Сэйси Екомидзо

Деревня восьми могил

Начало начал

Деревня восьми могил находится меж префектурами Тоттори и Окаяма в горной и суровой местности. Пахотной земли в этих гористых местах немного, и использовалась она в основном для выращивания главного продукта — риса. Заливные поля площадью по десять — двадцать цубо,[1] раскиданные там и сям, в здешнем неблагоприятном климате урожай давали небольшой, его едва хватало на пропитание населению деревни.

Тем не менее деревня не бедствовала, ведь у ее обитателей были другие, более доходные занятия. А именно: обжиг древесного угля и выращивание коров. Выращивать коров здесь стали недавно, а вот обжиг дерева кормил деревню с незапамятных времен.

Горы тянулись вдоль всей деревни в направлении префектуры Тоттори. Их вершины были обильно покрыты дубовыми рощами, так что древесины для изготовления угля хватало с лихвой. Деревня издавна славилась этим промыслом на весь район Кансай,[2] особенно углем, получающимся из железистого дуба. А кроме железистого здесь росли и другие виды дуба: остролистый и щетинистый.

Что же касается мясо-молочного производства, то оно стало развиваться в последние годы, но для деревни оказалось делом даже более выгодным, чем обжиг древесного угля. Здешние коровы были крупными, быков можно было использовать как рабочий скот и пускать на мясо. Когда в деревне активно начали их выращивать, со всей страны сюда потянулись барышники.

В каждом дворе содержалось по пять-шесть телушек или бычков, причем они могли принадлежать разным хозяевам. В деревне было обычным делом, чтобы зажиточные крестьяне отдавали тем, кто победнее, телят на откорм, и когда те вырастали, их продавали, причем хозяин теленка получал определенный процент. Надо заметить, что в этой горной деревеньке существовало отчетливое различие между помещиками и бедными арендаторами. Самыми богатыми тут считались семейства Тадзими и Номура. У обоих были большие дома. Тадзими обосновался на востоке деревни, и потому у него была кличка «Восточный барин», Номуру же называли «Западным барином», поскольку его дом располагался в западной части деревни.

Давайте, однако же, призадумаемся над необычным названием «Деревня восьми могил».

Для поколений тех, кто родился, прожил всю жизнь и обрел последнее упокоение в этих местах, название было привычным и не вызывало никакого удивления. Однако осевшие тут крестьяне из других мест недоумевали, почему деревня так называется. Была, видно, какая-то причина… А причина и вправду была… И восходила — ни много ни мало — к эпохе Эйроку.[3]

Когда шестого июля девятого года эпохи Эйроку владелец замка Кумосю Томида сдался Мори Мотонари и оставил замок Цкияма, восемь молодых знатных самураев, вассалов господствовавшего феодального клана, со своим поражением не смирились, оседлали коней и в сопровождении семи слуг тайно покинули замок. Как гласит легенда, намереваясь продолжить борьбу, они погрузили на трех боевых коней три тысячи золотых рё[4] и, переплывая реки, преодолевая горы, испытывая многочисленные невзгоды, добрались до этой самой деревни.

Поначалу жители деревни очень гостеприимно приняли восьмерых воинов. И воины, успокоенные таким приемом и простодушием крестьян, решили остаться в этой горной деревушке на неопределенное время; они стали носить крестьянскую одежду и даже занялись обжигом дерева.

Обнаружить глухую деревушку, затерянную в дремучих лесах, было делом непростым, что вполне устраивало беглых самураев. На крайний случай убежищем им могли бы послужить и пещеры, коих в окрестностях было великое множество. Почва в этих местах известняковая, стоит чуть спуститься в ущелье, и оказываешься в сталактитовом гроте. Густые заросли, разветвленные подземные пещеры позволяют укрыться так, что никакие лазутчики не страшны.

Скорее всего, именно такой ландшафт побудил восьмерых самураев избрать эту деревеньку в качестве временного прибежища.

Беглецы-самураи более полугода безмятежно прожили здесь. У жителей деревни не возникало никаких поводов для недовольства.

Между тем в стане Мори Мотонари все с большей озабоченностью и даже озлоблением вспоминали о сбежавших из замка самураях. В конце концов толки об этом докатились до горной деревушки. О восьми сбежавших воинах стало известно самому Мори, и самураи не могли не задумываться над тем, к каким неприятностям все это может привести.

Беспокойство охватило и жителей деревни, в которой нашли убежище самураи. К тому же клан Мори пообещал за сбежавших из замка Цкияма солидное вознаграждение, отчего крестьяне совсем потеряли покой. Но более всего будоражило их воображение золото, привезенное самураями. Крестьянам казалось, что, убей они пришельцев, забери все золото, и никто никогда об этом не узнает. Ну, может быть, в клане Мори об этом что-то и пронюхают, допустим даже, они станут подозревать крестьян, можно упорно твердить: знать ничего не знаем и слыхом о трех тысячах рё не слыхали. И все как-нибудь обойдется.

Разговоры об этом велись все чаще и чаще, к решению пришли единодушно, и в один прекрасный день крестьяне напали на самураев. Те в этот момент в своей хижине занимались обычным делом — обжигом дерева. Крестьяне с трех сторон подожгли сухую траву и кустарник, отрезав самураям путь отхода, а самые молодые и крепкие — кто с топором для рубки деревьев, кто с бамбуковым копьем — ворвались в хижину. Время тогда было смутное, и, надо сказать, крестьянам не впервые пришлось вести настоящий бой.

Подобного оборота событий самураи никак не ожидали. Они ведь абсолютно доверяли местным жителям, и это неожиданное нападение поразило их словно гром среди ясного неба. Защищаться было нечем, оружия никакого. Конечно же они пытались обороняться тем, что было под рукой, — топориками, кусками дерева, да слишком уж силы были неравны. Вот пал один воин, за ним другой, третий… Так все восемь самураев погибли от рук крестьян. Печальный конец…

Отрубив всем головы, крестьяне подожгли хижину и с победными криками вернулись в деревню. Из поколения в поколение передаются подробности жестокой расправы, жестокой настолько, что на останки убитых невозможно было смотреть без содрогания. Особенно страшной и нелепой казалась смерть их молодого командира. Естественно, в адрес жителей деревни, с такой жестокостью уничтоживших восемь жизней, раздавались громкие проклятия, а судьба самураев, испустивших дух в лужах собственной крови, в течение долгого времени повергала людей в трепет. Другой реакции и быть не могло.

Что же касается самих крестьян, они благополучно получили от клана Мори обещанное вознаграждение, но вот найти три тысячи ре, принадлежавшие убитым, все никак не удавалось. Где они только не искали, вырывали с корнем траву, дробили скалы, рыли землю в окрестных ущельях — все напрасно, золото бесследно исчезло. Мало того, во время поисков случались таинственные происшествия.

Так, крестьянина, пытавшегося отыскать золото в одной из пещер, завалило сталактитами, и он погиб мучительной смертью. Другой долбил скалу, кусок ее отвалился, сшиб крестьянина, и тот на всю жизнь остался хромым. Еще один крестьянин копал под корнем большого дерева, когда оно вдруг треснуло и придавило его насмерть.

Подобного рода несчастья происходили одно за другим. А дальнейшее вселило в жителей деревни прямо-таки панический ужас.

Уже полгода прошло с тех пор, как зверски были убиты восемь воинов-самураев. Почему-то в том году особенно часто лили ливни с громом и молниями, нередки были и шаровые молнии, повергавшие крестьян в оцепенение. «Может быть, это месть убитых самураев?!» — в страхе думали они.

Однажды в огромную криптомерию, что росла во дворе дома Сёсаэмона Тадзими, ударила молния, и дерево от корня до вершины раскололось надвое.

Но вот что любопытно: именно Сёсаэмон Тадзими выступил инициатором нападения на беглых самураев, после чего стал чувствовать себя скверно, совершать поступки, противоречащие здравому смыслу, заставляя домашних трепетать в вечном страхе. А тут еще и молния… После этого и сам Сёсаэмон Тадзими, и вся семья почти лишились рассудка. А в один прекрасный день глава дома выхватил меч, снес головы двум попавшимся ему на глаза то ли членам семьи, то ли челядинцам, после чего выбежал из дому и на улице принялся, как траву, косить головы без разбору всем, проходившим мимо, а в конце концов удрал в леса, где и покончил с собой.

Правда это или нет, но, говорят, кроме десяти с лишним раненых, в тот жуткий день от меча Тадзими погибли сразу семь человек, а включая самого Сёсаэмона — восемь. Жители деревни не сомневались, что эти несчастья — возмездие за зверское убийство восьми самураев.

Чтобы умилостивить души убитых, крестьяне извлекли из земли восемь злосчастных трупов, вновь — теперь уже с величайшими почестями — захоронили их у холмов за околицей деревни, присвоив этим могилам название «Могилы Богов Света». И с той поры стали называть свою деревню Деревней восьми могил.

Не зря говорят, что история повторяется. В последние годы упоминания об этой затерянной в холодных горах деревушке вновь замелькали в печати. На этот раз в связи с новым трагическим происшествием, получившим скандальную известность. Вот о нем-то с вашего разрешения я и поведаю ниже.

Произошло это событие в эпоху Тайсё, иными словами, более двадцати лет назад. Главой дома Тадзими («Восточного барина») был в то время тридцатишестилетний Ёдзо. Со времен Сёсаэмона в семье Тадзими безумие передавалось из поколения в поколение. Вот и Ёдзо с детства отличался необузданным жестоким нравом и позволял себе много такого, что не придет в голову нормальному человеку.

Двадцати лет от роду он взял себе в жены девицу по имени Окиса, которая родила ему двоих детей: Куя и Харуе.

Ёдзо рано потерял родителей, воспитывали его тетки. Таким образом, к тому времени, когда произошло несчастье, семья Тадзими состояла из него с супругой, двоих детей — сыну Куя исполнилось пятнадцать, дочери Харуё восемь лет — и двух их двоюродных бабушек.

Старушки были близнецами и после смерти родителей Ёдзо заправляли всем домом Тадзими. Вообще-то у Ёдзо был еще младший брат, но, имея виды на наследство матери, он решил до поры до времени выйти из семьи Тадзими и даже сменил фамилию на Сатомура.

Ну так вот, за два-три года до трагического происшествия Ёдзо, обремененный женой и двумя детьми, страстно влюбился. Предметом его страсти оказалась дочь торговца лошадьми, только что окончившая школу и работавшая оператором на почте. Звали девятнадцатилетнюю девушку Цуруко.

Ёдзо и без того, как я уже говорил, отличался чрезвычайно буйным характером, а когда влюбился, буквально озверел. Дождавшись на дороге возвращавшуюся с работы Цуруко, он силой затащил ее в амбар во дворе своего дома и грубо изнасиловал ее там. Но и этим он не удовлетворился. Заперев девушку в амбаре, он не давал ей возможности вернуться домой.

Цуруко, разумеется, громко рыдала, взывая о помощи. Все понявшие бабушки и Окиса, преодолевая страх перед Ёдзо, умоляли его отпустить Цуруко, но тот был непреклонен как скала.

Односельчане, до смерти напуганные выходками Ёдзо, пытались втолковать Цуруко, что у нее нет другого выхода, кроме как согласиться стать постоянной любовницей Ёдзо. Уговоры долго не давали результатов, Цуруко не соглашалась ни в какую. Прибежавшие родители Цуруко в слезах молили Ёдзо отпустить дочь, но он отказался наотрез. Толпившиеся вокруг люди всячески увещевали его, но Ёдзо не проронил ни слова. Только, когда толпа совсем расшумелась, гневно сверкнул глазами.

Ключ от амбара остался в руках Ёдзо. Когда ему хотелось, он отпирал амбар, кидался на Цуруко и проделывал с ней все, что приходило в его буйную голову.

Обдумав свое положение, Цуруко решилась все-таки стать любовницей Ёдзо и попросила родителей сообщить ему об этом.

Радости Ёдзо не было предела. Он тут же освободил Цуруко, поселил во флигеле своего дома и принялся одаривать одеждой, украшениями для волос, различной утварью и множеством других замечательных вещей. И днем и ночью Ёдзо готов был расточать Цуруко свои ласки.

Но его ласки пугали молодую женщину. Рассказывали, что в страсти Ёдзо было нечто ненормальное, какая-то жестокость, которая, разумеется, не могла понравиться нормальной женщине. Цуруко с трудом выносила эту страсть и несколько раз убегала от Ёдзо.

В таких случаях на Ёдзо накатывали припадки буйного сумасшествия. Охваченные паникой жители деревни с плачем прибегали к Цуруко, умоляли вернуться, и ей опять через силу приходилось терпеть Ёдзо.

Между тем Цуруко забеременела и родила мальчика. Ёдзо был счастлив. Он дал сыну имя Тацуя.

Цуруко надеялась, что с появлением ребенка Ёдзо хоть немного успокоится, но его буйство нисколько не уменьшилось. Наоборот, теперь он обращался с Цуруко как со своей вещью, его разнузданность перешла всякие границы.

Терпению Цуруко приходил конец, она убегала все чаще. Но родители и многие крестьяне в деревне догадывались еще об одной причине ее частых побегов.

У Цуруко был возлюбленный, который уже давно обещал жениться на ней, молодой учитель начальной школы в их деревне, звали его Ёити Камэи. Его положение не позволяло молодым людям встречаться открыто, поэтому они скрывали свою любовь. Камэи не был уроженцем деревни, его перевели сюда из другого места; ему нравилась здешняя природа, и его весьма интересовали сталактитовые пещеры, которые он часто посещал. По слухам, именно в пещерах не раз проходили их тайные свидания с Цуруко.

Злые языки, каковых немало было среди местных жителей, судачили: «Тацуя не сын барина Тадзими. Он сын учителя Камэи».

В такой маленькой деревушке этот слух не мог пройти мимо ушей Ёдзо. Гнев его разгорелся как лесной пожар.

Неистовый в любовной страсти, он был неистов и в ревности. Таскал Цуруко за волосы, бил ее, пинал. Доходило даже до того, что он догола раздевал ее и обливал холодной водой. А к спине и ляжкам столь любимого им прежде Тацуя прикладывал подожженные палочки для еды.

«Так он, пожалуй, и меня, и ребенка убьет», — думала Цуруко. Не выдержав, она схватила мальчика и убежала из дому. Пару дней пряталась у родителей, но, узнав от соседей, что гнев Ёдзо еще страшнее, чем прежде, перепугалась и скрылась у каких-то родственников, живущих в другой деревне.

Ожидая возвращения Цуруко, Ёдзо беспробудно пил саке. До сих пор, когда Цуруко убегала из дому, через два-три дня родители или кто-то из деревенских с извинениями приводили ее назад. Но в этот раз он ждал и пять дней, и десять, а она все не возвращалась. Раздражение Ёдзо росло, он чувствовал, что бешенство овладевает им. Обе бабки и жена Окиса боялись даже приблизиться к нему. Жители деревни не осмеливались и рта раскрыть.

Взрыв безумия Ёдзо был подобен разрыву бомбы.

Это случилось апрельской ночью, когда в деревнях еще пользуются котацу.[5] Жители деревни были разбужены выстрелами, стонами, криками. Стоны и крики о помощи становились громче и громче.

«Что происходит?» — думали люди, выскакивая на улицу, где метался мужчина совершенно невообразимого вида.

Он был в европейской сорочке со стоячим воротничком, на ногах что-то вроде портянок и соломенные сандалии, лоб повязан хатимаки,[6] к которому были прикреплены два включенных фонарика в форме палочек и напоминавших рога, еще один фонарик свисал с груди, европейскую одежду обвязывал японский пояс, к поясу крепился меч, в одной руке он держал охотничье ружье. Увидев этого человека, все просто оцепенели. И тут ружье выплюнуло струю огня, и сразу же кто-то из толпы упал.

Убийцей был Ёдзо.

Охваченный безумием, он зарубил свою жену Окису, после чего выскочил из дома. Бабушек и детей он не тронул, но множество попавшихся ему под руку ни в чем не повинных жителей деревни перерезал или перестрелял. Подробности выяснились впоследствии. Так, например, хозяин одного из домов, услышав стук, раскрыл дверь и тут же был убит выстрелом из ружья. После этого, подкравшись к окну дома, где поселились новобрачные, Ёдзо сквозь ставню просунул в спальню дуло ружья и убил молодого мужа. Подскочившая к нему напуганная новобрачная прижалась к стене, стиснув ладони, стала звать на помощь, но тут прогремел второй выстрел. Когда полицейский увидел убитую юную женщину со сложенными в мольбе руками, слезы навернулись ему на глаза. Она переселилась в деревню всего полмесяца назад и с Ёдзо даже знакома не была.

Ёдзо бушевал весь день и всю ночь, а на рассвете ушел в горы. Такой кошмарной ночи деревня еще не знала.

На следующий день полицейские, съехавшиеся на место происшествия из ближайших сел и городов, обнаружили, что Деревня восьми могил буквально залита кровью. Из каждого дома доносились стоны умирающих и мольбы о помощи.

Скольких людей Ёдзо ранил, доподлинно неизвестно, а вот убил он тридцать два человека. Чудовищно! Говорят, во всем мире не было ничего подобного.

Но самое главное, преступник скрылся в горах и его не могли найти, несмотря на то, что деревенская молодежь организовала отряд самообороны и вместе с полицией и пожарниками молодые люди облазили каждый уголок в горах. Искали и в сталактитовых пещерах. Причем поиски преступника длились не один месяц, но результатов не принесли. Свидетельства того, что он жив, время от времени обнаруживались: остатки коровьих туш. Скот здесь содержался в хлевах, а летом его выгоняли пастись в горы. Скотина щипала траву в лесах, ложбинах, переходила с места на место, добираясь даже до префектуры Тоттори. Раз или два в месяц, испытывая потребность в соли, коровы и быки спускались с гор и возвращались к хозяевам. Ёдзо, если судить по следам, убивал коров и жарил говядину на огне.

Из этого следовало, что Ёдзо вовсе не собирается кончать с собой, скрывается где-то в горах и упорно борется за выживание, а жители деревни пребывали в постоянном мучительном страхе.

Где он находится, так никто и не узнал. Прошло больше двадцати лет с тех пор, как он исчез, но о нем по-прежнему ничего не было известно, и большинство склонялось к мнению, что он уже умер. Однако среди жителей деревни оставалось немало тех, кто продолжал считать его живым.

Как уже говорилось, от его руки погибли тридцать два человека. То есть на каждую из могил Богов Света приходилось по четыре новых могилы. Ну а если Ёдзо погиб — на одну больше. Считавшие так утверждали: «То, что произошло два раза, непременно произойдет и в третий. Предок Тадзими господин Сёсаэмон, а потом Ёдзо сотворили такое, что сомневаться не приходится — кровавое злодеяние повторится еще не раз».

Когда дети в Деревне восьми могил капризничали, им говорили: «Вот придет черт с рогами-фонариками, он задаст тебе». И дети, вспоминая рассказы родителей о черте с двумя фонариками, прикрепленными к белому платку на голове и еще одним фонариком на груди, с висящим на поясе японским мечом и ружьем в руках, сразу же переставали хныкать. Кошмар, связанный с восемью могилами беглых самураев, не кончался.

Интересно, что большинство убитых или раненных Ёдзо людей не имело никакого отношения к Цуруко, тогда как те, кто был так или иначе связан с ней, не попались ему под руку.

Вот, например, учитель Ёити Камэи. Ёдзо, несомненно, люто ненавидел его. В тот вечер учитель был в соседней деревне у настоятеля буддийского монастыря и потому избежал опасности. А после всей этой бойни перевелся в другое место, подальше отсюда.

Или вот родители Цуруко. Услышав шум и сообразив, что дело принимает страшный оборот, они спрятались в сарае, в хранившейся там соломе. И тем самым спасли свои жизни. Даже ранены не были.

Те, кто успел вовремя убежать к родственникам, уцелели.

Цуруко вызвали в полицию, а через некоторое время она вернулась в деревню. Но односельчане относились к ней враждебно: была б сговорчивее, не было бы всех этих бед!

Жить в этой деревне у нее не было сил, да еще страх, что Ёдзо остался жив и в любой момент вернется, терзал ее, и Цуруко, прихватив ребенка, скрылась из деревни, и никаких известий о ней больше не было.

Как говорят старики, что случилось раз, случится и второй. В Деревне восьми могил вновь и вновь происходили убийства людей, жестокие, но какие-то странные и объяснению не поддающиеся.

Так прошло двадцать лет.

Наступили двадцатые годы эпохи Сева.[7] Ужасное и непонятное ощущение опасности царило в деревне.

Ну ладно, прелюдия оказалась слишком длинной. Пора открывать занавес и перейти к самой истории. Хочу извиниться перед вами, уважаемые читатели, но все изложенное выше имеет очень важное значение, а один из персонажей даже описывал все происходящее в своем дневнике.

О том, для чего я взял у него эти записи, я умолчу, так как к содержанию истории это отношения не имеет.

Посетитель

Хорошо помню, что безмятежное состояние вернулось ко мне лишь через восемь месяцев после возвращения из Деревни восьми могил.

Сейчас я сижу в новом рабочем кабинете на северной окраине Кобэ и любуюсь открывающимися взору холмами. Прекрасный, как на живописных полотнах, остров Авадзи у меня прямо перед глазами. Я неторопливо попыхиваю сигаретой и вдруг оказываюсь во власти какого-то странного чувства; мне вспоминается вся эта история.

По словам писавших о трагедии, у ее очевидцев от ужаса волосы вставали дыбом, а некоторые даже поседели. Взяв зеркало, я внимательно рассмотрел себя — да нет, седины у меня не прибавилось, но смутная тревога не уходила: настолько страшными были события, пережитые мною.

Хотя безмятежное настроение в последнее время вернулось ко мне, теперь я внезапно ощутил настоящий прилив счастья, и этим я обязан человеку по имени Коскэ Киндаити. Никогда я не мог представить ничего подобного. Если бы не этот сыщик небольшого роста, неприметной наружности, вечно взъерошенный, слегка заикающийся, — так вот, если бы он не появился в деревне, вряд ли бы я остался в живых.

Вот что сказал этот самый Коскэ Киндаити, покидая Деревню восьми могил, после того, как все беды наконец кончились:

— Человек, который втянул и тебя в такие несчастья, в своем роде диковинка. На твоем месте я оставил бы на память записи обо всем, что тебе довелось пережить за эти три месяца.

— Я тоже подумываю об этом, — ответил я ему. И в самом деле, пока в памяти сохранились детали, есть смысл зафиксировать их на бумаге.

Я решил взяться за перо как можно быстрее, однако ничего у меня не получалось: уж больно страшным оказалось пережитое, истощившее меня и физически и душевно; к тому же писать о подобных ужасах совсем непросто. Так я и тянул вплоть до сегодняшнего дня.

К счастью, теперь я окончательно пришел в норму. Убийства в деревне прекратились, здоровье мое полностью восстановилось. У меня, правда, нет уверенности, что я сумею написать нечто удачное, ведь я же не писатель. Ну да ничего, главное — изложить на бумаге все, что случилось и как именно это случилось. Иначе говоря, рассказать об имевших место фактах. Я рассчитываю, что сама необычность этих ужасающих событий компенсирует литературный дилетантизм.

Деревня восьми могил… От одного только воспоминания о ней меня начинает бить дрожь! А до чего зловещее название! А сама деревня! И какой же кошмар творился в ней…

Деревня восьми могил… До прошлого года (а в прошлом году мне исполнилось двадцать восемь лет) мне и во сне не снилась деревня с таким отвратительным названием. Мог ли я предполагать, что сыграю какую-то роль в жизни этого мерзкого захолустья? Да, я родился в префектуре Окаяма. Но где именно? Как называлось место моего рождения, я не знал и знать не желал.

Едва я достиг мало-мальски сознательного возраста, мы уехали в Кобэ, где я и рос, не проявляя ни малейшего интереса к деревенской жизни. Да и у матери никого из родственников в деревне не осталось, и говорить об этом периоде своей жизни она избегала.

О! Моя мамочка! Она умерла, когда мне было семь лет, но и сейчас она стоит у меня перед глазами словно живая. Как и любой ребенок, потерявший в детстве мать, я считал ее самой красивой женщиной в мире.

Она была крошечного роста, и все у нее было миниатюрным: маленькие, как у ребенка, ручки, голова, лицо с мелкими чертами, небольшим носиком, глазами и ртом. Ну просто как куколка! Она выполняла различные швейные работы по заказам. Она была молчалива, но когда открывала рот, ее голос звучал как колокольчик, и говорила она на диалекте своей родной префектуры Окаяма. Из дому мамочка почти не выходила.

А одно обстоятельство моего детства терзало мне душу.

По неведомой мне причине моя уравновешенная, сдержанная мама по ночам садилась в постели, ее губы кривились, будто от страха, она бормотала что-то невнятное, после чего бросалась на подушку и разражалась рыданиями.

Это повторялось регулярно. Я и ее муж — мой отчим просыпались в тревоге, окликали ее, трясли, но она подолгу не могла успокоиться, горько и безудержно рыдала… Отчим обнимал ее, и мало-помалу она засыпала в слезах, а отчим всю ночь не выпускал ее из объятий и ласково гладил по спине…

Лишь теперь я понял причину ее слез. Бедная мамочка! Пережив то, что пережила она, я бы тоже видел кошмары и вскакивал по ночам, дрожа от страха.

Вспоминая свои детские годы, маму, я мысленно благодарю отчима.

Позднее мы разошлись с ним во взглядах на жизнь, и я убежал из дома, о чем теперь очень сожалею.

Мой отчим, Торадзо Тэрада, был бригадиром рабочих на судостроительной верфи в Кобэ. Старше матери лет на пятнадцать, довольно высокий, краснощекий, он производил впечатление человека довольно жесткого. Сейчас-то я понимаю, что это не так. На самом деле у него было очень доброе сердце, он был замечательным человеком. Как они сошлись с мамой? Это до сих пор для меня загадка. Он очень берег маму, любил меня, и о том, что он мне отчим, я узнал много позднее. Согласно метрическим записям мы с ним — отец и сын. Я ношу его фамилию, меня зовут Тацуя Тэрада.

Любопытно, что по одним бумагам я родился в одиннадцатом году эпохи Тайсё,[8] по другим — в двенадцатом году. Следовательно, в этом году мне исполнилось двадцать девять лет, хотя окружающие полагают, что мне двадцать восемь.

Я уже сказал, что мне было семь лет, когда умерла мама. Закончился счастливейший период моей жизни. Это не значит, впрочем, что последовавшие за тем годы были горькими и печальными.

Через год после смерти мамы отец (отчим) снова женился. В отличие от мамы, мачеха была крупной, веселой, говорливой и, как и все болтушки, совершенно беззлобной; отчим заботился обо мне по-прежнему. Я писал уже, что это был добрейшей души человек. После окончания начальной школы[9] он отправил меня учиться в профессионально-техническое училище.

И все-таки то, что он мне не родной отец, порой ощущалось. Это как в кулинарии: на первый взгляд обыкновенная привычная еда, а попробуешь — чего-то не хватает.

А тут еще мачеха рожала детей одного за другим, и хотя я, разумеется, ничем ей тут не мешал, ее отношение ко мне постепенно становилось все прохладнее, в чем, собственно, ничего удивительного нет. Дело, однако, не в этом: просто после окончания училища я крупно повздорил с отчимом и, убежав из дома, стал жить у приятеля.

Далее все пошло своим чередом. Проблем со здоровьем у меня не было, и в возрасте двадцати одного года я с множеством других юношей попал в армию и был отправлен на юг. В боях прошли нелегкие месяцы и дни, война закончилась, и на следующий год меня демобилизовали.

Вернувшись в Кобэ, я был потрясен тем, что сгорел практически весь город. Я остался один как перст, ведь дом отчима был уничтожен, а куда делись мачеха с детьми, я понятия не имел. После долгих расспросов я узнал, что, когда бомбили судостроительную верфь, отчим был убит осколком бомбы. Кроме всего прочего, выяснилось, что и фирма, в которой я работал до армии, тоже разрушена, и о том, восстановлена ли она, и если да, то где, ничего не было известно.

Я совсем растерялся, не знал, что делать. К счастью, еще в училище судьба свела меня с одним очень хорошим парнем. Выяснилось, что после войны он устроился на работу в парфюмерную фирму, небольшую и не слишком процветающую, но все же дававшую достаточно стабильный заработок. Там я продержался почти два года.

Не знаю, что сталось бы со мной, если б не эта фирма. Но вдруг в моей серой жизни наступила резкая перемена, в результате которой я соприкоснулся с миром настолько необычным в своей страшной таинственности, что при одном воспоминании о нем в глазах темнеет и кровь стынет в жилах…

Но при этом забыть произошедшее невозможно.

В прошлом году, двадцать пятого мая двадцатого года эпохи Сева, часов в девять заведующий отделом кадров нашей фирмы вызвал меня к себе. Рассматривая меня с нескрываемым интересом, он спросил:

— Тэрада-кун,[10] ты сегодня утром слушал радио?

Я ответил, что нет, не слушал. Заведующий продолжал:

— Тебя ведь зовут Тацуя, так? А отца — Торадзо, правильно?

— Правильно, — ответил я, недоумевая, какая связь между моим именем, именем отчима и радио.

— Значит, все верно! По радио говорили, что кто-то разыскивает тебя, Тэрада-кун.

Я удивился. А он объяснил, что сегодня утром слышал по радио просьбу ко всем знающим местопребывание Тацуя Тэрады, старшего сына Торадзо Тэрады, сообщить по такому-то адресу. А если нас слышит сам Тацуя Тэрада, говорили по радио, пусть он лично придет туда-то и туда-то. Адрес, куда следовало обратиться, мой собеседник записал.

— Не знаешь, кто бы мог тебя разыскивать?

Адрес, записанный заведующим отделом кадров, был таков: ул. Китатёкё, 3-й квартал, здание «Нитто», 4-й этаж, контора адвоката Сувы.

Я прочитал адрес, и меня охватила растерянность. Как следует из сказанного выше, я был одинок. Может быть, мачеха, сводные братья и сестры все-таки пережили бедствия войны? Но я никак не ожидал, что они обратятся к адвокату, который станет искать меня по радио. Отчим? Но его уже нет в живых. Но больше ничего в голову не приходило.

— Сходи туда. Раз тебя кто-то ищет, нехорошо пренебрегать этим, — уговаривал меня начальник. И добавил: — До обеда ты свободен, иди прямо сейчас.

Или он знает больше, чем говорит, или просто сгорает от любопытства.

У меня было ощущение, будто я во власти каких-то чар, будто происходящее касается не меня, а персонажа романа, который я читаю. Тем не менее, как мне было предложено, я ушел с работы с бьющимся от надежды и волнения сердцем. На четвертом этаже здания «Нитто» на улице Китатёкё в третьем квартале отыскал контору адвоката Сувы и вошел в нее.

Адвокат Сува был седой, толстый и производил впечатление добряка.

Увидев его, я немного успокоился. В детективных романах мне нередко приходилось читать о потерявших совесть адвокатах, и по дороге сюда меня точила беспокойная мысль о том, что и адвокат Сува — орудие в руках каких-то мошенников.

Сува вкратце расспросил меня о моем прошлом, после чего поинтересовался:

— Так Торадзо Тэрада был вашим родным отцом?

— Вообще-то нет, по крови он мне не отец. Он женился на женщине с ребенком, на моей матери. А мама умерла, когда мне было всего семь лет…

— Вот как… И вы еще в детстве знали, что он вам не родной отец?

— Нет, когда я был маленьким, считал человека по имени Торадзо родным отцом. А истину узнал или непосредственно перед смертью матери, или сразу после нее, точно не помню.

— А как зовут настоящего отца, знаете?

— Нет, не знаю. — В этот момент меня впервые осенило, что, быть может, меня разыскивает родной отец, и сердце сильно забилось от волнения.

— Ни покойница мать, ни отчим никогда не называли имени вашего родного отца?

— Нет, не называли.

— Ваша мать, увы, умерла, а отчим, наверное, ждал, когда вы повзрослеете. Маловероятно, что он не знал имени вашего настоящего отца…

Я подумал, что отчим любил маму и ему, несомненно, было известно, от кого она родила меня. А сама она ничего не рассказывала мне, видимо, в ожидании подходящего случая. И если бы я не убежал из дома, если бы меня не забрали в армию, если бы отчим не погиб при бомбежке судостроительной верфи, он наверняка когда-нибудь открыл бы мне имя родного отца.

Я поделился этими соображениями с адвокатом, и он утвердительно кивнул головой:

— Да, наверняка… Стало быть, никаких свидетельств вашего происхождения у вас нет?

Помедлив минуту, я достал мешочек для талисмана, который носил с детства, и показал его Суве.

— Тацуя. Время рождения шестое сентября одиннадцатого года эпохи Тайсё. Фамилия не указана. Вы действительно до сих пор так и не знаете фамилию родного отца? А это что за бумажка?

С этими словами адвокат развернул хранившийся в мешочке листок. На нем кистью было нарисовано некое подобие карты. Честно говоря, я сам не понимал, что это за карта и зачем мне она. Больше всего изображение напоминало запутанный лабиринт. В нескольких местах виднелись пометки: «Жабры дракона», «Лисья нора», но непонятно было, названия ли это мест, или нечто другое. А сбоку от карты помещался текст — «Песни паломников». Мне подумалось, что между картой и текстом должна быть какая-то связь, ведь в нем упоминались и «Жабры дракона», и «Лисья нора». При этом я не мог не задать себе вопроса: «Почему столько лет я храню эту странную бумажку?» И тут же вспомнил, при каких обстоятельствах получил ее от матери.

Я неоднократно видел, как она доставала откуда-то мешочек для талисмана, вглядывалась в листок, находившийся внутри, при этом на лице ее отражалась тоска, она краснела, глаза увлажнялись и сверкали неестественным блеском. А однажды, передавая мешочек мне, она сказала:

— Татт-тян,[11] береги эту карту. Не теряй ни в коем случае! Может быть, придет день и она принесет тебе счастье. Поэтому не рви, не выбрасывай ее. И постарайся никому о ней не говорить…

Верный указанию матери, я не расставался с мешочком и картой. Правда, по истечении двадцати лет о ее чудесном предназначении больше не вспоминал. Может быть, по инертности, а может быть, потому, что карта мне ничем не мешала, я не выбрасывал ее и по-прежнему всегда носил на себе. Но со временем я понял, что мать была права: эта карта оказала огромное, необъяснимое влияние на мою судьбу. Но у меня еще будет возможность подробнее рассказать об этом.

Мне показалось, что адвокат Сува не придал карте особого значения, и я собрался было уходить, свернув бумажку и положив ее в талисманный мешочек. И тут адвокат Сува заговорил:

— В общем, мне все ясно. Тем не менее для полной уверенности я вынужден попросить вас еще кое о чем.

Я с недоумением посмотрел на него.

— Я бы попросил вас раздеться догола, мне нужно осмотреть ваше тело.

Услышав это, я покраснел как вареный рак. Именно этого я всегда избегал. С детских лет я ненавидел выставлять напоказ свое тело, будь то в бане, в школе во время медицинского осмотра или в бассейне. Дело в том, что у меня на спине, на ягодицах, на ляжках, было много следов, будто к телу безжалостно прикладывали раскаленные щипцы для угля. Не слишком привлекательное зрелище. Вообще-то кожа у меня неясная и белая, как у девушки, вот только если б не эти фиолетовые рубцы… Как, отчего появились они? Этого я не знал. Несколько раз спрашивал у матери, но она вместо ответа неожиданно разражалась слезами, у нее начиналась истерика вроде тех, что случались по ночам, и я решил больше не заговаривать об этом.

— Осмотреть меня? Это имеет какое-нибудь отношение к тому, что меня разыскивают?

— Да, имеет. Если вы действительно тот, кого мы разыскиваем, на вашем теле должны быть доказательства этого.

Я решительно снял одежду, включая майку и брюки, и в одних трусах стыдливо предстал перед адвокатом Сувой.

Он внимательно осмотрел меня, потом, глубоко вздохнув, проговорил:

— Н-да… Ну что ж, спасибо. Наверное, очень не хотелось раздеваться? Теперь быстренько одевайтесь. Я убедился, что никакой ошибки нет.

Далее адвокат поведал следующее: меня и в самом деле разыскивают. Пока он не может назвать кто. Но этот человек говорит, что хочет узнать мой адрес, чтобы в дальнейшем заботиться обо мне. Он мне родной по крови. Очень богат, никакого зла мне не причинит.

— Я еще раз встречусь с ним, — сказал Сува, — а потом дам вам знать, как обстоят дела.

Адвокат записал мой адрес, место работы. На этом, собственно, и закончилась наша первая встреча.

Ситуация стала проясняться, но ощущение, что я нахожусь во власти каких-то чар, не покидало меня.

Вернувшись на работу, я вкратце пересказал заведующему отделом кадров, что сообщил мне адвокат.

Тот вытаращил глаза:

— Ничего себе… Значит, ты — внебрачный сын богатея?

Слух этот мгновенно распространился по всей фирме, и теперь при виде меня каждый начинал: «Внебрачный сын!», «Внебрачный сын!» Мне, ясное дело, никакого удовольствия это не доставляло.

В ту ночь я долго не мог заснуть. И вовсе не потому, что строил радужные планы и воздушные замки. То есть без этого, конечно, не обошлось, но главной причиной моей бессонницы было смутное беспокойство. Моя бедная мама, эти ее приступы безудержных рыданий, следы ран на моем собственном теле — все это отнюдь не способствовало безмятежному сну. Я никак не мог избавиться от предчувствия, что меня ждет нечто ужасное.

Неприятное предупреждение

В то время я абсолютно ничего не слыхал ни о самой Деревне восьми могил, ни о связанных с ней легендах. Да и как я мог о них слышать? Я ведь не имел к этой деревне никакого отношения.

Что же касается странного посетителя, должен признаться, что он вселил в меня тревогу, а если читатели воспримут мое признание как литературный прием, клянусь: нет, это совершенно не так!

Как правило, люди негативно воспринимают изменения в привычном ритме жизни. Более того, такие изменения становятся причиной нервозности и неуверенности в себе. И это вполне естественно, например в моем случае, когда даже не представляешь, что тебя ожидает в будущем. Не случайно большинство людей предпочитает, чтобы все шло своим чередом.

Все вышесказанное отнюдь не означает, что я не ждал известий от адвоката Сувы. Наоборот, ждал с нетерпением.

Обещанные адвокатом новости меня одновременно и страшили, и не давали жить спокойно.

Так, в напряженном ожидании, прошло пять дней, десять, а адвокат все молчал. Дни бежали, а адвокат, как я предполагал, все еще возился с этим делом.

Жил я в то время у приятеля. Однажды, когда я вернулся с работы домой, его жена сказала мне:

— Тэрада-сан, сегодня произошла странная вещь.

— А именно?

— Пришел какой-то необычный человек и подробно расспрашивал о вас.

— Обо мне? Подробно расспрашивал? А-а… Это, наверное, помощник адвоката, с которым я недавно встречался.

— Да, я сначала тоже так подумала, но что-то тут было не то. Такое ощущение, что этот человек приехал из деревни.

— Из деревни?

— Да. Возраст его… примерно… нет, возраст деревенского жителя на глаз не определишь. Воротник плаща поднят, темные очки, шляпа надвинута на глаза… Так что лица я разглядеть не смогла. Чем-то он мне не понравился.

— О чем же он расспрашивал?

— В основном о вашем поведении и характере. Пьете ли саке, не случается ли у вас приступов буйства.

— Буйства? Странные вопросы он задавал… И что же вы отвечали?

— Ну конечно, что не пьете, не буяните… Сказала, что вы очень мягкий, добрый, заботливый человек. Ведь это действительно так.

Несмотря на эти милые слова, неприятное чувство не покидало меня. Можно смириться с тем, что адвокат собирает информацию обо мне, в том числе о моем характере, привычках. Когда хочешь понять, с каким человеком имеешь дело, естественно поинтересоваться, курит ли он, пьет ли. Но вопрос, не подвержен ли он буйным припадкам, мягко говоря, нестандартный. Что же все-таки интересовало этого человека во мне?

Через пару дней заведующий отделом кадров рассказал мне примерно то же самое. Что же все-таки интересует этого человека? Что он вынюхивает? Похоже, что и на работу ко мне, и в дом моего друга приходил один и тот же человек. С поднятым воротником, в темных очках, в надвинутой на самые глаза шляпе, будто старался скрыть свое лицо. И вопросы задавал те же: не пью ли я, не подвержен ли я приступам буйства.

— Возможно, твой отец питает пристрастие к алкоголю и любит побуянить? И беспокоится, не унаследовал ли ты от него дурные гены? Ты не волнуйся, я сказал ему, что уж эти-то гены тебе точно не передались.

Мой собеседник беззаботно рассмеялся, но мне было не до смеха. Точившая меня тревога становилась все сильней и сильней.

А как бы вы себя чувствовали, если бы, достигнув возраста двадцати восьми лет, вдруг услышали, что в вас течет кровь безумца? Наверняка ощутили бы шок. Конечно, прямо мне никто ничего подобного не говорил. Но я пришел к выводу, что странный посетитель появился именно в связи с этим. И еще чего доброго разнесет по свету эту сплетню. Я так разнервничался, что решил пойти к адвокату Суве и сказать ему прямо, что, если у него есть вопросы относительно меня, пусть мне их и задает. Но быть может, лучше этого не делать? Я раздумывал, стоит ли мне отправиться к нему, а тут пришло это загадочное письмо.

Произошло это на шестой день после того, как я впервые побывал у адвоката Сувы.

Я, как всегда, быстро позавтракал и собирался идти на работу.

— Тэрада-сан, вам письмо, — услышал я голос жены своего друга. Мне сразу подумалось, что пришло письмо от адвоката, и мое сердце сильно забилось, ведь как раз сегодня или завтра я и ожидал известий. А больше мне получать письма было не от кого: ни родственников, ни друзей у меня нет.

Между тем, раскрыв письмо, я оторопел.

Письмо было вложено в самодельный конверт. Трудно представить себе, чтобы подобное послание могло исходить из конторы адвоката Сувы, с четвертого этажа здания «Нитто». К тому же иероглифы на конверте были написаны почти детским почерком, чернила расплылись, имени отправителя не было. Все это мне показалось подозрительным.

Я поспешно вытащил из конверта само послание. Почтовая бумага была из самых дешевых, напоминающих скорее туалетную, чернила на ней тоже расплылись, и тем же неловким почерком написано было следующее:

Тебе не следует возвращаться в Деревню восьми могил. Ничего хорошего это не принесет. Боги Света в восьми могилах гневаются. Вернешься в деревню, а там — о! Кровь! Кровь! Кровь! Бедствия двадцатишестилетней давности снова повторяются, Деревня восьми могил превращается в кровавое море.

На некоторое время я впал в полнейшую прострацию, мне казалось, что звавший меня голос доносится откуда-то издалека. Овладев собой, я вложил письмо в конверт и опустил в карман.

— Тэрада-сан, что случилось? В письме что-нибудь плохое?

— Да нет, ничего особенного…

— Но вы побледнели… — Жена друга испытующе смотрела на меня.

Да, наверное, я побледнел. Ничего удивительного в этом нет. Получив такое странное послание, любой испугался бы!

В голове у меня шумело, все тело покрылось липким потом. Я с трудом заставил себя успокоиться и, стараясь уклониться от вопрошающего взгляда хозяйки дома, поторопился выйти на улицу.

С детства привыкший к одиночеству, я не любил испрашивать мнение посторонних людей и не рассчитывал на их поддержку. После смерти матери я проникся убеждением, что одинок в этом мире, что, в каком бы бедственном положении я ни оказался, я не нуждаюсь ни в чьем сочувствии и никогда не стану никому жаловаться.

«А-а… — вздохнул я. — Ну что у меня за характер?» Неизбывное ощущение одиночества наполнило меня печалью и тоской. Как плохо меня понимают окружающие! Какие напасти ждут меня впереди? В ту минуту я, разумеется, еще не понимал причины своих переживаний, просто письмо ужасно напугало меня, и, надеюсь, читателям это понятно.

Деревня восьми могил — с этим загадочным названием я тогда столкнулся впервые. Разве оно само по себе не внушает ужас? «Боги Света в восьми могилах гневаются… Кровь!.. Кровь!.. Кровь!.. Бедствия двадцатишестилетней давности… Деревня восьми могил превращается в кровавое море…»

Что все это значит? Что хотел сказать человек, написавший это письмо? Не понимаю! Ничего не понимаю… От этого письмо представлялось мне еще более зловещим.

Единственное, что я улавливал, так это связь между письмом и визитами непрошеного гостя. И еще то, что этот тип со своими дикими вопросами проявляет значительный интерес к моей персоне. И скорее всего, именно этот тип написал нелепое письмо.

Хотя нет! Меня неожиданно осенило: «А может быть, их двое, а не один?» То есть расспрашивавший обо мне тип и автор письма — разные люди? Я вытащил письмо и снова просмотрел его. Принялся внимательно изучать почтовый штемпель, но, к сожалению, чернила были еле видны, так что разобрать ничего не удалось.

Растерянный и угнетенный, я не сразу сумел влезть в переполненную электричку и до своей фирмы добрался на полчаса позже положенного времени, в половине десятого. На работе мне сразу же сообщили, что заведующий отделом кадров просил меня зайти к нему.

Я немедленно направился в отдел кадров. Заведующий был в прекрасном расположении духа.

— О, Тэрада-кун, я ждал тебя. Знаешь, недавно звонили из конторы адвоката Сувы. Он просил тебя срочно пожаловать к нему. Похоже, речь идет о встрече отца с сыном. Слушай, дружок, если у тебя отыскался отец-богач, ты непременно должен угостить нас разочек. Ха-ха-ха! Ох, что это с тобой? Такой бледный…

Не помню, что я сказал в ответ. Да это и не важно. Скорее всего, пробормотал что-то невразумительное. Я вышел из кабинета, провожаемый его недоуменным взглядом, и сразу же покинул офис. Я двигался как лунатик, у меня кружилась голова, подкашивались ноги. Я делал первые шаги в направлении к миру страха.

Первое убийство

Не владея пером профессионально, я вряд ли сумею воссоздать достоверную и захватывающую картину всего, случившегося в скором времени. Мой собственный рассказ кажется мне бледным и невыразительным.

До сих пор я испытывал по отношению к самому себе легкую жалость, ведь жизнь моя проходила как-то нескладно. Но вот наступил момент, когда на смену жалости пришел страх.

Примчавшись в контору адвоката Сувы, я застал там посетителя, опередившего меня. Лысый, как буддийский монах, в военной униформе цвета хаки, он был похож на деревенского жителя. Я, подобно жене моего друга, затруднился определить его возраст — где-то между шестьюдесятью и семьюдесятью.

В нем ощущалась какая-то скованность. Взглянув на меня, он заерзал в своем кресле. Интуиция подсказала мне, что этот человек имеет к поискам непосредственное отношение.

— О! Заходите, заходите! Мы ждали вас. Пожалуйста, присаживайтесь, — сказал Сува, указывая на стул со своей обычной любезностью. — Наверное, заждались весточки от меня? Ну а сейчас спешу сообщить вам хорошие новости. Мы только что закончили нашу беседу. Но прежде позвольте познакомить вас друг с другом. — Адвокат взглянул на старика и продолжил: — Это господин Усимацу Игава, ваш дедушка, отец вашей покойной матери. Господин Игава, позвольте представить вам человека, о котором только что говорили. Господин Тацуя, сын Цуруко-сан.

Я чуть привстал и кивком поприветствовал деда. Наши глаза встретились. Пожалуй, слишком буднично для первой встречи деда и внука.

— Ну вот, вы и встретились наконец. Но разыскивал вас не дедушка.

Я так и думал: этот старик мало походил на богача.

Между тем адвокат Сува продолжал:

— Хотя дедушке вы совсем не безразличны, но здесь он по просьбе ваших родственников по отцу. Собственно, они и начали розыск. А фамилия вашего отца — Тадзими. Следовательно, и ваше настоящее имя Тацуя Тадзими.

Адвокат Сува переложил на столе какие-то бумажки и поведал мне следующее:

— У вашего покойного отца кроме вас было еще двое детей: Куя-сан и Харуё-сан. Они приходятся вам единокровными братом и сестрой. Конечно, оба уже в возрасте и не очень здоровы, семьями так и не обзавелись. Хотя нет, Харуё в молодости была замужем, но потом развелась.

Дед не прерывал его, только кивал иногда головой в знак согласия. После того, как мы поприветствовали друг друга, он все время сидел молча, глядя себе под ноги, но время от времени украдкой поглядывал на меня. И глаза у него в эти моменты увлажнялись. Я же чувствовал, как отчаянно колотится мое сердце.

— Ну так вот, поскольку ни Куя, ни Харуё детей рожать не собираются, род Тадзими может оборваться. Бабушку, то есть тетушку Ёдзо-сан, это обстоятельство очень волнует. Вообще-то бабушек две, Коумэ-сан и Котакэ-сан, они двойняшки. Конечно, обе уже очень старенькие, но крепятся, все семейные дела в их руках. Именно они начали разыскивать вашу исчезнувшую матушку и вас. Мечтают, чтобы род Тадзими продолжился.

Разумеется, рассказ адвоката Сувы взволновал меня. Сейчас мне трудно описать обуревавшие меня в тот момент чувства. Тут были и радость, и печаль… и полнейшая растерянность. И желание кое-что прояснить.

— Ну вот, в общем, и все. Подробности вы услышите от дедушки, но если у вас есть вопросы ко мне, постараюсь ответить.

Я глубоко вздохнул и спросил о том, что волновало меня больше всего:

— Мой отец умер?

— М-м-м… Можно сказать, да.

— Можно сказать? Что это значит?

— Об отце, я думаю, дедушка вам расскажет в свое время. Вы исчезли вместе с мамой, когда вам было всего два года. Считайте, что для вас отец тогда и умер.

Эти слова привели меня в еще большее замешательство. Но я чувствовал, что в этот раз ничего более не узнаю. Ну ладно, подождем, пока дед разоткровенничается. И я задал второй вопрос:

— Хорошо, тогда о матери. Почему она со мной убежала из дома?

— Резонный вопрос. Но… как вам сказать… Думаю, и о ней дедушка позже вам все расскажет сам. А еще вопросы есть?

Конечно, уход от ответа на оба главных вопроса не удовлетворил меня. Только смутил еще больше.

— Тогда вот еще что. Мне скоро стукнет двадцать восемь. Я до сих пор ничего не знал о своих самых близких людях, с другой стороны, и меня никто не искал. И вдруг обо мне вспомнили. Кое-что для меня прояснилось, но ощущение, что меня стали разыскивать и по другим причинам, которых вы пока не назвали, меня не покидает.

Адвокат с дедом быстро переглянулись. Бросив взгляд на меня, адвокат сказал:

— Н-да… Ум у вас острый. Что ж, расскажу вам еще кое-что, быть может, это пригодится вам в будущем. Только об этом никому ни слова.

После такого вступления я узнал от адвоката следующее:

— У моего отца Ёдзо был младший брат по имени Сюдзи. Чтобы унаследовать состояние матери, он счел нужным покинуть отчий дом, а впоследствии даже взял другую фамилию — Сатомура.

У этого Сюдзи Сатомуры есть сын по имени Синтаро. Он был военным, дослужился до майора. Во время войны занимал довольно высокую должность, пользовался немалым влиянием. Вроде бы служил в генеральном штабе.

Выйдя в отставку и совсем обеднев, Синтаро вернулся в деревню, живет сейчас как простой крестьянин, ни на что не претендуя. Ему лет тридцать семь — тридцать восемь, не женат, детей нет, но здоровьем так и пышет, наверное, сказывается армейская закалка, так что состояние дома Тадзими — очень вероятно — перейдет не к Куя или Харуё, а именно к Синтаро.

— Неизвестно почему, но бабушки очень не любят Синтаро, — продолжал свой рассказ Сува. — Отца его, Сюдзи, давно умершего, бабки тоже на дух не переносили. Что же касается Синтаро, то дело не только в том, что он сын ненавистного Сюдзи, а и в том еще, что, покинув в молодые лета деревню, он почти не приезжал туда и стал для всех совершенно чужим человеком. Но не только бабушки, Куя и Харуё тоже не жалуют Синтаро, — это и стало главным побудительным мотивом, чтобы начать разыскивать вас. Ну вот, я свои обязанности исполнил, позвольте удалиться.

Я почувствовал ужасную тяжесть на душе. Стало быть, по меньшей мере один человек имеет веские причины не желать моего возвращения в деревню. Если увязать это с неприятным письмом, которое я получил сегодня утром, то истинное положение дел в нашем роду становится вполне понятным.

После ухода адвоката мы долго сидели, словно в рот воды набрав. Это продолжительное молчание стало тяготить меня. Все-таки мы друг другу не чужие…

Я вдруг заметил, что лоб деда покрылся липкой испариной. Тем не менее я спросил:

— Значит, я родился в Деревне восьми могил?

Дед утвердительно кивнул и вдруг издал легкий стон, которому поначалу я не придал значения.

— Я хочу показать вам странное письмо, которое получил сегодня утром.

Достав из кармана конверт, я вытащил письмо и развернул перед дедом. Тот протянул руку, чтобы взять его, но внезапно, как подкошенный, опрокинулся навзничь.

— Дедушка, что случилось?

— Тацуя… Воды… воды…

— Что с вами, дедушка? Вам плохо?

Я быстро сунул письмо в карман и потянулся за чайником на столе. И тут увидел, что дед корчится в судорогах и из его губ вытекает тонкая струйка крови. Я невольно закричал:

— Дедушка!

Он посмотрел на меня, но ответить уже не смог.

Прелестная посланница

Каких-то десять дней назад ничто не предвещало этого водоворота трагических событий. Двадцать восемь лет моей жизни, исключая годы войны, были скучными, серыми, монотонными. И вдруг визит странного человека и письмо разом перевернули мою жизнь, окрасили ее в кровавый цвет.

Сначала я счел, что смерть деда — следствие его какой-то хронической болезни. Но прибежавший на мой крик врач засомневался в этом, вызвал полицию и поднял страшную суету.

Труп сразу же перевезли в морг муниципальной больницы, где врачи по поручению полиции произвели вскрытие и выдали заключение, что причиной смерти было отравление сильнодействующим ядом. Вот это-то заключение и доставило мне массу неприятностей.

В том, что я попал под подозрение полиции, ничего необычного не было: ведь именно я провел со стариком последние минуты. Понятно, что именно я стал основным подозреваемым. Мне рассказывали потом, что до моего прихода адвокат Сува около получаса беседовал с дедом и все было нормально. Потом минут десять мы разговаривали втроем, и тоже ничего необычного не заметили, Сува спокойно ушел. И практически сразу после его ухода началась агония, наступила внезапная смерть. Естественно, полиция сочла, что я старика отравил.

— Да что вы, чего ради он будет травить ядом своего деда? Он и видел-то его впервые в жизни. Только ненормальный мог бы так поступить, — говорил адвокат Сува полицейским, защищая меня.

Но его защита обернулась против меня. Хотя Сува, безусловно, стремился мне помочь, но его слова, что только ненормальный пойдет на убийство собственного деда, полицейские восприняли буквально.

Полицейские глядели на меня с плохо скрываемым подозрением, а я между тем чувствовал себя все хуже и хуже в результате изнурительных допросов. Если б я признался им, что у меня стоит звон в ушах, что перед глазами возникают порой какие-то безумные видения, что на меня накатывает жуткая депрессия, они наверняка были бы очень рады. А мне и в самом деле до сих пор никогда не было так погано. Привычное состояние одиночества не позволило мне стать большим жизнелюбом, но тем не менее я считаю себя обычным нормальным человеком.

Мои ответы, похоже, не вызвали у полицейских доверия. Допросы продолжались и на следующий день, и на третий, но неожиданно ситуация резко изменилась. Причины этого я узнал позднее. Вкратце они сводятся к следующему:

Яд, которым вроде бы был отравлен старик, обжег ему язык. Приглашенный полицейскими врач тем не менее испытывал некоторые сомнения, и решено было тщательно исследовать содержимое желудка, в результате чего была обнаружена капсула, содержащая желатин.

Дело, по предположениям полиции, обстояло так: преступник подсунул старику капсулу с ядом, но, чтобы она растворилась в желудке, требуется значительное время, и потому я, проведший с дедом не более четверти часа, оказался вне подозрений.

Теперь подозрение пало на адвоката Суву. Выяснилось, что ночь старик провел в его доме. Оказывается, адвокат тоже родом из Деревни восьми могил. Там, кроме Тадзими, был еще один богатый и влиятельный род — Номура. Адвокат — их родственник, и когда кто-нибудь из жителей деревни приезжал в Кобэ, всегда останавливался у Сувы. Но мотива для убийства у адвоката Сувы не было. А если не он, тогда кто? Расследование зашло в тупик. Опять в поле зрения попал я. Наконец, одна из обитательниц деревни, желая разобраться в случившемся, добралась до Кобэ. Ее рассказ развеял все подозрения.

Старика часто мучила астма, а особенно в моменты нервного возбуждения. Он попросил врача выписать ему лекарство и на всякий случай всегда держал его при себе. Родные, опасаясь, что при встрече от волнения у старика может случиться приступ астмы, по-видимому, проследили, чтобы он не забыл лекарство. В деревне все знали о болезни деда, о том, что лекарство всегда с ним. Вероятно, преступник подложил туда капсулу с ядом.

Основываясь на новых показаниях, полиция осмотрела весь багаж старика и обнаружила жестяную банку, в которой находилось несколько капсул. Их исследовали, и выяснилось, что это было средство от астмы, ничего более.

Отсюда возникло предположение, что дед по ошибке принял вместо капсулы от астмы подсунутый яд, а подсунули ему яд, скорее всего, далеко отсюда, в Деревне восьми могил.

Таким образом, дальнейшее расследование проводилось уже в деревне, а с меня, как и с адвоката Сувы, наконец были сняты все подозрения.

— Спасибо, Мияко-сан, вы очень помогли нам! Я не сомневался, что когда-нибудь эти допросы закончатся, но, честно скажу, утомили они меня чрезвычайно.

— О! Даже вы, Сува-сан, уже замучились… Ну ладно, мы-то стреляные воробьи, а вот Тэрада-сан… Наверное, до сих пор в шоке, а?

В этот вечер рассеялись последние подозрения в отношении нас, чем мы целиком обязаны Мияко-сан, ведь это именно она специально приехала сюда из деревни, чтобы прояснить обстоятельства смерти деда.

Мы решили это отпраздновать, и Сува-сан пригласил меня к себе домой, в Увацуцуи. Там я и познакомился с неповторимой, поразительной женщиной, госпожой Мияко.

— Это госпожа Мияко Мори. Наша спасительница. Приехала сюда из Деревни восьми могил и мгновенно разрубила этот гордиев узел. Мияко-сан, а это тот самый Тацуя Тэрада, о котором мы так много говорили.

Не знаю, как передать восхищение, которое я испытывал в тот момент. Деревню восьми могил до этой минуты я представлял глухой дырой, где живут неотесанные, грубые люди. Но сейчас меня представили прекрасной даме, какую и в столице не сыскать. Она была не просто очень красива, в ее речи, в ее движениях были шарм, изящество, утонченность.

Ей было, вероятно, чуть за тридцать. Очень белая кожа, словно шелк великолепной выделки, тонкие черты чуть удлиненного лица. Никакой провинциальности, старомодности, наоборот, я бы сказал, что держалась она очень современно, светски, и чувствовалось, что она умна и образованна. В тот вечер она была в кимоно и выглядела очень сексуально, что, понятно, приводило меня в невероятное смущение.

— Ха-ха-ха… Наверняка из-за всех этих событий вы до сих пор в полном замешательстве, Не так ли, Тэрада-кун? Но в Деревне восьми могил никто ничему не удивился и ничего не испугался. Если поедете туда, эта веселая милая вдова будет объектом вашего внимания, в этом я не сомневаюсь, ха-ха-ха!..

Саке подняло настроение адвоката Сувы, он непрерывно и оживленно шутил.

До сих пор мне не приходилось бывать в таком обществе, и потому меня бросало то в жар, то в холод.

— Ах, мы впервые встречаемся, и я должна сразу же извиниться: господин Сува, когда выпьет немножко, становится безумно болтливым.

— Вы давно знакомы с Сувой-сан?

— Мы дальние родственники. Немногие обитатели нашей деревни выезжают в город, и делают это нечасто. Мы, должна сказать, прекрасно ладим друг с другом. А сама я не так давно уехала из Токио. Жила там, пока дом не сгорел.

— Мияко-сан, сколько же можно прозябать в деревне? Там вы совершенно лишняя, а в городе без такой красивой женщины как-то грустно.

— Я уже говорила вам, что вернусь в Токио, как только будет выстроен новый дом. Не беспокойтесь, я совсем не хочу, чтоб косточки мои покоились на деревенском кладбище.

— И правильно! Сколько лет вы уже в деревне? После окончания войны прошло года четыре, даже больше. Завидую вашему терпению. А может, что-то или кто-то в этой деревне удерживает вас?

— Ну ладно, оставим эти глупости. Мне бы хотелось с Тэрадой-сан поговорить.

Мияко завершила шутливую перепалку с Сувой и, приветливо улыбнувшись, повернулась ко мне:

— Тэрада-сан, я ведь приехала, чтобы пообщаться с вами.

— Да, слушаю вас.

— Как печальна вся история с вашим дедушкой… Если б я знала, что дело может так обернуться, приехала бы пораньше. В деревне болтают много, а вот сдвинуться с места никто не решается. И бабушки ваши, Котакэ-сама и Коумэ-сама,[12] просили меня за пару дней уладить дела, связанные со смертью господина Усимацу. Вы согласны помочь мне?

— Конечно.

Меня по-прежнему бросало то в жар, то в холод.

«Ну наконец-то, — вздохнул я. — Вот и заиграла моя серая жизнь всеми красками…»

Подозрительный человек

Мияко Мори сказала, что намеревалась вернуться в деревню через два-три дня, но раз уж приехала сюда, решила заодно сделать покупки, навестить подругу, которая живет где-то между Осакой и Кобэ, а кроме того, она очень давно не бывала в театре, поэтому, возможно, продлит свое пребывание тут еще на один день. Так что мы с ней выехали в Деревню восьми могил только двадцать пятого июня.

Помните, наверное, контору адвоката Сувы я впервые посетил двадцать пятого мая, ровно месяц назад. Ох, каким тяжелым выдался для меня этот месяц!.. Просто голова кругом шла! До отъезда в деревню Мияко каждый день звонила мне, я заходил за ней в дом Сувы, и мы вместе отправлялись за покупками, в театр. Не передать словами, какое наслаждение я испытывал, общаясь с ней, никогда в жизни я не чувствовал себя настолько счастливым! Сердце мое трепетало от восторга. От терзавших меня растерянности, страха, тревоги, даже отчаяния и следа не осталось.

Поскольку рано или поздно мне все равно следовало узнать ужасные обстоятельства, связанные с моим появлением на свет, адвокат Сува и Мияко-сан договорились, что расскажут мне все в деталях до нашего с ней отъезда из Кобэ. Рассказ Мияко буквально поверг меня в шок.

Ниже я еще напишу об этом подробнее. Когда между отцом и матерью произошел этот трагический конфликт, я был еще совсем маленьким, ничего не разумел и не помнил. Бедная матушка! Теперь я понимаю, отчего она так страдала, отчего по ночам безутешно рыдала, в каких кошмарных условиях я родился и рос.

Особенно терзали мою душу подробности злодейского умерщвления тридцати двух человек. Адвокат Сува и деликатная Мияко Мори старались как можно спокойнее, без лишних эмоций рассказывать мне об отце, матери, моем собственном детстве, но все равно потрясение мое было невероятным.

По мере их рассказа дрожь все сильнее сотрясала мое тело, как ни старался я сдержать ее.

— Нелегко мне выполнять эту миссию, — проговорила Мияко, — я надеялась, что господин Усимацу сам поведает вам все эти жуткие подробности, но, поскольку судьба его не пощадила, посоветовалась с Сувой-сан, и мы решили, что я вам расскажу, как было дело. Страшная история… — Она глубоко вздохнула. — Но вам следует обо всем узнать до того, как появитесь у нас в деревне. Прошу вас, не обижайтесь, — с сочувствием произнесла Мияко и виновато посмотрела на меня.

— Ну чтобы… Не знаю, как поблагодарить вас… Вы правы, это больно, но рассказ ваш я должен выслушать… И я счастлив, что узнаю обо всем именно от вас, очень добрых людей. И все же, Мори-сан…

— Да?

— Что думают обо мне в деревне? Если я сейчас вернусь в деревню, как там к этому отнесутся?

Мияко и Сува переглянулись, после чего Сува тихо сказал:

— Тэрада-кун, не забивайте себе голову этой ерундой. Если беспокоиться о том, кто что думает, и дня спокойно не проживешь.

— Да, Сува-сан совершенно прав. К тому же никакой вашей личной вины в случившемся нет.

— Я очень благодарен вам за участие. И все-таки мне хотелось бы знать, какие чувства питают ко мне жители деревни. Знать заранее.

Сува и Мияко снова переглянулись, и после небольшой паузы Мияко, утвердительно кивнув головой, проговорила:

— Может быть, вы и правы. Лучше заранее подготовиться. Откровенно говоря, крестьяне настроены по отношению к вам не очень доброжелательно. И у них есть свой резон. Но вы ведь ни в чем не виноваты. Хотя тем, кто потерял родителей или детей, трудно простить вашего отца. Видите ли, десять лет в деревне равняются одному году в большом городе. Кроме того, деревенские люди гораздо консервативнее городских. В большом городе события — важные и не очень — происходят постоянно. А в деревне, как правило, даже пустяковые происшествия помнятся годами. Да вы наверняка понимаете это. Как и то, что люди в деревне по-разному толкуют о вас.

— Значит, в деревне знают уже, что я собираюсь поехать туда?

— В отличие от города, в деревне скрыть что бы то ни было невозможно. Кто-нибудь да проговорится. И весть сразу же разлетится по всей деревне. Но, я думаю, не стоит тревожиться по этому поводу. Вообще имя человека, приехавшего из более или менее крупного города, у всех на устах. Вот я, например, не замужем пока, правильно? И чего только обо мне не болтают односельчане! Если все это принимать близко к сердцу, оно не выдержит. Как говорится, собаки лают — ветер носит. Жизнь в деревне… в самом деле ужасна…

— Но в положении Мияко-сан и Тэрады-сан есть различия. Мияко-сан, конечно, нелегко, но что касается Тэрады-сан, ему требуется особое бесстрашие.

На мою душу снова опустилась тяжесть. Но, не слишком сильный духом от природы, я вдруг почувствовал прилив мужества.

Стараясь говорить как можно спокойнее, я произнес:

— Вы много полезного рассказали мне. Спасибо огромное. Прав был Сува-сан, когда говорил, что поездка в деревню станет огромным испытанием для меня. Я, мне кажется, это хорошо осознал. Но, Мори-сан…

— Да…

— Я, кажется, задаю много лишних вопросов, однако… Остался еще один, который я непременно должен задать.

— Да. Что именно?

— Как я понимаю, меня в деревне ненавидят. А вы не знаете, кому я ненавистен более всего? Кто хочет, чтобы я вообще не появлялся в деревне?

— М-м-м… А почему вы об этом спрашиваете? Во-первых, далеко не все прямо-таки ненавидят вас. Вы не правы, если восприняли все так болезненно…

— Я объясню вам, почему задал такой вопрос. Вот посмотрите. Почитайте. Не так давно я получил это письмо. — Я протянул им письмо, которое… да нет, помню точно: письмо пришло утром того дня, когда был отравлен старик Усимацу; то самое зловещее письмо-предупреждение.

Адвокат Сува и Мияко Мори прочли письмо, и глаза их округлились. Они обменялись взглядами.

— Мори-сан, как вы думаете, между этим письмом и смертью дедушки есть какая-нибудь связь? Может быть, кто-нибудь хочет, чтобы я держался от деревни подальше или совсем не приближался к ней? Замышляет в отношении меня какое-нибудь зло?

Далее Мияко, человек выдающейся выдержки, и та побледнела, прочитав письмо, и не сразу нашла в себе силы ответить на мой вопрос.

Сува тоже нахмурился:

— Вполне логично предположить, что если в деревне кто-то написал такое письмо, этот же человек мог и отравить старика.

— Мияко-сан, а вы что думаете по этому поводу?

— Даже не знаю…

— Может, это проделки Синтаро? Прежде всего, приходит на ум его имя.

— Да вы что… — Мияко внезапно побледнела, ее губы еле заметно задрожали. И я, и адвокат Сува не могли не обратить на это внимания. — Синтаро-сан приходится вам двоюродным братом…

— Да-да-да… Он ведь служил, был майором… Мияко-сан, у вас есть какие-нибудь другие предположения?

— Предположения… Другие предположения… Да нет, нет у меня никаких предположений. Понятия не имею, кто бы это мог быть… А Синтаро… Уйдя в отставку, он очень переменился. Раньше был деловой, энергичный, а теперь как-то опустился, постоянно брюзжит. Так считаю не только я, вся деревня избегает общения с ним. Ну и он… Тоже ни с кем не общается. Поэтому… Поэтому мне трудно сказать, что за мысли бродят в его голове, какие чувства обуревают его. Но… Но я не думаю, что он способен на такое. Даже если судить по тому, каким он был прежде…

Мияко как будто пыталась защитить Синтаро, но эффект получился противоположный. Прямому смыслу ее слов противоречило что-то, звучавшее в подтексте. Так что нехорошие мысли относительно Синтаро не оставляли меня.

Синтаро Сатомура… Я больше не сомневался: именно он не желает моего возвращения в Деревню восьми могил. И то, что Мияко, когда заговорили о нем, так растерялась, только подтверждало эту мою уверенность.

Отъезд в деревню

Двадцать пятое июня. Сегодня мы уезжаем в Деревню восьми могил. Небо хмурое, начался сезон дождей. Но тяжесть в душе была следствием не дурной погоды, а чего-то другого, в чем я сам не мог разобраться. В ожидании отправления поезда я пребывал в настроении, честно говоря, весьма подавленном. Уныние отражалось и на лице адвоката Сувы.

— Тэрада-кун, держись! Удачной тебе поездки! Она — веха в твоей жизни. Не хочется огорчать тебя, но и меня не оставляет чувство, что непрошеный посетитель появился неспроста, за этим что-то кроется… Внезапная кончина деда… странное письмо-предупреждение… расспросы относительно твоего характера, пристрастий… все это наводит на тревожные размышления.

«Ага, значит, тот странный визитер и нелепые расспросы озадачили не только меня, жену приятеля, заведующего отделом кадров, но даже и адвоката Суву».

— Откровенно говоря, и я, прежде чем пригласить тебя в свою контору, наводил справки о твоем характере, привычках. Но я делал это не в лоб. Н-да… Кто-то очень интересуется тобой… И этот кто-то живет в Деревне восьми могил… Мияко-сан, что вы скажете по этому поводу?

— Не знаю даже, что и сказать…

Чувствовалось, что и Мияко сильно озадачена.

Она сидела, хмуря красивые брови, напряженно о чем-то размышляя.

А адвокат продолжал говорить:

— Странные существа люди. Не правда ли, Тэрада-кун? Еще месяц назад мы и не знали о существовании друг друга, а теперь стали почти родными… И как ни странно, объединил нас этот странный визитер, которого можно подозревать еще и в отравлении старика Усимацу. Пусть это звучит нелепо, но должен признаться, ты вызываешь у меня отеческие чувства. Поэтому, если в деревне произойдет что-то непредвиденное, если понадобится помощь, без стеснения обращайся ко мне. Я все брошу и примчусь к тебе.

Теплое чувство, звучавшее в откровениях адвоката Сувы, поразило меня. Хмурое небо, непрекращающийся дождь, поездка в неизвестность, а теперь еще и эти слова адвоката настроили меня на сентиментальный лад. В то утро я только и мог сидеть со склоненной в знак признательности головой.

Мияко выгодно отличалась от нас энергией и бодростью. Она оделась в дорогу легко, яркий зеленый плащ очень шел ей, и вся она в этот дождливый день, на пустой платформе казалась прекрасным свежим бутоном.

— О чем это вы? Будто заранее решили, что с Тэрадой-сан что-то случится. Вот чудаки!.. Ничего не случится! Но если все-таки необходима будет помощь, — Мияко ухватила меня за нос и слегка дернула, — не забудьте, что я рядом. Могу пригодиться, сил у меня хватает. Никогда ни перед кем и ни перед чем не пасую: ни перед мужчинами, ни перед обстоятельствами. Терпеть не могу проигрывать. Так что не хандрить! Все будет отлично.

— Это точно. Мияко-сан вполне можно довериться, — дружелюбно улыбнулся адвокат Сува.

Наконец поезд тронулся, и мы превратились в рядовых пассажиров. Сува остался на платформе.

При том, что заботы и тревоги переполняли меня, воспоминания о нашем совместном путешествии остались у меня самые приятные.

А теперь позволю себе небольшое отступление.

У каждого человека свой запах. Он может быть сильнее, слабее, приятным или неприятным, женщина может обладать привлекательной внешностью, но исходящий от нее запах будет отталкивать вас, и наоборот. Запах человека — одна из составляющих его индивидуальности.

Мияко была прекрасна во всех отношениях: красивая, энергичная, общительная, отзывчивая. Потом, в деревне, мы виделись не слишком часто. Но в течение всей поездки и даже еще до отъезда она заботилась обо мне, как старшая сестра заботится о младшем брате, купила мне, например, одежду в дорогу, призывала экономно тратить деньги.

— Ни о чем не беспокойтесь, все совершенно нормально. Эти деньги ваши бабушки дали мне на поездку в город. И пожалуйста, учтите вот что: в деревне крайне важно, какое впечатление ты произведешь на людей при первой встрече. Если плохое, тебя ославят дураком. Тут все важно — одежда, манеры, но ни в коем случае нельзя подстраиваться под местных жителей.

Я чувствовал себя маленьким ребенком, но, как ни странно, мне это нравилось. Да-а, редко можно встретить в Японии женщину настолько деятельную, настолько разумную. А от аромата ее тела я просто пьянел.

Долгий путь дал нам возможность наговориться всласть. Мияко уже рассказывала мне, что, кроме дома Тадзими, в Деревне восьми могил был еще один богатый дом — Номура. Мияко была невесткой Сокити, главы этой семьи. То есть младший брат Сокити, Тацуо, был мужем Мияко.

— А чем занимался ваш муж?

— Он управлял заводом по производству электроприборов. Понятия не имею, что именно они производили, но во время войны очень процветали. Видимо, зарабатывали на производстве военной техники.

— А когда он умер?

— На третий год войны на Тихом океане, то есть в тот самый год, когда Япония начала терпеть поражение за поражением. Умер от кровоизлияния в мозг: злоупотреблял алкоголем.

— Он был молод?

Мияко звонко рассмеялась.

— Он был старше меня на целых десять лет. Да, пожалуй, можно сказать, что скончался он молодым. Я и представить себе не могла, что его не станет так внезапно. Конечно, мне было тяжело. К счастью, его компаньон оказался благородным человеком. Он не только взял все дело в свои руки, но и аккуратно переводил часть прибыли на мое имя. В общем, кормил меня.

— А с Синтаро вы давно дружите?

Я постарался задать этот вопрос как можно небрежнее, но все равно успел перехватить сверкнувший, как молния, взгляд Мияко.

— М-м-м… Да нет, не так уж давно… Я, разумеется, слышала о нем и раньше: мы как-никак земляки. Знала, что он ушел на военную службу. А познакомил меня с ним мой покойный муж. Во время войны престижно было иметь в друзьях кадрового офицера. Мы приглашали его в гости, ходили вместе в бары.

— Ваши отношения сохранились и после смерти мужа?

И снова Мияко бросила на меня пронзительный взгляд:

— Мы стали встречаться даже чаще, чем при жизни мужа. Я ведь осталась одна, первое время мне было очень тоскливо… Хотя, если говорить откровенно, военных я не люблю. Но Синтаро ведь служил в штабе, многое знал, от него можно было получить много интересной информации. Хм, получается, что я, так сказать, использовала его в своих интересах.

Позднее я узнал, что Мияко в трудные времена принялась скупать драгоценности и теперь могла не беспокоиться о своем будущем. По слухам, она обладала большим богатством. Она была настоящей деловой женщиной, каких в Японии встретишь нечасто.

— Я слышал, что Синтаро холост. Он живет с бабушками?

— Да, он холст, но живет не один, с ним живет его сестра Норико. Эта Норико… в общем, она…

Мияко, не договорив, замолкла. Я взглянул на нее и понял, что она недовольна собою.

— Я что-то не то спросил?

Мияко откашлялась:

— Простите, пожалуйста. Мне не следовало бы вдаваться в эти детали. Но раз уж начала, договорю. Видите ли, Норико родилась в тот самый год, когда разыгралась вся эта драма с вашим отцом. Мать ее, беременная ею, от потрясения скоропостижно скончалась. Норико, говорят, появилась на свет недоношенной, восьмимесячной. Никто не ожидал, что она выживет. Она и сейчас… Она на год моложе вас, а выглядит лет на девятнадцать — двадцать. Синтаро живет с ней в доме, который семья предоставила ему, когда он вернулся в деревню. Ведет крестьянский образ жизни.

На душе у меня опять стало скверно. Вот как аукаются злодеяния моего отца по прошествии стольких лет! И конечно же, кроме Норико, в деревне множество других жертв отца.

Я попытался представить себе, что меня там ждет, и почувствовал гнетущий неодолимый страх.

«Монахиня с крепким чаем»

В Окаяме мы с линии Сандзё пересели на линию Хакуби, в городе N. сели на другой поезд и вышли из вагона через несколько часов, в начале пятого вечера. По линии Сандзё мы ехали в вагоне второго класса, и это было вполне комфортно. А на линии Хакуби таких вагонов нет, и, кроме того, поезд был переполнен. Так что, выбравшись наконец на платформу, мы с облегчением вздохнули. Нам предстояло еще час ехать на автобусе и полчаса добираться до самой деревни пешком. Честно говоря, я был по горло сыт всеми этими переездами.

Автобус, к счастью, был почти пуст, и в нем состоялось мое первое знакомство с жителем Деревни восьми могил.

— О! Госпожа Мияко?! — громко окликнул Мияко сидевший напротив сухопарый человек, телосложением и одеждой напоминавший покойного дедушку. Лет ему было около пятидесяти.

— Китидзо-сан? Откуда вы?

— Ездил по делам в N. А вы из Кобэ? Как жаль деда Игаву…

— Зато конкурента не стало, радоваться нужно!

— Ну и шутки у вас, Мияко-сан!

— Но ведь вы часто ругались с господином Усимацу. Разве нет?

Позднее мне объяснили, что Китидзо, как и покойный дед, — только двое во всей деревне, — торговал лошадьми. Здесь принято было, единожды взявшись за какое-нибудь дело, заниматься им до самой смерти. Хотя война многое изменила даже в этой глухомани.

Мияко, кажется, затронула болезненную для Китидзо тему.

— Да бросьте, госпожа, — воскликнул он, — не городите чепухи! Меня его смерть очень огорчила. Полиция дергала без конца, все выясняла то одно, то другое, деревенские все подозрительно глядели на меня. Но я тут ни сном ни духом.

— Ну все, все! Никто же ни в чем вас не обвиняет! Скажите лучше: ничего не произошло в деревне в последние дни? Я имею в виду, что-нибудь необычное.

— В общем, нет. Вот доктору Араи не повезло: каждый день допрашивают.

— А! Это врач покойного Усимацу! Но не может же лечащий врач давать своему пациенту яд! Это ведь моментально раскроется. Да и всем известно, как хорошо относился доктор к господину Усимацу.

— Нет, его допрашивают как свидетеля. Наверняка кто-то подменил лекарство, которое доктор дал Усимацу, на яд. Но знаете, госпожа, — Китидзо понизил голос, — конечно, я не говорю, что доктор Араи убил старика, но все-таки тот умер, выпив лекарство, которое доктор прописал ему. Это многие обсуждают в деревне. И из-за этого доктор Араи растерял большинство своих пациентов.

— Надо ж! И кто же разносит такие слухи?

— Ну, этого я сказать не могу. Хотя ладно, скажу: доктор Куно.

— Не может быть!

— Может, может быть! После того, как доктор Араи поселился у нас, Куно-сан будто переродился.

В любой деревне главный человек — врач. Ни старосту, ни директора школы так не уважают крестьяне, как доктора. Разумеется, не все, но очень многие деревенские медики стали вести себя заносчиво, отказывались по ночам ходить на вызовы, разве только к богатеям, и все привыкли принимать это как должное. Послевоенная Япония — в том числе и деревенская — разительно отличается от довоенной. Во время войны множество врачей покинуло города и поселилось в сельской местности. Они не жалели усилий, чтобы привлечь к себе как можно больше пациентов, и тут им на руку играл их городской опыт, культурные манеры и прочее. Как и всем нормальным людям, им льстило почтительное уважение, и они всячески старались заработать его, что вообще-то не так уж и легко в деревне, учитывая консервативную крестьянскую натуру. Но уж если доктор добился своего, то нет ничего удивительного, что крестьяне относятся к нему с гораздо большим почтением, чем, например, к учителю.

Как и по всей Японии, в Деревне восьми могил врачи-переселенцы заметно потеснили местных врачей, и, как я слышал, борьба за пациентов вызывала нешуточные конфликты между ними.

— Да что говорить, доктор Куно зазнался — больше некуда. В городе к больному ночью не пойдешь, так никто и не узнает, но в деревне — дудки! Раньше в благодарность с врачом рисом делились, рис-то все выращивают, а сейчас больше не хотят. И сами понимаете, для врача потерять пациентов — потерять все. Потому супруга Куно-сан, например, сама работает в поле, рис, картошку выращивает, как простая крестьянка.

Видимо, этот человек почему-то недолюбливал доктора Куно.

— Ну так вот, отношения между Куно и Араи давно уже плохие. И потому я думаю, что отраву старику подсунул именно доктор Куно.

Мияко явно разволновалась и, судорожно сглотнув, возразила:

— Куно-сэнсэй ненавидит Араи-сэнсэя,[13] но при чем тут ни в чем не повинный господин Усимацу? На нем-то зачем отыгрываться?

— Нет, тут вы не правы. Я говорю так потому, что не хочу, чтобы обвиняли в чем-то Араи-сэнсэя. Тем более что как раз дед Мгава всей деревне рассказывал, какой Араи прекрасный врач, какие замечательные лекарства он рекомендует. И не случайно доктор Араи не переносит доктора Куно. И вот еще, — ни у кого в деревне, кроме врача, не может быть пилюль с ядом.

— Ну ладно, довольно! И вообще, я думаю, не стоит делиться с каждым встречным своими предположениями. Кроме того, перед вами родственник доктора Куно.

Китидзо впервые повернулся ко мне. В его глазах я прочел удивление.

— Это сын Цуруко-сан?

— Да, я родной внук господина Усимацу. Вот, впервые еду к вам в деревню. Рад познакомиться.

Китидзо моментально замолчал и, казалось, замкнулся в себе. Время от времени он украдкой поглядывал на меня, а потом наклонился к Мияко:

— Это вы решили взять его с собой? И напрасно! В деревне считают, что даже если его и зовут сюда, приезжать ему не следовало бы!

Меня пронизал холодок. Подобное заявление менее всего напоминало гостеприимное приветствие. Кажется, Китидзо хотел еще что-то добавить, но почувствовал, что Мияко его слова не понравились. Мы все молчали, он, скрестив на груди руки и сжав губы, по-прежнему украдкой бросал на меня взволнованные взгляды. У меня было ощущение, будто на меня взвалили тяжелый камень.

Вот так вот мы и приблизились к Деревне восьми могил. Едва автобус остановился, Китидзо выскочил из него и стал быстро удаляться. Мы с Мияко переглянулись: ясно было, что Китидзо спешит сообщить жителям деревни о моем приезде. Мияко вздохнула и сказала:

— Правильно говорил Сува-сан. Все происходит именно так, как он предполагал. Что ж, и в самом деле требуется мужество, чтобы все это пережить. Тэрада-сан, как вы? Все в порядке?

Наверное, я сильно побледнел, но в душе был готов ко всему.

Чтобы добраться от автобусной остановки до деревни, надо преодолеть горный перевал. Здесь не так уж высоко, но дорога узкая и плохая, из всех видов транспорта по ней проходит только велосипед. Мы миновали перевал, и нашим глазам открылась деревня. А дальше… Я до сих пор помню, что волосы у меня встали дыбом, когда я глянул вниз.

Деревня восьми могил находится словно на дне воронки. Ее окружают поднимающиеся террасами горы, причем террасы эти возделываются, а некоторые из них представляют собой крошечные, как лоскутки, залитые водой рисовые поля. Меня удивило, что все поля окружены оградами. Позднее мне объяснили, что, поскольку в деревне держат скотину, которая свободно бродит, где ей заблагорассудится, поля приходится ограждать, особенно рисовые.

Я упоминал уже, что в деревню мы попали двадцать пятого июня, в период дождей, в сумерки. С неба не капало, но низкие облака и тучи отбрасывали зловещую тень на грубые крестьянские постройки. Меня, помнится, все время пробирала дрожь от неприятных предчувствий.

— Видите у подножия той горы большую усадьбу? Это ваш родной дом. А вон повыше огромная криптомерия. Там восемь могил Богов Света. Раньше криптомерии было две, и их называли близнецами, но в конце марта во время ужасной грозы молния попала в одно дерево, и оно раскололось надвое. Жители деревни сочли это дурным знаком и прямо-таки дрожали от страха некоторое время.

Я содрогнулся. Молча спустившись вниз, мы обнаружили у подножия гор множество людей. Казалось, что они сбежались сюда со всех окрестных полей. В толпе был и Китидзо. Все что-то громко выкрикивали. Нас, по-видимому, заметили, потому что все разом с криком повернулись в нашу сторону. Тут от толпы отделилась странная женщина лет пятидесяти и обратила к нам горящие ненавистью глаза.

— Возвращайся домой! Не появляйся тут! Убирайся!! — каким-то металлическим голосом завопила она.

Мияко, поняв, как мне тяжко, схватила меня за локоть:

— Успокойтесь, пошли. Это «монахиня с крепким чаем». Она полоумная, но вреда вам не причинит.

«До чего же она уродлива», — пронеслось у меня в голове.

Ее разинутый в крике рот открывал кривые желтые зубы. По мере нашего приближения женщина все больше стервенела, топала ногами и орала, с ненавистью глядя на нас:

— Возвращайся к себе! Ты не нужен нам! Боги Света в восьми могилах гневаются! Эй, ты! Говорят же тебе: вон отсюдова! Твоего отца не стало. А как и почему, известно тебе?! Сейчас выйдут из могил все восемь Богов! Вон отсюда! Вон!! Вон!!!

Под эти крики мы прошли всю деревню, пересекли долину и добрались до ворот усадьбы дома Тадзими. Вокруг кричали охваченные безумием люди.

Так «приветствовали» меня в Деревне восьми могил…

Две старушки

— Тэрада-сан, не обращайте ни на кого внимания. Деревенский люд только языком много болтает, а как доходит до дела — сразу на попятный, но если вы будете робеть, они сразу почувствуют свою силу. Так что держитесь!

Как все-таки хорошо, что Мияко была рядом, без нее мне пришлось бы совсем туго!

Весь взмокший от напряжения, я собрался с духом и вошел во двор дома Тадзими.

— А все же кто это — «монахиня с крепким чаем»? Почему она так ополчилась на меня?

— Во-первых, она — одна из жертв тех событий: ее мужа и детей забили насмерть. После этого несчастья она постриглась в монахини, поселилась отшельницей в местечке «Койча».[14] Помните, я показывала криптомерию, которая, когда в нее попала молния, раскололась надвое? Так вот, она видела все своими глазами, после этого у нее окончательно расстроилась психика.

— Значит, «Крепкий чай» — это название места?

— Да, именно. Там находится монастырь, где посетителей издавна угощали хорошим крепким чаем. Отсюда и прозвище. Настоящее имя монахини Мёрэн, но все зовут ее «монахиней с крепким чаем». Бедняжка не в себе, не стоит обращать на нее внимания.

Однако в бессвязных речах этой монашенки и неприятно поразившем меня письме-предупреждении явно ощущалось что-то общее. Что? И почему? Письмо составлено достаточно логично, откуда в нем интонации полусумасшедшей бабы? Создается впечатление, что автор письма находился под ее влиянием. Я дал себе слово эту связь выявить.

Дом, в котором я родился, оказался намного больше, чем я предполагал. Массивное, как скала, тяжелое и надежное строение, окруженное глинобитным забором, во дворе устремленная к небу криптомерия с пышной кроной. Когда мы, через калитку войдя во двор, направлялись к крыльцу, из боковой двери выскочила женщина, по всей вероятности, горничная:

— Неужели это вы, Западная барышня?[15] Добро пожаловать! Что за шум там на улице?

— Да пустяки, не обращайте внимания, Осима-сан. Лучше передайте хозяйкам, что я привела господина Тацуя.

— Приехал Тацуя-сан?!

Молодая горничная широко раскрытыми глазами посмотрела на меня, покраснела и быстро вбежала в дом.

— Проходите, пожалуйста, сюда, Тэрада-сан.

— Да, спасибо.

Я вошел в просторную прихожую, чувствуя, как дрожь снова пробегает по моему телу, а сердце выскакивает из груди.

Через несколько минут вслед за горничной появилась женщина лет тридцати пяти — тридцати шести, со слегка вьющимися волосами и бледным безжизненным лицом.

— О! Западная барышня! Пожалуйста, пожалуйста, входите! — Голос у женщины был высокий, и, пожалуй, говорила она чересчур громко, что совсем не вязалось с ее медлительной походкой и бледностью. Мне подумалось, что эта бледность и отсутствие в глазах живого блеска могут быть следствием больного сердца.

— Здравствуйте, Харуё-сан! Вот видите, я привела долгожданного гостя. Тэрада-сан, это ваша сестра Харуё-сан.

По всей видимости, Мияко часто бывала в этом доме; она сняла обувь и уверенно зашла внутрь. Харуё смущенно потупилась.

Я впервые встретился со своей старшей единокровной сестрой, и первое впечатление оказалось неплохим, хотя Харуё никак нельзя было назвать красавицей: внешностью она обладала совершенно заурядной. Но воспитание, видимо, получила хорошее. Она излучала мягкость и доброту, и это как-то сразу успокоило меня, с души свалился камень.

— Ну как, Харуё-сан? Как вам младший брат?

— Он замечательный молодой человек… — Харуё снова бросила на меня быстрый взгляд, зарделась, как маленькая девочка, опустила глаза и смущенно засмеялась.

Я, кажется, понравился ей, и это тоже помогло сбросить сковывавшее меня напряжение.

— Ну что ж, пройдемте в комнаты. Бабушки заждались.

Мы последовали за Харуё по бесконечному коридору.

Внутри дом оказался гораздо просторней, чем виделся снаружи, и, пока мы шли по этому бесконечному коридору, меня не оставляло ощущение, что я нахожусь то ли в огромном храме, то ли в каком-нибудь другом общественном месте.

— Харуё-сан, а бабушки ждут где-то в глубине дома?

— Да. Они сказали, что поскольку сегодня впервые встречаются с господином Тацуя, то примут его в парадной зале.

Пройдя коридор, мы поднялись на три ступеньки и вышли к двум гостиным комнатам, площадью в десять и двадцать татами.[16]

Позднее мне рассказали, что дом неоднократно перестраивали и достроили зал, в котором даже принимали сегуна.[17]

В большой гостиной спиной к токономе[18] чинно сидели две старейшие представительницы семьи Тадзими — Коумэ и Котакэ. Поверх повседневной одежды они набросили на себя хаори[19] с фамильными гербами.

Увидев еще из коридора эти две фигуры, я был поражен.

Я когда-то слышал, что близнецы бывают однояйцевые и разнояйцевые, при этом однояйцевые близнецы чрезвычайно похожи друг на друга. Бабушки были просто одинаковыми.

Лет им было, вероятно, уже за восемьдесят. Седые волосы собраны в аккуратные пучки, фигуры миниатюрные и кругленькие. Они напоминали двух обезьянок — не лицами, а именно этой миниатюрностью. А лица как раз сохраняли следы былой красоты. Несмотря на преклонный возраст, у них был свежий, здоровый цвет кожи, плотно сомкнутые губы скрывали отсутствие зубов.

И все же в удивительном сходстве бабушек было что-то отталкивающее.

Не так уж редко мы видим молодых близнецов, и никакого неудовольствия при этом не испытываем. Но близнецы, которым перевалило за восемьдесят, почему-то вызывают чувство близкое к омерзению. Сходство было не только врожденное, но и, как говорится, благоприобретенное: одинаковые морщинки, одинаковые жесты, одинаковые улыбки.

— Бабушки! — тихим голосом обратилась Харуё к старушкам. — Госпожа Мияко и господин Тацуя.

«Да, — подумал я, — вежливость и уважение к старшим, похоже, отличительная семейная традиция дома Тадзими. Во всяком случае, если судить по поведению Харуё».

Бабушки благодарили Мияко за хлопоты, а я никак не мог разобраться, кто из них Коумэ, а кто Котакэ.

— Не стоит благодарности. — Мияко тоже была воплощенная вежливость. — Наоборот, я должна извиниться, что заставила вас так долго ждать. Тацуя-сан, проходите же. Это ваши бабушки. Это Коумэ-сан, а напротив Котакэ-сан.

— Мияко-сан, наоборот. Я Котакэ, а напротив — Коумэ-сан, — тихо поправила одна из старух.

— Ой, извините! Я всегда путаю вас. Ну вот вам наконец-то долгожданный Тацуя-сан.

Я сидел перед бабушками, молча склонив голову.

— Так вот он какой, Тацуя-сан, — прошамкала Котакэ. — Похож на Цуруко, сразу видно, ее кровиночка.

— Да-да. Ее глаза, подбородок… С возвращением в деревню, Тацуя-сан, — поддержала сестру Коумэ.

Я по-прежнему молчал, опустив глаза.

— В этом доме ты родился. Вот в этой самой гостиной. Двадцать восемь лет прошло с тех пор, но здесь все сохранилось, как было при твоем рождении, Те же фусума,[20] та же ширма, и картина в раме та же. Правильно, Котакэ-сан?

— Ох-ох, двадцать восемь годков… Вроде бы давно это было, а как быстро время пролетело… Ох-хо-хо…

— А где же Куя-сан? — поинтересовалась Мияко.

— Куя-сан? Он болен, лежит. Завтра познакомятся. Увы, нехорош он…

— Его врач говорит: все в порядке, вылечится. Да разве этому шарлатану можно верить? Переживет ли это лето, не знаю…

— А чем он болен? — Я впервые заговорил.

— Туберкулез легких. Так что, Тацуя-кун, ты должен беречь себя, на тебя вся надежда. У Харуё тоже больные почки, детей рожать не может. Она выходила замуж, но вернулась в свой дом, Если ты не продлишь род, он совсем исчезнет.

— Ну, теперь, Коумэ-сан, беспокоиться не о чем: вернулся в семью такой прекрасный молодой человек. Ха-ха-ха!..

— Верно, Котакэ-сан. Наконец-то я спокойна за будущее рода. Ха-ха-ха!..

Когда в погруженной в сумрак гостиной раздался громкий смех напоминающих мартышек старух, я снова почувствовал озноб, а в смехе мне почудилось что-то зловещее и коварное.

Вот так я попал в дом, который на протяжении многих лет преследовали несчастья и трагедии, о котором слагались нелепые легенды.

Необыкновенная ширма

Эту ночь я провел без сна.

Как случается со всеми более или менее нервными людьми, на новом месте мне не спалось. Долгое путешествие утомило меня, нервы были на взводе, в мозгу судорожно бились мысли.

Ничего удивительного в этом не было. Для меня, привыкшего ютиться в тесном уголке заставленной шкафами, тумбочками и прочим барахлом комнаты друга, эта просторная гостиная была слишком велика. Я не мог найти себе места, без конца ворочался в своей постели, в голове проносились все события последних дней. Какой уж тут сон!..

Прощание на станции Санномия, Мияко в элегантной дорожной одежде, торговец лошадьми Китидзо, встретившийся нам в автобусе, безобразная «монахиня с крепким чаем», вопящие жители деревни, напоминающие мартышек старушки Коумэ и Котакэ — разные фигуры, сцены беспорядочно роились в голове, то возникали в памяти, то исчезали, возникали снова… И в довершение всего странная история, которую поведала моя старшая сестра Харуё.

Бабушки Коумэ и Котакэ после нашего знакомства сразу ушли в свои комнаты. Я принял ванну, а когда вышел в коридор, Харуё сказала:

— С завтрашнего дня вы будете есть в столовой, но сегодня вы еще гость, так что поужинайте, пожалуйста, в гостиной. И вы, госпожа Мияко, не откажите в любезности поужинать вместе с братом.

Со служанкой Осимой они принесли подносы с едой.

— Вы приглашаете меня ужинать? — Судя по голосу, Мияко не возражала.

— Конечно. Ничего особенного, правда, нет. Как говорится, чем богаты…

Я был чрезвычайно рад, что Мияко еще немного побудет рядом.

Мияко не торопилась домой и после ужина, когда к нам присоединилась Харуё, мы долго беседовали.

Я наконец-то почувствовал, что все-таки расслабился, а задушевная беседа сблизила меня с Харуё. Тем не менее в один прекрасный момент мы замолкли, исчерпав все темы, и даже Мияко не знала, о чем бы еще поговорить. Я принялся изучать обстановку гостиной.

Слова то ли Коумэ, то ли Котакэ врезались в душу: «В этом доме ты родился. Вот в этой самой гостиной. Двадцать восемь лет прошло с тех пор, но здесь все сохранилось, как было при твоем рождении. Те же фусума, та же ширма и картина в раме та же…»

Значит, несчастная моя мамочка ежедневно видела все это… Щемящая тоска затопила мою душу, и я взглянул на вещи в комнате совсем другими глазами.

Мама глубоко почитала Каннон[21] и по утрам и вечерам молилась перед фигуркой, стоявшей на возвышении в токономе.

Сейчас там висели две маски театра Но — женщина с безобразным ликом и мифическое существо с длинной шерстью. На свитке, висевшем в токономе, были начертаны четыре иероглифа: «Рука черта, душа Будды». И еще один предмет привлек мое пристальное внимание: шестистворчатая ширма, украшенная изображением — почти в человеческий рост — трех стариков китайцев, стоявших вокруг огромной вазы.

Видя, с каким интересом я разглядываю ширму, Харуё проговорила:

— Тут… с этой ширмой связаны странные вещи…

— Что за странные вещи? — заинтересовалась Мияко.

— Понимаете… Боюсь, вы поднимете меня на смех, но… Дело в том, что люди, изображенные на ширме, сходят с нее.

— Что вы говорите?! — Мияко удивленно округлила глаза.

Я тоже в изумлении переводил взгляд с Харуё на ширму и обратно.

— Интересно, что этим рисунком хотел выразить художник? Может быть, у этой ширмы есть какая-то предыстория? — спросил я.

— Точно не знаю, хотя я много думала об этом… — Лицо у Харуё от смущения зарделось. — Наверное, недаром ее называют ширмой трех преподобных. Я слышала, что изображенных на ней людей зовут Соотоба, Короочеку и Осео, настоятель буддийского храма. Однажды, говорят, Соотоба позвал своего друга Короочеку и они вместе посетили преподобного Осео, чему тот был очень рад. Преподобный Осео угощал гостей блюдом, которое называется «тоокасан». Видите, у всех троих брови нахмурены? Почему, не знаю. Но мне известно, что первый олицетворяет конфуцианство, второй — синтоизм и третий — буддизм. И стало так после того, как они вкусили этого самого блюда «тоокасан». Иными словами, у трех разных вероучений один источник. Но я-то хочу рассказать вещь более чем странную… — И Харуё продолжила свое необычное повествование: — Эту комнату мы, как правило, запираем на ключ, но примерно раз в три дня проветриваем ее. И вот некоторое время назад мы с Осимой пришли сюда, чтобы открыть ставни, и мне показалось, что сюда кто-то заходил. Я поначалу не придала этому особого значения. Но когда через пару дней пришла снова, кое-что уже показалось мне подозрительным: ширма чуть-чуть, но сдвинута, ящик комода закрыт не плотно, и так далее, но ставни были на месте. Сначала я подумала было, что мне все это примерещилось. Но все же втайне даже от Осимы специально немного выдвинула ящик комода, отметила на татами место, где стоит ширма. И на следующий день тихонечко пришла проверить.

— Что-нибудь изменилось?

— Нет, в тот день ничего. Ну ладно, подумала я, мне просто показалось. А когда зашла сюда снова дня через три…

— То что?

— То заметила, что ширма сдвинута со своего места, а ящик комода оказался плотно закрытым.

— Да что вы говорите?!

Мы с Мияко переглянулись.

— Какие-нибудь следы остались на ставнях?

— Нет, следов не было. Я внимательно осмотрела ставни, вплоть до петель, на которые они крепятся. Никаких следов не нашла.

Мияко и я снова переглянулись.

— Со стороны сада сюда можно войти?

— Да. И из длинного коридора, по которому вы шли. Но дверь в коридор запирается.

— Может, это был кто-то из домашних?

— Вряд ли. Старший брат болен, не встает с постели. Бабушки? Не думаю. И Осиме тут делать нечего.

— Странно.

— Да, очень, — согласился я.

— Еще бы не странно! Мне прямо не по себе стало. И главное, никому не расскажешь, засмеют. Я долго думала и решила позвать сюда пастуха Хэйкити. Вообще-то обслуга у нас живет в специально выстроенном доме. Я имею в виду тех, кто рубит деревья, обжигает древесину, пастухов, тех, кто перевозит на лодках древесный уголь или древесину. Сейчас уже не так, а раньше все грузы сплавлялись по реке.

— Ну а дальше что? Было еще что-нибудь необычное?

— Видите ли, Хэйкити оказался пьянчужкой, он согласился спать тут, если его обеспечат алкоголем. В первые несколько дней ничего необычного он не заметил. А на четвертый, заглянув сюда рано утром, я Хэйкити не обнаружила. Посмотрела в окно и заметила, что одна ставня открыта. Я пошла искать Хэйкити, а потом вернулась в эту комнату, смотрю — Хэйкити спит, с головой завернувшись в одеяло. Разбудила его, стала расспрашивать, и…

— И что?

Мы не сводили глаз с Харуё. Она смутилась и опять покраснела:

— Он сказал, что глубокой ночью кто-то сошел с картины на ширме…

— Не может быть! — Мы с Мияко невольно взглянули на ширму. — Один или все трое?

— Якобы с картины сошел только один человек. Но, как я уже сказала, Хэйкити увлекается спиртным, без него, говорит, спать не может. Пьет, что называется, по-черному. Поэтому я не очень доверяю его словам. А он утверждает, что перед тем, как заснуть, выключил свет, но, проснувшись ночью, обратил внимание на то, что комната освещена и перед ширмой кто-то стоит. Хэйкити испугался и спросил, кто там. Человек перед ширмой тоже испугался и посмотрел в его сторону. Хэйкити говорит, что то был один из священников, изображенных на ширме.

— Как интересно! И что же сделал Хэйкити? — Мияко подвинулась ближе к Харуё. Я тоже, не отрываясь, смотрел на нее.

Харуё рассмеялась:

— Когда он окликнул священника, тот испугался, повернулся спиной и исчез. Нет, сначала погасил свет, стало совершенно темно. В полной темноте Хэйкити показалось, что кто-то передвигается по комнате. Он окончательно протрезвел, его колотила дрожь, но он все же набрался духу и включил свет, взглянул на ширму и убедился в том, что все три фигуры по-прежнему на месте. Будто ничего и не было. Успокоившись, Хэйкити подумал о ставнях, осмотрел их — все было в полном порядке. Говорит, что проверил на всякий случай и дверь в коридор. Дверь была снаружи закрыта на ключ. Это снова напугало его: раз никаких следов нет, значит, человек мог появиться только из рисунка на ширме. Какой там здравый смысл! Он просто испугался, раскрыл окно, ставни и убежал.

— Н-да… Странно.

— И не говорите…

Мы опять переглянулись.

— Невероятная история. Хэйкити сказал еще, что вчера впервые увидел, как один из этой тройки вышел из ширмы, но и до этого ему казалось иногда, что кто-то стоит у изголовья и пристально рассматривает его. Можно, конечно, не верить этим сказкам о рисунке на ширме, но то, что кто-то бывает здесь, — неоспоримый факт: я нашла доказательства этого.

— Ой, и какие же? — Мияко, похоже, прямо распирало от любопытства, она придвинулась еще ближе к Харуё.

— Выслушав Хэйкити, я ничего ему не сказала и, чтобы еще раз проверить комнату, вернулась сюда. И за ширмой на полу увидела клочок бумаги.

— Бумажку? На полу?

— Что это за бумага, сама не пойму. Кистью на ней изображено некое подобие карты и рядом странные географические названия типа «Обезьянье кресло», «Нос Тэнгу»[22] и еще, похоже, куплет песни. Помню, я даже вскрикнула от удивления.

Мияко, потрясенная услышанным, бросила на меня быстрый взгляд и опустила глаза, уставившись в пол. Наверняка она знает, что подобный этому листок хранится у меня в мешочке для талисмана. Не помню, чтобы я ей говорил о нем, но я показывал его адвокату Суве, он, видимо, рассказал об этом Мияко.

Харуё, вероятно, заметила нашу растерянность и, глядя то на Мияко, то на меня, спросила:

— Что такое? Вам что-то известно об этом клочке бумаги?

Все равно Мияко знает о ней, так чего таиться?

— Знаете, у меня тоже есть листок, похожий на тот, о котором вы, Харуё-сан, рассказали. И я тоже не знаю, заклинание это какое-то или что-то еще. Оно с детства хранится у меня в талисманном мешочке. Но на моем листочке не значатся ни «Обезьянье кресло», ни «Нос Тэнгу».

Я колебался, следует ли мне доставать этот листок. Ни Харуё, ни Мияко не просили меня об этом. Но сестра, кажется, полагала, что в карте и названиях мест заключен глубокий смысл, потому что она проговорила:

— Как странно. Я тоже берегу эту бумагу. Как-нибудь мы сравним ее с вашей, Татт-тян.

И Харуё, и Мияко замолчали. Харуё, по-видимому, сообразила, что ее рассказ не развлек нас, а скорее потряс, и пожалела о своей оплошности. Думаю, Мияко это почувствовала. Обсуждать таинственное происшествие уже не было времени: Харуё и Мияко заторопились к себе, а я направился в эту самую гостиную, где мне уже приготовили постель. Заснуть сразу, разумеется, не удавалось, калейдоскоп сомнений, подозрений, догадок не давал мне покоя.

Убийство. Эпизод второй

Под утро я наконец заснул. А пробудил меня яркий свет, проникавший в комнату сквозь щель между ставнями. Я посмотрел на часы, лежавшие у изголовья. Десять часов! Я вскочил.

В большом городе шумно всегда, и как бы поздно ни ложился я спать, я никогда не валялся в постели до десяти. А сейчас в новом месте заспался и чувствовал себя неловко.

Быстро раскрыв окно и ставни, я прислушался к доносившимся с улицы звукам. В комнату вошла Харуё:

— Доброе утро! Не беспокойся, Татт-тян. Осима уберет ставни.

— Доброе утро. Сегодня я до безобразия заспался…

— Ну естественно! Ты же очень устал. И, боюсь, я своим дурацким рассказом утомила тебя. Хорошо спалось?

— Хорошо, спасибо.

— Наверное, ты долго не мог заснуть: глаза красные, Не надо было мне рассказывать всякие глупости. Но, надеюсь, ты не бегал проверять засовы?

Перед сном Харуё просила, если замечу что-то странное, сразу сообщить ей. Сегодня она мне напомнила об этом, и думаю, эта просьба была не формальностью, а искренним выражением участия ко мне. И это было очень приятно.

Сначала Харуё показала мне свою комнату, а потом принесла завтрак.

— А как бабушки?

— Они ведь старенькие, просыпаются очень рано. Уже давно поднялись. И ждали, когда ты проснешься.

— Как мне перед ними неудобно…

— Ну что ты!.. И не надо по поводу каждой мелочи извиняться. Здесь твой дом, ты должен чувствовать себя свободно. Мне очень хотелось бы, чтобы ты подольше пожил с нами.

Не скрою, я был глубоко признателен за доброжелательность и теплоту. Я молча поклонился ей, а она, опять зардевшись как дитя, опустила глаза.

Я думал, что она прихватит с собой карту, о которой говорила вчера вечером, но она, похоже, забыла про нее, а я не стал напоминать. Торопиться некуда: я ведь еще не собираюсь уезжать.

После трапезы Харуё, смущаясь, проговорила:

— Бабушки ждут нас, они обязательно хотят сегодня познакомить тебя со старшим братом.

— Хорошо, иду.

Собственно говоря, речь об этом шла еще вчера вечером, и я был морально готов к этой встрече.

— Когда увидишься со старшим братом, постарайся ничему не удивляться и быть посдержанней, — с усилием выговорила Харуё. — Он совсем не вредный человек, но уже давно прикован к постели, и общаться с ним нелегко. К тому же сегодня придет еще и Синтаро Сатомура.

Должен признаться, последнее известие меня не слишком обрадовало.

— Синтаро наш двоюродный брат, но и бабушки, и старший брат не любят его, а почему — не знаю. У брата при появлении Синтаро сразу же резко портится настроение. Но сегодня ты в центре внимания, опасаться нечего. А с Синтаро так или иначе встретиться надо, и я пригласила его. Пообещал прийти с Норико-сан.

— Больше никого не будет?

— Еще придет дядя, Куно Цунэми. Он двоюродный брат отца.

— Он врач, правильно?

— Совершенно верно. Ты уже всех знаешь! Мияко рассказывала?

— Нет, в автобусе мы встретили торговца лошадьми Китидзо, от него я и узнал кое-что о господине Куно.

— А-а, от Китидзо… — Харуё нахмурилась. — Осима сказала мне, что вчера тебя очень неприветливо встретили. Я при первом же удобном случае постараюсь поговорить с соседями, чтобы подобного не повторялось. Но и ты, пожалуйста, будь осторожнее. Местные — народ упрямый, хотя совсем не плохой.

— Да-да, я все понимаю.

— Ну пойдем, я провожу тебя к Куя-сан.

Брат лежал в своей комнате позади гостиной. В комнате царил полумрак. Мое внимание привлекли чудесные белые гортензии в саду за окном.

Как только Харуё открыла дверь в комнату Куя-сан, отвратительный и хорошо знакомый запах ударил мне в нос, заставив меня непроизвольно попятиться. Когда несколько лет назад мой приятель умирал от гангрены легких, в его комнате стоял точно такой же нестерпимый запах. Туберкулез легких вполне поддается лечению, а вот гангрену излечить невозможно.

Вспомнив, что бабушки сомневались, протянет ли Куя-сан до осени, я подумал, что их приговор, хоть и не слишком человечен, но, по всей видимости, верен.

Голова Куя покоилась на подушке; когда мы вошли, он приподнялся и посмотрел на нас. Взгляды наши на мгновение встретились, и в его глазах блеснула искорка. После чего губы расплылись в загадочной улыбке, а голова снова опустилась на подушку.

Брат был старше меня на тринадцать лет, значит, в этом году ему должен исполниться сорок один год, но из-за крайней худобы или из-за болезни он выглядел старше, на все пятьдесят. Печать смерти, показалось мне, лежала на всем его облике, но при этом в лице было что-то, говорящее о мужественном характере. Создавалось ощущение, что он поглощен не столько тем, чтобы выжить, сколько борьбой с неведомым противником, и проявляет при этом недюжинную волю. Однако что же скрывается за его загадочной ухмылкой?

— Рад видеть тебя, Тацуя-сан. Садись.

— Иди сюда, Тацуя-кун, — сказала одна из старушек-обезьянок, чинно восседавших у изголовья, указав мне на место рядом с собой. — Мы уже заждались тебя.

Я, конечно, не понял, кто из них двоих окликнул меня — Коумэ или Котакэ, и опустился на указанное место, склонив, как принято, голову.

— Это твой младший брат, Куя-сан. Правда, замечательный молодой человек?

Куя продолжал внимательно разглядывать меня, не переставая ухмыляться. Через некоторое время, давясь от кашля, он проговорил:

— И взаправду хороший парень. Странно даже, что в роду Тадзими родился такой молодец. Ха-ха-ха!.. Кх! Кх!..

В голосе и смехе мне послышалось что-то недоброе. Отсмеявшись, он зашелся в приступе дикого кашля, и теперь к наполняющему комнату затхлому запаху добавились мучительные для слуха звуки. С запахом я мало-помалу свыкся, но слова и интонация продолжали тревожить меня.

Справившись наконец с кашлем, Куя повернул голову к сидевшим поодаль:

— Ну что, Синтаро-кун, рад приезду такого отличного родственничка? Куно-сан, вы тоже порадуйтесь за нас. А-ха-ха-ха-ха!..

Он снова закашлялся. Одна из старушек поспешно поднесла ему воды, которую он выпил большими глотками.

— Все! Не надо больше. Ну сказал же я: не надо! Надоела! — сказал брат старухе, после чего повернулся ко мне: — Тацуя, взгляни-ка на своих родных. Вон там сидит Куно-сан, врач. У нас в деревне в последнее время появились врачи и получше, но, если заболеешь, обращайся к собственному семейному. А рядом сидит твой двоюродный брат Синтаро. Вернулся в деревню совсем нищим, без гроша в кармане. Сходи к нему, посмотри, как он живет. Знаешь, как говорят в народе: живешь в деревне — следуй деревенским порядкам! Веди себя так, чтоб всем нравиться. И будь бдителен: пусть никто не зарится на добро семьи Тадзими!

Новый приступ кашля сотряс его. Жалость к брату постепенно затопляла мою душу, но тревога тем не менее не оставляла меня. Неприкрытая ненависть, с которой Куно смотрел на Синтаро, еще более явная враждебность Куя по отношению к ним обоим — казалось, дай им волю, они перегрызли бы друг другу глотки; сама атмосфера старого дома, его видавшие виды стены, сочувствие к его обитателям и еще ощущение какой-то безысходности неподъемным камнем давили на меня.

Брат кашлял не переставая, возможно, причиной тому было перевозбуждение. Я уже со страхом ждал прекращения кашля: это означало бы, что он умер. Но кашель не прекращался, сопровождаемый свистом и натужным дыханием.

Тяжелый запах становился все сильней, наполняя комнату, словно влага в сезон дождей.

Меня поразило, что никто из присутствовавших даже не шелохнулся, чтобы оказать больному какую-нибудь помощь. Котакэ и Коумэ вообще не смотрели в его сторону, они уже вычеркнули его из этой жизни. Сидевшая позади всех Харуё, опустив голову, не отрывала глаз от татами, и только чуть подрагивавшие плечи выдавали ее эмоции. Ее лицо пылало. По-видимому, она не поднимала его, чтобы не показать, как ей стыдно за всех.

Позднее мне подробнее рассказали о дяде Куно. Его полное имя — Куно Цунэми. Лет шестидесяти, худощавый, пучеглазый, с сильной проседью, с жестким характером. Сейчас он равнодушно наблюдал за задыхающимся от кашля Куя. Я же, взглянув на больного, подумал, что, если бы взглядом можно было убивать, мой дядя уже давно был бы мертв. У Куно были правильные черты лица, в молодости он, вполне вероятно, слыл красавцем, но с годами и характер, и внешность его становились все менее приятными. Единственное, что можно было прочитать в его глазах, — неприязнь ко всему окружающему.

В центре внимания всех присутствовавших был Синтаро Сатомура. Его настроение мне уловить не удалось, как я ни старался. Он был приблизительно одного с Харуё возраста, полноватый, светлокожий, коротко стриженный, но обросший щетиной, в сильно поношенной одежде. Короче говоря, в полном соответствии с отзывом Мияко, — типичный отставной военный. Он сидел насупившись, ни на кого не глядя, невозмутимо скрестив руки на груди.

Рядом с Синтаро расположилась моя двоюродная сестра Норико. Я не слишком пристально разглядывал ее, но сразу отметил ее непривлекательность. Мне почему-то пришло в голову, что, будь она красива, я бы чувствовал сострадание к ней, даже вину за злодеяния отца. Но увы, красавицей она не была, и вместо сострадания и вины я ощутил некое успокоение.

Она с жадным любопытством рассматривала всех собравшихся. Внешне мы с ней были очень похожи, только лоб у нее был высоким и щеки впалые. Вообще же она выглядела не столько юной, сколько, я бы сказал, недозревшей, — по-видимому, следствие того, что родилась она недоношенной. Она недоуменно переводила взгляд с одного на другого, пока не уставилась на меня с какой-то пытливостью. Хотя нет, то была, конечно, не пытливость, а наивный интерес к незнакомому человеку.

Приступ кашля у брата никак не проходил, дыхание становилось все более тяжелым, атмосфера в комнате все более гнетущей, но присутствовавшие по-прежнему даже не пытались помочь ему.

Неожиданно Куя замахал руками и с трудом произнес:

— Тупицы! Вы все тупицы! Мне так тяжело, хоть бы кто-нибудь из вас, хоть как-то… Идиоты! — Он опять зашелся кашлем, на висках заблестел пот. — Лекарство! Дайте лекарство! Ну! Кто-нибудь!!

Бабушки переглянулись. Одна из них подошла к изголовью, открыла стоявшую рядом шкатулку и достала завернутый в бумагу порошок. Вторая бабушка поднесла воды, чтобы запить лекарство.

Куя медленно приподнял голову, полусел на постели и потянулся к стакану с водой. Но, будто передумав, повернулся ко мне:

— Тацуя! Вот, смотри, это мое лекарство. Хорошо помогает.

Я и по сию пору не могу понять, что Куя хотел этим сказать. Просто съязвил в адрес доктора Куно? Так или иначе, мне его слова показались странными и даже какими-то зловещими.

Выпив лекарство, брат некоторое время лежал спокойно, только тонкие брови слегка подергивались. Чуть позже это неприметное движение прекратилось, и у меня екнуло сердце.

Внезапно брат забился в конвульсиях:

— Тя… тяжело… А-а-а… Во… воды…

Он сполз с постели, судорожно схватившись обеими руками за горло. Перед моим взором возникла картина скоропостижной смерти деда, и ледяной холод объял меня.

— Ой, бабушки! Куя-сан совсем плохо!..

Обе бабушки в растерянности приблизились к извивавшемуся в страшных мучениях брату. Попытались напоить его, но пить он был не в состоянии, стакан постукивал о его зубы.

— Куя, крепись! Вот вода!

Брат оттолкнул бабкину руку, жутко захрипел, на белой подушке заалел сгусток крови. Больше он не шелохнулся.

Доктор Куно сделал ему несколько уколов, но никаких результатов они не дали.

Окружающие невозмутимо взирали на происходящее.

— Переволновался. Сам себя угробил, — объявил Куно, обводя всех присутствующих тусклым взглядом.

Я грозно зыркнул на него, и Куно как будто оробел и опустил глаза. Меня молнией поразила мысль, что ему известно нечто, о чем он не желает распространяться. Эта мысль гвоздем засела в голове.

Я взглянул на Синтаро. Он по-прежнему был для меня загадкой. Когда агония только началась, на лице Синтаро обозначились удивление и страх, но когда стало ясно, что Куя мертв, на нем снова появилась маска безразличия.

Лицо Норико выражало всего лишь наивное удивление.

Мне хотелось закричать: «Он умер не от болезни! Я видел, как умирал дедушка Усимацу! Точно так же! Кто-то отравил Куя-сан!»

Но подавил рвавшиеся наружу слова. В конце концов, Куя действительно долго и тяжело болел, рядом находился врач. Его смерти ожидали, чуть раньше или чуть позже она все равно бы наступила. И домашние, и администрация деревни восприняли ее как неизбежность.

А я смолчал, убоявшись скандала.

Коскэ Киндаити

Вспоминая обстоятельства смерти Куя, я каждый раз содрогаюсь.

Атмосфера в полутемной комнатке за гостиной на втором этаже сгустилась.

Да, у меня не хватило мужества сказать вслух то, в чем я был твердо убежден. Если бы я не был очевидцем смерти деда и не знал наверняка, что он отравлен, то, вероятно, как и все остальные, счел бы смерть Куя естественной. «Может быть, — убеждал я себя, — таков конец всех, у кого больные легкие».

Панихиду решили устроить вечером следующего дня, точнее, объединить две панихиды. Я доставил останки деда в его дом, где предполагалось устроить панихиду, но когда стало известно о скоропостижной кончине Куя, моя бабушка со стороны матери и ее приемный сын Кэнкити с женой поспешили к нам. Моя мать Цуруко была единственным ребенком в семье, и после ее исчезновения, не желая, чтобы род прервался, дедушка с бабушкой усыновили своего племянника Кэнкити.

В тот день я впервые встретился и со своей бабушкой, и с Кэнкити. Не стану о них писать подробно, так как непосредственного отношения к этой жуткой истории они не имеют. Скажу только, что результатом нашей беседы было решение провести панихиду по дедушке одновременно с панихидой по Куя.

Бабушки-близняшки, перебивая друг друга, изложили свое мнение:

— После побега Цуруко с ребенком Усимацу считал, что род прервался, но мы попросили человека съездить в Кобэ, и вот нашли Тацуя. Давайте устроим панихиду по Усимацу-сан тоже здесь, а Тацуя-кун, раз он связан с обеими семьями, проведет оба молебствия.

«О, впереди еще эти тягостные хлопоты…» — подумал я. Моя жизнь, до недавнего времени монотонная и серая, изменилась настолько резко, что я буквально валился с ног от усталости. Мимо меня двигалась бесконечная череда соболезнующих соседей, я познакомился практически со всеми жителями деревни; каждый после слов соболезнования изучающе разглядывал меня.

Пришла и Мияко со своим деверем Сокити Номурой.

Выше я уже упоминал, что семья Номура жила на западной окраине деревни, слыла богатой, как и род Тадзими, глава семьи Сокити был одним из самых уважаемых в деревне. Уравновешенный, барственный, с хорошими манерами. Но даже в его взгляде, когда Мияко представила меня ему, сквозило любопытство. Правда, он быстро овладел собой и более никак не проявлял его.

Панихиды прошли без каких-либо неожиданностей. Дедушку кремировали, брата положили в гроб и похоронили в земле. Мне предоставлено было право первым бросить горстку земли в его могилу. Я и сейчас отчетливо помню, что мною владело тогда чувство великой потери.

После похорон, вернувшись в деревню, я молился вместе с другими, и тут ко мне подошла Мияко.

— Тацуя-кун! — дружески окликнула она меня. — Один человек непременно хочет познакомиться с вами. Вы заняты сейчас?

— Что за человек?

— Я сама его почти не знаю. Приехал из Кобэ. Вроде бы приятель моего деверя. Сказал, что у него дела в этих краях и он решил, пользуясь случаем, навестить нас. Остановился у деверя. Зовут его Коскэ Киндаити.

Это имя было мне незнакомо.

— А что за дело у него ко мне?

— Этого я тоже не знаю. Он сказал только, что хочет поговорить с вами.

Я отнесся к предстоящей встрече без особого энтузиазма, но подумал, что этот человек может быть связан с полицией. Тогда встречи все равно не избежать.

— Хорошо, Буду ждать его в маленькой гостиной.

Взглянув на улыбающегося человека, вошедшего в комнату, где кроме меня никого не было, я подумал было, что это кто-то другой. Почему-то я воображал себе Киндаити более представительным.

— Извините, заставил вас ждать. Я Коскэ Киндаити. — Он поклонился.

Я вопросительно смотрел на него. На вид лет тридцать пять, небольшого роста, буйная шевелюра. В общем-то не особенно приметный человек. Довольно потрепанные хакама[23] придавали ему сходство с чиновником деревенской администрации или учителем младших классов. Ко всему прочему, он слегка заикался.

— Меня зовут Тацуя. Вы хотели поговорить со мной?

— Да. Спросить кое о чем. — Киндаити по-прежнему улыбался, но его взгляд, казалось, прожигал меня насквозь. — Я понимаю, задавать подобный вопрос бестактно, и все же… Вы знаете, какие слухи о вас ходят по деревне?

— Слухи по деревне? Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду слухи, связанные со смертью вашего старшего брата. Дикие слухи…

Сердце у меня учащенно забилось.

Заметив мою озабоченность, Коскэ Киндаити усмехнулся:

— У вас самого, стало быть, есть подозрения. Тогда почему вы не скажете о них вслух?

— А почему… Почему вы решили, что я имею право делиться с кем-то своими подозрениями? — раздраженно ответил я вопросом на вопрос. — Рядом находился врач. Как мог я, к медицине никакого отношения не имеющий, высказывать какие-то свои соображения?

— М-м-м… Это резонный довод. И все же, Тацуя-кун, хотел бы дать вам совет: если в будущем что бы то ни было покажется вам подозрительным, необычным, лучше без колебаний сразу же заявить об этом вслух. Если не сделать этого, трудно вообразить, к каким горьким последствиям это может привести.

— Господин Киндаити, что кроется за этими вашими словами?

— Видите ли, у вас представление о деревенских несколько искаженное. Но коль скоро вы вернулись в родные места, вы должны быть готовы ко всякому. Местные жители ожидают новых несчастий. Да, конечно, люди здесь суеверны, но именно поэтому еще более опасны. И упрямы настолько, что доводы разума бессильны. Тут считают вас причастным и к смерти деда Усимацу, и к смерти брата. И уверенность в этом у них только крепнет. Вам надо быть чрезвычайно осмотрительным.

На мое сердце легла свинцовая тяжесть.

— Простите, Тацуя-кун. Мы видим друг друга первый раз, а я такого наговорил… — снова мягко улыбнулся мне Киндаити, — но примите это как выражение заботы старшего о младшем… Так что, Тацуя-кун, расскажите, что вы думаете о последних минутах жизни вашего брата. Я понимаю, излагать собственные ощущения нелегко, постарайтесь дать объективно общую картину.

Да, так мне действительно было легче. Я, как сумел, изложил подробности происходившего в комнатке со спертым воздухом в последние минуты жизни брата. Иногда Киндаити прерывал мой монолог, и его вопросы и замечания освежали мою память.

Когда я наконец закончил рассказ, он спросил:

— А когда вы сравнили агонию старика Усимацу с обстоятельствами кончины брата, вам не показалось, что обе смерти были абсолютно одинаковыми?

Я согласно кивнул головой. Какое-то время Коскэ Киндаити размышлял в молчании. Потом поднял на меня глаза:

— Я думаю, Тацуя-кун, история на этом не закончится. И в деревне она получила огромный резонанс, и у вас самого есть основательные подозрения, наблюдения. Не исключено, что делом этим займется полиция.

Сказав это, он пытливо взглянул на меня, будто хотел уловить впечатление, произведенное его словами.

Предположение Коскэ Киндаити подтвердилось. Не прошло и трех дней, как представители полицейского управления города Окаямы цепочкой потянулись в деревню. Труп брата был эксгумирован, врач полицейского управления и доктор Сюхэй Араи произвели вскрытие, и уже на второй день был официально объявлен вывод: наличие в теле брата ядовитого вещества означало факт отравления. К тому же яд, обнаруженный в организме брата, был точно таким же, каким отравили старика Усимацу.

Комплекс неполноценности

Я находился на грани нервного срыва. Я понимал, что должен действовать, что сделать предстоит немало, но не знал, с чего начать. Пожалуй, в первую очередь надо осмыслить свое место в череде событий.

Ну, во-первых, прослеживается ли какая-нибудь связь между смертями старика Усимацу и брата и моим возвращением в деревню? Иными словами, является ли факт моего возвращения в деревню или даже намерение вернуться причиной этих смертей? А если бы меня не разыскали или разыскали бы, но я отказался бы ехать в деревню, как разворачивались бы события?

Это следовало всесторонне обдумать.

Кроме того, мне непонятны мотивы, цели убийств. Впрочем, не только для меня, это для всех остается загадкой: зачем, почему убили деда? Он поехал за мной, а кто-то очень не желал моего возвращения? Однако никаких доказательств этого нет. Мияко отыскала меня и безо всяких проблем привезла в деревню.

Ничуть не яснее была и причина убийства Куя. Какое-то чувство подсказывало мне, что, если не брат, кто-то другой должен был в тот вечер стать жертвой убийцы. Может быть, я сам. Удастся ли мне дожить до конца лета?

Преступник делает свое дело, но при этом остается в тени. И я не должен забывать, что опасность рядом и она велика.

Кстати, хочу отметить, что полиция трясла всех домашних и доктора Куно Цунэми, лечившего брата и что-то прописывавшего старику. Доктору досталось больше всех.

Я и сейчас до мельчайших деталей помню, как умирал брат. Зайдясь в кашле, он попросил бабушек Котакэ и Коумэ дать ему лекарство. Одна из них вытащила из стоявшей у изголовья шкатулки завернутый в бумагу порошок. Из множества порошков она, не выбирая, вынула этот, первый попавшийся; его Куя и выпил.

Полиция, заподозрив отравление, конфисковала все лекарства и подвергла их проверке. Но порошка, содержавшего яд, не обнаружила.

Получается, что в тот роковой момент Коумэ или Котакэ (я так и не научился их различать) вытащила единственный пакетик с ядом.

Как же яд попал в груду порошков? Дядя Куно готовил для брата порошки раз в неделю. Порошок состоял из кальцинированного гуаяколя[24] с шоколадным наполнителем и двууглекислой соды; теперь подобную смесь не готовят ни в одной деревне. Брат постоянно принимал это лекарство, когда оно кончалось, посылали за новой порцией.

Поначалу доктор Куно готовил только недельную порцию лекарства, затем, поскольку состав его не менялся, приспособился готовить порошки вперед на целый месяц, но выдавал их больному раз в неделю, поэтому должно было остаться довольно много невостребованных порошков.

Это обстоятельство предоставляло преступнику две возможности: заменить лекарство ядом или добавить яд в лекарства непосредственно у постели больного или же сделать это в кабинете доктора. В первом случае круг подозреваемых очень ограничен, во втором — нет.

Брат Куя, подобно большинству тяжелобольных людей, с ухудшением состояния становился все капризнее и капризнее. За исключением бабушек Коумэ и Котакэ, сестры Харуё, ну и конечно же своего лечащего врача Куно Цунэми никого к себе не подпускал. В таком случае преступника следовало бы искать среди этих четырех человек.

Но остается другой вариант — подложить яд в кабинете Куно. Как это принято в деревнях, доступ к врачу был крайне прост, любой человек в любое время мог незамеченным зайти в кабинет и выйти из него. В доме доктора Куно гостиная находилась позади его кабинета, то есть, проходя из прихожей в гостиную, вы обязательно сперва попадали в кабинет. Отсюда следует, что подложить яд мог любой человек, находящийся с Куно в более или менее дружеских отношениях.

Таким образом, вопрос не столько в том, у кого были возможности произвести замену или подложить яд, сколько в том, кому было известно о запасе лекарств, приготовленных доктором Куно для больного. Врачебную ошибку самого Куно можно исключить: такая безответственность маловероятна даже в глухой деревне. Зато следует учесть, что раз Куно заготовил и расфасовал в пакетики лекарство на месяц вперед — а это порядка ста пакетиков с порошком, — ему потребовалось немало времени. Известно, что Куно для скручивания пакетиков нередко пользовался помощью домашних, в том числе и детей-школьников. Вполне могло случиться, что они проговорились, рассказали кому-то о большом запасе лекарства для Куя. Так что об этом — без всякой вины Куно — могли знать многие.

И первое и второе убийства свидетельствуют, что преступник действовал осторожно, без спешки. Преступник мог не знать точно, когда именно Усимацу или Куя будут принимать лекарство, но был уверен, что в какой-то момент это обязательно произойдет, так что вероятность отравления достаточно высока.

Еще один момент. Я имел несчастье присутствовать при обеих смертях. Входило это в планы преступника или же было роковой случайностью? На этот очень важный для меня вопрос ответа я найти пока не мог. Я не исключал того, что вовлечение меня в эту ужасную историю было задумано как возмездие за злодеяния моего отца. Да, я должен быть чрезвычайно бдителен.

В Деревне восьми могил я был дружен только с Мияко. Но она, во-первых, женщина, во-вторых, деревенский люд и на нее смотрел косо, так что вряд ли можно было особенно полагаться на ее помощь. Следовательно, в любых неожиданных ситуациях рассчитывать я мог только на себя. Надо бороться… Но с кем? Кто здесь мой противник?

Прежде всего, на ум приходит человек, приславший мне угрожающее письмо-предупреждение. Конечно, следовало бы отыскать его. Но в моем положении новоприбывшего это не так-то просто. А тип, который выведывал особенности моего характера? По словам жены моего друга, он был похож на деревенского жителя. Ежели этот тип живет здесь, в Деревне восьми могил, то найти его — дело трудное, но вполне выполнимое. Если каждый вечер посвятить одному дому, за не столь уже долгое время можно обойти всю деревню.

Прежде всего, я поинтересовался людьми, которые в последнее время выезжали из деревни. В частности, расспросил Харуё. Харуё поведала мне, что в последнее время из деревни выезжали только старик Усимацу и Мияко, больше никто. И добавила, что, хотя живет затворницей и крайне редко выходит из дому, служанка Осима сообщает ей обо всех деревенских новостях.

С деланым равнодушием я поинтересовался, а не уезжал ли куда-нибудь Синтаро Сатомура? Вопрос, кажется, удивил Харуё, но она, ни секунды не колеблясь, ответила отрицательно, пояснив при этом, что, если бы Синтаро уезжал куда-нибудь, ей бы обязательно стало об этом известно. У Норико слабое здоровье, от любого, самого незначительного переутомления она сваливается в постель. Синтаро и Норико стараются сохранить это в тайне, равно как и то, что каждый день приглашают Осиму помочь по хозяйству — постирать, сварить рис. Поэтому, если б хоть одну ночь Синтаро отсутствовал, Харуё обязательно узнала бы об этом от Осимы. «Но, — попросила Харуё, — ни Коумэ-сама, ни Котакэ-сама ни в коем случае не должны ничего знать».

Ее рассказ в немалой степени удивил меня. Мне казалось, что в этом доме все без исключения терпеть не могут Синтаро, но оказалось, что одна его обитательница, пусть тайно, но сочувствует ему. Это лишний раз свидетельствовало о доброте ее сердца, и это, откровенно говоря, обрадовало меня. Но одновременно какое-то беспокойство терзало мою душу. Стремясь избавиться от него, я спросил, почему вся семья, кроме самой Харуё, ненавидит Синтаро. Сначала Харуё пыталась убедить меня, что это не так, что я не прав, но мои настойчивые вопросы заставили ее воскликнуть:

— Ужасно! Ты только-только приехал и то сразу заметил, что отношения у нас плохие… — Харуё глубоко вздохнула.

— Да нет, что ты! Ничего страшного в этом нет. Плохо то, что отец Синтаро — Сюдзи был куда порядочнее, честнее, достойнее нашего отца, но всегда занимал место младшего брата.[25]

На лице Харуё отразилось страдание.

— Брату больно было бы слышать эти слова, да и для меня они мучительны… Тацуя-сан, как бы времена ни менялись, в деревне по-прежнему семья — оплот всего. И старший сын — продолжатель рода. И если старший не полный болван или сумасшедший, ни второй сын, ни третий не могут стать выше его, какими бы достоинствами и талантами они ни обладали. Если старший и младший братья не особенно отличаются друг от друга, то и проблем особых не возникает, хороши они или плохи. Но у нас в семье младший и старший разительно отличались друг от друга. Дядя Сюдзи был прекрасным человеком, за него никогда, нигде, ни перед кем краснеть не приходилось. А вот наш отец… Потому-то наши бабушки и беспокоились: нужен же нам продолжатель рода! Чем вводить в семью человека со стороны, лучше было отыскать младшего сына, то есть тебя. — Она понизила голос: — В семье Тадзими, увы, все какие-то никчемные. В том числе и мы с братом. Мы несостоявшиеся люди. Не надо, ничего не говори, я прекрасно знаю, что ты скажешь — просто не хочешь огорчать меня. Но я ничем не лучше других. — Харуё грустно улыбнулась. — Что же касается Синтаро, он отличный человек! Жизнь сложилась таким образом, что и он стал жертвой войны, ведь он вернулся с нее совсем нищим. Но при этом по личным качествам мало кто может сравниться с ним. А у бабушек это вызывает страшную досаду и ревность. Это какой-то комплекс неполноценности.

У Харуё было слабое сердце, и заметно было, что разговор утомил и взволновал ее: она тяжело дышала, лицо побледнело, взгляд потух. Я ощутил острую жалость к ней. Но даже в этом состоянии она улыбалась.

— А знаешь, я рада, очень рада, что ты вернулся в семью! Ты такой серьезный, настоящий человек. Просто замечательный человек. Это так радует меня!

Глаза Харуё на миг сверкнули, но она, как обычно покраснев, поспешно опустила их.

Могилы восьми Богов Света

Мне давно хотелось посетить могилы восьми Богов Света, те самые могилы, которые были источником всех зол и бед, обрушившихся на деревню. Я вовсе не рассчитывал, что, побывав на могиле, найду ответы на все загадки, просто ощущал потребность увидеть их.

На седьмой день моего пребывания в деревне к нам после обеда зашла Мияко, и я сказал ей о своем желании.

— Пойдемте вместе! Я пришла узнать, не могу ли быть вам полезной, и раз никаких других дел у вас нет, мы вполне успеем до вечера сходить на могилы, — сказала она.

Мы оба выросли в городе и не знали, что согласно местной традиции, находясь в трауре, не следует посещать кладбище. Да если бы и знали, не придали бы этому серьезного значения.

Когда мы поделились своими намерениями с Харуе, она всполошилась было, но затем быстро согласилась с нами:

— Доброго пути! Только возвращайтесь поскорее, ведь гости придут.

— Мы недолго, тут совсем близко.

Мы миновали просторную гостиную и через черный ход вышли на улицу. Практически сразу начинался подъем, и вскоре мы достигли искусственного водохранилища. Вокруг было пустынно — ни домов, ни людей, и мало шансов было встретить кого бы то ни было в этот час.

Обогнув водохранилище, мы увидели гранитный утес. Его вершину венчала ограда из черного дерева, к ней вели ступеньки, а под ними располагался обелиск с надписью: «Кладбище дома Тадзими». Я уже был здесь во время панихиды по брату. Узкая тропка сбоку от семейного кладбища вела на холм, поросший красными соснами, меж которых там и сям виднелись могильные плиты.

— Кстати, Коскэ Киндаити еще не уехал? — вспомнил вдруг я.

Чуть нахмурившись, Мияко ответила:

— Нет, он пока здесь.

— А что он вообще за человек? Я вот подумал, а не ведет ли он тайное расследование?

— Расследование?

Помедлив, я пояснил:

— Ну да, и приехал, чтобы разобраться в последних происшествиях.

— Этого не может быть. Хотя бы потому, что он появился здесь за несколько дней до смерти Куя-сан. И потом, наша семья не станет приглашать сыщика для тайного расследования.

— Хорошо, пусть так. Но ведь Номура-сан знает, что Киндаити-сан — частный сыщик?

— Д-да, наверно… Хотя Киндаити-сан сам мне говорил, что для приезда сюда особого повода не было, но жители деревни Оникобэ, что по соседству, позвали его расследовать что-то у них. А на обратном пути он заехал сюда передохнуть.

— Неужто находятся люди, которые обращаются за помощью к таким, как Коскэ Киндаити?

Эти слова вырвались у меня невольно, и Мияко засмеялась:

— Ну, вы, как говорится, сказанули… Наружность обманчива. Вот окажется, что он замечательный сыщик, да еще и знаменитый!

Как выяснилось, Мияко была права. Впоследствии мы на собственном опыте убедились в выдающихся дарованиях этого растрепанного заикающегося человека в более чем скромной одежде… Но об этом позже.

Итак, поднявшись по холму, усеянному могилами, мы прошли тоннель и услышали громкий шум текущей воды: под нами несся довольно широкий горный поток, из которого кое-где торчали огромные валуны.

— Как-нибудь выберем время и спустимся к реке, вдоль нее расположено много сталактитовых пещер. Такого больше нигде не увидишь, — предложила Мияко.

А сейчас мы, напротив, начали подниматься по склону, тянувшемуся параллельно реке, и вскоре добрались до ступенек, которые вели к могилам восьми Богов Света.

Ступенек, довольно крутых, оказалось пятнадцать. Нам понадобилось немало времени, чтобы отдышаться, когда мы наконец-то взобрались по ним, а при взгляде вниз начинала кружиться голова. Ступеньки привели нас на окруженное горами плато площадью примерно двести цубо. В середине его стоял небольшой храм, описывать который не имеет смысла, поскольку точно таких же синтоистских храмов великое множество по всей Японии. Ни присутствия жрецов, ни вообще кого бы то ни было здесь не чувствовалось.

Не задерживаясь у храма, мы обогнули его и, преодолев еще пятнадцать ступенек, вышли на небольшую ровную площадку, где находились восемь могил. Семь одинаковых холмиков окружали один побольше, под которым покоился старший из убитых самураев. Рядом на каменной стеле была выбита история о Богах Света. Надпись была сделана на старокитайском языке, так что прочитать ее мы не могли.

На восточной стороне плато вздымалась в небо гигантская криптомерия.

— Это одна из близнецов, вон ту — вторую, весной повалила молния, — объяснила Мияко.

Я взглянул туда, куда она показывала, и сердце у меня екнуло. От корня второго дерева тянулся канат, около него я увидел склоненную фигуру, сосредоточенно перебиравшую четки. С первого взгляда было понятно, что это монахиня. А вдруг та самая, «с крепким чаем»?

— Пошли назад! — прошептал я, потянув Мияко за рукав. Но Мияко отрицательно покачала головой:

— Не волнуйтесь, это не «монахиня с крепким чаем». Это монахиня Байко из Банкати, очень деликатный человек.

Позднее я узнал, что Банкати — это исковерканное название городка Убагаити. Скорее всего, это название связано с древним обычаем оставлять старух на верную смерть.[26]

В Убагаити есть женский монастырь Кэйсеин, и Байко — настоятельница этого монастыря.

Какое-то время она усердно молилась, потом выпрямилась во весь рост и посмотрела в нашу сторону. Сначала в ее лице мелькнуло удивление, сразу же сменившееся приветливой улыбкой. Нет, она совсем не похожа на «монахиню с крепким чаем». Лет ей где-то за шестьдесят, полное лицо с белой кожей источает благородство, доброту и мягкость, придавая ей сходство с богиней Каннон, стриженая, как это принято у монахинь, голова покрыта платком, черный дорожный плащ.

Не переставая перебирать четки, она приблизилась к нам.

— Досточтимая настоятельница, вы пришли сюда молиться?

— Да, что-то тревожно на душе… — Она пытливо взглянула на меня. — Это родственник Восточного барина?

— Да, это господин Тацуя. Тацуя-сан, перед вами Байко-сама, настоятельница монастыря Кэйсеин.

Я поклонился.

— Очень рада видеть вас. Тем более что сегодня я по просьбе настоятеля храма Мароодзи буду участвовать в поминовении.

— От души благодарю вас, — сказал я.

— А как поживает настоятель? Я слышала, он долго болел, — вежливо продолжила разговор Мияко.

— Что поделаешь, годы берут свое… Сегодня его должен заменить господин Эйсэн. Я приду ему помогать.

— Очень рад. — Общение с настоятельницей доставляло мне удовольствие. — Так может быть, пойдем вместе?

Мы подошли к ступенькам. Монахиня Байко оглянулась назад:

— Эх, как жаль…

— Вы о чем?

— Я о криптомерии Котакэ… — Байко указала пальцем на поваленное молнией дерево.

— Как? Ту криптомерию называют «Котакэ»? — удивилась Мияко.

— Да. А вторую «Коумэ». Эти деревья тоже близнецы, и их назвали в честь бабушек из дома Тадзими. — Лицо Байко омрачилось. — Столько лет, столько веков деревья вместе росли, и вот на тебе — молния поразила одно из них… Боюсь, не к добру это!

Монахиня Байко тоже была родом из этой деревни, и все местные суеверия составляли неотъемлемую часть ее жизни.

Мрачные предчувствия снова овладели мной.

Бессмысленное убийство

Когда мы вместе с монахиней Байко пришли домой, там уже было множество гостей, и они всё прибывали.

Из поколения в поколение члены рода Тадзими придерживались вероучения дзен, их семейным храмом был деревенский храм Рэнкоодзи. Но покойный дедушка предпочитал учение Сингон, храм последователей которого, Мароодзи, находился в соседней деревне. Дед очень почитал настоятеля этого храма Чёэя-сама.

Панихида и поминальная служба проводилась, таким образом, в двух храмах — в храме Рэнкоодзи и в храме Мароодзи.

Храм Мароодзи располагался на границе с соседней деревней, недалеко от знаменитых восьми могил, и имел множество прихожан. Настоятелю храма Чёэю-сама перевалило за восемьдесят, он часто и подолгу болел, поэтому вместо него службы проводил прибывший сюда после окончания войны послушник Эйсэн. Монастырь Кэйсеин, находившийся в городке Убагаити, принадлежал храму Мароодзи, и когда священнослужители этого храма не могли управиться своими силами, они призывали на помощь Байко, настоятельницу монастыря Кэйсеин. В городах все религиозные обряды — будь то обряды, связанные с совершеннолетием, бракосочетанием, похоронами или поклонением предкам, — значительно упрощены, в деревнях же они проводятся полностью и очень тщательно, как в старину.

Ни одна семья не жалеет денег, чтоб достойным образом отметить важнейшие события своей жизни. Вот и сегодня, в седьмой день после похорон, на поминальную службу пришел не один десяток гостей.

Поминальная служба началась в два часа, а закончилась, поскольку проходила в двух храмах, почти в пять, после чего прямо в храме присутствующие вкусили священной пищи. Затем все отправились в дом Тадзими.

Простой народ расположился в помещении при кухне, и атмосфера там воцарилась вполне непринужденная.

А родственники усопших и первые лица деревни устроились в двух больших гостиных, которые соединили, убрав перегородку. Двум священникам предназначались отдельные столики с едой, остальные сидели вместе, перед каждым стоял поднос с угощением.

Хозяйками вечера были, конечно, Коумэ-сама и Котакэ-сама, они отдавали команды, а вся суета выпала на долю Харуё. Мне казалось, что от усталости она должна валиться с ног.

— Не волнуйся, — успокоила она меня. — Все в порядке, я чувствую себя вполне бодро.

Наконец все было готово. В кухне ждали своей очереди два столика с угощением для почетных гостей, а на огромном столе в ряд возвышались два десятка подносов с едой для остальных.

Тут же находилась Харуё, бледная, с отекшим лицом, потухшими глазами.

— Ты плохо выглядишь. Отдохни! Поручи остальную работу Осиме. А тебе лучше уйти в дальние комнаты и прилечь.

— Нет, не могу. Потерплю еще чуть-чуть… Тацуя-сан, ты не мог бы пригласить гостей к столу?

— Конечно.

Я пошел было в гостиную, но меня задержала Норико.

— Тацуя-сан! — Окликнув меня, она смущенно опустила глаза.

Норико впервые заговорила со мной, и я улыбнулся ей, слегка досадуя, что я понадобился не очаровательному молоденькому созданию, а хилому, выросшему вдали от солнечных лучей цветочку. Сегодня, правда, Норико выглядела лучше, чем обычно.

— О, Норико-сан! Я чем-нибудь могу быть полезным вам?

— Настоятельница монастыря Кэйсеин… Она хотела бы…

— Спасибо, Норико-сан. А где она сейчас?

— Пойдемте. — Норико повела меня в переднюю. Монахиня Байко уже собиралась уходить.

— Как, вы уходите? Мы приготовили угощение, как раз собираемся разносить…

— Уже поздно. И потом, старенькая я… Пойду!

— Тацуя-сан! — прошептала Норико. — Велите отнести настоятельнице ее поднос с угощением.

— Да, конечно. Госпожа настоятельница, мы доставим вам угощение прямо в монастырь.

— Спасибо. — В знак благодарности она склонила голову, а потом, оглянувшись, тихо сказала мне на ухо: — Тацуя-сан, зайдите ко мне как-нибудь. Я хочу вам рассказать кое-что для вас очень важное.

Я в буквальном смысле остолбенел. Монахиня Байко снова огляделась и продолжила:

— Обязательно зайдите. Причем один, без сопровождающих. Когда мы встретились у могил Богов Света, я хотела поговорить с вами, но вы были с молодой барыней из Западного дома… Не забудьте, ладно? О том, что я собираюсь вам сообщить, известно только мне и настоятелю храма Мароодзи. Если сможете, приходите завтра. Буду ждать. — Она еще раз со значением взглянула на меня, поклонилась и вышла из дома.

Ошарашенный, я долго не мог сдвинуться с места, а когда пришел наконец в себя, кинулся к двери, чтобы получше расспросить монахиню. Но она уже исчезла.

Стоявшая позади меня Норико спросила: — Что сказала вам Байко-сама? — В ее взгляде сквозило наивное удивление.

— Ничего особенного, — ответил я и, достав из кармана носовой платок, вытер выступивший на лбу пот.

Непонятно… Совсем ничего не понятно…

Я пошел к гостям. На почетных местах уже сидели первосвященник храма Рэнкоодзи господин Кодзэн и послушник из храма Мароодзи господин Эйсэн, место слева от них предназначалось мне, рядом расположились Коумэ-сама и Котакэ-сама, близ них должна была сидеть Харуё, но пока ее место пустовало, далее сидели дядя Куно с женой и старшим сыном.

Напротив них устроились староста деревни, глава Западного дома Сокити Номура и его супруга, за ними Мияко Мори, затем приятной наружности человек лет сорока пяти, светлокожий, с красивыми усами — это был эвакуировавшийся в эту деревню врач Сюхэй Араи, которого я видел впервые.

По слухам, он приехал из Осаки, но говорил на безупречном эдосском диалекте.[27] Увидев его, я понял, что не случайно этот доктор отодвинул на задний план своего коллегу Куно Цунэми. Сегодня он вскрывал труп усопшего брата, и бабушки Коумэ и Котакэ настоятельно приглашали его прийти на поминки. За доктором Араи сидела бабушка по матери, и Кэнкити, который, как оказалось, доводился мне дядей. Были там еще два незнакомых мне человека; нас познакомили, но их имена не удержались в моей памяти.

Я зашел на кухню и попросил отнести поднос с угощением настоятельнице монастыря Кэйсеин.

— Так ведь она ушла! Сделаем так: я велю служанкам позже доставить угощение ей в монастырь, — сказала Харуё. — Тацуя-сан, я прошу прощения, но придется тебе отнести гостям один поднос, вернее, столик с едой.

— Хорошо. Который?

— Вот стоят два столика с угощением. Возьми любой из них. Второй я сама понесу. А ты отнесешь столик и садись на свое место.

— Перед кем его поставить?

— Не имеет значения, они одинаковы.

И мы с Харуё, взяв по столику, направились в гостиную.

— Осима, тебе придется разнести все остальные подносы. Я тоже останусь с гостями.

— Слушаюсь, Харуё-сан.

Мы вошли в гостиную, я поставил столик с едой перед настоятелем храма Рэнкоодзи господином Кодзэном, Харуё свой — перед господином Эйсэном из храма Мароодзи. Оба священника склонили головы в знак благодарности и приподняли рукава своих одеяний, готовясь приняться за еду.

Пока мы занимали свои места, Осима с другими служанками принесли остальные подносы, после чего расставили на столе бутылочки с саке. Поминки начались.

— Извините за скромное угощение… Пожалуйста, не стесняйтесь, ешьте, — обратился я к гостям.

Господа Кодзэн и Эйсэн, слегка склонившись в поклоне, приподняли малюсенькие чашечки с саке.

При словах «настоятель, преподобный Кодзэн» представляешь себе солидного человека, в действительности же господин Кодзэн напоминал скорее студента: он был худощав, небольшого роста, в очках с толстыми линзами, на вид не старше тридцати; лишь одежда выдавала в нем священника. Послушник храма Мароодзи Эйсэн, напротив, производил впечатление человека солидного и многоопытного. Ему было не менее пятидесяти, он был сед, тоже носил сильные очки, обе щеки пересекали глубокие вертикальные морщины.

Описывая поминки по своему старшему брату, логично было бы пересказать воспоминания гостей о нем. Но по причине, которую читатель поймет чуть позже, объектом дальнейшего повествования будет исключительно священник Кодзэн.

Несмотря на все старания старосты деревни и Западного барина Сокити Номуры женить его, Кодзэн все еще оставался холостяком. Разговоры о женитьбе смущали его, он краснел, как вареный осьминог, и непрерывно вытирал пот со лба. Мияко с удовольствием подтрунивала над ним, из-за чего Кодзэн еще сильнее обливался потом, а сидящие вокруг весело хохотали. А описывать то, что произошло через несколько минут, мне до сих пор мешает дрожь в руках…

Ни Кодзэн, ни Эйсэн не отличались пристрастием к спиртному. Выпив по одной чашечке, они перевернули их,[28] взяли палочки и приступили к еде. Другие гости последовали их примеру. Осима с помощницами еле успевала подносить рис.

И вдруг посреди обычного в таких ситуациях гула послышались крики:

— А-а! Что!! Что со мной?!!

Я вскинул голову и увидел, что послушник Эйсэн из храма Мароодзи поддерживает совсем обессилевшего Кодзэна. Выронив палочки для еды, одной рукой Кодзэн опирался о татами, а другой хватался за горло и грудь:

— Ох!.. Тяже… Тяжело!.. Воды!.. Дайте… воды…

Несколько человек бросились на кухню, остальные в ужасе привстали.

— Что с вами, Кодзэн-сан? Держитесь! Скоро вам будет лучше! — раздавались возгласы.

Староста приблизился к Кодзэну, внимательно вглядываясь в его лицо. И тут Кодзэн, вцепившись ногтями в татами, рухнул и забился в конвульсиях:

— Грудь… Тяжело…

Кровавая слюна брызнула на поднос с едой. Кто-то вскрикнул, часть гостей столпилась вокруг Кодзэна, некоторые выбежали из гостиной. Такова была картина третьего убийства.

Ненавижу уксус

Череда страшных событий продолжилась. Новое бессмысленное и безумное в своей бессмысленности убийство…

Увидев на подносе кровь, доктор Араи резко поднялся и крикнул:

— Доктор Куно! Помогите мне!

Услышав этот оклик, я взглянул на дядю Цунэми. Никогда не забуду его лица в тот момент. Продолжая сидеть, он вытянулся вперед, накрыв своим телом поднос с едой. Его лоб был в поту, глаза, казалось, вот-вот вылезут наружу, правая рука с зажатой в ней чашечкой для саке сильно дрожала. Я услышал, как чашечка хрустнула.

Голос доктора Араи, видимо, вернул дядю Цунэми к действительности, он достал платок и вытер лоб. Увидев на ладони кровь, суетливо забинтовал руку платком. Потом поднялся. Видно было, как у него дрожали колени.

Доктор Араи с удивлением взглянул на потрясенного Цунэми. Потом с профессиональной уверенностью начал осматривать Кодзэна.

— Пожалуйста, кто-нибудь, принесите мой портфель, он в прихожей.

На просьбу откликнулась Мияко. Доктор Араи сделал несколько уколов, затем сокрушенно покачал головой:

— Все. Бесполезно.

— Доктор, в чем причина смерти? — испуганно спросил староста деревни.

— Не могу ответить до вскрытия. Но странно, агония точно такая же, как была у Куя-сан. А вы что думаете, доктор Куно?

Тот, казалось, немного успокоился, но на вопрос своего коллеги никак не прореагировал. Все находившиеся в гостиной с подозрением взирали на него. И вдруг кто-то схватил меня за плечо и завопил:

— Это он! Это он подсыпал ему яду!

Я вздрогнул и резко повернулся. Эйсэн из храма Мароодзи тыкал в меня пальцем:

— Сволочь! Эта сволочь подбросила яд! Этот подлец убил родного деда! Потом своего брата! А сегодня хотел убить меня, но по ошибке убил настоятеля!

На лбу Эйсэна пульсировала вздувшаяся вена. Вытаращенные глаза налились кровью.

Кто-то, оттолкнув меня в сторону, встал между мной и беснующимся священнослужителем. Это была Харуё, моя старшая сестра.

— Эйсэн-сан, вы отдаете себе отчет в том, что говорите?! — гневно воскликнула она. — Чего ради Тацуя-сан стал бы убивать вас? Он к вам не имеет никакого отношения, как и вы к нему!

Эйсэн вздрогнул, глаза его сверкнули. Он оглядел гостиную, увидев, что все взгляды устремлены на него, еще раз сверкнул глазами, а потом вытер краем одеяния пот на лбу и неожиданно смущенно произнес:

— Я… Я прошу прощения.

— При чем тут прощение?! Я вас спрашиваю, господин Эйсэн, зачем Тацуя-сан стал бы покушаться на вас? Почему вы решили, что он пытался вас отравить?

Сестра, прерывисто дыша, вплотную приблизилась к нему. Эйсэн совсем стушевался и робко лепетал:

— Все, все… Страшная картина… совсем потерял голову… Сболтнул лишнее, забудьте, пожалуйста.

— Нельзя же терять голову до такой степени! Господин Эйсэн, четко ответьте на мой вопрос: какая связь между вами и Тацуя-сан?

— Сестра, — попытался я успокоить Харуё, — оставь его в покое. Не стоит так нервничать!

— Но ведь больно слышать такие обвинения. — И сестра, закрыв лицо руками, зарыдала.

Итак, почему Эйсэн поднял такой шум? Говорит, голова пошла кругом. Но все равно: он произнес то, что было у него на душе. Да, конечно, поняв, что Кодзэна отравили, он сильно испугался, подумал, что хотели отравить его. Но вот вопрос: кому и зачем нужны все эти отравления?

Эйсэн сказал: «Этот подлец убил родного деда! Потом брата! А сегодня хотел убить меня…»

Что дало ему основание так говорить? И кому на самом деле понадобилось убивать дедушку, брата, а теперь еще и священников? Сплошь неразрешимые загадки.

Смерть Кодзэна подняла в Деревне восьми могил новую волну страхов. Нечто таинственное и зловещее виделось в том, что две жертвы из трех принадлежали к роду Тадзими. Но ведь третья жертва не имела к нашему роду никакого отношения, разве что храм Рэнкоодзи, настоятелем которого был покойный Кодзэн, являлся семейным храмом! Если первые две смерти, пусть с большим трудом, еще можно как-то объяснить, то третья представлялась совершенно бессмысленной.

Весть о загадочной смерти священника всколыхнула всю деревню. И уже ночью из города N. понаехали полицейские во главе с инспектором Исокавой.

Скажу о нем несколько слов. Инспектор Исокава, умудренный опытом профессионал высочайшего класса, в прокуратуре префектуры получил прозвище «старый лис». В связи с тем, что обстоятельства смерти брата вызвали подозрения у полиции, он начал расследование и каждый день приезжал в деревню из города N, в котором временно поселился. Так что сейчас его появление было вполне закономерным. Интересно другое: среди сыщиков оказался уже знакомый мне Коскэ Киндаити. Я не без удивления отметил, что у коллег он явно пользуется огромным авторитетом. Далее сам инспектор Исокава был с ним подчеркнуто любезен. Вот что этим людям удалось выяснить.

Яд, которым был отравлен Кодзэн, скорее всего, оказался в уксусе, использовавшемся для заправки некоторых блюд. Относительно того, когда ядовитое вещество добавили в уксус, можно сделать следующие предположения.

Пока в гостиной читали сутры, два столика с угощениями и около двадцати подносов находились на кухне, готовые для подачи гостям, оставалось только бульон разлить. В основном в кухне хлопотали женщины, но и мужчины нередко заглядывали сюда — кто воды попить, кто взять стакан.

Следовательно, возможность подложить яд в еду на столике Кодзэна существовала. Оставался вопрос: как мог преступник знать, что перед Кодзэном поставят именно этот столик? То, что столики предназначались для священников, было понятно, и тут преступник мог быть спокоен: если даже произойдет какая-то путаница, еда с ядом не окажется перед ним. Однако достанется яд Кодзэну или Эйсэну, сам Шакья-Муни не мог знать.

То, что в гостиную столик с отравленной едой внес я, а второй, нетронутый, Харуё, было абсолютной случайностью. Так же как совершенно случайно я встал справа от сестры; в таком порядке мы понесли столики, и отравленную еду я опять-таки случайно поставил перед Кодзэном. Все эти действия совершались автоматически, помимо нашего сознания или воли. Встань я слева от Харуё, умереть мог Эйсэн.

Правомерно ли из этого делать вывод, что преступнику было безразлично, кто умрет — Кодзэн или Эйсэн? Пожалуй, нет. Это было бы уж слишком бессмысленно.

Хотя вообще-то во всей этой истории бессмыслицы хватало. Тем не менее, очевидно было, что преступник отнюдь не кретин. На самом деле случившееся кажется нам бессмысленным просто потому, что мы не имеем ни малейшего представления о планах преступника. Пока мы следуем начертанной им схеме, и если не создадим свою собственную схему действий, никогда не узнаем об истинной цели двух прежних и последнего отравлений.

Очевидцам трагедии предложено было принять участие в эксперименте на месте происшествия. Инициатором эксперимента, похоже, был Коскэ Киндаити. Он попросил меня и Харуё повторить наш путь со столиками из кухни в гостиную. К счастью, благодаря предусмотрительности доктора Араи, к «преступному» столику никто не прикасался, из гостиной только труп вынесли для вскрытия, а все остальное оставалось в неприкосновенности, как в момент преступления.

Всех попросили занять свои прежние места.

— Удостоверьтесь, пожалуйста, что перед вами те самые подносы, с которых вы брали еду в момент трагедии.

Мы внимательно осмотрели подносы и их содержимое, особое внимание обращая на уже початые блюда. Сам Коскэ Киндаити внимательно осматривал каждую склянку с уксусом и что-то записывал в блокнот. Что, интересно? А, понял! Он отмечал, кто пользовался уксусом, а кто нет.

Риск прийти к неверным выводам оставался все равно. Ведь если с самими подносами все было понятно, склянки с уксусом, равно как и тарелочки с едой, случайно могли оказаться на соседнем подносе. Кроме того, несложно было палочками вместе с уксусом перенести яд в любую тарелку с едой.

Позднее Коскэ Киндаити огласил свое заключение: из всех присутствовавших на поминках только один человек совершенно не прикасался к уксусу. Этим человеком был я, Тацуя Тадзими!

Я всегда терпеть не мог уксус!

Путешествие Эйсэна

Я чувствовал себя совершенно обессиленным, и к ощущению крайней физической и моральной усталости добавилось сознание собственной тупости.

Вскрытие Кодзэна решено было произвести на месте, и труп сразу же перенесли из гостиной в соседнюю комнату. Инспектор Исокава телеграммой вызвал патологоанатома из полицейского управления префектуры.

Вечером всех нас с пристрастием допрашивали. Если после первых убийств совершенно непонятно было, кто убийца, где его искать и каким образом он мог подбросить яд, то в этом случае картина была несколько яснее. Во-первых, было понятно, что убийцу следует искать в этом самом доме, что он ловко подложил в еду яд, воспользовавшись суетой на кухне.

Стало быть, человек, убивший деда, брата, отравивший Кодзэна, находится совсем рядом со мной! При мысли об этом меня пробирал озноб.

Допросы длились до глубокой ночи. Ваш покорный слуга попал в лапы самого — по слухам — жесткого из сыщиков. Меня преследовало ощущение, что череда дерзких преступлений лишила моего мучителя способности рассуждать здраво. Он, по-видимому, воспринимал меня как маньяка-отравителя, без каких-либо мотивов убивавшего всех подряд. Наверное, преступник именно таков, но откуда уверенность в том, что этот преступник — я? Разве злодеяния моего отца являются достаточным основанием для того, чтобы считать злодеем меня?

Еще одно обстоятельство осложняло мое положение: в этой деревне я был чужаком, чьи действия непредсказуемы и непонятны. Во всей деревне не найдется ни одного человека, который без колебаний заступился бы за меня. Даже Харуё…

Но разве я имею право укорять сестру? Полицейские прямо-таки источали флюиды подозрительности, не удивительно, что весь мир смотрит на меня с недоверием и враждебностью. Такого рода горькие мысли совершенно истерзали меня. Следователь упорно пытался добиться от меня признания в убийстве. Его очевидная предвзятость и недоброжелательность отнимала у меня последние силы.

В эпоху Эдо[29] применяли такую пытку: подозреваемому на протяжении нескольких дней не позволяли спать; душевное и физическое изнеможение лишало его всякой воли, и он признавался в том, что делал и чего не делал.

Нет, я не хочу сказать, что допрашивавший меня полицейский действовал подобными методами, скорее я сам истерзал себя своими горькими думами. Я дошел до того, что поверил в собственную порочность, в то, что, сам того не ведая, совершил ужасающие злодеяния.

Я уже готов был кричать:

— Да! Да! Это я виноват! Я — виновник всех несчастий! Я признаюсь во всем, только оставьте меня в покое!

И тут явился мой спаситель в лице Коскэ Киндаити.

— Господин инспектор, — обратился он к Исокаве, — мы можем денно и нощно выяснять, чьих рук эти дела, но ни к чему не придем, поскольку совершенно не понимаем, каким мотивом руководствовался преступник. В случае со стариком Усимацу, как и в случае с Куя, на первый взгляд может показаться, что мотивы преступления достаточно ясны, но, поразмышляв, приходишь к выводу, что эта ясность мнимая и их, мотивов, попросту нет. Или нам не удалось их обнаружить. А что касается убийства Кодзэна, тут мы не имеем даже намеков на мотивы убийства. И пока мы не поймем, в чем состоит замысел преступника, мы не имеем права осуждать или подозревать кого бы то ни было.

Авторитет Киндаити был, очевидно, настолько высок, что никаких возражений со стороны Исокавы не последовало, и я был освобожден от допросов, походивших больше на пытки.

— Да… Происшествие и в самом деле сверхзагадочное. Ни одно расследование не отнимало у меня столько сил и нервов. События двадцатишестилетней давности тоже долго не поддавались осмыслению, хотя потом выяснилось, что они носили в общем-то примитивный характер. Нынешние происшествия по масштабу куда меньше, но разобраться в них несравненно труднее. И очень вероятно, они как-то между собой связаны… Черт! Выросло два новых поколения, а прошлое до сих пор отзывается страшным эхом…

Оставив двоих полицейских охранять труп Кодзэна, группа дознавателей во главе с инспектором Исокавой в двенадцатом часу ночи покинула деревню. Труп оставался в доме, доктор из N. должен был прибыть завтра.

Вскоре после отъезда полицейских гости, которых они так надолго задержали, тоже потихоньку разошлись по домам. Просторная гостиная казалась пустой и унылой, словно обмелевшее озеро.

Усталость и апатия обуяли меня. Я в оцепенении сидел в гостиной, пытаясь справиться с напором горестных мыслей, но слезы помимо моей воли наворачивались на глаза.

Из кухни доносилось постукивание посуды, но голосов служанок не было слышно. Видимо, Осима и другие молчали, стесняясь меня. Неужто и они меня подозревают? Я один на всем белом свете, и мне не от кого ждать слова поддержки, ласковой ободряющей улыбки…

Жалость к самому себе затопила меня, как вдруг…

— Нет, это не так, — будто прочитав мои мысли, сказала Харуё и обхватила меня сзади за плечи. — Я всегда была и буду твоим другом. — Ласково обняв меня, она продолжила: — Кто бы что ни говорил, на меня ты всегда можешь положиться. Пожалуйста, помни об этом! Я верю тебе. Нет, не просто верю, я знаю, что ты не способен на подобные злодеяния.

Впервые в жизни я слышал такие теплые слова. Я, как малое дитя, головой уткнулся в ее грудь:

— Сестра! Дорогая сестричка! Ну скажи, что мне делать? Объясни, как я должен вести себя? Наверное, мне не надо было приезжать сюда. Я в любой момент могу вернуться в Кобэ… Сестра, миленькая, посоветуй, пожалуйста, как мне быть?

Ласково поглаживая меня по спине, Харуё ответила:

— Это было бы проявлением слабости, выброси эту идею из головы. Ты родился в этом доме, и ничто не может заставить тебя покинуть его. Я очень хочу, чтобы ты навсегда остался здесь.

— Но ведь как только я приехал сюда, одно за другим стали происходить эти ужасные несчастья; мне ни на минуту нельзя оставаться тут. Ну скажи мне, кто может творить здесь такое зло? И какая связь между мной и преступником?

— Тацуя-кун, — голос у Харуё дрожал, — забудь обо всей этой чепухе. Какое отношение ты можешь иметь к этим ужасным преступлениям? Взять, к примеру, хоть отравление брата. Разве у тебя было время подменить лекарство на яд? Ведь ты только-только приехал в деревню.

— Но у полицейских другое мнение. Они считают меня чуть ли не колдуном.

— Да они просто спятили. Все немного успокоится, и ошибка сама собой выяснится. Так что, Тацуя-кун, не отчаивайся.

— Сестрица! — Я хотел еще что-то сказать, но слова застряли в горле.

Харуё тоже некоторое время молчала, а потом, будто вспомнив о чем-то, спросила:

— Тацуя-кун, помнишь, ты задавал мне странный вопрос?

— Я задавал странный вопрос?

— Да. Ты спрашивал, не выезжал ли кто-нибудь из деревни в последнее время. Почему тебя это интересовало?

Я, удивленный таким поворотом разговора, внимательно посмотрел на Харуё. В ее уставших глазах мелькнула искорка: наверняка ее осенили какие-то догадки.

Не утаивая ничего, я рассказал ей о странном человеке, интересовавшемся в Кобэ деталями моей жизни и характера, упомянул, что он не имел никакого отношения к искавшему меня адвокату Суве, и добавил, что, по мнению многих, он приехал из деревни.

Харуё слушала меня, широко раскрыв глаза. Поинтересовалась, когда примерно это было. Я, загибая пальцы, стал высчитывать примерную дату. Она в свою очередь начала считать дни, тоже загибая пальцы, затем, глубоко вздохнув, сказала:

— Да, все совпадает. Тацуя-кун, ты имел в виду жителя именно нашей деревни? Когда ты спрашивал, я по рассеянности ответила, что никто из наших никуда не выезжал. Но один человек был в отъезде именно в эти дни. Правда, он не из нашей деревни, но здесь у него очень тесные связи.

— Кто это, сестра? Кто он?

— Господин Эйсэн из храма Мароодзи.

Я буквально окаменел. Уставившись на Харуё, я дрожащим голосом переспросил:

— Это точно?

— Точно. Ошибки быть не может. Помнишь, что он говорил тебе? Я ужасно разозлилась, набросилась на него. И вот тогда-то я и вспомнила, что в начале прошлого месяца он куда-то уезжал, в храме, во всяком случае, его дней пять-шесть не было.

Эта новость потрясла меня. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди, зубы от волнения стучали.

— Харуё, дорогая, скажи, а что за человек этот Эйсэн? Он имеет какое-нибудь отношение к нашему дому?

— Да что ты! Конечно нет. Сразу после окончания войны он попал в храм Мароодзи, а до того где-то в Маньчжурии занимался миссионерской деятельностью. У него сложились хорошие отношения с настоятелем Чёэем, и когда тот болеет, Эйсэн замещает его. А что он за человек, я понятия не имею.

Если в Кобэ на самом деле был Эйсэн, возникает множество вопросов. Что он там делал? Зачем приезжал? Почему проявлял ко мне повышенный интерес?

— Сестра! Может быть, Эйсэн что-то знает об отравлении Кодзэна? Это можно заключить и из его сегодняшних ужасных речей…

— Наверняка знает. Хотя ему вообще не следовало бы произносить вслух такие вещи. Потом Эйсэн объяснял, что потерял голову от кошмара, свидетелем которого оказался. Ну, допустим, потерял голову. Но и при этом человек произнесет вслух только то, что у него в душе. Ты помнишь, что он орал, Тацуя-кун?

Могли я это забыть? От его криков я трясся как в лихорадке и временно потерял дар речи.

— А эти его вопли не натолкнули тебя ни на какие идеи? — продолжала Харуё.

— Нет, никаких идей у меня не появилось, — ответил я.

И снова тоска и страх при мысли о моем безнадежном положении заставили меня поникнуть головой.

В это время в дверях показалась Осима:

— Тацуя-сама… Бабушки хотят вас видеть…

— Скажите, что я тоже сейчас приду. — Харуё двинулась было к выходу, но Осима остановила ее:

— Нет, госпожа может остаться тут, просят только наследника Тацуя-сама.

Мы с Харуё обменялись недоуменными взглядами.

Чай с ядом

За неделю, что я провел в этом доме, я ни разу не оставался наедине с бабками, всегда Харуё или кто-нибудь еще присутствовали при наших встречах. Поэтому сейчас я несказанно удивился: день был тяжелейший, время более чем позднее, видеть желают меня одного, без Харуё… Все это показалось мне странным и подозрительным, но поводов уклониться от приглашения у меня не нашлось.

Я поднялся и в сопровождении Осимы пошел к бабушкам. Харуё проводила меня беспокойным взглядом.

Бабушки занимали в огромном доме две самые дальние комнатки в конце длиннющего коридора. Одна из них служила спальней, постели Коумэ-сама и Котакэ-сама расстилали рядышком.

Осима привела меня в комнату, где обе старухи мирно пили чай. Несмотря на поздний час, спать они, похоже, и не собирались. Я до сих пор не научился различать, которая из них Коумэ, а которая Котакэ.

Встретили меня улыбками:

— О, Тацуя! Спасибо, что зашел. Проходи, садись! А ты, Осима, свободна, можешь идти отдыхать, — разом заговорили старушки.

Я сел на указанное мне место, а Осима, вежливо поклонившись, вышла из комнаты.

— Бабушки, у вас ко мне какое-то дело? — спросил я, переводя взгляд с одной на другую. («Ну до чего же они напоминают мартышек!»)

Ответом мне был старческий смех:

— Хо-хо-хо! Никаких дел, отдохни спокойно в собственном доме! Правильно я говорю, Котакэ-сан?

— Конечно, Коумэ-сан совершенно права. После смерти Куя ты — законный наследник. И должен держать себя соответственно.

Видимо, с возрастом чувства у людей притупляются. Во всяком случае, эти старушки вели себя, словно никакой трагедии сегодня не произошло. Мне стало не по себе.

— Чем могу быть полезен вам? — настаивал я.

— Абсолютно ничем! Ты наверняка устал сегодня, и нам захотелось просто угостить тебя чаем.

— Да! После всех этих событий как не утомиться! А чай у нас прекрасный. Выпей чашечку! Коумэ-сан, приготовь, будь добра.

— Да-да. Сию минуту. — Привычными движениями Коумэ заварила чай и поставила его передо мной.

Пытаясь понять, что у них на уме, я переводил взгляд с одной старухи на другую. Не скрою, мне чудилось что-то неладное.

— Что с тобой? Почему ты не пьешь? Коумэ специально заваривала. Ты должен выпить хотя бы из уважения к ней.

Отказаться было невозможно, и я сделал глоток. Странный вкус, и такое ощущение, будто в язык вонзилось жало… От испуга сердце у меня бешено заколотилось, а взглянув на бабушек, я заметил, как они многозначительно перемигнулись.

Меня словно током пронизало. Я покрылся липким потом.

Неужели?! Неужели маньячки-отравительницы — эти старухи?!

— Ты что, Тацуя? Что ты так странно смотришь на нас? Ну давай же, пей.

— Да-да…

— Хо-хо-хо!.. Чудак!.. Чего ты испугался? Нет в чае никакого яда. Ну давай, выпей залпом!

Неужто эти ведьмы так откровенны? С каким нескрываемым интересом наблюдают они за моими руками, держащими чашку! Хотя одновременно в их лицах угадывается и тревога.

В глазах у меня потемнело, руки сильно дрожали.

— Ну, что ты? Давай допивай скорее чай и иди спать, уже очень поздно.

— Да, день сегодня был тяжелый, долгий, естественно, ты очень устал. Пей чай, забудь обо всем — и спать. Нет ничего лучше сна.

Я был, что называется, приперт к стене. Выплюнуть бы, ни секунды не медля, горький чай, наполняющий мой рот. Выплюнуть бы, а толку-то? Я ведь уже частично его проглотил. А, будь что будет! С мужеством отчаявшегося человека я залпом допил чай, дрожа при этом как осиновый лист.

— Выпил! Весь чай выпил!

— Ну и хорошо! Умница! Хо-хо-хо!.. — Старухи радовались, как маленькие девочки.

Если б я мог понять, что происходит в моем организме!

Наверное, через мгновение я почувствую сильные боли в животе, зараженная кровь дойдет до сердца…

Собрав последние силы, я уперся одной рукой в пол, низко поклонился, поднялся и ушел.

В коридоре меня поджидала встревоженная Харуё:

— Чего они хотели от тебя, Тацуя-кун?

— Ничего. Просто чаем угостили.

— Чаем? — Харуё нахмурилась. — Ой, Тацуя-кун, что случилось? Ты ужасно бледен и весь в поту…

— Ничего страшного. Просто устал немного. Высплюсь и приду в норму. Спокойной ночи, сестрица.

Она протянула руку, предлагая мне опереться на нее, но от помощи я отказался и, пошатываясь, направился к себе.

Осима уже приготовила постель. Меня шатало, как после крепкого алкоголя. Я с трудом разделся, выключил свет и нырнул под одеяло.

В детстве я смотрел спектакль «Защитники замка». Один из персонажей, Масакиё Сато, зная, что предложенное ему саке отравлено, вынужден был, в силу обстоятельств, выпить его. Три года ему пришлось провести в заточении в главной башне замка, тело его с каждым часом усыхало, свет жизни слабел, пока совсем не угас… Мне вспомнился этот спектакль и испытанные мною в далекие детские годы ужас и сострадание.

Нынешней ночью этим персонажем был я. Терзаемый отчаянием и ощущением собственной беспомощности и одновременно напряженный, как струна, я изо всех сил пытался уловить изменения, происходящие внутри моего организма. Я лежал с закрытыми глазами в полной темноте, а в воспаленном мозгу дичайшие кровавые фантасмагории сменяли одна другую.

Однако никаких подозрительных симптомов я не ощущал, а точнее говоря, просто не успел ничего ощутить: мои измотанные нервы потребовали незамедлительного отдыха, и я сам не заметил, как заснул.

Не знаю, который шел час, когда нечто совершенно невероятное заставило меня открыть глаза.

Невероятное происшествие

С детства я обладаю одной особенностью, точнее было бы даже назвать ее «болезнью» или «синдромом».

В периоды сильного переутомления — например, во время подготовки к экзаменам — или в моменты нервного напряжения я внезапно просыпаюсь по ночам. Но просыпаюсь не полностью: бодрствует — и то наполовину — только сознание, в то время как тело продолжает спать.

Тому, кто не имеет подобного опыта, не понять, насколько мучительно описываемое состояние и какая при этом одолевает беспомощность. Что я имею в виду, говоря о наполовину бодрствующем сознании? Пусть довольно смутно, но я сознаю, что меня окружает, что происходит рядом. Но при этом я будто парализован; не только руки-ноги, даже язык не слушается меня.

Когда я внезапно проснулся в эту ночь, состояние у меня было именно такое.

Мне показалось, что в комнате происходит нечто странное. Я кожей чувствовал чье-то присутствие, колебания воздуха, сдерживаемое дыхание.

Еще сквозь сомкнутые веки я ощутил, что в комнату проникает неяркий свет, — и это при том, что, ложась спать, я свет выключил и засыпал в полной темноте.

Невыразимый ужас сковал меня, я покрылся испариной. Хотелось кричать, но язык окаменел. Пытался приподняться, пошевелить руками и ногами, но остался недвижим, будто был пригвожден к постели. Может, удастся хотя бы раскрыть глаза? Нет, веки словно намертво склеены, разодрать невозможно. Наверное, со стороны могло показаться, что я мертв или, по крайней мере, при смерти.

Некто, находившийся в комнате, видимо, успокоенный моей неподвижностью, опустившись на колени, начал медленно приближаться к изголовью, затем стал внимательно всматриваться в меня. Я не видел взгляда, я чувствовал его.

Какое-то время неизвестный неподвижно сидел у моего изголовья, стараясь не дышать и пытливо наблюдая за мной, но вскоре задышал громко и прерывисто, так что я отчетливо чувствовал горячее дыхание. И тут вдруг какая-то капля упала на щеку.

Слеза?!

Я невольно проглотил слюну и судорожно вздохнул. Человек, испугавшись, отпрянул от меня, но не удалился, а продолжал наблюдение. Потом, по-прежнему на коленях, снова придвинулся было ко мне, но вдруг отшатнулся, застыл в неподвижности, тяжело дыша, и через несколько мгновений поднялся.

Сдерживавшие меня оковы будто немного ослабли, веки наконец разлепились, и… меня словно ударило током.

Перед той самой загадочной ширмой я увидел человека. Он стоял спиной ко мне, так что разглядеть его я не мог, но мне показалось, что это — один из изображенных на ширме стариков.

Мне тут же вспомнился рассказ Харуё о том, что подобную картину довелось наблюдать пьянчужке по имени Хэйкити. Чтобы лучше рассмотреть эту вышедшую из ширмы фигуру, я напряг глаза, но в этот момент неяркий свет пропал, комната снова погрузилась в полную темноту, а фигуру, казалось, поглотила ширма.

Изо всех сил я боролся со своей слабостью. Я дышал как можно глубже, в надежде, что это поможет мне подняться. И постепенно это удавалось, хотя сесть я все еще не мог.

Неожиданно я услышал шаги за дверью. Кто-то приближался к моей комнате. Я снова затаил дыхание.

Да, кто-то торопливо идет по коридору. Торопливо, но по-кошачьи мягко. Вот уже слышен шорох одежды. Нет, шли не сюда. Кто-то раскрыл сёдзи[30] в дальней комнате и вышел на веранду. Вот он остановился с той стороны окна, прямо напротив меня.

Я закрыл глаза и замер. Сердце выпрыгивало из груди, лоб покрылся испариной.

Секунда, вторая…

Сёдзи, разделявшие комнату и веранду, открылись, кто-то проник в комнату. Чуть приподняв веки, я разглядел не одну, а две фигуры и обомлел: в комнату вошли Коумэ и Котакэ. Одна из них держала в руках старинный фонарь.

Старухи были в черном, на запястьях четки из хрусталя. И к моему удивлению, обе опирались на трости.

Стараясь двигаться бесшумно, они подошли к изголовью, держа перед собой фонарь, присели на корточки и стали внимательно всматриваться в меня. Я конечно же сразу закрыл глаза.

— Ишь, как крепко спит, — сказала одна.

— Средство, значит, эффективное. Хо-хо-хо!.. — басом расхохоталась другая.

— Котакэ-сан, погляди, вспотел как!

— Не иначе переутомился. Слышишь, дышит тяжело.

— Даже жалко его. В какие только переплеты не попадал…

— Думаю, порции, что мы всыпали, вполне достаточно. Вряд ли он скоро проснется.

— Да уж! Послушай, сегодня полнолуние. Пора молиться.

— Да, пора.

Коумэ и Котакэ с фонарем в руках вышли из комнаты на веранду, я услышал щелчок: они закрыли сёдзи снаружи.

К этому моменту способность двигаться вернулась ко мне, я вскочил с постели.

Что это было? Приснилось?

Нет, то был не сон. Я же слышу шаркающие шаги по веранде, окружающей дом, вот старухи идут в уборную, сёдзи отражают свет фонаря и их движущиеся фигурки…

За комнатой, которую мне отвели, находилась кладовая с деревянным полом, набитая всяким хламом: корзины со старой одеждой, сундук с разнообразной утварью, даже никому не нужные доспехи и бамбуковый паланкин покойного хозяина. Коумэ и Котакэ, похоже, направились именно туда. Зачем?

Я упоминал уже о том, что сбоку от моей постели висели на стене две маски — безобразный лик женщины, персонажа театра Но, и какое-то мифическое существо с красной шерстью. Я заметил, что, когда старухи вошли в кладовую, глаза женской маски засветились, словно позади стояла горящая свеча и пламя ее мерцало, то разгораясь, то почти угасая. Я с недоумением глядел на глаза маски, но быстро догадался, почему они светятся: за маской в стене было отверстие, через которое и проникал свет фонаря, принесенного в кладовую бабками-близнецами.

Кое-что прояснилось, но сердце по-прежнему отчаянно колотилось. Я встал с постели и осторожно подошел к токономе, но тут в кладовой что-то упало, и глаза маски сразу же перестали мерцать — значит, погас фонарь.

Меня пробрала нервная дрожь.

Я попытался проанализировать происходящее. Прежде всего, я пришел к выводу, что Коумэ и Котакэ добавили в чай не яд, а снотворное. И сделали они это для того, чтобы я не увидел, как они направляются в эту таинственную кладовую. Но что им понадобилось там поздней ночью?

Я осторожно включил свет, бесшумно выскользнул из комнаты и проник в кладовую; она находилась сразу за токономой. Абсолютная темень.

— Бабушки! Вы тут? — негромко окликнул я.

Ответа, разумеется, не последовало, впрочем, я и не ожидал его. Решительно дернув шнур, включил свет. Как я и предполагал, ни Коумэ, ни Котакэ в кладовой не оказалось. Кроме маленькой дверцы в туалет и выхода на веранду, никаких других дверей я не обнаружил. Окошечко в северной стене было зарешечено снаружи. На веранде я с бабушками не столкнулся. Куда же они исчезли?

Снова тревога овладела мною.

Я не сомневался, что где-то здесь должен быть потайной ход. Косвенно на это указывали свидетельства Харуё и Хэйкити.

Так, вспомним! Хэйкити рассказывал, что, когда ночевал в гостиной, чувствовал чей-то пристальный взгляд. Очень может быть, что прежде, чем появиться в гостиной, кто-то через потайной ход проникал в кладовую и смотрел оттуда сквозь отверстие за маской.

Я осторожно подошел к стене, за которой была токонома, снял висевшее на ней зеркальце и действительно обнаружил в стене маленькое отверстие. Глянул в него — вся гостиная была как на ладони.

Кто и с какой целью проделал это отверстие? Это еще предстоит обдумать, но прежде следует выяснить, существует ли потайной ход. Я снова принялся внимательно осматривать кладовую.

Три старинных, окаймленных металлическими пластинками шкафчика вдоль стен, пять-шесть корзин с ненужной одеждой, в углу на возвышении воинские доспехи, с потолка свисает бамбуковый паланкин. Но мое внимание привлек не этот скарб, а огромный длинный сундук в самом центре кладовой. Вспомнилось, как что-то упало, — очень вероятно, то была крышка этого сундука. Засов сломан, крышка лежит не по центру, как положено, а сдвинута в сторону.

Я приподнял ее. В сундуке лежали шелковые постельные принадлежности, несколько комплектов. Я хотел вытащить белье, но не успел: послышались чьи-то торопливые шаги. Уж не бабушки ли возвращаются сюда?

Я быстро выключил свет, поскорее вернулся к себе и нырнул под одеяло. И в этот самый момент услышал, как в кладовой поднимают крышку сундука, увидел, что глаза маски снова как будто ожили.

А через минуту Коумэ и Котакэ уже стояли около меня. Я едва успел закрыть глаза. Поднеся фонарь к моему лицу, они пристально разглядывали меня.

— Ну видишь, крепко спит. Это тебе, Котакэ-сан, показалось, что в кладовой горел свет.

— Нет, свет горел. Я сама удивилась, почему?..

— Ты сегодня говоришь невесть что. Кому вообще известно про существование этой кладовой? Никому, кроме Будды.

— Нет, там точно кто-то был. Когда мы выключили фонарь, кто-то прошмыгнул мимо.

— Опять ты о своем! Давай не будем будить Тацуя, поговорим в другом месте.

И старухи заковыляли по длинному коридору в свои комнаты.

Четвертая жертва

Безотлагательные дела и вопросы, требовавшие незамедлительного ответа, сыпались на меня как из рога изобилия.

Прежде всего, следовало отыскать потайной ход. А также решить кучу загадок: зачем Коумэ и Котакэ, крадучись, глубокой ночью ходили в кладовую? Для чего им понадобилось проникать в гостиную, где я спал? Кто еще приходил сюда, когда здесь ночевал Хэйкити? И все обдумать, проверить, разыскать я должен был самостоятельно и втайне от всех. Ведь даже Харуё, мне кажется, ничего не знает ни о каком потайном ходе.

Но в эту ночь я был не в состоянии ни обдумывать что-либо, ни тем более действовать. На меня навалилась каменная усталость, возможно, еще действовало снотворное. Как только Коумэ и Котакэ ушли, я заснул мертвецким сном.

С утра голова у меня гудела, соображал я с трудом. Руки и ноги будто налиты свинцом, во всем теле ощущалась слабость. А мысль, что сегодня снова могут нагрянуть полицейские, приводила меня в ужас.

Но расслабляться я не должен. Тем более что сегодня у меня важная встреча с настоятельницей женского монастыря Байко, у которой, по-видимому, и в самом деле есть важная информация, имеющая ко мне непосредственное отношение. Не знаю, пригодится ли она мне, но получить ее необходимо.

Если здесь появятся сыщики, мне не удастся вырваться, поэтому я решил отправиться в монастырь сразу после завтрака.

Не успел я встать с постели, как вошла Харуё. Вчерашнее неожиданное приглашение бабушек, по всей видимости, насторожило ее. Взглянув на меня, она немного успокоилась.

— Только что проснулся? Как самочувствие?

— Спасибо, все в порядке. Извини, что заставил тебя волноваться вчера.

— А цвет лица у тебя все-таки плохой. Не стоит мучить себя, принимать все так близко к сердцу.

— Да, ты права. Постепенно свыкнусь, оправлюсь, так что не беспокойся.

Я решил не рассказывать Харуё о вчерашнем, здоровье у нее и так слабое, да к тому же она очень переживает за меня, непростительно было бы еще больше волновать ее.

— Что сегодня с бабушками? Спят до сих пор. Не будем ждать, позавтракаем без них, — предложила Харуё.

Во время завтрака я расспрашивал ее о Банкати. Надеюсь, читатели помнят, что Банкати — искаженное название местечка Убагаити, но поскольку все говорят «Банкати», я и далее буду употреблять это название.

Харуё удивили мои вопросы. И тогда я решил все-таки вкратце рассказать ей о вчерашних событиях и предстоящей встрече с Байко. Сестра слушала меня, широко раскрыв глаза.

— Идешь в монастырь на встречу с Байко-сама? Интересно, что она собирается тебе рассказать?

— Представления не имею. Но я хочу знать обо всем, что касается меня. Боюсь, полиция помешает мне, поэтому хочу удрать до их приезда.

— Ну что ж, иди, конечно. Н-да… Странно… Что монахине Байко известно о тебе?

В голосе Харуё слышались нотки беспокойства. Тем не менее я решил поинтересоваться, что собой представляет Байко. Узнал я примерно следующее.

Когда и почему Байко приняла постриг, Харуё не знает, но сколько помнит себя, столько помнит и монахиню по имени Байко. Родом она из этой же деревни, весьма образованна и прекрасно справляется со своими обязанностями. В отличие от безумной Мёрэн, «монахини с крепким чаем», к Байко все относятся с уважением и доверием, даже такие почтенные люди, как настоятель храма Мароодзи господин Чёэй.

— Все-таки очень интересно, что хочет сообщить тебе Байко-сама?

Похоже, Харуё не хотелось, чтобы я встречался с госпожой Байко, что-то беспокоило ее. Но скромная и застенчивая сестра отговаривать меня, конечно, не стала. Позднее я пожалел об этом. Если б сестра уговорила меня отказаться от встречи, я был бы избавлен от очередного кошмара…

Примерно в девять утра я вышел из дому. Как вы помните, семью Тадзими называют Восточными барами, потому что дом наш расположен в восточной части деревни. А район Банкати с монастырем Кэйсеин находится на западной окраине. Иными словами, до монастыря надо пройти около двух километров. Мне хотелось остаться незамеченным, и я выбрал дорогу позади холмов.

Было третье июля, погода стояла превосходная, на ветвях деревьев весело щебетали птички, подо мной простирались поля с зеленеющими ростками риса. На каждом шагу попадались лениво дремавшие на солнышке быки и коровы.

Ходьбы было не более получаса. Впереди показалась внушительных размеров усадьба. Это дом Номуры, которого в деревне величают Западным барином. По богатству семейство Номура уступает нам, но сама усадьба, огромный амбар во дворе, конюшня и другие строения на порядок лучше близлежащих домов. Где-то тут, рядом с усадьбой, живет Мияко со старушкой, также приехавшей из Токио.

«А вдруг Мияко встретится по дороге?» — думал я, проходя мимо усадьбы.

Раздавшийся внезапно визгливый крик напугал меня до полусмерти.

— Эй! Ты куда?!

С обочины на дорогу выскочила монахиня Мёрэн и преградила мне путь. Я вздрогнул и почувствовал, что ноги не повинуются мне. Мёрэн тащила какую-то тяжесть; увидев меня, она бросила ее и выпрямилась во весь рост.

— Возвращайся! Иди назад к себе! Уходи! Уходи! Сиди у себя в Восточном доме и не вылезай из него! Ни шага по деревне! Куда бы ты ни пошел, за тобой тянется кровавый след! Кого ты сейчас идешь убивать?!

За безобразной заячьей губой открылись выпирающие вперед кривые желтые зубы. Я с трудом сдерживал переполнявшую меня ярость. С ненавистью взглянув на нее, я хотел прошмыгнуть мимо, но она попыталась преградить мне путь своим объемным баулом: я делал шаг направо — и она туда же, я налево — и она налево. Со стороны могло показаться, что мы просто валяем дурака.

— Не пущу! Не пущу тебя! И шага не пройдешь вперед! Уходи! Возвращайся в свою Восточную усадьбу! Собирай свои вещи и уматывай из деревни!

Усталость и недосыпание не оставили и следа от моей обычной сдержанности. Волна гнева снова захлестнула меня. Я схватил Мёрэн и с силой отшвырнул ее в сторону. Она отлетела к забору, шлепнулась об него задом. Что-то загремело в ее бауле.

Мне все-таки удалось напугать эту безобразную старуху, на время она потеряла дар речи, только губы дрожали. Затем разрыдалась и принялась что есть мочи орать:

— Убийца!.. На помощь! На помощь!! Он хочет убить меня! Помогите!!!

Из усадьб выскочили несколько парней и подбежали к нам. Они смотрели на меня так, что я похолодел. «Все, это конец», — пронеслось в голове.

— Эй, слушайте все! Схватите этого типа и отведите в участок. Он хотел убить меня! А! А! Как больно… Ой, болит… Этот негодяй пытался убить меня!

Парни молча окружили меня плотным кольцом. Сторонний наблюдатель решил бы, что мы сейчас запрыгаем в хороводе. Но, как вы понимаете, мне было не до танцев. Из-под мышек катились струйки пота.

Я не считаю себя трусливым, но сейчас отдавал себе отчет в том, что попал в руки людей, ничего не воспринимающих, не способных внять никаким доводам, а в мире нет ничего страшнее невежества и бескультурья. Я понимал, что обречен.

Я был не в состоянии вымолвить ни слова, язык онемел, из горла вырывался только хрип.

Между тем парни окружали меня все плотнее. Старуха монахиня, не переставая рыдать, громко вопила. Я был в буквальном смысле загнан в угол. И в этот момент кто-то выскочил из дома Номуры.

К моему великому счастью, то была Мияко.

Одного взгляда хватило ей, чтобы разобраться в обстановке. Она мгновенно подбежала к нам и стала позади меня:

— Что происходит? Что вы собираетесь делать с этим человеком?

Один из парней шевелил губами, но я не смог разобрать, что он промямлил.

Мияко тоже ничего не поняла. Повернув меня к себе лицом, спросила:

— Тацуя-сан, что происходит?

Я в двух словах объяснил ей ситуацию. Она нахмурилась:

— Так и знала, что этим обернется… Как я понимаю, виновата монахиня. Ну что, — обратилась она к молодым людям, — надеюсь, вы тоже все поняли? А если поняли, то возвращайтесь к своим делам!

Парни переглянулись, недоуменно пожали плечами и лениво направились к черному ходу дома. Кто-то из них ехидно показал язык. «Монахиня с крепким чаем», поняв, что лишилась поддержки, видимо, испугалась и собралась убежать. Она все еще, как ребенок, плакала навзрыд.

Мияко, вздохнув с облегчением, засмеялась ей вслед:

— Что же это вы тут устроили? Я даже испугалась сначала… А вы куда направляетесь, Тацуя?

Мое короткое объяснение заставило ее нахмуриться.

— О чем же она собирается поведать вам? — задумчиво проговорила Мияко и, немного подумав, добавила: — Сделаем так: я провожу вас до монастыря Кэйсеин. Не волнуйтесь, к Байко-сама вы зайдете один, я подожду на улице. Но до монастыря пойдем вместе, а то мало ли что еще может произойти по дороге…

Не буду скрывать, присутствие Мияко придавало мне духу, и я был очень благодарен ей.

Монастырь Кэйсеин находился не слишком далеко от усадьбы Номуры. Вообще говоря, этот женский монастырь более всего напоминал барак из отдельных келий. Обычный дом с соломенной крышей за плетеной оградой. Короткая дорожка вела от ворот к порогу, более высокому, чем обычно, с зарешеченными сёдзи вместо двери. Слева от порога опоясанные открытой верандой две комнаты. Раскрытые ставни. Недавно переклеенные сёдзи сияли чистотой. В маленьком аккуратном дворике росло всего одно деревце — клен.

Меня удивило, что в комнате горит свет, ведь день сегодня солнечный. Я поднялся на порог, раздвинул сёдзи, позвал хозяйку, но ответа не последовало.

Окликнув Байко-сама еще два-три раза и не дождавшись ответа, я вошел в комнату — и меня словно ледяной водой окатило, я застыл на пороге, не в силах двинуться с места. В маленькой комнатке ничком лежала на полу настоятельница Байко, вокруг нее чернели на татами пятна, у изголовья постели валялся принесенный из дома Тадзими поднос.

От этого зрелища у меня задрожали колени, пересохло в горле, в глазах потемнело.

«Куда бы ты ни пошел, за тобой тянется кровавый след!» — этот вопль «монахини с крепким чаем» молнией пронзил мой мозг.

«Очередное убийство», — была моя следующая мысль.

Не помню, как я вышел за ворота. Мияко сразу же подскочила ко мне:

— Что-то случилось? Вы такой бледный…

— Байко-сама мертва, — с трудом выговорил я. По прошествии некоторого времени я нашел в себе силы вернуться вместе с Мияко в дом и объяснить ей, что эта последняя смерть абсолютно такая же, какая постигла деда Усимацу, брата Куя и священника Кодзэна из храма Рэнкоодзи. Как и у всех предыдущих, на губах Байко остались сгустки застывшей крови.

Мы с Мияко, совершенно потерянные, беспомощно смотрели друг на друга. Тут я увидел около подноса обрывок бумаги и поднял его.

Это был листочек, вырванный из записной книжки. На нем жирными иероглифами было начертано следующее:

Близнецы-криптомерии: криптомерия Коумэ и криптомерия Котакэ.

Торговцы лошадьми: Усимацу Игава и Китидзо Катаока.

Местные богачи: Восточный дом — Куя Тадзими, Западный дом — Сокити Номура.

Священники: Чёэй из храма Мароодзи и Кодзэн из храма Рэнкоодзи.

Монахини: Мёрэн, «монахиня с крепким чаем», и Байко, монахиня из местечка Убагаити.

Из приведенных имен красной чертой были подчеркнуты следующие: «криптомерия Котакэ», «торговец лошадьми Усимацу Игава», «Куя Тадзими», «Кодзэн из храма Рэнкоодзи», «Байко, монахиня из местечка Убагаити».

Страшный жребий

— Н-н-н-у… Эт-то ч-черт з-з-знает ч-что! — с трудом, сильно заикаясь, произнес кто-то. — Э… это… в этом об-бъяснение м-м-мотивов всех уб-бийств.

По голосу непонятно было, то ли говорящий изумлен, то ли рад, то ли просто возбужден. Он непрерывно почесывал свою лохматую голову, словно у него был тик. Читатели уже, надо думать, догадались, что эти слова принадлежат невзрачному, но знаменитому сыщику Коскэ Киндаити.

— Черт!! — прищелкнув языком, выругался инспектор Исокава.

Оба сыщика замолчали, не отрывая глаз от странички записной книжки.

Коскэ Киндаити снова принялся чесать голову, заметно было, что у него дрожат колени.

Глаза полицейского инспектора Исокавы едва не выскочили из орбит, всматриваясь в текст. Рука, державшая листок, тряслась, как у алкоголика, вены на вспотевшем лбу вздулись.

Я тупо уставился на них, чувствуя себя словно с тяжелого похмелья. Меня тошнило, голова кружилась, в глазах мелькали какие-то точки. Я почти ничего не видел и не слышал, мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание. Но в то же время мне безумно хотелось убежать, не важно куда.

Описанная сцена имела место вскоре после того, как мы с Мияко обнаружили труп Байко и листочек из записной книжки.

Эта череда убийств привела меня в такое состояние, что я просто ничего не соображал. Что до Мияко, то она, будучи просто свидетельницей происшествий, достаточно быстро овладела собой. Она позвала людей и послала их в администрацию деревни.

К счастью, там оставались на ночь инспектор Исокава и еще несколько сыщиков. Выслушав сообщение, они немедленно направились в монастырь; Коскэ Киндаити присоединился к ним по дороге, он гостил в Западном доме.

Мияко быстро и толково рассказала о случившемся и показала найденный у постели листочек. Сыщики были ошеломлены. Еще бы! Листочек бумаги мог внести хоть какую-нибудь ясность в нескончаемую цепь происходившего.

Близнецы-криптомерии: криптомерия Коумэ и криптомерия Котакэ.

Торговцы лошадьми: Усимацу Игава и Китидзо Катаока.

Местные богачи: Восточный дом — Куя Тадзими, Западный дом — Сокити Номура.

Священники: Чёэй из храма Мароодзи и Кодзэн из храма Рэнкоодзи.

Монахини: Мёрэн, «монахиня с крепким чаем», и Байко, монахиня из местечка Убагаити.

Как я уже писал, некоторые имена — «криптомерия Котакэ», «Усимацу Игава», «Куя Тадзими», «Кодзэн из храма Рэнкоодзи», «Байко, монахиня из местечка Убагаити» — были подчеркнуты красным. Все, чьи имена были подчеркнуты — кроме дерева, — за короткое время один за другим ушли из жизни.

Напрашивается вывод: люди в списке были объединены в пары по признаку схожей деятельности или положения в обществе, при этом преступник довольствовался уничтожением только одного из пары. Интересно, почему?

Но, если разобраться в этой записи, замысел преступника становился яснее. Первая в списке жертва — криптомерия Котакэ. Она пострадала не по человеческой воле, а была поражена молнией, что многими было воспринято как предзнаменование грядущего возмездия за убитых и похороненных в знаменитых восьми могилах самураев. Чтобы усмирить гнев восьми Богов Света, суеверие предписывало принести восемь человеческих жертвоприношений. Тот факт, что молния поразила только одну криптомерию из двух деревьев-близнецов, натолкнул убийцу на мысль о том, что достаточно уничтожить кого-нибудь одного из пары людей.

Н-да… Ну и мир, в котором мы живем! Находятся же в нем люди, строящие такие безумные, коварные планы! Просто сумасшествие какое-то… Я снова почувствовал, что теряю голову, но мне удалось довольно быстро прийти в себя и немного успокоиться.

Коскэ Киндаити, словно в горле ему что-то мешало, долго запинался. Потом начал все-таки высказывать вслух свои предположения, но его слова доходили до меня как сквозь туман. Мне вообще казалось, что голова моя заполнена исключительно туманом.

А сказал Коскэ Киндаити следующее:

— Теперь я, кажется, решил загадку смерти Кодзэна. Меня долго мучил вопрос: как убийца мог знать, что столик с едой, в которую подмешан яд, окажется именно перед Кодзэном? Как я уже говорил, подмешать яд в пищу было не слишком сложно. Но в том, что столик с ядом достанется Кодзэну, преступник мог быть уверен только наполовину. Конечно, если исключить, что преступником является господин Тацуя, а я этот вариант категорически отвергаю. Так вот почему преступника не смущала пятидесятипроцентная вероятность? По размышлении нельзя не прийти к следующему выводу. Может быть, преступник вовсе и не замышлял погубить именно Кодзэна? Может быть, ему было абсолютно все равно, Кодзэн погибнет или Эйсэн. Какая разница, станет жертвой человек по имени А. или человек Б.? Конечно, трудно представить себе убийцу, руководствующегося подобной логикой. Со вчерашней ночи я долго размышлял об этом. И все прояснилось, когда я прочитал эту бумажку. Из нее мне стало понятно, что убийца замышлял отравить или Кодзэна, или Чёэя — одного из них. Но Чёэй оказался в больнице, его на панихиде замещал ученик, Эйсэн. И преступник оказался перед выбором: отравить Кодзэна или Эйсэна. Несчастный жребий пал в конце концов на Кодзэна. Конечно, это смахивает на безумие, но объяснение смерти Кодзэна я нашел именно в этой записи.

Вот, значит, как… А ведь вчера мне в голову приходило примерно то же самое. У меня с Коскэ были схожие подозрения и ход рассуждений. Но если они и проливают свет на загадочное убийство Кодзэна, то ключ к разгадке всей цепи убийств пока не найден: загадок еще более чем достаточно.

— Что же получается, Киндаити-сан, — после долгого молчания инспектор Исокава говорил с хрипотцой, — и Усимацу Игаве, и главе Восточного дома, и настоятельнице Байко просто выпал роковой жребий? И тем самым спаслись другие вероятные жертвы?

Коскэ Киндаити задумался и потом тихо проговорил:

— Вполне возможно, вы правы, господин инспектор… Однако не исключено, что все не совсем так.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы правы, если исходить из того, что преступником двигало исключительно суеверие. Однако…

— Однако… Что?

— Действия преступника показались мне чересчур изощренными для примитивного фанатика. Мне кажется, у преступника были еще какие-то другие мотивы.

— Вы так полагаете? — Инспектор Исокава заинтересовался новым ходом рассуждений. — Иначе говоря, вы думаете, что преступление только на первый взгляд совершено из суеверных соображений, но за ними прячутся иные, истинные мотивы, иные цели, которые ставил перед собой преступник.

— Именно так. Как бы суеверны ни были жители Деревни восьми могил, одним суеверием такую цепочку преступлений не объяснить, слишком хитроумно она выстроена.

— Какие же цели на самом деле были у преступника?

Коскэ Киндаити снова углубился в текст, но, оторвавшись от него, покачал головой:

— Не знаю. Из самого этого текста больше ничего заключить не могу. А если…

Коскэ Киндаити впервые взглянул в нашу сторону:

— Мори-сан!

— Да? — На непроницаемом до сих пор лице Мияко появилось подобие улыбке. — Я могу быть в чем-то полезной?

— Взгляните, пожалуйста, на иероглифы из этого блокнота. Нет ли у вас предположений, чьей рукой они написаны?

Строго говоря, то был листок не из блокнота, а из ежедневника размером с обычный блокнот. Это не был даже целый листок: примерно третья часть его обрезана ножницами. В оставшейся части стояли две даты: двадцать четвертое и двадцать пятое апреля. Приведенный выше список имен — десять строк — начинался под двадцать пятым; вполне возможно, на предыдущих страничках от двадцать третьего и двадцать второго апреля тоже помещался список ненавистных преступнику имен. Иероглифы были написаны авторучкой и, судя по почерку, опытной рукой.

— Почерк мужской, — определила Мияко.

— И мне так кажется. Не знаете, кому в деревне может принадлежать этот почерк?

— М-м-м… Не могу сказать. — Мияко отрицательно покачала головой. — Мне практически не приходилось читать записки или письма местных жителей.

— Может быть, вы что-нибудь можете сказать, Тацуя-сан?

Мне-то откуда знать? Я покачал головой: нет, не знаю.

— Ладно, спросим еще у кого-нибудь. — Коскэ Киндаити передал листочек инспектору Исокаве, но тут же спохватился: — Кстати, подумаем о датах. Господин инспектор, ваш ежедневник при вас, кажется? Посмотрите-ка, двадцать пятое апреля — какой день недели?

Дни недели полностью совпали. Коскэ Киндаити заулыбался:

— Значит, без сомнения, листочек вырван из еженедельника на этот год. Жаль, что на обратной стороне нет никаких записей. А вот чей это еженедельник, пока непонятно. Что ж, будем выяснять… А! Как вовремя доктор Куно подошел!

Монахиня-воровка

Дядя Куно был чем-то невероятно напуган. Пробравшись сквозь толпу зевак, он на велосипеде пересек дворик, подъехал к келье, соскочил с велосипеда и с портфелем в руках, пошатываясь, вошел в комнату.

Я впервые увидел его всего восемь дней назад, но как он изменился за это время! Щеки ввалились, темные круги под глазами, а глаза блестят нездоровым странным блеском, взгляд беспокойный.

— Извините, опоздал… Был на вызове в соседней деревне…

Сняв обувь и войдя в комнату, дядя Куно пробормотал что-то невнятное.

— Простите, что отнимаем у вас время. Видите, что еще произошло… — начал было инспектор Исокава.

— Что, новое несчастье? — Голос дяди Куно задрожал. — Простите меня великодушно, но… ничем помочь не могу. Прошлый раз пытался и… вы знаете, что все без толку… А доктора Араи здесь нет?

— Доктору Араи предстоит вскрывать труп Кодзэна, ему для этого что-то понадобилось, и он уехал в город. Прошлой ночью в город дали телеграмму, оттуда должен приехать доктор, чтобы ассистировать доктору Араи. Мы попросим их вскрыть и этот труп, а пока просто осмотрите его, пожалуйста.

Видно было, что дяде Куно этого ужасно не хочется.

Он сам признавался, что после ошибки в определении причин смерти Куя испытывает невыносимый стыд, и в свете этого его упорное нежелание иметь отношение к новому убийству становилось вполне понятным. Но совершенно непонятно, чем он так напуган.

Пока дядя Куно сидел у тела монахини Байко, его трясло как в лихорадке, он буквально обливался потом.

— Доктор, вам плохо? — спросил Киндаити.

— Да… Как-то не по себе… Нет, это просто из-за усталости… Слабость какая-то…

— Нельзя так… Доктор должен беречь себя. Ну как? Что показывает осмотр?

Поспешно осмотрев труп, дядя Куно ответил:

— Сомнений нет. Такая же смерть постигла и Кодзэна, и главу семьи Тадзими. Но все-таки выслушайте еще мнение доктора из N.

— Сколько часов назад она скончалась?

— Думаю, прошло уже часов четырнадцать — шестнадцать, — с кислым видом проговорил доктор Куно. — Сейчас одиннадцать часов, значит, скончалась она вчера вечером между семью и девятью часами. Но это тоже точнее установит доктор из N. Я в подобных материях не специалист.

Дядя Куно быстро схватил свой портфель:

— Что ж, позвольте покинуть вас… — Он встал и направился к двери.

— Постойте, доктор, секундочку, пожалуйста, — остановил его Коскэ Киндаити. — Я хотел бы показать вам кое-что. Вы не знаете, чей это почерк?

Никогда не забуду выражения лица дяди Куно при виде вырванной из еженедельника странички.

Его худое тело содрогнулось, будто заряд тока прошел через него. Глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, подбородок задрожал, изо рта вырвались какие-то нечленораздельные звуки, по лицу заструился пот.

— А! Значит, вам, доктор, знаком этот почерк?!

Вопрос Коскэ Киндаити заставил Куно отпрянуть в сторону. Он поднял голову и почти прокричал:

— Незнаком! Я ничего не знаю!

— Уж очень странная тут запись… — сказала Мияко.

Дядя Куно уставился на нас с Мияко так, будто прежде и не подозревал о нашем существовании.

— Не знаю, кто это писал, но он или дурак, или сумасшедший! Я не знаю, ничего я не знаю! Ничего!..

Под пристальным взглядом Мияко он вдруг сник, голос его задрожал и стал звучать глухо, срываясь на хрип. Но через пару минут он все-таки собрался с силами, и, четко выговаривая каждое слово, произнес:

— Я ничего не знаю. Мне абсолютно ничего не известно!

Сказав это, он выбежал за дверь, торопливо взобрался на велосипед и укатил.

Инспектор Исокава и Коскэ Киндаити были ошарашены поведением Куно.

Мы с Мияко тоже удивленно переглянулись. Инспектор, прокашлявшись, хихикнул:

— Ишь как занервничал доктор после смерти господина Куя! «Ничего не знаю!» А разве кто-то утверждает, что ты все знаешь?

Размышлявший о чем-то Коскэ Киндаити повернулся к инспектору Исокаве:

— Послушайте, господин инспектор, а ведь поведение доктора Куно кое-что проясняет… — И, снова взглянув на страничку из еженедельника, добавил: — Я, кажется, догадываюсь, какие имена написаны были на отрезанном куске.

Удивленно подняв брови, инспектор Исокава посмотрел на Коскэ Киндаити:

— Какие имена? Чьи?

— Деревенский врач Куно Цунэми. Еще один врач, приехавший сюда в эвакуацию — доктор Сюхэй Араи. Думаю, там было слово «врачи» и эти два имени.

Мы с Мияко снова переглянулись. Сейчас она была еще бледнее, чем утром.

— В любом случае нам крупно повезло, что в наше распоряжение попал этот клочок бумаги. Хотя нельзя исключать, что сам преступник специально бросил его тут. А может быть, кто-то другой по неведомым нам соображениям подкинул его сюда, — так или иначе, если не сам замысел преступника, то по крайней мере намек на него содержится в этом листочке. Господин инспектор, возьмите его, пожалуйста, на хранение. И берегите. Мори-сан и Тацуя-сан новички в этой деревне, естественно, что они не узнали почерка, но деревня-то не так уж велика, и вполне может найтись человек, которому этот почерк окажется знаком.

На этом тема таинственной записи была закрыта, и разговор вернулся к обстоятельствам смерти монахини. Я снова подвергся допросу.

Что вызвало смерть монахини Байко, было ясно с первого взгляда. Смерть наступила от яда, который содержался в еде, принесенной из дома Тадзими. По словам Куно, она скончалась вчера вечером между семью и девятью часами. Этот интервал точно совпадал со временем, когда сюда был доставлен поднос с едой.

— Чья была идея отнести еду монахине Байко? Кажется, инспектор опять хочет подловить меня.

— Да, я понял вопрос. Это я… Байко-сама собралась домой до ужина, поэтому я попросил сестру, чтобы она поручила кому-нибудь отнести угощение ей в келью.

На лице Коскэ Киндаити выразилось удивление. А инспектор, состроив кислую мину и пытливо глядя мне в глаза, сказал:

— М-да… Вы поразительно заботливый человек. Вообще-то в подобной ситуации мужчине и в голову не придет…

Черт возьми, я снова под подозрением!

— На самом деле я отнюдь не такой заботливый… Рядом была Норико-сан, она мне это и подсказала.

— А кто это — Норико-сан?

— Это младшая сестра Сатомуры и тоже принадлежит к роду Тадзими.

— Ах вот оно что! Значит, она подсказала вам, чтобы вы попросили Харуё-сан отправить сюда поднос? — не в силах удержаться, вступила в разговор Мияко.

— Да. Мы в это время были на кухне. А, как вам известно, кухня находится совсем рядом с гостиной, и меня вполне могли услышать там.

— Так… И Харуё, значит…

— Да. Она сразу велела Осиме отнести поднос с угощением, а после этого мы с ней, захватив по столику, пошли к гостям.

— Следует ли из этого, что никто из гостей не имел возможности приблизиться к подносам?

Ответа на этот вопрос у меня не было. Но и молчать было нельзя.

— Я не знаю, в котором часу поднос вынесли из дома. Если после того, как Кодзэну стало плохо и поднялся шум… Когда он захаркал кровью, половина гостей разбежалась…

Инспектор цокнул языком.

— Ладно. Будем выяснять, когда и при каких обстоятельствах этот поднос оказался вне пределов вашего дома. А помните ли вы, кто конкретно покинул гостиную, когда началась паника?

Разумеется, такие подробности у меня в памяти не отложились.

— Видите ли, господин инспектор, я сам был в таком шоке, что не помню ничего, кроме поднявшейся суеты…

— А сами вы не пытались убежать?

— Да что вы?! У меня от ужаса ноги отнялись. К тому же я сидел на почетном месте, и, если б убежал, все бы это заметили.

Сидевшая справа от меня Мияко бросила мне «спасательный круг»:

— Я хорошо помню последовательность событий. С самого начала трапезы и до момента, когда прибыла полиция, Тацуя-сан со своего места не вставал.

— Совершенно верно, — припомнил Коскэ Киндаити. — Госпожа Мори сидела рядом. А кстати, Мори-сан, вы не помните, кто в тот момент поднялся из-за стола?

— М-м-м… Кажется, женщины все выбежали. Некоторые, после того как Кодзэн захаркал кровью, кинулись за водой… Но к сожалению, кто конкретно выбежал из гостиной, кто ушел из дома, с уверенностью сказать не могу.

— Ясно. Придется порасспросить о подносе на кухне… Теперь о другом. Вчера монахиня Байко сказала, что у нее есть разговор к господину Тацуя, и сегодня он шел к ней; есть ли у вас, Тацуя-кун, какие-нибудь предположения о содержании несостоявшегося разговора?

— Никаких… — решительно выпалил я.

Я без конца думал об этом. И мне было известно, у кого можно узнать, о чем собиралась мне рассказать безвременно скончавшаяся Байко, — у преподобного Чёэя, настоятеля храма Мароодзи. Ведь говорила же сама Байко, что намеревалась поведать мне то, что известно только ей и преподобному Чёэю. Но почему-то раскрывать эту карту перед инспектором мне не хотелось. Я рассчитывал, что в дальнейшем мне самому удастся встретиться и поговорить с настоятелем Чёэем.

Инспектор, подозрительно глядя на меня, принялся рассуждать:

— Все это чрезвычайно странно. Смерти происходят в критический момент, буквально в полушаге от разгадки всего преступного замысла… Что же Байко хотела рассказать? Может, ее рассказ пролил бы свет на происходящее? Но хуже всего, Тацуя-кун, что вы, по всей видимости, каким-то образом непосредственно связаны с этим убийством. За вами прямо-таки тянется кровавый след.

Полицейский инспектор сам пришел к такому выводу. Но не могу сказать, что он меня очень ободрил.

— Действительно, злой рок преследует меня. Ту же фразу, что сказали вы, господин инспектор, я только что слышал от «монахини с крепким чаем».

— От «монахини с крепким чаем»? — В разговор вмешался один из полицейских, сопровождавших инспектора. — Вы сегодня видели «монахиню с крепким чаем»?

— Да. По дороге сюда… Недалеко от черного хода Западной усадьбы.

— А с какой стороны она появилась? Уж не со стороны ли монастыря?

— Да… Оттуда вроде…

— Постой-постой, Кавасэ-кун, что там еще с этой «монахиней с крепким чаем»? — включился в наш диалог инспектор.

— Дело в том, господин инспектор, что на деревянном полу кухни остались липкие грязные следы, ведущие в сторону открытой веранды, из чего можно заключить, что кто-то в плетеных сандалиях прошел всю кухню и вышел на веранду. Монахиня Байко была очень чистоплотна и не могла бы не заметить грязи, она сразу протерла бы пол. Мне кажется поэтому, что следы появились там уже после ее кончины.

Слова полицейского заинтересовали меня. Получается, что человек, оставивший свои следы, прошел из кухни в комнату, у постели Байко наступил на что-то, разлившееся из подноса, после чего, оставляя на полу белые липкие следы, улизнул из дома через веранду. На татами следы не были заметны, но на деревянном полу кухни четко отпечатались маленькие, почти детские ступни, имеющие к тому же характерную особенность — плоскостопие. В памяти сразу всплыли ноги «монахини с крепким чаем» в рваных, грязных плетеных сандалиях.

— Иными словами, «монахиня с крепким чаем» пожаловала в монастырь до того, как там появились Тацуя-кун и Мори-сан. Почему же, увидев труп, она не подняла шум?

— Думаю, потому, что у нее была своя корысть.

— Что за корысть?

— Вы, может быть, слышали, что она клептоманка, причем не обычная. Она не крадет ценных вещей, но, если кто зазевается, пользуется этим и пихает в свои карманы или сумки что ни попадя. Вот такая вот милая привычка! Ворует в храме деньги из ящиков для пожертвований, приношения богам на могилах — рис, фрукты и тому подобное. В деревне с этим свыклись, стараются не обращать внимания на ее проделки. Случаются, конечно, скандалы, когда, например, пропадают сохнущие на улице вещи, а потом их видят на ней. Монахиня Байко не раз увещевала ее, убеждала, что надо бороться с собой, но безуспешно. Втайне от Байко «монахиня с крепким чаем» продолжала таскать все, что попадется под руку. Создается впечатление, что для нее главное не вещи, а сам процесс.

Коскэ Киндаити слушал сыщика с явным интересом.

— А имеются ли свидетельства того, что она и сегодня отсюда что-то стащила?

— Да! Загляните на кухню — все раскидано, видно, что она залезала даже в бадью для засола рисовых высевок. Видимо, решила, что мертвой Байко это уже не потребуется. Тацуя-сан, а когда вы встретились с этой старухой, у нее не было с собой какого-нибудь узла?

— Был. За спиной был огромный баул, — ответил я.

— А на нем еще что-то, — добавила Мияко.

— В-в-вы вид-д-дели ее, к-когда шли с-сюда? — Киндаити от волнения стал сильно заикаться и снова превратил свою лохматую голову в некое подобие птичьего гнезда. Я смотрел на него и не мог понять, отчего такой опытный сыщик так разволновался? И только через несколько мгновений сообразил: тот факт, что монахиня-клептоманка оказалась в женском монастыре раньше нас, имеет колоссальнейшее значение для расследования всей истории.

Поиски потайного хода

Должен признаться, что сыщики в детективных романах всегда занимают слишком мало места. Обычно повествование о перипетиях расследования ведется от лица автора. Читателю предоставляется возможность вычислить преступника, следить за ходом мысли сыщиков. А в данном случае хронику событий передает человек, постоянно находящийся рядом с сыщиками, но при этом остающийся у них под подозрением. И поэтому моему повествованию, наверное, не хватает объективности.

Чтобы читатель мог разгадать ту или иную загадку, ему следует вовремя предоставлять соответствующую информацию. Поэтому я, из уважения к читателям, рассказывая эту историю, порой нарушаю истинный ход вещей и сообщаю нужную информацию в подходящем месте, в то время как на самом деле я получал ее позднее.

Есть еще одна особенность, отличающая эту книгу от обычных детективов. Автор не просто описывает ход расследования, а заостряет внимание на себе самом, на том, что непосредственно с ним связано. Так, например, сегодня вечером я собирался заняться поиском потайного хода, хотя это никоим образом не приближало к разгадке таинственной кончины Байко. Но я чувствовал, что должен этим заняться, полностью сознавая, насколько это рискованно.

Но прежде я должен, хотя бы вкратце, упомянуть о том, что было обнаружено в тот день полицейским инспектором и Коскэ Киндаити. Повторюсь, сам я об этом узнал позднее, но в интересах читателей намереваюсь рассказать здесь.

Прежде всего, отмечу, что поднос Байко отнес Дзиндзо, молодой человек, работавший в доме Тадзими, и сделал он это вскоре после того, как в гостиной началась паника.

Сам Дзиндзо рассказывал, что, получив от Осимы поручение доставить Байко угощение, он пошел за ним на кухню и обнаружил там один-единственный поднос.

Шум и суматоху в гостиной он, конечно, заметил, но значения этому не придал, так как сам был уже навеселе. Итак, Дзиндзо, слегка покачиваясь, через черный ход вышел из Восточного дома. Можно предположить, что если бы Дзиндзо обратил внимание на то, что творилось в гостиной, и если бы он рассказал об этом Байко, монахиня не достала бы палочки и не прикоснулась бы к угощению. Ей просто очень не повезло…

У преступника же было сколько угодно возможностей добавить в пищу яд. Я упоминал уже, что в тот момент, когда Кодзэн начал харкать кровью, все вскочили, а некоторые выбежали из гостиной. Пока перепуганные гости наблюдали за Кодзэном, те, кому это было надо, имели массу возможностей незаметно покинуть гостиную. Тем более что Осима с помощницами, услышав шум, побежали в гостиную, и, таким образом, единственный остававшийся на кухне поднос был некоторое время совсем без присмотра. Но когда Дзиндзо пришел за ним, никого в кухне он не застал.

Вот и выходит, что преступник, воспользовавшись суматохой, мог преспокойно добавить яд в пищу и в гостиной, и на кухне.

Более того, шансы сделать это имела едва ли не половина гостей, а в такой ситуации определить конкретного преступника не представлялось возможным.

На этом позвольте завершить изложение событий того вечера и перейти к описанию затеянной мною ночной авантюры.

За ужином Харуё была чрезвычайно возбуждена. Тот факт, что труп монахини Байко первыми обнаружили мы с Мияко, до крайности взволновал ее. Она подробнейшим образом выспрашивала: почему Мияко оказалась рядом со мной? Приглашал ли я ее заранее навестить со мной монахиню? Почему она, всегда такая спокойная и даже равнодушная, проявила столько участия ко мне? Это на нее, мол, непохоже… Вопросы сыпались один за другим, а в конце разговора Харуё сказала:

— Мияко-сан — очень мудрый человек. Не уступит ни одному мужчине. Но я почему-то — не могу этого объяснить — побаиваюсь ее. Вероятно, как раз потому, что она слишком умна и рациональна. Тебе может показаться, что, как и все в деревне, я отношусь к ней предвзято и с опаской. Что ж, думай, как хочешь, я ничего не могу с собой поделать… Вот и насчет Синтаро Сатомуры мы толковали с тобой… — Харуё говорила запинаясь, не уверенная в своей правоте, подобный монолог требовал от нее немалого мужества. — Есть мнение, что жизнь обошлась с Мияко сурово. Пока на войне все шло хорошо, Синтаро крутился в штабе, и Мияко процветала, Он был другом ее мужа и часто бывал у них в доме. А когда мужа Мияко не стало, Синтаро начал посещать ее еще чаще, и в деревне даже заговорили о том, что Мияко выходит за него замуж. Но вот война кончилась, и не лучшим образом. Синтаро вернулся в деревню совсем обнищавшим, и Мияко теперь в его сторону даже смотреть не желает. В одной деревне живут, но она с ним практически не разговаривает. А ведь были так близки! Мне кажется, даже в Токио люди, хорошо знавшие друг друга, как бы ни складывались обстоятельства, сохраняют более или менее дружеские отношения. А здесь друзья, без пяти минут жених и невеста, ведут себя как чужие. Муж Мияко оставил ей кое-какое наследство, кроме того, как женщина разумная, она еще во время войны делала кое-какие дела — скупала алмазы, обеспечила себя так, что никакая инфляция не страшна. Синтаро же остался ни с чем. Единственное, что делала для него Мияко, при том, что у нее были немалые деньги, — предостерегала Синтаро от неверных шагов, давала различные рекомендации; а сейчас поговаривают даже, что, следуя ее советам, он тайно покупает у нее же алмазы…

Я не мог понять причин такой необычной разговорчивости. Почему такая милая и мягкая сестра вдруг стала злословить по поводу Мияко? Я слушал ее в недоумении. Видимо, Харуё почувствовала, что ее злословие мне неприятно; она покраснела и неожиданно замолчала, а потом виновато посмотрела на меня:

— Я что-то не то говорила… Злословить нехорошо… Тацуя-кун, я своей болтовней испортила тебе настроение. Прости!

— Нет, ничего… — Я старался говорить как можно ласковее. — То, что ты плохого мнения о Мияко-сан, никак не влияет на мое настроение.

— Правда? Я рада… — успокоилась Харуё. — Видишь ли… Дело в том, что нельзя судить о человеке только по его одежке… Ну, ладно. Главное, мы должны быть всегда добры друг к другу, верно?

Она, кажется, охотно продолжила бы разговор, но я, сославшись на усталость, ушел в свою комнату. Прощаясь, я отметил, что глаза Харуё полны страдания.

Я действительно чувствовал себя очень усталым, но тем не менее тихонько выскользнул из комнаты, потому что не хотел отказываться от своей цели — найти потайной ход.

Ставни в моей комнате уже были закрыты, постель готова, но я, даже не взглянув на нее, пробрался в примыкавшую к комнате кладовую. Снял с сундука крышку, на которую обратил внимание еще вчера ночью. В сундуке, как я уже упоминал, лежало несколько комплектов шелкового постельного белья. Покопавшись в нем, я нащупал рычаг.

Покрутил его в разные стороны, потом резко дернул. Дно вместе с бельем ушло вниз, и там зияла чернота.

От волнения у меня зашлось сердце.

Все пока шло именно так, как я представлял себе. Вот он, потайной ход! Именно через него неизвестные мне пока личности проникали в мою комнату! Этим же ходом пользовались Коумэ и Котакэ, чтобы добраться до таинственного молельного места.

Странная идея — молиться глубокой ночью. Может быть, на молитву собирались и другие люди? Интересно, что там внизу? Сколько человек может поместиться в молельне?

Сердце бешено колотилось. На лбу выступил пот. Я вернулся в комнату, оглядел ее — все в порядке, — выключил свет и двинулся в кладовую. Взглянул на часы — девять вечера, начало десятого.

Я зажег заранее приготовленную свечу, выключил свет в кладовой и начал осматривать потайной ход. Под сундуком обнаружил ведущие вниз каменные ступеньки. Тихонько встав на самую верхнюю, спустился чуть ниже и огляделся.

Под дном сундука оказался еще один рычаг. Я неосторожно взялся за него, как вдруг раздался легкий щелчок, и днище сундука надо мной сомкнулось.

Я сам себя закрыл в подземелье! Вполне объяснимая паника овладела мною. Нервничая, я принялся так и сяк крутить и дергать рычаг и — о боги — дно разверзлось. Я изнутри закрыл сундук крышкой и снова потянул рычаг, находившийся под днищем. Днище встало на место. Устройство, как я теперь понял, было очень хитроумным: посторонний человек, открыв сундук, ни за что не догадался бы, что на дне его есть специальный рычаг и потайной ход. Взяв свечу, я начал по стертым ступенькам опускаться вниз.

Я действовал машинально, не сознавая, что делаю и чем это может закончиться. Во-первых, я не знал, существует ли какая-нибудь связь между этим потайным ходом и серией убийств. Я лишь предполагал, что этот ход как-то связан с другими тайнами рода Тадзими. Я не сомневался в том, что многие из них касались лично меня, и, несмотря на всю рискованность моего предприятия, решил во что бы то ни стало раскрыть эти тайны, и упорно сквозь окутавший меня туман пробирался к своей цели.

Ступеньки уходили далеко вниз, к счастью, они не были крутыми, Оно и понятно: ведь по ним спускались и поднимались старухи Котакэ и Коумэ.

Сойдя с последней ступеньки, я оказался в пещере. Осмотрев ее с помощью свечи, я понял, что она очень напоминает сталактитовую, хотя и явно искусственного происхождения. Сходство со сталактитовой придало ей время.

Я постоял в этом необычайном таинственном тоннеле, слушая гулкое биение собственного сердца, и, набравшись мужества, двинулся вперед. Я пришел к выводу, что пещера не является закрытым каменным мешком и где-то впереди есть выход. А основанием для такого вывода было то, что пламя свечи все время трепетало, — значит, снаружи поступал свежий воздух.

Сколько времени я двигался практически в полной темноте (не считая слабенького пламени свечи), я понять не мог.

Но вот ноги уперлись в широкую лестницу. Это были ступеньки, выдолбленные в настоящей скале. Как ни странно, я даже огорчился, что тоннель закончился.

Мне не хотелось подниматься по этой лестнице, но другого пути передо мной не было. Держа в правой руке свечу, а левой опираясь на стену, я сделал несколько шагов вверх, как вдруг в изумлении остановился: мне показалось, что стена качается. Я поднес к ней свечу и принялся внимательно осматривать ее, но ничего особенного не увидел — обычная поверхность скалы с сероватыми прожилками.

Проверяя себя, я толкнул стену. И правда — качается!

Я поднес свечу к скале и заметил, что под ногами, внизу валяется кусок черной ткани. Попытался поднять ее и изумился еще больше: это был рукав верхней одежды то ли Коумэ, то ли Котакэ, но главное — рукав торчал прямо из скалы.

Можете представить себе, как меня поразило и испугало это открытие! Значит, вчера ночью Коумэ и Котакэ тоже спускались и поднимались через сундук и проникали в эту скалу! Ее, стало быть, можно сдвинуть! Уж если это по силам старушкам, то мне тем более.

Не поленившись еще раз самым тщательным образом осмотреть скалу, я поднес к ней свечу и почти сразу обнаружил нечто интересное.

На камне была отчетливо видна поперечная трещина; пламя свечи около нее сильно трепетало, из чего можно было заключить, что внутри — пустота.

Держа свечу на уровне трещины, я провел ею вправо и влево и увидел, что трещина полукругом загибается вниз, образуя некое подобие арки; величина этой «арки» позволяла человеку проходить под ней согнувшись.

Я тщательно исследовал пространство около «арки» и разглядел несколько растущих из земли сталагмитов. Приблизившись к ним, я выяснил, что один из них вовсе не сталагмит, а металлический рычаг. Конечно же я сразу дернул его.

Все произошло так, как я и предполагал. Аркообразный камень, когда я дернул рычаг, медленно отодвинулся, и передо мной появилась тропинка, пройти по которой мог только один человек. Она тонула во мраке.

Глубоко вздохнув, я отпустил рычаг и, удостоверившись в том, что камень остался неподвижным, погрузился в темноту пещеры. Там тоже обнаружился «сталагмитовый» рычаг, с помощью которого заменяющий дверь камень легко задвигался и отодвигался. Убедившись, что не заточаю сам себя в каменном гробу, я приступил к скрупулезному осмотру этого нового пространства.

В отличие от тоннеля, по которому я пришел сюда, это была настоящая, созданная природой сталактитовая пещера. Сталактиты и сталактитовые пещеры — явление чрезвычайно интересное, и когда-нибудь я о них расскажу. Сейчас же я должен вести свой рассказ дальше.

Чего ради Коумэ-сама и Котакэ-сама бродили по ночам в столь опасных местах? Какому божеству молились в глубине сталактитовых пещер? Самые невероятные предположения будоражили мою душу.

Размышляя об этом, я двигался вперед и достиг места, где дорожка раздваивалась. В растерянности я соображал, какой дорогой могли ходить старухи. Я внимательно посмотрел под ноги, но кроме луж ничего не обнаружил.

Я выбрал правую дорожку и, пройдя немного вперед, обратил внимание на то, что пламя свечи становится ярче, и одновременно услышал шум водопада. Значит, поблизости выход.

Я прибавил шагу и вскоре оказался перед отверстием, за которым струился водопад. Точнее, из одного желоба вода перетекала в другой, а высотой все это «сооружение» было примерно в один кэн.[31] Когда я дошел до него, свечу задуло ветром.

Надо было все-таки идти другой дорогой! Наверняка Коумэ-сама и Котакэ-сама от развилки брали влево, ведь если бы они ходили, как и я, мимо водопада, то каждый раз промокали бы насквозь.

Я хотел было вернуться, чтобы понять, куда ведет левая дорожка, но передумал, решив, что уже очень поздно. Займусь этим завтра ночью. Кроме того, мне хотелось определить, в какую часть деревни вывел меня путь, заканчивавшийся водопадом.

Обогнув его, я выбрался на дорогу и вздрогнул, услышав чей-то возглас рядом с собой. Я присмотрелся и в фигуре, прошмыгнувшей мимо, разглядел Норико. Она тоже перепугалась, но, узнав в свете звезд меня, сразу успокоилась:

— Неужели это вы, Тацуя-сан? — Радостно вскрикнув, она приникла к моей груди.

Любовь Норико

— Норико-сан? Как вы меня напугали!..

То, что в такой час и в таком месте мне встретилась именно простодушная Норико, даже обрадовало меня. Можно будет в дальнейшем избежать расспросов, почему и зачем я оказался тут.

— А я как испугалась! Вдруг налетела на какого-то человека… Хорошо, это оказались вы. Шалунишка! — засмеялась Норико и, глядя куда-то за водопад, спросила: — От кого вы прятались там в такой поздний час? В этой норе есть что-нибудь интересное?

Надеюсь, она не поняла, что я вышел из потайного хода. Подумала, наверное, что просто из любопытства залез в яму. Это было мне на руку, и я постарался укрепить ее в этой мысли.

— Да… Гулял, гулял, увидел отверстие, решил заглянуть… Ничего интересного. Просто сырая пещера…

— Всего-то? — Она посмотрела на меня, при этом в глубине ее глаз жарко полыхнуло что-то. — А все-таки, зачем вы оказались здесь? Шли по какому-то делу?

— Нет, без всякого дела. Просто не спалось, решил, что ночная прогулка поможет заснуть. Вот и забрел сюда.

— Понятно.

Норико как-то сникла, но, тут же оживившись, подняла голову и, глядя на меня в упор, сказала:

— Я… Я страшно рада нашей встрече.

Я не совсем понял, что стояло за этой фразой, и, несколько обескураженный, вглядывался в ее профиль.

— Норико-сан, а почему вас так обрадовала наша встреча? — спросил я.

— Я всегда рада видеть вас… Послушайте, может, заглянем ко мне? Никого дома нет. И так тоскливо одной…

— А разве Синтаро-сан не дома?

— Нет. Его дома нет.

— А куда он ушел?

— Сама не знаю… Вообще, в последнее время он по вечерам часто куда-то уходит. Спрашиваю куда, а он отмалчивается…

— Норико-сан!

— Что?

— А почему вы в такой час гуляете?

— Я? — Норико, широко раскрыв глаза, испытующе посмотрела на меня, потом, смутившись, опустила голову и правой ногой стала ковырять землю. — Мне было очень тоскливо одной дома, разные мысли, как-то совсем грустно стало… Почувствовала, что не могу оставаться дома одна, как лунатик, выскочила на улицу…

— А где ваш дом, Норико-сан?

— Вон там, внизу. Видите?

Мы стояли на узенькой, шириной сантиметров семьдесят, крутой тропинке; утес позади и пологий склон впереди поросли густым бамбуком. Сквозь его заросли смутно виднелся домик с соломенной крышей, сквозь застекленную сёдзи виден был горящий в комнатах свет.

— Тацуя-сан, зайдемте ко мне. Так тоскливо одной, что места себе не нахожу…

Норико ухватила меня за руку и не выпускала ее. Я пребывал в полнейшем замешательстве. Норико была настойчива, но мне не хотелось идти к ней. Однако и спуститься в пещеру, чтобы отправиться в обратный путь, я не мог.

Надо каким-нибудь образом увести Норико отсюда.

— Увы, домой к вам пойти не могу… Пойдемте, посидим, поговорим где-нибудь поблизости.

— А почему вы не можете пойти ко мне?

— Нехорошо, если Синтаро-сан вернется и застанет меня у вас.

— Вы так думаете? Почему?

Норико уставилась на меня с наивным недоумением. Хм, ей, кажется, наплевать на чужие сплетни, возможные слухи. Точнее, не наплевать, а просто она не понимает, что это такое. Невинное, простодушное дитя!

Пройдя по тропинке, петлявшей сквозь заросли бамбука, мы вышли на пологий склон и устроились на полянке. Трава была влажной от ночной росы, но нас это не смущало. Норико первой опустилась на траву, я присел рядышком.

Полянка, которую мы выбрали, находилась у кромки низины под окружавшими восемь могил холмами. Вдали террасами располагались залитые водой рисовые и обычные суходольные поля. Между полями на внушительном расстоянии друг от друга стояли покрытые соломой крестьянские дома. В этих краях ставни на ночь не запирали, а спали обычно при электрическом свете, поэтому даже сейчас свет через сёдзи пробивался наружу. Залитые водой поля с высаженными ростками риса казались при этом свете очень красивыми. Небо было усыпано звездами, ярко выделялся Млечный Путь.

Норико с восхищением вглядывалась в ночное небо, а через некоторое время повернула лицо ко мне.

— Тацуя-сан! — тихо позвала она.

— Да, я слушаю.

— А знаете, я давно думаю о вас.

Я с удивлением воззрился на нее. Никакого смущения, невинный взгляд.

— Мне в самом деле было тоскливо, ужасно тоскливо. Просто мочи не было терпеть. Я чувствовала себя совершенно одинокой. Я постоянно плакала, прямо слезы градом лились, сама не понимала, отчего это я такой плаксивой сделалась. И вдруг совсем неожиданно вспомнила вас, Тацуя-сан. Как я вас увидела впервые, ну и так далее… И от этих воспоминаний я прямо задыхаться стала… Грудь будто обручем сжимает, и снова тянет заплакать. А сегодня стало так тяжко, что, я уже говорила вам, как лунатик, выскочила на улицу, бродила как безумная и неожиданно встретила вас. Я так перепугалась! Ужас! И в то нее время я так обрадовалась, как никогда! Я думаю, Тацуя-сан, боги услышали мои молитвы и послали вас ко мне.

Я был потрясен. Меня бросало то в жар, то в холод.

Что это, если не признание в любви?

Вот уж чего я никак не ожидал. В полной растерянности, я не мог сообразить, что же ответить Норико, и только, моргая, смотрел на нее. А она была простодушной, как девочка из сказок братьев Гримм или Андерсена, в ней не чувствовалось ни тени смущения, но сквозило что-то необычайно трогательное.

И все же мне придется как-то реагировать. Сколько бы я ни копался в своем сердце, ничего похожего на любовь к Норико я там не обнаружу. Любовь, привязанность — эти чувства возникают лишь как результат взаимопонимания, откуда им взяться во мне? Девушка по имени Норико мне ведь практически незнакома.

Что следовало мне сказать ей? Говорить успокоительную бессмыслицу, безответственно поддакивать мне несвойственно. Кроме того, я считал непростительным грехом обманывать такое светлое, наивное создание. Приходилось просто отмалчиваться. Впрочем, кажется, Норико и не рассчитывала на мой ответ, ее вполне удовлетворяла возможность выговориться самой. Я же, глядя на нее, не мог избавиться от беспокойства, потому что знал: женщина, сильно влюбленная, убеждена, что и объект ее любви отвечает ей взаимностью, достоин абсолютного доверия.

Мне оставалось только осторожно уйти от этой опасной темы.

— Норико-сан!

— Да?

— До приезда сюда вы в Токио тоже жили вместе с Синтаро?

— Да. А почему вы спрашиваете?

— В Токио Мияко-сан часто приходила к вам?

— Мияко-сан? Да нет, не так часто… Обычно брат уходил, но не знаю, к ней или нет.

— Говорят, Мияко-сан и Синтаро-сан чуть не поженились.

— Да, ходили такие слухи. Может быть, они и на самом деле хотели пожениться. Если б не война… поражение в войне…

— Мияко-сан и тут посещает вас?

— Нет… В последнее время совсем не заглядывает. Поначалу пару раз приходила, но брат избегал ее…

— Почему?

— Точно не знаю. Но, вполне может быть, потому, что Мияко-сан — богачка, а он — почти нищий. Он всегда был гордым и независимым. Очень не любил, когда его жалели, когда выражали сочувствие…

На мои вопросы Норико отвечала без малейшей заминки; видимо, ее совершенно не занимало, почему меня интересуют такие подробности. Я же, с одной стороны, испытывал угрызения совести, но с другой — мне многое надо было узнать, и представившуюся возможность я решил использовать в полной мере.

— А как вы думаете, если бы Синтаро-сан согласился, Мияко-сан вышла бы за него замуж?

— М-м-м… Не знаю… — Норико покачала головой. И я удивился тому, какая у нее длинная шея, причем очень красивая, я сказал бы даже, лебединая шея.

— Не могу сказать, поженились бы они или нет. Я ведь глупая, не могу разобраться даже в том, что творится в собственной душе, не то что в чужой, тем более в душе Мияко — она очень непростой человек.

Я взглянул на Норико, не в силах сдержать удивления. Сегодня утром я впервые понял, что Харуё недолюбливает Мияко. Оказывается, и Норико тоже. Поистине нельзя судить о человеке по его виду… Если говорить о Харуё, то можно допустить наличие своего рода ревности в ее отношении к Мияко. Но не думаю, что эта ревность присутствует у наивной Норико. Если две такие разные женщины высказывают практически одно и то же мнение, можно считать его достаточно объективным. А вот я не воспринимал Мияко как роковую женщину, она мне казалась просто немного ветреной.

Синтаро

Интересно, сколько времени мы просидели там? Я, к несчастью, забыл наручные часы. Мне казалось, что прошла целая вечность. Норико никак не отпускала меня. Общих тем для беседы у нас было не так уж много, но ей достаточно было того, что я сижу рядом. Она вспоминала что-то, о чем-то рассказывала. Разговоры ее напоминали бесконечную сказку, в которой не было и следов ехидства, злословия, недоброжелательности, и в какой-то момент я, неожиданно для себя самого, почувствовал, что впервые после приезда в Деревню восьми могил я обретаю ощущение покоя. Меня постоянно окружали здесь лица людей озлобленных, ощетинившихся словно ежи, готовые исколоть всех подряд. А сегодняшняя встреча дала мне возможность расслабиться и взглянуть на людей, на жизнь вообще новым, более объективным и одновременно просветленным взглядом. Я рассеянно слушал бесконечную, но такую милую болтовню Норико, пока до нас не донесся откуда-то бой стенных часов. Двенадцать! — Уже двенадцать часов! Очень поздно, пора идти.

— Да, действительно…

Даже до Норико дошло, что расставаться все-таки придется.

— Надо домой. Хотя брат, кажется, еще не вернулся, — грустно сказала она.

— Все же — куда он уходит? Да еще каждый вечер…

— Представления не имею. Когда-то мог до утра засиживаться за го,[32] очень любил эту игру. Но после того, как вернулся в деревню, перестал играть, здесь не с кем.

Норико, казалось, не беспокоило ночное отсутствие брата, а меня почему-то мучил вопрос, где и как проводит ночи Синтаро.

— Когда ж он обычно возвращается? — не удержавшись, спросил я.

— Понятия не имею. Когда он приходит домой, я всегда сплю.

— А в котором часу вы спать ложитесь, Норико-сан?

— Часов в девять — десять. Сегодня — исключение. Но я так рада, что не спала. Благодаря этому я увиделась с вами… Послушайте, Тацуя-сан, вы завтра вечером придете ко мне?

Норико спросила таким тоном, будто это уже дело решенное. Обезоруженный ее бесхитростностью, я не мог ответить отказом.

— Можно, конечно. Только если не будет дождя.

— Конечно, если будет лить дождь, из дома не выйти…

— И у меня есть просьба к вам, Норико-сан: пообещайте никому не рассказывать, что сегодня ночью видели меня тут. И ни в коем случае не говорите об этом Синтаро.

— А почему? — Удивленная Норико уставилась на меня округлившимися глазами.

— Так надо. И молчите не только о сегодняшней ночи, но и о завтрашней, если мы встретимся тут. Если вы не сдержите обещания — я не буду больше приходить.

Это подействовало.

— Хорошо, я никому ничего не скажу. Но тогда вы будете приходить ко мне каждый вечер?

Женщины — дипломаты от природы. При всей своей наивности Норико ловко продвинулась в желанном направлении. Ну что тут поделаешь? Я печально улыбнулся:

— Буду.

— Обязательно?

— Да. Обязательно. Ну ладно, Синтаро-сан скоро должен вернуться домой. Идите и вы, Нотт-тян.[33]

Это ласковое обращение вырвалось у меня неожиданно для себя самого.

Она послушно кивнула в ответ.

— Что ж, Тацуя, до свидания!

— До свидания.

Пройдя по склону пять-шесть шагов, Норико снова обернулась:

— До свидания!

— Ага, пока!

Норико продолжала спускаться по склону, но вдруг вскрикнула и остановилась.

— Что случилось, Нотт-тян? — Я в испуге повернулся в ее сторону.

Как я уже говорил, мы находились на склоне, спускавшемся к низине, словно стенами, окруженной горами. Норико уже спустилась к низине; там, в некотором отдалении от поселка, одиноко стоял маленький домик; сквозь его застекленную стену наружу проникал красноватый электрический свет. В тот момент, когда я обернулся, темная тень мелькнула по этой застекленной стене — это произошло мгновенно, но мне все же показалось, что это была тень мужчины в европейской одежде и охотничьей шляпе. Мое сознание даже не успело четко зафиксировать это; свет погас, и мгла накрыла весь дом.

— Ой! — Норико на мгновение застыла как вкопанная, а потом бросилась ко мне наверх. — Тацуя! Там кто-то есть!

— В чем дело, Нотт-тян?

— Я про тень! Вы ведь тоже видели ее — похоже на мужчину в охотничьей шляпе.

— Ну и что?

— Но там не мужчина живет, а монахиня! Как это?

В недоумении я еще раз оглянулся.

В домике монахини царила полная темнота и тишина.

— Нотт-тян, а эта «монахиня с крепким чаем» — она что, здесь живет?

— Ну да! Ее зовут Мёрэн. Очень странно, что к ней в дом сейчас зашел мужчина. И почему свет погасили?

— А что, нельзя гасить свет?

— Так Мёрэн-сан всегда спит при свете. Она сама жаловалась, что без света заснуть не может.

Мне тоже стало как-то не по себе.

— «Монахиню с крепким чаем» сегодня вызывали в полицию?

— Вызывали. Но ни слова от нее не услышали. Она вернулась домой очень гордая собою. Ой, она такая! Ее ни в коем случае нельзя злить. Разозлишь — ни за что ничего не добьешься. Но все-таки что же там произошло? Свет погашен… А потом, что это за мужчина?

В голову лезла всякая пошлятина, я почувствовал, что краснею. Чего только не случается в этом мире: вдруг нашелся мужик, который тайно посещает эту уродину с заячьей губой? С Норико я, конечно, своими предположениями делиться не стал.

— Ну чего ты испугалась? Все в порядке. Ну пришел к монахине гость. И что?

— Но ведь странно это: в доме появился гость, и сразу погас свет.

— Ну ладно-ладно! Возвращайся домой, а то уже скоро час.

— И правда! Спокойной ночи, Тацуя.

— Спокойной ночи.

Норико спускалась по склону, время от времени оглядываясь назад, но уже не останавливаясь. Дождавшись, пока она скроется из виду, я сквозь заросли бамбука выбрался на дорогу под утесом и услышал наверху осторожные шаги. От неожиданности я вздрогнул и остановился.

Кому взбрело в голову бродить ночью по холмам, окружавшим восемь могил?..

Я взглянул наверх, но дорога петляла, и увидеть путника никак не удавалось, хотя ясно было, что он спускается сюда, в мою сторону. Странно только, что он шел крадучись, стараясь остаться незамеченным. Я спрятался в густых зарослях, где меня невозможно было увидеть, сам же я имел при этом прекрасную возможность разглядеть прохожего.

Шаги приближались и, когда послышались уже совсем рядом, стали еще медленнее, что свидетельствовало о предельной осторожности незнакомца. Сердце у меня колотилось, во рту пересохло, в горле запершило.

Затем шаги и вовсе прекратились: путник остановился где-то поблизости от меня. На дороге появилась длинная тень, за ней и отбрасывавший ее человек. При виде него сердце у меня ушло в пятки.

Напугавшим меня человеком оказался Синтаро. Охотничья шляпа на голове, на поясе рабочей спецовки платок, которым обычно повязывают лоб, чтобы пот не мешал работе, на ногах гетры и таби,[34] а под мышкой мотыга. И вообще-то вид дикий, а уж его глаза! Лихорадочно блестящие, они, казалось, готовы были выскочить из орбит, дрожащие губы сводило судорогой, лицо блестело от пота.

На людях человек, как правило, старается скрыть, что творится в его душе. Но когда человеку кажется, что он один и никто его не видит, все, что таится внутри него, включая самое гадкое, находит выход и отражается на его лице, в его глазах. Представший передо мной Синтаро не остерегался чужих глаз. Он показался мне диким зверем, диким и опасным, — такая темная, злая, жестокая сила исходила от него!

Затрясшись от ужаса, я еле сдержал крик. А не удержи я его, острый конец мотыги, несомненно, вонзился бы мне в голову…

С великим трудом я все-таки справился со своими эмоциями, и Синтаро так и не заметил меня. Крадучись, он прошел мимо, и вскоре его фигура исчезла в зарослях бамбука.

Я же еще довольно долго просидел в своем убежище, и когда наконец выбрался из него, колени у меня дрожали, голова кружилась, я обливался холодным потом.

Только полностью успокоившись, я решился вернуться к водопаду и спуститься в пещеру рядом с ним. Возвращение домой прошло благополучно, но уснуть удалось только на рассвете.

Исчезновение дяди Куно

После бессонной ночи спал я долго, и разбудили меня яркие солнечные лучи, проникавшие в комнату сквозь щель между ставнями. Обнаружив, что уже девять часов, я быстро вскочил, свернул постель и начал раскрывать ставни. Услышав их стук, ко мне заглянула Харуё.

— Доброе утро. Прости, снова заспался…

Не отвечая на мое приветствие, Харуё, прищурясь, долго смотрела на меня. В чем дело? — недоумевал я. Харуё еще несколько мгновений изучала меня и наконец сиплым голосом проговорила:

— Доброе утро, — и сразу добавила: — Тацуя-сан, нам надо поговорить.

В ее голосе звучали необычные нотки. Я сразу обмяк, почувствовал тревогу, может быть, оттого, что сама Харуё была явно чем-то озабочена.

— Давай поговорим. О чем? — спросил я робко. Сестра не сводила с меня глаз.

— Вчера ночью опять убили человека. — Харуё произнесла это почти шепотом. — Убили Мёрэн, «монахиню с крепким чаем».

Хотя Харуе, не желая, чтобы ее слышали посторонние, говорила совсем тихо, меня ее слова оглушили, как взрыв бомбы. По телу пробежала дрожь, я воспаленными глазами смотрел на Харуё, а она, испуганно попятившись, продолжала изучающе меня разглядывать.

— Сегодня рано утром приехали полицейские, и я сказала им, что Тацуя-сан вчера вечером рано вернулся домой, сразу же ушел к себе и больше из дома не выходил… Тацуя, ведь ты и в самом деле никуда не уходил?

— Конечно, я никуда не выходил. Просто устал и рано лег спать…

В широко раскрытых глазах Харуё я прочел испуг, смешанный с недоверием. Губы у нее подрагивали.

В чем дело? Чем она так напугана? Почему смотрит на меня так странно? И тут меня осенила догадка: а вдруг вчера ночью, когда я странствовал по подземелью, Харуё заходила в мою комнату? Не обнаружив меня в ней и услышав утром об убийстве «монахини с крепким чаем», связала эти два факта, и у нее зародились подозрения относительно меня? И то, что я лгал ей, только усиливало эти подозрения.

Ну надо же! Стоило мне один раз тайком убежать из дому — и на тебе! — убита старая безобразная монахиня… А ведь я и в самом деле вчера вечером был совсем недалеко от нее…

Харуё всегда на моей стороне. Расскажи я ей о своих вчерашних похождениях, она, безусловно, поверила бы мне и успокоилась. Но какими последствиями это чревато? Сестра — такова ее натура — совершенно не умеет лгать. Если даже попытается, глаза выдадут ее. И как же мне быть в этой ситуации? Тревожить и огорчать ее мне не хотелось. Лучше уж промолчать пока. Тем более что сведения о потайном ходе я предпочел бы не обнародовать.

— Харуё! — спросил я после длительного молчания. — Как убили «монахиню с крепким чаем»? Отравили?

— Нет, — дрожащим голосом ответила Харуё, — в этот раз обошлись без яда. Говорят, задушили платком.

— А когда примерно это случилось?

— Говорят, около полуночи.

К горлу опять подползла тошнота. Значит, убийцей был все-таки человек, чью тень вчера ночью видели мы с Норико. И убийство произошло в тот момент, когда дом Мёрэн внезапно погрузился во тьму. И я находился почти на месте убийства.

Вдруг меня осенило: тень на застекленной стене принадлежала человеку в охотничьей шляпе. В такой же шляпе был и Синтаро, вскоре спустившийся с холмов…

Удивительная штука — человеческие нервы. Образ Синтаро преследовал меня всю ночь и все утро. При воспоминании о его лице, о его глазах дрожь сотрясала мое тело. Это было хуже, чем в самом страшном сне. А ведь я предполагал, что неспроста последнее время Синтаро каждый вечер уходил из дому, я предполагал, что у него должна была быть какая-то цель. Но до этой минуты мне недоставало информации, чтобы соединить вместе тень на застекленной стене дома монахини и самого Синтаро с его странными привычками. Мотыга и монахиня… Одно с другим никак не увязывалось, и это мешало мне сделать вывод, к которому я в конце концов пришел, узнав от Харуё об убийстве Мёрэн.

— О чем ты задумался, Тацуя-сан?

— Да ни о чем особенном…

— Тацуя, — очень мягко произнесла Харуё, — если ты хочешь что-то рассказать мне, говори, пожалуйста. Мне можно рассказать все без утайки. Пусть весь мир сочтет тебя злодеем, я все равно буду верить тебе. Пожалуйста, никогда не забывай этого.

— Спасибо, Харуё. — Теплая волна затопила мое сердце.

Тем не менее приключения вчерашней ночи я пока буду держать при себе. Я понимал, разумеется, что наступит день, когда тайное станет явным, и тогда подозрения относительно меня только усугубятся. Станет ли сестра по-прежнему верить мне?

Потом мы отправились завтракать. Коумэ-сама и Котакэ-сама уже закончили свой завтрак и удалились к себе в комнаты.

Харуё подавала мне еду, но у нее самой аппетита, кажется, не было совсем.

Когда я уже поднес ко рту палочки с едой, она, будто вспомнив что-то, отложила свои палочки и сказала, глядя мне прямо в глаза:

— Ах да! Сегодня произошло еще одно странное событие.

— Что именно?

— Куда-то исчез дядя Куно.

Я обомлел:

— Дядя Куно Цунэми?

— Да. Ты ведь знаешь, вчера около трупа Байко-сан нашли листочек с какими-то странными записями.

— Да. Похоже на список тех, кого намеревались умертвить…

— Говорят, выяснилось, что этот список составил дядя Куно.

Я изумленно уставился на Харуё:

— Неужели правда?

— Не знаю подробностей, но, по слухам, полиция это установила. Рассказывают, что когда рано утром полиция появилась в доме Куно, дяди уже там не было. И никто из домашних не знает, куда он девался. Началась суматоха, обыскали весь дом и под его постелью нашли записку, что-то вроде прощального письма: «На время я скрываюсь, но хочу заверить, что ни в чем не виновен. Прошу не беспокоиться обо мне».

Я впал в настоящий ступор, начисто перестал соображать. Я давно уже с подозрением относился к дяде Куно, но никак не ожидал, что он так просто сложит оружие; такая примитивная развязка даже разочаровала меня.

— Когда же дядя убежал?

— А вот этого-то никто и не знает. Говорят, он жаловался на плохое самочувствие и хотел пораньше лечь спать в какой-нибудь дальней комнате. С тех пор его не видели. Когда рано утром пришел полицейский и объявил, что хочет видеть Куно Цунэми, ему так и сказали; он спит в одной из дальних комнат. Полицейский осмотрел несколько комнат, обнаружил в одной из них постель, но она была пуста.

— А можно понять, лежал ли кто-то в постели?

— В том-то и дело, что нет. Наверное, дядя вчера вечером ушел в комнату, где ему приготовили постель, но ложиться не стал, сразу убежал из дома. Да! Говорят еще, что он унес с собой все деньги, которые имелись в доме.

— А когда дядя Куно высказывал намерение лечь спать?

— В половине десятого.

В таком случае у него было достаточно времени, чтобы убить «монахиню с крепким чаем».

— Сестра! — Я отложил палочки в сторону и повернулся к Харуё. — Как ты думаешь, дядя Куно способен на такое бессмысленное злодейство?

— Нет, не могу в это поверить, — она глубоко вздохнула, — правда, он всю жизнь любил читать детективы…

— Детективы? — Отрешенным взглядом я продолжал наблюдать за Харуё.

— Да… Бабушки даже ворчали порой, что в его годы увлекаться детективами глупо, перед людьми стыдно… Я не знаток детективов, но, насколько я понимаю, там пишут про убийства и прочие ужасы… Но я не думаю, что книги эти так на него подействовали.

Я знаком с детективами ненамного лучше Харуё. Читал кое-что, но мне никогда в голову не приходило, что среди читателей и авторов этих историй есть злодеи. Правда, обдумывая прочитанное, я задавался иногда вопросом, чего же в детективах больше — фантазии или ужасной правды?

Днем к нам неожиданно приехал Коскэ Киндаити, один. Снова будет мучить меня расспросами, нервно подумалось мне. Но Коскэ Киндаити, судя по всему, не имел таких намерений. Он взглянул на меня и засмеялся:

— Не пугайтесь. Я заехал просто повидаться с вами.

— Правда? — Я весь сжался, но, к счастью, оказавшаяся рядом Харуе пришла мне на помощь.

— Дядю Куно нашли? — переменила она тему.

— Пока нет. В связи с этим происшествием инспектор Исокава срочно уехал в город. Что они там решат, пока неясно. — Удивительно, но в голосе Киндаити не слышалось никакой заинтересованности.

Я все же полюбопытствовал:

— Правда ли, что записка, найденная вчера у постели Байко, написана дядей Куно?

— Да, это правда. Никаких сомнений не остается. Этот листочек вырван из блокнотика, какие в конце года банк раздавал своим лучшим клиентам. Такие блокнотики у вас в деревне получили всего три семьи: ваша, Номура и Куно. Экспертиза показала, что записи на найденном листке сделаны рукой доктора Куно.

— Побег дяди Куно связан с этим?

— Наверняка.

— Значит, на него падает подозрение в убийстве?

— Тут не все так просто. Считается, что побег — своего рода признание. И, как правило, так и бывает. Но в нашем случае такой вывод был бы преждевременным, поскольку есть некоторые неувязки.

— О каких противоречиях вы говорите?

— Ну вот, для примера, убийство «монахини с крепким чаем».

Я испуганно взглянул на Киндаити, но на лице его не было и следа какой-нибудь задней мысли.

— Вы, видимо, тоже слышали о вчерашнем преступлении? Само по себе оно очень любопытно, но поговорим пока о другом. «Монахиня с крепким чаем» была убита около полуночи. Это мы установили с абсолютной достоверностью. Но мы располагаем доказательствами, что доктор Куно уехал вчера вечером в город поездом в двадцать два пятьдесят.

Стало быть, у дяди Куно есть стопроцентное алиби, подумал я.

— Далее если бы он планировал пересесть на встречный поезд и вернуться сюда, он бы не смог этого сделать: таких поездов не было. А на возвращение пешком потребовалось бы слишком много времени, до полуночи никак не успеть. Так что к происшествию с убиенной монахиней доктор Куно отношения не имеет, как, надо полагать, и ко всей серии убийств.

— А чем же объясняется его исчезновение?

Коскэ Киндаити улыбнулся:

— Он понял, что, составив этот дурацкий список, лишил себя нормальной жизни в деревне. Так что бегство вполне оправданно.

— Но можно предположить, что вчерашнее убийство с прежними никак не связано. Ведь, если судить по пресловутому списку, в планы убийцы входила смерть только одного из каждой пары. Из пары монашенок Байко уже убита, и, следуя логике убийцы, не было надобности убивать еще и «монахиню с крепким чаем»? — произнес я целую тираду.

Это было то самое сомнение, которое с утра не давало мне покоя.

Услышав это, Коскэ Киндаити неожиданно вскинул голову:

— Ага, вы, значит, тоже обратили на это внимание! Не было надобности! Конечно, не было. Но это все-таки, думаю, следует рассматривать как продолжение пресловутой цепочки. В первоначальные планы убийцы последний случай не входил. Причина, по которой ее нельзя было оставить в живых, возникла внезапно. Что за причина? Допустим, преступник совершил какую-то оплошность. Вот в случае с Байко и была такая оплошность. Вы не понимаете, Тацуя-сан? А могли бы и понять. А может быть, это и естественно, что пока это вам непонятно.

Киндаити, прищурившись, посмотрел на меня, еле слышно вздохнул, после чего спокойно удалился.

Зачем он вообще приходил сюда?

Люди из небытия

В этот вечер я снова через потайной ход в кладовой проник в тоннель.

Учитывая, что вчера Харуё заметила мое исчезновение, сегодняшнее предприятие было рискованным. Я прекрасно понимал это, но не мог справиться с внутренним импульсом, побуждавшим меня идти на этот риск. Кроме того, я обещал Норико встретиться с ней и хотел удостовериться, что она никому не рассказала о приключениях вчерашней ночи.

У сундука в кладовой я долго медлил в нерешительности и в результате оказался в тоннеле позднее, чем вчера ночью.

Со свечой в руках я спустился по выдолбленным в скале ступенькам, вошел в тоннель и двинулся вперед.

На сей раз никакого страха я не испытывал, ведь вчера я уже прошел тоннель туда и обратно. Благополучно миновав все препятствия, добрался до развилки и, вздрогнув, остановился.

Справа со звуком, похожим на хлопок, время от времени что-то вспыхивало. Я сразу же погасил свечу и замер.

За развилкой, если пройти немного вперед, был крутой поворот; неяркие вспышки возникали за ним. Свет будто ласкал стены тоннеля и тут же гас. После двух-трех вспышек я сообразил, что кто-то за поворотом пытался зажечь спички. Меня словно холодной водой окатило, сердце на миг замерло, а еще через мгновение бешено забилось, я облился потом.

Сомнений нет, в пещере кто-то находится! Вспомнились некоторые детали позавчерашней ночи. Человек, прокравшийся в мою комнату, человек, напугавший в тоннеле Коумэ-сама и Котакэ-сама… Уж не этот ли самый человек находится сейчас здесь?

Снова появился бледный огонек. Но на сей раз он сразу не погас, наоборот, через мгновение разгорелся сильнее. А, понятно, это свеча. При ее свете кто-то осматривал стены тоннеля; вскоре мерцание прекратилось, свет стал ровным и довольно ярким. У ночного незнакомца, по-видимому, имелся бумажный фонарь, которым он заменил свечу.

Я тут же вернулся к развилке и отступил в темноту, влево. Сердце опять лихорадочно запрыгало в груди, но теперь уже потому, что до меня дошло: есть прекрасная возможность разглядеть этого типа, нужно только ловко и вовремя отбегать в сторону, в темноту.

Свет фонаря, качаясь, приближался к крутому изгибу. Я тесно прижался спиной к стене и с бьющимся сердцем ждал: вот сейчас, сейчас он подойдет совсем близко!

Вскоре отсвет фонаря, обогнув изгиб тоннеля, ярким желтым пламенем стал светить мне прямо в лицо; шаги приближались. Я сглотнул, ожидая встречи с этим человеком. И вот он уже тут, передо мной. Не скрою, в этот момент я был сам не свой от страха.

Представьте себе, что этим «негодяем» оказалась… Норико.

— Норико-сан, ты ли это?!

Она, безусловно, сама страшно испугалась, но, поднеся к моему лицу фонарь, сразу успокоилась:

— Татт-тян, это ты… — радостно воскликнула она и прижалась к моей груди.

— Нотт-тян, как ты оказалась тут?

Испуг у меня еще не прошел. Я растерянно смотрел на Норико, пытаясь сообразить, что к чему. А Норико, наоборот, была совершенно спокойна.

— Тебя искала. Я тебя долго ждала, а ты все не приходил. Вот я и…

— Ты давно уже знаешь про этот тоннель? — Мой вопрос прозвучал излишне строго.

— Да нет… Я сначала ждала тебя там, где мы расстались вчера. Долго ждала. А тебя все нет и нет. Я и подумала: а вдруг ты прячешься в этой норе? Ну и забралась в нее. Она оказалась такой глубокой… А потом я решила: может, ты не просто прячешься, а гуляешь внутри. Сбегала домой за бумажным фонарем… И вот…

Безрассудная отвага девушки даже покоробила меня.

— Тебе не было страшно, Нотт-тян?

— Было. Но я надеялась встретить тебя и о страхе совсем забыла. И видишь, я правильно сделала, что пришла. Вот мы и встретились…

Ох, святая простота!.. Я вдруг почувствовал всю глубину ее любви ко мне, и теплая волна затопила мою душу, смыв раздражение. Тем не менее следовало завершить начатое.

— Нотт-тян!

— Что?

— О вчерашней встрече ты ведь никому ничего не рассказывала?

— Никому ничего…

— И о том, что мы виделись сегодня, тоже не надо…

— Ладно, никому не скажу.

— Главное, Синтаро ничего не рассказывай.

— Поняла.

— А как он сегодня? Уходил куда-нибудь?

— Жаловался, что голова болит, и спит целый день. А знаешь, что странно? Он, как и ты, просит ничего никому не рассказывать.

— Действительно странно.

— Например, просил никому не говорить, что он вчера поздно ночью выходил из дому. Интересно, почему всем мужчинам так нравится обманывать?

Что-то екнуло у меня в груди.

— Нотт-тян, ты слышала, что кто-то убил «монахиню с крепким чаем»?

— Слышала. Прямо поразилась, когда узнала об этом сегодня утром… А помнишь, вчера ночью тень отражалась на застекленной стене? Так, может, это и был убийца Мёрэн?

— Нотт-тян, а что говорит об этом Синтаро?

— Синтаро? Да ничего… А почему ты спрашиваешь? — Норико вопросительно взглянула на меня.

Неожиданно позади нас раздался крик, и из глубины тоннеля послышались шаги, На мгновение мы застыли, а потом я забрал у Норико фонарь и пошел вперед, туда, откуда слышались шаги.

— Тацуя!

— Жди меня тут.

— Нет, я пойду с тобой.

Я сейчас находился за развилкой, дорожка, по которой я шел, из-за колдобины резко поворачивала в сторону. Поэтому у нас были шансы остаться незамеченными.

Ориентируясь на звуки шагов, мы осторожно продвигались в глубь тоннеля. Идти было тяжело, дорога петляла, как кишки барана. Шли долго. У незнакомца, вероятно, была свеча, ее слабый свет впереди служил нам дополнительным ориентиром, но догнать удаляющегося человека никак не удавалось.

Интересно, какое расстояние мы прошли от развилки?

В конце концов шагов не стало слышно, отсвет тоже исчез, и мы в полной растерянности остановились во мраке тоннеля.

— Кажется, догонять его бесполезно.

— Да… Ему удалось удрать от нас.

— Интересно, кто он такой?

— Если бы знать!

— Эта пещера необычно глубокая, правда?

— Да уж! Но где-то должен быть выход.

— Пройдем еще немного, чего стоять?

— У тебя, Нотт-тян, хватит храбрости?

— Хватит, ты же рядом.

— Уговорила. Что ж, пошли!

О том, чтоб поймать таинственного незнакомца, я уже и не думал. Я ведь поставил перед собой совсем другую цель: сегодня ночью непременно найти молельню, которую посещают Коумэ-сама и Котакэ-сама.

Прихватив фонарь, мы минут пять с великой осторожностью продвигались вперед. Заметили, что тоннель неожиданно стал гораздо шире. Это удивило меня, я поднял вверх фонарь, чтоб обзор был лучше, и огляделся. Вдруг Норико вскрикнула и прижалась ко мне.

— Что случилось, Нотт-тян?

— Не поверишь… В таком месте — и вдруг человек…

— Что? Где человек? — Эта новость и удивила меня, и испугала. Я стал светить фонарем в ту сторону, куда указывала Норико. Ужас пробрал меня до костей.

В стене пещеры была выдолблена ниша, где располагалось нечто вроде ковчега, на какие обычно воздвигается статуя Будды. Но вместо Будды на каменном ковчеге невозмутимо восседал самурай в доспехах. Сначала я решил, что доспехи внутри пусты, но оказалось, я ошибся. При ближайшем рассмотрении стало ясно: доспехи скрывали человека. Он был совершенно неподвижен, только его глаза очень внимательно смотрели вниз, на нас.

Человек в доспехах

На какое-то время я лишился дара речи. От страха сердце стучало так, что его биение я ощущал в горле, я не мог вымолвить ни слова — язык словно одеревенел.

Надеюсь, читатели не осудят меня за трусость. Вряд ли найдется на свете хоть один человек, который, столкнувшись в темной пещере с кем-то, очень напоминающим живого человека, не ощутит панического страха. А уж если этот некто безмолвен, неподвижен, да еще с прищуром, пристально глядит на вас!

— К… кто это может быть? — с трудом сглотнув, проговорил я.

Ответа, конечно, не последовало. Какой там ответ? Он даже не пошелохнулся. Было впечатление, что он, желая укрыться от внешнего мира, окутал себя всего непроницаемой и невидимой завесой. Мы с Норико молча переглянулись.

Приблизив губы к моему уху, Норико прошептала:

— Тацуя! Может, это кукла? Но на деревянную фигуру не похожа.

Я тоже подумал в какой-то момент, что это деревянная скульптура, но потом сообразил, что нет в ней характерной деревянной твердости. Наоборот, фигура чрезвычайно похожа на человеческую. Но как бы то ни было — это не живой человек. И это меня несколько успокоило.

— Нотт-тян, оставайся тут, а я кое-что проверю.

— Ладно.

Я отошел от Норико, взял фонарь, вскарабкался с ним на ковчег и поднес фонарь ближе к загадочной фигуре.

С ароматом горящей свечи смешались запахи плесени, гниения. Человека, имевшего — в отличие от меня — дело со стариной, эти запахи не удивили бы. Но даже такой профан, как я, сообразил, что источавшие гнилостный аромат шлем и доспехи принадлежали самураю высокого чина и были очень старыми — ткань рваная, нагрудные латы наполовину прогнили.

Я осветил фонарем голову под шлемом и оторопел: передо мной не скульптура, не деревянная кукла, а настоящий человек. Нет, не живой, конечно, но тем более пугающий. Кожа у мертвеца была какой-то серой или, точнее, бесцветной, гладкой на ощупь, но лишенной упругости, свойственной живым.

Возраст — между тридцатью и сорока годами. Прямой нос, слегка выдающиеся скулы. Слишком близко посаженные глаза. Узкий лоб, заостренный подбородок — облик грозного воина. Широко раскрытые, но совершенно неживые глаза казались керамическими.

От этого жуткого зрелища я в очередной раз покрылся холодным липким потом. Стуча зубами и борясь с подступающей тошнотой, я сообразил, что это лицо мне знакомо. Этот узкий лоб, этот острый подбородок, эти близко посаженные глаза… Я точно видел это лицо! Но где и когда? Кому оно принадлежало?

Но взволнованная Норико помешала мне сосредоточиться.

— Что случилось, Тацуя? Что там внутри доспехов?

— Нотт-тян, не подходи сюда, оставайся там!

— Но я боюсь за тебя…

— Я уже спускаюсь.

Норико подскочила ко мне, едва я опустился на пол:

— Ой, ты весь мокрый!

— Ничего, ничего… Не беспокойся…

Я мучительно пытался вспомнить, кого мне напоминает покойник. И кто же он сам? Я снова огляделся вокруг. Перед каменным ковчегом подсвечник с курительными свечами и сосудиком для благовоний, самурай в шлеме и доспехах заместо Будды — да, наверняка это и есть молельня, посещаемая Коумэ и Котакэ. А мертвец, без сомнения, имеет какое-то отношение к бабушкам. Узнать бы какое?!

— Тацуя! — Норико прильнула к моей груди и со страхом снизу вверх заглянула мне в глаза. — Скажи, Тацуя, под доспехами в самом деле кто-то есть? Там не кукла?

— Погоди-ка, Нотт-тян, хочу кое о чем спросить тебя. Среди умерших в деревне в последнее время не было мужчины лет тридцати — сорока?

— А в чем дело? Почему ты спрашиваешь? — В глазах Норико отразилось недоумение. — Да ты и сам, Татт-тян, знаешь, кто умер в последнее время. Пожалуй, такого возраста был Кодзэн и, кстати, твой брат Куя-сан.

— Так-так… Брат Куя!.. — Мелькнувшая в голове мысль поразила меня словно током.

Все правильно! Да, все именно так. Лицо человека в доспехах чрезвычайно напоминало лицо брата Куя. Те же близко посаженные глаза, узкий лоб, тот же заостренный подбородок, такое же жесткое выражение лица.

Однако… Однако этого быть не может! Ведь его после смерти уложили в гроб, а гроб закопали на семейном кладбище. Более того, его труп приходилось вскрывать, для чего была произведена эксгумация, но после нее труп снова поместили в гроб и закопали там же. Я прекрасно помню, что первым бросил ком земли в могилу брата. Своими глазами видел, как гроб опускали в землю. Надгробную плиту, правда, еще не установили, но так или иначе брат спит вечным сном на кладбище.

Нет, этот «самурай» просто похож на брата. По-видимому, он тоже принадлежит к роду Тадзими, но если учесть, что в последние годы в семье Тадзими скончался только Куя, придется признать, что в пещере именно он. Кто-то выкопал останки из могилы, перенес сюда и, украсив пещеру, устроил здесь молельню? Это более чем странно. А как объяснить то, что более чем через десять суток со дня смерти признаков разложения трупа не заметно?

Сомнения, подозрения, колебания переполняли меня, как вдруг…

— Кто там?.. Кто там? Ответьте! — раздалось откуда-то сзади.

Вздрогнув, мы вскочили на ноги, обернулись назад и увидели фигуру человека с фонарем в руках.

— Кто там?.. Вы кто?.. — Человек с фонарем сделал несколько шагов по направлению к нам.

Норико испуганно попятилась и прижалась ко мне.

— Отзовитесь, кто вы?! — Нас окликнули в третий раз и приподняли фонарь, чтоб лучше разглядеть пещеру.

В пещере, отражаясь от всех стен, звуки изменяются до неузнаваемости, но этот голос я все же узнал.

— Ой, так это же ты, сестра! А это я, Тацуя.

— Тацуя-сан?! Ну, правильно, я так и думала. А с тобой кто?

— Норико-сан.

— Норико-сан? В таком месте? — Харуё очень удивилась, и голос ее прозвучал как-то пронзительно. Она поспешно приблизилась к нам. — И в самом деле Норико…

Харуё подозрительно взглянула на нас обоих, потом огляделась вокруг:

— А что вы тут делаете?

— Я все потом объясню. А как ты оказалась тут?

— Я…

— В этой пещере ты уже бывала?

— Нет, конечно. Я тут впервые… — снова оглядев пещеру, ответила Харуё и вся сжалась от страха. — Я только по слухам знала о ней. Еще в детстве слышала от старших, что из усадьбы ведет куда-то потайной ход. Но бабушка говорила, что его давно уже замуровали…

— Значит, Харуё-сан, сегодня ночью ты впервые увидела потайной ход?

Сестра согласно кивнула.

— А каким образом ты попала сюда?

В моих расспросах была, наверное, излишняя настойчивость, потому что Харуё как-то сникла. Но, быстро взяв себя в руки, заговорила, глядя прямо мне в глаза:

— Тацуя-сан, вчера вечером я пошла к тебе поговорить, но нигде тебя не нашла. Обратила внимание, что засов закрыт изнутри. Это показалось мне очень странным. Я долго ждала тебя, но ты все не возвращался, и в конце концов я вернулась в свою комнату. А сегодня утром обнаружила, что ты у себя. Снова почувствовала себя… заколдованной. Я попыталась поговорить с тобой, но ты отмалчивался, и я оставила эту затею, но все равно тревога меня мучила. И сегодня ночью я снова пошла к тебе. И опять тебя не обнаружила. Проверила запоры — комната закрыта изнутри. И вот тогда-то вспомнила про потайной ход, о котором слышала в детстве. Подумала: наверняка этот ход где-то здесь. Начала искать его, добралась до кладовой и увидела в ней длинный сундук, на крышке которого, кстати, обнаружила вот это.

Из-за пазухи Харуё достала мой носовой платок.

— Это ведь твой, Тацуя-сан? Потом я сняла крышку и заметила на дне сундука застывшую капельку воска. Пока я копалась в сундуке, вдруг раскрылось его дно. Ну, я и спустилась. Вот так и добралась сюда.

Харуё снова смерила нас подозрительным взглядом и продолжила:

— А все же, Тацуя-сан, тебе откуда-то известно стало о существовании потайного хода? Кто рассказал тебе о нем?

Теперь, разумеется, не было никакого смысла скрывать от нее все, что я знал о пещере, молельне и посещающих ее бабушках, но мне не хотелось посвящать ее в эти подробности.

— Дорогая сестра, мы все равно скоро вернемся домой, там все и расскажу. А пока у меня вопрос к тебе. Посмотри, что находится вон там? Внутри? Вообще, что это? Кто это?

Я приподнял фонарь и указал ей на ковчег. По всей видимости, Харуё впервые увидела его. Она ахнула и в испуге попятилась. Но, быстро взяв себя в руки, сделала пару шагов по направлению к ковчегу.

— М-м-м… Как странно! Кто мог доставить и установить здесь все это? — тяжело дыша, проговорила Харуё.

— А шлем этот тебе знаком?

— Да. Один раз я видела его, правда, очень давно. Кстати, и тебе, Тацуя-сан, он должен быть знаком. У нас в дальних комнатах есть что-то вроде молельни, помнишь? Ты еще спрашивал, не домашняя ли божница там. Это почти так. Только божница синтоистская. Официально ее называют божницей Инари — бога злаков… — После короткой паузы Харуё продолжила: — Наверняка ты слышал и эту историю, когда был ребенком. В этих местах когда-то была очень почитаемая правительница. В ее честь и создали эту божницу. Так вот, шлем этот принадлежал ей. Эту воительницу, повторю, очень почитали, а все, что находилось в домашней божнице, положили в этот каменный ковчег. И вот лет пятнадцать назад в один прекрасный день все из божницы исчезло. Все думали, что грабители унесли, если бывают такие странные грабители… А все-таки кому пришло в голову перетащить и ковчег, и его содержимое сюда?

То, что касается шлема и доспехов, стало более или менее понятным, гораздо сильнее меня интересовал человек, одетый в эти доспехи.

— Спасибо, Харуё, с этим теперь ясно. Но… Пожалуйста, посмотри внимательно на лицо человека в шлеме.

Харуё нерешительно посмотрела на меня, робко улыбнулась:

— Нет, не хочу… Не пугай меня, Тацуя-сан. У меня и так слабое сердце.

— Ну наберись мужества, прошу тебя! Я поднимался наверх, осматривал этого человека, но не понял, кто он.

Харуё, не скрывая страха, подняла взгляд. А на нее сверху вниз смотрели недобрые глаза человека в шлеме и доспехах. Сестра глубоко вздохнула, взяла фонарь и подняла его как можно выше, потом нерешительно подошла к ковчегу.

Мы с Норико в волнении наблюдали за ее действиями.

Держась за ковчег, Харуё взглянула на лицо под шлемом и, задрожав, вскрикнула. Повернувшись ко мне, она попросила, не переставая дрожать:

— Тацуя-сан, помоги мне подняться повыше.

Лицо ее было бледным, лоб покрылся испариной. Я помог ей забраться выше. Со смешанным чувством страха и любопытства Харуё пристально всматривалась в лицо мертвеца. Слышно было ее прерывистое дыхание. Конечно же она поняла, кто скрывается под доспехами.

Мое волнение усилилось. Я в нетерпении наблюдал за Харуё, когда Норико неожиданно потянула меня за рукав.

— Нотт-тян, что? Что случилось?

— Смотрите, Тацуя-сан, тут что-то написано! — Норико указала рукой на выступ, где стояла Харуё.

И в самом деле, на камне было что-то выгравировано. Я поднес к надписи фонарь, прочитал и ахнул: «Обезьянье кресло».

Я не ошибся, там были выгравированы именно эти иероглифы. «Обезьянье кресло»… «Обезьянье кресло»… Что-то ужасно знакомое… Эти слова я наверняка слышал или читал. А-а, вспомнил! Я услышал их в свой первый вечер в доме Тадзими. Харуё рассказывала о странном посетителе и предположила, что именно он обронил клочок бумаги с этими иероглифами. На ней было еще что-то вроде карты и стояло это самое название. Я также вспомнил, что подобная карта есть и у меня самого. Так, может, то была схема этой пещеры, этих лабиринтов?

Эта новая загадка ввергла меня в глубокую задумчивость, из которой меня вывел только вопль Харуё. Я в испуге увидел, что она вся трясется.

— Осторожно!

Харуё плашмя упала мне на руки, которые я едва успел подставить.

— Тацуя-сан, что со мной происходит? Я или с ума сошла, или вижу кошмарный сон!

— Держись, Харуё! Объясни только, в чем дело. Тебе знаком этот человек? Кто он? Ну, ответь же!

— Отец.

— Кто?!

— Наш отец. Двадцать шесть лет назад он убежал в горы, и до сих пор ничего о нем не было известно.

Харуё прижалась ко мне и зарыдала.

Потрясение, испытанное мной, трудно передать словами. Норико, широко раскрыв глаза, стояла рядом в совершенном оцепенении.

Золото

Для Харуё с ее больным сердцем сегодняшнее открытие было слишком большим ударом. Наказав Норико молчать обо всем, мы расстались у развилки, Харуё и я через лаз в сундуке вернулись домой. При свете стало видно, как ей тяжело.

— Отдыхай, сестра. Ты очень плохо выглядишь. Наверное, тебе лучше поспать.

— Да, с сердцем неважно. Я так испугалась!.. Невероятная находка!..

— Сестра, это точно отец? Ты не ошиблась?

— Нет, Тацуя-сан, ошибки нет. Я поначалу сама своим глазам не поверила и долго и тщательно всматривалась в черты лица… Когда отец скрылся в горах, мне было всего восемь лет. Но я до сих пор очень отчетливо помню его лицо. Стоит мне сомкнуть веки, и он, как живой, стоит передо мной.

В глазах Харуё блеснули слезинки. Да, много горя доставил отец жителям деревни, но для нее он оставался близким человеком. Я почувствовал, что и у меня невольно сжалось сердце.

— Вот что удивительно: отцу, когда он убежал, было вроде бы тридцать шесть лет. Прошло столько времени, а он, выходит, совсем даже не изменился… Да?

— Да… Скорее всего, убегая, он воспользовался потайным ходом, попал сюда, тут и умер. Но кто мог об этом знать?

— С тех пор прошло целых двадцать шесть лет. Но труп совсем не разложился, отец сохранился, как был в свои тридцать шесть.

— Это и для меня загадка. Я человек без образования, как мне разобраться в этом? Но, Тацуя-сан, разве мало в этом мире непонятного? Мумии, например…

— Это все так, но… Но он на мумию не похож. Я, правда, мумий никогда не видел…

— Тацуя-сан, — Харуё придвинулась ко мне поближе, — мне интересно, откуда ты узнал о потайном ходе? Как ты нашел его?

Я вкратце рассказал ей о событиях позавчерашней ночи. Харуё слушала с неослабным вниманием и нескрываемым любопытством.

— Стало быть, наши бабушки…

— Да, именно так… Они сами говорили как-то, что каждый месяц молятся в пещере.

— Выходит, бабушкам давно уже было известно, что в глубине пещеры находится труп отца?

— Получается, так. Очень может быть, что они сами принесли туда доспехи и обрядили отца. И исправно ходят молиться.

Харуё побледнела еще сильнее. Рукавом кимоно прикрыла подбородок и долго молча размышляла о чем-то. Потом, видимо, какая-то догадка осенила ее, она резко подняла голову, и я увидел искаженное горестной гримасой лицо; необычный блеск в ее глазах испугал меня.

— Сестра, что с тобой? Вспомнилось что-то страшное?

— Тацуя-сан, я боюсь. Мне страшно… Значит, все обстояло именно таким образом…

— Что ты имеешь в виду, Харуё-сан?

Необычным для нее высоким голосом она заговорила:

— Меня, Тацуя-сан, очень долго мучили эти мысли. В последнее время особенно. Ведь пришлось пережить столько смертей… И всякий раз обнаруживалось, что это отравление. Эти отравления заставляли меня снова и снова возвращаться к страшным воспоминаниям. — Харуё поежилась и продолжила: — Послушай историю, которую я могу поведать только тебе, Тацуя-сан. Но пожалуйста, никому ни в коем случае не пересказывай ее.

То, о чем она рассказала мне, происходило двадцать шесть лет назад, вскоре после череды жутких убийств в деревне. Ей в восемь лет пришлось быть свидетельницей смерти матери, и с тех пор различные страхи преследовали Харуё все детство. По ночам страхи особенно одолевали ее, она боялась буквально любого шороха, включала свет и начинала беспричинно плакать. Бабушки жалели ее, ласкали и стали укладывать вместе с собой.

— Да, я спала между обеими бабушками. Но заметила, что глубокой ночью они обе исчезали куда-то. Однажды я подняла страшный крик, ревела, искала их по всему дому. После этого они больше не исчезали вместе, но все равно по очереди обязательно выходили из комнаты, где мы спали. Я спрашивала у оставшейся бабушки: «Где вторая?» — «В туалет пошла, скоро вернется», — ответ всегда был стандартным. Мне, девочке, этого объяснения было достаточно, и обычно я более или менее спокойно спала дальше. Но раз случилось так, что, лежа в постели, я услышала напугавшие меня переговоры бабушек.

В ту ночь Харуё, как всегда, спала между бабушками Коумэ и Котакэ. Неожиданно голоса бабушек, перешептывавшихся над ее головой, разбудили Харуё. Она делала вид, что спит, подслушивать их разговор специально не собиралась, но кое-что все-таки расслышала. Больше всего ее испугало произнесенное бабушками слово «яд». Потом они заговорили о том, что вечно это продолжаться не может, что, если его схватят, смертной казни не избежать, что лучше бы ему умереть, но он здоров как бык, что, если он снова начнет буянить, поднимется великий шум, не лучше ли добавлять ему в еду яд… Напуганная Харуё дрожала и покрывалась потом.

— То, что впитывает мозг ребенка, остается с человеком на всю жизнь. Я и поныне, как вспомню ночные разговоры бабушек, изнываю от страшных мыслей и подозрений.

Харуё снова поежилась, будто от холода, и рукавом кимоно незаметно утерла набежавшую слезу. Ее рассказ очень взволновал меня. Я тоже почувствовал, как по моему телу пробегает ледяная волна.

— Сестра, выходит, после страшных событий бабушки сами спрятали отца в пещере?

— Нет, сейчас я так уже не думаю. Мне кажется, он сам укрылся там. А бабушки кормили его каждый день.

— И в конце концов отравили?..

— Тацуя-сан, даже если это так, не следует осуждать Коумэ-сама и Котакэ-сама. Они беспокоились о чести семьи, о жителях деревни, о судьбе отца и, наверное, именно поэтому так поступили. Он, несмотря ни на что, всегда был их любимцем, и они неизменно старались облегчить ему жизнь. Что же касается яда, даже если это и правда, я могу понять их.

Этот дом всегда преследовали несчастья, и, думая об этом, я всякий раз содрогался от ужаса.

Конечно, рассказанное Харуё не более чем предположение. Но я склонялся к тому, что, озабоченные честью дома, судьбой деревни, будущим отца, если его поймают, Коумэ-сама и Котакэ-сама действительно постепенно довели отца до смерти. И это было с их стороны актом милосердия по отношению к нему. Да, я теперь многое понимал, но все равно тяжелые мысли не давали мне покоя.

— Конечно же я никому ничего не расскажу, Харуё-сан. И еще раз попрошу Норико-сан не распространяться о том, что ей известно. Но и тебе пожелание: выкинь все это из головы.

— Да, постараюсь. Дело-то давнее… Меня беспокоит другое: имеется ли какая-нибудь связь между тем, что я рассказала, и последними отравлениями?

Это волновало и меня. Я внимательно посмотрел в глаза Харуё:

— Ты полагаешь, что бабушки…

— Нет-нет, такое в принципе невозможно. Но когда я вспоминаю, как умер брат Куя, волей-неволей…

Бабушки-двойняшки, сознательно убившие отца, могли убить и его сына, нашего брата. Подобное подозрение имело под собой основания. К тому же старухи настолько преклонного возраста вполне способны на странные неординарные поступки, их образ мыслей порой бывает недоступен нормальным людям.

Вот чего боялась Харуё.

— Сестра, отгони от себя эти дурацкие мысли! Лучше поговорим о тайном ходе. Зачем, когда и как он появился в нашей усадьбе?

— Я… Подробностей я не знаю. Кто-то из наших предков любил очень красивую женщину; сам он служил управляющим в замке местного феодала. После множества всяких перипетий замок ему пришлось покинуть. Рассказывают, что он часто скрывался в нашей усадьбе. Останавливался в дальних покоях, которые собственно ради него и построили. В то же время соорудили потайной ход. На всякий случай. Но, Тацуя-сан…

— Да?

— Пожалуйста, не спускайся больше вниз. Мало ли что может случиться…

— Хорошо, сестра, не буду.

Я пообещал это, не задумываясь, чтоб успокоить Харуё, но на самом же деле не собирался приостанавливать свои розыски, ведь многое можно было узнать именно в подземелье.

Кое-что прояснилось, но появились новые вопросы. Так, решилась загадка странной молельни, в которую регулярно спускались Коумэ-сама и Котакэ-сама. Взамен нее возникла другая: почему столько лет находящийся там труп не разлагается? Что значит «Обезьянье кресло»? И еще: чего ради мне велено было хранить карту подземных лабиринтов? По словам покойной матери, эта схема должна принести мне удачу. В чем же сила самой схемы, а также помещенных рядом «Песен паломников»?

К сожалению, в тот же вечер расспросить сестру о карте я не успел, а уже на следующий день она слегла с сильным жаром, так что мне пришлось надолго отложить свои замыслы.

Думаю, причиной ее жара было нервное потрясение. Об этом свидетельствовало то, что в бреду она иногда произносила слово «доспехи» и время от времени обращалась к отцу как к живому. Из-за ее бреда могла выйти наружу наша общая тайна, а главное, что ни говори, сестра Харуё была для меня самым близким в этом доме человеком. В силу обеих этих причин я старался ни днем ни ночью не отходить от постели Харуё, и насколько хватало умения, ухаживал за больной. С другой стороны, и сама Харуё, если не видела меня рядом с собой, впадала в волнение и тут же посылала за Осимой. Так что почти все свое время я проводил с сестрой.

Коумэ-сама и Котакэ-сама тоже были обеспокоены состоянием Харуё и по очереди постоянно сидели с ней. Узнав о болезни Харуё, пришли навестить ее и Синтаро с Норико. Я попросил Норико, принимая во внимание сложившуюся ситуацию, пока больше не приходить, и она с полуслова поняла меня. Напомнив ей о необходимости хранить тайну, я ласково попрощался с ней, и она ушла. Сестру навещали также Мияко и мать доктора Куно. Куда делся сам Куно, она не знала; она была бледна и выглядела плохо.

Во время этих визитов приходилось проявлять особую бдительность, оставлять лежащую в бреду Харуё с посетителями было бы непростительной оплошностью. Таким образом, за неделю ее болезни я почти не вспоминал о своих планах. Тем более что до разговора с Харуё мне все равно не удалось бы продвинуться в моем расследовании. Коскэ Киндаити, который мог дать сколько-нибудь полезную мне информацию, тоже давно не появлялся.

Пролетели десять дней, у Харуё наконец спала температура, и она перестала бредить. «У нее слабое сердце, возможно, поэтому так долго держалась высокая температура», — недоуменно пожав плечами, сказал доктор Араи и в случае необходимости пообещал приглядывать за ней. Я наконец почувствовал облегчение. А Харуё, благодаря меня за заботу, добавила: «Прости меня, Тацуя-сан, я доставила тебе много хлопот и в бреду наговорила, наверное, немало лишнего. Ты, должно быть, ужасно устал. Но сейчас я уже в полном сознании, так что можешь спать у себя в комнате».

И вот я наконец вернулся к себе, но хотя действительно устал чрезвычайно, заснуть не удавалось. Я воспользовался вновь обретенной свободой и снова юркнул в подземелье.

Тот факт, что на протяжении десятилетий облик покойного отца не меняется, не давал мне покоя. К счастью, я нашел дома энциклопедический словарь и в попытках разрешить мучившую меня загадку проштудировал его вдоль и поперек, пока не наткнулся на то, что, как мне казалось, объясняло этот феномен. Чтобы удостовериться в правильности найденного объяснения, я и спустился в ту ночь в тоннель.

Никого не встретив по дороге, я благополучно добрался до ковчега. Я забрался на него и стал очень внимательно вглядываться в лицо покойника, постепенно убеждаясь, что действительно нашел разгадку.

А разгадка состояла в следующем. Тело покойника было словно покрыто воском. В энциклопедическом словаре я прочел, что, если труп захоронен в достаточно влажном месте, жировые соединения разлагаются и выделяют липидную кислоту, которая, взаимодействуя с имеющимися в воде соединениями кальция и магния, образует нерастворимый липиднокислый кальций или же липиднокислый магний. Проще говоря, труп покрывается чем-то вроде обычного мыла и потому сохраняется в течение длительного времени. Но, напоминаю, для этого тело должно быть обильно покрыто жиром. Конечно, далеко не всегда удается таким образом «забальзамировать» тело. Требуются особые условия: на трупе изначально должен быть довольно толстый жировой слой, а кроме того, «мумия» должна находиться во влажном месте, содержащем достаточно кальция и магния.

Похоже, что для сохранения трупа отца условия в подземелье оказались идеальными. Однако трудно даже представить себе, насколько должны были быть поражены и, думаю, напуганы Коумэ-сама и Котакэ-сама, когда увидели отца, прекрасно сохранившегося, несмотря на неумолимое время. Человек, при жизни творивший уникальные по жестокости злодеяния, и после своей смерти остался уникальным! Какой страх должны были испытать обе старушки! Вероятно, они стали считать отца божеством (ведь и боги бывают жестокими!), принесли шлем, доспехи, обрядили в них отца и устроили тут молельню.

Ну вот, почти вся картина прояснилась, я был доволен, но любопытство мое было удовлетворено не полностью. Я аккуратно перенес труп на другое место, открыл крышку ковчега и принялся шарить в нем рукой.

Внутри ковчега обнаружились охотничье ружье, старинная сабля, три сломанных карманных фонарика. Для жителей Деревни восьми могил то были предметы зловещие, свидетельства отцовских злодеяний. Меня бросило в дрожь.

Я уже собрался опустить крышку ковчега, как вдруг взгляд упал еще на какой-то предмет; что это такое, без фонаря понять не удавалось. Когда же я направил на него фонарь, он, неожиданно для меня, заблестел. Вытащив его, я увидел овальную желтую пластину длиной примерно пять сун и шириной три суна.[35] Держа пластину на ладони, я тщательно осмотрел ее и вздрогнул от радости.

У меня в руках была старинная золотая монета крупного достоинства — потрясающая находка!!

Дрожащими руками я нащупал на дне ковчега еще две такие же монеты.

Второй раз чай с ядом

Возвращаясь домой, я дрожал как в лихорадке. Дома поспешно налил себе из кувшина воды и залпом выпил ее — от возбуждения в горле совсем пересохло.

Ах! Только теперь я смог в полной мере оценить любовь и заботу моей матери, понять, почему она вложила в мой мешочек для талисмана эту карту-схему и наказала беречь ее как зеницу ока. Только теперь я понял, почему она говорила, что к легендам, преданиям, слухам, касающимся этой деревни, не следует относиться как к глупым сказкам.

Вот только один пример. Разве не бежали из замка более трехсот семидесяти лет назад восемь самураев — остаток разбитого войска? Разве не были они убиты нашими предками, тогдашними жителями этой деревни? Из поколения в поколение передается повесть о том, что крестьяне вероломно напали на беглых самураев и жестоко расправились с ними. При возможных побочных мотивах, разве главным было не обуявшее их желание завладеть золотом? Однако, как гласит предание, крестьянам деньги отыскать не удалось.

Вполне возможно, что золото до сих пор покоится где-то в глубинах этого лабиринта. Можно предположить и то, что мой сбежавший в горы отец оказался в подземелье и, бродя по лабиринту, нежданно-негаданно наткнулся на заветное место, но подобрал всего три монеты, за что, опасаясь гнева Богов Света, Коумэ-сама и Котакэ-сама в конце концов отравили его. А возможен и другой вариант; бабушки, ничего не зная о находке отца, ничему не удивились, а просто положили монеты в ковчег вместе с другими принадлежавшими ему вещами. А позднее стали почитать его как божество, устроили в пещере молельню и регулярно посещали ее.

Да, наверняка все происходило именно так. Другого объяснения тому, что в ковчеге оказались три золотые монеты, я не находил.

Я слышал когда-то, что монеты строго определенного веса и содержания золота первым стал отливать человек по имени Нобуо Орита. До него же молотом просто отбивали куски золота, пока они не становились плоскими; на этих «монетах» не было ни особой гравировки, ни надписей. При совершении сделок такие «монеты» взвешивались. Пластинки золота, найденные мною, по-видимому, и представляют собой эти древние монеты.

В девятом году эпохи Эйроку, в период феодальных междоусобиц, в финансовой сфере также царила неразбериха и в разных частях Японии использовались разного вида золотые монеты.

Разбитым в сражениях самураям удалось погрузить на коней имевшееся у них золото и спастись бегством. Возможно, речь идет не о тех трех тысячах рё, а о какой-то иной сумме. Но это не имеет существенного значения. Важнее сообразить: куда беглые самураи спрятали доставленное сюда богатство? И не перепрятали ли его в другое место? А доказательством того, что ошибки тут нет, служат обнаруженные внутри гроба монеты.

Я все еще дрожал от возбуждения. С трепетом я достал находившийся всегда при мне талисманный мешочек и вынул клочок бумаги с той самой картой-схемой.

Как я уже писал, на листочке была изображена схема какого-то лабиринта, в которую были вписаны три очень странных названия — «Жабры дракона», «Лисья нора», «Бездна блуждающих огоньков». А далее следовали слова «Песен паломников».

Человек, проникший в гору, где хранятся сокровища Будды, познает ужас от Жабр дракона.

Вошедший в Лисью нору, чернее черного вороньего крыла, да заблудится в ней!

Попавший в Бездну блуждающих огоньков пополнит ряды умалишенных

Нет, все точно. Ошибки никакой нет. До сих пор я просто не вчитывался в эти слова, но сейчас понял: это знак, как добраться до сокровищ, но и одновременно предупреждение, что делать этого не следует. По-видимому, по пути к скрытым в пещере сокровищам придется преодолеть какие-то опасные для жизни места под названием «Жабры дракона», «Лисья нора», «Бездна блуждающих огоньков».

Не знаю, как эта схема появилась у матери, почему она хранила ее. Непонятно было, когда и кто сочинил эти «Песни паломников». Да это и не важно. Достаточно убедиться в том, что карта-схема указывает путь к месту, где спрятаны три тысячи рё. Сердце бешено колотилось, я вглядывался в карту до боли в глазах. Но чем дольше вглядывался, тем большее отчаяние овладевало мною. Дело в том, что карта была неполной. Местами черты иероглифов потускнели и иероглиф четко не читался, а местами линии и вовсе обрывались.

Очень может быть, что и самому автору схемы не все до конца было ясно. Но хуже всего то, что совершенно непонятно было, как добраться до мест, указанных в схеме. В знакомой мне части подземелья ей ничто не соответствовало. И тут я наконец сообразил, насколько важна для меня сейчас схема, хранившаяся у Харуё. На ее схеме имелось место, называвшееся «Обезьяньим креслом». А ведь это место мы нашли! Понял! Может быть, карта Харуё — продолжение моей и вместе они составляют единую схему? И наверное, на схеме Харуё указан вход, а на моей — дальнейший путь. Однако на этой схеме не указано самое главное — «Гора сокровищ». Почему? Может быть, имеется третий обрывок, продолжение схемы?

В эту ночь я почти не спал. Я не отличаюсь жадностью, но мысль о том, являюсь ли я законным владельцем нескольких найденных мною золотых монет, беспокоила меня. Ответа на этот вопрос у меня не было. И все же находка привела меня в состояние эйфории. Я уверен, что слухи о спрятанных сокровищах будоражат человеческую алчность. Подтверждением этой мысли служит то, что «Остров сокровищ», равно как и «Копи царя Соломона», уже много лет не утрачивают популярности. Безусловно, захватывает сам сюжет, но если бы в конце концов сокровища не находились, эти произведения утратили бы значительную часть своей занимательности.

Я решил завтра же обсудить все с Харуё, но планам не суждено было сбыться, и, как это ни странно, из-за моего самолюбия. Если бы я был уверен в том, что на карте изображен путь не к сокровищам, а всего лишь к молельне, я бы обязательно поговорил с Харуё. А так мне было стыдно пользоваться знаниями сестры. И кроме того, мне не хотелось ни с кем делиться своей тайной. Пусть поиск сокровищ останется делом только моим.

После долгого перерыва нас навестил Коскэ Киндаити. Поинтересовавшись здоровьем Харуё, он рассказал кое-что любопытное:

— Сегодня, друзья, я отказался от своего прежнего предположения. Помните, что я говорил в свой последний приезд? Что «монахиня с крепким чаем» была убита в районе двенадцати часов ночи, а доктор Куно сел в уходящий поезд в двадцать два пятьдесят и потому у него есть надежное алиби. Но это оказалось ошибкой.

— Что вы говорите? Разве было не так?

— В двадцать два пятьдесят в поезд сел и уехал отсюда не доктор Куно, а совсем другой человек. Как выяснилось, дежурный по станции ошибся. Порой случаются подобные недоразумения и расследование идет по ошибочному пути. — Киндаити принялся почесывать свою лохматую голову. — Однако если доктор Куно не уехал в тот вечер в двадцать два пятьдесят, то что получается? Это последний поезд, следующий отправляется только утром. А всю ночь на станции дежурит полиция. Так что теперь абсолютно точно установлено: никуда поездом он не уезжал. Тогда куда же скрылся доктор Куно?

Я непроизвольно нахмурился:

— Итак? Если он не уехал, то куда делся? Ведь уже десять дней его не видно…

— Я вот что думаю: не убежал ли он в горы? Ведь один преступник двадцать шесть лет назад именно так и поступил… И с тех пор пропал, никто о нем ничего не знает. Вот и в этот раз… — Тут Коскэ Киндаити, видимо, заметил, что я изменился в лице. — Что это с вами? Вы так побледнели! Прошу прощения. О тех событиях при вас не следовало вспоминать. Извините, оплошал…

Коскэ Киндаити ушел. Причем не похоже было, что он хоть сколько-нибудь расстроился. Я, как всегда, не понял, с какой целью он приходил.

Вечером Коумэ-сама и Котакэ-сама снова пригласили меня к себе на чай:

— Тацуя, тебе пришлось нелегко. Это благодаря твоим заботам Харуё наконец выздоровела. Так думаем не мы одни, так считают все в доме.

— Коумэ-сан абсолютно права. Без тебя мы и не знали бы, что делать. Но мы приносим тебе извинения, ты же тут барин, а не прислуга…

Старушки близнецы со сморщенными, как у мартышек, личиками и сложенными в бантики губками долго, перебивая друг друга, лопотали что-то. Мне оставалось только бесконечно склоняться в поклонах.

— Хо-хо-хо… Почему ты так напряжен? — смеялась Коумэ-сама. — Расслабься! А то, когда ты напрягаешься, напрягаюсь и я. Слушай, сегодня вечером мы хотим поблагодарить тебя. Котакэ-сама приготовит тебе чай.

Упоминание о чае вызвало у меня внутренний протест. Я внимательно посмотрел на обеих старух. Кроме глупости их лица ничего не выражали.

— Хо-хо-хо… Не хочется сидеть со старыми бабками? Только обуза? Но мы от всей души, от всего сердца… Не откажи нам, старухам…

Котакэ, будто вспомнив что-то, прошамкала:

— Кстати, Тацуя, а как ты думаешь, почему вдруг Харуё заболела так сильно?

— Вы спрашиваете, отчего она заболела?

— Да, скажи свое мнение! — Коумэ-сама придвинулась ко мне.

— Правда, она от рождения не отличалась крепким здоровьем. Всегда грустная, задумчивая, много лет уже толком спать не может… Но так сильно она никогда не болела, никогда у нее не было такой высокой температуры.

— Вот-вот… По словам доктора Араи, ее, возможно, что-то сильно встревожило, а может быть, даже потрясло. Я просто теряюсь в догадках. А ты, Тацуя? Как ты думаешь, могло что-нибудь такое произойти в последние дни?

— И у меня, собственно говоря, особых предположений нет… Хотя… Мне кажется, смерть брата Куя и хлопоты, связанные с ней, очень утомили ее и, по-видимому, стали причиной ее болезни.

— Да, все это, конечно, так, но, похоже, было еще что-то. Как ты считаешь, Котакэ-сан?

— Ты права, и вот что: странные вещи она говорила в бреду. Что-то о пещере, о доспехах каких-то, кричала: «Отец!» Тацуя, что ты думаешь об этом? — Котакэ-сама, готовившая чай, остановилась и очень пристально посмотрела на меня.

Коумэ-сама вглядывалась в меня не менее внимательно. Мне стало не по себе, даже в жар бросило.

Стало быть, Коумэ-сама и Котакэ-сама пригласили меня на чай, чтобы выпытать побольше информации о бредившей Харуё. Значит, они обе слышали ее бред, а смысл слышанного им, безусловно, ясен, вот они и разволновались. Сейчас же их интересовало, насколько много нам стало известно.

Я, ничего более не сказав, собирался уже было откланяться, и в этот момент раздался беззаботный хохоток Коумэ-сама:

— Н-да… Ну откуда Тацуя знает, что говорила в бреду Харуё? Я права, Тацуя? Эй, Котакэ-сан, налей мальчику чаю.

— Да-да, сейчас. Пожалуйста, Тацуя, пей. Не обещаю, что он из лучших сортов…

Я молча переводил взгляд с одной старухи на другую. Лица, я бы сказал, придурковатые. Сейчас же они глаз не отрывали от чашки с чаем в моих руках. В душу снова проник необъяснимый страх.

Я вспомнил рассказ Харуё. Может быть, тогда, двадцать шесть лет назад, эти бабушки с бессмысленными глазами таким же образом опаивали своим зельем отца, в конце концов доведя его до гибели? Во мне крепло ощущение, что передо мной не согбенные годами старушки, а злые духи.

— Ну что же ты, Тацуя? Котакэ-сан так старалась. Пей, пока совсем не остыл.

Я снова был, что называется, загнан в угол. Дрожащими руками взял чашку с чаем и поднес ее к губам, стараясь, чтобы не слышно было, как зубы стучат о край чашки, зажмурился и, в душе молясь богам, одним глотком выпил содержимое. Как и в прошлый раз, чай будто обжег мне язык…

— Вот и молодец, выпил! Еще раз спасибо тебе за труды, Тацуя. Теперь возвращайся в свою комнату и ложись отдыхать.

Бабушки, переглянувшись, заулыбались, что-то прошамкали мне на прощание, но я их уже не слышал. Нетвердо держась на ногах, я вышел из их комнаты.

Чудовище в пещере

После второго чаепития у бабушек я уже не испытывал такого страха. В этот раз цели и Коумэ-сама, и Котакэ-сама были мне достаточно ясны.

Их, несомненно, тревожило то, что говорила в бреду сестра Харуё.

Несмотря на солидный возраст, бабушкам нельзя было отказать в хитрости и ловкости. Поняв, что Харуё была в молельне, они сегодня ночью обязательно спустятся туда, чтобы посмотреть, все ли в порядке. Я мог стать им помехой, если бы не заснул вовремя. Я не сомневался, что они напоили меня чаем со снотворным.

Что ж, пойду навстречу их желаниям и буду спать. Тем более что треволнения последних дней действительно измотали меня. Организм настойчиво требовал сна. Так что, пожалуйста, Коумэ-сама и Котакэ-сама, осматривайте потайной ход, молельню и прочее, сколько душе угодно.

Я пошел к себе, выключил свет и плюхнулся в приготовленную Осимой постель. Но видно, если на душе тревога, никакие снотворные не помогут. Я вроде бы ничего и не ждал — а вот поди ж ты! — лежал и думал: «Вот сейчас, вот сейчас появятся бабушки». Ни намека на сон!

Более часа я ворочался в постели и все-таки дождался. Со стороны длинного коридора послышались осторожные шаги, потом в комнату прокрались Коумэ и Котакэ с подсвечниками в руках. Я, конечно, сделал вид, будто крепко сплю.

Бабушки поднесли горящую свечу к моему лицу.

— Спит Тацуя. Крепко спит. Не о чем беспокоиться, Котакэ-сан.

— И в самом деле. Когда я уговаривала его выпить чаю, у него было такое лицо… Я даже испугалась, что он что-то заподозрил… Так, кажется, для него достаточно дозы, которую мы ему всыпали.

— Да, вполне. Вряд ли он проснется до нашего возвращения.

— Ну что, Коумэ-сан, самое время идти.

— Да-да.

Коумэ и Котакэ выскользнули из моей комнаты, на оконном стекле мелькнули их отражения, и прошли в кладовую. Вскоре послышался стук открывающегося и закрывающегося сундука, после чего все затихло.

Я, продолжая лежать, глубоко вздохнул, Как мне поступить? Так и ждать в постели возвращения старушек? А может быть, лучше последовать за ними? По некотором размышлении я решил, что лучше ждать их тут. Ведь и так понятно, куда они пошли и я там практически все знаю. И зачем пошли, знаю: удостовериться, что с их «Буддой» ничего не случилось. Нет смысла идти за ними.

Итак, я остался в постели дожидаться возвращения Коумэ и Котакэ. Но впоследствии пожалел, что не пошел вслед за бабками, потому что моя лень обернулась немалой бедой. Пойди я с ними, беды могло и не случиться.

Но… Чего толочь воду в ступе? Кто мог предположить, что бабушек подстерегала беда? Что случилось, то случилось, — на все воля богов, и я верил, что они простят мою леность.

Постепенно тревога рассеялась, снотворное начало действовать, я задремал, а вскоре сон совсем сморил меня. Поэтому мне трудно было судить, сколько времени прошло с момента, когда старухи спустились в подземный ход.

Неожиданно я услышал крик одной из старух и почувствовал, как она трясет меня, пытаясь разбудить. Я и на сей раз не понял, была ли то Коумэ или Котакэ. Встревоженный вид старухи окончательно прогнал сон.

— Бабушка, что-нибудь случилось? — Я резко привстал на постели, глядя на искаженное ужасом лицо бабки.

Забыл сказать, что, войдя в комнату, она, видимо, включила свет, потому что, когда я раскрыл глаза, было светло.

Старушка с обезьяньей мордочкой пыталась что-то сказать, но язык не повиновался ей, она не могла выдавить из себя ни слова. Я обратил внимание на то, что к одежде прилипли куски грязи, а местами висят вырванные клоки.

Неспроста все это… Я почувствовал свинцовую тяжесть внизу живота.

— Бабушка! Бабушка! Что же все-таки случилось? А вторая бабушка где? Что с ней?

— О-о… о-о… Коумэ-сама… Коумэ-сама…

— Так что же? Что с ней?

— Кто-то… утащил… ее… Ой, Тацуя! Тацуя! Божество ожило… Как это страшно! Божество ожило и задвигалось. Тацуя, дорогой! Пойдем скорее!.. Спаси Коумэ-сан! А не то ее утащат куда-нибудь и, возможно, убьют. Иди скорее! Поторопись!! Спаси Коумэ-сама! — И старуха зарыдала как ребенок.

Я сжал ее плечо:

— Бабушка! Бабушка! Бабушка Котакэ! Расскажите толком, что происходит? Я почти ничего не понял из вашего рассказа. Успокойтесь и расскажите все по порядку!

Но куда там! Она зарыдала еще громче. Я не знал, как к ней подступиться, как успокоить ее. Глубокие старухи в подобном состоянии хуже малых детей. Я в растерянности смотрел на рыдающую Котакэ. Неожиданно рыдания прекратились, и она заговорила, но так быстро и невнятно, что я с трудом понимал ее. В конце концов мне все же удалось составить представление о случившемся.

Бабушки-близняшки, пройдя потайным ходом, вышли к месту, которое называется «Обезьянье кресло», и собрались осматривать труп. Вот тогда-то и произошло нечто страшное. «Самурай в доспехах» неожиданно начал двигаться, более того, направился в их сторону.

Конечно, я понимал, что труп ожить не может и все, что говорит Котакэ, — плод воспаленного воображения. Скорее всего, кто-то проник в пещеру, оказался в районе «Обезьяньего кресла», потом появление старух заставило его спрятаться позади «самурая в доспехах». А при тусклом свете свечи его движения старушки приняли за движения самого «Будды».

Пока ничего сверхъестественного в этом не было. Я по собственному опыту знал, что иногда в подземелье заходят люди. Но то, что кто-то вместе с покойником двинулся навстречу бабкам, конечно, более чем странно. А уж то, что этот человек силой поволок куда-то Коумэ, вообще никакому логичному объяснению не поддается.

Я стал спешно собираться.

— Бабушка! Все именно так и было? Действительно кто-то уволок Коумэ-сама?

— Конечно! Кто станет лгать в такой момент? У меня и сейчас в ушах крик бедной Коумэ: «Помогите!» Тацуя! Вопрос жизни и смерти! Скорее иди спасать Коумэ!

— Бабушка! А как примерно выглядел этот человек?

— Откуда мне знать это? Как только Будда приподнялся и хлопнул в ладоши, мы от страха уронили свечи, и стало совсем темно.

Котакэ-сама снова стала вопить, будто дитя малое, совершенно не сдерживаясь. На шум прибежала Харуё. С первого взгляда поняв, что произошло нечто из ряда вон выходящее, она побледнела:

— Ой, бабуля, Тацуя-сан! Что случилось?

— О-о, Харуё, о-о, милая девочка!..

Взглянув на Харуё, Котакэ-сама разрыдалась с новой силой.

Я вкратце ввел сестру в курс дела. И добавил:

— Так что, Харуё-сан, схожу к этому «Обезьяньему креслу». Одолжи, пожалуйста, бумажный фонарь, если найдется.

— Тацуя-сан, и я с тобой.

— Нет, сестра, оставайся тут. Ты еще не совсем выздоровела, надо беречь себя.

— Но ведь…

— Нет-нет, никуда ты не пойдешь. Разве можно оставить Котакэ-сама в таком состоянии? Позаботься о ней, пожалуйста. И неси скорее фонарь.

Без лишних слов Харуё пошла к себе и вскоре вернулась с зажженным фонарем.

— Тацуя-сан, не страшно одному?

— Не волнуйся. Постараюсь быстро вернуться.

Оставив перепуганных Харуё и Котакэ, я взял фонарь, пошел в кладовую к сундуку, открыл его и привычными движениями спустился в темноту.

Подземный ход уже стал для меня, так сказать, своим, заблудиться в нем я не мог. Я пролез под хорошо знакомую арку в скале, добрался до развилки и взял влево, направляясь к «Обезьяньему креслу».

Вот это место, совсем близко. Но стоп! Там кто-то есть! Я остановился и спрятал фонарь за спиной. Со стороны «Обезьяньего кресла» исходил тусклый свет.

Пот катился у меня со лба, горло пересохло, язык, казалось, прилип к нёбу.

На тот случай, если понадобится зажечь фонарь, я приготовил спички, а пока поспешно погасил его.

К счастью, находившийся в тоннеле человек, кажется, ничего не заметил. Тусклый свет по-прежнему мигал, освещая поворот. Стараясь ступать бесшумно, я ощупью двигался в сторону поворота и прошмыгнул чуть дальше его.

Стоит повернуть за угол, и откроется вид на площадку с «Обезьяньим креслом»; там и притащился загадочный незнакомец. По всей видимости, этот человек освещает фонарем как раз «Обезьянье кресло».

Прислонясь спиной к стене, бочком, как краб, я пополз к молельне. Когда ползти оставалось совсем немного, я невольно вскрикнул от изумления:

— Нотт-тян!

— Ой!

Норико тут, в такое время! Она в растерянности повернулась в мою сторону и высоко подняла фонарь, чтобы осветить большее пространство тоннеля.

— Тацуя! Это ведь ты, Тацуя! Ты где?

Я подбежал к Норико и крепко сжал ее плечи. Необъяснимое теплое чувство захлестнуло меня.

— Нотт-тян! Ты… Зачем ты пришла сюда?

Норико ласково прильнула к моей груди:

— Я ждала тебя. Надеялась, что ты придешь сюда. Я приходила сюда и прошлой ночью, и позапрошлой. Мы ведь так давно не виделись!

О боги! Ради встречи со мной, вдохновляемая эфемерной надеждой, она не страшится ни тьмы, ни бездонных пещер, ни других опасностей! Какая же она трогательная! Меня затопила теплая волна.

— Действительно давно. Прости! Я был весь в заботах и не имел возможности выбраться сюда.

— Да что ты! Какие могут быть извинения! Харуё так тяжело болела, а тут еще я со своими приставаниями. Мне надо извиняться. Ах, я так счастлива, что удалось встретиться!

Я нежно обнял Норико, крепко прижал к себе. Она с нескрываемой радостью принимала мои ласки. Сердца наши забились в унисон; мы будто стали одним целым.

Я долго нежно гладил ее мягкие волосы, но наконец вспомнил, что не время сейчас предаваться ласкам, и тихонько убрал руки с ее плеч.

— Нотт-тян! — позвал я.

— Да, любимый!

— Ты когда пришла? За это время ничего необычного не произошло?

Мой вопрос застал Норико врасплох. Она робко взглянула на меня:

— Да… Да, Тацуя. Произошло… Когда я дошла до развилки, услышала жалобные крики. Испугалась и осталась стоять на месте. И тут кто-то быстро-быстро прополз мимо меня. Маленького росточка, вроде как обезьянка…

Наверняка то была Котакэ-сама. Затаив дыхание, я спросил:

— И что же ты сделала?

— Ничего. Так и стояла, не двигаясь. Опять где-то крикнули — раза два или три. Вроде бы звали на помощь. Я, хоть и была перепугана, пошла искать, откуда раздавались крики…

Я был потрясен мужеством Норико.

— Крики о помощи слышались и потом?

— Да. Я шла на крики, но они постоянно удалялись. А потом их и вовсе не стало слышно. Наверное, кричавшую женщину уволокли далеко в глубь пещеры.

Некто уволок плачущую, взывающую о помощи несчастную старушку в мрак бездонной пещеры… У меня от этой страшной картины кровь застыла в жилах, задрожали колени, язык прилип к нёбу.

Утрата золота

Я снова зажег фонарь, и вместе с Норико мы обошли и осмотрели место, именуемое «Обезьяньим креслом».

Так и есть. На влажной земле остались беспорядочные следы, по которым понятно было, что кого-то тащили по земле в темную глубину пещеры.

Коумэ в руках преступника — кто бы он ни был — подобна воробышку в клюве орла, зайчонку в зубах кровожадного зверя.

— И что, Нотт-тян, женщина совсем перестала взывать о помощи? Или крики издалека не доносились?

— Точно не могу сказать. Но крики эти до сих пор звучат в ушах… И наверное, долго не оставят меня…

От жутких воспоминаний Норико передернуло.

Я поднял фонарь и еще раз внимательно оглядел место, где мы находились, — это было довольно широкое пространство, можно даже назвать его площадкой. Видимо, далее лабиринт еще более запутан.

— Тацуя, давай пойдем туда дальше!

— А ты не боишься?

— Нет. Если ты рядом. — Норико сверкнула белозубой улыбкой.

Норико родилась недоношенной, на месяц раньше срока, и потому физически была слаба. Но сколько в этом хрупком теле мужества! Хотя, может быть, это не совсем так. Возможно, любовь и доверие ко мне порождали и необычайное мужество, и неиссякаемый оптимизм. Если рядом любимый человек, никакие опасности не страшны. К тому же, как я уже отмечал, Норико была сущим ребенком, чистым, простодушным.

— Да, пожалуй, пойдем дальше, только сначала получше осмотримся тут.

Слова Котакэ об ожившем и задвигавшемся «Будде» запали мне в душу. Надо выяснить, в чем тут дело. Я направил свет фонаря вверх. Да, так и есть. Жутковатый «самурай в доспехах» по-прежнему сидел на каменном ковчеге и из-под забрала шлема грозно взирал вниз восковыми глазами, но его расположение, если сравнить с прежним, хорошо запомнившимся мне, несколько изменилось. Следовательно, кто-то отодвигал труп в сторону, снимал крышку.

И тут я с ужасом вспомнил, что оставил внутри золотые монеты. Сохранились ли они там?

— Нотт-тян, подожди меня немного, я должен заглянуть в ковчег.

Я влез наверх, передвинул труп, снял с ковчега крышку и приступил к изучению его содержимого. И сразу же покрылся противным липким потом: внутри золотых монет не было.

Кто-то все-таки обнаружил золото и стащил его. Ужас! Я почувствовал не только отчаяние, но и злость на самого себя. Почему?! Почему я не унес монеты? Почему мне пришла в голову нелепая мысль оставить их на месте?

Одна монета весит около сорока трех моммэ,[36] чистого золота в ней приблизительно восемьдесят процентов, то есть не менее тридцати моммэ.

Сейчас цена одного моммэ золота — две тысячи иен, иными словами, одна монета может стоить шестьдесят четыре тысячи иен. Следовательно, я потерял около двухсот тысяч иен. Целое состояние! Мне было так жаль потерянных денег, что я скрежетал зубами, не в силах сдержать себя.

Но важнее другое: эти пропавшие золотые монеты — вернейшее свидетельство того, что где-то в этих пещерах скрыто несметное богатство. Не пришло ли это в голову и тому, кто украл три золотых? Если да, то, несомненно, и он примется за поиск сокровища. И в таком случае я приобрел в его лице серьезнейшего соперника.

Ах, ну почему же я не спрятал золото в безопасном месте?!

— Что-то не так, Тацуя? Нашел что-то?

Восклицание Норико вернуло меня к действительности.

— Да нет… Ничего интересного.

Я вытер пот со лба, опустил на ковчег крышку, подвинул на прежнее место «самурая в доспехах» и спрыгнул на землю.

— Что с тобой? Ты такой бледный…

Еще бы нет! Я испытывал такое отчаяние, будто лишился руки.

— Ничего-ничего, все в порядке. — Этой фразой я пытался успокоить в первую очередь себя самого. — Этот тип, Нотт-тян, прятался за спиной «самурая в доспехах». В это время ничего не подозревающие Коумэ-сама и Котакэ-сама подошли к объекту своего почитания. Когда они закончили молиться, неожиданно сверху спрыгнул человек, схватил Коумэ-сама и скрылся в глубине пещеры.

— Какой ужас! — В испуге Норико широко раскрыла глаза. — Но зачем бабушки пришли в такое место?

— Ну… Есть у них для этого причины…

— И кто этот негодяй, утащивший бабушку Коумэ? И что он собирался с ней делать?

А! Кажется, мне все ясно.

В Деревне восьми могил есть человек, претворяющий в жизнь бредовый план: объединяя людей в пары по тем или иным признакам, одного из такой пары он убивает. Разве Коумэ-сама и Котакэ-сама не составляют такую идеальную пару? А толчок всему этому безумию дала молния, поразившая одну из криптомерий-близнецов.

Бабушки носили имена именно этих криптомерий: Коумэ и Котакэ. Разве не логично будет предположить, что одна из них станет сегодня вечером очередной жертвой?

Я почувствовал, как мое тело покрывается гусиной кожей. Представить себе в руках убийцы маленькую, как мартышка, беззащитную старушку… Для этого монстра убить ее проще простого, все равно что ветхую тряпку разорвать.

— Пойдем, Тацуя! Нельзя же бросать в беде бабушку. Ну давай, пойдем искать.

Интересно, всем ли женщинам свойственно в критической ситуации подобное мужество? Что касается Норико, то она оказалась стократ отважнее меня. Благодаря ей я наконец собрался с духом:

— Что ж, пойдем.

Тем не менее я долго колебался, прежде чем сделать первый шаг, собственно говоря, мы оба пребывали в полной растерянности. И неспроста: кроме дорожки, по которой мы шли к этой площадке, в глубь подземелья вели еще три дорожки, и мы никак не могли решить, по какой лучше идти. Внимательно изучали схему, искали следы, которые могли бы указать, куда потащили старушку. Но никаких следов найти не удавалось. Может быть, убийца вовсе не волок ее по земле, может, он нес ее на спине или взял в охапку? Коумэ настолько миниатюрна и так усохла, что нести ее никакого труда не составляло.

— Как же быть? — спросила Норико.

— Да… По какой дорожке идти? — вопросом на вопрос ответил я.

— Пойдем по любой.

Норико сохраняла мужество. А мне необходима была осознанность выбора и определенность.

— Не думаю, что это будет правильно. Ведь совершенно непонятно, что там, в глубине пещеры.

— Да, увы…

Мы посмотрели друг на друга, так и не придя ни к какому решению. Но тут послышались чьи-то торопливые шаги. Мы с Норико вздрогнули в испуге. Между тем из-за поворота показался тусклый свет бумажного фонарика.

— Тацуя-сан, неужели это ты там? — Без сомнения, голос принадлежал Харуё. Испустив вздох облегчения, я воскликнул:

— Харуё-сан, дорогая! Зачем ты пришла сюда? Все в порядке? Не страшно было? Сейчас, в такое место…

— Все в порядке. Я очень забеспокоилась… К тому же хочу тебе передать одну вещицу…

— Что именно?

— Вот. — Харуё подошла ко мне и только сейчас заметила Норико. — Норико-сан?! Ты тоже тут?

— Да, случайно встретились… А что ты хотела передать мне? — спросил я.

Объяснять, почему Норико оказалась тут ночью, мне совершенно не хотелось.

— Возьми эту бумагу. Помнишь, я рассказывала, что нашла ее в одной из дальних комнат. К сожалению, я поздно вспомнила об этой карте. А в ней ведь упоминается такое место — «Обезьянье кресло». Я и подумала: а может, я держу в руках схему этого самого подземелья? И решила немедля принести ее.

Сердце мое прыгало от радости. Я уже упоминал, что сгорал от желания заполучить эту схему, но в силу разных обстоятельств мне не хватало духу заговорить с сестрой об этом. И вот она сама принесла ее. Как кстати!

— О! Спасибо. Видишь ли, Харуё-сан, бабушку Коумэ уволокли куда-то в глубину, но здесь дорожка опять разветвляется на три, и по какой лучше идти, я не знаю.

— Конечно, по средней! Потому что поглядите: две другие дорожки совсем недалеко отсюда заканчиваются тупиком.

Осветив карту, я действительно обнаружил, что от площадки, которая именуется «Обезьяньим креслом», отходят в разные стороны три дорожки, из которых две на небольшом удалении отсюда обрываются. И только средняя, петляя, ведет куда-то в бесконечность.

Мне хотелось повнимательнее изучить карту, но сейчас было не до этого.

— Что ж, продолжим обследование пещеры, пойдем по средней дорожке. А ты ступай домой.

— Ну а… а Норико-сан?

— Нотт-тян говорит, что хочет пойти со мной вместе.

— Если Норико идет, то пойду и я.

В голосе Харуё послышалась необычная для нее категоричность. Я с удивлением взглянул на нее. Лицо у нее стало замкнутым, жестким.

— Сестра, а как же вторая бабушка?

— Я дала ей выпить снотворного. Она крепко спит. Так что иду вместе с вами, — с непреклонной твердостью объявила Харуё и первой пошла вперед в темень пещеры.

Пораженный таким несвойственным Харуё упрямством, я переглянулся с Норико. Почему сестра вдруг так разозлилась? Что ждет нас впереди? Какие опасности? Неожиданности?

Нервы Харуё

Когда-то давным-давно я читал детектив, в котором действие происходило в известняковых пещерах.

Не буду пересказывать его фабулу, замечу только, что речь в нем шла об убийстве человека в пещере. Но не в этом дело. Меня тогда поразили описания пещер, и страстно захотелось увидеть эти красоты своими глазами.

Этой книги у меня давно уже нет, в памяти сохранились только смутные воспоминания, но одна фраза всплыла из глубин сознания: «Недалеко от входа в пещеру известняковый потолок нависает над головой так низко, что ходить в полный рост невозможно, приходится наклонять голову. Но постепенно потолок становится выше; кристаллы флюорита, будто инкрустированные в стены, удивительно ярко сверкают в темени пещеры».

А далее шли описания сотворенных природой огромных «залов»: «Потолки высокие, футов в сто. С них свисают сталактитовые „сосульки“ — сотни, тысячи штук. А в середине „зала“ крупные сверкающие сталактиты цвета жемчуга образуют словно огромную „люстру“. На стенах привлекают внимание созданные природой невероятные блистающие рисунки, узоры. Кажется, находишься в сохранившемся с древности величественном, изумительной красоты дворце».

И только теперь я понял, что между пещерами, описанными в книге, и реальной пещерой, в которой я сейчас находился, существует огромная разница.

Мы, разумеется, понимали, что находимся в настоящей сталактитовой пещере. Здесь тоже повсюду с низкого потолка свисали сосульками бесчисленные сталактиты. И на стенах тоже были созданные самой природой виньетки и узоры, но тут они не светились прозрачностью, не были так роскошны и романтичны, как расписывалось в книге.

И пол, и стены, и потолок — все было сырым; время от времени капли воды падали за шиворот. Тяжелый, затхлый воздух был пропитан влагой. Флюориты, как драгоценные камни, вправленные в стены, тоже не радовали глаз; вероятно, тут их просто не было.

Мы чувствовали себя так, словно попали на дно колодца. Обуреваемые беспредельной тревогой, двигались как слепые, на ощупь, держась за стены, с осторожностью передвигая ноги. Бумажного фонаря хватало на два-три метра впереди, а вокруг была сплошная темень без начала и без конца. Беспокойство, неопределенность давили тяжким грузом, стало тяжело дышать. И ужасно хотелось вернуться к развилке, откуда мы пришли сюда.

Неужели женщины отличаются большей отвагой, чем мужчины? Я бы с радостью бросил все и вернулся, но стыдно было перед Харуё и Норико, без всякого ропота двигавшимися вперед. Харуё на пару шагов впереди, Норико — рядом, прижимаясь ко мне. Никто не произносил ни слова.

В этой части пещеры было множество ответвлений, и не раз мы останавливались в растерянности, не ведая, куда идти дальше. В таких случаях Харуё при слабом свете фонаря изучала карту и снова пускалась в путь, не советуясь с нами.

Я неоднократно упоминал, что доброта Харуё с самого моего приезда в деревню была моей единственной опорой.

До сих пор Харуё ни разу не проявляла недовольства мною, всегда была спокойна, благожелательна ко мне, с нею я всегда чувствовал себя уютно.

Что же случилось сегодня? Чем объяснить ее внезапное упрямство и отчуждение? Может быть, я сделал что-то не так? Чем-то обидел ее?

В конце концов мы догнали Харуё, и я, положив руку ей на плечо, остановил ее:

— Харуё-сан, погоди. На что ты сердишься? Почему все время молчишь?

При слабом освещении я тем не менее разглядел лицо Харуё. Оно было белым как мел и совершенно непроницаемым. Холодная испарина блестела на лбу. Она тяжело дышала, беспрерывно ловя ртом воздух.

— Я… Я совсем ни на кого… не сержусь.

— Нет, сердишься. На меня? Пожалуйста, Харуё-сан… Прости меня, если я был в чем-то не прав. Сказки, что я сделал не так? Я искуплю свой проступок. Но и ты перестань дуться, если не хочешь довести меня до отчаяния.

Сестра молча долго смотрела на меня, потом ее лицо скривилось, как у собирающегося зареветь ребенка.

— Тацуя-сан!.. — Харуё неожиданно припала к моей груди и громко зарыдала.

— Ну что ты, что ты… Успокойся!

Мы с Норико были изумлены.

Сестра, не отрываясь от меня, продолжала надрывно плакать.

— Прости меня, Тацуя-сан, прости… У меня и в мыслях не было сердиться… Во всем я виновата. Ты ни в чем не провинился. Виновата только я, одна я… Прости… Пожалуйста, прости меня.

Сестра потерлась лицом о мою грудь и снова безудержно зарыдала. Ее слезы жгли меня сквозь одежду.

Я не знал, что делать. Не мог понять, как объяснить внезапную смену настроения Харуё, внезапного взрыва чувств. Первым побуждением было успокоить ее, но я не знал как. Я сжал ее руку, погладил, оставалось только ждать, когда плач прекратится сам собой. Норико тоже совсем растерялась и, видимо, не могла найти нужных слов, только с тревогой наблюдала за Харуё.

Прошло немало времени, прежде чем всхлипывания Харуё прекратились. Я ласково погладил ее по плечу:

— Харуё, милая, ты наверняка безумно устала, оттого и плакала без всякой причины. Давай вернемся домой и хорошенько отдохнем.

— Прости меня.

Сестра наконец оторвалась от моей груди, вытирая слезы, виновато улыбнулась и с благодарностью взглянула на меня:

— Что-то на меня накатило. Без всякого повода раздражение обуяло, потом разревелась… Норико-сан, мое дурацкое поведение, наверное, шокировало вас…

— Нет, совсем не шокировало, только встревожило. Сейчас, Харуё-сан, надеюсь, вам лучше?

— Да, все прошло. Наверное, правда от переутомления. В последнее время бессонница замучила. Да, лучше возвращаться, в таком месте долго находиться вредно.

— Конечно, пойдемте домой, — проговорила Норико.

— Спасибо за помощь. Но только я не могу вернуться, я очень боюсь за бабушку Коумэ.

Ох, я о ней совсем забыл… Харуё права. Нельзя же, бросив в беде старушку, несчастного воробышка, возвращаться домой. У меня не хватило решимости уговорить Харуё вернуться и продолжить поиски одному.

— Давайте сделаем так: найдем какое-нибудь подходящее место, передохнем и продолжим поиски бабушки.

— Да, ты прав, так и сделаем, — ответила Харуё. Она не стала перечить мне.

— Нотт-тян, там не видно местечка, где можно было бы присесть? — спросил я.

— Пойду поищу, — ответила Норико и, взяв фонарь, отправилась искать.

— Тацуя, вот здесь можно даже подремать! Тут, во всяком случае, не сыро. Харуё-сан, идите сюда! — вскоре позвала она.

Норико обнаружила впадину в стене, а в ней известняковый валун, позволявший всем троим устроиться на нем.

Харуё, видимо, совсем выбилась из сил, лицо ее стало еще бледнее, она тяжело дышала.

— Ты хорошо себя чувствуешь? Тебе непременно надо отдохнуть.

— Не беспокойся. Немного посижу и приду в себя. — Сестра потерла лоб, взяла фонарь и огляделась. — А, поняла. Это место называется «Нос Тэнгу», — объяснила она.

— Почему ты так решила?

— А взгляните туда. Видите скалу, похожую на длинный нос Тэнгу? — Харуё высоко подняла фонарь и осветила выступ, действительно напоминавший нос мифического существа.

Я разглядел также и то, что за ним пещера снова расширялась. А еще на стене напротив впадины, в которой мы сейчас устроились, обнаружился рельеф, очень напоминающий маску Тэнгу.

— Ой! — воскликнул я. — Посмотрите! А стена напротив вся целиком напоминает маску Тэнгу!

— Я о том и говорю, — поддержала меня Харуё, — и в карте лабиринта это место так называется. — Она вытащила схему подземелья и показала на ней название «Нос Тэнгу».

Кроме того, в карте значились: «Обезьянье кресло» и «Эхо на перепутье». И, как на моей бумаге, рядом со схемой помещались три стиха.

Пройдя один ри по устланной листьями конопли дорожке, выйдешь к камню, который наречен названием Обезьянье кресло.

Дойдя до Носа Тэнгу, сделай передышку и внимательно прислушайся к Эху на перепутье.

Есть шесть дорог, одна из которых — дорога дьявола, за ней — дорога Будды. Прислушайся к Эху на том перепутье и сохрани звучание его в душе своей.

— Вот оно что! Получается, первым пунктом в подземном лабиринте обозначено «Обезьянье кресло»? — удивленно спросил я.

— По всей вероятности, именно так. А «Нос Тэнгу» — второй пункт. А где-то недалеко отсюда, должно быть, находится «Эхо на перепутье», — высказала свое предположение Харуё.

— Как понимать эту фразу: «Внимательно прислушайся к Эху на перепутье»? — включилась в разговор Норико.

— Сама не очень понимаю, — ответила Харуё и предположила: — Тут написано еще: «Дойдя до Носа Тэнгу, сделай передышку…» То есть если в этом месте остановиться и прислушаться, то различишь какие-то звуки.

Внезапно Харуё подняла руку:

— Т-с! Тихо!.. Слышите? Что это?

Мы с Норико затаили дыхание.

— Сестра, ты что-то слышишь? — спросил я.

— Мне почудился крик, очень необычный, — ответила Харуё и рукой прикрыла мой рот.

И тут я тоже отчетливо услышал звук. Мне показалось, кто-то высоким голосом простонал. Через короткий промежуток времени откуда-то издалека снова раздался стон, повторявшийся несколько раз. Затем из глубины пещеры послышались торопливые шаги. Казалось, двигается целое войско.

— Кто-то идет сюда! — прошептала Харуё.

— Нотт-тян, задуй фонарь! — велел я тоже шепотом.

Мы оказались в кромешной тьме.

Гулкий топот сразу прекратился. И все же ясно было, что кто-то, спотыкаясь, продолжает приближаться к нам.

А, ну ясно! И жалобные стоны, которые доносились прежде, и перестук шагов конечно же не свидетельствуют о том, что идущих людей много.

«Эхо на перепутье» — из самого названия ясно, что в сложном подземном лабиринте имеется какое-то место с необычной акустикой. Единичный звук, отражаясь стенами, скалистыми породами, многократно и бесконечно повторяется эхом, которое разносится далеко вокруг.

Следовательно, сюда движется не толпа, а один человек. Если бы их было хотя бы двое, они, скорее всего, разговаривали бы, и мы бы обязательно это услышали.

Вот направляющийся в нашу сторону человек опять споткнулся или наткнулся на что-то. Соответствующие звуки многократно повторились.

— Эхо… — Норико тоже поняла наконец, в чем дело.

— Да, эхо, — подтвердил я.

— Тихо! Молчите! Он уже совсем близко, — прошептала Харуё.

Топот стих: некто, бродящий по подземелью, вышел за пределы особой акустической зоны «Эха на перепутье». Теперь было отчетливо слышно, что двигается он крадучись. Мы замерли в ожидании. И тут за скалой появилось колеблющееся кольцо света. Наверное, идущий в нашу сторону человек пользуется карманным фонарем. Мы присели, прижавшись к стене. Кольцо света от фонарика было уже совсем близко. В двадцати шагах от нас, в пятнадцати, в десяти шагах, в пяти… А-а-а, наконец-то! Перед нами показался мужчина.

К счастью, мы прятались в глубокой впадине, и он нас не заметил. Когда этот человек проходил мимо, удалось разглядеть его и узнать. Им оказался одетый в серое Эйсэн из храма Мароодзи.

«Бездна блуждающих огоньков»

В ту ночь, так и не прояснив судьбу Коумэ-сама, мы прервали поиски и, изможденные, вернулись домой.

Единственное, что мы вынесли из этого похода, — это то, что подземный лабиринт глубок, практически бесконечен и поиск бабушки абсолютно бесперспективен. К тому же состояние Харуё становилось все хуже и хуже.

Мне кажется, что причиной ухудшения ее состояния стало то, что человеком, путешествовавшим ночью по жуткому подземелью, оказался Эйсэн. Сестра и без того слаба, а тут такая «прогулка» и такие волнения, да еще появление Эйсэна… Не только для Харуё, для меня и Норико встреча с Эйсэном ночью в таком месте была шоком.

Лицо Эйсэна в темной пещере показалось мне ужасным! Глаза вот-вот выскочат из орбит, маленький нос дергается, зубы клацают… Когда я увидел его совсем рядом, у меня появилось ощущение, что я вот-вот лишусь чувств. Вместе с тем я вспомнил, что уже видел похожую физиономию.

Когда? Где?..

Вспомнил я быстро. Да-да, в тот вечер, когда была убита монахиня Мёрэн! Физиономия спускавшегося вниз по склону Синтаро с мотыгой в руках! Зверское лицо Синтаро так напоминало безумную гримасу Эйсэна сегодня ночью! Вполне возможно, здесь есть какая-то связь. Позднее я размышлял по этому поводу и пришел к выводу, что Синтаро имеет отношение к убийству монахини Мёрэн. А священник Эйсэн? Что он делал ночью в глубине пещеры?

Неожиданное появление Эйсэна убийственно подействовало на сестру Харуё. Когда он ушел и не стало слышно его шагов, мы зажгли фонарь, и в его свете я увидел совершенно бескровное лицо сестры, лоб, покрытый холодным потом. Казалось, еще чуть-чуть, и она потеряет сознание.

Мы заговорили было о странном поведении Эйсэна, но сестра сказала, что не хочет о нем ни говорить, ни слушать, ей слишком тягостно все это. Пот градом катился у нее со лба.

Норико, не выдержав, воскликнула:

— Тацуя! Идем домой! А то Харуё-сан упадет в обморок! Поиски продолжим завтра.

Поддерживая Харуё с обеих сторон, мы дошли до первой развилки, там распрощались с Норико и вернулись к себе.

В ту ночь я не спал ни минуты. Я волновался и за Харуё, и за Коумэ, но снова спускаться в пещеру не было сил, хотя сомнения терзали меня: разве можно спать, так и не найдя бабку Коумэ? Завтра надо во что бы то ни стало продолжить поиски.

Правда, если и удастся найти бабку, скорее всего, она будет бездыханным, остывшим трупом…

И все выйдет наружу. И тайна пещеры, и прошлые грехи Коумэ и Котакэ.

Если я раскрою тайну происшедшего в пещере, как это отразится на мне? Мне выделили эту комнату, в дальней части дома. Здесь есть потайной ход, через который можно выйти куда угодно. Если о нем станет известно полиции и деревенским, что в связи с этим подумают обо мне? Я ведь и без того главный подозреваемый.

От страха меня кидало то в жар, то в холод. В горле щипало, рядом с постелью я поставил графин с водой и всю ночь большими глотками пил воду.

Чтобы отделаться от этих тягостных мыслей, я заставил себя думать об Эйсэне. Какое отношение имеет Эйсэн к последнему происшествию? Я вспомнил, как он орал на меня, выдвигая клеветнические обвинения. Кстати говоря, отъезд Эйсэна из деревни по времени совпадает с появлением в Кобэ человека, который расспрашивал обо мне. И тут мне в голову пришло нечто такое, от чего я подскочил в постели. Я взглянул на ширму, которая огораживала мою постель. Как вы помните, на ней изображены три древних святых старца. Работник Хэйкити рассказывал, что однажды ночью видел, как из картины на ширме выходил один из этих троих. Нечто подобное как-то раз почудилось и мне. Не Эйсэн ли то был?

Я вспомнил, что по пещере он бродил в серой хламиде. Ничего странного нет в том, что его фигура напоминает одного из старцев, изображенных на ширме.

Получается, что в смертях людей повинен священник Эйсэн? Да, похоже на то.

Меня продолжало трясти от ужаса и волнения, всю ночь я метался в постели без сна.

Пропавшая бабушка не вернулась домой и наутро, а я так и не смог решить, что же мне следует предпринять. Я отправился посоветоваться с Харуё. И, увидев ее, сразу понял, что она не в состоянии вести разговор на эту тему. Харуё была бледна, из-под закрытых век беспрерывно текли слезы. Снотворное, по всей вероятности, еще действовало. Котакэ тоже спала, причем храпела, как мужик.

Я все-таки сказал сестре, что пришел посоветоваться.

Она на миг открыла глаза и снова их закрыла:

— Тацуя-сан, поступай как знаешь. А я не в силах ни думать, ни действовать.

— Ладно. Тогда я сам пойду в пещеру на поиски.

Она снова открыла глаза и произнесла:

— Да, наверное, лучше пойти. Надо пойти. — Сказав это, Харуё снова сомкнула веки.

— Конечно, жаль бабушку… — Я поглядел на Котакэ.

Из-под век Харуё опять, как росинка, катилась слеза.

— Так я спущусь, сестра. Только сначала зайду в полицейский участок, и, может быть, сюда прибудут полицейские. Придумай, что сказать бабушке Котакэ.

— Ничего, скажу что-нибудь. А тебе спасибо за хлопоты!

— Нет, это тебя надо благодарить.

Может быть, в полиции я застану инспектора Исокаву. Он уже должен появиться.

Пока инспектор Исокава слушал меня, выражение лица у него было таким, будто перед ним взорвалась бомба. Он сказал, что пошлет к нам полицейских, а затем вызвал Коскэ Киндаити. Тот появился, прибежали и другие полицейские. На всех лицах читалось изумление. Мияко тоже появилась здесь, и я заметил, что она смотрит на меня ободряюще. Пришлось в участке рассказать обо всем, включая «Песни паломников». Мне казалось, что и инспектор Исокава и Коскэ Киндаити сомневаются в правдивости моих слов. Если они не верят мне, им трудно будет решиться на поиски! Постепенно их недоверие сменялось удивлением, и мы решили идти в подземелье вместе.

Инспектор с ухмылкой спросил под конец:

— А кто такая Нотт-тян?

— Сестра Синтаро.

— Это понятно. Но ведь вы только сейчас впервые упомянул ее имя, — заметил Исокава. — Вы говорили, что Харуё тоже была с вами в подземелье…

— Да, со мной была и Харуё и совсем не трусила… — ответил я и поднялся, чтобы идти.

— Где в вашем рассказе кончается истина? — остановил меня инспектор. — Ну, значит, в доме есть дыра, ведущая в подземную пещеру, и если вы можете свободно и никем не замеченный выходить через нее… Есть необходимость проверить ваше алиби, особенно в связи с убийством «монахини с крепким чаем». Ну ладно, оставим это на потом. А прежде всего приступим к поискам Коумэ-сама.

Инспектор Исокава вместе с Коскэ Киндаити составили и подписали соответствующий протокол, потом расписались остальные сыщики.

После этого инспектор Исокава приказал своим подчиненным привести Эйсэна, а сам направился осматривать усадьбу. Коскэ Киндаити, конечно, пошел с ним. Мы с Мияко шли следом.

По дороге, сжав мою руку, Мияко говорила:

— Тацуя-сан, не из-за чего волноваться. Я вам абсолютно верю. Что бы ни говорили люди из полицейского участка, деревенские жители, не принимайте близко к сердцу.

— Да, спасибо! Я, собственно говоря, так и настроился.

— Крепитесь! А Харуё как? Ей опять плохо?

— Да, вчерашнее потрясение совсем доконало ее. Я очень боюсь, что если полиция будет неделикатно вести расследование, ей станет еще хуже…

— Не волнуйтесь. Я поговорю с ними, попрошу, чтобы как можно меньше беспокоили Харуё-сан. Ах, бедненькая, и без того у нее сердце слабое…

Как я был благодарен судьбе за то, что в эту тяжелую минуту она послала мне на помощь Мияко! Харуё была так плоха, что не только помощи от нее ожидать не приходилось, наоборот, она нуждалась в дополнительной заботе. Я не знал, как и кого благодарить за то, что в это тяжкое для меня время рядом была энергичная доброжелательная Мияко.

— Спасибо, Мияко-сан, за то, что вы рядом. Простите, вечно доставляю вам беспокойство…

Вскоре мы — полицейские, Мияко и я — добрались до усадьбы Тадзими. Все обитатели дома, включая прислугу, уже обратили внимание на исчезновение Коумэ-сама и в волнении обсуждали ситуацию. И тут в дом толпой ввалились полицейские. Все в доме потрясенно наблюдали за происходящим, переглядывались. К счастью, полиция оставила Харуё в покое, так как решено было еще раз спуститься в пещеру. Попросив Мияко распоряжаться в доме, я провел инспектора Исокаву, Коскэ Киндаити и двоих полицейских в дальние комнаты усадьбы, и мы сразу же через дно сундука спустились под землю в пещеру.

Лаз на дне сундука и сам ход в подземелье поразили Коскэ Киндаити. Больше колкостей в мой адрес он не отпускал. С карманным фонариком, взятым на время в полицейском участке, я шел впереди всей группы. Все молчали.

Миновав каменную арку, мы подошли к первой развилке. Я собирался вести всех к месту, которое называется «Обезьянье кресло», но инспектор остановил меня и спросил:

— А куда нас выведет эта дорога?

— Эта? К дому «монахини с крепким чаем».

— «Монахини с крепким чаем»?

Глаза инспектора сверкнули.

— Вы уже ходили этой дорогой? — спросил он.

— Только один раз…

— Когда?

— В тот вечер, когда Мёрэн была убита.

— Тацуя-кун! — В голосе инспектора прозвучала угроза.

— Не волнуйтесь, господин инспектор. Этот разговор вполне можно оставить на потом, а сейчас надо как можно скорее обследовать пещеру. Правильно? — вмешался Коскэ.

Мы молча продвигались в глубь пещеры. Когда добрались до «Обезьяньего кресла», я осветил фонариком «обмылившийся» труп и в двух словах рассказал о том, почему он так сохранился. Это, как мне показалось, произвело большое впечатление на Коскэ Киндаити и полицейских. Тем не менее Коскэ заявил, что и этим можно заняться потом, а на данный момент главное — пещера.

Довольно быстро мы вышли к месту, именуемому «Носом Тэнгу». Там я повторил свой рассказ о событиях прошлой ночи, и мы направились в сторону «Эха на перепутье».

До «Носа Тэнгу» подземелье было мне знакомо, а вот далее простирался совершенно неведомый мне мир, и я шел очень осторожно. Через некоторое время стало понятно, что мы добрались до «Эха на перепутье». Звуки шагов, покашливание многократно отражались и долго не смолкали. Я с содроганием представлял себе недавно развернувшиеся тут драматические события…

Мы двинулись дальше, и вскоре нам открылось зрелище, заставившее нас вскрикнуть и замереть на месте.

— Ч-ч-что случилось? Ч-ч-что вы увидели? — Коскэ Киндаити взволнованно подбежал и остановился позади.

— Киндаити-сан, посмотрите туда. — Я выключил фонарик. И Коскэ Киндаити, и инспектор Исокава, и оба полицейских последовали моему примеру и погасили свои фонарики.

— Что бы это могло быть?

— Что это?

Некоторое время мы, затаив дыхание, вглядывались в свечение. Потом я снова включил фонарик и огляделся. И только тут понял, что стою на краю обрыва. Испуганный, я осторожно заглянул вниз и увидел сине-черную неподвижную массу воды.

«Бездна блуждающих огоньков!»

Да, без всяких сомнений, это то место, которое на карте обозначено как «Бездна блуждающих огоньков». Эту воду ни в коем случае нельзя пить, даже если замучила жажда, читал я…

Судя по схемам, сохранившимся у меня и у Харуё, где-то здесь должны быть «Лисья нора» и «Жабры дракона».

Коскэ Киндаити вслед за мной включил фонарик и тоже стал всматриваться вниз. Вдруг он воскликнул:

— Ой, там что-то плавает…

Он вскочил и принялся водить по сторонам фонариком, потом объявил:

— Здесь есть тропа. Идите все сюда. — И он первым стал спускаться с обрыва, мы, разумеется, последовали за ним. Я уже валился с ног от усталости. В загадочном свечении не было ничего потустороннего: оказалось, берега подземного озера покрывал мох, светившийся в темноте.

Спустившись на дно пропасти, мы поняли, насколько она глубока, — от вершины скалы до воды не менее десяти метров. Коскэ Киндаити был впереди всех. Освещая фонариком синеватую воду, он что-то искал в ней.

— Вон там!

Мы направили фонарики туда, куда указывал Киндаити, и в скрещении лучей света увидели маленькое, как у мартышки, тело, лежавшее лицом вверх. Несомненно, это был труп Коумэ, одной из бабушек-близняшек.

Ситуация становится критической

Как и следовало ожидать, после смерти Коумэ-сама ко мне стали относиться еще хуже. Ну какие у меня могли быть причины убивать Коумэ? Однако люди думали иначе. В этом деле вообще мотивы не играли никакой роли. Все убийства, начиная с деда Усимацу, были немотивированные, бессмысленные. Их мог совершить только идиот или безумец, и жители деревни подозревали в их совершении меня, потому что во мне текла кровь безжалостного, жестокого человека, на счету которого тридцать два убийства. И если не появится другой подозреваемый, меня арестуют и отправят в ссылку — сомневаться не приходится.

Труп Коумэ вытащили на вершину обрыва. Один из полицейских тут же послал за доктором Араи, второй приготовил фонарь, жестяную лампу и так далее, после чего оба ушли. «Бездна блуждающих огоньков» впервые с сотворения мира была так ярко освещена, ведь требовалось провести судебно-медицинскую экспертизу трупа и обследовать место, где было совершено убийство.

Я и сейчас помню все в деталях. «Бездна блуждающих огоньков» оказалась гораздо больше, чем я думал. Место, где мы находились, было дном каменного мешка. Слева уходила под самый потолок пещеры стена высотой метров в пятнадцать. Вдоль всей этой скалы-стены тянулся узкий выступ. Пройдя по нему, можно было достичь противоположного берега, расстояние до которого составляло метров тридцать.

Освещая себе дорогу карманным фонариком, Коскэ Киндаити направился вдоль кромки воды. Скоро он вернулся и сообщил, что справа пещера становится все ниже и ниже, а в трехстах метрах от нас потолок наклонно спускается к воде.

Экспертиза не потребовала от доктора Араи много времени. Коумэ-сама была задушена, а потом с кручи ее труп сбросили в бездну. Она была древняя, иссохшая, и, кто бы ни был преступник, придушить ее конечно же не составило особого труда.

Инспектор Исокава с двумя подчиненными пошли осматривать место, где была задушена старушка, и там один из полицейских обнаружил важную улику.

— Господин инспектор, вот что я нашел наверху, — сообщил он.

— Э-э? Это…

Коскэ Киндаити подошел, взял из рук инспектора охотничью шапку и, осмотрев ее, воскликнул:

— Да это ж шапка доктора Куно! Ведь так, Тацуя-сан?

— Похоже на то…

— Ну да. Конечно же. Доктор Араи, вы узнаете?

Доктор Араи пробормотал что-то невразумительное, но по выражению его лица было видно, что он согласен с Киндаити.

Мы переглянулись.

— Выходит, что доктор Куно скрывается где-то здесь, в пещере, — заключил полицейский.

— Ну да, конечно. Поэтому я и говорил, что сейчас главное — как следует осмотреть пещеру. О, вот еще что-то. — Коскэ Киндаити извлек из-под подкладки охотничьей шапки маленький клочок бумаги, поднес его к свету и присвистнул.

— Киндаити-сан, что там написано? — спросил инспектор.

— Вот, посмотрите, господин инспектор. Этот листочек — продолжение той записи, которую Тацуя-сан обнаружил около трупа монахини Байко. — И Киндаити протянул листочек инспектору.

Мне тоже потом показали его. Это действительно было продолжение той самой записи, которую я обнаружил в келье монахини Байко. На вырванном из блокнота листке кистью были начертаны иероглифы: «Близняшки Котакэ-сама и Коумэ-сама». Имя «Котакэ» было подчеркнуто сверху красными чернилами.

— Фууу… — тяжело вздохнул инспектор. — Киндаити-сан, это все-таки почерк доктора Куно.

— Да-да, правильно.

— А как тогда все это понимать? Тацуя-сан подтверждает, что убита Коумэ-сама, хотя тут подчеркнуто имя Котакэ.

— Мне тоже это кажется странным. Но две старушки так похожи, что, возможно, он принял Коумэ за Котакэ. А может, ошибки и нет, а просто ему было все равно, кого убивать. Не важно, кого из близняшек. Любую из них, — предположил Киндаити.

— Вот как… Так, Киндаити-сан, вы полагаете, что доктор Куно скрывается где-то в этой пещере? — спросил инспектор.

— Да. Поэтому, господин инспектор, следует тщательно обыскать ее.

— Да, пожалуй, хотя пещера огромная и нет стопроцентной уверенности, что Куно скрывается именно в ней.

— Конечно, он в пещере. Несомненно. Больше ему негде скрываться.

В словах Киндаити ощущалась такая уверенность, что мои мысли тут же устремились в новое русло.

Инспектор, разумеется, пожелал допросить меня, и Киндаити со смехом посоветовал:

— Тацуя-сан, расскажите наконец все честно, мы ведь все равно разоблачим вас.

Я прислушался к совету и поведал обо всем, что знал и предполагал. Только о двух вещах я умолчал. О том, что в ночь убийства «монахини с крепким чаем» я видел Синтаро, и о тайне трех золотых. О первом — ради Норико, и последнем — ради себя самого…

Но почувствовал это Киндаити или нет, больше он меня не мучил, и на этом допрос закончился. В полицию меня, к счастью, не пригласили. Сказали, что сейчас они должны на время покинуть деревню, и мы расстались. Кроме меня, полицейские допрашивали Харуё и доктора Араи, но допросы эти были краткими.

Я избежал позора быть взятым под арест, но трудно сказать, повезло мне или нет: происшедшее вызвало в деревне новую волну ненависти ко мне, а это грозило мне большими неприятностями.

Ну, об этом ниже. После отъезда инспектора с его командой на меня навалилась тоска. В огромной усадьбе нас осталось трое: бабушка Котакэ, сестра Харуё и я.

В романах иногда пишут, что когда умирает один из близнецов, в скором времени и второй следует за ним. Не знаю, произойдет ли это, но со смертью сестры жизнь бабушки превратилась в растительное существование, вместе с Коумэ ее покинула душа.

Что касается Харуё, состояние ее ухудшалось, нечего было и думать о том, чтобы поговорить с ней. Я в унынии сидел у останков Коумэ-сама. Помимо всего прочего, меня задевало, что никто не спешит выразить соболезнования. Известие о смерти Коумэ-сама не могло не разнестись по деревне. Почему же никто не появляется? Тревога и тоска сдавливали меня словно тиски. А отношение слуг еще усугубляло их.

Так же как и посторонние люди, слуги избегали меня. Конечно, они являлись на зов и выполняли мои распоряжения, но, выполнив, старались побыстрее удалиться.

Будь рядом Мияко, мне было бы менее тоскливо, но и она бросила меня в тяжкую минуту. В конце концов посетители все-таки появились, — это были Норико и Синтаро.

— Прости, что пришли так поздно! Тебе пришлось взять все хлопоты на себя? Ты, наверное, совсем вымотался.

Несмотря на ситуацию, Синтаро казался веселым, белозубая улыбка то и дело освещала его лицо. До сих пор во время наших встреч у него неизменно был какой-то отрешенный вид. Чему же он радуется сегодня?

Выразив соболезнования Харуё, Синтаро стал мягко успокаивать Котакэ-сама, снова извинялся за то, что не пришел сразу, объяснив это визитом полицейских.

Норико подтвердила слова брата, инспектор Исокава со своими людьми отправился к ним, как только расстался со мной.

— Меня долго расспрашивали.

— Что же ты им поведала?

— Ничего не поделаешь, пришлось рассказывать все, как есть.

— Значит, и брату все известно?

— Да.

— Он не сердился?

— Отчего?

Она недоуменно посмотрела на меня:

— У него нет причины сердиться. Совсем наоборот.

Наоборот? Что наоборот? Радоваться? Радоваться в тот момент, когда Коумэ отправили на тот свет? Это показалось мне подозрительным.

В том, что Норико любит меня всей своей бесхитростной и детски открытой душой, я не сомневался.

А вот в собственных чувствах я разобраться не мог. Может быть, и я ее люблю? Да, в последнее время я незаметно привязался к ней. К тому же я обратил внимание на то, что она очень похорошела.

И Харуё, и служанка Осима тоже заметили это.

— Норико-то прямо красавицей стала. Честно говоря, я никогда не думала, что она может вырасти такой хорошенькой, — сказала как-то Осима.

Может быть, это любовь превратила хилое, плохо развитое физически дитя в женственное, прелестное создание? Тем не менее я не могу пока сказать, что влюблен в Норико. Если бы это было так, Синтаро не следовало бы слишком радоваться.

— О чем ты думаешь, Тацуя?

— Ни о чем особенном…

— На сходке вся деревня обсуждала то, что ты ходишь в сталактитовую пещеру.

— Ну и пусть обсуждают.

— Нет, это плохо! Какое-то время мы не сможем видеться.

С каким же нетерпением она ждет наших встреч в подземелье! Это тронуло меня до глубины души.

— Тацуя, — после небольшой паузы окликнула меня Норико, — ты рассказывал полицейским о вчерашней ночи? Об Эйсэне?

— Да, говорил!

— Его сегодня в полицейский участок доставили. Люди в деревне из-за этого еще сильнее настроились против тебя.

— Почему?

— Они считают, что ты оговорил Эйсэна-сан. В деревне множество темных и тупых людей, будь осторожнее!

— Хорошо, буду осторожен.

При мысли о встрече с толпой местных жителей ледяная рука снова сжала мой желудок. Я не предполагал, что реакция жителей деревни окажется такой бурной…

В Деревне восьми могил постепенно назревал кризис.

Мамина любовь

В тот же день по просьбе полицейского инспектора Исокавы деревенская молодежь организовалась в группы для прочесывания пещеры.

Стало понятно, что сталактитовая пещера тянется под всей деревней и далее разветвляется в разные стороны. Найти человека, скрывающегося в ней, дело непростое, в два-три дня не уложишься.

Я знал о создании поисковых групп, но сейчас меня целиком поглотили хлопоты по организации панихиды по Коумэ-сама. После обеда один за другим стали приходить местные жители с соболезнованиями. Общаться с гостями я попросил Синтаро и Норико, а сам старался на людях не появляться, Посетители не задерживались и, выразив соболезнование, сразу же уходили.

Вечером появился Эйсэн-сан. Я знал, что его доставляли в полицию. Интересно, что он там говорил? Он был мрачен, но панихиду все-таки отслужил.

По сравнению с заупокойной службой по брату Куя эта прошла как-то суетливо и напряженно. Единственное, что в какой-то мере компенсировало мне это, — возможность пообщаться с двоюродным братом Синтаро.

Он все это время ассоциировался у меня с ночью, когда была убита «монахиня с крепким чаем». Сегодня после разговора с Синтаро у меня сложилось мнение, что на злодеяние он не способен. Синтаро показался мне человеком прямым и честным. Скорее всего, именно эти свойства не дают ему оправиться от шока, вызванного поражением в войне. Видимо, прежде я неправильно оценивал характер Синтаро.

Так кто же написал странное угрожающее письмо, полученное мною в Кобэ? Это, впрочем, лишь одна из многочисленных загадок, к которым прибавляются все новые и новые.

На следующий день после похорон неожиданно пришел Коскэ Киндаити.

— Вы, наверное, совсем без сил после вчерашнего? Я тоже очень устал, масса работы была в последнее время.

— Я слышал, вы прочесываете сталактитовую пещеру. Дядю Куно еще не нашли? — спросил я.

— Нет, пока нет, — ответил Киндаити.

— Киндаити-сан, а дядя Куно действительно спрятался в сталактитовой пещере?

— Конечно. А почему вы спрашиваете?

— Так ведь прошло уже две недели, как он исчез. Если он так давно находится в пещере, жив ли?

— Наверное, кто-то приносит ему еду.

— Да? Несмотря на весь шум?

— Я все-таки не сомневаюсь, что Куно где-то в сталактитовой пещере. И охотничья шапка на это указывает: я уверен, что из дома он ушел в ней.

— Может быть. Но все же по какой причине он так тщательно прячется? Странно это.

— Странно или не странно, но доктор Куно находится в пещере, это точно. И очень плохо, если я не прав. Есть проблема ответственности. Я обязан его найти. — И Коскэ Киндаити, встряхнув лохматой головой, с улыбкой пояснил: — Видишь ли, уже три дня не можем его найти, ничего о нем не знаем. А ведь с меня есть кому спросить. Я и так не получаю за свои труды нормального вознаграждения. А если не найду доктора Куно, вообще могу лишиться работы.

Коскэ Киндаити беспомощно развел руками. Я посочувствовал ему.

— Что ж вы намерены делать, Киндаити-сан?

— Ну что тут делать? Продолжать поиски! Завтра собираюсь тщательно обследовать пещеру, во всяком случае, проникнуть в глубь. Я думаю, он на противоположном берегу «Бездны блуждающих огоньков». Тацуя-сан, вы не хотите пойти со мной?

Я удивленно взглянул на Киндаити. Никакой задней мысли прочесть на его лице мне не удалось, и, успокоившись, я ответил:

— Да, конечно, охотно пойду с вами. Но вот чего, Киндаити-сан, я не понимаю: что же такое натворил дядя Куно? Или что планировал? В его дневнике нашлись какие-то невнятные записи.

— Вот вы о чем! Ну, по-видимому, для него эти записи имели некий смысл. Вряд ли он делал их бессознательно — он ведь не лунатик! — Коскэ Киндаити мягко улыбнулся и продолжил:

— Говорят, у доктора Куно этой весной украли портфель. Он оставил его на велосипеде, а сам заглянул к больному. За это время портфель исчез. Его жена сообщила, что дневник он держал в портфеле. Доктор Куно очень расстроился, особенно из-за пропавшего дневника, — сказал Киндаити.

— И что, портфель так и не вернули?

— Нет, — ответил Киндаити. — Но он все-таки обнаружился, и в совершенно неожиданном месте. Когда убили «монахиню с крепким чаем», полиция обыскала ее келью и нашла портфель среди множества краденых вещей — глиняного чайника без носика, черпака без ручки и прочей дребедени.

— Ну да, ведь «монахиня с крепким чаем» была клептоманкой.

— Конечно, это всем известно. И портфель у доктора Куно тоже она выкрала.

— Надо же! А дневник в нем нашелся?

— Нет. Куда-то монахиня его дела. Во всяком случае, в портфеле дневника не было. — Киндаити замолк и как-то помрачнел. Я решил сменить тему и спросил про Эйсэна. Мне было очень интересно, как Эйсэн объяснял свои ночные прогулки по пещере. Улыбнувшись, Киндаити сказал: — Очень просто. Храм Мароодзи находится к востоку от деревни, а «монахиня с крепким чаем» живет на западной окраине. У Эйсэна было к ней какое-то дело. Дорога по полям и лесам очень долгая. А если идти по подземной пещере, времени уходит вполовину меньше — так объяснил Эйсэн. Он показал мне путь в подземелье.

— Откуда он знает его? Ведь приехал и стал служить в Мароодзи недавно.

— Говорит, что показал ему эту дорогу Чёэй. Чёэй-сан тоже часто пользуется подземным путем, когда не хочет ни с кем встречаться.

Не похоже, что Коскэ Киндаити принял слова Эйсэна за чистую монету. Словно подтверждая это, он ехидно заметил:

— Странно все-таки. Местные жители не слишком интересуются этой сталактитовой пещерой, а приезжих она прямо притягивает. И Эйсэна, и тебя… Кстати, как поживает госпожа Мори?

Вопрос был болезненный. Поведение Мияко вызывало у меня недоумение. В какой-то момент ее отношение ко мне изменилось. Она стала совсем другой, совершенно безучастной ко мне.

Во время похорон Куя она себя вела по-родственному, а сейчас появилась, произнесла какие-то чисто формальные слова соболезнования и тут же ушла. От доверительности и простоты наших отношений не осталось и следа, и это причиняло мне немалые страдания, заставляло чувствовать себя одиноким и покинутым. Вопрос Киндаити едва не заставил меня расплакаться.

Впрочем, никакого подтекста в его вопросе не было, и вскоре он как ни в чем не бывало удалился.

Ночью думы о Коскэ Киндаити, о Мияко, о Синтаро, о Норико, даже об Эйсэне полностью прогнали мой сон. Я вставал, ложился, ворочался в постели — все напрасно, заснуть не получалось. И вдруг у меня возникло явственное ощущение, что у ширмы кто-то стоит. Включив свет, я подошел к ширме, но, разумеется, никого там не обнаружил, зато заметил, что к задней стороне ширмы прикреплены листки бумаги, похожие на письма…

Из любопытства я взял один листок, действительно оказавшийся письмом, причем письмом любовным. Заинтересованный, я стал искать имена адресата и отправителя, а когда нашел, то изумлению моему не было предела. Вот что я прочитал: «Господину Ёити от Цуруко. Очень хочется встретиться, но пока невозможно».

Бедная моя мама! Это ее письмо, адресованное возлюбленному, Ёити Камэи. Несчастная не могла выйти замуж за любимого человека, вынуждена была стать пленницей настоящего изверга… Когда-то эти письма, возможно, служили ей утешением. Когда отца не было дома, она включала свет, доставала их и перечитывала, оплакивая свою несложившуюся жизнь…

Со слезами на глазах я перебирал письма. Значит, покорившись буйному нраву отца, мать продолжала любить юного Ёити Камэи, их связывали клятвы верности.

В «Лисьей норе»

Утром приехали Коскэ Киндаити и полицейский инспектор Исокава. Голова у меня после бессонной ночи была тяжелой.

— Извините за опоздание! Заждались, наверное? — улыбнулся Коскэ Киндаити.

В первый момент я растерялся, но сразу вспомнил, что Киндаити просил меня спуститься с ним вместе в сталактитовую пещеру.

— Ну что, пойдем? — спросил Киндаити.

— Пойдете с нами, да? — уточнил инспектор Исокава.

— А стоит ли мне идти с вами? Не помешаю?

— Да что вы, конечно нет! Наоборот, мы были бы очень благодарны вам: вы лучше других знаете пещеру.

Зачем я им нужен? Я взглянул на Киндаити, стараясь разгадать его намерения. Он по-прежнему простодушно улыбался. Инспектор Исокава держался в тени, отдав инициативу в руки Киндаити.

— Ну что ж, пойдемте, только подождите немного, пока я соберусь, — согласился я.

— Кстати, инспектор Исокава, вы же хотели что-то попросить…

— Да-да. Тацуя-сан, когда-то в Кобэ вы получили письмо-предостережение с советом не приближаться к Деревне восьми могил…

— Да.

— Если письмо при вас, покажите его, пожалуйста.

Я посмотрел на обоих, в душе поднялась тревога.

— А что? Появилось что-то новенькое? — спросил я.

— Есть кое-что! Расскажу чуть позже, — ответил Исокава.

Я достал из шкатулки письмо, инспектор и Коскэ Киндаити внимательно осмотрели его, прочитали и переглянулись, утвердительно кивая головами.

— Да, оба письма написаны одним человеком, — заключил Коскэ Киндаити.

С возрастающим беспокойством я спросил:

— Так в чем все-таки дело?

— Вчера в полицию города N. пришло странное письмо. И по стилю, и по почерку, и по качеству бумаги очень похоже на это…

— Правда? — машинально переспросил я. Может быть, они знают, кто писал эти письма?

— Полагаю, автор писем один. Конечно, письма разные по содержанию, но почерк, бумага одинаковые, чернила так же расплываются, а это, Тацуя-сан, не случайно, автор этих писем очень осторожный тип. Специально выбрал такую бумагу, чтобы чернила расплылись, тогда экспертиза почерка становится практически невозможной.

— А что написано в письме? — спросил я. — Оно касается меня?

— Да, Тацуя-сан, — ответил инспектор. Коскэ Киндаити сочувственно взглянул на меня и сказал:

— В письме вас называют преступником и спрашивают, почему вы до сих пор не арестованы и не казнены. Вот такое вот письмецо.

На душе стало тяжело.

— А кто отправитель, известно? — попытался выяснить я.

— Нет. Ясно только, что кто-то из деревенских. На конверте есть штамп местной почты.

— Значит, — сделал я вывод, — в деревне кто-то хочет устроить мне ловушку.

Коскэ Киндаити согласно кивнул головой.

— А там приводится конкретная аргументация, подтверждающая эти обвинения?

— Успокойтесь. В этом смысле мы не придаем письму никакого значения. Оно интересует нас с другой точки зрения: человек, написавший письма, вовсе не дурак. Хотя бы потому, что сумел ловко замести следы. В письме к нам он буквально вопит, голословно, правда, что Тацуя Тадзими — преступник, что полиция должна зашевелиться. Нам непонятно, какие у него цели, какого эффекта ожидает он от своего письма. Непонятно и поэтому тревожно.

— Иначе говоря, кроме цели засадить меня, существует какая-то еще?

— Вполне вероятно. Иначе вся затея с письмом не только бессмысленна, но и рискованна. Но какова эта вторая цель, понять пока не удается.

Я похолодел.

После этого мы отправились в пещеру. Больше никого из полицейских не взяли, шли втроем, молча, у каждого в руках жестяная лампа. Сказанное Коскэ Киндаити не выходило у меня из головы. И вдруг я осознал, что никто не попадается нам навстречу, хотя мне было известно о собранной для поиска Куно группе деревенской молодежи. Я поинтересовался у Коскэ Киндаити, почему никто не ищет дядю Куно.

— Они объявили бойкот, — объяснил он.

— Бойкот? — удивился я.

— Да! Считают, что искать бесполезно, что доктора Куно в пещере быть не может, что если бы он был там, три дня поисков дали бы результаты. С сегодняшнего дня отказались искать.

— То есть трехдневные поиски оказались бесполезными?

— Ну почему же.

— Так ведь дядю Куно так и не нашли!

— Не нашли, но все же облегчили нам работу. Я удивленно посмотрел на Киндаити. Задумался даже, в здравом ли он рассудке.

Инспектор замыкал наше шествие.

Вскоре мы подошли к «Бездне блуждающих огоньков». Остановились. Мы с Коскэ Киндаити намеревались перебраться на противоположный берег. На той стороне находились «Лисья нора» и «Жабры дракона», а также «Гора сокровищ».

Когда мы посмотрели на противоположный берег, я почувствовал, как по моей спине пробежал холодок. Я вспомнил мать, перед глазами промелькнула вся моя жизнь. Я стал настраиваться на то, чтобы преодолеть эту «Бездну». Коскэ Киндаити был полон решимости это сделать.

— Ну что ж, инспектор, перейдем к активным действиям.

— А получится перебраться через нее? Говорят, никто и не пытается…

— Все будет в порядке, — сказал Киндаити. — Вы как, Тацуя-сан, пойдете?

— Вместе с вами пойду, — ответил я решительно.

— Прекрасно! Идемте, инспектор!

Как я уже говорил, «Бездна» находилась в своего рода каменном мешке, слева от нас возвышалась каменная стена. Вдоль всей стены шел уступ, очень узенький, — стоять на нем можно было только на носочках. К тому же со стены беспрестанно осыпался песок, так что постоянно существовала опасность сорваться.

Коскэ Киндаити сунул фонарь за пояс, прижался к стене и, как краб, бочком стал двигаться вперед. За ним последовал я, за мной инспектор Исокава. Мы шли медленно, хватаясь за немногочисленные выступы. Иногда от стены отваливались куски и с шумом падали в воду. «Бездна» не была глубокой, но от этого не становилась менее страшной. Мысль о том, что можно упасть в жуткую черноту воды, вызывала содрогание. Мерцание мха не давало возможности определить расстояние, которое еще оставалось преодолеть.

Мы ползли в полном молчании, извиваясь как черви в абсолютной темноте. Слышалось только тяжелое дыхание ползущих впереди Киндаити и позади инспектора Исокавы. Я был весь в поту, будто в воду окунулся, тело начало болеть.

Наконец мы добрались до середины скалы. Коскэ Киндаити тяжело вздохнул, послышался звук, словно что-то упало. В тот же миг погас фонарь, стало совершенно темно. Без сомнения, Киндаити шлепнулся в воду, подумал я. От страха за него я весь похолодел.

— Киндаити-сан! Киндаити-сан! Что случилось? — крикнул я в темноту.

— Коскэ-кун! Коскэ-кун! — вторил мне инспектор Исокава. Впереди послышалось шевеление, потом чиркнула спичка, и в свете фонаря показалось лицо Киндаити, что удивительно, около моего колена. Он озабоченно оглядывал место, до которого мы доползли.

— Фу, как я испугался, думал, в воду упали!

— Осторожней! Там дальше что-то вроде огромной ступеньки, — предупредил Киндаити.

Потом, еще раз внимательно поглядев вперед, Киндаити сказал мне и инспектору:

— Ну, почти пришли. Господин инспектор, Тацуя-кун, еще немного терпения! Чуть дальше тропа расширяется.

Мы поползли дальше. Ползли по-прежнему бочком, как крабы, но быстрее, чем до сих пор, и вскоре оказались у выступа, напоминавшего огромную метровую ступень. Перелезли через него и вышли на широкую тропу. Все еще приходилось держаться за стену, но уже не было необходимости ползти. И вот мы на другом берегу. Поодаль была скала, а перед ней небольшая ровная площадка, на которую выходили четыре или пять гротов.

— Ух! — воскликнул Коскэ Киндаити, нырнул в самый левый грот и сразу вышел оттуда.

— Никого! — сообщил он и направился во второй грот. Выйдя оттуда, он обратился к Исокаве: — Там глубокая впадина. Господин инспектор, дайте, пожалуйста, веревку.

У нас с собой были два мотка веревки. Киндаити надел один моток на левую руку, а второй развязал и конец протянул инспектору:

— Держите крепче, не выпускайте из рук. От этой веревки жизнь зависит. Тацуя-сан, идите со мной.

Я подчинился, и мы, пройдя небольшой грот, добрались до каменного колодца.

— Черт! Неужто и на этот раз мучения будут напрасны?

— Там что, тоже никого?

— Да. Сейчас осмотрим третью пещеру.

Оставив инспектора на площадке, мы нырнули внутрь. Там обнаружилось множество ходов-ответвлений. Киндаити протянул мне конец веревки:

— Стойте тут и держите. Когда я натяну веревку, дерните вторую, и придет инспектор. После этого прикрепите веревку к какому-нибудь выступу, и оба идите ко мне.

По замыслу Киндаити, моя веревка должна была на обратном пути помочь нам выбраться из ходов-ответвлений, а веревка инспектора вывести к выходу из грота. Держа один конец веревки, Киндаити исчез в гроте.

Поставив жестяную лампу у ног и держа в левой руке веревку инспектора, а в правой веревку Коскэ, я стал ждать его. Через некоторое время откуда-то из глубины пещеры послышались крадущиеся шаги. Я, честно говоря, перепугался, так что все тело покрылось холодным потом. По звуку шагов понятно было, что кто-то идет в мою сторону, несколько мгновений спустя я различил даже слабый свет. Сердце вырывалось у меня из груди, мелькнула предательская мысль: может, лучше убежать отсюда? Нет, нельзя. Надо было держать веревку, от этого зависела жизнь Коскэ.

В полной темноте, затаив дыхание, я не сводил глаз с приближающегося света. Вот фонарь уже в нескольких метрах от меня, смутно виднеется какое-то серое лицо, разглядев которое я узнал Киндаити. Что это с ним?

— Киндаити-сан! — в тревоге крикнул я.

— К… кто там?

— Это я, Тацуя. Подождите, сейчас фонарь зажгу.

В свете фонаря я увидел, что глаза Киндаити широко раскрыты. Вид у него был взволнованно-таинственный.

— Тацуя-сан, вы… вы в порядке?

— Да! Вы же сами велели мне ждать тут. Ждал и услышал шаги, не думал, что вы, и на всякий случай погасил фонарь.

— Там дорога раздваивается, пришлось вернуться к развилке.

Чего-то Киндаити недоговаривает, Что же такое с ним произошло?

Он был в пещере, которую называют «Лисьей норой», О ней в «Песнях паломников» говорится: «Вошедший в Лисью нору да заблудится в ней».

Киндаити решил тщательнейшим образом осмотреть все ходы-ответвления. Через некоторое время он дернул веревку. В соответствии с его указаниями я собрался идти за ним и тоже потянул за веревку, другой конец которой был у инспектора. Тот быстро приблизился ко мне, и мы углубились в грот, идя вдоль веревки, второй конец которой держал Киндаити.

Пройдя метров сто, мы увидели его зажженный фонарь. Киндаити сидел на корточках на краю каменного мешка и смотрел вниз.

— Киндаити-кун! Киндаити-кун! Что вы нашли?

В ответ на вопрос инспектора Киндаити молча показал в глубину каменного мешка. В свете фонаря мы разглядели, что лицо его было очень напряжено. Приблизившись к нему и заглянув в каменный мешок, мы оцепенели.

На дне находилась куча земли, напоминающая курган, а из нее торчала верхняя половина тела мужчины. Лицо было обезображено, от трупа исходило жуткое зловоние.

— Труп не захоронен, гниет. По зловонию и нашел его, — объяснил Киндаити.

— А кто это? Кто это может быть? — в ужасе выкрикнул я. Инспектор, затаив дыхание, пристально всматривался в обезображенный труп.

— Лицо уже разлагается, трудно опознать. Но голову даю на отсечение, что это доктор Куно. — С этими словами Коскэ Киндаити повернулся к инспектору и протянул ему серебряный портсигар. — На груди лежал. Раскройте, загляните внутрь. Интересно.

Инспектор раскрыл портсигар. Сигарет в нем не было, лежал лишь листочек бумаги, на котором было написано: «Врачи Куно Цунэми и Сюхэй Араи». Имя Куно Цунэми было подчеркнуто красными чернилами. И — поразительное дело! — в написанном угадывался почерк самого дяди Куно. Неужто он сам лишил себя жизни?

Коскэ Киндаити наверняка давно догадался, что дяди Куно уже нет в живых.

Все-таки этот патлатый заикающийся человечек гениальный сыщик!

Каменный дождь

Обнаружение трупа дяди Куно потрясло деревню, ведь именно он подозревался в последних убийствах. А тут еще имена, написанные его рукой. И неожиданное исчезновение… Одна загадка за другой!

Глядя на разлагающийся труп, даже я, профан, сообразил, что смерть наступила не менее трех дней назад, Позже судебно-медицинская экспертиза показала, что со дня смерти прошло две недели. Выходит, что дядя Куно умер вскоре после своего исчезновения, за десять дней до убийства бабушки Коумэ. Можно полагать, что он не преступник, а, наоборот, тоже жертва и убил его убийца Коумэ. А причиной смерти, как выяснилось, был опять же яд, тот самый яд, который погубил деда Усимацу и многих других. Интересно, каким образом преступнику на этот раз удалось подсунуть своей жертве яд? Около трупа был обнаружен лист бамбука, видимо, в нем и находился рисовый колобок с кусочком рыбы, а в колобок был подсыпан яд. Кто же угостил дядю Куно отравленной едой? Тетя Куно показала по этому поводу следующее: «Об его уходе из дома в то время никто не знал и не мог дать ему с собой еды. Не думаю, что он сам приготовил рис с рыбой, он был человек неумелый; если бы собирался уходить и сам стал готовить рис с рыбой, кто-нибудь из домашних обязательно обратил бы на это внимание». Еще она добавила, что, как и у других местных жителей, с продуктами у них плохо, она уж и не помнит, когда варили белый рис. У кого же он взял завернутые в листья бамбука рисовые колобоки с рыбой?

Какая страшная картина! Дядя Куно, съежившийся, дрожащий, прячется в глубине сталактитовой пещеры. (Не знаю почему, но он попал в тяжелое положение и, вероятно, трясся от страха.) К нему тайно приходит какой-то человек. Ласково угощает завернутыми в листья бамбука рисовыми колобками с рыбой. Ничего не подозревающий дядя Куно съедает один, второй, третий, четвертый, пятый…

А далее — как всегда: мучения, стоны, рвота, кровохарканье, смертельные конвульсии, сотрясающие все тело, холодные змеиные глаза преступника, наблюдающие за всем этим.

До каких же пор это будет продолжаться? Когда наконец прекратятся эти страшные кровавые злодеяния? Хоть бы вернулась моя прежняя серая жизнь. Нет больше сил выносить все это.

Будущее, однако, сулило мне еще более тяжелые испытания.

Во-первых, после смерти дяди Куно всеобщие подозрения против меня усилились. Его жизнь служила, как это ни странно, гарантией моей безопасности, ведь при его жизни подозрения падали именно на него. Теперь ему будут сочувствовать, меня же еще сильнее возненавидят.

— Будь осторожнее, Тацуя-сан, — в один прекрасный момент предостерегла меня Харуё. — Осима говорила, что кто-то написал о тебе письмо или воззвание, повесил его на всеобщее обозрение.

— Обо мне?..

— Да. В нем говорится, что все последние убийства — твоих рук дело, его вывесили перед зданием администрации деревни.

В душе у меня боролись отчаяние и ярость.

— Чего же добивается автор, сестра?

— А он утверждает только, что, без всяких сомнений, преступник — ты. Доказательством, по его мнению, является то, что все происшествия случились после твоего приезда в деревню. И, пока ты находишься в деревне, эти кровавые дела не прекратятся. Вот и все, что там написано.

Говорить ей было трудно, она задыхалась. Мало ей больного сердца, так еще и эти волнения из-за меня!

— Харуё, а кто повесил этот листок на всеобщее обозрение? Вернее, так: кому я до такой степени ненавистен? Инспектор полиции говорил, что аналогичное письмо пришло в полицию. Кто-то в деревне смертельно ненавидит меня и делает все, чтобы изгнать меня отсюда. Как ты думаешь, кто бы это мог быть?

— Этого я не знаю. Но будь осторожнее, Тацуя-сан. Народ у нас такой, мало ли что надумают…

Сестра знала, что в деревне неспокойно. И тон у нее был встревоженный.

— Конечно, я буду осторожнее. Но неизвестность того, кто и почему так упорно ненавидит меня, совершенно меня истерзала!

И я, мужчина, заплакал. Сестра ласково положила мне на плечо руку:

— Не стоит так изводить себя, Тацуя-сан! Это же все домыслы, истина обязательно восторжествует. Потерпи! Надо терпеть и не поступать безрассудно.

Больше всего сестра боялась, что я уеду из деревни. Но я никуда уехать не мог: Котакэ впала в какую-то прострацию и поведение ее мало отличалось от поведения младенца. Харуё чувствовала себя совсем плохо, от малейшего усилия начинала задыхаться. Но ее страх перед разлукой со мной показал мне, как сильно она любила меня. Она почти не отпускала меня от себя.

Я, как мне казалось, хорошо понимал ее душу и только гораздо позже пришел к убеждению, что в действительности знал всего лишь десятую часть ее души…

Несмотря на отчаянные усилия моего неизвестного врага, полиция совсем не торопилась арестовывать меня. После того, как обнаружили труп дяди Куно, в деятельности полиции наступило затишье, ни инспектор Исокава, ни Коскэ Киндаити не показывались в деревне. Крестьяне пока тоже ничего не предпринимали, и не знаю, как это объяснить, но даже Мияко перестала заглядывать к нам.

Немного позднее мне стало ясно, что этот период затишья был сродни медленному течению бурного потока перед тем, как он низвергнется в водопаде. Я опрометчиво наслаждался покоем, не предполагая, какие страсти ожидают меня впереди. Заниматься поисками сокровища было не время, и я решил использовать паузу для того, чтобы разобрать мамину любовную переписку.

Получив согласие сестры, я вызвал из города N. мастера, и мы приступили к ремонту ширмы. Я, в частности, сам извлек из ширмы письма матери и Ёити Камэи, не желая, чтобы переписка попалась на глаза посторонним.

Разбор писем доставлял мне огромное удовольствие. Со времени приезда в Деревню восьми могил особых поводов радоваться у меня не было. Потому обнаружение любовной переписки стало для меня величайшим утешением. Подобно большинству людей, потерявших в детстве мать, я продолжал любить ее и тосковать по ней, даже будучи взрослым.

Пока Харуё более или менее прилично себя чувствовала, она часто приходила ко мне и наблюдала за нашей работой. Но вероятно, чтение писем плохо сказывалось на ее состоянии; она стала появляться все реже и в конце концов вообще перестала приходить. Я же, читая их, испытывал удовольствие, смешанное с печалью. Каждое письмо говорило о том, как несчастна была мама в тот период своей жизни.

«Он никогда не выслушивает меня, каждый день таскает за волосы».

«Как противны мне его ласки!.. Раздевает догола, облизывает всю… Тошно, стыдно…» — жалуется мать, рассказывая об извращенных ласках отца.

«Из дома он почти не уходит. А я, только когда его нет рядом, могу отдохнуть душой, полежать с книжкой, письмо написать. Но вот он возвращается, и начинаются пытки: „Что делала? Что читала? Кому писала? О чем?“ Сначала жду, когда он уйдет, даст вздохнуть спокойно. А когда его нет, со страхом жду возвращения этого дьявола в человеческом обличье».

Я понял, почему даже в свое отсутствие отец знал, чем занималась мать. На самом деле никуда он не уходил, а из кладовой через отверстие в стене, замаскированное маской театра Но, подглядывал за матерью. Всласть поиздеваться над слабой женщиной — не было для отца большей радости, это, видимо, приносило ему сексуальное удовлетворение… Бедная матушка… В течение скольких лет ты не знала ни минуты душевного покоя!.. Но какая ты молодец, что находила возможность хотя бы в письмах выговориться, отвести душу. И как правильно ты сделала, что спрятала их в ширме! И как удачно, что они попались мне на глаза!

Но в ширме таилась еще одна тайна — огромная, перевернувшая всю мою жизнь.

Однажды мастер сказал мне:

— Тут в левом углу пластырем прикреплено кое-что.

— Что именно?

— Что-то плотное в конверте.

Я подошел к ширме, мастер показал пальцем на конверт.

— Вытащить? — спросил он.

— Да, пожалуйста, — попросил я.

Он передал мне конверт. Я посмотрел на свет. Внутри находилось что-то, напоминающее открытку.

Дождавшись ухода мастера, я вечером вскрыл конверт и дрожащей рукой извлек содержимое. И ахнул: это оказалась моя собственная фотография. Но когда и при каких обстоятельствах она была сделана, вспомнить я не мог. Фотография была не такой уж давней, мне на ней лет двадцать шесть — двадцать семь, снят до пояса, улыбаюсь как-то снисходительно. Снимок сделан, по всей вероятности, в фотостудии. Нет, никак не припомню точно, где и когда?

Я растерянно глядел на фотографию. И вдруг страшная догадка пронзила меня, в голове все поплыло. Я понял, что передо мной не мой снимок, а фотография человека, на меня очень похожего. Глаза, рот, пухлые щеки — похожи на мои, как два арбуза. Но теперь я отметил и кое-какие различия, сообразил, что снимок долго пролежал в ширме. Конечно, он не двух-трехлетней давности. Дрожащими руками я перевернул фотографию. «Ёити Камэи (27 лет). Снято осенью 10 года эпохи Тайсё», — было написано на обороте.

Ну и дела! Я и мамин возлюбленный похожи друг на друга как две капли воды. Я, стало быть, живое свидетельство ее греховной связи с Ёити Камэи. И значит, не имею никакого отношения к семье Тадзими.

Мне показалось, что я схожу с ума. С одной стороны, это открытие меня и успокоило, и обрадовало. С другой же стороны, стало горькой чашей, которую мне предстояло испить. То, что я не являюсь законным наследником семьи Тадзими, означало, что во мне не течет кровь безумного Ёдзо, и осознавать это было радостно. Вместе с тем от меня ускользало огромное наследство дома Тадзими, и это повергало меня в отчаяние.

К стыду своему, я должен признаться, что наследство очень привлекало меня. Я даже втайне от всех старался как можно больше разузнать о нем. Один из пастухов говорил мне, что семейство выгоняет на пастбище сто двадцать голов крупного рогатого скота. А рыночная цена одной коровы в то время равнялась ста тысячам иен. От таких сумм у меня кружилась голова. А коровы не составляли и десятой части всего наследия.

«Богатство семьи Тадзими не поддается исчислению», — говорили мне слуги. Так что мое желание вступить во владение им вполне объяснимо. Однако теперь оказывается, что наследство для меня более интереса не представляет. Я не имею на него абсолютно никаких прав. Ох, какая жалость!.. Интересно, известны ли были бабушкам и сестре детали моего появления на свет? Увязывают ли они это с правом наследования? В тяжелые времена моего детства Харуё была еще крошкой, вряд ли она знала тогда о существовании Камэи, а вот встречались ли с ним бабушки? Если они хотя бы раз видели учителя Камэи, то, познакомившись со мной, не могли не обратить внимания на наше сходство. Одно тяжелое воспоминание заставило меня вздрогнуть. Я имею в виду сейчас первую и единственную встречу со старшим братом Куя, его внезапную страшную смерть. Я упоминал уже о том, что во время этой встречи Куя смотрел на меня, загадочно ухмыляясь. И, обращаясь ко мне, заявил:

— И взаправду хороший парень! Странно даже, что в роду Тадзими родился такой молодец, — и громко захохотал.

Эта загадочная ухмылка и ехидный смех долго преследовали меня, и вот теперь наконец я понял, что за ними скрывалось. Старшему брату все было известно. В том числе и то, что я не сын Ёдзо Тадзими, что я рожден от Ёити Камэи. В таком случае почему он принял меня как наследника рода Тадзими? Скорее всего, потому, что очень не хотел, чтобы право наследования перешло к Синтаро.

До сих пор позиция покойного Куя вызывает у меня дрожь. Ему настолько ненавистен был Синтаро, что Куя предпочел передать право наследования кому угодно, лишь бы не Синтаро. Меня он принял как наследника отнюдь не потому, что я ему нравился. Кто я, в сущности, такой? Не более чем кукла, противопоставляемая Синтаро. Эти размышления вызвали у меня глубокое отчаяние и одновременно гнев. Я злился на мать, злился на брата Куя, злился на рок, по воле которого я оказался в этой деревне. Как бы исхитриться поскорее вернуться в Кобэ? Рано я обрадовался, поспешили мои коллеги проводить меня восторженными возгласами…

Вот в таких мучительных раздумьях тянулась первая половина ночи. С надеждами на счастливое будущее пришлось расстаться. В конце концов сон все-таки сморил меня.

В полночь с улицы послышались крики, настолько громкие, что от них, казалось, сотрясаются стены. Я испуганно сел на постели. В чем дело? Я не успел еще найти ответ на этот вопрос, как вместе с криками послышался град ударов камней о кровлю, ставни. Настоящий каменный дождь. Я вскочил и поспешно оделся. Крики не прекращались.

Плохо дело! Я, дрожа, тихо приблизился к окну. Посмотрев в щель между ставнями, я заметил, что глинобитная ограда была багровой от всполохов огня; в руках людей и слева, и справа были факелы. Толпа зверела от собственного ора, камни со стуком ударялись о крышу и ставни. Я не понимал еще, что происходит, но не сомневался в том, что негодование многолюдной толпы обращено на дом Тадзими.

Желая узнать, в чем дело, я кинулся в коридор и столкнулся там со спешившей ко мне Харуё. Видно, шум поднял ее с постели, она была в пижаме.

— Сестра, что происходит? — спросил я.

— Тацуя-сан! Беги! Беги скорее! — Харуё протянула мне мои ботинки. — Эти люди пришли, чтобы схватить тебя.

— Что?! Меня? Схватить? — Я совершенно растерялся.

— Они хотят схватить тебя и утопить в реке. Беги скорей! — Харуё схватила меня за руку и потянула куда-то. Я перепугался и одновременно разозлился.

— Но, сестра, за что? Нет! Не стану убегать! Выясню у них, какие ко мне претензии.

— Ни в коем случае! Это не те люди, с которыми можно выяснять отношения. Ни в коем случае не выходи к ним!

— Но, Харуё, обидно ведь! Обвиняют меня невесть в чем… Кроме того, убежать — значит признать свою вину.

— Не до того сейчас! Толпа разъярена. Бывают случаи, когда поражение оборачивается победой. Нельзя медлить, ты сию секунду должен бежать.

С улицы доносились крики, ругательства. Харуё побледнела, начала тормошить меня:

— Я заперла двери на замок, но они легко могут сломать их. Давай, быстрее, быстрее беги!

— Но, сестричка…

— Тацуя-сан, что ты стоишь столбом и болтаешь ерунду? — Голос Харуё теперь звучал жестко. — Ты понимаешь, что я говорю? Ты что, не видишь, как я беспокоюсь? Ну давай, беги! Беги, говорю тебе! Послушайся меня!

Больше возражать я не мог. Град камней, ударявшихся о крышу и ставни, убедил меня, что опасность более чем реальна.

— Бежать… А куда?

— Спрячься в сталактитовой пещере. Лучше всего перейти «Бездну блуждающих огоньков», на противоположный берег никто не сунется. Через какое-то время народ успокоится, и ты сможешь вернуться. А если дело затянется, я буду приносить тебе туда еду. Но эту ночь, пожалуйста, проведи там!

Харуё еще сильнее побледнела и осунулась, говорила прерывисто, тяжело дыша. Я должен беречь ее…

— Я все понял. Поступлю так, как ты велишь.

Я нацепил на запястье часы и бросился в кладовую. Было половина первого. К счастью, жестяной фонарь и карманный фонарик, которыми я пользовался недавно, были на месте. Прихватив их, я открыл дно сундука. В этот момент показалась Харуё, она принесла мне пальто.

— Чтобы не простыл. В пещере холодно…

— Спасибо, сестричка. Ну что, я пошел…

— Береги себя…

Харуё с трудом сдерживала слезы, я тоже чуть не разревелся и, чтобы не показать своей слабости, поторопился исчезнуть в подземелье.

Впоследствии возвращаясь памятью к этим дням, я утверждался в мысли, что ситуация в самом деле была очень опасной.

В то время когда я, закрывшись в сундуке, медлил в сомнениях, стоит ли спускаться в пещеру, послышались шаги и брань. Они, значит, уже в моей комнате. Судя по голосам, пришельцев было не менее пяти. Я покрылся холодным потом. «А ведь права была Харуё, — мелькнула мысль. — Хорошо, что я послушался ее».

Спустившись в пещеру, я погасил фонарь и на ощупь двинулся вперед. Поскольку я изучил этот путь вдоль и поперек, пробираться в полной темноте было нетрудно.

Вскоре я добрался до второго подъема. Кажется, я забыл сказать, что, если немного подняться вверх, а потом опуститься на дно пещеры, можно быстрее выйти к молельне.

Вероятно, давным-давно кто-то специально пробил ход, соединивший кладовую с молельней.

Итак, я пробирался вдоль стены, пытаясь нащупать щель, и вдруг заметил, что стало светлее.

«Значит, где-то поблизости есть выход наверх», — подумал я, и тут до меня эхом донеслись голоса, хриплые, как звон старого треснувшего колокола:

— Осторожней, здесь камни повсюду.

— Не беспокойся. Хотя действительно ходить тяжело.

Шаги приближались. Какую-то щель в скале я нашел, но нащупать рычаг мне не удавалось. Если я так и не преуспею в этом, придется, как ни печально, тем же путем идти назад. Черт возьми, и оттуда как раз доносится ругань и топот приближающихся людей!

На мгновение я замер в смертельном ужасе. К счастью, я нашарил нужное отверстие и, шмыгнув в него, оказался внутри полой скалы. Фу-у… Еле успел…

Снаружи снова послышались голоса:

— Глядь-ка, скала шевелится!

— Ага… Наверняка эта сволочь пробралась внутрь.

— Почему скала-то шевелится?

— Где? Покажи.

Я согнувшись продвигался вперед. Голоса остались позади.

Я понял, что преследователи настроены весьма серьезно относительно меня. Пробираются в пещеру через все имеющиеся ходы. Мне в таком случае лучше как можно быстрее добраться до развилки, потому что есть опасность, что преследователи перекроют все дороги.

Позднее мне стало известно, что, как я и предполагал, у всех входов в пещеру была выставлена стража и множество местных жителей стали спускаться в подземелье, чтобы разыскать меня. На мое счастье, ночью в малознакомом им лабиринте передвигались преследователи очень медленно. Я же ориентировался здесь гораздо лучше их, и за достаточно короткое время мне удалось добраться до развилки.

Но расслабляться было рано. С каждым часом число преследователей увеличивалось, их голоса разносились эхом по всей пещере, сотрясали затхлый воздух. Спасаясь от погони, я оказался между «Обезьяньим креслом» и «Носом Тэнгу».

Нужно миновать «Нос Тэнгу», «Эхо на перепутье», а там рукой подать до «Бездны блуждающих огоньков». Осталось только, добравшись до берега «Бездны», перейти ее и выйти на противоположный берег. Вот там можно будет чувствовать себя относительно спокойно.

Местные жители побоятся переходить «Бездну блуждающих огоньков». А если даже и решатся на это, я смогу спрятаться в отличном месте, в «Лисьей норе». Она такая огромная, что практически невозможно обойти ее всю.

Однако со стороны «Эха на перепутье» до меня донеслись гулкие голоса. Отраженные стенами пещеры, они разносились далеко вокруг.

Ах да, ведь именно тут я встретил Эйсэна, и он сказал мне, что где-то рядом есть выход в сторону Банкати. Скорее всего, люди, чьи голоса я слышал, спустились в пещеру как раз через этот ход. Я впал в отчаяние. Преследователи разделились на несколько групп. Одна из них шла за мной по пятам, их голоса звучали все громче и агрессивней. Другая группа двигалась со стороны «Эха на перепутье», шаги неуклонно приближались.

Я включил карманный фонарик и огляделся. Взгляд упал рта огромный толстый «Нос Тэнгу» прямо над моей головой. Словно во сне, я взобрался на него. К счастью, верхняя часть «Носа» представляла собой впадину, в которой можно было запросто улечься, что я и сделал, и как только устроился там, из-за угла показались люди с факелами.

— Странно… Если он сюда убежал, мы уже должны были найти его… Может, он пошел в другую сторону?

— Не городи чепуху! Он где-то здесь, в «Норе», а она вряд ли так уж велика.

— Может, еще не подошел?

— Может. Он ведь лампу включить не может, а без света, на ощупь передвигаться непросто. Если он и вознамерился идти к «Лисьей норе», то для этого ему потребуется немало времени.

— Ну что, подождем здесь?

Судя по разговору, под «Носом Тэнгу» остановились три человека.

Страх снова овладел мною. Сюда подойдут еще люди, начнут рыскать тут, обыщут каждый уголочек и обязательно наткнутся на меня. Что делать? На «Нос Тэнгу» обязательно обратят внимание.

— Тэцу-сан, смотри, как здорово природа сотворила «Нос Тэнгу», — услышал я.

— Здорово, в самом деле. Наверное, природа начала, а люди закончили, выбили в стене «глаза» и «рот».

— Тэцу, как ты думаешь, не укрылся ли беглец на «носу»? — Это был третий голос, и принадлежал он самому старшему из них.

Так… Кольцо сжимается… На потолке пещеры появилась дрожащая тень зажженного факела.

— Брось городить вздор!

— Если бы кто-нибудь там прятался, его бы видно было. Никого там нет, Нобу-сан.

Я с облегчением вздохнул и мысленно благословил спасительную впадину.

Трое внизу закурили и начали болтать. Когда они добрались до событий сегодняшней ночи, я навострил уши.

— Тэцу, так ты говоришь, в деревне повторяются события двадцатишестилетней давности?

Знакомый голос. Я осторожно поглядел вниз. Вспомнил! Мы вместе в автобусе ехали. Торговец лошадьми Китидзо. Вопроса, обращенного к нему, я не расслышал. В ответ Китидзо сказал, подчеркивая каждое слово:

— Сколько тебе было тогда? Три годика? Конечно, ты ничего не можешь помнить. Вот послушай! Мне было тогда двадцать три года. Два месяца, как женился. Самое лучшее время в моей жизни. Жена была на шесть лет моложе, ей тогда исполнилось семнадцать лет.

— Красавицей она не была, но для Китидзо слишком хороша, — съехидничал третий собеседник. Китидзо не прореагировал и продолжил рассказ:

— Ну вот, в один прекрасный день, вернее, вечер я услышал выстрелы. Это дерьмо беспричинно стало стрелять в невинных людей. Как вспомню, так до сих пор трясет от злости.

Китидзо говорил громко, эхо разносило его голос по всей пещере. От этих речей меня бросало в холод: как-никак речь шла о человеке, которого я долго считал родным отцом.

— Послушай, Тэцу-сан, а чего мы так суетимся? — вернулся к главной теме третий, самый младший. — Мне кажется, нет нужды преследовать парня. Пусть им занимается полиция.

Тэцу и Китидзо только захихикали в ответ.

— Ты молод и, наверное, поэтому слишком доверяешь полиции. Слушай внимательно. На полицейских полагаться нельзя. Вот и в давние времена, двадцать шесть лет назад, они дали Ёдзо возможность бесчинствовать весь вечер и всю ночь. Появись полиция вовремя, раненых и убитых было бы вдвое меньше. Они объявились только после того, как все закончилось, после того, как Ёдзо удрал в горы. И так всегда. Разве на такую полицию можно рассчитывать? Если ценишь свою жизнь, только на себя и полагайся, — поучительно сказал Китидзо.

Он заскрежетал зубами. У меня было чувство, будто мои нервы буравят дрелью.

— Вот и Мёрэн, «монахиню с крепким чаем», убили. Ты ведь дружил с ней, дед? — Тэцу явно дразнил старика.

— А что, нельзя было дружить? Плохо, что у меня были добрые с ней отношения? Целехонькая крышка к сломанной кастрюле? Какое имеет значение то, что у нее была заячья губа, что вообще она была полусумасшедшей. После того, как убили жену, мне так и не удалось найти родную душу. Но, Тэцу, заруби себе на носу. Не важно, мужчина или женщина, по внешнему виду судить о человеке нельзя. С Мёрэн мы подружились не сразу, но, подружившись, ладили отлично, мы относились друг к другу ласково, бережно. И вот… и вот этот юный подлец все разрушил… — Китидзо опять мерзко заскрежетал зубами.

Прошло немного времени, и Тэцу снова заговорил:

— Неужели этот юный бандит совсем дурак? Мне как-то не верится.

До сих пор самый молодой из троих молчал, только слушал разговоры старших. Теперь заговорил и он:

— До недавнего времени я не очень-то верил, что он убийца, так, только слегка подозревал его. Но в последнее время стал думать, что во всех смертях повинен действительно он. Барыня, которая живет у нас, специально ездила за этим типом в Кобэ, привезла его сюда, оказывала ему покровительство, выгораживала. И чем все закончилось? Она больше и видеть его не хочет. Женщина, но понимает, что к чему.

От этих слов у меня сжалось сердце. Имени женщины никто не назвал, но сомнений не было: речь шла о Мияко.

— Значит, и барыня из Западного дома тоже считает его убийцей? — спросил Тэцу.

— Вот этого точно сказать не могу. В отличие от нас, она человек воспитанный и не болтает лишнего, но недавно отец попытался прощупать, что она думает обо всем этом. Ну в разговоре и всплыло имя негодяя. Барыня вспыхнула: «Больше не произносите при мне это имя!» И замкнулась в себе. Видать, есть у нее доказательства, что он негодяй.

И Мияко отвернулась от меня! Какие у нее могут быть доказательства? Да никаких быть не может. А если даже что-то и есть, почему она не поговорит непосредственно со мной? Я пришел в полное отчаяние.

— Значит, все-таки… — заговорил Тэцу, но в этот момент вдалеке раздался крик. Все трое разом вскочили.

— Что такое?

— Может, этого типа схватили?

— Пойдем посмотрим!

Все трое побежали было, но вскоре, будто вспомнив о чем-то, остановились.

— Тэцу, побудь здесь, — распорядился один из них.

— Почему я?

— Боишься, что ли? Не трусь! Скоро вернемся.

Оставшись один, Тэцу поднял факел над головой, некоторое время осматривался, потом, не выдержав, бросился вслед за ушедшими:

— Дедушка! Дед! Стойте! Подождите! Я с вами!..

Вот он, удобный момент! Самое время убежать от преследователей! Я торопливо соскользнул вниз и, миновав «Эхо на перепутье», направился к «Бездне блуждающих огоньков». Больше всего я боялся, что там оставили наблюдателей. К счастью, это было не так.

Я с облегчением вздохнул. Посветив фонариком, разглядел выступ и пошел по нему. Поскольку я был тут не впервые, двигаться было нетрудно даже в полной темноте.

На другой берег «Бездны» я перебрался быстро. «Сюда вряд ли кто-нибудь доберется, — решил я. — Тут можно спокойно переждать. Лучшего места не найти».

Как я ни успокаивал сам себя, настроение было унылым. Может быть, еще и потому, что здесь ощущался холодный осенний ветер. И вдруг случилось нечто, заставившее сердце радостно заколотиться.

— Тацуя! Это я!

То был голос Норико!!

Голос из мрака

— Нотт-тян, ты зачем пришла сюда?

— Тебя искала. Узнала, что ты прячешься в пещере, и подумала, что ты обязательно тут появишься. Я давно уже жду здесь. Здорово, что тебе удалось скрыться! Я боялась: а вдруг тебя поймали по дороге? Так волновалась…

— Нотт-тян, милая! — Растроганный, я обнял девушку.

Мне так не хватало участия! События этой ночи отняли у меня доверие к людям. «Живу я все-таки в цивилизованной стране, — рассуждал я, — вряд ли возможно нечто вроде суда Линча». Я верил, что скоро появится полиция, успокоит толпу и вызволит меня. Я опасался не столько физического насилия над собой, сколько душевного отчуждения.

Наверняка заваруха эта началась не сама по себе, у нее имеется вдохновитель и организатор. Ненависть ко мне испытывала практически вся деревня, это-то и пугало больше всего.

Не было бы злобы, не было бы такого взрыва страстей. Отчего же меня так ненавидят в деревне? Что плохого я сделал?

Выбило меня из колеи и то, что я услышал о Мияко. Не знаю, в чем она подозревает меня, ведь совсем недавно она полностью мне доверяла, помогала жить, была опорой. Что же произошло?

В такой ситуации тепло, которым меня одаривала Норико, было поистине спасительным. Как мне благодарить ее?

— Спасибо, Нотт-тян. Спасибо, что пришла. Хотя лучше впредь этого не делай: опасно. Сейчас тебе надо возвращаться домой. Чем быстрее, тем лучше.

— Почему?

В темноте я не мог рассмотреть, но был уверен, что она широко раскрыла в удивлении свои милые наивные глазки.

— Подумать страшно, что произойдет, если нас обнаружат. Избить могут, да что угодно могут сотворить. Так что лучше уходи отсюда.

— Да ну, не беспокойся! Жители деревни не станут переходить «Бездну», побоятся. Есть поверие, что проклят будет каждый, кто перейдет ее. Поэтому здесь самое безопасное место.

— И все же тебе лучше без промедления идти домой. Ведь наверняка Синтаро-сан беспокоится.

— Позволь мне немного еще побыть тут! Так или иначе, надо будет сходить домой, приготовить и принести еду тебе.

— Еду мне? — удивленно переспросил я.

— Да. Я думаю, тебе еще долго придется прятаться тут. А есть захочется.

— Нотт-тян, а почему ты полагаешь, что толпа не скоро успокоится?

— Мне так кажется. Я ведь видела их.

— А я думаю, Нотт-тян, что полиция остановит это безобразие. Побеседует с народом, и люди разойдутся по домам.

— Тацуя! — жалобно возразила Норико. — В такой глухой горной деревне полиция совершенно бессильна. Все это заварила небольшая часть жителей деревни, но ведь есть остальные, которые не поддерживают ее. Вот если они смогут успокоить зачинщиков… Боюсь, однако, это у них не получится, А вмешательство полиции только, как говорится, подольет масла в огонь. В прошлом уже было подобное…

Я подумал, что, если б не Норико, остался бы совсем одинок.

— Нотт-тян, неужто вся деревня ненавидит меня?

— Увы, многие… За исключением таких, как мы, эвакуированных и города… Люди вспомнили кошмары, происходившие двадцать шесть лет назад, боятся повторения, ведь немолодым людям давние события вспоминаются как вчерашние. И они готовы на все, чтобы предотвратить трагедию. Кто-то очень ловко разжег костер. Подкидывать в него поленья будут долго…

— Кто же так ловко его разжег?

— Сама хотела бы знать…

— Ты предполагала, что такое возможно?

— Нет, совсем нет. Но задумано было это действо в Западном доме. Так мне кажется.

— Кто же его задумал?

— Возможно, Сюкити. Он из этого самого Западного дома. У него жена и ребенок погибли.

Услышанное породило кое-какие подозрения.

— Их, наверное, поддержал и глава Западного дома?

— Не думаю. Другое дело, что, если вся деревня втянута в эту свару, ни староста, ни хозяин Западного дома ничего сделать не в силах.

Мне стало еще тоскливее.

— Нотт-тян, что же мне делать?

— Ждать, когда остынут горячие головы. Они сообразят, что глупо бегать с бамбуковыми дубинками. Так что подождем, когда они поймут такую простую вещь.

— Они что, вооружены дубинками?

— Да. Больше других опасайся человека по имени Китидзо, торговца лошадьми. Вот у кого дубина толстенная. Он-то, если найдет тебя, непременно изобьет до смерти. Берегись его, о нем говорят, что он ни перед чем не остановится.

Я вспомнил злое лицо человека с факелом и почувствовал, что меня будто холодом окатило. Значит, я, можно сказать, чуть не расстался с жизнью.

Мы долго сидели молча. На душе становилось все тяжелее.

Холодные руки Норико сжали мои щеки.

— Тацуя, — проговорила она, — о чем ты задумался? Не надо ни о чем беспокоиться. Ты нашел хорошее место. Никто не станет переходить на этот берег «Бездны». И Сюкити, и Китидзо — бандиты, но и очень суеверные люди. Поэтому здесь ты можешь чувствовать себя в полной безопасности. Еду я буду приносить. Нашла, кстати, ход, которого никто не знает. На заячью нору похож. Тацуя-сан, посмотри, как я одета.

Я протянул руки и нащупал плотный брезентовый костюм, такие носили во время войны.

— Дня через два, ну, три им это надоест. Пересиди пока здесь. Только ни в коем случае не опускай руки.

«Ах, Норико, какой же ты надежный, верный друг! Столько в тебе отваги! Ты настолько оптимистична, что, наверное, и само слово „пессимизм“ тебе неизвестно», — подумалось мне в тот момент.

— Спасибо, Нотт-тян. Обещаю во всем слушаться тебя.

— Ладно-ладно. Не волнуйся ни о чем. О! Они пришли!

Мы непроизвольно заняли оборонительную позицию, но потом спрятались в ближайшем гроте. Почти одновременно на противоположном берегу «Бездны блуждающих огоньков» заалело, как при пожаре. Показалась группа преследователей. Видимо, они сообразили, что я перебрался на другой берег «Бездны». Они топали ногами и что-то орали, глядя в нашу сторону.

Норико ухватила меня за руку:

— Не сдавайся! И не бойся ничего. Они пока не уверены в том, что ты здесь.

Я, конечно, и не думал сдаваться на их милость.

— Погляди, впереди всех с горящим факелом в руках Сюкити из Западного дома, а сразу за ним с огромной дубиной торговец лошадьми Китидзо.

Сюкити был седым старцем лет шестидесяти. Даже отсюда были видны глубокие морщины, глаза на красном лице лихорадочно блестели. Китидзо в самом деле держал в руках громадную толстую дубину.

Норико была права: перейти «Бездну» никто не решался. Почти час они шумели, топали, грязно ругались. Потом, видимо посовещавшись, оставили на страже двух-трех человек и ушли.

— Вот, гляди! Все как я говорила.

Оставшиеся на том берегу нацепили на пояса керосиновые лампы, устроились вокруг костра и запели. Время от времени они поворачивались к нам и орали непристойности. Потом разговорились, постепенно разговоры закончились, все заснули.

Я тоже, устроившись на коленях Норико, провалился в сон. Мне снились какие-то кошмары. «Тацуя-са-ан!» — услышал я и сначала решил, что продолжаю спать и крик слышу во сне. Но нет, то был не сон. Из далекого мрака доносился крик:

— Тацуя-са-ан! Помоги! Тацуя-са-ан! — звал меня кто-то.

Я быстро поднялся.

— Нотт-тян! Нотт-тян! — тихо позвал я Норико. Ответа не последовало. Я посветил фонариком.

Ее нигде не было.

Взглянул на часы. Десять двадцать утра. Снова раздался зов:

— Тацуя-сан! Где ты, Тацуя-сан? Помоги! Спаси! Меня убивают!

Я, окончательно проснувшись, кинулся на голос.

Люди, которые оставались на карауле, видимо, ушли, потому что на противоположном берегу «Бездны» не было ни огонька.

Из абсолютного мрака по-прежнему неслось:

— Тацуя-са-ан!..

Голос звучал то издалека, то совсем близко. Страх обуял меня. Меня зовет на помощь Харуё! Что стряслось с ней?

«Эхо на перепутье»

В растерянности я никак не мог сообразить, что делать, куда бежать.

Через пару секунд снова услышал:

— Тацуя-са-ан!..

Харуё жалобно просила о помощи, и я немедля, пренебрегая опасностью, рванулся к ней. Но по звуку определить, где она, было непросто. Здесь, в районе «Эха на перепутье», любой звук многократно отражался стенами и отзывался громким эхом.

Я понял, что надо искать Харуё на противоположном берегу. Дорога туда была мне хорошо знакома, осилить ее будет нетрудно. Я побежал к выступу. «Кто же преследует сестру? Справлюсь ли я с ним? — Страх с новой силой охватил меня. — У нее же слабое сердце…» Я вспомнил, что наказал ей доктор: вести как можно более спокойный образ жизни. Волнение, даже легкое, усталость могут отрицательно сказаться на сердечно-сосудистой системе. Треволнения прошлой ночи наверняка не прошли бесследно.

— Сестра! Сестра, где ты? — кричал я, забыв об опасности.

— Я тут, Тацуя-сан! — слабым голосом откликнулась Харуё, но многократное эхо по-прежнему мешало мне отыскать ее.

— Тацуя-сан, на помощь! Помоги! Тацуя-са-ан!!

Я понял, что сестру и ее мучителя надо искать где-то в районе «Эха на перепутье».

— Сестра! Я иду, я бегу к тебе! Продержись еще чуть-чуть! — кричал я на бегу. Страх прошел. Я больше не боялся ни Сюкити, ни Китидзо, никого не боялся.

Харуё, наверное, услышала меня, потому что крикнула:

— Скорее! Скорее, Тацуя-сан!

Если раньше чувствовалось, что Харуё кричала в пустоту, не зная, слышу я или нет, то сейчас в голосе была надежда и слышался он гораздо четче.

Я бежал быстро, но — какая досада! — подземелье в этом месте петляло, напоминая бараньи кишки. Зов о помощи слышался то совсем рядом, то доносился откуда-то издалека. Я начал нервничать, силы покидали меня.

— Сестра, ты держишься? Кто это измывается над тобой? — кричал я.

— Ой, скорее! Скорее ко мне, Тацуя-сан! Не знаю, кто это. Темно, не вижу ничего. Но… Но меня хотят убить. А-а! Тацуя-сан!

Я на мгновение остановился. Было очень тихо. И вдруг раздался душераздирающий вопль. Удар, звук падающего тела, удаляющиеся шаги повторялись эхом, но скоро и их не стало слышно. Мертвая тишина.

Я замер. Уж не случилось ли чего с Харуё? От страха зуб на зуб не попадал, колени дрожали. Но я сумел быстро взять себя в руки и побежал дальше. Споткнувшись, растянулся на камнях. Встал, продолжил свой бег и вскоре увидел Харуё.

— Сестра! Сестричка! — Я подскочил к ней, обнял и увидел синяк — след от попавшего в нее камня.

— Сестричка! — снова позвал я.

Она открыла глаза, долго непонимающе смотрела на меня. Наконец, откашлявшись, еле слышно произнесла:

— Тацуя-сан…

— Да, это я! Харуё, тебе очень плохо?

На бледном лице Харуё появилась на миг слабая улыбка.

— Умираю. Не потому, что ранена… Сердце… — Харуё тяжело было говорить. — Но ничего. Наоборот, я чувствую себя счастливой. Потому что… удалось перед смертью… встретиться с тобой…

— Харуё, миленькая, не надо говорить о смерти. Скажи лучше, если знаешь, кто собирался убить тебя?

Харуё сделала еще одну попытку улыбнуться. Что-то загадочное было в этом подобии улыбки.

— Из-за темноты не могла разглядеть. Но узнать можно. Я укусила его за мизинец, чуть совсем не откусила. Тацуя-сан, ты, наверное, слышал вопль.

Я удивленно взглянул на Харуё. В углу рта заметил каплю запекшейся крови. Так значит, вопила не Харуё, а преступник.

Сестра корчилась от боли, чуть не плакала, задыхалась.

— Тацуя-сан, Тацуя-сан.

— Что, сестрица?

— Я умру скоро. Никуда не отходи от меня, пока душа не отлетит. Будь здесь. Обними меня, пожалуйста. Мне будет так радостно умирать в твоих объятиях!

Я растерянно смотрел на Харуё. Поразительная догадка мелькнула в голове.

— Харуё, дорогая!

Она, однако, не слышала меня и не переставая, как в бреду, говорила сама:

— Тацуя-сан, я все равно скоро умру, поэтому могу быть предельно откровенной. Как я любила тебя!.. И сейчас ты мне так дорог, я так сильно люблю тебя! Хочу умереть за тебя! Лишь бы ты был счастлив! Я люблю тебя не как старшая сестра обычно любит своего младшего брата. По правде говоря, ты мне вовсе и не брат. Хотя относился ко мне как к старшей сестре. Мне рядом с тобой всегда было так хорошо… — Харуё, стало быть, знала истину, знала, кому я обязан своим появлением на свет. Печаль глодала меня. — Ну вот, я сказала все, что хотела. Мне не страшно умереть. Потому что ты обнимаешь меня. Только, Тацуя, дорогой мой, пожалуйста, никуда не уходи, пока я дышу. А после того, как я умру, вспоминай иногда со словами: «Бедная, несчастная Харуё».

Харуё говорила и говорила… Постепенно произносимых ею слов не стало слышно, дыхание тоже ослабело. Глаза оставались широко раскрытыми, но сомневаюсь, что она видела что-нибудь. Лицо было чистым, невинным, как у ребенка.

Вскоре она перестала дышать. Умерла в моих объятиях.

Я закрыл ее глаза, бережно опустил холодеющее тело на землю и только сейчас заметил в ее руках сверток с едой и наполненную водой флягу. Открыл сверток. В нем был рис с рыбой, маринованные листья бамбука.

Сердце сжалось, слезы хлынули из глаз. Харуё несла мне еду, и смерть поджидала ее тут… Я глубоко и горестно вздохнул.

Я долго сидел и плакал, обняв ее обмякшее тело. До меня не сразу дошло, что о случившемся я обязан поставить в известность полицию.

Прицепив к поясу сверток с едой, которую с такой любовью несла мне Харуё, и повесив на плечо флягу, я встал, чтобы отправиться в полицию, как вдруг услышал:

— Вот ты где, подлая тварь! — В этих словах звучала вся ненависть, сжигавшая говорившего. Фраза, как бомба, разорвалась в глубине подземелья. Ситуация была опасной, что говорить… Надо собраться! Стоит чуть зазеваться, получишь такой удар по голове, что она лопнет, как переспелый гранат.

— Чего тебе надо от меня? — крикнул я, пытаясь перехватить инициативу. Несмотря на сковывавший меня страх, включил фонарик и направил свет на нападавшего.

Фонарик высветил лицо — кого бы вы думали? — Китидзо. По обыкновению, он противно скрежетал зубами, в толстых пальцах, вызывавших ассоциацию с гадюкой, держал свою бамбуковую дубину.

Посмотрел в его глаза, — да, верно Норико отзывалась о нем, нисколько не преувеличивала. Глаза явно выдавали его страстное желание уничтожить меня. Он размахнулся дубиной, какими обычно убивают взбесившихся собак.

— На, получай! — Со страшной силой он бросил в меня дубину.

Но я успел уклониться, и дубина стукнулась о скалу.

— А-а!!! — заревел он и сделал несколько шагов вперед, чтобы поднять ее, но, потеряв равновесие, сам упал.

Я воспользовался моментом и кинулся в сторону «Бездны блуждающих огоньков». Китидзо гнался за мной. За спиной слышались рев и топот, но мне все-таки удалось перебраться на другой берег…

Укушенный мизинец

Положение мое было отчаянным. Я понимал, что долго скрываться здесь мне не удастся. Куда бежать?

Харуё больше нет. В доме Тадзими осталась только беспомощная и бестолковая Котакэ. Возвращаться туда не было смысла. Но кто без меня похоронит Харуё? Кроме организации похорон, оставались другие не менее важные дела. Я должен выяснить, кто до смерти избил Харуё, должен найти человека с укушенным мизинцем и сдать негодяя полиции.

Но, черт возьми, ведь я пока не могу выбраться из пещеры! Все выходы караулят люди Китидзо и Сюкити. Оба зверски ненавидят меня, и вряд ли кто-нибудь сможет уговорить их оставить меня в покое. Таким образом, мне оставалось надеяться только на полицию. Произошло убийство, проигнорировать этот факт полиция не сможет, рано или поздно она должна будет прислать сюда своих людей. И тогда я понадоблюсь им как свидетель. Ни Китидзо, ни Сюкити ничего не смогут со мной поделать. Мне же надо просто ждать. Но все-таки почему полиция не появляется?

Уважаемые читатели, конечно, могут представить себе, в каком состоянии я находился. Ни зги не видно, словом перемолвиться не с кем, занять себя нечем. Временами мне казалось, я схожу с ума…

Я постоянно возвращался мыслями к последним минутам жизни Харуё. Конечно, ее убийство следует рассматривать как звено в цепочке многих других.

Начиная с деда Усимацу почти все убийства совершались по одному сценарию — преступник прибегал к ядам. Были только два исключения — Коумэ-сама и Мёрэн, «монахиня с крепким чаем». По версии Коскэ Киндаити, убийство Мёрэн не было запланировано; для самого убийцы оно во многом было случайным. В пользу этой версии говорило, в частности, то, что, в отличие от остальных случаев, около ее трупа не было странной бумажки с именами намечавшихся жертв.

А как в этот убийственный ряд вписывается смерть Харуё? Что же еще было в загадочной бумажке? Значилось ли в ней имя Харуё? Были ли другие имена? До сих пор погибал кто-то один из той или иной пары. Интересно, кто составлял пару с Харуё? Пожалуй, Мияко Мори…

Западному дому, например, противостоит Восточный. Кого можно было бы противопоставить слабой здоровьем Харуё? Вряд ли вдову Мори. Кстати, была ли замужем Харуё? Может быть, и она была вдовой? И если б жертвой не стала Харуё, ею могла бы оказаться Мияко?

И все-таки в подобной логике был какой-то изъян.

Цепь убийств — не результат сумасшествия преступника, здесь явно существует какая-то закономерность. Какая? В чем? Прежде всего, обращает на себя внимание то обстоятельство, что большинство жертв принадлежали к роду Тадзими. Создается впечатление, что целью было устранение всех представителей этого рода, а несколько других убийств — не более чем камуфляж…

Какое коварство, какая жестокость… Чем больше я размышлял обо всем этом, тем больший ужас меня охватывал.

Так… Какими мотивами мог руководствоваться преступник? Пожалуй, стремлением заполучить наследство Тадзими. И тогда наиболее вероятным «кандидатом в убийцы» следует признать Синтаро Сатомуру.

Мне вспомнился его дикий вид в ночь, когда была убита «монахиня с крепким чаем».

Да, наверняка убийца — Синтаро. Именно он — автор ложного доноса на меня в полицию, он написал и повесил перед администрацией деревни воззвание, в котором утверждал, что убийца — я. Может быть, и это объединение в пары — дело мозгов и рук Синтаро?

Надо отметить, все выстраивается довольно четко. Все логично. Но очень уж страшно. Я очередной раз содрогнулся. Норико ужасно переживает происходящее. Но что она может сделать? Известны ли ей намерения преступника? Зачем тогда она делает передо мной вид, будто ничего не знает? Нет, она не притворяется! Она просто еще не разобралась в запутанной ситуации. Наивной, простодушной Норико это не под силу. Вряд ли Синтаро раскрывает кому бы то ни было, тем более родной сестре, свои планы.

Может, заняться поисками сокровищ? Это и отвлечет меня от переживаний, и физическую разрядку даст… Это намерение так намерением и осталось. Во-первых, выкинуть из головы терзавшие меня мысли я так и не смог, во-вторых, не был уверен в том, что имевшейся у меня схеме подземелья можно в полной мере доверять.

Согласно этой схеме «Лисья нора», в которой я нахожусь сейчас, чуть дальше соединяется с пятой пещерой. А еще далее располагаются так называемые «Жабры дракона» и «Гора сокровищ». Но схема не отражает реальной запутанности лабиринтов.

Совместный с Коскэ Киндаити поход дал мне возможность узнать внутреннее строение «Лисьей норы». Если отправляться туда, обязательно надо, как научил Коскэ, брать с собой веревку. С ней можно спокойно идти и одному, но, конечно, спутник не помешает. Я подумал о Норико. В этот день она, однако, не появилась. Пришла на следующий день, на рассвете.

— Ты, оказывается, тут! А я искала тебя на прежнем месте. Уже начала беспокоиться, не случилось ли что. — Она прижалась к моей груди.

— Спасибо, милая Нотт-тян.

— Я приходила вчера, но ты так крепко спал… Не стала будить, пошла домой. Прости.

— Я так и думал. Спасибо, что пришла сегодня. Там все еще караулят меня?

— Пока да. Но у меня все-таки есть ощущение, что они понемногу остывают. Все порядком устали. Ты проголодался? Жаль, что вчера ты не смог подняться наверх.

— Сестра приносила еду вчера.

Посветив фонариком, Норико внимательно оглядела меня и спросила:

— Так ты вчера виделся с сестрой?

— Виделся… И прямо в моих объятьях она ушла в мир иной…

Норико, вскрикнув, отпрянула в сторону:

— Но… Ты же… ты же не виноват в ее смерти?..

— Да ты что, Норико! — укоризненно воскликнул я. — Неужели ты думаешь, что я мог убить собственную сестру, которая была так добра ко мне и которую я любил всей душой?

Горячие слезы снова потекли по моим щекам. Вспоминая последние слова Харуё, я снова подумал, что, пожалуй, на всем свете не было человека, который был бы мне дороже. Горечь утраты затопила меня…

— Все будет хорошо, Тацуя. Потерпи немного… — обняв меня, ласково шептала Норико. — Прости, я не должна была ни мгновения думать о тебе плохо. Дело в том, что… — Она запнулась на миг. — Дело в том, что, говорят, были свидетели…

— Могу предположить, кто разносит эту чушь, кто считает себя свидетелем, — Китидзо. Он видел, как я обнимал мертвую Харуё, а он жутко ненавидит меня. Но, Нотт-тян, чего я никак не пойму, — так это почему полиция ничего не предпринимает?

— Сейчас, когда тебя подозревают еще и в убийстве Харуё-сан, полиция вообще не может вмешаться. Любые ее действия вызовут еще большую ярость.

Поэтому ты должен еще некоторое время переждать здесь, в пещере. И не должен отчаиваться!

— Раз ты так говоришь, постараюсь, — ответил я. — Но кто похоронит Харуё?

— Об этом можешь не беспокоиться. Есть кому все организовать.

— Ты имеешь в виду, этим может заняться Синтаро-сан? — Меня пробрала дрожь.

Я внимательно вглядывался в лицо Норико, но никаких признаков замешательства не увидел.

— Да. Он ведь получил армейское воспитание, много раз сталкивался со смертью. Поэтому справится быстро и легко.

— Да, ты, пожалуй, права. — Я с трудом выговаривал слова. — Кстати, с Синтаро-сан все в порядке? Он в полном здравии, не ранен?

Норико удивленно уставилась на меня:

— Здоровехонек.

— Замечательно. — Никакого удовлетворения я, конечно, не ощущал. Неужто в своих рассуждениях я допустил ошибку?

Харуё сказала ведь, что чуть не откусила мизинец напавшему на нее человеку. Это со стороны трудно не заметить.

— Послушай, Нотт-тян, а среди жителей деревни ни у кого не поранены пальцы руки? Не знаешь? Ни у кого не видела перевязанной левой руки?

— Нет… — с недоумением ответила Норико. — А почему это интересует тебя?

Наверное, я все-таки ошибался в своих предположениях.

Синтаро и Мияко.

Я сделал еще одну попытку:

— А Эйсэна-сан из храма Мароодзи ты давно не видела?

— Видела вчера. А что?

— Может, у него поранена левая рука?

Норико снова ответила отрицательно. Объяснила, что обязательно заметила бы это, потому что вчера подавала ему еду.

Кто еще, кроме Синтаро и Эйсэна, мог иметь отношение к гибели Харуё? Прокручивая в голове цепь событий, я снова и снова приходил к выводу, что никто другой не мог до смерти избить Харуё. И ни на секунду не ставил под сомнение ее рассказ о покусанном мизинце.

— Тацуя, что произошло? Человек с пораненным пальцем сделал что-то дурное?

— У меня просьба к тебе, Нотт-тян. Приглядись к людям, может, заметишь кого-нибудь с забинтованной рукой.

— Ладно. Если увижу, сразу сообщу тебе.

— Да, пожалуйста. И еще: когда придешь в следующий раз, прихвати, пожалуйста, веревку. Попрочнее и подлиннее. Пять-шесть мотков.

— А что ты с ними будешь делать?

Я замешкался с ответом:

— Видишь ли… Торчать тут в одиночестве так тоскливо… Вот и хочу убить время, изучая пещеру. Чтобы не заблудиться, нужна веревка. Причем в мотках.

Норико слушала мое объяснение, и неожиданно странный блеск появился у нее в глазах.

— Тацуя, — почему-то шепотом проговорила она, — ты собираешься искать золотые монеты?

Она попала в точку, и это заставило меня покраснеть. Не зная, что сказать в ответ, я сглотнул и в свою очередь спросил:

— А что, Нотт-тян, тебе тоже известно о золоте?

— Конечно. Предание о нем передается из поколения в поколение. К тому же… — она еще понизила голос, — я знаю, что его ищут и другие люди.

— Кто, например?

— Брат.

— Синтаро?!

От этих ее слов у меня перехватило дыхание, я не отрывал от нее глаз.

— Да, он. Он не хочет, чтобы об этом узнали, потому и я молчала, хотя догадывалась. Потому что поздними вечерами он, прихватив лопату, фонарь и стараясь не привлекать внимания, уходил из дому. Ясное дело, в пещеру за золотом.

Мне вспомнился необычный облик Синтаро в ночь, когда была убита «монахиня с крепким чаем». Так вот оно что… Значит Синтаро, как и я, надеется отыскать золотые монеты…

— Я до сих пор молчала, потому что знала, что это будет неприятно брату… — как бы оправдываясь, продолжала Норико. — И потом… Мне просто жалко его. Он ведь потерял все — и положение, и статус в доме Тадзими, и надежды на будущее… Даже любовь свою потерял…

— Свою любовь? — удивился я.

— Вот именно. Ты ведь тоже до сих пор неравнодушен к Мияко. Но она дама высокого полета, и ты тоже не решаешься предложить ей выйти за тебя замуж. Она богачка, правильно? У нее куча бриллиантов. А Синтаро беден. И пока дела обстоят так, он не может сделать ей предложение. Вот он и думает, что если бы он нашел золото, разбогател… Именно это заставляет его с таким энтузиазмом отправляться каждую ночь в пещеру искать «Гору сокровищ». Как подумаю о нем, о нашей печальной жизни, о его отношении к Мияко-сан, так грустно становится на душе…

Тут было о чем задуматься. Ежели Синтаро Сатомура таков, каким его изображает Норико, он конечно же должен зариться на наследство дома Тадзими. Ведь оно гораздо реальнее, чем какой-то мифический клад в пещере. Кстати, рассказ Норико еще более убедил меня, что преступником, погубившим так много людей, может быть только Синтаро и никто другой. А почти откушенный палец… Но галлюцинации ли это умиравшей Харуё? Надо попробовать прояснить этот момент.

— Нотт-тян, а Синтаро-сан уверен, что, если он разбогатеет, Мияко-сан примет его предложение?

— Конечно, примет, — ответила Норико. — Более того, я уверена, что она с радостью выйдет за него, даже если он и не разбогатеет. Я все пытаюсь понять, почему такая красивая и умная дама заточила себя в глухой деревне. И поняла: она ждет. Она ждет предложения Синтаро. И готова ждать долго. Мне, между прочим, и ее жалко. А может быть, тебе, Тацуя-сан, жениться на Мияко? Я вообще-то недолюбливаю ее…

Побыв со мной еще немного, Норико сослалась на необходимость готовить панихиду и похороны и ушла, а я остался в своем убежище в состоянии полной прострации.

Я задумался о Мияко. Из того, что я слышал о ней от разных людей, складывался образ незаурядной, ни на кого не похожей женщины. Наверное, я все-таки был немного влюблен в нее.

Ладно, оставим это в стороне.

На следующий день меня снова навестила Норико и рассказала следующее.

Негодование деревенских жителей по-прежнему велико. Как ни пытается полиция угомонить их, пока все бесполезно. Тем не менее сдвиги могут появиться, если в дело вмешается настоятель храма Мароодзи Чёэй. Совсем старенький, немощный, с постели не подымающийся, все дела, связанные со службой в храме, перепоручивший своему ученику Эйсэну, он один имеет шанс успокоить толпу. Его увещевания, несомненно, будут услышаны в деревне. Тут надо будет поблагодарить Коскэ Киндаити, который не раз встречался в храме Мароодзи с настоятелем Чёэем.

Когда я услышал имя Чёэя, мне вспомнилась одна важная деталь. Монахиня Байко сказала мне, что существует обстоятельство, касающееся меня, которое известно только ей и настоятелю Чёэю. После ее гибели я собирался посетить храм Мароодзи, чтобы побеседовать с Чёэем, но из-за посыпавшихся как лавина событий все время откладывал это и так с Чёэем и не встретился…

— Нотт-тян, если дела обстоят так, как ты говоришь, я очень рад. Я устал уже от существования в постоянном мраке.

— Я понимаю, но наберись терпения, недолго осталось ждать, скоро все устроится.

— Нотт-тян, я еще кое о чем просил тебя…

— Ты о веревках? Принесла. Вот они.

— Нет, я о пораненном мизинце.

— Ах да!

Норико украдкой взглянула на меня и, откашлявшись, с натянутой улыбкой сказала:

— Я не забыла, внимательно рассматривала всех, с кем приходилось общаться, но с перевязанным мизинцем никого не встретила.

Неестественный вид и речь Норико свидетельствовали о том, что она кого-то выгораживает.

— Нотт-тян, ты говоришь правду? Ничего не скрываешь?

— Да что ты… Разве я стану тебя обманывать?.. Слушай, Тацуя, не зря же я принесла веревки. Давай начнем прямо сейчас! Сегодня у меня есть немного свободного времени. Поиски сокровищ — это так захватывающе…

Этот резкий переход, эта несвойственная ей кокетливость укрепили мои подозрения. Ясно, что она знает человека с изуродованным мизинцем, но почему-то выгораживает его. Кто же он?..

Страсти во тьме

Ну вот, пришло время завершать эту длинную историю. Как вы, дорогие читатели, поняли, моя жизнь складывалась далеко не лучшим образом. Но в сравнении с тем, о чем я собираюсь поведать вам под конец, все прежнее можно считать ерундой. Итак, перехожу к последней части моего повествования.

В этот день, как и предлагала Норико, мы вместе отправились осматривать пещеру. Я последовал примеру Коскэ Киндаити и первым делом один конец веревки прикрепил к сталактитовой скале, потом, постепенно разматывая моток, мы двинулись вглубь.

Я писал уже, что за «Бездной блуждающих огоньков» располагаются пять внутренних пещер. Три из них Киндаити уже обследовал (если вы помните, я тоже частично участвовал в этом), но до четвертой («Лисьей норы») и пятой мы не добрались. В схеме обозначено, что где-то четвертая и пятая внутренние пещеры соединяются, так что можно было начать с любой из них. Я выбрал четвертую.

Войдя в нее, мы поняли, что она разветвляется, и я вспомнил, что здесь мы с Киндаити уже были; обследовать эту часть вторично смысла не было. Я тогда еще пытался считать ходы-ответвления. Помню, что труп Куно сыщик Киндаити обнаружил аж в тринадцатом ответвлении. Предыдущие двенадцать повторно осматривать не надо, начали с тринадцатого.

— Вот тут лежал мертвый дядя Куно. Видишь отметину в этом сталактите? Ее специально сделал Киндаити, чтоб легко было найти это место, — объяснил я Норико.

— В другие не заходили?

— Нет еще.

— Пойдем! Так интересно! Я хочу посмотреть еще, как ты используешь веревки.

— Тебе не страшно?

— Совсем не страшно. Ведь ты рядом. Вскоре мы оказались около четырнадцатого ответвления. Там я закрепил на сталактите концы двух мотков. Разматывая второй моток, мы зашли внутрь.

Это ответвление было довольно глубоким и в глубине еще разветвлялось. Я привязал веревку второго мотка к сталактиту. К нему же прикрепил конец веревки третьего мотка. После этого мы направились к одному из новых ответвлений, разматывая третий моток. Ответвление оказалось маленьким, и мы, сматывая моток, вышли на прежнее место.

Третий моток я положил в карман, и, разматывая второй, мы вошли во второе из новых ответвлений. Обнаружив, что оно тоже короткое, вернулись, сматывая веревку, назад.

Норико радовалась как ребенок:

— Ой, как здорово! С веревкой ни за что не заблудишься!

— Да. И второй раз не попадешь туда, где уже побывал.

Я в деталях рассказал Норико о своем походе в эти места с Коскэ Киндаити.

— Только нужно следить, чтобы веревки не порвались, — заметила Норико.

— Да. Сильно дергать нельзя.

Мы осматривали пещеры одну за другой, и Норико настолько увлеклась этим, что на все мои призывы вернуться неизменно отвечала: «Ну еще немного, еще чуть-чуть!»

В конце концов мы оказались в очень длинной пещере. В ней не было боковых ответвлений, но, сколько мы ни продвигались вглубь, конца и краю ей не было. Я заволновался:

— Нотт-тян, эта пещера бесконечна. Тебе лучше возвращаться домой.

— Да-да! Но давай походим еще чуть-чуть! Если так и не доберемся до конца, распрощаемся.

Мы шли и шли, но в конце концов вынуждены были остановиться и погасить фонарики: со стороны, куда мы направлялись, послышались голоса, мы затаили дыхание.

— Тацуя, — испуганно прошептала Норико, — побудь тут! А я на разведку схожу.

— Не боишься?

— Ни капельки.

Я прислушивался к удаляющимся в абсолютной темноте шагам. Чтобы понять, кому принадлежат голоса, далеко уходить не требовалось.

Вскоре Норико вернулась, размахивая фонариком:

— Ты где, Тацуя-сан? Включи свой фонарик, все в порядке.

Я включил карманный фонарик. Норико радостно подбежала ко мне:

— Тацуя, знаешь, где мы находимся? Мы около «Бездны блуждающих огоньков».

— Около «Бездны»? — удивился я.

— Да. Ты ведь говорил, что четвертая и пятая пещеры где-то соединяются. Мы плутали в четвертой пещере и через пятую вернулись к «Бездне».

У меня было чувство, что мы попали в заколдованное царство. «Гора сокровищ», если судить по схеме, находится на стыке четвертой и пятой пещер, но где именно, я не знал. Может быть даже, мы проходили мимо нее.

— Две пещеры соединяются как раз в том месте, где мы укрепили веревку пятого мотка. Потом мы пошли по левой дорожке. Завтра пойдем по правой, посмотрим там. А конец пятого мотка закрепим тут. Отсюда идти удобнее, ближе.

Перед тем как уйти домой, Норико привязала конец мотка к скале и пошла в сторону «Бездны». Я в ту ночь ночевал в пятой пещере.

На следующий день после полудня Норико появилась снова:

— Извини, Тацуя-сан, я задержалась. Ты, наверное, проголодался? Если бы не эти караульные, я пришла бы раньше. — Разворачивая пакет с едой, Норико продолжила: — Но зато я пришла с хорошей вестью. Может быть, ты сможешь выбраться отсюда уже сегодня.

— А что произошло? — От радости у меня даже дыхание перехватило.

— За дело наконец взялся настоятель храма Мароодзи, — начала объяснять Норико. — До сих пор он болел, с постели не поднимался и о происходящем почти ничего не знал. А вчера Киндаити-сан навестил его и все рассказал. Настоятель страшно расстроился. Авторитет у него в деревне огромный, и он обещал успокоить народ. Он даже домой к вам ходил.

— Неужели? Неужели господин настоятель соблаговолил посетить нас?

— Да. А потом он собрал всех, кто когда-либо исполнял обязанности старосты деревни, и внушил им, что необходимо прекратить безобразие. К увещеваниям полиции они не прислушивались, но не могли спорить с настоятелем. Так что, думаю, в самое ближайшее время кто-нибудь появится тут, чтоб вытащить тебя на белый свет.

Надо ли говорить, как обрадовало меня сообщение Норико! Наконец-то я выберусь из пещеры, из этой вечной мертвой тьмы! Сердце переполнялось радостью, от сладкого возбуждения я буквально трепетал, К этому добавлялась радость от того, что я получу возможность установить убийцу, найти его и передать полиции.

— Нотт-тян, Нотт-тян, неужели я в самом деле спасен? Дорогая моя, если бы ты не приходила ко мне ежедневно, если б не рассказывала о том, что творится наверху, я бы точно помешался от страха и тревог! Или же Китидзо со своими дружками прикончил бы меня. Спасибо тебе, спасибо громадное!

— А я как рада, что скоро закончатся твои мучения!

Изящная, миниатюрная Норико обхватила меня, наши губы слились в долгом поцелуе…

Что было дальше, я помню плохо. Помню только, что нас захлестнул и опрокинул вихрь любви. Теперь темнота пещеры стала благом, мы с Норико совершенно не стеснялись друг друга. Мы были неистовы, мы задыхались от страсти…

— Тацуя! — проговорила Норико, отодвинувшись от меня. Глаза ее сияли счастьем, это чувствовалось даже в темноте. Она включила фонарик и посмотрела на меня. Ах, как красива она была!

— Что, Нотт-тян?

Я еще пребывал как во сне, но Норико уже вернулась в реальный мир.

— Почему ты с таким упорством интересуешься человеком с покусанным мизинцем?

Этот вопрос и меня вернул к действительности.

— Нашелся этот человек? Кто же он, кто?

— Нет, не совсем… И все же, Тацуя, зачем он тебе?

Я немного поколебался, но решил рассказать Норико все, иначе ведь и я сам ничего не узнаю. И я пересказал ей то, что услышал от Харуё, и добавил:

— Потому-то я и ищу человека с покусанным мизинцем. Он преступник, убийца. Если и не он убил несколько человек, то Харуё до смерти избил точно он. Нотт-тян, очень прошу тебя, скажи все, что тебе известно.

На лице Норико отразился ужас. Она открыла было рот, но слова застряли в горле. Лицо ее посерело, губы искривились, глаза сверкнули. Я обнял ее за плечи.

— Нотт-тян, тебе хорошо?

Она утвердительно качнула головой, потом уткнулась мне в грудь и расплакалась.

— В чем дело, Нотт-тян? Ты что-то знаешь и не можешь сказать? Ты знаешь, кто убил мою сестру? Ну скажи, кто?

В ответ Норико только отрицательно покачала головой.

— Не спрашивай об этом, любимый. Не спрашивай, не могу сказать… Мне страшно… Сказать не могу… Пожалуйста, Тацуя, не спрашивай больше…

Я решил, что мои предположения все-таки верны.

— Нотт-тян, в чем дело? Почему ты не можешь сказать? Может быть, этот человек — Синтаро?

— Да ты что?! — воскликнула Норико, отшатнувшись от меня.

В этот момент вдали появились блики, потом показался факел. У несущего его человека была в другой руке дубина. Фигура приближалась. Факел рассыпал огненные брызги. Вскоре мы различили лицо приближавшегося человека. Разумеется, это был Китидзо, страшный, как исчадие ада.

Мы оба оцепенели.

Дело идет к концу.

Норико первой пришла в себя.

— Беги, Тацуя! — крикнула она и стремглав бросилась в глубь пещеры. Затем шарахнулась назад, схватила карманный фонарик и снова побежала. Я за ней. На бегу, опомнившись, крикнул:

— Нотт-тян, беги домой! Китидзо и тебя способен убить!

— Нет! — отказалась Норико. — Ты видел его глаза? Он хочет убить тебя. Не оставит в живых и меня, свидетельницу.

— Норико, из-за меня и ты в опасности…

— Лучше бежим скорее! Ой, он уже здесь.

Мы были в более выгодном положении, чем Китидзо, потому что уже знали это место. Китидзо то и дело спотыкался, падал, и расстояние между нами постепенно увеличивалось. К сожалению, нельзя было выключать фонарик: без него мы не могли бы бежать, но одновременно свет фонарика указывал Китидзо дорогу.

Китидзо осыпал меня проклятиями, и при каждом окрике я съеживался, как от ударов плетью.

Мы бежали изо всех сил и скоро оказались там, где прикрепили первый моток.

— Кажется, спаслись, — с облегчением вздохнула Норико, открепляя от скалы веревку. — Мы можем убежать с этой веревкой, Китидзо ни за что нас не найдёт, где-нибудь непременно заблудится. А мы доберемся до «Бездны блуждающих огоньков» и оттуда выберемся наружу.

Я согласился с ней, успокоился, даже обрадовался. Как выяснилось, преждевременно. Свет фонаря неожиданно ослепил нас. Мы замерли.

— А-ха-ха! Попались! Кто с тобой? Эй! Одному скучно? Подругу нашел, дрянь такая! О, да это ж Норико Сатомура! Что ж вы тут, в темноте, делали? Ха-ха-ха-ха!..

Фонарь светил теперь в лицо Норико, потом опять переместился на меня.

Это был старик Сюкити из Западного дома, его еще считали предводителем местной молодежи. Глаза его зловеще блестели. В руках была мотыга. Я представил себе, как он ударит меня ею по голове, и от ужаса похолодел.

Неожиданно Норико что-то крикнула и махнула правой рукой. В тот же миг Сюкити со стоном схватился за лицо.

— Бежим быстрее! — Она схватила меня за руку. Я наконец пришел в себя, и мы кинулись в глубь пещеры.

Бежали долго, не останавливаясь. Когда, почувствовав себя в безопасности, мы решили все-таки остановиться, чтобы перевести дух, Норико объяснила мне, почему Сюкити закрыл руками лицо:

— Я ведь боялась, что нас схватят, и приготовила несколько яиц с золой внутри. А вообще-то этому гаду больше подошло бы яйцо с перцем.

Мы добрались до места, где четвертая пещера соединяется с пятой. Но в нее лучше не соваться, там мог быть Китидзо.

— Тацуя, пойдем по этой дороге!

— Но мы ее совсем не знаем, никогда не ходили там.

— Так ведь это лучше, чем ждать тут, когда эти сволочи придут и убьют нас. А! Вот они!

Со стороны пятой пещеры показался мигающий факел. В то же время по четвертой пещере разносилось свирепое рычание Сюкити. Мы нерешительно двинулись к неизвестному проходу.

Ну и темень! Что там дальше? Обитель черта? Логово дракона? Ну и пусть! Нам нынче не до того. Мы то шли, то бежали с выключенным фонариком.

Здесь тоже было бесчисленное количество ответвлений. За нами гонятся, и мы должны бежать во что бы то ни стало. Крепить, разматывать веревку времени не было. Из одного лабиринта мы попадали в другой. Даже если удастся вырваться из рук озверевших Китидзо и Сюкити, сможем ли выбраться на свет белый?

— Постой, Тацуя-сан! — Норико схватила меня за руку. — Что это за звук?

— Какой звук?

— Слышишь? Похоже, завывания ветра.

Действительно, слышался вой ветра, что-то шлепнулось на землю.

Норико сияла от счастья:

— Точно, это ветер шумит! Значит, где-то близко выход. Пошли, Тацуя-сан!

Но выхода мы не нашли, уперлись в холодную стену. Опять тупик. Я зажег фонарик. В отчаянии мы уставились на скалу.

— Тацуя, погаси фонарик!

Я поспешил выполнить это, но было уже поздно. Стоявший в отдалении Сюкити освещал своим фонарем наши фигуры. Рядом с ним стоял Китидзо. Увидев нас, они остановились. Свет фонаря лизнул наши фигуры.

— Ха-х-ха! — услышали мы отвратительный смех Сюкити. — Что, не удалось удрать? — Он посмотрел на Китидзо, тот на него. Сюкити снова захохотал.

От этого смеха кровь стыла в жилах.

Нас разделяло меньше двадцати метров. Сюкити и Китидзо не спеша двинулись в нашу сторону. Китидзо при этом размахивал дубиной.

Мы крепко схватились за руки, прижались к стене и стояли не шелохнувшись, не отводя глаз от приближающихся бандитов. Я чувствовал себя словно во сне. В голове билась одна мысль: в такой ситуации я впервые.

А Сюкити и Китидзо подходили все ближе.

Что произошло в следующее мгновение, я не понял. Звуки, которые мы приняли за завывания ветра, стали оглушительно громкими, меня бросило наземь, прогрохотало еще несколько раз, перед глазами все закружилось, завертелось. Помню, что над головой летали камни. И тут я потерял сознание.

Золотой дождь

Интересно, сколько я пролежал без сознания? Возможно, не так уж и долго.

Когда я пришел в себя и открыл глаза, то увидел, что лежу в абсолютной темноте. Прислушался. Гул ветра доносился издалека, еле слышно. В пещере стояла мертвая тишина. Где Сюкити и Китидзо? Что с ними? Нет, прежде всего как Норико?

— Нотт-тян! Нотт-тян! — тихо позвал я. Приподнявшись, стал шарить вокруг. Руки уткнулись во что-то мягкое. «Норико, наверное, еще не очнулась», — подумал я и обнял ее. — Нотт-тян! Нотт-тян! — тряс я Норико и услышал ее всхлипывания.

— Это ты, Тацуя? — Норико приподнялась. — Что с нами было? Где Сюкити? Где Китидзо?

— Понятия не имею. А карманный фонарик не знаешь где?

— Фонарик? А, он здесь!

Карманный фонарик был в руках у Норико. Вероятно, она держала его, когда упала в обморок.

При свете я огляделся. Обнаружил свой фонарик. Нагнулся, чтобы поднять его, да так и застыл.

Все, что я описывал до сих пор, не шло ни в какое сравнение с нынешним потрясением: рядом с фонариком я увидел какие-то желтые пластины.

— Что там, Тацуя-сан?

Вопрос Норико вернул меня к действительности. Дрожащими руками я поднял одну пластину, рассмотрел и молча положил перед Норико. От волнения я в буквальном смысле слова потерял дар речи. Норико, кажется, была потрясена не меньше моего. Она подняла вторую пластину, посветила кругом и обнаружила еще несколько. Всего мы нашли девять штук.

— Тацуя, как странно! Почему они так раскиданы?

Я бы смог ответить на этот вопрос. Вой ветра стал очень громким, что-то грохнуло, пещеру здорово качнуло, мы с Норико крепко обнялись, и я увидел, как откуда-то сверху посыпались пластинки золота. Мы посмотрели наверх, и Норико громко закричала:

— Погляди туда! Они оттуда падают!

В этой пещере потолок был очень высоко, метрах в девяти, даже больше. Вдоль стен переплетались как змеи сотни сталактитовых столбов. До потолка столбы не доходили, заканчивались примерно двумя метрами ниже. Оттуда-то и сыпалось золото.

— Тацуя, это «Гора сокровищ».

Я молча кивнул, успокаиваясь. Как же оказались там эти сокровища? Видимо, во времена, когда самураи спрятали тут золото, сталактиты были ниже, а место, где мы находимся, наоборот, выше; со временем коррозия разъела пол, и пещера углубилась.

Н-да, до чего же насмешлива судьба! На протяжении нескольких веков множество людей искало это золото, такое количество кладоискателей унесла смерть, а мне оно досталось без труда, совершенно случайно.

Очнувшись от грез, я вспомнил о Сюкити и Китидзо. Взяв фонарик, начал искать их и обнаружил такое, от чего волосы дыбом встали. Дорога, которой мы шли сюда, оказалась заваленной. Обвал. Видимо, результат землетрясения. Нам несказанно повезло, что Сюкити и Китидзо оказались погребенными под завалом, но мы-то оказались в ловушке!

— Нотт-тян!

— Да, Тацуя!

Мы обнялись, потом как сумасшедшие ринулись к обвалу и голыми руками принялись разгребать его, но очень скоро перестали, осознав всю тщетность своих усилий.

— Что делать, Нотт-тян?

— Пока не знаю, милый. Разгребать сил больше нет. Мы не можем выйти отсюда. Умрем здесь голодной смертью.

Я рассмеялся напряженным искусственным смехом:

— Небо послало нам золото, но взамен отрезало от мира. Придется голодать, обнимая мешок с золотыми монетами. — Я снова неестественно засмеялся. Смеялся, а в глазах стояли слезы. Норико, в отличие от меня, взяла себя в руки:

— Держись, Тацуя-кун. Мы обязательно выберемся. Нас спасут.

— Кто… Кто спасет?.. Кто знает, где мы, кто знает, что мы тут, в этом капкане?

— Ты не прав, — твердо возразила Норико. — Я думаю, что если Китидзо и Сюкити удалось выбраться, всей деревне известно, где мы. Слух дойдет и до настоятеля, а уж он-то обязательно отправит кого-нибудь сюда. Столько времени прошло, думаю, люди в деревне остыли. Если деревенские не решатся перейти «Бездну блуждающих огоньков», то это сделает полиция. В конце концов они догадаются, где мы, увидев веревки.

После недолгой паузы она продолжила:

— А может, спасатели уже недалеко. И вот-вот появятся тут. Сыщик Коскэ Киндаити — вот кто придет нам на помощь. Если он увидит на стыке четвертой и пятой пещер веревку, то непременно пойдет вперед и обязательно найдет нас. Мы не так уж далеко забрались. Ведь Киндаити-сан прекрасно знает, для чего нужны веревки. Поэтому нам надо внимательно прислушиваться, и когда он будет близко, закричать. Но, думаю, он сам будет звать тебя по имени. Услышав его, мы должны сразу же ответить.

Норико быстро встала, разгребла в углу землю, собрала золото и, сложив в ямку, прикрыла камешками.

Ее действия удивили меня. Она, засмеявшись, пояснила:

— Когда спасатели придут, они не должны его видеть! А мы потом придем сюда и все заберем. Там наверху, кстати, еще много таких пластинок.

До чего же женщины интересные создания! Неизвестно еще, придут за нами или нет, а Норико строит очень четкие планы на будущее.

Позднее я убедился в том, что все до мельчайших деталей произошло именно так, как предсказала Норико. Правда, случилось это спустя три дня.

Спрятав находку, Норико подошла ко мне и внимательно заглянула в глаза.

— Ну вот, с этим покончено, осталось еще одно дело. Хочу тебя кое о чем спросить, — очень сухо проговорила она, внимательно глядя мне в глаза. — Ты сказал странную вещь. Ты полагаешь, что человек с укушенным пальцем — мой брат. Но скажи, пожалуйста, зачем ему все эти смерти? Станет ли он убивать кучу людей, к которым не имеет совершенно никакого отношения? К чему ему эти глупые убийства? Почему ты подозреваешь Синтаро?

Норико любит меня, но и брат ей не менее дорог.

Как ни тяжело мне было, пришлось растолковать ей возможные мотивы убийств. Их совершил, скорее всего, кто-то из семьи Тадзими. Все убийства — камуфляж, они совершены ради того, чтобы заполучить немалое наследство этого дома.

Выслушав это, Норико побелела как мел. Отвернувшись, она долго обдумывала что-то, потом снова повернулась ко мне. Глаза были мокрыми от слез.

Ласково взяла мою руку, прижалась к ней дрожащими губами и заговорила:

— Я все поняла. Ты совершенно прав относительно мотивации убийств — другой, пожалуй, не найти. Но преступник не Синтаро. Если бы ты лучше знал брата, ты бы не стал подозревать его. Он порядочный человек. Высоконравственный. Даже если будет умирать, на чужое глаз не положит. И с пальцами у него все в порядке.

— Тогда кто? У кого укушен палец?

— У Мияко. У госпожи Мияко.

Меня как молотом по голове стукнули. Я долго не мог произнести ни звука.

— Мияко?!

Меня трясло, дыхание перехватило.

— Как ни удивительно, она. Укушенную руку она старается не показывать. Через рану в организм, кажется, проникли бактерии, кожа стала синюшной, чувствует себя плохо. Ей пришлось обратиться к доктору Араи, он первый и узнал о покусанном пальце. А мне это стало известно только сегодня утром. Но конечно, никто не знает, откуда эта рана.

— Мияко, говоришь… Мияко-сан… Но зачем?.. Почему?..

— Возможно, как раз ради того, о чем ты говорил. Она желала, чтобы наследство перешло к Синтаро. Тогда он смог бы предложить ей выйти за него замуж. Страшная женщина эта красотка.

Что было потом

Можно считать, что повествование на этом заканчивается. И клад я нашел, и кто убийца, выяснил. Однако кое-какие детали оставались непроясненными. Вероятно, и уважаемым читателям не все до конца ясно. Поэтому я продолжаю свое повествование.

Прежде всего опишу подробности нашего исхода из подземелья. Все произошло в точности так, как говорила Норико. Нас пришли спасать. Мы даже не ожидали, что это случится так скоро. И обязаны мы этим факелу Китидзо. Запах гари от факела долго не выветривался и помог группе наших спасителей быстро отыскать нас.

Группа спасателей, в которую входили Коскэ Киндаити, полицейский инспектор Исокава и несколько сыщиков, сразу направилась к «Бездне блуждающих огоньков». Кричали, звали нас. Ответа не дождались, забеспокоились и перебрались на другой берег «Бездны». Обратив внимание на оставленные нами веревки, Киндаити обнаружил наш след в месте, где соединяются четвертая и пятая пещеры. Увидев в пятой пещере еду, не тронутую нами и растоптанную преследователями, а также учуяв запах гари, Киндаити быстро нашел нас. По дороге к нам он предусмотрительно прикреплял к сталактитам веревки. К счастью, завал оказался не таким уж большим. Хотя нас звали издалека и не очень громко, крики и шаги мы услышали и отозвались. А отозвавшись, принялись стучать по стенам.

Спасая нас, полиция шла на риск. Пещера в том месте, где мы находились, была очень узкой. Чтобы добраться до нас, Киндаити и его группе потребовалось трое суток. Мы слышали, как они трудились, и были за это глубоко благодарны им. При этом мы все время боялись, что полицейские не смогут пробиться к нам. Освободили нас из этого своеобразного плена лишь на четвертые сутки, утром. Мы находились в полуобморочном состоянии, когда увидели приплясывающих от радости людей, среди которых был и Киндаити. И даже инспектор Исокава при виде нас радостно подпрыгнул. Среди наших спасителей были Синтаро, Эйсэн из храма Мароодзи, в глазах которого были слезы, другие люди, чьи лица я никак не мог вспомнить.

— Все, Тэрада-сан, беды позади. Не помнишь меня? Я адвокат Сува из Кобэ. Да-а, досталось тебе… — Проговорив это, он заплакал.

Появление Сувы привело меня просто в восторг. Кого-кого, а его я никак не ожидал тут увидеть. Вообще же все происходящее казалось мне сном. После освобождения у меня сделался жар, державшийся целую неделю. Говорят, я бредил. Сказался холод и мрак подземелья, страхи, да и просто переутомление. Позднее Норико рассказывала мне, что доктору Араи мое состояние внушало тревогу. Сама же Норико оказалась выносливее меня. Выбравшись из подземелья, она проспала трое суток, полностью оправилась и принялась ухаживать за мной.

Придя в себя, я первым делом почему-то вспомнил о Мияко. Меня удивило, что люди вокруг меня как будто стараются не произносить ее имени. В чем же тут дело?..

За неделю, прошедшую со времени нашего вызволения, деревня успокоилась. И в один прекрасный день меня навестил Коскэ Киндаити. Между нами состоялся такой разговор:

— Ну, наконец-то вы выглядите молодцом. Я очень рад! Что ж, пора завершать эпопею.

— Да, конечно. Что требуется от меня?

— Настоятель храма Мароодзи просил вас, когда поправитесь, прийти к нему поговорить. А вам следует поблагодарить его, ведь если бы он не вмешался, вы вряд ли спаслись бы. Может быть, сейчас и сходите к нему, а я провожу вас? — предложил Киндаити.

— Конечно! Я сам думал сделать это, охотно схожу к господину настоятелю, — ответил я.

— Так пойдемте? — Порыв Киндаити сопроводить меня был вызван опасениями, что враждебные выходки соседей все-таки возможны. — После этого я вернусь в Западный дом: я, как всегда, там остановился. На днях я уезжаю.

— А как господин восьми могил?

— Он уехал в Окаяму, но через пару дней должен вернуться. Да, кстати, хорошо бы, когда он приедет, вам встретиться и обмозговать случившееся. Не исключено, придется еще раз спуститься в пещеру.

Киндаити проводил меня в Банкати и распрощался.

— Господину настоятелю Мароодзи поклон от меня. Да, как я говорил, у него есть к вам разговор. Только не очень удивляйтесь и не пугайтесь. — Киндаити загадочно улыбнулся и быстрым шагом удалился.

Что же еще уготовила мне судьба? Чему не удивляться и чего не пугаться? Меня уже трудно чем-либо удивить и испугать… Позади такой опыт… И все же на душе снова стало неспокойно, сердце заныло.

Настоятель Чёэй, несмотря на возраст и тяжелую затяжную болезнь, выглядел хорошо: крупный мужчина с прекрасным цветом лица, красивыми густыми бровями и ресницами.

— Рад, очень рад видеть вас, — приветствовал он меня. — По воле небес все закончилось благополучно. Я долгое время ничего не знал о происходящем, поэтому мы поздно пришли на помощь и вы успели намучиться. Вы болели, я слышал. Слава небесам, сегодня вы выглядите отлично. Спасибо, что посетили меня.

— Мне говорили, что вы хотите мне что-то сказать…

— Да-да… Эйсэн, Эйсэн! Что ты там мешкаешь? Иди сюда! Ну и вид у тебя! Успокойся наконец.

Я отметил, что Эйсэн, явно чем-то взволнованный, старается не смотреть в мою сторону.

— Тацуя-кун, то, что я хотел вам сказать, имеет непосредственное отношение к Эйсэну. Между вами существует связь.

— Между священником Эйсэном и мной?!

— Погодите немного, сейчас все поймете. Я буду с вами очень откровенен. Немного предыстории. Эйсэн, господин Тацуя, во время войны проповедовал в Маньчжурии, а до того много лет вел отшельнический образ жизни. Он странный человек, кроме «монахини с крепким чаем», ни с кем не знался. Но когда-то, давным-давно, он любил вашу мать и звался Ёити Камэи.

Вот оно что! Не зря меня предупреждали: ничему не удивляйся и не волнуйся… Неужели Камэи, мой настоящий отец, и есть священник Эйсэн??! Передо мной сейчас мой истинный отец?? Я задрожал, противоречивые чувства бушевали в моей душе.

Я слушал настоятеля и украдкой рассматривал Эйсэна.

Что-то неладное происходило с ним сейчас. Глаза у него покраснели, он не решался взглянуть на меня. Как он похож на одного из троицы, изображенной на ширме. Сколько же лет прошло с тех пор, как он снялся на той фотографии, обнаруженной мною в ширме среди писем? Двадцать восемь лет… Как жизнь изменила его! Наверняка она была очень нелегкой…

— Тацуя-кун, судя по вашему лицу, вам знакомо имя Ёити Камэи?

Настоятель заметил, что я изменился в лице, услышав это имя.

Я согласно кивнул головой и решил, что не следует в этой ситуации умалчивать о своей находке, об обнаруженной мною переписке находящегося передо мной человека с мамой.

— Я обнаружил даже фотографию господина Эйсэна в молодые годы, — заключил я свой рассказ.

Чёэй и Эйсэн переглянулись. Удивление застыло на их лицах.

— На ней мне, должно быть, лет двадцать шесть, — заметил Эйсэн, — совсем другой человек… — И, не в силах сдержаться, он закрыл обеими руками лицо и зарыдал.

— Ну хватит! Держи себя в руках, — попытался Чёэй успокоить Эйсэна. — Тацуя, вам многое уже известно, но я добавлю кое-что еще, чего вы, быть может, не знаете, но знать должны. В ту ужасную ночь от бешенства Ёдзо Камэи спасло то, что он был здесь, у меня. Тогда-то он перестал учительствовать и посвятил себя Будде, принял монашество, решил уйти в отшельники, уехал в глухую Маньчжурию. Когда война закончилась, вернулся в Японию, долго мыкался и в конце концов оказался здесь, в моем приходе… Эйсэн, успокойся!

Честно говоря, мне тоже хотелось разрыдаться, и лишь колоссальным усилием воли я сдерживал себя.

— И вот, — продолжил Чёэй, — что было дальше. Узнав, что бабушки приняли вас в Восточный дом, Эйсэн страшно удивился. Относительно вашего появления на свет ходили разные слухи. Думаю, Коумэ-сама, Котакэ-сама, а также Куно-сан знали правду. Вы выросли, жили и работали в Кобэ. Между тем в Восточном доме возникли семейные проблемы, и тогда решили отыскать вас. Сначала, как вам известно, разузнавали, что вы за человек, какие у вас привычки, пристрастия. Кстати, Эйсэн тоже не знал точно, являетесь ли вы его сыном. Но когда вы рядом, это становится очевидным: вы так похожи… — Чёэй улыбнулся, но улыбка была печальной. Я почувствовал себя беспомощной игрушкой в руках судьбы…

— Понятно… Неясно мне осталось вот что: почему Эйсэн-сан заподозрил, что я хотел его отравить?

Мой вопрос, наверное, задел Эйсэна за самое больное место. Он бросил на Чёэя умоляющий взгляд. Настоятель придвинулся ближе ко мне:

— После того, как вы появились в деревне, Эйсэн с каждым днем укреплялся во мнении, что вы — его сын. Он отчетливо вспомнил грехи молодости, эти воспоминания перевернули его душу. Он не мог поверить, что, несмотря на сплетни относительно вашего рождения, вы искренне считали себя сыном Ёдзо и претендовали на наследство семьи Тадзими. Это пугало его. Знаете, Тацуя, из-за чего Эйсэн так страдает? Он думает, что ради наследства вы ни перед чем не остановитесь, посчитаете его помехой и убьете. В пещере нашли несколько трупов, в том числе Харуё, которую вы считали своей сестрой. Мы знаем, что вы неоднократно бродили по пещере. Вы не слышали вздохов, крадущихся шагов? Эйсэн почти постоянно следил за вами. Но, Эйсэн, этот юноша ничего дурного не совершил, не в чем его подозревать, так что успокойся, прогони сомнения.

Мне вспомнилось, как однажды ночью чья-то горячая слеза упала мне на щеку. Понятно теперь: в мою комнату пробрался Эйсэн, это его принимали за фигуру, сходящую с ширмы.

Я слушал Чёэя с обостренным вниманием, молча, изредка утвердительно кивая головой.

— Я пытался найти золото, несколько веков назад спрятанное там.

— Ну и как? — поинтересовался Эйсэн. Это были его первые слова за все время.

— Кажется, понял, где его надо искать, — признался я.

— В молодости я тоже помешался на этих сокровищах. Нашел у господина настоятеля схему пещеры, там также были «Песни паломников» — зашифрованное указание, где зарыт клад, но так и не сумел найти. Ну а сейчас уже возраст не тот… Мечты остались в прошлом.

— «Гора сокровищ», — к нашему с Эйсэном разговору присоединился Чёэй-сан, — вполне возможно, расположена там, где вас с Норико нашли.

Он внимательно посмотрел на меня, и мне показалось, в его глазах светилась отеческая нежность.

— Там находились очень старые захоронения, были найдены человеческие кости, четки, — продолжал Чёэй. — Это место очень напоминает «Жабры дракона», которые упоминаются в одной из «Песен паломников». По схеме «Гора сокровищ» должна быть именно там.

Вместо заключения

На тридцать пятый день после смерти Харуё в моей гостиной собрались сыщик Коскэ Киндаити, полицейский инспектор Исокава, глава Западного дома Сокити Номура, Эйсэн из храма Мароодзи, Синтаро и Норико, доктор Араи, приехавший из Кобэ адвокат Сува и я — всего девять человек.

Гостям подали саке и рыбную закуску. Пьющие пили потихоньку, непьющие ели. Я уже и забыл, когда последний раз вот так мирно сидел в дружеском кругу.

Коскэ Киндаити алкоголь, видимо, как и мне, противопоказан: он раскраснелся после первых же глотков и не переставая почесывал свою всклокоченную голову.

Мы говорили о Мияко Мори.

Первым взял слово, конечно, Киндаити. Сославшись на главу Западного дома, он подчеркнул, что Мияко давно была под подозрением и череда убийств-отравлений началась задолго до отравления старика Усимацу. Тут важно отметить следующее обстоятельство: Западный барин Сокити Номура был деверем Мияко. По официальной версии, муж последней, Тацуо, умер на третий год войны на Тихом океане от инфаркта, но Сокити, оказывается, убежден в том, Мияко отравила его.

Все присутствовавшие, включая полицейского инспектора Исокаву, ошеломленные этим сообщением, разом повернулись в сторону сидевшего с мрачным видом Сокити Номуры. Особенно взволнован был Синтаро, на лице которого читалось глубокое страдание.

— Господин Номура, — продолжал Киндаити, — обратил внимание на то, что Усимацу-сан умер точно так же, как муж Мияко. Он попросил меня понаблюдать за дамой, и мои частые приезды сюда связаны именно с нею. Затем, как вам известно, произошло отравление господина Куя, и обстоятельства его смерти точь-в-точь повторяли обстоятельства смерти торговца лошадьми старого Усимацу. Кстати, я выяснил, что в аптеку Куно, где покупал для себя лекарства Куя-сан, частенько заглядывала и Мияко, яды, которыми она пользовалась, были оттуда. У нее было много возможностей подменить лекарство ядом, добавить яд в пищу и т. д. Я все больше укреплялся в убеждении, что она преступница, но очевидных доказательств не было. А главное — совершенно неясны были мотивы этих чудовищных преступлений. Но отравительница допустила грубый промах. Ее выдали валявшиеся около трупов листочки с именами жертв. На первый взгляд убийства казались бессмысленными, действия преступницы — нелепыми, абсурдными, напоминали безумства Ёдзо. Увы, я не сильно преувеличу, — добавил Киндаити, — если скажу, что эти события были продолжением печальных традиций Деревни восьми могил. Вот например: вспомните о двух криптомериях-близнецах, которым дали имена — дерево Коумэ и дерево Котакэ. Одно из них поразила молния. Вот и тут жертвами становился один из пары — одна из бабушек-близняшек, один из пары торговцев лошадьми, и далее в таком же духе.

Мы слушали Киндаити, затаив дыхание, не раздавалось ни покашливания, ни скрипа. Только адвокат Сува время от времени подливал себе саке.

Тишину прервал протяжный стон. Повернувшись на звук, мы увидели, что Синтаро бьет дрожь, глаза его полны ужаса, а лоб покрылся потом.

— В вечер, когда была убита монахиня Байко, — обратился я к Синтаро, — я видел вас рядом с ее домом. Вид у вас был какой-то безумный, и я всерьез заподозрил, что монахиню убили вы. А может быть, вы видели там Мияко?

Теперь все повернулись в мою сторону. Инспектор Исокава почему-то недовольно шмыгнул носом. Синтаро, по-прежнему дрожа от волнения, согласно кивнул.

— Да, — сказал он, — я вроде бы видел в тот вечер Мияко, но категорически утверждать, что это была она, не могу; мелькнула фигура в мужской одежде, и только, но я почему-то решил, что это Мори-сан. И думаю, я был прав. Я удивился, увидев ее выходящей из кельи, решил заглянуть туда и обнаружил труп. До сих пор молчал, никому об этом ничего не говорил… Я не знал, что ты, Тацуя-кун, заметил меня…

Синтаро вытер со лба пот. Исокава снова недовольно шмыгнул носом и испепелил нас негодующим взглядом.

Коскэ Киндаити мягко упрекнул меня:

— Жаль, что в свое время вы не сказали мне об этом. Но теперь уж ничего не поделаешь. То, что мы не уберегли «монахиню с крепким чаем», — наша великая оплошность. Я заблуждался, полагая, что у преступника силенок не хватит на такое злодейство. К сожалению, мне и в голову не пришло, что монашенка могла быть очень важным свидетелем. Ведь она наверняка обратила внимание на эти бумажки с именами намечавшихся жертв. Другой вопрос, насколько серьезно были бы восприняты ее свидетельства. Но для преступника она была опасна, ее следовало убрать. Что и было незамедлительно сделано. Сейчас могу сказать вам, что, увидев труп монахини, я сразу подумал о Мияко Мори. Но и доктор Куно был у меня под подозрением. Под большим, чем Мияко…

— Кстати, а что доктор Куно? Какую роль играл он в этих событиях? — спросил молчавший до сих пор доктор Араи. — Не его ли рукой исписаны эти странные листки?

В устремленном на Араи взгляде Киндаити неожиданно появился какой-то озорной блеск. В его взгляде было что-то детское.

— Вот именно! Сомнений у меня нет, записи сделаны рукой доктора Куно.

— А зачем это ему было надо?

— Послушайте, доктор Араи. Инициатором всей цепочки странных убийств был на самом деле доктор Куно. А зачем это понадобилось ему? Вот тут самое интересное то, что причиной являетесь вы.

— Как же так?.. С чего вы это взяли? — В возгласе доктора Араи кроме удивления слышалось негодование. Неизменно сдержанный, сейчас он был бледен, губы дрожали. Мы с удивлением смотрели на него и Киндаити.

— Извините, доктор, что так ошарашил вас. Но сказанное мною — истинная правда! Именно из-за вас доктор Куно задумал серию убийств. Я говорю это отнюдь не в упрек вам. В любом случае вся вина лежит на Куно. Он и не скрывал великой неприязни к вам. А причиной неприязни была элементарная конкуренция, ведь практически все его пациенты перешли к вам. Ненависть копилась и копилась в нем, пока не вылилась в навязчивое желание избавиться от конкурента. Но он решил одно преступление замаскировать цепочкой других.

— Не понимаю… Ради того, чтобы убить меня…

— Да! Вся деревня знает, что он ненавидит вас, и если убьет вас, его сразу заподозрят. Куно вспомнил предания старины, в частности, предание о том, что восемь Богов Света дадут знак к совершению человеческих жертвоприношений. Таким знаком можно считать молнию, уничтожившую одну из двух криптомерий. И сделать вывод, что из пары конкурентов достаточно уничтожать по одному человеку. Воспользовавшись этим преданием, он, чтобы отвести от себя подозрения, замыслил цепочку убийств.

Лицо доктора Араи по-прежнему выражало величайшее изумление.

— Все равно мне не все понятно…

Глядя на доктора Араи, Коскэ Киндаити широко улыбнулся:

— Прошу прощения, сэнсэй, когда я увидел вас впервые, подумал: какой спокойный уравновешенный человек, такого человека невозможно возненавидеть. И сейчас я сам, мягко говоря, недоумеваю: неужели может найтись человек, который ненавидит вас до смерти, который хочет разорвать вас на клочки? — Очередной раз почесав голову, он продолжил: — Честно говоря, обычным людям тоже свойственно иногда желать смерти ближнему своему. Вот и полицейский инспектор, сейчас слушающий нас, тоже, наверное, не раз мысленно желал мне смерти… Ха-ха-ха! Ну ладно-ладно, шучу! Желание убить у доктора Куно поначалу было не более сильным, чем у большинства людей. Поначалу он об этом и не помышлял. Но со временем такое желание становилось сильнее, превращаясь в навязчивую идею. К своему несчастью, доктор Куно, войдя во вкус, даже записал в своем блокноте имена жертв. Это было его самой большой ошибкой.

— Случайно эти записи попали в руки Мияко-сан, — вступил в разговор Сокити Намура.

— Доктор Куно всегда ходил с портфелем, а в нем носил этот блокнот. Мёрэн, роясь в его портфеле, обратила внимание на записи в блокноте. Но ей он не нужен был, и она блокнот выбросила, а Мияко, к несчастью, нашла.

Все почему-то глубоко вздохнули. У Коскэ Киндаити потемнели глаза.

— Представляю, как удивилась Мияко-сан, познакомившись с этим, по сути, планом убийств, — продолжал Киндаити. — Особенно ее должно было напугать то, что в числе намечаемых жертв значилась и она сама рядом с Харуё. Она умная женщина, сразу сообразила, что это план убийств и составил его доктор Куно. Очень может быть, что подспудно и в ней вызревало желание истребить весь Восточный дом. Таким образом, план Куно полностью соответствовал желаниям госпожи Мори. Иначе говоря, план Куно, ставивший основной целью убийство доктора Араи, можно было легко использовать для уничтожения рода Тадзими. Поскольку она была куда энергичней Куно, она немедля приступила к реализации этого плана. Таким образом, события двадцатишестилетней давности получили свое развитие.

Повисла гнетущая мрачная тишина. Коскэ Киндаити, чтобы подбодрить присутствовавших, сначала кашлянул несколько раз, а затем снова заговорил:

— Наверное, Куно очень удивлялся тому, что убийства происходят точно в соответствии с его планом. Он, конечно, не догадывался, кто преступник, и не мог знать мотивов убийств. Ему ничего другого не оставалась, кроме как в ужасе следить за происходящим. Он понимал только, что убийца руководствуется его списком, нелепым абсурдным планом, составленным из зависти к вам, доктор Араи. Чтобы это не раскрылось, Куно-сан счел нужным убежать, скрыться. Но Мияко оказалась хитрее, убедила доктора Куно спрятаться в пещере, ловко подсунула капсулу с ядом или, может быть, добавила яд в пищу. Имея дело с женщиной, Куно никакого подвоха, никакой опасности не ожидал.

— Получается, Мияко-сан хорошо ориентировалась в пещере? — спросил я.

— Да. Она наверняка слышала о сокровищах, сокрытых в пещере, и, безусловно, предпринимала попытки их отыскать.

— Мне кажется, она давно и регулярно бродила по подземелью. Тому есть явные доказательства. — Полицейский инспектор Исокава достал что-то из своего портфеля и протянул мне. Я посмотрел на этот предмет, и от удивления у меня глаза полезли на лоб. То были три старинные золотые монеты!

— По словам присутствующего здесь сейчас господина Эйсэна, эти золотые монеты до недавнего времени находились в гробу около «Обезьяньего кресла». Он давно уже знал о них, но не хотел тревожить дух покойного — не настолько алчным оказался Эйсэн! Немножко отступлю от темы, но хотел бы заметить: эти три монеты могут служить подтверждением того, что предание о сокровищах — не просто сказка. Надо бы попробовать поискать…

Мы с Норико переглянулись, улыбнулись друг другу, но сразу же улыбку спрятали.

— Простите, вы не можете сказать, где нашли эти монеты? — почтительно задала вопрос Норико.

— Да, простите за рассеянность! Я обнаружил монеты в шкатулке госпожи Мори. Это как раз и доказывает, что Мияко-сан неоднократно спускалась в пещеру и должна прекрасно знать ее. А монеты, возможно, она нашла в тот вечер, когда была убита Коумэ-сама. Тогда к гробу в пещере пришли обе старушки. Мори то ли заранее знала, что они должны прийти туда, то ли это вышло случайно, во всяком случае, когда старушки находились около гроба, она неожиданно прыгнула сверху, утащила с собой одну из них и придушила ее. Ей было все равно, кого убить — Котакэ или Коумэ. Помните историю о том, как молния расколола надвое криптомерию по имени Котакэ? Вот и Мияко, я думаю, хотела бы убить Котакэ. Но она так и не научилась их различать.

— Вот как! Задушила, значит, не ту, которую намечала, — проговорил кто-то.

— А потому что замышлялось убить одного из пары людей, имеющих что-то общее. Возьмем, к примеру, Коумэ и Куя. Во-первых, они обе из рода Тадзими (кстати, Тацуя-сан, как новичок в деревне, в список потенциальных жертв не был включен), во-вторых, остававшуюся пока в живых Харуё можно было включить в список потому, что она, как и Мияко, была вдовой. Представьте себе, как непросто было выявить эту закономерность. А выявив ее, я стал рассуждать дальше, и в конце концов в голове стали вызревать предположения относительно мотивов всех совершенных убийств. Скажу о них несколько слов. Главной задачей было уничтожить все семейство Тадзими. Остальные же, не принадлежавшие к роду Тадзими, служили лишь маскировкой. Многое говорило о том, что убийства совершала Мияко Мори. Я попытался найти связь между ней и Тадзими. Был ли у Мияко какой-нибудь интерес в этом плане? На первый взгляд не было. Но когда в поле моего зрения оказался Синтаро-сан, мне стало ясно самое главное. После смерти мужа Мияко решила, что свяжет свою судьбу с этим человеком. Это подтвердил и глава Западного дома. И я решил, что между ней и Синтаро существует сговор. Но для привлечения Мияко Мори и Синтаро к суду доказательств вины не хватало. Я знаю точно, что Харуе была избита до смерти и произошло это под вечер. Все улики были преступником ловко скрыты. Мияко, вероятно, полагала, что труп доктора Куно не отыщется, и всю вину рассчитывала переложить на него, то есть представить все так, будто Куно убил кучу людей, скрылся в пещере, где впоследствии покончил с собой, положив рядом порочащие его записи. Все будут считать, что и Коумэ-сама, и Харуё пострадали от рук Куно, — так рассчитывала Мияко.

Когда я обнаружил шляпу, в которой часто видел доктора Куно, я уже не сомневался, что доктора уже нет в живых, и настойчиво убеждал всех, что следует провести в пещере розыск трупа. Обнаружив мертвого доктора Куно, мы поняли: он умер раньше бабушки Коумэ, но вину за ее убийство и убийство Харуё пытаются переложить на него. Впоследствии же ответственность за все убийства свалили на вас, Тацуя-сан.

Эти слова Киндаити меня не удивили, я догадывался, что меня подозревают. Тем не менее не мог сдержать дрожь, которую вызвало такое высказывание Коскэ Киндаити. А он продолжал излагать свою версию:

— В намерения Мияко входило и вас, Тацуя-кун, отравить. Она хотела в еду, которую несла для вас Харуё, добавить яд и представить ситуацию следующим образом; вы — убийца, но когда поняли, что от ответственности не уйти, решили покончить с собой. Но, как призналась она сама, отравить вас не успела.

Услышанное было для меня жутким откровением. Сердце бешено заколотилось, я не мог унять дрожь. В мозгу билась одна-единственная мысль: стало быть, многие жаждали моей смерти, чудо, что я остался в живых.

— Мияко, — продолжал Киндаити, — действовала очень хитроумно. Это она послала в полицию ложный донос, она же на площади перед администрацией деревни вывесила письмо, в котором объявляла Тацуя убийцей. И письмо, в котором говорится, что вы, Тацуя-кун, ни в коем случае не должны приезжать в деревню, написала тоже она. А в Кобэ за вами она поехала, чтобы отвести от себя всякие подозрения. И простодушных крестьян против вас настроила опять же она. Ни одного плохого слова о вас Мияко не произносила, но разными хитроумными способами смогла убедить и Сюкити, и Китидзо в том, что вы преступник, развязала против вас настоящую войну. Причем всегда ловко действовала чужими руками. — Вздохнув, Коскэ Киндаити продолжил: — Я, честно говоря, не предполагал, что поднимется такой шум. Что же касается Мияко, никто не мог и подумать о ней плохо.

Всегда и со всеми она была приветлива, доброжелательна. Но в то же время абсолютно хладнокровно убивала людей.

«Какой же он умница!» — восхищенно подумал я.

А Норико прошептала:

— Господин Киндаити — очень талантливый сыщик.

— Страшная женщина, — заключил Коскэ Киндаити. — Милая и ласковая днем, ночами превращалась в сущего дьявола, одевалась во все черное и бродила по подземелью. Талантливая убийца, гениальная отравительница. Именно таких женщин называют ведьмами.

Все молчали, повисла тяжелая тишина, которую через некоторое время нарушил я, выкрикнув:

— А дальше что? Где сейчас Мияко?

Все переглянулись.

Откашлявшись, Коскэ Киндаити произнес только одно слово:

— Умерла.

— Умерла? Покончила с собой? — переспросил я.

— Нет, самоубийства она не совершала, но смерть была ужасной. Вы ведь знаете, что Харуё и Мияко вступили в драку? Причиной смерти Мияко был укус. Харуё чуть не откусила ей мизинец. Ее последние часы были ужасными. Красивая белокожая женщина, она вся посинела, испытывала дикие боли.

И Коскэ Киндаити перешел к заключительной части своего повествования:

— Своей быстрой кончиной Мияко, должен сказать, сослужила мне немалую службу. Ведь если б она была жива, я должен был бы принудить ее к признаниям, но как подступиться к ней, я не знал, а смерть унесла в могилу не только Мияко, но и связанные с ней проблемы. Первое время эта умная бестия при встрече со мной лишь ехидно и высокомерно улыбалась. Я прямо не знал, как быть.

Мори-сан, что называется, раскололась, только когда всплыло имя Синтаро. Я заявил ей, что, если она не даст показаний, за все убийства придется нести ответственность Синтаро. «Нет! — закричала Мори-сан. — Он ни в чем не виновен! Он и не знал ничего! Никакого сговора не было! Если он узнает, что его привлекают к ответственности из-за моего молчания, он возненавидит меня, будет презирать». И она заговорила. Конечно, она злобная, жестокая ведьма, но в тот момент страшного отчаяния повела себя благородно. У меня даже сердце екнуло.

В общем, она во всем призналась. Я посоветовал ей телеграммой вызвать сюда адвоката Суву. Адвокат приехал из Кобэ уже утром следующего дня. Мияко Мори попросила его принять все ее дела и вскоре умерла. Вот и весь рассказ.

Мы подавленно молчали. Неожиданно затянувшуюся гнетущую паузу разорвал бодрый голос:

— Ну что, если повесть окончена, пойдемте куда-нибудь выпьем по чашечке саке. И поговорим о чем-нибудь веселом. Надо прогнать эту тяжесть и тоску.

Голос адвоката звучал весело, хотя в глазах еще стояли слезы. Сува-сан не мог не переживать за Мияко, ведь он был к ней неравнодушен.

Я со своей стороны тоже решил разрядить обстановку и попросил слова:

— Киндаити-сан, совсем недавно перед одной важной встречей вы заботливо предупреждали меня, чтобы я ничему не удивлялся и воспринимал все хладнокровно. Это при том, что удивляться я привык. Со времени моего появления тут я только и делал, что удивлялся, но сегодня пришла моя очередь удивлять вас.

Все в изумлении уставились на меня. «Что он собирается выкинуть?» — такой вопрос читался в глазах собравшихся. Мы с Норико переглянулись с улыбкой, я отхлебнул немного пива и торжественно заговорил:

— Прежде всего, заявляю, что нахожусь в здравом уме и твердой памяти. Киндаити-сан тут высказал предположение, что легенда о спрятанном в пещере сокровище — отнюдь не легенда, и его предположение подтвердилось: мы с Норико нашли клад! Норико, покажи, пожалуйста, золотые монеты! — И Норико достала горсть монет, вернее, пластинок золота, и продемонстрировала присутствующим. Все оживились, захлопали. — Но мне кажется, что находку следует юридически оформить, а я не имею ни малейшего понятия, как это делается, потому и хочу попросить адвоката Суву взять эти хлопоты на себя. И еще одна новость, которая, быть может, удивит вас. — Я бросил взгляд на Норико, она, ласково улыбнувшись, посмотрела на меня. — Новость вот какая: мы с Норико решили пожениться. О чем и хотим официально уведомить всех.

Надо ли описывать в подробностях, какой ажиотаж вызвало это мое сообщение. Нас поздравляли, желали счастья, в общем, все как полагается.

Финал

Тут можно было бы и завершить сию эпопею. Но я бы хотел выразить своим дорогим, уважаемым, но измученным читателям благодарность за долготерпение и тем из них, кто смог добраться до финала, сообщить еще о двух обстоятельствах.

Обстоятельство первое. В подземелье мы нашли двести шестьдесят семь золотых монет. Если прибавить три монеты, обнаруженные в шкатулке Мияко Мори, окажется, что мы стали обладателями двухсот семидесяти монет крупного достоинства.

Обстоятельство второе. Встретившись с Синтаро, я объявил ему, что отказываюсь от наследства Тадзими. Мотивировал тем, что так и не знаю точно, кто мой отец, потому сомневаюсь в своих правах на наследование.

Синтаро слушал молча, не отрывая от меня глаз, и, когда я закончил, сказал:

— Не думаю, что ты на сто процентов прав. Любой из нас может сказать о себе то же самое. Истина бывает известна только матери. Да и то не всегда.

И самое последнее. Вспыхнувшая в подземелье страсть принесла свои плоды. В буквальном смысле. Когда Норико сообщила мне об этом, я крепко обнял ее и мысленно поклялся сделать все, чтобы наш ребенок не испытал и десятой части тех горестей, которые судьба преподнесла мне.

Примечания

1

Цубо — старинная мера площади, приблизительно 3,3 кв. м. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Район Кансай включает в себя город и префектуру Осака, древнюю столицу Киото и другие прилегающие земли.

3

1558–1570 гг. по нашему летосчислению.

4

Рё — старинная золотая или серебряная монета.

5

Котацу — вделанная в пол жаровня, покрываемая одеялом. Используется для кипячения воды и обогрева.

6

Хатимаки — платок, повязываемый на лоб, чтобы во время работы пот не стекал на лицо.

7

1926–1989 гг.

8

1912–1926 гг., то есть Тацуя Тэрада родился в 1923 или в 1924 году по нашему летосчислению.

9

В Японии в начальной школе учатся шесть лет: в возрасте с шести до двенадцати лет.

10

Обращение «кун» представляет собой синоним обращения «сан» («господин»), но более фамильярно. Как правило, так старшие по возрасту обращаются к младшим.

11

«Тян» употребляется после имени при обращении к детям.

12

Сама — синоним обращения «сан» («господин», «госпожа»), но более вежливое.

13

Сэнсэй — вежливое обращение в первую очередь к учителям и врачам, а также к уважаемым людям старшего возраста.

14

«Крепкий чай».

15

См. главу «Начало начал». (Прим. ред.)

16

Татами — стандартного размера соломенные маты, которыми покрываются полы в японском доме, а также мера площади: 1,5 кв. м.

17

Сёгун — название правителя Японии в различные периоды японской истории.

18

Токонома — ниша в гостиной японского дома с приподнятым полом, почетное место. Обычно в ней вешают картину (пейзаж) или свиток с каллиграфически написанным изречением. На возвышении часто ставят вазу с цветами.

19

Хаори — накидка, принадлежность традиционного японского парадного костюма.

20

Фусума — раздвижные перегородки между комнатами в японском доме.

21

Богиня милосердия в буддизме.

22

Тэнгу — сказочный леший с очень длинным носом.

23

Хакама — у мужчин широкие шаровары, напоминающие юбку, у женщин — просторная юбка. Являются частью традиционной парадной одежды.

24

Гуаяколь (guaiacol) — масляная жидкость желтого цвета.

25

В соответствии с японскими традициями после смерти отца главой семьи обязательно становится старший сын. Ему переходит все имущество, ему безоговорочно подчиняется мать, он считается продолжателем рода. Самый младший брат оказывался и самым бесправным.

26

Суть этого обычая в том, что достигших преклонного возраста матерей сыновья уносили в горы и оставляли там, избавляясь таким образом от «лишнего рта».

27

Эдо — старое название Токио.

28

По японскому этикету поставленная вверх дном чашечка, рюмка, бокал означают отказ от дальнейшего пития.

29

1615–1867 гг. нашего летосчисления.

30

Сёдзи — окно-перегородка.

31

1,81 м.

32

Го — популярная японская игра, отдаленно напоминающая шашки.

33

Ласковая форма «Норико-сан».

34

Таби — рабочая обувь, нечто вроде носков из плотной ткани.

35

Приблизительно 15 и 9 см.

36

Моммэ — старинная мера веса, 3,75 г. То есть одна монета весит 161–165 г, а чистого золота в ней — 120 г.

Content

Сэйси Екомидзо
Деревня восьми могил

Начало начал

Посетитель

Неприятное предупреждение

Первое убийство

Прелестная посланница

Подозрительный человек

Отъезд в деревню

«Монахиня с крепким чаем»

Две старушки

Необыкновенная ширма

Убийство. Эпизод второй

Коскэ Киндаити

Комплекс неполноценности

Могилы восьми Богов Света

Бессмысленное убийство

Ненавижу уксус

Путешествие Эйсэна

Чай с ядом

Невероятное происшествие

Четвертая жертва

Страшный жребий

Монахиня-воровка

Поиски потайного хода

Любовь Норико

Синтаро

Исчезновение дяди Куно

Люди из небытия

Человек в доспехах

Золото

Второй раз чай с ядом

Чудовище в пещере

Утрата золота

Нервы Харуё

«Бездна блуждающих огоньков»

Ситуация становится критической

Мамина любовь

В «Лисьей норе»

Каменный дождь

Голос из мрака

«Эхо на перепутье»

Укушенный мизинец

Страсти во тьме

Золотой дождь

Что было потом

Вместо заключения

Финал

Примечания