Андрей Посняков

НОВГОРОДСКАЯ САГА

Книга 4. Час новгородской славы

Глава 1

Побережье между Кастилией и Андалузией. Апрель 1473 г.

Погода начинала портиться. Усилился ветер, над морем повисла мгла. Волны с шумом разбивались о нос «Атлантиса», захлестывая полубак пеной и брызгами.

Игорь Бунич, «Пираты фюрера»

И воин грубый и жестокосердный,

Чья совесть все вмещает, словно ад,

Руке своей кровавой даст свободу.

Уильям Шекспир, «Генрих V»

Море стремительно становилось серым. Все выше вздымались волны, угрожающе ворчали, нагоняя одна другую. Самые наглые из них уже перекатывались через форштевень «Очей Валенсии», трехмачтовой каравеллы-латины.

Арагонский капитан Хорхе Родригес стоял на корме, широко расставив ноги в высоких сапогах из воловьей кожи и, хмурясь, смотрел на небо. Еще с утра чистое, сейчас, к полудню, оно полностью затянулось огромной лиловой тучей. Капитан, невысокий светловолосый крепыш, круглым лицом и курносостью больше походил на рязанского крестьянина, а никак не испанского идальго. И повадки у Хорхе Родригеса вполне простецкие — как вышли из Сеуты, так заперся в каюте и пил. Вот только в преддверии бури выбрался на палубу.

Матросы — сборище оборванцев — с озабоченным видом сновали по палубе. Непохоже, что все их передвижения имели хоть какой-то конкретный смысл. По крайней мере, у Олега Иваныча вместе с Гришей сложилось именно такое впечатление. Очень может быть, что и неверное. При появлении капитана хаотические передвижения матросов приняли более организованный характер. Кто-то задраивал трюм. Кто-то тщательно укутывал парусиной объемистые тюки, лежащие прямо под мачтами. А кое-кто с большим проворством вскарабкался по вантам — спускать паруса. Судно Родригеса — ну явно не дворянская фамилия, хоть убейте! — несло только косые, латинские, паруса на всех мачтах, что давало большую маневренность и было вполне оправдано в условиях каботажного плаванья. На дальние рейсы хорошо бы иметь и прямые паруса — для большей скорости. Но похоже, каравелла-латина ходила недалеко. Максимум: Валенсия — Сеута — Лиссабон и обратно. Корабль не производил впечатления надежного судна — весь какой-то мелкий, узкий, грязноватый. А нарисованные на носу глаза — «Очи Валенсии» — давно потекли краской и, казалось, плакали. Ну, какое ни есть — а все же судно. И до Лиссабона, если верить капитану, оставалось всего ничего. Вот только шторм совсем некстати.

— Спаси нас, Пресвятая Дева Мария! — громко произнес по-латыни еще один пассажир, монах-доминиканец. Уже немолод, лет пятидесяти на вид. Длинный, худой, горбоносый.

— Я же предупреждал этого мерзавца, — оглянувшись на капитана, монах понизил голос, — чтобы вышли в море хоть на день раньше, давно были бы в Севилье. И это, — он кивнул на тучу, — нас бы не коснулось. А он набрал всякого сброда и… Кстати, а вы кто будете?

Он смерил подозрительным взглядом Олега Иваныча и Гришу. Те имели довольно скромный вид — на что хватило денег, то и купили: потертые камзолы, не первой свежести башмаки, штопаные чулки из льняной ткани. Хорошо хоть на меч хватило — узкий, прямой — на местном испанском наречии называющийся эспадой. Шпагой, короче.

В принципе, подобного вида дворян, у которых всего и добра, что кляча да ржавая шпага, в испанских землях — от Кастилии до Арагона — водилось во множестве. Промышляли они себе на жизнь разбоем да войной. Еще не закончилась Реконкиста. Еще не все испанские земли отвоеваны у проклятых мавров. Еще существует на юге исламский эмират с центром в Гранаде, противный всякому нормальному христианину. Еще можно и нужно воевать, грабить мавров и получать награды от кастильских или арагонских монархов.

Пройдет совсем немного времени, каких-то шесть лет, и Кастилия объединится с Арагоном в католическую Испанию. А еще годков эдак через десяток под натиском испанцев падет последнее пиренейское государство мавров — Гранадский эмират. Реконкиста закончится славной победой — и десятки тысяч людей останутся без любимой работы. Целое поколение многочисленного дворянства. Алчного, чванливого, не знающего иного дела, кроме войны, да и знать не желавшее. Начнут промышлять кинжалом и шпагой. И даже окрестности крупнейших городов Испании станут непроходимыми для купцов и путников. И сами монархи, их католические величества, Фердинанд и Изабелла, схватятся за головы: а что с этими нищими идальго делать? И кто-то умный сообразит: надо их куда-нибудь услать! А что, войны-то никакой нет? Нет? Какая жалость. Война-то уже кончилась. Мавров выгнали, а локальными междусобойчиками эту ораву не занять.

И тут очень вовремя подвернется Колумб… И схлынут в Новый Свет идальго, и начнется Конкиста. Но это уже другая история. А пока…

— Мы добрые католики-поляки, — наступая на ногу открывшему было рот Гришане, на плохой латыни ответил монаху Олег Иваныч.

Откуда ж взяться хорошей латыни у майора милиции, старшего дознавателя энского РОВД славного города Санкт-Петербурга, волею судьбы заброшенного в конец пятнадцатого века, время удивительное и дикое. Ну да Олег Иваныч обрел тут и верных друзей, и любимую женщину — новгородскую боярыню Софью. Так что время это вовсе не казалось ему диким. Скорее уж то, прежнее, петербургское, было диким.

Олег Иваныч улыбнулся своим мыслям. Порывы ветра трепали его светлую бороду и успевшую отрасти шевелюру. Рядом — Гриша, шестнадцатилетний новгородский вьюнош. Ученейший и прилежный, книжник и знаток языков, верный помощник Олега Иваныча, занимавшего немалую должность в аппарате исполнительной власти Господина Великого Новгорода. Интриги врагов бросили их в страшное турецкое рабство, откуда Бог дал выбраться. И теперь, простившись с постылым Магрибом, друзья добирались домой по более-менее приемлемому маршруту: Лиссабон — Лондон — Новгород. Более короткий путь, через Черное море, невозможен — турки.

— Ах, поляки… — монах скорчил гримасу, которую с равным успехом можно принять за выражение отвращения или, наоборот, особой приязни. — Меня зовут отец Томас.

— А я — пан Олег Завойский. Это — мой племянник, Григорий. Святая Дева Мария сподобила нас бежать из мавританской неволи… — Олег Иваныч хотел было перекреститься, да вовремя осекся — католики крестились не так, как православные. Как бы не перепутать.

— Сдается мне, этот пьяница капитан приведет всех нас прямо в пасть к дьяволу, — изрек отец Томас. — До Кадиса слишком далеко, мы не успеем. А идти в крепость мавров я бы никому не советовал.

— Да и мы вовсе не намереваемся спешить обратно в рабство… Но, я смотрю, капитан знает, что делать.

Монах саркастически хмыкнул.

По указанию капитана матросы подняли небольшой парус впереди, на бушприте. Только чтобы задать судну направление, ибо нет ничего хуже неуправляемого корабля.

«В шторм — бойся берегов». Вопреки этой пословице «Очи Валенсии» повернули к виднеющейся на горизонте темной линии берега. Корпус судна трещал по всем швам, сквозь щели хлестали потоки воды. Что ж, капитан Родригес выбрал не самый плохой вариант из всех худших. Судно явно не выдерживало напора стихии.

Прямо по курсу корабля показались черные скалы — острые, как зубы дракона. Капитан приказал готовить шлюпки. Матросы и пассажиры сноровисто столкнули с низкого борта две вместительные лодки, покидали в них какие-то мешки. Слава Богу, о запасе пресной воды и провизии думать не надо. Берег-то — вот он.

Капитан Родригес предпочел остаться на судне. Но от пассажиров возражений не слушал. Сказано в шлюпку, значит, в шлюпку. И нечего выпендриваться, не на суше!

Только-только Олег Иваныч спрыгнул с палубы вниз, и налетел шквалистый ветер. Он подхватил деревянную скорлупку обреченного корабля, поиграл ею немного и с размаху шваркнул о камни.

Жуткий треск. Кажется, судно элементарно рассыпалось.

Впрочем, та же судьба грозит и шлюпке со всеми, кто в ней.

Шлюпку…

— Греби сильней, левый борт!

Тоже…

— Поворачивай, поворачивай!

Несло…

— Да держи же крепче весло!

На…

— О, Пресвятая Дева!

Камни!

И…

— Господи Иисусе!

Хряснуло!!!

Они выплыли все. Шлюпку перевернуло, но никто не погиб. Быть может, потому что мелко — по пояс. Да, корабль бы тут не прошел. Он и не прошел… Упокой, Господи, душу капитана Родригеса.

Все шестеро — Олег Иваныч с Гришей, отец Томас и трое матросов с «Очей Валенсии» кое-как укрылись под деревьями от дождя и ветра и теперь стучали зубами от холода.

— Ничего, до утра продержимся и так, а утром поищем селение.

А что еще остается, кроме как продержаться?! Попробуй сейчас поищи какое селение! Фиг найдешь. Ветер, дождь, грязища. Хорошо хоть не холодно — что значит юг!

…Утром засияло солнце. Над мокрой землей клубился туман, таял в расщелинах между холмами, покрытыми терновником и красноватыми папоротниками.

Решили разбиться на две группы — искать в разных направлениях. Затем встретиться здесь, у высокого приметного дуба. Олег Иваныч, Гриша и отец Томас пошли вдоль кромки воды на восток. Матросы направились к западу.

В сапогах Олега Иваныча хлюпало. В этом смысле монаху легче, он в сандалиях. Ну а Гриша, сбросив башмаки, шел босиком.

Они прошагали так несколько часов. Солнце уже успело накалить песок и камни. Поднявшись на вершину заросшего малиной холма, увидели внизу, у самого моря, большое селение. Домов двадцать — глинобитных, беленых, с плоскими крышами. Причал с рыбацкими лодками, развешанные для просушки сети. В центре селения — округлая площадь, рядом — аккуратная церковь с колокольней.

И тут округу прорезал вопль. Высокий, тягучий, звонкий — он бил по ушам даже на расстоянии. Его нельзя не узнать, этот вопль. Олег Иваныч достаточно наслышался подобного на чужбине — и в Магрибе, и в Турции. Призывный клич муэдзина!

Колокольня оказалась минаретом, а церковь — мечетью. А мирное селение, в котором усталые путники надеялись найти кров и пищу, превратилось в место повышенной опасности. Теперь следовало быть весьма осторожными — очень уж не хотелось в рабство.

— Гранада, — с ненавистью прошептал отец Томас. — Последний оплот мавров.

Гранадский эмират словно врезался в южное подбрюшье Кастилии. Границы его проходили не так уж и далеко от кастильских городов Севильи и Кордовы. И не так далеко от Кадиса. Потерпевшие кораблекрушение вполне могли оказаться на кастильской земле, но вот судьба решила иначе. М-да, матросам, ушедшим на запад, вероятно, повезло больше. Видно, Олегу Иванычу, Гришане и отцу Томасу тоже придется подаваться к западу.

Снова потянулись нескончаемые холмы, и жаркое солнце палило спины. Пару раз встречались отары с пастухами — собаки загодя предупреждали лаем. Путники прятались в ближайших кустарниках, и Олег Иваныч вытаскивал из ножен шпагу. Но пока Бог миловал, надобности в оружии не было.

Однако не было и селений. Нет, пару раз встречались обширные пожарища, обгорелые дома, пустоши, заросшие лопухами. Следы пиратских набегов. То ли кастильцев, то ли мавров — поди разбери тут. Один Бог знает, на чьей они сейчас территории. А отправившихся на разведку матросов что-то не видно. Забыли вернуться? Или просто бросили? А может, дело похуже? Попались на глаза маврам?

За дубовой рощицей забелели увитые виноградом стены. Деревня. Аккуратные, крытые красной черепицей домики, апельсиновые деревья, церковь. Да, на этот раз — церковь, не мечеть. Золотом сияет крест на шпиле!

Путники повеселели. Перекрестились на колокольню и по широкой тропе направились в селение. Оставив слева высокий холм, спустились в долину. Тропа свернула к морю. Оно неожиданно выплеснулось из-за холма — синее, блестящее, с пенными бурунами.

Над кромкой прибоя парили крикливые чайки. Блики от солнца тянулись к берегу узкой золотистой дорожкой, заканчивающейся у причала, сложенного из больших валунов. Суденышки — в основном, рыбачьи лодки. Впрочем…

С противоположной стороны причала виднелись высокие мачты, торчали надстройки — довольно низкие для каравеллы или иного торгового судна. Галеры! Что делают военные корабли в мирном рыбачьем поселке? Зашли переждать шторм? Или пополнить запасы воды? Все может быть.

Гришаня, приложив ладонь ко лбу, настороженно рассматривал корабли.

— Что, галер давно не видал? — Олег Иваныч хлопнул отрока по плечу.

— Там, на бизани, флаг. По-моему, зеленый.

— Зеленый? Так ты полагаешь… Эй, отец Томас, не стоит так спешить! Прежде чем идти в деревню, хорошо бы рассмотреть вон те галеры поближе.

Монах пожал плечами. Вот — церковь, вон — крест. Чего еще надо-то? Какие пираты?

— Если тут и есть военные суда, то это наверняка часть флота кастильского адмирала Гуэрьеса. Адмирал периодически выходит из Кадиса, высматривая мусульманских собак, коих тут много. Впрочем, вы идите, смотрите. А я, пожалуй, отправлюсь в деревню да помолюсь Господу! Что и вам советую. — Отец Томас строго посмотрел на «поляков». — Что-то не слишком-то ревностно вы чтите молитвы!

— Да ну его к черту, со своими молитвами! — по-русски сказал Гриша в спину уходящему монаху. — Пойдем, Олег Иваныч, посмотрим. Ох, чует мое сердце…

Гришанино сердце не напрасно терзалось нехорошими предчувствиями. Старательно прячась за кустами — хотя людей, что странно, нигде видно не было — они обошли деревню и оказались по другую сторону гавани. Уж теперь-то галеры можно хорошо рассмотреть. Их было три. Две маленькие и одна большая, громоздкая. Изрядно потрепанные штормом, с обломанными мачтами и обвисшим такелажем. Две маленькие Олег Иваныч раньше не видел. А вот что касается большой, с зеленым знаменем пророка на мачте…

— Да это же… «Тимбан»!

Только его им и не хватало! А монах-то явно поспешил молиться!

На галерах стучали топоры — ремонт шел полным ходом. Ни на одном рыбацком судне людей видно не было. Пираты их перебили? Или заперли где-нибудь, вот в той же церкви.

— Что будем делать? — Гришаня взглянул на Олега Иваныча.

Тот лишь пожал плечами. Можно плюнуть на все — в том числе и на доминиканца — обойти деревню да пробираться вдоль моря к Кадису, где уж точно никаких мусульман нет. Дня через два вполне можно добраться. Вот только насчет пищи… Да и ту раздобыть можно. Чай, не в пустыне.

А с чего вдруг они так опасаются мусульман? Или те, все до одного, хотят их смерти? Нет, действительно, с чего вдруг?

С того, с того! Хотя бы потому, что Джафар… «Тимбан» ведь теперь его галера. Ничего хорошего от Джафара однозначно ждать не приходится. Что же касаемо других, то пес их знает. Не очень-то много знакомцев у Олега Иваныча на «Тимбане». Нет, его, конечно, там знали. Но не настолько, чтобы не выполнить приказ предводителя. А каков будет тот приказ, Олег Иваныч догадывался.

— Идем в Кадис! — решил он. — Нечего тут болтаться. Своих дел в Новгороде полно.

— Думаю, стоит пойти во-он по той тропке, — Гриша показал на узкую пастушью тропу, вьющуюся меж пологих холмов, — вряд ли мы там кого встретим.

Пожалуй…

Узкая тропа, выбравшись в долину, поросшую молодой травой, резко расширилась.

Слева плескалось море. Справа нежно-зеленым амфитеатром — холмы, поросшие оливами и дубовыми рощицами. А впереди, переливаясь всеми оттенками изумрудного и голубого, — почти до самого горизонта луга. В кустах жимолости пели птицы. Радовало глаз разноцветье — васильки, ромашки, анютины глазки, еще какие-то темно-оранжевые цветы, похожие на бабочек.

— Ох, красота-то какая! — восхищенно воскликнул Гришаня.

Олег Иваныч рассеянно кивнул, вглядываясь вперед. Очень не нравилась ему клубившаяся над тропой пыль. Главное, спрятаться-то некуда. Упасть в траву? Несерьезно — заметят. Да уже, поди, давно увидели, вон как прибавили скорость.

Олег Иваныч положил руку на эфес шпаги:

— Похоже, гости к нам. Ну, посмотрим, кто такие… Запомни, Гриша, мы с тобой — добрые католики-поляки. Молитвы латинские знаешь?

— Ну, ты спросил, Иваныч! Молитвы!.. Могу ученый диспут вести!

— Тогда готовься. Может, она и к лучшему, эта встреча.

— А если разбойники?

— А что с нас взять-то?

Всадники приближались. Уже стали хорошо различимы блестящие на солнце панцири, копья… чалмы! Да, на головах у всадников чалмы! Значит, не кастильцы. Местные, с Гранадского эмирата? Или охранный отряд с «Тимбана»…

Подъехав ближе, всадники выхватили сабли и понеслись на путников.

Однако! Ну дела! И как зовут, не спросили!

— Салам, славные воины Аллаха! — вложив в ножны шпагу, крикнул Олег Иваныч, вспомнив все слова, которые знал по-арабски. — Как поживает блистательный эмир Гранады?

Всадники остановились. Удивленно посмотрели на оборванцев — таких бы изрубить в куски за милую душу! Но… Откуда оборванцы знают арабский? На мусульман не весьма похожи…

— Мы не из Гранады! — ответил один из всадников, молодой парень с плоским, как блин, лицом.

Ах, не из Гранады? Тогда, ребята, ясно, кто вы.

— Салам воинам блистательного Джафара аль-Мулука, да продлит его годы Аллах, милосердный и милостивый! Где же сам Джафар?

Воины вложили сабли в ножны. Плосколицый спрыгнул с коня. На всякий случай поклонился.

— А кто вы, почтеннейшие?

— Мы попали в шторм… Осман-бей послал на помощь блистательному Джафару двадцать галер.

— Ва, Аллах! Двадцать галер. Теперь мы покажем этим проклятым гяурам!

— Они стоят в Малаге. А мы, говорю, попали в шторм, и вот…

— Будьте же гостями славного Джафара аль-Мулука, о… не знаем ваших имен.

— Меня называют Ялныз Эфе!

Имя возымело эффект. Тут же спешились остальные, низко поклонились.

— Я вспомнил тебя, славный Ялныз Эфе, вспомнил! — воскликнул плосколицый. — Ты плавал на «Йылдырыме», еще когда был жив покойный Селим-бей.

— Да, Селим-бей был моим другом.

Путь обратно в селение Олег Иваныч и Гриша проделали на лошадях, хозяева которых почтительно бежали рядом. Пока все неплохо. Пока…

Вот только приближающаяся встреча с Джафаром… Может, забрать у этих пиратов коней? Их, пиратов, всего-то пятеро. Или не стоит рисковать? В конце концов, кто такой этот Джафар? Всего лишь влиятельный слуга правителя Туниса Османа. Эх, знать бы получше арабский. Не на уровне общих фраз, а поглубже. Такую б интригу завернули против Джафара — поплыли б на «Тимбане» в Кадис. Да что там в Кадис — до самого Лиссабона!

Джафар… Давний недруг и завистник Олега Иваныча, убийца многих его друзей — еще там, в Магрибе, при дворе властителя Туниса, где некоторое время пришлось провести и Олегу Иванычу. Прозвище Ялныз Эфе, «одинокий храбрец», Олег Иваныч получил в Стамбуле, когда побил палкой негра Эфруза, лучшего палочного бойца и вместе с тем любовника Ыскиляра-каны, главного евнуха турецкого султана Мехмеда Фатиха. А когда Олег Иваныч еще и занялся любовью с султанской наложницей прямо в серале!.. О, слухи со скоростью летящей стрелы распространились по всем мусульманским странам, от Османской империи до Магриба.

Джафар, правда, тоже интриган не из последних…

Он встретил гостей достаточно радушно, даже медоточиво. Расспрашивал о здоровье, цокал языком, узнав, в какой страшный шторм попал намедни мифический флот Осман-бея. Улыбался, теребил усики. Но в глазах — змеиный холод. Не нужен Джафару никакой Ялныз Эфе, не зря он посылал к нему убийц еще в Тунисе. Но Ялныз Эфе был сейчас вроде как представитель эмира Туниса, второй флот которого стоял сейчас у братьев-мусульман в Малаге. Эх, не нужен бы этот флот. Вернее, конечно, нужен… Только без Ялныза Эфе!

— А кто там капитанами на галерах? — словно невзначай интересовался Джафар, угощая гостей шербетом.

Олег Иваныч перечислил всех, кого знал.

Джафар удовлетворенно кивнул. Большая половина из них давно уже подчинялась только ему, а вовсе не тунисскому бею. Так-так…

— Что ж, отдыхайте с дороги. Не буду вам мешать. А вечером устроим пир! Заодно казним гяуров, что заперты в их же молельном доме.

Джафар вышел во двор. Пока шел ремонт на «Тимбане», он занимал дом старосты деревни, алькальда. Подозвал плосколицего Керима.

— Возьми еще людей и не спускай с них глаз. И помни, если с Ялныз Эфе что-то случится… что ж, на все воля Аллаха. Да, ты не забыл, что я собираюсь назначить тебя капитаном?

Керим бросился целовать руки Джафара.

— Эй, Гриша, не спи!

— Да я и не…

— Выйди-ка во двор, осмотрись.

Вышел. Вернулся. Двор тщательно охраняется. Плосколицый парень и еще трое. На улицу не выпустили. Вполне вежливо, но непреклонно.

Понятно. Что ж, будем думать.

Впрочем, думать ему не дали. Тот самый плосколицый Керим.

— Как чувствует себя славный Осман-бей?

— Слава Аллаху, неплохо. — Олег Иваныч лихорадочно припоминал кого-нибудь из царедворцев Османа. Ага, одного вспомнил. — Недавно беседовали с беем в присутствии уважаемого Кятиба ибн-Гараби.

Керим вздрогнул:

— Не вспоминал ли уважаемый Кятиб обо мне, недостойном?

— Вспоминал, а как же! Надо, говорит, наградить молодого Керима за верную службу.

Сморозил, Олег Иваныч, сморозил! Хотел сделать парню приятное и посмотреть на реакцию. И неожиданно попал в точку! Неожиданно ли? Немного поварившись в тунисских интригах, так и действовал, в верном направлении. Хотя и не знал, что молодой Керим — с недавних пор правая рука Джафара — давно уже перевербован хитрым эмиром Осман-беем и ежедневно писал отчеты ушлому секретарю эмира Кятибу ибн-Гараби, которого Джафар имел неосторожность когда-то оскорбить.

— Джафар хочет убить тебя! — осмотревшись по сторонам, предупредил Керим. — Он давно неверен Осман-бею и хочет сам стать эмиром! А еще этот ифрит Джафар…

Керим высыпал целый сонм прегрешений Джафара. Начиная от любви к мальчикам и заканчивая связями с черными колдунами зинджей.

Олег Иваныч, конечно, не понимал большую часть речи Керима, но и того, что понял, хватало, чтобы красочно доложить Осман-бею и свалить Джафара. На что, по-видимому, и надеялся плосколицый.

— Ты будешь щедро награжден, о, верный Керим! — торжественно произнес Олег Иваныч.

Он угостил разомлевшего Керима шербетом и, в который раз досадуя, что не знает толком арабского, попытался, как мог, узнать о судьбе жителей деревни и о техническом состоянии пиратских судов. Простившись, обнял плосколицего и еще раз повторил о щедрой награде. Хуже не будет!

Сияющий, словно голый зад при луне, Керим с поклонами покинул дом.

Эх, Джафар, Джафар. Хитрый ты, хитрый, а какую змею проглядел! Так чаще всего и бывает. Тот, кто считает себя самым хитрым, ни во что не ставит хитрость других. И проигрывает.

Выйдя на двор, Керим еле смог скрыть торжествующую улыбку. Он сделал когда-то верный выбор, предпочтя Джафару старого, но опытного Осман-бея. И не прогадал. Еще недавно Джафар был силен, как никогда. Кто в Магрибе не завидовал славе удачливого пирата Джафара аль-Мулука?! Но вот удача прошла. Было двадцать галер — осталось три! Из которых, по милости Аллаха, удастся починить хотя бы одну. «Тимбан», похоже, зря ремонтировали — уж больно велики пробоины. Да и начался рейд неудачно: встреча с замаскированным под мирных купцов военным флотом Кастилии, где потеряли двенадцать кораблей, затем шторм — еще минус пять. Где она, удача? Полный крах. И очень хорошо, что он, Керим, не связал свою судьбу с неудачником! Очень хорошо.

В то самое время, когда Олег Иваныч с Гришаней, разгоряченные сообщением Керима, строили планы спасения, казавшиеся теперь вполне реальными, их жизни неожиданно появилась угроза. И вовсе не со стороны Джафара. Она пришла со стороны моря.

Маленькое рыбацкое судно, приплывшее из соседней Андалузии. Вернее, из мавританской Гранады. Никакие это были не рыбаки, хотя на суденышке имелись и сети и рыба. Контрабанда шелком и пряностями — вот то, что связывало мусульманского капитана ибн-Фардаби с добрым католиком, алькальдом деревни. И различия в вере вовсе не мешали их доходному бизнесу. Ждать пакостей приходилось лишь от кастильских и гранадских чиновников, одинаково падких на взятки. Правда, встреча с военным флотом — безразлично с каким — тоже не входила в планы контрабандистов. Потому, приметив у причала галеры, ибн-Фардаби собрался было повернуть обратно, да вот беда, ветер встречный — догонят галеры, им-то что этот ветер. Ибн-Фардаби решил не спешить. Обойдется. И не в таких переделках бывали. Тем более, над самой большой галерой гордо реяло зеленое знамя Пророка.

После полудня в дом снова заглянул Керим. Поинтересовался, не надо ли чего, и простился до вечера. Пришел какой-то корабль из Малаги, и Джафар велел разузнать подробней, зачем.

— Откуда, он сказал, корабль, Гриша?

— Из Малаги. А что?

— А где стоит наш выдуманный флот? Там же, в Малаге! Якобы… Вот сейчас наш любезнейший друг Керим и выяснит, что никакого флота там нет и никогда не было. Как думаешь, что он потом будет делать? И главное, что будет делать наш второй друг, Джафар?

— Ой-е!

— То-то и оно. Будем спешить. Я велел Кериму отправить наших сторожей за вином. Он поморщился, но отправил вроде. Выгляни-ка в окно, только осторожней. Ну?

— Один страж маячит.

— Хорошо. Значит, двух других некоторое время не будет. Ну-ка, кликни его…

Дверь распахнулась.

— Что угодно уважа…

Стоявший за дверью Олег Иваныч ударил стражника по затылку. Тот беззвучно упал на руки Грише. Быстро раздели, связали, бросили за тахту.

— Переодеваемся. Эх, маловат халат-то… Разматывай чалму. Рви. Ага. Крути теперь две.

Они выбежали на пустынную улицу — все мужчины деревни частью убиты, частью заперты в церкви, а женщины и дети опасливо сидели по домам, вознося молитвы. Полуденное солнце жарило просто невыносимо. Час сиесты. Даже на галерах не стучали топоры.

Добравшись до церкви, они увидели всадника на взмыленном коне, мчащегося во весь опор навстречу, и укрылись в ближайших кустах. Вовремя! Это был Керим! Страшный, с пылающими праведным гневом глазами, он яростно нахлестывал задыхавшегося коня плетью. Губы плосколицего изрыгали ругательства.

— Уже, похоже, знает про наш липовый флот… — усмехнулся Олег Иваныч. — Однако у нас слишком мало времени, Гриша… Кто там орет?

— Это в церкви. Видно, жарко…

— В церкви… А что, эти дурни даже не выставили часового? Нет, вот он. Ложись, Гриша… Ползи к паперти и отвлеки его. Только быстро. Ага…

Ловко нейтрализовав часового, Олег Иваныч и Гриша затащили его поглубже в кусты и камнем сбили замок на дверях. Управились быстро — замок оказался ржавым. Был бы тихвинской или немецкой работы, нипочем бы не открыли.

— Глянь-ка, Олег Иваныч, кто это там, на колокольне? А не наш ли монах? Ну, отец Томас? Вон, висит вверх ногами.

— Пожалуй, ему требуется помощь. Ну-ка, поднатужься.

Засов поддался со страшным скрипом. Лязгнула дверь.

— С нами Пресвятая Дева! Ха! И вы здесь, сеньор капитан! Рад, что не утонули. Гриша, развязывай их всех, а я на колокольню…

В несколько прыжков Олег Иваныч преодолел узкую лестницу и ударом шпаги перерубил толстую веревку, удерживающую почтенного патера в весьма непотребном виде. Еле успел подхватить упавшее тело.

— О, Дева Мария! О, святой Доминик! — открыл глаза монах. — Проклятые язычники! Поистине, они уготовили мне подвиг веры. Благодарю тебя за спасение, сеньор Олег. Зря я не послушал вас.

Вместе со спасенным монахом спустились вниз, где уже распоряжался похожий на крестьянина капитан Хорхе Родригес.

— Рад вас видеть в добром здравии, святой отец! — без особой приязни он поздоровался с монахом. С Олегом Иванычем обменялся крепким рукопожатием. — Мы вот тут решаем, что делать.

— Сражаться! — брякнул кто-то из освобожденных матросов.

— Ты, верно, хотел сказать — умереть? — съязвил капитан. — Нас тут всего пятнадцать, а проклятых мавров — три галеры!

— Так что, бежать? Оставить маврам детей и женщин?

— Ни то ни другое! — неожиданно заявил отец Томас. — Вернее — и то и другое.

— Ты как-то туманно выражаешься, падре! Разъясни-ка нам, неразумным.

— В Кадисе стоит флот адмирала Кастилии. Может, мы встретим его уже по пути. Моряки угонят галеру — спасший меня сеньор утверждает, что одна из них вполне пригодна для плавания. Местные же тайно уведут из деревни детей и женщин. Ну, кого смогут, конечно. Впрочем, они могут оставаться и в домах. Думаю, уже к вечеру христианнейший адмирал Гуэрьес будет здесь и разгромит мавров.

Пользуясь безлюдьем из-за полуденного зноя, Олег Иваныч, Гриша, отец Томас и капитан Родригес со своими матросами покинули деревню, никем не замеченные. Обойдя гавань, подобрались к галерам.

Боже, как же там много мавров! Ну да беглецам только бы пробиться во-он к тому дальнему судну. Гребцы, надо думать, примут их сторону.

— Сеньор Олег, ты умеешь командовать галерой?

— Вполне, сеньор капитан! Имеется кое-какой опыт.

— Тогда чего же мы ждем?

И действительно, чего?

…Переодетых маврами Олега Иваныча и капитана Родригеса никто не окликнул. Тут много таких шаталось. Ремонт… Они подошли к самому причалу и, взяв пару ведер с разогретой смолой, опустили их в одну из лодок. После чего спокойно взялись за весла и, обогнув причал, направились к поджидавшим на берегу приятелям, пройдя мимо борта галеры. Весла были втащены внутрь, и подойти удалось довольно близко.

— С нами Святая Дева! — шепнул гребцам капитан. — Много ли на галере мавров?

— Капитан и еще человек двадцать, — по-испански откликнулся кто-то, звякнув цепями. — Кто вы?

— Ваши друзья. Уже недолго вам оставаться в рабстве. Будьте готовы уйти в Кадис.

Гребцы заволновались, зашептались, напряженно оглядываясь — не подкрадывается ли подкомит с плеткой.

Погрузившись в лодку, заговорщики-христиане быстро подошли к борту галеры.

Ах, черт! Надсмотрщик. И принесло же!

— Эй, парень, держи-ка! — Олег Иваныч протянул надсмотрщику тяжелое ведро со смолой.

Тот, брезгливо поморщась, взял… И тут же полетел в воду!

Капитан Родригес вспрыгнул на длинный помост-куршею, проходивший посередине галеры, и крикнул шиурме:

— Ребята, гребите! И — вон из гавани! С нами Пресвятая Дева!

— Раскуйте, раскуйте нас! — закричали в ответ гребцы. — Снимите цепи!

— Не время сейчас, — Родригес взмахнул саблей, и голова приблизившегося пирата кровавым арбузом покатилась вниз. — Главное, выйти в море!

На корме завязалась схватка. Олег Иваныч, проткнув шпагой очередного мавра, пробился вперед, к пушке. Небольшая кулеврина. Похоже, заряженная… Олег Иваныч снял казенник — точно, заряжена! Он забил клин.

— Гриша, быстро фитиль!

Черт, попробуй найди. А, вон там, на причале, костер. Греют смолу. Ну-ка…

Перепрыгнув через спины гребцов, Гришаня прорвался к костру, растолкав всех, схватил горящую головню, обжигая пальцы. Он не чувствовал боли. Главное, успеть вернуться.

Кромка воды между причалом и кораблем становилась все шире. Гриша прыгнул с разбега. Уцепился за весла левой рукой, правой держал головню. Пущенное ему в спину копье просвистело мимо, воткнулось в куршею. Схватившись за него, Гриша подтянулся, забросил ноги на помост, вскочил и бросился к корме.

Корма была уже в руках христиан, а вот на носу толпились пираты. Олег Иваныч разворачивал пушку.

— А, Гришаня! Пришли с огнем… Крикни Родригесу, пусть возвращается. Ах, ты ж…

К корме пристала пиратская шлюпка. И мавры, зажав в зубах сабли, полезли из нее на палубу.

Однако начеку оказался монах, отец Томас. С криком: «Да поглотит вас ад!», схватил обломок весла и принялся лупить по головам лезущих на корму пиратов. Те градом посыпались в море.

— Зря ты это! — прокричал Олегу Иванычу вернувшийся с куршеи Родригес, кивая на кулеврину. — Снесешь мачту!

— Пустое! Дойдем и на веслах.

Олег Иваныч тщательно навел ствол кулеврины на нос судна. Приложил горящий фитиль к затравке. Чуть повернул ствол и…

Ага!

Ядро со свистом пронеслось над куршеей и ударило в мачту. Та повалилась со страшным треском прямо на головы пиратов, толпящихся на носу галеры.

На стоящем позади «Тимбане» почуяли наконец что-то неладное. Тоже наладили пушку…

— Гриша, заряжай! — крикнул Олег Иваныч. — Где дудка?

Вот дудка. То бишь свисток комита.

— Эй, шиурма! Постоим за святого Яго!

Олег Иваныч поднес свисток к губам. Пронзительная трель!

Он свистнул три раза. Послушно поднялись к небу весла.

— Ну, с богом! Сеньор Родригес — на руль!

— Давно уже.

И — раз!

Свисток — и вспенили воду весла. Галера дернулась и медленно пошла вперед, постепенно набирая скорость.

Раз… Два… Раз… Два…

Мерно опускались весла. Все дальше оставался причал.

Увидевшие такой поворот дела пираты прыгали с носовой палубы в воду.

Вослед галере раздался выстрел. Не причинив вреда, пущенное с «Тимбана» ядро упало в воду левее, подняв тучу брызг.

Раз… Два…

Джафар на «Тимбане» приказал идти следом.

— Но мы не догоним их, уважаемый! — вскричал плосколицый Керим. — Слишком велики пробоины!

— Нам вовсе не нужно их догонять, Керим. Уже к вечеру здесь будет кастильский флот из Кадиса. А мы спокойно дойдем до Малаги. Как ты, наверное, уже догадался, там нет никакого флота эмира Османа.

— А эти? — Керим кивнул на пиратов, оставшихся на берегу.

— «Тимбан» не выдержит всех. Ты же сам только что вопил о пробоинах.

— Вах, поистине безгранична твоя мудрость!

Кое-как, со скрипом, «Тимбан» выбрался в открытое море и повернул направо, к Малаге, оставив на растерзание испанцев остальных пиратов.

— Ну, Ялныз Эфе, ты опять жестоко обманул меня! — с ненавистью прошипел Джафар. — Впрочем, и ты уже не достанешь меня, на что, верно, надеешься… Да, пусть этот рейд и неудачный, волею Аллаха мы повторим его вскоре. Верно, Керим?

Керим согласно кивнул. Хотя насчет дальнейшей успешной карьеры Джафара у него имелись большие сомнения. Вполне оправданные.

«Астурия», флагман адмирала Гуэрьеса, и остальные корабли кастильского флота, числом около двух десятков, уже поднимали паруса, готовясь идти к побережью. В ту самую, захваченную маврами, деревню.

И отец Томас намеревался вернуться туда, как он выразился, «по делам веры». Он, приор монашеского ордена, основанного более двух столетий назад Домиником Гусманом в Тулузе во время похода французского рыцарства против ереси альбигойцев, не верил ни марранам, ни морискам.

Марраны, «свиньи», — так здесь называли крещеных евреев, по мнению отца Томаса, тайно исповедовали свою веру. Перешедших в католичество мавров так же презрительно именовали морисками.

Да и обычным-то «добрым католикам» отец Томас тоже не верил. Доминиканцы, с соизволения Папы Римского, подмяли под себя практически всю инквизицию — церковный розыск и суд. Потому, конечно, и не верили никому, включая папу. Профессиональная деформация личности. Олег Иваныч частенько сталкивался с такими людьми во время своей прошлой жизни, когда работал в одном из Петроградских РОВД в должности старшего дознавателя.

— А ты неплохо управляешься с саблей, сеньор Родригес, — отец Томас утер пот с тонзуры тонким батистовым платком. Прозвучало у него и как похвала, и как обвинение. Тем самым тоном, характерным для людей с профессиональной деформацией личности.

— Что есть, то есть, — буркнул капитан. В смысле, «только отвяжись».

— Да вы, вероятно, с не меньшей сноровкой, чем саблей, действуете и еще каким-нибудь оружием. Например, крестьянской косой.

Родригес невольно спрятал глаза, как и всякий иной при общении с людьми с профессиональной деформацией личности. Даже если ты ни в чем не виноват, чувствуешь — виноват.

— Славная, наверное, выдалась у тебя, Родригес, косьба в Каталонии, не так ли? В Барселоне, так?

— Да узнал я тебя, монах, узнал! — не выдержал Родригес. — Ты был в Барселоне, тогда, когда…

— Когда чернь во главе с неистовым Варнталятом пыталась расправиться с лучшими людьми города!

— Между прочим, в этом ей активно помогал его величество Хуан, добрый король Арагона. Он, кстати, даровал Варнталяту дворянство. Ну и мне… кое-что перепало.

Капитан Родригес подмигнул Олегу Иванычу:

— Ты не связывайся с ним. От этих монахов добра ждать не приходится.

— Ах, не приходится?! — взвился монах. — Как раз наоборот! — Он повернулся к Олегу Иванычу. — Я знаю, вы, сеньор Олег, собираетесь в Лиссабон. Вот вам рекомендательное письмо к моему другу, отцу Алонсо, в Кадис, адрес в письме указан. Он поможет вам добраться до Лиссабона.

Ну, спасибо. С паршивой овцы…

Уже вечером, когда ведомая счастливой свободной шиурмой галера входила в гавань Кадиса, Олег Иваныч развернул письмо. Ага, как водится, по-латыни:

«Добрый брат мой во Христе Алонсо. Податели письма — добрые католики-поляки, коим я очень обязан. Прошу тебя помочь им добраться до Лиссабона на попутном судне. С ними ты можешь заодно и отправить весточку в нашу миссию в Польше. Да пребудет со всеми нами благодать Божия.

Писано апреля 12 дня 1473 года от Рождества Христова.

Верный твой брат, Томас Торквемада».

Торквемада! Так вот он кто, оказывается, отец Томас!.. Томас Торквемада, приор и генерал ордена доминиканцев. Не пройдет и семи лет, как он возглавит святую инквизицию объединенной Испании, по всем городам которой — от Астурии до Гранады и от Каталонии до Кастилии — запылают костры под вопли сжигаемых еретиков.

Может, зря его спас Олег Иваныч? Впрочем, не Торквемада, так другой на его месте возник бы. Свято место пусто не бывает.

В то самое время, когда Олег Иваныч и Гриша спускались по сходням на причал Кадиса, воды Гибралтарского пролива бороздила пропахшая рыбой фелюка. Владелец — некий тунисский господин по имени Юсеф Геленди. Посредник во всех нечистых делах Джафара, он решил теперь пытать счастья самостоятельно. Не так просто решил — наслушался сказок Касыма, слуги покойного Селим-бея. Сказок о несметных сокровищах, спрятанных старым корсаром на острове в холодном северном море. О тех же сокровищах, кстати, подумывал и Олег Иваныч. Вернее, не столько о сокровищах, сколько о том, как выполнить просьбу Селима — португальского дворянина Жуана душ Сантуша. Не всякая, конечно, просьба подлежит выполнению. Но та, что высказана на смертном одре… Да еще с учетом того, как закончил свои дни Селим, португальский дворянин Жуан душ Сантуш… Его сразила отравленная стрела, пущенная Маруфом. А Маруф действовал по наущению коварного Джафара.

Ну, звезда Джафара, допустим, клонится к закату. А вот Маруф…

Маруф. Или, как раньше, Матоня. Служилый человек московского князя Ивана, попавший, как и Олег Иваныч, в турецкое рабство, бежавший оттуда в Магриб и принявший ислам. Пришлось ему бежать и оттуда. Так сложилась судьба. Темной ночью в Бизерте — одном из портов Магриба — Маруф еле спасся от разъяренных жителей города, бросившись в бурное море. Он утонул бы, не случись поблизости корабля османского негоцианта Бен-Ухунджи. А Бен-Ухунджи вовсе не собирался ради спасенного отказываться от своих планов, куда-то там сворачивать, заходить… Да больно надо!

Так и оказался Маруф в Измире, а затем и в Стамбуле. Без гроша в кармане, без языка, без связей. Хоть бросайся в Босфор с высокой башни Румелихисары. Не бросился, конечно, нашел выход. Завербовался кашеваром в отряд Кяшифа Инзыглы, которого и предал в первой же стычке с мадьярами.

Голову Кяшифа Маруф привез с собой гайдукам. Те были рады новому бойцу — весьма неплохому. Поначалу Матоня-Маруф служил исправно, в бою не знал пощады. Приобрел в Трансильванских горах зловещую славу нового колосажателя — Цепеша. Впрочем, недолго он упивался славой. Однажды на пиру приглянулась ему одна девушка, Яношка Вереш, дочь трансильванского воеводы Иштвана. Возжелав Яношку, Маруф, улучив момент, вызвал ее из замка да, набросив на голову мешок, бросил через седло…

Лил дождь, яростно и неудержимо. Комья грязи летели из-под копыт. Маруф понукал и понукал коня.

В замке опомнились к ночи. Где Яношка? Не видали ли слуги?

Нет, не видали. Видели только, как гайдук по имени Маруф проскакал через мост с мешком через седло.

С мешком?! Маруф?!

Затрубили трубы, и все гости воеводы Иштвана пустились в погоню. Они поскакали на север, и никто не додумался повернуть на восток. Там, на востоке, татары — злейшие враги мадьяр, не лучше турок. Что ж делать там гайдуку? И ясно, куда тот направился — на север, в горы. Там есть где укрыться. А на востоке что? Пушта. Унылая степь без конца и без края.

Вот туда-то, на восток, и повернул Маруф. Надоело у гайдуков. Чужой он для них был, и они ему чужие. Давно уже хотел уйти, да все случая подходящего не было. И вот подвернулся случай, а заодно и девка. Целый день скакал Маруф по пуште, вдыхая горький запах полыни. Лишь к вечеру, завидев лес, остановился. Сбросил в мокрую траву мешок. Развязал. Яношка открыла глаза — изумрудные, словно весенние травы. Разметались по плечам черные волосы. На белой шее красноватый след — натерли веревки. Красавица…

Рыча по-звериному, Маруф бросился на нее, разорвал платье, обнажив грудь. Вцепился зубами, раскидывая вокруг остатки одежды. Зажал жертве рот, чтоб не кричала. Потом передумал — кричи… Кричи громче! Никто не услышит, а на сердце от того крика — радость. Осатанел Маруф-Матоня, не раз и не два насиловал несчастную, покуда не утомился к ночи. Недвижная, лежала в траве опозоренная Яношка.

Матоня развел костер, накалил на огне саблю. Приговаривал:

— Глаз, он шипить, когда его вымают.

Подошел, примерился. Поднял над головой кривую саблю. С хэканьем опустил ее вниз, отделяя голову от тела.

Утром пустился в путь. Скакал, радуясь неизвестно чему. В переметной суме билась о круп коня окровавленная голова мадьярской красавицы Яношки Вереш. Теперь поверят татары! Должны.

Татары не поверили. Но и убивать Маруфа не стали. Связали руки да погнали в Орду. Туда ему и дорога, душегубцу.

Плескались волны, качая на своих зеленоватых спинах небольшое испанское судно, шедшее курсом Кадис — Лиссабон. В кормовой каюте спали на рундуках два пассажира, Олег Иваныч и Гриша. Не обманул Торквемада — его приятель, доминиканский приор отец Алонсо все-таки устроил новгородцев на попутное судно. И на том спасибо.

Луна отражалась в море. Ее серебристый свет проникал сквозь щели палубы в трюм судна. Судна Юсефа Геленди.

В трюме томился новгородец Олексаха, явившийся в далекий Магриб с выкупом за друзей, но сам так глупо попавшийся. Нашел, блин, перевозчиков. Двух прохиндеев, Юсефа с Касымом. Хорошо, те не убили его сразу, имели насчет новгородца свои планы. Какие? Естественно, денежные. Продать с выгодой — лучше по возвращению, в Магрибе, ну, или в Гранаде, тоже на обратном пути. А пока пусть посидит в трюме. Раз в день бросят ему рыбинку — тем и сыт. Ну и затхлой водицы попить давали, чтоб не умер от жажды. Красота, ежели разобраться, везут бесплатно, на халяву поят-кормят. Сиди себе, Олексаха, посиживай!

В Новгороде, в храме Святого Михаила, что на улице Прусской, истово молилась боярыня Софья. В золотисто-карих глазах ее стояли слезы.

— Боже! Всемилостивый Господь наш Иисус, помоги же суженому моему и друзьям в далекой турецкой неволе. Верю, живы они. Верю!

Последнее слово прокричала боярыня, повысив голос. Да так громко, что спускавшийся с колокольни пономарь Меркуш с испугу свалился с лестницы. Хорошо, лоб не расшиб!

Боярыня, в возок возвращаясь, протянула ему монетку.

— Верю, что жив. Верю!

Глава 2

Португалия. Апрель — май 1473 г.

Нам нужен капитал.

— Большие деньги, да?

— Для того, кто ничего не имеет, даже маленькая сумма — большие деньги.

Жозе Ж. Вейга, «Тени бородатых королей»

— На семи холмах, поросших благородным лавром и миртой, раскинул свои узкие улочки продуваемый океанскими ветрами город. Лишбоа — Лиссабон, город белых стен, уютных двориков и красных черепичных крыш. В далекие времена Римской империи это город, называвшийся тогда Олисипа, был центром провинции Лузитании, названной так по названию гордых племен лузов.

С течением времени исчезли римляне, появились арабы, давшие Лузитании ирригацию и изящные архитектурные формы. На севере, в горах, началась Реконкиста. Освобожденные от арабского владычества земли вошли в состав королевства Леон. Король Леона Альфонс, стремясь к укреплению западных границ королевства, создал из части древних земель Лузитании графство, которое и пожаловал своему зятю Генриху Бургундскому.

Генриху очень понравилась новая резиденция — город Портус-Кале, по названию которого он и стал именоваться графом Португальским. А через несколько десятков лет его сын Афонсу Энрикеш провозгласил себя королем. И появилось на карте Европы независимое королевство Португалия, столицей которого с тринадцатого века стал прекрасный город в устье Тежу Лиссабон, на местном наречии — Лишбоа.

Узкие, лестницами спускающие с холмов улочки сбегались к низине, разделяющей город на две примерно равные части. Чем дальше от реки, тем более холмистой становилась местность. А улицы так запутывались, что добраться в нужное место человеку, плохо знакомому с городом, было весьма проблематично. Выручали церкви. Их остроконечные, украшенные крестами шпили видны издали. Оставалось только не перепутать…

Вот этот, например, шпиль — затейливый, с флюгером. Сразу ясно — колокольня монастыря кармелиток. А тот, похожий на тупое копье, — церковь Святого Фомы. Если пойти прямо к ней, то сразу через квартал будет поворот налево, а уж там рукой подать до улицы Медников, где постоялый двор сеньора Мануэля Гонсалвиша.

Туда-то и направлялся сейчас Олег Иваныч. Поглядел на шпиль церкви Святого Фомы, прошел квартал. Где-то тут и должен быть поворот налево… Да вот только где же? Ведь был поворот-то! Еще утром был! И куда ж, интересно, делся? А, выходит, это вовсе не церкви Святого Фомы шпиль. Ну да, это церковь Святой Марии Бургундской. А церковь Фомы там, чуть к северу… Вроде… Блин. Чего-то не видно. А, черт! Спросить у прохожих?

— Эй, уважаемый… Да куда ж ты, не съем ведь. Ушел. Сеньор, будьте любезны, улица Медников. Ах, совсем в другой стороне. Ну, благодарствуйте.

Сдвинув на затылок щегольскую шляпу, черную с зеленым пером, Олег Иваныч поправил внушительных размеров шпагу на кожаном поясе. Очередное посещение порта, что находился ниже по течению Тежу, в поисках попутного судна, грозило затянуться надолго. Или снова спуститься вниз, к реке, и уже оттуда двигаться сразу в нужном направлении?

Тяжелый город Лиссабон, запутанный. Правда, красивый. Уж этого не отнимешь. Пожалуй, красивей нет во всей Эстремадуре. Да что там Эстремадура — во всей Португалии. Хотя, говорят, прежняя столица, Коимбра, тоже ничуть не хуже. И славится ученостью жителей, недаром туда перевели университет. Ну, неизвестно, как насчет Коимбры, Олег Иваныч там не бывал, а Лиссабон ему нравился. Нравились чистые, ухоженные дома, узкие улочки, продуваемые океанским ветром. Нравилась река Тежу, нравился порт в устье, у самого океана, полный многочисленных кораблей всех видов, от каравелл до галер и коггов.

Стамбул или, к примеру, Измир, может, даже и красивее. Но Лиссабон ему нравился больше. Чем? Тем, что здесь не было рабства? Или тем, что именно здесь поселился счастливый дух удачи, дух дальних странствий и морских скитаний?

Начиная с принца Энрике, прозванного Мореплавателем, и даже еще раньше, со времен почти столетней давности войны с Леоном, самая почетная профессия в Португалии — моряк, а самое прибыльное дело — организация морской экспедиции. Отвоевав у арабов Сеуту, разрушив Танжер, португальцы двинулись вдоль западного побережья Африки, основывая крепости и вывозя золото, слоновую кость и черных рабов. Золотой Берег, Невольничий Берег, Берег Слоновой Кости — названия красноречиво говорили сами за себя. Африка сулила барыши и приключения. Африка манила, Африка звала всех, кто после завершения войн с маврами не мог найти применение своей буйной силе и удали. Африка давала такую возможность. С африканским побережьем связывала Португалия свои надежды, пока не зная, что далеко на Западе, за океаном, есть и другой материк. Но пока — Африка… Волшебное, манящее слово. Слово, в котором слились звон шпаг и глухой рокот тамтамов, сияние золота и блеск воинской славы, чувственные пляски африканок и океанский ветер в белых парусах каравелл. Все это давала Африка. Недаром нынешний король Афонсу был прозван Африканским.

Спустившись к реке, Олег Иваныч полюбовался рыбачьими лодками, возвращающимися с уловом, отмахнулся от кучи галдящих ребятишек. Вздохнув, направился вверх по узенькой улочке, вымощенной аккуратным серым булыжником.

На сей раз направление — на шпиль церкви Святого Фомы — выбрано верно. Сегодняшний вояж в порт опять оказался не очень удачным. Ни одно судно не отправлялось в ближайшие дни в Англию или Фландрию, пережидали шторма, бушующие в Бискайском заливе. Плохо. Не потому, что нетерпение давно жгло сердца Олега Иваныча и Гришани — хотя и это было, — а по причинам сугубо материального характера. Немного денег, которые пожертвовали Олегу еще в Бизерте люди «пламенного революционера пустыни» Абу-Факра, давно закончились. Едва хватило на путь от Сеуты до Лиссабона. Впрочем, и то было очень хорошо.

В Лиссабоне начались трудности. Хозяин постоялого двора Гонсалвиш — хороший знакомый капитана каравеллы, на которой и прибыли в Португалию Олег Иваныч и Гриша, — хоть и приютил на первое время «молодых новгородских дворян», отсрочив платежи на несколько дней, но эти дни пролетели быстро. А попутное судно до Англии все не находилось. Да и на дальнейшую дорогу, как и для уплаты долга Гонсалвишу, нужны деньги. А их нет.

Вот задача! Как заработать деньги в чужой стране, практически не зная языка и не обладая никаким полезным ремеслом? Хоть выходи на большую дорогу или… — Олега Иваныча вдруг осенило! — …или открывай фехтовальную школу! Неплохая идея. И как она раньше в голову не приходила?

Впрочем, раньше не до того было — суета сует и всяческая суета. Каждый день они с Гришей — в порт да по портовым притонам, попутный корабль искать. Хватит, пора прерваться, так и ноги протянуть можно! Да, что касается просьбы покойного магрибского пирата Селим-бея, на поверку оказавшегося португальским дворянином доном Жуаном Марейрой, то и ее пока исполнить не удавалось. Не знал здесь никто никакого Жоакина Марейру. Словно и не было никогда такого в Лиссабоне! Ни капитан не знал, ни сеньор Гонсалвиш, ни ближайшие соседи. Ну, а дальних пока и не расспрашивали, не было случая.

А насчет фехтовальной школы — вроде бы неплохая идея!

Олег Иваныч толкнул резную дверь постоялого двора. Довольно неплохое местечко, совсем не такое, какие приходят на ум при словах «постоялый двор». Трехэтажный дом с харчевней внизу. Внутренний дворик, усаженный апельсиновыми деревьями и миртом. Служанки вежливые, улыбчивые, красивые… Нет, Олег Иваныч к ним не приставал, блюл имидж.

— Кружку вина, сеньор Олвеш? — благодушно предложил расположившийся у очага хозяин сеньор Мануэль Гонсалвиш — красивый черноволосый мужчина с тщательно подстриженной бородкой, чуть тронутой проседью.

Гм! Вино сейчас не помешает. Хоть и теплынь кругом, а ветерок в порту тот еще! Простудиться — раз плюнуть.

«Олвеш» — так здесь переиначили его имя. А вот Гриша так и остался Гришьей. Олег Иваныч, естественно, не говорил по-португальски, но многие слова понимал. Особенно когда говорили четко и медленно. Язык был здорово похож на латынь, только больше шипящих, а уж латынь Олег Иваныч в Новгороде еще изучил, спасибо Софье.

Софья… Уже не так и много осталось до встречи. И, кажется, все неплохо складывается! Вырвались из мрачного османского рабства, ушли от пиратов Магриба… Теперь бы только денег. И не сглазить бы удачу.

Служанка — племянница хозяина, смешливая толстушка Мария — принесла на оловянном подносе два высоких бокала тонкого венецианского стекла, гордость хозяина. В бокалах терпкий рубиновый напиток — нектар, а не вино. Вынув из бокала теплую серебряную палочку, подогретую на специальной жаровне для придания вину теплоты, Олег Иваныч выпил за здоровье хозяина. Поинтересовался, не вернулся ли Гриша.

Нет. Пока нет.

Гриша тоже с самого утра направился в ближайший мужской монастырь, вроде францисканский. Чего ему там делать? Вчера Олег Иваныч и не поинтересовался. Шибко спать хотелось. Ну не в монахи же отрок решил податься!

Гришаня явился к ночи. Олег Иваныч уже поужинал в компании с хозяином печеной рыбой и поднялся наверх, спать.

Отдельных комнат на постоялых дворах нет. Не те еще времена. Были анфилады, разгороженные циновками или коврами. Одну из них, угловую, с большой кроватью, и заняли новгородцы. Олег Иваныч как старший по возрасту и по должности спал на кровати. Гришаня — в углу, на ковре. Олег Иваныч, правда, расщедрился, бросил в угол одеяло, так что спать отроку было мягко. По крайней мере, лучше, чем на кошме в оазисе или на палубе галеры.

От вернувшегося Гришы довольно явственно попахивало винцом. Он довольно бесцеремонно зажег светильник, снял куртку… Не обычный свой наряд, купленный в Бизерте, — простую матросскую куртку грубого сукна, а нечто куда более изящное: сиреневого бархата приталенную котту с широкими, по бургундской моде, плечами и завязками из толстого золоченого шнура. Под курткой, правда, ничего не было, кроме успевшего загореть тощего Гришаниного тела. Ну да рубахи у него и раньше не было, а вот куртка…

— Никак монастырь ограбил, паршивец! — оценил Олег Иваныч. — И как только у тебя рука поднялась, богохульник?! Хоть и католики они, а все ж, как мы, христиане.

— Что ты, Олег Иваныч! Нешто я на такое способен?

— Тогда колись, откуда куртка?

Отрок хмыкнул. Поведал…

Еще позавчера встретил здесь же, в харчевне Гонсалвиша, одного аббата — настоятеля монастыря францисканцев в Кабу-Руйву — это не далеко, но и не очень близко. Аббат нес под мышкой увесистый том Вергилия. Конечно, книжник Гришаня такого не мог пропустить. Разговорились. Святой отец оказался не только знатоком латыни — что и понятно, профессия обязывает — но и большим поклонником старых римских поэтов. Вергилий, Петроний, Лукреций. В общем, они, Гриша и аббат, отец Карлуш, друг другу понравились. В ходе взаимоинтересной беседы о жизни и творчестве древнеримских поэтов отец Карлуш обмолвился о своем непутевом племяннике. Собственно, его-то он и поджидал здесь, «дабы не позорить светлые своды святой обители видом сего недостойного отпрыска когда-то славного ученостью рода». Именно такими словами аббат охарактеризовал родственничка, кстати, студента университета Коимбры. Правда, студентом тот был никудышным. Больше о девках думал да грезил всякими военными подвигами.

— Дальше можешь не рассказывать! — махнул рукой Олег Иваныч. — Конечно же, ты написал нерадивому студиозу курсовик. В обмен на куртку.

— Трактат «О небесных сферах»! — Гришаня гордо поднялся в своем углу, закутавшись в одеяло, как римский патриций в тогу. — И не только за куртку… Вот!

Отрок подбросил на ладони два увесистых золотых кружочка:

— Эшкудо!

— А хорошо тут идут курсовики! — присвистнул Олег Иваныч. — Ты, надеюсь, сговорился с тем славным студиозом еще на пару-тройку рефератов?

— Да сговорился бы. Коли б он завтра с утра не уезжал. В эту, как ее… В Коимбру. На сессию.

— И надолго уезжает?

— На три недели.

— Да-а… Ладно. Как говорится, на безрыбье и хлорка творог. Молодец, Гриша! Начальный капитал у нас теперь есть.

— Это как?

— Завтра открываем фехтовальную школу. Твоих денег нам все равно не хватит — даже до Фландрии.

— Школа так школа, — покладисто согласился Гришаня. — Ну, тогда спим.

— Спокойной ночки. Винищем-то тебя тоже студент угощал?

— Он. Хороший парень. Только вот учиться не хочет.

Тонкий серп месяца заглядывал в распахнутые ставни, пахло цветущим миндалем и миртой. Северный ветер приносил прохладу.

В устье Тежу вошла фелюка. Приткнулась к причалу — маленькому, захудалому, неприметному. Матросы бросили швартовы. Капитан — смуглый и невзрачный — что-то хмуро сказал выбравшемуся на палубу пассажиру — высокому старику, чем-то похожему на вяленую воблу. Оба смотрели вдаль, где в вечерней тающей дымке смутно угадывались красные крыши Лиссабона.

Поутру Олег Иваныч и Гриша направились в монастырь францисканцев. Не то чтоб они всерьез заинтересовались католичеством, а в сугубо меркантильных целях — раздобыть бумагу и краску.

Настоятель, новоявленный Гришанин друг отец Карлуш, в разговоре с отроком упоминал про группу художников-итальянцев, подновляющих в монастыре фрески. Обитель находилась хоть рядом, да за городскими стенами. Разглядев с одной из площадей воротные башни, приятели спустились с холма по узкой кривоватой улочке, кое-где поросшей оливами, молодым вереском и еще какими-то кустарниками, произраставшими прямо между домами.

На улицах было довольно людно. Народ здесь вставал рано. Спускались к реке рыбаки в коричневых куртках. Направо, в сторону городского рынка, свернули девчонки-зеленщицы — с луком, чесноком и лавандой в больших дерюжных мешках. На тех улицах, что пошире и побогаче, открывали свои лавки купцы, клацали ножницами брадобреи, оружейники раздували меха, златокузнецы-ювелиры звенели своими изящными инструментами.

Чем дальше от центра, тем больше попадалось встречного люда. Мелкие торговцы, разносчики, прислуга — все спешили на рынок. Попадались и местные арабы-мавры в белых тюрбанах, и менялы-евреи в высоких квадратных шапках. В отличие от соседней Испании (Кастилии и Леона), здесь никто их особо не притеснял. И мавры, и евреи старались селиться рядом друг с другом, образуя целые кварталы.

Каждый из густеющей толпы торопился рассказать попутчикам последние новости. Причем во весь голос. А как же! Вдруг не услышат. Если бы Олег Иваныч и Гриша владели португальским чуть лучше, они узнали бы немало интересного о городских жителях.

Например, что торговка рыбой Эштелла с Карнейры родила вчера двойню, и явно не от мужа. Рыжих. Муж Эштеллы, хромой Антониш, — смуглый, как мавр, зато сосед, суконщик Эгнасио, — рыжий, с веснушками.

Еще судачили о старике Энрикеше, что жил на самой окраине, у площади Гимарайнш, и по вечерам — соседи видели — смотрел на звезды сквозь какую-то длинную трубку. Не иначе, колдун этот Энрикеш! Недаром борода у него пегая, что, как известно, является очень нехорошей приметой. Хорошо бы сообщить об Энрикеше и его трубе верным слугам святой матери церкви, хоть тому же епископу Кастельоншу. Что ж это такое! Колдун налицо, сатанинская труба тоже имеется. А святая инквизиция — ни ухом ни рылом! Непорядок!

Посудачив о старике, перекинулись мыть косточки красавцу Диогу Пезаньо — популярному исполнителю народно-романтических песен-фаду. Одни говорили, что Диогу спутался с графиней из Коимбры, и та бросила ради него своего мужа, старого графа. Нет, поправляли другие, вовсе не с графиней Диогу сошелся, а с герцогиней, и не из Коимбры она, а из Лагуша. И не она ради Диогу бросила своего мужа, а Диогу ради нее порвал со своей возлюбленной, прекрасной Луизой Орландуш.

Моряки — а это именно они со знанием дела судачили о Диогу — чуть было не перессорились. Даже, может, и подрались бы, если б не грузчики, вернее, их староста Вашко Сикейрош — здоровенный, под два метра, мужик, которого все в порту уважали. Вашко и утихомирил по пути матросов, посмеиваясь в усы. Уж кто-кто, а он-то точно знал, кто ходит в любовницах у молодого певца фаду. Какая там к черту герцогиня! Обычная девчонка, златошвейка Инеш, дочка садовника. Правда, красавица! Не оторвать взгляд, куда там герцогиням!

Впрочем, черт с ними, с моряками, златошвейками и певцами фаду! И Гришу, и Олега Иваныча они как-то интересовали мало. Их больше занимал монастырь братьев святого Франциска Ассизского, расположенный в Кабу-Руйву. Туда вела пыльная, хорошо утрамбованная дорога через холмы между маквисами — почти непроходимыми зарослями, достигавшими в высоту двух метров. Фисташковые деревья, лавр, мирта, вереск, олеандр и ладанник сплетались в такие дебри — нарочно так не запутаешь. И не поймешь сразу, где тут лавр, а где олеандр. Один ладанник хорошо узнаваем — блестящие беловато-зеленые листья, большие, похожие на розы, цветы — ярко-белые, красные, пурпурные.

По пути, как раз у ладанников, встретилась группа монахов, которых интересовали вовсе не прекрасные цветы, а смола — источник ладана, которого боится даже сам нечистый.

Пройдя по натоптанной тропке сквозь заросли можжевельника и пробкового дуба, Олег Иваныч и Гриша обогнули холм. Оказались перед воротами монастыря францисканцев. Спросив у привратника отца настоятеля, они уселись на траву прямо у монастырских стен — потрескавшихся, замшелых, помнящих еще древних лузов и вестготов.

Насчет бумаги и краски с отцом Карлушем сговорились быстро. Могли бы и быстрее, да аббат пошел показывать гостям монастырскую библиотеку. Действительно, там было чем гордиться! Рукописные Евангелия! Римские поэты! Данте! Даже какой-то тяжеленный «Flos duellatorum», трактат о владении мечом и науке рыцарской, какого-то «маэстро Фьоре деи Либери» — с иллюстрациями, в переплете бычьей кожи, окованный железными полосами. Олег Иваныч его полистал с интересом. Хотел было попросить почитать, да лень нести. Уж больно тяжел — килограммов двадцать! Такой книжицей и убить можно.

Аббат и Гришаня бойко общались на латыни в течение часа. Болтали бы и больше, кабы несколько утомленный беседой Олег Иваныч не наступил Грише на ногу.

Гриша ойкнул, укорил Олега Иваныча взглядом и напомнил отцу Карлушу про краски.

— Да, и вот еще что, святой отец… — чем черт не шутит, подумалось Олегу Иванычу. — Не знал ли ты лиссабонского дворянина Жуана Марейру? И если знал, то не в курсе ли, где сейчас находится сын Жуана Марейры Жоакин?

— Нет, не знал. А он точно из Лиссабона, этот Марейра? Не из Коимбры? Не из Браги? Не из Эшторила?

— Вроде из Лиссабона, — пожал плечами Олег Иваныч. — Только уехал отсюда давно. Лет тридцать-сорок назад.

Аббат задумался, затем позвонил в серебряный колокольчик. Шепнул что-то подошедшему послушнику, отослал.

Тот вернулся, но не один, а со старым седобородым монахом, морщинистым, словно высохшая слива. Брат Рауль. Если кто тут и знает про этого Марейру, так только он. Больше никого из таких стариков не осталось.

Марейра? Да, знавал брат Рауль когда-то такого. Жуан Марейра… Да, их два брата были. Жуан и Диогу. Только они не жили в Лиссабоне.

— То есть? Как это — не жили?

— Их замок стоял рядом, в местечке под названием Сетубал. Теперь-то уж он давно развалился. Хозяева умерли, родственники — то ли есть, то ли нет, непонятно.

— А сын? Был у этого Жуана сын?

Бог весть. Если и был, да умер, можно узнать в церкви. Там отец Хрисанф священником.

Это мысль! Не напишет ли святой отец, почтенный Карлуш, святому отцу, почтенному Хрисанфу?

Отчего ж не написать. Подождете?

Конечно, святой отец!

До города их подбросили на монастырской повозке. Монахи везли на рынок остатки прошлогоднего меда, а на обратный путь намеревались затариться рыбой со свежего, утреннего улова.

Было тепло, градусов двадцать. Дул южный, пахнущий цветущими апельсинами, ветер. Вообще-то он тут вел себя довольно странно, этот ветер. Утром дул с суши — что удобно для рыбаков. В полдень, вот как раз сейчас, менял направление на южное. Вечером дул с гор Серра-ди-Гральейра. Так и крутился весь день, что чрезвычайно благоприятно сказывалось на климате. Не сухо, не мокро, не жарко, не холодно. Олег Иваныч раньше думал — снег будет сниться, морозец… А вот фиг! Ничего подобного! Новгород снился, храмы новгородские, Софья. А снег — не снился. Чего в нем хорошего, в снеге-то? Да и в зиме — ну ее к ляду, сопли только морозить! Вот было бы в Новгороде, как в Лиссабоне! Эх, Господи, все мечты пустые.

В замок семейства Марейры решили поехать послезавтра. А завтра… На завтра назначено торжественное открытие фехтовальной школы. На большом белом листе Гриша яркими красками, художественно изобразил афишу-вывеску.

«Обучение бою на мечах и саблях научным методом. Недорого. Знаменитый мастер сеньор Олвеш. Только для лиц благородных сословий. Оплата по результатам. Третьим сыновьям в семье — скидка».

«Научный метод» Олега Иваныча состоял в том, что он тщательно разлиновал палкой усыпанный желтым песком внутренний дворик Гонсалвиша, который последний любезно предоставил в качестве места для тренировок за небольшую арендную плату. Плату, правда, потребовал вперед. Пришлось раскошелиться.

Проведя несколько параллельных линий, Олег Иваныч доверил Гришане рисование квадратов. Сам же уселся на скамеечке под агавой и, то и дело прикладываясь к кувшинчику розового вина, с удовольствием рассматривал двор. Получилось что-то вроде разметки, какие делают за фасадом школы учителя ОБЖ — в целях обучения нерадивых питомцев строевому шагу. Все эти линии и квадраты Олег Иваныч подсмотрел вчера в монастыре в старинном фехтовальном трактате. Мало ли! Попадется кто из учеников образованный… Пусть видит — не зря в аннотации заявлен «научный метод»!

По здравому размышлению, Олег Иваныч решил не ставить фехтование так, как это было принято в ХХ веке. Узкий меч — не рапира. Даже не шпага. Хотя похож, спору нет. Особенно эфес. Однако клинок гораздо массивнее, хоть и с ложбинкой посередине. Ложбинка та вовсе не для стока крови, как думают некоторые, а для облегчения веса. Биться тут принято грудь в грудь, безо всяких «правая нога вперед, левая под углом» и прочих боковых стоек. Если б Олег Иваныч стал их показывать — сочли бы за шарлатана. Потому приходилось действовать исключительно в русле местных фехтовальных традиций… В Португалии, в соседних Кастилии и Леоне, как и на Руси, — сплав запада и востока. Только в русских землях роль востока играли татары, а здесь — арабы. А так — почти то же самое. Излюбленные верхние удары сочетались с резкими выпадами и чисто маховыми приемами.

В первый день явилось всего двое. И то ближе к вечеру. Юные оболтусы, третьи сыновья обедневших родителей. Обшитые потертой тканью нагрудные латы-«бригантина», помятый шлем-салад, заржавленный меч — вот и все их богатство.

Ничего! В морских походах они добудут все, слава его величеству королю Афонсу! Ну, в походах, так в походах. Они и пришли-то сюда чуть подучиться.

Олег Иваныч отработал честно: поставил удар, поучил хоть чуть-чуть двигаться, ставить защиту. Загонял дворянчиков до седьмого пота, но, чувствовалось, те остались довольны. После занятия поклонились, угостили мастера вином. Попрощались до завтра.

А назавтра их явилось шестеро. В том числе и два депутата кортесов от Эстремадуры.

Потом пришли еще двое.

Через три дня «школа боя» насчитывала пятнадцать человек! Было бы и больше — да Олег Иваныч не брал, не хотел откровенно халтурить. И так-то еле управлялся! Некогда даже выбраться за город, к замку Жуана Марейры. Через неделю только и получилось.

Замок… Если это замок, то «запорожец» — джип, а ржавая ЛЭПовская опора — Останкинская телебашня!

Более убогого сооружения Олегу Иванычу видеть давно уже не приходилось. Даже вертеп одноглазой старухи Хаспы в Тунисе — хоромы! По сравнению с этим замком… Разрушенные, вернее, разобранные ушлыми местными жителями, стены. Покосившаяся, подлатанная местами башня — Олег Иваныч не рискнул бы в такой жить, а Гришаня так даже и подойти не решился.

Как тут же выяснилось, за замком присматривал староста ближайшей деревни — алькадуш. То ли по поручению канувших в лету хозяев, то ли по собственной инициативе — черт его знает! Он не признавался. Только грозился королевской карой за неуважение к чужой собственности. А что сделали-то? Забрались в эту страхолюдину-башню? Да себе дороже — грохнется еще, после костей не соберешь. А что походили рядом — так это да, походили. Нет, не искали, чего бы украсть. Мы что, на воров похожи, пес? Это мы-то, благородные кабальерош?! Известные на весь Лиссабон?! Да что там Лиссабон! На всю Эстремадуру!

После такого наезда староста — узколицый и тощий мужик с отвислым носом и реденькой бороденкой — несколько поутих и продолжал беседу вполне вежливо. Поинтересовался, чем это известны во всей Эстремадуре благородные сеньоры? Неужели они участники боя быков — торады? Или знаменитые певцы фаду? Или…

— Мы — известнейшие мастера меча! Я — владелец фехтовальной школы, а это — мой помощник.

Да уж, скромность — лучший путь к неизвестности, да уж.

Староста захлопал глазами. Терзаемые любопытством, подошли здоровенные деревенские парни, до того прятавшиеся в маквисах. Остановились в нескольких шагах, картинно опершись на дубинки. Сыновья? Или просто местные?.. То-то староста был поначалу так смел! Серебряная монета, опущенная в карман старосты, окончательно растопила лед недоверия.

А еще Олег Иваныч предложил выпить вина. Ну, за знакомство. Чего ж не выпить с хорошим человеком? А староста — сразу видно, человек хороший. Да что мы все — староста, староста! Как звать-то тебя, любезный? Педру? И то! Мало ли в Лишбоа Педру! И не сосчитаешь!

Педру и подсказал, у кого в деревне можно купить самое лучшее вино. Вино действительно оказалось хорошим — терпким, пахучим, крепким. Но гораздо лучшим было то, что после третьей кружки у старосты развязался язык. Сначала он начал что-то рассказывать про тораду, про бой быков. Но эта тема ему быстро надоела. В деревне о тораде судачили с утра до вечера — о чем тут еще говорить-то? О видах на урожай? Так эти речи прискучили еще больше. А перемывать косточки соседям… Гости их все равно не знают.

Сидели у старосты, во дворе дома. Справный домик — двухэтажный, крепкий, видно, недавно побеленный. И не только побеленный, но и заново покрытый черепицей. Во дворе росло несколько апельсиновых деревьев, оливы и два олеандра. За домом, в сараях, мычали быки, выращиваемые специально для торады.

Остальные крестьянские дома выглядели гораздо хуже. Довольно убогие хижины, крытые прелой соломой. С такими крестьянами и немудрено, что местный сеньор разорился. И, судя по замку, очень давно. Ведь не зря же Жуан Марейра — а именно он и был здесь сеньором — подался в пираты, да еще и принял ислам.

А спросить про него? Вроде староста уже дошел до нужной кондиции. Костерил местный парламент, кортесы. Порывался петь песни, фаду.

— Дон Жуан Марейра? — Педру поперхнулся вином. — К-ха-а-а! Да, именно так звали хозяина замка. А что? Вы про него что-нибудь слышали?

— Нет-нет. Просто так интересуемся, из чистого любопытства. Больно уж замок понравился. А где сейчас сын этого дона Жуана? У нас для него есть кое-что.

Педру прищурил левый глаз и протянул руку:

— Давайте!

— Э… Что?

— Ну, что у вас есть для Жоакина, то и давайте. Не бойтесь, передам прямо в руки. Думаете, я зря на вас бросился? Ну, когда вы у старого замка шарились? Не-ет!.. Лично дон Жоакин, сын старого сеньора, просил меня присматривать за развалинами… тьфу… за замком. Да! И, если повезет, — найти покупателя. Вы, кстати, не купите? Кладка хорошая, крепкая. Сто лет еще продержится, если землетрясений не будет. Всего-то триста эшкудо. Ну, двести… Ну…

— Спасибо, нет, — Олег Иваныч с достоинством отклонил навязываемую сделку. — Продай кому-нибудь другому. Да хоть соседнему сеньору.

— Это старому-то скряге Сикейрошу? — староста воздел руки к небу. — Он и пяти эшкудо за него не даст!

— Так на вес продай! — усмехнулся Олег Иваныч. — Как стройматериал! У меня знакомые и в королевской канцелярии, и в кортесах. С документами посодействую. Чего ж не помочь хорошему человеку?

Староста вдруг замолчал, обдумывая совет. Подобная мысль ему как-то в голову еще не приходила. Прикидывая в уме, он шевелил губами, загибая на руке пальцы. Подсчитывал возможную выгоду.

Гриша порывался спросить еще что-то, но Олег Иваныч весомо наступил ему на ногу.

Наконец, закончив подсчеты, Педру просветлел лицом. Кликнул:

— Марта!

Какая еще Марта? А, ну да. Жена, надо полагать. Да, так и есть. С кем бы еще Педру был столь бесцеремонен!

— Эй, Марта! А ну, беги в подвал, принеси дорогим гостям лучшего вина! Да окорок, смотри, не забудь. — Педру снова перевел взгляд на Олега Иваныча: — А что, любезнейший сеньор, и вправду можете помочь с бумагами?

— Запросто. Даром, что ли, у меня два депутата кортесов тренируются! Поможем тебе, Педру, в самое ближайшее время. Спросишь в Лиссабоне, где найти фехтовальную школу сеньора Олвеша, — тебе каждый покажет. А пока же — прощай, что ли. Дела… Да! Как же мне все-таки навестить моего друга Жоакина Марейру?

Педру замялся. Потом махнул рукой:

— Разве что ради нашей будущей дружбы! На севере, в устье Дуэро, есть одна верфь. Рядом с Портус-Кале, или, как его там называют, Порто. Там и ищите Жоакина. Только, прошу, не выдавайте, что это я вам сказал, где искать. Будет спрашивать, говорите: сами, мол, случайно наткнулись. Договорились?

— Честное благородное слово! Да поразит нас гром во веки веков, аминь!

— Аминь! — торжественно поддакнул староста.

Он велел слуге запрягать повозку — для доставки дорогих гостей в Лиссабон со всем мыслимым комфортом. Заодно заедут потом в мавританский квартал, к Амиру бен-Ходже, отвезут мирт с пустынником — Амир их скупал — хоть небольшие, а все деньги.

— Да, чуть не забыл! — Педру вдруг подхватил под уздцы лошадь. — Вашего друга теперь зовут душ Сантуш. Жоакин душ Сантуш. По фамилии приемных родителей.

Они добрались в Порто морем, на каботажном судне, направляющемся туда с грузом сукна и оливок. Второй по величине, после Лиссабона, город — он считался столицей Северной Португалии. Сиреневые горные хребты, широкое устье реки Дору, берущей начало в Испании.

На правом берегу реки, на холмах, амфитеатром располагался город, построенный еще во времена Древнего Рима. Именно римляне дали ему такое название — Портус-Кале, сокращенное местными жителями в Порто.

Это название почему-то сильно напоминало Олегу Иванычу молодость и раннюю юность. Он даже вздохнул, припомнив портвейн из горла. В песочнице. В компании таких же пятнадцатилетних оболтусов — вот, как Гриша сейчас. Гитара, песни…

Иволга поет над родником,

Иволга в малиннике тоскует.

Почему родился босяком?

Кто и как мне это растолкует?

— Ты чего, Иваныч? Песни поешь? — поинтересовался Гришаня, по обыкновению случившийся рядом.

Перед самой поездкой Гришаня прикупил себе ослепительно белую рубаху и ярко-голубой берет с длинными зелеными перьями. Рубаху надел под котту, выпустив из рукавов пышные манжеты, а берет гордо сдвинул набекрень. И теперь, приложив руку козырьком к глазам, деловито рассматривал город. Холмы, поросшие сосной и дубом, гранитные здания, облицованные вспыхивающей на солнце разноцветной плиткой.

— Да так, Гришаня, накатило…

Певец, блин!

Шкипер, оказавшийся уроженцем Порто, посоветовал обязательно сходить на состязание певцов фаду, которое будет проходить здесь уже в ближайшие дни.

— Обязательно сходим! Гм! А где тут верфь?

— Хотите заказать судно? Тут нужен надежный человек. Могу посоветовать Хорхе ду Брагу. Хоть он и жуликоват малость, зато у него самые крупные верфи. И строит быстро.

— В Лиссабоне нам рекомендовали душ Сантуша… — подпустил Олег Иваныч.

— Жоакина? Да, мастер он неплохой. Только, честно сказать, дела у него на верфи идут неважно. Он одно время собирался распродавать все имущество. Не знаю даже, застанете ли вы его. Вон, видите — пара недостроенных каравелл, там, слева? Это она и есть. Верфь душ Сантуша.

— А как насчет причалить?

— Можно было бы… Если б вы чуть пораньше сказали. А то вон — прямо перед нами мель. Если только спустить лодку…

— Мы заплатим.

— Хорошо. Эй, Фернанду, Мигуэль, Жуан! Спускайте шлюпку! Да быстро слетайте на левый берег, высадите гостей. Приятно было с вами познакомиться, сеньоры!

— Взаимно.

Верфь, представшая глазам, и впрямь не производила впечатления процветающего производства. Пара недостроенных суденышек размерами чуть больше обычной рыбачьей лодки. Покосившиеся сараи. Дом с огороженным каменной оградой двором. Рядом — обширная черная проплешина, пахнущая гарью, — след недавнего пожара.

У суденышек копошились плотники с топорами и прочими инструментами.

— Хозяин? А во-он, дом, видите? Вот туда и идите. Не знаем, правда, примет ли он ваш заказ, сеньоры. Но все же попытайтесь.

— Да, я Жоакин. Жоакин душ Сантуш.

Светлобородый мужчина лет тридцати. В узких штанах, заправленных в высокие сапоги желтой кожи. В добротной короткой куртке из черного бархата с белым отложным воротником. На лишенном каких-либо украшений поясе — узкий нож в зеленых сафьяновых ножнах. Хозяин верфи производил скорее приятное впечатление. Мужественный, резко очерченный рот. Нос чуть грубоватый. Падающая на лоб прядь волос, уже седеющих, несмотря на молодость. Внимательные желтовато-серые глаза с чуть припухшими веками.

На столе перед Жоакином был развернут чертеж какого-то большого трехмачтового судна.

— Боюсь вас разочаровать, сеньоры, но…

— Нет, мы вовсе не собираемся заказывать судно. Вы знаете латынь?

— Да.

— Тогда давайте перейдем на латынь. Португальский для нас слишком сложен.

— Давайте. Чего же вы…

— У нас к вам дело. От некоего… ныне покойного… сеньора. По имени… по имени Жуан Марейра.

В глазах сеньора душ Сантуша на миг вспыхнул огонь. Сразу, впрочем, угасший:

— Я не имею ничего общего с упомянутым вами человеком. И хотел бы просить вас…

— Выслушайте нас, и мы уйдем, — Олег Иваныч предостерегающе поднял руку. — Тем более, что доставленное нами известие, вполне возможно, поправит ваши пошатнувшиеся финансовые дела.

— Какое вам дело, любезнейший, до моих финансовых дел? — Рука Жоакина душ Сантуша скользнула на рукоять кинжала.

— Не советую пользоваться режущими предметами, дон Жоакин, — мягко предупредил Олег Иваныч. — Поверьте, я это делаю намного лучше. Так будете слушать?

— Говорите. Но потом обещайте сразу же…

— Да-да. Сразу же удалимся и больше никогда с вами не встретимся. Так вот… Некоторое время назад мы с моим другом не по своей воле оказались в Тунисе…

Что ж. История занимательная. Без сомнения. Но чего же хотят от Жоакина душ Сантуша уважаемые иностранцы? Денег? Так?

— Да, денег, — бесхитростно подтвердил Олег Иваныч. — О-о, малую толику из оставленного Селим-беем для потомка. Только ту сумму, которой нам хватит, чтобы добраться до Новгорода. Признаться, осточертело мотаться по чужедальним землям.

— И много там… э-э… оставленных для потомка денег?

— Селим-бей… прошу прощения, дон Жуан Марейра говорил, что очень много. Часть он просил передать церкви, остальное — вам, уважаемый Жоакин. Золото, изумруды, сапфиры.

— Они меня нисколько не интересуют, — спокойно сказал Жоакин. — Вернее, не интересуют сами по себе — эти холодные пустые камни, каждый из которых, я уверен, окрашен кровью! Однако их можно продать. И на вырученные деньги восстановить верфь. И даже построить корабль просто так, без заказа! Если, конечно, ваши слова — истина…

— Вы считаете нас лжецами, сеньор?

— Упаси Боже! Так, значит, уже успели побывать на развалинах замка? И я догадываюсь, от кого вы узнали, где меня разыскать. Молчите, молчите! Я сам виноват — доверился лицу подлого сословия. Впрочем, тогда там никого и не было, кроме алчного скряги Сикейроша… Что ж, прошу быть гостями!

Ну вот, давно бы так!

История Жоакина Марейры оказалась, в общем-то, весьма незатейливой. Ни роковых тайн, ни головокружительных приключений. Одни только глупые сословные предрассудки, коими обожало себя тешить нищее португальское дворянство, особенно в провинции.

Отец Жоакина, будущий пират дон Жуан Марейра, по молодости впал в долги и вынужден был оставить семью, предложив свой меч венецианскому дожу. С тех пор и не было о нем ни слуху ни духу. Ветшал замок, сбежали слуги, в нищете умерла мать — донья Рамира.

Юного Жоакина принял в свою семью старший брат его кормилицы, Эмиль душ Сантуш, корабельный мастер из Порто. Старик душ Сантуш был одиноким человеком и замечательным мастером — хоть и жил скромно, но в деньгах не нуждался. Все свои знания, весь свой талант он передал наследнику — Жоакину.

Жоакин душ Сантуш рос юношей любознательным и сложную науку строительства кораблей постигал быстро. Однако не забывал и о своем благородном происхождении. Благородному кабальерош не к лицу заниматься работой — эту истину Жоакин усвоил еще с раннего детства. Лучше уж продать свой меч какому-нибудь уважаемому сеньору или пойти разбойничать в горы. Жить шпагой — честь, трудом — бесчестие. Позор для кабальерош!

Потому-то и поменял фамилию Жоакин. Мог бы ведь зваться — дон Марейра душ Сантуш. Если бы был разбойником или наемным сольдадос. Но Жоакин был строителем кораблей. Мало того, это дело ему нравилось настолько, что он не представлял, что можно заниматься чем-то другим. Уже в двадцать лет молодой душ Сантуш стал признанным мастером. А после смерти старика Эмиля унаследовал его состояние.

Денег оказалось немного, но вполне достаточно для того, чтобы основать собственную верфь в устье Дору. Небольшую, но быстро ставшую популярной. До того момента, как конкурент, сеньор Хорхе ду Брагу, пользуясь своими связями, не стал перебивать клиентов. У Хорхе большая верфь — он мог немного сбросить цены, в отличие от Жоакина, который себе такого позволить просто не в состоянии — мигом вылетел бы в трубу. Ведь он-то, Жоакин, гнался вовсе не за количеством!

— Он ставит борта внакрой, Олвеш! — разговорился-разгорячился Жоакин за кувшином красного. — Понимаешь, Олвеш?! Внакрой, а не встык! И называет получившиеся корабли каравеллами! Как язык-то поворачивается?! А из какого дерева он строит суда, вы бы только знали! Их же в море матросы стягивают канатами, чтобы не рассыпались! Представляете себе? Самая натуральная халтура! Не должно стягивать корабль канатами! Корпус и без этого должен быть надежен! А паруса?! Считается, что каравелла должна нести только косые паруса, как доу у мавров. Да, спору нет, с косым парусом можно ходить как угодно, даже зигзагами против ветра. Но если ветер попутный или дует под небольшим углом, такой корабль сильно проиграет в скорости тому, у которого прямые паруса. И очень сильно проиграет, очень! Значит, нужно оставить косой парус лишь на бизани — этого вполне хватит, чтобы ловить ветер и маневрировать. А на остальные мачты ставить прямые.

— Да, — поддакнул Олег Иваныч, — как на немецких коггах.

Лучше б он этого не говорил!

Поставив на стол недопитый бокал, Жоакин презрительно рассмеялся:

— Когги? Видел я один такой в Порто. Редкостный уродец! Толстый, неповоротливый, тихоходный! Каравелла по сравнению с ним птица небесная! Такому только вдоль берегов и ходить! Что же касается океана-моря, то тут… — Жоакин взял с полки какой-то небольшой бочкообразный предмет, взглянул.

Олег Иваныч мельком углядел циферблат и стрелку. Часы! Механические часы! Причем карманные!

— Идемте-ка! — захмелевший сеньор душ Сантуш подмигнул гостям и потянул за собой к выходу.

Ну-ну. Никак лед тронулся?

Выйдя во двор, они прошли между приморскими соснами-пиниями, свернули к верфи. Не доходя до нее, уперлись в длинный сарай.

— Мы делаем не только корабли! — Жоакин распахнул дверь. — Смотрите!

Человек десять работников прилежно стучали деревянными молотками. Некоторые что-то строгали на длинных верстаках из крепкого дуба — нечто похожее на большие деревянные кресты.

— Посох святого Иакова! Служит для измерения высоты светил! С его помощью шкипер в открытом море всегда узнает, где находится корабль, пользуясь измерением звезд, солнца — с помощью вот такой астролябии — и с помощью астрономических таблиц-эфемерид, в которых указаны точные места Солнца и всех главных звезд на небе, начиная со следующего, 1474 года и заканчивая аж 1506-м! Составил хранимый Богом астроном и математик Иоганн Мюллер Региомонтан Кенигсбергский и, по моей нижайшей просьбе, переслал мне с оказией. Слышали про такого?

— Конечно, слышали! — не моргнув глазом, соврал Олег Иваныч. — Как, говоришь, его фамилия? Кенигсбергский? Ну вот, почти земляк!

— Сам папа… — Жоакин многозначительно поднял указательный палец к небу, — …хочет пригласить достопочтеннейшего сеньора Региомонтана в Рим! Для исправления календаря! В общем, все готово для океанских плаваний. Загвоздка только в одном…

— В деньгах?

— В них, проклятых. Век бы их не видать! То есть… наоброт!

Они приплыли в Лиссабон вечером. Еле дождались утра, чтобы, наняв лошадей, добраться до Сетубала.

Вот он, замок рода Марейра!

Вот они, покосившиеся, потрескавшиеся от времени стены! Вот и башня!

А вот и Педру, староста деревушки!

— Что ж ты не выполнил обещание? Или я мало тебе платил за пригляд? — слегка попенял ему Жоакин. Потом махнул рукой: — Сбегай-ка за киркой… Ну? Где копать-то, сеньор Олег?

— Тебе виднее, Жоакин.

Звякнула принесенная старостой кирка…

В указанном Селим-беем месте они нашли лишь маленькую шкатулку. Это и есть клад?

В шкатулке — свернутая в трубочку карта, нарисованная на пергаменте черной угольной тушью.

Жоакин глянул, усмехнулся:

— Тут обозначен безымянный островок с крестиком, где и спрятано сокровище. Видите, вот Португалия, Испания, Бретань. Вот Англия. А вот островок, не так далеко. В общем, это совсем рядом. Даже, может быть, прямо в виду торговых путей. Если, скажем, плыть из Порто в Бристоль.

— Так поплывем?

— А верфь? Мне и так ее почти сожгли. И я подозреваю — кто.

— Сожгут и при вас. А так вы получите средства для расширения дела. Ну, решайтесь же, Жоакин! В конце концов, что вы теряете? Все расходы — пополам. Из Англии гораздо легче добраться до Новгорода, в Лондоне имеется ганзейская контора. Так по рукам, сеньор душ Сантуш?

По рукам? А почему бы и нет?! Жоакину уже начинал чем-то нравиться этот высокий блондин с косматой бородой и серыми глазами, в которых нет-нет да и мелькали чертики. Да и его юный помощник со смешным именем Гришья: как он смотрел на астролябии, таблицы, чертежи! Там, в мастерской на левом берегу Дору! Ни тот ни другой не похожи на обычных искателей наживы. Рискнуть? В самом деле! Оставить пока на верфи за себя старшего из работников, а самому…

— По рукам, сеньор Олвеш, черт с вами!

— Не черт, а Бог, сеньор душ Сантуш, — подал руку Олег Иваныч. — А если уж совсем пролетите с верфью, помните: Великому Новгороду очень нужны мастера-корабельщики.

— Буду иметь в виду. Кстати, завтра утром из Лиссабона в Плимут, с заходом в Порто, отправляется «Санта Анна», добрая каравелла. Капитан — мой хороший знакомый. Советую поспешить.

— Великолепная идея, сеньор! Великолепная! Так поспешим же.

…Проводив всадников глазами, староста повторил про себя название корабля — «Санта Анна». Хорошее название! У него племянницу тоже Анной звать.

В лавке хитрого лиссабонского мавра Амира бен-Ходжи обедали. Ели мясо. Баранину, поджаренную на вертеле во внутреннем дворике, выложенном изразцами. Легкий ветерок шевелил зеленые ветви олеандров, сквозь распахнутые ставни долетал запах ладана и мяты.

Амир бен-Ходжа — чернявый редкобородый человечек небольшого роста, чрезвычайно подвижный, бойкий. Из тех, про кого говорят, что они не имеют возраста. Умерив на время свой темперамент, он внимательно слушал гостей из Магриба — почтенного негоцианта Касыма-агу и корабельщика Юсефа Геленди, владельца судна, что стояло сейчас на якоре в Лиссабонском порту.

Гостей интересовал один разорившийся дворянин, пропавший без вести лет двадцать тому назад, а может, и еще раньше. Чего уж им от этого дворянина надо, Амир бен-Ходжа не вникал. Меньше знаешь, крепче спишь. Да они особо и не рассказывали. Только очень хотели узнать, где жил этот самый пропавший дворянин, которого зовут… Как зовут, не знали. Знали только, что был у него сын Жоакин, ныне совсем взрослый. За сведения обещали деньги.

И принесло ж их! А никуда от них не денешься. Вдруг в Магриб срочно свалить придется? Времена стоят лихие. В таком разе их помощь весьма понадобится. А так бы — да пошли они на фиг со своими дурацкими просьбами! Поди разыщи им… кого? Сами не знают, кого. И зачем — похоже, тоже не знают. Бывают же идиоты! Ладно, пусть себе разглагольствуют. Можно их и не слушать. Но думать при этом, думать: как бы их половчее спровадить, ничем не обидев.

Неслышной тенью скользнул слуга, шепнул хозяину на ухо. Тот извинился перед гостями, вышел.

Приехали работники Педру, сетубальского старосты, у которого Амир бен-Ходжа постоянно покупал мирт, лаванду, мяту и прочие травы, из которых мастер Саид на соседней улице варил благовония. Адрес Саида хитрый Амир засекретил и старосте не давал. Не фиг! И на посредничестве имел очень неплохо. Вот и несколько дней назад работники старосты снова привезли товар — целую телегу. Амиру тогда некогда было, готовилась большая сделка с шелком. Сказал, после пусть зайдут за деньгами. Вот, пришли…

— Доброго вечера, сеньор Амир.

— И вам всего хорошенького, дорогие мои. Вот ваши денежки. Пересчитайте… Я бы пригласил вас в дом, да родственники пришли. Вот хожу теперь, их развлекаю. Что новенького в вашей деревне?

Амир бен-Ходжа спросил просто так, из вежливости, как и всегда.

Но вот ответ заставил призадуматься. В деревне объявился старый пропавший сеньор. Вернее, его исчезнувший сын, Жоакин. Жоакин?! А эти идиоты кем интересовались? Тоже Жоакином. Ага! Как все хорошо складывается. Сейчас их в момент спровадить можно, пускай себе едут, ищут этого Жоакина, или кто там им нужен, и не отвлекают занятых людей от дел.

Выпроводив людей старосты Педру, Амир бен-Ходжа сделал значительное лицо и вернулся к гостям.

— Ну, наконец-то тяжкие мои труды по выполнению вашей просьбы увенчались успехом! — торжественно сообщил он. — О вашем пропавшем Жоакине хорошо осведомлен некий Педру Рибейро — староста близлежащей деревушки, куда вы, если захотите, можете сейчас же отправиться. О, один Аллах ведает, каких трудов мне стоило раздобыть эти сведения. О!

Касым-ага кивнул и полез в кошель за деньгами. Одна, две… Десять. Получи, уважаемый.

Всего десять серебряных монет! За такой тяжкий труд!.. Ладно, шайтан с ними, пусть проваливают.

— Добренького вам пути, гости дорогие. Желаю, чтоб вы всегда были моими гостями… Забери вас шайтан!

Последнюю фразу Амир произнес, захлопнув за гостями калитку. До чего же противный этот старик Касым! И как похож на вяленую воблу, хоть употребляй с кислым вином, прости. Да и этот, Юсеф Геленди, — какой-то он никакой. Смуглый, тощий, носатый — и больше ничего запоминающегося. А в Магрибе смуглых и носатых — ложками есть можно. Ладно, шайтан с ними. Пусть прокатятся до деревни, бока порастрясут. Авось и узнают что. Лишь бы больше с подобными просьбами не наведывались.

Касым и Юсеф Геленди, взалкавшие чужих сокровищ, смогли, однако, здраво рассудить и отправиться в деревню утром. Наняли лошадей, ехали неспешно, беседовали. В частности, и о том, что делать с русоголовым пленником, скучающим в трюме. Хотели ведь его продать в Сеуте. В Бизерте и Оране некогда было — не хотелось в шторм попадать, пользовались и погодой, и попутным ветром. Хотели, да не стали. Сеута — крепость гяуров. И вдруг какие-то мавры будут там торговать белыми людьми! Но — одно дело Сеута, где никого почти не знаешь, а другое — Лиссабон-Лишбоа, где есть хорошие друзья в мавританском квартале. Да вот хоть тот же Амир. Пусть и толкнет кому-нибудь из своих белого невольника. Слишком тот беспокойный — однажды даже пришлось насильно напоить раствором опиума, уж слишком буянил.

— Продать, продать его немедленно, — говорил Юсеф Геленди. — Пусть Амир поможет.

— Нет, эфенди, — осторожничал Касым. — Не стоит его здесь продавать. Мало ли что! И так тут нас еле терпят. Лучше потом, на обратном пути. И что, мы его хорошо кормим? Да от такой еды я бы давно уже умер, так что ничего он нам не стоит. Ругается? Так предупредить надо, чтобы не ругался. А не поймет, можно и плетьми постегать для острастки. Нет, лишний раз тут светиться не надо.

— Ладно, Касым, делай как знаешь. Мне-то все равно, где от гнева Джафара скрываться, как, впрочем, и тебе. И кто ж на меня ему донес? Не знаешь?

— Знал бы — убил! — приложил руку к сердцу Касым, сделавший в Тунисе немало для того, чтобы опорочить Юсефа в глазах Джафара.

— Эх, Джафар, Джафар… — посетовал Юсеф Геленди. — Не было у него человека преданнее меня! И вот… поверил наветам!

— Все они такие. Нам с тобой, Юсеф, нужно всегда вместе держаться.

Вот и деревня. Заросли маквисов, холмы, замок с покосившейся башней. А вот и дом старосты.

— Уважаемый, нам посоветовал обратиться к тебе наш почтеннейший земляк, Амир бен-Ходжа. Он говорил нам о тебе много самых хороших слов.

— Амир? — староста зевнул. — Ну, знаю такого. Тот еще жучила. Так вы-то чего от меня хотите?

— Жительство сеньора Жоакина. Мы его друзья.

— Ага. Охотно верю. Самые лучшие. Слушайте, черные, шли бы вы отсюда. А будете надоедать — ребят с палками кликну.

— Не надо ребят. Мы бы могли заплатить, и щедро.

— Вот с этого бы и начинали! Ну, пошли в дом…

Пошли.

— Полста эшкудо, — объявил цену староста.

Начался торг. Были последовательно упомянуты черти, шайтаны, демоны, инкубы с суккубами и ифриты с ифритками. Упрямый староста так и не снизил цену. В конце концов мавры плюнули и отслюнявили деньги.

Пересчитав серебро, староста объяснил, где искать Жоакина.

— Еще пару монет, уважаемые, — понизил он голос, — и я вам поведаю, кто тут интересовался вашим Жоакином до вас. И даже подскажу, какой корабль наймут эти люди.

Олег Иваныч и Гриша спали на узких рундуках в кормовой каюте «Санта Анны». За стенкой, в каюте капитана, похрапывал сеньор Жоакин Марейра душ Сантуш. Ветер раздувал паруса. Бушприт каравеллы вспенивал темные зеленые волны.

Олегу Иванычу опять снился Новгород. Будто идут они по Прусской улице под руку с Софьей. Позади — целый выводок детей, их детей. Идут в церковь Михаила Архангела, вот уже почти подошли. А небо такое чистое, высокое, голубое. И колокола: бомм-бомм, бомм-бомм. На колокольне — пономарь Меркуш наяривает. А внизу — батюшки, на паперти стоит на коленях сам Иван, Великий князь Московский. Стоит в одежде богатой да в руках шапку держит. И строго так смотрит, бороду узкую теребя. Подайте, мол, Христа ради, а не подадите, я ваш Новгород в кровище утоплю! Утоплю! Утоплю! Утоплю! И вороны на деревьях — карр! карр! карр! Развернулась вдруг Софья, сняла с себя ожерелье жемчужное да швырнула в Ивана. Тот и пропал, как и не было! Улетел прямо в небо. А в полете в султана турецкого, Мехмеда, превратился. Плюнул Олег Иваныч, обернулся к Софье. Глядь — а они уж у него дома, в усадебке на Ильинской. И Софья почему-то в джинсах узеньких, рубаха белая на животе узлом, волосы по плечам водопадом. «Иди сюда!» — молвила. Бросился к ней Олег Иваныч, обернулся в окошко — и там, на дворе, Олексаху увидел. Стоит Олексаха в кандалах, смотрит скорбно…

Каравеллу сильно подбросило на волне, и сон прервался. К великой досаде Олега Иваныча. Попытался заснуть снова — так больше ничего хорошего не снилось. То старый пират Селим-бей в ондатровой шапке, то торжественное заседание, посвященное Дню милиции.

На соседнем рундуке спал Гришаня. Снилась ему Ульянка. Качались они на качелях. До неба качели те поднимались, а потом вдруг совсем от столбов оторвались и полетели. Испугалась Ульянка, прижалась к Гришане крепко. Тот — давай ее целовать, аж глаза закрыл от удовольствия. А когда открыл — вместо глаз лучистых Ульянкиных увидел толстую рожицу Марты, служанки хозяина постоялого двора сеньора Гонсалвиша. Потом вдруг Олексаха привиделся. Смутно так, словно отражение в воде. А затем начались кошмары — рожи разные страшные, кострища. Заворочался Гришаня, с рундука свалился — шишку набил на лбу.

Так и плыли.

А за ними, почти что рядом, маячила пропахшая рыбой фелюка. В грязном трюме валялся без сна Олексаха. Валялся да думал горькие думы. Вот ведь послали его люди с выкупом, доверили деньги, а он? Друзей не нашел да не выкупил. Сам в плен попался. Еще и всех денег лишился. А и поделом! Нечего всяким прохиндеям верить! Расслабился Олексаха — уж слишком у него все гладко складывалось на первых порах. И в Венгрии, и в Стамбуле, и в Магрибе. Вот и сидел теперь в темном вонючем трюме — пока стояли в Лиссабонском порту, на палубу его только ночью и выводили.

Не спалось Олексахе — днем выспался. Только теперь мысли его горькие несколько другое направление приняли. Город-то был — христианский. Олексаха, правда, не знал, какой, да ведь не глухой — слышал звон колокольный. Может, они в Греции? Иль в Венеции, Кроатии, Генуе? В общем, город-то христианский, не Магриб этот чертов. А значит, и бежать можно! Попытка не пытка. Неужели не найдется гвоздика какого? Весь трюм, пока плыли, пересмотрел. Нету. Но вот вчера вечером кинули сюда какие-то бочки, ящики. Да и цепь, что руки стягивала, ржаветь начала потихоньку. Ее бы еще подточить чем-нибудь… Хоть вот об этот сундук, железом окованный. Об угол и стал точить. Эх, неудобно. Так и времени не занимать — днем спать, а ночью работать можно.

Попутный ветер надувал паруса кораблей, на небе высыпали звезды. Старый, похожий на воблу Касым то и дело выбегал на палубу, всматривался в ночь, надеясь увидеть впереди «Санта Анну». Ничего, конечно, не видел, ругался. Пока Юсеф не сказал ему, что до Порто никуда эта «Санта Анна» не денется, а уж потом, в Порто, можно и поинтересоваться ее дальнейшим курсом — у тех же грузчиков. Хотя и так ясно, куда она идет — в Плимут либо во Фландрию.

Близилось утро. По левому борту алела полоска рассвета.

Глава 3

Остров Святого Бернара — Юго-Западная Англия

Июнь — июль 1473 г.

Могилы полны мертвецами,

Деньгами полны мошны.

Назым Хикмет

Ах, маменька, в церкви и холод и мрак,

Куда веселей придорожный кабак.

Уильям Блейк, «Маленький бродяжка»

«Санта Анна» оказалась добрым судном. Быстрым, хорошо управляемым, крепким. Три мачты. На грот- и фок-мачтах — по два прямых паруса. Такой же — блинд — впереди, на бушприте. Лишь на бизани парус был косым. Корабль относился к классу каравелл — судов, построенных с обшивкой «карвель» — вгладь, — и более точно именовался каравелла-редонда, в отличие, скажем, от тех каравелл, что имели исключительно косые — латинские — паруса и назывались каравелла-латина. Высокие — голова кружилась — надстройки на носу и корме, борта, заваленные внутрь корпуса, поперечные стягивающие брусья — все для океанских плаваний. Каравеллы имели хорошую остойчивость, скорость 14–15 узлов (почти в два раза выше, чем у галеры!), на высокие мачты вели ванты с выбленками, матросы называли их «лестницей святого Иакова». Вооружались каравеллы теми же пушками, что и галеры: тяжелыми бомбардами — обычно на корме и баке и легкими кулевринами по бортам. Пушечных портов еще не было, и бортовая артиллерия устанавливалась на верхней палубе, ежели таковая имелась. Как, например, на «Святой Анне».

Капитанский салон и каюты для офицеров и важных пассажиров — в высокой кормовой надстройке, украшенной затейливой резьбой. На корме «Санта Анны» были изображены наяды и русалки, вырезанные из крепкого ясеня известным мастером Адольфо Калиношем. Какое отношение все эти существа имели к названию судна, сказать трудно. Впрочем, корму они собой украшали, а какого-то иного предназначения у них и не было.

Олег Иваныч, Гришаня и Жоакин расположились в левой кормовой каюте — за особую плату. Особых удобств не было. Темно, тесно, сыро. Да и спать неудобно — на сундуках с провизией.

Там же, на корме, обитали помощник капитана, шкипер, боцман и суперкарго, отвечавший за сохранность груза. Команда — свободные от вахты матросы — в душном помещении на баке. А то и вовсе спали на палубе, подсунув под голову что придется. В трюм им вход был заказан: «Санта Анна» шла в Бристоль с грузом вина и оливкового масла. Ну, масло матросам без надобности, а вот что касается вина…

Еще при погрузке невесть куда пропали два бочонка, да так и не нашлись, как ни кричал суперкарго. Зато вся команда целые сутки горланила песни.

Капитан Жозе Алфейрош посмотрел на матросов, переглянулся с помощником и плюнул. Пусть жрут, пропойцы. Вино потом вычтем из жалованья. В общем-то, капитан «Святой Анны» оказался довольно неплохим человеком. Из обедневших дворян. Антуанш Жозе Мария Педру Алфейрош ду Мариншу — таким вот было его полное имя. Ну да откликался он по-простому — на «дон Алфейрош». Выглядел вполне импозантно. Высокий — даже, пожалуй, чересчур. Потому сутулый. Черные как смоль волосы, небольшая бородка. Одевался капитан тщательно — в приталенную куртку с модными рукавами-пуфами, сквозь разрезы которых просвечивала ослепительно белая сорочка. Узкие штаны. Сапоги выше колен. На кожаном поясе — узкий короткий меч. Несколько раз дон Алфейрош бывал в Африке, ходил и на Азорские острова. Ну и в Бристоль — это как в соседнюю лавку сбегать! И за плавание-то никто не считал. Так, по-быстрому деньжат сделать да сбегать в английские пабы — похлебать пива, которое, к слову сказать, мало кто из португальцев и любил. Португальцы с детства к винищу привыкли.

Дон Алфейрош собирался на Азорские острова, а затем планировал посетить западный берег Африки — Невольничий Берег. Кто-то из лиссабонских снобов заказал ему черных рабов. Рабов в Африке можно наловить самим или обменять у местных племенных царьков на пару дешевых стеклянных бусин. Бусины и прочие товары для работорговли, включая цепи и кандалы, капитан собирался закупить в Англии. Там все это стоило гораздо дешевле, так как производилось не в мелких частных мастерских, а на мануфактурах — больших предприятиях с разделением труда и огромным количеством наемных рабочих. Особым спросом торговцев пользовались кандалы из знаменитой шеффилдской стали — попробуй, распили напильником! Да и почти не ржавеют.

…Без особых приключений прошли Бискайский залив и от полуострова Бретань повернули на северо-запад. На следующее утро по левому борту показался небольшой островок. Холмистый, поросший редковатым лесом. Ничего интересного. Разве что иногда проходящие мимо суда пополняли там запасы пресной воды, да лет двести назад какой-то безымянный отшельник построил там скит и небольшую часовню. По имени основателя скита — монаха Бернара — так и называли островок. Правда, на большей части карт он значился как безымянный, если вообще значился. Как сказал дон Алфейрош, если и есть на земле самое скучное место — это место называется остров Святого Бернара. Впрочем, к желанию пассажиров поискать там местечко для основания монастыря он отнесся вполне уважительно. Олег Иваныч и Гриша были представлены ему в качестве польских послушников, а Жоакина душ Сантуша он и без того хорошо знал. Ну, устал человек от суеты жизни, решил поискать местечко поспокойнее, о душе подумать!

Уважив просьбу новоиспеченных паломников, дон Алфейрош тем не менее в бухту заходить отказался — чего зря время терять? Встали на рейде. Спустив большую разъездную шлюпку, матросы доставили пассажиров на остров и, на прощание помахав руками, с веселыми прибаутками пустились в обратный путь. Матросам было с чего веселиться: уже вечером они смогут приятно провести время в притонах Плимута.

С капитаном новоиспеченные паломники договорились — тот планировал возвращаться через три дня, так и обещал завернуть к острову. Таким образом, для одного из «паломников», Жоакина Марейры, все складывалось довольно удачно. Уже через три дня он сможет вернуться в Португалию с парой сундуков «священных книг и реликвий», коих возжаждал найти в заброшенной часовне. Вряд ли сокровищ окажется больше. Даже если и больше — нанять в Порто небольшой кораблишко — дело плевое, были б деньги! А деньги, как надеялся Жоакин, будут. В общем, для него все решалось неплохо.

А вот что касаемо Олега Иваныча с Гришей… Они-то ведь ни в какую Португалию обратно не собирались! Наоборот, планировали из Бристоля — в Лондон, а там сесть на какой-нибудь ганзейский корабль и… здравствуй, Господин Великий Новгород! Завернуть на островок уговорил их Жоакин: как дворянин и благородный человек он счел себя обязанным поделиться с новгородцами частью сокровищ отца.

Олег Иваныч было задумался — уж слишком домой побыстрее хотелось — да Гриша вовремя напомнил про деньги. Что, мол, закончились. И каким образом платить ганзейцам за перевоз, неизвестно. Можно, конечно, в долг. Да не те отношения сейчас у Новгорода с Ганзой. Грызутся меж собой относительно условий торговли, никто уступать не хочет. Новгородцы большей свободы для себя требуют, сами хотят торговать с заморскими странами и на своих судах, без посредничества Ганзы. Как же ганзейцы тут уступят?! Так и будут гноить Новгород, как англичан гноят, датчан и разных прочих голландцев. Англичан — тех жестче всех ганзейцы третируют, чувствуют, сволочи, конкурентов!

В общем, нужны деньги. И на плату за дорогу до Новгорода, и так, чтоб водились. Куда приятнее на Новгородский вымол сойти, когда в кошеле серебришко звенит, чем нищепаном каким притащиться. Нищим быть — самое последнее дело. Бедность — порок, и довольно гнусный. Обычно сам человек виновен в нем не меньше обстоятельств, на которые кивает, оправдываясь. Государство, мол, плохое, поганое. Власть сволочная зарплату не платит или платит, да маленькую. Отговорок можно много придумать, как Олег Иваныч когда-то и делал, в Петроградском РОВД трудясь дознавателем.

А чего на других кивать, когда в первую очередь на себя взглянуть надо! Мало ли возможностей! Там не поучаствовал — мало, это не смог — лень, то — даже и не пытался. Не пытаешься — вот и сиди, считай крохи. А про то, что где-то чего-то мало, — так не бывает денег маленьких, как не бывает денег лишних. Так и Олег Иваныч считал теперь, с тех пор как почувствовал себя новгородцем. А новгородцы — люди гордые, бедными быть не любят! Потому предложение Жоакина с благодарностью учтивой приняли и даже в розыске клада обещали поспособствовать. Да и как не поспособствовать — азарт! Островок хоть и мал, а кораблишки торговые мимо проходят. Он — как ориентир у них. В тот же Бристоль из Ла-Рошели, из Бреста, из Нанта. И это еще не считая рыбаков. Словно на обочине дороги остров. Так что с попутным судном проблем не будет.

Проводив глазами уходящий корабль, искатели сокровищ вскинули на плечи котомки с припасами и ходко направились к ближайшему холму — осмотреть остров. Провести, так сказать, рекогносцировку. Слева шумела буковая рощица, справа тянулся орешник, а впереди, ближе к холму, желтели кусты жимолости и дрока. На вершине холма росла корявая сосна, толстая, с кривыми могучими ветками. По тому, как посмотрел на нее Жоакин, Олег Иваныч сразу же догадался: сосна — ориентир, указанный в приложении к карте. Видно, именно от нее должны были вестись все расчеты.

С вершины холма остров представлял собою холмистое возвышенное плато, размерами около десяти квадратных километров, круто обрывающееся к северу. На юге находилась бухта, сейчас почти скрытая от глаз орешником и буком. Широкой полосой от запада к востоку острова рос сосновый лес. И где-то на востоке, за лесом, должны находиться бревенчатый скит и часовня.

Через лес — то ли к скиту, то ли к источнику пресной воды — и очень может быть, что все это находилось вместе — вела утоптанная тропка. Прямо от бухты она тянулась через луг, поросший васильками и анютиными глазками. Затем круто взбиралась на холм, падала с него в заросли вереска и исчезала среди сосен. Судя по всему, тропинкой довольно часто пользовались экипажи проходящих судов.

Пока Жоакин и Олег Иваныч осматривали окрестные пейзажи с холма, Гришаня, не долго думая, взобрался на сосну, откуда мог обозревать весь остров.

Далеко на севере, у самого горизонта, маячили паруса «Святой Анны».

Капитан дон Алфейрош посматривал на небо и улыбался. Все складывалось удачно. До наступления темноты они вполне успевали войти в плимутскую гавань.

Когда экипаж «Санты Анны» уже вовсю прожигал жизнь в портовых тавернах, в гавань вошло еще одно судно: маленькое, пахнущее протухшей рыбой и розовое от заходящего солнца.

— Ну, вот он, корабль португальца, — кивнул на «Святую Анну» Юсеф Геленди.

Похожий на вяленую воблу Касым лишь поджал губы. Неспокойно было у него на душе, ох, неспокойно. Недаром всю дорогу старый пройдоха страдал от морской болезни, и нехорошие предчувствия терзали его сердце.

Как выяснилось к ночи, предчувствия его не обманули. Посланные на разведку члены команды, явившись обратно, доложили, что португалец Жоакин с какими-то двумя монахами сошел с каравеллы раньше, высадившись на остров Святого Бернара.

— Ва, Алла! — Касым воздел руки к небу. — А я ведь предупреждал тебя, Юсеф! Предупреждал! Что ты сидишь? Вели скорей поднимать паруса!

— Ночью? В незнакомом месте лучше выйти в море с утра. Тем более, разведчики донесли, что португальцы собираются забрать Жоакина с острова только через три дня. А мы явимся раньше. Думаю, двух суток нам хватит для… гм… наших важных дел.

В первый день они не нашли ничего. Нет, часовню и скит обнаружили. Часовня полуразрушена. А скит — вполне крепкая хижина, весьма даже пригодная для жилья. Там и решили заночевать, когда безуспешно излазили все прилегающие холмы, устав, словно собаки. Рядом со скитом располагался бревенчатый колодезный сруб. Неподалеку, в десятке саженей, журчал ручей.

Разувшись и развесив у разожженного очага одежду, растянулись прямо на полу, подстелив наломанных веток. В очаге потрескивал огонь, в котле варилась густая мучная похлебка, обильно заправленная солониной. Гришаня помешивал варево оловянной ложкой, то и дело пробуя. Олег Иваныч напевал что-то вполголоса — то ли «Дым над водой», то ли «Эх, ухнем». Ни голоса, ни слуха у него отродясь не водилось. Хотя в пятом классе пел в пионерском хоре песню про жирафа. С той поры и любил попеть, особенно когда выпьет. Как, например, сейчас: не дожидаясь закуски, хватанул с полкувшина красного португальского — типа жажда сильно замучила. Заодно с песней занимался и полезным делом — очищал от попавшего песка ствол аркебузы, фитильного ружья длиной чуть больше метра. Ружье это Олег Иваныч выиграл у капитана Алфейроша в новомодную игру — карты. И теперь собирался при случае попрактиковаться в стрельбе. Правда, подходящий случай все никак не представлялся, а тратить порох и пули просто так жаль.

Жоакин у очага хмуро разглядывал карту. Вернее, вчитывался в пояснение к ней. Шептал что-то про себя, подсчитывал да вздыхал.

— Вот здесь ведь должно быть! — он протянул карту Олегу Иванычу. — Смотри сам, Олвеш. Тут — ручей, вот здесь — часовня. А напротив — холм, где буковая роща. Там и нужно было копать.

— Мы там и копали. Только без толку.

— Дайте-ка взглянуть! — Гришаня покрутил карту и так и этак. — Надписи не особенно-то и разобрать можно…

Ладно, спим тогда. Утро вечера мудренее. Завтра чего и надумаем.

Олег Иваныч и Жоакин заснули сразу. А Гришаня все ворочался, не спалось ему что-то. Посреди ночи вставал раза три, все разы свечу зажигал — и так, зараза, кресалом трескал, аж Олег Иваныч проснулся, заворчал недовольно:

— Ежели не спится, так иди, вон, погуляй. Или комаров побей.

— Слушай, Иваныч! Ответь-ка, а зачем здесь колодец?

— Ну, ты и спросил! — Олег Иваныч уселся по-турецки. Отрок все равно не отстанет, коли в башку что втемяшилось. — Ясно зачем! Для во…

Оп! Внезапная догадка. Такая простая, что странно, о чем это они раньше думали.

— Для воды, да?! А ручей для чего тогда, Иваныч?

— Да понял, понял! Толкни-ка Жоакина… Впрочем, нет. Утром скажем. Что ж в темень-то по колодцам лазить?

…В самом деле, зачем копать колодец для пресной воды, когда эта самая вода — вот она, в двух шагах, вернее, в десяти саженях, в ручье. Свежая, прохладная, чистая! Зачем колодец-то?

Никто этим вопросом, похоже, и не задавался. Ну, вырыли монахи колодец, и что с того? Может, им из колодца больше пить нравилось!

Их оказалось пятнадцать. Окованных железом сундуков, забитых монетами, золотой и серебряной посудой, дорогим оружием, толстыми свертками шелка и бархата.

Поначалу опущенный на веревке на самое дно колодца Гришаня не обнаружил ничего интересного. Не обнаружил бы… Если б не знал, что искать! По совету Олега Иваныча, он простучал сруб прихваченной с собой дубинкой и нашел-таки пустоту в левой стенке. Полусгнившие доски легко поддались, открыв сухое песчаное пространство, тянувшееся под землей шагов на двадцать.

Ну, а дальше уже дело техники.

Один сундук — который можно было представить перед экипажем «Святой Анны» как вместилище мощей и святых книг — с неимоверными трудами подняли на поверхность. Остальные оставили в схроне, тщательно прибив доски на место. За ними Жоакин душ Сантуш намеревался вернуться позднее. Да и этот-то не очень понятно как дотащить до гавани. Тяжелый, сволочь! Увесистый. Цеплялся за ноги окованными в ржавое железо углами — Гришаня штаны порвал под коленкой. Хорошие штаны — узкие, зеленого бархата, по последнему писку высокой бургундской моды скроенные. Немалых денег такие штаны стоили — пять эшкудо. Да ведь и не жаль — вещь стоящая!

Жоакин, услыхав невзначай за беседой цену портков, долго качал головою, с осуждением посматривая на Гришу. А Олег Иваныч, наоборот, отрока не осуждал — понимал даже.

Вспоминал, как сам в таком же, как Гришаня, возрасте давился в Гостинке за индийскими джинсами. Три часа стоял — уж очень не хотелось галерным мажорам переплачивать. И купил-таки! Деньги у матери взял (Царствие ее Небесное, скончалась старушка еще в начале девяностых, на свое счастье не дожив до реформ) — сто один рубль пятьдесят копеек. Мать поворчать поворчала, но денег дала. В общем, купил. Хорошие оказались джинсы, темно-голубые, коттоновые, фирмы «Милтон», с заклепками, с оранжевой строчкой — не какая-нибудь болгарская «Рила»! Правда, размерчик не совсем подходил — пятьдесят четвертый. А Олегу Иванычу в те далекие времена на десяток бы номеров меньше. Ну, выкрутился вообще без всяких затрат: одноклассницам на дискотеку дал, напрокат. А взамен — чтоб ушили как надо. Те и ушили как надо. Им, не Олегу…

В общем, Олег Иваныч Гришу понимал и на дорогие бархатные штаны смотрел с одобрением. Вот их-то и разорвал Гришаня, поднявшись на вершину холма. Слишком резко бросил ручку сундука, увидев в гавани острова Святого Бернара кораблик.

Нет, не «Санта Анна». Другое, более мелкое судно. Типа тех, что Олег Иваныч не так и давно видел в портах Магриба. Впрочем, и у нормандских или бретонских рыбаков подобных суденышек тоже хватало. Гришаня даже обрадовался: вот оно, попутное до Бристоля судно. Ни ждать, ни искать не надо!

Однако… Однако!

За буковой рощей и дальше, за соснами, величаво проплывали стройные высокие мачты, окутанные белыми парусами. На секунду скрывшись за скалами, они возникли снова. Затем показались надстройки. Три корабля. Низкие, приземистые, быстрые.

Олег Иваныч вздрогнул, узнав первое судно. Не мог не узнать. Слишком много с ним было связано. «Благословенная Марта» — так назывался этот корабль, когда еще принадлежал герру Иоганну Штюрмеру, почтенному негоцианту из Нарвы, убитому в морском сражении голландцем Хорном ван Зельде, предводителем балтийских пиратов. С тех пор, вот уже около трех лет, корабль, несомненно, принадлежал разбойничьей шайке. И только морской дьявол ведал, как он теперь назывался.

Черт! Они даже не сменили щиты на бортах. Вон, остались и красный, и синий, с ливонскими крестами. Хотя надстройку на носу, похоже, снесли… Ну, да. Так и есть, «Благословенная Марта». Две мачты. Добрый был когг. Ха! Да на ней паруса, как на каравелле!

Действительно, парусное вооружение двухмачтового когга было переделано по-новому: на передней мачте — два прямых паруса, позади, на бизани, — косой, латинский. На баке опирался на полуторный меч-бастард высокий человек в черных латах, сам Хорн ван Зельде. Рваный шрам на левой щеке…

Разбойничьи суда входили в гавань по-хозяйски: не опуская загодя парусов, не сбавляя хода.

На маленьком кораблишке, зашедшем в гавань до них, похоже, началась паника. Забегали по палубе люди, на мачтах поднимали паруса.

Это вы зря, ребята! Поздно пить боржоми, когда почки опущены. Ну, кто же вас теперь выпустит? Готовьте восемь десятых улова. И хорошо, если он у вас есть.

Спрятав сундук в зарослях вереска, искатели сокровищ подобрались поближе к гавани и, скрывшись в густом орешнике, принялись наблюдать за пиратами. Да, да, именно за пиратами! То, что Хорн ван Зельде и его люди сменили абордажные сабли на четки паломников, верилось слабо.

Но, черт побери, как нагло действуют! И главное, где! Довольно-таки далеко от Балтики — у самых, можно сказать, берегов Англии и Франции.

Олег Иваныч зажег фитиль аркебузы. А на всякий случай, мало ли! Дай Бог, конечно, чтобы случая такого не представилось.

— Пауль Бенеке… — кивнул на корабли Жоакин. — Разбойничий адмирал Ганзы. Хозяйничает на английском побережье, как у себя дома.

Олег Иваныч хотел возразить относительно имени пиратского предводителя. Но прикусил язык, не желая казаться глупее, чем есть. Вполне естественно, что ван Зельде поступил на службу к ганзейцам и тиранит теперь их торговых конкурентов-англичан в свое удовольствие под верховным командованием этого самого Бенеке. А у последнего, вероятно, силенок вполне хватает — иначе не посмел бы голландец так нагло шариться у британских берегов. Тем более смута у англичан какая-то. Может, Столетняя война? Да нет, она давно кончилась. А! Война Роз! Алой и белой. Ланкастеров и Йорков.

— Жоакин, какой король царствует нынче в Англии?

— Эдуардо из семьи Йорков. Белая роза.

— Эдуард, значит. Следовательно, пираты — союзники ланкастерцев. Значит, нам, в случае чего, можно рассчитывать на помощь Йорков. Как там пелось раньше в песне? «Красная гвоздика — наш цветок!» Ну, в данный момент — не гвоздика, а белая роза — эмблема Йорков. Слышь, Гриша? Сам король Британии на нашей стороне!

— Король-то — на нашей. Да он далече будет, а эти черти здесь уже. И островок уж больно мал.

— Это ты верно заметил. Ежели надолго они здесь, скоро и нас сыщут. Одна надежда — если они тут проездом. Вернее, проплывом… или проходом. В общем, ненадолго. За водичкой, к примеру, завернули…

Жоакин развеял иллюзии:

— Вон то последнее судно! Ну, там, где бук. Они явно собираются его кренговать — место больно удобное, пологое и низкое. Тем более и устье ручья там довольно глубокое. Работа на неделю.

М-да…

— Ой, смотри-смотри, Иваныч! — Гришаня показал пальцем на мелкий кораблик.

На кораблишке этом, так некстати забредшем в гавань острова Святого Бернара, уже хозяйничали люди ван Зельде. Выстроили на баке команду, шарились по корме… Полезли в трюм. Нет! Вон, столпились все у левого борта. Смотрят в воду. Уронили что? А, нет…

Человек за бортом! И ведь быстро плывет! Ишь как режет саженками! И прямо сюда, к кустарникам. Ну, правильно, тут легче скрыться…

Между тем из-за правого борта суденышка выскользнула пиратская шлюпка. Сидевшие в ней разбойники умели грести. Олег Иваныч оценил это сразу, сам гребал когда-то на турецкой галере. Подгоняемая мерными ударами весел, шлюпка, казалось, выскакивала из воды. Похоже, у пловца — ни одного шанса.

Ни одного? А как насчет аркебузы Олега Иваныча? Зря он, что ли, ее таскал? Так нанесем же удар первыми! Пусть трепещут!

Беглец выскочил на берег — грязный, оборванный, тощий. Пират на носу лодки поднял короткую пику. Намерения его… понятны.

Выстрел оказался неожиданно громким — словно пальнули из пушки! Или постаралось эхо, или Олег Иваныч при снаряжении аркебузы сыпанул излишку пороха.

Круглая каменная пуля сшибла сразу двоих — того, что на носу с пикой, и левого гребца. Остальные тут же залегли на дне лодки.

Скрытый зарослями от пиратов, Олег Иваныч первым подошел к обессиленному, рухнувшему на песок беглецу. Перевернул на спину…

Боже!!!

— Гриша, иди-ка, глянь… Я сплю? Или сошел с ума?

— О, Святая Софья! Да никак это…

— Олексаха!!! Но откуда?!

Олег Иваныч тряхнул закатившего глаза парня.

Придя в себя, тот плюнул Олегу Иванычу в морду. Видно, принял его за пирата. Борода, загорелое до черноты лицо — ну, чистый мавр, а не знатный новгородский боярин!

— Да чего ты расплевался-то, Олексаха? — звонко воскликнул Гришаня.

Вот его-то Олексаха узнал сразу. Ничуть не изменился отрок, разве что в плечах чуть раздался. А так прежний — худой, длинный, ловкий, как и был. Ну, загорел, конечно.

— Гриша… — прошептал Олексаха, слабо улыбнулся и впал в беспамятство.

— Советую поторопиться! — разрушил «кульминацию сериала» Жоакин. — Эти дьяволы скоро будут здесь! — перевел, так сказать, в режим «экшн».

Подхватив на руки Олексаху, они выбрались из кустов и быстрым шагом направились к буковой роще. Укрыться на первое время. Дальше видно будет. Может, удастся в скиту отсидеться? Хотя навряд ли…

— А собственно, какого дьявола нам где-то отсиживаться?! — вдруг чисто по-русски сорвался Олег Иваныч, взорал.

— Олег… Ива… Иваныч… Это ты?! — отреагировал на ор Олексаха.

— Я! Йа-йа!.. Только не вздумай снова плеваться! Ну-ка! Поведай нам, что это за кораблик, с которого ты так удачно свалил?

— Это… Это фелюка каких-то арабов. Одного зовут Касым.

— Касым?! Старый такой? Похожий на воблу?

— Точно! На воблу.

— Ясненько… Вернее, ни хрена пока не ясненько, но хоть что-то прояснилось.

Они решили не ждать, пока пираты прочешут весь остров. Самим напасть сразу, внезапно. Ну, не на всех сразу, конечно. На нескольких. Хотя бы вон на тех, дальних. Нужна-то всего-то навсего лодка! Желательно, чтоб она ходила под парусом. До Англии не так далеко. Жоакин сказал — даже с вершины корявой сосны на холме должен быть виден британский берег. Ну, раз виден…

Только особо не лезть на рожон и тщательно подготовиться. Они и готовились.

Олег Иваныч заряжал аркебузу — дело, не терпящее спешки и непродуманности. Пока сидели в кустах, фитиль истлел почти весь. Следовало его вытянуть, а лучше — поставить новый. Да не абы как, а приладить к железному курку-серпентину так, чтобы он ложился точнехонько на пороховую затравочную полку, напротив которой и находился вырез канала ствола.

Жоакин с неудовольствием посматривал на аркебузу, даже высказался по поводу того, что сражаться таким оружием — не очень-то хорошее дело для такого благородного и храброго кабальерош, как сеньор Олвеш. Аркебуза — подлое оружие! Любой простолюдин может запросто сразить рыцаря, даже и двух кряду. Недаром все благородные рыцари не берут в плен аркебузиров, а вполне справедливо вешают их на ближайших деревьях. Нечего побеждать столь подло! Дым, грохот, пламя — поистине дьявольское изобретение. Куда смотрит святейшая инквизиция? Олега Иваныча, по мнению Жоакина, оправдывало лишь то, что силы врага намного превосходили их.

Сам же Олег Иваныч был совершенно другого мнения. Если в далекой юности он, фехтовальщик-рапирист, свысока посматривал на каких-то там стрелков и прочих биатлонистов, то теперь… Эта аркебуза… Солидная вещь! И страшной разрушительной силы штуковина, если уметь ею пользоваться! Единым махом двух побивахом. А звук какой! А эффект! Куда там автомату Калашникова! Заряжается, правда, долго. Да и отдача… Все правое плечо отшибло! Вот зачем, оказывается, на нижней стороне приклада, впереди, под стволом, привинчен железный крюк — гасить отдачу, упирать его во что-нибудь — типа бруствера или крепостной стены. Собственно, слово «аркебуз» — или «аркебуза», по-разному называли — в переводе с немецкого и значит «ружье с крюком». Чтоб его, крюк этот, куда-нибудь упирать. На худой конец, подойдет и скала или лодочная корма. Олег Иваныч погладил ствол аркебузы — нет, все-таки совсем неплохо, что он ее выиграл. В карты.

Они осторожно спустились к устью ручья. Берега густо поросли осокой и камышами. Спугнув стаю птиц, Олег Иваныч, шедший налегке впереди, осторожно раздвинул камыши.

Пиратский корабль — широкое двухмачтовое судно, явно бывший торгаш — уже стоял у самого устья, подведенный канатами, которые удерживали несколько десятков матросов. Заводя судно на мель, они перебрасывались шутками и оглушительно хохотали, словно прибыли сюда исключительно для веселья.

Было жарко. Ветер приносил из глубины острова запах лугов и сосен.

— Ветер благоприятный, — шепнул на ухо Жоакин. — Вон там, слева…

Да. Олег Иваныч и сам заметил ее, лодку. Широкая, вместительная. С тонкой, но крепкой мачтой и спущенным парусом. На носу специальное железное кольцо — продевать канат, чтоб тащить на ходу за кормой судна. Подобная лодка называлась кимбой и была весьма распространена на Балтике, выполняя роль разъездного катера.

Итак, покуда все складывалось благоприятно. Подходящую лодку нашли. Большая часть пиратов свалила прочесывать лес, и вернутся они обратно не раньше, чем к вечеру. До вечера время есть. Теперь — как им воспользоваться? Уж больно много здесь людей, десятка три. Всех не перебьешь и не обманешь — гиблое дело.

Если б отвлечь как-нибудь… Шумнуть немного — вон там, ближе к холму. Пока разбойнички разбираются, оставшиеся уведут лодку. А тот, кто шумел? Взбежит на скалу, потом бросится оттуда головой в море — метров с пятнадцати — там его и подберут те, что в лодке. Красиво! Особенно прыжок со скалы. Найти б еще дурака, который бы с нее прыгнул! Да что прыгнуть — вряд ли и добежать получится. Пираты ведь тоже не пальцем деланные, враз окружат бегущего. Волюнтаризм, в общем.

Вот если б сообщники… Которые могли бы остаться на берегу, в то время как…

Остаться на берегу. Сообщников, конечно, нет. Но вот дорогие сердцу вещи… Олег Иваныч погладил ствол аркебузы. Жаль расставаться, да ничего не поделаешь.

— Жоакин, Гриша! Ждите меня и будьте готовы.

Он вынырнул из камышей и, скрываясь в траве, пополз в кусты жимолости, где спрятал аркебузу. Перекинув ее через плечо, поднялся на вершину холма…

Ага! Вот вроде бы подходящее дерево. Сосна с раздвоенным стволом.

Укрепив заряженную аркебузу между стволами, тщательно нацелил ее на хорошо различимый сквозь кусты корпус пиратского судна. Сколько до него? Метров семьсот. Пуля должна бы долететь. Впрочем, в крайнем случае, будет достаточно и шума.

Поджег кресалом фитиль. Подставил под него смолистую лучину. Сверху, на курок-серпентин, положил для тяжести камень. Насыпал на затравку порох. Можно сыпануть и побольше — да не сдуло бы ветром. Перекрестился. Должно сработать. Поджег лучину и опрометью бросился вниз.

Сколько времени он бежал? Полминуты? Или чуть больше?

Бросился в траву. Прополз, нырнул к своим, в камыши. Оглядел всех тревожно — готовы ли?

Гришаня вопросительно уставился на него синими своими глазами.

Щелкнул Гришаню по носу — не нагнетай обстановку. Сам прислушивался, напрягся от ожидания. Ну, когда же? Когда? Неужели ветер задул лучину?

Выстрел грянул внезапно. Оглушительный, мощный, словно артиллерийский салют в честь дня взятия Бастилии. Тяжелая пуля со свистом пронеслась над головами пиратов и оторвала верхушку мачты. Полетели по сторонам щепки.

Опомнившись, пираты похватали пики и сабли и дружно ломанулись к холму. Наступали грамотно, тремя группами. Две — с флангов, и одна заходила далеко в тыл. Ни единого человечка не осталось у корабля. Да и к чему? Кого с этой стороны опасаться-то? Враг там, на холме, откуда выстрел! Так взять его, не дать перезарядить оружие. Спешить, спешить, спешить! А корабль, он подождет, кренговать его и вечером можно. Сейчас главное — поймать тех, неизвестно кого, но поймать! И поймаем! И вздернем на высоких соснах тех, кто останется жив! Так им! Пусть знают, собаки!

Никого не осталось у корабля. Ни единого человечка. И вот она, лодка, покачивается на набежавшей волне.

Ранним утром 1 августа 1473 года флот Божьей милостью короля Британии Эдуарда Четвертого Йорка вышел из гавани Плимута и взял курс на юго-запад. Именно там, у неприметного островка Святого Бернара, были замечены пиратские суда некоего Хорна ван Зельде, одного из лейтенантов Пауля Бенеке, знаменитого капера Ганзы. Двадцать трехмачтовых каравелл, несколько коггов и большое количество всяческой мелочи — шняк, шебек и прочих. На мачтах развевались флаги с лежащими золотыми леопардами и белой розой — гербами Англии и Йорков.

Командующий королевский флотом сэр Генри Лосквит — седобородый, маленький, юркий — покусывая усы, нетерпеливо прохаживался по палубе флагмана, носящего имя «Гордость Девона», и искоса поглядывал на грот-мачту. Верхний ее парус был украшен изображением геральдического щита с единорогом на лазоревом поле — древним гербом баронов Лосквитов. Именно на этой мачте и должен в скором времени повиснуть проклятый разбойник, голландец ван Зельде, за всю свою черную жизнь причинивший немало зла англичанам.

Вслед за военным флотом темно-голубые воды Английского пролива разрезала «Санта Анна», каравелла Жозе Алфейроша. Трюмы судна были забиты добрым английским сукном и аркебузами, произведенными на мануфактурах Манчестера. На удивление быстро продав свое вино, капитан Алфейрош так же быстро закупил сукно и ружья. Неплохая сделка. Да, конечно, можно было бы и подождать, поторговаться, но… время, время! Сеньор Алфейрош вовсе не собирался торчать в Англии до сентября. До осенних штормов можно было сделать чрезвычайно выгодный рейс к побережью Западной Африки. Черные рабы, слоновая кость, золото.

— Не хотите со мной, сеньор душ Сантуш? — прищурился капитан.

— Нет. У меня для вас есть встречное предложение.

— Какое же?

— Вслед за сэром Лосквитом ненадолго причалить к острову Святого Бернара.

— Какого черта мне терять время на острове Святого Бернара?

— Пятьдесят эшкудо…

— Гм… Пятьдесят эшкудо? А «ненадолго» — это сколько?

— Полдня. В крайнем случае, сутки. Только погрузим пару сундуков с книгами и мощами святого Бернара.

Алфейрош набожно перекрестился:

— Хотел бы отказать вам… но не могу противиться столь богоугодному делу. А про пятьдесят эшкудо… это вы серьезно?

— Я похож на шутника, дон Жозе?

— Что ж. По рукам! Эй, Сантильо! Прибавить парусов, менять галс! Следовать за флотом сэра Лосквита!

Хлопнул на бизани косой парус, заскрипел руль. «Святая Анна» устремилась за королевским флотом Британии.

Четверо всадников в черных плащах и шляпах выехали из Плимута утром, в пятницу. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись унылые болота Девона. Сиреневые заросли вереска перемежались с желтоватым дроком. Нескончаемо, нескончаемо…

Нет, ну когда-то это должно кончиться. По крайней мере, передышку они заслужили. В первом же попавшемся на пути постоялом дворе. Они — Олег Иваныч, Гришаня, Олексаха и Джон Пенгастер. Джон Пенгастер? Джон Пенгастер.

Джон Пенгастер — черноглазый парень из Корнуэлла, нанятый Олегом Иванычем в Плимутском порту за приличное знание русского языка. Еще подростком, сбежав от своего хозяина, захудалого корнуэлльского барончика, Джон три года прослужил матросом у ганзейцев и неоднократно бывал в Новгороде, где и наловчился базарить по-русски. В основном, ненормативно. Вот эту-то родную уху ругань и услыхал Олег Иваныч в одной плимутской корчме, куда завернул с Жоакином выпить пивка.

Пообедав вареной рыбой с элем, путешественники встали из-за стола. Наяривал дождь, лил сплошным темно-лиловым потоком, образуя на глинистой почве пенистые коричневатые лужи. Олег Иваныч поежился и, поправив притороченную к седлу аркебузу — купил в Плимуте на часть Жоакиновых денег, уж больно понравился этот вид оружия, еще с острова Святого Бернара — через проводника поинтересовался у хозяина харчевни, где можно остановиться на ночь.

— Это смотря как ехать.

— Нам в Бристоль.

— Ага. Тогда, значит, через Тонтон. Ну, до него вы сегодня вряд ли доскачете. Погода у нас хорошая, но климат паршивый. Можете переждать у меня. Или вот разве что… У вас на пути будет одно местечко, замок одного из местных баронов. Баскервилль-холл. Не слыхали?

Название замка Олег Иваныч понял без перевода, закашлялся. Где-то неподалеку в деревне глухо завыла собака.

— Нет, пожалуй, мы все-таки переждем здесь.

— Так послать мальчика за вином?

— Пожалуй. И велите приготовить постели. Выспимся, уж коли есть такая возможность.

Харчевня — приземистое полутораэтажное здание, сложенное из серых валунов, — располагалась в полуверсте от деревни Лостманор, насчитывающей с полтора десятка домов. К западу от деревни, за лесом, торчали унылые башни замка. От харчевни к деревне вела узенькая желтая тропинка. Начинаясь от ворот, она ныряла в буковый лес, затем вновь проявлялась и некоторое время шла вдоль болота, уходя в вересковые заросли уже перед самой деревней.

Сквозь чердачное окно, у которого с доброй кружкой эля расположился Гришаня, было хорошо видно, как под проливным дождем мелькнула фигурка хозяйского мальчика в зеленой, отделанной коричневатой тесьмою, куртке. Гриша поежился — да, не сладко сейчас приходилось мальчишке. Дождь-то! Ишь, шпарит! И зачем нужно было мальчика за вином посылать? И куда — в деревню? Выходит, в корчме вино кончилось, а в деревне запасы и запасы, что ли? Виноградников вокруг что-то незаметно. Если и есть где в ближайшей округе вино, то уж не в деревне, конечно, а, к примеру, во-он в том замке, до которого далековато, однако. Гришаня допил эль. Не спалось ему. Лег на тюфяк, набитый сеном, подле храпящих спутников, поворочался… Нет, не спалось. Снова уселся у окна на лавку. А небо посветлело, у замка уже выглядывало солнце, а чуть дальше, за лесом, изогнулась дугою разноцветная радуга. Правда, с запада наползала очередная темная туча.

Ага! Мальчишка уже добрался до деревни — мелькнула в вересковых зарослях зеленая куртка. Вон, видно, как забежал в дом. И… Что такое? Почти тут же из дома выбежал мужик, оседлал лошадь и опрометью пустился куда-то. Мальчишка побежал обратно. А в руках-то у него ничего нету! Никакого кувшина! Забыл, что ли, про вино, поганец?

Внезапно ощутив жгучее желание избавиться от излишков скопившейся в организме жидкости, Гриша спустился вниз по узенькой крутой скрипучей лестнице. В зале пусто. Лишь из кухни доносился визгливый голос хозяина корчмы — видно, разносил повариху. В углу, на дубовой стойке, стояли кувшины.

Сделав свои дела на дворе, Гришаня задержался в зале. Хозяин все так же ругался на кухне. Гриша наполнил кружку из кувшина со стойки. Хлебнул, ожидая сладковатой горечи эля. Вкус неожиданно оказался терпким и даже изысканным. Вино! Красное португальское вино! Уж его-то Гришаня напробовался всласть и ни с чем бы не спутал. Тогда зачем трактирщик посылал мальчика? Врал? Зачем? Может быть — прохиндей — хочет напоить их дешевым деревенским вином, вместо вот этого, дорогого, португальского? Но ведь у деревни нет виноградника. Тьфу… И засовы тут на двери солидные, дубовые. Скобы толстые. Интересно, зачем эти дырки с обратной стороны двери, напротив засова? Ладно, еще разберемся.

На всякий случай, Гришаня сходил на конюшню, притащил на чердак отвязанную от седла аркебузу с припасами — целей будет. Ух, и тяжелая, зараза! И чего Олег Иваныч так полюбил это поганое ружье? Тяжелое, неудобное, опасное, в первую очередь — для самого стреляющего, запросто глаз выбьет. Или плечо ушибет отдачей. А запах? Так, верно, пахнет в Аду! Вот уж действительно — поганая штука! Правда, бьет с исключительной силой — вон, как на острове-то. За здорово живешь оторвало полмачты!

Ну вот, теперь с чистым сердцем и соснуть можно. Можно? Нужно. Теперь нужно. И можно.

Гришане приснился Новгород. Золотые купола церквей. Набат. Пожар, что ли? Да, откуда-то с Ильинской поднимался высоко в небо черный столб дыма. Опять, что ли, горит усадьба Олега Иваныча? Надо бежать, помочь тушить. Откуда ни возьмись, взялись ведра с водой, какие-то люди, Ульянка. Пожар быстро потушили, и они с Ульянкой, мокрые, оказались вдруг в бане. Сняли друг с друга одежду… А Ульянка-то… Ух, и красива же! Скорее обнять ее… Какая у нее горячая кожа. Гладкая, шелковистая. И твердые кончики грудей…

— Гриша, ты чего тюфяк-то обнимаешь?

— А? Что? Кто?!

— Я это, я. Олексаха. Вечер уже. Все на свете проспишь!

— А Иваныч где с Джоном?

— Вниз пошли. Хотят сначала на конюшню заглянуть — как там лошади? Да потом корчмарь ужинать звал. Вино, говорит, парень его принес.

— Вино?! — Гришаня схватился за голову. Та прямо раскалывалась. — Говоришь, на конюшню пошли?

Отрок кубарем скатился с лестницы, едва не сломав себе шею. Вот зал — по-прежнему пусто. Улица. Дождь. Темень. Конюшня.

— Олег Иваныч!

…Внимательно выслушав Гришу, Олег Иваныч долго не думал — некогда было думать-то. Может, правда, и ошибся в чем отрок, однако поберечься стоило.

— Джон, отвлечешь хозяина. Ты, Гриша, быстро хватаешь кувшин с элем и наливаешь нам в кружки.

— А вино?

— А вино мы к тому времени уже выплеснем за окно. Всем все понятно?

— Угу. А потом?

— А потом — видно будет. Вдруг в гости кто наведается… — Улыбка Олега Иваныча не сулила ничего хорошего возможным ночным гостям.

Ночью дождь так и не прекратился, быть может, только чуть поутих. Бесшумно, словно привидения, выскочили из дубовой рощицы всадники. Пять человек. В кольчугах, в латах, с мечами у пояса. У корчмы спешились, привязали коней к ограде. Хозяин — круглый, как колобок, — ждал их, освещая двор факелом.

— К чему свет, Гилберт? — буркнул один из воинов. — Где эти?

— На чердаке. Спят — мертвее мертвого.

— Ну, мертвее мертвого они будут уже очень скоро. Однако поспешим. Готовьте мечи. Веди, Гилберт!

Глухо лязгнула сталь.

Они поднялись на чердак и остановились перед закрытой дверью. Корчмарь Гилберт вытащил из-за пояса металлический предмет, несколько напоминавший грабли. Ловко вставив его в специальные отверстия в двери, осторожно надавил вправо. Медленно, без скрипа, пополз за дверью засов, заранее смазанный маслом.

— Готово! Можете начинать…

Пятеро воинов с обнаженными мечами вошли. Идущий впереди главный понюхал воздух.

— Что-то паленым пахнет. А, это ты, Гилберт.

Стоявший позади хозяин поднял повыше факел.

Два тюфяка прямо напротив двери. Остальные два там, в дальнем темном углу. На ближайших — спящие фигуры, накрытые шерстяными пледами. Выпросили вечером — холодно, мол. Хозяин дал скрепя сердце — знал, дырявые будут пледы.

— Руби! — скомандовал главный.

Острый меч легко вошел в скрытое пледом тело. Уж как-то слишком легко.

Пинком воин отбросил плед…

Чучело! Соломенное чучело! И тот, второй… Но где же…

Страшный дьявольский взрыв вдруг потряс здание! Вырвавшийся из дальнего угла длинный язык пламени лизнул вошедших. Трое упали, остальные бросились прочь.

— Не выпускать их! — бросив аркебузу, крикнул Олег Иваныч и вытащил из ножен меч.

Перепрыгнув через мгновенную лужу крови, Олег Иваныч слетел с лестницы вниз. Оставив Гришу на чердаке, за ним поспешали Джон с Олексахой.

Хозяин скрылся в лесу, а разбойники замешкались, отвязывая коней. От земли поднимался густой белесый туман, и в его призрачном мареве Олег Иваныч едва не наткнулся на обнаженный меч. Хорошо — вовремя отпрыгнул в сторону. Одновременно ударил. Звякнула сталь. Тот, второй, увидев перед собой сразу двоих, счел за лучшее сдаться, а вот этот… Этот оказал ожесточенное сопротивление. Бросился в атаку первым — нанес несколько рубящих ударов слева.

А, левша? С левшой очень непросто справиться без привычки. Впрочем, такая привычка у Олега Иваныча была. Вернее, не привычка — опыт. Надо просто представить себе, что репетируешь удары перед большим зеркалом. И тогда все станет понятным. И вот этот удар, слева — он оказался вполне предсказуем. Сейчас наверняка попробует снизу справа — ага, этот как раз не справа, а слева — и вверх. Так и есть. А силищи-то у него! Ладно, попробуем поиграть.

Дабы усыпить бдительность противника, Олег Иваныч пока вел себя так, словно ему трудновато сражаться с левшой. Изображал излишнюю суетливость. Даже специально пропустил пару ударов. Правда, увернулся.

А нападающий вошел в раж.

Резкий выпад!

Отбив. Аж искры!

Снова выпад.

Скрежет — отводка. Вот туда. Вправо, как ты привык… А вот теперь — как ты не привык!

Выбросив руку вперед, Олег Иваныч неожиданно перевел удар влево. Лезвие его меча скользнуло по клинку противника и — легко, вдоль клинка — вонзилось в незащищенную шею.

Захрипев, разбойник повалился на землю. Из раны на шее толчками вытекала кровь.

Джон подошел к хрипящему ближе, нагнулся, подняв двумя пальцами плащ:

— Серебряный гриф на пурпурном поле. Герб местного сеньора. У нас могут быть проблемы. Хозяин-то сбег!

— Проблемы? Пусть они лучше будут у других. Давайте-ка сюда пленного. Джон, спроси его, уточни, чей это герб?

— Это герб благородного рыцаря сэра Уолтера Мактайра, чей замок возвышается за тем лесом. Скоро, очень скоро его воины будут здесь, и вы заплатите за все обиды, причиненные его людям.

— Как бы мы тебя вперед не вздернули!

Пленник с опаской покосился на ворота, весьма подходящие для крепления хорошей крепкой веревки.

— Твой хозяин, этот Мактайр, он человек умный?

— Я бы не сказал, — уже другим тоном отозвался пленник. — Туп, как пробка. До сих пор грамоту не осилил. Зато свиреп и энергичен.

— Угу. Это хорошо, что свиреп. Ладненько… Давай-ка, Джон, этого — в конюшню. И седлай лошадей.

— Думаете, нам удастся уйти?

— Ничего не думаю, Джон. Просто действую. Да, кстати, ты-то умеешь писать?

— Да. Я же служил у ганзейцев.

— И знаешь, как пишутся королевские указы?

— Еще бы!

Еще бы не знать, коли королевские герольды несколько раз за день горланили их на главной площади Плимута.

— Тогда пойдем в дом. Думаю, там найдутся бумага и гусиные перья.

Перья нашлись, нашлась и бумага и даже пергамент.

— Садись, Джон. Пиши королевский указ!

— Нас же за это повесят!

— Нас повесят раньше, если ты сейчас не напишешь. Сэр Мактайр и его люди. Пиши, диктую!

…Олег Иваныч лично прибил «Указ» к воротам и велел поджечь корчму, что все с большой охотой и проделали, предварительно выгнав из кухни обслугу.

— А теперь — в путь, дорогие мои! — Олег Иваныч вскочил в седло. — Желательно поскорее отсюда убраться.

Подстегнув лошадей, путешественники быстро поскакали на север. В Лондон, через Бристоль, Оксфорд и Виндзор.

Едва они успели скрыться из виду, как из леса выскочил отряд всадников. Впереди, на вороном жеребце, рыцарь в блестящих латах и в шлеме с поднятым забралом. На его маленьком щите-тарче красовался герб: серебряный гриф на пурпурном поле, что на геральдическом языке означало — «Неустрашимость и свирепость».

Подскакав к ограде, рыцарь остановил коня, обернулся:

— Эй, Майк. А ну-ка, взгляни, что там написано на воротах? Давай, давай сюда этот клочок пергамента… Читай, что там написано.

Майк — рыжий долговязый детина в длинной блестящей кольчуге и панцире — не слезая с лошади, острием копья сорвал прибитый на воротную стойку пергамент.

— Читай, что там.

— Э-э… Сэр, я не умею читать.

— Дьявол тебя разрази! А кто умеет?!! Я б и сам прочел, да не рыцарское это дело — разглядывать корявые буквицы. Эй, там! Джек, Лэйнс, Тимоти! И вы неграмотны? О, Боже! Где я только набрал таких остолопов? Что? Хозяин корчмы знает? Гилберт? Где этот чертов Гилберт? Позади? Так давайте его сюда!

— «Именем божьей милостию Эдуарда, короля Англии, Нортумбрии, Уссэкса, Сэссекса и прочего и прочего. Повелеваю: предать огню и разграблению земли подлого предателя…» — Гилберт запнулся.

— Читай, читай! Что встал?!

— «…предать огню и разграблению земли подлого предателя, рыцаря Уолтера Мактайра, проклятого ланкастерца, сжечь его поля, луга и замки».

— Что-о?! — взвил на дыбы коня рыцарь. — Это я-то — «проклятый ланкастерец»?! Я, чей меч верой и правдой служит Йоркам?! Ну, по крайней мере, последние два года… Оклеветали! Оклеветали! И я знаю, чьи это штучки! Дорогого соседушки, сэра Найджела. Он давно зарится на мои земли. Ну, вы, что встали? Да кончайте тушить эту чертову корчму, есть и поважнее дела! Быстро все в замок! Поднять мост, выставить двойные посты на башнях! Артиллеристам готовить пушки. Вскорости нужно ждать гостей. Вперед! Вперед! В замок! Да не стойте же столбами, уроды!

У догоравшей корчмы остался лишь убитый горем Гилберт. А и поделом тебе, Гилберт! Не грабь путников, даже в доле с сэром Мактайром.

Никем не преследуемые, новгородцы вместе с проводником Джоном уже к вечеру въехали в ворота Бристоля.

Глава 4

Южная Англия. Август — сентябрь 1473 г.

К тебе я плыл из смутных стран на зыбкой каравелле, —

Я видел тусклые порты, где вечер странно долог…

Э. Багрицкий, «Газэллы»

По дороге в Бристоль захворал Гриша. Парня лихорадило: поднялась температура, сделались пунцовыми щеки, навалилась ужасающая слабость. Олег Иваныч с Олексахой молились — не дай боже, чума или еще какая-нибудь напасть. Может, просто простуда?

Проводник Джон заставил Гришаню раздеться во время привала. Внимательно осмотрел, особенно под мышками и в паху, покачал головой:

— Нет, это не черная смерть и не проказа. Обычная лихорадка. Ему бы горячего верескового меда да ноги попарить… Вам обязательно надо в Бристоль, господин Олег?

Олег Иваныч пожал плечами. В Лондон ему, в Лондон. А каким путем, это дело десятое. Просто добираться через Бристоль посоветовал сеньор Алфейрош, владелец «Святой Анны», сказав, что так безопаснее.

— Ничуть не безопаснее. Таких придурков, как давешний сэр Уолтер Мактайр, тут будто собак нерезаных! — проявил себя знатоком Джон. — Хотя… Вы, видимо, после Бристоля хотите добраться до Оксфорда, а дальше — вниз по Темзе, так?

Ну, так. Именно такой путь и советовал сеньор Алфейрош.

— Тогда не вижу смысла добираться в Бристоль. Советую заехать в городок Бат. Он не так и далеко от Бристоля, а по расстоянию отсюда это примерно так же, даже чуть ближе.

— А смысл?

— Горячие источники Бата! Мы там быстро вылечим вашего… нашего Гришу.

— Горячие источники? Откуда тут?

— Город основан еще римлянами в бог знает каком году от Рождества Христова. Назывался он тогда Аква-Сулис, и там до сих пор остались римские ванны. Затем город захирел, там поселились викинги. В общем, сейчас там вполне приличное место. Заплатите мэру — и сидите в источниках, сколько влезет!

…Бат оказался компактным городком, с узкими улочками и широкой рыночной площадью, довольно людной. Купив на площади пару пшеничных лепешек и большую бадейку меда, новгородцы разыскали постоялый двор. Немного передохнули и отправились к источникам, в один из которых, под общий смех, и засунули Гришаню, забрав одежду, чтоб не вылез раньше времени.

— Сиди, Гриша, грейся! — напутствовал отрока Олег Иваныч. — А мы пока в корчму сходим, промочим горлышко.

В синем небе сияло солнце, будто и не было целой недели непрерывных дождей. В лугах, среди колокольчиков и ромашек, пели жаворонки. На колокольне городской церкви звонили к обедне.

Взяв на постоялом дворе по паре объемистых деревянных кружек эля, Олег Иваныч, Олексаха и Джон вышли на улицу, где под большим раскидистым дубом стоял грубо сколоченный стол, широкий и длинный. По обеим сторонам стола тянулись лавки, уже более чем наполовину занятые различного рода людом — купцами и зажиточными горожанами, в большинстве своем не местными, а приехавшими на воды. Обед ожидался позже, ближе к вечеру. Потому пока перебивались салатами из спаржи, репы и лебеды, приправленными мелко порубленными печеными синицами. Вместе с конопляным маслом и перцем с корицею получалось довольно вкусно. Салат уминали за обе щеки. Олег Иваныч, правда, брезгливо выплевывал синиц. Не нравились они ему, жесткие.

Перекусив, отправились к источникам за Гришей, прихватив с собою большую бадью с элем. Лошадей оставили на постоялом дворе. Тут и пешком всего ничего было.

Олегу Иванычу было немножко неловко — пока они пили эль во дворе под дубом, Гриша сидел в источнике, скучая… Скучая?

Девичий смех услышали еще издали. И не смех даже, а гогот. Дружно прибавили шагу, остановившись лишь за ивами, прикрывавшими окутанные паром источники.

На ивовых ветках, на траве, повсюду были разбросаны предметы женского туалета: юбки, башмаки, платья, рубашки.

Приложив палец к губам, Олег Иваныч осторожно развел руками ветви.

В яме, наполненной теплой водичкой, азартно веселись трое — Гришаня и две девушки. Все трое — голые. Троица хохотала, верещала и брызгалась. Девицы время от времени окунали Гришу с головой.

— Что-то меня тоже немного знобит… — прошептал Олексаха и, скинув с себя одежду, выскочил из кустов, с разбега бросился в воду.

— Так бы и я полечился, — завистливо произнес Олег Иваныч, — ежели б не мои высокие моральные принципы. А ты как, Джон?

— Я — нет. Это местные проститутки. В корчме сказали: сегодня, в это время, тут их день. Дай бог, не заразят ваших людей, сэр. Говорят, в Бристоле закрыли из-за подобной заразы городскую баню, и все особы, там подвизавшиеся, перебрались в Бат.

— Что?! Ну вот, только сифилиса нам и не хватало. Уж лучше простуда! — Олег Иваныч выбрался из кустарника, заорал: — А ну, вылазьте! Оба!

— Тихо! — Джон вдруг хлопнул его по плечу и кивнул на нескольких всадников в богатой одежде, остановившихся неподалеку, средь молодых дубков. Все эти люди выказывали всяческое почтение благообразному седенькому старичку, которого буквально вытащили из седла, раздели и на руках опустили в источник.

— Это сэр Арчибальд Фрейзи, королевский шериф Сомерсетшира, — прислушавшись к разговорам, пояснил Джон. — Приехал из Тонтона полечить подагру. Видите, сэр, он что-то диктует своим помощникам. Молодец, не тратит времени даром. Ага…

Лицо Джона вдруг вытянулось, видно услышал он что-то такое… такое…

— Ждите меня здесь, я быстро!

Сомерсетшир? Ага, местное графство.

— Эй, вы долго там с девками плескаться намерены?

Впрочем, плескались Олексаха и Гриша уже без девок. Бристольские путаны словно испарились. То ли их так испугал внезапный приезд шерифа, то ли, наоборот, побежали ему услужить. Да и пес с ними.

Отправив Гришу на постоялый двор в сопровождении Олексахи, Олег Иваныч уселся под ивами и принялся терпеливо ждать Джона.

Тот появился только к вечеру, когда лучи заходящего солнца окрасили в оранжевый цвет серые городские стены. Разбудил задремавшего Олега Иваныча. Был чрезвычайно серьезен.

— Что-то случилось, Джон?

— Пока нет. Но вполне может случиться. Знаете, чем занимался сомерсетский шериф?

— Принимал ванны.

— Я не об этом… Он разбирал жалобы. И одна из них — жалоба некоего рыцаря, сэра Уолтера Мактайра, на обиды, причиненные ему и королю Англии неизвестными людьми, коих он принял за людей своего соседа, сэра Найджела. Приметы: четверо, все вооружены, в том числе — аркебузой. Один черен, как испанец или мавр, говорит с корнуэлльским выговором. Остальные трое иностранцы. Здоровый мужик — высок, светлая борода, на левой щеке родинка. С ним длинный белобрысый парень лет двадцати пяти и синеглазый юноша. Приметная компания собралась, да? Узнаете?

— Да уж. Так нас теперь ищут по всему королевству?

— Пока еще не по всему королевству. Но в графстве Сомерсет — точно. Думаю, в Бат нам теперь нельзя. По крайней мере, дождемся ночи.

Вернувшись на постоялый двор ближе к ночи, уже ранним утром они расплатились за ночлег и пищу и, вскочив на коней, понеслись по пыльной Бристольской дороге, с которой, отъехав на приличное расстояние, резко свернули вправо и полями выбрались на укатанную колею, ведущую в Оксфорд.

С многолюдной Оксфордской дороги путники тоже свернули, доехав до развилки на Рединг — вонючую деревуху с мычащими коровами. Зловонная навозная жижа стекала с низкого берега в Темзу, не очень-то широкую в здешних местах, но вполне годную для какой-нибудь плоскодонной барки, тем более учитывая нынешнее дождливое лето.

Подобную барку и заприметил ближе к полудню Олексаха — как раз его очередь была дежурить, покуда остальные отсыпались в лугах, среди колокольчиков и лопухов.

— Джон, Джон! Подъем! Поговори с баркой на своем, на аглицком! Уплывет же! Джон!

— Эй! Эй, парень! — выбегая к самой воде, во всю глотку заорал Джон уже в корму. — Заработать хочешь?! Возьми до Виндзора. Ну, что ты вылупился?! Работай шестом, причаливай!

Здоровенный «эй, парень» с шестом отозвался:

— Я-то хоть сейчас. Да вот как хозяин на то посмотрит?

— А где хозяин-то?

— В Рединге.

— Хо! Так он и не увидит. А ты заработаешь!

— Я то бы… Да вон эти… — «эй, парень» кивнул на пару своих спутников, орудующих шестами с правого и левого борта.

— И эти тоже заработают! Эй, парни, вам не хочется прикупить что-нибудь своим девчонкам в Виндзоре?! Как, согласны? По четверти фунта каждому!

— По четвертаку?! А не обманешь?

— Чтоб я сдох! Порази меня копьем святой Георгий!

— О!.. Но — только до Виндзора.

В Виндзоре они оказались к вечеру. Этот городишко в графстве Беркшир был известен каждому жителю Англии. Известен в первую очередь Виндзорским замком на вершине холма, рядом с Темзой. Построенный на месте деревянного укрепления времен Вильгельма Завоевателя, он охранял западные подступы к Лондону.

Здесь родился знаменитый король Эдуард Третий, очень любивший бывать в замке и постоянно его перестраивающий. Однажды на балу в замке одна из дам, красавица Джоанна Кентская, графиня Солсбери, танцуя, потеряла с ноги голубую подвязку. (Это ж как надо было танцевать? С криком «Даешь рок-н-ролл!» конем скакать, не иначе!) Пикантная деталь женского туалета попалась на глаза Эдуарду, который со словами «Стыд тому, кто об этом плохо думает!» тут же привязал ее себе под коленку. Старый извращенец! Мало того! С тех пор Эдуард утвердил новый рыцарский орден, Орден Подвязки, покровителем которого считается святой Георгий.

Кстати, та неугомонная плясунья Джоанна вскоре вышла замуж за королевского сына, тоже Эдуарда, прозванного Черным Принцем за цвет своих любимых доспехов, которые, по словам завистников, когда-то были белыми, но вот немножко запачкались с течением времени.

И тот и другой — и король Эдуард Третий, и его сын, Эдуард Черный Принц, — немало крови попортили французам во время Столетней войны. Знаменитая битва при Креси, в которой погиб цвет французского рыцарства, — их работа.

Все это поведал новгородцам их проводник Джон, пока лежали кверху пузом на барке с сеном, медленно продвигающейся вниз по течению Темзы.

В Виндзоре причалили чуть ниже пристани. Интересно, добралась ли уже сюда весть о королевских преступниках-иностранцах? Надо сказать, приметы были переданы точно — хоть вообще в людных местах не показывайся!

Вот и в Виндзоре тоже. Вернувшийся с разведки Джон с горечью покачал головой. В принципе, уж он-то мог давно всех бросить да смотать куда-нибудь. Однако нет. Честно выполнял условия договора — довести до устья Темзы, в крайнем случае — до Сити или Тауэра, что в славном городе Лондоне. Может, его удерживали деньги: пять соверенов — довольно много, а пока Олег Иваныч заплатил авансом только два. А может — и это вернее — имел ушлый Джон планы на Новгород. Знал он новгородцев неплохо. Зря, что ли, столько времени провел в ганзейской конторе?! Как только его, англичанина, туда взяли, интересно! А как, Джон?

— Я был женат на дочке любекского олдермена, — грустно пояснил Джон. — Хорошая была женщина, Марта. Умерла пять лет назад от черной смерти, Царство ей Небесное.

Все разом перекрестились.

Они выбрались из Виндзора вполне удачно — на угольной барке. Черные от угольной пыли, новгородцы уже через час пути ничем не отличались от углежогов. Мимо тянулись низкие, покрытые ивами берега, какие-то строения, замки, аббатства.

Все больше становилось судов — как крупных, так и совсем мелких.

Впереди замаячили зубчатые стены Тауэра — крепости на небольшом холмике — с четырьмя двухэтажными башенками по углам. Удачное месторасположение — к востоку от главной части Лондона, от Сити, позволяло крепости контролировать практически все устье Темзы, забитое многочисленными судами.

Остались позади, за излучиной Темзы, белесые стены Вестминстерского аббатства.

Открывающийся глазам город казался огромным. Да и был таким. Зубчатые стены Тауэра, узкие улочки Сити сливались в одну бесконечную полосу, сопровождаемую криками лоцманов, руганью торговцев и скабрезными матросскими песенками, доносящимися из пивных, которых в лондонском порту было великое множество.

Как раз возле одной такой, у затрапезного причала, покачивался на волнах приземистый одномачтовый корабль с восьмиконечным крестом Ливонского ордена на флаге. Обводы корабля показались Олегу Иванычу знакомыми. Как и пьяные, горланящие немецкие песни матросы. Углевозы разворачивали барку прямо к этому кораблю. И пристали прямо к борту, словно взяли на абордаж. После чего их главный — высокий угрюмый мужик в капюшоне — посоветовал пассажирам быстрее расплачиваться и проваливать с Богом.

— Прямо через тот корабль и пройдете… — угрюмый кивнул на качающуюся палубу ливонского судна.

— Видишь крест на флаге, Иваныч? — сказал глазастый Гришаня, уже вполне оправившийся от простуды. — Орденские немцы. Может, подбросят? Хотя бы до Нарвы, а?

Олег Иваныч и сам уже про это подумал. Правда, не нравились ему какие-то тайные дела орденцев с углежогами. Ладно, рискнем.

— Эй, парень! — по-немецки обратился он к пробегавшему мимо матросу. — Что это за судно и где сыскать капитана?

— Капитана? — не весьма любезно отозвался матрос. — Он приказал не пускать на «Пленитель» ни одного постороннего человека. А капитан наш строг. Так что проваливайте!

— Куда не пускать? На какой пленитель?

— «Пленитель Бурь». Так называется судно.

«Пленитель Бурь»? Олег Иваныч вдруг громко захохотал, утирая рукавом слезы:

— Случаем, не из Нарвы?

— Допустим. А тебе что за дело?

— А капитаном по-прежнему Эрик? Эрик Свенсон?

— Ну, Эрик. Ну?

— А где ж ты друг, мой старый друг! Засыхает плавленый сырок! — немузыкально прогундосил Олег Иваныч по-русски.

— Чего-чего?

— Ничего-ничего. Так, полагаю, капитан Эрик должен быть в ближайшей корчме?

— Кто это такие, Вильмар? — выглянул из трюма хмурый боцман, приземистый толстяк. — Пусть убираются к дьяволу или сейчас выкинем в реку.

— Говорят, что друзья капитана.

— У нашего капитана нет здесь никаких друзей, кроме стен во-он того паба. Там его и найдете, если друзья. А теперь — проваливайте.

В паб они пришли вовремя.

Капитан Эрик Свенсон как раз собирался учинить там хорошую драку. А матросы с «Пленителя» были заняты погрузкой. Последнего момента капитан Свенсон — швед вполне приятной наружности и, в общем, неплохой человек, только большой любитель выпить — как-то не учел. И теперь оказался в пиковом положении, зажатый в углу двумя бородатыми амбалами с большими деревянными кружками в руках. Такой кружкой можно запросто уложить быка!

И если бы не новгородцы… Вернее, если бы не Олег Иваныч с мечом — аркебузу караулили оставшиеся на улице Олексаха и Гриша.

— Джон, объясни этим двум, что тот человек, в углу, наш друг.

Обнажив меч, Олег Иваныч осторожно похлопал по плечу одного из амбалов. Тот раздраженно обернулся… и медленно опустил кружку, увидев перед собственным горлом острое лезвие.

— Джон, мы согласны поставить за капитана десять кружек крепкого ирландского эля.

Услыхав про эль, бородач заулыбался и протянул руку.

Пожать?

Пожалуй. Только не убирать пока меч в ножны. Мало ли…

Слава богу, предосторожность оказалось излишней. Пока посетители пивной упивались халявным элем, Олег Иваныч поспешил вывести уже не шибко вменяемого шведа на улицу.

— Новгород! — громко гаркнул он ему в ухо. — Ревель! Томас. Томас Ленстеди. Олег Иваныч. Нарва.

В глазах капитана Свенсона промелькнуло какое-то узнавание:

— Томас. Ревель. Нарва… Олег… О!!! Олег Иванытш!!! — Дальше прибавил по-шведски. Верно, предлагал выпить.

Вспомнил, алкаш хренов! Чудь белоглазая! И Ревель, и Нарву, и паленую медь с Кипра. А также организатора всей той аферы, ревельского мастера Томаса. Он, кстати, женился на Ленке? Ну, дочке второго ревельского прохиндея, Евлампия. А, Эрик?!

— О, Евлампий, да! Он перешел в католичество.

— Ну, я же и говорю — прохиндей.

— Да, Томас женился. Не так давно. О! Олег Иванытш, ты откуда знаешь немецкий?

— Выучил. Не все время вино пью.

— Молодец. Пойдем-ка, еще выпьем. Тут есть одно чудесное местечко.

— Погоди. Ты куда с кораблишком? В Нарву? Ревель? Любек?

— В Выборг.

— В Выборг? Отлично! Так мы с тобой, Эрик? Да не переживай, заплатим хорошо.

— Конечно. Только сначала — выпить. С утра мы уже уходим. Можем не успеть.

— Возьмем выпивку с собой.

— Хм…

Подобная идея почему-то не приходила еще капитану Свенсону в голову. Вернее, приходила, но не в новых, внезапно открывшихся масштабах. Раньше собутыльника подходящего не было. Боцман пил мало, а с командой Эрик не напивался — из принципа. Держал своих матросов в черном теле.

— Ну, мы, кажется, нашли нужное судно, — Олег Иваныч обернулся к Джону. — Вот твои деньги, получи. Может, с нами? В Новгород.

— Чуть позже. Скоплю немного деньжат, и тогда ждите. А пока имеются другие планы.

— Ну, как хочешь. Вольному воля. Рад был знакомству.

Под покровом ночи, наврав вахтенному про неотложные любовные дела, выскочил с борта «Пленителя Бурь» матрос в синей штопаной куртке. Не молодой, не старый, не высокий, не низкий — средний. Лицо благообразное, круглое, нос слегка крючком, окладистая бородка и кустистые брови. Пройдя по причалу, обернулся, свистнул чуть слышно.

— Я здесь, брат Енике… — раздался из темноты отчетливый шепот. — Давай-ка отойдем к докам.

Две тени быстро спустились вниз по течению Темзы. Народившаяся луна освещала их призрачным светом. Где-то гнусаво выла собака. На том берегу в болотах мычала выпь.

— Есть новости для голландца, брат Рейнеке-Ханс.

— Слушаю.

— «Пленитель Бурь» завтра с утра отчалит с грузом олова и оружия. Нечестивый капитан Свенсон хочет продать все это в Выборге новгородским купцам, презрев запрет его святейшества Папы. Олово, кстати, вывозится тайно, без пошлины. Весь груз сверху присыпан углем, причем самым мелким. Пылища на судне такая — дышать невозможно, — круглолицый Енике закашлялся.

— Мелковата добыча-то.

— Тут дело не в деньгах. Уж больно насолил Свенсон любекским олдерменам. Кроме добычи — которую, кстати, можно будет выгодно продать тем же новгородцам — голландец может получить кое-что и от Совета Ганзы. Так и передашь ему, — круглолицый поднялся с корточек. — Да, вот еще что. Сегодня вечером на «Пленитель» прибыли крайне подозрительные типы. Вроде как новгородцы. По приметам похожи на королевских преступников, которых повсюду ищут.

— Так, может, выдать их портовой страже?

— Да? И тогда они перероют весь трюм и, конечно, отыщут и олово, и оружие. Тогда голландец останется без добычи, которой в последнее время у него и так кот наплакал.

— Да… Плохи дела у хозяина. Слыхал, королевский флот недавно вышел из Плимута по его душу?

— Слышал, как же! Только вот не знаю, с каким успехом.

— Хозяин вывернется. Не впервой. В общем, при встрече сообщу ему твои сведения. В случае удачи можешь рассчитывать на куш.

— «В случае удачи»! — отойдя, шепотом передразнил Енике. — Если она у голландца будет.

Ладно. Поживем — увидим. Енике вернулся на судно. Выдал вахтенному пару скабрезных шуток да отправился на ют — спать.

Утром «Пленитель Бурь» покинул лондонский порт и в составе других кораблей попутного каравана взял курс на Антверпен.

Но до того, в ночь, встало на рейде судно — ориентируясь на портовые огни, в устье Темзы, у берега, с разрушенными надстройками, с упавшей мачтой — видно, шторм или пираты…

На смазанных салом канатах спустили шлюпку. Шевельнулись обернутые ветошью весла.

Неслышно поднявшись вверх по реке, к докам, лодка причалила к левому берегу — на свет факела, выписывающего замысловатые круги.

Да то и были круги — тайный знак пиратского резидента в Лондоне, рыжебородого Рейнеке-Ханса.

Не особенно удачной была деятельность Рейнеке-Ханса на тайном поприще. Ни ему самому не нравилась, ни хозяину, Хорну ван Зельде. Уж куда лучше было раньше, там, на Балтике, в те благословенные времена, когда исполнял Рейнеке-Ханс обязанности палача-профоса. Да и сам-то голландец понимал — не годится рыжебородый для столь тонкой работы. Понимал, да оставил в Лондоне. Потому как остальным своим людям доверял еще меньше. А Рейнеке-Ханс хоть и туп, зато, как пес, предан. Правда, толку от него — чуть.

Забрав резидента, пиратская лодка ходко пошла обратно, причалив к борту таинственного судна. Впрочем, какого еще таинственного? Это была бывшая «Благословенная Марта», переименованная голландцем в «Серебряного Волка». В принципе, неплохой корабль, но с королевскими каравеллами ему не тягаться. И скорость не та, и маневренность. Правда, Бог помог, с острова ушли удачно. Не зря выставили на холме наблюдателя после того выстрела. Как увидели английские паруса, так сразу и сдернул ван Зельде, бросив на произвол судьбы остальных. А чего их ждать? Повытаскивали на берег свои кораблишки — чинить. Ну, чинить теперь их вам англичане помогут. Да эти еще, мавры. Сказками про клад тешили. Дескать, тут где-то, на острове. Селим какой-то зарыл, тоже мавр, наверное. Врут, поди, собаки некрещеные, жизни лишиться боятся. Пытать бы их, хоть вот тому же Рейнеке-Хансу, да упустили. Как подошли англичане, так они и сдернули в глубь острова. Оба. И похожий на сушеную рыбу старик, и другой, помоложе, хозяин фелюки. После, небось, бросились к англичанам, кораблишко свой выручать, рыбой тухлой пропахший. Жертвами, подлюки, прикинулись. И ведь выручат свою посудину — не больно-то англичане на нее польстятся.

Раздраженный, ван Зельде почесал страшный шрам, пересекавший левую половину лица от виска до рта. Скрипнула дверь, и в каюту, стесняясь, бочком вошел Рейнеке-Ханс. Голландец бросил на него недобрый взгляд:

— А, явился! Ну, рассказывай.

Выслушав резидента, голландец оживился. Велел принести кувшин мальвазии из трюма, угостил Рейнеке-Ханса, слегка обалдевшего от подобной милости. Выпил с ним, затем отослал. Сам к вину больше не притрагивался. Необходимо хорошенько обмозговать полученные вести. Корабль с грузом олова и оружия! Идет в Выборг. Места знакомые, хе-хе, и никакого английского флота! Хорошую засаду можно устроить, скажем, у острова Бьорке. Олово продать, оружие самому сгодится. Вообще надо завязывать подчиняться этому выскочке Бенеке. Да, прикрытие хорошее, но ведь и делиться приходится изрядно. А что касаемо прикрытия, так много он помог в последние дни, этот хваленый Пауль Бенеке? Где его флот, где его мощный флагман «Петер фон Данциг»?.. В общем, никакой помощи. По-прежнему только на себя и надеешься. А раз так, ну его к дьяволу, этого Бенеке!

Да, не повезло тогда — разгромил орденский флот балтийскую базу. Эх, какая база была! Пресная вода, скалы, мыза. А сосны какие, а воздух! Ладно, еще возродится все, обязательно возродится. И деньги на то будут. Те, что спрятаны на острове Святого Бернара, чуть было не ставшего ловушкой. Что говорил Рейнеке-Ханс? О приметах преступников-иностранцев: синеглазый отрок, долговязый парень и мужик с родинкой на левой щеке. На левой щеке! Кажется, мы уже с ним встречались…

Они, преступники-иностранцы, знают о кладе. Итак, у острова Бьорке берем «Пленителя Бурь» на абордаж. Ну а дальше все по плану. Олово — на продажу. Оружие — себе. Преступников-иностранцев, тех троих… или двоих?.. ну, сколько их там ни есть — Рейнеке-Хансу, пусть вспомнит старое свое ремесло. Заговорят. Обязательно заговорят, а как же! Потом их — в море, на дно. Туда же и Свенсона. Или нет, Свенсона не стоит. Лучше отдать ганзейцам, пускай они его сами вешают, предварительно выложив за поимку кругленькую сумму. Ох, как складно все получается. А что? После стольких лет должна же, наконец, улыбнуться удача! Тогда вперед, нечего тут киснуть. Курс — Балтийское море. По пути можно заглянуть в ганзейские порты — за пресной водой и провизией.

— Эй, боцман!

— Да, герр капитан!

— Мачту починили?

— Почти уже. Скоро починят, герр капитан. Слышите, стучат?

— «Стучат»! Скажи, чтоб пошевеливались! Как рассветет — поднимать паруса. Курс — датские проливы. Или нет. Сначала Антверпен — купим провизию, а уж потом — проливы. Все ясно?

— Да, герр капитан.

— Исполняй.

Глава 5

Выборг. Сентябрь — октябрь 1473 г.

Он не погиб от дальней тетивы.

Рука в ночи меч накренила верно.

И стынет кровь на мышцах равномерно,

И мрамор проступает синевы.

Где ж голова поверженного тела?

К. А. Липскеров, «Голова Олоферна»

«Пленитель Бурь», счастливо миновав датские проливы, вошел в родные балтийские воды. Остался по левому борту Готланд, потянулся справа низкий берег Эзеля. Там и пополнили запасы воды, пошли дальше, не заходя ни в Ригу, ни в Ревель. Курс — шведский город Выборг. Уже был он почти рядом, близко-близко, уже бились холодные балтийские волны о темный берег мрачного острова Бьорке, поросшего угрюмыми соснами.

Человек, забравшийся на вершину одной из сосен, напряженно всматривался в море. Там, на западе, между морем и небом, возникла небольшая белая точка. Она быстро росла, приближаясь, пока не превратилась в белый квадратный парус, набухший ветром.

Человек, проворно спустившись на землю, опрометью бросился к берегу, где покачивалось на якорях большое двухмачтовое судно с изображением серебристого волка на форштевне.

— Герр капитан? — заглянул в капитанскую каюту боцман.

Голландец, небритый и опухший от вина, поднял на него мутные глаза. О, он уже устал ждать и надеяться. Но неужели?

— Герр капитан, приближается судно!

— Что за судно?

— Одномачтовик, квадратный парус.

— Это они. Ставьте паруса! Готовьте людей! Рейнеке-Ханс!

— Да, мой капитан!

— Проследи за пушками.

— Боцман! Вооружить всех. И в путь, в путь! Быстро!

— Будем принимать бой, кэп? — осведомился Олег Иваныч у Свенсона.

— Бой? Зачем? Пойдем лучше выпьем.

— Хорошая идея. Но как же эти? — Олег Иваныч кивнул на чужой корабль, идущий наперерез под всеми парусами.

— А ты посмотри по другому борту, герр Олег!

Олег Иваныч обернулся.

Возникшие на севере паруса быстро росли, приближаясь. Олег Иваныч насчитал уже пятнадцать кораблей, а они все еще продолжали появляться.

— Что за суда?

— Шведский флот. Постоянно здесь патрулирует. Очень помогает от пиратов.

— Так ты знал?

— Конечно. А чего же тогда я, до того державшийся за караваном, пустился в дальнейший путь в одиночку? Признайся, ты подумал, что твой друг Эрик Свенсон сошел с ума?

Без комментариев. А он далеко не дурак, этот капитан Свенсон, хоть и пьяница, надо признать, изрядный.

— Шкипер на «Магнусе Храбром», на флагманской каравелле, — мой родной брат Карл. Он примерно знает, когда я возвращаюсь.

— И, конечно, имеет за это кое-что, кроме бурного выражения родственных чувств!

— Ха-ха-ха! Ну, конечно, имеет! Ты умный человек, герр Олег, просто приятно с тобой разговаривать. А пить — так еще приятнее! Ну, что ты встал? Пошли, что ли? Вина еще полбочки. До Выборга должно хватить.

— Тысяча морских дьяволов! Доннерветтер! — изрыгал проклятия невезучий пиратский капитан Хорн ван Зельде. — Чтоб вас разорвало! Чтоб вы все посдыхали! Чтоб ваши могилы были на дне и в самом глубоком месте!

Провал. Полный. Полнейший. Так хорошо задуманная охота сорвалась в последний момент. И этот момент был кем-то хорошо подготовлен. Голландец далек от мысли, что появление шведского флота — просто роковая случайность. Нет, подобные случайности, конечно, иногда происходят, но обычно для их подготовки кое-кто прикладывает определенные усилия.

— Убавить парусов! Убрать оружие! Боцман, приготовь шведский патент. Если кто пожалует на судно — улыбаться и быть вежливым. И не дай Боже…

Раздался выстрел. Ядро, выпущенное из носовой пушки «Магнуса Храброго» недвусмысленно попросило «Серебряного Волка» лечь в дрейф. Со шведского флагмана спустили шлюпку.

Сам капитан ван Зельде лично встретил гостей поклоном:

— Рад видеть славных представителей шведского короля! По бокалу рейнского, лейтенант? Нет-нет, мы мирные негоцианты. Собираемся в Африку — для того и пушки. Там этих мавров — просто жуть. Да-да, патенты в порядке. Пожалуйста, взгляните. Мавры? А! В общем, был такой случай… Может, ко мне в каюту? Да ненадолго, всего по бокалу. Так идем, господа? Отлично. Прошу за мной. Одна просьба, мы можем спокойно зайти в ваш порт Выборг? Замечательно. Нет, ненадолго. Пресная вода, провизия — и все. Ваше здоровье, господа!

Город Выборг небольшой, но уютный. В бухте, на острове Линнасаари — крепость, построенная еще в конце тринадцатого века шведским рыцарем Торкелем Кнутсоном. Башня Олафа — главная башня замка — возвышается над крепостными стенами высоким дозорным стражем. На берегу, прямо напротив острова раскинулись высокие городские стены, над воротами герб — поддерживаемый архангелами щит, деленный на две части золотой горизонтальной полосою. В верхней части, на красном — три золотые короны Швеции, внизу — латинская буква W на лазоревом поле. В 1403 году по указу короля Эрика Тринадцатого Выборг официально стал городом, центром административного округа-лена.

Олег Иваныч и капитан Свенсон прошли городские ворота, пересекли обширную Ратушную площадь и свернули на узенькую кривую улочку, носившую имя короля Магнуса. Улочка была темной, сырой и грязной. Задирая плащи редких прохожих, дул с Финского залива злой осенний ветер, накрапывал дождик, нудный и серый. Поплотнее запахнув плащи, Свенсон и Олег Иваныч выбрались на Соборную площадь — вот уж где ветер с дождем разгулялись! Пересекли ее почти что бегом, при этом Свенсон чуть было не завалился в большую коричневатую лужу. Снова свернули, на этот раз — к улице Двенадцати Апостолов. Та была пошире, чем только что пройденная улица Магнуса, домишки стояли каменные, трехэтажные, богатые. Еще бы — именно тут и проживали многие члены городского совета. В том числе и сам бургомистр.

В конце улицы, на пересечении ее с безымянным переулком, сплошь застроенным каменными оградами, располагалась таверна некоего Гизелия Шмальца, выходца с острова Готланд. В память о главном городе Готланда таверна так и называлась — «Висбю». Кроме великолепного пива, славилась она жарким из дичи — кабанов и зайцев. На них слуги хозяина, с разрешения городского совета, охотились в близлежащих лесах, тянущихся далеко на восток, до самого Кексгольма. Именно таверну Шмальца с вывеской в виде кабаньей головы давно облюбовали новгородские купцы для решения всяческих дел — господин Шмальц был женат на русской.

Нельзя сказать, что таверна была полной, но она и не пустовала. В небольшом зале с дубовыми панелями у горящего камина за столом собралось человек десять. Судя по одежде, местные горожане. Толстяк в полосатой красно-зеленой куртке с разрезными рукавами-пуфами наливал в дальнем углу пиво из большой дубовой бочки.

Свенсон с шумом захлопнул входную дверь. Вздрогнули язычки пламени горящих по стенам свечей. Полосатый — видимо, это и был хозяин — оторвался от своего занятия, узнав Свенсона, заулыбался. Дав подзатыльника пробегающему мимо мальчишке с дымящимся блюдом, кивнул на гостей — встречай, мол. Поставив блюдо на стол, пацан, стуча деревянными башмаками, подбежал к вошедшим, подхватил сброшенные плащи. Повел было за общий стол.

Схватив его за рукав, Свенсон кивком головы показал на столик у дальней стены, под большим дубовым панно, изображающим крещение епископом Олафом язычников-финнов. Язычники были изображены плачущими — им не очень-то хотелось креститься, а епископ Олаф, наоборот, — смеющимся. Выражение лица этого святого человека было довольно ехидным, он словно подмигивал сидящим за столиком: пейте, мол, пока время ваше не пришло.

Олег Иваныч и Свенсон уселись у стены на лавку, покрытую толстым ганзейским сукном. Хозяйский мальчик проворно притащил по паре кружек пива с белыми шапками пены. Хорошее оказалось пиво — вкусное, плотное. Хоть и мутноватое немного.

Свенсон перекинулся парой фраз на шведском с хозяином.

— Нам не очень-то повезло, — перетолмачил Олегу Иванычу. — Новгородские суда покинули выборгскую гавань неделю назад. До весны вряд ли кто из них появится. Да и, к слову сказать, не очень хорошие отношения сейчас между Швецией и Новгородом. Большой войны нет, а мелких стычек — вдосталь. Да ты лучше меня знаешь.

Еще бы не знать. Жаль, конечно, что не будет попутного судна и в Новгород придется добираться на свой страх и риск. Ну что ж. Не впервой.

— Правда, есть еще один вариант, — Свенсон оглянулся по сторонам и понизил голос. — Из Сигтуны уже бы должен отплыть караван одного новгородского купца. Если он не пойдет прямо в Неву, обязательно должен заглянуть в Выборг. Именно с ним мы и… тссс…

— Чего ты опасаешься, Эрик?

— Ганзейских шпионов. Их тут тоже полно. Не поручусь, что таковых нет даже на «Пленителе Бурь».

— М-да. И долго ты собираешься ждать возможного прибытия новгородцев?

— Почему же «возможного»? Они обязательно придут, если не будет сильного шторма или каких иных ганзейских козней.

— Не преувеличивай возможности Ганзы, Эрик! — хмыкнул Олег Иваныч. — По-твоему, сильный шторм — это ганзейские козни?

— Ну да! Чьи же еще?.. Однако где же наше пиво? Эй, парень, ты там уснул, что ли?

Хлопнула дверь, на секунду обдав сидящих уличной сыростью. Пламя свечей дернулось, пробежали по стенам и потолку дрожащие тени. Человек в длинном сером плаще с низко надвинутым на голову капюшоном, пройдя через зал, уселся за дальний стол — прямо напротив пьющих пиво приятелей. Капли с его капюшона упали прямо в кружку Свенсона.

Тот схватился за меч:

— Эй, приятель. Ты не очень-то вежлив!

Незнакомец откинул капюшон… Узкое смуглое лицо, покрытое сетью морщин. Черные, близко посаженные глаза. И ужасный, от виска до рта, рваный шрам на левой стороне лица.

Голландец! Хорн ван Зельде!

Олег Иваныч и Свенсон ахнули разом. Ну, наглец! Открыто объявиться в Выборге, городе, где каждый второй купец некогда пострадал от его людей!.. Или наглец, или глупец. Но Хорн ван Зельде никак не глупец. Если заявился, то, верно, не для того, чтобы раскаяться и сдаться властям.

— Вижу, вы оба меня узнали. Я шел за вами от самой ратуши. Шел, чтобы поговорить. В порту это сделать невозможно — слишком много там нынче шведских матросов, а у них ко мне счеты. У меня для вас выгодное предложение, герр Олег.

— Слушай, Эрик, — проигнорировал Олег Иваныч, — может, кликнем стражу? Виселица на башне Олафа явно нуждается в новом украшении.

— Не к месту шутите, уважаемый господин. Короче, ваш парень у меня.

— Что?!

— Мои люди любезно пригласили прогуляться в своей компании одного молодого человека. Поначалу тот упирался, но потом его все-таки удалось уговорить. Кажется, молодого человека зовут Григорием.

Олег Иваныч с грохотом опустил кружку на стол.

— Тише, тише. Вы что, не желаете его больше увидеть?

— Что ты за него хочешь?

— Вот это деловой разговор!.. Вы мне расскажете об одном острове неподалеку от Англии. Подробно расскажете. Даже нарисуете, если потребуется. Заметьте, я уже много чего знаю от вашего друга. А теперь сравню. И не вздумайте хитрить — ваш приятель расплатится за каждое несоответствие собственной шкурой. Ну и, само собой, заплатите выкуп. Скажем, пятьдесят золотых гульденов!

— Ты, верно, сошел с ума, ван Зельде! Про остров я тебе расскажу, но денег таких у меня нет.

— Их можно занять, у того же Свенсона. Пускай продает свое олово, или что у него там еще есть. Ведь есть же, а, Свенсон?

— Так и знал, что на моем корабле шпион!

— Даю вам три дня. Потом возвращаю парня. По частям. Счастливо оставаться. Да, вот еще что. Не вздумайте сейчас пойти за мной. Замечу слежку — ваш парень будет умирать долго!

Хлопнула дверь.

Олег Иваныч понурился. Попили, блин, пива, порешали дела!

Расплатившись с хозяином, покинули таверну и быстро направились обратно на судно. Погода прежняя. Дождь…

На «Пленителе Бурь» Олексаха лишь горестно разводил руками. Ну, отправился Гришаня немного размяться. Чего ж все время на корабле-то сидеть? Кто ж знал, что этак все обернется? Тем более здесь, в Выборге! Почти что дома.

Олег Иваныч лишь махнул рукой — что уж теперь оправдываться. И в самом деле, винить в случившемся некого, кроме, пожалуй, самого себя, — расслабился, блин, перед домом. Что ж, надо теперь думать-решать, как поступить.

Сведения об островке Святого Бернара ван Зельде потребовал представить в письменном виде. Интересно, какие сведения голландец получил от Гришани? Хватило ли у отрока ума рассказать правду? Если «да», то и Олегу Иванычу врать не стоит. Да и знать про сокровище — еще не значит им владеть. Вряд ли голландец сунется к острову до весны, а вот Жоакин вполне может успеть. Так что пишем правду!

Олег Иваныч описал все как есть. И скит, и ручей, и колодец. Пират останется доволен. Вот только с выкупом дело обстояло хуже. Может, не отдавать бумагу, пока… Пошантажировать? Нет! У голландца уже есть сведения от Гриши, вполне может ими и обойтись. А шутить с пиратом опасно. Больно неудачлив он в последнее время, а потому — злобен, как тысяча адских псов. Вполне может расправиться с Гришей и просто так, в приступе дурного настроения. Не стоит его провоцировать.

А что тогда делать? Искать деньги? Пятьдесят гульденов?! Ага, найди их, попробуй! Но слухи распустить надо. Наверняка, как сказал Свенсон, на «Пленителе Бурь» есть шпион голландца. И наверняка ему сейчас поставлена задача — следить и сообщать, ежели что. Вот и пусть сообщает: Олег Иваныч активно ищет деньги, расспрашивает, встречается с различными людьми. Денег, правда, никто ему здесь не даст — никто его в Выборге не знает. Но изобразить кипучую деятельность — это пожалуйста.

Ближе к ночи уселись с Олексахой в капитанской каюте — советоваться. Может, стоит вычислить шпиона голландца да потолковать с ним как следует? Если он все расскажет — хорошо, а если пошлет подальше? Взять с поличным во время встречи с ван Зельде? Тоже сомнительный вариант. Во-первых, кто сказал, что навстречу с агентом обязательно явится сам голландец? Что, у него людей мало? А во-вторых, как за ним проследить? В чужом-то городе — не представляешь даже, где какая улица. Нет, и это тоже дело гиблое. Тем более, что у ван Зельде должны быть и в Выборге свои люди. Ведь живет же он у кого-то, держит где-то Гришу — быть может, в холодном промозглом подвале. Пиратского кораблика, бывшей «Благословенной Марты», в гавани что-то не видно. Где-то поблизости хоронится, змей! Что же делать, Господи, что же делать?!

Похоже, выход один — устроить засаду в момент передачи денег. Которые, правда, не будут собраны, но ван Зельде должен поверить в то, что они есть! Обязательно должен поверить, иначе просто не придет на встречу и пришлет Гришу «по частям».

С утра Олег Иваныч направился в городскую ратушу, где пробыл с полчасика и вышел на улицу с широченной улыбкой на лице и увесистым замшевым мешочком. В мешочке что-то звенело. Никто ведь не знал, что в ратуше новгородец просто беседовал о погоде с одним из писарей, а звенящий мешочек незаметно достал из-за пазухи при выходе. Звенела там, кстати, медь.

Ближе к полудню, на «Пленитель Бурь» заявились какие-то люди, судя по всему — купцы. О, сколько усилий стоило Олегу Иванычу уговорить завсегдатаев пивной «Висбю» прогуляться по дождю в порт. Обещанием португальского вина не отделался, пришлось опустошить и можжевеловую настойку капитана, которую, надо сказать, последний отдал безропотно. В каюте Свенсона «купцы» орали, ругались, а под конец, широко распахнув дверь, смачно ударили по рукам. После их ухода боцман велел матросам вытаскивать олово на палубу. Мол, за ним вот-вот приедут.

Вечером и ночью дверь в капитанский салон не закрывалась. На весь корабль разносился оттуда веселый монетный звон.

Усилия Олега Иваныча были оценены по достоинству. К исходу третьего дня пираты назначили встречу. Причем довольно хитро: Олег Иваныч должен узнать о месте в последний момент и явиться один. Кто подбросил на палубу «Пленителя Бурь» записку? Вопрос оставался открытым. Да Олег Иваныч и не жаждал его решать. Шпиона использовали «втемную».

— Эрик, надеюсь, ты перечислил нам все злачные местечки?

— А как же! Признаться, никто здесь не знает их лучше меня!

— Ну, тогда пора, друзья мои! — Олег Иваныч был как никогда серьезен. Серые глаза сияли холодным стальным блеском. Знак от пиратов был получен только что. Черная стрела, пущенная откуда-то сверху — быть может, с башни Олафа, — со свистом вонзилась в мачту «Пленителя Бурь». К стреле был привязан кусочек пергамента.

Встреча должна состояться немедленно, в трех кварталах от Соборной площади, на улице короля Магнуса. В самой-то грязище! В целях защиты Олегу Иванычу разрешалось взять с собой трех человек.

Дул ветер, сырой и холодный. Мертвенный свет луны освещал быстро идущие по площади фигуры. Одну — с небольшим замшевым мешочком в руках. В мешочке звякало. Лишь иногда попадались по пути редкие запоздалые прохожие. Вечер клонился к ночи. Каркали на крепостных башнях черные вороны. Откуда-то несло гарью.

На улице Магнуса — узенькой, грязной и темной — Олега Иваныча тронули за рукав.

— Следуйте за мной, господа! — Здоровенный малый в плотном дерюжном плаще.

Миновав несколько улиц, они перелезли через забор, оказались в полутемном дворе. Остро пахло ладаном, дегтем и еще черт-те чем.

Идущий впереди здоровенный малый в плотном дерюжном плаще обернулся, постучался в небольшую дверцу.

Та тут же открылась.

— Вы ждите здесь! — приказал проводник сопровождающим Олега Иваныча.

Олег Иваныч вошел внутрь, оказавшись в маленьком помещении. Повсюду какие-то жернова, склянки. По стенам развешаны сушеные травы. Господи! Да это ж аптека!

— Давайте гульдены.

Олег Иваныч обернулся. У задней стены стоял ван Зельде. Выражение его лица в проникающем сквозь узкое оконце свете луны казалось особенно зловещим.

— Гульдены — против парня!

Голландец кивнул кому-то. От другой стены отделилась темная тень, сделала пару шагов, наклонилась. Лязгнул запор. Кто-то зажег свечку.

Ага. Подвал! Они держали Гришу в подвале, сволочи! В этакую-то сырость. Что ж, тем лучше…

Олег Иваныч сел на пол, свесив в подвал ноги. Темень там была кромешной. Лишь смутно угадывалось чье-то связанное раздетое тело.

— Дайте-ка свечку! — протянул руку Олег Иваныч. — Что-то ни черта не разберу.

Держащий свечу — тот самый рыжий амбалистый проводник — оглянулся на хозяина. Голландец кивнул, и парень протянул свечу Олегу Иванычу, фальшиво насвистывающему «Индейское лето».

Тот посветил вниз, в подвал — точно, Гриша! — и на секунду нагнулся…

В ту же секунду свеча погасла.

С грохотом захлопнулась крышка подвала и все погрузилось во тьму.

Нет, темнота не была полной! Все-таки что-то горело… Что-то? Ван Зельде подошел ближе. Ха, новгородец оставил на полу мешок… Он и горит. Какая-то тоненькая веревочка…

О, Боже!!!

Страшной силы взрыв потряс дом до самого основания! Из окон на улицу вылетела слюда. Словно горячим ветром сдуло со стен травы. В подвал, на головы Олегу Иванычу и Грише, сверху посыпался мусор.

Оставшиеся на улице люди — Олексаха и капитан Свенсон — ломанулись в дом. Олексаха — первый, а Свенсон чуть подождал, пока не подоспеют пятеро матросов с «Пленителя» во главе с боцманом. Все вооруженные.

— Осторожней! — предупредил Олег Иваныч, передавая из подвала Гришу. — Парень, кажется, бредит.

Подхватив отрока — тот был без рубахи, в одних узких бархатных штанах — Олексаха закутал его в плащ.

Без особой спешки — а куда уж теперь торопиться? — Олег Иваныч осмотрел комнату, всю забрызганную кровью. Тут и там валялись разорванные куски тел, а в углу скалилась человеческая голова, оторванная взрывом. Голова Хорна ван Зельде. Похоже, голландец закончил свое кровавое плавание. Дьявол давно уж заждался его в аду!

Снаружи, на улице, послышался звон мечей. Он продолжался недолго и сразу затих. Лишь с Соборной площади донесся удаляющийся топот.

— Люди голландца не очень-то спешат вслед за своим хозяином! — прокомментировал капитан «Пленителя Бурь». — Не ожидали встретить здесь наших так быстро. Ну, Олег! Ну, ты голова! Честно говоря, не думал, что все так здорово выйдет!

Олег Иваныч тоже не думал, что все произойдет столь… кроваво. План-то был простейший, другого просто и выдумать за столь короткий срок нельзя. Что являться к голландцу одному или даже втроем опасно — это было ясно. Пираты наверняка устроят засаду. Конечно, нужна была подмога, которая смогла бы появиться достаточно быстро. Ну а дальше — совсем просто. Выборг — город маленький, компактный. Поделить его на десять квадратов, в каждом расположить пять человек команды — скажем, в каком-нибудь питейном заведении — и велеть ждать. Не говорить всем — чего именно ждать, только старшим, в которых Свенсон уверен. Олег Иваныч помнил про предателя.

Всего команда «Пленителя» насчитывала чуть больше пятидесяти человек — по пять на квадрат. Таким образом, где бы ни была встреча — до подхода подмоги не более пяти минут. Оставалось придумать, как подать им знак? Олексаха и посоветовал затолкать в мешок вместо гульденов порох. Олег Иваныч покривился, но в конце концов согласился. Он вовсе не думал швыряться мешком в пиратов, не предполагал и про подвал. Хотел просто изловчиться и, выбрав удобный момент, швырнуть мешок в окно. А там бы те, кому надо, услышали… Ну, а подвал — это уж чистой воды импровизация. Просто очень уж удобно получалось там скрыться. Да и оконце в аптеке оказалось узким, не пролетел бы мешочек.

Что ж. Получилось как получилось. Подлого пирата ван Зельде и его подручных не особо жалко. Собаке — собачья смерть! Как раз про таких и сказано. Ишь, сволочи! Продержали Гришаню раздетым в холодном подвале. Вернейший путь к быстрой смерти от лихорадки. Это на случай, ежели бы пришлось отрока все-таки выпускать в обмен на гульдены. Следует признать, ван Зельде был весьма предусмотрительным. Только и на старуху бывает проруха!

А вот что касается Гриши… Он хрипел, задыхаясь, на лавке в капитанской каюте, раскинул в стороны руки.

— Не протянет и до следующего утра… — Боцман единственный из команды «Пленителя» хоть что-то понимал в болезнях. — Хорошо бы лекаря.

Лекаря…

Он появился после полудня. Поднялся на палубу, элегантный, подтянутый, чернобородый. В развевающемся на ветру плаще темно-голубого бархата, в длинном коричневом балахоне, подпоясанном изящным наборным поясом. В руках — сундучок с лекарствами.

— Лекарь Герозиус. Лучший лекарь Выборга. Еле нашли!

Олег Иваныч устало кивнул — он уже не верил ни в каких лекарей. Потом удивленно поднял брови:

— Геронтий. Черт побери, Геронтий! Так ты не погиб там, на Шелони? Что смотришь?! Не узнал меня?

— Олег! Олег Иваныч! Так ты тоже жив?

— И не только я, но и знакомый тебе Олексаха, и Гриша… Тот, правда, сейчас скорее мертв, чем жив. Лихорадка. Мы тебя к нему и звали.

— Так что ж стоим? Ведите!

Лекарь — а по первой своей профессии — палач — Геронтий, старый новгородский знакомец Олега Иваныча, провозился с больным всю ночь. Вскрыв вены, выпустил дурную кровь, затем заставил выпить дурно пахнущий отвар. К груди приложил какие-то листья. Потом их снял, положил другие. Снова заставил что-то пить. Послал Олексаху с боцманом в аптеку за травами. Сварил зелье. Снова пустил кровь.

К утру Грише если и не полегчало, то он явно был скорее жив, чем мертв. Нет, чуть-чуть полегчало все же. Дыхание легче стало, и бред прекратился.

— Даст Бог, поправится! — Геронтий размашисто перекрестился. — Когда в Новгород, Олег Иваныч?

— Думаю, скоро. С тем караваном, что ждет Свенсон. Ну, капитан этого судна.

— Так это точно новгородцы?

— Точно, — заверил Свенсон. — Правда, вас они могут и не взять, ежели хорошо не заплатите. Поробую их уговорить в долг. Ух, и трудно будет! Хорошо, купец — мой личный знакомый и давний компаньон. В Новгороде, говорят, известен. Панфил Макарьев, не слыхали?

— Панфил?! — Олег Иваныч хлопнул себя по бокам. — То ж мой лучший приятель… Геронтий, Гриша выдержит ли?

— Качку? Должон. Сырость, конечно. Так она и здесь сырость. В каюту жаровню поставить — выдержит. Худую кровь я ему выпустил, а больше не с чего болезни быть. Эх, самому бы с вами…

— Так в чем же дело?

— Московиты. Говорят, всю власть в Новгороде забрали.

— Брешут! Ничего они еще не забрали. И вряд ли заберут. Так едем?

— Хм…

— Такие люди, как ты, очень нужны свободному Новгороду, Геронтий!

— Ну…

— Разве не тянет на Родину?

— Тянет. Но у меня и здесь дела. Правда, лекарей в Выборге и без меня хватает.

— Вот видишь! Едем, Геронтий, едем!

— Подумаю… Оно, конечно, хотелось бы.

Через неделю, переждав очередной шторм возле острова Бьорке, в Выборгскую гавань вошли морские лодьи новгородского купца Панфила Селивантова. Быстро починив порванный штормом такелаж и перегрузив с «Пленителя Бурь» олово и оружие, новгородцы солнечным осенним днем вышли в Финский залив и спустя некоторое время уже входили в устье Невы.

Среди пассажиров судна был боярин Олег Иваныч, его человек Олексаха и Гришаня, софийский отрок.

Глава 6

Господин Великий Новгород. Ноябрь — декабрь 1473 г.

Белые стены Новгорода стали серыми от налипшего снега. На их безрадостном фоне кое-где чернели голые, давно потерявшие листву деревья. На корявых ветках каркали вороны. Хмурилось утро. Злые ноябрьские тучи затянули все небо. Дул ветер, сыпал, кружил мокрым тяжелым снегом. Ложась на стылую землю, снег подмерзал скользкой коростой, налипал на полозья саней, что торили узкую колею.

Несколько вооруженных всадников, что ехали впереди саней, подскакали к воротам проезжей башни. Застучали рукоятями мечей, заругались: что, мол, стража, спите там?!

— Да идем, идем ужо! — пробурчал пожилой вислоусый стражник дядько Кузьма. Его молодой напарник, кругломордый Онуфрий, уже гремел внизу ключами.

— Милости просим, господине!

Распахнув ворота, Онуфрий низко поклонился переднему всаднику — узнал знатного боярина Олега Иваныча, хоть и закутан тот был в широкий бобровый плащ с капюшоном. Да и мудрено не узнать боярина: собою пригож, борода подстрижена ровно, голос зычный, на левой щеке родинка. Да и сосед — неподалеку от башни — во-он, видать! — на углу Ильинской и Славны усадьба.

Бросив стражникам монету, Олег Иваныч пришпорил коня — уж больно хотелось побыстрее оказаться дома. Возвращались с Ладожской крепости, куда ездили с ревизией по поручению посадника Епифана Власьевича. Задержались вчера в пути. Погода-то — не приведи Господи! К вечеру не успели добраться, пришлось ночевать в лесу.

Олег Иваныч — начальник комиссии. Гришаня — главный секретарь. Еще несколько писцов — служащих посадничей канцелярии, и десяток воинов для охраны. Простившись, те сразу подались на Ярославово дворище, в родную контору. А Олег Иваныч уговорил Гришу заехать к нему. В бане попариться да медку хмельного испить. По такой-то погоде сам Бог велел.

Гришаня долго не думал — согласился сразу. И правда, подождет с докладом владыко. Уж если и требуем ремонт в крепости да в каком тамошнем храме — так не зимой же этим заниматься. Тем более проверку провели быстро — потому и вернулись дня на три раньше, чем планировали.

У церкви Ильи свернули на Ильинскую — вот и Олега Иваныча усадьба. Частокол высок, крепок, над воротами башенка.

— Эй, Исай, открывай воротца!

— Кого там черт… Ой! Хозяин! Милости прошу, Олег свет Иваныч. С возвращеньицем.

Исай — молодой, безусый еще парень — был принят на службу недавно, да и то с испытательным сроком: до конца зимы, когда вернется с дальнего Пашозерского погоста Демьян Три Весла, верный человек Олега Иваныча. В прошлую седмицу пал в ноги Демьян — отпросился в родные места на зимнюю охоту. Кабана запромыслить решил, да лося, да куниц, да белок пострелять на шапку. Дело хорошее. Отпустил Олег Иваныч Демьяна. По пути наказывал поклониться иконе Тихвинской, Богоматери, что, говорят, евангелист Лука самолично со Святой Девы писал. Демьян обещал — уж что-что, а Тихвинский посад он никак мимо не проедет. Сладки девки в Тихвине!

Исай отворил ворота, и Олег Иваныч с Гришей въехали наконец в родные пенаты.

Затворив ворота, кругломордый стражник Онуфрий, тщательно очистив ноги от налипшего грязного снега, влез обратно на смотровую площадку башни.

— Осталось чего в баклажке, дядько Кузьма?

Вислоусый Кузьма отрицательно покачал головой. Медовуха в баклажке кончилась еще ночью. Впрочем, скоро полдень — смена придет. Пойти домой, недалеко, на Рогатицу, велеть жене топить пожарче печь. Хватануть корчемного зелья, что все чаще называли ласково водичкою-водкою, да завалиться на печь, укрывшись с головой теплою волчьей шкурой, лишь самую малость побитой молью… Или ну ее?! И покосившуюся избу, и постылую жену?! Спать ведь все равно не даст, зараза, разворчится, найдет причину. Может, в корчму? Хорошо бы. Жаль, деньжат маловато. Кто в такую погоду за город ездит? Вот и не надыбались денежки. Может, у Онуфрия чего есть.

— Эй, паря. Кто там сейчас проезжал-то?

— Да сосед наш, боярин Олег Иваныч, с Ладоги возвращался.

— Олег Иваныч?! Что ж ты сразу не сказал, чучело! Помнишь ведь, кто просил про него сообщать?

— И то правда! А я-то, дурень, и позабыл про Явдоху-корчемщика. Хорошо, хоть ты вспомнил, дядько Кузьма. Быть теперь нам с прибытком!

— Да, медовухи жбан Явдоха нам выставит. Еще и с пирогами да со щами, с киселем сладким. Пойдешь сам-то?

— А то! Может, еще и заплатит Явдоха за весточку.

— Может, и заплатит.

Стражники поплотнее закутались в плащи и принялись кружить по смотровой площадке башни, предвкушая близкую халявную выпивку. Впрочем, не такую уж и халявную. Боярин Олег Иваныч ведь в их смену домой возвратился. О том и просил сообщить Явдоха, что держал корчму на Загородцкой. Не ближний свет к нему тащиться — аж на другой конец города, да это как раз тот случай, когда охота пуще неволи.

Весь следующий день Олег Иваныч провел на Софийской стороне, в усадьбе своей нареченной невесты, боярыни Софьи Заволоцкой.

Много смеялись — Олег Иваныч обучал суженую новомодной французской игре, в карты.

Потом обедали. Неслышно скользили по горнице слуги с серебряными подносами. Подавали черную икру, заливную рыбу, уху из белорыбицы с кардамоном и перцем. Кроме того, теплые, с пылу с жару пироги с яйцом да с луком, кашу овсяную, ягодный застывший кисель из черники, большой рыбный пирог, мед в сотах. Запивали горячим сбитнем да мальвазией из тонких стеклянных бокалов венецианской работы.

После обеда отправились отдыхать. Зря Олег Иваныч выходной себе выпросил? Повалились на перину, Олег Иваныч еще на ходу сарафан стянул с Софьи. Затем, лежа на перине, медленно снял с невесты рубаху. Красива боярыня — тонкий стан, высокая грудь, нежная шелковистая кожа. Светлые волосы распущены по плечам, в карих глазах золотистые чертики. Олег Иваныч крепче сжал объятия, потом отстранился, посмотрел на раскинувшееся на перине молодое крепкое тело. Ласково провел рукой по ложбинке грудей, спустился ниже, к животу, и дальше… Софья не выдержала, застонала. Изогнувшись, впилась губами в губы Олега Иваныча…

Уже потом, ближе к вечеру, когда утомленная боярыня сладко спала, тесно прижавшись к нему, Олег Иваныч вспоминал во всех подробностях тот день, когда снова увидел Софью после долгой разлуки. Солнечный октябрьский день, золотые деревья и красные кленовые листья, плывущие по темной воде вслед за кораблями Панфила Селивантова. Софийский вымол. Грановитая палата. Встреча с архиепископом Феофилом и посадником Епифаном Власьевичем. Затем сразу бегом — некогда и коня испросить было! И вот она, Прусская улица, вот усадьба. Боярыня где? В церкви? Часто молится, говорите? Церковь Святого Михаила. Блестящие створки дверей. Красные клены. Народ, выходящий с обедни. Эй, красавица, не ты платок потеряла? Что… О, Боже… Увидев Олега, Софья повалилась без чувств. Тот еле успел подхватить ее. Поднял на руки, понес. Целовал на ходу в губы. Потом так и остался на Прусской.

Вечером кликнули слуг. Велели принести квасу, слишком уж жарко в опочивальне. Софья в одной рубашке прошлась по горнице, заглянула в окно — смеркалось — поставила на подоконник чашу. Потом уселась на ложе, взглянула в глаза суженому:

— Послушай-ка, Олеже, знаешь ли ты, что срок посадничества Епифана Власьевича кончается? Скоро выборы.

— Ну, это понятно.

— Ивановские купцы тебя хотят крикнуть!

— Угу, ивановские купцы… Что?!

— Ты с лавки-то не падай. А что? Род у тебя достаточно знатен. Связей да знакомств важных полно. Да и сам ты в Новгороде известен. Феофил с тем согласен, да и Епифан Власьевич, посадник нынешний.

Олег Иваныч не знал, что и сказать. С одной стороны — лестно. А с другой — новгородский посадник… Это ж такая должность! Почти президент! Не только о Новгороде заботы, но и о концах его, о пятинах. От Невы, Карелии и Ладоги до самого Белого моря! Забот полон рот. Да на фига ему все это нужно! Правда, раз народ за него…

— Да, почти все посадничьи за тебя! И купцы! Только… — Софья вдруг тяжко вздохнула. — Только я против! — Она тесно прижалась к Олегу. — Умом понимаю — ты нужен Новгороду. Многие тебя еще по Шелони помнят. А московиты ведь свое гнут, порушить хотят новгородские вольности, свое собачье правление ввести. И введут, и порушат свободу нашу! И будут вольные новгородцы гнуть спину под кровавым московитским ярмом. А сколько крови прольется, сколько народу казнят! Это сейчас они чуть притихли, все выжидают чего-то. Ну, ясно чего. Выборов ждут. Своих людей в посадники и тысяцкие провести мечтают. Догадываюсь, деньги им для того даны немалые! Немногие московитской силе противиться могут. А ты — можешь! И в Москве тебя уважают, даже Великий князь Иван. Так просто с тобой не справиться, и опыт у тебя особый имеется. Нет для посадника человека лучше! Но нет ничего горше для меня, — Софья вдруг расплакалась. — Я потеряла уже одного мужа, боюсь потерять и тебя! Ведь убьют! Тут такие дела творятся. Ох, ни дня без драки да поножовщины. Думаю, то с московской подачи воду мутят.

— Так, значит, надобно прекратить все это дело! — погладив Софью по спине, твердо произнес Олег Иваныч. — Чувствую, и в самом деле кандидатура моя подходящая. И хватит возможностей, и опыта, и связей, чтоб сохранить свободу Новгорода! Знаю, ноша посадничья тяжела. Тяжела и опасна. Так ты, Софья, хочешь, чтобы твой будущий муж оказался трусом?.. Ладно, трусом! Это дело личное. Но ведь и Новгород пострадать может. Народ новгородский, его вольности, честь и свобода. Нет, пусть хоть и опасна эта дорога, пусть ты против — все равно, раз ступив на нее, я выбрал свободу и должен теперь идти до конца! Прости меня, если сможешь…

Олег Иваныч поднялся с лавки и посмотрел в окно. На заснеженный город опускались сумерки — медленно и величаво. Быстро темнело небо. Над церковью Богоявления, что на воротах Детинца, серебрился круглый, как новгородская деньга, месяц. По вершине стены, на деревянном забороле, двигалась стража. Дальше, за холмом, за Околотком и Детинцем, смутно угадывался Волхов. Мост, Торг, Славенский и Плотницкий концы. Великий, свободный город! Город мастеров и купцов, город свободных людей. Родной город…

Сзади подошла Софья, обняла, прижалась горячей щекой. Тонкие пальцы ее медленно расстегнули застежки кафтана…

В церкви Бориса и Глеба, что взметнулась ввысь серебристым куполом на окраине Плотницкого конца, отзвонили вечерню. Собравшийся люд, растянувшийся вдоль по всей Загородцкой, сняв шапки, чинно входил в храм и крестился на икону первых русских святых. В первых рядах завсегдатаи, жители близлежащих улиц — Загородцкой, Конюховой, Запольской. Все больше ремесленники и торговцы, не такие богатые, как, скажем, ивановские купцы, но и не бедные. Средней руки купчишки. Принарядившись, чинно стояли в ряд и слушали дьячка, читавшего псалтырь. Вторые и третьи ряды занимали однодворцы. А позади них толпился и разный прочий люд, в телогреях, нагольных тулупчиках из собачей шерсти, с зажатыми под мышками потрепанными заячьими треухами.

Средь них-то незаметно и затесался Олексаха. Здесь, довольно далеко от Торга, его мало кто знал. А учитывая царившую в храме полутьму, даже и знакомые не узнавали. Первым делом, конечно же, Олексаха прочел молитвы — не нехристь какой! — а уж потом приступил к тому, зачем, собственно, и пришел в этот дальний угол, исполняя тайное задание, полученное от своего непосредственного начальника, думного боярина Олега Иваныча Завойского, ныне объединившего под своим чутким руководством три спецслужбы: посадничью, тысяцкую и владычную.

Спецслужбы эти занимались охраной безопасности Господина Великого Новгорода, а за общественный порядок отвечала посадничья канцелярия, Олегу Иванычу не подчиняющаяся, однако через особых дьяков согласовывающая с ним все свои действия. Такая должность была доверена боярину Завойскому решением правительства Новгородской Республики, Совета Господ. Заседавшие там люди Олега Иваныча знали давно и довольно хорошо представляли себе его возможности. Потому и утвердили данную кандидатуру практически единогласно, собравшись в Грановитой палате еще в конце октября.

С того момента Олег Иваныч получил более чем приличное жалованье, людей и большую головную боль — московитское лобби в Новгороде не дремало и, готовясь к предстоящим выборам, резко активизировало свою деятельность. То, вроде бы ни с того ни с сего, вспыхивали пожары на купеческих складах. То ни с того ни с сего шли в бой стенка на стенку улицы, концы, даже стороны. Взять хоть недавнее побоище на Волховском мосту. Имелись и раненые и убитые.

А три дня назад стража засекла у церкви Дмитрия Солунского на Пробойной подозрительных нищих. Те смущали собравшийся народ «прелестными письмами», в которых именем великого московского князя Ивана обещалось «скорое умиротворение». Всего же нищих было трое. Двоим незнамо как удалось ускользнуть, а третий повесился в порубе.

Памятуя свое милицейское прошлое, Олег Иваныч однозначно решил: повеситься нищему помогли. И весьма грубо. Странгуляционная борозда на шее, конечно, имелась, но вот трупные пятна, оказавшиеся почему-то на спине и ягодицах, красноречиво свидетельствовали о том, что, прежде чем повеситься, нищий пролежал несколько часов на спине в виде хладного трупа. Потом вдруг воскрес и повесился.

Конечно, не будь у Олега Иваныча соответствующего прошлого опыта — фиг бы кто догадался о преднамеренном убийстве. Труп беспечно записали бы в самоубийцы, что уже и сделали бы, не окажись случайно поблизости Олега Иваныча. На его вопрос, сколь тщательно обследован труп, проводившие предварительное расследование посадничьи дьяки лишь скорбно поджали губы и осуждающе покачали головами. Не христианское дело — трупы осматривать. Олег Иваныч только плюнул с досады. С таким персоналом можно только дров наломать! Да еще сильно подозревал он, что имелись среди писцов да дьяков и явно работающие на Москву людишки. Кто по скудоумию своему, а кто и за деньги. И всех необходимо было вычислить!

Чем Олег Иваныч, засучив рукава, и занялся. Не его, начальника, это дело. Его дело — руководить. Только вот работать почти некому. Пока обходился старыми проверенными кадрами — Олексахой, звонарем церкви Михаила на Прусской Меркушем да Гришей. Маловато на весь Новгород. А еще пятины, в каждой из которых нужно иметь своего человечка. Хотя бы одного, а лучше — двух. Да и обучать всех нужно побыстрее. Азам следственной работы и оперативно-розыскной деятельности. Юристы нужны, юристы. Не только по уголовным, но и по гражданским делам. Эх, был бы свой университет! Ну, это в будущем. Пока приходилось крутиться.

Насущная задача — ликвидация московской шпионско-диверсионной сети. Что самое смешное, Олег Иваныч и его доверенные люди хорошо себе представляли, где искать резидента. Его и не нужно искать, достаточно зайти на усадьбу, расположенную на берегу Федоровского ручья, прямо напротив церкви Федора Стратилата. Бывшая усадьба боярина Ставра, теперь приобретенная никому не известным московским боярином, явно подставным лицом.

Козлобородый Митря Упадыш, по всем прикидкам, не тянул на резидента. Хотя… Хитрости ему не занимать, связей в люмпенских кругах тоже. Второй — Явдоха, корчмарь с Загородцкой. Но кто остальные? Где та мелочь, что составляет звенья шпионской цепи? Рассеяна по городу, по концам, по улицам, по погостам. И если захватить центр, Явдоху с Митрей, затаятся людишки, поди потом их сыщи. Потому и нельзя пока главных злодеев трогать. Лучше подождать, обложить их, как медведя в берлоге.

На чем чаще всего «палятся» господа шпионы? Правильно, на связи. Те, кто работает на Москву, должны передавать информацию — что, все они в Явдохину корчму шляются? Слишком было бы глупо. Но вычислить хоть нескольких необходимо. Для того и стоял теперь Олексаха в церкви Бориса и Глеба. Наблюдал, примечал, догадывался. А глаз у него был приметлив.

Хозяин окраинной корчмы Явдоха — мужик лет сорока, весь какой-то прилизанный, скользкий — быстро клал поклоны, стоя во втором ряду. С тщательно расчесанной бороденкой, в богатой бобровой шубе, крытой аксамитом. Тонкие губы растянуты в сладкой улыбке. Узнавая близких знакомых, кланялся — а таковых тут у него имелось в избытке, потому и кланяться приходилось часто.

Олексаха тщательно осматривал молящихся. Надеясь на отличную зрительную память, выискивал знакомых. Вот, кажется, квасник — отсюда, с Загородцкой. Не то. А вон, в уголке, напротив Николая Угодника, еще один знакомец — Селифан-рыбник. Тот с Запольской, что здесь неподалеку. А вон те двое… Где-то их точно видел. Нет, не на Торге. Ха! Да то ж соседи — стражники с проезжей башни, что на Славне. Один вислоусый, пожилой. Другой молодой, кругломордый. Уж примелькались на своей башне. В принципе, неплохие ребята, старательные. Службу несут исправно — ни разу их спящими на посту не видели. Правда, от молодого попахивает иногда медовухой — так кто ж из нас без греха? На Плотницком, стало быть, живут. Однако далековато им на службу добираться — почитай, через весь город тащиться. Ну, то их дело. Ага! Вон еще знакомый. Посадничей канцелярии писарь. Кафтан красный, приметный. Узнаем завтра, где обитает. Вроде больше никого. Ладно, запомним пока писаря.

Служба закончилась, люди благочинно направились к выходу. Из распахнутых дверей резко дохнуло холодом. Олексаха бочком протиснулся сквозь толпу, встал незаметно у коновязи — будто подпругу поправляет. На самом деле примечал за писарем.

Ага, во-он красный кафтан, за стражниками мелькнул. Кстати, те явно в Явдохину корчму подались. Ну, правильно. Куда еще-то по такой погоде? А где наш писарь? Ага… У него, оказывается, и лошадь имеется! Знать, издалека приехал. Неужто поближе от дома церкву не сыскал? Интере-е-есно.

Дождавшись, пока писарь отъехал по Загородцкой шагов на тридцать, Олексаха вскочил в седло и, стараясь держаться за попутными всадниками, направился следом за ним. Проехав по Загородцкой, свернули на Большую Московскую дорогу. Слева показались яблоневые сады — голые, беззащитные, кое-где укрытые от холодов соломой. К садам не поехали. Писарь (оглянувшись!) неожиданно свернул на Запольскую улицу и пустил лошаденку рысью. Еще интереснее!

С обеих сторон улицы потянулись ограды, за оградами виднелись искорки света — в домах жгли свечи. Улица становилась все безлюдней. Олексаха слез с коня и пробирался следом за писарем, держась в тени частоколов, — на небо выкатилась луна. Он собирался уже плюнуть на это дело. Ясно же, домой человек едет, не в корчму к Явдохе. Значит, и в церковь Бориса и Глеба заехал потому, что она ближайшая к дому. А оглядывался… Да мало ли почему люди оглядываются! Темно, страшно…

Олексаха вскочил в седло… И увидел, вернее, услышал, как спешившийся писарь постучал в чьи-то ворота. Нет, пожалуй, домой так не стучатся! Олексаха вновь слез с коня. Прислушался.

Во дворе усадьбы забрехала собака. Скрипнув, ворота открылись. Послышался высокий женский голос. Писарь завел на двор коня. И все стихло.

Олексаха хмыкнул. Запомним усадебку. Завтра проверим.

Промозглым ноябрьским утром Олег Иваныч, проведший ночь у Софьи, отправился на владычный двор, где руководимая им служба занимала целый этаж в недавно пристроенном к владычным палатам помещении. Быстро расписав входящие материалы — две драки, изнасилование и насильственный акт мужеложства на Ильинском вымоле, Олег Иваныч направился в палаты архиепископа Феофила. Там сегодня ждали Орденское посольство. Ливонцы должны были пожаловать к обеду — до этого следовало подготовиться.

Дело было секретным и не подлежало широкой огласке, на чем особо настаивал Ливонский магистр мессир Вольтус фон Герзе. Чего хотели ливонские рыцари, в принципе, можно догадаться: помощь в приобретении (читай: захвате) псковских земель. В обмен они пообещают все. В частности, военную помощь, в случае возможных осложнений с Москвой. А вот здесь следовало быть осторожным и учитывать множество обстоятельств. И то, что могущество Ордена давно подорвано Польшей, и что войско, которое они предоставят, наверняка будет небольшим отрядом кнехтов, а отнюдь не рыцарей, закованных в сталь. В лучшем случае прибавят несколько пушек. Определенная выгода от их помощи, конечно, имеется, но весьма невеликая. Больше проблем. Опять начнут верещать псковичи: новгородцы совсем потеряли остатки совести и вместе с немецкими псами-рыцарями подвергают разору и разграблению исконные псковские земли. Пскову почти наверняка окажет помощь Иван, Великий князь Московский. И политику будет гнуть такую: Новгород с немцами заодно, против всей земли русской. Чушь, конечно, да ведь поверят! Те же рязанцы, нижегородцы, тверичи.

Нет, не нужен Великому Новгороду подобный имидж! Да и гораздо лучше задружиться со шведами или теми же поляками — они с Орденом далеко не приятели, а как бы не враги злейшие. Ну и Псков, конечно. В перспективе — союзник против московского князя. Когда вот только поймут псковичи, что Москва ничем не лучше Ордена — так же на их свободу да земли зарится.

Обо всем об этом перетолковал Олег Иваныч с главой Софийского Дома архиепископом Феофилом, чье место в системе новгородских магистратур примерно соответствовало посту министра иностранных дел. Умен был Феофил. Умен и осторожен. Таких качеств и политика новгородская требовала. Вот только к Москве уж больно лоялен. Впрочем, уже нет. После Шелони-то прозрел Феофил. Он еще больше высох, пожелтел еще больше. Что там у него за проблемы? Почки? Печень? Одни глаза сияли прежним задором.

— Не бережешь ты себя, владыко. А ведь не себе служишь — Господу и Новгороду, Господину Великому.

Феофил устало отмахнулся. Некогда, мол, о телесном думать.

С ливонцами решили пока повременить, не заключать соглашение. Но и не отшивать открыто. Мало ли когда и рыцарская помощь сгодится.

С Софийской Олег Иваныч отправился в пристройку, к себе. Выслушал явившегося с докладом Олексаху, кивнул. Взяв принесенные им грамоты, сунул за пазуху да поехал на Ярославово дворище — в резиденцию посадника боярина Епифана Власьевича. И насчет ливонцев надо перетолковать, и о драках, и о людишках тех, что Олексаха в грамотке указал.

— Не, стражники, то не наши, — замахал руками Епифан Власьевич. — Стражники, те под тысяцким, сам ведаешь. Ну, а про другого… Эй, Ермил! — посадник щелкнул пальцами, подзывая служку. — Прикинь-ка, кто у нас из дьяков да писцов в красном кафтане ходит?

Ермил, невзрачный человечишко лет тридцати, почесал редкую бородку.

— Гришаню-отрока в красном кафтане видал недавно, но то не наш — софийский. А из наших… Из наших никто такой цвет не нашивал. Хотя нет!.. Видать не видал, а слыхать слыхивал. Третьего дня Флегонт-писец кафтаном красным хвастал. Справил, дескать, обнову.

— Ах, Флегонт? — нахмурился посадник. — Ну-ка, кликни!

— Что ты, что ты, Епифан Власьевич! — упредил Олег Иваныч. — Не нужно никого кликать. Да и Ермила своего предупреди, чтоб помалкивал. Сперва поведай, где живет твой Флегонт-то?

— А пес его знает! Где ж мне всех мелких людишек упомнить?

— И то правда… А как насчет специальной книги? Куда записываются принятые на службу писцы да дьяки. Имеется ли таковая, иль нет?

О книге Епифан Власьевич тоже ни черта не ведал, но вот Ермил быстро вспомнил, что таковая имеется.

— Так что встал? Неси! — рыкнул посадник.

Ермил вернулся не сразу, минут через двадцать. Епифан Власьевич уже успел обсудить с гостем недавнюю заячью охоту, большим любителем которой был.

— Сыскал, батюшка Епифан Власьевич, — Ермил с поклоном протянул боярину толстую тяжелую книгу.

Посадник брезгливо отстранился. Больно пыльной оказалась книжица.

— Посмотрю? — Олег Иваныч протянул руку.

— Смотри, коль глазам не лень… Эй, Ермилко! А принеси-ка нам жбан с медком стоялым. Выпьешь чарочку, Олег Иваныч?

Отчего ж не выпить!

Олег Иваныч, сдув с книги пыль, перевернул страницу. Искомый Флегонт обнаружился почти сразу. Проживал сей деятель гусиного пера и чернильницы на Софийской стороне, на улице Воздвиженской. А видел его Олексаха на Загородцкой да на Запольской. Далековато будет, другой конец города. Что посадничий канцелярский писарь забыл на Запольской? Не к Явдохе ли приходил? Вполне могли в церкви Бориса и Глеба встретиться, а уж информацию передать способов много. Сунул на выходе Явдохе грамоту березовую да и был таков. А тогда зачем на Запольскую ездил, Флегонт-то? Он ведь там не живет! Тогда — к кому?

Ну, пускай Олексаха и устанавливает, ему вполне по силам будет — не то что испрашивать у самого посадника разрешения заглянуть в писцовую книгу. Епифан Власьевич и разговаривать бы с подобным мелким человечком не стал.

Вот Олег Иваныч самолично и приехал. А теперь надо бы к тысяцкому, Симеону Яковлевичу. Тот тоже на Олексаху даже смотреть не будет.

Какие хоть там, в церкви на Загородцкой, стражники были? Ах, да. Соседи, с проезжей башни, что на Славне. Один с усами обвислыми. Дядькой Кузьмой кличут. Другой — молодой, кругломордый, Онуфрий.

Министр обороны — так Олег Иваныч про себя именовал тысяцкого — Симеон Яковлевич Заовражский относился к тому довольно зажиточному и влиятельному слою боярства, что с давних пор селилось на улице Прусской и так и прозывалось — «прусским». Раньше, до того как Симеон Яковлевич был избран на пост тысяцкого, встречаться с ним Олегу Иванычу не приходилось. Ну, потом, конечно, виделись — и на вече, и на заседании Совета Господ, и на судебных тяжбах иногда встречались. В отличие от простоватого посадника, тысяцкий был себе на уме. Он и вид-то имел более подходящий какому-нибудь итальянскому жиголо, а не новгородскому вельможе. Маленький, чернявый, востроглазый, Симеон Яковлевич, однако, был весьма сведущ в военном деле, болтал на паре европейских языков — английском и датском — и, как сильно подозревал Олег Иваныч, юность свою провел в рядах британских корсаров.

Олега Иваныча тысяцкий — его приказные палаты располагались здесь же, на Ярославовом дворище, только чуть в стороне от посадничьих, ближе к Никольской церкви, — принял с распростертыми объятиями. Угощал сливянкой да все расспрашивал о приключившейся с Олегом Иванычем авентюре. Так и называл — «авентюра». Олег Иваныч тоже не лыком шит — рассказал далеко не все, только в общих чертах. Что не очень-то удовлетворило любознательного тысяцкого.

Симеон Яковлевич залпом выпил сливянку из высокого серебряного бокала и, хитро прищурившись, поинтересовался, не приходилось ли уважаемому гостю встречаться в Европах с неким голландцем по имени Хорн ван Зельде.

— Приходилось. Он умер.

— Как?! Хорн ван Зельде умер?! Ну, Олег Иваныч, за это стоит выпить! Не за упокой его черной души, конечно, а чтоб он вечно горел в аду. Наконец-то дьявол прибрал голландца!

— Ты, я вижу, неплохо знал его когда-то, Симеон Яковлевич?

— Что ты, душа моя! Так, слышал пару разов. Да пес с ним, с голландцем… Так, говоришь, англичане его достали?

— Да. Королевский флот под командованием адмирала сэра Генри Лосквита.

— Что? Как ты сказал? Сэра… Какого сэра?

— Сэра Генри Лосквита, если я правильно запомнил.

— Ха!!! Старый пират Лосквит стал адмиралом! Чудны дела твои, Господи! А леди Босуорт? Она с ним?

— Не знаю никакой леди. По крайней мере, не видел.

— Жаль, жаль… Ну, это так, к слову. Еще по одной? За торговое процветание Новгорода!

Выпили. Олег Иваныч приступил к основной части беседы, ради которой, собственно, сюда и явился. А именно — поинтересовался местом жительства стражников с проезжей Славенской башни.

— А, Кузьма Венедиктов и Елисеев Онуфрий, — тысяцкий и не заглянул ни в какие книги. — Есть такие. Бездельники, в общем-то, да где других взять? Живут… Живут… Кузьма Венедиктов — на Рогатице, за церковью Ипатия двор. С женой живет, деток нет. Так, это Кузьма. А Онуфрий… Онуфрий — рядом с ним, на Ильина, на той же стороне, что и церковь Спаса, только к стене ближе. А что, Олег Иваныч? Чай, натворили что?

— Да пока и сам не знаю. Проверяем.

— Ну, ну. Проверяйте. Могу, кстати, кой-чем поделиться.

— Рад буду выслушать, Симеон Яковлевич. Вижу, ты человек в житейских делах опытный.

— Ха! Опытный?! Ха! Ну, слушай, — тысяцкий оглянулся на дверь (это в собственной-то канцелярии!) и понизил голос: — Есть у меня сильные подозрения, что появились у моих стражничков — у этих двух, про которых ты спрашиваешь, — излишние денежки.

— Откуда?

— Вот и я гадаю.

— Нет, откуда видно, что появились?

— Знаешь, чем от них последние месяца два на разводе разит? Стоялым медом, а иногда и мальвазией! А раньше все больше корчемным переваром пахло — аж на версту.

— Не показалось тебе, Симеон Яковлевич?

— Ага, показалось, как же! Что я, мед от перевара не отличу? А по цене, между прочим, раз в пять отличие. Вот и смекай. Хотя по натуре — оба бездельники. Кстати, завтра они у меня петли на воротах дегтем смазать должны, чтоб не ржавели. Не знаю, уж и смажут ли. Хоть самолично иди проверяй.

— Деготь — это хорошо. Спасибо, Симеон Яковлевич, за сведения. Ежели в чем твоя нужда будет…

— Будет, будет! Но о том после поговорим. К зиме ближе.

«К зиме ближе». Тысяцкий явно намекал на выборы. А что хотел предложить? Ладно, поживем, увидим… Ну, стражнички, блин! Вытянуть бы вас в поруб да поспрошать. А даже и не в порубе. Просто допросить или даже поговорить малость. Только не на их башне, не на улице, не дома. Вырвать из привычной среды — очень уж это откровенности способствует.

Олегу Иванычу вспомнился случай еще из той, прошлой, жизни. Случай со старшим участковым Игорем Рощиным. Работал Рощин на селе и периодически, раза два в квартал, брал на борт отделенческого уазика двух участковых да детского инспектора и устраивал рейды по окрестным деревням — по «краю непуганых идиотов». И заехали они как-то в дальнюю-дальнюю волость. Первым делом — к клубу, поскольку суббота. В клубе «культурно отдыхало» человек двадцать. Все, конечно, пьяные. Некоторые, особо утомленные, отдыхали прямо у клуба, на травке. Покидав спящих в «клетку» уазика, участковые с детским инспектором зашли в клуб шугануть не в меру пьяных. Некоторые «танцоры» вылезали в окна. Кто не стоял на ногах, прятались под скамейки. Рощин в это время на переднем сиденье уазика рядом с водителем писал протоколы. Из соседней с клубом избы кубарем выкатились двое мужиков — изрядно нажрамшись. Оглашая местность отборным матом, встали перед клубом в поисках удобного для дальнейшего распития места. Захотелось продолжить праздник на природе. Ну, а раз скамейки вокруг все до единой поломаны, то другого подходящего места, кроме капота желто-синего милицейского уазика, поблизости не наблюдалось. А раз не наблюдалось… Сидящие в кабине Рощин и водитель просто офонарели, глядя, как мужики, не говоря худого слова, поставили на капот стаканы, разлили водку, выпили. Потом решили повторить. Водитель посигналил. Ноль внимания…

Уже потом, в отделении, утром, выписывая мужикам изрядный штраф, Рощин поинтересовался, чего это они так обнаглели?

— Да ты чо, начальник? — несказанно удивились задержанные. — Мы не обнаглели. А что водку пили — так мы ж дома!

Дома, как известно, и стены помогают. Потому и допрос подозреваемых все наставления для следователей предписывают проводить в кабинете. Чтоб чувствовалось давление казенного помещения. И еще как оно чувствовалось! Неоднократно проверено практикой.

Потому и беседовать со стражниками, Кузьмой и Онуфрием, Олег Иваныч решил в собственных казенных палатах, что пристроены к владычным. Осталось придумать, как выдернуть сюда стражников. Эх, в Москве оно бы, конечно, проще. Кинулся в ноги Великому князю, испросил разрешения. Да схватил, кого хотел, для государевой надобности. В Новгороде такой вариант не катил — значимый повод нужен. Свидетелем, а лучше подозреваемым вызвать. Вырвать из привычной среды, но только законно. Подставу сделать, как частенько практиковалось в родных милицейских органах.

Олег Иваныч не поленился, самолично зашел в келью к Гришане. А чего тут идти-то — рядом, через двор. Гриша в сером, с серебром, кафтане тонкого английского сукна, высунув язык, азартно водил пером по листу пергамента: переписывал какую-то книгу.

— Остромирово Евангелие, — пояснил. — Для боярыни Пистимеи Ивановны. Очень ей то Евангелие понравилось, вот и стараюсь. Бумагу боярыня терпеть не может. Вишь, по пергаменту работаю. Боярыня стара, да не прижимиста, деньжатами частью вперед уплатила.

— Да уж я вижу. Кафтанец-то на тебе, чай, не за медяки!

— Да уж… Серебришка отвалил изрядно. Рад тебя видеть, Олег Иваныч! Хотя… ты ведь теперь у нас человек важный, просто так не заходишь, — Гриша притворно вздохнул. — Понадобился зачем-то, так ведь?

Олег Иваныч взял с подоконника глиняный кувшин, принюхался. Вроде пиво…

Гриша кивнул: наливай. Сам тоже протянул кружку.

— У тебя, Гриша, с Ульянкой-то как? — утерев бороду рукавом, поинтересовался Олег Иваныч.

— Хорошо, слава богу. А чего спрашиваешь, будто не знаешь?

— Дело есть.

— Наверное, пакость какая-нибудь? Как там? «В порядке оперативно-розыскной деятельности». Угадал?

— Ну… Почти.

А ведь и вправду — пакость. То, во что намеревался Олег Иваныч втянуть Ульянку. А как иначе? Добровольцев на такое дело не сыщешь, вот и приходится выезжать на родных и близких. Софью на такое дело не пошлешь. Происхождение не позволяет, да и известна она в городе многим. Олексахина Настена больно простовата да на руку тяжела, для тонких дел не годится. Остается одна Ульянка. Умна, красива, обучаема. И к авантюрам склонная.

— Ладно, Олег Иваныч, не ходи вокруг да около. Говори, что надо?

— Ну, слушай. Мне напишешь сейчас две грамотки разными почерками. А насчет Ульянки сделаем так: завтра утром…

Утром чуть подморозило. Не так, чтобы мороз трещал, но щеки покусывало. Стражники, дядько Кузьма и Онуфрий, стояли в конце Славны, на проезжей башне. Воздух свеж, прозрачен и чист. Небо голубело так, словно вот-вот должны вернуться благословенные весенние дни.

Наконец-то появившееся после долгих пасмурных дней солнце светило так ярко, что подошедший к самому краю заборола Онуфрий прищурил глаза.

Дядько Кузьма кемарил в углу, завернувшись в бобровый плащ. Скоро подыматься ему. С утра прискакал подьячий, привез котел с дегтем. Сказано было: разогреть да петли на воротах промазать, чтоб не ржавели. Грязная работенка, да куда деваться! Самого тысяцкого приказ, Симеона Яковлевича. Запалили стражники костерок, котел подвесили. Теперь ждали, когда разогреется, Кузьма вон уж и заснуть успел.

Обоз уже успел отъехать довольно далеко от городских стен и теперь чернел на фоне дальнего, покрытого белым инеем, леса, куда тянулись по недавно выпавшему снегу черные следы полозьев.

Онуфрию представилось вдруг, словно бы он нежданно разбогател, справил шубу, коня и скачет теперь по той дальней дороге неведомо куда. А по сторонам дороги будто бы стоят девицы, одна другой красивее… Он тряхнул головой, перешел на другую сторону смотровой площадки, нагнулся к воротам. Батюшки, уж и костер почти прогорел!

— Эй, дядько Кузьма! Хватит спать, пора петли красить. Я-то начну, а уж потом твоя очередь.

Он спустился вниз, к воротам. Осторожно снял с костра котел с дегтем, взял паклю… Дело спорилось. Правда, весь измазался, ну да уж нарядного-то сегодня и не надевал, а кольчужка — так та давно ржавая.

— Эй, стража, открывай ворота! — раздался вдруг позади звонкий девчоночий голос.

Онуфрий едва обернулся — как был, с паклей — и, на тебе! Мазнул дегтем прямо по девичьей шубейке. Не соболья, конечно, шубейка. Но и не из собаки — кунья. Да цветастым аксамитом крыта! Недешевая шубейка. Не дай Бог, еще и девчонка — боярыня!

— Ты что же, холопье рыло, меня эдак бесчестил?

Холопье рыло? Это ж надо так стражников новгородских бесчестить!

А девка не унималась. Про суд заголосила. Дескать, за шубу испорченную расплатиться кое-кому не мешало бы.

— Да ты ж сама! Сама ж подбежала!.. Да вы ж видели, люди добрые! — Онуфрий обернулся к подошедшим паломникам. — Сама она… изгваздалась.

— Сама, сама! — позевывая, спустился к воротам дядько Кузьма. — Я-то самолично видел.

— Ах, сама?! — взъярилась девчонка. Ну, чисто ведьма! — Тогда уж точно — суд нас новгородский рассудит. А как рассудит, так тому и быть.

— Суд так суд, — покладисто согласился Кузьма. Шепнул напарнику: — Не боись, Онуфрий, вдвоем ее на суде так уделаем, еще и должна нам будет.

— Ждите к вечеру приставов, коль не боитесь!

Девчонка, запахнув испачканную шубейку, побежала вдоль Славны. Куда свернула — то ни Онуфрий, ни дядько Кузьма не видали: открывали ворота паломникам. Те шли к Тихвинской.

Вечером по пути к дому — в этот раз не на Прусскую, а к себе на усадьбу, были и там дела, — Олег Иваныч завернул в посадничью судебную канцелярию.

Епифана Власьевича уж давно на месте не было — домой почивать отъехал. Олег Иваныч поговорил с дьяками, про службу порасспросил, посмеялся. Дьякам лестно. Такой человек, да при такой должности с ними, сирыми, беседы вести не гнушается. В ходе беседы посетовал, дескать, живет в местечке опасном, на самой окраине конца Славенского, почти напротив проезжей башни. Вот несколько лет назад у него самого усадьбу пожгли, да и сейчас времечко лихое — то вопли какие-то по ночам, то поножовщина. Чего хоть там вчера было-то, у башни?

Дьяки наперебой кинулись уверять дорогого гостя, что ничего подобного — ни пожара, ни поножовщины — в тех краях не бывало уже давно. Да и вообще ничего серьезного не бывало. Вот только сегодня одна девчонка исковое заявление написала — обвиняет стражника воротной башни Онуфрия Елисеева в том, что тот испортил ей шубу, ценою в двадцать серебряных денег.

— Дело-то дурацкое, простенькое! Он хоть и испортил, да не нарочно. Девка сама под паклю подставилась.

— Простенькое, говорите? Это хорошо. У меня в приказе людишек много молодых, новых. Вот бы их поучить на таком-то деле.

— Так и берись, батюшка! — хором вскричали судейские дьяки. — Пусть твои людишки и пособирают материалы, поучатся. Потом к нам, в суд, передадут. А чего неправильно соберут — уж мы то поправим, по дружбе.

— И вправду, взять, что ли? — Олег Иваныч почмокал губами.

— Бери, бери, батюшка боярин. Завтра же к тебе иск и отпишем.

— Гм… Ну, ладно. Только вы это, выемку шубы сами сегодня сделайте. Чтоб моим меньше возиться.

Олег Иваныч вскочил на коня и поехал к себе. Погода, с утра игравшая проблесками весны, к вечеру посмурнела, поблекла. Затянули небо низкие серые тучи. Снег — мелкий, словно крупа.

Он подъехал на Торгу к церкви Параскевы Пятницы. Рассчитал верно — как раз зазвонили к вечерне. Именно в этой церкви договорился сегодня встретиться с купеческим старостой Панфилом Селивантовым, старым своим другом-приятелем. Панфил должен возвращаться с Ивановской, где крутил свой непростой бизнес — продавал мелким оптом олово, привезенное из Англии капитаном Эриком Свенсоном.

Олег Иваныч успел к вечерне вовремя, а вот Панфил чуть не опоздал. Уже окончился благовест, когда показалась в дверном проеме черная окладистая борода. Купец был в горностаевой шубе, сверху покрытой блестящей золотистой парчой, в черной собольей шапке с отливом, с золоченой цепью через всю грудь. Под шубой виднелись высокие желтые сапоги-ботфорты и короткая европейская куртка-вамс, сшитая из изумрудно-зеленого бархата. На поясе, тоже по европейскому обычаю, — узкий меч-эспада. Владел им Панфил довольно сносно. Во многом благодаря урокам Олега Иваныча.

Войдя в церковь, купец снял шапку, перекрестился и поискал глазами. Увидев, подмигнул. Протиснулся.

Службу вел молодой батюшка — с аккуратной бородкой и длинными вьющимися волосами. После молитв лично провожал всех у входа, и для каждого находилось у него доброе слово. А иногда и не просто доброе — иногда и веселое.

— Как жизнь, Панфиле? — выйдя на улицу, поинтересовался Олег Иваныч, одетый почти так же, как купеческий староста. Только куртка не зеленая, а темно-голубая.

Надо сказать, европейская мода довольно быстро распространилась в Новгороде. И не только среди мужчин. Девки и даже замужние женщины не прятали волосы, а сооружали на голове прически, что осуждалось ортодоксально настроенными священниками и вызвало созыв специального Святейшего совета Софийского Дома. Большинством голосов (включая и голос самого владыки архиепископа Феофила) Совет постановил: прически разрешить. В Москве это вызвало лютую, ничем не объяснимую злобу.

Приближались выборы.

— Так вот и я о том, Олежа, — Панфил поставил на стол кружку с вином. — Мы, ивановские купцы, тебя поддержим. Нам другого посадника и не надо. Победишь ты — это и наша победа будет. Потому что ты думаешь как мы, как все новгородцы. Нет у тебя противопоставления: знатный — незнатный. И Европу знаешь, глаза безумством московским не застланы. А пройдет в посадники кто другой, даже не обязательно московский человек, вряд ли что улучшится в Новгороде… Ну, еще по одной, да пойду. О, чуть не забыл! — Купец хлопнул себя по лбу: — Мы ведь решили людей выбрать. Тебе в совет да в помощь. А то ведь дел у тебя полон рот, некогда об избрании помыслить. От ивановских купцов меня туда выбрали.

— Рад, Панфиле!

— От посадского люда — Геронтия-лекаря. Ну, ты его знаешь.

— Больше, чем кто-либо.

— От Софийских советуют…

— Гришаню-отрока?

— Его. Ума у него на то хватит изрядно.

— Согласен.

— Ну, остальных сам подберешь. Через три дня соберемся. Лучше у тебя. На окраине и глазу чужому незаметно. Ну, пора мне.

Обнявшись, простились.

Утром у себя в канцелярии Олег Иваныч обнаружил Ульянкин иск.

«Прошу взыскати с Онуфрия за шубу двадцать денег да за испуг десять денег».

Молодец, Ульянка!

А это что? «Вымато…» «Вымато…» А! Протокол выемки. Той самой испорченной шубы. Четко сработали судейские! Любо-дорого посмотреть! И дата указана «восьмого дни», и время «до крика петуха», и даже понятые, «послухи». Все по закону — по «Новгородской судной грамоте». Ни одна собака не прицепится.

С утра же приставы разнесли и вручили повестки: истице, ответчику и свидетелю.

Все трое явились после обеда, ближе к полднику, как было написано в повестках «как солнце заиде за лес».

Первую половину дела (о шубе) решили быстро, прекратили за примирением сторон. Ульянка тут же исчезла — убежала в Гришанину келью, а чем уж они там занимались, бог весть. Олегу Иванычу то не интересно.

Гораздо интереснее расколоть двух паразитов-стражников. При этом еще нужно не позабыть и о писце в красном кафтане. Выяснил уже Олексаха, что тот на Запольской делал? Ладно, это и потом успеется.

Олег Иваныч мигнул дьякам. Те по-быстрому вышли.

— А тебя, Онуфрий Елисеев, я попрошу остаться…

Олег Иваныч старался придать голосу приличествующую случаю серьезность. Мысленно — Мюллер и Штирлиц.

Глаза у Онуфрия беспокойно забегали.

— Грамоте обучен, сын Елисеев?

— Малость самую.

— Ну, раз малость, тогда и записывай, Онуфрий.

Олег Иваныч усадил Онуфрия на лавку, поставив позади него двух вооруженных воинов в блестящих кольчугах и пластинчатых нагрудниках-панцирях.

— Сначала пиши вопрос. Когда и при каких обстоятельствах ты, Онуфрий Елисеев, получал от корчмаря Явдохи деньги? В каких размерах?

Онуфрий дернулся:

— Никакого Явдохи не знаю!

— Не знаешь? Тогда пойдешь в поруб, будешь там гнить и думать… Знаешь, о чем?

— О чем?

— О том, почему ты сидишь, а твой напарник, дядько Кузьма, преспокойно пьет винище на Загородцкой!

— Так он, змей…

— Вон, почитай, что он про тебя пишет!

Олег Иваныч вытащил из стоявшей на подоконнике шкатулки грамоту, недавно сотворенную Гришаней от имени стражника Кузьмы.

— Чы… Чи… — захлопал губами Онуфрий.

— Чистосердечное признание, — помог ему Олексаха. — Дальше честь?

— Чти, — обреченно кивнул Онуфрий.

А с Кузьмой так легко не получилось. Или он предчувствовал что-то, или точно знал, что никаких грамот Онуфрий собственноручно написать не способен — не по плечу ему такой научный подвиг. Сломался только через три дня, после очной ставки с напарником, уже соответствующим образом обработанным.

Кузьма пытался, конечно, кое-что Онуфрию объяснить. Да Олег Иваныч не дал и рта раскрыть. В том-то и состоит искусство проведения очной ставки: позволять говорить только тому, кому нужно, и только то, что нужно по делу. Кто этим искусством овладел, тот следак. А кто нет — тот так, погулять вышел.

К вечеру Олег Иваныч хотел было предъявить обоим — Онуфрию и Кузьме — обвинение, но вдруг задумался. А что, собственно, предъявлять-то? В чем обвинять? В государственной измене? Ну, а Шелонский договор что гласил? Московский великий князь — главный судья и суверен Новгорода! Стало быть, не Онуфрия с Кузьмой в государственной измене обвинять нужно, а его, Олега Иваныча. Вон как дело-то обернулось!

Ладно, сам с собой он как-нибудь разберется — Московскому князю не присягал. А вот касаемо стражников… По идее, их нужно отпускать. Но очень не хотелось. Отпустить — значит, вспугнуть резидентов, Явдоху и Митрю. А к ним еще ой-ой сколько народишку шастало. Все против Новгорода шпионили.

Думал Олег Иваныч всю ночь, с Олексахой советовался. А выход неожиданно подсказал Симеон Яковлевич, тысяцкий, что на своих людишек взглянуть приехал.

— Давай-ка, Олег Иваныч, мы их в дальний какой погост ушлем, службы ради. И Новгороду от этого польза, и Москве — шиш. Никто здесь и не спохватится. Ну, послали стражников в Обонежскую пятину — на то, видно, начальства соизволение.

И то дело!

Отпустили стражников. Уж те как рады были, ничего не понимали, только глазами пилькали. Весь день и ночь провели под зорким приглядом тысяцкого. А с раннего утра отправились в Тихвин — в качестве охраны паломников.

— Ну вот, одно дело сладилось! — потянулся за столом канцелярии Олег Иваныч. — Не совсем так, как хотелось, но все же лучше, чем никак. Как мыслишь, Олексаха?

— Предатели они! — хмуро отозвался Олексаха. — Злыдни!

— Ну, это для нас с тобой. Но не для закона нынешнего. А закон нужно чтить. По мере возможности…

Олег Иваныч глянул на недавно приделанный над его креслом герб с новгородскими медведями.

— А что, Олексаха, с тем писцом? Ну, в красном кафтане! Что-то ты не докладывал.

— С писцом? Ах, с писцом!.. — Олексаха вдруг расхохотался. — Выяснил я, куда он ходил. К одной вдовушке, купчихе. На Запольской дом у нее. Вот писарь наш туда и хаживал, а жене врал, что на службу вызывают. Она-то, дура, верила да всем соседям порассказала, какой у нее муж труженик. Так-то!

Олег Иваныч посмеялся вместе с Олексахой.

Вышли на улицу. Снег падал. Тихо-тихо.

Глава 7

Новгород. Ноябрь 1473-го — февраль 1474 г.

Позор и грех, у них у всех

Нет ни на грош стыда:

Свое возьмут, потом уйдут.

А девушкам беда.

Уильям Шекспир, Песня Офелии из трагедии «Гамлет»

Велика семья у Еремеевой Феклы. Дети, дети. Старшей, Марье, семнадцатое лето пошло. Две другие, Матрена с Маняшей, близняшки — на четыре года Марьи помладше. Да еще одиннадцатилетний Федя. Да двое малышей-погодков, Ваня с Павликом. Всего шестеро получается. Это не считая во младенчестве да в малолетстве умерших — трех пацанов да двух дочек. Но и без них детей в доме довольно. А вот хозяина нету… Елпидифор, муж Феклы, в ушкуйниках сгинул года два как. Где-то за Камнем. С тех пор совсем бедной бабе худо пришлось, одной с детьми-то. Прокорми этакую ораву! И раньше, при живом-то муже, не очень-то весело жилось Еремеевым, особенно в голодные годы. А сейчас и подавно. Нет кормильца, а родственники все дальние — седьмая вода на киселе. Да и у тех своих проблем в достатке, тоже, чай, не в масле катаются. Мыкала, в общем, горе Фекла. Хорошо еще коровенка была, да и та тощая. Молока давала — кот наплакал.

Сама Фекла прирабатывала портомойкой — стирала. Дочки подрастали — и тех сызмальства к нелегкому труду приспосабливала. Младшие, Матрена с Маняшей, близняшки — круглоголовые, светлокосые, веснушчатые, ровно солнышки. А старшая, Маша, красавицей уродилась — да в кого, не понять! Сама-то Фекла белобрысая. Муж, Елпидифор, покойничек, так вообще рыжим был. А Маша — ни в мать, ни в батьку — высокая, смуглая, чернобровая. Волосы как смоль, глаза тоже черные, махнет ресницами — словно стрелой разит. Нос тонкий, с небольшой горбинкою. Родичи судачили, в дальнюю Елпидифорову родню греческую уродилась дочка. Многие парни с Молотковой улицы на Машу заглядывались. Да и не только парни, и женатые мужики облизывались, завидя тонкий Машин стан да глазищи черные.

Пора бы уж и замуж Марье — ну, о том у матери голова болела. Думала Фекла дочку за приличного человека отдать, не за голь перекатную. А голи-то многонько вокруг Маши вилося. Но Фекла всех отваживала — строга была, не раз уж Машку вожжами потчевала. Все за дело.

Увидала раз, как целовалась дочка с парнем здешним, с конца Плотницкого. Красив парень, хоть и малолеток еще: тонколиц, строен, волосы цвета спелой пшеницы, глаза светло-серые. Маше он, правда, не нравился, по всему видно было. Да и Фекле не очень. Ну что это за жених, прости Господи? Во-вторых, молоко на губах не обсохло. Ну это, в общем, не главное. Главное — во-первых. А во-первых, роду был низкого, небогатого — Ондрюшка, Никитки Листвянника сынок. В учениках у Тимофея Рынкина был, замочника со Щитной. Разве такого жениха Машке надо?

Был у Феклы совсем другой человек на примете. Солидный, лет сорока. Лысоват, правда, плюгавист, изо рта слюна льется. Бороденка реденькая, как у козла. Зато богат! Фекла зашла как-то в трапезную Михалицкого монастыря, здесь же, на Молоткова, — принесла в монастырь бельишко, а в трапезную пришла для коровы попросить объедков, Амвросий, отец-келарь, не отказывал в том вдовице. Не одна в тот раз пришла, с Машей. А у отца Амвросия в тот момент гость оказался, как раз из трапезной выходил. Митрий Акимыч Упадышев — так гостя того звали. Человек спокойный, одет справно: соболья шапка, кафтан английского сукна, с золоченой нитью красным шелковым поясом подпоясан. Некрасив, правда. Так с лица воду не пить. Как он Машку увидел, глаза и загорелись. Нарочно несколько раз мимо прошел, все разглядывал. Даже ущипнуть пытался, да увернулась Машка, Фекла ее за то опосля дома прибила — попробуй, в следующий раз увернись! Как ушел гость — в крытом возке отъехал! — Фекла к отцу Амвросию: кто, мол, таков? «Митрий Акимыч-то! — со значением молвил келарь. — Покойного боярина Ставра делораспорядитель».

Солнце сияло над Новгородом. Отражалось в куполах церквей. Тысячью разноцветных осколков сверкало во льду, затянувшем Волхов.

Олег Иваныч, сойдя со степенного помоста, прикрыл глаза рукой. Повсюду, по всей вечевой площади, по всему Ярославовому дворищу, летели в небо шапки. Гул такой, что, казалось, разойдется на Волхове лед. Люд новгородский приветствовал нового посадника — боярина Олега Иваныча Завойского.

По ступеням, покрытым красным персидским ковром, Олег Иваныч спускался с помоста. По левую руку — старый посадник Епифан Власьевич. По правую — похожий на фрязина Симеон Яковлевич, тысяцкий прежний. Рядом с ним — новоизбранный тысяцкий, Кирилл Макарьев, старый знакомый Олега Иваныча еще по литовскому посольству. Конечно, лучше б тысяцким стал Панфил Селивантов. Но тому некогда особо политикой заниматься, торговал с заморскими странами, все время почти в разъездах. До политики ли?

Олег Иваныч шел по площади под приветственные крики народа, которому только что поклялся служить верой и правдой все два года. Именно на такой срок (вместо одного года) по новому закону выбирали новгородские граждане свою власть.

В голове гудело от крика и радостного ощущения победы. Нелегко, ох, нелегко далась Олегу Иванычу эта должность! Да и не смог бы он победить, ежели б один был. Не столько его это заслуга, сколько команды — Олег Иваныч называл ее «предвыборный штаб».

Руководила «штабом» Софья. И делала это довольно умело. Сперва четко распределила обязанности. Себя назначила ответственной за агитацию среди бояр и купцов, Олексаху — среди простого люда. Гриша возглавил отдел наружной рекламы. Агенты (Олег Иваныч, естественно, использовал и административный ресурс) рыскали по всему городу — добывали сведения относительно желаний жителей всех городских концов и пригородов. Все их желания тщательно фиксировались, затем жители собирались на местное вече, где обязательно выступал либо Олег Иваныч, либо его доверенные лица. Причем не только обещали — делали: на деньги спонсоров — ивановских купцов — поправили покосившийся мост через Федоровский ручей — летом было обещано построить новый; отремонтировали фасад церкви Бориса и Глеба на Загородцкой, подновили ворота на Людином конце, возле круглой Алексеевской башни, издали похожей на толстую тетку. Много чего сделали — и все за короткое время. Гришаня весь измазался киноварью — рисовал предвыборные плакаты — новшество, введенное лично Олегом Иванычем. Так и ходил Гриша немытый — все недосуг было. Плакаты расклеили на главных улицах — Славной, Пробойной, Кузьмодемьянской, Прусской. На Торгу и в Детинце — само собой.

Текст сочинил Гришаня, включив в него всю предвыборную программу.

«Боярин Олег Иваныч Завойский, славный муж, радеет за народ новгородский!

Мост поправлен через ручей — летом новый будет. Ворота Алексеевские уже покрашены — весной все остальные починим. Дороги замостим и улицы, которые худые.

О налогах и податях: какой муж новые земли або пустоши распахал — налогов никаких трое лет не брать. Буде кто из торговых людей захочет заводить мастерские или открывать какое новое дело — так тому и быть, разрешенья на то ни у посадника, ни у тысяцкого, ни у князя не спрашивати, сборы год не платити. Зато обязательны налоги — на воинство новгородское, что будет ополченья вместо, на пушки, на стены городские да башни — то от ворогов лютых, для новгородской свободы охранения.

Войны да брани ни с кем не учиняти, ни с Орденом, ни со свеями, ни с Москвой, ни со Псковом. А буде сунутся — отпор надежный давати. С Ганзой замириться и торговлю, как прежде, вести.

Как сказано, так и будет, да благословит нас Господь!»

Соперники Олега Иваныча — бояре Ерофей Кузьмич да Нефил Дмитриевич — тоже прилагали усилия не меньшие.

Ерофей Кузьмич на свои средства побелил городскую стену — считай, почти что треть Плотницкого конца — от Борисоглебской башни до Косого моста, что по Московской дороге.

Нефил Дмитриевич — тот деньги берег, все больше занимался черным пиаром. То кричали его людишки на Торгу да вымолах, что боярин Олег Иваныч захудалый, не знатный, а Ерофей Кузьмич так вообще из купцов — теперь вот захотели оба со свиными рылами в калашный ряд. Данные сведения, конечно, больше знати — «золотых поясов» — касались. Да ведь у них, у знатных, и деньги, и сила, и власть.

Ну, тут пришлось Софье подсуетиться, по гостям поездить, речи вести да уговаривать. Уговорила. Уж в ее-то знатности сомневаться не приходилось. Больше даже не с боярами спесивыми толковала Софья, а с женами их, матерьми да дочками. О том, чего не написал Олег Иваныч в программе, да что хотел провести: дать избирательные права женщинам новгородским. Не только пассивные, но и активные, чтоб могли должности важные исполнять, включая и посадничью даже.

Дело такое новгородским теткам шибко понравилось. Правда и есть — надоели уж эти мужики! Чуть вольности новгородские князю Московскому не профукали! Надо, надо власть женским умом хитрым разбавить. Про то уж пол-Новгорода шушукалось в теремах да светелках девичьих.

Поистине для Олега Иваныча это был туз в рукаве. Куда там соперникам! До такого — баб на должности избирать — никто еще не додумался, кроме вот Олега Иваныча. Да и того, честно говоря, Гриша на мысль навел — перечел недавно Аристофана «Женщины в народном собрании».

И как хорошо получилось! Днем бояре-соперники знатных людей в свою пользу склоняют, ну а ночью жены в дело вступают. А ночная кукушка завсегда дневную перекукует — есть такая пословица.

Выбрал Олега Иваныча народ новгородский — криком изошел на площади перед вечевым помостом. В храме Софийском Феофил-владыко лично приветствовал да молебен чел во здравие! Одна формальность осталась — утверждение княжеское. Раньше для Новгорода — тьфу! Да ведь не то после Шелони. Обязаны с московским князем советоваться. А ну как не утвердит князь?

Правда, время выборов для Новгорода сложилось удачно — не так для Москвы. То пожар — почти весь город выгорел. То мор. То татары. То родные братья Великого князя Ивана бунтуют, не хотят терпеть его тяжелую руку.

Да и боярам московским знатным, глядючи на Новгород, завидно. Вот бы и у них, в Москве, таковые штуки завесть, как в иных заморских землях, скажем, в Английской или Французской. Сами-то они, москвичи, не видывали, а змеи-новгородцы сказывали, будто в тех землях басурманских, кроме королей, еще и мужи знатные (и даже простые торговые мужики!) власть имеют, на сборище собираючись, самим королем уважаемое. Сборище то парламентом именуется или Генеральными Штатами. У Литвы поганой и то Сейм есть, у Новгорода — вече. А Москва что ж, хуже? Эх, побольше бы бояр знатных да от князя землями независимых, тогда бы… Или пора уже? Грохнуть кулаком перед Иваном: хватит, направился, дай же и людям знатным свое слово молвить!

Иван, те настроения зная, пресекал их жестоко. Не один и не два боярина странной смертью погибли. Страх поселился в Москве, страх перед гневом государевым. Да он никогда и не уходил оттуда. Ничего, кроме ненависти, не вызывал у Ивана и Новгород — жаль, не додавил тогда, на Шелони! Да покуда недосуг им заняться — своих проблем полно. Свои-то бояре, ух, змеи лютейшие, ужо держитесь, покатятся скоро ваши головы. Слава богу, хоть еще торговые мужики не бунтуют. Пусть только попробуют, сволочи! Всех к ногтю! Войска верного хватит. А то моду взяли, на иные земли смотреть, сравнивать, думать. Не думы те богопротивные московскому люду нужны, а в благолепие княжеское вера! Зря, что ли, женился на византийской царевне Софье? Вот уж где крепкое государство — в Византии. Базилевс — все остальные — ничто. Вот так и в Москве надо! Жаль, пала Византия. Но Москва теперь — ее наследница. Второй Рим — Константинополь, Москва — третий. А четвертому не бывать! Потому нечего на басурманские страны смотреть, очи да языки поганить. Все, что в Москве Великий князь делает, то и есть правда. Все остальное — ложь и богохульство. Дай Бог управиться с пожаром да с боярами. Татары еще… Ладно, всех побьем, а уж потом за Новгород примемся.

Ох, уж этот Новгород — словно бельмо на глазу. Выкорчевать, вырвать с корнем эту новгородскую заразу — вече да права какие-то. Какие, к чертям собачьим, права могут у худых мужиков быть, кроме как перед княжьим величием башку благоговейно склонять? То и боярам уразуметь не худо, ну а дворяне и так послушны — землицу-то им кто дает? То-то же! Князюшка! Хочет — даст, хочет — отнимет. Его государева воля. А Новгород — сжечь, чтоб и не было! Ну, это не сразу. Пока же…

Кого они там посадником выбрали, государя не спросясь? Боярина Завойского. Не знаю такого. Старый-то посадник был, Епифан Власьевич, дурак дураком. Наверное, и этот такой же. Да черт с ними обоими. В следующее лето — новый поход. И к ногтю их всех, к ногтю.

— Эй, кто тут, в покоях? Дьяка Курицына сюда! Да побыстрее!

— Звал, великий государь?

— Звал, звал… Новгородского посадника утверждаю. Все равно сейчас не до них, а не утверди — так ведь нового-то, чай, не выберут. Оттого нашей государевой чести поруха. Так?

— Так, великий государь.

— Ну, а раз так, отправь кого-нибудь в Новгород от моего имени. Да не из знатных кого. Так, худородных. Не шибко-то честь Новгороду… Все понял?

— Исполню, великий государь.

— Ну и исполняй. Да, скажи-ка, Федор, что братцы мои разлюбезные поделывают? Вот где змеи-то притаились.

Вырвавшись из дому, без оглядки бежала вдоль по Молотковой улице Марья, красавица греческая. В черных глазах ее застыла жгучая обида, катились по щекам злые слезы. Ветер сдувал их, сушил, морозил лицо. Черные косы бились по плечам, распахнулся полушубок. Прочила мать, Фекла, в женихи Маше давешнего старого урода. Низенького, плюгавенького, с бороденкой, как у козла. Нет! Никогда! Ни за что! Уж лучше Ондрюшка. Или… в проруби утопиться? Нет, убежать! Да, убежать. Вот прямо сейчас! Да не одной, а вместе с Ондрюшей. Одной-то страшно, а тот и сам бежать не раз подговаривал! Убегут далеко… Хоть в Тихвин, где икона.

Про икону ту чудесную рассказывали в Михалицком монастыре монахи. Сказывали, всех привечают в тех краях. Хоть и тоже новгородская земля — Тихвин — а от Новгорода куда как далече. Уродец козлобородый вовек не сыщет! Мать вот только жалко. И сестер, и братьев. Эх, удалось бы хоть как-то разбогатеть, хоть чуть-чуть, немножко. Из нищеты проклятой выбиться.

Может, в ушкуйники Ондрюше пойти? Не молод ли? Да нет. И помоложе него в ушкуйники хаживали. А зачем в ушкуйники? Он ведь года два уж у мастера Тимофея Рынкина замки делает. А Тихвин тоже кузнями своими славится. Чай, и Ондрюше работа найдется. Но захочет ли бросить отца своего, семейство? Они ведь тоже бедные. Пойдет ли со мной? Пойдет. Вроде любит. А там, Бог даст, и случится счастье. Матери будут серебришко присылать с оказией, да Ондрюшиным… Господи!

Не заметив присыпанную снегом ямину у трапезной Михалицкого монастыря, свалилась Маша. Хорошо, не убилась. Снег мягок оказался. Оглянулась, из ямы вылезая. Не видал ли кто? Ведь позорище! Скажут потом матери — видно, бражки перепила девка. А мать… Рука у нее тяжелая. Вон как по щеке вдарила — до сих пор красная.

Возок крытый по дороге от трапезной ехал, около ямы остановился. Подняла глаза Маша — глядь, а из возка-то плюгавец тот выходит! С бороденкой козлиной. Правду говорят, помянешь нечистого — он и объявится.

Кинулась Маша бежать — да вскрикнула вдруг. Ногу, в яму упав, подвернула.

Плюгавец кивнул кучеру. Тот нагнулся — ух и здоров же! — поднял на руки, понес к возку.

Маша уж было в крик…

— Не обижу тебя, девица, — дребезжаще, будто старик какой, промолвил плюгавец. — Знай, не хочу я на тебе жениться. И в мыслях такое не держивал — губить ваше с Ондрюшей счастие.

Вот так да! Удивилась Маша, даже рот от удивления открыла. Не заметила, как и в возке оказалась.

— Собрался я в монастырь вскорости. В дальний, Антониев-Дымский. В монасях решил жизнь свою закончить.

А вроде и не злой он… как его… Митрий Акимыч. Смотрит ласково, ровно отец родной.

— Понравились вы мне. И ты, и суженый твой, Ондрюша.

— Не суженый он мне пока.

— Ну, не суженый, так ряженый, дело молодое, знакомое… Хочу напоследок, в мирской своей жизни, дело сотворить доброе. Есть у меня знакомец на посаде дальнем, Тихвинском.

— Ой! — вскрикнула Маша, зарделась.

— Завел он мастерскую ткацкую, а прях не сыскать. Не просто так — за плату. Да при монастыре женском жить. У тебя пальчики долгие, проворные — как раз бы ему подошла. Да и для парня твоего дело найдется. У знакомца-то моего — кузня да мастерская замочная. Подмастерье рукастый нужен. Живет он хоть и небедно, да одиноко. Детушек Бог не дал, к старости некому и поддержать, в делах помочь. Ондрюша-то, говорят, замки делает?

— Делает. В учениках он у мастера Тимофея Рынкина, самого Анкудинова Никиты племянника.

— Вот и славно. Сделаю под старость доброе дело — и в монастырь. Иноческий постриг приму. По секрету скажу… Мать-то твоя, Фекла, горбуну-тиуну со Щитной хочет тебя отдать. Знаешь, горбуна-то?

— Как не знать! — Сердце Маши захолонуло от тоски. — То верно ли?

— Верно, верно. То мне сейчас только келарь Амвросий сказывал. Так поедете, с Ондрюшей?

— Поедем, батюшка! Куда хошь поедем.

— Так Ондрюша согласен ли будет?

— Согласен!

Ах, краса, прямо царевна греческая! Такую бы… Ладно, пока о том не время думать.

Митрий Акимыч поскреб бородку:

— Ты только матери не проговорись. Мы уж потом, как отъедете, сами все объясним, с Амвросием. Так что еще и благословенье ее получишь!

Благодарствую, мил человек!

Вот ведь попадаются на свете святые люди! А она-то, дура, как раньше об этом Митрии думала!..

Митря говорил что-то ласковое, пока возок ехал к Машиному дому, держал девушку за руку. Та тихо смеялась, не в силах поверить своему будущему счастью. Ну, пусть пока и не так люб Ондрюша, да парень хороший. Стерпится-слюбится.

Козлобородый Митрий теперь казался ей совсем другим — великодушным, благостным. И голос у него вовсе не дребезжащий — добрый, ласковый голос. Не видела Маша полуприкрытых веками глаз Митри — похотливых, жестоких, беспощадных.

Незадолго до того побывал он в доме у Феклы. Гостинцев привез детям, разговаривал долго. Сказывал, будто открылся в любви своей Маше и та не отвергла его. Говорил, что богат изрядно, что будет у него Маша, словно у Христа за пазухой, как и все Феклино семейство. Вот, правда, отец-келарь из монастыря Михалицкого сказывал, некий Ондрюшка-смерд, Никитки Листвянника сын, подговаривал Машу бежать. В Москву решили податься, чтоб не сыскать никогда было. Как бы не сбежала раньше времени, Маша-то.

— Ты, Фекла, о разговоре нашем ей не говори ничего. Так, присматривай иногда. А как что худое заметишь — сразу беги к келарю.

— К отцу Амвросию?

— К нему.

— Сполню, батюшка.

— Ну, Бог в помощь.

Вечером, вытянув ноги к горячей печке, сидел Митря на лавке, в старом доме покойного боярина Ставра. Не нашлось у боярина смелой родни, чтоб высудить дом и усадьбу у московского князя. Так и поселились в доме московские, да и Митря прижился. А вольготно без Ставра — сам себе хозяин! И все дворовые девки — твои!

Девки, значит… Хлопнул Митря в ладоши, слугу позвал:

— Эй, Максютка!

— Здесь, батюшка! — высунулся в дверь чернявый косоротый парень. Видно, в детстве порвали в драке рот, так и сросся, налево губами скособоченный.

— Собирайся. Засветло поскачете с ребятами. Сам знаешь куда… Скажешь, есть для Аттамира-мирзы товарец. Парень и девка. Обоим лет по шестнадцать. Девка — красоты неописуемой. Ровно царевна греческая. Самому бы оставил, да деньги нужны… Ежели возьмет обоих, отправим обоих. Ежели только девку, то… Ну, там видно будет. Скорее всего, парня порешить придется.

— Сделаем, батюшка Митрий Акимыч! Порешить — это мы враз, сам знаешь.

— На то вас и держу, смердов.

Над ночным засыпающим Новгородом вставала золотистая луна. Лаяли-заходились собаки во дворе усадьбы. За городской стеной воем отзывались волки.

Олег Иваныч устало посмотрел на заваленный бумагами стол. Новая должность куда как хлопотна. Прежний посадник, Епифан Власьевич, возиться с бумагами не любил и просто забрасывал их в огромных размеров сундук, безо всякой регистрации. Думал поручить потом дьякам, да благополучно о том забывал, о чем не особенно и печалился. Пес с ними, с бумагами.

Разобраться с подобным архивом оказалось делом трудным. Хорошо еще, помогал Гриша.

Вот и сидели они сейчас вдвоем, полуночничали. С утра намечался молебен. Потом — ливонское посольство. Потом — купцы-ивановцы. Потом… В общем, не продохнуть.

После вечерни — а они ведь с Гришей и туда не поспели, грешники! — заглянула Софья, поглядев на суженого, покачала головой да махнула рукою: сиди уж, разбирайся. Сегодня вечером обещались прийти новые подруги, из тех боярынь, с которыми Софья близко сошлась во время предвыборной агитации. Устроить небольшие посиделки, вспомнить девичество, заодно порешать, как ловчее провести через вече и Совет Господ закон о женском равноправии. Ну, хотя бы пока в вопросах голосования… Мужья на посиделки не пустят? Пусть только попробуют! Забыли, как горшки с кашей в головы летают?

Ульянку, кстати, тоже позвали, секретарем — решения новоявленного женсовета записывать. Гришаня только и посетовал, что прошлой ночью слишком уж мало читал Ульянке Аристофана. «Женщин в народном собрании».

Услыхав такое, Олег Иваныч засмеялся. Не просто засмеялся — захохотал:

— Ночью, Гриша, делом заниматься надо, а не книжки умные читать!

Гриша надулся, углубившись в бумаги. Аккуратно раскладывал в разные кучи, в соответствии с их принадлежностью. Уголовные дела — к уголовным, имущественные тяжбы — к имущественным, земельные — к земельным.

— А вот это не знаю, куда и класть. Глянь-ка, Иваныч. Вон, тут человек пропавший… И вон, тоже такая же заява.

— Складывай пока вон в тот угол, потом перечтешь и выпишешь общее.

— Какие красивые девки! — не отрываясь от чтения бумаг, заметил вдруг Гриша.

— Ты чего это про девок? Ульянки, что ли, мало?

— Да нет, — Гриша смахнул со лба прядь длинных волос. — Вот ты сказал выписать общее. Я и выписываю. И смотри, что выходит: все пропавшие — а тут уже восемь случаев за последние два года — красивые молодые девчонки. Одной шестнадцать лет, другой четырнадцать, третьей…

— И что, все красивые?

— Сейчас прочту описание. К примеру, вот…

— Ладно, верю. Только в чем тут странность-то? Мало ли мест для зарабатывания денег найдет себе красивая девушка? Если, конечно, наплюет на общественную мораль и нравственность.

— На что наплюет?

— На родителей и правила благочестия.

— А!

— Бэ! Из каких они все семей?

— Сейчас посмотрю… Гм… Похоже, все из бедных.

— Ну вот, я и говорю.

Олег Иваныч вытер со лба пот. В палатах было жарко натоплено. Подошел к окну из венецианского стекла, распахнул. С улицы ворвался свежий ветер и громкая ругань стражников. Олег Иваныч прислушался. Ругались, похоже, по-латыни. Гм…

— Слышь, Гриша, чего это они там расшумелись? Сбегал бы, посмотрел? Заодно голову проветришь.

Отрок недолго отсутствовал. Вернулся… в компании португальского дворянина Жоакина Марейры!

— Жоакин!!! Вот так встреча! Какими судьбами?! Блин, как же это по-латыни?

— Сик транзит глория мунди, — улыбнулся в бороду Жоакин. — Так проходит слава земная. Это я о сокровище.

— Ты его вывез наконец?

— Вывезли. Но без меня. Полагаю, некий хорошо известный тебе Касым…

— Не переживай, Жоакин! Думаешь, зря я так настойчиво приглашал тебя в Новгород? На Ладоге заложим верфь. Будем строить когги.

— Когги? — Жоакин Марейра презрительно хмыкнул. — Каравеллы! Только каравеллы, друг мой!

— Хорошо, каравеллы! Ты как здесь? Через Швецию или Литву?

— Через Литву. Ехал с купеческим обозом. Я ведь разорен — интриги конкурентов! Моя верфь в Порто описана и продана за долги. Работники разбежались. Долговая тюрьма неминуемо ждала и меня. Оставалась еще надежда на сокровище, но… На острове Святого Бернара я обнаружил только опустевший колодец. Нечем было даже расплатиться с капитаном судна, что я нанял. Хорошо, тот удовлетворился авансом и подкинул меня до Брюгге. Я продал все драгоценности, что были при мне, — перстни, цепочку, даже ножны. Вот, наконец, добрался. Скажу вам, сеньоры, это был нелегкий путь, очень нелегкий. Особенно в Литве и псковских землях. Несколько раз на нас нападали разбойники. О, сколько раз я вспоминал о твоей аркебузе!.. Кстати, она еще цела?

Цела, цела.

Олег Иваныч недавно передал достопамятную аркебузу Панфилу Селивантову. Тот весьма заинтересовался и теперь налаживал производство по образцу подсмотренных в Швеции мануфактур. Мануфактуры пооткрывали многие купцы, не только Панфил. Да и некоторые бояре вкладывали денежки — выгодно. Одним из первых был недавний тысяцкий — ушлый боярин Симеон Яковлевич. Начал вдруг производить паруса и канаты. Ну, Бог ему в помощь.

— А не выпить ли нам? За встречу?

— Дык!

Исходили лаем на бывшей усадьбе Ставра злющие цепные псы, еще прежнего хозяина помнящие. Видно, кто-то под вечер прохаживался вдоль по Пробойной, к мостику через Федоровский ручей.

А чего не прохаживаться? Место бойкое. Кому на Плотницкий конец надо — уж никак мостика не минует. Хоть и смеркалось уже. Да темнота многим не указ! Находились «питухи», тащились через полгорода в корчму Явдохи, где подавали самое крепкое в Новгородской земле пойло — перевар-«зелье», что на Москве водочкой прозывался.

Вот ради этакого питья и шли к Явдохе на Загородцкую — черт-те куда, к городской стене, перлись на ночь глядя. Раньше, года три назад, была у Явдохи еще одна корчма — на улице Буяна, что почти у самого Торга. Выгодное местечко! Да съели конкуренты, выдали налоговой службе. К тому же специальным указом Совет Господ запретил торговать переваром в людных местах — только лишь на дальних окраинах. Пришлось срочно убираться с Буяна на Загородцкую, благо, там торговлишка процветала.

Вспомнив про Явдоху — давненько не было вестей, дня четыре уже — козлобородый Митря вышел из нужника, аккуратно прикрыв дверь. Вдохнул морозный воздух, постоял, прислушиваясь. И что там собаки разлаялись? Может, шильник какой через ограду пролезть хочет? Нет. Вона, уже и стучится кто-то. А Решет — пес агромаднейший — вместо того чтоб лаять и рычать пуще прежнего, вдруг хвостом завилял-запрыгал. Знать, из своих кто-то вернулся. Максюте бы пора, косоротому, что две недели назад к Аттамиру-мирзе на встречу уехал.

Аттамир-мирза — доверенное лицо самого Аксай-бека. С ним, с Аттамиром, Митря еще в Орде сошелся. Купец знатный! Один из главных поставщиков девочек в татарские гаремы. Столковались быстро. И вот уже третий год вели совместный обоюдовыгодный бизнес.

— Эй, робяты! — крикнул Митря стражникам. — Что, пооглохли все?!

Стражники бросились открывать.

На усталой, прядающей ушами кобыле во двор въехал Максюта. Осклабился, поклонился Митре:

— Аттамир-мирза сказал, не нужны ему парни. Только девку возьмет.

Девку так девку. Однако сговорены-то они оба! Значит…

— Максюта! Михалицкий монастырь знаешь?

— Знамо дело.

— Завтра поедете с Фролом. Заберете обоих, парня и девку. Девку — к Аттамиру. Парня по дороге порешите. Смотрите только, не перепутайте!

— Да что ты, дядечка Митрий! Нешто можно?!

— Сполняйте.

С утра затянуло весь Новгород густым туманом. Таким, что и солнце почти не разглядеть. Олег Иваныч уже думал: весь день простоит туманище. Ан нет, распогодилось. Посветлело, заголубело. Перекликаясь, звонили колокола — рядом, на Торгу, в церкви Иоанна на Опоках, в церкви Успения, в храме Параскевы Пятницы, в Никольском соборе. С другой стороны Волхова с ними басовито перекликались колокола Софийского собора и — чуть пожиже — звонили в церкви Бориса и Глеба.

Олег Иваныч пустил коня рысью. Торопился на встречу с владыкой Феофилом.

Проезжая Волховский мост, невольно залюбовался городом, проявляющимся из тающей туманной дымки. Серебром и золотом сверкали купола, стены сияли сахарной белизной. А вдоль стен, на вымолах у замерзшего Волхова, разноцветной полосой тянулись шатры торговцев.

Великий Город. Шум, толчея, неизбывное многолюдство. Казалось, не так и давно, после Шелонской битвы, что умер, притих Новгород. Ан нет! Возродился. Будто и не было страшного поражения на Шелони, будто и не было унижений в Коростыне, будто и не платил Москве… Ха! Уже не платил! За два года все выплатили! Ну, одной головной болью меньше.

Олег Иваныч рассеянно отвечал на поклоны торговцев — тех, кто торговал здесь же, на мосту, в лавках. Личная стража отгоняла не в меру ретивых челобитчиков. Личная стража — четыре рослых молодца в стальных немецких латах и глухих, с опущенными забралами, шлемах. Страха ради забрала были умело выкованы под ужасные зубастые рожи.

К охране, положенной ему по чину, Олег Иваныч привык быстро. Никак вот только не мог привыкнуть пользоваться закрытой повозкой (местным аналогом лимузина) — больно там, внутри, его мутило. Лучше уж так, верхом на белом коне проехаться! Хотя небезопасно. Не ровен час — стрела. Правда, Олег Иваныч надевал панцирь — легкую «бригантину», английскую, из лучшей шеффилдской стали, с изображением серебряного единорога — символом непобедимости и благородства. Шлем на голову не надевал, но в шапке тонкие стальные пластины были. Это только дураки покушений не боятся, а Олег Иваныч себя таковым не считал. Да и хорошо знал, сколько у него врагов.

Оп!

Пущенный из пращи камень со звоном ударил Олега Иваныча в грудь. Несколько бы дюймов выше и… Нехилая была бы травма! Да и так…

Олег Иваныч резко пригнулся к самой гриве и пустил коня вскачь — к открытым воротам Детинца. Двое закованных в сталь охранников понеслись за ним, прикрывая от возможных ударов с флангов. Двое других уже бросились к Софийскому вымолу — низкой, устланной белым утоптанным снегом пристани. Именно там, в толпе богомольцев, и мог оказаться пращник. Хотя… Мог быть и на воротах Детинца. Впрочем, кто бы его туда пустил? Правда, это мог быть и кто-либо из Софийской стражи.

Уже у владычных палат, в начале Бискуплей улицы, Олег Иваныч остановился, подождал стражей.

— Ну?

Те молча покачали головами. На вымоле бы, так или иначе, словили. Значит, с башни. Кто-то из стражи.

Что ж, будем искать.

— Вот только…

Один из охранников протянул Олегу Иванычу круглое металлическое ядрышко диаметром в полдюйма.

Улика. Улика уже имеется.

Архиепископ Феофил в строгой черной рясе, с золотым крестом на изящной цепочке, перекрестил вошедшего.

Поговорили сначала о внешней политике. О том, что надо бы отправить тайно людей в Рязань, Ярославль, Тверь. Надумает московский князь повторить Шелонь — чтоб все вокруг него загорелось. Вот людей толковых мало… Нет, люди-то есть, да отдавать их жаль. И здесь они не меньше нужны, в городе. Да и не только людей в княжества отправлять надо. Хорошо, кабы со всех русских земель в Новгород стремились.

— Да ведь и так стремятся. К Тихвинской, к Софье, — Феофил развел руками. — Богомольцев-то — сонмища!

— Так-то богомольцев. А вот назови-ка мне, владыко, лучших новгородских лекарей!

— А зачем тебе лекари? Али захворал? Или с невестой что, не дай бог, приключилося?

— Да хорошо все. Спаси Господь. Так ты, владыко, лекарей хорошо ли помнишь?

Феофил задумался, сжав в руках золоченый посох — символ архиепископской власти:

— Ну, Антоха-немчин был когда-то… Кажись, умер… А! Герозиус из Выборга, недавно к нам приехал. Немец, кажется, или швед, но православный.

— Вот и сам видишь. Раз, два — и обчелся! А стряпчих толковых много ли? А дьяков, в законах разбирающихся, да не только в наших новгородских, а и в иных каких? А со стригольниками, прости, владыко, много ль иноков в красноречии состязаться могут?

— Говори кратко — к чему клонишь?

— Университет Новгороду надобно, отче! Пока три факультета: богословский, юридический, медицинский. А дальше видно будет. И народ русский к нам потянется! Из Твери, Ярославля, Углича. Да и с той же Москвы. Пять-десять лет — и вся талантливая молодежь наша!

— Вон ты куда гнешь, Олег Иваныч… Что ж, и я так же мыслю. Однако на университет деньги нужны. И немалые. Где возьмем?

— Мало ли доброхотов в Новгороде! Ивановские купцы денег дадут, бояре некоторые. Мы за это их в числе основателей на золоченой доске вывесим — на всю Европу прославятся, пускай остальные завидуют, кто пожадней оказался. А с тех, кто деньги даст, можно и налогов брать поменьше. Ну, хотя бы год.

Идею с открытием университета Святой Софии обсудили тщательно, даже пригласили владычного казначея — посчитать, сколько денег надо. Ближе к обеду, когда Олег Иваныч уже собрался на Прусскую к суженой, Феофил, прощаясь, подмигнул:

— Видал я намедни Григория. Есть у него одна затея. Ты в иных землях печатный станок не видал?

— Монеты чеканить?

— Книги. Изобретение немца Гутенберга.

— А! Вот, бестолочь! Это я про себя, владыко… Типография, спору нет, хорошее дело. Только вот вопрос тот же. Деньги? Казенные-то на университет понадобятся.

— Казенные? — Феофил засмеялся мелким старческим смехом. — Так Гриша казенные и не разумел. О наших с тобой говорил. Я, да ты, да Гриша, да Панфил Селивантов, староста купеческий… Неужто на типографию не наскребем? Что у тебя со зверем-то? — Владыко кивнул на панцирь. Рядом с единорогом виднелась заметная вмятина.

— Угостили сегодня, по пути. Не знаю, кто… Ну, пока не знаю.

— Так съезди на Щитную, к знатному оружейнику Никите Анкудинову, выправи панцирь. Вот и Гриша на Щитную завтра поутру собирается — людей подыскать, в железном деле сведущих, печатные станки делать. С ним и пацирь отправь, ежели лень своих служивых гонять.

«Своих служивых»! Так и Гриша тоже его, Олега Иваныча, служивый. В посадничьей канцелярии работает, старшим дьяком по особо важным делам. И вот, выясняется, еще и частную лавочку свою крутит — типографию — о чем его непосредственный начальник, Олег Иваныч, узнает почему-то последним. Еще и через третьи руки. Ой, не дело это, не дело!

Назавтра с утра в посадничьей канцелярии, что располагалась в каменных палатах рядом с вечевым помостом, Гришани не оказалось. Вот уже и на работу опаздывает — позже начальника приходит! Возмущенный до глубины души Олег Иваныч приказал дьякам, как только появится Гриша, гнать его к нему «на ковер». Поднялся к себе на второй этаж.

Нуждаясь в опытных следователях, судьях, операх, Олег Иваныч, не дожидаясь открытия университета, организовал по средам собственные курсы, пока только для уже работающих сотрудников-дьяков. Так сказать, правовой ликбез. Сам читал лекции, дотошно спрашивал. Заодно и учился. Весь стол его был завален действующими правовыми актами, начиная с не так давно принятой «Новгородской Судной Грамоты» и заканчивая «Русской правдой».

Некоторые нормы, по мнению Олега Иваныча, вполне пригодились бы и в двадцать первом веке (например, все, что касалось права наследования), а некоторые надо бы подправить или вообще убрать. Естественно, не сейчас, не здесь и не самолично. Вынести на ближайшее рассмотрение Совета Господ и веча. Взять хоть институт ордалий: Божий суд, поединки и прочее. Да и холопы — это как это: холоп за себя не ответчик? Ответчик — хозяин? Да и вообще, холопство убрать бы не мешало. Как? Прямо запретить? Нельзя — бояре-вотчинники заартачатся. Тогда просто ввести новый налог на холопов — прогрессивный: чем больше у тебя холопов, тем больше платишь! Так, глядишь, лет через пяток вообще холопов не останется. Зато свободных рабочих рук резко прибавится — на радость владельцам мануфактур, купцам и «новым боярам», типа жукоглазого Симеона Яковлевича, бывшего тысяцкого, ныне члена Совета Господ.

Службу судебных приставов однозначно усилить, повестки подозреваемым и свидетелям-послухам пусть вручают при свидетелях. Ежели не явился в положенное время без уважительной причины, вот тебе арест! И думай, являться в следующий раз или нет. Следственные бумаги… Ну, протоколы выемки, те еще куда ни шло, хоть и на березовой коре нацарапаны. Свидетели, место, время, описание вещей — все честь по чести. А вот с протоколами осмотра места происшествия — беда, невесть что понапишут, прямо хоть бланки специальные создавай…

Кстати, будет типография — там и напечатать, за счет городской казны. Отличная идея! Где только Гришаню черти носят?

Не он там, внизу, кричит? Голос вроде его. Ну, иди! Иди сюда. Счас поимеешь!

— Ну? — грозно вопросил Олег Иваныч, когда на пороге возник Гришаня. В щегольском красном кафтане с золоченой нитью. Не кушаком каким подпоясанном — поясом наборным, серебряным. На поясе — узкий меч в кожаных ножнах. Попробуй-ка, господин начальник, оскорби такого!

— Странные дела творятся на Плотницком, Олег Иваныч! Помнишь те дела, по пропажам людей?

— Красивых девок-то? Ну?

— Был сегодня на Щитной, у Никиты Анкудинова, оружейника. Поклон он тебе передавал. У Никиты племянник имеется, Рынкин Тимофей, замочник. А у того Рынкина в учениках некий Ондрюша, Никиты Листвянника сын. Молодой совсем вьюнош, младше меня, а дело в руках спорится — любой замок соберет, как и всякий иной механизмус…

— Короче!

— Хорошо, короче. У парня этого, Ондрюшки, девчонка есть. Машка, красавица. Все мужики с Молоткова улицы — там она живет — вослед оглядываются! Да что мужики — монахи с монастыря Михалицкого, и те…

— С монахами пущай владыко разбирается. Я так полагаю, надумал ты этого рукастого малого, Ондрюшку, переманить станки печатные делать, кои немец Гутенберг придумал, да на тех станках книги печатать, начальнику своему ничего про то не сказав.

— Кормилец, да я ж…

— Цыц! Узнал уж о придумке твоей от владыки. Так чего дальше-то? С девкой той, Машей-красавицей?

— А, так вот! — Гриша переключился снова на Ондрюшку: — Уговорил я его, Олег Иваныч и деньги приличные посулил, каковых он в учениках у Рынкина век не заработает. Так не согласился он! Не могу, говорит, и все тут. А я по глазам-то вижу — хочет он к новому делу пристать, жутко хочет, аж горит весь. Смекнул: значит, держит что-то. Или — кто-то. Ну, кто может молодого парня держать? Ясно, кто. Так и спросил прямо. Ондрюшка поерепенился для виду, да потом и выложил все про Машку. Матка, вишь, у Машки той строгая, замуж ее прочит за старика какого-то. А девка, конечно, того не хочет. Вот и сговорила она Ондрюху в бега податься — в Тихвин.

— Эка невидаль!

— Невидаль не невидаль, а дальше выяснилось, что доброхот у них в том деле имеется. Бескорыстный помощник, добрая душа. Не верю я в доброхотов, Олег Иваныч! Не верю. Особенно как про пропавших девок вспоминаю. Ведь все, как ты говоришь, «глухари». Красивые и бедные. И Машка эта тоже такая. Красивая и бедная. Я, правда, сам не видал, но Ондрюшка рассказывал, словно соловей пел… Олег Иваныч, можно, я пивка глотну вон с кувшинца?

— Ну, глотни. Только там квас, не пиво.

— Уф! Хорошо!.. Так вот, насчет доброхота. Низок, плюгавист, лет сорока, волос редок, кой-где плешь видна. Бороденка редкая, как у козла. Чья морда, улавливаешь? Вот и я про то подумал. Зашел в Михалицкую трапезную — Машку там этот плюгавец увидел, там и помощь предложил. И что же? Узнали его монахи по описанию. Упадышев. Митрий Акимыч! Поистине добрейшей души человек, а?!

— Так ты думаешь…

— Конечно, он! Не без его руки красивые девки пропадают. Нюхом чую!

— Ладно.

Олег Иваныч, как и Гришаня, нюхом чуял — вот возможность ущучить козлобородого московитского шпиона.

— Где, Гришаня?

— Завтра до заутрени у Косого моста.

— Косой мост. Угу. Это по Московской дороге, так?

— Именно. И Загородцкая недалеко, с корчмой Явдохи, где наш разлюбезный Олексаха агента своего потерял когда-то.

— Его и направим!

Олег Иваныч построжал:

— Смотри, Гришаня, сам не вздумай сунуться! Испортишь только. Твое дело здесь, с бумагами. Понял?

Гриша исподлобья глянул:

— А сам-то что, неужели не поедешь?

— Не твое дело. Митря мне личный враг, так-то!

— Так… Так… Так он и мне — личный враг. Ну, Иваныч, ну…

— Ладно. Делать будешь, что скажу. Не дай бог где вылезешь. Аркебуз мой не у тебя ль?

— У меня. Я ж с разрешения твоего тренировался. Специально малых ядрышек-пуль купил у шведов. Последние забрал, штук пять всего и осталось, хватит?

Трудность предстоящей операции заключалась в ее… тайности. Митря явно был связан с московским князем Иваном, и предпринимать что-либо против него открыто Олег Иваныч как глава вассального (хотя бы и на словах) от Ивана государства не мог. Не мог отдать такой приказ дьякам, страже, даже собственным охранникам не мог. Только попросить ближайших друзей, которым верил, как самому себе. И которых очень не хотелось подставлять. Но выбора, похоже, не было.

Уже с ночи они сидели в засаде на Московской дороге, верстах в трех от Косого моста: Олег Иваныч, Олексаха, Гришаня, Демьян Три Весла — парень с далекого Пашозерского погоста, тиун Олега Иваныча, вернувшийся не так давно с родных мест, куда ездил охотиться да навестить родню.

Расстояние выбрали оптимальное.

Ближе — нехорошо, выстрелы услышит стража на воротной башне. А пострелять, скорее всего, придется. Олег Иваныч и прихватил с собой аркебуз. Ну, услышать-то их и с трех верст услышат, да не будет большой охоты отправлять туда — невесть куда — отряд с целью проверки.

Устроить засаду дальше — тоже нехорошо. Мало ли, куда по пути свернуть могут. Дороги-то подмерзли, да и снега не так много вокруг, езжай, куда хочешь.

Потому расположились в небольшой рощице. Голо, конечно, да хоть какое-то прикрытие. Тем более светает сейчас довольно поздно. Оделись тепло, теперь сидели, балагурили шепотом, вслушиваясь в темноту — не всхрапнет ли лошадь, не скрипнут ли полозья?

Не скрипели полозья, не всхрапывали и не ржали лошади. Вообще не было никого — ни прохожего, ни проезжего. А солнце-то уже встало. Может, передумали?

От нечего делать Олег Иваныч достал из круглой деревянной коробочки пули, маленькие металлические ядрышки, штук десять.

— Гришаня! Ты ж вчера говорил, всего пять осталось.

— Говорил. Пять и было. А эти я у знакомого стражника вчера попросил — я тоже ему давал однажды, когда стрелять за Детинцем учился. Он не для ружья, для пращи брал — ворон с огорода сбивать. Все жаловался, ворон много.

Олег Иваныч почувствовал вдруг, как словно сжал кто-то горло изнутри холодной рукою. Детинец. Стражник. Пули. Праща. И вмятина на нагруднике «бригантины», рядом с единорогом.

Солнце между тем поднялось довольно высоко. Не к заутрене дело шло — к обедне! Никто не ехал. Олексаха и Демьян Три Весла зевали. Гришаня озабоченно чесал затылок.

— Сворачивайтесь, други! — приказал Олег Иваныч. — Не будет нам ни Митри, ни его людей, ни Маши с Ондрюшей. Последних двух, скорее всего, вообще на свете не будет. В чем им следует благодарить нашего друга Гришу.

Гришаня вздрогнул, глянул затравленно. Уже обо всем догадался: стражник!

Глава 8

Новгород. Весна 1474 г.

Убийца думает, что он

Убил, убитый — что убит.

Непредсказуемый закон

Моих путей от глаз их скрыт.

Ральф Уолдо Эмерсон, «Брама»

Смерть герцогу Немону угрожает.

Мавр норовит опять его ударить.

«Песнь о Сиде»

Кружили в безоблачном небе белые чайки. Покрытые барашками волны бились о низкий берег Магриба. Пропахшая рыбой фелюка входила в гавань тунисского бея.

Уверенной рукою вел корабль кормчий — видно, хорошо знал фарватер. Да и ему ли не знать, прожившему здесь, в Тунисе, практически всю жизнь?

На низкой корме стоял желтолицый старик, похожий на высохшую воблу, и угрюмо смотрел вдаль, туда, где, по его представлениям, находились страны неверных.

Настроение Юсефа Геленди, хозяина судна, было таким же скверным. Зря наговаривал на них португальский дворянин Жоакин Марейра, сын покойного Селим-бея. Ничего у магрибских авантюристов не вышло: пленник, за которого рассчитывали получить хороший выкуп, бежал, самих чуть не убили. Слава Аллаху, удалось вырваться из лап проклятых северных пиратов, да и то с помощью английского адмирала сэра Генри.

Потом, конечно, вернулись на остров — примерно через месяц, когда отремонтировали судно в Плимуте. Точно не знали, где сокровища Селим-бея, но надеялись на милость Аллаха и собственное упорство. Разыскали заброшенную часовню, ручей и колодец, возле которого валялись разбитые сундуки и две золотые монеты — все, что осталось от клада.

Но кто, кто же опередил их, двух несчастных искателей сокровищ с Магриба? Пират ван Зельде? Скорее всего. Юсуф с Касымом так и подумали про проклятого голландца, не зная, что давно уже лежит он в выборгской земле с оторванной головою. Не повезло жителям Магриба, но больше не повезло голландцу.

Зато чуть было не повезло некоему Енеке, матросу с «Пленителя Бурь», не молодому, не старому, не высокому, не низкому, с круглым благообразным лицом, слегка крючковатым носом и кустистыми бровями. Давно уже он шпионил на ван Зельде и вовремя сбежал к голландцу в Выборге. Подумав, пошевелив бровями, решил Енеке бросить и ван Зельде — и очень вовремя решил. Так бы тоже мог погибнуть при взрыве, о котором узнал уже в Любеке от рыжего профоса Рейнеке-Ханса. Перекрестился от всей души да подался к Паулю Бенеке, ганзейскому корсару. Тот грабил англичан и французов, датчан и голландцев. Да последнее время не очень-то дела шли, не попадалось серьезной добычи.

У Бенеке недолго пробыли Енеке и Рейнеке-Ханс, свалили в Брюгге, наняли небольшую шебеку и вскоре были на острове Святого Бернара. Благополучно выкопали сокровище, перенесли на шебеку и, убив капитана — чему матросы только возрадовались, — пустились в обратный путь с легким сердцем. Никогда еще не было у них столько денег!

Размечтался Енеке купить большой дом в Любеке или Ревеле да с десяток коггов, стать богатым негоциантом, даже, может, жениться. Прибыль в уме подсчитывал… Рыжий Рейнеке-Ханс, в силу недостатка ума, ни о чем таком не мечтал, но тоже думал о чем-то приятном. И настолько расслабился, что даже не заметил матроса, подкрадывающегося к нему с острым широким ножом! Хорошо, Енеке был начеку. В принципе, он чего-то подобного давно ожидал и не расставался с абордажной саблей. Которую и всадил матросу прямо в сердце. Ловко проткнул второго. А уж с остальными пятью играючи расправился Рейнеке-Ханс — глуп не глуп, а силен был изрядно.

Выкинув трупы в море, компаньоны смыли с палубы кровь и взяли курс на фландрский порт Антверпен. Так бы и разбогатели, да, видно, Бог им в этом деле не помощник. У самого берега внезапно налетел шторм, повернул кораблишко боком — а вдвоем-то совсем несподручно с парусами управляться! — поиграл немного и шваркнул с размаху о прибрежные скалы. Прогнивший корпус суденышка развалился со страшным треском, и нечистое золото Селим-бея поглотила морская пучина. Она же сожрала и рыжего. Лишь круглолицый Енеке спасся, выкинутый волной на песчаный берег. Очнувшись, принялся бегать да рвать на себе волосы. Напрасно надеялся он найти на пляже хоть одну золотую монетку. Таким и увидели его жители ближайшей фризской деревни. Приняв за умалишенного, излупили палками. Отчего Енеке и помер вскорости в госпитале францисканцев.

А над сокровищами магрибского пирата играло зеленое, проникающее сквозь толщу воды солнце, да плавали вокруг юркие серебристые рыбы.

Оранжевый закат пламенел над Волгой, отражаясь в широкой ленте реки вселенским пожаром. На траве, перед походной юртой Аттамира-мирзы, любовался закатом Митря. Нет. Ничем он не любовался, просто сидел, вытянув ноги, да сытно рыгал, обожравшись конины и кумыса. Девку, Машку, выгодно продал тому же Аттамиру, а парню Ондрюшке сунули по пути острый нож в сердце — наверное, волки уже все косточки изглодали. А ведь все могло кончиться гораздо хуже! Хорошо, Амвросий, давно прикормленный келарь Михалицкой обители, вовремя предупредил о том, что Митрей какой-то парень интересуется. Узнал Митря парня, по описанию даже узнал. И насторожился. Ко всему был готов, да вот только намеченное предприятие — кражу красавицы Машки — отложить не захотел, уж слишком взалкал денег. И здесь вполне мог попасться! Да ведь для чего тогда повсюду верные люди? Даже в Детинце таковой человек имелся — стражник, когда-то промышлявший разбоем в глухих лесах под Тихвином. Он давно Митрей был в Детинец приставлен — за владыкой приглядывать да за Гришаней-отроком. Стражник и предупредил: собирается куда-то Гриша на ночь глядя, пули готовит. Ну, тут Митря быстро смекнул — и куда собирается, и для кого пули готовит. Но дело отлагать не стал. В последний момент послал Максютку к Маше. Шепнуть тайно, чтоб к Никитиным воротам шли с Ондрюшкой, не к Московской дороге. Те и пришли, дураки…

Еще одна мысль не давала покою Митре в последнее время: а ну как дознаются недруги о его с татарами дружбе. Да подкинут в Москву Ивану письмишко тайное. Тот долго думать не будет — сразу на дыбу пошлет. А палачи в Москве знатные…

Рыгнул Митря, помочился в кусты да пошел обратно в юрту — пить кумыс со слугами Аттамира. За черными волжскими утесами медленно опускалось солнце.

Конец мая выдался жарким. Вновь, как и три года назад, перед Шелонской битвой, испарились болота, пересохли ручьи и маленькие речки. Сушь стояла страшная, из горящих лесов тянуло дымом.

На душе у Олега Иваныча было муторно. То ли перебрал вчера на открытии университета, то ли так, на погоду мутило. Погладив спящую Софью по спине, поднялся с ложа. Взял большой кувшин с квасом, пил длинными глотками, долго. Прислушался. На дворе усадьбы лаяли псы. Не просто так лаяли — кто-то изо всех сил барабанил в ворота. Забегали, засуетились слуги. Олег Иваныч накинул на плечи кафтан, вышел на крыльцо.

Тяжело дыша, вбежал на ступеньки посланец — молодой парень, из Олексахиных:

— Беда, батюшка! Макарьев Кирилл помирает, тысяцкий наш!

— Как помирает? Еще вчера изрядно здоров был!

— А с ночи все хуже.

Олег Иваныч обернулся к слугам:

— Коня!

Опоясался мечом, вскочил в седло. Едем!

По пути — тысяцкий жил на Торговой стороне, на Рогатице, — уже на мосту обогнали возок владыки.

— Что с Кириллом? — высунулся на ходу Феофил.

— Сам не знаю, отче! Еще вчера здрав был…

Вот и Торг, вот и улица Ильина — прямо от моста идет, недавно дубовыми плашками замощенная. Скорее! У церкви Георгия свернули налево по Пробойной.

Ивановская. Лубяница. Буяна. Вот и Рогатица наконец. Усадьба тысяцкого. Тын из сосновых бревен, высокий, черный. Распахнутые ворота.

— Сюда, господине!

Взбежал по ступенькам крыльца Олег Иваныч, расталкивая столпившихся слуг, бросился в опочивальню. И, не доходя до устланного волчьими шкурами ложа, понял, что опоздал. Кирилл Макарьев, его старый друг и тысяцкий Великого Новгорода, лежал лицом вверх, уставив широко раскрытые невидящие глаза в потолочные балки. На груди рыдала жена.

Среди слуг, скорбно поджав губы, шарился Олексаха, занимаясь своими прямыми обязанностями — выспрашивал. Не видал ли, не слыхал ли кто-нибудь чего-нибудь такого этакого?

Олег Иваныч кивнул Олексахе. В беседы вмешиваться не стал, видел — верно действует Олексаха, как учили. Вышел во двор, пропустил к плачущей жене только что подъехавшего Феофила, кликнул охрану да поскакал на Славенский. Там, в конце улицы Варецкой, у самой башни, скромно и неприглядно жил один человек, очень нужный сейчас не только лично Олегу Иванычу, но и всей новгородской республике. Звали человека Геронтий, Герозиус-лекарь.

Олег Иваныч стукнул в ворота:

— Вставай, поднимайся, господине Геронтий!

Геронтий откликнулся сразу, будто и не спал вовсе. Распахнул дверь, пригласил в дом, даже вина предложил, удивления ничем не выказав.

Олег Иваныч вина хлебнул с удовольствием. Подогретое рейнское, с корицей и пряностями. Осмотрелся. Давненько не бывал у Геронтия. Дом двухэтажный, по европейским меркам скроен. На втором этаже — жилье. Внизу, где сейчас сидели, — нечто вроде приемной или кабинета. Стол, две широкие лавки для осмотра пациентов, в углу тоже стол — большой, обитый тонкой сталью — ясно, для чего. По стенам — пахучие травы, гравюра с изображением Смерти, полки. На полках разноцветные склянки, кувшины, книги. Даже скалился человеческий череп! В Москве сожгли б давно Геронтия за подобные полочки.

— Макарьев Кирилл умер, — сказал Олег Иваныч. — Полагаю, отравлен. Может быть, даже сегодня на пиру кто чего подсыпал.

Геронтий понимающе ответил в тон:

— Полагаю, мне вскрытие делать, да тайно.

— Верно мыслишь. Жену его и детей на время Софья заговорит, слуг — Олексаха. Ну, а ты в это время… Только быстро. Жарко все-таки.

— Понимаю. Едем?

Олег Иваныч, выйдя на улицу, подозвал одного из охранников:

— Поскачешь на Прусскую, к боярыне Софье. Объяснишь все. Скажешь, пусть немедленно приезжает. Чай, подруги они со вдовой-то.

Ближе к обеду Олег Иваныч заглянул в горницу, где уже в дубовом гробу лежал усопший. Тяжело пахло кровью. Знакомый запах, еще по работе в Петроградском РОВД. Только там в морге холодно, и патологоанатомы веселые анекдоты рассказывают. А здесь жара и тихо. В уголке Геронтий отмывал от крови в тазу принесенные с собой инструменты.

Обернулся:

— Желудок чист. Никакой отравы. Общие симптомы: скорее всего, мор. Но яд все же не исключен. На левой руке подозрительная царапина, — Геронтий чуть приподнял на покойнике рукав. — Но если и яд, то мне неизвестный. И не только мне… Не только мне неизвестный, но и всем врачам Запада… Так что, скорее, мор. Хорошо бы осмотреть супружницу и деток. Да и боярыня б твоя поменьше с ними общалась.

Олег Иваныч лишь пожал плечами. Не верил он в мор, а вот в яд — вполне.

…К себе в канцелярию ехал, в думы погруженный. А не было ли в городе еще подобных нелепых смертей? Не убийств, а именно смертей. Про убийства-то ему докладывали. Кстати, на все загадочные смерти — к примеру, жил себе человек, да вдруг ни с того ни с сего умер — по указу Олега Иваныча всегда направлялись дьяки. На всякий случай. Заодно тренировались в опросах свидетелей да в составлении протокола осмотра.

Вот эти-то учебные протоколы и затребовал Олег Иваныч. Не так уж и много их оказалось, всего-то с полдесятка, да и те не очень-то интересные: фабулу дела пояснял принесший протоколы дьяк Фрол — молодой усатый парень.

Нестарый мужик преставился вроде с перепоя. Так и оказалось.

Две девки умерли в одночасье. Выяснилось, объелись грибами.

Этот уксусом отравился — думал, вино.

А вот этот… Один из Олексахиных парней… В причине смерти записано вполне анекдотично: «верно, чего-нибудь съел», что вполне возможно.

— Ну-ка, подкинь, Фрол, протоколец. Чего краснеешь-то?

— Этот сам писал, господине.

— Посмотрим, что ты там написал.

«Протокол осмотра места происшествия». Дата. Место. Понятые-послухи — две девчонки с Рогатицы. Дальше все, как полагается, слева направо. «Горница, размерами три на четыре аршина. Слева от входа лавка, в центре стол из досок. На столе кувшин с вином бело-золотистого цвета (строка перечеркнута и сверху надписано: „с жидкостью, похожею на вино“)».

— Вино на экспертизу отправляли?

— Э… Дали собаке. Не сдохла.

— Так. Ясно. Чтем дальше… Порядок вещей в горнице не нарушен, ставни окна распахнуты, на полу… в беспорядке разбросаны детские игрушки, как то: глиняный медведь-свистулька, деревянная трещотка в виде скомороха, стрела от детского лука… Стрела… Что за стрела?

— Да тонкая, маленькая такая. Меньше вершка.

— Понятно. А что, у умершего дети были?

— Двое. Сын с дочкой. Теперь сироты.

— Ясно.

Кажется, и здесь пустышка. Хотя… Чем черт не шутит!

— Ты вот что, Фрол. Сгоняй сейчас к сиротам. Опроси мальчишку. Были у него игрушки да какие? Если были, не было ли средь них стрелки — скажешь, какой. Все подробненько запиши, мне вечерком доложишь.

— Понял, господине.

Выбежавшего на крыльцо Фрола сбили с ног ворвавшиеся в палаты дьяки. Предстали всей толпой перед посадником, поклонились в пояс.

— Что такое?! Опять кто-нибудь умер?

— Хуже, батюшка! — хором рявкнули дьяки. — Три каравеллы сгорели вчера ночью на ладожской верфи!

Тьфу ты! Час от часу не легче!

Беда не приходит одна. Не пришла она одна и в Новгород. Недовольный открытием университета — хорошо понимал, чем это грозит Москве — Великий князь московский Иван перехватил идущие в Новгород караваны с «низовым» хлебом, закупленным в южнорусских, «понизовых», землях: в Чернигове, Путивле, Воронеже. Проходили эти караваны через московские земли, вот Иван и перекрыл краник, мотивируя очередной новгородской «изменой». Сулился даже снова собрать войско, наказать непокорных и, по отчетам верных людей, начал уже собирать.

Таким образом замаячили пред Новгородской Республикой две большие проблемы: хлеб и война. Правда, нельзя сказать, чтобы новгородцы к ним не готовились. Последние три года, после Шелони, только этим и занимались. Ввели новый налог на постоянное наемное войско, которое и составило военную основу вооруженных сил. Войско оснастили по европейскому образцу: пикинеры, аркебузиры, латники. Каждый месяц проводили маневры, да и пообстрелялись, в приграничных стычках с теми же шведами под Кексгольмом, что на западном берегу Ладоги. Так что теперь далеко не ополчение встретило бы Ивана, а хорошо обученные профессиональные воины.

А не поэтому ли и убили Кирилла Макарьева? Ведь именно он, тысяцкий, и занимался новым войском, набранным еще старым тысяцким, ушлым «новым боярином» Симеоном Яковлевичем.

Олег Иваныч кликнул дежурного дьяка, не вернулся ли Фрол? Нет? Как вернется, сразу сюда. Сам же заходил по палатам, меряя шагами покрытый красным ковром пол. Думал. С войной все понятно — как будет, так и дадим бой. С пожаром на верфях Олексаха разберется, в этом ему, правда, и помочь нужно будет, как время появится, — дело-то государственного масштаба! Остается хлеб. Не пропустит хлеб Иван! А если через Литву попробовать? Ну, положим, из Переяславля далековато эдаким крюком будет, а вот из Чернигова или Путивля — в самый раз. Только, кроме Литвы, там и псковские земли. А уж Иван постарается, подговорит псковичей. Значит, надо и с ними договориться. Помочь против тех же ливонцев со спорными землями, хоть ливонцы давно в друзья набиваются, да все ж теперь выгоднее со Псковом дружить. Хорошая мысль. Надо обговорить срочненько с Феофилом, да вынести на Совет Господ. Посольство снарядить да побыстрее отправить. И в Литву, и во Псков заедут. А пока вмешаться в экономику: ограничить цены на хлеб. Правда, купцы могут хлеб придержать, но делать нечего, придется цены ограничивать. Иначе дело чревато бунтом. Новгородские «простые люди» — это вам не забитые российские бюджетники. Так перед властью кулаком стукнуть могут, мало не покажется!

В дверь осторожно постучали.

— Кто? А, Фрол. Явился. Ну, что там у тебя?

— Вот, господине, — дьяк с поклоном протянул Олегу Иванычу грамоту. — Не было никакого лука игрушечного. И стрел тоже не было.

— Но ведь валялась одна, на полу-то!

— Валялась…

— Валялась. А не через открытую ли ставенку залетела?

— Уж больно мала для лука.

— Самострел?

— И не самострел. Стрелка тонка, легка, неказиста. Ну, точно — игрушка!

— Ладно. Иди пока.

Отпустив дьяка, Олег Иваныч задумался. Припомнилась ему загадочная смерть Селим-бея в далеком Тунисе. Маленькая тонкая стрелка… пропитанная ядом африканской гадюки или еще какой дрянью! Как выразился Геронтий: «неизвестным врачам Запада ядом». Не нужен ни самострел, ни лук, только длинная духовая трубка — изобретение диких племен чернокожих зинджей.

А на Загородцкой, в задних гостевых горницах корчмы Явдохи, сидел за широким столом звероватого вида кряжистый мужик. Перед ним стояла глубокая деревянная миска с коричневым дурно пахнущим варевом. Высунув от усердия язык, звероватый мужик окунал в варево маленькие тонкие стрелки. Рядом, на скамье, лежала тонкая духовая трубка, изготовленная когда-то из озерного африканского тростника старым колдуном-зинджем.

Скрипнув дверью, возник слуга:

— В баньку, Матоня Онфимьевич?

В баньку-то? Можно. После пребывания у татарвы никак не откажешься от баньки — хоть она и два раза на дню месяц за месяцем. Татары — степняки. Мыться им некогда, негде, да и зачем?! А как сдался Матоня татарскому разъезду, так волей-неволей пришлось степнякам соответствовать.

Татары, конечно, не сразу ему поверили. Но пленник оказался истинным правоверным — пять раз в день творил намаз и гулко читал молитвы. Решили не убивать его, даже развязали руки. Так и очутился Матоня в Орде, где и предложил свою саблю хану Ахмату. В стычках с поляками и московитами пощады не давал, а потому скоро получил небольшой улус под Казанью. Правда, и там отличился — насмерть забил плетьми крестьянского мальчика, что вовсе не приветствовалось ордынским законом. Местный судья — кади — наложил на него епитимью да велел явиться к самому хану пред ясные очи.

Там и встретился Матоня с Митрей. Хотели отсидеться в Орде годик-другой, да не получилось. Ахмат да мурзы его совсем по-другому ими распорядились. Служить великому хану желаете? Что ж, дело похвальное и Аллаху угодное. В таком разе идите, служите. В Москву соглядатаями, зорким ханским оком. Давненько уже назревало столкновение хана с Москвой, Иван, князь московский, пятый год дани не слал, сволочь такая! Новый Алексин захотел? Или уж лучше сразу Москву сжечь? Вот вам, Маруф и Митрий, золотые пропуска-пайцзы. Спрячьте их подальше да поезжайте в Москву. Втирайтесь в доверие, занимайте посты, вызнавайте, оговаривайте, убивайте — на все вам ханское благословение.

Не рады были возвращаться в Москву Матоня с Митрей, ох, не рады. Вдруг кто их в Орде видел, да не пленниками — вельможами? Постоянно в страхе жить — куда же гоже? Потому, в государев приказ явившись, представились они, будто из татарского плена бежали, да попросились обратно в Новгород.

Ну, в Новгород, так в Новгород — там, как никогда, верные люди нужны. Вызнавать, оговаривать, убивать. На все это — личное Ивана благословение. Не пайцзы от великого князя получили — деньги, и деньги немалые. В Новгород прибыли по отдельности, чтобы внимание не привлекать излишнего. Митря — с дьяками приказными, а Матоня — с купеческим караваном. Ладно у них с Новгородом вышло — и московский приказ выполнили, и ордынский.

Вот и сидел сейчас Матоня в усадьбе на Федоровском ручье, смертоносные стрелы готовил да поджидал Митрю. А пока поджидал, можно и баньку…

Митря же под видом богомольца по надвратным церквям ошивался да возле городских стен. Инспектировал оставшуюся агентуру — людишек верных средь стражников. Все примечал, козлобородец чертов.

Ага! На проезжей башне Славенской караул сменился — старую стражу, Кузьму с Онуфрием, за винопитие в Тихвин услали. О том Митре сменившийся стражник за вина баклагу поведал. К тому же присовокупил, что если уж их из Новгорода за винопитие выгнали, то в Тихвине они сопьются обязательно, поскольку что там еще делать-то?

Митря только усмехнулся на это. Что-что, а дел он своим людишкам найдет — пожар пусть, на худой конец, устроят на посаде Тихвинском.

Следующим шагом Митри был Детинец. Был там один человечек из стражи, верный. Филимоном звали. Правда, чего-то не видать Филимона ни на стене, ни на башне. Митря порыскал по Бискуплей да по церквям, порасспрашивал, поприслушивался. Не поленясь даже, зашел к Филимону домой — никого там не оказалось, бобылем Филимон жил. Жена умерла, а дочка, по малолетству еще, в татарский полон попала. Соседка сказала, направлен дядько Филимон на обучение воинское в карельские земли, к Кексгольму. К июлю месяцу, дай бог, вернется. Ну, к июлю, так к июлю. Вернется, все о новом новгородском войске поведает — то делу на пользу.

Везде прошарился Митря, только в трапезную монастыря Михалицкого не пошел — служку послал, Максюту. Тот и вызнал от Амвросия-келаря — убивается Фекла, что с Молоткова улицы, сгинула дочка Маша — не иначе, как с Ондрюшкой, полюбовником своим подлым, сбежала, тварь этакая.

Только посмеялся Митря — вспомнил, как ощупывал девку при покупке Аттамир-мирза. Аж слюной истекал весь, может, себе захотел оставить? Да нет, вряд ли, торговля, она торговля и есть, а на такой красивой девке навариться можно неплохо.

Степенной посадник боярин Олег Иваныч Завойский нанес неофициальный визит сановному боярину, члену Совета Господ и старому своему приятелю Епифану Власьевичу. Как писали бы газеты, будь они в то время, «ужин прошел в теплой и непринужденной атмосфере». К столу подавали жаренных в масле осетров, белорыбицу, говяжий студень, копченые лосиные языки. Это не считая соленых рыжиков, стерляжьей ухи, гречневой, с горохом, каши, пирогов двух десятков видом.

Выпив стоялого медку на малине, затянули песни. Пел больше Епифан Власьевич, и пел недурно, с душою — у боярина оказался совсем неплохой баритон. Олег Иваныч, от природы лишенный и слуха и голоса, лишь конфузливо подтягивал, а так больше молчал.

После третьей кружки, к восторгу младшего сына Епифана Власьевича, тринадцатилетнего Ванятки, принялись вспоминать Шелонскую битву. Как дрались за свободу и честь своей Родины — Новгорода, Господина Великого. Дойдя до тяжкого поражения, замолчали. Жахнули в чарки перевара, выпили за упокой души казненных по приказу Ивана новгородцев: посадника Дмитрия Борецкого, боярина Арбузьева да прочих. Посидели молча.

Ванятка не выдержал:

— Дяденька Олег Иваныч, как будет с московитами битва, возьми и меня тоже! Уж постою за Новгород!

— Возьму, Ванюша, обязательно возьму. Время такое — вырастешь, навоюешься.

Олег Иваныч встал, откашлялся. Поклонился в пояс боярину:

— Батюшка Епифан Власьевич, как старейший и родовитейший боярин новгородский выслушай просьбу мою и нареченной моей боярыни Софьи. Помолвлены мы давненько уже. За свадьбою дело. Феофилакт-владыко — мне отец духовный, а ты, буде против нас ничего не имеешь, стань же посажёным отцом на свадьбе нашей!

Епифан Власьевич зарделся от удовольствия. Обнял гостя. Кивнул слугам: а ну, что встали? Наливайте! Этакое событие и обмыть не грех.

Утром голова раскалывалась — страх! Вот что значит — вино с медом да с переваром мешать.

Софья лично кваску в постель принесла да уговаривала на работу не ехать.

— То есть как это не ехать? А какой же пример я как степенной посадник буду подавать всем своим людям? Нет уж, съезжу. Вели-ка слугам коня седлать.

Поехал. В канцелярии, в палатах, квас на подоконнике со вчерашнего дня стоял — пригодился. Испил, вошедши.

Хотел было Гришу крикнуть, да вспомнил, что третьего дня еще уехал тот в посольство литовское, к королю Казимиру. Да во Псков на обратном пути заедет. Все насчет «низового» хлеба.

Олексаха? Олексаха с лучшими людьми по важному государственному делу работает — расследует пожар на ладожских верфях, в чем бы ему и помочь — дело сложное.

Эх, и башку ж ломит. Да еще кто-то с утра в дверь барабанит, рвется.

— Кто там еще?

— Я, господине. Фрол, старший дьяк.

— А Фрол! Ну, докладывай, Фрол.

— Соседка стражника Филимона сказала: спрашивали вчера про него.

— Какая соседка? Какого Филимона? А!!! И что? Кто спрашивал?

— Человечек один. Роста небольшого. Пустоволос, лицо овальное, вытянутое. Зубы гнилые, бороденка реденькая, козлиная.

— Так-так-так! И что соседка ему ответила?

— Ответила, как учили. Уехал, мол, Филимон на военную службу в карельские земли, к июлю только будет.

Олег Иваныч постучал пальцами по столу. Жаль, конечно, что к июлю, можно было б и пораньше сказать. О том, что Филимон, стражник с Детинца, испортивший Олегу Иванычу латы, уже давно сидел в посадничьем порубе, никто не знал. Ради сохранения тайны даже пришлось пойти против закона. И вот теперь, кажется, незаконное сие действо начало приносить плоды. Об аресте стражника знали немногие: Олег Иваныч, Селивантов Панфил да Олексаха с Гришей. Ну, еще вот этот вот усатый дьяк, Фрол, парень отнюдь не глупый. Он и в Орду человечка послал — выведать насчет Авксиньи, дочки Филимоновой. Выведал, человечек-то!

Филимона Олег Иваныч решил взять в разработку сам. Не откладывая на вечер, спустился в поруб, поставив у дверей Фрола. Заросший бородой стражник сидел на лавке, прикованный цепью к стене. В углу смердела выгребная яма, забранная редкой решеткой.

— Ну, здравствуй, Филимон Степаныч.

— Здрав будь и ты, господин посадник, — стражник неловко поклонился, звякнув поржавленной цепью. — Видно, на казнь меня, а?

— Да нет, поживешь еще пока. И может, дочку свою увидишь, Авксинью.

Стражник вздрогнул. Спросил глухим голосом, откуда знают про дочку. Добавил, что именно потому и работал на Митрю — передавал тот время от времени от дочки из Орды весточки.

— В Казани дочка твоя, у старухи Зельфеи в ткачихах. Может, и отдаст ее за выкуп старуха. До серебришка, говорят, она жадная.

Луч надежды загорелся в глазах стражника. Загорелся и сразу угас.

— Деньги…

— Деньги? Хочешь заработать — спроси меня, как!

Стражник лишь хмыкнул. Мол, не шибко-то глуп.

— Митря вам нужен. И люди его. Помочь вам согласен, только…

— Что «только»?

— Ведь ежели ошибусь где, смерть дочке в Орде верная.

— А ты не ошибайся. И на нас особо не рассчитывай — в Орду за дочкой поедешь сам, с деньгами, разумеется, и с провожатым. Слушай теперь, что делать…

В нескольких верстах к востоку от Новгорода, средь болот и пустошей расположен посад Ковалево. Деревянные избы, жиденький частокол, церковь — вот и все постройки. Да еще кузница — та за посадом, у самого болота. Дальше за болотом — черная лесная чаща. В былые весны и не доберешься до леса, сгинешь, пропадешь. Болота да леса, леса да болота. Так и тянулись они широкою полосою почти до самого Тихвина. На холмиках — как наиболее сухих местах — кое-где стояли посады, большей частью на столбах даже — предохранялись люди от наводнений. Правда, в эту весну, как и три года назад, не было особого половодья. Снег как-то уж очень быстро стаял еще в начале апреля, и сразу же пришла сушь. Такая, что от кузницы Ковалевского посада до чащи стало добраться… ну, если и не раз плюнуть, то вполне возможно для знающего человека.

Такой человек и шел впереди небольшого числа одетых в легкие кольчуги воинов, показывая дорогу. В чаще находилось старое кладбище, где в стародавние времена и был захоронен новгородский витязь Твердислав Заволоцкий, предок боярыни Софьи. У самого кладбища еще Софьин дед выстроил небольшую часовню, куда хотя бы раз в два года, как путь через болото был, регулярно наведывалась Софья. Вот и сейчас собралась вместе с суженым, степенным новгородским посадником боярином Олегом Иванычем Завойским.

Воинов-слуг немного, но вполне достаточно для охранения от лихих людишек, буде те напасть попытаются, что вряд ли. На самого посадника покушаться — это ж какую наглость иметь надо! Однако вовсе не простых шишей опасался Олег Иваныч, вглядываясь в чащу. На крупного зверя охота шла. И он, Олег Иваныч, в ней не только охотник, но и приманка, живец. Так же и Софья. В длинном беличьем плаще, чтоб не очень заметна была кольчуга, боярыня след в след ступала за суженым. Старалась не упасть да не зачерпнуть юфтевыми зелеными сапожками воду.

В особо опасных местах проводник — из местных однодворцев — оборачивался, предупреждая. Где были проложены гати, а где так, хватались за кустики. Неприветливое местечко. Бурая, с зелеными проплешинами, трясина. Желтые заросли тростника. Хлюпающие под ногами скользкие кочки. И черные деревья вокруг. На деревьях каркали вороны. А вдалеке, впереди, чернели кресты.

Еще по приезду, в посаде, на вопрос Олега Иваныча относительно нездешних людишек, староста лишь отрицательно покачал головой. Нет, никого не было. Да и что им тут делать-то? Бортникам не сезон еще. Охотникам… так особой дичи тут нет, одни кабаны да волки. Да, торговец кожами заезжал третьего дня из Новгорода, так он всегда в это время заезжает.

Торговец, так. Расспрашивал ли про болото?

Да пес его… Хотя да. Так, любопытства ради. Да-да, уехал уже. Вот вчера, кажись, и уехал, лошади-то нет.

Провожал ли кто?

Да кому он нужен-то, этот торговец!

Каков из себя?

Хм… Здоровый такой, кряжистый. Они все здоровые, эти кожемяки. Нет, в прошлый год не этот приезжал, другой. А вот в позапрошлый — точно этот… кажись.

Почувствовал Олег Иваныч некий азарт сыщицкий. Кажется, клюнули, хари! Клюнули!

Рисковать будущей женой особо не решился — воинов под видом обозов купеческих вокруг нагнали изрядно. Правда, в посад они не совались — не велено было панику создавать. Обложили всю округу, растянувшись на десяток верст по периметру. Залегли — благо тепло — дозоры выставили. Мышь не проскользнет!

По здравому размышлению, до самого кладбища Олег Иваныч решил не доходить — остановиться на небольшом островке, примерно в версте от цели. Оставить там Софью с небольшой охраной, хотя и охраны-то не нужно — место голое, вокруг болото. От берега попробуй, дострели!

В общем, притаившемуся — а как же, обязательно притаившемуся — где-то на высокой сосне «охотничку» с трубкой иль самострелом с кладбища деваться некуда. Да и на болото шли сейчас только для того, чтоб не спугнуть раньше времени. Мало ли! Не увидев никого, в бега ломанется прямо через трясину. Может, знает тропку какую?

Главное — с поличным взять. Да осудить не как шпиона московского, а как преступника уголовного. Вон свидетелей-то вокруг полно. Свидетели, м-да. Молодые, статные, не только оружному, но и рукопашному бою обученные. Впереди, рядом с проводником, Онфим, самый молодой, почти мальчик.

У самого островка проводник остановился, на сосенку молодую показал:

— Вот за нее хватайтесь все — тут яма — и на остров выпрыгивайте. Раньше-то слегу приходилось втыкать, ужо провозишься. А сейчас, смотри-ка, сосна как по заказу выросла. Ну, не стой, Онфиме.

Молодой воин Онфим протянул вперед руку и, ухватившись за сосну, ловко перепрыгнул на остров:

— Колюча, сосенка-то, — поднял вверх окровавленную ладонь. — В рукавицах хватайтесь.

Идущий за ним воин надел на руку перчатку. Оказавшись на острове, взглянул недоуменно — перчатка оказалась разорванной! Подошел к сосне, присмотрелся:

— Ну и дерево, други! Иголки-то на ней железные!

Надев перчатку, Софья осторожно протянула руку к сосне. Но прежде чем рука ее успела коснуться иголок, Олег Иваныч схватил ее за полу плаща.

— Давай-ка на руки. Перенесу. Черт с ней, с ямой. Не нравятся мне такие иголки. И вы за них не хватайтесь, опасайтесь.

Перенеся суженую на руках — яма оказалась не такой и глубокой, всего-то по пояс, — Олег Иваныч подошел ближе к сосне. Внимательно осмотрел, принюхался.

К стволу и ветвям дерева были аккуратно примотаны острые стальные иглы. Нечто вроде колючей проволоки. Пахли они на редкость дурно и вообще казались какими-то масляными.

Онфим со смехом заматывал поврежденную ладонь тряпицей. Не казался он ни больным, ни отравленным. Впрочем, еще не вечер.

Оставив Софью с Онфимом — как тот ни протестовал, — примерно через час вышли к кладбищу. Вокруг тихо, даже вороны перестали каркать, то ли от жары утомились, то ли спугнул их кто-то. Олег Иваныч предупреждающе поднял руку. Выйдя на сухое место, рассредоточились, достали луки.

Олег Иваныч подошел к часовне. Длинным копьем толкнул закрытую дверь — словно ждал нехороших сюрпризов. Потому даже несколько удивился, когда ничего не произошло. Может, зря пугался?

Но сосна, сосна эта! Ведь кто-то да примотал к ней металлические иголки. Зачем? Против кого?

Оп! Слева чьи-то осторожные шаги. Ага! Чуть качнулась ветка. Блеснула кольчуга… Ну, ребята…

— Не стреляй, Олег Иваныч! — закричали из-за деревьев. — Не стреляй! Свои мы.

Это были воины второго отряда, охранявшего болото по периметру.

— Вы как здесь?

— Так ты ж, батюшка, сам велел, с полудня окружать начинать.

— Что, уже полдень?

— А как же, кормилец! В церквях окрест давно уж обедню отзвонили.

— И что, никого? — Олег Иваныч осмотрелся вокруг.

К часовне подходил любопытный Онфим:

— Был бы кто — не ушел.

— Тогда непонятно… Стой! Стой, Онфиме!

Поздно. Онфим скрылся в часовне. И почти сразу же раздался оглушительный взрыв. Огненный столб вырвался из часовни, разбрасывая вокруг обломки бревен, балки и куски человеческого тела, того, что еще совсем недавно было Онфимом…

Похоже, парню еще досталась легкая смерть. Если вспомнить, как тот тщательно бинтовал раненую ладонь…

Взрыв был слышен далеко, аж до городских стен донесся. В версте от города вздрогнули стоящие у дороги лошади. А всадники — звероватый мужик и козлобородый плюгавец — переглянулись.

— Ну, поспешим, братец! — потер руки Митрий. — Чай, все как надо сладилось.

— А ежели не все как надо? Я б сходил. Да для верности сабелькой. Да по глазам, по глазам. Глаз — он шипить, когда его вымают.

— Пока ты ходишь, там уж и народу понабежит. Нет, едем-ка поскорее!

Двое всадников во всю прыть помчали к городу.

Надо сказать, у Митри были причины спешить. Вчера еще, явившись с Торга, Максюта передал ему поклон от Аттамира-мирзы (с заезжим казанским купцом) и настоятельную просьбу: подыскать побыстрее двух деток лет по двенадцати — двух девочек, но можно и девочку с мальчиком, лишь бы оба были светлоглазые да светловолосые. На сей раз за срочность Аттамир обещался заплатить щедро. Да он и раньше не обманывал, а сколько сам наваривал — то его дело. Детей следовало переслать с тем же казанским купцом, который отъезжал уже завтра, в крайнем случае — послезавтра.

Митря тогда не очень-то слушал Максюту. Попробуй-ка, разыщи так быстро товар, да еще сам не подставься (что главное!). Нет, пусть посланец Аттамира-мирзы уж в следующий раз за детьми приедет. А за то время Митря товар найдет. Первый раз, что ли! Мало ли в новгородской земле смердов! О том же и Филимон, стражник, недавно с карельских земель вернувшийся, говорил вскользь. Митря-то его вполслуха слушал, другим — знамо чем — поглощенный. А теперь вот вспомнил. О детях твердил стражник! Мол, есть у него соседка, бережливая такая девица. Из тех, у кого зимою снега не выпросишь. Так к ней, вишь, с голодухи племянники малолетние прибились. Она Филимона и выспрашивала, как бы их половчей в монастырь какой сплавить. Двое племянников-то. Племянник и племянница. Мальчик и девочка. Вот бы светленькие оказались! Глядишь, и навар был.

— Детки-то? Светлые, сероглазые. Мальчику двенадцать годков. Девочка чуть постарше. Где девица та живет? Я покажу, — Филимон погладил лошадь по холке. Он встретил их у самой стены, жадно пересчитал деньги.

Матоня отвел Митрю в сторону:

— Вечерком надо бы убрать Филимошу. Ни к чему нам лишний послух.

Митрий согласно кивнул. Предупредил только, чтоб подождал немного, да стражника подозвал вновь:

— Филимон Степаныч, не откажи к вечеру на обед заглянуть, к нам на Федоровский. Там и еще важные дела порешаем, от которых тебе прямой прибыток. Только смотри, милый, не ляпни кому, куда идешь. В тайности все исполни.

Филимон поклонился, приложив руку к сердцу, и предложил встретиться у него, как стемнеет. Живет он одиноко. Можно хоть до утра песни во всю глотку орать — никто не услышит.

— Так-таки никто?

— А некому!

— Ты какое вино больше любишь, Филимон Степаныч?

— Рейнское.

— Ну, ужо будет тебе рейнское, принесу. Ты на улице встреть только!

— Встречу.

Простившись до вечера с Матоней, Митря с Филимоном, прихватив с собой косоротого Максюту, сели в крытый возок да отправились на Славенский конец. Там, по словам Филимона, и жила его чадолюбивая соседка. Вечерком туда же, правда, не к соседке, а к Филимону, должен был наведаться Матоня.

Ехали как-то странно. Сначала по Трубе. Потом зачем-то свернули в Дубошин переулок. Потом продирались каким-то полем, пока не выехали непонятно куда — то ли на Ильина, то ли на Нутную. Филимон пояснил, что так быстрее. Ну, быстрее так быстрее — ему видней. И правда, вскоре приехали.

Постучав в калитку, стражник что-то сказал вышедшей из дома женщине — дородной, русоголовой, с длинной толстой косой. Во дворе, перед домом играли дети, девочка и мальчик — светлоголовые, сероглазые, лет по двенадцати. Проходя мимо, Митря угостил детей специально припасенными пряниками, погладил по головам. Ну, вскорости будет доволен Аттамир-мирза.

Зайдя в избу, Филимон вдруг резко нырнул куда-то в сторону. А вошедший вслед за ним Митря остановился как вкопанный.

Хозяйка избы целилась прямо ему в лоб из здоровенной дуры, походящей на небольшую пушку. Скворчал горящий фитиль.

— Руки в гору и не дури!

— Ну, я тут явно лишний! — сказал сам себе косоротый Максюта, выбежал с крыльца. Он добежал бы и до возка, если б играющий во дворе мальчик весьма ловко не подставил ему подножку. Максюта кубарем покатился к забору, где и был связан невесть откуда взявшимися стражниками.

Вечерело. На колокольне у церкви Федора Стратилата за ручьем зазвонили.

Матоня лениво поднялся с лавки, сунул в рукав кафтана кистень и прихватил на всякий случай широкий нож. Прямо с крыльца вскочил на подведенную кем-то из дворовых лошадь. Нужную улицу нашел быстро. А чего ее искать-то? С Пробойной — на Ильина, потом по Дубошину. Спросил у людей, не погнушался. Подсказали — затем по Трубе, через заросли.

И вот она, Нутная. Третья изба слева. В самом деле, глухое и безлюдное место. Кусты да деревья. Остальные-то дома во-он, далече. А вот и сам Филимон, стражничек. Встречает, лыбится.

Ну, лыбься, лыбься, дурень. Поднимаясь вслед за хозяином на крыльцо, Матоня незаметно вытащил из рукава кистень. Дождался, как вошли в сени. Место хоть и глухое, а мало ли, видит кто. Уж лучше в сенях, надежнее. Примерился, размахнулся…

И — кто-то неведомый нахально вырвал у него кистень прямо на замахе! И этим же кистенем…

Только искры из глаз полетели!

Охнув, Матоня медленно опустился на пол.

— Не окочурится?

— Не должон.

— Нет, вязать надо было, как Олег Иваныч наказывал.

— Ага, свяжи этакого бугаину, попробуй!

Насвистывая веселое, ехал по Большой Московской дороге черноусый возчик. Вез в телеге дубовую бочку, в которой что-то плескалось. Обогнал длинный обоз. Проезжая мимо сада, протянул руку, сорвал с яблони ветку. Свернул на Загородцкую.

— Эй, кочмарь, открывай ворота!

Корчмарь Явдоха выглянул из окна, подозрительно осмотрел бочку.

— Кто таков?

— Купца Якова Меренкина приказчик.

— Что-то не припомню тебя.

— Так я из новых. Ихней тетки родственник.

— Ну, давай тогда, вези бочку к амбару, родственник. Да осторожней ставь, чучело. Гляди, прольешь. Хозяину скажешь: как всегда рассчитаюсь.

Поставив бочку, черноусый приказчик помахал шапкой хозяину и щелкнул вожжами…

Свернув на Московскую, остановился у сада. Осмотревшись, молвил тихонько:

— Можете ехать.

И тут же вырвался из сада таившийся там целый отряд дьяков. С перьями, с бумагами, с книгами. Саранчой налетели на корчму:

— Хозяин ты ли? Налоги за прошлый год уплачены ли? Все? Давай-ка сюда расписки. А что за бочка вон, у амбара? С нее почему не платил? Только что привезли? Ха! Так мы и поверили. С прошлого лета у тебя эту бочку видели! А ну, собирайся. В порубе покумекаешь, стоит ли налоги вовремя платить али нет. Да побыстрее, не мешкай! Ой, паря! Да в бочке-то у тебя перевар! У кого взял? Поди, сам гонишь? Какой еще Яков Меренкин? Спросим и с него. Полезай в телегу.

Прихватив несчастного Явдоху, саранча дьяков исчезла так же быстро, как и появилась. Только один молодой дьяк остался. Описывать имущество. К нему и подошел вернувшийся черноусый приказчик:

— Ну, как прошло?

— Все путем, Фрол Иваныч!

Запыленный, усталый и злой вошел в свои посадничьи палаты Олег Иваныч. Но, завидев черноусого Фрола, помягчел:

— Вижу, хоть вы четко сработали. По лицу твоему догадался. Все?

— Все трое в порубе. Сидят, дожидаются.

— Ну, пойдем, посмотрим. Да, — Олег Иваныч на ходу обернулся к остальным дьякам, — как придет Герозиус-лекарь, пусть тоже в поруб спускается.

В порубе — следственном изоляторе, на первом, нежилом этаже — было довольно прохладно.

Вот повезло сволочам! Все добрые люди от жары парятся, а эти прохлаждаются!

В первой камере «прохлаждался» Митря. Увидев Олега Иваныча, побелел, бухнулся в ноги с воплями о снисхождении. Пытался даже целовать сапоги, привык, верно, в Московии или в Орде.

Олег Иваныч брезгливо отодвинулся:

— Вот тебе бумага, вот перо. Пиши. А уж потом, в зависимости от написанного, будем и разговаривать. Как напишешь, в дверь стукнешь. Не торопись, пиши разборчиво, крупно. Да побольше — бумаги хватит.

…Во второй камере, с Явдохой, пришлось потруднее. Злополучную бочку он яростно отрицал и призывал послухов. В общем-то, был вполне в своем праве. Только не учел повышенную озлобленность Олега Иваныча после нелепой смерти Онфима.

— Значит, так, тварь! Сидящий по соседству с тобой Митря — ты знаешь, кто это такой — сейчас пишет нам об убитом два года назад юноше, твоем приказчике. Помнишь такого? Ты ведь его и убил! Тому и послухи есть.

Страшно закричал Явдоха:

— То не я! То они все, они!

— Они? Так пиши тогда. Будешь писать?

— Буду!

…Хуже всего было в камере третьей. Матоня лишь презрительно скалился и вообще не отвечал ни на какие вопросы. На спасение, видно, надеялся. То ли от московского князя, то ли от Аллаха, пес его знает.

Лязгнула дверь.

— Звал, Олег Иваныч?

Геронтий. Пришел наконец.

— Звал, звал. Вон, видишь, сидит, деятель. Спросим-ка мы его насчет ма-аленьких таких стрелочек да насчет неизвестного африканского яда. И про часовенку на кладбище за болотцем спросим.

Геронтий пристально посмотрел на Матоню, словно узнал вдруг в нем кого-то знакомого:

— Ну-ка, подними глаза, мил человек…

Матоня вздрогнул.

— Вижу, узнал… — в голосе лекаря, всегда таком тихом и приятном, послышалось вдруг шипение змеи.

— М-московский палач… Гер-ронтий… — застучал зубами от страха Матоня.

— Говори же, господине Матоня, говори… — улыбнулся уголком рта Геронтий. — А не то поздно будет. Обо всем рассказывай, не стесняйся!

Матоня сглотнул слюну и лязгнул сковывающей руки цепью.

— Ну, не буду вам мешать. — Олег Иваныч прикрыл за собой дверь.

Выйдя на улицу, поехал к Настене, на Нутную, забрать аркебуз. Весь этот план — с бочкой, с детьми, с Филимоном — Олег Иваныч придумал на всякий случай. И не прогадал — запасной план фактически стал основным. Суть его была примитивно проста. Олег Иваныч просто подставил шильникам то, что их цепляло. Матоне — убийство. Митре — детей, за которых обещаны деньги. Явдохе — утаенный от налогов перевар. Притом усыпил их бдительность собственным отъездом — ведь особо-то не таился. Все, кому надо, увидели.

Просто? Да. Но ведь Олег Иваныч и не рассчитывал на умных — Матоня (скоре всего, с подачи Митри), конечно, напортачил ему, подложив порох в часовню. И когда вошедший Онфим смахнул тлеющий фитиль — прогремел взрыв. Но ведь не Олег Иваныч вошел, не Софья! И не было особой гарантии, что войдут. Хотя если подумать…

Да, и эта еще елочка. Вернее, сосенка с железными иголочками. Наверняка яд. Тот воин, что порвал рукавицу… Еле откачал его сегодня Геронтий. А ранка-то была небольшая, маленькая такая царапина. Да и ту, хорошо еще, прижгли в кузне каленым железом. Зачем эта дурацкая сосна, когда есть порох в часовне? Грубо сработано, грубо. Хотя… Могло быть весьма действенно.

Погруженный в размышления, Олег Иваныч и не заметил, как доехал до Нутной. Над великим городом плыл майский вечер, спокойный, тихий и теплый. Пахло сухой травой, цветущей сиренью и еще чем-то неуловимо летним. На улице играли дети.

Настена, увидев его, улыбнулась. Закинула косу за спину, пригласила в дом.

— Забирай ты, Олег Иваныч, поскорей эту свою аркебузу! А то Ванька мой вокруг нее ходит, как кот вокруг молока, да облизывается. Не дай Боже, пальнет!

— А пусть пальнет! — Олег Иваныч крикнул в окно: — Ванька!

Ванька и нарисовался — белоголовый, сероглазый, с босыми, в цыпках, ногами.

— Хошь пальнуть?

— Хочу, дядя Олег! А куда целиться?

— Погодь. Давай хоть на улицу выйдем. Во-от. Теперь сбегай в дом, тащи лучину. Да горящую, чудо! Во-от. Поджигай фитиль.

— А заряжено, дяденька Олег?

— Заряжено, заряжено! Поджег? Вижу, тлеет. Теперь упирай аркебуз крюком — вон он, внизу, под прикладом — да хоть в эту корягу. Подожди, я и сам возьмусь. Ну, давай теперь — в ту березину. Жми!

Ванька потянул спусковой крючок, и вставленный в курок фитиль плавно ткнулся в затравную полку. Вспыхнул порох и почти тут же оглушительно прозвучал выстрел. С вершины березы слетели листья, а по всему Славенскому концу заливисто залаяли собаки.

Белоголовый Ванька, приемный сын Олексахи, восторженно заорал и самодовольно поставил на приклад босую, в цыпках, ногу.

Глава 9

Ладога — Новгород. Лето 1474 г.

Гроза похожа на взгляд палача,

Ливень похож на нож,

И в каждой пробоине блеск меча,

И в каждой пощечине — дождь.

Константин Кинчев, «Новая кровь»

Стояли белые ночи. Парило. Над озером Нево клубился ночной туман. Тихо шелестели волны. А где-то к югу, в болотах, кричала выпь. Порывы легкого ветра шевелили ветви высоких сосен. Сосны казались черными на фоне светлого неба. Далеко за лесом догорали малиновые остатки зари, а с севера наползала огромная сизая туча. Погромыхивало.

На низком берегу, в дельте Волхова, громоздились полускрытые туманом огромные темные тени, напоминающие скелеты китов. То были строящиеся корабли — быстрокрылые каравеллы, основа будущей морской славы Великого Новгорода. Часть судов уже почти готова — по крайней мере, корпус — их осталось только проконопатить, просмолить да поставить мачты. Леса вокруг хватало. Здесь же, рядом с верфью, лежали на куче опилок заранее приготовленные бревна. Пахло древесной смолой, стружкой и дегтем.

Чуть вдалеке, шагах в пятистах от верфи, располагался небольшой острожек — три избы и часовня, обнесенные новеньким тыном. Рядом с кораблями, у мыса, стоял маленький домик — сторожка с покрытой свежей дранкой крышей и крыльцом в три ступеньки. У крыльца дремал на цепи здоровенный лохматый пес. Пес ворчал во сне, поднимая ухо, прислушивался. Относился к порученному делу серьезно, чего никак нельзя сказать о стороже, дремавшем в домике. Впрочем, и сторож, нанятый ладожский мужик, тоже спал вполуха. Надеялся на пса. Ежели что — залает, проклятый.

Пес вдруг встрепенулся, вскочив, гулко залаял. Выскочил на улицу всклокоченный сторож. А пес все не унимался, лаял, рвался с цепи куда-то к лесу. Сторож не успел ничего понять, как мимо крыльца прошмыгнул быстрый серый клубок. Заяц! Ах, мать ити, жаль лук со стрелами не прихватил! Была бы к обеду дичина. Правду говорят, что их тут тьма, зайцев-то. Ишь, псина-то никак не уймется. Силки, что ли, завтра поставить? А и правда! Попадется зайчишко — все приварок.

Сторож сладко зевнул и, посмотрев для приличия по сторонам, скрылся в сторожке — спать. А и что еще делать-то? Ежели худые какие люди нагрянут с Нева-озера — так на то на той стороне крепость есть. Там уж не проспят, увидят, забьют в колокола, из пушки выстрелят. Да и откуда быть худым-то? Со свеями — они там, на западном берегу, в Кексгольме — вроде мир. Конечно, пошаливают — и те и наши, пограбят иногда друг дружку да пожгут. Но большой войны нет. А худой мир всяко лучше доброй ссоры.

Снова залаял пес, загремел цепью. Видно, многонько тут дичи, правду прежний сторож рассказывал. Впрочем, предупреждал, что посматривать надо — во прошлом месяце несколько кораблишек сгорело, почти готовых. Да не простых лодей, а новоманерных, каравелл трехмачтовых, с парусами в несколько рядов — залюбуешься. Идут ходко — куда там лодьям да коггам. И почти против ветра могут — разными боками-галсами. Вот их-то и пожег неведомо кто. Ведь и не дознались. Рабочие поговаривали, от молнии корабли те сгорели. Грозища в ту ночь была страшная. Сторож тем разговорам верил. Знал, грозы тут такие бывают — не приведи Господи! Вон и сейчас — ух, тучища-то!

А пес все лаял. Сторож аж на голову шапку натянул, уши прикрыв. Потом не выдержал, снова выглянул с крыльца. Ох, мать честная, снова заяц! Ладно, завтра силки поставим.

Ушел с крыльца, боязливо покосившись на тучу, закрыл поплотнее дверь. Того не видел, что совсем рядом, в кустах за большим камнем, сидели двое. Оба неприметные, серые, в армячишках заячьих. Один — высокий, с бороденкой узкой. Второй — покруглее, пониже, бородища лопатой.

Высокий держал в руках большой мешок, на дне которого что-то шевелилось. Он сунул руку в мешок и, словно фокусник, вытащил оттуда… зайца! Развязал веревку, стягивающую лапы. Беги, серый, отвлекай собачку со сторожем.

Еще пуще зашелся пес в лае. А сторож уж больше не вышел. Больно надо!

Прятавшиеся в кустах переглянулись и быстро пошли к кораблям. Тот, что пониже, нагнулся, прихватил оставленное кем-то из рабочих ведерко с тягучей смолой. Плеснул на торчащие, словно ребра, шпангоуты, достал кресало…

Высокий перехватил его руку, показал на тучу — погоди, мол. А чего ждать-то? Дождя? По дождю и возвращаться придется. Высокий махнул рукой — ладно, поджигай. Политые смолой стружки, затрещав, вспыхнули разом. Высокий кинулся к соседнему кораблю…

И в этот миг вспыхнула молния. А потом так громыхнуло!

Пес у сторожки заскулил, сердечный, да спрятал голову в лапы — боялся грозы, чего уж.

Молния сверкнула еще раз… и еще… и еще… Гром — канонадой.

Сторож глянул в окно. Мать честная, ведь горит что-то! Босиком выбежал на крыльцо. И в самом деле! Горели три корабля. И как горели! Словно костры на Ивана Купалу. Ох ты, Господи! Вот она, молния-то, что натворила, проклятая…

Перекрестившись, сторож бросился к острогу, пригибаясь и крестясь на бегу при каждом ударе грома. Почти добежал уже — и тут ударил дождь! Сразу же вымокший до нитки, сторож застучал в ворота. Где-то за тыном забегали, заругались, ударили в колокол — и сами уже разглядели огонь.

А дождь припустил со страшной силой, зашумел, забарабанил по крышам, серебристым от частых вспышек молний.

Две почти готовые каравеллы выгорели изнутри полностью — что им дождь. А те, что были недавно начаты, практически не пострадали — ливень быстро потушил пламя. Да и рабочие тоже не дремали. Проснувшись, похватали ведра. Кто-то из начальства — похоже, господин Жоакин Марейра — в сердцах зарядил сторожу в ухо. Не фиг спать в этакую грозищу! За верфью смотреть надо, на то и нанят.

Присланный из Новгорода для расследования прошлого пожара Олексаха метался вместе со всеми, да потом плюнул. Чего там! Что могло, сгорело уже. Видно, и вправду молния, впрочем, если и были какие следы, так ливень все смыл. Махнул рукой да решил с утра, как дождь кончится, порыскать вокруг верфей, посмотреть.

Посмотрел, порыскал… Все, что увидел, подробненько описал в докладе.

«Великого Новгорода посаднику, боярину Олегу Иванычу Завойскому пишет Олександр с Ладожской верфи.

Июня шестого дня приключилась у нас гроза великая, и от той грозы две каравеллы сгорели полностью и одна наполовину. Остальное потушили.

Утром осмотрел все со тщательностью. Нашел: ведерко обгорелое со смолою опрокинуто в трех с половиной шагах от остова судна; мешок, большой, мокрый — за камнем, в кустах; от сторожки в двух десятках шагах, ближе к лесу. Следов человечьих или звериных не обнаружил, потому как ливень, зараза. Ведерко рабочие признали — их ведерко, там и оставили с вечера, на верфях, у них таких ведер много. Мешку же хозяина не нашлось. Более ничего обнаружено не было.

Мыслю — от молнии корабли сгорели.

Писано июня седьмого дня, сразу после пожара. В чем заверено собственноручно.

Старший дьяк Гордиев Олександр».

Прочитал письмо Олег Иваныч. От молнии? Бывает. И довольно часто. Правда, как-то уж слишком часто. Второй случай за месяц. Надо поставить в известность Совет Господ, пусть решают. Впрочем, можно и самому съездить, проветриться. Никаких неотложных дел в городе нет: московская агентура выловлена, цены на хлеб ограничены, литовское посольство пока не вернулось. Застряли в Пскове. Ну, пусть договариваются.

…Он приехал на верфь в середине июня. По-прежнему стояла жара, которую смягчал лишь налетавший с озера ветер. По голубому, выгоревшему на солнце, небу лениво ползли тонкие белесые облака.

Посланная ладожским посадником вместительная лодка с тремя парами весел мягко ткнулась носом в пологий песчаный берег. Олег Иваныч соскочил на песок, за ним выпрыгнула охрана. В Ладогу-то приехал с солидным экскортом — по должности положено. А сюда взял двоих. Чего зря светиться?

Вот и острожек. Высокий заостренный тын. Крытые дранкой избы. С верфи — стук топоров и ругань. Порывы ветра лениво покачивали распахнутые настежь ворота. В самой большой избе кто-то громко ругался. Причем явно не по-русски.

Олег Иваныч взбежал на крыльцо, толкнул дверь.

Приглашенный иностранный специалист португалец Жоакин Марейра шастал по чисто выметенной горнице из угла в угол и раздраженно плевался, держа в руках какую-то бумагу. На столе, на лавках, на сундуках и скамьях — повсюду разбросаны чертежи и инструменты.

Увидев вошедшего, Жоакин удивленно похлопал глазами и… распахнул объятия.

— Рад! Рад! — с сильным акцентом, но по-русски. Крикнул куда-то в смежную горницу: — Льешка, хей, Льешка! Давай вина!

Жоакинов слуга, Лешка, тут же сбегал в погреб и вернулся с большой глиняной крицей:

— На здоровье, Федор Михалыч. Холодненькое!

Олег Иваныч хмыкнул:

— Ишь, как тебя тут кличут, по Достоевскому. А почему Федор Михалыч?

— Не знаю. Загадочный русский душа…

По словам Жоакина, Олексаха с утра куда-то отправился, но к обеду обещал быть. Он и пришел, как сказал, к обеду. Олег Иваныч едва успел искупаться — смыть дорожный пот. Блаженствовал теперь в тени, на завалинке, с большой кружкой рейнского.

Жоакин ушел на верфь, оставив на столе бумагу, из-за которой ругался. То было письменное заявление, написанное третьего дня двумя немецкими инженерами, недавно приехавшими, между прочим. Заявление об уходе. Гамбуржцы Герхард Краузе и Клаус Венцель сообщали, что не имеют больше желания работать у герра Жоакина, так как их не очень устраивают условия труда.

Не очень устраивают? Интересно, а где они найдут лучше?

А и правда, где?

— Как думаешь, Олександр?

Олексаха усмехнулся. Хотел вставить срамное слово, да постеснялся. По специальности немцы эти вряд ли здесь что найдут. Если только на Белом море.

— Но ведь, по-видимому, нашли же! Что, больше никто на Нево-озере лодей не строит?

— Строит. Да так, по-нашему, безо всяких там заморских хитростей. Но то далече, к северу. Вряд ли они туда подалися — себе дороже выйдет.

— Ну, запишем пока в загадки… Надеюсь, микрочастицы на пожаре собрал?

— Ты про что, Иваныч?

— Про… тьфу ты! Про мелочь всякую.

— Из мелочи — только ведро со смолой да мешок.

— Знаю, знаю. Ведро работники своим признали, так?

— Так, да не совсем. Я уж тут совсем замылился, но выяснил. Пять ведер всего было. Да не казенных, своих. У каждого — своя метка. У кого буквицы, у кого цветы. А на том ведре — василек. Я проверил — ни у кого на верфи такой метки нет! Значится…

— Значится, и не было его у работников. Кто-то с собой принес, подстраховался. И этот кто-то, по-видимому, потерял и мешок. Что за мешок, кстати?

— Мешок как мешок. Обычный. Да вот, хоть сейчас принесу.

Олексаха ушел за мешком, оставив Олега Иваныча в глубоких раздумьях. По всему выходило, прошляпил кого-то сторож. А допросить бы…

— Допрошен в подробностях, — заверил вернувшийся с мешком Олексаха. — Вот…

Он протянул Олегу Иванычу исписанный лист бумаги, произведенной на мануфактуре Панфила Селивантова.

Олег Иваныч замолк, вчитался… Гроза, собака, зайцы…

— Какие еще зайцы, Олександр?

— Да обычные, серые… Их тут пропасть.

— Вот что, Олександр. Нет ли у тебя здесь знакомого охотника? Только не с верфи, а, скажем, с Ладоги?

— Ежели поискать, так сыщется.

— Вот и сыщи. Да поспрошай его про зайцев подробно. Где водятся, да какого размера, да скачут ли стадами по побережью? После доложишь подробно. Да… Крикни моим — пусть готовят лодку в Ладогу. Скатаюсь проветриться.

Грузно катил свои воды седой Волхов. Среди лесов, болот да приземистых холмов, поросших корявыми соснами. Пользуясь попутным ветром, на лодке поставили мачту с парусом. Убрали весла — понесло и так, кормщик только успевал перекладывать руль.

Вот и Ладожская белостенная крепость. Говорят, по ночам ее стены отливали истинным серебром… Ну, на такие тонкости Олегу Иванычу плевать — пускай бездельники стенами любуются, а ему работать надо. Правда, инкогнито не удалось высадиться — стражники на вымоле сразу признали. Пришлось вместе с посадником Ладожским отстоять обедню в Георгиевском соборе, как и стены, из серебристого известняка сложенном.

Нравился собор Олегу Иванычу. Еще в прошлый свой приезд отметил он красоту неброскую, киоты, лампадки тлеющие. Да народ ладожский, богобоязненный. Не то что циники-новгородцы. Поклоны бил от души да от сердца.

После обедни пошел в приказные палаты, опись товаров проходящих затребовал. Ведется ли?

— Ведется, ведется, господине! — закивал кудлатой башкой ладожский посадник. Щелкнув пальцами, мигнул дьякам.

Те принесли требуемые бумаги.

Олег Иваныч вдумчиво прочитал все подряд. Чего искал? Сам не ведал. Однако отметил для себя некий товарец — канаты да смолу, что гнали мимо крепости в огромном количестве. Оно и понятно — для верфи. Правда, уж больно много. Ну-ка, бортовые описи покажите. Так…

«Луфидия», свейский когг. Товар — пенька, смола да деготь. Пункт назначения — Висбю. Ну ни фига ж себе! Что, на Готланде своей смолы мало? Если и мало, так легче из Польши привезти? Там смолокурен полно. Гораздо дешевле выйдет… Интересно.

Вот еще одно судно, «Светоч Гетеборга». С тем же грузом. И туда же, в Висбю. Что, порт назначения поленились разный придумать? Или никто и не допытывался особо?

Да и больно мало кораблишек-то — это по высокой воде, в самый-то смак! За три дня всего два? Такую лапшу софийским дьякам вешать — и те не поверят. Значит, проходили беспошлинно. И наверняка есть среди них и с пенькой, и со смолой, и с дегтем. И не в Висбю они все шли, а гораздо ближе. Вот только куда?

Ладно, запомним…

Что еще верфям нужно, кроме всего вышеперечисленного? Правильно, работнички.

— А что, господа дьяки, артели с Ладоги в последние месяцы уходили куда ль?

Выяснилось, уходили. В основном, плотницкие. Так-так…

— Католического костела в городе нет ли?

— Что ты, что ты, батюшка!

— Ладно креститься. Пошутил я. А вином заморским кто торгует? Никифор Фомин… Лабаз у стены… Ясненько.

Велев охране ждать в лодке, Олег Иваныч выбрался на берег у самой стены, в виду длинного приземистого лабаза, сложенного из скрепленных известкой камней.

В тени лабаза, на травке, похрапывали двое мордатых парней в красных шелковых рубахах. Приказчики? Раз приказчики пьяны, хозяина в лабазе нет. Может, то и к лучшему.

Олег Иваныч заглянул в распахнутую дверь лабаза. Двое подростков за дубовым прилавком азартно играли в зернь и ругались. Причем оба — по-немецки. Ну, то в новгородской земле не диво. Не Москва, чай, безграмотностью своей кичившаяся.

— Эй, майне геррен! — не особо заботясь о чистоте языка, окликнул Олег Иваныч. — Вайн! Вайн! Ферштейн?

— Яволь, майн герр!

Бросив игорный стаканчик, мальчишки вытянулись по стойке «смирно», словно заправские солдаты вермахта.

— Чего изволите, любезнейший господин? — разглядев в клиенте земляка, почтительно осведомился по-русски один из мальчишек. По-русски-то по-русски, но, по всему чувствовалось, ему больше приходилось общаться с иностранцами.

— Романея, мальвазия, бургундское? Что господину угодно?

— А что чаще спрашивают?

— Ну… Вот, к примеру, господин Венцель хвалит белое рейнское.

Господин Венцель? Уж не тот ли, что уволился с верфи? Кажется, тот… Очень интересно!

— И как часто он его берет, рейнское, этот господин Венцель? Вперед заказывает? Молодец! На лодке возите?! К озеру?! А там? Ах, там другая лодка забирает вместе с припасами… Ну, то мне не интересно, я ведь у вас про вино спрашивал.

Дальше, памятуя золотое правило Штирлица, о том, что больше всего запоминается последняя фраза, Олег Иваныч с видом заправского алкоголика перепробовал все имеющиеся в лабазе вина. После чего и ретировался, поблагодарив мальчишек и прикупив бочонок бургундского.

А приказчики на траве так ведь и не проснулись, собаки! Ну, спите, спите…

В острог вернулись к вечеру. Солнце еще не зашло, тяжело висело над волнами оранжевым апельсином. Вернувшиеся с верфи работники ужинали — варили уху на кострах у самой воды да пекли в золе ракушки. Хлебом — в счет заработка — их снабжал Жоакин, Федор Михалыч. Он уже не раз подкатывал к Олегу Иванычу: хорошо бы выпить. Да Олег Иваныч его как бы не замечал. Не до выпивки, честно сказать. Кстати, у Жоакина-то и можно кое-что выспросить.

— Сеньор Марейра, нет ли у вас карты ближайшего побережья?

Такой карты у Жоакина не было. Зато нашелся в артели человек, ладожский рыбак, который сумел изобразить ее по памяти, да еще со всеми глубинами.

Олег Иваныч удовлетворенно осмотрел поданный лист пергамента — бумага здесь была дефицитом, уж больно быстро отсыревала. Повернулся было к португальцу…

Но тут вошел запыхавшийся Олексаха:

— Зайцы здесь вовсе не водятся, Олег Иваныч! То есть водились когда-то, и во множестве. Но года два их уже не видали. Может, суше стало, а может, наоборот, мокрее.

— А вот теперь идите сюда оба, — Олег Иваныч разложил на столе нарисованную карту. — Жоакин, если бы ты захотел заложить новую верфь? Не здесь, а рядом, верстах так в десяти-пятнадцати. Ты бы где строить стал?

— Ну… Скорее всего, вот здесь, в заливчике, между мысами Княжой и Сафоша. Очень удобно. Ну, или… Вот, к северо-востоку…

Дня через три под вечер вышла в озеро рыбацкая лодка. Щурясь от лучей клонящегося к закату солнца, двое мужичков снимали сети. Больше, правда, по сторонам смотрели, чем на улов. Улов, правду сказать, весьма неказист: пара ершей да несколько красноперок.

— Ну, на уху хватит! — один из рыбаков подкинул на руке серебристую рыбину.

— Вот они, Олег Иваныч! — произнес сидевший на корме Олексаха. Кивнул на излучину Волхова, где примерно в полуверсте от лодки появилась темная точка. Челн. Узкий, выдолбленный из одного ствола. Пара мелькающих весел.

Олег Иваныч натянул поглубже круглую шапку, узнал приказчиков. Тех, что везли сейчас белое рейнское некоему герру Венцелю.

А вот и другие! Ходко, под парусом, идущая лодка.

Заметив «рыбаков», на лодке спустили парус и укрылись за небольшим мысом. Челн с приказчиками быстро попер туда же.

— Ишь, нагнали волну, черти! — вычерпывая из лодки воду, выругался Олексаха. — Однако не напрасно я вчера с приказчиками в Ладоге пьянствовал. Вызнал ведь, когда вино повезут!

— Молодец, молодец, хорошо поработал, — похвалил Олег Иваныч. — Теперь пора в острог, спать.

— Как — спать? Мы что, за ними не…

— Нет! Вернее, да. Но чуть позже. Чего их зря гоношить?

Под утро, когда багряный круг солнца едва угадывался за покрытым перистыми облаками горизонтом, вылетел из острога небольшой отряд всадников. Олег Иваныч с охраной, Олексаха и напросившийся с вечера Жоакин — скучно ему, видите ли, на верфи стало в последнее время, приключений захотелось, кровь разогнать да сердце потешить.

Олег Иваныч его хорошо понимал — сам ведь, считай, за тем же сюда и приехал. Ведь не посадничье это дело — самолично расследованием заниматься. На то исполнители есть — вот типа Олексахи. Так что можно вполне сидеть сиднем в Новгороде да читать донесения о ходе следственных действий. Что, Олексаха сам бы про другую верфь версию не выдвинул? Выдвинул бы рано или поздно. Заметил бы подозрительную лодку. Правда, у Олега Иваныча это все гораздо быстрей получилось. Опыт…

Они неслись по побережью вдоль кромки прибоя, сквозь колючие заросли вереска и шиповника, меж высоченных сосен, похожих на корабельные мачты. И восходящее солнце светило им в спины.

Крепость — высокая деревянная башня, пахнущая свежей смолой, — появилась внезапно. Но все же не настолько внезапно, чтобы всадники на успели спрятаться. Скрылись в небольшом распадке, густо поросшем молодым ельником.

В принципе, Олег Иваныч ждал чего-то подобного. Ну не могло же быть так, чтобы неизвестный хозяин подпольной верфи оставил ее безо всякой охраны. Правда, основное внимание сторожей должно быть приковано к озеру — именно оттуда следует ждать неприятностей, а не со стороны леса. Берега здесь пустынные, торговые пути неблизко — лихим людишкам делать нечего. Шведам тоже далече добираться, да и тем легче все-таки морем. А тут…

— Я бы тут, конечно, поставил на всякий случай пару ловушек, — спешился Олег Иваныч. И еле успел схватить за рукав Жоакина, отошедшего по малой нужде в сторону и едва не свалившегося в скрытую лапником яму!

— Гляньте-ка, тут и тропинка! — обнаружил Олексаха. — На ней и ловушку вырыли. Эх, неловок ты, Жоакин.

Послышался свист.

Олег Иваныч приложил палец к губам, прислушался.

Свист повторился. Где-то впереди раздался стук копыт. Стук приближался. И наконец на полянку перед ямой вырвался отряд всадников в легких серебристых кольчугах и островерхих шлемах. Едва показавшись, они тут же рассредоточились по лесу, давая о себе знать лишь позвякиванием оружия.

— А ведь они нас окружают! — догадался Олексаха. — И много же их! Десятка два. А нас семеро.

— Эй, шпыни! — зычно закричали из ближайших кустов. — А ну, бросай оружие да выходи вон под ту сосенку!

— Ага, дожидайтесь! — съязвил Олексаха и тут же пригнулся. В ствол дерева на высоте его головы впилась длинная ясеневая стрела.

— Выходи! Не то пожжем всех!

Олег Иваныч пожалел, что не прихватил с собой аркебуз. Хотя зачем аркебуз-то?

Эх! Олег Иваныч вложил в ножны меч. Вскочил в седло. Выехал на поляну.

— Сходь с коня! — гаркнули из лесу.

— Я — посадник Господина Великого Новгорода! — скрестил руки на груди Олег Иваныч. — И пока ничего против вас не имею. Выходите же и не прячьтесь по кустам.

В кустах, очевидно, совещались.

А паршиво это — быть открытой мишенью. Хоть и надеялся Олег Иваныч, что все пройдет как надо… Чужие воины переговаривались явно с новгородским выговором… Тем не менее накатывала нехорошая мысля: а что, если… Вот сейчас… Вот просвистит стрела — не успеешь и увернуться. Он ждал этого свиста, готовился резко пригнуться к седлу и дать шпоры коню.

Но свиста так и не последовало. Правда, и на поляну никто не вышел. Видно, кого-то ждали. Прошло минуты две. Олегу Иванычу они показались вечностью.

Снова раздался стук копыт. В кустах зашумели, послышался чей-то повелительный голос. И на вороном коне, покрытом богатой, шитой золотом попоной, на поляну выехал пожилой господин. Поджарый, чернявый. С бородкой по английской моде — веником.

— Ба! Знакомые все лица! — облегченно хохотнул Олег Иваныч. — Душа моя, Симеон Яковлевич!

— Батюшки! Никак Олег Иваныч?! — натянуто улыбнулся боярин, бывший не так давно тысяцким. — Вот уж не ожидал тебя встретить! Что ж ты тут делаешь, позволь спросить?

Глаза боярина смотрели настороженно, жестко. Будь на месте Олега Иваныча кто другой — вряд ли ушел бы живым.

— Что делаю? Грибы собираю! Заодно вот тебя встретил. Теперь уж зови в гости. Только не говори, что ты тут проездом. Все равно не поверю. Что наших мастеров переманил — за то винить не стану, тут всяк сам выкручивается. А вот насчет пожара…

— Какого пожара? — Симеон Яковлевич удивился вполне искренне, даже подпрыгнул в седле.

Неужели ни при чем он?

Оказалось, да, ни при чем. Не имел отношения к пожарам Симеон Яковлевич. У самого третьего дня почти готовую каравеллу спалили.

— Вот наши вас за поджигателей и приняли! — угощая гостей вином, смеялся боярин. — Хотели там и пожечь, в ельнике. Да как ты сказал, что посадник, — сразу за мной послали. Я-то, грешным делом, подумал — самозванец какой выискался… Ты пей, пей! Хорошее рейнское! Да не смотри на меня так, Олег Иваныч! Вот те крест, не жег я твои кораблишки!

— Я на тебя уж и не думаю. Думаю — тогда кто?

— И меня этот вопрос весьма интересует…

Для Симеона Яковлевича потеря даже одного корабля была весьма ощутимой. Настолько ощутимой, что он даже предложил действовать в этом вопросе вместе.

Вместе так вместе! Тогда надо думать — а кто мог бы? Кому выгодно?

Не просто думали. Активно прорабатывали все, даже самые нелепые, версии. Это только дураки сразу ногами работают — умные прежде думают.

Олексаха аккуратно расчертил листок бумаги. В углу тиснение: «Произведено на мануфактурах Панфила Селивантова в Новгороде». В левой части писали все, что работало на выдвинутую версию, в правой — против.

Итак, версия первая. Шведы.

«За».

Они рядом. Чего тут плыть-то! Из Кексгольма через озеро — раз плюнуть. А навредить новгородцам для шведов — милое дело.

«Против».

Позиции регента Швеции Стена Стуре хоть и укрепились после победоносной войны с Данией, однако врагов у него хватает и внутренних, и внешних. Из внешних самый опасный — Ганза. В перспективе Швеция может надеяться на союз с Новгородом именно против Ганзы и портить сейчас отношения вряд ли будет.

Нет, с большой долей вероятности, шведы тут ни при чем.

Тогда версия номер два. Ганза.

«За».

Новгородские каравеллы — явные конкуренты ганзейской торговле на Балтике. Ежу понятно, зачем их новгородцы строят. Уж, конечно, не по Нево-озеру плавать. Уничтожить новгородский морской флот в зародыше — кровное дело Ганзейского Союза.

«Против».

Отношения с Ганзой восстановлены в прежнем объеме еще два года назад, в 1472 году. Причем в основе все тот же Нибуров мир, по которому ганзейцы имеют явные преимущества перед новгородцами. Чего ж им, собакам, еще надо? И так всего добились. Снова портить отношения — рыть могилу своей же торговой выгоде.

Вряд ли Ганза.

Третья версия. Ливонский Орден.

«За».

У Ордена великолепный флот, и ливонцы вовсе не заинтересованы в конкурентах.

«Против».

Так их шведы через Неву и пустили!

Версия четыре. Татарский хан Ахмат.

«За».

Так ничего и не придумали — зачем бы ему новгородские корабли жечь?

«Против».

Новгород с Москвой в контрах — и Ахмат тоже. С чего б ему лезть против Новгорода?

Версия пятая. Московский Великий князь Иван.

«За».

Ненависть к Новгороду. Желание ослабить Республику перед новым карательным походом, который явно скоро последует.

«Против».

Уничтожена практически вся московская агентурная сеть в Новгороде. Вряд ли московиты ее смогут быстро восстановить. Не до того сейчас Ивану, честно говоря: татары достают да собственные родные братья. Нет, вряд ли и Иван.

Обсудив все выдвинутые версии, остановились все-таки на двух. На шведах и Ганзе.

— Знаете, что меня заставляет задуматься? — Олег Иваныч обвел присутствующих долгим взглядом. — Ситуация, при которой совершены поджоги. А это явно поджоги! Часть несгоревшей до конца пакли явно не та, что используется корабельщиками. Как бы это сказать… она подогнана под грозу! Не ищите, мол, виноватых, от молнии все сгорело. И ночь именно так они выбирали. Могли ведь не валять дурака с мешком да с зайцами. Зачем сторожа отвлекать, когда можно ножом по горлу да в воду. Ан нет — так не сделали. Значит, намерение было под обычный пожар обставиться. Чтоб не искали. Чтоб и не подумали даже! Вроде бы сами собой каравеллы сгорели. И Новгороду худо, и виноватых нет… Что делать будем, други?

— Пугнуть бы их надо, вражин тех неведомых! — вскинулся Олексаха. — Раз они так боятся показать на свет свои рыла!

— Верно, мысль хорошая, — одобрил Симеон Яковлевич.

Что ж. И впрямь мысль хорошая.

Дело за малым — найти вражин.

Олег Иваныч имел некоторые наметки по поводу дальнейших оперативно-розыскных действий, чем и озадачил Олексаху. Наказал ему для начала составить точный список всех местных охотников. Трудноватая задачка. Тут, считай, каждый охотился. Если отбросить женское население, стариков и совсем уж малых деток, все равно остается никак не меньше двух сотен. Ну, пусть полторы — это в Ладоге и ближайших погостах. Сыщи, попробуй, кто тут зайцев в последнее время ловил да в мешки засовывал… или продавал кому.

— Так ведь зайцев-то здесь почти что и нет! — напомнил Олексаха. — Давно уж всех перебили. Мужики говорят, в лесах, что подальше от озера, там еще и остались. Да еще сказывают, кудесник тут какой-то объявился — так тот любую дичь приманивает.

— Что еще за кудесник? — насторожился Олег Иваныч. Были у него к волхвам свои счеты.

Олексаха лишь пожал плечами. Пес его знает, что за кудесник! Никто его не видел, но все слышали. Да знали — волхвует.

— Ах, он еще и волхвует! Ты, Олександр, о нем разузнай. Так, на всякий случай. Глядишь, змеиное гнездо — капище языческое — выжжем.

Нелегко приживалась в здешних суровых местах христианская вера, хоть и прошло уже лет пятьсот с тех пор, как Добрыня, боярин киевского князя Владимира Красное Солнышко, силой крестил новгородцев в Волхове. Да, в Новгороде, Ладоге, Тихвине — везде стояли православные храмы. И исполненный истинного благочиния люд возносил Господу самые горячие молитвы. Однако чуть зайдешь подальше, в лесок… Глядь — а там, в какой-нибудь деревеньке, не столь уж и позаброшенной, еще собираются старые языческие жрецы-волхвы, еще смущают народ, пляшут постыдные пляски, приносят старым Богам — Перуну, Велесу, Мокоши — кровавые человеческие жертвы.

И вот ведь закономерность: чем хуже положение в Новгороде (голод ли или московское войско у стен), тем чаще да ближе объявлялись в новгородских землях волхвы. В других русских государствах точно так же дела обстояли. Особенно близ Москвы.

Именно там, на островке в непроходимом болоте за Черным лесом, и находилось капище волхва Кодимира, в миру известного под именем Терентий из Явжениц. Кроме волшбы, Терентий промышлял и разбоем, организовав для сбыта награбленного целую преступную сеть. С этой целью и завел дружбу с Матоней и Митрей, еще когда те были в Москве.

Олег Иваныч едва смог вырваться тогда из черных лап Кодимира, на всю жизнь запомнил его змеиный, приторно-ласковый взгляд. Потому и велел сейчас Олексахе заняться кудесником, хотя понимал — вряд ли тот имеет отношение к пожарам.

Сам тоже не сидел без дела. Отправив Олексаху заводить дружбу с охотниками, со своими молодцами двинул в Ладогу. Помолиться в Георгиевском храме, разговоры послушать. Да прикупить какого-нибудь приличного вина. О последнем настоятельно просил Жоакин — ну не мог он пить местное пиво, медовуху. Тем паче, перевар.

Пообедав с Ладожским наместником Петром Геронтьичем, грузным пожилым мужчиной с длинной окладистой бородой, Олег Иваныч откланялся. Не до посиделок! Разобраться б скорее с делами! Да — в Новгород! И так уж тут слишком задержался.

Отпустив охрану — те не ушли далеко, учены, таились шагав в двадцати по стеночкам — Олег Иваныч спустился к вымолу. А что? Потолкаться по людным местам — по рынку, по лоцманской бирже. В корчму зайти… Да, там еще рядом амбар какого-то купчины, оптовый алкогольный склад. Вот там и хорошего вина поискать. Денег хватало. Хоть и не платили за посадничью должность, да Олег Иваныч, слава Богу, и так приподнялся в последнее время. Типография, комиссионные за олово, верфь вот… Да и в других мануфактурах часть денег крутилась. Это, не считая того, конечно, что нареченная невеста его, боярыня Софья Михайловна, тоже была далеко не бедной. И оставшееся от батюшки да покойного мужа богатство не промотала, а, наоборот, приумножить сумела.

Было жарко. В палевом небе медленно проплывали серовато-белые облака, подсвеченные снизу золотистыми солнечными лучами. Налетавший лишь иногда ветер лениво играл листьями ив, склонявшихся над самой рекою. В тени круглых крепостных башен, сложенных из больших валунов, паслись козы. А чуть подальше, за пристанью, варили на костре нехитрую снедь перевозчики. Один из них — молодой рыжебородый мужик, грудь колесом — громко рассказывал что-то веселое. Собравшиеся вокруг люди — грузчики, лоцманы, рыбаки и уличные торговцы — то и дело прерывали рассказчика взрывами хохота.

Олег Иваныч подошел ближе. В обычном, черном с зеленым, кафтане (специально такой надел), с простым поясом из свиной кожи, в скромном плаще. Вовсе не посадник, а скорее какой-нибудь шкипер или средней руки купец.

— И вот зверь Китоврас спрятался у той бабы за печкой. И входит муж, старый боярин: «Зенуська, сто зе ты не спись?» — заткнув левую ноздрю, мужик изобразил боярина.

Народишко зашелся хохотом. Олег Иваныч — тоже. Он, правда, слышал уже эту историю от Гришани, но уж больно уморительно ее пересказывал лодочник.

— И вот, заснул старый, — продолжал рассказчик. — А жена-то — р-раз ему по плеши! Спит ли? «Сто тебе, зенуська?» Спи, спи, милай!.. А зверь Китоврас ей уж груди щиплет! Верещит баба, довольна. А печь-то худенька. И ка-ак развалится по кирпичику — уж больно решительно миловались. Проснулся старый, увидал на бабе своей зверя. «Это хто?» — спрашивает. А жена: «Да то тебе снится, милай!»

Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! Хе-хе-хе!

После лодочника кто-то рассказал другую историю, тоже смешную. Потом его сосед начал. И пошло-поехало.

Оглянулся по сторонам Олег Иваныч. Увидел охранников, кивнул — здесь, мол. Те сидели на пристани, притворялись, что чинили сеть. Молодцы, зря глаза не мозолили, работали вполне профессионально. Интересно, где они сеть сперли? Наверное, подобрали за вымолом какую-нибудь рвань.

Вообще, народ потихонечку расходился — поздновато уже. Но, чувствовалось, неохотно уходили люди. Ежели б не семья да работа, до утра бы тут просидели с веселыми лодочниками. Тем более Олег Иваныч с лоцманом одним скинулись ребятам на пироги. Послали мальчишку — тот хвастал: у него мать пекла. Он и притащил огромный рыбник, с форелью да луком. Ну и мелких пирожков бессчетно.

Олег Иваныч переглянулись с лоцманом — стремным таким, пожилым уже дядькой — кинули пацану серебришка: неси, мол, мамке за пироги. Протянули пироги перевозчикам:

— Налетайте, ребята, не побрезгуйте! Сейчас и за вином пошлем.

— Благодарствуйте! — лодочники кивнули разом. Их уже мало осталось — человек семь. Подвинулись у костра, места уступили.

Олег Иваныч охранникам еще кивнул — идите, мол, сюда, нечего на вымоле-то торчать, глаза мозолить. Долго их звать не пришлось. Уселись, по пирогу получили, зачавкали. К кому б за вином…

— А не надо за вином, у нас свое есть! — махнул рукой рыжебородый лодочник Трофим, рубаха-парень. — Кудесника одного сегодня отвозили — аж на Шурягский Нос. Тот и расщедрился, выдал винишка. Сам, сказал, такого не пьет — кисло. Денег не дал, зато вина — изрядно. Наливай-ко, Микола!

И Олегу Иванычу протянули сплетенный из бересты туес… Неплохое вино. Да кисловато изрядно. Видно, прошлогоднее, осеннее. А в общем, Жоакину должно понравиться. Спросит потом у купцов — где есть такое.

— Эй, мужики! Фляжку нальете? — Олег Иваныч отстегнул от пояса серебряную флягу.

Один вид ее вызвал у лодочников смущение:

— Да ты, видно, купчина изрядный, батюшка! Али, бери выше, боярин?

— Где-то так…

Не стал вдаваться в подробности Олег Иваныч. Поблагодарил за вино. Да и перевозчики уже стали подниматься.

Значит, Шурягский Нос… Кудесник из Шурягского Носа…

Во фляге — вина с достатком. Жоакин?

Выпили с Жоакином.

Тот поцокал языком:

— Давно забытый вкус!

— Что, плохое?

— Да нет. Скорее, весьма необычное. Такое редко привозят на продажу. Это домашнее вино. Обычно такое берет с собой в плаванье средней руки шкипер. Немецкий шкипер.

— Почему именно немецкий шкипер? Не англичанин, не испанец, не португалец?

Жоакин пояснил. Англичанин лучше возьмет с собой эль. Испанец или португалец такую кислятину и пить не станут. А для немца — вполне. То, что надо.

Ну-ну. Кудесник. Мыс Шурягский Нос. Немецкое вино, не поступающее на рынок. Откуда у кудесника такое вино? От немцев, вестимо. От немцев…

Вернулся Олексаха — засиделся с охотниками. Поговорил с утра с местными парнями, что работали на верфи. Вычислил нужных людей — из тех, кого хлебом не корми, дай побродить с рогатиной на крупного зверя. Да и мелким, как оказалось, не брезговали — силки ставили, капканы, самострелы настороженные на среднюю дичь. Бывалыми оказались охотники. Про зайцев так сказали: есть, но мало. Кто б их скупал, да еще живыми — не знают. А вот про кудесника слыхали, есть такой, верстах в тридцати живет, на заимке али в скиту. Может ли дичь приманивать? А пес его…

Олег Иваныч намотал на ус полученную информацию. Отправился было спать — не спалось. Вышел на крыльцо.

На ступеньках сидел Жоакин, смотрел на бледное небо и вздыхал, прихлебывая из кувшина обыкновенную брагу — вино-то давно выпили.

Олег Иваныч сел рядом. Жоакин молча протянул ему кувшин… Хорошая брага, ядреная!

Олег Иваныч вытер губы рукавом, оглянулся…

Олексаха!

— Что, не спится, али чего задумали?

— На звезды смотрим. А ты что не спишь?

— Да комары, заразы. Бражки плесните.

— Пей. Правда, они и тут, комары-то.

— Так, может, костер? Да подымнее.

— Ну, жги.

Затрещал костер, задымил еловым лапником, выбрасывая в синее ночное небо малиновые горячие искры. Совсем как в пионерском лагере где-нибудь под Зеленогорском или Тихвином.

Костер, бражка… Жаль, девочек нет — девочки в Новгороде остались.

После третьей кружки Олег Иваныч напевать начал:

— Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались…

Олексаха и Жоакин тоже подпевали. Каждый свое. Олексаха — «Сказание о доброй жене». Португалец — «Балладу о славном рыцаре Густаво Перейроше и его возлюбленной благородной деве Эльмире из Коимбры». Вместе получалось славно. Где-то далеко в лесу выли волки, а за стенами острога, совсем рядом, истошно хохотала гиена.

— Сам ты гиена, Жоакин! — пьяно возразил Олексаха. — Это ж наши, с верфи, ржут, байки травят. Вон, в той избе.

— Ну вот, испортил все ностальжи своими гиенами! — вставая, усмехнулся Олег Иваныч. — Есть у меня предчувствие, Олександр, что эта последняя здесь наша с тобою ночка.

— Так что, завтра…

— Завтра.

Верстах в тридцати к северо-востоку от впадения Волхова в озеро Нево, недалеко от того места, где несут свои воды Свирь и Паша, есть узкий, выступающий в озеро мыс, загибающийся круто к северу, подобно носу зазнайки-отличника. Шурягский Нос — так мыс зовется. Болотистый, кое-где поросший кустами боярышника, малиной и вербою, открыт всем ветрам, если бы не сосны, тянувшиеся вдоль песчаного берега длинной ровною полосою.

Вдоль берега, в виду отражающихся в воде сосен, приспустив паруса, осторожно пробиралось четыре лодьи под новгородскими флагами с изображением серебристых медведей. Лодьи дал ладожский наместник Петр Геронтьевич по личной просьбе посадника Великого Новгорода. Попробовал бы не дать! Лодьи, людей, снаряжение. Даже пушки дал. Снял с крепости.

На передней лодье — «Николай-угодник» — у самого бушприта, изготовленного по-древнему, в виде головы сказочной птицы, стояли двое. Олег Иваныч в темной кольчуге. И лоцман, давешний рыжебородый Трофим-лодочник. Он и сейчас не переставал шутить. Уж такой зубоскал уродился. Перед ним, на специальном дубовом ложе, покоилась тяжелая, заряжавшаяся с дула пушка. Пушка тоже имела свое название — «Огненосное Копье». Была снята с Ладожской башни под личную ответственность пушкаря — дядьки Микиты, который весь путь глаз не спускал с эдакого-то сокровища, а как подошли к мысу, полез в трюм за запасными ядрами, коих и без того, по мнению Олега Иваныча, с избытком.

Что ждало их впереди? Ветхая халупа кудесника? Или — вон там, за мысом, — хорошо вооруженный флот? Орденский, ганзейский, шведский? Олег Иваныч настороженно вглядывался вперед. Поднялся ветер, задул в левую скулу, захлопал парусами. Не к делу ветер — помешает высадке, снесет корабли на мель. И тогда…

Боже, что это?

Лодьи обогнули мыс. Глазам новгородцев и ладожан предстало чужое судно. Двухмачтовый красавец с высокой надстройкою на корме, совсем не похожий на приземистые широкие когги. В Голландии такие суда называли хольками. Быстрые, узкие, юркие. Всем хороши, да вот только остойчивости маловато. И корпус, что скрывать, слабоват, плохо держит продольную качку. Для прибрежных плаваний судно — не для океана-моря. Однако вооружен зело и опасен. И несся вперед на всех парусах! Как раз наперерез ладожскому флоту.

Олег Иваныч приказал прибавить парусов.

На хольке тоже заметили опасность, да слишком поздно — не уйти, не прорваться. Развернулись бортом, блеснули в утреннем солнце хищные жерла пушек.

— Окружить! — скомандовал Олег Иваныч. — Фитили держать зажженными, но стрелять только по моей команде. Юнга, прокричать приказ другим!

Словно псы-волкодавы, ладожане окружили хольк.

А он, похоже, и не думал сопротивляться! Наоборот, на бизани вдруг взвился флаг. На синем фоне золотой бегущий олень — флаг одного из городов Ганзы. Любека? Штральзунда? Висмара? Олег Иваныч не помнил точно, какого. Одно наверняка — Ганза!

Значит, Ганза! Торговый и политический союз северо-немецких городов, с которым издавна торговал Новгород. Ганзейцы имели там собственный двор, церковь, приказчиков. И эксклюзивные права на торговлю. И когда четыре года назад новгородцы потребовали равноправия, Ганза объявила бойкот, сильно сказавшийся на внешней торговле — а значит, и на всем хозяйстве — Новгорода. Только два года назад удалось урегулировать конфликт — снова уступить ганзейцам. Но сразу заметным стало улучшение. Слишком мал еще был Новгородский флот, а Ганза являлась вполне надежным посредником. И сильным.

А корабли-то на верфях явно спалили ганзейцы при посредничестве кудесника. Но спалили хитро — никого не убили, сами не засветились. На грозы все свалено, на грозы.

Конечно, хорошо бы проучить наглецов. Мощные пушки на лодьях стоят. Один только выстрел — и разлетится на куски нарядный ганзейский кораблик. Один только выстрел… Ответить ганзейцы уже не успеют. А первыми начинать драку не будут, боятся. Ну, сколько у них пушек? Десятка два, считая совсем уж мелкокалиберные фальконеты и кулеврины — вон они блестят на бортовых станинах. Практически это большие станковые аркебузы. Горох, а не ядра! Хотя при удачном выстреле и они бед натворить могут. А у нас?

Олег Иваныч горделиво оглянулся. Да, кораблики неказистые, зато основательные, крепкие. И на каждом — на каждом! — по десять больших крепостных пушек. Эх, и вдарим сейчас! Узнают, как чужие корабли палить.

Да? А дальше-то? Снова Ганза объявит бойкот, как уже было! И снова резко упадут прибыли, в несколько раз взлетят цены на медь и железную руду — товары весьма необходимые в свете грядущего конфликта с Москвой. А что Иван Третий не оставит в покое Новгород — в том Олег Иваныч не сомневался. На Ганзу же еще один расчет был — привезти из Европы хлеб. Пока там посольство литовское сладится, да пока с псковичами договорятся. Долго подобные дела делаются, хоть и хитер да опытен, несмотря на молодость свою, старший дьяк Гришаня Сафонов. А цены на хлеб уже сейчас вверх поползли, как завернул Иван Московский ярославских купцов. И еще ползти будут.

Эх!!! Нельзя сейчас ссориться с Ганзой, нельзя!

А народ вокруг Олега Иваныча глядел нетерпеливо, шипя горящими фитилями. Словно спрашивал: ну, когда же?! Ты только прикажи, батюшка посадник, прикажи только. А уж мы…

— Лодка! — крикнул Трофим, указывая пальцем на хольк.

Действительно, ганзейцы спустили лодку — легкую разъездную кимбу. Четверо матросов на веслах, еще молодой парень в щегольском зеленом плаще и короткой куртке с модными рукавами-буфами. Парень зазевался, оглянувшись на хольк, и порыв ветра сдул с его головы бархатный берет с синим пером. Ладожане хмыкнули: раззява!

— Мой капитан, герр Михель Штокман, приветствует славных моряков Великого Господина Новгорода! Я — его помощник, Мориц Вельде! — ловко взобравшись на палубу флагманской лодьи, поклонился молодой ганзеец. — По пути из Новгорода мы оказались здесь совершенно случайно, занесенные недавней бурей, и теперь намерены возвратиться домой. Если господа новгородцы — мы узнали вас по флагу — имеют к нам какие-либо доказательные претензии…

— Передай своему капитану, что он очень смелый человек, — по-немецки произнес Олег Иваныч, кивнул на пушки: — Эти крепостные орудия способны зараз пробить три таких судна, как ваше. Как, кстати, оно называется?

— «Блаженная Катерина».

— Также передай своему капитану, что если б не известные обстоятельства, мы бы разнесли его корабль в клочья. И еще дополни, что я бы сделал это, наплевав на все обстоятельства, если б был убит хоть один работник верфей.

— О каких верфях вы говорите, уважаемый господин?

— Ваш капитан хорошо знает, о каких. Пока для него путь свободен. Но пусть хорошо подумает, прежде чем еще раз соберется в Новгород. Все понял, герр Мориц Вельде?!

Тот все понял. Заикаясь, промолвил, садясь в лодку:

— Капитан также просил передать, если вам что-нибудь нужно…

— Нам от вас ничего не нужно. Впрочем, момент! Пусть-ка пришлет немного вина.

— А кому, уважаемый господин? С кем я разговаривал?

— Передай своему капитану, что с ним через тебя общался лично я, боярин Олег Иванович Завойский, бургомистр Новгорода и глава герренсрата. По-русски говоря, посадник.

— О! Герр бургомистр!

— Кто? — переспросил возвратившегося помощника капитан герр Михель Штокман, старый морской волк, в высоких сапогах и стальном нагруднике.

— Посадник, герр капитан. Бургомистр Новгорода.

— Нет, имя! Как он назвал себя?

— Олег Ивановитч.

— Олег Ивановитч… — изменился в лице Штокман. — Святая Дева Мария! Нам, кажется, здорово повезло сегодня!

— Он действительно так страшен?

— Ха! Страшен? Мальчик, в портовых корчмах по всему восточному побережью болтают, что это именно он оторвал башку самому Хорну ван Зельде!

— Что?! Оторвал башку Голландцу?!

— Именно!

— Представляю, что он мог бы сделать с нами… — в ужасе перекрестился Мориц.

Вино ганзецы все-таки прислали. Затем отсалютовали, приспустив флаг, и, подняв паруса, ушли. Красивый, как сказка, кораблик растаял в утреннем тумане Ладоги.

Олег Иваныч видел скрытое недовольство в глазах многих своих воинов. Понимал, как им хотелось пострелять, показать свою силу проклятым немцам. Но сам понимал — свято в то верил — отпустив ганзейцев, поступил правильно. А что народу показалось не очень… Так в этом и есть тяжкий крест правителя — принимать непопулярные решения. Непопулярные, не прибавляющие славы — но необходимые.

А вино с «Блаженной Екатерины» оказалось кислым. Тем самым…

Высадившись на низкий берег, быстро обнаружили скит кудесника — грубое строение из неотесанных бревен. Распахнутая дверь, разбросанные по полу птичьи черепа, травы, еще какой-то скарб. Похоже, птичка улетела, не дожидаясь прихода незваных гостей.

Олег Иваныч велел сжечь капище.

Шепча угрозы, смотрел вслед уходящим кораблям спрятавшийся на вершине корявой сосны кудесник Терентий из Явжениц, известный язычникам да двоеверам как волхв Кодимир.

Глава 10

Москва — Новгород. Осень 1474 г.

Пусть враг попробует, сунется.

Здесь люди, как бастионы.

Их лбы — угловые башни,

Их руки — огромные стены.

Рафаэль Альберти

Московский палач оказался умен. Падок на серебришко, падла! А вид имел страшный, какой и должен быть у палача. Приземистый, сильный, с перекатывающимися под рубахой мускулами. Борода всклокоченная, окладистая. Широкое, чуть тронутое оспинами лицо с маленькими, близко посаженными глазками. Корявые, с набухшими венами, руки ловко орудовали кнутом.

— Хэк!

Палач в очередной раз опустил кнут на спину пытаемого — волхва Кодимира, в миру Терентия из Явжениц. С силой разрезал кнут воздух. Однако кожи коснулся слегка, лаская. Не зря Терентий, прежде чем писать донос великому князю, две недели обхаживал палача: поил вином да дал денег, полученных еще летом от ганзейцев за поджоги ладожских верфей.

Рисковал Терентий, но рисковал осознанно. Уж больно надоело ему шляться по городам и весям да жить в вечном страхе — вот-вот поймают. Решил он — ни много ни мало — в дворяне московские поверстаться — землишкой владеть с крестьянами, да холопами… да холопками, средь которых такие ягодки попадаются, мммх! Знал Терентий — не только за военную службу храбрую поместья великий князь жалует. Ну ее, эту службу, убьют еще, али к татарам в плен попадешь. Хрен редьки не слаще. Другую дорожку к дворянству выбрал бывший волхв Кодимир — дорожку кривую, лживую. Не жаловал великий князь новгородцев, ненавидел просто, да и у себя в княжестве Московском повсюду измену видел. На то и надеялся Терентий, на то и рассчитывал. Познакомившись с главным княжеским палачом — свели верные люди, — за донос сел. Хитро писал, витиевато, хоть малограмотен был, да хитер. Знал, что за землица ему надобна, и что писать — знал.

«Государю Великому Ивану Васильевичу человечишко худой Терентий из Явжениц челом бьет да желает сообщить новость худую, за что готов, по обычаю, подвергнуться пыткам, чтоб знал Государь, что все сказанное — правда.

Ведомо мне, отчего во прошлом году великий пожар на Москве случился, а также знаю и отчего в мае собор Успенский, только что выстроенный, рухнул, людей погубив бессчетно. Не сам тот пожар приключился, и не сам собой собор рухнул. На то умысел был твоего, Великий Государь, дворянина, да не дворянина, а змея подколодного, переветника новгородского Силантия Ржы, что поместьице у Можайской дороги имеет с деревеньками Саймино да Силантьево, Жабьево да Явженицы. Поместьице то хитростью да пронырливостью получил Силантий, тебя, Великий Государь, в обманство введя. Сам же Силантий-то давно дружбу ведет с новгородцами, с посадником их Олегом, зело худым человечишкой. Ну, о том тебе, Государь, известно.

Вот по приказу Олега, посадника Новгородского, и поджег вражина Силантий Ржа Москву, а также и храм Успенский порушил. Со своими холопами то зло великое сотворил: Онисимом Вырви Глаз, Хватовым Харламом да Епифаном Хоробром.

Про то послухами будут известные тебе, Великий Государь, своей честностью и неподкупностью люди: Матоня Онфимьевич да Упадышев Митрий. Оба они не успели тебе, государь, пока про то поведать — схвачены были по приказу посадника и брошены в поруб, где по сей день пытки терпят лютые за тебя, Государь, да за Москву нашу, матушку.

Не знаю наверняка, при том ли деле боярин Иван Костромич — страшно и думать, в каких верхах завелася измена. Врать про Костромича не буду, но ты, батюшка Государь, его сам о том поспрошай.

Верный твой до гроба пес Терентьишко из Явжениц».

По требованию князя Ивана о всех подобных письмишках дьяки лично ему докладывали. А уж он потом распоряжался, вот как и сейчас. Встал со сна смурной — пожар прошлогодний московский приснился, вот уж не приведи, Господи! Вспомнил и про донос Терентьевский. Одеваясь да руки постельничьим подставляя, вопросил грозно: пытан ли доносчик?

— Пытан, Великий Государь, страшною пыткой. Сам Агей пытал, палач твой главный.

— Агей? Хорошо. И что?

— Все, что в доносе сказано, подтвердил Терентий.

— Что ж вы стоите, ироды? Быстро послать воинов на Можайскую дорогу, имать переветников!.. Ух, Силантий, борода многогрешная! А я-то верил ему. Права, выходит, жена моя Софья Фоминична, что говорила всегда: не верь никому, государь, обманут! Ей, выходит, виднее — недаром византийских императоров наследница… Ловить переветников да сегодня же — к палачу, на дыбу!

Страшен был Иван во гневе. Ноздри расширены, левое веко дергается, изо рта слюна брызжет. Вспомнил было про людишек своих верных — Матоню с Митрием — давненько от них вестей нет с Новгорода — так вот, оказывается, почему! В поруб брошены злодеем Олегом! Вспомнил теперь его Иван Васильевич, вспомнил. Хитер тот Олег. Да нагл, да коварен. Посадником, вишь, стал! Так сам же он, Великий князь, и пропустил его на посадничью должность. Не упомнил обид прежних. Где тут упомнить, коли голова всем, чем угодно, забита: то пожар, то разруха, то вот — измена лютая. А бояре ближние да дьяки — что ж не подсказали тогда? Кто при том был-то? Иван Костромич, кажется… Иван Костромич?! Так ведь и про него в доносе сказано! Не прямо, правда, да ведь умный поймет. Так вот почему не подсказал, об Олеге-то! Имать его немедля!

— Эй, слуги мои верные! Где у нас боярин Иван Костромич?

— Так батюшка… В июле месяце еще в Венецию по твоему приказу уехал! С Толбузиным Иваном да с посольством.

— С Толбузиным? Так и он, значит, с ними?! — Иван ударил об пол посохом. Да с такой силой ударил, что задрожали венецианские стекла в резных новомодных комодах. — Ну, как вернутся — имать обоих! Ишь, змеи подколодные, измену замыслили! Твари, шильники, шпыни ненадобные!

Маленькой змеюшкой проскользнул в княжеские покои приказной дьяк:

— Батюшка государь, а с Терентием что делать?

— С каким Терентием? А! Наградить его за дело великое. Да вот хоть той землицей, что за Силантием Ржой числилась. Пиши грамоту!

Словно соколы, вынеслись из Кремля всадники на вороных конях. В стеганых тегилеях, в панцирях, на головах шлемы островерхие. Разогнали плетьми зазевавшихся прохожих, опрокинули пару возков. А не стой на пути! Государевы люди!

Стража у башен еле успела ворота распахнуть пошире.

Гремя копытами, проскакали всадники по мосту да поскакали по Можайской дороге, разбрызгивая по сторонам жирную — после вчерашнего дождя — грязь.

— Сволочи! — жаловался потом, подвыпив, новоявленный дворянин Терентий. — Ладно, за бороду Силантия потрепали, так тому и надо. Девок дворовых снасильничали, от тех тоже не убудет. Но зачем же усадьбу жечь! Пригодилась бы усадебка-то. Теперь вот строй новую…

Страх прошел по Москве черной широкою полосою. Слухи ходили — один другого хуже. Разгневался государь на новгородцев, что сотворили в Москве измену. Схвачены многие бояре да дети боярские, схвачены дворяне да дьяки. Пытан воевода Силантий Ржа. Дьяки посольские, Федор Курицын да Стефан Бородатый, брошены в поруб. Сам же государь, Великий князь Московский, велел собирать войско — идти в новый поход на Новгород.

Самое время для того было. Вернулось из Орды посольство Никифора Басенкова. Поведал Никифор: не хочет пока войны Ахмат, дружка своего бывшего Менгли-Гирея опасается. Доволен Иван Васильевич: не зря к Менгли-Гирею, в Крым, еще в начале лета посол Никита Беклемишев ездил, склонял Менгли-Гирея к союзу с Москвой против Ахмата и Казимира. На возможность такого союза крымский хан смотрел вполне благосклонно, хотя конкретного ответа так и не дал, собака! Ну, хоть что-то — явно напуган был Ахмат, скрипел у себя в Орде зубами, да напасть не смел. Вот и хорошо! Вот и есть времечко с новгородцами непокорными разобраться. Ишь, чего удумали — сами по себе жить. Быстро Шелонь забыли! Эх, тогда бы еще надобно было по Новгороду ударить. Сжечь дотла ненавистное отродье. Головы рубить, жечь, топить людишек новгородских, не жалея ни стара ни млада! За то, что спины гнуть не привыкли, за то, что себя ровней князьям считают — это мужики-то худые торговые! — за то, что свободой своей кичатся. Университет у себя удумали, сволочи! И на Москве уже нет прежнего благочестия — многие на новгородский университет со слюнями во рту посматривают.

Нет, вовсе не русские они люди, эти поганые новгородцы. Какие истинных русских людей признаки? Кротость, покорность, благочестие. А в Новгороде что? Ни того, ни другого, ни третьего! Гордыня да словоблудие. Москва — вот где истинные русские люди. Москва — Русь и есть. И только она — Русь! Москва — Третий Рим, а четвертому не бывати!

А Новгород… Ну, ужо, дождались гнева великого государя! Убивать, жечь, грабить! Всех, всех, всех…

Желтая нить слюны стекала из полураскрытого рта Ивана, веко дергалось, глаза налились кровью. Снова, как и в прошлый раз, решил лично поход возглавить. И пощады новгородцам теперь не будет!

Напротив Кремля, за Неглинной, в конфискованной у одного из казненных бояр усадьбе отведены были палаты татарскому мурзе Кара-Кучуку, послу хана Ахмата, что приехал в Москву еще летом вместе с великокняжеским посланцем Никифором Басенковым. Не один приехал ордынец — со свитой богатой. Да и себя не забыл — сорок тысяч коней пригнал на продажу — добрые кони, они сейчас Ивану ох как понадобятся! Кроме этих коней, еще более трех тысяч обозов с товаром разным вместе с Кара-Кучуком приехали. Кроме воинов, еще и слуги, повара, гарем. Ну, гарем не весь, часть жен дома остались, под присмотром старшей жены Зульфари — той лень было в возке зыбком по пыльным дорогам дородные телеса трясти. Тех жен взял с собой Кара-Кучук, что помоложе. Кроме жен, еще и наложницу с собой прихватил — молодую, по весне еще у Аттамира-мирзы купленную.

Не обманул в тот раз Аттамир, хороший товар продал. Красива была девка — смугла, черноброва, черноока. Словно родилась где-нибудь в Гранаде или, в крайнем случае, в Анатолии. Аттамир клялся, что испанка. Жаль, тоща больно — ребра пересчитать можно. Зато волосы кудрявились смолью, а уж губы… Красавица! Марьям ее звали. Нелюдима, замкнута, словно себе на уме. Кое-кто из слуг Аттамира рассказывал — поначалу с ножом кидалась, удавиться хотела. Ну, да со временем угомонилась. Люди Аттамира-мирзы и не таких обламывали. Постегали маленько плеткой из воловьей кожи так, что две недели на спине спать не могла. Потом, как раны подживать стали, еще раз плетью прошлись. А на третий раз — все. Утихомирилась девка, глаза потухли. Теперь слушалась Марьям всех беспрекословно да на Джаныбека — слугу Аттамирова, что плетью чудеса творил, — поглядывала со страхом. Страх — он рабыне только и нужен.

Такой и предстала перед Кара-Кучуком — покорной, обузданной, очи опустив долу. Ну, красива девка! Только на любовном ложе холодна была — ну, на то обучение нужно, да и желание. Вот вернемся в Орду, тогда… А не будет и тогда желания — плеть быстро свое дело сделает. Правда, нет уж в живых Джанибека, мастера плетки. Люди говорят, нашли его утром возле мечети с длинной иглой в сердце. Да примет Аллах его душу, хороший был специалист.

На дворе стоял сентябрь. Теплый, солнечный, золотистый. Жали хлеб — прибывали в Москву обозы с пшеницей и рожью, тянулись по улицам золотистой рекою, обильно ссыпаясь в боярские да купеческие закрома.

Ближе к вечеру Кара-Кучук, сотворив намаз, возлежал на ложе. Хлопнув руками, приказал позвать наложниц — чтоб танцевали. И красавицу Марьям тоже позвал, испанку, по уверению Аттамира-мирзы.

Две магрибинки в углу заиграли тягучую мелодию. Одна дула в зурну, другая била в маленький бубен. Изгибаясь, вплыли в покои наложницы — Наида и Марьям — в зеленых прозрачных шальварах из тончайшего шелка, в такого же цвета лифах, вышитых серебром. Звякнули золотые браслеты, в такт музыке затрепетали вдетые в пупки девушек драгоценные камни.

Пои нас вином, красавица молодая,

Неси андаринское, впрок не оставляя! —

затянули магрибинки старинную арабскую песню, сложенную Амр ибн Кульсумом почти девятьсот лет назад. Песня эта — хотя и фривольная, про вино — очень нравилась Кара-Кучуку, понимавшему арабский с пятого на десятое. Тем не менее он тоже подпевал, глядя на плоские животы танцовщиц:

Смешай с водой шафранное, густое,

Пусть в чашах у нас бурлит оно, вскипая.

Приходит муж, заботами нагруженный,

А выпьет вина — забота уйдет любая.

И ради вина становится щедрым скряга,

Губя свое богатство и унижая.

Но что же ты нарочно меня обносишь,

Кувшин по кругу мимо меня пуская?

В этом месте грузный Кара-Кучук не выдержал. Смахнув слезу, обнял в танце Марьям, зашептал страстно:

Ведь я из друзей твоих не самый худший,

А ты с утра не поишь меня, скупая!

Потянул тонкие шнурки лифа, повалил Марьям на ложе… Другая наложница, Наида, быстро скинув одежду, бросилась следом. Действуя предельно нагло — скоро, скоро господин объявит ее законной младшей женою! — Наида незаметно, но настойчиво отпихнула Марьям от Кара-Кучука. А та не очень-то и настаивала. Не то что Наида — та аж дрожала от страсти. Кара-Кучук — мужчина красивый, видный, осанистый. Богат и в чести у хана. Такие мужья на улице в пыли не валяются, за них биться надо!

Обняв ордынского вельможу за шею, силой притянула к себе, сдергивая халат. Наида… Рыжеволосая полногрудая красавица с Азова. Крепкая, пышнобедрая, решительная — из тех, кто всегда добивается цели.

Марьям так и сидела сейчас в углу, безучастно наблюдая, что вытворяет с хозяином Наида и примкнувшие к ним магрибинки…

Наконец, устав, Кара-Кучук взял с маленького столика серебряный колокольчик. Вызвал охранника:

— Не пришел ли господин Басенков?

— Сам не пришел, прислал слугу. Тот спрашивает, когда светлейший Кара-Кучук-мурза сможет принять его господина?

— Скажи, вечером. Очень рад буду принять у себя господина Басенкова.

Кара-Кучук остался до вечера в опочивальне, с наложницами. Отдохнул, немного поспал. К приходу Никифора Басенкова был в полной форме. Облачившись в бордовый, расшитый золотыми павлинами халат и водрузив на голову невероятных размеров чалму, сидел на разложенных по необъятному ковру подушках с самым важным видом.

Несмотря на распахнутые окна, было жарко. Две наложницы в темных, прикрывающих лица накидках — Наида и Марьям — обмахивали обливающегося потом хозяина опахалами из павлиньих перьев.

Кара-Кучук приветствовал гостя стоя. Лично усадил напротив себя, поднес шербету и, оглянувшись на наложниц, вина.

Неспешно потекла беседа — мурза неплохо знал русский, чего нельзя сказать о наложницах — ни о крымчанке Наиде, ни о — тем более — испанке Марьям. Потому ордынец и не отослал их — пусть сидят, навевают прохладу. Заодно и перед гостем похвастать: вот у него какие девки есть! Похвастал. Не раз и не два ловил уже заинтересованный взгляд господина Басенкова на обнаженные животы наложниц.

Покончив с угощением, перешли к главному. Никифор Басенков имел поручение от Великого князя Ивана приобрести у татарина лошадей. Много. Тысяч десять. Как раз примерно столько и оставалось их нераспроданных у Кара-Кучука, который, конечно же, желал их побыстрее продать. Таким образом, сделка завершилась к обоюдному согласию. Правда, торговались до посинения.

— Зачем Великому князю столько лошадей? — притворно удивлялся мурза, сам уже хорошо зная, для чего.

— Тебе, как другу, скажу! — махал рукой слегка захмелевший гость. — Новгород воевать хочет. Через неделю поход! Пока дожди не нахлынули. Силища собрана — несколько дворянских полков, личная государева конница, наряды-пушки. По всему видать, и в этот раз побьем новгородцев. Только уж на сей раз пощады им не будет. Иван Васильевич намерен сжечь Новгород дотла! Чтоб и духу его крамольного не осталось. А ну-ка, Кучук, плесни-ка еще винца.

— Пей, пей, дорогой! На здоровье. И я с тобой — в грех впаду — выпью.

При слове «Новгород» вздрогнула Марьям, чуть опахало из рук не выпустила. Хорошо, справилась с собой, дальше так же мерно замахала. Никто и не заметил ничего, никто… Ни хозяин, Кара-Кучук, ни гость его захмелевший, Никифор Басенков. Вот только Наида… Ухмыльнулась злорадно: ну, Марьям, ну, тихушница, вот уж погоди, посмотрим.

Наступила ночь — темная, осенняя, но еще вполне теплая. Посреди ночи скрипнула вдруг дверь на женской половине дома. Кемаривший на посту стражник насторожился: в сени проскользнула закутанная в покрывало фигура, без страха подошла к стражнику.

— Это я, Марьям. К хозяину, — тихо произнесла по-татарски.

Стражник — молодой парень Юнус — кивнул, посторонился… Только попытался заснуть — привык уже, спал и стоя, — как вдруг…

— Юнусик, не спишь ли?

Ва. Алла! Наида-ханум. Красавица, вах! Как она к нему вчера прижалась — ууу! Такую бы жену да самому. Но — гнать поскорее эти мерзкие опасные мысли.

— Марьям не видал, Юнусик, птенчик мой?

— Марьям? Не… Ах, да. Только что прошла к хозяину. Что, я что-то неправильно сделал? Не надо было пропускать?

— Нет, мой Юнусик! — Наида, бесстыдно обнажив лицо, подмигнула, вогнав воина в краску. — Скоро вернусь, смотри не усни…

Стражник сглотнул слюну и снова привалился к косяку двери.

Кошкой проникнув в покои Кара-Кучука, Наида огляделась.

Как и следовало ожидать, хозяин спал сегодня один, утомленный вечерними любовными играми.

А куда же делать эта тощая Марьям? «Испанка», ха! Не иначе, во двор выбежала…

Таясь в тени амбара, Марьям осторожно пробралась вдоль ограды и, обнаружив небольшую калитку, затихла. Дождалась, когда стихнут вдали тяжелые шаги охранника, тихонько отодвинула засов, выскользнула на улицу и… Почувствовала у самого горла острую холодную сталь.

— И кого ты здесь ждешь? — зло прошептала по-татарски Наида!

— Никого!

Марьям попыталась перехватить руку с кинжалом, но неудачно. Теперь ждала быстрой смерти — Наида не из тех, кто отступается от своего.

Неожиданно хватка ослабла.

— Так ты собираешься бежать?

Марьям лишь слабо кивнула.

На губах Наиды заиграла довольная улыбка.

— Так беги! Постой, я помогу тебе!

Она протянула сопернице кинжал — красивый, с длинным тонким лезвием и рукояткой в виде золотой змейки с глазами-сапфирами:

— Продашь, если нужны будут деньги. Беги же! Сейчас вернется стражник!

Миг — и Марьям уже не было у ограды. Лишь ночной ветер тихо шевелил траву.

В усадьбе Софьи на Прусской деятельно готовились к свадьбе. Закупали на рынке снедь — быков, свиней целыми тушами. А уж вина — мальвазии, бургундского, рейнского — целый корабль. Веселиться так веселиться! И не три дня, неделю — как минимум.

Сама боярыня — в светло-зеленом летнике, с волосами, забранными золотым обручем, раскрасневшаяся — носилась по дому, словно юница. Сердце ее радостно билось — не только от предстоящей свадьбы. Вчера вечером сдался-таки Олег Иваныч, разрешил вынести на Совет Господ новый законопроект «О предоставлении права голоса женам новгородским». Знал, конечно, что многие против будут. Особенно церковь. Да ведь обещал когда-то.

В отличие от суженой Олег Иваныч сегодня спал долго. Утомился вчера — целый день пробегал. После заутрени читал лекции в университете. Потом присутствовал на молебне в честь первой новгородской экспедиции в Африку. Девять каравелл, выстроенных на Ладожской верфи, вышли в Балтийское море. Их целью был Золотой Берег. Золото, слоновая кость, черные рабы. Последние — неизвестно зачем. Тем не менее руководитель экспедиции боярин Симеон Яковлевич — старый авантюрист, как его называла Софья, — приказал погрузить в трюм дешевые зеркала и бусы. Для обмена в Африке. Деньги в сие предприятие вложили важные новгородские люди: Олег Иваныч, купеческий староста Панфил Селивантов, боярин Епифан Власьевич и даже сам Феофил-владыко. Взамен попросил выстроить на африканском берегу церковь. Нашлись и миссионеры — отец Иннокент и с ним два монаха из монастыря Антония Дымского. Вечером сидели по этому поводу у Панфила. Пили стоялые меды да пели песни, Олег Иваныч даже пытался играть на гуслях. Правда, неудачно. Зато уж повеселились от души — два окна разбили. Это уже под вечер, когда не так давно вернувшемуся из литовского посольства Гришане из аркебуза пострелять захотелось. Стреляли по очереди, на спор, по горшкам у забора. Как пули в окно залетели — то тайна великая.

Олег Иваныч зашевелился на ложе. Башка побаливала после вчерашнего банкета. Ага! На лавке у ложа — серебряный кувшин с квасом. Видно, суженая постаралась… А вот и сама явилась!

— Проснулся? Полдень уже.

Олег Иваныч притянул Софью к себе, обнял, погладил, почувствовав под тонкой тканью летника упругое тело. Крепче прижав, поцеловал в губы — долго, не отпуская… Стянул с боярыни летник…

— Да что ты, дел много… Ах… Погоди, хоть дверь на заложку закрою…

Так и не закрыла…

А потом, когда оба обессилели, Олег Иваныч приподнялся на локте, провел рукой по обнаженному телу боярыни.

Та улыбнулась:

— Что смотришь?

— Нравишься!

И тут — вбежал в покои Гришаня.

— Ой! — сконфузился, потом махнул рукой. — Беда, Олег Иваныч! Московский князь Иван снова собрал войско. Идет войною на Новгород! Жду тебя во дворе, господине посадник.

Так…

Олег Иваныч споро оделся. Значит, вот так. Что ж, следовало ожидать, рано или поздно.

— Откуда такая весть, Гриша? От купцов?

— От каких купцов, Олег Иваныч?! Купцов уж давно из Москвы не выпускают — по велению князя. Девчонка одна, перебежчица… Добралась вот.

— Что за девчонка?

— Помнишь, Олег Иваныч, Машу с Молоткова улицы? Ну, Феклину дочь, чернявую такую…

— А! Ту, что мы у Косого моста упустили, по твоей глупости.

— Да ладно. Ну, было, было!.. Ума не приложу, чего теперь с ней делать? Домой, к матери, она идти ни в какую не хочет, в войско просится.

— Аника-воин.

— Вот и я про то.

Заседание Совета Господ затянулось за полночь. Судили-рядили, как и где Ивана встретить. Слава Богу, уже было чем. Однако хоть и готовились к тому давно, а все ж боязно было. Силен московит, силен. Да ведь и новгородцы теперь не слабы! Наемное войско: пушкари, аркебузиры, копейщики. Ну и ополчение, само собой, да еще флот. Двадцать каравелл выстроено на Ладоге, вот бы и их использовать! Жаль, Иван по сухопутью бредет. Да так ли уж совсем по сухопутью? Послали гонца на Ладогу. Успеет ли? Должен успеть, должен.

Утомленное переходом, сверкая в оранжевых лучах солнца бликами шлемов, грозное московское войско под личным командованием Великого князя Ивана Васильевича подходило к Торжку. Словно исполинская анаконда, выползал из лесу строй ратников. Панцирные бояре в пластинчатых бронях с зерцалами, в шлемах с бахтерцами, с пиками, саблями, шестоперами. За ними дворянская конница, всадники в стеганых тегиляях, на быстрых татарских конях. На таких же конях и боевые холопы. Затем пешие воины с пищалями-ружьями да зельем на повозках. За этими повозками другие — наряд… пушки, ядра, припасы. Пушкари у Ивана Васильевича добрые, пушки надежные. Враз разобьют новгородские стены, одни камни останутся. Правда, маловато их пешим ходом тащится. Большие-то пушки как по грязи везти? Вот и не везли их — по рекам на лодьях доставляли, а где — меж рек — и волоком.

Бесконечной змеей втягивалось войско в городские ворота. Всем в городе мест не хватало, пушкари и пехота ночевали в поле, близ леса.

С утра, выйдя из Торжка, повернули на запад, к реке. Туда и должны подтянуться основные артиллерийские силы да еще дополнительные отряды — на лодьях, еще летом конфискованных предусмотрительным Иваном у купцов.

По Мсте до озера Ильмень, дальше по Волхову — таков был путь московского войска. Еще и псковичи должны ударить — именно с этой целью не так давно было отправлено в Псков посольство. Правда, пока не вернулось, да Иван Васильевич и без того не сомневался, что псковичи выступят — не могут не выступить. Если и не за Ивана, то против Новгорода — точно.

Об успехах Новгородского посольства не ведал еще Иван — агентура его вся повыловлена была, а псковичи тем не хвалились, помалкивали.

В успехе похода никто из московитов не сомневался. Будет так, как три с лишним года назад на Шелони. Даже еще хуже для новгородцев. Что у них изменилось-то за три года?

Зря так думали. В Новгороде изменилось многое. Начиная от запрета нового холопства и кабальных договоров и заканчивая открытием университета с православным богословским факультетом, между прочим. И кто теперь светоч православия — Москва или Новгород — еще хорошенько подумать надо. Далее: усилилась роль самоуправления городских концов. Да что там концов — улиц! Уличане превратились в мощную силу, имеющую представительство на общегородском собрании — вече. Вече тоже изменилось — не узнать. Не криком теперь решения принимали, а строгим подсчетом голосов — по черным и белым шарикам. Для того и урны поставили.

Вообще же, главной своей заслугой в деле безопасности Новгорода Олег Иваныч считал отнюдь не повышение авторитета разведки, не создание профессиональной армии и флота, а один маленький, казалось бы, закон, прошедший, впрочем, с трудом на Совете Господ — верхней палате новгородского парламента — веча. Закон касался смердов, свободных крестьян-общинников, чьи права на землю постоянно нарушались. Что и запретил закон. Отныне земельная собственность смердов, именовавшихся теперь «свободные земледельцы», признавалась и защищалась самим Господином Великим Новгородом. Также несколько постановлений касались свободы уличной торговли и давали ряд прерогатив мелкому торговому люду. Все эти законы направлены на одно — создать Республике мощную социальную базу. Что и сделано. И если на Шелони всячески третируемым боярами смердам было, по большому счету, все равно, кто победит, то сейчас совсем другое дело. От добровольцев в ополчение не было отбоя. Даже брали туда далеко не всех, а только прошедших в течение последнего года специальные воинские сборы.

Узнав о пути московского войска, Олег Иваныч и новый тысяцкий Игнатий Волк решили не прятаться за городскими стенами, давая возможность врагу безнаказанно жечь посады, а выйти навстречу и дать бой у Ильменя.

Иван и его воеводы тому не удивились — их войсковая разведка тоже работала неплохо. Однако московиты были поражены другим: четкостью и слаженностью новгородского войска.

На болотистой равнине близ озера Ильмень — под ногами кое-где чавкала жижа — ранним утром 21 сентября 1474 года выстроились новгородские полки.

Впереди узенькой линией — конница, раз в десять меньше, чем московская.

За нею, на флангах, в кусточках, скрытно расположилась артиллерия.

Между пушками стройными рядами каре — отряды пехоты, наемной и ополчения. И те и другие подчинялись единому командованию — тысяцкий Игнатий Волк не новичок в этих делах. Прихотливая судьба младшего боярского сына, практически лишенного наследства, помотала его почти по всей Европе, от Швеции до Швейцарии.

Пехотинцев Игнатий поставил в шестнадцать квадратов, по четыреста двадцать человек каждый. На углах квадратов — с зажженными фитилями, тщательно прикрывая затравные полки ладонями (от преждевременного выстрела), в спокойном ожидании аркебузиры.

Стороны состояли из четырех рядов пикинеров, вооруженных длинными пиками, причем наибольшая длина — более пяти саженей — у пик в последних рядах. Ощетинившиеся, словно еж, пикинеры готовились прикрывать аркебузиров и отражать атаки конницы. В середине квадрата располагались ратники ополчения: в центре — мечники, пращники, алебардщики, по краям — лучники и самострельщики.

Все ждали.

Войско Ивана Московского пошло в наступление тремя группами.

Первая — панцирная тяжелая конница под командованием знаменитого воеводы князя Дмитрия Холмского должна прорвать узкую линию новгородских рыцарей и смять, опрокинуть, уничтожить пехоту.

Войска правого фланга — легкая дворянская конница плюс союзные Москве татары царевича Данеяра — брали на себя уничтожение артиллерии, ну и затем ударили бы по новгородской пехоте с фланга.

Левый фланг — отборную конницу и тяжеловооруженную пехоту — Иван Васильевич оставил под своим командованием и, осторожности ради, решил пока в бой не бросать. Скорее всего, и не понадобится. Впрочем, на все Божья воля.

Кровавое солнце взошло над Ильменем, и черные тени воинов отразились в холодных серебряных водах. Две рати стояли напротив друг друга — Новгород и Москва. Два непримиримых врага — свобода и тирания. Силы были примерно равными, но московское войско могло быть гораздо большим. Если бы пришли псковичи. Не пришли… Если бы пришли-поддержали тверичи. Не поддержали… Если бы — ярославичи… Никого из них не было. То принесла свои плоды продуманная внешняя политика Новгорода. Правда, и новгородцам они не помогали. Что ж, можно понять, особенно псковичей. К Москве привыкли, ее боялись, а Новгород… Новгород далеко, хоть и немало там теперь учится тех же тверичей или ярославцев.

Сидя на небольшом холме, в золоченом кресле, Великий князь Московский Иван поднял левую руку и медленно опустил ее, словно открыл шлагбаум.

И сейчас же запели боевые рожки, заиграли дудки, с криком и дикими воплями московское войско бросилось вперед.

— Москва! Москва! Москва!

Новгородцы спокойно ждали. Лишь ветер развивал синие знамена с изображением Святой Софьи.

Все ближе и ближе закованные в пластинчатые латы всадники.

— Москва! Москва! С нами Святой Георгий! — кричали московиты. А некоторые кричали: — Шелонь!

Победа или смерть!

Олег Иваныч вместе с тысяцким и охраной наблюдал за ходом битвы с кручи у самого берега. Увидел, как одним ударом смели стальные московские всадники куцую новгородскую конницу — прорвали, отбросили в стороны, даже не заметив… Нет, кое-где все ж таки завязались стычки. Но основная-то масса… Боже, как же их много! Все-таки прорвались, бросились на пехоту…

И тут ударила новгородская артиллерия — с флангов, из кусточков. Словно коса по пшеничному полю, прошлись по московским всадникам каленые ядра. Много выстрелов прошло и впустую. Оно и понятно! Поди попади из пушки в скачущего во весь опор всадника.

И вот она, новгородская пехота! Вот оно, сиволапое ополченное быдло!

Из горла панцирных бояр вырвался победоносный крик. Сейчас мы вас! Растопчем, разорвем, смешаем с грязью. А пока пушкари презаряжают свои пушки, ими займутся татары да дети боярские в тегиляях. Вон они уже скачут на правом фланге.

— Москва! Москва! Мос…

Бахх!!!

…ква!

Выстрелы аркебузиров смели половину всадников. Замялись враги, закружили — не ждали такого отпора. Но быстро опомнились. Сообразили — для перезарядки аркебуз тоже необходимо время. И вот этого-то времени нужно было новгородцам не дать.

— Москва! Москва!

Оставшиеся в живых панцирники — а их все еще было довольно много, куда больше, чем новгородцев — поскакали на стройные ряды новгородской пехоты.

Раздалась команда — ряды пикинеров разомкнулись, пропустили за свой строй аркебузиров и снова сомкнулись, ощетинились пиками.

И хваленая московская конница застряла перед непреодолимой преградой! Несколько всадников с ходу налетели на пики… Другие заметались, отъехали немного назад…

Снова прозвучала команда. Пикинеры разомкнулись на два шага. И во всадников полетели стрелы!

А когда разъяренные московиты вновь перешли в наступление — снова напоролись на пики.

Вовремя сообразили — подтащили пушки. Один выстрел, второй — и вот уже в рядах пикинеров проделаны кровавые бреши. С криком, с улюлюканьем, с воплями бросились в брешь московиты:

— Москва! Москва!

Пало одно каре, второе… Остальные держали строй, что их сейчас и спасало.

— Посыльные! — щелкнул пальцами зорко наблюдающий за битвой Игнатий Волк, в легкой английской бригантине из шеффилдской стали, крытой зеленым бархатом. — Скачите на правый фланг! Пусть выпускают лучников и алебардщиков. А те не за конницей должны гоняться. Пусть займутся пушкарями. Ясно?!

— Ясно, господине!

Посыльные умчались.

И вскоре Олег Иваныч ясно увидел, как ситуация стала меняться. Все реже звучали выстрелы московитских орудий. И, кажется, пара их пушек стала стрелять совсем в другую сторону.

Олег Иваныч с уважением взглянул на тысяцкого. Игнатий Волк и выбран-то был недавно, по совету Панфила Селивантова — вон он, бьется на белом коне. Дело свое тысяцкий знал — у Олега Иваныча вполне хватило ума признать это и не вмешиваться в распоряжения командующего, даже если его приказы и казались странными. Например, строгий запрет на преследование врага. А всадники в тегилеях, казалось, этот запрет знали, потому — то отступали, то снова возвращались.

— Батюшка, разреши нашим наступать! Совсем достали, гады! — глотая слезы, бросился к тысяцкому ополченец.

— Откуда? — тысяцкий строго взглянул.

— Пятое каре. Во-он, у лесочка. Московиты попытались прорваться, да не тут-то было! А потом мы их с аркебузов да стрелами. Посланец я! Разреши, батюшка, догнать вражин да разбить!

— Чье каре?

— Командует старший дьяк Григорий Сафонов!

— Старшему дьяку скажи: если только хоть один из каре бросит строй и кинется преследовать московитов, я его пристрелю лично! Все понял?!

— Так как же, батюшка?

— И тебя с ним заодно. Ступай, исполняй, тупое полено!

— Слушаюсь, батюшка…

Ополченец быстренько скрылся в кустах.

Игнатий Волк обернулся к Олегу Иванычу:

— Того не понимают, глупые, что московиты нарочно их выманивают. А рассыплется строй — и конец. Много не навоюешь.

Олег Иваныч глубокомысленно кивнул да посетовал про себя на старшего дьяка, Гришаню. Зря ему командовать каре доверили — молод еще, горяч слишком. А тут холодная голова нужна. Как вот у Игнатия или у него самого.

Роль Олега Иваныча в развернувшейся битве была чисто представительской. Нет, конечно, можно сражаться в первых рядах да сложить со славой буйную голову. Но для того ведь много ума не надо. В трусости никто еще Олега Иваныча не упрекал, но и в глупой отваге тоже. Если бы морской бой — тут еще бы пригодился его пиратский опыт. Но в сухопутье… Да, он хороший фехтовальщик и вполне сносный аркебузир. Ан быть хорошим солдатом — совсем не то, что командовать армией. Лучше уж набраться боевого опыта у стоящего человека. А что Игнатий Волк был полководцем европейского уровня, Олег Иваныч теперь не сомневался.

Над низким болотистым берегом клубился зеленый пороховой дым. Пахло гарью. Внизу, у болота, сталкивались друг с другом полки, звенели мечи, со свистом проносились ядра. Крики ярости и отваги сливались в многоголосый гул. Шум битвы. Приглядеться — можно увидеть воинов. Вон там, на коне, кажется, Олексаха. Ну да, в желтом плаще. Опасное ему досталось местечко, так и убить могут.

А вот теперь можно и наступать! Тысяцкий обернулся к посыльным, всегда стоящим наготове со свежими лошадьми:

— Скачите! Скажите — пора! Но пусть особо не увлекаются, держат строй.

Отразив натиск врага, новгородская пехота перешла в наступление. Шли, как стояли, каре, выставив вперед длинные копья, и болотистая земля гудела под их сапогами. Разносилась удалая песня-былина, и реяло над наступающими синее новгородское знамя. Знаменосец — Демьян Три Весла, старый знакомец и мажордом Олега Иваныча, простой парень с далекого Пашозерского погоста.

— За Святую Софью! За Новгород, Господин Великий!

Рано радовались новгородцы.

Опытный воевода князь Холмский, разгадав маневр врага, приказал готовить пушки и уговорил Ивана бросить в бой левофланговую отборную конницу. Снова зазвучали выстрелы и снова в проделанные кровавые бреши устремились московские всадники в пластинчатых латах.

— Москва! Москва! С нами Великий князь, князь Великий!

Московиты перешли в контрнаступление на левом фланге, у самого озера.

Серые волны лениво бились о низкий берег, копыта коней вязли в желтом песке пляжа.

— Эх, пушки бы туда, Олег Иваныч! — воскликнул тысяцкий. — Ну где наш флот?

Олег Иваныч невозмутимо посмотрел на солнце:

— Судя по времени, уже должен бы подходить… А вон, Игнатий, взгляни-ка на озеро! Видишь, там, на горизонте, белые пятна?!

— Облака?

— Нет, паруса!

Наступающее московское войско, его элитный полк, был сметен одновременным выстрелом сотен тяжелых орудий. От адского грохота приседали кони, а свист пролетающих ядер был настолько сильным, что казалось, это стонет сама мать-земля.

— Пушки? — вздрогнул князь Даниил Холмский. — Но откуда здесь пушки? Тут же озеро!

— Новгородские корабли, княже.

— Но как они подошли?! Ведь ветер с берега?

— Они как-то умеют ходить против ветра, княже.

— А наши лодьи где?

— На дне, господине. Все потоплены разом.

Князь Даниил зашел по колено в озеро, снял шлем и, зачерпнув им воду, долго пил, не обращая внимания на взрывы, крики и смерть. Он давно привык к подобным звукам. Напившись, оглянулся, подозвал боярского сына:

— Трубите отход. Отступаем.

— Но что скажет Государь?

— Государь? Нашел полководца! — неожиданно взорвался князь. — Сейчас главное — сохранить часть войска. Понял, волчий хвост?! — Он с угрозой посмотрел на молодого воина. — Скачи же, не медли, иначе всех потеряем! Ты понял, всех!

Московские трубы гнусаво заиграли отход.

Князь Даниил Холмский нагнал Ивана Васильевича уже за озером. В окружении стольников тот понуро качался в седле.

— Я вижу, надо менять войско, князь… — хмуро произнес московский государь.

— Не только войско, — совсем тихо, про себя, прошептал Холмский. Оглянулся. А ну как услышал кто? Донесет. Затем, устыдясь своего страха, дал шпоры коню и, нагнав государя, дальше поехал рядом.

Пошел дождь — холодный, осенний, гнусный. Растянувшиеся по раскисшей дороге остатки московского войска медленно тонули в грязи.

А в Новгороде звонили колокола. Их радостный перезвон отражался от стен, поднимаясь высоко в небо. Это был звон победы, слух о которой достиг ушей новгородцев гораздо раньше победоносного войска.

Миновав заболоченные берега Ильменя, новгородские полки вошли в город через Славенские ворота.

Ликование народа достигло предела, когда у ворот, на белых конях, показались двое: тысяцкий Игнатий Волк и посадник Олег Иваныч Завойский.

— Слава! — кричали новгородцы, подбрасывая к небу шапки; весело смеялись дети, и девушки украшали воинов венками из желтых осенних листьев. — Слава!

А на Прусской Олега Иваныча ждала Софья. Едва слез с коня, бросилась на шею:

— Милый…

Олег Иваныч обнял невесту, крепко прижимая к себе:

— Ну, теперь уж за свадебку. Время есть!

Вечером к посадничьим палатам, что на вечевой площади, подошла девушка. Поболтала со стражей, пошутила. Потом попросила укрыться от дождя. Те и рады — пустили. Ну, выпивши, конечно, были. А кто в этот день в Новгороде был трезвым, исключая грудных младенцев и мертвецов на городском кладбище?! Да и девчонка, молодец, вина с собой принесла. Красивая такая девочка…

Свадьба получилась шумная. Даже слишком. Увлекшись стрельбой из аркебуз по воронам, гости продырявили крышу колокольни у церкви Ильи на Славне. Там и праздновали, в усадьбе Олега Иваныча. Епифан Власьевич — посажёным отцом. Старый боярин не участвовал в сече, годы не те — командовал стражей на городских стенах. Мало ли, вороги к городу пробьются. Слава богу, не дошло до того! Рядом с боярином — тысяцкий, Игнатий Волк, в длинном французском плаще ярко-красного цвета с широкими короткими рукавами поверх черной бархатной куртки-вамса. Возле него — лекарь Геронтий, как всегда подтянутый, изящный и немного загадочный. Во время битвы нашлось и ему дело — перевязывал раненых, не один десяток душ спас. Рядом — Панфил Селивантов, друже, Олега Иваныча собутыльник старый. Подмигивал, змей, на вино косясь, мол, продолжим и завтра! А левая рука тряпицей перевязана — задела московская сабля. Ничего, главное жив, бодр и весел, даже чересчур. Супруга Панфила, Марфа Ивановна, женщина нрава строгого, нет-нет да и наступала мужу под столом на ногу: сиди, мол, спокойно, не прыгай да за вином не тянись раньше времени.

— Эх! — наклонясь под лавку, шептал Панфил сидящему там коту. — Зря мы баб на пиры звать стали. Ой, зря! Московиты в этом вопросе, похоже, мудрее — ихние бабы на пирах во своей половине сидят, носа не кажут. Так, котище?

Кот кивал да облизывался.

— Ой, с кем это наш любезный адмирал сеньор Марейра? — тихонько спросил Олег Иваныч, кивая на португальца.

— Как это с кем? — удивился Гриша, в белом с серебряными шнурами кафтане (он был сегодня неотразим и, пожалуй, великолепием наряда затмевал самого жениха). — Это ж Маша! Ну, та самая, помнишь?

— Ах, да. Которая из татарского плена бежала и нас о московитах предупредила… А каким боком к ней наш португальский друг?

— Я бы сказал, конечно, каким, — хрюкнул смехом Гришаня, — да монашеское воспитание не позволяет. Все-таки при монастыре вырос. В общем, дело простое… В войско-то мы ее не взяли, так она, не будь дурой, попросилась к Жоакину на корабль. Сказала, что из пушки зело стрелять умеет. Жоакин ее и взял по простоте душевной. Ну, потом оказалась, что стрелять она, конечно, не умеет. Но быстро научилась. И стрелять, и ругаться! Не хуже настоящего канонира. Там и сошлась с Жоакином. Вернее, он с ней. Как увидал — говорит, словно молнией ударило, не встречал еще никого красивей.

— Ну, тут можно поспорить… Кстати, а где невеста?

— А вон идет, с Ульянкой.

Под одобрительный гул в горницу вошла Софья в белом платье с широкими рукавами. На голове изящный золотой обруч, усыпанный изумрудами. Изумруды очень подходили по цвету к ее золотисто-карим глазам, и Софья это хорошо знала.

Шедшая чуть позади Ульянка — темноволосая, голубоглазая, стройная — подмигнула Гришане: не проворонил ли место? Тот кивнул: не беспокойся, мол.

— Ну, наконец-то! — сидевший напротив Олексаха потянулся к кувшину с рейнским.

— Куда?! — осадила его дородная супруга Настена. — Подожди, пока владыка благословит да все начнут!

Зря осторожничала. Все уже давно начали…

Дня через три, несколько отойдя от последствий свадьбы, Олег Иваныч поехал на заседание Совета Господ.

Снова шел дождь. Снова промозглый и нудный. Но настроение все равно было приподнятое, веселое. Университет основали, законы нужные провели, врагов разбили! Что еще нужно? Город процветает. Его, Олега Иваныча, город. Город его друзей, жены, город их будущих детей. Слава, слава Великому Новгороду!

Благовестили колокола за мостом, на Софийской. Им басовито вторили с Торга.

Опаздываю, черт!

Олег Иваныч пришпорил коня. Рядом, по сторонам, скакала охрана.

На заседании разбирали два вопроса. Первый — о том, что делать с осужденными не так давно шильниками. И второй — каким образом официально именоваться Новгороду в пику Москве, недавно объявившей себя Руссией.

Первый вопрос вызвал у Олега Иваныча легкое недоумение. Как это, что делать с шильниками? Что суд решил — то и делать.

— Так суд-то, мести Москвы опасаясь, их легко приговорил — к ссылке! — пояснил дьяк Фрол. — То еще до Ильменской победы было. А теперь…

— Нет уж. Как суд решил, так и будет. Нечего решение отменять, не вижу смысла. А ссылка… Что ж, можно ведь в такие места сослать, что… Их ведь там трое всего.

— Двое, господине посадник.

— Как — двое?

— Одного убили недавно, аккурат перед свадьбой. Ножом в сердце.

— Расследование провели? А нож? Нож изъяли? И кого убили?

— Упадышева Митрю… Материал проверки находится у нас в приказе. И нож тоже. Кстати, вот он…

Фрол достал из-за пазухи сверток. Развернул, протянул Олегу Иванычу.

Изящный тонкий кинжал с ручкой в виде золотой змейки. Вместо глаз вставлены маленькие сиреневые камни. Сапфиры, кажется…

По второму вопросу разногласий не последовало. В официальных бумагах и во всех отношениях с иными странами Новгород получил официальное именование — Республика Руссия.

Приговоренных шильников, Явдоху с Матоней, сослали на север, на дальние острова Студеного моря. Завезли на корабле летом и бросили там, оставив мешок сухарей да со стрелами лук. Живите, ежели сможете.

Гришаня с Ульянкой поженились через месяц после Олега Иваныча. На свадьбе долго гуляли.

А Машу-Марьям увез к себе на верфь адмирал новгородского флота португальский дворянин Жоакин Марейра.

Олег Иваныч все думал — как позовут на свадьбу, что подарить им? Может быть, маленький тонкий кинжал с ручкой в виде золотой змейки с загадочными сапфировыми глазами?

Content

Андрей Посняков
НОВГОРОДСКАЯ САГА
Книга 4. Час новгородской славы

Глава 1 Побережье между Кастилией и Андалузией. Апрель 1473 г.

Глава 2 Португалия. Апрель — май 1473 г.

Глава 3 Остров Святого Бернара — Юго-Западная Англия Июнь — июль 1473 г.

Глава 4 Южная Англия. Август — сентябрь 1473 г.

Глава 5 Выборг. Сентябрь — октябрь 1473 г.

Глава 6 Господин Великий Новгород. Ноябрь — декабрь 1473 г.

Глава 7 Новгород. Ноябрь 1473-го — февраль 1474 г.

Глава 8 Новгород. Весна 1474 г.

Глава 9 Ладога — Новгород. Лето 1474 г.

Глава 10 Москва — Новгород. Осень 1474 г.