы?

— Ты и я. И мальчики.

— А как же Тайс?

Пернилле сжала губы.

— Я знаю, ты злишься на него. Но вам нужно поговорить. Нельзя же просто взять и все зачеркнуть.

Молчание.

— Ну да, ему не следовало убирать все из комнаты Нанны, не спросив тебя. Но…

— Тебя это не касается.

— Но он же не хотел тебя огорчать, наоборот! Он хотел помочь!

— Помочь?

— Вам нужно оставить прошлое и жить дальше. Разве ты сама не видишь? Если ты разрушишь то, что у вас еще осталось…

— Нанну кто-то убил! — яростно зашептала Пернилле. — Это не вчера случилось. Не месяц назад, не в прошлом году. — Она ткнула пальцем себе в голову. — Это происходит сейчас. Каждый день. Ты не…

Она не ощущала голода, не хотела даже смотреть на еду.

— Да, конечно, его должны найти, это важно, — сказала Лотта. — Но еще важнее вы с Тайсом и мальчики.

Пернилле чувствовала, как внутри нее вскипает гнев, и это чувство нравилось ей все больше. Она оценивающе посмотрела на свою сестру. Лотта по-прежнему оставалась красавицей. У нее никогда не было детей, не было этих бесконечных забот и тревог. Не было мужа, вообще не было никого, кто задержался бы надолго.

— Кто ты такая, чтобы учить меня? — спросила Пернилле. — С чего ты взяла, что имеешь право указывать мне, что делать?

Лотта заплакала, но это не имело никакого значения.

— Я твоя сестра…

— Нет ничего важнее. Ни я. Ни Тайс. Ни мальчики. Ни ты…

— Пернилле…

— Если бы ты сказала мне, что происходит с Нанной, может, я бы сумела остановить ее!

Лотта поникла у стола, молчаливая, плачущая, с опущенными глазами.

— Я больше не доверяю ни тебе, ни ему. После того, что вы сделали, как я могу верить вам?

Из спальни донеслись смешки. Может, хотя бы сегодня кровать Антона останется сухой, подумала Пернилле.

— Антон! Эмиль! Идите ужинать!

Ее призыв был встречен радостными воплями.

— Я не хочу, чтобы они видели твои слезы, Лотта, — сказала она. — Прекрати или уходи.

Лотта ушла в ванную, вымыла лицо. Подумала о кокаине в сумочке и за одну эту мысль испытала отвращение к себе. Потом она вернулась в кухню и без аппетита поела, слушая веселую болтовню детей и наблюдая за Пернилле, которая не отрывала глаз от экрана телевизора.

В восемь тридцать она спустилась в гараж. Там был Вагн Скербек, он в панике обзванивал всех подряд.

Он не мог найти Тайса. Не мог придумать, где еще его искать.

— Кому ты звонил?

— Всем, кому доверяю. Просил не болтать лишнего, нам не нужно, чтобы весь Вестербро об этом знал.

Он и Тайс были как братья. Тайс всегда верховодил, но все же эти двое были очень близки. Если кто и способен найти его…

— Я проедусь по округе, — сказал Скербек. — Вспомнил тут пару мест…

— Что он сказал, когда заходил к тебе?

Скербек уже натягивал куртку — черную, как у Тайса, но подешевле.

— Да ничего он не сказал.

— Ну как же, наверняка хоть что-то…

— Ничего! Я сидел дома, смотрел телик, вдруг он позвонил в дверь. Пробормотал что-то насчет того, что во всем виноват он.

— И ты отпустил его?

— А что мне было делать? Стукнуть в лоб? Ты бы сама рискнула?

— Вагн…

— Я же не знал, что она так прищемила ему яйца. Пошел на кухню за пивом, а вернулся — его уже нет.

В гараже было холодно. Лотта в короткой маечке, в которой она ходила в клуб, обхватила себя руками, дрожа всем телом.

— Он знает, что завтра будет погребение урны?

— Да. Наверное. Если Пернилле ему говорила.

Она не знала, что еще придумать.

Вагн Скербек взял ключи от машины:

— Так я поехал. Я найду его. — И буркнул под нос, обращаясь скорее к самому себе, чем к ней: — Мне не впервой.

Поуль Бремер сидел перед лидерами политических групп и настаивал на том, чтобы в ближайшее время было проведено официальное расследование поведения Хартманна.

— Я всегда восхищался Троэльсом, он трудолюбивый и умный политик. Но сейчас все улики против него, а он, похоже, не в состоянии предоставить внятных объяснений. Все это крайне печально… — Бремер посмотрел на каждого из них, задержав взгляд на Хольке дольше, чем на остальных. — У нас нет иного выхода. Мы должны проголосовать за то, чтобы он предстал перед избирательной комиссией. Он обязан объясниться.

— Против Хартманна не выдвинуто обвинений, — заметил Хольк. — Пусть этим вопросом занимается полиция.

— Мы все знаем Троэльса. И все прекрасно к нему относимся…

— Если бы Хартманн публично обвинил учителя, как вы хотели, то весь городской совет сейчас был бы перед судом, — добавил Хольк. — А теперь вы хотите, чтобы мы обвинили его самого.

— Я знаю Троэльса дольше, чем любой из вас. Мне понятны ваши чувства, поверьте. — Улыбка политика вспыхнула на его лице. — Я также понимаю сложность вашего положения, ведь вы практически заключили с ним альянс. — Он обошел стол и, дойдя до Холька, похлопал его по плечу. — Не так ли, Йенс? Но забудем о наших партийных разногласиях, наш долг поддерживать у населения уверенность в безупречности политического строя. Давайте спросим у самих себя: как долго мы готовы терпеть эту ситуацию, когда столь видного члена нашего совета чуть ли не ежедневно допрашивают в качестве подозреваемого по делу об убийстве? Если бы нам…

Распахнулись двери, и в помещение ворвался Хартманн:

— Прошу прощения, я не помешал?

— Вас не приглашали, Троэльс.

— Нет, — ядовито усмехнулся Хартманн, — я и не ожидал приглашения. Хотел только уточнить: вы, случайно, не забыли сообщить собравшимся, что полиция теперь ведет расследование здесь, в ратуше? Вы сказали, что подозрение падает на правительственных чиновников? Что к вам также приходили с вопросами?

Бремер пытался удержать позиции:

— Это закрытая встреча. Вы были предметом обсуждения, поэтому вас и не пригласили.

Хартманн оглядел группу людей, сидящих за столом:

— Если у вас есть вопросы, задавайте их. Не слушайте этого старого плута. Спрашивайте меня!

Бремер рассмеялся.

— Ну, если это то, чего хочет народ! Давайте, выскажитесь. Пока у вас есть такая возможность.

— Я знаю, вы обеспокоены тем, что происходит и как это может повлиять на мнение общественности о всех нас. Но ставить перед избирательной комиссией вопрос о дисквалификации моей кандидатуры бессмысленно. Я не имею отношения к расследуемому делу…

— Об этом мы узнаем от полиции, — вставил Бремер.

Его телефон зазвонил. Он отошел, чтобы ответить на звонок, потом направился к факсу в углу кабинета.

— Кто-то покупал услуги Олава Кристенсена и его молчание, — продолжал Хартманн, — за счет средств городского бюджета. Сейчас это предмет полицейского расследования.

Бремер возвращался от факсового аппарата к столу и внимательно читал полученное сообщение. Речь Хартманна была в полном разгаре.

— Мэр не счел нужным упоминать о вышеизложенном, хотя был прекрасно обо всем осведомлен. Он хочет избавиться от меня, чтобы выиграть выборы.

— Ах, Троэльс, — проговорил Бремер. — Вы так громогласно обвиняете других, но когда приходит время отвечать за себя, вы немы как рыба.

— Я не…

— Мы проследили, откуда Олав Кристенсен получал деньги. — Он помахал перед собой только что полученным факсом. — Филлип Брессау нашел основание для платежей, спрятанное среди документов за прошлые годы. Вот копия, и он уже уведомил обо всем полицию. Ну как, довольны вы теперь тем, как я излагаю факты?

Он положил листок на стол, чтобы все могли ознакомиться.

— Это верно, что деньги перечислялись из средств города, — добавил он. — И предположительно, они были оплатой за подготовку отчетов о состоянии окружающей среды. Для городских школ. Деньги за так называемые консультации выплачивались напрямую из бюджета департамента образования.

Хартманн выхватил бумагу из рук читавшего ее Йенса Холька.

— Какой-то вздор! Во-первых, я не знаю всех тех, кому платят из нашего бюджета! Так же как и вы не знаете. Абсурдно обвинять меня в этом. — Хартманн оказался не готов к такому повороту и «поплыл». — Это ошибка. Полиция все выяснит.

Сидящие вокруг стола политики молчали и старались не встречаться с ним взглядом.

— Если бы я использовал этого человека, — крикнул в отчаянии Хартманн, — разве стал бы я платить ему из денег департамента? Документ сфабрикован.

Бремер занял свое место во главе стола и снисходительно слушал сбивчивые попытки Хартманна оправдаться.

— Это подделка, — повторил Хартманн тише. — Как и все остальное. С самого начала… Йенс…

Он протянул руку к Хольку.

— Ты же знаешь, я не играю в такие игры!

Хольк не шелохнулся.

— Кто-то подменил документы. Здесь кто-то…

Дверь снова открылась. На пороге появился Майер с кислым небритым лицом и большими ушами.

Все обернулись к нему и молча ждали, что последует.

— Ради бога… — начал Хартманн.

Майер побарабанил по блестящей древесине створки.

— Пора на выход, Троэльс, — сказал он.

У выхода уже собралась толпа репортеров. Слепили фотовспышками, оглушали вопросами. Майер велел самому шустрому оператору исчезнуть. Свендсен положил на затылок Хартманна ладонь, когда заталкивал политика в патрульную машину, припаркованную в мощеном дворе.

Риэ Скоугор и Мортен Вебер остались у ворот, когда стая журналистов помчалась вслед за синим автомобилем с белой надписью «Полиция» на борту. Хартманн ссутулился на заднем сиденье, пока его везли в Управление полиции — опять.

— На этот раз, Хартманн, — обернулся к нему Майер, — вам придется выложить нам всю правду или провести веселую ночку в камере.

Тем временем в ратуше, в зале для заседаний, Бремер подошел к Хольку, который стоял у окна с сигаретой во рту и наблюдал за царившей у входа суматохой.

— Если хочешь что-то значить в политике, Йенс, — шепнул он на ухо Хольку, — ты проголосуешь за меня.

Хольк был бледен и встревожен. Он жевал потухшую сигарету и ничего не говорил.

— А если ты умен, то заставишь и остальных членов вашего так называемого альянса с Хартманном поступить так же. Я мог бы прямо сейчас распустить все ваши партии и править здесь единолично.

— Поуль…

— Нет, Йенс, ничего не говори.

У старого мэра появился шанс, и он, беспощадный и мстительный, не собирался упускать его.

— Он уже не раз выпутывался, — тем не менее рискнул возразить Хольк.

— Только не сейчас. Но выбирать тебе, конечно.

Бремер заговорил громче. Остальные главы комитетов снова смотрели на него как раньше — с робким смирением.

— Все вы, — сказал Бремер, — должны сделать выбор. И будьте поумнее на этот раз.

Из коридора Лунд видела, как Свендсен оформляет арест Хартманна. Стандартная процедура, совершаемая здесь ежедневно. Но не часто задержанным бывает человек в дорогом костюме, политик уровня Хартманна.

Свендсен перечислял личные вещи. Семьсот с чем-то крон. Двадцать евро. Две кредитки и мобильный телефон.

— А теперь снимите пиджак и положите его на стул.

Сотрудник в форме записывал.

— Ваш галстук, — сказал Свендсен.

Все молча ждали.

— Ботинки на стол.

Хартманн сделал это.

— Поднимите руки. Я должен обыскать вас.

Сотрудник в форме поднялся и закрыл жалюзи на окнах.

Больше Лунд ничего не видела.

Позднее, у себя в кабинете, она и Майер разговаривали с Бриксом, который сидел за столом и просматривал последние данные по делу.

— Значит, мы можем доказать, что за выплатами тому чиновнику стоял Хартманн? — спросил он.

— Тут все не так просто, — сказал Майер. — Но если верить сведениям, что раскопал тот тип Брессау, то да, похоже на то.

— Он что-нибудь сказал?

— Ни слова.

Брикс вопросительно посмотрел на Лунд.

— Нужно сосредоточиться на человеке, который сбил Кристенсена, — сказала она. — Мы знаем, что это не мог быть Хартманн.

— Я хочу, чтобы вы занимались убийцей девушки. А это Хартманн, не чиновник.

Лунд взяла документ, полученный от личного секретаря Бремера.

— Я говорила с людьми из департамента Хартманна. Там никто ничего не слышал об этих выплатах. И тем не менее этот Брессау смог раскопать бумаги за пять минут неизвестно где.

— Ну, значит, Хартманн обделал все по-тихому, — сказал Майер.

— Хартманн пытался уволить Олава! Он сам дал нам его имя!

Бриксу этого было мало.

— Если он невиновен, то почему не докажет это? И почему молчит?

— Я не знаю. Но здесь что-то не складывается.

— Тогда пусть им займется прокурор, — решил Брикс. — Может, это развяжет ему язык. Так или иначе, он у нас заговорит.

Она играла с машинкой Майера, слушая писк сирены.

— Чего мы хотим? Найти убийцу Нанны Бирк-Ларсен или заработать политические очки для человека, который возглавляет мэрию?

Брикс улыбнулся. Пока Лунд нечасто доводилось видеть его улыбку.

— Один раз я готов простить вам подобное высказывание, Лунд, но только раз. У меня складывается ощущение, что, когда речь заходит о Хартманне, вы теряете присущую вам объективность.

— И как прикажете это понимать?

Брикс обернулся к Майеру за поддержкой. Тот уставился в бумаги.

— Спасибо, — бросила ему Лунд. — Отличная у нас команда.

С этими словами она подхватила свою сумку и ушла, хлопнув дверью.

Брикс проводил ее взглядом.

— Вы и сами с этим справитесь, Майер. Действуйте. — И он снова растянул губы в улыбке. — Хорошая работа.

— Но может, нам стоит прислушаться к ее словам, шеф?

— Почему?

— Когда у Лунд возникает идея, то обычно не на пустом месте. Вы еще не замечали?

Леннарт Брикс посмотрел на него с сожалением:

— Ай-яй-яй. У вас вроде все шло неплохо.

— Что?

— Два шага вперед, один шаг назад. Вам больше нельзя спотыкаться.

По пути к выходу Лунд остановилась, чтобы дать указания ночной смене.

— Обзвоните все автомастерские, узнайте, не обращался ли к ним водитель белого «универсала» с повреждениями спереди и по левому боку. О результатах сообщите мне.

В коридоре ее ждал Мортен Вебер.

— Умоляю вас выслушать меня, Лунд. Дело вышло из-под контроля.

— Говорите с Яном Майером, расследование ведет он, а не я.

— Хартманн не убивал ту девушку. Это просто абсурд.

— Тогда ему следует рассказать, где он был. Не так уж это сложно.

Вебер явно мучился в нерешительности, и Лунд стало интересно.

— Сложно.

— Почему?

— Он гордый человек. Он дорожит своей честью. Звучит пафосно, я знаю, но ничего тут не поделать. И это не делает его убийцей.

Лунд внимательно смотрела на него, и он продолжил:

— Троэльс совсем не так силен и уверен, как кажется. Вы и сами это знаете, Лунд, ведь вы разбираетесь в людях.

— Мы сейчас говорим не о моих талантах.

— Иногда он ведет себя как дурак. Я не понимаю, почему я до сих пор мирюсь с этим.

— Попробуйте сказать это судье. Но я не думаю, что это окажется полезным. Во всяком случае, мне ваши слова ничем не помогли.

Она двинулась к выходу, Вебер поспешил за ней.

— Позвольте мне поговорить с ним, — взмолился он.

— Исключено.

— Господи, Лунд! Его вот-вот вышибут из списка кандидатов! А в этом смысл его жизни.

Она остановилась:

— Слушайте, а мы тут что, по-вашему, шутки шутим? Девушка мертва. Ее изнасиловали и убили. И каждый раз, когда мы задаем вам вопрос, вы нам или лжете, или уходите от ответа.

Вебер, к чести его, смутился.

— Ну так что насчет шуток? — требовала ответа Лунд. — Хотите посмотреть на фотографии, Мортен? — Она взяла его за руку. — Пойдемте посмеемся вместе.

Лунд дала выход эмоциям, что случалось нечасто.

— А еще у нас есть снимки по результатам вскрытия, не желаете?

— Перестаньте, Лунд. Не унижайте себя.

— О каком унижении вы говорите? — Ее яркие глаза впились в Вебера. — Ничто не сможет унизить меня, если это поможет мне найти убийцу Нанны Бирк-Ларсен. Если вы знаете, где был Хартманн, скажите. Или уходите. Не отнимайте у меня время.

Вебер молчал несколько секунд в нерешительности, но потом качнул головой:

— Не могу. Извините.

— Спокойных снов, — сказала она и открыла ему дверь на улицу.

Лунд забрала Марка с вечеринки и повезла его к Вибеке. В машине работало радио. Передавали новости об аресте Хартманна по подозрению в убийстве Нанны и о том, что вопрос о снятии его кандидатуры с предстоящих выборов будет поднят на ближайшем заседании избирательной комиссии.

— А можно сделать потише? — буркнул Марк.

Она выключила радио.

— Хорошо повеселился?

Ее мозг никак не мог отвлечься от дела Бирк-Ларсен.

После долгой-долгой паузы он наконец выдавил недовольно:

— Угу.

— Я знаю, что всю эту неделю ты не ходил в школу. — Она оторвала на мгновение взгляд от дороги, глянула на сына, ожидая какой-нибудь реакции, которой не последовало. — Понимаю, тебе нелегко возвращаться в класс после того, как со всеми попрощался. Прости, что так вышло. Но уроки пропускать нельзя. Марк?

Он уставился в окно, в проносящуюся мимо них дождливую ночь.

— Я не потерплю этого, понятно?

Он что-то взвешивал в уме.

— А можно мне поехать к папе на пару дней?

Она смотрела на черную мокрую дорогу перед собой.

— Когда ты говорил об этом с Карстеном?

— Можно?

— Нет, нельзя. Когда ты с ним говорил?

— Но почему нет? Я же и так все время с бабушкой, а не с тобой.

— Ты знаешь своего отца. Он обещает, а потом… забывает.

Он вздохнул и уставился на приборную доску.

— А ты потом огорчаешься. Я этого не хочу. И к тому же они только-только переехали, у них своих забот полно.

— Он сказал, что не против.

— Когда вы разговаривали об этом? Скажи мне когда?

— Я не твой подозреваемый.

— Где ты был всю неделю? Чем занимался?

Он снова отвернулся к окну:

— У папы в доме уже все устроено. И у них есть комната для меня.

— Все равно этого не будет.

Марк демонстративно съехал на сиденье вниз, обхватил себя руками. Что поделаешь — переходный возраст.

— Я понимаю, Марк, тебе пришлось нелегко. Но ты не переживай, скоро я разберусь с делами. Ничего не изменилось, мы все те же.

— Все изменилось! Ты отлично это знаешь.

— Марк…

— Я не хочу больше говорить об этом.

— Марк…

— Это моя жизнь! — крикнул он пронзительно. — Я не принадлежу тебе!

8

Суббота, 15 ноября

В девять утра Марк стоял перед домом Вибеке со своими вещами. Лыжи, хоккейная клюшка, спортивные сумки и небольшой чемодан. Руки в карманах, на вид старше своих двенадцати лет. Лунд не смогла удержаться, подошла к нему, аккуратно застегнула доверху молнию на куртке, поправила воротник.

— И так хорошо, мам.

— Не хорошо. Сегодня холодно.

Все явственнее ощущалась зима, ветер кусал лицо. Еще один год подходил к концу. Марк рос, отдалялся от нее. Он не уклонился от ее прикосновения, и за это она была ему благодарна.

Сын не отрываясь смотрел вдаль, ему не терпелось уехать.

— Папа едет.

Блестящий красный «сааб». Спортивные шины, тонировка на окнах — мужские игрушки. Марк с радостной улыбкой смотрел на машину.

— Пока, — сказал он, потом собрал вещи, бросил их на заднее сиденье, сам плюхнулся на переднее.

Карстен опустил стекло. Выглядел он прекрасно: темное пальто, модные очки. Волосы слишком длинны для полиции, но с полицией он давным-давно распростился. Как и с ней самой. Карстен был честолюбив, но Лунд никогда не понимала природы его честолюбия. Оно измерялось не достижениями, как привыкла она, а деньгами и должностями.

Человек, за которым она когда-то была замужем, с которым спала и которого любила, улыбнулся ей, и на его безмятежном менеджерском лице мелькнуло что-то похожее на сожаление, даже на стыд. И один раз ты ударил меня, припомнила Лунд. Всего лишь раз. И — нет, я не напрашивалась.

Блестящий красный «сааб» покатился по булыжной мостовой. Лунд махала и улыбалась вслед им обоим и перестала в тот миг, когда машина завернула за угол.

— Привет!

Рядом с ней стоял Майер, в нескольких метрах — его припаркованная машина. Она и не заметила, как он подъехал.

— Он уезжает?

— Всего на несколько дней, — сказала она резче, чем хотела.

— Сначала швед. Теперь вот сын. Надеюсь, ваша мать не собирается вас покинуть.

Она не сразу решила, как оценить его слова. Нет, в его странном характере не было жестокости. Он был и прост, и сложен одновременно. И ей это даже нравилось.

— Есть новости о машине?

— Нет.

— Тогда нужно еще раз проверить стоянку возле ратуши.

— Может быть. Тут Брикс кое-что обнаружил, не знаю, как ему удалось.

Она молчала.

— Он наш босс, Лунд. Хватит уже идти ему наперекор. Никто ему ничего не приказывает.

— Бриксу не нужны приказы. Он знает, чего от него ждут.

На нем снова была та же байкерская куртка. Кожа уже не выглядела такой новой, как раньше.

— О чем это вы?

— Вы же не думаете, что Поуль Бремер снимает трубку, звонит Бриксу и говорит ему, что делать. Ему не нужно ничего говорить, потому что Брикс знает. — Она тоже знала: прижать Хартманна любым способом.

Она много об этом думала, сверяла свои выводы с каждым, даже самым незначительным событием в полицейском управлении из тех, что оставляли ее в недоумении.

— Это зовется властью. А мы… — Включая Тайса и Пернилле Бирк-Ларсен, добавила она про себя. — Мы не в счет.

— Брикс нашел информацию о недвижимости, которой владеет Хартманн. У него есть коттедж, о котором нам он ничего не говорил.

Из кармана его куртки появился листок. Лунд взглянула. Ткнула пальцем в штамп отдела регистрации имущества мэрии в правом верхнем углу:

— Интересно, как у нас оказался этот документ.

— Нужно взглянуть на этот коттедж. Брикс уже там. Вы поедете?

Коттедж находился в десяти километрах от города возле Драгёра, то есть относительно недалеко от дачного участка Кемаля. Перед коттеджем стояло шесть автомобилей, из них два без опознавательных знаков. По границе сада была натянута красно-белая заградительная лента. Одноэтажное деревянное строение, довольно скромное и обветшалое, окруженное запущенным хвойным лесом.

Возглавлял группу оперативников Свендсен. Лунд и Майер вошли в дом, слушая на ходу его отчет.

— Хартманн получил дом в наследство от жены. Похоже, они начали вкладывать в него деньги, но, когда она умерла, реконструкция остановилась.

В кухне было грязно, дорогая и новая на вид плита была заставлена немытой посудой. Свет в это помещение попадал только через раскрытую дверь, и криминалисты уже успели установить пару прожекторов. Лунд посмотрела на окна: все они были затянуты — простынями, одеялами, скатертями.

— В те выходные, когда пропала Нанна, двое соседей видели возле дома черную машину. То есть он был здесь.

В гостиной двое сотрудников в белых костюмах отмечали представляющие интерес детали, делали снимки.

— По описанию машина похожа на черный «форд» штаба Хартманна, в котором нашли Нанну.

Окна гостиной были заложены матрасами.

— Его кто-нибудь видел? — спросил Майер.

— Нет. Но мы нашли свежие отпечатки. Это его пальчики. И вот еще что.

Криминалист продемонстрировал им пакет для вещдоков, в котором лежала вечерняя газета от тридцать первого октября.

— Ею было заклеено выбитое окно.

Лунд посмотрела на одно из высоких узких окон с солнечной стороны коттеджа. Стекло в верхней его части было разбито, на осколках, усыпавших светлый деревянный пол, она различила засохшую кровь.

В гостиную вошел Брикс.

— Хартманн искал уединенное место, — сказал он. — И нашел его. Ключа при нем не было, поэтому он выбил окно, чтобы попасть внутрь.

Лунд взяла с дивана подушку, понюхала ее. В доме витал какой-то слабый, остаточный запах. В мягкой подушке он ощущался отчетливее.

— Потом он занавесил окна, чтобы никто не увидел, что тут происходит, — добавил Брикс.

Свендсен махнул в сторону кухни:

— В прачечной бетонный пол. Там он держал связанную девушку, судя по следам крови.

Она прошла в следующую комнату. Двуспальная кровать, смятые простыни и опять кровь, но немного.

— Что нашли здесь? — спросила она.

Свендсен глянул на Брикса.

— Мы еще работаем, Лунд.

Брикс сверился с часами.

— Мне пора ехать, — сказал он. — Когда у нас появятся прямые улики, дайте мне знать. Тогда мне будет что предъявить судье.

Он приблизился к Лунд, изучающей комнату, встретился с ней взглядом:

— Я могу рассчитывать на вас?

— Всегда, — ответила она.

И он вышел вместе со Свендсеном, на ходу они тихо, почти неслышно переговаривались.

Майер остался и тоже стал осматривать комнату, как Лунд.

Под дверь в ванную комнату было подоткнуто свернутое жгутом фиолетовое полотенце.

Лунд кивком указала на вентиляционную решетку. Оттуда торчал скомканный газетный лист.

— Криминалисты ничего не сказали про газ, — сказал Майер. — А здесь все провоняло им. Если Нанна здесь была, то остались бы следы.

Лунд согласна кивнула:

— И еще: вы бы поставили свою машину перед домом, если бы прятались от чужих глаз?

— Не сходится, — сказал Майер. — Плевать на то, что думает Брикс. Надо проверить водителя, сбившего Кристенсена.

Она вышла на улицу, сделала глубокий вдох. Заросли елей вокруг дома напомнили ей Пинсесковен, до которого отсюда было недалеко.

— Что скажем Бриксу? — спросил Майер.

— Он занят разговором с судьей, полагаю. Не будем ему мешать.

Пернилле Бирк-Ларсен сидела на кухне в бежевом плаще. Ее мысли путались, она была не в состоянии подойти к трезвонящему телефону.

Наконец Лотта не выдержала и сняла трубку.

— Это из похоронного бюро, Пернилле.

Она никак не могла оторвать глаз от вещей, которые ее окружали. Стол, фотографии, приколотые к стене записки и расписания. И за дверью — комната Нанны, теперь снова такая, как прежде. Необитаемая, но сохраненная как алтарь.

— Передай им, что я уже еду, — сказала она и направилась к двери.

Внизу, как обычно, шла работа. Фургоны и подъемники, ящики и коробки. Надзирал за всем Вагн Скербек. При виде Пернилле он оставил дела и пошел за ней к машине:

— Тебе Тайс не звонил?

— Нет.

— Значит, ты не знаешь, какого черта…

Ее взгляд заставил его умолкнуть на полуслове.

— У нас был заказ на переезд одной конторы из Брёндби в Энигеден, им кто-нибудь занимается?

— Я отправила туда Франца и Руди.

Он придержал дверь автомобиля, пока Пернилле усаживалась за руль.

— Может, тебе стоит позвонить ему?

Она положила руки на руль, не глядя на него.

— Спасибо, что взял фирму на себя, Вагн. А в мои дела не лезь.

Унылая бледная физиономия, серебряная цепь, эта ребячливая суетливость и излишнее беспокойство. Она потянула ручку двери на себя.

— Ладно. Что ж, постараюсь найти его. Если вы двое…

К гаражу подъехала машина и остановилась. При виде водителя Пернилле Бирк-Ларсен поморщилась. Это была Лунд.

— Мне сказали, что вашу сестру можно найти здесь.

— Зачем она вам?

— Надо задать пару вопросов.

И с этим словами она направилась к входу в гараж.

— Вы точно знаете, что это Хартманн?

Лунд не ответила.

— Это ведь объявление о награде помогло?

В голосе Пернилле Бирк-Ларсен прозвучало отчаяние и даже вина.

Лунд обернулась к ней и сказала:

— Я не имею права говорить о расследовании, простите.

И вошла в дом.

Лотта Хольст разбирала грязную одежду перед стиркой. Вид у нее был такой же враждебный и неприступный, как и у старшей сестры.

— Я уже все рассказала, что еще вам от меня нужно?

— Вы единственный человек, который был в курсе романа Нанны. Мне по-прежнему непонятно…

— Это же Хартманн, правильно? — спросила Лотта, засовывая детские футболки в круглый зев стиральной машины.

— Что произошло летом?

Лотта молча продолжала заниматься бельем.

— Я читала сообщения на сайте знакомств вашего клуба, — сказала Лунд, доставая из сумки распечатки.

— Я там больше не работаю.

— Переписка какая-то странная. Он все еще хочет видеться с ней, но она отвечает все реже и реже. Она говорила вам, что между ними все кончено?

Лотта задумалась:

— Нет. Но ее чувства к нему уже были не те, это я заметила. Может, у нее появился кто-то другой. Не знаю. — Она засыпала порошок, закрыла дверцу, включила машину. — Нанна была очень романтичной, как и все подростки. Конечно, себя она подростком не считала. Мне кажется, что у нее одна большая любовь могла смениться новой большой любовью, причем за одну неделю.

— Хартманн встречался с ней в клубе?

— Я его никогда там не видела.

— А что вы помните о первых выходных августа? Это очень важно.

Лотта молча перешла в гостиную.

— В пятницу, — продолжала Лунд, — он пишет, что уезжает через день, что очень хочет видеть ее и что он звонил ей. Но…

— Что? — Лотте стало интересно.

— В записях мобильного оператора не зарегистрировано никаких звонков Хартманна ей. И он никуда не ездил в тот уик-энд.

Лотта взяла сумку, вынула свой ежедневник, сверилась с ним.

— В тот день у нас проводилось какое-то крупное мероприятие. Было много чаевых…

— Что произошло?

— Да, я вспомнила. Мне пришлось попросить Нанну отключить в ее телефоне звук, потому что ей все время приходили сообщения.

— От кого?

— Я не знаю. Она не отвечала на них.

Лотта замолчала, что-то вспоминая.

— Дальше? — подтолкнула ее Лунд.

— Попозже она попросила меня обслужить ее столики, сказала, что ей нужно выйти поговорить с кем-то. Я разозлилась: вечно нужно было ее прикрывать. И она везде совала свой нос, брала без спроса мою одежду… — Это была довольно неожиданная вспышка раздражения. — Нанна была далеко не ангел. Знаю, нехорошо так говорить…

— Вы видели мужчину, с которым она говорила?

— Нет. Но я видела машину. Я вышла посмотреть, чем таким важным занята Нанна, что мне приходится делать ее работу.

— Что это была за машина?

— Обычная… Не знаю.

— «Универсал»? «Седан»? Какого цвета?

— Не помню…

— Вы видели водителя?

— Нет.

— Может, запомнили марку? Или какую-то деталь, особенность…

Лунд не могла остановить поток вопросов, рвущихся наружу. Лотта только мотала головой.

— То есть вы ничего не помните? — произнесла Лунд. — Вы уверены?

Лотта морщила в напряжении лоб.

— Она была белая, кажется.

Риэ Скоугор прочитала письмо и сказала:

— Быстро все случилось.

— Что там?

Она показала письмо Мортену Веберу. Это было официальное уведомление от секретариата ратуши о том, что к следующему утру помещения предвыборного штаба кандидата Троэльса Хартманна должны быть освобождены.

— Они не имеют права! — затряс зажатым в руке письмом Вебер. — Они не имеют на это права! Заседание избирательной комиссии состоится только вечером.

— Да брось, Мортен. Он за решеткой по подозрению в убийстве. Чего ты ожидал?

— С ним хотела поговорить адвокат. Мы найдем выход.

Она выглядела измученной, на пределе душевных сил. Волосы не причесаны, лицо без косметики, усталые злые глаза.

— Пока Троэльс молчит, у нас не может быть никакого выхода.

В открытую дверь постучались два криминалиста в белых костюмах, вошли, не дожидаясь приглашения, тут же начали заниматься своими делами. Скоугор, яростно стуча каблуками, ушла в соседнее помещение — кабинет Хартманна. Вебер последовал за ней:

— А ты не могла бы поговорить со своим отцом, Риэ? У него связи.

— Связи?

— Ну да.

— Скажи мне, что было в те выходные? Чем Троэльс занимался целых два дня?

— Я не знаю…

— Знаешь! Когда я позвонила тебе и сказала, что не могу найти Троэльса, ты мне ответил, что он запил.

— Риэ…

— И ты совсем не нервничал, потому что ты знал, где он.

— Это не…

— Тебе он рассказал. А мне не смог…

Ему нечего было возразить на это.

— Что он делал? — снова спросила Скоугор.

Вебер вздохнул и сел, сразу как будто постарев.

— Троэльс мой самый близкий друг.

— А я кто ему — чужая?

— Я обещал ему, что никогда никому не расскажу! — Он посмотрел на нее. — Никому.

— Что же это за великий секрет? Другая женщина? И на нас сейчас свалилось все это только из-за того, что он не мог признаться мне в измене?

— Нет, — Вебер печально покачал головой. — Конечно нет.

— Значит, это из-за его жены? Это как-то с ней связано?

Он не поднимал на нее глаз.

— Отвечай мне. Я знаю, что в тот день была их годовщина. Что он делал?

Вебера трясло, его пробил пот. Ему нужен был укол. Глоток воды.

— Что? — спрашивала его разъяренная Риэ Скоугор. — Что он делал?

Лунд ждала Хартманна в той же комнате для посещений, в которой недавно Тайс Бирк-Ларсен виделся со своей женой. Хартманн появился в синей тюремной робе. Его заставили снять ботинки, и во время всей встречи за ним внимательно наблюдал охранник.

Она сидела положив руки на колени в джинсах. Ей было слишком жарко в шерстяном свитере — белом с узором из черных снежинок.

Он не брился. Выглядел сломленным, тенью решительного и красивого политика из ратуши. Не сразу, но все же он сел на стул напротив нее.

— Мне очень нужна ваша помощь, — произнесла она, глядя на него блестящими глазами. — В тот вечер, когда вы были в квартире… вы не заметили рядом с домом белый «универсал»?

Хартманн молча смотрел на нее.

— Может быть, во дворе, когда уходили? Или на улице?

Он отвернулся к окну, за которым светило скудное зимнее солнце. Она не знала, слышит он ее или нет.

— Вы не помните, кто-нибудь из ратуши водит такую машину?

— Насколько мне известно, Лунд, меня арестовали за вождение черного седана. Вы пришли поиздеваться надо мной?

— Это важно.

— Если вы ищете белую машину, какого черта я здесь?

— Потому что вы сами этого захотели. Мы нашли коттедж вашей жены. Я знаю, что вы там делали.

Одетый в синее Хартманн напрягся.

— Скатанные полотенца под дверями, простыни на окнах, газеты в решетках вентиляции и газовая плита.

Он сидел немой и угрюмый.

— То ли вам помешали… то ли вы испугались… Я не знаю.

Он опять отвернулся к окну.

— Неужели так постыдно для мужчины признаться в том, что он напился и решил покончить с собой? Или такое признание отпугнуло бы ваших избирателей? Или от вас отвернулась бы Риэ Скоугор? Или пострадала бы ваша самооценка?

Мужчина в тюремной одежде замкнулся в себе.

— Не высока ли цена?

Никакого ответа.

— На самом деле мне все равно, Хартманн. Я прошу вас о помощи. Если у меня получится, то вы сможете выбраться отсюда и продолжить свои игры в ратуше, пока мы будем искать убийцу Нанны Бирк-Ларсен.

— Ничего вы не знаете, — выдавил он.

— Не знаю? Все было в вашем ежедневнике. Когда ваша жена заболела, доктора сказали, что ей нужно пройти курс лечения. Она отказалась, потому что была беременна и знала, что лекарства могли повредить ребенку. И тогда…

Теперь он смотрел на нее, и она подумала, что впервые видит Троэльса Хартманна испуганным.

— Должно быть, вы считаете себя виноватым. И чувство вины не отпускает вас ни на день. Что, если бы вы согласились? Она была бы жива. Может, и ребенок остался бы жив. А если нет, то у вас был бы шанс попробовать еще.

Голубые глаза Хартманна вспыхнули гневом.

— Да, вы считаете себя виноватым, — продолжала Лунд. — И в ту ночь вы поняли, что, как бы ни преуспели в вашем драгоценном пустом мире, заключенном в стенах ратуши, ваша жизнь и ваша любовь никогда не вернутся. И вы сдались. — Лунд кивнула своей логике. — Сильный, бесстрашный, порядочный Троэльс Хартманн проиграл битву своим демонам. И память об этом так вас пугает, что вы предпочли сгнить в тюрьме, чем признаться. Итак… — Она откинулась на спинку стула, улыбаясь ему. Довольная, что наконец-то в этом клубке из никуда не ведущих версий хотя бы одна линия достигла финала.

— Итак, вы поможете мне?

Она ждала, но напрасно.

— Вы обманываете себя, думая, что вам есть что терять. Нечего, Троэльс. Поверьте.

Майер получил список белых автомобилей, которые регулярно ставят на парковке городской администрации. Лунд приняла таблетку от головной боли и не стала смотреть список. Она вся выложилась при встрече с Хартманном, соединила все точки, дала ему об этом знать. И ничего не изменилось. По-прежнему путь к убийце Нанны Бирк-Ларсен был сокрыт тьмой.

Если не хочет говорить, то пусть гниет в тюрьме.

— Я проверил записи на выезде, — продолжал Майер. — Одна похожая машина выехала из гаража сразу после того, как Олав поговорил с Бремером.

Она взялась листок с перечнем машин:

— Какая?

— Вторая сверху.

— Филлип Брессау. Это же личный секретарь мэра. Что мы о нем знаем?

— Жена, двое детей. Правая рука Бремера.

— А машина?

— С тех пор на парковке не появлялась. На работу Брессау приехал на машине жены.

— Брессау…

Она встала, потянулась за сумкой.

Пять скорбных фигур у небольшой ямы, рядом на зеленой траве кучка выкопанной коричневой земли. Холодный и ясный зимний день. Среди голых деревьев хлопают крыльями голуби. Антон и Эмиль в черных зимних куртках, Пернилле, бледная и строгая, в бежевом плаще, одетая слишком ярко Лотта.

Старший смотритель кладбища был в зеленом рабочем костюме и резиновых сапогах. Он держал в руках бирюзовую урну.

Такую маленькую. И внутри ничего, кроме горстки пепла.

— Желаете сами опустить ее? — спросил он.

Пернилле взяла урну, нагнулась, положила ее в яму дрожащими руками.

Поднялась. Осмотрелась. Ей казалось, что все это сон.

— Там Нанна? — спросил Антон.

— Да, — ответила Лотта. — Теперь она прах.

— Почему?

Лотта не знала, что сказать.

— Потому что… так легче попасть на небо.

Мальчики переглянулись и нахмурились. Им никогда не нравились сказки, которые рассказывала Лотта.

— Разве не так, Пернилле?

— Что?

Лотта попыталась улыбнуться.

— Да, — кивнула Пернилле. — Все так.

— Когда приедет папа? — спросил Эмиль.

Смотритель кладбища принес большой венок с короной из роз.

— Чуть попозже, — сказала Лотта.

— А почему не сейчас?

Пернилле смотрела на венок.

— Что это? Я этого не заказывала.

Мужчина пожал плечами, уложил венок возле урны с прахом.

— Прислали сегодня утром.

— Кто?

— Я не видел карточки.

— Красивый, — вставила Лотта.

Пернилле мотала головой.

— Мы должны знать, от кого этот венок.

Лотта принесла несколько белых роз. Она дала племянникам по одному цветку и велела положить рядом с урной. Дети послушно сделали это, маленькие черные фигурки в ярком солнечном свете. Они могли бы сейчас играть на берегу Эресунна.

— Молодцы, — похвалила она их.

Пернилле оглядывала кладбище: небольшой квадратный пруд, заросший водорослями, заваленный гниющими ветками; надгробия, покрытые лишайниками. Отовсюду несло тлением. К горлу подкатывала тошнота.

Тогда она снова нагнулась, достала громоздкий венок и отдала его обратно смотрителю.

— Унесите его. Он мне не нужен.

Лотта смотрела на траву. Мальчики испуганно замерли.

— Мне не нравится это место, — сказала Пернилле. — Должно быть что-то получше…

Мужчина в зеленом костюме с венком в руках выглядел смущенным.

— Но вы сами выбрали его.

— Я не хочу хоронить ее здесь. Найдите другой участок.

— Пернилле, — произнесла Лотта, — это хорошее место. Мы все согласились. Тут красиво.

Возвысив голос, Пернилле Бирк-Ларсен повторила:

— Я не хочу этот венок. Я не хочу этот участок.

— Я ничем не могу помочь, — сказал смотритель. — Если вы хотите поискать другое место, обратитесь в администрацию кладбища.

— Сами обращайтесь в администрацию! Я платила вам, а не кому-то еще.

Она отвернулась и уставилась на пруд. Гнилая древесина. Водоросли. И человек в красном, шагающий по дорожке.

Вагну Скербеку хватило одного взгляда на Пернилле, после чего он сразу направился к Лотте.

— От него были известия? — спросил он.

— Нет. Где он?

Он искоса глянул на женщину у пруда.

— Прислали венок без карточки, — шепнула Лотта. — Вот она себе и напридумывала. Не знаю…

Скербек взял венок, подошел к краю воды.

— Пернилле, это от нас. Мы с Руди собрали в гараже деньги. Прости, мы не знали, что написать, поэтому отослали без карточки.

Она безучастно смотрела на него.

Он протянул ей лавровый венок с короной из роз.

— Это от всех нас.

Она покачала головой и опять направила взгляд в мертвую воду.

— Когда приедет папа? — заскулил Эмиль.

На другом конце Вестербро, в одном из самых бедных, грязных, опасных заведений, в которые он любил заходить, будучи молодым и безбашенным, пил Тайс Бирк-Ларсен. Высокие кружки крепкого светлого с местной пивоварни, стопки аквавита[4] — так же как раньше. Как до встречи с Пернилле, когда он не знал, чем занять долгие дни. Он добывал на улицах деньги, тусовался с дилерами, с бандами. Хватал все, что попадалось.

Было время, когда он мог войти в такой бар и заставить всех умолкнуть одним только взглядом. Но это время давно миновало. Никто его больше здесь не знал. Бывший бандит превратился в трудолюбивого, степенного главу семейства со своей небольшой фирмой в семи кварталах отсюда, которого не волновали больше старые притоны и старые привычки.

Большая ладонь обхватила холодное стекло. Пиво пилось хорошо. Боль оно не убивало, а всего лишь притупляло, но этого было достаточно. За спиной слышался стук бильярдных шаров и подкрепленная матом перебранка юнцов. Он был таким же в их годы. А то и похуже.

Времена тогда были трудные, хоть он и не хотел этого признавать. Охота за деньгами и возможностями, отчаянная борьба за то, чтобы остаться в живых. Какую бы защиту не возвел вокруг себя человек, ни он, ни его семья не были в безопасности в те годы.

Тайс Бирк-Ларсен курил, пил и пытался усмирить свои мысли, слушая громкую развеселую попсу, несущуюся из динамиков, и клацанье шаров на бильярдных столах.

Где-то сейчас исчезала в земле урна с прахом Нанны.

Никакие его слова или дела не могут этого изменить. Он подвел ее. Подвел их всех.

Он допил пиво, уже чувствуя головокружение. Огляделся. Да, когда-то он был королем таких мест. Его голос, его кулаки решали все. Прежний Тайс. То был иной, более жесткий человек.

Мог ли он уберечь ее? Не этот ли урок преподала ему сейчас жизнь? Что человек остается тем, кто он есть, сколько бы он ни старался измениться, приспособиться, смириться, превратиться в так называемого приличного человека.

Тот учитель, Кемаль. Он ведь тоже забыл свои корни. И заплатил за это.

Если бы только…

Он пошатываясь поднялся, побрел к выходу, наткнулся на парня у бильярдного стола. Бирк-Ларсен грубо оттолкнул его в сторону — так, как всегда делал в былые времена, и обругал заодно.

Побрел дальше. Он не видел, что парень успел вытянуть ногу, и со всего маху грохнулся на пол.

Сколько же драк было на его счету? Теперь и не вспомнить. И ни одной он не проиграл. Тайс ворочался на полу, среди мусора и окурков, пытаясь встать. Вокруг гоготали. Наконец он поднялся, с ревом выхватил у парня, который его подсек, кий и взял его как меч. Как кувалду, которую он заносил над истекающим кровью иноземцем под жалкое нытье Ваша Скербека.

Парень был в черной куртке и черной шерстяной шапочке, на лице его смешались испуг и агрессия.

Тайсу Бирк-Ларсену это лицо было знакомо. Он жил с ним всю свою жизнь. Поэтому он с коротким ругательством бросил кий на стол и выбрался на улицу, думая о том, куда пойти дальше.

Эти улицы, когда-то бывшие его домом, стали теперь чужими. Он свернул в темную длинную арку, начал мочиться. Едва закончил, как на него набросились пятеро — головы под капюшонами, яростные кулаки. На голову один за другим сыпались удары бильярдного кия.

— Держи его, — крикнул кто-то, и две слабые руки попытались прижать Тайса к стене, под которой он справлял нужду, в пах ему ударил сапог.

Дети. Он скинул с себя двоих, третьего ухватил за шиворот и швырнул к противоположной стене, пришпилил левой рукой слабое, тощее тело к облупленной штукатурке.

Массивный кулак оттянут назад, готовый нанести удар. Одно движение, и пацан будет вспоминать этот день до конца своей бессмысленной жизни.

В следующую секунду он отступил, в изумлении глядя перед собой. Капюшон упал, и Тайс увидел полное ненависти девичье лицо. Не больше шестнадцати, в носу кольцо, над глазами татуировка. Девушка.

И в этот момент они навалились на него с такой яростью, что он сразу понял: проиграл.

Сапоги, кулаки, колени. Кий и злобные пальцы. Они забрали его бумажник, его ключи. Они обругали его, оплевали, помочились на него. Бирк-Ларсен сделал то, о чем никогда раньше не мог бы и помыслить: свернулся на земле клубком, как трусливая жертва. Он видел эту позу не раз и не два, но никогда раньше не примерял ее на себя.

Один хороший резкий удар в голову, и день стал ночью.

Потом донесся откуда-то издалека голос — взрослый, сердитый, громкий:

— Что вы делаете? Что же вы творите?

Он лежал в вонючей подворотне, пьяный и избитый. Подростки разбежались. Окровавленной рукой он оперся о стену, с трудом приподнялся на колени. Возле него стояла пожилая женщина, держа за руль велосипед.

— Как вы?

Голова прижата к холодной штукатурке. Тайса Бирк-Ларсена вырвало кровью и пивом. И чернотой, скопившейся внутри него.

— Я вызываю полицию, — сказала женщина.

Переждав второй приступ рвоты, он потянулся рукой к ее плечу. Она отпрянула, уклоняясь от его прикосновения.

— Не надо полиции, — выговорил он, кашляя, и побрел к свету.

Женщина торопливо ушла. Оставшись один, он вдруг понял, что не может держаться на ногах. Как подрубленное дерево, Тайс Бирк-Ларсен медленно падал. Сначала подогнулись колени, и он очутился на каменной мостовой Вестербро. Постоял на коленях, качнулся, опрокинулся и был даже рад, когда темнота накрыла его с головой, словно мрачные болотистые воды каналов на Кальвебод-Фэллед.

Второй раз в этот день Хартманн был препровожден в комнату для посещений, где его ждала адвокат.

— Улики, имеющиеся в распоряжении полиции, — косвенные, Троэльс. Я не думаю, что у судьи будут основания настаивать на том, чтобы вас и дальше держали под стражей. Но если в вашем коттедже найдут что-нибудь еще…

Хартманн в тюремной робе сидел с несчастным видом и молчал.

— Чем больше я буду знать, тем эффективнее смогу помогать вам.

Молчание.

— Вы понимаете?

Никакой реакции.

Она посмотрела на разложенные перед ней бумаги, неодобрительно вздохнула:

— Что ж, прекрасно. Я зайду завтра. Может, вы будете более расположены к разговору.

Он наблюдал за тем, как она сортирует документы и раскладывает их по папкам, прежде чем убрать в портфель.

— Что делается в мэрии?

Она отложила бумаги:

— А вы как думаете? Избирательная комиссия сделала то, чего хотел Бремер. Уже вынесено окончательное решение.

— Окончательное? Вы точно знаете?

На ее лице залегли жесткие складки.

— Я занимаюсь уголовным правом, к политике отношения не имею. Насколько я понимаю, решение принято и осталось только получить одобрение городского совета. Заседание сегодня вечером. — Адвокат смотрела на него с сожалением. — И это конец вашей карьеры, Троэльс. Жаль. Я вносила пожертвования в вашу кампанию. О чем я только думала?

Он едва слушал ее.

— Во сколько состоится заседание совета?

Она сложила руки на столе:

— Я рада, что вы все-таки решили поговорить со мной. Не обсудить ли нам вашу защиту?

— Вы можете принести мне копию устава совета?

Недоуменная пауза.

— Зачем?

— Мне нужно кое-что уточнить про избирательную комиссию. Есть одна деталь…

— Троэльс! Вам грозит срок по обвинению в убийстве! Вы сошли с ума?

Мрачная улыбка длилась не больше секунды.

— Нет. Найдите Брикса. Скажите ему, что я готов отвечать на вопросы. Я скажу ему, что делал в те выходные.

Она потянулась к сумке, достала блокнот.

— Наконец-то. Слушаю вас внимательно.

Опять улыбка — на этот раз более явная, более уверенная.

— Прошу меня простить, но у нас нет времени.

Он придвинул ее блокнот к себе и стал что-то писать.

— Я прошу вас связаться с прокурором. Добейтесь, чтобы он встретился со мной как можно скорее. Нам нужно, чтобы полиция сняла с меня все обвинения до середины дня.

— Вы не сможете выйти отсюда по крайней мере до завтра.

Он закончил писать.

— Передайте это Мортену.

— Я не могу.

— В этой записке я лишь прошу его сказать правду. Разве не этого все хотят?

Она колебалась.

— Мне обязательно нужно выбраться отсюда до вечера. Пожалуйста, помогите мне. — Он протягивал ей записку. — И спасибо за пожертвование.

Филлип Брессау говорил по телефону, когда в его кабинете появились Майер и Лунд. Он прикрыл ладонью микрофон:

— Господина мэра нет на месте.

— Ничего, — сказал Майер. — На самом деле мы к вам.

— А до завтра ваше дело не может подождать?

— Мы отнимем всего пять минут. Когда вы освободитесь, конечно.

Они уселись за кофейный столик. Лунд, тихая и скромная, как секретарша, приготовилась записывать.

— Вы помните тот прием по случаю начала избирательной кампании, который состоялся в пятницу тридцать первого октября? — спросил Майер. — Вы были в числе тех, кто находился в кабинете Хартманна?

Для субботы Брессау был одет слишком тщательно: отглаженный костюм, голубая рубашка, галстук.

— Да, только недолго.

— Вы видели там Хартманна?

— Нет, я буквально на минуту зашел. Работа. А в чем дело?

— Обычные вопросы, — быстро сказала Лунд. — Когда вы встречались с Хартманном третьего августа…

— Что?

— Хартманн говорит, что вы встречались с ним в те выходные.

— Я не встречался с Хартманном.

Майер посмотрел на Лунд.

— Вы уверены? — спросила она.

— Абсолютно уверен. Он так сказал?

— Да.

— Наверное, ошибся. — Брессау сходил за ежедневником. — Я так и думал. Третьего августа я был в Латвии с официальным визитом вместе с мэром. Мы улетели в субботу утром. Хартманн не был в составе делегации.

— Понятно, — произнесла Лунд и что-то написала в блокноте.

— Это все? — Брессау опять поднялся.

— Не совсем, — остановил его Майер. — Могу я попросить ключи от вашей машины?

— Зачем?

— Хотим арендовать ее у вас, конечно.

— Ее здесь нет.

— Где же она?

— Зачем вам моя машина?

— Уж такие мы любопытные, — сказал Майер.

За дверью послышались шаги, и в кабинет быстрым шагом вошел Бремер.

— Что здесь происходит? — недовольно вопросил он.

Брессау пожал плечами:

— Похоже, теперь меня допрашивают.

Ян Майер рассмеялся:

— Боже, какие вы все чувствительные. У нас возникло несколько вопросов в связи с перемещениями Хартманна, только и всего. Право же…

— Поэтому вы расспрашивали охрану о машине Брессау?

Поуль Бремер был в ярости. Копы молчали.

— Здесь ничего не происходит без моего ведома! — заявил мэр. — Я вынужден снова звонить вашему начальству. — Он кивком указал на выход. — Будьте добры, закройте за собой дверь.

На обратном пути в Управление полиции Лунд объявила машину Брессау в розыск: белый «универсал», регистрационный номер игрек-йот-два-три-пять-восемь-пять.

— При задержании машину немедленно доставить на экспертизу.

Майер сидел за рулем. Он уже не гнал, как раньше, не курил, не жевал бананы.

— Если он двадцать один раз звонил Нанне из Латвии, то кто-нибудь обязательно заметил это, — сказала Лунд.

Майер кивнул.

— В том слете бойскаутов участвовало десять человек, — сказал он. — Семеро из них — бизнесмены.

— Кто из делегации не принадлежал к лагерю Бремера?

— Только один. Йенс Хольк из партии умеренных.

Она припомнила человека в черном, сбежавшего с вечеринки Хартманна, на видеозаписи тележурналистки.

— Узнайте его адрес, — сказала Лунд.

Очнувшись, Тайс Бирк-Ларсен обнаружил, что лежит на жесткой узкой койке. В небольшой комнате с выкрашенными белыми стенами стоял крепкий запах пота и винного перегара. Пол был завален рюкзаками и тюками постельного белья. На двухъярусных кроватях вдоль стен спали мужчины, прикрытые простынями. Он слышал чей-то храп, потом кто-то застонал во сне.

Все его тело болело, покрытое синяками и кровоподтеками.

Открылась дверь.

— Ага, я вижу, вы уже проснулись, — тихо сказал кто-то.

Зажегся свет в изголовье, и возле кровати Бирк-Ларсена присел на корточки мужчина с длинными седыми волосами, в старой коричневой кофте. У него было морщинистое усатое лицо падшего ангела.

— Как вы себя чувствуете?

— Где мои вещи?

— Вас избили и, похоже, забрали почти все, что у вас было.

Он приподнялся на кровати, насколько позволяла верхняя койка над ним.

— Где я?

— В приюте Святого Креста. Я дежурный смотритель. Вас нашли на улице, вы не хотели ехать в больницу и не хотели звонить домой. Поэтому вас привезли сюда. Переломов нет, мы проверили.

Бирк-Ларсен заворочался, пытаясь встать с кровати, но у него не получилось.

— Вы все время говорили о своей дочери.

Снова откинувшись на продавленный матрас, Бирк-Ларсен уставился на железный каркас кровати. Ему было больно. Он пытался думать.

— Вы Тайс Бирк-Ларсен, — сказал смотритель. — У нас есть постояльцы из Вестербро, они вас узнали. Вы известная личность, как я понимаю.

Бирк-Ларсен провел рукой по лицу, увидел на ладони кровь.

— Ничего страшного. Вы лучше не вставайте пока. Я принесу вам суп.

Еще одна попытка. Он сумел ухватиться за раму кровати.

— Нет. Мне надо идти.

Он сел на край, свесил босые ноги. Ботинок нет, куртки нет — от него ничего не осталось, он и сам исчез, превратившись в беспомощного, избитого пожилого человека. Когда-то король квартала, а теперь — старый дурак в синяках.

— Я бы на вашем месте переночевал здесь, — сказал смотритель.

Бирк-Ларсен хотел поднять свое отяжелевшее тело, но не смог. С протяжным болезненным стоном он упал на простыню.

— Может, мы сумеем помочь вам, Тайс.

— Не сумеете, — ответил он.

— Может…

— Нет.

Мощная рука Бирк-Ларсена, теперь в ссадинах и порезах, приподнялась, указывая на распятие, висящее в углу.

— Ни вы, ни Он. Никто мне не поможет.

На сером бескровном лице смотрителя приюта промелькнуло осуждение.

— Ну, я пошел за супом, — сказал он.

Препирательства на кладбище продолжались долго, но никакого решения так и не было принято. Уже стемнело, когда они наконец поехали домой. Лотта за рулем, мальчики, испуганные и молчаливые, на заднем сиденье.

Пока машина пробивалась сквозь субботнюю суматоху на дорогах, Пернилле рассеянно смотрела на огни города. Она не произнесла ни слова с тех пор, как они расстались с администрацией кладбища. Вагн чуть раньше уехал в гараж, где его ждала работа, поэтому Лотта понимала, что ответственность легла на нее.

— Ну что, проголодались, мальчишки? — спросила она как можно веселее. — Что хотите на ужин?

Лотта вспомнила, что по пути домой они будут проезжать ярко освещенный в это время суток Тиволи.[5] Если бы у нее были с собой деньги, она бы отвела их покататься на каруселях — от отчаяния.

— Не знаю, — протянул Эмиль капризно.

— Хочу папиных блинчиков с вареньем! — выкрикнул Антон.

Лотта заметила в зеркало заднего вида, что Эмиль ударил брата за эти слова.

Пернилле сидела справа от Лотты, все еще в ступоре после спора на кладбище.

— Отлично! Значит, блинчики! — воскликнула Лотта.

Они остановились на красном светофоре. По улицам прогуливались толпы беззаботных людей, как всегда в субботний вечер.

— В таком случае, — сказала племянникам Лотта, улыбаясь им в зеркало, — нам понадобятся молоко и яйца. — Она повернулась к сестре. — Пернилле?

Та обратила на нее дикий взгляд, от которого у Лотты побежали мурашки по телу.

— Ничего, я сама испеку… — быстро проговорила она.

— Лотта.

Рука Пернилле легла на дверцу автомобиля. Казалось, она вот-вот выпадет прямо на проезжую часть.

— Ты можешь посидеть сегодня с детьми?

— Конечно, если надо. А что?

Пернилле не ответила. Она развернулась и сказала сыновьям:

— Вы поедете в гости к тете Лотте и поможете ей печь блины. Хорошо?

Они молча смотрели на нее, потом Антон спросил:

— А ты не поедешь с нами?

Но взгляд ее уже снова был устремлен на проезжающие мимо машины, на огни и людей за окном.

— Нет.

Перекресток. Неоновые огни вывесок. Бары. Люди, безликие в темноте.

— Останови, — сказала Пернилле.

Лотта продолжала ехать.

— Давайте поедем домой. Я уверена, что Вагн уже отыскал Тайса.

Пернилле сжимала в руках сумку.

— Высади меня здесь, — сказала она.

Машина не тормозила.

Тогда она заорала:

— Я сказала, высади меня здесь! Выпусти меня, выпусти, выпусти…

Почти ничего не соображая от ужаса, с колотящимся сердцем Лотта подъехала к обочине.

В тот же миг ее сестра исчезла, не сказав ни слова.

Для беседы с Леннартом Бриксом Хартманна привели в главный корпус управления. В комнате для допросов находились, кроме них двоих, адвокат и охранник.

Политик вновь обрел былое спокойствие, стал похож на себя самого. Свободно говорил о той злосчастной пятнице, о приеме, о череде встреч и собраний в запутанных коридорах ратуши.

— Вы верите в Бога? — спросил он Брикса.

— Меня ради этого сюда позвали? — буркнул недовольно полицейский.

— Нет. Вы пришли, чтобы получить удовольствие — от вида моего унижения.

— Троэльс… — Его адвокат была обеспокоена. — Брикс делает вам одолжение.

— Одолжение, — хмыкнул Хартманн.

Брикс вздохнул и взглянул на часы.

— Я в Бога не верю, — заявил Хартманн. — И никогда не верил. Но иногда я думаю: а не трусость ли это с моей стороны? Потому что… Представьте себе: вот вы верите, вложили всего себя в эту простую веру, а потом проснулись однажды утром и поняли, что все это одна большая жестокая шутка. Хуже этого ничего быть не может.

— Троэльс… — Адвокат снова попыталась направить разговор в более конструктивное русло.

— Понимаете?

Вопрос был обращен Бриксу, не ей.

— Тот прием в ратуше… В этот день была годовщина нашей свадьбы. А меня окружала толпа чужих людей с неискренними улыбками. Я то и дело натыкался на плакаты с собственным лицом. Все обожали Троэльса Хартманна. — Холодный острый взгляд на собеседника. — Человека, который положит конец многолетнему царству Бремера. — Хартманн засмеялся — над собой, над своей глупостью. — Но все это не стоило ломаного гроша. Я понял это в тот вечер. Шампанское, дорогие закуски, тосты и поздравления… Я думал только о ней, о том, как сильно скучаю без нее, о том, что потерял. Навсегда…

Он прикрыл глаза, вспоминая.

— Никто ничего не замечал. Все видели только Троэльса Хартманна, который делал то, что ему положено было делать: смеялся, шутил, улыбался. А я спрашивал себя: за что? — Он постучал себя пальцем в грудь. — Чем я заслужил все это? Всю эту… бессмысленную… мишуру. — Ему было все труднее говорить. — Я словно получил письмо от Бога, где говорилось, мол, так тебе, дураку, и надо. Поэтому я поступил как всякий нормальный храбрец: сбежал из ратуши и напился. Вот… — Он хмуро улыбнулся Бриксу. — Я признался.

— А потом?

— Я собирался к Риэ, но понял, что не смогу. Поэтому поймал такси и поехал в коттедж. — Его взгляд задержался на темнеющем небе за окном. — Моей жене всегда нравился этот дом. Он принадлежал ей.

— Что случилось с окном? — спросил Брикс.

— Когда я приехал туда, то вспомнил, что у меня нет с собой ключа. Пришлось лезть через окно. Я порезался. С пьяными такое случается.

— И вы были один?

— Один, если не считать воспоминаний.

— Хартманн…

— Не спрашивайте, как это случилось. Я не могу объяснить даже самому себе, как ни пытался, поверьте. Может, дело в том, что я был пьян, глуп и жалок. И слаб. — Он ударил ладонью по столу. — Слаб. Слабый человек во мне решил, что лучше всего будет покончить со всем этим дерьмом здесь, в нашем с ней доме. — Сухой горький смешок. — Что за идиотизм… Она любила этот дом. — Он закрыл глаза, мучаясь от стыда перед умершей два года назад женой. — Что бы она подумала…

Брикс и адвокат не торопили его.

— В общем, я закрыл как смог окна, заткнул щели. Потом включил газ, лег на кровать и стал ждать.

В дверь постучались, это был Майер.

— Можно вас на минуту? — спросил он, взглянув на Брикса.

— Не сейчас.

— Это важно.

— Не сейчас!

Майер проворчал что-то и исчез. После чего Хартманн продолжил:

— На следующее утро я проснулся и увидел, что дверь открыта настежь. То ли я не закрыл ее как следует. То ли был слишком пьян и неуклюж. А может… может, это она пришла и сказала: «Хватит, Троэльс». Я не могу толком объяснить, как это вышло, так что не спрашивайте. Ну а потом приехал Мортен и увез меня домой.

— Мортен Вебер подтвердит все, что сказал сейчас мой клиент, — быстро добавила адвокат, Брикс молчал.

— Это все, — заключил Хартманн.

— И вы отказывались рассказать об этом из-за выборов? Волновались за свою репутацию?

Троэльс Хартманн смотрел Бриксу прямо в глаза.

— Что бы я ни говорил полиции на условиях конфиденциальности, на следующий же день это оказывалось в прессе. Мне это не нравилось, признаю. Также я хотел уберечь от скандала Риэ. Мне не хотелось, чтобы она страдала. — Тяжелый вздох. — Но главное — мне было стыдно. И страшно. Я думал, что, признавшись, я снова впущу в свою жизнь ту черную пустоту. И это доказывает, что я еще глупее, чем думал. Потому что на самом деле… — Хартманн опять невесело рассмеялся. — Я только что выпустил ее на свободу. — Он всматривался в глаза Брикса. — Вы понимаете?

— Да, — сказал полицейский, — понимаю.

— Вот, это все. А… — Он не сразу решился спросить. — Об этом обязательно информировать газеты?

— Не думаю, — сказал Брикс и кивнул охраннику. — Отведите его обратно в камеру.

Человек в форме шагнул к Хартманну, тот попытался уклониться от его рук:

— Я сказал вам правду! Что вы делаете?

Адвокат пришла в волнение.

— Это правда, — проговорила она. — И Мортен Вебер подтверждает все сказанное.

— Не сомневаюсь, — отрезал Брикс. — Значит, я смогу привлечь его как соучастника. — Он махнул рукой охраннику: действуйте.

Хартманн подскочил, продолжая сопротивляться:

— Я должен быть в ратуше! Немедленно!

Охранник сумел обхватить его. Хартманн поднял руки:

— Позвоните Мортену! Неужели снова Бремер?

— Уведите задержанного, — приказал Брикс и хладнокровно проследил, как Хартманна буквально вытолкали за дверь.

В соседнем кабинете Майер разбирал свежие отчеты криминалистов. Вошел Брикс.

— Это от экспертов? — сказал он. — Надеюсь, теперь у нас есть твердые свидетельства того, что Нанна Бирк-Ларсен была в том коттедже?

Майер мотнул головой:

— Ничего. Ни единого волоска, никаких следов сексуального контакта или насилия. Лунд говорит…

Брикс выхватил у него отчет, стал яростно листать страницы.

— Забудьте свою Лунд. На полу прачечной были следы крови.

— Да. Рыбья и очень старая. — Майер качнулся на стуле. — Рыбоубийство преследуется по закону? Что-то я не припомню…

Телефон Брикса ожил. Он послушал, коротко ответил:

— Нет, это исходило не от меня. Я разберусь. — Он уставился на Майера. — Это Лунд объявила машину Филлипа Брессау в розыск?

— Вы имеете в виду белую машину, о местонахождении которой он отказывается говорить? Ту белую машину, которую он прячет от нас? Да. Лунд объявила ее в розыск. Возможно, это Брессау сбил Кристенсена.

— Жена и дети Брессау задержаны патрулем и находятся в полицейском участке в Соро. На машине ни царапины!

— Этого не может быть. Белая машина со стоянки мэрии. Я не верю этому, Брикс. Машина, которая убила Олава Кристенсена, выехала оттуда. — Майер был в растерянности. И в ярости. — Каждый раз, когда дело касается ратуши, эти паразиты идут на что угодно, лишь бы не сказать правды. Почему вас это не беспокоит? С кем вы сейчас говорили?

— Иногда вы меня сильно разочаровываете. Где Лунд?

Майер выдернул из кучи бумаг на столе список белых «универсалов» со стоянки при мэрии, пробежал по нему глазами. В суматохе у него так и не дошли руки прочитать его полностью. До этого момента.

— О, черт, — выдохнул он и схватился за телефон.

На звонок Майера Лунд не ответила. Она выследила Йенса Холька возле недостроенного здания в Вальбю и теперь расспрашивала его о поездке в Латвию.

— Вы видели там Филлипа Брессау?

— Только в самолете по пути туда и потом обратно. Он не слишком разговорчив. Когда мы прилетели, Бремер и Брессау отправились на свои встречи в Ригу. А мы остались в Салдусе.

Хольк выглядел усталым, он был небрит и даже, как показалось Лунд, не совсем трезв.

— Вы не помните, Брессау звонил кому-нибудь при вас?

— Нет, не помню. Извините, мне нужно идти.

— У вас не сохранилась программа поездки? Может, где-то записаны названия гостиниц? Вы бы нам очень помогли.

Он посмотрел на часы.

— Ладно, я поищу, — сказал он. — Подождите меня здесь.

Он вернулся в здание. В окнах второго этажа зажегся свет.

Лунд дошла до подземной парковки под домом, спустилась вниз по въездному пандусу. Судя по всему, раньше в этом здании размещались склады. Подземный этаж казался огромным.

Она вытащила фонарик и посветила им в темноту перед собой. Не увидев ничего интересного, сделала еще несколько шагов.

В дальнем от входа углу стояло нечто большое, укрытое черным брезентом. Лунд посмотрела на мобильник — сигнала не было. Она приблизилась к брезенту, приподняла край, потянула за него, разглядывая то, что ей открывалось.

Белый «универсал». Лобовое стекло разбито и заляпано кровью. Капот всмятку и тоже в крови. Боковое зеркало со стороны водителя повисло на проводе.

Достаточно.

Она выключила фонарик, быстро вышла в холодную промозглую ночь, направилась к полицейскому автомобилю без опознавательных знаков.

Странно, ключей в замке зажигания не было. Она пошарила на торпеде, на полу, ощупала сиденья. Заглянула в бардачок, достала из-под упаковок «Никотинеля» и носовых платков свой «глок».

Опустив руку с пистолетом вниз, она огляделась.

— Хольк? — позвала Лунд. — Хольк!

Майер мчался как сумасшедший под вой сирены и синие вспышки. Он был один. Пришлось ответить на дурацкий звонок Брикса.

— Лунд звонила вам? — спросил Майер вместо приветствия.

— Не смейте уходить, не закончив со мной разговор! — разразился руганью Брикс. — Немедленно возвращайтесь!

— Я еду к дому Холька. У него была связь с Нанной. Ключ от квартиры ему передавал Олав.

— У нас есть документ, подтверждающий, что Кристенсену платил Хартманн.

— Да проснитесь же вы! Хольк мог подделать любой документ. Он с самого начала подставлял Хартманна. У Холька белый «универсал», который никто не видел с того дня, как погиб Олав.

— Это ничего не доказывает.

— Я дал Лунд адрес Холька! Она сейчас там одна. Отправьте туда патруль.

— А как же Хартманн?

— При чем тут Хартманн! Нам нужно вытаскивать Лунд! Вы не знаете ее. Она куда угодно пойдет.

Долгая пауза. Майер бросил машину вправо, объезжая неповоротливый фургон, вдавил сигнал, вынуждая встречные автомобили съехать на обочину.

— Я пошлю одну машину, — сказал Брикс. — Держите меня в курсе.

Леннарт Брикс снова вызвал Хартманна в комнату для допросов, велел ему сесть.

— С вами связывалась мой адвокат?

— Я хочу спросить вас о Йенсе Хольке.

— Да что же это такое. Я рассказал вам все, что знаю. Сейчас идет важное голосование в городском совете, и…

— Хольк мог подменить вашу документацию?

— О чем вы говорите, черт возьми? Какую документацию?

— Такую, которая показывает, что выплаты Олаву Кристенсену назначены вами.

— Так теперь вы думаете, что это сделал Йенс?

— Отвечайте на вопрос.

— Да, такое возможно. Но я глава департамента, бухгалтерией не занимаюсь.

Посмотрев в свои записи, Брикс спросил:

— Вы не замечали странностей в его поведении?

— Что это за вопрос?

Брикса отвлек телефонный звонок.

— Ее нет по тому адресу, который я вам дал, — сказал Майер. — Этот дом выставлен на продажу.

— Возможно, она в мэрии.

— Нет. Я звонил. Нужно объявить розыск.

— Это же не первый раз, когда Лунд пропадает.

— Вы слышите меня, Брикс? Она одна, а я голову даю на отсечение, что Хольк — тот, кого мы ищем.

— Вы и раньше были уверены.

— Вы поможете или нет?

Брикс отнял мобильный телефон от уха, посмотрел на Хартманна:

— Где в настоящее время проживает Йенс Хольк?

— Что происходит?

— Мы не можем его найти. У вас есть какие-либо сведения о том, где он может быть?

— Нет. Знаю только, что несколько месяцев назад он развелся. Кажется, он жил у родственников.

— Что за родственники?

— Понятия не имею. Да что происходит?

Брикс сказал в телефон:

— Хартманн говорит, что Хольк живет у родственников. Где именно — неизвестно.

Он закончил звонок. Хартманн посмотрел на часы на стене: было двадцать минут восьмого.

— Если вы считаете, что это Хольк, то почему не отпустите меня?

Направляясь к двери, Брикс махнул охране:

— Отведите его обратно.

— Я прошу вас! Скоро начнется заседание! — Он сопротивлялся охраннику, который пытался ухватить его за плечи. — Вы знаете, что я никого не убивал! — крикнул он в спину Бриксу. — Не надейтесь, что я все забуду, когда выберусь отсюда, Брикс.

Высокий коп остановился в дверях.

— Вот что я предлагаю, — сказал Хартманн, наклоняясь к нему через стол. — Вы меня отпускаете немедленно. Я не предпринимаю никаких мер в связи с преследованием, необоснованным арестом, незаконным обыском и вторжением в дом. Я мог бы устроить вам ад на земле… Но я обо всем забуду.

Брикс слушал.

— Взамен вы сохраните в тайне все, что я вам рассказал. Это личное. Глубоко личное. Никаких утечек прессе, никаких намеков на попытку самоубийства. Вы заявите, что моя невиновность подтвердилась и я освобожден, точка.

Брикс сделал глубокий вдох, приложил к щеке длинный палец.

— Через неделю я могу стать мэром города. Полиции и мэрии лучше быть в хороших отношениях, и я предлагаю начать их налаживать прямо сейчас. — Он протянул руку. — Вы согласны?

— Оставайтесь здесь, — сказал Брикс.

Он вышел и приказал дежурному объявить в розыск Лунд и ее машину.

Холька нигде не было. Лунд снова спустилась в подвал. Держа фонарик в левой руке и пистолет в правой, она медленно двигалась вперед, освещая темные углы.

Здесь стоял запах сырости, пыли и машинного масла. Инструменты на полках вдоль стен, уложенные друг на друга деревянные поддоны, наполовину разобранный двигатель, каркас то ли шкафа, то ли еще какой-то мебели — начатый и недоделанный, из необработанных досок торчат шурупы, рядом молоток и пила.

Никаких признаков Холька.

Она шла мимо мешков с цементом, стопок кафеля и кирпичей. «Глок» в ее руке дрожал. Она никогда не стреляла из него, если не считать тренировок на полигоне. Белый луч фонарика прыгал в такт шагам. Пусто.

Какая глупость, думала она. Нельзя было приезжать сюда одной. Почему она не позвонила Майеру, почему не позвала на помощь?

Почему?

Лунд не знала ответа на этот вопрос. Просто она такая, какая есть.

Женщина, которая исключительно своим трудом добилась ранга старшего комиссара в отделе убийств и держалась на этой работе благодаря результатам, а не интригам или каким-нибудь идеям равенства полов, которые в душе презирала.

Она была хорошим полицейским. И хорошей матерью. Из тех, кому не все равно.

И все же она была сейчас одна, и, возможно, так будет всегда. Белая ворона. Странная женщина в нелепой одежде, дурацким хвостиком на затылке и огромными пытливыми глазами, которые стремятся проникнуть в самую суть.

Она приехала одна, потому что подспудно хотела этого. Хотела быть первой. Ей нравилось видеть их лица уже потом, когда они приходили вслед за ней.

Обычно это получалось.

Луч описал еще одну дугу. В углу ряд округлых форм — ванны и раковины, унитазы и биде.

Лунд разочарованно чертыхнулась, повернулась, зашагала к выходу, полная решимости позвонить наконец Майеру и злясь на себя за то, что была так неосторожна и импульсивна.

Какая-то тень метнулась в темноте слева направо.

Правая рука с пистолетом осталась неподвижной. Желание нажать на курок никогда не было ее первой реакцией и никогда не будет. Сначала она хотела поговорить. Хотела знать.

— Хольк…

Снова движение в темноте. Она различила мужской силуэт с каким-то крестообразным предметом в руке, похожим на средневековое оружие, узнала баллонный ключ.

Вот он ближе. Слишком близко.

Она не столько увидела, сколько услышала, как его рука замахнулась по дуге.

Пистолет поднялся, но не высоко и не быстро.

Он отпрыгнул в сторону, и ее ослепила вспышка света, бьющая навстречу лучу ее фонарика.

Удар пришелся Лунд по голове, она рухнула на голый пол.

Это был бар на Бредгаде, буквально в двух шагах от торговой улицы Стрёгет. Сто крон за порцию виски, да и за пиво почти столько же.

Пернилле сидела у барной стойки, бросив сумку на соседний стул. Третья остановка за ночь. Везде она заказывала крепкий алкоголь.

Так же как в молодости, когда ничто по большому счету не имело значения. Когда она могла ускользнуть из-под родительского надзора, сбежать туда, куда ее не пускали, а там посмотреть, куда приведет ее ночь.

Рядом с ней уселся мужчина, который в прежние времена вызвал бы у нее только презрительный смех: полный, самодовольный, загорелый, в костюме на размер меньше, чем следовало бы. Но он угощал.

— У меня своя фирма, — говорил он, заказывая напитки. — С нуля начинал.

Это был бар при гостинице, кроме них, посетителей не было. Местные сюда не ходили, только приезжие, застрявшие в городе на ночь, заглядывали скоротать вечер.

— Отдал делу целых пять лет жизни. — Он был норвежцем. — У меня тридцать служащих, филиал в Дании и производство во Вьетнаме.

На стене работал телевизор. В новостях обсуждали новый поворот в ходе выборов в мэрию.

Он придвинул свой стул поближе к ней, заметил, что она поглядывает на экран.

— Ужасная история. В Осло тоже много о ней писали.

— Сегодня вечером городской совет проголосует по вопросу о снятии кандидатуры Троэльса Хартманна на пост мэра, — говорил диктор. — В ближайшее время ему будут предъявлены обвинения по делу Нанны Бирк-Ларсен, однако наши источники сообщают, что…

Он прикоснулся к ее руке:

— Вы много путешествуете? — Мужчина хохотнул. — Говорят, жизнь ничто без путешествий. Но это сказано не о деловых поездках. Двадцать дней в месяц… — Он приподнял бокал в немом тосте в ее честь. — Но иногда в таких командировках выпадает шанс пообщаться с приятной дамой в приятном баре. Не так уж плохо.

Он улыбался ей и был близок к откровенному заигрыванию.

Она сделала большой глоток. Напиток ей не очень нравился. Ей вообще все перестало нравиться: сыновья, Лотта, Тайс. Замкнутая в бесконечном поиске, в охоте за объяснением, причиной, ее жизнь превратилась в жуткий, вязкий кошмар. Она не могла спать, не могла есть, не могла смеяться, не могла думать.

Пернилле вспоминала себя в юности, симпатичную девушку, которая порхала из бара в бар на темных и грязных улицах Вестербро, дразня молодых шалопаев, пока не нашла того, кого искала.

Ничто не имело значения. Ни тогда, ни сейчас.

Она посмотрела на сидящего рядом мужчину. Интересно, каким он был в юности? Тщеславным, смазливым, слабым. И послушным.

— Пойдем к тебе в номер, — сказала она.

Норвежец онемел от неожиданности.

Пернилле встала, взяла сумку. Он сглотнул, схватил со стойки ключ от номера.

— Запишите на мой счет, — крикнул он бармену и побежал за ней.

Номер оказался довольно тесным. Двуспальная кровать, гладкий полированный стол и вся остальная обстановка того дурного вкуса, который так привлекает декораторов гостиниц.

Он суетился, нервничал, возился с ключом, судорожно искал выключатель на стене.

На кровати лежала одежда — рубашка, трусы. Он сгреб все в охапку, сунул в шкаф.

— Не ждал гостей… Хочешь выпить?

Спальня Нанны, пожалуй, такого же размера, только здесь все такое безликое. Вот и хорошо — значит, ничего не запомнится.

— Когда я был студентом, то работал барменом в «Гранд-отеле» в Осло.

Он поведал об этом так, будто это было величайшим достижением — вроде основания собственной фирмы и открытия завода во Вьетнаме.

В мини-баре нашлось две бутылочки джина и одна тоника. Он поставил все на крошечный журнальный столик, разлил алкоголь по стаканам.

— Ха! Вот видишь! Я еще не потерял сноровку.

Нет, все-таки у Нанны комната побольше, решила она. Это просто коробка, и внутри нее мужчина с неясным пятном вместо лица. Место вне ее жизни.

— Джин-тоник, прошу. Правда, безо льда и без лимона.

Он много и быстро говорил — был пьянее, чем она думала.

И она, наверное, тоже, несмотря на ощущение необыкновенной ясности и устремленности к цели.

Коктейль оказался в ее руке. Она не пригубила его, не хотела.

Она думала о Тайсе. О грубом, резком Тайсе, который не знал ни манер, ни красивых слов. Никаких деликатных продуманных прикосновений, только прямой и непосредственный физический контакт.

И все же… Было в нем нечто чувствительное, даже нежное. Должно было быть. Иначе почему она полюбила его, и вышла за него замуж, и родила от него трех детей?

Норвежец был другим.

Алкоголь в руке, алкоголь в дыхании, он встал рядом с ней, провел рукой по ее длинным каштановым волосам, влажным от дождя. Погладил ее щеку бледными пальцами.

Попытался поцеловать.

Стакан выпал из ее руки, жидкость расплескалась по мягкому гостиничному ковру.

— О, прости. — Он был не столько разочарован, сколько встревожен. — Я не слишком-то опытен в таких делах.

А вот это ложь, подумала она.

— Я подумал, что мы… — Он пожал плечами. — Извини.

Он поднял стакан, убрал в мини-бар. Когда он выпрямился, то увидел ее уже лежащей на кровати.

На его лице растерянность и надежда. Симпатичный. И безымянный.

Совсем не такой, как Тайс, который и помыслить бы не смел открыть дело в какой-нибудь стране вроде Вьетнама. Он и десяти-то работникам с трудом платил, не то что пятидесяти.

— Хочешь, налью тебе еще? — спросил он.

В ответ она произнесла слова, которые не срывались с ее губ уже много лет, и адресовались они всегда одному и тому же человеку:

— Раздень меня.

Он глупо хихикнул:

— Ты уверена? То есть… ты какая-то…

Она закрыла глаза. Откинула голову, приоткрыла рот. И улыбнулась.

Поцелуй. И потом он оказался на ней, возился, щупал, прижимал к шее мокрые от джина губы, дышал слишком часто, будто убеждал себя в чем-то.

Пернилле лежала на широкой кровати на спине, отдавшись его рукам, пока он отчаянно боролся с ее темно-синим платьем. Она надела его сегодня утром, чтобы пойти на кладбище и опустить в бурую землю урну с прахом Нанны. Ей это платье больше не нужно.

Тайс Бирк-Ларсен доел суп, собрал те вещи, что у него остались, осмотрел раны и выпросил несколько кусков пластыря. А потом надел свой алый рабочий костюм, набросил черную кожаную куртку.

Седой смотритель приюта наблюдал за ним.

— Вы точно не хотите побыть у нас? Здесь, конечно, не «Рэдиссон»…

— Спасибо, что помогли. Я должен идти.

Рукопожатие — твердое, решительное.

— Пожалуйста. К вашим услугам. — Смотритель собирал постельное белье с койки. — Однажды я тоже потерял кое-что, — сказал он. — Сейчас неважно что и почему. Но так случилось.

Было уже почти девять вечера. Бирк-Ларсен натянул свою черную шерстяную шапку.

— Жизнь потеряла смысл. И чувство вины толкало меня на ужасные поступки. Я ненавидел себя.

Он вручил Бирк-Ларсену зажигалку и пачку сигарет.

— Оставьте себе. Я ненавидел саму жизнь. Но сегодня я понимаю: во всем была цель.

Бирк-Ларсен раскурил сигарету.

— То, что казалось концом, обернулось началом.

По маленькой комнате, пропахшей перегаром и немытыми мужскими телами, растекалось облачко табачного дыма.

— Господь посылает нам испытания с умыслом. Конечно, нам этого не понять, пока мы барахтаемся по шею в дерьме.

— С умыслом? — переспросил Бирк-Ларсен и не смог удержаться от ухмылки.

— О да. У Него есть план — для вас, Тайс, для меня, для всех. Мы идем по пути, который был предопределен для нас независимо от того, знаем мы об этом или нет. То, что ждет нас в конце…

Бирк-Ларсен глубоко затянулся. Он больше не хотел слушать этого человека. Ему не нравилось, как тот смотрит на него, требуя ответов.

— Скажите что-нибудь, Тайс.

— Что я должен сказать? — рявкнул он и тут же устыдился своего резкого тона. — До встречи с женой, до рождения детей я совершил много дурного. — Его глаза сверкнули. — Вам такое даже и не снилось. Я причинял людям страдание, потому что считал, что они это заслужили. Я… — Его узкие глаза зажмурились от боли. — Хватит, не могу больше.

На каждой стене комнаты висело по распятию — измученный худой человек смотрел сверху вниз на каждого, кто переступал этот порог, в каком бы состоянии он ни был.

— Это было давно. — Тайс указал пальцем на мученическую фигуру Христа. — Но этот парень ничего не забывает, я думаю. Так что приговор просто отложили, и я получил небольшую отсрочку, чтобы пожить с семьей. Теперь мое время истекло.

Слишком много слов. Он снова затянулся сигаретой, смаргивая слезы, выжигаемые горьким дымом.

— Тайс, не все еще потеряно, я уверен в этом. Есть что-то, что может дать вашей семье надежду и утешение.

— Да-а, — протянул Бирк-Ларсен. — Кое-что есть. — Он поднял глаза на седого смотрителя. — Только вряд ли это утешение можно назвать христианским.

Впервые за вечер тот не нашелся что сказать.

— Доброй ночи, — пробормотал Бирк-Ларсен и вышел наружу, в сырую холодную ночь.

Она очнулась от резкой боли в затылке. Увидела, что лежит на полу подземного гаража. Попыталась встать, но едва смогла пошевелиться: руки и ноги были связаны. Теперь в гараже горел свет. Рядом с ней стоял белый «универсал», чуть дальше недоделанный шкаф и столярные инструменты.

Она ерзала на бетонном полу, вдыхая вместе с пылью запах моторного масла и опилок. И сигаретного дыма.

Сумела перевернуться на другой бок, нашла глазами крошечный красный огонек, мерцающий в черной тени. Дождалась, пока зрение приспособилось к темноте после света.

Хольк сидел на чем-то вроде большой канистры из-под бензина и дымил сигаретой.

Надо говорить, решила Лунд. Оружия нет, ничего нет.

— Развяжите меня, Хольк. Вы знаете, у вас ничего не получится.

Он не отвечал.

— Давайте же.

Ни звука.

— Мы сможем что-нибудь придумать.

Ее слова звучали жалко, нелепо.

— Я знаю, вы не хотели…

Он продолжал курить, поглядывая то на нее, то на предметы в гараже.

— Полиция легко отследит, где я.

Хольк швырнул что-то из своего темного угла. Прямо перед ней приземлился ее мобильный телефон, разбитый и неработающий.

— Полагаю, вам хочется узнать, — сказал он.

— Развяжите меня.

Он рассмеялся:

— Как же мы с вами поступим? Если я расскажу вам…

Она тяжело дышала в неудобной позе.

— Нет, правда. — В его голосе послышалось холодное любопытство. — Мне интересно. Если я все расскажу вам, мне придется вас убить. Если не расскажу… — Он отбросил сигарету в ее сторону. Окурок с шипением приземлился прямо в масляную лужу. — То все равно убью. В таком случае…

— Развяжите меня, Хольк.

Он нагнул голову, будто прислушивался:

— Здесь так тихо. Прекрасный район, согласны?

Он встал, приблизился к ней.

— В полиции знают, куда я поехала, — быстро сказала Лунд. — Они уже едут сюда.

Он вынул из кармана бумажник, замер, что-то разглядывая.

— У вас есть дети?

Ее трясло. От холода. И страха.

Он подошел еще ближе, присел перед ней на корточки, показал ей бумажник:

— Так у вас есть дети? У меня двое.

Девочка и мальчик, весело смеются, рядом с ними женщина — улыбается в объектив.

Хольк осторожно погладил лицо каждого на снимке пальцем.

— Моя жена. — Его голова качнулась из стороны в сторону. — Моя бывшая жена. Она не разрешает мне часто видеться с ними.

— Хольк…

— Вы хотели знать. Вы повсюду совали свой нос и задавали вопросы. И смотрите, к чему это привело. — Он постучал себя в грудь. — Вы обвиняете меня? Меня? Я никогда и никого не хотел убивать. Да и никто не хочет. Я не хотел. Даже ту маленькую грязную шлюшку.

— Йенс…

— Этот Кристенсен доставал меня. Слизняк. Хотел денег. Место повыше. Хотел… — Дикая, безумная ярость исказила серое, унылое лицо Холька. — Мне это и так уже слишком дорого обошлось.

— Знаю, — сказала она, пытаясь снизить накал страстей. — Вот поэтому нам и нужно поговорить. Вы должны развязать меня. Мы все обсудим.

— Да.

Надежда!

— Я бы очень этого хотел.

— Давайте так и поступим. Развяжите меня.

— Но не все так просто, да?

— Хольк…

Он осмотрелся:

— Я знал, что вы поймете.

Он направился к белому «универсалу», поднял дверцу багажника.

Лунд подергалась, ничего не добилась, стала лихорадочно думать.

Затем он вернулся, схватил ее за куртку, потащил по грязному полу.

На бетоне осталась разбитая гарнитура от телефона.

— Подождите, Хольк! — крикнула она. — Меня отследят, у меня два мобильника.

Они уже были возле машины. Он что-то искал — оружие? Чтобы избить ее до потери сознания. Потом в багажник. В реку. Точно как Нанну.

— Это был мой личный телефон, не служебный.

Он обернулся.

— Я же говорила. Они уже едут. В машине остался служебный телефон.

— Где?

Она замолчала.

Он взял в руку гаечный ключ, занес над ней и повторил уже громче:

— Где?

— В сумке.

— Не уходите никуда, — сказал Хольк и засмеялся.

Минута, максимум две. Лунд, извиваясь, ползла через гараж обратно к каркасу шкафа, рядом с которым были сложены инструменты.

Никакого второго телефона не было. Не было и волшебного маячка, чтобы привести полицию в этот пустынный, темный, полуиндустриальный район на окраине города, где Хольк жил в одиночестве в квартире при недостроенном складе, принадлежавшем его родственникам, которые на зиму перебрались в Кейптаун.

Сумка была набита жвачкой, бумажными носовыми платками, мятными конфетами и разным хламом.

Он вывалил все на сиденье патрульной машины и копался в этой куче, с каждой потерянной секундой приходя во все большее раздражение. Рванул на себя дверцу бардачка. Ничего не нашел там, кроме «Никотинеля» и парковочных билетов.

Он не знал, зачем показал ей фотографию жены и детей. Не знал, почему не убил ее сразу, почему не бросил окровавленный труп в багажник «универсала», не увез его в далекий лес, где можно было бы найти речку или канал и столкнуть машину вместе с Лунд в тухлую воду, и никто бы ничего и никогда не узнал.

Потеряно. Невидимо. Забыто.

Хольк еще раз проверил содержимое ее сумки.

Он не собирался убивать Олава Кристенсена. Но гаденыш не оставил ему выбора. Такова жизнь, она не предлагает выбора, перед тобой только длинная дорогая, которая с каждым прошедшим днем становится лишь уже и темнее.

— Сука, — прошипел Хольк, захлопнул дверь машины и пошел обратно к черному спуску, ведущему в гараж и к Лунд.

Молоток. Стамеска. Гвозди, шурупы, болты.

И ножовка.

Она потянулась связанными руками и ухватила рукоятку дрожащими от напряжения пальцами, подтащила к ногам, зажала полотно коленями и стала тереть об зубцы пластиковый хомут, стягивающий лодыжки.

Послышались шаги. Он возвращается, с чем-то возится в темноте у входного проема.

Она попыталась представить, что он делает.

Этот человек все продумывает заранее. Ему нужно подготовиться. Спланировать.

Звуки: шуршание полиэтилена.

Черный пакет, чтобы спрятать тело в багажнике.

Клацанье металла — словно кто-то бьется на клинках.

Ножи? Или еще что-нибудь режущее, в пару к гаечному ключу, чтобы ни в одной мелочи не отступить от задуманного.

Шаги.

Хольк вышел на освещенное место. Правым локтем он прижимал к телу большой черный мешок для мусора, а руками разматывал рулон промышленного скотча. Нанну бросили в реку живой, но у нее хотя бы не был заклеен рот, и она могла кричать.

Хольк подошел к машине со стороны багажника. Остановился, стал оглядываться.

— Сука! — крикнул он.

И снова завертел головой в разные стороны, не веря, что так сглупил.

Потом достал из багажника фонарик, щелкнул выключателем.

Яркий одноглазый луч искал ее, как охотник ищет раненую лань. Белый сноп света рыскал вправо и влево, вправо и влево.

Как долго это уже длится? Пять минут, десять?

В подземном гараже не существовало такого понятия, как «время». Только вооруженный мужчина и женщина, которую он искал в полумраке. Лунд пряталась за бетонными колоннами, затаив дыхание, стараясь не издавать ни звука. И убеждала себя, что угрозы, которыми она пыталась остановить Холька, не были такими уж пустыми, как могло показаться. Кто-то непременно найдет ее, несмотря на то что она приехала сюда одна, никому ничего не сказав, даже Майеру.

Ее найдут.

Может быть.

Может быть.

Он ходил возле сваленных кучей мешков цемента, светя фонариком в пол. Лунд вдруг увидела свой пистолет — он лежал там, где она его уронила, когда Хольк оглушил ее ударом гаечного ключа. Серый металл тускло поблескивал недалеко от белого «универсала».

Ждать и надеяться? Или рискнуть и победить? Она понимала, что вопрос риторический. Выбора на самом деле не было.

Хольк прошел в другой конец подвала. До пистолета четыре шага, не больше. Может, Хольк не заметил его. А может, настолько был уверен в своей власти и безопасности, что не нуждался в ином оружии, кроме собственной силы.

Лунд решилась.

Оказалось, до него не четыре шага, а пять. Она почти дотянулась до пистолета, когда увидела Холька. Он стоял, скрытый темнотой, и ждал.

Пистолет был приманкой для дураков, догадалась она в тот момент, когда Хольк левой рукой схватил с пола «глок», а правой ударил ее по голове. С криком она опрокинулась на холодный бетон.

Пыль во рту. Горечь и страх. Цепляясь за грязный пол, она с трудом встала на колени и увидела прямо перед носом дуло своего пистолета.

Неожиданно сзади раздался какой-то звук, и в подвал ворвался еще один луч света.

— Стоять, Хольк!

Не узнать этот голос было невозможно.

Инстинктивно Лунд шевельнулась навстречу ему. Ботинок Холька немедленно вонзился ей в живот. От боли она скорчилась. И краем глаза увидела его. Этот был тот редкий случай, когда он делал то, чему его учили. Стойка Вивера: руки вытянуты вперед — правая с оружием вытянута, левая полусогнута и поддерживает правую под локоть, оружие наведено на цель.

— Опусти пистолет, — приказал Майер.

Хольк, покачиваясь, стоял над ней, нацелив «глок» в голову Лунд.

— Брось пушку, Хольк.

Лунд сжалась в комок, она не смотрела на Холька. Она думала о Марке. И о Бенгте. И о Нанне Бирк-Ларсен.

— Немедленно брось чертову пушку! — заорал Майер.

Хольк не двигался. Он не собирался бросать пистолет. Это вариант — погибнуть от руки копа. И забрать с собой другого.

— Хватит, Хольк! Оружие вниз. Сам на пол, живо!

Он смотрел на нее, она каким-то образом почувствовала его взгляд. И подняла на него глаза.

«Глок» медленно опустился к бедру Холька. Его затрясло. В широко раскрытых глазах ужас и обреченность.

— Скажите моим детям… — выговорил он и медленно, с невероятным усилием, поднес пистолет к ее виску.

Три быстрых выстрела взорвали тишину в пустом пыльном гараже. Она видела, как он трижды дернулся, видела боль и муку в его глазах. Его отбросило назад, и он осел безвольной грудой на пол.

Она опустила голову и ждала.

Приближался Майер — медленно, по правилам. Фонарик направлен на Холька, оружие наготове.

Лунд скосила глаза на неподвижное тело. Искала взглядом движение. Ничего.

Через десять минут медики зашивали Лунд рану на затылке. Тело Холька уложили в мешок, сквозь швы сочилась кровь.

Посреди моря синих огней и завывания сирен стоял, прислонившись к своей машине, Ян Майер и судорожно курил. Рука с сигаретой заметно дрожала.

Он смотрел на Лунд и думал: сколько могло быть вариантов финала? Существуют ли какие-то другие слова, другие стратегии? Или дорога вела только в одну точку, прямо к неизбежному концу?

Подъехал Леннарт Брикс. Синий плащ, бежевый клетчатый шарф, элегантно обернутый вокруг шеи. Как будто только что из оперы.

Осмотревшись, он спросил у Майера:

— Как вы узнали, куда ехать?

Майер опять глянул на Лунд, она с бесстрастным лицом сидела в окружении врачей.

— Так же как Лунд: позвонил его бывшей жене.

Брикс протянул вперед правую руку ладонью вверх. Его кожаные перчатки тоже неплохо бы смотрелись в вестибюле оперного театра.

Майер докурил сигарету, отбросил окурок в темноту, поднялся и вынул из кобуры свой «глок». Проверил обойму — она была пуста, взял пистолет за рукоятку и, дулом вниз, вложил Бриксу в руку.

— Будет проведено расследование, как положено.

— Ага.

— О результатах вам сообщат. Надо будет рассказать родителям девушки. — Он похлопал Майера по спине. — Отличная работа. А теперь поезжайте домой спать.

Хартманна отпустили в десять вечера. Когда он забирал свои вещи, Лунд была через коридор от него, ее осматривал еще какой-то врач.

— Вы ничего не хотите мне объяснить? — спросил Хартманн у Брикса.

— Нет. Вы будете расписываться в получении вещей?

Хартманн забрал галстук и часы, поставил подпись на листе бумаги.

— Наш уговор в силе? — спросил он осторожно.

— Какой уговор?

— Насчет того, что… что я рассказал вам.

Невозмутимое лицо Брикса не дрогнуло.

— Информацию, полученную нами в процессе расследования, мы раскрываем только в случае, если дело передается в суд, — изрек он. — Коль скоро ваше дело до суда не дошло…

— Спасибо.

— Не меня вам надо благодарить.

Хартманн смотрел на свои часы. Время.

И снова ей в глаза светил луч. На этот раз — из фонарика полицейского врача.

— У вас легкое сотрясение мозга. Отправляйтесь домой и полежите.

— Я в порядке, — сказала Лунд, с осторожностью натягивая через голову черно-белый свитер.

На глаза ей попалось несколько прорех, которые уже не заштопать, то есть придется покупать еще один.

Открылась дверь, и вошел Бенгт. Рука на перевязи, в глазах — шок куда больший, чем после его аварии на мосту.

— Я еще не закончил, — сказал врач.

Бенгт не видел и не слышал его.

— Если швы разойдутся, нужно будет накладывать заново.

Он шагнул к ней и обнял.

И все же Лунд успела кинуть быстрый взгляд через коридор и увидеть, как Хартманн, натягивая на ходу серое пальто, быстро идет к выходу.

Доктор кашлянул:

— Я же сказал, что еще не закончил.

Лунд мягко высвободилась из рук Бенгта. Не удержалась, снова посмотрела через окно в коридор.

— Я же сказала, что в порядке.

Но Хартманн уже исчез.

От управления Хартманна забрал Мортен Вебер, подъехавший туда на служебной машине.

— Это был Хольк. Он захватил Сару Лунд в заложники. Она чудом выжила.

Хартманн задумчиво смотрел на городские огни.

— Откуда ты знаешь?

— От твоего адвоката. Все обвинения с тебя сняты. Она считает, что ты можешь засудить их по полной программе.

— Я не буду ни с кем судиться. Где Риэ?

Пауза.

— Ничего нельзя было сделать, Троэльс. Слишком поздно. Голосование состоялось. Тебя сняли с выборов.

— Это мы еще посмотрим. Так где она?

— Бремер созвал пресс-конференцию.

Хартманн отвернулся к окну. Зимняя ночь. Человек, которого он знал, хоть и никогда не любил, был мертв. Вот и еще один обитатель ратуши преждевременно лишился жизни.

Неожиданно Троэльс Хартманн понял, что страх, терзавший его так долго, исчез. Он больше не чувствовал себя одиноким.

— О коттедже никто не узнает, — сказал он.

— Ты же признался полиции!

— Никто об этом не узнает. Мы снова в игре, Мортен.

— Троэльс?!

— Теперь я невинно пострадавший, — отчеканил Хартманн. — Разве ты не понимаешь?

Вебер молчал.

— Я тоже жертва. Как та убитая девушка…

— Не совсем, — возразил Вебер. — Если ты намерен разыгрывать карту жалости, то делать это нужно аккуратно.

— Верное замечание. — Хартманн достал мобильный телефон, соображая, кому позвонить сначала. — Давай-ка займемся этим.

Гостиничный номер был разнесен в клочья — разбитые зеркала, на полу сорванные со стен картины… Вагн Скербек смотрел на Пернилле, которая молча лежала на кровати, почти без одежды.

Пьяный норвежец был перепуган до смерти.

— Я же не знал, что она сумасшедшая! Ваш номер я нашел в ее телефоне. Это я вам звонил.

Скербек был еще в рабочем комбинезоне. Руки в карманах, на голове черная шапочка. Он склонился над кроватью, заглянул ей в лицо:

— Пернилле.

Она посмотрела на него и ничего не сказала.

— И что теперь? — ныл норвежец. — Я ничего не сделал. Ничего не было. Я думал, она сама хочет, и… — Он смотрел только на Скербека, не на нее. Очевидно, надеялся на мужскую солидарность. — А потом она прямо с катушек сорвалась. В смысле… Я же не знал, что она замужем. Мне показалась, она не против немного…

— Исчезни, — рявкнул Скербек и вытолкал его за дверь.

Вернулся к ней, опустился возле кровати на колени:

— Пернилле, наверное, тебе лучше одеться.

Он поднял опрокинутый стул. Взял с пола ее колготки, подал ей. Она не шевелилась.

— Да что же это…

Он попробовал сам надеть ей колготки. Потом отбросил попытки.

— Где твоя обувь?

Не получив ответа, огляделся в разгромленном номере, нашел черные сапоги.

— Я искал тебя. Звонили из полиции.

С сапогами оказалось ничуть не проще, чем с колготками.

— Пернилле! Если ты не поможешь, я не смогу тебя одеть.

Она молча смотрела сквозь него.

— Они нашли убийцу.

Она не двигалась, не помогала ему. Он снова принялся за сапоги.

— Ты слышишь меня? Его поймали. Он мертв.

Она не выходила из ступора, молчала.

— Он мертв, — повторил Скербек.

Медленно, как во сне, она забрала у него сапоги, всунула в них ноги. Вагн Скербек быстро прошелся по номеру, немного прибрался — поставил на комод упавшую лампу, поднял вазу с цветами.

Затем вывел ее из гостиницы.

Он приехал на небольшом грузовике, в котором пахло прелыми коврами.

— Лотта с мальчиками уехали к твоим родителям. От Тайса ничего не было?

Она сидела на пассажирском сиденье, не говоря ни слова. За окном мелькали огоньки автомобильных фар.

— Ради бога, Пернилле! Скажи что-нибудь!

Они миновали ратушу, вокзал и по длинной прямой Вестерброгаде въехали в Вестербро. И дальше — мимо кафе и баров, мимо глухих переулков с наркоманскими притонами, мимо проституток и ночных гуляк.

— Однажды, — вдруг сказала она, — мы поехали на побережье, и я захотела научить Нанну плавать.

Мимо школы, куда ходили мальчики, и мимо церкви, где стоял ее белый гроб.

— Мы зашли в море, и я сказала: «Сначала ты должна научиться лежать на воде».

К дому.

— Нанне было страшно. Но я сказала, что буду держать ее. Всегда. «Что бы ни случилось, я буду тебя держать».

Она зажала ладонью рот. Потекли слезы. Ее сотрясали конвульсии внезапного приступа горя.

— Никогда тебя не отпущу, — всхлипывала она. — Никогда.

Лунд смотрела вечерние новости в квартире матери. Голова почти не болела, пиво помогло.

На экране Брикс с серьезным лицом стоял перед недостроенным складом. Он любил, когда его снимали.

— Сегодня вечером Йенс Хольк был застрелен нашим сотрудником. Это была вынужденная мера, так как Хольк угрожал огнестрельным оружием другому полицейскому, оказавшемуся на месте происшествия. Улики указывают на то, что именно Хольк является преступником, которого мы разыскивали по делу об убийстве Нанны Бирк-Ларсен.

Журналист задал вопрос о Хартманне. Брикс не смутился ни на мгновение.

В комнату вошел Бенгт и сел рядом с Лунд.

— У нас были основания считать, что убийца как-то связан с муниципалитетом. К сожалению, Хольку удалось подделать документы так, чтобы подозрения пали на Хартманна. Я рад заверить телезрителей, что Троэльс Хартманн невиновен и все это время оказывал полиции Копенгагена всяческое содействие.

— Сара…

— Минутку, — сказала она.

Он протянул руку, забрал у нее пульт, нажал на красную кнопку.

— Тебе надо выговориться, — сказал он.

— О чем?

— О том, что ты чувствуешь.

— И что же я чувствую?

— Вину?

— Нет, — моментально отреагировала Лунд.

— Страх?

Она взглянула на черный экран и мотнула головой. Потом отпила пива.

— Все равно позже наступит реакция, — настаивал он.

— Диагноз профессионала?

— Если хочешь.

— Проблема не в этом.

Еще один большой глоток.

— А в чем?

Она посмотрела на него и ничего не ответила.

Бенгт вздохнул:

— Ладно. Я помню, как оценивал личность преступника. Мне казалось, что должны быть и другие жертвы.

— Вряд ли, если это Хольк. С таким прошлым он не смог бы поддерживать свой образ жизни.

— Значит, я ошибался. И такое случается.

Она опять подняла на него глаза.

— Я не так умен, как ты, Сара.

Он сжал ее пальцы. Она не отвечала.

— Я не вижу так, как ты. У меня нет такого воображения.

Ни слова от нее.

— Иногда мне хочется, чтобы и у тебя его не было. А тебе нет?

Лунд допила пиво, размышляя над вопросом.

— Мы такие, какие мы есть, и ничего не можем с этим поделать. Согласен?

— В каком-то смысле да. Я просто хочу, чтобы ты радовалась тому, что все закончилось. — Он поднял здоровую руку и нежно отвел волосы с ее лба. — Радовалась тому, что больше не нужно носить это в своей голове.

Она опять смотрела на пустой экран. Ее рука потянулась к пульту.

— Пойдем спать, Сара. Прошу тебя, забудь об этом деле.

9

Воскресенье, 16 ноября

Избирательная комиссия собралась на экстренное заседание в девять часов утра и отозвала решение, принятое предыдущим вечером. Троэльс Хартманн снова вернулся в гонку, очищенный от подозрений, в образе невинной жертвы обстоятельств. И никто не узнал о попытке самоубийства. Не знал о ней, как надеялся Хартманн, даже Поуль Бремер.

Двумя часами позднее в штабе либералов Мортен Вебер пытался внушить своим павшим духом войскам веру в победу.

— Перед нами стоит большая задача: убедить избирателей в невиновности Троэльса. Мы это знаем, и теперь в этом убедилась полиция. Но избиратели нуждаются в объяснениях.

Его слушателями были восемь сотрудников штаба и сам Хартманн.

— Многие наши спонсоры отвернулись от нас, — продолжал Вебер. — Нет денег — нет и кампании. То есть вторая наша задача — вернуть спонсоров.

— А что теперь будет с альянсом? — спросила Элизабет Хедегор.

— Забудьте об альянсе, — сказал Хартманн. — Если у нас будут голоса, то союзники подтянутся сами. Что им еще останется?

Хедегор не очень убедили его слова.

— Выборы в следующий вторник, — сказала она, — и это значит, что к субботе избиратели уже должны определиться. Времени у нас практически нет.

При этих словах Мортен Вебер понурил голову.

Поднялся Хартманн, оглядел собравшихся внимательно, встретился взглядом с каждым из них, чтобы каждый почувствовал себя особенным и нужным.

— Элизабет сделала верное замечание. Время против нас. Средства массовой информации — тоже. И Поуль Бремер по-прежнему способен на многое. Но я точно знаю одно: если мы не будем пытаться, мы проиграем. Так почему бы не попробовать? Зачем отказываться от борьбы? И от мечты? — Он засмеялся, наслаждаясь своей импровизацией перед крохотной аудиторией. — Я не стану рекомендовать тюремную камеру в качестве места для политических медитаций. Но что-то в этом есть. Когда я сидел там…

Его взгляд ушел за пределы кабинета. Все, даже Мортен Вебер, были захвачены моментом.

— Когда я сидел там в синей тюремной робе, я думал о том, кто мы такие. — Он сделал широкий жест, охватывая их всех. — Я думал о вас и о нашей общей борьбе. Ничего не изменилось. Наши идеи, наши цели те же, что и прежде. Неужели сегодня они значат для нас меньше, чем значили вчера? — Он стукнул кулаками по столу. — Нет. Для меня они стали значить еще больше, потому что мне нужна такая администрация, которая не станет играть в кошки-мышки с полицией ради чьей-то выгоды.

За столом раздалось одобрительное бормотание, напряжение спало, общий настрой качнулся в его сторону.

— Сможем ли мы сделать все, что в наших силах? Или отдадим Бремеру и его приспешникам то, чего они так хотели, — еще четыре потраченных впустую года?

Вебер зааплодировал. Элизабет Хедегор подхватила, а за ней и все остальные. Хартманн улыбнулся, опять оглядел каждого сидящего за столом, вспоминая имена. Почти все они были готовы сбросить его со счетов. Чуть позже он поблагодарит каждого из них лично, позвонив по телефону и выразив свою глубочайшую признательность за оказанную поддержку.

— Тогда примемся за работу.

Пожимая руки, он проводил всех из кабинета.

— Ты говорил с Риэ? — спросил Вебер. — Надо бы с ней все обсудить.

— Знаю, знаю. Я отправил ей уже миллион сообщений, она не отвечает.

В дверь забарабанили — на пороге стоял Поуль Бремер в белом пальто, красном шарфе, с сияющей улыбкой, как будто собрался на конкурс Санта-Клаусов.

— Троэльс! — воскликнул он громко и радостно. — Прости, что врываюсь. Не мог не зайти, хотел… — Он вошел, стянул с шеи шарф. Улыбка исчезла, ее сменила проникновенная искренность во всем облике. — Хотел поздравить тебя с возвращением.

— Спасибо, вы очень любезны.

Вебер буркнул нечто нечленораздельное, но однозначно нелицеприятное и ушел на свое рабочее место. Бремер же прошел в личный кабинет Хартманна, налил себе кофе и уселся на диване, тряся головой.

— Хольк, Хольк… Всегда был одиночкой. Но чтобы такое… Не понимаю. Почему? В Латвию вместе летали… Правда, он был какой-то подавленный, но… — Бремер взял с блюда печенье, откусил. — Да, способный человек, хотя и не очень творческий. В конечном счете умеренные без него достигнут большего. Только не в этот раз. Эти выборы они потеряли, как, впрочем, и Кирстен со своей шайкой и прочая шушера, что вьется тут в надежде урвать кусочек с чужого стола. — Снова эта широкая ухмылка. — Так или иначе, но ты не оставил им шанса. Теперь на арене только ты и я. Я мог бы даже поздравить тебя с таким удачным розыгрышем, если бы думал, что ты сам все это устроил.

— Вы пришли по какому-то делу? — спросил Хартманн.

Бремер сначала отпил кофе и лишь потом направил на него пристальный взгляд серых глаз:

— Да, по делу. Я хотел извиниться за то, что случилось. Поверь мне, Троэльс. Вчера вечером я думал, что мы поступаем правильно при существующих обстоятельствах. Я не знал тогда, что эти обстоятельства — подделка.

Бремер умолк, выдерживая паузу. Хартманн не сомневался, что это тактический ход.

— Я тоже прошу прощения, если несправедливо обвинил вас в пылу страстей.

Бремер отмахнулся:

— Не нужно извиняться, это все в прошлом. Сейчас мы должны думать о будущем. То, что произошло, коснулось всех нас. Не только тебя.

Хартманн сел на стул напротив Бремера.

— И что? — спросил он.

— Образовался общий консенсус. Редкий консенсус. Я переговорил со всеми после того, как мы отменили решение о снятии тебя с выборов. И все согласились, что настало время забыть о наших различиях и подумать о том, как преодолеть сложившееся в обществе негативное отношение к политикам и власти. Сейчас в народе преобладает цинизм, шок, ощущение хаоса. Их можно понять, но на самом деле все иначе. Итак, наша важнейшая задача на сегодня — вернуть доверие избирателей, подорванное стараниями Холька. Мы должны возобновить контракт власти с народом, убедить его в том, что мы достойны возложенной на нас миссии. Ты со мной?

— Вы всегда были прекрасным оратором.

— Речь не обо мне. И не о тебе. Я говорю… — Он обвел рукой роскошное помещение: мозаика, скульптуры, картины. — Я говорю вот об этом, о нашем замке, нашем доме. О ратуше. Сегодня вечером мы соберем пресс-конференцию. Я расскажу о решении всех партий объединить усилия ради общего блага и избавления от грязного наследства Холька. Ты со мной?

— Что именно вы хотите сказать?

— Мы согласились заключить перемирие. Мы положим конец этим бесконечным нападкам друг на друга, неистовым дебатам, враждебным настроениям. Таково наше джентльменское соглашение: мы будем вести себя хорошо.

— Перемирие…

— Да, мир в замке. Такое случалось и раньше в исключительных ситуациях, возможно и теперь. Выборы пойдут как обычно, мы просто не будем забывать о хороших манерах, отбросим лишние эмоции. — Серые глаза не отпускали Хартманна. — Будем говорить о политике, а не о личностях. Уверен, ты будешь только рад поддержать эту инициативу. — Бремер поднялся с дивана. — Вот так обстоят дела. Предлагаю тебе присоединиться к нам, и с моей стороны это великодушие, Троэльс. В одиночку ты сейчас не в состоянии бороться. — Улыбка, протянутая ладонью вверх рука. — Могу ли я на тебя рассчитывать?

Хартманн не мог дать немедленный ответ.

— Мне нужно подумать.

— О чем тут думать? Общее согласие достигнуто, можешь сам всех обзвонить, уточнить. Не забудь, ведь это твой шанс вернуться в наши ряды. Ты будешь странно выглядеть, если решишь остаться в стороне. Или такова твоя цель?

— Моя цель — сделать город лучше.

Поуль Бремер пожевал губами:

— Полагаю, это значит «да». Объединенная пресс-конференция назначена на восемь, мы будем ждать тебя.

Утро уже было в разгаре, когда команда Свендсена добралась до банковских карточек и счетов Холька. Он часто делал покупки в дорогих модных бутиках и ювелирных магазинах.

— Те сапоги мы тоже засекли, — сказал Майер.

С бесстрастным лицом Леннарт Брикс рассматривал разложенные перед ним фотографии.

— А как же кулон? — спросила Лунд. — В форме черного сердца?

Майер положил перед Бриксом снимок.

— Она держала его в кулаке, когда мы ее нашли, — сказал он. — Мы думаем, убийца заставил Нанну надеть кулон, а она сорвала его с шеи, когда тонула.

Лунд хотела получить ответ на свой вопрос.

— Это Хольк купил украшение? — настаивала она.

— Скорее всего, такая покупка не будет отражена в банковских записях. Если он и купил его, то за наличные в какой-нибудь лавке в Христиании, — сказал Майер.

— Почему вы так думаете? — спросила она.

Майер заерзал на стуле. Он был бледен и измучен. Чтобы кто-то погиб от рук датского полицейского — такое случалось крайне редко. В прессе только об этом и писали. Служебное расследование было неизбежно.

— Насколько можно судить, украшение довольно старое, сделано кустарным способом лет двадцать назад или больше. Дешевая позолоченная цепочка, стекло…

Майер посмотрел на нее. Лунд уже научилась читать его взгляды, этот означал: зачем копаться во второстепенных деталях? Почему не принять тот факт, что нам не дано узнать все до последней мелочи?

— Вы не знаете, случайно, что может означать черное сердце, Майер?

— Одно время у хиппи в Христиании была на них мода. Что-то вроде опознавательного знака для наркодельцов. Сейчас такие можно иногда найти на блошиных рынках.

Брикс обронил первую реплику:

— Мы не можем тратить время на то, что было два десятка лет назад.

Лунд разворошила пакеты с вещдоками, нашла тот, в котором был запечатан кулон. Вытащила его, посмотрела на цепочку — никакого клейма, никаких отметок, металл блестящий, даже не потускнел.

— Эту цепочку не носили двадцать лет. Если ее купил Хольк…

Майер продолжил отчет с того места, где его прервала Лунд:

— Йенс Хольк переводил деньги Олаву со своего личного счета. Это помимо тех пяти тысяч, которые тот получал через мэрию. Предполагаем шантаж. Еще мы нашли отпечатки Холька в квартире на Сторе-Конгенсгаде. А это из его дома.

Майер выложил на стол несколько снимков. Лунд придвинула свой стул поближе. На фотографиях — Хольк с Нанной где-то за городом, счастливый, влюбленный. С улыбкой его было трудно узнать.

— Очевидно, что у них был роман. Его жена подтверждает это. Она не знала, как зовут его пассию, знала только, что он без ума от нее и что она очень молода.

Майер почесал голову:

— И зачем только они всегда все рассказывают? Наверное, он был страшно горд собой.

— И счастлив, — добавила она.

Брикс состроил скучающую мину.

— Что мы знаем о его передвижениях в ту пятницу?

— Был на приеме. Позже в ратушу заехала Нанна. Возможно, за ключами, чтобы попасть в квартиру.

Лунд снова вернулась к фотографиям Холька. Еще одна серия. Сделана в холодное время года, оба в зимнем, оба хохочут. Нанна кажется слишком взрослой для своих лет. Хольк обнимает ее — совсем не похож на себя. По уши влюблен, это так видно.

Память выхватила фрагмент из вчерашнего дня: «Даже ту маленькую грязную шлюшку».

— Кто-нибудь видел Холька в те выходные? — спросил Брикс.

— Нет. Его бывшая запрещала ему видеться с детьми. В общем, отомстила как могла. И никого другого, кто бы видел его, мы так и не нашли.

Брикс кивнул:

— А что с его машиной?

— Тут никаких сомнений, — сказал Майер. — Тот самый белый «универсал», который сбил Олава.

Лунд все перебирала фотографии. Хольк и Нанна. Двадцать лет разницы. Счастливейшая пара на свете.

— О чем задумались, Лунд?

Вопрос Брикса застал ее врасплох. Она бросила пачку снимков на стол.

— Кажется, дело можно считать закрытым, — сказала она без уверенности в голосе.

— Ваш энтузиазм заразителен.

Она промолчала.

— Отличная работа, — провозгласил Брикс, похлопал Майера по плечу и вышел.

Вскоре после его ухода Лунд снова стала собирать свои вещи. Теперь это был кабинет Майера.

Он задумчиво наблюдал за ней.

— Что теперь будете делать?

Лунд поставила картонную коробку на стол.

— Не знаю. Нужно поговорить с Бенгтом. И с Марком. Что-нибудь придумаем.

Майер по привычке взялся за свою игрушечную машинку, но тут же отбросил ее и начал ходить взад и вперед с сигаретой в руке.

— А у вас какие планы?

— Планы? Будет служебное расследование из-за стрельбы. Это надолго.

— Вам не о чем волноваться. Вы все сделали правильно…

— Но какого черта этот идиот просто не опустил пистолет? Я же пытался…

— Майер…

— Что еще я мог сделать?

Он метался между столами — измученный, напуганный и беззащитный. И такой молодой со своими большими ушами и бесхитростным лицом.

Лунд отодвинула коробку и встала прямо перед ним:

— Вы ничего не могли сделать. У вас не было выбора.

Вблизи стало заметно, что глаза у Майера подозрительно блестят. Неужели плакал, подумала Лунд.

Он нервно затянулся, пытаясь справиться с собой.

Она вспомнила, как нашла его во Дворе Памяти перед выбитым на стене именем погибшего товарища. Майер так и не смог забыть тот случай.

— И я благодарна вам. Ведь вы спасли мне жизнь.

Он снова подхватил полицейскую машинку, прокатил ее по столу, тонко взвыла сирена, но он не засмеялся, как обычно.

— И что теперь? — спросил он. — Дело закрыто?

Пепельница и почетная грамота в рамке исчезли в коробке.

— Почему вы спрашиваете?

— Да ладно. Я же вижу — вы о чем-то думаете. Уже изучил вас.

— И о чем же я думаю?

— Это вы мне скажите.

— Я просто устала, как и вы. Только и всего.

Вернулся Брикс. Юридическая служба сочла полученные улики достаточными для передачи дела Нанны Бирк-Ларсен в суд. Убийцей признан Хольк. Расследование официально закрыто. Майер согласился сообщить новость родителям девушки.

— А как со Швецией, Лунд? — спросил он, помявшись. — Есть новости?

Она подхватила коробку.

— Пока нет.

Брикс почесал ухо. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— У меня в кабинете есть бутылка отличного виски. Если вы не против. Есть повод для праздника — и у вас, и у остальных. Это было долгое и трудное дело. Особенно для вас двоих. Наверное… — Он кашлянул. Посмотрел на них. Улыбнулся без малейшего намека на сарказм. — Наверное, я тоже усложнял вам жизнь. Когда в игру вступают политики, сложностей всегда прибавляется…

— Я бы выпил, — сказал Майер и вышел.

— Я подойду через минуту, — сказала Бриксу Лунд.

Брикс тоже ушел. Из коридора донеслись голоса, взрывы смеха. Ни один голос не показался ей знакомым.

Оставшись в одиночестве, Лунд вернулась к стеллажу и выбрала несколько папок. В первой содержались сведения о пропавших женщинах, собранные за последние десять лет. Всего несколько имен. Ничего интересного. Человек, которого она попросила собрать эту информацию, был старым служакой со слабым здоровьем. Когда-то отличный оперативник, теперь он вынужден был копаться в архивах в поисках чего-нибудь ценного.

Десяти лет оказалось недостаточно. Поэтому он копнул глубже. Успел проверить двадцать три года до того, как Брикс отменил задание.

Тринадцать пропавших женщин. Все молодые; никакой связи с городской администрацией. Ничего общего с человеком по фамилии Хольк. И ничего, что указывало бы на серийного убийцу. Хотя это не означало, что его не было.

Она дошла до последнего дела, самого старого. Это случилось двадцать один год назад.

Цвета на фотографии поблекли. Метта Хауге, студентка, двадцать два года, длинные темные волосы, открытая, беззаботная улыбка. Крупные белые серьги.

Лунд посмотрела на страницы так и не раскрытого дела и уселась за стол.

Телефон не умолкал, кроме Вагна Скербека, ответить было некому. Лотта стояла рядом в коротком, довольно откровенном топике. Понятно для кого.

— Мне плевать на ваши сроки! — проорал он в трубку и швырнул ее на рычаг. — Гребаные журналюги. — Он хмуро посмотрел на нее. — Ты чего так вырядилась? Не холодно?

Не дожидаясь ответа, он снова начал копаться в неисправном двигателе.

— От Тайса ничего не слышно? — спросила она.

— Скоро вернется. Черт знает где его носило.

Лотта улыбнулась ему, подрагивая ресницами. Как будто он пацан зеленый, чтобы запасть на это.

— Вагн, не стоит рассказывать Тайсу о вчерашнем. Не надо ему знать. Пусть это останется между нами.

— Теперь вы хотите, чтобы я ему еще и врал. Господи, я работаю без выходных, принимаю заказы, чиню машины. Неужели здесь за все отвечаю я один?

У входа в гараж раздались тяжелые шаги. Вернулся Бирк-Ларсен — черная куртка, черная шапка, на небритом лице ссадины.

Лотта выдавила кривую улыбку:

— Привет, Тайс. Ты уже слышал? Полиция нашла убийцу. Они обещали приехать через час.

Не глядя на них, он прошел в контору, встал перед расписанием на неделю.

— Слышал, — наконец сказал он. — Где Пернилле?

— А ты как думаешь? — закричал Скербек.

Лотта уставилась на свои туфли. Бирк-Ларсен повернулся и посмотрел сверху вниз на хлипкого человека в красном комбинезоне, который нервно переминался с ноги на ногу в двух шагах от него.

— Что?

И тут Скербек взорвался:

— Нечего глазеть на меня! — Он ткнул пальцем в сторону лестницы. — Она там, где должен быть ты. Здесь. А ты свалил неизвестно куда!

Бирк-Ларсен развернулся к Скербеку всем телом, склонил большую голову набок и молча смотрел на него узкими холодными глазами.

— Даже на кладбище не соизволил явиться. Что, слишком занят был, алкаш несчастный? Все с ног сбились, пока тебя искали. Мы были здесь с Пернилле и мальчиками. А вот где ты был, мать твою?

Лотта на всякий случай отошла в сторону.

Скербек смело шагнул к Тайсу, глядя на него в упор:

— Ты струсил, сбежал, как последняя скотина. Здесь все летит к чертям, и я больше не буду тащить этот воз один. Хватит, наелся!

Он стянул рабочие перчатки, швырнул их на сломанный двигатель.

— Сам разгребай это дерьмо.

Смахнув на пути к выходу инструменты и банки с верстака и пнув попавшуюся под ноги канистру, он выбежал на улицу.

Бирк-Ларсен молча проводил его глазами, потом повернулся к Лотте.

— Что случилось? — спросил он.

Она испуганно молчала. Его большая рука опустилась ей на плечо.

— Лотта, я хочу, чтобы ты рассказала мне, что произошло. Прямо сейчас.

Кухню заливало холодное зимнее солнце. Цветки в горшках, школьное расписание на стене, детские рисунки. Дверь в комнату Нанны открыта. Все на своих местах, все как прежде.

Пернилле сидела у стола спиной к входу и смотрела на залакированные фотографии, когда появился Тайс.

Он прошел к плите и налил себе чашку кофе.

— Вчера ездил в Хумлебю, — сказал он, не глядя на нее. — В доме не так все плохо. Лучше, чем я думал.

Сел за стол, бросил взгляд на утреннюю газету. На всю первую страницу огромная фотография Йенса Холька и рядом — поменьше — Нанны.

Пернилле казалась бледной. Должно быть, похмелье. А может, ей стыдно. Думать об этом не хотелось. Он подтянул газету к себе, уткнул в нее крупное, обросшее колючей щетиной лицо. Фотографию Холька наверняка взяли с предвыборного плаката. Вполне благопристойный вид, дружелюбный взгляд, внушает доверие. Столп столичного общества, любящий глава семейства.

— Говорят, его застрелили, — пробормотал Бирк-Ларсен.

Она смотрела на него. Глаза блестели от слез и никогда еще не казались такими огромными.

— Тайс. Я должна тебе что-то…

— Это все не важно.

По щеке Пернилле медленно покатилась тяжелая крупная капля.

Тайс поднял руку и осторожно вытер ее.

— Это все ерунда.

Она уже не сдерживала слез. А он думал, почему же ему не дано заплакать так же, как ей. Почему он не способен облечь в слова чувства, разрывающие ему сердце.

— Господи, как же я скучал по тебе, — сказал он. — Всего один день, а как целая вечность прошла.

И тогда она засмеялась, и две искрящиеся реки побежали вниз по щекам, такие бурные и неудержимые, что он не смог бы остановить их, даже если бы захотел.

Она подняла руку, притронулась к его подбородку, к рыжеватой, с проседью уже щетине. Погладила щеку, ссадины, синяки. Потом потянулась и поцеловала его.

Ее губы были теплыми и влажными, как ее кожа. Он обнял ее через стол с мозаикой из замороженных лиц, и она обняла его. И стало так, как было всегда.

Хартманн сообщил новость только во второй половине дня. Вебер пришел в неописуемую ярость:

— Перемирие? Не могу поверить, что ты согласился на это, Троэльс. Перемирие выгодно только Бремеру, никому другому. Это способ заставить тебя замолчать. Он обращается с нами как с непослушными детьми. Если ты пойдешь на пресс-конференцию, значит ты сдался.

Хартманн потягивал кофе, смотрел за окно и думал о том, как хорошо было бы вырваться на несколько дней из этих давящих стен. Поехать куда-нибудь с Риэ. Вдвоем.

— У нас нет выбора.

— Вот как! Ты хочешь сказать, теперь нас устраивает то, что Бремер сохранит свой пост?

— Нет, не устраивает. Но он загнал нас в угол. — Хартманн вполголоса выругался. — Как же он чувствует момент. Если я сделаю так, как он хочет, то не смогу критиковать его. Если не сделаю, то буду выглядеть одиноким выскочкой с сомнительным прошлым. Что так, что этак… Некуда деваться. Или у тебя есть какие-то идеи, Мортен?

Вебер сделал глубокий вдох. Он все еще не придумал, что сказать, когда открылась дверь и вошла Риэ Скоугор с лицом таким бледным и неприступным, что Вебер поспешно ретировался в соседнюю дверь.

— Я звонил тебе, — сказал Хартманн. — Ты, кажется, не ночевала дома.

— Да. — Она бросила сумку на стол, села. — Я была у друзей.

— Прости, что не рассказал тебе.

— Но почему?

— Я был… Я же извинился.

Она встала и подошла к нему:

— Через три дня после твоего исчезновения ты предложил мне переехать к тебе.

— Да, и я не шутил.

— Тогда почему ты мне не рассказал?

— Потому что… Я был пьян. Вел себя как болван.

— Мортену ты смог признаться. А мне нет. Газеты об этом узнают?

— Нет, — горячо заверил ее Хартманн. — Брикс дал мне слово, что будет молчать.

— Как будто его слово много значит.

— Мне кажется, в этот раз он говорил серьезно. Если эта история выплывет наружу, полиция тоже будет выглядеть не лучшим образом. Но бог с ней, с полицией, Риэ. Я просто не хотел тебя огорчать. Иногда… я не понимаю, чего тебе надо. Похоже, я один хочу, чтобы мы жили вместе, рожали детей.

— То есть теперь я еще и виновата?

— Я не говорил этого.

— И что же, по-твоему, ты говорил? А, к черту… Мне все равно.

Она вытащила из сумки документы, начала разбирать.

— По крайней мере, позволь мне объясниться.

— Не хочу ничего слушать.

Она посмотрела на него застывшим взглядом.

— Троэльс, все кончено. Пока ты кандидат, предвыборный штаб я не брошу, слишком много вложила в это дело. Скажи мне честно: ты действительно согласился на перемирие с Бремером? Ты понимаешь, что это значит?

— Я сказал ему, что поступлю так, как будет лучше для города. Но на самом деле он не оставил мне выбора.

— Теперь у тебя есть выбор. Перемирия не будет.

— Это решать мне, а не тебе.

Риэ Скоугор дотянулась до ежедневника на его столе:

— Пока ты портил отношения со всеми подряд и строил из себя мученика в руках полиции, я работала. У тебя сегодня будет одна встреча сверх запланированных, и после нее посмотрим, согласишься ли ты стать марионеткой Бремера.

Отец Метты Хауге жил на ферме в пригороде возле Кёге. Лунд приехала туда одна. Сельским хозяйством здесь больше не занимались, насколько она могла судить. Огромная теплица стояла пустая, стекла выбиты, часть панелей пропала. Машины перед домом не было, только возле боковой двери виднелся дешевый мопед.

Ей пришлось долго ждать, прежде чем Йорген Хауге открыл дверь. Он оказался крепким седым стариком в синем рабочем комбинезоне, похожем на тот, что носил Тайс Бирк-Ларсен, лет семидесяти или около того.

Он удивился, когда она показала ему полицейское удостоверение и сказала, что хочет поговорить о его дочери Метте.

— Почему вы вдруг о ней вспомнили? После стольких лет?

— Всего несколько вопросов, — сказала Лунд. — Много времени я у вас не отниму.

Хауге жил один, если не считать полдюжины кур да древней овчарки. В доме было чисто и прибрано. Старик производил впечатление аккуратного, даже педантичного человека.

Пока он варил кофе, она огляделась. На стене фотография девочки, играющей на пляже, рядом еще одна — та же девочка несколькими годами старше, сидит на диване. Повсюду множество призов с выставок коров и свиней.

— Это случилось двадцать один год назад, — сказал Хауге, вернувшись из кухни с чашками. — Она пропала седьмого ноября, в среду. — Он посмотрел на нее. — Шел дождь. Я боялся, что затопит дренажные канавы.

Он принес коробку с фотографиями и поставил на стол перед Лунд.

— Она тогда только что переехала на Христиансхаун. Впервые покинула дом. Нам сказали, что она возвращалась к себе после игры в гандбол. Мы позвонили в полицию.

В коробке, кроме фотографий, были вырезки из газет. Почти на всех — одна и та же фотография Метты. Красавица.

— Прошло две недели, потом три, а ее делом занималась всего парочка полицейских. Ее так и не нашли. — Он положил перед ней снимок: венки, могильная плита. — Мы похоронили пустой гроб.

— Возможно ли, что она совершила самоубийство?

Вопрос его не удивил.

— У Метты случались депрессии. Она была студенткой. Слишком доверяла людям. Думаю, она в то время общалась с хиппи. Ну, вы понимаете, Христиания, все такое. Нам она, конечно, ничего не рассказывала.

— Она не оставила никакой записки?

— Нет. И это не было самоубийство. Я знаю… — Он провел пальцем по одной из пожелтевших вырезок. — Ваши коллеги тоже твердили, мол, все отцы так говорят. Но она не могла себя убить.

— У нее был парень?

— Мы ничего такого не знали. Она тогда уже уехала в город, я говорил. — Он обвел глазами комнату. — Тут молодежи скучно, само собой. Да и давно это было, всего не вспомнишь. У нее была своя жизнь…

— Вам не показалось что-нибудь странным в то время?

При этих словах он возмутился:

— А вы как думаете? Сегодня у тебя есть дочь, которую ты любишь больше всего на свете, а завтра ее уже нет. Да, это было странно.

Она поднялась, сказала:

— Извините, что побеспокоила.

— Что же все-таки случилось? — спросил старик. — Столько лет прошло, полная тишина, и вдруг из вашего ведомства приходят дважды на одной неделе?

Лунд остановилась:

— О чем вы?

— Да говорю же вам. На днях приходил полицейский и задавал те же вопросы.

— Как его звали?

— Я записал куда-то… Он еще говорил как-то чудно. Я почти ничего не понимал.

Хауге стал перебирать ворох бумаг на старом письменном столе у окна.

— Нет, наверное, оставил в другой комнате. Сейчас принесу.

Она пошла за ним, не забывая все осматривать.

На стенах почти не осталось свободного места от семейных фотографий и живописных пейзажей в рамках. Один снимок особенно привлек внимание Лунд. Черно-белый. Метта, уже студентка, волосы распущены по плечам, дешевая футболка.

И цепочка с кулоном в виде черного сердца.

Лунд застыла перед портретом, на мгновение у нее перехватило дыхание.

Вгляделась пристальнее.

Черное сердце. Майер говорил, такие делали хиппи в Христиании. Штучный товар.

Вернулся Хауге.

— Откуда у нее этот кулон? — спросила она старика.

— Не знаю. Она тогда уже в городе жила. Может, подарили.

— Кто?

— Думаете, она стала бы отцу рассказывать? А что такое?

— Вы знаете, где сейчас это украшение? Оно было в ее вещах, которые вам вернули?

— Не помню. Вряд ли.

Он назвал ей фамилию человека, который приезжал перед ней. Она спросила себя, почему это ее так удивило.

— Вы разрешите мне взять эту фотографию на время? — спросила Лунд. — Я обязательно верну ее, обещаю.

Майер поехал к Бирк-Ларсенам. Они уселись все вместе на кухне вокруг их необычного стола. Он рассказал им все, что знал: Хольк познакомился с Нанной через сайт знакомств, а потом использовал пароль и имя Хартманна, чтобы скрыть переписку и свидания. Их любовная связь закончилась.

— Почему он это сделал? — спросила Пернилле.

Они с мужем держались за руки, словно подростки.

— Похоже, он был сильно влюблен в нее. До безумия. Нанна решила прекратить отношения. Хольк уговорил ее встретиться с ним в последний раз в квартире либералов. А потом… мы на самом деле точно не знаем, что было потом.

Бирк-Ларсен не сводил с Майера глаз.

— Как именно он умер? — спросил он.

— Он… — Майер почти заикался от волнения. — Он угрожал жизни полицейского… Поэтому у нас не было выбора. Его застрелили.

— Он что-нибудь сказал? — спросила она.

— Нет, ничего.

— И вы уверены, что это он?

— Уверены.

Они еще крепче сжали пальцы друг друга. Переглянулись, кивнули почти одновременно. На лицах — проблеск улыбки.

— Если уже можно, мы хотели бы забрать вещи Нанны, — сказала Пернилле.

— Конечно. И в дальнейшем, если что-то понадобится, звоните мне. Моя коллега Сара Лунд больше не занимается этим делом. — Майер положил на стол визитку. — В любое время. С любыми вопросами.

Он поднялся, вслед за ним встал и Тайс Бирк-Ларсен, протянул полицейскому широкую ладонь. Майер пожал ее.

— Спасибо, — сказал Бирк-Ларсен. Оглянулся на жену. — Спасибо от нас обоих.

Бенгт Рослинг был на кухне и пытался готовить одной рукой, Вибеке с улыбкой наблюдала за ним.

— Когда мы наконец уедем отсюда, все встанет на свои места, — говорил он.

На столе бутылка вина, спагетти с соусом. Вибеке подняла бокал, приветствуя слова Бенгта.

— Я буду рада, когда мой дом снова станет моим. Саре…

Хлопнула входная дверь. Вибеке понизила голос:

— Ей нужно, чтобы рядом был сильный человек.

Вошла Лунд в мокрой от мороси куртке, со спутанными волосами.

— Привет! — сказал Бенгт и достал третий бокал, налил вина.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

— Сейчас? Мы готовим ужин. Твоя мать помогает мне.

Лунд молча ждала.

— Ну вот, опять начинается! — проворчала Вибеке и ушла в гостиную, прикрыв за собой дверь.

Лунд вынула из сумки несколько папок, бросила на стол. Она пыталась сдерживаться, но не скрывала своего возмущения.

— Итак? — спросил он.

— Ты ездил к отцу одной из пропавших женщин.

Он сел и отпил вина.

— Ты притворился полицейским. Я могу арестовать тебя за это прямо сейчас.

— Нет, не можешь.

— Почему это?

— Потому что три дня назад мне позвонил твой шеф, Брикс. Он узнал о моей теории. Что этот человек уже убивал прежде.

Бенгт взял со стола папку с делом Метты Хауге, открыл на первой странице. На снимке хорошенькая девушка, волосы растрепаны. Это была фотография из архива полиции, Лунд проверяла. В свое время Метта привлекалась за употребление легких наркотиков.

— Я поделился с Бриксом своими соображениями, но он отмел их. Мне показалось, что он намеренно хотел обвинить Хартманна.

— Вот как?

— Он вел себя крайне грубо. Меня это задело.

— Никогда не знала, что ты такой неженка.

— Я ничем не заслужил такого обращения. И мне захотелось доказать свою правоту. Дело Хауге очень старое, но подходит больше остальных. Ты заметила, что ее велосипед нашли недалеко от места, где утопили Нанну? Вот почему я поехал и поговорил с отцом девушки. — Еще глоток вина. — Это все.

— И что ты узнал?

Он молчал.

— Бенгт, что ты узнал?

Он протянул ей второй бокал с вином. Она не взяла его.

— Вчера ты сказал мне, что ошибся. Что никакой связи со старыми делами нет. А оказывается, сам ездил туда. Значит, ты знал, что связь есть.

— Только с одним случаем. И то маловероятно.

— Маловероятно? — Она достала из сумки черно-белую фотографию. — Посмотри мне в глаза и скажи, что ты не видел этого. Я хочу знать, какой ты, когда лжешь, потому что никогда раньше не искала этого в тебе.

Он глянул на снимок, нахмурился:

— Скорее всего, это просто совпадение. Таких побрякушек тысячи.

— Спасибо. Теперь я знаю.

Она развернулась и ухватилась за край раковины, пытаясь думать, пытаясь успокоиться.

— Сара… — Он подошел к ней, прикоснулся к ее плечу, но тут же убрал руку, словно передумал. — Я люблю тебя и беспокоюсь о тебе. Я не хотел, чтобы это дело стояло между нами…

Лунд повернулась и посмотрела на него.

— Что ты сделал потом? — спросила она.

— Записал свои впечатления и передал Бриксу.

Она зажмурилась, как от боли:

— Бриксу? Не мне?

— Мы тогда не разговаривали друг с другом. Я злился на тебя. Я не мог…

Лунд кивнула:

— Не мог.

Она собрала папки и фотографию, запихала как попало обратно в сумку.

— Сара…

Лунд оставила его на кухне, с вином, спагетти и своей матерью.

Незапланированной оказалась встреча Хартманна с Гертом Стокке, администратором департамента, который возглавлял в городском совете Хольк. Скоугор тоже присутствовала.

Стокке был высоким мужчиной около шестидесяти лет, в строгом сером костюме, с невыразительным умным лицом, лысый как колено и увертливый как угорь.

Он вошел, посмотрел сначала на Скоугор, потом на Хартманна и сказал:

— Я предпочел бы, чтобы наша встреча осталась в тайне. Не люблю приходить в ратушу по воскресеньям. Начнутся разговоры…

— Спасибо, что пришли, Герт, — гостеприимно улыбнулась Скоугор и проводила его к дивану.

— Вы отдаете себе отчет в том, на какой риск я пошел?

— Да, конечно. — Она глянула на Хартманна. — И мы признательны вам за это.

— Что ж…

Стокке проработал в городском совете больше двух десятков лет. Три года назад его назначили администратором департамента, главой которого был Хольк.

— Разумеется, по долгу службы у меня был доступ ко всем документам, касающимся расходов и бюджета. Это деньги государственной казны, и очень важно держать все под контролем, хотя мою работу часто недооценивают, так сказать.

Хартманн не скрываясь посмотрел на часы, потом кинул недовольный взгляд на Скоугор.

— Я отвлекаю вас от дел? — спросил Стокке.

— Расскажите нам о Хольке, — попросила она.

— Очень холодный человек, сухарь. Правда, этим летом неожиданно изменился. Всегда был такой пунктуальный, дотошный, даже неприятный, зато работу выполнял добросовестно. — Он пожал плечами. — И вдруг стал отлынивать.

— В каком смысле? — спросил Хартманн.

— Например, однажды взял выходной. Сказал, что заболел ребенок. А потом мне позвонила его жена, спрашивала, где он. У мужчин бывают романы. Но это не мое дело.

— Зачем я это слушаю, Риэ? — воскликнул Хартманн. — Все это не ново. Хольк мертв. Мне надо готовиться к пресс-конференции. — Он поднялся из-за стола.

— Герт, — сказала Скоугор, — вы знали, что у Холька роман и что он пользуется нашей квартирой?

Хартманн остановился в дверях.

— Я знал, что у него роман, — согласился Стокке. — Но насчет квартиры не был уверен. Не до конца. Ходили какие-то слухи. Однажды я хотел передать ему бумаги на подпись, и он попросил прислать их на Сторе-Конгенсгаде.

— Господи, — выдохнул Хартманн.

— Откуда я мог знать? Может, он там с вами встречался.

— Вы знали, что он бывал в нашей квартире? — Хартманн был вне себя. — Вы понимаете, что из-за вашего молчания меня бросили за решетку? Какого черта вы не сказали…

— Я сказал Бремеру, — быстро ответил Стокке. — Ему все было известно. Он мэр, к кому, как не к нему, следует…

— Бремеру?

— Да, еще несколько месяцев назад. Как только я все узнал, я сразу попросил о встрече. Бремер сказал, что во всем разберется и сам поговорит с Хольком.

— Когда это было?

— В мае. Или в июне. Это же Бремер, мэр как-никак. Если он сказал, что разберется, как я могу не поверить? Не смотрите на меня так, Хартманн. Я же здесь, не забывайте.

В коридоре послышались быстрые шаги. В дверь заглянул обеспокоенный Мортен Вебер:

— Троэльс, опоздаешь на экзекуцию. Журналисты уже собрались. Бремер хочет поговорить со всеми перед началом. — В кабинете стояла такая напряженная тишина, что Вебер почуял неладное. — Герт? А вы какого черта здесь?

У Яна Майера были гости. В кабинете сидели его жена и три дочки: семи, пяти и двух лет от роду. Они принесли ему две новые полицейские машинки и увлеченно играли ими на папином столе.

— Давайте все вместе поужинаем в ресторане, сегодня же воскресенье, — предложила жена.

Он держал на колене старшую девочку, обнимая ее за спину.

— Я бы лучше побыл с вами дома, если можно.

— Ладно, — согласилась она. — Дома так дома.

— У нас ведь есть дома еда? — Он заговорил громким мультяшным голосом: — Я хочу много мяса и много мороженого. А потом конфеты и кока-колу. А потом… потом… опять мяса!

— Можем по пути заехать за пиццей…

За стеклом возникла знакомая фигура — Лунд. На строгом лице тревога. Она остановилась возле двери, но не вошла.

— Подождите меня здесь, — попросил Майер. — Мне нужно сказать пару слов кое-кому по работе. Я быстро. — И выскочил в коридор.

— Что случилось, Лунд?

— Я не знаю.

Она прикоснулась к голове. Он взглянул на ее пальцы:

— У вас кровь идет. Надо снова швы накладывать, врач ведь говорил…

— Мы должны вернуться на канал. Мне кажется, там есть что-то еще.

— Лунд…

Дети махали ему с другой стороны стекла, изображали руками, будто едят. Жена уже не казалась такой счастливой.

— Я расскажу все по дороге.

— Нет, скажите сейчас.

— Я не сумасшедшая, Майер.

Он только приподнял одну бровь.

— Там должно быть что-то еще, — повторила она. — Поехали.

Лунд вела машину, Майер сидел рядом и читал документы, которые она взяла с собой. По радио шли новости: Хольк застрелен при задержании, полицейский захвачен в заложники, Брикс заявил о закрытии дела Нанны Бирк-Ларсен. Также упоминались слухи о том, что политики муниципалитета намерены заключить перемирие, чтобы объединенными усилиями справиться с последствиями скандала, разразившегося в самой их гуще.

Он долго смотрел на фотографию кулона, который нашли в кулаке Нанны. И на черно-белый снимок Метты Хауге, сделанный двадцать один год назад.

— Они абсолютно одинаковы, — сказала Лунд. — Вы так не думаете?

— Похожи. Почему вы обратили внимание именно на это дело?

— Ее велосипед потом нашли. Посмотрите на последней странице отчета.

Майер открыл нужную страницу.

— Возле Фрисландсвай?

— Этот канал течет через Кальвебод-Фэллед, вдоль главного канала. Недалеко от леса Пинсесковен. Стоит перебраться на другой берег, и ты скрыт среди деревьев. Велосипед был в семистах метрах от того места, где мы нашли «форд».

Местное общество любителей природы предоставило полиции карту района. Майер долго изучал ее.

— Да там все просто изрезано каналами во всех направлениях до самого побережья. Пол-Копенгагена можно утопить, и мы никогда ничего не найдем.

— Когда Метта Хауге пропала, Хольк был на учебе в Америке. — Она передала ему копию свидетельства о получении степени бакалавра из Калифорнийского университета в Санта-Круз. — В стране его не было целый год. Это не мог быть он.

— У вас только одна зацепка — кулон.

— И велосипед. Я уверена, что обеих девушек убил один и тот же человек.

— Мы уже обыскали весь канал.

— Он не вернулся бы точно в то же место, где был в первый раз.

Майер помахал перед ее лицом картой:

— На это могут уйти годы.

Они проехали мимо последней станции метро, затем дорога стала прямой, как стрела, уводя на юг, к Эресунну. Низменная равнинная местность. Вокруг ничего, кроме остовов мертвых деревьев справа.

— Нам, разумеется, понадобится помощь, — сказала Лунд. — Не волнуйтесь.

Возле насосной станции ждали два оперативника из ночной смены. Вместе с ними Лунд и Майер вошли внутрь, спустились по лестнице в темное помещение, где жили своей таинственной жизнью насосы и механизмы.

Служба водоснабжения прислала инженера. Он часто принимал посетителей, любил рассказывать историю каналов. Когда немцы вторглись в Данию, они искали любой предлог для вывоза местных мужчин в нацистские трудовые лагеря. Поэтому правительство Копенгагена изобретало фиктивные проекты, чтобы удержать горожан на родине. Одним из таких проектов была мелиорация прибрежных земель. Она не имела практического смысла, но в течение некоторого времени спасала от немцев сотни датчан.

— И теперь, — перекрикивал он лязг машин, — мы продолжаем качать воду. Восемьдесят процентов здешней почвы находится ниже уровня моря. Если мы остановимся, Эресунн заберет эти земли обратно.

У него была более подробная карта. Майер посмотрел на нее и вздохнул. Дренажная сеть была еще более запутанной, чем казалось с первого взгляда, она пронизывала весь район словно водяная нервная система, следуя замысловатым маршрутом к морю.

— Вот мост, где мы нашли Нанну, — сказала она, показывая точку на карте. — Куда ведет этот канал?

— Все каналы несут дренажные воды в коллектор морской воды. В этом и есть их предназначение.

Ее палец проследовал от места гибели Нанны к месту, где был брошен велосипед Метты.

— Это невозможно, Лунд, — простонал Майер. — Тут даже не понятно, с чего начать.

— Начнем с того, что будем думать, как он. — Она снова обратилась к инженеру: — А это что?

— Это водоотвод, который выходил к старой дороге.

— Какой дороге?

— К старой дороге, — сказал он так, словно удивился ее невежеству. — Мы закрыли ее лет двадцать назад за ненадобностью. Туда больше никто не ездил.

— Значит, искать будем здесь. — Лунд обвела пальцем квадрат на карте. — Пусть водолазы проверят все каналы и канавы на этом участке. И по этому озеру нужно пройтись с тралом.

— Ну нет, — засмеялся инженер нервно. — Вы не можете этого сделать. Нам придется перекрыть подачу воды, если люди узнают, что вы ищете здесь труп.

— Да, перекройте, это лучше всего, — сказала Лунд. — Для начала на сорок восемь часов. — Она нашла взглядом полицейских из ночной смены. — Вызывайте людей.

— Так нельзя! Наша система обеспечивает водой сто пятьдесят тысяч домов, в том числе больницы, дома престарелых…

— Мы постараемся закончить поскорее.

На верхней ступеньке возникла высокая фигура — длинное пальто, длинное лицо. Постукивая каблуками по металлическим ступеням, к ним спускался Брикс.

Лунд тут же направилась ему навстречу.

— Тело Метты Хауге так и не было найдено, — быстро говорила она. — Ее велосипед обнаружили недалеко от того места, где погибла Нанна. Черный кулон раньше принадлежал Метте. Мы должны обыскать каналы. Это один и тот же человек.

— Хорошо, — сказал Брикс. — Пусть этим займутся водолазы.

Она не сразу поверила своим ушам. Неужели он так просто согласился?

— А я свяжусь с военно-воздушными силами, — добавил он. — И позвоню в НАТО. Может, что-нибудь еще? Как насчет подводной лодки?

— Послушайте. Холька тогда не было в стране.

— Значит, это не он убил Метту Хауге. Какой сюрприз. Но он убил Нанну. И это все, что нас касается. Дело раскрыто. У Холька был роман с Нанной, вся квартира в его отпечатках.

— Возможно, отпечатки остались от прежних визитов. Куда Хольк увез ее? Мы по-прежнему ничего об этом не знаем. На том складе, где он жил, никаких следов Нанны…

— Поезжайте-ка домой, Лунд. Помиритесь со своим приятелем. А потом улетайте в Швецию. Пожалуйста.

Он пошел к выходу. Она начинала злиться, ругая себя за это.

— Так вот чего вы хотите? Чтобы я заткнулась? Это одно из требований Бремера? Условие вашей сделки?

Брикс обернулся:

— Знаете, я человек терпеливый. Но все когда-нибудь заканчивается, вы не замечали?

— Почему вы не слушаете меня?

Он протянул руку:

— Сдайте удостоверение.

Она попробовала спорить, но он больше ничего не хотел слышать. Удостоверение пришлось отдать.

— И ключи от машины.

Майер заметил, что между ними что-то происходит, подошел.

— Вам действительно нужна помощь, Лунд, — сказал Брикс. — Слава богу, к моему ведомству вы больше не имеете отношения, так что мне не придется за это платить.

Он бросил ключи Майеру, тот поймал их на лету.

— Отмените все ее приказы.

Майер вез ее домой и пытался, как мог, утешить:

— Да мы проторчали бы там до конца жизни и все равно ни черта бы не нашли. Бросьте, не о чем переживать.

Швы на голове снова кровоточили, она промокала их салфеткой, оставляя в волосах красные от крови комочки бумаги.

— И вообще, тот парень с водокачки говорил, что они каждый день делают анализ на содержание бактерий. Участок, с которого вы хотели начать, как раз рядом с подачей воды. Если бы там что-то было, они бы давно нашли.

— Прошел двадцать один год. Забудьте пока о каналах. Зачем Нанна пошла в квартиру? Она чего-то ждала. Помните те фотографии на школьном празднике? Она была такой счастливой.

— Ей нравился Хольк. Отсюда и счастье.

Лунд посмотрела на него, чуть прищурившись.

— Ну ладно, может, и не самое удачное объяснение, — признал Майер. — Но узнать все невозможно.

— Почему они не поехали в квартиру вместе?

— Потому что он политик и не может появляться на публике с девятнадцатилетней школьницей. И еще…

— Майер, хватит. Или вы тоже считаете меня сумасшедшей?

— Конечно нет. Я даже согласился отвезти вас домой.

— Вы всегда шутите, когда не знаете, что сказать.

— Ладно, Лунд. Я не считаю вас сумасшедшей.

— Вы должны проверить дело Метты Хауге целиком. Это было громкое дело в свое время, опросили тысячу семьсот человек. Среди них наверняка есть кто-то, с кем можно связать Нанну.

Майер взвыл:

— Я должен этим заниматься?

— Да. Брикс забрал мое удостоверение, я не смогу попасть в архив. Сделайте это сегодня. Нам нужны имена, которые встречались в деле Бирк-Ларсен, адреса…

— Нет.

— Проверьте, есть ли…

— Нет! — крикнул Майер.

Лунд замолчала.

— Нужно остановиться, — сказал, он спокойнее. — Это дело прямо в наваждение какое-то превратилось.

Она отвернулась к окну и произнесла:

— Я понимаю, вам будет неприятно, если окажется, что это не Хольк.

Он бросил руль на мгновение, сжал кулаки, выдохнул, снова взялся за руль.

— Если вы не заметили, я застрелил Холька ради вас. Не ради Нанны. Она была уже мертва.

Лунд молчала.

— Почему вы так печетесь обо всем, кроме себя самой? — Помолчав, он добавил: — И кроме своей семьи.

— Вы поступили правильно, Майер.

— Я знаю, что поступил правильно. Речь не об этом. Дело закрыто. Все, конец.

Она не поворачивала головы.

— Вы единственная, кто не хочет этого понять. Вам и правда нужно обратиться к психиатру или кому-то еще.

— Значит, я все-таки сумасшедшая?

— Я не это имел в виду.

— А что же тогда?

— Ради бога, Лунд!

Она отстегнула ремень, схватила с заднего сиденья свое пальто.

— Остановите машину, я выйду.

— Вы ведете себя как ребенок.

Она покидала папки в сумку, положила ладонь на ручку двери, стала открывать на полном ходу.

— Успокойтесь! — заорал Майер.

— Остановите машину и дайте мне выйти.

— Вы хотя бы знаете, где мы?

Лунд мельком глянула на замедляющие свой бег уличные огни. Где-то в районе Вестербро, квартира ее матери в противоположном конце города.

— Да, — сказала она, — знаю.

Хартманн вошел в зал, где проводилась пресс-конференция. Риэ Скоугор шагала рядом.

— Зачем мы здесь вообще? — яростно шептала она. — Ты слышал, что сказал Стокке. Бремер с самого начала мог снять с тебя…

Очередное великолепное помещение, отделанное деревянными панелями, увешанное старинной и современной живописью. Журналисты уже рассаживались, операторы настраивали оборудование, политики собрались возле подиума.

Вебер — редкий случай — был заодно со Скоугор.

— Ты не можешь игнорировать факты, — сказал он, — это чистой воды фарс.

К Хартманну приблизилась Маи Йуль и пожала ему руку:

— Рада, что вы с нами, Троэльс, несмотря на все, что вам пришлось испытать.

— Его заставили испытать, — поправил ее Вебер вполголоса.

— Спасибо, Маи, — сказал Хартманн. — Простите, мне нужно кое с кем поговорить.

В зале появился Бремер, он читал на ходу какие-то документы. Заметив идущего к нему Хартманна, он воскликнул:

— А, ты пришел, хорошо. Давайте начинать.

— Нам нужно поговорить.

Репортеры раскрывали блокноты, доставали ручки.

— Нет, Троэльс, не сейчас.

— Вы знали, что деньги Олаву Кристенсену переводил Хольк, а не я.

Бремер сунул руки в карманы брюк, откинул голову, посмотрел на него из-под прикрытых век:

— Кто тебе это сказал? Нет, не говори, дай-ка сам угадаю. Кто-то из департамента Холька? — Бремер улыбнулся. — Ну, разумеется. Эти-то всегда умели подстелить соломки.

— Вы знали, — повторил Хартманн с нажимом.

— Конечно же нет! — Он похлопал Хартманна по плечу. — Троэльс… тебе пришлось несладко. И это сказывается. Тебе нужно бороться со своей вспыльчивостью.

Хартманн не попался на удочку — не стал реагировать на этот вызов.

— Послушай, — Бремер попробовал зайти с другой стороны, — сейчас в департаменте Холька переполох, они знают, что я собираюсь проводить завтра закрытое слушание. Они что угодно придумают, лишь бы свалить вину на кого-то другого. — Искренняя улыбка, подмигивающий глаз. — Ты прошел через ад. Я вполне могу понять твою подозрительность. Хольк и, возможно, кое-кто из его людей дурачили всех нас. Нам нужно вместе навести порядок. Ты согласен?

Хартманн молчал.

— Или ты веришь им, а не мне? — спросил Поуль Бремер. Снова хлопнул Хартманна по плечу, снова засиял улыбкой. — Ну вот и хорошо. Пойдем, пора начинать.

В зал торопливо вбегали опоздавшие журналисты. На подиуме уже хозяйничал Бремер, оглашал превосходно подготовленную вступительную речь о том, каким шоком стало для всех разоблачение Холька и как особенно тяжело пришлось одному из членов совета, на которого несправедливо пали подозрения.

— Мы все слышали, какие чудовищные обвинения выдвигались против Троэльса, — говорил Бремер, покровительственно кладя руку на плечо Хартманна. — Ни на миг я не усомнился в том, что они ложные. Но политики обязаны реагировать на события адекватно, и мы так и делали, из лучших побуждений, хотя и ошибочно. Теперь мы решили объявить в ратуше перемирие. Мы забудем о наших разногласиях во имя блага Копенгагена…

Хартманн повернулся к нему.

— Вы возглавляете комитет по финансам, — сказал он, и микрофон, стоящий перед Бремером, усилил его голос.

Мэр оборвал речь, уставился на Хартманна.

— Что? — спросил он.

— Вы возглавляете комитет по финансам.

Теплота и улыбки вмиг исчезли из его облика.

— Обсудим это позднее, — сказал он тихо и жестко.

Но Хартманна было не остановить.

— Разве мог комитет не знать, что это Хольк перечисляет деньги и кому? Разве такое возможно? Вы лгали мне…

Бремер заикался, разрываясь между аудиторией и Хартманном.

— Как… как мы все согласились…

Хартманн отвернул от него микрофон.

— Либеральная группа не станет участвовать в этом фарсе, — заявил он, глядя, как журналисты яростно застрочили в блокнотах. — Если мы сделаем то, чего так хочет Поуль Бремер, мы никогда не узнаем правду о действиях Холька и о том, кто был его соучастником.

Один из политических комментаторов с телевидения крикнул из зала:

— Что вы имеете в виду, Хартманн? Поясните!

— Я хочу сказать, что мэр знает гораздо больше о произошедшем, чем говорит мне, вам или полиции.

Растерянный взгляд Бремера метался между Хартманном и лидерами других партий.

— Пока мне больше нечего добавить, — сказал Хартманн. — Либералы будут рассматривать грядущие выборы так же, как любые другие. Мы будем бороться за каждое место, и мы будем бороться, чтобы победить.

Он сошел с подиума. Репортеры разделились: одна половина ринулась с вопросами за ним, вторая — за Бремером.

Вернувшись после пресс-конференции в кабинет, Хартманн распорядился, чтобы его помощники связались со всеми спонсорами, которые отказались поддерживать либералов. Необходимо было объяснить ситуацию им и искать новых.

Скоугор села на телефон. Вебер в задумчивости вцепился в свою лохматую шевелюру:

— Газетчики задушат нас, если мы немедленно не дадим объяснений, Троэльс. И что мне им сказать?

— Как только я уточню все у Стокке, мы опубликуем заявление. Договорись с ним о встрече.

— Стокке — государственный служащий. Он не согласится выступить в открытую. Какой ему смысл рисковать своей карьерой ради нас.

— Говорить правду — его гражданский долг, — настаивал Хартманн. — Я встречусь с ним, и мы обо всем договоримся. Да что с тобой, Мортен? Хватит уже трястись по каждому поводу. Разве не ты настаивал на отказе от перемирия?

— Да. Но ты, кажется, так и не усвоил урок: брось в Бремера камень — и получишь в ответ два. Я попробую…

Он побрел в соседнюю комнату.

Хартманн остался наедине со Скоугор. Стоял сунув руки в карманы, не зная, что сказать. Она закончила очередной разговор и положила трубку.

— Кажется, я забыл поблагодарить тебя, — решился он наконец. — За все, что ты сделала.

— Мне за это платят.

Волосы убраны назад, лицо усталое и бледное. Но стресс благотворно влиял на Скоугор, ее всегда увлекала борьба.

— Прости, что наделал столько ошибок, Риэ.

— Я тоже была не права.

Она не ушла, хотя могла бы. Улыбка на мгновение осветила ее глаза.

— Да, шоу удалось на славу. Как ты ловко перехватил инициативу у Бремера на глазах у всех. Я и забыла о твоем ораторском таланте.

— Что мне оставалось делать? Бремер знал, это было написано вот такими буквами у него на лице. Он знал, и ему было наплевать, понимаю я это или нет. — Троэльс взглянул за окно на ночной Копенгаген, на голубую неоновую вывеску. — Он на самом деле считает, что все здесь принадлежит ему, и только ему.

— Но Мортен прав. Бремер так ли иначе отомстит нам.

Хартманн сделал шаг ей навстречу.

— Как ты думаешь… может, нам с тобой сходить куда-нибудь поужинать? Мне все еще никак не перебить вкус тюремной пищи, — проговорил он с улыбкой, готовый смеяться над собой, готовый умолять.

— Не сегодня. Я начну готовить заявление для прессы.

— Тогда завтра?..

— Сейчас тебе лучше подумать о том, что сказать Стокке. Если он откажется играть на нашей стороне, мы пропали.

Тайс Бирк-Ларсен сделал несколько телефонных звонков — людям, с которыми не общался уже много лет, с которыми надеялся больше никогда не иметь дела. Но жизнь изменилась.

Он сказал, что было нужно, положил трубку на место.

Пернилле за кухонным столом читала газету и, как он рассчитывал, не слышала его. Он сел напротив. Пернилле снова смотрела на портрет на первой странице. Йенс Хольк.

— Пишут, что у него была семья, — сказала она. — Наш ровесник.

Он отодвинул газету в сторону.

— Я рада, что он мертв. Может, это неправильно, Тайс, но я рада. Считается, что мы должны простить. — Она посмотрела на него, ища ответа. — Но разве можно простить? Такое? Зачем он…

Он нахмурился, на несколько секунд отвернулся к окну.

— Я тут кое-кому звонил насчет дома. Агент говорит, что документы почти готовы. Завтра поеду встречусь с ней.

Он зажег сигарету. Она все еще смотрела в газету. Наконец положила ладонь ему на руку, улыбнулась и сказала:

— Прости, ты что-то говорил?

— Чем раньше мы продадим дом, тем лучше.

— Думаешь, к Рождеству?

— Я хочу дождаться, пока предложат хорошую цену. Эти кровососы из банка…

Она провела пальцами по его крепкому предплечью, коснулась колючей щеки.

— Все будет хорошо, — сказал он. — Ты же никогда не думала, что выходишь за миллионера?

Она рассмеялась этой шутке. Впервые он слышал ее смех с тех пор, как на них упала черная тень пустоши Кальвебод-Фэллед, с той темной сырой ночи целую жизнь тому назад.

— Я была молода, я понятия не имела, за кого выхожу. — Она снова погладила его по щеке. — Знала только, что хочу его.

На столе лежало краткое описание собственности Бирк-Ларсена, подготовленное агентством для продажи. Ее взгляд упал на чертежи. Три этажа, сад.

— Хумлебю, — произнесла она вслух.

Тайс Бирк-Ларсен наблюдал за ней, чувствуя, как на него накатывает теплая волна надежды и любви.

Снизу послышался звук открываемой двери — кто-то пришел.

— Я посмотрю, — сказал он.

Гараж казался пустым. Не видно ни души, вокруг только товары, которые они отвозили и перевозили. Ценные товары.

Бирк-Ларсен позвал, никто не откликнулся.

Первой пришла мысль о грабителях и о том, как безоглядно он полагался на худосочного человека по фамилии Скербек. Пусть он и старый друг, но как часто Тайс обижал его. Прихватив с верстака разводной ключ, Бирк-Ларсен зашел в закуток конторы, включил свет.

Из темноты показалась фигура. Кто-то тонкий и молодой.

Это был индиец в очках, с приятным круглым лицом, но с таким горестным видом, будто он вот-вот разразится слезами.

— Здравствуйте, — сказал он, подходя ближе и пожимая руку Бирк-Ларсену. — Было открыто. Вы не узнаете меня?

Бирк-Ларсен пожал плечами:

— Нет, не узнаю. Уже поздно, мы закрыты. Могу я…

— Я Амир. Амир эль-Намен. — Он махнул рукой куда-то за спину. — Помните моего отца? Из ресторана?

Вспышка памяти сопровождалась болью в сердце. Двое ребятишек, лет по шести, рука в руке, едут вместе в алом коробе трехколесного велосипеда «Христиания». Маленький мальчик-индиец и маленькая Нанна. Пернилле крутит педали, веселая и очень красивая. Вагн Скербек никогда не одобрял этой дружбы, да и Бирк-Ларсен не был уверен, что ему это нравится. А вот Пернилле умилялась и всегда приглашала Амира на детские праздники, шила ему западную одежду, возила его и Нанну в коробе велосипеда, и они хихикали, подскакивая на булыжных мостовых. Это и запечатлела одна из фотографий на столешнице кухонного стола.

Они почти не заметили, как Амир из иностранца, который ни слова не понимал по-датски, превратился в еще одного соседского мальчишку. У него был иной цвет кожи, но в остальном он мало чем отличался от сверстников. И кроме того, припомнил Бирк-Ларсен, Нанна любила его. Амир был ее первым бойфрендом, и длилось это года два, а может, и все три. А потом…

— Ты младший сын Карима, — сказал он и обнаружил, что в воспоминаниях больше светлого, чем боли.

Лицо Амира прояснилось.

— Да, — сказал он. — Я был в Лондоне, учился.

— Помню. Карим говорил мне. И у тебя скоро свадьба.

Модная куртка защитного цвета, сумка через плечо. У него был вид студента, не знающего недостатка в деньгах. Но отчего-то слова давались ему с трудом. И было совершенно очевидно, что он боится.

— Так что, Амир, чем могу помочь?

— Вы не согласитесь перевезти кое-что для меня? Завтра?

— Что именно?

Амир собирался с духом.

— Вещи для свадьбы. Столы, стулья…

— Завтра? Нет. Сейчас вечер воскресенья. Мы не можем отменить другие заказы, а водителей и так не хватает…

У Амира вытянулось лицо. Ему было стыдно.

— Простите. Я не хотел показаться грубым. Просто… Ничего, я что-нибудь придумаю.

— Постой. Ладно, я постараюсь найти для тебя машину.

— Мистер Бирк-Ларсен…

— Что?

Юноша подошел к нему с надеждой в глазах:

— Я бы очень хотел, чтобы это сделали вы.

— Я? Да какая разница?

— Мне очень нужно. Пожалуйста.

Двое малышей в коробе «Христиании». Первый друг Нанны. Такой славный, такой робкий, такой уважительный. Теперь уже совсем не чужой.

— Я заеду за тобой в обед, — сказал Бирк-Ларсен. — В час у ресторана. И тебе придется помогать мне.

— Конечно. — Он протянул руку. — Спасибо вам.

Бенгт уехал, и мать Лунд кипела негодованием:

— Что же ты ему такое сказала? Выскочил как ошпаренный.

Лунд полностью завладела рабочим столом Вибеке, завалила его отчетами из управления, сняла с манекена белое, наполовину законченное свадебное платье и вместо него приколола к безголовой фигуре фотографии Нанны и Метты Хауге.

— Я попросила его переехать в гостиницу.

По телевизору шли новости. Она услышала имя Хартманна, повернулась к экрану и успела услышать почти весь сюжет о его конфликте с Бремером и обещании рассказать о Хольке.

Вибеке в синем халате стояла, сложив на груди худые руки, и взирала на дочь, словно судья из античной драмы.

— Хартманн обвинил Бремера в сокрытии информации о действиях Холька, — передавали в новостях.

— Ты же говорила, что дело закрыто.

Лунд впилась глазами в экран и ловила каждое слово Хартманна.

— Сара, что с тобой? Марк переехал к отцу. Бенгта ты сама выгнала. Со мной обращаешься так, будто я нужна тебе только как прислуга.

Лунд увеличила громкость.

— Я хочу, чтобы ты объяснила мне! — крикнула Вибеке. — Почему?

— Потому что это важно! Важно! Ну что тут непонятного?

Ее мать смотрела на нее взглядом, достойным василиска.

— Я говорила с твоей тетей Биргит, — наконец изрекла Вибеке. — Она согласна, чтобы я погостила у нее несколько дней.

Тем временем новости стали менее интересными.

— Ты можешь поехать на поезде? Потому что мне понадобится твоя машина.

Вибеке закрыла глаза и запрокинула лицо к потолку.

В дверь позвонили. Так как мать не двигалась с места, Лунд оторвалась от телевизора и торопливо направилась в прихожую. За дверью никого не было. Она выглянула на площадку, прошла к лестничному пролету, который вел на следующий этаж, потом к тому, что вел вниз. Услышала, как хлопнула дверь подъезда.

Значит, он, кто бы это ни был, ушел. И — это была ее первая мысль — в старом доме, где жила Вибеке, не было ни одной камеры видеонаблюдения.

Она пошла обратно в квартиру, но что-то попалось ей под ноги у самой двери. Она глянула вниз.

На коврике лежал плотный конверт. Без надписи. Она подняла его и сразу — по весу, по форме — поняла, что внутри видеокассета.

Ее мать ушла к себе в спальню. Лунд аккуратно вскрыла конверт. Перчаток у нее не было, поэтому пришлось воспользоваться обрезками белого атласа Вибеке.

Внутри действительно была видеокассета. Старая, с содранной этикеткой. Точно такие же она видела у охранников в ратуше.

Она вставила кассету в проигрыватель и стала смотреть. После чего схватилась за мобильник.

— Майер? — произнесла она.

Он прибыл через полчаса с красным от злости лицом и изрыгая проклятия:

— Вы когда-нибудь оставите меня в покое?

— Вы же приехали. Садитесь.

— Это как неудачный роман. Все неприятности и риски, но никакого секса.

Пульт уже был у Лунд в руке.

— Я, конечно, ни на что не намекаю, — быстро добавил он.

— У вас никогда не было романа, Майер. Откуда вам знать?

После этих слов он уселся перед экраном как послушный мальчик.

На экране замелькали первые кадры.

— Ну ладно, зачем вы меня позвали?

— Это та самая пропавшая кассета. Из системы видеонаблюдения в ратуше.

Майер потянул себя за правое ухо. На экране люди расходились по домам после рабочего дня.

— Откуда она у вас?

— Нашла на пороге. Кто-то подкинул.

Она показала ему конверт, теперь убранный в полиэтиленовый пакет.

На экране появилась Нанна, очень красивая даже на черно-белой пленке. Волосы чуть растрепаны. Совсем взрослая. На лице улыбка — ласковая и немного нервная. Она медленно оглядывала все вокруг. Словно прощалась.

Слева к ней подошел мужчина — Йенс Хольк. Вынул из кармана что-то похожее на кольцо с ключами. Нанна приблизилась к нему, нежно обняла.

Лунд сунула в рот пастилку «Никотинеля», начала жевать.

— Будет видно, как Хольк выходит из здания? — спросил Майер.

— Через полчаса.

— Для нас тут нет ничего нового.

— Вы должны учиться смотреть, Майер. Сколько раз нужно повторять?

Она стала перематывать пленку назад.

— Я смотрел! Мы видим, как он передает ей ключи. Они договариваются о свидании. И потом она идет в квартиру.

— Я понимаю, вы мужчина и с этим фактом не можете ничего поделать. Но с чего вы взяли, что они договариваются о свидании? Смотрите!

Майер приклеился взглядом к экрану.

— Ну что, видите? Смотрите на лицо Холька. Счастливые люди так не хмурятся. Если Нанна вернулась к нему, почему ему грустно?

Прощальное объятие и поцелуй, наполненный дружбой, но не страстью. Хольк выглядел как человек, который все потерял. А Нанна была счастлива как ребенок, хотя ребенком она как раз и не хотела быть.

Майер кивнул:

— Допустим. Но это не значит, что он не встретился с ней в квартире.

Он поднялся и стал расхаживать по комнате. Рассматривал отчеты на столе, фотографии на манекене.

— А где ваша мать?

Лунд поставила кассету на паузу.

— Майер, вы должны помочь мне.

Он стоял к ней спиной.

— Если у вас есть хоть малейшее сомнение… — начала она.

Он помахал пакетом, в который Лунд положила конверт:

— Мне это не нравится. Кто-то подбрасывает вам пленку, и мы снова должны ворошить все это дерьмо из ратуши.

— Ну и что?

— А то, что кому-то это выгодно. Иначе бы вам ее не подбросили.

— Иногда вы бываете ужасно циничным. Вдруг нам просто хотят помочь?

Майер уныло смотрел на застывший кадр: несчастный Хольк целует радостную Нанну.

— Вот черт, — только и сказал он.

Понедельник, 17 ноября

Первым пунктом у Хартманна этим утром значилась встреча с Гертом Стокке. Чиновник сидел в его кабинете и опять вел себя уклончиво.

— Все, о чем я вас прошу, это сказать правду. Просто подтвердите, что вы сообщили Бремеру о том, что Хольк пользуется квартирой.

— Как будто этого мало.

У Стокке было длинное серое лицо английской гончей и розовые водянистые глаза.

— Я не могу вмешиваться в ваши с Бремером отношения.

— Вы уже замешаны, — заметила Риэ Скоугор. — Вас вызывают на слушания.

Атаку подхватил Мортен Вебер:

— Вы думаете, Бремер наградит вас за молчание, Герт? Вы его знаете. Он больше не может валить все на Холька, значит будет искать кого-то еще в том же департаменте. Вы станете первым, кого уволят.

Загнанный в угол, Стокке затравленно переводил взгляд с одного на другого.

— А вы, значит, на моей стороне? Теперь вы мои друзья? Нет уж, деритесь между собой, а меня не трогайте.

— Если Бремер останется у власти, вам конец, — сказал Вебер.

Стокке только затряс головой:

— Бремер никогда не признает, что мы с ним разговаривали.

— Должен был остаться протокол встречи, — возразила Скоугор.

После минутного колебания Стокке сказал:

— Он не хотел, чтобы это упоминалось в протоколе. Обещал, что переговорит с Хольком наедине, без лишних формальностей. Говорил, что так будет лучше.

Вебер в сердцах швырнул свой блокнот на стол.

— Мне очень жаль, но, если я выступлю, мне конец. Лично я всегда считал, что из вас, Хартманн, получится отличный мэр. Может быть, в следующий раз…

— Следующего раза не будет, — буркнул Хартманн. — Нам нужна ваша помощь.

— Если я выступлю, то тут же окажусь на улице… Кто возьмет меня на работу? Мне пятьдесят девять лет, я должен думать о пенсии.

Скоугор вспыхнула:

— Значит, по-вашему, за все должен расплачиваться Троэльс? Хотя он ничего дурного не сделал?

— Ну довольно, хватит, — остановил ее Хартманн. — Давайте не будем давить на Герта. Если он не хочет этого делать, значит не будет. Решать только ему.

Он протянул руку, Стокке пожал ее.

— Спасибо, что пришли, — сказал Хартманн, глядя, как чиновник застегивает пиджак и идет к выходу.

Веберу принесли копию протокола той встречи Бремера со Стокке.

— Есть что-нибудь? — спросил Хартманн.

— Ничего. Посмотри сам. — Он передал Хартманну листки.

— Надо было посильнее на него надавить, — досадовала Скоугор.

Мортен Вебер не согласился:

— Бесполезно. Он слишком боится Бремера.

Хартманн дочитал протокол до второй страницы:

— Тут написано, что должно быть приложение. Где оно?

— Возможно, какая-то техническая документация, — предположил Вебер.

Хартманн так не думал.

— Стокке — добросовестный работник. Никогда не поверю, что он не зафиксировал где-то этот разговор. Ведь речь идет о финансовом нарушении. Он бы непременно что-нибудь сделал, чтобы обезопасить себя.

— Говорю же тебе, он боится Бремера.

— Может быть, может быть. Так, а кого мы знаем в департаменте Холька? Там была такая крупная женщина…

— Ты имеешь в виду Риту? — спросила Скоугор.

— Наверное, не помню имени.

— С Ритой я знакома.

— Вот и прекрасно, — вручил он ей копию протокола. — Ты знаешь, что делать.

Потом она стала излагать какие-то свои соображения относительно новой стратегии предвыборной кампании, но Хартманн не слушал. Вебер тем временем ответил на телефонный звонок и, закончив разговор, медленно произнес:

— Троэльс, кажется, тебе придется снова связаться с твоим адвокатом.

— Господи, да неужели опять Лунд?

— Не она. Бремер подает на тебя иск за клевету.

У Вибеке был старенький зеленый «фольксваген-жук». Лунд не слишком задумывалась об аккуратном вождении.

Прачечная находилась в районе Исландс-Брюгге, и Лунд уже обращалась туда раньше, когда полиция не могла найти нужного человека. Это было благотворительное учреждение, в котором работали в основном инвалиды, в том числе несколько человек, глухонемых от рождения. Управляющий вспомнил Лунд.

— Почему все думают, будто глухие обязательно умеют читать по губам? — ворчал он, ведя Лунд через цех. — Это совсем не так. А те, кто умеет, разберут не больше половины.

Эта прачечная обстирывала многие крупные гостиницы города. Лунд шла мимо промышленных стиральных машин, мимо гор простыней и наволочек. Воздух был горячим и влажным; от запаха гладильных машин и порошка ее подташнивало.

— Я согласна на половину, — сказала она.

— Им нужно знать суть дела, понять, о чем речь.

— Нет проблем, я все расскажу.

— Ну да, ну да. Что ж, я думаю, нам стоит попросить Дитту. Она тут у нас самая толковая. И глухая, и немая. Но умная, чертовка.

На вид ей было лет двадцать, длинные светлые волосы, малоподвижное лицо. Она управляла огромной гладильной машиной легко и размеренно.

Лунд говорила, управляющий переводил на язык жестов. Дитта безотрывно смотрела на Лунд. Потом ее пальцы вспорхнули и сложились в последовательность фигур.

— Она хочет посмотреть ваше удостоверение.

Лунд стала рыться в карманах, чувствуя на себе пристальный взгляд девушки.

— Кажется, у меня с собой его нет. Сегодня, вообще-то, выходной. Должно быть, оставила дома. — Она улыбнулась, кивнула на управляющего. — Я бывала здесь раньше. Он меня знает.

Девушка не сделала ни жеста.

— Могу дать вам свою визитку.

К счастью, визитки Брикс не отобрал.

Дитта внимательно прочитала, что написано на карточке, и только после этого они все вместе устроились в кладовой.

Видео Лунд записала на свой ноутбук, а ноутбук привезла с собой. Медленно, с остановками и возвратами, где было нужно, Лунд прокручивала девушке запись. Разобрав фразу, девушка показывала что-то на пальцах, управляющий переводил.

— Она пришла, потому что он пообещал передать ей какие-то ключи.

На экране застыло два лица: Нанна смотрит на Йенса Холька, о чем-то просит.

— Она хочет забрать что-то, забытое ею.

Пальцы Дитты гнулись и сплетались.

— Она не хочет, чтобы он шел вместе с ней.

Девушка замерла, глядя на экран.

— В чем дело? — спросила Лунд.

Управляющий задал вопрос на языке жестов. Дитта отвечала ему — медленно.

— Дитта говорит: это очень грустно. Девушка сказала мужчине, что между ними все кончено.

— Она называет тот предмет, который забыла?

— Она хочет забрать свой…

Ее руки замерли.

— Свой что? Может, перемотаем назад?

Девушка издала тихий невнятный звук — не гласный и не согласный.

— Она говорит — не надо… Они уезжали куда-то на выходные.

Дитта кивнула, чем-то очень довольная. Она обернулась и посмотрела на Лунд, очень уверенно двигая пальцами.

— Она говорит, что после этого оставила свой паспорт в тумбочке в квартире.

Для Лунд это было неожиданностью.

— Паспорт? Вы уверены в этом?

Дитта уже вернулась к экрану, увлеченная диалогом.

— Ее самолет улетает вечером, — переводил управляющий.

— Самолет? Куда?

Девушка теперь озадаченно хмурилась. Лунд остановила запись, чтобы она передохнула.

— Не торопитесь, я подожду.

— Она хочет, чтобы вы включили видео.

Лунд нажала на клавишу.

— Мужчина спрашивает, куда она едет. Но она опять просит ключи. Она говорит, что встретила другого. Что она очень любит его и хочет уехать с ним.

Два человека на экране, любовь и ненависть в одном кадре. За кадром оба мертвы.

— Он опять спрашивает, куда она улетает.

Лунд закрыла глаза, слишком велико напряжение.

— Она говорит Париж. Но Париж…

Дитта перестала жестикулировать и сердито поджала губы.

— Что Париж?

— Это не Париж. Она обманывает.

— Откуда вы знаете?

Девушка показала на экран.

— Когда она говорит, то не смотрит ему в глаза.

Лунд кивнула. Руки Дитты снова взлетели.

— Так же как вы, когда сказали, что забыли удостоверение и что сегодня у вас выходной.

Девушка из прачечной сидела перед ноутбуком с гордым видом.

— У меня ведь не будет из-за вас проблем? — спросил управляющий.

— Нет, — ответила Лунд. — Обещаю.

Сидя на жестком сиденье «фольксвагена», по дороге в город, она позвонила Майеру:

— В тот вечер Нанна собиралась куда-то лететь. О том, куда она направлялась, Хольку она соврала.

В телефоне послышался звук, как будто стопку бумаг со всей силы шваркнули о стол. Майер включил громкую связь. Наверное, показывал ей неприличные жесты, глядя на телефон.

— До сих пор ничто не указывало на то, что она собиралась в путешествие.

— Она попрощалась с родителями, с одноклассниками, с Кемалем, с Хольком. И вы тоже это видели.

— Я? Ну ладно, а с кем она хотела лететь?

— Запросите списки пассажиров на эту дату, пообщайтесь с авиалиниями.

— Конечно. Мне вообще нечего делать.

— Вы проверили старые дела?

— Как раз сейчас читаю. Не нахожу никакой связи. Исключение — велосипед Метты Хауге, и, честно говоря…

— Узнайте, куда были рейсы и с кем она собиралась лететь. А что касается Хауге…

В телефоне раздался негромкий щелчок.

— Майер? — произнесла Лунд в микрофон гарнитуры. — Майер?

Комната Нанны снова менялась. Пернилле наконец вняла доводам мужа, принесла снизу несколько коробок, стала аккуратно укладывать туда вещи дочери. Она открывала, вынимала, сортировала, передвигала…

На столе Нанны стоял глобус с чернильными звездочками на тех городах, где она хотела побывать. Лондон и Рим, Нью-Йорк и Пекин.

Пернилле покрутила шар, этот простой кусок пластика, положила его в коробку. Потом прошла в гостиную, огляделась.

Вся их жизнь прошла в этих стенах; здесь появилась Нанна, потом мальчики. Эти стены помнят их объятия и ссоры из-за пустяков, их боль и радость.

На дверном косяке разноцветные полоски: красным фломастером отмечали рост Нанны, зеленым — Антона, синим — Эмиля. Полицейские цифры и метки, заполонившие дом после трагической вести, исчезли. Теперь она снова могла смотреть на свой дом, не натыкаясь постоянно на напоминания о жестоком мире за окном.

Не следует ждать от жизни ровного течения, она постоянно меняется, или это уже не жизнь. Когда их семья оказалась затянутой в трясину кошмара, Пернилле совсем забыла об этом. А может, забыла еще раньше, убаюканная комфортом их тесной квартирки над грязным, шумным гаражом. Забыла, пока растила детей, пока кормила Тайса, пока наслаждалась его сильными руками, когда они оставались вдвоем.

Жизнь, как и время, никогда не стоит на месте. Ты либо двигаешься вместе с ней, либо она потечет мимо, оставив тебя вязнуть в холодном бесплодном песке.

Она спустилась в гараж. К Тайсу как раз пришла агент по недвижимости, они разговаривали в конторе. Пернилле постучалась, вошла и села на стул.

— Мой опыт подсказывает, — говорила женщина, — что вам следует принять предложение. Да, мы ожидали большего. Но рынок сейчас не в лучшем состоянии, а вам надо срочно расплачиваться с банком.

— Эти банки… — пробормотал он.

Она с улыбкой обратилась к Пернилле:

— Теперь, когда все закончилось, можно и с финансами разобраться.

Лицо Пернилле застыло.

— В смысле, я, конечно, не имела в виду, что… — поспешно добавила женщина.

— Когда они собираются въезжать? — перебил ее Бирк-Ларсен.

— Очень скоро. Что касается денег…

Пернилле вдруг вскинула голову.

— Нам нужно это обсудить, — сказала она. — Вы не могли бы оставить нас на минуту?

Женщина казалась удивленной, но все же вышла.

— Проклятые банки, — пробормотал Тайс.

На столе лежали чертежи, схемы, несколько фотографий, сделанных для продажи дома.

— Я ведь так и не видела его как следует.

— Да…

— Какой он? Красивый? Там есть сад?

— Это Хумлебю. Три этажа…

— А мальчикам там понравилось бы?

— У них у каждого была бы своя комната. Они могли бы играть в железную дорогу. Конечно, им бы там понравилось.

— И школа совсем рядом…

— Пернилле… — Он бросил взгляд на женщину за стеклянной перегородкой. — Эта мегера сказала, что нашла покупателя. Цена мизерная, но… — Она молча слушала. — В банке были бы довольны.

Она перебирала фотографии на столе. Серый кирпич, сад.

— Но если ты передумала…

— Нет, нет. Соглашайся. — Она посмотрела на него. — Нам ведь нужны деньги?

— Деньги, — повторил он с бессильной яростью.

Лунд нашла таксиста Леона Фреверта возле остановки туристических паромов в Нюхауне. Он полировал свой «мерседес», стоящий в ряду других машин в ожидании клиентов, и не желал разговаривать. После трех односложных ответов Фреверт наконец не выдержал:

— Я уже сообщил вам все, что знал. Она села ко мне в машину, и я отвез ее по адресу. Что еще я могу добавить?

— У нее была сумка?

Он уставился на идеально чистое лобовое стекло. Лунд невольно вспомнила Дитту. Фреверт ни разу не посмотрел ей в глаза.

— Прошло почти три недели. Чего вы от меня ждете?

— Так была у нее сумка или нет?

Он отложил тряпку и наконец взглянул в ее сторону:

— Может, и была, кошелек-то она достала откуда-то. Не знаю.

— Я имею в виду дорожную сумку, или чемодан, или рюкзак.

— Нет, ничего этого не было.

— Вы точно помните?

— Если бы что-то такое было, я бы убрал это в багажник.

Очередь такси продвинулась. Теперь Фреверт был вторым.

Она ни минуты не сомневалась, что он давно бы уехал, будь у него такая возможность.

— Она ничего не говорила о своих планах?

Он казался более худым, чем она запомнила. Измученным.

— Я уже сказал: ратуша и улица Грённинген. Это все.

Первая машина в очереди уехала. Следующим был Фреверт.

— А про аэропорт она ничего не говорила?

— Точно нет. Я бы вызвался ее отвезти. Это хороший рейс. — Он почесал жидкие волосы. — Хотя… ваш вопрос мне напомнил…

— Что?

— Она попросила меня подождать.

— Подождать?

— Да, теперь я припоминаю. Она сказала, что ей надо забежать в одно место поблизости, всего на минуту, и попросила подождать ее. — Он засмеялся. — Это в пятницу-то вечером? Я и так пошел девчонке навстречу, когда она заезжала в ратушу. В такое время куча клиентов, не мог же я из-за нее простаивать. — И вдруг его словно осенило, он побледнел. — Господи, а если бы я подождал?

— Куда Нанна хотела ехать дальше?

Фреверт напряг память:

— Кажется, она говорила про Центральный вокзал.

Вокзал был напротив парка Тиволи. Лунд видела только одно объяснение тому, зачем Нанне Бирк-Ларсен мог понадобиться Центральный вокзал.

Она сразу направилась к камерам хранения. За стойкой стоял парень в синей униформе, вид у него был очень важный. Он сообщил Лунд, что после трех дней хранения все вещи изымаются из ячеек и отправляются в хранилище.

— Если вы дадите мне ключ от ячейки, я поищу ваши вещи, — добавил он. — За это взимается дополнительная плата.

— Ключа у меня нет.

— Тогда назовите номер ячейки.

— И номера я не знаю.

— В таком случае, — торжествующе провозгласил парень, — вы ничего не получите.

— Это дорожная сумка. Ее сдали примерно тридцать первого октября.

Ему было лет восемнадцать. За его спиной она видела полки с невостребованными вещами — ряд за рядом, уставленные сумками и чемоданами.

— Она вообще ваша, эта сумка?

— Если вы позволите мне зайти внутрь и скажете, где искать, я сама найду.

Он сложил на груди руки:

— А больше ничего не хотите? Бесплатный билет первым классом в Хельсингёр?[6] Чизбургер?

Она достала визитку, протянула ему:

— Я Сара Лунд. Вы нам звонили по поводу подозрительной сумки.

Он изучил визитку и сунул в карман.

— Как насчет удостоверения?

Она уже начала перелезать через металлическую вертушку справа от стойки.

— Я сама могу поискать эту сумку.

Она проскочила мимо приемщика внутрь, игнорируя его вопли, сразу направилась к дальним рядам, стащила наугад какую-то сумку. Дата на полке стояла недавняя. Значит, багаж Нанны должен быть где-то здесь.

— Эй вы! Немедленно остановитесь! Я официальный представитель железной дороги!

— Да я же пытаюсь вам помочь, — бросила через плечо Лунд, быстро двигаясь между рядами.

— Все, я начинаю сердиться!

Он встал перед ней, сложив ручки-прутики на груди.

— Ты начинаешь сердиться? — заорала она ему. — Я делаю им одолжение, приезжаю сюда в свой законный выходной день, а какой-то прыщавый сопляк будет мне указывать. А не пойти ли тебе на каруселях покататься, сынок? Не мешай взрослым заниматься делом.

Он покраснел, замахал руками и возмущенно залепетал:

— Вы… о… Вы!

— Давай-давай, Микки-Маус заждался, — сказала она, кивая в сторону парка Тиволи.

— Стойте здесь! — завопил он. — Я иду за начальством!

Нужно было спешить. Сумок много. Почти все черные. Такие обычно покупают мужчины. Нанна же была красивой девушкой и любила красивые вещи.

Возле стойки слышались возмущенные голоса. Лунд уже почти бежала и вдруг увидела его. Небольшой розовый чемоданчик от модного дизайнера. Такой вполне мог купить Йенс Хольк на деньги муниципалитета.

Она взглянула на табличку с именем. С одной стороны было написано: «Фредериксхольмская гимназия», с другой: «Вестерброгаде, 96». Адрес Лотты. Да, Нанна хранила вещи здесь, она не хотела, чтобы Тайс и Пернилле о чем-нибудь догадались.

Лунд рванула чемодан с полки и бросилась к выходу, не обращая внимания на парня, который истошно верещал что-то и потрясал кулаками ей вслед.

Вопреки ее опасениям, Майер ответил на звонок.

— Вы получили списки пассажиров? — спросила она.

— Нет.

Тон у него все же был недовольный.

— Вы куда-то едете, Майер?

— Сегодня в SAS[7] забастовка, туда не дозвониться. Я еду в аэропорт. Довольны?

— Хорошо. У меня ее багаж.

Она уже сидела в зеленом «фольксвагене», глядя в открытый чемодан рядом на пассажирском сиденье.

— Какие-нибудь намеки есть, куда она собиралась? — спросил он.

Альбом для рисования. Кроссовки. Купальник. Теплая одежда. Почти все вещи с ценниками. Она перечислила все Майеру.

— Может, есть предположения, с кем она хотела лететь?

— Нет.

Лунд взяла упаковку резиновых перчаток, захваченных из дома, разорвала ее зубами, вытащила одну пару, натянула на руки.

— Я собираюсь спросить об этом Бирк-Ларсенов.

— Нет, Лунд! Только не их, ради всего святого! Вчера я сказал им, что дело закрыто. Оставьте их в покое, они и так намучились.

— Да, понятно… Что-нибудь придумаю.

— Лунд!

Ровно в назначенное время Бирк-Ларсен остановил свой фургон напротив индийского ресторанчика. Зазвонил телефон.

— Тайс… — это была Пернилле. — Банк не станет больше помогать нам.

— О чем ты?

— Они не станут помогать нам с домом. Может, возьмем кредит на фирму?

— У фирмы и без того набрано кредитов. Мы же решили продавать дом, ты забыла?

Ее голос звучал спокойно, почти радостно.

— Я сейчас здесь, в нашем доме. В Хумлебю. Ты не повесил занавески.

— Занавески! Вы, женщины, только о занавесочках думаете. А там ведь еще и водопровод, и электричество, и…

— Но даже без занавесок здесь замечательно!

Бирк-Ларсен остановился посреди улицы, сначала расплылся в широкой улыбке, а потом рассмеялся прямо в хмурое зимнее небо.

— Женщины, — сказал он.

Он ловил ее счастливый голос, доносящийся из трубки, видел любимое лицо в этот момент.

— Девочка моя…

Он не называл ее так уже сто лет.

— Девочка? — эхом повторила Пернилле. — Я откликаюсь на девочку?

— Раньше откликалась, почему нет? Знаешь, что я собираюсь сделать, девочка моя? Сейчас позвоню в агентство и скажу, что дом не продается. И пусть засунут свои комиссионные себе в задницу!

Тишина.

— Если ты не против.

Тишина.

— Если, конечно, — повторил он неуверенно, — ты не против.

— Это целый дом, Тайс. У нас никогда не было своего дома. А как же деньги?

— Я что-нибудь придумаю.

— Откуда мы возьмем столько денег?

— Раньше ты никогда об этом не спрашивала. Зачем же сейчас начинать?

— А тогда можно я приведу сюда мальчиков после обеда? Ты сможешь приехать? Давай покажем им дом вместе. Сможешь?

Он увидел в широком окне ресторана Амира. Юноша был так же уныл и встревожен, как прошлым вечером. Рядом с ним стоял отец — не намного счастливее, чем сын.

— Конечно, — сказал Бирк-Ларсен.

Опустив телефон в карман, он хлопнул в ладоши, улыбнулся малознакомым людям и почувствовал себя… живым.

Он знал места, где можно найти деньги. Не в первый раз оказывался в трудной ситуации, не в первый раз приходилось обращаться к определенным людям, чтобы не потонуть в бурных водах бизнеса. Просто придется сделать еще несколько звонков, еще более полезных.

Через дорогу, у входа в ресторан, о чем-то спорили Амир и его отец. Пожилой индиец, тыча пальцем в грудь сына, кричал так громко, что Бирк-Ларсен слышал его с другой стороны улицы, только ни слова не понял на чужом языке. Потом отец схватил Амира за руку, тот вырвался и яростно выругался на датском.

Двое детей в коробе трехколесного велосипеда навсегда застыли на фотографии, вклеенной в стол. Они все вырастают, все куда-то уходят, и кто-то — в бесконечную ночь.

Амир пересек дорогу, подошел к нему.

— Что-то случилось? — спросил Бирк-Ларсен.

— Давайте уедем отсюда.

И они забрались в алый фургон.

Скоугор по телефону искала пропавшее приложение к протоколу Стокке. Мортен Вебер целый час провел с людьми Бремера, пытаясь прояснить ситуацию. Маи Йуль, предоставленная сама себе в кабинете Хартманна, теряла терпение.

— Что у старика на уме? — спросил Хартманн.

— Бремер сейчас начинает разбирательство в департаменте Холька, — сказал Вебер. — Твое присутствие обязательно. От тебя ждут извинений и опровержения, в противном случае подадут на тебя иск за клевету.

Хартманн помахал Маи: уже иду. В ответ получил слабое подобие улыбки.

— То есть мне придется при всех взять свои слова обратно как последнему кретину?

Вебер покачал головой:

— Ну зачем же так прямолинейно, Троэльс. Мы можем сказать, что после ареста по ложному обвинению ты испытываешь сильный стресс. Бремер получит, что ему надо, и даже выразит тебе сочувствие.

— Это невозможно.

Маи Йуль пришла примерно с теми же соображениями, и не исключено, что они тоже исходили от самого Бремера.

— Не загоняйте себя в угол, Троэльс.

— Бремер знал, что я невиновен, и осознанно допустил, чтобы я сидел в тюремной камере в ожидании обвинения в убийстве. А сам мог в любой момент снять трубку и…

— Вы так говорите. Но можете ли вы это доказать?

— Он думает, что мы ему принадлежим, Маи. И возможно, он не далек от истины.

— Я призываю вас быть практичным. Мы все сожалеем о том, что произошло. Но вам нужны друзья. Не лишайте себя…

— Что именно вы предлагаете мне сделать?

Вошла Скоугор.

— Не сейчас, — сказал Хартманн, едва глянув на нее.

— Как раз сейчас.

Она улыбалась. У нее в руках были листы с печатным текстом, а в глазах…

— Продолжайте, Маи.

— Если вы передумаете, мы сможем остановить иск за клевету. И о нем никто даже не узнает.

Хартманн принял из рук Скоугор бумаги, начал читать.

— В совете Бремер и шесть его заместителей, каждый во главе своего департамента. Образование он вам больше не даст, на это место он прочит меня. Но вы тоже что-нибудь получите, например… бывший департамент Холька, по охране окружающей среды.

— Тот, кто возглавлял этот комитет последним, достиг многого, — заметил Хартманн, все еще читая бумаги.

— Я очень хочу вам помочь. Но есть люди, которые считают, что вы этого не стоите. Докажите, что те люди ошибаются, а права я. Давайте сделаем все как следует. Напишите проект заявления, хорошо?

Он едва шевельнул головой, вряд ли можно было назвать это движение кивком. Но она ухватилась и за это, удовлетворенно закивала в ответ и, надевая жакет, сказала:

— Вот и отлично. Скоро увидимся, — и ушла.

Хартманн смотрел на мир за окном и думал о возможных путях, о выборе, который нужно делать каждый день, снова и снова.

— Троэльс?

Вошел Вебер, а он даже не заметил этого.

— Скоро начинается слушание. Нам нужен план действий.

Так как Хартманн не ответил, Вебер сказал громче:

— Алло, есть тут кто-нибудь?

— Да, — отозвался наконец Хартманн. — Вот план. Скажи Бремеру, что мы подготовим опровержение, но чуть позже.

Вебер прищурился:

— Решил отказаться от своих обвинений?

— Потом.

— Понятно… — протянул Вебер.

Она прошла через гараж, не обращая внимания на неприязненные взгляды мужчин в красных комбинезонах, поднялась по лестнице, позвонила в дверь.

— Добрый день, Пернилле. — Лунд улыбалась и вообще старалась казаться дружелюбной. — Я не вовремя?

— Мы переезжаем. Я собиралась посмотреть дом.

— Нам нужно пронумеровать все вещественные доказательства по делу. Это простая формальность.

— Что?

Пернилле стояла не вплотную к двери — это была возможность, которую Лунд не упустила, протиснулась внутрь, встала посреди кухни. Сколько же тут вещей! Маленькие вазочки, цветочные горшки, силуэты животных на стекле, блюда на этажерке. Она никогда бы не смогла создать такой уютный дом.

— Мне придется еще раз осмотреть вещи Нанны. Это в самый последний раз, обещаю.

— Майер говорил, вы больше не занимаетесь нашим делом.

— С завтрашнего дня. Сегодня это еще моя работа. Он не сказал? — Она не знала, поверила ей Пернилле или нет. — Это все формальности. Сегодня вам неудобно? На самом деле я все могу сделать без вас. Если вам некогда…

— Да, мне пора уходить. Почти все ее вещи убраны в коробки. Вы закроете за собой дверь?

— Конечно. — Лунд обвела взглядом кухню. — Ваша новая квартира больше этой?

— У нас будет свой дом.

— Я уверена, там будет замечательно.

Пернилле не ответила на ее улыбку.

— Не забудьте захлопнуть дверь, — сухо напомнила она.

Лунд послушала, как стихают шаги внизу. Удостоверившись, что осталась одна, она сняла куртку и взялась за первую коробку. Высыпала шкатулки, книги, дневники на потертый ковер. Просмотрела каждую вещь. И так все шесть коробок.

Полтора часа спустя она в растерянности сидела посреди комнаты Нанны, а вокруг нее валялись вещи, словно их расшвырял в истерике ребенок. Ничего. Никаких намеков на тайного любовника, ничего о будущей поездке.

Лунд опустила лицо в ладони, ей хотелось кричать.

Потом она выпрямилась и стала смотреть своими большими немигающими глазами на все вместе и на каждый предмет по отдельности. Думай. Думай как Нанна. Смотри. Представляй.

Отброшенный ей получасом ранее, в углу лежал голубой пластмассовый глобус с чернильными звездочками на самых известных городах — наверняка тех, в которых Нанна мечтала побывать.

Это был не только глобус, но и лампа, из задней половины шара выходил электрический шнур. Лунд взяла глобус, поставила на стол, нашла розетку и включила свет.

Лампа осветила изнутри разноцветные пятна стран и континентов. Лунд медленно вращала шар на ножке. Америка, Австралия, Азия, Африка…

Почти всю Южную Атлантику накрывала большая прямоугольная тень.

Бумаги? Письма? Документы?

Вот он, тайник подростка, планирующего побег.

Лунд потрясла глобус. Выдернула шнур из розетки, стала искать способ заглянуть внутрь шара. Нанна, конечно же, знала этот способ. Знала, как разобрать его и снова собрать так, чтобы никто не заметил.

Только Нанне было девятнадцать, у нее были тонкие ловкие пальцы. Рассердившись, Лунд оставила попытки найти секретный способ Нанны, схватила глобус и ударила его об стол.

Пластик не выдержал. Мир распался на две части по линии экватора. Две равные половины не были равноценны, так как Южное полушарие хранило тайник.

Последняя пара перчаток натянута на руки. Она положила все, что было в тайнике, на пол, сама села на ковер и стала рассматривать страницу за страницей, предмет за предметом.

Письма и открытки. Валентинка. Цветок. Фотография — очень старая. Светловолосая девочка лет четырех или пяти, рядом — смуглый мальчик, робко держит ее за руку. За спинами малышей — детская площадка, качели и песочница. А сами они — в красном коробе велосипеда «Христиания».

Лунд так углубилась в размышления, что не слышала шагов за спиной, не сразу заметила, что через ее плечо заглядывает Пернилле Бирк-Ларсен. А когда заметила, то спросила:

— Кто это тут рядом с Нанной? — Она поднялась с пола с фотографией в руке. — Это ведь Нанна?

Пернилле в ужасе осматривалась: все разбросано, пустые коробки навалены в углу горой, в дом вернулся хаос.

— Что это за мальчик, Пернилле?

— Вы говорили, что дело закрыто?

— Кто он?

Пернилле наконец взяла снимок, посмотрела:

— Амир. Малыш из семьи иммигрантов из Азии, они живут тут недалеко. Нанна его очень любила. Они тогда были… — На этом слове она запнулась. — Они были совсем детьми.

— Где сейчас Амир? — спросила Лунд.

Майер позвонил ей, когда она уже вернулась в машину:

— Нанна собиралась лететь не из Каструпа. У нее было забронировано место на рейс одной на бюджетных авиалиний — из Мальмё в Берлин. Вылет в час тридцать в ночь с пятницы на субботу. На этот рейс, кроме Нанны, не явился еще один пассажир.

— Амир, — сказала она.

Долгая пауза.

— Я терпеть не могу, когда вы так делаете. Он живет через две улицы от Бирк-Ларсенов. Но вы это наверняка тоже знаете.

— Амир эль-Намен. Вчера он заходил к Бирк-Ларсену. Он переезжает и обратился в их фирму. Почему-то он очень хотел, чтобы работу выполнил именно Тайс.

— Где вы?

— Рядом с управлением. Спускайтесь.

Майер смотрел вглубь длинного коридора — стены из темного мрамора, светильники. Пройти мимо кабинета Брикса невозможно. Правда, там тихо, может, шефа нет на месте…

— Что происходит?

Брикс подошел сзади, и Майер от неожиданности подпрыгнул:

— Если вы о Лунд, то я ее не видел. Клянусь.

— Мне только что звонила мамаша Бирк-Ларсен. Где Лунд?

Брикс встал у него на пути.

— Объясните сейчас же.

— У меня тут встреча через пять минут. Давайте я объясню вам позже.

Брикс перегородил ему дорогу:

— Нет, сейчас.

— Нанна собиралась кое с кем в Берлин…

— Плевать мне на Берлин. С вокзала сообщили о хищении багажа. И похититель не кто иной, как Лунд. А теперь забудьте о своей неуместной преданности и скажите мне, где она.

Майеру это не понравилось.

— При чем здесь преданность, когда есть факты? Хольк не знал, что Нанна улетает из Мальмё, поэтому поехал в Каструп. Вот… — Он открыл папку, которую нес Лунд. — Это кадры, сделанные системой видеонаблюдения аэропорта. Здесь четко виден Хольк. Отличное качество, ошибки быть не может.

Понурый политик стоит, облокотившись на стойку информации в зале отправлений. Вот он трет глаза возле билетных касс. А вот, никому не нужный, всеми забытый, сидит на блестящей скамье возле лифта.

— Йенс Хольк пробыл в аэропорту до двух часов ночи. Ни с кем при этом не встречался и не общался.

Брикс рассматривал снимки.

— Он не убивал Нанну Бирк-Ларсен, — сказал Майер. — Я позвоню вам, хорошо?

Ответа не последовало, и тогда он ушел.

Амир назвал Бирк-Ларсену адрес в промышленной зоне в округе Амагер. Разговаривать он не хотел, сидел, сжимая свою студенческую сумку, и мрачно смотрел на проносящиеся за окном низкие дома и заводские строения.

А Бирк-Ларсен любил хорошую беседу, когда сидел за рулем, и был твердо намерен поболтать.

— Значит, ты уезжал в Лондон? А мне так и не довелось… Когда-нибудь…

— Я учился в колледже. Это отец настоял.

— И ты только что вернулся?

Он никак не мог понять, почему вещи Амира находятся в таком отдаленном районе. Странное место для хранения столов и стульев.

— Нет. Я приехал еще летом.

— Странно, что я тебя ни разу не видел.

— Да.

— Что же ты не заходил к нам, Амир? Нанна была бы рада. Помню, как вы славно играли вместе. — Он засмеялся. — Ох и доставалось же тебе от нее. Кукол она терпеть не могла, ты знаешь. Вот я и говорил всегда, что куклы ей ни к чему, потому что у нее есть ты.

Оказывается, он снова способен шутить. И шутка неплохая получилась. Но Амира она не рассмешила.

— Ты встречался с ней, когда вернулся?

Парень снова уткнулся в окно, глядел на безжизненную землю позади редких фабричных корпусов. Бирк-Ларсен сверился с адресом, который назвал Амир, поискал указатели, номера домов.

— Нет? Ну что ж, почти приехали.

Закрытые ворота, за ними то ли склад, то ли заброшенное промышленное строение. Бирк-Ларсен снова посмотрел на адрес:

— Номер семьдесят четыре. Это здесь?

Амир замер на пассажирском сиденье, прижимая к себе сумку, будто в мире ничего более ценного не существовало.

— Амир? Это правильный адрес? Здесь мы должны забрать столы для твоей свадьбы? Что…

Он плакал. Плакал так же, как в детстве, когда своевольный характер Нанны заводил ее слишком далеко. Крупные слезы выкатывались из-под студенческих очков в черной оправе.

— Свадьбы не будет. Ее отменили.

Бирк-Ларсен пребывал в полном недоумении.

— Амир… Тогда я не понимаю, зачем мы сюда приехали.

Юноша снял с плеча ремень сумки, открыл ее.

— Я хотел… — пробормотал он и умолк снова.

— Чего ты хотел? Чего, Амир?

— Я всегда боялся вас, — сказал Амир. — И когда мы были детьми и Нанна приводила меня в ваш дом. И этим летом, когда вернулся из Англии. Боялся к вам зайти, думал, что вы скажете… что сделаете, когда… когда узнаете.

Бирк-Ларсен прищурился:

— Что я узнаю?

— Обо мне и о Нанне. Она всегда говорила, что бояться нечего. Что вы потом привыкнете. Что вы и ваша жена были точно такие же когда-то — глупые и влюбленные. Но…

Он совсем по-детски вытер рукавом мокрые щеки.

— Я все равно боялся и думал… что будет только хуже. Когда вы узнаете…

— Что, черт возьми?

— Она любила меня. Сына иммигрантов с соседней улицы. Мы собирались сбежать. Но потом…

Он достал из сумки и сунул в руки Бирк-Ларсену большой белый конверт, внутри которого что-то лежало. И еще какой-то чехол.

— Потом что-то… я не знаю…

Он отстегнул ремень безопасности, выбрался наружу, встал у закрытых на висячий замок ворот, уставившись на обитое металлическими листами строение, которое ничего не значило в его жизни. Каким-то образом Бирк-Ларсен понимал, зачем Амиру это понадобилось.

Конверт был адресован ему и Пернилле. Внутри лежала маленькая цифровая видеокассета. В чехле оказалась видеокамера. Кассета вставилась легко. Он нашел кнопку «Старт». Нажал ее. И его сердце остановилось.

Холодный день. То есть не так давно снято. Нанна в плотном пальто, волосы разметались на ветру, такая взрослая.

— Уже снимаешь? — спрашивает она.

Ей отвечает голос за кадром — Амир. Он немного напряжен, судя по интонации, пытается сообразить, как включить запись.

— Да.

Она кивает. Делает глубокий вдох. Улыбается. Улыбка женщины, не девочки. Смотрит прямо в объектив, и кровь в жилах Тайса Бирк-Ларсена леденеет, когда он слышит голос, который больше никогда не чаял услышать.

Такая красивая, такая счастливая, полная надежд. Он почувствовал, как отчаянное чувство утраты накатывает на него с новой силой.

Она говорит смеясь, голос шаловливый:

— Привет, мама. Привет, папа. — Подмигивает. — Привет, Антон и Эмиль, лучшие в мире телепузики!

А потом вдруг становится такой серьезной, что глаза Тайса Бирк-Ларсена вмиг обжигают слезы.

— Когда вы это увидите, будет понедельник. Вы думаете, что я в гимназии. Но я не там. — Она качает головой из стороны в сторону, хитро улыбаясь, как всегда делала, когда хотела настоять на своем. — Я знаю, вы будете сердиться на меня. Но вы не волнуйтесь. Я вас очень люблю. И со мной все в порядке. Я с Амиром. С малышом Амиром. — Опять улыбка — нежная. — Моя первая любовь. Он вернулся этим летом. Мы встретились…

Ее глаза передвинулись на человека за камерой. Она выглядит смущенной и поэтому смеется.

— Мы не виделись три года, а казалось, что не расставались вовсе. Ты всегда мне говорила, мама: когда это случается, ты сразу понимаешь. И тогда не имеет значения, что думают остальные, что думает весь мир. Когда это случается, когда ты находишь свою половинку, ничто тебя не остановит. И еще ты говорила, что это нельзя упускать.

Низкий гортанный стон поднялся из легких Бирк-Ларсена. Ее голубые глаза смотрят в объектив, прямо ему в душу.

— Мы всегда любили друг друга. Просто нам понадобилось время, чтобы это понять. Мамочка, мне кажется, ты всегда это знала. У Амира есть друг, у которого мы сможем пожить. Я не знаю, как долго. Наверное, пока все не утрясется.

Он подносит камеру ближе, словно какая-то иррациональная часть его мозга верит в то, что перед ним Нанна. Его доченька, живая.

— Я хочу, чтобы вы знали: еще никогда я не была так счастлива. Прошу вас, пожалуйста… Надеюсь, вы меня простите. Думаю, вы сможете. Ведь вы сами убежали из дома. Я помню, как ты рассказывала мне об этом, мама, и в твоем взгляде было столько любви.

Она протягивает руку, прикасается к невидимому человеку за кадром.

— Если мы с Амиром сумеем быть такими же влюбленными и счастливыми, как вы…

Теперь она плачет, а он никогда не мог видеть ее слез.

— Пока, мама, папа. — Она шлет в объектив воздушный поцелуй. — Целую вас, телепузики. Скоро позвоню. Я всех вас так люблю.

Слезы и смех. Камера сдвигается, в кадре появляется стена, изрисованная граффити, ряд велосипедов — это в двух кварталах от их дома в Вестербро, он узнал кирпичную кладку.

А потом Нанна и Амир вместе. Она радостная, искрится надеждой. Он тих и застенчив и не в силах отвести от нее глаз.

Трясущимися руками Бирк-Ларсен положил камеру на пассажирское сиденье, уткнулся лицом в ладони и зарыдал.

Слушание вел сам Поуль Бремер. Пиджак на спинке кресла, синяя рубашка, без галстука — мужчина, занятый делом.

— Теперь мы выслушаем администратора департамента, Герта Стокке. Пригласите Герта, пожалуйста.

Серый человек в сером костюме вошел в комнату, сел.

— Вы знакомы с процедурой. Мы расследуем деятельность департамента охраны окружающей среды, которым руководил Йенс Хольк, и просим вас пролить свет на некоторые моменты.

Стокке кивнул, обвел взглядом сидящих за столом членов совета:

— Как видно из документов, у нас с Хольком состоялась беседа, в которой я попытался донести до него, что мною замечен ряд нарушений с его стороны. Но он не хотел ничего слышать. Я не смог убедить его.

— А потом? — спросил Бремер.

Стокке надул щеки, произнес, тщательно взвешивая слова:

— Я еще не раз поднимал этот вопрос. Но он по-прежнему не был склонен к обсуждению. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что следовало проинформировать кого-то еще… Я приношу свои искренние извинения за то, что этого не сделал. В настоящее время мы разрабатываем систему…

— И сам Хольк, — перебил его Бремер, следящий за тем, чтобы диалог двигался в нужном ему русле, — как мы теперь понимаем, обладал крайне агрессивным темпераментом, убедить его в чем-то было непосильной задачей.

— Он отличался категоричностью, — согласился Стокке. — И очень решительно заявил мне, что все уладит сам. Я не мог не поверить ему.

Бремер сложил под подбородком ладони, словно священник на исповеди.

— Я думаю, мы все вынесли урок из этого эпизода. Насколько я понимаю, вы сделали все возможное в вашем положении. Вопросов у нас больше нет. Благодарю вас…

Хартманн поднял руку:

— У меня есть вопрос, если не возражаете.

Бремер выдержал паузу, потом обронил:

— Прошу, Троэльс.

— Просто хочу еще раз уточнить. Значит, вы никому не сообщали о действиях Холька?

— Никому.

Хартманн взял в руки папку, лежащую перед ним:

— Прошу всех ознакомиться с одним документом. — Он обошел стол, раздавая всем копии, и первому — Стокке. — Это протокол встречи Герта Стокке с Бремером. Они обсуждали посадку деревьев. В протоколе имеются отсылки к приложению, которое отсутствовало в архиве. Я полагаю, оно затерялось, не так ли, Герт?

— Я должен проверить…

— Не нужно. — Хартманн взял со стола вторую папку. — Я уже разыскал пропавшее приложение.

Стокке моргнул.

— Оно хранилось в надежном месте, и поместил его туда не кто иной, как сам администратор департамента. — Жест в сторону Стокке. — Вы, Герт.

Чиновник впился глазами в копию документа.

— Позвольте мне освежить вашу память, — продолжал Хартманн. — Это краткий отчет о вашем докладе Бремеру, в котором вы обращали внимание мэра на «вызывающие беспокойство обстоятельства в действиях Холька», как вы сами пишете. В частности, вы уведомили господина Бремера о ежемесячном перечислении пяти тысяч крон госслужащему Олаву Кристенсену, работающему в департаменте образования — в моем департаменте, но при этом никто из моих сотрудников ничего об этом не слышал. Также вы отмечаете, что нигде не было указано вразумительных оснований для дополнительных выплат Кристенсену.

Бремер налился краской и молчал. Хартманн обратился к остальным членам совета:

— Это приложение не было частью официального протокола встречи, но оно стало тайной страховкой Герта Стокке. Он хотел быть уверенным, что, если что-то случится, его не обвинят в бездействии. — Хартманн схватил листок и потряс им в воздухе. — Вот оно, это приложение. И оно доказывает, что господин Бремер знал о неправомерных действиях Холька задолго до того, как они стали очевидными для всех. Оно доказывает, что мэр скрыл от полицейских информацию, с помощью которой они смогли бы гораздо раньше найти убийцу Нанны Бирк-Ларсен. — Он посмотрел Бремеру прямо в глаза. — У господина мэра есть комментарии? Нет?

Бремер растерянно молчал.

— Что ж, — сказал Хартманн, вставая из-за стола, — спасибо за внимание.

Лунд и Майер искали Амира. После поездки с Бирк-Ларсеном он вернулся в город, сел в свою машину. И после этого его никто не видел. Они уже побывали в ресторане его отца и на кладбище — ничего.

Они колесили по Вестербро, когда Майеру позвонил дежурный:

— Вышка засекла его мобильный возле Торнбю. Это недалеко от аэропорта. Может, он решил скрыться…

Он развернул машину, направил ее в сторону трассы на Каструп. Лунд думала. Вспомнила фотографию двух детей в красном велосипеде.

— Он не едет в аэропорт.

— Но телефон…

— Я знаю, где он.

Дороги были полупустыми. Они добрались до места за двадцать пять минут. Догадавшись о цели поездки, Майер насупился и весь остаток пути угрюмо молчал. Машина мчалась по узким грунтовкам, вдоль каналов и рек, мимо темного леса, где голые деревья не давали укрытия.

Свет фар выхватил из сумрака низкий металлический мост и фигуру на нем.

Майер схватился было за кобуру, но вспомнил, что его пистолет все еще у Брикса. Лунд только покачала головой, вышла и двинулась прямо к человеку над каналом.

У него за спиной лежал букет цветов. Амир сидел на мосту лицом к черной воде, просунув руки через прутья ограды и свесив ноги через край. Совсем как ребенок.

С другой стороны моста остановилась вторая патрульная машина, сверкая синими огнями. Из нее выскочили два человека и помчались к мосту, но Лунд махнула им рукой, чтобы они оставались на месте.

— Амир эль-Намен?

Она жестом велела Майеру забрать документы Амира, а сама присела рядом с ним на корточки, чтобы поговорить.

— Мы из полиции, но все в порядке, мы тебя не подозреваем.

Он не отрываясь смотрел на воду.

— Вас видели в аэропорту Мальмё ночью в ту пятницу.

Она прижалась лицом к ограждению, желая видеть его глаза за толстыми линзами очков.

— Мне нужно кое-что понять, — сказала Лунд. — Кто еще знал? Кому Нанна могла рассказать?

Наконец он повернул к ней лицо.

— Кто еще знал о вашем отъезде, Амир?

— Никто. Мы же не идиоты.

— Должно быть, кто-то узнал. Кто-то следил за Нанной… Или видел вас вместе. Возможно, бывший парень Нанны. Подумай хорошенько.

Он подумал:

— Нас действительно кто-то видел. Но он ничего не знал, это невозможно.

Лунд села почти вплотную к нему:

— Кто это был?

— Это случилось, когда я заезжал за ней, чтобы отвезти ее багаж на вокзал. А он в тот момент выходил из своей машины. Я его не разглядел и не знаю, кто он.

Майер вздохнул.

— Ты хоть что-нибудь разглядел? — спросил он устало.

Амир кинул на него враждебный взгляд:

— Красную форму. Но он все равно ничего не мог знать.

Майер потряс головой:

— Что за красная форма?

— Ну, рабочая форма. Они все так одеты.

— Кто все? — спросил Майер.

— Его люди. Бирк-Ларсена. Они все носят красные комбинезоны.

Через тридцать минут прибыл Брикс и без слов вернул ей полицейское удостоверение.

— Команда подводников уже в пути, как вы просили. Я рассчитываю на результат, Лунд.

— Воду перекроют? — поинтересовался Майер.

— Да, на двадцать четыре часа, не больше. Что сказал парень?

— Мы ищем работника фирмы Бирк-Ларсена. Фирма-перевозчик — это связь.

Брикс посматривал на прибывающие автомобили.

— Связь с чем?

— С делом Метты Хауге. Она переехала из дома отца в город незадолго до своего исчезновения.

Она подождала, пока шеф адаптируется к новому курсу в расследовании.

— При переезде, — сказала она, — мы впускаем в нашу жизнь чужих людей. Как Метта. А Нанна…

Вагн Скербек пытался увязать воедино заказы, графики, зарплаты. Чтобы свести концы с концами, они работали по ночам, неофициально. Приходилось нелегко.

Вернулся Бирк-Ларсен из поездки в доки за наличный расчет, усталый, но все же не такой несчастный, каким Скербек привык его видеть в последние недели.

— Послушай, придется вызывать подмогу, — сказал Скербек. — Столько работы взяли, наши ребята не справятся.

— Ладно, если мы останемся в плюсе.

Скербек кивнул.

— Да, конечно. Не беспокойся, считать я умею.

— Хорошо.

В дверь постучали.

— Иди отдыхай, Тайс. Ты еле ноги волочишь.

Когда Бирк-Ларсен поднялся по лестнице, Скербек открыл дверь.

Мужчина на пороге был худощав, примерно одних лет со Скербеком, с нездоровым землистым цветом лица.

— Я ждал тебя раньше.

— Не мог, был занят. Владелец такси недоволен, требует, чтобы я брал дополнительные смены.

— Ну понятно. Но Тайсу ты нужен больше. Помни, ты перед ним в долгу, так что выкручивайся как знаешь со своим такси, а нас не подводи. Надевай комбинезон, работа ждет.

— Оплата наличкой?

— Да. Само собой.

— Ничего… ну, ты знаешь…

— О чем ты?

— Мне не нужны проблемы, Вагн.

Скербек махнул рукой в сторону раздевалки:

— Просто выполни работу. Иди переоденься. Твою форму еще никому не отдали, хотя от тебя ни слуху ни духу столько времени не было. Это семейная фирма, если забыл.

— Семейная, я понимаю.

Алый комбинезон висел там же, где новичок оставил ее две недели назад, когда в прошлый раз работал на Бирк-Ларсена. Он снял комбинезон с вешалки и на всякий случай проверил именную бирку. Все верно: «Леон Фреверт».

Проходя вдоль каналов, Лунд думала о том, какие тайны могут скрывать эти темные воды. Водолазы работали уже два часа, ныряя в воду с надувных лодок. Криминалисты обследовали поросшие травой и тростником берега. Все было залито сиянием переносных прожекторов.

Даже Янсен, рыжеволосый криминалист, который никогда раньше не выражал недовольства распоряжениями Лунд, начал испытывать сомнения. Около восьми, когда водолазы перемещались на следующий участок, он подошел к ней и сказал:

— Мы обследовали два самых коротких канала. Такими темпами мы далеко не продвинемся.

— Попробуйте сейчас старую дренажную канаву. Двадцать лет назад почти вся эта территория была необитаема. Он наверняка это знал.

— Тут все было необитаемо. Эту местность армия использовала как стрельбище, потому что сюда никто никогда не приходил. Чтобы сбросить здесь машину…

Лунд едва слушала. Она пыталась представить, что могло здесь происходить.

— Не рассчитывайте, что она тоже будет в машине. — Она подумала о Бенгте, который самостоятельно, без ее ведома, разыскал отца Метты Хауге, потому что был убежден в своей правоте. — Не делайте никаких допущений.

Майер еще раз поговорил с отцом Метты и выяснил, что его дочь, переезжая с фермы в город, обращалась в какую-то компанию по перевозке. Старик, конечно же, не помнил, что это была за компания. Однако в полицейском архиве имелась запись о том, что вещи Метты Хауге хранились на складе фирмы «Меркур». Фирма эта давно закрылась.

— Последним ее владельцем значится некая Эдель Лонструп, — добавил Майер. — У меня есть адрес. Может, завтра…

Время приближалось к десяти вечера.

— Едем, — сказала Лунд.

— Не поздновато? — спросил Майер.

— Да. Опоздали на двадцать лет.

Лонструп жила в Сёборге, на краю промышленного района. Ее дом скорее напоминал склад, чем жилище. Металлические ворота были не заперты, как и дверь покосившегося строения в конце подъездной дорожки. Майер вошел первым. Везде ящики и пыльный хлам. То и дело на упаковке мелькал выцветший логотип «Меркур». В глубине коридора за стеклянной дверью горел свет. Они разглядели кухню. То есть здесь действительно жили люди.

К стеклу приникло бескровное лицо в обрамлении морщинистых рук. Потом дверь приоткрылась, и хозяйка выглянула встретить гостей. Судя по серому халату и немытым волосам, гости к ней приходили не часто.

Они сидели на кухне и смотрели, как она ест. Обстановку как будто собирали на свалках: разномастная посуда, скособоченная плита, древний радиоприемник. «Меркур» закрылся десять лет назад после смерти ее мужа. Она заявила, что у нее не осталось ни списка работников, ни каких-либо других документов.

— Куда же они подевались? — спросил Майер.

— Я все выкинула. Зачем хранить эти бумажки? Если вы пришли из-за налогов, то идите на кладбище и говорите с ним, а не со мной.

— Кто-нибудь из ваших работников перешел в фирму Бирк-Ларсена?

— Работников? Какие это работники, всего лишь грузчики. Все они были бродяги. Один день работали на нас, другой на конкурента. И бог знает чем промышляли в остальное время. — Ее лицо застыло, словно она что-то вспомнила. — Вот почему он не с семьей проводил время, а болтался с ними. Там и выпивку находил, и женщин, и что угодно.

— У Бирк-Ларсена они тоже работали?

— Кто такой Бирк-Ларсен?

У женщины не было телевизора, насколько они могли заметить, ни одной газеты вокруг. Этот дом существовал отдельно от внешнего мира.

— А имя Метта Хауге вам что-нибудь говорит? — спросила Лунд.

— Какое имя?

— Метта Хауге. У вас хранились ее вещи.

— Оге продал все, что смог, когда дело прогорело. И свое, и вещи клиентов. Если бы он не умер, то попал бы в тюрьму.

— И вы ничего не сохранили?

— Смотрите сами. Тут все наше. Чужого нет.

Из темноты за их спинами раздался голос — более молодой и более робкий:

— В гараже еще кое-что осталось.

Они обернулись. Вторая женщина выглядела лет на сорок, но одета была как подросток из прошлого: длинный вязаный кардиган, застиранная пестрая футболка и джинсы. Волосы она собрала в два седеющих хвостика. У нее было лицо ребенка, одновременно испуганное и мятежное.

— Иди в свою комнату, — приказала Эдель Лонструп.

— Что именно? — спросила Лунд.

— Папины вещи. Много.

— Это просто коробки со старьем! — крикнула мать. — Немедленно иди к себе!

— Мы должны посмотреть, — сказал Майер. — Покажите, где это.

В пыльном гараже, помимо старого хлама в паутине, были навалены ящики с бумагами — бессистемно, беспорядочно. Напечатанное синими заглавными буквами слово «Меркур» встречалось и здесь.

Лунд просматривала компьютерные распечатки. Майер вываливал содержимое ящиков на пол.

— А что конкретно мы здесь ищем?

— Мужчину.

Он пнул ящик. По гаражу разлетелись бумаги и пыль.

— Не-а, — сказал Майер. — Здесь тоже нет.

Дочь Лонструп не ушла с матерью и наблюдала за ними из тени.

— Сколько вам было двадцать один год назад? — спросила ее Лунд.

— Семнадцать.

— Какими они были? Те мужчины, которых нанимал ваш отец?

— Грубые. Страшные. Большие. Сильные. — Вспоминая, она вцепилась в свой потертый кардиган. — Мама говорила, чтобы я к ним не подходила. Они были не такие, как мы. Они были… — Она замолчала, не договорив.

— Какие? — спросил Майер.

— Они были грузчики.

— Все? — Лунд оставила ящики и подошла к дочери Лонструп. — Мы ищем мужчину, который мог отличаться от остальных. Ему в то время было лет двадцать, может, двадцать пять. Возможно, он работал здесь не постоянно, а только изредка.

— Они все приходили и уходили.

Лунд пыталась представить этого человека. Если верить выводам Бенгта, он должен быть организован, умен, целеустремлен. Он не ловил женщин в ночи, он выслеживал их, приманивал, даже очаровывал.

— Да, он был другим. Он был лучше, умнее.

Женщина в кардигане молчала.

— И он обращал внимание на девушек. Разговаривал с ними, был вежлив, внимателен. — Картинка в голове Лунд становилась все отчетливее. — Он не был груб, наоборот, был милым и даже приятным. Был ли такой человек среди тех людей?

Молчание.

Лунд достала фотографию кулона в виде черного сердца.

— Вы видели когда-нибудь это украшение?

Женщина впервые вышла из темноты на свет. Она была, как показалось Лунд, необычайно красивой, но одиночество и изоляция наложили на ее красоту свой уродливый отпечаток.

Нет, она не видела такого кулона.

— Пойдемте, Лунд, — сказал Майер. — Тут есть где можно отмыть руки от этого хлама?

Женщина показала ему, где найти умывальник, и, не спуская глаз с Лунд, дождалась, когда его шаги стихнут за дверью.

— Такой человек был. — Она беспокойно оглянулась и понизила голос, чтобы Майер не услышал. — Только вы никому не скажете, что это я вам рассказала? Моя мать…

— Никто не узнает.

— Мужчины… они все хотели одного.

— И он тоже?

Она смотрела в прошлое.

— Нет. Его не любили другие грузчики. Они все пили, курили, ничего не делали. А он работал. Следил, чтобы они соблюдали график. Им это не нравилось.

— Как он выглядел? — спросила Лунд.

Она пожала плечами:

— Обыкновенно. У нас была фотография, где он снят с отцом. Но мама ее выбросила. Он должен был стать управляющим, но я не знаю… что-то случилось.

— Что?

— Говорю же — не знаю. Он просто однажды не пришел.

Лунд вглядывалась в ее лицо.

— Вы по нему скучали?

Почти сорок лет, одета как подросток, длинные волосы уже наполовину седые. Жизнь, прожитая впустую.

— Если бы это была я, — сказала Лунд, — я бы ни за что не позволила, чтобы его фотографию выкинули. Я бы нашла ее в мусоре и спрятала так, чтобы моя мать не узнала. Ведь для этого фотографии и делают — чтобы помнить.

Лунд подошла еще ближе. От женщины пахло так же, как в гараже и в жилище: сыростью, пылью и паутиной.

— Нам нужна эта фотография…

Длинные худые руки в истрепанном кардигане вцепились в куртку Лунд.

— Только никому не говорите…

Она оглянулась на окно кухни. Там никого не было видно. Потом она ушла в глубину гаража, осторожно сдвинула старые доски, сложенные на полу, извлекла из-под них нечто плоское — конверт, пакет? Стала искать в нем что-то.

В гараж вернулся Майер. Он зашагал в сторону женщины, но Лунд вскинула руку, чтобы остановить его. Большим пальцем она ткнула в сторону выхода.

Женщина нашла фотографию быстро, и Лунд почти не сомневалась, что она достает ее ежедневно. Снимок был в прекрасном состоянии, не запачкан, не запылен.

— Это мой отец. А это тот, о ком я говорила.

Лунд изучала лица.

— Прошло двадцать лет, — сказала женщина. — Почему вы его ищете? Что он сделал?

Лунд не ответила.

— Ничего плохого он не сделал, — убежденно произнесла женщина с седеющими хвостиками. — Он был не такой.

Пернилле сидела на кухне и, смахивая слезы, смотрела запись на видеокамере Амира. Тайс стоял рядом, держал ее ладонь в своей.

— Неужели это Амир? — спросила она, когда Нанна послала им последний воздушный поцелуй.

— Нет. Полиция говорит, что он ждал ее в аэропорту в Мальмё.

Она вытерла мокрые щеки рукавом рубашки.

— Почему она не сказала нам? Почему скрывала?

Он все смотрел на застывший на дисплее последний кадр: улыбающиеся и счастливые Амир и Нанна. Говорить он не мог.

— К нам сегодня опять заявилась эта Лунд, перерыла все ее вещи. — Она покачала головой, чувствуя себя подавленной и растерянной, как раньше. — Тут что-то не так, Тайс.

Его пальцы отпустили ее ладонь.

— Не начинай все заново. Нам же сказали, что дело закрыто.

— Тогда зачем приходила Лунд? Они не нашли его, — прошептала она. — Ты сам это знаешь. Они его так и не нашли.

Стук в дверь. Пришел Леон Фреверт в красном комбинезоне и черной шапке.

— Что надо? — спросил Бирк-Ларсен.

— Извините, но… Вагн просит вас спуститься.

— Не сейчас.

Высокий худой человек казался испуганным, но не уходил.

— Мне кажется, вам лучше пойти, Тайс. Пожалуйста.

Бирк-Ларсен крякнул, но кивнул:

— Ладно.

Внизу собрались все его работники — постоянные, временные, некоторых он едва смог признать. Все, как один, в красной форме, они заполнили всю контору и стояли там в ожидании босса, переговаривались между собой, и ни один не улыбнулся, не глянул в его сторону, пока он шел к ним через весь гараж.

Вагн Скербек стоял к ним лицом. Руки сложены на груди, что-то говорит, кивает. Как всегда — заводила.

У них бывали конфликты. Порой работники уходили от него и не всегда возвращались обратно. Таков бизнес, думал Бирк-Ларсен. Его бизнес. И поэтому он решительно вошел в контору и спросил:

— Что тут, черт побери, происходит? Или работайте, или идите домой, нечего тут болтаться.

Скербек повернулся к нему, сразу замялся, потупил взгляд:

— Тайс…

— Давай отложим, я занят.

— Нет, Тайс. У нас проблема.

При этих словах Скербек как будто набрался смелости и посмотрел Бирк-Ларсену в глаза с серьезным, отстраненным видом.

— Ну, в чем дело?

— Этот ваш дом в Хумлебю… Ты пойми нас правильно. Мы очень рады, что все складывается. Это правда, но… — Он нахмурился. — Страдает фирма. Мы приходим сюда, чтобы выполнять заказы клиентов, а вместо этого возим в Хумлебю кирпичи, трубы, доски… Так не может больше продолжаться…

Бирк-Ларсен прикрыл глаза, пытаясь подобрать слова.

— Ты и сам понимаешь, Тайс, что такими темпами к Рождеству ремонт ты не закончишь. Поэтому мы решили. Прости, но это окончательно… — Он кивнул маленькой головой в черной шапке. — Мы сами его отремонтируем для тебя.

И тут же последовал взрыв радостного гогота, кто-то хлопнул его по спине. Бирк-Ларсен смотрел в их довольные сюрпризом лица.

— Мы думаем, что если два-три человека будут работать там по вечерам и еще пара по выходным, то закончим в несколько недель.

— Ах вы, мерзавцы, — бормотал Бирк-Ларсен, тряся головой и утирая выступившие слезы.

— Сначала подвал. Потом кухню и ванную. — Вагн вытащил из кармана список материалов. — У Руди двоюродный брат сантехник, он достанет нам водопроводное оборудование по оптовой цене. К тому же он скоро переезжает, так что сочтемся. За остальное тебе придется выставить нам пиво. — Он ткнул Бирк-Ларсена локтем в бок. — Тебе пора начинать откладывать, Тайс. Эти ребята не пьют пиво, а хлещут. И…

Скербек внезапно умолк. Все обернулись, следуя за его взглядом. В гараж вошли Лунд и Майер и стали делать то, что всегда делали: осматриваться.

Бирк-Ларсен выругался и вышел из конторы им навстречу.

— У нас появилась новая информация, — сказал Майер. — Она многое меняет.

— Но ведь только вчера вы говорили, что все закончено.

— Знаю. Я ошибался. Нам пришлось продолжить расследование.

— Уходите.

— Простите, но это невозможно.

— Если хотите опять допрашивать меня, то обращайтесь к моему адвокату.

— Нам нужно поговорить не с вами, — сказала Лунд, — а с одним из ваших сотрудников. С Вагном Скербеком.

— Да сколько можно! — воскликнул Бирк-Ларсен.

Лунд молча обошла его и направилась в застекленную контору, заметив, как один худощавый человек быстро отступил в тень и опустил козырек бейсболки. Вспомнила слова дочери Эдель Лонструп о том, что все грузчики — цыгане.

Это был не Вагн Скербек. Тот стоял на месте и злобно смотрел на полицейских.

— Когда вы оставите Тайса в покое? — воскликнул Скербек. — Он уже и так натерпелся…

— Мы хотим задать вам несколько вопросов, Вагн.

Удивленно раскрыв глаза, он вышел вперед, встал рядом с Бирк-Ларсеном:

— В чем дело, Тайс?

— Хотят о чем-то тебя расспросить.

— О чем?

Майер перебил их:

— Вы поедете с нами.

— Зачем?

— Садитесь в машину, или мы арестуем вас. Пока у вас есть выбор.

В недоумении Скербек посмотрел на Бирк-Ларсена:

— Это шутка или что?

— Это не шутка, — сказал Майер. Он посмотрел на свои часы. — Сейчас десять тридцать семь. Вы арестованы. — Он засунул руку в задний карман, вытащил пару наручников, помахал ими перед Скербеком. — Вы этого хотите?

— Эй, полегче, что горячку-то пороть.

Из квартиры по лестнице спускалась Пернилле.

— Что происходит? — спросила она.

— Понятия не имею, — нервно отозвался Скербек. Увидев, что Майер вновь взмахнул наручниками, он заторопился к выходу. — Иду, иду.

Высокий человек все еще прятался в темном углу застекленной конторы. Лунд хотела подойти к нему, но Майер терял терпение.

— Если будут новости, — обратился он к Пернилле, — мы позвоним.

Хартманн давал пресс-конференцию. Черный костюм, черная рубашка, черный галстук.

— Против господина мэра выдвинуто крайне серьезное обвинение. Он был осведомлен о преступных действиях Йенса Холька, Герт Стокке зафиксировал это в протоколе их встречи. — Он поднял бумаги, найденные Риэ Скоугор. — Вот доказательство, мы разошлем вам копии. Поскольку Бремер скрыл имеющуюся у него информацию, я был дискредитирован. Но что более существенно, город Копенгаген был введен в заблуждение человеком, который был избран его главой. Бремер осознанно направил полицейское расследование в ложное русло. Он скрывал известные ему улики против убийцы и допустил, чтобы полиция напрасно тратила свое время и наши средства. И все это лишь ради личной политической выгоды. — Хартманн обвел взглядом зал. — Мы заслуживаем лучшего. И мы достигнем лучшего. Я уведомил полицию о действиях Поуля Бремера.

— Как отреагировала полиция? — выкрикнул один из журналистов.

— Будет заведено дело. Я сожалею о том, что нормальное течение предвыборной кампании вновь нарушено.

— Будут ли ему предъявлены обвинения?

— Это решать полиции.

Эрик Салин — сияющая лысина, сияющая улыбка — был в первом ряду.

— До выборов остается пять дней, Хартманн. Вы не считаете свое положение безнадежным?

Все затихли, ожидая ответа.

— Пусть решают избиратели, — сказал Хартманн. — Спасибо.

Через полчаса он в своем кабинете смотрел по телевизору интервью с Бремером. Реакция мэра была предсказуема.

— Это все ложь, — говорил мэр в прямом эфире. — Я никогда не имел этого разговора с Гертом Стокке. Это так называемое приложение — подделка. Оно было сфабриковано специально с целью опорочить меня.

— Кем сфабриковано — Троэльсом Хартманном? — спросил интервьюер.

— Сомневаюсь. Мне представляется, что мы наблюдаем, как один из государственных служащих пытается откреститься от проблемы, возникшей из-за его халатности, переложив вину на других людей. Я жертва, а Хартманн стал его рупором, возможно и не догадываясь об этом.

Вебер выключил телевизор:

— Бремер валит все на Стокке. Я предупреждал, что мы подставляем его под удар.

— Стокке большой мальчик, — сказала Скоугор. — И тебе тоже следует повзрослеть. Наша цель — свергнуть Бремера, и она почти достигнута.

Вебер стал натягивать пальто.

— Я надеялся, что мы думали победить его за счет лучших идей. А получилось, мы просто не хуже его умеем играть в его грязные игры. К черту все это. Меня тошнит от этой тухлятины.

— Что ты сказал? — вскинулся Хартманн.

— Ты слышал, Троэльс! Я полжизни потратил на то, чтобы сделать тебя тем, кто ты есть.

— Неужели?

Вебер смерил его взглядом с ног до головы:

— Вот именно. Новый защитник народных интересов. Чистый и честный. Открытый и бесстрашный. И что же? Ты готов на любую подлость, как худший из них! Господи… И ты думаешь, что достоин победы? — Он обратил обвиняющий взор на Скоугор. — Думаешь, она достойна твоей победы? Ваше представление в духе Джона и Джеки ползет по швам, а вы двое даже не понимаете этого!

— Мортен, достаточно.

— Я еще даже не начал, — огрызнулся тот. — Ты не должен касаться изнанки, Троэльс, это моя работа. Оставь это профессионалам.

Он выскочил из кабинета прежде, чем Хартманн мог ответить. Риэ Скоугор кипела от негодования. Хартманн присел на ее стол:

— Прости за это. Мортен не любит стрессы, становится раздражительным.

— Ты называешь это «раздражительный»?

— Да. Я давно его знаю. Так он реагирует на проблемы.

Скоугор схватила пачку бумаг и стала что-то в них искать.

Последнее время она носила волосы строго убранными на затылок. Ее темные глаза беспокойно метались, избегая смотреть на него.

— Я тут подумал… может, ты не откажешься выпить?

Она только наклонила голову ниже и ничего не сказала.

— Нет так нет, — быстро сказал Хартманн. — Это так, просто вопрос…

В кабинет вдруг вновь ворвался Вебер, в руках он держал огромный букет лилий.

— Вот. — Он сунул букет в руки Скоугор. — Это принесли для тебя. Не понимаю, для чего может понадобиться такой веник… — И с этими словами он покинул кабинет.

— Цветы, — произнес Хартманн.

— Ты такой наблюдательный, Троэльс.

— Должно быть, кто-то очень высоко тебя ценит.

Улыбка — наконец-то.

— Позвонишь в полицию, хорошо? — попросил он.

На следующую встречу они должны были ехать вместе. Вебер смилостивился и согласился сесть в одну машину с Хартманном. По радио передавали заявление Бремера; не дослушав до конца, Вебер попросил водителя переключить станцию.

— Что ты имел в виду, Мортен? Когда говорил про представление в духе Джона и Джеки?

— Ох, да брось ты. Ты себя так видишь, и Риэ тоже. Вы что, не понимаете, что для тех двоих это тоже был всего лишь спектакль?

— Я не играю.

— Ты политик. Не будь кретином.

Хартманн в недоумении покачал головой:

— И почему я терплю твою брань?

— Потому что мы с тобой отлично сработались. Лучше, чем ты с Риэ. В любом случае наши отношения честнее. — Вебер похлопал его по колену. — Не обижайся. Я стараюсь ради тебя. Да что там, ради вас обоих. Из нее получится неплохая спутница, когда она поймет пределы своих возможностей.

— То же самое верно и для меня, полагаю.

— Ты уже на пути.

— Почему я не прав относительно Бремера? Разве так уж важны средства, если цель хороша?

— Ты знаешь ответ сам.

— Я хочу быть уверенным в том, что ты поддерживаешь меня. Мне нужно знать, что ты не уйдешь в один прекрасный день, устроив скандал из-за Риэ…

Вебер предпочел не отвечать на это.

— Я знаю, что делаю, — сказал Хартманн.

— Ну да, тебе так кажется.

Хартманн протянул ему руку:

— Ну хватит, старый ворчун. Мы же вместе.

Вебер не отказался от рукопожатия:

— Да, конечно, мы вместе, Троэльс. И я не ворчу, кстати. Дело в том…

Хартманну пришлось отвлечься — зазвонил телефон. Это была Скоугор. Он включил громкую связь, чтобы Вебер тоже мог слышать.

— Я говорила с полицией, — сказала она. — Бремером они займутся, но позднее.

— Когда?

— Когда до него дойдет очередь. Им пришлось вернуться к делу Бирк-Ларсен.

— Что? — Хартманн был готов закричать.

— Теперь они думают, что убийца все же не Хольк. Лунд и Майер продолжают расследование. Сейчас они в Вестамагере, перекрыли водоснабжение и что-то ищут в каналах.

— Узнай подробности. Мы имеем право знать.

— Это дело об убийстве, Троэльс. У нас нет здесь никаких прав.

— Если Хольк невиновен, то они снова набросятся на меня. Узнай, что сможешь.

Долгое молчание.

— Они же сняли с тебя обвинения.

— С каких пор это что-то значит?

Он закончил звонок, обернулся к Веберу с отчаянием в глазах.

— У них нет оснований думать, будто это ты, Троэльс.

Хартманн сделал вдох, пытаясь успокоиться, посмотрел на проносящийся за окном автомобиля город.

— Пять дней. Еще один удар, еще один хитрый ход — это все, что нужно Бремеру. Пока что-то выяснится, он уже снова окажется на своем троне. Ты же стратег. Если бы ты был его советником, что бы ты сделал?

— Если бы я был его советником? — переспросил Вебер.

— Да.

Мортен Вебер рассмеялся:

— Тогда ты бы уже был мертв.

Вагн Скербек сидел в комнате для допросов и нервно кусал пластиковый стакан из-под кофе. Первой начала Лунд:

— Вы работали в компании «Меркур» двадцать лет назад?

— Я много где работал. Где платят, туда и идешь. Что из этого?

Она показала ему фотографию, которую дала им дочь Оге Лонструпа.

— Господи, какой же я тогда был красавец. — Скербек погладил свой подбородок. — Да и сейчас еще ничего.

— Сколько времени вы там проработали?

— Три или четыре месяца. Он был неплохой парень, но остальные — просто придурки. Сплошная пьянка. Я-то не очень этим увлекаюсь.

— Вы были знакомы с Меттой Хауге?

— С кем?

— С девушкой по имени Метта Хауге. При переезде она нанимала фирму «Меркур». Темные волосы, двадцати с небольшим лет.

— Вы что, смеетесь? Мы каждый день перевозим одного, а то и двух клиентов. Конечно, я не помню. Неужели вы думали…

— Как близки вы были с Нанной? — перебила его Лунд.

Он уставился на нее с негодованием:

— Впервые я взял ее на руки, когда ей от роду была всего неделя. Это можно считать ответом на ваш вопрос?

— Не совсем. Вы знали о том, с кем она встречалась?

— О том политике не знал. Одно время с ней был богатенький одноклассник, ходил все за ней, слюни пускал. У нее хватило ума расстаться с ним.

Лунд внимательно наблюдала за ним.

— Вы знали, что в ту пятницу она собиралась улететь из Дании?

— Улететь? Куда?

— Расскажите нам о пятнице, Вагн, — попросил Майер. — Вы ведь провели вечер в доме престарелых, навещали своего дядю?

— Да, я вам уже говорил.

— Вы не женаты. По пятницам ездите к дяде.

— Да. Каждую пятницу.

— А как насчет выходных? Что вы делали? Пели в хоре? Кормили уток? Вязали?

Скербек запрокинул голову и сказал, глядя в потолок:

— Ха, ха.

— Вы принимали участие в избиении учителя.

Он мрачно насупился:

— Это вы виноваты. Сказали Пернилле, будто это сделал учитель. Если бы не вы, ничего бы вообще не случилось.

— Где вы были в выходные первого и второго ноября?

— На работе! И я вам уже это говорил! Тайс и Пернилле уехали с мальчиками на побережье, и я предложил Тайсу присмотреть за делами. Я знаю его целую вечность, мы как одна семья. Я что угодно готов для них сделать.

— Вам это знакомо?

Лунд передала ему фотографию черного кулона.

— Нет. Я могу идти? У меня был трудный день.

— Вы общаетесь с кем-нибудь из работников «Меркура»? Знаете что-нибудь о них?

— Прошло двадцать лет! Вы издеваетесь надо мной, что ли? Старик Лонструп умер. Остальные были никчемным дерьмом. Знаете, если вы не способны найти того, кто убил Нанну, может, вашему начальству пора найти людей, которые смогут? — Он поморщился, будто от боли. — И хватит уже мучить Пернилле и Тайса. Что вы за люди? Бог мой…

Лунд переглянулась с Майером.

— Оставайтесь здесь, — велела она Скербеку.

В соседнем помещении, наблюдая через стекло за Вагном Скербеком, они доложили Бриксу о результатах.

— Он знал Нанну, — сказал Майер. — Возможно, он перевозил вещи Метты Хауге. Он согласился сдать отпечатки пальцев и анализ ДНК. Мы ждем результатов сверки.

Брикс поднялся и подошел к стеклу, чтобы поближе разглядеть мужчину в красной рабочей форме. Скербек по-прежнему жевал стаканчик, выплевывая кусочки на стол. У него был вид скучающего и очень усталого человека.

— Еще раз проверьте алиби Скербека. Уточните, что у него за семья, какие друзья.

— Хорошо бы проверить, не связаны ли другие пропавшие женщины с компаниями по перевозке, — предложила Лунд. — Подумайте: вы приглашаете людей в свою жизнь. Они видят ваш дом, узнают ваши привычки. Вы доверяете им…

— То же самое можно сказать о священнике. О враче. О почтальоне…

— Я говорю это о Вагне Скербеке. «Меркур»…

— Подождите, — прервал ее Брикс. — Мы сейчас работаем над убийством Нанны Бирк-Ларсен. Может, действительно существует связь между ней и той девушкой, которая исчезла двадцать лет назад. Я не знаю. Все, что у вас есть, — это кулон. Я не могу позволить вам копаться во всех нераскрытых делах…

— Брикс…

— Посмотрите на него!

Скербек уже обкусал полстаканчика.

— Он вряд ли сможет самостоятельно лампочку заменить! И предполагать, будто он мог двадцать лет водить нас за нос… Он бы и двадцати дней не протянул.

Лунд глянула на Майера, но смолчала.

— На каналах у вас осталось семнадцать часов. Потом водоснабжение будет восстановлено. Если у вас не будет ничего, кроме кулона, чтобы связать дела Бирк-Ларсен и Хауге, тогда вы отбросите эту версию. Понятно?

Майер покивал, не поднимая глаз.

— И я хочу, чтобы вы держали рот на замке. Никаких утечек. Даже Хартманну ни слова.

— Когда мне вернут мое оружие? — спросил Майер.

— Когда проведут экспертизу.

— Но это же не единственный пистолет…

— Вы только что убили человека, Майер, тремя выстрелами. То есть это не случайность и не ошибка. Может, вам пока лучше воздержаться от ношения огнестрельного оружия? С Хольком мы промахнулись. Это не должно повториться.

Он ушел, так как никто ничего не сказал в ответ на его тираду.

— По крайней мере, он сказал «мы», — заметил Майер.

Лунд наблюдала за Вагном Скербеком в соседней комнате.

— Он совсем не глуп, — сказала она.

Когда Скербека отпустили, он направился прямиком в гараж в Вестербро, рассказал все Бирк-Ларсенам за чашкой кофе.

— Они завязли. Хотите послушать, что я думаю? Они в таком отчаянии, что будут проверять всех подряд. Каждого, кто здесь работает. И всех спрашивать об одном и том же: что вы делали в выходные, сдайте отпечатки, лизните это, сядьте тут. Господи…

— О чем тебя спрашивали?

— Вот об этом и спрашивали — что я делал и почему у меня нет подружки. И еще ерунду всякую.

— Что именно? — настаивала на подробностях Пернилле.

— Ну, типа, что мне известно было о приятелях Нанны. Знал ли я, что она встречалась с тем политиком. Да много чего. Это просто смешно.

Бирк-Ларсен сощурил свои и без того узкие глаза:

— Ты знал о Нанне и Амире?

Скербек выпятил губы, покачал головой:

— Амир? Тот индийский мальчонка? С которым она все возилась, когда была малышкой?

— Да.

— А что я должен был знать?

— Они снова начали встречаться.

Скербек переварил новость.

— В смысле — сейчас?

— Сейчас, — рявкнул Бирк-Ларсен на пределе терпения.

— Да ничего я об этом не знал. И даже не видел того индуса уже бог знает сколько. И вообще — о чем вы? В те выходные я был здесь, работал.

Пернилле спросила задумчиво и не обращаясь ни к кому конкретно:

— Почему они решили, будто это был кто-то из наших людей?

Бирк-Ларсен мрачно жевал губами.

— Они ни черта нам не говорят, — горячился Скербек. — Я сказал им, чтобы они перестали уже доставать вас. Им все равно. Им наплевать на чувства людей. Господи… Нанна. — Его глаза подернулись влагой. — Они спросили… давно ли я знаю ее. Нанну? Да всего лишь с пеленок… Это отвратительно…

Бирк-Ларсен положил ладонь ему на плечо:

— Успокойся, Вагн. Ты же сам сказал: они уже не знают, что делать. Я, пожалуй, обращусь к адвокату. Нам всем нужно отдохнуть, побыть в тишине. Я больше не позволю, чтобы эти дармоеды являлись сюда, когда им заблагорассудится, и оскорбляли…

— Буду тебе очень благодарен, — сказал Скербек.

Поднимаясь по лестнице в пустую квартиру в Эстербро, Лунд проверила голосовую почту. Было только одно сообщение — от Бенгта.

— Привет, это я. Знаю, я вел себя глупо, но позволь мне все объяснить. Я еще в Копенгагене. Твоей матери не было дома. Надеюсь, все в порядке.

Ей показалось, что с ее площадки донесся какой-то звук. Она посмотрела наверх, ничего не увидела.

— Позвони мне, — закончилось сообщение Бенгта.

Когда она подошла к двери, сбоку в тени шевельнулась высокая фигура. Лунд прижалась к стене, пытаясь сообразить, что происходит.

— Меня впустил ваш сосед, — произнес голос Троэльса Хартманна.

— Вы меня испугали.

— Извините, не хотел.

— Зачем вы пришли?

Он вышел на свет:

— Вы прекрасно это знаете.

— Если вы о вашем заявлении относительно Бремера, то с этим придется подождать. С вами свяжутся.

Он смотрел, как она вставляет в замок ключ.

— Пока никто не звонил.

— Сейчас мы заняты. Лично я ничем не могу помочь. Я не занимаюсь этим делом.

Она открыла дверь. Он шагнул вперед и вытянул руку, чтобы остановить ее.

— Чем вы сейчас заняты на каналах?

Лунд пригнулась и проскочила под его рукой, зашла в квартиру.

— Там учения. Ничего особенного. До свидания.

И она захлопнула дверь.

— Прекрасно! — крикнул ей Хартманн с другой стороны. — Тогда вы не против, если я так и скажу прессе, что происходящее в лесу не имеет никакого отношения ко мне? И к делу об убийстве Нанны Бирк-Ларсен?

Он успел спуститься только на несколько ступеней, когда она открыла дверь и сказала:

— Заходите.

Она переодевалась — меняла черно-белый свитер на бело-черный.

— Только побыстрее, я сейчас ухожу.

— Это зависит от вас. У меня всего один вопрос.

Она заглянула в холодильник на пиво времени хватало.

— Осталась только одна бутылка. Хотите?

Он прищурился на «Карлсберг»:

— То красное вино, которым я угощал вас, стоило пятьсот крон за бутылку.

Лунд пожала плечами, открыла пиво, отпила из горлышка.

— Сегодня вечером я объявил, что Бремер покрывал убийцу.

— На вашем месте я бы не стала этого повторять.

Эти слова его не порадовали.

— Но как же Кристенсен…

— Можно назвать случайностью. Трудно доказать намерения мертвого человека. Не уверена, что Брикс захочет тратить на это силы и время.

— А вы точно знаете, что Нанну убил не Хольк?

Пиво было вкусным.

— Думаю, да. Настолько точно, насколько это возможно.

По дороге домой Лунд купила в местном магазинчике последнюю коробку суши. Она, вообще-то, не очень любила суши, но на глаза не попалось больше ничего, что можно быстро и просто съесть.

— Если не Хольк, то кто же?

— Если бы я знала это, неужели сидела бы здесь и пила пиво из бутылки, заедая холодным рисом и сырой рыбой?

Он взял стул и уселся за стол напротив нее:

— И что, скоро за меня опять возьметесь? Что подумают люди?

— Они подумают, что дело закрыто. Будете суши?

— Предлагаете, потому что сами не хотите?

Лунд отодвинула от себя коробку.

— В деле прогресс, Хартманн. Перестаньте так тревожиться.

— Что за прогресс? Когда состоится арест убийцы — через несколько часов? Дней? Недель?

— Я полицейский, а не ясновидец.

Отпив еще пива, она взглянула на Хартманна:

— Тут осталось немного, можете допить, если хотите.

Хартманн слегка поморщился:

— К вашим словам прислушаются. Если Бремер был в курсе делишек Холька, то реакция будет. Раньше или позже.

— Отлично.

Он поднялся, собираясь уходить.

— Я тут думала, Хартманн…

— О чем?

— О видеокассете, пропавшей из комнаты охраны в ратуше.

— И что с ней?

— Мы все это время искали ее, думали, что с ее помощью сможем прижать вас. На самом деле она снимает с вас подозрения. На ней видно, что с Нанной встречается Хольк.

Хартманн был озадачен.

— Откуда она взялась?

— Я думала, что вы сможете мне рассказать.

— Но я понятия не имею.

— Что ж… — Она передумала насчет суши, подтянула коробку обратно, стала есть. — Наверное, мы можем предположить, что кто-то в муниципалитете по-прежнему заинтересован в том, чтобы соединить вас и Нанну.

— Что все это значит?

— Пленку передали нам только сейчас, когда с вас сняли обвинение в убийстве Нанны. Почему бы это?

— Не знаю, а вы?

— Если ее спрятали, чтобы защитить вас, то это значило бы, что те люди ее не смотрели. Потому что иначе они могли бы спасти вас от тюрьмы.

Он не совсем понимал, к чему она клонит.

— Учитесь делать выводы, Хартманн.

— Например, какие?

— Кто-то крадет пленку, чтобы защитить вас, делает все, чтобы мы ее не нашли, но при этом не смотрит ее. Потом, когда вам уже ничего не грозит, пленку подбрасывают нам. Зачем?

Хартманн ждал, что она скажет. Лунд допила пиво.

— Вот что мне кажется. Те люди вернули нам пленку, потому что считают, будто вам грозят новые неприятности.

— Так почему же они не смотрели ее сами?

Она взглянула на него:

— Может, потому, что для них это было бы невыносимо. Потому что они ожидали увидеть вас там с Нанной.

Лицо политика было так неподвижно, что казалось высеченным из камня.

— Это моя догадка, не более того.

10

Вторник, 18 ноября

По пути в Вестербро Лунд застряла в утренней пробке. Майер сидел на пассажирском сиденье и зачитывал ей вкратце результаты проверки Скербека.

— Единственный ребенок. Родителей нет. Мать умерла при родах. Возможно, это объясняет его странное отношение к женщинам.

— Нечего тут психологию разводить. Я этой чуши уже наслушалась в свое время.

— Отлично. Ему было пятнадцать, когда исчез его отец — скорее всего, отправился в Амстердам, где с наркотиками и проститутками попроще. С тех пор Вагн жил со своим дядей. Образования почти никакого. Я думал, что он хотя бы раз сидел, но ничего серьезного за ним не числится. — Он перелистнул несколько страниц. — Если полиция и интересовалась им, то только в тех случаях, когда нужен был Тайс.

— В каком смысле?

— Если Тайсу нужно алиби, он называет Вагна. Полиция трижды не смогла прижать Тайса, и все три раза из-за свидетельств Вагна. Я говорил с тем копом на пенсии, который предупреждал нас насчет Тайса. Он считает, что эти двое были в одной команде.

— А дети? Жена? Или бывшая жена?

— Никого. Живет один в дешевой квартире в полукилометре от Бирк-Ларсенов. Мы там все осмотрели, никаких намеков на Вестамагер или что-либо еще.

— Должно быть что-то.

— Он крестный отец сыновей Бирк-Ларсена. По-видимому, очень близок с семьей. Иногда он даже жил с ними. Может, он клеился к Нанне под носом у родителей…

Лунд только посмотрела на него.

— Ладно, последнее предположение зачеркнуто. Конечно, Тайс и Пернилле узнали бы так или иначе, и он бы уже кормил червей. А еще… — Майер замолчал.

— Что еще?

— Нанна ведь выглядела счастливой? У меня была пара дел об изнасилованиях. Те девочки… все было написано в их глазах. Даже много лет спустя. Та дамочка Лонструп с седыми косичками…

— Нанну никто не насиловал и ни к чему не принуждал, — сказала Лунд, сворачивая с трассы и выискивая указатель на дом престарелых. — Она вертела Йенсом Хольком как хотела и держала это в полной тайне. Нанна была Тайсом и Пернилле в одном флаконе.

Они подъехали к современному двухэтажному зданию из красного кирпича.

— Пугающая смесь, — заметил Майер.

Заведовала домом престарелых энергичная пышная женщина с осветленными волосами и перманентной улыбкой. Вагна Скербека она обожала.

— Хотела бы я, чтобы таких людей было больше. Вагн навещает своего дядю каждую пятницу.

— Вы уверены, что он был здесь и тридцать первого? — спросила Лунд, когда они шагали по длинному белому коридору, где им встречались группки стариков, играющих в карты.

— Абсолютно уверена. Дежурная сестра всегда регистрирует всех посетителей в журнале.

Журнал у нее был с собой, и она показала Майеру интересующую их страницу:

— Вот. Он пришел в восемь пятнадцать.

— Тут не указано, во сколько он ушел.

— Он не уходил в тот вечер — заснул в кресле. Его дядя неважно себя чувствовал. Вагн зашел ко мне попрощаться на следующее утро. Было часов восемь или около того.

— Это он сказал вам, что провел здесь всю ночь? — спросила Лунд. — Кто-нибудь еще видел его?

Заведующая оскорбилась за Скербека:

— Вагн был здесь. Он и раньше оставался.

— Но его никто не видел?

— Он сам уложил дядю в кровать, так что нам не пришлось этого делать. К чему все эти вопросы? Вагн — сокровище. Я бы хотела, чтобы таких…

— Чтобы таких людей было больше, — закончил за нее Майер. — Это мы усвоили. Где комната его дяди?

В маленькой комнате маленький старый человек. Он ходил с палочкой и выглядел совсем дряхлым.

Они сидели, пили кофе и слушали его истории, разглядывали картинки с мельницами и полями, которые рисовал карандашами мальчик Вагн. Старик так увлеченно говорил о детстве племянника, что, казалось, оно одно еще придавало смысл его жизни.

— Вагн что-нибудь рассказывал о своих друзьях? — спросила Лунд.

— Нет. — Старик издал хриплый смешок. — Вагн у нас тихоня. Он все держит в себе. В Вестербро мальчишки его очень задирали, и если бы не парочка хороших друзей, ему пришлось бы совсем туго. Понимаете ли… — Старик умолк и смежил веки.

— Понимаем ли мы что? — напомнил о себе Майер.

Старик встрепенулся:

— Вагн слишком мягкий для этой жизни. — Его доброе лицо огорченно сморщилось. — Я делал, что было в моих силах. Но быть с ним все время я, конечно, не мог.

— Имя Метта Хауге говорит вам что-то?

Он приободрился:

— Да, здесь есть одна славная сестричка Метта, вы о ней?

— А Нанна Бирк-Ларсен?

Улыбка растаяла.

— Вагн так переживал, когда умерла эта бедная девочка.

Лунд смотрела на фотографии на стене. Черно-белый портрет женщины — покойной жены, скорее всего; несколько фотографий Вагна в разном возрасте.

— Почему? — спросила она.

— У него нет семьи, и эти Бирк-Ларсены — самые близкие ему люди. Я — это всего лишь я. Моя жена умерла молодой. Я взял его к себе, чтобы мне не было одиноко. И никогда не пожалел об этом. — Он оглядел крохотную комнатку. — Столько лет прошло, а он все равно приходит ко мне. А ведь тут есть старики, к которым даже родные сыновья за год ни разу не наведаются. Я вижу Вагна каждую неделю. Каждую.

— Он был здесь в тот вечер, когда вам нездоровилось? — спросил Майер. — Пару недель назад? Что он делал?

— Мы посмотрели телевизор, как обычно.

На столе лежала программа передач. Майер взял ее в руки, пока Лунд стала ходить по комнате, глядя на фотографии и на нехитрый скарб старика.

— В тот вечер, — сказал Майер, — показывали «Коломбо». И передачу про садоводство, а потом «Звездный поиск». Что вы смотрели?

— Я помню детектива в плаще. Но я неважно себя чувствовал. — Он пригорюнился. — Стар я стал. Постарайтесь избежать старости, если сможете. Но Вагн дал мне мои таблетки, и мне стало лучше.

Лунд кинула на Майера быстрый взгляд.

— Что за таблетки? — спросил он.

— Я не знаю, спросите сестер. Я пью все, что мне дают.

Она вернулась к столу со свадебной фотографией, сделанной давным-давно, — черно-белый портрет неловко замерших серьезных людей.

— Кто эти люди?

— Родители Вагна. Это мой брат. — Пауза. — Бездельник.

— Чем они занимались?

— Думаю, тогда она уже была беременна. Хотя в то время о таких вещах не говорили, конечно. — Его рассмешила эта незамысловатая шутка.

— Так чем же они занимались?

— Работали в больнице. Никудышные были люди, скажу я вам. — Ему становилось труднее дышать и говорить. — Уж так неудачно началась его жизнь. Мальчишкам… Им нужна дисциплина, нужен пример. Им нужно показать, как себя вести. И еще они должны знать, что если они нарушили правила, то будут последствия. — Он умолк на пару секунд, словно удивленный собственным пылом. — У меня с Вагном, надо сказать, проблем никогда не было. Но как я посмотрю, сейчас есть такие подростки…

Покинув старика, они узнали у медсестер, что давал дяде Скербек. Это оказался фенобарбитал, сильное успокоительное.

Машину снова вела Лунд.

— Сколько?

— Всего одну таблетку. Но и ее достаточно, чтобы уложить лошадь. Но если он уходил, ему пришлось бы пройти мимо сестринского поста. Вы видели охрану…

Лунд тряхнула головой:

— Я заглянула на верхний этаж, пока вы говорили с сестрами. Есть и другие выходы. Он мог уйти незамеченным, если нужно.

— Тогда он умнее, чем кажется.

— Ну да, я же говорила.

Майер замолчал на некоторое время.

— Что такое? — спросила она.

— Вы слышали, что говорил старик. И заведующая. Они все души в нем не чают.

— Это ничего не значит, Майер.

— Что?

— Это ничего не значит!

— Каждую пятницу он приезжает сюда и сидит со стариком! В то время как среднестатистический житель Копенгагена думает только о том, как бы поскорее ударить по пиву. Это…

— Это. Ничего. Не значит.

— Если бы не Скербек, не было бы у Тайса Бирк-Ларсена его фирмы.

Лунд думала вслух:

— Слабый ребенок, в школе предмет насмешек. Родителей нет, его воспитывает дядя.

Неожиданно полил дождь. Лобовое стекло тут же покрылось пленкой воды. Майер протянул руку и включил дворники.

— Говорил же, что лучше мне сесть за руль.

— Мы проведем опознание. Посмотрим, не узнает ли его Амир.

— Вы хватаетесь за соломинки. Есть новости из леса?

Она включила дворники быстрее. Вокруг машины встали стены дождя.

— Если на Вагна мы ничего не найдем, Брикс закроет дело Хауге, — сказал Майер. — Нам придется показать ему что-нибудь более существенное, чем несколько таблеток да старый снимок.

— Я в курсе, большое спасибо.

Тайс и Пернилле Бирк-Ларсен поговорили с адвокатом Лиз Гамборг за кухонным столом. Они жаловались на действия полицейских, непрекращающиеся визиты, бесконечные вопросы. Женщина выслушала их и сказала:

— Я сочувствую вам, но что-либо поделать с этим не в моих силах. Идет уголовное расследование. Это дело об убийстве.

— Но они же ничего не делают, — воскликнула Пернилле. — В смысле — нет никакого результата. Говорят, что дело закрыто, а на следующий день приходят опять — и все начинается сначала.

— У полиции обычно имеются основательные причины для того, что они делают, Пернилле. Даже будучи родителями Нанны, вы не имеете права знать или задавать вопросы.

— Не имеем права?

— По закону — нет. Я, конечно, поговорю с управлением по своим каналам, спрошу, почему их сотрудники приходят без предупреждения.

— Этого мало, — заговорил Бирк-Ларсен. — Мы больше не желаем иметь с ними дела. Все, на этом конец. И видеозапись мы тоже не покажем.

— Они могут получить ордер.

— Я не желаю, чтобы они приходили сюда, в мой дом…

— Я поговорю с ними, посмотрю, что можно сделать.

— И еще одно. Полицейские зачем-то пристают к одному из наших водителей. Он наш близкий друг.

Пернилле остановила его:

— Тайс! Речь идет о нас.

— Я не позволю им цепляться к Вагну. Он всегда помогал мне. И я не брошу его.

— Тайс…

— Эти сволочи забирали его на допрос. Если это повторится, я попрошу вас вмешаться.

Адвокат сделала пометку в блокноте:

— Конечно, обращайтесь. Но полиция не стала бы допрашивать его без причины.

Он барабанил пальцами по столу.

— Я прошу вас помочь ему.

— Разумеется.

Лиз Гамборг достала визитку, передала Бирк-Ларсену:

— Вот, пусть у него будет мой номер. Можно звонить в любое время.

Вагн Скербек жаловался всем, кто соглашался слушать. Большинство уже разъехались на заказы, и в конце концов он остался наедине с Леоном Фревертом. Вдвоем они перегружали чьи-то вещи в алый фургон размером поменьше.

— Нет, это же надо, меня допрашивали, как будто я уголовник какой-то! Как будто я что-то плохое сделал. Или кто-то подставил меня.

Фреверт сменил черную вязаную шапочку на бейсболку. Сейчас она была надета козырьком назад. Вид у Фреверта был нелепый.

— И эти недоумки держат тебя там часами и задают одни и те же вопросы снова и снова.

Он отвлекся, чтобы проследить, как Фреверт засовывает в фургон ковер, свернутый рулоном. Во дворе Антон и Эмиль гоняли футбольный мяч. Фреверт справился с ковром, взялся за коробку с посудой. Скербек подошел к нему вплотную, заглянул снизу вверх ему в лицо:

— Может, кто-то надоумил их? Уж не ты ли?

Фреверт был выше его, но более костлявый. И постарше.

— Что ты такое говоришь, Вагн? И что бы я им сказал?

— Кто-то ведь придумал, что сказать.

Фреверт захихикал:

— Ты превращаешься в параноика. Они всех подряд проверяют.

Детский голос с улицы:

— Вагн, Вагн!

— Вы что это, играете моим мячом? — воскликнул Скербек. — Я же говорил вам, это мой мяч. Ну, я вас сейчас…

Он ссутулился, как горилла, скорчил грозную рожу, вышел из гаража во двор смешной подпрыгивающей походкой. Мальчики завизжали, бросились врассыпную. Скербек поймал их обоих — Антона подхватил правой рукой, Эмиля левой, закружил их вокруг себя, пока они счастливо вопили. Так и застали их Бирк-Ларсен с Пернилле, вышедшие из дома вместе с какой-то женщиной в деловом костюме.

Скербек отпустил мальчишек.

— Мой мяч, — сказал он им напоследок, — и не забывайте об этом.

И они убежали, хихикая, перекидывая друг другу мячик.

Женщина направилась к своей машине. Бирк-Ларсен передал Скербеку визитку, сказал, что нужно позвонить по этому номеру, как только полиция опять приблизится к нему. Скербек поблагодарил, положил белый прямоугольничек в карман.

— Мы сегодня собирались заняться в доме водостоками, Тайс. Леон может пойти со мной. Вместе как-нибудь поставим.

— Ага, так я и позволил хлюпикам вроде вас водостоки крепить. Пусть Леон остается здесь. Я сам пойду с тобой и покажу, как это делается.

Опять подскочили мальчишки, уцепились за красные штанины Скербека.

— Пернилле, этим проказникам нужно срочно отправиться в поход в магазин игрушек. Я через часик вернусь и свожу их, хорошо?

Она довольно долго стояла и смотрела на него, прежде чем сказала:

— Хорошо.

В кабинете, отделанном красным деревом, стоя в тени возле окна, Хартманн рассказал им о разговоре с Лунд.

— Чудесно, — воскликнул Вебер. — Если не Хольк, кто тогда?

— Не представляю.

— Значит ли это, что ты снова под подозрением? — спросила Скоугор. — Снова эти обыски, допросы?

Хартманн пожал плечами.

Вебер откинулся на спинку стула, закрыл глаза и произнес:

— А ты еще думал, теперь полиция переключится на Бремера. Что с твоим заявлением?

— Он виноват. Будет разбирательство.

— Когда, Троэльс? Через месяц или два после того, как мы проиграем выборы? Я предупреждал тебя: не надо было играть по правилам этого старого пройдохи.

— Полиция допросит Стокке. Им он не сможет врать. Время Бремера на исходе.

— И наше тоже, — сказала Скоугор. — Бремер так и не отказался от участия в сегодняшних дебатах.

— Зачем ему отказываться?

Она посмотрела на него так, будто вопрос был идиотским:

— Если бы ты оказался в таком положении, я бы не выпустила тебя на публику. Зачем? Не вижу смысла…

— Дилетанты, — простонал Мортен Вебер. — И зачем я вообще связался с вами?

Хартманн ждал пояснений.

— Герт Стокке пропал, — сказал Вебер. — Мне сообщили пару минут назад. К нему пришла полиция, но дома его не было. Стокке живет один. После вчерашнего заседания совета его никто не видел. — Он дал им время осознать новость. — Твой главный свидетель только что сделал ноги, Троэльс. И что мы будем делать теперь?

— Найдем его, — сказал Хартманн.

Скоугор вышла из кабинета, села за свой стол, стала кому-то звонить.

— Нелегко найти человека, который не хочет быть найденным, — проговорил Вебер.

— Запись с камеры видеонаблюдения.

— А с ней что?

— Узнай, кто передал ее полиции. — Он надел пиджак, подошел к Веберу, приставил палец к его груди. — Сделай это сам, никому не поручай.

Лунд и Майер прибыли в Хумлебю. Скербек как раз уехал узнавать насчет кровли. Они смотрели на дом — новые рамы, новые двери, свежая краска, доски и оконные стекла, готовые к установке.

— Бирк-Ларсен здесь? — спросила Лунд у одного из рабочих в красных комбинезонах.

Она оставила Майера заниматься организацией опознания, а сама прошла через открытую входную дверь внутрь, осторожно пробираясь по застеленному полиэтиленом полу мимо панелей гипсокартона, ведер со штукатуркой и ящиков с инструментами.

Лунд нашла его в помещении, которое когда-нибудь станет гостиной. Она будет очень светлой, когда полиэтилен на больших окнах сменит стекло. Бирк-Ларсен стоял на стремянке и штукатурил потолок.

— У вас дверной звонок не работает, — сказала Лунд, жуя «Никотинель» и осматриваясь. — Я хотела поговорить с вами о Скербеке.

Он сделал глубокий вдох, спустился на пол и отошел с ведром штукатурки в другой угол комнаты. Лунд пошла за ним.

— Что именно он делал в те выходные, Тайс, когда остался в фирме за главного?

Бирк-Ларсен приставил к стене панель гипсокартона, достал из кармана строительный нож, выдвинул лезвие.

— Вы уехали в пятницу вечером, сразу после того, как Нанна ушла на школьную вечеринку. Вы заранее спланировали поездку?

— Нет. Зачем вы спрашиваете одно и то же?

— Потому что нам отвечают одно и то же. Когда вы решили поехать?

— За день до того. Нам позвонила мать Пернилле и предложила пожить в коттедже.

— Вы созванивались с Вагном, пока были в отъезде?

— В субботу я вообще не подходил к телефону, у меня ведь отпуск был. А в воскресенье там была какая-то проблема с гидравлическим подъемником, мы поговорили.

— Сколько раз?

Он не ответил, продолжая передвигать панели.

— Вам никогда не казались странными его отношения с Нанной?

Это стало последней каплей. Сделав несколько шагов, он очутился прямо перед ней:

— Я знаю Вагна больше двадцати лет. Его бросил отец, а мать допилась до смерти. Он всегда был нашим другом. Меня не волнует, что за истории вы сочиняете. Мне плевать, ясно?

Он быстро двинулся к выходу, распахнул дверь. Лунд шла вслед за ним, остановилась на пороге:

— В тот день один из ваших людей видел Амира и Нанну вместе. Он — единственный человек, который знал, что она собирается уехать из дома. Мне нужно выяснить, был ли это Вагн Скербек или кто-то еще.

— Убирайтесь, — процедил Бирк-Ларсен. — Мне нечего вам сказать.

Она спустилась по ступенькам крыльца, обернулась к его каменному лицу:

— Мать Вагна не допилась до смерти. Она умерла при родах. Когда рожала Вагна.

— Убирайтесь, — повторил он.

— Тайс!

Наполовину отделанная дверь с грохотом захлопнулась перед ее лицом. Она наклонилась к прорези для почтового ящика и крикнула:

— Он лгал вам. Подумайте об этом.

Комнату для опознаний в восточном крыле разделяла стеклянная стена, непрозрачная с одной стороны. В той половине, где выстраивали людей для процедуры опознания, был небольшой подиум, в другой половине — столы и стулья. Женщина-адвокат, нанятая Бирк-Ларсеном, стояла рядом с Лунд и Майером, наблюдая за тем, как Амир ходит вдоль ряда из шести мужчин по ту сторону стекла. Все шестеро были в одинаковой форменной одежде защитного цвета, с номером на шее.

— Кого-нибудь узнаете? — спросила Лунд после того, как Амир прошел несколько раз.

— Не знаю. Я ведь видел его всего какую-то секунду.

— Не спешите. Рассмотрите всех хорошенько. Думайте о том, что вы видели. Попытайтесь вспомнить лицо.

Амир поправил на носу массивные очки, подошел ближе к стеклянной стене.

— Вас не видно, — сказал Майер. — Ни о чем не беспокойтесь.

Юноша покачал головой.

— Вы видели его анфас или в профиль? Подумайте, не торопитесь с ответом.

Он опять пошел вдоль стены.

— Может быть, вот этот… Номер три.

Скербек.

— Номер три? — повторила Лунд.

— Может быть.

— Так он или не он? — хотел точно знать Майер.

— Или, может быть, номер пять…

Адвокат шумно выдохнула.

— Нет, не знаю.

Лунд положила руку ему на плечо.

— Амир, — обратилась к нему адвокат, — как далеко находится ваш дом от гаража Бирк-Ларсена?

— Через две улицы.

— То есть большую часть жизни вы каждый день ходили мимо его гаража. И вы заходили к Бирк-Ларсенам, когда были маленьким мальчиком, поиграть с Нанной?

Он ничего не говорил.

— А это значит, — продолжала адвокат, — что сейчас вы могли всего лишь узнать человека, которого видели раньше.

Лунд кивнула одному из полицейских в форме, чтобы Скербека отвели в ее кабинет. Адвокат возмущенно накинулась на инспекторов:

— Поверить не могу, что вы решились проводить опознание! Номер пять — это же один из ваших сотрудников? И даже если бы он назвал Вагна… Конечно, он видел его — в гараже! — Она посмотрела на часы. — Все, мы уходим.

— Не так быстро, — остановила ее Лунд.

Скербек в красном комбинезоне и в шапке сидел напротив полицейских недовольный и изнывающий от скуки.

— В период с десяти вечера и до восьми утра вас в доме престарелых никто не видел, — сказал Майер.

— Кто мог меня видеть-то? Я спал в кресле в дядиной комнате.

— Точно. А всю субботу и воскресенье вы провели в гараже Бирк-Ларсена.

— Это так.

— Но и там вас никто не видел, Вагн.

— Да, я был там один. Сломался гидравлический подъемник, я его чинил в гараже, никуда не ходил. Мне нравится возиться с техникой. Зачем Тайсу платить механику, если я и сам могу починить что нужно?

— Вы отключили телефон.

— Я же говорю: я чинил подъемник. Кто хотел связаться со мной, мог оставить сообщение на голосовой почте.

— Но в результате никто не может подтвердить, что вы действительно там были.

— Пернилле и Тайс могут.

В течение всего этого диалога Лунд стояла у двери, неприметно для Скербека наблюдая за тем, как он отвечает.

— Вам сорок один год, Вагн. Почему у вас нет жены и детей?

— Не встретил подходящей женщины.

— Или просто женщины вас не любят? — предположил Майер.

— К тому же вы массу времени проводите с Антоном и Эмилем, — вставила Лунд.

— Конечно, я ведь их крестный. Нет ничего дурного в том, чтобы проводить время со своей семьей.

Лунд качнула головой:

— Это не ваша семья.

Он встретился с ней взглядом:

— Вам не понять. И мне вас жаль.

— Вы и Пернилле, — продолжал Майер. — Неужели у вас с ней за все это время ничего не было? Например, когда Тайс сидел в тюрьме? Нет ли у вас прошлого…

Скербек повернулся к адвокату:

— Я что, должен отвечать на этот бред?

— Если хотите, — сказала она.

— Нет.

Майер закурил.

— Тогда какого черта вы там крутитесь? Я в толк не возьму. Вы отдаете им все свое время, все свои деньги. А что взамен?

— Взаимное уважение.

— Взаимное уважение? За что вас уважать? Вы жалкий, старый одиночка, который липнет к чужому дому. — Майер ткнул указательным пальцем через стол. — Да еще с дурацкой цепью на шее. Только извращенцу взбредет в голову на пятом десятке вешать на себя такое?..

— Вы завидуете Тайсу? — спросила Лунд.

— Видели бы вы Пернилле в ярости.

Она подошла и села рядом с ним:

— Вы с Тайсом подружились еще детьми. Он стал взрослым и получил все — бизнес, семью, хорошую жизнь.

— А вам досталась ежедневная работа и объедки со стола чужого семейного счастья, — закончил за нее Майер. — Целый день вы пашете как лошадь, а потом смотрите, как Тайс идет домой к жене и детям.

— Это вы мне свою жизнь описываете? — спросил Скербек с глуповатой ухмылкой.

— Вы неудачник, — бросил ему Майер. — Ни будущего, ни семьи. Только беспросветная работа с утра до ночи. А тут красавица-дочка босса спуталась с паршивым индусом…

— Даже для полицейского у вас слишком грязный язык.

Адвокат положила свой блокнот на стол:

— Мой клиент будет рад ответить на вопросы по существу дела, если таковые у вас остались. В противном случае…

— Вы знаете, что такое фенобарбитал? — спросила Лунд.

— Я не сделал ничего дурного.

— Почему вы вечно крутитесь вокруг них? — не унимался Майер. — Вы торчите у Бирк-Ларсенов день и ночь. Даже когда Тайс пошел избивать учителя, вы были с ним. Почему?

— Потому что я перед ним в долгу. Ясно?

Они зацепили что-то важное, но Лунд понятия не имела, что это и куда двигаться дальше.

— За что, Вагн?

— Сами ищите. Вы, тупицы. Притащили меня сюда, кричите, обзываете… Вы что думаете, я ваших хитрых приемчиков не знаю? — Вагн Скербек встал со стула. — Тупицы. Я хочу домой.

— Оставайтесь здесь, — велела Лунд.

За дверью она столкнулась со Свендсеном.

— В Вестамагере что-то нашли, — сообщил он.

— Что?

— Пока непонятно. Сейчас поднимают, какие-то там сложности.

— Поехали, — решила Лунд.

Свендсен кивнул на фигуру в алом комбинезоне в комнате для допросов:

— А с этим что делать?

— Заберите у него паспорт, — приказала Лунд. — И скажите, чтобы никуда из Копенгагена не уезжал. — Ей в голову пришла мысль. — Просмотрите еще раз все, что у нас есть на него. Мы что-то упустили.

— И что мне теперь искать?

Свендсен терпеть не мог, когда его просили делать одно и то же дважды.

— Что-то было между Вагном и Тайсом Бирк-Ларсеном. Что-то такое… — Она оглянулась на Скербека, который почти лег грудью на стол и снова взялся за обкусанный стаканчик. Снова стал разыгрывать дурачка. — Что-то такое, что связывает их.

До выходных оставалось три полных дня предвыборной агитации. Затем надо будет пережить понедельник — «день тишины». И во вторник выборы. Встречи шли одна за другой, очередная состоялась в «Черном бриллианте»,[8] в Королевской библиотеке. Собрались в основном сторонники Хартманна и горстка прессы. За высокими массивными окнами, выходящими на воду, стоял тусклый зимний день.

Хартманн улыбался и кивал, прощаясь с аудиторией, после чего, уже у выхода, обменялся рукопожатиями и приветствиями с наиболее преданными спонсорами. Потом стоял на улице, ждал, когда его догонит Риэ Скоугор и когда за ними приедет машина. За спиной мокло под дождем черное стекло, впереди катила волны серая вода. Оставшись один, он неожиданно почувствовал себя свободным. То, что битва за свержение Бремера будет трудной, он знал с самого начала, но не представлял, что она истощит его до такой степени. Он был опустошен, окружен со всех сторон невидимыми врагами, лишен оружия, чтобы сражаться с ними.

Риэ Скоугор выскочила из здания библиотеки.

— Стокке… — сразу начал Хартманн.

— Мы не можем найти его. Тебе пора задуматься над тем, как будем формулировать опровержение.

— Если я откажусь от своих слов, то с тем же успехом могу сразу отказаться от выборов. Чем занята полиция?

Она теперь всегда убирала волосы назад, не распускала над плечами, как ему нравилось.

— Я не знаю. Пойду куплю нам что-нибудь поесть. Бог знает когда еще будет возможность перекусить.

Она ушла, а он остался стоять на ступенях, продуваемый ветром и под дождем, не замечая этого. Один.

Из тени вышел человек. Он был в черном плаще и черных очках, несмотря на ненастный день. Он сделал несколько шагов и остановился возле одного из плакатов, приклеенных к черному стеклу. На них Троэльс Хартманн улыбался всему миру — уверенный, скромный, молодой. Энергичный и смелый.

Десять шагов, и Хартманн оказался рядом с ним.

— У вас отлично организованная кампания, — сказал Герт Стокке.

Хартманн оглянулся, убедился, что тротуар вокруг них пуст.

— Старый король умирает. Новый король ждет у его смертного одра. Да здравствует Троэльс Хартманн, — отсалютовал Стокке.

— Вас ищут, Герт.

С опущенными уголками рта, с блестящей от дождя лысиной, Стокке сказал:

— Какого черта я влез не в свое дело? Надо было просто вести протоколы и молчать, Хольк и Бремер сами бы уж как-нибудь без меня обошлись.

— Но вы не молчали.

— Я привык хорошо выполнять свою работу.

— Знаю. И ценю это.

Стокке горько засмеялся:

— Правда? Тогда зачем бросили меня на растерзание? И даже не предупредили!

Хартманн прислонился к темному стеклу, слился с собственным отражением.

— Иногда события происходят помимо нашей воли, и у нас нет никаких средств, чтобы управлять ими. Теперь я знаю это лучше многих.

Снова невеселый смех:

— Вы так красноречивы. Но чиновники риторикой не увлекаются, так что ваши старания пропали втуне, простите.

— Вы солгали мне. Вы говорили, что ваша беседа с Бремером не была отражена в протоколе.

— А что мне было делать?

— Да хотя бы обратиться в полицию.

— Вы сами знаете, что это невозможно.

Помолчав, Хартманн спросил:

— И что теперь будет с вашей карьерой?

— О какой карьере вы говорите? Мне еще повезет, если не лишусь пенсии. Извините, это было ошибкой. Не знаю, зачем я сюда пришел…

Стокке развернулся и пошел прочь. Хартманн нагнал его:

— У вас будет карьера, если я выиграю.

К ступеням подъехала машина Хартманна.

Стокке снял очки, устало вздохнул:

— Чиновник усваивает это правило прежде всех остальных: никогда не верь словам политика.

— Моим словам можете верить. После выборов нам понадобятся порядочные, честные, преданные профессионалы. Не сомневаюсь, что вы полностью соответствуете нашим требованиям. А иначе вы бы не оставили записи о том разговоре.

— Слова, слова. Что стоит наобещать с три короба?

— Если мы победим, Герт, я найду вам хорошее место. Лучше, чем ваша нынешняя должность. И с лучшей зарплатой. — Он протянул руку. — Если я выиграю.

Стокке засмеялся, на этот раз более искренне.

— Что вас так насмешило? — спросил Хартманн.

— Люди Бремера вышли на меня. И сказали то же самое.

Хартманн подошел к машине, распахнул заднюю дверцу, посмотрел на Стокке. Тот потер рукой подбородок, подумал.

— Вы должны спросить себя, Герт, кому вы доверяете больше?

— Нет.

Хартманн силился придумать что-то еще, какую-то новую приманку, но Стокке уже зашагал к автомобилю.

— Вопрос должен звучать по-другому: кому я меньше не доверяю, — сказал чиновник.

Он сел на заднее сиденье. Из-за угла появилась Риэ Скоугор с сэндвичами.

— Я решил подбросить Герта, — сказал он ей. — Чтобы он снова не потерялся.

Пернилле задержалась в гараже, чтобы поговорить с Леоном Фревертом.

— В те выходные, когда…

Он таскал картонные коробки в фургон и казался смущенным ее расспросами.

— …вы были тут, Леон?

— Нет. Вагн позвонил и сказал, что приходить не нужно.

Он вернулся к тяжелым коробкам. Сильный человек, несмотря на худобу.

— Но вы должны были работать?

— Ну да. И в субботу, и в воскресенье. Но мне только лучше, что Вагн отменил смену, на такси работа всегда есть.

Он вышел на улицу и подхватил сразу две коробки. Она шла следом за ним.

— Вагн сказал, что приходить нет смысла. Был только один заказ, и тот отменили. Так что я снова сел в такси, и никаких заморочек.

Она смотрела в сторону, думала. Вспоминала вопросы, которые задавала та странная настойчивая женщина из полиции, ее манеру повторять одно и то же по несколько раз.

— Значит, отменили заказ? — спросила она.

Фреверт снял бейсболку и почесал лысеющий череп:

— Хотя непонятно как-то…

Дыхание Пернилле стало мелким и частым. Обмирая, она смотрела на бледного тощего мужчину, который упорно прятал от нее глаза.

— Почему непонятно? — сказала она.

— Мы тогда должны были перевозить товары для одного канцелярского магазина. Через пару дней я столкнулся с хозяином того магазина, и он устроил мне разнос за то, что мы его подвели. Я-то понял со слов Вагна, что магазин сам отменил перевозку. А хозяин магазина утверждал, что позвонил Вагн и сказал, что мы не сможем. — Фреверт взялся за очередную коробку. — Думаю, у Вагна была серьезная причина так сказать. — Он поставил коробку в фургон, закрыл дверцы. — Ну что, все?

Она не могла вздохнуть, едва держалась на ногах.

— Фургон понадобится Вагну утром. Я занесу ключи к нему домой вечером, когда закончу. Скажете ему, Пернилле?

Он все никак не уезжал, стоял рядом.

— Я думаю скоро взять отпуск. Как, вы не против, если меня не будет какое-то время?

На ватных ногах она поднялась наверх и долго сидела у стола, не способная что-либо делать. Потом все же решила прослушать сообщения на автоответчике. Разумеется, первое же сообщение было от него. Деловитый и в то же время развязный голос Вагна произнес:

— Привет, это я. Еду обратно. Кажется, до полиции наконец дошло, что я тут ни при чем. Теперь они будут держаться от нас подальше.

Пернилле собрала каштановые волосы в хвост на затылке — как Лунд. По какой-то причине сегодня она оделась по-летнему — тонкий джемпер поверх белой блузки.

— Я все-таки хотел бы сводить мальчишек в магазин игрушек. Видел там прикольные водяные пистолеты, им понравятся.

Как будто ничего не случилось, поразилась она.

— Завезли какие-то новые модели, целых три. Ну, до встречи. Пока.

В кухню поднялся Бирк-Ларсен. Она только взглянула на него, увидела его лицо и все сразу поняла, чуть не произнесла это вслух: кошмар вернулся.

— Мальчики готовы? Они собирались в магазин за игрушками, — сказал Бирк-Ларсен.

— Готовы.

Из-за закрытой двери в комнату Антона и Эмиля доносился веселый детский щебет. Это был один из редких случаев, когда сыновья играли дружно, не ссорились. Бирк-Ларсен посмотрел на их куртки, лежащие на столе, на приготовленные шарфы и шапки. Сгреб все в охапку и отнес на вешалку.

— Может, лучше сегодня просто поужинаем все вместе дома. А потом посмотрим с детьми телевизор.

Он смотрел на жену, ожидая ее одобрения.

— Хорошая мысль, — выговорила она едва слышным шепотом.

Прошло немного времени, и они услышали, как лязгнула дверь гаража. Бодрый голос, который до сих пор казался неотъемлемой частью их жизни, окликал снизу:

— Эй, есть тут кто-нибудь?

Бирк-Ларсен первым направился вниз. За ним встала из-за стола Пернилле.

Красный костюм, серебряная цепь, широкая ухмылка.

— Привет, Тайс. Получил мое сообщение?

Бирк-Ларсен стоял на нижней ступеньке и молчал.

— Ну что, ребята готовы?

Пернилле встала рядом с мужем. Теперь они вдвоем молча смотрели на Скербека.

— Сегодня они не смогут с тобой поехать, — сказал наконец Бирк-Ларсен. — Антон простыл.

На лице Скербека отразилось подозрение.

— Как это простыл? Еще утром был здоров.

— Мм, ну да…

Пернилле не раскрывала рта. Скербек переводил взгляд с одного лица на другое.

— Мне всегда приходилось врать вместо тебя, Тайс, потому что сам ты врать не умеешь.

— Вагн, — прохрипел Бирк-Ларсен, — давай не сейчас.

— Это же смешно. Я люблю мальчиков. Я так хотел побыть с ними сегодня.

Казалось, он вот-вот расплачется — или взорвется.

— Да, — сказал Бирк-Ларсен, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Разве вы не видите, чего они добиваются? Они хотят нас поссорить. Им не найти того урода, кто это сделал, поэтому они цепляются к нам.

— Ты обманывал нас, Вагн.

После долгой паузы Скербек спросил:

— Что они вам наговорили?

Они только смотрели на него, ничего не говоря.

— Господи… — Он повернулся, чтобы уйти.

— Вагн, — позвал Бирк-Ларсен.

Скербек оглянулся и ткнул в его сторону пальцем:

— Я всегда стоял за тебя, Тайс. И за тебя, Пернилле. Вы знаете это.

— Вагн!

Он схватился за дверь.

— Всегда! — крикнул Скербек и выбежал в дождь.

Телестудия находилась в новом здании в районе Исландс-Брюгге; все помещение было уставлено низкими голубыми светильниками. Бремер появился буквально за несколько минут до эфира, он был возбужден, рассыпался в извинениях. Они уселись за стол, Хартманн стал делать в блокноте последние пометки, а Бремер ерзал, то и дело оглядываясь по сторонам. Телекамеры пока не включали. Представление еще не началось.

— Вот что я скажу тебе, Троэльс, — проговорил Бремер злобным шепотом, — ты меня разочаровал.

Хартманн только на миг оторвался от своих записей.

— Вместо того чтобы делать скоропалительные выводы, ты бы лучше пришел ко мне и разобрался в этих смехотворных обвинениях.

— Может, с них и начнем дебаты?

К ним подошла девушка-визажист, стала пудрить потный лоб Бремера. Освещение приглушили. Объявили трехминутную готовность.

— А может, с твоего дурацкого заявления в полицию? — парировал Бремер.

— Начинайте, с чего пожелаете.

Бремер хитро усмехнулся:

— Ты больше не можешь обвинять меня в укрывательстве убийцы. Полиция выяснила, что это не Хольк. Кстати, я сообщил его жене.

— А с матерью Олава Кристенсена вы говорили? Спросили ее мнение?

— Ты ничего не знаешь. Надо же, и я считал тебя достойным…

— Поберегите силы, они вам понадобятся на допросах в полиции.

Бремер схватил стакан с водой, выпил залпом половину.

— Не будет никаких обвинений. Если только их не предъявят Герту Стокке. — Он повеселел. — А, вот идет Риэ Скоугор. Должно быть, хочет рассказать тебе то, что ты уже узнал от меня.

Хартманн встал из-за стола, чтобы переговорить с ней.

— Я говорила с полицией, — прошептала она. — У Бремера есть свидетели, которые подтвердят, что при его встрече со Стокке имя Холька не упоминалось вообще.

— Не было никаких свидетелей! В протоколе это четко указано.

— Не было, так появились. Полиции теперь придется выбирать между словом Стокке и словом мэра. Троэльс…

Хартманн вернулся за стол, но сел не на свое место, а в кресло ведущего, ближе к Бремеру.

— Стокке получит расчет, — сказал ему Бремер, глядя в камеру. — Это будет конец проблемы. И конец тебе.

Хартманн наклонился к нему, заглянул в глаза под нависшими веками, шепнул:

— Чувствуете, как почва уходит из-под ног, а, Бремер? Вы как дряхлый актер, который не понимает, что пора уходить со сцены. Единственный, кто не понимает. В каком-то смысле это трагедия. — Помолчал. — И когда вы наконец уйдете, Поуль, люди постараются поскорее забыть о вас. О том, что вы вообще были, чего хотели добиться. Вы превратитесь в еще одну мелкую неприятную деталь в истории города. В вашу честь не воздвигнут памятников, не назовут вашим именем улиц, даже цветов на могилу не положат. Останется только грязное чувство стыда.

Бремер потрясенно смотрел на него, не в силах произнести ни слова.

— Неужели вы считаете, что можете спастись, выдумав несуществующих свидетелей? — спросил с улыбкой Хартманн. — Это смешно.

Объявили одну минуту до начала. Вспыхнуло съемочное освещение.

— Ваш дом построен на лжи, и он начинает гореть вокруг вас. Еще немного, и пламя закроет от вас остальной мир. И тогда вы превратитесь в прах и пепел. Вас не станет.

Он резко встал, пересел на свой стул. Бремер смотрел на него с бесконечной ненавистью и горечью.

— А ты? Думаешь, ты лучше меня?

— Да, — сказал Хартманн. — Да, лучше.

— Тогда расскажи мне, как исчезла кассета с записью камер наблюдения. Расскажи, как могло случиться так, что представительская квартира твоей партии связана с убийством той бедной девочки и никто даже не замечал этого, ни один из вас.

Хартманн уткнулся в свой блокнот и водил ручкой по бумаге.

— Кто украл пленку, Троэльс, и прятал ее, хоть она и снимала с тебя подозрения? Как так получилось, что Скоугор вдруг узнала о том, что Стокке может быть вам полезен?

Хартманн не поднимал головы.

— Ты ничуть не лучше меня, — процедил Бремер. — Просто ты об этом еще не знаешь.

Ведущий прошел к своему креслу, сказал:

— Мы начинаем.

Зажглись еще софиты.

Поуль Бремер улыбнулся.

И Троэльс Хартманн тоже.

Подсвеченные прожекторами, в тухлых мутных водах канала на Кальвебод-Фэллед двигались две темные фигуры водолазов. Лунд и Майер смотрели, как складные носилки погружаются на веревках в воду.

Потом носилки подняли на поверхность. То, что лежало на них, напоминало кокон размером с человека. Синий блестящий полиэтилен, перемотанный скотчем.

Четыре криминалиста вытащили это на берег.

Дежурный патологоанатом уже ждал в белом защитном костюме, чемодан с инструментами стоял у его ног. Натянув перчатки, он взял скальпель, взрезал полиэтилен и приготовился раскрыть его.

— Прошу всех нервных удалиться, — объявил он, и никто не шевельнулся.

Запахло гнилой плотью и гнилой водой. По фигуре забегали лучи фонариков, выхватили из темноты желтые кости — ребра и череп.

Брикс ждал выше, на гребне насыпи. Лунд стояла так близко, как позволил патологоанатом.

— Что это? — сказала она. — Вы можете поскрести здесь?

— Это не тело.

— Я вижу.

Тупой стороной скальпеля он стер грязь и налет с клейкой ленты, которая обматывала тело. Появились печатные синие буквы, сложилось слово «Меркур» с синим крылышком слева.

Лунд развернулась и пошла к машине.

По дороге Майеру позвонили из управления.

— Ну? — спросила она.

— Похоже, они нашли то, о чем говорил Вагн. Двадцать один год назад в Христиании была большая драка, вероятно, на почве продажи наркотиков или чего-то такого. Вагна сильно избили, но могли и убить.

— Их остановил Тайс, — закончила за него Лунд.

— Вот честно: не понимаю, зачем вы задаете вопросы.

До Вестербро было недалеко. Скербек жил в муниципальной застройке рядом с мясоперерабатывающим предприятием.

— Да, между ними должна была существовать какая-то связь.

— Тогда зачем Вагну убивать его дочь?

— Вот у него и спросим, — сказала она.

Это было уродливое блеклое здание в три этажа с супермаркетом в подвальном помещении. В конце улицы бродили проститутки, вышедшие на ночной промысел. Увядшие девицы прихорашивались и выставляли ноги перед машинами, мчащимися мимо них на мост Дюббёльсбро.

Здешние квартиры были самыми дешевыми в городе. Длинные ряды одинаковых маленьких блоков на фасаде соединялись внешним переходом с металлическими перилами. Скербек жил на втором этаже. Перед дверью уже стоял Свендсен.

В квартире было пусто, и пустой она простояла весь день. От Бирк-Ларсенов Скербек уехал, в доме престарелых не появлялся.

Свендсен ушел вниз по лестнице. Лунд и Майер остались на переходе.

— Давайте рассуждать, — предложила она. — Вагн дал дяде лекарство в десять. Нанна появилась в квартире на Сторе-Конгенсгаде часом позже.

— Со временем все четко получается.

— Но как Вагн узнал, что она там?

По переходу мимо бледно-серых дверей шел высокий и тощий человек в бейсболке. Заметив полицейских, он тут же опустил козырек на лицо.

— Может, он следил за ней, — предложил объяснение Майер. — И знал, куда идти.

— Как? Она ведь оказалась в квартире только потому, что стала искать паспорт и вспомнила, что оставила его там.

Человек в кепке вернулся к лифту и нажал на кнопку вызова. Лунд и Майер подошли туда вслед за ним. Он отвернулся в сторону, достал телефон из кармана, словно собирался звонить.

— Мы дважды его допрашивали! — сказал Майер. — Нужно было арестовать.

Если он и позвонил кому-то, то ему не ответили.

— Давайте спустимся по лестнице, Лунд. Мы тут до утра проторчим.

Она пошла за ним в ту сторону, откуда они пришли. Потом остановилась, оглянулась.

Мужчина в бейсболке так и не стал ни с кем говорить по телефону. И не смог удержаться, посмотрел копам вслед. И тогда она увидела.

— Эй! — крикнула Лунд. — Эй!

Он побежал по узкому переходу к дальней лестнице.

— Майер!

Лунд рванулась вслед за мужчиной. На лестнице было темно, она едва могла ориентироваться. Металлические перила, металлические ступени под ногами. Внизу раздавался топот. Когда она выскочила на улицу, то сразу увидела белый «мерседес» со знаком такси на крыше.

Леон Фреверт. Последний человек, который видел Нанну живой.

Майер подбегал к «мерседесу» с другой стороны, намереваясь прыгнуть на капот.

У него нет оружия, подумала она. Спасибо Бриксу.

— Майер!

Но это было уже неважно. «Мерседес» так резко вырулил с парковки, что покрышки взвизгнули и задымились.

Лунд первой прыгнула в их машину, на пассажирское сиденье. Вытащила из бардачка мигалку, включила и поставила на крышу.

— На этот раз, Майер, поведете вы.

— Кто это был? — спросил он, падая на сиденье.

Она не ответила, уже звонила в управление:

— Объявляю в розыск Леона Фреверта. Белый «мерседес». Со знаком такси на крыше. Регистрационный номер аш-зет-девять-восемь-ноль-пять-ноль. Действовать с осторожностью. Фреверт подозревается в убийстве Бирк-Ларсен.

Майер стартовал так резво, что ее вжало в спинку кресла.

Может, он повернул направо в Вестербро. Или поехал через мост Дюббёльсбро обратно в город или в сторону Амагера, к мосту на Мальмё.

Он нажал на тормоза, распугав стайку проституток в мини-юбках.

— Куда? — спросил Майер. — Лунд, куда?

В лес, думала она. К мертвым деревьям Пинсесковена. В конце концов все ведет туда.

— Лунд! Куда теперь?

— Я не знаю.

У Леона Фреверта был брат. Свендсен привез его в невзрачную квартирку Фреверта рядом с улицей Вестерброгаде.

Звали его Мартин. Бухгалтер с собственной компанией в Эстербро, темный костюм и галстук, моложе брата, не такой тощий и не такой серый. Больше денег, решила Лунд, и больше мозгов.

Майер оглядел жилище:

— Ваш брат не придавал большого значения мебели?

Мартин Фреверт сидел на единственном стуле. В комнате был еще диван и узкая кровать. Больше ничего.

— Когда я был здесь в прошлый раз, квартира была полностью обставлена. То есть три недели назад, — добавил он прежде, чем кто-либо из них успел спросить.

— Чего не хватает? — поинтересовалась Лунд.

— Стола, всех его компакт-дисков. И всех личных вещей.

— Так вы не знали, что он отказался от аренды квартиры?

— Мне Леон ничего не сказал. Он всегда говорил, что ему здесь нравится. Он сам выбирал.

Они нашли билет до Хошимина с пересадкой во Франкфурте на следующий понедельник, купленный двумя днями ранее.

— И он не говорил вам, что собирается во Вьетнам? — спросил Майер.

— Нет. Он был там в отпуске примерно год назад. — Мартин Фреверт виновато сгорбился. — Еще он ездил в Таиланд. Думаю, ради секса…

— Да бросьте, — сказал Майер. — Он купил билеты, собрал деньги, упаковал вещи, все продал. И ни слова не сказал своему маленькому братику?

Фреверт оскорбился:

— Он не сказал мне ничего! Что вам от меня надо? Зачем бы я стал врать вам?

— Как у него с женщинами? — спросила Лунд.

— В последнее время подружек не было. Раньше он был женат.

— А дети? — сказал Майер.

— Нет. Их брак плохо закончился.

— Тогда друзья?

Мартин Фреверт глянул на часы:

— У Леона не много друзей. Иногда мы приглашаем его к нам на ужин. Хотя… — Он пожал плечами. — О чем с ним говорить? Он водит такси и грузит ящики.

Лунд приказала Свендсену отвезти младшего Фреверта в управление и взять у него письменные показания. Потом подошла к дальней стене комнаты. Она была оклеена первыми полосами газет, все материалы — по делу Нанны. Снимки Хартманна, Йенса Холька и Кемаля, но больше всего фотографий улыбающейся Нанны.

— Брат ничего не знал, — сказал Майер. — Этот отморозок все держал в секрете.

— И он был у нас. — Лунд смотрела на газетные листы. Все портреты Нанны обведены фломастером. — Он был у нас, и мы отпустили его.

Она вышла, спустилась по лестнице на придомовую парковку. Там все полыхало от синих маячков. Полицейские машины стояли повсюду и прибывали новые.

Рядом с черной лестницей курил Свендсен.

— Он бросил такси возле дома Бирк-Ларсенов, потом сел в свою машину, — сказал Свендсен. — Ее мы тоже объявили в розыск. Его телефон отключен. Мы засечем его, как только он снова заработает.

— Почему мы не знали, что Фреверт работал на Бирк-Ларсена? Вы же его допрашивали.

Свендсен посмотрел на нее недовольно:

— Ну и что?

— Вы его допрашивали. Почему мы не знали?

— Мы вызывали его только как свидетеля, не как подозреваемого. Вы никогда не говорили, что нужно его прощупать.

— Лунд… — хотел было вмешаться Майер.

— Вы тут новичок или на практике, Свендсен? — рявкнула она. — Неужели я должна разжевывать вам, что делать?

— Он был свидетелем! — крикнул в ответ коренастый коп.

Майер счел за лучшее отойти.

Она направила палец в лицо Свендсену:

— Если бы мы знали, что он работал на Бирк-Ларсена, то не стояли бы сейчас здесь как идиоты. А Леон Фреверт сидел бы уже за решеткой.

— Нечего винить меня в своих ошибках.

— Вы, — махала она пальцем перед его носом, — лентяй. А лень я ненавижу больше всего на свете.

Она пошла в своей машине. Майер трусил позади, бормоча что-то примирительное.

— Мы работали круглыми сутками! — орал ей вслед Свендсен. — Я не позволю всякой сучке называть меня лентяем! Так и знайте!

Она села за руль.

— Они стараются изо всех сил, — сказал через опущенное окно Майер. — Не надо так.

— Пусть найдут Леона Фреверта, и тогда я, быть может, даже куплю им пива. Разошлите его портрет по всем газетам. И снова привезите на допрос Скербека.

— Лунд…

Она завела машину и тронулась с места.

— Лунд! — крикнул Майер, припустив бегом, чтоб не отстать. — Какого черта нам опять понадобился Вагн?

— Теперь как свидетель, — ответила она и нажала на газ.

Мортен Вебер слушал по радио новости с мрачным выражением на лице. Пара репортеров и фотографов подкараулили Хартманна на пути в ратушу и преследовали его с вопросами почти до самого кабинета, где их развернула Риэ Скоугор.

Вебер увеличил громкость, пока Хартманн снимал пальто.

— Источники в Управлении полиции сообщают, что убийца Нанны Бирк-Ларсен все еще не установлен. Возникают новые осложнения в ходе предвыборной кампании. Это нераскрытое дело продолжает преследовать Троэльса Хартманна, поскольку представительская квартира Либеральной партии связана с убийством. Обвинения Троэльса Хартманна в адрес мэра не подтверждаются, так как новые свидетели показали, что Бремер не был осведомлен о…

— Выключи это, — велел Хартманн.

Кабинет был завален бумагами — протоколами, докладами, отчетами, пресс-релизами…

— Ты не свяжешься с полицией, Риэ? Узнай, какие новости.

Она кивнула без особого энтузиазма.

— Выпустите заявление о том, что наша позиция в отношении Бремера остается неизменной. Отдельно надо подчеркнуть, что все подозрения с меня полностью сняты.

— Будем надеяться, публика этому поверит, — буркнул Вебер.

— Что тебе сказал Бремер, Троэльс? — спросила Скоугор.

— Обвинил в том, что я скрывал от полиции и общественности ряд деталей.

— Что за детали?

— Кассета, похищенная у охраны. Партийная квартира. И еще он думает, будто мы вышли на Герта Стокке благодаря какой-то хитрости.

Скоугор ничего не сказала.

Вебер проверил сообщения на своем телефоне.

— Мало нам сегодня проблем, — сказал он. — Так еще этот прохвост Эрик Салин ждет тебя в штабе. Пишет, что хочет поговорить с тобой и что это важно.

— Для него или для меня?

— Я полагаю, для него. Не обращай внимания…

Хартманн вышел из кабинета в главное помещение штаба.

Эрик Салин, развалясь, сидел на диване и попивал вино. Увидев Хартманна, он тут же заявил, что приступил к работе над новым проектом для одной из ежедневных газет.

— И что сие означает? — спросил Хартманн.

— В настоящий момент это означает вас.

Хартманн уселся на кожаный диван напротив и приготовился слушать.

— Дело в том, — сказал Салин, доставая блокнот, — что мне не все понятно. Вот, к примеру, пропавшая видеокассета с записью камер наблюдения.

— Пообщались с Бремером?

— Я много с кем общаюсь, такая работа. Сейчас мне просто нужно кое-что прояснить. Исчезновение кассеты было чрезвычайно выгодно вам. Там видно, как вы берете ключи от машины.

— А еще там виден Хольк с девушкой. Ему это было еще более выгодно, вам не кажется?

— Возможно. Но кассета оказалась в полиции уже после смерти Холька. То есть ему она не сильно помогла.

— Эрик…

— Далее. Я правильно понимаю, что вашей представительской квартирой никто не пользовался больше недели?

— По всей видимости, так. Вообще-то, я занимаюсь предвыборной кампаний, а не размещением гостей.

Салин изобразил на лице легкое изумление:

— Ах да. Вы же возглавляете Либеральную группу. В такое горячее время, как подготовка к выборам, у вас должно быть множество встреч. И тем не менее квартира никому не понадобилась. Вы не находите это странным?

— Нет. Мы проводим встречи здесь, в штабе кампании.

— Пожалуй, — улыбнулся ему Салин. — Простите, что докучаю вам своими назойливыми вопросами. Новый редактор, знаете ли. Все-то ему надо перепроверить…

— Вы в курсе, Эрик, что полиция сняла с меня все до единого подозрения?

— Да, я знаю об этом. Но я должен спросить еще кое о чем. Столько слухов ходит… про Риэ Скоугор…

Хартманн напрягся.

— Вы наверняка уже слышали, Троэльс. Об этом все говорят. Будто бы информацию о Стокке она получила, раздвинув ноги для Брессау, пресс-секретаря Бремера.

Он взял с журнального столика одну из газет, нашел фотографию Брессау рядом с Бремером, положил газету перед Хартманном.

— Парня трудно винить. Скоугор красотка что надо. Типа… — он почесал лысую голову, — типа Снежной королевы. — Салин ухмыльнулся. — Говорят, она была с ним в гостинице в ту ночь, когда вас выпустили из тюрьмы. Вела с ним милые постельные беседы, так сказать. Само собой, за определенные услуги. Если это правда, то Брессау конец, разумеется. Ну, поживем — увидим. Мою работу часто называют грязной. Но так ли она отличается от вашей?

Хартманн молчал, переваривая услышанное.

— Я знаю, что вы и вам подобные считаете мою личную жизнь своей собственностью, — сказал он наконец. — Но шпионить за моими сотрудниками я вам не позволю. — Он встал. — И прошу вас больше здесь не появляться.

Салин сгреб со стола свой блокнот и ручку.

— Вы сами выбрали публичный путь, Троэльс. Вы должны были ожидать определенного интереса к вашей персоне. — Снова эта ехидная ухмылка. — Люди имеют право знать, за кого они голосуют. Они хотят видеть живого человека, а не смазливую физиономию с плаката. Хотят получить правду, а не ту жвачку, которой их кормит ваша агитационная машина.

— Доброй ночи.

— И все-таки: если она готова зайти так далеко ради своего кандидата, остается только гадать, на что она еще способна. — Эрик Салин подошел ближе, заглянул в глаза Хартманна. — Что еще она может сделать? И после этого вы начинаете обвинять Бремера в препятствовании правосудию? Чья бы корова мычала, а, Троэльс?

— Вам бы светскую хронику вести. У вас призвание.

— Ой, вот поддел так поддел. — Он игриво ткнул Хартманна в ребра. — Ладно, это все шуточки, но мне придется снова к вам подкатить, Троэльс. Будут еще вопросы. Не прячьтесь от меня.

— Эрик…

— Вы ничего не выиграете, если откажетесь говорить со мной. Это я вам гарантирую.

Вагн Скербек сидел в кабинете Лунд и требовал адвоката.

— Никто вас ни в чем не обвиняет, — сказал ему Майер. — Мы просто хотим знать, что Леон Фреверт делал возле вашей квартиры.

Красная куртка и комбинезон, черная шапка, — казалось, он никогда не носил ничего другого.

— То есть это значит, что вы меня больше ни в чем не подозреваете?

— Где имеет смысл поискать Фреверта?

— Это было извинение? Бог мой, ну вы и фрукты…

— Вы хотите, чтобы все прояснилось, Вагн? — спросила Лунд. — Вы же почти член семьи.

— Леон хотел занести мне ключи от фургона. Он закончил работу, завтра в гараж не собирался. До меня ему ближе добираться, чем туда. Обычно он подсовывает ключ мне под дверь.

Лунд записала это.

Майер поднялся из-за стола с фотографией Фреверта — единственной, имевшейся в распоряжении полиции, и не очень качественной.

— Вы хорошо его знаете?

Скербек нахмурился:

— Леон уже давно подрабатывает грузчиком и водителем. — Он снял наконец свою неизменную шапку. — Будь он немного понадежней, мы бы взяли его на постоянную работу. Но я не знаю… Он какой-то… Ни с кем не дружит, всегда что-то…

Скербек так и не смог сформулировать фразу.

— Что еще вы можете рассказать о нем? — спросила Лунд.

— Был женат когда-то. Потом они разошлись, и с тех пор он стал каким-то странным. Вы думаете, я нелюдимый? Нет. А вот Леон Фреверт — точно.

— Как вы думаете, куда он мог поехать?

— Кто его знает.

— Он работал на Бирк-Ларсена, когда пропала Нанна? — спросила она.

Скербек мял в руках шапку.

— Ну? — подтолкнул его Майер.

— Он вроде бы не появлялся несколько недель. Я не могу помнить, кто и когда садился у нас за руль. Летом он точно много у нас работал, правда с перерывами.

— Как он вышел на вашу фирму?

— Через меня. Есть одно агентство, с которым мы работаем, когда нам нужны люди на временную работу.

— Когда вы впервые познакомились с ним?

Маленькие темные глаза Скербека перестали бегать.

— У Оге Лонструпа. Когда я там работал, Леон тоже иногда брал заказы.

Лунд задумалась:

— Значит, вы говорите, что двадцать лет назад Леон Фреверт работал на «Меркур»?

Лицо Скербека ничего не выражало, когда он спросил:

— Так это он сделал?

Она не ответила на этот вопрос.

— Люди вашей профессии видят много пустых домов и складов. — Она подвинула к нему бумагу и ручку. — Прошу вас написать здесь все адреса, которые могут быть известны Фреверту.

Он засмеялся:

— Все, что ли? Вы шутите. То есть я хотел сказать… таких мест миллион.

— Начинайте, — сказал Майер. — Когда закончите, можете идти.

Скербек кивнул:

— Значит… — Он вдруг охрип. — Это я привел в их дом убийцу.

Он прикрыл глаза.

— Вагн… — произнес Майер.

Скербек крикнул, обращаясь к ним обоим:

— Из-за вас Тайс и Пернилле думают, что Нанну убил я. А теперь мне придется вернуться к ним и сказать, что, может быть… может быть… — Крик и злость угасли или обратились внутрь. — Может быть, так и есть в некотором смысле.

Лунд внимательно наблюдала за ним.

— Пока просто составьте список, — сказала она.

Майер инструктировал ночную смену, Лунд слушала. Рядом с картой города висели свежие фотографии Фреверта, портреты Нанны, Метты Хауге и нескольких других женщин из старых нераскрытых дел.

Задания были стандартными: выяснить, чем занимался Фреверт последние двадцать лет, опросить подружек, бывшую жену, соседей, знакомых по работе, найти сотрудников уже несуществующего «Меркура» и на всех этапах отмечать все, что может связывать его с Меттой.

— И я хочу знать, куда поехала его машина после того, как он высадил Нанну, — говорил Майер. — Достаньте распечатку его телефонных звонков. Нам нужны все номера, по которым он звонил в тот уик-энд. Все понятно?

Оперативники разошлись. Заглянул Свендсен и направился к Майеру, стараясь делать вид, будто не замечает Лунд. В руках у него был пакет для вещдоков и какие-то старые папки.

— Что у вас? — спросила Лунд, вынудив его посмотреть в ее сторону.

— Я нашел данные об одном складе, которым «Меркур» пользовался на правах аренды. Налоговики описали все наличное имущество за неоплаченные счета, но продавать задержанные вещи не стали, так как в основном там было никчемное барахло. Я получил от налоговой ключи — электронная карта для входной двери и обычный ключ от хранилища. Сохранилось ли там что-нибудь…

— Хорошо, — сказала Лунд.

Свендсен уставился на нее.

— Хорошо, — повторила она.

Майер проводил взглядом раздраженного Свендсена.

— Вас никогда не учили работать в команде, Лунд? — поинтересовался он.

— Все зависит от команды. Тело, найденное в канале, — это Метта Хауге. Сколько их там еще?

— Пока нам и так достаточно работы. На поиски остальных нет времени. Она тоже была связана?

— Метта была мертва задолго до того, как ее замотали в полиэтилен. Пробит череп, сломаны ключица, предплечье, плечо и бедро.

Он посмотрел на снимки, которые она изучала:

— Да, он не шутил.

— Что мы пропустили, Майер? Нанну продержали взаперти все выходные, насиловали, сунули в багажник живую и потом утопили. Метту избили до смерти, завернули в полиэтилен, обмотали скотчем с маркировкой «Меркур» и бросили в воду.

На столе лежала еще информация о Метте Хауге от экспертов. Девушка была в изорванном хлопчатобумажном платье. Ни бюстгальтера, ни трусов.

— Тут написано, что она занималась на курсах самообороны и дзюдо. То есть была спортивной, крепкой девушкой, — прочитал Майер.

— Она бы сопротивлялась, — сказала Лунд. — Если бы кто-то напал на нее, она бы боролась за свою жизнь. Эти два случая такие похожие и в то же время такие разные, как так может быть?

— Вы думаете, тут действовал не наш клиент?

— Я не знаю, что думать. Может, у него были какие-то отношения с Меттой. Потом они испортились, и он разозлился. С Нанной все было по-другому. — Она взяла пакет с ключами от склада. — А если у них были отношения, то мы можем что-то узнать про них из ее вещей.

— Завтра, — сказал Майер.

— Нет. Сейчас.

Майер надел куртку.

— Послушайте, Лунд. Может, у вас нет личной жизни, а у меня есть. У моей младшей болит ухо, я обещал прийти домой пораньше.

— Хорошо. Завтра расскажу вам, если что-то найду.

— О, ради бога. Одна вы туда не поедете.

Она стала переписывать себе в блокнот адрес склада.

— Понятно, — сказал Майер. — Хватит. Пришло время поговорить начистоту. — Он прижал кулаком бумаги, которые она перекладывала на столе. — Лунд, я наблюдаю за вами две недели. Вы в ужасном состоянии.

Она наконец посмотрела на него.

— Я говорю вам это как друг. Вам нужно выспаться. Нужно выкинуть это дело из головы хотя бы на несколько часов. Сейчас я отвезу вас домой. Никаких возражений. Никаких…

Она улыбнулась, похлопала его по груди ладонью, сняла с вешалки куртку, вышла в коридор. И не оглянулась, услышав за спиной шаги.

— Но только быстро! — крикнул Майер.

Вела она. Склад находился в доках, безлюдных в этот час. Снаружи он освещался двумя флуоресцентными трубками.

Майеру позвонили из дома. Он извинялся, поговорил с малышкой:

— Здравствуй, мое солнышко. Тебе очень больно?

— Конечно, если это воспаление, — вскользь бросила Лунд и вышла из машины, не закрыв за собой дверцу. Майер оставался внутри.

— Я заеду в аптеку по дороге домой, — продолжал он разговор уже с женой. — Постараюсь как можно скорее, обещаю. Подожди минуту…

Лунд уже была у двери с электронным замком.

— Эй! — крикнул ей Майер. — Шансы, что эта штука работает, примерно равны моим стать папой римским. Неужели так трудно подождать?!

Она сунула в прорезь электронный ключ-карточку, услышала, как внутри замка что-то щелкнуло. Открыла дверь, потом обернулась, помахала ему карточкой и вошла.

Майер кричал ей вслед:

— Лунд! Проклятье! Лунд!

Она еще успела услышать, как он сказал в телефон тоном скорее озабоченным, чем сердитым:

— Прости, милая. Просто она совсем спятила, надо присматривать за ней…

Красная металлическая дверь была с доводчиком. Она плотно захлопнулась за спиной Лунд, и ее металлический лязг ухнул куда-то вперед в непроглядную тьму.

Тайс Бирк-Ларсен отказался говорить с двумя оперативниками, которые пришли к нему в контору с требованием предоставить им доступ к документации фирмы. Пернилле была не столь категорична. Она спустилась к ним и даже ответила на их вопросы, пытаясь при этом задать свои собственные.

В основном они интересовались наемными работниками и графиком их поездок.

— Конечно, мы учитываем, кто какую работу выполняет, — сказала она.

Полицейские копались в календарях, регистрационных журналах, отчетах. Разрешения они не просили.

— В чем дело? Что вы ищете?

Один из них нашел зарплатную ведомость, стал перелистывать страницы.

— Мы хотим знать, когда здесь работал Леон Фреверт.

— Зачем?

Он не ответил.

— Это наши документы, они касаются только нашей фирмы…

— У нас есть ордер. Мы возьмем все, что сочтем нужным.

— Но это же финансовые документы!

Он усмехнулся:

— И здесь все записано? С налоговиками мы тоже сотрудничаем, Пернилле. Я могу передать туда вот это…

— Что вам нужно?

— Мне нужны документы, в которых указывается, кто и когда именно у вас работал. За весь последний год.

Она молча открыла шкаф, достала нужную им папку, швырнула на стол.

— Пожалуйста, — сказала она и ушла наверх.

Тайс мыл посуду на кухне. На подоконнике умирали в горшочках базилик и петрушка. Пернилле не поливала их, даже не вспоминала.

Она встала рядом с мужем, пытаясь поймать его взгляд:

— Они ищут Леона Фреверта. Спрашивали, где он, как давно у нас работает. Хотят…

— Не обращай на них внимания, — оборвал он ее сердито.

— Да, но…

— Не слушай их! Каждый день они подозревают кого-то нового. Утром это был Вагн. Теперь Леон. Завтра они на меня…

— Тайс…

— Не могу поверить, что мы такое подумали про Вагна. Как только мы могли послушать их…

— Тайс…

— Если бы не Вагн, у нас не было бы этого дома. Если бы не Вагн… — Он наконец умолк.

— Может, тебе стоит позвонить ему, — сказала она.

— Уже звонил. Он не отвечает.

Из темноты детской донесся испуганный голос:

— Что-то случилось с дядей Вагном?

В кухню прошлепал босыми ногами Антон в голубой пижаме, присел на стульчик, сна ни в одном глазу.

— Пап, к нам опять приходили полицейские?

— Да… Я кое-что потерял. Они нашли и принесли мне.

Руки на коленках, умное лицо — у Антона всегда наготове новый вопрос.

— А что ты потерял?

Тайс посмотрел на Пернилле:

— Вообще-то, мы с мамой хотели сделать вам сюрприз, но… — Он вытащил из кармана связку ключей. — Вот что я потерял. Это ключи от нашего нового дома. Мы переезжаем.

Пернилле смотрела на мужа и сына улыбаясь.

— У тебя там будет своя комната, — сказала она. — А летом мы сможем сидеть на веранде. В саду поставим вам горку.

Мальчик насупился:

— Мне тут нравится.

— Там тебе понравится еще больше.

— Мне тут нравится.

— Там тебе понравится еще больше.

Жесткие нотки в голосе Тайса Бирк-Ларсена заставили мальчика умолкнуть.

— Иди спать, Антон, — велел он, и ребенок без слов ушел.

Лунд бродила по шестому этажу, проверяя отдельные хранилища, когда позвонил Майер.

— Какого черта вы там делаете?

— Я нашла этаж, где хранили вещи «Меркура».

Здание по-прежнему регулярно использовалось — освещение было в порядке, бетонный пол подметен. Каждой отдельной компании выделялся свой этаж. Все хранилось за дверями из прессованных опилок.

— Вы говорили, что это ненадолго.

К стальному ключу, который раздобыл Свендсен, была привязана бирка с номером 555, написанным карандашом. Лунд посмотрела на ближайшую дверь: 530.

— Вы хоть знаете, что входная дверь защелкнулась на замок? Я не могу войти.

Он тревожился, был почти в отчаянии.

— Я вернусь через минуту. Что вы делаете?

— Прямо сейчас? Отливаю. Вы сами спросили.

Справив малую нужду с набережной прямо в море, Майер снова позвонил домой. Его снова отчитали.

— Я же тебе говорил — у нее с головой не в порядке. Я не могу оставить ее одну. — Он выслушал перечень жалоб. — Я не могу ее оставить! Ты сама знаешь почему.

«Женщины», — сердито подумал он, дав отбой.

Он посмотрел на здание. Вопреки его ожиданиям, это была совсем не развалюха. Да, весь фасад испещрен граффити, резкий запах от стен, свидетельствующий о том, что не все столь щепетильны, как он, когда дело касается зова природы, и не утруждают себя несколькими лишними шагами до воды. Однако на каждом этаже подмигивали датчики охранной системы, входная дверь была крепкой. Правда, нигде не видно камеры наблюдения, но в остальном…

Он вытащил фонарик из кармана просторной куртки, осветил лучом серый бетон фасада.

Справа что-то блеснуло. Он подошел и почувствовал, как под ногами хрустят осколки. Осмотрел. Стекло чистое, разбито недавно. Посветил фонариком в окно над собой — так и есть, выбито. А рядом со стеной стоит придвинутый вплотную мусорный контейнер. С его помощью кто-то смог забраться внутрь.

Майер отбежал от здания на несколько шагов, стал светить фонарем в верхние этажи.

— Черт, — прошептал он.

Она шла по коридору, пока не увидела на одной из дверей три пятерки. Идентичная остальным желтая дверь из прессованных опилок, которая закрывалась, как и все остальные, на щеколду с навесным замком. Только эта щеколда была сорвана и висела на одном гвозде.

Перчаток у Лунд с собой не было. Поэтому она вытянула рукав свитера так, чтобы он закрыл пальцы, затем медленно потянула дверь на себя.

Помещение было наполовину пустым. Все, что там находилось, концентрировалось у дальней стены.

Картонные коробки — похожие на те, что она часто видела в гараже Бирк-Ларсена, но здесь их скрепляла белая липкая лента с синим логотипом. Слово «Меркур» и крылышко слева. Такой же лентой обмотали тело Метты Хауге.

Содержимое коробок выглядело как обыкновенное старье.

Зазвонил телефон. Она взглянула на имя, определившееся на дисплее.

— Я же сказала — одна минута, Майер.

— На фасаде разбито окно. Кто-то уже был внутри.

— Логично. Дверь в хранилище с вещами Хауге оказалась взломана, когда я сюда пришла.

— На каком вы этаже?

— На седьмом. Это последний этаж.

Майер оглядел верхний ряд окон.

— Да, я вижу ваш фонарик. Вы у окна.

Лунд ощупала рукой карманы, соображая.

— У какого окна? Я без фонарика.

— Оставайтесь на месте, Лунд. Вы не одна. Я иду внутрь.

Она прошла в угол холодной темной комнаты. Переключила телефон на режим вибрации.

Кто-то ходил по зданию. Она слышала шаги — в одну сторону, потом обратно. Человек искал.

В одной из коробок лежало что-то блестящее. Она заглянула туда — тяжелый металлический подсвечник. Она взяла его в руку и вышла в коридор. Глядя налево, направо, она шла в восковом сиянии дежурного освещения, но не видела ничего, кроме бетона, пыли и желтых дверей.

Ян Майер понесся обратно к машине Лунд, проклиная на бегу Брикса, из-за которого он остался безоружным. Из-под завала упаковок «Никотинеля» и салфеток выудил наконец «глок».

Полный магазин. На рукоятке застывший комок жвачки.

Он положил пистолет на крышу автомобиля, подключил гарнитуру телефона, снова позвонил ей:

— Лунд, вы там?

— Да, — ответила она шепотом.

— Хорошо. Я уже иду.

Он пролез в выбитое окно, мягко опустился на пол. Желтые двери, бетонный пол, и больше ничего.

Майер нажал кнопку вызова на телефоне:

— Лунд? Вы меня слышите? Алло?

Она не отвечала.

— Лунд!

Какой-то шум из динамиков. Недовольный механический гул, скрип натянувшихся тросов, скрежет колес. И вдруг громкий голос:

— Черт!

— Лунд?

— Майер, он сел в лифт и спускается вниз. Я на лестницу. Лифт!

Где-то недалеко от Майера на первом этаже как будто проснулось и заворочалось ржавое железное чудовище. Он пересек бетонный пол, нашел лифтовую шахту: на стене кнопки, складные металлические двери, за сеткой ползут вверх и вниз тросы. Вынул «глок». Прижался к стене.

— Я у лифта, — шепнул он в телефон.

Стал слышен топот по лестнице в отдалении, но его заглушал визг металлической клетки, ползущей сверху.

В шахту упал свет, потом кабина замерла, остановившись.

Пистолет на изготовку. Теперь ждать, когда скользнут в сторону двери лифта. И тогда двигаться.

Тишина.

Майер ждал.

Ни звука.

Дуло вперед. Он выглянул из-за угла, целясь в голову воображаемого пассажира лифта.

Ничего, кроме трех стен клетки и голой лампочки под потолком.

Майер осмотрелся, но увидел только пустоту.

Растерянный, он сказал в микрофон гарнитуры:

— В лифте никого нет.

Шаги барабанной дробью вниз по лестнице, ближе и ближе.

— Я поднимаюсь к вам.

— Его здесь нет. — Ее голос звенел от страха. — Он спустился. Он с вами…

— Я иду…

Он двинулся к лестнице. И увидел, как в лицо распахивается желтая дверь из прессованных опилок. Металлические болты с сокрушительной силой ударили его в голову, в грудь, в ноги.

Крик. Вопль. Его?

Майер оказался на полу, оглушенный неожиданностью и болью.

Яростно ругаясь, он пытался сжать пальцами «глок».

Пистолет.

Его не было.

Он перекатился со стоном. Поднял голову. И увидел черный ствол. Его глаза расширились.

Оглушительный грохот выстрела. Вспышка пламени.

Яна Майера вдавило в пол, резкий кинжал боли пронзил все тело.

Конечности отказывались повиноваться, их словно приморозило к холодному бетону. И вновь над ним нависло дуло.

Он сказал…

Ничего.

Какие могли быть слова?

Он думал о младшей дочке, плачущей дома. Думал о жене и о сердитых словах, которые они сказали друг другу в их последнем разговоре.

Второй выстрел был громче первого, и после него не осталось ничего, кроме крови и боли.

И одно слово, произнесенное голосом, который умер в тот миг, когда оно прозвучало:

— Сара…

И для него все исчезло.

Лунд летела по ступеням, спотыкаясь, с криком, думая и гоня прочь все мысли, отбиваясь руками от пустоты перед собой.

Этажи потеряли счет. Добравшись до нижнего, она не могла остановиться и все бежала кругами по площадке, словно должна была найти еще ступени. Словно пустой холодный лестничный пролет вел куда-то в бесконечность.

Но нет, никуда он не вел. И всего лишь в нескольких шагах лежал Майер — недвижный силуэт на полу. И шум — кто-то убегал.

Лунд склонилась над ним.

Он дышал рывками. Из горла кровь. На груди кровь.

— Ян. Ян. Посмотри на меня.

Приложила руку к его лицу — теплая красная каша изливалась изо рта.

Легкие, сердце, подумала она.

Рванула футболку. Увидела зияющую рану.

Окровавленными руками достала из кармана телефон, позвонила.

На улице взревел двигатель.

Ждала.

Ждала.

Ждала.

«Скорая помощь». Мигалка, сирены, топот.

Они внутри. Медики в зеленых костюмах что-то делали, кричали, летали руки, отталкивали ее, чтобы не мешала.

На его лицо легла маска.

Крики.

— Еще физраствор.

Гудение, писк аппаратов. Потом вдруг, уже в карете «скорой помощи» — мир за окном поворачивается. Визжит резина.

— Кислород падает. Пульс высокий.

В его руке капельница. Большие глаза раскрыты, в них испуг.

Лунд сидела рядом на скамейке, смотрела, была за гранью слез.

— Он уходит, — сказал кто-то. — Дефибриллятор!

— Продолжать вентиляцию. Еще физраствор.

Майера качало и трясло, провода на груди.

— Готово.

Аппарат на стене.

— Разряд!

Майер дернулся.

— Еще раз!

Майер дернулся.

Руки на груди, жмут, жмут, жмут.

В ее мозгу слова: «Только живи! Только живи!»

Никто не слышит.

Час спустя. Она сидела на скамье в коридоре возле операционной. Все еще липкая от его крови. Все еще растерянная после того, что случилось.

Развилки на дорогах. Сделанный выбор.

Если бы она позволила ему поехать домой к больному ребенку.

Если бы они вошли вместе, как требует каждый учебник.

Если бы…

К ней шел Брикс. Вечерний костюм, белый галстук-бабочка, нарядная рубашка.

— Я приехал, как только смог, — сказал он.

Дальше по коридору люди в зеленых хирургических костюмах тихо переговаривались из-под масок.

— Какие новости? — спросил он.

В операционную вбежала медсестра с жидкостью в пластиковом пакете.

— Еще оперируют.

Она смотрела, как входят и выходят люди. Пыталась угадать их мысли.

— Что вы делали на складе?

— Что?

Он повторил вопрос.

— Мы думали, среди вещей Метты Хауге могут быть улики. У кого-то возникла та же идея.

— Оставьте это мне, — сказал Брикс. — И на этот раз будете делать только то, что я вам скажу.

В коридоре появилась Ханна, жена Майера. Она шла как во сне, лицо неподвижное, ни кровинки.

— Где он? — спросила она.

— В операционной, — сказала Лунд. — Пойдемте, я провожу вас в приемный покой.

— Нет.

Брикс зыркнул на нее сердито. Высокий импозантный мужчина в вечернем костюме — такие моменты принадлежали ему и ему подобным. Он положил руку на плечо Ханны Майер и повел ее по коридору в приемный покой.

Лунд осталась одна смотреть им вслед.

Стояла и не двигалась, не могла двинуться.

11

Среда, 19 ноября

Семь тридцать, сырое утро. По мокрым городским улицам ползли бесконечные потоки транспорта. В студии недалеко от дворца Кристиансборг в прямом радиоэфире Хартманн и Бремер сошлись в очередном раунде дебатов.

Охрана окружающей среды и промышленные инновации — Хартманн продвигал свои «зеленые» позиции.

— Мы должны сделать город привлекательным для компаний, которые заботятся об окружающей среде…

— Это безумие — тормозить промышленность во имя экологии, — перебил его Бремер.

Он выглядел усталым и раздраженным. Хартманн следовал совету Риэ Скоугор — играл на обаянии: новое молодое лицо в копенгагенской администрации, спокойный, внимательный, разумный политик.

— Никто не говорит о том, чтобы тормозить…

— Но есть ли что-нибудь общее в ваших позициях? — спросила ведущая. — Так или иначе, вам придется работать вместе после выборов. Возможно ли это?

— Я могу работать с кем угодно, — провозгласил Бремер. — Вопрос только в надежности репутации Хартманна.

— Вы отвлекаетесь от темы, Бремер. Мы здесь, чтобы говорить об охране окружающей среды.

— Нет, нет и нет. Сейчас столько завязано на том убийстве. Вопросы, на которые до сих пор нет ответа…

Хартманн улыбнулся женщине, ведущей встречу.

— Мы говорили об этом уже миллион раз, — сказал он. — С меня сняты все обвинения. С моих сотрудников тоже. Полиция сама заявила об этом…

— Доверие. Вот что самое главное, — настаивал Бремер. — Как мы можем работать с человеком, в котором мы все так сильно сомневаемся?

Хартманн пожал плечами, не сводя глаз с радиоведущей:

— Меня крайне огорчает то, что вы продолжаете использовать эту трагедию в корыстных целях. В настоящее время один из достойнейших офицеров полиции находится в больнице в критическом состоянии. Сейчас не лучшее время…

— Вы довели этого беднягу до такого состояния, не я. Насколько мне известно, он не относился к числу ваших поклонников…

Секундная стрелка на больших настенных часах бежала к финишу. Хартманн точно рассчитал время своей реплики:

— Мы готовы работать со всеми, кто доказал свою добросовестность и преданность общему делу. Это исключает господина Бремера и его партию. Я сожалею, что вынужден так говорить, но уверен, что уважаемая аудитория, слышавшая последние слова мэра, меня поймет.

— Нет!..

— Благодарю вас, — сказала ведущая, — наше время истекло. А теперь…

Началась программа новостей. Поуль Бремер поднялся, с натянутой улыбкой обменялся с присутствующими рукопожатиями и ушел.

Риэ Скоугор была довольна. Хартманн прислушивался к новостям: Майер был все еще без сознания после операции и находился в реанимации.

Кто-то постучал пальцами в стеклянную перегородку студии. Эрик Салин.

Он стоял на пути к выходу, то есть Поуль Бремер не мог миновать его. Другой двери не было.

Хартманн вышел и, не останавливаясь, двинулся дальше.

— Найдется минутка, Троэльс? — спросил Салин, догоняя его.

— Вчера мы достаточно пообщались.

Он направлялся к выходу, его ждали новые встречи и новые интервью.

— Я тут поспрашивал о конверте, в котором лежала кассета с пульта охраны. Он такого же образца, как те, что используют в вашем департаменте.

Хартманн только изогнул бровь.

— Да, я специально вчера туда зашел и позаимствовал один конверт для сравнения, — добавил Салин.

— Вот как, Эрик? Уж не рассчитываете ли вы, что конверт принесет вам Пулитцеровскую премию?

Салин просиял:

— Готов разделить ее с вами.

Хартманн свернул из вестибюля к туалету.

— Эй! — крикнул ему в спину Салин. — Не против, если я зайду с вами? Чего не сделаешь ради хорошей статьи!

— Вы напрасно теряете время.

Тем не менее журналист пошел вслед за Хартманном.

— Еще я поговорил с людьми в вашем штабе. Оказывается, у них было столько встреч и переговоров, что приходилось арендовать дополнительные помещения.

Хартманн мочился, глядя на белый кафель.

— Как интересно.

— Да, я тоже так думаю. Зачем платить за аренду офисных помещений, когда у вас простаивает квартира? В наши-то тяжелые времена?

Хартманн перешел к раковине, ополоснул руки, посмотрел на свое отражение в зеркале.

— Ваша озабоченность деталями поистине восхищает.

— Не зря же говорят: дьявол кроется в деталях. И какой дьявол! Забрал кассету с видеозаписью, подержал ее у себя в преисподней, хотя… — Он сделал паузу, дожидаясь, пока Хартманн повернется и коротко взглянет на него. — Хотя она снимает с вас подозрения — на первый взгляд! Затем упаковал кассету в один из ваших конвертов и подсунул полиции. А еще полторы недели кряду этот ловкий дьявол следил за тем, чтобы никто не заходил в квартиру, где была Нанна перед самой своей смертью. И если бы не полиция, неизвестно, сколько бы еще она пустовала. — Салин ухмыльнулся отражению Хартманна в зеркале. — Вы умный человек, Троэльс. Вы понимаете, это дурно пахнет. Дурно пахнет в вашей епархии, не у Поуля Бремера.

Хартманн поднялся по лестнице обратно в вестибюль. Там его уже ждала Риэ Скоугор.

— Даже если не вы совершили это преступление, — говорил Салин, не отставая от него, — то кто-то из вашего близкого окружения поверил, что это вы, и захотел прикрыть вас. Если ваши собственные люди не доверяют вам, если они думают, что вы способны на убийство, то что…

Хартманн не выдержал, схватил журналиста за воротник синего зимнего пальто и рывком прижал его к стеклянной стене радиостудии. Скоугор успела только негромко ахнуть.

— Напечатай из этого хоть одно слово, червяк поганый, и я превращу твою жизнь в ад.

Он был крупнее Салина. Не бил никого со студенческих лет, но сейчас драка казалась совершенно естественным решением.

— Троэльс! — взвизгнула Скоугор у него за спиной и вцепилась в его рукав.

— Давай, — сказал Салин, глядя на зависший над ним кулак, ухмыляясь в лицо Хартманну. — Сделай это. Твоя ближайшая помощница спит с оппозицией, чтобы заполучить для тебя секретные документы. Кто-то из твоего доверительного окружения уверен, что ты изнасиловал и убил школьницу. Ну что? Как господин Чистюля чувствует себя теперь? Начал догадываться, что с высоты падать больнее?

Она повисла у него на руке прежде, чем он успел ударить, повисла всем весом.

Подняв руки и сияя, словно одержал победу, Эрик Салин сказал:

— Это всего лишь вопросы, Троэльс. Только и всего. Вы политик. Вы должны уметь отвечать на них.

Хартманн выругался и быстро вышел за дверь.

Скоугор осталась. Она встала перед журналистом, злая, как черт:

— Кто тебя всему этому подучил? Хотя я и сама могу догадаться.

— Публика имеет право знать.

— Публика имеет право знать правду. Только не вздумай опубликовать хоть слово из своих измышлений, Эрик. Или придется тебе снова вернуться к фотосъемке из-за портьер в чужих спальнях.

Салин зацокал языком:

— Ой, как больно.

— Я знаю, откуда ты взялся, подонок.

— Взаимно, дорогуша. — Гадкий смешок. — И неплохо бы тебе подучиться общению с прессой, Риэ. Удивляюсь я на тебя. Филлип Брессау вроде ловкий парень. Я думал, он мог бы… скажем, мог бы получше вдолбить в тебя кое-какие вещи.

Не находя слов и радуясь, что Хартманна нет рядом, Скоугор стояла перед Эриком Салином, задыхаясь от ярости.

— Или это я тоже выдумал? — спросил он.

Лунд ночевала в больнице. В восемь утра она сходила в кафе, принесла поднос с едой в отделение реанимации. Ханна Майер сидела там же, где и прошлой ночью, постаревшая лет на десять.

— Я принесла вам поесть, — сказала Лунд. — Можно присесть?

— Вчера вечером они рисовали фломастерами.

Лунд обратила внимание на ее руки в красных и синих чернильных полосках.

Красные руки. Окровавленные пальцы. Эти картины никак не уходили из ее головы.

— Они хотели развеселить свою сестренку. У нее заболело ухо.

Ее голос был тонким и хрупким, в одном шаге от всхлипа.

— Ян мне говорил. Сколько лет Мари?

— Младшую зовут Неэль. Мари — средняя.

— Значит…

Лунд пыталась вспомнить имена, Она слышала их довольно часто.

— Значит, Элли старшая?

— Элла. Ей десять.

Лунд подумала о Марке, попробовала представить, что он сейчас делает. Что думает о ней.

— Расскажите, что случилось.

— Он ждал в машине, а я пошла внутрь. А потом…

Она и сама толком не знала, что случилось: ночь, кровь… чувство вины. У нее плохо работала голова.

— Он заметил, что в здании еще кто-то есть.

Ханна Майер промокнула глаза скомканной салфеткой. Лунд хотелось обнять ее за плечи, но она не стала этого делать. К ним вышел хирург. Зеленый костюм, шапочка, на лице маска.

Жена Майера вскочила как подброшенная пружиной.

Доктор давал указания медсестре. В руке у него был рентгеновский снимок. Он приложил снимок к световому экрану у двери. Они подошли.

— Операция прошла успешно, но он потерял много крови. Смотрите, вот здесь…

Кости и ткани, разрывы и темные линии.

— Первая пуля прошла насквозь. Вторая была нацелена в сердце. Но у него в кармане лежала металлическая зажигалка…

Да, металлическая и блестящая. «Зиппо». Лунд терпеть ее не могла.

— Пуля попала в нее и изменила направление. Пробила левое легкое. Есть и другие повреждения…

Жена слабо махнула рукой в сторону снимка, где были кости, плешь и разрывы:

— Он выживет?

Он тоже посмотрел на рентген. Лунд закрыла глаза.

— Мы думаем, да. В сознание он еще не пришел. Нам необходимо провести дополнительное обследование. Пока мы не закончили…

Ханна Майер обняла его, заливаясь слезами. Лунд стало неловко, как будто она подглядывает.

Хирург вынул что-то из кармана. Серебряная зажигалка. С вмятиной, искореженная.

— Это вам. И скажите ему, что если после всего, что мы для него сделали, он снова будет курить, то в следующий раз ему придется иметь дело со мной.

Смеясь и плача, она взяла зажигалку.

— Можете пройти к нему.

Ханна Майер поспешила в палату. Лунд пошла по коридору вслед за хирургом.

— Он сказал что-нибудь?

— Я же говорил: он не приходил в сознание, пока я был там.

— Когда я могу поговорить с ним?

— Когда он проснется.

Она прищурилась. На его лице было то выражение, которое она хорошо знала, хотя не часто встречала в больницах.

Уклончивость.

— Что не так? — спросила она.

— Он серьезно пострадал. Мы все еще не знаем, насколько серьезно. Я хочу надеяться.

— Когда?

— Приезжайте вечером. Тогда посмотрим.

В машине без него было непривычно. И в кабинете тоже.

Брикс вел совещание в соседнем помещении. Она посидела минуту одна, потом вошла и стала слушать.

— К счастью, Майер жив, — говорил Брикс. — Я хочу, чтобы Леон Фреверт был найден. Прошу учитывать, что он вооружен и опасен. Упустить его нельзя. Теперь у нас есть на то и свои причины. Вопросы?

Не было.

— Хорошо. За дело.

Все разошлись, кроме Лунд, стоявшей в дверях.

— Кто бы ни был в здании, он знал, что там хранятся вещи Метты, — сказала она, когда убедилась, что они остались вдвоем. — Он прочитал в газетах о том, что мы прочесывали каналы.

Брикс был в темной рубашке с расстегнутым воротником. Сейчас она с трудом могла бы представить его в вечернем костюме. Нынче весь облик Брикса словно говорил: «Я ваш босс, и я требую от вас результатов».

— Я назначил другого инспектора вести это дело.

— Почему?

— Отправляйтесь домой. Никуда не уезжайте из города. Нам придется допросить вас.

— Брикс, я знаю больше…

— После случившегося вы не можете продолжать расследование.

— Почему?

Он мотнул головой:

— Вы что, действительно не понимаете? Вы пошли в то здание одна. Майер был застрелен из вашего оружия.

— Господи, да у меня даже не было с собой пистолета! Майер, наверное, сам взял его из машины.

Брикс поморщился:

— Зачем я должен это выслушивать? Расскажете все комиссии.

— Мы должны найти Леона Фреверта!

Он посмотрел на нее долгим жестким взглядом:

— Предоставим заниматься этим немецкой полиции. Машина Фреверта была обнаружена рядом с паромным терминалом. Мы полагаем, что вчера ночью он уплыл в Гамбург.

— С чего бы это? — тут же спросила она.

Брикс молча вышел из комнаты. Лунд пошла за ним.

— Он не поехал в Германию. У него нет паспорта — мы нашли его у него в квартире. У него совсем нет денег, потому что все свои средства он перевел во вьетнамскую валюту. Если бы он собирался куда-либо бежать…

— Так или иначе, он это сделал.

— Тот, кто стрелял в Майера, не дурак!

— Он раздобыл деньги до того, как увидел газету. Разве это не очевидно?

Он хотел попасть в свой кабинет, но Лунд стояла у него на пути.

— Нет, не очевидно.

Брикс сложил на груди руки и возвел глаза к потолку.

— Дайте мне два часа! — взмолилась она. — Мне только нужно позвонить кое-куда, во всем разобраться. Если я ничего не узнаю, то сделаю, что вы скажете.

— Начните с этого.

По коридору бежал Свендсен с бумагой в руках.

— Леона Фреверта видели на станции Хёйе-Тоструп два часа назад. У нас есть запись с камер видеонаблюдения. На него обратил внимание контролер, но он убежал.

Западная окраина города с развитой дорожной сетью. Оттуда Фреверт мог с легкостью попасть куда угодно.

— У нас есть в том районе патрульные машины? — спросила Лунд.

— Я проверю.

— Лунд… — начал Брикс.

— Он передвигается пешком, — сказала она Свендсену. — Ему потребуется машина. Свяжитесь с банками. У него нет денег. Наблюдайте за братом.

— Лунд! — крикнул Брикс.

Она обернулась к нему. И Свендсен посмотрел на него.

— Держите меня в курсе, — сказал он.

Вагн Скербек приехал в гараж в самом начале девятого утра. Пакет с красной рабочей формой лежал рядом на сиденье. Черную рыбацкую шапочку он оставил на голове.

Прихватив пакет, он вылез из алого фургона с логотипом фирмы, вручил ключи Бирк-Ларсену:

— Ключи от гаража, ворот и квартиры в пакете.

Вид у него был несчастный и усталый. Старые джинсы, черный свитер, ветровка, тоже черная. Серебряная цепь на шее.

Бирк-Ларсен кивнул:

— Понятно.

Скербек вернулся к фургону, достал еще один пакет, ярко-желтый, с названием магазина игрушек.

— Это для мальчиков, — сказал он, отдавая Бирк-Ларсену. — Делайте с этим что хотите.

— Вагн, — сказал Бирк-Ларсен, когда Скербек направился к воротам. — Вагн!

Тот остановился и обернулся, руки в карманах.

— Давай поднимемся наверх и все обсудим.

— Что нам обсуждать?

— Много чего. — Он взял его за локоть. — Пойдем.

Кухню заливал свет, льющийся через вымытое окно. Растения в горшках ожили после того, как Пернилле полила их. Все выглядело почти нормально.

Поставив на стол кофе и хлеб с сыром, она уселась рядом с Бирк-Ларсеном. Скербек курил, ни к чему не притрагивался.

— Леон кое-что рассказал нам о тебе, — сказала Пернилле. — Нам это показалось странным.

Он затянулся сигаретой.

— Я знаю, мы должны были сначала спросить у тебя. Но… — Ее глаза опять заблестели, она наклонила голову, чтобы смахнуть слезу. — Мы совсем потеряли рассудок.

— Согласен полностью.

Она посмотрела на Скербека.

— И все-таки это странно. Лично мне так кажется…

Скербек молча глядел на них.

— Леон заявил, что ты отменил крупный заказ в ту субботу, — объяснил Бирк-Ларсен.

Скербек засмеялся:

— Вот оно что. Тот парень из магазина хотел заплатить черным налом. Я могу пойти на это, только если ты мне скажешь, Тайс. Сам я не принимаю таких решений…

Они слушали его, не прерывая.

— Ну, я и сказал ему: или мы все оформляем как положено, или пусть он сам перевозит свои коробки. Может, мне не следовало…

— Полицейские сказали, что ты лгал о своей матери, — снова заговорила Пернилле.

— Да, мне они тоже это сказали. Это дядя мне всегда говорил, что она допилась до смерти. Только в прошлом году сказал правду. Бог знает зачем он это придумал. Но что… — Он затушил сигарету о блюдце. — При чем здесь это?

Среди дыма, смущения и тревоги она произнесла:

— Ни при чем…

— Эти сволочи с самого начала заставляли нас плясать под их дудку. — Бирк-Ларсен в недоумении тер седеющую голову. — В этот раз под удар попал ты. — Он посмотрел через стол. — Извини нас, Вагн.

— Извини, — повторила Пернилле тихо.

Скербек по-прежнему подавленно хмурился, играя сигаретной пачкой.

— А что вы сказали мальчикам?

— Ничего, — ответил Бирк-Ларсен.

— О черт. — Он рывком стянул шерстяную шапку, смял ее в кулаке. — Будь оно все проклято… Это я должен извиняться. Я один виноват во всем… Ведь это я привел сюда этого гада Фреверта. В агентстве…

Бирк-Ларсен только кивнул, разглядывая свои сплетенные на столе пальцы.

— Вам сказали, где он сейчас? — спросил Скербек.

— Нет. Не хочу об этом думать. Мы постараемся закончить дом поскорее и уехать отсюда. Верно?

Пернилле кивнула и добавила:

— Мы съездим туда сегодня с ребятами. Антон не хочет переезжать. Так что попробуем убедить его.

Зазвонил телефон, и она отошла, чтобы ответить. Пакет с алой формой Скербека так и лежал на стуле. Он протянул за ним руку:

— По-моему, через пятнадцать минут надо выезжать.

— Да, — согласился Бирк-Ларсен с едва заметной улыбкой.

Вернулась Пернилле.

— Это адвокат, — сказала она. — К ней обратилась полиция: они хотят приехать и проверить, был ли Леон у нас в квартире.

— Только не это. — Тяжелый кулак Бирк-Ларсена опустился на стол прямо на залакированные фотографии. — Меня тошнит уже от этих людей. Не пускай их в дом! Вагн!

Скербек залпом допил свой кофе, подхватил пакет с одеждой, заторопился вслед за Бирк-Ларсеном вниз по лестнице.

Фреверт постоянно передвигался, но просматривалось общее направление — в центр города. В управление поступило сообщение о том, что он пытался воспользоваться банкоматом в Вальбю.

— Мы опоздали всего на пару минут, — доложил Свендсен команде в совещательной комнате. — Скрылся…

— Проверьте парки, — приказала Лунд. — Не забывайте про хостелы. И еще…

Затрезвонил телефон на столе. Она сняла трубку.

— Это Лунд?

— Слушаю.

— Это Леон Фреверт.

Лунд выпрямилась, кинула быстрый взгляд на Свендсена, беззвучно, одними губами приказала: отследить звонок.

— Где вы?

— Да какая разница? Я только что услышал по радио эту чушь.

Свендсен сел за ближайший ноутбук, лихорадочно застучал по клавиатуре, одновременно надевая на голову гарнитуру.

— Я не убивал ту девушку. Вы что, серьезно?

— Нам нужно поговорить с вами, Леон.

— Вы говорите со мной. Я ее не убивал. Понятно?

— Хорошо. Давайте встретимся где-нибудь?

— И ни в кого не стрелял.

— Я слушаю.

— Я ведь уже все вам сказал. — Он был зол. — Я сказал вам, что высадил ее в ту ночь. Я сказал о вокзале.

— Вы не сказали, что знали ее, Леон.

У Свендсена что-то получалось. Он подавал ей сигналы руками.

— Вы вообще не понимаете, что происходит…

— Нет. И поэтому прошу вас рассказать. Где вы? Я приеду за вами. Только я. Мы сможем поговорить. Все, что нам нужно, — это правда.

Молчание в трубке и потом щелчок.

— Леон? Алло!

Свендсен нажал еще несколько клавиш, сорвал гарнитуру.

— Он на Роскильдевай. Выезжает из города. Точнее не скажу. Он только что отключил мобильник.

Лунд села.

— Почему он говорил так долго? — подумала она вслух.

— Не знал, что мы можем засечь его, — сказал Свендсен.

— Тогда зачем выключил телефон?

Свендсен состроил гримасу.

— Что еще? — спросила она.

— Роскильдевай… — начал Свендсен.

— Эта улица длиной три километра, мы понятия не имеем, где он и что за машину он ведет. Привезите сюда брата.

— Ладно, ладно!

Свендсен, сердито топая и мотая головой, вышел из кабинета. Лунд осталась за столом, глядя на фотографии на стене. Нанна и Метта Хауге.

Леон Фреверт — тощий, унылый, одинокий человек.

Алый фургон был доверху набит детскими вещами — моделями самолетов, пластмассовыми динозаврами, мобилями и постерами для стен. С предыдущим заказом они задержались. А теперь дорогу в Хумлебю перекрыл заглохший автомобиль. Вагн Скербек высунулся из окна и заорал на водителя стоящей впереди машины, чтобы тот освободил путь. У Бирк-Ларсена зазвонил мобильник. Он посмотрел на дисплей: Пернилле.

— Где тот магазин с динозаврами? — сразу спросил он. — У нас не хватает игрушек для комнаты Антона. Мы с Вагном хотели устроить им небольшой сюрприз в доме.

— Тайс, мы не можем везти туда мальчиков.

— Почему это?

— Там полиция, обыскивают дом.

— Что?

— Они проверяют все места, где появлялся Леон.

— Я сыт по горло этим дерьмом, — прорычал Бирк-Ларсен. — Это наш дом.

— Тайс…

Он оборвал звонок.

— Что случилось? — спросил Скербек.

Машина впереди наконец тронулась.

— Ничего такого, с чем я бы не справился.

У них ушло еще десять минут, чтобы добраться туда. Три оперативника в штатском, которых он раньше не встречал, занимались гостиной на первом этаже — выворачивали на пол строительный мусор из черных полиэтиленовых мешков.

Бирк-Ларсен ворвался в комнату, встал посередине, держа руки в карманах, с лицом чернее тучи.

Копы оглянулись на него.

— Вы не имеете права тут находиться. — Взмах удостоверением. — Мы работаем.

— Это мой дом.

— Ваша жена дала нам ключ.

Бирк-Ларсен ткнул большим пальцем в сторону двери, посмотрел на каждого из них и сказал:

— Вон отсюда.

— Мы должны обыскать дом, — возразил один из копов.

— Убирайтесь! — заорал Скербек.

Полицейский вытащил из кармана листок бумаги. Он был молод и худощав — как и остальные двое.

— У нас есть ордер.

— Плевать мне на ваш ордер.

Он сделал два шага вперед. Трое копов отступили.

— Вы должны покинуть дом, — опасливо сказал оперативник с ордером.

— Вы уже нашли Леона? — крикнул Скербек. — Нашли хоть что-нибудь? Это дом, понимаете? Для вас это хоть что-нибудь значит? Имейте уважение…

Из подвала прибежал еще один полицейский:

— Там никого.

— Хорошо, — сказал молодой коп. — Мы придем в другой раз.

Бирк-Ларсен покачал кулаком перед его лицом:

— Не приближайтесь к нам, пока не пообщаетесь с адвокатом! Поняли?

Копы ретировались. Скербек сбегал вниз, что-то проверил, вернулся в гостиную:

— Они там не сильно нагадили, Тайс.

Бирк-Ларсен едва слышал его. Его трясло от ярости и чувства полной беспомощности.

— Можем подготовить комнаты для мальчишек, — добавил Скербек. — Я уже вынес кучу барахла на днях из подвала.

— Что за барахло?

— Ну, жалюзи там. Сантехнику сломанную. — Скербек сунул руки в карманы, посмотрел на него. — Тот вонючий старый матрас. Зачем детям на это смотреть.

Еще одна телестудия. Еще один раунд дебатов с Поулем Бремером.

Хартманн готовился в своем кабинете, с помощью Мортена Вебера подбирал одежду для эфира. На этот раз акцент не на молодости: сдержанный серый костюм, безупречно белая рубашка, темный галстук.

Хартманн посмотрелся в высокое зеркало в гардеробной кабинета. Обратил внимание на утомленное лицо Вебера за своей спиной.

— Есть ли у нас шансы победить во вторник, а, Мортен?

— Чудеса случаются. По крайней мере, ходят такие слухи.

— Ну как?

Вебер нахмурился при виде галстука, велел сменить на более яркий.

— Что думает Риэ?

— Я тебя спрашиваю.

— Если Бремер споткнется, его голоса достанутся тебе. Иногда выборы не столько выигрывают, сколько проигрывают. Теперь в скачках участвуют только две лошади. Меньшинства, как обычно, грызутся между собой, никто не собирается забирать у нас голоса ради них. В любом случае решится все в последнюю минуту, это точно. Так что… — Он еще раз оглядел Хартманна уже с новым галстуком. — Так что будь спокоен, не делай ошибок, и будем надеяться, что на этот раз на айсберг наткнется он, а не мы. — Вебер выжидательно посмотрел на Хартманна. — Я думал, ты хотя бы притворишься, что доволен моей нехарактерно оптимистичной оценкой наших шансов.

Хартманн рассмеялся:

— Я доволен! Правда, Мортен. Просто этот проходимец Салин вывел меня из себя с этой кассетой.

Вебер улыбнулся — натянуто.

— Кто-то забрал ее из пункта охраны, — продолжал Хартманн. — Потом кто-то прятал ее. Кто-то следил за тем, чтобы на Сторе-Конгенсгаде никто не появлялся. Можешь спросить Лунд.

Вебер наблюдал, как он поправляет узел галстука. Потом кивнул.

— Почему бы просто не выкинуть это из головы? — сказал он.

— Потому что нам слабо. Послушай, ты сам не свой — что с тобой?

— Ничего. Я проверял журналы учета. Единственный пакет, который в тот день был отправлен отсюда, посылала Риэ. Куда или кому — не указано. Я уверен, это была обычная корреспонденция, ничего особенного.

Рубашка была только что из упаковки, с этикеткой на пуговице. Вебер принес маникюрные ножницы, перерезал и вытащил нитку, потом передал ножницы Хартманну.

— Вот, воспользуйся ими по назначению, Троэльс. Люди сейчас на все обращают внимание.

— Риэ отправляла пакет? И она же занималась бронированием квартиры.

— Ой, да выкинь ты это из головы. Ну, не было никаких заявок на бронирование.

— Вместо квартиры мы арендовали другие помещения. И это тоже делала Риэ?

— Я не знаю и не хочу знать. У нас есть проблемы поважнее. — Лицо Мортена Вебера прояснилось. — Но у меня есть и хорошая новость.

— Какая?

— Бремер только что уволил Филлипа Брессау. — Вебер пожал плечами. — Понятия не имею за что. Брессау один из лучших в его команде. Я бы не хотел потерять такого человека за шесть дней до выборов.

Хартманн никак не мог сосредоточиться.

— Ты отлично выглядишь, Троэльс, — сказал Вебер. — Улыбайся в камеру, сохраняй спокойствие. Иди размажь этого старого пройдоху.

В длинном коридоре, на пути к лестнице, выложенной коричневой плиткой, Хартманн ответил на звонок.

— Троэльс! Вы просили позвонить.

Это был Салин.

— Да. Я поговорил с юристами, Эрик. Мы привлечем к суду лично вас, если вы напечатаете свои домыслы. И вашу газету.

В ответ смех:

— Я же пытаюсь помочь вам. Или до вас еще не дошло?

— Боюсь, у меня сложилось обратное впечатление.

— Вы не похожи на идиота. Так слушайте: кто-то изрядно потрудился, чтобы прикрыть вас. Может, вы об этом и не догадывались, я не знаю. Но это было сделано.

— Достаточно. Больше никаких звонков, никаких вопросов, никакого иного общения. Понятно?

Он остановился на верхней ступени широкой лестницы, под тяжелыми металлическими люстрами, у стены, почти сплошь покрытой батальными полотнами.

Внизу он увидел Риэ Скоугор в пальто, готовую выйти на улицу. И рядом с ней, тоже одетого, Филлипа Брессау. Они стояли на синем ковре с эмблемой Копенгагена — три башни над волнами.

Они спорили. Яростно. Хартманн видел, как Брессау схватил ее за ворот пальто, потом за красный шарф. Она отпрянула с бранью.

Никогда Хартманн не видел ее такой разгневанной.

— Хартманн? — прозвучал в его ухе голос Салина. — Вы еще там?

Скоугор умчалась в бешенстве. Брессау стоял на ковре, бросая ей вслед оскорбления. Когда она скрылась в дверях служебного выхода, он поднял свой портфель, оглянулся, посмотрел наверх. Увидел Хартманна. И с кислым лицом зашагал в сторону главного выхода.

— Я все сказал, вы слышали, — сказал Хартманн и дал отбой.

Мартин Фреверт в кабинете Лунд терял присутствие духа под напором ее вопросов.

— У нас есть все подробности. Вы арендовали автомобиль через Интернет, потом кто-то забрал его от заправки в Вальбю.

— Ну и что? Машина была нужна для моей фирмы.

— Где ваш брат?

— Я уже сказал: не знаю.

Перед ней лежали бумаги. Она толкнула их через стол:

— Вы сняли со своего счета тридцать две тысячи крон. Это тоже для нужд фирмы? У меня нет на это времени. Если хотите, я прямо сейчас могу отправить вас в камеру за пособничество в убийстве. Давайте не будем тратить время понапрасну.

Молчание.

— Ладно, — сказала она. — Хватит. Вы арестованы.

— Я не давал ему денег!

Он вынул из внутреннего кармана куртки конверт, швырнул ей.

— Хорошо. Где вы договорились встретиться?

— Послушайте. Леон немного странный. Но ту девушку он не убивал. Он и мухи не обидит!

— Вы не представляете, как часто я это слышу, — сказала Лунд. — Если хотите помочь своему брату, то постарайтесь, чтобы я нашла его прежде… — она ткнула пальцем в окно, — чем его найдет кое-кто другой.

— Он боится не вас.

— Кого же?

— Не знаю. Он во что-то вляпался. Мозгов у него не густо. Если видит возможность подзаработать…

— В чем он замешан?

— Мне кажется, там какая-то контрабанда. Когда мы с ним говорили, я подумал, что он из-за этого так перепуган.

— Не из-за полиции?

— Нет, — произнес он горячо. — Леон мне говорил, что хотел вам помочь. Но вы только и делали, что мазали мимо цели…

— Где вы с ним встречаетесь? Во сколько?

— Он мой брат. Я не хочу причинять ему вред.

— Я тоже. Где он?

Мартин Фреверт смотрел на конверт перед Лунд.

Лунд смотрела на часы.

Дом в Хумлебю был погружен во мрак. Он показался слишком большим, слишком холодным, слишком пыльным и пустым для шестилетнего ребенка с богатой фантазией. Антон вошел, осторожно ступая по закрытому полиэтиленом полу, прислушался.

Они говорили о том, чего здесь не было: об игрушках и мебели, о кроватях и туалетах, о плите и холодильнике. О других очень взрослых вещах.

А на самом деле тут было серо и зябко, и ему совсем не нравилось.

— Ненавижу этот дом, — сказал Антон.

Лицо отца покраснело от гнева, как бывало часто.

— Да?

— Я не хочу здесь жить.

— Придется.

Мальчик подошел к лестнице, нашел выключатель, щелкнул им. Посмотрел вниз. Там был подвал. Это что-то новое.

Сердитый окрик за спиной. И потом мамин голос:

— Оставь его, Тайс.

Он спускался по лестнице и с любопытством осматривался.

Мама воскликнула где-то наверху:

— Эмиль, пойдем, я покажу тебе твою комнату. Она такая красивая.

Над головой Антона затопали шаги по деревянным половицам.

Три этажа и подвал. Зачем? В его настоящем доме был только один этаж и еще гараж, и этого хватало.

Через пару маленьких синеватых окошек под потолком падал неяркий свет от фонаря на улице. Достаточно, чтобы увидеть: тут полно мусора и грязи.

А может, и крысы есть. И другие чудища, которые прячутся в темноте.

Он увидел круглый гриль-барбекю, провел пальцем по пыльной крышке, посмотрел на оставленный след. Нашел в открытой коробке футбольный мяч с черными и белыми пятнами, достал его, пнул сапогом. Мяч отскочил от голой бетонной стены. Антон ударил еще раз и еще. Раздался громкий металлический лязг. Тут же его взгляд метнулся к потолку — он уже представлял сердитое лицо отца.

«Не трогай. Не шали. Не шуми. Не мешай. Не делай ничего, потому что все, что ты делаешь, плохо».

Ступая на цыпочках, чтобы никто не услышал, Антон пошел туда, где грохнуло. Мяч сбил какую-то жестяную дверцу, и в слабом свете от окна виднелись старые трубы, краны… похоже на бойлер. И что-то там лежало еще. Темно-красный прямоугольник с золотым крестом.

Он поднял находку, открыл первую плотную страницу.

Нанна. Улыбается.

Рядом с фотографией красное пятно засохшей крови; увидев его, мальчик вздрогнул.

Антон подумал об отце, прислушиваясь к тяжелым шагам над головой. Что он скажет? Что сделает, если разозлится?

Он все смотрел и смотрел на фотографию, с которой ему улыбалась Нанна.

— Антон!

Низкий голос был громким и уже почти сердитым:

— Мы подогрели пиццу. Ты хочешь есть или как?

«Не мешай. Не смотри. Не делай ничего».

Это был паспорт Нанны. Он знал, что это такое, потому что однажды, не так давно, она показывала ему эту самую штуку, которую он теперь держал в дрожащих пальцах, и заставила поклясться, что он никому-никому, про нее не расскажет, даже этому болтунишке Эмилю.

— Антон!

Совсем уже почти сердитый голос.

Он положил паспорт за старые трубы, аккуратно, как мог, приставил на место упавшую дверцу, умудрился при этом не произвести ни звука.

Потом мальчик поднялся по лестнице, посмотрел на сурового отца.

— Ненавижу этот дом, — повторил он.

Мартин Фреверт договорился встретиться с братом на российском каботажном судне, пришвартованном на одном из дальних пирсов расползающегося во все стороны грузового порта.

Лунд велела Свендсену отвезти ее туда и всю дорогу отдавала приказы оперативной группе: не приближаться, пока она не прибудет на место, подвести в район катера береговой охраны и так далее.

На пирсе было темно и пустынно. Только одно судно в самом конце причала — старое, красное, обшарпанное, на носу название: «Алекса».

Там уже стояли три машины без опознавательных знаков, с выключенными фарами — чтобы ничто не привлекало внимания.

Ее встретил командир группы захвата, весь в черном и с автоматом под мышкой.

— Мы нашли арендованный автомобиль, — сказал он. — Стоит за одним из контейнеров. В нем пусто. На борту судна виден свет. Должно быть, он все еще там.

Лунд оглядывалась.

— Хорошо, — ответила она. — Я не хочу, чтобы мы устраивали тут стрельбище. Мне нужно поговорить с ним.

Спецназовец со своим обмундированием и снаряжением выглядел готовым к полномасштабным военным действиям.

— Я серьезно, — сказала Лунд.

— Не сомневаюсь.

— Я пойду одна и попытаюсь поговорить с ним.

— Что?

— Вы слышали. Если он попытается убежать, задержите. Далеко он отсюда не уйдет.

Она выглянула из-за контейнера — темнота и тишина. Спецназовец казался толковым малым. Похоже, на них можно положиться.

Лунд вышла на открытое место, зашагала к металлической лестнице на борту судна.

За ее спиной вспыхнул свет — вслед за ней ехала машина. Ближе. Еще ближе.

Она развернулась на месте. Машина продолжала приближаться. Лунд бросилась ей наперерез. Взвизгнули тормоза. Она забарабанила по капоту:

— Эй! Эй!

Командир группы захвата и пара его бойцов тоже подскочили. Лунд подбежала к водительской двери:

— Полиция…

Это было все, что она успела сказать. С заднего сиденья выбрался высокий мужчина в длинном плаще и взмахнул удостоверением:

— Мы из прокуратуры.

— А мне плевать! Это операция по захвату. Немедленно выключите фары!

— Лунд?

— Это я.

— Мы начинаем расследование…

— Впечатляет. А мы готовимся захватить подозреваемого по делу об убийстве, так что садитесь в машину и уезжайте. Встретимся завтра утром у меня в кабинете.

Из машины вышел еще один человек — пониже, чем первый, плотнее, бородатый и преисполненный чувства собственной важности. Она смутно припоминала, что фамилия его Бюлов и что когда-то он был полицейским. Значит, теперь в прокуратуре.

— Ничего подобного, Лунд, — сказал он, держа дверь открытой. — Вы поедете с нами немедленно.

— Вы уже получили мой рапорт.

— В машине…

— Поговорите с Майером, — сказала она, не думая.

Бюлов встал перед ней. Холодные глаза за стеклами очков без оправы.

— Это будет затруднительно.

— Я говорила с хирургом. Он должен был уже прийти в себя после наркоза. Послушайте… — Она показала на красное судно. — Мы наконец обнаружили подозреваемого по делу об убийстве Нанны Бирк-Ларсен, он здесь. Так что давайте не будем мешать друг другу.

— Передайте руководство операцией кому-то еще. Вы…

— Позвоните Бриксу! — крикнула она.

— Вот, поговорите с ним сами.

Мужчина, вышедший из машины первым, вручил ей мобильный телефон.

— Брикс?

Тот молчал в трубку.

— Что происходит? — требовательно спросила Лунд.

— Сорок пять минут назад Майера снова отправили в операционную. Все оказалось не так просто, как они думали.

— Что это значит?

— Он в коме, подключен к системе жизнеобеспечения. Здесь его семья. Необходимо…

Она смотрела на красный каботажник, на черную ночь.

— Необходимо принять решение.

Теперь Лунд вспомнила: Бюлову поручались дела против сотрудников полиции. Она не знала, что с ней теперь сделают: заломят руки за спину, затолкают в машину, надавливая на голову рукой…

— Вы должны поехать с ними.

— Майер…

— От Майера вам теперь никакой пользы. Мне жаль. Это… — Ей показалось, что голос его дрогнул. — Это все очень нехорошо.

Ее пальцы разжались. Телефон выпал из руки, стукнулся о сырые булыжники пирса.

— Садитесь в машину, Лунд, — произнес кто-то за ее спиной.

Бюлов расхаживал по комнате, задавая вопросы. Его спутник записывал.

— Давайте повторим это еще раз. Вы были внутри склада и на связи с Майером. Вы услышали выстрел и потом еще один.

Допрос проходил в ее кабинете. Ее и Майера. На столе стояла игрушечная полицейская машинка; на стене по-прежнему висела баскетбольная корзина.

— Вы нашли Майера на полу, раненого.

Лунд плакала, вытирая медленно текущие слезы колючим рукавом черно-белого шерстяного свитера. Она думала о Майере, о его печальной жене Ханне и о развилках на дороге.

— Как он?

Холодные глаза за линзами очков без оправы не отпускали ее ни на миг.

— Хирург не рассчитывает на то, что он придет в сознание. И это означает, что у нас есть только вы. Только ваша версия событий, Лунд. Ничего больше.

— Нам просто нужно получить ответы на некоторые вопросы, — добавил высокий мужчина. — После чего вы сможете вернуться к своим делам.

Бюлов бросил на него недовольный взгляд, потом такой же на Лунд. Сел за стол.

— Это была ваша идея отправиться на тот склад? Вы сообщили Бриксу?

— Нет. Его не было в управлении. Сообщать ему не было причины. — Она посмотрела на них. — Врач давал благоприятный прогноз.

А может быть, это она так решила. Может быть…

Бюлов проигнорировал ее слова:

— Вы оставили свой пистолет в отделении для перчаток? Почему оно не было заперто?

— В машине был Майер.

— Откуда он знал, что пистолет там?

— Потому что мы работаем вместе.

— Итак, Майер взял ваш пистолет. И кто-то, кого вы не видели, забрал у него оружие и застрелил им его.

Перед глазами Лунд снова и снова вставала одна и та же картина: окровавленный Майер с большими испуганными глазами бьется в конвульсиях от разрядов дефибриллятора.

— Вы не видели этого человека?

Она всхлипнула:

— Я слышала шаги. Когда я прибежала на первый этаж, от склада отъехала машина.

— А Майер его видел?

— Я не знаю. Меня там не было. Может, и видел.

— Но вы уверены, что это Фреверт?

Она закрыла глаза, изо всех сил сжала веки. Хотела остановить наконец слезы.

— Я не видела его, Бюлов. Но кто еще это мог быть?

— Вопросы задаю я. Если вы никого не видели, то не можете знать, кто взял пистолет — Майер или убийца.

Лунд смотрела на него. Ничто не трогало Бюлова. Он был далек от нее, от Майера. Он должен был сохранять дистанцию. Так же как и она должна была сохранять дистанцию, расследуя дело об убийстве Нанны Бирк-Ларсен. Должна была, но не могла.

— Почему бы вам не спросить Леона Фреверта? Я бы хотела поехать домой.

За стеклом стоял Брикс с телефоном, прижатым к уху, и что-то показывал жестами двум представителям прокуратуры. Бюлов вышел, чтобы переговорить с ним. Его высокий коллега, поглядывая на дверь, воспользовался тем, что они остались одни:

— Я знаю, что вам трудно об этом говорить. Но мы делаем свою работу. Вы должны понять нас.

— Я все сказала. Вы знаете, где меня найти.

Она поднялась, взяла свою сумку, поняла, что снова плачет. В дверь входил Бюлов.

— Так вы настаиваете на своих показаниях, Лунд?

— Ради всего святого! Конечно, я настаиваю. Я рассказала вам правду.

— Хорошо. Берите пальто. Мы уезжаем.

Они отвезли ее обратно на пирс сквозь гнетущую завесу черного дождя. Там уже собралось вдвое больше полицейских машин. Прожектора, заградительная лента, криминалисты в белых костюмах.

Вверх по трапу они поднялись на судно, такое древнее, что страшно было подумать о том, что оно выходит в открытое море. На деревянной палубе пахло горючим и свежей краской.

— Охрана держала это судно под наблюдением восемнадцать месяцев, — сказал Бюлов, когда они пересекали палубу. — Контрабанда людьми, наркотики. Члены экипажа каким-то образом ускользнули, сейчас их ищут.

— Что известно об их контактах здесь?

— Всему свое время.

Он открыл тяжелую металлическую дверь, улыбнулся ей. Она не могла понять, почему он вдруг стал таким дружелюбным.

— Похоже, вы были правы, подозревая Леона Фреверта.

В помещении, похожем на штурманскую рубку, было несколько полицейских, разбирающих карты и лоции.

— Они собирались отплыть в Санкт-Петербург завтра утром. Экипаж сошел на берег, чтобы напиться по этому поводу. Эти люди…

Они миновали еще одну дверь, спустились вниз. В этом помещении Лунд успела заметить старый компьютер, огнетушитель, рации, надписи на русском языке.

Ударила по глазам вспышка фотокамеры.

Они находились двумя этажами ниже уровня палубы, рядом с иллюминатором, в который смотрело черное небо. Сверху что-то свисало.

Тело. Оно плавно покачивалось в такт движениям судна. Лунд пошла вокруг него, всматриваясь, думая.

Серый костюм, серое лицо. Леон Фреверт не сильно изменился после смерти, даже несмотря на петлю, затянутую на его тощей шее. Канат спускался с верхнего уровня. Ярко-голубой корабельный канат. Двое полицейских пытались втащить тело наверх.

— Может, он подумал, что экипаж не вернется, — сказал Бюлов. — Слишком сильны были муки совести и страх перед последствиями.

У него в руке был пластиковый пакет для вещдоков, в нем листок бумаги.

— Его признание, если можно это так назвать.

Она взяла пакет. На листке одно слово, нацарапанное по-детски криво, заглавными буквами: «Простите».

— Простите, — проговорила Лунд. Она уставилась на Бюлова. — Простите? И это все?

— А вы что ожидали? Подробный дневник?

— Что-нибудь более существенное…

— У него в кармане нашли вот этот чек. — Он показал ей еще один пакет. — Леон Фреверт заправил свою машину примерно в тридцати километрах от склада, где был ранен Майер. За двенадцать минут до того, как вы позвонили в «скорую помощь».

Она смотрела на чек.

— Так быстро никто не ездит, Лунд.

— В чеке может быть ошибка.

— У нас есть запись камер видеонаблюдения с той заправки. Там он с машиной.

Слишком много мыслей, слишком много вариантов прокручивалось в ее мозгу.

— Этого не может быть.

Она смотрела на тело, раскачивающееся над ними. Наконец-то Леона Фреверта ухватили за пиджак, стали поднимать.

— Я спрашиваю вас в последний раз, — сказал Бюлов. — Вы не хотите пересмотреть свои показания?

На кухне довольная Пернилле пекла хлеб, а Бирк-Ларсен топал по комнате, строя планы.

— Если все пойдет нормально, сможем въехать уже на следующих выходных. Мне нужно доделать отопление…

Она раскатывала мягкое тесто.

— Антон очень огорчен…

— У детей всегда так, — пробурчал Бирк-Ларсен. — Он привыкнет.

— Я думаю, если бы мы купили собаку, ему стало бы легче.

— Разве не Эмиль просил щенка?

— Это же собака, Тайс. Они оба будут любить ее. Можно подарить ее Антону на день рождения.

Он подмигнул ей:

— Ну что ж, в таком случае говори потише.

— Они сейчас играют в гараже, не слышат нас.

Он подошел и встал перед ней. Забрал из ее пальцев комок сырого теста и сунул себе в рот. Она заглянула в его узкие глаза, всмотрелась в его плохо выбритое лицо. В чем-то Тайс навсегда остался мальчишкой, неразумным и беззащитным. И по-прежнему нуждался в ней.

Пернилле обняла его, поцеловала в колючую щеку, прошептала:

— Мы никогда не будем такими, как раньше? Больше никогда?

Правой рукой он гладил ее каштановые волосы, пока левой украдкой отщипывал себе еще теста.

— Мы будем теми же, кем были. Обещаю.

Она крепко прижалась к нему, лицом в широкую грудь, прислушалась к ритму его дыхания, ощущая в нем биение жизни, чувствуя силу.

В гараже Вагн Скербек играл со своим последним приобретением для мальчишек — черной радиоуправляемой машинкой на батарейках. Она ездила по полу между ящиками и фургонами. Антон управлял, Вагн был мишенью.

Машинка бросалась вперед и назад по бетонному полу. А он подпрыгивал и громко вопил, убегая от нее.

Наконец игрушка ударилась о его белые кроссовки.

— Задавил! — крикнул Скербек. — Насмерть! — И он замер с вытаращенными глазами, вывалив язык изо рта.

Антон не засмеялся.

— Классно! — сказал Скербек. — Можно будет устроить гонки на газоне перед вашим новым домом.

— Можно, я возьму ее наверх в свою комнату, дядя Вагн?

Скербек подобрал игрушку с пола и протянул мальчугану:

— Она твоя. Можешь делать с ней все, что захочешь.

Антон схватил машинку. И тут же рука Скербека сверху вырвала ее из его пальцев.

— Но только когда переедешь в новый дом. — Он присел на корточки, заглянул мальчику в глаза. — Все немного нервничают, когда случается что-то новое.

— Ты тоже?

— Еще как. Особенно когда не знаю, что именно случится. Но перемены — это весело. Ты бы лучше…

— В подвале кое-что есть.

Скербек нахмурился:

— Что там может быть?

— Там паспорт Нанны. И на нем кровь. — Антон был напуган. — Только не говори папе. Он будет ругать меня.

Скербек засмеялся, покачал головой:

— Что ты такое говоришь?

Мальчик попытался опять завладеть машинкой. Скербек отвел руку:

— Антон… Тебе это только кажется, потому что ты боишься переезжать. Но тебе нечего бояться. И ты всегда должен говорить правду.

Мальчик отошел на шаг:

— Я не вру! Я видел паспорт в подвале.

Он вытянул руку и взял машину. На этот раз Скербек не препятствовал ему.

После чего Антон ушел наверх.

Дети лежали в своих кроватях, взрослые втроем сидели вокруг кухонного стола, заставленного грязной посудой.

Бирк-Ларсен курил с лицом мрачнее тучи.

— Что еще сказал Антон? — спросила Пернилле.

— Ничего, — ответил Скербек. — Только то, что видел паспорт Нанны.

— Черт бы побрал этих детей, — прогудел Бирк-Ларсен. — Я был там сотни раз и никакого паспорта не видел. А ты?

— Он просто переживает, Тайс. Он же ребенок, столько всего… Нам ведь тоже не по себе.

— Где? — спросила Пернилле.

— Сказал — в подвале. Но там вообще ничего нет. Так, был мусор кое-какой, но я вынес почти все.

— Как мог ее паспорт оказаться в Хумлебю? — недоумевал Бирк-Ларсен. — Нанна даже не знала о том, что я купил там дом.

— Я могу съездить посмотреть, если хочешь.

— Там ничего нет, Вагн.

Пернилле сдавила пальцами виски. В кухне больше не пахло хлебом. Здесь остался только запах сигарет и пота.

— Тогда почему, — спросила она, стараясь сдерживаться, — он так сказал?

— Это же Антон! Он говорит все, что вздумается. Но это уже слишком. Я не позволю ему болтать что попало. Завтра же утром поговорю с ним.

Она не собиралась сдаваться:

— Полиция так и не нашла ее паспорт. Они много раз спрашивали нас о нем.

Он направил на нее тяжелый взгляд. Это был другой Тайс. Жесткий, холодный, безжалостный.

— Пожалуйста, не говорите с Антоном об этом, — сказал Скербек. — Я ему обещал…

Пернилле тут же набросилась на него:

— Нет, мы обязательно должны поговорить с ним. Завтра все вместе поедем туда и посмотрим. Я хочу знать…

— Его там нет! — рявкнул Бирк-Ларсен.

Она прикрыла глаза на мгновение, борясь с гневом.

— Его там нет, — повторил он спокойнее. — И завтра у него день рождения.

— Тайс…

Его большая ладонь взрезала над столом воздух.

— И хватит об этом.

За несколько минут до начала последних дебатов в прямом эфире, которые должны были состояться в центральной телестудии, Поуль Бремер спорил с продюсером передачи об очередности выступлений.

— Я представляю крупнейшую партию, то есть я иду последним, — заявил он.

Женщина-продюсер не была готова к конфликту.

— Мы договаривались о жеребьевке, — возразила Риэ Скоугор.

— Я не давал своего согласия на это. Мы поступим так, как поступали всегда: последнее слово за лидирующей партией. Вот что…

Его прервал звонок мобильного телефона, и он отошел на несколько шагов, чтобы ответить.

— Может, лучше отказаться от жеребьевки, — предложила продюсер, — раз возникают такие проблемы.

— Мы договорились!

Бремер внимательно слушал, что ему говорил невидимый собеседник по телефону, и при этом смотрел прямо на Скоугор.

— Эфир через десять минут, — переживала продюсер.

Вернулся Бремер — сама любезность и обаяние.

— А знаете, давайте тянуть жребий. Мне кажется, что сегодня мне повезет. — Серые глаза, не отпускавшие Скоугор, были ледяными. — А потом игра уже будет закончена.

Хартманн все еще был в гардеробной при студии и созванивался с Мортеном Вебером, который оставался в ратуше.

— Почему уволили Брессау? Мне нужна правда, Мортен.

— Наверное, облажался по-крупному. У тебя же сейчас теледебаты?

— Почему его уволили?

Вебер мялся:

— Ты же сам знаешь, сплетни здесь плодятся с молниеносной скоростью. Если всему верить…

— Проклятье, да скажи, наконец, правду! Мне опять звонил этот кровосос Салин. Его просто распирало от радости, что теперь мне точно конец. Ничего толком не сказал, только то, что Бремер после дебатов сделает сообщение. Я должен знать, что они замышляют. О чем он говорил?

— Он блефует, чтобы испортить тебе дебаты. И судя по всему, у него прекрасно получается.

— Кому Риэ посылала тот пакет? Лунд?

— Я не знаю и, честно говоря, не собираюсь в этом копаться. У меня есть более приятные занятия.

— А могла Риэ закрыть доступ в квартиру?

— Конечно могла. Как и любой наш сотрудник.

— Ты проверил, что она делала вечером в ту пятницу?

— Я здесь не для того, чтобы шпионить.

— Я просил…

— Нет, Троэльс. В эту игру я не играю. И на этом точка.

Вебер отключился. Когда Хартманн обернулся, в дверях стояла Риэ Скоугор.

— Все в порядке? — спросила она. — Тебе пора.

Он не ответил.

— Это последний раунд дебатов. — Она вела себя с ним как профессионал, не более того, и смотрела ему прямо в глаза. — С тем впечатлением, которое сложится у избирателей сегодня, они и пойдут на выборы.

Он лишь еще один товар, который ей надо продать. Лишь очередная марионетка в руках ее отца, которой тот манипулирует из парламента.

— Все опросы подтверждают, что в гонке остались только ты и Бремер. Меньшинства никого не убедили. Так что вас двое.

Он кивнул.

— Если речь снова зайдет об убийстве, придерживайся той линии, которую мы обговорили: ты делаешь все, чтобы помочь следствию, ты стоишь за искренность и прозрачность, а у Бремера в шкафу полно скелетов. Не отходи от этой линии ни на шаг… Проклятье, Троэльс, ты хоть слышишь меня?

Его взгляд был направлен вглубь студии за открытой дверью. Там расхаживал Бремер, уверенный и довольный собой.

— Троэльс. Это важно.

Скоугор смолкла. Было заметно, что она нервничает. Вошел ассистент студии и попросил его занять место за столом.

Хартманн шагнул к яркому свету, обернулся и посмотрел на нее, стоящую в тени.

— Я знаю, что ты сделала.

— Что?..

— Я обо всем знаю. И Бремер тоже.

Она смотрела на него недоуменно.

— О тебе и Брессау. О кассете с пульта охраны.

Она застыла, без кровинки в лице. И ни слова в ответ на обвинения Хартманна.

— И о том, как ты устроила, чтобы в квартиру никто не ходил.

Ассистент снова вернулся за ним:

— Мы в эфире! Если вы намерены участвовать, то поспешите, Хартманн.

— Троэльс!

Он вышел в студию и сел на предназначенное ему место.

Через десять минут после начала эфира был поднят вопрос повышения налогов. Хартманн не мог отвести взгляда от старого политика напротив. Тот выглядел так, будто уже победил и будто ему не терпится скорее войти в палату заседаний городского совета с улыбкой триумфатора. Будто он уже заполучил очередные четыре года на своем сияющем троне.

Потом это случилось.

— Налоги важны, — произнес Бремер тем спокойным, непререкаемым тоном, который отрабатывал, вращаясь в высших политических кругах Копенгагена на протяжении трех десятилетий. — Но столь же важен и моральный облик человека, которого мы избрали представлять нас. — Он посмотрел прямо в объектив камеры. — Убийство Нанны Бирк-Ларсен…

— Прошу прощения, — перебил его ведущий. — Мы пришли сюда, чтобы поговорить о политике…

— Политика — это прежде всего и в первую очередь этика и мораль, — изрек Бремер. Он только на миг оторвал взгляд от камеры, чтобы глянуть на Хартманна. — Избиратели имеют право знать…

Хартманн откинулся на спинку кресла и слушал. На лице Бремера смешались презрение и возмущение.

— Меня обвинили в сокрытии информации. На меня подали иск и заявление в полицию. Все по наущению Троэльса Хартманна, того самого человека, который сам совершенно сознательно скрывал факты, препятствуя ходу полицейского расследования…

Хартманн поднял палец, но он не чувствовал в себе сил перебивать или возражать. Против воли он посмотрел на Риэ Скоугор, стоящую у двери в студию.

— Как могло случиться так, что представительская квартира его партии простояла пустой до тех пор, пока туда не проникли сотрудники полиции? — вопрошал Бремер. — Как могла внезапно исчезнуть и потом вновь появиться кассета с записями камер видеонаблюдения? Как? Объясните мне.

Наконец к Хартманну вернулась воля к победе.

— Полиция заверила меня, что данные обвинения Бремера безосновательны. Это всего лишь отчаянная попытка удержаться у власти любыми способами.

— У власти? — Голос Бремера неожиданно взлетел выше его природного тембра. Он раскраснелся, ослабил узел галстука. — Значит, полицейские были дезинформированы. Когда они получат доказательство, находящееся в моем распоряжении…

Ведущему все это не нравилось.

— Прошу вас, покороче…

— Это крайне важно и напрямую касается темы нашего сегодняшнего разговора! — крикнул Бремер.

Его напор удивил Хартманна.

— Если вы так искренне верите в свои фантазии, Поуль, то идите в полицию. Правды я не боюсь. В отличие от вас…

— Вы грязный лицемер! — прошипел мэр.

В студии воцарилось молчание. Затем Хартманн сказал:

— Копенгаген достоин политиков, а не интриганов у власти. Если полиция захочет поговорить со мной, они знают, где меня найти.

— Когда они узнают то, что знаю я, вы окажетесь за решеткой, Хартманн. Там, где ваше место…

— Извините! Извините! Все обвинения с меня сняты!

Дебаты в который раз превратились в перепалку. Ведущий потерял всякий контроль над ходом событий.

— Буквально перед эфиром мне стало… — начал Бремер.

— Вот что делает с человеком пребывание у власти в течение двенадцати лет, — не дал ему договорить Хартманн.

Жестикуляция Бремера стала вялой, лицо побагровело, он тяжело дышал.

— У меня есть информация…

— Нет, нет и нет, — перекрикивал его Хартманн. — Все, на что вы способны, — это прийти сюда и забросать меня грязью. Говорить о политике вы не желаете, очевидно, это ниже мэра Копенгагена! Вы недостойны занимать этот пост, Бремер.

— Недостоин? — Голос Бремера был близок к фальцету. — У меня есть информация…

— Ваша система изжила себя, — вновь перебил его Хартманн. — Мы живем под пятой у деспота, который, вместо того чтобы вести дебаты, обращается со своими коллегами-политиками как с пешками, а затем изливает свое недовольство перед избирателями.

Рука Бремера тянула ворот рубашки — ему не хватало воздуха. Он едва выговорил:

— У меня есть доказательство…

Хартманн не останавливался:

— У вас ничего нет. Вы просто хотите помешать нынешним дебатам, чтобы избежать обсуждения ваших ошибок. Вы постоянно так поступаете — переводите тему, чтобы скрыть свою коррумпированность и недостаток политического видения.

Бремер был нем. Он не мог сказать ни слова. Не мог вздохнуть.

— Коррупция, Поуль, — продолжал Хартманн ясным, уверенным голосом. — Червь коррупции разъедает вас изнутри…

— У меня есть доказательство… — невнятно проговорил Бремер.

— У вас ничего нет.

Он смотрел на старика в сером костюме в полоску. Бремер сжимал свою правую руку и как рыба разевал рот.

— У меня…

Поуль Бремер издал низкий сдавленный стон и скатился со студийного кресла на пол. Глаза под линзами в элегантной оправе остекленели. На лбу выступила испарина.

Через мгновение Хартманн оказался подле него, стал распускать галстук.

— Бремер? — произнес он неуверенно. — Бремер?

Лунд вернулась в управление, на этот раз — в кабинет Бюлова. Он находился в противоположной от отдела убийств части здания, и ей пришлось долго шагать по длинному коридору в черном мраморе мимо чужих подразделений и помещений, в которых она никогда прежде не была.

— Почему Майер не пошел с вами?

— Он не думал, что в этом есть смысл.

— Вы отдали ему приказ?

— Нет. Я хотела только взглянуть и сразу вернуться. Потом он позвонил и сказал, что обнаружил разбитое окно. И что на верхнем этаже в одном из окон виден свет фонарика. Это был фонарик Фреверта, не мой.

Бюлов сел за свой стол.

— Фреверта?

— Ладно, ладно. Я устала. Это был фонарик… кого-то другого.

Это доставило ему удовольствие, которого он не скрыл.

— Так вы признаете, что Фреверта там не было?

Она много думала над этим.

— Должно быть, он мог рассказать нам гораздо больше о преступлении, но чего-то или кого-то боялся. Возможно, он увидел нечто такое, что не предназначалось для его глаз.

— То есть, несмотря на записку, оставленную им, Метту и Нанну он не убивал? — спросил Бюлов.

— Вы не знаете, кто написал записку. Вы не знаете, было ли это самоубийство.

— Вы всегда расследуете дела, основываясь лишь на своих домыслах?

— Это не домыслы, — сказала Лунд. — Кто-то проник на склад. Этот человек знал, что мы там будем что-то искать. Хранилище с вещами Метты Хауге было взломано. И скорее всего, преступник забрал то, что мы искали.

— Вы должны были улететь в Швецию, Лунд. Разве Майер не хотел самостоятельно вести расследование?

— Что вы хотите этим сказать? Он хотел взять дело с самого начала. Потом Букард попросил меня заняться им…

— Вы спорили…

— Конечно, мы спорили. Иначе невозможно — дело слишком запутанное. Но никаких серьезных разногласий не было.

— То есть Майер жаловался начальству о несерьезных разногласиях между вами? Он сказал своей жене в тот вечер, что вы спятили. Что у вас с головой не в порядке. Он сказал, что у вас не было причин находиться на складе.

— Майер не поехал бы со мной, если бы не было причин…

— Он не единственный, кто обратил внимание на ваше состояние, — сказал Бюлов. — Одержима. Оторвана от реальности.

— Кто это сказал — Брикс? Свендсен?

— Неважно, кто именно. Точно ли это описание?

— Нет. И я уже дважды спасла задницу Брикса. — Она перегнулась через небольшой стол, обращаясь к помощнику Бюлова: — Мне нужно знать, что исчезло из вещей Метты Хауге. Когда мы это поймем…

— Если, — вставил Бюлов, — там вообще кто-то был, кроме вас и Майера.

— Что?

— Идите за мной, — приказал он.

В помещении через три двери от кабинета Бюлова перед компьютером с динамиками сидел едва знакомый Лунд криминалист. Бюлов встал у него за спиной. Лунд села, когда он велел ей сесть.

Он взял в руки пакет с мобильным телефоном Майера внутри.

— Когда вы были внутри склада, Майер — возможно, случайно — включил аппарат на запись, как он обычно делал, когда допрашивал подозреваемых. Слушайте.

Техник нажал пару клавиш. Из динамиков зазвучал голос Майера:

— Лунд? Вы меня слышите? Алло?

— Лунд!

— Черт!

— Лунд?

— Майер, он сел в лифт и спускается вниз. Я на лестницу. Лифт!

— Я у лифта.

Долгая пауза — тишина, перемежаемая механическими звуками.

— В лифте никого нет. Я поднимаюсь к вам.

— Его здесь нет. Он спустился. Он с вами…

— Я иду…

Она дернулась, когда прозвучал первый выстрел. После второго в голове стало пусто. Она слышала стоны и крики Майера.

Выражение лица Бюлова смягчилось, как будто он хотел показать ей свое сочувствие.

— Вы не спали трое суток. Было темно. Вы слышите какой-то звук и решаете, что это преступник, что он где-то в здании. Вы достаете пистолет, который не забыли в машине, а взяли с собой, когда отправились внутрь. Вы сбегаете с лестницы…

— О, перестаньте… — прошептала Лунд.

— Вы распахиваете дверь и стреляете. Что еще вам оставалось делать? Что еще мог бы сделать любой другой человек на вашем месте? Вы в кого-то попадаете. Он пытается выхватить у вас пистолет. Вы стреляете еще раз.

Лунд подняла на Бюлова ясные пронзительные глаза.

— Потом вы понимаете, что стреляли в Майера. Вы в отчаянии. Звоните в «скорую помощь». И за шестнадцать минут, пока они едут, вы имитируете взлом. Потом вы кладете свой пистолет рядом с Майером и ждете. — Он помолчал. — Ну, что скажете, Лунд?

— Ничего глупее в жизни не слышала.

— В здании не обнаружено ничьих следов, только ваши и Майера.

— Вы были бездарным копом, не надейтесь, что в прокуратуре вы добьетесь большего.

— Мы ничего не нашли!

И все равно ее глаза не оставляли его.

— Это потому, что вы не умеете искать.

Вошел второй следователь:

— Лунд, мы допросили жену Майера. Он приходил в сознание перед тем, как его увезли на повторную операцию. — Он передал ей листок. — Единственное, что он сказал, — это ваше имя. Сара. Он повторял его снова и снова.

— То есть он думал, что это важно, — добавил Бюлов. — Конечно, это могло быть признанием в любви. Но такое маловероятно, насколько я могу судить о ваших взаимоотношениях. — Он вручил Лунд бумагу с перечнем выдвигаемых ей обвинений. — Завтра состоится предварительное слушание. Вы знаете процедуру. У вас есть право на один телефонный звонок.

Бюлов вернул Лунд мобильный телефон, и оба следователя вышли, оставив ее одну. Лунд пошла за ними.

— В этом нет никакого смысла, — сказала она.

Они продолжали идти. Охранник в форме остановил ее на пороге и подтолкнул обратно в комнату.

Лунд посмотрела на мобильник и позвонила.

— Это я, — сказала она. — Мне нужна твоя помощь.

Бюлов пошел обратно по извилистым коридорам в отдел убийств. Брикса он нашел в его кабинете.

— Вы должны обыскать ее квартиру, — заявил он. — Всю одежду и обувь передать на экспертизу. Предоставьте в мое распоряжение ее личное дело, а также все материалы по делу. У вас двадцать минут.

Брикс расхохотался:

— Получите все, что нужно, но в свое время.

— Двадцать минут, Брикс. Меня интересует не только она, прошу вас учесть это.

— Из ее личного дела видно, что Лунд ни разу не воспользовалась оружием за все годы службы. Ее коллеги утверждают, что она никогда не носила его с собой. Это всем известно.

— Несколько дней назад вы забрали у нее полицейское удостоверение, а потом вернули его ей. Что это значит?

— Это значит, что она была права, а я ошибался. Она видит такие вещи… — Он поджал губы. — Вещи, которые я не вижу. И никто другой, если уж на то пошло. Лунд не самый приятный в общении человек, но…

— Нет, это значит, что вы понимали: ее поведение неадекватно. В противном случае вы бы не пошли на такую меру, как изъятие удостоверения.

— Я сделал это, потому что она разозлила меня. Это она умеет, но дело в том, что она неравнодушна к делу, которое ведет. Думаю, дело — ее главная забота в жизни. Ни ее семья, ни она сама. Я не знаю почему…

— Да-да, конечно, — отмахнулся следователь. — Растолкуете мне эти свои тонкости как-нибудь в другой раз. У вас двадцать минут.

Женщинам отводилось четыре камеры. Первые три были заняты орущими алкоголичками. Лунд вошла в четвертую, опустилась на единственный стул и огляделась. Изнутри камера казалась меньше, чем при взгляде снаружи. Узкий матрас, простыни и подушка, раковина и Библия.

Она уже была в синем тюремном костюме. Под кроватью стоял горшок.

Лунд посмотрела на сопровождавшего ее дежурного офицера, пытаясь вспомнить его имя.

Он выдал ей мыло и полотенце, вышел, запер за собой дверь. Она выглянула в смотровое окошко в двери:

— Как насчет еды?

— Время ужина давно прошло, — сказал он и захлопнул дверцу.

Хартманн и Скоугор вернулись в ратушу, вдвоем вошли в его кабинет. За окном город готовился ко сну. Бремер находился в больнице, его состояние было стабильным. Пошли разговоры о том, как его приступ повлияет на ход выборов.

В новостях о деле Нанны Бирк-Ларсен не прозвучало ни слова. Все внимание уделялось королю Копенгагена, который впервые за свою долгую жизнь на вершине власти обнаружил признаки простого смертного.

— Ты лгал мне, Троэльс, — сказала она, садясь перед его столом словно проситель. — Мне. Ты вместе с Мортеном.

— Что?

— Как ты мог делить секрет с ним, но не со мной?

— Это уже обсуждалось, — сказал он и вдруг подумал: все закончилось еще несколько дней назад. Умерло, но никто не заметил.

— Я так злилась на тебя!

Ему нечего было сказать ей.

— В тот вечер, когда все считали, что тебе конец, я случайно столкнулась с Филлипом Брессау. Мы пошли в гостиницу и посидели в баре. Он говорил, что тебе не на что рассчитывать, что мне нужно подумать о новой работе, перейти на другую сторону.

И если бы я тогда потерпел крах, думал Хартманн, она оказалась бы там, рядом с Бремером, в мгновение ока.

— Я понимала: что-то неладно. Ему без конца звонили. — Она заглянула Хартманну в лицо. — Он спросил, не хочу ли я выпить на ночь. В его номере.

Хартманн кивнул отрешенно:

— Как галантно с его стороны.

— Я услышала, что он говорит о Стокке и о нашей квартире. Брессау к тому времени уже прилично выпил и, должно быть, потерял бдительность. Вот как я узнала о том, что Стокке может быть нам полезен.

— Что было дальше?

— Ты хочешь знать, спала ли я с ним?

Хартманн молча ждал ответа.

— Разве это имеет значение? По крайней мере, я была знакома с Брессау и, в отличие от тебя, не искала незнакомых партнеров на ночь через сомнительные сайты.

От него не последовало никакой реакции.

— И почему тебя это вообще волнует? — Она устало вздохнула. — Я послушала его. Выпила. И пошла домой.

Он поднялся и заходил по кабинету.

— В тот вечер, в пятницу… Ты искала меня?

— Я? Нет.

— Ты ездила в квартиру. И узнала, что там что-то случилось.

— Нет, меня там не было. Утром я отправилась в конгресс-центр без тебя. И обманывала ради тебя людей. Как понимать твои расспросы? Чего ты от меня ждешь? Некой девственной честности, когда тебе это удобно? А потом мы становимся такими же коварными и изворотливыми, как все остальные, если нужно…

— Я никогда не требовал от тебя такого.

Она рассмеялась:

— Зачем тебе просить? Тебе просто хочется, чтобы дело было сделано, но так, чтобы о методах ты ничего не узнал. Бремер такой же. Возможно, дело в вашем положении.

— Я ожидаю определенной…

— Твои ожидания меня никак не касаются. Я не приближалась к квартире. И не прикасалась к той дурацкой кассете. Я многое бы сделала ради тебя, но убийцу прикрывать бы не стала. — Она поднялась, растянула губы в улыбке. Подошла к нему, прикоснулась к его плечу. — Ну все, хватит. Ты же сам все знаешь. У нас в штабе неизвестно что творится уже несколько недель. Тот же Олав — он влез в систему…

Он снял ее руку со своего пиджака:

— Олав мертв. Ты бы согласилась переметнуться? К Бремеру?

— У меня же есть работа. Ради нее я отказалась от партнерства в рекламном агентстве. Вдвое потеряла в зарплате…

— Я думал, это преданность делу.

— Это и есть преданность.

— Так скажи: перешла бы ты к ним?

Она закрыла глаза и сразу стала казаться хрупкой и беззащитной.

— Я даже не думала над этим. У нас здесь много дел…

— Я справлюсь сам, спасибо.

— Троэльс…

— Я хочу, чтобы ты поехала домой. И там осталась.

— Это же смешно.

Он посмотрел на нее. Она не отвела взгляда. Как обычно.

— Я не кусок мяса, который ты можешь продавать и покупать. Так и передай отцу.

— Я так никогда не считала!

— Просто уходи, — сказал он.

12

Четверг, 20 ноября

Адвокат Лунд и Бенгт Рослинг встретились в кабинете Брикса в девять пятнадцать утра. Сама Лунд по-прежнему находилась в камере предварительного заключения. По-прежнему в тюремной одежде.

— Моя клиентка настаивает на освобождении, — говорила адвокат. — Она готова сотрудничать в разумных пределах. У вас нет никаких доказательств ее вины. Она полностью отрицает все обвинения. И поскольку ее виновность не установлена, она не должна находиться здесь.

— Скажете это судье, — фыркнул Бюлов.

— Все, кто имеет отношение к делу, уже дали показания, — стояла на своем адвокат. — Нет никаких оснований считать, что Лунд сбежит или совершит какое-либо преступление. У нее несовершеннолетний сын…

— Который живет с ее бывшим мужем.

— В последнее время она подвергалась серьезному стрессу — была заложником и присутствовала при двух инцидентах с применением огнестрельного оружия. Ее карьера в полиции до сих пор была безупречна.

Бюлов захохотал:

— Даже не надейтесь, что сможете вытащить ее на том основании, будто она сумасшедшая! Лунд застрелила своего коллегу. И она предстанет перед судом.

Он встал из-за стола.

— Освободите ее из-под стражи, — быстро сказала адвокат, — и она позволит вам ознакомиться с заключением психиатра о ее психическом состоянии.

Бенгт Рослинг, чья левая рука все еще висела на перевязи после аварии, положил на стол папку.

— Каким заключением? — удивился Брикс. — Она не обращалась за медицинской помощью.

— Обследование проводил не полицейский психолог, а частный врач, — ответил Рослинг. — У него сложилось впечатление, что она подвержена паранойе и приступам тревожности. И способна совершить самоубийство.

Бюлов схватил бумаги, пробежал глазами текст, со смехом отбросил.

— Это вы состряпали такое дерьмо? — спросил он.

— Она обследовалась по моему совету, — сказал Рослинг. — Психиатр уверен, что она предрасположена к депрессии и ни в коем случае не должна оставаться одна в замкнутом пространстве.

— Спасибо, что поделились. — Бюлов помахал документами. — Я использую это в суде. Только скажите мне: почему Лунд вдруг решила объявить себя сумасшедшей?

— Потому что ей нужна помощь! — сказала адвокат. — Значит, так вы относитесь к здоровью ваших сотрудников? Я тоже использую это в суде. Дайте нам возможность позаботиться о ней. У вас еще будет время пересмотреть свои смехотворные обвинения, от которых я мокрого места не оставлю в суде, если вы настолько глупы, что будете настаивать на них. После чего вам будет предъявлен иск о моральном ущербе.

— Это блеф, — буркнул Бюлов.

— Проверьте.

Через тридцать минут Лунд получила свои вещи обратно. Снова надела черно-белый свитер, джинсы, ботинки.

Брикс смотрел, как она подписывает документ об освобождении.

— Вы отстранены от следствия, — сказал он. — Ваше заявление рассматривается. Вам необходимо сдать паспорт. В вашей квартире проводится обыск.

Она проверила содержимое сумки, попутно сунув в рот пастилку «Никотинеля».

— У меня тут были сигареты, — сказала она.

— Никто ваши сигареты не трогал. Вы обязаны явиться сюда немедленно по первому требованию.

Она стянула резинкой спутанные волосы.

— Мне нужно взглянуть на ту коробку из хранилища.

Брикс уже направлялся к двери.

— До свидания, Лунд.

— Дайте мне список вещей, сданных на хранение, Брикс. Дайте мне хоть что-нибудь. Вы не глупы и знаете, что я не стреляла в Майера. И вы знаете, что не Леон Фреверт убил Нанну, то есть преступник на свободе.

Он остановился:

— Ваша ситуация оставляет желать лучшего, Лунд.

— Список вещей. Это все.

Он колебался. Потом сказал:

— На улице вас ждет Бенгт Рослинг.

Он сидел в серебристом «рено» из проката прямо перед аркадой, украшавшей фасады управления. Лунд забралась в машину, не глядя на него.

— Ты поговорил с патологоанатомом, как я просила?

— Если об этом узнает Бюлов…

— Не узнает.

Она быстро перелистывала копию отчета о вскрытии тела Леона Фреверта. Сколы на зубах, разбитый рот.

— Скорее всего, эти повреждения нанесены стволом оружия, эксперты вынесут именно такое заключение, — сказал он.

— То еще самоубийство.

— Забудь о Фреверте. Скоро они узнают, что папка с заключением, которую я им отдал, всего лишь подделка. Я подписал бумаги именем моего коллеги, Магнуса. Сейчас он на конференции в Осло, но и там с ним можно связаться. Тот парень Бюлов решительно настроен посадить тебя.

— Бюлов осел.

В дверь машины постучали. Это был Янсен, толковый и немногословный рыжеволосый криминалист.

— Ты просила это, — сказал он и протянул Лунд листок. — Удачи.

Он исчез прежде, чем она успела поблагодарить его.

— Что это? — спросил Рослинг.

— Список вещей Метты Хауге, которые хранились на складе. — Она внимательно читала документ. — Должно быть, он был знаком с Меттой, и что-то в ее вещах указывало на него. И он это забрал.

Рослинг посмотрел на часы. Она вынула из сумки блокнот:

— Вот адрес, куда переехала Метта. Это в Христиании. Несколько студентов снимали квартиру вскладчину. Если я смогу узнать, кто там жил двадцать лет назад…

Он не взял вырванный из блокнота лист, который она ему протягивала, и отвернулся к окну, чтобы не смотреть на нее.

— Прости, — проговорил он. — Я не могу…

Она ждала. Такой милый, такой слабый мужчина. Он даже сказать не смог.

— Ты очень быстро составил заключение, Бенгт.

— Это было нетрудно. И по большей части там все правда. Тебе нужна помощь, Сара. Я могу посоветовать хорошего специалиста.

— Ничего такого мне не нужно.

— Это именно то, что тебе сейчас нужно. Твое импульсивное поведение. То, как ты заботишься о посторонних людях и совершенно не считаешься с теми, кто тебя окружает. А твои вылазки в одиночку, без оружия и без единой мысли о последствиях…

— Достаточно, Бенгт! О ком ты сейчас говоришь? О женщине, которую любил, или о пациентке?

Он опустил глаза.

— Ладно, — сказала она и пристегнулась ремнем безопасности.

— Я позвоню тебе из Швеции, — сказал он.

— Если хочешь.

Она завела машину. Он вышел, и Лунд уехала в бледный день одна.

Они опять привезли мальчиков в Хумлебю. Там как раз работали почти все сотрудники фирмы Бирк-Ларсена — красили, штукатурили, и так круглые сутки.

Никто ничего не находил. Ни паспорта, ни чего-то иного.

Антон стоял на пороге несчастный, уставившись в пол. Подошел Вагн Скербек, присел рядом на корточки, сказал:

— С днем рождения, приятель!

Ни слова в ответ.

— Я должен был им рассказать, Антон. — Скербек глянул на Пернилле. — Я поступил правильно, вот и мама тебе скажет.

Но Пернилле уже думала об отделке и не слышала его слов.

Антон мотнул головой.

— Я приготовил тебе подарок, малыш. Но получишь ты его только вечером, договорились?

Он шутливо ткнул мальчика в плечо, но улыбки так и не дождался.

— Проклятье, — не выдержал Бирк-Ларсен. — Пора это прекратить.

Он взял Антона за руку и отвел в подвал, Пернилле шла за ними.

Везде свежая штукатурка и краска. Новые полы тоже почти закончены.

— Где он?

— Вот там, в том ящике, — сказал мальчик.

Бирк-Ларсен открыл металлическую дверцу. Там уже не было ни бойлера, ни труб… Ни паспорта.

Пернилле взлохматила светлые волосы сына.

— Может, тебе привиделось. Тут было темно.

Он посмотрел на отца и спросил:

— Можно мне идти наверх?

Бирк-Ларсен в черной куртке и черной шапке склонился к младшему сыну, придвинул к нему свое большое лицо:

— Антон, послушай меня. Я знаю, переезд — дело трудное. — Узкие глаза удерживали детский взгляд. — Но ты не должен придумывать такие истории. Ты понимаешь?

Стриженая голова опустилась, подборок уперся в грудь.

— Понимаешь? — повторил Бирк-Ларсен громче. — Мама очень расстраивается, и я тоже. Можешь говорить что хочешь, только не ври нам о Нанне, никогда…

— Хватит, Тайс, — остановила его Пернилле.

Антон едва не плакал. Она обняла его за плечи и повела вверх по лестнице.

Вагн Скербек остался. Когда они ушли, он спросил Тайса:

— Зачем ты так?..

— Что ты знаешь о детях?

— Я сам был ребенком когда-то. Ты нашел ему собаку?

— Как будто у меня есть на это время…

— Я знаю одного чувака, который мечтает избавиться от щенков. Может быть…

Бирк-Ларсен нахмурился.

— Не хочу навязываться, — быстро сказал Скербек. — Просто предложил… вдруг пригодится.

— Почему бойлер до сих пор не на месте?

— Нет проблем, — сказал Вагн Скербек. — Я быстро поставлю, Тайс.

Они ждали на ступенях ратуши, как стая стервятников, — репортеры, операторы, фотографы. Объективы нацелены, микрофоны на изготовку.

Хартманн и Вебер вошли в здание вместе, бок о бок. Позиция была согласована, и Хартманн старался придерживаться ее. Несмотря на все их разногласия, Бремер являлся уважаемой фигурой в копенгагенской политике. Его внезапная болезнь стала шоком для всех.

— Выборы, Хартманн! — громко крикнул кто-то, когда он приближался к входной двери.

Он обернулся, дождался, когда стихнет гомон:

— Сейчас время пожелать Поулю Бремеру скорейшего выздоровления, а не выискивать политическую выгоду.

— Как удачно все получилось для вас, Троэльс! — крикнул из толпы знакомый голос. Эрик Салин локтями прокладывал себе дорогу вперед, сияя лысиной. Из его рта свисала сигарета. Он размахивал диктофоном, словно это было оружие.

— Сердечный приступ ни для кого нельзя назвать удачей, — ответил Хартманн.

Объективы направились теперь на Салина.

— У Бремера есть доказательство того, что ваш штаб мешал следствию по делу об убийстве Нанны Бирк-Ларсен.

— И что это за доказательство? — спросил Хартманн, сунув руки в карманы и изобразив на лице интерес. — Мне никто ничего не предъявлял.

— Оно у Бремера.

— Я не могу обсуждать то, чего никогда не видел.

Будь спокоен, будь рассудителен, поучал его Мортен Вебер несколько минут назад.

— Но позвольте мне выразиться предельно четко: я никогда бы не потерпел таких поступков от сотрудников моего штаба. — Он отвернулся от Салина, нашел глазами телекамеру. — Это противоречит всему, во что я верю и за что ратую. — Рука поднята, палец вытянут вверх — чтобы подчеркнуть важность слов. — Если бы у меня имелись доказательства того, что нечто подобное имело место, я бы немедленно сообщил об этом общественности. И… — Скромная улыбка сменила торжественную строгость черт его лица. — И серьезно задумался бы о своем будущем в политике.

Он развернулся и продолжил свой путь по коридору, вошел в кабинет. Бросив пиджак на стул, он встал у окна.

— Неплохо сказано, — похвалил его Мортен Вебер. — Очень неплохо.

Майеры жили в Нёрребро, в отдельно стоящем доме, слегка запущенном. Во дворе по соседству с птичьей кормушкой висела баскетбольная корзина, у стены стояла елка, готовая к Рождеству, детские самокаты, коляска.

Лунд припарковала машину на улице и стояла на подъездной дорожке две долгие минуты, спрашивая себя, зачем она здесь, правильно ли это. Она старалась разузнать что-нибудь в больнице, но там всему персоналу было дано указание не отвечать на ее вопросы. Скорее всего, и Ханна Майер тоже получила подобный наказ.

В доме за стеклом двигались фигуры: светловолосая женщина качала на руках плачущего ребенка, более взрослая девочка заметила человека за окном и сказала что-то матери.

Лунд остановилась под навесом у гаража. За приоткрытой дверью виднелись игрушки и большой мотоцикл, в глубине — пульт диджея.

Через минуту из дома вышла Ханна Майер, оставив детей внутри. Она встала перед Лунд, скрестив руки на груди, с покрасневшими глазами и внезапно постаревшим лицом.

— Как он?

Идиотский вопрос, который необходимо задать.

Жена Майера вскинула плечи. Подступали слезы.

— Так же как после операции. Говорят, что если ему не станет лучше… — Долгий взгляд в серое небо. — Если не станет лучше в ближайшее время, то будут думать о переводе в реанимацию. И… я не знаю.

Лунд не плакала. За годы работы в полиции она много раз сталкивалась с подобными ситуациями. Рано или поздно осознание неизбежного приходит ко всем.

— Я не делала того, в чем меня обвиняют. Клянусь вам. Когда мы приехали туда…

Внезапно в Ханне проснулся гнев:

— Почему вы не оставили его в покое? Вы же говорили, что дело закрыто.

— Оказалось, что это не так. И Ян это тоже понимал. Оно до сих пор не закрыто, — добавила она после паузы.

— А мне какая разница? Завтра я пойду туда и буду смотреть, как он умирает. И что мне делать? Держать его за руку? Что-то говорить?

Лунд выслушала все и задала вопрос, ради которого приехала:

— Мне сказали, что он произнес что-то, похожее на имя Сара.

Ханна Майер закрыла глаза:

— Да. Ян назвал ваше имя. Не мое.

— Нет. Он никогда не звал меня Сарой. Ни разу. Только Лунд. Вы сами слышали. Он называл меня Сарой в разговорах с вами?

Обхватив себя за локти, с закрытыми глазами, Ханна Майер молчала.

— Он хотел сказать что-то другое. Наверняка что-то важное. Вы можете вспомнить, что именно слышали?

— Зачем вы пришли?

— Я хочу найти того человека, который стрелял в него. Человека, который убил Нанну Бирк-Ларсен и других женщин тоже. Мне нужна ваша помощь. Я хочу…

— Он произнес ваше имя. Сара. Это все. — Ее веки дрогнули и приоткрылись. — И еще какие-то цифры… Я не помню…

— Какие цифры?

— Я едва его слышала.

— Ну, хотя бы на что это было похоже?

— Восемь четыре.

— Восемьдесят четыре?

За ее спиной открылась дверь, на крыльцо вышли две девочки — заплаканные, растерянные.

— Он сказал что-нибудь еще, Ханна?

Она остановилась на полпути к дочкам:

— Нет. Больше ничего. Я даже не уверена, понимал ли он, что я рядом. Это все?

Она поцеловала младшую дочку, погладила по волосам старшую и повела их обратно в дом.

Лунд стояла под навесом возле елки и желтого мотоцикла. Она никогда не видела, чтобы Майер водил его.

В кармане ее куртки ожил телефон.

— Я позвонил в Швецию одному другу, — сказал Бенгт Рослинг. — По моей просьбе он добрался до базы данных по Дании. Он нашел человека, который жил в том доме в то же время, что и Метта Хауге. Его зовут Палудан. И он все еще там живет.

— Хорошо.

— На этом хорошее заканчивается. Мне звонил Магнус. Они разыскали его в Осло. И узнали, что заключение было поддельным. Бюлов объявил тебя в розыск. Машина взята в прокате на мое имя, так что у тебя есть время. По крайней мере, я надеюсь на это.

— Спасибо, — сказала она и посмотрела через лобовое стекло на улицу. Каково это — оказаться по ту сторону? Быть не охотником, а добычей?

Троэльс Хартманн и Мортен Вебер застали Леннарта Брикса просматривающим личные дела сотрудников.

— У меня сейчас нет времени на вас, — сказал Брикс, не поднимая головы от бумаг.

Хартманна это не остановило.

— За нами снова гоняется пресса, заставляя всех думать, будто мы что-то скрываем, — сказал он. — Я полагаю, информация исходит из полиции. Я хочу поговорить с Лунд.

Брикс взглянул на него:

— Вставайте в очередь.

Хартманн с размаху шлепнул портфелем по столу Брикса:

— Я теряю терпение. Мне нужны ответы.

— Вы их уже получили. Если бы я мог вас в чем-то обвинить, я бы уже сделал это. Но вы не в тюрьме, а в телевизоре, выпрашиваете голоса. Не надо разыгрывать передо мной обиженных.

Брикс медленно поднялся из-за стола.

— Кто послал Лунд кассету? — спросил Хартманн.

— Я не знаю. Возможно, кто-то из вашего департамента. Если бы я знал, они были бы уже под следствием. Но я не знаю. Одного не понимаю: почему с отправкой кассеты тянули до тех пор, пока с вас не сняли обвинения? Хотя, честно говоря, сейчас это меня мало волнует.

— Разве не важно выяснить это? — спросил Вебер.

Брикс улыбнулся:

— Кто знает? — Он протянул руку. — Полагаю, вас уже заждались ваши обожаемые избиратели. Не смею задерживать.

В машине по дороге обратно в ратушу Хартманн позвонил в штаб. Ответила Риэ Скоугор. Она пришла на работу утром, как обычно, и сейчас готовила его речь на следующий день.

Они поговорили, как будто ничего не случилось.

— Звонили из больницы. Тебя хотел видеть Бремер.

— Зачем? И вообще, я думал, что его уже должны были выписать.

— Возникли какие-то осложнения. Он останется там еще на сутки.

— Что за осложнения?

— Я не врач. И я сказала, что ты не успеешь, у тебя весь день расписан. Что-то не так?

— Все нормально.

Вебер молча слушал.

Хартманн убрал мобильный в карман.

— Когда мы вернемся, я прошу тебя найти контракт Риэ, — сказал он. — Хочу почитать.

Там уже давно не обитали нищие студенты. Старый корпус, где жила когда-то Метта Хауге, был отремонтирован и превратился в фешенебельный дом с дорогими квартирами. Велосипеды «Христиания» в мощеном дворе. Запертые ворота.

Палудан был стройным, спортивного вида мужчиной; к дому он подъехал на гоночном велосипеде, как раз когда Лунд парковалась.

Ее полицейское удостоверение его не интересовало. Волновало его только одно: он не хотел разговаривать внутри двора, где его могла увидеть жена.

Отсюда было всего полкилометра до Христиании, так называемого Вольного города, выросшего из колонии хиппи. Сколько Лунд себя помнила, этот район всегда был центром наркоторговли в городе. Половина дилеров состояла в бандах под предводительством датских байкеров. Остальные были турками и прочими иностранцами. Между двумя этими группировками шла постоянная война. Иногда в перестрелках страдали люди.

Она спросила о Метте Хауге. Он пожал плечами:

— Мы просто жили в одной квартире. Вот и все. Я и не знал ее толком.

Она смотрела на него — он сильно нервничал даже после того, как она согласилась не заходить во двор.

— Вы оба были студентами. Неужели вы никогда не перекинулись парой слов? Может, виделись на кухне, на вечеринках.

— Я обо всем рассказал двадцать лет назад. Мы учились, я был занят… а не баловался наркотиками и не занимался прочей ерундой, как… — Тут он оборвал фразу.

— Вы спали с ней? — спросила Лунд.

Палудан ответил не сразу. Отвернулся, переступил с ноги на ногу. Потом:

— Что?

— Вы спали с ней?

— Нет! С чего вы взяли?

— Это моя работа.

— Да? Я не запомнил, как ваша фамилия. Из какого вы отдела?

— Послушайте. Это дело снова открыто и активно расследуется. Если вы что-то знаете, пришло время рассказать.

Во двор входили и выходили люди.

— Вы не можете говорить потише? И вообще, я ничего не знаю. — Он начал потеть, на его велосипедном обмундировании проступили темные пятна. — Все с ней спали, понятно?

Лунд превратилась в воплощенное внимание.

— Ну да, и я тоже. Но только раз или два. Она, наверное, и не заметила.

Лунд чуть кивала в такт его словам.

— Мы были молоды. Студенты… Да, вечеринки… Ну, вы знаете, что это такое.

— Расскажите.

Через двор прошлепала старуха с хозяйственной тележкой, окликнула Палудана, приветливо поздоровалась. Когда она скрылась в подъезде, он сказал:

— Метта была веселой девчонкой. Но совсем без тормозов. Она могла что угодно выкинуть. Когда сказали, что это самоубийство… — Он затряс головой. — Это смешно. В крайнем случае передоз…

— Это не было передозировкой. Кто-то избил ее до смерти. Почему вы не рассказали все это сразу?

Он прислонил свой велосипед к стене.

— Я боялся.

— Чего?

Его взгляд был направлен к арке, которая вела из мощеного двора на улицу.

— Их. У Метты была та еще компания. Жуткие отморозки… Если кому-то нужна была травка, она всегда могла достать.

— Из Христиании?

— Да нет, не думаю. Тех мы всех знали. А эти были… как бродяги. Терлись вокруг банд. Может, и состояли в них. Я не знаю.

— Имена какие-нибудь помните?

Он засмеялся:

— Мне бы и в голову не пришло интересоваться их именами. Кажется, один из них был ее дружком. Может… — Он откашлялся. — Может, и не один. Кто знает? Такая уж она была, Метта. Я никому не говорил, что спал с ней.

— Вы с кем-нибудь из них встречались?

— Очень давно… Не помню. Я просто…

— Мы отправили дело в архив, — сказала Лунд. — Решили, что Метта была из тех девушек, что пропадают бесследно каждый год. Если бы вы рассказали нам…

— Я тогда только что женился. Моя жена была беременна. Это уважительная причина для вас?

— Мне нужны имена.

— Я их не знаю. Это были серьезные парни. Кто-то из них сходил по ней с ума… — Вдруг из глубины его памяти вынырнуло воспоминание. — Однажды она пришла с этим кошмарным кулоном на шее. Черное сердце. Думаю, такие штуки нравятся байкерам.

Высокий молодой человек вышел из подъезда дома во двор и зашагал по булыжникам. Он увидел их, взмахнул рукой:

— Привет, пап!

Палудан попытался выдавить ответную улыбку.

— Все мы тогда наделали ошибок. Метта никому не отказывала, так что… Если вспомнить… в каком-то смысле она заслужила это. Боже… — Он посмотрел на Лунд. — То есть я хотел сказать… что-то должно было случиться. Не знаю что. Но ничем хорошим все равно бы не кончилось.

Он склонился к велосипеду, вставил переднее колесо в стойку, застегнул цепь.

— Наверное, поэтому я никогда о ней не рассказывал. Я знал, что будет беда. И ничего не мог поделать.

Бюлов был вне себя от ярости. Он раздобыл регистрационный номер автомобиля, взятого в прокате на имя Бенгта Рослинга, и отдал приказ разыскать Лунд и привезти в управление. Больше он не собирался выпускать ее ни на каких условиях.

Теперь он стоял перед кабинетом Брикса и сыпал угрозами:

— Если выяснится, что вам было известно об этом…

— Я ничего не знал, — сказал Брикс, пожимая плечами. Его телефон зазвонил. Он глянул на дисплей. — Мне нужно поговорить с женой. Сегодня вечером мы собирались в театр.

Бюлов не двигался с места.

— Вы любите балет? — спросил Брикс.

Следователь чертыхнулся и вышел в коридор. Только тогда Брикс ответил на звонок.

— В списке вещей указано, что в коробке был фотоальбом, — сказала Лунд.

— Что вы задумали?

— Метта Хауге вела свободный образ жизни. Вечеринки, торговля наркотиками. Имела связи с наркобандами — возможно, в Христиании. Один из членов банды был ее приятелем. Или не один.

— Лунд, вы должны немедленно прибыть в управление.

— Мне нужно увидеть тот альбом.

— Мы уже все проверили. Подождите… он у меня.

Он вернулся в свой кабинет, отыскал среди вещей, найденных в хранилище, альбом в синей обложке. Школьные фотографии, студенческие фотографии, поездки на пляж, вечеринки.

— Тут ничего нет.

— Это должно быть или в конце, или в самом начале, Брикс. Так люди хранят самые важные для них фотографии. Сначала ищите среди более поздних снимков.

— Мы нашли паспорт Нанны на заднем дворе Леона Фреверта.

— Где?

— В мусорном ящике.

— Это не логично. Фреверт должен был избавиться от паспорта две недели назад. В мусоре его бы уже не было. Ищите фотографию, Брикс.

— Может, он сначала хотел оставить его себе. Слушайте, так или иначе, у Фреверта был ее паспорт, и он — последний, кто видел ее живой. Через пять минут после того, как он высадил Нанну, он оставил на автоответчике Бирк-Ларсена сообщение. Вагн Скербек подтвердил, что Фреверт сказался больным.

Она старалась усвоить новую информацию.

— Я хочу знать, что дословно сказал…

— Приезжайте сюда, черт возьми! Лунд! Лунд!

Пернилле Бирк-Ларсен была в растерянности. Сегодня день рождения Антона. Последний праздник, который они отметят в их старой тесной квартирке над гаражом. В доме царил беспорядок: повсюду коробки со сложенными вещами, голые стены. Антон пока был в гостях у школьного приятеля, Пернилле собиралась скоро ехать за ним. Главное — никаких разговоров о паспорте, ни о чем другом, кроме дня рождения.

— Тайс, ты жаришь мясо, — сказала она, домывая раковину. — И не забудь здесь пропылесосить.

Он делал сыновьям бутерброды с шоколадным кремом.

— Что-нибудь еще?

— Нет. — Она оглянулась на него. Он был в хорошем настроении. — Это все.

— Все равно будет беспорядок через пять минут. — Он не жалел крема. — Да и никого чужих не звали.

— Я хочу, чтобы здесь было чисто.

Он почесал лоб.

— Главное, чтобы мальчикам было весело…

Она прикрыла рот рукой, подавила смешок, но он заметил.

— И чем это я тебя так насмешил?

Пернилле шагнула к нему, провела пальцем по его лбу, стирая шоколадный крем, которым он испачкался, и показала палец ему.

— О, черт.

Он засмеялся.

На столе стояли пакеты с покупками, скрывая от глаз застывшие во времени лица на фотографиях. Она не позволит им следовать за ними. Стол отправится на хранение. Может, время от времени им захочется посмотреть на него.

Он обнял ее, привлек к себе, поцеловал в щеку. Черная кожа куртки и пот, колкая щетина на его подбородке…

Она оглядела комнату — стены, совсем недавно увешанные снимками, пустые полки, на которых она выращивала цветы и зелень, светлый прямоугольник вместо пробковой доски.

Пернилле Бирк-Ларсен поняла, что плачет, но не знала почему. Знала только, что это легкие слезы и что они ненадолго. Черная страшная рана, которая открылась после смерти Нанны, начинала понемногу — час за часом, день за днем — затягиваться. Она не исчезнет, но больше не будет источником постоянной боли, превратившись в старый привычный шрам, в часть их жизни.

— Ты будешь скучать по этой квартире? — прошептал он хрипло ей на ухо.

— Только по счастливым дням. И в новом доме нам тоже будет хорошо.

Он вытер ее мокрые щеки толстыми, грубыми пальцами. Она крепко обнимала его.

— Или даже еще лучше, милая. Я буду стараться.

— Конечно. Я знаю.

Через двадцать минут она забрала Антона из гостей. Он не выглядел усталым. И не выглядел счастливым.

— Ты не забыл, что я просила тебя много не есть? Папа готовит нам угощение.

— Не ел много.

— Ты раздал приглашения на новоселье?

— Да.

Она встретилась с ним взглядом в зеркале заднего вида, улыбнулась:

— И девочкам тоже?

— И девочкам.

Он вздохнул. Он не хотел говорить. А она хотела.

— Уже ремонтируют подвал, — сказала Пернилле. — Знаешь, дом правда будет очень красивый.

Он мотнул головой из стороны в сторону. И стал смотреть на залитый дождем Вестербро.

— Ты все еще сердишься на дядю Вагна за то, что он рассказал нам? — Она на секунду оторвалась от дороги, оглянулась назад. — Теперь, когда мы знаем, что никакого паспорта нет, все будет хорошо.

— Кто-то забрал его раньше, — произнес он ясным детским голоском, от которого у нее перехватило дыхание. — Кто-то.

— Нет! Никто не забрал! Господи… Антон, зачем ты все это придумываешь?

Он зарылся в куртку.

— Никто не брал паспорт. Иногда… — Она все поглядывала на него в зеркало. По крайней мере, он слушал. — Иногда мы видим то, чего на самом деле нет.

Теперь он сам смотрел в зеркало, стараясь найти ее глаза.

— Ведь это так, Антон?

Мальчик сидел в автомобильном кресле, обхватив себя руками, и смотрел ей прямо в глаза, отраженные зеркалом.

— Зачем кому-то его брать? — тихо, пугаясь своего голоса, спросила она.

— Чтобы ты и папа не огорчались.

Он все еще смотрел на ее отражение.

— И кто же это мог быть?

Молчание.

— Кто?

— Я никогда ни на кого не ябедничаю. Никогда. — И Антон опять уткнулся в окно.

Когда они вернулись домой, он сразу побежал по лестнице наверх. Пернилле зашла в их маленькую контору за стеклянной перегородкой. Вытащила расписания и календари, нашла списки заказов за ту неделю.

В графе на субботу стояло название магазина канцтоваров. И рядом номер телефона. Она позвонила, включился автоответчик.

— Это Пернилле Бирк-Ларсен. Мы должны были выполнить ваш заказ. Один из наших сотрудников отменил его. Я бы хотела обсудить с вами это недоразумение. Перезвоните, пожалуйста. Спасибо.

Лунд оставила машину в двух кварталах от Хумлебю, в тупиковой аллее, вдали от проезжей части. Потом, накинув капюшон, пошла через дождь по узкому тротуару к дому Бирк-Ларсенов. Он стоял на углу, еще закрытый защитным полиэтиленом и строительными лесами. Перед входом был припаркован красный фирменный фургон. Внутри горел свет.

Дверь была открыта. Она вошла без стука. На первом этаже никого. Только банки с краской, стремянки, кисти…

Звук шагов. Кто-то поднимался из подвала.

Лунд остановилась в гостиной и ждала. По лестнице медленно шел Вагн Скербек. Он задержался на верхней ступени, в черной шапке и футболке, заляпанной краской, лицо скрыто тенью. В руках у него был ящик с инструментами.

— Простите, что отвлекаю вас, Вагн…

— О, черт. Опять вы…

Он проскользнул мимо нее к дальней стене комнаты, занялся своими делами, повернувшись к ней спиной.

— У меня всего несколько вопросов. О Леоне Фреверте.

— Давайте побыстрее. Мне пора на день рождения крестника.

— То сообщение, которое Леон оставил на автоответчике в субботу. Оно сохранилось?

Скербек вышел на освещенное место, качая головой:

— Вы что, не разговариваете друг с другом у себя в полиции? Тот коп тоже об этом спрашивал.

— Ответьте мне.

— Нет, я его стер. Не знал, что оно так важно. Просто кто-то отпросился с работы.

Он стал убирать инструменты в чемоданчики, скрупулезно вкладывая каждый в предназначенную ему ячейку.

— Что именно он сказал?

— Да уже три недели прошло. Разве можно вспомнить десятисекундное сообщение от…

— Попробуйте.

Скербек задрал голову к потолку:

— Что-то насчет того, что заболел. И что не мог прийти в те выходные.

— Что-нибудь еще?

— Нет. И я не перезванивал ему. Терпеть не могу таких работничков. Хорошо, что клиент сам отменил заказ.

Лунд напряженно думала, пройдя от одной наполовины окрашенной стены к другой.

— А какой у него был голос? Может, он был испуган? Вам ничего не показалось странным? Он не сказал о…

— Это было обычное сообщение на автоответчике. И голос у него был обычный.

Она всматривалась в его морщинистое и все же очень молодое лицо. Серебряная цепочка, печальные, почти страдальческие глаза.

— Он не упоминал Нанну?

— Неужели вы думаете, я бы вам не рассказал?

Он вытер руки обрывком ткани, посмотрел на часы, потом на синюю куртку, брошенную в углу.

— Почему он позвонил на телефон фирмы, а не вам?

— Все звонят на тот номер. Если там не отвечают, то звонок переходит ко мне.

— Понятно.

Она думала. Пыталась представить.

— Значит, Леон Фреверт звонит в контору, думая, что ответит Тайс или Пернилле. А вместо этого попадает на вас.

Он перестал тереть руки тряпкой. Перестал вообще что-либо делать, замер, глядя на нее.

— Нет. Он попал на мой автоответчик. Я же вам говорил. Я был у дяди, а сообщение услышал только на следующее утро, когда пришел на работу.

Лунд думала.

— Это все? — спросил Скербек. — Мне нужно везде погасить свет. Сегодня у Антона день рождения. Я должен быть с ним, и даже вы мне не сможете помешать.

— Да, конечно, конечно…

Он побежал вниз по лестнице. Она спустилась вслед за ним в подвал. Там была старая дверь с ключом в замке.

— Леон никогда не упоминал девушку по имени Метта Хауге? — спросила она.

Он снимал временное освещение, сматывал провод.

— Нет.

— Он не состоял в какой-нибудь банде?

— Я не знаю! Послушайте, нас всех уже тошнит от ваших вопросов. Ясно вам? — Он поставил ногу на ступеньку стремянки, стал завязывать шнурок на ботинке. — Мы хотим забыть все это.

Лунд оглядывала подвал.

— И об этом выродке Фреверте тоже забыть. И о том, что он сделал. Не хотим об этом думать.

Новые, недавно уложенные доски на полу пружинили и блестели. Было заметно, что их подгоняли небрежно, явно в спешке. Всю дальнюю стену уже обшили панелями, три остальные пока не трогали.

— Хватит с нас всего этого дерьма…

Он стоял уже возле лестницы, натягивал куртку, собираясь уходить.

— Так что оставьте нас в покое. После всего, что пережила эта семья…

Сара Лунд вышла на середину комнаты и начала медленно оборачиваться вокруг на триста шестьдесят градусов.

— Дайте им прийти в себя.

Она остановилась и посмотрела на него. Их было только двое в пустом доме в Хумлебю.

Сначала ее насторожили глаза Вагна Скербека. В них появилось что-то, чего не было минуту назад. Он что-то понял.

Должно быть, в ее лице это тоже отразилось, когда и она поняла.

— Что не так? — спросил Скербек.

Все инструменты — молотки, отвертки, стамески — были около него. Она старалась не смотреть. Старалась не бояться.

— Что не так? — повторил он.

Скербек был умным человеком, она догадывалась об этом с самого начала. Он посмотрел на себя, на куртку, которую только что надел. Старая. Темно-синяя. С логотипом зимней Олимпиады. И надпись…

«САРАЕВО 1984».

Мимо дома по улице проехала машина. В синеватое окно подвала сочился свет фонарей. По тротуару шагали люди, она слышала тарахтение колес по брусчатке — коляска или, может быть, велосипед «Христиания». Смех, стук открываемой двери соседнего дома.

— Что-то еще хотели? — спросил Вагн Скербек.

Ей не сразу удалось разлепить вмиг запекшиеся губы, наконец она выговорила:

— Нет.

Потом двинулась к лестнице и к тяжелой двери с замком и ключом в нем.

В его голове что-то происходило, и она не хотела знать, что именно.

Он встал у нее на пути.

Умный человек. Возможно, напуганный не меньше ее самой. Его кадык ходил вверх и вниз, на лбу блестела пленка пота.

— Так мы договорились? — спросил Скербек. — На этом все? Конец?

Она не могла отвести глаз от его слишком моложавого лица. Там были скорбь и стыд. И было понимание того, кто он такой.

Лунд осмотрелась еще раз и сказала:

— Пожалуй, да, это все. Вы правы, Вагн.

Только тогда он нарочито медленно отступил в сторону.

Ее трясло, когда она оказалась на улице. Пересекла дорогу, нашла через полсотни метров еще один пустующий дом, в котором шел ремонт, прислонилась спиной к закопченной стене. И только тогда заметила, что у нее стучат зубы.

Ей пришлось ждать всего три или четыре минуты. В доме Бирк-Ларсенов погасло последнее освещенное окно. На тротуар вышел Скербек, посмотрел направо, налево и забрался в алый фургон, бросив рядом на сиденье яркий пакет. Фургон уехал.

Лунд посмотрела на свой мобильный, но звонить не стала. Она вернулась к дому Бирк-Ларсенов, нашла заднюю дверь. Подобрав кирпич, она разбила стекло, вынула по одному осколки, нащупала с другой стороны ключ и открыла замок.

Она решила позвонить Янсену — тому самому рыжеволосому криминалисту, которому Брикс доверил материалы по делу Метты Хауге.

Хороший парень, спокойный, очень молчаливый. Она попросила его приехать, войти в дом через заднюю дверь с разбитым стеклом и найти ее, ориентируясь на шум.

Она решила начать со стены. Новую обшивку нетрудно будет снять с помощью инструментов. Если на старой стене сохранились следы крови, она увидит это. Сложнее было с полом — накрепко прибитые деревянные доски ей самой не оторвать.

К тому времени как он появился, она уже сорвала треть панелей, все вокруг было завалено обломками. Пока ничего не удалось обнаружить, кроме старой штукатурки. Хотя и недавно вымытой, судя по разводам.

— Да, в кружок «Умелые руки» ты точно не ходила, — сказал Янсен. — Бюлов знает номер твоей машины. Приказано арестовать тебя на месте и доставить в управление прямиком к нашим веселым друзьям из крыла напротив.

Вероятно, это была самая длинная тирада, которую она слышала из его уст.

— Мне не справиться с полом, — сказала она, вручая ему лом. — Можешь начать отсюда?

Янсен работал с ней уже много лет. И он умел видеть, как она.

— Ай-яй-яй, — сказал он, разглядывая новые доски. — Кто-то очень торопился.

— Ты кому-нибудь говорил?

— Ну да, говорил. Что поехал домой.

— Там наверху есть еще инструменты, если понадобятся.

— Они найдут тебя, Лунд.

Она попыталась ему улыбнуться:

— Спасибо. Дай мне свой телефон.

Он протянул ей аппарат.

— А много досок нужно снять?

— Пока что-нибудь не найдем, — сказала она и поднялась по лестнице, чтобы телефон поймал сигнал.

Бюлов, не зная, где искать Лунд и на ком сорвать раздражение, снова был в кабинете Брикса.

— Если вы знаете, где Лунд, клянусь, я упеку вас вместе с ней.

Брикс невозмутимо смотрел на следователя прокуратуры.

— Она звонила, но не сказала, где находится.

— Вы засекли звонок?

— Лунд считает, что девушку убил не Фреверт. И не он стрелял в Майера.

— В Майера она сама стреляла.

Брикс даже не стал возражать на это.

— Судя по всему, Фреверта убили.

— Мне нужна Лунд! Отследите звонок.

— Ее мобильный выключен. Она не идиотка, как вам почему-то кажется. Лучше ее в этом здании никто не умеет выслеживать людей.

— Она подделала документы, Брикс. Она сбежала. Спятила. И все равно… — Он сорвался на крик: — Все равно ей кто-то помогает отсюда. Если я узнаю, что это вы…

У Брикса зазвонил мобильный телефон. Он посмотрел на номер, тут же поднес аппарат к уху.

— Это Лунд. Вы можете говорить?

— Извини, дорогая, кажется, я не успею в театр. Подожди минутку.

— Что, по-вашему, скажет министр юстиции, когда узнает об этом? — заходился бессильным криком Бюлов.

Брикс молча взирал на него.

— Вы будете смотреть балет до конца своей жизни! — выпалил Бюлов и, гневно топая, покинул кабинет.

— Вы нашли фотографию? — спросила Лунд.

— Вы должны немедленно приехать сюда.

— Я знаю, куда отвезли Нанну из квартиры и где ее избивали и насиловали. Я знаю, кто это, Брикс. Вагн Скербек. Пришлите мне команду криминалистов.

— Мы нашли паспорт девушки…

— Это Вагн подбросил его. У нас нет на это времени. Присылайте людей.

Брикс выглянул в коридор: Бюлов был все еще там, распекал сотрудников отдела.

— Куда присылать?

— На Кюхлерсгаде в Хумлебю.

— В дом Бирк-Ларсенов?

— Да. Нужно спешить. Вагн знает, что я вычислила его.

Нагромождение пластиковых пакетов, коробок, красочных упаковок — Антон открывал подарки. Удочка, игрушечный катер, набор юного волшебника, карандаши и книги. Лотта снова была с ними, помогала накрывать на стол. Тайс Бирк-Ларсен в поварском фартуке разливал напитки — вино для взрослых, апельсиновый сок для мальчиков.

Запеченный картофель и свиной окорок были уже готовы. Он достал мясо из духовки, отставил в сторону.

— Пусть потомится еще немного, как ты считаешь? — спросил он Пернилле.

Она смотрела, как он достает фольгу, заворачивает мясо.

— Я говорила с Антоном о паспорте.

От его благодушного настроения не осталось и следа.

— Что? Паспорта там не было. Мы проверили.

— Антон думает, что его взял Вагн.

Он продолжал возиться с окороком, но уже без всякого желания.

— Мы же решили больше не говорить об этой чепухе.

Мальчики начали препираться из-за чего-то, Лотта пыталась их успокоить.

— Я оставила сообщение той компании, чей заказ отменил Вагн. В ту субботу.

Он заглаживал края фольги и не смотрел на нее.

— Зачем тебе это? Да еще сегодня, когда у Антона день рождения…

Ее большие глаза вспыхнули. Она подошла к нему вплотную и впилась взглядом в его лицо:

— Потому что происходит что-то странное, Тайс! Разве ты не чувствуешь? Разве…

Он быстро поцеловал ее. Колючие щеки, запах выпитого пива. Слишком много пива, подумалось ей.

Лотта спрашивала, чем еще помочь. В это время Бирк-Ларсену позвонили.

— Посмотри, как там картошка, — попросила сестру Пернилле.

Он буркнул в трубку:

— Где ты, черт возьми? — Потом послушал, почесал нос и пошел вниз.

У ворот гаража стояла большая деревянная будка, новенькая, с ценником, который Вагн Скербек поспешно сорвал при виде Тайса Бирк-Ларсена.

— Что ты задумал?

Скербек сверкнул на него глазами:

— Не кричи, испортишь ребенку сюрприз.

Он расправил брезентовое полотнище, набросил его поверх будки с довольной ухмылкой.

— Случайно ехал мимо магазина, а они выставили эту штуку на улицу, вот я и подумал…

Бирк-Ларсен заглянул под брезент, ощупал будку.

— Небось стоит целое состояние.

— Мальчики обрадуются.

Вагн улыбался. Он был не похож на себя обычного — черный пиджак и белая рубашка сделали его более взрослым, более серьезным, что ли.

— Я всегда хотел, чтобы у меня был щенок. — Улыбка на его лице казалась какой-то странной. — Но мы обычно не получаем того, чего хотим.

— Господи, о чем ты? У нас нет собаки.

— Я заказал вам щенка. Из Польши!

Бирк-Ларсен в голубом фартуке поверх его лучшей рубашки сердито хмурился:

— Ты заказал щенка из Польши?

— Да. Ты разве не помнишь, что я могу достать все, что угодно, Тайс? Я знаю одного парня, который привозит их…

— Вагн…

— Только не злись. Собака просто класс. Породистая и все такое. Сюрприз что надо.

— Большой сюрприз, — проворчал Бирк-Ларсен. Он осмотрел гараж. — Ну и где она?

— Сегодня вечером можно забрать. Съездим вдвоем, сразу после ужина. — Он показал на собачью будку. — А это пусть постоит под брезентом, пока нет собаки, ладно?

Бирк-Ларсен только покачал головой. Ему показалось, что он слышит какое-то царапанье и шорох. Пора снова разложить крысиный яд, подумал он.

— Это все равно что еще одного ребенка завести.

— Дети — это чудо, — сказал Скербек. — Дети — это все. Мне нужно подписать открытку для Антона.

— А потом они вырастают. Ну ладно, мне надо с мясом закончить. — Он глянул в сторону конторы. — Фу ты, черт, забыл перевести звонки наверх.

— Сегодня же праздник, Тайс.

— Работа есть работа.

— Ладно, я переключу, — сказал Скербек. Он занес ручку над ярко-желтой открыткой. — Только допишу. А ты иди к ребятам.

Бирк-Ларсен ушел, и Скербек стал писать поздравление для Антона. Из конторы донеслось знакомое приветствие автоответчика:

— Вы позвонили в компанию по перевозкам Бирк-Ларсена. Пожалуйста, оставьте сообщение.

Гудок.

— Добрый вечер, — раздраженно произнес мужской голос. — Это Хенрик Поульсен из «Канцтоваров».

Скербек оторвался от открытки, убедился, что он один в гараже, и быстро вошел в контору.

— Вы звонили насчет нашего заказа в первые выходные ноября, — продолжал голос. — Честно говоря, мы были сильно разочарованы. Заявку мы сделали заранее, подготовились, а в последний момент от вас позвонил человек и все отменил. У нас возникли большие сложности. Если вам нужна дополнительная информация, можете позвонить мне домой. Номер…

Скербек дождался конца сообщения, потом вынул из аппарата кассету с пленкой, сунул в карман пиджака. После чего не забыл переключить звонки на квартиру.

Риэ Скоугор показывала ему результаты последнего опроса. Она снова была бодрой и оживленной. Все шло так, как и предсказывал Вебер: в гонке их было только двое, и вел Хартманн. Болезнь Бремера вызвала сочувствие, но не поддержку и не только не уменьшила шансы Хартманна на победу, а даже увеличила их.

— Я поговорила с одним знакомым из полиции, — добавила Скоугор. — Там что-то происходит, но к нам не имеет отношения.

Хартманн достал графин с бренди, налил себе в бокал, молча отпил.

— Паниковать совершенно нет оснований. Все, о чем тут распинался Эрик Салин, — это полная ерунда. Всего лишь…

Он смотрел на нее долгим взглядом.

— Пустая болтовня… — добавила она почти шепотом. — Может, поговорим наедине, Троэльс?

Вебер поднялся, чтобы уйти.

— Мортен останется, — сказал Хартманн.

Бренди было старым и дорогим. Горло опалило огнем, в голову ударил жар.

— Мне жаль, — сказала она, — если ты считаешь, будто я в чем-то подвела тебя.

Хартманн глотал крепкую золотистую жидкость и вспоминал тот черный вечер на Сторе-Конгенсгаде. Он чувствовал тогда примерно то же самое, что и сейчас, — как будто ничто в его жизни не имеет значения. Как будто его кубарем несет навстречу его судьбе и он ничего не может поделать.

— Я дам тебе шанс, Риэ. Или скажи мне правду о пленке и о квартире — и мы пойдем в полицию. Или будь готова в одиночку отвечать за последствия.

Скоугор недоуменно смотрела на него. Мортен Вебер ерзал на стуле. Он попробовал вмешаться:

— Что за?..

Но Скоугор оборвала его:

— Я сама разберусь. О чем ты говоришь, Троэльс?

— Только не лги мне больше. Я все знаю. В тот вечер ты отправилась меня искать. Приехала на Сторе-Конгенсгаде. Зайдя в квартиру, ты поняла, что случилось что-то плохое. В следующий понедельник, когда к нам заявилась полиция, ты подумала, что не следует пускать туда никого неделю-другую, пока все не утрясется.

Она засмеялась:

— Ты еще больший выдумщик, чем эта Лунд. Я была на конференции.

— Но не раньше десяти.

— Если это очередная сплетня от Бремера…

— Тебе кто-то из парламента посоветовал так поступить? Твой отец? Это он приказал тебе замести следы, чтобы никто не помешал его марионетке карабкаться вверх?

Риэ Скоугор не могла вымолвить ни слова.

— Или ты сама решилась на такое ради своей карьеры?

Яркие глаза наполнились слезами.

— Как ты мог такое подумать?

— В твоем контракте есть пункт о недопустимом поведении. Поезжай домой и изучи его. Я больше не хочу тебя здесь видеть — ни в этом кабинете, ни где-либо еще. Все понятно?

Он встал и отошел к окну, забрав с собой бокал с бренди. Там, в отблесках голубого неона, спиной к ней он сделал глоток.

Она робко пошла за ним.

— Если бы я решила, что это ты убил ту девушку…

Хартманн не обернулся.

— Неужели ты думаешь, что я осталась бы с тобой? Все, что я делала, было ради нас…

При этих словах Хартманн развернулся и закричал с горящими глазами:

— Я знаю, ради чего ты это сделала! Я знаю, чем я был для тебя. Ступенькой на лестнице. Средством для достижения цели.

— Троэльс…

— Убирайся!

Вебер уже стоял у нее за спиной, обнимал за плечи, потихоньку направляя к двери.

— Не трогай меня, Мортен! — взвизгнула она и вырвалась из его рук.

Хартманн вернулся к окну, посмотрел на город за стеклом.

— Для тебя имеют значение только избиратели, — бросила ему в спину Риэ Скоугор. — Тебе не нужна любовь. Тебе нужно обожание толпы…

— Просто уйди, — сказал он, не поворачиваясь.

И тогда она ушла. Ушла вместе с его единственным шансом заполучить Копенгаген. Битва проиграна. Единственная победа, которая что-то значила в его жизни, стала недосягаемой.

Когда он вернулся за графином, чтобы налить себе еще бренди, то думал, что находится в кабинете один.

Потом услышал какой-то звук — Мортен.

— Троэльс, — произнес тот, — нам надо поговорить.

— Вызови машину, — сказал Хартманн. — Я съезжу в больницу к Бремеру.

— Нам надо поговорить…

В его голове вспыхнуло пламя, но на этот раз алкоголь был ни при чем. Хартманн бросился на невысокого человека с воплями, как безумный, он был вне себя, вне того аккуратного, наманикюренного синтетического манекена, в которого давно уже превратился.

— Хоть кто-то в этом долбаном здании может молча сделать то, что я прошу?

— Конечно, Троэльс. Я только хотел…

Хартманн швырнул бокал с недопитым бренди в окно. Стекло разбилось, в кабинет ворвался холодный зимний воздух, омыл его лицо, охладил голову.

Освобождения от страданий можно добиться разными способами: с помощью алкоголя, активных действий, физического наслаждения любви. Но в конце концов все сводится к одному и тому же — к пустоте.

— Извини, — тихо произнес он своим прежним голосом. — Я просто думал, что она… — Он пнул ботинком куски стекла на полу. — Я думал, что она хотела меня, а не… — Он посмотрел на плакат на стене, с которого улыбалось его молодое красивое лицо. — А не его.

— Они все хотят только его, — печально сказал Вебер. — Это политика. Здесь не нужны реальные люди. Всем нужны лишь символы, иконы, все хотят наблюдать за их взлетами и падениями и говорить: да они же сами все это затеяли, они же совсем как мы — уязвимые, смертные и лживые. Вот в какую игру мы играем.

— Расскажи полиции о квартире. О видеозаписи. Мы препятствовали правосудию, пусть Брикс сам решает, что с этим делать.

— Прямо сейчас? Уже поздно. И ты собирался навестить Бремера. Может… Я не знаю. Давай подумаем, нет ли способа уладить дело так, чтобы всем…

— Нет, Мортен, такого способа нет.

— Троэльс, если мы пойдем с этим в полицию, тебе конец. Ты упадешь с пьедестала, и у тебя больше не хватит времени, чтобы забраться туда снова.

Хартманн мрачно посмотрел на него.

— Звони в полицию, — приказал он. — Не смей больше ничего… улаживать.

Янсен оторвал уже почти треть досок. Лунд разглядывала обнажившийся бетонный пол. Оба полицейских были засыпаны опилками, штукатуркой и щепками.

Лунд встала на колени, прижалась щекой к холодному полу, заглядывая под еще не вскрытые доски.

— Дай мне переноску.

Она положила яркую лампу между двумя досками и стала всматриваться в освещенное пространство под полом, уходящее к дальней стене.

— Мне кажется, эту часть делали раньше остальных, — сказала она. — Где, черт возьми, Брикс с помощью? — Она вытянула руку. — Гвоздодер.

Янсен вручил ей инструмент, она поддела край доски, отжала кверху. С другой стороны к доске приложился ломом Янсен, и еще один ряд уложенного Вагном Скербеком нового пола оказался снятым.

— Что-нибудь видишь? — спросил он.

— Думаю, прежде чем класть доски, он сначала вымыл пол. И стены тоже, скорее всего.

Она встала на ноги. Бело-черный свитер был весь в пыли и щепках.

Снаружи послышался шум подъезжающих машин, в окна подвала упал свет фар.

— Давно пора, — сказала Лунд. — Снимай остальное, и тогда посмотрим, что у нас есть.

Она выбралась из подвала, схватив по пути куртку, и вышла на улицу. У черного «вольво» стоял Брикс.

— Вы задержали Скербека?

— Нет.

Она натянула куртку, огляделась:

— Где новый следователь?

Бюлов подходил к ней слева. Справа из своей машины уже спешил Свендсен. Лунд подумала, что ни разу не видела его таким довольным.

— Ну вы и гад, — прошипела она Бриксу.

— Он делает то, что должен, — сказал подоспевший Бюлов. — И вам бы следовало.

Брикс пожал плечами.

— В подвале ничего нет, Лунд, — сказал он. — Мы уже там были.

— Тогда вы искали Фреверта, а не Нанну.

Подошел Свендсен, схватил ее за руку и сказал:

— Вы арестованы.

Она вырвала руку, встала перед Бриксом:

— Фреверт звонил в тот вечер Бирк-Ларсену. Он хотел сказать, что к нему в такси села Нанна и что она куда-то собирается ехать. Но звонок был переадресован на Скербека.

Свендсен опять тянулся к ее рукам.

— Не трогайте меня! — крикнула она ему. — Брикс! Слушайте. Скербек поехал в квартиру. Взял ключи от машины, которые оставил там Хартманн. Нанну прятал здесь, в подвале. Если мы поищем…

— В управлении сможете болтать сколько угодно, — перебил ее Бюлов.

Она отбивалась от хватки Свендсена.

— В Майера стрелял Скербек. Майер говорил не «Сара», а «Сараево восемьдесят четыре». Посмотрите на куртку Скербека. Черт!

Свендсен все-таки ухватил ее руки в замок, стал выкручивать.

— Расскажите им о пропавшей фотографии, Брикс! Расскажите!

Она больше не могла противостоять Свендсену. Он потащил ее к машине.

— Скербек настелил новые полы, стены закрыл панелями. Проверьте! Задержите его, пока он не убил кого-то еще.

Правой рукой Свендсен вцепился в ее длинные волосы, затолкнул ее внутрь машины на заднее сиденье, сам сел на водительское кресло рядом с другим копом, сидевшим справа.

Из дома вышел Янсен, направился к Бриксу.

— Там что-нибудь есть?

— На первый взгляд нет, — ответил криминалист. — Но это не значит…

— Убирайтесь оттуда, — приказал Бюлов. — Я пришлю людей, чтобы оценили ущерб, нанесенный Лунд. Нам придется компенсировать еще и это. — С этими словами он направился к своей машине.

— Стойте.

Коренастый следователь обернулся с недовольным видом.

— Может, задержать Сару Лунд вы и вправе, — сказал Брикс, — но отделом убийств пока руковожу я.

— Ваше расследование завершено. Мой вам совет: держитесь подальше от этой шизофренички и ее бредовых идей, может, для вас еще не все потеряно.

Бюлов продолжил путь к машине.

— Вызовите сюда команду экспертов в полном составе, — велел Брикс Янсену. — Всех, кто у нас есть. Я хочу, чтобы подвал проверили.

Взбешенный Бюлов развернулся на ходу, но Брикс спокойно заявил:

— Мы уедем отсюда только по моему приказу.

Янсен кивнул, уже доставая телефон:

— Ясно.

Все стояли вокруг стола, изображая руками игру на разных музыкальных инструментах, и пели поздравительную песню. Воздушные шары, подарки, торт со свечками и маленьким флагом Дании, бокалы с вином и апельсиновым соком.

Вагн Скербек в самой нарядной своей одежде с любовью смотрел на детей и сиял гордой улыбкой, как самый настоящий дядюшка.

Пернилле украдкой наблюдала за ним. Порой он казался совсем юным, даже несмотря на мешки под глазами, которые раньше она как-то не замечала. И похоже, он подкрашивал волосы на висках.

Вагн стал частью их семьи так давно, что она не могла бы вспомнить, как это произошло. Из-за Тайса. Все, что произошло, произошло из-за Тайса, в том сумасшедшем любовном порыве, когда она забеременела Нанной, убежала из дома, вышла замуж, а потом убедила его бросить сомнительные дела и остепениться, открыть собственную фирму.

Невысокий, застенчивый, даже робкий, Вагн постоянно маячил где-то на заднем плане. Всегда он готов был помочь, утешить добрым словом, поставить интересы другого человека выше собственных.

Теперь она наблюдала, как он смотрит на мальчиков, и с каждой секундой все сильнее становилось ощущение, будто то, что когда-то казалось таким правильным, таким естественным, на самом деле было ложью. Почему — она не могла понять. Не было ни одного факта, чтобы подтвердить это крепнущее в ее душе ощущение, скорее цепочка обстоятельств, которые тоже нельзя было увязать в единое целое, да интуиция.

— Мальчишки такие славные, — сказал Вагн, расплываясь в той непринужденной, искренней улыбке, в которой она никогда раньше не сомневалась.

Может, он видел в них себя или того мальчика, которым хотел быть.

— Все очень вкусно.

— Я рада, Вагн, — тихо ответила она.

И чуть не спросила: почему? Но в этот момент поднялся Бирк-Ларсен, прочистил горло и объявил, что хочет сказать несколько слов.

Пернилле смотрела на него и думала, что, несмотря на всю любовь, которую она испытывала к этому человеку, он по-прежнему порой был для нее загадкой, как и для себя самого.

— Прежде всего, — начал Тайс Бирк-Ларсен то ли шутливым, то ли серьезным тоном, возможно сам того не замечая, — я хотел бы поздравить Антона с днем рождения. Надеюсь, праздник тебе понравился и подарки тоже. Одна маленькая птичка рассказала мне…

Сидящий напротив Вагн прикрыл рот ладонью и хихикнул.

— …что дядя Вагн приготовил для тебя еще один большой сюрприз.

Он стоял рядом с ней как скала, как мощное дерево в лесу, и так было всегда. Лишь недавно горе слегка подкосило его. Она разглядела эту силу еще в том молодом, горячем и глупом Тайсе. Слегка наклонившись, он опустил ладонь к столу и накрыл ею руку Пернилле.

— Лотта, — говорил он, поднимая бокал, — Антон, Эмиль, Вагн…

Он не плакал. Никогда не плакал — во всяком случае, не у нее на глазах. Но сейчас был близок к этому.

— Без вас мы не смогли бы пережить это время. — Он сжал ее пальцы своими. — И я бы в жизни не достиг ничего… — Узкие, непроницаемые, иногда хитроватые глаза смотрели на нее. — Ни-че-го без моей Пернилле. Без моей любимой Пернилле.

Бирк-Ларсен провел по лицу рукавом своей лучшей рубашки. Никаких слез, а если и были, то никто не заметил.

— Скоро мы переедем в новый дом и пригласим вас всех на новоселье. Это будет новый старт для нас. Новая…

Могучее дерево дрогнуло. За столом было тихо.

— Скоол,[9] — сказала Пернилле и подняла бокал.

— Скоол, — откликнулись Лотта и Тайс.

— Сколл, — повторили мальчики, держа свои стаканы с соком.

Вагн хлебнул пива и прорычал:

— Bunden i vejret eller resten i haret![10]

Мальчики захихикали. Он прикрыл рот ладонью и покраснел.

Это был тост для взрослой компании, при детях его не произносят, но, может, Вагн не понимал этого. Может, есть связь между ребенком, которым он хотел быть, и взрослым, которым он стал. Первый — воображаемый мальчишка, счастливый и свободный, — становится реальным. Второй — взрослый, несчастный, одинокий и угнетенный заботами — превращается в фантом.

Утром она позвонит Лунд, поговорит с ней. Пернилле знала, что эта женщина умеет слушать. А пока… Она увидела, как он улыбается Антону и Эмилю. А пока она постарается держать семью возле себя, не спустит с них зорких и любящих глаз.

Затрезвонил телефон в прихожей. Вагн Скербек тут же подскочил и побежал к аппарату, но взгляд его все возвращался и возвращался к мальчикам. И к Пернилле. Она была такой… напряженной. И в то же время радостной. Как будто нечто очень важное было скрыто от нее долгое время и только теперь начало проясняться.

— Дом Бирк-Ларсенов, слушаю, — произнес он.

— Это Руди. Тайс там?

Через воздушные шары, через гору распакованных подарков за ним наблюдала Пернилле.

Вагн Скербек улыбнулся.

— Привет! — сказал он оживленно. — Что у тебя?

— Я проезжал мимо их дома. Там опять полиция.

Все еще улыбаясь:

— О чем ты?

— Все заставлено их машинами, они что-то делают внутри, кажется в подвале. Тайс в курсе? Все в порядке?

— Ну да, — сказал он, — все в прядке. Мы сейчас подъедем. Спасибо, что позвонил. Пока.

Вернулся на свое место, поглядывая на всех с извиняющейся улыбкой:

— Кажется, наши планы меняются.

Бирк-Ларсен наморщил лоб.

— Тот парень, о котором я тебе говорил. — Вагн подмигнул ему. — Понимаешь? Тот самый. Он хочет, чтобы мы прямо сейчас приехали.

— Что за планы? — немедленно встревожилась Пернилле. — О чем вы говорите?

— Это сюрприз Вагна, — коротко объяснил Тайс. И тоже подмигнул.

Она внезапно разозлилась, встала рядом с сыновьями:

— А почему он позвонил нам, а не тебе?

— У меня мобильный барахлит, — сказал Вагн. — Разве я не говорил? — Он перевел взгляд на мальчиков, потом на Лотту и наконец посмотрел на Тайса. — Жаль, что приходится прерывать праздник, Тайс. Но если мы хотим ехать, надо выдвигаться. Чем раньше выедем, тем раньше вернемся с… — Шутливо спохватившись, он зажал себе рот ладонью.

— Может, хотя бы после торта? — спросил Бирк-Ларсен.

— Нет. Нужно ехать сейчас. Это же всего полчаса. — Заговорщицкий взгляд на детей. — Оставите мне кусочек? — Потом подхватил с вешалки у себя за спиной черную куртку Бирк-Ларсена.

В одну секунду их не стало, внизу заскрежетала дверь гаража.

Пернилле бросилась за ними, догнала Тайса, когда Скербек уже шагал к фургону.

— Не уезжай, — сказала она.

— Да ладно тебе.

— Почему Вагн не может съездить один?

— Да мы за собакой, — прошептал Бирк-Ларсен. — К торту уже вернемся, обещаю.

И с упаковкой «Карлсберга» в большой руке он вышел вслед за Скербеком. Она осталась стоять среди ящиков и подъемников, проклиная себя за нерешительность, пытаясь понять, почему она всегда позволяет ему поступать по-своему, не считаясь с ее желаниями.

И вдруг из теней возле конторы раздался голосок:

— Мама, это мне?

Антон во многом был похож на Нанну, тоже любил искать то, что от него прятали.

— Пойдем наверх. Не надо лазить в чужих вещах.

— Это не чужое. Тут написано мое имя.

Она подошла к нему, увидела желтый конверт, на котором знакомым корявым почерком Вагна было написано: «Антону». Конверт лежал на каком-то объемном, покрытом брезентом предмете, которого еще днем здесь не было. Она стянула полотнище. Под ним оказалась будка, совсем новая и блестящая, а за ней — картонная коробка, неплотно закрытая. Из коробки доносились возня и сопение.

Она открыла коробку. Антон радостно запищал, потом закричал:

— Ой, какой славный, мама! Он классный! Он мой!

Пернилле смотрела на черно-белого щенка. Ее мысли путались.

Антон подхватил щенка на руки. По лестнице к ним бежал Эмиль.

Пернилле метнулась в контору, на ходу доставая из кармана мобильник. Набрала номер мужа. И услышала неподалеку звонок, эхом повторяющий гудки в ее телефоне. Двинулась на звук и нашла на верстаке красный мобильник Тайса, на дисплее которого мигало ее имя.

— Как его зовут, мама? — кричал ей Антон, бегая за щенком вокруг фургонов. — Как его зовут?

— Лунд, — помертвевшими губами проговорила Пернилле.

Антон обернулся к ней:

— Лунд?

Свендсен сидел за рулем. Второго копа Лунд не знала. Когда машина пробиралась через плотное движение на Вестерброгаде, она сказала:

— Вышлите кого-нибудь за Скербеком.

— А не заткнуться ли вам?

— Он убил Нанну. Он убил Фреверта. Это он стрелял в Майера!

Свендсен состроил пальцами левой руки пистолетик:

— Пиф-паф! — И засмеялся. — Ведите себя хорошо, тогда я навещу вас в психушке. Хотя вряд ли.

— Нужно срочно задержать Скербека…

— Говорите об этом Бриксу, а не мне. Меня вы уже достали.

В машине ожила рация:

— Двенадцать двадцать четыре, ответьте.

Свендсен взял микрофон:

— Двенадцать двадцать четыре, слушаю, прием.

— Двенадцать двадцать четыре, звонит мать Нанны Бирк-Ларсен. Требует, чтобы ее соединили с Лунд.

— Лунд сейчас в смирительной рубашке воет на луну. Что за проблема?

Она хотела заорать на него. Вырвать микрофон из его рук. Но сдержалась и ждала.

— Бирк-Ларсен хочет, чтобы мы нашли ее мужа.

— Мы что, бюро находок?

— Хватит болтать, Свендсен! — взорвалась Лунд.

— Ладно, ладно, — отмахнулся он от нее. — Что с мужем? — спросил он в микрофон.

— Он уехал с сотрудником. Она не знает куда. Она обеспокоена.

— С каким сотрудником? — спросила Лунд. — Узнайте имя. А лучше дайте мне микрофон!

Когда она потянулась вперед, тот коп, что сидел справа от Свендсена, с размаха ударил ее в лицо. Она отлетела к спинке сиденья.

— Свендсен, очнитесь! — крикнула она в отчаянии. — Разбудите свою единственную извилину, пусть поработает хоть раз в жизни. Спросите, с кем он поехал.

Он издевательски прищурился ее отражению в зеркале заднего вида, покачал головой, но все же задал вопрос. Через несколько секунд пришел ответ:

— Он уехал с человеком по имени Вагн Скербек. Скербек увез Бирк-Ларсена под предлогом, что надо ехать за щенком, но это оказалось обманом, как говорит жена.

Лунд придвинулась к передним креслам. Второй коп следил за каждым ее движением.

— Пошлите за ними патрульную машину. Узнайте номер фургона Скербека, — внушала она Свендсену.

— Понял вас, спасибо, отбой, — сказал Свендсен и положил микрофон на место.

От неожиданности она заморгала:

— Что вы творите, Свендсен? Объявляйте Скербека в розыск, срочно. Он уже убил двоих!

Его крупная, похожая на бычью голова вскинулась — Свендсен не на шутку был зол.

— Вы этого не знаете, Лунд! Я не стану объявлять розыск из-за того, что кто-то поехал покататься. Или решил напиться с дружками и не хочет, чтобы жена знала.

— Скербек не за этим увез Бирк-Ларсена. Выполняйте свой долг.

Он опять посмотрел на нее в зеркало:

— Мой долг — отвезти вас в управление и засадить в камеру. И вы не представляете, сколько удовольствия мне это доставит.

Лунд откинулась на жесткую спинку. Мимо уносилась черная ночь, вспыхивая огнями. Уносилось время.

Два копа из отдела убийств, типичные оперативники мужского пола. «Глок» постоянно висит у каждого на ремне, словно драгоценность, символ их мужественности.

Она посмотрела на приборную доску, потом опустила взгляд ниже. Свендсен был правшой. А вот второй — леворукий, судя по тому, что его кобура висела на левом бедре. И оба пистолета таким образом находились между копами, торчали рукоятками наружу, просили, чтобы их взяли.

— Я сначала вежливо попросила, — прошептала она.

— Уверен, что единственная свободная камера — самая дерьмовая, — начал Свендсен. — Как я вам сочувствую, и не передать…

Она потянулась вперед обеими руками. Откинула кожаные клапаны, схватила рукоятки, один пистолет бросила себе под ноги, на втором оттянула затворную раму, досылая патрон в патронник. И прижала дуло к бычьей шее Свендсена.

— Что за черт? — Он перепугался.

— Останови машину, — сказала она. — Сейчас же.

— Лунд…

Она убрала дуло от его шеи, выдвинула вперед и впервые в жизни выстрелила за пределами учебного полигона. Боковое стекло рассыпалось стеклянной крошкой. Машину занесло, и она заскользила по темной мокрой дороге.

Свендсен в ужасе жал на тормоз, а второй коп орал как резаный. Они остановились перед сувенирным магазином в здании из красного кирпича, с рождественской елкой и украшениями в витрине.

— Вон из машины, — сказала Лунд. — Оба. Встаньте перед витриной. И не злите меня.

Под ее пристальным взором они вылезли. Все так же не спуская с них глаз, Лунд с пистолетом в руке перебралась за руль. Затем развернула на широкой улице полицейский автомобиль без опознавательных знаков и поехала обратно в Вестербро.

Бюлов передумал покидать Хумлебю. Он стоял и смотрел, как люди Брикса искали наиболее логичный подход к обследованию развала, который образовался теперь в подвале. Два старших криминалиста в белых костюмах и шапочках опрыскивали поверхности в поисках следов крови. Брикс вместе с Янсеном стояли возле лестницы, не обращая внимания на язвительные замечания Бюлова.

— Работать непросто, — заметил один из экспертов. — Столько опилок и строительной пыли…

— Вы впустую тратите время и ресурсы полиции, — перебил его Бюлов. — Это преступление уже само по себе, Брикс.

Было решено обработать все люминолом. При контакте с кровью он станет ярко-желтым в свете ультрафиолетовых ламп, привезенных командой.

— Ну, нашли хоть что-нибудь? — поинтересовался Бюлов через несколько минут.

— Хм, нет, — осторожно ответил криминалист. — Но вообще-то, мы еще не начинали смотреть.

— Все ваши подчиненные такие остряки, Брикс? Скажите мне, честное слово, я хочу знать, — не успокаивался Бюлов.

— Нужно выключить свет, — сказал Янсен. Потом он впервые обратился к следователю прокураторы: — Не споткнитесь.

Подвал погрузился во тьму.

Два человека в белом взяли в руки длинные флуоресцентные трубки, которые вспыхнули синим светом, и стали водить ими вверх и вниз вдоль оголенных и обработанных люминолом стен.

— Я ничего не вижу, Брикс, — злорадствовал Бюлов, но потом ему пришлось отвлечься — у него зазвонил мобильный.

Криминалисты с лампами продвигались сантиметр за сантиметром.

— Ясно, — сказал Бюлов. — Еду. Найдите машину. Предупредите всех, что она вооружена. Действовать крайне осторожно.

Он закончил разговор и встал перед Бриксом и Янсеном:

— Ваша бывшая подчиненная только что похитила патрульную машину, угрожая огнестрельным оружием двум полицейским.

Брикс опешил:

— Что?

— Вы слышали. Я отстраняю вас от службы, Брикс. Вы с самого начала препятствовали разбирательству. Когда я закончу…

Один из криминалистов издал протяжный свист.

— Прошу внимания, — произнес голос посреди синего сияния.

Бюлов и Брикс, Янсен и люди в белом — все посмотрели на пол, где между двумя центральными досками проявлялись формы желтого цвета — лужицы, брызги, вытянутые пятна.

— И посмотрите сюда, пожалуйста, — сказал криминалист. — И тут еще.

На стене — желтый отпечаток ладони. Тонкие пальцы скребут штукатурку… Тени, оставленные растаявшим привидением.

Они проявлялись повсюду: полосы, точки, овалы…

Янсен оглядывал комнату.

— Она боролась здесь за свою жизнь, Брикс. Это было…

Бюлов застыл с открытым ртом. Брикс уже доставал телефон.

— Дежурного, — сказал он.

На посту частного крыла больницы находилась одна-единственная медсестра.

— Вы член семьи или друг? — спросила она, когда он сообщил, что желает видеть Поуля Бремера.

— Ни то ни другое.

— Тогда ничем не могу помочь, извините.

— Скажите ему, что пришел Хартманн. Он хотел меня видеть.

— Ему нужен покой.

Хартманн молча поставил локти на стойку поста.

Она зашла в одну из палат. Через некоторое время оттуда вышло четыре человека, среди которых Хартманн узнал жену и сестру Бремера. Обе плакали. Они быстро прошли по коридору мимо него и свернули в комнату ожидания.

Вернулась медсестра:

— Я прошу вас не волновать его. Если он почувствует себя плохо, вы должны сразу вызвать нас, у кровати есть кнопка. Мы только что перевели его в эту палату, и еще не вся аппаратура подключена.

— Конечно, — покивал Хартманн. — Как он вообще?

Она не сказала на это ни слова, молча отвела его в палату и ушла.

Над кроватью висела лампа. Бремер лежал на белой больничной простыне, в белой пижаме. В ноздрях прозрачные трубки носового катетера с кислородом, очков нет, подбородок не брит. В таком виде он казался моложе. Эта маленькая пустая комната будто сняла с него все заботы внешнего мира, сняла то бремя, которое лежало на Поуле Бремере каждый миг его рабочего дня.

Мэр Копенгагена поднял на него глаза, прищурился и издал слабый смешок.

— Во вторник я бы с легкостью победил тебя, Троэльс, — сказал он едва слышно. — Ты сам это знаешь.

Хартманн стоял рядом с капельницей, сунув руки в карманы.

— Может, еще победите.

— Нда…

— Послушайте, Поуль, может, вам лучше сейчас говорить с докторами. Или с семьей. Но не со мной.

— Ты мой наследник, — сказал Бремер, хмурясь. — Так что потрудись выслушать.

Возле кровати стоял табурет. Хартманн подтянул его поближе к изголовью и сел.

— Ради бога, Троэльс, не делай такого скорбного лица. Меня тошнит от твоего вида. — Снова слабый смех. — Если бы я был на твоем месте, тридцать лет назад, я бы подкрутил что надо на этой чертовой капельнице и отправил меня в ад. А корону бы забрал себе.

— Не верю ни одному слову, — сказал Хартманн и неожиданно для себя понял, что улыбается.

— Верно, — согласился Бремер. — Тогда я любил пламенные речи и угрозы, я был таким, как ты сейчас. Тоже идеалист и душа нараспашку. Потом ты получаешь то, к чему так стремился. И понимаешь… — Лицо Бремера исказила гримаса отвращения. — Понимаешь, что у тебя в руках кусок дерьма и что ты не в силах ничего изменить.

— Вам надо отдыхать.

— Отдыхать? — Его голос стал чуть громче. — Как можно отдыхать? Как можно вообще что-то делать… что-то менять… если у тебя нет власти?

— Поуль…

Глаза старика затуманились, он дышал часто и сипло. Его пальцы сжали руку Хартманна. Это было слабое и дрожащее прикосновение тяжело больного человека.

Запищал и замигал монитор над кроватью.

— Ты думаешь, ты не такой, как я, — прохрипел Бремер. — Может, ты и правда другой. Теперь все не так, как было. Я многого уже не понимаю. — Он закашлялся, поморщился от боли.

— Поуль? Что вы хотели мне сказать?

Бремер повел глазами, пытаясь сфокусировать взгляд:

— Я знаю, кто тебя защищал.

Быстрыми шагами в палату вошла медсестра, взглянула на монитор и сказала:

— Я вынуждена просить вас выйти.

Хартманн поднялся, но слабая рука Бремера все еще цеплялась за него.

— Я думал, это Риэ, но это была не она.

Старик хватал ртом воздух в очередном приступе боли. Медсестра пощупала его лоб, снова всмотрелась в монитор.

— Я послал кое-что тебе в штаб. Решай сам…

Сестра вызвала реаниматологов. В коридоре раздался топот бегущих людей.

— Вы должны уйти, — сказала она твердо, указывая на дверь.

Однако Бремер по-прежнему держал Хартманна за руку, по-прежнему на него был направлен властный взгляд серых глаз.

— Сделай правильный выбор, Троэльс. Тебе придется жить с этим, никому другому.

Вдруг по его щекам потекли слезы, черты исказил ужас.

— Думаешь, ты капитан этого корабля, — шептал Поуль Бремер сквозь боль и смертный страх. — Но на самом деле… это он правит нами всеми. — Тонкий дрожащий голос, разжимающиеся бессильно пальцы. — Троэльс…

Вокруг него забегали люди в белом, оттолкнули Хартманна, чтобы не мешал. Монитор сходил с ума. Врачи и сестры озабоченно переговаривались.

Серые глаза залил бесконечный страх, потом они сомкнулись, и Хартманна вывели из палаты.

Как во сне он вышел в больничный коридор. Из задумчивости его вывели крики — кто-то устраивал скандал.

— Но он мой старый друг! Он просил…

Троэльс Хартманн дошел до поста. Дальше Эрика Салина не пропустили. Лысый репортер тут же набросился на него:

— Хартманн! Что сказал Бремер? А? Ну же, Троэльс…

Он смотрел на человека в черном пальто, пропахшего табаком и тревогой.

— Бремер рассказал вам о том доказательстве? Он бы не стал вас звать просто так. У него оно было. Он сам мне сказал.

Хартманн остановился:

— Что вам надо?

— Бремер говорил мне, что у него что-то есть, — повторил Салин. — Итак? — Салин понимал, что проиграл, и продолжал только от отчаяния. — Что это?

Он не знает, догадался Троэльс Хартманн. Не знает, как и я.

— Доброй ночи, Эрик, — сказал он.

Брикс поехал прямо в квартиру Бирк-Ларсенов, поговорил с Лоттой, посмотрел на щенка.

— Мы пробовали дозвониться, — сказала она. — Но Тайс оставил телефон здесь, а Вагн не отвечает.

— Что сказала Сара Лунд?

— Она просто пришла и забрала мою сестру.

— Куда они поехали?

— Искать Тайса и Вагна.

— Где? — спросил Брикс.

Она смотрела на полицейских, обыскивающих гараж, на слепящие проблесковые маячки за окном.

— Лунд же тоже из полиции, почему вы меня об этом спрашиваете?

Из рации в открытой машине донесся знакомый голос:

— Они в красном фургоне с логотипом «Перевозки Бирк-Ларсена» на борту. Регистрационный номер у-э-девять-три-шесть-восемь-два.

— Лунд, — ответил ей голос дежурного, — у вас нет полномочий. Вас ждут в управлении.

— Вы можете просто объявить розыск?

Брикс пошел к машине.

— В последний раз фургон видели на Вестерброгаде, он двигался на восток, — говорила Лунд.

— Срочно приезжайте! — рявкнул дежурный.

Он взял микрофон.

— Это Брикс, — сказал он. — Я займусь этим сам.

Хартманн вернулся в ратушу и прошел к себе в кабинет. Разбитое окно было заклеено пленкой. На его столе стоял рождественский букет — остролист и пуансеттии, а сверху конверт с его именем.

Внутри была одна фотография. Он силился вспомнить, что на ней снято. Судя по всему, это было летом, на каком-то школьном мероприятии в парке. Он, улыбающийся, стоял в окружении старшеклассников. Рядом с ним была юная светловолосая девушка, она держала его под локоть и смеялась, как будто он только что пошутил.

Кровь в жилах Хартманна застыла.

Нанна Бирк-Ларсен.

В глубине кабинета послышался шорох. На диване сидел Мортен Вебер с пальто и шарфом в руках.

Он поднялся, подошел к столу, взглянул:

— Я уже собирался уходить, когда принесли это. Я думал, что нашел и уничтожил все копии. Оказывается, Бремер раздобыл где-то еще одну. Должно быть, он очень хорошо искал. Даже Эрику Салину не удалось раскопать ничего, как я понимаю.

Вебер сел напротив Хартманна.

— Это было в прошлом июле. Благотворительный забег во Фредериксхольмской гимназии, помнишь?

Хартманн не мог отвести глаз от снимка.

— Рука об руку. Глаза в глаза. Она не похожа на школьницу, ты согласен? — Вебер встал, зашел Хартманну со спины, забрал у него фотографию. — К счастью, этот кадр не попал в печать. Нанна завоевала третье место, ты вручал ей награду. Этот снимок уничтожил бы нас. И Бремер отдает нам его просто так. Видать, Бог все-таки есть. — Он отдал фотографию Хартманну, а сам вернулся на диван. — Мне сообщили, он только что перенес второй приступ. Это уже серьезно. Если Бремер не в состоянии удержать пост, он твой. Нужно подумать, как нам это обыграть…

Троэльс Хартманн смотрел на красивую девушку со светлыми волосами. Потом перевел взгляд на рождественский букет, подумал о старике, которому приходится бороться за каждый вдох.

— Что ты со мной сделал? Что?

Вебер удивленно вскинул голову, спросил:

— Ты действительно хочешь знать?

— Да.

— Учись смотреть на вещи глазами других людей, хотя бы иногда. Ты был в квартире. Мертвецки пьяный. Когда я нашел тебя в коттедже, ты был в жутком состоянии… — Он осуждающе покачал головой. — Ты пытался покончить с собой! Я помнил ту девушку и сразу подумал об этой фотографии, как только полиция назвала ее имя. Ты же знаешь, я храню все.

— И ты… решил?..

— А что мне было думать?

— Я не был с ней знаком, — вскричал Хартманн, отбрасывая снимок на стол и не желая больше видеть его. — И даже не помню этот день…

Вебер откинулся на спинку, прикрыл глаза со вздохом.

— Ты думал, что я способен на…

— Я двадцать лет трудился не покладая рук, чтобы сделать из тебя то, чем ты стал! — воскликнул Вебер. — И дождался наконец шанса достичь чего-то. Я не собирался пускать все коту под хвост.

Хартманну стало душно, комната поплыла перед глазами.

— Подумай сам, Троэльс! Я приехал в нашу квартиру в то воскресенье. Разбитый стол, все вверх дном. Я сразу понял: там что-то произошло. На следующий день стало известно про нее… — Его голос посуровел. — Конечно же, я сделал все, чтобы в квартиру никто не приходил. Видеозапись тоже я забрал. Думал, что передам ее в полицию как-нибудь после выборов. И в квартиру пущу. Но только когда эти факты уже не смогут нам помешать. Если только…

— Если?

— Брось, Троэльс. В принципе, я никак не помешал расследованию, я даже помогал ему…

— В принципе?

Вебер взял со стола графин с бренди, налил себе немного, встал над Хартманном. Как босс.

— Мне жаль, что так вышло с Риэ, — произнес он небрежно. — Но скажем честно: она тебе не подходила.

— Разве тебе решать, кто мне подходит?

Вебер прищурился на него:

— Неужели я не заслуживаю права голоса после каторжного труда, который я в тебя вложил? Вот та женщина из полиции, Лунд, тебе бы больше подошла. Скорее, она — твой тип. Я так и вижу вас… — он глотнул бренди, — в кровати. Ты думаешь о своей следующей речи, а Лунд со своими глазищами ищет, на что бы посмотреть.

— Ты отвратителен…

— Это ничего, Троэльс. Думай обо мне что хочешь. Что мне было делать, скажи? Выбросить двадцать лет моей жизни только потому, что кто-то убил девчонку из Вестербро?

Хартманн вскочил, выбил из рук Вебера бокал:

— Ты свихнулся, Мортен!

Вебер не стушевался, как обычно. Только усмехнулся и вызывающе посмотрел на Хартманна.

— Вовсе нет. Я просто делаю свою работу, — ответил он.

— В полиции обо всем узнают. Сейчас они уже на Сторе-Конгенсгаде.

— Нет. Я не звонил им.

Он достал из буфета новый бокал, налил себе снова и уселся в кресло Хартманна.

— Может, присядешь, Троэльс? Садись, нам надо многое обсудить.

Хартманн остался у окна.

— Ах, какие мы… — проворчал Вебер и, плеснув бренди в бокал Хартманна, пересел на свой стул. — Если тебе это так важно…

Он спокойно дождался, пока Хартманн опустится в кресло.

— Тебе сейчас не о чем беспокоиться. Все идет хорошо. Твоя завтрашняя речь… — Он взял со стола несколько листков. — Я тут кое-что подправлю. Нужно будет упомянуть Бремера, выразить сочувствие, восхищение и прочее.

— Завтра не будет никакой речи… Когда станет известно, что ты сделал…

Вебер засмеялся:

— Ну да, конечно.

— Если полиция не выяснит это, я сам расскажу.

— Ты этого хочешь? Ладно. — Он подвинул к Хартманну телефон. — Давай звони. — Постучал пальцем по фотографии. — Это тоже покажем. Заодно расскажешь им, как вы познакомились. В прошлом июле. Риэ тогда уехала с отцом в отпуск в Испанию. Помнишь?

Хартманн ничего не сказал.

— Ты помнишь, я знаю. Школьные соревнования в парке. И я там был. — Он снова ткнул пальцем в снимок. — Вот я, в заднем ряду, как всегда, в тени. Я знаю свое место и… — он блеснул очками в свете люстры, — и наблюдаю. Иначе никак. Ты тогда выпил пива, стал засматриваться на девушек. Не уехал сразу после награждения. Скажи мне, Троэльс, ты хотя бы запомнил ее имя? Или имя не имеет значения?

— О чем ты? — пробормотал Хартманн.

— О том, что ты… — Вебер отложил фотографию с Нанной Бирк-Ларсен и взял рамку с портретом четы Кеннеди. — Ты бредишь Белым домом. Я ведь знаю тебя, я вижу тебя день за днем. Я был рядом и знаю, каким ты был до женитьбы и пока был женат, каким стал после… — Он склонился через стол к Хартманну. — Я знаю: ты мечтаешь о Белом доме. Как тут не вспомнить Чаппаквидик?[11] Симпатичная девушка, несколько бутылок пива. Я видел, что ты дал ей номер своего телефона. Тогда мне не все было понятно, но… — Пожатие плечами. — Как мы теперь знаем, она спала с Йенсом Хольком. Может, захотела попробовать что-то новенькое из политической элиты? Пополнить свою коллекцию побед? Так или иначе, я видел…

— Мортен…

— Ты дал ей свой номер, потом поехал на Сторе-Конгенсгаде. Ты ждал ее, привез хорошего вина, закуски. Значит, такова схема действий? Я хоть поучусь у тебя.

Хартманн тер лоб пальцами:

— Я не помню…

— Когда ты уехал из парка, я отвел девчонку в сторону, отобрал карточку с твоим номером, запугал до смерти. Вот почему она не приехала в тот день в квартиру. Зато приехал я, как бы случайно. А на самом деле хотел убедиться, что ты один. Что ты не развлекаешься со школьницей, которую увидел в первый раз в жизни три часа назад. Теперь вспомнил?

Хартманн молчал.

— Вот так. И когда она погибла, я не мог не задаваться вопросами. Может, она нашла-таки способ встретиться с тобой, та хорошенькая школьница, которая на вид была гораздо старше своих лет.

— Я не убивал ее!

— Я знаю. Теперь знаю. Это хорошо. С этим можно жить. А будь все иначе… Мне бы пришлось принять пару трудных решений. — Он встал, надел пальто. — Еще есть вопросы, Троэльс?

Хартманн так и не прикоснулся к черному аппарату на столе, который подвинул к нему Вебер.

— Прекрасно. Мы все выяснили и больше не будем возвращаться к этому разговору. Никогда. — Мортен Вебер взглянул на часы. — Увидимся утром, — сказал он. — Не опаздывай.

Машина неслась по длинной трассе, ведущей из города. Скованная страхом, Пернилле сидела на пассажирском сиденье, Лунд за рулем. В разбитое выстрелом окно врывался дождь, стеклянная крошка засыпала пол.

— У вас есть склады в этом районе? — спросила Лунд.

— В Сюдхаунене есть один…

Сюдхаунен. Промышленный район, недалеко от автострады, ведущей в аэропорт и Вестамагер.

— Лунд? — раздалось из рации. — Это Брикс.

— И?

— Вы были правы насчет Скербека. Девушку держали в подвале.

Сбоку от Лунд Пернилле зажала рот рукой.

— Тогда ищите его, — сказала Лунд.

— Найдем. Вы должны вернуться.

Мгновенный ответ:

— Нет.

— Лунд, вы не знаете, где они. Вы мешаете проведению операции. Мы подняли по тревоге пограничные патрули…

— Вагн не собирается бежать из страны.

В гараже Скербека найдены ружейные патроны. Он вооружен. Я не хочу, чтобы вы или Пернилле Бирк-Ларсен находились там. Вы не сможете ничего сделать. Разворачивайтесь и приезжайте в управление.

Она посмотрела на женщину справа от себя. Та отрицательно покачала головой.

— Вы думали о лесе? — спросила Лунд. — Может, они в Пинсесковене?

— Какого черта он там будет делать? — нетерпеливо воскликнул Брикс. — Это просто тупик посреди болот и каналов.

— Там все началось. Может, там он хочет и закончить.

— Хватит, Лунд. Я сам займусь этим.

Она отложила микрофон и продолжила ехать, свернув при первой возможности на Вестамагер.

— Зачем им ехать в лес? — спросила Пернилле.

Чем темнее становилась ночь, тем меньше машин встречалось им по пути. Вскоре уже не осталось фонарей вдоль дороги, и широкая трасса сменилась сырой грунтовкой, уводящей их все дальше в болота. Через некоторое время она превратилась в едва заметную колею в пожухлой траве.

Тупик, сказал Брикс. Конец пути. По крайней мере, в этом он был прав.

Тайс Бирк-Ларсен доканчивал третью банку пива, не обращая внимания на то, куда они едут. Он был немного пьян и в прекрасном расположении духа, ему хотелось поболтать.

— Мою первую собаку звали Корфу, помнишь ее?

— Угу, — буркнул под нос Вагн Скербек без особого интереса.

— Вывез ее тайком в рюкзаке из Греции. Мы тогда кое-чему научились.

— Да уж. Никогда не думал, что один щенок может наделать столько дерьма.

Бирк-Ларсен взглянул на пивную банку.

— Может, опять придется заняться контрабандой. Надо за дом платить. Если меня посадят за того учителя… — Он посмотрел на приятеля, похлопал его по плечу. — Ты сможешь. Да, ты справишься. — Он открыл новую банку. — Пива не хочешь?

— Не-а.

— Ладно. Тогда я допью твою долю.

Они оказались на грунтовке. На кочках фургон подбрасывало и бросало в стороны.

— Черт, где это мы?

— Почти приехали.

— Пернилле убьет нас, если не вернемся к торту. — Он поднял банку. — За женщин! — И отхлебнул добрую треть.

Сверху раздался глухой нарастающий рокот. Потом по небу пронеслась тень в ярких точках огней. Бирк-Ларсен проводил пассажирский авиалайнер глазами. Тот заходил на посадку.

— Эй, тут же рядом аэропорт. Какой дурак станет держать здесь собак?

— Я хотел показать тебе кое-что. Мы быстро. И сразу обратно.

— Пернилле…

Фургон опять тряхнуло. В свете фар Бирк-Ларсен увидел, что под колесами щебенка, а вдоль обочин каналы. Подсвеченный бледным сиянием луны за облаками, перед ними вырастал лес. Какое-то смутное воспоминание пробивалось к Бирк-Ларсену через пивное опьянение.

Вагн Скербек помешал ему поймать ускользающий образ из прошлого:

— А помнишь, как мы с тобой ездили на ночную рыбалку?

— К черту рыбалку, Вагн. Где эта проклятая собака, наконец?

Они оказались среди деревьев. Голая серебристая кора, тонкие стволы, тянущиеся кверху, как руки мертвых из-под земли.

— Мы всегда так мерзли. И ни рыбешки ни разу не поймали.

Фургон двигался почти со скоростью пешехода, но все ехал и ехал, выкарабкиваясь из одной колдобины и тут же попадая в другую. Бирк-Ларсен чувствовал, что впадает в какую-то тягучую пьяную прострацию.

— Ты сказал, что, если мы не привезем Пернилле обещанных угрей, она решит, будто мы не рыбачили, а сидели в баре. Видел бы ты свое лицо, когда я принес рыбу. Но ты никогда не спрашивал, откуда она взялась.

— Вагн…

— А я стащил ее из чьей-то ловушки.

— Ну и что?

Скербек кивнул:

— Вот-вот. Ну и что. Главное, что все улажено. А как — знать не обязательно, и тогда ты можешь спокойно спать по ночам. Какая тебе разница?

Он нашел место, которое искал, остановил машину, поставил ее на ручной тормоз.

Вокруг — светлые стволы в слабом лунном свете, глубокие канавы по обеим сторонам дороги и ни единого признака жизни.

Скербек выскочил, пошел к задним дверям фургона, открыл их. Бирк-Ларсен вздохнул, отхлебнул еще пива. Решил, что и ладно, все равно нужно отлить. Он выбрался наружу, пошатываясь, обошел фургон.

Вагн Скербек переоделся и стоял перед ним в полном охотничьем обмундировании: высокие черные сапоги, длинный плащ защитного цвета, через плечо ружье. Из фургона он вытаскивал вторую пару сапог.

— Тебе они понадобятся, Тайс.

— Что это?

— Надевай, живо!

Потом он дотянулся до обрезка бруса в кузове, взял его в обе руки.

— Поедем домой, — со вздохом произнес Бирк-Ларсен. — Пернилле…

Он даже не увидел, как взлетел тяжелый брус. Удар пришелся в висок, и Бирк-Ларсен всем весом упал на дверь фургона, а оттуда осел тяжелым кулем на землю. Глаза заливала кровь.

Скербек подтолкнул его дулом ружья:

— Не прикидывайся, вставай.

Сам он вынул большой электрический фонарь из фургона, включил свет, потом закрыл дверцы.

— Ладно, к черту сапоги, — решил он. — Давай, пошел.

И толкнул Бирк-Ларсена вглубь леса.

Через десять минут Лунд остановила машину возле моста, где было найдено тело Нанны, и пошла к лесу по длинной прямой тропе. Пернилле спешила за ней следом. Где-то за их спинами вспыхивали синие огни, слышны были голоса людей, переговаривающихся по рации. Низко пролетел вертолет, пронзая лучом света мрак Пинсесковена.

У нее был только один слабенький фонарик, да тусклый свет луны просачивался сквозь тонкие облака. Опять зазвонил мобильный.

— Я подключил пару машин и кинологов из аэропорта, — услышала она голос Брикса. — Они нашли фургон. Он пуст.

Она вспомнила лес, в котором велись поиски три недели назад: лабиринт из троп и дорог, перерезанный во всех направлениях каналами, с расползающимися пятнами топких болот. Часть дорог завалена деревьями, другие стали непроезжими после недавнего ливня.

— Собаки… — начала Лунд.

— Собаки взяли след, — сказал он. — Идем за ними.

— Сколько у вас людей?

— Пять патрулей. Где вы?

— В лесу. Думаю, впереди вас. Нужно спешить.

Она слышала лай, различала свет фонарей. Присмотревшись внимательнее, она сориентировалась и вытащила карту — одну из тех, что раскладывает повсюду администрация заповедника. Вспомнила, как ухмылялся Ян Майер, держа под мышкой дохлую лису с проволокой и бойскаутским платком вокруг шеи.

Лунд двинулась вперед, Пернилле шла за ней.

Тайс Бирк-Ларсен ковылял первым. За ним шагал Вагн Скербек с ружьем в руке.

— Живей, — велел он, когда Бирк-Ларсен привалился к серебристому стволу.

Деревья становились толще, росли чаще. Под ногами был папоротник и прелая листва.

Лай собак в отдалении, голоса людей…

Бирк-Ларсен оступился, перешагивая яму с водой, свалился на мокрую землю, забарахтался в грязи.

— Вагн…

Скербек посмотрел на испуганного, окровавленного человека у него под ногами.

— Что ты делаешь, Вагн? Что…

Вместо ответа Скербек выстрелил, направив ружье на поросший лишайником пень в шаге от лица беспомощного Бирк-Ларсена.

Собаки лаяли громче, голоса приближались с каждой секундой.

— Вставай. Иди, — сказал он. — И не останавливайся. Уже недалеко. Недолго.

Лунд услышала выстрел. Пернилле слабо и тонко вскрикнула.

Потом тишина. Больше не стреляли.

Голос Брикса в гарнитуре Лунд:

— Что происходит?

— Я не знаю.

— Вы недалеко?

— Я не знаю. Я…

Вой самолетных двигателей заглушил ее слова. Заглушил ее мысли.

На краю канавы, поросшей зеленой ряской, Бирк-Ларсен споткнулся, упал лицом вперед. Руки Скербека подняли его. Он побрел дальше, продираясь через мертвый бурелом, увязая в топком дне. Выбрался на другой край, задыхаясь, в крови.

Лес стал почти непроходимым. И потом вдруг отступил, оставив после себя редкие деревья.

Лучи фонарей совсем рядом. Заливались лаем собаки, рвущиеся идти по следу, слышны были окрики кинологов, переговоры по рации.

Они вышли на поляну, поросшую высокой травой. Скербек в зеленом плаще оглядел круг посреди голых стволов, сказал:

— Все. Здесь.

Между деревьями замелькали огни. Скербек отвернулся от них, посмотрел на человека рядом с собой. Из левого виска потрясенного происходящим Бирк-Ларсена шла кровь, превращая глаз, нос и щетинистую щеку в жуткую маску.

— Тайс, скоро тебе много чего наговорят.

Бирк-Ларсен стоял сгорбленный и немой.

— Я хочу, чтобы ты услышал это от меня.

С фонарем в левой руке и ружьем в правой, Вагн Скербек снова прислушался, покачал головой, неожиданно засмеялся:

— Иногда такое случается, ни за что не подумаешь, что это возможно. А потом вдруг раз — и вот оно, и ты ничего не можешь поделать, не можешь остановить…

Большой человек с окровавленным лицом молча смотрел на него.

— В тот вечер Леон звонил тебе, чтобы сказать о Нанне. Он подвозил ее к дому на Сторе-Конгенсгаде. Я уже знал: она что-то замышляет. Видел их на вокзале. Она собиралась уехать с тем грязным иностранцем. — Скербек взмахнул ружьем. — Уехать с этим тупым индийским выкормышем. Ты понимаешь?

Бирк-Ларсен выдавил что-то нечленораздельное.

— Я знал, что бы ты сказал на это. Но тебя не было. Поэтому я поехал и разыскал ее. — Он заговорил громче: — Я разумный человек! Ты знаешь это! Я поехал туда, чтобы отговорить ее, объяснить, что это неправильно. Но это же Нанна. Она не слушала. В ней твоя кровь. Она бросилась на меня, кричала, царапалась…

Бирк-Ларсен стоял неподвижно, как дерево.

— Ты сам знаешь, какая она была. Твоя кровь. А я? — Скербек направил луч фонаря на себя. — Я думал о тебе, о Пернилле, о мальчиках. О том, о чем бы и ты думал. И чувствовал то же, что и ты, если бы узнал, как она поступает с тобой.

Маска начинала спадать с него. Глаза заблестели от слез, голос стал прерываться.

— Мы все любили ее. Но ей было все равно. Она не думала ни о тебе, ни обо мне. Ты ведь знаешь, что это так. Ты знаешь, Тайс.

Кровь начинала спекаться в корку на окаменевшем лице Бирк-Ларсена.

— Тайс…

Голоса совсем близко. Лучи фонарей рыскали между серебряными стволами за их спинами.

— Иногда просто не можешь предсказать, что произойдет. Не догадываешься ни о чем, не понимаешь, откуда вдруг… А это уже случилось.

Ружье покачнулось в его руке, нацелилось стволом в грудь Тайсу.

— Ты и сам это знаешь. И с тобой это было.

Он смотрел в сторону, борясь с чувствами.

— Никаких объяснений, никаких оправданий… Ты просто… — Вагн Скербек провел рукой по глазам, словно вытирая что-то. — Ты просто должен все уладить. И стараешься как можешь.

Он поднес ружье к плечу, убедился, что оно заряжено.

— Ты понимаешь, о чем я?

Ружье опустилось вниз.

— Мы приехали сюда. На это самое место. Она боялась. Я знал, что ты никогда не поймешь.

Молодые глаза, молодое лицо, ни серебряной цепочки на шее, ни алого комбинезона.

— Я не мог убить ее. Не мог. — Он шмыгнул носом. — Поэтому я отнес ее в машину и столкнул в воду.

Ружье поднялось вверх. Взгляд Бирк-Ларсена метнулся за ним.

— Держи.

Вагн Скербек бросил ружье. В воздухе между ними блеснул длинный ствол. Приклад упал прямо в массивную ладонь Бирк-Ларсена. Его пальцы автоматически сомкнулись на полированном дереве.

Магическое оружие. Оружие, которое ставит точку. Оно ждало в руках крупного мужчины в черной куртке с окровавленным лицом.

— Ну, давай же, тупица. Стреляй! Покончи с этим.

Треск веток и топот, голоса — рядом.

— Давай!

Резкий женский голос сзади:

— Тайс Бирк-Ларсен, опустите оружие.

Двое на поляне обернулись. За высокой увядшей травой стояла Сара Лунд с пистолетом в руке. Готовая стрелять. Рядом с ней Пернилле в бежевом плаще.

Вагн Скербек развел руки в стороны, кивнул Бирк-Ларсену: ну!

Выстрел вспорол темноту — Лунд целилась в небо.

— Отойдите от Скербека немедленно, — скомандовала она. — Мы знаем, что случилось, Тайс. Бросьте ружье. Отойдите.

Скербек смеялся.

— Что случилось? — повторил он. — Ты думаешь, они знают, а, здоровяк? Ну, что я тебе говорил?

Ни слова от Бирк-Ларсена. Он никогда не умел с ними обращаться. Но он умел смотреть.

— В Хумлебю вы уже никогда не переедете, — крикнул ему Скербек с той же язвительной улыбкой. — Я сделал это там. Представляешь?

— Опустите оружие, Тайс! — орала Лунд.

Она стояла на краю поляны. Они оба видели черный «глок» в ее руках, а за ее спиной — темные силуэты собак, с громким лаем несущихся мимо светлых стволов. Пятна фонарей и собаки быстро приближались, стягивая в кольцо двух мужчин на проплешине леса.

Бирк-Ларсен держал ружье у пояса под углом сорок пять градусов.

— Тайс! — крикнула Лунд. — Здесь ваша жена. Она хочет с вами поговорить.

Пернилле вышла на поляну.

— Все закончилось, — сказала она. — Тайс…

На долю секунды он отвел взгляд от мужчины в зеленом охотничьем плаще. Посмотрел на нее.

— Все, Тайс.

— Нет, еще не все закончилось! — зарычал Скербек. — Еще нет. Даже ты, тупая скотина, это понимаешь. Не будь слабаком, стреляй! Через пару лет тебя уже выпустят. — Короткий смешок, больше похожий на хриплый лай. — Ты станешь героем. Тайс Бирк-Ларсен — ангел возмездия. Тебе это должно понравиться.

Круг быстро сужался. Тихий отчаянный голос Пернилле молил:

— Пойдем домой, Тайс. Нас ждут мальчики.

Ружье опустилось.

— У нас сыновья, Тайс. Посмотри на меня. Посмотри на меня. Иди сюда.

Бирк-Ларсен сделал шаг назад, словно через силу повел головой. Маленький пятачок посреди Пинсесковена был стянут кольцом фонариков и людей. Словно зрители вокруг арены, они собирались вокруг двух мужчин с одним ружьем. И подходили все ближе.

Резкий напряженный голос Лунд заклинал:

— Бросьте оружие, Тайс. Бросьте…

— Я закрывал уши, — выкрикнул Скербек. — Потому что не мог слышать, как она рыдает. Ты можешь себе представить?

Выражение лица Скербека изменилось: в нем проступили страх и отчаяние, но решимость не исчезла.

Бирк-Ларсен слышал только его.

— Когда я столкнул ее в воду… крики не прекращались… Господи… Она умоляла, просила пощадить…

Хриплый голос Скербека прерывался. Он яростно дергал головой из стороны в сторону.

— Нанна кричала и кричала, просила, чтобы я вытащил ее оттуда.

Ствол стал медленно пониматься. Скербек впился глазами в щетинистое лицо Бирк-Ларсена.

— Она звала тебя и Пернилле. Так жалостно. До сих пор в ушах стоит… — Он дернул плечами под охотничьим плащом. — Но было слишком поздно. Я уже ничего не мог изменить… Ну что, так и будешь стоять, трусливый недоносок?

Ружье дернулось, и в ночном воздухе сверкнул желтый огонь, оставив за собой облачко дыма.

Человек в длинном плаще тонко вскрикнул и отлетел назад. Сжимая руками грудь, он упал на куст невысокой травы лицом к ночному небу.

Лицом к Тайсу Бирк-Ларсену, который не обращал внимания ни на спешащих к нему людей, ни на жену, ни на эту чужую женщину рядом с ней.

Бирк-Ларсен не видел ничего, кроме упавшего человека. С ружьем у плеча, с неподвижным лицом он смотрел в испуганные глаза Скербека. Вокруг кричали, но это не имело значения.

Кровь на плаще защитного цвета. Кровь вокруг открытого, хватающего воздух рта Вагна Скербека. Еще дышит. Еще живет.

— Ты у меня в долгу, — говорит раненый. Слова даются с трудом, выходят вместе с алыми пузырями. — Теперь ты у меня в долгу, ты, здоровый болван…

Второй выстрел прогоняет птиц с открытых мест в чащу леса, где мертвые деревья не дают укрытия.

Затем Тайс Бирк-Ларсен отходит. Бросает охотничье ружье на землю. И долго смотрит на распростертое тело у его ног. Наконец отворачивается.

Без слов. Они не нужны.

Вокруг него смыкается кольцо черных фигур. Они выкрикивают команды, бесстрастно держа его под прицелом.

Он водит разбитой, ничего не понимающей головой, как загнанный в угол зверь, он что-то ищет и находит.

Вот женщина в черно-белом свитере, она плачет.

И еще одна женщина — в бежевом плаще. Она не плачет.

13

Пятница, 21 ноября

В пять утра Брикс был в своем кабинете.

Лунд ждала в коридоре, глядя из окна во двор, напротив которого находились камеры предварительного заключения. В одной из них сидел сейчас Тайс Бирк-Ларсен по обвинению в непредумышленном убийстве.

Скоро рассветет, наступит день, и вместе с ним придет необходимость все объяснить, рассказать, ответить на вопросы прессы. Затем дело об убийстве Нанны Бирк-Ларсен будет закрыто.

Брикс приоткрыл дверь, увидел одинокую женщину у окна, погруженную в свои мысли. Он хотел бы работать с ней и дальше, хотя против этого и восставали все его инстинкты. А вот узнать ее ближе он не хотел бы. Это было выше его сил, как и для большинства людей.

— Лунд! — окликнул он ее и пригласил войти.

Она еще не успела переодеться — синюю куртку и шерстяной свитер покрывала корка грязи с пустоши Кальвебод-Фэллед.

— Вы нашли снимок?

— Нет. Присаживайтесь.

— Леон Фреверт…

— Лунд. — Он попытался улыбнуться. — Криминалисты провели анализ порохового нагара на куртке Скербека. Это нагар с вашего пистолета. Теперь мы знаем, что это он стрелял в Майера.

Ей это было известно, поэтому она ждала продолжения, глядя на него своими большими, все видящими глазами.

— Бюлов по-прежнему жаждет вашей крови. Он намерен довести служебное расследование в отношении вас до конца, так что ожидайте неприятных последствий. Особенно за то, что вы сделали в машине.

— Свендсен не слушал меня.

— Вы угрожали ему оружием.

Она повторила медленно:

— Он не слушал.

Брикс продолжил через пару секунд:

— Разумеется, мое слово тоже что-то значит. И обстоятельства дела также будут приняты во внимание. Тем не менее ваше положение серьезное.

Лунд перевела взгляд на стеллаж, где лежали пакеты с вещественными доказательствами.

— Очень серьезное. — Брикс заметил, что дверь в кабинет распахнута. Он поднялся и плотно закрыл ее, после чего встал перед Лунд. — Я могу предложить вам решение, но мое предложение будет в силе недолго. Как следует обдумайте его.

Она уставилась на свои грязные пальцы.

— Это дело вызвало множество осложнений. Они никому не нужны. — Он говорил уверенно, сунув руки в карманы. — Избежать проблем, к всеобщему удовлетворению, мы сможем, если некоторые аспекты расследования не будут упомянуты в окончательном рапорте. Я говорю, в частности, о вашем утверждении, будто кто-то из руководства полиции выгораживал мэрию, и о предположении, что Скербек связан с другими делами о пропавших девушках.

Он снова уселся в кресло.

— Дело Нанны Бирк-Ларсен, таким образом, будет окончательно закрыто, и к нему никто не будет больше возвращаться.

Брикс ждал от нее реакции. Так как она молчала, он заговорил снова:

— Как мне видится, это хорошее решение для вас. И для всех нас.

Лунд все так же молча смотрела на него.

— Мой вам совет: примите это предложение.

Молчание.

— Сара, вы нашли убийцу. Это единственное, что имеет значение. Если вы согласитесь на наше предложение, то сможете найти работу где-то еще. Я дам вам хорошую рекомендацию. Вы сможете начать…

Она встала и направилась к двери.

— Лунд?

Остановившись в проеме, она медленно и тщательно счищала грязь с рукава черно-белого свитера.

— Наверху от вас ждут ответа.

Она еще раз взглянула на него и зашагала по коридору из черного мрамора, мимо кабинета с игрушечной машинкой на столе, мимо Янсена, мимо шумной комнаты, где в свободные минуты собирались сотрудники отдела убийств перекусить и обменяться непристойными анекдотами.

И вышла в темное, холодное утро.

В шесть часов Троэльс Хартманн проснулся в своем кабинете от воя зимнего ветра за окном. Пленка, которой заклеили разбитое стекло, оторвалась, и в помещении стоял ледяной холод.

Голова трещала, во рту отвратительный вкус. Пустой графин из-под бренди валялся на ковре, там же россыпью газеты, речи, плакаты — все, что он мог схватить и швырнуть на пол этой долгой и горькой ночью.

Бережно придерживая раскалывающуюся голову, он нашел мобильный телефон и набрал номер Брикса.

— Я занят, — сказал полицейский. — Но обязательно перезвоню вам, когда не смогу придумать себе занятия поинтереснее.

Хартманн не мог позволить себе обижаться.

— Это очень важно, выслушайте меня!

— В чем дело?

— Я звоню насчет дела Бирк-Ларсен. Пытался дозвониться до вас весь вечер, но вы не отвечали.

— Работал.

— Я кое-что узнал. Вам нужно заняться этим. Квартира…

— Спасибо за неожиданное желание помочь нам. Но вы опоздали. Дело закрыто, на этот раз навсегда. Мы нашли убийцу. Ни вы, ни какой-либо другой чиновник мэрии в убийстве не замешаны. Это… — Коп запнулся, как будто ему неприятно было то, что он собирался сказать. — Это скорее семейное дело.

Хартманн словно проснулся во второй раз и теперь со стыдом взирал на беспорядок и пустые бутылки.

— А кто?..

— Скоро обо всем расскажут в новостях.

Фотография, присланная Бремером, по-прежнему лежала на его рабочем столе. Улыбающаяся Нанна держала его под локоть, глядя ему в лицо. Тогда он действительно не запомнил ее имени.

— Алло? — раздался голос Брикса. Хартманн на мгновение забыл о том, что говорит с ним по телефону.

— А он… мертв?

— Да. Послушайте, Хартманн, у меня много дел…

— Есть кое-что еще…

Брикс тяжело вздохнул в трубку:

— Только покороче.

Благородный запах красного дерева, позолота, фрески — эта шикарная комфортабельная тюрьма поглотила Троэльса Хартманна, обволокла его соблазнами, нашептывая обещания на ухо, словно сирена…

— Просто дело в том… — Хриплый от похмелья и недостатка сна голос сорвался и стих. Хартманн не мог говорить.

— Знаете что, я лучше пришлю к вам кого-нибудь на следующей неделе, — сказал Брикс. — Удачи на выборах. И кстати: даже не мечтайте о том, чтобы давить на нас, как делал ваш предшественник. Этому больше не бывать.

Отложив мобильник, Хартманн взял пульт, включил телевизор и нашел новостной канал.

— Вчера вечером Поуль Бремер перенес второй инфаркт. Он снял свою кандидатуру с выборов на пост мэра. Бремер возглавлял городской совет Копенгагена в течение двенадцати лет. Политические обозреватели единогласно считают, что его решение сойти с предвыборной гонки гарантирует победу Троэльса Хартманна…

В дверь постучали, и тут же в кабинет вошла улыбчивая светловолосая женщина в зеленом костюме. В руке она держала пачку газет.

— Доброе утро, — бодро поздоровалась она и с невозмутимым видом быстро оценила состояние кабинета и самого Хартманна. — Тут мы наведем порядок, — сказала она, — ведь скоро придут фотографы. Первым делом вызову стекольщиков.

Она подошла к столу, протянула руку. Он пожал ее. Теплая и мягкая.

— Майя Рандруп. Мортен попросил меня подменить пока Риэ Скоугор. — Она положила перед ним несколько страниц печатного текста. — И вот ваша речь. Я перепечатала ее по просьбе Мортена. Очень хорошая.

Грациозно ступая, она стала ходить по кабинету, собирая разбросанные вещи: его пиджак, пустой бокал, графин, папки. И ни на миг не переставала улыбаться.

— Когда стало известно о решении Бремера, я предложила внести в речь несколько дополнений, — произнесла она, поднимая опрокинутый стул. — Мы с Мортеном считаем, что ими мы зададим правильный тон: сочувственный и вместе с тем решительный. Вы должны показать, что намерены взять из наследия Бремера все лучшее, чтобы на этом основании строить новые отношения в обществе в соответствии с вашими собственными идеями.

Она еще раз оглядела помещение, проверяя, что еще нужно сделать.

— Здесь ведь есть душ? Вы успеете побриться. Я принесу свежую одежду. — Она не ждала его ответов. — Через сорок пять минут вы будете готовы. Конечно, жаль, что вам досталась такая победа. Но это победа. Без Бремера у вас появилось свободное время в расписании, и Мортен считает, что вам следует отдохнуть. После пресс-конференции поезжайте домой и постарайтесь не выходить на люди день-другой. Кампания закончена, нам остается только ждать.

Она распахнула окно, и в кабинет ворвался холодный ноябрьский ветер. Хартманн продрог, но так и сидел — не шевелясь и не способный думать, отдав мозг на растерзание тупой боли.

За окном просыпался город, в предрассветном сумраке догорал голубой неон гостиничной вывески.

Хартманн поднял глаза на женщину, хозяйничающую в его кабинете: около тридцати лет, привлекательная, в узкой зеленой юбке, подчеркивающей хорошую фигуру. Кольца на пальце нет. От Майи Рандруп не укрылось, куда он смотрит.

Быстро прибравшись, она подхватила со стола снимок с Хартманном и Нанной:

— Это я пока заберу. — И скрылась за дверью.

Адвокат встретила Пернилле Бирк-Ларсен в коридоре Управления полиции, из окон которого был виден корпус предварительного заключения.

— Сначала его повезут в суд. Потом, скорее всего, отправят в тюрьму в Вестре. Я не стану тратить ваши деньги, добиваясь временного освобождения под залог или поручительство.

Это была все та же женщина, Лиз Гамборг, которая уже представляла интересы Тайса и Вагна. Среди знакомых Пернилле было мало адвокатов.

— Сочувствую, — произнесла адвокат. — Я позвоню, когда узнаю, во сколько начнется судебное слушание.

Оставшись одна в узком коридоре, Пернилле прислонилась лбом к холодному стеклу окна. Рассветало, рождался яркий солнечный день. Внизу во дворе группа охранников вела к микроавтобусу крупного мужчину с марлевой повязкой на голове, в наручниках и в синей тюремной робе.

Она бросилась бежать.

Вниз, по спиральной лестнице, через две ступеньки. Расталкивая полицейских и гражданских, адвокатов и каких-то арестованных пьянчуг.

Пробежав два пролета, она оказалась на залитой серым бетоном парковке. На нее оборачивались люди в форме, что-то кричали.

Он был примерно на середине небольшого внутреннего двора. Под каждый локоть его придерживали охранники, но шагал он так же, как всегда: голова поднята вверх, глаза смотрят вперед, губы сомкнуты, в молчаливом ожидании того, что принесет новый день.

— Тайс!

Теперь все полицейские смотрели на нее.

— Тайс!

И он тоже ее увидел.

К ней подскочила женщина в форме, схватила за руку. Пернилле вырвалась, увернулась от еще одного копа, побежала изо всех сил.

Два охранника, ведущие Тайса, потянулись к своим дубинкам, стали оглядывать периметр.

В розовом свете зимнего восхода Пернилле пиналась, толкалась и кричала, прокладывая себе путь через узкий двор, и наконец дотянулась до него, сжала руками шею, повисла на его массивном, как ствол, теле.

Лицо приникло к лицу, мягкая щека прижалась к жесткой, возникли слова, которых она потом не вспомнит, но это и не нужно. Ее сила была с ним. Его сила — с ней.

Объятие длилось один краткий миг, но успела прозвучать их не облеченная в слова любовь.

Когда ее оттащили от него, он остался стоять неколебимо — слишком большой, чтобы его легко было сдвинуть с места.

Она никогда не понимала и не поймет, что прячется в его глазах. И никогда не хотела этого понять. Главное — это то, что в его сердце, а там они — одно.

Восемь тридцать утра. На нем свежая рубашка, чистый костюм. Кабинет проветрен, и лишь слабый аромат освежителя воздуха напоминал о выпитом за ночь алкоголе.

Перед ним стояла Майя Рандруп, поправляя узел галстука, проверяя прическу.

— Победный тон еще не уместен, — говорила она. — Пресса может называть выборы состоявшимися, и вам действительно не с кем бороться. Но определенная скромность не будет лишней.

Она отступила на шаг, чтобы еще раз оглядеть его: так декоратор витрины оглядывает манекен. Вручила ему листки с речью. Троэльс Хартманн не стал смотреть в текст, он и так знал каждое слово наизусть.

На секунду улыбка исчезла с ее лица. Он подумал, что чем-то разочаровал ее.

Разочаровывать людей плохо. Они этого не забывают, а потом обвиняют и мстят. Это и есть политика: угождай, будь приятным, поддерживай имидж. Вот что первостепенно.

Оказалось, что едкий взгляд был направлен не на него, а на письменный стол. Она говорила о предстоящей фотосессии в кабинете и о необходимости создать образ цельной, последовательной личности.

— Это лишнее, — сказала Майя Рандруп и забрала рамку с фотографией Джона и Джеки Кеннеди. — Слишком… — Она наморщила короткий носик, и Хартманн нашел эту гримаску милой. — Слишком старая.

В чистой рубашке, освеженный одеколоном, он чувствовал себя опустошенным, но в целом не слишком плохо. Он стоял и ждал, когда ему скажут, что делать.

В дверь постучали, вошел Мортен Вебер. Он кивнул — Майе Рандруп, а не Хартманну.

— Он готов? — спросил Вебер.

Она что-то отвечает, но Троэльс Хартманн не слушает. Получив команду, он идет вслед за невысоким советником с непослушными кудрями и дешевой оправой, покидает кабинет, пересекает штаб Либеральной группы, шествует через мерцающие золотом и лаком коридоры, в распахнутые двери, мимо любопытных лиц.

На подходе к парадному залу Мортен Вебер начинает аплодировать. Майя Рандруп делает то же самое, и вот уже овация охватила зал, как огонь охватывает сухостой. Он шагает к полированному великолепию зала заседаний городского совета, яркое сияние которого ослепляет его на мгновение.

В дверях он замирает. Видит камеры, лица, хлопающие ладони. Переступает через порог.

Восходит на подиум, где стоит великий трон Копенгагена.

Приближается к полированному сиденью, кладет твердую руку на старое дерево.

Поворачивается к толпе, замершей в ожидании.

И улыбается.

Улыбается.

Улыбается.

14

Солнечный день, нарисованный скудной палитрой. Зима окончательно завладела Копенгагеном, соленый воздух был резок и холоден, солнце слепило белым светом.

Лунд сидела перед больницей и дрожала в тонкой синей ветровке. Ее вещи так и остались лежать в подвале Вибеке. Всего несколько предметов одежды и косметичку с туалетными принадлежностями взяла она с собой, поселяясь в хостеле возле Центрального вокзала, где собиралась понять, что делать дальше.

Она приехала уже час назад, но, подходя к входу, заметила такси, из которого выходила Ханна Майер с тремя дочками. Поэтому она села на бетонное ограждение вокруг больничного двора, запахнула поплотнее куртку и, куря одну сигарету за другой и сжимая папку, тайком добытую для нее сегодня Янсеном, продумывала варианты, предлагаемые ее деятельным воображением.

Без четверти одиннадцать они вышли. Дожидаясь, пока они, ежась от холода, погрузятся в такси, Лунд подсунула папку под куртку и натянула пониже капюшон. Затем настала ее очередь войти в больницу. Там ей пришлось десять минут уговаривать персонал, чтобы ее пропустили. Наконец ее повели по длинному белому коридору к отдельной палате в самом его конце. Палату и лечение наверняка оплачивала полиция, учитывая обстоятельства ранения.

Она вошла внутрь; от яркого света, льющегося из высоких окон, вдруг закружилась голова.

У окна инвалидная коляска, на ней человек в белом больничном халате, из-под которого виднелась голубая пижама. Бледное лицо, небритый подбородок. Большие уши и грустные глаза — еще более грустные, чем раньше. От стойки капельницы с пакетом физраствора бежала трубка, заканчиваясь иглой в тыльной стороне его левой ладони.

В палате работал телевизор. Транслировали торжественное вступление в должность мэра Копенгагена. Троэльс Хартманн восседал в зале заседаний городского совета, величественно помахивая рукой публике у его ног, которая, в свою очередь, восторженно аплодировала, приветствуя нового хозяина ратуши — молодого и энергичного, несущего надежду.

Майер сидел перед круглым столиком. В его руке был короткий нож, которым он очень неуверенно срезал кожуру с яблока. Каждое медлительное движение руки дублировалось покачиванием трубки капельницы вверх и вниз.

— Я принесла вам кое-что, — сказала Лунд и достала из кармана два банана.

Он без выражения посмотрел на желтые фрукты.

— Я знала, что вы выкарабкаетесь. Не представляла, что увижу ваше имя на мемориальной доске в управлении.

Бледно-голубая пижама. Белый халат.

В телевизоре Хартманн произносил речь.

— Вот гад, — пробормотал Майер.

Звучали высокие слова, перечислялись благородные устремления — Хартманн с легкостью вошел в роль Поуля Бремера.

— Он думает… — Майеру было трудно подбирать слова. — Он думает, если не виноват, значит невинен. Все они так думают. Достаточно умыть руки…

— Мне нужно…

— Они врали нам — и одноклассники, и учитель, и эти сукины дети из ратуши.

— Вы должны…

— Все до единого. Им было плевать на Нанну, они думали только о себе.

Он потянулся к пульту. Хартманн уже входил во вкус: вещал об ответственности и социальном сплочении, об интеграции и сбалансированном развитии промышленности.

Дело Бирк-Ларсен было закрыто и забыто. В то утро в прессе о нем не было сказано ни слова.

Майер выключил телевизор. В комнате стало тихо, так как оба они молчали.

Лунд вынула из-под куртки папку, полученную от Янсена. Он смотрел, как она выкладывает на стол ее содержимое. Это были фотографии, новые.

— Что вы хотите? — спросил он высоким болезненным голосом.

— Есть кое-что, и я хотела вам рассказать. Кое-что…

Какая-то неоформленная, смутная мысль родилась в ее мозгу вскоре после смерти Вагна Скербека и с тех пор не покидала ее. Фотографии от Янсена заставили Лунд возвращаться к этой мысли еще чаще. Что-то осталось неучтенным. Что-то было совсем рядом, надо было только соединить две точки. Но ей нужна была помощь. Помощь человека, который ей доверял.

— Смотрите, — сказала она. — Я вижу, значит и вы увидите.

По темному лесу, мимо мертвых стволов, не дающих укрытия, бежит Метта Хауге.

Задыхаясь на бегу, дрожа в рваной рубашке и джинсах, увязая босыми ногами в липкой грязи.

Злобные корни хватают за лодыжки, ощерились сучья — рвут ее крепкие руки-крылья. Она падает, карабкается, выползает из отвратительных гнилых луж, пытается остановить зубную дробь, пытается думать, надеяться, спрятаться.

Два ярких круглых глаза преследуют ее, словно охотники раненую лань. Они приближаются широким зигзагом, прорезают насквозь лес Пинсесковен.

Голые серебристые стволы встают из бесплодной почвы как конечности древних трупов, застывших в последней муке.

И снова падение, хуже прежних. Земля исчезает под ней, и ноги летят в пустоту. Молотя руками, крича от боли и отчаяния, девушка проваливается в мутную ледяную канаву, натыкается на камни и бревна, режется об острый гравий. Головой, ладонями, локтями, коленями ловит невидимую твердую землю, ускользающую от нее в темноту.

Стылая вода, страх — и где-то рядом они…

В ее голове дикая круговерть мыслей. Она думает о родителях, живущих одиноко на их затерянной в глуши ферме, о маленьком спокойном мире, оставленном позади. Она думает о том дне, когда ей дали крошечную розовую таблетку, о приливе блаженства, веселья, о данных обещаниях. И о предъявленных требованиях.

Дешевая позолоченная цепочка болтается на ее шее, на цепочке — черное сердце из стекла. На лодыжке — недоделанная татуировка.

Вдруг приходит ярость. «Кислотная магия» из Христиании творит свое зловещее чудо. Заколдовывает ее. Заколдовывает их.

Она где-то на пустошах за Каструпом, затерянная в желтых травах, сотрясаемая неуемной дрожью, с колотящимся сердцем.

Это посвящение, о котором она просила, ритуал, от которого она теперь не может отказаться.

Метта Хауге бежит, зная, что заблудилась. Перед ней ничего, кроме пустошей, за которыми серый холодный барьер моря. Но все-таки она бежит, бежит. Падает.

Падает и ждет, сжав кулаки, готовая.

Вот что видит Лунд в своей беспокойной голове — отчетливо и ярко.

— Фотографии…

Майер не желал на них смотреть.

— Я попросила Янсена вернуться и проверить кое-что. То есть проверить все, что осталось в хранилище «Меркура».

— Я думал, вас уволили.

— И результаты аутопсии тела Метты. Еще кассету из гаража ратуши. Мы ведь так и не занялись ею. Вы должны посмотреть.

Через стол протянута фотография.

— На правой лодыжке Метты следы татуировки — черное сердце, недорисованное. Я думаю, она делала ее в день смерти. Это было частью… ритуала.

Он упорно смотрел в окно, жмурясь от сверкающего зимнего света.

— Татуировку делали не в салоне, инструмент любительский. Значит, они делали ее сами, как часть церемонии. Что-то вроде сурового испытания, которое ты должен пройти, чтобы тебя приняли в избранный круг.

Майер закрыл глаза и вздохнул.

— В то время существовала банда, которая называлась «Черные сердца». Они продавали в Вестербро марихуану, ЛСД и кокаин из Христиании.

Она придвинула к нему еще бумаги.

— Вот тут данные тех лет об этой банде. Она распалась вскоре после того, как исчезла Метта.

— Что вы хотите сказать, Лунд?

— Я хочу сказать, что Метта тусовалась с ними. Хотела стать членом банды. Вот почему ей дали черное сердце и сделали татуировку. Это было частью ритуала посвящения…

— Вы говорили.

— Если она хотела войти в банду, она должна была…

С каждым словом картина становилась все яснее. Ей не хватало воздуха, кружилась голова.

— Должна была что?

— Позволить им делать все, что они пожелают. Принять любой наркотик, который ей подсунут. Это же была байкерская группировка, Майер. Вы знаете, о чем я говорю. Вы знаете, какую цену она должна была заплатить…

Цена, которую нужно заплатить…

Двое мужчин — один, которого она любила, и другой, которого ненавидела. В венах обоих растворена такая же розовая таблетка «кислоты», как у нее. Один зверь, одно желание.

Пойманная грязью и топью, полуголая, орущая в падающие небеса, Метта Хауге видит их. Чувствует их.

На ней чья-то рука, пальцы срывают одежду.

Надо принять решение.

Сдаться или бороться.

Кулак летит ей в лицо, хрустит кость, взвивается крик боли и страха.

Выбор сделан. Сделан в лесу Пинсесковен, где никто не услышит…

— Вот, — сказала Лунд.

Еще одна фотография: Нанна возле пункта охраны в ратуше разговаривает с Йенсом Хольком, просит ключи от квартиры на Сторе-Конгенсгаде и говорит, что уезжает. Картинка сильно увеличена. На ее горле, размытое и едва заметное, темнеет что-то, по форме напоминающее черное сердце.

— Она надела этот кулон, когда переодевалась после школьной вечеринки. Появился он у нее еще раньше.

Пернилле и Лотта обе рассказывали, что она всегда заглядывала во все подряд шкафы и тумбочки, брала чужие вещи без разрешения.

— Нанна сама нашла его.

Еще снимки. Теперь на них — тело, плавающее в воде лицом вниз, и детали вскрытия, проведенного позднее: огнестрельные раны; мертвое лицо с серыми усами и шрамом; полустершееся пятно на предплечье — черное сердце.

— Йон Люнге. Его выловили из воды возле Драгёра в прошлое воскресенье. Выстрелы в грудь и голову. У него была такая же татуировка. Я подняла старые дела по Люнге. Когда он раньше насиловал девушек, то заставлял их мыться. Он стриг им ногти.

— Мы проверяли водителя, — произнес Майер с отсутствующим лицом. — Он был в больнице.

Она не была уверена, стоит ли продолжать. Майер казался очень слабым, и ее присутствие расстраивало его.

— Его выписали в субботу в семь утра, это все есть в больничных записях. Вскоре после этого в агентство, через которое Люнге получал работу, позвонил Вагн Скербек. Бирк-Ларсен к ним тоже обращался, поэтому мы пропустили этот момент. Агентство дало Скербеку номер телефона Люнге. Вагн говорил с ним. Он хотел избежать неприятностей. Ради Нанны…

— Но…

— Вагн стрелял в вас. Вагн убил Леона Фреверта. Убил Йона Люнге. — Это факты, в которых она не сомневалась. — Он любил эту семью, вы сами видели. Любил мальчиков. Любил… — Она запнулась, пытаясь подобрать правильные слова. — Любил в них то, чего сам так и не смог для себя найти в жизни.

— Лунд…

Она очистила ближайший к ней банан, откусила, довольная тем, как складывались образы в ее голове.

— У Вагна не было татуировки в форме черного сердца. Та часть леса, куда он отвел Тайса, находится совсем не там, куда привезли Нанну. Нет никаких свидетельств того, что она там когда-либо находилась. Вагн попросту не знал. Потому что не он ее убил.

С видом человека, который вот-вот заплачет, Майер спрятал голову в ладони.

Субботнее утро на следующий день после Хеллоуина было солнечным. Перед домом в Хумлебю ветер гнал по асфальту бумажные маски ведьм и привидений.

Вагн Скербек ходил между полотнами полиэтилена и строительными лесами, время от времени останавливаясь, чтобы прикрикнуть на сердитое лицо в синеватом окне подвального этажа.

Через зеленый оазис парка Энгхавен к нему кто-то шагал. Уже очень скоро Антон и Эмиль будут кататься здесь на новеньких велосипедах, которые он заказал для них в магазине игрушек, расплатившись контрабандным алкоголем, добытым на стороне. Скоро…

Человек, который шел в его сторону, был высоким и мускулистым. Он остановился возле дома, проверил номер, посмотрел на «форд» и потом сказал:

— Привет, я Йон. Вы звонили насчет машины. — И, кинув еще один взгляд на черный автомобиль, добавил: — Повреждений вроде нет.

— Нет, с ней все в порядке.

Пауза.

— Вы проверяли внутри?

— Это просто недоразумение, понятно? Ошибка.

Двое мужчин стояли друг напротив друга. И смотрели друг другу в лицо.

— А мы не встречались? — спросил Скербек неожиданно для себя. Что-то знакомое, но давнее стучалось в память.

— Если никакого ущерба не… — начал мужчина.

— Я знаю вас.

— Как это случилось?

— Какая разница? — отмахнулся Скербек. — Вам ее вернули. Ничего не сломано. Что еще нужно?

Бледное лицо, как от болезни. Дешевая одежда. Длинные, уже тронутые сединой усы, какие носили хиппи. Шрам на правой щеке. Воспоминание таилось в голове Скербека, дразнило его, отказывалось всплывать.

У него была долгая и трудная ночь. Стычка с Нанной в квартире, где он нашел ее после звонка Фреверта, все еще будоражила его кровь. Он все еще пытался отыскать правду среди вороха вранья, который она вывалила на него, плюясь и царапаясь.

— Вы же не пойдете из-за этого в полицию? Она вообще неплохая девчонка. Она не угоняла машину. Есть тут один парень, индиец, голову ей морочит, ух, доберусь я до него. Карточку с данными вашего агентства я нашел на полу в машине. Вот…

Человек со шрамом на щеке взял карточку и ключи от машины.

— Полицию я не люблю, — сказал он. — Машина не пострадала. Да, давайте забудем об этом, раз без последствий обошлось.

— И все-таки я вас знаю, — повторил Скербек. — Может, через агентство. Мы туда иногда обращаемся…

В ярком утреннем свете все казалось странным и непривычным. Он едва сомкнул глаза, ночуя в доме в Хумлебю, вынужденный всю ночь слушать ее крики и мольбы, доносящиеся из подвала, этажом ниже.

Нервы у него были ни к черту этим утром, и Вагн Скербек рысью бросился к дому, нагнулся, чтобы посмотреть на орущее лицо за синеватым стеклом.

— Нанна, ради бога, да заткнись же, наконец! Ты останешься здесь до тех пор, пока не приедет отец. Сам я сейчас уеду и вернусь часов в двенадцать. По крайней мере, буду точно знать, что ты не сбежишь опять куда-нибудь.

Прижавшись лицом к окну, тряся светлыми локонами, она заорала:

— Вагн, гадюка ты ползучая!

— Сиди и жди! Они в отпуске, понимаешь. Пусть хоть два дня отдохнут. И от тебя в том числе.

При этих словах она стихла.

— Подумай лучше, что скажет отец, когда узнает. Господи, еще и машину стащила…

— Да не трогала я твою дурацкую машину!

— Ну, значит, твой дружок-азиат. Господи, ты же дочь Тайса. Чему тут удивляться…

Высокий человек стоял у черного «форда» и переминался с ноги на ногу. Скербек едва помнил о нем. Он думал о том, что было надето на Нанне.

— И сними этот чертов кулон, пока не поздно, а то, если отец увидит…

Не закончив фразу, он пошел обратно к дороге. Мужчина со шрамом тем временем решил проверить багажник.

— Ничего не пропало? — спросил Скербек.

Дверца была быстро опущена.

— Да, все на месте.

— Достали эти дети, — бурчал раздраженный Скербек. — Пусть теперь сидит там, раз по-хорошему не понимает. Если ее отец узнает…

Незнакомец прислушивался.

— А что она сделала?

— Да так… — Скербек вынул телефон, в который раз набрал номер и опять услышал автоответчик. — Ну же, Тайс, отвечай, у меня работа стоит.

— Лучше оставить ее там, — посоветовал мужчина. — Будет уроком.

Из подвала снова неслись разъяренные вопли.

— Ну, сейчас она у меня узнает, — вспылил Скербек и проорал в сторону синеватого окна у самой земли: — Успокойся! Надоела ты мне!

Но все было бесполезно. Она никогда не слушалась его, да и никого другого, если подумать.

Поэтому он оставил машину и пришедшего за ней мужчину со шрамом перед домом, а сам отправился пешком в гараж Бирк-Ларсена, чертыхаясь на ходу. Ему предстояло сделать миллион звонков, составить график, организовать доставки и починить технику. От одной мысли о делах у него пухла голова, он не представлял, как все успеть.

Через двадцать минут Вагн Скербек уселся в застекленной конторе фирмы Бирк-Ларсена, чтобы приняться за работу, но усталость и недосып взяли верх, и он крепко уснул прямо на стуле. Через три часа зловещим воспоминанием его разбудил кошмар, отчетливый как явь. Слишком яркий. Слишком реалистичный.

Солнечный день. Пустой день.

Йон Люнге стоял возле черного «форда» и не мог не прислушиваться к высокому голосу, доносящемуся из дома через синее стекло окна. Девичьему голосу, сильному и слабому одновременно, юному и в то же время знающему.

Девичий голос.

Улица между серыми домами была пустынна. Он приблизился к окну, разглядел через подкрашенное стекло девушку: светлые кудри, очень красивое лицо, умоляющие глаза.

— Помогите мне отсюда выбраться, пожалуйста!

Еще один внимательный взгляд вдоль безлюдной улицы в Хумлебю: вправо и влево.

— Прошу вас, помогите мне, пока этот гад не вернулся.

Всего лишь начало одиннадцатого. У него будет целый час.

— Пожалуйста. Я вам что-нибудь подарю. — Она помолчала. — Могу даже заплатить.

Стоял ноябрь — месяц, который он всегда выбирал. Он не ожидал, что возможность подвернется так скоро, в первый же день, но знал, что она рано или поздно возникнет, как возникала всегда после того первого случая, который запустил в действие механизм, совершающий полный оборот раз в год.

— Ладно, — сказал он, потом вернулся к «форду» и взял оттуда чемоданчик, который прошлым вечером оставил в багажнике.

Открыл его. Ножницы и флакон с эфиром, кляп, два ножа, два рулона сантехнического скотча, отвертка и стамеска, бутылка жидкого мыла, губка и влажные салфетки. Две упаковки презервативов и тюбик вазелиновой смазки. Он был осторожным человеком и любил быть готовым ко всему и всегда.

— Эй! Эй! — пронзительно визжал из подвала юный голос.

Люнге закрыл чемоданчик и поднес его к входной двери дома. У крыльца были оставлены инструменты, ему даже не пришлось ничего придумывать. Лом сам просился в руки.

Пока все шло гладко.

Дверь в подвал была закрыта на замок. Перед ней на полу валялась блестящая сумочка, оставленная там, как он понял, дожидаться одумавшуюся хозяйку. Он поднял ее. Носовые платки, кошелек, телефон и упаковка презервативов с довольной парочкой на обертке. Люнге поднес упаковку к губам и поцеловал картинку, смеясь про себя.

Из-за двери его окликнула девушка.

— Я здесь, — сказал он. — Не волнуйся.

Лунд ерзала на стуле, жмурясь от линялого зимнего солнца. В папке от Янсена были еще фотографии. Рыжеволосый криминалист проделал большую работу и сильно рисковал, чтобы ей помочь.

— Вагн сказал Тайсу, что это он похитил Нанну. Мы тоже до этого додумались. Он запер ее в подвале дома в Хумлебю на ночь. Но истязал ее там Люнге. Это он забрал ее оттуда на следующее утро и отвез куда-то еще.

— Почему Вагн не обратился в полицию? — Он говорил обиженным, неприязненным тоном.

— Он сразу не узнал Люнге и понял, кто это такой, только когда Нанна исчезла из подвала. Он опять позвонил в то агентство, чтобы проверить. И он вспомнил.

— Что вспомнил?

— Вагн любил Нанну, любил их всех…

— Тогда почему он сказал, что убил ее? Почему не поговорил с нами?

Она еще раз откусила банан, погруженная в размышления.

— Вам нужно лечиться, — сказал Майер. — Это вы должны быть здесь, а не я. Вы понимаете, что вы ломаете жизни?

— Майер…

— Вы сломали жизнь себе. Потом мне. Вы ломаете жизнь другим людям и даже не замечаете этого, и поэтому вам все равно…

— Мне не все равно!

Обеспокоенная сердитыми криками, за окном, выходящим в коридор, появилась медсестра и заглянула через стекло, проверяя, все ли в порядке.

— Мне не все равно, — произнесла она спокойнее.

— Нет, вам это только кажется. Если бы вы интересовались другими людьми, то у вас завязывались бы с ними отношения, вы бы зависели от этих людей, они бы зависели от вас. Но у вас нет ни с кем связи, Лунд. Ни со мной, ни с вашей матерью, ни с вашим сыном. Вы такая же, как этот пустозвон Хартманн. Или Брикс…

У него заблестели глаза. Она думала, что он сейчас заплачет.

— У меня семья. У Тайса и Пернилле тоже была, пока не пришла та черная беда и не уничтожила все. И мы тоже приложили руку, не забывайте…

— Мне не все равно, — прошептала она, понимая, что заплакал не Майер, а она сама.

Он не был жестоким человеком. Даже жестким не был, вначале она неверно оценивала его. Майер не хотел обидеть ее, он просто не понимал.

— Вагн этого не делал. Когда вы поправитесь, когда выйдете отсюда и вернетесь к работе… Вы сможете найти все материалы. Я уже совсем близко к разгадке. Прошу вас, вы должны мне помочь…

Майер запрокинул голову и завыл.

Двадцать лет назад мобильные телефоны стоили целое состояние, и поэтому в таком захудалом, на пороге банкротства предприятии, как «Меркур», было всего два аппарата. Оге Лонструп, сидевший у себя в конторе в стельку пьяный, понятия не имел, что один из них пропал. Как не имел понятия о том, куда подевались все его работники, какие заказы надо выполнить сегодня и что будет завтра.

Вагн Скербек зашел, чтобы свериться с графиком, чтобы попытаться удержать дело на плаву. Он переживал. Переживал о деньгах, о дружбе, о завтрашнем дне и о будущем.

Большой черный мобильник на столе ожил. Помехи были такие, что он едва мог разобрать слова на другом конце линии. Он вслушивался изо всех сил.

Кто-то очень напуганный невнятно просил о помощи. В углу храпел Лонструп.

Скербеку пришлось взять фургон «Меркура». Он ехал в сторону Вестамагера — по узким дорогам, мимо заборов, которые отмечали места, где скоро вырастут новые дома и протянется линия метро, уводящая в самую глушь, к серому Эресунну, мимо знаков, предупреждающих о том, что впереди учебное стрельбище. Ехал в лес. Сердце стучало в груди как молот, в голове метались мысли в поисках выхода.

У черного канала он нашел два мотоцикла: один, большой «триумф», он узнал, а меньшего размера «хонда» была ему незнакома.

Подумав, он распахнул задние двери фургона, опустил аппарель и затащил, пыхтя и кряхтя, оба мотоцикла в кузов.

Ноябрьский день истекал. Ни звука, кроме воя взлетающих и заходящих на посадку самолетов в районе Каструпа.

Он мог бы развернуться. Мог бы поехать домой, в свою маленькую квартиру. Засел бы за книги, готовясь к экзаменам в педагогическое училище. Постарался бы вернуть в нужное русло жизнь, которая только-только начиналась.

Но он был в долгу, за который расплачиваться нужно всю жизнь или даже жизнью. А совесть как рана: стоит задеть ее, и она начинает кровоточить — до тех пор, пока не представится случай как-то помочь, отплатить хоть чем-то и немного сбалансировать перекос, остановить кровотечение.

Поэтому он взял фонарик и отправился в лес, выкрикивая одно имя снова и снова.

— Спасибо, — сказала девушка, когда Люнге распахнул дверь в подвал.

Хорошенькая, блондинка, усталая, рассерженная. Но не испуганная. Еще нет.

Он вошел и закрыл за собой дверь. Всего один час, а потом они будут в другом месте. Под открытым небом, среди болот и каналов, в охотничьей хижине, во времянке лесорубов. Он хорошо знает лес Пинсесковен и без проблем найдет подходящее место. А потом вымоет ее в холодной темной воде, острижет ей ногти, сделает ее своей.

— Я пойду, — сказала она.

Он прислонился к стене, разглядывая ее.

Два десятилетия, по одной девушке каждый ноябрь, словно рождественский подарок, сделанный заранее. По большей части проститутки и бродяжки, отребье на обочине мира, как и он сам. Столько их было за эти годы, что постепенно они стали сливаться в один безликий образ.

Но эта была другой. Она была красива, юна и чиста.

Он открыл чемоданчик, извлек флакон эфира и кляп, поставил на пол. Снял с себя ремень, потом отмотал и отрезал кусок скотча.

И набросился на нее в тот миг, когда она закричала. Сильные руки сжали золотистую голову, сильные пальцы заклеили скотчем ее красивый рот, один сильный удар в череп повалил ее на пол.

Легко, думал он.

Это всегда было легко. И вообще, они сами напрашивались.

Ион Люнге посмотрел на часы. И начал.

— Зачем Вагну это делать?

— Я еще должна все проверить. Не хочу снова ошибиться. Снова причинить боль.

— Такое возможно?

— Да. Конечно.

Он моргнул. Взял опять в руку нож и вернулся к недочищенному яблоку, не обращая внимания на то, что мякоть уже потемнела. Под серебристой стойкой с пакетом жидкости поднималась и опускалась прозрачная трубочка, исчезающая в его левой руке.

— Вам лучше уйти, — сказал он.

Одну фотографию она не показала. Оставила на потом, сейчас пока не время. Позже, когда он станет крепче. Когда он станет самим собой и поймет.

— Вас скоро опять позовут работать в управление. Как только Брикс разберется. А когда вы сможете посмотреть те записи, о которых я вам…

— Убирайтесь! — выкрикнул он.

— Вы нужны мне! Мне нужна ваша помощь!

Медсестра уже входила в палату, размахивая руками, отгоняя ее от пациента.

— Майер. Когда вы вернетесь на работу…

Он вдруг вытянул руку с ножом вперед, прямо к ее лицу. Лезвие было так близко. Лунд замолчала, и медсестра тоже застыла на месте.

— Что вы сказали?

— Когда вы вернетесь на работу, — шепотом произнесла она, впервые глядя на него по-настоящему. И только тогда заметила то, как странно, неподвижно он сидит. И силу, с которой левая рука вцепилась в колесо кресла. И то, что в палате не было костылей, как не было и других признаков выздоровления, которые она могла бы здесь увидеть.

Ян Майер поводил ножом у нее перед глазами, а потом перевернул его острием вниз, сжимая деревянную рукоятку в кулаке, и со всей силы, с размаху вонзил в обтянутую голубой пижамой ногу.

Медсестра закричала. Лунд же сидела на стуле как замороженная.

Он убрал руку. Нож твердо и прямо стоял в его бедре. Через ткань стала просачиваться кровь. Майер смотрел на Лунд большими грустными глазами навыкате.

Ему не было больно. Он ничего не чувствовал. Она поняла это теперь и еще поняла, что, войдя в палату, не задала один простой, правильный, уместный вопрос: «Как вы себя чувствуете?»

Так вышло не потому, что она не хотела знать, нет, просто были другие, более срочные вопросы, вот и все.

— Уходите отсюда, — взмолился Майер. — Ради бога, оставьте меня в покое.

Медсестра вызвала доктора и санитара. Двое толкали ее за дверь, пока третий вытаскивал из его плоти нож. Темное пятно крови медленно расползалось на ткани, но ни единого признака боли не было на его небритом лице, ни намека на то, что он хоть что-то почувствовал.

Лунд тянули за руки, с двумя противниками она бороться не могла, но все равно упиралась, потому что осталось несказанным нечто важное, что она хотела сказать. Хотела, но не смогла. Нечто…

Три года — это максимум, что дадут Тайсу Бирк-Ларсену, таков был прогноз среди сотрудников управления. Три года, из которых он отсидит половину и выйдет через восемнадцать месяцев условно-досрочно. Тайс и Пернилле оправятся от горя, возможно — станут сильнее.

Пока она была в больнице, небо нахмурилось. Надвигался дождь или даже снег. Вибеке забрала свой зеленый «фольксваген», поэтому Лунд пешком добралась до станции и купила билет до Вестамагера, села в пустой вагон. Городской пейзаж за окнами убежал назад, и вскоре смотреть стало не на что, кроме плоской унылой равнины, которая тянулась до самого конца линии.

Их было трое в неглубокой грязной балке, спрятанной среди желтой травы, недалеко от узкого канала. Одна — женщина, полуобнаженная, в крови, лежала без движения. Второй — мужчина с усами как у Сапаты[12] и шрамом через всю щеку, с татуировкой и длинными черными волосами, с безумным взглядом; он время от времени гоготал и тыкал в женщину пальцем. Третий человек, самый крупный из трех, свернулся калачиком, глаза пустые и потерянные, возле рыжей головы — лужа рвоты.

— Тайс, — позвал Скербек.

На него обратились узкие глаза. Зрачки — черные и остекленелые, такие же глубокие и непроницаемые, как вода в канале.

— Боже мой, что ты наделал на этот раз?

Парень с дурацкими усами оставил в покое девушку, вытащил из кармана бутылку и, хлебнув пива, передал ее Тайсу Бирк-Ларсену.

Скербек перехватил бутылку, отшвырнул ее, заорал на них. Но смысла в его крике не было. Девушка была мертва, а эти двое затерялись в зыбком мире «кислоты», где не существовало реальности.

Развилки на пути…

Он хотел уехать, оставить их самих выбираться из беды. Впервые за свою недолгую и бесполезную жизнь хотел вызвать полицию.

Но он был в долгу. Его грызла совесть.

Вокруг лежала пустошь Кальвебод-Фэллед, местность, куда никто не забредал, где можно спрятать все, что угодно. Выбор был сделан.

И Скербек отправился к фургону, пролез мимо «триумфа» и «хонды» вглубь кузова, отыскал полиэтилен и упаковочный скотч. Отпихнул прочь идиота-усача, когда тот начал возражать. И обматывал, обматывал, обматывал мертвую девушку, завязывал крепко-накрепко, как свернутый рулоном ковер, перевозимый в другой дом.

Сбросил ее в глубокий канал. Вернулся и орал на них, пока они не побрели к фургону.

Незнакомца звали Йон. Он вообще не желал уезжать. Он готов был остаться там, вытащить мертвое тело из воды, достать его из тесной упаковки с логотипом «Меркур» и начать все сначала.

К тому времени как Скербеку удалось погрузить их в фургон, стояла уже непроглядная ночь, сырая и студеная.

Он никогда не сможет забыть, Вагн Скербек понимал это. И еще понимал, что стал соучастником. Стал таким же.

Там, где начиналось асфальтовое покрытие и несколько фонарей освещали строящуюся станцию метро, он остановил фургон и велел им вылезать. Угрожая и матерясь, заставил их вывернуть карманы и выбросил все — траву, смолу, таблетки, порошок. Еще через двадцать минут пути на подъезде к Христиании он ссадил Йона с его помятой «хондой» и подумал про себя: «Я не видел твоей рожи до сегодняшнего дня и молю Бога, чтобы больше никогда не увидеть».

Затем он поехал в Вестербро под мычание крупного мужчины, который скорчился на пассажирском сиденье от стыда и ужаса совершенного.

— Я не смогу спасать тебя каждый раз.

Под ногами Бирк-Ларсена хлюпала блевотина, его рвало несколько раз.

— Я серьезно, Тайс. Ты должен прекратить это. Не путайся ты с этими бандитами, лучше сойдись с той девчонкой, что вздыхает по тебе.

Нет ответа.

Он вырулил к обочине где-то недалеко от моста Дюббёльсбро. Там уже собирались к ночи проститутки, выставляя ноги перед проезжающими машинами.

— А если не одумаешься, ты сдохнешь, — обернулся он к обмякшей фигуре справа от себя. — Пропадешь, как еще один никчемный кусок дерьма из Вестербро.

На него смотрели узкие непроницаемые глаза.

Скербек никогда не умел их читать. Он опустил окно, выпустил рвотную вонь в холодный зимний воздух. Покопавшись в кармане, вытащил вещицу, снятую им с шеи мертвой девушки.

— На, — сказал он, вкладывая в окровавленную ладонь Бирк-Ларсена дешевую цепочку со стеклянным кулоном в форме черного сердца. — Теперь это твое. Я хочу, чтобы ты помнил. Я хочу, чтобы ты думал о ней и молился, чтобы ничего подобного никогда… — Он был страшно зол. Не мог не кричать на Бирк-Ларсена. — Никогда не повторилось! Чтобы не пришлось за это платить. Я не смогу спасти тебя дважды, даже если бы хотел.

По стеклу забарабанили. В окно заглядывало изможденное худое лицо, когда-то миловидное. Эту женщину Скербек пару раз, кажется, видел в Вестербро.

— Ты что, плачешь? — удивилась она.

Он включил скорость, увел фургон оттуда. Бирк-Ларсен сидел рядом с ним, сжимая в кулаке цепочку, уставясь на черное сердечко.

— Спрячь в карман, — сказал ему Скербек и проследил, чтобы это было сделано. — Храни его. А когда опять появится какой-нибудь мудак и забьет дурью твою безмозглую башку, достань его и посмотри. И подумай…

Долги делаются, долги возвращаются. Они оба выросли в Вестербро и всю жизнь ходили по краю, ничто этого не изменит. И тем важнее было помнить о том, как легко соскользнуть и пропасть навсегда.

— Знай, что, если ты потеряешь когда-нибудь эту штуку, мы снова вернемся в этот кошмар. Потому что ты выпустишь зверя на волю.

И опять остаются без ответа его слова.

Мы не такие, как тот тип, думал Скербек. Не совсем.

Вестербро. Грязные улочки, дешевые дома, проститутки и наркотики — мир оставался таким, каким был. А черное стеклянное сердце, так похожее на цыганское проклятие, пусть Бирк-Ларсен заберет с собой в могилу.

— Тебе не понравится, если это случится, — говорил Вагн Скербек, ведя фургон по тряской брусчатке, вглядываясь в унылый пейзаж перед собой. — Никому не понравится.

На стоянке возле станции Лунд села на прокатный велосипед и крутила педали под ледяным дождем до тех пор, пока не добралась до болот и границы леса. Нашла низкий металлический мост, села на бетонные плиты перекрытия. Руки просунула между прутьями решетки и свесила ноги над каналом — примерно так же, как неделю назад сидел здесь Амир эль-Намен с грустным букетом, брошенным за спиной, роняя слезы в черную воду, где умерла Нанна.

Об этом свидетельствовали все фотографии и документы, которые собрал для нее Янсен. Их вполне достаточно. И Майер ей на самом деле не нужен, она решила поговорить с ним потому, что струсила. Даже Брикс прислушался бы, если только она сумеет заставить его слушать. Если только…

Она отложила это решение на потом и стала считать то, что знала.

Нанна убегала из дома, беря с собой воспоминания о детстве. И наверняка взяла что-нибудь вещественное, что напоминало бы ей семью, отца.

Он никогда не закатывал рукава, когда работал или мыл посуду, никогда не обнажал руки в присутствии полиции. Но ребенок мог видеть эти старые татуировки. Ребенок мог связать эти татуировки с кулоном в форме черного сердца, который нашел в запертом ящике. И любящая дочь-беглянка не могла бы покинуть дом, не взяв ничего на память.

Вагн сделал то, что он сделал, потому что таков он был: человек, который решал проблемы, который следил за тем, чтобы колеса вращались.

Нанна исчезла из Хумлебю. В подвале была кровь, и она вела прямиком в лес Пинсесковен.

Они все были бродяги, так говорила дочь Лонструпа. Все они ходили одними и теми же дорогами, таскали мебель, проворачивали сомнительные делишки — и Тайс, и Вагн, и это чудовище Йон Люнге, их первый подозреваемый, которого они преследовали, а потом отпустили, все они бились как могли, чтобы выжить в теневом мире Вестербро.

Она засунула руку в широкий карман синей ветровки. Моросящий дождь оседал на ней жидким льдом и раздумывал, не превратиться ли в снег. Лицо замерзло, волосы, стянутые в хвост, мокрой веревкой прилипли к шее.

Лунд достала последнюю фотографию. Ту самую, которую так и не показала Майеру. Потускневший от времени снимок был сделан двадцать один год назад перед зданием, которое, судя по многочисленным символам мира и любви на стенах, населяла колония хиппи. Три человека стоят перед объективом. В центре — Метта Хауге. Волосы длинные и немытые, отсутствующее выражение лица человека под кайфом. Невинное дитя, сошедшее с прямого пути из любопытства и в поисках острых ощущений. Как когда-то сошла Пернилле, а потом и Нанна.

Слева от Метты длинноволосый парень с пышными усами, нахмуренным лбом, темными, глубоко посаженными глазами и свежим шрамом через правую щеку.

Убрать волосы, состарить шрам, подрезать и обесцветить усы — Йон Люнге.

С другого края молодой Тайс Бирк-Ларсен, высоченный, широкоплечий и внушительный, как мощный зверь. Рыжие волосы, рыжая щетина. Он победоносно ухмыляется в объектив, одетый в синие джинсы и джинсовую куртку с эмблемой банды. Одна рука лежит на плече Метты, обозначая собственность короля квартала. На вздувшемся правом бицепсе, едва различимый, тянется ряд вытатуированных символов. Среди них нечто очень похожее на маленькое черное сердце.

Существовал только один ответ на загадку, но в больнице она не готова была назвать его. Снедаемый скорбью, виной и стыдом, Вагн Скербек принес в жертву свою жизнь, чтобы сохранить того, другого Тайса в тайне. Он похоронил правду о Нанне из страха, что еще более жуткий кошмар восстанет из черных каналов пустоши Кальвебод-Фэллед вслед за «фордом» Йона Люнге, истекающим гнилой водой и свежей кровью, и уничтожит то удивительное чудо, которому он поклонялся и завидовал, — бесценные узы семьи, узы, объединяющие Пернилле, Тайса и их сыновей в единое целое, способное противостоять бездушному, суровому миру.

Все кусочки пазла встали на свои места — по крайней мере, в голове у Лунд.

Ветер шелестел в ветвях голых серебристых деревьев Пинсесковена. Она слышала мягкое уханье совы, хриплый визг лисицы, жизнь дышала, шуршала, двигалась. В своем воображении она видела лица женщин, которых Йон Люнге оставил гнить в грязной воде, видела, как открываются их рты, слышала их крики. Это они, крики жертв, крики Нанны, разбудили Лунд в то утро перед отлетом в Швецию, когда она спала в объятиях Бенгта Рослинга — мужчины, которого никогда больше не увидит.

А крики навсегда останутся с ней. Этой вины ей не изжить.

Сидя на жестких плитах, свесив ноги через край, Сара Лунд смотрела на нечеткую фотографию, теряющую с годами свои цвета. Три человека, из которых двое мертвы и один жив, запертый в темнице его собственной, невыразимой словами вины.

Пройдет восемнадцать месяцев, и Тайс Бирк-Ларсен вернется в мир, чтобы восстановить бизнес, возродить семью, найти того человека, которым хотел быть, забыть навсегда зверя, которым когда-то был.

Убийца Метты Хауге. Доказательство было у нее в руках.

Глядя на студеные капли дождя, что безостановочно падали на старый снимок, Сара Лунд решала, не разжать ли пальцы.

Примечания

1

Спасибо (дат.).

2

Абсалон (ок. 1128 — 21 марта 1201) — датский государственный и церковный деятель, считается основателем Копенгагена.

3

«Первым делом мы перебьем всех законников» — строка из трагедии У. Шекспира «Генрих VI» (перевод Е. Бируковой).

4

Аквавит — скандинавский крепкий алкогольный напиток.

5

Тиволи — парк развлечений в Копенгагене.

6

Хельсингёр (англ. Elsinore — Эльсинор) — город на северо-восточном побережье датского острова Зеландия. Всемирно известен как место действия пьесы Уильяма Шекспира «Гамлет».

7

SAS — авиакомпания «Скандинавские авиалинии».

8

«Черный бриллиант» («Black Diamond») — новое здание Королевской библиотеки в Копенгагене, смежное со старым. Название получило из-за своего внешнего облика (построено из черного полированного гранита и стекла).

9

От датского «Skal», что в примерном переводе означает «Ваше здоровье».

10

Один из датских тостов, перевод которого звучит примерно так: «Пей до дна, или остаток окажется у тебя на голове».

11

В 1969 году, в ночь с 18 на 19 июля, возвращаясь с вечеринки, устроенной на острове Чаппаквидик, сенатор Эдвард Кеннеди не справился с управлением, и его машина упала с моста и затонула. В автомобиле находилась молодая женщина, бывшая секретарша Роберта Кеннеди, Мэри Джо Копечне. Женщина утонула, сенатор же сумел выплыть и заявил в полицию о происшествии лишь восемь часов спустя, когда инцидент стал уже достоянием гласности.

12

Эмилиано Сапата (1879–1919) — деятель мексиканской революции.

Content

Дэвид Хьюсон
УБИЙСТВО
КТО УБИЛ НАННУ БИРК-ЛАРСЕН?

БЛАГОДАРНОСТИ

ОСНОВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Примечания