Андрей Посняков

НОВГОРОДСКАЯ САГА

Книга 3. Корсар с Севера

Глава 1

Новгород. Май — июнь 1472 г.

Кориолан:

Итак, вновь поднял голову Авфидий?

Ларций:

Да, поднял. Потому нам и пришлось

Поторопиться с заключеньем мира.

Уильям Шекспир. Кориолан

Зачем рука моя злодея пощадила

И сразу же его на месте не убила?

Ж.-Б. Мольер. Тартюф, или Обманщик

Лил дождь, беспросветный и нудный, всю ночь напролет, не переставая. Крупные тяжелые капли колотили по крышам, прогоняли с улиц редких припозднившихся прохожих, превращали в хлюпающую грязь тянущиеся вдоль городской стены огороды. В эту ночь, темную и ненастную, стражники на башнях старательно кутались в плащи, укрываясь от порывов промозглого ветра. Такой ветер обычно бывает поздней осенью, в ноябре, когда сыплется с неба не поймешь что — то ли холодный дождь, то ли мокрый снег, а скорее — и то и другое сразу. Но то — осенью… А сейчас на дворе стоял май, хоть и не очень-то теплый здесь, в северных новгородских краях, да уж и не такой, чтоб со снегом.

— Вот уж послал черт погодку, а, дядько Кузьма?! — обернувшись к напарнику, выругался воротный сторож — молодой круглолицый парень в коротковатой кольчужке и островерхом шлеме. Брызги дождя скатывались по шлему прямо за шиворот парню, и тот то и дело морщился, передергивая плечами. Второй стражник, Кузьма — высохший пожилой мужик с реденькой бородкой и длинными вислыми усами, — отвернувшись от ветра, буркнул в ответ что-то неразборчивое, видимо, согласен был, что подобную погодку только черт и посылает. Поверх кольчуги у Кузьмы — длинный крашенный черникой плащ из плотной дерюги, в небольшой плетеной баклажке у пояса плескалась медовуха.

— Славенский конец сла-а-авен! — еле слышно донеслось с Петровской башни, скрытой пеленой дождя и ночной тьмою.

— Сла-а-вен! — тут же подхватили соседи — с башни шестистенной, что в сотне шагов от Кузьмы с напарником.

— Плотницкий сла-а-вен! — откликнулся круглолицый — не спим, мол, — дождался, когда донесся ответ от соседей слева — с башни, что на самом берегу Волхова, обернувшись, подмигнул:

— Угостил бы медком, дядько Кузьма.

Вислоусый Кузьма широко, зевнул, перекрестился и, стряхнув с бороды капли, нехотя протянул баклагу:

— Пей, Онуфрий. Да только смотри, три глотка, не боле! Место у нас беспокойное, не то что у этих. — Он махнул рукой влево, в сторону Волховской башни.

Местечко им действительно досталось то еще! Бойкое, если не сказать больше. Большая четырехстенная башня, на которой несли службу Кузьма с Онуфрием, была проезжей — выходила воротами за городскую стену, к большой дороге, что извивалась меж лесов да болот по правому берегу Волхова. С той стороны много кто мог пожаловать. И хитроватый костромской купец, и тихвинский богомолец в рясе, и приказчик новгородского архиепископа, и московский служилый человек. Последних, после поражения новгородцев у реки Шелони, расплодилось в Новгороде куда как много! Шныряли туда-сюда по Торгу, что-то вынюхивали, нос свой совали в дела новгородские, советовали — имели на то право по договору Коростынскому. По тому же договору выплачивал Новгород Москве контрибуцию, шестнадцать тысяч серебром — деньги немалые. Ну, деньги у новгородцев водились, Бог даст — выплатят, а вот то, что уж слишком нахально московиты в их дела лезли, многим не по нраву было.

— Хорош медок у тебя, дядько Кузьма, — крякнув, похвалил Онуфрий. — Поди, женка варила?

— Свояченица… Ну, хорош хлобыстать, до утра-то, чай, долго.

— Стой-ка, дядько! — вдруг насторожился Онуфрий. — Чу! Вроде как кричит кто?

— Да кому там кричать-то?

Свесившись за ограждение башни, Кузьма глянул вниз:

— Есть кто тут аль нет?

— Я, милостивец! Монах из обители Дымской.

— Черт вас, монахов, по ночам носит! Ну и сиди теперь, утра дожидайся.

— Правильно, дядько Кузьма! — Онуфрию, как и Кузьме, не очень-то хотелось отворять тяжелые, скользкие от дождя ворота. Утром-то, Бог даст, перестанет дождище…

— Спаси, милостивец, — жалобно загнусавил монах, — и так весь промок до нитки. Хоть за деньгу пусти.

— А ты молись чаще, отче, — хохотнул Онуфрий, — а то ходит вас здесь ночами, аки…

— Ну-ка, помолчи, паря, — прервал Кузьма. — Эй, отче! Ты про какую деньгу сейчас помянул — про московскую али про новгородскую?

— А какая тебе любезней?

Стражники переглянулись.

— Ну что, отворяете ворота? Не то сейчас к пристани пойду.

— Да погоди ты… Вон, спускаемся уже.

Заплатив стражникам, монах — юркий плюгавистый мужичонка с бегающими глазами — натянул на голову плащ, наброшенный поверх рясы, и скрылся в дождливой тьме. Он прошел по Славне, чуть задержался у поворота на Ильинскую улицу. Постоял, поглядел куда-то и нехорошо усмехнулся.

— Ужо, посчитаемся теперь с тобою, — злобно прошептал он, — посчитаемся.

Пройдя по Славне, монах свернул на Пробойную. Шел смело, не опасаясь. Выбежавший из поворота на Рогатицу шпынь хотел уж махнуть кистенем, пришибить дурного монаха. Да тот обернулся вовремя… И тать ночной вдруг ощерился, словно увидал отца родного. Убрав кистень, поклонился приветливо — видно, знавал когда-то монаха. Да и монаха ли?

Сговорившись, дальше вдвоем пошли, лишь у Федоровского ручья расстались. Тать на Московскую дорогу пошел, через мостик, промышлять дальше, али в корчму к Явдохе, а монах к боярской усадьбе свернул, заколотил в ворота. На дворе зашлись в лае цепные псы, кто-то из дворовых слуг пробежал, грузно топая по дубовым плахам…

— Кого там черт принес?

— Открывай поскорей, пес! К господину Матоне от московских людей посланец…

Под шум дождя хорошо спалось на перине, что постелена была на втором этаже недавно выстроенного дома, посреди просторного двора, вымощенного деревянными плашками. Кроме дома, на усадьбе находился амбар, баня, конюшня и — у самого частокола — росли яблоньки-подростки. Небольшая была усадьба, да уютная. И ограду имела мощную. По двору два злых кобеля бегали, а в надвратной башенке особый человек сидел — видно, лихих людей опасался хозяин или лишних любопытных взглядов.

Плашки на дворе выложены хитро — в центре, у крыльца, чуть выше, у ограды пониже, чтобы луж не было. Предусмотрительность по новгородской погоде не лишняя. Дождевая вода ручьями скатывалась к частоколу, в желоб из крепкого ясеня, оттуда, через небольшое отверстие, вытекала на Ильинскую улицу в специальную канавку, ну а уж из нее — в Волхов. У многих в Новгороде такие приспособления на дворах были — потому и не гнили особо строения, долго, веками, стояли.

Ворочался на перине хозяин — светловолосый, с кудрявой модной бородкой и родинкой на левой щеке. Не сказать, чтоб уж очень молод, но и далеко не стар. Ворочался он, длинные волосы разметав, может, сон какой нехороший снился?

А и снился!

…Натужно ревел двигатель. Милицейский «Урал» летел вслед уходящему в ночь лесовозу. Эх, если б дорога получше!

— Обходи, Игорь! Уйдет!

Удар! Темнота…

…Заросший косматой бородищей мужик в красной рубахе. Размахивает дубиной, кричит, брызгая слюной… Он же — в проруби. Выскочил, взлетел над лесом, завыл, словно сатанинский дух… И пропал вдруг, как и не было.

…Церковь. Иконы. Сладковатый дух ладана. Пред аналоем — женщина. Молится, ставит свечку. Оборачивается. Лицо — словно писано ангелами. Сияющие глаза, золотисто-коричневые… Софья!

— Софья… — Мужчина проснулся. Сел на перине, протянув руку, взял с лавки жбан с квасом, отпил. Вытер рукавом рубахи пот на лице, прислушался.

Дождь все лил, барабанил по крыше, ручьями журчал в желобах. Кругом тьма… Нет, кажется, светало.

— Эй, кто там есть в людской?

Тут же отворилась дверь. Возник на пороге слуга — молодой парень — поклонился:

— С добрым утречком, Олег, свет-Иваныч!

— И тебе того же, Демьян Миколич. Давай сбитню да вели коня седлать. Сей же час на владычный двор еду… Черт, чуть не проспал ведь.

— Которого коня седлать, Олег Иваныч, каурого али в яблоках?

— Да какого хочешь… Впрочем, нет. Каурого седлай, дорога-то скользкая, а каурый все ж покладистей будет.

Парень, поклонившись, вышел. Надежен, Демьян-то, Демьян Три Весла, с Пашозера, погоста дальнего, Миколы-весянина сын. Как-то по осени сильно помог Демьян Олегу Иванычу в борьбе с ненавистным боярином Ставром, что держал в порубе любимую женщину Олега, боярыню Софью, и друга-приятеля Гришу, книгочея и умом вострого служилого человека архиепископа Феофила, главы новгородской церкви — Софийского Дома. И сам Олег Иваныч был таким вот «служилым человеком» (по-здешнему — софийским), только рангом куда как выше — возглавлял «следствие Софийского Дома», или, говоря более понятным языком, — службу безопасности Министерства иностранных дел Новгорода Великого. Не Феофилу лично служил — Новгороду, городу, ставшему для Олега Ивановича Завойского второй (и — любимой) родиной. Первой был Санкт-Петербург… Районный отдел милиции, должность старшего дознавателя, перед ней — шесть лет оперативной работы. И пустота… С первой женой развелся, вторая сама сбежала, третьей Олег Иваныч не заводил — себе дороже. Думал, что и нет ее на свете, никакой такой любви, уверен был… Пока не попал вдруг в пятнадцатый век да не встретил новгородскую боярыню Софью. Вот уже скоро два года минуло, как непостижимым образом очутился Олег Иваныч в Новгороде, Господине Великом. А сколько событий за это время произошло — вспомнить страшно! И посольство в Литву, и борьба с Москвой, и интриги боярина Ставра — подлеца и садиста. Горит теперь Ставр в геенне огненной, не иначе. По делам и честь. А дела у Ставра были чернее черного… Ну, черт с ним, со Ставром, не к ночи будь помянут. Хоть вся здешняя жизнь в борьбе прошла — и в порубе под арестом пришлось побывать, и в плену, и в немилости, — а все же считал Олег Иваныч, что сделала ему судьба к сорока годам хороший подарок. Верные друзья, работа, любимая (и ответившая взаимностью) женщина — что еще нужно для счастья? Ну, и ощущение своей нужности, конечно. Нужен был Олег Иваныч Новгороду, всем людям новгородским, непростую службу правил — против врагов да завистников Новгорода Великого, коего и считал уже давно своей истинной родиной. Нравились ему и жизнь, и порядки новгородские — вольные, свободные, честные! Иногда Олег Иваныч спрашивал сам себя — а что же заставляло его лезть на рожон, не щадя жизни своей, ради чего? А вот ради всего этого: друзей, любимой, ради всех земляков — свободных людей новгородских. Повезло, что закинула его судьба в новгородские земли, а не, скажем, в Москву. Не вынес бы московитского рабства, зависимости подлой от тех, кто повыше. Нет, даже если б все иначе повернулось, не служил бы Москве так, как Новгороду, ибо за страх была бы та служба, по указке, по окрику, под приглядом. Хотя, спору нет, хватало и в Москве людей честных: хоть вот боярин Иван Костромич, да Силантий Ржа, дворянин московский, да Федор Курицын, дьяк, да Иван Товарков, да многие… Но не полюбил Олег Иваныч Москву, а приезжая туда — себя не в своей тарелке чувствовал. Тяготил его сам воздух московский, словно рабьим духом пропитанный. Другое дело — Новгород, Господин Великий! Свободная республика свободных людей! Жаль, многие не очень ценили свободу, считали, что кусок мяса в зубах куда как лучше. А Иван, князь Московский, такие куски раздавал щедро. Да и войско у него было — профессионалы, во всем от великого князя зависящие, не чета новгородскому ополчению. К тому же и митрополит Филипп, глава Православной церкви, в Москве сидел, не в Новгороде. Потому многие люди в Новгороде войну с Москвой считали делом совсем не богоугодным. Иван тем пользовался. После проигранной битвы на Шелони-реке чуть попритихли новгородцы, гордость свою спрятали, однако, замечал Олег Иваныч, не очень-то много было таких, что победе московской радовались. Не очень-то привечали в Новгороде московских служилых людей пронырливых, что, понаехав, свои порядки устанавливать пробовали: не так делайте, как народ на вече решит, а как великому князю Ивану Васильевичу, государю-батюшке, угодно, поцеловать бы его ноженьки. Тьфу!

Прицепив к поясу узкий меч в сафьяновых ножнах, Олег Иваныч вскочил в седло и кивнул на прощание Демьяну. Дождь перестал, и, хотя добрая половина неба все еще была затянута плотными, похожими на переваренный кисель облаками, за Лубяницей, за Торговой стороной, за ближним лесом проглядывало сквозь уходящие тучи солнце. Выехав с Ильинской на Славну, Олег Иваныч подогнал коня — следовало спешить. По деревянной мостовой неспешно катились возы, груженные кожами; колеса, попадая в выбоины, поднимали холодные брызги. Прохожие — спешащие на рынок торговцы всяческой мелочью — опасливо жались к обочине.

У перекрестка с улицей Нутной Олега Иваныча уже поджидал Олексаха, бывший сбитенщик, а ныне важный государственный чиновник — служилый человек Софийского Дома. Непосредственный зам Олега Иваныча по оперативно-розыскной деятельности. И самый толковый работник, хоть и было ему от роду двадцать два года. Раньше какой-то нескладный, за последнее время Олексаха сильно раздался в плечах, заматерел и во всем, от одежды до любимых словечек, старался походить на шефа. Вот и сейчас был на нем лазоревый кафтан, правда, не бархатный, как у Олега Иваныча, а попроще — льняной, зеленоватый плащ, длинные белесые волосы стянуты кожаным ремешком, пробивающаяся бородка аккуратно подстрижена.

Углядел Олексаха шефа, вскинул руку в приветствии:

— Здрав будь, Олег Иваныч!

— И тебе того же. — Олег Иваныч посторонил коня, дальше поехали рядом.

Олексаха, не теряя времени даром, докладывал последние новости. Из Москвы вновь приехали дьяки — вести надзор за судом… ну, про них Олег Иваныч и так знал. Вечером на Волховском мосту яковлевские с федоровскими подрались из-за вымолов. Рыбу, блин, им не поделить никак! Те, что с улицы Яковлева, федоровских обвинили прямо: дескать, те рыбу специально к своему вымолу мясом тухлым приманивают, не по-честному это! Ежели б не дождь — знатное б побоище вышло, а так — федоровский Егорка яковлевскому Митьке хотел вломить кулаком по лбу, да промахнулся, болезный, так и улетел в Волхов, выплыл потом, правда. В общем, не драка, а так, смех один.

Смех-то смехом. Да вот нехорошо выходит-то: вчера федоровские с яковлевскими подрались, позавчера — кузьмодемьянские со щитнинскими, еще раньше рогатицкие загородцких отметелили. Неспроста все это, ох неспроста! Словно кто специально их стравливает…

— И я так же мыслю, Олег Иваныч, — кивнул Олексаха. — Москве — прямая выгода. Как там Гришаня про старинных римлян говаривал? Дивидэ эт импэра!

— Разделяй и властвуй, — перевел Олег Иваныч, стараниями Гришани и Софьи уже с полгода изучавший латынь и немецкий. В Новгороде языки — вещь необходимейшая, особенно немецкий. Ну а с латынью тебя каждый образованный человек поймет, хоть немец он, хоть фрязин, хоть гишпанец.

Значит, Москва… Ну, это понятно. А вот кто конкретно? Кто заменил убитого московского шпиона боярина Ставра? Корчмарь Явдоха? Нет, не тот размах. Тогда кто? Искать надо. За Явдохой наблюдение и не снимали, только вот с неделю назад казус вышел. Агент, что за корчмой присматривал, спился. А что, бывает! Как говорил товарищ Саахов, «несчастный случай на производстве». Следовало немедля другого агента внедрять, да не такое простое это дело. В Явдохину корчму не каждый ходил — больно далеко идти, на Загородцкую, что на краю Плотницкого конца, почти у самой стены. Своих там в лицо знали. Тот-то агент, который спился, из местных был, загородцких. А нового теперь пойди поищи.

— Это твоя задача, Олександр, — усмехнулся Олег Иваныч, — Негоже Явдохин вертеп без пригляду оставлять, ой негоже!

— Да я и сам понимаю, что негоже. Что ж, поищем. Может, из непьющих мальцов кого? Ладно. Порешаем.

Свернули на Ивановскую, к Торгу. Шумел, галдел, заливался рынок. Купцы в открытых по-летнему лавках шумно расхваливали товар — сапоги, полотно, украшения. Рядом лязгали железом оружейники: щитники, мечники, кольчужники. Тут же торговали замками и затейливыми подсвечниками в виде головы вепря. Сновали мальчишки-разносчики:

— А вот пироги, пироги, с пылу с жару, хороши!

— Сбитень, сбитень — на меду, на травах!

— Квас, квасок — открывай роток!

— С чем пироги, паря?

— С горохом, с белорыбицей, с мясом. Возьми, не пожалеешь, милостивец!

— Ну, давай.

— Полпула!

— Сколько-сколько? Да я тебя…

— Пусти, пусти, дядько! Это ж за десяток полпула-то!

— Так бы сразу и сказал… Ну, давай пяток!

— Откель замки, господине?

— Свейские… С того году остались.

— А тихвинских нет ли?

— Не приезжали еще. Бери, батюшка! Славные замки, ни один тать не откроет! Всего полденьги.

— Господи Иисусе! Так тихвинские в три раза дешевле!

— Стричь, брить, ногти холить! Подходи, налетай!

— Сбитень, сбитень!

— Пироги…

Поотстав, Олексаха подозвал пирожника, чумазого и босого шкета в рубахе из выбеленного холста. Купил два пирога, потом заговорил о чем-то. Олег Иваныч, остановившись у церкви Бориса и Глеба, недовольно обернулся.

— Видал парня? — улыбнулся подъехавший Олексаха. — Кличут Митяем. Загородцкий, сирота, живет у дядьки, к тому же…

— Ясно. К Явдохе его прочишь? А не сопьется?

— Не должен. Маловат еще.

Ветер наконец разогнал облака, и солнце осветило жаркими лучами городскую стену с крытыми башнями, седую ленту Волхова, мост с купеческими лавками и галдящим народом. За мостом, над детинцем, сияли золотом купола Софийского собора, «Софьи» — главной церкви Великого Новгорода. За Софьей вздымался зеленым холмом земляной город — насыпной вал вокруг новгородского Кремля-детинца, за холмом в розоватой дымке яблоневых садов угадывалась невидимая с моста Прусская. Улица, где стояла усадьба знатной боярыни Софьи Михайловны Заволоцкой — любимой женщины Олега Иваныча.

Он представил на миг ухоженный двор, распахнутые ставни и милое лицо в окне… Большие золотисто-карие глаза, длинные ресницы, волосы по плечам золотым водопадом. Кое-кто из новгородских красавиц уже не стыдился ходить вот так, простоволосыми, наплевав на все установления для замужних женщин, коим предписывалось обычаем прятать волосы под плотным платком-покрывалом. «Мы — свободные жены новгородские, как хотим, так и ходим!» Молодцы, женщины…

Эх, Софья, Софья…

Однако ж именно сегодня может случиться событие, которое позволит Олегу Иванычу превратиться из любовника Софьи в законного супруга. Помолвка. Софья давно согласна, но он понимал, что это будет неравный брак, даже по здешним вольным меркам. Кто Софья? Знатная боярыня из уважаемого древнего рода. А кто он, Олег Иваныч? Человек служилый. Хоть и в авторитете, а все ж роду… неизвестно какого. Хорошо хоть, теперь не беден — «приватизировал»-таки усадебку, что на Ильинской. Выправил Феофил-владыко все бумаги, подарил усадьбу — «не так просто, а за нелегкую службу для-ради Новгорода, Господина Великого»! Теперь бы Гришаня не подвел, приятель старый, хоть и молод — едва пятнадцатое лето пошло.

Должен уж Гришаня вернуться из монастыря дальнего, Спасо-Прилуцкого. Обитель та — в Вологодских землях, что теперь Москве принадлежат, а было время — Новгород владел ими. По книжным делам уехал Гриша — житие святого Николая, что в монастыре том издревле хранилось, перебелить да списком лично Феофилу-владыке доставить. Ну, то официальная причина была. Неофициальную никто, ни сопровождающие отрока воины, ни сам Феофил, не ведали. Никто не ведал. Кроме самого Гришани и Олега Иваныча. Опасная та дорога для Гриши была. Да ведь Олег Иваныч его не неволил, сам отрок вызвался, не сказав ничего, уехал. Только девчонке своей, Ульянке, шепнул на ухо, чтоб передала Олегу Иванычу слова тайные, да не перепутала. А слова такие: «Что написано пером, не вырубишь топором… но ножичком аккуратно подчистить можно». Олег Иваныч понял, о чем речь. По всему, пора бы уже и вернуться Грише, отправлялся-то по снегу еще…

На владычный двор въехав, перекрестился Олег Иваныч, кивнул Олексахе. Тот к конюшням подался, лошадь перековать, да потом — в путь, по делам важным. Условились вечерком встретиться, в корчме посидеть, на Лубянице, поговорить, на людей посмотреть, новостей послушать. Каурого служкам отдав, остановился Олег Иваныч у владычного крыльца сапоги травой почистить — забрызгались, пока ехал.

Кто-то неслышно подошел сзади, прибаутку произнес ехидно:

— У вас продается несгораемый шкаф?

Олег Иваныч аж вздрогнул — ну кто тут такое спросить может? Либо Олексаха, так тот на конюшне, либо…

Обернулся…

Ну, точно! Гришаня! Синеглазый, улыбающийся, довольный. В новом кафтане из красного аксамита с канителью из позолоченной нити. Ишь, вырядился! Не иначе — к Ульянке на свидание собрался.

— Гришка! Гришка, волк тебя дери! Ну, здрав будь, охламонище! — Олег Иваныч широко расставил руки.

— Стой, стой, Иваныч! Полегче. Кафтанец помнешь ведь!

— Кафтанец… Ну, рассказывай, как ты?

Гришаня замялся. Выпростался из объятий, оправил кафтанишко. Видно было — не до разговоров ему, к Ульянке спешил с гостинцами. Та все на Нутной у Олексахиной Настены жила, с тех пор, как из Москвы выбралась, с Олег-Иваныча непосредственной помощью.

Олег Иваныч подмигнул:

— Ну, беги-беги… Завтра жду в гости, расскажешь. С Ульянкой и приходите.

— Придем, Олег Иваныч. Ужо непременно заявимся… Да, там тебя владыко в нетерпении дожидается. Поспешай-ко!

Владыко? В нетерпении? Интересно…

Олег Иваныч степенно поднялся по высоким ступенькам крыльца владычной палаты. Стражники, поклонясь, распахнули двери…

Феофил, новгородский архиепископ-владыка, согбенный сидел у стола, кашлял. Да, со здоровьицем, видно, проблемы. А ведь не так и стар еще — вспомнить, так и двух лет не прошло, как летал соколом, а вот теперь… Не прибавляют здоровьишка тяжкие государственные заботы, ой не прибавляют. Это Олег Иваныч и по себе знал — после всех дел кошмары по ночам снились.

Феофил поднялся с лавки, очами блеснул по-прежнему, огнем молодецким, задорным:

— Ну, друже Олеже, оказывается, ты у нас боярин знатный?

Олег Иваныч морду поглупее состроил, дескать, ничего такого не знаю… Ан не проведешь Феофила, бывшего игумена Вежищского! Вмиг тему просек, засмеялся, закашлялся:

— Вижу, узнал уже. От Гришани, поди?

— От него. — Олег Иваныч кивнул с самым простецким видом. Потом выслушал владычный рассказа о списках земельных, что в обители Спасо-Прилуцкой хранились. Там-то и вычитал отрок про бояр Завойских, что от Рагнара Синеусого, воеводы Рюрикова произошли.

— Что ж ты раньше-то род свой скрывал, друже Олеже?

— Стеснялся, отче… Обеднел наш род давно, захирел, так что и говорить-то не о чем было…

— Ну, уж ты зря так зря. Ин ладно, чую — теперь о помолвке говорить будешь? Знаю, знаю Софью-боярыню. Краса-вдовица, да несчастлива… Может, ты ее счастием будешь? — Феофил вновь закашлялся.

— Дай-то Бог! Благослови, владыко! — Олег Иваныч упал на колени…

Отстояв обедню в Софийском храме (сам Феофил служил, во здравие новгородского люда молился), Олег Иваныч, не дожидаясь возвращения Олексахи, отправился на Прусскую, к Софье.

Сияло жаркое майское солнце, припекало, парило. В малиннике пели жаворонки и прочие мелкие птахи, радуясь погожему дню. Ушли, улетели злые черные тучи, в лужах весело щурилось солнце, из вымокшей за ночь травы поднималась в небо быстро тающая белесоватая дымка.

У перекрестка двух улиц — Прусской и Новинки — заново отстроенная усадьба Софьи. Сквозь распахнутые ворота видно было, как на дворе, меж цветущими яблонями, копошились слуги. Олега Иваныча впустили сразу, для того и ворота распахнули: ждала его Софья. Выбежала на крыльцо — в платье атласном, словно бы зеленовато-голубыми волнами переливающемся; серебряный ремешок охватывал тонкий стан боярыни, такой же ремешок, только более узкий, стягивал волосы, падавшие на плечи золотым водопадом. Больше уж не носила вдовьего платка Софья.

Олег Иваныч взбежал по ступенькам, словно молодой вьюнош. Обнял боярыню, закружил, поцеловал в губы. Потом отстранился, вгляделся внимательно в глаза — два омута — золотисто-карие. Постоял с минуту… Софья улыбалась… Потом опустился на левое колено:

— Прошу вас, уважаемая боярыня Софья Михайловна, немедленно решить вопрос о нашей помолвке!

— Чего ж немедленно? — Софья засмеялась лукаво. — Аль боишься, что убегу?

— А чего ждать-то? Думаю, завтра удобно будет. Дел срочных нету пока. Созовем гостей да в церковь… В какую вот только? Может, у Федора Стратилата?

— Да ну, в этакую даль тащиться! Красив Федора Стратилата храм, спору нет. Только мне больше люба наша Михаила-архангела церковь, будто не знаешь?

— Что ж. Как скажешь, так и будет.

Ближе к вечеру сели обедать. Белорыбица, жареный гусь, щи с кислой капустой, блины с медом, икрою, маслицем, вареные раки, копченый осетровый бок, перепела в соусе из застывшего сока лопухов, пироги с горохом, соленой зайчатиной, форелью, калачи московские, круглые, татарский сыр-брынза, моченые яблоки… Запивали белым рейнским. Говорили больше о делах хозяйственных. В отличие от Олега Иваныча суженая его в таких делах оказалась большой докой — дебет с кредитом сводила умело, и сальдо в ее личных владениях всегда было положительным. Отяжелев от еды, Олег Иваныч едва не уснул, слушая ее вычисления, а уж как стала Софья примеры правильного землепользования приводить из Плиния да Агриколы, так вовсе заскучал. Из-за стола встав, присел у оконца на лавочку, на улицу взирая тоскливо…

— Эй! Что, заснул, что ли? — подсела рядом Софья. — О чем задумался, милый?

— Да вот… Олексаха должен бы с докладом явиться. Нашел он человечка в Явдохину корчму аль нет? Думаю…

— Ох, и все-то ты о делах, любезный Олег Иваныч, все-то о делах… — Она придвинулась ближе, обдавая жарким дыханием. — Успеются еще, дела-то. Лучше помоги-ка расстегнуть фибулу. Вон там, сзади. Ну… Не здесь же… Пошли… Пошли. В спальню… Встретишься и завтра с Олексахой. Велю пораньше разбудить слугам…

Ночь нынче выдалась ясная, звездная, по-летнему теплая. На небе — ни облачка, ни тучки. Слава богу, не то что вчера творилось! Разгоняя ночную мглу, ярким серебристым фонарем висел над городом месяц. Вдоль по Пробойной гуляли влюбленные парочки. Доходили до Федоровского ручья, сворачивали направо, в заросли, целовались. Гриша с Ульянкой тоже прохаживались, за руки взявшись. Соловей насвистывал в орешнике, а в темных водах ручья отражался месяц. Где-то неподалеку пели…

— И, черти, не спится им! — выглянув в окно, недовольно скривился козлобородый Митря Упадыш.

В бывшей усадьбе покойного боярина Ставра, несмотря на поздний час, бодрствовали. Отбрасывая на стены причудливые черные тени, горели на столе свечи в массивном подсвечнике из позеленевшей от времени бронзы. Рядом с подсвечником стоял початый кувшин с брагой и две большие деревянные кружки. На скамье, напротив окна, сидел угрюмого вида мужик с черной как смоль бородой — московский служилый человек Матоня, посланный в Новгород волею Ивана Васильевича, великого Московского князя. Для пригляду посланный да для руководства людишками верными.

Каждую неделю с оказией слал Матоня в Москву грамоты. В грамотах тех: что да как в Новгороде делается, да хорошо ли для Москвы, да с ведома ли князя великого. Неграмотен был Матоня, грамоты те специальный человечек под его диктовку писал — холоп Матвейко, молодой безусый парень с длинным вытянутым лицом и вечно красным висловатым носом. Плохие выходили грамоты: право слово, ни черта из них понять нельзя было. Что там в Новгороде делается — бог весть! Гневались за то на Матоню дьяки московские, через посланцев уж не раз нелюбие свое высказывали. Ругался Матоня, да ничего поделать не мог. Уж слишком незнакомым да непонятным было для него новое дело, тонким слишком. Вот если б пытать этих проклятых новгородцев, очей лишая, — тут Матоня, без прикрас, первый. А сидеть с теми же новгородцами в корчме, вино с ними пить да смеяться угодливо, как бы невзначай про все расспрашивая, — не для Матони работа. Хорошо хоть Явдоха, старый Ставров кадр, помогал кое в чем, а то бы совсем завал был. Сам-то Иван Васильевич, государь Московский, не особенно разбирался, кого в Новгород посылает. Знал одно — человек Матоня верный, а что жесток слишком — так то скорее плюс, нежели минус. С этими новгородскими свиньями только так и надо! «Глаз, он шипить, когда его вымают», так-то!

Так-то так, да не слишком ловко у вновь назначенного резидента службишка получалась. Да никак не получалась. Не было того размаха, легкости, изящества даже, чем так отличался покойный боярин Ставр. Знали про то дьяки московские, знали. Да боялись государю перечить. Потому как только объявился в Москве Митря, бывший человече Ставров, обрадовались дьяки и, не спрашивая, откуда да как Митря в Москву попал, сразу же порешили немедля послать его в Новгород на помощь Матоне. Уж откуда Митря взялся, то дело десятое. Не спрашивали… А спросить стоило бы!

Правда, не многое рассказал бы им Митря. О том, как убили славного Ставра-боярина лихие новгородские людишки-шильники, числом, да хитростью, да коварством навалившись, — про то, конечно, рассказал бы в подробностях. Да про то, как в амбар его кинули на далеком погосте Куневичском, тоже добавил бы. Да как забыли про него все в суматохе, как бежал ноченькой темной, как пристал к двум богомольцам смиренным, что поклониться шли святой иконе Тихвинской Одигитрии… Вот про то, что по пути убил их и ограбил, про то вряд ли б вспомнил. Много кого он, Митря Упадыш, убивал да грабил, попробуй всех упомни! Но если б даже до того и дознались — дело пустое. Уж простили бы верному человечку такую малость, подумаешь. А вот другое бы не простили…

Как на Московской дороге заарканил Митрю татарский разъезд конный. Как привезли к беку татарскому, Аксаю. Как лизал Митря бековы сапоги — не убили б только. Как привезли его татары в Большую Орду, видно, поняли — полезным человечком может оказаться предатель. В Орде поклялся Митря служить верой и правдой татарскому хану Ахмату, что давним недругом Московского государя был. Неожиданно милостив хан оказался: велел подарить Митре новый халат, серебра отсчитал щедро.

Захолонуло Митрино коварное сердце — эва, как все обернулось! Думал сгинуть от татарской сабли, ан нет! Еще и богатство вышло. Зашил Митря в голенище сапога серебристый татарский пропуск — пайцзу да в Москву подался. А там уж его ждали-дожидалися. Не дали и отдохнуть с дороги — деньжат сунули, да в Новгород. Так и оказался на знакомой усадьбе. Считал Митря, подфартило ему невиданно. И Иван Московский деньги дает, и хан татарский! Во житуха! Кто больше даст, тому и служим, так-то!

Захлопнув ставни, Митря уселся на лавку. Плеснул в кружку браги, выпил. Стряхнул с бороденки бражные капли:

— Мыслю, Явдохе сказать, пущай снова кого-нибудь меж собой стравит. Вот хоть Лубяницу со Славной. Давненько драки хорошей не было, а, Матоня Онфимьевич?

Матоня важно кивнул.

— Да, посадником-то кто сейчас?

— Боярин Епифан Власьевич, недавно выбран. — Матоня досадливо сплюнул, — Не надо б его нам, людям московским… да дьяки на Москве другое думают.

— Епифан Власьевич? Тот старый дуралей, что за русалками на Федоровском ручье гонялся? Хороший посадник. Пусть нам и не друг, да зато туп, как эта кружка!

— Во! — Матоня хлопнул ладонью по столу. — Так и дьяки московские про него говаривали… Да все равно, не верю я ему. Как же — выбран! Выбран! Нет чтоб батюшка наш Иван Васильевич своего верного человечка прислал!

— Верно говоришь, Матоня Онфимьевич. Но погодить надо. Настанет и такое время, и скоро уже. Только пока государь Иван Васильевич не торопится, то от ума великого!

— Выпьем-ко за государя, Митрий!

Матоня наполнил кружки.

— Завтра поутру навещу Явдоху, — вытер губы рукавом рубахи Митря, — скажу про драку, заодно взгляну, как там. Сам ведь знаешь, Матоня Онфимьевич, ну как людишкам без пригляду?

Матоня уже который раз за вечер торжественно-важно кивнул и допил остатки браги прямо из кувшина. С приездом Митри настроение его заметно улучшилось.

С утра уже в Явдохиной корчме, что на Загородцкой, было людно. Сменившиеся с постов стражники (башни городской стены вот они, рядом) жадно пили пиво из больших глиняных крынок, смачно заедая лепешками с моченым чуть подсоленным горохом. То и дело звали корчемного служку, Митяя. Тот летал, словно угорелый. То за пивом, то за горохом, то за лепешками. Только и слышалось: Митяй да Митяй. Вот и старался отрок всем услужить, да и недаром. Полпула медного уже перепало, для сироты деньги немалые! Да дядько Олексаха обещал вечерком деньжат подкинуть — ежели услышит вдруг Митяй вести какие важные. Правда, какие именно, не сказал. Сказал только: слушай. Митяй и слушал. Бегал, присматривался, мотал на ус.

Митрю хозяин корчмы Явдоха — длинный, высохший, словно вяленая вобла, мужик — встретил приветливо, поклонился, самолично провел к месту, выставил пиво. Митря долго сидел, пил пиво, присматривался. Пару раз подозвал Митяя — отправил за пирогами. Проводил подозрительным взглядом. Вскоре угомонились стражники. Кто ушел, кто под стол свалился — их дело. Тем, кто под столом, Митяй по знаку Явдохиному сенца прошлогоднего под голову подложил — спите, ребята, да еще приходите. Сам Явдоха, Митяя на колодец послав, рядом на лавочку к Митре присел. Пошептались… Покивал Явдоха, ухмыльнулся радостно, когда пару монет в ладони своей почувствовал. Еще пуще закивал. Сделаем, мол, все как ты сказал, господин Митрий. Обтяпаем как надо, не сомневайся. В первый раз, что ли!

Ну, Митря только плечами пожал. На улицу выходя, подозвал Явдоху:

— Отрок тот, в красной рубахе, давно ль у тебя?

— Митяй-то? Почитай, второй день. Ермила-квасника племяш. Наш, загородцкий.

— Ваш-то ваш… Да приглядел бы ты за ним, Явдоша. Больно уж глаза у твоего Митяя вострые.

Только лишь ближе к вечеру разыскал Олег Иваныч Олексаху. До того все занят был. То у Софьи… То от нее сразу к Феофилу поехал — по пути все-таки. Там, в палатах владычных, и посадник новый был, Епифан Власьевич. Дороден, усат, борода до пуза. Волосы седые, на виске шрам — то от московской сабли. Повезло боярину — вскользь ударили, а то б не сидел бы сейчас на лавке, не правил бы службу посадничью.

Епифан Власьевич встретил Олега приветливо. Еще бы! Вместе на Шелони были. Обнял, как друга старого. Да жаловаться стал на московских людишек. Совсем те обнаглели, ему, посаднику новгородскому, указывают, как дела делать. Тысяцкий вообще их человек. Во всякую мелочь лезут пронырливо. На судебных грамотах всех печать московскую требуют! Да еще грозятся: помните Шелонь, новгородские свиньи!

— Понимаю тебя, Епифан Власьевич, — склонил седеющую голову Феофил. — И у меня то же. Желают люди московские списки земель Софийских составить, да и не только Софийских, а и всех пятин новгородских да пригородов. Зачем им те грамоты, понять несложно. Вызнают все да московским дворянам испоместят!

— Что ж делать-то, Господи? — всплеснул руками посадник. — Нешто терпеть молча?

Тут Олег Иваныч не выдержал, в разговор вступился:

— Терпеть, может, и не терпеть особливо, а молчать… молчать нужно! И делать, действовать. Перепись эту, про которую ты, владыко, сказывал, затянуть всячески — дороги плохие да грамотеев мало. На три-четыре лета затянем, а там видно будет. О дьяках да дворянах московских. Есть ведь и в Москве путние люди: Иван Костромич, да Курицын Федор, да Силантий Ржа, да мало ли… Только не посылает их Иван в Новгород. Ему здесь пока не справедливость нужна да и не пригляд особый. Вражду посеять меж жителями да момент выбрать, явить себя спасителем, разогнать вече, свободу новгородскую полностью изничтожить — вот хотение его тайное!

— Верно говоришь, Олеже, верно! — рек Феофил. — Только как пойдешь сейчас против Москвы-то? Ведь новая Шелонь получится!.. Да и православие в чести на Москве… Митрополит Филипп ведь и отлучить может, спаси нас, Господи!

— Да, тут подумать надо.

— И союзников у нас не оказалось в нужный момент, прости господи! — подал голос посадник Епифан Власьевич.

— О союзниках дело говоришь, господине! — встрепенулся Олег Иваныч. — Не трогая Казимира и немцев, русских людей вспомните! Ведь не все они под Москвой ходят. Есть и Тверь, и Рязань, и Ярославль, и Новгород-Северский. Земли эти тоже много чего от Москвы терпят. Терпят, потому как Москва им от татар заступа. А если б с ними сговориться тайно? Хотя бы пока насчет хлеба, чтоб не особо от Москвы зависеть. Скажем, с той же Рязанью или с Новгород-Северским?

Феофил одобрительно кивнул, мол, хорошая мысль. Вот и воплощай ее в жизнь, а уж мы, Новгородская церковь, поможем.

— Придется без одобрения веча все устраивать, — заметил Олег Иваныч, — все ж таки дело тайное. Думаю, тысяцкого мы в это посвящать не будем?

— Его посвяти, как же! — невесело усмехнулся Епифан Власьевич. — Вся Москва знать будет!

— Вот и я о том же, — кивнул Олег Иваныч. — Так, считаю, приказ получил, а?

— Считай, что получил. От меня, архиепископа Великого Новгорода, и от его законно избранного степенного посадника. — Феофил торжественно перекрестил Олега.

Тот ликовал в душе. Поиск союзников, решение хлебной проблемы — первые тропинки в борьбе за свободу и независимость. Честно говоря, Олег Иваныч не рассчитывал так легко уговорить на антимосковские действия Феофила, помнил его прежнюю позицию, когда на Шелони владычный полк так и не выступил против войска Ивана. Но все меняется. И кажется, к лучшему. К лучшему для Новгорода, для Республики, а значит — и лично для Олега, для Софьи, для их друзей, для всех свободных новгородцев.

В приподнятом настроении Олег Иваныч ехал на Торговую сторону, на Лубяницу, где договорился встретиться с Олексахой. Уже затихал Торг. У ближайших церквей — Бориса и Глеба, Иоанна на Опоках, Георгия, Успения на Торгу, Параскевы Пятницы — толпился принарядившийся народ, ждали вечерни. Грызли сушеные прошлогодние орехи, шутили, смеялись.

Привязав коня, Олег Иваныч зашел вместе со всеми в строгий однокупольный храм Параскевы Пятницы. Толстые стены храма создавали внутри приятную прохладу, лампадки перед иконами теплились желтовато-зеленым светом. После вечерни, помолившись за успех нового предприятия, только что обговоренного с высшими иерархами Республики, Олег Иваныч пересек купеческую Ивановскую улицу, полную возвращающегося с вечерни народу.

На Лубянице его уже поджидал Олексаха:

— В корчму зайдем, Олег Иваныч?

— А, пожалуй! Перекусим малость да пару туесов березовицы пьяной тяпнем! Пошли, пошли, Олександр… Там и поговорим да еще, может, и кого знакомого встретим.

В корчме было многолюдно и весело. В распахнутые окна заглядывало оранжевое, клонящееся к закату солнце. Народ заворачивал сюда прямо с вечерни. Испить кваску или чего покрепче, посидеть чуток с друзьями — да и домой. Спать ложились рано, да и поутру у каждого дел было много.

Олег Иваныч с Олексахой пробились к столу, уселись на широкую лавку, взяли березовицы малый кувшинец, миску моченых яблок да пару пирогов с зайчатиной. О делах пока не говорили, все больше так, ни о чем — уж слишком много народу было вокруг. Впрочем, оба они, Олег Иваныч и Олексаха, знали, что толпа эта ненадолго. Чай, скоро все почивать разойдутся, может — уже и через полчаса где-то.

Так и вышло. Утирая усы да бороды, первыми покинули корчму степенные купцы-ивановцы, что торговали с заморьем. За ними потянулся и мастеровой народ, остался лишь тот, кто жил поблизости, здесь же, на Лубянице, ну, в крайнем случае — на Ильина. Ильинских, правда, мало было, все больше лубяницких. Неплохие мужики (Олексаха всех их накоротке знал): мастера по деревянному делу, несколько хмельщиков да пара купцов местного разлива, с ближними посадами торгующих. Сидели чинно, переговаривались о чем-то, лишь иногда негромко смеялись. Глядя на них, Олексаха аж позевывать начал, да Олег Иваныч вовремя в бок толкнул: не усни, мол. Олексаха мотнул головой, пожевал яблочко…

И тут вдруг в притихшую корчму ввалилась наглая хмельная компания. Пошатываясь, встали у входа, загоготали обидно. Корчмаря кликнув, уселись на лавки. Нехорошо как-то уселись, неудобно. Ну, как добрые друзья-приятели-собутыльнички в корчме обычно усядутся? Вестимо, за один стол, друг к дружке поближе. А эти — нет! Двое — на лавку, слева от лубяницких, трое — справа, четверо — по углам, один — вообще у дверей остался. Молодой, нахальный, одет небрежно, бедновато даже. Морда словно у лошади, вытянутая. Все в дверь выглядывал. На стреме, что ли, стоял? А похоже! Вот, выглянул на улицу, затем в угол шмыгнул украдкой, шепнул что-то здоровенному мужичаге…

Тот кивнул. Подошел вразвалку к лубяницким и пнул ногой по лавке:

— Лубяницкие ребятушки-козлятушки рогом землю роют, жито-хлеб не сеют, ума не имеют!

Лубяницкие чуть пирогами не подавились! На их же улице, в их же уличанской корчме, их же и оскорбляет неизвестно кто!

— Ты потише, паря! — вставая с лавки, с угрозой произнес один из мастеров. — А не то быстро тебя проучим. Верно, ребята? — Он обернулся к своим, на секунду выпустив из поля зрения пришлого мужичагу.

Зря отвернулся. Вытащив из-за пазухи кистень, пришлый ловко треснул им прямо в голову мастеровому. Вскрикнув, тот упал на стол, обливаясь кровью. Все произошло настолько быстро, что ни Олег с Олексахой, вполглаза следившие за ситуацией, ни сами лубяницкие не сразу сообразили, что происходит. Никто не ожидал такого. На своей-то улице!

А когда сообразили, повскакали с лавок — и были тут же окружены пришедшими.

— Что, Лубяница поганая, слабаки вы против Славны! — поигрывая длинным ножичком, выкрикнул кто-то из парней.

— Славна? — удивился Олег Иваныч. — Ни одной рожи не знаю! А ты, Олексаха?

— Отродясь не жили на Славне этакие маромои! Косят они под славенских, вот что! Зачем только?

Олег Иваныч потащил из ножен узкое лезвие меча, выкованного оружейниками со Щитной. Потом будем разбираться — кто да зачем. Сейчас не до того, право слово!

— А ну, быстро ножи на пол! — поигрывая клинком, приказал Олег Иваныч шильникам. — И ты, бугаина, про кистень свой не забудь!

Нахалы переглянулись. Видно, ссориться с кем-то из знати — не в их планах. А то, что Олег Иваныч человек не простой, видать и по одежде, и по манерам. Кто-то из парней тоскливо посмотрел в сторону распахнутой двери. С улицы несло холодом. Получив неожиданную поддержку, лубяницкие приободрились.

— Ты еще откуда такой выискался? — презрительно произнес бугаистый мужичага, обернулся к своим: — А вы что встали, псы подзаборные? А ну, режь их!

Издав злобный вопль, он выхватил из-под телогреи тяжелую абордажную саблю. Гм, не очень-то характерное оружие для городского сброда. Интересно, откуда она у него? Купил на немецком судне? Или сам сподобился когда-то пиратствовать?

Пожалуй, последнее предположение и было верным — уж слишком проворно бугай действовал своим страшным оружием.

Широкое лезвие с зазубринами описало в воздухе круг и обрушилось на голову Олега Иваныча.

Слегка уклонившись влево, он пропустил клинок и нанес быстрый удар на излете, целя разбойнику в бок.

Тот оказался вертким. Молниеносно перегруппировался, отпрыгнул назад, снова ударил.

Олег Иваныч парировал удар и, перенеся вес тела на левую ногу, сделал длинный выпад вперед, стараясь поразить противника в грудь, прикрытую холщовой рубахой… Достал! Однако… Что-то противно скрипнуло. Кольчуга! Под рубаху бугая поддета кольчуга! Слишком уж предусмотрительно для пьяной кабацкой драки. Слишком… Да и пьяным его не назвать — холодные, глубоко посаженные глаза смотрели вполне трезво, с этакой расчетливой ненавистью. Точно — бывший пират! Вряд ли он знаком с испанской или французской фехтовальной школой. Балтийские пираты больше перебивались грубой немецкой. Оттуда — частые удары в голову. Ну-ка, давай…

Ага! Олег Иваныч даже не уклонился. Просто замедлил разворот вправо, пропуская противника… пускай подставляется… ага! Есть… Олег Иваныч поднял клинок… И вдруг лишь краем глаза увидел тень, метнувшуюся к нему со стороны двери! Не разворачиваясь — некогда! — Олег Иваныч с силой ударил нападавшего — длиннолицего парня — эфесом меча… вернее, даже не столько ударил, сколько подставил эфес. Длиннолицый на него сам и напоролся, дурошлеп. С воплем схватился за живот и покатился по полу. Олег Иваныч наградил его хорошим пинком и больше уже особо за ним не следил. Следовало думать о бывшем пирате.

Уже опомнившись после неудачного выпада, тот снова сгруппировался и принялся кружить вокруг Олега Иваныча, враскорячку переставляя ноги, словно пьяный механизатор на вечеринке в сельском клубе.

Остальные людишки в корчме давно уже отвлеклись от созерцания фехтовального поединка и азартно мутузили друг друга всеми подвернувшимися под руку предметами, как то: лавками, кружками, кувшинам и даже большим оловянным блюдом, коим один из лубяницких хмельщиков орудовал с такой сноровкой, будто решил взять первый приз на международном конкурсе официантов.

Олег Иваныч бросил быстрый взгляд вокруг — что с Олексахой? А, вот он, под столом. Связывает длиннолицего веревкой. Молодец, сообразил. А веревку, наверное, у хозяина корчмы взял? Ладненько… Похоже, дело шло на лад. Кто-то из лубяницких сообразил выскочить за подмогой, и пришлые нахалы озабоченно косились на бугая. Видно, тот был у них за главного. Вообще, наверное, без его присутствия они давно бы разбежались — уж слишком жидковаты были.

Так в чем же дело? Признаться, этот чертов «танцор» с абордажкой изрядно надоел и самому Олегу Иванычу. Пора с ним кончать. Олег Иваныч, резко остановившись, так прямо и сказал бугаине об этом:

— Все! Пора с тобой кончать, черт приставучий!

Мужичага явно не понял, что от него хотят, чуть отступил и озадаченно моргнул правым глазом… Его левый глаз тут же достал быстрым выпадом Олег Иваныч. Обливаясь кровью, бывший пират тяжело завалился на пол. Выпавшая из руки сабля со звоном упала рядом. Саблю тут же подобрал Олексаха — вещь нужная, в хозяйстве всяко сгодится, капустку там порубить, огурчики…

Нахалюги тоскливо переглянулись и опрометью бросились к двери. Кто-то даже успел убежать — сквозь кусты, на Ильинскую улицу. Остальных, кто по глупости бросился к Торгу, там уже поджидали лубяницкие с дубовыми кольями. Уж отмудохали на славу, руки-ноги-ребра переломали. А и поделом — не фиг к приличным людям привязываться!

— Благодарствуйте, господине! — утирая кровь, подошли к Олегу Иванычу несколько потрепанные лубяницкие купцы. Поклонились в пояс, поинтересовались, кто да с каких краев.

— Ну, имя мое вы, думаю, знаете — Олег Завойский я, боярин и Софийского Дома блюститель!

Лубяницкие склонились еще ниже. Тут Олег Иваныч пояснил, что живут они с Олександром на Славне.

— На Славне! — ахнули мужики. — Так ведь и те… тож славенские!

— Сейчас посмотрим, какие они славенские! — вытаскивая из-под стола связанного длиннолицего парня, процедил Олексаха: — А ну, говори, кто послал, шпынь?

— Дядько М-м-матоня, — стуча зубами от страха, тут же признался парень. — В-в-велел д-д-драку между Лубяницей и Славной в-в-вызвать. А я человечишко простой, Матвейко-холоп. Эт-то все он, Матоня Онфимьевич.

— Матоня Онфимьевич… Надо же! — усмехнулся Олег Иваныч, повернулся к лубяницким: — Слыхали, мужи? То-то!

Ночью снова похолодало. Май — он и есть май, чего особого тепла ждать-то? Новгородцы и не ждали. Кое-кто даже печи топил. Вот и на усадьбе, что на Пробойной у Федоровского ручья, по знаку мерзнущего Матони, слуги охапками таскали дрова в горницу.

Сам Матоня, в парчовой телогрее, снятой во время разбойных рейдов с какого-то дворянина, вытянув босые ноги, сидел на лавке и, причмокивая, пил горячий сбитень. Рядом, на скамейке, напротив, расположился Митря, с большим бокалом мозельского. Шиковал, собака! А что? Сребреники иудины позволяют, можно себя потешить. Ждали холопа Матвейку с известием. Припозднился холоп, придется по приходу плетей всыпать, чтоб не расслаблялся! Не раз и не два уж выглядывал за ворота караульный служка. Наконец вбежал с докладом: вернулся Матвейко! Сейчас, влет прибежит, вот только морду умоет.

— С чего ему мыться-то? — хмыкнул Митря. — Ишь, чистоплюй какой выискался.

— Да рожа у него вся в юшке кровавой.

…Выслушав Матвейкин рассказ, Матоня и Митря злобно заругались самими гнусными словами. Слова те напрямую касались Олега Иваныча, коего Митря враз узнал по подробному описанию.

— Гад! Гад ползучий! Все вызнал. — Митря по-волчьи закружил по горнице, пнул ногою Матвейку: — Видно, плохо таились, шильники! Ух, убью!

— Что ты, что ты, батюшка! — Матвейко повалился на колени. — Уж мы с Явдохиной корчмы, с самой Загородцкой, таясь, с опаскою шли. А что этот на Лубянице оказался, так случай такой выпал.

— Может, и вправду случай? — предположил Матоня.

Митря со вздохом опустился на скамью:

— Ну, Матоня Онфимьевич, не ожидал от тебя! Неужто ты проклятого этого Олегу не знаешь? Это ж не человек, это змей злоковарнейший, лютейший. А уж хитрость его змеиная давно нам известна. Вызнал все, сволочуга, и дураков наших ждал спокойненько. Откель вы, говоришь, шли-то? — Митря перевел злой взгляд на валяющегося на полу Матвейку.

— От Явдохиной корчмы, кормилец!

— И никуда не заходили боле?

— Что ты, батюшка!

Митря заходил по горнице, шумно втягивая ноздрями воздух:

— Значит, это из Явдохиной корчмы весть про вас улетела. Угу… По всему видать, человечишко там чужой завелся. Человечишко… Ага! Вот что, холоп, вставай-ка! Побежишь сейчас к Явдохе, скажешь…

Матвейкины шаги прогрохотали по ступенькам крыльца и стихли.

— Мудр ты, Митрий, — одобрил Матоня, — аки змей мудр!

— Подожди, Матоня Онфимьевич, мы еще сегодня дело одно сладим. Супротив истинного змея, Олеги! Ты сказывал, у тебя человечек ученый на примете имеется?

— Ну, учен не учен, не ведаю. А говорить красно умеет!.. А тебе зачем он?

— Не мне, Матоня Онфимьевич. Нам! Тверь, или Рязань, или еще какие земли человечек твой знает ли?

— Знает. Рязанский сам.

— То хорошо, что знает. Выманим-ка мы змея Олегу из Новгорода да прищучим, а?

Митрина идея Матоне понравилась. В самом-то Новгороде вряд ли смогут они что-то сделать против Олега. Да и как бы не он их первым ущучил. А вот подальше где… Да еще слух предложил пустить Митря, дескать, софийский человек Олег, по приказу Феофила-владыки, союза с нечестивыми татарами ищет, с тем и послан. Матоня аж от радости в ладони хлопнул. Слух такой сегодня же пустить распорядился было, да Митря отговорил — рано. Вот уедет Олег, тогда в самый раз будет.

Трещали в печи дрова. Хмурая ночь нависла над Новгородом. Скрывая звезды, поползли по небу черные тяжелые тучи. И лишь выглядывающий из-за туч желтый серп месяца изредка отражался в холодных водах Волхова.

На следующий день, ближе к обедне, Олег Иваныч, вернувшись с владычного двора домой, на Ильинскую, велел слугам готовить коней. Путь предстоял неблизкий — в Алексин, небольшой городишко на границе Московского княжества. Граница та была с Рязанью.

Посланец Рязанского князя — человек ученый, видно сразу — под видом монаха с утра уже прибыл к Феофилу. Ищет рязанский князь союза с Новгородом, ищет! Как в воду глядел Олег Иваныч. Да и как не глядеть — давно уж против Москвы Рязань действует, настроения рязанские известны. Вот бы откуда и хлеб привозить! Договоримся! Обязательно! Но пока тайно. Не следует зря Ивана Московского будоражить, вот обговорить все ладком, уж тогда…

Но к тому — дорога длинная. А первый шаг — вот он, сейчас. Утром порешили посадник с владыкой — ехать боярину Олегу Иванычу тайным посланником Новгорода к рязанскому князю. С самыми широкими полномочиями. Для пущей важности решено было и владычного секретаря, Гришаню, взять. Да тот сам напросился — Феофил за тайные дела платил щедро, а давно уж хотелось Грише домик свой завести да жениться. Известно на ком — на Ульянке. И на то и на другое деньги изрядные требовались. Так почему б не подработать в посольстве тайном?

Еле отстояв обедню, тронулись в путь. Под видом купцов. Десять подвод ехало: с кожами, с медом, с немецким сукном и с другим товаром. Олег Иваныч с ног сбился — оптом, где подешевле, купил — заодно и таким образом деньжат наварить, тоже неплохое дело. И не жадность никакая — деловой расчет новгородский. «Всех денег не заработать» — то московских лентяев пословица. Новгородцы издавна по-другому жили. Свободой, жилкой торговой, смекалкой.

Проехав по Славне, выехал караван через башенные ворота, стражники, пожилой с молодым — Кузьма с Онуфрием, — ворота закрыв, вслед каравану руками с башни махали, пока не скрылись подводы из виду за ближайшим лесом. Прохладно было, но ничего, солнечно — самый путь.

Лошадь загнав, прискакал на Олегову усадьбу Олексаха — с вестью недоброй. Портомои нашли поутру в Федоровском ручье труп отроческий со следами злых пыток. Олексаха первым на место происшествия примчался. Увидев, кого выловили, только вздохнул тяжко. Митяй, что приставлен был за Явдохой следить, на траве зеленой лежал. Нечем было мертвому отроку в небо глядеть. Глаз у него не было. Вместо глаз — язвы кровавые…

«Глаз, он шипить, когда его вымают». Такие дела вот.

Глава 2

Городок Алексин. Июнь — июль 1472 г.

Мы что имеем — всегда теряем,

Во что поверим — то будет лживо.

Абид ибн аль-Абрас

Утопающая в пыли дорога вилась в дубравах и березовых рощах, взбиралась на вершины холмов, пересекала вброд мелкие речки и вновь ныряла в леса. Чем дальше ехали, тем населеннее земли, тем больше деревень на пути, больших и маленьких, богатых и бедных, всяких. Особенно оживленной стала дорога после Твери. Двигались к Москве обозы, крупные и не очень, некоторые — так вообще из пары телег, везли на московский рынок товары: полотно, замки, глиняные горшки, кожи. То и дело приходилось сворачивать к обочине — пропускать государевых гонцов, несущихся в тучах поднятой пыли с крайне важным и озабоченным видом.

Олег Иваныч, приложив козырьком руку ко лбу, посмотрел им вслед. Сплюнул… Приближалась Москва, маячила где-то впереди, вот, может, даже за тем дальним холмом.

В Москву соваться не резон было. Слишком уж много там знакомцев. Тех, кто невзначай узнать может. Совсем не нужно то было. Что же касается товара, оптом скупленного Олегом Иванычем на новгородском Торге, по здравому размышлению, его решили реализовать на месте, в Алексине. Эх, если б хоть половину в Твери продали, ну, хоть те же кожи или сукно… Да все некогда. Что ж, своя ноша не тянет.

Десять больших телег Олегова обоза, поскрипывая смазанными колесами, ходко катили по широкой Московской дороге. Жаль, нельзя больше ею пользоваться — Москву, так или иначе, следовало объехать, сделав приличный крюк.

Знакомой местностью — близ деревенек Силантьева, Жабьева, Явженицы — Олег Иваныч решил не ехать. И не только потому, что там его знали в лицо слуги московского дворянина Силантия Ржи. Слишком хорошо помнил Олег Иваныч болотную топь, где чуть не погиб когда-то в трясине. Тайный посланник рязанцев, как он сам себя называл — «ученейший краснобай Димитрий», производил на Олега двойственное впечатление. С одной стороны, да, была в нем, казалось, ученость, даже не столько ученость, сколько жизненный опыт — видно, постранствовал «краснобай Димитрий» много. С другой стороны, не очень-то приятное впечатление производил Димитрий даже чисто внешне. Длинный, как коломенская верста, тощий, волос на голове редок, борода какая-то скособоченная. Кроме внешности, в последнее время как-то замечать стал Олег Иваныч, что старается рязанец чуть поотстать от обоза, исчезнуть на время с глаз Гриши, коему был поручен пригляд.

Вот и сейчас, когда свернули с Московской дороги на прилегающую иссушенную гать, тоже словно бы сгинул Димитрий. И где его черти носят? Ага! Вот, появился. К Гришане подошел, взобрался на телегу, заговорил о чем-то.

Олег Иваныч тронул коня, подъехал ближе. Почесал за левым ухом — то у них с Гришей условный знак такой: дескать, пошептаться надо. Кивнув рязанцу, спрыгнул с телеги Григорий. Постояли немного с Олегом Иванычем, пропуская возы с товарами и охраной.

— Совсем плох Димитрий, — предваряя вопрос Олега, быстро произнес отрок. — Черники сушеной у меня спрашивал, нет ли… Животом, сердечный, мается. Не знает, как и доехать. Впрочем, дорога эта ему известна.

— И то дело. Ну, а живот… Да… То-то я смотрю, он какой-то бледный! Не знаю, чего ему и посоветовать, может, отвар какой. Черники-то у нас точно нет.

— Вот зря, что нет. Пригодилась бы.

— Ну, надеюсь, продержится до Алексина Димитрий, а не то плутать придется. Да и там, в Алексине, как мы посланцев узнаем?

Олег Иваныч покачал головой и тронул поводья. Гриша быстро шел рядом. Нагнали обоз, телегу с рязанцем. Тот лежал на сене, прижав к животу руки. Лицо бледно, по лбу стекали крупные капли пота. Тьфу ты, дизентерии только и не хватало! Проблема серьезная.

— Как ты, друже Димитрий? — участливо спросил Олег Иваныч.

— Ничего, господине, — слабо улыбнулся рязанец, — пока жив! Пожевал калгана-корня. Теперь легче.

— Далеко ли до места-то?

— Завтра к вечеру будем!

— Ну, слава тебе, Господи! Недолго осталось. Выдюжишь?

— Конечно, господине Олег, не сомневайся. И с посланниками в Алексине сведу, и здесь обузой вам не буду. Только вот… — замялся, — в кусты теперь шмыгаю часто. Но вы не бойтесь, не отстану. Я тут все тропки знаю. Кстати, там, впереди, ручей будет с водицей вкусной, прохладной. Овражек, рощица. Там бы и на ночлег. Место укромное, и вода есть.

— Спасибо тебе, Димитрий, за совет. Так и поступим.

К вечеру действительно на пути обнаружился ручей. Рядом — овраг с рощицей. Не знали бы — не увидели. И в самом деле, место укромное… Только вот — уже занятое.

На дне оврага горел небольшой костерок, вокруг кружком расположились люди в длинных одеждах, подпоясанных веревками. Монахи не монахи, нищие не нищие.

Вытащив из ножен меч, Олег Иваныч спустился в овраг… Сидящие вокруг костра разом повернули к нему лица. Странные лица. С черными повязками на глазах. Слепцы! Калики перехожие.

— Бог в помощь, странники.

Слепцы синхронно кивнули.

— Вот, хотим здесь остановиться. Не потесним?

— Отчего ж потесните? — ответствовал поводырь, одноглазый седой старик в накинутом на худые плечи плаще из пестряди. — Места всем хватит.

— Вот и славненько. Заворачивай, ребята!

Принялись рассупонивать лошадей. Доставали из-под рогож харч — вяленое мясо, рыбу, лепешки. Кто-то из воинов пошел по дрова…

Угомонились ближе к ночи. Было тепло, но не душно — ветерок приносил приятную прохладу с Оки. Тишина стояла — мертвая, лишь иногда рядом в рощице ржали стреноженные кони. Выставив охрану, воины Олега уже спали, как и большая часть перехожих калик. Лишь пара слепцов задержалась у костра, доедая остатки ужина.

— А вы откуда ж будете, добрые люди? — старательно облизывая деревянную ложку, поинтересовался один из них.

— Купцы из Русы, — ответил Олег Иваныч, — с товаром в Одоев едем.

— Бывал я в Одоеве раньше, — кивнул слепец. — Хороший, богатый город. А вот в Русе не приходилось бывать.

— А я бывал когда-то в Русе… И жил в Новгороде, — подал голос другой, с припорошенным дорожной пылью лицом, покрытым горестными морщинами. На вид лет сорок, а то и все пятьдесят. Но голос был молодым. И знакомым!

Гришаня вздрогнул. Даже выронил ложку. Спросил шепотом:

— И кем же ты был в Новгороде?

— Подмастерьем у вощанника Петра. Хороший был мастер.

— Боже мой! Никак Нифонтий! Вот так да!

Нифонтий повернул к отроку слепое лицо:

— А ты… Я, кажется, знал тебя…

— Я Гриша. Софийский отрок.

— Гриша. — Нифонтий, казалось, плакал. — Гриша. Жаль, Петра сгубили. А Ульянка, дочка Петра, жива ли?

— Жива! То невеста моя.

— Слава тебе, Боже! Будьте счастливы… Вот дал ведь Бог новость! Хоть одну хорошую за два лета… да, за два! — Слепец схватил отрока за руки: — Гриша, Гриша… Вот радость-то!

В синих глазах Гришани стояли слезы.

Олег Иваныч сглотнул. Слишком хорошо помнил он, как после Шелонской битвы вырвал глаза Нифонтия Матоня. Следующей, после Нифонтия, была тогда его, Олега, очередь. Вырвался, слава господу! Но до сих пор иногда чудился ему кошмарный Матонин голос: «Глаз, он шипить, когда его вымают!»

Затрещали кусты. Олег оглянулся. В оранжевых сполохах пламени догорающего костра бодро махнул рукой Димитрий. Опять в кусты. Видно, снова прижало. Хорошо, хоть вид боевой. Должен выдюжить, должен.

Отойдя в темноту, Димитрий прошел за кусты, к дороге. Оглянулся настороженно, нагнул ближайшую к дороге ветку бузины. Аккуратно надломил в трех местах и вернулся к обозу.

Ржали в рощице кони. Журчал ручей. Над оврагом недвижно висели желтые холодные звезды.

…Рано утром тронулись в путь. Продвигались вперед осторожно — по словам слепцов, в округе стояли усиленные наряды воинов. Ждали татар, отряды которых, опять же по слухам, видели уже у Калуги и Серпухова.

Олег Иваныч слухам тем не очень верил. Ну чего татарам в Серпухове делать? Москва — вот их цель. Тем не менее бдительность усилили — выслали вперед пару всадников, да и сам Олег Иваныч нет-нет да и проскакивал к авангарду. Как, мол, тут? Спокойно ли?

Впереди все было спокойно. Ни московских ратников, ни татар. Било в левый глаз жаркое июльское солнце, тянулись вокруг луга с утренней росной травой, в березовых рощицах пели птицы.

Олег Иваныч потянулся в седле. Хорошо! Вот уж к вечеру — и Алексин. Правда, пословица есть: не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. Нет, гнать, гнать прочь нехорошие мысли! Они беду притягивают. Лучше о приятном думать. О Софье, например. Как душевно прошла помолвка! В украшенном по такому случаю храме Михаила на Прусской. Пономарь Меркуш расстарался, старый агент Олега. После помолвки поехали к Софье, посидели с гостями. Гостей, правда, немного было: Олексаха с Настеной, Гришаня с Ульянкой да посадник Епифан Власьевич с супружницей своей. Хотели Панфила Селивантова позвать, старосту купеческого, да тот уж неделю как с товаром в Нарву отъехал. Ближе к вечеру и сам Феофил-владыко пожаловал с подарками. Весело было. Свадьбу, по обычаю, на Новый год, на сентябрь назначили. Скоро уже, совсем скоро обзаведется боярин Олег Иваныч Завойский законной супругой. Вот уж не думал никогда, что так это его обрадует и взволнует, циником был по жизни. Но вот, тем не менее…

Олег Иваныч мыслям своим улыбнулся. Пришпорив коня, вперед проскакал. Показалось, вроде едет там кто-то. Нет, действительно показалось. Впереди все спокойно было. Впереди… А вот сзади…

По той же дороге ехали, чутко осматриваясь, всадники числом с десяток. Все оружны, окольчужены. Кони вороные, справные. У развилки, что к оврагу вела, остановились, трое, спешившись, по кустам зарыскали. Потом подбежали к отряду, доложили виновато:

— Нет ничего, Матоня Онфимьевич, видно, дальше проехали!

Усмехнулся Матоня — за главного он был в отряде, — кивнул на ветку бузины, в трех местах обломанную.

— Нет ничего, говорите? А это что? — осерчал, выхватил из-за пояса плетку да как начал повинных охаживать! По головам, по плечам, по чему придется. — Запорю… — кричал, — тупорылых! Глядеть зенками своими лучше надо, ежели лишиться их не хотите. Это я вам враз устрою, узнаете: глаз, он шипить, когда его вымают!

Наконец успокоился. Махнул рукою. Поскакали дальше. В принципе, страшного ничего не случилось. Никуда не свернул по дороге обоз новгородский, так прямо к Алексину и ехал. Ну, и то ладно…

К вечеру, еще стемнеть не успело, показалась впереди широкая темно-голубая лента реки. Ока! А за нею, на том берегу, Алексин. Маленький компактный городишко на невысоком холме, он скорее напоминал пряник или сахарный домик, нежели южный форпост Великого Московского княжества.

Спустившись вниз, к перевозу, Олег Иваныч быстро договорился с лодочниками, и вскоре обоз оказался на городской пристани. Такой же маленькой и уютной, как и сам город.

Справа, за лесистый холм, медленно опускалось оранжевое солнце. Теплый июльский вечер окутывал пристань, городские улицы и стены. Издалека казавшиеся крепкими и солидными, вблизи укрепления выглядели так себе. Венцы башен подгнили, а деревянная городская стена явно давно нуждались в починке. Ворота главной башни — тоже подгнившие, но обитые медными, сверкающими на солнце полосами — похоже, вообще никогда не закрывались. Лишь порывы легкого, доносившегося с реки ветра чуть шевелили распахнутые створки, скрипящие несмазанными петлями.

Вообще город какой-то беспечный, будто нет вблизи ни Рязани, не очень-то согласной с политикой Московского князя, ни татар, уж тем более не отличавшихся дружественностью. Гомоня, в реке у пристани купались мальчишки. Смеясь, возвращались в город лодочники. В церквях благовестили к вечерне. На лавке, прямо у городских ворот, зубоскалили стражники — в обычных кафтанах, редко кто в кольчуге. К стражникам то и дело приходили какие-то люди — видно, знакомые или родственники, — угощали воинов пирогами и ядреным питьем из больших плетеных кувшинов, судя по далеко распространявшемуся запаху — перестоялой брагой. Кто-то из воинов, устав от караульной службы, спал прямо на траве, под башней. Идиллия.

— Эх, нет на них гнева княжеского, — покачал головой Гришаня.

Олег Иваныч усмехнулся:

— Ты их не виновать, Гриша! Это ж они их так и приучили, князья московитские. Далековато князь-то. Пришлет иногда воеводу — тот разъярится, страху наведет. Вот тогда и служат, и стены чинят. А нет страха — так тогда зачем? О татарах думать? Думать их Московский князь отучил. Зачем народишку думать? Государя повеления исполнять беспрекословно — вот его главная обязанность. А думать за них князь-батюшка будет! Вот и «думает». Тьфу!

Димитрий — уже оклемался, слава Богу, от поносной болезни — протянул стражникам пару монет (те даже не взглянули на «купцов из Русы») и, призывно махнув рукой обозникам, быстро пошел по главной городской улице, густо поросшей по углам колючим чертополохом и лопухами. Встречавшиеся по пути люди приветливо здоровались с незнакомцами. В ответ Олег Иваныч вежливо кивал головою. Свернув с главной улицы около какого-то красивого деревянного храма, обоз, поднимая тучи пыли, подъехал к постоялому двору, огражденному солидным тыном из крепкого бука — такой бы на городские стены! — и остановился перед запертыми воротами.

— Сейчас! — Димитрий тихонько стукнул в тяжелые створки.

Ворота сразу распахнулись, словно новгородский обоз здесь давно ждали. Рыжебородый толстяк, по-видимому хозяин постоялого двора, гостеприимным жестом пригласил гостей на двор.

Заскрипели колеса возов.

Пока его люди распрягали лошадей и располагались, Олег Иваныч быстро переговорил с хозяином постоялого двора на коммерческие темы: по сколько идут на местном рынке мед, сукно и кожи.

— Сукно немецкое? — алчно переспросил хозяин.

— Конечно.

— Ну, сукно тогда я сам и возьму. О цене чуть позже договоримся. По рукам?

— По рукам! — подумав, согласился Олег Иваныч.

Плотно поужинав — каша с мясом, пироги, грибы, уха с белорыбицей, — потянулись спать. Обозникам и Грише постелили на лавках в людской, Олегу Иванычу хозяин предложил отдельную горницу, но тот отказался. Лучше, чтоб все на глазах были, мало ли.

— Ну, не хочешь, как хочешь, мил человек! Неволить не буду, — пожал плечами хозяин. — Тогда, как все улягутся, милости прошу ко мне — обсудим денежные дела.

— А вот это — с удовольствием!

Чего бы не обсудить? Время есть. Тем более что рязанские посланники, по расчетам Димитрия, должны прибыть только завтра.

Ближе к ночи, провожаемый безмолвным слугою, Олег Иваныч покинул людскую. Хозяин постоялого двора ждал в горнице с небольшим столом, весами и двумя массивными коваными сундуками. Сделка сладилась быстро. Толстяк купил не только сукно, но и кожи, и даже часть меда. Немного поторговались… Ну, можно было б, конечно, и повыгоднее. Да ладно. Учитывая покупку оптом и конспирацию…

Достав объемистый кошель, хозяин тщательно отсчитал деньги — круглые серебряные монеты с надписью: «Великий князь Иван Васильевич, господарь всея Руси». Затем, подмигнув, взял с подоконника золоченый поднос с кувшином и двумя оловянными кубками. Типа — выпить за успех сделки. Налил себе и гостю.

Не хотел пить Олег Иваныч, да от обычаев тоже отказываться негоже. Тем более с одного кувшина налито. Кивнули друг другу. Олег Иваныч подождал, пока толстяк выпьет первым. Затем чуть пригубил… Что ж, питье довольно вкусное и крепкое. Похоже на медовый взвар. Только вот какой-то привкус… То ли мята, то ли еще какая трава. Для крепости, что ли? Или…

Толстая рожа хозяина вдруг зашаталась, поплыла перед глазами Олега. Голова сделалась тяжелой и звонкой, словно медный котел. Свет горящей свечи потускнел и тут же стал черным. Все померкло.

Усмехнувшись, толстяк забрал у потерявшего сознание гостя деньги, затем приоткрыл дверь:

— Зови Митрия. Скажи: готово все.

Митрий — козлобородый Митря Упадыш — не заставил себя долго ждать. Оглядел Олега довольно:

— Этого — в подпол, остальных — в реку.

Хозяин замялся:

— Что ж ты, батюшка, сразу не сказал про остальных-то? Мы б их за ужином… Так же, вон, как этого.

— Не думал, что таким многолюдством явятся.

— Ты ж говорил, что твои люди позади них едут!

— Едут. Да вот еще не приехали. Татары кругом рыщут, мало ли. На свои силы рассчитывать надо, Микола.

— «На свои»! Кабы знать… Эх, ладно! Придется с окраин татей ночных нанимать.

— Так найми. Что встал-то?

— Дак это… Прибавить бы надо.

— Ступай, ступай, не обижу! Ну и жук ты, Микола. На вот тебе пока… — Митря отсчитал деньги. — Остальные потом. Да побыстрее все сладьте, не мешкая. Надежные тати-то?

— Как сам.

— Да, постой-ка. Отрок с ними есть ли?

— Есть отрок. Волосы светлые, очи синие.

— Он! Его — тоже в подпол. Остальных — в реку. Смотри не перепутай, Микола!

— Не впервой.

Хозяин постоялого двора Микола (в определенных кругах Алексина известный как Микола-травитель), надев шапку, вышел на двор. Ни на какую окраину он, конечно, не пошел. Послал слугу с тайным словом. Никаких татей нанимать Миколе не надо. Они и так на него давно работали. Промышляли убийствами запоздалых прохожих да проезжих лодочников. Сам же Микола со слугами богатых купцов на дворе своем постоялом убивал и грабил. Ни разу не попался еще, стервец. Учен был когда-то в шайке болотного мужика Терентия, или, по-другому, волхва Кодимира. С тех времен и знал Микола Матоню и Митрю. Кодимир-Терентий ныне в Москве разбойничал, вот-вот поймают. А Микола хитрее оказался. В далекий Алексин подался, где никто его не знал. Пару лучших парней из банды Кодимира-волхва с собою сманил — за то Кодимир, браняся, обещал повесить Миколу на первом суку, ежели поймает когда. Ну-ну, лови, милый…

В степях, что к югу от Оки, в ту ночь горели костры. Так же, как горели они и в прошлую ночь, и в позапрошлую, и еще раньше, с начала июля. Все ближе приближались костры к Оке, к границам земель русских. Сидели вокруг костров узкоглазые воины в лисьих шапках — пили кумыс, ели да лопотали чего-то по-своему. Радовались. Набегу на земли русские радовались. И как не радоваться-то? Набег — это деньги, это угнанные в Орду стада, это полон: сотни, тысячи рабов — мужчин, детей, женщин, которых можно с выгодой продать на невольничьих рынках, можно оставить себе, для работы иль для забавы, а можно и убить. Так просто, чего их жалеть, рабов-то? Еще добудем — набег! Тысячи татарских воинов сквозь дымы костров алчно поглядывали на север. Там, там богатые московитские земли. Там удача: богатые города, тучные нивы, рабы. Надо только взять это! Ничего. Сильный возьмет. А татары сильны. Все — от командующего туменом князя-мурзы до самого последнего пастуха, у которого и рабов-то нет, а из пары жен одна кривая, другая старая, — все духом воинственным полны, так что особо нетерпеливые уже кусают свои тугие луки, рычат да воют по-звериному. Скорей бы! Волками налететь из степи, нагрянуть внезапно, навалиться несокрушимой лавой. Убивать, грабить, насильничать! Все богатство врага — им, смелым татарским воинам, все женщины московитов — их женщины, все стада — их стада, все нивы… А не будет нив, все сгорят в огне пожарищ, плотный дым которых заставляет сладко сжиматься сердца степных воинов. Все, все достанется победителю! Была бы только удача. А удача будет, кто бы сомневался! Сам правитель Большой Орды, хан Ахмат, ведет нынче войско. Наказать проклятых московитов, что прекратили вдруг уплату дани, силу свою почуяв. Посмотрим, какая у вас сила. Готовьтесь.

В предвкушении богатой добычи выли татарские воины, узкие глаза их алчно блестели под лисьим мехом. Набег. Полон. Добыча…

В Москве о том хорошо знали. Понимал Иван, князь великий: не простит Ахмат отказа от дани, не простит. Потому ждали татар давно. Потому и рыскали вдоль Оки московские разъезды, высматривали Ахматовых воинов. Да что разъезды — все войско московское в поход выступило, к границам, к Оке — к Берегу, как тут называли. Самые именитые воеводы войско вели, по Шелонской битве известные, да и не только по ней. Федор Хромой, Даниил Холмский, Иван Стрига-Оболенский. Всем многолюдством выступили: солнце играло в шеломах — глазам больно. Впереди легкая конница в тегилеях, дальше — тяжелая: бояре да дворяне панцирные. В обозах наряд артиллерийский — пушки — с собою везли. Сила великая, ну-ка, татары, суньтесь!

А татары и не совались! Больно надо. Рыскали по степи вдоль Берега. Поди пойми — в каком месте нападения ждать стоит. В обычных местах ждали, где всегда, под Коломною. На кратчайшем пути в Москву, где ж еще-то?

А что-то не шел Ахмат к Коломне, выгадывал. Путями, где ждали, не шел. Пробирался тропками тайными, Ордой никогда раньше не хоженными. От Коломны к западу уклонялся, по пути, как потом докладывали воеводы московские, «сторожев великого князя разгониша, а иных поимаша».

До боли в глазах вглядывались в Берег московские воины: вот-вот покажутся татарские лавы, вот-вот послышится топот копыт, вот-вот… Ан нет, все тихо было. Ни топота, ни вою, ни криков татарских. Ничего.

— Тихо все, батюшка воевода Силантий, — доложил дозорный, Епифан Хоробр, что из холопов боевых Силантия Ржи, дворянина московского.

Из молодых Епифан, да ранних. Глаз востер, тверда рука, в плечах сажень косая. Дозор несет справно, не спит, не волынит. Только вот о девках, стервец, думает. Уж больно до женского полу жадный — потому и не женат еще. Уж как подшучивают над ним друзья боевые: Харлам Хватов да Онисим Вырви Глаз. Вон они, у костра сидят, батюшку-воеводу дожидаются, покуда тот все посты обойдет да схроны тайные. У Харлама борода приметная, густая, цвета спелой пшеницы. Телосложением плотен, как и Епифан, только поприземистее Харлам будет. Не то — Онисим, староста церковный. Тощ, как жердина, да в бою азартен. Впрочем, и не только в бою. По любому поводу спорить любил да божиться: «Вот те крест, да вырви глаз!» Потому так — «Вырви Глаз» — и прозвали.

— Эх, хороша ушица! — попробовал Онисим кипящее в котелке варево. — Где-то батюшка-воевода наш?

— Придет, подождем. — Харлам прислушался, всмотрелся в заросший осокой берег Оки, скрытый вечерней дымкой.

Нет, не слыхать шагов, тихо все. Да и за рекою тишь-тьма вечерняя: ни костерка, ни шума какого.

— Ой, зря мы сюда забралися, — покачал головой Онисим. — Что тут татарам делать-то? Говорил — к Коломне надо идти, куда ж…

— У Коломны и без нас войск хватает, — неожиданно появился из темноты — с той стороны, откуда не ждали, — Силантий. В легкой кольчуге, без шлема, в мягких зеленых сапогах козлиной кожи.

Онисим, поклонясь, пригласил воеводу к ужину.

— А, ушица! Поспела уже? Ну давай, Харлам, ешь скорее. Пойдешь Епифана сменишь. А ты, Онисим, ближе к ночи по всем нашим прошвырнешься, как да что, выспросишь. Я хоть и ходил только что — да все ж сам знаешь, людей обученных у нас мало, пригляду требуют.

— Знамо дело, батюшка. Как же без пригляду-то?

Силантий Ржа с удовольствием похлебал ушицы и откинулся на кошму, подложив под голову руки. Умаялся за день, сердечный. И то сказать — дальше всех к западу разъезд его проскакал. Может, и зря, конечно, так ведь восточнее-то нету татар. Впрочем, и здесь их тоже не видно. Может быть, пока не видно? Почему-то неспокойно на душе у Силантия Ржи. Что слишком уж тихо все. А может быть, потому что вроде как слыхал Епифан вдали, за Окою-рекой, конское ржание. Точно то было иль нет, затруднялся Епифан ответить — уж слишком далеко. А скорее всего, свои же лошади и ржали, просто над рекой эхо. Да, скорее всего, так. Скорее всего… Поднялся Силантий, сел на кошме. Не лежалось ему, не спалось. Муторно на душе.

Олег Иваныч очнулся в полнейшей тьме. Голова раскалывалась, словно выкушал он вчера не меньше как полтора ведра злого медвяного перевару, а не одну рюмочку. Одну рюмочку… В компании толстяка хозяина. А потом вдруг поплыло все! А затем… А затем — здесь. В подполе, вероятно, судя по тьме. Опоили! Черт! Олег Иваныч привстал… и тут же стукнулся головой об притолоку. Хорошо стукнулся — аж искры из глаз полетели! Выругал сам себя Олег Иваныч — так тебе и надо, дураку глупому. Поделом! Не фиг ротозейничать. Впрочем, некогда ругаться — надо думать, как отсюда выбраться. Ну и прикинуть пока, что от него хотят? И кто?

Толстяк хозяин явно при делах, ежу понятно. Захотел по-легкому бабок срубить? Вполне вероятно. Это самое простое, что может прийти в голову. А посложнее? А посложнее — Димитрий-рязанец прямо на постоялый двор их и привел. Целенаправленно. Значит, никакой он не рязанец… Может быть, и рязанец, но не тот, за кого себя выдает. А раз так… Олега бросило в жар. А раз так, значит, и рязанское посольство, на которое возлагал большие надежды Олег Иваныч, и все руководство Новгорода — не более чем блеф! Кусочек сыра в мышеловке, поставленной… кем?

Ясно кем — Московским князем Иваном. Но… Тогда почему так рано их взяли? По всей логике, нужно было сначала подставить «послов», а потом захватить всех, так сказать, на месте преступного сговора. А то непонятно как-то получается. Ну, опоили, ну, кинули в подвал… И что? Докажи теперь, к кому он, Олег Иваныч, приехал. Может, по своим личным коммерческим делам, что из беседы с иудой толстяком как раз и будет следовать. И не больше. Поди-ка пришей тут шпионскую деятельность или сговор. Ай-ай-ай, это они, пожалуй, поторопились, людишки великого князя.

А если не поторопились? Вдруг вообще не они? Какие-нибудь личные счеты. Тот же Матоня. А что, вполне вероятно! В Новгороде-то Олега Иваныча и друзей его трудновато обидеть. А вот ежели выманить куда подальше…

Нет! Не вписывается сюда Матоня — слишком тонко все организовано. Был бы жив боярин Ставр — и к бабке ходить не надо было б, ясно — его работа. А без Ставра… Кто бы мог? Митря? Пожалуй! Умишка хватит. Только ведь сгинул Митря, и ни слуху о нем ни духу с год уже. Ну, Митря — тварь такая: как сгинул, так и объявиться может. Таким образом, пока вырисовываются три версии случившегося.

Первая (и самая простая): самодеятельность алчного хозяина постоялого двора. Вторая: интриги Ивана Московского. И третья: козни личных врагов.

Правда, если еще чуть подумать, все три версии достаточно легко объединяются в одну. Тогда скверно получается. Очень скверно.

Рядом — протяни руку — вдруг послышался слабый стон.

Олег Иваныч затаился: поди знай, кого еще сюда бросили. Может, маньяка-людоеда.

Стон (нет, все-таки — всхлип) повторился. Кто-то заворочался совсем близко, зашмыгал носом, попытался подняться… Ага! Тоже ударился.

— Господи всеблагой, — замолился, — помоги пережить сие. Да и пусть будут во здравии люди новгородские, да и…

— Гришаня, ты ли?

— Ой! — из темноты снова донесся стук и — тут же — вскрик, только теперь уже обрадованный: — Никак Олег Иваныч?

— Он самый. — Олег Иваныч усмехнулся и добавил по-латыни: — Приветствую вас, любезнейший господин, в сем скромном пристанище, несколько похожем на ад. Не хватает только Вергилия в качестве проводника.

— Но мы вроде в подполе, а не в аду.

— Какое верное замечание! Что с остальными?

Олег Иваныч скорее угадал, чем увидел, как отрок пожал плечами:

— Не знаю. Не помню. Помню только, как ударили по башке чем-то тяжелым. До сих пор башка трещит. И поташнивает.

— Ничего страшного. Обычное сотрясение мозга, — успокоил Олег Иваныч. — Само пройдет, только покой нужен. Ну, покой у нас пока имеется. Причем полнейший.

— Что делать будем?

— А сам как мыслишь?

— Ну, как ты говоришь, ежу понятно, что надо отсюдова выбираться. Хорошо — руки не связаны. Может, доски расшатать? Нет, крепкие… Тогда подождать, а как кто придет…

Люк наверху распахнулся, и в сырую тьму подвала ударил солнечный луч, отраженный металлическим полированным зеркалом, висевшим на стене какого-то просторного помещения, видимо горницы или людской.

— Ну что, сговорщики, попались?!

Этот поганый дребезжащий голос Олег Иваныч узнал бы даже на том свете. Митря! Митря Упадыш! Предатель, садист и гнусный убийца. Значит, версия номер три… Впрочем, стоп. Как Митря выразился? Сговорщики. Значит, знал. Значит, проводник Димитрий никакой не рязанец, и ловушка подстроена еще в Новгороде. И, надо признать, весьма ловко подстроена!

— Нате, чтоб не подохли раньше времени. — Митря бросил в подвал кусок заплесневелой лепешки и баклажку с водой. — То вам до вечера. А вечером… Вечером мы с вами поговорим. Уж так поговорим, так…

Люк захлопнулся. Вновь темнота. Только чувствовал себя Олег Иваныч теперь не в пример лучше. Пусть исполнились самые плохие его предположения, тем не менее это лучше, чем неизвестность.

— Водичку будешь, Олег Иваныч?

— Давай.

Гриша протянул баклажку. Поделив, съели лепешку, хоть и плесневую.

— А подпол-то досками обшит, — сообщил отрок. — Эх, нам бы ножичек какой. Может, расшатали бы.

Олег Иваныч про доски и сам знал уже. Пока Митря с ними гутарил, времени зря не терял, весь подвал осмотрел внимательно: где досочки какие хлипковаты — приметил.

— Ножичек, говоришь? Зачем тебе ножичек. Ты что, некрещеный?

— Что ты, что ты, спаси, Господи, — невидимо замахал руками Гришаня.

— Тогда снимай с шеи крестик… Он у тебя, чай, не медный?

— Серебряный.

— Тьфу ты!

Впрочем, Гриша тут ни при чем. Ну, серебряный у него крестик, и что? Вполне обычное дело. Необычно было б, если б, как у Олега Иваныча — из закаленной стали, по особому заказу оружейником Никитой Анкудиновым выкован. Таким крестиком, при особой нужде и сноровке, людей резать можно, прости господи! Давно, по зиме еще, заказал крест Олег Иваныч — так, на всякий случай. О тайном оружии думал, вот и осенило — вдруг пригодится? Похоже, и пригодился.

— Там, позади тебя, хлипковато будет. Попробуем расшатать, затем копать придется, только не шуми, понял?

— Понял!

Олег Иваныч расшатал самолично досочку, вытащил:

— Теперь копай, Гриша!

«Пилите, пилите, Шура. Они золотые». Олег Иваныч понимал, что подкоп из подвала вести — на неделю работа. А времени у них — до вечера — всего ничего оставалось. Однако заставлял Гришу копать.

Да того и заставлять не надо было — рыл с упорством, что твой экскаватор. И хорошо. Пусть отрок работой занят будет. А то начнут мысли дурные в голову лезть, от молчания-то и безделья. Хоть и побывал Гриша в тех еще переделках, а все ж еще не взрослый, характером слабоват. Сломаться может, если сиднем сидеть будет да думы разные думать. Разговаривать же с ним Олегу Иванычу некогда — самому нужно было все четко решить… До вечера. Именно так выразился Митря. Значит, либо ждет кого-то, либо…

Впрочем, это не очень важно. Важнее другое: вряд ли шильники будут сами спускаться в подвал «для беседы», заставят вылезти пленников. А вот тут всякое может произойти. Но и Митря с людишками своими настороже будет. Значит, сразу нападать не надо — пусть чуть успокоятся. С покорностью вылезти, крестик в ладони зажав. Далее, конечно, руки свяжут. Вот до этого момента и нужно успеть.

Сколько там времени будет — от того, как вылезут? Секунд десять наверняка. За десять секунд многое можно успеть. Тем более вдвоем. Самый опасный для Митри, конечно, Олег Иваныч — за ним особый и наипервейший пригляд будет, а Гришу так, пнут для острастки… Софийский отрок, почти монах — чего от него ждут-то? Вот он-то и должен напасть первым, а уж дальше и Олег Иваныч втянется! Только сдюжит ли? Должен. И главное — удар, удар меток должен быть и резок. Не учен такому Григорий. Так ведь и время еще есть — потренироваться! Все ж больше толку, чем землю тут рыть.

— Эй, Гриша, хорош копать! Иди сюда, протяни руку… Чувствуешь, каков мой крестик?

— Тяжелый! Холодный… Ой! Острый! Ладонь поранил.

— Вот то-то, что острый. Человека зарезать им сможешь? Я научу как.

Отрок шумно сглотнул слюну:

— Если надо, смогу, Олег Иваныч. Учи.

…Время тянулось. Уже давно бы пора появится Митре — ан нет, нету! И где только носит шильника? Иль не вечер еще?

Весь испереживался Олег Иваныч. Недаром сказано: ждать да догонять — хуже нету.

А наверху, на улице, давно уже синел вечер. За лесистым холмом пламенело на закате солнце, пуская по речной ряби дрожащие оранжевые дорожки. Гуляли по улицам беспечные горожане, на отмели у перевоза весело плескались дети.

Матони все не было. Именно его ждал Митря. И уж давно пора тому появиться, а вот, поди ж ты, носили где-то черти вместе с отрядцем. Ругался про себя Митря: послал Бог помощничка! Ругался, однако ждал терпеливо — строго-настрого наказывал Матоня не начинать без него пыток, очень уж хотел самолично забавиться. Вот и не смел Митря начинать, боялся. Ну его к черту, с Матоней связываться! Ладно, если сгинул где, а если нет?

В нетерпении прохаживался Митрий по двору, шипел на всех, включая хозяина и предателя Димитрия (или какое там было ему настоящее имя). Последнего достал все-таки! Плюнул Димитрий да на улицу вышел. К перевозу пошел прогуляться. Мало ли, может, первым там Матоню Онфимьевича встретит, сразу и денежки стребует. Задаток-то получил от Митри, а основные деньги ждать приходилось — у Матони они. И где его только носит?

А Матоню носило рядом с Алексиным, по кустам, по холмам, по кочкам. Задержка просто объяснялась: прихватил по пути Матонин отряд славный московский воевода Силантий Ржа. Недаром Харлам всю ноченьку к степи заокской прислушивался — выглядел-таки тумены татарские. Доложил немедля Силантию, тот — сразу в седло. Поехал осторожненько, посмотрел самолично. И правда, татары. Яснее ясного — к Алексину скачут, больше некуда.

Отправив гонца к великому князю, Силантий с отрядом поскакал к городу — предупредить жителей, организовать оборону — полномочия даны ему были широкие. Успеть бы только, успеть бы… По пути всех московских воинов забирал с собой Силантий. Тем более не пропустил Матоню с людишками — княжью грамоту показав, живо велел в дозорах по самому берегу ехать да обо всем докладывать.

Вот и поехал Матоня, плюнув. А куда деваться-то? Хорошо хоть не спрашивал воевода Силантий, чего это он, Матоня, тут болтается, ежели государевой волей в Новгород послан? Не примыслил бы Матоня, что и ответствовать. Потому даже рад был от прямого пригляду избавиться, рысью ускакал дозорить. Не столько, правда, врагов высматривал, сколько от Силантия таился. Задумал даже, гад, в Москву от Силантия тайно отъехать, приотстал от отряда своего, в кустах хотел схорониться. Там и достал его быстрый татарский аркан.

Передовые лазутчики Ахмата через Оку переправились, за «языками». В самый раз взяли Матоню, кинули в лодку да повезли к своему хану. Жди, Митрий, дожидайся!

Вид городских стен привел Силантия в ужас. Он хотел уж было повесить начальника ополчения на городских воротах, да потом махнул рукой — чего уж теперь. Об обороне думать надо. Организовывать. А как ее организовывать? Вернее, с чем? Ни укреплений нормальных, ни пушек, ни ручниц. Даже самострелов больших и то не имелось, одни малые. Плюнул Силантий, выругался да велел всех мужчин к стенам городским собирать — расставил, как смог, хоть что-то.

Утречком, на рассвете, в день 29 июля злой необъятной тучей навалились на город татары. Появились из степи внезапно. Словно волки, обложили Алексин с разных сторон, кинулись…

— Алла! Алла!

Набег! Полон! Женщины!

Десятки тысяч татарских коней топтали траву перед маленьким несчастным городом. Десятки тысяч всадников выли, кричали, ругались, осыпая защитников тучами стрел.

Передовые тумены с разгону бросились на стены. Подгоняемые плетьми полуголые пленники — женщины и подростки — тащили длинные лестницы, заполняли своими телами рвы — по ним, еще живым, скакали татары, прыгали с коней на лестницы и лезли, лезли, лезли на ветхие городские стены, беспрерывно, волна за волной.

Организованные Силантием защитники сражались достойно. Все, от мала до велика, вышли на стены. Понимали: иного выбора у них нет. Мужчины грудью встали на заборолах, сбивали нападавших вниз, отбрасывали длинными крючьями лестницы. С поросячьим визгом татары падали вниз, поливаемые кипящей смолой. Кипели котлы — дрова приносили женщины и дети, разбирая собственные дома.

— Постоим, братие, за святую Русь! За город наш славный, за жен, за малых детушек!

Славно бились. К вечеру мечами махать устали. Угомонились и татары. Отошли от стен в степь, ругаясь да глазами косыми зыркая. Сняв шлем, утер пот Силантий, оглянулся. Вроде все свои целы: Епифан с Варламом, Онисим Вырви Глаз. Стоят, татарам отступающим кулаками грозят. Рядом же, на забороле, — местные. Слава богу, первую атаку отбили.

Невелик городок Алексин, и жители его беспечны, а вот, поди ж ты, аки львы дрались!

Вот только не расслаблялись бы раньше времени. Силища-то у татарвы великая. Продержаться бы. Даст бог, успеют гонцы к великому князю за подмогою. Сердцем верил в то Силантий, однако умом понимал — надежда на подмогу слабая. Пока гонцы доскачут, пока войско в поход выйдет — с неделю времени пройдет, а то и больше. Вряд ли продержатся алексинцы неделю, вряд ли. Однако стараться надо. И хитростям татарским не верить! Вон, скачут уже посланцы хановы.

С криками «Урус, не стрелай!» к городским воротам подъехали трое всадников — двое воинов в железных островерхих шлемах и толстый вилобородый татарин в дорогих, украшенных золоченой насечкой, доспехах. Накинутый поверх доспехов дорогой халат из зеленой парчи небрежными складками ниспадал на круп изящного арабского скакуна вороной масти.

— Я — Аксай-бек-мурза, — подбоченился татарин. Видно, не трус, раз осмелился подъехать к самим стенам практически без охраны. — Кто ваша главный?

Силантий спустился с заборола, велел, чтоб открыли ворота, да ворон не считали — смотрели в оба. В момент переговоров запросто пара отрядов татарских могла в ворота прорваться — случаи такие бывали.

Выйдя из ворот, Силантий скрестил руки на груди. Что надо, парламентер?

— Моя предлагай сдаватися. Откройте ворота. Денги, товары — наши, жизнь — ваша.

Ага, открой вам ворота, как же! Тут же и зарубите мужиков, а баб с детьми — в полон. Вас только пусти.

— Не согласны? Как хотыте. Тогда ждите смерти. Я сказал.

Круто развернув коней, татары помчались обратно. Вслед им раздался презрительный свист поредевших защитников.

— Ну, братие, теперь назад ходу нет, — обратился к городским ополченцам Силантий. — Впрочем, выбора у нас и раньше не было. Я татар знаю. Дрова еще есть ли?

— Найдем. Надо будет — все заборы да тыны пожжем.

— Хорошо. Смола кончится — воду кипятить будем. Эх, жаль, пушек нет. Да и у татар, похоже, их не имеется. А то ваши б стены хлипкие враз раздолбали.

На следующий день татары вновь появились с утра. Снова поскакали к стенам, погнали невольников с лестницами, завыли, заорали, заулюлюкали. Тысячи стрел тучей застили небо. Неплохо стреляли татары, метко. Многие на стенах лишились жизни от татарских стрел.

Попали и в Силантия — прямо в грудь. Пошатнулся Силантий — такой силы удар был. Однако выдержал черненый миланский панцирь, не погнулся даже. Снова взбежал на заборол отважный московский воин, замахал обнаженным мечом, указывая:

— Налево, налево котел тащите… А сюда дров! Эй вы, вы, с копьями… Во-он туда бегите, видите, татарва прямо тучей лезет!

— Алла! Алла! — лезли на стены татарские воины, сжимая в зубах кривые сабли. Еще немного — и побегут проклятые московиты, бросятся вниз со стен. Еще чуть-чуть — и раздолбает гнилые ворота стенобитный таран, что уже тащили невольники. Только не сожгли б его московиты, не дай Аллах…

Вах! Вах! А ведь сожгут, гяуры. Ишь, как шмаляют горящими стрелами. Ну, точно зажгли. А эти, таранные, разбежались во все стороны, как тараканы! Вай, Алла! Не зря мудрый Аксай-бек не доверял этим проклятым кафинцам.

Увидев, как, не доезжая ворот, запылал таран на деревянных колесах, осажденные испустили громкий радостный вопль. У защитников Алексина словно прибавилось сил — с такой отвагой и неистовством колотили они лезущих на стены нехристей. Воины, и купцы, и разный простой люд, старики, женщины, дети — все были героями, ни один не отсиживался дома, понимали — беда ждет общая. Сдаваться никто не собирался — татар здесь, на юге Московского княжества, знали хорошо. Многие проклинали теперь свою беспечность. Ведь как же — не думали, не гадали, что именно их город окажется на пути Ахмата к Москве. А вот — оказался, хоть и черт-те куда к западу от прямых дорог на Москву находился. Ну, правду говорят: бешеной собаке триста верст — не крюк. То про Ахматку-нехристя сказано.

Силантий ударил мечом очередного показавшегося на забороле татарина. Срубленная голова врага полетела вниз кровавым кочаном.

— А ну, ребятушки, навались! — Четверо мужиков под командой Онисима Вырви Глаз дружно выставили вперед длинное копье с зацепом и, поднатужась, отбросили лестницу от стены.

С визгом повалились с нее татары прямо в городской ров.

— Вот вам и «Алла»! — загоготал Онисим. — А ну, попробуй еще, татарская рожа!

Силантий одобрительно посмотрел на него и вдруг инстинктивно пригнулся. Над головой, чуть не сшибив со стены, пронеслось что-то жаркое, пылающее огнем, словно шаровая молния. Нет, на пушечное ядро вроде непохоже. Да и выстрела не слыхать было.

Силантий выглянул за заборол и досадливо сплюнул. Татары подтащили метательные машины — переметы. Не близко подтащили — не достанешь — как раз так, чтоб швырять за деревянные стены разную горящую дрянь. Ну, суки!

Что ж, надо признать, это было эффективно. В городе тут и там занялись пожары. А переметы все стреляли. Вскоре горели уже целые улицы. Пламя поднималось к небу. Кто не успел убежать — сгорел, вспыхнув факелом.

Вокруг переметов ездил на вороном коне толстый татарин Аксай-бек-мурза:

— Горите! — орал он защитникам города. — Горите! Сгорите все! И пусть иблис владеет вашим имуществом! В Москве мы возьмем больше! Горите, неверные собаки, горите!

Нет, не зря привечал Аксай-бек мастеров из Кафы. Не зря приказывал воинам делиться с ними добычей. Не зря отдал в учение к кафинцам своего младшего — и любимого — сына Ахмеда. Хоть и хром был на левую высохшую ногу Ахмед (злая болезнь скрутила его еще в раннем детстве), а как лихо управляется с переметом. А лицо — всегда забитое, грустное — прямо сияет азартом.

Аксай-бек залюбовался сыном. Вот Ахмед скомандовал что-то невольникам. Засверкали бичи надсмотрщиков, и те дружно завращали ворот, натягивая толстый упругий канат. Оттянули огромную ложку, положили огромный глиняный горшок, пропитанный аравийским земляным маслом, подожгли по знаку Ахмеда и сейчас же выстрелили. С воем пронесся в небе пылающий снаряд, упал где-то в осажденном городе и почти сразу же вознеслось вверх с того места оранжевое упругое пламя.

Горите, неверные собаки! Горите.

Олег Иваныч с Гришаней уже устали ждать. Ни единого голоса не доносилось, ни одна половица не скрипнула. Даже собаки не лаяли. Да что там, вымерли все, что ли?

— Эдак мы с тобой, Гриша, с голодухи загнемся!

Олег Иваныч попытался выбить люк. Куда там! На совесть сделано. Пришлось ковырять крестиком. Хорошо, тот из стали. Ковыряли по очереди — больно утомительное занятие, руки уставали быстро. За короткое время упрели изрядно — будто в аду около сковородок стояли. Олег Иваныч дотронулся до потолка… и отдернул руку. Оказывается, не от работы они упарились — и в действительности снаружи стало жарко.

Гриша принюхался:

— Дымом пахнет, Олег Иваныч! Пожар у них, что ли?

А ведь и вправду — пожар!

Олег Иваныч наконец проковырял в досках люка изрядную дырку. В дыру хлынула целая струя густого едкого дыма.

— Похоже, хорошо горим! — откашлялся Олег Иваныч. — Ну-ка, тсс… слышишь, бревна трещат?

Жарковато стало. Даже не то слово — «жарковато».

— Не понос, так золотуха! — сплюнул Олег Иваныч. — Как бы нам с тобой не сгореть тут… Опа!

Треск и сильный удар. Обрушился потолок? Жара еще усилилась. Олег Иваныч с Гришей стащили с себя рубахи. Ладно, жара — дымом бы не задохнуться.

До досок сверху уже нельзя было дотронуться. А ведь это, пожалуй, неплохо! Черт побери, да они, кажется, уже прогорают! Не было б счастья, да несчастье помогло!

Олег Иваныч разорвал надвое рубаху, протянул половину Гришане:

— Писай!

— Что?

— Намочи тряпку и обматывай морду! И башку прикрой. Чувствую, сейчас все рухнет. Давай-ка вон туда, в угол.

Они едва успели перебраться, как, рассыпая красные горячие искры, обрушились в подвал прогоревшие балки. Прямо на то место, где только что сидели пленники.

— А теперь — наверх! Ну-ка, встань на четвереньки.

Предварительно обмотав руки мокрыми от мочи тряпками, Олег Иваныч оттолкнулся ногами от Гришиной спины и, подтянувшись, выбрался в горницу. Крыша, как он и предполагал, рухнула, все вокруг пылало нестерпимым жаром.

— Эй, в метрополитене! Держи пять! — протянув руку вниз, Олег Иваныч вытащил уцепившегося полузадохшегося Гришаню. Схватил отрока в охапку и выкинул на улицу и, едва не провалившись обратно в подвал, еле успел выскочить следом.

Не сказать, чтоб на улице было так уж прохладно. Скорее, так же жарко! Пылал весь квартал! Огонь везде — слева, справа, впереди и сзади.

Они шли перпендикулярно забору — хотя там тоже что-то горело, но Олег Иваныч помнил, что перед забором должна быть улица… Ага! Вот и она. По краям огонь, впереди дым, позади… позади ад.

— Вперед, Гриша!

Они бежали все вперед и вперед — и не заметили, как насквозь прошли горевшую городскую стену. Обожженные, полуголые, закопченные дымом. Адское пламя бушевало вокруг.

Гриша, споткнувшись, упал:

— Не могу!.. Олег Иваныч… поставь… свечку… Тихвинской…

— Я те дам свечку! А ну, вставай! Ишь, разлегся! Вперед!

Олег рывком поднял на ноги Гришу, взвалил на себя, хотя и сам уже шел из последних сил. Но — вперед, только вперед! А там…

А, вот! Вот, впереди, кажется, луг… голубеет. Хотя, почему луг? Он же не голубой. Река? Ха! Небо! Они ж на холме, а впереди — небо. Голубое. Близкое. Самое главное, чистое! Там, впереди, нет дыма! Значит, нет огня! Нет этого ужасного жара! Вперед… Вперед… Еще немного…

Последние метры Олег Иваныч уже полз, таща за собою Гришаню. Из последних сил дополз до полоски сгоревшей травы… И — кубарем покатился вниз, в ров! Туда же последовал и Гришаня, только менее радикальным образом — не кувыркался через голову, а спустился на пятой точке.

Олег Иваныч взглянул вверх и, тяжело вздохнув, положил руку отроку на плечо:

— Похоже, приплыли мы с тобою, Гриша. Взгляни-ка!

На краю оврага, нехорошо ухмыляясь, смотрели на них с высокой кручи узкоглазые воины в рыжих лисьих шапках.

— Вот и комитет по торжественной встрече. Приветствую вас, матадоры! — Олег Иваныч упал навзничь. Никаких сил уже больше не было.

Непокорный город был сожжен дотла. Стены, дома, деревянные церкви, перевоз. Ничего больше не было, как не было и людей, защитников Алексина, тех, кто предпочел плен страшной огненной смерти. Только пепел остался от них, от воинов, от детей и женщин. Был Алексин — и нет. Пепел и смрад на месте цветущего города. Даже вороны не кружили, каркая, над пепелищем, ища поживы, — нечего было искать.

Толстый Аксай-бек-мурза на вороном скакуне угрюмо смотрел на реку. Вокруг, сколько хватало глаз, простиралось татарское войско. Где-то далеко, за холмами, в золоченом шатре находилась ставка Ахмата, молодого честолюбивого хана. Аксай-бек обернулся на пепелище. Маленький, никчемный городишко. И такое дикое сопротивление. Сгорели, но не стали рабами. А если и дальше так пойдет? По всей земле урусов? Никакого войска не напасешься. Аксай-бек сплюнул в воду и медленно поехал к ханскому шатру. По обеим сторонам дороги сидели, скрестив ноги, узкоглазые воины в лисьих мохнатых шапках и, прощаясь с павшими товарищами, тянули унылые песни. Лишь ближайшие кланялись проезжавшему мимо мурзе.

Горе сдавило сердце старого военачальника. На исходе последнего дня сражения пал, пронзенный урусской стрелой, его младший сын Ахмед. Самый любимый.

Лишь на следующий день после сожжения Алексина достигли посланные Силантием гонцы ставки Великого князя. Сильно удивлен был Иван Васильевич их сообщением. Алексин? На кой черт он татарве нужен, Алексин? Помощь? Конечно, пошлем, но… Надо бы переправы через Оку сторожить борзо. Вот к ним-то, к бродам, и послать основное войско. А Алексин? Что Алексин? И одного полка хватит. Пусть съездят, посмотрят, чем там алексинцам помочь можно.

Никто и ничем алексинцам уже не поможет. Полегли все со славою, не посрамили русского имени. Честь им за это великая!

Посланный Иваном полк обнаружил лишь пепел. Татары уже отошли, было тихо, даже птицы не пели. Сгоревшие дома, церкви и стены. Стены, впрочем, выгорели не до конца — там, где была земляная присыпка, хоть что-то осталось. Даже пару раненых удалось откопать. Один, правда, сразу умер. У остатков другой стены даже искать не стали — слишком все обрушено. Хотели уж было возвращаться, да вдруг стон слабый услышали из-под земли. Кинулись — еще одного воина вытащили! В панцире черненом… аль от дыма почерневшем, кто уж теперь разберет. Плох воин был — обе ноги сломаны. В себя не приходил, стонал только. Осторожненько на кошму положили, привезли к старшему.

Тот только глянул:

— Господи! То ж Силантий Ржа — воевода… Осторожней несите, черти. Может, и выживет еще, бог даст…

Еще не успели отъехать от пепелища татары, как от реки, из густых кустов, скрывающих жерло подземного хода, вылезли двое — козлобородый Митря и толстый Микола, хозяин постоялого двора, ныне сгоревшего. Впрочем, пожара эти людишки дожидаться не стали: как почувствовали, что запахло жареным, так и свалили. Митря-то поначалу, по-простому, на улицу кинулся, да Микола-толстяк ухватил за рукав, кивнул — не туда, мол. Подбежали к колодцу, что в углу двора. В колодце лестница оказалась да ход подземный к реке. Тот ход давно Микола придумал — трупы купцов убиенных в Оку сбрасывать. Вот и сейчас пригодился ход. Пожар да осаду пересидели, продуктами запасясь, затем, как стихло все наверху, вылезли. Осмотрелись — Микола решил на Москву подаваться, что ж еще делать? Хоть и Кодимир там, недруг старый, а вон как все обернулось. Митря кивнул, соглашаясь, да в душе давно иное задумал. В Москву? Ну, уж нет! Слишком много на пути войск татарских — силища вражья. Ну, это для кого вражья, а для кого…

— Хорошо ты решил, с Москвой-то, — кивнул толстяку Митря. — Только, как бы не хуже вышло, вона, там, у холма, не татары ль скачут?

— Где? — Микола вытянул шею.

Вытащив из рукава узкий нож, Митря всадил его в спину Миколе под сердце. И бросился к неостывшему трупу — искать деньги. Да застыл вдруг, прислушиваясь. Где-то недалеко ржали кони. Татары…

Торопясь, скинул Митря правый сапог, разрезал кровавым ножом голенище, достав серебряную татарскую пайцзу.

Выскочили из кустов быстрые татарские кони. Увидев Митрю, закричали, заулюлюкали всадники, пустили коней вскачь.

Шильник спокойно ждал их, высоко подняв над головой пайцзу.

Первый же всадник остановился недоуменно. Осмотрев пайцзу, оскалился, поклонился даже. Сбросил с коня попавшегося под руку молодого воина, что-то зареготал по-своему, затем, глаза на Митрю скосив, коня по седлу хлопнул:

— Садысь, бачка! Кы хану поедем!

Глава 3

Стамбул. Август 1472 г.

Клевета очернила меня,

Чернота осквернила меня,

Грязь и копоть, зола из огня —

Злоба черная, речь негодяя.

Пир Султан Абдал

В душном трюме доу — корабля арабского купца аль-Гариба было настолько тесно, что помещенные туда невольники практически не могли пошевелиться. Скованные длинной тяжелой цепью, они сидели (стоять в том низком пространстве невозможно), истекая по́том, прижатые друг к другу, словно горошины в стручке. Сверху, по горячим доскам настила, стараясь держаться в тени треугольного паруса, прохаживались надсмотрщики и охрана.

Сам Хамид аль-Гариб — худощавый, наголо бритый старик с крашенной в рыжий цвет бородой — почти все плавание курил кальян в небольшой, украшенной коврами каюте на корме судна. По вечерам надсмотрщики доставляли к нему белых покорных невольниц, каждый раз новых. Молоденьких русских девчонок с испуганными глазами, уже порченных. Непорченых аль-Гариб не трогал, что объяснялось отнюдь не высокими моральными принципами матерого работорговца, а чисто меркантильными соображениями: цена на девственниц на любом невольничьем рынке значительно выше. По тем же соображениям купец следил, чтобы невольникам хотя бы раз в сутки давали пищу и воду. Качество и того и другого было отвратным, но все же лучше, чем ничего.

И без того процент смертности товара был довольно высок: от накалившейся под солнцем палубы жар передавался в трюм. Многие не выдерживали — за три дня пути надсмотрщики выкинули в море уже десятка полтора трупов. Впрочем, для аль-Гариба вполне допустимый процент потерь. Так сказать, естественная убыль.

Олегу Иванычу еще повезло. При погрузке он оказался прижатым к самому борту, сквозь небольшую — с ноготь — щель меж рассохшимися досками проникал свежий воздух. Хуже было Гришане — парень тяжело дышал и часто терял сознание: сказывались последствия сотрясения мозга. Олег Иваныч с тревогой посматривал на приятеля, а как только к исходу третьего дня представился удобный случай (из ряда выбросили сразу четыре трупа), тут же перетащил Гришу ближе к источнику воздуха — благо длина цепи позволяла.

Он и сам-то еще не очень оправился от всех треволнений, случившихся за последнее время. Даже спать нормально не мог, да и поспи тут попробуй, в тесноте, в духоте, в вони от испражнений. Лишь иногда, ближе к утру, забывался ненадолго. И тогда, словно наяву, проносились перед глазами прошедшие картины жизни.

Вот — Новгород. Церковь Михаила на Прусской. Он и Софья. Счастливые, нарядные, рядом гости: Олексаха, Гришаня, Ульянка… Потом пир в честь помолвки на Софьиной усадьбе, здесь же, на Прусской, затем ночь. Жаркое женское тело…

И сразу — пожар! Оранжевые столбы пламени в черном, стелющемся по земле дыму. Огонь все ближе. Пламенные столбы шипят, разбрасывая горячие искры. Искры жалят, как змеи, а подобравшийся к самой шее дым сдавливает ее, словно голодная анаконда.

Очнувшись, Олег Иваныч перевел дух и тут же снова забылся под мерное покачивание волн.

Дикое поле. Степь без конца и края. Море травы, изумрудно-голубое море. Ветер гонит переливающиеся на солнце волны — бело-голубые, темно-зеленые, желтые. Исхоженная тропа с белеющими тут и там человеческими костями. По ней угрюмо бредут невольники, подгоняемые плетью раскосых всадников в лисьих мохнатых шапках. В числе невольников и Олег Иваныч с Гришей, соединенные за шеи ярмом-рогаткой, со связанными за спиной руками. Шатаясь, они идут вперед, за арабским скакуном вилобородого Аксай-бека. Где-то позади, в связке с молодым парнем бежал и Матоня…

Сарай. Столица Большой Орды — огромный, приходящий в запустение город. С минаретами, пронзающими небо. И снова путь, снова ярмо-рогатка. Шатающийся от усталости Гриша… Только не упади! Нет! Не падай… Упал? Поднимайся. Быстрей, пока не оглянулся надсмотрщик. Поднялся, слава господу, успел…

Кафа. Итальянская жемчужина Черного моря. Ослепительно белые — больно смотреть — городские стены. Недолгий отдых в длинном грязном сарае, полном изможденных рабов. Невольничий рынок. Рыжебородый старик в грязно-белой чалме. Хамид аль-Гариб, купец из Леванта. Известный на все Черное море торговец живым товаром. Краснобородый подходит ближе, лезет Олегу в рот грязными коричневыми пальцами, проверяет десны, зубы, щупает мускулы. Довольно смеется. Гортанно доказывает что-то пройдошистому татарину Аттамиру-мирзе — торговому представителю Аксай-бека. Плюет на землю. Уходит. Тут же возвращается как ни в чем не бывало. Торг продолжается. Наконец стороны ударяют по рукам. Сговорились. Аль-Гариб выгодно сторговал сразу обоих — Олега Иваныча и Гришаню вдовесок. Выгадал много, пес. А продавцу деваться некуда — отрок-то давненько на ладан дышит, не сегодня-завтра помрет — хозяину прямой убыток. Хорошо, араб взял обоих… Матоня тоже достался аль-Гарибу.

Волны мерно качали плывущее судно, море словно дышало. Ярко светил по ночам молодой народившийся месяц, но долгожданная темнота вовсе не приносила прохладу. Аль-Гариб, кроме того, что был удачливым негоциантом, оказался еще и неплохим кормчим — корабль шел и ночью, по звездам. Старый араб не хотел терять времени, собираясь до начала осенних штормов сделать еще несколько выгодных рейсов в Кафу.

Олег Иваныч не помнил, сколько суток они плыли, не оклемался еще, да и Гришаня на руках был — лепешки надсмотрщики кидали в трюм без разбора. Кто успел, тот и съел. Приходилось ловить и на Гришу. Хорошо хоть за раздачей воды присматривали.

Однажды утром, когда солнце только что встало и золотистые лучи еще не набрали злой силы, сверху донесся шум. Топая по палубным доскам, радостно перекрикивались матросы. Вот что-то ударилось в левый борт. Кто-то выругался. Лодка? Льстивый голос аль-Гариба. Что-то звякнуло. Взятка таможенному контролю?

Ну, что гадать! Растолкать Гришу, хоть и сладко спит юноша. Не ровен час, за мертвяка примут, выкинут в море, у них это быстро. Глупо погибнуть сейчас, после того, как столько мук вытерпели. Потому — вставай, Гриша, вставай, не время спать, кажется, приплыли!

Ага! Корабль явно лавировал, пробираясь в какую-то бухту. Вот повернул направо, а вот — очень резко, даже было слышно, как хлопнул парус, — налево. Стукнулся бортом. Со свистом полетели канаты. И правда, приплыли!

Пришвартовавшись к свободному причалу, почтенный негоциант Хамид аль-Гариб велел выводить невольников. Откинув люк, надсмотрщики спрыгнули в трюм. Плетьми и пинками поднимали на ноги измученных людей. Впрочем, не перегибали, действовали аккуратно, товарный вид рабов не портили.

Олег Иваныч подтолкнул плечом Гришу, выбрался сам.

Воздух! Свежий морской воздух! И ветер! И крик чаек у самых волн. А вокруг… Вокруг…

Давно не видал Олег Иваныч такой красоты. Нет, Новгород — замечательно красивый город, но то красота изящная, неброская, северная, а здесь… Словно сумасшедший художник выплеснул на палитру самые яркие краски! Яркое синее море. Изогнутая полумесяцем бухта. Гавань с сотнями судов, украшенных разноцветными флагами — красными, палевыми, голубыми. Причалы. Многоцветное людское море — колыхающееся, бурное, штормящее. Позади — сахарно-белые стены. Распахнутые золотые ворота с застывшим в створках солнцем — Олег Иваныч даже ослеп ненадолго. За стеной, за воротами, поднимающийся кверху огромный город. Мощеные улицы, олеандры, статуи, видные даже отсюда, с гавани, фронтоны белокаменных храмов с портиками и колоннами, а вон там, слева, — сверкающий, словно плывущий над городом, купол.

Константинополь! Царьград! Ныне — Стамбул. Город городов. Один из самых больших и красивых городов мира, столица тысячелетней империи, павшей под ударами турок.

А этот плывущий купол — храм Святой Софии. Бывший православный храм, превращенный в мечеть. Рядом с мощным куполом угадывались чахлые башенки минаретов. Стамбул…

И двадцати лет не прошло, как пала под натиском турок древняя Византия, оплот православной культуры. Ворвавшись в город, турецкие янычары устроили жестокую резню, повсюду запылали пожары. Погиб Константин Палеолог — последний император Византии. Быть может, навсегда сгорел бы Царьград, если б не строгий приказ султана Мехмеда Второго — молодого повелителя турок: город превратить в столицу Османской империи, Истанбул. Османской — по имени турок-османов. На землю бывшей империи крепко встала нога завоевателя, жестокого турецкого деспота Мехмеда — так турки произносили имя Мухаммед. Сотни тысяч людей оказались в рабстве, и, казалось, над про́клятым Константинополем нависло черное покрывало ночи. Вечной ночи. Все немусульманские народы империи обязаны были вносить в казну султана высокий налог с каждого мужчины. Кроме того, обязаны были бесплатно работать на строительстве крепостей, дорог, мечетей. Правда, Мехмед не тронул православного патриарха — тот так и продолжал жить в Стамбуле. Все земли знати были теперь владениями турок — зеаметами, тимарами, хассами, — различавшимися лишь по количеству прибыли, которую с них получали. Все нетурецкое население презрительно именовалось «райя» — стадо. Бежать бы надо подальше от дикого нравом султана всем христианам, однако… Однако льготный налоговый режим, послабления и даже прямая финансовая помощь ремесленникам и торговцам, среди которых, такое впечатление, не было ни одного турка, сделали свое дело. Армяне, греки, евреи, болгары — кого только не было среди стамбульских предпринимателей! Во, турок не было! Не к лицу им заниматься столь позорными делами. Война — вот настоящее дело, достойное мужчины-мусульманина. Ну и воюйте, черт с вами, или, вернее, иблис. А мы будем денежки делать! Вместо вас, дураков упертых. Так или примерно так рассуждали массами переселявшиеся в Стамбул купцы, мелкие торговцы, ремесленники. Армяне, евреи, греки…

И расцвел Стамбул, словно яркий южный цветок. Красив город, красив и многолюден. Шумел базарами, волновался людским морем, кричал тысячью минаретов: «Алла-иль — алла-и-и-и!»

По узким городским улицам, под тщательной охраной, невольников провели в длинное каменное строение — барак. Вряд ли он принадлежал аль-Гарибу. Старый работорговец, по всей видимости, просто арендовал его на какое-то время. Маленькие, забранные решетками окна, толстые кирпичные стены, земляной пол, низкие, давящие потолки. В стены вмурованы железные кольца — для крепления цепей. Судя по блеску колец, барак практически не пустовал.

Вечером охранники под присмотром самого аль-Гариба принесли объемистый чан с полбой. Чудо! В полбе даже виднелись солидные куски мяса, пусть хоть и конского! В общем, поужинали неплохо, впервые за последнее время. Видно, аль-Гариб откармливал невольников к продаже, чтоб приобрели товарный вид и требуемую конкурентоспособность.

На следующий день невольников не трогали. А вот потом, с раннего утра, явились какие-то люди, судя по всему — торговые контрагенты аль-Гариба. На ломаном русском расспрашивали рабов — откуда, мол, и что знаешь-умеешь. Олег Иваныч хотел шепнуть Грише, чтоб скрывал свое знание языков… да вовремя прикусил язык. Уж лучше быть переводчиком, чем гребцом на султанских галерах или рабом в каменоломне! Неспокойно было на сердце у Олега Иваныч, словно предчувствовал он, что скоро разлучат их с Гришаней.

Вечером пришли массажисты, помяли невольников, натерли кожу оливковым маслом. Последние приготовления перед продажей. Тревожно спал в ту ночь Олег Иваныч, ворочался на дощатых нарах. А все ли правильно он сделал? А не упустил ли какую возможность сбежать? Нет, все правильно. Изначальное предательство лжерязанца Димитрия он уж никак предусмотреть не мог. Тем более — нападение татар на Алексин. Его даже Иван Васильевич, великий князь Московский, не предусмотрел, а уж он-то татар знал куда как лучше Олега. В плен, правда, попали по-глупому, но то уж судьба. Могли и сгореть ведь! А дальше бежать не было решительно никакой возможности — с ярмом-то на шее? Хорошо, не сдохли в пути, сдюжили. Сарай? Кафа? Вот уж где ни малейшей возможности для побега не было — слишком пристально стерегли люди Аксай-бека хозяйских невольников.

Ладно. Посмотрим, что дальше будет. Эх, Софья, Софья… ты-то там как, родная?

А Софья душою маялась! Извелась вся от дум нехороших, с лица спала. Как дошли до Новгорода слухи о сожжении Алексина татарами хана Ахмата, так схватилась за сердце боярыня, слезы из глаз золотисто-карих. Однако не плакала долго Софья, не в ее духе это. Плачь не плачь — а люди верно подметили: слезами горю не поможешь. Так решила — если нет в живых суженого, что ж, на то Господня воля, но сердце подсказывало — жив, жив Олег Иваныч, найти б его только. А для того действовать надо, некогда слезы лить — так она и Ульянке-девке сказала, Гришаниной суженой. Прежде чем печалиться, точно все разузнать надо. Если придется, и самим в тот Алексин съездить, хоть, говорят, и пожжен он. Съездить-то не сразу, конечно, а пока б людей сведущих расспросить — воинов спасшихся, купцов, калик перехожих. Олексаха в том деле помочь обещался, да и Феофил-владыко всяческую поддержку сулил. В общем, не до слез Софье с Ульянкой было. Действовали…

Утром, едва забрезжило солнце, невольников бесцеремонно подняли на ноги. Снова натерли оливковым маслом, правда, на этот раз не кормили. Чего зря еду переводить?! Пусть кто купит, тот и кормит. Вполне логично.

Только жрать от этого хотелось не меньше. Олег Иваныч сглотнул слюну, подмигнул Гришане. Тот уже достаточно оправился, только вот исхудал — ребра торчали.

Сковав по десятку, повели по узким булыжным улочкам, таким радостным в нежаркий утренний час. Навстречу попадались смуглые полуголые люди — торговцы рыбой, лепешками, вкусностями. Бежали мальчишки — продавцы воды — с кувшинами на плечах. Важно посматривая вокруг, шествовал народ поприличнее — толстые хозяйские экономы, ярко накрашенные горничные, евнухи с бабьими лицами. Никто не молчал — все гомонили, орали, ругались. И чем дальше, тем всего становилось больше. Солнца, людей, ругани. Уже и толпа катилась по улицам — к базару, к рынку, к товарам. Жались к домам безногие калеки — нищие, выпрашивая милостыню жалобными, но довольно настойчивыми голосами. Один из калек, одноногий косматый старик с выпавшими зубами, закричал вдруг проходившим невольникам аль-Гариба:

— Православные! Из Рязани есть кто?

Никто не ответил ему, видно, не было рязанцев. А может, и не было настроения отвечать. Тут же подскочили к калеке надсмотрщики, хлестнули плетью. Упал старик в дорожную пыль, завыл, заругался.

Рынок открылся неожиданно. Вот только что шли вдоль длинной стены-дувала, и вдруг — раз! Только свернули за угол, как прямо в глаза ударило солнце. Оглушил многоголосый гам. Охрана врезалась в толпу, разгоняя попадавшихся на пути людей: рыбников, лепешечников, ловцов губок и прочую мелочь. Олег Иваныч и Гриша, забыв о своем незавидном положении, с любопытством вертели головами. Вон акробаты — как изогнулись-то, собаки, — кажется, и совсем невозможно так. А там, слева, — огромный иссиня-черный негр в белом тюрбане метает ножи прямо по периметру стоящей у дощатого щита черноглазой девчонки, наверное, Гришиной ровесницы. А та не просто не боится — улыбается да еще жонглирует красными яблоками! А вон мужик со змеей! Жирная гадина. И, видно, страшно ядовитая! И так изгибается, зараза, под дудочку, словно и занятия ей любимее нету. Интересно, у нее зубы ядовитые вырваны?

Казалось, прошагали уже весь базар, прежде чем подошли к помостам. Батюшки! Да вот он, оказывается, базар-то! Только и начался! Огромный — куда там новгородскому Торгу! Рабов — со всей земли, ото всех народов. Угрюмые светловолосые сербы. Антрацитовые негры, скалящие ослепительно белые зубы. Смуглые светлоглазые берберы, всадники диких пустынь. Поляки. Много и русских, ну или других каких славян, похожих.

На помостах и вокруг них толпились покупатели и просто зеваки. Где еще задарма посмотришь на обнаженных красавиц? А их тут немерено. Впрочем, раскупили красавиц быстро, несмотря на высокую цену. Сперва отобрал лучших представитель самого султана — расплывшийся, словно квашня, толстощекий евнух в богатом, расшитом серебром платье, с жирным отечным лицом и толстыми противными губами. Затем настала очередь других покупателей, не таких важных.

Своего будущего хозяина Олег Иваныч определил сразу. Высокий горбоносый турок с узким, смуглым почти до черноты лицом, покрытым глубокими шрамами. Белоснежный тюрбан, такого же цвета джелабба — длинная, почти до земли, накидка, какие носили кочевники-бедуины. У пояса — тяжелая боевая сабля в простых, безо всяких украшений ножнах. По тому, как почтительно приветствовал смуглого незнакомца хозяин — «Салам ас-салам, Гасан аль-Магриби!» — человек тот весьма не простой. «Аль-Магриби» — из Магриба. Магрибом здесь называли северо-западные африканские земли.

Пронзительный взгляд Гасана аль-Магриби внимательно скользил по шеренге полуголых невольников, задерживаясь лишь изредка. Исхудалый Гришаня не вызвал у него никакого интереса, а вот Олег Иваныч… Его мускулы уж слишком выделялись на общем фоне. Гасан аль-Магриби что-то спросил у хозяина. Тот с низким поклоном ответил. Гасан аль-Магриби кивнул и, обернувшись к стоявшим позади вооруженным копьями слугам, щелкнул пальцами. Один из воинов расплатился и схватил Олега Иваныча за стягивающую руки веревку.

Олег Иваныч взглянул на вот-вот готового расплакаться Гришу, подмигнул — не журись, мол, обязательно разыщу. Даст бог, свидимся…

Дом Гасана аль-Магриби — не дом даже, а целая усадьба, раскинувшаяся, как минимум, на квартал, — располагался на другой стороне пролива Босфор, в азиатской части города, называемой Ускюдар. Высокий глухой забор с небольшими башнями по углам. Крепкие, обитые железом ворота. Просторный двор с хозяйственными постройками и крытой галереей, проходящей на уровне второго этажа. Конюшня с чистокровными арабскими скакунами… Все говорило о довольно высоком социальном статусе хозяина. О том же говорил и многочисленный гарем, и рабы, в числе которых находился теперь и Олег Иваныч. Некоторые невольники были русскими: из Рязани, Москвы, из Новгород-Северского княжества. Хватало и поляков, и литовцев, и даже негров (зинджев, как их здесь называли). За всеми ними присматривала вооруженная охрана.

Впрочем, особой нужды в присмотре не было — мало кто из рабов был недоволен своим положением. Аль-Магриби хоть и не отличался добротой, но был справедливым и рачительным хозяином. Бездельникам спуску не давал, но и не зверствовал, берег свое движимое имущество.

Олег Иваныч вместе с тремя молодцами исполнял теперь роль личного автомобиля Гасана-эфенди — таскал по всему городу крытые носилки с хозяином. Вообще-то аль-Магриби предпочитал передвигаться верхом, но в относительно мирное время это не очень бы соответствовало его положению нишанджи — высшего сановника Османской империи, члена правительства — дивана.

Хотя, конечно, правительство играло совещательную роль при султане, все ж его глава, великий визирь, имел особые полномочия. Большая власть сосредоточивалась в руках правителей провинций — бейлербеев, и в руках прочих нишанджи, и даже у их секретарей — кятибов. Простые же турки… Тьфу ты! Турки? Попробуй-ка назови тут кого турком, даже хотя бы добрейшего старика Мюккерема-ага, торговца обувью, недавнего знакомца Олега! Прибьет не задумываясь! Ну, если и не прибьет, то чем-нибудь тяжелым кинет точно. «Османлы», османы — так пристало называть истинных детей пророка, наследников славного султана Османа. «Тюрк» — турок — лишь презрительная кличка беднейших крестьян Анатолии, малоазиатской провинции Империи, бывшей, впрочем, не провинцией, а скорее центром. Ну не считать же центром беспокойную европейскую Румелию или, еще того не хватало, Северную Африку!

Обо всем об этом рассказал Олегу Иванычу напарник по носилкам Иван, Яган по-здешнему. Сам Иван, бывший боевой холоп рязанского боярина Тимофея Исулича, в неволе уже лет пять. Сначала в Кафе, затем в Румелии, в каменоломнях. Там бы ему и сгинуть, ежели б не случай — с инспекцией пограничных войск приехал аль-Магриби. Иван все сделал, чтобы попасться тому на глаза. Вид у дробителя камней к тому времени был еще хоть куда! Мускулы прямо играли… Таким вот образом, уже больше полугода трудился Иван у важного нишанджи-магрибинца в качестве… личного шофера? Колеса? Двигателя? В общем, таскал носилки. По сравнению с работой в каменоломнях — райский отдых.

Олег Иваныч быстро сошелся с Иваном. Характером тот был спокойный, с расспросами не лез, излишним любопытством тоже не страдал, к тому же пользовался благорасположением местного муллы. Время от времени заходя на усадьбу магрибинца, мулла обязательно останавливался поболтать с носильщиком, причем именовал того весьма уважительно — Яган-ага. Секрет столь любопытной, на взгляд Олега, привязанности был прост: Иван, как и многие из невольников, со дня на день собирался принять ислам, из чего никакого секрета не делал.

Очень это было странно для Олега Иваныча. Ну никак он понять не мог, как же можно совершить такое: отрешиться от православной веры, от родной земли, от людей русских?! При всем при том Иван был вроде неплохим человеком. По крайней мере, к Олегу относился по-хорошему, по-приятельски даже. На откровенный вопрос отвечал откровенно. Ну, кем он был в Рязани? Боярским холопом без прав и, уж тем более, без всяких жизненных перспектив. А здесь — дело другое. Сегодня он раб, а завтра станет мусульманином, получит должность, выкупится на свободу, а дальше — кто знает? Планировал Иван по военной части пойти, опыт, слава Богу, имеется. Хорошие пушкари султану нужны — что ж, это дело. Он уж и хозяину, Гасану-эфенди, о желании своем говорил, тот отнесся благосклонно: сам-то аль-Магриби был, говоря понятным языком, заместителем министра обороны и в толковых (а главное, преданных!) военачальниках среднего звена нуждался гораздо больше, нежели в рабах-носильщиках.

— Так что, друже Олег, года через три важным господином стану! Дом заведу, конюшню, гарем!

— Ну, уж ты раскатал губу, Ваня!.. Гарем! Ну, блин… Нешто тут без тебя на важные места своих бояр не найдется? Важных да именитых?

— А нет тут, Олежа, ни важных, ни именитых. Все перед султаном равные — что мы с тобой, что наш хозяин Гасан-эфенди, тоже, кстати, бывший раб. Кичиться древностью рода — здесь все равно что султана изругать ругательски или его гарем обесчестить. Не доверяет знатным султан и, по-моему, правильно делает. Заговоры да убийства — то все от них, от знатных да родовитых. Говорят… — тут Иван оглянулся и понизил голос до шепота: — Говорят, владыка наш, султан Мехмед Фатих, да продлит Аллах его годы, приказал брата родного умертвить младенцем еще. Чтоб не было больше на престол заявителей, так-то! Потому таким, как мы, тут прямая дорожка открыта. Было б только желание по ней пойти.

Они сидели, болтая, на серых камнях набережной, у высоких башен Румелихисары — крепости, выстроенной Мехмедом на европейском берегу Босфора. Напротив, через пролив, возвышались такие же громады укреплений Анадолухисары. Ну, названия крепостей даже Олегу Иванычу понятны: от провинций Румелия и Анатолия. День клонился к вечеру, и солнце отражалось в голубых водах Босфора, заполненного белыми парусами судов. Кричали чайки, садились нахально рядом, бродили вдоль кромки прибоя, осторожно переступая красными лапами.

— А что, Иван-ага? Если кто из рабов книгочей великий, думаю, и у него шансы есть?

— Конечно! Прямой путь в кятибы. Условие одно: стать правоверным… Юный Баязид, сын и наследник Мехмеда, уже сейчас славится своей ученостью и мудростью не по годам, Гасан-эфенди рассказывал как-то про него мулле Хабибу-Ходже. Ну, а мы с муллой друзья, ты знаешь. Так вот, юный наследник Баязид совсем не похож на других приближенных султана. Терпеть не может воинских забав — метания копий, дротиков, конских скачек и прочего. Обожает сочинять стихи и трактаты, читать древних философов. Ненавидит войну и разрушения. Во время недавнего праздника мевлюд — в честь Дня рождения пророка — так и сказал: не будет в мое царствие ни войн, ни казней, а будут лишь научные споры, университеты во всех крупных городах, праздники поэзии и искусств.

— Похоже, Империи очень повезет с будущим султаном, — заметил Олег Иваныч. — Послушай, Вань, мне что-то не очень нравится вон тот зиндж в белом тюрбане!

Из роскошного паланкина, прибывшего с минуту назад, отдуваясь, выбрался муж тучный, с одутловатым лицом, с жирными нездоровыми складками. По-утиному переваливаясь, скрылся в почтительно открывшихся воротах.

Огромного роста негр — иссиня-черный, мускулистый, поджарый, — поправив на голове белого цвета тюрбан, украшенный павлиньими перьями, показал пальцем на носильщиков аль-Магриби и, что-то сказав своим, обидно засмеялся. Видно, критиковал скромность украшений носилок Гасана-эфенди. На свои б лучше посмотрел, чучело! «Он не умел сделать красиво и поэтому сделал богато!» — про их жирнягу хозяина сказано, не иначе!

— Это Эфруз, мастер боя на палках. Любимец толстого Ыскиляра-каны, главного евнуха султана, давнего недруга нашего хозяина… — тихо заметил Иван.

— А! Ну да…

Именно эту толстую противную рожу Олег Иваныч видел на невольничьем рынке — евнух тщательно выбирал наложниц для султанского гарема. Ладно, пес с ним, с евнухом. Что ж этому негру надо? Ишь, выпендривается, рэппер хренов!

Негр что-то крикнул в их сторону, схватил валяющуюся на дороге кривоватую палку и с силой запустил в сторону носильщиков магрибинца.

— Обозвал нас шакалами, ишаками и козлами, — перевел слова зинджа Иван. — А также — трусами. Вызывает драться на палках, шакалья морда! Уж не первый раз так.

— Так в чем же дело?

— Эфруз — лучший боец в Ускюдаре!

— Вот и посмотрим.

— Но его хозяин…

— И черт с ним, с хозяином! Давай-ка сюда ту палку…

Подкинув палку на руке — вроде крепкая, — Олег Иваныч направился к зинджу.

Тот, ухмыляясь, ждал.

— Ну что, рабья морда, сразимся?

Эфруз улыбался и, казалось, не понимал ничего. Впрочем, конечно же, не понимал! Было бы странно, если б он знал русский! Он улыбался… Но вдруг с быстротой молнии крутанул длинной тяжелой палкой, которую до поры до времени держал сзади.

Со свистом описав пологую дугу, конец палки неминуемо ударил бы Олега Иваныча в висок. Этим и закончилась бы схватка, если бы… Если бы Олег Иваныч не занимался в юности фехтованием! Если бы не усовершенствовал свое искусство уже в Новгороде.

Он не поверил хитрой улыбке зинджа, не поверил нарочито расслабленной позе. Даже не стал отбивать удар — много чести! Просто сделал полшага назад — и палка просвистела мимо.

Однако Эфруз ловко перехватил ее рукой и тут же нанес удар другим концом. Да так быстро, что Олег Иваныч еле-еле успел парировать. Да, пожалуй, негр Эфруз недаром считался лучшим палочным бойцом в Ускюдаре!

Олег Иваныч, отбив пару ударов, решил, что пришла пора перехватить инициативу. По-фехтовальному выставив вперед правую ногу, Олег Иваныч тем самым уменьшил поражаемую поверхность тела и, схватив палку за самый конец, перешел в атаку, сделав целый ряд длинных выпадов в разные стороны.

Алле, месье зиндж! Начинаем! Прямо — рраз! А теперь сразу направо — а друат! Налево — а гош. А теперь ложный выпад…

Ага! Не нравится!

Эфруз держал палку посередине, что давало возможность действовать почти одновременно двумя концами, однако весьма укорачивало линию атаки. Что негр и почувствовал, получив пару хороших ударов по обоим предплечьям. Сам же он не мог достать соперника, даже вытянув руку.

Эфруз перехватил палку…

И в этот момент Олег Иваныч нанес ему сильный укол в глаз. Он долго ждал, правильно рассчитав, что негр должен-таки переменить тактику и совершить перехват руки. Дождался. И воспользовался.

Зиндж Эфруз с воем схватился за глаз и начал кататься по земле.

И сразу же раздались приветственные крики. Иван, носильщики и даже… даже сам Гасан-эфенди, как раз вышедший из ворот крепости в компании толстяка Ыскиляра. Странно, но евнух тоже улыбался. И смотрел на Олега Иваныча, как кот на сметану.

Подойдя ближе, Ыскиляр-каны пнул в бок валяющегося в песке Эфруза, плюнул тому на голову, выругался. Затем повернулся — само медоточие — к Олегу Иванычу и, вытащив из роскошного кошеля на поясе маленькую серебряную монету, акче, бросил ее в пыль. После чего уселся в носилки, на прощание наградив Олег Иваныча широкой гнилозубой улыбкой.

Иван, подняв монету с земли, протянул ее Олегу:

— Это твоя, друже… — Тут же поклонился подошедшему хозяину, Гасану аль-Магриби.

Магрибинец покровительственно похлопал Олег Иваныча по плечу. Сказал что-то…

— Уважаемый Гасан-эфенди, да продлит Аллах его годы, сказал, что ты достойный воин! — перевел Иван.

Олег Иваныч с достоинством поклонился.

Аль-Магриби продолжил:

— Уважаемый Гасан-эфенди, да продлит Аллах… Тьфу… Короче, Олежа. Тебе выпала великая честь сопровождать хозяина во дворец. Не носильщиком. Охранником. Хозяин назвал тебя — Ялныз Эфе — храбрец-одиночка. Немногие удостаиваются такого прозвища. Рад за тебя! — Иван подмигнул и снова склонился перед Гасаном аль-Магриби, почтительно сложив на груди руки.

Дворец султана, снаружи довольно красивый, изнутри оказался темным и неуютным даже. Несмотря на украшенные золотом двери из светлого орехового дерева, на обитые сверкающей желтой парчой стены, на горящие серебряные светильники, на занавеси синего бархата. На полу, покрытом длинным красно-желтым ковром, перед закрытыми дверями дивана — комнаты для государственных собраний — с обнаженными кривыми саблями на плечах стояла стража — янычары в блестящих кольчугах, с маленькими круглыми щитами в руках. Янычары — султанская гвардия из христианских юношей, отобранных от родителей, воспитанных в истинной вере и в преданности султану. Подобно верным псам, денно и нощно стерегли покой своего владыки — жестокого султана Мехмеда, прозванного Фатихом-завоевателем.

Напротив янычар, в прилегающем к коридору открытом помещении для стражи, коротали время охранники приглашенных на совещание визирей. В том числе Олег Иваныч. В кольчуге. В атласных синих шальварах. Алый плащ с плеча. На ногах крепкие чарыки из сыромятной кожи. Эфес длинной сабли приятно холодил руку.

Нет, Олег Иваныч по-прежнему оставался невольником. Но теперь уже — военным слугой Гасана-эфенди, типа русских боевых холопов.

Почему магрибинец доверился первому встречному? Да потому же, почему несколько лет назад доверился Олегу Иванычу игумен Вежищской обители Феофилакт, будущий Феофил-владыко. Никто был тогда Олег Иваныч, и звали его никак. Потому всем был Феофилакту обязан, во всем зависел. А значит, предан был, аки пес. Точно так же и аль-Магриби думал. И не только он. Сам султан Мехмед Фатих, да продлит Аллах его годы!

Все эти истории о бывших рабах, достигнувших высших должностей в Империи Османлы, — вовсе не досужие россказни. Именно такие люди — из грязи в князи вознесенные Аллаха и султана волею — и есть самые верные. Потому что зависят полностью от того, кто вознес их. Конечно, с течением времени чувство благодарности и признательности исчезает неизвестно куда. Возникает тайное желание встать на место хозяина… И очень часто такие желания исполняются. Надо только быть энергичным, коварным, жестоким. Чем коварнее, тем лучше. Потому как хозяин тоже не дурак — и подобные мысли слуг своих враз просекает. Ну а тогда — смерть. И дай боже, чтоб в бою иль от кинжала, от яда. Куда хуже, если казнить будут: сдерут с живого кожу, сварят в кипятке, посадят на кол. Поэтому вовремя тему просечь нужно. О том, что тот, кто тебя возвысил, знает о том, что ты… Ну, и так далее. Высокая политика, в общем. Из тех, что на крови, предательстве и лжи делаются.

Предавшийся размышлениям Олег Иваныч почувствовал вдруг, как кто-то настойчиво тянет его за рукав. Оглянулся — смуглый мальчишка-слуга. Рожица холеная, хитрая, на пальцах перстни.

— Ты — тот, кого называют Ялныз Эфе?

Олег Иваныч кивнул, вспомнив свое новое прозвище.

— Идти! Надо!

По коридору — приглушенные ковром шаги. В комнату охраны заглянул Гасан-эфенди, в длинной золоченой накидке-джаббе и всегдашнем белом тюрбане.

Олег Иваныч поклонился.

Мальчишка о чем-то быстро заговорил с магрибинцем, то и дело закатывая глаза к потолку. Выслушав его, Гасан-эфенди кивнул и, повернувшись к Олегу, произнес несколько простых слов: «идти», «помогать», «дворцовая стража», «утром — здесь».

Олег Иваныч кивнул. Понял, мол. Уж эти-то слова он знал, спасибо Ивану. Или, как его теперь, Ягану-аге.

Из комнаты для заседаний выходили и другие сановники-нишанджи, давая указания охране. Видно, либо заседание продлится до утра, либо будет иметь место пир с обильными возлияниями. В общем-то мусульмане вина не пьют, Коран запрещает. Однако тот же Гасан-эфенди ведь имел, черт, тайный винный погребок, иногда изрядно прикладывался — от слуг ничего не утаишь, как ни пытайся. Так почему б и султану не усладиться с верными визирями дивана? И совсем не обязательно вином, можно и кальянчиком обкуриться до белых чертиков. Олег Иваныч как-то попробовал — Яган-ага угостил по дружбе — крыша враз улетела, не хуже, как с водки!

Вообще он понемногу привыкал к своей новой жизни. Не то чтоб она ему сильно нравилось, а просто пока выхода иного не было. Нет уж, вовсе не собирался Олег Иваныч принимать ислам, делать карьеру на султанской службе и заводить гарем! Хотя никого в том не разубеждал — ни Ивана, ни Гасана-эфенди, ни прочих. К чему разубеждать-то? Чтоб на каменоломни сослали во Фракию, в Румелию по-здешнему? Нет уж. Пусть лучше видят в нем нового человека из магрибского клана Гасана-эфенди. Здорового беспринципного карьериста. Главное сейчас — выиграть время. А уж затем — бежать! Олег уже знал — куда. С инспекцией Гасана-эфенди проехаться по дальним вилайетам, граничащим с болгарскими, или мустьянскими, или валашскими землями. Помнил, что где-то здесь они, недалеко. Рассказывал как-то Гришаня о валашском воеводе Владе Цепеше, по прозвищу Дракула. Именно с турками воевал Дракула-колосажатель. Даже, кажется, при этом же султане Мехмеде. Значит, не так и далеко Валахия. А потом и до Польши с Литвой рукою подать. А уж там-то дорожки знакомые. Ох, Новгород, Господин Великий! Красивы твои храмы, белоснежны стены, велик, величав Волхов!

Хотя и Стамбул-Константинополь — городишко не из последних. Олег Иваныч даже как-то привязался к шумному яркому мегаполису, привольно раскинувшемуся на берегах Босфора, между Востоком и Западом. Нет, вернее, так: и на Востоке, и на Западе. И в Европе, под сенью неприступных башен Румелихисары, и в Азии, прикрываемый Анадолухисары-крепостью. А залив Халич — византийский Золотой Рог? С его искрящимися, нежно-палевыми водами. Древние византийские стены. Мосты. Районы Пера и Галата — с болгарами, армянами, греками, генуэзцами, французами — кто там только не жил! В общем, ежели повелителю правоверных султану Мехмеду Фатиху, да продлит Аллах его дни, придет в буйную голову начать борьбу с комополитизмом — Перу и Галату следует выжечь дотла. Правда, тогда не будет у Империи Османов ни ремесленников, ни торговцев. Да и полководцев, и ученых, и сановников тоже не будет. Что, те — турки, что ли? Как бы не так. Называют себя, правда, лояльно — «османлы», но на самом деле… Ну, типа, как в Штатах, там тоже одна нация — «американцы». Нет, никогда не будет Мехмед, знающий несколько языков, математику, астрономию, философию, подобной дуростью заниматься. Тем более сын его, Баязид, считающий самыми полезными в государстве людьми ученых, поэтов, мистиков… ну, а самыми вредными — военных, кровопроливателей проклятых. Этот Баязид, по слухам, весьма глубокомысленный юноша…

Эх… Олег Иваныч покачал головой, следуя за юным слугой по извилистым коридорам дворца. Сколько же еще дел предстоит в Новгороде! И ведь, право дело, свадьба скоро! Его личная, между прочим, свадьба. С Софьей. Краса-боярыня, да ведь и умна! Латынь, немецкий, экономику знает. Эх… Грустно стало вдруг Олегу Иванычу в роскошном султанском мире. Грустно и одиноко. Где-то сейчас Гришаня? Вот еще одна проблема — с отроком. Совсем не собирался Олег Иваныч один деру давать. Нет! Обязательно нужно разыскать Гришу. Тем более что подобные возможности, даст бог, похоже, скоро появятся. И тогда…

— Пришли, эфенди! — Мальчишка кивнул на узкую дверь и растворился в темных, выстланных мягкими коврами, коридорах.

Олег Иваныч толкнул дверь, вошел.

Комната представляла собой нечто среднее между офисом и средней руки борделем. Покрытый зеленым бархатом стол с чернильным прибором и перьями, забранные тяжелыми портьерами стены. Низкая широкая тахта, обитая лиловым шелком. По углам — бронзовые курительницы с благовониями. Пахло чем-то сладким, возбуждающим, манящим. В золоченой клетке, подвешенной над столом, пересвистывались пестрые птицы. В комнате никого не было.

Олег Иваныч осмотрел курительницы, щелкнул пальцами по позолоченным прутьям клетки и уселся на тахту, вытянув ноги. Кому-то он был зачем-то нужен? Подождем…

Скрипнула дверь. Вошел давешний проводник-мальчишка, остановился в дверях, зачем-то выглянул в коридор и, приложив палец к губам, схватил Олега Иваныча за руку: «Идем!»

Снова коридоры — темные, кривые, запутанные. Несколько раз останавливались, кого-то пропускали, от кого-то таились. Свернули, поднялись вверх по узенькой лестнице, еще чуть-чуть прошли, остановились перед свисающим с потолка до пола тяжелым покрывалом.

Проводник скрылся за покрывалом. Пахнуло жаркой сыростью и сладким запахом благовоний. Баня у них там, что ли? Или тайная опиекурильня? Хотя почему тайная?

И тут же высунулась из-за покрывала тонкая детская рука — тот же пацан, уже почему-то полуголый, снова схватил Олега Иваныча за руку. Потащил куда-то…

Неожиданно просторное помещение, куда они вошли, заполнено паром, идущим от небольшого бассейна. Жаровни вокруг бассейна курились сладким синевато-зеленым дымом. Окон не было, но ярко горели светильники — штук восемь-десять. Пол устлан коврами. Рядом с бассейном — низкое ложе, убранное золотистой парчой. На ложе, подложив под голову руку, в одной лишь набедренной повязке возлежал жирнющий толстяк с нездоровой кожей, давешний Олегов знакомец Ыскиляр-каны, главный султанский евнух. Двое мальчиков с накрашенными губами старательно чесали толстяку пятки, а стоявший у изголовья проводник помахивал веером из павлиньих перьев. Черт знает что!

Увидев Олега Иваныча, Ыскиляр-каны залучился самой сладкой улыбкой. Перекатываясь жиром, уселся на ложе, гостеприимно кивнул на место рядом с собой.

Олег Иваныч сел. Отхлебнул шербету из золоченой чашки, по знаку евнуха мгновенно принесенной кем-то из мальчиков. Толстяк довольно закивал, зыркнул на мальчиков — те дисциплинированно испарились, как и не было. Ыскиляр-каны проводил их глазами и, томно вздохнув, придвинулся ближе к гостю. И вдруг положил тому руку на колено и потянулся толстыми губами к губам Олега Иваныча, да так, что тот еле отделался от столь страстного поцелуя. Впрочем, евнух тут же повторил атаку.

Олегу Иванычу даже не было особо противно, скорее — смешно. Впервые в жизни его снимали, как гулящую девку. И кто? Страшный кастрированный толстяк! Треснуть, что ли, ему по кумполу? Хоть вон той серебряной плевательницей… или курительницей…

Ыскиляр-каны с неожиданной прытью спрыгнул с ложа и принялся танцевать, что-то гнусаво напевая и виляя толстыми бедрами. По мнению коварного соблазнителя, этот зажигательно-сексуальный танец уж непременно должен произвести большое впечатление на строящего из себя полнейшую невинность гостя. Тот, правда, уже в открытую ржал — ну не мог удержаться, зрелище было то еще! Особенно — окончание танца, когда, томно подняв глаза к потолку, толстяк не лишенным изящества жестом скинул с бедер повязку и повернулся к Олегу Иванычу жирной необъятной задницей… Которую так хотелось хорошенько пнуть. Что Олег Иваныч и сделал.

Взвизгнув, главный евнух султанского гарема, уважаемый Ыскиляр-каны, завалился прямо в бассейн, подняв тучу брызг.

Надо думать, утонуть он не успеет. Чертов хор мальчиков-зайчиков наверняка отирается где-то поблизости. Вот пусть и вытаскивают своего хозяина, а Олегу Иванычу, пожалуй, пора отсюда!

Иван, Яган-ага, услыхав рассказ, смеялся до слез. Потом посерьезнел:

— Страшного врага ты нажил себе, Олег! Хранитель гарема Ыскиляр-каны вхож к султану. Многие ищут его дружбы. И… многие находят. Понимаешь теперь, каким способом, да?

М-да. Надо, по возможности, держаться от султанского двора подальше.

А не получилось подальше. Хозяин, Гасан-эфенди, повсюду таскал за собой своего нового телохранителя. Видно, лестно было. Слухи о победе над зинджем Эфрузом, интимным другом любвеобильного евнуха Ыскиляра-каны, распространились по Стамбулу быстро. Многие даже специально приходили к усадьбе магрибинца в Ускюдаре взглянуть на Ялныза Эфе — одинокого храбреца.

А «одинокий храбрец» тосковал. Не получалось пока разузнать о Гришане, даже подать о себе весточку в Новгород через какого-нибудь европейского купца не получалось. Нет, были у Ивана знакомые итальянцы, греки, евреи. Только вот на север никто из них ехать не собирался — ни в Венгрию, ни в Валахию, ни тем более в Польшу. Уж слишком опасно. В Валашской-то земле, по заведенной воеводой Владом традиции, сначала на кол посадят, а уж потом слушать будут.

Так и шли дни. Тягуче, уныло, скучно. Дом — султанский дворец — дом. Даже с инспекцией аль-Магриби никуда не ездил, не говоря уж о том, чтоб на войну какую собраться. То ли вообще войн не было, то ли не те это были войны, в которых важному нишанджи поучаствовать не стыдно.

Пару раз Олег Иваныч сталкивался во дворце с Ыскиляром-каны. Евнух лишь плевался да шипел, словно змею увидел. Впрочем, никаких пакостей не делал — и на том спасибо. Прошло уже недели полторы с той самой встречи в бассейне, когда Олег Иваныч вновь заступил в ночной караул — Гасан-эфенди был приглашен на ночное заседание дивана. Заниматься важными государственными делами, надо полагать. Под жаркое из баранины, гашиш с опиумом да танцы живота, исполняемые специально обученными арабскими невольницами.

Душных, наводящих тоску коридоров на этот раз, слава Богу, не было. Телохранители прибывших сановников прохаживались в саду, занимавшем большую часть внутреннего двора. Апельсиновые деревья, стройные кипарисы, оливы, тщательно подстриженные кусты, посыпанные нежным белым песком дорожки, обширный пруд, беседки с позолоченными крышами. И тишина. Полнейшая. Говорили, что в этом саду, в одной из беседок — никто не знал, в какой, — любил читать арабские стихи наследник, принц Баязид. Потому — никакого вертепства в саду не допускалось. Охранникам строго-настрого приказано следить за своими хозяевами — мало ли, в сад подышать выйдут, так чтоб не шумели, — а буде понадобится, тихонько уводить их домой, пользуясь гостевыми носилками.

В числе других охранников, Олег Иваныч прохаживался взад-вперед вдоль северной стены дворца — уходить дальше в сад не разрешалось — и думал. Все о том же. О Софье, о побеге, допрежь которого необходимо разыскать Гришу, в чем давно обещался помочь Иван… нет, теперь уже точно — с недавних пор правоверный мусульманин Яган-ага. Яган уже не таскал носилки — по протекции Гасана-эфенди назначен офицером в артиллерийский полк, где и проявлял свои способности. Потихоньку сбывались мечты бывшего рязанского холопа.

Не всем невольникам так везет, как Ивану-Ягану или, скажем, Олегу Иванычу. Можно и в каменоломни угодить, и к какому-нибудь бедняку-ремесленнику. Вот уж хуже нет, как к бедняку попасть — и кормить толком не будет, и работать заставит на износ, до седьмого пота. Такие хозяева за полгода немногих своих рабов до смерти доводили, потом снова на рынок шли, торговались до седьмого пота, выгадывали, кто подешевле. Так и Гришаня мог попасть, несмотря на ум свой да ученость. Языка-то турецкого не знает, впрочем, по-тюркски тут только анатолийские пастухи болтали, кто поважнее — больше на арабском и даже греческом. В общем, смесь какая-то получалась, только знатным людям понятная. А знает Гриша греческий? Кажется, нет. Латынь только да немецкий. Ни то ни другое здесь не катит. Тем более — уж арабского точно не знает. Вот и попадет к какому-нибудь бедняку-скареду. Или, того хуже, к извращенцу типа Ыскиляра-каны. Что ж тянет, Иван-то? Мало, что ль, у него знакомых на невольничьем рынке? Друг, называется. Надо поторопить бы.

Закутанная в легкую накидку — елдирме — скользнула меж апельсиновыми деревьями изящная женская тень. Видение в шелковом светло-зеленом халате-энтари. Из-под чадры — чаршафа — выбивались темные пряди. Набрав из фонтана воды в серебряный высокий кувшин, обернулась — понятно, на чужих мужиков взглянуть хоть одним глазом — и то дело. Вообще-то не должно быть сегодня в саду никаких женщин. Видно, старшая султанская жена дала промашку — послала, как обычно, за свежей водичкой. Не посмотрела, кто там, в саду, шляется. А одна из младших жен — судя по фигурке, соблазнительные обводы которой отнюдь не скрывали полупрозрачные одеяния, это именно младшая жена — так и смотрела, так и смотрела. Уж больно долго воду в кувшин набирала. Вон, уж через край льется, вода-то, а она все стоит, пялится. На мужиков, да не на всех!

Олег Иваныч мог бы поклясться, что прекрасная пэри смотрела только на него. И поворот головы, и — точно-точно! — блеск глаз под невесомым чаршафом… Набрав наконец воды, пэри, покачивая бедрами, нарочно прошла мимо мужиков, хоть ко дворцу-то был и более прямой путь. Ужо, нагорит ей от старшей жены, ежели проведает та. Или от евнуха — толстого развратника Ыскиляра-каны. Олег Иваныч услышал шуршание шелка…

— Пан Олег?

Кто это прошептал-то? Неужели…

Ну, точно! Прекрасная пэри с серебряным кувшином.

— У стены беседка. Жди. Осторожен будь.

Захлопнулась резная дверца. Олег Иваныч незаметно осмотрел других охранников — слышал ли кто разговор? Нет, не должны бы. Слишком далеко, да и голос пэри был тих, как шепот песка.

Он выждал время. Незаметно нырнул в кусты жимолости. Никто и не заподозрил ничего. Только вышедший к фонтану мальчик с накрашенными губами бросил на мощную фигуру Олега Иваныча быстрый взгляд. И сразу же отвернулся, ушел.

Олег Иваныч, таясь, обогнул олеандры. Вот и беседка. Тишина. Никого вокруг. Лишь ветер лениво шевелит листьями.

В беседке стояла низенькая широкая скамейка из крепкого бука, покрытая стеганой ватной накидкой с вытканными серебряными нитками цветами. По поддерживающим крышу столбам, по самой крыше вилась изящная вязь арабесок. Журчал ручей. Пахло мятой и апельсинами.

Она появилась неслышно, словно видение. Молча села рядом, сбросила на пол чаршаф. Точеное, словно из белого мрамора, лицо. Вьющиеся темные волосы. Глаза серыми искрами…

— Пани Гурджина! — ахнул Олег Иваныч.

— Вижу, узнал.

Еще бы не узнать! Пылкая польская красавица Гурджина Злевска, по слухам, любовница самого короля Казимира. Город Троки в Литве. Неудачное новгородское посольство. Дуэль со шляхтичем Кшиштофом Ольшанским — хорошим парнем оказался потом шляхтич. И романтическое знакомство с Гурджиной, закончившееся свиданием в ее спальне… Олег Иваныч не считал тогда, что так уж виноват перед Софьей — даже и помолвлен тогда не был. И насчет Гурджины не планировал никаких отношений. Но вот — неожиданно встретил ее здесь, во дворце султана Мехмеда! Как? Откуда?

Не надо было и спрашивать. Гурджине хотелось выговориться. Невеселая, в общем-то, история. Обычная, в общем-то. Ссора с престарелым монархом. Южный городок Каменец недалеко от Днестра — спорный меж Литвой и Польшей. Молодой любовник и постылый муж, старый пан Злевский. Романтический побег на неоседланной лошади… И татарский аркан как завершение сцены. Затем понятно: рынок в Крыму, Стамбул, сераль султана.

Наложница. Красивая полька некоторое время пользовалась благосклонностью султана — что вызывало жуткую ненависть остальных жен, числом около трехсот. Правда, ненависть была недолгой: через какое-то время султан переключился на молодую сирийку. Теперь уже ненавидели ее. И, странное дело, Гурджина тоже испытывала к юной сопернице далеко не самые лучшие чувства. Так и жила — на положении прислуги — всеми забытая, никому не нужная, под пристальным надзором евнухов. Попробуй заведи с кем какие шашни — вмиг головенку отрубят! Пустая, никому не нужная жизнь…

Пани Гурджина вдруг бросилась на грудь Олегу и горько заплакала. Олег Иваныч не знал, что и делать. Принялся утешать, произносить какие-то успокаивающие слова, гладить… Ласки довольно быстро перешли в бурные поцелуи. Пани Гурджина была женщиной пылкой, к тому же истосковавшейся. Да и Олег Иваныч — мужчина не старый. Гурджина скинула все свои невесомые одежды — елдирме и энтари, оставшись в одних прозрачных шальварах. Она похудела с момента их последней встречи, но грудь была по-прежнему высока и сейчас вздымалась в порыве возникшей страсти. В пупок было вставлено украшение — небольшое золотое кольцо с изумрудом.

— Давай же, давай! — со стоном шептала полька. — Может, то последнее, что мне осталось.

Не в силах больше сдерживаться, Олег Иваныч стащил с Гурджины шальвары…

А потом все, как в дурном сне. Сцена номер два: те же и муж. Вернее, его доверенное лицо — Ыскиляр-каны, главный евнух гарема. За его спиной — целая когорта воинов дворцовой стражи и — где-то рядом — злорадная детская рожица с накрашенными губами…

Олег Иваныч не успел даже саблю схватить, как был связан и брошен в подземную тюрьму. С неверной султанской наложницей — он успел увидеть — обошлись довольно тактично: никто и грубого слова не сказал. Ну, может, потом накажут? Только не хотелось бы, чтоб сильно…

Ну, попал кур в ощип! Все беды от баб. Правда, что греха таить, не очень и раскаивался Олег Иваныч, прямо скажем, не очень. Ну не чувствовал себя виноватым перед его султанским величеством, ну ни капли! Плевал Олег Иваныч на султана с высокой башни! С Румелихисары или там с Анадолухисары, которая повыше!

Вот перед Софьей немножко стыдно было, да и то, честно говоря, не очень. Ну, явно нуждалась несчастная женщина в утешении. Вот он и утешил, как смог…

Глава 4

Новгород — Стамбул — Эгейское море

Сентябрь — октябрь 1472 г.

Гляну на море —

В памяти лодка.

Гляну на дерево —

В памяти облако.

Ну, а если я гляну на пристань?

Октай Рифат

В узкие окна закат

Красного золота бросил.

Выступил сумрачный ряд

Тел, наклоненных у весел.

В. Брюсов. Гребцы триремы

Пролетело короткое новгородское лето. Вот уж и Новый год пришел, сентябрь месяц, на который венчание назначено — Олега Иваныча с боярыней Софьей. Осень еще не успела вступить в свои права — совсем по-летнему светило-жарило солнце.

Из церкви Николая Чудотворца на Нутной улице вышла девчонка. Посмотрела вокруг серыми глазищами, платок с головы сняла, на плечи накинула. Ветер живо волосы разметал — черные, как вороново крыло. Невесела была девица-краса, по щекам слезы дорожки проложили.

— Не горюй, Ульянка, — догнала ее вышедшая из той же церкви женщина — крупная, дородная, про каких говорят — бой-баба. — Найдется твой Гриша, обязательно найдется! Молись только.

— Так уж я молюсь, тетя Настена. Да вот толку пока…

— Не плачь, что ты! Вон, пойдем лучше калик послушаем.

По Нутной улице в направлении Славны, звеня бубенцами, шли слепцы с одноглазым поводырем. По пути останавливались, обычно у какой-нибудь церкви, заводили песни: длинные, унылые, жалостливые. Особой популярностью пользовались две темы: о «злых татаровях» и «о пожаре московском». Первую слушали с ненавистью, вторую — сочувственно, но все ж с небольшой долей злорадства, типа, так вам, московитам, и надо. За спесь вашу, за гонор, за подлости.

У церкви Николая Чудотворца калики затянули про «злых татаровей»:

Как пожгли поганые славен Алексин-град,

Полегли все, не осталося

Ни старца, ни воина,

Ни дщери, ни отрока…

Ульянка и Настена встали средь окружившей слепцов толпы. Слушали… Потом полезли за мелкой монетой. Бросали слепцам, те кланялись. Один из слепцов уж очень знакомым показался Ульянке. Подошла ближе, взглянула пристально… Ну, точно — Нифонтий! Подмастерье из мастерской ее покойного батюшки, вощанника Петра. А может, не он. Похож просто. Ульянка схватила слепого за руку:

— Нифонтий, ты ли?

Тот вздрогнул, повернул к девчонке лицо с черной повязкой на месте глаз:

— Ульянка… Вощанника Петра дочь…

Отошли в сторону, поговорить. Так и узнала Ульянка о встрече слепцов с Гришаней под Алексином, о том, как пожгли город татары, никого не осталось.

— Совсем-совсем никого? Может, и спасся кто?

— Может, и спасся. Только тех, кто спасся, татары сразу похватали — и в рабство. Так что ежели спасся твой Гриша — так, не иначе, у татар он.

— У татар… — Ульянка вздохнула.

— Ну и что же, что у татар? — встряла Настена. — Их всяко выкупить можно — и Гришу, и Олега Иваныча. Только знать бы точно… Вот что. Скажи-ка, Нифонтий, а как бы вызнать, в полоне наши аль нет?

Нифонтий почесал бороденку. Криком подозвал одноглазого поводыря, пошептался с ним о чем-то…

— Говорят, Аксай-бек под Алексином большой полон взял, — отпустив проводника, сообщил Нифонтий. — Человек он у татар не последний. Кроме Аксай-бека, еще были отряды Каюм-хана и Адыгея-мурзы. Это — кто поважнее, ну а всякой шушеры татарской — без числа. Впрочем, шушера все одно полонянников в общий счет предъявить должна, для дележу справедливого.

Настена вздохнула:

— Как ты сказал-то, Нифонтий? Кабум-кан? Тьфу, не запомним имен их богомерзких… Ульянка, сбегай-ка домой за писалом да берестою.

— Да зачем же бегать, тетя Настена? Нешто не запомнить? Аксай-бек, Каюм-хан и Адыгей-мурза. Проще простого. Только одни мы ничего не вызнаем. Идем-ка к Софье-боярыне!

— Ой! Вот так и запросто — к боярыне? Чай, не званы.

— Пошли, пошли… Уж она обрадуется! И что делать — сообразит, подскажет.

— Ну ладно, пойдем. Только я к боярыне заходить не буду, на улице постою, у ограды.

…К концу месяца боярыня Софья получила первые известия через знакомых поволжских купцов. По всем приметам — здоровый светлобородый мужчина с родинкой на щеке и синеглазый отрок — оказались в полоне Аксай-бека. Ни у Каюм-хана, ни у Адыгея-мурзы людей с подобными приметами не было. А отрок и мужчина с родинкой были сразу же уведены в Кафу на продажу торговым представителем бека Аттамиром-мирзой.

— Так что ищите своих родичей в Константинополе, — тряхнул крашенной охрой бородой купец. — Из Кафы туда — прямая дорога. Если живы — выкупите. Но деньги готовьте немалые!

— Да что деньги… Уверенности нет, вот что худо. Кабы наверняка знать, что они там. А то ведь Константинополь — не близкий свет.

— Что ж… И то узнать можно. Только не сразу. — Купец бросил хитрый взгляд.

Боярыня вытащила из калиты золотой рейнский гульден, мгновенно исчезнувший в складках халата торговца.

— За скорые вести получишь столько же. Только смотри не обмани, для тебя же хуже будет.

— Что ты, любезная госпожа! Испокон веков мы, Кабеевы, в Новгороде торговали честно и славно. И отец мой, и дед, и…

— Короче, жду вестей! — оборвала боярыня. — И чем скорее — тем лучше… И дороже!

Дороже — это хорошо… Был у купца в Кафе давний знакомец, Хамид аль-Гариб, купец из Леванта… Только жив ли, старый бродяга? Если жив — дело сладится.

Сев в возок, Софья велела ехать с Торга домой, на Прусскую. Рысью понеслись холеные кони, колеса запрыгали на стыках дубовых уличных плашек. Прямо в глаза боярыне сверкнуло, отразившись в куполе Софийского храма, солнце. Прямо в глаза, полные слез и боли.

Подземная тюрьма султана представляла собой глубокую земляную яму, накрытую круглой крышкой из крепких толстых досок. В середине крышки небольшое отверстие, через которое раз в день или два опускали вниз сухари и воду. Сквозь это отверстие и проникал в яму тусклый далекий свет. Вокруг страшная вонь, от которой у Олега Иваныча сперва даже сперло дыхание. Но потом ничего, привык и не обращал больше внимания. Соседи по несчастью были разными. Полуголые, буйные, заросшие волосами дервиши, время от времени бросающиеся в неосторожно приблизившихся к отверстию в крышке стражников калом. Тихие, забитые крестьяне, брошенные сюда за неуплату налогов. Армянские купцы, чем-то не угодившие султану. Старик-еврей, вся вина которого заключалась в кредитовании одного из османлы-бейлербеев, который, по здравому размышлению, решил сгноить старика в тюрьме и не платить никаких долгов. Два рыночных вора-карманника — молодые парни, и в тюрьме не потерявшие присутствия духа и бесшабашной веселости. Олегу Иванычу они нравились больше других, жаль, язык он почти не знал, а то бы тоже посмеялся над историями, которые в изобилии рассказывал один из воров. Судя по тому, как ржал его напарник, истории очень смешные. Настолько, что даже на губах старика-еврея появлялась иногда слабая улыбка. Хихикали и купцы, и крестьяне. Только дервиши были заняты более важным делом — молились и выли. Ужас, до чего достал этот вой! Дать им всем по башке, что ли?

Впрочем, не так уж и долго Олег Иваныч наслаждался их обществом. Не прошло и недели, как стражники кинули вниз веревку и громко выкрикнули:

— Ялныз Эфе!

Олег Иваныч подошел к веревке, поплевал на руки…

— Ялныз Эфе! — услышал он вдруг восхищенный шепот, видно, слава о его победе над задавакой Эфрузом разнеслась не только по одному Ускюдару.

Олег Иваныч обернулся — шептал один из парней-воров, — подмигнул и ловко вскарабкался вверх по веревке.

Наверху ему надели на шею и руки тяжелое деревянное ярмо и толкнули в спину — иди, мол. Судя по палящему солнцу, время было — к обеду. Его вывели за окружавшую земляную яму стену, усадили в арбу. Повезли куда-то по городу. По кривым и горбатым улочкам, вдоль глухих оград и белокаменных античных портиков.

Синело над городом высокое безоблачное небо, теплый ветер приносил с Босфора соленую морскую взвесь, где-то впереди, за кирпичными строениями, в окружении минаретов величественно возвышался древний православный храм Святой Софии, построенный когда-то по приказу великого императора Юстиниана, а ныне превращенный в мечеть Айя София. Улочки становились шире, но и народу заметно прибавилось — идущие впереди воины расчищали путь копьями.

Не нравилась Олегу Иванычу эдакая забота. И арба эта не нравилась, и ярмо. Он бы предпочел сам путешествовать, пешком, безо всяких украшений на шее. Интересно, куда и зачем его везут? Ну, насчет «куда» — пес его знает, да и не особенно сейчас важно. А вот насчет «зачем»… Наверняка не за тем, чтобы торжественно вручить орден Дружбы или золотую звезду Героя Социалистического Труда.

Впереди посветлело, и, свернув меж двумя раскидистыми олеандрами, арба в окружении вооруженных копьями янычар выехала на небольшую площадь. Слева возвышалась башня из светло-серого кирпича, справа — приземистое здание, похожее на провинциальный железнодорожный вокзал в каких-нибудь провинциальных городках: грязно-желтое, с зубцами, выступами и красной черепичной крышей. Между башней и зданием находился деревянный помост, вокруг которого с явным нетерпением толпились многочисленные зеваки. И зачем они все здесь собрались? Уж, конечно, не на концерт группы «Король и Шут»!

Нехорошее предчувствие закралось вдруг в душу Олега Иваныча. Впрочем, нельзя сказать, что вдруг. Давно, давно закралось. В принципе, Олег чего-то такого и ждал. Правда, не думал, что так скоро…

На помосте перед кучкой прибывших до Олега товарищей по несчастью прохаживался здоровенный детина в черном платье и такого же цвета чалме, с устрашающего вида саблей в руках. Время от времени детина посматривал в толпу и размахивал саблей — толпа ревела от восторга.

Ишь, шпагоглотатель-самоучка!

С Олега Иваныча, как и со всех взошедших на помост до него, наконец сняли ярмо. Поистине — добрые люди! Руки, правда, связать не забыли, даже ноги зачем-то спутали, так, чтоб лишь чуть-чуть можно было передвигаться.

Из похожего на провинциальный вокзал дома степенно вышли трое старцев с самими гнусными лицами. Олег Иваныч, увидя их, даже развеселился: совсем как знаменитые сталинские «тройки» — районный прокурор, начальник местного отдела НКВД и первый секретарь райкома партии. Пламенный привет партийным товарищам от врагов народа!

Старички махнули рукой палачу.

Тот схватил ближайшую жертву, шмякнул на специально приготовленную колоду… Вжжж!!! Взмахнул саблей… Головенка по помосту покатилась, подпрыгивая, обдавая скопившихся перед эшафотом людей кровавыми брызгами. Те и рады, вот уроды-то!

Скоро и Олега Иваныча очередь!

Вообще-то в такие минуты полагается думать о главном. О том самом важном, что ты совершил в жизни. О том, чего совершить не успел, и, если бы не… Ни о чем таком не думал Олег Иваныч. Смех его разбирал, спасу нет! Понимал, что всю картину казни портит, а ничего с собой поделать не мог — пробило на хохот, словно тринадцатилетнего подростка после хорошего косяка «дури». От смеха аж закашлялся, сердечный.

Сам палач подошел, по спине похлопал — не задохнись, мол, раньше времени.

Олег Иваныч его даже поблагодарил, спасибо, мол, большое, славный работник сабли. А что, уже моя очередь подошла, да? Неужели никто больше передо мною не занимал? Нет, да? Ах, жаль, жаль, а то б я уступил, конечно, как вежливый человек… Мужчина! Вы, вы, который в красной рубахе! Хотите — вас вперед пропущу? Не хотите? Ну, как хотите… Молодой человек, куда тут у вас голову обычно кладут? А последнее желание, часом, не выполняете? Не понимаешь меня? Жаль. Очень жаль. Вот ведь судьба — перед смертью и поговорить не с кем!

Вздохнув, Олег Иваныч положил голову на плаху. Мыслей никаких не было. Кроме одной: ежели приделать вон тому угрюмому старикану длинный деревянный нос, то он станет здорово похож на Буратино.

Кто-то затопал по ведущей на помост лестнице. Подбежал к старикам, зашептал что-то… Те переглянулись, махнули палачу. Заминка какая-то вышла. Олега Иваныча осторожно подняли с плахи, поставили на ноги.

Ну, что еще-то им надо? Прощальную речь? Ой, а эти-то… Товарищи по несчастью… Заулыбались-то как, курвы. То — так ни одной реакции на шутки Олега Иваныча, а то — разулыбались, словно крокодилы.

Один из старичков подошел к краю помоста и поднял руку. Дождавшись полной тишины, старичок поправил на голове огромную чалму и каркающим голосом произнес краткую речь, из которой Олег Иваныч понял только одно слово — «галеры». Ну, об остальном можно и так догадаться. Великой милостью Аллаха султан и повелитель правоверных Мехмед, как там его, решил в честь славной победы над неверными заменить страшным государственным преступникам смертную казнь ссылкой на галеры. В принципе, та же смерть, только более мучительная и медленная. Однако и на галерах может появиться шанс! Поэтому следовало благодарить судьбу в лице султана. Что и делали сейчас остальные преступники под рев толпы.

По поводу толпы непонятно было, рада она или, наоборот, разочарована. Скорее, последнее — по здравому размышлению решил Олег Иваныч, сходя с эшафота. Особенно жаль ему почему-то было палача. Видно сразу — человек профессионал, можно даже сказать, певец своего дела, не какой-нибудь халтурщик, только и бывающий рад избавиться от работы. Как он огорчился, этот славный парень с саблей, чуть не до слез. Что ж, у каждого в жизни бывают огорчения. Вот и у Олега Иваныча… Галера — тоже вовсе не фунт изюма.

Да, галера — не фунт изюма. Олег Иваныч понял это сразу, как только переступил качающийся борт судна. «Йылдырым» — «Молния» — так оно называлось, было изящным быстроходным кораблем, узким и длинным. Кроме весел, галера имела и косые паруса, укрепленные на двух высоких мачтах, на третьей мачте болтался зеленый флаг с полумесяцем — боевой штандарт османского флота. Под палубой в виде свода находился трюм, в котором размещались запасы воды, провизии и пороха с ядрами для всех пяти пушек. Выше палубы, от бака до кормы, прямо по середине корпуса шел специальный помост, называемый куршеей. По обеим сторонам куршеи, вдоль бортов, располагались скамейки для гребцов и брусья, куда гребцы упирали ноги. Валки длинных (до пятнадцати метров) весел для равновесия наполнялись свинцом. К валкам крепились скобы для гребцов, на «Йылдырыме» их было по пять на весло. Весла крепились уключинами к продольному брусу по выступам бортов. Всего же на галере было сорок весел и около четырехсот человек команды, включая гребцов с надсмотрщиками — комитом и подкомитами, капитана с офицерами и янычар. Да, имелись еще и музыканты, задававшие ритм гребле.

Непростое оказалось дело — быть гребцом на галере. Начало хода комит объявлял свистком — а уж потом не зевай! Не успеешь — получишь не только удар плети надсмотрщика, но еще и сзади веслом так припечатает — мало не покажется! У Олега Иваныча первые дни вся спина представляла собой сплошной синяк, все никак не мог приноровиться — да и как, коли слуха не было? В конце концов, плюнув на музыкантов, стал пристально следить за соседями — делал все, как они. Вроде стало получаться. Хоть и тяжело, спору нет.

После пары рейсов из Стамбула в Измир Олег Иваныч почувствовал себя заправским гребцом. Он уже мог отвлекаться во время гребли на свои мысли, думать, размышлять, предаваться воспоминаниям. О Новгороде, о Софье. Все по-хорошему — были б они уже венчанными мужем и женою! А вскорости сыграли б свадьбу и Гришаня с Ульянкой, отрок давно просил Олега Иваныча быть посаженным отцом. Ничего, все еще, даст бог, будет! Главное — действовать. Вот только как действовать, Олег Иваныч пока не знал. Приглядывался к гребцам — сзади два негра, за ними магрибинцы, впереди, похоже, поляки или литовцы, а еще дальше за ними слышалась иногда и родная русская речь. В основном в виде гнусных ругательств.

Вернувшись из Измира — тоже очень красивый город, бывшая древняя Смирна, — галера ловко вошла в бухту Золотой Рог и ткнулась бортом в причал. Сам капитан Якуб-бей — высокий худой человек, по виду чуть старше Олега, — накинув на плечи роскошный зеленый плащ, покинул корабль в сопровождении офицеров. Разошлась по портовым корчмам и часть матросов с надсмотрщиками. Над палубой, для защиты от зноя или дождя, натянули тент из серой парусины. Гребцы отдыхали прикованными. Кто спал, кто тихо перешептывался, кто молчал, погруженный в свои невеселые думы. Вообще все разговоры между гребцами преследовались, да и набирать шиурму — так называли галерных гребцов — старались из людей различных национальностей, чтобы не сговорились. А конечно, нужно бы постараться сговориться. Мало ли… И напильник бы не помешал…

Вечер выдался штилевым, тихим. Оранжевый шар солнца опускался где-то за фракийскими горами, отражаясь в Мраморном море, гладком, словно пруд. Город успокаивался, готовился ко сну. Становилось все темнее и тише, лишь изредка доносились чьи-то громкие голоса с Галаты да крик ишака с Ускюдара.

Какие-то бедно одетые люди препирались со стражником у причала. Чего-то им надо было, куда-то пройти… Стражник — сын анатолийского пастуха, добродушный ленивый дылда — нехотя отмахивался от наседавших людишек: не положено, мол, кому ни попадя по военным причалам шастать. Те не отступали. И пришедшие, и сам стражник знали, что в конце концов он их пропустит. Еще бы не пропустить — ведь все эти люди были стамбульскими христианами, большей частью православными, и пришли в гавань с одной весьма благородной целью — подкормить несчастных галерников. Принесли с собой пресные просяные лепешки, фрукты, лук с чесноком, даже вареный горох и чечевицу в горшочках. На большее их благотворительности не хватало. По материальным причинам. Но и то было дело! Не так дорога лепешка, как внимание и сочувствие, хотя и лепешка, надо сказать, вовсе не лишняя.

И сам Якуб-бей, капитан «Йылдырыма», и люди поважнее его смотрели на подобную помощь сквозь пальцы. А некоторые из особо экономных даже не кормили шиурму при стоянке в крупных портах — надеялись на благотворительность.

Вот и в этот раз добрые люди уговорили стражника. Подошли к галере, выкрикивая знакомых. Полетели на борт лепешки, овощи, фрукты. Невольники громко благодарили, разговаривали со знакомыми, даже шутили. Нашелся знакомец и Олега Иваныча. Иван, вернее, Яган-ага. До чего обнаглел, аж взобрался на борт, кинув мелкую монету надсмотрщику. Посмотрел на Олега, языком поцокал, потом улыбнулся: дескать, могло бы и хуже быть. Олег Иваныч кивнул, соглашаясь — и правда, могло и хуже… С удовольствием съел изрядный кусок козьего сыра с луком, запил красным вином, поблагодарил, вытерев губы.

Яган-ага усмехнулся:

— Думаешь, я только пищу тебе принес?.. Исполнил я твою просьбу. Помнишь, ты про отрока Гришу спрашивал?

— Неужели нашел?

— Ну, не самого. Покупателя только. Уж и побегать пришлось, да ладно. Купил твоего отрока служилый человек Кяшиф Инзыглы, сипах по-здешнему. На дешевизну польстился. Кто его знает, говорят — хороший человек этот Кяшиф, мягок и добр, и, наверное, поэтому он не слишком богат и не очень-то счастлив.

— Повезло, выходит, Грише!

— Не спеши радоваться. Большую часть времени Кяшиф-эфенди, как и подобает рыцарю, служит в качестве конного воина самому Сулейману-паше, бейлербею Румелии. Румелия — провинция беспокойная, все время войны, но даже не в том дело…

— Да в чем же? Ну, не томи, Ваня!

— А в том, что тимар Кяшифа, тимар — это вроде нашего поместья, находится в самом дальнем санджаке — на самом побережье Мореи!

— А где это — Морея?

Яган-ага пожал плечами. Он же не моряк, чтобы знать такие вещи. Ясно только, что где-то у ифрита на куличках.

— Ну, благодарствую и на том, Иван. Не знаю даже, удастся ли отблагодарить тебя когда-нибудь. Сам видишь мое положение… Впрочем, черт с ним. Сам-то как?

Яган-ага пока жил неплохо. Уже больше трех недель служил в артиллерийском полку султана и успел снискать славу хорошего бомбардира. Правда, готовился к отправке в Северную Румелию, на войну с неверными. Что ж, война так война. В конце концов, где ж еще карьеру делать?

— Ты не унывай, Олежа, — сказал на прощание Яган. — Продержись до зимы, а там видно будет. И гнев султанский уляжется, да и полегче будет — в зимние шторма галера в море не выйдет. Да и… И с галер выкупиться можно!

— Угу. Только деньги нужны. Которых нет.

— Нет, так будут. Ежели хороший навар с войны будет — у меня займешь, по-дружески. Ты вообще к флоту присматривайся — неплохое это дело.

— Спасибо, Ваня, за заботу! Удачи тебе.

Яган спрыгнул на пирс и неспешно пошел к берегу: в синем халате с желтым поясом, на поясе — кинжал в простых ножнах, на голове новенькая белая чалма. Рязанский холоп Иван. Ныне Яган-ага, лучший бомбардир повелителя правоверных его величества султана Мехмеда Фатиха. Осудить его за предательство? А кого он предал-то? Родину, где жил рабом да рабом бы и умер? Так, наверное, лучше ислам, чем такая Родина. Яган свой выбор сделал — плох он или хорош, но это его путь. И дай Бог (или Аллах) ему счастья.

Олег Иваныч положил голову на скамью — спать. Как вдруг услышал шепот. Кто-то называл его по прозвищу:

— Эй, Ялныз Эфе! Да не спи.

Шептал гребец с передней скамьи. Не с той, что непосредственно перед Олеговой, а со следующей. Шептал осторожно, стараясь не привлечь внимание надсмотрщика-подкомита, не разбудить спящих.

— Ты кто? Неужели русский?

— Нет. Я грек. Но дружил с русскими и знаю речь. Ты говорил с турком о Морее?

— Допустим.

— Я моряк и хорошо знаю те места. У тебя там друг?

— Ты очень любопытен… не знаю твоего имени.

— Илия. Илия Костадинос из Андравиды, города на севере Мореи.

— Я Олег. Местные называют меня…

— Я знаю. Ялныз Эфе. И знаю, что тебя хотели казнить. Слухи по галере разносятся быстро. Тебя здесь многие знают. Вернее, твое имя и подвиги.

Кто-то заворочался, застонал во сне на соседней банке. Илия замолк. Протопали по куршее шаги подкомита, затихли где-то на корме, у капитанской каюты. Золотистая луна повисла над палубой, и тонкие высокие мачты отбрасывали на спокойные воды залива черные расплывчатые тени. Олега со страшной силой клонило в сон. Но спать нельзя было! Ведь неизвестный друг Илия Костадинос явно не сказал всего, что хотел сказать. И может быть… Ага! Вот он, шепот…

— Да, Илия. Я не сплю.

— Ты собираешься быть рабом, Ялныз Эфе?

— Гм! Конечно же, нет. Но каким образом освободиться — вот вопрос.

— Добыть свободу просто, — снова зашептал Илия, — но и опасно, и трудно. Твое весло — там новые люди. Кто они, что думают, храбры ли? Знаешь язык поляков?

— Нет. Но, наверное, смогу понять.

— Хорошо. Тогда это твоя задача. Сделай так, чтобы они поверили тебе. И будьте готовы.

— К чему?

— Скоро узнаешь. Спокойной ночи, Ялныз Эфе. Рад знакомству.

— Взаимно.

Олег Иваныч долго не мог уснуть. Нахлынувшие эмоции переполняли его, он боялся даже подумать о том, что стоит за ночным разговором с Илией, боялся, чтобы не спугнуть невзначай неожиданно появившуюся надежду. Пусть небольшую, пусть пока робкую.

Он забылся только под утро. Не слышал, как осторожно прошлепали по куршее босые ноги юнги — иллирийца Каленты. Как, подойдя к скамье Илии, Калента передал греку небольшой железный предмет. Как собрался уходить, но был остановлен радостным шепотом Илии:

— Скажи на левом борту нашим: Ялмыз Эфе с нами!

— Ялмыз Эфе! — восхищенно присвистнул юнга и скрылся во тьме.

Не знал Олег Иваныч, что очень быстро вокруг имени Ялныза Эфе образовалась целая смесь слухов, более или менее похожих на правду. Одни говорили, что Ялныз Эфе — бывший раб-болгарин, свернувший шею своему жестокому хозяину и за то брошенный в страшную земляную яму. Другие считали, что «одинокий храбрец» не кто иной, как родной брат султана Мехмеда, не меньше последнего имеющий право на трон Империи Османлы. Неукротимый соблазнитель султанских жен и борец за справедливость — вот кто такой на самом деле Ялныз Эфе, шептались третьи.

Вообще же следовало признать, что его султанское величество допустил большую ошибку, не отрубив «храбрецу-одиночке» голову. Теперь тот имел все шансы стать символом. Знаменем чего угодно — от нищего брожения Галаты до дворцового переворота. Сам того не зная, одним своим появлением разжег Олег Иваныч давно тлевшую на «Йылдырыме» искорку бунта.

— Ялныз Эфе с нами! Ялныз Эфе! — передавали друг другу прикованные к тяжелым веслам невольники, и одно только имя «одинокого храбреца» вселяло надежду в самых отчаявшихся людей.

Неспокойной была служба на султанском флоте. Кроме открытой борьбы с неверными — испанцами, итальянцами, французами, — необходимо иметь в виду и многочисленных независимых и полунезависимых от султана пиратско-мусульманских владык, типа правителя Алжира или тунисского бея Османа. И у первого, и у второго находили радушный прием и защиту самые отпетые авантюристы. Весь этот сброд, собираясь в разбойничьи шайки, делал появление любого судна в акватории Средиземного моря весьма небезопасным занятием. И если бы дело касалось только христианских судов… Богатенькие буратины — турецкие и арабские купцы — тоже имели мало шансов уйти от алчного пиратского взгляда. Особенно если караван был малочислен. Поди потом докажи, кто там тебя ограбил — алжирцы, тунисцы, иллирийцы. Впрочем, мусульманские пираты быстро снискали себе славу исключительно деловых людей. Они крайне редко убивали. Зачем? Когда мужчин и красивых белых женщин можно с выгодой продать на невольничьих рынках Стамбула, Орана, Александрии. В крайнем случае, приковать к веслам собственных галер. А уж если попались богатые птички… Что ж — их родственникам гарантировалась полнейшая безопасность — лишь бы везли выкуп.

Не брезговали пираты Магриба и лихими налетами на приморские города и села. Особенно — на острова Эгейского моря, побережье Иллирии, Фракии, Греции. Грабили всех, не вникая, кому там эти города в данный момент принадлежали — неверным собакам гяурам или защитнику правоверных султану Мехмеду. И так уже достали все султана — дальше ехать некуда! Пираты, сволочи, беспредельничают. Подданные жалуются: ни пройти в Стамбул, ни проехать — враз ограбят! Не убьют, так разденут до нитки! И эти люди еще смеют называть себя правоверными! Какие они правоверные — хуже христианских собак. Эх, перебить бы их всех, этих чертовых магрибских самозванцев — правителей Марокко, Алжира, Туниса. Один правитель должен быть — его величество султан Великой державы османов! Но пока не добраться до магрибинцев. Все руки не доходят. Некогда. На севере Румелии бы с врагами управиться, а уж потом…

Чашу терпения султана Мехмеда переполнил случай с Чанджыры-Ходжой. Известный далеко за пределами Империи хафиз — знаток и толкователь Корана, Чанджыры-Ходжа возвращался в начале осени из Каира на попутном судне. Шли хорошо, уже впереди замаячил Родос, а прямо рядом — несколько непонятных корабликов. Ну, христианских судов тут в последнее время не водилось, а в отношениях с правоверными мусульманами хафиз наивно рассчитывал на свой авторитет. Как оказалось, совершенно напрасно рассчитывал. Догнали, положили в дрейф. Взяли все. Знаменитого хафиза в одних шальварах оставили — все отняли, даже халатом и чалмой не побрезговали! О чем и поведал разобиженный Чанджыры-Ходжа султану, сопровождая рассказ ругательской бранью, что пристало больше какому-нибудь лошадиному барышнику, нежели набожному хафизу.

Взъярился повелитель османов, приказал всем галерам султанского флота по очереди патрулировать проливы и острова в Эгейском море. И это несмотря на начинавшуюся череду осенних штормов!

Делать нечего — оставил капитан «Йылдырыма» Якуб-бей свой гарем на попечение старшей жены и прямо с утреца вышел в море. С ним вместе еще шесть галер. Пройдя Дарданеллы, подняли паруса. Эх, и поплыли! Недаром галера звалась «Йылдырым» — «молния». Вот, так бы и всегда, обрадованно думали гребцы, нечего зря веслами-то махать. На следующий день проплыли острова Лесбос и Хиос и тут приступили к патрулированию. Легли в дрейф, послав на мачты смотрельщиков. Те, как видели паруса, немедленно докладывали капитану. Тот махал рукой комиту и музыкантам. Вздымались весла.

За первый день таким образом проверили пять кораблей. Два крупных александрийских доу и три рыбацкие фелюки из Измира. Погода благоприятствовала морякам: дул легкий бриз, золотом отражалось в волнах солнце. Галеры под верховным командованием Якуб-бея крейсировали между Измиром и островом Хиос, что позволяло, в случае внезапного шторма, укрыться в любой из гаваней. Гребцы работали вполсилы, обеспечивая кораблям среднюю скорость около четырех узлов в час, хотя, в случае необходимости, могли спокойно делать узлов семь-восемь.

На ночь бросали якоря в Измире или в гавани Хиоса, в зависимости от того, что в данный момент находилось ближе. Обычно таковым оказывался Измир — изумительно красивый город, издалека похожий на сахарный пряник. Белый песок пляжей, светло-серые зубчатые стены с мощными башнями, стройные ряды нежно-зеленых кипарисов, позади, за городом, — голубовато-сиреневая дымка гор. Действительно «Гюзель Измир» — Прекрасный Измир, как его назвали жители, преимущественно православные греки. Потому «Гяур Измир» — Неверный Измир — тоже было прозвищем этого города, одного из шести претендовавших на звание родины знаменитого поэта Гомера. Расположенные на холмах вокруг большого залива городские кварталы ступенями спускались к покрытой пальмами набережной. На одном из холмов — крепость Кадифекале, грозный и неприступный оплот власти султана. Чуть ниже — Басмаханэ, район глухих заборов и узких кривых улиц. Рядом с Измиром — полдня пути — располагаются все древние города: Эфес, Пергам, Милет, жители которых традиционно промышляли пиратством и контрабандой. Впрочем, и измирцы не были в этом смысле исключением, просто притихли чуть-чуть при виде султанских галер.

Галера капитана Якуб-бея стояла в гавани Измира. Олег Иваныч с удовольствием смотрел на открывающуюся панораму древней Смирны. Илия, несколько раз бросавший на него взгляды, наоборот, хмурился.

Наступила тропическая ночь, темная и полная неведомых звуков. Мелкие волны чуть покачивали «Йылдырым». Капитан с большей частью команды и янычарами находился в городе, оставив на корабле лишь комита и нескольких часовых для охраны. Измирцы, они такие: и паруса могут украсть, и мачты, и даже весла вместе с невольниками!

Олег Иваныч не спал, вслушиваясь в ночь, изредка переговариваясь с напарниками по веслу — поляками Мареком и Яном. Худо-бедно они понимали друг друга. Четвертый же их товарищ — здоровенный негр, похоже, не знал вообще никакого человеческого языка и на все попытки завязать разговор отвечал лишь широкой улыбкой. Таким зубам — белым и крепким — позавидовала бы хорошая лошадь.

Марек и Ян были давно согласны с Олегом Иванычем по поводу удобного случая для побега. Оба были бедны, и выкуп им уж никак не светил. Олег Иваныч хотел было сказать им что-нибудь насчет погоды — как вдруг почувствовал коленом что-то холодное и острое… Напильник! Недаром Илия проявлял такую активность. В принципе, Олег Иваныч давно ждал чего-то подобного, потому и не удивился, понял — то, что замышляли, близится к развязке.

— Послезавтра «Йылдырым» возвратится в Стамбул, — улучив возможность, проинформировал Илия. — Завтра или никогда!

Заработали напильником. Оковы поддались неожиданно легко, что и понятно — постоянная сырость совсем не способствует крепости железа. Полностью их перепиливать не стали: по совету многоопытного Олега Иваныча оставили небольшой нетронутый кусок — и незаметно, и, в случае чего, только посильнее дернуть.

Спящий у самого борта негр вдруг проснулся и, дотронувшись до Олегова плеча, просительно протянул руку. В темных глазах его, до чрезвычайности серьезных, отражалась луна. Не раздумывая долго, Олег Иваныч вложил в протянутую ладонь напильник. Негр сразу принялся за работу.

Странно, что никто из надсмотрщиков не удосужился проверить цепи. Впрочем, что странного? Где они были-то? В Измире, то есть практически дома. Не где-нибудь у берегов Мореи или Ифрикии. Уж там бы оковы уже не раз проверили со всей тщательностью, а здесь… Здесь и так никто никуда не денется. На самой галере и на берегу — стража. Да такая же стража еще на двух соседних султанских судах. Остальные два стояли в эту ночь в Хиосе.

Настало утро — чудное, солнечное, теплое — последнее утро в Измире. Подняли якоря. Шиурма взмахнула веслами, и красавец «Йылдырым» вышел из гавани Измира, взяв курс на Хиос. Плыли вальяжно, не торопясь. Слева, справа и позади покачивались на волнах другие галеры. Капитан Якуб-бей разгуливал по куршее в праздничной белоснежной джуббе и зеленой чалме. Рядом суетились начальник шиурмы комит и прочие офицеры. Судя по их приподнятому настроению, действительно предстояло скорое возвращение.

Якуб-бей задержал взгляд на южной стороне горизонта, нахмурился. На юге, там, где находился Египет, над самой кромкой моря повисло зеленоватое, еле заметное марево. Неопытный моряк и внимания бы особого не обратил на него, только — не Якуб-бей. Легкая зеленая пелена прямо на глазах быстро превращалась в большую темно-зеленую тучу. Где-то далеко впереди маячили сиреневые холмы Хиоса.

Только бы им сейчас не вернуться в Измир! Хиос — это свобода. Олег Иваныч за все эти дни хорошо изучил и Хиос, и Измир, и всякие мелкие острова. Примерно представлял, где что находится. Да еще Илия по ночам просвещал… Так что обязательно нужно попасть в Хиос.

Измир — в глубине полной турецких кораблей бухты. Даже если захватить галеру — попробуй из этой бухты выйди. Она узкая, как река, — перекрыть можно в любом месте, что, конечно, и проделают султанские суда в случае каких-либо непонятных маневров «Йылдырыма», просекут враз. Кроме того, нужно будет обогнуть сильно выступающий в море мыс с небольшой крепостью. В крепости — пушки, а искусство османских артиллеристов давно прославлено по всей Европе и Азии. Разнесут галеру вдрызг! В общем, Измир — совсем не то место, откуда можно совершить побег на захваченной галере.

Другое дело Хиос. Средних размеров островок, напоминающий обломок бублика. Гавань практически открыта — уходи в любую сторону. И больших кораблей Олег там не видел. И все пути открыты! Не то что в Измире, от которого только два выхода — сначала на север, потом, обогнув мыс, резко — либо на юг, между побережьем и Хиосом, либо на северо-запад, к Лесбосу. В общем — Хиос. Как там, в фильме «Звездные войны»? «Последняя надежда», вот как. Ну, дай-то бог!

Туча с юга уже заполнила полнеба. Якуб-бей отдал приказ убрать лишние мачты и снять паруса. Затем, что-то прикинув, приказал поворачивать на восток, к Измиру. Все три галеры исполнили приказ капитана и теперь быстро удалялись. «Йылдырым» чуть замешкался — резким порывом ветра опрокинуло в воду снятую мачту. Ее поначалу пытались выловить, потом Якуб-бей махнул рукой — шайтан с ней. Самим спастись бы! Отдал приказ поворачивать. Левый борт застопорил весла. Комит засвистел в свисток правым. Вот сейчас развернутся. Пойдут обратно в Измир… Куда совсем не надо бы.

Олег Иваныч принял решение. Илия оглянулся на него и сразу все понял. Кивнул — делай, мол.

— Делай как я! — шепнул Олег Иваныч полякам и негру. Придержав весло на вершине описываемой им параболы, ткнул валком в спины сидящих перед ним гребцов.

Те повалились. Весло позади ударилось лопастью. Послышался сильный треск, резким порывом ветра галеру чуть было не повалило набок. Забегали, засвистели бичами надсмотрщики-подкомиты:

— Ах, шайтан!

А «шайтан» Олег Иваныч только посмеивался, не чувствуя боли. Затея вполне удалась — темп гребли правого борта нарушен. Пока восстановится — пройдет минут десять, а принимая во внимание еще и наличие на борту энного числа саботажников, на восстановление гребли можно смело класть полчаса, не меньше.

Туча между тем уже заполнила небо! Поднялся ветер, вздыбились сине-зеленые волны. Галеру словно раскачивало на гигантских качелях. Никак не успеем теперь в Измир-то!

Это понял и капитан. Крикнул что-то комиту. Тот кивнул. Подкомиты заработали плетками. Большей частью — впустую. Галеру-то качало, и довольно сильно.

Через полчаса «Йылдырым» на скорости восемь узлов пер в Хиосскую гавань. Огромные волны вздыбливали свои мокрые спины и с шумом падали вниз. В иные минуты казалось, что галера вот-вот переломится пополам. Но нет. Треща всеми балками, еще держалась — недаром «Йылдырым» считался одним из лучших судов османского флота.

Вот и Хиос! И — йэхх!!! Напоследок две волнищи, одна за другой, так дали в корму, что «Йылдырым» буквально влетел в гавань. Там, правда, тоже волны. Только маленькие. Не волны — волнишки, никакого сравнения с теми волнищами, что бушевали в открытом море.

Капитан Якуб-бей велел бросать якорь на рейде. Нет ничего хуже в бурю, чем оказаться вблизи берегов. Запросто шмякнет о скалы, так, что и следов не останется, все поглотят демоны разбушевавшейся стихии.

Они остались там и на ночь, не подходя к берегу. Буря заканчивалась — успокаивались волны, ветер сделался тише, и лишь обломки незадачливых рыбацких фелюк напоминали о недавнем кошмаре. Уставшие матросы повалились спать. Отдав последние распоряжения, ушел в свою каюту капитан Якуб-бей. Ушел, совершив третью ошибку за не столь уж и долгое время. А именно — пришел в гавань острова Хиос. Вторая его ошибка — ленивые подкомиты, успокоенные рутинной службой. Третья — Ялныз Эфе, Олег Иваныч Завойский, пленный новгородский боярин и майор милиции из далекого двадцать первого века. Именно он, Олег Иваныч, и сыграл такую простую и такую необходимую роль в давно зреющем заговоре шиурмы. Роль зажженной спички.

Теперь же настала пора взрыва.

Первым разорвал оковы Илия Костадинос. Поднял их над головой — в свете луны железо сверкнуло желтоватым космическим светом…

Все произошло быстро. Часовые были убиты тут же, даже вскрикнуть не успели. Вот с янычарами пришлось повозиться. Кого успели, убили сразу, но оставшиеся оказали яростное сопротивление.

Олег Иваныч с Мареком и Яном, вооружившись реквизированными у убитых янычар абордажными саблями, быстро побежали по куршее, направляясь к корме.

Дорогу им преградил десяток янычар. Что, не понимают, что все кончено? Скорее всего, они действительно не понимали. Ведь в «ени чери» — новое войско — отбирали самых сильных, злобных тупых христианских мальчиков. Их готовили только к войне. Умных же обучали сложному делу управления государством — именно из них, из умных христианских мальчиков, и формировался высший слой чиновников Империи Османлы. Они правили Турцией. Но это — умные. А тут — злобные и тупые.

Скорчив жуткие рожи, янычары, выставив вперед копья, побежали навстречу восставшей шиурме в лице Олега Иваныча, двух поляков — Марека и Яна — и огромного негра без имени. Вместо оружия негр оторвал от палубы скамью. Да, неслабый оказался парень. Остальные гребцы действовали по обоим бортам и на баке. Судя по их радостным крикам, вполне успешно.

Впрочем, янычары довольно быстро прочухались и принялись организовывать оборону. «Супоеды» хреновы! Олег Иваныч помнил рассказы Ивана, Ягана-аги. В османской армии были весьма оригинальные звания, как в хорошем ресторане: лейтенант — «каракулучи» — именовался «главным разливателем супа», полковник — «шеф-поваром», а сам его величество султан — «отцом-кормильцем». Это не считая того, что каждый янычар таскал у себя в шапке, в особом чехле, простую деревянную ложку, не столько в качестве предмета для употребления пищи, сколько как символ.

— Ну, что встали, супоеды? — поигрывал саблей Олег Иваныч. — Нападайте. Соблюдайте очередь. А можете и всем скопом. Только это вряд ли выйдет — помост больно узкий. Ну, эт ву прэ? Готовы?

— Уи! — ответил стоящий впереди янычар и тут же бросился в атаку.

Олег Иваныч хмыкнул. Нет, атаки он ждал, вот французского — не очень. И сам-то спросил по укоренившейся с детства привычки, с тех пор еще, когда занимался в фехтовальной секции. Официальным языком фехтования, как известно, считался французский, и все термины в фехтовании французские: Ан гард! — К бою! Алле! — Начинайте. Ку дубль! — Обоим! Па конте! — Не считается! Ну и — Альт! — Стой!

Олег Иваныч теперь вот только поостерегся рот открывать. Кто его знает, насколько этот чертов янычар силен во французском? Крикнешь сдуру: «А гош!» — он и будет ждать удара слева… Кстати… А почему бы…

С криком «А гош!» Олег Иваныч провел яростную атаку слева… Янычар сражался достойно — зло, яростно, но без бабского остервенения. Такого не сразу достанешь.

Остальные янычары — кто поместился на узком пространстве куршеи — занялись Мареком и Яном. Вот бедному негру со скамейкой в руках явно не хватило места. Стоял пока сзади, скучал. Впрочем, нет, не скучал. Пару раз попытались османы забраться на куршею сзади. Тут же получили скамейкой по башке и больше уж лезть не пытались.

— А друат! — Олег Иваныч перенес атаку направо.

Янычар уже ждал его выпада.

Ладно…

— А гош! — удар влево. — А друат! — снова направо. — А гош! А гош! А гош! — три раза подряд слева. И снова: — А гош! — Но вот теперь — яростный укол вправо!

Ага! Есть! Достал-таки! Просчитался, полиглот хренов! Так тебе и надо, собаке.

Пошатнувшись, янычар схватился за грудь и вверх тормашками полетел с куршеи вниз, в открытый трюм галеры. Там уже давно возились, и янычарам приходилось несладко. Не успевшие вовремя перепилить цепи невольники вырвали из уключин весла и теперь орудовали ими, как исполинскими косами.

Оставшиеся на узкой куршее янычары, проводив взглядами упавшего товарища, с воплями бросились на врагов. Абордажная сабля в руке Олега Иваныча летала неутомимой птицей. Не отставали от него и поляки.

Впрочем, Марек… захрипел, схватившись за грудь, пронзенную копьем янычара. Из горла хлынула на скользкие доски помоста горячая струя крови. Его земляк и товарищ по несчастью Ян лишь сурово сжал губы — сейчас не время скорбеть. Схватив копье, он с силой запустил его в янычар — попал в кого-то, но и сам упал на колено, получив стрелу в бедро.

Олег Иваныч остался один против десятка. Помощи ждать неоткуда. Везде — внизу, позади, на корме и в трюме, и даже на вантах — шел бой, разбившийся на локальные стычки.

Олег Иваныч пригнулся, уклоняясь от летящей стрелы. Слава богу, прицельный огонь затруднен из-за бегущей по воде ряби, ощутимо раскачивающей мятежное судно. Янычары стреляли так, на удачу.

Олег Иваныч подобрал с помоста брошенную кем-то саблю. Теперь у него две сабли! Пижонство, конечно, но это позволяло держать на почтительном отдалении нападавших. Нападавших? Трудно сказать, кто тут был нападавшим. Скорее уж восставшие рабы! Чаша весов явно склонялась на их сторону — внезапность и яростный напор приносили свои плоды. Да и терять невольникам нечего. Чего не скажешь о моряках «Йылдырыма»! Кое-кто из них, воспользовавшись суматохой, уже спускал на воду все имеющиеся шлюпки, не исключая и парадный ял капитана Якуб-бея.

Сам капитан, в длинной золоченой джаббе, с огромным белым тюрбаном на голове, явно не собирался сдаваться. По его приказу корабельные артиллеристы с не очень-то благозвучным именованием «жопеги» разворачивали самую большую кормовую пушку. Направляли стволом вниз, в открытый, полный мятежников трюм, прикрываемый лишь узкой дорожкой куршеи, которую первое же ядро, несомненно, разнесет вдребезги. А уж потом настанет черед тех, кто внизу. Без разницы, свои или чужие. Очень похоже, капитану было уже все равно. Тем более он явно не собирался отдавать корабль: хорошее ядро, ежели не пожалеть пороху, вполне способно проделать в днище галеры приличных размеров дыру. Ну, если не с первого выстрела, то со второго-третьего — точно. А уж тогда путь один! Как пелось в старой веселой песенке:

Нам бы, нам, нам бы

всем на дно!

Там бы, там бы, там бы

Пить вино!

Ну, насчет вина — проблематично. Разве что в райских кущах. А вот по поводу дна — угроза весьма реальная.

Бахх!!!

Орудие окуталось густым зеленоватым дымом, из его вмиг раскаленного жерла с грохотом вырвался наружу длинный огненный язык, опаливший жаром пригнувшихся янычар.

Исторгнутое ядро со страшной силой ударило в основание мачты. Полетели осколки и куски разорванных тел. Главная мачта «Йылдырыма» вздрогнула и с оглушающим треском повалилась на левый борт, сокрушая на своем пути все.

Обломком реи задело Яна, поляка, и тот с воплем полетел вниз, на головы сражающихся. Остальные тоже летали. Кому повезло — падали в воду, кому нет — разбивались о выступ борта. Разбитый кусок куршеи, лишенный основной опоры, удерживался лишь двумя балками — то есть практически висел на честном слове, в любой момент угрожая обрушиться вниз с высоты около шести метров. Вместе со скопившимися там людьми — янычарами и Олегом Иванычем. Да, оставался еще и напарник последнего по веслу — здоровенный негр без имени, зато с оторванной скамейкой в руках.

— А ну-ка, милок! — обернувшись, прокричал по-русски Олег Иваныч. — Покажи им, как дерутся настоящие африканские парни!

Негр, похоже, хорошо понял. Перехватил поудобнее скамейку… Да как пошел дубасить янычар — любо-дорого посмотреть! Те, бедные, даже растерялись, что в общем-то и понятно: впереди сумасшедший со скамейкой, сзади — спятивший капитан с пушкой. Кто страшнее? Наиболее сообразительные янычары быстро попрыгали в трюм, стараясь не поломать ноги. Впрочем, им тут же переломали шеи — открытый трюм галеры был почти полностью в руках восставших.

Бабах!!!

Вжжж!!!

Второе ядро влетело в середину трюма, превратив попавшихся на пути рабов в скользкое кровавое месиво из обломков костей, кишок и прочих частей человеческого тела. Если бы не эти люди, весьма вероятно, галера уже шла бы ко дну!

Этот выстрел неожиданно оказался на руку восставшим: остатки янычар, сообразив, что замыслил их безумный кэп, предпочли за благо покинуть корабль — скидывая одежды, бросались в море. А что? Хиосский берег недалеко, вода, как парное молоко — теплая, а что до волн… Тут уж как Аллах захочет! Все лучше, чем оставаться на судне — там-то капитан заместо Аллаха, окончательно спятивший. Палит без разбору — и в своих, и в чужих.

Капитан «Йылдырыма» Якуб-бей был в этот миг страшен. Черный от копоти, с бритой башкой — тюрбан давно слетел в пылу боя, — он напоминал сейчас ужасного демона африканских пустынь — злого ифрита, сотворенного на погибель неверным. Глаза Якуб-бея сверкали, раздувались ноздри, на тонких губах застыл оскал смерти. В правой руке он сжимал горящий фитиль, левой щедро сыпал на полку и запальное отверстие порох.

Два полуголых жопега-артиллериста, закопченные, словно два черта, заряжали орудие: один закатывал в ствол тяжелое чугунное ядро, второй стоял наготове с банником. Якуб-бей, подгоняя, попеременно пинал их ногами — все успевал, старый шайтан! Словно гриф-трупоед, высматривал цель. А чего ее высматривать-то? Направил ствол чуть вниз да пали — один черт мимо днища не промахнешься!

А ведь сейчас, Олег Иваныч, все зависит от этой пушки. От того, успеет ли она выстрелить. Если да — можно уже сейчас прыгать в воду, в надежде достичь Хиоса, где отряды стражников уже наверняка контролируют каждый куст, каждую перевернутую рыбачью лодку, каждый метр пляжа.

Нет, нужно любой ценой помешать Якуб-бею и его жопегам. Иначе все зря. И общий заговор, и Олегова хитрость. А на корме, кроме кэпа с артиллеристами, никого и нет. Да кому и быть-то? Матросы давно попрыгали в воду, янычары находились на остатках куршеи — да и тех уже почти разогнал своей скамейкой могучий негр.

Если бы как-то добраться до кормы. По куршее? Нет, слишком уж на виду. А вот если под нею… Ну, Ялныз Эфе, покажи, на что ты способен!

Олег Иваныч резко упал на живот и, проскользнув к краю помоста, оказался под ним, уцепившись за несущие балки. Практически лишенные опоры балки угрожающе раскачивались. Внизу — метров шесть падать, в принципе, не так уж и много — бушевала толпа. Остатки яростно дерущихся янычар держались у кормы, отражая все атаки восставших. Опустив глаза, Олег Иваныч увидел Илию, прихрамывающего Яна (видно, упал довольно удачно) и… нет, не может быть! Но похож! Сильный, бородатый, страшный… Ишь, как метелит обломком реи! Нет, скорее просто похож. Тем более некогда особо приглядываться.

Те несколько недель, что Олег Иваныч провел в качестве гребца, явно пошли ему на пользу. Он и раньше-то был парнем неслабым, а уж теперь так накачался, что без особого труда передвигался под куршеей, перебирая руками по балкам. Прямо Тарзан какой-то! Видела б его сейчас Софья!.. Ну, Олег Иваныч, нашел когда думать о любимой женщине. Самое время! Ага, вот и, похоже, корма. Черт, шатает, как… волны, блин, чтоб их… Еще пару рывков… уцепиться ногами. Так. Немного отдохнуть. Пора!

Он выскочил на кормовую палубу — потный, полуголый, страшный, с бритой, по обычаю шиурмы, головой и саблей в зубах. Схватил в охапку ближайшего жопега с банником. С размаху бросил его на пушку, сбивая прицел. Черт… выронил на палубу саблю. Ну, подбирать некогда. Не дав опомниться, с разворота пнул второго — с криком тот полетел вниз и повис на пиках янычар.

Впрочем, Олег Иваныч этого не видел. Лишь краем глаза отметил, что негр на остатках куршеи вполне управился со всеми своими противниками и теперь, подобрав оружие, несся на корму. Только, если б не Олег Иваныч, вряд ли б успел до выстрела.

Руки Олега сжимали горло капитана Якуб-бея. Старик неожиданно оказался жилистым и сильным, явно не собирался уступать. Захрипев, ткнул противника в бок горящим фитилем. Ну, сволочь! Рыча, Олег Иваныч укусил его за нос. Захрустели хрящи, брызнула кровь.

Фитиль выпал из слабеющих рук Якуб-бея на усыпанную порохом палубу. Под ногами словно разверзлась преисподняя! Просыпанные заряжающими кучки пороха вспыхивали, взрывались, словно Олег Иваныч и капитан танцевали смертельные танцы на минном поле. Грохот взрывов, едкий пороховой дым и огонь разгоравшегося на корме пожара слились с криками и звоном железа внизу, в открытом трюме галеры.

Вбежавший на корму негр выбросил скамейку, присел, от ужаса зажав уши руками. Затем почти сразу поднялся и с силой уперся плечом в деревянный лафет пушки. Олег Иваныч, отбросив в сторону мертвое тело капитана, пришел ему на помощь. Лафет был стационарным и вовсе не предназначенным для подобных перемещений. Никаких колес. Зато палуба скользкая от крови…

Поднатужившись, они вдвоем подтолкнули пушку к самому краю кормы. Навалились в последний раз, крякнули… Тяжелое орудие, кувыркаясь, полетело вниз, на головы яростно сражающихся янычар.

Все. Все кончено. Оставшиеся янычары, деморализованные падением пушки, были буквально разорваны на куски разъяренной толпой. Раздались первые радостные крики, быстро переросшие в густой торжествующий гул. Бывшие невольники кричали, обнимали друг друга, подкидывали вверх снятые с янычар тюрбаны и шапки, многие плакали.

Олег Иваныч увидел шатающегося поляка. Быстро спустился вниз, обнял:

— Ян! Рад, что ты жив!

— Я тоже рад, пан Олег. Жаль Марека, бедный парень… Не дожил.

— А где Илия? Жив? Не видел?

— Где-то на баке… Да вот же он!

К корме, переступая выступающие балки, шел по дну трюма Илия, Илия Костадинос — без которого, собственно, и не было бы столь успешного бунта. Впрочем, успешного ли? Все еще только начиналось.

Люди расступались перед идущим греком, крики становились тише, вот и совсем умолкли.

Илия осторожно нес мертвое тело. Небольшое, худенькое тело подростка, смуглое, с выступающими ребрами и ужасной кровавой раной в груди.

— Это Калента, — увидев Олега, грустно пояснил Илия. — Юнга Калента, наш добрый доблестный друг. Он так хотел вернуться домой, в Иллирию… Не судьба. Хотелось бы прочитать молитву. Но не знаю, кем был Калента. Православным, католиком, униатом? Или, быть может, мусульманином?

Илия обернулся к людям:

— Друзья, нам сейчас некогда бросать в воду мертвых. Мы даже не вышли из гавани, а следует торопиться. Остальные корабли султана близки. Так поспешим же к веслам, поработаем на этот раз для самих себя!

Последние слова Илии потонули в одобряющем крике.

Опустив мертвого Каленту на мокрые доски трюма, грек осторожно закрыл глаза юноши, прошептал что-то… Оглянулся.

Корма пылала пожаром.

— Ян, там, на носу, ведра! Добровольцы пусть тушат! Остальные — на весла! Помните — с нами Ялныз Эфе!

Илия указал на Олега Иваныча.

Тот приосанился. Чего греха таить, приятны были раздающиеся приветственные крики. Положил руку на плечо безымянному негру. Представился наконец:

— Олег! О-лег.

Негр улыбнулся и по слогам произнес:

— Ваб-ба! Ваб-ба.

— Ну, пошли, Вабба, грести. Хватай весло — корабль отходит. А корму, похоже, и без нас скоро потушат.

И действительно, на корме кипела работа, быстро организованная Яном. Подвешенные на длинных веревках кожаные ведра со свистом падали в море, возвращаясь уже наполненные водой. Черная от копоти и пороховой пыли вода стекала с кормы в трюм теплыми грязными ручейками.

Освободившиеся невольники рассаживались на привычные места, брали весла. Илия встал на корме, свистнул в свисток. Поднялись тяжелые весла, одновременно по левому борту и правому. Все-таки, черт побери, весьма впечатляющее зрелище! Весла разом опустились в море. Практически без брызг.

Рывок! Рывок! Еще рывок. Раз-два… Раз-два…

«Йылдырым», лучшая галера султанского флота, захваченная восставшими рабами, вышла из гавани Хиосса, взяв курс на юг. Курс свободы.

Окатывали нос тяжелые соленые брызги. Под свист Илии мерно вздымались и опускались весла. Все как и раньше. Только нет ни плетей, ни надсмотрщиков, ни капитана. Вернее, капитан-то был — Илия Костадинос, свободный капитан свободной галеры.

Олег Иваныч греб с душой. Слева держал ручку валка грустноватый Ян. За ним — чернокожий Вабба. А у самого борта — незнакомый амбалистый мужик, как и все, бритый, с густой всклокоченной бородой. Именно его Олег Иваныч видел тогда, внизу. Знакомый звероватый облик…

Мужик тоже взглянул на Олега. Глубоко посаженные глаза хищно блеснули. И тут-то Олег Иваныч узнал:

— Матоня!

Глава 5

Тунис. Октябрь — ноябрь 1472 г.

Нет, то военных рожков

Вызов, готовящий к бою!

Я для друзей иль врагов

Волны упругие рою?

В. Брюсов. Гребцы триремы

На нашей стороне деревья,

И дождь, и облака за нас.

В четыре глаза смотрит солнце,

Нетерпеливо ждет победы.

Октай Рифат

Тяжелые изумрудные волны перекатывались, нагоняя друг друга, в их покатых гребнях сверкало солнце. Судно шло левым галсом. На уцелевшей передней мачте подняли косой парус, и галерники бросили весла, используя передышку для сна.

Большинство захрапело сразу, повалившись на банки и подставив солнцу расслабленные тела. Привалившись к борту, уснул великан-негр Вабба. Ян с Олегом Иванычем поднялись на корму, к новому капитану, к Илие Костадиносу. Тот был хмур — людей, умеющих управляться с парусами, среди бывших невольников практически не оказалось. Приходилось все делать самому, ловя крутой бейдевинд при помощи двух наспех обученных молодых парней-алжирцев. Время от времени капитан мятежников бросал за корму озабоченные взгляды. Ждал погони, которая непременно должна последовать, ее просто не могло не быть, но вот что-то пока не было. А это означало одно из двух… Либо впереди, между Пелопоннесом и Критом, находились крупные силы османского флота, проскользнуть которые практически невозможно. Либо капитаны оставшихся верными султану галер решили обогнуть Крит с востока, чтобы перекрыть восставшим путь к югу, в Триполи или Тунис. Именно туда хотело идти большинство, надеясь на теплый прием со стороны Тунисского бея Османа.

Несмотря на столь верноподданнически-турецкое имя, лояльный туркам на словах, властитель Туниса проводил осторожную и хитрую политику, не очень-то считаясь с интересами султана Мехмеда. Принимал к себе всех. Беженцев из Египта, мятежных греков, испанских и португальских мавров. Даже оказывал кое-какую поддержку. Взамен же требовал не так и много: двадцать процентов добычи. Ясно, что речь шла о пиратстве, обычные рыбаки, ремесленники и торговцы не очень-то требовались ни Осману, ни простым тунисцам. То же касалось и Алжира. «Нам нужны рабы, а не конкуренты» — эта алжирская сентенция в адрес соплеменников, под угрозой меча пиренейских дворян вынужденных покинуть Испанию и Португалию, распространялась практически на весь Магриб, как называли арабы северо-западное побережье Африки. Часть бежавших с Пиренейского полуострова мавров продолжали на новом месте свои старые занятия. Искусные ювелиры, ткачи, садовники — они немало способствовали расцвету экономики Магриба. Те же, кто не умел или не хотел жить честным трудом, валом валили в пираты. Возобновились древние арабские традиции грабежа побережий христианского мира. Италия, Испания, Португалия — всюду трепетали при виде быстрых арабских доу. Говорят, смуглых головорезов в зеленых чалмах видели даже в Англии. Кроме арабов, среди магрибских (иногда их еще называли берберскими, что не очень-то верно) пиратов было много греков, иллирийцев, хорватов. Кого только не было! Владыки Алжира и Туниса принимали всех! Какая разница, кто ты? Лишь бы признавал, что нет Бога, кроме Аллаха, а Мухаммед — пророк его. Сущая безделица. Зря средневековых людей считают уж слишком религиозными. Ренегатство в Магрибе было настолько распространенным, что давно уже никого не удивляло. Некоторые умудрялись менять веру несколько раз. Какая, к черту, вера, когда тут такой доходный бизнес — сиречь, пиратство.

Турок не любили и побаивались, считая их слишком сильными конкурентами. Скопив начальный капитал тривиальным морским разбоем, многие из пиратов затем оседали в крупных городах Магриба: Оране, Алжире, Тунисе или Танжере, недавно с особой жестокостью сожженном португальцами в отместку за пиратские рейды. Впрочем, разбои и зверства давно стали обоюдными. Средиземное море, после короткого периода затишья, снова превращалось в арену кровавой борьбы Запада и Востока, католичества и ислама. Ни та, ни другая сторона не брезговали ничем, только мусульмане убивали меньше, превратив получение выкупа в доходный бизнес. Такой путь: заработать денег, затем заняться торговлей, купить дом с садом, завести гарем — стать обычным магрибским обывателем — привлекал многих. Не всем, правда, везло… но опять-таки многим.

Поэтому именно Тунис, Алжир, Триполи были тем лакомым местом, куда, по мнению турок, и будут стремиться восставшие. Правда, часть убежденных христиан-католиков — оказались на «Йылдырыме» и такие, вот хоть приятель Олега Иваныча Ян, — высказывались категорически против Магриба и требовали идти в Сицилию.

Назревающий конфликт был прекращен волевым решением капитана Костадиноса:

— Сначала в Сицилию, затем — в Магриб! Кто в Магриб — тому и судно.

Он справедливо рассудил, что лицам, желающим заняться пиратским промыслом, судно, конечно, нужнее. Сам же Илия разрывался — хотелось, конечно, возвратиться домой, в Морею, где у него была семья, собрать верных людей и хорошенько потрепать нервы Сулейману-паше, бейлербею Румелии. Хотелось бы… Отомстить проклятым туркам за сожженные села и нивы, за опозоренных жен и дочерей, проданных в османские гаремы, за сыновей, угнанных в янычары. Отомстить… Правда, и деньжат тоже подзаработать неплохо. Для борьбы с турками ведь тоже деньги нужны. А где их заработать, как не в магрибских пиратах?

Похоронили погибших, сбросив с привязанным к ногам грузом в море. Постояли на корме, посмотрели печально на сомкнувшиеся над мертвыми телами волны. Поляк Марек, юнга Калинта, да мало ли. Почти у каждого в шиурме нашелся приятель, о котором можно скорбеть. Правда, не очень-то долго они предавались грустному занятию — усталость быстро взяла верх: сказывалось сверхнапряжение последнего дня.

Олег Иваныч уселся на корме, свесив ноги в трюм, затем повалился на спину, наблюдая, как в густо-синем небе медленно плывут ватные ослепительно белые облакам. Вот — похожее на корабль. Вон — на подушку. А вон, рядом, точно чалма или тюрбан. Чалма. Интересно, как там Иван поживает, Яган-ага? Наверное, воюет где-то. Артиллерист, блин. А Гурджина? Вроде бы султан простил ее, доходили такие слухи. Правда, выгнал из гарема, лишил, так сказать, всех привилегий, как не оправдавшую высокого доверия. Дай бог, дай бог…

Не дал Бог.

Султан Мехмед действительно простил Гурджину, люди не врали. Только прощение султаново особенный характер имело. Вместо того чтоб кожу с живой содрать, приказал владыка правоверных лишь удавить заразу да скинуть труп с высокой скалы в море.

Так бы и плавала Гурджина по дну, кормила б рыб. Если б не Ыскиляр-каны, главный султанский евнух. Именно он и должен был удавить Гурджину. И удавил бы, ежели б не был так жаден! Хоть и извращенец Ыскиляр, да пройдоха тот еще! Ноченьки темной дождался, сунул несчастную польку в мешок да на личном ишаке отвез в Галату знакомому купцу. Там и сторговал. Гурджина — девка красивая, удачный вышел гешефт у пройдошистого евнуха. Денежки подсчитав, улыбнулся Ыскиляр-каны губищами своими толстыми. Велел в покоях кальян курить да для пущего веселья позвал мальчиков с накрашенными губами. Так и провеселился аж до утра. А уж кого там по его приказанию верные слуги со скалы в мешке сбросили — о том один Аллах ведает.

Гурджину же продал купец выгодно одному милетскому ренегату-греку. Так она и прожила в Милете, пока все греково имущество не описали османские судьи-кадии за долги и злостное уклонение от уплаты налогов. Продали с молотка молодую польку доверенным лицам самого Сулемана-паши, бейлербея Румелии, из гарема которого она уж сама сбежала — больно злобен был паша. Садист — одно слово!

Скиталась в горах, на севере Румелии, там, на границе с Трансильванией, попалась валашскому отряду. Обрадовалась было, дура, призналась, что христианка, помощи попросила. Вот они ей и помогли. Всем отрядом. По очереди. Баба красивая, от нее не убудет. Не убили — и на том спасибо. Натешившись, продали перекупщикам. Так и мыкалась по гаремам да вертепам непристойным. Всю Болгарию прошла да пол-Фракии. Поистаскалась вся, загрубела. Верно люди говорят: «Не родись красивой, а родись счастливой»!

Впрочем, лет через семь улыбнулось и Гурджине счастье. В Морее, на невольничьем рынке, купил ее важный господин — артиллерийский полковник великой армии османлы — «шеф-повар жопегов» — Яган-бей-эфенди. Сначала наложницей сделал, а затем и старшей женой. Полюбил, в общем. Родила Гурджина Ягану четырех сыновей: Халима, Ахмеда, Али и Махмуда. Трое здоровых, а четвертый хворал часто. Двое первых погибли в Венгрии, Али — пропал без вести, а младшенький, Махмуд-стихотворец, стал великим визирем при султане Баязиде Вели, пожалуй, самом гуманном и ученейшем из всех турецких правителей.

Первое, что сделал Баязид, вступая на трон, — приказал срыть статую своего отца — султана Мехмеда Фатиха, «чтобы его кровавые деяния не падали тенью на новое правление». Очень любили в народе нового султана, уважали и — странное дело — не очень боялись.

Хоть и разомлел Олег Иваныч на солнышке, да все равно не спалось — на сердце тревожно. Вспоминался Новгород — белокаменные мощные стены, храмы с серебристыми куполами, вечно шумящий Торг да седой Волхов. И люди вспомнились. Те, кого знал, с кем дружил, кого любил. Владыко Феофил, посадник Епифан Власьевич, Олексаха, Ульянка, Софья… Софья. Лишь только представил Олег Иваныч тонкий стан боярыни, волосы, рассыпанные по плечам, глаза цвета коричневой дубовой коры, теплые, большие, с загадочными золотистыми искорками… Слезы, словно сами собой, выступили в уголках его серо-стальных глаз. Софья… Увижу ли тебя хоть когда-нибудь?

Увижу!

Олег Иваныч поднялся на ноги.

Увижу! Выберусь! Вырвусь отсюда! И Гришу найду, вытащу! Обязательно вытащу. И еще посидим все вместе за кружкой горячего сбитня на усадьбе, что на Прусской улице! Да что на усадьбе! В корчму пойдем! В самую веселую, на Лубянице. Песен попоем, гусляров рок-н-ролл играть выучим, спляшем! Эх-ма! Будет все еще! Обязательно будет.

А в это время в Новгороде, на Прусской улице, в усадьбе боярыни Софьи царило необычное оживление. Поволжский купец, знакомец старый, вызнал-таки про Олега Иваныча да Гришу. И в самом деле, полонил их старый татарский мурза Аксай-бек. А его человек, Аттамир-мирза, пригнал в Кафу, продал купцу аль-Гарибу. А уж тот увез их в Константинополь-Стамбул, там они и есть, в туретчине — и Олег Иваныч, и Гриша. Можно собирать выкуп.

Этим, собственно, и занималась Софья. Перебрала все свои драгоценности. Немало их было: золотые ожерелья с яхонтами да смарагдами, перстень с изумруд-камнем, большим, сияющим, словно недоброе зеленое око, подвески с жемчугом да такое же жемчужное ожерелье, тяжелое, сияющее мерным спокойным светом. Много всякого добра — ничего не пожалела Софья! Добро — дело наживное, а любимый человек раз в жизни встречается, да и то не каждому.

Олексаха в Стамбул-город ехать вызвался. Сидел, в кафтан да в сапоги камни самоцветные зашивал и золотые немецкие гульдены. Встретил третьего дня Стефана Бородатого, умнейшего московского дьяка — и за что только служат этому горбоносому деспоту Ивану такие умные люди? — выспросил: никто ль в посольство турецкое не едет? Нет, не ехали к туркам. Зато собирались в землю мустьянскую, к королю Матьяшу Хунъяди. Главным в посольстве том московский деспот Федора Курицына поставил, человека, умом не последнего, старого Олега-Иванычева приятеля. Так что все пока удачно для Олексахи складывалось — поспешать вот только следовало, не уехало б раньше посольство!

Взнуздал Олексаха коня справного, простился со всеми — и в Москву, с караваном купеческим, пока пути-дорожки осенняя распутица до конца не разжижила. Сам Феофил, новгородский владыко, благословил Олексаху на дело благородное, он же и часть денег добавил, мало ли, не хватит. Всю дорогу переживал Олексаха, успеет ли. Все купцов поторапливал…

Успел! Московский приказной дьяк Федор Курицын встретил приветливо. Погоревал об Олеге Иваныче и Грише — знал уже, что с ними случилось, до Москвы вести те давно дошли. А на следующий день, с утра, посольство Иваново в путь пустилось. С целью важной — склонить Матьяша Хунъяди против литовского Казимира. Ну и Олексаха с ними, с целью своею, особой…

Не знал о том пока Олег Иваныч. Походил, смурной, по палубе, тоску развеивая… Чу! Что там за точки сзади? Показалось? Иль в глазах рябит?

— Эй, Илия!

Нет, не показалось! Корабли османов! Они быстро росли, приближаясь, так что вскоре уже можно хорошо разглядеть мощные, украшенные затейливой золоченой резьбой носы-ростры, белые, как бегущие по небу облака, паруса и мерные взмахи весел.

Разбуженные по тревоге, мятежники с силой навалились на весла. Жаль, что главная мачта оказалась сломанной во время ночного боя. Впрочем, ветер скоро стих, и теперь лишь только мускульная сила гребцов могла спасти беглецов от погони.

Илия пересчитал султанские корабли: раз, два, четыре… восемь! Восемь! Восемь галер, на каждой из которых по двести пятьдесят янычар и, как минимум, четыре пушки. Они уже стреляли. Так, острастки ради. Попасть на таком расстоянии — дело дохлое.

Быстрее! Быстрее!

Гребцы гребли как проклятые. Как никогда не работали на султанской службе. Вверх-вниз… Вверх-вниз — вздымались и опускались весла, все чаще и чаще. Оправдывая свое название, «Йылдырым» развил невиданную скорость. Продержаться бы до ночи. Ночью поди сыщи. Уйдут. Выдержать бы только темп.

А вражеские галеры не отставали! Правда, не становились и ближе, что давало определенную надежду. Господи, скорей бы вечер! Тьма и мерный шепоток волн.

Олег Иваныч с Яном орудовали кормовым веслом. Олег не очень-то хотел грести в паре с Матоней, поэтому не вернулся на свое место — выбор был, — а Ян уж присоединился к нему после.

Молодой поляк — светлобородый, жилистый, тощий, со смешливыми светло-карими глазами — был родом из старинного польского города Торуни, сыном разорившегося негоцианта, торговца сукном. Его покойный земляк, Марек, был небогатым шляхтичем. Оба попали в плен к татарам в литовских землях, куда приехали, поступив на королевскую военную службу. Ну а уж татары продали их туркам на галеры. Обычная судьба в то неспокойное время.

Они гребли как проклятые, эти несчастные, наконец-то почуявшие сладкий призрак свободы. Не позволяли себе ни малейшей поддержки, молчали, чтобы не сбить дыхание, старались изо всех сил. Ночь. Скорей бы ночь. Ночь — это отдых и возможность уйти. Ночь — это свобода. А время текло так медленно! Солнце как вскарабкалось на середину неба, так там и висело, вовсе не думая скатываться в закат. У, коварное, злое светило!

Впрочем, коварным было не только солнце. Впереди, прямо по курсу «Йылдырыма», показались чужие галеры. Быстро приближались. На мачтах трепетали зеленые, с золотым полумесяцем, флаги. Галеры шли с запада, где вроде бы должны быть только христианские корабли! Ан нет! Это был флот Сулеймана-паши, бейлербея Румелии. Флот, который переправлял в Стамбул уставших воинов, янычар и сипахов. Злая насмешка судьбы. Чтоб этим кораблям выйти чуть раньше… или позже. Ну, раньше и невозможно — шторм, а вот позже… Позже тоже нельзя — слишком уж солдаты торопились домой, и, как только проглянуло солнце, на всех галерах Сулеймана-паши призывно засвистели пронзительные свистки комитов.

— Левый борт — табань! — скомандовал Илия.

«Йылдырым» развернулся и, наращивая потерянную скорость, ходко пошел к югу, в сторону Триполи. Над головами теряющих силы гребцов сияло жаркое солнце. Волнение усилилось. Подул встречный ветер, засвистел в снастях единственной уцелевшей мачты. Пришлось спустить парус, — галера все равно лишена возможности частых смен галса, а именно так и можно идти под парусом круто к ветру, если, конечно, парус косой.

Илия Костадинос не терял присутствия духа, надеясь на то, что придавало гребцам нечеловеческие силы, — на зов свободы! На сладкий пряник свободы, от которого уже вкусили бывшие рабы. И теперь они старались на совесть.

Ха! Вот! Вот уже виден африканский берег, вот уже путаются в снастях прилетевшие чайки. «Йылдырым» явно будет у берега быстрее преследователей! А там попробуй найди их! Вряд ли воины-османлы рискнут прочесывать безжизненную пустыню, тем более вовсе не принадлежащую Империи.

Радостный крик вырвался из горла Илии, крик победы и счастья! Сотни глоток гребцов подхватили этот крик.

Правда, впереди ждала пустыня, и возможная погоня, и стычки, и недружелюбные племена… Но это был реальный шанс, которого на воде, увы, похоже, уже не существовало. На пути возник остров. Маленький скалистый островок, белый от чаек. А из-за острова…

Из-за острова выдвигалась армада! Двадцать больших судов и несколько малых. Узкие маневренные галеры, проворные доу — странные суда, без весел, с одними косыми парусами. Что за флот? Неужели османов?

Что ждет впереди мятежный «Йылдырым»? Отчаяние или радость? Свобода или жестокий плен и даже, быть может, смерть? Скорее, радость. Ведь не должно быть у берегов Триполи никакого турецкого флота! И эти интересные кораблики — доу — не очень-то они устраивают военных флотоводцев. А вот пиратов и контрабандистов — более чем!

Илия принял решение:

— Не снижать скорость! А вы двое, Ялмыз Эфе и ты, Ян, бросайте весло — и на нос! Приветствуйте наших друзей!

— Исполним, кэп! — оставляя весло, подмигнул Олег Иваныч. — Ян, давай вниз.

Пробраться на бак оказалось не таким простым делом, как поначалу казалось. Куршеи, узких мосточков от кормы к носу, больше не существовало — часть ее раздербанил пушкой Якуб-бей, оставшаяся часть упала вниз, не выдержав качки. Осторожно спустившись в открытое пространство трюма, Олег Иваныч и Ян быстро пошли вдоль киля, стараясь не упасть от качки. Качало здорово. Хватались то за шпангоуты, то за остатки такелажа — за все, за что можно ухватиться. Даже за чалму Якуб-бея. Она так и валялась на дне трюма размотавшимся длинным куском ткани. Прихватили с собой — авось пригодится. Наконец взобрались на нос…

Йэхх! Ка-ак ухнули в волны! Потом нос поднялся. Отплевались. И снова — йээх! Как на гигантских качелях, аж дух захватило! Олег Иваныч разорвал остатки капитанской чалмы пополам, одну половину передал Яну. Замахали вместе, заорали что-то, не важно что, лишь бы погромче.

Все двадцать больших кораблей повернулись к ним носами — вот-вот столкнутся. Вот-вот… Но нет. Шедшие впереди две большие галеры расступились, пропуская «Йылдырым». Их матросы, улыбаясь, отвечали на приветствия! Тоже размахивали руками!

А эти? Где же преследователи? Олег Иваныч улучил момент, обернулся… Мама дорогая! Что это за еле заметные точки? Неужто — непобедимые суда Сулеймана-паши? Ай-ай-ай! Что ж вы так? Что же вы не преследуете больше несчастных беглецов? Неужели устали? И теперь делаете вид, будто просто так, по своим делам, плыли. А «Йылдырым»? Не знаем никакого «Йылдырыма». Захваченный рабами? Да что вы говорите! Вот ужас-то! И капитана убили? Не повезло, бедняге.

Корабли, встретившиеся мятежному «Йылдырыму», оказались флотом старого тунисского пирата Селим-бея. Они возвращались с добычей от берегов Египта — давно уже османского владения — пашалыка. У Селим-бея хватило наглости пустить на дно несколько султанских торговых судов, предварительно выгрузив с них рабов, хлопок и пряности. В общем-то, это направление не было таким уж привлекательным для пиратов — часть военно-морской армады турок стояла именно в Александрии, и, собственно, тунисских разбойников тут никто не ждал. Тем богаче оказалась добыча! Правда, можно представить себе ярость султана Мехмеда. Ну и шайтан с ним. Пускай сердится. Тунисский бей Осман вроде бы с ним дружит? Да ну! Ничего такого не знаем. Вот с нами он дружит. Зря, что ли, мы ему двадцать процентов отстегиваем? Отстегнем и сегодня, а как же? Аллах делиться велел и не любит жадных.

Сам Селим-бей — смуглый осанистый старик с благородной седой бородой и правильными чертами лица — принимал на своем корабле вождей восставших: Илию, Ялныза Эфе — Олега Иваныча, Яна. Собственно, был приглашен «господин капитан с лучшими офицерами». Олег Иваныч с Яном, видимо, и оказались в числе лучших.

В просторной каюте Селим-бея, на корме, прямо на полу был расстелен огромных размеров ковер, красно-коричневый, с изумительно красивым рисунком. На ковре — пара курящихся наркотическим дымом кальянов, серебряные чашки со шербетом и многочисленные блюда с жареной бараниной, рыбой по-египетски, в фасолевом соусе, копченым верблюжьим языком.

Сморщенный, высохший, словно вяленая вобла, старик-слуга неслышно принес фрукты: апельсины, лимоны, финики. Жаль, вина только не было — Аллах не дозволяет правоверным употреблять забродивший сок виноградной лозы. Ну, если только уж очень захочется. В качестве лекарства. И в очень небольших дозах — два-три пятилитровых кувшина на брата. А больше — ни-ни! Для такого лечения у муллы обычно выпрашивалось особое дозволение — фетва, которая, надо полагать, была и у Селим-бея, хоть тот и не выглядел болезненным.

Однако вино слуги все-таки принесли, чему Олег Иваныч очень обрадовался, и не потому, что был алкоголиком, а потому что не был наркоманом. Эти все кальяны, курительницы, гашиш, конопля, опиум — не для него. Пускай, кто хочет, травится подобной пакостью, а он уж лучше вино. Ну-ка, плесните-ка вон в ту рюмочку… да не в ту… Во-он, рядом с апельсинами, кубок литра на полтора. В самый раз будет! Ну, вздрогнули. Как говорится, за наше случайное знакомство! Олег Иваныч, по восточному обычаю скрестив руки на груди, сидя поклонился хозяевам: Селим-бею и двум его офицерам — рыжему круглолицему здоровяку с буйной бородищей и смазливому красавчику арабу с тонким надменным лицом и черными, тщательно завитыми усами.

Рыжий сразу плеснул себе вина в посудину ничуть не меньшую, чем у Олега Иваныча, подмигнул и залпом выпил. Рыгнул и, кинув в рот изрядный шмат баранины, принялся смачно жевать, запивая холодным шербетом. Брезгливо покосившись на него, арабский красавчик потянулся к кальяну.

— Мои помощники, — отхлебнув вина из изящного бокала цветного стекла, представил своих офицеров Селим-бей: — Шафих-эфенди. — Рыжий весело осклабился, — и Джафар аль-Мулук. — Красавчик нехотя дернул подбородком, что должно было символизировать глубокий поклон.

Ужин затянулся надолго. Селим-бей все расспрашивал. Из приглашенных говорил в основном Илия. Ян еще не настолько хорошо владел арабским, чтобы поддерживать светскую беседу. Об Олеге Иваныче и говорить нечего.

Все более густым становился дым кальянов, все больше клонило в сон. Селим-бей вполголоса беседовал о чем-то с Илией, красавчик Джафар ловил наркотический кайф, Ян давно спал, растянувшись тут же, на ковре. Олег Иваныч допивал вино на пару с рыжим Шафихом-эфенди. Допили. Икнули. Вышли на палубу — подышать свежим воздухом.

— Доннерветтер! — запнувшись о валяющуюся на палубе бухту каната, выругался Шафих-эфенди. На чистом верхненемецком языке выругался, как житель какого-нибудь там Бремена или Ростока.

— Может, еще по кувшинчику вина… герр Шафих? — по-немецки же поинтересовался Олег Иваныч. И в ответ услышал ожидаемое: «Йа, йа-а!»

Рыжий Шафих-эфенди оказался авантюристом из Любека, Генрихом Шафтингом. Лет десять назад герр Шафтинг, желая выбиться из вечных подмастерий, уехал из родного Любека в Ливонию, где поначалу служил орденским кнехтом. Затем подался во Флоренцию, к сиятельному синьору Лоренцо Медичи, Лоренцо Великолепному. Поссорившись с ним, быстренько свалил в Венецию, прихватив на память о нем замечательной красоты диадему работы придворного ювелира Баскони. Диадему эту любящий все прелести жизни Генрих проиграл в одном из портовых кабаков, уже находясь на службе венецианского дожа. И проиграл не в какие-нибудь там тривиальные кости, а в новомодную интеллектуальную игру — карты. Вот эту-то игру и завез с собой неугомонный немец в магрибский город Танжер, куда бежал, опасаясь сурового следствия по поводу расхищения казенных средств. В Танжере Генрих принял ислам и, поучаствовав в парочке хороших пиратских рейдов, приобрел солидный дом с апельсиновым садом. Уже начал подумывать о гареме, когда, возвратившись как-то из очередного набега, увидел вместо родного города смердящее пепелище. А где-то на горизонте белели паруса португальских каравелл. Именно португальцы сожгли дотла Танжер, предварительно перебив там всех мужчин. Впрочем, Генрих Шафтинг, к тому времени Шафих-эфенди, не очень-то опечалился. Он вообще смотрел на жизнь просто. Поблагодарил Аллаха да подался в соседний Тунис, где вот уже больше года подвизался на вторых ролях при знаменитом пиратском пахане Селим-бее. Нахапать за это время успел много, только все спустил на кутежи. Был беден, как церковная мышь, таким и остался, к чему относился философски: на все воля Аллаха. По-русски это звучало так: не жили богато, и не фиг начинать!

Все перипетии своей бурной биографии Шафих поведал новому приятелю самолично во время совместного распития спиртных напитков. Все запреты любых, исповедуемых им в данный момент, религий Генрих Шафих-эфенди традиционно полностью игнорировал. А ну их к шайтану, только жить мешают!

За время возвращения в Тунис Олег Иваныч сильно подружился с Генрихом, который по приказу Селим-бея перешел на «Йылдырым» вместе со своей «гвардией». Криминальный сброд, именуемый «гвардией», должен был защищать мятежную галеру от возможных нападений португальского либо венецианского флота, ну а заодно и присматривать за вновь прибывшими — мало ли, захотят в Италию сдернуть.

Вообще-то Шафих-эфенди давно проинформировал Олега Иваныча (а тот соответственно — Илию и Яна) о том, что в Магрибе принято исповедовать любую религию, при условии, что эта религия — ислам. На тех, кто по каким-либо причинам не торопился встать в ряды сторонников пророка Мухаммеда, смотрели косо — запросто могли обратить в рабство, а то и казнить. Впрочем, это не относилось к пленникам. Тем, наоборот, веру менять не разрешали — кто ж тогда за них выкуп заплатит, за ренегатов-то?

Учтя сию тенденцию, Олег Иваныч провел тайное совещание с теми из бывших невольников, кто не собирался менять веру, а мечтал лишь о возвращении домой. Таких оказалось человек двадцать. Всем им было приказано соблюдать относительно своих истинных намерений строжайшую тайну, по крайней мере до поры до времени. Месяца три потянуть резину еще можно, ну а дальше — видно будет. Большинство же спасенных вопросы религии интересовали мало, да и дома их никто не ждал.

По прибытии в Тунис «Йылдырым» под командованием Илии Костадиноса остался в составе эскадры Селим-бея. Сам Селим-бей ничего не имел против Илии, однако неоднократно советовал ему не затягивать с переходом в ислам. Еще ладно, если б Илия был простым матросом, а то ведь капитан — и не правоверный! По здешним обычаям, полнейший нонсенс.

Илия соглашался, кивал, но не очень торопился что-то менять. По вечерам они беседовали с Олегом Иванычем и Яном — о том, как выбраться из Магриба. А то попали, понимаешь, из огня да в полымя.

Предложение Яна еще раз угнать «Йылдырым» было отвергнуто как полнейший волюнтаризм. На одни только весла требовалось двести гребцов — а кто просто так даст столько рабов никому не известному капитану? Селим-бей? Пожалуй, даст. Только под какое-то хорошее и прибыльное дело, типа лихого набега на Андалузское или Кастильское побережье, где Илии и следовало проявить себя, пока под полным контролем самого Селим-бея и его верных людей. Поэтому затея с «Йылдырымом» отпадала — слишком много на нем находилось магрибских джентльменов удачи. А с кем их нейтрализовать? С двумя десятками христиан? Волюнтаризм чистейшей воды!

Следовало придумать что-то иное, более реальное. Ну, например, похитить доу или, на худой конец, рыбацкую фелюку. Верткие чисто парусные суда, многолюдного экипажа для управления ими не требовалось. В Тунисском порту таких суденышек было навалом — бери не хочу. Только момент нужно выбрать умеючи. Лучше ближе к ночи. И желательно, чтоб раньше времени не спохватилась команда. Да и с погодой хорошо бы повезло. А уж, имея судно, по крайней мере хотя бы до Сицилии добраться можно — не так уж и далеко плыть. Да и Илия опытный моряк.

Как-то под вечер на «Йылдырым», в кормовой каюте которого, недавно отремонтированной по указанию Селим-бея, временно проживали Олег Иваныч, Илия и Ян, зашел Шафих-эфенди. Он и раньше заходил — в карты поиграть да тайно хлебнуть винца. Так что и в этом его появлении ничего необычного не было, если не считать того, что немец вдруг отказался от вина.

— Во! Ты что, завязал, что ли, Генрих?

Оказалось, не завязал. Оказалось, именно сегодня выдался такой удобный момент для того, чтобы пойти к одному мулле. И Шафих-эфенди не принимал никаких отговорок. Лишь загадочно улыбался да пояснял, что уж этот мулла — всем муллам мулла. Его, Генриха Шафиха-эфенди, добрый знакомец. Как раз сегодня вернулся из паломничества в Мекку. И снова собрался куда-то. Так что, ежели принимать ислам, так только под его — новоявленного хаджи — чутким руководством. Обязательно сегодня надо прийти, познакомиться, договориться.

В принципе, можно было б сходить. Только вот именно сегодня вечером Селим-бей приглашен на деловой ужин к правителю Туниса Осману. В сам город Тунис, во дворец бея. Обсудить очередной рейд, заодно посмотреть на танцы новых наложниц Османа. Ну, и повод был, как же без него-то? То ли юбилей, то ли проводы на пенсию. Нет, последнее все-таки маловероятно. В общем, какой-то тихий семейный праздник.

Об этом давно судачили все рыцари наживы, имевшие счастье разбойничать под знаменем Селим-бея. Так что именно на сегодня, на вот уже сейчас, намечался среди местных пиратов некий полулегальный кутеж, участвовать в котором собирались все. Правда, кто где. Кто вместе с Селим-беем во дворце правителя Туниса. Кто там же, в Тунисе, в фешенебельном вертепе матушки Шехбийе с опиумом, гашишем и изысканного вкуса гетерами. Кто — из народа попроще — в грязном притоне одноглазой старухи Хаспы, тоже с гашишем и с девками, только не с изысканными, а с давно падшими и потасканными. Ну, а кто по несчастливому жребию вынужден был стойко нести караульную службу — тот собирался провести вечер отнюдь не менее весело, воспользовавшись отъездом непосредственного начальства. Прямо на посту обожраться… вернее сказать — обкуриться. Впрочем, некоторые из них и винищем упиться намеревались вполне серьезно, позвать девок-танцовщиц из заведения той же старухи Хаспы, на большее все равно денег не хватит. И пусть девкам этим по сто лет в обед, пусть давно покрылась морщинами их дряблая кожа, пусть отвисла до пупа грудь, все равно — да здравствует праздник и веселье, да дарует Аллах долгие и счастливые годы досточтимому бею Осману и прекрасномудрому победителю гяуров Селим-бею, да серебрится вечно его борода на радость правоверным!

Вот этим-то событием и решили воспользоваться стойкие христиане, благо и погода благоприятствовала: синело небо, волнения на море почти не было, дул тихий спокойный бриз. Самое время угнать какой-нибудь кораблишко — пока прочухают, уж и Сицилия видна будет!

И вот теперь план срывался. Можно, конечно, и стукнуть надоедливого алконавта Шафиха чем-нибудь тяжелым по башке… да вот слишком много разных людишек шлялись по «Йылдырыму» — плотники, ремонтники, бригадиры. Колоритную огненнобородую фигуру Шафиха трудно не заметить. Зайдет еще кто-нибудь на корму, ну его. Лучше уж выгнать. Сходить, в конце концов, с ним к этому мулле, благо время еще есть.

Переглянувшись с друзьями, Олег Иваныч согласно кивнул. Шафих обрадовался, с размаху хлопнул Олега по плечу. Поехали…

Хорошо поехали, на двух белых дромадерах; Олег Иваныч чуть не сверзился по дороге. Не приходилось еще ему на верблюдах ездить.

Илия с Яном остались на галере, сославшись на нездоровье. Впрочем, насчет них Шафих и не настаивал. Видно, для компании ему вполне было достаточно и Олега Иваныча.

Они прошли в тени высокой крепостной стены с закругленными зубцами. Стена с мощными башнями тянулась вдоль гавани, главные двухстворчатые ворота были призывно открыты. Стоявшие на страже воины в белых чалмах, вооруженные короткими копьями и маленькими круглыми щитами, приветливо кивнули Шафиху. Тот на ходу перекинулся с ними парой фраз на арабском, заржал, как берберская лошадь, показав крупные зубы.

Впереди открывались небольшие глинобитные домики, беленные известью, по мусульманским обычаям, таившиеся за глухими заборами. Над заборами виднелись лишь зеленые верхушки росших во внутренних двориках пальм, да кое-где сильно пахло перезревшими апельсинами.

«А хорошая из них выйдет брага!» — проходя мимо, подумал Олег Иваныч. В длинной белой накидке — джелаббе — он выглядел местным аборигеном, если б только не светлая борода да не серые, со стальным отливом, глаза. Впрочем, в этом пиратском интернационале хватало и светлобородых, и светлоглазых. Генрих Шафих-эфенди, в такой же накидке, шел слева, то и дело обращая внимание нового приятеля на местные достопримечательности, с видом заправского гида сопровождая их не вполне приличными комментариями.

— Справа, смотри, гарем бея Османа! В апельсиновых садах смеются его многочисленные жены… Что-что? Слышно, как смеются? Да ты куда смотришь? Это паскудное здание вовсе не гарем, а конюшня! Гарем вон там, на горке. Да-да, разрисованный. А дальше, видишь, мечеть? Красивейшая в Магрибе… Нет, нам не туда. Слева темную улочку видишь? Нам тоже не туда. Но если б мы с тобой пошли сейчас по ней, то вышли бы к светло зеленой стене с ореховыми резными воротцами. И если б у нас нашлась хотя бы пара серебряных монет, мы с тобой обязательно зашли бы в это заведение матушки Шехбийе. Какие там девки! Уммм! Стройные, как газели, и на любой вкус: смуглые, белокожие, черные. Все красавицы!.. Танец живота когда-нибудь видел? О! Об этом нельзя рассказывать, это надо видеть. Так вот, а если б у нас с тобой не нашлось серебряной монеты, а только медяхи, тогда, делать нечего, пошли б мы во-он по той тропинке, меж саксаулом. Да-да, где ослиный навоз. И пришли бы… куда? Нет, не к погонщикам ослов! И не к караван-сараю. А в одно интересное место к одноглазой старухе Хаспе. Девки, правда, там так себе, не первой свежести и даже не второй. Но иногда попадаются и ничего себе, совсем молодые! Вот, помню, как-то обкурился я кальяна в шербетной некоего Кызыргыла-аги…

Давнишний приятель Шафиха мулла Новруз — склонный к полноте здоровяк лет сорока — встретил гостей прямо у ворот своего дома. В персидском, оливкового цвета, халате, расшитом золотой нитью, в ослепительно белой чалме с зеленой шелковой лентой, Новруз-хаджи больше напоминал какого-нибудь преуспевающего негоцианта, нежели строгого ревнителя шариата. Черная как смоль борода, без единой седой нитки, красноречиво свидетельствовала о полнейшем физическом здоровье ее обладателя. Тонкие губы муллы растянуты в улыбке, светлые глаза прямо-таки излучали приветливость.

Внутренний дворик с апельсиновым садом, пруд напротив двухэтажного дома, украшенные арабесками стены свидетельствовали о достатке. Впрочем, держал себя Новруз-хаджи по-простому: обнялся с Шафихом, поклонился Олегу Иванычу. После чего сразу повел их во внутренний дворик, в тень.

Уселись на ковер, постеленный прямо на траву, напротив пруда. Слуги выставили холодный шербет с хурмой и финиками, неслышно исчезли. Где-то рядом, в кустах, пел соловей. Неподалеку, за оградой, лаяла утомленная зноем собака.

— Шафих сказал, ты из Новгорода. Так? — не тратя времени на восточные цветистости, осведомился мулла, едва гости уселись.

Олег Иваныч кивнул.

— Купец, да?

Мулла, подмигнув, потрепал по плечу Шафиха. Видно, последний уже успел вполне детально проинформировать его относительно рода занятий Ялмыза Эфе. А Олег Иваныч представился рыжебородому ренегату-немцу именно в качестве новгородского купца.

— Гут! — к удивлению Олега Иваныча, произнес мулла Новруз на немецком.

Вообще этот Новруз-хаджи показал себя вполне деловым человеком, напрочь опровергая всякие досужие вымыслы о якобы неторопливых и склонных к вальяжной ленивости восточных людях. Не был он ни неторопливым, ни ленивым. И даже, кто знает, может, не был и восточным. Француз, швед, англичанин? Очень может быть. Расспрашивать о прошлой жизни тут считалось дурным тоном. Вот этакое парвеню и творил сейчас мулла Новруз-хаджи, нарушая все заповеди восточного гостеприимства. Правда, надо отдать ему должное, все вопросы были насквозь деловыми и конкретными.

Олег Иваныч практически сразу догадался, зачем он понадобился пронырливому мулле. Тот всего-навсего хотел открыть банк. Ни больше ни меньше! А Коран, между прочим, однозначно запрещает брать ссудный процент! Тем более мусульманскому духовному лицу заниматься бизнесом как-то не к лицу, что ли… А старый приятель и компаньон Генрих Шафих-эфенди на голову слаб для тонких финансовых дел оказался. Хорошо хоть старательно исполнял просьбу Новруза — искал подходящего человека. И вот, кажется, нашел…

— Жалованье положим хорошее, ты не сомневайся, Ялмыз, — уговаривал бизнесмен-мулла. — Составим договор, все честь по чести. Дело хорошее, барыши неплохие. Есть у меня несколько контрагентов в Александрии, Алжире, даже в Венеции! А также… — Новруз-хаджи понизил голос, — а также имеются и связи с выкупными сообществами. Вполне налаженные обоюдовыгодные связи!

Последнюю фразу Новруз-хаджи произнес с гордостью, которая, впрочем, не произвела должного впечатления на Олега Иваныча. Тот просто не знал, что такое выкупные сообщества, о чем и заметил вскользь, выпив чашку шербета.

— Ва, Алла!!! — зацокал языком мулла. — Объясни же ему, уважаемый Шафих-эфенди… Впрочем, нет. Я лучше сам объясню, ты только переводи получше.

Беседа с муллой оказалась для Олега Иваныча весьма поучительной и окрасила в новый, неожиданный, свет некоторые его предположения о Магрибе и рабах-христианах. Оказывается, не все с ними так плохо. Каждый — каждый! — раб-христианин, попавший в плен к магрибским пиратам, мог надеяться на выкуп. Но поскольку цены на рабов в Магрибе довольно-таки высоки, обычной, и даже вполне обеспеченной, семье выкупить родственника было весьма проблематично. Вот и появились так называемые выкупные сообщества — Орден Святой Троицы, Орден Благодарения, еще монахи-доминиканцы и францисканцы. Все эти религиозные организации занимались как сбором средств для выкупа невольников, так и самой организацией выкупа. Кроме того, они строили в Магрибе больницы для христиан, делали все для облегчения их участи. Им не мешали. Наоборот! Человек в белой рясе с капюшоном и голубым крестом на груди пользовался в Магрибе большим уважением. Именно с его помощью текли сюда деньги. Большие деньги. Христианские рабы в Магрибе традиционно работали в каменоломнях, где мерли тысячами, словно мухи. Многие хозяева, приобретя на рынке даже нескольких рабов, обращали их в ислам, видя в этом прямую обязанность правоверного. Многие…

Только не мулла Новруз-хаджи! Он-то давно смекнул, каким образом можно делать на невольниках вполне приличные деньги. А принятие невольником ислама этой технологии противоречило. Потому в хозяйстве Новруза и не было ни одного новообращенного ренегата. И работой он их не очень-то загружал — а зачем? Зато, периодически скупая рабов после лихих пиратских рейдов, имел постоянный и верный доход. Правда, пока не очень большой. Хотелось большего.

— Ну как, уважаемый, согласен? — Новруз-хаджи пытливо заглянул Олегу Иванычу в глаза.

Тот почесал отросшие на затылке волосы… и согласился. А чего терять-то? Хоть и понимал, что дело опасное: и фанатиков, и конкурентов в Магрибе хватало, причем последних становилось все больше. И роль свою понимал он более чем хорошо: зиц-председатель Фунт! Который сидел при Александре Втором Освободителе, при Александре Третьем Миротворце, при Николае Кровавом, ну и так далее. Хитрый мулла не меньше Олега Иваныча понимал, что деваться тому некуда — лучше уж зиц-председателем, чем в пираты. Да и попробуй откажись, когда тебя так настойчиво приглашают, опять же, все секреты раскрыли доверчиво. Милые, бесхитростные люди! Поклонники поговорки: лучший свидетель — мертвый свидетель.

Нет, не зря мулла Новруз так гнал разговор, выложил все сразу, теперь не отвертишься — либо «да», либо… ясно что. Интересно узнать, что там для Олега Иваныча приготовлено, в случае отказа? Пара-тройка якобы случайных прохожих. С саблями. В глухом переулке. Нет? Ах, змеиный яд! Вот том сосуде с шербетом? Боже! Я ж из него только что пил! Что-что? Ах, не в том, в следующем. Ну, спасибо на добром слове, утешили! Хорошо, сегодня ночью отчалим, дай-то бог!

Сегодня! Уже сегодня! Уже сейчас, да-да, сейчас высматривают подходящую фелюку Илия с Яном и негром Ваббой. Вабба, впрочем, никуда плыть не собирается, так просто пошел, за компанию.

Олег Иваныч улыбнулся своим мыслям, чем очень порадовал хозяина дома. Тот громко хлопнул в ладоши. И тут же появились молодые белокожие девчонки-рабыни. В красных невесомых шальварах, в лифах из золоченой парчи.

Генрих Шахиф-эфенди хмыкнул и плотоядно почесал бороду…

Пока Олег Иваныч предавался изысканным удовольствия в гостеприимном доме Новруза-хаджи, во дворце бея Османа и в Тунисской гавани происходили события не менее, а может, и более важные.

В просторном зале дворца играла музыка. Нежное звучание флейты переплеталось с дребезжащим звуком зурны и нарастающим рокотом бубнов. Волнующая мелодия то парила где-то под самым потолком, обвивая тонкие, украшенные виноградной лозой колонны, то падала на пол, на толстый ковер, сотканный лучшими мастерами Хорасана, извивалась там, обволакивая сидящих меж курительницами благовоний гостей бея Османа.

Три нагие танцовщицы — черная, как уголь, жительница Сонгаи, смуглая сирийка и белокожая гречанка с Эфеса — под одобрительные возгласы присутствующих вдохновенно исполняли танец живота, вызывая желание, которое многие приводили в исполнение рядом, в саду, с помощью специально приведенных невольниц.

Сам Осман-бей, повелитель Туниса, — тусклый старик в огромной чалме, — развалясь на подушках, искоса посматривал на Селима, седобродого пиратского вожака. Стар стал Селим, стар. Уже не тот, что лет тридцать назад. Нет уже более лихих авантюрных рейдов, когда от прибрежных гяурских городов оставались лишь дымящиеся развалины, а цены на рабов падали так низко, что каждый житель Магриба мог купить целый десяток. Осторожен стал Селим-бей, особенно после того, как португальцы сожгли Танжер. Триста раз подумает, прежде чем пуститься в плавание, да и там зря рисковать не будет. Мудр. Может, это и хорошо. Для правителя, но никак не для разбойничьего вождя! Есть ведь и другие. Тот же Джафар аль-Мулук — красивый, как молодой месяц. А как угодлив и исполнителен! И кажется, не очень-то верен Селиму. Конечно же, не верен! И сам хочет занять его место. Осман-бей усмехнулся. Помочь, что ли, Джафару? Или пока подождать? Как там у гяуров в древности говаривали? Разделяй и властвуй! Надо поговорить на эту тему с секретарем, хитроумным Кятибом ибн-Гараби. Как тот относится к Джафару? Говорят, аль-Мулук неоднократно подшучивал над редковатой бородой ученейшего секретаря, назвал ее «узкой, словно змея». Да… Борода у Кятиба и вправду узкая.

Осман-бей приветливо кивнул Селиму, послал со слугой чашу шербета в знак милости. Поискал глазами Джафара. Не нашел… Наверное, забавляется в саду с девками. Или нет. Он, кажется, больше мальчиков любит. Впрочем, мальчики в саду тоже есть. А это кто рядом с Селимом? Подносит чашу… Ах да! Это старый пройдоха Касым, слуга. Кстати, давно с ним не было хорошей беседы. Момент самый подходящий — гости обкуренные, отяжелевшие. А ну-ка!

Жестом подозвав слуг, бей Туниса оперся на них и медленно покинул зал. Утомился от танцев и музыки — пора и отдохнуть. Заодно переговорить кое с кем, хоть с тем же Касымом. Не брезговал Осман самими подлыми людишками, знал твердо — каждый на что-то сгодится. Потому и был единовластным повелителем Туниса. Пока был… Расположившись на низкой оттоманке в затянутых зеленоватым шелком покоях, прогнал наложниц. Снял чалму, улегся на подушках, велел секретарю незаметно позвать Касыма.

— Да продлит Аллах твои годы, о великий… — кинулся было в ноги Касым, но, увидев, что бей недовольно поморщился, тут же перешел на более деловой тон: — Селим-бей привез триста шестьдесят невольников.

— Триста пятьдесят пять. Пятеро умерли. Это я и без тебя знаю. Дальше!

— Точно так, о многомудрый! — Касым опять стукнулся об пол лысой башкой. Потом продолжил как ни в чем не бывало: — Еще захватили галеру «Йылдырым». Говорят, лучший корабль султана. С ним команда. Джафар… — Старый пройдоха замолк, словно обмолвился совершенно случайно.

— Что Джафар?

— Джафар хотел бы, очень бы хотел командовать «Йылдырымом», мой повелитель! Но, увы… Мой хозяин Селим настолько не доверяет Джафару, что предпочел оставить на судне старого капитана. Вернее, того, кто его увел у турок, — грека Илию.

— Гяура?!

— Ну, пока гяура. Да ведь обрезание, о светоч правоверных, довольно быстро сделать можно. Что этот самый Илия и собирается.

— Кто еще из вновь прибывших заслуживает упоминания?

— Гм… Есть там некто Ялныз Эфе, что родом из северных краев. Говорят, в Истанбуле он ворвался в султанский гарем и опозорил там всех наложниц.

— Вах! — Осман засмеялся старческим дребезжащим смехом. Известие о глумлении над гаремом повелителя турок весьма его позабавило.

Засмеялся и секретарь, узкобородый Кятиб ибн-Гараби.

— Этот самый Ялныз Эфе спелся с рыжебородым Шафихом.

— А, с пьяницей-то, упаси Аллах от такого друга!

— С ним, о мудрейший! Сегодня видал их вместе. Вроде как шли к одноглазой Хаспе. Видно, девочек захотелось.

— Могли б и получше место найти. Дальше!

— Джафар же присмотрел себе другого — с глазами, дикими, как у шайтана, зато уж силен. Зовут Матою. Рус. По-арабски ни бельмеса, зато вроде Джафару верен, как пес.

— Вроде? Или верен?

— Нельзя сказать точно, о мудрейший. Времени-то прошло еще всего ничего!

— Ладно! О них хватит. — Осман хлопнул ладонью по оттоманке. — Поведай-ка, что собирается делать Селим?

Поведав бею о том, что собирается делать Селим — организовать очередной налет на ближайшее побережье, — старый пройдоха Касым низко склонился и, получив от секретаря за предоставленные сведения мелкую серебряную монету, пятясь, выбрался из бейской опочивальни.

— Коз-зел!!! — Рассмотрев монету при свете светильника, он обиженно выругался.

Впрочем, негодование на его лице тут же сменилось самой льстивой улыбкой — он увидел Джафара. Луноликий красавец с черными тщательно ухоженными усами шел по коридору навстречу в парчовом распахнутом на груди халате, в окружении жеманных мальчиков.

— Исчезните! — столкнувшись с Касымом, фыркнул на мальчиков Джафар. — Как поживает уважаемый Селим-бей?

А дальше Джафар оглянулся и шепотом осведомился насчет охраны «Йылдырыма», на что сразу же получил вполне конкретный ответ. Еще бы! Даром, что ли, он платил деньги пройдохе Касыму?

На «Йылдырыме» ждали возвращения Олега Иваныча Ян и Илия. Они уже присмотрели в гавани вполне подходящую фелюку — грязную и пахнущую гнилой рыбой. Правда, рядом стояло несколько пиратских галер. Следовало быть очень осторожными.

Илия с Яном вышли на корму «Йылдырыма» и, опершись на перила, вглядывались в сгущавшуюся вечернюю тьму. Она уже накрыла полгавани и неудержимо наползала на город. Вот уже не видно старой ступенчатой башни, вот исчезла городская стена, остались лишь освещенные факелами ворота, а вот из-за облака выкатилась луна, зараза!

В этот момент протопали по сходням чьи-то ноги. Илия и Ян разом обернулись. Нет. Не Олег Иваныч. Молодой парень, в шальварах и распахнутой на смуглой груди безрукавке, с большой плетеной корзиной в руках. Корзина была накрыта тканью.

— Капитан Илия? — сверкнув белозубой улыбкой, осведомился он у Яна.

Тот отрицательно покачал головой и показал на грека.

Парень подошел к капитану, осторожно поставил корзину, откинул ткань…

Илия с Яном заинтересованно склонили головы.

Все так же улыбаясь, парень чуть отошел от корзины и, выхватив из-за пояса узкий кинжал, вонзил его в левый бок грека. После чего бросился в воду. Ну а там — и след простыл.

На галере поднялась суматоха. Кричали, размахивали руками, ругались. Никто толком ничего и не понимал. А когда немного прочухались, кинулись прочесывать берег. Да только не нашли уже никого. И никто не обратил внимания, как стоявшая неподалеку от «Йылдырыма» фелюка некоего Ясифа Геленди — грязная и пропахшая рыбой — вдруг ни с того ни с сего снялась с якоря. Ну, снялась и снялась — мало ли.

Ошарашенный поляк даже не сразу осознал, что произошло. Кто убил? Зачем? Почему? Вообще, как это все получилось?

— Почему убили — ясно! — сурово заключил Олег Иваныч, когда поднялся на галеру. — Мешал! Только вот — кому?

— Вот и я про то же.

А мы, Ян, посмотрим кому! Думаю, тому, кто будет новым капитаном «Йылдырыма».

Новым капитаном «Йылдырыма», по совету бея Османа, стал луноликий красавец Джафар аль-Мулук.

Узнав об этом, плюнул с досады рыжебородый Шафих-эфенди. А плюнув, заявил, что ноги его не будет больше на этой галере. Ушел на «Тимбан», корабль Селим-бея. С ним последовали и Олег Иваныч с Яном.

Нелепо погибшего Илию похоронили тайно, но достойно — по-христиански. Естественно, с помощью муллы Новруза-хаджи.

— Пусть земля навеки будет ему пухом. — Олег Иваныч бросил в вырытую могилу сухую горсть африканской земли. — Эх, Илия, Илия… Вот и сплавали с тобой в Морею.

Дул откуда-то из пустыни жаркий, с песком, ветер. Тащил перекати-поле меж чахлыми кустами саксаула. На горизонте уныло шевелили кронами понурые, надоевшие до смертной тоски пальмы.

Эх! А в Новгороде, может, и первый снежок уж выпал…

«Тимбан», флагманская галера Селим-бея, оказался раза в полтора больше «Йылдырыма» и каким-то более основательным, что ли… «Йылдырым» — это как стремительный иноходец, красивый и стройный. А «Тимбан» — першерон, сильный, надежный, почти что вечный. Три мачты с косыми парусами и одна, последняя, с флагом. Зеленым, естественно. На широкой корме — десять пушек. Столько же — на носу. На веслах — по пять гребцов. Около шестисот человек экипаж. Сила!

И вот вся эта сила, включая отремонтированный «Йылдырым» и еще с десяток судов, не боясь осенних штормов, вышла ранним утром из гавани Туниса, направляясь к берегам Сицилии.

Сведения о том, что штормов в ближайшую неделю не будет, получены из вполне авторитетного и заслуживающего доверия источника — Ханаби-ходжи, личного астролога тунисского бея Османа. О том же поведал и черный магрибский колдун Хаттан-дервиш, зарезав молодую курицу. Кишки точно сказали: штормов не будет.

Ошиблись оба. И астролог Ханаби-ходжа, и черный колдун Хаттан-дервиш. Не прошло и трех суток после отплытия, как флот Селим-бея попал в жесточайший шторм около Мальты и, потеряв три корабля, уже подумывал о возвращении.

Сияло солнце, словно бы летом, и море стало таким синим и ласковым, будто и не было никакого шторма. С юга показались рыбацкие фелюки — пользуясь хорошей погодой, тунисские рыбаки надеялись на богатый улов.

Селим-бей созвал всех капитанов на «Тимбан» — советоваться.

Прибыли кто смог. Часть флота стихия раскидала, и в их отношении оставалось надеяться только на милость Аллаха — может, и живы… Менее всех пострадал «Тимбан» — основательность и надежность постройки проявили себя в лучшем виде. Хуже всего пришлось «Йылдырыму» — потеряв все мачты и половину весел, он еле тащился по морю, кренясь на левый бок.

Генрих Шафих-эфенди открыто посмеивался над Джафаром: надо же, первое плавание, и такое неудачное. Джафар был зеленее меди от злости. Даже на совете в каюте Селим-бея молча кривился, покусывая правый ус. Споров особых не было: корабли требовали ремонта. Поэтому и было решено возвращаться обратно. Тем более рыбаки принесли слухи о большом флоте венецианского дожа, рыскающем вдоль южного побережья Италии.

Селим-бей хмурился, глядя на разостланную перед ним карту. Вот Ионическое море, городок Реджо-ди-Калабрия — вот бы пограбить, да нельзя — венецианский флот рядом. Вот Пелопоннес. Превеза, Аргос, Морея. Морея… А ведь там никакого флота нет! И команды для разграбления какого-нибудь небольшого городка вполне хватит. Чего ж пустыми возвращаться?

— Морея! — Селим-бей стукнул кулаком по карте. — «Тимбан» идет в Морею.

— Один?

— Один. И не надолго. Впрочем, кто сможет, может пойти с нами. Кроме «Йылдырыма», разумеется!

Последние слова предводителя пиратов потонули в ехидном хохоте. Вспыхнув, луноликий красавец Джафар аль-Мулук покинул «Тимбан» с видом неудачника.

И никто не видел, как заблестели его глаза уже там, на «Йылдырыме». Как, ближе к вечеру, когда боеспособные остатки пиратской эскадры ушли к Морее, «Йылдырым» медленно повернул к рыбакам.

Грязная, пропахшая гнилой рыбой фелюка каппадокийца Есифа Геленди словно ждала галеру Джафара. И вот дождалась…

Ужом, болотной змеей скользнул в каюту Джафара юркий желтокожий каппадокиец. Выслушав указания, так же незаметно исчез, как и не было. На фелюке подняли косой парус. Медленно повернувшись, та поймала боковой ветер и с неожиданно приличной скоростью направилась к северо-западу.

Морея!

Олег Иваныч, не в силах сдержать волнение, ходил взад-вперед по широкой кормовой палубе.

Морея!

Он даже не обращал внимания на условные знаки Шафиха, которые рыжебородый авантюрист давно подавал ему, усевшись на ствол самой большой пушки. Именно в ее жерле немец хранил кувшин с добрым вином, пронесенный на галеру тайком от Селим-бея.

Морея… Западная Румелея. Турецкий пашалык во главе с Селейманом-пашой.

Где-то там тимар служилого османского человека, сипаха Кяшифа Инзыглы, того самого, что купил Гришаню на невольничьем рынке Стамбула.

Олег Иваныч очень хорошо запомнил сведения, полученные от ренегата Ивана, Ягана-аги. Запомнил, в надежде обязательно выручить Гришу, чего бы это ни стоило. Вместе сюда попали — вместе и выбираться. А как же иначе?

И вот, кажется, тепло… Даже, можно сказать, горячо… Отстать от пиратов, вон хоть вместе с Яном, скрыться в горах. Затем — в ближайший город. Эх, жаль с языком проблемы. Ну да Ян понемногу балакает. Разыщем. Скажемся купцами или этими… про кого мулла Новруз рассказывал… монахами из выкупного общества. Да, на худой конец, — просто безутешными родственниками, приехавшими договариваться насчет выкупа. Этот Кяшиф, по словам Ягана, человек добрый — глядишь, и в самом деле с ним о чем сговоримся. Хотя денег, конечно, нет…

Ладно, там видно будет! Получится! Обязательно получится! Выручу Гришу, а потом — потом в Венгрию. Затем — Польша, Литва. Новгород. Софья… На весь мир свадьбу сыграем — знай наших!

— Эй, Генрих! А ну, доставай свое вино! Да шайтан-то с ним, с вахтенным! Он не на нас, а на море смотрит. Вон тут, за пушкой, спрячемся. Да чего ее ждать, эту луну, пока она там за облако зайдет? Тащи, тащи, не жадничай! Ну, прозит! Ай, хорошее винцо! Крепко изрядно! Что, еще по паре глотков?

«Тимбан» стоял на якорях у небольшого скалистого островка в Ионическом море. Было тихо, словно на кладбище. Рядом едва угадывались в темноте другие галеры Селим-бея. С моря тянуло свежестью.

Такая же тишь стояла и у другого берега Ионического моря. И такая же темень. Лишь утром взошедшее солнце осветило низкий, покрытый зеленью берег. Домики с белеными стенами и красными черепичными крышами, церковь на невысоком холме с колокольней, увенчанной блестящим крестом.

По дороге шел деревенский подпасок — с длинным бичом, босой и в отрепьях. Поднявшись на холм, обернулся. Приложив руку к глазам, в восхищении замер: в бухте, насколько хватало глаз, стояли военные корабли. Большие узкие галеры с флагами венецианского дожа. Одна, две, четыре… Двадцать… Нет, вон там, за кипарисами, еще три… И там… И вон тут… Три десятка! Какие же они огромные! Особенно та, что у причала. А вон на корму вышел какой-то богато одетый человек — отсюда не видно, молодой или старый. Может, сам адмирал?

Подпасок протер глаза и, взмахнув бичом, побежал вслед за коровами. Не ровен час, в монастырский огород забредут! Уж тогда от отца-настоятеля не поздоровится. А на корабли и на обратном пути посмотреть можно будет, вечером. Красивые, черти!

На украшенной разноцветными флагами корме «Буцефала», флагманской галеры венецианского флота, под пестрым балдахином из плотной ткани прохаживался сам господин адмирал Франческо Гвиччарди. Пока в каюте слуги сервировали стол, адмирал с тревогой посматривал на море — не было бы шторма. Нет, по всем приметам не должен бы. Однако кости ноют — явно не к добру. От прошедшего-то шторма едва отошли. Сейчас, впрочем, ничего, отремонтировались, вон на «Гераклее» сразу две новые мачты поставили — не хуже прежних. Уже и флаги повесить успели, молодцы. А это что еще за безобразие? На мачтах. Нет, скорее за мачтами. За «Гераклеей».

Судно! Точно — судно. Облезлая рыбацкая фелюка, каких много по всему морю. Наверное, местная.

Адмирал отвернулся к берегу. А когда снова взглянул на море, удивился и насупился. Ведь предупреждали же тупую деревенщину — нечего пока в гавань шляться! О, Мадонна, эта воняющая тухлой рыбой каракатица, кажется, собирается становиться рядом? Они что, не замечают адмиральского флага? Арестовать команду! Эй, Фабио!

…Посланный с адмиральской галеры отряд под командой лейтенанта Фабио Шивезе, обнажив узкие мечи, забрался на палубу убогой фелюки.

…Адмирал Гвиччарди уселся за стол, потянулся к серебряному кубку — подарку самого дожа — и едва успел пригубить терпкое красное вино, как в каюту постучали. Адмирал недовольно поднял глаза:

— Что такое, Фабио?

— Капитан фелюки, синьор. Говорит, что вы его знаете.

— Знаю? Гм… Как его имя?

— Есиф Геленди, синьор.

— Геленди… Геленди… А ну, давай его сюда!

Пахнущий рыбой незнакомец вошел в адмиральскую каюту, едва не сбив с ног лощеного лейтенанта. Более того, адмирал остался с ним наедине… О чем они уж там говорили — известно одному Богу. Только сразу после беседы возбужденный чем-то адмирал вышел на палубу и приказал всему флоту немедленно сниматься с якоря.

Засвистели свистки комитов. Поднялись весла. «Буцефал» занял место впереди флота. Поднятые на всех мачтах паруса поймали попутный ветер. Расправились разноцветные флаги. Флот Венецианской республики вышел в море.

На носу «Буцефала», уцепившись руками в перила надстройки, меж двух кулеврин стоял сам адмирал, синьор Гвиччарди. Ноздри крючковатого носа хищно раздувались, бритое лицо сияло предвкушением радости.

— Ну, Селим-бей, поганая собака! — шептал адмирал, не обращая внимания на стоящих вокруг офицеров. — Видно, пришел твой последний час! Иди же мне навстречу, Селим! Иди!

Ветер трепал белые паруса, раздувал разноцветные флаги. Позади, в деревне, звонили колокола, и сельский священник молился о ниспослании победы воинству венецианского дожа.

Глава 6

Морея — Магриб. Ноябрь 1472 г.

А на улице мрак,

А на улице ветер,

Там гнет и насилье,

Убийство и ссылка.

Октай Рифат

Галеры Селим-бея подобрались к селению на закате. В этот миг они очень напоминали мурен или им подобных прожорливых зубастых гадин, коими кишмя кишат теплые моря. Быстрые, верткие, алчные. Черные на фоне оранжевого, опускающегося в волны, шара. Дул ветер, легкий и попутный, но на галерах не поднимали паруса — для войны и разбоя парус только помеха, уж слишком много внимания требует от команды и капитана. То ли дело прикованная к веслам шиурма: несчастные пленники, большей частью бедняки, за которых никто не надеялся получить выкуп.

Повинуясь свисткам комита, мерно вздымались весла. Вверх-вниз, вверх-вниз. В такт им из сотен глоток гребцов — грязных, бритых и голых — вырывалось тяжелое дыхание. Суетились, как всегда перед боем, надсмотрщики — затыкали шиурме рты специальной деревянной затычкой, чтоб, не дай Аллах, не вскрикнули, не вспугнули.

Олег Иваныч стоял на носовой палубе «Тимбана», рядом с рыжим немцем Шафихом и самим Селим-беем. В белоснежном тюрбане, в черном с золотом одеянии, седобородый пиратский вождь, опираясь на обнаженную саблю, вглядывался в прибрежные скалы. Надо сказать, выглядел Селим-бей весьма импозантно, словно какой-нибудь персидский сатрап времен царя Дария или Ксеркса.

И о том и о другом Олег Иваныч еще по весне вычитал в толстой пергаментной книжке с серебряными застежками, щедро украшенными мелкими изумрудами. Книжицу подарила ему Софья на день ангела. Весьма, весьма недешев был подарок — трех деревень с холопами стоил, а может, и поболе. Олег Иваныч не хотел его принимать, да, подумав, взял — не стоило обижать любимую женщину. Тем более что уже и тогда вынашивал он планы на женитьбу, вот только ждал Гришиного возвращения из дальнего монастыря. Эх, Гриша, Гриша… Знать бы наверняка, в каком ты месте, — уже сегодня, быть может, свиделись бы. Ну, или завтра. Ведь вот она, Морея! Уж близок, близок черный скалистый берег. Уж слышен прибой, усталый собачий лай и даже блеяние козленка в чьем-то хлеву. Морея…

Селение, у единственного причала которого маячило несколько рыбачьих лодок, размещалось в глубине живописной бухты, густо заросшей по берегам диким виноградом и терновником. Чуть дальше от кромки прибоя белели хижины, перемежаясь с оливами и стройными кипарисами. За оливковой рощей резко начинались уже почти невидимые в наступающей темноте горы, довольно высокие, обрывистые и крутые. В случае нападения с моря наверняка местное население сможет быстро уйти узкими горными тропками: иди потом лови их!

Опытный пират Селим-бей прекрасно понимал это и действовал четко. По его команде галеры замедлили ход, дожидаясь, когда совсем стемнеет. Очень уж не хотелось оказаться в обезлюдевшем селении — а именно это и произошло бы, увидь деревенская стража или случайные пастухи чужие суда. Вот и выжидали. Селим-бей, бросив саблю, по цыплячьи вытягивал шею, не боясь показаться смешным. Боялся другого — посадить судно на прибрежные камни.

«Тимбан», самый крупный, шел первым. Позади — еще три галеры поменьше, рискнувшие последовать за вожаком, едва оправившись от последствий шторма.

Впереди сделалось уже совсем темно. Почти ничего нельзя разобрать, только кое-где в окнах горели светильники. Вот на эти светильники Селим-бей и правил, надеясь на свою память и острый взгляд бывалого моряка.

Олег Иваныч поразился невозмутимому профессионализму разбойничьего вождя и тому, как были вышколены его люди — даже рыжий повеса Шафих был необычайно серьезен. Внезапно Олег взглянул на себя словно бы со стороны: тюрбан, темный плащ поверх легкой кольчуги, длинная узкая сабля. Заправский пират, черт побери! А ведь они, с Яном и Илией, планировали в подобном случае просто сдернуть побыстрее с галеры и уж никак не участвовать в грабеже мирных приморских селений. Ну, Илии это уже поздно, да будет ему земля пухом. Но им-то с Яном еще не поздно?

Вон и Ян стоит сзади, у кулеврин. Кивнуть ему, броситься в воду… плыть… Доплывем? Вряд ли. Не очень-то хорошо плавал Олег Иваныч, а уж Ян — тем более. Тогда что? Ждать погромов? Стать участниками недостойного, постыдного для христианина дела? Ведь уже сейчас пиратские суда мягко ткнутся к причалам. Посыплются на берег сорвиголовы. Алчные, не знающие пощады. И для жителей селения наступит ад! Мужчины, те, кто окажет сопротивление, немедленно будут убиты, женщины — изнасилованы и, вместе с детьми, обращены в рабство.

А если… А если вот прямо сейчас воткнуть саблю в живот Селим-бею, затем ударить Шафиха — вон он, совсем рядом, у кулеврины, с тлеющим фитилем в руках. Улыбается… До поры…

Олег почувствовал, как узкий клинок сабли в руке его словно бы сделался горячее. Два удара. Затем выстрел по корме. А потом? Скорее всего, смерть. Даже если броситься в воду. И не будет ни спасения Гришани — а ведь именно это он, Олег, должен сделать, — ни Новгорода, ни Софьи. Вообще ничего больше не будет.

Да и эти люди: Селим-бей и бесшабашный немец-ренегат Шафих. Кровавые пираты? Да. Но лично Олегу Иванычу они не сделали ничего плохого. Как бы даже наоборот. Шафих — так вообще, считай, «лепший дружбан», собутыльник, неплохой, в сущности, парень. Только вот занятие у них, прямо скажем, хреновое. Но так ли уж виноваты они в этом? А те, кто на берегу, — греческие рыбаки, их жены и дети, — они-то в чем виноваты? В том, что Селим-бею пришла охота хоть так поддержать свое реноме, пошатнувшееся после неудачного рейда? В том, что живут в лакомом для всех пиратов месте? Ведь именно поэтому их вот сейчас, сонных…

Олег Иваныч искоса глянул на немца. Нет, конечно же, он не поднимет на него руку. Тем более так вот подло. Нет… Но…

Мысль еще не успела оформиться окончательно, но Олег уже знал, что делать. Пусть сражение будет на равных. Ну, если и не совсем на равных, то почти. Нехорошее дело — резать сонных людей.

Оп! Олега Иваныча словно бы шатнуло на волне. Да так, что он не удержался на ногах — повалился на Шафиха и — вот ведь шайтан! — так неловко, что прижал тлеющий фитиль, что держал немец, аккурат к затравной полке.

Вспышка! Грохот! Огонь!

Каленое ядро с шипением упало в воду.

— Шайтан бы вас всех побрал! — выругался Селим-бей и тут же заорал приказ. А чтоб теперь не орать? Таиться-то уже поздно!

На берегу услышали выстрел. Засуетились, забегали. Зазвенело оружие, заржали кое-где кони.

— Яй-а-а-лла! Иль я а-алла!

Отбросив конспирацию, пираты с воплями ринулись на берег. Кое-кто утонул, попав под собственные весла, кое-кто переломал ноги о камни. Но большинство выбралось.

Их уже ждали — человек с полсотни, вооруженные короткими копьями-лариссами и мечами. Не Бог весть что, но хоть какой-то отпор.

Зазвенели мечи и сабли, загорелись подожженные пиратами хижины.

Олег Иваныч выбрался на берег в числе первых, вместе с Шафихом и Яном. Нет, он вовсе не собирался махать саблей — только если станет уж очень необходимо, — но не хотелось и прослыть трусом. Да даже и не это главное. Хотелось бы побеседовать с кем-нибудь из стариков или купцов, если таковые тут жили. Да и турецкая администрация здесь наверняка должна быть представлена. Скажем, какой-нибудь староста… Ведь Морея — с недавних пор Западная Румелия, пашалык Великой Империи османов! И этот турецкий прихвостень, староста, должен бы знать где находится тимар славного воина Кяшифа Инзыглы. Ведь именно он, по словам Ивана-Ягана-аги, и купил Гришаню на Стамбульском рынке. Интересно только, зачем? Работник из отрока никакой, а его академические познания уважаемому Кяшифу-эфенди нужны, как ишаку второй хвост.

Оно оказалось весьма запутанным, это селение, узким и вытянутым вдоль бухты, словно буковый лук. В дрожащем свете пожарищ метались меж домов темные тени. Женских и детских фигур средь них практически не было — значит, не зря падал на пушку Олег Иваныч, значит, успели-таки отправить их в горы.

Уйдя на окраину, Олег Иваныч и Ян оказались практически в одиночестве. Их разудалые собратья-разбойнички, быстро покончив с сопротивлением, принялись увлеченно грабить богатые дома, сложенные из розоватого туфа. Глиняные беленые хижины бедняков, во множестве гнездившиеся на окраине, их вовсе не привлекали. Чего там искать-то? Вшей с клопами? А людишки, которые и были, давно в горы сбежали.

Так что, что остается? Правильно! Поживиться чем есть. Ну, хоть во-он в том двухэтажном домишке, у самого причала, или дальше, у ручья. Ткани, продукты, драгоценности. Не бог весть что, конечно, но все же лучше, чем ничего. Да и улов рыбачий тоже можно забрать — хоть сейчас на костре пожарить. Тем более кострищ тут хватает, эх, жаль, не те дома подожгли, да теперь уж чего.

Проходя мимо одного из домов, Олег Иваныч едва не поскользнулся в какой-то красноватой луже. Упав, вовремя подставил руку. Потом брезгливо поморщился — кровь, что ли? Нет. Не похоже. Да и запах. Лизнул… Точно! Вино! Что-то типа «Алиготе» или «Ркацители». Только намного, намного вкуснее. Нектар, а не вино!

Занимающееся пожарище быстро охватило всю деревню. От нестерпимого жара раскалились придорожные камни. Волны, казалось, кипели. А высоко в черное небо с треском поднимались яркие красные искры.

К причалу сгоняли в кучу немногих пленников. Тут и там на земле лежали мертвые изрубленные тела. Их тоже было не так много… как могло бы быть.

Толстый низенький человек с растрепанной бородой на круглом бабьем лице выл, стоя на коленях перед Шафихом. Немец, облаченный в блестящий парчовый халат, явно для него короткий, дико вращал глазами, ругался и для пущего эффекта вращал над головой саблей.

Олег Иваныч с Яном подошли ближе.

— Этот подлый шакал не желает показывать, где он зарыл драгоценности! — пояснил Шафих. — У, отродье шайтана!

«Подлый шакал» испуганно втянул голову в плечи.

— Откуда ты знаешь, что у него были драгоценности? — резонно поинтересовался Олег Иваныч.

— Откуда?! Ты только взгляни на его халат! — Шафих горделиво поиграл тяжелой парчою. — У, ядовитый гад! А ну, говори, не то…

— Так это староста! — догадался Олег и обернулся к Яну: — Спроси, знает ли он, где находится тимар Кяшифа Инзыглы?

Услышав имя, толстый староста с усердием затряс головой.

— Говорит, что знает, — перевел Ян (староста говорил на языке османов), — и даже может провести хоть сейчас.

— Так это недалеко?

— О! Очень, очень близко. Вон, за той горою.

— Шафих, уступи-ка мне этого толстомордого ифрита. Взамен я покажу тебе симпатичный винный погребок, тут неподалеку.

Услышав про вино, герр Шафих оживился и, радостно потерев руки, изъявил желание отправиться туда немедленно, подвесив пока «толстомордого ифрита» за ноги на ближайшую смоковницу.

— Он пока немножко повисит, а мы тем временем выпьем!

…Немец вырубился уже после третьего кувшина. Характер нордический, нестойкий. Забормотал что-то, запел, потом завалился навзничь и заливисто захрапел. Да так беззаботно, что Олег Иваныч, грешным делом, позавидовал. Вот ведь, много ли надо человеку для счастья! Сам-то он не пил, больше делал вид, да ведь такой нектар на землю лить — это ж преступление просто! Ладно… В следующий раз. Может быть…

Аккуратно подложив под голову храпящему немцу сложенную вчетверо кошму, Олег Иваныч быстро вышел на улицу. Еще вчера живописно-красивая деревня на глазах превращалась в чадящие головешки. Выли неубитые собаки, да истошно орала забравшаяся на вершину смоковницы кошка. Несколько пиратов с обнаженными саблями в руках вели на галеру Селим-бея связанных пленников, среди которых попались пара хромых и один вроде как одноглазый. Товар неважнецкий, да на безрыбье и рак — рыба, и хлорка — творог. Не бывает так, чтобы каждый пиратский набег — удачный. Совсем даже наоборот! Ну, не везло пока Селим-бею и его людям, что тут поделаешь!

Толстомордый «ифрит»-староста вместе с охраняющим его Яном находился там же, где и был оставлен — под смоковницей с истошно орущей кошкой. Олег Иваныч кивнул Яну. Тот, отвязав «ифрита» от дерева, утащил его в темноту.

Они шли быстро, почти бежали. Покуда дорога не свернула в гору. Дорога… Скорее, узенькая тропинка, усыпанная катышками козьего помета. Она вилась средь редких кривоватых кустиков жимолости, средь желтоватых цветов, средь нелепо громоздившихся серых камней. То справа, то слева от них, а то и откуда-то снизу доносилось журчание ручья. Вверху, в заметно светлеющем небе, слышался клекот орла.

Они шли. Староста — впереди. Как он ориентировался, одному Аллаху известно. Но нигде не плутали, шли быстро. Проводник улыбался все чаще. Видно, был рад избавиться от сумасшедшего немца с обнаженной саблей. А может, и что другое было у него на уме, бог весть. Олег Иваныч через Яна пригрозил, что ежели не найдут они Кяшифа-эфенди, то лучше б некоторым толстым шакалам и на свет не родиться. «Толстый шакал» замахал руками — понял, мол, не подведу. И ведь не подвел, ифрит!

Дорога возникла неожиданно, вылилась из-за скалы серой узкой рекою. Вполне проезжая дорога, довольно ухоженная. Ну, не шоссе, конечно, но по крайней мере лучше, чем где-нибудь в Ленинградской области или в отдельно взятом городе Тихвине.

Впереди дорога спускалась в расщелину меж перевалов, скрытую густым утренним туманом, за которым угадывались каменные строения с башней, нелепой и узкой. Минарет? Или замок Кяшифа Инзыглы?

Последнее предположение оказалось верным. Указав на башню рукой, староста быстро заговорил, то и дело переходя на опасливый шепот.

— Говорит, что именно тут, где башня, и живет этот Кяшиф. Только вот дома ли он, неизвестно. Великий и грозный Сулейман-паша, волею султана Мехмеда правитель Румелии, собирает войско для войны с гяурами. И все конные воины-сипахи, в том числе и Кяшиф Инзыглы, обязаны явиться в трехдневный срок — с оружием, лошадью и военными слугами.

— Понятно. Как и у нас: конно, людно и оружно. За то этот Кяшиф от султана землицу с людишками имеет. Правда, видно, небогата, землица-то!

— Да уж, — согласно кивнул Ян, — вряд ли больше трех тысяч акче в год дает… Но и то хлеб.

— Угу… И хлорка — творог. Ладно, давай-ка берем этого черта — и пошли в гости к Кяшифу. Пускай господин староста нас ему представит. Эй, ты куда, толстомордый?!

Пока Олег Иваныч с Яном осматривали усадьбу Кяшифа-эфенди, до того момента стоявший смирно староста вдруг нырнул в придорожные кусты и теперь махал оттуда рукою, настойчиво предлагая последовать его примеру. Что Олег Иваныч с Яном, переглянувшись, и сделали. Черт его знает, наверное, этому ифриту виднее, он все-таки местный.

— Во дворе Кяшифа-эфенди кричат ишаки и ржут лошади, — пояснил староста.

Ну? И что?!

Оказывается, во дворе Кяшифа может кричать только один ишак и ржать одна лошадь. Других у него, в силу бедности, не было и быть не могло.

Значит? Значит, на дворе Кяшифа остановился на ночь какой-нибудь местный владетельный бей, владелец латифундии-зеамета, и тоже обязанный явиться на службу по зову султана «конно, людно, оружно». А местный бей, Симбигей-кызы, отличался настолько буйным и непредсказуемым нравом, что попадаться лишний раз ему на глаза хитрому старосте вовсе не хотелось. Тем более в такой подозрительной компании.

Заскрипев, открылись ворота усадьбы Кяшифа. Но вовсе не это вызвало пристальное внимание прячущихся за кустами, нет. Из ворот показался странный экипаж — украшенная дорогой тканью повозка на четырех, в рост человека каждое, колесах из цельного дерева. В центре повозки, под балдахином, возлежал на подушках сморщенный желтокожий человечек в зеленом халате и огромной чалме, похожий на злобного гнома. Как шепотом пояснил староста, это и был пресловутый Симбигей-кызы.

Но еще не все! Лошади, вороные красавцы, вальяжно шли позади повозки. Сама же она приводилась в движение… нет, не двигателем внутреннего сгорания, а людьми. Истощенными полуголыми невольниками. В одном из которых Олег Иваныч сразу же узнал Гришаню!

Староста-«ифрит» зашептал Яну:

— Говорит, правильно бей рассудил. Чего зря лошадей гонять, когда чужие рабы имеются. Их и загнать не жаль. Все равно Кяшиф Симбигею по жизни должен. Этот Симбигей всегда так делает, лошадей очень любит. А чужие рабы у него до конца пути обычно не выдерживают. Видишь на повозке погонщика с плеткой?

На облучке, с огромной плетью в мускулистой руке, сидел здоровенный негр, статью похожий на оставшегося в Тунисе Ваббу, только рожа еще пострашнее.

Повозка наехала на камень. Сидевший на подушках гном выругался и ткнул погонщика-негра заостренной палкой в спину. Тот ощерился и взмахнул плетью. Невольники застонали. Идущие позади воины, числом с полтора десятка, засмеялись.

Куда же именно направляется «гном» Симбигей с воинами и с Кяшифом-эфенди? Тот, что худущий, чем-то похожий на Дон Кихота человек, трусивший позади воинов на такой же худой лошади, и был Кяшифом Инзыглы — это без сомнения. А кем ему еще быть? Тенью отца Гамлета?

Староста-«ифрит» пояснил, что все эти вооруженные люди направляются, как он уже говорил, в войско правителя Румелии Сулеймана-паши. Где-то здесь, в Морее, собирается большой отряд сипахов, чтобы влиться в войска бейлербея. Вот конкретно в этот отряд Симбигей-кызы и едет сейчас малой скоростью — на большую исхудавшие рабы Кяшифа Инзыглы были, судя по всему, не способны.

То сужавшаяся, то вновь расширяющаяся дорога тянулась меж сероватых скал. Кое-где виднелись выцветшие проплешины осенней пожухлой травы. Впрочем, осень здесь не очень-то чувствовалась, было довольно тепло, даже жарко, и лишь дующий с моря ветер приносил влажную прохладу. Попадавшиеся на пути долины — узкие, каменистые, неприглядные, с маленькими полукруглыми хижинами из камней и глины — сменялись скалистыми отрогами. В таких местах дорога сужалась так, что повозка Симбигея-кызы едва протискивалась вперед, задевая колесами горные отроги.

Олег Иваныч — они, таясь, шли позади каравана — что-то прикидывал в уме. Прикинул…

— Ян, спроси-ка нашего друга «ифрита», много ли по дороге ущелий?

Ущелий было достаточно. И даже еще более узких, нежели те, что уже пройдены.

Это хорошо. А нельзя ли как-нибудь незаметно обогнать караван?

Обогнать, оказалось, можно. Только довольно сложно. Когда карабкались на практически отвесную скалу, Ян чуть не сорвался в пропасть. Хорошо, Олег Иваныч успел ухватить за руку. Потом, взобравшись, поскакали вниз, словно горные козлы. Удивительно, но толстый староста-«ифрит» пробирался средь горных отрогов с поразительной ловкостью и проворством. И — у Олега Иваныча скользнула на миг такая мысль — вполне мог бы давно сбежать, но вот почему-то не сбежал. Интересно… Быть может, толстяк староста преследовал какие-то свои цели?

— Я ненавижу Симбигея-кызы, он отсудил за долги все мои земли! — сверкнув глазами, ответил толстяк на прямой вопрос Олега. — Вы хотите устроить ему какую-то пакость, иначе б не крались за его воинами. Поэтому буду вам помогать. Правда, не понимаю, как вы собираетесь справиться с десятками воинов?

Олег Иваныч и сам пока этого точно не знал.

Наконец они спустились к дороге, ставшей настолько узкой, что возникли сомнения, а проедет ли здесь повозка вообще? Резко спускаясь вниз, две накатанные колеи тянулись по самому дну ущелья, темного, холодного и сырого.

Здесь не росла трава и не пели птицы, сюда никогда не заглядывало солнце. Черные отвесные скалы с двух сторон сжимали дорогу исполинскими каменными ладонями. Перед подъемом, куда как раз сейчас подошла группа Олега Иваныча, дорога внезапно делала поворот вокруг высокой белой скалы и потом сразу же резко расширялась. Справа от дороги узкой темной щелью тянулась глубокая пропасть.

Олег Иваныч внимательно осмотрел скалу.

— Мы сможем туда забраться, — перехватил его взгляд староста, — если поторопимся. Вон там тропинка… — кивнул куда-то в сторону, где густо рос коричневый колючий кустарник.

Олег Иваныч довольно кивнул:

— Слушай, Ян, сможем ли мы расшатать сейчас во-он тот камень? Да-да, прямо над дорогой… И я думаю, сможем! Тогда, вперед!

…Поскрипывая колесами, повозка Симбигея-кызы медленно спускалась в ущелье. Впереди должен был находиться большой отряд турок. И старый желтокожий «гном», известный своей жестокостью далеко за пределами Мореи, не опасался никаких неожиданностей. Тем более что не далее как вчера этой же дорогой прошел богатый владелец зеамета Ибрагим Решад с янычарами. И можно было не опасаться разбойников, даже если б тут таковые и были — отряд Ибрагима Решада уже, должно быть, давно присоединился к основным силам турок. А они уже где-то рядом, быть может, даже за той белой скалой… Да-да! Кажется, именно оттуда доносится конское ржание и рев зурны.

Симбигей-кызы прислушался, приложив руку к поросшему редкими волосками уху…

В этот момент откуда-то сверху черной молнией пронесся булыжник, с треском ударил в левый бок повозки. Негр-возница, бросив плеть, с воплем покатился по дороге. А старого Симбигея просто выбросило назад, на руки подбежавшим воинам. Хорошо хоть не в пропасть!

Придя в себя, Симбигей подозрительно оглядел нависшие над дорогой скалы. Потом махнул рукой — камнепады здесь дело обычное.

Чернокожий возница, подобрав плеть, взгромоздился на повозку… Однако везти-то ее оказалось некому! Все четверо рабов исчезли! Сорвались в пропасть? Или ждут впереди, за вон той белой скалой?

Нет, за скалой их не было. Значит, сбросило камнепадом в пропасть. Подъехавший Кяшиф-эфенди поежился. Слезший с повозки Симбигей-кызы, злой, как свора волков, осмотрел кожаные ремни, которыми невольники были привязаны к повозке. И гром проклятий тут же извергся из его уст:

— Шайтан и тысяча ифритов! — Негодуя, он протянул Кяшифу концы ремней, аккуратно перерезанные острым ножом. — Кто-то помог им бежать! Воины, сюда! Воины! Какой шайтан вас понес на скалу?! Догнать? Да вы в уме ли?! Стану я лазить по горам за четырьмя мешками костей! Тем более, которые принадлежат вовсе и не мне, а уважаемому Кяшифу! Вот он и пусть за ними гоняется, если захочет. А, Кяшиф-эфенди? Дать тебе воинов?

Кяшиф Инзыглы — длинный, нескладный, худой, с нелепо торчащими из-под короткого халата ногами — лишь отмахнулся:

— Аллах с ними!

— Ты, наверное, хотел сказать — шайтан? — осклабился Симбигей-кызы. — А в общем, решение верное. Что проку тебе в этих скелетах? Добудешь в походе новых сильных невольников… и, может быть, даже красивых невольниц! А, Кяшиф?

Воины засмеялись.

— Только не забудь, уважаемый Кяшиф, что ты должен мне двести акче и три мешка яичной скорлупы, что брал как-то на удобрения. Ведь твои рабы так и не отработали до конца долг, сбежали, негодяи! Придется теперь лошадей запрягать в повозку… Эй, эй! Только не Зульфию, любимую мою кобылу. Лучше серого и вороного. Да пегого не тронь! Я же сказал, серого и вороного! Ну, теперь вперед, да поможет нам Аллах. Эй, вы там, посматривайте на скалы! Да будьте внимательны, помесь дурной коровы! Еще раз не заметите камень — велю вас хорошенько высечь, так и знайте, лентяи.

…Визгливая ругань Симбигея-кызы разносилась далеко над ущельем. Олег Иваныч усмехался, где-то жалея, что не понимает. Видно по всему, старый Симбигей знал толк в ругательствах.

Впереди, еле поспевая за толстяком старостой, тяжело дыша, шел Гришаня. Отрок настолько исхудал, что под высохшей кожей были хорошо заметны ребра. Щеки ввалились, грязные волосы спутались в клубок, одни лишь глаза по-прежнему сияли победной синью. Особенно когда увидели Олега Иваныча. Впрочем, разговаривать при встрече было некогда. Как и выказывать особую радость. Следовало спешить. Трое других рабов шли за Олегом и Яном.

Самое трудное было подняться на скалу по узкой козлиной тропке. А дальше уже легче. Прошли меж горных кряжей, взобрались на перевал, потом сделали большой крюк в сторону, ни разу нигде не заплутали — староста и вправду хорошо знал местность.

Наконец сделали привал. Солнце висело в зените, но было прохладно — высоко забрались. Небольшая ложбинка меж скал с желтой травой и ручьем, прозрачным и холодным. Все напились, подкрепились козьим сыром, захваченным предусмотрительным Яном, потом повалились навзничь, прямо на траву.

Гришаня отдыхал и телом и душой. Вот уж, поистине, дошли до Господа все его молитвы.

А молитв было много…

Иван, Яган-ага, рязанский холоп-ренегат, не соврал Олегу Иванычу — купил Гришу старый сипах Кяшиф Инзыглы. Даже, можно сказать, не купил. Сторговал пару горшечников, а Гришаню ему на сдачу дали. Горшечники были нужны — старый Кяшиф намеревался открыть в своем тимаре мастерскую, под это дело даже занял двести акче у владетельного Симбигея. Да только ничего у него не вышло — глина не та. Горшки оказались непрочны — лопались.

Четверо невольников — двое горшечников, Гриша и еще один старик, бог весть когда купленный, — работали не покладая рук. Таскали глину и воду, месили, клали печь для обжига. Получалось не очень. Выяснилось, что приобретенные Кяшифом горшечники вовсе не горшечники, а погонщики ишаков. Горшечниками они сказались, убоявшись каменоломен. Старались, конечно, как умели. Но умели из рук вон плохо.

Как стало ясно, что не пошло горшечное дело, плюнул Кяшиф и решил заняться землеобработкой. По совету одного из «горшечников» занял у Симбигея три мешка яичной скорлупы в качестве удобрения, посадил фиги, пару олив, виноград. Да и тут мало что хорошего вышло! Подул северный ветер, принес — вот уж невидаль! — мокрый снег. В общем, вся лоза померзла и фиги.

Потому, услыхав приказ сиятельного Сулеймана-паши, бейлербея Румелии, явиться немедленно «конно, людно, оружно», Кяшиф-эфенди даже несколько воспрянул духом. Конь у него был — старая кляча Зухра, оружие — ржавая сабля да лук со стрелами. Вот только люди… Уж больно отощали невольники.

Нет, Кяшиф-эфенди старик добрый, только вот кормить рабов ему было нечем. Сам-то не всегда кушал. Трехразовое питание — понедельник, среда, пятница. Большей частью козий сыр да чечевица. Жить можно. Только голодно.

Гришаня так для себя решил: дождется весны — и в бега. В ближайшую приморскую деревуху, там на корабль — в Италию. Латынь знает, с кормщиком договорится. Уж как-нибудь до Новгорода доберется. А там денежки будет собирать для выкупа Олега Иваныча. Соберет — поедет выкупать, в Стамбул обратно. Иначе пропадет ведь Олег Иваныч-то…

— Да уж, без тебя пропал бы я, точно! — хмыкнул Олег Иваныч. — А скажи-ка, Гришаня, как человек местный: сушей нельзя отсюда выбраться?

— Вряд ли. Вся Морея под властью османов. К северу — в Боснии, Болгарии, Сербии — они же. Да и мы, считай, почти на острове. Ну, есть маленький перешеек, ближе к Афинам, так и там турок до хрена. В общем, без моря никак!

— То есть кораблишко какой-никакой нужен.

— Да уж конечно, нужен.

— Тогда чего ж мы от моря уходим?

— А мы и не уходим. Вон, видишь скалу? С нее море видать. Да и сам-то ты по ветру не чуешь, что ли? Влажный, ветер-то.

Ветер, м-да… Ветер и донес от той скалы какие-то дикие звуки. Вроде рева пожарной машины.

— Зурна османлы! — встрепенулся Гришаня и бросился будить спящих.

Зурна? Посмотреть бы!

Они взобрались на скалу. Олег Иваныч, Ян, Гришаня, остальные невольники. (А куда, кстати подевался толстяк староста? Куда-то подевался, однако!) Выглянули… Мама дорогая!

Обширная — километра два в длину — долина вся покрыта шатрами. Над самым большим — из золоченой парчи, в центре — развевалось зеленое знамя, знаменитое знамя османов! Длиной около четырех метров, с золотым кулаком, венчающим древко, — вон он сияет на солнце, больно смотреть! — в этом кулаке, как говорят турки, находится Коран, написанный рукой самого халифа Омара. Ни один гяур не имел права видеть это знамя под страхом немедленной казни. Неизвестно, как насчет невольников — может, они и мусульмане. А вот три гяура лицезрели сейчас священную реликвию точно! Хотя…

— Гриша, ты ислам еще не принял?

— Что ты, Иваныч! Там же обрезание делать надо!.. А зачем спрашиваешь?

— Ты знамя видишь?

Гришаня смолк. О знамени халифа Омара он тоже наслышан достаточно, чтобы понимать, в каком положении все они очутились.

Ну да не только злополучное знамя в пределах видимости. Вон там, у шатра, не сам ли султан Мехмед? Богато разодетый человек в белой чалме и зеленой накидке джеббе. Да нет. Олегу Иванычу доводилось Султана Мехмеда видеть — тот и ростом повыше, и малость похудее будет. А вот не Сулейман ли паша это, волею султана правитель Румелии?

— Ой, смотри, Олег Иваныч, смотри! Рядом-то!..

Рядом с человеком в белой чалме и зеленой накидке джеббе — да, толстяк староста! Почтительно кланялся бейлербею, указывал рукою на запад… туда, где находилось селение, разграбленное пиратами Селим-бея.

Сулейман-паша кивнул одному из воинов подле себя. В длинном темно-голубом кафтане с золочеными пуговицами, в черных узких шальварах с голубыми гетрами, с небрежно заткнутой за золоченый пояс секирой, этот красавец имел весьма воинственный вид. Белый тюрбан украшала золоченая «пальма храбрости», самая желанная награда для османского воина. Лейтенант? Да, лейтенант, по-здешнему — каракулчи. С ним — белокафтанные солаши, гвардейцы-лучники, в тюрбанах с красными перьями. Позади, за шатрами, строились в походный порядок улуфажи, конные янычары — в красных плащах с капюшоном, с золочеными секирами и шестоперами. Ветер развевал зеленые перья на их шапках. Кони — чистокровные скакуны из Негева и Сирии — перебирали копытами и ржали. Самые красивые лошади — сирийцы и хеджазцы. Самые выносливые — из Йемена. Самые быстрые — из Египта. А самые благородные скакуны — из пустыни Негев, что где-то у Мертвого моря. Немереных денег стоят.

Лучник-солаши вдруг резко присел на одно колено и, выхватив лук, послал стрелу — в сторону затаившихся беглецов.

Просвистев, стрела попала прямо в глаз одному из неосторожно высунувшихся невольников. Вскрикнув, тот мешком полетел вниз, в долину.

Весь турецкий лагерь в долине пришел в движение. Трубили трубы. Барабанщики вытаскивали из шатров большие желтые барабаны из ослиной кожи. Конные улуфажи с изумрудными перьями на шапках вздымали на дыбы коней. Сам Сулейман-паша садился в седло, услужливо подсаживаемый каракулчи.

— Плохо дело, ребята! — констатировал Олег Иваныч.

— Так скорей бежим! Ты ж, Иваныч, вроде говорил, что с пиратами сюда добрался?

— Ну.

— Так давай к ним обратно! Иначе, чую, снесут нам головы.

Они помчались, не чуя под собой ног. Низкорослые деревья, колючий кустарник, желтовато-коричневая трава. Тропинка. Камни… Тут вроде пропасть. Нет. Пройти можно. А там, за той скалой? Что там синеет? Неужели… Ура! Точно — море! А вот и дымок — след недавнего пожарища. И там, уже на рейде, — галеры Селим-бея! Один «Тимбан», флагманское судно, еще задерживался у причала. Но, судя по деловитой суете на борту, уже готовился отвалить.

Скорее!

Топот конницы янычар за спиной — все ближе.

Беглецы буквально выкатились на улицы сожженной деревни. Впереди дышало море. Единственное сейчас спасение и надежда.

Олега Иваныча чуть не сбил с ног какой-то шатающийся черт с рыжей бородой, вываливший из подворотни. С рыжей бородой? А запах от него! Ууу! Перегар! Шафих? Кто ж еще!

Шафих пьяно погрозил пальцем:

— О! Ялныз Эфе! Куда ж ты запропастился?! И… кто это с тобой?!

— Неважно, кто со мной, Шафих! Важно — кто за мной! Янычары султана!

— О! Доннерветтер! Так чего ж мы ждем?

…В последний момент они вбежали по сходням.

И на «Тимбане» даже не успели эти сходни убрать, как на причал вынеслись янычары-улуфажи. Не дать уйти неверным! Ворваться на судно! Рубить, колоть, резать! За то, что осмелились напасть на санджак повелителя правоверных, пусть даже на дальний! За то, что осквернили знамя пророка!

Кони янычар уже терзали копытами сходни… Вот-вот…

Но старый пират Селим-бей не лыком шит и не пальцем делан!

Два свистка комита… Три… Подкомиты в момент растолковали гребцам, что, как только начнется бой на галере, их, гребцов, зарежут первыми. Сами же подкомиты.

Поднялись весла. Опустились разом. Тормознули левым бортом. Красиво развернулись и так же красиво ушли. Привет, господа янычары, пишите письма! Что нам теперь ваши дурацкие стрелы! Что? Трех гребцов убило? Так бросайте эту падаль за борт, сажайте новых! Вон как раз трое новеньких — из числа вновь прибывших. Да, стоило освобождать невольников Симбигея-кызы — чтобы посадить на галеры Селим-бея!

Весла. Вверх… Вниз… Вверх… Вниз…

Набирая ход, флагманская галера Селим-бея покинула бухту. Позади, на берегу, яростно гомонили янычары. А что им еще оставалось делать? Что-нибудь сжечь со злости? Все и так сожжено до них. Остается только ругаться.

Попутный ветер раздувал паруса и флаги венецианских галер, бороздящих светлые воды Ионического моря. Головным шел «Буцефал» — огромный, приземистый, быстрый. Его весла шевелились, словно клешни исполинского краба.

Адмирал, синьор Франческо Гвиччарди, на носовой палубе — смуглый, с крючковатым носом и черными пронзительными глазами, — походил на пирата… коим, впрочем, и был в молодости. Да, бывший пират, волею судьбы и венецианского дожа вознесенный в адмиралы. И бывший невольник — галерный раб знаменитого мавританского разбойника Абдула Маумена, деливший весло с таким же неудачником — молоденьким португальским дворянином Жуаном.

Тридцать лет прошло с тех пор, как плеть подкомита последний раз ожгла плечи Франческо. С тех пор многое изменилось, нынче все берберийцы трепещут перед Гвиччарди. Он достиг всего, чего хотел — славы, власти, богатства.

Что же касаемо Жуана, то… Где ж он рыщет, проклятый разбойник?! Селим-бей… надо же… Ха-ха!

А ну вперед, вперед! Прибавить скорость. Порывы ветра развевали красный плащ адмирала, накинутый поверх блестящей кирасы. На полах плаща был золотом вышит крест. Четыре большие бомбарды, выставив вперед хищные жерла, ждали своего часа.

«Тимбан» и другие галеры Селим-бея шли без парусов, только на веслах. Во-первых, ветер был встречным, а во-вторых, вышли из гавани недавно, так пусть шиурма потрудится, чай, отдохнули.

Окинув хозяйским глазом команду, Селим-бей перевел взгляд на небо. Ой не нравилась ему зеленоватая тучка на западе, ой не нравилась! Явно попахивало очередным штормом. А чего хотите! Ноябрь все-таки. Не самый благоприятный месяц для морских прогулок даже и в Средиземном море — Арабском озере, как его не столь давно называли.

Вряд ли удастся до шторма увидеть длинный сицилийский берег, оттуда до Туниса рукой подать: чуть к западу — и вот он Картаж, Карфагенский мыс. А уж там-то совсем рядом приветливая Тунисская бухта, сам город Тунис чуть дальше от побережья.

Еще раз с тревогой взглянув на запад, пиратский капитан скрылся в кормовой каюте. Собственно, она там была единственной, если не считать нескольких закутков для комита и нескольких офицеров. Для остальных на ночь натягивали над всей палубой тент.

Олег Иваныч с Гришей, скрестив ноги, сидели на носовой палубе, следя, как узорчатый нос «Тимбана» все глубже зарывается в волны, обдавая сидящих белыми солеными брызгами. Конечно, это не нос зарывался, это волны делались все больше и больше. Гриша подремывал, привалившись к стволу бомбарды. Ян с Шафихом несли наблюдательную вахту, с коей только что сменились Олег Иваныч и Гриша — Селим-бей не терпел на корабле праздных людей.

Олег Иваныч с далеко не праздным интересом разглядывал пушки.

В центре — бомбарда. Громоздкое неподвижное чудовище калибром… гм… что-то около восьмидесяти миллиметров, а то и все сто. Длинный ствол, попробуй-ка затолкай в такой ядро — никаких сил не хватит! А вот для того и существует съемная зарядная камора — задняя часть ствола. Вытащили ее, прочистили банником, затолкали мешок с порохом, сверху ядро, забили пыж, не забыли прочистить и основной ствол. Закрепили камору на лафете специальным клином — работа тонкая, ошибешься — разнесет все к шайтану. Потом подтащили лафет к месту для стрельбы — тоже работенка та еще, недюжинных сил требует, хоть и имеются в задней части два колеса, от дубового чурбана отпиленные, да ведь и весит лафетина пудов десять как минимум. Откатили — не забыть бы закрепить талями, а то после выстрела всех с палубы сметет, штука такая! Закрепили, проткнули картуз с порохом специальным прутом — протравником, для того в тыльной части ствола особое отверстие имеется. Сыпанули пороху в запальное отверстие и рядом, на полку, да не наобум сыпанули, а с пониманием: какой порох, да погода какая, да ядро. Зажгли фитиль… Да, желательно еще и прицелиться! При этом учесть, что палуба качается, вокруг брызги, фитиль гаснет все время, а ветер, гад, так и норовит сдунуть порох с запала. А поднес фитиль — выстрел секунды через две-три. Вот и попади тут! Для одной организации выстрела человека четыре точно нужно, а то и шесть! Это для одной только бомбарды.

Правда, были пушки полегче, кулеврины. Тоже с длинными стволами и с накладным казенником — каморой, закрепляющейся железным клином. Устанавливались кулеврины на специальной вертлюге — типа уключины для весла, почти как зенитный пулемет на поворотном лафете. Но заряжались не намного быстрее, чем бомбарды, только что поменьше людей требовали. Били… ну, метров на семьсот. Могли и дальше пальнуть, да рискованное это дело — запросто могло зарядную камору разорвать порохом.

На корме «Тимбана» катапульта с баллистой — в два раза дальше стреляли, с железными-то пружинами. Правда, заряжать их еще хуже, да и пружины ржавели, ломались. В общем, куда ни кинь — везде клин. Потому абордаж — лучшее решение боя! Сотни две головорезов, с саблями, стрелами, копьями.

Олега Иваныча окатила особенно наглая волна. Тряхнув головой, он выплюнул воду, глянул вперед… Что за шайтан с тремя ифритами?!

Впереди, прямо по курсу «Тимбана» — паруса! Красные, с золотыми крестами! Венецианские галеры!

Засвистели в дудки комиты, подгоняя гребцов. Забегали по куршее надсмотрщики. Выскочил из каюты обкуренный Селим-бей. Ва, Алла! Откуда здесь венецианцы?! Их тут быть не может! Что им тут делать?! До италийских берегов уж слишком далеко, а прибыли здесь никакой… Одна, две, три… Ва, Алла! Двадцать!

— Готовьтесь к бою, собаки! Уйти уже не успеем!

А венецианские галеры стремительно приближались. Окутались едким пороховым дымом пушки. С воем пролетели над волнами ядра. Одно ударило в бок «Тимбана», ломая весла и разрывая в кровавые лохмотья гребцов. Те страшно кричали, умирая. Из-за внезапности боя подкомиты не успели заткнуть каждому рот специальным кляпом.

Ответные выстрелы прозвучали тут же. И, как всегда, пострадали гребцы. Взорвались кровавым фонтаном. Да, следующим удачным выстрелом на вражеской галере сбило мачту! Стоявший у бомбарды рыжебородый Шафих с гордостью поднял над головой горящий фитиль, закричал что-то… И упал, обливаясь кровью. Вражеская стрела пронзила ему грудь. Бывший христианин, искатель приключений, он вдосталь нашел их, став ренегатом, и достойно встретил смерть.

Пронесшееся с воем ядро в щепки разнесло балюстраду надстройки. Черт! Гриша? Вон он, лежит… неужели? Гриша, вставай, вставай! Открывай же глаза, ну, ну же! Уф… Слава богу! Ничего не слышишь? Ну, это понятно — контузия.

Еще одно ядро! На сей раз в переднюю мачту. Неплохие артиллеристы у венецианцев, не то что наши берберы. Один и был толковый — Генрих, остальные бьют в белый свет как в копеечку!

И вражеские ростры — вот они, совсем рядом. И там толпа народу. В кирасах, в закрытых шлемах, с мечами и алебардами. Сколько же их! Явно намереваются на абордаж!

А это еще что? Стрелы! Да, вон лучники… Еще туча стрел!.. Ну, козлы… Чуть в глаз не попали! Убили артиллериста. Опасная у них профессия, оказывается, у морских пушкарей. Особенно у тех, кто на носовой палубе. А кулеврина-то, похоже, еще заряжена?

Олег Иваныч выхватил у упавшего артиллериста горящий фитиль. Развернул кулеврину на вертлюге-уключине. Орудие повернулось довольно легко — судя по запаху, вертлюга была смазана оливковым маслом. В магазине на Петроградской — сто рублей пол-литра. Дороговатая смазочка! Дешевле салом… Ах да, они ж мусульмане!

А ну-ка…

Олег Иваныч удерживая кулеврину правой рукой, поднес к затравке фитиль. Ну… и что? Порох отсырел, что ли? Секунд через пять кулеврина наконец дернулась и, изрыгнув желтое пламя, выплюнула из утробы ядро.

Со свистом пролетев над волнами, ядро врезалось в гущу стреляющих. Стоны, вопли.

Ага, не нравится! Ну-ка, вот еще одна кулевринка, справа… Ну, куда ты палишь, ифрит чертов? Прицеливаться-то хоть иногда надо! И глаза при выстреле вовсе не обязательно закрывать. Черт. Зря выстрел пропал. Теперь поди заряди. Времени не осталось, вон эти-то прут паровозом, вот-вот врежутся… Ага! Есть! Хук слева! Прямо в левую скулу.

Флагманская галера венецианцев изменила курс, протабанив правым бортом, и, ломая вражеские весла, врезалась в «Тимбан».

Корабль Селим-бея вздрогнул всем корпусом. С падающей мачты горохом посыпались в воду лучники. Кто-то истошно закричал, зажатый меж вражеским носом и развалом родного борта. Затрещали кости, и крик стих.

Забросив абордажные крючья, воины венецианского дожа вступили на палубу мусульман. Они шли, как на параде, держали строй. Блестели начищенные латы, колыхались над шлемами красные страусиные перья, и солнце горело в остриях склоненных итальянских пик. На венецианской галере загремели барабаны, звякнули литавры и бубны — подбадривая своих, музыканты старались вовсю.

Пираты сопротивлялись с упорством обреченных, ибо знали — пощады не будет. В плен венецианцы не брали, добивали раненых «кинжалами милосердия» — узкими, длинными, гранеными.

Венецианскими пикинерами командовал высокий человек в черненых латах с ложбинками для отвода копий и круглом шлеме-армэ с опущенным забралом. Без щита. А зачем, когда есть прочные удобные латы, на совесть сработанные мастерами Милана!.. Он был вооружен длинным двуручным мечом с волнистым лезвием и двумя крюками перед эфесом. Крюки тормозили вражеские удары и «укорачивали» гарду — когда было нужно, владелец меча просто переменял хват рук. Эспадон — вот как назывался такой меч — пожалуй, самое страшное рубящее оружие всех времен и народов. Для владения эспадоном требовалось недюжинное искусство, что и демонстрировал сейчас итальянский воин. Он шел позади пикинеров, вступая в бой только тогда, когда это было нужно. Венецианцы просто дружненько расступались, пропуская вперед мастера меча, тот делал несколько неуловимых движений и, оставляя гору окровавленных трупов, вновь отступал назад под защиту солдат. Весьма действенный, но отнюдь не рыцарственный способ ведения боя!

На носовой палубе «Тимбана» завязалась жаркая схватка. Оставив бесполезные кулеврины, Олег Иваныч присоединился к обороняющимся. А что еще оставалось делать? Кричать, что он христианин? Так ведь православный. Не католик, не униат даже. Да и не услышат, кричи не кричи — просто слушать не будут. Эх, жизнь… Хорошо хоть Гриша немного оправился. Проблевался, встал бледный, оперся на остатки мачты. В руке держал чью-то саблю. Чью-то? Да Олег Иваныч ему свою и отдал. Сам же подобрал саблю Шафиха — тяжелую, длинную, с простым, без украшений, эфесом. Но это хорошее оружие — тяжеловатое, зато, судя по форме, дамасской стали.

Их осталось не так и много, защитников носовой палубы «Тимбана». На корме и даже на куршее тоже азартно дрались, и там, похоже, перевес пока был на стороне людей Селим-бея. Сам старый пират без чалмы, с окровавленной головой, носился по корме с секирой в руках, подбадривая своих молодцов криками, словно помолодел лет на двадцать.

Впрочем, Олегу Иванычу стало не до кормы. Наступавшие пикинеры остановились, чуть подняли копья, одновременно разошлись в стороны. Держа над головой эспадон с волнистым лезвием, на столпившихся пиратов шел мастер меча в черненых латах. Красные страусиные перья на его шлеме колыхались в такт тяжелым шагам. Из прорезей забрала сверкали холодные глаза безжалостного убийцы.

— Алла-а-а! — с воплями оставшиеся пираты ломанулись на рыцаря, потрясая саблями.

Несколько взмахов меча… Всего несколько взмахов. На палубу посыпались окровавленные руки и головы. Часть пиратов поползла по палубе в сторону, зажимая страшные раны. Кое за кем потащились сизые кишки.

Подняв меч, рыцарь пошел дальше. На тех, кто еще остался. Выскочивший вперед Ян ткнул острием копья в забрало черненого шлема. Это остановило рыцаря лишь на мгновение. Взмах меча… И на палубу покатилась отрубленная белокурая голова, голова Яна.

Эх, поляк, поляк. Не думал, не гадал ты найти себе такую странную смерть — сражаясь на стороне мусульман против католиков. Что ж, судьба иногда выкидывает штуки и похитрее.

Олег Иваныч стоял позади других, у обломка мачты — отбивался от остальных пикинеров и за себя, и за Гришу. Угу, а против рыцаря слабо? Почему ж слабо?!

Взмах меча… И — мимо! Просвистел над головой Олега Иваныча хваленый эспадрон! И не от таких ударов уходить учились. А у нападавшего явно немецкая тактика. Только немцы в первую очередь целят в голову. Наверное, оттого, что у них слишком хорошие доспехи? А он настоящий мастер, этот парень с мечом. Быстро сообразил, перестроился…

Удар «а друат» — направо. Тут же — налево — «а гош».

Ловко действует, сволочь, словно и не тяжелый меч у него в руках, а легкая шпага! И как проворно перекраивает тактику, прямо на ходу меняет. Вот, чуть перехватил руками, и… оп! Отбив!

Как звенит металл! А сабля хороша — видно, и в самом деле дамасская сталь! Выдержала прямой удар.

Однако еще удар…

А может, хватит? Теперь, кажется, моя очередь? Ну, так получите, сир!

Олег Иваныч нанес молниеносный скользящий удар вдоль лезвия вражеского меча… И просчитался! Не учел этих дурацких клиньев, у гарды. Жалобно звякнув, сабля застряла.

Вытащить! Быстрее вытащить, пока эта морда не успела сделать захват…

Ага! Не успела. А не зевай! Ну-ка, еще раз… На! На! На!

На мастера меча обрушился целый град ударов. Будь на его месте человек менее опытный, схватка могла бы на этом и завершиться. Однако не тут-то было! Перехватив меч за пятку — тупой участок лезвия от гарды до заточки, — противник нанес резкий удар острием, словно пикой, целя Олегу Иванычу в пах.

Тот парировал, чуть сместившись влево.

А рыцарь-то, похоже, устал. Так, слегка. Но все же, все же…

В отличие от него Олег Иваныч усталости не чувствовал. Сказывалась практика галерника — помахай-ка сутки напролет веслищем, любая сабля игрушкой покажется!

И еще одно. Шлем. На рыцаре закрытый шлем, армэ, с опущенным забралом. Очень хороший, удобный. И обзор дает неплохой — даже при опущенном забрале. Вот только по бокам, да и взад себя, особо-то башкой не повертишь, все-таки железяка. Проще говоря, не очень-то хорошо видел рыцарь, что на флангах творится.

А вот Олег Иваныч — совсем без шлема — все примечал. И то, что из своих — ха, из своих!!! — на носовой палубе в живых только он да Гриша у мачты.

А везде уже венецианские солдаты. Хмурые, опирающиеся на пики. Пока на поединок смотрят заинтересованно. Да Олег Иваныч ведь не на морковке вскормлен — давно просек, что конец тут один: как станет уставать рыцарь, его противника просто заколют пиками с разных сторон, к тому все шло. Значит: надо думать. Сражаться, парировать удары, смотреть по сторонам и думать… Но сражаться!

А ну-ка! На!

Атака Олега Иваныча была настолько внезапной и сильной, что рыцарь попятился к ограждению. Туда, куда и надо.

Черт! Гришаня же…

Олег Иваныч на миг обернулся — отрок стоял там же, у обломка мачты, — громко крикнул по-русски:

— Твою мать! Прыгай! Хоть на головы к шиурме, понял?

Тут же повернулся к врагу — чуть не пропустил удар. Не видел, как Гришка проворно отбежал от мачты и, оттолкнув засмотревшегося на бой пикинера, прыгнул вниз, на развал, где помещались гребцы.

Олег Иваныч бешеной атакой прижал противника к балюстраде. И вдруг, отбросив саблю, быстро сделал шаг в сторону. Крутанул изо всех сил установленную на уключине кулеврину! Длинный тяжелый ствол с размаху въехал рыцарю в грудь и, перевернув, смел его с палубы вместе с остатками балюстрады. Не дожидаясь приветствий публики, цветов и поздравлений, Олег Иваныч тут же скакнул за ним, в море.

Мастер меча пошел ко дну сразу, потянули доспехи. А вот Олег Иваныч вынырнул, уцепился за обломок весла, за чью-то руку… Ха! Гриша! Спасибо за помощь! Как там наши пираты, держатся?

Пираты Селим-бея не просто держались, а бились вполне удачно. Сопутствовавший венецианской пехоте первоначальный успех быстро сошел на нет перед отчаянной решимостью обреченных людей. К решимости прибавлялась и тактика. Селим-бей недаром считался самым удачливым авантюристом в Магрибе. Да к тому же и опытным. Палубных сражений было в его жизни не счесть. Потому и людей он организовал быстро. Построил в плотные каре, очистил корму, остальных отправил по куршее на бак. Кормовая артиллерия и баллисты получили приказ палить по всем приближающимся судам без разбору, что и исполняли теперь с большой охотой.

Кулеврины заряжались за двадцать минут! Много, конечно, но ведь — по очереди. Так, чтоб всегда парочка была наготове, мало ли. Удачные выстрелы уже отпугнули несколько вражьих галер.

— А, Ялмыз Эфе! Выплыл?! Рад, что ты жив и твой юный друг тоже. Идите оба, помогите матросам! Смотри, шторм! Сейчас как грянет! Шторм, я сказал!.. Вах, шайтан, забыл, что ты не говоришь по-арабски…

Они вырвались, ушли. Воспользовались внезапной бурей, волнами, ветром.

С пушечным громом разорвались абордажные канаты. Поднятый на грот-мачте парус поймал ветер. И подхватил, понес корабль, словно на крыльях, да с такой скоростью, что захватило дух! Огромные волны вскидывали «Тимбан» на свои вершины и с уханьем бросали вниз, казалось, на самое дно. В снастях ревел ветер, и Селим-бей молился Аллаху — только бы не сорвало парус. Так хоть как-то можно было управлять судном. Даже и не «как-то», а очень неплохо! По крайней мере, галера не становилась к волне боком и хорошо слушалась руля, который так и не успели заклинить враги, отгоняемые кормовыми пушками. Изменившийся ветер нес их на юг, к берегам Триполи.

Трещали мачты, вышвырнуло в море остатки весел. Гребцы, те кто еще остался в живых, в страхе сидели, прикованные к своим банкам, захлестываемые «зелеными барханами океана». Нескольких матросов смыло за борт. Обломком бизани ранило четверых. Пару раз корабль едва не напоролся на скалы. Ветер играл «Тимбаном», словно щепкой. Но они все-таки плыли. И не как российская молодежь по жизни — «без руля и ветрил», а как раз и с рулем, и с ветрилами! И четко держались курса.

А враг? Врага тоже изрядно трепал шторм. «Тимбан» венецианцы давно потеряли, удовольствовались уже захваченными судами. Парусов не поднимали — себе дороже, — только разошлись подальше, но держались в виду друг друга. Все-таки задали перцу поганым пиратам! А шторм… Что шторм? Мало ли штормов пережили — и этот не первый, не последний.

Лишь адмирал, синьор Франческо Гвиччарди, недовольно поджимал губы в своей шикарной каюте: ушел Селим-бей, опять ушел!

Глава 7

Стамбул — Магриб. Декабрь 1472 г. — январь 1473 г.

Наша злоба на вас — что в глазу песчинка,

Вы хитрите, но мы расправимся с вами!

Не хотите вы с нами поладить миром —

Или тех вы нашли, кто славнее делами?

Аль-Харис ибн Хиллиза

Над Стамбулом нависал туман — низкий, серый, плотный и настолько густой, что не было видно ни строгой красоты купола Айя Софии, ни изящных игл минаретов, ни высоких башен по краям бухты, Румелихисары и Анадолусары. Накрапывал дождь — мелкий, противный и нудный, заставляя прижиматься к стенам домов многочисленных нищих. Народ посолиднее оккупировал древние портики — наследие славы Восточного Рима. Общественные бани в центре города были переполнены — всем хотелось согреться. Даже во дворце султана курились благовониями жаровни, а слуги в саду старательно укрывали дерюгой нежные пальмы.

В этот ненастный день в район Галаты, миновав западные ворота, въехал всадник: молодой человек со спутанными белесыми волосами и мокрой от дождя бородкой. Голову и плечи всадника покрывал коричневый дорожный плащ с капюшоном, подбитый теплым бобровым мехом. Серый ослик, покрытый сиреневым чепраком, был явно низковат для всадника, длинные ноги которого, обутые в высокие сапоги, едва не чертили по булыжникам мостовой.

Молодой человек пару раз останавливался, сверяясь с начертанным на пергаменте планом, пока, покружив с полчаса по узким кривым улочкам, наконец не понял, что окончательно заблудился. Чертыхнувшись, он слез с ослика и поднялся по ступеням портика. Что-то спросил собравшихся на ломаном греческом языке, настолько плохом, что никто ничего не понял. Белобрысый повторил вопрос на латыни и здесь нашел понимание. Кто-то из прятавшихся от дождя румелийских торговцев знал наречие гяуров.

— Рынок? — Торговец выглянул из-за колонн, махнул рукою, указывая в сторону Ускюдара. — Пока прямо, потом через два квартала направо, а дальше сам увидишь.

Парень взобрался на ишака и потрусил дальше. Он проехал прямо, затем, повернув, взобрался на холм. В этот момент сквозь желтые разрывы туч на миг проглянуло солнце. Вспыхнул золотом купол древней Софии а Босфор загорелся, заиграл искрящимся разноцветьем: палевым, розовым, нежно-зеленым. Великий город императора Константина распростерся перед всадником во всем своем великолепии, от Галаты до редких строений Ускюдара.

Молодой человек завертел головой во все стороны, впитывая терпкую южною красоту, совсем не похожую на красоту его северной Родины. Полюбовавшись, тряхнул поводьями и медленно поехал вниз — вдоль широкой и опрятной улицы, сплошь застроенной беломраморными дворцами. Кое-где за оградами росли стройные кипарисы. Улица оказалась длинной и довольно людной. Даже несмотря на ненастье, в попутном и встречном направлениях двигались обозы, носилки, всадники, да и просто пешеходы в разноцветных одеждах, с преобладанием изумрудно-зеленых и темно-голубых тонов. Видно, эти цвета были в моде.

Улица вела в гавань. Но всадник свернул направо, а там… А там шумело людское море! Спору нет, велик новгородский Торг, велик и славен, но тут… Люди всех рас, всех цветов кожи, азартные крики, блеск дорогих тканей, полуобнаженные танцовщицы в золотых браслетах, запах пряностей и всепроникающий разноязыкий гул.

Белобрысый спешился, взял ишака под уздцы, стал пробиваться вперед, то и дело глазея по сторонам. Танцовщицы! Акробаты! Фокусник, глотающий пламя!.. Белобрысый задержался у рядов башмачников, обернулся и… О, Боже! От ишака-то осталась одна уздечка! Сперли, сволочуги!

Досадливо сплюнув, он швырнул бесполезную уздечку оземь:

— Эх, мать твою…

Волшебная фраза! Башмачник, оказавшийся подле него, подпрыгнул, показал в улыбке редкие зубы:

— Рус?!

— Рус, рус.

Башмачник отвернулся от него, заорал кому-то:

— Яган! Эгей, Яга-а-ан!

— Салам, Мюккерем-ага, — растолкав плечом приценивающихся к разноцветным башмакам покупателей, подошел мужик с русой бородой, в коричневой кожаной шапке с отворотами и добротном темно-голубом полукафтане с коричневыми обшлагами, какой носили турецкие артиллеристы — жопеги. К желтому шелковому поясу была привешена сабля.

— Салам, Яган-эфенди! — Башмачник кивнул на белобрысого: — Рус.

— И что с того, что рус? — недовольно буркнул мужик по-русски и уже собрался уйти.

И ушел бы, если б белобрысый крепко не ухватил за рукав:

— Невольничий рынок подскажи, батя!

— Шайтан тебе батя! — ухмыльнулся мужик. — Просто так любопытствуешь иль продать кого хочешь?

— Скорее, купить… Мне бы раиса, управляющего.

— А зачем тебе раис? — Воровато оглянувшись, мужик отвел парня за портик. — В этом деле и я тебе помочь могу, без раиса. Ты не думай, это тебе значительно дешевле станет! Ну, так как? Какой товар нужен? Девки? Парни? Мастеровые? И сколько?

— Пока только двое… Даже не знаю, и где они.

— Найдем, если в Стамбуле, не сомневайся! Я на рынке всех знаю. И раиса, и тех, кто учет ведет… А ты так бы сразу и сказал, что с выкупом приехал.

— Так я… Эх!.. В общем, меня интересуют двое. Муж — примерно твоего возраста, только повыше будет. И парень, вьюнош, — лет пятнадцати. Парень белявый, очи синие. А муж… хм… в общем, тоже не урод какой… Да! На щеке родинка!

— Вот тут? — Мужик показал пальцем себе на щеку.

— Тут, — обалдел парень. — Зовут Олег…

— …Иваныч. Знаю такого. Здесь его Ялмыз Эфе кличут. Вернее, кликали… Опоздал ты, паря! Хотя… Говорят, они в Магриб ушли с «Йылдырымом»… — Мужик почесал бороду, потом хлопнул белобрысого по плечу: — Есть у меня в порту один парень на фелюке, сделаем так…

Выслушав неожиданного знакомца, белобрысый воспрянул духом. Спросил даже, кого хоть благодарить за помощь.

— Иван я. Яган по-здешнему. А тебя как кличут?

— Олександр из Новгорода.

— Оба-на! Далече забрался. Видно, важные знакомцы у Иваныча… С тебя, кстати, десять акче.

— Чего?

— Ну, монет местных… Шайтан с тобой, возьму и новгородские.

— Да хоть сто бери, добрый человек!

Яган строго взглянул на возрадовавшегося Олександра:

— Сказал десять — значит, десять. И не для корысти, а для порядку. Деньги тебе, чай, и в Магрибе сгодятся, только смотри не проворонь, разиня!

— Это почему же разиня?

— А ишака на базаре не у тебя, что ль, сперли? Ладно, прощевай, паря! Счастья тебе и удачи.

— Тебе так же, Ива… Яган.

…Плыть в Морею хозяин фелюки Гасан наотрез отказался — нечего там ему делать было. А вот Магриб оказался ему в самый раз. С утра и отчалили. По маршруту Триполи — Махдия — Тунис.

Зеленоватые волны мерно наползали на низкий песчаный берег, шипели, исходя грязно-бурой пеной, и медленно откатывались обратно. На рейде небольшой бухты, в стороне от других кораблей, словно чумной, стоял «Тимбан» — потрепанный врагами и бурями корабль Селим-бея. Покачивался на волнах, щетинился обломками весел. Рваные флаги его уныло провисали в воду. Под стать кораблю было и настроение у команды — у тех, кто остался в живых, уцелел после страшного боя. От венецианцев ушли. Не только чудом и волей Аллаха, но и благодаря собственному мужеству и опыту капитана.

Пока команды нескольких галер находились в столь печально закончившемся рейде, остальных людей Селим-бея вводил в искушение коварный красавец Джафар аль-Мулук, давно уже метивший на роль предводителя тунисских пиратов. Он давно уже интриговал против Селим-бея, наушничая правителю Туниса Осману, даже подкупил старого слугу Селима — пройдоху Касыма.

Осман, благосклонно внимая сплетням молодого Джафара, предпочитал все же придерживаться золотого римского правила: «разделяй и властвуй». Но теперь выдалась наконец замечательная возможность уничтожить старого Селима — и Джафар упускать ее не собирался.

Сразу после возвращения в Тунис потрепанной штормом эскадры во главе с «Йылдырымом» Джафар аль-Мулук начал подбивать людей провозгласить своим пашой именно его, Джафара. Не поленился, самолично обошел всех раисов — спонсоров пиратских набегов, не забыв зайти и к «теневому раису» — мулле Новрузу-хаджи, хоть и знал, что тот приятельствует с верным Селиму Шафихом-эфенди.

Все рассчитал коварный Джафар. Одного не учел — что вырвется вдруг Селим-бей из расставленной ловушки. Не прибили его венецианцы, чтоб их ифрит сожрал!

Впрочем, по возвращении «Тимбана» Джафар долго не переживал, а вскочил на коня и поскакал во дворец к бею Осману. Интриговать дальше. С собой взял лишь одного слугу — новообращенного ренегата Матоню — звероватого мужичагу с пудовыми кулаками и злобностью, равной злобности ста ифритов.

При переходе в истинную веру пророка Матоня принял новое имя: Маруф абд-Джафар — «Маруф, раб Джафара», что очень импонировало себялюбивому красавцу, весьма чувствительному к лести. Удобен оказался новый слуга! Ни от каких поручений не отказывался: надо — башку рубил, надо — пытал. Пытал, правда, коряво, без выдумки, но с огоньком, с большой любовью к этому делу. Особенно любил глаза раскаленной саблей выкалывать — ловко у него получалось: был глаз, и нету! А еще научился Маруф метко стрелять отравленными стрелами из духовой трубки. Это искусство перенял он от Маварбы, старого полуслепого зинджа, жителя дальних саванн Ифрикии, в доме которого и жил.

Джафар аль-Мулук подкармливал Маварбу, частенько поручая ему всяческие неблаговидные дела с мальчиками, на которых был падок. Маварба был предан, как пес, и нем, как древний истукан неведомого злобного бога, стоявший в песке недалеко от Туниса. Люди говорили, что это Ваал — древний бог финикийцев, жестокого народа мореплавателей и купцов, когда-то основавших в здешних местах Карфаген, до поры до времени соперничающий с могучим Римом.

Войдя в покои правителя Туниса, аль-Мулук упал на колени и, схватив старого бея за туфлю, вскричал, словно бешеный дромадер:

— О великий бей! Недостойный негодяй Селим возвратился сегодня с позором, погубив весь флот Туниса! А я же ему говорил! Я же предупреждал его… О небо! А он… О! Подлый поклонник сока виноградной лозы, да поразит его карающая длань Аллаха!

— Что? Что я слышу? — Бей на всякий случай отдернул от неистового Джафара туфлю. — Селим — поклонник сока виноградной лозы? О святотатец! Да разве могут выдержать это известие мои уши?

Правитель Осман обхватил голову руками и притворно застонал, время от времени бросая на Джафара хитрые пристальные взгляды. Старый бей был уже проинформирован о беседах аль-Мулука с раисами, а также и о настроениях среди тунисских искателей приключений, весьма недовольных последними неудачами Селим-бея. Очень многие, особенно молодежь и недавние ренегаты, поддерживали Джафара. К их мнению стоило бы прислушаться. Даже необходимо прислушаться, если не хотелось потерять трон.

Потому хитрющий бей не спешил урезонить Джафара, а довольно благосклонно выслушивал все те гнусности, которые коварный красавец ничтоже сумняшеся приписывал Селим-бею и преданным ему людям. Кроме любви к забродившему соку виноградной лозы (которой, надо признать, страдала большая часть магрибских авантюристов), Селим-бею приписывались колдовство, лжесвидетельство и постоянные половые сношения с верблюдицами. Откуда на корабле верблюдицы, Джафар не пояснял.

Да бей его о том и не спрашивал. Слушал, закатывая глаза в притворном ужасе. Только вот задал скромный вопрос о свидетелях всех этих ужасных преступлений.

Джафар замолк на секунду, задумался, покусывая тонкие напомаженные усики. Потом воздел руки к небу:

— Старый слуга Селима, достойнейший Касым, известный всем в Магрибе своей честностью и благородством, может подтвердить все сказанное, с болью в душе за своего недостойного господина.

— А кроме слуги? — поморщился бей. И «честность», и «благородство» Касыма были уж слишком хорошо известны если и не по всему Магрибу, то в Тунисе точно.

— Кроме слуги? М-м-м… А! Рыбацкий староста Юсиф Геленди часто страдал от непотребства Селима. Юсифа каждый в порту знает! Вот поистине честнейший и достойнейший муж…

Перечислив еще человек десять, таких же «честнейших и достойнейших», как и Касым с Юсифом Геленди, Джафар аль-Мулук призвал «великолепнейшего эмира Османа» немедленно предать казни «редкостного богопротивца Селима».

Ну, насчет немедленной казни, это он погорячился. Однако гонца с приказом Селим-бею немедленно прибыть во дворец Осман все-таки отправил. Казнить предводителя пиратов он, конечно, не собирался. А вот подержать в заточении где-нибудь в башне — почему нет? Мало ли, пригодится когда… хотя бы вот против этого нахального молокососа Джафара. Вообще-то шайтан с ними со всеми! Пусть бы и Джафар стал во главе разбойников, вот если б только Селим-бей умер, погиб бы или в плен бы попал к неверным. Самому стать причиной гибели Селима правителю что-то не очень хотелось — слишком Селим-бей был известен, и не только в Тунисе. А Джафар… Что ж… Посмотрим. Умный поймет…

Джафар все понял правильно.

Предводитель тунисских пиратов, капитан «Тимбана» Селим-бей, по пути к дворцу правителя Туниса был смертельно ранен отравленной стрелой, выпущенной из духовой трубки.

Преступник, осмелившийся поднять руку на достойнейшего члена тунисского общества, был тут же задержан негодующими прохожими: слугой самого Селим-бея Касымом, рыбацким старостой Юсифом Геленди и прочими столь же уважаемыми людьми.

В порыве праведного гнева Джафар аль-Мулук, проезжавший по своим делам чуть позже, лично отрубил недостойному голову, приговаривая шепотом:

— У, шайтан, стрелять не умеешь!

При этом смотрел почему-то не на пойманного преступника, а на своего звероватого слугу Маруфа.

Старый Селим-бей умирал. Он лежал на низком, устланном верблюжьим покрывалом ложе в кормовой каюте «Тимбана», желтый, сморщенный и никому не нужный. Только самые верные люди стояли на страже у входа.

После очередных судорог старый пират велел кликнуть Ялмыза Эфе. И на что ему тот понадобился? Впрочем, у Селима, похоже, и не осталось больше никого из тех, кому он мог бы полностью доверять: Шафих-эфенди убит в последнем бою, остальные преданные люди погибли намного раньше. Да вот старый Касым, верный слуга, почти не отходил от ложа. А ведь в последнее время Селим-бей не брал его с собой в походы — и старик вроде бы отошел от дел, зажил себе на берегу, в одиночестве. Но вот теперь, в такой горький час, надо же, вспомнил хозяина.

Старый пират Селим встречал свой смертный час в муках и судорогах, его выпученные глаза, словно две раковины, сверкали на смуглом лице, седая борода пожелтела, с губ слетали ошметки кровавой пены. Он что-то шептал в бреду, какие-то слова на непонятном наречии — Касым, как ни прислушивался, не мог ничего разобрать.

Потом Селим, ненадолго придя в сознание, велел позвать рыжебородого Шафиха… Убит? Ах да… Тогда… Тогда… Кого же? Ялмыза Эфе! Он, кажется, дружен был с рыжим…

Придерживая тяжелую саблю, Олег Иваныч осторожно вошел в каюту умирающего.

Старый пират поднял глаза:

— Ты… понимаешь… латынь? — прошептал он на языке древних римлян.

Олег Иваныч кивнул.

— Я… дворянин… португалец Жуан… Жуан Марейра… У меня… единственный сын… Жоакин. В Лиссабоне. Лишбоа. В старом доме семьи Марейра. Внизу, в подвале. Чертеж. Карта… Гольд… Гольд… Найди, Ялныз Эфе…

Глаза Селим-бея закатились. Из груди вырвался хрип. Горлом хлынула черная желчь. Старый пират умер. Умер как моряк — под крик чаек и свежее дуновение ветра.

Лиссабон. Жоакин, сын. Карта в подвале дома Марейры. Гольд — золото. В общем, полный арсенал из «Острова сокровищ». Бред какой-то! Впрочем, может, и не бред. Может, когда и сгодится Олегу Иванычу…

Мучался, подскакивая на верблюжьем горбу, старый пройдоха Касым, тишком-молчком покинувший «Тимбан». Мучался не от дороги, от мыслей: как бы не забыть слова на незнакомом языке — Лишбоа. Жоакин. Гольд. Язык незнакомый, а слова понятны.

Их схватили сразу. Ночью, сонных.

С утра Олег Иваныч с Гришаней намеревались пройтись вдоль гавани, поговорить с капитанами мелких суденышек, а если повезет, и встретить кого-нибудь из монахов «выкупного братства». Кто-то из пиратов «Тимбана» говорил, что не так давно видел в порту людей в белых плащах с голубыми крестами — монахов-тринитариев, видимо, прибывших выкупить кого-то из рабства. Хорошо бы вместе с ними добраться хотя бы до берегов Сицилии.

Олег Иваныч долго не мог заснуть в ту ночь. Видения, грезы, воспоминания нахлынули на него, затопляя сознание подобно огромным штормовым волнам. Привиделась Софья — в легком сарафане, с непокрытой, по новой новгородской моде, головой и почему-то босая. Бежала будто бы над травой, зеленой и колыхающейся от ветра. Волосы развевались за плечами, словно у валькирии, золотисто-карие глаза сияли. В руках боярыня держала большой серебряный крест, а позади, за нею, шел крестный ход — от Софийского собора к Торгу, по мосту через Волхов. Софья повернулась к идущим и протянула им крест. Какой-то человек с иконой Николая Чудотворца, поклонясь, принял святое распятие… Это Олексаха — длинный, белобрысый, почему-то в турецком платье, с янычарской саблей. Софья вдруг испуганно обернулась, взгляд ее изменился, словно увидела боярыня вдруг что-то страшное. Пригнулась, закрыла голову руками…

Олег Иваныч бросился к ней — защитить… И проснулся. В угловой каюте «Тимабана». Рядом, на соседних нарах, тяжело дышал Гриша.

Олег Иваныч снял с двери циновку — хоть и холодноваты были ночи, а весь изошел по́том. Отдышался, снова лег, стараясь заснуть. Понимал — сил и энергии завтра потребуется много. Однако сон не шел, только лишь лезли в голову разные нехорошие мысли. Вспомнились погибшие друзья: Илия, Ян, Шафих. Первый — православный, второй — католик, третий — вообще ренегат-мусульманин. Славные были люди. И они, и даже пиратский предводитель Селим-бей, умерший такой странной и страшной смертью… Маленькая отравленная стрелка, выпущенная из духовой трубки, — оружие зинджев Ифрикии. Олег Иваныч вдруг припомнил свои старые милицейские профессии — опера и дознавателя. Принялся выстраивать версии гибели Селим-бея.

Кому выгодно? Джафару аль-Мулуку — к бабке не ходи! Именно он сейчас возьмет власть в анархичном пиратском братстве… на первый взгляд анархичном. Больше, пожалуй, никто от смерти старого пирата особо не выиграл. Значит, точно — Джафар. Причины — на ладони. А доказательства?

Кто-то вроде был схвачен на месте преступления. И, кажется, еще не допрошен? Или уже успели? А может… Может, и казнили уже! Тогда это — кирпич в здание обвинения Джафара. Почему исполнитель казнен так быстро? Или еще не успели казнить? Вряд ли…

А кто его задержал-то? Довольно странная компания. Рыбаки какие-то… И… и слуга Селим-бея Касым. Касым. А с чего это Касым потащился из города в порт? Не мог дождаться приезда Селим-бея? И что старому слуге было нужно на «Тимбане»? Ну не мог же он предвидеть смертельного ранения своего хозяина!

А если мог? Тогда Касым, Джафар и этот рыбак, как там его… Геленди… да, Юсиф Геленди… или Юсуф… ну, черт с ним… Короче, все они — одна шайка-лейка. Интересно бы допросить Касыма — подготовил он более-менее правдоподобную версию своего появления на месте преступления или не удосужился? Скорее, второе. А почему? А потому что главный организатор сего преступного деяния, господин Джафар аль-Мулук, коварный и осторожный, никогда и ни за что не осмелился бы пойти на устранение конкурента, не прозондировав предварительно почву. А именно — как к этому устранению отнесутся: а) правитель Туниса бей Осман, б) раисы, спонсоры-организаторы-арматоры всех разбойничьих рейдов магрибских пиратов, в) капитаны остальных кораблей пиратского флота.

Видимо, зондирование Джафар аль-Мулук и проделал.

А тут просто удобный случай подвернулся — с этим штормом и неудачным рейдом в Морею. Впрочем, как раз сам рейд-то оказался, можно сказать, удачным, но вот встреча с венецианским флотом… Словно сам Джафар попросил о том итальянского адмирала. Было б здесь радио, Джафар так бы и сделал, но вот в данных исторически-конкретных условиях сама возможность столь быстрой передачи информации довольно проблематична. Когда бы Джафар успел?

А если — не сам? Ну, например, послать к итальянскому побережью мелкое суденышко, их там много рядом болталось. Да, но где бы оно разыскало вражеский флот? Или знали, где искать?

Ну, тогда надо признать, что Джафар аль-Мулук не негодяй местного разлива, а фигура масштабная, этакий магрибский Штирлиц, во что верится слабо. Ладно, спишем венецианцев на простую случайность.

Кстати, о Джафаре. Смерть Илии Костадиноса — наверняка тоже на его совести. Интересно получается: после убийства Илии Джафар становится капитаном «Йылдырыма», после смерти Селим-бея — вот-вот получит власть над тунисским пиратством… А кто следующий? Бей Осман?! Интересно, эта старая сволочь умеет логически мыслить? Умеет, иначе не был бы правителем разбойничьего края. Следовательно…

Следовательно, и Джафар ходит по краю. Наверняка есть у бея Османа и кое-кто другой на примете. Или другие.

Итог полуночных рассуждений Олега Иваныча…

Основная опасность для него и Гриши будет исходить от Джафара. И не потому, что они уж очень ему мешают. Так, пришибет — на всякий случай. Но пришибет обязательно, не ходи к бабке!

Следовательно:

Против Джафара можно опереться, как это ни странно, на того, кто Джафара продвигает, — на бея Османа. И поддержку он окажет по тем же причинам, по которым Джафар постарается пришибить, — на всякий пожарный.

Лучший же вариант из всего сказанного:

Валить отсюда как можно скорее, наплевав и на бея Османа, и на Джафара с его интригами. В конце-то концов, вовсе не собирался Олег Иваныч до конца жизни в Магрибе пиратствовать. Есть же Новгород, есть старые друзья, есть, наконец, Софья… Софья… Уматывать из Магриба первым же пароходом… тьфу ты… первой же фелюкой.

Еще один неплохой вариант имеется — пришибить Джафара первым, на опережение. Этот козел и так уже лишних лет пять на свободе ходит!

Чем не выход? Превентивный удар — самый лучший. А что Джафар обязательно устроит им с Гришей какую-нибудь пакость — сомневаться не надо. Знает хорошо и об их дружбе с Шафихом — увы, покойным, — и о последней ночи в каюте умирающего Селим-бея… оказавшегося португальским дворянином Жуаном Марейрой. А там, кстати, еще и Касым был, в каюте-то! Умирающему прислуживал — образец преданнейшего слуги. Мог и услышать ту же сказку о сокровищах…

Правда, откуда Касыму знать латынь? Сам-то Олег Иваныч ее не так давно осилил с помощью Гриши да Софьи. Нет, ничего не понял Касым, языков иностранных не зная! А вдруг понял? Догадался? Гм…

Поворочался Олег Иваныч на ложе, на другой бок перевернулся… заснул вроде. Так и не домыслил про Касыма…

А утром схватили. Навалились, скрутили — Олег Иваныч и глаза-то толком открыть не успел. Вытащили волоком с галеры — у, заразы! — в какие-то большие корзины кинули, сверху закрыли плетеной крышкой. К верблюду привязали: корзина с Гришаней — справа, с Олегом Иванычем — слева.

Ремни затянув, погонщик верблюда ударил. Поднялся корабль пустыни, плюнул — жаль, не в погонщика, — пошел медленно, величаво, раскачиваясь, словно и в самом деле корабль…

Сквозь щели в корзине видел Олег Иваныч серую ленту песка, редкие низкие кустики да камни. Качало, словно на море, даже в глазах замутилось. Во рту кляп, ноги затекли, туго стянутые за спиной руки вообще не чувствовались.

Олег Иваныч даже голову не ломал по поводу случившегося. Ясно — Джафар! Только одно занимало — интересно, почему все-таки их куда-то везут? Почему не убили сразу? Это же легче…

О шайтан! И триста ифритов в придачу!

Олег Иваныч застонал. Лучше б уж их убили сразу! По крайней мере не мучались бы. Селим-бей, Жуан Марейра! Вот кто всему причина. Вернее, его россказни о сокровищах!

Да, Касым-то латыни не знает. Но кое о чем догадаться мог. И сообщить своему хозяину, Джафару! А уж тот-то быстро языки развяжет. Впрочем, а зачем молчать-то? Сдались они ему, эти долбаные сокровища, триста лет! Правда, пыток в любом случае избежать не удастся — не верят здесь на слово. А затем все равно убьют. Н-да, ситуация…

К полудню пустынные области кончились. Потянулся кустарник, кое-где даже попадались пальмы — чахлые, унылые, желтые, с поникшими кронами.

Ага, вот дома! Выбеленные строения города Туниса. Глухие заборы, узкие вонючие улочки. Скоро эмирский дворец.

Нет, что-то не видать. Сразу в тюрьму везут? В личную земляную яму Джафара? Сомнительно, чтоб у него такая была, хотя, кто знает?

Однако они явно куда-то не туда едут. Заборы какие-то. Резные ворота с арабесками. Женский смех! О шайтан! Это ж злачное заведение тетушки Шехбийе! Притон высшего класса, с соответствующими расценками. Видно, добрый Джафар решил подарить им перед смертью ночь изысканной продажной любви! Вай, молодец, а?!

Нет. Фиг, а не девки! Мимо проехали, даже не остановились.

И куда теперь, интересно?

Запахло гнилой рыбой. Затем еще более резкий запах — амбре давно не чищенной свинофермы. Что-то зачавкало под копытами. Грязь, что ли? В здешней-то бездождливой сухости?

Оп! Кажется, приехали!

Остановились перед высоким дувалом. Стук в маленькую дверцу. Какой-то шайтан в коричневой джеббе. Морда замотана тюрбаном, одни глаза торчат — омоновец хренов.

Гортанно крикнул погонщик. Верблюд опустился на колени. Корзины сняли, потащили к калитке. Занесли во внутренний дворик — правда, рассмотреть его пленникам не дали. Бесцеремонно вытащили из корзин и втолкнули в низкий глиняный сарай или амбар. Захлопнулась дверь, заскрипели засовы. В сарае воцарилась непроглядная тьма.

Олег Иваныч прислушался. Что-то звякнуло, словно кто-то старательно отсчитывал деньги. Хлопнула калитка. Лошадиное ржание. Стук копыт. Тишина… Нет, не надолго. Снова хлопнула дверь, на этот раз где-то в доме. Что-то загремело, словно уронили подвешенный к стене железный чан. Визгливый женский голос. Женщине ответил мужчина, стоявший у сарая с пленниками. Мужской голос показался Олегу Иванычу знакомым… Они довольно долго препирались, мужчина и женщина.

Жаль, ни Олег Иваныч, ни Гриша не знали арабского языка, жаль… Ибо:

— Здравствуй, матушка. Как видишь, я не задержался.

— Да уж, приперся раньше времени, старый ишак!

— Не шуми, глупая женщина! Лучше скажи, никто из соседей ничего не заподозрит?

— Какие соседи, ты в уме ли? Что, башмачник Али что-то должен заподозрить? Или этот шайтан Хасмедди, что должен мне полмешка соли? Скорей, это я должна заподозрить, снова ведь меня обманешь, тысяча ифритов тебе в задницу и одна ифритка в гнилые зубы!

— Когда я тебя обманывал, ну скажи, когда?

— Когда? Да всегда! Всегда.

— Побойся Аллаха!

— Ага, побоюсь! Сейчас огрею палкой, последние зубы выбью! Сколько ты заплатил погонщику?

— Оставь в покое мои зубы, уважаемая. Три динара.

— Сколько?! О помет беременной верблюдицы! Три динара!!! Три динара!!! О шайтан, о бесхвостый ишак, о…

— Кончай лаяться. Деньги-то ведь мои были.

— Твои? О плешивый любовник ифритов! А кто тебе их дал, кто? Я! Старая, доверчивая женщина с добрым сердцем!

— Да уж, доверчивая…

— Что там шепчут твои нечестивые уста, годные лишь для лизания задниц верблюдицам?

— Говорю, хватит ругаться. На этот раз дело верное!

— И в прошлый раз тоже было верное, помнишь? С теми румийскими мальчиками, которых ты впарил по десять динаров, а мне сказал, что по шесть, о помесь гиены с крокодилом, что б тебя поимело стадо шайтанов! Вах! Иди куда хочешь и с кем хочешь договаривайся! А я тебя и знать не желаю!

Хлопнула дверь.

— Хм… Ушла, что ли? Ну и дура. Хотя куда ж она от меня денется?

Дверь снова приоткрылась:

— Эй, беременный гнилозубый ифрит! Ты так и будешь подпирать ограду, как слоновий член? Заходи в дом, шайтан облезлый!

— О! Так бы и давно. Надеюсь, ты еще не разучилась варить мясную похлебку?

— Ва, Алла! Этот старый шайтан еще и просит похлебку! Ладно, дам тебе похлебки… Но смотри! Если и на этот раз обманешь, пеняй на себя! Кстати, проверь-ка засов на сарае, хорошо ли задвинул, не то…

Чьи-то шаги прошлепали по двору. Кто-то подергал засов. Потом шаги прошлепали обратно и затихли, после хлопанья двери. Надо понимать, «облезлый шайтан» пошел есть мясную похлебку.

Однако… Однако никаким Джафаром тут, похоже, не пахло!

Тогда… Касым! Старый пройдоха Касым! То-то голос знаком. Видно, этот «беременный ифрит» решил сделать собственный бизнес, без привлечения Джафара. И правильно! Чего с ним делиться? Интересно только, хватит ли у старого дурака возможностей?

А ведь неплохо может получиться! Уж Касыму-то он, Олег Иваныч, на мозоль не наступал, и никаких личных претензий старик к нему иметь не может. Так что очень даже не худо выйдет — немедленно рассказать о сокровищах, но не все. Показать, где лежит карта. И без всяких комиссионных — из одного только уважения к старому Касыму-эфенди. Ну, в Португалию подбросит — на том и спасибо. Дальше как-нибудь самим можно добраться — сначала в Англию, потом в Любек. А там рукой подать!

Не прошло и получаса, как по двору снова прошлепали шаги. Загремел отодвигаемый засов, дверь открылась.

— Салам, Ялмыз Эфе! — издевательски приветствовал старый Касым.

За ним, в черной накидке, любопытствуя, — одноглазая сморщенная старуха, этакая Баба-яга. Хаспа — так ее звали, насколько помнил Олег Иваныч со слов покойного Шафиха. Именно старухе Хаспе принадлежал самый отвратительный вертеп Туниса, на заднем дворе которого и находились сейчас пленники.

Что хотел от них Касым, понятно. Другое дело, каким образом Касым собирается общаться? Ни Олег Иваныч, ни Гриша практически не владели арабским. Разве только несколько обиходных фраз. Сам же старик не знал ни единого слова ни по-русски, ни по-латыни, ни на каком другом из известных пленникам языке. Похоже, никак не обойтись без переводчика. Однако тому нужно платить или брать в долю. Пойдет ли на это жадноватый Касым? Но, с другой стороны, расспросить Олега Иваныч он хоть каким-нибудь образом должен. Может, одноглазая Хаспа владела русским? Вряд ли. Иначе б не стояла столбом да не пялилась.

Касым быстро заговорил по-арабски.

Нет, не понимаем. Моя не понимай!

Касым умолк и задумался. Проблема перевода обозначилась перед ним только сейчас. До этого старый шайтан наивно полагал, что сможет обойтись собственными силами. Касым что-то спросил у Хаспы. Та зачесала башку под покрывалом, забурчала. Потом обрадованно хмыкнула и, подобрав подол, с неожиданной быстротой побежала к дому.

— Гольд! Гольд! — наклонившись к Олегу Иванычу, защелкал пальцами Касым.

Щас!.. Моя не понимай!

Вернулась Хаспа. Да не одна, а с тощим мальчишкой в лохмотьях. Глаза у него какие-то слишком светлые, словно светящиеся изнутри желтоватым тигриным светом. Странные глаза. Олег Иваныч когда-то частенько видал такие у больных гепатитом бомжей. На левом плече мальчишки зияло выжженное клеймо — равнобедренный треугольник в круге.

Отвесив мальчишке смачную оплеуху, видимо, чтобы лучше переводил, одноглазая кивнула на пленников.

Не обратив на оплеуху внимания — верно, привык, — пацан обратился к Олегу Иванычу на каком-то певучем наречии, несколько похожим на латынь. Итальянский? Или испанский?

Олег Иваныч понял только одно слово — «сеньор». Однако кивнул:

— Скажи, что я согласен помочь им в поисках золота Селим-бея!

Парень немедленно перевел. Он что, и русский знает? Полиглот!

Хаспа и Касым радостно переглянулись и потерли ладони.

— Да, я согласен рассказать. Но позже! И только в обмен на одну услугу. Чтобы доставили нас, — Олег Иваныч кивнул на Гришаню, — в Сицилию или любой другой христианский порт. В крайнем случае согласны на Лиссабон. Ну как?

Выслушав перевод, Касым и Хаспа принялись совещаться. Касым на чем-то настаивал, старуха протестовала, бросая на Олега Иваныча подозрительные взгляды. Наконец вроде бы пришли к соглашению. Касым пнул ногой переводчика.

— Они согласны, — сообщил тот, — только тоже с условием: на время всего плавания ты и твой друг будете прикованы цепями.

— Хорошенькое дело! А вдруг тонуть будем?

Касым лишь пожал плечами. Что-то пробурчала Хаспа.

— Старуха говорит, что они еще милостиво обошлись с вами, неблагодарными гяурами. Могли бы бросить собакам.

— Что, и в самом деле бросили бы?

— Запросто! Кстати, вы им не очень-то верьте… — добавил пацан от себя. И тут же получил палкой по спине от Касыма. Ишь, мол, разговорился!

Старуха Хаспа накинулась на компаньона с руганью — вступилась за свою собственность. Так, препираясь, они и вышли, зачем-то прихватив с собой Гришу.

Зачем?

— А чтоб не сговорились да не развязались. С вас станется! — задержавшись на пороге, пояснил переводчик. — Ну, бывайте. Да, вечером вас покормят.

— А…

— А твоего приятеля подержат пока в стойле. Там воняет, да зато ночью теплее.

Ну вот, блин! Сиди теперь один-одинешенек. Одно хорошо — много времени для размышлений. Жаль, информации маловато. Этот пацан, переводчик. Может, его использовать для побега? Вроде несладко ему здесь приходится. Взгляд у него смирившийся какой-то, покорный. Но о том, что Касыму и старухе верить нельзя, ведь предупредил же! Впрочем, это Олег Иваныч и так знал. Имелись и догадки о том, как с ним и Гришей поступят дальше. Невеселые догадки. Хотя как посмотреть. А что, если Касым считает отношения Олега Иваныча и покойного Селим-бея гораздо более доверительными? Не зря же Селим позвал к смертному одру этого презренного гяура! Гм, ежели Касым так считает, убеждать его в обратном не нужно. Как раз наоборот…

Вечером и правда принесли еду. Полгоршка бурды, похожей на вареную брюкву. Рук не развязали. Какая-то исцарапанная девчонка покормила Олега Иваныча под жестким присмотром Касыма. Красивая, между прочим, девчонка, только страшно худая и с глазами… Да! Такими же светлыми и по-тигриному желтоватыми, как и у мальчишки-переводчика! Может, родственники? Брат и сестра? И клеймо, вот оно, на предплечье — равнобедренный треугольник, вписанный в круг. Неплохая девочка, прямо зайчик. На вид — лет шестнадцать-восемнадцать. С такой бы… Даже несмотря на явные признаки желтухи. Или и не желтуха вовсе — просто глаза такие.

Девчонка вдруг улыбнулась Олегу Иванычу, словно прочитала ход его мыслей. Ой, какая чудная улыбка! Хорошая девочка. Еда, правда, дрянь…

После того как вновь захлопнулась дверь, Олег Иваныч растянулся на земляном полу. Холодно, блин, даже здесь, в Северной Африке. Градусов десять-двенадцать. Ясное дело — не мороза, но тем не менее… Хорошо хоть тряпье на пол бросить догадались, а то наживешь тут с ними радикулит!..

А славная девчонка! И чем-то похожа на Софью… Прости, Господи, нашел кого сравнивать! Нет, в самом деле… Впрочем, шайтан с ними — и с девчонкой, и с мыслями этими греховными, за которые — точно, точно! — будет потом перед Софьей стыдно.

Софья… Такая далекая, такая желанная…

Или привиделось все, словно дивный сон? И Софья, и Новгород, и вот этот вонючий сарай в Магрибе… Вот он сейчас зажмурит глаза, сильно-сильно. А когда разжмурит, очнется у себя в кабинете, в отделении милиции на Петроградской.

Олег Иваныч зажмурился и отчетливо представил себе: вот здесь, слева, на столе, меж грудами бумаг, — телефон. Дальше, у стены, — сейф. На стене календарик с портретом группы «Кисс». В открытом ящике стола — банка пива. А напротив — такой же заваленный бумагами стол коллеги, похожего на трудного подростка капитана милиции Кольки Вострикова, всю жизнь ходившего в старых потрепанных джинсах. Повернуть голову — дверь. Вот-вот откроется, заглянет начальник, скажет что-нибудь гадкое — типа, сколько дел вы, майор, изволите направить в суд к Дню милиции?

Олег Иваныч настолько отчетливо все представил… Даже к телефону рука потянулась. А вдруг… Вдруг — и вправду сон? Новгород, друзья, Софья?

Резко выдохнув, открыл глаза… Нет никакого кабинета. Грязный, вонючий сарай. И он сам, лежащий на каком-то рубище…

Слава богу!!!

М? Слава богу?

Слава, слава!.. Не кабинет, не Петроградская, не постылая прежняя жизнь! Пусть Магриб, пусть плен… Но есть надежда! Вырваться отсюда, вернуться домой, в Новгород. К любимой работе, к друзьям, к Софье!

Олег Иваныч снова прикрыл глаза. Кабинет больше не возвращался. Зато возникла та девчонка, что приносила пищу. Почему-то обнаженная… К черту, к черту подобные мысли! Лучше о чем другом подумать. Например, очень интересно, что именно предпримут Касым и Хаспа в ближайшее время?

Он мысленно представил обоих компаньонов — высохшего, похожего на вяленую воблу Касыма и его напарницу — высоченную одноглазую бабу, довольно сильную, между прочим, несмотря на кажущуюся дряхлость. Парочка та еще, прикольная. Что они будут делать — вопрос несложный. Наверняка завтра с утречка или вот уже сейчас Касым направится в порт, договорится с кем-нибудь из знакомых моряков…

Стоп! А зачем Касыму переться в порт, когда этих самых моряков в этом самом месте — то есть в вертепе Хаспы — к ночи соберется хоть пруд пруди. В основном мелкого пошиба людишки. Те, кто покруче, ходят к тетушке Шехбийе. Но как раз такие и нужны! На дворе зима, крупных рейдов не предвидится, а лишние деньги за спокойное плавание, скажем, в Сеуту, да даже и в сам Лиссабон, чего ж не заработать! Ну, штормы, оно, конечно… Но ведь и зимой по Мусульманскому озеру корабли ходят, не на Севере живут, льда нет.

Как в воду глядел Олег Иваныч!

Ближе к ночи, когда над черными кварталами Туниса тяжело нависла золотая луна, на зловонную окраину, в заведение одноглазой Хаспы, потянулись люди. Кто на верблюде, кто на ишаке, кто на лошади. А кто и так, на своих двоих.

Стражники у ворот и на башнях видели в свете луны лишь бесшумно скользящие тени. Никто не поднимал тревоги — всем хорошо было ясно, куда направляются эти падшие, напрочь лишенные даже подобия морали людишки, влекомые демонами и черными ифритами. И демоны, и ифриты влекли их в греховный сад наслаждений к одноглазой старухе Хаспе. Сад этот, впрочем, иногда посещали и сами стражники, потому и к людишкам относились снисходительно. Пусть идут куда хотят, шайтан с ними.

В большом зале, наполненном ароматами дешевых наркотиков, тлеющих сладковатым дымом в помятых курильницах, постепенно становилось все больше народу. Кто сидел на низком помосте, азартно играя в кости. Кто курил гашиш, то и дело сплевывая на пол. Кто тут же, на полу, и валялся в объятиях грез.

Наркотический дым становился все гуще, а посетители — заросшие бородищей пираты — все развязнее. Дело уже дошло до вина, подававшегося подогретым в широких чашках!

По сравнению с таким наглым попранием всех заповедей ислама появление полуголых танцовщиц уже не казалось чем-то из ряда вон выходящим.

Их было трое — покачивающих бедрами девиц с узкими талиями и плоскими животами. Кое у кого из них виднелись синяки на руках. Красивы девицы или страшны, сказать затруднительно — лица закрывали накидки, оставляющие открытыми одни лишь глаза. Яркие разноцветные мониста со звоном покачивались на обнаженной груди каждой танцовщицы.

Морщинистый грек в углу заиграл на свирели. Звякнули бубны. Распаленные гашишем, алкоголем и танцем, посетители притона старухи Хаспы пустились в пляс.

Сама Хаспа, скромненько сидя в углу, словно паучиха, оглядывала танцующих хозяйским взглядом и улыбалась, показывая редкие гнилые зубы.

Старый пройдоха Касым из-за плотной занавески выглядывал знакомых…

Вон тот, в чалме, — Казим, новый пушкарь с «Йылдырыма». Рядом с ним — Керим-ага, владелец двух рыбацких лодок. Жаль, маловаты лодчонки… На полу валяется Фирман, плетенщик. Щиплет танцующих девок погонщик ишаков Маймун, старый шайтан — скоро шестьдесят, а туда же! А кто это там, в углу, в красном халате? А не Юсеф ли? Ну да, Юсеф! Юсеф Геленди, владелец фелюки! Бывало, обделывали с ним делишки. Как говорится, на ловца и крокодил…

— Салам, Юсеф-эфенди! Зайди-ка, надо поговорить.

Юсеф Геленди — смуглый, черноглазый, с неприметным лицом — кивнул и, хлопнув по заднице одну из танцовщиц, медленно направился к занавеси.

А веселье продолжалось. Правда, уже стало не столь людно. Получив девочек (или мальчиков… заведение одноглазой Хаспы учитывало любые вкусы, вплоть до ишаков и верблюдиц), клиенты расползались по задним комнатам.

Но кое-кто еще приходил, не страшась темных улиц и возможности попасть на нож грабителя. Сами, в большинстве-то своем, грабителями и были.

Ближе к утру уже завалил один такой. Огромный, мощный, с кулаками, как голова ишака. Морда бородатая, красная, злая. За поясом плеть-семихвостка. Выпил вина, покривился. Сплюнув на пол, подозвал пальцем утомленных танцовщиц.

Девчонки оглянулись на хозяйку — та кивнула.

Припозднившийся гость придирчиво осмотрел каждую, провел пальцем по животу, по обнаженной груди. В глазах его зажглась похоть, расширились заросшие волосами ноздри.

— Господин хочет всех трех? — осведомилась Хаспа. — Господин получит небесное удовольствие! Три динара за каждую.

— Три? Дорого просишь, старуха!

— Дорого? Да ты посмотри, какие девушки! Не девушки — пэри! Бери, не пожалеешь!

Гость еще раз осмотрел всех. Достал из-за пазухи завернутые в грязную тряпку деньги. Пересчитал, сплюнул:

— Возьму одну. Вот ту, желтоглазую.

— О, ты выбрал настоящую красавицу, господин! Флавия — украшение моего сада. Подать в покои благовония? Или господин предпочитает вино?

— Не надо вина — кислое! Принеси только веревку, старуха!

Странная его просьба вовсе не показалась странной одноглазой Хаспе. Немало она повидала на своем веку извращенцев. Однако! Не так уж и дешево стоила Флавия, чтобы отдавать ее на расправу. Ладно, если гость просто ее постегает — заживет, как на собаке. А если дело дойдет до смертоубийства? Нет, была бы на месте Флавии, к примеру, вислогрудая Зульфия, так и шайтан-то с ней, но Флавия… Уж слишком красива! Неплохо на ней зарабатывать можно не один год, а пожалуй, и все два. Как ее такому отдать? Может, подменить незаметно? На ту же Зульфию? Нет. У Флавии глаза приметные. Или просто не давать бородатому Флавию? Кликнуть слуг да ткнуть под ребро острый нож? Тело вывезти на верблюде в пустыню, выкинуть. Пусть у гиен да шакалов тоже будет праздник. Эх, посоветоваться бы с кем… Ха! Как это с кем? С Касымом!

Поглядев в дыру на занавеси, Касым вздрогнул:

— Это Маруф! Северный варвар, верный слуга Джафара! Не иначе, Джафар что-то заподозрил. О горе нам, о горе!..

— Хватит причитать! — оборвала Хаспа. — Если бы Джафар что-то заподозрил, стал бы он действовать так открыто? Тем более посылать слугу, плохо понимающего язык?

— Но он может узнать!

— Так ты не показывайся ему на глаза, старый ишак!.. А девку придется отдать этому Маруфу. Жаль, конечно, да что делать?.. Эй, Марко, сын ифрита! Ты принесешь наконец веревку?! Или хочешь снова испробовать палку?

Запыхавшись, в отгороженный коврами и занавесями закуток вбежал Марко, тот самый желтоглазый пацан, переводчик. С мотком веревки в руках.

— Отнеси вон тому господину…

Марко бросился исполнять.

Получив веревку, недавно принявший ислам Матоня-Маруф молча направился в указанные мальчишкой покои. Флавия покорно следовала за ним.

Глянув на нее, тяжело вздохнул Марко. Но вздохнул только на миг. Чего вздыхать-то, если каждую ночь так? И не сбежишь — повсюду верные Хаспе люди.

— Эй, Марко, шайтан тебя раздери, где ты там? Иди разожги курильницы! Да стой-ка! Что-то ты не больно поворотлив, спишь на ходу! Ну-ка, подставь спину… На! На! На! Не нравится? Получишь еще, коли будешь, как сонная муха!

Несчастный Марко опрометью бросился исполнять приказание.

Войдя в завешенный толстыми коврами угол, Флавия разделась и легла на низкое ложе. И ни намека на какие-то эмоции. Как ни лупила ее за это Хаспа, а все зря. Жаловались клиенты — не хотела изображать страсть Флавия, вялой была и холодной.

Ренегат Маруф окинул обнаженную красавицу похотливым взглядом. Перевернув на живот, привязал к ложу. Та не сопротивлялась, привыкла. Бывало здесь и такое.

— Эх, был бы жив Ставр-боярин! — Маруф вынул из-за пояса плеть из кожи гиппопотама. — Ужо, потешился бы!

Удар! И кровавая полоса по спине! И крик. Страшный крик боли. Не удержалась Флавия, закричала.

Еще удар! Брызги крови. И снова крик.

Пробегавший мимо Марко остановился, не замечая, как с опущенной жаровни сыплются ему на ноги раскаленные угли.

— Что встал, змееныш? Быстро в амбар! Неси гостям вина.

Все чаще доносились из-за ковров в углу крики. Все больше в них было боли. Никто не обращал на них внимания. Ни обкурившиеся гости, ни танцовщицы, ни старуха Хаспа. Лишь во дворе, в амбаре, прислонившись к большому кувшину с вином, плакал навзрыд маленький Марко…

Грязно-бледный диск луны уныло освещал Тунисскую гавань. Желтая волнистая дорожка бежала через всю бухту, от величественного «Тимбана» к мелким рыбацким суденышкам — доу, фелюкам, лодкам. Среди этой мелочи затерялось и причалившее судно Гасана, мелкого стамбульского негоцианта.

Гасан привез в Тунис серебряные блюда, украшенные прихотливой чеканкой, крепкие башмаки работы знаменитого мастера Мюккерема-аги и — контрабандой — с десяток больших амфор румийского вина — исключительно для лечения правоверных.

Кроме груза, на борту находился и пассажир — Олександр из далекого Новгорода, прибывший с выкупом, а значит — достойный всяческого уважения. Торговля людьми приносит магрибским пиратом хороший доход, потому любой человек, приехавший с выкупом, мог чувствовать себя в безопасности. И он сам, и тем более его деньги. Горе тому пирату, который такого человека обидит! Головенку оттяпают или, того хуже, повесят за ноги — помирай медленно, собака, будешь знать, как покушаться на источник прибылей!

В денежном отношении разбойники успешно создавали себе имидж честных людей, чем очень гордились. Их щепетильность простиралась так далеко, что, даже не договорившись или не найдя своих, приехавший с выкупом человек мог спокойно уехать обратно. И никто не смел его задерживать или, упаси Боже, грабить! Пираты даже предоставляли ему охрану.

Таким человеком и был сейчас Олексаха. В пути суденышко Гасана неоднократно задерживали разбойничьи суда — и всегда отпускали за определенную плату. А что касается Олексахи, то, узнав цель его поездки, пираты выказывали уважение, лишь интересовались, не заломил ли прощелыга Гасан слишком несуразную цену за перевозку.

Так и плыли. Пару раз попали в шторм — не хуже, чем на Балтике, но Бог спас от гибели в разбушевавшейся морской пучине. К тунисскому берегу пристали к вечеру.

Олексаха хотел немедленно броситься на поиски раисов-посредников, да Гасан отговорил. Что соваться на ночь глядя, не зная куда! Гасан хоть и казался простым, однако знал немного латынь и греческий.

Скрепя сердце Олексаха согласился. И ворочался теперь в угловой каюте, где нельзя даже вытянуть ноги. Запоминал имена раисов, названных тем же Гасаном: Ганим аз-Заван, Акбар ат-Давахи, Новруз-хаджи. Гасан назвал и некоего Джафара аль-Мулука, но предупредил, что с ним ухо надо держать востро. Как, впрочем, и со всеми остальными.

Луна все светила. И не находилось тучи, чтобы затянуть ее надоевший глаз черным ночным покрывалом. Дул теплый ветер. Мягко покачивалось на волнах судно Гасана. Свернувшись калачиком, спал Олексаха, крепко прижимая к груди пояс с зашитым в него серебром.

Олег Иваныч проснулся от чьих-то воплей. Приснилось? Нет.

Прислушался.

Возня, удары…

Он не мог видеть происходящего на дворе. Зато это хорошо видел Марко, спрятавшийся за углом амбара.

Сначала распахнулась дверь, выплескивая наружу сладковатый запах гашиша. Затем показались трое — тяжело дышащий Маруф, тащивший за волосы обнаженную девушку, и хозяйка притона Хаспа.

— Не гневайся, уважаемый Маруф, — подталкивая гостя в спину, быстро говорила Хаспа. — Что поделать, гости устали от этих воплей, а желание гостя — закон.

— Я — гость!

— И самый лучший! — согласно закивала старуха. — Потому и дарю тебе эту девку! Делай с ней что хочешь. Хочешь — убей! Все даром, исключительно из уважения к тебе, о Маруф абд-Джафар, и к твоему всемилостивейшему хозяину, да продлит Аллах его годы!.. Вон, видишь, амбар! Там и развлекайся сколько влезет, никто не услышит. А если свет тебе нужен, я мальчишку пришлю со светильником. Эй, Марко! Марко! И где его только шайтан носит?

Маруф-Матоня понял только два слова: «амбар» и «даром». Похлопал старуху по плечу. Иди, мол, без тебя управлюсь.

Иди так иди… Хаспа удалилась в дом, громко призывая невесть куда запропастившегося Марко и грозя ему всяческими карами.

Маруф же, оказавшись наедине со своей жертвой, огляделся. Заметил рядом сарай, запертый на засов. Видно, про него и говорила одноглазая ведьма. А ну-ка!

Правой рукой сжимая за горло связанную девчонку — та давно уже не сопротивлялась, — левой отодвинул засов. Пинком распахнул дверь…

Олег Иваныч едва успел отпрянуть внутрь и прикинуться ветошью. Не очень ловко получилось со связанными-то руками и ногами в деревянной колодке — шибанулся носом об землю, аж искры из глаз полетели! Хорошо, пока темень, да ведь скоро светильник принесут. Ну и луна, само собой. Светит, зараза!

На фоне залитого лунным светом дверного проема возникли две черные тени. Одна — здоровая, бородатая. Другая — маленькая, изящная. Вторую тащили…

— Ну что, цаца! — бросил свою ношу на землю бородатый.

По-русски ведь сказал, пес! А кто здесь мог выражаться по-русски? Ясно кто! Матоня, чтоб ему пусто было! Или как там теперь его… Маруф абд-Джафар. Веру поменял, а привычек подлых не изменил, пес! Ишь, как девчонку плетью перетянул, падла!

Флавия вскрикнула от удара.

— Кричишь? — нехорошо засмеялся Маруф. — Кричи-кричи. Теперь ты моя… даром!

Он опустился на колени, с рычанием прильнув к истерзанному телу. Похотливо задергался, схватил девчонку за волосы… И вдруг обмяк.

Вбежавший в амбар Марко ударил Маруфа по башке увесистым камнем. Зарыдав, бросился к Флавии.

— Эй, хватит реветь! — подал голос из глубины сарая Олег Иваныч.

— Кто здесь? — испугался Марко.

— А то не знаешь! Давай развязывай меня скорее!

— Я тебе не верю.

— Твое дело. Выпутывайтесь тогда сами…

— Нет-нет, Марко. Развяжем его… О святая Мадонна, как больно…

Ура, руки свободны! Теперь эта чертова колодка… Что, нет никакой железяки?

— Сейчас… Я знаю, где ключ.

Марко выбежал во двор.

Флавия всхлипнула. Олег Иваныч осторожно прижал ее к себе, погладил:

— Ну, успокойся же.

Вернулся Марко с ключом, завозился с колодкой.

Ну, наконец-то! Свободен! Олег Иваныч вскочил на ноги:

— Где мой товарищ?

— Здесь, рядом, в амбаре. Я покажу…

Скрип двери, темнота.

— Гришка, спишь, что ли?

— Иваныч, ты?!

— Извини, брат, что разбудил!

— Мы что, разве бежим?

— Видимо, так. И, кстати, не одни. Навязались тут еще клиенты на нашу голову. Ну что, готовы? Тогда — через забор, ать-два!

— Там, на улице, может быть стража.

— Да что ты! Это в этом-то районе отбросов? Ни в жисть не поверю! Ну, чего стали? Сказано, через забор! Так вперед! Да побыстрее! Иначе самолично сейчас придам ускорение.

Они побежали вдоль по узкой улице. За глухими заборами лаяли собаки. Где-то на краю пустыни хохотала гиена.

Они неслись вперед. Не зная куда. Пока — лишь бы подальше от вертепа одноглазой Хаспы. А там видно будет. Олег Иваныч, два подростка и девушка. Ни оружия, ни еды… А девчонка еще и без одежды. Олег Иваныч, правда, бросил ей какую-то ветошь, когда убегали, так на улице-то не май месяц! Декабрь, хоть и Африка.

Они бежали и бежали. Одинокая луна светила в спину.

Глава 8

Магриб. Январь — март 1473 г.

Я шел сквозь пустыню, а со мною попутчики —

И стужа, и дрожь, и страх, и ливень, и мрак ночной.

Аш-Шанфара. Песнь пустыни

Светило солнце — ласково, не по-зимнему нежно. Ветер играл барашками волн, бьющихся о черные камни. Низкий берег был пуст, лишь сохли растянутые на кольях длинные рыбацкие сети, да кое-где шевелили поникшими кронами пальмы. Корабли — от осанистого «Тимпана» до самой последней фелюки — выглядели настолько уныло, насколько могут выглядеть суда, давно лишенные моря. Обвисший такелаж, выцветшие знамена, покосившиеся от штормов мачты. На палубах пусто. Лишь пробредет изредка пара вахтенных, да вознесется иногда к небу хилый дымок камбуза.

Свободные от вахты моряки ошивались в Тунисе. Кто в вертепах, кто в гостях, а кто и в лоне семьи…

Многие пираты, скопив деньжат, переставали разбойничать: заводили дом, гарем и детей, становясь почтенными негоциантами или ремесленниками. Только нет-нет да и вспоминали прежнее ремесло, особенно когда становилось туго с деньгами. Тогда снимали со стены саблю, прощались с женами и детьми и шли к первому попавшемуся раису — наниматься матросом на любое уходящее в разбойничий рейд судно.

Кто-то таким образом поправлял свои пошатнувшиеся финансовые дела, а кто-то лишался жизни. Рисковали все. Капитаны, пушкари, матросы. Даже организаторы — раисы. Те, правда, деньгами. Но не маленькими деньгами, а целым капиталом. Сколотить хорошую экспедицию дорого стоило! Во-первых, ремонт. Во-вторых, провизия. В-третьих, предварительная разведка. В-четвертых, подкуп должностных лиц. В-пятых… В общем, много на что нужны деньги.

Но после удачного рейда все расходы окупались сторицей. Да еще немалый доход приносили выкупные братства. Особенно «новому магрибскому» мулле Новрузу-хаджи.

У него-то и гостил третий день Олексаха, надеясь узнать хоть что-нибудь о судьбе разыскиваемых им людей — об Олеге Иваныче и Грише.

Об Олеге Иваныче — Ялныз Эфе — мулла еще мог что-то сказать. А вот относительно Гриши был абсолютно не в курсе. С того самого несчастливого плавания в Морею не видал больше ни Олега Иваныча, ни своего старого друга Шафиха-эфенди. Видно, сгинули оба.

С утра Новруз-хаджи отправился во дворец эмира Османа, правителя Туниса, пригревавшего пиратов за двадцать пять процентов добычи с каждой ходки. Если кто и знает хоть что-нибудь о судьбе участников последней экспедиции покойного Селим-бея, так это Осман и близкие к нему люди. В том числе и новый предводитель пиратов Джафар аль-Мулук.

Вон он прохаживается по ковру в приемной эмира: молодой, красивый, в желто-голубом кафтане и белоснежной накидке-джеббе. На запястьях — изящные золотые браслеты, на пальцах — перстней штук десять, все с крупными самоцветами, стоимостью… пожалуй, на снаряжение галеры хватит.

Новруз-хаджи подошел ближе, подхватил Джафара под руку, поинтересовался новостями. Немного поговорив ни о чем, перешел к делу.

Джафар насторожился. Ялныз Эфе? Да, знал такого. Тот поначалу на «Йылдырыме» ходил, а затем на «Тимбан» перебрался, к начальству поближе. Нет, никакого молодого человека с Ялнызом Эфе не было… Впрочем, нет. Был один. Поляк, кажется. Оба они погибли во время несчастливого рейда в Морею. А ведь он, Джафар аль-Мулук, предупреждал Селим-бея, да тот ведь его не слушал, алчен был, кидался во всякие авантюры, несмотря на возраст. Ну, теперь уж все иначе будет. Намного продуманнее, выгоднее, изящнее. Кстати, не хочет ли досточтимый мулла Новруз принять долевое участие в финансировании весеннего рейда? Кто еще будет? Ну, бей Осман — точно. Об остальных пока говорить рано. Условия? А вот милости просим уважаемого муллу в гости, там и обговорим все условия. Спокойно, без спешки.

В общем, новый пиратский вожак Новрузу понравился. Хоть и молод, да слов на ветер не бросает, говорит все по делу. И предложение его — весьма кстати. Пока только бей Осман в доле. Тем и лучше. Тут, главное, не напороть горячку. Вложить-то можно пока сколько угодно. И даже довольно много. А ведь всем известно — как вложишь, так и получишь. Вложишь много, получишь… можешь и вообще ничего не получить, в случае неудачи. Потому все здесь очень важно, любая мелочь: сколько кораблей, какого типа, кто капитаны, есть ли лоцман и верные люди на берегу. Все это крайне нужно вызнать прежде, чем идти договариваться с Джафаром. Потому с визитом особо торопиться не надо, но и затягивать тоже не годится. Джафар ведь может и кому другому предложить.

— О, уважаемый Джафар, если твое благословенное Аллахом долготерпение выдержит мои скромные, но весьма неотложные дела, то, конечно же, я навещу твой дом, да хранит Аллах его хозяина, не далее как через три дня и почту за великую милость просить тебя, о почтеннейший, принять от меня по приходу очень скромный подарок, годный лишь на то, чтобы иногда напоминать тебе о моей дружбе и восхищении!

— Жду тебя в любое время, достопочтенный Новруз-хаджи. Хотя, поистине, ворота моего гостеприимства вряд ли могут сравниться с потоком твоего красноречия.

Простившись с Джафаром, Новруз-хаджи с достоинством вышел во двор. Сел с помощью слуги на белого коня. Так же неторопливо отъехал. А завернув за угол, хлестнул коня плеткой и во весь опор помчался в гавань. Следовало спешить! Как бы конкуренты не прознали про выгодное предложение Джафара. Поистине, этот Джафар аль-Мулук мудр не по годам, дела с ним делать можно, хоть и, поговаривают, любит мальчиков. Ну так ведь это один Аллах без недостатков.

Погруженный в собственные заботы, не вспоминал больше Новруз-хаджи об Олеге Иваныче, известном в Магрибе под именем Ялныза Эфе. А чего о нем вспоминать-то? Сказал ведь ясно Джафар, что погиб тот во время плавания в Морею. Неудачным рейд оказался, многие хорошие люди погибли, не только Ялныз Эфе.

Так и сообщил он вечером гостю, новгородскому раису Искандеру, что приехал с выкупом за Ялныза Эфе. Погоревал за компанию, молча, почмокал губами. Потом осведомился, не нуждается ли Искандер в охране на обратном пути.

Искандер заявил, что в охране не нуждается, проявив тем самым, по мнению муллы, явную глупость. До чужих-то деньжат много охотников есть! Так что лучше бы с охраной. Посадили б на попутный корабль, высадили б в Сицилии или в Сеуте. Ну, а дальше — его заботы.

Поблагодарив за гостеприимство, Олексаха лишь попросил доставить его в порт. Мулла кивнул: а как же! Предоставил верблюда с погонщиком.

Уже по пути Олексаха запоздало подумал, что зря он еще не попросил гостеприимного раиса-муллу свести его с кем-нибудь из капитанов. Найди-ка теперь в гавани попутное судно, коли, пожалуй, все кормчие в Тунисе по вертепам шляются. Однако и черт с ними. Рассудив, что с имеющимися деньгами он вполне может нанять до Сицилии небольшое судно, Олексаха приободрился.

Хотя чего бодриться-то?.. Олег Иваныч-то погиб, оказывается! Пал смертью храбрых. Жаль… Зря, выходит, ездил Олексаха!

Эх, Олег Иваныч, Олег Иваныч! Хороший был мужик. И друг — каких мало. Да будет тебе земля пухом… Вернее, вода.

Но может, и не погиб Олег? Может, в плен захватили венецианцы? Такое случалось. Тем более что, по словам того же муллы Новруза, мертвое тело Ялныза Эфе никто не видел. Так, может, и вправду — в плену? Или — в Морее? Может, встретил-таки Гришаню? И вместе теперь сушей домой пробираются?

Нет, не хотел Олексаха вот так запросто поверить в гибель Олега, не хотел! Все лазейки выискивал. А даже и не лазейки — возможности. Мог ведь и не погибнуть Олег Иваныч в Морее, вполне мог в плен попасть или бежать.

А значит, нечего падать духом! Искать надо! Начать с Мореи. Туда, кажется, Гришаню продали… Теперь бы кораблишко какой…

Еще издали, к радости своей, увидел Олексаха болтающееся на якоре судно старого знакомца Гасана, с которым и прибыл сюда.

Гасан тоже обрадовался, зацокал языком. По плечу Олексаху похлопал.

— В Морею? Нет. Извини, Искандер-ага. Рад бы, да не могу. Завтра в Алжир, потом в Оран. Затем к неверным, в Сеуту. Сам пойми, у меня товар. В Сеуте ждут. Раз не привезу, два — кто с Гасаном дела иметь будет? Да ты не переживай, найду я тебе корабль в Морею. Видишь, во-он там, у мыса, фелюка? Да-да. С двумя мачтами. Хозяина зовут Юсеф Геленди, запомнил?

Выйдя из дворца эмира, Джафар аль-Мулук отправился прямо к себе. Его трехэтажный домик, с конюшней и апельсиновым садом, находился в двух кварталах от дворца, недалеко от развратного заведения матушки Шехбийе. Бросив поводья коня слугам, Джафар прошел в покои, переоделся. С чашей холодного шербета уселся на помосте во внутреннем дворике, рядом с прудом, обсаженным разноцветным кустарником.

И за прудом, и за кустарником, и за садом ухаживал старый мавр Шахрияр — беженец из Кордовы. Он понимал толк в садоводстве, архитектуре, искусстве, этот беглый испанский мавр.

Видно, Аллах отнял у гяуров разум, коль от них убегают такие мастера своего дела, как Шахрияр. Ну, то на пользу Магрибу! Вон как расцвели Тунис, Алжир, Оран и прочие магрибские города. Не сады теперь в них — райские кущи. А дворцы, а башни, а крепостные стены?! Это же просто невозможно представить. Каменная феерия из базальта, мрамора, туфа. Каждый год правители Магриба что-то строили, перестраивали, чинили — было кому. А ведь еще лет десять назад на беженцев смотрели косо. Мол, конкуренты. Теперь-то поняли, что к чему. Те из испанских мавров, кто не имел знатного ремесла, нанимались лоцманами на время рейдов. Ведь все они более чем хорошо знали побережье Испании, устья Гвадалквивира, Дуэро, Тахо…

Джафар с удовольствием бросил взгляд на не так давно надстроенный третьим этажом дом. Легкие крытые галереи. Лестницы. Украшенный золочеными арабесками фронтон крыши. А узорчатый переход в гарем изяществом, пожалуй, не уступит и эмирскому! Имелся у Джафара и гарем, как и полагается, однако не очень-то баловал он своим вниманием многочисленных жен.

Джафар улегся на мягкое ложе перед бассейном, задумался. Не о женах любимых думал, не о страстных наложницах. А о красивом желтоглазом мальчике, что присылала как-то одноглазая старуха Хаспа. Хороший был мальчик. Хотя почему «был»? А не послать ли к Хаспе Касыма? Этот старый шайтан после смерти хозяина постоянно ошивался здесь, в доме Джафара…

Эй, раб, покличь Касыма, да побыстрее!.. Нет нигде? То есть как это «нет»? А где же он, интересно знать? Хм… Ну тогда, раб, покличь Маруфа. Он-то, по крайней мере, тут? И его нет?! Ва, Алла! Никого нет! Все покинули Джафара… Давно ушел? Ну, это Касым давно, а Маруф? И Маруф давно? И куда ж этот ифрит подевался? Отдать его, что ли, обратно в гребцы?.. Стрелять из духовой трубки толком не умеет, разговаривать на языке правоверных тоже не научился — туп, как башмак. И что с таким делать? Правда, верен, словно пес — и то дело… Что-о? К старухе Хаспе отправился? Кто, Касым? Ах, Маруф. Ну, пойдите тогда… Впрочем, нет. Ближе к ночи сам съезжу.

Джафар переключил мозги на более прагматические думы. Например, о мулле Новрузе. Как вовремя он предложил тому профинансировать весеннюю экспедицию! Убил двух зайцев! И деньги, несомненно, получит — Новруз жадностью не страдает. Впрочем, излишней щедростью — тоже. А Джафар уважение оказал — муллу первого пригласил. Разумеется, после бея Османа, хотя мог бы и кого другого. Мог бы… Если б не знал, каким авторитетом пользуется слово Новруза на невольничьих рынках Магриба. И не только на невольничьих рынках — и в выкупных братствах. А это дело перспективное. Потому муллу надо приветить. Дать возможность не просто вложить деньги — окупить вложения сторицей. Да не один раз — второй, третий. А уж тогда… Тогда можно подумать о судьбе эмира Османа. Слишком уж стар Осман, давно на свете зажился.

Быстро темнело. Высыпали на небо звезды. Луна повисла прямо над домом. Казалось, ее можно запросто достать с крыши, как хотелось Джафару когда-то в детстве.

Накинув черный плащ с капюшоном, Джафар легко вскочил на коня, кликнул слуг…

Объехав злачный район, он уже через полчаса стучал рукояткой плети в окованные ржавым железом ворота.

Открыл ворота слуга — худощавый зиндж с толстыми, как подошва, губами.

— Веди к хозяйке!..

— Вах, какой гость! — всплеснула руками Хаспа, засуетилась, провожая в отдельный, занавешенный коврами угол — для почетных гостей. — Твой человек в полном здравии, о почтеннейший! — предварила вопрос. — Дня два — и полетит, словно птица!..

— Да по мне, пусть хоть как курица, — оборвал Джафар. — Касым не появлялся?

— Что ему тут делать? Получить палкой по хребту за все свои подлости?

— Ах да! Вы же в ссоре! — вспомнил Джафар. — Ладно, шайтан с ним и четыре ифрита. Вот что, старуха. Был у тебя тут мальчишка. Ну такой, желтоглазый…

— А, ты про Марко? Он один у нас желтоглазый. Да еще сестрица его, Флавия.

— Давай-ка пришли парня мне. Что стоишь?

— Не знаю, как и сказать, почтеннейший… Сбег он, паразит, третьего дня, вместе с сестрицей, чтоб их шайтан забрал! Да, еще! Твоего человека, Маруфа, они же и пристукнули по башке каменюкой.

— Что, один мальчик и одна девица справились с Маруфом?

Хаспа лишь пожала плечами и посоветовала справиться у самого Маруфа. Что гость, подумав, и сделал.

…Маруф абд-Джафар, с головой, густо обвязанной окровавленными тряпками, хозяина узнал, но на вопросы отвечал невнятно:

— Падлы! Курвины дети! Псы смердящие! Убью сволоту!

Больше ничего добиться от Маруфа не удалось, поскольку весь курс лечения, заботливо предоставленный ему одноглазой Хаспой, заключался в изрядных дозах гашиша, и посейчас еще дымившегося в курильнице.

Плюнув, Джафар покинул заведение Хаспы. Вскочив на коня, поехал домой, на ходу бросив пару слов слугам.

Те разъехались в разные стороны. Один — в гавань, другой — к восточным воротам, третий — к западным. Ну а остальные — в караван-сарай, где обычно останавливались члены выкупных братств.

В порту были подняты люди Джафара. В городе были подняты люди Джафара. Даже в пустыне были подняты люди Джафара. Никуда не уйдут желтоглазые — да и куда им тут деться?

Да… Если б не особые пристрастия Джафара, не было б никаких поисков и никакой погони — не нужны беглецы никому даром. А так…

Да, неподходящую компанию выбрал Олег Иваныч для побега, неподходящую. А и разве выбирал? Он и бежать не хотел, на фиг это ему надо было. Вот пришлось…

Они переждали ночь в зарослях, в виду городских стен. Не зная местности, куда сунешься ночью? Да и днем чревато. Особенно в таком виде. Ладно — Олег Иваныч с Гришей, в полосатых желто-зеленых кафтанах, как два арбуза на бахче. Подпоясаны, правда, веревкой, но вид имеют солидный. А вот эти два оборванца — брат с сестрицей…. Без жалости и не взглянешь.

У Курского вокзала стою я молодой,

Подайте, Христа ради, червонец золотой!

Может, в гавань их попрошайничать отправить? Так ведь не подадут местные! Или сами портовые нищие прибьют конкурентов. Придушат, не говоря худого слова, кинут в море — плавайте, желтоглазые.

Н-да-а… Надо что-то делать. Впрочем, Олег Иваныч не очень-то кого и опасался, не знал про происки Джафара. А потому и не таились они. Как рассвело, так прямо и пошли в гавань. Кому их ловить-то? Одноглазой Хаспе? Ну, та может, конечно, слуг послать. Так ведь нарвутся, слуги-то! Зря, что ли, Олег Иваныч по пути увесистую палку подобрал — а ну, сунься кто! Получишь по рогам — рад не будешь. Кроме Хаспы да Касыма, опасаться некого, да и тех в расчет особо можно не брать.

Оставалась одна проблема — выбраться из Магриба. Ребята говорят, они итальянцы, из Калабрии, области на юге, напротив Сицилии. Близко, рукой подать. Сейчас в гавани наймем кораблик…

Ага, наймем! Олег Иваныч хлопнул себя по лбу — хорошо, не палкой. А на какие, собственно, шиши нанимать-то?

— Гриша, у тебя деньги есть?

Гришаня даже и не ответил.

— А у тебя, Марко?.. Можешь не отвечать… Что ты там мычишь, Флавия? Больно? Потерпи, горе мое. В гавани придумаем что-нибудь. Скажи спасибо, что этот негодяй Матоня… тьфу, Маруф… кожу с тебя не снял своей плеткой. Вот пес! Жаль, мало ему попало. И я-то, старый дурак, забыл про него, а стоило бы немного помешкать, прибить змею подколодную. Да ладно, чего уж теперь… Флавия, не холодно?

— Спасибо, добрый господин, твой плащ очень удобен. Вот только ноги…

— А! Ты ж босиком. Ну, наша обувка тебе великовата будет. Терпи уж, не так и много осталось.

Где бы разжиться деньжатами, где? Можно попытаться занять на галерах. Если встретится кто знакомый. И если у того знакомого будут деньги…

Да-а, задачка. Или из одежонки что продать? А самим ходить голыми, как недавно Флавия? Красивая девчонка. Кожа бронзовая, грудь твердая, а ноги, а животик… Ух!

Где бы денег раздобыть? Деньги. Деньги, деньги, деньги. Динары, акче, пиастры. А также гульдены.

Ладно, придем в гавань, там видно будет.

По пути остановились отдохнуть. Забрались на скалу в поисках птичьих яиц. Жрать хотелось со страшной силой.

В одном из гнезд, словно по заказу, обнаружилось целых четыре яйца. Крупные, коричневые в мелкую черную крапинку.

Марко, не долго думая, разбил одно и тут же с жадностью выпил. Олег Иваныч осторожненько отколупнул скорлупу. Поморщившись, втянул в себя холодную жижу. Гадость редкостная! Но, в общем, не до тошноты.

Пока они таким образом подкреплялись, внизу, на дороге, показался одинокий всадник. Не то чтобы несся во весь опор, но и не ехал шагом. Так, поспешал не спеша. Олег Иваныч помахал ему с кручи. Чуть замедлив ход, всадник кивнул в ответ и, хлестнув коня, поскакал дальше.

Олег Иваныч оглянулся — и не увидел рядом с собой ни Флавию, ни Марко.

— Вы где, ребята?

— Здесь, в расщелине.

— И какого черта вы туда забрались?

— Всадник! Это человек Джафара аль-Мулука.

— И что с того? Тут скоро каждый второй будет человеком Джафара аль-Мулука.

— Но ведь Маруф — тоже его человек! — дрогнула ресницами Флавия.

— Они думают, что их ищут за убийство Маруфа, — произнес до того молчавший Гришаня. — Насколько я наслышан про Джафара, он не из тех, кто прощает убийства своих верных слуг.

Да, эту возможность Олег Иваныч как-то не учел. А надо бы. Как бы действовал он сам, если б захотел поймать малолетних преступников? Разослал бы ориентировки агентам — в гавани, в людных местах, в караван-сараях. Если не хватает агентов, послал бы своих людей. Причем сначала хорошо подумал бы, куда могут направляться бежавшие. В ту же гавань, ясное дело. Или в какой-нибудь караван-сарай. Нет, пожалуй, в караван-сарае им делать нечего. Значит, гавань! В пустыню ведь не пойдут! А в гавань из города только одна дорога — вот эта…

Эх, сходить бы на разведку, да с языками проблема. Что толку шататься по берегу — спросить все равно нет возможности. Латынь здесь мало кто знает, тем более немецкий или русский. Блин, как же узнать, есть в порту засада или нет? Гришу послать? Он такой же «знаток» арабского. Ребят — нельзя. Если и в самом деле посланец Джафара приезжал по их душу, срисуют враз. Или не рисковать зря? Переждать, пока все уляжется, потом пробраться в гавань… Неплохо, конечно, только где пережидать?

— Ребята, вы знаете пустыню? — просто так, ни на что особо не надеясь, поинтересовался Олег Иваныч.

Оказалось, знают. Флавия, во всяком случае. Погонщики верблюдов и прочие караванщики — постоянные клиенты борделя старухи Хаспы. А эти самые караванщики не все время… гм… занимались любовью, ежели в данной ситуации уместно употребить это слово. Даже меньше занимались, а больше трепались с красивой девчонкой на разные темы. За жизнь, в общем. Про селения свои рассказывали, про караван, про пустыню. Про разные города и селения.

Да ты просто кладезь знаний, девочка! Ну-ка, давай подробненько. Где какой город, да сколько до него идти, да есть ли по пути оазисы?

Память Флавии оказалась выше всяких похвал. Всех подробностей она, может, и не знала, зато прекрасно помнила, что если идти караванной тропой на юг, то дней через пять пути там окажется портовый город Махдия. А если отправиться из Туниса на северо-запад, через пару дней выйдешь к Бизерте на самом берегу моря. Правда, там идти через пески. Но немного. Вообще же все побережье Магриба довольно плотно заселено, исключая разве что Триполи. По пути попадутся оазисы, и не один. Так что смерть от жажды им не грозит. Разве что от голода…

В ранний утренний час, когда солнце только что встало и еще не напиталось жаром, который тут чувствовался даже зимой, в Тунисской гавани появилась длинная белобрысая фигура. Смешно коверкая слова, белобрысый интересовался кораблем Юсефа Геленди.

— Юсеф Геленди? — переспросил здоровенный рыбак, больше похожий на пирата. — Во-он там его фелюка. Не знаю, правда, пойдет ли он в Морею. Впрочем, за хорошую плату пойдет хоть к шайтану с ифритами!

Рыбак засмеялся и, показав белобрысому направление, отправился по своим рыбацким, а может, и пиратским делам.

А белобрысый новгородец Олексаха уже кричал у борта фелюки, пытаясь добудиться ее хозяина…

Они повернули на север и, обойдя бухту, свернули влево, на караванную тропу, пропахшую верблюжьей мочой. Это запах позволял не терять направление и ночью. Уныло скрипел под ногами теплый серо-желтый песок.

Заночевали рядом с тропой, средь колючих кустов. Обессиленные, уснули, тесно прижавшись друг к другу. Пели пески — пронзительно жалобно, свистяще, призывно. Говорят, так ветер перебирает мелкие, почти невесомые песчинки. Ни единой души вокруг. Только где-то далеко хохотала гиена. Да сверху, с бархатно-черного неба, смотрели далекие равнодушные звезды.

…Олег Иваныч проснулся от голода — в животе ныло. Остальные, похоже, испытывали те же чувства. По крайней мере, выглядели не очень.

Гришаня попрыгал, пытаясь согреться. Ночью было довольно прохладно. Подпрыгнул… И — вдруг усмотрел!

Дым!

И не один. Множество дымов. И не так далеко — верстах в трех. В той стороне маячила на сером фоне песков какая-то прозелень. Оазис? Оазис! Да, но там и люди…

А, была не была! Пить-то хочется. И есть тоже.

— Флавия, ты петь умеешь? Да? Отлично. А танцевать? Впрочем, что я спрашиваю, чем же ты еще у бабки Хаспы занималась, как не… — Олег Иваныч осекся. — Ну, в общем, и танцами тоже. Короче, команда, слушай сюда. Мы с вами — и ты, Гриша, и я, и вы оба — отныне бродячие артисты. Для которых фургончик в поле чистом — привычный дом. Не знаю, конечно, водятся ли тут такие. Впрочем, тут все водится. Осталось определить амплуа. Марко, ты что умеешь делать? Арабские песни немного знаешь? Замечательно! Мы с Гришей в этом ни в зуб ногой, так что на вас основная нагрузка, хорошие вы мои. А мы уж так, администраторами. Билетики продавать. Кто возьмет билетов пачку, тот получит… Короче, вперед, родные мои, на амбразуры! Веди-и-и, Буденный, нас смелее в бой!

…Вопреки легким опасениям, представление получилось на славу!

Гриша хлопал в ладоши. Марко пел. Флавия танцевала. Олег Иваныч, не имевший ни слуха, ни голоса, выступать не рискнул, а, как и подобает администратору, скромненько притулился рядом. Следил, как в брошенную на землю шапку летели мелкие медные монетки.

Сначала, как они только появились, караванщики встретили их с подозрением — как бы не украли чего, случаи бывали. Хотели даже побить камнями, да Флавия что-то крикнула начальнику каравана — худому смуглолицему старику в сером запыленном халате, подпоясанном золоченым поясом. Старик недоверчиво усмехнулся, посмотрел на «артистов», склонив голову набок. Подумал и махнул рукой. Давайте, мол, показывайте свое искусство, да только побыстрее — в путь собираться надо. Если понравятся ваши танцы, с собой возьмем до Бизерты — вечером, на ночлеге, будете развлекать.

Флавия взяла за руку брата, что-то быстро заговорила по-итальянски.

Марко кивнул и поежился. Боязно выступать-то — публика простая, могут и камнями побить! Но куда деваться! Хлопнул в ладоши, запел. Голосок слабый, но приятный. И пел что-то смешное — обступившие «актеров» караванщики смеялись и прищелкивали пальцами. Даже на суровом лице караван-баши промелькнула улыбка.

Флавия танцевала, подвязав веревкой ветхое рубище. Нижнюю часть лица закрывала повязка, оторванная от подола Гришиного кафтана. Покачивалась, словно молодая газель. Затем замирала, будто целилась из лука. Потом, высоко подпрыгивая, забегала по кругу. Караванщики восхищенно цокали языками, особенно один, косоглазый. Он как-то сразу не понравился Олегу Иванычу.

— Э, шайтановы дети! — взглянув на праздных караванщиков, опомнился караван-баши. — Что встали? А ну быстрей собираться! А вы, артисты, так и быть, поедете с нами. Но — только до Бизерты. Весу в вас немного… гм… кроме хозяина вашего, ну, шайтан с ним. Поедете на верблюдицах Нусрата, погонщика. Вон тот, косоглазый. Ему скажете — Хаким-бей приказал.

— Да благословит тебя Аллах, о почтеннейший, за твою доброту и милость!

Все четверо отправились в конец каравана, к Нусрату-косоглазому. Тот сначала заохал — мол, не выдержат верблюдицы лишнего груза. Но Флавия несколько раз твердо повторила имя Хаким-бея, и Нусрат унялся. Опустив верблюдов на колени, даже помог Флавии забраться в седло. Вид у него при этом был, как у кота, трущегося вокруг крынки со сметаной.

Ладно, учтем!

Поехали как поплыли — покачиваясь. Олег Иваныч сидел меж двух тюков на самой последней верблюдице — существе, как выяснилось, весьма капризном и своенравном. То и дело останавливалась вдруг ни с того ни с сего. И не имевшему опыта обращения с верблюдами Олегу Иванычу приходилось громко подзывать на помощь Нусрата. Тот подходил, конечно, ругаясь. Колотил верблюдицу палкой, уговаривал, кормил чем-то. Верблюдица надменно шевелила губами. Вот бы плюнула в косоглазого! Нет, не плевалась, косилась на палку — видать, погонщик частенько применял ее в качестве основного аргумента. Так и передвигались. Встанут, поругаются, дальше поедут. Некогда и по сторонам смотреть было. Впрочем, чего там смотреть — грязно-желтый песок, камни, редкий коричневато-зеленый кустарник. Ничего интересного. Хорошо хоть на ходу перекусили пресными лепешками, а напились еще раньше, в оазисе. Вода, правда, оказалась теплой и солоноватой на вкус, но и на том спасибо.

К вечеру остановились в очередном оазисе. Протянулись по песку длинные оранжево-черные тени верблюдов.

Несколько пальм, убогие хижины с провалившимися кое-где крышами, приземистое строение караван-сарая, окруженное чахлыми апельсиновыми деревцами, — вот и весь оазис. Прямо скажем, небогато. Однако колодец с водой посреди пустыни — это уже немало.

Напоив верблюдов, караванщики разбивали шатры — ночевать в душном караван-сарае мало кто собирался. А вот воспользоваться очагом да поесть горячей похлебки — другое дело. Тем более ужин обещал быть приятным — зря, что ли, везли с собой бродячих артистов?!

В задней комнате караван-сарая Флавия репетировала с Марко и Гришей песни. Она-то их знала много, но только петь не могла: поющая девушка с открытым лицом — прямая дорога в ад правоверному последователю Магомета. Флавия могла только танцевать, да и то не открывая лица. Потому петь должен был Марко. А он слова плохо знал. Вот учил теперь. Обязанность же Гришани — музыкальное сопровождение. Правда, кроме собственных ладоней, никаких других музыкальных инструментов в наличии не имелось. Да вот Олег Иваныч обнаружил за очагом поломанный бубен. Ремонтировал теперь, испросив у хозяина караван-сарая дратву и шило.

Хозяин, звали его Абу-Факр, оказался весьма колоритной личностью — стройный, подтянутый, мускулистый, с буйной черной бородищей, покрывающей все лицо, почти до самых глаз. Ему бы берет — вылитый Че Гевара! У Олега Иваныча сложилось впечатление, что почтеннейший Абу-Факр промышляет не только предоставлением крова и воды усталым караванщикам. Иначе зачем бы ему столько оружия — вон, вся стена увешана. Алебарда. Две короткие итальянские пики. Небольшой круглый щит, выпуклый, с бахромой. Наконец, сабля — простой, без всяких выкрутасов, эфес, чуть тронутый тонкой серебряной нитью, черные кожаные ножны, не скрывающие изящной формы клинка.

Олег Иваныч подошел к стене. Оглянулся на хозяина: можно ли? Тот кивнул. Осторожно сняв со стены саблю, Олег Иваныч обнажил клинок. Характерный голубоватый блеск клинка — настоящая дамасская сталь!

Абу-Факр хитро улыбнулся:

— Ты не актер, нет. Воин! Так?

— Ну, допустим… — А чего тут таиться? И от кого? От этого «Че Гевары»? Так они друг друга в первый и в последний раз видят.

Абу-Факр довольно кивнул. Забрал у Олега Иваныча бубен, унес куда-то на женскую половину дома. Вернулся, неся в обеих руках пару кожаных нагрудников и две сабли.

— Бубен починят женщины. А мы с тобой — воины. Сразимся?

Спарринг, что ли, предлагает? Что ж, размяться никогда не лишнее. Темновато, правда…

Олег Иваныч проследовал во внутренний дворик за Абу-Факром.

Двор оказался неожиданно хорошо освещен, насколько это возможно при здешних условиях. С десяток светильников, факелы — все это зажгли слуги по приказу хозяина. Не слишком ли много слуг у владельца захудалого караван-сарая? В одном дворике Олег Иваныч насчитал пятерых. Да еще сколько в доме?

Сняв халат, Абу-Факр надел нагрудник. Олег Иваныч последовал его примеру, ощутив вдруг давно забытое радостно-щемящее чувство, чувство предстоящего поединка. Как когда-то в детстве, вернее, в ранней юности, в фехтовальной команде холодильного техникума. Правда, тогда Олег фехтовал на рапирах, потом на шпагах. Пробовал и саблю, но так, интереса ради.

Фехтование на саблях, как и на рапирах, во многом условно. Уколы засчитываются только те, что нанесены в «поражаемую поверхность» — туловище и спина до пояса. Руки, ноги, маска — не учитываются. Кроме этого, существует «право атаки» — нападать сам можешь только тогда, когда закончил свою атаку противник, так что сражаются по очереди, а если оба нападают сразу — уколы не засчитываются, да еще и штрафы можно заработать.

Ну да вряд ли «Че Гевара» будет придерживаться классической фехтовальной тактики. Он ведь понятия о ней не имеет.

Выбрав саблю (с затупленным лезвием), Олег Иваныч встал в фехтовальную стойку: правая нога вперед, левая — под углом, туловище повернуто боком — поражающая поверхность уменьшилась вдвое.

Подобная поза оказалась в новинку для Абу-Факра. Он хмыкнул. Начнем?

Начнем. Олег Иваныч произвел первый выпад, отбитый противником и перешедший в новый скользящий удар с оппозицией.

Абу-Факр отбил и его. Хоть не силен в теории, зато практики явно хватало. Практики, полученной не иначе как в лихих пиратских рейдах. Улучив момент, Абу-Факр сам перешел в атаку, совершив длинный выпад и чуть было не коснувшись острием нагрудника Олега Иваныча. Так называемая атака стрелой.

Сразу же последовал отбив. Затем — ложная атака с финтом. Олег Иваныч якобы вознамерился нанести рубящий удар справа, но в последний момент молниеносно перенес атаку вниз…

А он довольно ловок, этот пустынный «революционный романтик». Среагировал мгновенно. Хотя, конечно, не успел парировать удар, но уклонился. Улыбнулся, крикнул: «Якши!» Сам перешел в атаку. Яростно, страстно. Только мелькало в свете факелов блестящее лезвие, да бегали по стенам стремительные тени.

Олег Иваныч произвел ряд отбивов, уклонился и… Эх, все-таки света явно недостаточно! Получил-таки колющий в грудь! Расслабился, блин, импресарио чертов!

Абу-Факр издал победный клич. С вызовом глянул. Еще, мол?

Ну, еще так еще!

Теперь Олег Иваныч стал осторожнее. Тщательно маскировал атаки. Ни одного прямого удара не наносил, все с подвохом. Загонял соперника, не давал ни на мгновение расслабиться. А когда казалось: вот-вот, вот сейчас будет удачный момент — нарочно сделал удары чуть вялыми. Устал, мол, слегонца, притомился. Ты ждешь этого момента, Абу-Факр, так вот он, пользуйся!

Абу-Факр воспользовался. Сорвался в атаку, обрушив на противника целый каскад ударов. Рубящих, колющих — всяких. Не заметил, как клинок Олега Иваныч змеей коварно скользнул вдоль собственной его сабли. Оба лезвия слились на миг в каком-то почти что сексуальном единстве. И…

Оп! Одним движением Олег Иваныч резко потянул саблю противника вперед и вверх. Словно выпорхнувшая из гнезда птица, клинок Абу-Факра взвился в воздух, казалось, в самое небо. Упав на землю, откатился с жалобным звоном.

Знай наших! Так-то.

Абу-Факр восхищенно хлопнул его по плечу:

— Не опасаясь, назови свое имя, воин! И скажи, что ты делаешь в компании этого старого ишака Хакима?

Олег Иваныч, во-первых, и понял-то всего несколько слов: «имя», «ишак Хаким». А во-вторых, почему б и не сказать имя? Не зваться же «артистом больших и малых академических театров», все равно не поверят.

— Местные называли меня Ялнызом Эфе…

— Ялныз Эфе! Так это ты! Ва, Алла! Вот так встреча!

Абу-Факр восхищенно зацокал языком. Нельзя сказать, чтобы Олегу Иванычу была так уж неприятна подобная слава. Скорее, наоборот. Вот, оказывается, знаменит на всю Нумидию, как здесь называли Тунис и Ливийскую пустыню. Впору автографы раздавать. Интересно только, откуда о нем знают в этой дыре?

— Один мой тунисский знакомый сражался с гяурами на «Тимбане» у берегов Мореи.

Ах, вот оно что. Знакомый. «Тимбан». Морея. Ну, в общем, ясно. Ну, сразились, теперь хорошо бы поесть и, если можно, выпить.

— Вах! — всплеснул руками хозяин. — Да ты и в самом деле страшный богохульник, Ялныз Эфе!

О нет! Имидж богохульника Олегу Иванычу ни к чему. Вдруг этот «Че Гевара» — религиозный экстремист? Ночью отрежет головы всем «артистам», запросто! Надо выкручиваться.

— Фетва! — припомнил он наставления рыжебородого немца Шафиха-эфенди. — Мулла… Э… Мулла Новруз дал мне. Фетва. Их бин больной.

— А, фетва. Понятно. Хотя не очень-то ты похож на больного.

— Так ты вина-то принесешь, или нет у тебя?

«Че Гевара» приказал слуге. Тот поклонился, ушел и вскоре вернулся с большим оловянным кувшином. Налил одному Олегу Иванычу.

— А ты что, не будешь?

— Вах, вах!

— А, да… Ладно. Ну, будь здрав тогда!

А ничего винишко! Похоже на рислинг, даже повкуснее.

…Пока он таким образом развлекался, его приятели развлекали других.

После намаза перед караван-сараем, под пальмами, расселись караванщики во главе со стариком Хакимом. Горели воткнутые в землю факелы.

Первыми перед публикой — а собралось много, человек сорок, караванщики и обитатели оазиса — появились ребята: Гришаня и Марко.

— По всей Нумидии и Берберии, от Ливийской пустыни и до земель черных зинждей, — нараспев начал Марко, — по всему Магрибу, по всей Ифрикии кочуем мы, неся людям радость. Все знают нас, а не знают, так скоро узнают, да пребудет с вами милость Аллаха. Слушайте же грустную песню о пылкой красавице Лейле и влюбленном в нее юноше Меджнуне. Начинай, Гриша.

Гришаня мерно забил в бубен. Покачиваясь в такт ударам, Марко запел о несчастной любви, приведшей к смерти. Слова выучил хорошо — ни разу не сбился.

Никто из слушателей не шелохнулся. Сидели раскрыв рты. Кто-то даже всхлипнул.

В призрачном свете факелов словно бы ниоткуда возникла хрупкая фигурка танцовщицы. На Флавии была лишь набедренная повязка да зеленая полупрозрачная лента, закрывающая нижнюю часть лица. Такая же лента прикрывала грудь. На ногах и руках сверкали дешевые браслеты, издали казавшиеся золотыми. И браслеты, и ленты были подарены женами Абу-Факра. Подняв к небу тонкие руки, Флавия на цыпочках прошлась по кругу, слегка покачивая бедрами. Потом закружилась в танце, все быстрее, быстрее, быстрее. Затем вдруг замерла, упав на колени и низко склонив голову.

Вздох восхищения пронесся среди собравшихся. Вроде бы конец представлению.

В этот момент Флавия резко вскинула голову, подпрыгнула, подтолкнула Гришу. Тот истово заколотил в бубен. А Флавия… Флавия завертелась, подпрыгивая, с бешеной скоростью, забегала по кругу, затем резко остановилась, изогнулась, проведя руками по животу и бедрам, и с томным вздохом упала на землю…

— Вах! Вах!!! — Восхищенные зрители щедрою рукой бросали монеты. Жаль, медные.

…Усталые, они сразу же уснули — Гришаня, Марко и Флавия. Для Флавии натянули на каркас из прутьев верблюжью шкуру — получилось что-то вроде палатки. Тесно, конечно, да ведь ей там не гостей принимать — ночевать можно. Ребята же спали прямо на улице, под пальмой, на постеленной на траву кошме. Такой же кошмой и укрывались.

Олег Иваныч хотел улечься рядом, да возникший из темноты слуга в черном бурнусе тихо шепнул что-то.

Что? Ах, хозяин зовет для важной беседы, Еще бы понять ее, эту беседу, — Абу-Факр вряд ли какие европейские языки знает.

Тем временем в облезлом шатре около спящих верблюдов косоглазый Нусрат сговаривал своего приятеля, — погонщика ишаков Ридвана с плоским, как лепешка, лицом. Не на хорошее дело сговаривал — выкрасть заезжую танцовщицу-пэри да сотворить с ней черное дело, удовлетворить похоть.

Ридван, конечно, соглашался, да только опасался гнева караван-баши и того здорового мужика, что охранял юных музыкантов. Впрочем, на последнего плевать, а вот с начальником каравана Хакимом ссориться не хотелось. О том, что танцовщица страшно понравилась Хакиму, Нусрат догадывался — видел, какими глазами смотрел на нее караван-баши сегодняшним вечером. Это и Ридван видел, уж на что тупой. Потому и опасался. Косоглазый Нусрат уговаривал.

Да, опасаться гнева Хакима, конечно, надо. Но откуда он про нас узнает? Сама девка расскажет? А если не расскажет? Утащим за пальмы, свое дело сделаем да придушим. Тут же и закопаем по-быстрому, хотя… Хотя можно и не закапывать — придушить да бросить. Вон гиены-то как развылись — голодные.

Придушить — это Ридвану очень понравилось. Плоское лицо его аж засветилось от предвкушаемого удовольствия. Ридван сглотнул слюну и выдвинул встречное условие: душить будет он, один и самолично. А дальше уж с трупом пусть Нусрат что хочет, то делает. Хочет — закапывает, хочет — гиенам оставляет. Без разницы.

В общем, сговорились.

— Вон она, там, под шкурой… Да не шуми ты. Тихо. Мешок приготовил?

Флавия даже проснуться не успела. Чьи-то сильные руки заткнули ей рот куском верблюжьей шкуры. Туго связали руки и затолкали в мешок. Она пыталась вырываться, но, получив пару увесистых ударов, затихла. А похитители, крепко держа свою ношу, скрылись в ночи.

Чуть погодя главный караванщик Хаким решил прогуляться. А то что-то не спалось. Может, ночной воздух поможет? Да и… гм… танцовщицу проведать надо. Как там ей ночуется? Зря, что ли, он ей верблюжью шкуру дал, почти целую. За шкуру-то платить полагается. А чем платить? Ясно чем… Правда, с собою Хаким прихватил несколько серебряных монет. Мало ли, девка начнет артачиться. Однако и кроме монет возможности ее урезонить были. У танцовщицы-то, да и у мальчишки-певца, клеймо имеется — треугольник в круге. Клеймо это Хаким сразу же заприметил, еще при первой встрече, уж больно оно знакомо. Еще бы! Был помоложе, захаживал в Тунисе в харчевню одноглазой Хаспы. Именно Хаспа так метила своих невольников. Так что у желтоглазой плясуньи наверняка и кое-какой другой опыт имеется. Вот и проверим. Если что — можно пригрозить выдать ее одноглазой. В бегах ведь оба — и девка, и пацан. «Артисты», понимаешь!

Во власти сладостных мечтаний Хаким подошел к маленькому шатру, что по его приказу и ставили. Споткнулся о камень. Да так, что с ног свалился. Помянув ифритов, встал, отряхнулся и, оглянувшись, нырнул в шатер танцовщицы…

Эх, старый дурень. Тебе бы не по сторонам смотреть, а под ноги. Тогда бы приметил, что не о камень ты зашибся, а о мирно спящего Гришаню, полноправного новгородского гражданина, который и вообще-то спал в последнее время чутко, а уж от такого обращения форменным образом возмутился. Шляются тут всякие по ночам, пинаются!

Гриша приподнялся на локтях. Ага! Вон куда направился неведомый гость — к Флавии в гости. Однако недолго же он там пробыл! Выскочил, заохал, побежал куда-то… Ба! Знакомые все лица! Это ж наш старший караванщик Хаким. Верно говорят — седина в бороду, бес в ребро. Однако что-то быстро свалил. Флавия его выкинула? Или…

Гришаня выскочил из-под кошмы и заглянул к Флавии. Девчонки на месте не было… Ну, она, конечно, девушка взрослая — где хочет, там и спит. Однако предупредить Олега Иваныча следует. Хотя бы и просто так, для порядку.

Гриша направился к воротам караван-сарая. Видал уже сегодня Олега Иваныча в компании хозяина, бородатого мужика. Вроде толковали они о чем-то. Может, и сейчас Олег Иваныч в гостях? Где ему еще быть-то?

Гриша приоткрыл ворота и только просунул голову, как тут же был схвачен за горло и бесцеремонно втянут во двор. После чего ворота аккуратно закрыли.

Понять, что хочет от Олега Иваныча Абу-Факр, оказалось вовсе не сложно. Речь хозяина караван-сарая изобиловала специфически пиратскими словечками и терминами — наполовину арабскими, наполовину тюркскими. Их Олег Иваныч худо-бедно изучил, еще будучи на «Йылдырыме». Новоявленный Че Гевара предложил ему ни больше ни меньше, как принять участие в налете на Бизерту — город на побережье, куда, собственно, и направлялся караван Хакима.

Город предлагалось взять на ножи. Не сейчас, естественно, а ближе к весне. Силы для этого, по словам Абу-Факра, имелись, и немалые. Берберы-кочевники. Да и сам Абу-Факр оказался «дитем пустыни», младшим сыном вождя одного маленького, но гордого кочевого племени. Расписывал прелести пустыни — аж глаза горели, — затем принялся хвастать количеством своих сторонников. Скорее всего, врал. Ну не могло у мелкого берберского вождя быть столько людей. С кем он собирался брать Бизерту, Олег Иваныч так и не понял. Уяснил одно — авантюра полнейшая. Впрочем, могла и закончиться вполне удачно. Примеров, когда горстка решительных безумцев становилась во главе захваченного города, хоть отбавляй. Шансов — пятьдесят на пятьдесят. Может, повезет и Абу-Факру, если горожане Бизерты поддержат. Может быть, повезет. А может, и нет.

Во всяком случае, Олег Иваныч долго задерживаться не собирался — ни здесь, ни в Бизерте. Домой, в Новгород, как-то уж очень хотелось. Загостился здесь, в Ифрикии, спасу нет. А тут предлагают остаться, пост сулят чуть ли не министерский. Надо бы повежливее отказаться, чтобы не обидеть представителя восставших племен. Ишь, рад он, что Ялмыз Эфе будет сражаться с ними. Имя откуда-то узнал, вернее, прозвище.

Откуда-то? Так ведь он вроде хвастал, что человечек у него в Тунисе имеется. Ха! В Тунисе! А почему бы не вспомнить светлый обычай мести? Не по-христиански это, верно, да уж больно человечек там подлый имеется. Которого самолично достать, конечно, можно, да уж больно неохота возиться. Тем более опять же время. А человечек подлейший! Смерть грека Илии — его работа. А Илия был другом Олега Иваныча, одним из немногих друзей. Селим-бея тоже по приказу того человечка пришили отравленной стрелкой. Да и Марко, как выяснилось, большие претензии к тому человечку имеет. Ладно…

— Хочу предупредить тебя, благородный Абу-Факр, — тщательно подбирал слова Олег Иваныч. — В Тунисе у тебя и твоих людей имеется страшный могущественный враг. Скажи-ка, часто ли к тебе приходят вести оттуда?

— Да нет, не очень часто. А что?

— А то, что твой враг давно схватил и казнил верных тебе людей.

— Скажи, как имя этого пса?

— Джафар. Джафар аль-Мулук.

— Ах шайтан и тысяча ифритов! Я лично разорву его на куски.

— Это еще не все. — Вполне к месту припомнился недобитый каменюкой Матоня. — У Джафара есть верный слуга, Маруф. Он поклялся убивать каждого жителя пустыни, кто только осмелится показаться в Тунисе.

— Вах! И ему не уйти от расплаты.

— Да, насчет самого Джафара… — Олег Иваныч вдруг подумал, что если слуги Джафара организуют правильные поиски, то уже через несколько дней смогут вычислить беглецов в Бизерте.

— Что ты еще хотел сказать про этого шакала Джафара, о уважаемый Ялныз Эфе?

— Да. Я. Хотел сказать. А, вот… Он очень скоро может быть здесь, ибо как-то прознал про тебя. Явится с воинами сам или его посланцы.

— Я убью и его, и его посланцев! Нет, не стану убивать. Посажу в земляную яму и буду кидать туда кости.

— Правильно поступишь, уважаемый Абу-Факр. Очень правильно.

— Так ты с нами, Ялныз Эфе?

— Конечно, с вами. — Олег Иваныч встал во весь рост, словно уже сейчас собрался лезть на стены Бизерты. — Только чуть позже. Сначала я должен отомстить за смерть отца и братьев.

— Месть? Да, это важная причина. Успеешь до весны?

— Конечно!

— Рад. И мои люди будут рады, что Ялныз Эфе с ними. Про тебя уже ходят легенды. Дам тебе тайные слова к верному человеку в Бизерте. Зовут его Али, живет в старом доме, третий поворот направо, если идти от базара. Запомнил?

— Запомнил.

— Теперь запоминай слова. «Плеть» и «рука».

— Запомнил.

Абу-Факр довольно рассмеялся, крикнул слуге:

— Эй, Халим, неси еще вина! Ради такого случая и я выпью.

Явился слуга. Почему-то с пустыми руками. Прошептал что-то хозяину на ухо.

— Вах!.. Ты был прав, Ялныз Эфе! Шпионы коварного ифрита Джафара уже здесь. Мои слуги поймали одного. Сейчас выпустим ему кишки.

Слуги втолкнули в помещение связанного человека. Небольшого, худощавого, в полосатом халате, таком же, как и у Олега Иваныча. Стащили с головы мешок…

Батюшки! Гриша!

— Ты как здесь?

— Да вот, гулял, Олег Иваныч… Да, Флавия исчезла.

— Как «исчезла»?

— Совсем.

— Уважаемый Абу-Факр, тут поблизости есть где спрятать девушку?

— Старый мазар на заброшенном кладбище. Нехорошее место…

Не прошло и двух минут, как выскочившие из караван-сарая всадники пронеслись между пальмами и скрылись в ночной тьме. Первым скакал Абу-Факр с охотничьим гепардом на тонкой стальной цепочке. За ним, не отставая, несся Олег Иваныч.

Нусрат с Ридваном, задыхаясь, скинули мешок на окраине оазиса, на самой границе пустыни.

— Уф… Вроде бы никто за нами не гонится. — Нусрат вытер пот со лба. — А ты боялся?

— Кто боялся?! Я?!

— Ладно. Вон там, кажется, подходящее место. Смотри, какие-то развалины, кости…

— Вах-вах, Нусрат! — застучал зубами плосколицый Ридван. — Ва, Алла! Это чей-то мазар… Слушай, Нусрат, уйдем поскорее отсюда.

— Что? Уйдем? Ты глянь, какая девка!

Нусрат стащил с танцовщицы мешок. Флавия испуганно сверкала глазами. Кричать она не могла — во рту кляп.

— У, какая… — Косоглазый погонщик верблюдиц набросился на несчастную девушку. — Вах, какая грудь, какие соски, какой животик… Вах!

— Вай, Нусрат. Кто-то там скачет! Кони хрипят. И кто-то рычит, вах! — Трусоватому Ридвану явно было не до девчонки. Глаза округлились от страха. — Это ифриты, черные всадники Ада! Вах, зря мы потревожили мазар. И с ними демоны. Слышишь, рычат?! Бежать надо, пока не поздно, бежать! Слышишь?!

Нусрат не слышал. Он похотливо гладил тело танцовщицы:

— Никому тебя не отдам, никому! Сам задушу, сам… Ууу!

Он вдруг впился зубами в тонкую шею девчонки. Не заметил, как куда-то делся Ридван. Как приближался топот копыт и все яростнее и громче становилось рычание.

Лишь тогда, почуяв неладное, обернулся погонщик. И крик ужаса застыл в груди его — пятнистый Зверь Ада порвал ему горло острыми, как бритвы, клыками.

Утром, когда караван отъехал и несколько утомленный ночным приключением Абу-Факр прилег отдохнуть, перед воротами караван-сарая спешились всадники. Застучали рукоятками сабель…

— Халим, кого там шайтан принес?

— Там десять человек, господин. И все эти люди называют себя посланцами тунисца Джафара!

— Джафара!!!

Абу-Факр вскочил с ложа. Сна — как не бывало:

— Зови же их в дом, что стоишь? А вы двое… Готовьте земляную яму!

Глава 9

Бизерта. Апрель 1473 г.

И нам показалось: мы близко от цели.

Вдруг свет погас,

И вздрогнул корабль, и пучины взревели…

Наш пробил час.

В. Брюсов. Звезда морей

Улица была — как буря. Толпы проходили,

Словно их преследовал неотвратимый Рок.

В. Брюсов. Конь блед

— Ну, и где нам тут искать людей Абу-Факра? Не знаешь? И я не знаю…

Олег Иваныч вздохнул, покосясь на Гришаню. Они, вместе с Марко и Флавией, уже с полдня бродили по узким кривым улочкам Бизерты — города старинного и чрезвычайно запутанного.

Собственно, Бизертой именовалась лишь крепость — солидные, с полукруглыми зубцами, стены толщиной в добрый десяток локтей, высокие башни с мощной артиллерией. Стволы пушек устремлены к морю, точно на север, в сторону гяурской Сицилии, до которой от Бизерты самый прямой путь. Крепость здесь была всегда, начиная с финикийцев и римлян. По крайней мере, так утверждали местные жители. Хотя, если хорошенько разобраться, кого тут считать местными? Греков, иллирийцев, арабов? Или туарегов пустыни? Весь это разномастный сброд постепенно окружил крепость многочисленными глинобитными, а потом и каменными домиками, домами, домишками. Понастроил глухих заборов, внутри которых во внутренних двориках выросли апельсиновые деревья и пальмы. Кое-где за заборами плескалась в прудах вода — великая роскошь по здешней жизни. Но большую часть строений составляли непритязательные хижины из необожженного кирпича, расположенные в хаотичном беспорядке. Строили, как Аллах — а скорее, шайтан — на руку положит. Вот и пойди разберись.

Следуя советам Абу-Факра, они уже раз пять обошли рынок. В указанном адресе — одни развалины.

Рынок. Фиги, инжир, финики, еще какие-то экзотические, пряно пахнувшие плоды, привлекавшие стаи жирных зеленых мух и тощих смуглокожих мальчишек. Тут же — мясной ряд. Торговали верблюжьим мясом и бараниной. Далее — рыбный ряд, позади которого стучали молотками чеканщики. А далее — торговали рабами. В основном черными, и весьма немногочисленными. Сей бедный ассортимент объяснялся сезоном — крупных морских рейдов не было, распродавали остатки зимней охоты на чернокожих. Шум, крики торговцев и железное лязганье чеканщиков дополнялись вонью протухающей рыбы, дымом жаровень, истошными криками ишаков. Все это действо происходило в полутьме: базарная площадь сверху была накрыта растянутой на длинных шестах парусиной. От солнечных лучей это спасало, от жары — нет.

Впрочем, жара здесь никого особенно не смущала — привыкли. А вот Олег Иваныч уже несколько раз подзывал торговца водой, да и Гришаня взмок от пота. На Марко и Флавию жара действовала меньше. Видно, и они тоже привыкли. Но и те уже устали — надоело крутиться по городу с самого утра.

— Ладно, идем в корчму!

Через минуту все четверо, скрестив ноги, сидели под навесом во внутреннем дворике постоялого двора и с аппетитом уплетали нежные куски мяса, завернутые в лепешки.

Марко, вытирая стекающий с подбородка жир, внимательно прислушивался к разговору двух рыбаков, азартно играющих в кости рядом.

— А нужен ли нам этот чертов бизертец? — чавкнул Гришаня.

Олег Иваныч пожал плечами. Он и сам в этом уже сильно сомневался. И в самом деле, чем тратить время на бесплодные поиски человека Абу-Факра — и поможет ли он, еще неизвестно, — лучше постараться заработать еще немного денег, теми же танцами. Уж как-нибудь хватит до Сицилии — тут и плыть-то всего ничего! Отправить ребят, а сами уж как-нибудь. В крайнем случае, завербоваться на пиратское судно, опыт есть.

Марко вдруг быстро заговорил по-латыни. Так быстро, что Олег Иваныч не поспевал за смыслом.

Хорошо, Гришаня помог:

— Те двое рыбаков говорят о большом флоте на рейде Бизерты. Так вот. Это флот тунисского бея.

Ого! Встреча с людьми бея нежелательна. И командует ими, надо понимать, Джафар аль-Мулук…

— Марко, как эти двое, — Олег Иваныч кивнул на рыбаков, — настроены к пришельцам?

— Плохо. Ругают непотребно. Дескать, в море теперь особо не выйдешь — перехватят да отнимут весь улов. Видно, пираты бея задумали набег на Сардинию или Сицилию. Теперь остерегаются, как бы кто-нибудь не предупредил — вряд ли какой корабль выпустят.

М-да. Ситуация хреновенькая. Главное, не только в Сицилию ребят не отправить, но и не заработать. Попробуй-ка попляши на улицах — а вдруг заявятся люди Джафара? И ни одного знакомого вокруг. Не то что знакомого, а и просто доброжелательно настроенного человека. В лучшем случае — всем до них фиолетово. А ведь с помощью танцев и представлений они вполне могли бы обзавестись дружеским участием. Могли бы…

Олег Иваныч задумался, краем глаза наблюдая за игрой рыбаков.

Тощий, словно кочерга, тот, что сидел слева, ближе к ступенькам, схватив в обе руки бронзовый стаканчик, сильно тряс его со сноровкою эпилептика, бормоча себе под нос. Наконец резко вышвырнул из стаканчика костяшки на потертое покрывало помоста. Сразу пришлепнул их ладонью — вообще-то не по правилам! — медленно открыл…

— Ва, шайтан! — сплюнул.

Его визави, плотненький веселый толстячок в сдвинутом на затылок тюрбане, забирая монеты, утешающе похлопал тощего по плечу. Мол, когда-нибудь и тебе даст Аллах. По всему видно, что толстячок сыграл бы еще, да вот у его напарника, похоже, кончились деньги. Может, на халат?

Ха! Точно, снимает! Снова трясение. Бросок… Мимо!

Потертый желтоватый халат перекочевал под зад толстячка. Оставшийся в одних шароварах тощий выругался, снова плюнул и стащил с ног юфтевые чувяки.

— Сколько у нас осталось денег? — как бы равнодушно спросил Олег Иваныч.

— Ты хочешь выиграть, Ялныз Эфе?

— Я хочу проиграть. Так сколько?

— Три золотые монеты, ну, те, которые у тебя, и немного меди.

— Давайте сюда медь. Ага…

Олег Иваныч подошел к играющим и сел рядом, высыпав перед собой горсть мелких медных монеток.

Толстячок пожал плечами.

Олег Иваныч выложил рядом с медью сверкающий золотой динар.

Толстячье лицо засветилось лучистой улыбкой.

Взяв у незадачливого партнера стакан и кости, дородный рыбак вручил их новому игроку.

Олег Иваныч и раньше, еще в Тунисе, пробовал метать кости, но нельзя сказать, чтоб он набил на этом руку. Так себе играл, средненько.

А толстячок на поверку оказался настоящим асом! Как он брал стаканчик — поистине царственно, — как изящно мешал кости, как ловко кидал…

И кинул-таки Олега Иваныча на все деньги!

Впрочем, Олег Иваныч того и добивался, не обращая внимания на Гришаню, делающего ему знаки: что, совсем одурел?

За игрой — в ней принял участие и тощий, отыграв обратно халат, — разговорились. Познаний Олега Иваныча в арабском — «рыбак», «корабль», «воин», «плохо» — вполне хватило для первоначального знакомства. И еще одно слово он знал — «вино». Его и произнес, утирая пот, и многозначительно посмотрел на партнеров.

Те переглянулись. Перебросились парой фраз, засмеялись.

— Мы решили угостить тебя вином, Ялныз, — радостно сообщил толстый. — Хоть и не велит Аллах, да уж больно ты парень хороший. Скажи, Шахди?

— Да, ты нам пришелся по нраву, — закивал головой тощий Шахди, кроме своего халата, еще выигравший с десяток медяшек.

Все их речи переводил Марко.

— Скажу вам: и вы оба мне очень понравились. И ты, Махмуд, и ты, Шахди. Редко встретишь таких замечательных людей, клянусь знаменем Пророка. Не терпится поскорей за вас выпить. Эй, хозяин!

— Что ты, что ты, Ялныз! Тут слишком людно. А вот знаем мы одно местечко неподалеку…

— Но я с друзьями.

— Им тоже хватит.

Еще бы не хватило! На такие-то бабки!

Злачное заведение, куда они пришли, оказалось не так уж и близко и обходилось без всякой рекламы. Ни тебе зазывал, ни манящего запаха, ни упившихся алкоголиков, валяющихся под забором. Оно и понятно — мусульманская страна.

Толстый Махмуд осторожненько постучал в окованную позеленевшей медью дверцу в стене. Постучал особым стуком, условным знаком для местных алконавтов, плевавших на запреты Корана.

Дверца распахнулась не сразу. С той стороны их внимательно рассматривали. Наконец врата вертепа распахнулись, и ведомая чернокожим слугой процессия скрылась в полутемном глинобитном сарае, обставленном с некоторой претензией на уют: облезлый ковер на полу и бронзовые светильники на стенах. Светильники безбожно чадили. Гм! Если и вино соответствует антуражу…

Нет! Вино неожиданно оказалось очень неплохим — терпким, прохладным, пахнущим виноградной лозой. Типа «Саперави», лишь чуть слаще.

Негр-слуга принес лепешки и плошку оливок.

Говорили за жизнь. Болтал больше Махмуд, Олег Иваныч с помощью Марко лишь направлял беседу в нужное русло. Собственно, во многом ради этого он и играл сегодня.

Дом у базара? К югу? Третий поворот направо? Как же, знаем! На той неделе еще стоял. А вчера… Или позавчера? Нет, вчера. Когда пришли корабли этого шайтана тунисца? Позавчера? Ну, значит, позавчера. Короче, хозяина нашли убитым! Оказалось, у него много долгов — дом за долги и разобрали на кирпичи. Там больше и брать-то было нечего. Как хозяина звали? Хм… Он вообще-то не из наших. Он из этих, пустынников-берберов. Али какой-то, шайтан его… Крутил чего-то с зинджами этот Али. Торговал. То ли маслами, то ли благовониями. Поговаривают, и колдовскими амулетами. Вот его ифриты и взяли. Вернее, зинджи. Они, они, больше некому! Ведь как его убили-то! Отравленной стрелой! И не из лука выстрелили, как всякий порядочный мусульманин бы сделал, — из духовой трубки. Значит, точно зинджи, только они так могут. Знакомые? Нет, никто из наших этого Али близко не знал, да и откуда? Не так и давно он тут жил — года два. А что вы про него спрашиваете? И вам был должен? И много? Ну, так плюньте — никто вам долги Али не отдаст. Ну как? Еще партию в кости? Вина? Пожалуй, вина. Эй, зиндж! А потом — в кости…

Ночевать пошли к Шахди — он жил у самого берега, в доме с плоской крышей. Во внутреннем дворике росли апельсиновые деревья и пара олив. Освещенные луной верхушки деревьев бросали на крышу причудливые, чуть шевелящиеся от тихого дуновения ветра тени. Утомленные за день ребята спали как убитые. А вот Олег Иваныч никак не мог уснуть — гостям постелили на крыше — то ли тени мешали, то ли шум близкого моря, то ли невеселые мысли.

Честно сказать, он весьма рассчитывал на людей Абу-Факра. На людей? Но ведь убит пока один Али! И, кроме него, у жителей пустыни в Бизерте должны быть еще свои люди. Помнится, там, в оазисе, Абу-Факр так и сказал: «верные люди». Да, именно так и сказал. Не «верный человек», а «верные люди». Правда, пароль дал только к одному, что, в общем-то, понятно — не хотел «светить» остальных. Но ведь они есть, эти остальные, не могут не быть. А как их найти? Ведь тайное слово, вернее, слова он должен был сказать лично этому Али, ведь не кричать же их на весь базар… Стоп! Конечно же, не кричать…

Далеко на востоке темно-синие воды моря уже окрасились алым. Олег Иваныч растолкал Марко:

— Ты умеешь писать по-арабски?

— Немного могу. Не все слова. Какие надо?

— «Плеть» и «рука».

— Что?! — переспросил Марко с каким-то страхом в глазах. Потом быстро заговорил по-итальянски, лишь иногда вставляя кое-где латинские и арабские слова.

Олег Иваныч не понял ни черта и разбудил Гришаню.

— Он говорит, что писать такое на заборах довольно опасное занятие. «Плеть» и «рука» могут быть поняты как открытый призыв к бунту. Есть одна история. Во времена халифа Ал-Мутасина жил в Палестине один парень по имени Абу-Харб. Как-то, в его отсутствие, в селение, где жила его семья, вошли воины халифа, и один из них пристал к жене Абу-Харба. Чего уж он там от нее хотел — дело темное, вернее, вполне ясное, а только ничего она ему не дала. Даже и на порог не пустила. Тогда он ударил женщину плетью — та успела подставить руку, на которой остался след от удара. Этот след и был показан возвратившемуся мужу. Тот собрал всех недовольных, а таких было множество… В общем, через неделю вся Палестина пылала в огне бунта. И с большим трудом халифу Ал-Мутасиму удалось подавить восстание, однако память о нем осталась — и в книгах, и в песнях кочевников. Так что «плеть» и «рука» имеют вполне понятный смысл.

Да-а. Вот оно что, оказывается!.. Послал бы сейчас поутру Марко с куском угля — тут бы его, не дай Бог, и схватила городская стража. М-да. Тогда иной план…

Все прошло удачно. Не особенно кто и интересовался полуразобранной оградой у дома покойного Али. Так что не составило большого труда написать там углем слова «плеть» и «рука». И нарисовать углем садящееся в море солнце и башню. Рисунок — словно дети баловались. Однако умному и заинтересованному человеку все должно быть понятно.

А чтобы у стражников не возникло особой заинтересованности, Олег Иваныч лично изобразил на заборе пару кривобоких пальм, каких-то зверей и закончил шедевр уличной живописи надписью: «HARD ROCK FOREVER». Получилось очень даже ничего!

Ну, теперь оставалось только ждать.

Они появились на второй день, вечером. Двое высоких мужчин в черных бурнусах с саблями на шелковых поясах. Появились, по оценке Олега Иваныча, довольно неосторожно — не осмотрели тщательно местность, в том числе перевернутые рыбачьи лодки, за одной из которых и затаился он сам вместе с Гришей. Прикрывали Марко, одинокая фигура которого маячила в тени башни. Рядом, всего в нескольких шагах, плескалось море. На западе, за городской стеной, садилось солнце, почти половина оранжевого шара уже плавилась в море.

— «Плеть» и «рука», — подойдя к Марко, глухо произнес один из мужчин.

Итальянец кивнул, улыбнулся. Оглянулся на лодки.

Олег Иваныч и Гриша покинули укрытие, приветственно помахав руками.

Прятавшаяся под соседней лодкой Флавия тоже решила было выйти за ними. Однако Олег Иваныч шепнул: «Сидеть!» Так, на всякий случай…

— Друзья Абу-Факра — наши друзья, — сказали оба бербера. — Мы дадим вам воду и кров.

Воду и кров. Именно так. Воду и кров, а не хлеб и крышу. У жителей пустынь своя логика и свои понятия о жизни.

Они долго ехали на приведенных пустынниками лошадях по изогнутым улочкам Бизерты. Пару раз Олег Иваныч ловил жадные взгляды берберов, направленные на Флавию — уж слишком та была красива. Хоть они и друзья Абу-Факра, но с новыми знакомцами, похоже, следовало держать ухо востро.

Они спешились во дворе какого-то дома, приземистого и широкого. Кочевники привязали лошадей, гостеприимно пригласили внутрь.

Полутьма, чуть разгоняемая светом жаровни и чадящего светильника. Потрескавшийся глинобитный пол с ковром посередине. Ковер неожиданно оказался хорошим — толстый, с большим ворсом и затейливым геометрическим рисунком. На него все и уселись.

Пока один из берберов куда-то отлучился, другой не спускал с них жгучих черных глаз. Впрочем, без бурнуса он выглядел не так устрашающе — молодой смуглокожий парень лет двадцати, с небольшими усиками и бородкой. Никакой готовности к светской беседе бербер не выказывал. Ну и Олег Иваныч не стал растекаться мысью по древу. Так, перекинулся парой фраз с Гришаней да подмигнул Флавии. Та слабо улыбнулась. Вообще-то выглядела довольно испуганной.

Вернулся второй пустынник, принес большое серебряное блюдо с лепешками и вяленым мясом и глиняный кувшин воды. Поев — так же, в полном молчании, — Олег Иваныч поблагодарил хозяев кивком.

Молодой бербер что-то отрывисто спросил у Марко.

— Что он у тебя спросил, Марко?

— Про Флавию. Кто она?

— Скажи — моя младшая, но самая любимая жена.

Марко перевел.

Флавия рассмеялась.

Берберы синхронно покачали головами и поинтересовались, почему младшая жена уважаемого друга шейха Абу-Факра ходит с открытым лицом.

— Это я наказал ее. За то, что плохо прожарила баранину к ужину.

Гриша фыркнул. А оба бербера в ужасе подняли глаза к небу, вернее, к закопченному потолку. Что-то забормотали о запрете Аллаха, о душе, об аде и демонах-ифритах.

— Вот и я ей говорю. Еще раз не прожаришь как следует мясо, пусть ифриты возьмут твою душу! А я возьму себе новую жену.

— Ты очень строг к женам, — поцокали языками берберы. — Что ж, можете спать здесь же, ну а женщине мы, конечно, предоставим другое место…

— Не-е-ет, — погрозил пальцем строгий муж Олег Иваныч, — не надо ей никакого другого места, она еще недостаточно исправилась. Пусть спит с нами, с мужчинами!

— Что-то не нравятся мне они оба, — поудобнее устраиваясь на ковре, шепнул Гриша. — Как бы не прирезали нас тут ночью. Ишь, как на Флавию пялятся, душегубцы!

— Не прирежут. По крайней мере, не должны. Впрочем, спать лучше по очереди. Гриша, сейчас ты сторожишь. Потом Марко. А я уж ближе к утру.

— А как мы узнаем…

— Смотрите на луну. Вон, видите, в окошке, где карагач.

— Это олива.

— Пускай будет олива. А если вам, товарищ Гришаня, не нравится разгружать люминий, будете разгружать чугуний.

— Что-что?

— Да так, к слову. Был такой анекдот… раньше. Короче, когда луна подойдет во-он к той ветке — будишь Марко. А ты, Марко, — караулишь до крыши сарая. Поняли?

Поняли.

Олег Иваныч тут же уснул. Сказались прошлые бессонные ночи.

Ему приснилась Софья. В бальном платье из блестящего светло-лилового шелка, с голыми плечами, на шее брильянтовое колье. Они ехали в шикарной машине, в «мерсе» или в «саабе». Софья почему-то за рулем. Ехали, кажется, по Московскому… Ну да, вот и ДК Ильича, Московские ворота. Проспект расширился, и боярыня, лихо обогнав маршрутку, резко прибавила скорость. А впереди — Олег Иваныч это отчетливо видел — перекрывая весь проспект, в ряд, не торопясь ехало пять или шесть милицейских уазиков, желтых, с синими полосами и мигалками. Расстояние между ними — с полметра. Не проскочишь! А Софья так и гнала, не снижала скорость. Тормози! Тормози! Олег Иваныч сам уже нажал на тормоз и успел-таки. Машина лишь ударила в бампер идущего впереди «козла». В решетчатое оконце задней дверцы, там, где размещался отсек для задержанных, удивленно выглянуло лицо. Олег Иваныч отшатнулся. Это было лицо Олексахи!

— А? Что? Ах это ты, Марко. Что, уже? Все в порядке? Ну, хорошо. Спи.

Олег Иваныч сел на ковре, попил воды из кувшина. А перед глазами так и стояло лицо Олексахи. За решеткой. К чему бы сон?

Олег Иваныч прошелся по ковру к окну, выглянул. Словно бы кто-то бормочет там, во дворе. Точно!

У стены дома, лицом к луне, сидел на корточках один из берберов и что-то тихо говорил себе под нос. Тихо, но довольно зло. Отрывисто, резко. Не замыслил ли что худое?

Олег Иваныч переместился поближе к дверному проему, затянутому куском плотной ткани. Потом подумал и разбудил Марко.

— Ну-ка, послушай…

— Горюет. О каком-то Али. Называет его «бедным братом» и обещает отомстить.

— Ах вот та-ак…

Олег Иваныч не сдержался и чихнул — ковер-то довольно пыльный.

Сидевший во дворе бербер вздрогнул и вытащил саблю.

— Пойдем-ка, Марко, на улицу. Что-то душно.

Марко зевнул. Конечно, жаль парня, да ведь кто-то же должен быть переводчиком.

Бербер вопросительно взглянул на проснувшихся гостей.

— Спроси, знает ли он, кто убил Али?

— Не знает. Но обязательно найдет и убьет этого шакала.

— Когда произошло убийство?

— Через день после появления галер Осман-бея. Али убили отравленной стрелой, пущенной из духовой трубки зинджей. Убили плохо.

— Как это «плохо»?

— Ну, как… Неумело.

— Что значит «неумело»?

— Я не совсем понимаю. Язык не очень чистый… Ага. Он говорит, что есть такие умельцы, которые попадают в кадык или яремную вену. Тогда смерть наступает сразу. Есть и другие — те, что стреляют в затылок или в то место, которое за ушами. И тогда смерть приходит незаметно для остальных. Но этот, который убил… Он словно бы стрелял наугад, куда попадет.

— Так я и думал. Он не расспрашивал соседей?

— Расспрашивал. Ничего подозрительного. Да и убили-то ночью.

— А не видели ли они рыжебородого человека с красными жилистыми руками и звероватым взглядом?

Олег Иваныч пристально посмотрел в глаза берберу.

Тот вздрогнул, услыхав перевод Марко:

— Соседи не видели. Видел я. На постоялом дворе хромого Эйюба, за день до смерти брата.

«Тимбан», надежно закрепленный на двух якорях, покачивался на рейде Бизерты. С окруженной резной балюстрадой кормы судна был хорошо виден весь тунисский флот — десять крупных судов и около двадцати мелких. Украшенная зелеными флагами пиратская эскадра располагалась позади флагмана. У причалов крепости не стоял никто. Главарь, Джафар аль-Мулук, справедливо опасался быстрого морального разложения команды — что вполне естественно и оправданно после удачного рейда, но никак не перед ним. Главной целью пиратов были благодатные земли Кастилии. Если повезет и не помешает кастильский флот, хорошо бы разграбить Палос или Кадис.

Джафар, конечно же, облизывался еще и на Севилью, но осторожничал. Уж больно далековато она располагалась от моря. На самом-то деле, конечно, и Кадис для галер Джафара — слишком большой кусок, вполне подавиться можно. Вот прибрежные рыбацкие деревухи пограбить да перехватить пару-тройку купеческих судов, идущих в Португалию или Арагон, — другое дело.

В Бизерту Джафар зашел по пути, выполняя просьбу бея Османа. Старый владыка Туниса страховался от возможного восстания кочевников-берберов. Отношения с беем Бизерты у него давно сложились к обоюдной выгоде, а что будет, ежели к власти придут берберы, один Аллах ведает. А такая возможность вовсе не исключалась, о чем доносили Осману верные люди. Весьма кстати подвернулся Джафар со своим первым весенним рейдом.

Вместе с благословением бея Джафар получил попутное задание — якобы для пополнения запаса продуктов зайти по пути в Бизерту и уничтожить всех проживающих там людей пустыни, известных правителю Туниса. Чтобы не спугнуть их, действовать надлежало немедля, не ставя в известность власти Бизерты. Что и проделали. Правда, не полностью. Удалось уничтожить лишь одного, ливийца Али. Преданный слуга Джафара Маруф убил его с помощью духовой трубки зинджей, чем очень гордился.

Правда, по мнению самого Джафара, гордиться тут особо нечем: остальные берберы успели скрыться, да и их точное местожительство так и не удалось установить. А стоило ли вообще убивать этого Али? Может, было бы лучше предупредить его и наладить в будущем прямую связь с жителями пустыни? Они могли бы стать неплохим подспорьем в борьбе за власть с тем же Османом. Так ведь… еще ничего не поздно исправить! Али? А кто сказал, что его убили по велению Джафара? Вовсе не так. Джафар — первый друг пустынников. Вот только не видел ли кто Маруфа с духовой трубкой, отирающегося возле дома ливийца? Могли видеть, могли. Слишком уж простоват Маруф, вполне мог подставиться. А значит… Значит, надо от него избавляться. Жаль, конечно. Но — интересы дела требуют. Лучше бы его убили в походе. Да, пусть убьют. Пусть верный раб погибнет геройской смертью. Чтоб не ляпнул чего. Пусть.

На палубу поднялся Матоня. В зеленом с золотыми полосками халате, подпоясанном наборным поясом. С непокрытой, наголо обритой головой, перевязанной белой тряпицей — последствия удара Марко, — с торчащей в стороны бородой. На поясе кривая абордажная сабля.

— Рад приветствовать тебя, мой верный Маруф. Ты хорошо исполнил поручение и достоин награды.

Матоня осклабился и поклонился, прижав руки к груди.

— Сегодня, после обеденного намаза, вместе с другими командирами можешь навестить дома развлечений в Бизерте, Маруф. Вот тебе серебро. — Джафар отсчитал несколько турецких акче. — Ни в чем себе не отказывай. Рядом с базаром есть одно заведение. Хозяин — хромой Эйюб. Намекнете ему про гурий — он все сделает.

— Благодарствую, хозяин, да хранит тебя Аллах милосердный и милостивый.

— Ладно, не благодари, заслужил… Утром выступаем. Смотри не опоздай к отплытию. Иначе золото, богатые ткани и горячие кастильские женщины достанутся другим.

Подтянули болтающуюся за кормой разъездную лодку, в которую уселись Джафар и другие офицеры с «Тимбана».

— Постой-ка, Керим! — Джафар задержал за локоть последнего — молодого безусого парня. — Помнишь мое поручение?

— Да, благолепнейший! Парень и девка с желтыми глазами. Увидим — схватим обоих.

— Молодец! — Джафар наклонился к самому уху: — Проследи за Маруфом, Керим, только осторожно.

— Понял, благословенный. — Кериму очень нравились подобные поручения. Они придавали ему значительность и ощущение собственной избранности.

Джафар аль-Мулук давно приметил эти качества Керима и использовал их для собственных надобностей. Если б он только знал, что услужливого Керима подставил ему не кто иной, как сам Осман-бей!

Спустившись в лодку последним, Керим принял сброшенный матросом конец, и гребцы вспенили веслами волны.

— Есть один человек, Китаб ибн-Хасан, купец из Сирии, — войдя в дом, произнес старший бербер, Иса. — Он многим обязан народу пустыни и доставит вас туда, куда вам нужно, даром.

— Как это «куда нам нужно»? — через Марко уточнил Олег Иваныч. — У этого ибн-Хасана что, своих дел нет?

Иса пояснил, что, конечно, благорасположение сирийца будет распространяться только на попутное его кораблю направление.

— Сегодня вечером он зайдет по делам к хромому Эйюбу. Там и договоримся. Если сладится, покинете нас уже ночью. Так что возьмите с собой все свои вещи… Как, говоришь, зовут ту собаку, что убила Али?

— Маруф.

— Маруф. Ладно… Ну, собирайтесь. Да, Ялныз, я, конечно, тебя очень уважаю, но, послушай, не позорь больше свою жену — разреши ей прикрыть лицо. Она и так уже сильно наказана.

— Обещаю исполнить твою просьбу, Иса!

К вечеру впятером — младший бербер еще с утра ускакал куда-то за город — направились на постоялый двор хромого Эйюба.

Базар уже затих. Лишь кричали кое-где последние торговцы, навязывая припозднившимся покупателям нераспроданный за день товар. Посреди площади, там, где располагался мясной ряд, с оглушительным лаем дрались бродячие псы.

На помосте под старым карагачем уже сидели посетители. Ели жаренную на углях баранину да вели неспешную беседу.

Оглядев собравшихся, Иса обернулся к Олегу Иванычу и кивнул в дальний угол.

Там, в отбрасываемой карагачем тени, на толстом ворсистом ковре сидели двое: хромоногий тощий старик в небольшой чалме и скромном затрапезном халате — хозяин постоялого двора Эйюб — и плотный изысканно одетый мужчина средних лет в шелковом тюрбане, с крашенной охрой бородой. Как догадался Олег Иваныч, это и был сирийский купец Китаб ибн-Хасан. Увидев Ису, он поднялся на ноги и поклонился. Затем оба обнялись.

— Это мои друзья, — представил Иса спутников и попросил Эйюба на славу угостить женщину.

Поклонившись гостям, хромой жестом пригласил Флавию следовать за собой.

Олег Иваныч ободрил взглядом. Иди, мол, не бойся.

Офицеры с «Тимбана» подошли к заведению хромого Эйюба с черного хода. Знали — для тех, кто приходит просто посидеть, покушать да обсудить дела, — для таких существует терраса, помост под старым карагачем. Для других же, имеющих к заведению Эйюба совсем другой интерес, внутри дома имелась тайная зала. Входили с нее с черного хода, хотя имелся и другой, с женской половины.

Тунисцы по одному скрылись в узкой калитке. Лишь Керим задержался, обежал вокруг дома. Осмотрел тех, кто ужинал под карагачем. Кажется, вон того юношу в углу он, Керим, встречал как-то в одном из злачных мест Туниса. Уж больно лицо приметное. Да и глаза. Желтоватые! Он или нет? Но тогда где-то рядом должна быть и девка. Сколько за них обещал Джафар? Три золотые монеты? Маловато. Ладно, потом посмотрим.

Керим обошел забор и, постучав, юркнул в неприметную дверцу. В клубах желтоватого наркотического дыма он сразу заметил своих. Впрочем, кроме тунисцев, тут больше никого и не было. Может, еще рано, а может, жители Бизерты отличались на редкость скромным нравом.

Керим, помня наказ Джафара, подсел ближе к Маруфу. Где-то на женской половине дома грустно играла флейта. Ей вторили лютня и бубенцы. Офицеры «Тимбана» пили вино из больших глиняных чашек и ждали женщин. Керим бы тоже выпил, но, в силу молодости, пока остерегался — боялся гнева Аллаха. Приложился к позолоченному мундштуку кальяна.

Хромой хозяин возник незаметно. Вошел с женской половины. Поклонясь, присел рядом, зашептал:

— Есть две ливийки, страстные, как леопарды. Пара чернокожих — на любителя. Ну и пухлая красавица Зухра. Чего изволите?

Многие из тунисцев были здесь впервые, а потому, прежде чем платить, пожелали сначала взглянуть. Убедиться, не старые ли ливийки и такая ли уж Зухра красавица, как расписывает хозяин.

Сразу за залой располагалось низкое просторное помещение, довольно темное, разделенное на отдельные отсеки занавесями из полупрозрачной ткани. За занавесями мелькали женские фигуры.

— Выбирайте! — пересчитав полученные деньги, предложил хромой. — Кто понравится — возьмите за руку. Они готовы.

Пожелав приятных развлечений, Эйюб покинул гостей. Необходимо закончить обсуждение дел с сирийцем, корабль которого отправлялся в Сеуту с утра. То есть сириец еще и сам не знал, когда отправится, хотел только побыстрее и ждал одного — отплытия тунисского флота, потому как пираты не выпускали из Бизерты ни одного судна. А вот от новых гостей-тунисцев Эйюб уже узнал порадовавшую его новость — пираты отправлялись в поход ранним утром, еще до восхода солнца. Следовало немедленно сообщить это сирийцу. Ну и кое-что профинансировать.

Кериму понравилась Зухра. Нагая — шелковый пояс лишь чуть-чуть прикрывал полные бедра, — она возлежала на маленьких атласных подушках и гладила большую черную кошку с золоченым ошейником. Кошка мурлыкала.

Керим хотел уж было ломануться за занавеску, да вовремя вспомнил о субординации. Поди-ка не пропусти старших! Мигом головенку срубят, не заржавеет. Пришлось утереться слюной и ждать.

Женщин сразу на всех не хватило. Ну, Зухра, понятно. Ну, чернокожие зинджки — кстати, довольно красивые — их тут же и разобрали оставшиеся офицеры.

Маруф презрительно скривился. Не нравились ему зинджки! Но ведь, хозяин говорил, есть еще и ливийки, «страстные, как леопарды». Ливийки… Вон они, слева. Н-да… Если это и леопарды — то весьма потасканные. Кожа дряблая, сморщенная, груди висят, как хвост у побитой камнями собаки, — ну что это за товар? Где, кстати, Маруф?

Керим огляделся. Пока он рассматривал ливиек, Маруф прошел далеко вперед, туда, где и занавесок-то больше не было, а была какая-то дверь. Туда Маруф и направился. Видно, у хитрого хромца-хозяина именно там и припрятаны красивые женщины! Ну правильно, на лютне же где-то там и играли.

Не замечая следующего по пятам Керима, Маруф вошел в полутемную комнату. У самой стены, на столике, потрескивал светильник, отбрасывая дрожащие тени. С потолка ниспадали вниз плотные шторы из темного бархата. За шторами, на низкой тахте, скрестив ноги, сидела девушка, одетая в какое-то рубище, и ела гранат, запивая его — Ва, Алла! — вином!

Маруф присмотрелся и вздрогнул.

Магомет и святые угодники! Да это же… Это же…

— Ну, ку-урва! Попалась.

Он тигром набросился на опешившую девчонку.

Керим лишь успел заметить, как в ее желтоватых глазах мелькнул ужас. Желтоватые глаза. Красивая девчонка. И тот парень на террасе. Тоже желтоглазый. А не за них ли обещал награду Джафар? Ва, Алла! Но что делает этот Маруф? Видно, Аллах совсем лишил его разума. Он ведь сейчас ее задушит! И что — три золотые монеты ишаку под хвост?

Керим быстро прошел вперед по узкому коридору и оказался на ярко освещенной луной террасе. Ага, вот и хозяин, в углу. Ха! И желтоглазый там же. На ловца и зверь…

Керим взял Эйюба за рукав халата, что-то шепнул.

Эйюб нахмурился и, кивнув гостям, быстро направился к дому, на ходу подзывая слуг.

Они успели вовремя. Еще б немного, и Маруф задушил бы девчонку. Слугам еле-еле удалось оторвать его от гостьи. Тяжело дыша, Маруф что-то пытался сказать, но язык плохо слушался, и изо рта вырывалась лишь грязная ругань.

«Этак он и сам сдаст желтоглазых Джафару!» — запоздало подумал Керим. Облизнулся, взглянув на плачущую девчонку. Разорванная до пояса одежда, плоский живот, вздымающаяся грудь. Ва, Алла! Керим подошел ближе, протянул руку… Девчонка, казалось, не могла шевельнуться после пережитого ужаса. На горле ее алели отпечатки ладони Маруфа. Вах, красавица… Керим наклонился… Тонкая, полуголая, беззащитная…

Беззащитная? Как бы не так!

Не успел Керим дотронуться до ее живота, как девчонка вдруг встрепенулась, словно кобра в броске! Ударила ногой в живот Керима, укусила за руку кого-то из слуг. С воплем выбежала на террасу, прикрывая лицо остатками одежды.

Олег Иваныч схватился за кинжал:

— Что случилось, Флавия?

— Там… Там… Там, в доме, Маруф!

Услышав ненавистное имя, Иса вскочил на ноги и вытащил саблю:

— Веди, женщина!

Все пятеро — Флавия, Олег Иваныч, Иса и Гришаня с Марко — направились к дому, расталкивая посетителей. А их, посетителей, к вечеру собралось довольно много. Ели, шутили, играли в кости. И вовсе не хотели, чтоб их толкал неведомо кто! Лязгнули сабли…

Кто-то схватил Олега Иваныча за локоть:

— Э, Ялныз! Салам! Что такое?

— А, Шахди, Махмуд! Мир вам. Там, в доме, тунисцы! Бьют наших!

— Тунисцы бьют наших? Наших бьют! Тунисцы! Вах, проклятые собаки!

Слух о том, что проклятые тунисцы, изрядно надоевшие всем морякам Бизерты, настолько обнаглели, что осмеливаются бить кого-то из местных, распространился по городу с быстротой летнего пожара. Толпы вооруженных горожан вышли на улицы и, за неимением конкретных врагов, грозили кулаками в сторону моря, где покачивались на волнах галеры Джафара.

И Маруфу, и остальным тунисским офицерам хватило ума, чтобы в момент оценить опасность. Похватав в охапку оружие и одежду, они настолько быстро выскочили на улицу, что разгневанному народу достался на расправу лишь корчившийся в судорогах Керим. Он валялся на полу, держась за живот, и выл, причитая: «Ничего не сделал! Ничего. Просто стоял, вах!»

Страх перед разъяренной толпой наступал на пятки бегущим пиратам. Глухое недовольство народа, лишенного заработка запретом Джафара на выходы в море, вырвалось наружу, словно гной из фурункула.

— Море, море! Не пускайте их к лодкам!

Удалось схватить почти всех. Ушли только двое.

Керим, всеми в суматохе забытый, очухался наконец. И медленно побрел к морю. То есть примерно в ту сторону, где, как он предполагал, находилось море. И вышел-таки. Только совсем с другой стороны. Там, где его никто не ждал. На востоке алела заря. С «Тимбана» — вон он, совсем рядом — доносились команды и свистки подкомитов.

Отплывают?! А как же он, Керим?! Эй! Эй! Погодите. Вай, да поможет мне Аллах! Керим скинул с себя одежду и бросился в воду.

Лишь бы успеть, лишь бы…

Ага, вот и борт! Весло… Какое же оно скользкое!

— Эй, шиурма! Зови подкомита.

…Джафар аль-Мулук самолично выслушал поднятого на борт «Тимбана» Керима.

— Говоришь, в городе бунт? Угу… А Маруф?

— Маруф убит! Сам видел. Из-за него и бунт. Не поделил с бизертцами какую-то девку.

— Убит? Что ж, на все воля Аллаха! Эй, комиты! Трубите в путь!

Под скрип уключин, под ругань надсмотрщиков и стоны шиурмы галеры Джафара вышли в открытое море и взяли курс на запад.

— За ними! За ними! — страшно вскричал мокрый человек с бритой наголо головой и со шрамом на макушке, недавно выловленный из воды командой турецкой фелюки. — За ними!

— За кем? — переспросил капитан Бен-Ухунджи, одноглазый толстяк, известный клиент всех игорных притонов Стамбула. — За ними? За этими галерами? Ха! Нам туда не надо. Нам надо в Измир. А это, если хочешь знать, совсем в другой стороне… Но, если ты хочешь, мы можем сбросить тебя обратно в море. Плыви, догоняй. Эй, ребята…

— Нет-нет, драгоценный! Я передумал, передумал. Измир так Измир. Где наша не пропадала! Маруф абд-Джафар остается с вами, правоверные, да воздаст вам Аллах за доброту вашу!

Вылезло на небо утреннее желтое солнце. Отразилось в воде золотыми брызгами. И попутный ветер наполнил паруса судов, наконец-то дождавшихся свободного выхода в море.

Корабль Бен-Ухунджи вышел в море вместе с ними, какое-то время шел параллельным курсом, а затем, отсалютовав флагом, повернул на восток. Там ждал Измир, красивейший город Империи турок-османов.

Глава 10

Средиземное море. Апрель 1473 г.

Спеша на север издалека,

Из теплых и чужих сторон…

М. Ю. Лермонтов.

Вместительное длинное доу на всех парусах неслось по синим волнам Средиземного моря. Осталась позади Бизерта с ее белыми стенами и постоялыми дворами, полными вкуснейшей еды, где люди шейха пустыни Абу-Факра помогли Олегу Иванычу и его друзьям с судном.

Доу Китаба ибн-Хасана оказалось кораблем стремительным и быстрым. Никаких дурацких весел, одни косые паруса, позволявшие ловить любой ветер. Ветер поймали. И мчались теперь, оставляя позади пенные буруны.

Прощай, Бизерта, прощай, белокаменная крепость, прощай, мелкий колючий кустарник. Здравствуй, город Беджайя. Сероватые стены, два каменных причала, рыбацкие сети на берегу…

Прощай, Беджайя. Здравствуй, Алжир. Великий и богатейший Алжир! Город разбойников, рыбаков и невольников. Минареты, мечети и узкие улицы. И рынок — о, поистине, там можно было купить все! Жаль, ненадолго заглянули. Прощай, Алжир…

Здравствуй, Оран… Прощай…

Впереди — Сеута. Сожженная португальцами лет шестьдесят назад, но вновь отстроенная и служившая теперь передовой крепостью христианнейшего короля Португалии Аффонсу Африканского. Уже появились на мачтах корабля чайки, и береговой ветер дышал жаром.

В тот самый час, когда судно ибн-Хасана подходило к Сеуте, от рыбацких причалов Орана отошла неказистая, пахнущая рыбой фелюка. В кормовом трюме, однако, не было рыбы. Там томился новгородец Олексаха, обобранный до нитки хозяином фелюки, коварным Юсефом Геленди, и его новым компаньоном — старым, похожим на вяленую воблу Касымом. Юсеф Геленди тоже решил забыть на время все свои делишки с Джафаром. Потом, уж когда вернется, можно будет и возобновить взаимовыгодное сотрудничество. Если вернется Юсеф. Нет, всем назло, вернется! И вернется богатым. Если… Если не соврал про сокровища старый прощелыга Касым.

В Тунисском дворце, среди расписанных золотистыми арабесками стен, вздымались к потолку изящные колонны из красного гранита. В середине зала тихо журчал фонтан, перед которым, на низком ложе, возлежал старый бей Осман — хитроумный владыка Туниса. Чисто выбритая голова бея покоилась на атласных подушках, украшенная изумрудами чалма из зеленого шелка лежала на полу, рядом. Курился наркотическими благовониями кальян, и красноватый дымок, поднимаясь вверх, скользил под самым потолком, исчезая в узких, задернутых сетками от насекомых окнах.

Осман, казалось, спал — веки его смежились, нижняя губа отвисла. Стоявший позади раб — здоровенный фиолетовый зиндж — обмахивал хозяина большим пальмовым опахалом. Не осмеливаясь мешать, выскользнули в коридор слуги и — надо признать, их хозяин был не дурак поспать — разбежались по своим делам, зная — некоторое время у них есть, до вечернего намаза как минимум. Лишь бы никто не разбудил бея раньше времени. Лишь бы…

Четверо белых рабов, покрытые потом, изнемогая от жары, тащили крытые носилки. Изящные, с позолоченными стойками, затянутые шелковой полупрозрачной вуалью. В таких носилках любили передвигаться знатные магрибские дамы — старшие жены или любимые наложницы раисов. Свернув от дворца налево, носилки миновали гарем и, оставив позади базарную площадь — пустую, ввиду полуденного зноя, — направились к заведению матушки Шехбийе. К слову сказать, не очень-то подходящему месту для визита уважающей себя женщины.

В тот миг, когда носилки вот-вот должны были достигнуть дверей злачного заведения, наперерез им, из-за угла, выскочил закутанный в белый бурнус всадник на вороном жеребце. Подняв на дыбы коня, он спешился и опустился на одно колено перед носилками.

Вуаль откинулась, и пожилой седобородый человек с темным от загара лицом недовольно выглянул из носилок.

— Салам, достопочтенный Кятиб ибн-Гараби, — почтительно приветствовал седобородого так и не открывший свое лицо всадник.

— Салам и тебе. — Кятиб ибн-Гараби кивнул в ответ. — Не припоминаю, как твое славное имя?

— Ты не знаешь меня, о мудрейший! Но позволь мне передать от моего хозяина письмо твоему господину, великому Осман-бею, солнцеподобному владыке Туниса.

Закутанный в бурнус незнакомец с поклоном протянул Кятибу свиток, перевязанный желтой шелковой нитью, скрепленной красной печатью. Тут же впрыгнул в седло и умчался прочь, подняв тучу пыли.

— Ифрит тебя раздери! — отплевываясь от песка, пожелал ему вслед ибн-Гараби.

Откашлявшись, он осторожно поднес свиток к глазам, понюхал… Пахло полынью.

— Бербер-пустынник… — прошептал ибн-Гараби. — Интересно, что нужно берберам от повелителя?

Хитрый ибн-Гараби, секретарь Осман-бея, конечно же, первым делом прочел бы письмо сам, потом бы запечатал не хуже, чем было. Уж решил бы, что с этаким посланием делать — передать господину или попридержать, а то и сжечь, от беды подальше. Так бы и на этот раз сделал, если бы бербер передал ему свиток с глазу на глаз. Однако житель пустыни оказался хитрее. Вон, носильщики-то, гяурские собаки, все видели. Наверняка кто-то из них «стучит» бею, если не все четверо. Да и заведение матушки Шехбийе — вот оно, рядом. Слышно, как дверь скрипнула — уж явно не ветер. Значит, и там — головой ручаться можно — о письме уже знают. Тьфу ты! Весь послеобеденный отдых — ишаку под хвост! Попробуй теперь не передай послание, можно и головы лишиться. Вдруг действительно что-то важное.

Плюнув, ибн-Гараби досадливо махнул рукой и велел носильщикам заворачивать обратно.

От злачного заведения Шехбийе до дворца бея было… ну, минут десять, если быстрым шагом. Носильщики шли быстро…

Задернув вуаль, ушлый секретарь вытащил из-под полы халата острый узенький ножик. На всякий случай оглянувшись — нет, задним носильщикам вряд ли что видно, — сноровисто поддел печать на свитке ножиком и, осторожно перерезав шнурок, бегло прочел послание. Хмыкнул. И вытащил из поддерживающего вуаль шнурка точно такую же желтую шелковую нить, как и недавно разрезанная. Поплевав на печать, приложил ее на несколько секунд к нагретой от солнца стойке и плотно прижал ее к аккуратно перевязанному свитку. На все про все ушло минуты три.

Когда носилки остановились перед воротами дворца, Кятиб ибн-Гараби прошел во двор, расшугав слонявшихся без дела слуг. На смуглом лице секретаря играла усмешка. Что ж, господин Джафар, Джафар аль-Мулук, Кятиб ибн-Гараби, конечно, ничего не имеет против тебя, но… Помнится, ты как-то раз неосторожно пошутил по поводу его бороды…

— Кто такой этот Абу-Факр? — Осман-бей быстро пробежал глазами послание. — И откуда он знает о том, что Джафар снюхался с Мехмедом Фатихом и хочет занять мое место?

— Абу-Факр — очень уважаемый человек, повелитель, — глубокомысленно кивнул Кятиб ибн-Гараби, узнавший это имя только сейчас, из письма. — Он пользуется большим влиянием у всадников пустыни и, как я неоднократно слышал от купцов, очень уважает тебя, о надежда правоверных!

— Уважает, говоришь? Видно, и в пустыне живут неглупые люди.

— А знает он обо всем тоже через купцов. И о султане, и о связях с ним Джафара.

— Подлый предатель!

— Воистину так, о луноликий! — Кятиб ибн-Гараби повалился на колени. — А о том, что этот недостойный сын шакала Джафар хочет стать владыкой Туниса, ты, повелитель, и сам давно знаешь.

— Знаю… Ты вот что. О письме пока молчи, а что делать с Джафаром… подумаем.

— Может, как вернется из похода, в яму его?

— Хм. Нет, слишком уж много он сейчас значит. Вот если б раньше, когда еще жив был старый Селим. Да, может, со славою и богатством вернется он из земель неверных. Куда уж тут сразу в яму? Нет, подождем… Подождем, но запомним. А потом… Мало ли, налет на гяурские города окажется неудачным… Да если и удачным… Я слыхал, Джафар аль-Мулук не очень-то справедливо делит добычу, а, Кятиб?

— Воистину так, повелитель!

Нежно-голубое море играло барашками волн. Теплые брызги заливали форштевень. Над самой водой проносились крикливые чайки.

Быстрокрылый корабль Китаба ибн-Хасана входил в гавань Сеуты. Мощные стены, пушки, апельсиновые деревья. Флаги с крестом на башнях. И церкви. Пусть католические. Но ведь все равно христианские.

Строгая стража, придирчивый досмотр. Да не слишком придирчивый — ибн-Хасана здесь знали.

С большей подозрительностью пялились на Олега Иваныча и его подростковую компанию. Флавию даже ущипнули. Та тут же высказала стражникам все, что про них думала. Правда, по-итальянски, как привыкли выражаться рыбачки Калабрии.

Судя по хохоту стражников, они ее поняли.

Китаб ибн-Хасан чуть задержал на выходе капитана стражи. Сунул пару монет, заодно справился по поводу судна в Италию. На хорошем португальском языке справился.

— В Италию? А зачем тебе Италия, ибн-Хасан? Ладно-ладно, не буду лезть в твои контрабандные дела. Хороших ты себе пассажиров взял. Особенно пассажирку. В Италию… Гм… Ха! Тут вчера причалил Гасан-стамбулец. Ты его должен знать. Так вот, он уже завтра собирается отплывать обратно в Стамбул, через Сицилию и Морею. Подойдет Сицилия?

Ибн-Хасан переадресовал вопрос подошедшей Флавии.

— Сицилия? Да! Конечно. Сколько денег возьмет этот Гасан?

Капитан, приподняв открытый шлем, улыбнулся в усы:

— Думаю, с тебя много не возьмет, красотка!

Договорившись с Гасаном — действительно, тот много не взял, — к вечеру собрались. Приготовили вещи. Флавия отправила вперед брата вместе с Гришаней — тот вызвался проводить. Сама же прошла в кормовую каюту, крохотный закуток, любезно предоставленный ей ибн-Хасаном по просьбе Олега Иваныча еще в самом начале плавания.

Олег Иваныч заглянул, проходя мимо. Флавия лежала лицом вниз на узком самшитовом ложе, закрыв лицо руками. Плечи ее дрожали. Плачет?

Олег Иваныч погладил девчонку по волосам:

— Ну, что ты? Случилось что-нибудь?

— Случилось, Ялныз Эфе.

— Но что? Кто тебя обидел?

— Ты!

— Я?!

— Ты не замечал, как я смотрела на тебя там, в этом проклятом оазисе, когда ты вез меня на коне, ночью? Не замечал, как в Бизерте я старалась угодить тебе? Не замечал, как я плакала ночи напролет в этой каюте, потому что ты даже не смотрел на меня! Ни разу не подошел, не прижал к себе, не поцеловал… Почему ты такой, ну? Ты не хочешь меня, потому что… потому что тебе противно? Противно, потому что я… была наложницей? Да, мной обладали все. Но это не значит, что я их хотела! Так ответь же, я тебе противна?

Олег Иваныч не знал, что и думать. Робко протянул руку…

Флавия перестала рыдать, взяла его ладонь, прижала к себе. Потом вдруг улыбнулась — озорно, почти по-детски. Обхватила Олега Иваныча руками за шею, осыпав поцелуями, повалила на ложе. Затем отстранилась и все с той же улыбкой медленно стянула с себя длинное зеленое платье, купленное на базаре в Бизерте, обнажив дивное тело, несколько исхудавшее, но от этого вовсе не менее прекрасное.

— Ты будешь самым последним подлецом, Ялныз Эфе, если прогонишь меня сейчас!

Громко кричали чайки на мачтах фелюки стамбульского негоцианта Гасана. На корме, у ограждений, стояли двое: Марко и Флавия, брат и сестра. Невольники, обретшие свободу. Не без помощи Олега Иваныча и Гриши, которые, стоя на причале в гавани Сеуты, махали им руками.

По лицу Флавии медленно текли слезы. Плакали и Марко, и Гриша. Даже Олег Иваныч нет-нет да и покашливал смущенно…

Эти люди — Марко и Флавия — стали родными. Настолько родными, что Гриша предложил им поехать в Новгород, на что Марко недоуменно рассмеялся. У них с Флавией была своя Родина. И своя дорога. Дай бог, чтобы дорога эта оказалась счастливой.

А его дорога? Олег Иваныч вздохнул. Но не с грустью. С надеждой и радостью. Новгород… Белоснежные стены, солнце в куполах церквей, люди. Вольные новгородские люди. Софья. Друзья — Панфил Селивантов, Олексаха, архиепископ Феофил…

— Что плачешь, Гришаня?

— Хорошие они люди, Флавия с Марко. Жаль расставаться. — Однако не только от этого плачу. — Он вдруг рассмеялся. — Ведь как же, Олег Иваныч, ведь дошли… ну, почти дошли уже… Прямо не верится, а ведь скоро дома будем!

А ведь и вправду — скоро! Вдруг запершило в горле. Неужели кончилось все? Турецкое рабство, галеры, пиратская кровавая вольница. Бесконечные пески, ветер, приносящий жар близкой пустыни, города, утыканные башнями минаретов. Города. Да, по-своему красивые, сказочно богатые, но… чужие. Чужие, чужие, чужие.

А так хотелось вновь увидеть свои! Упасть на траву перед детинцем, напиться прямо из Волхова! Обнять крепко Софью — поди, и не ждет уже? — да заказать на радостях молебен в Софийском соборе.

Олег Иваныч посмотрел в небо. Выцветшее, южное.

Дул северный ветер, пахнущий цветущими яблонями, проплывали по небу полупрозрачные облака, накрывая стены крепости быстрой невесомой тенью. И эти стены, стены Сеуты, на миг показались родными, новгородскими, а северный португальский ветер… ах, как он пах яблоками, совсем так, как пахло в саду у Софьи, на Прусской… Пусть он дул из Португалии, этот ветер, но это был ветер с севера, ветер, пропитанный запахом яблонь. И для Олега Иваныча, и для Гриши, для них обоих, сейчас это ветер с Родины.

Доберемся! Дойдем! Уж малость осталась. Еще чуть-чуть и… здравствуй, Господин Великий Новгород!

Content

Андрей Посняков
НОВГОРОДСКАЯ САГА
Книга 3. Корсар с Севера

Глава 1 Новгород. Май — июнь 1472 г.

Глава 2 Городок Алексин. Июнь — июль 1472 г.

Глава 3 Стамбул. Август 1472 г.

Глава 4 Новгород — Стамбул — Эгейское море Сентябрь — октябрь 1472 г.

Глава 5 Тунис. Октябрь — ноябрь 1472 г.

Глава 6 Морея — Магриб. Ноябрь 1472 г.

Глава 7 Стамбул — Магриб. Декабрь 1472 г. — январь 1473 г.

Глава 8 Магриб. Январь — март 1473 г.

Глава 9 Бизерта. Апрель 1473 г.

Глава 10 Средиземное море. Апрель 1473 г.