Добронравов Сергей

Оправдание Иуды

Сергей Добронравов

Оправдание Иуды

Вместо предисловия…

– Решили пересказать Библию?

– Ни в коей мере. Не вижу смысла в тысячный раз пересказывать саму легенду. Мне интересна предыстория встречи, собственно, один её день… Рановато им ещё встречаться, коса позже наскочит на камень…

– Рановато? Что Вы имеете в виду? – То, что героям предоставлена возможность нажить опыт. Я усматриваю в этом большое подспорье. Прежде, чем скрещивать клинки, их закаляют. А что неизбежнее прочего крепит или ломает характер, как не житейство? Но рано или поздно они замкнутся накоротко, они обречены

– Но почему обречены? – Потому что Иудея слишком мала для этих двоих… Потому, что верность и предательство – основа бытия со времён неолита. Без одного не бывает другого. Иисус и Иуда равноправны и разнополярны… один Теза, другой – Антитеза…

– И кто же у Вас Теза? – Не у Вас, а у нас. Как правило, тот, кто не Антитеза. Хотя, разумеется, бывают исключения, куда без них…

– Вы, что, увлекаетесь мистикой? – Вы так спрашиваете, как будто я увлекаюсь поеданием полуживых и полусырых маленьких кроликов… Мистики в этой истории – ноль. Живые люди поступают так, как считают нужным.

– Хотите сокрушить христианские устои? – Меня не интересует крушение устоев.

– Зачем же тогда стулья ломать? – Интересно более остального, как эпоха перемен берёт любого, живущего в ней, в заложники. То есть за горло. Я попытался озвучить малую толику из того ряда, в котором Ученик может предать Учителя. Печаль фишки в том, что по тем же самым причинам можно не предавать… а ряд этот бесконечен… Имела ли место верность? И было ли предательство? И если было, то можно ли считать предательством веру в собственной правоте?

– Так всё-таки вера имела место?

– Имела, не имела… не суть… Бесспорно одно, чем более ты ИИСУС и чем талантливей и самобытней твой ИУДА , тем меньше выбора вам обоим предоставит свихнувшаяся от книжников, фарисеев и римских оккупантов Иудея. По праву войны.

– Повесть не случайно посвящена Леониду Андрееву?…
– Пленил! Классик! Герой надел хламиду и шпарит на злобу дня. Как будто не минул век, не мелькнули тысячелетия. Убить – не убить, украсть – не украсть, предать – не предать. На эту тему ломали стулья и копья, как развели первые костры… Но по настоящему треск стал слышен в век Просвещения, когда чуть ослаб контроль иезуитов и французы первыми придумали, что Разум спасает Душу…
– Не боитесь, что тема набила оскомину? – Это Вы про Просвещение? Каюсь, не набила. И пишу я для тех, кому не набила. Их круг широк или узок, но это родные сердца, соратники… Вот Вы, например, как считаете? Кто больше отдал идее, Прометей или его друг Гефест, которому поручили распять титана на скале?

– Но, наверное, не удивлю Вас, если скажу – оба… – Спасибо! Вы меня приятно не удивили. Многие ещё со школы помнят, что трудолюбивый Гефест был кузнецом. Так сказать, пролетарская косточка, инструмент старших богов. Но немногие знают, что Кузнец переводится на еврейский, как Каин… в мировой истории нет случайных минут, идей и поступков. История, это стопка стальных листов, и между днями не просунуть иголки… той самой, с ушком…

– Но почему всё-таки Иуда! – Потому что ушко то же самое. Иуда, как человек, равен Иисусу. Если хотите, по модулю… Мне интересен не апостол, но будущий апостол. Полу-апостол. Раз Иисус полубог-получеловек, значит его ученики, полуапостолы-получеловеки… И каждый переспросил: «Не я ли, равви, не я ли?»

– Но почему всё-таки предал? За каких-то 30 сребреников… – Каких-то… во-первых, это хорошие деньги. Стоимость месячного труда подёнщика. Во-вторых, предать можно и за копейку. Достаточно оглянуться вокруг… а можно и даром. Как фишка ляжет… Как прочитаете, так и ляжет. Как ляжет, так и напишите. Как напишите, так и проживёте… Удачного Вам чтения…

– В смысле, хорошего?

– В смысле, удачного.

Леониду Андрееву

1. Капернаум

В Галилее, на северной кайме Генисаретского озера, в Капернауме, на единственной площади начался вечер. Не так, чтобы давно, но жара уже отступила, и тени стали длиннее владельцев. И пришли бархатные часы.

И как пришли, по утрамбованной веками и копытами площади пусть негромко, но угрожающе застелился гул, приминая травинки, редкие и пожухлые, и впитывал в себя гул пыль и мелкий рыночный сор.

На дальней стороне площади была видна синагога, отличаемая от других более казистыми стенами, да Давидовой звездой над высокими дверьми из дорогого и прочного чёрного дерева. Но глухи были двери синагоги. Не они источали гул…

На ближней стороне площади устроены были каменные водоносы, коновязи и торговые ряды. И в последнем глубже иных врос в землю большущий, тяжеленный амбар, сложенный из нездешних гранитных кубов хорошего тёса. Поговаривали, что кубы те задёшево набрали из стен спесивого Тира, что поверг в разорение Искандер Македонец.

Особняком высился амбар и в надёжной тени его боковой стены добрые горожане, пришедшие в этот вечер на площадь, привязали нескольких осликов со своей поклажой.

А пришедшие были из тех, кто чтит Закон явно и не только в Субботу. В стену амбара была вделана дверь, запертая сейчас на тяжёлую балку, и любой из Капернаума или пришлый, хоть бы раз подошедший близко, примечал, что срублена дверь из того же дерева, что и двери синаноги, а стало быть, имела к ней отношение…

Но тиха была, обычно скрипучая дверь. Не она источала гул. И ослики, равнодушные либо глухие, пока не слышали ничего…

Но вот гул усилился, как прибой в грозовую ночь, и чёрной волной захлестнуло из-за угла. И одному ослику, чей возраст был мал, показалось, что, быть может, его зовут?

Ну конечно, зовут!

Чтобы накормить…
Он радостно дёрнулся, и всегда согласные с ним, весело звякнули бубенчики на уздечке, но, та, прикрученная к столбу, мигом уровняла ослика с остальными вьючными тварями, либо сытыми, либо глухими…
За углом, напротив передней, южной стены амбара, собралась большая, до сотни, толпа мужчин. Передняя стена была плотно и ровно замазана битой глиной, давно не беленной. Но вряд ли в том была нужда. Щедрое солнце согревало и выбеливало всё живое и мёртвое в Капернауме.

У основания амбара, там, где стена вросла в землю, и неотличима была от земли её принявшей, всё было в грязно-бурых подтёках и вмятинах. Косо освещённые пологими, ласковыми лучами вмятины эти, хоть и были неглубоки, но казались угольно-чёрными.

А может быть, правда, что не было у них дна? Не находился досужий, даже среди рыночных попрошаек, с цепкими и грязными пальцами, кому пришло бы в голову замерять эти впадины.
Не любили вползать в них и ящерки, неподвижно гревшие свои нежные голубоватые тельца в уютно-жёлтом вечернем припёке амбарной стены. И в этот неспешный и ясный вечер, как и в любой другой, ящерки не обращали внимания на толпу. И не разделяли страстей, её охвативших…
А толпой верховодили двое, стоящие в первом ряду. Любому видно, что фарисеи. Ревнители, отличаемые от остальных плащами с пурпурно-голубыми кистями на прямоугольных концах.

С повязками на лбу с вышитыми словами Закона…
И неотличимы были эти двое друг от друга, как соратники по борьбе, как кровные погодки, закованные в броню общей цели. Возродить, удержать, спаять. На вечные времена.
За кисть, оковной хваткой, они держали своих подопечных. Левый фарисей не отпускал старого торговца с морщинистым и озлобленным лицом, правый же – молодого растерянного писца с медной чернильницей на поясе.

Стоящие сзади вытягивали шеи, пытаясь разглядеть этих четверых. Толпа нетерпеливо переминалась, и не было в ней ни одного приветливого лица.
И гул нетерпеливо усиливался, сплетённый из злобы и любопытства. И то и дело кто-нибудь оглядывался к дверям синагоги…
Пять, шесть рядов было в этой толпе, но все хотели быть ближе к Закону. И поэтому за спинами фарисеев не прекращалась глухая, упорная толчея. Особенно сильно доставалось одному оборванцу. Тщедушное сложение своё он замещал вертлявостью, сопя яростно и обиженно. В лице же его, остром носике, чёрных бусинках вместо глаз, и в редких, жёлтых зубах было что-то явное от грызуна.

И лишь оборачивались фарисеи назад, оборванец тут же пытался поймать их ищущий взор. И, поймав, торопливо взвизгивал:
– Смерть блудодее!
Повод, родивший толпу, на краткий промежуток объединил его с добрыми и почтенными горожанами, и он излучал довольство, радуясь редкой возможности доказать остальным своё существование.

Любопытство крутило его головой во все стороны, так хотелось видеть сразу и ревнителей, и синагогу, и амбар. Но был он сложен тщедушно, и пусть постепенно, но неуклонно его выталкивали на край. И как ни тщился оборванец, противостоять напору не смог.
Толпа выдавила оборванца. И последним его оттолкнул тучный иудей, добротно одетый, и с громкой одышкой.
Оборванец, до крайности обозлённый, тоже попытался его пихнуть:

– Потише, ты! Арбузное чрево! Ты бы так чтил Закон, как ты толкаешь честных людей!
– Никто тебя, уффф… не толкает! Тоже мне, базарная пыль, а уфффф… вякает…
Оборванец зашёлся от возмущения:

– Я базарная пыль? Ты на себя посмотри! У тебя тук только что из ушей не течёт!

Тучный угрожающе навис, сжав кулаки:
– Что тебе мой тук, выкидыш крысы? Благодари нашего Господа, что у меня мирный нрав, а то бы я прищемил тебе хвост!
Злобно бормоча, оборванец отступил…

Некоторое время он ещё сопел, поблескивая бусинками, но постепенно погасил свой праведный гнев. Отсопевшись, начал озираться и внимание его привлёк иудей хорошего роста, что стоял шагах в тридцати в стороне, у ближнего водоноса.

Со спины не было ясно, кто это, но оборванец мигом оценил плотный шерстяной плащ с отброшенным капюшоном. И одобрительно разглядел, хоть и поношенные, но прочные, сандалии. Тяжёлые, на солдатский манер.
И разглядел бугристый затылок, поросший рыжей щетиной, посаженный на крепкую, дочерна загорелую шею. И руки, крепкие, жилистые. И невероятно длинные пальцы, что буквально оплели рукоять посоха.
Оборванец скосил тощую шею вбок до судороги, пытаясь заглянуть в лицо рыжему, а любопытство вытянуло его на цыпочки, прибавив ещё вершок.

Но не дотянул… и здесь подвела мелкая стать. Нерешительно он шагнул вперёд, ещё… но оглянулся на толпу, зашептал яростно и обиженно:
– Ну, обернись же, ты… рыжая башка… мне что, разорваться?
Левый фарисей оглянулся, сурово и молча заскользил взглядом по лицам, заглядывая в любой промежуток, во рты, под веки и глубже, ловя притихшие слова среди бранных выкриков. Всё ли так? Достаточно ли законной ненависти в сердцах собравшихся?

На миг его взгляд удивлённо задержался на оборванце, приставшем на цыпочки и тот сразу завизжал, разбрызгивая слюну и ярость сквозь кривые, редкие зубы:
– Смерть! Смерть! Забить блудодею!
Чуть кивнув, фарисей потерял интерес к оборванцу и уже смотрел на других. Оборванец снова воткнулся взглядом в спину рыжего. Словно почувствовав, что на него смотрят, а может от этого визга, рыжий, наконец, оглянулся. И Оборванец сглотнул…

Лицо рыжего, обветренное и скуластое, поражало своим высокомерным уродством, и сразу же хотелось смотреть вбок, в другую сторону, отвернуться, но лицо притягивало, прилипало, присасывалось, издеваясь над соглядатаем, сознавая свою угрюмую, неоспоримую власть.

Лицо рыжего притянуло оборванца. Левая половина была неподвижна, как посмертная маска, на которой воском застыла брезгливость, и неподвижен был левый глаз, припорошенный известковой мутью и смотревший выше толпы. Так смотрят слепые, впитывая предмет на источавший его звук.

Правый же глаз рыжего быстро и цепко скользнул по толпе и сразу выхватил из толпы оборванца.

Рыжий чуть наклонил голову и теперь оба глаза, и мутный, и живой уставились в оборванца.
Оборванец нерешительно приподнял руку в знак приветствия. Рыжий усмехнулся. Правая половина его рта, заросшего тёмно-рыжей щетиной, скривилась, как против собственной воли. Как будто правый угол рта захотел, но не смог заставить улыбнуться левый. Как будто лицо разрубили и второпях склеили заново. И это склеенное лицо узнало оборванца.
Оборванец расплылся одной большой восхищённой улыбочкой. И стал похож на крысу после купания, временно простившую этот мир, состоящий из бродячих псов и котов.

Он рванул, было, к рыжему, но тут распахнулись двери синагоги. Вышли трое, и толпа стихла по мановению. Застыла сотней жадных ушей, выслеживая немые жесты старейшины. И частью целого застыл оборванец. И стихло на площади. Так стихло, что все услышали, как звякнула уздечка у голодного ослика за амбарным углом.

Старейшина что-то сказал двум служителям, вышедшим вместе с ним, ткнул рукой в того, что пониже и отмахнул в сторону амбара. И чёрные, немые, прочные двери поглотили его. Толпа выдохнула радостно, мощно. И зашепталась.

Служители же потопали. Но не впрямую, к амбару, а по кругу, в тени построек, будто не пришло ещё в Капернаум благодатное вечернее время. И шли они не рядом, а гуськом. Вторым суетливо прихрамывал рослый и пухлый служитель, как-то нелепо и бестолково, но удивительно точно в такт собственной хромоте. Он торопился, как мог за первым, видимо назначенным старшим. А старший был пониже, жилистый, плотно сбитый и явно недовольный тем, что приходится ему сбавлять шаг.

Так, гуськом, они и шли, Пухлый и Жилистый…

И обходя водоносы слева, Пухлый посмотрел вбок и уткнулся взглядом в рыжего иудея, стоящего вне толпы. И узрев мёртвый профиль и глаз, мутный и неподвижный, споткнулся на ровном месте, так его передёрнуло. Рыжий не шевельнулся.
Торопливо проходя мимо, Пухлый всё испуганно косился на рыжего. И пройдя, в два шага догнал Жилистого, забыв о плохой ноге. Но то и дело дёргано оглядывался назад…
Оборванец радостно скалился, наблюдая за Пухлым. Ему самому рыжий был виден с правой, живой стороной лица.

Миновав волнующуюся толпу, служители скрылись за углом амбара. И сразу же Пухлый дёрнул Жилистого за рукав: – Слушай, кто это, у водоносов? Я не видал его прежде в Капернауме…

Жилистый выглянул из-за угла. Толпа снова начала волноваться. Рыжий своей неподвижностью был схож с изваянием. Прищурив живой глаз, он молча и внимательно рассматривал фарисеев и их подопечных, не обращая на прочих никакого внимания.

А Жилистый всё смотрел на рыжего с ненавистью, смотрел неотрывно и, наконец, процедил глухо, сквозь зубы: – Это рыжий Иуда, Искариот… Внутри него живёт бес, держись от него подальше… Для него люди – жмых… Пережуёт и выплюнет… Никто из добрых, кто чтит Закон, не хочет водить с ним знакомство…

Пухлый испуганно закивал собственной догадке: – Он вор?

Жилистый скривился:

– Воры тоже не любят его… Его никто не любит… в прошлую Пасху он торговал больными ягнятами… продавал вдвое меньше против храмовой цены… Змеиный выродок!!!

Жилистый в сердцах сплюнул на землю:
– Господь не зря пометил его безобразным лицом!
Пухлый отшатнулся, торопливо поддакнул: – Верно, верно… но лучше бы Господь… сразу его поразил…

Опасливо выглянул из-за плеча Жилистого. Любопытство пересилило страх. – А… откуда ты его знаешь?

Но не слишком ли долго обсуждают служители пришлого иудея? Да ещё за глаза? Или забыли, для чего посланы были раввином в амбар? Наверное, так… и оттого в толпе мягко и тихо засновали тёмные. И там, где проскальзывали они меж добрых и чтящих Закон горожан, там обидно, на пустом месте, вдруг под локоть пихали соседа…

И торопливо стали нашёптывать и тому, и другому. Одному с обидой, другому непристойное, горячо дыша в шею за ухом, ниже затылка…

И вот послышались гневные выкрики:

– Сколько мы будем ждать?

– Тащите корзины… Вы! Ленивые волы!

– Где прелюбодея! Солнце садится!
– Нас ждут дома честные жены…
В толпе раздался смех, а Жилистый всё не сводил с Иуды злобного взгляда. Пухлый же терпеливо ждал, пока ему ответят, но не дождался. Так и не ответив, Жилистый дёрнул Пухлого за рукав: – Хватит глазеть! Пошли за корзинами…

Пухлый обиженно засопел. И Жилистый нехотя выдавил: – Я тоже у него купил… Ягнёнок подох на руках у священника, прямо в храме… Тьфу!!!

Пухлый покачал головой, вроде бы сочувственно, да не очень, не смог удержать ехидну: – А зачем же ты покупал?

Жилистый озлоблённо сдёргивал засовную балку, огрызнулся через плечо: – А зачем он продавал?

Не нашёл он достойных, взвешенных слов, а может и не искал. Обиженный на всех, кроме себя, Жилистый первым скрылся в тёмном проёме, и, нерешительно потоптавшись, Пухлый шагнул за ним.

Спустя недолгое время они с трудом выволокли наружу две большие, грубые корзины. Плоские, плетённые блюда с крепкими бортами, наполненные до краёв. И поволокли, каждый свою.

И как доволокли до угла, толпа смолкла. Облизнулась и замерла. Стала высматривать…
В корзины были свалены камни схожей величины, менее кулака, в бурых пятнах, таких же, что на стене амбара. Служители угрюмо вздохнули и снова поволокли…
В наступившей тишине было отчётливо, как тяжело они дышат. Пухлый сразу же взмок, и дышал так шумно, что Иуда, стоявший от толпы поодаль и так и не сдвинувшийся с места, пренебрежительно усмехнулся. Жилистый, весь насупленный, тащил непрерывно, как вол, изредка и злобно, через плечо, косясь на Иуду.

Наконец, доволокли.

И вывалили. Перед толпой вырос курганчик.

И только служители отошли, как толпа стала обступать каменную горку. И летящая над толпой птица увидала животное, хищное, большое и тёмное, что неторопливо и жадно поглощало камни.

Каждый молча подходил и брал. Кто сколько. Немногие один, и под жёсткими взглядами фарисеев, второй. Другие же сразу брали и два, и три, и четыре. И взявши, сумрачно возвращались, каждый на своё место. Взяли все, кроме старого торговца и писца.
Оборванец, довольно сопя, набрал с верхом. Не удержал, один оборонил, отшиб больно палец и зло сморщился, но сдержался… Оглянулся на столб водоноса, ища глазами Иуду.
У водоноса было пусто. Только посох, прислонённый к столбу. Оборванец с досады тявкнул. Повернулся и…

…столкнулся с Иудой лицом к лицу. Вздрогнул весь, целиком, как ошпаренный, застигнутый врасплох, едва не расплескав добровольную немирную ношу, заискивающе забубнил:
– Мир тебе, Иуда! А что же ты… не берёшь камень?
На них одновременно оглянулись оба фарисея и голос у оборванца тут же окреп: – Или Закон не для тебя?

Усмехнулся Иуда и молча показал ему гладкий белый камень, оплетённый длинными, гибкими щупальцами, так похожими на его пальцы.

Но оборванец строго и немедленно переспросил: – А что же только один?

Скосил бусинки на фарисеев, но те уже отвернулись. Иуда так быстро наклонился к оборванцу, что тот не успел отпрянуть. И так близко, что на миг открылась взору Иуды впалая, немытая грудь.

И на шейном шнурке обвис богато затканный золотыми и синими нитями тощий кошелёк. Мгновенно обшарив правым глазом пазуху оборванца, Иуда упёрся ему в лицо.

Оборванец отшатнулся и застыл под взглядом Иуды, холодным и немигающим. И непонятно ему было, куда смотрит Иуда…

Голос у Иуды то скрипуч, то басовит. И хриплый, и гулкий. И услышал Оборванец, что голос у Иуды – не один. Для каждого слова у Иуды – свой голос… и слова вытекают из Иуды как песок. Мягко оглаживая, неторопливо пожимал свой камень Иуда. Прошелестел Оборванцу на ухо, то ли жалобно, то ли насмешливо:
– Зачем Иуде много камней? У Иуды слабое сердце… у Иуды болит спина. Иуде достаточно одного…
Оборванец послушно уставился на камень, так не схожий с булыгами из смертных корзин, почти шар, схожий по цвету и гладкости с алебастром. Пискнул что-то осевшим голосом, но тут раздался приглушённый углом женский крик и Оборванец торопливо начал протискиваться в толпу.

Амбарная дверь распахнулась, и животным ужасом выплеснуло через проём. Пухлый и Жилистый выволокли обезумевшую от страха молодую женщину, одетую в длинную, до пят, белую рубашку, верх которой был испачкан чем-то сочно-красным, схожим по цвету с гранатовым соком. Женщина судорожно вцепилась в нижнюю перекладину, но Жилистый молча и раздражённо ковырнул её руку ногой.

Тонкие пальцы разжались…

Её быстро поволокли и через пару шагов её роскошные смоляные кудри и белая рубашка сделались одинаково грязно-серыми. Проволокли чуть ли не под копытами осликов, которые пугливо уступили путь человеческой злобе и страху. Женщина, ломая ногти, цеплялась за каждый чахлый кустик, веточку, любой бугорок, её пальцы уже были в крови…

И как только выволокли её за угол, снова замелькали в толпе тёмные , неприметные, дружелюбные. Подталкивая и подсказывая, злобили уста, распаляя звериное.
И уже рычала толпа, щеря стоглавую пасть:
– Смерть блудодее!

– Разбить сосуд мерзости!

– Пусть сторицей вернёт Закону свой грех!

– Забить её!

– Забиииииить!!!

Оборванец неистовствовал громче других.

Он перебрался в первый ряд, на самый край, слева от фарисеев. От возбуждения он начал приплясывать. На плече блудодеи разорвалась рубашка, обнажив молочное плечо и Оборванец судорожно сглотнул тощим своим кадыком, слюнявя клочковатую бородёнку. Он оскалился, жадно, плотоядно глазами ощупывая её всю.
И всё громче и яростней рычала толпа.
Жилистый и Пухлый подволокли женщину к передней, уютно нагретой солнцем стене. Бросили. И оставшись подле неё, уставились на фарисеев. Несколько женщин с кувшинами, что вышли из улочки к водоносам, взглянув на толпу, торопливо повернули назад, а толпа тем временем принимала форму большого лука, где стена была ненатянутой тетивой.

Женщина глухо стонала, стараясь вжаться в стену. Она натянула рубашку на голову, и обнажились её смуглые, стройные икры. Оборванец потерял дар речи, впившись в женскую плоть бусинками крысиных очей.

Он облизал чёрный, немытый рот и шагнул, не понимая, что делает, но тут кто-то из толпы подал зычный голос:
– Пусть говорит левит!
Оборванца дёрнуло назад, ошалело он замотал головой…

Первый фарисей, опекающий старого торговца, поднял руку. Улетели ввысь, в темнеющую глазурь последние крики, и послушно смолк ропот, и длилась тишина, но молчал Первый фарисей, ожидая, что утихнет, успокоится само дыхание у толпы. На женщину, брошенную у стены, никто не смотрел. Фарисей ждал, и стало слышно, как переступает голодный ослик за амбарным углом, позванивая бубенчиком.

И только тогда заговорил Первый фарисей, и когда он заговорил, слышно его было отовсюду: – Заповедано Моисею от Господа! И нашим отцам от их отцов – Не прелюбодействуй! Если уличена в том жена, то нужны двое, кто скажет против неё…

Первый фарисей взглянул на старого торговца: – Ты говоришь против своей жены. Чей ты сын и чем занимаешься?

У торговца тряслась голова, как стакан с костями, словно одурманил он себя сикерой с кореньями… той, что спаивают молодых глупых щёголей в портовых притонах Сидона и Тира, чтоб обобрать… так тряслась его голова. Или он достиг уже тех лет, что, кивая, соглашался со всем, что слышал? Или помешался от удара, что нанёс ему его Господь минувшей ночью?…

В дребезжащем голосе торговца сплелись злоба и горечь… – Я Цадок, сын Нелева… Я уехал в Кану продавать шерсть… Там я продавал… И продал быстро и хорошо… и оттого вернулся на день и ночь раньше, чем полагал …

– Что ты видел? – прервал его Первый фарисей.

Следовало отдать должное Цадоку, сыну Нелева. Он пытался соответствовать торговому своему и мужскому достоинству. Но давили со всех сторон косые ухмылки.

И Цадок чувствовал, как злорадствуют добрые горожане, не сочувствуют, нет, злорадствуют! Он ненавидел их всех! Теперь он – притча во языцех. До самой кончины. И говоря его имя, каждый потом ехидно добавит: «…а это тот, у которого…» Каждый скажет, да только не он. Как он завидовал им!!!
Слишком много и сразу для старого сердца… слишком много… … и потом… ну да что теперь?..
Старик набрал в грудь воздуха:

– Я вошёл в дом. Со мной вошёл мой писец… вот он…

Торговец ткнул в молодого писца трясущейся рукой, и Первый фарисей веско наклонил голову. Второй фарисей, опекающий писца, не шевельнулся.

– Мы увидели… я увидел! Она открыла любодею своё лицо! И то, что ниже! И нечестивец трогал её! Всю! Он надел плащ раба, но под ним был хитон из тончайшего виссона, он не раб! А я разбираюсь в тканях…

Его достоинства хватило ненадолго… Заклокотала и поднялась по горлу горькая желчь, и его дыхание, выжатое торгами и прибылью, измельчённое гневом и побитое старостью, сбилось в душные, спекшиеся комки. Первый фарисей положил ему руку на плечо, и начавший задыхаться Торговец, пришёл в себя.

Но только для того, чтобы сорваться в визг: – …Мы вошли… да, вошли! Она закричала, и любодей сразу закрыл своё свиное рыло плащом! Он так сильно толкнул меня, что я упал! Я не смог его разглядеть! Сбежал, сбежал!

Первый фарисей снова положил ему на плечо руку, но Цадок уже не чувствовал, продолжая визжать:

– Они… смеялись! Они пили моё вино!!!

Цадок снова начал задыхаться, обслюнявились уголки рта, он захрипел, стиснув немощные кулаки.

– Пусть признается! Пусть назовет имя… Имя!!!

И принародно обличив блуд, стал навечно посмешищем. Он судорожно ловил ртом воздух, и Первый фарисей, подняв руку, прервал его: – Ты сказал!

Первый глянул на Второго. Тот выступил вперёд и обернулся к Писцу, чтобы смотреть и видеть в упор. Писец уводил взгляд в сторону, ложно упирал в землю, поднимал трусливо, украдью, взгляд его бегал, как лисица под стрелами…

Но поймал Второй фарисей те бегающие глаза, и поймав, начал жёстко вколачивать в них слово за словом: – Ты говоришь против чужой жены. Чей ты сын? Чем ты занимаешься? Что ты видел?

Писец растерянно прошептал. Второй фарисей был неумолим:

– Тебя только видно. Громче!

Писец выдавил еле слышно: – Я Захария, писец… сын Бен-Акибы…

– Громче! Закон не слышит!!!

Писец, было, начал громче, но запнулся, и уронил голову. Фарисей положил руку на его плечо и взглядом поднял подбородок. И вытянул изо рта писца раскалённый, сдавленный шёпот:

– Она была нага, когда… я вошёл…

Толпа выдохнула, как похотливая собака. Хотела вдохнуть, но Второй фарисей поднял руку, оставив открытыми рты:

– А зачем ты вошёл?
– Мне передали, что господин возвращается. Он заказал новые описи, и я старался сделать быстро. И выполнил раньше… я хотел получить оплату… и ждал у ворот…
Писец смолк, его губы задрожали. Второй фарисей встряхнул его, как куклу, плетённую из соломы: – Дальше!

Писец захныкал: – Я вошёл вместе с ним… мы вошли…

Но неумолим, как Закон, был фарисей: – Ты видел?

– Да! Да! Я видел!

Отчаянный крик писца облетел притихшую толпу, и Второй фарисей торжествующе поднял руку: – Ты сказал!

Первый фарисей посмотрел на служителей и те подбежали и подали Второму по камню. И тот торжественно принял камни в обе ладони. Сжал. Поднял над головой и служители отбежали к женщине. Второй повернул голову к Первому… …Первый обвёл толпу торжествующим, гневным взглядом. И заговорил…

Его слова испепеляли, закаляя толпу, чеканили, обтёсывая с боков, и превращали толпу в войско. Слова падали, как камни, кроша горожан, сплачивали, цементировали и превращали в груду, в броневую пехоту, в монолит… – Да слышат все! Двое видели блуд. Женщину предадут каменной смерти. Если после того обнаружится сговор, лжесвидетели будут прокляты Господом нашим. Половина их имущества отойдёт городу. Их правую кисть отсечёт меч. Если ведают, что творят, пусть первыми бросят камень!

Женщина сжалась в комок, обхватив руками роскошные пряди, пепельные от пыли и страха.

– Пощадите! Пощадите! Пощадите!

Женщина кричала не переставая, но закованный в броню Закона Капернаум был глух. Она кричала всё тише и безнадежней. Толпа сомкнула уста. Никто не двинулся с места. Женщина охрипла и смолкла.

Первый фарисей дал знак Жилистому и Пухлому. Пухлый бухнулся на ноги женщине, прижав их своей тяжестью, а Жилистый сноровисто начал вязать ей руки. И тут смертное отчаяние вернуло ей силу, и такую, что бешено забилась она в его руках, но Жилистый вязал быстро и жёстко, сирийской петлёй, выше вывернутых локтей. Развернувшись, так же быстро начал пеленать ей лодыжки. И так плотно, что сплющилась тонкая женская кость…

Пухлый, весь взмокший, встал, отдуваясь, как будто связывал он… и вытянул из-за пояса холщёвый мешочек. Тяжело дыша, ковыляя, как набивший брюхо, пеликан, обогнул Жилистого и тяжело присев, попытался насучить мешок ей на голову, но Господь обделил его сноровкой, обделил… Пухлый упрямо и безуспешно ловил голову женщины, как свежую рыбу, избежавшую ячеи. Гибкая, вёрткая, она умудрялась изворачиваться под его руками. Он схватил её за ухо. Она впилась зубами в его руку. Пухлый отпрянул, вскрикнув неожиданно высоко и очень обиженно, прижав укушенную ладонь к груди. Жилистый, повернувшись, равнодушно закатил ей оплеуху. Голова женщины дёрнулась от удара, забагровела щека, смуглая и гладкая, как полированный кедр. Она закусила губу, но не заплакала, но заплескалось по солёному озеру в её тёмных, как спелые маслины, глазах. Жилистый схватил её за волосы и прижал щекой к земле…

Ещё миг она была свободной…

…из-под сильных мужских рук, прижавших её к земле её города, она выхрипывала и исторгала в толпу свою молодую жизнь.
– Будь ты проклят, Цадок, сына Нелева, будь ты проклят, ехидина! Дырявое корыто! Мокрица! Смрадный сластолюбец!!! Будь ты…
Старик закрыл трясущее лицо трясущими руками.

– …в тебе нет ничего, кроме гнилых зубов! – Женщина начала хохотать.

Но мешок надёрнули уже на её прекрасную голову, в меру перетянули, и крики её сразу стали глуше. Жилистый отошёл в сторону, и вслед за ним судорожно и торопливо отковыливал Пухлый, нелепо взмахивая руками, как пеликан, набивший брюхо и увидевший вдруг охотника.

Женщина согнулась, пытаясь коленками защитить холщёвую голову. Нелепо дёргаясь, перекатывалась у стены.

И мешочная тень накрыла ящерку, греющуюся на передней стене амбара. Та повернула вбок острую мордочку. Чёрно-алой искрой вспыхнул и погас раздвоённый язычок, и ящерка живо переползла много выше, подальше от этой непонятной, странно дёргающейся твари.

И там, на новом и тёплом месте, снова застыла… Ветер змеил рыночный сор по утрамбованной веками и копытами городской площади. Измельчая в пыль глиняный прах. И покрывал им сандалии тех, кто пришёл сегодня к амбару.

Второй фарисей протянул Торговцу и Писцу сжатые кулаки и разжал. Торговец закричал и выхватил первым.

И бросил.

Ящерка на стене не шелохнулась. Спокойно наблюдала она и бросок, и полёт. Её это не касалось. Ей было покойно. Она снова пригрелась под уютными лучами светила, созданного Господом для избранного своего народа в третий день.

2. Блудодея

Ящер посмотрел вниз. Там, внизу, в недосягаемой глубине вспучивались холмы, ломались и трескались, и превращались в овраги. Непонятное существо отбрасывало беспокойную тень, и та холодила его любимый обрыв. Не зря он переполз выше, к теплу, не зря…

Овраги непрерывно меняли свои разломы, трескались и мельчали холмы, взмывая и стекая в пыльную бездну… но значительно ниже его хвоста… Цепкие когти переместили змеиное тело ещё немного вверх, подальше, подальше от тревожного места. Тело привычно прилипло к обрыву. И только хвост медленно вёлся из стороны в сторону…

Прижатый змеиной сутью к отвесной стене, ящер посмотрел назад и медленно распахнул розовую свою, беззубую пасть. В немигающих щелевидных зрачках отразился огромный оранжевый шар, истекающий таким приятным теплом. Сухим и мягким, словно нагретый за день песок…

Сотворённый раньше любых двуногих, он, наверное, мог ещё застать время, лёгким, дымчатым шлаком рассыпанное по пустыням. Смоченное в первородном дожде, и сжатое дланью Господа так, что принуждено оно было стекать в Лету по каплям… А жмых отбрасывался в пустыни, и там с облегчением распрямлялся, раскрываясь, как вынырнувшая из океана губка, и застывал в ноздреватых, полупрозрачных кусках…

Но ящер не знал, что куски эти – выжатое время…

И не удивился, увидев их вкрапленными в гладкую прозрачную гору, с покатыми склонами, с горловиной вместо вершины. Склоны отражали маленький, залитый алым Капернаум.

С равнодушием хладнокровной твари ящер смотрел, как поднявшийся ветер взвихрил эту гору. Как тонко закрученной, золотистой струёй песок, просыпанный день назад, начал втягиваться в верхнюю горловину. Сначала медленно, но потом всё быстрее…
И уже жадно, и весь, до последней песчинки, и без остатка…
Быстро стемнело. До чернильной темноты. До сажи. И был только едва приметен в угольной пустоте крохотный язычок пламени. Ветер, взметнувший песок, опустился, затих…

И пламя осмелело…

Светильник на низком столике осветил чашу с вином, и блюдо с гранатами, и низкую тахту, устланную коврами, и двоих…
Чужого мужчину в груботканой хламиде раба, пола которого была намотана им на левую руку. И молодую, красивую женщину…
Чужак правой рукой выжимал гранат. И соком, текущим сквозь пальцы, поил женщину. Он медленно вёл рукой из стороны в сторону, и женщина призывно и гибко следовала за тоненькой красной струйкой всем телом. По роскошным чёрным кудрям перетекали рыжие от светильника блики. Она полулежала на высоких подушках, обнажив грудь и живот, и рубашка из белённого тончайшего льна свободными складками легла ей на бедра. Долго и ловко она ловила ртом гранатовую струйку, но вот промахнулась. Они засмеялись…

Пролитой сок причудливой алой вязью окрасил её цветущую женственность, гладкие плечи и полную грудь, и гибкую талию, и бёдра, почти нагие…

У Чужака всё предплечье было вымазано соком. Он качнулся, и светильник выхватил его сильное, смуглое плечо. Гораздо хуже был освещен торс. Но, пусть с трудом, но можно было разглядеть под хламидой дорогую пряжку, скрепившей хитон на левом плече. Лицо мужчины уходило во мрак, лишь чуть высвечивала небольшая, иссиня-чёрная борода, завитая по сирийскому образцу.

Чужак бросил на блюдо выжатый гранат, и она припала губами к его обагрённой ладони, восторженно прошептала: – Какие сильные у тебя руки…

Он опустился перед ней на колено и достал из-за пояса женский браслет. Её гибкая, тонкая кисть скользнула в браслет, как куница в дупло. Браслет упал на локоть, великоват… Тихо и мелодично зазвенели на браслете золотые подвески. Чужак улыбнулся, и виновато, и восхищённо.

– Какие маленькие у тебя руки…

Она засмеялась, мягко, тихо и счастливо.

И всё настойчивей прижимала его голову к своим бёдрам, в складки рубашки. Он послушно склонился, припал… а она гладила ему голову и спину, и подаренный браслет скатывался на кисть. И улыбка её была легка и свободна. Счастливая, она сонно прикрыла веки… …и услышав дверной скрип, широко распахнула глаза.

И истошно закричала, до ледяного озноба, всей кожей.

Двери распахнулись. Свет от лампы ударил её по лицу. Она отшатнулась. Вошли и застыли двое. Старый Цадок, с большой лампой в руке и его писец Захария со свитками, что медленно и бесшумно начали осыпаться из его рук на ковёр.

Не прекращая кричать, она охватила себя руками, всю себя, омытую гранатовым соком. Волнистым, смоляным покрывалом упали на лицо кудри. Чужак, распрямившись с колена, с разворота ударил Цадока в грудь левой рукой, на локоть которой был намотан плащ, прикрыв этим ударом себе лицо, как чёрным воскрилием…

Торговца снесло в угол комнаты. Выбитый светильник покатился по полу, расплёскивая масло. Но масла было на самом дне, так экономен был Цадок, а проще – прижимист…

…и пламя не занялось…
Чужак исчез в дверном проёме, угольным мазом чиркнул по стене его плащ, испарилась тень…
Но, по-прежнему, мирно горел светильник на столике. Захария, обронивший свитки и забывший о них, не видел ничего, кроме женщины. Он не верил тому, что открылось ему. Беззвучно шевелил он губами и что-то яростно доказывал сам себе. Проживший немного, никогда прежде не видел он взрослой женской наготы. Он впал в транс, застигнув момент обоюдной любви, он замер, скованный страхом и восхищением.

– Ревекка… – прохрипел из угла Цадок.

Не вставая, на карачках, торговец пополз к тахте…

А Захария уже открыто, по-мужски, любовался наготой Ревекки, безвозвратно повзрослев в эти мгновения. Парой жарких костров рябил светильник в его цепких, познавших числа, глазах.

– …в заветной глубине сердца схоронила она бурный поток… с Цадоком же… не поделилась ни каплей! …

…так, наверное, думал Захария, бедный писец, тоскующий по уютной домашней любви, несбыточной для него, малоимущего. Так глядел он на распахнутую её, отторгнувшую стыд, наготу…

Но если бы он умел перевести в слова свою тоску по супружеству! По млеющему жару женских коленей, что распластала для законного мужа сладкая, душная ночь…
…по влажным словам со сбитым, терпким дыханием, стекающим в темноте в ухо любимого вместе с горячей женской слюной…
Захария молчал. Грохотало в его сердце. Рушились скалы на тёмной его стороне, неподвластной чужому взору, и там, в пляшущем смерче, распадались миры…

Цадок, торговец шерстью и тканями, несносный хозяин Захарии, боднув своего писца под колени, отпихнул и достиг, наконец, тахты. Захария, покачнувшись, сделал шаг в сторону, и смерч, унесший его, чтобы разрушить, принёс его, собранного обратно.

Тяжело дыша, опершись на край тахты, кряхтя, поднялся на ноги старый торговец и законный муж прекрасной Ревекки, дочери бедного суконщика Иохима, обменявшего старшую дочь на долговую расписку.

Ревекка закрыла и защитила собою всех младших, и мать, и отца. И заточила в яму дочернего долга свою мятежную душу, не познавшую женской любви. Не достигнув тринадцати лет, похоронила она в той же яме своё жаркое тело… И впереди, кроме сухой, пустой черноты, Ревекка не ждала ничего…

Законный муж поднялся на ноги и стащил Ревекку за волосы с тахты. Браслет откатился по ковру, пропели подвески, застонала Ревека… …и Захария, мгновенно склонившись, рванул вперёд, растопырив ладонь, схватил золотую добычу, сунул в рукав…

Цадок не заметил, до писца ли ему?

Глухо, злобно рыча, позабыв речь, он дёргал и таскал Ревекку за волосы, раскачивал из стороны в сторону, пытаясь выпластать жену на полу…

Она молча и упорно выворачивалась из его рук…
И вывернулась, отпихнула! И собралась в жаркий комочек, вжавшись спиной в край тахты.
Цадок медленно приходил в себя…

Вот уже умерил дыхание, оправил одежду…
И чем больше он успокаивался, тем сильнее сжималась Ревекка. Приступ бесстрашия миновал. Затопило отчаяние. Из-под спутанных волос, закутанная в них по пояс, загнанным диким зверьком, попавшим в силки, она следила за каждым движением мужа.
Цадок рассматривал её с ненавистью. И вдруг из этой ненависти выплеснула похоть, ненасытная, дикая сласть. Так плеснуло, что пошатнулся нестойкий в житействе Захария. Но Цадок не повернул к писцу головы.

Цадок ещё молчал. Руки его в старческих пятнах ещё немного дрожали, но крепко стиснутый беззубый рот уже превратился в узкую, спёкшуюся слюной, известковую щель.

Щель приоткрылась, и рабски вздрогнул Захария, узнав хозяйские интонации. Упал сверху вниз на сжавшуюся Ревекку надменный, трескучий голос:
– Кто он?
По полу разлилась стылая злоба, прокралась и втиснулась во все закоулки, смочила все ворсинки ковра, заползла под тахту, где ничего не нашла, выползла и лизнула шершавым своим, ледяным языком точённую лодыжку Ревекки.

Та вздрогнула, и подобрав под себя ноги, обхватила колени, прижала к груди, сжала так, что побелели суставы пальцев. И стало ясно, что разодрать их, растащить, раздвинуть можно только, выломав.
И задралась при этом рубашка Ревекки, открыв бедро, гладкое, как полированный кедр.
Захария прикипел взглядом к её бедру, пригвождённый, приговорённый этим мягким, матовым блеском. Он запахнул дыхание… никогда не забудет он этой ночи! В этот миг он постиг проклятие и блаженство брака. Он жалел Ревекку. Жалел Цадока, сына Нелева, купившего себе молодую жену шесть лет назад. Жалел себя. И любил всех!

Она не произносила ни звука. Законный муж приподнял бровь, удивлённо, вкрадчиво, угрожающе… – Ты не ответишь?

Она глянула на Захарию, и только тут Цадок спохватился. Забормотал торопливо, и принялся выталкивать писца за дверь. – Иди, Захария… иди!

Но Захария не слышал. Он не мог оторвать взгляда от сияния, исходившего от женского бедра. Цадок тормошил Захарию и втискивал ему в руки не особо полный кошель. Писец покачивался, как опитый сонным зельем. Остервенело Цадок затряс писца и тот, наконец, пришёл в себя. Взглянул на кошель, отдёрнул руки, замотал головой. – Нет! Нет!

Захария развернулся и, шатаясь, пошёл прочь. Вслед ему понёсся свистящий шепот.

– Захария!

Шёпот достиг и ударил в спину. Писца пошатнуло, он дёргано обернулся.

– Молчи, заклинаю тебя!..

Писец кивнул, и Цадок торопливо притворил за ним двери. Медленно обернулся, ощерил впалый рот. – Говори…

По измазанному соком лицу Ревекки текли слёзы, оставляя после себя розовые дорожки. Она стиснула губы… и медленно, твёрдо покачала головой.

Цадок рухнул на колени: – Ревекка! Заря моя! Услада моего взора… скажи его имя, только имя! И он исчезнет!

Ревекка молчала. Цадок подполз и стал цепляться за её руки, колени… Торопливо, заискивающе… – Я дам своё имя сыну! Своё! Я знаю… моё начало иссякло… ты тоскуешь по мужской силе… только скажи… как его зовут? КАК???

Старик вцепился в её намертво сцеплённые кисти и надрывно сопел. Она молчала. Цадока затрясло. Он грубо дёрнул Ревекку.

Она разлепила губы, спекшиеся любовью и выплюнула ненависть и презрение:
– Это будет не твой сын… у тебя никогда не будет от меня сына… только если этого захочет Господь… …но Он не захочет…
Цадок отшатнулся, как стегануло плетью. Ревекка мстила наотмашь, сполна, в первый и последний раз, за всё, что не получила, заплатив собой по долгам отца. Цадок вскочил, бешено замахнулся, и Ревекка испуганно прикрыла руками голову. Но почти сразу она опустила руки. Она смотрела на него в упор, поддавшись вперёд, сжав свои маленькие кулаки.

И рубашка опять упала ей на бедра, обнажив плечи, грудь и живот, измазанные гранатовым соком любви. – И не смей на меня смотреть!

Жёстко улыбнувшись, Цадок медленно, с расстановкой, ударил её в живот ногой. Вскрикнув, Ревекка завалилась вбок. Цадок ударил в лоно. Она застонала от огненной боли. Ударил ещё… …он бил, пока она не переслала стонать и не замерла…

– Твой ублюдок умрёт сейчас. Ты переживёшь его на день…

Из угла её рта завилась тонкая багряная дорожка, удивительно напоминающая гранатовый узор. Цадок распахнул дверь ударом ноги, зычно крикнул в тёмные фигуры, виной и страхом скомканные в коридоре.

– Эй, кто там! Воды! Мириам!

От скомканной груды отлепилась пожилая, испуганная служанка.

– Заправь светильники! Почему в доме темно? – Цадок кивнул на Ревекку. – Умой госпожу… и переодень во что-нибудь старое… Завтра Закон убьёт её.

Служанка торопливо исчезла и появилась с плошкой, испуганными, трясущими руками стала заливать в светильник нового масла.

А Цадок как-то сразу обмякнул, обветшал… Шаркающее он выплелся из комнаты. Тёмные фигуры слуг услужливо расступились и надменно сомкнулись за ним, за его, навсегда разучившейся быть прямой спиной.

И как только он вышел, Мириам запричитала и упала перед Ревеккой на колени и начала вытирать ей с лица кровь. – Госпожа… я принесу твоё лучшее платье…

Ревекка с трудом поднялась. Она бы упала, если бы не плечо старой Мириам. Ревекка поднялась и Мириам обхватила руками колени хозяйки…

– Госпожа, как тебе должно быть больно… Что же будет? Мне страшно…

Ревекка гладила служанку по голове, утешая глухо и просто: – Не плачь, Мириам… Я знаю, что будет… И не бойся… И не ходи за платьем… я останусь в этом…

Служанка заплакала. Ревекка вымученно улыбнулась: – В этом, Мириам…

Мириам плакала. Прелюбодея Ревекка разбитым ртом шептала ей слова утешения. Пойманная на грехе, она смотрела на свежо разгорающийся светильник, смотрела неотрывно, уже позабыв о старухе, для которой молодая хозяйка была единственным смыслом. Язычок пламени становился всё ближе и ярче. Всё светлее становилось в комнате, и стало очень светло, и бело и уже нестерпимо для глаз, и ослепительный, раскалённый блик просочился в стеклянную стену. И внутренним своим сводом стена потекла ввысь, в горловину…

Ревекка задрала голову. Полуденным, раскалённым зрачком полыхал зенит, из которого выпарило всю глазурь. Зазмеились хворостом трещины из белого пепла, сквозь них посыпался чёрный песок, ширились и распухали трещины, обрастая хлопьями сажи… …и с оглушительным треском разорвали глазурь!

И песочный водопад засыпал Ревекку… И снова стало темно. И стало чернеть. Так черно, что багровые редкие сполохи в этой чернильной яме показались Ревекке языками щедрого и доброго пламени, когда мать первый раз поднесла её к очагу, грудную и спеленатую в чистую застиранную холстинку…

– Смотри, Иохим, смотри! Как нравится нашей девочке… Подбрось дров… пусть ей будет тепло… смотри, какие у неё реснички! Она будет первой красавицей в Капернауме… Какие сильные у неё ручонки, она будет лучшей хозяйкой… пожелай благоденствия свой дочери, мой любимый Иохим…

Но молодой суконщик, счастливый отец Ревекки, не услышал просьб своей юной жены. А может быть, он окончательно поглупел от домашнего счастья, щедро отсыпанного ему его Господом. Или был ещё так ослепительно молод, что ни одна светлая надежда в его душе не успела остыть и превратиться в белый и серый пепел?

Но Иохим уже твёрдо усвоил, что он муж и отец, и прежде всего иного не должен забывать о своём авторитете. И он погасил глупую и щедрую мальчишескую улыбку. И проворчал притворно-угрюмо, степенно вороша поленом очаг: – Накрой ей лицо, Мария, вдруг искра обожжет её и… не пора ли её кормить?

Мария, спрятав улыбку, кивнула. И бережно прикрыла свободным концом пелёнки широко распахнутый взгляд Ревекки, не знающей ещё, чью речь она слышит. И не знающей, что это было речью. И что та состоит из слов…

Девочка не знала, что такое слова… но клочковато-протяжные звуки не таили угрозы, и Ревекка не испугалась, ибо прежде уже слышала их, просыпаясь в утробе…

Она ошалела от любопытства. Заворожённая, попавшая в этом мир впервые, забыв о голоде, она пялилась на гигантский пляшущий огонь и великана, кормившего его с руки. И закопчённую балку, и потолок… Всё было огромным… И восторженно пискнула крошечная Ревекка… Но огромное тёмное покрывало стало падать ей на лицо, закрывая чудесный мир, в который впустили её Иохим и Мария. И Ревекка заплакала…

Покрывало упало.

– Кто так бросил?

Ревекка оглушительно заревела…

Великан, кормивший огонь, испуганно обернулся. Вся степенность слетела, как пух. Ледяным сквозняком отцовской тревоги обдало Иохима:
– Она не заболела?!!!
Мария с улыбкой покачала головой: – Она просит защиты… она испугалась… не ворчи при ней так грозно, мой любимый Иохим…

Мария, отвернувшись от очага, приоткрыла Ревекке лицо и склонилась над ней. И обволокла её своей любовью, своим сиянием, и дала ей смуглую, с вишнёвым соском, набухшую грудь. И не ведая, что за сияние так надёжно обволокло её, Ревекка приняла его, как самою себя… …ей уже не было дела до того великана. Давясь, торопливо вглатывала она молочный сок своей жизни, жадно требуя всю его силу, его тёплую густоту, не понимая, откуда течёт и, принимая всё без остатка…

Молодой суконщик с достоинством отвернулся. Не пристало мужчинам влезать в женские заботы.

3. Казнь

Прилипнув к обрыву, ящер захлопнул пасть. Он посмотрел назад, и в щелевидном его зрачке, схожим с наконечником, отразилось заходящее солнце. Не мигая, он наблюдал, как прямо в него несётся громадный метеорит, чьи размеры стремительно вырастали, отражённые в наконечнике. Ещё миг, и зрачок переполнило, заслонив оранжевый шар.

Камень расплющил ящерку над головой Ревекки. На холщёвый мешок брызнуло зелёной и жёлтой слизью, ошметками голубоватой кожицы. Всю стайку ящерок испуганным веером снесло со стены. Толпа, качнувшись, выдохнула и поддалась вперёд…

… и взревела!

И снова засновали меж достойными сынами Израиля дружелюбные, тёмные , с ласковым шёпотом, с вкрадчивыми советами…

Вот один из тёмных подскользнул к долговязому, с ухоженной бородой, нерешительно приподнявшего руку, мягко подправил локоть, зашептал на ухо, засочился горячей обидой:

– Красивая, да? Представь, что ТЫ ласкаешь её, а не эта мокрица… – пренебрежительно ткнул в Цадока, упавшего на колени…
Тёмный хихикнул, – у которой течёт только из носа… Знаешь, как он слюнявил её? И ничего не мог, НИЧЕГО!!!
Долговязый жадно прислушиваясь, стал примериваться более тщательно… и кивал, кивал… а тёмный делился, нашёптывал, насквозь пропитанный соучастием…

– …Знаешь, как тосковала она? Как алчна была до соития, как раскалялось лоно её, пока рядом храпел этот облезлый пёс… и ничего! И никто!! И никому!!! А ты достоин, ты славный, ты чтишь Закон… а тебе не досталась! Чужой загрёб её сладость, ночной похотливый вор! Не ты, не ТЫ… убей её, УБЕЙ!!!

Долговязый с обидой метнул свой булыжник. Мимо!
Тёмный тоскливо поморщился и скользнул к следующему…
Сновали тёмные тени, от уха к уху, дружелюбные, ласковые, убеждали, поддакивали, кивая сочувственно, похлопывали по плечу… окружили отца семейства… степенного, вдумчивого… загомонили вразнобой:

– Смотри, как прекрасна Ревека!..

– Это верно…

– Но не твоя, не твоя!..

– Это верно…

– Так убей её!

– Зачем? У меня есть жена, она послушна и домовита, она растит мне первенца и двух дочерей, которые радуют меня каждый день…
– Конечно, конечно! Всё так! Но посмотри, как тонок стан прелюбодеи… а твоя Лея?
– Это верно… – отец семейства снова степенно кивнул, – Лея хорошо пополнела… но она родила мне первенца и двух дочерей, и каждый день они радуют меня, и дом мой наполнен радостью, и чисты мои одежды, и не гаснет очаг, и каждый день Лея печёт свежий хлеб… Что мне до этой блудницы?

– Но у тебя растут дочери! – испуганно ахнул один из тёмных – И такие чудесные! Что им думать, когда болтливая служанка нашепчет им о Ревекке?

Отец семейства лениво отмахнулся: – Они не поймут, одной восемь, второй только шесть… они не успеют, любодея умрёт до захода…

– Не умрёт она до захода, не сдохнет!!! Если каждый будет сонной черепахой. Ты тупишь когти Закона, ТЫ! Ты превращаешь льва в обезьяну! А дочери растут быстро…

Тёмные заголосили вразнобой, но удивительно слаженно:

– Подрастёт другая Ревека!
– Волчцами зарастут твои лозы, обернутся плодами Содома, прельстят уличные блудницы дочерей твоих дешёвыми бусами…
– Убей её! Кинь хорошо! Чтоб другим не стало повадно…

– Убей!!!

Летели камни, ревели чёрные рты, разбрызгивая слюну, исторгая злобу и брань, и иногда с глухим стуком вминались камни в человечью мякоть, и слышался мягкий хруст… но попадали немногие. Или слишком далеко. Или мужчины разучились кидать…

Камни оставляли новые вмятины на стене. Больше других бесновался Грызун. Он высунул язык. Он кидал старательно, но попал всего раз, и лицо его перекосило от злобы и вожделения …

Ревекка была уже вся в крови. По мешку, одетому на голову, расползлись свежие багровые пятна. Но Закон убивал медленно, малыми камнями , чтобы успеть научить. Ревекка медленно, дёргано ползла вправо вдоль амбарной стены, оставляя за собой пыльный, бурый след…

Первый фарисей, скрестив руки, презрительно наблюдал за действом. Повернул голову ко Второму, и рот скривился в кривой усмешке: – Израиль разучился убивать. Его хватает только на крик в синагогах и на базарах. Ему радостно и удобно под римским ярмом. Нет Давида за Иорданом. Солнце зайдёт и снова поднимется, а блудодея всё ещё будет жить…

Он презрительно кивнул на писца: – Посмотри на эту летучую мышь…

Захария, упав на колени, сплёвывал тягучую желчь, уже выблевав весь желудок. И одежда его, и борода были испоганены. Так и не брошенный им камень валялся рядом. Цадок сидел на земле, прижав руку к сердцу, и ловил ртом воздух.

Второй фарисей согласно кивнул: – Не пришёл старый суконщик, её отец, раньше такого не бывало…

Иуда снова отошёл к водоносам. От Ревекки он был дальше всех. Угрюмо он рассматривал беснующихся. И отвернулся, покачав головой, и стал смотреть в сторону. Он перестал слышать.

И вдруг увидел большую, не эту, другую, площадь… мощённую… немые разверстые рты, сжатые, взметнувшиеся кулаки…

Но эти, кричащие, не бросают камни. Они что-то требуют у кого-то на возвышении, а Иуда не видит, у кого…
…а толпа не видит Иуду. Они кричат, но Иуда не понимает по губам. Но всё слышнее и яростней рвёт вату грядущего тысячный, озверелый крик, и крик превращается в рёв… …и рёв накрывает Иуду…
– Варавву! Не Назарея!! Варавву!!!

Иуда замотал головой, стряхивая видение. Рёв амбарной толпы обрушился на него, и он удивлённо, и даже растерянно переспросил: – А кто пощадит Иуду?

Он повернул голову и увидел убиваемую Ревекку…

И мерно, медленно начал раскачиваться из стороны в сторону. Убыстряясь. Его длинные руки задвигались в собственном, рванном и гибком танце, почти превратившись в щупальца.
Но голова была недвижима, и оба глаза, живой и мёртвый видели только Ревекку. И если бы вдруг случился рядом рыбак из Тира, знающий толк в морских тварях, то признал бы в Иуде осьминога, что в полнолуние любит плясать на придонных камнях…
Но тирияне редки в Галилее и в Капернауме запросто их не встретить, но нашёлся один в последнем ряду, в груботканой хламиде, какую носят пастухи и рыбы, высокий, широкоплечий…

Он повернул к Иуде накутанную голову и, изумившись, успел увидеть, как обволакивает собой Иуда свой белый камень и, не целясь, исторгает его, как осьминог чернила… Руками, ногами, всем телом!
И с такой невероятной силой, что каменный полёт не оставил тени…
Камень врезался Ревекке там, где шея перетекала в затылок. Глухо шмякнуло, её голова дёрнулась и свисла вбок. Неподвижной стала Ревекка.

Толпа смолкла в единый миг, забыв закрыть рты, залитые слюной рвения. Ладонь исполненного Закона залепила всем рты. Мужчины озирались и переглядывались. И Тучный, тот, кто последний толкнул Грызуна, спросил восхищённо:
– Кто так бросил?
Но никто не отозвался…

А служители уже оттаскивали обмякшее, окровавленное тело к амбару. На стене заметно прибавилось свежих вмятин.

Второй фарисей мягко поднял руку, его голос заботливо потеплел: – Родичи должны похоронить её за дорогой, дальше субботнего пути!

4. Грызун

Жилистый и Пухлый вышли из амбара и медленно пошли к стене. Пухлый дышал, устало и громко. Жилистый вытирал о тряпку запачканные кровью руки, потом передал её Пухлому, хмуро буркнул:.

– Не сопи, не разжалобишь! Завтра базарный день… не успеем собрать до захода, будем собирать в темноте.

Пухлый обречённо кивнул. Они начали собирать камни в корзины. Толпа расходилась, оживлённо переговариваясь. Оборванец яростно озирался, кого-то высматривая. Он увидел Иуду уже в начале улочки, уходящей от площади полого вниз. И торопливо засеменил за ним, то и дело, срываясь на короткие перебежки.

Жёлто-красным апельсином падало солнце к крышам города. Восточный конец уходящей вниз улочки тонул в собственной, чёрной тени. Иуда шёл туда, в черноту, шёл быстро, не глядя по сторонам.

Оборванец с трудом догонял его, но догнал и вот уже засеменил рядом, заискивающе заглядывая в лицо: – Это был твой камень, да, Иуда? Зачем ты убил её так быстро? Я совсем не успел повеселиться… Камни закончились так быстро… Тебе стало жалко прелюбодею?

Грустно покачал головой Иуда, осторожно растирая левой рукой свою широкую грудь: – У Иуды слабое сердце, оно не выносит боли… Все хотят сделать Иуде больно! Никто не любит Иуду…

Оборванец сочувственно кивнул:

– Да-да-да… люди тебя не любят, Иуда… зато тебя любят камни!
– Люди… – оглянувшись на площадь, Иуда презрительно хмыкнул, не замедляя шага, – помесь осла и собаки! Они кидают камни, чтобы сделать больно… Больно!.. У Иуды слабое сердце…
Едва поспевая за Иудой, Оборванец восхищенно цокнул: – У тебя каменное сердце! Поэтому все боятся тебя!

Оборванец надсадно дышал, и попытался взять Иуду за рукав, с тем, чтоб умерить его походку: – Они говорят, ты никогда не смеёшься…

Иуда быстро отдёрнул руку и глухо, отрывисто квохнул, не поворачивая головы. Шагая быстро, он смотрел только перед собой и его бугристый череп напоминал булыжник, из которого выскакивали насмешливые, стукающиеся друг об друга слова. – Кхе-кхе-хе… Я знаю тебя… Ты Найва… Найва Грызун, рыночный вор… вот ты и услышал, как я смеюсь… Теперь ты доволен?

Иуда ещё ускорил шаг, на ходу поворачивая к Найве своё лицо. Мёртвый и живой глаз, сговорившись, одновременно уставились в Оборванца, и жалобно спросил живой рот: – Зачем ты пристаёшь к честному Иуде и не даёшь ему пройти? Зачем мешаешь моим усталым, больным ногам?

Найва Грызун торопливо замотал головой: – Что ты, Иуда, что ты! Просто я хотел сказать… хотел… тебе…

Грызун семенил рядом, сбивая дыхание, почти срываясь на бег: – …что так редко в Галилее можно увидеть такого… сильного и умного иудея… который… не пугается один ходить по дорогам!

Грызун почти на бегу умудрился со значением поднять вверх грязный указательный палец. – На которых днём полно римлян! А ночью – лихого люда… и не знаешь, кого больше бояться …

Грызун громко, учащенно дышал, и не выдержал. Встал, чтобы отдышаться. Иуда уходил, даже не оглянувшись. Грызун громко, отчаянно затараторил вдогонку: – Скажу тебе правду Иуда, я давно хотел… подружиться с тобой… а ты знаешь моё имя, это добрый знак… Я рад… сильно рад, что ты пришёл в мой город…

Иуда резко остановился и обернулся, оплётя пальцами и локтями посох. И засмеялся, было, скрипуче, и вдруг оборвал собственный смех на выдохе, как будто лопнул мех с водою. Сделал стремительно шаг назад и наклонился к Найве, и снова тот услышал странный, как шелест песка, голос Иуды.

– Так ты говоришь, это твой город, Найва? Твооой? Так, так… с каких это пор Капернаум принадлежит ворам?

Грызун с трудом перевёл дыхание. Захотел улыбнуться, не получилось… – Нет, нет! Как ты мог подумать, Иуда… Я не то хотел сказать… Разве я знатен, чтобы владеть городом? Я базарная пыль… меня толкают носильщики, книжники не разговаривают со мной, торговцы смотрят поверх моей головы…

Иуда отрезал насмешливо: – Зато тебя не видит стража! И о тебе не спрашивают судьи…

Найва Грызун в восхищении прижал руки к груди. – Ты такой умный, Иуда! Твои слова точны, как твои камни…

Иуда равнодушно отшагнул, но Грызун гордо выпятил тощую грудь и со значением покачал головой, и таинственно понизил голос: – Но и я могу быть полезным. Найва много слышит того, что говорят на базарах Галилеи…

– Потому что крыс не пускают в синагогу!

Иуда захохотал, как заквохал, отрывисто и неприятно. Так кашляет пёс, наглотавшийся пыли.

Грызун сбился, но тут же, через силу, начал подхихикивать Иуде…

А тот с новым удивлением разглядывал Грызуна. – Так, так… и что же такого может рассказать Найва, что сам не может услышать Иуда?

Оборванец чуть не лопнул от важности.

– Иуда не знает, что у нас тут чудеса каждый день! Что рыбаки ловят втрое против прошлого года! И то, что плавает с ними…

Оборванец потряс указательным пальцем, и стал тыкать им в конец улочки, утонувшей в чернильной тьме.
– …некий Иисус, бродяга… а всем говорит, что он из Назарета, сын Иосифа, плотника… так он говорит…
Рот Иуды скривился в усмешке: – И это важно?

Грызун задумался. Зачесал бородёнку, досадливо засопел, отмахнул…

– Может и неважно… но этот бродяга видит рыбу сквозь воду, веля рыбакам закидывать то там, то сям… и каждый раз в сетях полно рыбы! Да так, что сети лопаются! Ночью ловят, днём чинят, сам видел! Добро само плывёт им в руки!

Иуда промолчал, и ободрённый Грызун восхищенно, завистливо закачал головой.

– Он велит, а они только закидывают, и всё! Его слова точны, как твои, Иуда…

– Кто велит?
– Да этот! Сын назаретского плотника… Иисус!
– Из Назарета может ли быть что доброе? …

Но Грызун зло перебил: – Спроси так на берегу и тебе… тебя…

Он весь сморщился, чёрной злобой перекосило от незаслуженной обиды бедного Найву.

– …Там все за него горой! Все… а первые… Симон и Андрей… Да и сыновья старого Заведея тоже никому спуску не дадут…
Оглянувшись в сторону озера, Грызун хмуро потёр поясницу.
Иуда понимающе усмехнулся и, видя его насмешку, Грызун приосанился и добавил небрежно: – А Симон, тот особенно… кричит так, что слышно в Кане! …Прямо зашёлся со своим назарянином… Защитничек…

Оборванец злобно потряс кулачком неведомому Симону.

Иуда снова сделал попытку уйти, и Грызун зашёлся в торопливом, горячем шёпоте: – Этот назарянин не такой, как все… не такой! Я видел его руки, они, как у царедворца… тонкие, гладкие… не сильно-то он похож на бродягу…

И снова услышал, как кашляет пёс, наглотавшийся пыли. Иуда снова смеялся… – Ты, верно, перевидал много царедворцев, Найва…

– Неважно! – Грызун раздраженно отмахнул насмешку, – слишком гладкие руки для сына плотника… а вдруг он… чёрный маг?

Грызун задумчиво зачесал бородёнку.
– …сказывали, он превращает воду в вино, а потом продаёт то вино задёшево… Враки, конечно… или не враки?
Грызун подозрительно скосился по сторонам. – …Знаешь, Искариот… в Кане его пригласили на свадьбу к зилоту Симону… а отец Симона не так, чтоб уж очень в большом достатке… …

Грызун смолк, хмуро растирая лоб, он напряжённо выискивал крупицы полезного в куче пустопорожних слухов, которыми так богаты базары Галилеи… но уже приметил, приметил, что Иуда стоит и слушает, и уже никуда не идёт!

Грызун медленно, раздумчиво доложил Иуде, как, будто спрашивая совета, как, будто Иуда ему уже сообщник: – Но вина подали столько… что споили половину Каны… и такое отменное… давно я не пивал такого…

Грызун затряс перед носом Иуды грязным указательным пальцем. И обиженно топнул ногой. – А откуда они его взяли? Скажи!!!

Иуда равнодушно усмехнулся, но Грызун почуял крысиным своим чутким носом, что неравнодушно усмехнулся Иуда.

И ещё рассудительней заговорил Найва, уже советуясь, советуясь…
– А эти уловы… конечно… такое бывало и прежде… но опять этот Иисус… продавал бы себе вино в Кане… Что он тут делает?…
Живой глаз Иуды цепко ощупывал Грызуна, но тот, увлечённый чужим добром, таким близким… таким лакомым, не замечал этого…

И увидев, что уловы эти не выходят у Грызуна из головы, Иуда переспросил насмешливо:
– А что же он делает?
Грызун пренебрежительно отмахнулся. – Да шляется по утрам на холм, городит рыбакам небылицы, а те и поразвесили уши, рады, небось… с рыбой то не больно наговоришься…

Иуда посмотрел на громадный тёмный холм, высотой в триста локтей, к склону которого прилепился и которым славился Капернаум, а Грызун с удовольствием захихикал собственной шутке. Но Иуда не разделил с ним веселье. Повернув голову к Грызуну живой стороной, он слушал внимательно и серьёзно, возможно услышав, в словах Найвы Грызуна то, что пропустил, говоря их, сам Найва…

Иуда думал, Грызуна он больше не слушал, он забыл о Грызуне. А тот говорил важно и рассудительно, уже не таясь, окончательно и бесповоротно приняв Иуду в сообщники. – Я вот что скажу тебе, Искариот… этим бродягой надо попользоваться, и крепко! Пока он в наших краях…

Иуда медленно перевёл на Грызуна свой мёртво-живой взгляд. Тот усмехнулся, горделиво расправил тощую грудь. – А рыбы теперь ловят так много, что я тоже торгую… а как же! Чем Найва хуже других?

– Чего ты хочешь, Найва? – внезапно спросил Иуда.

Хитро улыбаясь, Грызун окончательно осмелел. – Я хочу, чтобы ты продавал со мной рыбу, Иуда! Перебьём рыбакам цену… Меня они… – поморщился, потёр спину, – не очень-то жалуют… но я всё продумал! Две меры, на глаз не отличишь! На лёгких гирях мы будем взвешивать рыбу, на тяжёлых – принимать медь… И серебро, Искариот, серебро!

Иуда вдруг оказался вплотную к Грызуну. Тот не успел ни отойти, ни отдёрнуться. Пальцы Иуды ласково оплели плечо Найвы Грызуна. Грызун дёрнулся. Без успеха.

Громко всхлипнул, Иуда плаксиво прошептал Грызуну в самое ухо: – Откуда в озере столько рыбы, Найва? Скажешь?… Или это мелкий базарный садок в Субботний день? Или рыба теперь послушно плывёт за этим Иисусом, как скот за пастухом на новое пастбище? Или опять хотят обмануть бедного, доверчивого Иуду?

Иуда резко оттолкнул Грызуна.

– Посмотрим, посмотрим…

Грызун болезненно скривился, закряхтел, потирая плечо: – Ну и силища у тебя, Иуда… говорят, Симон, твой отец разгибал подкову… Видно, к тебе перешла его сила…

Иуда кивнул доверительно. – Ты перепутал, Грызун… Моя мать жила с козлом, а у того были рога и копыта… Днём он хорошо бегал, а ночью нравился моей матери…

Иуда огорчённо вздохнул, покачав головой. – Но гнуть подковы он не умел…

Найва Грызун фальшиво, испуганно засмеялся.

– Что ты такое говоришь, Иуда? Как можно так говорить о своей матери?
– Кхе-кхе-хе… Чего ты так испугался Найва, сын ночи и греха? Разве не должен честный Иуда говорить правду? Тяжёлую правду, от которой ноет больное, усталое сердце Иуды…
И Грызун понимающе покачал головой. Восхищённо рассматривал он Иуду, безошибочным своим, воровским чутьём приняв старшинство и опыт Искариота. Облизнулся, предвкушая будущий явный прибыток, спросил заискивающе: – Так почему бы, нам не стать друзьями, Иуда?… Мы бы славно зажили… Город торгует, как никогда! …И на рынке всегда есть, чем поживиться… а ты так умён! Ты так много и сразу видишь…

Найва Грызун перешёл на восторженный шёпот: – …ты слышишь самые тихие слова, такие тихие, что торговцы при тебе боятся думать!

Оглянувшись по сторонам, Грызун почти схватил Иуду за руку, но Иуда ещё быстрее отдёрнул руку. И Грызун хватанул пустоту, едва не упав. И вдруг, прижав руки к груди… захныкал. – Научи меня кидать камни…

Что-то смешалось в голове у Найвы Грызуна, хныканье перешло в досаду, в требование, в угрозу! – Иуда! Научи меня! Слышишь? Научи меня кидать камни!

Найва Грызун уже кричал. И опустевшая улочка метнула его крик вдоль глухих глинобитных заборов. Грызун осёкся под насмешливым взглядом Иуды. Тот неслышно обошёл Грызуна. Лицо Иуды погрузилось в тень, обернулось чернильным пятном уходящей под уклон улочки, растаяла усмешка, а бугристый рыжий затылок вспыхнул короной в убывающем солнце. И голос у чернильного пятна ласков и тих…

– Но ты то не боишься меня, Найва… не боишься…

Грызун ухмыльнулся. Но новые слова Иуды упали, как камни: – И потому я слышу, что ты думаешь!

Ухмылка у Грызуна начала таять.

– Так, так… а зачем Найве помощник? Или Найва знает канавы Вифсаиды и Каны хуже ночных крыс? Или Найве захотелось вдруг поделиться ворованным? Ва-ба! Я понял…

Иуда обрадовано хлопнул Найву по плечу, и тот отшатнулся, едва устояв. – Найве просто не терпится рассказать новому другу о запасных норах!

Грызун изменился в лице, отшагнул, но Иуда, прилипнув к пустоте между ними, не отдалился, и голос его вновь стал притворно испуган… – Или не все скупщики краденого в Галилее выучили лицо Найвы… жалкой базарной крысы?

Иуда ухмыльнулся, кивая собственным домыслам… И на миг прилип к Найве и поделился… спокойно и доверительно: – Ты предашь меня, Найва… Потому что ты крадёшь по субботам… Ты плохой вор…

Найва попятился, но Иуда не отлипал, холодный, скрипучий. – Рыбаки, рыба… Кому ты говоришь? Как только я научу тебя слышать камни, ты тут же захочешь быть лучшим…

Иуда радостно расплылся живой половиной разрубленного лица и приветливо пихнул Найву в плечо: – …И сразу побежишь к судье порассказать о своём беззащитном друге Иуде… и за это получишь драхму… или пару оболов… и спрячешь их в свой вонючий кошель, который украл в Кане на свадьбе у Симона…

Найва Грызун судорожно ухватил сквозь хитон кошелёк, спрятанный на груди.

– …и поднимешь крик о коварном Иуде, о злобном Иуде, о трусливом Иуде, который заставлял тебя торговать объедками на рынке…

Грызун зло отскочил в сторону, зашипел: – Недаром наши говорят, что тебя нельзя верить! Нельзяяяяяя… Ты прячешь за пазухой заговорённые камни… Ты скользкий, как змея! Ты – не наш!!!

Посох и рука Иуды дёрнулись в коротком замахе. Остальной же Иуда остался недвижим. Грызун отшатнулся, дёргано прикрыл лицо, отступил… …быстро скосился по сторонам… никого…

– Будь ты проклят, рыжий иудей! Клянусь потрохами пророков, и на тебя найдётся удавка!

Его всего трясло чёрной злобой, сколько усилий он потратил на обхаживание этого рыжего! Он сжал кулачки, хотел, было добавить брани, но осёкся… …Иуда каменным истуканом смотрел сквозь Грызуна, и живой глаз его смотрел так же, как мёртвый. И Грызун, испуганный неподвижностью Иуды, попятился…

Внезапно Иуда ожил, дёрнул голову, ловя ноздрями вечерний ветер… …Солнце пересекло черту, где крыши, сделанные руками сынов Израиля, прикасались к вечерней синеве, сотворённой для них их Господом. От огромного озера, лежащего под городской стеной, от рыбацких костров потянуло дымком и запахом печёной рыбы.

Иуда довольно кивнул: – Рыбаки поймали и пекут свежую рыбу…

Посмотрел на Грызуна, холодно, равнодушно…

– Я иду к озеру, пропусти…

Найва Грызун сжимал и разжимал кулачки. Снова захотел выплюнуть брань… и снова не решился… Так и не решившись, он отступил обратно к площади… ещё шаг… …Грызун растворился в уличной темноте…

Иуда хрипло засмеялся, но смолк внезапно, на выдохе, как будто лопнул мех с водою. И быстро зашагал. Вот он миновал последний дом, вышел через ворота на дорогу, остановился…

Перед ним, внизу раскинулась чернильная громада Генисаретского озера, отражая закат оранжево-красной кромкой восточного берега. На воде и берегу мерцали рыбацкие огоньки.

Иуда был едва различим. Замер каменным изваянием, едва освещённый почти закатившимся солнцем. Но вот изваяние дрогнуло, бурый бугристый череп последний раз обернулся на Капернаум. Фигура Иуды бесшумно и без остатка слилась с тёмной дорогой, что вела к озеру, вниз, под уклон.

Небо над Галилеей замерцало звёздными светляками. И всё больше выгибалось и вытягивалось в гигантский конус из светло-фиолетового стекла с воронкой посередине. И если бы Господу понадобились бы часы, то он бы забрал себе эти…

Светляки закручивались всё быстрее, лились как песок, всасываясь в воронку. Запас светляков иссякал, чернело фиолетовое стекло, и вот уже не стало видно ни зги…

– Поправь огонь, Андрей, тут снасти запутало… – раздался от мачты из темноты озабоченный голос Симона…

Лодку сильно качнуло. Андрей, удерживая кормовой руль, склонился над масляной плошкой, закреплённой перед ним на деревянном уступе с навесом, и осторожно снял нагар с размочаленного конца шнура…

…срединное место залило неяркой, но ровной жёлтой кисеёй и лучше стало видно комель мачты, корзины с рыбой, Симона, озабоченно склонившегося над бортом и Иисуса, придерживающего над ним нижнюю рею.

5. Фома

Беспощадное полуденное солнце лило жар на окрестные холмы Иерусалима. Меж ними, по каменистой, выжженной дороге, брёл Фома апостол. Усталое лицо его было в глубоких морщинах. Борода, аккуратно постриженная, и висячие усы были сивыми от пыли и седины. Глаза пытливые, светло-серые и прозрачные, как финикийская галька.

Облизнув сухие губы, Фома поднял голову. На вершине холма раскинулась хорошая рощица, из сикомор.

Оставив дорогу, Фома начал медленно взбираться на холм. Давалось это с трудом. Он осторожно ставил пропылённую сандалию и смотрел, куда ставил. Крошились под подошвой комки глины, проскальзывал острый щебень… …Фома поднимался, не зная, что на вершине, под сикоморами, в тенистых зарослях расположился римский кавалерийский патруль, который и наблюдал его, пока Фома карабкался вверх по склону. Увидеть их, разглядеть от подошвы холма Фома, разумеется, не мог…

Только взобравшись на холм, вконец измученный Фома увидел на поляне, совсем близко! за кустами, солдата и лошадей. И на лошадях – римские военные сёдла… Фома ахнул, но понял тут же, что поверни он назад, заподозрен будет и уличён за тем в чём угодно…

Солдат обстоятельно приторачивал к седлу пилум, тяжёлое пехотное копьё. Он с неожиданной обидой посмотрел на Фому и начал отстегивать пилум, укоризненно качая головой, но почему-то уже не Фоме… Фома недоуменно оглянулся. В двух шагах от него, сбоку и сзади, в зарослях стоял второй солдат и довольно улыбался. И, взяв пилум наизготовку, этот второй вышел из зарослей.

Фома застыл. Солдаты чётко, не сговариваясь, быстро обошли его с двух сторон. Один из солдат коротким движением указал, чтобы он шёл вперёд. И, поотстав, они пошли по бокам Фомы.

Его вели к старшему, Центуриону. Тот сидел на щите, под кроной самой раскидистой сикоморы. Перед ним в шлеме Фома увидел горку тёмных, прошлогодних, смокв. Центурион обедал не торопясь, сосредоточенно пережёвывая и методично запивая из оплетённой фляги. Как кажется, еда не была для него удовольствием, скорее способом пополнить военный припас. По бритому подбородку стекали капли воды.

Понукаемый легионерами, Фома брёл к Центуриону, в спасительную тень. Но страха он не выказывал. Либо сильно устал, либо не боялся умереть. Центурион не спускал с него глаз, не прерывая походного обеда. И увидел Фома на траве, под его левой рукой – короткий тяжёлый меч, чуть вынутый из ножен. Надёжный, привычный, испытанный… Удобный меч…

Центурион являл собой образец римской воинской доблести. И было сразу видно даже Фоме, что это опытнейший вояка. Было ему за сорок или за пятьдесят, и загорел он до черноты. Выцветшие, соломенные волосы, в светло-серых глазах – ледяное спокойствие…

Расстояние между ними сократилось до трёх шагов и Центурион, заткнув флягу, посмотрел на того, кто конвоировал Фому справа.

– Проб, что несёт иудей? Проб остановил идущего Фому плоской стороной лезвия пилума. Фома, не знающий латыни, растеряно смотрел на препятствие. Центурион коротко кивнул левому.

– Марк…

Марк зашёл за спину Фоме и остался там, с пилумом наперевес.

Кончиком лезвия Проб поддёрнул и сдёрнул с плеча Фомы торбу, стряхнул её на траву перед Центурионом. Фома покорно ждал.

Центурион вытряхнул содержимое. На траву ссыпались маленький рыбацкий нож в чехле, каким чинят сети. Видавшая виды, медная чернильница, несколько свитков, пучок стилосов, свёрнутая холстина. Проб разворошил холстину, наткнув на острие, протряс, и на траву упала пара хлебцов.

Центурион быстро и цепко оглядывал этот нехитрый скарб, ненадолго задержал взгляд на маленьком ноже, дальше хлеб, чернильница, стилосы, свитки… на свитках его взгляд споткнулся… Раздёрнул один, глянул на текст… и Фома понял, что язык письма ему незнаком. Центурион равнодушно пожал плечами, уронил свиток и стал выбирать из шлема новую смокву, так и не подняв головы.

– Ты книжник?

Фома поклонившись, кивнул. И послушно кивнула его тень у ног Центуриона. Центурион опустил приглянувшуюся смокву обратно в шлем и переложил себе на колени ножны с таким удобным мечом, и обнажил на треть лезвие. Порыв ветра, качнулась ветка, и луч упал на лезвие и ослепил Фоме глаза. Центурион поднял на Фому голову. Ледяной прищур напомнил лезвие. Так рассматривают врага из-за бойницы.

Его греческий был плох, но понятен: – Тебе задали вопрос. Если ты не глух, отвечай. Но ты не глух, так как кивнул… и не трать моё время впустую, иначе твоё закончится здесь.

Фома снова поклонился, прижав руки к груди: – Прости меня, мой господин. Ты прав, я поступил неучтиво…

Центурион чуть приподнял выцвевшие брови. Удивился. Так надкусывают яблоко, не ожидая, что оно сладкое, но забудут приятный вкус, как только съедят…

– Ты знаешь греческий? – Плохо, мой господин, но я понимаю тебя…

Центурион усмехнулся: – …я полагал, в этих краях живут только пастухи и мародёры…

Он вложил клинок в ножны и кивнул Пробу, снова отдав приказ на латыни: – Проб, продолжай наблюдать за дорогой. Этот варвар не представляет угрозы…

Фома прижал руки к груди. Не понимая смысла, он простодушно переводил взгляд с одного на другого. Проб отдал честь и отошёл к тому месту, где Фома взобрался на холм и слился там с зарослями. Марк остался за спиной Фомы. Центурион медленно изучал Фому. Снизу вверх. Изношенные сандалии, изношенный хитон. Упёрся в лицо.

– Итак, ты книжник. Пусть так… откуда и куда ты идёшь? – Из Иерусалима, мой господин… с праздника Пасхи… Это наш самый большой и почитаемый праздник…

Центурион нетерпеливо махнул: – Да, да… разумеется… Куда ты идёшь?

Фома потерянно развернулся и в грудь ему упёрся пилум Марка. Оглянувшись, Фома уткнулся в колючий взгляд Центуриона. Фома растерянно опустил руки. Марк отшагнул, отвёл руку с пилумом для удара и посмотрел на Центуриона. Равнодушно и дисциплинированно он ждал приказа. Центурион покачал головой. Марк отступил ещё на шаг и опустил руку. С некоторым облегчением… не надо будет чистить пилум…

– Так куда ты идёшь?

Фома, прижав руки к груди, шагнул вперёд. У него не было сил для испуга, а в голосе была только горечь.

– Не знаю, мой господин… Иерусалим празднует Пасху, Город требует ягнят, требует их несметно, я… больше не знаю, куда ступать…

Центурион, выбрав самую большую смокву, уточнил лениво: – Ты решил избегнуть правдивой тропы, неглухой иудей?

Фома торопливо поправился:

– Нет-нет! Прошу тебя, не гневись… Я знаю, я… иду в Галилею…

Центурион усмехнулся:

– В Галилею… пусть так… Отчего же ты не попросился в караван? Или ты не знаешь, что на дорогах полно разбойничьих шаек?

Фома беспомощно развёл руками.
– Что делать, мой господин? Меня не пускают в караван. Я не могу заплатить…
– Ну, разумеется, не можешь, судя по твоим припасам… – насмешливо согласился Центурион и добавил ледяным тоном, – но ты мог бы без всякой платы узнать, что идущие в Галилею выбирают северную дорогу. Ты же идёшь на юг, в Вифлеем!

Фома потерянно кивнул: – Разве? Я не заметил… Прошу простить меня, мой господин… со мной случилось несчастье… Скорбь в моём сердце и от боли ослепли мои глаза. Я не различаю, куда ступать…

– Другими словами… тебя ограбили… – лениво уточнил Центурион.

И тихо, с горечью в голосе, подтвердил Фома: – Ограбили, мой господин…

– Много лишился?

Фома выговорил с трудом: – Всего, мой господин…

Фома уронил подбородок на грудь, глухо заплакал, не пытаясь скрыть слезы.

Центурион спокойно ждал… Фома вскоре затих. Размазал солёною влагой пыль, въевшуюся в морщины, поднял голову.

Их взгляды пересеклись. Тёплые, светлые, заплаканные глаза Фомы и серо-стальные, с прищуром, глаза Центуриона.

– Все иудеи либо разбойники, либо бездельники – это аксиома… к какому из двух видов принадлежишь ты?

Слишком римский вопрос для Фомы…

Медленно и растерянно Фома стал подбирать слова:
– Я хочу… чтобы никто… никому не причинял зла, мой господин… всем сердцем… но я ничего для этого не сделал…
– …Значит ты бездельник, – спокойно закончил Центурион. – При тебе есть оружие?

Фома торопливо кивнул и, нахмурившись, Центурион опустил руку на рукоять меча.

Солдат Марк неслышно приблизил острие пилума к тому месту, где шея Фомы переходит в затылок.

Фома нагнулся, и поднял с травы короткий рыбацкий нож, и лезвие пилума послушно проследовало за Фомой вниз и вверх. Фома простодушно протянул ножик Центуриону.

– Вот, мой господин…

Центурион начал хохотать. Его хохот добросовестно подхватил Марк. И невольно, сквозь невысохшие глаза, улыбнулся Фома своей беззащитной улыбкой.

Центурион с трудом усмирил приступ хохота. – Дааа… До кинжальщика тебе далеко… Ты можешь идти, книжник… Но если тебе в Галилею, то это в обратную сторону…

Центурион отмахнул на север. Фома, утирая глаза, радостно поклонился и начал торопливо собирать пожитки в торбу. Центурион кивнул Марку и тот отошёл. Фома повернулся, чтобы уйти и сделал уже пару шагов, как услышал окрик. – Книжник!

Фома тревожно повернулся: – Да, мой господин…

– Действительно ли ты идёшь из Иерусалима?

Фома горестно развёл руками: – Это правда, мой господин, но я не могу это доказать…

Центурион нетерпеливо отмахнулся: – Хочу тебя спросить, мне надоели солдатские байки…

Он с досадой глянул на Марка и снова перевёл взгляд на Фому, – …мои солдаты твердят нелепицу… Верно ли, что в обычае вашей Пасхи… пренебрегая разбойником распинать мирного?

Фома застыл, поражённый… с трудом разлепил ссохшиеся губы и горестно кивнул: – Твой стражник не солгал тебе, мой господин… в эту Пасху распяли Агнца…

Фома растерянно повёл рукой, слева направо и сверху вниз, верно, показывал, как распинали мирного…

Марк торжествующе уставился на Центуриона, а тот досадливо повёл плечом:
– Общеизвестно, что варварам недоступна логика. Но вы отвергаете элементарный житейский расчёт!
И вдруг весело хлопнул себя по коленям и, скосившись на заросли, слишком доверительно, слишком уж громко прошептал Фоме: – Будь я Цестием Галлом, я бы остановил легионы на сирийской границе. Вы бы сами себя сожрали, вам просто не надо мешать!

Он захохотал и громко добавил уже на латыни: – Не выверни себе шею, Проб! Это не политика, клянусь горохом Цицерона, это ирония…

Насупившись, Проб вышел из зарослей. Центурион выбросил из шлема на траву оставшиеся смоквы и в одно движение встал, перекинув перевязь ножен через плечо.

Привычно затянул ремешок шлема под подбородком, кивнул Фоме на разбросанные на траве плоды. – Возьми, книжник, мацой сыт не будешь…

Центурион направился к лошадям мимо склонившегося Фомы. Пыльный, пожилой иудей его больше не интересовал.

– Проб, Марк, мы уходим!

Фома склонился к смоквам, но Марк, шагнув вперёд, грубо толкнул его. – Перебьёшься!

Фома от неожиданного толчка упал. Марк тщательно собрал плоды в свой солдатский мешок, все до одного. И перешагнув через Фому, побежал к своим. На полпути обернулся: – Потерпи до следующего урожая, глупый иудей! Или помолись своим богам, кто тут у вас за главного?… Пусть подкинет на ветки, не дожидаясь летнего урожая…

Центурион и Проб уже были в сёдлах и оба видели выходку Марка. Проб гоготал. Центурион даже не улыбнулся. Он уже забыл, что разговаривал с Фомой. Властное, каменное лицо. Чеканный профиль. Центурион сидел в седле, как влитой, всадник сросся с конем. Если нужен символ римской военной машины, то это он. И без видимого приказа с его стороны, конь мягко тронул с места.

Кряхтя и потирая бок, Фома уселся на траву. Легионеры уходили, Фома растерянно смотрел им вслед. Патруль медленно спускался с холма на дорогу по пологой стороне.

Улыбка осветила усталое и доброе лицо Фомы, и он нелепо и неумело, всей ладонью… перекрестил римский патруль. Сухие, потрескавшиеся губы прошептали: – …и прости мне, равви, как я им прощаю…

Он с трудом поднялся, подошёл к сикоморе и задрал голову, высматривая в кроне. Плодов не было. Нерешительно потряс. Ничего. Фома грустно кивнул, но тут сильный порыв ветра качнул сикомору, и под ноги ему упала одна смоква, маленькая, сморщенная, прошлого года…

Фома бережно поднял, улыбнулся. Оглянулся на дорогу. Легионеры почти скрылись из виду.

Фома устроился под деревом, достал из торбы и бережно развернул холстинку с хлебцами. И сказал над хлебом и сморщенным плодом: – Спасибо, равви, что помнишь о малом своём Фоме… Что укрепляешь слабую плоть мою, как укреплял испуганный дух мой…

Он начал медленно, с огромным удовольствием откусывать от смоквы, попеременно отламывая по крошечному кусочку от хлебца. Но вот взгляд его остановился и замедлил руку…

Верно, вспомнил что-то добрый Фома…
– Равви мой… слаб я оказался на деле… Ты уж прости меня… маловерного… Все клялись пойти за тобой, а ушёл один… наш брат Искариот… предатель…
По траве прокатился ветер. Зашелестели ветки над головой Фомы. И показалось Фоме, что тихо зовут его… – Фомаааааа…

Фома тревожно оглянулся. Никого. Навернулись слёзы, и весь выплеснулся Фома в радостном шепоте: – Это ты, равви? ТЫ!!!!

Порыв сильного ветра качнул сикомору. Фома поднял голову, вглядываясь в сильные и шумные ветви, в мелькающее сквозь них солнце.

Он тихо, счастливо засмеялся…

…Вскочил с травы, поднял руки и завопил:
– Конечно же! Вифлеем!!! Это Его знак! Глупый Фома… глупый!!!
Его простодушное лицо в солнечных промельках, стало торжественным.

– Возвращаюсь, Господи… ибо укреплен зовом Твоим!

Фома бережно завернул оставшийся хлебец в холстину и опустил в торбу. Торопливо спустился на дорогу и ушёл в ту сторону, откуда пришёл, озаренный слева заходящим солнцем… вот на миг прикрыла его тень от крыла коршуна, парившего на восходящем потоке и искавшего поживы…

…Между сухих, каменистых холмов извивалась дорога, по которой брела крошечная фигурка Фомы апостола. И что-то беззвучно шептал его спекшийся рот. И надо было быть Господом или Фомой, чтобы услышать, что он шептал…

Или прочитать те слова в свитке, что не сумел прочесть сотник надменного Рима…

«… и случившееся не даёт мне покоя… а случилось так, что умерло двое… Учитель и его ученик Иуда… остальные же, поклявшиеся отдать жизнь за Учителя – живы…»

Фома шёл обратно в Иерусалим, откуда так малодушно и быстро ушёл…

Он шёл, не оглядываясь, и не видел уже, как потемнела над его головой синева. И стала сужаться, и заворачиваться, и превратилась в громадную горловину, в которую стало затягивать и холмы, и деревья, и дорогу…

…и всё распадалось за его спиной на белый пепел, на хлопья сажи, и рассыпалось, превращаясь в чёрный песок, и бесшумно шелестя, тот исчезал без следа в гигантской воронке…

6. Ночь Иуды

Иуда подошёл к самой воде. Зазнобило ступни ночным дыханием великого Генисарета. Иуда присел, вымыл лицо и шею, косанул живым глазом вправо и влево…

Берег жил ночной жизнью. И там, и тут горели костры. Там сидели рыбаки, из тех, кто не вышел на лов этой ночью. И пришли к кострам их жёны, и привели детей. Шумел бесхитростный разговор, чинили сети и снасти, смеялись, ели и пили…

Избранные Господом своим, они ловили рыбу вслед за своими дедами и отцами. Но родились они на земле, что зачислена уже была в римские регистры, но они о том ведали плохо… И не ведали того, что уже сыновья и внуки их будут рассеяны по империи и даже за её немыслимые пределы. Но горькая эта участь выберёт самых немногих. А большинство ожидает смерть, положенная скоту. От жажды, от голода, от повального мора. Выжившие будут распяты или угнаны в рабство. И только избранные счастливцы, чей разум погрузят в ночь фарисеи, падут в бою от римского меча, защищая землю отцов. Землю, отнятую у других по праву избранного народа…

Знал ли об этом Иуда, придя на ночной берег? И знал ли вообще что про себя? Дано ли любому, чтящему Закон, но не выбранному в пророки видеть уготованное ему его Господом?

Но менее всего остального занимали Иуду пророки, которых развелось в те лихие годы в Иудее, как некормленых овец…

Иерусалим разрывался между Римом и Господом, ослеплённый Законом, раскачиваемый страстями. Каждый рвал налог на себя, а простой люд устал отдавать…

Священники проклинали, купцы обманывали, знать боялась прогневить Рим.

А сикарии из черни ненавидели и искали жертв…
И находили, убеждённые, что дурная кровь должна быть снаружи, а доброе слово внутри. Но, как и все, не умевшие отделять доброе от дурного…
Иуда свернул на левую сторону, так ему было удобнее. И отдалился от воды…

Около одного большого костра было особенно много народу… Юноша играл на свирели, сидящие вокруг отбивали ладонями ритм, восхищая стремительный танец юной, цветущей дочери Израиля. Девушка танцевала на земляном возвышении, согретая щедрым пламенем, насквозь освещённая им, и стан её был так тонок, что казалось, что препоясана она золотым кольцом. Дар благой юности. Единственное, что у неё было.

Играющий на свирели юноша не сводил с неё взгляда. Кроме переполненного любовью сердца и пары проворных рук он тоже ничего не имел…

Иуда неслышно шёл за границей тьмы от костра к костру, не приближаясь, не отдаляясь… Слушал недолго, о чём говорят, шёл дальше. Его чёрный силуэт мог бы заметить иной, наблюдавший из темноты позади него. Но не было других, кроме Иуды. Он видел всех, его не видел никто.

Но вот вскрикнул малыш, тыча пальчиком в темноту. Мать, смеясь, подхватила его на руки, прижала к себе, вглядываясь в чернильную стену. Она смотрела прямо сквозь Иуду, до которого не было и семи шагов…

– Там никого нет, Симонит! Не бойся!

Усмехнувшись, Иуда мягко отдалился и вновь спустился к воде. Пошёл вдоль кромки под легкий и мерный плеск Генисарета, уставшего охлаждать день, такой раскалённый и долгий, что пришёл в Израиль с восточной стороны, из сирийских владений, уже переставших ими быть, ибо там уже властвовал Рим…

Генисарет копил сил на новый день, такой же трудный и душный…

Иуда шёл, и непрозрачной водой, чёрной, как очи дочерей Израиля, смотрело великое озеро на мёртвую половину лица Иуды… А тот с удовольствием слушал дыхание его огромной воды, но не видел его своим мёртвым глазом. А живой глаз Иуды цепко высматривал берег…

Музыка и голоса затихали, и постепенно перестал морщиться Иуда. Он не любил пустопорожних забав. И те послушно затихли и перестали царапать затылок Иуды…

И только тогда Иуда оглянулся на далёкое уже сборище… и последним промельком сумел углядеть в щедрых огненных сполохах гибкий девичий стан, двигающийся под неслышную уже свирель… Тонкий и нежный, как народившийся месяц… Что-то шевельнулось внутри Иуды…

Впереди, над небольшой ложбиной замерцал жёлтый отсвет. Летели вверх искры и гасли, не долетев до неба, мягкого, чёрного и плотного, как дорогая дамасская шерсть…

И туда направился Иуда. На ходу приседая, приблизился неслышно к кустарнику, которым зарос склон ложбины, осторожно достигнув гребня, присел и выглянул…
До сидящих внизу, около костра, было с десяток шагов. И видны они были, как на ладони…
Их было двое. Высокий, широкоплечий мужчина, закутанный в плащ с капюшоном. Он сидел к Иуде спиной. И даже спина выдавала в нём пришлого… Чужая текла в нём кровь, чужая! Не был он рождён от сына Израиля. И это сразу учуял Иуда…

Лицом же к Иуде сидел писец Захария, сын Бен-Акибы.

– Так, так… – ухмыльнулся Искариот, – а что же не спится грозному обличителю чужого разврата? Или заболели у него кишки? Или чешется у него правая кисть?

Чужак проворошил угли и лицо Захарии осветилось. И стало видно, как хмур, как недобро сжат его рот. Что за помыслы одолели Захарию? Угрюмо смотрел он на трескучее пламя.

Но сидящий напротив, как кажется, был настроен приветливо:

– Мы славно и громко болтали, скриба… – услышал Иуда его спокойный, весёлый голос. И выговор выдал уроженца сирийской общины Тира.
– …о чужих, чудесных уловах и о хороших ценах на шерсть в этом году… Мы дождались, пока стемнело и не осталось кругом никого, кроме рыбаков, чинящих сети…
Захария хмуро поднял взгляд на собеседника. А тот резко оборвал приветливость речи. Заговорил холодно и отрывисто:

– Так зачем ты позвал меня? Или твоего собственного улова тебе недостаточно? – Чужак цедил насмешку, – или тебя опять пригнала твоя неуёмная жадность?… Скажи прямо и не юли! И щедрой мздой я утолю вас обоих…
Иуда поддался вперёд. Его голова выставила к костру правое ухо, и скосила правый, живой глаз на Захарию, и оскалила рот. Так улыбался и слушал Иуда… Левая же, мёртвая половина его лица была во власти ночи и граница света и тьмы проходила по его хрящеватому носу.
– Не называй меня скрибой! – огрызнулся Захария, не отрывая взгляда от щедро греющих углей. – Мне ненавистна латынь… змеиный язык врага, поработившего землю моих отцов… – Дааа? – Чужак притворно удивлённо развёл руки. – А мне казалось, поработители строят дороги на вашей земле… и на ней же охраняют вас от ваших же разбойничьих шаек…

Захария покачал головой: – Одно другому не мешает… Грабители ночи – молочные щенки по сравнению с римскими голодными псами… ушёл Альбин, вор коварный и умный, мы вознесли хвалу Господу и вздохнули свободно… Но пришло безжалостное чудовище Флор…

Захария такими злыми глазами пожирал угли, что породил у Иуды одобрительную усмешку…

– А не ваши ли купцы суют прокуратору Флору таланты взяток на откуп военных подрядов? – безмятежно перебил Чужак праведный гнев Захарии.

Писец понуро опустил голову… и застонал, обхватив руками голову. Упрямо замотал, прижав ладони к ушам, не хотел он это слушать, не хотел!

А Чужак продолжал нанизывать вопросы, один на другой, притворно и удивлённо, и лилась из его речи насмешка и желчь… – …и не ваши ли книжники, закованные в броню Закона неповоротливы и беспомощны в своих доводах, как сирийский латник перед коротким римским мечом? Не ваши ли старейшины тупо и надоедливо талдычат божественному Августу о привилегиях, дарованных великим Александром? …

Чужак рассмеялся, тихо и заразительно… и резко прервал сам себя: – …Но при этом тайно и рьяно науськивают горячие молодые головы на кесарийских эллинов… за что? За то, что мир не стоит на месте и границы трещат, словно хворост? Или за то, что эллины относятся к своим богам не так трепетно, как это принято у вас, в Иудее?

Захария угрюмо молчал, но правая рука его что-то медленно и настойчиво искала в складках хитона. И Иуда это увидел. Усмехнулся…

Но Чужак, увлечённый риторическим промыслом, не унимался и не замечал… – …Или за то, что эллинские и сирийские общины приносят доход и себе, и Риму? А от иудеев только жалобы и беспорядки… или иудеи разучились торговать? Ответь мне, скриба… Вы гневно требуете, чтобы римские, мне смешно вымолвить… варвары! не вмешивались в ваши храмовые обряды, а по отдельности?…

Голос Чужака стал холоден и брезглив: – …не ты ли за три серебряных драхмы пустил меня на женскую половину в ночь, когда торговец шерстью должен был ночевать в Кане?

Писец поднял голову, его рука под тканью нашла и сжала то, что искала. Рукоять ножа. И увидев это, Иуда бесшумно сдвинулся и начал обходить их по кругу… нашёл удобней и ниже… Теперь эти двое были видны ему сбоку, и до них было не более шести шагов. И закутанный в плащ Иуда был похож на замшелый, плохо освещённый, никому не интересный валун…

А Чужак уже разозлился… – …Ответь мне… патриот своей родины, защитник веры отцов… Как можно предавать единоверцев?

Захария неуверенно помолчал, затем ответил, отрывисто, хрипло: – Это… это мне нужно… одно другому не мешает… я… я ненавижу Цадока… Почему, почему ему? Ему… досталась Ревекка… соль и мёд моего сердца… Уж лучше ты, чем… его гнилые зубы и похотливый язык, но знай, тиреянин…

Захария хотел ещё что-то добавить, но так насмешливо слушал его Чужак, что писец прервал самого себя.

– Какая сила, сколько трагедии! Божественный Эсхил пришёлся бы тебе по вкусу… если бы ты, как и все иудеи, надменно и слепо не презирали бы великое искусство эллинов… извини, я хотел сказать, варваров…

Захария оскорблено вскинул голову, но тут же вобрал в плечи, обратно, так холоден и брезглив был взгляд Чужака.

– Но ты забыл, что взял серебро. Или одно другому не мешает, а? А чем же тогда ты! Ты сам! …Лучше римского прокуратора? …

Чужак презрительно усмехнулся, и Иуда беззвучно усмехнулся вслед за ним.

– Две драхмы я отдал служанке Мириам, – огрызнулся Захария, – и одну сторожу в лавке, чтобы он крепко спал в эту ночь!

Захария зло поддался вперёд:
– Себе я оставил самое дорогое, мёд мести… а теперь… уходи, тиреянин… уходи!
Из его слов ушёл страх, в его глазах разгоралась злоба…

Чужак легко откинул капюшон, быстро встал. Широко расставил ноги. Полностью уверенный в себе, он долго и внимательно изучал напрягшегося писца. Изучив, кивнул. Издевательски растянул вопрос: – Верно ли… что в следующий приезд… мне следует поискать… другую сводню? …

Захария вздрогнул, как будто отвесили ему оплеуху. Ненависть, клокочущая в горле, не давала ему ответить. Он медленно, через силу, склонил голову в знак согласия.

Чужак спокойно повернулся к писцу спиной и сделал шаг навстречу невидимому валуну-Иуде…

Писец выхватил нож и кинулся Чужаку на спину, но тот резко присел и стремительной косой дугой ушёл вбок. Захария провалился в пустоту, а Чужак, крутанувшись, мощно и гулко ударил его локтём в рёбра. Утробно хрустнуло внутри Захарии, он дёрнулся, как насаженный на острогу, и рухнул мешком. Чужак ударом ноги перекатил его на спину.

Иуда тихо, одобрительно хмыкнул, плавно и бесшумно обнажая правую руку. Если бы Чужак оглянулся, он бы увидел, что у валуна вырастает рука. В кулаке был зажат гладкий, белый камень, похожий на алебастровый шар. Камень породил камень.

Чужак упёрся Захарии коленом в грудь и приставил нож Захарии к горлу Захарии. Писец тихо завыл.

Чужак произнёс, раздумчиво и иронично: – Иудеи разучились воевать. Да и торгуют всё хуже… Их хватает только на крик в синагогах и на базарах. Нет Давида за Иорданом…

Захария дёрнулся, но кадык ткнулся в остриё, застыл, выхрипнул с ненавистью: – Ты там был… Был!.. Ты… кидал!

Чужак издевательски уточнил: – Но ни разу не попал… Зачем же мне портить такую красоту?… И без меня нашлось немало желающих, так? Сын Бен-Акибы…

Чужак тихо засмеялся, неторопливо, снисходительно оглаживая лезвием бородку Захарии. Хотел, было, убрать нож в сапог, но передумал…

Доверительно улыбнулся: – Я сразу, ещё на пристани, понял, что ты её хочешь… поэтому и открыл тебе своё вожделение, тебе… Знаешь? Ревекка была прекрасна… и до неё далеко первым блудницам Аскалона и Тира…

Писец снова и бесполезно дёрнулся. Но чёрная ярость помутила рассудок, и он плюнул Чужаку в лицо, и тот равнодушно и коротко ударил его кулаком с зажатой рукояткой. Голова писца дёрнуло вбок, удивительно, как не свернуло шею…

Чужак спокойно вытер лицо, и привычным движением перевернул нож клинком вниз, договорил лениво: – … а тобою двигала глупая ревность, и она ослепила тебя… а яму под ногами минует тот, кто видит дальше других…

Острие ножа скользнуло под подбородок Захарии, и тот тоскливо замычал, скованный страхом.

Чужак склонился над писцом: – Заткнись! В лицо Танатосу смотреть следует молча… хотя бы этому, вам следует поучиться у римлян…

Послышался едва слышный свист. Чужак поднял голову. Прямо перед ним в воздухе висел ярко-рыжий от костра, алебастровый шарик. Он умудрялся неподвижно оставаться на одном месте, но непостижимо стремительно рос на глазах…

Белый булыжник вмялся Чужаку в переносицу. Чавкающий удар, громкий хруст, голову Чужака опрокинуло назад. Удар был так силён, что голова, уже мёртвая, по инерции вернулась в прежнее положение. Вместо носа зияла вмятина, на глазах заполняющаяся кровью.

Глаза Чужака уже невидяще смотрели вперёд, и в зрачках отразилась фигура с посохом, неспешно приближающаяся к костру. Мёртвый и живой глаза Иуды смотрели в мёртвые глаза Чужака. Писец в ужасе застыл, не в силах оторваться от лица Чужака. Он задёргался под ним, но мёртвый Чужак настолько отяжелел, что только чуть покачнулся. Или слишком тщедушен был Захария, сын Бен-Акибы.

Подошедший Иуда с ходу ударил мёртвое тело в грудь ногой и тиреянин грузно свалился вбок. Иуда, потирая спину, доверительно пожаловался: – Раненный тяжелее вдвое, убитый втрое… а у Иуды больная спина…

Писец, морщась от боли, с трудом сел. Он тяжело, гулко дышал. Его руки и голос дрожали. Он попытался ответить, но язык заикался и отказывал в речи. Захария икнул.

Можно было бы подумать, что он пьян, если бы не знать истинной причины его косноязычия…

Наконец, с трудом успокоенное дыхание связало хриплые, сдавленные слова:
– А я тттебя пппомню… Там… на площади…
Иуда спокойно кивнул и… уселся на тело убитого. Писца отшатнуло, он содрогнулся всем лицом и телом от отвращения. – Как ты можешь? Ты!!! … Ты же оскверняешь себя!..

Теперь Иуда насмешливо рассматривал писца. – Так-так… О скверне заговорил… а кто тут только что собирался выпустить наружу нечестивый сирийский дух? Через дырку в спине, а?

Писец в страхе мотал головой, стараясь отодвинуться от Иуды, но бессильно проскальзывал ногами… И как кажется, действительно пошатнулся рассудком бедный грамотей, всё-таки многовато выпало ему за последние два дня и ночи…

Иуда зевнул. – Устал… посижу немного… пока он тёплый. Мне не помешает его сила. А он был сильный…

Иуда наставительно поднял указательный палец. – И умный! А потом встану и пойду дальше… а ты закопаешь его до восхода…

Захария мутно и бестолково оглядывался, но вот заметил нож и дёрнулся к нему. Иуда невероятно быстро сшагнул с Чужака, даже не разгибая колен, и наступил Захарии на руку и сильно ткнул концом посоха в плечо.

Писца исказило от боли, он схватился за плечо, застонал…

Иуда тем же посохом равнодушно пихнул писца навзничь.

И спокойно продолжил:
– …закопаешь его до восхода, если не хочешь, чтоб утром здесь собрались крикливые… и не вздумай бросать его в воду… всплывёт…
Писец снова начал заикаться, страх перед Иудой убавил его голос до шёпота. – Кккккто ттты? … …

Иуда спокойно возвратился на «своё место», сел на труп Чужака, ответил серьёзно, без тени улыбки: – Я Иуда… безупречный Иуда, рождённый от Симона среди камней, но… похоже, ты не рад мне?

Писец дёргано мотнул головой и вдруг на четвереньках пополз, пополз от костра. Заблевал. Иуда, вздохнув, встал, молча поднял нож и взял Чужака за волосы. Захария поднял на Иуду загаженное блевотиной лицо, и оно исказилось от ужаса. – Нет! Неееет!

Иуда откинул голову Чужака вбок и в одно движение срезал капюшон. Писца свалило с четверенек вбок.

Иуда спустился к берегу, набрал с верхом воды и возвратился к костру. Присел перед Захарией, держа перед собой капюшон, насмешливо протянул: – Умойся… сын Бен-Акибы…

Захария с трудом принял сидячее положение. Иуда наклонил капюшон и Захария радостно захрипел и с животным наслаждением долго мыл лицо и руки…

Костёр почти догорел…

Иуда спросил спокойно:

– Умылся?
Захария дергано кивнул.
Иуда усмехнулся: – Как видно, ты не в ладах с собственной желчью… ешь больше арбуза и козьего сыра… и поменьше смотри на буквы… и найди себе молодую кобылицу. А не сможешь угодить – заплати старухе… Опыт у тебя есть… скриба.

Писец оскорблено вздёрнул подбородок, но Иуда невозмутимо вылил оставшуюся воду ему на голову, и вдогонку, с силой шмякнул промокшим, тяжёлым капюшоном об лоб: – Остынь, сын Бен-Акибы…

Писец стащил с головы обвисший капюшон. Вытер лицо рукавом. Спросил хрипло:

– Почему… ты… спас меня?

Иуда встал, поднял нож, пожал плечами: – Я тебя не спасал.

Захария таращился на Иуду, а тот внимательно осматривал нож, потом перевёл разрубленный свой взгляд на Захарию… и писец снова попытался отодвинуться…

– Не спасал?… Но зачем… тогда…?

Иуда широко замахнулся, и писец панически прикрыл голову, и не увидел, как Иуда закинул нож далеко в воду. Но услышал спокойный голос Иуды. – Сириец солгал.

– Чтооооооооо?

Иуда смотрел на расходящиеся от ножа круги. Кивнул, не оборачиваясь:

– Он не промахивался, он попадал …
Иуда шагнул к костру и улыбнулся правой своей половиной, весело и страшно…
– А вот слыхал я, что Цадок, сын Нелева, скуп настолько, что не заводит при своей лавке ночного сторожа, обходясь собакой… та же голодна так, что не имеет сил даже лаять…

Иуда широко развёл руками, и удивлённо спросил у догорающих углей: – Но кому же тогда умный Захария, гордость семьи и первенец Бен-Акибы, отдал третью драхму?

Писец зажал ладонями уши, но Иуда, присев, ударил его по рукам и те повисли, как плети… и задумчиво продолжал: – Или просвещённый грамотей купил на ту драхму яду у бродячего знахаря из Халдеи? И отравил ту собаку из жалости?…

Захария прохрипел: – Ты… Сатана…

Иуда спокойно встал: – Если на базарах Галилеи я вдруг услышу про мёртвого торговца из Тира, то начну думать, что ты его не закопал… забыл…

Застыв, писец не мог отвести взгляд от мёртвого глаза Иуды, смотрящего на него в упор.

– …и тогда я закопаю тебя живого…

И выплюнул: – …скриба …

Иуда отступил, и ночная тьма бесшумно поглотила его.

Не этот костёр он искал…
7. Костёр
… На пригорке, на фоне звёздного неба, весело горел костёр и ярко освещал двоих, чинящих сети. Было ясно, что эти не от кого не таились. Иуда приблизился. По бесшумному, по Иудиному… И разглядел двоих, того, кто постарше, неторопливого в словах и жестах. И второго, юного и порывистого. И услышал, как старший спросил младшего…

– …И как же он крестил тебя, Иоанн?

Тихо и мелодично рассмеялся Иоанн.

– Водою, брат мой Иаков!

Взволнованно добавил: – …но обещал, что за ним придет новый… но тот будет крестить уже Духом святым и Пламенем!

Иаков недоверчиво пожал плечами: – Что же это? Одних водою, других огнём, путано больно…

Иоанн нахмурился, но совсем по-детски, не страшно: – Ну что ты не понимаешь, Иаков? Креститель наш через воду призывал к покаянию, а кто не покается, того испепелит гнев Господа нашего!

Иаков облегчённо вздохнул, подмигнул. – Видать, нас обойдёт небесная кара, каждый день в озере крестимся…

Шутливо хлопнул Иоанна по плечу и братья весело рассмеялись. И тихо усмехнулся Иуда. Иоанн испуганно оглянулся. Иуда удивлённо покачал головой и отступил подальше… сел на песок, и застыл, неотличимый от дюн. И закрюченный посох слился с ветвями кустарника.

Иоанн встревожено прислушался…

– Иаков, брат мой, ты ничего не слышал?

– А что я должен услышать? – Будто кто-то смеётся над нами…

Иаков пожал плечами. – Откуда здесь взяться чужому? …Верно, ветер играет с сухим песком…

Иоанн успокоился, и вернулась его мечтательная улыбка. Шёпотом он поделился с Иаковом: – Знаешь, что запало на сердце? Я видел! Видел, как он крестил нашего равви!!! Но сперва я услышал отказ!

Голос Иоанна набирал силу.

Молодой, звонкий, красивый, как весь Иоанн.
Горячий и торопливый, и безоглядный, как сам Иоанн.
И старшего брата захватил этот голос, и он перестал сшивать ячеи.

– Я думал, что ослышался, я… не поверил! В первый раз я видел, чтобы Креститель наш сказал – нет!

Иоанн вскочил и бросил на землю свой край сети. – …Он склонился… он… Он сказал, что недостоин развязывать ремни на его сандалиях…

Но хмурился уже Иаков на брошенную сеть, а вот Иоанн этого не замечал…

– …и голос его был смирён, как дальний рокочущий гром… но равви не послушался… Он снял сандалии и вошёл в Иордан, и подошёл к Крестителю нашему, и склонил перед ним голову, и Креститель полил… Я видел, как сияли у них глаза…

Иоанн уже весь пребывал в том дне, от восторга ему перехватывало дыхание.

– …Иаков, брат мой! Я видел настоящих пророков! Таких не было со времени Илии!

Иаков едва сдерживался, но всё ещё не замечал Иоанн его хмурого взгляда и рвущегося упрёка.

– …Я видел их, стоящих рядом, как братьев! Это лучший день моей жизни, теперь… я могу умереть! Нет! Не могу!!! Моя жизнь принадлежит им, пусть владеют ею по своему сердцу!

Иаков в сердцах бросил сеть, гневно встал и обрушил на младшего град упреков: – Твоя жизнь принадлежит твоему отцу! Пока ты таскался по пустыне, отец и мать места себе не находили!

Иуда, подперев подбородок руками, с удовольствием из темноты наблюдал их перебранку.

Иоанн тоже встал. Сжал мальчишечьи кулаки. Его переполняла обида… – А почему упрекаешь меня одного! Что не поносишь Андрея? …

Иоанн ткнул рукой в сторону озера: – …Андрей тоже оставил лодку и родного отца, и последовал за ним!

Иаков рассвирепел. – Ты Андреем не прикрывайся! Он муж зрелый и сильный, и постоять за себя может сам! И сам понимает, где ему быть!

Иоанн разжал кулаки. На глаза ему навернулись слёзы, и замерцали сотней маленьких костров, опушенных девичьими, великолепными ресницами. И задрожал его чистый, не знакомый ещё с бритвой, подбородок…

Но вот юноша унял дрожь и улыбнулся, прижав руки к груди, и голос его полнила нежность: – Иаков, брат мой любимый! Зачем упрекаешь? Я же вернулся! К отцу, к матери, к тебе! И Андрей вернулся! Ты же знаешь…

Иаков смутился: – Ну ладно… ладно… я погорячился… Но тебя столько времени не было… Мы волновались… Ты должен понять…

Звонко рассмеялся Иоанн: – Понимаю! Понимаю!

И снова бесшумно усмехнулся Иуда.

И сразу осёкся Иоанн, и снова стал озираться… – Нет, нет, Иаков! Нас кто-то слушает!

Иуда восхищённо покачал головой.

Иаков торжественно положил руки на плечи Иоанну: – Тебе некого бояться! Ты в Галилее! Ты снова с нами… Здесь твоя семья. И твои братья…

Иаков смолк на миг, глаза с хитринкой, да улыбчивые, в сетках добродушных морщинок…

– … И твой несравненный Иисус тоже здесь…

Иоанн радостно перебил:
– Ты понял, Иаков, ты понял! Ты помнишь, как он пришёл? И вошёл в лодку к Симону, но первым поздоровался с Андреем? А Симон стоял, открыв рот, а потом понял, что это тот самый назарянин и расхохотался? Ты же знаешь, как громко Симон всё делает?
Иаков весело кивнул, попытался перебить, но Иоанна снова не остановить… – А потом Он пришёл к нам… потом к другим… Он помогал всем нашим, он входил в каждую лодку и рыба шла в сети, как заговорённая! Иаков… каждый день!!!

Восторженный поток переполнял Иоанна.

– И всегда! Когда Он в лодке, вода тиха и послушна. И ветер всегда на корме, и мягко толкает, и не рвёт парус! Ты заметил?

Иуда, начавший дремать, открыл живой глаз.

– …никто из наших не чинил мачты и паруса, с тех пор, как равви пришёл к нам…

Иуда настороженно поднял голову. Иаков смеялся, и, кивнул на сети, шутливо развёл руки… – …вот только сети рвутся от улова!

Теперь Иоанн положил руки на плечи Иакову, и так торжественно он это сделал, что Иаков не потревожил вопросом, не прервал. Терпеливо ожидал Иаков младшего брата…

– Знаешь, Иаков… я чувствую, завтра произойдёт что-то огромное… не знаю… но что-то изменится в Галилее!

Иаков осторожно пожал плечами, но видно было, что задели его слова Иоанна, и голос Иакова выдал его волнение: – С чего ты взял, Иоанн… почему завтра?

– Не знаю… равви учит нас словами новыми, пронзительными, в Писании книжники не находят их… а рыба… рыбы всё прибывает… Лодки не смогут выдержать больше…

Иоанн нерешительно засмеялся, но сразу смолк, переспросил тревожно: – Брат мой Иаков, сколько так может длиться?

Иаков задумался, и теперь Иоанн терпеливо ждал ответа от старшего. Всё взвесив, Иаков степенно кивнул: – Лодки не выдержат, это точно…

И задумчиво, угрюмо покачал головой Иуда, шепча еле слышно: – Посмотрим, посмотрим…

Иоанн снова вздрогнул и Иуда, чуть приподнявшись от песка, попятился по паучьи, опираясь на посох, плавно и бесшумно… Иуда двигался задом наперёд так уверенно, словно видел затылком Иуда, словно душа у Иуды была вывернута наизнанку.

Костер стал далёким, голоса братьев ослабли, затихли… …а на востоке Господь уже сыпанул на чернильный небосвод горсть соли, свежей и крупной, и растопленная ей чернота стала скользко стекать в тёмно-серую ноздреватую бязь.

Иуда оглянулся вокруг и приметил лощинку с ползучим ракитником, добрую и укромную, и довольно пробормотал:

– Слишком длинный день… слишком длинный… Иуда заслужил… Иуда устал…
В лощинке по-прежнему царила ночь…
…в одно движение, как собака, он свернулся кольцом на ложе из веток, накрывшись с головой своей шерстяной хламидой. И уже непонятно стало, где его голова, где ноги. В ночной тени, на фоне кустарника он не был различим, и даже посох его отполированной кривизной рукояти напоминал вылезшие из песка корни.

Розовело на востоке небесного полога, подул утренний ветерок, и над водой посвежело, но за шерстяным пологом Иуды было темно и тепло… Генисарет заклубился нехотя, ветрено, влажно… Пустое на ощупь, но всё более плотное молочное покрывало выстлало прибрежный склон холма, в который врос Капернаум. На миг время оцепенело. И в этот миг не принадлежало ни ночи, ни утру…

…Спали на берегу, у погасших рыбачьих костров.

И за глухими глинобитными стенами. И в земляных норах неимущих, и в пастушьих шалашах, и в портовых притонах, и в степенных покоях знати…
…по всей обетованной земле застыли двуногие в сонном оцепенении. Все, как один, созданные по образу и подобию своего Господа.
И у любого из них не было ничего своего, хотя не каждый о том догадывался. Но каждому в утешение был выдан Господом сон, долгий, как жизнь и короткий, как ночь… …и пусть неосязаема была та сонная ткань, зато видима, как туман на заре. И каждый сон был единственной вещью, что отличала любого от всех других.

А во всём остальном, скопом, составляли они избранный народ, да только не ведали, на что были избраны. А те, кто ведал, даже во сне не смыкали век… …Туман таял, и уже не таясь, утро захватывало лучшие куски побережья, и вот сквозь дырку в шерстяном пологе пробился тонкий лучик. Упёрся в небритую скулу, заросшую рыжей щетиной. Но размеренно и сонно сопели под пологом…

В отдалении прокричали…

Сопение прекратилось, полог чуть раздвинулся, и сразу протиснулся в щель шустрый зайчик. И помог протиснуться солнечному собрату. Сообща лизнули лицо. Правый глаз Иуды сощурился…

И стали различимы отдельные крики…

– Наши возвращаются!

– Смотрите, как низко борта у Симона!

– Господь не посылал ещё такого улова!

– Смотрите, смотрите… Иисус!
– Иисус! Ты угоден Господу! – Осанна Назарянину!
В тени густого кустарника свернулся Иуда. Из-под низкого капюшона правым глазом во все стороны шарил по берегу. Внизу, шагах в ста, к лодкам бежали люди от потухших костров. Люди и лодки бежали и плыли навстречу друг другу. На берегу скапливалась толпа. Иуда приподнялся на локте…

Туман редел, расслаивался, рвался на лиловые клочки, и пробивало его там и здесь золотыми косыми спицами. Всё более обнажалась зеркальная озёрная гладь, торопливо впитывая синеву небес. Пусть усталы, но радостны были лица рыбаков. Глазами они выискивали в толпе родню, и махали им. И те махали в ответ…

Лодки причаливали и люди обступали борта, входя в озеро по колено, по пояс, по грудь. Толпа всё прибывала…

И летящая над толпой чайка увидела, как толпа заглатывала и всасывала в себя лодки. И вот уже из лодок понесли корзины, полные рыбы. Изумлённые лица, радостные возгласы. Смех. Благодарения Господу. Кто-то уже разводил костер…

Юноша, что играл на свирели ушедшей ночью, устанавливал на берегу козлы, и сверху крепил на них доски, заткнув свирель за пояс. Девушка, что плясала, набирала воды. Она щедро смеялась только ему и щедро, не жалея воды, начала тереть связкой зелёных веток новорождённый прилавок.

Вдоль дороги от озера по обе стороны сооружались такие же прилавки. Возникал рыбный торжок. Лодки дружно затаскивали одну за другой. На воде осталось только две, плывущие к берегу очень медленно. И вместе с ними ветерок подталкивал тихо к берегу блики солнца и те скользили по воде, как ступни пророков, разучившихся ходить так, как могли ещё во времена Илии…

По дороге от города к озеру, поднимая пыль, торговцы гнали вереницу ослов с пустыми корзинами. Их старались обогнать отдельные горожане…

– Сосед прибежал… говорит, опять рыбакам привалило… Этот назарянин кормит рыбой, как Господь манной небесной…

– Идём скорее! Такой дешёвой рыбы не было на моей памяти!
– Хвала Господу! Обратил на нас свою милость…
На дороге стоял Пухлый, один из двух вчерашних прислужников казни, рядом со своим безмятежным ослом. Людской поток нагонял и обтекал его с двух сторон. Пухлый разъярённо орал: – Да торопись же ты, ленивое отродье! В полдень мне надо быть в синагоге! Я твой хозяин! Я, а не ты! И я не позволю тебе отдыхать, где тебе заблагорассудилось! Но осёл лишь переминался и отворачивался от хозяина, и тот истошно орал и отчаянно лупил палкой по ослиному заду. Осёл упёрся передними ногами в дорогу и очень обиженно заревел, но с места не тронулся…

Среди идущих по дороге торговцев показался Найва Грызун. Закривлялся, затыкал в Пухлого пальцем: – Глядите, добрые! Осёл колотит осла!

Пухлый, услышав, обернулся. Обгоняющие его торговцы захохотали. Пухлый завопил Найве, потрясая палкой: – Я приволоку тебя к судье, шелудивая крыса!

Пухлого обогнали уже почти все торговцы, ведущие в поводу ослов. Когда обогнал последний, осёл Пухлого тронулся с места. Пухлый начал подгонять его пинками и палкой.

– Славьте Господа! Ослиный Владыка наконец отдохнул! Не желает ли наш господин совершить омовение?

Осёл остановился. Пухлый в отчаянии сломал палку об колено. Осёл тронулся и резвой трусцой побежал за ушедшими вперёд и скрылся в клубах пыли, поднятой процессией.

Охая и грозя ему кулаком, прихрамывая, Пухлый заторопился вслед…

8. Апостолы

Иуда приподнялся на ложе из ракитника и сел, отбросив капюшон. Достал большую плетёную флягу из складок плаща и, наливая в ладонь, долго мыл лицо.

Левая половина его лица была равнодушна к воде, в то время, как правая щурилась, жмурилась и причмокивала. Иуда довольно урчал, щедро отхлебывая, промывал рот и сплёвывал, Меняя руки, протёр крепкую свою шею и бугристый череп. Осмотрелся… отошёл в лощину поглубже, помочился и сплеснул на ту ладонь, что помогла надобности и на то, чем мочился…

Старательно заткнул горлышко фляги… прикрыв правый глаз мокрой ладонью от утренних лучей, бьющих прямо ему в лицо и в немигающий левый глаз, стал высматривать людей в тех двух лодках, что ещё не достигли берега.

К одной из этих двух, той, что поменьше и подошедшей ближе, приблизилось несколько мужчин. Они вошли, было в воду, но старый рыбак, сидящий в лодке, закричал им:
– К Симону бегите, к Симону!
Старик отмахнул рукой в сторону большой лодки, чья посадка была почти вровень с водой.

– У него борта сейчас лопнут!

Иуда резко повернул голову в ту сторону. Большая лодка с обвисшим косым парусом плыла очень медленно. Иуда разглядел в ней троих и вдруг увидел, как сбоку по берегу к лодке бежит Иоанн, оставив позади Иакова, идущего скорым шагом… Фигурка на носу лодки помахала рукой, и радостно помахал в ответ Иоанн. И за ним Иаков медленно и приветственно поднял руку. Иуда резко пошёл к воде, к тому месту, где, как он видел, должна причалить большая лодка.

Туда спешили многие. Спешили со всех сторон. Подошедшие образовали большую дугу, лук, где кромка воды служила спущенной тетивой. И летящая к озеру чайка увидала громадное копошащееся существо, что решило втянуть в своё нутро лодку, перегруженную живой, серебристой рыбой.

Вдруг Иуда остановился и посмотрел назад. Под кустом ракитника остался лежать его посох. Иуда с изумлением посмотрел на пустые руки, которыми он словно что-то держал.

Он поднёс свои ладони к правому глазу и внимательно стал их разглядывать. Со стороны казалось, что иудей возносит молитву. Но Иуда не молился, упрямо казалось ему, что руки не пусты, не пусты… а держат небольшой деревянный ящик… и падают в щель медные и серебряные монеты… Иуда замотал головой, стряхивая видение, и поспешил вниз, к притихшей толпе. У корней ракитника остался лежать его посох…

Корпус лодки осел от тяжести улова. Рыба была собрана в двух корзинах, в срединной части, вдоль корпуса, по обе стороны от мачты. Рыбы было так много, что корзины были завалены с верхом, вместо корзин были курганы рыбы, их которых едва торчали плетёные ручки… …осадка была столь низка, что со стороны казалось, что пойманная рыба шевелится, скользит и подпрыгивает прямо в воде, от борта до которой было не более, чем в ладонь… если бы не штиль, лодка неминуемо зачерпнула бы.

Лодка приближалась, толпа затаила дыхание… то одна, то другая рыба подпрыгивала и исчезала за бортом. И тогда в установившейся тишине отчетливо слышен был краткий всплеск…

…тонкая, смуглая рука опустилась в воду. Иисус уронил сверкающие капли в Генисарет и снова зачерпнул, и снова уронил. На нём был цельно тканный, до икр хитон, когда-то серый, но сейчас выбеленный солнцем и ветром. И весь Иисус был хорошего роста, тонок и смугл, и казался неуместным в тяжёлой и грязной рыбацкой лодке, на носу которой стоял Симон. Широкогрудый, широкоплечий. Рукава мокрой рубахи были засучены. Он выискивал глазами кого-то, но вот нашёл и закричал оглушительно:
– Э-ге-гей!!!
Иоанн и Иаков замахали ему. Громкий голос Симона перекатывался кругло и весело по сонной, блестящей воде. Его крупная голова, и широкая обнажённая грудь, и свободно закинутые руки горели в золотом зареве утра…

Андрей держал руль. Его плечи были не так широки, как у брата, но лицом он был схож с Симоном, и любому сразу понятно, что они от одного отца. Прямая спина была у Андрея и правил он твёрдой рукой, и на корме сидел, как влитой. Нет, нет, да и бросит Андрей сдержанно-гордый взгляд на громадный улов. Затем переводил взгляд на Иисуса, лежащего грудью на борту в середине лодки. Потом на Симона, стоявшего на носу. Потом опять на корзины. Его строгий взгляд блуждал по счастливому кругу.

Лодка плавно скользила по водному зеркалу. До берега осталось с десяток шагов.

Сияющий Иоанн вошёл в воду по колено, по пояс, по грудь и пошёл навстречу, и взялся руками за борт, и пошёл рядом. Лодку не надо было толкать. Иоанн прижался лбом к ладони Иисуса. – Мир тебе, равви! Мы ждали тебя…

И с изумлением оглядел корзины… – Не слишком ли много ты даришь?

Иисус виновато улыбнулся. – Наверное… но ты уже понял, Иоанн, что это в последний раз…

Иоанн запрокинул к Иисусу счастливое лицо. – Значит, твой голос я слышал ночью?

И без улыбки согласился Иисус. – И мой тоже…

Тревога набежала на юный лоб Иоанна, выискивая место для первых морщин… – Что случилось, равви, почему так изменилось твоё лицо?

И тихо ответил ему Иисус: – Время собирать камни, что разбросал мой Отец, мой брат Иоанн…

Оглушительно захохотал Симон и не услышал Иоанн ответа Иисуса.

– Иоанн, брат! Я не верю, не верю, что в озере может быть столько рыбы! – Симон развёл ручищи, захлёбываясь восторгом. – Её было так много, что вода пенилась от рыбьих спин!

Симон пробрался от носа к Иоанну, нагнулся и зашептал, но так, что слышно было не только Иисусу, но и Андрею, вытаскивающему из кормового паза руль. – Я расскажу тебе! Расскажу! Мы бросили в третий раз, и сеть порвалась… и тогда равви перешагнул через борт! Он пошёл по рыбьим спинам к порванной ячее… Он связал и вернулся!

Иисус прервал его тихо и виновато: – Симон…

От одного негромкого слова, сказанного с приветливой укоризной, Симон осёкся и смолк. И к Иисусу он развернулся весь, видимо Симон не умел поворачивать только голову…

Иисус повторил, негромко, с улыбкой: – О тебе скажут… Симон лжец, Симон скор на пустые слова…

Иисус говорил негромко, но когда говорил, вокруг всё смолкало, и слышно его было так же ясно, как громогласного Симона.

А тот начал уже горячиться: – Но почему, равви? Посмел бы я лгать другим о тебе?

Иисус тихо засмеялся… – Тогда зачем говоришь, чего не было? Я не ходил по спинам рыб, я шёл по воде…

Иоанн не сводил с Иисуса восторженного взгляда и безуспешно пытался сдержать смех Андрей. Жалобно скрипнула нижняя рея под широченной Симоновой ладонью. Весь красный, со стремительной досадой он обернулся к Андрею. – Вот увидишь! В следующий раз я пойду!

Андрей захохотал: – Вот в следующий раз и расскажешь!

– Нет, в этот!!!

Андрей развёл руками и весело посмотрел на Иисуса.

– Симон…

И снова от одного слова Иисуса умолк и остыл Симон.

– Равви, я сгоряча, прости…

Вдруг Иоанн поддался грудью на борт. И словно, что-то почувствовав, перестал улыбаться Андрей…

Иисус в упор смотрел на Симона: – Готов ли ты сейчас оставить улов и оставить лодку и идти вместе со мной, чтобы всем свидетельствовать слова Отца моего? И не иметь крова? И жить подаянием?

Симон словно на столб налетел. Сглотнул, перевёл дух, выхрипнул: – Оставить мою лодку… мою…

И столько тихого отчаяния было в громогласном Симоне, что невольно покачал головой Андрей: – Но кому, равви?

И ответил Иисус: – …Другим. Любому. Первому, кто возьмёт…

Симон тоскливо бормотал своим львиным рыком, оглядывая корзины: – Сколько рыбы нам посылает Господь в своей беспредельной милости, сколько рыбы…

Тихо и печально прервал его Иисус: – Не на тебя ли я думал опереться, Симон?

Симон опустил голову и зябко повёл широченными своими плечами. Молчание окутало всех на борту. Симон не смел ни на кого поднять взор… …он посмотрел на воду, потом чуть вбок, ещё… и наткнулся на взгляд Иоанна…

Вцепившись тонкими пальцами в борт, по грудь в воде, с мокрым лицом, снизу вверх, впился Симону в лицо своими распахнутыми глазами Иоанн … Симон увёл глаза в сторону. Зажмурившись, миновал Иисуса, открыл и упёрся в Андрея, сидящего прямо, слившегося с кормой, сжавшего рот в тонкую, прямую черту…

Симон бешено взъерошил громадной своей пятерней остатки волос, ибо от молодости был плешив… дышал он так громко, что колыхало край паруса. Симон замер. И замер парус. И замерла лодка… миг…

Симон твёрдо посмотрел на Иисуса и разорвал молчание величиною с Генисарет: – Я с тобой, равви! Ухожу… всё, что с тобой случится, пусть со мной будет …

И качая головой, спокойно и печально ответил Иисус:

– Нет, брат мой Симон… не всё… вот сейчас ты муж сильный, но состаришься, и другой препояшет тебя. Но сейчас…

Иисус посмотрел на берег.
– …твоё время идти со мной…
Иисус посмотрел на Андрея.

– Андрей? …

Андрей ответил с дерзкой обидой: – Ты уже звал меня, равви, или ты забыл? …

– Я не забыл, но ты мог передумать…

– Я не передумал.

Иисус наклонил голову: – Ты сказал…

С нежностью, так смотрят на младшего сына, посмотрел Иисус на Иоанна. Положил руку ему на промокший хитон на плече, потому что в воде по пояс, рядом с лодкой шёл юный Иоанн. А лодка уже встречала берег…

– Иоанн?…

И просто вслух сказал Иоанн, то, что думал: – Равви! Без твоих слов я ослепну.

Иисус устало кивнул. – Вы сказали. Но знайте, что гнать вас будут из селений. Будут поносить, и выталкивать из синаног… и всякий…

Иисус снова посмотрел на надвинувшийся берег, на бегущих к ним людей, и выше, на Капернаум. Андрей проследил его взгляд, и вдруг постиг, как много было сказано и услышано за последние пять шагов, и показалось ему, не к берегу скользит лодка, а застыла в сияющем дыме, и даже если скользит она по воде, то иной… …к лодке бежали рыбаки. По дороге от города вилась цепь торговцев, первые из которых уже достигли самодельных прилавков и начали отвязывать корзины…

Ближе других к лодке подошёл Иаков. Увидев, что Иисус повернул к берегу голову, он снова приветственно поднял руку.

Дальше других, не в толпе, и не с толпой, особняком шёл Иуда, но шёл он к лодке, именно к лодке, стремительно, не видя толпы и никуда не сворачивая…

…и смотря на Иуду, шагающего прямо на лодку, спокойно договорил Иисус:
– …и всякий убивающий вас, будет думать, что тем он служит Отцу моему…
Люди вошли в воду. И уже много громче стал слышен голос Иисуса, что был по-прежнему так же тих: – Будьте готовы оставить ловящих рыбу. И тех, кто продаёт… и покупающих…

Андрей перебрался с кормы на середину, к Симону и Иисусу. Иоанн шёл рядом с бортом, по колено в воде. Они сплотились вокруг Иисуса. Громадная лодка скользила, как по воздуху, возвышаясь над головами…

И негромкий голос Иисуса услышали все подошедшие… – …Мы уходим ловить человеков! И всех, кого поймаем, обретут мир! И не плывущие против слов моих – увидят Отца моего! И не рвущие сетей моих – спасутся! Но только догнавший меня на дороге, пойдёт со мной…

Лодка стремительной громадой вползла в берег на треть. И придавила его.

И замерла.

9. Торг

Лодку обступила толпа. Иисус перекинул ноги через борт, мягко спрыгнул, обнял Иакова. Грохотал, хохоча, Симон, наклонившись к ним, хлопая Иакова по спине. Счастливым и безмятежным выглядел Иоанн, глядя на самых близких ему людей.

Иисус уходил от воды прочь, перед ним расступались. Он шёл, не замедляя шага, но перед ним всё время было свободное место. С боков, отгораживая его от восторженных, желающих прикоснуться, шли братья, Иаков и Иоанн…

…в лодку сразу обступили галдящие, приторно вежливые торговцы:

– Мир тебе, Симон, к тебе плывёт отборная рыба!

– Мир тебе, Андрей! – С вами милость Господня!
– Сколько рыбы! Сколько рыбы!
Симон обернулся к Андрею, торопливо шепнул ему на ухо и на всё побережье: – Я на торг, присмотреть за Иисусом… ты же знаешь, он подойдёт к любому… а ты нас догонишь…

Симон спрыгнул с лодки, и, расталкивая торговцев, побежал сквозь толпу. Но вдруг всплёснул ручищами, обернулся и рванул назад, снова расталкивая торговцев плечами и громогласностью:

– Андрей! Андрей! Денег не бери, но только тем отдавай, тем…
Симон яростно погрозил пудовым кулаком перед носами торговцев. И те шарахнулись от него.
– …кто знает Иону из Вифсаиды! Пусть отдадут ему половину прибытка от этой рыбы! Это… это справедливо! Раздашь рыбу и догоняй нас! Андрей спокойно кивнул. Симон зарычал:

– И пусть попробуют не поделиться…

Симон тревожно оглянулся на берег, на людей, обступивших Иисуса, он разрывался…

Симон потряс ручищами. – Я не побегу к судье! Нет! Я сам разберусь с обманщиком!..

Торговцы притихли. Все, как один…

– …со стаей облезлых ехидин, для которой динарий дороже слова!

Торговцы дружно, наперебой закричали:

– Конечно, Симон, конечно! – Ты решил верно!

– Неужели мы можем обмануть, Симон?
– Как ты мог так думать?
Симон, обозлённый, краснолицый, вбежал на взгорок. И оттуда с тоской ещё раз погрозил торгашам своим кулачищем…

…длинные, гибкие пальцы хищно впились в борт лодки с другой стороны, со спины Андрея…

…Иуда не мог оторвать взгляда от переполненных корзин. Возможно, впервые в жизни его настигла растерянность. Торговцы толкали его, но он словно прирос к борту, и отодрать его было невозможно…

Иуда лихорадочно оглянулся на спешно уходящего Симона, потом на корзины, на невозмутимого Андрея, на орущих торговцев, толкающих друг друга. На свои руки, вросшие в борт. В отчаянии, в тоскливой ярости спорил со своими руками Иуда: – Как же так?! Как?! Откуда столько? Обманывают! Не могут не обманывать! Не бывает по-другому! Все обманывают… все!!! Один только честный, один умный, один настоящий… Иуда!

Андрей достал ивовый, добротно сплетённый мерный ковш. Неторопливо наклонился к первому торговцу. Им оказался тот самый Тучный, кто последним вытолкнул Найву из толпы перед казнью.

Размерена и вежлива была его речь:
– Мир тебе, Андрей… Мне четыре меры, вон тех, лобастеньких…
Тучный ткнул в ближнюю корзину. Андрей внимательно посмотрел на торговца: – И тебе мир… Знаешь ли ты Иону из Вифсаиды, нашего отца?

Тучный замялся, но его нетерпеливо толкали со всех сторон… – Нет, Андрей… не знаю… но обещаю именем Господа нашего, что мой нарочный найдёт его и отдаст половину прибытка. Как о том ревновал Симон…

Андрей согласно кивнул: – Я дам тебе рыбу…

Мерным ковшом он щедро зачерпнул из ближней корзины четырежды, пересыпая серебристый живой поток в корзину торговца.

К борту напористо протиснулся следующий. Юркий, с бегающими глазками… тот, кто шутил во время казни про честных жён… – Мир тебе, Андрей! Здоровья тебе! Долгих лет тебе! А мне, мне… Мне пять мер из первой корзины и пять из второй!

Андрей сдержанно кивнул: – И тебе мир… Знаешь ли ты Иону из Вифсаиды, но старого, не молодого?

Юркий торопливо кивнул, захлёбываясь и глотая слова: – Знаю, знаю! Поделюсь, поделюсь! Половину, как договаривались!

И глядя на юркого, презрительно усмехнулся от другого борта Иуда живой половиной своего лица. И выплюнул: – Половина? Да он вчерашним пеплом с матерью не поделится…

Андрей обернулся. И застыл, и перестал слышать, как орут другие вокруг лодки.

На борт налёг, оплетя борт пальцами, похожими на щупальца, безобразный рыжий иудей, с бугристой, словно разрубленной и плохо потом сросшейся головой, обросшей тёмно-рыжей щетиной. С руками такой длины, что кажется, обнимет сейчас всю лодку от кормы до носа, без труда обнимет, и дважды, и трижды.

И обволок всю лодку голос рыжего. Скрипучий, решительный, вежливый, вкрадчивый… – Мир тебе, Андрей…

Андрей нахмурился. – Кто твой отец? Раньше я не видел тебя…

Правая половина лица рыжего расползлась в обрубленную улыбку… – Я Иуда, сын Симона из Кериота. Рыба мне не нужна, но ответь мне, как ты ловишь, что ловишь так много?

Андрей вежливо наклонил голову: – Мир тебе Иуда… я не ловлю. Рыба плывёт туда, где наш равви просит закинуть сеть …

Звуки ушли. Ветер забыл про волны Генисарета. И споткнувшись, перестал спешить в Капернаум полдень. Беззвучно бесновались вокруг этих двоих торговцы, тычущие в Андрея пустыми корзинами. И снова показалось Андрею, что лодка, уткнувшись в берег, течёт в пустоте.

Ни одному слову Андрея не поверил Искариот, медленно он покачал головой, криво улыбнулся, а по по-другому не смог, давно уже не умел…

Андрей упрямо повторил: – Я не ловлю. Рыба плывёт туда, где сеть. Когда Он с нами, я лишь закидываю… Когда Он в другой лодке, я радуюсь за своих братьев…

Иуда понимающе усмехнулся: – Так, так… значит, рыба плывёт к Назарянину…

Иуда оттолкнул борт с такой силой, что огромная, впаянная в берег, переполненная лодка чуть пошатнулась.

Иуда стремительно уходил наверх, к толпе, но вдруг остановился, словно налетев на столб, резко обернулся, зло прокричал:

– Ты потом посчитай, Андрей! Посчитай… Сколько от отданного сегодня получит старый Иона из Вифсаиды!

Но невозмутимым остался Андрей.

– Обманывая других, обкрадываешь себя. Так говорит равви…

Иуда застыл с открытым ртом, но протолкнул дыхание и бешено выплюнул его обратно:
– Чтоооо??? Как ты сказал?
Но ничто не могло сбить Андрея, и он не повысил голоса: – Я видел, что ты слышал… и ещё говорит равви. Всё мы чисты в глазах своих, но Отец мой читает в сердцах…

Беззвучно и оголтело требовали рыбу торговцы, тыча в спину Андрея пустыми корзинками. Но Андрей смотрел только на Иуду…

Звуки не возвращались. Губы дёргались у Иуды. Несколько раз он пробовал ответить и не мог. Он глотал воздух, пережёвывал, сглатывал, не тот, не то! И выплевывал! Заглатывал новый…

Полдень пришёл в себя, дёрнулся, и покатил, торопливо миновал озеро. Пахнуло зябкой рябью, и ветер погнал облака подальше от Копернаума, лёгкие и перистые, как козья шерсть…

И стал брать себя в руки Иуда. Покачиваясь медленно, плавно… Уже улыбчивый, уже вежливый. Сквозь вату начали пробиваться споры торговцев о том, чья сейчас очередь…

Иуда сказал Андрею раздельно и снисходительно, как малому отроку: – Андрей… ты поймал рыбу даром… а они её продадут впятеро… Твой же почтенный отец не получит с этого ни серебряной драхмы, ни медного обола…

Андрей спокойно пожал плечами:

– Пусть каждый отвечает за себя…

Вкрадчиво улыбнулась живая сторона Иуды:
– Этому тоже научил тебя твой Иисус?
– Нет! – Андрей чуть усмехнулся и отвернулся от Иуды. – Это я понял сам…

Уважительно отпихивая, злобно били под бортом локтями друг друга торговцы. Андрей, уже никого не спрашивая, обстоятельно, с верхом, нагружал каждую протянутую в лодку корзину. Он видел над бортом приветливые улыбки и взоры…

Снисходительно кивнув, недолго смотрел на это Иуда. Отвернулся. Пошёл было к торжку, изумляясь услышанному: – Обкрадываешь себя… Других… Себя… Так, так… Какие слова знает Назарянин… Иуда и не слышал таких… Посмотрим, посмотрим…

Зло остановился, шепча искусанными губами. И резко свернул к ракитнику. Не глядя, вытянул руку, длинные пальцы раскрылись навстречу посоху, и тот послушно прилип к открытой ладони…

…множество покупателей обступило прилавки, на которых в этот благословенный день можно было купить самую дешёвую и отборную в Галилее рыбу…

Иуда метался от прилавка к прилавку. Но все были заняты своим делом. Продавали и покупали. Продавали и покупали…

Иуда бешено озирался, то и дело, наклоняя голову, выстёгивая лица живым глазом, и вдруг услышал позади себя голос, что заливался, переполненный сладкозвучием и восхищением. – Ты посмотри, посмотри, какая отборная рыба! Нет, ты смотри! Такую первосвященнику подают! И всего две драхмы за дюжину!

Слышно было, как покупатель усмехнулся. – Я не такой важный, чтобы вечерять в Иерусалиме… я согласен за одну…

Голос продавца горестно взвыл: – Одна драхма? Одна!!! Ты раздел моих детей, мой отец почти умер с голоду, у тебя вместо сердца камень…

Иуда резко обернулся. За прилавком стоял Найва Грызун, перечисляющий по пальцам все постигшие его горести. На мерных весах умостился плетёный лоток, выстланный травой, в котором шевелилась действительно очень крупная рыба.

Перед прилавком стоял старый пастух с простецкой ухмылкой и ягнёнком на руках и его большая лохматая собака, что внимательно прислушивалась к словам Найвы.

Найва, перечислив свои, приступил к горестям старика. Потряс четвёртым пальцем:

– … А вместо головы у тебя – полено!

Собака угрожающе зарычала. Пастух нахмурился: – Потише, ты, первенец водяной крысы! Я не говорил о тебе дурных слов…

Найва заюлил:

– Только у полена нет глаз! Только у полена… разве ты не видишь, что Назарянин уходит!.. В Кану!.. Ухоооодит!! Не видишшшшь?

И торжествующе завопил:

– Не видать тебе больше такой свежей, такой дешёвой, такой крупной рыбы, не видать!!!
Найва в упоении притопнул и радостно, указательно затыкал на дорогу, уходящую от Капернаума вбок, на юг.
Пастух растерянно посмотрел в ту сторону. Собака начала скулить. Иуда резко повернулся и посмотрел туда же правым глазом. И застыл в страхе Найва, увидев в двух шагах от себя Иуду. Но тот не сводил глаз с дороги, равнодушно промелькнув Грызуна…

На дороге видны были фигурки, они были не так далеко, ещё можно отличить одну от другой. Первая, высокая, в белом хитоне, Иисус. Рядом с ним, пониже, тонкий Иоанн. За ними, даже отсюда видно, что это Симон, широкоплечий, с открытыми руками. И рядом с Симоном шагал степенный Иаков…

Иуда с ненавистью смотрел им вслед, но вдруг… добродушно заквохал и ласково укорил: – Обманул Назарянин… провёл таки, доверчивого Иуду…

Иуда скосился здоровым глазом вбок… за плечо и вдруг молниеносно перешагнул к прилавку. Найва отшатнулся. Пастух и собака с удивлением глянули на Иуду…

Мимо прилавка, не на кого не смотря, быстро прошёл Андрей, с плащом через плечо, с полной торбой… Но как-то не так шёл Андрей. И показалось Иуде, что идёт Андрей сквозь людей. Вот перед Андреем чья-то спина, и вроде бы никуда он не сворачивает, но уже впереди той спины вышагивает бывший кормчий…

Иуда замотал головой, пытаясь поймать единственным глазом, как это получается у Андрея. Но Господь метнул от озера к торжку порыв ветра, и тот кинул в глаз Иуде соринку!

И пока Иуда смаргивал, Андрей прошёл и опять не успел заметить Иуда… Снова всматривается, снова отчаянно тянет шею Иуда, вот перед Андреем последний прилавок, вот сейчас, СЕЙЧАС!

…Иуда подался вперёд, но стремится навстречу Андрею девушка, что танцевала прошлой ночью у костра, и смеясь, загородила Андрея! Иуда дёрнул голову вбок, но юноша, что играл на свирели, загораживает Андрея с другой стороны! Эти двое видят только друг друга, но Андрей уже прошёл сквозь прилавок…

Торжок позади, Иуда зарычал с досады. Андрей уходит, уходит, уходит!

Иуда выбрался вслед за ним на дорогу и долго смотрел ему вслед. Наклонив бугристую голову, плавно вёл её вбок, совмещая глаза, как будто ловил Андрея в лучный прицел. И улыбнулся Иуда, ласково бормоча. И звериная ярость, бушующая в нем, неудержимо рвала приветливость на клочки…

– Красиво уходишь, Андрей… быстро… так торопишься услышать, что скажет тебе твой Иисус… Так, так… Это он научил тебя ТАК ходить? Может и мне стоит послушать… нашего Иисуса?

Вдруг резко сел Иуда, прямо там, где стоял. На дорогу, в пыль, и яростно взрыхлил скрюченными железными своими пальцами утрамбованную веками и копытами землю, словно был вокруг него мягчайший приозёрный песок…

– Или Иисус новый Илия? Или не Иуда самый умный? Или перестал быть сильным Иуда?

И хрипло захлёбывался Андрею вслед, словно мог тот ещё услышать: – Что? ЧТО??? Что такого не знает ещё Иуда?!!! Безупречный Иуда, рождённый от Симона среди камней!

10. Апостол

Раскалённый полдень вминал всё живое в землю, и даже пропылённые сандалии не оставляли теней. Иисус шёл по дороге в Кану, погружённый в себя, прямой и спокойный. Его выбеленный хитон слепил остальным глаза под полуденным солнцем. Апостолы притихли, но шаг их был также размерен. Да только шумно дышал Симон, то и дело, прикладываясь к огромной кожаной фляге. Он предложил воды задумавшемуся Иакову, но тот с улыбкой, покачал головой.

Иаков смотрел вперёд и увидел, как положил Иисус руку на ближнее плечо Иоанна, и тот повернул к Иисусу лицо, сразу и весь, обратившись в слух. Иисус же смотрел только перед собой.

Симон оглянулся назад и, далеко позади, увидел Андрея. Тогда он ускорил шаг и нагнал Иисуса. – Равви, давай подождём Андрея…

Но Иисус не повернул головы. И услышал Симон тихое и раздельное: – Истинно говорю тебе, Иоанн… только догнавший меня на дороге, пойдёт рядом со мной…

…Искрилось жидким серебром в тёмно-зелёной оправе великое озеро Галилеи. И вились от него дорожные нитки, и из множества ниток одна вела вверх, в Капернаум. Другая же – прочь от берега, на юг, в Кану…

На берегу, почти у самой воды, на торжке копошились фигурки рядом с игрушечными прилавками. Вот отделилась одна фигурка, другая… верховые, пешие… Торговцы яростно гнали с избытком нагружённых осликов в Капернаум.

А на дорожной нитке, что бежала в Кану, валялся камешек или комочек грязи. Комок глины. Валун…

…Иуда с посохом, сгорбившись, сидел в дорожной пыли. Ожесточённо споря, беззвучно шевелились его сухие губы. Иуда не видел вокруг себя. И никого не было рядом с ним. Живой глаз смотрел на дорогу в сторону Каны…

Иуда устало прикрыл живой глаз и поднял лицо в зенит, и, не мигая, мёртвым глазом посмотрел в раскалённое добела солнце Галилеи. Подбородок упал на грудь. Вытянул руку и долго неподвижно следил, как ползёт под ней серая тень, и хрипло усмехнувшись, подтолкнул. Та, было, поддалась, но, испугавшись непривычной свободы, торопливо юркнула обратно под руку…

Раскалённый шар внезапно почернел и на миг погрузил в ночь выжженные холмы и те полыхнули во тьме полуденным жаром. И снова стало светло…

…На дороге, в пыли сидели двое, лицом к лицу. И лежал между ними посох. И очевидно было меж ними страшное их родство и общее прошлое, и у каждого из них был тёмно-рыжий, бугристый череп и гибкие, как щупальца руки. Но у первого скуластое, обветренное лицо, упрямый рот и зоркий, подвижный, как ртуть, живой взгляд…

А у второго… скрипучий голос и восковое лицо, брезгливое, как смертная маска. И неподвижны были глаза в известковой мути. И бельма эти смотрели то чуть выше живого собеседника, то чуть ниже и нервно дергались вслед за звуками, так смотрят слепые, что видят ушами…

Так Мёртвый Иуда поворачивал свою голову, и вдруг спросил подозрительно у Живого:

– Куда ты смотришь?

И услышал тоскливый, хриплый ответ.
– На дорогу… Они уходят… на них белые одежды, и им не страшен полуденный зной…
Мёртвый Иуда презрительно усмехнулся: – Глупцы… Им не уйти далеко…

Живой покачал головой, не сводя глаз с крошечных, как шерстинки, едва видимых уже апостолов. – Они что-то знают… они услышали… почему я не слышу?…

Мёртвый Иуда осуждающе поднял палец, которого не видел перед собой. – Так не делают… бросить жильё, родичей, лодки…

Живой удивлено обернулся к Мёртвому: – Не делают?

Мёртвый удобно уселся и насмешливо начал учить: – Господь лишил их разума, легионеры примут их за лазутчиков, сикарии за римских шпионов… Они уже мертвецы! Они захотят есть… кто даст им похлёбки? Они устанут… кто предложит им кров?

Живой непонимающе мотнул головой и придвинулся ближе, – …кров?

Мёртвый хрипло рассмеялся: – Ну да! Нельзя же в белых хитонах шастать по ночной Галилее… слишком заметно… не прирежут одни, так ограбят другие… сам же знаешь, лихие времена… холодные ночи…

Живой бормотал, как в бреду:

– …нужны плащи из дамасской шерсти… тёплые, тёмные, для ночных переходов…

Мёртвый нахмурился.
– Ты меня слушаешь?
Живой торопливо кивнул… – …нужны сандалии… сирийские… из кожи молодого вола, нужен вяленый виноград и вино, нужно платить за ночлег. Нужен крепкий сон, много сил… много… на закате нужно греть воду… Я знаю, я подскажу… я…

Живой ударил дорогу кулаком. – …или перестал быть умным Искариот? Или перестал видеть одним глазом столько, сколько другие не видят двумя? Я подскажу… яяяя… – захрипел, – …научу Его жиииииить!!!

Мёртвый угрожающе качнул головой, оскалился, обнажив мёртвые зубы… – Он не наш… он нам не нужен! Он ТЕБЕ не нужен! И не смей отдавать ему нашу жизнь… Она МОЯ тоже. Не смей!!! – зашептал тоскливо, – они возьмут её даром… просто так! И обменяют на мою смерть… Почему я должен умирать за нищих пророков?! ПОЧЕМУУУУ???

Рыча, зло и сильно он толкнул Живого в плечо, но тот гибко уклонился, довольно скалясь, в звериной гримасе неотличимый от Мёртвого… вцепился в рукав, рванул… затрещала ткань, Живой осведомился с издёвкой: – А почему ты должен жить? Чем ТЫ лучше той любодеи, что предала мужа прошлой ночью?

Пальцы правой руки Живого хищно оплели посох и дёрнули на себя. Но посох остался недвижимым. Встречный жёсткий оплёт левой руки Мёртвого не дал посоху шелохнуться…

Мёртвый выплюнул сгусток ярости:

– А ТЫ! Чем лучше ТЫ! Решил её прикончить и прикончил? Взял и решил? Так, так…

Живой рассвирепел:
– Она предала Закон! Сама! Закону она заплатила за ночь любви! Собою!! Собой!!! – дёрнул посох на себя, – Она не хотела подыхать рядом с гнильём… не хотела гнить заживо! Она выбрала! Я избавил её от боли!!!
Иуды яростно дёргали посох, каждый к себе. Но посох был недвижим…

– Избавитель… – ехидно осклабился Мёртвый. – так, так… Так вот кто пришёл нас избавить от нашей горькой доли… посмотрите каков… а что же тебе не начать с себя, а? ЧТО… ЧТО? Уже перестало болеть усталое сердце Иуды?

– Избавлю… – прохрипел Живой, – всех избавлю… и себя… – его голос упал до раскалённого шёпота, – Она… не захотела жить с нами… в грязи…

– Чтооооо? – завизжал Мёртвый, – Мы гряяяязь? Что ты лепечешь? Она легла с сирийцем!!!

– А ЧЕМ иудей? …
– Ааааааааааа!!!!
Они сцепились в один гигантский комок под раскалённым небом. И небо бесцветно взирало на этот комок, состоящий из тряпья, хриплого воя, звериной ярости и человечьей глухой слепоты. Комок становился всё меньше, и вот уже дёргался кусок глины, кусочек трухи, прах… Подожжённые небеса расплавились и потекли… и пролились на дорогу и высохли рваной обугленной пряжей…

В потрескавшейся глазури над Галилеей летела птица. Добела раскалённый шар слепил озёрное блюдце и крохотный Капернаум. Фигурки копошились на берегу и разбредались меж холмиков, слепые бусинки на ажурной вязи тропинок…

На дороге замшелым могильным валуном, в густой и мягкой дорожной пыли, неподвижно лежал Иуда.
И не оставлял тени…
…А на берегу великого озера, на окоёме рыбного торжка, в девушке за прилавком расплёскивалась любовь, созревшая этим летом. Любовь улыбалась каждому, кто покупал, пока хозяйка прилавка ловко и опрятно укладывала её в корзинку, перемежая свежей травой… Не любовь, рыбу! И почтительно возвращала корзинку покупателю. Опускала монетку в кошель, на поясе, перетянувший камышовую талию. Покупатель нехотя отходил…

С пустой корзинкой подошёл Захария. Скосился по сторонам, втянув голову, сунул к прилавку руку… Вспыхнул на тонком ободе золотой зайчик. Мелодично звякнули цепочные подвески. Плетёным дном прикрыл Захария браслет от любопытных и цепких взоров, что повсюду имели собачьи уши…

…Девушка проворно сунула руку под дно. Миг и браслет исчез в широкий рукав, за тонким сгибом локтя. Тихо и прощально прозвенели подвески. Спокойно огляделась, встряхнув, поправила той же рукой роскошные смоляные кудри… и обещающе улыбнулась…

Захария облегчённо расправил плечи… – Как зовут ту, чьи очи глубже Генисарета?

Усмешливо блеснули очи с женской ленцой: – Её зовут Зара… Она любимая и послушная дочь…

…Блестели белые ровные зубки, играли ямочки на бархатистых щеках. Захария сглотнул… и услышал то, что хотел…

– …Отец велит собирать ей ракитник под северной стеной, как спадает жара, но солнце ещё не село. И она… повинуется отцовскому слову каждый вечер…

Быстро кивнув, с пустой корзинкой Захария быстро отошёл и нырнул в толчею. Зара проводила его сияющими глазами, пухлым, влажно очерченным ртом… И словно услышав зов её красоты, из толпы ещё раз Захария оглянулся…

Но тут прилавок загородил новый покупатель. Тот юноша, что ночью играл на свирели. Он пил возлюбленную глазами, но не дано ему было напиться…

– Зара, ты такая красивая… щиколотки твои, как медные колокольчики… я сочинил для них новый танец… Ты придёшь сегодня к костру?

– Йозах… не могу, – Зара огорчённо развела руки, – видишь, сколько рыбы… всё, что не продадим, придётся потрошить… надо помочь отцу…
– А завтра?… – с надеждой переспросил юноша.
Зара виновато вздохнула, опустив глаза. Медленно провела по прилавку гибкой, загорелой рукой, утешающе коснулась кисти юноши. – Йозах… не знаю… надо помочь отцу…

Напротив них, уже за пустым прилавком, предовольный Найва…

Он по-хозяйски смахнул с досок торговый мусор, ветки, рыбью чешую… Юрко, по воровски скосил бусинки крысиных очей своих по чужой торговле, по толчее… и увидел напротив, как юноша беззвучно и горячо упрекал девушку…

В снисходительной ухмылке скривился Найва и тут же забыл о них. Наклонился, убрал весы под прилавок, преувышено громко и степенно кряхтя, выпрямился и, отвернувшись от всех, вытащил из-за пояса платок с выручкой…

Довольно сопел, пересчитывая монеты, и каждую пробовал на зуб. Причмокивая, о чём-то горячо и неслышно спорил с самим собой.
И одну монету, серебряную, самую крупную и блестящую… облизал! И убрал ту монету за пазуху, в роскошный и грязный кошель, затканный синими и золотыми нитками. Найва был счастлив…
А за спиной у него, у прилавка напротив, девушка гневно и беззвучно отвергала юношу, не желая его больше слушать, и рукой указывала, чтоб отошёл он прочь…

…На дороге могильным валуном в серой дорожной пыли неподвижно лежал Иуда, оставляя длинную тень. Вот он зашевелился… поднял голову… встал на четвереньки, склонив голову… Вбок, по-собачьи, оглянулся назад, в наступающую с востока темень, что поглотила уже дальние холмы. И замерцали над ними первые холодные звёзды.

Опершись на посох, Иуда медленно поднимался на ноги. Поднялся. Выпрямился. Его лицо вспыхнуло разрубленным багровым пятном.

Алый гигантский шар садился в клубящиеся, с малиновой подпушкой, в чёрные от грозовой копоти, тучи. И вода в озере багровела от шара и чернела туч. Иуда отвернулся от озера, и лицо его ушло в тень…

…Иуда уходил в Кану. Бугристый затылок его и широкая спина, тёмно-красные в низком закате, медленно уменьшались в размерах. До карего пятна, до бурой щепки, до точки. И та остыла. И растворившись в серой темени, превратилась в неё.

Иуда уходил в Кану…
На дорогу опустилась ночь…
Электронная книга издана «Мультимедийным Издательством Стрельбицкого», г. Киев. С нашими изданиями электронных и аудиокниг Вы можете познакомиться на сайте www.audio-book.com.ua. Желаем приятного чтения! Пишите нам: audio-book@ukr.net

Content

Добронравов Сергей Оправдание Иуды

Сергей Добронравов Оправдание Иуды

Вместо предисловия…

1. Капернаум

2. Блудодея

3. Казнь

4. Грызун

5. Фома

6. Ночь Иуды

8. Апостолы

9. Торг

10. Апостол