Ростовцев Алексей Александрович

Полковник советской разведки

Алексей Ростовцев

Полковник советской разведки

Лет сорок тому назад, когда я после окончания романо-германского отделения Ростовского университета преподавал немецкий язык и западную литературу в пединституте города Грозного, на меня положили глаз сразу две спецслужбы: ГРУ и КГБ. Очевидно, и тем и другим понадобился физически здоровый парень с нордической внешностью, владеющий немецким языком. В таких кадровых спорах обычно одерживал верх КГБ. Однако служить в Чечено-Ингушской контрразведке мне пришлось недолго. Не прошло и двух лет с момента моего зачисления в органы, как меня пригласили на смотрины в Москву, а через пару месяцев я был направлен за границу уже по линии разведки. В разведке прослужил ровно четверть века, из них шестнадцать лет за рубежом.

После ухода на пенсию пошел по пути, проторенному миллионами пенсионеров: занялся воспитанием внучки и наведением порядка на дачном участке. Однажды холодным осенним вечером, сидя у русской печи с валенком в одной руке и шилом, вмонтированным в перочинный нож, в другой, я вдруг вспомнил, что с этим самым ножом связана одна любопытная история. А не написать ли рассказ о нем? Задумано – сделано! К моему удивлению, рассказ вскоре был опубликован одним из московских журналов. Где-то после полутора десятков рассказов и двух повестей, когда мне уже стали платить приличные гонорары, жена сказала:

– Зря ты пошел в разведку. Наверное, из тебя вышел бы неплохой писатель.

– Не зря, – возразил я. – Если бы я не пошел в разведку, мне было бы не о чем писать.

Думаю, что я был прав. Контрразведка и разведка дали мне неисчерпаемый материал для моих литературных экзерсисов на всю оставшуюся жизнь.

В моих рассказах – жестокая правда оперативной работы, которую надо делать чистыми руками. Из соображений конспирации я заменил клички агентов, установочные данные фигурантов, сместил временные и пространственные рамки событий. Все остальное – правда. Правдив даже рассказ «Начало», хотя героем его я шутки ради сделал никогда не существовавшего Джеймса Бонда.

Я попросил бы читателя быть снисходительным к моим героям, которым по роду их деятельности приходится поступать порой жестоко, порой цинично. Помните слова Высоцкого: «Грубая наша работа позволит вам встретить восход»? Не забывайте, что разведчик переступает не только через противника, но часто и через самого себя. И делает он это не корысти ради, а с мыслью о благе Отечества.

Алексей Ростовцев, полковник советской разведки (в отставке.)

Начало

Билл Саймонс не считал себя неудачником. На скользком и ухабистом пути оперативного сотрудника разведки фортуна не раз осеняла его своим крылом. Случались, правда, и провалы. Последний выплеснулся на первые полосы газет вместе с фотографией Билла, запечатленного в момент проведения тайниковой операции.

Провалившихся разведчиков в зависимости от наличия или отсутствия у них влиятельных связей либо выдвигают в начальники, либо задвигают на преподавательскую работу. У Билла связей не было. Он сделал себя сам, и потому его без промедлений и колебаний слили в одну из спецшкол ведомства, которому в обозримом будущем предстояло стать самой могущественной разведывательной службой мира. Шел 1947 год – год основания ЦРУ.

Билл легко вписался в новый коллектив и, засучив рукава, принялся за работу, поскольку справедливо полагал, что карьеру можно сделать на любом месте. К своим воспитанникам он относился с тихим презрением, хотя все они казались ребятами толковыми и сметливыми. Ему было наплевать на то, что каждый из них, прежде чем попасть в спецшколу, прошел сквозь сотни тестов, придуманных яйцеголовыми психологами, никогда не работавшими в разведке. Он знал, что разведчика нельзя воспитать в спецшколе, как нельзя воспитать в ней поэта. Разведчиком и поэтом надо родиться. Это от Бога, а быть может, от Дьявола. Я вам покажу, супермены паршивые, чего стоит любой из вас, думал он, дайте только срок.

Тест, предложенный Биллом, был прост и гениален. Руководство после некоторых колебаний разрешило ему провести эксперимент.

Однажды после завтрака Билл усадил два десятка своих питомцев в автобус, предварительно отобрав у них все документы и деньги, загадочно улыбнулся и велел водителю ехать на запад.

– Куда именно? – поинтересовался шофер.

– Все равно, – ответил Билл.

Ехали долго. Останавливались дважды: для обеда и ужина. Говорили о чем угодно, но только не о предстоящем деле. В разведке так принято. Начальство само знает, когда открыть исполнителям тайну предстоящей операции и поставить задачу. Поздней ночью остановились на окраине маленького сонного городка. В салоне автобуса вспыхнул свет. Билл обвел лица курсантов испытывающим взглядом и сказал:

– Вот что, ребята, сейчас вы покинете автобус и разойдетесь в разные стороны. Через неделю каждый должен вернуться в учебный центр, имея при себе не менее пятисот долларов и документ, удостоверяющий личность. Разрешается все. Не разрешается одно: преступать закон. Пользоваться моим телефоном можно, в крайнем случае. Гуд бай, ребята! На вас смотрит Америка. Вылезайте-ка на дорогу, и да поможет вам Господь!

Ошарашенные курсанты молча покинули автобус, который тут же развернулся и уехал.

Прошла неделя. К концу установленного срока в шпионскую alma mater вернулись семнадцать изрядно исхудавших и пообносившихся подопытных суперменов. Двоих пришлось вызволять из полиции, а один так и вовсе не явился. Это был курсант под номером 007. Его Билл считал самым неспособным и питал к нему хорошо скрываемую антипатию. Никто не принес пятисот долларов, а кое-какие легализационные документы добыли немногие.

Читая отчеты своих учеников, Билл ругался и плевался. Сукины дети! Они думали не о том, как подойти к интересному объекту, как создать предпосылки для внедрения в нужные круги. Все их помыслы были направлены только на то, как набить брюхо. А где выдумка, где изобретательность, полет фантазии, вдохновение наконец?! Один добыл деньги посредством таскания тюков, ящиков и картонных коробов с товарами на пристанях и в супермаркетах. Жалкий пошляк! Другой торговал рецептами эликсиров от импотенции и бесплодия. Мошенник! Жаль, что тебя не упекли в каталажку! Третий принял участие в состязании любителей свиных бифштексов и одержал победу, слопав шестнадцать кусков жареного мяса, о чем получил соответствующее свидетельство – пустую бумажку с изображением поросячьей хари. Конечно, голод не тетка, но почему голодный так стремительно опускается до уровня скотины, отшвыривая интеллект в сторону, как ненужный хлам? Четвертый всю неделю вкалывал при кухне Армии спасения. Был сыт и заработал на билет до места дислокации учебного центра, для чего же ты, полудурок, оканчивал Колумбийский университет? Пятый читал лекции о том, как одержать верх в борьбе за существование и добиться успеха у противоположного пола. Вступил в Клуб друзей белой хризантемы. Приложил к отчету членский билет Клуба. Неплохо для начала, но документ без фотографии – не документ.

– Седьмой вернулся! – доложил по телефону сержант с проходной.

– Выгребся-таки, кретин! – раздраженно бросил Билл, швыряя трубку и не зная, радоваться ему или печалиться.

Этот парень, на чьем лице дебильство удивительным образом уживалось с хитростью и наглостью, ему определенно не нравился.

Он подошел к окну и оторопел от изумления. Длинный пепельный «Линкольн», тихо шурша шинами, вкатился во двор и замер в десяти метрах от Билла. Из машины вышел Седьмой. На нем был отличный костюм, белоснежная сорочка и галстук-бабочка. Он выглядел как истинный джентльмен. Лениво потянувшись, зевнув и сделав несколько упражнений для разгона крови, курсант направился на доклад к шефу. Поздоровавшись, выложил на стол пачку зеленых банкнот и водительские права, которые в Штатах вполне заменяют паспорт.

– Где ты все это взял? – спросил Билл, успевший опустить на лицо маску холода и спокойствия.

– Я трахался с богатыми старухами, сэр, – ответил Седьмой без малейшего смущения.

– Так… Рассказывай все по порядку.

– Мне очень хотелось есть. Меня прямо-таки шатало от голода. Я прошел много миль, но так и не смог добыть какой-либо пищи. И тут на пути моем возник храм и я подумал, что это Господь дает мне последний шанс. Я вошел в церковь и, опустившись на колени перед распятием, принялся усердно молиться, прося Господа о хлебе насущном. Однако чувство голода отвлекало меня от молитвы. Я поднял голову и увидел рядом пожилую женщину в черном. Она молилась истово, страстно. Так молятся только великие грешницы, сэр. Она почувствовала, что на нее смотрят и подняла голову. Мы встретились взглядами, и я сразу понял, что ей надо. Из церкви мы вышли вместе. Она хорошо кормила меня, а через двое суток отпустила, сунув мне в карман триста долларов. И я пошел от храма к храму, безошибочно находя среди молящихся своих клиенток.

Билла охватило чувство гадливости, и он вспомнил знаменитый постулат о том, что разведка – это грязная работа, которую надо делать чистыми руками.

– Кто подарил тебе машину?

– Вдова сенатора Кольриджа, сэр. И права тоже она достала. Это очень добрая женщина, сэр, хотя в постели сущий зверь! Она обещала положить в банк кругленькую сумму на мое имя, если я буду навещать ее дважды в неделю. Вы мне позволите это, сэр?

– Не позволю. Деньги сдай в кассу. «Линкольн» будем использовать в оперативных целях.

Седьмой вздохнул.

– Почему ты так осунулся? Тебя ведь хорошо кормили.

– Это тяжелая работа, сэр. Бабульки не хотели отдавать своих денег зазря.

– А сколько лет вдове сенатора?

– Лет сорок пять – сорок семь.

– Какая же она старуха, болван!

– Но мне-то она – в матери.

Билл скорчил брезгливо гримасу и покачал головой.

– Если отвлечься от этической стороны вопроса, то ты обошел всех на два корпуса, бездельник. Получишь благодарность и денежный приз. Иди отсыпайся. Отчет напишешь после…

Билл рассказал о приключениях Седьмого мистеру Филби, советнику из СИСа. Тот смеялся от души и пожелал своими глазами увидеть будущего супершпиона.

– Чересчур атлетичен, бросок, но по личным качествам почти готовый нелегал, – подытожил Филби свои впечатления от знакомства с Седьмым. – Ничего, что у него левое ухо больше правого. Такая особая примета маскируется прической. Странное выражение лица у этого субъекта – симбиоз тупости с прохиндейством. Люди с такими лицами частенько выбиваются в президенты, премьеры или диктаторы. Непонятно, зачем его понесло в разведку. С вашего позволения, мистер Саймонс, я расскажу о его похождениях моему лондонскому приятелю, который после выхода в отставку намерен заняться сочинением детективов…

Оперативная биография Седьмого сложилась удачно. Везде, где бы он ни появлялся, его уже ждали. Противник то и дело подставлял ему свою агентуру, напичканную дезинформацией, поэтому он никогда не проваливался. У начальства Седьмой числился в маяках. Сейчас он на пенсии и заканчивает мемуары. Что же касается его литературного и киношного двойника, то тому повезло куда больше! Молодой и здоровый, он до сих пор бодро шагает по полотняным бродвеям киноэкранов, разбивая табуретки о головы чекистов и лишая невинности юных и очаровательных агентесс КГБ. Его оперативную кличку, короткую и звонкую, как выстрел, знает весь мир. Мы, русские, пока не смогли никого противопоставить ему. Штирлиц не в счет. Это герой совсем иного плана. Он – разведчик-мудрец, разведчик-философ. Думай, соображай, размышляй, дерзай, сотрудник российских спецслужб, если природа одарила тебя легким и быстрым пером. Слово за тобой!

Грезы любви

Это было так давно, что, может быть, этого вовсе никогда и не было.

Стояло ясное майское утро. Атташе советского посольства в Италии, он же оперуполномоченный римской резидентуры КГБ Коля Лиходеев, битый час шлялся по Палатинскому холму, делая вид, что ему жутко интересны развалины дворца Флавиев и облупившиеся фрески на стенах дома божественной Ливии, супруги императора Октавиана. Навеки застывшее безбрежное каменное море стилей и эпох простиралось перед ним. У ног его лежал античный Форум, утыканный останками колонн, триумфальных арок, базилик и храмов. Рядом темнела мрачноватая громадина Колизея. Левее, поодаль, сиял вознесенный на стопятидесятиметровую высоту золотой крест, венчающий гигантский купол собора Святого Петра.

Коле не было дела до всего этого великолепия. Он нервно прохаживался взад-вперед, сжимая в потных руках опознавательный знак – пухлую «Стампу» за тринадцатое число, и вожделенно ждал агента, который явно не спешил выходить на встречу, а это была первая Колина встреча в условиях заграницы. Уж эти мне итальянцы! Они столь же непунктуальны и необязательны, как русские.

Почему молодому и неопытному оперу поручили проведение встречи с ценнейшим источником, который к тому же в течение долгого времени находился вне связи? Это была очередная выдумка резака, любившего алогизмы со скрытым глубинным смыслом. Расчет генерала как раз и базировался на Колиной оперативной девственности, незасвеченности. Контрразведка противника пока не принимала его всерьез и не ходила за ним стаей, подобно голодным волкам, плетущимся за медведем-шатуном в ожидании проявлений глупости или слабости с его стороны. Встреча эта не таила в себе ничего опасного. Надо было всего лишь оговорить с агентом новые условия связи и ничего более. Опытные сотрудники резидентуры, держась в отдалении, с двух точек вели наблюдение за местом встречи, готовые в любой момент прийти на помощь. Коли видел ребят краешком глаза, и их присутствие помогало ему не впасть в панику.

Ага, наконец-то! Он сразу узнал агента по фото, имевшемуся в резидентуре: пожилой совершенно седой человек с густыми черными бровями и лицом, изборожденным глубокими морщинами. Поблескивал значок с изображением Гарибальди на лацкане пиджака. Все было как надо. Старик остановился, ожидая, когда к нему подойдут, и Коля подошел.

– Простите меня, синьор, – сказал он. – Я иностранец. Мне все интересно в Риме. Не могли бы вы показать место, где находился Золотой дворец Нерона?

Старик смотрел на него улыбаясь.

– Это было колоссальное сооружение, синьор…

– Никколо.

– Это было колоссальное сооружение, синьор Никколо. Оно занимало все пространство между Палатином и Эсквилином. От него сохранилось только северное крыло. Теперь там музей.

Пароль и отзыв были сказаны, но старику явно хотелось поболтать, и он принялся увлеченно рассказывать:

– Вестибюль дворца был такой, что в нем поместилась статуя императора высотою в тридцать пять метров. В остальных покоях все было покрыто золотом, украшено драгоценными камнями и перламутровыми раковинами; в обеденных залах потолки были штучные, с поворотными плитами, чтобы рассыпать цветы, с отверстиями, чтобы рассеивать ароматы; в купальнях текли соленые и серные воды. Так говорит великий историк древнего Рима Светоний… Видите эту мраморную плиту, синьор Никколо? Под нее я еще вчера вечером положил сверток. Возьмите его после моего ухода – не пожалеете… Когда дворец был закончен, Нерон заметил, что теперь он, наконец, будет жить по-человечески.

Коле стало легко и весело. Ему захотелось продолжить беседу, хотя это было вовсе не обязательно.

– А откуда Нерон любовался пожаром?

– С Меценатовой башни. Он поджег город совершенно открыто. Консулы ловили у себя в домах его слуг с паклей и факелами, но не решались их трогать. Целую неделю свирепствовала страшная огненная стихия, а народ искал убежища в каменных склепах. Кроме бесчисленных жилых построек, горели дома великих полководцев, украшенные военными трофеями, горели древние храмы, горело все достойное и памятное, что сохранилось от старых времен, а император, наслаждаясь великолепным зрелищем, пел в театральном одеянии «Крушение Трои».

– Однако он был способен на поступок, – пробормотал Коля, и агент, уловив в его голосе нотки восхищения, осекся и с изумлением взглянул на него.

Но Коля уже взял себя в руки и принялся объяснять старику новую систему связи.

Когда агент ушел, Коля еще полчаса гулял среди исторических развалин, никак не решаясь залезть под плиту. Ему категорически запретили принимать что-либо от источника, в чьей оперативной биографии было немало сомнительных моментов, подлежавших проверке. Возможна провокация, думал он, а если нет, тогда… Коля стремительно направился к плите, на глазах удивленных прохожих опустился на колени, извлек из-под плиты небольшой целлофановый пакет, сунул его в карман и почти бегом спустился к Виа Кавур, где его ждала машина. Никто не предпринял попыток задержать его.

– Идиот! – ласково сказал ему резидент, когда Коля доложил о результатах встречи. – Ты мог всех подвести под монастырь. Всех нас и страну нашу! Слава Богу, что все обошлось. Пошел вон! Получишь взыскание.

Генерал развернул сверток и ахнул. Он держал в руках информацию, которой не было цены. Далеко не каждому разведчику удается получить такую за тридцать лет безупречной службы. Генерал сам написал победную реляцию в Центр и сам отнес ее шифровальщику. Затем отыскал в кулуарах посольства Колю Лиходеева и, хлопнув его по плечу, прорычал:

– Ты схватил Бога за яйца, парень! Крути дырку!

– Я вас не понимаю, – пролепетал Коля, ошалело глядя на шефа.

– А чего тут понимать? Восстановил связь с ценным источником и сразу же получил ценнейшую информацию… А вообще так больше никогда не делай. Один раз пронесет, другой, а в третий – подзалетишь!

Резидента потянуло на лирику.

– Ты плохо знаешь Рим, – продолжал он. – Даю тебе три дня отпуска. Употреби их на знакомство с городом. Ты помнишь, где Гоголь написал «Мертвые души»?

– Думаю, что в Москве.

– Ну и дурак. Тут он их написал, тут, в Риме, в доме № 126 по Виа Феличе, на Счастливой, значит, улице, возле площади Испании. Улица теперь называется Виа Систина, а прочее – как при Гоголе. Пойди посмотри, что есть стиль барокко, посиди у фонтана «Лодочка», проникнись….Но это завтра. А сейчас готовься к приему. Между прочим, Сильвия Бернари будет. Тебе как культурному атташе не мешало бы с ней познакомиться. Действуй, сынок! Сегодня твой день!

Коля, не чуя под собою ног, поплелся на свое рабочее место, достал из недр сейфа бутылку коньяка, шарахнул граммов сто пятьдесят, закусил конфеткой, сел и погрузился в сладостные воспоминания. Сильвия Бернари! Он еще студентом увидел ее в «Грезах любви» и понял, что никакая другая женщина ему не нужна. В свои двадцать пять лет он не помышлял о женитьбе, хотя девки висли на нем, как репяхи на собаке. Знаменитая звезда экрана снилась ему по ночам, мешала работать днем, улыбаясь со стены своей знаменитой невинно-порочной улыбкой, будоража воображение, волнуя кровь… Коля выпил еще и отправился домой переодеваться к приему.

Явившись вечером в Большой зал посольства, он сразу увидел Сильвию. Она стояла у открытого окна и о чем-то беседовала с женой посла. На ней было очень открытое вечернее платье. Тугой корсет сделал совершенно осиной и без того тонкую талию, приподнял и без того высокий бюст. Тяжелые волосы, уложенные короной, оттягивали назад прелестную гордую головку на лебединой шее. Бриллиантовое колье переливалось волшебным сиянием на мраморной груди. У Коли аж дух захватило, когда первый секретарь посольства, представив его звезде, покинул их. Он принялся лопотать какую-то чушь о необходимости дальнейшего укрепления культурных связей между Советским Союзом и Италией, но мысли его были совсем о другом. Господи, спаси и помилуй, думал он, неужели эта принцесса когда-то была портовой шлюхой? Но ведь была же! От того периода ее жизни осталось только одно: низкий хрипловатый прокуренный голос.

– Сколько ты стоишь, Сильвия? – брякнул он вдруг ни с того ни с сего и сам ужаснулся своей наглости.

Но сегодня был его день. Актриса не плюнула ему в лицо и не ударила его, а продолжая спокойно улыбаться одними кончиками губ, окинула юного атташе оценивающим взглядом прекрасных черных глаз, светившихся влажным блеском. А почему бы и нет? Высок, строен, красив. Голубоглазый шатен. Таких не каждый день встретишь в Италии, где мужчины от злоупотребления пивом и спагетти рано толстеют.

– Я стою миллион, – ответила она просто.

Миллион лир это не так уж много. По тем временам – одна тысяча долларов. Сильвия Бернари, пребывавшая тогда в расцвете красоты и в зените славы, стоила гораздо больше. У ног актрисы валялись президенты, кардиналы, знаменитые гангстеры, арабские эмиры и африканские царьки, которые по одному мановению ее ручки, затянутой в тонкую душистую перчатку, готовы были осыпать кинодиву золотом, и они с восторгом делали это. Подлинная рыночная цена ее была в то время миллионов пятьдесят, однако Сильвия не стала пугать Колю астрономической цифрой, поскольку он ей понравился. Сказать же, что она не стоит ничего, ей не позволяла прежняя профессия.

На Колину беду он накануне был назначен казначеем резидентуры, и в его служебном сейфе лежало несколько миллионов лир, поэтому он спросил уже совершенно уверенным тоном:

– Когда и где?

– Через час у моей машины. На парковке слева. Светлый «Шевроле».

В машине она болтала с ним, как со старым приятелем.

– Я живу на Виа дель Корсо. Это в двух шагах от фонтана Треви. Ты уже бросил в фонтан монетку, Никколо?

– Еще не бросил.

– Надо бросить. Не бросишь – потеряешь Рим.

Что ему было до Рима? Закончился его день, наступила его ночь, и в эту ночь он чувствовал себя Нероном, спалившим Вечный город, а она была его покорной рабыней, сгоревшей в огне великого пожара любви.

Утром Сильвия приготовила ему душистый кофе и, когда он допил чашку, положила перед ним пачку ассигнаций.

– Возьми свои деньги, дурачок. Разве ты не видишь, как я богата? Мне было хорошо с тобой. Возьми деньги. У тебя могут быть неприятности по службе.

– Я могу иногда навещать тебя, Сильвия?

– А вот это ни к чему. Ни одного мужчину я не любила более одной ночи. Любовь не должна становиться повседневностью, дорогой Никколо.

– Но Сильвия!

– Чао, бамбино, сорри! – пропела она и, послав ему воздушный поцелуй, исчезла в глубине роскошных покоев.

Коля взял деньги и вышел на улицу. Он отдал миллион владельцу цветочной лавки у фонтана Треви и велел ему каждый день отвозить корзину белых роз на виллу синьорины Бернари.

– Конечно, синьор, – ответил лавочник, – но этого хватит ненадолго.

– На сколько хватит, на столько и хватит! – отрезал Коля и отправился в посольство муниципальным транспортом. Карманы его были пусты. У него не осталось монетки, которую надлежало бросить в фонтан, известный всему свету по фильму «Дольче вита». Бросить, чтобы не потерять Рим.

В посольстве Коля написал короткий рапорт о случившемся на имя шефа, а через три часа он уже летел в Москву самолетом Аэрофлота.

Начальник разведки, досадливо морщась, говорил кадровику:

– Придется докладывать в ЦК. А не доложу я, доложит Громыко. Как же он, сукин сын, отважился на такое?

– Не иначе как гормоны шибанули в башку, Владимир Александрович, – ответствовал кадровик.

– Подготовь распоряжение мне на подпись, чтоб неженатиков больше в ДЗК не направляли…

Николай же получил строгача по партийной линии, стал невыездным, и был направлен на работу в научно-оперативное управление Главка. Там он и прослужил до выхода на пенсию. В коллективе ценили и уважали бывшего атташе советского посольства в Риме и немного завидовали. Ведь его же любила сама Сильвия Бернари!

Обязательство

В апреле 1945 года старший лейтенант госбезопасности Копылов выехал из Москвы в Краснодар с ответственным заданием, которое было не столько сложным, сколько щепетильным. И хотя щепетильность отнюдь не являлась фамильной чертой рода Копыловых, молодого офицера это нимало не беспокоило.

За окном вагона плыл безотрадный пейзаж. Страна была разорена войной в прах. Повсюду громоздились груды битого кирпича и бесформенные глыбы бетона, из-под которых торчали искореженные металлические балки и обгоревшие деревянные стропила. В развалинах копошились люди – наши и пленные немцы. Они что-то тащили, копали, чинили. Работали споро. Наши вдохновлялись привычным энтузиазмом, немцы знали, что не видать им фатерлянда, как своих ушей, пока они не восстановят разрушенного. Одно вселяло в душу радость: Красная Армия, словно мстя за горечь поражений сорок первого и сорок второго, неудержимой лавиной катилась по Европе, ломая и кроша тысячелетний Райх десятками тысяч гусениц, миллионами бомб и снарядов. Одна за другой падали перед ней древние и блистательные столицы. Одни отчаянно сопротивлялись, другие осыпали русских цветами. Бои шли уже в Берлине. «Так их, так их, сукиных детей!» – с удовлетворением повторял Копылов, слушая сводки Совинформбюро. Он успел послужить в Смерше, был ранен и чувствовал себя на все сто процентов причастным к приближающейся победе.

Московское начальство разъяснило ему, что после окончательного разгрома Германии война будет продолжена иными средствами и к новой, тайной войне надо готовиться уже сегодня. Эта установка и лежала в основе задания, которое получил Копылов.

Начальнику Краснодарского управления Народного комиссариата госбезопасности он сказал, что начнет, пожалуй, с Армавирского лагеря, потому что именно там находится антифашистская школа, известная всем немцам, поднявшим руки на южных фронтах. Начальник кивнул и выделил ему симпатичную переводчицу и машину с водителем.

Маленький Армавир был разбит не лучше Орла или Курска. В руины были обращены вокзал, гостиница и жилые дома против него, главная улица, носившая имя Кирова, прилегающая к ней площадь и соседние переулки. Тут тоже повсюду работали пленные.

К началу мая Копылов с помощью местных чекистов отобрал три десятка дел на приглянувшихся ему немцев. Преимущественно это была внутрилагерная агентура, имевшая опыт сотрудничества с нашей контрразведкой и учившаяся в антифашуле.

Третьего мая Копылов явился на службу в отличном настроении, несмотря на то, что накануне крепко отметил в компании смершевцев взятие Берлина. Подмигнув переводчице Вале, достал из сейфа кипу папок, швырнул их на стол и сказал:

– Ну что ж, приступим!

– С кого начнем? – весело спросила Валя.

– Тащи любого из кучи, все будут наши.

Валя сняла пилотку, поправила прическу, поводила ладошкой над столом и наугад взяла одно из дел. «Вебер Эгон, 1913 года рождения, уроженец Карлсруэ, юрист», – прочла она.

– Конвойный! – крикнул Копылов. – Давай сюда Вебера из седьмого барака!

Вскоре конвоир, оставшись за дверью, пропустил в кабинет длинного тощего остроносого немца в очках, который, вытягиваясь в струнку перед офицерами, назвал свои данные.

– Садитесь! – приказал Копылов.

Вебер неуверенно опустился на край стула. Его Копылов отобрал, можно сказать, из идейных соображений. Вебер, если верить делу, никогда не состоял в НСДАП, в свое время был разжалован из офицеров в рядовые за пораженческие высказывания, в плен пришел сам, в антифашуле попросился тоже сам. Еще в сорок третьем сдал контрразведке двух бывших эсэсовцев, прятавших татуировки с группой крови под зелеными армейскими мундирами с чужого плеча, за что был премирован куском сала и краюхой черного хлеба, которые съел в присутствии опера, о чем имелась отметка в деле.

Листая папку, Копылов с брезгливостью поглядывал на пленного. «И как это они дошли до Волги? – думал он. – Тоже мне вояка! Соплей перешибешь!» И тут ему вспомнилось высказывание известного историка о том, что отдельно взятый немец в штатском никакой опасности ни для кого не представляет; страшен немец, одетый в униформу и построенный в колонны.

Копылов спросил у пленного, что он собирается делать после возвращения на родину. Вебер намеревался снова заняться адвокатской практикой, о чем честно сказал русскому. Копылов морщился. Общение с немцем было затруднено. Между ними стоял языковый барьер, а он не привык общаться с людьми через переводчика. Он задал немцу еще пару пустяковых вопросов, а затем спросил без обиняков, согласен ли Вебер помогать советским органам госбезопасности не только на территории СССР, но и на территории Германии.

Вебер помедлил немного и кивнул. Отказываться в его положении было рискованно. Он мог лишиться тех немногих тайных преимуществ, которыми пользовалась агентура Смерша.

– Скажи ему, Валя, нехай пишет подписку, – велел Копылов и начал диктовать.

Валя переводила: «Обязательство – Verpflichtung. Далее с новой строки. Я, Эгон Вебер, родившийся 20 февраля 1913 года в Карлсруэ, проживавший до мобилизации в Мюнцере по Шиллерштрассе, 12, добровольно даю согласие оказывать помощь советской разведке в любое время, когда это потребуется, и в любом месте, где бы я ни находился. Свои донесения буду подписывать псевдонимом «Мюнцер». Об ответственности за разглашение факта моего сотрудничества с советской разведкой предупрежден. Подпись. Армавир, 3 мая 1945 года».

– Вот и все, – сказал Копылов, забирая у Вебера листок. – Условия связи будут оговорены позднее. Валя! Принеси ему второе из нашей столовки!

Через несколько минут переводчица поставила перед Вебером дымящуюся миску с макаронами по-флотски. Вебер утер рукавом обветшалого кителя нос, постоянно пребывавший на мокром месте, и начал жадно, как голодная собака, есть, давясь и чавкая. Военнопленных в победном году кормили неважнецки, однако средний русский питался в то время значительно хуже.

Копылов отошел к окну, чтобы немец не видел, какие чувства отражались на его лице, и стал смотреть на развалины, которые весенняя зелень уже маскировала в защитный цвет…

Прошло тридцать лет, и однажды в мой кабинет, расположенный на втором этаже советской военной комендатуры в большом немецком городе, вошел начинающий разведчик Коля Юмашев, держа в руках папку с оперативными подборками.

– Добрый день, Алексей Дмитриевич!

– Добрый день! Садись. Что там у тебя?

– Вот сдаю дела в архив. Подпишите, пожалуйста.

Я начал быстро просматривать подборки, одно за другим подписывая постановления о сдаче дел в архив. С одним из них помедлил.

– «Ленца» жалко архивировать. Перспективный парень.

– Конечно, жалко. Но здесь полная безнадега. Вчера выставил нагого человека за дверь. В грубой форме отзывался о нас.

– А что в этом конверте?

– Фотокопия подписки его отца о сотрудничестве с нами. Отец «Ленца» был завербован в плену, но в дальнейшем с ним не работали.

Обычная история! К агентуре, завербованной методом Копылова, никто не относился всерьез. Почти все эти люди по возвращении на родину заявили в БФФ [1] о факте их вербовки советской разведкой и были тут же прощены. Случались, само собой, приятные исключения, но…

Я вынул из конверта фотокопии и усмехнулся. Третье мая сорок пятого года, Армавир! Мне очень хорошо запомнился этот день. Передвинув на школьной карте флажки, обозначавшие линию фронта, я отправился домой и в ознаменование взятия Берлина совершил прыжок с крутой камышовой крыши нашей хатки, сильно повредив при этом руку, за что был нещадно порот теткой, которая заменила мне родителей, взятых войной. Было это на окраине Армавира, и шел мне тогда двенадцатый год.

– А что, отец «Ленца» жив?

– Недавно умер.

– Он ездил в ГДР?

– Ежегодно. У него тут куча родни: брат, племянники.

– Каковы были его взаимоотношения с сыном?

– Думаю, что неплохие. Мать «Ленца» давно умерла, и воспитанием сына занимался как раз он. Вместе они ездили отдыхать к морю и в горы. Он обучил «Ленца» всем премудростям адвокатского ремесла и завещал ему свою контору.

– «Ленц» еще не уехал?

– Уезжает через неделю.

– Тогда пойди к нему и скажи, что отец завещал ему работать на нас.

– Алексей Дмитриевич, вы шутите?

– Нисколько. Предъяви ему подписку отца и скажи.

– Алексей Дмитриевич, но это…

– Застеснялся?! Чистоплюй! И все потому, что на тебя не пикировал «мессер», когда тебе было семь лет. И ты не знаешь вкуса жмыха. И папа с мамой твои все в наличии, дай им Бог здоровья! Да немцам во веки веков не расплатиться за то, что они натворили у нас! Однако же мировое сообщество посчитало, что они должны только евреям. Остальным – дулю с маком! А между тем больше всех пострадали от них славянские народы. И они еще о реституциях возмечтали! Я им устрою реституцию! Дай сюда подписку!

Коля присмирел и протянул мне фотокопию.

– Алексей Дмитриевич, может, я сам?

– Не справишься ты! Хотя именно тебе с руки говорить с ним. Вы ведь одногодки? Послевоенные мальчики?

– Это так.

– Ладно, – смилостивился я. – Пойдем вместе. Поучишься.

Наш агент «Гендель», служивший в городской полиции инспектором уголовного розыска, пригласил «Ленца» в отдел виз и регистраций, придравшись к мелкой погрешности, допущенной иностранцем при оформлении пребывания в ГДР.

«Ленц» оказался высоким крепким парнем весьма независимого и, я бы даже сказал, ершистого вида. Чтобы он сразу не послал нас к чертовой бабушке, мне пришлось с места в карьер объявить ему, что речь пойдет о завещании его отца.

– О духовном завещании, – уточнил я, когда он сел. – Ваш отец не рассказывал вам о годах, проведенных в русском плену?

– Конечно, рассказывал. Должен заметить, что он никогда не говорил плохо о России и русских.

– Думаю, что у него не могло быть оснований для высказываний подобного рода. Не упоминал ли он о городке Армавире на Северном Кавказе?

– Упоминал. Там отец учился в антифашистской школе, там у него был роман с русской поварихой и там ему вырезали аппендицит.

Про аппендицит я ничего не знал, но уверенно стал развивать предложенную тему.

– Это была нелегкая операция. Запущенная болезнь на грани перитонита. Наши врачи буквально вытащили его из могилы.

– Откуда вам известны такие подробности?

– Из досье вашего отца.

Он удивленно поднял брови. И тут я положил перед ним подписку покойного Вебера. Подобные документы обычно производят впечатление разорвавшейся бомбы. Не давая «Ленцу» опомниться, я продолжал:

– Когда ваш отец вернулся из плена, он был беден, как церковная мышь. Мы помогли ему открыть адвокатское бюро и помогали в дальнейшем, когда ему приходилось туго. Его заслуги перед советской разведкой трудно переоценить. Под скромной личиной провинциального адвоката скрывался гений разведки. Многие крупнейшие скандалы века связаны с его именем, но об этом никто никогда не узнает. Тридцать лет мы рука об руку боролись вместе против фашизма и милитаризма, охраняя мир на земле, но только когда его не стало, мы почувствовали всю невосполнимость утраты. Мы низко склоняем головы перед его памятью.

– Вы хорошо знали отца? – спросил «Ленц», поднося платок к глазам.

– Когда я говорю «мы», то имею в виду не себя, а нашу очень солидную и всемирно известную фирму.

– Вы говорили о каком-то завещании.

– Разве отец ничего не успел сказать вам об этом? Мы ему позволили, потому что давно знаем вас как человека, которому можно доверить любую тайну.

– Он ничего не говорил мне.

– Значит, не успел. На последней встрече с нами он сказал, что после смерти его место в наших рядах займете вы.

«Ленц» помолчал с минуту, опустив голову, потом спросил:

– Я должен написать такое же обязательство?

– Да, – ответил я и начал диктовать ему подписку о сотрудничестве.

Когда мы с Колей возвращались на службу, мой юный коллега поинтересовался:

– Алексей Дмитриевич, если бы у вас был сын, вы порекомендовали бы ему пойти в разведку?

– Ни в коем случае, – ответил я. – Оперативные сотрудники разведки мало живут. Их средний возраст сорок семь лет.

– Это единственная причина?

– Единственная.

Коля стушевался и на всем пути до комендатуры не проронил более ни слова.

Ночевала тучка золотая…

Это было лет сорок тому назад. Я служил тогда в Нефтегорском областном управлении КГБ, и стаж моей работы в ЧК исчислялся не десятилетиями, а месяцами. Однажды меня вызвал начальник отдела полковник Прядко и велел составить справку по архивному делу «Суржа».

– Даю тебе две недели, – сказал он. – Не управишься, прибавлю дня два-три, но не больше.

– Зачем мне столько? – удивился я. – Завтра справка будет у вас на столе.

– Нэ кажи гоп, – хохотнул полковник. – И запомни: самонадеянность не украшает чекиста.

Он протянул мне подписанное им требование на получение дела в архиве и погрузился в чтение длинной шифровки из Центра. Я повернулся через левое плечо и покинул руководящий кабинет. В архив спустился вприпрыжку, насвистывая марш Радамеса. Во мне кипела жизнь. Мне было двадцать четыре года, и на здоровье я не жаловался.

Архивариусу старику Семикову понадобилось менее минуты, чтобы испортить прекрасное мое настроение.

– А где мешки? – спросил он.

– Какие мешки?!

– В деле между прочим тридцать семь томов. Так что иди за мешками.

Я принес мешки и перетаскал все тома в свой сейф, после чего с головой зарылся в дело, которое оказалось более увлекательным, нежели любой из романов, читанных мною доселе. От пожелтевших страниц тянуло гарью пожарищ и порохом. Десятки жутких историй сплелись в один кошмарный клубок. Агентурные сообщения, свидетельские показания очевидцев, справки оперработников – все эти документы сурово и беспристрастно повествовали о кровавом пути банды Хасана Исрапилова, орудовавшей в горах Таркистана в годы войны. Попади многотомная «Суржа» в руки опытного беллетриста, тот, возможно, написал бы на ее основе роман похлестче «Тихого Дона». Мне романа не потянуть. Поэтому попытаюсь воскресить в памяти и предать огласке лишь отдельные наиболее яркие эпизоды бандитской эпопеи…

Кавказская лесная чащоба мало походит на чащобу средней полосы. Крутизну высоких холмов густой зеленовато-серой массой укрывают тянущиеся к солнцу длинные побеги дубняка, орешника, боярышника, кизила, шиповника, карагача. Над подлеском там и сям возвышаются пышные кроны буков, чинар, дубов, ореховых деревьев и диких груш. По мере приближения к небу лиственные породы сменяются хвойными. Над горными джунглями царит птичий рай, внизу – полумрак, сырость, скользкие звериные тропы, усыпанные полусгнившей листвой. Здесь комфортно чувствует себя вепрь, рысь, медведь, шакал, змея и человек, если он абориген. Чужаку тут не протянуть и суток.

Два горца, пожилой и совсем еще юный, оба сухощавые, жилистые, ловкие, осторожно, стараясь не шуметь и не пораниться о колючий кустарник, спускались по склону лесистой горы на дно глубокой балки, где, поблескивая сквозь сучья темной голубизной, покоилось небольшое озерцо, холодное, как сердце красавицы, н бездонное, как ее глаза.

– Не спеши, Арби! – учил Абубакар племянника. – Ты должен не идти, а стелиться над землей так, чтобы ни один сучок не хрустнул под твоей ногой. Слышишь, сойка кричит? Это она рассказывает зверью о том, что мы идем.

Арби мельком взглянул на дядю и еще раз ужаснулся тому, как здорово тот похож на человека с объявления на нефтегорском рынке.

– А может быть, сойка рассказывает нам о приближении крупного зверя? – сказал он, улыбаясь и снимая с плеча берданку, заряженную жаканом.

Будто в подтверждение его слов, мимо них, метрах в пятидесяти, с шумом и треском пронесся полосатенький выводок диких поросят. Мелькнула в высокой траве массивная черная туша кабанихи-матери. Арби не стал стрелять, а Абубакар даже ружья не снял. Им нужна была благородная дичь, и они продолжили свой путь к озеру. Абубакар сосредоточенно молчал, прокладывая в зарослях дорогу себе и племяннику. Арби шел за ним след в след, а мысли его были все о том же объявлении, обещавшем сто тысяч рублей за голову неуловимого Хасана.

Исрапилова знал в лицо весь Таркистан. Он всегда и повсюду был первым, потому что любил быть первым. О нем рассказывали по радио и писали в газетах как о первом пионере, первом комсомольце, первом коммунисте. Когда Хасан стал первым врагом народа, о нем мигом забыли, а когда стал первым политбандитом, метившим в имамы всего Кавказа, вспомнили снова. Звездный час Хасана Исрапилова пробил летом сорок второго, когда немцы вплотную приблизились к Нефтегорску. Банд-повстанческое движение в горном Таркистане набирало силу по мере продвижения вермахта в глубь Кавказа. Исрапилов видел себя наместником фюрера в бывших горских республиках. Он основал национал-социалистическую партию кавказских братьев, о чем сообщил Гитлеру в личном послании. Фюрер отреагировал незамедлительно. Исрапилову было присвоено звание полковника немецкой армии, а советником к нему направили кадрового сотрудника абвера полковника фон Штубе. Последний по прибытии в Таркистан поначалу соблюдал все академические правила конспирации: обосновался под самым небом в конспиративной пещере, велел своим подручным разработать графики проведения явок, пароли, подобрать места для закладки тайников. Однако со временем, убедившись в исключительной лояльности местного населения, видевшем в нем чуть ли не посланца Аллаха и потенциального избавителя от русского ига, обнаглел и стал средь бела дня совершенно открыто разгуливать по улицам райцентров. Погубила его вера в благородство таркинского народа, но об этом позже.

Юному таркинцу Арби было в высшей степени наплевать на все вышеизложенное. Ему хотелось иметь велосипед, изящный, сверкающий никелем, пахнущий металлом, резиной и хорошо выделанной кожей. Велосипед стал главным героем его снов, голубой мечтой, манией. Сотни раз он видел себя подъезжающим к нефтегорскому рынку не на скрипучей повозке, запряженной старым плешивым ишаком, а на велосипеде с притороченной к багажнику бараньей тушей. Резкие трели звонка заставляли прохожих поспешно расступаться перед ним, а барышень – бросать на него восхищенные взгляды. Но велосипед стоил дорого, а денег, даже малых, у Арби не водилось. Многочисленные родственники, такие же безденежные, как он, внушили ему с малолетства, что разбогатеть честным путем невозможно. Гены предков-абреков, подкарауливавших богатых купцов в придорожных кустах, бродили в нем, мутя рассудок и побуждая хвататься за кинжал при виде вероятной добычи, однако налет цивилизации, возникший как следствие семилетнего пребывания в советской школе и осевший в недрах сознания мономолекулярным слоем, пока не позволял преступить запретной черты. Арби шел след в след за дядей Абубакаром, тупо глядя на его спину, терзаясь и горько сожалея о том, что дядя как две капли воды похож на великого воина Аллаха Хасана Исрапилова, объявившего джихад неверным.

Вскоре они достигли озера. Им было недосуг любоваться открывшимися красотами, да они и не могли воспринимать как нечто необычное и достойное восхищения то, что видели вокруг. Все это они знали, как знают собственный двор. Это были их земля, их горы, их лес, их озеро. Они обитали тут с момента появления на свет и давно стали частью этого девственного мира, не склонного к самолюбованию, а потому вдвойне прекрасному.

Берега у озера были крутые, но кое-где они осыпались, образовав пологости. К этим пологостям и вели все звериные тропы. По ним животные спускались с гор на водопой. Абубакар и Арби затаились в кустах метрах в двадцати от мокрой полянки у воды, хранившей следы многих копыт и лап. Не прошло и получаса, как на полянке появилась косуля. Легкая и грациозная, она не стала пить, а замерла, как изваяние, у самой воды. Подняв голову, она ловила ветерок трепещущими ноздрями. Что-то косуле не понравилось. Почуяв опасность, она вся напряглась, подобралась, чтобы прыгнуть обратно в лес, но в это мгновенье прогремели два выстрела. Косуля и Абубакар упали одновременно, забившись, задергавшись в предсмертных конвульсиях. Дядя стрелял в косулю, племянник стрелял в дядю.

Арби несколькими ударами кинжала отделил голову Абубакара от тела. Это была его первая голова, поэтому он сильно нервничал, руки его дрожали, и с одного удара не получилось: мешали шейные позвонки. А тут еще полуметровая форель выплеснулась из воды и, блеснув на солнце, подобно клинку сабли, с шумом плюхнулась в озеро. Рыба сильно напугала Арби. Она все видела. Однако Арби успокоил себя, подумав о том, что форель ничего никому не сможет рассказать. Недаром говорят: нем, как рыба. Светлая кровь затухающими толчками хлестала из обезглавленного тела. Из головы крови вытекло немного, и была она почти черной. Арби засунул за пазуху трупа плоский пятикилограммовый валун и спихнул тело с кручи. Озеро, плотоядно булькнув, приняло его в свое бездонное лоно. Арби засыпал кровавую лужу толстым слоем земли, забросал галькой и трухлявыми сучьями, оружие убитого и его папаху спрятал в укромной расселине среди скал, голову Абубакара положил в мешок, предварительно швырнув туда большую охапку крапивы. Крапивой горцы в жаркие дни перекладывают свежую рыбу, чтобы она не протухла в одночасье. Мешок с головой засунул в дупло мощного дуба, заслонив свой трофей от зверья и хищных птиц толстыми ветками. Одежда его была в крови, но это не смутило Арби. Взвалив косулю на плечи, он направился в сторону родного аула. Пусть люди думают, что на нем кровь убитого животного. Родственники спросят, где дядя. Он скажет, что они с Абубакаром у озера разошлись в разные стороны, решив охотиться порознь, и каждый пошел к своей засидке. Вероятность добыть зверя таким образом удваивалась. Убив косулю, он стал звать Абубакара, не тот не откликнулся. Конечно, дядю будут искать. Не найдут – успокоятся. Решат: кровник убил. Такое в здешних местах не редкость. Еще Арби думал о Боге. Дядя Абубакар был веселым человеком, он потихоньку богохульствовал, когда они оставались одни. Все люди, говорил Абубакар, молят Аллаха о том, чтобы он ниспослал страшные беды на головы их врагов, и каждый народ молит Аллаха о том, чтобы он ниспослал страшные беды на соседние народы. Поэтому Аллах решил никому не помогать и никого не карать. Он плюнул на дела земные и занялся делами небесными. Молится же человек для того, чтобы успокоить замутившуюся душу. Тут Арби вспомнил, что пришло время творить намаз. Он положил косулю на землю, расстелил рядом куртку, замаранную кровью, разулся, встал на импровизированный коврик, повернулся лицом в ту сторону, где, по его разумению, находилась Мекка, опустился на колени, сложил ладони и, коснувшись лбом травы, принялся истово молиться…

Вечером того же дня заместитель начальника отдела «ББ» [2] Нефтегорского управления НКВД [3] старший лейтенант Прядко доложил начальнику отдела капитану Рубакину о последнем «подвиге» Исрапилова. Банда кандидата в имамы Кавказа напала минувшей ночью на большой аул Рахманюрт. Председатель сельсовета, коммунисты и активисты с семьями успели укрыться и забаррикадироваться в здании школы. Оттуда они вели редкий огонь из единственного нагана и охотничьих ружей, не подпуская бандитов к своему убежищу. Председатель послал сына, двенадцатилетнего пацана, в райцентр за подмогой. Бандиты поймали мальчишку и притащили его к своему главарю. Ребенка нещадно били, но он молчал, и на глазах нукеров Исрапилова проглотил записку отца. Хасан, не колеблясь, вспорол кинжалом животик мальчика, чтобы прочесть записку, а когда у защитников школы кончились патроны, сжег ее вместе с председателем, коммунистами и активистами.

– Зверье! – со злостью процедил сквозь зубы Рубакин. – Поймаю, спалю живьем!

– Ты сначала поймай, – засмеялся Прядко.

Они были неразлучными друзьями, эти два совершенно разных человека: гремучий холерик Рубакин, у которого за душой не было ничего, кроме детдома и ШРМ [4] , а в душе полыхала одна лишь ненависть к врагам Отечества и Советской власти, и ироничный строгий аналитик Прядко, выпускник московского иняза, прочитавший уйму полезных, бесполезных и даже вредных книг. Рубакина в Нефтегорске знали с малолетства, а Прядко был пришлый. О нем в управлении болтали, будто его поперли из разведки то ли из-за скандальной пьянки, то ли из-за очень красивой бабы. Однако все это было чистой воды вымыслом. Он действительно служил в разведке и готовился в нелегалы для заброски в тыл противника, но был снят с подготовки ввиду неизбежности провала: у него не ладилось с фонетикой. По-немецки Прядко говорил вполне бегло, но славянский акцент прорывался повсеместно. С этим нельзя было ничего поделать, и его бросили «на укрепление» в Нефтегорскую ЧК.

– И чего им, блядям, не хватает?! – продолжал Рубакин. – Грамоте их научили, от трахомы, сифилиса и туберкулеза вылечили, электрический свет зажгли, ссать стоя научили, а они все туда же…

– Мечети взорвали, мулл постреляли, – встрял в его монолог Прядко.

– Так то ж был оплот контрреволюции!.. А ты таркинца не защищай. Узнаешь его поближе – примешь мою сторону. Это мы все совестью маемся: то нехорошо, это нехорошо, то нельзя, это нельзя. А он, коли захочет есть, отнимет кусок хлеба у ребенка, сожрет его и будет сыт. И никаких тебе угрызений, потому как зверь он, притом зверь безжалостный, коварный, хищный, и обходиться с ним надо по-звериному.

– Вот-вот, – снова возник Прядко. – На этой неверной посылке основана вся твоя порочная теория. Никому нельзя навязывать насильно своей правды, своего счастья. Неизбежно получишь противодействие, равное по силе действию. В соответствии с законом Ньютона… Ехал я сегодня в троллейбусе на работу и слышал интересный такой разговор. Русская женщина ругалась с таркинкой. Мы вам, говорит русская, университет построили, больницы, дома культуры, лампочку Ильича зажгли, троллейбус пустили, а вы нас ненавидите. Таркинка ей в ответ: мы бэз этат ваш гавно тры тышшы раз лучшэ жылы. Забырай свой нырсытэт, забырай свой тарлэйбус, забырай свой лэтрычэство и катыс атсуда!

– Говоришь, нельзя никому навязывать силком своей правды? – перебил друга Рубакин. – Не бывает правды, общей для всех. У каждого класса своя правда, у каждого народа своя правда. Чья правда верх возьмет, тот и на коне!

Зазвенел телефон. Рубакин снял трубку, послушал и весело оскалился.

– Пошли в дежурку. Голову принесли.

– Да ну?! – изумился Прядко.

– Вот тебе и да ну!

– Ведь мы оценили голову Исрапилова всего в десять ящиков водки!

– Или в четыре коровы. Пошли, пошли!

В дежурке было полно народа. У двери, робко и застенчиво улыбаясь, стоял симпатичный парнишка-таркинец. На вид ему было не более шестнадцати лет. В дальнем углу, у сейфа дежурного офицера, лежала на окровавленной мешковине бородатая голова. Выпученные глаза ее с жутким безразличием смотрели на сбежавшихся со всего управления оперов. Рубакин несколько секунд разглядывал голову Абубакара, после чего вынес заключение:

– Вроде бы он. Во всяком случае похож здорово.

Приблизившись к голове, осторожно раздвинул синие губы большим и указательным пальцами правой руки, в то время как левой придерживал страшный трофей за волосы.

– А ну посветите кто-нибудь ему в рот фонариком!

Луч фонарика высветил два ряда отличных зубов. Лицо Рубакина исказилось яростью. Он подбежал к таркинцу и схватил его за грудки обеими руками.

– Говори, сучонок, кого зарезал!

Арби молчал. Рубакин шарахнул его о косяк, а когда парнишка опустился на пол, наподдал еще ногой.

– Говори, паскуда!!!

Плача и путаясь в соплях, Арби рассказал все, как было.

– В подвал его! – велел Рубакин. – Утром разберемся с ним. И расстрелять ведь нельзя! Несовершеннолетний.

Он устало поплелся в свой кабинет. Прядко последовал за ним.

– Ты как его опознал?

– У Исрапилова зубы вставные, а у этого все свои. Хасановы зубы я вот этим самым кулаком лично высадил на допросе в тридцать восьмом.

– Что же вы его тогда не пустили в расход?

– Так он же сбежал.

– Сбежал?! Отсюда?!

– Ну да! Был у нас такой следователь Козлов. Хороший мужик, но растяпа. Так он этого Козлова оглушил следственным делом по башке и выпрыгнул со второго этажа в Суржу.

Прядко выглянул в окно. Внизу, в кромешной темноте, раздраженно урчала, спотыкаясь о валуны, быстрая горная речка Суржа. Прядко подумал, что норовом она походит на таркинца. Сейчас на дворе стоял август, и кто бы мог поверить, что в июне, в период таянья снегов, эта самая Суржа с ревом волокла к Тереку вырванные с корнями деревья, камышовые кровли бедняцких жилищ и трупы домашних животных. Одна из стен здания нефтегорской ЧК обрывалась прямо в воду. Эта сырая замшелая стена была сложена из огромных каменных блоков. Вид она имела мрачный, угрюмый даже. Да и все здание не отличалось приветливостью, хотя его выкрасили в белый цвет. Было оно приземистым, подслеповатым. Окна первого этажа, забранные в толстые стальные решетки, постоянно напоминали перепуганным обывателям о пятьдесят восьмой статье, чудовищных сроках и длиннющих этапах. А ведь до революции здесь размещалось что-то вроде культурного центра. Тут можно было хорошо выпить, закусить и в картишки перекинуться. Отдельные «нумера» с веселыми девушками тоже имелись. Старый бардак царских времен привлек чекистов своей неприступностью. Его метровой толщины стены могли выдержать любую осаду, а воды было сколько угодно прямо под окнами.

– Ну, Козлов очухался и сиганул вслед за ним, – продолжал свой рассказ Рубакин. – Плывут они, а мы выскочили на берег и шмоляем из тэтэшников. Своего убили, а бандит ушел.

– Черт знает что! – изумился Прядко. – Это, значит, могила того самого Козлова в сквере у моста?

– Его, его. Геройски погиб при исполнении служебных обязанностей. Так сообщили родственникам и общественности. А нам всем, кто стрелял, кому по строгачу, кому по служебному несоответствию, кого уволили.

Снова зазвонил телефон.

– Еще одна голова, – ухмыльнулся Рубакин, выслушав доклад дежурного. – Пойдем, глянем!

Новую голову он приветствовал почти весело, как старую знакомую:

– Так это ж итумкальский завмаг! Хороший был человек! Ворюга, правда, но гостя принять умел! Мир его праху, и пусть земля ему будет пухом!

Мельком окинув взглядом здоровенного сорокалетнего башибузука, заросшего волосами до такой степени, что лицо под ними даже не угадывалось и только черные глаза-уголья посверкивали среди растительности, Рубакин бросил коротко:

– И этого тоже в подвал!

Уже в кабинете расслабился, позвонил в буфет и попросил два стакана чаю с лимоном. Через три минуты буфетчица Зоя поставила на его стол два наполненных до краев стакана с коньяком, а рядом положила две шоколадки. Рубакин хлопнул Зою по крутому заду и пообещал выдать ее замуж за хорошего человека, когда закончится война и если удастся дожить до победы. Друзья выпили и закурили. Ночь только начиналась, и было еще неизвестно, чем она завершится. Они работали по ночам, потому что Сталин был совой, а спали днем после обеда. По такому распорядку функционировал тогда весь управленческий аппарат гигантской империи, и никто не сомневался в том, что жить иначе невозможно.

– Спать хочется, – сказал Рубакин, мотая головой, и, неожиданно впав в лирику, добавил:

– Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана… Хорошо, а? И чисто как! А мы в крови и в говне по шею. Но по-другому разве можно?! Не делают в перчатках революцию!

– Как думаешь, возьмут немцы Сталинград? – спросил Прядко.

– Может, и возьмут, но России им не взять. Кишка тонка. Да и выдохся уж фриц. По сводкам чую. А ты как думаешь, усмирим мы с тобой таркинцев?

– Побьем немцев, они сами усмирятся. Только жить нам вместе будет еще труднее, чем до войны. Westen ist Westen und Osten ist Osten und sie kommen nie Zushmmen.

Киплинга Прядко зачем-то процитировал по-немецки. Рубакин сделал ему замечание:

– Чего лопочешь не по-нашенски?!

– Я говорю, что Запад есть Запад, а Восток есть Восток, и они никогда не сойдутся,

– Это уж точно, – согласился Рубакин.

Он заказал Зое еще по полчая, а когда принесли третью голову, даже не захотел взглянуть на нее. Послал к дежурному опера и распорядился утром снять все объявления, сулившие сто тысяч за голову Исрапилова…

После разгрома немцев под Сталинградом банда Исрапилова стала таять, как сугроб в апреле. Сподвижники Хасана разбегались по аулам, принимая мирное обличье. Весной сорок третьего года остатки некогда огромной банды были окружены батальоном внутренних войск и полностью уничтожены. Главарю едва не удалось вырваться из кольца, но на его пути возник Рубакин. Они молча стояли друг против друга на краю неубранного кукурузного поля, и каждый читал в глазах противника ненависть, одну только лютую ненависть. Две очереди слились в одну. Оба повалились на землю ничком голова к голове, ломая сухие кукурузные стебли, и обильно оросив пожухлую прошлогоднюю траву горячей алой кровью. Когда Прядко с солдатами нашел их, кровь еще дымилась и от ее запаха одного из молодых бойцов стошнило. А Прядко смотрел на мертвого друга, и в голове его ни с того ни с сего вдруг всплыли стихи великого поэта и храброго воина о золотой тучке, ночевавшей на груди утеса-великана. Потом он вспомнил, что эти стихи любил покойный. Приехал оперативный фотограф Коля Маркушин и попросил усадить всех убитых бандитов под длинную изгородь, сложенную из крупных голышей. Бандитов было много, и фотографу пришлось щелкать затвором около десятка раз. В лаборатории Коля изготовил фотографии, склеил их в одну ленту, полученный панорамный снимок сложил гармошкой и засунул его в большой конверт, который стал предпоследней страницей дела «Суржа». А последний лист подшил к делу Прядко. Это было постановление о сдаче групповой разработки «Суржа» в архив. Разрабатывать было больше некого, ибо все основные фигуранты были физически уничтожены. «Хранить вечно как представляющее историческую ценность», – написал Прядко в заключение, а архивариус Семиков, в то время совсем еще нестарый человек, перенес красным карандашом последнюю фразу постановления на обложку дела и водрузил все тридцать семь томов разработки на соответствующую полку.

Еще раньше пятеро бандитов повязали полковника фон Штубе и его подручных, привезли их в Нефтегорск и сдали в ЧК. Предательством таркинцы хотели купить себе жизнь. Всех их расстреляли вместе под одним забором…

Когда я положил справку по делу «Суржа» на стол начальника, тот, хитровато подмигнув мне, сказал, что она ему не нужна, поскольку он и так все помнит наизусть.

– Зашей ее в папку для учебных материалов, – сказал Прядко. – Пускай молодежь читает да набирается ума-разума.

– А что, товарищ полковник, – спросил я, – были и другие банды?

– Конечно, были. Немцы поддерживали с ними теснейшие контакты. Оружие им сбрасывали на парашютах, советников слали. Но не это переполнило чашу терпения союзной власти. В 1941–1943 годах таркинцы-призывники в большинстве своем дезертировали и уходили в горы к бандитам. Объективно Таркистан стал пятой колонной Гитлера на Кавказе. А вообще Гитлер считал таркинцев недочеловеками и планировал их полное уничтожение после разгрома России. Таркистан он хотел превратить в зону отдыха для раненых и уставших воевать солдат вермахта…

В феврале 1944 года таркинцев выселили за Урал. «Определите им такое место жительства, чтобы там не было ни одной горы», – велел Сталин. Это указание вождя было исполнено неукоснительно. Полумиллионный народ перекочевал в казахские степи за пару суток. В ходе выселения у таркинцев было изъято двадцать тысяч стволов огнестрельного оружия, из них пятьсот автоматов и пулеметов. Еще столько же они успели завернуть в промасленные тряпки и зарыть в землю до лучших времен. Таркинское начальство вместе с чекистами ездило по аулам и уговаривало сограждан не оказывать сопротивления. «Мы предали Россию и должны понести наказание», – говорили отцы нации. За это Берия дал им отдельный поезд, разрешил взять с собой необходимые вещи, пообещал квартиры и хорошую работу в Алма-Ате. Таркистан стал русской областью, и в нем на полвека воцарилась правда Рубакина. В период четвертой русской смуты таркинцы вернули себе земли предков и отомстили русским самым зверским образом. Снова на этом клочке кавказской земли победила правда Исрапилова.

Таркистан на карте мира можно накрыть копеечной монетой. Когда Россия окрепнет, она наступит на него солдатским сапогом и на таркинской земле опять одержит верх правда Рубакина. Так будет продолжаться до тех пор, пока на планете нашей не восторжествует одна правда, общая для всех.

Бокал шампанского

В истории разведки много драматических эпизодов, иногда с трагическим исходом. Разведка часто ломает и корежит человеческие судьбы, а порою убивает, сама того не желая. О таких эпизодах разведчики предпочитают помалкивать, между тем как из самых неприятных историй следует извлекать уроки, которым отнюдь не возбраняется быть публичными.

В один из погожих сентябрьских дней 197… года молодой инженер Дитер Крюгер выехал из Мюнхена в свою первую загранкомандировку. Фирма поручила ему ответственную работу – монтаж своего электронного оборудования на одном из крупных предприятий ГДР.

Голубой жук-»фольксваген» весело бежал по широкой ленте автобана. Остались позади пограничный КПП и сказочно прекрасная Тюрингия с Айзенахом, Ваймаром, Бухенвальдом и бесчисленными развалинами замков-бургов на высоких лесистых холмах. Впереди в полуденном мареве загадочно маячил абрис огромного незнакомого города. Над готическими шпилями царили девяностометровый каменный колокол монумента, сооруженного в память о Битве народов, и скошенный кверху небоскреб университета, который современные бурши окрестили Зубом мудрости. По пивнушкам этого города шатался некогда юный студент Гёте, а Мефистофель, вскочив однажды в подвальчике Ауэрбаха на бочку с вином, спел знаменитые куплеты про золотого тельца, царящего во всей вселенной, и про людей, гибнущих за металл. В одной из церквей тут много лет служил органистом великий Бах. О том, что Ленин напечатал в Ляйпциге первый номер «Искры» Дитер не знал, потому что в Высшей технической школе Аахена получил сугубо буржуазное воспитание и образование.

Заняв забронированный фирмой номер в «Интеротеле», Дитер спустился с высотных этажей и вышел на улицу, очутившись сразу в пестрой шумной предъярмарочной толпе. Впереди был целый свободный вечер. Знакомство с городом он решил начать с известного всему свету кабачка Ауэрбаха, который на поверку оказался фешенебельным рестораном, где подавали изысканные яства, а кельнеры, чуявшие иностранца за километр, были предупредительны до холуйства. С помощью обера Дитер с трудом отыскал свободное место и, усевшись, осмотрелся. Прямо перед ним сидела очаровательная девушка, с которой он не замедлил познакомиться. Девушка представилась студенткой. Она была начитана, остроумна, мила, и он предложил ей разделить с ним трапезу. Она согласилась. После нескольких рюмок русской водки и пары бокалов отличного местного пива Дитер почувствовал, что влюблен. С каждой новой рюмкой девушка все более хорошела. И она действительно была красива. Таких небесных созданий в Ляйпциге в эту пору года всегда бывало навалом. Проститутки социалистической Германии и Польши с Чехословакией впридачу съезжались сюда к началу ярмарки на заработки.

Девушка обошлась с Дитером в полном соответствии с нравами и традициями представительниц древнейшей профессии. Когда он после бутылки шампанского, увенчавшей ужин, пригласил ее в машину, где окончательно забалдел, она обчистила его до нитки. Паспорта и технической документации не тронула. Они были ей ни к чему…

Ранним утром следующего дня наш агент «Гендель», возвращаясь домой после ночного дежурства, обратил внимание на голубой «фольксваген», заехавший одним колесом на тротуар и словно бы уснувший в крайне нелепой позе. «Гендель» служил в криминальной полиции. Он был шустрым сметливым малым. Такой псевдоним выбрал не потому, что любил музыку, а потому, что обожал свою хорошенькую жену, торговавшую граммофонными пластинками в музыкальной лавке.

Обнаружив за рулем «фольксвагена» мертвецки пьяного Дитера, агент отогнал машину к своему полицайревиру, а задержанного уложил спать в кладовой, предварительно изъяв у него все документы, после чего позвонил мне и попросил срочной встречи. Я знал, что «Гендель» зазря не поднимет человека с постели, поэтому без лишних слов оделся и поохал к нему. У агента было возбужденно-приподнятое настроение. Он чувствовал, что подцепил стоящую рыбину.

– Конечно, – пустился я в рассуждения, выслушав «Генделя», – фирма очень интересная, и нам не помешало бы иметь там своего человечка. А что, он сильно пьян?

– Тотально!

– Значит, ничего не помнит?

– Не должен помнить ничего.

– Ты, когда он очухается, дай ему кофе с бутербродом, а потом допроси по всем правилам. С протоколом. Скажи, что он задавил человека. Дай почитать соответственную статью Уголовного кодекса. О реакции немедленно проинформируй меня.

Задержанный оказался простодушным до наивности. Он, как на духу, поведал «Генделю» о том, что долгое время был безработным, а теперь принят на фирму с испытательным сроком и что ему придется регулярно навещать ГДР с целью профилактики установленного им оборудования.

После подписания протокола допроса агент швырнул на стол перед Дитером снимок трупа, раздавленного тяжелым грузовиком.

– Разве ты не помнишь, что натворил ночью?

– Боже мой! Кто это?

– Ты убил человека.

Рядом со снимком «Гендель» положил раскрытый УК ГДР. Нужная статья была подчеркнута карандашом. Несчастному парню светил чудовищный срок.

Дитера бил колотун. Он плакал, причитая.

– Спасите меня! Помогите мне, господин офицер!

– Ничего не могу поделать, – хмуро отвечал «Гендель», напялив на свою полицейскую физию маску сострадания. – Однако мне по-человечески жаль тебя… Попробую позвонить кое-кому. Возможно, тебе и помогут, если ты не будешь дураком.

Выйдя в соседнюю комнату, он коротко доложил мне по телефону:

– Парень спекся.

– Сейчас буду, – ответил я…

Это была самая быстрая вербовка в моей оперативной практике. Написав обязательство о сотрудничестве с советской разведкой, Дитер спросил:

– Вы подсунули мне ту шлюху?

– Клянусь честью, нет!

– Она была так похожа на студентку.

– Разве студентка не может быть шлюхой? Кстати, не кажется ли тебе, что она подсыпала какой-то дряни в твой бокал с шампанским?

– Это не исключается. Но нет худа без добра. Мой опыт общения с женщинами теперь настолько богат, что пора подумать о женитьбе.

Дитер рассмеялся. Он радовался тому, что стал не зеком, а всего лишь шпионом. Я дал ему денег под расписку, поставил первое задание, оговорил условия связи и отпустил его с миром.

Он сотрудничал с нами около года. Вначале отношения наши были несколько натянутыми, потом же все пошло как по маслу. От него поступала стоящая документальная информация из объекта нашей заинтересованности. Я всякий раз при встречах выплачивал ему денежные вознаграждения. Небольшие, правда. Один из моих многочисленных начальников говаривал, что на советской разведке никто не разбогател. Дитер принимал деньги охотно и даже стал планировать свой личный годовой бюджет с учетом этих сумм. Вообще-то многие немцы не рассматривают шпионаж как нечто постыдное. Это для них дополнительный заработок, разновидность шабашки. Шпионаж стал шабашкой и для граждан новой России, о чем свидетельствует астрономическое число дел, реализованных нашей контрразведкой. Это из-за размытости понятия «Отечество» и поклонения тому самому мефистофелевскому «златому тельцу».

Погубила Дитера опять-таки женщина, точнее прелестная и очень порядочная девушка из хорошей бюргерской семьи. Он встретил ее на зимнем курорте под Нармиш-Партенкирхеном в Баварских Альпах и сразу втюрился без памяти. Она ответила ему взаимностью. Дело стремительно шло к свадьбе.

Однако Дитер не хотел, чтобы у него были какие-либо тайны от любимой. За несколько часов до венчания он, глядя прямо в прекрасные серые глаза невесты, признался ей, что является русским шпионом. Девушка отреагировала мгновенно и беспощадно:

– Я не выдам тебя, но твоей женой не буду никогда.

– Стой! – отчаянно крикнул он, но она ушла, часто цокая каблучками.

Дитер вернулся в свою холостяцкую квартирку, наполнил шампанским бокал, швырнул в шипучее вино горсть снотворных таблеток, выпил все залпом и повалился ничком на диван…

Люди много судачат о том, что есть счастье. Для меня же этот вопрос давно решен. Счастье – это когда человечество больше не будет нуждаться в таких, как я.

Запрос

Оперативные сотрудники спецслужб очень любят направлять запросы в различные инстанции, однако чужих запросов исполнять не любят, ибо исполнение запросов, порой совершенно рутинных, отвлекает от работы с агентурой и ведения дел. Получив запрос, любой опер, прежде всего, стремится сбагрить его кому-то из сослуживцев, а уж если это никак не выходит, чертыхаясь, принимает злополучную бумажку в свое производство.

Мне не удалось сбагрить запрос в отношении Ведерникова, и я, ругаясь, расписался в его получении. Пришел на свое рабочее место, бросил раздраженный взгляд на замшелую от времен и эпох черепичную крышу бывшей офицерской столовки бывшего военно-инженерного училища, крышу, изрядно намозолившую глаза, несмотря на то, что именно под ней была подписана капитуляция Германии, – и стал читать шифровку. Из документа следовало, что некий Ведерников Борис Семенович, 1910 года рождения, пенсионер, обивает пороги военкоматов большого русского города и требует присвоения ему звания Героя Советского Союза на том основании, что он в годы войны якобы возглавлял движение Сопротивления в крупнейших концентрационных лагерях на территории Германии. В Ризентале руководил восстанием заключенных, которые разоружили охрану и удерживали лагерь до подхода наших войск. Попав в окружение в 1942 году, он, будучи политруком, воспользовался документами убитого бойца Красной Армии Кудрявцева Николая Ивановича и в плену находился под этой фамилией. Центр просил подтвердить или опровергнуть эти сведения, прибегнув к помощи немцев, которым в свое время были переданы архивы службы безопасности рейха и СС.

Надо сказать, что сотрудники ведомства Кальтенбруннера к моменту штурма их цитадели, соседствовавшей с рейхстагом, успели многое из своих архивов эвакуировать на Запад, а многое сожгли, так что рассчитывать на быстрый и легкий успех не приходилось.

Немцы оказали мне посильную помощь. Они выложили несколько десятков томов с различными материалами по кацетам, где имелись и списки участников Сопротивления. Я работал по вечерам и к исходу третьего вечера раскопал двух Кудрявцевых. Против одного из них была карандашом поставлена галочка. Подобными галочками были помечены некоторые фамилии в каждом списке. Я на всякий случай выписал всех помеченных в свой блокнот и спросил у старичка-архивариуса, что могли означать эти птички.

– Кто ж его знает, – ответил архивариус. – Может, это были руководители групп, а может, осведомители гестапо. Какая теперь разница? Все они стали дымом крематориев.

– Осведомители-то, положим, не стали, – проворчал я. – Ну что ж, и на том спасибо. Возьмите ваши фолианты. Еще раз благодарю за оказанную поддержку.

– А знаете что, – вспомнил вдруг старичок. – Тут у нас живет один фрукт. Служил в гестапо, занимался, между прочим, кацетами, а потом сам угодил в ваш Гулаг. Отмотал огромный срок и строит теперь социализм в новой Германии. Хотите поговорить с ним?

– Конечно, хочу!

Он поковырялся в каких-то бумагах и выудил из них нужный адрес.

На следующее утро я отправился в деревушку Ленин, спрятавшуюся в грибных лесах у самого Потсдама. Ленин читается с ударением на последнем слоге и не имеет никакого отношения к вождю мирового пролетариата. Тут произрастают самые большие и красивые во всей Германии тыквы. Желтые, розовые, голубые, оранжевые, зеленые, полосатые, они покоятся на крышах, свисают со стен и заборов, поддерживаемые деревянными подпорками, горделиво возлежат на огородных грядках и надменно возвышаются над цветами палисадников. Среди этих тыкв и коротал свой век бывший хауптштурмфюрер, а по-нашему старший лейтенант СС Бруно Кнайзель. Вопреки моим ожиданиям, этот неприметный человек предпенсионного возраста принял меня весьма радушно.

– Очень рад, очень рад! Я десять лет помогал в Сибири советским чекистам. Мы вместе разоблачили немало врагов мира и социализма из числа бывших нацистов.

– Вы были нашим агентом?

– Да. Хотите пива? Или может быть чего-нибудь покрепче?

– Спасибо. Я за рулем. Но от бутылки минеральной воды не отказался бы.

Мы уселись в саду под старой яблоней. Кнайзель налил себе пива, а мне плеснул минералки.

– Ну и что же привело вас ко мне? – спросил он на чистейшем русском языке и тут же рассмеялся, прочитав удивление на моем лице. – Я из фольксдойчей. Меня взяли в гестапо из-за того, что я владел русским. Знаете, иногда в нашей работе лучше без переводчика. А ведь мне приходилось иметь дело преимущественно с военнопленными.

– Вы обслуживали концлагеря?

– Да.

– Меня интересуют сведения о деятельности антифашистов-подпольщиков в кацетах.

– Группы Сопротивления? Разумеется, они возникали повсеместно, однако мы успешно противостояли им.

– Каким образом?

– Путем внедрения в эти группы агентуры.

– Этой агентурой руководили вы?

– Я работал с наиболее ценными источниками.

– Назовите их.

– «Лилиенштайн», «Клюге», «Краус», «Вальтер», «Марианна».

– И кто же был самым удачливым?

– Несомненно, «Краус». Талантливейший актер! А как он говорил! Когда «Краус» появлялся в бараке, послушать его сползались даже полуживые из самых дальних углов! Он быстро создавал группу, сдавал ее нам, и мы тут же переводили его в другой лагерь, но уже под новой фамилией. Таким способом мы быстро избавлялись от наиболее активных.

– Какова судьба этих наиболее активных?

Кнайзель развел руками.

– Вы же взрослый человек!

– Да, очевидно, мой вопрос неуместен. А почему вас не повесили?

Кнайзель обиделся.

– Лично я никого не убил. Отсидел положенный срок, перековался. Теперь я совершенно иной человек.

На его пиджаке блистали Почетный знак Общества германо-советской дружбы, значки Ударника социалистического труда, члена Объединения свободных немецких профсоюзов, Общества «Спорт и техника». Немцы обожают всевозможные значки и носят их на самих видных местах.

– Не помните фамилии «Крауса»?

– Коллега, с тех пор прошло тридцать пять лет, сотрудники спецслужб, как вам известно, быстро забывают фамилии своих агентов. Клички же помнят всю жизнь… А знаете, кто заложил меня, когда кончилась война? Тот же «Краус»! Опознал в толпе военнопленных. Я скромно стоял у русской полевой кухни с миской в руках, одетый в форму простого солдата. И вдруг слышу: «Хватайте фашистского гада!» Я сразу сказал русским, что он предатель, но они не поверили. Ведь он подбил людей на бунт в ризентальском лагере. В его поведении было что-то истеричное. Я понимаю: он ненавидел меня. Но работал честно. Жить хотел и знал, что его проверяют через таких же, как он.

– Значит, фамилии не помните? «Краус» по-немецки кудрявый. Может быть, Кудрявцев?

– Может быть. Нет. Не помню.

– У него не было особых примет?

– У него были густые черные вьющиеся волосы, короткие ноги, короткое туловище и вот такая голова!

Тут Кнайзелъ похлопал по лежавшей рядом тыкве.

– Больше ничего?

– Могут быть шрамы на лице. В Заксенхаузене его сильно избили заключенные. Видимо, заподозрили неладное. Но это сыграло нам на руку. В следующем лагере он появился уже в ореоле жертвы гестаповских палачей.

– Сколько лет ему было?

– Думаю, где-то около тридцати пяти.

Я откланялся и уехал в Берлин. Скажу честно, что ни одного запроса в жизни я не исполнял с таким рвением.

А как же Ведерников? Он скоропостижно скончался в приемной управления КГБ, когда ему сообщили собранные мною сведения. Пал жертвой собственного негодяйства и маразма. Награда нашла «героя».

Фестивальная ракета

Погожим летним днем 1973 года Михаил Трошин, сотрудник отдела научно-технической разведки советской резидентуры в Берлине, которая скромно именовалась Представительством КГБ в ГДР, пришел к берлинскому Алексу [5] и сел на скамейку против фонтана «Нептун» – великолепного произведения искусства, сверкавшего на солнце своими струями, струйками и каскадами. Мимо Трошина текла вся красота мира – то был день открытия Всемирного фестиваля молодежи, и страны Земли прислали в Берлин самых хорошеньких своих девушек. Это был подлинный парад образчиков национальной красоты. Сидя в тот день у фонтана, Михаил чуть не запамятовал, зачем он здесь. А целью его была встреча с агентом с Запада. Тот запаздывал, видимо, застрял в автомобильной пробке у КПП на границе между двумя Берлинами. Но вот, наконец, и он – высокий нескладный парень с лицом храброго портняжки и с расхлябинкой в движениях, несвойственной большинству немцев. Он походил на героя сказки многих европейских народов не только внешностью, но и бесшабашностью нрава, что дало Трошину повод присвоить ему при вербовке псевдоним «Шустер». Это слово хоть и переводится как «сапожник», но созвучно русскому «шустрый». «Шустер» пёр прямо на Трошина, не проверяясь и выражая всем своим видом радость по поводу предстоящей встречи. Идиот, подумал Михаил, вставая и поворачиваясь спиной к агенту, чтобы тот по дурости не заключил его в объятия. Держась в нескольких метрах друг от друга, они направились к сорокаэтажному небоскребу отеля «Штадт Берлин», вместе вошли в лифт и только на двадцать седьмом этаже, в номере дали волю своим чувствам.

– Почему не следуешь инструкциям?! – напустился Трошин на агента.

– Ах, Михаэль, – оправдывался «Шустер», – сегодня фестиваль. Кому я нужен в такой день?

Он был отчасти прав, поэтому Трошин сменил гнев на милость:

– Ладно, садись, закусим, чем Бог послал, да заодно и поговорим.

– Закусывать некогда, – возразил агент. – У меня для тебя сюрприз, Михаэль. Я тебе ракету привез.

– Что?! Какую еще ракету?! Кто тебе ставил такое задание?!

– Это ПТУРС. Наиновейшая модель. Такого шанса нельзя было упускать.

– Где ракета?

– В моей машине, на заднем сиденье. Я закутал ее в плед.

– Как ты прошел пограничный контроль?

– Ну, какой сегодня контроль? Там колонны машин по три километра. Пограничники едва успевают проверять паспорта. А таможенники вообще стоят, опустив руки. Ракету надо завтра до 8-00 вернуть на склад. Осталось восемнадцать часов. Бен просит за нее пятнадцать тысяч.

– Кто такой Бен? Ты мне раньше о нем не рассказывал.

– Это мой новый американский друг. Негр. Черный, как вакса. Если мы не отдадим ему ракету в срок, то у него будут крупные неприятности. Мне добираться до места с учетом границ и пробок шесть часов…

Еще год назад Герхард Штайнбеккер даже в состоянии глубочайшего опьянения не мог вообразить, что станет агентом советской разведки. Он работал барменом в казино на американском военном объекте и был предоволен своим положением на социальной лестнице, хотя американцев, в общем-то, недолюбливал за их пренебрежительное отношение ко всем не американцам, нахальство и хвастливость. Тем не менее, водил дружбу с янки, потому что у тех было много денег и дармовой жратвы. Они приходили к нему домой всегда со своими бутылками и закусками. То ли их привлекала его смазливенькая жена Ютта, то ли возможность расслабиться в домашней обстановке. В последний из дней рождения Ютты они напились до белых слонов втроем с сержантом Юджином Брэдли. Наутро, продрав глаза, Герхард увидел отвратительную картину: его жена, сладко посапывая, спала в объятиях сержанта. Оба были абсолютно голые. Он пинками ног молча растолкал их.

– Прости, Герхард, – говорил Юджин, одеваясь, но она меня буквально изнасиловала. Я звал тебя на помощь, но ты был мертвецки пьян. Я не мог с ней совладать. Погляди-ка, что она натворила!

Тут сержант указал на искусанные мелкими зубами плечи и грудь.

– Проваливай!!! – заорал «Шустер».

Оставшись наедине с женой, он как рачительный хозяин не стал портить очаровательный Юттин фасад, а сел на стул, положил Ютту животом вниз на свои колени, поднял с пола изящную туфельку и, держа ее за каблук, крепко, с оттяжечкой врезал неверной супруге подошвой по мягкому месту. Она заорала и завизжала, но он врезал еще и еще. У него и в мыслях не было разводиться с ней, он любил ее. Простые парни по-простому разбираются со своими женами.

Однако с тех пор «Шустер» затаил зло на янки. Навязчивая идея нагадить им не оставляла его. Посетив однажды дядю в ГДР, он поделился с ним своими мыслями. Дядя был на оперативном контакте у Трошина. Он и свел Михаила с будущим агентом. Завербовался «Шустер» легко и с желанием. Трошин обрадовался неожиданной удаче, но радость через пару месяцев сменилась тревогой и даже страхом. «Шустер» оказался практически неуправляемым. Он не слушался оперработника и творил все, что ему на ум взбредет. Однажды он привез на встречу личные документы американского офицера, которые выкрал из кармана плаща в своем казино. Трошин терпеливо растолковал ему всю нелепость его поступка и объяснил, какой опасности он себя подвергал. «Шустер» кивал головой и заверял, что больше такое не повторится. Ему было поставлено несложное проверочно-тренировочное задание съездить во Франкфурт-на-Майне и изучить оперативную обстановку в окружении одного из американских объектов. Это было общежитие, в котором обитали холостые сотрудники франкфуртского филиала ЦРУ. Он должен был также запомнить несколько номеров автомашин, парковавшихся у этого здания и посмотреть, какой там режим охраны. Проболтавшись вокруг общежития, «Шустер» убедился в том, что оно вообще не охраняется, если не считать единственного солдата, сидевшего в вестибюле. За его спиной висел ящик с ячейками для входящей корреспонденции. Дождавшись, пока все сотрудники уедут на службу, а солдат выйдет на улицу поболтать с дружками, агент вошел в вестибюль, выгреб из ящика все письма, сунул их за пазуху и был таков.

Неожиданному подарку очень обрадовался отдел внешней контрразведки. Еще бы! Получить десятки адресов сотрудников ЦРУ в Штатах и узнать их семейные тайны – такое случается не каждый день. Трошин же пребывал в шоке. Он накричал на «Шустера», попугал его отнюдь не уютной западногерманской тюрьмой и пригрозил прекращением сотрудничества. Агент божился, что впредь будет паинькой. И вот теперь эта ракета!..

Начальник Трошина полковник Пригарин отнесся к выходке «Шустера» спокойно.

– Эка невидаль, – сказал он, рассматривая маркировку ПТУРСа. – У меня в гамбургском порту «Леопард» стоит под мусором. Не знаю, как его незаметно погрузить на наш корабль. Когда ж я все-таки доставлю танк в Ленинград, мой московский куратор получит орден Боевого Красного Знамени, а я – благодарность… Однако ракета действительно новехонькая. Пиши срочную шифровку в Центр. Проси санкцию на пятнадцать тысяч баксов, а я поговорю по ВЧ кое с кем, чтобы тебе сделали в Москве зеленую улицу. Полетишь через полтора часа немецким спецрейсом. Скажи командиру охранного полка, чтобы его солдаты сколотили подходящий ящик.

Пригарин не врал насчет «Леопарда». «Холодная война» была в разгаре, и бывшие союзники крали друг у друга все, что плохо лежало или стояло.

В 16–30 Трошин взмыл в небо на личном самолете лидера гэдээровских коммунистов. Ящик с ПТУРСом стоял рядом. Кроме Михаила в самолете не было никого. Этот самолет гоняли пару раз в неделю порожняком в Москву и обратно, чтобы экипаж не забыл дороги в столицу великого восточного друга.

От Берлина до Москвы два часа лета. Из Внуково Трошина на машине с мигалками за сорок минут домчали на другой конец города в Тушино, где в конструкторском бюро какого-то почтового ящика его уже ждали люди в белых халатах. Ракету бережно положили на стол, а Михаилу предложили удалиться. Он взглянул на часы. Было около половины восьмого вечера. Пока все шло по графику.^ Когда один из белых халатов вышел покурить, Трошин спросил, почему его попросили выйти. А чтоб не мешал. Там есть что-нибудь интересное?

Конечно. Топливо, судя по цвету и структуре, содержит новые компоненты. Очевидно, у этого топлива более высокий импульс горения. Интерес представляют также система наведения ну и еще кое-какие мелочи. Впрочем, мы идем примерно тем же путем, что и противник, и нам было важно узнать сегодня, что путь наш правильный.

В половине девятого Михаил занервничал и постучал в дверь, за которой происходили демонтаж и сборка снаряда.

– Знаете, – сказали ему, – мы сломали одну небольшую деталь. Сейчас в мастерской при КБ изготавливают точно такую же.

– Из нашего материала?

– Обижаете. Из американского. В Греции все есть.

– На последний рейс Аэрофлота я уже опоздал. Боюсь, что опоздаю и на последний рейс Интерфлюга.

– Не бойтесь, потому что, скорее всего так оно и случится.

– Вы с ума сошли! Ракета должна быть в Берлине не позднее двух часов ночи.

– Не стоит так волноваться. Что-нибудь придумаем. В 21–30 улетел в Берлин последний борт Интерфлюга. В эту самую минуту Трошина попросили пройти к машине, ожидавшей у входа в КБ. Ракета уже лежала на заднем сиденье, завернутая в плед «Шустера».

– Мы не стали упаковывать ее, – объяснили Михаилу. – Знаем, что Вам дорога каждая минута.

Дальше все шло, как в хорошо смонтированном боевике: автомобиль, выписывающий сумасшедшие виражи между мрачными корпусами гигантского предприятия, погруженного в сон, трава, полегшая от ветра, поднятого винтами вертолета, какие-то люди в комбинезонах, длинная узкая взлетно-посадочная полоса, врезанная в лесной массив, и ровный гул военного транспортника, уносящего Трошина на запад.

Пригарин встретил его у трапа самолета и отвез в своем «Опеле» в Берлин. В одном из темных переулков они перегрузили ПТУРС в машину «Шустера». В это время часы на башне городской ратуши пробили половину второго.

– У тебя есть еще полчаса, – сказал шеф. – Прощайся с ним, а я подожду за углом.

Трошин протянул «Шустеру» блокнот и ручку.

– Зажги свет в салоне, – попросил он. – А теперь пиши: «Я такой-то, получил от советской разведки пятнадцать тысяч долларов для вручения военнослужащему армии США…» Как его зовут, твоего негра?

– Бенджамин Франклин Китс. Его назвали так в честь какого-то их президента или ученого. Не знаю точно

– Хорош Франклин, нечего сказать! Пиши дальше: «Бенджамину Франклину Китсу за передачу советской разведке образца новой военной техники». Распишись и число поставить не забудь… Пересчитай деньги.

– Я тебе верю, Михаэль.

– Деньги пополам поделите?

– Не думаю, что он отдаст мне половину, но на пять тысяч рассчитываю.

– Сукин ты сын. А я-то думал, что ты работаешь на нас из неприязни к янки.

– Неприязнь неприязнью, а денежки денежками.

– Передай своему черному приятелю, что я желаю ему мягкого электрического стула. А тебе вот что скажу: убирайся к чертовой матери и чтоб глаза мои тебя больше никогда не видели. Я сегодня из-за тебя постарел на десять лет и не хочу, чтобы в случае твоего провала, а ты непременно провалишься, все газеты мира писали бы обо мне как о последнем придурке.

– Не надо истерик, Михаэль. Я понимаю, что у тебя был трудный день, но это не повод для разрыва наших отношений. Я приеду на Рождество. Какое будет следующее задание?

– Никакого! Один хрен, ты все сделаешь по-своему.

Трошин выругался, выскочил из машины, громко хлопнул дверцей и пошел прочь.

Добравшись до своей берлинской квартиры, он выпил стакан водки и ничком плюхнулся на кровать. Однако, спасительный сон не шел к нему. Он поднялся и выпил еще. Потом распахнул окно и выглянул наружу. Все берлинское небо было расцвечено чудесными сполохами фестивального фейерверка. Ракеты, рассыпаясь на тысячи огней, медленно опадали и гасли в лучах занимающейся утренней зари.

Через пару месяцев к очередной праздничной дате Пригарин получил за операцию «Ракета» орден Красной Звезды. Трошину была объявлена благодарность.

Письмо

История, которую я хочу рассказать, началась в середине шестидесятых годов в Германии, а закончилась через десять лет в краях совсем иных.

Я, молодой оперработник разведки, принимал дела у моего сослуживца Жени Чекмарева, завершавшего загранкомандировку. Женя, по-немецки Ойген, был битым-перебитым, прошедшим огонь и медные трубы старшим опером. Мне еще только предстояло стать таким.

Мы сидели друг против друга у открытого окна, вдыхая запах цветущих акаций, потягивая «Колу» и приводя в порядок секретную документацию, которая подлежала передаче. Было жарко, несмотря на то, что между нами гудел, как аэроплан на бреющем полете, огромный старинный вентилятор, взятый в сорок пятом в качестве трофея.

Женя спешил и, поругиваясь, один за другим быстро заполнял бланки постановлений о сдаче в архив «дохлых» разработок. Мне спешить было некуда.

Зазвонил телефон.

– Послушай, чего они там хотят, – попросил Женя, не поднимая головы от бумаг.

Немец, представившийся Якобом, просил соединить его с Ойгеном. Я сказал об этом Жене, прикрыв трубку ладонью.

– Он уже в архиве, – ответил мой коллега. – Пьянь, бесперспективен. Скажи ему, что я умер.

– Как?! – изумился я. – Ведь он может встретить тебя в городе.

– Тем лучше. Сообразит, что с ним не хотят встречаться.

– Должен огорчить вас, – сказал я в трубку, старательно вплетая в свой голос нотки печали. – Ойген скончался сегодня на рассвете.

– Mein Beileid! [6] – горестно завопил «Якоб» после некоторой паузы. – Когда и где похороны?

– Ойген завещал похоронить его на родине.

«Якоб» прокричал еще несколько фраз, содержание которых было чрезвычайно лестным для безвременно покинувшего нас товарища по общей борьбе, и повесил трубку.

Вечером того же дня после трудов праведных и неправедных мы с Ойгеном отправились поужинать в подвальчик «У Марты», который местное население за его мрачноватую тесноватость именовало не иначе, как «Крышкой от гроба». Несмотря на полное отсутствие комфорта, подвальчик пользовался у аборигенов необычайной популярностью. Возможно, причиной тому была жена хозяина – высокая статная красавица Брингфрида, разливавшая пиво и шнапс у стойки.

Я расправился с боквурстами-сардельками, выпил одно пиво и заказал другое, полюбовался Брингфридой, почитал готические надписи на стенах, посудачил с Ойгеном о том, о сем и хотел было закурить, но тут внимание мое привлек полный краснолицый мужчина лет тридцати пяти, сидевший в дальнем углу с недопитой кружкой в руке. Он смотрел в нашу сторону, нет, он смотрел на Ойгена и по лицу его блуждали то мистический ужас, то радость, то грусть с обидой.

– Почему тот тип уставился на тебя? – поинтересовался я.

– А это и есть «Якоб». Видимо, он рассчитывает на восстановление с ним связи, но такого не произойдет. С того света не возвращаются.

Мне стало неловко перед нашим бывшим агентом, и я предложил закончить ужин в «Баварском дворе», где по слухам сегодня подавали не пошлые боквурсты, а жареные колбаски-кнакеры. Мы ушли из подвальчика, и вскоре я надолго позабыл о «Якобе».

Случилось так, что через много лет мне пришлось снова отправиться в Германию. На этот раз я возглавил небольшую резидентуру. Ту самую, в которой начинал опером.

Снова стояло жаркое лето. Снова цвели акации. Только трофейные вентиляторы были заменены новыми, малогабаритными, жужжавшими тихонько, как пчелки, нагруженные медом. И снова раздался телефонный звонок, без которого этот рассказ не имел бы ни конца, ни смысла. Звонил сотрудник гэдээровской контрразведки Шумахер.

– Послушай, – сказал он после обмена приветствиями. – Тут к нам явился какой-то подозрительный тип асоциального вида. От него разит мочой и водкой. Тем не менее, он настырно требует, чтобы его срочно связали с кем-нибудь из советских разведчиков. На всякий случай мы посадили его в каталажку. Если он тебе интересен, приезжай.

– Сейчас буду, – ответил я, доставая из кармана ключи от машины.

В приемной следственного изолятора мне указали на пожилого неряшливо одетого мужчину с лицом, заросшим рыжей щетиной, и мутными глазами неопределенного цвета. От него действительно нехорошо пахло.

– Рот фронт, геноссе! – радостно воскликнул он, завидя меня.

– Рот фронт! – неуверенно ответил я. – В чем дело?

Субъект заговорщически подмигнул мне и вытащил откуда-то из-за пазухи грязный измятый конверт.

– Что это? – спросил я, брезгливо взяв письмо двумя пальцами.

– Когда-то твой коллега Ойген говорил, что если в мой почтовый ящик будет опущена какая-нибудь корреспонденция из-за рубежа, я должен немедленно передать ее оперработнику.

На конверте стоял штемпель далекой азиатской страны, отношения с которой у нас были традиционно недружественными.

– Вы с нами сотрудничали? – спросил я.

– Да.

– Ваш псевдоним?

– «Якоб». Я тебя помню. Ты пил с Ойгеном пиво в «Крышке от гроба». Твой приятель обошелся со мной как свинья. Но я выше личных обид. Для меня долг и честь кое-что значат.

Немцы любят говорить напыщенно, и это иногда делает их смешными. Однако в данном случае мне было не до смеха. И если бы я к тому времени не разучился краснеть, то краска стыда залила бы меня по самые уши. Так вот оно что! Оказывается, адрес «Якоба» был дан для конспиративной связи кому-то из наших закордонных агентов или кадровых разведчиков-нелегалов. Видимо, как запасной вариант. И если наш источник воспользовался им через столько лет, значит, у него не было другого выхода. Это был последний шанс! Но почему же Ойген не сделал отметки об этом в деле «Якоба»? Боялся, что в таком случае дело не позволят сдать в архив, а работать с пропойцей не хотел.

Я не стал вскрывать конверта, поскольку знал, что безобидный бытовой текст письма наверняка содержит только посвященному понятные условности. В тот же день письмо улетело в Москву, а через некоторое время из Центра пришла короткая шифровка с указанием выплатить «Якобу» солидное денежное вознаграждение. Я понял, что письмо было архиважным, и стал соображать, как использовать премию во благо «Якобу», который по причине пьянства давно остался без жены и без работы. Для начала велел ему помыться и сходить в парикмахерскую, потом повез агента в соседний город, где нас никто не знал, и там мы вместе одели его с ног до головы во все новое. «Якоб» в одночасье превратился из бомжа в симпатичного мужчину средних лет, благоухавшего хорошим одеколоном. Мне захотелось пригласить его в ресторан на ужин, что я и сделал.

Вскоре удалось устроить «Якоба» на работу в нужное место, и от него стали поступать интересные наводки на иностранцев. «Якоб» ожил, подтянулся, стал уверенным в движениях и суждениях. Осознание собственной значимости придало его облику солидность и респектабельность. Агент бросил пить, к нему вернулась жена. Он сотрудничал со мной несколько лет, и мы расстались большими друзьями.

Прошло еще много-много времени, и однажды в холле здания Ассоциации ветеранов внешней разведки ко мне подошел незнакомый человек моего возраста, который весело, словно старого сослуживца, приветствовал меня.

– Простите, я вас не знаю, – холодно ответил я, вглядываясь в его лицо.

– Савченко. Бывший полковник бывшей советской разведки. Конечно, мы незнакомы. А ведь когда-то вы вытащили меня из каменного мешка и, возможно, спасли мне жизнь. Они грозили посадить меня на кол, если я не сдам свою агентуру и радиста. Чтобы отправить то письмо, пришлось отдать надзирателю два золотых моста. Следователь никак не мог сообразить, почему это я вдруг начал шепелявить, а когда сообразил, было уже поздно… Меня обменяли на еврейского диссидента.

– Историю с вашим обменом я помню по газетным публикациям. Но о каком письме идет речь?

– Ну как же!

И тут Савченко назвал адрес и фамилию «Якоба».

Уже за чаем я сказал ему:

– По сути дела вы ничем не обязаны мне. Вас выручил простой немецкий пропойца, который, несмотря ни на какие жизненные обстоятельства, всегда оставался человеком и помнил, что такое честь и долг.

Русская рулетка

Башир приехал из Америки. У него был широкий длинный галстук с пальмами и обезьянами, и когда он наклонялся над столом, чтобы взять еду, кончик галстука касался пола. А в остальном Башир почти во всем походил на своих родственников, собравшихся в доме его брата Алихана для чествования заморского гостя. Многие из этих людей родились уже после того, как Башир покинул Родину. А покинул он ее в сорок четвертом году вместе с немцами, у которых служил в составе Северо-Кавказского национального легиона [7] . СКНЛ активно использовался в карательных акциях, но мы рассудили так: если бы руки Башиpa были в крови, он не отважился бы поехать в Россию. Поэтому было решено не ковыряться в недрах его прошлого с целью извлечения оттуда посадочных компроматов, а повести разработку совсем в ином плане. Старший сын Башира Руслан заканчивал Гарвардский университет – alma mater американских разведчиков и высокопоставленных чиновников. Он представлял для нас несомненный интерес, и к приезду Башира мы приготовили для него и Руслана кое-какую наживу. За противоположным от американца торцом стола сидела, застенчиво опустив глаза долу, девица неописуемой красоты. Это была троюродная племянница Башира Мадина, а по совместительству агент Нефтегорского управления КГБ «Бэла».

«Бэлу» завербовал я, когда она еще училась на последнем курсе женского педагогического училища. Заведение это, порога которого никогда не переступала нога ни одного мужчины, а только при этом условии истинные горцы отпускали своих дочерей на учебу в город, готовило учительниц начальных классов для небольших школ, открытых в отдаленных горных аулах, где эти девушки могли преподавать что угодно – от арифметики, чистописания, физкультуры, рисования и пения до истории с географией и двух языков в придачу, родного и русского.

До сих пор не пойму, почему Мадина пошла на вербовку: то ли от темноты, то ли от привычки во всем слушаться мужчину, особенно если этот мужчина официальное лицо. Работать с ней на конспиративной квартире было чрезвычайно трудно. Я из кожи лез вон, чтобы как-то расшевелить ее и увидеть, наконец, какого цвета у нее глаза, а она молча сидела передо мной, сжавшись в комочек, и я не вдруг понял, что она боится во мне не сотрудника спецслужбы, а особь противоположного пола. Эта прелестная дикость начинала выводить меня из себя, и я уже подумывал о том, что после отъезда Башира сдам ее в архив как брак в собственной работе. Но Башир неожиданно клюнул на «Бэлу», да еще как клюнул! Прожженный, не однажды женатый сорокасемилетний сукин сын без памяти влюбился в девчонку, которой едва исполнилось восемнадцать.

Чтобы не навлечь на себя гнева родни, он умело маскировал свои чувства, придавая им шутейный вид, но, оставаясь с Мадиной наедине, раскрывался полностью. Девушка грозила пожаловаться отцу, и тогда он утихомиривался, но ненадолго. И только в день отъезда говорил с ней спокойно, серьезно и с некоторым оттенком печали. Сказал, что от имени всей своей семьи приглашает ее в гости и необходимые документы вышлет сразу же по возвращении домой, в Америку. Обещал даже оплатить дорогу в оба конца. Мадина, не высказав в этой связи особой радости, вежливо, поблагодарила американского дядю и, простившись с ним, отправилась в Нефтегорск на встречу со мной.

Честно говоря, мы не очень-то верили, что Башир всерьез намерен пригласить ее в Нью-Йорк, где жила его семья и где он владел небольшим кавказским рестораном. Но через пару месяцев приглашение все-таки пришло, и это заставило нас задуматься над тем, что делать с «Бэлой» дальше. Как женщина она была дика и неопытна, как агент – сыра и необучена.

– Знаешь, что она будет делать в Америке? – рассуждал мой многоопытный шеф Петр Иванович Погодин. – Спрячется в день приезда под юбкой у жены Башира, а в день отъезда оттуда вылезет, помашет ручкой родственникам и улетит. И тем не менее, Башир даже в такой ситуации сумеет лишить ее невинности. А ведь нам что нужно? Нам нужно, чтоб в нее влюбился Руслан, причем влюбился намертво, навеки, с перспективой женитьбы на ней.

Петр Иванович протер очки и вдруг спросил:

– Ты где намерен провести отпуск?

– В Кисловодске, в нашем санатории.

– Вот и хорошо. А ее мы в это же самое время отправим в один из кисловодских пансионатов. Ты будешь встречаться с ней каждый день в непринужденной обстановке, ходить в театр, в кино, в филармонию, в кафе, ездить на экскурсии, ну и все такое прочее. Твоя задача сделать из дикарки цивилизованную девушку, знающую себе цену и умеющую постоять за себя. Она должна перестать бояться мужчин и держаться с ними как равная с равными. Мужчин надо не бояться, а любить.

Последнее было сказано уже так, за кадром, а я понял, что мой отпуск накрылся, и уныло побрел на свое рабочее место…

Мы с «Бэлой» прибыли в Кисловодск с интервалом в один день и встретились, как и было обусловлено, у Стеклянной струи.

– Сними косынку! – сказал я вместо приветствия. – Ты находишься на территории Ставропольского края, где обычаи адата не в моде.

Она сняла косынку и спрятала ее в сумку. Этого платочка она не снимала во время занятий в школе. У нее были чудесные волосы: густые, мягкие, шелковистые. Позже я узнал, что они всегда теплые, даже в непогоду. Я внимательно оглядел Мадину. На ней было очень дорогое, очень закрытое и очень длинное платье. Шею украшали крупные красные бусы. В мочках ушей поблескивали сережки кубачинской работы – единственная вещь, которая ей шла. Губы, щеки, брови и ресницы девушки носили следы активного применения макияжных красителей.

Это счастье, что в то время в Кисловодске жила моя двоюродная сестра Наташа, молодая женщина одного роста и одной комплекции с Мадиной. Я отвел «Бэлу» к Наташе и сказал:

– Сестра! Сделай так, чтобы мне не было стыдно путешествовать с этой девушкой по Кавминводам. Поделись с ней кое-какими вещичками из своего гардероба. И вообще поработай над ее обликом. За это ты получишь вот такую коробку конфет «Птичье молоко» и торт того же названия.

– Ой, какая красавица! – пискнула Наташа, взглянув на Мадину.

Улучив удобный момент, она спросила шепотом:

– Ты что, собираешься жениться на ней?

Я покачал головой.

– Все мужчины подлецы, – заметила Наташа и принялась усердно отрабатывать свои конфеты и торт.

Через полчаса я получил из ее рук очаровательное существо неопределенной национальности, но вполне определенного пола. И тут я впервые увидел глаза «Бэлы», потому что она подняла голову и улыбнулась мне. И сразу стало ясно, почему восточные поэты сравнивают глаза своих красавиц со звездами, хотя черных звезд не бывает: их глаза теплы и лучисты, как южные звезды.

– Что будем делать с ее волосами? – спросила Наташа. – Для хвоста их слишком много, косы – примитив, резать жалко. У нее профиль Дианы. Может быть, сделать все, как у римской богини?

– А если оставить в свободном падении? – предложил я.

– Простоволосая ходить не буду! – резко возразила Мадина.

Она впервые не согласилась с мнением мужчины. Решили сделать, как у Дианы, и вышло совсем неплохо.

Интересно, из каких соображений исходил старый хрыч Погодин, поручая воспитание прелестной девушки молодому парню? Возможно, он рассчитывал на то, что я и Мадина будем руководствоваться в наших поступках исключительно чувством гражданского долга? А может быть, ему как раз и нужно было, чтобы из его затеи вышло то, что вышло: мы с Малиной влюбились друг в друга. Вначале наши отношения носили характер то ли нежной дружбы, то ли легкого флирта. Мы посещали все заслуживающие внимания зрелищные мероприятия и чинно рука об руку прогуливались по достопамятным местам Кавминвод. Я останавливался перед каждым зданием, интересным с точки зрения архитектуры, перед каждой мемориальной доской, перед каждым бюстом, перед каждым памятником и рассказывал, рассказывал, рассказывал, а она слушала и спрашивала, спрашивала. С удивлением я обнаружил, что природа наделила мою спутницу глубоким острым умом и очень цепкой памятью. То, что попадало в ее головку, оставалось там навсегда.

Прорыв в наших отношениях произошел во время совместной экскурсии к Замку коварства и любви. Это небольшая гостиница с рестораном, построенная еще при царе в ущелье реки Аликоновки и отлично врисованная в скальный ландшафт. Поужинав, мы взобрались на самую высокую из скал и огляделись. Местечко было что надо. Вокруг торчали поросшие кое-где лесом и кустарником обрывистые желтовато-серые утесы, над которыми уже сияла золотисто-серебряным светом ущербная луна, и одна за другой вспыхивали звезды.

Внизу поблескивала заблудившаяся среди валунов речка-форелька, темнел переброшенный через нее мостик, ведущий к Замку, откуда доносились шум и музыка. Стояла середина августа, но из ущелья тянуло бодрящей прохладой. Воздух был так чист и прозрачен, что его хотелось пить длинными глотками, как животворную влагу из источника вечной молодости.

– Ты знаешь, почему Замок носит такое название? – спросил я у Мадины.

– Нет. Расскажи!

– Много лет тому назад в городе жили юноша и девушка, которые очень любили друг друга. Однако родители не позволяли им жениться. Почему – не помню. Тогда влюбленные решили броситься в пропасть с этой скалы. Они поднялись сюда, и юноша, не долго думая, прыгнул и разбился, а девушка испугалась. Она вернулась в город и вскоре вышла замуж.

– Какая дрянь! – возмутилась Мадина.

– А ты могла бы прыгнуть в подобной ситуации?

– Одна – нет, с тобой – да!

Она, как кошка, вцепилась в мою руку и шагнула в бездну. Свободной рукой я быстро обхватил тонюсенькую талию девушки и о трудом удержал ее от падения со стометровой высоты. Да и сам едва удержался. Некоторое время мы стояли молча, крепко обнявшись.

– Ты ненормальная, – сказал я.

– Поцелуй меня, – прошептала она.

Я поцеловал ее в голову.

– А в кино целуют в губы.

Губы у нее были сухие и холодные, как у мраморной статуи.

– Фу! – поморщилась Мадина. – Ничего приятного в поцелуе нет. Мне больше нравится, когда ты обнимаешь меня и ласкаешь мои волосы.

Я понял, что в ней еще не проснулась женщина, и она не позволит мне преступить границу дозволенного. Когда мы возвращались в город, она спросила:

– Почему ты хочешь выдать меня замуж за чужого парня?

– Это нужно нашему государству.

– Лучше укради меня и увези куда-нибудь далеко-далеко, буду тебе хорошей и верной женой.

– Дурочка ты. Если я украду тебя, меня найдут через неделю и посадят, а тебя замордуют родственники. Нет уж, поезжай лучше в Америку, но не забудь вернуться.

– Чихать я хотела на твое государство! – заявила Мадина. – Почему я должна любить его, если оно заставляет меня делать то, чего я не хочу, что мне противно и отвратительно… Но я сделаю это ради тебя. Я знаю, что это нужно тебе.

Я поцеловал ее глаза и почувствовал, что они мокры от слез… После нашего возвращения в Нефтегорск Погодин сходил на контрольную встречу с «Бэлой» и остался предоволен.

– Можно выпускать! – сказал он. – Подготовь ей письменное задание.

Потом подозрительно взглянул на меня и спросил:

– Ты что с ней сделал?

– Того, о чем вы подумали, не было! – обозлился я.

– Ладно, ладно, не пыли…

Прощаясь со мной, Мадина проплакала насквозь мои пиджак и рубашку.

– А как ты узнаешь о моей жизни в Америке? – поинтересовалась она.

– Из твоих писем к родителям. Пиши чаще и подробнее.

– Вы читаете все письма?

– Еще чего не хватало! Мы читаем только письма людей, нас интересующих.

– А как же тайна переписки?

– Но ведь мы никому не рассказываем о содержании чужих писем.

– Вы жулики и прохиндеи, – сказала она и снова заплакала, а в заключение, поднявшись на цыпочки, робко поцеловала меня в щеку.

На другой день Мадина улетела, и в течение последующих трех лет я узнавал все новости о ней только из ее писем к родителям. Новости были разные: и ничего не значащие, и жуткие, и радостные.

Сначала все развивалось по плану. В семье Башира ее приняли как родную, окружили вниманием, осыпали подарками. Руслан активно занялся с ней английским языком. Он проводил с Мадиной почти все свободное время, показывая ей Нью-Йорк с окрестностями, и, видимо, всерьез увлекся ею. А Башир ревновал. Тяжелая страсть стареющего мужчины вгоняла его в злую тоску, возбуждала в нем ненависть к собственному сыну. В одном из писем девушки я нашел строки, обращенные ко мне: «Женщина должна умело пользоваться своей красотой. В противном случае красота принесет беду и ей, и окружающим ее людям. Лермонтова погубили две смазливые девицы. В час ссоры с Мартыновым он сидел рядом с одной из них и рисовал в ее альбом карикатуру на своего приятеля, а Мартынов любезничал с другой, стоя поблизости. Злая шутка Лермонтова долетела до слуха Мартынова. Он подошел к Лермонтову и сказал: «Мишель, сколько раз я просил тебя не острить в мой адрес при дамах!» «Что ж ты на дуэль меня вызовешь из-за этого?» – засмеялся Лермонтов. «И вызову!» – ответил Мартынов. Два молодых парня петушились перед девчонками, а те не пытались помирить их. Им было приятно, что ради них ссорятся мужчины. В итоге мир потерял великого поэта». Мадина слово в слово пересказала то, что говорил ей я на месте дуэли Лермонтова с Мартыновым, и я понял, что обстановка вокруг нее складывается тревожная. Трагедия разразилась в день рождения Руслана. В самый разгар пиршества Башир позвал сына в одну из подсобок своего ресторана, в котором происходило празднество, и предложил Руслану сыграть в русскую рулетку.

– А что это за игра такая? – спросил Руслан.

– В нее играли пьяные русские офицеры. Судьбу испытывали. Зарядят револьвер одним патроном, раскрутят барабан, и револьвер к виску. Так все по очереди. Бывало, что после игры кое-кого и не досчитывались. Но зато какие острые ощущения! Какая закалка духа!

– Дурость это! – сказал Руслан.

– Ты просто боишься! Вот посмотри! Ничего страшного в этом нет.

Башир достал из ящика стола кольт, зарядил его одним патроном, засунул дуло в рот, раскрутил барабан и нажал на спуск. Раздался сухой щелчок.

– Вот видишь! Ничего со мной не случилось. Теперь ты попробуй.

– Он протянул сыну револьвер и патрон.

– На кой дьявол мне это нужно! – возмутился Руслан.

– Трус!

Руслан побледнел от обиды. Он зарядил револьвер, раскрутил барабан и приставил оружие к виску.

– Лучше в рот. Так надежнее.

– Хорошо.

Грохнул выстрел. Мозги Руслана повисли на потолке подсобки. Вообще-то никто не знал, о чем на самом деле говорили отец с сыном и сколько раз они заряжали револьвер. Может быть, они договорились испытывать судьбу до конкретного результата.

Мадина покинула ресторан, как только узнала о гибели Руслана. Она шла куда глаза глядят. В сумочке ее не было ни цента. Однако девушке с внешностью кинозвезды пропасть в Штатах не так-то просто. Не успела она пройти и двухсот метров, как ее забрал в свой «Паккард» друг и сокурсник Руслана Стив Блэкфилд, сын одного из богатейших людей Америки. Через месяц он женился на ней, а еще через месяц после скоропостижной кончины отца стал наследником огромного состояния. Когда новая фамилия Мадины замелькала в светской хронике Соединенных Штатов, когда ее фотографии появились на обложках иллюстрированных журналов, когда ее письма заполнились поросячьими восторгами по поводу богатств мужа, перечислением тряпок и драгоценностей, подаренных им, описанием раутов, на которых она блистала в этих тряпках и драгоценностях, мое начальство махнуло на нее рукой.

– Спеклась девка! Она не вернется никогда, – сказал мой шеф и велел сдать дело на агента «Бэлу» в архив.

Один я знал, что «Бэла» обязательно вернется…

Прошло три года. За это время я женился на милой девушке из хорошей интеллигентной семьи, и у меня родилась дочь Оленька. Я перестал читать дурацкие письма Мадины и снял ее с почтового контроля. Красавица «Бэла» потихоньку уходила из моей жизни, и образ ее таял в дымке прошлого. Но вдруг…

Однажды утром мне позвонил из ОВиРа [8] знакомый офицер МВД и предупредил о том, что интересующая меня гражданка США по имени Мадлен Блэкфилд намерена прибыть в Нефтегорск по частным делам в период с 1 по 20 апреля 1972 года. У меня екнуло сердце. Господи! Так это же Мадина!

– Ага! – сказал я Погодину, входя к нему с этой вестью. – «Бэла» приезжает.

– Не спеши радоваться, – ответил мой шеф. – Не исключено, что визит ее обусловлен лишь желанием плюнуть тебе в морду.

– И все-таки я хотел бы встретиться с ней.

– Встретиться надо обязательно. Порой на свете случаются удивительные вещи.

Прибыв в Нефтегорск, Мадина сняла самый дорогой интуристовский люкс, и я мысленно обругал ее: в этом номере останавливались именитые иностранцы, и он был обставлен всеми видами оперативной техники. Она позвонила мне в день приезда, голос ее был тих и спокоен, будто и не прошло этих трех лет. Мы договорились, что я зайду к ней в семь вечера. В назначенное время я толкнул дверь в ее люкс и замер на пороге гостиной: передо мной стояла очень знакомая и совсем чужая юная женщина блистательной красоты. Она молчала, слегка откинувшись назад, опустив руки и затаив на губах загадочную манящую улыбку. В конце концов я сообразил, что надо обнять и поцеловать ее. Когда мы поцеловались, у меня даже дух захватило: уж чему-чему, а целоваться она в Америке научилась. Мадина кулачками оттолкнула меня, подошла к входной двери, заперла ее, вынула ключ и выбросила его в окно.

– Ну и что ты теперь станешь делать? Начальнику пожалуешься? Или жене?

Она держалась уверенно, раскованно, была иронична и чуть-чуть кокетлива. Светскость вошла в женщину-горянку и растворилась в ней, став ее второй натурой. Но и прежняя Мадина, легкая, трепетная и горячая, как огонек свечи, продолжала жить в ней. И я понял, что прежнюю Мадину она сохранила в себе для меня, а, поняв это, решил остаться у нее. Я подошел к столику, сервированному на двоих, взял самую большую рюмку, наполнил ее коньяком и выпил залпом. Будь что будет! Пускай старые девы из оперативно-технического отдела, цокая языками от возмущения и зависти, пишут на магнитную ленту нашу с ней любовь. Пускай меня выгонят с работы в соответствии с нормами ханжеской нашей морали. Пускай!

Утром я встал пораньше, принял душ, оделся, поцеловал спящую Малину и собрался уйти, но тут вспомнил, что уйти не могу, так как номер заперт.

– Ключ в столе, – сонным голосом сказала Мадина, которая, оказывается, все время подглядывала за мной. – Какой же ты ненаблюдательный! Я выбросила в окно ключ от шифоньера. И еще там лежат три тетради. Это мой дневник. Я писала его для тебя и прятала в тайнике, который соорудила сама. Там подслушанные мною беседы и высказывания представителей американской элиты. Их имена знает весь мир. Когда они собираются в узком кругу, то напиваются, как скоты, и сорят секретами, бахвалясь друг перед другом своей осведомленностью. Другой дневник я веду для мужа. Он регулярно просматривает его и остается предоволен моей глупостью. В Америке я создала себе имидж красивой дуры, поэтому меня там никто не остерегается и все меня любят.

– Так вот почему так изменились твои письма!

– Ну да! Я подумала, что если ты читаешь их тут, то там их тоже кто-нибудь читает…

Войдя в кабинет Петра Ивановича, я понял, что ему уже все доложили. Лицо его было каменным.

– Вот бегунок, – сказал он. – Сдай документы, оружие, удостоверение, ну и что там еще, и через три часа чтоб духу твоего в управлении не было. Тетрадки «Бэлы» оставь мне.

Я взял бегунок, положил на стол дневник Мадины и пошел выполнять указание начальника. Придя домой, завалился спать. В семье знали, что после ночного дежурства мне положен суточный отдых. Однако через три часа я был поднят с постели Погодиным. Уже во дворе, где стояла его машина, он вернул мне служебное удостоверение, объяснив при этом, что меня решили не выгонять со службы, а объявить строгача за аморалку и вычеркнуть из наградных списков. Я незадолго до этого был представлен к медали «За боевые заслуги».

– Дневникам «Бэлы» нет цены, и мы завтра же отошлем их в Центр для анализа, – продолжал Петр Иванович, – но с ней ты больше работать не будешь. Ее надо передать на связь другому оперработнику.

– Кому же?

– Мне.

– Хорошо, – тут же согласился я, смеясь в душе.

Я знал, что Мадина ни с кем, кроме меня, работать не станет. Так оно и вышло. А вскоре из Москвы пришла шифровка, предписывающая передать «Бэлу» на связь в нашу нью-йоркскую резидентуру. И тут снова вышла осечка.

– Я согласна работать в Штатах только с ним, – заявила Мадина, тыча пальчиком в мою сторону. – В противном случае катитесь ко всем чертям!

– Но он не знает английского языка. Человек, не владеющий английским, не может жить и работать в Америке.

– Пускай выучит. Я же выучила.

Меня на полгода отправили в Москву на интенсивные курсы английского языка. И вот сегодня, 27 декабря 1972 года, я с женой и дочерью лечу в Америку под крышу нашего генконсульства в Нью-Йорке. Лечу, чтобы работать с ценным источником «Бэлой».

Не исключено, что когда-нибудь мы с Мадиной сядем на электрический стул за шпионаж и умрем вместе, взявшись за руки. Впрочем, возможны и другие варианты. В разведке, как в русской рулетке, – надо только удачно раскрутить барабан.

Память

4 октября 1995 года я с утра пораньше отправился на станцию метро «Полежаевская», где купил три розочки и, радуясь тому, что заплатил за этот хилый букетик всего пять тысяч, поднялся из подземного перехода на проспект маршала Жукова. Прошел метров сто пятьдесят до небольшого сквера по правой стороне проспекта и остановился. Вот он и памятник. Хороший памятник. Рихард идет навстречу ветру, засунув руки в карманы плаща. Лицо его сурово, сосредоточено. А за спиной шумит улица его имени, галдит ребятня в школьном дворе. Говорят, есть в той школе мемориальная комната, где хранятся его личные вещи, подаренные детям последней спутницей Рихарда японкой Исии Ханако. А был еще теплоход «Рихард Зорге». Я сам некогда совершил на нем путешествие по Волге и Дону от Москвы до Ростова и обратно. Рихард был бы доволен, доживи он до ста лет. Родина его матери и его родина достойным образом почтила память своего сына, которого не слишком привечала при жизни. Так часто бывает. И не в одной России.

Ну а как же сегодня? Вспомнит ли о нем Россия в день его столетия? Или, может быть, я один во всей Москве пришел к нему со своими жалкими розочками?

Я приблизился к памятнику и ахнул. Пьедестал был буквально засыпан цветами. Тут лежали и скромные одинокие гвоздики, и целые букеты хризантем, стояли вазы, полные цветов.

Подошли совсем молодые офицеры во главе с молодым полковником. Наверное, это были слушатели какой-нибудь академии. Они тоже возложили цветы к цоколю памятника.

– Что, отец, служил вместе с ним? – спросил у меня полковник и в голосе его мне почудилась насмешка.

– Нет, я не служил с ним. Когда его казнили, мне было всего десять лет. Но я был знаком с его сподвижниками.

Полковник оживился.

– Вы что же разведчик?

– Бывший.

– Как интересно! Расскажите об этих людях моим слушателям.

Ну что им рассказать, этому молодому незнакомому племени? Станут ли они слушать меня? А воспоминания уже налетели и замелькали, закружились в памяти, как осенние листья.

– Хорошо, я расскажу… В 60-х годах, в период моей первой загранкомандировки мне довелось встречаться с человеком, имя которого навсегда вписано в анналы нашей разведки. Этот человек неоднократно выступал с воспоминаниями перед сотрудниками окружного управления МГБ ГДР и перед нашим коллективом. Нас было мало, поэтому беседы его с нами носили совершенно непринужденный, доверительный характер. Радист Рихарда Зорге в Шанхае и Токио Макс Кристиансен-Клаузен был в то время вполне крепким коренастым пожилым человеком, любившим пропустить рюмку-другую хорошего коньяку. Он одевался со вкусом и носил аккуратный пробор седеющих волос. Мы старались не утомлять его расспросами, но кое-что из него все-таки выуживали.

– Как вы познакомились со своей женой? – спросил однажды кто-то из нас.

Видимо, этот вопрос вызвал у него какие-то приятные ассоциации. Он засмеялся, покачал головой и стал рассказывать:

– Это было очень давно. В двадцатые годы. Меня направили в Шанхай радистом к Рихарду. В мои задачи входило, в частности, поддержание связи с Хабаровском. Мне вручили радиостанцию, занимавшую огромный чемодан. Вот так-о-о-й! Теперь смешно, а тогда лучшего агрегата свет не знал. Прибыв на место и устроившись на постой в недорогой гостинице, рекомендованной мне Центром, я попытался развернуть станцию в номере и к своему ужасу обнаружил, что не хватает места для антенны. Между тем приближалось время сеанса связи. Единственным выходом было протянуть антенну в комнату, расположенную надо мной. Я уже знал, что там живет премиленькая одинокая девушка, финка по национальности, рабочая какой-то шанхайской Фабрики. Пошел к ней знакомиться. Она меня, конечно, сначала выставила. Так было принято в то время. Потом ничего, впустила. Я-то был в те годы парень хоть куда! Вскоре Анна стала моей женой. И до сих пор ею является. Всю жизнь помогала мне во всем. Начиная с той антенны.

– Как же вы сразу доверились ей?

– Так и доверился. Интуицией понял, что не продаст. У нее уже тогда было исключительно правильное классовое сознание. Рабочая косточка!

– Расскажите что-нибудь о Зорге.

– Да-а-а… Что же я должен рассказать?.. Рихард был заметный человек… Высокий стройный шатен с голубыми глазами. Всегда живой, энергичный. Блистал остроумием и эрудицией… Успех у женщин… Любил быструю езду на мотоцикле. Обладал завидным здоровьем, уникальным сердцем. Это сердце продолжало биться, когда Рихарда вынули из петли. Вот как! А вообще – не то я говорю… Надо было, наверное, начать с того, что он был гением, имел ум ученого-аналитика, и у него все получалось, за что бы он ни брался… А сила убеждения! Рихард мог почти любого убедить в правоте нашего дела. Он таких людей привлек к сотрудничеству, что историкам это всегда будет казаться немыслимым. Ведь к сорок первому году мы имели не резидентуру, а самую настоящую разведывательную организацию, насчитывавшую тридцать пять человек. Впрочем, именно наша многочисленность, возможно, и погубила нас. То же было с «Красной капеллой». В разведке нельзя так… В конце концов противнику удалось внедрить в нашу резидентуру провокатора.

– Вы лично часто выходили на связь с Центром?

– Очень часто. И оставался в эфире подолгу. За три последних года в Японии я передал в Центр около шестидесяти пяти тысяч слов. Вы, специалисты-профессионалы, должны понимать, что это такое. Очевидно, здесь кроется вторая причина нашего провала. Правда, мы поначалу не знали, что японцы закупили в Германии партию пеленгаторов. Когда узнали, было уже поздновато. Сейчас техника позволяет выстреливать в эфир за считанные мгновения несколько страниц информации. Мы о таком и мечтать не смели.

– Вам нравилась эта работа?

– Нет. Эта работа не может нравиться нормальному человеку, ибо она противна человеческому естеству. Но я выполнял ее на совесть, поскольку она была необходима для победы нашего дела… Я – пролетарий. У меня хорошие руки. Они мне были даны для того, чтобы я делал ими нужные людям, полезные вещи… После Шанхая мы с Анной жили в Заволжье, недалеко от Саратова. Нам там дали дом с участком. Меня взяли на МТС механиком. Колхозники ко мне с большим уважением относились: я ведь что угодно починить мог. Зарплату хорошую положили. Нам там понравилось. Решили: останемся в этих местах навсегда. Начали обзаводиться хозяйством. Но вот однажды вызвали нас и велели срочно ехать в Москву к товарищу Берзину. Мы, разумеется, сразу сообразили, в чем дело. А через несколько месяцев я уже передавал из Токио первую шифровку Рихарда.

– Как вас завербовали?

– Никто меня не вербовал. Один из заместителей Тельмана по партии сказал, что я должен ехать в Советский Союз и что там я буду служить в разведке Красной Армии. Для меня это была огромная честь.

– Какой же приговор вынес вам японский суд, товарищ Макс?

– Я был приговорен к пожизненному заключению. Анна – к семи годам. Однако сидеть пришлось не так уж долго: в сорок пятом американцы выпустили всех оставшихся в живых из тюрьмы. Деловые люди! Сразу предложили работать на них. Мы, само собой, отказались и попросили немедленно передать нас советским властям…

– В 1977 году я познакомился в Берлине на одном из приемов с легендарной «Соней» (Рут Вернер), которая была содержательницей явочной квартиры Рихарда Зорге в Шанхае, а затем работала в Польше, Швейцарии, Англии. Ей довелось побывать и радисткой, и рядовым агентом, и руководителем нелегальной резидентуры. В 1946 году связь с ней внезапно прекратили. Двадцать три долгих года таинственно молчала родная советская разведка. И вот в 1969 году, когда Рут уже жила в Восточном Берлине, ее вдруг пригласили в наше Представительство. Рут охватило волнение. Радость сменялась тревогой. От этих ребят можно ждать чего угодно, думала она. В Представительстве ей в торжественной обстановке вручили второй орден Боевого Красного Знамени. Первый, под номером 944, она получила из рук Калинина. Рут душили слезы. Она вспоминала тех молодых красноармейцев, которые провожали ее в Кремль в далеком 1938 году, и думала о том, что все они, вероятно, полегли на фронтах Отечественной, и своих боевых товарищей-разведчиков, которые сгорели в огне невидимого фронта, так и не получив никаких наград, хотя были достойны их более, чем она.

Рут Вернер, которой в 1977 году было уже семьдесят, запомнилась мне живой обаятельной женщиной, сохранившей полную ясность ума. От нее я получил на память книгу «Рапорт Сони». На титульном листе своих мемуаров Рут учинила глубокомысленную, чисто немецкую надпись: «Каждый автор при написании воспоминаний испытывает трудности: надо отобрать и обобщить главное, да к тому же еще нигде не наврать. Рут Вернер, 14 апреля 1977 года».

Помнится, и с Максом, и с «Соней» мы говорили о моральном аспекте разведки и сошлись в одном: джентльменом в разведке оставаться трудно, почти невозможно, хотя какой-то господин из СИСа и сказал, что разведка – это грязная работа и потому делать ее должны истинные джентльмены. Разведка – это война. Попробуйте остаться джентльменом на войне. Разведчик воспитан так, что он выполняет свою грязную работу во имя блага Отечества, во имя блага людей всей Земли. Помните у Высоцкого: «Грубая наша работа позволит вам встретить восход». Этот благородный идеал поддерживает разведчика в его деятельности, не позволяет ему опуститься, стать циником. Разведка – это сплошная ложь, сплошное коварство по отношению к противнику, но разве можно обвинять в коварстве или подлости Ганнибала, устроившего Канны римлянину Паулюсу, разве можно обвинять в коварстве или подлости наших генералов, устроивших Сталинград немцу Паулюсу?..

Я поднял голову и посмотрел на офицеров. Парни в форме слушали внимательно. Лица их были строги, серьезны, и я пожалел о том, что время мое истекло. Мне надо было торопиться на митинг оппозиции. Столетие великого разведчика совпало со второй годовщиной расстрела Советской власти, за которую он отдал жизнь.

Воронья посадка

Получив в свое производство наблюдательное дело на «Изменника», старший оперуполномоченный Нефтегорского УКГБ Игорь Коршунов сразу понял, что дело это необычное. У него даже холодок пробежал по спине, когда он открыл первый лист. Вверху справа заглавными буквами было пропечатано: «Товарищу Сталину», за сим следовала копия докладной записки министра обороны руководителю государства о чудовищном преступлении, совершенном офицером ВВС лейтенантом Андреем Савочкиным, который угнал с одного из прибалтийских аэродромов в Швецию новейший истребитель МиГ…

Савочкин летал нормально. Как все. А садиться на умел. Вы видели когда-нибудь как садится ворона? Она не садится, а плюхается. Вот и Савочкин не садился, а плюхался на взлетно-посадочную полосу. Летчики подобную посадку так и называют «вороньей». Во время разбора полетов комполка Семин всякий раз долго и с плохо скрываемым пристрастием материл Савочкина, умудряясь окрашивать площадную брань то в юмористические, то в саркастические тона – затем делал безнадежную отмашку рукой в его сторону. Друзья же пилота хихикали при этом, прикрывая рты ладонями.

В полку болтали, что Семин как-то пытался приволокнуться за хорошенькой женой лейтенанта, медсестрой из медсанбата, однако получил отлуп, да еще в оскорбительной форме, что, вероятно, и послужило основанием для особо изощренных издевательств командира над подчиненным.

В день, предшествовавший ЧП, Савочкин сел, как не садился никогда. Он почувствовал это всеми клетками своего тела, как только его истребитель коснулся колесами бетонного покрытия аэродрома. Вылезая из кабины, увидел приятеля-летчика, который улыбнулся ему, высоко подняв большой палец правой руки. И тогда Савочкину впервые за много месяцев захотелось услышать мнение командира о своих действиях в воздухе и на земле. И он впервые направился на командный пункт полка, откуда Семин руководил полетами, не с заячьим страхом в душе, а с чувством человека, без сучка и задоринки выполнившего порученную ему работу. Перед разбором полетов комполка и его начштаба решили размяться за бильярдным столом, установленным в вестибюле. Пилоты сгрудились вокруг, наблюдая за игрой. Рядом жена Савочкина Тоня оказывала первую помощь Механику, пропоровшему ладонь стамеской.

Лейтенант нарочно задержался у входа, чтобы не смешаться с другими пилотами и чтобы командир заметил его. И Семин увидел Савочкина, хотя казалось, что все свое внимание полковник сосредоточил на кончике кия.

– Наконец-то, Савочкин ты сел не как жопа, а как летчик, – поощрительно заметил он.

Такая форма поощрения, тем паче в присутствии жены, в глазах которой ему хотелось выглядеть орлом, лейтенанта не устраивала, и он сорвался в штопор, нагрубив командиру. Тот несколько мгновений изумленно смотрел на Савочкина, а придя в себя, рявкнул:

– Да я тебя, мышь летучая, с говном смешаю!

И пошел на летчика с кием наперевес. Тоня встала между ними, и Савочкин уже из-за плеча жены жалостливым голосом крикнул:

– Ну почему вы меня мордуете, товарищ командир? Что я вам соли на х… насыпал?!

Тоня с помощью начштаба уладила конфликт, а через сутки Савочкин на родной аэродром не вернулся. При посадке в Швеции сломал шасси.

Все газеты западного мира сообщили на первых полосах о мужественном поступке советского летчика, прорвавшего «железный занавес». Сталин написал на рапорте министра: «Разобраться и наказать виновных». Семин пошел под трибунал, с командира эскадрильи сорвали погоны, командира дивизии отправили на пенсию, а главком ВВС получил строгача. Тоня с годовалым сынишкой уехала в Нефтегорск к матери мужа и устроилась на работу в одну из городских больниц. Сам же лейтенант словно в воду канул. Прошло несколько лет со дня злополучного его перелета через Балтийское море, а советским спецслужбам так и не удалось выяснить, где он находится и чем занимается. Возникло подозрение, что противник завербовал его и нелегально перебросил в Советский Союз для проведения шпионской деятельности. Комитет госбезопасности справедливо полагал, что в таком случае бывший лейтенант в нарушение всех инструкций когда-нибудь захочет повидаться с близкими родственниками. Мать и жену Савочкина взяли в разработку. Однако это не принесло результатов, и тогда было принято решение установить оперативный контакт с женой исчезнувшего летчика.

– Контакт установить под нейтральной легендой, – наставлял Коршунова его непосредственный начальник майор Погодин. – Посмотрим, что за баба, а там решим, как дальше быть. В работе с ней учитывай ее польское происхождение и католическое воспитание. И еще: красивая она. В больнице вокруг нее собачья свадьба. И доктора, и хворые – все этой самой Тоньке проходу не дают. Ты не попадись к ней на крючок. Помнишь сына Тараса Бульбы, а! И погиб казак, погиб для всего казацкого рыцарства! То-то!.. Ну, давай! С богом!..

Коршунов не спешил. Он ждал подходящего момента для знакомства с женой Савочкина и пошел к ней лишь тогда, когда ее свекровь и сын на какое-то время уехали к родственникам в Нальчик. Не случись этого, ему пришлось бы перехватывать Тоню на пути к дому или месту работы. Это был наихудший вариант. Лучше всего человек идет на контакт в своем собственном жилище, в привычной неофициальной атмосфере.

Тоня жила в одноэтажном частном доме на окраине города. Кнопки звонка у ее калитки не было, поэтому он постучал в окно. Она сразу же появилась на крыльце – очень миниатюрная женщина-брюнетка в светлых брючках и розовой блузе, похожая издали на девочку-подростка. Коршунову такие не нравились. Ему импонировали длинноногие девицы в юбках с разрезом, работавшие переводчицами в местном «Интуристе». Да и не больно она красивая, подумал он, миловидная, симпатичная – это точно, но красавицей ее не назовешь. Тип лица не польский, не славянский, скорее южный. Все врал старик Погодин.

Он предъявил Тоне служебное удостоверение. Она не испугалась, не удивилась. Кивнула так, будто давно ждала этого визита, и жестом пригласила Коршунова войти в дом. Они прошли в гостиную и сели за стол, украшенный букетом полевых цветов в фарфоровой вазочке.

– Слушаю вас, товарищ старший лейтенант, – сказала Тоня, приняв позу прилежной школьницы. Ему приходилось устанавливать подобные контакты десятки раз, и он заученно принялся излагать нейтральную, то есть отвлекающую легенду. Вот, дескать, у вас тут сосед собрался в длительную загранкомандировку, так не могли бы вы подсветить нам этого человека. Не пьет ли, не бабник, не скандалист, ну и все такое прочее. Тоня не дала ему договорить. Личико ее исказилось возмущением и обидой.

– Зачем вы все это?! Ведь вы ко мне из-за Андрея пришли!

Коршунову стало неловко от того, что девчонка сходу расколола его, однако он мгновенно перестроился. И сделал ответный выпад:

– Вы любили своего мужа?

– Что значит любила? Я люблю его и всегда буду любить. Это хороший, добрый человек, красивый, сильный. Да что вы о нем знаете?!

– Простите, если обидел.

Коршунов потер виски.

– У вас что, голова болит?

– Да, я метеопат. Видно, погода меняется.

– Постойте, я вам сейчас давленьице измерю.

Она присела рядом с ним, обдав его волной чудесных запахов и, когда он обнажил руку, принялась прилаживать к ней манжетку манометра. У Тони были быстрые ловкие пальцы, от которых исходили целительные теплые импульсы. Так, по крайней мере, ему почудилось, да и головная боль прошла почти мгновенно. Тоня наклонилась, чтобы лучше видеть тонкую, прыгающую стрелку, и он осторожно сдул с ее вьющихся темных волос белые тополиные пушинки. Она подняла голову и улыбнулась.

– У вас нормальное давление. Это просто спазм сосудов. Сейчас я вам заварю чай покрепче, и все мигом пройдет.

Глаза у нее серо-зеленые, как у кошки, отметил про себя Коршунов. Странные глаза. Грустные и лукавые одновременно. Почему она не спрашивает, где ее муж? А вдруг знает? А вдруг встречается с ним? Пускай заваривает свой чай. У меня будет время обдумать ситуацию.

Тоня на пару минут словно забыла о нем. На кухне она по-польски распекала проворовавшегося кота и напевала польскую песенку:

В цземном ляску пташек спева.

Там дзивчина травки сбера.

Ку-ку-ку, ку-ку-ля-ля,

Ой, ку-ку-ку-ку загазуля.

Вскоре она принесла чай Игорю и себе. Они поболтали о том, о сем, и вдруг она спросила в упор:

– Если вы поймаете Андрея, его расстреляют?

– Если его найдем мы, то приговор суда может быть очень суровым. Однако существует другой вариант.

– Какой же?

– Явка с повинной. Понимаете: Сталина давно нет. Пришли другие времена. И если бы он явился к нам сам, по доброй воле, то отношение к нему было бы совсем иным.

Коршунов нарочно не сказал Тоне, что органам ничего не известно о местонахождении ее мужа. Пусть думает, что КГБ располагает кое-какими сведениями на сей счет. Игорь почувствовал, что она оживилась и старается разговорить его, но вместо этого разговорилась сама. У нее был небольшой акцент: нелады с твердым «л» и с ударением, которое она изредка относила на предпоследний слог, но тут же, смеясь, корректировала себя:

– Тоня, так не правильно: не во́да, а вода́.

Наблюдая за ней, Коршунов понял, почему мужчины считают ее красивой: милое личико плюс певучий голосок, богатые мимика и жестикуляция, естественность движений и речи – все это вместе взятое быстро и неизменно очаровывает и завораживает любое существо противоположного пола. Он также понял, что она из кожи вон лезет, желая понравиться ему. Зачем ей это нужно? Ведь она распинается в любви к мужу. Не хочет ли Тоня приобрести в его лице союзника в борьбе за спасение заблудшего Савочкина?

Она неожиданно перестала болтать и поинтересовалась:

– Почему вы так смотрите на меня?

– Разве вы не привыкли к мужскому вниманию?

– Другие мужчины смотрят на меня совсем не так.

– Я не просто смотрю на вас. Я разглядываю, как картину в музее, любуюсь вами.

От такого комплимента Тоня зарделась, а Коршунов понял, что попал в самую точку и что на сегодня он свою задачу выполнил. Уходя, на всякий случай оставил ей свой служебный телефон и предложил встретиться через неделю в городском парке для продолжения разговора. От встречи она не отказалась, даже не спросила, зачем такая встреча нужна. Видимо, у нее был свой интерес к продолжению контакта.

Погодин действия Коршунова одобрил.

– Правильно, сказал он. – Надо приручить ее до такой степени, чтобы она верила тебе так, как верит своему католическому Богу.

– У католиков вообще-то культ Мадонны, Божьей Матери, – заметил Игорь.

– Значит, будь ей Маткой Боской, – хохотнул начальник. – Только руками ее не лапай и в интимную связь не вступай, не то она станет бегать к нам под окна и звать тебя. Бывали такие случаи. Вон Мишка Сергеев кричал давеча со второго этажа своей стукачке, чтоб уходила, потому как от него все равно идиоты рождаются.

Игоря руководящие сентенции покоробили, однако он сдержался и спросил, имеет ли он право обещать Тониному мужу свободу в случае его явки с повинной.

– Пообещай, пообещай, – с необыкновенной легкостью согласился шеф. – Чего мы только не обещаем бабе, когда нам приспичит. Конечно, так сразу не отпустим. Сначала будет радиоигра, потом пресс-конференция для советских и иностранных журналистов, где он, как на духу, поведает советскому народу и народам всего мира о подрывной деятельности западных и израильских спецслужб, и только после этого можно будет ставить вопрос о свободе. Ты проверял: самолет, что он угнал, рассекречен?

– Да, теперь это уже устаревшая модель.

– Ладно. А что, думаешь, он, в самом деле, когда-нибудь придет?

– От таких женщин мужчины не уходят, а если и уходят по дурости, то обязательно возвращаются.

– Ну-ну. Смотри, не влюбись. Я тебя предупреждал…

Можно ли назвать работой то, что делал Коршунов, встречаясь с Тоней? И да, и нет. Да, потому что он исподволь, мелкими шажками двигался к поставленной цели – завоевывал доверие этой женщины. Нет, потому что внешне их встречи походили на свидания двух молодых людей, если не влюбленных, то испытывающих глубокую взаимную симпатию. Он не давил ее своей университетской эрудицией, а отыскивал в мире, простиравшемся перед ними, то, что нравилось им обоим. Это были Шопен и Рахманинов, лунная дорожка на зыбкой воде и облачко тумана над вечерней рекой, пчела на цветке подсолнуха, запах скошенной травы и еще многое-многое другое. Но игрушечная женщина Тоня, легкая и подвижная, как мотылек, тоже не теряла времени даром. Коршунов чувствовал, что она с каждым днем все глубже забирается к нему в душу, постоянно являясь там и сям среди мыслей и образов, теснившихся в его голове, несмотря на то, что он изо всех сил гнал прочь подобные видения. Это не кончится добром, думал Игорь, надо скорее проводить с ней решающую беседу. Однако Тоня первая завела разговор на тему, одинаково интересовавшую обоих.

В один из дождливых осенних вечеров Коршунов, нарушая все правила конспирации, пригласил Тоню в кафе. Там было тепло и уютно. Они ели мороженное с клубникой, пили крюшон и хохотали, рассказывая друг другу дурацкие анекдоты.

– А не сходить ли нам с тобой в кино? – предложил Игорь.

Тоня даже пискнула от радости. Оказывается, она не была в кино с момента приезда в Нефтегорск.

– Если кто спросит, с кем была, скажи, что с братом, – предупредил Игорь.

– Я хотела бы иметь такого брата.

– Я тоже не возражал бы против такой сестренки.

В кинотеатре Тоня смотрела фильм, а Игорь смотрел на Тонин профиль и проклинал тот день, когда Погодин всучил ему дело на «Изменника». Хорош чекист, думал он, втюрился в жену объекта разработки.

Он провожал ее домой пустынными переулками.

– Ты веришь в Бога? – ни с того ни с сего спросила Тоня.

– Не верю.

– Врешь. Все люди верят во Всевышнего, только боятся признаться в этом. Власть у нас такая.

– Посмотри-ка сюда!

Она поднесла к его лицу раскрытую ладошку, и он увидел крошечное распятие, снятое, по-видимому, с шеи.

– Поклянись на Кжешче Пана Иезуса, что Андрей не пойдет под трибунал, если приведу его к вам.

– Когда же ты его приведешь?

– Не знаю точно. Но скоро.

– Я не стану клясться на кресте, но даю тебе честное слово чекиста, что с ним ничего плохого не случится.

– Хорошо. Я тебе верю, – вздохнула Тоня и спрятала распятого Христа в сумочку.

Утром Коршунова послали в командировку в один из отдаленных горных районов. Вернулся он через пять дней, и сразу же направился с докладом к Погодину. Но тот не стал его слушать, а огорошил сногсшибательной новостью:

– Сдала твоя Тонька «Изменника». Раскололся мигом. Агент ЦРУ. Молодец! Будешь поощрен на самом высоком уровне.

– Сдала мужа?\' И где же он?!

– В Москве. Арестован по указанию Центра и этапирован в столицу. Понимаешь, в Штатах взяли нашего нелегала. В данный момент у Центра нет другого материала для обмена.

– Я же ей честное слово чекиста дал, что с мужем ничего не случится!

– Зачем давал слово б…ди?

– Она не б…дь!

– Все бабы б…ди!

Последнее прозвучало как непререкаемый постулат, как приказ, и Коршунов понял, что с начальником спорить сейчас бесполезно. Он горько усмехнулся в душе, вспомнив, что у Погодина есть мать, жена, дочь и две сестры.

– Наплюй и забудь, – продолжал шеф. – Дело сделано. Сегодня у тебя есть задача поважнее. В партию тебя будут принимать. Пришла твоя очередь. И быть тебе на бюро райкома в 17–00. Иди готовиться. Устав почитай, Программу, ну и что там еще. Удачи тебе!..

Коршунов явился в райком злой и взъерошенный. Порядок был такой, что сначала с ним должен был побеседовать кто-либо из секретарей. На столе у секретаря стояла банка с зернами очень модной в хрущевскую пору кукурузы. Игорю было непонятно, что должна была символизировать кукуруза в самом промышленном районе их города, и это еще больше взбаламутило его душу.

– Ты знаешь, в чем сила партии? – спросил секретарь.

Игорь медлил, ибо на подобный вопрос можно было отвечать и так и этак. И тогда секретарь взял из банки одно зернышко.

– Что можно приготовить из одного зерна?

– Ничего.

– Верно! А из целой банки?

– Кашу сварить, – догадался Игорь.

– Правильно мыслишь. Сила партии в единстве и сплоченности отдельных ее членов.

На бюро вначале все шло гладко. Игорь отвечал на вопросы уверенно, четко и подробно. Но вот настала очередь последнего, дежурного вопроса, того самого, после ответа на который кандидату вручали партийный билет.

– Поддерживаете ли вы внутреннюю и внешнюю политику партии?

– В целом – да. Но с политикой партии в области сельского хозяйства я не согласен. Могу пояснить свою позицию. Осенью прошлого года я гостил у тетки в станице. Там колхозники стояли у ларька в очереди за молоком, потому что их скот обобществили, согнали в колхозное стадо. Зимой же этот скот пришлось забить на мясо, так как для него не заготовили кормов. Теперь в станице нет ни молока, ни мяса. Все это было сделано вроде бы с целью искоренения частнособственнического инстинкта в крестьянской среде. Полагаю, что инстинкты не отменяются декретами…

– Довольно! – гневно перебил его секретарь. – Вы, молодой человек, пришли вступать в партию, а сами прёте против ее генеральной линии. Ступайте! Вы не можете быть коммунистом!

Именно этого и хотел Коршунов. Он совершенно спокойно среагировал на истерику, которую закатил Погодин.

Ты раз…бай и засранец! – кричал на него шеф. – Все знают, что Хрущев мудак, но никто не говорит этого вслух, тем более на бюро райкома. Чему тебя учили в твоем долбаном университете?! Запомни одну простую вещь: чекистов, не согласных с политикой партии не бывает. Поэтому на службу можешь больше не ходить. Наши врачи комиссуют тебя по состоянию здоровья. Напишут, что ты чокнутый, но не совсем. Одним словом, в органах работать не можешь, а на гражданке можешь. С учетом того, что ты непьющий, устроим тебя юрисконсультом на коньячный завод… Что же ты натворил?! Все управление ославил. В ЦК про это будут знать… Я тебя ценил и любил, но тут, брат, извини, ничем помочь не могу…

Погодин врал. Он не любил Коршунова как раз за этот самый красный университетский диплом и разные интеллигентские выкрутасы. Он вообще не любил людей с «поплавками», совершенно справедливо полагая, что в скором времени один из них займет его место. У самого Погодина за душой не было ничего, кроме десяти классов, фронтовой школы «Смерша» и огромного опыта оперативной работы, который часто восполнял недостаток общих знаний. Он неоднократно пытался продолжить образование, но всякий раз книжная заумь, непригодная для жизненной практики, отшвыривала его на исходные позиции. Он знал, что городом, областью и страной управляют люди, которые либо вообще нигде не учились, либо учились мало и плохо, а те, что с «поплавками», бегают у них в шестерках, и поэтому ему было вдвойне обидно, что кадровики укоряют его в недостатке образованности и косяками вербуют в органы сопляков с дипломами, хотя сопляки эти для чекистской работы вовсе не годятся. Коршунов тому пример. Он с удовольствием отобрал у Игоря пистолет, ключи от сейфа и служебное удостоверение, проводил его до выхода, крепко пожал ему руку и, пожелав успехов в труде и личной жизни, тут же забыл о нем.

Когда Коршунов перехватил Тоню на ее пути с работы домой, уже смеркалось. Он вышел из-за дерева и преградил ей дорогу.

– Холера ясна! – полыхнула Тоня. – Как ты посмел явиться мне на глаза?!

Она осыпала его градом польской брани, из которой он мало что понял. Потом перешла на русский:

– Я знаю, зачем ты все это сделал: ты влюбился в меня и посадил Андрея, чтобы я стала твоей. Но этому не бывать. Конечно, ты красивее и умнее его, но я тебя не люблю, не люблю, не люблю!!! Будь ты проклят вместе со своей дефензивой! [9]

Тут Тоня разревелась и уткнулась лицом в его куртку. Он гладил ее волосы, а дождавшись, когда она успокоится, сказал:

– Я там больше не работаю.

Тоня подняла голову и, поправляя разрушенную им прическу, удивленно спросила:

– Ты ушел из органов?

– Да.

– Из-за Андрея?

– Скорее ты тому причина. Не стану таиться: я полюбил тебя и потому хочу, чтобы вы с Андреем были счастливы. Знаешь, мне кажется, Андрей скоро вернется. Ну, на кой ляд он нужен теперь американцам? А нам с тобой не следует больше встречаться.

– Ты есть бардзо кжечшный человек, – прошептала она.

– Что такое?

– Я говорю, что ты очень хороший человек.

– Поцелуй меня, Тонечка!

Тоня расцеловала его в обе щеки, осенила католическим крестом слева направо, и они пошли молча каждый своей дорогой…

Не знаю, о чем думала в тот вечер Тоня, а Игорь думал, что если не умеешь красиво сесть, то надо лететь, пока работает мотор.

Боевик

Володя Самохин пёр на себе немца полтора часа. «Язык» попался с норовом и оказал сопротивление, поэтому пришлось хрястнуть его по башке рукояткой пистолета, после чего он превратился в безжизненный пятипудовый мешок. Когда до своих оставалось метров триста, немец обделался и стал источать ужасающее зловоние. Самое тяжелое в таких случаях – полнейшая невозможность облегчить душу матом. Самохин выдержал и это испытание. Уже занижалась заря, когда он, наконец, вместе с «языком» свалился в воронку от снаряда, где его поджидали свои. Впереди, совсем близко, темнела линия окопов. Это была передовая.

Немца положили на полянке под дубом и предприняли несколько попыток привести его в чувство. Поначалу Самохин пнул свою добычу ногой под ребро и почти дружелюбно попросил:

– Ну, вставай, хватит дурака валять!

Появился командир разведвзвода Колыванов, и Володя похвастался:

– Вот, товарищ лейтенант, на подходе к штабному сортиру взял.

Колыванов понюхал воздух, поморщился и проворчал:

– Надо было дать ему опорожниться.

– Никак нет, товарищ командир, опорожненного противника труднее брать, потому как он концентрирует внимание уже не на своей требухе, а на окружающей обстановке.

Лейтенант опустился на колени и похлопал немца по щекам. Потом подозрительно взглянул на Володю.

– Чем бил?

– Известно чем: тэтэшником.

– А надо было кулаком. У тебя что, силы в руках нет?

Прибежала медсестра Танечка, пощупала пульс «языка», приподняла у него одно веко и, вздохнув, констатировала:

– Неживой он.

Разведчиков, вернувшихся «оттуда», ругать было не положено, поэтому командир взвода усилием воли обуздал обуревавшие его чувства и тихо сказал:

– Ты вот что, Самохин, ступай поешь, отоспись, а вечером пойдешь снова.

Все знали, что сходить «туда» вторично может только Самохин и никто другой: проход в нашем минном поле для него проделали свои, а в немецком – он сам, начинавший войну сапером…

У Советского Союза врагов было навалом. И все из-за того, что в красной империи предали поруганию священный и незыблемый принцип божественного происхождения частной собственности, являющийся со времен античного мира краеугольным камнем власти голубой элиты над прочим человеческим быдлом. Страна взбунтовавшихся рабов подлежала уничтожению любыми средствами. Западные промышленники и банкиры заботливо пестовали своих выкормышей Гитлера и Муссолини, потакали во всем наглевшим с каждым годом японцам. По всему периметру советских границ бесилась эмиграция, утратившая в результате победы революции в России собственность, а вместе с нею власть. Шестая часть Земли ощетинилась штыками, готовясь к войне, а ее спецслужбы наводнили мир своей агентурой, состоявшей большей частью из стойких закаленных бойцов, которые, не колеблясь, жертвовали жизнью, когда того требовала от них Родина. Первую схватку с врагом Россия выиграла с триумфом и колоссальными жертвами. Но уже через год после окончания Великой Отечественной войны бывший премьер Великобритании Черчилль призвал Запад к новому крестовому походу против Советского Союза. Началась «холодная война», опасная тем, что на протяжении десятков лет невооруженный глаз обывателя, занятого своими повседневными делами, ее практически не замечал. Что же касается спецслужб, то их деятельность в этот период не ослабевала, а наоборот, становилась все более интенсивной и жесткой. Разведки не останавливались ни перед чем, вплоть до физического устранения противников своих стран в том или ином регионе планеты. Советская разведка совершила наиболее известные свои теракты в дохрущевскую эпоху…

Володе Самохину повезло. Он не только уцелел в кошмарном пекле войны, но и вернулся домой к родителям живым, здоровехоньким, без единой царапины на шкуре. Жизнь бурлила ключом в его богатырском теле. Хотелось скорее наверстать то, что было упущено в годы войны. Его взяли слесарем на завод «Компрессор». Одновременно он поступил в десятый класс вечерней школы, после окончания которой намеревался продолжить учебу в автодорожном институте тоже на вечернем отделении: не хотелось быть обузой родителям. А тут на горизонте подходящая девушка появилась, так что надо было думать о собственной семье.

Радужные Володины прожекты были развеяны в прах погожим апрельским днем 1947 года, когда его прямо с работы вызвали по телефону в райвоенкомат. И на кой черт я им снова понадобился, размышлял Самохин, переодеваясь, войной-то вроде пока не пахнет. Его провели прямо в кабинет военкома. Там сидел мужчина лет сорока в кожанке с холодным суровым лицом, обожженным жизненными бурями.

– Жихарев, капитан госбезопасности, – представился он, раскрывая перед Володиными глазами красную книжечку.

– Самохин, старший сержант запаса, – произнес Володя упавшим голосом.

Не было в те годы в стране человека, если не считать Сталина и Берию, у которого слово «госбезопасность» возбудило бы в сознании радостные ассоциации.

– Вот что, товарищ Самохин, – предложил между тем Жихарев, – давай не будем мешать людям, а поедем на моем джипе за город и там поговорим о деле.

Забирают, решил Володя, за что однако?.

Капитан остановил машину на обочине в укромном уголке Измайловского лесопарка. Они выбрались на узкую безлюдную грунтовую дорогу и медленно пошли рядом, обходя лужицы и колдобины.

– А что это мы грязь месим? – сказал капитан. – Айда в лес!

Они свернули на едва угадываемую тропу, при этом Жихарев пропустил Володю вперед, а сам потопал сзади, тяжело дыша ему в затылок. У капитана были прострелены легкие, о чем Володя, естественно, не ведал, и все в нем возмутилось от этого тяжелого сопения и от предчувствия скорого неминуемого своего конца. Нет, брат, не для того я войну выиграл, чтобы подохнуть ни за что ни про что народной земле! Он резко повернулся и мощным ударом кулака свалил Жихарева на землю. Сидя на прошлогодней листве, тот медленно приходил в себя, мотал головой, кашлял, плевался и матерился. В конце концов, он неожиданно разразился хохотом.

– Ай молодец, парень, будешь работать у нас!

Поднявшись, он достал из кармана тяжелый нож и протянул его Володе.

– Сможешь попасть в ту сосенку?

Тонюсенькое дерево затрепетало, словно от обиды и возмущения, когда нож вонзился в его ствол.

– Жалко, – сказал Володя.

– Кого жалко? – не понял Жихарев.

– Сосенку жалко.

– Тьфу! Нашел, что жалеть! Видишь вон там старое птичье гнездо? Попал бы в него с тридцати шагов?

– Из тэтэшника что ли?

– Не из винтовки же.

– Давайте оружие.

– Не положено, но возьму грех на душу. Держи пистолет!

Володя выстрелил, почти не целясь, и гнездо разлетелось в куски и труху.

– Хорошо, товарищ Самохин! Не утратил, значит, навыков! Ну а что касается ближнего боя, то тут я на собственной шкуре удостоверился, Молодец! Я тебя, товарищ Самохин, давно держу в поле зрения и должен заметить, что надежды мои ты пока оправдываешь.

Встреча с Жихаревым круто развернула Володину жизнь на сто восемьдесят градусов. Ему дали закончить десятилетку, после чего зачислили в кадры МГБ и определили на учебу в спецшколу, расположенную в лесу под Москвой. С женитьбой велели пока повременить, хотя против его свиданий с невестой не возражали. Курсантам спецшколы было объявлено, что их готовят для борьбы с политбандитами, террористами и диверсантами, засылаемыми в нашу страну иностранными разведками. Некоторые курсанты, в том числе Самохин, пользовались особым расположением московского начальства. С ними проводились индивидуальные занятия на конспиративных квартирах в городе. Тут Володю научили носить европейский костюм, завязывать галстук и есть, держа вилку в левой руке, а нож – в правой.

– Для чего мне это? – удивлялся он.

Ему намекнули, что, возможно, в интересах дела придется иногда и за границу выезжать. Он не догадывался, что его готовят под конкретного врага Советской власти, обитающего за кордоном.

Прошло несколько месяцев, и вот однажды на встречу с Володей вместе с Жихаревым явился незнакомый человек, представившийся майором Лященко. Беседой майор остался доволен, а в заключение сказал:

– Мы тебе решили небольшие каникулы устроить. Надо на недельку съездить в загранку для выполнения спецзадания. Конечно, ты там не один будешь. Тебе помогут, но ты – основной исполнитель. Не исключено, что в ходе операции возникнут различные непредвиденные осложнения, поэтому надо пройти еще одну проверку, хотя для тебя это чистая формальность. Ты ведь фронтовик и не одного фашиста отправил в преисподнюю…

Тут Лященко сделал небольшую паузу, закурил и с улыбочкой поинтересовался:

– Свинью сможешь зарезать?

– Я не стану резать свинью, – тихо сказал Володя.

После такого ответа его куратор Жихарев готов был от срама провалиться сквозь все пять этажей дома, где находилась конспиративная квартира.

– А курицу? – спросил он, хватаясь за последнюю соломинку.

– И курицу тоже не стану. Я, как война кончилась, зарок дал – никого живого в мирное время не убивать. Я…

– Так, товарищ Самохин, – перебил Володю Лященко, свирепо зыркнув на него, – значит, ты полагаешь, что живешь в мирное время. А разве тебе неизвестно, что по западным нашим рубежам идет война и там от рук бандеровцев и литовских «лесных братьев» ежедневно гибнут десятки мирных жителей, солдат и чекистов?

– Если пошлете меня туда, буду воевать на совесть.

– Ты нам не там нужен, а вот тут.

Майор встал, подошел к висевшей на стене карте Европы и пальцем ткнул в самую середину полотнища.

– Здесь, в Мюнхене, Франкфурте, Вене и других городах осели нынче паханы всей той сволочи, что воюет против нас на Украине и в Литве. Их оружие не нож, не автомат и гранаты, а валюта западных разведок, микрофон и авторучка.

Лященко достал из нагрудного кармана пиджака записную книжку и вынул из нее фото мужика с разбойничьей рожей.

– Ты и такого не смог бы пришить?!

– Такого, пожалуй, смог бы.

– Спасибо, уже не надо. А такого?

И он показал Володе другое фото, на котором был изображен интеллигентный старичок с бородкой. Володя засомневался.

– Безвредный вроде бы человек.

– Безвредный, говоришь? Мерзавец наипервейший! Мне с тобой, товарищ Самохин, все ясно: ежели противник мордой не вышел, значит, ты готов за милую душу отправить его на тот свет, а ежели благообразненький, так ты еще подумаешь. Боевика из тебя не выйдет. Нашему подразделению такие сотрудники не нужны. Мы ликвидируем тех, кого приказывают ликвидировать. А что теперь с тобой делать, не знаю. Отпустить тебя на все четыре стороны нельзя, потому что ты есть секретоноситель первой категории. От нас только ногами вперед уходят… Давай, Жихарев, порекомендуем его на оперативную работу.

– А что это? – робко возник Володя.

– Будешь стукачей вербовать да бумажками шелестеть. Правда, у них тоже иногда перестрелки случаются, но это больше для понта…

Через пару дней Володю перевели в другую спецшколу в другой лес, и ему пришлось вновь начинать жизнь с чистого листа.

Такую вот историю поведал мне однажды на своей подмосковной даче отставной генерал разведки Владимир Михайлович Самохин.

– На «Компрессоре» я быстро в стахановцы выбился, – закончил он, перемешивая в камине остывающие уголья. – Там мой портрет на Доске почета висел. В президиум меня сажали. Глядишь, стал бы Героем Труда или депутатом Верховного Совета. А как с завода ушел, так больше никогда нигде и никаких тебе портретов.

Впускать только рыжих

Как доехать или дойти до Клуба журналистов, в Галле в 70-е годы знал каждый. Это вовсе не значило, что жители древнего ганзейского города на Востоке Германии сверх меры почитали вторую древнейшую. Их осведомленность о местонахождении Клуба объяснялась другими причинами: в этом большом четырехэтажном здании было несколько ресторанов и ресторанчиков, каждый их которых имел свою специфику и соответствовал кошельку определенной толщины. Внизу аппетитно благоухала жареными цыплятами дешевая бройлерная, на втором этаже находились вместительный ресторан подороже и маленькая вайнштубе. О ней и пойдет речь, поэтому живописать другие достопримечательности Клуба не имеет смысла.

«Вайнштубе» трудно перевести на русский одним словом. «Винница» не подходит. Здесь изысканная кухня, хорошие вина и коньяки. Водки не подают. Цены солидные, и публика тоже солидная, состоятельная. Тут почти всегда можно найти свободное место и расслабиться на часок-друтой в атмосфере уюта, покоя и доброжелательной предупредительности, излучаемой элегантным кельнером.

Вайнштубе Клуба журналистов вмещала не более восьми столиков. У одной из стен стояло пианино. За пианино сидел старый талер Гизе, чья память хранила всю музыку мира. Мне никогда не доводилось слышать, чтобы он в ответ на просьбу сыграть ту или иную мелодию развел руками и сказал: «Das kann ich nicht» [10] . Публика относилась к старику и его консерваторской эрудиции с почтением. Многие пытались угощать тапера. Он охотно выпивал с завсегдатаями заведения, однако пьяным его никогда не видели. Гизе был со всеми одинаково ровен в обращении, весел, остроумен.

Мы иногда использовали Вайнштубе для встреч с иногородней агентурой из числа интеллигенции и деловых людей, а также для проведения других оперативных мероприятий. Об одном из них я вспоминаю всегда с улыбкой.

Надо было организовать знакомство нашего агента с объектом разработки (назовем его «Отто»), располагавшим весьма многочисленными и интересными связями на Западе. «Отто» был гурманом, меломаном и бабником. Каждую пятницу он посещал Вайнштубе с одной из своих любовниц, которую угощал ужином и музыкой в исполнении старика Гизе. Познакомиться с «Отто» было поручено агенту «Клюге», асу своего ремесла. На этот случай я позаимствовал его у берлинских коллег. В назначенную пятницу «Клюге», явившись в Вайнштубе и заказав ужин, должен был в присутствии объекта разработки затеять дискуссию на музыкальные темы с Гизе. В ходе этого спора ему надлежало преднамеренно допускать мелкие ляпсусы, на один из которых неизбежно клюнул бы «Отто». Человек тщеславный и хвастливый, он не упустил бы возможности блеснуть познаниями в области музыки перед своей дамой и сам пошел бы на контакт с «Клюге». Вот это и есть экстра-класс в оперативной деятельности. Когда же агент по своей инициативе прет на объекта, то тут налицо брак, грязная работа, достойная порицания.

За два часа до начала мероприятия я пришел в Вайнштубе ознакомиться с обстановкой. Через минуту у моего столика возник оберкельнер Рольф. Мы были с ним хорошо знакомы. Он давно сотрудничал с криминальной полицией и мне оказывал кое-какие мелкие услуги. Отношения наши носили официально-дружеский характер. Сделав заказ, я осведомился, много ли посетителей придается вечером.

– Очень много, – сказал Рольф.

– Вот как! – удивился я. – При такой погоде все должны после работы двинуть на дачи. Прогноз не предвещает дождя.

– Прогноз врет, как репортер. Правду говорит мой радикулит, – возразил кельнер. – Надвигается гроза.

И он отправился на кухню.

Радикулит никогда не обманывал Рольфа, а при плохой погоде кабаки всегда полны. Я закручинился. Если Вайнштубе будет набита битком, наше мероприятие провалится. Нам нужен оперативный простор для маневра, да и каждое слово должно быть услышано. Надо срочно что-то придумывать. А если…

– Слышал новость? – спросил я, когда кельнер вернулся с подносом.

– О какой новости идет речь? – заинтересовался он.

Надо сказать, что Рольф при всем своем внешнем лоске был весьма недалеким парнем. Его домашняя библиотека состояла из трех книг: телефонной, Правил уличного движения и Библии. Вся информация о положении в стране и мире шла к нему от клиентов. Он верил в то, что ему рассказывали, и нес услышанное дальше. Как раз на его дремучести и был основан мой расчет.

– В Стокгольме, – начал я доверительно, – завершил работу Всемирная конгресс рыжих. Решением ЮНЕСКО все рыжие заносятся в Красную книгу природы.

– Правильно, – заметил Рольф. – Рыжих не так много на свете.

– Это еще не все, – продолжал я. – Сегодняшний день объявлен Международным Днем рыжих. Не исключено, что галльские рыжие захотят отметить свой праздник в лучших ресторанах города, в том числе здесь. Учти, что среди рыжих много влиятельных людей. Будет нехорошо, если для них не найдется свободных мест.

Рольф молча разбросал по столикам таблички с надписью «Re serviert» [11] .

– Как ты думаешь, – спросил он, – уместно ли будет поздравить их с праздником?

– А вот это лишнее. Далеко не каждый из них гордится колером своих волос.

Я расплатился и на время покинул Вайнштубе. Когда я снова вернулся туда, за окном уже шелестел дождь и погромыхивало. Рольф встретил меня у входа в зал.

– Впускаю только рыжих, – похвастался он.

– Ты умный человек, шеф, – похвалил я его. – Принеси-ка мне форелей и бокал легкого вина.

Заняв место в дальнем углу зала, я осмотрелся. Прямо передо мной маячил рыжеватый затылок «Отто», любезничавшего со своей пассией. За другими столиками сидело еще несколько рыжих. Две дамы были явно крашеные. Вскоре появился «Клюге», полный, вальяжный сорокалетний сангвиник. У входа он притормозил, вытирая носовым платком пот с лысины, покрытой рыжеватым пухом, незаметно озираясь и оценивая обстановку. Затем проследовал к свободному столику, бросив на ходу таперу: «Bitte «Berliner Luft, Meistre!» [12] При этом он фамильярно подмигнул Гизе, которого видел впервые. Тот, привыкший ко всему, поднял руки над клавиатурой, и зал от плинтусов до плафона заполнила бравурная, ликующая мелодия. «Отто» оглянулся и обратил внимание на «Клюге». Игра началась.

Нормальная агентура не любит, когда оперработник наблюдает за тем, как она выполняет задание. Но «Клюге» был артистом своего ремесла. Он нуждался в публике, и этой публикой должен был стать я. Агент работал талантливо. Он все сделал на уровне мировых стандартов. Я ушел домой, когда «Клюге» уже пил на брудершафт с «Отто», а девица последнего хохотала, задыхаясь и повизгивая от острот агента.

«Клюге» позвонил мне на следующее утро и сказал только одну фразу: «Die Sashe ist gelaufeu!» На русском это означает нечто среднее между «дело в шляпе» и «процесс пошел». Забегая вперед, скажу, что разработка, начатая в Клубе журналистов, завершилась через год вербовкой источника информации на Западе.

А я спустя пару дней навестил Рольфа в его заведении. Кельнер был хмур и обслуживал меня подчеркнуто официально.

– Ты чем-то недоволен, шеф? – полюбопытствовал я.

– Скажи по-честному, для чего тебе понадобилась вся эта канитель с рыжими? – спросил он.

– Ах, ты вот о чем! Это был обычный розыгрыш. Ничего более. Прости, если обидел. Кстати, я принес тебе кое-что. Вот, взгляни-ка. Механическая бритва. Незаменимая вещь в твоем бунгало, где, если я не ошибаюсь, нет электричества.

Рольф принял подарок и рассыпался в благодарностях.

Людоед

Транспортный «Юнкерс», набрав многокилометровую высоту, крался над безбрежным лесным морем русского Севера. Стояла темная зимняя ночь. Шел декабрь 1941 года.

В пассажирском отсеке самолета сидели лейтенант абвера Хюбель и пятеро его подопечных, навербованных в лагерях для советских военнопленных и прошедших специальную подготовку в одном из учебных центров немецкой военной разведки. Это была диверсионная группа, перед которой поставили задачу хотя бы на короткое время вывести из строя Транссибку в районе Шарьи. По ней перебрасывались к осажденной Москве дальневосточные и сибирские дивизии.

Хюбель был бодр и то и дело отпускал мажорные шуточки, стремясь поднять дух у хмурых сосредоточенных парней с пристегнутыми парашютами, которым через минуту предстояло провалиться в холодную неизвестность.

Командир экипажа обеспокоенно поглядывал на приборную панель: горючего осталось мало, едва на обратный путь, а штурман все колдовал над картой.

– Мы над целью, – доложил он наконец.

– Слава Богу! Приступайте к десантированию.

Штурман и второй пилот направились в пассажирский отсек. Трое русских, перед тем как шагнуть в черную дыру открытого люка, матюкнулись, четвертый перекрестился, пятый медлил, судорожно вцепившись в скобы, приваренные к фюзеляжу.

– Ты что?! – заорал лейтенант.

– Боюсь.

Это был самый сообразительный и хитрый из агентов. Из-за ранней седины он получил кличку «Серый». Как раз ему и надлежало возглавить группу.

Хюбель дал знак штурману и второму пилоту. Те отодрали пальцы «Серого» от скоб, а лейтенант мощным пинком под зад вышвырнул русского из самолета, после чего захлопнул люк. «Юнкерс» лег на обратный курс.

Ночное десантирование непростое дело. Во время приземления один повис на дереве метрах в пятнадцати от земли. Замерзая, он долго орал и просил, чтобы его сняли, но, в конце концов, умолк и перестал раздражать остальных. Те довольно быстро нашли сброшенные вместе с ними ящики с орудием и взрывчаткой, а вот контейнера с продовольствием никак не могли обнаружить. Истоптав в безуспешных поисках десяток квадратных верст дремучего леса, умаялись и развели костер. Дико хотелось есть. «Серый» первым подал мысль насытиться мясом подвешенного. Автоматными очередями они перешибли стропы и, когда покойник свалился к их ногам, проворно раздели и расчленили труп. Жаркое, приготовленное на самодельном вертеле, оказалось неожиданно вкусным. Горячая пища вернула им самообладание. Быстро построили землянку и начали судить да рядить, как быть дальше. То, что их выбросили не туда, куда планировалось, сомнений вызвать не могло. Трущоба, в которую они попали, лежала где-то за пределами имевшейся у них карты. Разногласия между диверсантами носили чисто тактический характер: одни предлагали немедленно пробираться лесами на запад к своим, то есть к немцам, другие – ждать оттепели, а дождавшись ее, опять-таки идти к линии фронта. О явке с повинной речи не было, поскольку всех, прежде чем послать на задание, повязали кровью. В итоге решили отсиживаться в землянке до весны. Питаться предполагали дичью. Ее, однако, не оказалось в звеневшем и потрескивавшем от сорокаградусного мороза бору. Пришлось есть человечину. К закланию приговаривали слабейших. Последние двое долго боролись во тьме вонючей норы, рыча и полосуя друг друга ножами. Победил «Серый».

Обнаружили его только в апреле, совершенно озверевшего и почти разучившегося говорить. Для вышки не хватило уликовых материалов. Отмотав чудовищный срок на лесоповале, он вернулся в родной курортный городок, где четверть века торговал чебуреками на привокзальном перроне. Все любили и привечали чистенького услужливого старичка с его отменного качества продукцией. Он стал как бы визитной карточкой города.

И все-таки года брели свое. «Серый» уже начал было подумывать о вечном, но тут задули ветры перестройки, вдохнувшие в него новые, молодые силы. Он выпрямился, голос его окреп, в глазах появился живой блеск, в характере пробудились дремавшие доселе нахрапистость с настырностью. Он засуетился, забегал. Ему, фронтовику, жертве сталинизма, испытавшей ужасы Гулага, без очереди выдавали лицензии, ссужали крупные ссуды. Сегодня он владеет всеми кафе, ресторанами и ночными барами курорта. Конкурентов смёл легко и беспощадно. Его уважает и лелеет городская власть, а на прочих ему наплевать.

Однажды внук попросил «Серого» рассказать что-нибудь о войне.

– В той войне, – ответил «Серый», загадочно улыбнувшись, – каждый воевал за свое.

Больше ничего рассказывать не стал. Подумал только: «Жаль, что не родился пятьюдесятью годами позже. Времечко-то мое все впереди!»

Папаха

Папаху шили на заказ. Когда серая каракулевая красавица была готова, я установил ее рядом с цинковым ведром уборщицы тети Шуры и, убедившись в том, что папаха и ведро равны по высоте и прочим параметрам, удовлетворенно потер руки. Можно было начинать операцию.

А в это время пожилой горский эмигрант второй волны Абдул-Межид Тагиров сидел в одной из уютных кофеен Франкфурта-на-Майне и размышлял о том, как похлестче напакостить своей ненавистной и любимой родине. Из окна кофейни было хорошо видно гигантское здание бывшего концерна «Фарбениндустри», построенное еще до войны в стиле модерн. Теперь здесь размещался филиал ЦРУ в Европе. Вокруг копошились щедро финансируемые американской разведкой эмигрантские центры и организации. Цель у них у всех была одна – разрушение Советского Союза и реставрация капитализма на его территории. В те далекие времена они вовсе не были уверены в том, что эта цель может быть когда-либо достигнута. Мы были могущественной монолитной державой и боролись с ними на равных с переменным успехом.

Тагиров на протяжении долгой своей жизни неоднократно менял хозяев. В тридцатые он, будучи осведомителем НКВД, сдавал под вышку мулл и горских националистов, в сороковые перебежал на сторону Гитлера и служил поначалу в абвере, потом – в гестапо, после войны приютился под крылом Си-Ай-Эй. На нем, как говорится, негде было ставить пробы.

Тагиров принимал непосредственное участие в подготовке агентуры, засылаемой в Советский Союз. Он очень много знал, этот человек, утративший чувство причастности к земле предков. Люди КГБ вертелись вокруг него, но он быстро распознавал их волчьим чутьем и либо со смехом прогонял от себя, либо закладывал американцам, не делая при этом различий между русскими и кавказцами. Правда, иногда ему снились синие горы с бездонными расселинами мрачных ущелий, пенистые ручьи, где плескалась форель, запах кизячного дыма и вкус подгорелых бараньих шашлыков, но, проснувшись, он со злобой гнал от себя даже воспоминания о таких снах. А между тем подкатывала старость, и смутные видения юности постепенно перерастали в навязчивую манию, в звериную тоску, в неодолимое желание побывать там, где он появился на свет.

Когда я получил в свое производство наблюдательное дело на Тагирова, то, ознакомившись с ним, понял, что велось оно вяло, шаблонно, без выдумки. И у меня возникла мысль подкинуть объекту оперативного наблюдения человека в папахе, но сделать это не совсем обычным образом. Начальство мой замысел одобрило.

В группу туристов, направлявшихся в Западную Германию, был включен агент «Гарун», умный интеллигентный кавказец средних лет. Вручая ему папаху, я говорил:

– Это приманка, наживка для горской эмиграции. Вам не нужно никого искать. Они сами придут к вам. Нас интересуют настроения, намерения: и связи. Запомните: настроения, намерения и связи. Конечно, адреса и телефоны, но лишь в том случае, если сами будут давать. Никаких инициатив с вашей стороны! Все инициативы должны исходить только от них!

– Не нравится мне эта затея, – сказал «Гарун», рассматривая папаху. – Я всю жизнь ходил в шляпе. А в Европе буду вообще гороховым шутом смотреться. Да и в райком партии могут пригласить после возвращения…

– Папаху наденете, как только сойдете с трапа самолета, – перебил его я, – и будете снимать ее только ночью, перед сном. В папахе вся соль операции. А райкома не бойтесь. Мы вас прикроем… Главные сюрпризы вас могут ожидать во Франкфурте.

– Родина Гёте, – вспомнил агент.

– Правильно. Но там вам будет не до автора «Страданий юного Вертера», потому что Франкфурт – место дислокации штаб-квартиры ЦРУ и место проживания Тагирова. Знаете Тагирова?

– Слыхал.

Тагирова на Северном Кавказе знали главным образом по газетным публикациям. Знали как отъявленного негодяя и предателя.

– Вот если он к вам придет, гоните его в шею. Скажите, что не хотите рисковать служебным положением и будущим своих детей.

– А если он возьмет и уйдет?

– Значит, будем считать операцию провалившейся. А если не уйдет, тогда…

И я подробно проинструктировал «Гаруна» по всем возможным вариантам развития его контакта с объектом.

Сначала операции «Папаха» развивалась успешно. Представитель никому не известного народа в экзотическом головном уборе сразу попал в западногерманскую прессу. Вокруг него роем закружилась горская эмиграция. «Гарун» был со всеми вежлив, обходителен, дружелюбен, но не более. Близко к себе никого не подпускал. Держался с достоинством.

Трехдневное пребывание во Франкфурте прошло на удивление спокойно. Последний вечер «Гарун» провел в компании наших туристов, угощавших немецкого гида, который оказался чрезвычайно обаятельным и хорошо подготовленным в профессиональном отношении парнем. В свой номер агент вернулся поздно и застал там незнакомого пожилого человека кавказской внешности, сидевшего перед включенным телевизором.

– Кто вы? – удивленно спросил «Гарун».

– Я Тагиров, – ответил незнакомец, прибавляя телевизору громкости. – Не бойся меня. Я не сделаю тебе ничего плохого.

– Уходи! – сказал «Гарун». – В нашей группе полно кагебешных сексотов. Я не хочу рисковать…

– Постой! – отмахнулся от него неожиданный визитер. – Ты меня не интересуешь, хотя должен заметить, что законы гостеприимства ты не блюдешь. Дай-ка мне твою папаху.

Он внимательно осмотрел головной убор и вынес приговор:

– Ей не более недели от роду, и носить ты ее не умеешь. Ты похож в ней на чучело. Не позорься. Но сам по себе замысел был хорош. Приятно иметь дело с умными людьми.

– Уходи! – повторил опешивший «Гарун».

– Вот что, – продолжал Тагиров, не обращая внимания на его реплику. – Передай людям, которые тебя послали, что я готов работать на них. Мои условия: три года честного сотрудничества и спокойная старость в родном ауле. Все. Пусть шлют связника. Пароль будет такой: пускай я судьбой на заре моих дней, о южные горы, отторгнут от вас… А отзыв: как сладкую песню отчизны моей, люблю я Кавказ… Ты знаешь, чьи это стихи?

– Лермонтова, – пролепетал «Гарун».

– Молодец. Прощай.

Тагиров похлопал агента по спине и исчез.

Что было дальше, я расскажу как-нибудь в другой раз. А папаху мы подарили «Гаруну». Он сделал из нее воротник к зимней куртке, которую носил, пока я его знал.

Час крокодила

Генерал Болдин слыл остряком и балагуром. Однако острословие и балагурство были лишь маленьким элементом его имиджа. Этот дар суровый жесткий оперативник и аналитик Болдин виртуозно использовал для усыпления бдительности, как врагов, так и незадачливых партнеров по служебному общению. Впрочем, подчиненные генерала, люди в большинстве своем тертые, давно раскусили начальника и, будучи вызванными к нему на ковер, старались не терять бдительности и не попадаться на удочку…

– Лет тридцать назад, – рассказывал Болдин, весело поглядывая на Павлика Лахтюкова, только что вернувшегося из Буганды, – мне довелось присутствовать на выборах вождя одного из бугандийских племен. Вождя они выбирали на год, а потом убивали, что само по себе у меня не вызывало возражений. Любой правитель успевает за год такого натворить, что его можно за милую душу топить в нужнике. После казни вождя эти негры созывали народное собрание и бросали в толпу головной убор бывшего своего властелина. Думаешь, люди шарахались от царского венца, кто куда горазд? Вовсе нет. Такая начиналась свалка, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Визг, крик! Мелькали зады, головы, руки, ноги. Наконец, кто-то самый тупой и здоровый поднимался на ноги, крепко прижимая к животу соломенную корону, утыканную перьями попугая. И на изодранной роже сияло блаженство. Знал ведь, сукин сын, что через год его лишат жизни, а был счастлив. Вот она – власть! Говорят, что слаще ее только оргазм, жранье и отправление естественных надобностей.

Павлик засмеялся. И тут лицо шефа в единый миг стало каменным, а взгляд – ледяным. Концы, подумал Лахтюков, проглатывая застрявший в горле комок, сейчас спросит. И генерал спросил. Вопрос прозвучал неожиданно, как выстрел в тихой ночи, хотя Павлик ждал его и подготовил разные варианты ответа. Он сидел, опустив глаза и соображая, какой из вариантов пустить в ход, но вдруг ослепительно острая и ясная мысль пронзила мозг: надо рассказать правду, одну только правду. В правде спасение.

– Так кто же сочинял за тебя шифровки в Центр? – повторил свой вопрос генерал.

В Буганде уже более сотни лет правят бал англичане. Невелика страна, а грабануть тут есть что: медь, хлопок, кофе, цитрусовые и прочее. До семидесятых годов прошлого века о Буганде мало кто слышал. Она была одной из самых неприметных жемчужинок британской короны. Однако с течением времени ветры перемен задули и здесь. Несколько сот молодых людей, получивших образование в Америке и Европе, стали тусоваться вокруг резиденции генерал-губернатора и требовать независимости. Шотландские стрелки, охранявшие дворец, палили в воздух, отгоняли их.

– Патрик, – сказала однажды жена сэра Кемпбелла, английского наместника в Буганде, – эти черные собаки не дают нам спать. Надо бросить им кость, и тогда они успокоятся.

Губернатор позвонил в Лондон и получил карт-бланш на свободу действий. Из толпы борцов за независимость выдернули парня, окончившего юридический колледж в Эдинбурге, и провозгласили его президентом страны. Ребята из тусовки получили должности в структурах нового режима и разошлись. Сэр Патрик и его супруга снова могли спать спокойно. Мукека, так звали новоиспеченного президента, в первом же выступлении по телевидению столицы Буганды Сампалы заявил, что его родина будет самым демократическим государством Африки. Услышав это, сэр Патрик расхохотался. Провозглашать демократическую форму правления в стране, населенной сотнями враждующих разноязычных племен, чье развитие едва достигло стадии первобытного коммунизма, было чистым безумием.

– Зря ты смеешься, – заметила супруга сэра Патрика. – Демократия, по меткому определению учредителя известной премии Альфреда Нобеля, есть диктатура подонков. Это как раз то самое, чего заслуживают эти сукины дети.

Маленький, ушастенький, большеротый с плохо развитой нижней челюстью Мукека походил то ли на хорька, то ли на мартышку. Он не исчезал с телеэкранов, молол разный вздор и сулил золотые горы каждому бугандийцу. Очень любил слово «адекватный», которое употреблял кстати и некстати. Его никто не принимал всерьез. Никому не пришло бы в голову выполнять какие бы то ни было его указания. Страной практически управляла кучка олигархов и прохиндеев из окружения Мукеки. При нем в Буганде буйно расцвела коррупция. Все разваливалось и сыпалось и тогда англичане решили заменить диктатуру группы подонков диктатурой одного подонка. Их выбор пал на Бургабу, сержанта полка шотландских стрелков, звероподобного малого, который смахивал на гиббона, еще не решившего, спускаться ему с дерева или немного подождать. В одно прекрасное утро Бургаба был произведен в фельдмаршалы и назначен на пост главнокомандующего армией Буганды, состоявшей из двух батальонов мотопехоты и трех танков. Шотландские стрелки любили Бургабу: он хорошо играл в регби. Правда, для возбуждения в их черном друге спортивного азарта его надо было как следует шарахнуть палкой по башке, напоминавшей своей конфигурацией огромную кормовую тыкву.

– Тебе нужна моя поддержка? – спросил сэр Патрик Бургабу, отправляя его на дело.

– Не нужна, справлюсь один, – отрезал фельдмаршал.

В этот день Мукека съел на спор с президентом соседней Тарзании тридцать пирожных, которые запивал колой, и ему стало плохо. Его тошнило и пучило, но надо было ехать на телестудию, чтобы еще раз покалякать с нацией о ее благе. Глядя на жалкое чучело, кривлявшееся на телеэкране, жена сэра Патрика, женщина высокообразованная, не могла удержаться от того, чтобы не процитировать Вольтера:

– Если бы люди только знали, какие ничтожества ими управляют!

Тут за спиной Мукеки появился Бургаба. По экрану поползли полосатые волны, потом из их пучины возник старый негр, выстукивавший на там-таме боевой танец племени нвамба.

– Свершилось, – сказал сэр Патрик. – И это правильно, либо демократия есть ни что иное, как одурачивание народа при помощи народа.

Немного тоталитаризма Буганде то же самое, что инъекция антибиотика человеку, чей организм поражен гангреной.

Увидев за своей спиной звероподобного фельдмаршала, Мукека сразу все понял и попросил:

– Не убивай меня. Дай мне возможность уехать в Тарзанию. Я клянусь, что никогда не вернусь в Буганду.

– Нет! – сказал Бургаба. – Ты умрешь сейчас. Пробил час крокодила.

Крокодил был тотемом его племени. Бургаба, перерезал президентскую глотку, нацедил полный пивной фужер хлеставшей из сонной артерии крови и стал пить ее, смакуя, мелкими глотками. Затем вспорол Мукеке брюхо, достал печень и откусил здоровенный кусок, который тут же выплюнул.

– Shit! (Дерьмо! – англ. ) Цирроз! Он же выжирал по две бутылки бренди в сутки, поганец!

Трех танков вполне хватило Бургабе для прекращения бессмысленной, по его мнению, деятельности парламента. Архиепископа и Верховного судью он пристрелил лично. На закате дня Бургаба в набедренной повязке и боевой раскраске с копьем в одной руке и Библией в другой присягнул на верность британскому народу и объявил себя царем людей, животных, птиц и рыб. А вечером, на приеме, устроенном в его честь столичной элитой, Бургаба прилюдно трахнул жену лидера местных либералов и заявил что с демократией в Буганде покончено навсегда. Сэр Патрик и его супруга нахохотались от души.

Самолет с Павликом Лахтюковым на борту приземлился в аэропорту Сампалы за сутки до государственного переворота, на который сначала мало кто обратил внимание. Такое в Африке повседневная обыденность. Павлик сам попросился в Буганду. Он был молод, здоров и хотел самоутвердиться на очень непростом участке разведывательной деятельности. Конкурентов у него не было. В забытую людьми и богом страну с ужасным климатом ехать добровольно никто не стремился.

Резидентура в Сампале сидела под крышей советского посольства с весьма ограниченным контингентом сотрудников, и назвать резидентурой ее можно было с огромной натяжкой, ибо состояла она из двух человек – резидента и шифровальщика. Двадцатисемилетнему Павлику Лахтюкову его новое положение очень льстило. Пожилой шифровальщик Алексей Петрович быстро осадил его наступательный пыл.

– Ты не вздумай заниматься тут агентурной работой, – предупредил он. – Главная твоя задача не подхватить какой-нибудь хитрой болезни и уберечь ребенка от глупых крокодилят, которые иногда забираются в сад нашего коттеджа. До голубого Нила-то рукой подать.

– Ну, нельзя же совсем ничего не делать, – неуверенно пробормотал Павлик.

Тут он вспомнил дружка Серегу Соловьева, который узнал о революции в стране пребывания из сообщений местного радио, а вовсе не от секретных источников, за что был вышвырнут из разведки со строгим выговором по партийной линии. От полного разгрома его спасло лишь то, что революция оказалась просоветской. Вот если бы я, размышлял вслух Серега, стоя у проходной объекта в Ясенево, за недельку до переворота отбил депешу в Центр о том, что мною там-то и там-то созданы предпосылки для прихода к власти просоветского режима, я был бы сейчас увешан наградами от уха до уха, да и в звании повышен.

– Пей много виски с белыми журналистами. Они тебе все и расскажут, – посоветовал Павлику Алексей Петрович. – У тебя печенка в порядке?

– Не жалуюсь.

– Значит, сдюжишь.

Предшественник Павлика не передал сменщику ни одного агента. То ли всю его агентурную сеть скормили крокодилам, то ли негры после воцарения Бургабы ударились в панику и побоялись выходить на обусловленные встречи.

Павлик пил много виски с белыми журналистами, но от этого было мало проку. Белые братья не владели информацией, поскольку бугандийцы шарахались от них, как от чумы. При Бургабе любой туземец, вступивший в контакт с белым или желтым, исчезал бесследно в течение суток. Между тем Центр требовал информации. Павлик затосковал и начал пить много виски сам с собой. Жена его, увидев, что муж потихоньку спивается, встревожилась не на шутку. Надо было спасать любимого Павлика.

Бургаба за границу не ездил. Впрочем, однажды он смотался в Англию, никого не предупредив об этом.

– Чем мы обязаны вашему визиту? – обратилась к нему королева в Букингемском дворце.

– Видите ли, ваше величество, – ответил царь людей и прочей твари, – в Бурганде так трудно найти туфли четырнадцатого размера.

– Где же ваша супруга? – полюбопытствовала королева.

– Она приболела, ваше величество.

За несколько дней до этой беседы Бургаба зарезал любимую жену, расчленил ее и велел приготовить себе жаркое из филейных частей ее тела.

– Не слишком ли он одиозен? – спросил у сэра Патрика Кэмпбелла британский премьер, когда Бургаба отошел в сторонку.

– Но ведь это оплот антикоммунизма в Центральной Африке! – возразил генерал-губернатор.

Сказать по чести, сэра Патрика не только коробило, его корежило, когда Бургаба демонстрировал ему огромную морозильную камеру, набитую отрубленными головами своих врагов. Но что поделаешь? Интересы короны и капитала испокон веков доминировали в британской политике над ценностями божескими и человеческими. За короткое время своего правления Бургаба расстрелял, обезглавил и просто скормил крокодилам более полумиллиона соотечественников…

Генерал Болдин, начиная гневаться и выходить из берегов, снова спросил уже на очень повышенных тонах:

– Так кто ж писал за тебя шифровки в Центр?

– Нина, – прошептал Павлик.

– Жена, что ли?

– Жена.

– А откуда же взялись все эти ценные источники: «Лев», «Какаду», «Слон», «Зебра» и прочие?

– Источники не блеф. Они были.

– Говори, я слушаю…

Нина Лахтюкова восторженно приветствовала загранкомандировку мужа. Выпускница института Азии и Африки, специалист по всему комплексу политических и экономических проблем Центральноамериканского региона, кандидат наук, она мечтала написать монографию об одной из стран черного континента, и вот судьба подарила ей такой случай. Однако уже в первый день пребывания в Сампале радужный настрой сменился животным ужасом. Она увидела, как метровый крокодиленок, переваливаясь на коротких ножках, быстро крадется к ее трехгодовалому сынишке, игравшему на лужайке перед их коттеджем. Нина схватила с плиты раскаленную сковороду и со всего размаха ударила ею безобразную рептилию по носу. Нос самое чувствительное место у нильских гадов. Крокодиленок недовольно подрыгал хвостом и обратился в бегство. С той минуты Нина не отходила от ребенка. Она была женщиной мужественной, решительной, способной на поступок. Заметив, что ее горячо любимый Павлик становится алкоголиком, Нина провела с ним «душевную» беседу, которую завершила такими словами:

– Я буду заниматься разведкой, ты же станешь охранять Виталика, кормить его и укладывать спать. А о спиртном забудь, иначе всем нам крышка. Усек?

– Усек.

Нина взяла большую хозяйственную сумку и отправилась на знаменитый и роскошный сампальский рынок, который стал главным полем ее деятельности на ближайшие месяцы и годы. Сампальский базар был единственным во всей Буганде местом, где белый мог общаться с черным, не подвергая последнего смертельной опасности. Здесь, копаясь в грудах экзотических овощей и фруктов, разглядывая диковинных рыб, выловленных в огромном озере, носившем имя королевы Виктории, любуясь мастерски выполненными поделками народных умельцев, бранясь с жуликоватыми торговцами, она смогла установить круг лиц, располагавших родственными и иными связями в окружении Бургабы. Доверчивые болтливые туземцы полюбили молодую, красивую, веселую и простую в обращении белую леди, безупречно владевшую английским языком, который в Буганде до сих пор является государственным. Эти аборигены со временем и превратились в тех ценных источников, о которых генерал Болдин спросил Павлика. Недостающие факты и фактики самозванная разведчица черпала из иностранной прессы, а также из болтовни с женами английских и американских дипломатов. Крупицы и обрывки сведений, собранные воедино, превращались в ценную информацию, на основе которой можно было делать выводы и прогнозировать. Шифровки, исполненные Ниной, отличались не только лаконичностью и изяществом стиля. Там просматривались прекрасное знание оперативной обстановки, глубина суждений и умение анализировать сложнейшие хитросплетения геополитических интересов великих держав в Экваториальной Африке.

– Ишь ты! – удивлялись в Центре. – Ведь простым каменщиком начинал свой жизненный путь, а пишет так, будто он академик в седьмом поколении.

– Вернется, назначу его начальником направления, – пообещал как-то Болдин.

И вот режим Бургабы рухнул. В этом была прежде всего заслуга Нины. Именно она подсказала Центру идею науськать на Буганду просоветскую Тарзанию, чья армия насчитывала несколько вполне боеспособных дивизий. Однажды на рассвете тарзанийские войска вторглись в Буганду, а уже в полдень повелитель народов, зверей, рыб и птиц слинял в Эмираты.

Тут пришла пора Павлика возвращаться в Москву. Его встретили как триумфатора. Однако отчет о командировке надо было все-таки писать, а Павлику было легче построить дом, чем сочинить поганую бумажку. Открыжив галочками орфографические ошибки и расставив запятые в жалкой павликовой стряпне, Болдин сразу смекнул, в чем дело, и вызвал незадачливого опера на ковер. Дальше было то, о чем я уже рассказал выше.

Павлика Лахтюкова турнули из разведки и устроили на хорошую должность в Минмонтажспецстрой. Нину взяли в информационно-аналитическое управление ПГУ, навесив на ее хрупкие плечики майорские погоны. Сейчас она уже полковник.

Недавно я прочел в одной из газет о смерти Бургабы. Эта скотина подохла от сифилиса, дожив до восьмидесяти лет.

В конце концов, «каждому да воздастся свое» – гласит древняя библейская мудрость.

Нейтрализация противника

В России тоска зеленая, в Африке она цвета виски. Начинающий разведчик Павел Лахтюков понял это месяцев через пять после того, как Бургаба, совершив государственный переворот, стал президентом Буганды, небольшой забытой людьми и Богом страны, которая в силу своего выгодного географического положения занимала видное место в стратегических замыслах спецслужб, копошившихся в Центральной Африке.

Реформаторская деятельность Бургабы сопровождалась массовым истреблением населения вверенного ему государства. Впрочем, какие реформаторы обходятся без этого? В первую очередь президент расстрелял, обезглавил и скормил крокодилам всех лиц, замеченных в контактах иностранцами. Таким образом, в числе прочих была уничтожена вся агентура иноразведок, а Павлик и его коллеги из США, Великобритании, Франции, Китая и иных держав так называемого цивилизованного мира практически остались без работы. За месяц описываемых событий из европейской, американской и азиатской колоний бесследно исчезли несколько дипломатов, чей окрас кожи не соответствовал представлениям Бургабы о чистоте человеческой расы. Президент, объявивший себя повелителем людей, зверей, птиц и рыб, не любил чужаков, обожал все черное и твердо верил в лучезарное негритянское будущее планеты.

Главы цивилизованных стран, не разделявшие философских воззрений Бургабы, приняли решение об эвакуации своих представительств. Само собой, убыли и семьи дипломатов. В советском посольстве остались временный поверенный, старик-шифровальщик Алексей Петрович да Павлик Лахтюков. В других посольствах дела обстояли точно так же. Тем не менее, Центр продолжал занудно бомбить Павлика шифровками, которые предписывали либо локализовать, либо нейтрализовать деятельность противника в Центральноафриканском регионе. Человек, сочинявший в Москве эти депеши, был хорошо осведомлен о несостоятельности Павлика, он не ждал от Лахтюкова какой-либо реакции на свои указания. Он просто исполнял служебный долг.

Когда уехала любимая жена Нина с сынишкой, Павлик впал в полное уныние. Нина была умной, блестяще образованной женщиной. Она закончила институт Азии и Африки, владела английским языком. Из болтовни с женами обитателей дипломатического квартала столицы, из местных газет, а также на городском рынке Нина черпала информацию, которая получала положительные оценки Центра и помогала ее мужу держаться на плаву.

Проводив семью, Павлик приготовил яичницу из страусиного яйца, запил ее молоком кокосового ореха и, прихватив бутылку виски из брошенной без присмотра посольской кладовой и длинную белую похожую на наш батон булку, упакованную в целлофан, отправился на крутой берег Голубого Нила, который задумчиво и чинно нес свои волны мимо посольского парса. Тут у Павлика было любимое местечко. Он сел на траву и закурил. Никто не обращал на него ни малейшего внимания. Здесь к нему привыкли. Семиметровый питон Толик, обвив могучий ствол, мирно переваривал очередного кролика, и если бы не оранжевое пятно на плоской Толиковой голове, то питона можно было бы принять за лиану. Наверху в густой кроне повисла мордой вниз худосочная мартышка Иришка. Она медленно раскачивалась, баюкая саму себя. Внизу, совсем недалеко от берега, на ослизлой грязной коряге возлежал крокодил Геннадий, погожий на чучело древней рептилии из зоологического музея. Имена животным дал Павлик. Это было нужно ему для общения, но общался он главным образом с Геннадием, поскольку тот валялся прямо под ногами и постоянно находился в поле зрения.

Павлик отпил несколько глотков из бутылки и, разломив батон пополам, стал обильно поливать хлебный мякиш коричневатой жидкостью. Затем размахнулся и швырнул пропитанный алкоголем кусок булки крокодилу. Геннадий с ловкостью циркача поймал подачку и мгновенно проглотил ее, обнажив при этом мощные желтые зубы.

– Вот что я тебе хочу сказать, друг Геннадий, – начал Павлик, сделав еще пару булей, – чем меньше человек значит, тем больше он хочет. Если человек не значит ничего, то он хочет все. Это, между прочем, я о твоем крокодильем президенте говорю. Ты слушай меня, слушай! Крокодил ведь тотем его племени…

Геннадий слушал внимательно. Он давно стал собутыльником Павлика, который честно отдавал приятелю половину своего виски. Когда бутылка пустела, Павлик раздевался, прыгал в теплую, будто подогретую, воду, плыл к Геннадию и нежно гладил его по спине, напоминающей тротуар, вымощенный керамической плиткой. Сегодня однако до этого дело пока не дошло.

– Хэлло, Пол! – услышал Павлик за своей спиной.

Он оглянулся и увидел цээрушника Юджина Скотта, работавшего под крышей американского консульства. Они познакомились на одном из приемов в президентском дворце, когда все миссии еще нормально функционировали. Скотт как раз и был тем самым противником, деятельность которого предписывал нейтрализовать Центр. Ага, злорадно подумал Павлик, значит, и тебя тоска пригнала к мартышкам.

Американец принес с собой холодильную камеру, где вперемежку с замороженными пакетиками какой-то жидкости лежали снедь и выпивка.

– Угощайся! – дружелюбно предложил Юджин. – Что нам теперь делать? Одни остались.

Он открыл банку тушенки, наполнил пластмассовые стаканчики и протянул Павлику вилку, тоже пластмассовую. Они выпили и закусили.

– Что делать будешь? – поинтересовался.

– А ты?

– Пока не знаю.

И тут Павлика осенило.

– Может, на нас работать станешь? – спросил он, сам пугаясь сказанного.

– А сколько будешь платить? – не поведя бровью, осведомился Скотт.

– На советской разведке еще никто не разбогател, – объяснил Лахтюков. – Наши люди работают ради идеи. Иногда, конечно, приплачиваем, но немного.

– Да ну тебя! – обиделся американец.

– Я думал, ты деловой человек…

Он плюнул в воду и швырнул крокодилу пустую банку из-под консервов. Геннадий поймал жестянку, но тут же выбросил ее из пасти, недовольно дрыгнув хвостом.

– Вкусная была тушенка, – заметил Павлик. – Но чересчур жирная.

– Все лучшее в этом мире, приятель, либо преступно, либо аморально, либо ведет к ожирению … Послушай, Пол, а почему бы тебе не стать нашим агентом. Си-Ай-Эй хорошо платит. К тому же в будущей войне мы все равно разобьем вас. У США огромное преимущество в высокоточном оружии. Мы научим вас воевать.

– А мы вас воевать отучим, – огрызнулся Павлик.

– Посмотрим. Однако мое вербовочное предложение остается в силе! Тут Лахтюков скрутил большую дулю и сунул ее под нос американцу.

– Что это? – удивился Скотт.

– По-нашему, кукиш, по-вашему, кьюкиш.

– Кьюкиш? Я знавал в Англии одного лорда с такой фамилией. А в Германии при помощи этой комбинации из пальцев проститутка приглашает к себе мужчину.

– В России при помощи этой комбинации женщина дает отлуп своему ухажеру.

– Надо же! Один жест и такие разные значения. О! Теперь я понимаю Нуриева.

– При чем здесь Нуриев?

– Выступал он однажды со своей труппой в Западном Берлине. Был уже стар и слаб. Уронил партнершу. Та грохнулась на доски. Публика возмущенно загудела. Тогда Нуриев вышел на авансцену и показал зрителям эту самую комбинацию. Видимо, таким образом он хотел проститься с публикой. Больше Нуриев не танцевал.

Павлику надоело слушать этот треп. Он скинул бейсболку, тенниску и шорты, сиганул в Голубой Нил и саженками поплыл к Геннадию. Похлопал крокодила по спине, сказал ему пару ласковых слов и вернулся на берег. Взглянув на американца, наблюдавшего за его действиями с восхищением и страхом, ухмыльнулся.

– Ну что, слабо?

– Не знаю … Если он ручной …

– Конечно, ручной. Это же мой кент. Шесть ящиков виски вместе выжрали!

Скотт начал раздеваться, помянув при этом своих предков, которые были лихими ковбоями и не боялись самого дьявола. Он поплыл кролем, а кроль самый быстрый из стилей плавания. То, что произошло потом, заставило Лахтюкова секунд на двадцать окаменеть от ужаса. Крокодил стремительной ракетой взметнулся над корягой, схватил американца поперек туловища и скрылся в глубинах великой реки …

– Вечная память, – прошептал Павлик, крестясь, как учила в детстве бабушка. – Пусть земля ему … Стоп! Какая земля?! Пусть вода … Нет! Какая вода? Пусть Генкино брюхо будет ему пухом. Тьфу, что за напасть такая! Стихи ведь сложились!

Питон Толик похлопывал хвостом по лиане. Мартышка Иришка, перевернувшись мордой вверх, истерично верещала, информируя животный мир о случившемся.

Лахтюков сел, обхватив колени руками, и стал тоскливо глядеть на Голубой Нил. Геннадий вернулся через полчаса и как ни в чем не бывало разлегся на коряге.

– Сволочь ты и подонок! – сказал ему Павлик. – Что ты, что твой президент – все вы одним миром мазаны! Хрен я завтра дам тебе выпить. И послезавтра тоже.

Он встал и поплелся к посольству. Но тут-то и пришло озарение или точнее осенение. Выхватив из рук Алексея Петровича чистый шифровальный бланк, Лахтюков начертал: «Сегодня, в 16 часов 28 минут по Гринвичу полностью нейтрализована деятельность главного противника в Буганде».

Москва будто ждала этого сигнала. На другой день войска просоветской Тарзании вторглись в Буганду. Режим Бургабы пал, а сам повелитель людей, зверей, птиц и рыб драпанул в Эмираты. Обстановка в стране быстро нормализовалась. В штатном режиме заработали дипломатические представительства и спецслужбы. К Лахтюкову вернулась семья, а Павлик к очередному празднику Октябрьской революции был награжден орденом Дружбы народов.

Р.S. Дорогие читатели! Хотите верьте – хотите нет, но факт действительно имел место в одной из африканских стран.

Предатель

В один из апрельских дней 1965 года меня вызвал начальник отдела полковник Прядко и объявил с усмешечкой, что в связи с празднованием двадцатилетия Победы обком партии велит нам, чекистам, найти в архивах свежего героя для прославления его в областных средствах массовой информации. Старые, записные герои, дескать, публике приелись. Нужен новый.

– По-моему, КГБ не самое подходящее место для поиска героев, – засомневался я.

– Не скажи, – возразил многоопытный Прядко. – Сходи в учетно-архивное отделение к Семикову и попроси его подумать на эту тему.

Ровно через сутки Семиков вручил мне замызганную папку с обгоревшими углами толщиной не более половины сантиметра. Документы этого дела были исполнены карандашом, а карандаш, как известно, гораздо надежнее чернил, поэтому текст сохранился весь до последней буковки.

– Партизанская летопись, – пояснил архивариус. – Ты поаккуратнее с этими бумагами. Несколько лет они хранились в экстремальных условиях и частично истлели. Рассыпаться могут.

Я поднялся в свой кабинет и стал читать…

Сержант Иван Канаичев попал в немецкий плен в котле под Вязьмой. Немцы нашли его в воронке от разорвавшегося снаряда безоружного, полузадохнувшегося от страха и гари. Он покорно поднял руки и похромал под конвоем туда, где темнела за наспех сооруженной оградой громадная масса таких же горемык, как он. Через несколько часов страх сменился жаждой и голодом, однако им не давали ни воды, ни пищи.

Сначала немцы провели обычную селекцию: отобрали и пустили в расход всех евреев, комиссаров и коммунистов. Затем они сформировали команду из наиболее здоровых и крепких пленных, способных выполнять тяжелую работу. В эту команду и попал Иван, потому что был он мужиком сильным, выносливым и жилистым. Под присмотром немцев они восстанавливали мост, разрушенный войной. Воды было много, а питаться приходилось овощами с заброшенных колхозных полей.

По окончании работ конвойные устроили себе развлечение: положили посреди небольшой изумрудной лужайки несколько караваев хлеба да пару здоровых кусков сала – ешьте, мол, на здоровье. Когда изголодавшиеся люди бросились к пище, на лужайке земля поднялась дыбом: все пространство вокруг хлеба с салом оказалось плотно заминированным. Немцы едва не полопались от хохота. Иван тогда чудом уцелел. Взрывом его шмякнуло о дерево и повалило на землю. Поднялся с земли уже не жалкий покорный раб, а человек, заряженный ненавистью к оккупантам и готовый к борьбе с ними.

Потом был концлагерь в Польше. Иван пытался бежать. Его травили собаками, поймали, сняли штаны и били палками по заднице до тех пор, пока она не превратилась в кровавый бифштекс. Иван снова выжил и еще больше укрепился в своей ненависти к немцам.

Летом сорок второго в их лагерь пожаловал эмиссар генерала Власова с целью вербовки добровольцев в Русскую Освободительную Армию. Иван первым вышел из строя и потому был назначен заместителем командира взвода. Напялив на себя новенькую немецкую форму, прицепив к рукаву повязку с надписью «РОА» и впервые за много месяцев наевшись до отвала, он принял твердое и окончательное решение в первом же бою перебежать к своим. Однако немцы не были дураками и власовцев в боях против частей регулярной Красной Армии не использовали. Воевали власовцы в основном с партизанами в оккупированных гитлеровцами странах Европы на всей огромной территории от Нормандии до Днепра. Ивану повезло: его батальон направили на Украину. Там он довольно быстро выследил мальчишку-связного, то и дело мотавшегося из села в лес, поймал его за шиворот и заставил показать дорогу в партизанский отряд. Нельзя сказать, что партизаны приняли его с распростертыми объятиями. Дело обстояло как раз наоборот. Начальник контрразведки Дрозд, у которого власовцы за неделю до этого сожгли дом, где жили его родители, настаивал на немедленной казни «фашистского провокатора». Командир отряда Бутенко либеральничал и предлагал организовать жесткую проверку перебежчика. Спорили долго и, наконец, Ивана позвали в штабную землянку, чтобы объявить его судьбу.

– Вот что, гражданин Канаичев, – сказал Бутенко, – не верим мы тебе. Ты бросил оружие на поле боя, добровольно сдался в плен врагу, воевал против нас под проклятым трехцветным флагом предателя Власова…

– Я не воевал против вас.

– Так это ты просто не успел. Руки не дошли. А друзья твои успели.

– У меня к немцу нена́висть.

Иван произнес слово «ненависть» с ударением на втором слоге. Дрозд зло усмехнулся:

– Нена́висть, говоришь, – процедил он сквозь зубы, передразнивая Ивана. – С чего ж это ты так возненавидел благодетеля твоего? Он тебя накормил, одел, а ты…

Иван не стал распространяться насчет ужасов и унижений немецкого плена. Он спустил штаны и повернулся к начальству израненными ягодицами.

– Ага! – обрадовался Дрозд. – Значит, ты решил мстить ворогу за свою поруганную жопу? Чуешь разницу между тобой и нами? Мы ведь за поруганную Родину нашу мстим!

– Я буду глотки им рвать, вот увидите! – почти взмолился Иван. – Дайте мне другую одежду!

Дрозд расхохотался.

– Нет, друг, ты нужен нам именно в этой одежде…

Воевал Иван Канаичев в отряде «Смерть фашизму» два года и воевал доблестно. Из его партизанских характеристик следовало, что он был трижды награжден боевыми орденами. Летом сорок четвертого получил тяжелое ранение в грудь, заслонив собой командира от пули фашистского снайпера, после чего его перебросили на Большую землю, а вылечив, признали негодным к воинской службе.

Иван вернулся в родной Нефтегорск и устроился шофером на мясокомбинат, где работал еще до войны. Кадровик, читая его автобиографию и анкету, хмыкал и тряс головой.

– Черт знает, что ты есть за человек. И нашим, и вашим служил. Ну ладно, предприятие у нас несекретное. Работай, а там поглядим.

Неизвестно, каким путем из отдела кадров утекла информация о том, что Канаичев служил у Власова. Кличка Власовец прочно закрепилась за ним. Коллеги-шофера его сторонились и общались с ним лишь в случаях крайней необходимости, а уж о том, чтобы выпить вместе пива после окончания трудового дня, вообще не могло быть и речи. Друзей у Ивана не было. Однажды он сделал отчаянную попытку реабилитировать себя в глазах коллектива: надел пиджак с наградами и явился в нем на праздничный вечер в заводской клуб. Его встретили изумленными взглядами.

– А пиджачок-то, видать с чужого плеча, – брякнул кто-то за спиной. – Ишь вырядился, предатель!

После этого случая Иван окончательно замкнулся в себе и озлобился, а кольцо отчуждения вокруг него стало еще шире. Он чувствовал, что люди его побаиваются, и начал испытывать стеснение от своего высокого роста и огромной физической силы. Иван знал: его не выгоняют с комбината только потому, что водитель он классный, безотказный и практически непьющий. Так прошло двадцать лет.

Все эти детали послевоенной жизни Канаичева я узнал из установки, которую срочно сделал для меня Седьмой отдел нашего управления. В областной газете «Нефтегорский рабочий» у меня был приятель – лихой репортер Яша Бергер. В последний день апреля, вечером мы с Яшей купили бутылку водки, пару бутылок пива, кое-какую закусь и отправились прямиком в дом Ивана Канаичева.

Конечно, пришлось представиться и предъявить ему удостоверения. Само собой, Иван не выразил радости по поводу нашего неожиданного появления, однако в дом пригласил и за стол усадил для беседы. Когда же я разложил перед ним изъятые из дела желтые листки партизанских характеристик, хмурое с крупными чертами лицо Ивана, будто вырубленное из серого камня, сначала посветлело, потом просияло.

– Сохранили! Вот же она, подпись Федора Бутенко, командира нашего! Все доподлинное. Ой, спасибо вам, ребята, спасибо!

Я не стал разъяснять ему, что листочки эти КГБ хранил лишь только потому, что он – бывший власовец. Мы выпили за знакомство, потом я спросил, почему Федор Бутенко заканчивал все характеристики одной и той же странноватой фразой: «Своими руками уничтожил столько-то фашистских гадов». В общей сложности выходило, что Канаичев порешил пятьдесят два гада.

– Почему он писал «своими руками», а не просто «уничтожил»?

Иван снисходительно улыбнулся.

– Они мне поверили после того, как увидели меня в деле, и стали в разведку посылать и отпускать вроде как на вольную охоту. Я приносил командиру солдатские книжки и оружие, а он вел учет. Аккуратнейший был человек. До войны бухгалтером работал. Я нападал на одиноких немцев, которые отбились от войсковых колонн, или на часовых по ночам. Разбивал им головы о срубы изб, душил их, шейные позвонки ломал.

Тут Иван поднял над столом свои огромные лапы и показал, как повертывал голову фашистского гада на сто восемьдесят градусов.

– А то у меня еще ломик был. Так я этим ломиком немца оглаушу по каске, потом, словно таракана, пришпандолю его к земле и гляжу, как он подыхает. Гляжу и думаю: «Пей, русская земля, вражью кровь. Пей, родимая, набирайся силы».

Честно сказать, у меня от Ивановой исповеди стало жутковато на душе, и я подумал, что человек, который не прошел через войну и плен, вряд ли понял бы его. В то же время мне на ум пришла мысль, что если бы каждый наш солдат уничтожил столько врагов, то война окончилась бы летом сорок первого.

– А тех немцев, которых я убил в боях, – продолжал Иван, – командир не считал. Как их сосчитаешь?

– Товарищ Канаичев, – перебил его Яша, – наденьте ваш пиджак с орденами и медалями. Я хочу вас сфотографировать.

Иван достал из шифоньера заветный пиджак, надел его, и Яша сделал насколько снимков с разных точек, озарив комнату вспышками блица.

– Ты только не пиши, что я у Власова служил, – попросил Иван. – Я ведь только три недели у него…

– Ладно, не буду, – пообещал Яша.

Седьмого мая «Нефтегорский рабочий» вышел с большим портретом Ивана Канаичева на первой полосе. Заголовок статьи «Герои живут среди нас» не блистал оригинальностью, но сама статья была написана хорошо, от души. С утра газету продавали во всех киосках, Иван смотрел на нас со всех газетных витрин, когда мы с Яшей отправились к нему поздравить с наступающим праздником. Мы тогда еще не знали, что в тот день изумленные рабочие мясокомбината рвали эту газету из рук друг у друга, читали ее вслух, подходили к Ивану, чтобы похлопать его по спине и сказать ему добрые слова, а секретарь парткома велел на завтра явиться при всех регалиях, потому как он будет сидеть на торжественном собрании за столом почетного президиума.

Иван плакал, разливая водку, и пытался поймать наши руки, чтобы поцеловать их, а мы с Яшей прятали руки за спины.

Я подумал тогда, что человеку для полного счастья нужен в сущности один пустячок – малая толика человечности.

Вербовка на идейной основе

Разведка, несмотря на свою таинственность и засекреченность, во все времена была точным сколком общества, ее породившего и ею же обслуживаемого. Советская разведка эпохи застоя не являлась исключением из этого правила. В семидесятые-восьмидесятые годы в организме красной империи уже копошились трупные черви. От гниющей головы сильно пованивало. Гангрена быстро поражала все государственные структуры, не исключая спецслужб, где наличие влиятельных связей стало, как и повсюду, почти непременным условием получения престижной должности, а значит, и повышения в воинском звании. В разведке доморощенные острословы разработали принципы волосатой руки, косяка и струи, в соответствии с которыми осуществлялась кадровая политика. Ребят со связями почему-то называли «блатными зямами», хотя люди эти не могли иметь никакого отношения к еврейской нации по той простой причине, что евреев в советские спецслужбы не брали. Блатные тихо презирали бессвязных, последние в свою очередь сильно недолюбливали блатных. Не знаю, как в спецслужбах решается кадровый вопрос теперь, но, принимая во внимание высокую степень коррумпированности власти и всего общества, полагаю, что дела там обстоят по-старому, если не хуже…

Игорь, он же Гоша Ванюшкин, был смазлив, кудряв и спортивен. Его любили отец с матерью, а также жены, своя и чужие, да и судьба была к нему благосклонна с колыбели: он оказался единственным ребенком в элитной, хорошо обеспеченной семье. Его высадили в жизнь, как высаживают из теплицы в хорошо удобренную грядку любимый помидор. Высадили и не сводили с него глаз, дабы с ним не приключилось какого-нибудь лиха. После окончания Института восточных языков и женитьбы на некрасивой, но породистой девочке отец Игоря собрал семейный совет, на котором обсуждался один единственный вопрос: кем быть. Папа полагал, что Гоше самое место во МИДе, мама же считала, что Внешторг, хоть и прозаичнее, но доходнее. Победила, как всегда мама, но тут Гоша вдруг выдал такое, что родители даже привстали с дивана, на котором сидели рядышком, а помалкивавшая доселе жена тихо ойкнула.

– Хочу стать разведчиком!

Спроси у Гоши сегодня, зачем он тогда брякнул это, вряд ли ему удалось бы вспомнить, каковы были побудительные мотивы такой опрометчивости: то ли желание разыграть семью, то ли блажь, то ли стремление самоутвердиться, то ли на подвиги потянуло, а может, на приключения. Во всяком случае, прыжок был выполнен, двухметровая высота взята, и он завис над планкой, ожидая реакции публики.

Первой пришла в себя мама:

– Ты сдурел, сын мой, – сказала она. – Вон их сколько сидит, разведчиков-то. Не успевают менять!

Папа, который ни разу в жизни, ни в чем не согласился с женой, был вынужден принять сторону сына.

– Это нелегалы да черная кость сидят. Наш сидеть не станет. У него будет диппаспорт. Опять же разведчики все работают из-под крыши: они те же дипломаты и внешторговцы, только с двойным дном.

Гоша ухмыльнулся и обратился к жене:

– А ты что молчишь? Быть мне разведчиком аль не быть?

– Как решишь, Гошенька, – ответствовала юная супруга, опустив глаза долу.

Она была влюблена в мужа и никогда ему не перечила.

На другой день папа позвонил Пал Палычу, Пал Палыч – Иван Иванычу, тот еще кому-то, и бюрократическая машина завертелась, медленно набирая обороты. Вскоре объективка на Гошу попала в управление кадров внешней разведки с хитрой резолюцией высокого лица: «Осуществить проверку и по возможности оформить». Кадровик, коему предстояло исполнить это указание, был мужиком битым-перебитым и хорошо умел читать между строк. Он происходил то ли из погорельцев, то ли из неудавшихся оперработников, и управление кадров было его последним пристанищем в структурах спецслужб, пристанищем, за которым маячила плохо оплачиваемая неизвестность. Немудрено, что парень этот боялся собственной тени. Спецпроверка Игоря Ванюшкина по месту жительства затруднялась тем, что его родители относились к касте неприкасаемых и потому никаким проверкам не подлежали, а Ванюшкин жил вместе с ними. Пришлось ограничится проверкой по месту учебы. Собрав нужно количество бумаг, характеризующих Гошу кадровик принялся за написание обобщающей справки, старательно выпячивая положительные качества кандидата и приглаживая негативы. Конечно, абсолютно всего замазать было никак невозможно, и если бы кто-нибудь из источников сообщил, что Гоша украл у него трешку, наблевал по пьянке на лысину проректора или непочтительно отозвался о товарище Брежневе, то не видать бы ему разведки как своих ушей. Однако подобных гадостей во всех агентурках и установках не содержалось, а выражения типа «пустозвон, верхогляд, склонен к завышенным самооценкам» кадровик перекрыл отработанным словосочетанием: «его аналитические способности еще не получили должного развития». Гошу зачислили в спецшколу, а после ее окончания и стажировки в соответствующем линейном отделе Центрального аппарата разведки направили на работу в одну из стран Среднего Востока под крышу посольства…

Эль Джихар буквально плавал на нефти. Он возник среди горячих зыбких песков на берегу пролива с матерным названием, которое с русского на арабский переводилось вполне поэтично: Врата слез. Врата вели прямиком из Европы в Азию, а может быть, из Азии в Европу, поэтому вкупе с нефтью они сделали крошечный эмират центром соприкосновения геополитических интересов великих и не очень великих держав. Эмир Эль Джихара был добрым малым. Он щедро делился нефтедолларами с немногочисленными подданными. За короткий срок ему удалось построить в своем княжестве нечто вроде коммунизма в одной отдельно взятой пустыне. Уровень жизни в Эль Джихаре был чрезвычайно высок, а социальные гарантии незыблемы. И все это при полнейшем несоблюдении основного принципа коммунизма: эмират был погружен в лень и дрему, а бездельники трескали тут за обе щеки. Приезжего уже в аэропорту поражал тот факт, что местные таксисты, небрежно поигрывая массивными золотыми перстнями, число которых превышало количество пальцев на руках и ногах, соглашались везти клиента в недалекий город, выглядывавший из-за пальм, барханов и нефтяных вышек, как минимум за полсотни баксов. Напряженно работали в Эль Джихаре лишь иностранные разведки.

Резидент советской разведки в Эль Джихаре генерал Сорокин был пролетарием по происхождению и убеждению, поэтому блатных зям не привечал, тем более, что последние доставляли ему немало мороки. Они были, как правило, заносчивы, развязаны и работой себя не утруждали. Сидели целыми днями по прохладным кабинетам и смотрели телевизор, положив по-американски ноги на стол, или же шлялись по магазинам, удовлетворяя барахольные претензии хищных и завистливых жен. Свою бездеятельность оправдывали тем, что их якобы слишком плотно опекает эмирская наружка. в то время как у эмира вообще не было никаких спецслужб. Информацию о происках своих противников он в изобилии получал от иностранных разведок, которые из шкуры выскакивали вон, чтобы снискать его расположение и доверие.

– Правда, что ты мастер спорта по прыжкам в высоту? – спросил Сорокин у Гоши, мрачно глядя на него поверх очков.

– Правда.

– Это здесь не понадобится. Бегаешь как?

– Первый разряд.

– А вот это может пригодиться.

Впрочем, на поверку Игорь Ванюшкин оказался не таким уж плохим парнем. Он был прост в обращении, коммуникабелен, легко устанавливал контакты с нужными людьми, знал массу анекдотов, играл на гитаре, пел бардовские песни и был душой любой компании. На него с вожделением поглядывали молодые послиха с торгпредшей, но он чужих баб близко не подпускал, неукоснительно следуя завету отца, считавшего, что в условиях заграницы моральный кодекс следует блюсти с особым тщанием, ибо там, случись что, позвонить некому.

Искусство устанавливать контакты с носителями секретной информации едва ли не главный из талантов, которым должен обладать разведчик. Он должен обладать также оперативным чутьем, нюхом, умением сходу разбираться в людях. Третий дар – это аналитический склад ума, способность быстро разбираться в информационном хламе, выуживать оттуда жемчужные зерна и делать на основе полученных фактов и фактиков правильные выводы. С первым даром у Гоши было все в порядке, с двумя остальными – не очень. Сорокин быстро его раскусил и решил проучить начинающего разведчика самым жестоким образом. Такой случай вскоре представился.

Был в ближайшем окружении эмира некий Али Гасан, рыжий тридцатипятилетний мужик почти двухметрового роста, занимавший пост министра внутренних дел, но, тем не менее, прекрасно информированный обо всех прочих делах, в том числе внешних. Он считался автором сухого закона и слыл в Эль Джихаре исламским фундаменталистом. Однако люди осведомленные знали, что Али Гасан распорядился вылить в море пять миллионов бутылок коньяка, виски и пива отнюдь не из ненависти к спиртному. Он получил колоссальную взятку от зарубежных фирм, производящих алкоголь, и таким актом резко поднял чернорыночные цены на горячительные напитки. Али Гасан с удовольствием посещал приемы в советском посольстве, напиваясь там до белых верблюдов, и совершал экстравагантные поступки, выходящие порою за рамки приличия. Однажды он подхватил на руки тощенького легкого Ванюшкина, посадил его на плечо и, гогоча, долго носился с ним по посольскому парку, а когда устал, то свалил свою ношу в фонтан и уехал домой. На другой день он явился в посольство с извинениями и в знак примирения пригласил Гошу с женой в гости, что было великой честью, так как у мусульман не принято звать в гости чужих жен. Вскоре Али Гасан и Гоша стали неразливными друзьями. «Мой кент», – говорил Гоша об эльджихадском генерале, который по пьянке выбалтывал Ванюшкину кое-какие секреты, тут же принимавшие облик шифровок, направляемых резидентурой в Центр. Информация, поступавшая от Гасана, получала положительные оценки, и Гоша, возгордившись, вошел к Сорокину с предложением о вербовке своего приятеля в лоб на идейной основе. Прочитав Гопшн рапорт, Сорокин отодвинул его в сторону. Вот ты и попался, голубчик, подумал он и спросил с невинным видом:

– Так уж и на идейной?

– Гасан любит Советский Союз, его голубая мечта – посетить Москву и увидеть Ленина.

– Голубая, говоришь? Для чего ему Ленин?

– Черт его знает.

– Выясни, почему он любит Ленина. О вербовке говорить рано. Объект недоизучен. Речь может идти только об установлении оперативного контакта. Действуй, но с осторожностью. Основа установления контакта – морально-психологическая, твои с ним дружеские отношения. Кстати, ты не задумывался над тем, в чем истоки этой вашей дружбы?

– Сошлись характерами. Он во мне души не чает, и я к нему отношусь с симпатией. Он отличный мужик.

– Нельзя влюбляться в объектов разработки, – проворчал резидент, с любопытством разглядывая фото, на котором Гасан обнимал Ванюшкина за талию, как женщину, крепко прижимая его к себе. – Ну и рожа! На ней все пороки мира.

Гоша обиделся, но виду не подал. Зависть, решил он, старик жизнь прожил, а генерала-то ни разу, видать, и не завербовал.

Разговор этот произошел в последний вечер рамадана – месяца мусульманского великого поста. А через пару дней Али Гасан позвал Гошу в гости. Вилла генерала находилась в тихом переулке в двух шагах от проспекта имени шейха Хуссейна, главной магистрали столицы Эль Джихара. Они сидели во внутреннем дворике в тени развесистой смоковницы, услаждая свои души приятной беседой. Рядом в бассейне ворковали белые лебеди, тихо плескался фонтан. Красивые смуглые мальчики бесшумно приносили все новые лакомства и напитки. Гоша предусмотрительно пил через рюмку, разбавляя коньяк гранатовым соком. Али. Гасан дивился этому его чудачеству и пил чистый коньяк, не пропуская ни одного бокала. Солнце клонилось к закату. Муэдзин с минарета призвал правоверных совершить вечерний намаз. Вообще-то он и не думал подниматься на минарет. Сидя в прохладной мечети, оборудованной кондиционерами, он нажимал кнопку, и его высокий голос, записанный на пленку и многократно усиленный мощной техникой, разносился едва ли не до окраин города. По багровому лицу генерала было видно, что они налился коньяком до самых ушей. Пора брать быка за рога, решил Гоша.

– Мы должны сегодня обсудить с тобой нечто очень важное, – начал он. – Согласен ли ты выслушать меня?

– Валяй, – милостиво разрешил Али Гасан, опрокидывая пятнадцатую рюмку.

– Тебе хорошо известно, – продолжал Гоша, – что у арабов нет более верного и надежного друга, чем великий Советский Союз, и нет более жестокого и коварного врага, чем империалисты Запада, которые хотят лишить арабов независимости и отобрать у них нефть – главное их богатство.

– Вонючие собаки! – возмутился генерал. – Приведи этих братьев шайтана сюда! Я прикажу отрезать у них уши и посадить их на кол!

– В том-то и дело, – возразил Гоша, – что в открытом бою нам пока не одолеть нашего общего врага, как и ему не одолеть нас, ибо силы примерно равны. Сначала надо выиграть войну тайную…. По роду службы ты ежедневно знакомишься с такой информацией, которая не может стать достоянием гласности. Я имею в виду сведения секретного характера. Я бы был бы весьма признателен тебе, если бы ты согласился знакомить меня с такой информацией. Конфиденциальность гарантируется. Наша дружба будет залогом нашей общей работы…

Ванюшкин мельком взглянул на генерала. Тот смотрел на Гошу странным обволакивающим взглядом и сально улыбался. От этого взгляда и от этой улыбки Гоше стало не по себе. Он стушевался и осекся. Али Гасан поднялся, медленно подошел к Гоше и обнял советского друга за плечи так, что у него хрустнули кости.

– Дашь в задницу – буду на тебя работать!

Гоша задохнулся от ужаса. Он молчал, как молчит кролик в объятиях удава.

– Ну, чего ты дрожишь, дурачок? – удивился Али Гасан. – Америкашка дает, а чем ты лучше него?

Гоша не смог выдавить из себя ни звука. Приняв его молчание за согласие, генерал попытался одной рукой расстегнуть штаны, другой продолжал обнимать Ванюшкина. Наконец, Гоша собрался с силами, рванулся и, оставляя в руках Али Гасана клочья сорочки, отпрянул в сторону. Оценив в мгновенье ока расстояние до ограды и высоту ее, он разбежался, перемахнул через двухметровую металлическую изгородь и, не оглядываясь, понесся по проспекту имени шейха Хуссейна в сторону посольства. Говорят, что Али Гасан гнался за ним на «Мерсе», но так и не смог догнать.

У Ванюшкина хватило мужества доложить резиденту все, как было. Сорокин, хохоча в душе, но, напустив на себя серьезность, внимательно его выслушал, а выслушав, заметил презрительно, что разведчик, который ставит интересы своей задницы выше интересов Отечества – не разведчик.

– Так вы полагаете, что я должен был?.. Нет, если вы прикажете, я…

Пролепетав это, Гоша с недоумением уставился на шефа.

– Я ничего не полагаю и ничего не буду приказывать. Пускай все это остается на твоей совести… Я вот о чем думаю. Али Гасан веселый малый. Он не обременен никакими комплексами, и ему неведомо, что такое порядочность, поэтому завтра о твоих приключениях будет знать весь Эль Джихар. Как тебе после этого будет здесь работаться?

– Право, не знаю…

– А я знаю… Вчера твоя супруга говорила, что плохо переносит жару. Показан ли ей тутошний климат, а?

– Вас понял, – тихо сказал Гоша и понуро поплелся в свой кабинет писать рапорт об откомандировании на родину в связи с ухудшением состояния здоровья жены.

Первый день последней командировки

Первого февраля 1982 года кадровик с Лубянки вручил мне синие загранпаспорта, сказав при этом пару расхожих напутственных фраз, и я тут же отправился за железнодорожными билетами для себя и жены. На билетах тех было пропечатано: «Конечный пункт назначения – станция Берлин Белорусской железной дороги».

Второго февраля предстояло проститься с отделом, в котором я трудился последние четыре года. Возлияния в «лесу» были в то время строжайше запрещены. Все знаменательные события отмечались за чаем с тортом. Вот и я приобрел в магазине «Чебурашка» два здоровенных торта, съездил в Ясенево и напоил прощальным чаем родной коллектив.

А вечером следующего дня скорый поезд № 17 «Москва-Вюнсдорф» умчал нас на Запад. В Минске, однако, случилось несчастье. Я задремал на нижней полке, и тут электровоз чересчур энергично рванул с места. От неожиданного толчка я полетел на пол, ударившись головой об откидной столик. Левая бровь была рассечена, кровь залила рубашку, забрызгала пол. С трудом жена, плача, остановила кровотечение и заклеила рану пластырем. Я успокаивал ее как мог.

Ранним утром пятого февраля поезд причалил к знакомому перрону Восточного вокзала в Берлине, а через несколько часов я предстал перед своим новым непосредственным начальством Иваном Николаевичем. Тот хорошо знал меня по прежним командировкам, поэтому, скользнув по моей физиономии критическим взором, заявил, что рад мне всякому. При этом шеф сделал неопределенный жест правой рукой. Эту отмашку можно было трактовать двояко: то ли «горбатого могила исправит», то ли «хрен с ним, заживет до первой вербовки».

– Иди, принимай дела, – закончил аудиенцию Иван Николаевич, – да не забудь представиться Ивану Алексеевичу.

Иван Алексеевичем звали первого заместителя руководителя нашего представительства в Берлине, которое насчитывало несколько сотен сотрудников и скромно именовалась Представительством КГБ при МГБ ГДР. Противник же называл его просто Карлсхорстом, имея в виду микрорайон столицы ГДР, в котором оно располагалось и где проживали все мы.

Иван Алексеевич, который тоже знал меня по работе в «лесу», был человеком неординарным. Он любил находчивых и острых на язык. Для него я припас домашнюю заготовку. Просочившись в генеральский кабинет и вытянувшись в струнку, отрапортовал:

– Товарищ генерал-майор, подполковник Ростовцев прибыл в Ваше распоряжение!

Произнеся эту уставную фразу, замер в ожидании указаний.

Иван Алексеевич поднялся из-за стола, подошел ко мне и окинул меня хитроватым взглядом.

– А что это у тебя с рожей-то? – спросил он вдруг.

Смиренно опустив незаплывший глаз долу, я ответил:

– Иван Алексеевич, если я скажу, что это не по пьянке, Вы ведь все равно не поверите.

Генерал облегченно вздохнул:

– Вот молодец, что правду сказал. А то некоторые плетут околесицу разную. С полки, мол, упал, кот, де, поцарапал и все такое прочее. Ничего трудись. Удачи тебе.

Он крепко пожал мою руку и вернулся к своему столу. Аудиенция была окончена.

Однако мне предстояло еще встать на партийный учет. Секретарь парткома Иван Карпович приветствовал меня веселой матерщиной, давая тем самым понять, что по социальному происхождению он такой же тертый битый-перебитый опер, как я, и устанавливая со мной бесхитростный человеческий контакт. Потом его ни с того ни с сего потащило на исторические параллели:

– Учителя наши великие и основоположники Маркс с Энгельсом тоже не дураки были выпить. Как-то в одной лондонской таверне учинили дебош, а когда их выставили наружу, побили все фонари на прилегающей улице. Только хорошее знание проходных дворов спасло их тогда от каталажки… Да и Владимир Ильич, когда вновь избранные депутаты Четвертой Государственной Думы явились к нему в Поронино на доклад, поднял в корчме по стограммовому стопарю за каждого. А было их шестеро, депутатов-большевиков. И сдали они его в тот же вечер Надежде Константиновне тепленького… Да…. Выпить не возбраняется. Главное – ума не пропить… Ну ладно, давай прикрепительный талон.

Выйдя от парторга, я отправился, наконец, в свой кабинет, чтобы принять дела.

Так начался первый день моей последней загранкомандировки, которая продолжалась без малого шесть лет.

Осколок зеркала

Сказать о Лотте Бургхоф, что она была некрасива – это, значит, не сказать ничего. Лотта была безобразна, как смертный грех. О таких мужики говорят: она страшней термоядерной войны.

Когда новый хозяин МИДа принял решение посадить Лотту в своей приемной, видавшее виды внешнеполитическое ведомство ахнуло от изумления. Однако через пару дней страсти улеглись. Более того, персонал постепенно стал склоняться к той мысли, что этот шаг шефа свидетельствует о его прозорливости и мудрости: в амурах с подобной секретаршей никто не заподозрил бы даже самого остервенелого охотника за юбками. В деловых же качествах Лотты никто не сомневался: она была неглупа, хорошо образована, пунктуальна, а главное все знала и никогда ничего не забывала. Завсегдатаям приемной министра импонировал ее ровный спокойный характер, а также то, что она умела создавать вокруг себя атмосферу той солидной деловитости, которая может царить только в учреждениях, возникших и существующих на почве стабильности и здорового консерватизма. И анкета ее была чиста, как альпийские снега. Такие анкеты никогда не причиняют головной боли офицерам безопасности: отец, храбрый офицер, погиб на войне, мать, ревностная католичка, содержит небольшой пансионат в горах, брат – депутат парламента от христианских демократов.

У Лотты не было интимных подруг, поэтому никто не ведал, что она прячет в недрах ума и сердца, а между тем душу ее обуревали нешуточные страсти. В свои тридцать два года она отнюдь не собиралась хоронить мечту о замужестве. Она хотела любить и быть любимой. Герой ее грез сошел со страниц сентиментальных бытовых романов, которые она поглощала во множестве. Он был немолод, некрасив, но умен, благороден и нежен. Она ждала его каждый день, но он не торопился нажимать на кнопку звонка ее квартиры.

И все-таки однажды чудо свершилось, стоял тихий рождественский вечер. Рождество – семейный праздник, но у Лотты семьи не было, и в сочельник она, как обычно, осталась одна, но стол накрыла на двоих: один прибор себе, другой – герою из сказки.

Когда у ее двери позвонили, Лотта сразу поняла, что это он! Сердце ее лихорадочно забилось, кровь бросилась в голову. Однако она быстро собралась с силами, вышла в прихожую, щелкнула замками и распахнула обе створки, даже не поинтересовавшись, кто за ними. У порога стоял мужчина лет сорока пяти, стройный, элегантно одетый, с огромным букетом цветов в руках. Букет был очень дорогой, такие дарят кинозвездам в Голливуде после вручения «Оскара».

– Добрый вечер! – сказал незнакомец. – Извините, но я хотел бы знать, здесь ли проживает фройляйн Лотта Бургхоф.

– Лотта Бургхоф перед вами, – пролепетала она.

– Нет, – мягко возразил он, – этого не может быть. Я познакомился с Лоттой вчера на рождественской ярмарке, мы чудесно провели там время, и она пригласила меня в гости, назвав этот адрес.

– Но все-таки Лотта Бургхоф – это я, – продолжала настаивать она.

Несколько секунд оба изумленно разглядывали друг друга. Наконец незнакомец хлопнул себя по лбу и рассмеялся.

– Мне все ясно, – сказал он. – Кто-то решил зло посмеяться либо надо мной, либо над вами. Знаете, что я предлагаю: давайте мы вместе посмеемся над этой паршивой девчонкой, назвавшейся вашим именем.

И он протянул ей букет. Она приняла цветы и машинально отступила на шаг, пропуская его в квартиру.

Они обвенчались через месяц. Само собой, Лотта еще до венчания сообщила офицеру безопасности данные на своего жениха. Она поступила так в полном соответствии с действовавшей в МИДе инструкцией. Контрразведчики проверили Отто Зайделя, так звали возлюбленного Лотты, и ничего предосудительного не выявили. Господин Зайдель происходил из добропорядочной бюргерской семьи и владел фотосалоном в центре города. Он был превосходным мастером своего дела. У него снималась добрая половина столичной элиты.

Медовый месяц они провели в Баварских Альпах. Гуляли по горным тропам, катались на лыжах, обедали в маленьких уютных лесных гаштетах, болтали о том о сем. Лотта не сводила с мужа влюбленных глаз. Ей все в нем нравилось. Удивляла только его чрезмерная политическая ангажированность. Отто без устали поносил социалистов и либералов, толкающих страну к пропасти. И утверждал, что лишь истинные патриоты в состоянии спасти Отечество. Восхищался вождем неонацистов фон Штадденом, а как-то признался, что состоит в его партии. Лотта не придала этому значения. Поскольку организация фон Штаддена не была запрещена и действовала вполне легально. Более того, ей покровительствовали многие представители власти. Лотта и сама благосклонно относилась к Штаддену, обладавшему всеми волшебными качествами харизматического лидера. И поэтому, когда Отто через пару месяцев после свадьбы сказал, что его партия просит ее, Лотту, о содействии, она без колебаний ответила согласием. Все, что она будет делать, пойдет на благо родины и народа, заверял он. Лотта слепо верила мужу.

Во время перерывов на обед она приносила домой в дамской сумочке секретные документы, свернутые в трубку. Он быстро их фотографировал и возвращал ей. Пленки обрабатывал в своем ателье. Возвращаясь после работы домой, пришлепывал магнитный контейнер к металлическому поручню лесенки, ведущей на мостик, переброшенный через один из каналов, которых так много в столичных парках. Через три минуты связник снимал маленькую неприметную железку. Случалось так, что тот или иной документ попадал на стол руководителя советской разведки раньше, чем с ним знакомился шеф Лотты.

Они стали жертвами предательства. Улики были столько бесспорны, что отпираться не имело смысла. Когда следователь спросил Зайделя, какие именно документы он успел передать русским, тот только плечами пожал.

– Откуда мне знать? У меня не было времени читать их.

Лотта на вопросы не реагировала. Она была в шоке. Пустые глаза ее глядели куда-то поверх головы следователя, на лице застыла маска ужаса и отчаяния. Выведенный из себя чиновник сорвался на крик:

– Да понимаете ли вы, фрау Зайдель, что ваш муж женился на вас не по любви, а по приказу русской разведки?!

– Да, это так, – вмешался Отто, но потом я полюбил ее. Уверяю вас, господин следователь, эту женщину есть за что любить.

Зайдель явно щадил ее самолюбие, но вряд ли она поняла это.

– Уведите его, – приказал следователь.

Оставшись с Лоттой наедине, он покопался в ее личных вещах, отобранных надзирателем, и протянул ей овальное зеркальце в простой пластмассовой оправе. Это была изящно сработанная, но очень недорогая вещь.

– Возьмите зеркало в камеру, фрау Зайдель, и посмотрите внимательно на свое лицо. Ни один нормальный мужчина не может полюбить женщину с таким лицом. Кстати, у вашего мужа была любовница. Вот, взгляните!

Он рассыпал перед ней пачку бесстыдных снимков, сделанных скрытой камерой, очевидно, в номере отеля. Она увидела своего супруга в объятиях какой-то смазливой шлюхи, однако продолжала хранить молчание.

– Простите мне мою жестокость, фрау Зайдель, но почему я должен миндальничать с вами? Ведь вы нанесли невосполнимый ущерб моей стране. Когда придете в себя, дайте знать. Я всегда готов выслушать ваши показания. Помните, что чистосердечное признание может смягчить вашу участь.

В камере Лотта присела на койку и принялась внимательно разглядывать свое отражение в зеркале. Я мразь, мразь, мразь, думала она, пошлая дура и мразь. Конечно, этот парень прав. Женщину с моим лицом не может полюбить ни один нормальный мужчина. Она в бешенстве швырнула зеркальце на пол и раздавила его каблуком. Потом подняла длинный острый осколок и снова попыталась увидеть себя. Однако он был слишком узок, этот осколок. Она вертела его так и сяк, но ничего не получалось. Ага, я знаю, на что ты годен, сообразила Лотта. Быстро нащупав теплую пульсирующую жилку с левой стороны шеи, она глубоко вонзила осколок в свою живую плоть чуть повыше сонной артерии и изо всех сил резанула сверху вниз. Алая кровь хлынула на белую блузу. Уже падая, она успела прошептать: «Отто, я люблю…»

Потом наступил мрак.

Перочинный нож

Это было четверть века тому назад. Я служил тогда в ГДР и занимался помимо прочего подбором агентуры из числа немцев, способных выполнять наши задания на Западе, работая с нелегальных позиций, то есть под чужим именем с поддельными документами в кармане. Подобная категория агентуры готовится долго и тщательно. На задание уходят только специалисты высочайшей квалификации, просеянные, если можно так выразиться, через десяток сит. Оно и понятно. Тут как раз могут потребоваться многие из тех талантов, какими обладают незабвенные герои всех кинобоевиков о разведчиках.

В один из октябрьских дней 1967 года я прощался с агентом «Клаусом», который через пару часов должен был уходить на дело. В подготовке «Клауса» участвовало около десятка наших сотрудников. Но я был ему вроде крестного отца. Я его нашел, приобщил к разведке, обучил азам оперативного искусства. Мне пришлось крепко повоевать за него в руководящих кабинетах, поскольку в биографии «Клауса» была одна заковыка, из-за которой его чуть не сняли с подготовки. Дело в том, что отец агента состоял в НСДАП, служил в ваффен-СС и геройски погиб в самом начале войны с нами. «Клаус» отца не помнил. Он был воспитан матерью – дочерью активного антифашиста, умершего в кацете. Казалось бы, что отец тут ни при чем, однако анкета есть анкета, тем более, что сам «Клаус» правду об отце знал и страдал от этого неким подобием комплекса неполноценности. Он был хорошим, исключительно порядочным парнем и из кожи вон лез, чтобы доказать нам полную свою непричастность к заблуждениям родителя.

Однажды мы ехали с ним вдвоем на моем «Фольксвагене» из Ляйпцига в Берлин. В Ляйпциге у нас были кое-какие делишки на ярмарке. Погода стояла чудесная, и «Клаус» предложил остановиться, чтобы немного погулять на природе. Я свернул с автобана на парковку, взял из машины папку с документами и пошел за «Клаусом» в лес. Это был чистый, сухой, хорошо прибранный сосновый лес. Деревья прямыми свечами уходили в ясное небо. На каждом стволе висел горшочек, куда по специальному желобку стекала целебная смола. Все было по-немецки аккуратно и скучновато красиво. На одной из сосен стучал дятел.

– Дай пистолет, я собью его, – сказал вдруг «Клаус».

От неожиданности я даже споткнулся и остановился. Он тоже остановился, повернувшись ко мне вполоборота. Просьба «Клауса» была нахальной и противозаконной. Он отслужил положенный срок в армии и прекрасно знал, что личное оружие запрещено передавать посторонним лицам. Однако здесь был особый случай. Я внимательно посмотрел на него. Передо мной стоял рыжеватый ладно скроенный молодой немец и, прищурившись, насмешливо разглядывал меня стального оттенка глазами. Мне подумалось, что, вероятно, точно так же выглядел его отец в том проклятом июне.

– Ты все равно не попадешь в дятла, – сказал я. – Он сидит слишком высоко.

– Не то говоришь, – сказал он. – Ты ведь о моем отце сейчас вспомнил.

– Да, – признался я.

«Клаус» повернулся и быстро пошел вперед.

– Постой! – окликнул я его. – Остановись и подойди ко мне.

Он повиновался. Я расстегнул пиджак, достал пистолет из кобуры, висевшей на поясе, спустил предохранитель и, передернув затвор, протянул ему оружие. Он выстрелил в дятла, почти не целясь, и тут же вернул мне пистолет. Дятел даже взлетать не стал. Он только прекратил свой стук и затаился, удивляясь, очевидно, нашей дурости.

– А теперь бежим! – крикнул я. – Не то кто-нибудь запишет номер нашей машины и донесет об охоте с применением боевого оружия.

Мы бросились к автобану.

Надо сказать, что после этого между мной и «Клаусом» установились отношения глубочайшего взаимного доверия. Начальству о вышеописанном эпизоде я, разумеется, не стал докладывать.

Все это случилось довольно давно, а вот теперь «Клаус» уходил на дело. Бутылка сухого вина выпита, бутерброды съедены, все слова, которые принято говорить в таких случаях, сказаны. Мы поднялись из-за стола. Я порылся в карманах, достал ключи от машины, снял с кольца брелок – тяжелого оловянного медвежонка, гербового зверя старой прусской столицы, купленного в Западном Берлине, и протянул сувенир «Клаусу».

– На, возьми на память. Там у тебя будет шикарный автомобиль. Пригодится.

«Клаус» тоже полез в карман и отдал мне свой перочинный нож.

– Его все равно нельзя брать с собой. Он сработан в ГДР.

Мы обнялись и крепко пожали друг другу руки. «Клаус» ушел…

Вернулся он через восемь лет, выполнив задание и ухитрившись не оказаться за решеткой. Кто-то из наших сотрудников рассказал ему, что я снова пребываю в Берлине, и «Клаус» пожелал увидеться со мной. Я поехал к нему в отель, где он временно проживал, отдыхая и приводя в порядок потрепанные нервы.

Вопреки моим ожиданиям, «Клаус» встретил меня весьма прохладно. Он был хмур и расстроен. Когда я осведомился, в чем дело, «Клаус» ответил:

– Смотрел сегодня фильм про Штирлица. Помнишь, как ваш разведчик укокошил своего верного агента, моего тезку? Когда-нибудь и вы меня так же… За миновением надобности.

– Не дури! – сказал я. – Выкладывай, что у тебя на душе. Разберемся вместе.

– Сердце у меня болит. Это от вашей чертовской работы. Скоро сдохну.

– Ерунда. Невроз. Отдохнешь, и все пройдет. Кстати, у меня тоже болит сердце и тоже от нашей чертовой работы.

Во взгляде «Клауса» я увидел иронию.

– С чего болеть твоему сердцу? – спросил он. – Разве ты, сидя тут, каждый день ожидаешь, что за тобой могут прийти?

– Я боюсь, что прийти могут за тобой. И учти, что ты у меня не один такой.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что все восемь лет вспоминал обо мне ежедневно?

– Да, вспоминал.

– Не верю тебе.

Я пожал плечами и в качестве последнего аргумента выложил на стол его перочинный нож. «Клаус» как-то сразу сбросил с себя всю свою колючесть.

– Прости, – сказал он. – А вот я твой брелок не сберег. Пришлось оставить его вместе с машиной. Была такая ситуация.

– Ничего. В нашей работе все бывает. Давай-ка лучше поздороваемся как следует.

Мы обнялись и обменялись крепким рукопожатием…

Я не знаю, где теперь «Клаус» и жив ли он вообще, однако нож его храню по сей день. В рукоятку ножа вделано множество железок чрезвычайно полезных в жизненном обиходе. В течение дня я пользуюсь ножом неоднократно. Он всегда при мне, и я уже всерьез уверовал в то, что это талисман, приносящий удачу.

Родине не мстят

Луч карманного фонарика бьет в лицо, ослепляет.

– Документы!

Черепков молча достает левой рукой паспорт и протягивает его невидимому оперу. Правая рука в кармане брюк. Указательный палец на спусковом крючке пистолета, патрон в патроннике, предохранитель опущен.

– Возьмите ваш паспорт.

Опер направляет луч на соседа с верхней полки, и теперь Черепков может рассмотреть парня в штатском, который, несомненно, является офицером местного управления КГБ. Свет матового плафона на потолке тускл, но проверяющего видно достаточно хорошо. Молод, неопытен. К тому же невнимателен. Ладно, дурачок, поживи еще на белом свете, решает Черепков, снимая палец со спускового крючка.

Всесоюзный розыск! Досматриваются все поезда, все самолеты, все суда, все автомобили и автобусы дальнего следования, все вокзалы и аэропорты. Десятки тысяч секретных агентов КГБ и милиции участвуют в розыске. Всем им предъявлено переданное по фототелеграфу фото Черепкова, всем объявлены его приметы. Огромная страна третьи сутки, день и ночь не смыкая глаз, с мрачным азартом ведет охоту за предавшим ее негодяем. Ищет и не может найти, ловит и не может поймать…

Анкета подполковника Петра Тимофеевича Черепкова была безупречной. Сын крестьянина-бедняка, в годы войны служил во фронтовой разведке, не раз брал «языков», был ранен, награжден несколькими боевыми орденами. После войны окончил разведшколу МГБ, где овладел азами оперативного ремесла и английским языком. Пройдя стажировку в Центральном аппарате разведки, съездил в загранку. Ценных источников информации ему, правда, завербовать не удалось, однако провалов и проколов за ним тоже не числилось. Возвратившись на родину, был определен на службу в Первое Главное управление Комитета госбезопасности [13] , который возник на месте сталинского МГБ. Довольно быстро дорос до должности старшего помощника начальника отдела. Аттестациями характеризовался как вдумчивый, склонный к анализу, проданный делу партии офицер, активный общественник, примерный семьянин и прочее…

Петр рос единственным пацаном в семье, остальные были девки. Поэтому тяжелый мужицкий труд лег на его плечи с малолетства. Приходилось во всем помогать отцу, суровому, нелюдимому, щедрому на пинки и тумаки человеку, подорвавшему здоровье на гражданской войне. С весны до осени они вместе вкалывали в поле – пахали, сеяли, косили, отрываясь от работы лишь на время сна и еды. Потом ночевали в стогах. Тут бы и поговорить отцу с сыном душевно, да не получались разговоры: утомившись за день, оба мгновенно засыпали. Впрочем, иногда отец все же делился с Петром житейскими премудростями. Однажды они подсмотрели, как лисица с хрустом пожирала зазевавшегося хомяка. Это была кровавая жестокая картина. Отец сказал тогда:

– Вот и промеж людей так. Слабым быть не моги: слопают и не подавятся.

Эта нехитрая сентенция запала в душу мальчика, однако с годами он понял, что слова отца имели не столько прямой, сколько глубинный, переносный смысл. Промеж людей хлипкий, но хитрый мог запросто сожрать с потрохами сильного, но простодушного, ибо простодушие, доверчивость, доброта суть различные проявления слабости. Его, Петра, природа, слава Богу, не обделила ни здоровьем, ни умом. Он вырос крепким, ловким, смекалистым и крутым парнем. Дружки ему во всем уступали, но не из уважения, а скорее из трусости. Это льстило самолюбию. В армии Петра побаивались даже офицеры. Пленные немцы в его присутствии съеживались и сбивались в кучку, а ведь он никого из них ни разу пальцем не тронул. От него исходила неведомая и недобрая сила, злая энергии. Вот из-за этого многие его тайно недолюбливали и близко с ним никто не сходился, хотя никаких поводов для такого к себе отношения он не давал. Люди, в том числе его агентура, но торопились открывать ему свои души, поэтому все контакты Черепкова носили неглубокий, поверхностный характер. Он это чувствовал, выходя порой из равновесия и впадая в хандру, что, в общем, было несвойственно его натуре. «Ну чем я им не вышел? – рассуждал он про себя. – Высок, статен, красив даже. Улыбаться, улыбаться мне надо чаще! Вот в чем собака зарыта!» Но улыбался он только с фотографии. Во всех остальных случаях лицо его оставалось зеркалом души.

Начальник Черепкова полковник Булгаков быстро раскусил своего подчиненного, недавно вернувшегося из загранки, и пришел к выводу, что для работы с закордонной агентурой он непригоден, Петра загрузили аналитической работой, которую он выполнял весьма добросовестно, дожидаясь следующей загранкомандировки. Но шли годы, а в загранку его больше не посылали. Он стал замечать, что более молодые, бегучие и шустрые, которые на фронте-то не были, начали обходить его на поворотах. Они ездили в престижные страны, стремительно продвигались по службе, поощрялись и награждались по праздникам, между тем как он, Черепков, коптел и кис в своем кабинетишке, наживая себе устойчивую репутацию бумажного червя. Вот уже и его враг Булгаков засобирался на должность резидента в один из прекраснейших городов мира. В душе Черепкова потихоньку копилась мутная и яростная злоба на шефа, подстрелившего его, как он полагал, на взлете. Когда в голове Петра зародилась мысль отомстить начальнику неслыханным доселе способом, он и сам точно не помнил. Кажется, это произошло лотом на пляже в Сочи, где он нашел оброненный кем-то паспорт. Открыл документ и подивился: на него смотрел мужчина одного с ним возраста, чем-то очень на него похожий. Только владелец паспорта в момент фотографирования не напустил на свое лицо выражения фальшивого добродушия, что обычно делал Черепков. Вместо того чтобы сдать документ в милицию, Петр спрятал его в надежном месте – пригодится, мол.

Для конкретного действия по части мести Петр окончательно созрел, после того как его по призыву горкома партии бросили во главе отряда девиц из секретариата и курсантов разведшколы на одну из овощных баз столицы спасать гниющую капусту. Его, кадрового разводчика, – на капусту! Ничего подобного сотруднику Си-Ай-Эй или, скажем, Ми-6 не могло присниться даже в угарном сне!

Судьба сама подбросила ему шанс нагадить Булгакову. В конце года его включили в комиссию по уничтожению отслужившей свое секретной документации. Сначала все шло чин-чинарем. Комиссия собрала документы, подлежащие сожжению, сложила их в стопку, составила акт. Осталось только сжечь бумаги и расписаться. Однако идти в подвал к печке и пачкать копотью белые манжеты никому не хотелось.

– Ладно, уж давайте я это сделаю! – предложил Петр.

Комиссия дружно одобрила его альтруистский порыв, расписалась в акте и разошлась, а Черепков бросил бумаги в мешок и отправился вниз. У печки он тщательно рассортировал документы. Ценные отложил, остальные сжег. Самым ценным оказался план работы одной из резидентур на предстоящий год. Точнее, не план, а его черновик. Это была как раз та самая точка, где Булгаков намеревался стать резидентом. Через пару суток Черепков, проходя поздним вечером мимо посольства одной из великих держав Запада, незаметно бросил через ограду конверт с упомянутым планом. В конверт была вложена записка, исполненная печатными буквами. Автор ее распинался в своей приверженности демократии западного образца, предлагал секретное сотрудничество и просил о встрече с кем-либо из офицеров спецслужб. Условия встречи прилагались.

Испытывал ли Петр угрызения совести от содеянного? Вряд ли. Ненависть к шефу затмила его разум. Это были уже мания, психоз, если хотите.

Черепкова постигла катастрофическая неудача. Посольский дворник оказался агентом Второго Главка КГБ [14] . Утром он издали увидел на желтой опавшей листве белый конверт, взял его и в тот же день передал оперработнику контрразведки.

Всю неделю перед встречей с иностранным разведчиком Петр как ни в чем не бывало ходил на службу, составлял аналитические справки, докладывал их Булгакову, выступал на собраниях, оперативных совещаниях и на политсеминаре, пожимал руки, даже анекдоты рассказывал в курилке. Товарищи, не ведавшие о случившемся, не отмечали никаких особенностей в его поведении.

Роль сотрудника западной спецслужбы сыграл нелегал, который провел за границей около двух десятков лет и только что вернулся на родину. В ходе встречи с Черепковым «иностранный разведчик» вручил начинающему шпиону солидную сумму советских денег за предоставленную им ценную информацию, а также инструкцию об условиях конспиративной связи. Черепков в свою очередь передал «иностранцу» некоторые из похищенных документов. Тут-то его и можно было брать с поличным тепленького. Однако контрразведка хотела знать, какие документы ему еще удалось похитить, и где он их спрятал. За объектом разработка пошла наружка.

Если вы хотите проверить, не следят ли за вами, то отправляйтесь в сельскую местность, а то и просто на природу. Именно так и поступил Петр. Он поехал не домой, а на дачу. Такое его поведение было внешне оправданным: стоял субботний вечер. На безлюдных сельских улицах он моментально обнаружил за собой «хвост» и понял, что влип, но мысль о капитуляции не пришла ему на ум. Он решил бороться до конца. Вошел в свой загородный домик, быстро затопил печь и сжег в ней все компрометирующие его бумаги, в том числе похищенные секретные документы, которые хранил тут в специально оборудованном тайнике. Из того же тайника достал заначенный еще на фронте пистолет ТТ с комплектом патронов и паспорт, подобранный на сочинском пляже, поднялся на чердак, осмотрелся и, убедившись в том, что дача еще не обложена, спрыгнул в сад и растворился в сумерках среди деревьев и кустов.

Дымок, вьющийся над трубой черепковской дачи, усыпил бдительность ребят из «семерки». Будет ночевать, посчитали они. Пока начальство решало, вламываться ли в дом или брать преступника, когда он выйдет во двор, наружка обложила дачу скрытыми постами наблюдения и стала терпеливо ждать. Дымок над трубой перестал виться, однако свет в окнах продолжал гореть, хотя время шло к полуночи. Вот и новые сутки наступили, а хозяин дачи не подавал признаков жизни. Тогда и было принято запоздалое решение взломать входную дверь. Черепкова объявили в розыск лишь утром. В это время несостоявшийся шпион был уже далеко от Москвы. Он выбрал один из поездов южного направления. Почему? Черепков хорошо понимал, что в Советском Союзе ему больше нет места. Нужно было скорее пересекать границу. Но не любую. Его устраивала только страна, следовавшая в фарватере США. Таких в то время на рубежах СССР было всего две: Иран и Турция. Все прочие пребывали либо в состоянии нерушимой дружбы с нами, либо вынуждены были в силу сложившихся обстоятельств поддерживать с красной империей теплые добрососедские отношения.

Черепков слышал, что в многоцветном, многоликом и многоязыком Закавказье легко затеряться, что тамошние контрабандисты знают тайные горные тропы, ведущие за кордон, что ночью там можно в густом осеннем тумане пересечь морскую границу на лодке под носом у зеленых фуражек. Все это при наличии хороших денег в кошельке, а деньги у него были.

Первый раз у Черепкова проверили документы в Ростове, потом были Тихорецкая, Кавказская, Армавир, Минеральные Воды. Он сначала не понял, что ищут именно его, но, когда увидел у одного из оперов свою фотографию, все стало ясно. Черепков даже усмехнулся. Он не знал случаев, когда фоторобот помог бы в поимке преступника. Фоторобот – это так, для понта, что-то вроде имитации кипучей деятельности, а тут настоящее фото, и ни черта не выходит! Еще бы! С фотографии на розыскников смотрел респектабельный, улыбчивый, уверенный в себе, здоровый, ухоженный сорокалетний мужчина, у которого не было даже отдаленного сходства с хмурым, плохо выбритым, измученным бессонницей оригиналом, враз постаревшим на десять лет.

В Орджоникидзе, так тогда назывался Владикавказ, его ждала вторая фатальная неудача: из-за схода снежных лавин перекрыли Военно-Грузинскую дорогу – кратчайший путь в Закавказье. Тут Черепков решил временно лечь на грунт, отсидеться, подождать, пока пыль уляжется и контрразведка устанет ловить его. От Беслана, ворот Владикавказа, он быстро добрался до тихой, лежащей в стороне от больших дорог Астрахани, взял на тамошнем вокзале проститутку и поехал ночевать к ней. Она была не нужна ему как женщина, ему хотелось просто отоспаться, поэтому, хорошо заплатив, он попросил постелить ему отдельно. Такой поворот дела показался проститутке странным, тем более что она была осведомителем милиции. Дождавшись, когда клиент уснет, она решила выйти на улицу, чтобы позвонить по автомату, кому следует. Но Петр не спал. Он внимательно следил за ней из-под опущенных век.

– Ты куда?!

– К подруге, поболтать.

– Какая подруга? Первый час ночи уже!

Он вскочил с кровати, отвесил шлюхе пару затрещин, быстро оделся и ушел. Надо было срочно покидать этот негостеприимный город. К полудню он снова достиг великой Северо-Кавказской магистрали, очутившись в Грозном. Выйдя из вагона, направился прямиком к продовольственному ларьку, где купил шесть горячих пирожков с печенкой, которые стал жадно поглощать. Тут у него еще раз проверили документы. Без всякого страха в душе, не переставая есть, он протянул оперу обкатанный паспорт и тут же получил его обратно. Однако, отойдя немного, опер задержался. Он открыл служебное удостоверение и посмотрел на вложенное туда фото разыскиваемого, затем на Черепкова. Тот перестал есть и опустил правую руку в карман куртки, где лежал пистолет. Но мальчишка-опер легкомысленно захлопнул свою ксиву и пристал к другому человеку, который показался ему подозрительным. Черепков же купил билет на бакинский поезд и утром следующего дня достиг столицы Азербайджана. В этом огромном шумном городе он мог чувствовать себя достаточно уверенно.

Истекали уже третьи сутки розыска, и контрразведка занервничала. Объект как в воду канул. Тогда-то и было принято решение направить в «горячие точки» людей, знавших Черепкова лично в разные периоды его взрослой жизни.

Поток пассажиров вынес Петра на привокзальную площадь. Осмотревшись, он побрел к стоянке такси, соображая, какую легенду выдать водителю. Скажу, что писатель, приехал для работы над книгой о нефтяниках и хочу снять месяца на три комнату в одном из пролетарских кварталов. Может, таксист знает подходящую бабульку, а если не знает, то пусть наведет справки у коллег. Он поднял голову и оторопел. В двух метрах от него стоял Андрей Санько, командир их опаленного войной полкового разведвзвода. Откуда он взялся, черт бы его побрал, этот Андрюха!

– Здоров, Петро! – приветствовал Черепкова бывший старлей, не подавая ему, однако, руки.

Черепков покосился в обе стороны. За его спиной уже стояли два добрых молодца.

– Как же ты сподобился на такое, Петро? – продолжал Андрей. – Мы ведь с тобой вместе в разведку ходили!

– Ну и слава Богу! – выдохнул Черепков. – Наконец-то отосплюсь! Возьмите пистолет. Он в правом кармане куртки.

Уже в оперативной машине он сбивчиво и суетливо втолковывал боевому своему товарищу, что хотел всего лишь отомстить сукиному сыну Булгакову, а ничего другого у него на уме не было.

– Да, но Булгакову ты отомстил, а Родине. Ей же мстить не принято, – буркнул в ответ Санько.

Через месяц Черепкова судили и расстреляли. Власть имущие и в те годы любили разыгрывать фарсы на политической арене, но понятие «Родина» было свято. И никому не пришло бы в голову объявлять предателя узником совести, защитником общечеловеческих ценностей и борцом за права людей. И не примчалось бы к стенам знаменитого дома на Лубянке сонмище адвокатов с одесскими фамилиями, готовых за баксы доказывать, что Дьявол – это Дух Святой, а Дух Святой – вор, казнокрад и убийца.

Мне тоже довелось ловить Черепкова. Это я проверял у него документы, когда он ел пирожки на перроне грозненского вокзала. Мой оперативный стаж исчислялся в то время семью месяцами, и узнай я тогда беглого разведчика, вы не прочли бы сегодня этого рассказа.

Была у дурака жемчужинка…

Вернувшись после обеденного перерыва на свое рабочее место, я занялся анализом свежих сводок наружного наблюдения за объектом «Рита». Сводки были скучные, и когда ко мне в кабинет заглянул начальник группы перлюстрации корреспонденции Барбошкин, мужчина неопределенных лет с несмываемой сальной ухмылочкой на губах, я приветствовал его весело и без обычных подковырок. Барбошкин был, пожалуй, единственным офицером в Нефтегорском УКГБ, который испытывал от своей работы не удовлетворение, а плотское наслаждение. Работа же его заключалась в чтении чужих писем. Там Барбошкин, помимо оперативно интересной информации, откапывал разного рода «клубничку», которой щедро потчевал своих приятелей и добрых знакомых из числа сослуживцев. Герой гоголевского «Ревизора» почтмейстер Шпекин наградил его кличкой, которая прочно к нему прилепилась. Барбошкина, правда, чаще звали просто Почтмейстером.

– Ты тут сидишь и не знаешь, какие интересные, даже, я бы сказал, захватывающие события происходят в двух шагах от тебя. Возьми почитай!

И Почтмейстер метнул на мой стол тощенькое письмецо без обратного адреса. Писала, по всей видимости, москвичка, приехавшая в наш город погостить у родственников: «Милая моя Верочка! Сегодня я глубоко сожалею о том, что решила провести отпуск именно здесь. Нефтегорск – поганый городишко, жаркий, пыльный, до мозга костей провонявшийся мазутом и разной другой нефтехимией. А кавказской экзотикой и романтикой тут не пахнет. Разве что Казбек, который хорошо виден из окон, напоминает о том, где я нахожусь. Позавчера решила развеяться: вышла вечером погулять на их главную улицу – Проспект Революции, где познакомилась с одним из аборигенов по имени Алисултан. Красавец мужик: высокий, плечи широкие, талия узкая, усы, кудри черные, в глазах огонь. Он пригласил меня в ресторан, хорошо угостил. Танцевали много, потом пошли в городской парк, и там, в полночь я отдалась ему при луне на берегу пруда, где плавали белые лебеди. После этого Алисултан сказал: «У нас, у горцев, такой обычай: если ты отдалась мне, значит, ты должна отдаться и моим друзьям». Тут он свистнул, и из-за кустов вышли его друзья. Их было много. Я считала до двенадцати, после чего сбилась со счета. Представляешь, эти кобели даже домой меня не проводили, а разбежались кто куда. Еле доползла я до квартиры, и теперь у меня болит все нутро. Оклемаюсь – сразу уеду в Москву. Посмотри на всякий случай в энциклопедии, какие признаки сифилиса. Крепко обнимаю и целую. Твоя Нина».

– Вот видишь, – сказал я, – даже у романтики, как и у любого явления, две стороны – лицевая и оборотная. А от Канцельсонов ничего нет?

– От Канцельсонов пока ничего. Ну, бывай. Пойду дальше по ребятам.

Я снова углубился в чтение сводок, но тут мне позвонил заместитель начальника Семерки и попросил срочно зайти. Когда я увидел его, мне показалось, что шеф наружки чем-то обескуражен.

– О таких вещах надо предупреждать! – раздраженно заметил он.

– Что вы имеете в виду?

– Как что? Твой начальник собирался лично войти в разработку «Риты»?

– Нет. Такое планом оперативных мероприятий по делу не предусмотрено.

– Почему же тогда Лагутин в данную минуту гуляет под ручку с «Ритой» по Проспекту?

Тут пришла моя очередь удивляться.

– Черт его знает! Вообще-то Николай Иванович рассказывал, что в детстве они с «Ритой» были соседями, играли в одной песочнице, дружили. Скорее всего, произошла случайная встреча. Что ему оставалось делать, как не погулять с ней? Придет – расскажет.

– Ну ладно, ступай. Руководству я все-таки доложу.

– Зря. Дело не стоит выеденного яйца.

– Много ты понимаешь! Молодой еще.

Я вернулся к себе, но меня тут же снова отвлекли от работы. Теперь это сделал начальник оперативно-технического отделения. Он вошел в мой кабинет, держа в руках массивную кожаную папку, на которой красивой вязью было выдавлено всего одно лишь слово: «Меню». Папку эту знало все управление. В ней были закамуфлированы микрофон и миниатюрное передающее устройство. Через агентуру из числа официантов ее подсовывали объектам нашей заинтересованности в ресторанах и кафе.

– Так что, Алексей, запирай сейф и дуй в «Кавказ», – сказал начальник ОТО. – Там Лагутин собрался пировать с твоей «Ритой». Через десять минут камуфляж должен лежать на их столике.

– Зачем это?! – возмутился я. – Николай Иванович придет и напишет справку о беседе с нашей подопечной. Что, мы ему не верим?

– Это не я придумал. Указание свыше.

Тут он ткнул пальцем вверх, сделав при этом страшное лицо. Я взял папку, завернул ее в газету и почти бегом направился к гостинице «Кавказ», первый этаж которой занимал ресторан того же названия. Мне стало ясно, что разработка пошла по незапланированному сценарию и руководство приняло решение вытряхнуть меня из нее и взять дальнейшее ведение дела в свои руки…

За пятнадцать лет до описываемых событий в одну из теплых лунных ночей августа 1953 года двое очень молодых людей, парень и девушка, пришли в нефтегорский Парк культуры. Они легко преодолели невысокую ограду летнего театра и направились мимо пустых скамеек к белой концертной раковине, красиво врисованной в черную вечность звездного неба.

Все огни были давно погашены, и свет софитов заменила полная луна. Парень занял место в первом ряду, а девушка поднялась на эстраду и несколько раз прошлась взад-вперед по скрипучим облупившимся доскам, осваиваясь в незнакомой обстановке.

– Давай, Лелька, начинай – ночь заканчивается! – крикнул снизу парень.

– Подожди, Коленька, подожди, я в образ вживаюсь, – ответила девушка.

Наконец, она вышла на авансцену и объявила:

– Уважаемая публика! Сегодня наша любимая, наша народная артистка Ольга Владимировна Сташинская выступает в своем заключительном концерте.

Парень похлопал в ладоши и прокричал: «Браво!» Сторож, наблюдавший за ними из-за кустов, хотел было разогнать хулиганов к такой-то матери, однако любопытство одержало верх над служебным рвением. Он подошел к ограде и стал слушать. Девушка читала наизусть рассказ о короткой любви наполеоновского маршала и знаменитой итальянской певицы. Рассказ назывался «Ручьи, где плещется форель».

– Он не видел и не знал ничего, кроме утомительных переходов и сражений. Ему никогда не приходило в голову нагнуться с седла и запросто спросить у крестьянина, как называется трава, которую топтал его конь, или узнать, чем знамениты города, взятые его солдатами во славу Франции. Непрерывная война научила его молчаливости, забвению собственной жизни…

Сторож тихонько отпер калитку, вошел в театр и сел рядом с парнем, который не обратил на него ни малейшего внимания, поскольку был всецело поглощен тем, что произносила со сцены самозванная артистка.

– Не будем говорить о любви, потому что мы до сих пор не знаем, что это такое. Может быть, это густой снег, падающий всю ночь, или зимние ручьи, где плещется форель. Или это смех и пение, и запах старой смолы перед рассветом, когда догорают свечи и звезды прижимаются к стеклам, чтобы блестеть в глазах у Марии Черни. Кто знает? Может, это обнаженная рука на жестком эполете, пальцы, гладящие холодные волосы… Это мужские слезы о том, чего никогда не ожидало сердце: о нежности, о ласке, несвязном шепоте среди лесных ночей. Может быть, это возвращение детства…

Когда Лелька дочитала рассказ, сторож вместе с парнем аплодировал и орал: «Браво!»

– Хорошая девчонка! – восхищенно заметил он. – Ты ее одну не оставляй. Увести могут.

– От меня не уведут, – самонадеянно бросил Николай.

Между тем неугомонная Лелька продолжала откалывать номер за номером: она пела романсы и народные песни, плясала «Барыню», декламировала отрывки из «Демона» и «Анны Онегиной». Наконец, когда утренняя заря уже осветила верхушки деревьев, дошла очередь и до стихов собственного сочинения. Лелька спустилась в зал, остановилась в двух шагах от «публики» и тихо сказала, что в заключение Ольга Сташинская прочтет свои стихи о любви.

Вспоминай обо мне без упреков,

Вспоминай о боже каждый час,

Когда весело и одиноко,

Когда ночь, как кошачий глаз,

Когда тают последние льдинки,

Когда март побеждает февраль,

На мальчишнике, на вечеринке,

На удачу, на грех вспоминай.

Когда будешь сидеть у окошка

Просто так, успокоившись вдруг,

Пусть напомнит тебе наша кошка

Легкий шелк моих рук, моих губ.

Лелька приходила на свидания в скверик у их дома с рыжей пушистой кошкой на руках. Кошку звали Ксюша. Она не давала им целоваться: все норовила ударить Николая когтистой лапой по носу. Николай прощал Лельке все ее причуды. Она была его божеством, его принцессой Грёзой. Ему хватало того, что она милостиво разрешала подышать ароматом ее волос, которые в любую пору года пахли солнцем и весенними цветами. Когда Николай попытался выяснить, в чем кроется разгадка такого необыкновенного явления, Лелька важно объяснила, что мужчина не должен знать, отчего волосы любимой женщины пахнут так или этак, ибо каждая женщина есть тайна, в которой мужчине предстоит разбираться всю жизнь. В их тандеме верховодила Лелька. Она была не то чтобы умнее, а тоньше, грамотнее. Он во всем слушался ее. Это стало уже привычкой. И последнюю свою гастроль в летнем театре придумала Лелька, хотя эту прощальную гастроль должен был давать Николай, потому что именно он уезжал, а она оставалась. Но у Николая начисто отсутствовали актерские данные, и Лелька все решила по-своему. Они поклялись в вечной любви и расстались навеки. Через несколько часов после окончания Лелькиного концерта поезд увез Николая Лагутина в столицу. Горком комсомола направил своего лучшего активиста и сына боевого, офицера на учебу в Высшую школу МГБ. Лелька продолжила образование в Нефтегорском пединституте, где ее отец заведовал кафедрой.

Осенью того же года в Нефтегорск на свадьбу к младшей сестре Генриэтте, сильно перезрелой и очень некрасивой девице, пожаловал богатый австрийский предприниматель Альберт Канцельсон. До войны Канцельсоны жили во Львове. Когда Гитлер напал на Польшу, Альберт уже учился в Гарварде, в Штатах. Генриэтта была еще гимназисткой. Немцы управились с поляками за три недели и по старой привычке поделили их земли с русскими. Львов заняла Красная Армия, а Генриэтта и ее родители в одночасье стали гражданами Советского Союза. Через два года им пришлось бежать от новой войны на Кавказ, где они и осели. Альберт, вернувшись в Европу после разгрома Гитлера, бросил якорь в Вене и быстро пошел в гору. Веселые австрийцы прозвали его Кайлером. Кайлер по-немецки – дикий кабан. Канцельсон действительно походил на дикого вепря и внешностью, и норовом. У него были огромная голова, мощная грудь и короткие ноги. Вы видели когда-нибудь, как ведет себя вепрь, поднятый с лежбища? С треском и злобным хрюканьем он несется через лесной бурелом напропалую, сметая все на своем пути. Точно так же и Канцельсон продирался сквозь житейский бурелом, снося всех, кто попадался ему под ноги, и неизбежно достигая намеченных целей.

Генриэтта работала на кафедре Лелькиного отца, поэтому Сташинских пригласили на свадьбу. Поначалу Лелька не хотела идти, сказываясь больной, однако женское любопытство заставило ее в последнюю минуту изменить свое решение: ей захотелось увидеть живого капиталиста. А если бы она не пошла, то не было бы и этого рассказа.

Альберт Канцельсон принимал решения мгновенно. Бросив на Лельку лишь один мимолетный взгляд, он сказал сестре:

– Я покупаю этот товар.

Лелька сразу поняла, что речь идет о ней. Она съежилась, стушевалась и ушла со свадьбы, но было уже поздно. Миллионер принял решение. Что же побудило цивилизованного сорокалетнего хама мертвой хваткой вцепиться в девочку-тростинку с тонким нервным личиком и ясными серыми глазами? Тело? Но у Лельки тогда еще не было тела. Были кожа да кости, искусно маскируемые рюшами, оборками и расклешенными юбками. Интеллект? Да, Лелька была разумным существом высочайшей человеческой пробы. Но Канцельсон не ведал, что такое интеллект. Нет! Он положил глаз на роскошные Лелькины волосы необыкновенного пепельного колера с золотистым отливом. Таких нет и никогда не будет ни у кого во всей Вене, рассуждал он. Об этих волосах будут говорить, и писать все. Его, Канцельсона, фамилия постоянно будет на слуху в самых элитарных кругах, а значит, и его бизнес попрет в гору совершенно сногсшибательными темпами. Тут же, на свадьбе, он переговорил с Лелькиными родителями, показал им цветные снимки своей виллы, своей яхты, своих машин. С матерью он сразу нашел общий язык, а отец некоторое время кочевряжился, прося месяц на размышление. Через час он просил уже неделю, а еще через полчаса – всего три дня.

У себя дома Лелька оказалась в катастрофическом меньшинстве. На ее стороне был лишь младший брат – девятиклассник Владислав, который заявил, что если она продастся буржую, то останется без брата. Зато мамаша подвергла Лельку сильнейшему прессингу.

– Что лучше, – кричала она, – гулять в элегантных нарядах по Елисейским полям, любоваться афинским Парфеноном и видеть свое отражение в водах Женевского озера или простоять всю жизнь у классной доски в дешевеньком, перепачканном мелом костюмчике, пытаясь наудить ораву балбесов их родному языку, которым они так никогда и не овладеют в той степени, которая давала бы им право называться не человекоподобными существами, а людьми?

Лелька попыталась просить поддержки у отца.

– Почему ты молчишь, папа? Ты ведь коммунист.

Отец популярно объяснил ей, что в партии идейных коммунистов не более десяти процентов, остальные же вступили в эту организацию корысти ради.

– И ты тоже?

– Конечно. Я хотел получить кафедру.

– Но из-за такого моего замужества ты можешь ее потерять.

– А я как раз и хочу этого. На данном этапе меня больше устроила бы должность рядового доцента. Сердце стало пошаливать. Советую тебе послушаться матери. Мы хотим тебе счастья.

– Разве счастье в богатстве?

– И в нем тоже. Во всяком случае, богатство и счастье могут соседствовать, в то время, как нищета всегда соседствует с несчастьем.

В конце концов, они дожали бедную Лельку. Само собой, в то время увезти советскую девушку за «железный занавес» было не так-то просто. Но не случайно Канцельсона прозвали Кайлером. Он поднял все связи в обоих полушариях, но своего добился: ему разрешили брак с советской гражданкой Ольгой Сташинской.

Николай уже все знал, когда приехал к родителям на побывку в середине зимы. Ему написали. Он не захотел видеть Лельку, но она сама ему позвонила и попросила зайти.

– Привет тебе, буржуйская невеста! – бодро воскликнул Николай, когда она открыла перед ним дверь.

Это была домашняя заготовка. Лелька никак не среагировала на злобную подковырку, а кротко пригласила его войти и усадила в кресло. Вид у нее был несчастный.

– Дома никого нет, – сказала она.

– Зачем мне это знать?

Лелька опустилась на колени рядом с ним и прижалась щекой к его руке.

– Пожалей меня!

Николай не удержался и погладил злополучные благоуханные Лелькины волосы. Она вскинула голову и посмотрела ему в глаза.

– Хочешь – возьми меня… Боишься? Я тебе коньяку дам…

Его словно током шарахнуло. Даже мысль о физической близости с Лелькой показалась ему глубоко отвратительной. Он просто не был морально готов к этому. Она по-прежнему оставалась для него бесплотной мечтой, звездой.

– Не надо, – пробормотал он, вскакивая. – Пусть у нас с тобой останется все, как было. Так будет лучше.

Когда он шел к выходу, она лепетала, что не стоит отчаиваться, что все образуется и перемелется и что детским играм в песочнице когда-нибудь неизбежно приходит конец.

Потом Лелька ревела и прижимала к груди рыжую Ксюшку. Целуя усатую кошкину морду, она записала в заветную тетрадь для стихов такие строки:

Я предательница любви,

Я отступница и изменница.

Накажи меня, прокляни.

Мне самой до сих пор не верится,

Что смогла я сказать: «Прости,

Все забудется, перемелется».

Лелька вышла замуж и убыла в Вену, Николай уехал в свою Вышку в Москву. Летом мать отдала ему письмо от Лельки. Собственно, это было вовсе и не письмо, а всего четыре строки на половинке листка:

Наверное, смоют тебя, наконец,

И годы, и слезные росы,

Но след твой вплету, как увядший венец,

Смеющейся памяти в косы…

В начале 1956 года случилась беда с Владиком Сташинским, братом Лельки. Любознательный парнишка, окончив школу и поступив в нефтяной институт, организовал там кружок по углубленному изучению трудов классиков марксизма-ленинизма. Они читали не только то, что было рекомендовано учебной программой, а все подряд, причем, от корки до корки, и скоро пришли к печальному выводу: общественно-политическая система нашей страны не во всем соответствует тому, о чем мечтали и за что боролись основоположники научного коммунизма. По дурости они поделились своим открытием с очень широким кругом лиц. Однако настоящим подарком для КГБ, возникшего на месте бериевского МГБ, было их решение подправить некоторые статьи Конституции СССР. Такое деяние квалифицировалось Уголовным кодексом как заговор с целью изменения существующего строя.

Всех их взяли утром на пути в институт, а после обеда поехали по квартирам с обысками.

Николай Лагутин в ту пору проходил стажировку в Нефтегорском УКГБ, где должен был работать после окончания Вышки. В день ареста «истинных марксистов-ленинцев» его куратор сказал:

– А ведь ты еще ни разу не участвовал в обыске. Сегодня такая возможность тебе будет предоставлена. Поедешь с нами.

Николай сел в машину, не переодеваясь, в курсантской форме и через пятнадцать минут очутился перед дверью квартиры Сташинских. Пока опер со следователем подбирали понятых, он лихорадочно проигрывал в уме возможные варианты бегства, но ничего достаточно убедительного так и не успел придумать.

Старшего Сташинского дома не оказалось, а мать Лельки и Владика при виде чекистов впала в полушоковое состояние, и понятым пришлось заняться приведением ее в чувство. Кошка Ксюша вела себя спокойно. Она узнала Николая, подошла, стала ластиться к нему. Он погладил рыжую дуру, и к горлу его подкатил спазм.

Обыск был коротким. Они забрали исчерканную Конституцию и Владиковы конспекты, а заодно прихватили дневник и тетрадку со стихами буржуйки Лельки. Николай едва успел незаметно выхватить из-под носа у коллег и спрятать в карман свои письма к бывшей возлюбленной.

Понятые хорошо знали Николая: он жил в соседнем подъезде. Когда кагебешники уехали, на квартире Сташинских началось бурное и горестное обсуждение случившегося.

– А ведь он у них за старшого: в форме явился, – заметила одна из понятых.

– Это он твоей дочке за измену мстит, – подхватила другая.

Так родилась легенда о том, что Николай Лагутин погубил Лелькиного брата и отца, который, не пережив ареста Владика, умер от инфаркта. Эта легенда пришлась по вкусу Лелькиной матери, которая Николая терпеть не могла, считая, что он ее дочери никакая не пара. Когда Лелька прилетела на похороны отца, мать со сладострастной ненавистью в душе к опричнику Кольке довела до сведения дочери свои соображения и выводы об истинном виновнике их бед.

– Он еще твой дневник и стихи унес, – закончила она.

Лелька потемнела от ярости.

– Я отомщу, но не теперь, а когда он будет на взлете.

Владика Сташинского и его друзей освободили из мест заключения и реабилитировали вскоре после Двадцатого съезда КПСС. Все «истинные марксисты-ленинцы» вернулись в институт, все, кроме Владика. После пережитого им психического надлома он не смог продолжить учебу. Пошел рабочим на буровую, там постепенно спился и загремел в психушку с белой горячкой. Его вылечили, но он на работу не вернулся, а уехал из Нефтегорска на Север, где пополнил великую армию бичей.

А в КГБ в том памятном году началась большая ломка. Чекисты много месяцев только тем и занимались, что пересматривали дела периода массовых репрессий. Кого-то из сотрудников отдавали под суд, кого-то увольняли. Потом все устаканилось и пошло своим чередом на новом, более либеральном уровне…

Лелька не была в Нефтегорске двенадцать лет. Зато ее мать ездила к ней в Вену каждый год. Она возвращалась с огромными баулами и потихоньку реализовывала дорогое барахло через комиссионки, что позволяло ей жить не только безбедно, но даже припеваючи.

В 1967 году мы получили из нашей Венской резидентуры информацию о том, что Альберт Канцельсон активно сотрудничает с одной из западных спецслужб. А тут и Лелька неожиданно засобиралась в гости к маме. Пришлось заводить на нее дело оперативной разработки с окраской «шпионаж». Делу была присвоена кличка «Рита».

Прибыв в родной город, «Рита» повела себя совсем не по-шпионски. Она не шастала на Октябрьскую гору, где стояли радары, обращенные параболоидами антенн к нашим южным рубежам, не шлялась вокруг пусковой шахты, на дне которой, словно гигантская заноза, торчала ракета «Сатана», готовая за считанные минуты обратить в прах какой-нибудь там Амстердам и еще пол-Голландии впридачу, не пыталась обзаводиться связями в местных научных кругах, не скупала в книжных киосках открытых источников по экономике региона, а целыми днями сидела дома. Лишь перед вечером выходила в скверик с книгой. Разработка текла вяло. Но, памятуя о том, что шпион иногда неделями водит контрразведку за нос ради одной моментальной встречи или короткой тайниковой операции, мы продолжали внимательно наблюдать за «Ритой».

Хотел ли Лагутин увидеть Лельку? Может, и хотел, да боялся этого. Анализ сводок наружного наблюдения показал, что именно «Рита» явилась инициатором их встречи. Она подкараулила Лагутина в скверике, когда он вышел из подъезда, где была квартира его родителей и где когда-то жил он сам. Подкараулила и пошла ему наперерез. Что оставалось делать Лагутину? Самым правильным было бы поболтать с ней пару минут и, сославшись на занятость по работе, уйти. Но ему очень не хотелось уходить. Прошлое враз всколыхнуло и взбаламутило всю его душу. Показалось, что новая Лелька куда красивее той, прежней. Да так оно и было. Тощая девчонка превратилась в светскую даму, элегантную и обольстительную. В свои тридцать три года она выглядела лет на двадцать пять. Она изменила прическу – собрала волосы сзади в тугой узел, и Лагутин впервые заметил, какая у Лельки изящная посадка головы и какая красивая у нее шея. Лелька мгновенно прочла в глазах Лагутина все его мысли. Она звонко рассмеялась и похвасталась:

– У меня еще и профиль Нефертити. Взгляни-ка!

Он взглянул на Лельку сбоку и убедился, что она не врет.

Тут она взяла его под руку и предложила прогуляться по Проспекту.

– В кои веки еще встретимся. Повспоминаем?!

Краем глаза он видел плетущихся за ними топальщиков – сотрудников службы наружного наблюдения и прикидывал в уме, что получит за это прогуливание – строгача или служебное несоответствие. Когда в ресторане его собственный агент, заговорщически подмигнув ему, положил перед ними хорошо знакомое меню-камуфляж, он понял, что руководство управления посылает ему «черную метку»: либо ты немедленно оставишь «Риту» в покое, либо пеняй на себя.

Он проводил Лельку домой, и она позвала его на чашку кофе. Он знал, что Лелькина квартира под техникой и что там не то что каждое слово, каждый шорох ложится на магнитную ленту, но тем не менее зашел. Он был будто под гипнозом. Лелька захлопнула входную дверь и, как много лет назад, сказала:

– Дома никого нет.

Потом повернулась к нему лицом, расстегнула блузку, сдернула и отшвырнула лифчик.

– А теперь целуй меня!

Он молча подхватил ее на руки и понес к тахте.

Через час Лагутин ушел от Лельки. На лестничной площадке у ее квартиры они обменялись фразами, содержание которых было интересно только им.

– Почему твои волосы пахнут теперь другими цветами? – спросил он.

– Тогда я полоскала их в бабушкиных настоях из трав, – ответила она, – а бабушки давно нет.

Он отправился на службу, прямиком в группу кадров – писать покаянную объяснительную.

А еще через час «Рита» вышла из дома и опустила в ближайший почтовый ящик письмо, которое тут же было изъято и доставлено нам…

Перед вечером Почтмейстер заглянул ко мне с новой «клубничкой». Это было коротенькое заявление некоей гражданки Востриковой, адресованное начальнику областной милиции. «Гражданин начальник! – писала Вострикова. – Вчера, 16 августа 1968 года, в 9 часов вечера мой сын Василий, 15 лет, проходил мимо дома нашего соседа Гасана Мамедова, который в это время стоял пьяный у своих ворот. Мамедов затащил моего сына к себе во двор и там учинил ему насилие через задний проход. Прошу, чтоб такое больше не повторялось. Заранее благодарная вам Анна Вострикова».

– Так, – резюмировал я. – Значит, гнусное насилие над жопой Василия.

Почтмейстер захихикал.

– Да ты у нас поэт!

– И до чего же смиренен русский человек! – продолжал я. – Она ведь не требует наказать насильника, а нижайше умоляет, чтобы он так больше не делал! Кстати, от Канцельсонов ничего нет?

– Есть, да не про твою честь. Велено доложить лично генералу.

Почтмейстер гаденько ухмыльнулся, забрал свою «клубничку» и покинул мой кабинет. Я понял, что мне на работе сегодня больше делать нечего, и ушел домой…

О начальнике управления генерале Латышеве подчиненные говорили, что он не только «слуга царю», но и «отец солдатам», и это вполне соответствовало действительности.

Когда генерал ознакомился с письмом «Риты», он сразу понял, что писалось оно не для венской подружки, а дли него, Латышева. В письмо, помимо разной бабьей дребедени, были вкраплены такие строки: «Я встретила одного хорошего парня – старую мою любовь. Говорят, он у них тут теперь главный контрразведчик. Мы замечательно провели время. Я сделала с ним все, что хотела. Он по-прежнему любит меня. Когда мы прощались на лестничной площадке у моей квартиры, он сказал, что хочет поехать в круиз по Дунаю и остаться в Вене, чтобы быть рядом со мной». Это был приговор Лагутину, которого Латышев любил и ценил. Генерал взял письмо и пошел с ним в свой персональный туалет. Там он чиркнул зажигалкой, намереваясь уничтожить компромат, но вовремя вспомнил, что письмо читал Почтмейстер, а тайна, известная двоим, уже не тайна. Он вернулся в кабинет и начертал на конверте: «Группа кадров. В личное дело майора Лагутина Н.И.» Затем позвонил кадровику.

– Разыщи Лагутина и зайди с ним ко мне.

– Лагутин у меня, – ответил кадровик.

– Вот как! Что он там делает?

– Объяснительную пишет.

– Ишь, какой прыткий! Как только напишет, заходите оба.

Ознакомившись с докладной, генерал сказал Лагутину:

– Знаешь, в чем твоя ошибка? В том, что ты утаил от нас всю подноготную твоих взаимоотношений с «Ритой». Мы бы тебя в командировку услали или в отпуск и спасли бы от нее. Ты до сих пор ее любишь?

– Люблю, товарищ генерал.

– Ну и дурак! Она же тебя ненавидит.

– Неправда.

– Правда. На, прочти!

Латышев положил перед Лагутиным письмо «Риты».

– А вот здесь она врет! – возмутился Лагутин, дойдя до того места, где Лелька пересказывала их беседу на лестничной площадке. – Не было разговора о круизе и о Вене!

– Конечно, врет, но как докажешь? Вот тут и есть твоя погибель, Николай Иванович. За что она мстит тебе?

– Не знаю. Может быть, в моем лице она мстит всей нашей конторе за отца и брата.

– Может быть, может быть… Не будем пороть горячки. Сдавай потихоньку отделение Ростовцеву и думай заодно, что скажешь жене и детям.

– Скажу все, как есть.

– Опять дурак. Хочешь семью развалить? Ладно, я послезавтра вечером приду к тебе домой и сам все объясню супруге и потомству твоему.

– Как будете объяснять?

– Ты допустил серьезный просчет в работе, который повлек за собой тяжелые последствия, поэтому принято решение тебя уволить. Так пойдет?

– Так пойдет.

– Мужа и отца вашего прошу уважать и любить, как прежде. Он хороший, честный человек.

– Спасибо, товарищ генерал.

– Насчет твоего трудоустройства подумаем. У тебя гражданская специальность какая?

– У меня нет гражданской специальности.

– Так это же замечательно! Значит, быть тебе, пока живешь, начальником. А этой сучке «Рите» мы за ее художества закроем въезд на родину на всю оставшуюся жизнь…

Лагутин вышел от Латышева поздно, где-то около полуночи. Домой идти было страшно, и ноги почти сами принесли его в городской парк. Там уже никого не было. Только на одной из скамеек сидела группа поддатых молодых людей, громко распевавших хором под гитару бардовскую песню:

Была у дурака жемчужинка,

Да и ту дурак потерял.

Была одна единственная,

Да и ту дурак просрал.

Стоит дурак посреди двора,

Ищет в кармане и никак не найдет.

Да и как тут найдешь, когда в кармане дыра,

Да и в голове-то ветер гудёт.

Ой, слеза с кипятка, ой, кручина-тоска,

А у дурака была жемчужинка!

Лагутин перелез через изгородь летнего театра, прошел мимо пустых скамеек к белой концертной раковине, занял место в первом ряду и стал смотреть на погруженную в полумрак сцену. Там, склонив головку, стояла тоненькая девочка в белом выпускном платье. Она вживалась в образ. Лагутину стало душно. Он снял пиджак, вынул из подмышечной, кобуры пистолет и положил его на скамью. Ах, Лелька, Лелька, проклятая и любимая моя стерва! За что же ты меня так? А знаешь, для чего мы с тобой родились и встретились? Для счастья! Но нам никто не сказал тогда, что жизнь – больший ад, чем сам ад. Пришлось доходить до этого самим. Мы потеряли время и проиграли. Я проиграл – это уж точно. Не думаю, что ты осталась в выигрыше… Почему молчишь? Скажи что-нибудь?.. Лелька не захотела дискутировать с ним. Она стала белым прозрачным облачком, а затем и вовсе исчезла.

– А я тебя узнал, – сказал кто-то сзади. – Лет пятнадцать назад ты приходил сюда ночью с девчонкой. Она тут такие номера откалывала! До сих пор не могу забыть! Разве вы не поженились?

Лагутин оглянулся.

– А-а-а! Я тебя тоже узнал. Ты тот самый сторож. Нет, не поженились.

– Почему?

– Потому что я не послушался тебя, дед.

Сторож сел на пистолет и выругался.

– Ты пушку-то спрячь. С кем воевать собрался?

– Кажется, с собой.

– Ну и дурило! Дети есть?

– Двое.

– Вот об них и надо думать, а не о своих печалях.

Лагутин засунул оружие в кобуру и надел пиджак.

– На этот раз я последую твоему совету, дед.

Потом они молча сидели радом, курили и слушали, как трещат цикады в листве деревьев и квакают лягушки в недалеких прудах. Старик прав, думал Лагутин, надо жить ради детей, внуков, правнуков и тех, кто придет вслед за ними. И Лелька тоже была права: все забудется, перемелется. Значит, будем жить. Быть посему!

Стукачи

Немцы подошли к Липовцу душным июльским вечером сорок второго года. То ли фронт где прорвали, то ли десант выбросили. О появлении противника в городе начальник районного отдела НКВД капитан Дроздов узнал от директора лесопилки, расположенной на дальней окраине Липовца.

– Они у меня под окнами! – кричал в телефонную трубку перепуганный насмерть директор.

– Много их?

– Трое. На мотоцикле с коляской. Все с автоматами. Заходят в контору. Прощай, Николай Ильич! Концы!

На этом связь оборвалась.

Дроздов приказал своим сотрудникам вынести во двор дела и папки с документами, сложить их в одну кучу, облить бензином и поджечь. Пока горел бумажный костер, он реквизировал проезжавший мимо грузовичок, прогнал водителя, посадил за руль личного шофера, велел ему в течение пятнадцати минут погрузить в кузов семьи чекистов, проживавшие в одном доме, и дуть на восток со скоростью света.

– А коли, окажется, что и в той стороне немцы, сворачивай в Бороздинский лес. Как отыскать нас, знаешь.

– Лады! – ответил видавший виды шофер и дал газ,

– Пошевеливайтесь! – крикнул Дроздов, обращаясь к своим подчиненным. – Немец мужик серьезный. Он ждать не станет. Подлейте еще бензинчику и айда! Само сгорит. Без нас.

Костер загудел с новой силой. Чекисты расхватали вынесенное во двор оружие, вскинули за плечи тревожные вещмешки и быстро ушли, подорвав гранатой сломавшийся накануне газик Дроздова и даже не закрыв дверей райотдела.

За всей этой суетой с любопытством и не без злорадства наблюдал сквозь щель в заборе бывший подкулачник Петр Прохорович Кулагин, чей дом еще в тридцатом году ЧК заняла под свой офис, выселив его с женой в небольшую сторожку, расположенную в глубине их же сада, и отмежевавшись от недруга Советской власти высокой прочной изгородью.

По совести сказать, не являлся Кулагин ни подкулачником, ни врагом нового режима, а был знаменитым на всю округу садоводом. Деньги на черенках и саженцах зарабатывал неплохие; когда же сыновья выросли и разлетелись по стране, стал нанимать для работы в своем саду бродяг-сезонников, что дало повод лихим местным начальникам отнести его к эксплуататорскому классу и подвергнуть экспроприации. В Сибирь он не загремел лишь благодаря заступничеству соседа – директора сельскохозяйственного техникума Трофимова, который входил тогда в состав бюро райкома партии. Трофимова в тридцать седьмом посадили, а через год выпустили, после чего он стал работать в школе учителем биологии. Это был единственный человек, с которым Кулагин во все времена поддерживал дружеские отношения. Похоронив жену накануне войны, жил Петр Прохорович бобылем в одиночестве и печали. Сыновья отца-лишенца вниманием не жаловали.

И надо же было такому случиться, что вскоре после бегства чекистов над Липовцем разразилась гроза, и обильно пролившийся дождь загасил костер, в котором горели энкавэдэшные бумаги. А немцы все не появлялись. Видимо, решили в незнакомый город, на ночь, глядя не входить.

Когда стало темнеть, Кулагин отодрал от забора две доски и приблизился к родному дому, в котором не был более десяти лет, но порог переступить побоялся: вдруг заминировано. Оглядевшись, увидел мокрое кострище с обуглившимися амбарными книгами на нем. Взял одну из таких книг и прочел на обложке: «Дело агентурной разработки «Куркуль». Открыл дело и увидел анкету необычной формы с собственной фотографией. Из анкеты следовало, что фигурант «Куркуль» разрабатывается Липовецким райотделом НКВД по окраске «антисоветская агитация и пропаганда». Кулагин забрал дело в свою сторожку, зажег керосиновую лампу и углубился в чтение. Увидев, что разработку вел его давний недруг опер Сашка Игумнов, он хмыкнул и покачал головой. Лейтенант госбезопасности в бытность пацаном нередко забирался в сад Петра Прохоровича, чтобы полакомиться яблоками. Однажды Кулагин изловил его и нажарил ему задницу крапивой, испортив тем самым отношения с будущим чекистом на всю жизнь.

Ночь летела, а Кулагин все читал и читал. Оперативные справки, материалы перлюстрации писем, сводки наружного наблюдения и установки перемежались там и сям агентурными донесениями. Больше всех таких донесений написал агент «Черемуха», и чем внимательнее вчитывался в дело Петр Прохорович, тем сильнее он убеждался в том, что «Черемуха» есть никто иной, как его лучший друг учитель Трофимов. Это открытие возмутило Кулагина до глубины души. Он даже принял лекарства от сердца и нервов. Успокоившись, продолжил ознакомление с разработкой, и постепенно неприязнь к учителю сменилась чувством благодарности: получалось так, что Трофимов не топил его, а, напротив, выгораживал, доказывая невидимому Сашке Игумнову, что Кулагин никакой не враг, что к Советской власти он относится лояльно, а Россию так и вовсе любит и готов жизнь за нее положить. Тут «Черемуха» явно перебирал. Кулагин неоднократно в его присутствии ругал Советскую власть, Сталина и политику партии, а о своей любви к России никогда ничего не говорил.

Кулагин поднял голову от дела и задумался. Конечно, он России не враг. А почему тогда радовался, глядя на то, как наши драпают? Негоже это, Петр Прохорович, ох негоже! И нельзя, чтоб те секретные бумаги попали в руки ворога. Он еще раз сходил в родной двор, собрал в мешок все несгоревшие дела и документы и перенес их к себе. Близился рассвет, поэтому Кулагин не стал читать остальные разработок, а зарыл их все вместе с делом «Куркуль» в дальнем углу сада. Не закопал только черновиков списка агентуры, оставленной в Липовце для подпольной работы, поскольку этот документ счел особо важным. Решил отдать его Трофимову, тем более, что сам Трофимов проходил по списку.

Немцы явились только к обеду. Очевидно, упомянутые выше мотоциклисты были всего лишь их разведкой. А утром Кулагин сходил к Трофимову и имел с ним серьезный разговор.

– Я не спрашиваю, почему и как ты стал их стукачом, – говорил Петр Прохорович, передавая учителю список агентов-подпольщиков, – но за то, что спас меня от Колымы, низкий тебе поклон.

– Чего уж там? Свои люди, – залопотал Трофимов, краснея и смущаясь. – А тебе за бумагу эту спасибо. Ей цена – десятки жизней.

Кулагин засмеялся.

– Ты-то сам за что сидел? Небось, анекдот про Сталина рассказал?

– Да ведь и не рассказал, а только выслушал, но при этом антисоветски улыбался.

– За улыбку, значит?

– Выходит, за улыбку.

– Почему же служишь им?

– Если поп взял церковную казну или обрюхатил хорошенькую прихожанку, то это еще не повод для отречения от веры. Замысел же коммунистов построить рай на Земле прекрасен.

– Да ну тебя! – возмутился Кулагин и направился в свой сад.

Даже его спина выражала негодование по поводу дурости соседа.

В бывшем родовом гнезде Кулагина теперь обосновалось уездное гестапо. Все деревья и кусты во дворе дома и на прилегающей улице немцы снесли под корень.

– Партизан боятся, – пояснил Трофимов.

Петру Прохоровичу было жаль берез, рябин и сирени, посаженных некогда руками его отца и его руками. Он любил каждое растение, как любят живое существо, и полагал, что растение, когда его убивают, испытывает такую же боль, как животное или человек.

– Какие еще партизаны! – сказал он, безнадежно махнув рукой.

– Партизаны будут! – заверил его Трофимов. – Между прочим, нас с тобой, Прохорыч, немцы станут привечать как лиц, пострадавших от большевиков, и этим надо воспользоваться.

– Для чего?!

– Как для чего? Для борьбы с оккупантами.

Кулагин покачал головой и ничего не ответил.

Учитель как в воду глядел. На другой день новая власть поставила его бургомистром Липовца. В самом деле, лучшей кандидатуры на этот пост было не найти. Исключен из партии, сидел, имеет опыт руководящей работы. Трофимов поломался для вида и согласился возглавить новую администрацию города. А еще через день пришли и по душу Кулагина. В гости к нему пожаловали оберштурмфюрер СС Хорст Хандке и переводчик из фольксдойчей Гюнтер Шваб. Оба служили в гестапо, и идти им было недалече. Петр Прохорович встретил гостей настороженно, однако яблоками и бражкой угостил. Толстый и румяный потомок мясников и пивоваров Хандке жрал, как свинья. Пережевывая яблоки, он громко чавкал, а бражка булькала в его глотке с такой сдавленной безысходностью, будто проваливалась в преисподнюю. Бывший советский инженер-электрик Шваб ел почти бесшумно, изредка бросая на своего начальника укоризненные взгляды.

– После нашей полной победы над Россией мы вернем вам дом и землю, – пообещал Хандке.

– Где же тогда будет гестапо? – полюбопытствовал Кулагин.

– Русские пленные рабы возведут для наших нужд новое прекрасное здание.

– Господа хорошие считают, что я доживу до их победы над Россией? Мне ведь уже под шестьдесят.

Хандке расхохотался.

– Разгром России – вопрос нескольких месяцев, и каждый русский патриот должен помочь нам в избавлении его страны от большевистского ига. Согласен ли со мной господин Кулагин?

– Согласен, – выдавил из себя Петр Прохорович.

– Очень хорошо. Тайная государственная полиция райха предлагает вам секретное сотрудничество.

– Но какую пользу могу принести великому райху я, старый человек со слабым здоровьем?

– То, о чем мы намерены просить вас, не потребует ни молодых сил, ни железного здоровья. Вы являетесь близким другом нового бургомистра Трофимова, так?

– Да, это так.

– Он делится с вами сокровенными мыслями, вы видите из ваших окон его окна и вход в его дом.

– Все правильно.

– Мы высоко ценим Трофимова, поэтому намерены со всей ответственностью обеспечивать его безопасность. Ведь враги райха могут войти к нему в доверие с целью получения секретных сведений, они могут шантажировать его и, наконец, убить. Жизнь вашего друга в ваших руках.

Черт с ними, подумал Кулагин, соглашусь и признаюсь во всем учителю. Будет хуже, если они завербуют под него кого-то другого.

– Я согласен, – твердо сказал он.

– Это замечательно. Я предлагаю выпить за наше сотрудничество, – воскликнул оберштурмфюрер.

Они выпили бражки и закусили яблоками.

– Осталась одна маленькая формальность, – продолжал Хандке. – Для конспирации в работе с нами необходимо избрать псевдоним, которым вы будете подписывать ваши донесения.

Кулагин смешался, а немец подбросил одно из яблок, поймал его и, осклабившись, закончил:

– Я предлагаю «Апфель» – яблоко.

– Нy, «Апфель», так «Апфель», – согласился Петр Прохорович.

– Вот мы и договорились. Осталось написать подписку о сотрудничестве.

Вечером Кулагин рассказал Трофимову о том, как нежданно-негаданно стал агентом гестапо. Учитель обрадовался.

– Хорошо, что так получилось. Будешь, Прохорыч, писать им только то, что я скажу. И ни шагу в сторону!

На том и поладили, а через пару дней Трофимов, встретив Кулагина на улице, поприветствовал его вполголоса:

– Здорово, стукач!

– От стукача слышу! – обозлился Петр Прохорович.

В этот момент взрыв огромной силы потряс Липовец до основания – взлетела на воздух привокзальная водокачка. Так заявил о начале своей деятельности партизанский отряд капитана Дроздова.

После взрыва в городе начались облавы, обыски и аресты. Подвал гестапо превратился в пыточную. По ночам оттуда доносились душераздирающие вопли и стоны. Кулагин пытался укрыться от этого ужаса двумя подушками и периной, но те мало помогали. С наступлением дня он садился к столу писать очередной «донос» на соседа, а по вечерам приходил Шваб, чтобы забрать его сочинения. Иногда переводчик приносил подарки: водку, консервы, сигареты, шоколад. Петр Прохорович по-братски делился этими дарами с Трофимовым, а тот в свою очередь приносил старику то, что перепадало ему от немцев. Кое-какие из агентурных донесений они сочиняли для Хандке вдвоем – учитель имел богатейший опыт написания подобных бумаг по заданиям НКВД.

Между тем Дроздов со своим отрядом довел гитлеровцев до белого каления: он пустил под откос несколько поездов с подкреплениями для фронта, сжег склады с боеприпасами и продовольствием. На улицах города почти каждое утро находили убитых военнослужащих вермахта. Немцы беспощадно расстреливали десятки ни в чем не повинных заложников и наконец отправили в Бороздинский лес роту карателей с целью уничтожения набившего им оскомину отряда. Эта экспедиция не принесла результатов. Рота вернулась ни с чем, потеряв в непролазных топях несколько солдат и служебных собак. Вот тогда и встал вопрос о проводнике. Кто-то показал на Кулагина как на человека, прекрасно знающего окрестные леса. Хандке несказанно обрадовался: его агент поможет покончить с партизанами. Однако верный холуй «Апфель» на поверку оказался последней сволочью. Он завел карателей в засаду под кинжальный огонь партизанских пулеметов, а во время боя переполз к русским. Немцы в отместку раздавили танком хижину Кулагина, страшно перепахали гусеницами его сад и питомник, повалив все деревья. Узнав об этом, Дроздов пригласил Петра Прохоровича в свою землянку.

– Я тебе клянусь, отец, – говорил он, крепко сжимая руку старика в своих, – ты будешь доживать век в отчем доме в почете и уважении. А сегодня прости нас, мудаков, если сможешь. Прости за все.

Кулагин зажмурился и смахнул набежавшие слезы.

Наступило лето сорок третьего года. Над полями центральной России занималась кровавая заря Орловско-Курского побоища. По команде из Москвы все партизаны начали беспощадную рельсовую войну. Отряд Дроздова не составил исключения. Немцы, власовцы и бандеровцы обложили Бороздинский лес плотным кольцом. В отряде заканчивались боеприпасы и продовольствие. И тогда Дроздов принял решение прорываться в сторону линии фронта. В этом последнем бою отряд потерял более половины своего состава, а несколько раненых попали в плен. В числе их был Кулагин.

И вот, наконец, спустя много лет, Петр Прохорович вновь оказался в доме своих предков. Там ему устроили очную станку с арестованным накануне Трофимовым, которого выдал провокатор, внедрившийся в подполье, их долго били и ломали, но они никого не выдали и приняли смерть достойно. Уже под виселицей обнялись и попросили друг у друга прощения. Хандке распорядился повесить каждому из них на грудь по куску фанеры с надписью: «Partisan. Kommunist».

Через несколько дней Липовец заняли наши. Подчиненные майора Дроздова похоронили казненных в сквере у главной площади города. Оперуполномоченный Игумнов спросил у начальника, что написать на обелиске под фамилиями.

– А напишите то, что написали немцы. Только слова поменяйте местами, – приказал майор.

– Но они не были коммунистами, – возразил Игумнов.

– Делай, что велят, – отрубил Дроздов.

Так и сделали. А уже после Победы вышел Указ о посмертном награждении героев-подпольщиков Трофимова и Кулагина боевыми орденами.

Землепроходец

Галлскую тюрьму, а точнее следственный изолятор, местные жители называют «Красным быком». Построил тюрьму какой-то из кайзеров. Кирпичные стены ее забурели от времени. Она огромна, мрачна, неуклюжа и подслеповато поглядывает на окружающий мир узкими решетчатыми оконцами поверх высоченного каменного забора, дополненного сторожевыми вышками и несколькими рядами колючей проволоки. Может быть, тюрьма действительно напоминает старого быка в загоне.

В середине 70-х годов в «Красном быке» сидел студент одного из местных вузов Дитер Шольце. Сидел по обвинению нелепому, и, я бы даже сказал, комическому. Впрочем, самому Дитеру в прохладной сырой одиночке было не до смеха. Он то впадал в тихое уныние и замыкался в себе, то кричал следователю, что не совершил ничего дурного, а если с точки зрения Закона его поступок квалифицируется как преступление, то наказание, которым ему грозят, чересчур завышено. Парень явно не понимал, что нарушил целый частокол параграфов не одного, а сразу трех Уголовных кодексов.

Дитер с детства мечтал стать путешественником. Стены его комнатки в родительском доме пестрели географическими картами, на столе навалом лежали книги о великих землепроходцах. Маленькую страну, гражданином которой он являлся, можно было за несколько часов проехать из конца в конец на автомобиле. Эта страна казалась ему тесной, скучной, истоптанной туристами в кожаных шортах и туристками, насыщающими своих чад из пластмассовых бутербродниц. Некоторые его сверстники мечтали драпануть на Запад, чтобы разбогатеть. Дитера материальные ценности не прельщали. Он хотел познать мир, овладеть еще не раскрытыми тайнами Земли. Однако сначала надо было проверить себя, подготовить тело и душу к физическим, а возможно, и нравственным испытаниям. Полигоном для такой проверки и закалки мог стать только необъятный и загадочный Советский Союз.

К встрече с нашей страной он готовился несколько лет. Читал соответствующую литературу, учил русский язык, в деталях продумал и вычертил на карте маршрут путешествия, раздобыл в молодежных журналах адреса советских граждан, желающих познакомиться с иностранцами, и затеял активную переписку с теми из них, кто проживал в городах, лежащих на прочерченном пути. Всем своим «почтовым друзьям», которых насчитывалось более полусотни, сообщил, что скоро приедет в Советский Союз и обязательно навестит их.

В июле 1974 года, сдав экзамены за третий курс и имея при себе небольшой рюкзак и летнюю стипендию, а также внутренний паспорт гражданина ГДР, он выехал в Чехословакию. Виза для такой поездки не требовалась. Все, что произошло потом, было, как полагали юристы, грубым попранием норм, установленных человечеством задолго до рождения Дитера Шольце.

В Карпатах он целый день пролежал на лесистом пригорке, внимательно наблюдая из кустов за действиями чехословацких и наших пограничников, а ночью без осложнений проник на советскую территорию и стал быстро продвигаться в глубь страны, чтобы скорее выйти из режимной зоны.

«Почтовый знакомый» в Ужгороде принял его так, как умели принимать желанных гостей из дружественного зарубежья только у нас. Его кормили, поили, показывали ему город, а на другой день купили билет до Львова и вручили на перроне прелестные сувениры. И пошло, и поехало! Никто ни разу не поинтересовался, каким путем он попал в Советский Союз. На него обрушилось сначала славянское, потом кавказское, затем среднеазиатское и наконец сибирское гостеприимство. Дитер все увереннее двигался по намеченному маршруту. Он загорел, возмужал, окреп. Советский Союз оставался за его спиной сплошным праздником, сказочной страной, где живут сильные мужественные парни и очаровательные девушки, где много душистого вина и необыкновенно вкусны национальные блюда, где города громадны, просторны, шумны, зелены и непохожи друг на друга. Ослепленный улыбками многочисленных новых приятелей и приятельниц, он не заметил у нас ничего дурного. Он был счастлив. Перед ним уже маячил Тихий океан, когда произошла осечка.

Поезд прибыл в Хабаровск ночью, и Дитер решил дождаться утра на вокзале, а уже с наступлением рассвета идти к очередному «почтовому знакомому». Тут, в зале ожидания хабаровского вокзала, на него и обратил внимание бдительный опер местного управления КГБ. Что-то едва уловимое еще выделяло Дитера из массы «наших» пассажиров.

Около недели землепроходец из ГДР просидел в камере следственного изолятора хабаровской ЧК. Тут он познакомился с корейцем, который, подобно ему, тоже хотел проехать Советский Союз, но только с востока на запад. Кореец оказался менее удачливым.

Разобравшись с Дитером, чекисты хохотали до упаду. Они хлопали его по спине, угощали сигаретами и говорили, что он молодец. Пищу в камеру носили из ресторана. Дитер снова почувствовал себя героем.

В Москву его отправили самолетом. В аэропорту Хабаровска он заявил оперработникам, что мог бы добраться до столицы и сам. Именно Москва была конечной целью его путешествия. Там он намеревался явиться с повинной в свое посольство.

Из Москвы в Берлин Дитера доставили лайнером «Интерфлюга». В аэропорту «Шёнефельд» сотрудники МГБ ГДР защелкнули на его запястьях наручники, и только тогда он понял, что влип.

В «Красном быке» Дитеру дали много бумаги и предложили подробно описать свой вояж в СССР. Дитер трудился несколько дней. В конце пространного сочинения в пику тюремщикам начертал: «Нет в мире страны более прекрасной, чем Советский Союз, и нет людей более благородных, щедрых и добрых, чем советские люди!..»

Когда мне рассказали эту историю, я отправился к полковнику Хайнцу Шумахеру, одному из руководителей Галлского управления МГБ, чтобы побеседовать с ним о необычном правонарушителе. После обмена приветствиями и традиционного кофе с коньяком Шумахер осведомился о цели моего визита.

– Меня интересует тот парень, начал я, – который два месяца болтался по Советскому Союзу без виз и денег. Ты не мог бы подарить его мне?

– Для чего тебе понадобился этот босяк? – изумился Шумахер.

– Скажи откровенно, Хайнц, ты сумел бы провернуть такое, как этот босяк?

– Вряд ли.

– И я не сумел бы. Полагаю, что в основе его успеха лежит не только гостеприимство моих сограждан, но также трезвый расчет, личное обаяние и умение устанавливать контакты. Это же готовый разведчик-нелегал, причем разведчик от бога. После шифровки в спецшколе ему не будет цены.

Шумахер задумался. Через несколько секунд он хитровато взглянул на меня и произнес с расстановкой:

– Я тебе никогда не отказывал. Но тут – извини. Дитер Шольце противозаконным образом покинул пределы ГДР и понесет за это заслуженное наказание.

Я ушел ни с чем, до крайности раздосадованный…

Через десять лет мы с Шумахером встретились случайно в Кисловодске. В свое время на наших курортах отдыхало и лечилось много иностранцев из дружественных государств. Гуляя по терренкурам, мы предавались воспоминаниям о прошлом, хотя и настоящего не обходили вниманием, поскольку оно постоянно напоминало о себе. В те дни средства массовой информации Запада громко шумели по поводу исчезновения ценнейшей информации из сейфа министра одной великой державы. Были небольшие публикации на сей счет и в наших газетах. Само собой, я заговорил об этом с Шумахером.

– Интересно, чья разведка здесь сработала? Мне доподлинно известно, что «рука Москвы» тут ни при чем. Тем не менее, Запад обвиняет в пропаже именно нас.

Шумахер засмеялся.

– Хочешь знать правду? – спросил он.

– Хотелось бы.

– Помнишь того парня, которого ты намеревался вытащить из «Красного быка» и сделать разведчиком?

– Конечно, помню. Сколько же лет ему пришлось отсидеть?

– Нисколько. Мы решили реализовать твою идею и не просчитались. Спасибо тебе… Ты не обиделся?

– Нет. Вы имели на него больше прав. Ведь он же все-таки немец… Я думаю о другом. Не кажется ли тебе, Хайнц, что мы оба здорово навредили человечеству? В конце концов, эти бумаги мог спереть кто-либо другой, а Дитер Шольце должен был стать выдающимся землепроходцем, первооткрывателем тайн природы. По нашей милости в нем погиб большой ученый.

Шумахер покачал головой и ткнул пальцем в синее небо, где крошечный истребитель плавно выписывал светлую инверсионную дугу.

– Пока эти летают, мы всегда правы, – сказал он. – Мир подл и жесток. В нем нет места сантиментам. Добреньких, сомневающихся и колеблющихся бьют. Я не раскаиваюсь в содеянном.

Так мы и разошлись, оставаясь каждый при своем мнении.

Враги народа

В 1969 году, после завершения первой загранкомандировки, меня направили в Нефтегорск на должность начальника первого отделения второго отдела областного управления КГБ. В подразделении этом было двенадцать офицеров. Занималось оно иностранными и советскими гражданами, подозреваемыми в причастности к спецслужбам противника, поэтому в нем работали наиболее подготовленные и опытные оперативные сотрудники. В сферу деятельности отделения входил рутинный довесок – проверка жителей Нефтегорской области, выезжающих в длительные загранкомандировки. Довесок этот доставлял немало хлопот: надо было проверить по оперативным учетам как командируемых, так и их ближайших родственников, собрать официальные характеристики, сделать агентурные установки по местам жительства и работы и, наконец, подготовить соответствующее заключение для выездной комиссии обкома КПСС. Тот, кто полагает, что вопрос о выезде за границу того или иного человека решался в КГБ, глубоко заблуждается. Окончательный вердикт всегда выносили партийные органы. Начальник нашего управления был лишь рядовым членом выездной комиссии обкома. Он докладывал комиссии наши заключения, которые, как правило, заканчивались сакраментальной фразой: «Материалами, препятствующими выезду такого-то в капстрану, не располагаем». Комиссия была вольна согласиться или не согласиться с нашими выводами. «Препятствующими материалами» могли быть сведения о чрезмерном корыстолюбии, пьянстве, распутстве, буйном нраве или политической неблагонадежности проверяемого. Последнее встречалось в те годы весьма редко. Мы старались, чтобы за границей нашу страну представляли достойные люди. Это теперь вся российская мразь резвится и снимает стресс на Лазурном берегу, в то время как у порядочного человека нет денег на то, чтобы съездить в соседнюю область к отцу с матерью. Тогда такое было невозможно. Впрочем, тут я допускаю неточность: существовала одна категория граждан, которая проверке не подлежала, – партийная и советская номенклатура, образовавшая касту неприкасаемых, а как раз там дерьма было навалом. У любого режима голова гнилая. Вспомнился мне такой случай. Захотел один неприкасаемый поехать в Африку, кажется по линии ЮНЕСКО. Захотел – и поехал, но очень скоро вернулся: жена подвела. Он на работу, а к ней в окно негр. Сначала был один негр, потом негры стояли уже под окном в очереди. По джунглям прошел слух, что приехала добрая белая леди, которая решила отдать себя, всю без остатка, черному человеку. Пришлось откомандировывать обоих.

Однако же разболтался я что-то, как старый Мазай в сарае, отвлекшись от заданной темы. В заключении на выезд обязательно указывалось наличие судимостей у проверяемого и его родственников первой категории: родителей, взрослых детей, братьев, сестер, жены, а также близких родственников последней. Однажды принесли мне на подпись заключение на некоего Худых Михаила Федоровича, сорока восьми лет, инженера-нефтяника, командируемого в одну из стран арабского мира. Прекрасный специалист, отличный семьянин, уважаемый в коллективе человек, не пьет без повода, скромен, подельчив, молодым бескорыстно помогает, знает английский язык. Но есть одна заковыка: отец его был в 1929 году репрессирован за антисоветскую деятельность. Я потребовал на стол следственное дело на отца Худых. Собственно, это было вовсе и не дело, а несколько листиков, сшитых воедино. Тридцать лет прошло с того дня, но помню я содержание этих листиков так, будто прочел их сегодня утром…

Тот теплый апрельский день начался для Федора Худых, можно сказать, удачно. Отелилась его Буренка. Бычка принесла. Новорожденный, еще не вполне просохший, лежал у печки на соломенной подстилке и уже пытался подняться и встать на тонкие неверные ножки. Федор сидел рядом и, обращая к теленку ласковые слова, пил желтый самогон, который заедал вареной картошкой, квашеной капустой, обильно сдобренной постным маслом, и черным хлебом. В отношении бычка у Федора были далекоидущие планы: обратить его осенью в мясо, мясо продать на городском рынке, а на вырученные деньги купить обувь себе, жене и двум сыновьям. Старшему, Мишке, первого сентября в школу. Да и самому Федору новые сапоги ой как нужны. Вон соседи подначивают: чего, мол, ходишь по весне в черных валенках, пора бы сменить их на белые, майские.

Федор хотел было сходить к роженице, чтобы накормить и напоить ее, навоз убрать и подстилку сменить, но тут в окно стукнул кнутовищем председатель сельсовета Егор Кузьмин и крикнул, что надо идти на собрание в избу-читальню. Приехало начальство из города – говорить будет. Федор велел жене идти в хлев к Буренке и торопливо завершил трапезу: выпил еще полстакана первача, пожевал капусты с хлебом. Особенно налегал на капусту. Ее было много. Быстро одевшись, окинул взглядом избу с образами в красном углу и Лениным под ними, остатки выпивки и пищи на столе, теленка у печки, улыбнулся и вышел на улицу. Солнце уже садилось, и он обратил внимание на то, что бревна его избы за день полностью просохли после вчерашнего дождя со снегом и из черных сделались коричневато-серыми, отчего многочисленные мелкие трещинки на них обозначились еще более явственно. Поверхность мощных бревен походила на испещренную морщинами кожу древних стариков. О, эти бревна могли поведать многое, умей они говорить! Здесь прошла жизнь отца Федора и его собственная жизнь. Здесь будут жить его дети. Федор коснулся избы рукой, словно благодаря ее за то, что она сберегала его от стужи лютыми зимами и укрывала от жары летом. Надо бы заново проконопатить мхом кое-какие щели, подумал он, постоял немного у крыльца, посмотрел на дымок, вьющийся над трубой, почему-то махнул рукой и зашагал в сторону избы-читальни.

Изба-читальня по случаю наступления весны не отапливалась, поэтому мужики не стали снимать верхней одежды, а некоторые даже шапок не скинули. Человек двадцать пять расположились на скамейках, еще столько же остались стоять у стен и в проходе. Последними пришли Егор Кузьмин и уполномоченный по проведению коллективизации на селе Ефим Бухбиндер.

Это неправда, что люди не обнюхивают, подобно животным, незнакомых человеческих особей. Еще как обнюхивают! Только делают они это незаметно даже для самих себя. Пока Ефим шел к столу президиума, он успел унюхать, что от мужиков пахнет портянками, дымком сгоревших сосновых поленьев, конским и коровьим пометом, щами, махрой и сивухой. Мужики в свою очередь унюхали, что от тужурки уполномоченного пахнет хорошо выделанной кожей, а от него самого – дорогим туалетным мылом, одеколоном, папиросами, копченой колбасой и коньяком. Взаимное обнюхивание не способствовало установлению тесного контакта между приезжим и аудиторией, хотя Бухбиндер был превосходным оратором и пересыпал свою книжную речь пословицами и поговорками, подтверждающими преимущество коллективного труда. Мужиков отпугнула и фамилия пришельца, которая звучала, если не устрашающе, то предостерегающе. Конечно, если бы они знали, что бухбиндер в переводе на русский это всего лишь переплетчик, то, возможно, исход общения был бы иным.

До 1913 года Ефим был профессиональным революционером, а в упомянутом году его сослали на поселение в Сибирь, где он женился и осел навсегда. После победы большевиков служил сначала уполномоченным по продразверстке, потом уполномоченным по сбору продналога, потом уполномоченным по претворению в жизнь новой экономической политики, наконец, уполномоченным по коллективизации деревни. И везде, куда бы его ни швырнула партия, он проводил ее политику жестко и яростно. Он любил повторять завет Троцкого: “Железной рукой загоним человечество в счастье!” И еще один завет Учителя пронес через жизнь: “Если из нашей затеи ничего не выйдет, значит, человечество – это куча гниющих отбросов, не более”.

Федор мало понял из сказанного Бухбиндером, а что понял, тут же забыл. И вообще ему было не до Бухбиндера. Его мучил кишечник, чудовищно вспучившийся от огромного количества съеденной капусты. Федор кряхтел, ерзал на скамейке и, наконец, пустил-таки в тулуп злого духа. Хотел тихонько, а получилось громко. Его толкнули в спину и обругали черным словом. Он хотел было огрызнуться, но замер и съежился под испепеляющим взглядом председателя сельсовета. Федор сделал вид, что с напряженным вниманием следит за ходом мыслей товарища Бухбиндера, а сам продолжал потихоньку выпускать на волю злого духа. Небольшое помещение быстро наполнилось отвратительным запахом сероводорода. Птичье лицо Бухбиндера исказилось брезгливой гримасой, однако он сдержался и спокойным голосом объявил, что доклад его окончен, и можно задавать вопросы.

– Надо бы сделать перерыв для проветривания помещения, – предложил Кузьмин.

– Перерыв! Перерыв! – загудели мужики.

Толпа выкатилась на улицу, оживленно обсуждая выступление Бухбиндера. И волновало мужиков не столько то, что будут перепаханы межи, а коней сгонят в общий табун, а то, по какому принципу будет распределяться конечный продукт сельскохозяйственного производства.

– Ежели всем поровну, то это неправильно. Один в поле на жаре от зари до зари хребет ломает, другой в ту пору в тенечке хреном груши околачивает.

– А ежели судить по тому, кто, сколько дней работал?

– Работают-то все по-разному.

– Как же налог теперь: с души, с десятины аль с того, что намолотим?

– Что намолотим, то и заберут.

Тем временем наступила ночь. В темноте лица едва угадывались, а огоньки самокруток светились ярко, словно уголья. Народ продолжал возбужденно галдеть.

– Не нравится мне эта ихняя затея! – крикнул вдруг кто-то. – Опять дурят нашего брата. Пошел он на хрен, Цугцндер этот! Он им сам сказал, что колхоз дело добровольное. Айда по домам, мужики!

Тут все и разошлись. В избу-читальню никто не вернулся. Сообразив, что произошло, Бухбиндер пришел в бешенство. Он всегда презирал эту страну и вонючих, диких, бородатых ее обитателей, которые воспринимали его, Бухбиндера, словно инопланетянина, посланного Сатаной. Сегодня он эту страну возненавидел. Не давая воли эмоциям, Бухбиндер тихо спросил у Кузьмина фамилию того мужика, что испортил воздух. Бывший красный партизан Кузьмин, который в девятнадцатом под пытками не выдал колчаковцам товарищей, покривился, но фамилию назвал. Он ведь состоял с Бухбиндером в одной партии.

На другой день Федора Худых арестовали, а через неделю судили. Приговор был суровым: «Худых Ф.Н. за срыв мероприятия партии и правительства по коллективизации сельского хозяйства приговорить к высшей мере наказания – расстрелу». Прослышав про такой оборот дела, земляки Федора разом все как один записались в колхоз. Бухбиндера расстреляли аж через восемь лет, в тридцать седьмом как троцкиста. В том же году схлопотал десятку бывший красный партизан Егор Кузьмин, сболтнувший по пьяной лавочке неосторожное слово. Ряды партии от репрессий сильно поредели, но оставшиеся в живых и на свободе большевики продолжали железной рукой загонять Россию в счастье. Теперь мы уже знаем, что ничего из этого у них не вышло, потому что никого нельзя загнать в счастье насильственным путем. Получилось другое: Россия стала супердержавой, устремленной в космос и поразившей мир грандиозностью своих свершений. Пусть большевиков судят потомки, а я полагаю, что Петр Великий, живи он в двадцатом веке, делал бы то же самое, что делали они. Люди будущего еще не раз застынут в восхищении перед призраком красной империи. И только историки будут помнить, что воздвигнута она была, как и все империи, на костях сынов и дочерей ее.

Дети Федора Худых, Егора Кузьмина и Ефима Бухбиндера поначалу жили неважнецки: ведь были они детьми врагов народа. Однако постепенно все устаканилось. Они выучились, получили хорошие профессии, стали уважаемыми людьми. Потомки Федора и Егора простили непутевую свою Родину и не держали на нее зла, потому что была она им матерью, их породившей. Потомки Ефима Родину не простили, потому что была она им мачехой, а мачехе не прощают даже самых малых обид. Шипящую злобу и жажду мести они пронесли через поколения. Внуки Ефима дождались своего часа. Улучив подходящий момент, они разрушили красную империю и построили на ее развалинах счастье, но уже не для всех, а только для себя. Построили его на костях внуков Федора Худых и Егора Кузьмина.

Но что это я снова ушел от заданной темы? Инженер Михаил Федорович Худых благополучно выехал в загранкомандировку. Дальнейшая его судьба мне неизвестна, поскольку через пару месяцев после его отъезда меня перевели из Нефтегорска в Москву, где я продолжил службу в Центральном аппарате разведки.

Хромой в два часа пополудни

В один из погожих августовских дней 1969 года ко мне в Галле приехал из Магдебурга Виктор Балашов, мой старый приятель-офицер военной разведки. С ним мы познакомились еще в пятидесятых годах, когда Виктор был розовощеким лейтенантом и командовал комендантским взводом в одном из южных городов России. Я работал там же в органах контрразведки. Прошло несколько лет, и мы оба стали разведчиками, продолжая служить в разных ведомствах. В середине шестидесятых годов судьба забросила нас в ГДР, где мы быстро нашли друг друга и возобновили наши контакты…

– Впервые вынужден обратиться к тебе по служебному вопросу, – начал Виктор после взаимных приветствий.

– Давай! Помогу, чем могу, – ответил я.

– Вот какое дело. Мой шеф убыл в очередной отпуск, поручив мне встретиться с его агентом, который должен приехать сегодня с Запада. Оставил план проведения встречи, задание агенту, схему места встречи. Одно забыл – указать населенный пункт. Но мне думается, что это у вас, в Галле. Взгляни-ка на схему.

– Конечно, это у нас, – сказал я, рассматривая четко выполненный чертеж. Вот река Заале, вот замок Гибихенштайн, вот парк у стены замка, вот калитка и скамейка рядом с ней.

Под скамейкой стоял крестик и было тонким карандашом едва заметно написано: «Хромой в два часа пополудни».

– Ты его хоть раз видел? – спросил я Виктора.

– Ни разу.

– А фото?

– Не требуется. У него есть особая примета. Он воевал, был ранен и с тех пор сильно хромает на левую ногу. Опять же – пароль и отзыв. Ты мне покажешь это место?

– С удовольствием!

– Ну и ладушки. Заодно посмотришь, нет ли за ним «хвоста».

После обеда мы поехали к месту встречи на «Опеле» Виктора. Машину припарковали в полукилометре от заветной калитки. В парк вошли порознь. Виктор направился к скамейке, помеченной на схеме крестиком, а я занял удобную позицию метрах в ста от него, намереваясь вести контрнаблюдение. Парк был почти пустынен. Он расположен в отдалении от многолюдных городских кварталов, и народа здесь всегда немного.

Сначала все шло по плану. В 13.55 из боковой аллеи появился пожилой мужчина с портфелем, осмотрелся и прямиком двинулся к Виктору, сидящему на скамейке. Мужчина сильно припадал на левую ногу. Поравнявшись с Виктором, он остановился и что-то сказал. Очевидно, попросил разрешения сесть рядом. Так принято в Германии. Сел. «Хвоста» за ним не было. Дальнейшее его поведение показалось мне странным и совершенно нелогичным. Не просидев на скамье и пяти минут, он вдруг вскочил и бросился прочь от Виктора, постоянно оглядываясь и все убыстряя шаг. Если бы не больная нога, он перешел бы на бег. Выглядел он в эти мгновения смешным, жалким и до смерти перепуганным.

Уже в машине я спросил приятеля, что же собственно случилось.

– Сам ничего не понимаю, – ответил Виктор. – Когда я сказал пароль в первый раз, он посмотрел на меня как на идиота. Когда я повторил пароль, он очень вежливо попросил оставить его в покое. Что было после третьего раза, ты сам видел.

– Знаешь, попытался успокоить я Виктора, – агентура не любит незнакомых оперативных сотрудников. Некоторые вообще отказываются от встреч по паролям.

– Черт с ним! – сказал Виктор. – Пускай шеф сам разбирается с этим делом, когда приедет.

Он ругнулся и пригласил меня в гаштет на кружку пива…

Прошли годы. Я осел в Москве. Виктор стал начальником разведотдела в штабе одного из приграничных округов. Мы потеряли друг друга из вида и перестали встречаться. Но однажды он все-таки разыскал меня в столице, будучи командированным на пару суток в генштаб. Я пригласил его к себе. За ужином мне почему-то вспомнился случай с хромым агентом.

– Между прочим, – сказал Виктор, – та встреча планировалась в другом городе. Это был Бернбург. Он тоже стоит на Заале, там есть замок, парк и скамейка у калитки.

Мы дружно расхохотались.

И чего только не случается в оперативной работе!

Сети шпионажа

Нигде Сергей не видел столько нищих, как в Париже. Самые живописные из них – клошары, обитающие под мостами через Сену. Постелью им служат газеты. Газетой же клошар прикрывает лицо, когда спит. Каждый клошар втихомолку мечтает об очень большой газете, которую можно было бы использовать в качестве одеяла, но, к сожалению, такой газеты пока никто не издает.

Лиловый смог уже рассеялся, и утреннее солнце заиграло на колокольне, башнях, крыше и нарядных контрфорсах Нотр-Дама, когда Сергей вышел на набережную Монтебло. Последние бродяги выползали из-под мостов и исчезали в утробе гигантского города. Глядя им вслед, Сергей вспомнил о том, что в годы войны гестапо переловило всех засланных в Париж агентов хваленого СICa [15] , кроме одного – того, что «косил» под клошара.

Он провел ночь с женщиной, к которой испытывал физическое отвращение, поэтому на душе у него было грязно и паскудно. Душу можно было выстирать в кальвадосе, а алкоголь заесть куском жареной ягнятины, уложенным между двумя ломтями хлеба. Рядом, в Латинском квартале, дешевая арабская кухня была в чести. Однако ни напиваться, ни наедаться не хотелось. Наступила полная опустошенность – признак накатывающейся депрессии. Сергей зашел в бистро и выпил одну за другой две чашки черного кофе. Мозги будто сквозняком продуло. Пришло просветление. В конце концов, сегодня у меня выходной, подумал он, и я могу не ходить на улицу Гренель, а Калюжному все завтра доложу. Он без видимой цели побрел по набережной вдоль реки и шел так, пока не наткнулся на старика с детской коляской, в которой стоял древний музыкальный агрегат – шарманка. Старик поставил коляску в тени могучего платана, положил на тротуар ветхую шляпу и приналег на ручку музыкального ящика. Сергей трижды прослушал весь небогатый репертуар шарманки, состоявший из нескольких забытых шлягеров, швырнул в шляпу старика всю мелочь, какая была в карманах и, не дожидаясь благодарности, направился на противоположную сторону набережной, где у стен домов вытянулись, покуда видит глаз, книжные ларьки и развалы. Он не собирался ничего покупать там, ему просто нравилось перелистывать старые книги, а кроме того, он внезапно ощутил острую потребность полностью вытравить из сознания нечистую одурь минувшей ночи. Сергей взял с лотка томик Аполлинера, открыл его наугад и прочел первые попавшие на глаза строки:

Бреду сам не зная куда

Со старою книгой над Сеной

А боль как речная вода

С ее бесконечною сменой

И дни мои словно года [16] .

Он полистал книжку и прочел еще одну строфу:

Под мостом Мирабо

Тихо катится Сена

И уносит любовь,

Лишь одно неизменно:

Вслед за горем веселье

Идет непременно [17] .

Сергей улыбнулся, поднял голову и вдруг увидел девушку, которую уже не раз замечал прежде у книжных развалов на набережной. Девчонка работала под Бардо: узкие джинсы, белая блузка и полный беспорядок в светлых выгоревших волосах. У нее была прелестная мордашка, явно не французского происхождения. Если бы ей приладить русую косу и одеть ее в ситцевое платьишко, подумал Сергей, то она сошла бы за миленькую русскую простушку из какой-нибудь Кинешмы. Отчего ему захотелось заговорить с ней? Вовсе не оттого, что она стояла рядом, так близко, что он уловил запах ее волос. В руках девушка держала «Вешние воды» Тургенева на русском языке. Именно это и побудило его спросить, не изучает ли мадемуазель славистику в Сорбонне. Она спокойно и с достоинством объяснила, что готовится стать гидом и дли этого совершенствует языковые знания на специальных курсах при университете. Немецким языком владеет с детства, так как родом из Эльзаса, английский выучила в колледже, а вот русский приходится зубрить на склоне лет. Тут она засмеялась, а Сергей уже по-русски заметил, что мог бы оказать ей помощь в изучении своего родного языка.

– Это предложение заслуживает самого пристального внимания, – ответила она с напускной важностью. – Но неужели вы не француз? Вы говорите по-французски лучше меня!

Это было сущей правдой. То, на что обычные люди тратят долгие годы напряженного труда, досталось Сергею даром. Он взял язык с детства, общаясь с юными жителями Парижа, Брюсселя и Женевы. Его отец, сотрудник Внешторга, всю жизнь служил в разных франкоговорящих странах. Учеба в институте Тореза стала для Сергея чисто формальным делом. Преподаватели его побаивались и радовались, когда он не приходил на занятия. После института Сергея с подачи отца затребовали в МИД и направили в Париж переводчиком посольства.

– Нет, я не француз. Я русский, – сказал он.

– Русский?! – удивленно повторила она, мило грассируя «р». – Я люблю тебя, Россия, дорогая наша мать!

Ее произношение сильно хромало, и на лице Сергея девушка прочла негативную оценку своих фонетических способностей.

– Что, плохо? – спросила она.

– Плохо. Но это неважно. Вы говорите по-французски с эльзасским акцентом, по-русски будете говорить с французским. Главное, чтобы вас понимали.

– Вы изъявляете готовность помочь мне в изучении языка. А чем я стану расплачиваться с вами? Я бедна.

– Платой будет общение со мной и ничего более.

– Это занятно. То же самое обещал поначалу Абелар Элизе.

– Кто, кто?

– Абелар был одним из основателей Сорбонны. Он обольстил студентку Элизу, за что был кастрирован.

Сергей расхохотался.

– А у вас острый язычок. Знаете что: давайте пообедаем вместе! Только не говорите, что вам не хочется есть. Неголодных студенток не бывает.

– Я действительно голодна, но я не из тех девушек, которые способны продать себя за роскошный обед.

– Вы опять за свое! Да не нужно мне от вас ничего. Я повторяю, что платой во всех случаях будет общение со мной. Мы будем соприкасаться душами. И это все.

Она посмотрела на него с недоверием.

– Ну, хорошо. Тогда я предлагаю кафе «Эльзас» на Перекрестке Одеон. Там вы познакомитесь с кухней моей родины. Это обойдется вам примерно в триста пятьдесят франков, если вы намерены платить за двоих.

Ее звали Женевьева Вебер. Свою немецкую фамилию девушка произносила с ударением на втором слоге, наверное, дли того, чтобы она звучала по-французски. По дороге в кафе они перешли на «ты», а за обедом болтали уже как стародавние друзья. Сергей с удовольствием смотрел на то, как ест Женевьева. Девушка походила на молодую кошечку: ее движения были исполнены мягкой грации, а обгладывая поросячью ножку, она плотоядно заурчала. Будь на ее месте другая женщина, Сергея это покоробило бы, но здесь был совсем не тот случай. Ему нравилось все, что она делала, и он смотрел на нее с нежным умилением. Женевьева перехватила его взгляд и смутилась.

– Мы такие же обжоры, как герои Хемингуэя, – сказала она.

– Они скорее пьяницы, – возразил Сергей.

– Нет, нет. Они, прежде всего, обжоры, а пьяницами только притворяются. Их любимые напитки пиво и легкое вино. Как у нас. Вот герои Ремарка – те пьяницы. В Германии они бутылка за бутылкой лакают все, что попадается под руку, во Франции – предпочитают нормандскую яблочную водку. В «Триумфальной арке» слово «кальвадос» встречается чаще, чем имя любимой женщины. Даже перед тем как заняться любовью, они ставят у кровати бутылку кальвадоса. Как ты думаешь, Серж, почему в Париже есть бар «Хемингуэй», а бара «Ремарк» нет?

– Хемингуэй любил Париж, а Париж любил его. С Ремарком все обстояло наоборот. Он был здесь изгоем.

– Все! – объявила Женевьева через час. – Я сыта.

Девушка раскраснелась и вспотела, отчего стала еще более привлекательной. Она похожа на повзрослевшую внучку Кола Брюньона, подумал Сергей, в ней аккумулировалось все физическое и нравственное здоровье, какое еще осталось у этого грешного города.

– А сейчас мы пойдем в Люксембургский сад, – сказал он, – и ты проведешь со мной экскурсию по возможности на русском языке.

– Разве ты не знаешь Люксембургского сада, Серж?

– Конечно, знаю. Это будет учебная экскурсия. И запомни: в работе гида главное – здоровая наглость. То же относится и к работе переводчика. Большинство людей невежды и тупицы. Им глубоко наплевать на то, что ты там мелешь. Они приезжают в Париж, чтобы отметиться. Ах! Я была в Париже. Ничего, знаете, городишко, но Рим лучше. Там колготки вдвое дешевле, а итальянцы гораздо любезнее французов!

– Ты циник, Серж. Я не стану следовать твоим советам. В любой группе туристов есть люди, которые заслуживают того, чтобы получить исчерпывающую информацию об объекте показа.

Девушка надула губки и умолкла, а когда они приблизились к цели, начала так:

– Дамы и господа! Перед вами Люксембургский сад – любимое место отдыха парижан. Парижане любят его за элегантность и месторасположение в центре города. Здесь, в Люксембургском дворце, заседает французский сенат…

– Да будет тебе! – перебил ее Сергей. – Покажи мне лучше место, где расстреляли маршала Нея.

Она повела его вдоль ограды.

– Вот здесь, здесь погиб князь Московский.

– Он кончил, как большинство завоевателей.

– Ней был славой Франции.

– Ты патриотка, Женевьева?

– Да, я люблю Францию и чту ее великую историю.

– А я люблю Россию… Но не будем ссориться из-за Нея. Знаешь, что сказал граф Орлов, когда явился в штаб маршала Мармона для ведения переговоров о капитуляции Парижа? Он попытался утешить французских офицеров: «Не огорчайтесь, господа! Мы просто обменялись визитами. Сначала вы побывали в Москве, теперь мы пришли в Париж». Посмотри-ка, оказывается, отсюда виден купол базилики Сакре Кёр. Я полагаю, что это величайший из памятников, воздвигнутых когда-либо в честь героев революции.

– Парижане считают, что купол похож на жирного белого краба, обосновавшегося на загривке города, и вообще, кто ведет экскурсию, я или ты?

– Прости меня, Женевьева. Но если ты ведешь экскурсию, то скажи, почему бронзовый Ней установлен не тут, а на бульваре Монпарнас. Хемингуэй смотрел на него из окна и любил беседовать с ним, когда пил пиво в «Клозери-де-Лиль».

– Я этого не знаю.

– Вот видишь, в твоем образовании есть пробелы. Тебе надо еще учиться, учиться и учиться.

Женевьева хлопнула Сергея по голове «Вешними водами» и объявила, что в следующий раз они посетят музей художников-импрессионистов в саду Тюильри.

– Там ты будешь нем, как рыба, – сказала она. – Русские никогда не знали разницы между Манэ и Моне.

В Люксембургском саду они провели остаток дня, угощая друг друга перлами книжной эрудиции, мороженым, жареными фисташками и колой. Вечером к ним подошел сторож и позвонил в колокольчик.

– Что это значит? – удивился Сергей.

– Это значит, что мы должны убираться восвояси. Сейчас закроют и запрут все ворота. Ночью тут нельзя находиться посторонним.

Он проводил девушку до улицы Сен-Мартен на нравом берегу Сены, где она снимала комнату в недорогом пансионе. На прощанье Женевьева чинно протянула ему руку. Они условились встретиться через неделю в саду Тюильри. Сергей вернулся в свою квартиру совершенно счастливый и умиротворенный. За один неполный день он успел по уши втюриться в незнакомую девицу. Раньше с ним такого никогда не случалось. Не скажу о ней Калюжному, решил он, засыпая, имею я, в конце концов, право наличную жизнь или нет? Таким образом, в тот и в последующий день он нарушил сразу два пункта инструкции: вступил в контакт с неустановленным лицом и не доложил об этом ни офицеру безопасности посольства, ни кому-либо другому из сотрудников КГБ, работавших под посольской крышей. Ему, человеку, имевшему солидный опыт неофициального сотрудничества с советскими спецслужбами, подобные ошибки были непростительны…

Лет за пять до описываемых событий, когда Сергей еще учился на третьем курсе иняза в Москве, его вербануло Пятое управление КГБ для внедрения в среду диссидентствующей молодежи и интеллигенции. Тогда ему было двадцать лет, а в том возрасте он любил, бреясь перед зеркалом, напевать строки Высоцкого: «Я вышел ростом и лицом, спасибо матери с отцом…» Он вышел не только ростом и лицом. Природа и умом его не обделила. Ему не приходилось бегать за девками, они «бегали за ним сами, оставалось только выбирать лучших из них. Чекисты считали Сергея ценным приобретением. Агент «Антон», как нож в масло, вошел в круг диссидентствующих поэтесс, исполнительниц бардовских песенок, однако те не приобщали его к святая святых диссидентства, пока он не переспал с каждой из них. Эти претенциозные потасканные дурно пахнущие бабы называли Россию сукой, много курили, пили, сквернословили и боролись с тоталитаризмом преимущественно посредством полнейшего высвобождения своих сексуальных инстинктов и вожделений. Из общения с ними Сергей вынес стойкое отвращение к женщине как таковой. Он сильно отощал и едва не спился, но отправить на лесоповал двух мужей своих любовниц все-таки успел. После того как незадачливые правозащитники, посыпав пеплом ранние лысины и поведав суду всю правду о своей подрывной деятельности, а заодно и о подрывной деятельности Запада, загремели в Сибирь, оставшиеся на свободе диссиденты не без основания стали косо поглядывать на Сергея: ведь он был единственным русским в их компании. Агента «Антона» пора было выводить из игры. А тут как раз подвернулась парижская синекура, и все образовалось само собой. «Антона» передали на связь в разведку. Здесь, в Париже, его отцом-наставником стал немолодой, умудренный жизненным опытом весельчак и циник подполковник Калюжный, замаскированный под одного из секретарей посольства.

Калюжный три месяца не ставил Сергею никаких заданий. Порекомендовал отъедаться, лечить нервы и отпускать усы. Через три месяца Сергей снова превратился в красавца-мужчину, этакого Жоржа Дюруа, Bel-Ami, дамского угодника и любимца. Тут-то на него и положила глаз мадам Журден, переводчица французского МИДа, молодящаяся бабенка в климактерическом возрасте. Как женщина она уже давно вышла в тираж, но для разведки еще представляла несомненный интерес. Калюжный наметанным оком перехватил на одном из приемов взгляд, которым мадам Журден пронзила Сергея, и тут же, отозвав своего подопечного в сторонку, шепнул ему:

– Настала пора тряхнуть стариной, сынок!

– Как, эта?! – ужаснулся Сергей.

– Эта, – печально подтвердил Калюжный. – Мужайся, Сереженька, интересы Отчизны иногда велят нам перешагивать через самих себя.

В деле «Мадлены», а так наша разведка окрестила мадам Журден, Сергею пришлось играть роль ложного следа для Сюртэ [18] и гаранта безопасности Калюжного. Если бы контрразведка вздумала подслушивать разговоры Сергея с мадам Журден, то не нашла бы в них ничего предосудительного, а если бы мадам Журден, с которой Калюжный работал с соблюдением всех правил конспирации, вздумала выкинуть какой-нибудь фортель в отношении советского разведчика, она в тот же миг лишилась бы своего любовника, который стал ее Богом и смыслом жизни. Сергей всякий раз шел «на дело», стиснув зубы и скрепя сердце. Однажды на одной из встреч с Калюжным он разрыдался и стал истерично кричать, что с него довольно, и он требует немедленно отправить его на родину.

– Те московские шлюхи с гитарами были лучше, – говорил Сергей, преодолевая спазмы в горле и размазывая по лицу слезы. – Они требовали только секса, а эта хочет, чтобы я ее еще ласкал и говорил ей нежности.

– Возьми себя в руки, сынок, – сурово перебил его Калюжный, наливая в стакан «Мартеля». – На, выпей и вспомни о том, как предки наши горели за идею на кострах, шли на виселицы и под расстрел, падали на амбразуры, десятилетиями гнили в одиночках. То, что я заставляю тебя делать, – это всего лишь легкая разминка на пути к истинному подвигу во славу Отечества.

После этого случая Сергей замкнулся и ушел в себя. Он затосковал по родине, но не по порочной Москве, а по российской глубинке. Где-то в недрах его сознания постепенно формировался образ прекрасной женщины с русой косой, которая умела бы варить вкусный борщ, лепить аккуратненькие пухленькие пельмешки, рожать детей и не ведала бы ничего о политике, авангардистских веяниях в искусстве и виртуальном мире. Возникшая из пены парижских книжных развалов Женевьева была частичным воплощением этого образа.

Между тем роман его с Женевьевой развивался с бурной стремительностью. Встречи их становились все более частыми, так как им было все труднее обходиться друг без друга. «Соприкосновение душами» первой наскучило Женевьеве, и однажды в погожий сентябрьский день, когда они забрели в уединенный уголок Булонского леса, она спросила в упор:

– Серж, неужели тебе никогда не хотелось обнять меня?

– Мне только этого и хочется, черт побери! – ответил он. – Но я ведь дал зарок.

– Кому?

– Тебе.

– Я этот зарок с тебя снимаю.

Он схватил ее в охапку и стал целовать спутанные душистые волосы, широко распахнутые зеленый глаза, вздернутый нос, пухлые свежие губы:, шею и грудь там, где был вырез блузки. У нее было чистое дыхание и нежная атласная кожа. Он быстро пьянел, и она, хохоча, принялась отбиваться от него кулачками. Наконец, это ей удалось. Она отошла на шаг и укоризненно сказала:

– Серж, любимую женщину нельзя выпивать всю сразу, как рюмку водки, ее надо дегустировать маленькими глоточками, как дорогое вино.

Она взяла его под руку, заглянула ему в глаза, улыбнулась и добавила:

– Жаль, что хозяйка нашего пансиона не позволяет своим постояльцам приглашать в гости особей противоположного пола, не то я позвала бы тебя на день рождения.

– А когда твой день рождения?

– Ровно через неделю.

– Мы отпразднуем его в каком-нибудь кафе, скажем, в «Курящей собаке».

– Нет, так не пойдет. Я хочу, чтобы мы были только вдвоем. И никого вокруг. Знаешь, у меня есть знакомый портье в «Амбассадоре». Он даст нам номер на сутки и документов у тебя не спросит. Я принесу закуски, ты – бутылки, кое-что закажем в ресторане. Ты согласен?

– Почему бы и нет. Где этот «Амбассадор»? Кажется, в районе Оперы?

– Ты прав. Это старый четырехзвездочный отель на бульваре Османа в двух шагах от Оперы.

– Кто был Осман? Турок какой-нибудь?

– Темнота! Барон Осман был префектом Парижа в эпоху Наполеона Третьего. Он проложил и застроил все двенадцать проспектов, расходящихся от площади Этуаль, а кроме того разбил Большие Бульвары.

«Амбассадор» Сергею не понравился. Старая мебель, нет смесителя в ванной, сливной бачок барахлит, да еще и вид из окна на помойку во дворе-колодце. Когда он сказал об этом Женевьеве, она выдала на ужасном русском языке знаменитую пословицу: «С милым рай и в шалаше». Он рассмеялся, подошел к ней сзади и стал целовать ее теплый затылок, пахнущий липовым цветом. Она мягко его отстранила.

– Не мешай мне готовить салаты. Нацелуемся еще. Хорошо, что ты принес одно шампанское. Любовь не должна быть пьяной. Расскажи лучше что-нибудь. Ты много читал и много знаешь.

– Я расскажу о смесителе. Это чисто русское изобретение. Когда Черчилль в сорок первом прилетел в Москву и впервые увидел смеситель, то заметил глубокомысленно, что такое может позволить себе только тоталитарный режим, но все же попросил у Сталина один экземпляр для своей лондонской квартиры.

Он снова попытался обнять ее.

– Я же просила тебя не мешать! Воткни лучше свечи в торт.

– И зажечь?

– Зажжем, когда стемнеет.

Ему показалось, что она чем-то расстроена и озабочена. Он снова подошел к девушке сзади и осторожно надел ей на шею свой подарок – золотой кулон с изумрудом.

– Я подбирал камень под цвет твоих глаз.

Она пискнула от восторга и, повиснув у него на шее, влепила ему полновесный поцелуй в губы.

– Зачем ты тратишься на меня? Ты ведь не богач!

– К Рождеству я подарю тебе колечко с изумрудом. Кулон будет хорошо смотреться только в паре с ним.

Женевьева повеселела. Она уселась на диван рядом с Сергеем и, тесно прижавшись к нему, объявила, что праздник можно считать открытым. Сергей аккуратно откупорил первую бутылку шампанского и наполнил бокалы.

– Сначала мы выпьем за тебя, потом за меня, потом за нас, потом закусим, чем Бог послал. Салют!

Сергей сосчитал свечи на торте и сказал, что, когда они загорятся, он поцелует Женевьеву двадцать один раз – по числу ее лет.

– Молодец, что пришла сегодня не в джинсах, а в юбке. Я смогу, наконец, поцеловать твои коленки. С них и начну.

– Сегодня ты сможешь поцеловать все, что захочешь. Я, кажется, захмелела.

– Это оттого, что ты редко и мало пьешь.

Он зажег свечи и выключил свет. Женовьева быстро таяла под его поцелуями. Наконец, она откинулась на подушки, прошептав, что не в силах более держать осаду.

Ни с одной из женщин Сергей не испытывал того, что испытал с ней. Это было счастье.

– Ты счастье, – сказал он ей.

– Я хочу иметь от тебя ребенка, – ответила она. – Прежде со мной такого не бывало. Это значит, что я люблю тебя.

Женевьева приподнялась на локтях и посмотрела ему в глаза, а он снова подумал, что она похожа на молодую кошку, и погладил ее по спине, как гладят кошек. Тело ее было горячим и упругим, и от этого он вновь почувствовал желание, а она закрыла глаза, покорно уступая ему себя.

Ночью Женевьева плакала. Ее слезы упали ему на лицо и разбудили его.

– Почему ты плачешь? – спросил он.

– Я плачу оттого, что всему на свете приходит конец, – ответила она.

Сергей не придал значения ее словам и снова уснул. Разбудили его яркие вспышки блица. Он открыл глаза и увидел двух незнакомых мужчин, стоявших у постели. Один из них держал в руках фотоаппарат. Женевьева торопливо, но без паники собрала свои вещи и ушла в ванную одеваться.

– Мы агенты Сюртэ, – представился один из мужчин, чем-то похожий на комиссара Мегрэ. – Приведите себя в порядок, мсье Серж, нам надо обстоятельно побеседовать.

Женевьева вышла из ванной одетая, причесанная, со следами макияжа на лице, сухо кивнула неизвестно кому и покинула номер.

– Классно сработала девчонка, а? – ухмыляясь, проквакал человек с фотоаппаратом. – Не расстраивайся, парень! И не такие, как ты, попадались к ней на крючок!

– Попридержи язык, Гастон! Не твоего ума это дело, – перебил его комиссар Мегрэ. – Вы, мсье Серж, оденьтесь, умойтесь, а я пока кофейку заварю. Разговор у нас будет серьезный.

Сергей уже полностью овладел собой. Он понял, что с ним стряслось. Мылся и одевался не спеша, чтобы в деталях продумать линию своего поведения. Спасибо Калюжному, думал он, к подобной ситуации он меня хорошо подготовил. В том, что его сейчас будут вербовать, он не сомневался. Горькая обида на Женевьеву отошла на задний план. Наплевать и забыть. Вырвать из сердца проклятую стерву с корнем. Весь ум, все силы духа сосредоточить на предстоящем поединке с противником!

Комиссар Мегрэ сварил отменный кофе. Сергей отпивал его крошечными глотками, стараясь поменьше сказать, а побольше услышать. Картина вырисовывалась примитивная до пошлости. Выходило так, что если он не даст согласия на секретное сотрудничество, то завтра все газеты выйдут со снимками, изображающими его в объятиях сотрудницы Сюртэ и с соответствующими комментариями.

Через два часа Сергей твердой походкой вышел из «Амбассадора», спустился в метро и поехал в свое посольство на улицу Гренель. Когда до посольства оставалось совсем немного, рядом, взвизгнув тормозами, замерло такси. Из машины выпрыгнула Женевьева и преградила ему путь.

– Что это значит? – удивленно спросил он.

– Я люблю тебя, – ответила она.

Он отвесил ей здоровенную оплеуху, но она удержалась на ногах и продолжала стоять перед ним, очаровательная и жалкая. И тут в голове его в мгновение ока созрело дьявольское решение.

– Любишь?! Я поверю тебе, если станешь работать на наших.

Она не колебалась ни секунды.

– Стану.

– А как же маршал Ней?

– Я на семьдесят пять процентов немка. Что мне до этих лягушатников? Если говорить честно, то моими героями всегда были фельдмаршал Блюхер и Старый Фриц [19] .

– Ты иди домой, Женевьева. Успокойся, проспись. Может быть, я позвоню тебе вечером.

В кабинет Калюжного он ввалился без стука.

– Будем знакомы. Агент Сюртэ «Антуан».

Он положил на стол подполковника увесистую пачку франков.

– Что за деньги?

– Это плата за предательство.

– Так. Садись и подробненько-подробненько все докладывай.

Калюжный слушал и потирал руки от удовольствия. В голове его уже складывалась первая фраза шифровки в Центр: «Согласно разработанному плану, нами внедрен в агентурную сеть противника наш надежный, многократно проверенный источник «Антон»…

– Мне что, паковать чемоданы? – спросил Сергей, закончив свой рассказ.

– С какой стати?! Самое интересное только начинается.

– Но я хочу домой. Меня там невеста ждет.

– Какая еще невеста?

– С косами.

Калюжный едва не задохнулся от хохота.

– Врешь ты все. Не нужна тебе никакая невеста, потому как ты бабник.

– Бабником я стал по вашей милости. С Журденкой спать больше не буду!

– Да и не надо. Она прокололась и находится под колпаком. Я сдаю ее в архив. А какое задание они тебе поставили?

– Они хотят получить стенограмму беседы нашего посла с лидером их компартии. Беседа, если не ошибаюсь, состоится послезавтра. Переводить и документировать буду я.

– Это проверка. У них в компартии полно своей агентуры, и о содержании беседы их информируют другие источники. Хорошо, они получат стенограмму. А посла мы предупредим, чтоб острые вопросы спустил на тормозах.

– Что же будет со мной?

– С тобой? Месяца через три ты женишься на Женевьеве. Ты ведь любишь ее, не так ли? А она любит тебя. Как видишь, я устраиваю твое счастье. Ты запомни одно, сынок: как бы горячи и эластичны ни были ляжки какой-нибудь там Женевьевы, или Люсьенны, или Флоранс, или даже Анастасии, они ничто в сопоставлении с геополитическими интересами нации, державы. После женитьбы на любимой женщине тебя вышвырнут из МИДа. Сотрудник МИДа с женой-иностранкой – нонсенс. По той же причине Женевьеву вышвырнут из контрразведки. По крайней мере, выведут за штат. Вы оба потеряете всякую ценность для спецслужб. И вот тогда мы сделаем вилку конем. На одной из встреч с твоим комиссаром Мегрэ ты расскажешь, что у тебя в Москве широкие связи в диссидентских кругах и что через эти связи ты рассчитываешь получить должность референта в Академии Наук СССР. Возможно, и для Женевьевы там местечко найдется. Люди со знанием языков в Академии нужны. Вот на такую приманку клюнет любой Мегрэ. Французские спецслужбы продолжат сотрудничество с вами в Москве, но уже под нашим полным контролем. Через вас в стан противника будет продвигаться дезинформация о состоянии советских научных разработок. Женевьева будет посещать родственников во Франции? Это прекрасно! Возможно, через нее мы получим контролируемый канал связи диссидентов с Западом.

Калюжный импровизировал гениально. В минуты импровизаций он походил на Остапа Бендера, переходившего два срока в управдомах. Надо было остановить этот словесный понос, и Сергей с невинным видом поинтересовался, почему левая щека шефа заклеена лейкопластырем.

– Родинку повредил во время бритья, – ответил Калюжный.

Он утратил нить монолога и принялся распекать Сергея за то, что тот не проинформировал его своевременно об отношениях с Женевьевой. Ругался вяло, без энтузиазма, а в заключение сказал, что победителей не судят, и велел Сергею до конца рабочего дня написать подробный отчет обо всех его приключениях.

– Между прочим, композитор Гектор Берлиоз умер от того, что повредил во время бритья родинку на щеке, – обронил Сергей, уходя. – В вашем примерно возрасте.

Последнее было ложью. Берлиоз отбросил коньки на седьмом десятке. Сергей просто хотел испортить Калюжному настроение, и это ему удалось. Он отправился в свой кабинет и несколько часов сряду, не разгибая спины, писал сочинение на заданную тему. Не перечитывая отчета, сдал его Калюжному и ушел из посольства. Ноги сами несли его к реке. И вот он снова очутился на набережной Монтебло. Солнце уже клонилось к закату. Гордый профиль Нотр-Дама зеркально отражался в Сене. Лиловый смог постепенно окутывал город. Клошары уходили под свои мосты, запасшись газетами. Исчез старый шарманщик. Закрывались книжные лавки. Сергей подошел к парапету и глянул вниз в черную воду. Река медленно и торжественно влекла к Ла-Маншу апельсиновые корки, щепки, масляные пятна, использованные презервативы, пластмассовые бутылочки из-под лимонада и другие общечеловеческие ценности. Он знал, что прямо за его спиной на противоположной стороне набережной висит таксофон. Оттуда можно позвонить Женевьеве. Если они с Женевьевой поженятся, у них, несомненно, родятся дети. А сумеют ли два негодяя, на которых негде ставить пробы, вырастить своих детей порядочными людьми? Впрочем, часто бывает так, что от негодяев рождаются порядочные люди, а от порядочных людей – негодяи. Неисповедимы пути Господни. Она его предала? А скольких женщин предал он? Они стоят друг друга. Может быть, как раз они и есть самая подходящая пара? Как те два сапога. А если так, тогда…

Тут я и оставляю моего героя наедине с самим собой и своими мыслями. Что было с ним дальше – не знаю. Скорее всего, они с Женевьевой стали агентами-двойниками, а если это так, то я им не завидую. Агенты-двойники быстро сгорают под двойным колпаком непрерывной слежки. Они, как рыбы в аквариуме, как канатоходцы в перекрещенных лучах прожекторов, как инфузории под мощными линзами микроскопа. Какие нервы могут выдержать это в течение длительного времени?! Наличие подобных агентов оправдывается интересами державы, так что объективно они герои и потому достойны не презрения, а восхищения. Никто не помнит имен этих людей, никто не знает, где их могилы. О них молчит история. Давайте и мы помолчим, поминая их.

Ящик для писем от покойника

Немецкий язык очень точен и конкретен. Образность ему присуща в гораздо меньшей степени, чем, скажем, языку русскому. К примеру: по-немецки Genuisegarten – сад для овощей, а по-русски – огород; по-немецки Mähdrescher – косящая молотилка, а по-русски – комбайн; по-немецки Hauptstadt – главный город, по-русски – столица.

Прогуливаясь с корзинкой из ивовых прутьев по чистому, ухоженному лесу в окрестностях Бонна и собирая мароны – благородные грибы, цветом напоминающие спелые каштаны, Петр Сутырин размышлял как раз об этой особенности немецкого языка. Вспомнил, как однажды, когда он еще учился в разведшколе, его подвела беззаветная убежденность в неспособности немцев мыслить образно. Была весна. Он размечтался и засмотрелся на дерущихся за окном аудитории воробьев. И тут преподаватель немецкого языка назвал его оперативную кличку и предложил перевести написанное на доске немецкое слово Totenbriefkasten (ТВК). Петр вскочил и сходу выпалил: «Почтовый ящик для писем от покойника». Вся группа покатилась со смеху. Немец, печально взглянув на Петpa, объяснил, что покойник тут вовсе не при чем, а слово это переводится как «тайник». Компонент «tot» – (мертвый) подчеркивает надежность данного способа связи. Дескать, не продаст, как мертвый, надежен, как мертвый.

С тех пор прошло много лет. Петр давно перестал быть новичком в разведке. Он пять лет работал в Восточной Германии, часто совершал ходки из столицы ГДР в Западный Берлин, где встречался с агентурой и решал другие оперативные задачи. Тайниковой связью пользовался неоднократно, и ТВК давно перестал быть для него почтовым ящиком для писем от покойника. Правда, здесь, в ФРГ, оперативная обстановка была посложнее, чем в Западном Берлине, но жить и работать можно в общем-то в любой обстановке. Сегодня Петру предстояло изъять закладку из тайника, оборудованного в лесу агентом «Вальтером»…

«Вальтер» достался Петру «по наследству» от предшественника. Этот долговязый чудаковатый парень с лицом Тиля Улленшпигеля мечтал приобрести одноместный самолетик и на нем облететь вокруг Земли. Воплощение мечты требовало денег, и поэтому он пошел на сотрудничество с нами. Агент работал лаборантом в исследовательском центре крупного химического концерна, и от него поступала кое-какая информация, представлявшая интерес для научно-технической разведки. Однажды «Вальтер» принес радостную новость: его перевели в секретную лабораторию, занимавшуюся разработкой психотропных препаратов по заказам спецслужб. В одночасье он превратился из середнячка в ценнейшего источника. Петр тут же решил ограничить до минимума количество встреч с «Вальтером» и использовать для связи с ним тайники. Этого требовали правила конспирации.

Сутырин хорошо помнил их последнюю встречу. Они сидели в загородной гаштете [20] , уютно расположившейся на склоне лесистого холма. Германия, давно оправившаяся от разгрома, сытая, благополучная, лежала перед ними. Красные вагончики фуникулера, смотровая вышка, телевизионный ретранслятор, высоковольтная линия, крутые черепичные крыши игрушечных домиков, шпили кирх. Внизу поблескивал в лучах закатного солнца неширокий Рейн. За дальним столиком подвыпившая компания негромким стройным хором пела песни о батюшке Рейне, о золотом вине и о древних германцах, осевших на берегах великой реки. Петр расчувствовался и продекламировал строфу из стихотворения Гейне «Русалка», известного ему со школьной скамьи:

Die Luft ist kühl und es dunkelt,

Und ruhig flieвt der Rhein;

Der Gipfel des Berges funkelt

Im Abendsonnenschein [21] .

– Мне будет не хватать тебя, Петер, – с печалью в голосе сказал «Вальтер». – Я успел привязаться к тебе и всегда ждал этих встреч с нетерпением.

– Но ведь мы не навеки расстаемся, – успокоил агента Петр. – Давай встретимся через полгода в Париже или в Брюсселе. Там мы сможем спокойно поговорить и о деле, и на отвлеченные темы.

Сошлись на Париже… «Вальтер» Петру нравился. Ему импонировало то, что агент на встречах вел себя спокойно, расковано и при появлении посторонних лиц не вздрагивал, как другая агентура, видевшая в каждом встречном сотрудника БФФ [22] .

На той встрече «Вальтер» передал Сутырину описания трех тайников. Первый был уже отработан. Сегодня настала очередь второго. Петр вышел на заветную полянку, когда его корзина была уже полна грибов. Полянку окружали невысокие, в рост человека кусты, а посреди нее стоял невысокий, но кряжистый дуб. В стволе дерева метрах в полутора от земли чернело небольшое дупло. Петр поморщился. Высоковато. Лучше бы оно было где-то на уровне травы. Нагнулся, будто гриб сорвал, а на самом деле изъял контейнер из тайника, но делать было нечего. Петр обошел кусты и, никого там не обнаружив, приблизился к дубу и засунул руку в дупло. Черт побери! «Вальтер» не учел, что Петр на голову ниже него и руки у Петра соответственно короче. Сутырин не смог дотянуться до дна дупла. Мысленно выругавшись, он еще раз обследовал кусты вокруг поляны и остановился перед дубом. Эх, была не была! Скинув туфли, залез на дерево и, раскорячившись на нижних ветвях так, что таз поднялся выше головы, дотянулся-таки до проклятого контейнера. Подняв голову, увидел вдали крышу какого-то строения с круглым чердачным оконцем в торце, до строения было более километра. Конечно, Петр знал, что для телеобъектива это не расстояние, но был настолько уверен в надежности «Вальтера», что не придал значения увиденному и сунул контейнер в карман, вместо того чтобы отшвырнуть его подальше и, выражаясь языком правонарушителей, рвануть когти. Когда Сутырин уже хотел сесть в свою машину, припаркованную на стоянке у автобана, его задержали и обыскали полицейские и еще какие-то люди в штатском. Нашли контейнер, содержимое которого было тут же предъявлено невесть откуда появившимся «свидетелям». Петр протестовал, потрясал диппаспортом и клялся, что нашел контейнер в траве во время сбора грибов и поднял его из чистого любопытства. Полицейские и люди в штатском, улыбаясь, составляли протокол, а «свидетели» громко возмущались наглостью русского шпиона. Подписывать протокола Петр не стал, однако, все остальные его подписали, и этого было достаточно. Старший группы задержания издевательски откозырял ему и разрешил ехать, пожелав счастливого пути.

Прибыв в посольство, Петр тут же подробно проинформировал о случившемся резидента.

– Что же ты натворил, сукин сын! – грустно пожурил его генерал. – Вроде бы и не мальчик уже. Подстава любимый твой «Вальтер», чистой воды подстава! Ну что ж, иди домой, пакуй вещи. Завтра тебя объявят персоной non grata.

– Сволочи! – проворчал Петр. – Моего предшественника они не трогали, так как он все равно готовился к отъезду, а меня решили подстрелить на взлете.

Фотография Сутырина, раскорячившегося на дубе, обошла большинство газет западного мира. Весь передний план снимка занимал зад, но и лицо можно было обнаружить при внимательном рассмотрении. Одну такую фотографию Петр вырезал, вставил в рамку и повесил над диваном в гостиной своей московской квартиры.

– Это я, – объяснял он, отвечая на недоуменные вопросы гостей. – Да, да, это я. Просто немецкий фотограф оказался авангардистом. Он увидел меня именно таким.

Костер

Старый Хасуха́ умирал долго и трудно. Сначала его трясла и ломала простудная горячка, потом душила хриплым кашлем пневмония, а завершил все это отек легких. И когда старик понял, что скоро не сможет дышать, то знаком руки позвал младшего сына, пятнадцатилетнего Ширвани, стоявшего у его изголовья. Старшие сыновья давно ушли в абреки и погибли в стычках с красноармейцами и чекистами.

– Принеси Коран, – прошептал Хасуха.

Когда эта просьба была исполнена, он продолжал:

– Положи руки на книгу и повторяй за мной: «Я, Ширвани, сын Хасухи, клянусь убить русского до того, как похоронят отца…»

Мальчик срывающимся голосом повторил слова клятвы. Ему было непонятно, кого именно из русских следовало убить, и он спросил об этом родителя, но тень смерти уже легла на лицо Хасухи, и ангел Азраил встал у его смертного одра, чтобы принять душу усопшего.

Сакля быстро заполнилась родственниками. Ширвани вытер слезы, снял со стены отцовское ружье и незаметно выскользнул на улицу. Хасуху должны были похоронить до захода солнца, и поэтому клятву надлежало исполнить незамедлительно. Ширвани знал, что оба ствола ружья заряжены и каждая пуля в нем надпилена спереди крест-накрест. Такая пуля, попадая в живую плоть, распускается наподобие цветка и производит в мягких и костных тканях смертоносные разрушения.

Задача, поставленная Хасухой, не была сложной. Русских в райцентре Бентарой было много: добрая половина местного начальства, да и командированные из города нередко наведывались.

Мальчишка недолго выбирал цель. Подходящим для исполнения отцовского завета ему показался высокий крепкий молодой блондин в кожанке, который не спеша шел от автобусной остановки, пересекая центральную площадь Бентароя. Пропустив парня мимо себя, Ширвани с пяти метров выстрелил ему в голову. Голова гяура будто взорвалась, разлетевшись на куски. Обезглавленное тело сделало по инерции еще два шага и повалилось на землю. На глазах ошалевших прохожих Ширвани, не выпуская из рук ружья, перемахнул через изгородь, сложенную из плоских голышей, и исчез в садах и огородах местных жителей. Он бежал долго, а почувствовав себя в безопасности, перевел дух и зашагал в сторону синевших на юге гор. Дорога у него теперь была одна – в банду Муртазы Заурбекова, который приходился дальним родственником его матери…

За три дня до описываемых событий Бентаройский район конспиративно посетил старший оперуполномоченный отдела «ББ» [23] Нефтегорского областного управления НКГБ [24] Сергей Казаринов. Он встретился здесь с агентурой, внедренной в банды, а полученную информацию изложил в обстоятельной докладной записке, которую отнес начальнику отдела капитану Дятлову.

– Везучий ты! – сказал тот, огладывая Сергея с головы до ног. – Снова живой и ни одной царапины.

– Значит, такова воля Аллаха, – ответил Сергей, смеясь. – Времена нынче не те. Даже их бог отвернулся от них.

Времена действительно были не те. На дворе стоял октябрь 1943 года. Немцев изгнали с Северного Кавказа. Красная Армия, нанеся противнику сокрушительное поражение под Орлом и Курском, широким фронтом выходила к Днепру. В горском бандповстанческом движении происходил полный упадок духа, царили разброд и уныние. Тем не менее, оперативная работа в горах представляла невероятную опасность. Встречи с агентурой проводились по ночам в пещерах, заброшенных кошарах, на потаенных лесных полянках. Они были смертельно рискованы для обеих сторон. Но если оперработник рисковал только жизнью, то агент в случае провала ставил под удар всю свою семью, а то и весь свой род.

Центральное место в докладной записке Казаринова занимала информация о перемещении из Арданского ущелья на равнину банды Заурбекова – самой крупной и боеспособной из всех банд, орудовавших в Нефтегорской области. Муртаза Заурбеков разбил свой лагерь на полевом стане животноводческой бригады колхоза имени Чапаева, всего в десятке километров от Бентароя. Он намеревался грабануть несколько колхозных ферм и продуктовых складов и, пополнив, таким образом, запасы продовольствия, вернуться в ущелье.

– Мы должны ликвидировать базу Заурбекова в первую очередь хотя бы потому, что она лидирует по количеству отрезанных ушей, отрубленных голов и рук, вспоротых животов и звезд, вырезанных на спинах пленных красноармейцев, по числу изнасилованных русских учительниц, врачих и медсестер, а также по объему материального ущерба, нанесенного народному хозяйству, – говорил Дятлов шефу Нефтегорского управления НКГБ полковнику Ерохину. – Я предлагаю сделать это завтра, незаметно окружив банду небольшими мобильными группами, составленными из обстрелянных бойцов батальона внутренних войск и наших офицеров. В качестве основной ударной силы использовать эскадрон Удальцова. Для усыпления бдительности Заурбекова и с учетом настроений в его банде вступить с ним в переговоры о возможной почетной капитуляции. Ведение переговоров поручить моему заместителю старшему лейтенанту Никанорову.

Никаноров был опытным переговорщиком, и, если бы дурацкая пуля туземного дикаря Ширвани не оборвала его жизни до того, как он приступил к выполнению задания, то, возможно, дальнейшие события развивались бы совсем по другому сценарию.

Когда в управлении узнали о гибели Никанорова, почти все офицеры отдела «ББ» уже были задействованы в планируемой операции. Оставался Сергей Казаринов. Его берегли для работы с особо ценными источниками, и к участию в боевых операциях он, как правило, не привлекался, что не давало никаких оснований для неуважительного отношения к нему со стороны коллег-чекистов. На то был свой резон. Смуглый, черноволосый, сухощавый, Казаринов походил на молодого горца. Он вырос в горском ауле, где отец заведовал больницей, и в совершенстве владел языком местного населения, знал его обычаи и прочие элементы ментальности. При себе Сергей имел документ прикрытия на имя лесничего Кадырова, и его появление в самых глухих уголках области ни у кого не вызывало подозрений. Дятлов решил послать Казаринова для ведения отвлекающих переговоров с Заурбековым не по дурости, а потому что в отделе более не осталось достаточно опытных свободных сотрудников.

– Ничего с тобой не случится, – успокаивал он скорее себя, чем Сергея. – Муртаза знает, что его отец сидит у нас в подвале, и случись что с тобой, он может в единый миг остаться сироткой.

– Что я могу обещать им? – спросил Сергей.

– Ты можешь обещать им скорый и праведный советский суд с вышкой в конце приговора. У них у всех руки по локоть в крови. Поэтому ничего не обещай. Меньше говори, больше слушай. Внимательно записывай все их условия. Съезди в Бентарой, якобы для того, чтобы посоветоваться по телефону с нефтегорским начальством. В общем, тяни время, бей по аутам. Твоя задача – продержаться сутки. И больше солидности, важности, спеси. Ты значительная персона, посол. А что пацан еще по виду, это, конечно, плохо. Хоть бы усы отпустил!

– Вы мне, товарищ капитан, какой-нибудь мандат дайте, коли я посол.

– А что? Неплохая мысль. Мандат для ведения переговоров мы тебе выпишем. И отправляйся сегодня же. До наступления темноты ты должен быть у Муртазы.

Когда Казаринов вышел, Дятлов подумал: «А хорошо, что у него ни жены, ни детей. На страшное дело идет парень. Ну что ж. Будем верить в его звезду».

В лагерь Заурбекова Сергей въехал на лошадке каурой масти, выделенной ему Бентаройским райотделом НКГБ. Оружия при нем не было, а была палка с прикрепленной к ней белой тряпицей. Вечерело. Бандитский бивак жил полнокровной жизнью. В нескольких огромных котлах варились, судя по запаху, баранье мясо и кукурузные початки. Вокруг костров сидел звероподобный увешанный оружием разбойный люд. Каждый из воинов Аллаха занимался своим делом: кто ужинал, кто прочищал винтовку, кто чинил обувь, кто выжигал огнем костра вшей, забравшихся в складки одежды.

Посреди лагеря, под раскидистым тутовым деревом, стоял вагончик на колесах, в каких обычно живут механизаторы во время посевной и уборочной. Наверное, это и есть резиденция Муртазы, подумал Сергей. Правее, в просторной кошаре, разместилось, очевидно, ближайшее окружение главаря, его нукеры. Прочая шелупонь нашла пристанище в стогах сена под открытым небом. Полевой стан животноводческой бригады колхоза имени Чапаева широким клином, протянувшимся в сторону гор, вдавался в непролазный кавказский лес. Только с севера к нему вплотную подступало еще не убранное кукурузное поле. На самом краю его стоял сожженный бандитами трактор. Рядом в луже солярки валялась опрокинутая железная бочка.

Сергей подъехал к одному из костров.

– Ты кто такой? – спросили его.

– Чрезвычайный и полномочный посол из Нефтегорска. Направлен для ведения переговоров с Муртазой, – ответил Сергей на их языке.

Бандиты заржали.

– Разве посол такой бывает? Ты бы бороду приклеил да папаху надел или чалму. А свита твоя где?

Но тут прозвучал вопрос, который заставил всех утихнуть:

– Если ты из Нефтегорска, то скажи, как там насчет амнистии для нас. Слышно что-нибудь?

– Решение об амнистии принимает Москва, – пояснил Сергей. – Однако в зависимости от вашего поведения мы можем направить в Москву предложения об амнистировании участников бандповстанческого движения.

– Кто это «мы»?

– Мы – это Советская власть.

– А ну-ка слезай со своей кобылы и иди сюда! – повелительным тоном приказали Сергею сзади.

Он оглянулся. В дверном проеме вагончика стоял рыжий детина лет сорока в высокой папахе, надвинутой на лоб. Густая черная борода с редкой проседью прикрывала почти всю его широченную грудь. Это и был Муртаза Заурбеков, в прошлом главный агроном колхоза имени Чапаева, а ныне головорез и погромщик, известный всему Северному Кавказу. Сергей без суеты спешился, передал поводья и белый флаг одному из бандитов и не спеша пошел к вагончику.

– С чем пожаловал?

Сергей протянул Заурбекову мандат.

– Ах, вот оно что! НКГБ! Надо же! Ну, заходи, гостем будешь… Эй, люди! Подайте-ка нам сюда что-нибудь поужинать!

Муртаза усадил Сергея за стол, а сам сел напротив.

– Тебе сколько лет?

– Двадцать три.

– Я бы больше двадцати не дал. Что, у вас не нашлось человека посолиднее для такого серьезного дела?

– Какое у тебя было звание в Красной Армии, Муртаза?

– Ну, лейтенант запаса.

– Вот и я лейтенант.

– Ты шути да меру знай. Я командир повстанческой бригады имени имама Шамиля. Комбриг, как минимум.

В бригаде Заурбекова даже в лучшие времена было не более трехсот сабель. Теперь же оставалось человек семьдесят.

– Комбригов давно отменили.

– Значит, я полковник, а то и генерал. Знаешь что, давай мы будем говорить с тобой по-русски. Мои нукеры почти все из горных аулов. Вашего языка они не знают.

– По-русски, так по-русски.

Принесли ужин: вареную баранину, вареные кусочки теста, похожие на галушки, да крепкую чесночную приправу – все в отдельных мисках.

– Может выпьешь?

– На работе не пью.

– Ну а мне Аллах не велит.

Мясо и галушки брали руками, обмакивали в соус и отправляли в рот. Лакомясь национальной стряпней, Сергей подумал, что продукты, награбленные в колхозе, ничуть не хуже, а может быть, даже и вкуснее яств, купленных в лучшем гастрономе. Одновременно он украдкой разглядывал Муртазу, главным образам его лицо, хорошо знакомое по фотографиям, имевшимся в оперативном деле. Это было собственно и не лицо, а совершенно круглая прохиндейская рожа. и если бы не волевые складки у рта да не волчьи огоньки в глазах, то обладатель этой рожи вполне сошел бы за доброго торговца лавашами с бентаройского рывка. Типичный кавказский лидер, думал Сергей, впрочем, если его побрить и выстирать с мылом, да нахлобучить сверху шляпу вместо папахи, он вполне мог бы возглавить любой цивилизованный народ.

Когда они совершили омовение рук и остались одни, Муртаза сказал:

– Ну, говори, с чем пришел.

– Мое начальство полагает, что нам пора заканчивать войну в горах.

– Правильно мыслит твое начальство, да как это сделать? Войну легко начать, а кончить – ой-ой-ой!

– Не мы начали эту войну.

– А что там мой отец? – как бы, между прочим, поинтересовался Муртаза, меняя неприятное для него направление разговора.

– Если бы твой отец умел писать, я привез бы от него письмо.

Муртаза вдруг расхохотался.

– А вот я возьму тебя в заложники и обменяю на отца.

Сергей тоже рассмеялся. Он знал, что Муртаза в данной ситуации этого не сделает, и предложил свой вариант:

– У тебя есть более достойный товар для обмена. Я имею в виду немецкого инструктора.

– Да я это дерьмо вам за так отдам. Вояка он никудышный, а жрет много. Говорит, что его готовили для войны умов. Партизанить не хочет. Ты посмотри в оконце – он сидит как раз напротив, кукурузный кочан гложет.

Сергей последовал совету Муртазы и увидел у котла с вареными кукурузными початками тощего оборванца, обросшего рыжей бородой и ничем не отличающегося от прочих бандитов. Неужели это и есть Штайниц? Рядом стоял агент Сергея «Хасан», внедренный в банду еще в начале сорок второго, и о чем-то оживленно дискутировал с офицером абвера, часто прибегая к языку жестов.

– Так что предлагает нам уважаемый НКГБ? Положить оружие на землю и построиться вдоль забора для расстрела?

– Ну, зачем так круто? Ты мог бы оказать нам помощь в ликвидации мелких банд. Тогда к тебе было бы совсем другое отношение.

– Воевать против своих? Мои мюриды не пойдут на это.

– Тогда давай свои предложения!

Муртаза задумался.

– Легко сказать – давай предложения! Вот если бы вы пропустили нас через один из перевалов в Грузию, мы растворились бы там, среди мирных горцев, пастухами стали бы, земледельцами…

Идея бандита была явно неприемлемой для НКГБ, но Сергей, наморщив лоб, тщательно записал эту и другие мирные инициативы Муртазы в свой блокнот.

Говорили долго. В конце концов, Сергей объявил, что утром должен съездить в Бентарой, чтобы по телефону связаться с начальством для консультаций.

– Ну вот, – недовольно проворчал Муртаза, – а мы утром хотели сняться и уйти в свое ущелье.

– Подождите до моего возвращения, – попросил Сергей. – Я к полудню вернусь.

– Ладно уж, подождем, – буркнул Муртаза.

Спать легли заполночь. У обоих выходов из вагончика замаячили часовые с немецкими «шмайсерами». Муртаза сразу захрапел, а Сергею не спалось. Сквозь дыру в крыше он видел кусок кавказского неба с самыми крупными на свете звездами, и мысли об иных мирах без войн, ненависти, коварства и горя заполнили его сознание. Он улыбнулся и стал думать о Вере…

Они познакомились перед войной. Сергей тогда учился на третьем курсе пединститута, а Вера работала в райкоме комсомола. Свои стихи Сергей читал только ей. Вера стихи хвалила, а он сердился:

– Это просто зарифмованная проза! Рифмоплетство. Поэзия есть вид искусства, а специфика искусства – образность. «Оружия любимейшего род, готовая рвануться в гике, застыла кавалерия острот, поднявши рифм отточенные пики». Вот где искусство! А мне, видно, поэтом не стать.

Но однажды он все-таки стал поэтом. В июне Вера взяла отпуск. Она хотела навестить старую больную бабку, которая жила в Раздорах на Дону. Сергей проводил ее до Ростова. Там она села на старинный пароходик и под «Прощанье славянки» уплыла в сиреневые дали, помахав ему платочком с верхней палубы. Пароходик невероятно дымил, и вскоре кроме дыма, ничего не осталось над водой. В поезде на пути в Нефтегорск Сергей легко сочинил прекрасные, как ему показалось, стихи:

Причал. Гудок. И твой платок.

И сердца стук. И кровь – в висок.

И хорошо быть молодым.

Остался дым. Остался дым.

В какой базальт, в какие льды

Твои впечатаны следы?

И где зарницы дальних гроз

Твоих касаются волос?

В каких краях каких земель

Твою крутую параллель

Пересечет, летя в туман,

Упрямый мой меридиан?

Вере стихотворение понравилось, однако она заявила, что нужна еще одна строфа. Сергей с ней не соглашался. Они чуть было не поссорились, но вспомнили, что нынче не время для ссор по пустяковым поводам. Началась война. Их призвали в органы в один день: его – в оперативный отдел, ее – в секретариат. Любовь их приняла затяжной характер. Им она казалась вечной. В боях с бандами за два года полегло два полных состава управления, и, хотя Сергей считался везучим, они договорились пожениться в первый день мира, не ранее. Строгая девушка Вера стала необыкновенно ласковой и нежной женщиной. Тайком она молилась за Сергея, а он, случайно узнав об этом, поверил, что ее молитвы оберегают его от всех бед и напастей…

Сергей заснул перед рассветом, а через пару часов встал и поехал в Бентарой. Из райотдела НКГБ он связался по телефону с Дятловым и сразу понял, что тот куда-то спешит и потому почти не слушает его. Сергей обиделся, но когда начальник проявил заботу о нем, обида прошла.

– Ты больше туда не езди, – велел Дятлов. – Возвращайся в город.

– Но если я к полудню не вернусь к ним, они могут сняться и уйти.

– Ладно, поезжай, но помни: в 12–45 духу твоего там не должно быть.

Сергей понял, что в 13–00 начнется операция по ликвидации банды, и поспешил в лагерь Заурбекова.

Муртаза был среди своих мюридов. Отозвав главаря в сторонку, Сергей сказал, что его мирные инициативы будут рассмотрены в трехдневный срок, а через три дня с ним хотел бы встретиться сам начальник отдела «ББ» капитан Дятлов.

– Слыхал про Дятлова? – поинтересовался Сергей.

– Кто ж не слыхал про Дятлова!

– А как мы с тобой свяжемся?

Муртаза осклабился.

– Нет ничего проще. Бентаройский мулла – ваш стукач и наш по совместительству. Вот он и будет связующим звеном.

Сергей взглянул на часы. Была половина первого.

– Ну, я поехал.

– Э нет! Погоди немного. Тут с тобой хотел побеседовать мой начальник контрразведки. Мовлади, иди-ка сюда! И Аюба прихвати с собой.

Подошел Мовлади, узколицый молодой человек с жиденькой бородкой. За ним плелся «Хасан». У Сергея похолодело сердце. Неужто их с «Хасаном» засек кто-нибудь во время последней встречи?

– Меня вот что интересует, – начал Мовлади. – Что вы оба делали в Галашкинском лесу в среду на рассвете? Вас видели там примерно в одном месте и в один час.

Если бы Мовлади был опытным сыскарем, он сказал бы: вас видели вместе. Вот и выкручивайтесь тогда! Но из его слов Сергей понял, что их вместе не видели, и мальчишеское лицо его осветилось неподдельной радостью. Каждый оперработник и каждый агент имеют легенду посещения места встречи, поэтому Сергей уверенно предложил:

– Давайте послушаем Аюба!

«Хасан» не спеша запустил руки в карманы штанов и достал оттуда по пригоршне круглых коричневых лесных орешков.

– Фундук! Я там фундук рвал. Мое любимое лакомство, между прочим.

– Что тебе в нашем лесу фундука не хватает?

– Ха! Каждый знает, что самый крупный и вкусный фундук растет в Галашкинском лесу.

– Шайтан с тобой! Ну а ты? – обратился Мовлади к Сергею.

– У меня девушка живет в Галашках.

– Ее имя?

– Если я назову ее имя, вы же первые ее зарежете за то, что она мусульманка, путается с неверным. Должен сказать, что это очень красивая и достойная девушка.

– Оба вы лжете! – взъярился начальник контрразведки, но Муртаза поставил его на место, сказав, что непойманный вор вором не считается, и позволил Сергею ехать.

Сергей пошел к своей кобылке и еще раз взглянул на часы. На беседу с Мовлади ушло всего пятнадцать минут, но это были те самые минуты, которые стоили ему жизни.

В лесу неожиданно возник шум, какой производит крупный зверь. Сквозь шелест подлеска и треск сучьев на полевой стан прорвался всадник, который крикнул сходу:

– Муртаза, дорога на ущелье перекрыта войсками!

Заурбеков и бровью не повел.

– Эй, чекист, погоди уезжать! – остановил он Сергея. – Объясни: что все это значит?

– Откуда мне знать? У нас свои задачи, у армии – свои.

– Нет, брат, так не пойдет. Сейчас я пошлю разведчиков проверить лесные тропы. Если окажется, что и там войска, ты умрешь.

– Я посол.

– Ты не посол. Ты говно на лопате. Я с тобой говорил как с человеком, а ты целые сутки засирал мне мозги, чтобы погубить меня и моих людей!

Сергей знал, что в лесу уже полно солдат и что играть в дипломатию не имеет смысла, а потому сказал главарю банды все, что думает о нем и его людях:

– Ты зверь, Муртаза, и люди твои – звери. Все вы по горло в крови и человеческого обращения не заслуживаете. Сегодня вас убьют, и это самая справедливая участь для тебя и твоих приспешников.

– Но ты погибнешь раньше нас, русская собака, и смерть твоя будет во сто крат страшнее нашей.

Муртаза обернулся к бандитам и крикнул, указывая на Сергея:

– На костер его!

Гора сухого хвороста в мгновенье ока вознеслась под тутовым деревом. Сергея втащили наверх и прикрутили к стволу электрическим проводом. Убийца Никанорова Ширвани намотал белый флаг Сергея на палку, окунул импровизированный факел в солярку и запалил его.

– Без моего приказа не поджигай! – приказал Муртаза и пошел к своему коню, который был давно оседлан и ждал его.

Конь слегка просел под грузным бандитским комбригом, но затем легко и бодро понес его по лагерю. В седле Муртаза чувствовал себя уверенней, чем на земле. Да и командовать было сподручней.

Похожий на обезьяну мальчишка Ширвани, держа в одной руке отцовское ружье, а в другой факел, кривляясь, корча ужасные рожи и издавая визгливые вопли, скакал у ног Сергея, исполняя древний языческий боевой танец, который его далекие предки отплясывали вокруг приговоренных к смерти еще до принятия мусульманства. Вдруг он остановился и спросил:

– Слушай, гяур, а это правда, что земля круглая?

– Земля круглая, – убежденно ответил Сергей.

– Вот и наша русская училка врала про круглую землю. Мы сожгли ее дом вместе с ней.

Самоутверждение дикаря осуществляется через зверство, и чем слабее и меньше племя, тем страшнее зверство, подумал Сергей. Он поднял голову и увидел за кукурузным полем быструю горную речку Ардан и зыбкую солнечную дорожку на ее воде. Так вот же она, та самая последняя строфа, о которой говорила Вера! Как он раньше не догадался! В ней вечность жизни и любви:

То солнца луч, то лунный свет

На волны бросят зыбкий след.

Он путеводная мне нить —

Искать тебя, любить и жить.

Мимо прошел «Хасан», ведя в поводу тяжело груженную лошадь. Он не смел поднять глаз, чтобы хотя бы взглядом проститься с Сергеем.

– Бентаройский мулла предатель, – громко, так чтобы слышал агент, сказал Сергей.

«Хасан» кивнул, давая понять, что информация принята.

В лесу с обеих сторон затрещали выстрелы. Это разведчики Муртазы наткнулись на чекистские дозоры.

– По коням! – крикнул Муртаза. – Уходим через кукурузу к реке и по руслу – в ущелье. Все лишнее бросить!

И уже обращаясь к Ширвани, добавил:

– Поджигай!

В этот миг метрах в четырех от Муртазы с трескучим грохотом взорвалась тяжелая мина. Взрывом его обожгло, ослепило, оглушило, сбросило с коня, но не ранило. Ему понадобилось минут десять, чтобы оклематься. Ширвани получил несколько мелких осколков в спину и шею. Он выронил ружье и факел и на пару секунд потерял сознание. Очнувшись, пополз к факелу, оставляя за собой кровавые следы, дотянулся-таки до заветной палки и сунул ее под кучу хвороста. Быстрый огонь молниеносно превратил безобидные сухие ветки во всепоглощающий высокий и жаркий костер. Но Сергей ничего этого уже не знал, не видел, не чувствовал. Ему повезло даже в момент казни: осколок все той же мины чиркнул по его сонной артерии, и он безжизненно обвис на своих путах, окунувшись с головой в дым и пламя. А между тем другие мины продолжали рваться в бандитском стойбище, сея смерть, хаос и панику, усугубляемую работой снайперов, которые укрывались в лесу.

Взрыв первой мины был сигналом к атаке эскадрону Удальцова. И не успело эхо этого взрыва прокатиться по горам, как Удальцов, спрятавший свой эскадрон под крутым обрывом на берегу Ардана, обернувшись к своим бойцам, сказал вполголоса: «Время, ребята!» По узкой дороге они гуськом выбрались из-под кручи – сто конников и две пулеметные тачанки – и очутились на косогоре в километре от кукурузного поля, за которым уже шел бой. Эскадрон быстро развернулся для атаки – конники в центре, пулеметы на флангах.

– Пулеметчики! Не дайте им поднять глаз от земли! – крикнул Удальцов. – Пошли, ребята!

Они со свистом выдернули клинки из ножен и в лихом намете распластали коней над полынным косогором.

Комэск Удальцов был огромен, могуч и отважен. Он брил наголо голову, а на боку вместо тэтэшника носил давно снятый с вооружения маузер. И от тачанок никак не хотел отказываться. Словом, «косил» под Котовского. Над ним посмеивались, но за храбрость, удаль, мужество и по-детски наивную веру в высшую справедливость и всеобщее счастье уважали, даже любили.

Пулеметчики, выдвинувшись вперед, плотным огнем прижали бандитов к земле. Когда эскадрон ворвался в бандитский бивак, Удальцов с удивлением увидел посреди лагеря только двух человек, которые не предпринимали ни малейших попыток укрыться от атакующего противника. Первый, низкорослый и тщедушный, вооруженный охотничьим ружьем, пошатываясь, бродил вокруг тлеющего кострища, над которым висел на стволе дерева обгоревший скелет. На конников бандит не реагировал. Удальцов легко снес ему голову, пожалев, что вложил в удар столько силы: шея оказалась слишком тонкой. Второй, рослый, бородатый, с виду безоружный попытался сопротивляться. Схватив валявшуюся на земле винтовку, он быстро прицелился и выстрелил. Комэск увернулся от пули, и тогда бандит, широко расставив ноги и подавшись вперед, изготовился принять коня на штык. Сверкнула шашка, и винтовка с лязгом отлетела в сторону, а вороной жеребец Удальцова грудью опрокинул бандита на землю. Комэск принялся гарцевать на поверженном враге. Тяжелый конь копытами крушил ему ребра, вдавливал в землю внутренности. Бандит выл и орал, пока одна из стальных подков не опустилась на его разбойничье сердце. Тут он трепыхнулся в последний раз, захрипел и застыл, раскинув в стороны конечности. Муртаза Заурбеков, мечтавший стать имамом всего Кавказа, закончил свой жизненный путь.

Том временем скоротечный бой завершился полным разгромом банды. Санитары перевязывали раненых, чекисты обыскивали мертвых, собирая и сортируя документы, при этом офицерская книжка обер-лейтенанта Штайница, обнаруженная в кармане одного из убитых, никого из сотрудников НКГБ не удивила. Оперативный фотограф снимал трупы, бойцы стаскивали на середину поляны трофейное оружие и укладывали его рядами: винтовки отдельно, автоматы отдельно, ножи, кинжалы и шашки отдельно, гранаты тоже отдельно. Из Бентароя приехали две полуторки: забрать своих убитых и раненых. На одну из машин погрузили останки Сергея. Появились местные старики с телегами. Они просили отдать им тела родственников для захоронения. Им пообещали выдать трупы после их идентификации.

К Удальцову, прихрамывая, подошел раненный в бедро навылет Дятлов и попросил водки. Комэск протянул ему свою флягу. Дятлов сделал несколько глотков и вернул алюминиевую посудину. Одна штанина его галифе была разрезана во время перевязки, после чего начальник отдела «ББ» частично утратил боевой вид. Он осознавал это и испытывал некоторое смущение и раздражение.

– Кого это они сожгли? – поинтересовался Удальцов.

– Серегу Казаринова сожгли.

– Серегу?! У шакалье! У зверье! В Барабинскую степь их! Всех!!! И чтоб ни одной горы вокруг!

– Товарищ Сталин знает, куда их определить.

Душа Удальцова жаждала мести. И тут взгляд его упал на кошару.

– А там кто?

– Там пленные.

– Сколько их?

– Одиннадцать человек.

– Спалить всех к е….. матери! Давай вали сено под стены и поджигай!

Конники, потерявшие в боях с бандитами не один десяток товарищей, с величайшим рвением бросились исполнять приказ своего командира.

– Не смей! – крикнул Дятлов. – Это же ведь пленные! Я тебе запрещаю!

– Кто ты такой, чтобы мне запрещать? Начальник? Или, может, старший по званию?

– Тебя посадят, идиот!

– Пускай! Зато Сереге в раю будет весело! Хромай отсюда и занимайся своим делом!

– Ты хоть перепиши их, – попросил Дятлов. – Они все в розыске.

– Переписать – перепишу, ладно уж.

Дятлов отошел к чекистам, радуясь в глубине души тому, что зверей сожгут и что приказ поджечь кошару отдал не он.

Только один пленный владел русским языком, и только он один понял, о чем говорили Удальцов с Дятловым. Это был «Хасан». Он прильнул глазами к щели в стене и увидел Удальцова, а рядом местных жителей, которые приехали за своими убитыми. Дятлова поблизости не было. Если открыться Удальцову, старики все услышат и тогда ни ему, ни его родителям, ни жене, ни четырем детишкам все равно не жить. «Хасан» решил молчать, а когда пленных переписывали, шепотом попросил солдата передать капитану Дятлову, что бентаройский мулла – предатель. Солдат ошалело взглянул на него и пообещал исполнить эту последнюю просьбу приговоренного к смерти.

Когда кошара запылала и люди в ней стали кричать и биться телами о дверь, чтобы вырваться наружу, бойцы, громко обсуждавшие отдельные эпизоды только что отгремевшего боя, разом умолкли и лица их потемнели…

Приехал старшина с полевой кухней. Запахло борщом и макаронами по-флотски, однако вонь горелой человечины, витавшая над поляной, забивала эти вкусные запахи, и кусок никому не лез в горло.

Прибыл полковник Ерохин на ленд-лизовском [25] джипе. Выслушал рапорт Дятлова, жестом подозвал Удальцова и, когда тот подъехал, тихо сказал ему:

– Клади оружие.

Начальник областного управления HKГБ обладал необъятной властью, и никому, даже Удальцову, не пришло бы в голову ослушаться его. Комэск расстегнул ремень, стянул с себя кожаную сбрую вместе с маузером и шашкой и бросил все это на заднее сиденье автомобиля.

– Слезай с коня. Негоже распоясанному командиру сидеть в седле. Сдай эскадрон заместителю и иди ко мне в машину.

Читая список сожженных пленников, Ерохин наткнулся на фамилию «Хасана». Он ахнул, застонал даже. Господи! Что же я скажу его отцу?! Отец агента был другом Кирова еще по временам гражданской войны. Он воспитал сына в духе беззаветной преданности Советской власти и России. Ерохин с жестокой неприязнью взглянул на отважного полудурка Удальцова, которого все считали любимчиком полковника. Бывший комэск безмятежно дымил папироской, поглаживая густую черную гриву своего жеребца. Ерохин подумал, что многие сотни лет прошли с тех пор, как землю посетили Иисус, Магомед и Будда, но люди за это время не стали лучше. Значит, какая польза от учений великих пророков? И если великие не смогли превратить зверя в человека, то куда уж ему, Ерохину, достичь положительных результатов на этом безнадежном поприще.

– Поехали! – приказал он.

Эскадрон эскортом проводил до Бентароя арестованного командира.

– У меня к вам две просьбы, Анатолий Степанович, – заговорил вдруг молчавший доселе Удальцов.

– Валяй! Что смогу – сделаю.

– Не выгоняйте с работы Верку Измайлову.

– За что ж ее выгонять?

– Беременная она. Ребенок будет у нее от Сереги. Серега был кореш мне.

– О Вере и ее ребенке позаботимся.

– Вторая просьба касается лично меня: не сваливайте меня в Гулаг, а сдайте в штрафбат. Я кровью смою…

– Постараюсь что-нибудь сделать.

У въезда в райцентр эскадрон отстал от машины. И тут новый комэск решил поднять боевой дух вверенного ему подразделения.

– Запевай! – скомандовал он и, приосанившись, оглядел строй своих конников.

Запевала послушно начал: «Шел отряд по берегу…» Но песня не пошла. Запевала попробовал: «Там, вдали за рекой…» И эта песня не пошла тоже. Комэск все понял и дал отбой:

– Отставить песню!

Вечерело. Кровавое солнце окуналось в кровавую зарю…

И еще будет много кровавых зорь над этими горами, лесами и степями. И внуки погибших сегодня падут через полвека в смертельной битве на этой самой благословенной кавказской земле. Сгорит в танке внук Сергея Казаринова. Разлетятся в клочья на минном поле, пытаясь вырваться из осажденного русскими Нефтегорска, оба правнука Муртазы Заурбекова. И тысячи матерей, заломив руки, завоют по своим сыновьям, и голодные собаки будут жрать трупы своих убитых хозяев, и безногие дети на костылях будут играть в прятки среди развалин.

Как долго будет продолжаться это? Кто знает. Быть может, до той поры, когда человек перестанет притворяться человеком, но станет им.

Сестра Анюта

Поздней ночью в доме, где квартировал начальник «Смерша» [26] майор Круглов, прогремели два выстрела. Часовой, охранявший дом, вызвал начальника караула. Прибежал офицер с двумя солдатами. Они вошли в дом и обнаружили там, кроме перепуганной хозяйки, два трупа: Круглов застрелил свою полевую походную жену, а по-простому любовницу медсестру Анну Зырянову, и застрелился сам. Их закопали в тот же день в дальнем углу городского кладбища. Через месяц из Камышина приехала старенькая мать Круглова и поставила на могиле скромный памятник. ЧП прошло во всех отчетах как чистой воды бытовуха – приревновал, дескать, сорокатрехлетний майор молодую девчонку к одному из своих оперов, и потому так вышло. Начальству Круглова на всех уровнях в связи с чрезвычайным происшествием пришлось долго отмазываться и отписываться, поэтому в высоких штабах покойного майора именовали не иначе, как сукиным сыном и дерьмом собачьим, а отмазавшись и отписавшись, его тут же забыли, сдав тощенькое следственное дело в архив. Стояла весна 1944 года. Войска 1-го Белорусского фронта готовились к большому наступлению…

Святогорск переходил из рук в руки шесть раз. В конце концов, он остался таки за нашими, но стабилизировавшийся на пару месяцев фронт продолжал греметь и полыхать всего в двадцати километрах от него. От боев больше других пострадал район, примыкавший к железнодорожной станции. Он был застроен преимущественно деревянными избами, которые сплошь выгорели. Одни печные трубы торчали на пепелищах. Жители этого района частью погибли, частью разбежались кто куда. Среди головешек и развалин победителей, помимо одичавших домашних животных, встретили два голодных и грязных человеческих существа: беженка Аня Зырянова, недоучившаяся студентка Одесского иняза и глухонемой придурок Митя, неизвестно откуда взявшийся. Аню определили в полевой госпиталь сиделкой к тяжелораненым, поставив ее на пищевое и вещевое довольствие, что было по тем временам почти счастьем. Митю кормили солдаты, и казалось, что статус приблудного пса его вполне устраивал.

Когда Аня отмылась и отъелась, обнаружилось, что девушка она премаленькая и даже прехорошенькая. Раненые и персонал полюбили ее за терпение, трудолюбие, ласковую обходительность и веселый нрав. Доброе прозвище «сестра Анюта» прочно приклеилось к ней с первых дней работы в госпитале, получив обмундирование, Анюта сразу же подогнала его по фигуре, пилотку лихо сдвинула на правое ушко, а поверх левого пустила волнистый белокурый локон, после чего не спеша прошлась по полянке перед госпиталем, покачивая бедрами и постреливая туда-сюда синими глазищами. Легкораненые, наблюдавшие за ней из окон, враз остолбенели.

– Вот это девка! – восторженно обронил кто-то.

Тут на Анюту и положил глаз, проезжавший мимо на ленд-лизовском [27] джипе начальник дивизионного «Смерша» майор Круглов, сумрачный седой человек, ни разу не замеченный доселе в слабости к прекрасному полу.

Круглов потерял семью в первый день войны на границе. Из близких у него не осталось никого, кроме матери, которой он и переводил деньги по аттестату. К немцам майор относился с суровой беспощадностью, а разоблаченных агентов абвера и фашистских пособников казнил собственноручно.

На войне события развиваются стремительно, как в ускоренной съемке. Через трое суток после знакомства с Анютой Круглов забрал ее к себе в дом, ни у кого не опрашивая на то разрешения. Институт полевых жен был почти узаконен. Каждый командир, начиная с полкового уровня, при желании мог обзавестись такой женой из числа военврачих, медсестер, связисток и переводчиц. Даже Верховный смотрел на это сквозь пальцы. Когда Берия доложил однажды Сталину о том, что один из маршалов явочным порядком увел у знаменитого писателя жену, не менее знаменитую актрису и очень красивую женщину, Главнокомандующий сделал раздраженный жест рукой, отмахиваясь от всемогущего начальника охранки, как от назойливой мухи. Берия его не понял и спросил, что делать с нашкодившим полководцем.

– Что делать, что делать? – ухмыльнулся Сталин. – Завидовать!

Круглов Анюту баловал и многое ей позволял. В свободное время она шлялась по расположению части, где дислоцировался его отдел «Смерша», кокетничая с кобеляжничавшими вокруг нее молодыми офицерами, которых держала, однако на расстоянии вытянутой руки, ездила на работу в его служебном джипе, выменивала у спекулянтов на продукты белье и косметику. Анюта платила майору заботой и лаской. Она была аккуратна, чистоплотна, хорошо готовила и очень рачительно вела их несложное хозяйство. Скромную комнату Круглова в домике вдовой старушки Серафимы Егоровны Клочковой она в одночасье превратила в уютное семейное гнездышко. Начальник «Смерша» к великой радости подчиненных стал уходить со службы пораньше, подобрел, помягчел. Дома, в обществе Анюты, он расслаблялся, становился веселым, шутил. Хлопоча вокруг него, она без умолку щебетала, рассказывая о красотах Одессы, о великолепной опере, о своем институте и проделках студентов, о морских прогулках на катере и о запахе свежей кефали в порту. В его Камышине не было ничего, кроме Волги да арбузов, поэтому он больше помалкивал, исподволь любуясь красивой ладной молодой женщиной, благоухавшей тонкими трофейными духами, и лишь изредка подшучивал над ее одесским жаргоном и легким подкартавливанием.

– Ну и что? – говорила она. – Мне с таким природным «р» было легче осваивать немецкий язык. А мои сокурсники в большинстве своем так и не научились правильно произносить этот звук.

Женюсь на ней, думал Круглов, вот закончится война, и начну жизнь с чистого листа. Детишек заведем. Я не такой уж старый, а здоровьем и силой Бог меня не обидел. Главное до победы дожить.

Иногда майор использовал Анюту как переводчицу при допросах военнопленных. Она умела подойти к немцам, и даже самые ершистые из них в ее присутствии оттаивали и кололись, будто свою в ней чувствовали. Круглов давно оформил бы Анюту переводчицей, однако в таком случае ее надлежало сначала проверить по прежнему месту жительства, а сделать это было весьма сложно, так как Одесса пребывала пока под пятой оккупанта.

Одно не нравилось Круглову: в постели Анюта всякий раз вела себя как здоровая тридцатилетняя баба, просидевшая полгода в камере-одиночке и дорвавшаяся наконец-таки до мужика. Это разнузданное бесстыдство его шокировало. Конечно, рассуждал он про себя, Одесса – не Камышин. Международный порт, почти Европа. Нравы там совсем другие, но все же хотелось бы иметь жену поцеломудренней. Насытившись любовью, Анюта мгновенно засыпала, и тогда Круглов подолгу с нежным умилением разглядывал ее розовое фарфоровое личико, не искаженное более гримаской страсти, а по-детски чистое, умиротворенное. Взгляд его скользил по беспорядочно разметавшимся белокурым кудряшкам, густым пушистым ресницам, полуоткрытым алым губкам, нежной шее и неизменно останавливался на двух безупречной формы округлых холмиках, полуприкрытых кружевами комбинашки. Иногда он осторожно отодвигал кружева и целовал то место под левым соском, где едва заметно подергивалась кожа: там билось Анютино сердце.

Конец их счастью наступил в мае. Причиной этой катастрофы явилась одна особенность женской природы: женщина в двух случаях может совершенно бессознательно обронить одно слово или пару слов на родном языке: когда рожает и на пике любовного экстаза. Вот и Анюта в соответствующий момент обронила однажды четыре слова на немецком языке: «Ich habe dich gern». Круглов со школьной скамьи знал каждое из этих слов в отдельности, но ему было неведомо, что они значат, будучи уложенными в одну фразу. Об этом он и спросил переводчицу из штаба дивизии.

– Это то же самое, что «Ich liebe dich», – безмятежно ответила девушка.

– Почему же мы не учили такого в школе?

– Тот немецкий, которому учат в наших школах, и тот немецкий, на котором говорят немцы, – две совершенно разные вещи.

Тот язык, на котором говорят немцы! И тут Круглов вспомнил, что в Одессе до войны была большая немецкая колония со своими школами; библиотекой и огромным собором, домой он пришел хмурым. В это время началась первая весенняя гроза, и Анюта вздрогнула, испуганная раскатами грома.

– Перекрестись! – повелительно сказал он.

– Я неверующая, – отшутилась она.

Я тоже неверующий, подумал Круглов, а вот креститься по-православному умею.

На другой день он изготовил в своем служебном кабинете несколько липовых документов с грифом «секретно», положил бумаги в папку, а папку после обеда «забыл» на столе в их комнате. Между листами спрятал волосок. Уехал, а через полчаса вернулся за «забытой» папкой. Анюта сидела у трельяжа и чистила перышки. Именно за этим занятием он оставил ее, когда уходил. В машине открыл папку и похолодел: волосок исчез. Значит, она читала документы! Круглов пытался успокоить себя: может быть, это простое женское любопытство? А может быть, ревность? Искала воображаемые письма от другой женщины? Чушь собачья! Ну что ж, устрою ей еще одну проверку.

Вечером Анюта объявила Круглову, что у них будет ребенок. Врет, думал он, целуя ее. Почуяла неладное и врет. А если правда? Он пошел к хозяйке дома бабушке Клочковой, сунул ей в руки пачку рафинада и попросил, краснея, как мальчишка:

– Ты, Егоровна, посмотри завтра утром, куда моя пойдет. Не будет ли встречаться с кем?

– Ревнуешь? – понимающе осведомилась старуха.

– Ревную, ой как ревную! Старый я, а она молодая. Сдается мне, что хахаля завела.

– Это ты правильно придумал. Нашей сестре доверять никак нельзя. Дело житейское. Все исполню в лучшем виде.

– Ты уж постарайся, Егоровна. Получишь еще банку тушенки.

Бабка рассыпалась в благодарностях.

Поздним вечером, перед тем как лечь в постель. Круглов сказал Анюте, лаская ее волосы:

– Выслушай меня внимательно, девочка. Ровно через неделю начнется наше большое наступление. Наша дивизия – на острие прорыва. Пойдем через непролазные топи. Потери будут большие. Поэтому мой тебе приказ: собирай вещички и поезжай к моей матери в Камышин. Там жди конца войны. Он не за горами. Родишь – мать тебе поможет. Деньги буду высылать. Вернусь с фронта – поженимся.

– Наши Одессу взяли, – робко возникла Анюта.

– Приказ обсуждению не подлежит, – отрубил Круглов.

Анюта понимающе кивнула, тесно прижалась к нему и всхлипнула.

Утром следующего дня Круглов, как обычно, отправился к восьми на службу, но через три часа вернулся. Он знал, что Анюты нет дома: у нее было дежурство в госпитале. Егоровна четко доложила ему о выполнении задания:

– Все у тебя в порядке, сынок. Ни с кем не встречалась, ходила на базар, ничего не купила, вернулась, ушла в госпиталь. Так что спи спокойно.

– Может, останавливалась где?

– Останавливалась. У березки, что возле почты. Постояла, дотронулась до дерева рукой, вроде как попрощалась с ним, и пошла дальше.

– Спасибо тебе, Егоровна! Век не забуду. Держи тушенку!

Он осмотрел березу. На белой коре увидел крестик, нарисованный губной помадой. Требует срочной встречи, сообразил Круглов. Он спросил у часового, стоявшего около их крыльца, не приходил ли кто-нибудь к Анюте.

– Никто не приходил. Вот только придурок этот. Ну, глухонемой – Митя. Анна Сергеевна вынесла ему покушать. А так – больше никто.

Митя и раньше к ним наведывался. Анюта давала ему поесть и дарила кое-какие его, Круглова, обноски.

– Давно он был тут?

– Да с полчаса уж миновало.

– Куда направился?

– Туда.

Круглов отпустил солдата-водителя, забрал у него автомат ППШ, сел за руль джипа и дал газ. Он перехватил Митю за околицей у леса и бил его до тех пор, пока глухонемой не заговорил, причем с сильным прибалтийским акцентом. Тогда Круглов ударил его ногой в пах, после чего Митя, корчась на траве, вытащил из потайного кармашка штанов листок, исписанный столбцами пятизначных цифр, а также назвал имя и адрес радиста. Круглов застрелил связника, а труп утопил в болоте, привязав к его ногам трак от танковой гусеницы, ржавевший без дела в придорожной пыли.

Радиста он застал за обедом. Это был неказистый мужичонка лет сорока с бабьим лицом и редкими волосами. Как раз такой мусор немцы и вербовали в лагерях для военнопленных. Покупали за кусок сала и бутылку водки. Потом повязывали кровью и использовали по своему усмотрению. Попадались, конечно, и идейные враги, ненавистники России, но таких было немного.

Увидев майора, радист сразу все понял. Он поперхнулся пищей и медленно поднялся из-за стола. Лицо его сделалось серым.

– Ну, чего ты испугался? – ласково спросил Круглов. – Нельзя так расстраиваться по пустякам, не то, глядишь, почерк испортится со страху. У тебя когда сеанс связи?

– В четверг, в 19–00. Имеется еще волна экстренной связи. На ней могу работать, когда угодно.

– Доставай рацию и передавай вот это.

Круглов положил перед ним Анютину шифровку. Радист принес с чердака небольшой, но тяжелый ящик, распаковал его и стал дрожащими руками настраиваться на нужную волну.

– Э нет, брат, так не пойдет. Ты успокойся. Ничего с тобой не случится. Будешь жить и работать под нашим контролем.

– Радиоигра?

– Ну да.

Когда радист передал шифрограмму, Круглов с великой ненавистью разрядил в него половину автоматного диска. Потом прикладом разбил рацию, а обломки и осколки ее опустил в нужник. После этого как ни в чем не бывало вернулся на службу, а вечером тоже как ни в чем не бывало приехал домой.

Анюта укладывала в вещмешок свои нехитрые пожитки. Интересно, куда это она собралась? Ведь не к маме же моей! Скорее всего, решила рвануть когти пока не поздно. Я бы на ее месте слинял на пути к Камышину, чтоб увольнительная и проездные документы были в ажуре. А там… Ну не захотела ехать к свекрови. Решила жить самостоятельно… Такие мысли вертелись в голове Круглова, в то время как он разбавлял водой спирт, открывал консервы, резал хлеб и расставлял на столе рюмки и другую посуду. Анюта отварила картошку и испекла пирожки с повидлом к чаю.

– Эх, гульнем мы с тобой сегодня! – говорил Круглов, обнимая ее за плечи. – Выпьем и за любовь нашу, и за дальнюю дорогу, и за тихую пристань!

– А ведь я люблю тебя, Круглов! – сказала вдруг Анюта, круто обернувшись и опалив его душу синим пламенем своих глаз.

Неужто вправду любит? Он ужаснулся этой мысли и жестоко прогнал ее прочь. Не раскисай, Круглов, не раскисай! Исполни свой долг до конца.

Тихая грусть осеняла их небогатое пиршество. А потом они любили друг друга. Он исцеловал ее всю, и теперь уже она испугалась его дикой необузданности.

Когда Анюта уснула, Круглов сел за стол и начал писать письмо матери: «Прости меня, мама…» И тут же решил: ни к чему это, потому что нет мне прощения. Хотел написать начальнику армейского «Смерша» и сразу отказался от этой затеи. Пускай все думают, что бытовуха. Так будет лучше.

Он сел на край постели и принялся рассматривать спящую. До чего хороша! Он не испытывал к ней ни ненависти, ни злобы. Были жалость и нежность.

Короткая майская ночь близилась к своему исходу. Круглов встрепенулся и посмотрел на часы. Пора! Он достал пистолет и передернул затвор. Движения его были спокойны и точны. Осторожно отодвинул край сорочки на груди Анюты и выстрелил туда, где едва заметно подрагивала кожа. Затем, не медля ни секунды, пустил пулю себе в висок…

23 июня 1944 года началась операция «Багратион». Наши войска в течение нескольких недель разгромили и уничтожили группу армий «Центр» под командованием фельдмаршалов Буша и Моделя. Оставшиеся в живых гитлеровцы сдались. Шестьдесят тысяч немцев во главе с корпусными и дивизионными генералами, понурив головы, под конвоем прошли по улицам Москвы. В тот самый день смершевцы, разбиравшие трофейные документы немецкой разведки, нашли личное дело агента «Клары», материалы которого пролили свет на гибель майора Круглова и сестры Анюты… До конца войны оставалось восемь с половиной месяцев.

Отечества ради

В феврале 1992 года на одной из продовольственных баз города Придонска умер ночью от сердечного приступа пожилой сторож Иван Павлович Чугуев. На базе этой и охранять-то уже было нечего. Ее полностью разворовали как старая власть, так и новая и даже не разворовали, а скорее разграбили: продукты вывозили средь бела дня машинами, а дедушка Чугуев приходил вечером и сторожил до утра то, что осталось. Чугуев работал на базе лет тридцать, и его держали там в качестве трухлявого символа ускользающих в небытие правопорядка и законности.

Похоронили старика дочка с зятем да еще какие-то родственники. Перед похоронами вышла небольшая заминка: с руки усопшего сняли красивые старинные часы, а на задней их крышке обнаружили надпись, о происхождении и существовании которой, никто из родственников даже не ведал: «И. П. Чугуеву за выполнение важного государственного задания – управление КГБ по Придонской области, 1961 год».

– Из-за такого сувенира нынче могут выйти одни неприятности, – сказал зять. – Лучше от него избавиться.

Он велел жене надеть часы на руку покойного. Так Ивана Павловича и похоронили с ними…

Помощник военного атташе Джек Митчел слыл разведчиком от Бога. Природа наделила его острым зрением, цепкой памятью и ухватистым умом аналитика. Он не знал ни провалов, ни проколов в работе с агентурой, стоящую разведывательную информацию умел выудить даже из номера «Красной звезды», продающейся во всех газетных киосках, а уж если его отправляли в шпионский вояж по территории потенциального противника, то он всегда привозил нечто экстраординарное, вызывающее зависть менее способных коллег. Только Джек мог увидеть из окна скорого поезда опору высоковольтной линии, спрятанной в глухой тайге, только он мог заметить колею, убегающую в ту же тайгу от неказистого полустанка, только он мог унюхать, чем пахнет от желтых емкостей, скопившихся на запасных путях по обе стороны от упомянутой колеи. Беспорядочные, сделанные наспех зарубки на память по возвращении в Москву приобретали вид строгих аналитических записок, от которых начальство Джека просто млело. За одну поездку он исписывал до десятка блокнотов, которые хранил в отсеках толстой кожаной, папки. Заглянуть в эту папку мечтали чекисты всей провинциальной России, да и не одной России, а всего огромного Советского Союза, однако Джек был не из тех, кого относят к числу растяп и простофиль. Папку свою он из рук никогда не выпускал, даже спал с ней в обнимку, а обедая в ресторанах и кафе, клал ее под себя. Холодная война была в разгаре, а Джек претендовал на роль образцово-показательного солдата этой войны…

Самые интересные новости приходили в периферийные органы КГБ, как правило, из Москвы. Бывали новости хорошие, бывали плохие. Хорошие – это когда сотрудников награждали и повышали в звании, плохие – все прочие. Разносчиком плохих новостей в Придонском управлении КГБ был шифровальщик Миша Ермолаев. С утра пораньше он раскрывал перед начальником управления папку с шифрограммами из Центра, генерал расписывал их начальникам отделов, и Миша немедленно передавал высокие руководящие указания исполнителям.

Когда начальник второго (контрразведывательного) отдела полковник Буханцев получил шифровку о предстоящем визите в Придонск Джека Митчела и его коллеги из малой страны натовского блока Роальда Юхансена, он мысленно матюкнулся. Юхансен был телком, не представляющим серьезной опасности, а вот с волком Митчелом у полковника били старые счеты. В запрошлом году безупречный служака Буханцев схлопотал из-за Джека служебное несоответствие и тогда же поклялся, что когда-нибудь достанет неуловимого шпиона. Буханцев еще раз внимательно прочел шифровку. Она содержала всего лишь один маленький фактик, доселе ему неизвестный, один крошечный штрих, дополняющий характеристику Митчела: увлекается восточными единоборствами. «Зачем писать такую дребедень? – с раздражением подумал полковник. – Нe будем же мы хватать его с поличным! В городе появились новые оборонные предприятия и военные объекты. Митчел наверняка займется их визуальной разведкой. Не будет же он встречаться у нас с агентурой и проводить тайниковые операции. Впрочем, чем черт не шутит!»

Восточные единоборства! Буханцев улыбнулся, вспомнив эпизод из своей ранней молодости, когда он еще служил в уголовном розыске. В те годы на гигантском придонском рынке орудовала наглая и удачливая шайка карманников, сущих артистов своего преступного ремесла. Работа этой шайки отличалась высокой степенью слаженности и коллективизма. Время от времени группа молодых парней допризывного возраста устраивала на базаре шумные драки, имитируя приемы джиу-джитсу, каратэ и дзюдо. Драки эти, похожие на цирковые представления, привлекали внимание массы зевак и торговцев, покидавших свои рабочие места, чтобы досыта насладиться ярким зрелищем. По окончании представления карманы, сумки и мешки всей этой публики оказывались выпотрошенными до невозможных пределов. Руководил шайкой вор по кличке Чуг, здоровенный тридцатилетний мужик, потерявший на фронте кисть левой руки. И с какой стати он подался в карманники? Те все щуплые, юркие, верткие, поджарые, а Чуг походил на живой памятник.

– Стоп, Юрий Васильевич! – сказал сам себе Буханцев вслух. – Стоп, стоп, стоп…

Он подвинул поближе один из телефонов и набрал номер давнего приятеля, который за долгие годы работы в угрозыске превратился из опера Паши в полковника Павла Степановича Кормщикова, наизнаменитейшего в Придонске сыщика.

– Понимаешь, Паша, – сказал Буханцев после взаимных приветствий, – надо украсть одну вещь.

Кормщиков хохотнул.

– Украсть – дело нехитрое. Однако перед тем, как совершить хищение, каждый гражданин Советского Союза должен вспомнить о необъятности Сибири. Есть у нас на Ямале поселочек Лабытнанги – идеальное, по моему мнению, место для отсидки. Тут тебе и белые ночи, и северные сияния, и вечная мерзлота. Сама природа настраивает на общение с космосом, на размышления о вечности и смысле жизни.

– Я не шучу. Мне на самом деле нужен вор, но вор умелый, талантливый и чтоб на вора не походил. Помнишь, был у нас с тобой в сорок четвертом такой Чуг. Первое наше дело…

– Отчего же был? Он и сейчас есть. Живет в пяти кварталах от тебя и в трех от меня. Вернулся недавно после отсидки.

– Он что, так все семнадцать лет и просидел?

– Отнюдь! Чуг прожил жизнь яркую, богатую приключениями. Сидел, конечно, долго, но бывало, и на воле гулял. Теперь, говорят, вроде бы завязал.

– Паша, ты своди меня сегодня вечером к нему!

– Не хрен вам, чекистам, делать! Сел бы ты на мое место, было бы тебе не до Чуга. Но раз ты просишь…

Вся шкура Чуга была разрисована наколками. Были тут и профили вождей, и храм о семи куполах, количество которых соответствовало числу его судимостей, и колокольчик, напоминавший о том, что все свои срока он отмотал от звонка и до звонка, и звезда, предупреждающая, что Чуг – человек гордый и на колени ни перед кем никогда не становился.

Стоял жаркий августовский вечер. Было душно, поэтому, прежде чем попить кваску, который ждал Чуга в стареньком коммунальном холодильнике на коммунальной же кухне, он разделся до пояса, отстегнул протез и швырнул его на протертый кожаный диван. Настроение у Чуга было препоганое. Очередная попытка устроиться на работу потерпела неудачу. В заднем кармане брюк ждала своего конца последняя десятка.

Чуг принес квас, достал из шкафчика тарелку с ломтями черного хлеба и собрался поужинать, но тут покой его был нарушен уже известными нам лицами, которых он встретил без тени удивления и с достоинством.

– Эк тебя расписали! – заметил Кормщиков, а Буханцев залюбовался литым торсом бывшего вора.

– Это все от тоски и от дурости, – ответил Чуг. – С чем пришли, граждане начальнички? Что-то вас, Юрий Васильевич, я с войны не видал. Думал, уехали вы куда. Постареть вы с той поры не постарели, но заматереть заматерели.

Буханцев молча открыл портфель и поставил на стол бутылку коньяку, а рядом разложил кое-какую снедь.

– Вот это дело! – оживился Чуг и пошел мыть рюмки.

Вернувшись, он разлил коньяк и предложил выпить за встречу.

– Как у тебя с работой? – поинтересовался Кормщиков.

– А никак. Кто меня возьмет с такой биографией?

– Возьмут. Я помогу.

– Поможете? Благодарствую. Видно, здорово нужен я вам!

– Лично мне, Чуг, ты не нужен. Я тебе помогу просто как человек человеку.

– Ну, значит, я нужен ему.

Тут Чуг кивнул на Буханцева.

– Угадал, Иван Павлович, ты нужен мне.

– Для чего, позвольте спросить?

– Надо украсть одну вещь.

– Украсть?! А вы, Юрий Васильевич, не угорели случайно?

– Я пребываю в здравом уме и твердой памяти.

– Красть не стану. Я зарок дал. На кресте. У меня внучата растут. Я не желаю, чтоб они меня боялись и чурались. Я детей люблю. Сдохну с голоду, но красть не стану.

– Ты, Чуг, не дергайся, – вмешался Кормщиков. – Раньше ты обчищал карманы и сумки соотечественников, а нынче речь идет о заклятом враге Отчизны нашей. Покажи ему свою ксиву, Юра!

– Не хотелось бы, но придется.

И Буханцев положил перед Чугом раскрытое служебное удостоверение.

– Вот так штуки! – изумился Чуг.

– Это надо сделать, – твердо сказал Буханцев. – Отечества ради. Родина тебя просит. Знаю, что небольно она тебя жаловала, но ведь и ты ей спать спокойно не давал.

– Это уж точно, – согласился Чуг. – Помню, мать меня в детстве мокрой веревкой стегала, если шкоду какую сделаю. Так я ж на нее за это не в обиде. А Родина – она та же мать.

– Правильно мыслишь, Иван Павлович.

– А что увести надо? Портмоне?

– Ну, допустим. Только надо иметь в виду, что хозяин этой вещи очень ею дорожит и из рук ее никогда не выпускает. Даже когда ест, сидит на ней.

– Сидит на ней? Ну, это задачка для второго класса.

Чуг встал и с кошачьей грацией прошелся по комнате. В глазах его засветился молодой блеск.

– Мне понадобятся ассистенты: напарник и два статиста…

– Только вот что учти, – перебил Чуга Буханцев, который уже уловил ход его мыслей. – Статисты должны иметь восточную внешность. Восточную, понимаешь? Кавказцы или среднеазиаты подошли бы.

– Тогда предлагаю Буланого, Ходжу и Акопа.

– Что за народ?

– Это воры высшего пилотажа, – пояснил Кормщиков. – Вот ты, Чуг, сам с ними и договаривайся. Но чтобы никто из них не догадался, откуда ветер дует.

– Обижаете, Павел Степанович! У нас конспирация не хуже вашего поставлена. Но вот какая заковыка, граждане начальнички, эти ребята за голую идею работать не будут.

– Мы им хорошо заплатим, – сказал Буханцев. – Через тебя, конечно.

Они выпили еще и принялись обсуждать детали предстоящей операции…

Через неделю в Придонске похолодало, пошли дожди. Вместе с непогодой в город прибыли Митчел с Юхансеном, посетившие до этого Харьков и доставившие там массу хлопот местным чекистам. Самолет из Харькова приземлился в Придонске вечером. Прямо из аэропорта разведчики отправились в гостиницу «Дон», где для них был забронирован люкс. После ужина, поболтавшись около часа по центру города, вернулись в отель и легли спать. Утром встали рано и после завтрака поехали трамваем в район хлебозавода. Здесь Митчел легко и изящно оторвался от наружки, и та уныло поплелась за Юхансеном, который вернулся в центр города и посетил краеведческий музей, а также кинотеатр «Комсомолец», где посмотрел обе серии фильма «Идиот», снятого по роману Достоевского. На выходе из кинотеатра его поджидал Митчел. Коллеги отправились в ресторан «Московский». Там они заказали обед из блюд кавказской кухни и бутылку грузинского вина. Юхансена удивило то обстоятельство, что на их столе нет пепельницы, и он попросил официанта принести ее. Тот мигом притащил большую красивую посудину для окурков из болгарского керамического набора. Митчел сразу догадался, что это камуфляж с микрофоном, и сделал предостерегающий жест напарнику. Сидя на знаменитой папке, уплетая хинкали и попивая хванчкару, он в издевательских выражениях высмеивал действия гостиничной и ресторанной агентуры второго отдела КГБ, того самого отдела, которым руководил Буханцев. После обеда Митчел и Юхансен зашли в магазин иностранной книги, и здесь женщина-агент, владевшая английским языком, подслушала, как они договаривались о том, что ужинать будут в кафе «Колос». Это было единственное жемчужное зернышко в навозной куче информации о друзьях-разведчиках, собранной за целый день. Буханцев, стиснув зубы, ждал своего часа…

В «Колосе» Митчел и Юхансен позволили себе расслабиться: прошедший день можно было считать удачным. Основные задачи они решили. Оставалось только скупить в книжных магазинах и киосках так называемые открытые источники по местной тематике, не гнушаясь даже старыми «Блокнотами агитатора». Из таких газет, книжек и брошюрок любая разведка черпает до восьмидесяти процентов всех собираемых ею сведений о противнике.

Они выпили по рюмке коньяку и стали ждать появления на их столе тарелок с пловом.

– Больше всего в Придонске мне понравился железнодорожный мост через Дон, – сказал Юхансен. – Если его разбомбить или взорвать, то Россия окажется отрезанной от Кавказа.

– На Кавказ из России можно попасть еще через Сталинград-Тихорецкую и через Астрахань-Гудермес, – возразил Митчел. – Однако значение Придонска как ворот Кавказа нельзя недооценивать… Странно, что я не могу выявить среди окружающей нас публики сотрудников службы наружного наблюдения.

Последнее было сущей правдой. Прямо перед их столом двое молодых азиатов с хулиганскими рожами давили бутылку водки, которую принесли с собой. Они не стали дожидаться, пока им дадут поесть, и потому быстро косели. Сзади мирно потягивали пивко почтенные ветераны войны с орденскими планками на пиджаках. У одного из них не хватало руки, у другого – ноги. Слева было окно, справа высилась толстенная колонна.

– Они решили бросить нас на произвол судьбы, – предположил Юхансен.

– Такого не бывает. А вот и наш плов!

Митчел ощупал обеими руками пресловутую папку и хотел уже приняться за еду, как вдруг один из азиатов с руганью выплеснул содержимое своего стакана в лицо собутыльника. Тот не остался в долгу. Хулиганы в мгновение ока опрокинули стол и вцепились друг в друга. Завязалась драка, сопровождаемая криком и визгом.

Юхансен брезгливо поморщился.

– Где же их полиция?

– Не полиция, а милиция, – поправил его Митчел. – Но посмотри: тут не простая потасовка, тут единоборство. Они применяют неизвестные мне приемы!

Эти приемы в течение многих десятилетий отрабатывались в беспощадных лагерных побоищах и заботливо передавались одним поколением зеков другому, всякий раз в улучшенном виде.

– Нет, ты только посмотри, что они вытворяют! – восхитился Митчел. – Жаль, что со мной нет кинокамеры.

В этот момент единоборцы закатились за опрокинутый стол, и Митчел на мгновенье приподнялся, чтобы лучше видеть их. Когда прославленный разведчик снова сел на свой стул, папки под ним уже не было. Он круто обернулся. Соседи сзади вели тихий душевный разговор. Лица их были безмятежны. Митчел с ног до головы покрылся холодным потом: в папку он успел насовать около десятка харьковских и придонских блокнотов с записями.

– Что с тобой? – удивленно спросил Юхансен.

– Папку сперли.

– Не может такого быть! Как ее могли спереть? К тебе сзади никто не подходил!

– Все может быть на свете, друг Гораций, – печально сказал Митчел. – Мы немедленно вылетаем в Москву.

Милиция уже волокла к выходу драчунов…

Когда все вещи были упакованы, в люксе зазвонил телефон.

– Добрый вечер, господин Митчел! – сказал в трубке голос Буханцева. – Это вас придонская контрразведка беспокоит. Папку мы можем вернуть. Нам чужого не надо. А за блокноты спасибо…

Митчел выругался по-английски и швырнул трубку на стол. Его ждали выдворение из страны и конец карьеры разведчика. Однако через минуту он взял себя в руки и начал спокойно один за другим защелкивать замки чемоданов.

Как Вася разведчиком стал

Только очутившись перед великолепным беломраморным алтарем Зевса, Гаррисон спиной почувствовал, что ему, наконец, удалось оторваться от наружки. Опытные разведчики почти всегда чувствуют это. На душе стало легко и свободно. Он полюбовался знаменитыми призами алтаря, изображавшими битву богов с титанами, побродил по пустым в этот послеобеденный час залам Пергамского музея, уставленным каменными сокровищами, которые были награблены европейцами в период колонизации Востока, и не спеша покинул здание. Улочками и переулками добрался до главной улицы старого Берлина – Унтер ден Линден. Гитлер, любивший парады и боявшийся покушений, велел вырубить роскошные липы, которые дали имя главной магистрали германской столицы, а вновь посаженные деревья были совсем молоды, поэтому улица свободно просматривалась из конца в конец. За спиной Гаррисона вросла в землю старинная громада университета. Братья Гумбольты расположились в позах мыслителей по обеим сторонам парадного входа в университетский двор. Напротив красовался величественный дворец с классическим порталом. Это была опера. Именно здесь произошла завязка романа Жорж Занд «Графиня Рудольштадт». На пути американца возник бронзовый король Фридрих, ехавший шажком на коне благородных кровей от Бранденбургских ворот в сторону Алекса. Треуголка Старого Фрица съехала набок, и потому вид у знаменитого полководца, не единожды битого русскими, был залихватским.

Гаррисон, проверяясь, обошел вокруг статуи. Выпускник исторического факультета Гарварда, он, в отличие от своих коллег, хорошо знал историю и с большим уважением относился к потенциальному противнику, загадочному и коварному.

Слежки не было. Легкий поджарый американец быстро достиг площади, носившей имя русского царя Александра, который некогда выгнал из Берлина французов, а потом еще и Париж взял. Тут Гаррисон вскочил в вагон городской электрички и сошел с поезда на Восточном вокзале. До встречи с агентом оставалось полчаса. Разведчик, не переставая проверяться, поболтался по этажам привокзального универмага, где купил сувенирного медвежонка, гербового зверя столицы, с гэдээровской символикой на ленте, повязанной через плечо, после чего вернулся к вокзалу…

Когда руководитель Берлинской резидентуры КГБ генерал Федоров узнал, что его наружка потеряла «Герда» – такова была кличка, присвоенная советской разведкой Гаррисону, – он пришел в ярость. «Герд» был опытным волком, но это не снимало ответственности со службы наружного наблюдения. Появление американца в Восточном Берлине было архиинтересным фактом. Это означало, что «Герд» намеревался встретиться с человеком, не имевшим возможности выйти в западную половину города. Выручить нашу наружку в данной ситуации могли только немецкие друзья из МГБ ГДР. Генерал снял трубку с аппарата «ВЧ» и попросил соединить его с заместителем министра МГБ, курировавшим восьмое управление. «Восьмерка» у немцев соответствовала нашей «семерке». Разговор был коротким. Через несколько минут все сотрудники дружественной «восьмерки», не задействованные в срочных разработках, рассыпались по «горячим» точкам центральной части города. Их работа облегчалась тем, что все они знали Гаррисона в лицо. Он, правда, тоже знал многих из них. «Герда» засекли в тот момент, когда он вышел из универмага и направился к вокзалу. С этой минуты все его действия кинодокументировались. Американец встал в очередь у одной из касс городской электрички с явным намерением купить проездной билет. В руках он держал небольшой коричневый кейс и сувенирного медведя. Тут же за его спиной возник высокий молодой блондин с точно таким кейсом в одной руке и с полиэтиленовой сумкой в другой. Хвост очереди в основном состоял из подгримированных сотрудников наружки. Подойдя к окошку кассы, «Герд» поставил кейс на пол и полез в карман за мелочью. Блондин сделал то же самое. Два одинаковых кейса на несколько секунд оказались рядом. Уходя, американец взял кейс блондина, а блондин – кейс американца. Они поднялись на разные платформы и поехали в разные стороны: один – до КПП «Фридрихштрассе» на границе двух Берлинов, другой – до вокзала Лихтенберг в одном из окраинных районов столицы ГДР.

Уже в вагоне электрички «Герд» заметил знакомого сотрудника гэдээровской наружки и машинально с ним поздоровался. Такое бывает в оперативной практике. По спине американца пробежал холодок, но он прогнал прочь неприятные мысли. Парень здесь не по мою душу, подумал «Герд», ведь утром за мной «ходили» русские.

Это была классическая «моменталка» – моментальная встреча, когда оперработник и агент обмениваются информацией, не вступая в контакт. Обмена кейсами не заметил никто. Никто, кроме опытных сотрудников наружной разведки и бесстрастного объектива кинокамеры.

Генерал Федоров удовлетворенно потирал руки. Он быстро договорился с немецким коллегой о том, что «Герда» надо оставить в покое, поскольку он уже сделал свое дело, а все внимание сосредоточить на «Блондине» – человеке, который унес кейс американца. Наблюдая за «Блондином», «восьмерка» друзей пришла к выводу, что объект в шпионском деле новичок, а по характеру мужик нахальный и крутой.

На Лихтенбергском вокзале «Блондин» покинул электричку и, неумело проверяясь, пошел к автомобильной парковке у привокзальной площади. Здесь он сел в советский военный «газик» и с места в карьер рванул в сторону Карлсхорста – района, в котором жила почти вся местная советская колония, давно переименовавшая Карлсхорст в Карловку. Когда «Блондин» садился в «газик», его снова приняла под наблюдение наружка нашей Берлинской резидентуры. По рации начальнику «семерки» были тут же кодом переданы номера машины объекта, а через пятнадцать минут военные контрразведчики установили личность человека, сидевшего за рулем. Это был некий майор Сомов, который служил в штабе бригады, дислоцированной в Берлине на стыке районов Карлсхорст и Шёневайде. Выяснилось, что после обеда Сомов отпросился по личным делам в город. Свою отлучку из части мотивировал тем, что скоро де у него отпуск и надо купить подарки родне. Попросил на пару часов одну из служебных машин.

Начальник «семерки» Александр Иванович Беглов пошел с докладом к Федорову. Генерал выразил удивление по поводу того, что американцы решили провести встречу с «Блондином» в Восточном Берлине. Большинство офицеров и многие солдаты его части имели право на выход в Западный Берлин. Там они несли караульную службу у памятника нашим воинам, павшим при штурме рейхстага, а также, наряду с бывшими союзниками, охраняли крепость-тюрьму Шпандау, где отбывал пожизненный срок один из ближайших сподвижников Гитлера Рудольф Гесс. Беглов объяснил, что «Блондину» недавно на полгода зарубили выходы в Западную зону, так как он был уличен в мелких спекулятивных и валютных сделках. Такое решение принял офицерский суд чести,

– Раз он военный, пускай его и военные берут, – решил генерал. – Не будем вмешиваться в их дела. Может, он простой связник, а его ждет птица поважнее.

– Мы передадим его особистам у их КПП и свернем работу.

На том и порешили. Однако дальнейшие события стали развиваться по совершенно непредвиденному сценарию.

«Блондин» въехал в Карловку по широкой шумной Дункерштрассе. Солнце уже клонилось к закату. До родной части оставалось по прямой не более километра, и тут он вроде бы ни с того ни с сего свернул влево на длинную узкую Вальдоваллее, проложенную еще в запрошлом веке среди садочков, вилл и коттеджей, в которых обитало некогда прусское офицерье, исполненное воинственного гонора, а также иллюзорных мечтаний о покорении мира.

Ехал «Блондин» небыстро. Чувствовалось, что спешить ему некуда. Он миновал Карловку и остановил машину в лесопарковой зоне, подаренной детям. Называлась она Пионерской республикой имени Эрнста Тельмана. Дети тусовались в основном вокруг шикарного Дворца пионеров, спортивных площадок и аттракционов, но и на дорожках парка их было немало. Взрослые тоже любили гулять здесь. Однако вечером парк быстро пустел, так как расположен он был на солидном удалении от городских кварталов.

«Блондин» посетил открытое кафе, перекусил там сарделькой с горчицей и ломтиком хлеба, не спеша, со смаком выпил кружку пива, после чего закурил.

– Похоже, что этот сукин сын собирается провести тут еще одну встречу, – сказал кто-то из сотрудников «семерки».

– Похоже, – ответил другой. – Через полчаса в парке никого не останется, кроме нас. Мы должны рассредоточиться. Давайте определимся с постами наблюдения.

Спустя несколько минут «семерочники» заняли отведенные им места в густых кустарниках. Теперь они контролировали всю территорию парка. Каждый имел в кармане портативную рацию, похожую на современный мобильник. Связь работала надежно. Остались неперекрытыми только две мертвые зоны. Это были стадионы – новый и старый. Вероятность того, что «Блондин» станет встречаться с кем-либо на одном из совершенно пустых стадионов, была минимальной, поэтому туда и направили самых молодых и самых неопытных сотрудников.

– Если он кого-либо из вас прищучит, – напутствовал ребят старшой, – орите: «Zu Hilfe!» [28] Прибежим и под видом хулиганов начистим ему морду.

Вот тут и пробил звездный час Васи Кузовлева, невысокого вихрастого паренька, походившего более на подростка, нежели на двадцатитрехлетнего молодого человека. Стаж Васиной службы в наружке исчислялся тремя годами, а в Германию он прибыл всего за десять месяцев до описываемых событий.

Кузовлев происходил из семьи потомственных рабочих, и сам намеревался стать рабочим. Ему все нравилось на заводе, который стал родным домом деду, отцу и старшим братьям. После окончания школы отец, знатный токарь, с позволения начальства взял его к себе учеником. У Василия были хорошие руки. Все у него ладилось, все получалось. Однако близилась пора призыва в армию, а об армии восьмидесятых годов отслужившие свое парни рассказывали нехорошие вощи. Поэтому, когда вместо службы в армии ему предложили альтернативу – службу в органах, – он после некоторых колебаний согласился.

«Работа в «семерке» – особая работа. Здесь не нужен красный университетский диплом, здесь требуются специфические качества ума и характера, а как раз эти качества у Кузовлева имелись в наличии.

К заданию взять под визуальное наблюдение круглую чащу старого, гитлеровских времен стадиона Вася отнесся со всей ответственностью, хотя мало верил в то, что «Блондин» придет сюда. Стадион располагался в дальнем углу парка, подходы к нему хорошо просматривались, а внутри все пришло в запустение и унылую ветхость: скамьи трибун сгнили, разрушились и заросли кустами и бурьяном в человеческий рост, арена же походила на нескошенный луг. Трудно было представить, что некогда фюрер, упражнялся тут в красноречии перед своим оцепеневшим от священной преданности гитлерюгендом, а десять тысяч глоток орали: «Зиг хайль!» И маленький человек, похожий на Чарли Чаплина, выдержав паузу, снова и снова звал это восторженное пушечное мясо в бессмертной поход за смертью.

Вася Кузовлев поднялся к верхним трибунам и огляделся. Стадион был как на ладони. Начинало темнеть, и Вася решил спуститься пониже, чтобы лучше видеть арену. Затаившись в кустах, он стал ждать, когда коллеги подадут ему по рации сигнал отбоя. Увидев на стадионе «Блондина», Вася обомлел. Он даже рот разинул, однако быстро обуздал нервы и принялся внимательно наблюдать за объектом. «Блондин» выбрал скамейку покрепче в первом ряду, хорошо замаскированную буйной растительностью, и уселся на нее. По всему было видно, что он кого-то ждет. Вася подкрался поближе и замер, потому что в этот момент на арене стадиона появилась женщина. Вася хорошо знал эту особу, тем паче, что она дружила с женой, его шефа Александра Ивановича Беглова, а ему, Васе, неоднократно приходилось возить обеих дам по берлинским магазинам на служебной машине начальника. Это была молоденькая и очень смазливенькая супруга престарелого советника нашего посольства Стекольникова. Ее звали Мариной, но Вася тут же присвоил ей кличку «Светлана», поскольку Светлана было его любимое женское имя.

«Блондин» условным свистом позвал Марину в свое укрытие. Та засмеялась и быстро пошла к нему.

Кузовлев был неиспорченным парнем. Втихомолку он мечтал о большой романтической любви и к женской красоте относился благоговейно, поэтому все увиденное в последующие минуты показалось ему глубоко омерзительным. Он даже рвотные позывы испытал. Но служба есть служба. Вася смотрел и запоминал.

Не надо было обладать большим жизненным опытом, чтобы сообразить, для чего «Светлана» пришла на свидание к «Блондину». Вероятно, это была далеко не первая их интимная встреча. Время трепетных любовных прелюдий давно миновало, поэтому «Блондин» сразу приступил к делу. Он расстегнул блузку женщины, стянул с нее лифчик и принялся жадно целовать хорошо развитые молочные железы. Вскоре оба слились в любовном экстазе, огласив сладострастными стонами обезлюдевшую Пионерскую республику имени Эрнста Тельмана…

Утром следующего дня каждый из сотрудников «семерки» написал свой «кусок» сводки наружного наблюдения за объектами «Герд», «Блондин» и «Светлана». Каждый писал то, что видел лично. А тут и материалы немецких друзей подоспели. Теперь предстояло сочинить единый документ для доклада руководству и последующей передачи военной контрразведке. К трем часам пополудни сводка была готова и ее понесли на подпись Беглову, а через пятнадцать минут Александр Иванович вызвал Кузовлева.

– «Светлану» надо убрать, – то ли приказал, то ли попросил шеф наружи.

– Ну почему?!

– Вася, как ты не понимаешь, что это бл. дская связь, не имеющая никакого отношения к делу. Надо написать, что после ужина в парке «Блондин» поехал в свою бригаду, где и был сдан особистам.

– Александр Иванович, вы же сами меня учили: пиши все, что видел, никогда не лги, лучше некрасивая правда, чем красивая ложь.

– Ну, учил, учил… Здесь ведь особый случай. Ты пойми: Стекольников уважаемый человек, а его жену трахает пол-Карловки. Он же, бедолага, ничего про это не знает. После такой сводки их надо откомандировывать на родину. Будут великая вонь и не менее великий скандал. У Стекольникова братан в ЦК, у Маришки пахан в Совмине. Куда нам против них?.. Лет пять тому назад мы взяли одного щенка с поличным. Чистой воды шпион. Но и что ты думаешь? У него оказались нечеловеческие связищи. Задолбали нас звонками из высочайших инстанций: вы, мол, опричники проклятые, вам бы только сажать да казнить! Нет чтобы воспитательную работу с ребенком провести. Мальчик де оступился, поскользнулся… Мальчику-то было между прочим двадцать семь… Ну так как, Вася?

Никто, даже руководство самого высокого ранга, не имело право давить на сотрудника «семерки». Слишком многое зависело от того, что тот писал в своих сводках. Малейшая фальсификация могла сломать судьбы людей, привести к трагическим последствиям.

– Нет, – твердо ответил Вася, – я ничего не стану вычеркивать.

– Иди! – вздохнул Беглов и отправился за советом к Федорову.

У Александра Ивановича было конкретное предложение:

– Давайте переведем Кузовлева в хозяйственный отдел с повышением в должности. Будет закупать в Западном Берлине запчасти для наших иномарок.

– Так не пойдет, – решил генерал. – Мы его на учебу пошлем. В Москву, в Высшую разведывательную школу. Там через месяц вступительные экзамены.

– Да какой из него разведчик? Мал ростом, неказист.

– Канарис тоже был неказистым, а Мату Хари завербовал и сделал ее своей любовницей.

Беглов знал, что Канарис никогда не вербовал Мату Хари и не был ее любовником, но он знал также и то, что спорить с начальством контрпродуктивно, а потому смолчал.

– Особо отметьте в аттестации Кузовлева такие его качества, как честность и принципиальность, – продолжал Федоров, – таких же качеств, как дурость и упрямство не выпячивайте. И чтоб завтра духу его в Берлине не было…

Вася успешно окончил разведшколу, получив диплом юриста-международника. Дослужился между прочим до полковника. Отдел возглавляет в разведке. И если вы когда-нибудь встретите в Ясенево невидного человечка с родинкой под правым глазом, – это он и есть. Вот такие пироги, дорогой мой читатель!

Ошибка Волчары

Дядя мой Константин Григорьевич почти всю свою трудовую жизнь ходил в больших начальниках. Строил какую-то железную дорогу на Дальнем Востоке, был председателем облисполкома (а по-нынешнему – губернатором) в большом сибирском регионе, руководил главком в столице. Под старость купил дом в курортном городке Нарзанске на Северном Кавказе и уже совсем было собрался принять обличье тихого неприметного пенсионера, но тут партия швырнула его на новый ответственный участок – он стал председателем горисполкома, то бишь мэром Нарзанска, и проработал на этом посту почти пятнадцать лет. Умер Константин Григорьевич совсем недавно, прожив без малого девяносто годов.

Я люблю Нарзанск не только потому, что жил там в детстве, и не только за то, что над ним витает дух Лермонтова, но и за то, что он хранит память о дядюшке Константине Григорьевиче, добром мудром веселом старике, знавшем Нарзанск, как знают собственный двор, и всегда готовом рассказать массу былей и небылиц о своем городишке и его обитателях.

Мне нравилось гулять с дядей по Нарзанску. Константин Григорьевич болтал без умолку, а я слушал и запоминал.

– Вот здесь, – рассказывал дядя, тыча палочкой в сторону ажурного мостика, переброшенного через горный ручей, – Лермонтов повстречал графиню Ростопчину. Она была холодна с ним в тот день… В этом доме Чехов писал «Даму с собачкой». Занятно, а? Жил у нас, а писал о Ялте… Тут пел Шаляпин… Тут останавливался Рахманинов… С того балкона читал стихи Маяковский… В том санатории, что на горке, Станиславский сочинял книгу о своей системе… А вот на этих лужайках и тропинках Коротышка обхаживал Андропова…

Коротышкой дядя называл своего бывшего секретаря обкома КПСС, неказистого болтливого мужичка с лицом деревенского придурка, развалившего хозяйство области, мужичка, который, благодаря выдающимся холуйским способностям, вознесся на невиданные высоты, оказавшись вроде бы ни с того ни с сего у кормила величайшей из империй…

Я и без дяди знал, что Андропов сильно болел и часто ездил на лечение в Нарзанск. Коротышка бессовестно использовал болезнь могущественного члена Политбюро и шефа КГБ в корыстных целях. Он, как комар, вился вокруг Андропова, выстилался перед ним сухим листом, рассыпался мелкий бесом. Это было отвратительное зрелище. В дядиных альбомах я видел снимки, которые запечатлели Коротышку, изгибавшегося в наираболепнейших позах перед сильным мира сего, и Андропова, с любопытством взиравшего на пигмея с высоты своего внушительного роста.

Пигмеи любят власть и, как правило, достигают ее, говаривал дядюшка. Коротышка достиг. Этот фигляр и пустомеля был неплохим актером. Он умел казаться работящим, энергичным, напористым. В конце концов, Андропов составил ему протекцию для перевода в Москву. Дальнейшее было делом техники, ибо старые впадающие в маразм байбаки из Политбюро быстро один за другим выходили в тираж. Власть должна была автоматом достаться самому молодому и здоровому.

Однажды дядя – это было уже в начале девяностых годов – предложил мне экскурсию по нарзанскому кладбищу. Показал, между прочим, место, где будет лежать он со своей старухой, а остановился у весьма любопытного захоронения. Мне сразу стало ясно, что это и есть главная цель экскурсии. На территории в добрых полторы сотки был по всем признакам недавно выстроен то ли мавзолей, то ли мемориал. Мы прошли под арку высокой ограды, сложенной из каменных блоков, и увидели над массивным серым гранитным надгробием обелиск из черного мрамора, на котором была выбита какая-то пространная надпись на армянском языке, а чуть пониже золотом сверкала крупная кириллица: «Манукян Сурен Гургенович (1918–1992)». Еще ниже снова кириллица: «Он любил жизнь и умел жить». Хозяин могилы, изваянный из белого мрамора, расположился перед обелиском. Он сидел в кресле в позе весьма непринужденной. На нем были свитер и джинсы. Каменное лицо добродушно улыбалось. Я тоже улыбнулся, увидев на ногах скульптуры домашние шлепанцы. У подножья памятника вился под легким ветерком Вечный огонь. За обелиском умиротворяюще шелестел и булькал многочисленными струями и струйками невысокий, но очень красивый фонтан. К ограде с внутренней стороны примыкали одна против другой две беседки, где можно было посидеть, отдохнуть, поразмышлять о космосе и помянуть усопшего, тем более что початые и непочатые бутылки с коньяком стоили тут в изобилии. Я забыл сказать о том, что могила Манукяна была буквально завалена свежими цветами. Родственники и близкие его не забывали.

Константин Григорьевич присел на скамейку в одной из беседок, а я последовал его примеру.

– Помянем, – предложил дядюшка, доставая из карманов пиджака складные пластмассовые стаканчики, какие курортники употребляют для питья минеральных вод.

– Помянем, – согласился я, не зная, кого мы намереваемся поминать, и плеснул в стаканчики коньяку из первой подвернувшейся под руку бутылки, себе побольше, дяде поменьше.

Мы выпили не чокаясь.

– Почему ты не спрашиваешь, чей прах покоится под этими плитами? – поинтересовался дядюшка.

– Жду, когда вы сами расскажете.

– И правильно делаешь. Самое главное – не спугнуть источника информации. Терпение и еще раз терпение… Ты, наверное, удивишься, когда узнаешь, что под этими плитами покоится мой бывший заведующий курортторгом.

– Чему же тут удивляться. Ворюга, видать, был знатный.

– Поначалу я и сам думал так. Особенно после того, как он построил охотничий домик в Приэльбрусье. Места там благословенные! Дичи в лесах прорва, а в зоне альпийских лугов белые грибы по полкило, и каждый без единого червячка. Я когда увидел этот домик, то, как говорится, аж заколдобился: не домик то был, а роскошная трехэтажная вилла с бассейном, сауной, баром и вообще черт те с чем! Эх, Сурен Гургенович, сказал я ему тогда, ты уж на меня не обижайся, но нашлю я на тебя финансовую комиссию, и пощады в случае чего не жди! А он рассмеялся, обнял меня за плечи ласково так и ответил: «Это очень правильно, друг ты мой и начальник Константин Григорьевич! Я сам хотел просить насчет комиссии, чтоб лишних разговоров не было. И запомни одну простую вещь: серьезные люди не трахают соседок и не воруют там, где работают. А домик этот соорудили методом ударной коммунистической стройки мои родственники. Ты же знаешь, сколько их у меня?» Тут он был прав. Ты открой телефонную книгу нашего города. В ней его фамилия три страницы занимает… Комиссия ничего предосудительного не выявила. А на приеме по случаю 175-летия Нарзанска он подкатился к Первому, к Коротышке то есть, и пригласил его к себе на дачу поохотиться. Тот согласился. После этого они неразлучными друзьями стали. Дружба их меня удивляла – слишком несоизмеримы были величины. А с другой стороны… Это теперь Коротышка пьет на приемах одни соки. В молодости же он жрал водку в три горла. Бывший тракторист все-таки. Я сам не единожды вынимал его из «Чайки» пьяного в сиську. И до баб он был сильно охочий. Впрочем, насчет баб – в другой главе…

Дядюшка поднял голову и долго глядел на белые облака, плывущие над нашими головами, потом предложил помянуть усопшего еще раз. Мы помянули. Константин Григорьевич сходил к фонтану, ополоснул стаканчики, разложил их по карманам и строго посмотрел прямо мне в глаза.

– Значит так, Алешка, дай честное слово чекиста: ты никому до самой моей смерти не расскажешь того, что сейчас от меня услышишь.

Я не опустил глаз долу и очень серьезно ответил:

– Даю слово.

– Ну, тогда слушай… Так вот: Манукян не только заведовал нашим курортторгом, но и верховодил во всей громадной и могущественной северо-кавказской мафии, ворочая миллионами, а кличка его в мафиозных структурах была Волчара. Об этом я узнал после ухода на пенсию, когда он уже возглавлял один из крупнейших российских банков. Почему Волчара? Знаешь, у него два зуба в верхнем ряду немного выдавались вперед. Это делало его улыбку похожей на оскал. И взгляд у него был бешеный, с искрой. Вот тебе и волк в натуральном виде. Свирепость и хищность он умело прятал до поры под личиной скромного советского служащего. Представляешь, чего это ему стоило?

– Зачем вы рассказываете мне все эти банальности, дядя? – спросил я. – Ну, стал мафиози банкиром, ну дружил он с партийной номенклатурой. Кого этим сегодня удивишь?

– Ты, Леша, подожди, подожди. Мой рассказ только начинается, и самое интересное впереди… В тот день, когда Коротышка поехал на охоту в Приэльбрусье, Волчара подсунул ему Гюльнару.

– Ого! Когда на сцене появляется женщина, интрига, как правило, становится захватывающей, а иногда даже переходит в плоскость детектива.

– Так оно и случилось… Ах, какая это была женщина! Что личико, что голосок, что стан, что походка – все на уровне мировых стандартов. Я ее только один раз видел, но это было, как удар тока, как вспышка молнии. Болтали, будто она то ли кабардинская, то ли нагайская княжна. Она хозяйничала в охотничьем домике Волчары. Теперь-то я понимаю, что Гюльнара была хозяйкой всей их воровской малины. Коротышка сразу положил на нее глаз. По-другому и быть не могло. Конечно, после охоты они выпили как следует, потом Волчара на какое-то время оставил гостя вдвоем с Гюльнарой. Когда вернулся, то Коротышка уже ползал по ковру и целовал коленки Шахразады.

– Это ее кличка?

– Так я ее прозвал.

Волчара прогнал Гюльнару, велел Коротышке подняться с пола и спросил в упор:

– Хочешь ее?

– Очень хочу, – был ответ.

– Тогда скажи областному прокурору, чтобы он закрыл дело на… – Тут Волчара назвал имя одного из своих подельников.

– Скажу, – сразу же согласился Коротышка…

Так наш партийный босс влился в ряды мафии. И кликуху ему криминальные авторитеты придумали подходящую – Хомяк. Работал он на них, в общем-то, бесплатно. С него было довольно хорошего угощения, охоты и Гюльнары. Брала его жена. Потом они и ее приручили. Брала камушками и золотишком. А он, человек абсолютно бесхребетный, пребывал у нее под каблуком. Получилось так, что мафия руководила им через супругу. Умнющая и хитрющая была баба. Волчара решил, что лучше иметь дело с ней, чем с дураком Коротышкой. Иногда она, правда, взбрыкивала из ревности к Гюльнаре. Однажды в присутствии членов бюро обкома отхлестала его грязным веником по роже… Когда Коротышку перевели в Москву, северо-кавказская мафия утратила к нему интерес. У московский мафии своя сфера влияния, и посторонним туда лучше не соваться. Вот поэтому, когда Коротышка уехал от нас, в башке Волчары родилась, казалось бы, совершенно безумная, но на деле вполне осуществимая идея – продать Коротышку какой-либо из спецслужб Запада, что и было сделано. В одну из туристических групп, направлявшихся в Англию, включили доверенного человечка Волчары, владевшего английским языком. В Лондоне ему удалось связаться с британской разведкой. Как бишь ее зовут?

– СИС или МИ-6.

– Вот-вот. Через пару месяцев к нам тоже под видом туриста прибыл связник из Лондона. Все в том же охотничьем домике состоялась его встреча с Волчарой. Связнику были предъявлены магнитофонные записи всех разговоров Коротышки, какие он вел на вилле, видеозаписи его любовных игр с Гюльнарой и кое-какие документы. Волчара попросил за все за это миллион баксов, и ему был выписан чек на такую сумму. Потом Коротышку пригласили в Лондон. Он уже знал о сделке, поэтому сразу потребовал, чтобы все его беседы с англичанами переводил переводчик британской стороны.

Все, что рассказывал дядюшка, было похоже на бред сивой кобылы, но проскальзывали в его болтовне и неопровержимые факты: в начале восьмидесятых Коротышка действительно ездил в Лондон, и там он действительно отказался от услуг своего переводчика. По крайней мере во время одной очень ответственной встречи тет-а-тет.

– Дядя, откуда вам известны такие вещи?

– От Волчары. Он сам мне все рассказал. Это было в декабре позапрошлого года, вскоре после подписания беловежских соглашений. Он завалился ко мне домой в два часа ночи. Помню, буря была страшная с проливным дождем. На нем сухой нитки не осталось. Я дал ему во что переодеться и напоил чаем с коньяком. Он очень плохо выглядел: похудел сильно, осунулся. Его жрал рак, и жить ему оставалось совсем немного. Он был в ту ночь жалок. Я впервые видел его плачущим. Пусть меня судит Бог, говорил он, но я не хотел развала империи. Думал, Хомяк станет производить меньше оружия, войну в Афгане закроет, ну там америкашкам кусок шельфа подарит, а япошкам продаст какую-нибудь скалу в Тихом океане. Что нам от этого? Он же, падло, конец света устроил. Теперь мой народ остался за хребтом один на один со всем мусульманским миром. Будь я проклят! Нет прощения ни мне, ни всему моему роду! Доигрался ты, Волчара! А ведь хвастал, что играешь без проигрышей, потому что не способен допустить ошибку.

– Зря он убивался, – встрял я в дядин монолог. – Одному человеку, да еще такому ничтожеству, как Коротышка, не под силу разрушить супердержаву. Тут орудовала огромная свора, хищная, жадная, беспощадная. Цель – власть, разграбление государства, личное обогащение. Эти ребята из высшей номенклатуры давно снюхались с криминалом и со спецслужбами Запада. В девяностом и девяносто первом годах они ходили в американское посольство как к себе домой, а наша наружка ежедневно засекала их встречи с иностранными дипломатами-разведчиками. Их опорой в столице были диссиденты с одесскими фамилиями, а на окраинах – представители национальных элит, получившие образование в Москве у тех же диссидентов. В деньгах недостатка эта сволочь не испытывала. Американцы сегодня открыто признают, что разрушение Советского Союза обошлось им в сто шестьдесят миллиардов долларов: телеканалы, газеты, финансирование политических партий и групп, а также мятежей в национальных образованиях. Коротышка сыграл всего лишь роль катализатора. Когда он всем надоел, его смахнули с политической арены, как смахивают со стола дохлую муху. А прозвище Хомяк удачное для этого типа. Хомяк сексуален и прожорлив. Он с удовольствием поедает собственных детей, если хомячиха не углядит за ним. Набив брюхо, набивает защечные мешки и очень часто испражняется. Много спит.

– Я удивляюсь, – перебил меня дядя, – как этот человек может после всего, что сотворил, спокойно ходить по земле, дышать воздухом и наслаждаться жизнью.

– Какой же он человек! Он Хомяк. Правильную кликуху придумала ему мафия. Хотя с другой стороны Хомяк не совсем подходящий псевдоним для Нобелевского лауреата. Однако тот же Нобель сказал как-то, что демократия – это диктатура подонков, а Коротышка – отец российской демократии. Вот теперь сами и делайте вывод, кто он есть такой.

– Ты уж о том, что от меня услышал, пока я жив, никому, молчок.

– Как вам не стыдно, дядя! Я же вам слово дал…

С той поры прошло десять лет. Давно оставил этот мир дядюшка Константин Григорьевич, да и мне пора собираться, законы природы неумолимы. Престарелый Коротышка все еще порхает по свету, рассказывая профессуре и студентам прославленных университетов мира о своем уникальном опыте развала великой державы, суверенные ошметки которой до сих пор трепыхаются в дерьме, голоде, холоде, стагнации и прострации. Глупая мировая общественность ему рукоплещет, не ведая того, что жизнь в однополюсном мире чревата великими бедами. Коротышка – мультимиллионер. Его внучки шлендрают по Парижу в юбенках от Диора по тысяче долларов за штуку. Многочисленные сыновья Волчары стали банкирами, министрами, депутатами. Дочь Гюльнары вышла замуж за арабского шейха и уехала с матерью на Ближний Восток. Я живу в Москве и сочиняю мемуары, которые при моей жизни никто не издаст, потому что в них голая и потому нелицеприятная для власть имущих правда, одна только правда, но ведь именно на ней, на правде, должен стоять человеческий род.

Экстракт верблюжьей колючки

Я не стану называть страны, где произошли описываемые события, ибо не исключено, что участники их еще продолжают здравствовать, и мне не хочется подвергать риску разоблачения людей, которые в свое время помогали мне в многотрудной моей работа. Скажем так: это было где-то в Европе…

Агент «Авиценна», ливиец по рождению и экстремист левого толка по убеждениям, окончил медицинский факультет в Англии. Там он женился на ирландке, которая одного за другим родила ему трех сыновой. Когда «Авиценна» получил диплом доктора медицины, эта женщина, походившая кротостью облика и твердостью характера на героинь английского романа викторианской эпохи, наотрез отказалась ехать в Африку. Пришлось «Авиценне» осесть в одной из европейских столиц, где он открыл медицинскую практику.

В то время наши позиции в любой арабской колонии за рубежом были очень прочны, поэтому я быстро вышел на «Авиценну» и получил его исчерпывающую характеристику. Завербовать ливийца оказалось долом несложным: он жаждал отомстить империалистам за все те беды, которые они причинили арабскому и вообще мусульманскому миру.

Я ходил на встречи с агентом под видом его пациента, сидел в общей очереди, заводил знакомства с болящими, наблюдал, оценивал, прикидывал, какую пользу можно извлечь из моего нового приобретения. Иногда захаживал к «Авиценне» по вечерам, когда в его особняке не оставалось ни медсестры, ни прислуги. Мы попивали кофе с коньяком во внутреннем, дворике, курили и размышляли о том, как покрепче напакостить врагам мира и прогресса. Постепенно отношения наши стали совершенно дружескими, и мы перешли на «ты». В один из таких вечеров я попросил агента показать мне медицинские карты его пациентов.

– А как же врачебная тайна? – засомневался он.

– Если ты присягнул на верность советское разведки, то у тебя не должно быть тайн от меня, – возразил я.

Мы прошли в его кабинет и стали просматривать карты. Меня, естественно, интересовали не столько болезни, сколько личности больных. Я листал медицинскую документацию и делал кое-какие пометки в записной книжке.

– Не понимаю, как в этой рутине можно откопать что-нибудь стоящее, – пробормотал за моей спиной «Авиценна».

– Как-то раз я видел в твоем приемной молодого крепкого мужчину очень высокого роста. Он постоянно хмур и чем-то озабочен. Мне удалось перекинуться с ним парой слов. Кажется, он служит в МИДе.

– Это Шенк Лорбеер. Он действительно там служит.

– А что у него за болезнь?

– Он здоров, как бык.

– Почему же ходит к тебе?

– Знаешь, есть такие люди, которые жутко любят лечиться, хотя у них ничего не болит. Вот они и ходят по врачам. У него были какие-то неприятности по службе. Кто-то из коллег обошел его на повороте. Должность увел из-под носа. После этого у бедняги расстроился сон, аппетит пропал. Он даже в весе сбавил.

– Сбавил в весе? Разве это не повод для проведения обследования?

– Кто из нас врач, ты или я? – психанул «Авиценна». – Конечно, я послал его на анализы. Все у него в порядке. Тут чистой воды депрессия. От нее он и лечится.

– Надо послать его на рентген и ультразвук.

– Не надо.

– Ты это сделаешь. А когда он вернется к тебе с результатами, скажешь ему, что у него канцер, ну или там тумор. Я не знаю, как вы, медики, называете сегодня рак.

– Но это бесчеловечно!

– Бесчеловечно, говоришь?! А ведь тебе известно, что на планете Земля ежедневно сорок тысяч детей гибнут от голода и эпидемий. Ты прекрасно знаешь, что ни одному из жителей стран «золотого миллиарда», в том числе твоему депрессивному пациенту, нет до этого никакого дела. Вот она где бесчеловечность!.. Мы с тобой никого не собираемся убивать. Дай ему понять, что его положение не столь безнадежно. В одном из медицинских журналов ты вроде бы прочел, что в Казахстане живет народный целитель, который лечит рак снадобьем, приготовленным из верблюжьей колючки и других трав. Верблюды, мол, никогда не болеют раком, потому что питаются этой самой верблюжьей колючкой. Излечение стопроцентно гарантированно… Тебе понятен ход моих мыслей?

– Понятен. Потом я должен познакомить его с тобой?

– Зачем же тебе светиться? Он сам попросит меня о помощи. Мы уже знакомы…

План мой удался на славу. Через неделю Лорбеер подкараулил меня у выхода из дома «Авиценны» и заплетающимся языком допросил помочь ему, рассказав предварительно о постигшей его беде. Я отнесся к его горю со всем сочувствием и пообещал оказать содействие.

– У меня, правда, нет никаких связей в Казахстане, но один мой приятель из нашего посольства увлекается горным туризмом и проводит все свои отпуска в Заилийском Ала-Тау, а это как раз там. Думаю, он разыщет целителя. Готов познакомить вас с моим другом хоть завтра. Надеюсь, вы понимаете, что не в ваших интересах афишировать знакомства с русскими. Ведь вы государственный служащий.

– Да-да, мне все понятно, все понятно. Благослови вас Господь! Я нарочно отфутболил его моему коллеге, чтобы даже тень подозрения не пала на «Авиценну».

Вскоре Лорбеер был завербован от имени несуществующего Евразийского аналитического бюро, и от агента сразу стала поступать стоящая информация.

Я скупил в посольской аптеке пузырьки с настойками боярышника, пустырника, лимонника и календулы, вылил все это в семисотграммовую бутылку из-под брэнди и отнес снадобье «Авиценне». Тот понюхал содержимое бутылки и заявил, что моему эликсиру не хватает восточной специфики.

– Если ты имеешь в виду ослиную мочу, то ее нелегко добыть в здешних широтах, – заметил я.

– Вот вы, европейцы, полагаете, что на Востоке нет ничего, кроме ишаков и зыбучих песков, – возмутился ливиец, – а между тем наша культура древнее и тоньше вашей! Я добавлю сюда только три капли из этого флакончика, и ты не узнаешь своих помоев!

– На то ты и врач, – смиренно ответил я.

Через четыре месяца настудило чудесное исцеление Лорбеера. И депрессия его тоже прошла. Одним стрессом мы вышибли из него другой. А сотрудничал с нами он еще много лет.

С тех пор прошло более четверти века. Многое из содеянного мною я переосмыслил и переоценил. Однако воспоминания о волшебном эликсире не вызывают у меня угрызений совести. Я никому не навредил, я совершил акт мошенничества не корысти ради, а с мыслью о благе Отечества, чего никак не скажешь о российских гангстерах от медицины, наводнивших страну просроченными или не прошедшими клинических испытаний, таблетками, а также пилюлями и настойками с замысловатыми китайскими названиями, которые скупаются за бугром оптом по бросовым ценам, а у нас продаются в розницу по заоблачным. Преступное сообщество «Врач – фармацевт» стало одной из главных примет нашего времени. Врач выписывает рецепты, фармацевт продает по этим рецептам лекарства, отстегивая врачу проценты от выручки. Оборотистый фармацевт становится миллионером за год. Его богатство приумножается на крови и костях нищих стариков-пенсионеров, ибо болеют в основном они. Недавно знакомая врачиха на голубом глазу предложила мне пузырек мутноватой жидкости за одиннадцать тысяч рублей. Это снадобье, по ее словам, должно было растворить все холестериновые бляшки в моих сосудах и вернуть сосудам молодую эластичность. А знаешь ли ты, дорогой читатель, что милая девушка, которая отпускает тебе в аптеке валидол, зарабатывает куда больше академика РАН или командира атомного подводного крейсера? На фоне разрушительной деятельности эскулапов мой безобидный экстракт верблюжьей колючки – это нежная незабудка в зарослях чертополоха.

Одна прислуга, драившая полы и кастрюли в роскошной квартире новых русских аптекарей, подслушала такие новогодние тосты своих вальяжных раскованных и очень веселых хозяев:

– Давайте выпьем за то, чтобы в России в новом году было больше больных!

– Поднимем наши бокалы за новую эпидемию гриппа!

Прислуга, кандидат технических наук, работавшая некогда в оборонке, навсегда ушла из этой квартиры, написав губной помадой на евродвери провизоров: «Долой хамодержавие!»

А я предлагаю заменить клятву Гиппократа клятвой Герострата. Представьте себе такую картину: выходит на сцену актового зала медицинской академии ректор и произносит слова клятвы, а выпускники в белых халатах повторяют за ним: «Клянусь истребить как можно больше граждан России, а если я нарушу эту мою священную клятву, то пусть отсохнет моя правая рука и вытекут мои глаза…» Ну и так далее.

Конечно, я не намерен хаять огулом всех наших медиков. Те из них, которые не ушли из бюджетной сферы и несут свой крест вместе с горемычным нашим народом, заслуживают глубочайшего уважения.

Заканчиваю свой рассказец словами Бальзака: «Правда – горькое лекарство, неприятное на вкус, но зато восстанавливающее здоровье».

Эрих Мильке (штрихи к портрету)

Весть о смерти Эриха Мильке вызвала в моем сознании массу ассоциаций – трагических, комических и не имеющих окраски. Первой из них почему-то стал кабачок Рольфа Зайделя в древнем ганзейском городе Галле на востоке Германии. Лет тридцать пить тому назад я частенько наведывался в это заведение после работы, чтобы отведать горячих жареных колбасок-кнакеров, попить пивка, почитать готические надписи на стенах и полюбоваться женой, хозяина красавицей Брингфридой, орудовавшей у стойки. Да и с Рольфом мы были на короткой ноге. Однажды я встретил Брингфриду в продуктовой лавке. Она была в слезах.

– Почему ты плачешь? – спросил я.

– Рольфа арестовали.

– За что?!

– Он негативно отозвался о товарище Вальтере Ульбрихте. Вечером этого же дня замели и Брингфриду, имевшую наглость публично заявить о своем несогласии с действиями «штази». Об этом мне не без злорадства сообщил немец, чья квартира находилась прямо над кабачком Зайделей.

– Эрих знает, что делает, – сказал он.

Речь шла вовсе не о Хонеккере, который был тогда не у дел, а о всесильном министре госбезопасности ГДР генерал-полковнике, а впоследствии генерале армии Эрихе Мильке. Я подумал, что, очевидно, сосед Зайделей и есть тот самый стукач, который заложил их. Агентурная сеть МГБ, ориентированная на выявление внутренних врагов, была невероятно густой. Борьба с инакомыслием в ГДР велась суровая. Читатель будет смеяться, когда узнает, что мои немецкие друзья просили меня привезти из Москвы романа Ремарка и Бёлля на немецком языке.

О министре МГБ в ГДР рассказывали такой анекдот. Пошли как-то Мильке с Андроповым на охоту. По зайчишкам. Ходили, ходили, ни одного зайца не убили, а подстрелили только хомяка. Сидят после охоты в избушке лесника пригорюнившись, бутылку давят, молчат. Вдруг вбегает адъютант Мильке и кричит с порога: «Приятная новость, шеф! Мы только что допросили хомяка, так хомяк признался-таки, что он заяц».

Через неделю Рольфа и Брингфриду выпустили из следственного изолятора, который местное население окрестило Красным быком. Это мрачное кирпичное здание, окруженное высоченными стенами с вышками на углах, действительно походило на старого быка в загоне. Охрана своими руками оборудовала в тюрьме пивную с баром для себя. Комнату обставили грубой тюремной мебелью, окна забрали в решетки, а на каждый стол бросили по паре наручников. Не знаю, бывал ли в этой пивной сам Мильке, но слышал, что его заместителю такая экзотика очень понравилась.

Побывав в гостях у «быка», Рольф повесил над стойкой своего кабачка большой цветной портрет Ульбрихта, а каждого, кто непочтительно отзывался о лидере социалистической Германии, без лишних слов вышвыривал на улицу. То, что сделали с ним и его женой, оказалось просто одной из форм профилактики.

Однако отпускали далеко не всех. Политические тюрьмы и исправительно-трудовые лагеря первого немецкого государства рабочих и крестьян никогда не пустовали. При Ульбрихте сажали часто, при Хонеккере реже, но во всех подобных случаях за этим угадывалась фигура Мильке. А еще была самая непроходимая в мире и опасная для жизни граница между двумя Германиями, к оборудованию которой Мильке крепко приложил руку. Собственно эта граница и служила основным поводом для большинства негативных высказываний в адрес режима, ибо жизненный уровень и социальные гарантии в ГДР соответствовали хорошим нормам. Там в очередях за колбасой и на каморку в коммуналке никто не стоял, студенческая стипендия была самой высокой в мире, а рождаемость – самой высокой в Европе.

Я проработал в Представительстве КГБ в Берлине около шестнадцати лет, и меня часто спрашивают, был ли я знаком с главным «штази». Я-то с ним был знаком, да он со мною – нет. Он повесил на мою грудь много государственных и прочих наград ГДР, но всякий раз, исполнив этот ритуал, тут же обо мне забывал, ибо я обитал не на его уровне. Правда, однажды Мильке здорово меня напутал, и об этом стоит рассказать.

В один из июньских дней 1970 года меня пригласили в посольство ГДР в Москве, чтобы вручить медаль, которой: я был награжден по окончании первой загранкомандировки. Я оробел, поскольку до этого никогда не бывал в иностранных посольствах.

– Не боись, – сказал кадровик. – Там будет полно наших. Только не пей много.

– Пить вообще не буду! – заверил я его.

Посольство ГДР располагалось в изящном старинном особняке на улице Станиславского. Там действительно собралось много наших, в том числе восемь генералов. Приехали Мильке и Маркус Вольф. Медаль мне вручил сам Мильке, а милая девушка из посольства тут же прикрепила ее к моему пиджаку. Вольф вручил награжденным юбилейные знаки «XX лет МГБ ГДР».

После вручения наград начался банкет. Говорили много, и пили немало. Мильке, похожий на крепкого немецкого крестьянина, выпил пару больших глиняных кружек пива и положил сверху кое-что покрепче. Он в свои шестьдесят три года был совершенно здоров и никакими диетами себя не стеснял. Из его тоста мне запомнилась только первая фраза: «Я стою на этой земле так уверенно только потому, что за моей спиной стоят двести пятьдесят миллионов советских людей…» Я спрятался от генералов за колоннами с чашечкой кофе в руке. Вдруг передо мной возник сильно поддатый Мильке.

– По-моему, ты уже набрался, – брякнул он ни с того ни с сего.

Я оторопел. Скажи министр кому-либо из наших генералов, что я пьян, и мне крышка.

– Товарищ министр, я не пил ни капли!

– Будет тебе врать. Ты пьян. Хочешь, я отвезу тебя домой на «Чайке»? Ты никогда не катался по Москве на «Чайке»?

Я тогда еще не знал, что Мильке в состоянии подпития любит хохмить и разыгрывать своих сотрудников. Решив, что надо немедленно сматываться, я попытался тепло проститься с министром. Он огорчился по поводу того, что напугал меня и что его розыгрыш не нашел поддержки. Похлопав меня по спине, он вытащил из кармана сувенир – памятную медаль, на одной стороне которой был изображен наш солдат, что стоит в Трептов-парке с девочкой на руках, а на другой – новый памятник Ленину на Ленинплатц в Берлине. Медаль эта хранится у меня до сих пор. В последний раз Мильке вручил мне правительственную награду ГДР через семнадцать лет, в 1987 году. К тому времени мы оба изменились. Я стал пожилым и солидным, а он превратился в усохшего забавного старичка с коричневыми пигментными пятнами на лице, которого уже никто не боялся.

– Поздравляю тебя с высокой наградой, – сказал министр, слабенько пожимая мою руку.

– Служу делу пролетарского интернационализма! – заучено ответил я, жмурясь от вспышки блица.

Фотограф запечатлел нас на фоне алых знамен, украсивших клуб МГБ в Берлине по случаю 38-й годовщины ГДР. Республике оставалось жить два года.

Эрих Мильке прожил без малого век. Это была эпоха становления и крушения могущественных тоталитарных режимов, и только они могли породить таких личностей, как Мильке. Это был век жестокий и пламенный, век-убийца и век-художник. Было бы проще всего вывалять покойного старика Эриха в грязи и поставить на этом точку. Но давайте вспомним о том, что будущий министр еще накануне прихода Гитлера к власти встал в ряды борцов Сопротивления, что он одним из первых поднял оружие против фашизма, защищая республиканскую Испанию, что он молодым парнем был брошен в тюрьму Моабит, где впоследствии гестаповцы отрубили головы Юлиусу Фучику и Мусе Джалилю. Кстати, в этой самой тюрьме прошли и последние годы уже бывшего министра. Таковы гримасы истории.

Мильке – это блестящие операции гэдээровской разведки, которые стали классикой и войдут во все учебники. Это миллионы листов безвозмездно переданной нашей стране научно-технической информации, которая была похищена у тогдашнего противника. Мильке – это сотни разоблаченных натовских шпионов, кишевших вокруг советских военных объектов в ГДР.

Болтают, будто Мильке был осведомителем еще бериевских НКВД-НКГБ. Может быть. В таком случае он стал идеальным агентом влияния, в котором долг и ответственность сочетались с преданностью нашей стране и любовью к ней. Он любил, но только русскую водку и русские пельмени. Он любил Россию, которая в годы войны стала ему второй родиной, и с гордостью носил на груди Звезду Героя Советского Союза.

С генералами КГБ, не владевшими немецким, Мильке общался через переводчика, но однажды огорошил всех нас, прочитав нам часовой доклад об оперативной обстановке в ГДР на хорошем русском языке. Закончив, победно оглядел восхищенных слушателей. Знай, мол, наших! Тогда ему было восемьдесят лет.

Любимым детищем Мильке стало Nfs, министерство госбезопасности – Ministerium für Staatssicherheit, отсюда «штази». У меня было много друзей в разведке и контрразведке ГДР. Я с ними работал, дружил семьями, ездил на охоту, рыбалил, выпивал, в конце концов. Это были отличные ребята, которые честно делали свое дело, и никто не заставит меня говорить о них плохо. Что же касается политического сыска, то к этому направлению деятельности любой охранки я относился и отношусь с брезгливостью, считаю его бесполезным и даже вредным. Бесполезным потому, что ни одному политическому сыску еще не удалось спасти от краха гниющий режим. Вредным потому, что любой политический сыск постоянно лжет, вводя лидеров той или иной страны в заблуждение об истинном положении вещей в государстве и тем самым, побуждая их принимать неверные, а порой роковые решения. Политический сыск развращает нацию стукачеством и тормозит общественный прогресс, поскольку борется с прошлым против будущего.

Личности, подобные Мильке, нам, россиянам, следует рассматривать не только в историческом аспекте, но и с точки зрения государственной целесообразности, государственной выгоды, как это делают, скажем, американцы. Император Александр III говаривал, что у России нет друзей. Мильке был исключением из этого правила. И дай Бог, чтобы у России когда-либо появились за ее рубежами такие верные и надежные друзья, каким был у Советского Союза Эрих Мильке.

Человек с собакой

Когда Мари увидела, как эсэсовцы, словно черные тараканы, посыпались из кузова крытого армейского автофургона и гуськом побежали к подъезду ее дома, она поняла, что это конец. Страха не было. К такому варианту развития событий девушка подготовила себя давно, еще в тот день, который граждане стран Бенилюкса назвали концом света. Тогда немцы, наплевав на суверенитет трех карликовых королевств, рванули к Парижу в обход линии Мажино. Танки с черными крестами на броне поползли по средневековым мостовым красавчика Брюсселя. На дворе стояла роскошная весна 1940 года. Буйно цвели каштаны, а сиреневые и розмариновые деревца благоухали прекраснее всех парфюмов мира. Смерть и отчаяние вторглись в это подобие рая нежданно, грозно, нагло…

Мари схватила банку со спиртом и вылила более половины прозрачной жидкости на дрова в камине, сложенные наподобие пионерского костерка. Чиркнула зажигалкой. Загудело синее пламя. Сжечь книгу. Сжечь всю без остатка и как можно скорее! Тонкая книжка была расшита еще в первый день оккупации. Осталось только высыпать листки в огонь. Когда постучали в дверь, девушка уже рвала обложку и по кусочкам бросала ее в камин.

– Кто там? – спросила она совершенно спокойно, не оставляя своего занятия.

– Тайная государственная полиция, – ответили ей с сильным немецким акцентом. – Откройте немедленно!

– Сейчас. Я только надену халат.

Она выплеснула остатки спирта в огонь, быстрым, четко отработанным движением руки извлекла из тайника за каминной трубой пистолет и, сжимая оружие в обеих ладонях, как учил инструктор динамовского тира, стала стрелять. Услышав грязную ругань, вопль и звук, какой производит мешок с мукой, свалившийся с воза, удовлетворенно улыбнулась. Один готов. Отсчитала семь выстрелов и опустила ствол. Последняя пуля себе. Автоматные очереди прошили дверь. Полетели щепки, зазвенели осколки люстры и оконных стекол. Солдаты крушили дверные доски прикладами. У нее оставалось несколько секунд. Мари прижала дуло к виску, зажмурила глаза, прошептала: «Прости, мамочка!» и нажала на спуск…

Носком сапога Геллерт повернул голову девушки так, чтобы лучше рассмотреть ее лицо. «Дура, – подумал он, – имея такую мордашку, можно было найти себе более достойное применение». Геллерт толкнул дверь в смежную комнату и сразу увидел на столе рацию с наушниками, однако радости по поводу ликвидации шпионского гнезда не испытал.

– Обыщите квартиру, – приказал он. – Все документы, блокноты, записные книжки, просто книги – сюда, на стол!

– Яволь, герр хауптштурмфюрер! – рявкнул за его спиной кто-то из унтер-офицеров.

Через полчаса солдаты выложили перед ним телефонный справочник, географический атлас стран Бенилюкса и новенькую Библию – все на французском языке. Больше ничего достойного внимания обнаружено не было. Впрочем, Геллерт почти сразу понял, что девчонка перед своей гибелью уничтожила главную улику – книгу, по которой шифровала разведдонесения для передачи их в эфир, а кому направлялись ее радиограммы, знал один черт. От книги остались кучка пепла да еще сильно обуглившийся кусочек обложки размером три на два сантиметра. Считай, что ничего не осталось.

– Уберите труп, замойте кровь и приведите сюда консьержку, – велел Геллерт.

Консьержка оказалась глуповатой особой неопределенного возраста, насмерть перепуганной произошедшим. Стоило большого труда разговорить ее. Геллерт угостил женщину кофе с коньяком и шоколадом – все это нашлось на кухне разгромленной квартиры, рассказал пару скабрезных анекдотов, вытряхнул на стол из бумажника фотографии своей супруги и малолетних дочурок, а также купюру достоинством в 50 рейхсмарок. Фотографии водворил на место, а деньги оставил. Тут бабу и понесло.

– Господин офицер, – полушепотом рассказывала она, перейдя на доверительный тон, – мадемуазель Мишлен была славной девушкой, но ее мучили разные болезни…

– Что за болезни?

– Страшные головные боли, бессонница, галлюцинации. Я боялась за девчонку. Она была на грани умопомешательства. Мне стало жаль ее. «Мари, – сказала я, – тебе нужен мужчина. Пойди на улицу, возьми себе мужчину. Пусть он поживет у тебя пару недель, и все твои болячки как рукой снимет. Пойми, это зов природы. От него не убежишь». Она засмущалась, залилась краской, но потом решилась, тряхнула своими шикарными кудрями и выпалила: «Я не имею права сходить с ума!» На другой день она привела к себе дезертира, солдата нашей разбитой армии. Я закрыла на это глаза.

– Когда мадемуазель Мишлен сняла эту квартиру?

– Полтора года назад.

Геллерт кивнул. Именно полтора года назад заработал брюссельский передатчик.

– А где она служила?

– Нигде. Отец оставил ей небольшое состояние. Она жила на ренту.

– Как долго оставался у нее этот парень?

– Недели три. Она хорошо кормила его. Ему тут нравилось. И Мари посвежела, похорошела, улыбаться стала. У нее были такие милые ямочки на щеках! Но вчера парень вышел погулять и не пришел. Будто сквозь землю провалился.

Геллерт жестом остановил ее, поскольку дальнейшая судьба парня была ему хорошо известна. Его задержал немецкий патруль. В гестапо он, чтобы выслужиться перед немцами, заложил Мари. Рассказал, что эта странная девица кого-то или что-то прячет в своей квартире. Во всяком случае, одна из комнат у нее всегда на замке. Кроме того, он видел однажды, как она выбросила в мусорное ведро перегоревшую радиолампу, хотя приемника в квартире нет. Сам он связист, и это показалось ему подозрительным.

– Кто дал дезертиру гражданское платье?

– Простите, Бога ради, господин офицер, это были вещи моего покойного мужа. Но кто мог подумать!..

– Хватит! Госпожа…

– Готье.

– Отныне и до скончания века, госпожа Готье, вы будете работать на гестапо.

– Конечно, конечно, господин офицер. Я буду рада служить вам!

– А теперь скажите, какие книги читала Мари Мишлен?

– Она читала утренние газеты.

– Кто был ее исповедником?

– Не знаю. Она посещала какой-то католический храм. Недавно купила Библию. Вот эту.

– Вспомните, госпожа Готье! Может быть, была еще какая-нибудь книга?

– Я частенько заходила к ней поболтать. Но никаких книг… Впрочем, только один раз… Она вышла ко мне из комнаты с книгой в руках. Это была очень старая книга в сафьяновом переплете. Ей, наверное, было лет сто, этой книге. И форма у нее была странная, удлиненная.

– Вы не успели прочесть название?

– Нет. Я и не смогла бы. Это был не французский язык.

– А рисунок на обложке?

– Рисунок был: силуэт человека с большой собакой. Черный мужчина и черная собака.

– Какой породы?!

– Я в этом не разбираюсь, господин офицер. Большая собака.

– Как был одет мужчина?

– Обыкновенно. На нем была круглая шляпа. Больше ничего не помню. Мари тут же унесла книгу и через пару секунд вернулась без нее.

– Госпожа Готье, вы будете информировать нас о любом человеке, который станет справляться насчет Мари Мишлен. Тут пока поживет наша сотрудница. О том, что Мари нет в живых, никому ни слова…

Геллерт шел на доклад к начальству с тяжелым сердцем. Операция по перевербовке русской радистки была провалена. В том, что она была русская, хауптштурмфюрер не сомневался: другие не стреляются, а спокойно идут на сотрудничество. В провале был виноват шеф, недавний партийный бонза, возникший из пивной пены мюнхенских кабаков и не имевший никакого представления о контрразведке. Это он, прочитав показания дезертира, велел немедленно арестовать девчонку в ее квартире. А Мари надо было брать живую, тепленькую, по дороге в продуктовую лавку. Потом уже открывать дверь ее ключиком. То обстоятельство, что гестапо не получило дополнительного канала для продвижения дезинформации в стан потенциального противника, явилось далеко не единственным последствием провала. В сейфах гестапо лежали десятки катушек с записями перехваченных, но не поддающихся расшифровке радиограмм из Брюсселя. Коллеги Геллерта все равно добрались бы до русской. После оккупации Брюсселя их пеленгаторы взяли сначала район, потом квартал, потом дом, где работал проклятый передатчик. Это был очень большой дом. Его жильцы нуждались в тотальной проверке, для чего требовалось время. И если бы не этот идиот-дезертир вместе с идиотом-шефом, то…

Геллерт знал, что штандартенфюрер, как и всякий нормальный начальник, всю вину свалит на него. Так оно и вышло. Нет, шеф не послал его наводить порядок в Польшу, страну, где порядок не может иметь места в принципе в силу исторической предопределенности. Шеф оказался куда более изощренной и утонченной скотиной. Выслушав доклад Геллерта, он, доброжелательно улыбаясь, заявил буквально следующее:

– Вот что мы сделаем. Ваше представление к очередному званию придется пока положить под сукно. Однако оно будет немедленно извлечено оттуда, как только вы найдете эту книгу! Книголюбие должно стать вашим хобби. Ему, как и всякому хобби, следует предаваться в нерабочее время. А в Берлин мы напишем, что русская пианистка покончила с собой, находясь в депрессивном состоянии. Отберите соответствующие показания от консьержки и нашей агентуры из местной полиции. Скажите им, что так надо. Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер! – уныло ответил Геллерт, механически вскинув правую руку.

«Сволочь, – думал он, бредя по длинному узкому коридору к своему кабинету. – У меня есть своя честь контрразведчика, и я найду этого говнюка с собакой в любом случае, а вовсе не ради очередного звания».

Отпуск Геллерт провел в Берлине, а также в охотничьих угодьях Мекленбурга и Восточной Пруссии. Он ковырялся в библиотечных хранилищах, болтался по собачьим выставкам, знакомился со знаменитыми кинологами и егерями. Бедный язык офицера спецслужбы, каковым был Геллерт, обогатился за счет собаководческой терминологии. Его интересовали прежде всего крупные собаки, хотя и собачонками он не брезговал – консьержка могла ошибиться. За неделю до окончания отпуска он сумел бы растолковать любому дилетанту, в чем разница между ньюфаундлендом, боксером и сенбернаром, бульдогом и догом, овчарками немецкой, кавказской и афганской, легавой и борзой, терьером и таксой. Все обложки старинных книг, на которых был изображен человек с собакой, он фотокопировал. В Брюссель Геллерт вернулся в сопровождении громадного черного ризеншнауцера, похожего на собаку Баскервилей. Эрли, так звали пса, жрал мясо по эсэсовской солдатской норме, часто хамил и хулиганил. В первый же день своего пребывания на бельгийской земле он перекусил позвоночник левретке, принадлежавшей какой-то бельгийской баронессе. Сучонка отважилась тявкнуть на шнауцера. Геллерту пришлось платить за дорогую псину. Друзья зауважали хауптштурмфюрера. Они первыми вскидывали руку в фашистском приветствии и старались держаться подальше от него и его собаки. Великое дело сила и страх, удовлетворенно думал Геллерт. А вот из многочисленных фотокопий он не извлек пользы. Внимательно просмотрев их, мадам Готье вынесла приговор: не то. Пока Геллерт пребывал в отпуске, гестапо задержало и запытало связника, который шел к Мари Мишлен. Связник не рассказал о книге. Он просто ничего не знал о ней. Геллерт продолжил поиск, используя для этого служебные поездки во Францию, Голландию и Люксембург. Все было тщетно.

Наступил 1941 год. Началась война с Советским Союзом. Дисциплина и служебное рвение офицеров брюссельского филиала гестапо повысились сами собой. На Восточный фронт не тянуло никого. И тут Геллерта подвел сукин сын Эрли. Однажды он вздумал поиграть со штандартенфюрером. Случилось это на задворках служебного здания у теннисного корта. Пес подбежал к начальнику гестапо, поднялся на задние лапы, а передние положил на плечи всемогущего шефа. Кобель весил 64 килограмма. Щуплый штандартенфюрер не удержался на ногах и упал, ударившись при этом о бордюр асфальтовой дорожки. Геллерт в ужасе схватил собаку за ошейник и потащил ее прочь. Прошла неделя, и наступили последствия. Пригласив Геллерта в свой кабинет, штандартенфюрер поздравил его с присвоением очередного воинского звания.

– Хайль Гитлер! – радостно завопил Геллерт.

– Хайль! – небрежно бросил шеф, затем, ласково улыбаясь, добавил: – Сегодня мы направляем лучших из лучших туда, где решается судьба Отечества. Надеюсь, вы слышали о нашем конфузе под Москвой? Вы поедете в Россию, Геллерт. Счастлив был служить с вами. Советую сменить шнауцера на лабрадора, который не даст вам утонуть, когда русские сбросят вас в Днепр или еще в какую-нибудь глубокую воду.

– Вы не верите в нашу победу, шеф? – робко спросил Геллерт и тут же подумал, что надо донести на начальника.

– Я верю в мудрую немецкую пословицу: «Das dicke Ende kommt noch» [29] . Выйдя от штандартенфюрера, Геллерт раздумал доносить: свидетелей их разговора не было. Подумал: себе боком выйдет…

В России Геллерт занимался тем, чем и должен был заниматься гестаповец. Он сажал, пытал, расстреливал и вешал партизан, подпольщиков, коммунистов, евреев, а также иных недочеловеков и врагов рейха. В конце концов Геллерта средь бела дня тяжело ранил террорист, метнувший под его автомобиль гранату. Верный Эрли тогда погиб, а штурмбанфюрера врачи вытащили из могилы и отправили долечиваться в санаторий, расположенный на окраине старинного эстонского городка, который на протяжении своей девятисотлетней истории не раз менял имя, называясь то Юрьевом, то Дерптом, то Тарту. Здесь, в пронемецкой и профашистской Эстляндии, Геллерт отдыхал телом и душой. Немного оклемавшись, он снова вспомнил о человеке с собакой и отправился в знаменитую библиотеку местного университета. Он полагал, что коммунисты не успели вывезти все книги, и его расчет оправдался. Слишком быстро Красная Армия оставила Прибалтику…

Увидев Геллерта, старик Готлиб медленно поднялся со стула и прислонился спиной к стене. Штурмбанфюрер заметил, что руки его трясутся.

– Что угодно господину офицеру? – спросил он дрогнувшим голосом на хорошем немецком языке.

– Вы немец?

– Разумеется. В остзейском крае немцы жили веками. Они верно служили России, и русский император Александр I открыл для них этот университет. Впрочем, тут и русские учились, а в последние годы – много эстонцев.

«Если он действительно немец, то почему боится меня? – подумал Геллерт. – Скорее, он еврей: характерный разрез рта, короткие ноги, уши оттопырены, нос крючком. Однако повесить его мы всегда успеем. Сейчас тысячи евреев истово служат рейху. Взять того же генерала Мильха. Ведь практически он командует люфтваффе и разносит в щебенку русские и английские города, а Геринг только ухмыляется. Я, говорит, сам знаю, кто у меня еврей, а кто у меня не еврей. Фюрер так не говорит, но так думает. Именно он назначил Гейдриха протектором Чехии, а Гейдриха в школе дразнили жиденком. И если этот ушастый старый гриб поможет мне найти человека с собакой, мы присвоим ему звание Почетного арийца, как Льву Троцкому и Имре Кальману».

– Так что же угодно господину офицеру? – повторил свой вопрос старик.

– Меня интересуют люди, любившие собак.

– Давайте уточним: вас интересуют книги о таких людях?

– Да, да, притом это должны быть старинные книги.

– Собак, прежде всего, любили монархи, президенты, крупные государственные деятели, одним словом, люди, привыкшие повелевать. В собаках они ценили такие качества, как подобострастие, умение подчиняться воле хозяина и преданность, верность. Последних качеств как раз недостает людям. Не случайно Фридрих Великий приказал похоронить его с любимыми собаками.

– Очевидно, не его с собаками, а собак с ним.

– Да, да, конечно.

– Старый Фриц [30] носил треуголку, а мне нужен человек в круглой шляпе.

– Круглые шляпы были в моде в разные века, в том числе и в прошлом. Пойдемте посмотрим, что у нас есть. Полагаю, следует начать с исторической секции.

Они пошли вдоль стеллажей. Готлиб время от времени останавливался и показывал Геллерту ту или иную книгу. Штурмбанфюрер внимательно рассматривал обложки и возвращал книги старику. И вдруг сердце Геллерта екнуло. Он почти выхватил очередную книгу из рук смотрителя библиотеки. Наконец-то! Тонкая продолговатая книжица, похожая на альбом. Выцветший красный сафьяновый переплет и два черных силуэта на нем: человек в круглой шляпе и собака. Железный канцлер и объединитель Германии князь Отто фон Бисмарк как ни в чем не бывало прогуливался с любимым псом по лесу своего мекленбургского поместья.

«Mein Gott, а я его говнюком обзывал! – пронеслось в мозгу Геллерта. – Его, величайшего из немцев! Да что же это я?! Ведь величайший из немцев – фюрер! Но, может быть, они равны! Бисмарк основал Второй рейх, фюрер – Третий».

Если бы гестаповец только знал, что Бисмарк считал поход на Россию самым безумным и безнадежным из всех возможных военных предприятий и завещал немцам никогда с Россией не воевать! Еще Бисмарк говаривал, что если немцы станут дружить с русскими, то весь мир будет у их ног. Если бы Геллерт знал все это, то у него наверняка поехала бы крыша.

– Вы хотите взять эту книгу? – донесся до него голос Готлиба.

– Да, я напишу расписку.

– Какие уж тут расписки. Вы здесь хозяева.

– И все-таки я напишу…

На этот раз мадам Готье с первого взгляда опознала книгу. Гестапо в течение месяца расшифровало все радиограммы Мари Мишлен. Из груды устаревшего информационного мусора контрразведчики выудили два адреса агентов советской разведки в Берлине. Остальное было делом техники. Крупнейшая советская резидентура в Германии, состоявшая преимущественно из немецких антифашистов, была разгромлена, а ее участники казнены. Готлиб получил звание Почетного арийца. Геллерт стал штандартенфюрером. Гитлер лично повесил на его шею Рыцарский Крест – высший орден империи.

Однако всему на свете приходит конец. Настал момент, когда понятия «рейх», «фюрер», «ариец» потеряли всякое значение. Последний день войны Геллерт встретил в огромном «Курляндском котле», где в окружении оказалось более двух десятков дивизий вермахта. И когда бесконечные и унылые вереницы немецких солдат потянулись в советский плен, штандартенфюрер Геллерт принял свое последнее решение. Он углубился в небольшую сосновую рощу и остановился на полянке, благоухавшей весенними цветами. Как эта весна была похожа на ту победную, брюссельскую! Конечно, можно было переодеться солдатом и влиться в толпу военнопленных. А татуировка с группой крови на руке? По ней изобличают эсэсовцев. Можно уйти к литовским «лесным братьям». Эти не выдадут. Но зачем жить, если жизнь утратила смысл? И тут Геллерт вспомнил русскую девчонку, застрелившуюся в Брюсселе, когда он со своими солдатами ломился в ее квартиру. Какая сила духа! Ведь у нее были секунды на выбор решения. И она выбрала единственное правильное. Ему, немецкому офицеру, есть чему поучиться у этой девчонки. Не надо юлить. Прочь, трусливые, недостойные солдата мысли!

Геллерт достал из кобуры пистолет, быстро передернул затвор, прижал дуло к виску и нажал за спуск.

Он был в раю

Дервиш Сулейман воткнул посох в землю под сенью развесистой смоковницы и, устало, опустившись на пожухлую траву, достал из недр ветхого рубища черствую лепешку, чтобы немного утолить голод. Рядом, за высокой бетонной оградой, гудел роскошный бакрский базар, и если бы Сулейман попросил у кого-либо из торговцев пищи, он, несомненно, получил бы ее. Никто не посмел бы отказать пожилому человеку. Однако аскет-дервиш преднамеренно изнурял свою плоть вечным постом, дабы возвысить душу и тем самым приблизить себя к Всевышнему.

Метрах в пяти от дервиша похрапывал, растянувшись на сплющенных картонках из-под апельсинов, голый по пояс очень худой и очень загорелый парень.

– Эй! – крикнул Сулейман. – Вставай! Проспишь вечерний намаз.

Парень сел и протер глаза.

– Не найдется ли у тебя глотка воды? – спросил дервиш.

Иса, так звали парня, улыбнулся, встал и тряхнул одну из ветвей смоковницы. Из листвы вывалилась пластмассовая бутылка.

– Аллах велик, – заметил Иса, протягивая бутылку дервишу. – Он посылает нам воду.

– Не упоминай всуе имя Божье, ибо это есть грех, – строго поставил его на место Сулейман, однако бутылку взял и, сделав несколько глотков, вернул воду парню.

Подумав, спросил:

– Шиит? Суннит?

– Не знаю.

– Да как же это?! – изумился дервиш.

– Я и родителей своих не знаю. Какое мне дело до того, кто есть истинный наследник Пророка?

– Но в Аллаха-то веришь?

– В Аллаха верю и мечтаю попасть в рай.

– На что живешь?

– Сколько себя помню, живу при базаре, кому что погружу, кому что разгружу, принесу, отнесу, сбегаю, – за это меня кормят. Вот недавно даже новые штаны дали.

– Читать умеешь?

– Нет. А для чего мне грамота? Если что неясно, пойду в мечеть, спрошу у муэдзина.

В этот момент муэдзин с верхушки минарета призвал правоверных сотворить вечерний намаз. Оба пали на колени и, обратив лица в сторону Мекки, принялись усердно молиться…

На следующее утро Иса, пробудившись, обнаружил, что дервишей под смоковницей уже двое. Откуда ему было знать, что один дервиш ничего экстраординарного собой не представляет, но тысячи дервишей, объединенных в общины и ордена, способны сотворить великие чудеса.

Второго дервиша звали Ибрагимом. Он был нестар, крепок, жилист, весел и не пытался морить себя голодом. Принес с базара миску плова, угостил Ису, поел сам. Сулейман от угощения отказался. Наевшись, Иса хлопнул себя по животу и воскликнул:

– Клянусь Аллахом, ты хороший человек!

– Не делай Аллаха предметом своих клятв! – сурово оборвал его Ибрагим и, помолчав немного, спросил:

– Говорят, ты мечтаешь попасть в рай?

– Кто же не мечтает об этом?

– Райское блаженство надо заслужить!

– Но как?!

Ибрагим обратил глаза к нему и нараспев произнес:

– И сражайтесь на пути Аллаха с теми, кто сражается с вами… И убивайте их, где встретите, и изгоняйте их оттуда, откуда они изгоняют вас. Кто же преступает против вас, – то и вы преступайте подобно тому, как он преступил против вас.

Дервиш цитировал вторую Суру Корана. Сулейман согласно кивал, перебирая четки.

Мимо прошел британский патруль.

– Ты знаешь, зачем они пришли?

– Была война, они победили нас.

– Американцы с англичанами пришли к нам, чтобы взять нашу нефть. Ради нефти они разорили нашу страну, убили тысячи правоверных мусульман. Здесь, в Бакре, хозяйничают англичане, в других городах – американцы.

– Отчего же Аллах не покарает убийц?

– Он это сделает. Время еще не настало.

Ибрагим умолк и вдруг перевел разговор в другое русло.

– Ты мне нравишься, парень! Хочешь, я устрою тебе одни сутки рая? Ну, чтобы тебе было о чем вспомнить. А то проживешь всю жизнь на мусорной куче, не вкусив блаженства.

– И такое действительно возможно?

– Все в руках Божьих. Но только на одни сутки.

– Я согласен!

– Он согласен! Да ты должен целовать мои чувяки за милость, тебе оказанную!

В конце дня Иса, помолившись, осушил пиалу пузырчатого белого настоя, приготовленного Ибрагимом, и через полчаса погрузился в мертвый сон. Проснулся утром следующего дня в раю…

Изнутри «рай» напоминал небольшой стадион, накрытый металлической сеткой. Это для того, чтобы диковинные птицы, порхавшие среди диковинных деревьев, не смогли покинуть Божьей обители. На лужайках, поросших невысокой мягкой травой, цвели и благоухали цветы чудесной красоты. Откуда-то сверху тихо лилась приятная спокойная музыка. По дорожкам, посыпанным красноватым песком, чинно разгуливали прелестные гурии в полупрозрачных одеждах. Но главной достопримечательностью «рая» был стол, уставленный дорогими яствами и напитками. Когда Иса окинул взглядом этот стол, его охватила тихая печаль. Он понял, что за сутки не одолеет и половины всей еды. Наскоро совершил омовение, помолился и набросился на изысканную пищу. Насытившись, обратил внимание на гурий, схватил одну из них за ногу повыше колена. Нога девушки была теплая, упругая. «Значит, они не бесплотные, живые. Это хорошо», – подумал Иса. Гурия присела за стол рядом с ним.

– Господин хочет меня? – спросила она.

– Я хотел бы отведать вас всех, – ответил он.

Девушка расхохоталась.

– А не подавишься?

– Ты не смотри, что я худой. Во мне силы на троих хватит.

– Ну-ну, посмотрим.

Он предложил девушке поесть, но та категорически отказалась.

– Мы диету держим. Нам нельзя прибавлять в весе.

Иса повел гурию в райские кущи, и там они предавались любовным утехам, пока ему не захотелось в туалет. Гурия Лейла показала ему дорогу. Это было в самом дальнем углу сада.

– Видишь те два домика в мавританском стиле, – пояснила Лейла. На одном из них написано: «Для гурий», на другом – «Для праведников». Ты праведник. Твой домик справа.

– Прощай, Лейла, – сказал Иса. – Я вернусь нескоро.

– Это твое дело. Я без работы не останусь. Ты тут не первый и, надеюсь, не последний.

Из домика для праведников Иса вернулся к столу и снова очень много ел. Потом он любил китайскую девушку Юнь, и русскую блондиночку Наташу, и черную, как африканская ночь, негритянку Нвангу. Эти путаны, навербованные в лучших борделях трех континентов, хорошо знали свое ремесло, поэтому на закате дня он уподобился спущенному баллону. После негритянки Иса не смог даже добраться до стола с харчами. Он растянулся на одной из дорожек и уснул, уткнувшись носом в красный песок. Проснувшись ночью, Иса поел, а затем отправился искать гурий. Но все они куда-то исчезли, вероятно, пошли спать. Он посетил домик для праведников, еще раз поел и задремал на полянке у стола с остатками райской пищи. Ису разбудило солнце, брызнувшее своими лучами прямо ему в лицо. Он сел, потянулся, огляделся. Гурий не было видно. Кто-то убрал со стола еду и вместо нее поставил пиалу с шипучей белой жидкостью. Иса стал молиться, но в это время строгий голос, многократно усиленный мощным динамиком, повелел ему сверху немедленно испить пиалу до дна. Он вздохнул и выпил, после чего впал в забытье. А вечером того же дня пробудился под родной смоковницей в обществе двух дервишей.

– Ну, как тебе рай? – поинтересовался Ибрагим.

– Здорово! Спасибо тебе, святой отец! Я был счастлив!

– Ты мог бы поселиться в раю навеки.

– Что я должен совершить для этого?

Ибрагим загадочно улыбнулся, а Сулейман сказал строго:

– Иди-ка ты пока к лавочнику Рашиду. Он тебя спрашивал. Работа есть.

Иса разгрузил машину товара в подсобку Рашидовой лавки, за что ему дали хлеба, вяленой рыбы и пластмассовый пузырь с водой. Тут к парню стала лепиться базарная шлюшка Зульфия, однако он с отвращением прогнал прочь некрасивую замарашку. Куда ей было до обольстительных гурий, чистых, ухоженных, надушенных, умащенных благовонными кремами.

Заработанные продукты он принес под смоковницу и предложил дервишам разделить с ним трапезу. Спать лег с ощущением пустоты в желудке. Прежде чем уснуть, еще раз спросил Ибрагима, что надо сделать, чтобы снова попасть в рай.

– Для этого надо совершить великий подвиг во имя Господа.

– Я должен умереть?

– Ты не умрешь, ты просто уйдешь в другой мир, где обретешь вечное блаженство.

– Пожалуй, я соглашусь, – ответил Иса засыпая.

Во сне он видел много жареного мяса, обнаженных гурий и похожий на маленький дворец туалет с надписью: «Для праведников».

Утром Ибрагим спросил Ису, не изменил ли он своего решения.

– Я готов выполнить любой твой приказ, святой отец.

– Хорошо. Сегодня же мы отправимся в американскую зону. Здесь тебя все знают…

Когда Ису нарядили в форму сержанта арабской полиции, он расплылся в улыбке от удовольствия. О такой красивой одежде парень прежде не мог и мечтать. Ибрагим в мундире майора смотрелся великолепно. Казалось, дервиш всю жизнь был офицером. Они вышли во двор и сели в «Фольксваген» с полицейской символикой на капоте – Ибрагим за руль, Иса рядом. Автомобиль сильно проседал. Видимо, его багажник был загружен чем-то очень тяжелым. Иса дивился тому, как ловко Ибрагим ведет машину по огромному городу с густыми и стремительными транспортными потоками. Ехали долго. Наконец дервиш свернул на довольно тихую улочку и припарковался у небольшого магазина метрах в трех от полотна дороги. Отсюда хорошо просматривалась вся улица.

– Видишь то белое здание с американским флагом? – спросил Ибрагим.

– Вижу.

– Это американская комендатура. Личный состав комендантского взвода меняют каждый понедельник в десять часов утра. Это чтоб солдаты не успели снюхаться с местным населением и заняться мелким бизнесом.

– Так это как раз сегодня, – сообразил Иса.

– Совершенно верно. Через двенадцать минут мимо тебя пройдет крытый автофургон с американцами, и когда он поравняется с тобой, ты нажмешь эту кнопку.

– И что будет?

– Через мгновенье ты окажешься в раю, а остальное тебя не касается. Мне пора уходить. Не думай, что я трус. Просто у меня еще много дел на этой грешной земле. Когда настанет мой час, я тоже совершу свой подвиг во имя Всевышнего. Прощай, друг! Аллах велик!..

Взрыв чудовищной силы потряс город. На месте «Фольксвагена» образовалась глубокая воронка. Фургон с американцами обратился в прах. Соседние дома либо рухнули, либо остались без крыш и окон. Душа Исы стала облачком пара и понеслась винтом неизвестно куда. Господь пока не решил, что с ней делать, ибо Иса, нажав кнопку, погубил праведных куда больше, чем злейших врагов арабского и всего прочего мира. Мы не знаем, где теперь Иса, ибо в четвертой Суре Священного Писания сказано: «Аллах велик! Не следует верующему убивать верующего, разве только по ошибке… А если кто убил верующего умышленно, то воздаяние ему – геенна, для вечного пребывания там. И разгневался Аллах на него и проклял его, и уготовил ему великое наказание!

Моника

В 1974 году несколько молодых сотрудников контрразведки ГДР организовали у себя в управлении кружок по изучению русского языка и обратились ко мне с просьбой вести его. Они решили, что у меня это должно получиться, поскольку по гражданской специальности я преподаватель-филолог. Их интерес к русскому языку был обусловлен двумя причинами. Во-первых, по роду службы им приходилось часто общаться с нашими военными контрразведчиками, по-простому – особистами. Во-вторых, многие из них проводили свои отпуска в нашей стране и хотели обходиться у нас без переводчиков.

Мне, откровенно говоря, не хотелось влезать в это дело: нелегко было выкроить время для таких занятий.

– Русский язык один из труднейших в мире, – сказал я немцам. – Лишь немногие русские могут похвастаться тем, что они прилично овладели собственным языком. В кружке вы ничему не научитесь. Тут нужны долгие годы систематического труда.

– Нам много не надо: уметь вести простейшие диалоги с русскими людьми. Этому можно научиться в кружке, – настаивали немцы.

В конце концов, они меня уговорили. Было решено собираться дважды в неделю после работы у них в управлении.

На первое занятие пришли семнадцать человек: шестнадцать парней и одна девушка. Парни все подобрались крепкие, энергичные и немного грубоватые. Девушка же была хрупкая, изящная и тихая.

Ребят сейчас уже никого не помню по имени, а девушку звали Моника. Я, когда увидел ее, сразу подумал: и какой болван затолкал тебя в спецслужбу? Скорее всего, это Союз свободной немецкой молодежи постарался. Тебе фарфоровые вазочки расписывать, а не шпионов ловить.

Кстати, о шпионах. Их в те годы водилось на Востоке Германии великое множество. Каждая уважающая себя разведка стран НАТО старалась иметь в ГДР по возможности больше агентуры, основная масса которой была задействована против наших войск. Так что на отсутствие работы мои ученики жаловаться не могли. Иногда кто-нибудь из них являлся на занятия прямо с операции и, повесив на спинку стула пиджак, укладывал на стол рядом с тетрадью и учебником сбрую подмышечной кобуры с пистолетом. Как-то раз и Моника пришла с оружием. Мне она в тот вечер не понравилась. Оружие в ее руках смотрелось, как смотрелась бы бутылка шнапса в руках герцогини.

Я был требовательным преподавателем. Через три месяца десять шпионоловов сникли перед великим и могучим. В кружке осталось семь человек. Среди них была и Моника. Надо сказать, что у этой девушки обнаружились прекрасные лингвистические способности. Училась она легко и радостно. Чувствовалось, что наш кружок – светлое пятнышко в ее невеселой жизни, до краев заполненной тяжелой, безотрадной работой. Она быстро обошла своих коллег и стала моей любимой ученицей.

Кружок просуществовал год. По завершении учебы шпионоловы устроили нечто вроде выпускного вечера. Они пригласили меня в ресторан, пообещав, что будут говорить только по-русски. Однако после третьей рюмки пришлось перейти на немецкий. С одной лишь Моникой я говорил по-русски весь вечер. Она очень мило коверкала мой родной язык, но, в общем, у нее почти все получалось…

Лет этак через двенадцать после описываемых событий я был командирован на несколько суток в тот самый немецкий город, где служил в семидесятые годы. Остановился у знакомого немца, с которым нас в свое время связывали дела весьма серьезные и деликатные. Мой хозяин принял меня очень радушно, посулив лично приготовить мне суп из бычьих хвостов, айсбайн, завтрак крестьянина и еще какую-то национальную чертовщину.

– А кроме того, – сказал он, приняв таинственный вид, – у меня есть для тебя потрясающий сюрприз. Пока не спрашивай. Увидишь сам.

Вечером, после ужина, я напомнил ему о сюрпризе.

– Сюрприз живет в квартире напротив, – сказал хозяин. – Подожди минутку!

Он исчез и через некоторое время вернулся, пропуская вперед миловидную женщину лет тридцати-тридцати двух. Я встал, ожидая, когда он представит нас друг другу. Женщина улыбнулась.

– Нас не надо знакомить, – сказала она по-русски. Мы давно знакомы. Я – Моника, ваша ученица. Здравствуйте, дорогой мой учитель!

Хозяин оставил нас вдвоем, удалившись в соседнюю комнату, а мы пили кофе и говорили, говорили. Говорила, собственно, она. Я же больше слушал. Моника рассказала, что уволилась из контрразведки в год окончания занятий в нашем кружке. Со скандальчиком, конечно. Поступила в университет на славянское отделение. Аспирантуру оканчивала уже в Москве. Теперь преподает русский в родной альма матер. Замужем. Растит сына и дочь. Счастлива.

Бог мой! Она преподавала русский язык в одном из старейших и знаменитейших университетов Европы! Там в разное время учились Гамлет, Мартин Лютер и я. Правда, я – всего полтора года и то вольнослушателем.

Я воспринимал ее русскую речь, как музыку, улавливая в ней знакомые московские интонации и жаргонные словечки. Мне подумалось тогда, что Моника, возможно, – самое доброе из всех дел, совершенных мной в этой стране.

Примечания

1

БФФ – контрразведка ФРГ.

2

Отдел «ББ» – отдел по борьбе с бандитизмом.

3

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел.

4

ШРМ – школа рабочей молодежи.

5

Алекс – площадь Александерплатц.

6

Примите мои соболезнования.

7

Небольшое воинское формирование, созданное немцами, преимущественно из горцев Северного Кавказа.

8

ОВиР – Отдел виз и регистрации МВД.

9

Дефензива (польск.) – контрразведка.

10

Я этого не умею.

11

Заказано.

12

Пожалуйста, «Воздух Берлина», маэстро!

13

Первый Главк КГБ (ПГУ) – основная разведслужба СССР.

14

Второй Главк КГБ – советская контрразведка.

15

СIC – британская разведка.

16

Перевод А. Гелескула.

17

Перевод Н. Стрижевской.

18

Сюртэ – французская контрразведка.

19

Старый Фриц – Фридрих Великий.

20

Кафе.

21

Прохладой сумерки веют,

И Рейна тих простор.

В вечерних лучах алеют

Вершины дальних гор.

(Перевод А.Блока).

22

БФФ – контрразведка ФРГ.

23

Отдел «ББ» – отдел по борьбе с бандитизмом.

24

НКГБ – Народный комиссариат государственной безопасности.

25

Ленд-лизовский – поставленный из Америки в годы войны.

26

«Смерш» (смерть шпионам) – военная контрразведка в 1943–1946 гг.

27

Ленд-лизовский – поставленный из Америки в годы войны.

28

На помощь! ( нем. )

29

Соответствует русской пословице «Сколько веревочке ни виться…».

30

Фридрих II (Великий).

Content

Ростовцев Алексей Александрович Полковник советской разведки

Алексей Ростовцев Полковник советской разведки

Начало

Грезы любви

Обязательство

Ночевала тучка золотая…

Бокал шампанского

Запрос

Фестивальная ракета

Письмо

Русская рулетка

Память

Воронья посадка

Боевик

Впускать только рыжих

Людоед

Папаха

Час крокодила

Нейтрализация противника

Предатель

Вербовка на идейной основе

Первый день последней командировки

Осколок зеркала

Перочинный нож

Родине не мстят

Была у дурака жемчужинка…

Стукачи

Землепроходец

Враги народа

Хромой в два часа пополудни

Сети шпионажа

Ящик для писем от покойника

Костер

Сестра Анюта

Отечества ради

Как Вася разведчиком стал

Ошибка Волчары

Экстракт верблюжьей колючки

Эрих Мильке (штрихи к портрету)

Человек с собакой

Он был в раю

Моника