Геннадий Паркин

УРАН ДЛЯ ХУСЕЙНА

Вступление

Вначале срока о свободе, затерянной где-то далеко-далеко, в самом конце извилистых тюремно-лагерных коридоров, как-то не задумываешься. Вернее сказать, свободой еще живешь, но недавней, навсегда отрезанной гулким приговором суда, лязгом стальных дверей и хриплым лаем овчарок конвоя. Со временем она окончательно исчезает за унылой пеленой арестантских буден, монотонное бытие полностью определяет сознание, и жизнь как бы приостанавливается или течет в каком-то ином, параллельном общепринятому измерении. Но вот минует середина отмеренного не таким уж гуманным и часто совсем несправедливым судом срока, дни начинают словно бы растягиваться, ночи, все чаще и чаще бессонные, навевают мысли о скором финише очередного забега в сторону — тут-то и пошло-поехало. Естественный страх перед грядущей неизвестностью перемежается сладкими грезами о долгожданной встрече со всеми земными радостями, многочисленные проблемы то встают неприступной стеной, то исчезают, решенные единым махом, только что ясное и понятное вновь становится мутно-неопределенным — в общем, думаешь-размышляешь, а в конце концов приходишь к единственно верному выводу: гори оно все синим пламенем, как-нибудь да прокрутимся.

Но планов-то, сколько планов, подчас гениальных, а чаще всего бредовых и несостоятельных, рождается в стриженых головах временно изолированных от общества граждан! Грандиознейшие проекты века, будь то интернациональная экспедиция на Марс или превращение в цветущий сад пустыни Сахара, меркнут и кажутся мышиной возней безграмотных дилетантов в сравнении с детально проработанной схемой быстрого и безопасного обогащения, сложившейся в мозговых извилинах какого-нибудь особо опасного рецидивиста с начальным образованием, доматывающего седьмую пятилетку за кражу хозяйственной сумки с пятью килограммами картофеля у зазевавшейся посетительницы колхозного рынка. Очумевшие в поисках сюжета голливудские сценаристы передохли бы от зависти, доведись им хоть краешком коснуться выстроенных под воздействием круто заваренного чифира логических цепочек, позволяющих без особого труда и капитальных затрат отловить пресловутую золотую рыбку в омуте, который даже глухонемой слепец не догадается назвать тихим.

Однако дальше планирования дело не заходит, на свободе тюремные заготовки редко претворяются в жизнь. Разве что обуреваемый жаждой мести супруг, сплавленный на скамью подсудимых собственной половиной, выскочив на волю, дотянется неведающей жалости рукой до ненавистного кадыка некогда любимой женщины или упрятанный за решетку предателями-корешами паренек возьмется за дубину и начнет возвращать долги. Такие случаи относятся к возмещению морального ущерба и к брожению умов основной массы осужденных отношения не имеют. Те же, кто душой стремится к благам материальным, проскочив вахту с зажатой в кулаке справкой об освобождении, мигом обо всем забывают и ускоренным маршем устремляются на поиски плохо лежащих ценностей. Иногда проходит, что позволяет насладиться полной волей месяца два-три, чаще гениального теоретика хлопают на месте преступления, и все возвращается на круги своя.

Это давно сделалось правилом, но правил без исключений не бывает. Одно такое исключение и вышагивало хмурым февральским утром в сопровождении высокого толстозадого офицера внутренней службы к проходной колонии особого режима, укрывшейся в стенах старого монастыря, лет тридцать уже принимавшего вместо монахов этапы с самыми-рассамыми преступниками. Полутюрьма-полуколония меж двух небольших озер, в одном из самых глухих уголков белорусского края. Даже название близлежащего городка месту пребывания осужденных рецидивистов соответствовало — Глубокое. Воистину, глубже не опустишься, и так на самом дне завяз.

Но Зуб вовсе не считал себя конченым. Наоборот, перемены, произошедшие в обществе за четыре года последней отсидки, вселили в не знавшее покоя сердце уверенность, что теперь-то его, Зубово, время и пришло. Кому ж еще, как не аферисту и мошеннику, выложила крупье-жизнь козырные карты необходимых навыков и способностей. Только прежде играть приходилось в компании полунищих обывателей, сгребая в карман их мизерные ставки, или наглых до беспредела хозяев жизни, называющих себя слугами народа, честно платить проигрыш не согласных и, стоило зазеваться, глушивших незадачливого шулера дубиной ими же придуманных законов.

Взметнувшаяся над страной муть открывала дверь в неведомый доселе мир неограниченных возможностей. Деньги, кружащиеся вокруг в нескончаемом вихре гиперинфляции, сами лезли в карман, за шиворот, прилипали к рукам — если руки эти несли на себе следы липкой нечистоплотности, — мельтешили перед носом и, как давным-давно подметил один ушлый римский император, ничем слишком отвратным не пахли. Конечно, рук, карманов и пазух было намного больше, нежели этих славных бумажных листочков с водяными и прочими защитными знаками, но Зуб здраво полагал, что с его закалкой и боевым опытом конкуренты помехой не станут. Да и какие конкуренты? Недавний выпуск теленовостей, всплывший перед глазами, заставил усмехнуться. Бывший однокурсник, вечно умолявший помочь с курсовой, учил теперь телезрителей уму-разуму, важно восседая в кресле председателя Союза предпринимателей. Другой знакомец, некогда радовавшийся заработанному на подхвате у афериста Зуба стольнику, вовсю рекламировал свой сомнительный, но почему-то весьма преуспевающий коммерческий банк. Прорвались ребятки, чего ж ему-то отставать. Единственное, что слегка смущало, так это ворох судимостей и двенадцать лет лагерного стажа. Ну и звание особо опасного рецидивиста, присвоенное судом в знак признания многочисленных заслуг перед обществом. Хотя, смешно сказать, сроки-то были все мелкие — двушка-трешник. Четыре вот отсидел в монастырских стенах. Поражаясь оригинальным выходкам афериста и от души повеселившись в ходе заседания над незадачливыми потерпевшими, судьи Зубу много не грузили. Но и не баловали — приговоры выносились бездоказательно наглые. Уличить мошенника практически невозможно, вот и судили, исходя из глубокого внутреннего убеждения, что честный человек на скамье подсудимых не окажется.

Теперь — всё. Выношенный долгими бессонными ночами план должен был сработать без сбоев. Подъем, и прощай, немытая Россия — ставшую в одночасье независимой Беларусь Зуб от России не отделял, — мир отворил перед одуревшим за семьдесят лет заточения народом ворота настоящей жизни. Туда, к цивилизованному обществу, не мешавшему джентльмену жить как заблагорассудится, Зуб и решил переметнуться. Но сперва требовалось претворить план в жизнь…

— Фамилия? — Сопляк с сержантскими лычками на погонах смотрел сквозь толстое стекло бдительно и сурово.

— Зубенко, — покосился Зуб на стоявшего рядом отрядного.

— Имя-отчество?

— Александр Васильевич.

— Год рождения?

— Пятьдесят восьмой.

Сержант медленно и важно изучил наклеенную на портянку об освобождении Зубову фотографию, еще медленнее прошелся пустыми глазами по лицу освобождающегося, подарившего контролеру свою самую злодейскую ухмылку, и щелкнул тумблером электрозамка.

— Проходите.

Местами заасфальтированная, вся в рытвинах и колдобинах улица примыкавшего к зоне поселка встретила Зуба ослепительным светом прорвавшегося вдруг сквозь февральские облака солнца и звенящей тишиной. Он кашлянул, глубоко вдохнул воздух свободы и скривился. На глаза попались развешанные во дворе выстроенного прямо напротив лагерных ворот особнячка ментовские бриджи и застиранные подштанники, явно умыкнутые из зоновской вещевой каптерки.

Свободой здесь и не пахло. Пахло ментовским обмундированием, с кухонь несло жареной свининкой, на которую ЧИС вечно обжимал арестантскую братию, куры старательно долбили клювами перловую крупу, вряд ли приобретенную в поселковом магазине, еще попахивало служебно-собачьей шерстью и индийским чайком, заваренным кем-то из собиравшихся на смену местных жителей. Словом, колючим периметром забора зона не ограничивалась, расползалась во все стороны, понемногу отвоевывая все новое и новое пространство, пока еще не пристрелянное пулеметами охраны. Даже скованное тонким февральским ледком озеро в строгом соответствии с режимом содержания покорно ожидало конца заточения, не возмущаясь и не сбрасывая зимние оковы по собственной инициативе.

По случаю субботы — иудеев в МВД не приваживали, но субботу чтили — бухгалтерия не работала, и конверт с деньгами, выделяемыми государством в качестве выходного пособия, Зубу вручил отрядный. Сумма соответствовала одной минимальной зарплате. Этого, по чьему-то руководящему мнению, не имевшему ни отца, ни матери, ни Родины, ни флага, освободившемуся рецидивисту должно было хватить на то, чтобы сменить арестантскую робу на нормальную одежду, обрести крышу над головой и прокормиться до устройства на работу. К сожалению, инструкцию, как распределить на все это мизерную сумму, на которую и приличных ботинок-то не купишь, в конверт вложить не догадались.

— Как жить думаешь?

На идиотский вопрос можно было не отвечать, но Зуб ответил:

— Хорошо думаю жить. Отлично даже. Знаешь, начальник, меня тут брат встретить должен… Двоюродный. Ты иди по своим делам, я уж сам как-нибудь…

В существовании кузена отрядный сильно сомневался, но таскаться за бывшим своим подначальным ему не хотелось. Покачав головой, он хлопнул Зуба по плечу и засеменил вдоль забора к поселковой столовой, где с утра пораньше торговали водкой в разлив.

Зуб проводил его долгим взглядом, сплюнул на ступени проходной и подался в сторону автостоянки, куда и вправду должен был прикатить не брат, конечно, но старый проверенный друг.

Красный, сверкающий лаком и никелем «опель-рекорд» лихо разбрасывал по сторонам подтаявший дорожный ледок, то и дело обгоняя осторожно плетущихся по добитой трассе более рассудительных водителей. Заслышав нетерпеливый сигнал сумасшедшего камикадзе, те испуганно жались к обочине и, покрутив пальцем у виска, провожали взбесившийся «опель» взглядами, в которых смешалась целая гамма переживаний — от искреннего сочувствия до ехидного злорадства на самоубийцу, сумевшего в столь трудные времена приобрести новенькую иномарку.

Но отношение оставленных позади водителей Сергея не волновало. Досадуя на забастовавший, стоило выехать из гаража, движок, он притапливал теперь педаль газа почти до упора, надеясь, что Сашка дождется припозднившегося приятеля у зоны, а не попрется в Минск на перекладных…

Дружили они лет тридцать, с детсадовской поры. И в школе за одной партой сидели, а поскольку жили дверь в дверь, то и дома почти не разлучались. Объединяло их многое, но особую роль сыграло увлечение карате. Когда-то, в раннем детстве, Серега откопал в семейном архиве изданный еще до революции самоучитель джиу-джитсу. Открытием немедленно поделился с Сашкой, предложившим освоить пару-тройку приемов. Кое-что получилось, и Сашка с Серегой в полгода завоевали среди окрестной шпаны славу мастеров рукопашного боя. Сашку звали не иначе как Зубом, по фамилии, а Сергей почему-то окрестил себя Сэтом. Почему Сэт, он и сам не мог объяснить, но детские прозвища прилипли к друзьям навсегда. Среди районных малолетних драчунов Сэту и Зубу соперников уже не находилось, начались спарринги в более старшей возрастной категории. Однажды Сэт уделал в тяжком бою пятнадцати летнего верзилу-боксера из соседнего подъезда, чему папа десятилетнего самородка-рукопашника, подполковник КГБ, очень удивился. Но, выслушав гневные тирады матери потерпевшего, принял меры.

Поступил он достаточно мудро: вместо сурового запрета применять в уличных боях японские хитрости, договорился с динамовским тренером, пытавшимся внедрить в гэбэшном спортклубе, кроме самбо, восточные боевые единоборства. На первую же тренировку Сэт прихватил с собой Зуба, и пацанята с радостью принялись стравливать пар под наблюдением специалиста. Собственно, о карате и сам тренер имел весьма смутное представление, экзотические виды борьбы осваивал по переводным самиздатовским пособиям, потому и двигался вместе с учениками извилистым путем проб и ошибок, недостаток информации компенсируя природным талантом бойца. Но результатов кой-каких достиг.

К совершеннолетию Серега с Сашкой сами запросто могли бы преподавать костоломные премудрости новичкам, хотя школой их навыки назвать было нельзя. Наблатыкались всего понемногу, смесь стилей и систем самозащиты — по сути то же самбо, только в кимоно.

Кто-то из одноклубников-гэбэшников растрепал Сереге о существовании закрытого для непосвященных спецфкультета Рязанского училища ВДВ, настоящей школе профессиональных убийц. Сашку такая романтика не привлекала, человек он был по натуре миролюбивый и всей душой противился любому проявлению дисциплины — исключением являлся только спорт, — Серега же, воспитанный папой-чекистом, наоборот, тянулся к армейскому строю. В конце концов один стал курсантом этого самого спецфакультета, другой — студентом экономического вуза. Сашкин отец, всю жизнь корпевший над бухгалтерскими книгами, как-то ухитрился направить сына по своим стопам. К тому же при нархозе существовала секция карате, и Зуба привлекла возможность продолжать тренировки. Грузин-сэнсэй, всем и каждому кричавший о своем черном поясе, единожды поработав с новичком в полный контакт, отозвал того в сторонку и посоветовал заниматься самостоятельно, по индивидуальному плану. Правда, плана никакого не предложил.

Спустя три года Зуб впервые попробовал тюремной баланды. Конфликт, возникший на институтском вечере отдыха из-за первой красавицы факультета, выплеснулся в грандиозную потасовку, Сашке пришлось воевать с тремя соперниками сразу. Для тех вечер отдыха растянулся на долгий академический отпуск по состоянию здоровья, а лишивший их этого здоровья Зуб получил свой первый трешник.

Сэт в ту пору осваивал специальность разведчика-диверсанта, в Минск наезжал только в отпускные месяцы и о случившейся с другом беде узнал лишь после суда, из письма матери.

Друзья не встречались лет пять. Сашка успел после года отсидки выскочить по амнистии, с полгода поболтаться по городу и угореть по новой за мелкое мошенничество. Дали три с половиной года, и, отбарабанив срок от звонка до звонка, он вновь окунулся в застойную жизнь белорусской столицы.

Сергей к тому времени получил лейтенантские погоны, какое-то время покомандовал взводом в учебном центре армейского спецназа в Печорах, добровольно поперся в Афганистан, где заработал орден, два ранения и контузию. Вернее, орден дали, когда с почетом увольняли из армии, поскольку в результате вышеупомянутых увечий к службе в спецназе Сэта признали непригодным. Тянуть лямку до пенсии в других родах войск он наотрез отказался, повесил в шкаф китель с погонами старшего лейтенанта и пристроился инженером в одну хитрую шарашку, выпускающую точные приборы для нужд мясо-молочной промышленности. Благо, кроме специальности шпиона, в училище позволяли освоить десяток прикладных наук.

Освободившийся примерно в то же время Зуб с другом столкнулся случайно. Старики его давно переехали в другой район, связи с бывшими соседями не поддерживали, и Сашка здорово удивился, опознав в прихрамывающем навстречу парне с ранней сединой на висках старого приятеля. Он-то полагал, что Сэт продолжает пускать под откос душманских верблюдов и геройски расстреливать в затылок пленных американских военспецов.

Встретившись, друзья не расставались почти год. Предприимчивый Зуб оборудовал в заброшенном подвале полуподпольный спортклуб, где под видом самбо преподавал малолетним хулиганам некую смесь восточных стилей борьбы. Не безвозмездно, а за весьма солидную плату, о чем ученикам рекомендовалось помалкивать. Официально клуб возглавлял Сергей. Потряс где надо наградной книжкой, пообещал воспитать из шпаны достойную смену старшему поколению, райком комсомола и разрешил. Хотя Сэт ни на йоту не покривил душой и с подачи Зуба выпестовал истинных наследников большевистской шайки головорезов, власти спохватились и клуб прикрыли. Сергея спасли ордена, ранения и подвалившая амнистия, а весь прикуп пошел на Сашку. Обвинили того, правда, в мошенничестве и вымогательстве, а не организации под эгидой ВЛКСМ бандитской группировки, состряпали дельце, сплошь шитое белыми нитками, и определили на три года в колонию строгого режима.

Освободился он в самом конце восьмидесятых. Не забывавший о друге Сэт к тому времени организовал кооператив «Левша» и, сколотив бригаду мастеров из спившихся талантливых электронщиков, вовсю ремонтировал фирменную бытовую аппаратуру. Зуб быстро освоился и затеял под прикрытием «Левши» производство якобы фирменных голосовых систем «Маршалл», в которых фирменной была разве что витиеватая надпись на колонках. Первую партию аппаратов удачно сплавили в Узбекистан, подтянули кавказских лабухов, но бес попутал, и одну голосовую Сашка всуропил землякам. Подделка обнаружилась, в придачу один из потерпевших оказался сыном крупного эмвэдэшного чина, и, загрузив всю вину на себя, Зуб поехал обживать кельи Глубокского монастыря. Суд признал его особо опасным рецидивистом со всеми вытекающими из этого последствиями. Не помогли ни деньги, ни связи, точнее, помогли, но не совсем. Сашке дали всего четыре года, хотя могли навернуть на все десять, а звание особо опасного рецидивиста прилепили исключительно в рамках закона как осужденному по аналогичным статьям более двух раз.

Сергей отделался частным определением суда и внушительным штрафом. Кооператив прикрыли, но бывший председатель особо не бедствовал. И страдальцу Зубу помогал, чем только мог. Оставив мораль строителя коммунизма в грохочущем ущелье у перевала Саланг, Сэт тогда еще твердо уверовал — если и стоит за что-то отдавать силы и жизнь, то только за свое персональное счастье. Интересы общества, одурманенного несостоятельными идеями, с его представлениями о нормальной жизни как-то не состыковывались, зато философия Зуба, утверждавшего, что личное благо каждого и есть основа всеобщего благополучия, устроила Сэта полностью. Он, как и Сашка, даже семью создавать не спешил, рассудив, что плодить нищету в полунищей стране грешно, сперва надо твердо встать на ноги, а уж потом сажать на плечи счастливое потомство.

В последнее время Сергей промышлял охраной и сопровождением грузов. Иногда вышибал по просьбе мелких бизнесменов долги у таких же проходимцев, как и сами кредиторы. Время от времени сопровождал солидных деловых людей в поездках в качестве телохранителя.

Афганские раны почти не беспокоили, благодаря регулярным тренировкам в платном клубе Сергей находился теперь в отличной форме. Конечно, выстоять спарринг по всем правилам с молодым тренированным противником вряд ли сумел бы, но одолеть того же бойца в ситуации, близкой к боевой, мог запросто. Спецподготовка, опыт и кой-какие собственные разработки сделали Сэта опасным для любого противника, будь тот хоть чемпионом мира…

«Опель» ворвался в поселок, когда Сашка уже начал отчаиваться. Сновавшие взад-вперед менты так замучили его дурацкими вопросами, что, кабы не зековская роба на плечах и отсутствие денег — пособия не хватало даже на автобусный билет до Минска, — давно бы отсюда удрал.

Но, узрев Серегу, с виноватой улыбкой распахнувшего дверцу машины, заулыбался и сам:

— Думал, ты уже догораешь где-нибудь к кювете. Спасибо, что живой доехал.

— Сплюнь, трасса и так вся в соплях. — Сэт кивнул на заднее сиденье. — Вон шмотки, переоденься. Весь салон тюрьмой завонял.

Сашка перегнулся, переволок объемистую спортивную сумку к себе на колени и назидательно заметил:

— Это хорошо, что у тебя на тюремный запах аллергия. Осторожнее будешь. Поехали, а то я от вида колючки на заборе и сам скоро пятнами пойду.

Часть первая

Утверждают, что, одарив всевозможными талантами какого-нибудь гениального человека, природа отдыхает на его детях. Но через поколение осыпает внуков гения золотым дождем удивительных способностей, хотя это вовсе не означает, что внук повторяет жизненный путь деда. Просто рождается еще один талантливый человек.

Впрочем, исключения существуют везде, вторгаются они и в область генной инженерии матушки-природы. Оттого Бэбик всю жизнь и страдал — видимо, выстраивал цепочки ДНК и подгонял отпущенные ему хромосомы небесный конструктор или в конце квартала, или с перепоя. И отнесся к делу спустя рукава — до деда, превращавшего в деньги все, к чему бы он ни прикасался, Бэбику даже не далеко было, их вообще не имело смысла сравнивать.

Дед, занимавший при жизни скромное кресло директора фабрики мягких игрушек, воистину творил чудеса. День за днем, год за годом, с начала шестидесятых до самой смерти в восемьдесят шестом, он создавал альтернативную государственной собственную финансовую империю. В разных концах страны вроде бы не связанные друг с другом жулики и проходимцы обкрадывали госпредприятия, пуская налево сырьевые фонды, спекулировали на черном рынке, гнали по ночам неучтенную продукцию, вывозили на Запад антиквариат и продавали втридорога вырученную за контрабанду валюту евреям-отъезжантам, прокручивали сотни и тысячи иных уголовно наказуемых комбинаций, а руководил всем этим безобразием Лев Исаакович Будиловский, ухитрявшийся, кроме основного занятия, следить за ростом производства плюшевых зайцев и мишек.

С чем не повезло Льву Исааковичу, так это с наследниками. Некрасивая и уродившаяся характером в мать, чья непревзойденная глупость и неуживчивость и вынудили его укрываться от ежедневных скандалов за ширмой теневой экономики, дочь Элла замужем пробыла недолго. Позарившийся на благополучную с виду жизнь в еврейской семье пьяница-пианист, чистокровный русак, очень скоро прозрел и сбежал в неизвестном направлении, оставив деду с бабкой удивительно похожего на маму внука Эдика. Гены непутевого лабуха, смешавшись с кровью финансового гения, дали странный эффект — даже по прилипшему еще с детского сада прозвищу можно было судить, что за корнеплод уродился на грядке Будиловских. Бэбик и Бэбик — тут и добавить нечего.

К прочим недостаткам, а уж их хватило бы и на десятерых, Бэбик был страшно труслив. Он боялся всего на свете, удивительно, как дожил до тридцати, не покончив с собой с перепугу. Хотя самоубийце необходима изрядная доля мужества — иначе разве сладишь с основным инстинктом? Должно быть, не существовало комплекса, в той или иной степени не затронувшего Бэбикову психику. Бабушка и мама Льва Исааковича к внуку не подпускали, воспитывая Эдика по своему образу и подобию, всячески оберегая его от любых проявлений того, что называется настоящей жизнью. Но в начале девяностых почти одновременно умерли и они, Бэбик остался единственным Будиловским на белом свете. Не считая, конечно, однофамильцев и дальних родственников, с которыми отношений никаких не поддерживал.

Наследство от Льва Исааковича осталось весьма значительное. Дача на Птичи, квартира в центре Минска, «Волга», ржавевшая в кирпичном отапливаемом гараже, поскольку Бэбик даже по городу ездить боялся и за баранку садился только в случае крайней необходимости, — все это было лишь видимой частью нажитого дедом состояния. Умиравшая от рака мать передала Бэбику невероятное количество сберкнижек на предъявителя, показала десяток тайников, набитых золотыми изделиями и монетами. Отдельно хранилось пятьсот тысяч вечнозеленых долларов и мешочек с бриллиантами старинной огранки. А год спустя, роясь в дачном сарае, наследник обнаружил три миллиона рублей, закатанные в трехлитровые банки.

Но на дворе стоял девяносто третий год, и денежки, кроме нумизматической, иной ценности не представляли.

Казалось бы, с такой материальной поддержкой в эпоху новых экономических отношений можно взлететь в поднебесную высь, но Бэбик Бэбиком и остался. Не то чтобы использовать капитал — даже заикнуться о нем боялся. Правда, поскольку за тунеядство преследовать перестали, бросил бегать по утрам в лабораторию НИИ растениеводства, где честно тянул лямку лаборанта, но этим и ограничился. Осторожно тратил доллар-другой на неприметную серенькую жизнь и… мечтал.

Вот мечтать он умел, все-таки абсолютно бесталанных людей не бывает. Воображение у Бэбика было развито не хуже, нежели у какого-нибудь писателя-фантаста, лауреата премии Хьюго, заслужить которую совсем-совсем непросто. Правда, при обилии красок и оттенков, Бэбиковы мечты отличались некоторым однообразием, в основном сводясь к переезду в тихую благополучную Швейцарию, собственной вилле с бассейном и дозволенными правилами приличия развлечениями.

Однако взять и уехать наяву — это у обленившегося мечтателя в голове не укладывалось. Со всех сторон раздавались крики о росте преступности, о головорезах, подстерегающих всплывших из тины застойного болота богатеев, с автоматами Калашникова и утюгами неизвестного конструктора, о бесчинстве чиновников, напрямую с этими головорезами связанных, и о многом, еще более ужасающем. Бэбик уверовал, что стоит высунуться, хоть кому-то позволить прознать о дедовом наследстве — вмиг пустят по миру, не оставив зеленой десятки на сигареты. А могут и жизни лишить, скрывая следы преступления. Но уехать хотелось с каждым днем все сильнее, и он начал мечтать о Добрых людях, согласных за определенную плату помочь ему перебраться за кордон не только живым и невредимым, но и со средствами на новую жизнь. Где искать такого самаритянина, Бэбик понятия не имел, однако почему-то верил, что в один прекрасный день тот остановит своего ослика под окнами его трехкомнатной квартиры на Республиканской улице Минска…

Бэбик собирался в магазин за хлебом. Выходить из дому он старался как можно реже, раз в неделю закупал на рынке продукты, иногда навещал «Торговый дом на Немиге», приобретая необходимые промтовары, только вот за хлебушком приходилось бегать ежедневно — черствого не любил с детства.

Одевшись потеплее, подошел к зеркалу. Из мутной глубины прихожей, отразившись в деревянном прямоугольнике антикварной рамы, выплыла нелепая фигура сравнительно молодого брюнета с усталым лицом, одетого в потертую канадскую дубленку — мечту модников конца семидесятых — и заношенные джинсы. Новых шмоток Бэбик не покупал, боясь привлечь внимание уголовников, так и кишащих, по его мнению, возле прилавков валютных магазинов. Менять доллары на белорусских зверят тоже боялся, потихоньку потрошил книжки на предъявителя, изымал остатки съеденных инфляцией дедовых вкладов, с каждым днем ужасаясь, как колоссальные некогда суммы превращаются в сущие гроши.

Февраль забросал двор длинного семиэтажного дома липким ноздреватым снегом, кое-где уже перевоплотившимся в грязные противные лужицы. На стоянке, прямо напротив подъезда, у задравшего капот желтого пожилого «мерседеса» возились двое. Точнее, в движке ковырялся один — владелец машины Игорь, живший этажом ниже Бэбика. Второй, бывший одноклассник Бэбика Мишка, вымораживал у Игоря лежавшую на заднем сиденье «мерседеса» бутылку водки.

— Ну некогда мне, как ты не поймешь, — злился Игорь, невпопад тыча отверткой, — видишь, тачка разваливается, надо на сервис ехать.

— Так я сам выпью… За твое здоровье и за тачкино, — неопохмеленный Мишка, спившийся за последние годы окончательно, не понимал, как можно, имея бутылку, куда-то там ехать.

— Эх, Мишка, Мишка. — Игорь покачал головой. — Лучшим математиком школы был, РТИ окончил, а теперь… Шел бы ко мне в СП, нам электронщики твоего класса во как нужны.

— У вас пить нельзя, а мне нельзя не пить. Баба одна погадала, брошу — помру. Не дай подохнуть раньше срока, налей стаканчик.

Игорь захлопнул капот и с сожалением оглядел Мишку с ног до головы.

— Нет, старик. Мне не водки, тебя жалко. Относительно работы вполне серьезно говорю — придешь, возьму под свою ответственность. Между прочим, народ к нам ломится, конкурс бешеный. Просто я еще считаю, что ты не совсем конченый, толк из тебя выйдет.

— Душа из меня сейчас выйдет, жлобина! — Мишка зло сплюнул и тут увидел Бэбика. — О-о, Бэбуард! Ты-то мне и нужен.

С тех пор как, хлопнув дверью солидного академического института, Мишка грянул в запой, Бэбик стал одним из основных его спонсоров. Удача, правда, улыбалась шебутному пьянице нечасто ввиду затворнической жизни бывшего однокашника. Поэтому Мишка рванулся наперерез, радостно распахивая объятия.

— А я уж думал, ты помер! Две недели как не виделись… Эдик, займи тысяч двадцать, трубы горят и вообще. Или давай вместе освежимся? Посидим, вспомним молодость. Что-то ты плохо стал выглядеть, — заботливо подхватил он Бэбика под руку, — а я в одном английском журнале вычитал, — Мишка превосходно владел английским и немецким, — если пить по-умному, то есть по системе Кир-Буха, до ста лет доживешь без несчастья.

— А что это за система? — Бэбик понял, что просто так от Мишки не отделаешься, да и общение со старым приятелем внесло в унылую серость дня капельку веселого разнообразия.

— Вот возьми озверина, объясню. Целую лекцию прочту. Первый закон Кир-Буха гласит: проснувшись утром, не пей воду из-под крана сразу, дождись, пока пойдет холодная. Я проверял, старик прав, сушняк лучше снимает именно ледяная вода. Но водой душу не обманешь — это второй закон Кир-Буха…

— А может, завтра встретимся? — Робкая попытка вырваться из Мишкиных лап успеха не имела.

— Не откладывай на завтра то, что можно выпить сегодня. Третий и основной закон Кир-Буха. Их, кстати, более тридцати, законов этих. Пойдем в шоп, отоваримся, и я тебе все досконально растолкую.

Бэбик и сам не понял, как поддался на уговоры, под Мишкиным конвоем посетил штучный отдел гастронома, где лет пять уже не бывал, и купил целых четыре бутылки «Пшеничной» водки — согласно четвертому закону неведомого Кир-Буха, утверждающему, что лучше перебрать, чем недобрать. Хотя Мишка тут же выложил пятый закон, из чего следовало — сколько водки ни бери, все равно окажется, что надо бежать в магазин по новой.

Но самой большой загадкой для Бэбика стало другое. Каким-то непостижимым образом они с Мишкой оказались на кухне его квартиры-крепости, куда нога пришельца не ступала с того дня, как «скорая» увезла в больницу мать. Мишка по-хозяйски разливал водку по стаканам и выдавал все новые и новые законы гениального Кир-Буха; после второго стопарика Бэбик вдруг успокоился и понял, что нет ничего приятнее, нежели так вот уютно сидеть за кухонным столом и под маринованные огурчики и Мишкину непрерывную трепотню воспринимать, как водочка мирно растекается по истосковавшимся от трезвой жизни внутренностям.

Усидев два литра, единодушно решили продолжить, и вооруженный зеленой двадцаткой Мишка полетел за «Смирновской» — воспрявшая душа Бэбика потребовала разгуляева. Разгулялись не на шутку, Мишка приволок не только две литровые емкости кристально чистой водки, но и полдюжины банок германского пива. Друзья хватанули ерша — десятый закон Кир-Буха обязывал не запивать водку пивом, а смешивать напитки, гарантируя удивительные ощущения и необязательность закуски. С закуской, кстати, было не ахти.

От ерша Бэбик и расклеился. Оборвав очередную Мишкину байку, он не ведал, что творит: сбивчиво горячим шепотом поведал о дедовых сокровищах, кляня судьбу-злодейку, не позволяющую без опаски воспользоваться сказочным наследством. Мишка слушал рассеянно, больше интересуясь содержимым пузатой американской бутылки, но время от времени вежливо поддакивал.

— Веришь, перееду в Женеву или Люксембург какой-нибудь, такой фестиваль устрою… Весь город на ушах будет стоять. — Бэбик, распустив по столу сопли, нес уже Бог весть что.

— Верю. — Мишка икнул. — Я в тебя всегда верил… Не забудь выключить телевизор — это тридцать третий и последний закон Кир… — Он снова икнул и свалился под стол. Бэбик потянулся, желая помочь другу, зацепился за табуретку и рухнул рядом с мгновенно захрапевшим Мишкой, тоже проваливаясь в лиловый туман.

Поток изначально разноцветных, но одинаково серых под облепившим их снегом машин, пробиваясь сквозь пелену снегопада, огибал установленный посреди площади памятник — высоченный четырехгранный столб, увенчанный огромным орденом Победы. Один из прожекторов подсветки бил прямо в окно Сэтовой квартиры и заставлял стоявшего у отдернутой шторы Сашку близоруко щуриться. Разглядеть из-за слепящего луча утонувший в сумрачной февральской круговерти родной Минск, за четыре года малость изменившийся, возможным не представлялось.

В двухкомнатной квартире Сэт жил один. Отец, отхвативший в конце семидесятых полковничью папаху, безвременно скончался при весьма загадочных обстоятельствах. Незадолго до трагической гибели первого секретаря ЦК КПБ Машерова его труп обнаружили в будке телефона-автомата возле кафе «Весна», наискосок от здания республиканского КГБ. Врачи констатировали смерть от инфаркта, хотя полковник на сердце сроду не жаловался и вообще отличался отменным здоровьем. Спустя три года в семейную оградку на Московском кладбище положили гроб с телом Серегиной матери, сильно горевавшей по мужу и израненному в Афганистане сыну. К счастью, Сэт к тому времени успел вернуться в Минск и отвоевал, потрясая афганскими наградами, право сохранить за собой родительскую квартиру. Хотя шустряки из райисполкома нацелились было выкурить его куда-то на окраину.

Сашку Сергей привез к себе. Два года назад Зубовы старики обменяли минскую квартиру на такую же в Москве, решив на склоне жизни капельку побыть москвичами. Сашкина мать родилась в небольшом подмосковном городке, а отец и вовсе в Сибири, поэтому помирать на чужбине, каковой стала в их представлении Беларусь, старикам не хотелось. Сашка же в Москву не стремился, помышляя после претворения в жизнь разработанного на нарах плана рвануть в диаметрально противоположном направлении. Об этом приятели и толковали, продолжая начатый еще в дороге разговор.

— Значит, нелегалом решил пожить. — Сэт сервировал на скорую руку ужин, притащив из холодильника целую груду разнокалиберных банок, бутылок и коробок. — Прописываться не станешь?

— Еще чего. — Сашка поморщился, как от зубной боли. — Хозяин полгода надзора выписал. Нужен мне этот колпак? Тем более, они за нарушение правил надзора снова сажать собираются. Вот тебе и права человека. Нет, Серега, никаких прописок и постановки на учет, у меня своя программа. Документики сварганим, денежки найдем, и ты как хочешь, а я отплываю. И потом, менты меня сейчас потеряют на время. Направление я в Москву, к старикам, взял. Не приеду — московские мусора волноваться не станут. А выяснять, куда я делся, долгая песня, международная переписка и все такое. Если сам не засвечусь — сто лет можно пиратствовать.

Сергей разлил по длинным узким рюмкам коньяк:

— А что ты затеваешь? Говоришь-говоришь о ноу-хау, но я пока ни черта не понял. Какие деньги, где, у кого?

— Я же писал: найди книгу. Нашел? — Зуб шагнул к книжному шкафу и поискал глазами по корешкам пыльных томов. — Что-то я ее не вижу.

— Вот, на второй полке. — Сэт вытянул из плотного ряда серенький томик. — Хм, «Мошенники и негодяи». Ну и что?

— Так ты, выходит, ее и не читал! — Сашка выхватил книгу из рук приятеля и затрещал страницами. — На вот, быстренько прочти эту главу. Надо же, — он недоуменно покачал головой, — я же просил, прочти обязательно. А ты купил, на полку поставил и со стороны ей любуешься.

— Времени мало, то одно, то другое. Кручусь как белка в колесе. Успею еще, не горит, — отложил Сергей книгу в сторону.

— Именно горит! — взорвался Зуб. Наплевательское отношение к столь важному, по его мнению, делу казалось возмутительным. Арестанты, пребывая в запредельном мире, иногда забывают, что у находящихся на свободе людей времени отнюдь не с избытком.

У Сергея свободного времени вовсе не было, а тут такая странная прихоть — купи и прочти книжку. Он купил, однако читать ее и не подумал. И теперь искренне недоумевал, отчего это приятель бесится.

— Ладно. — Сэт уселся в кресло и, хлопнув коньячку, уткнулся в книгу.

— Ты пока видак погоняй, что ли. Кассеты вон на полке стоят.

Сашка порылся среди двух десятков видеокассет, выбрал двухсотсороковку «Джи-ви-си» с самым своим любимым фильмом «Однажды в Америке» и, соорудив гигантский сэндвич, уселся перед телевизором.

Сергей читал сперва лениво и невнимательно, но с каждой строчкой все больше впивался глазами в страницу — описываемые события действительно представляли практический интерес. Книга была документальной, какой-то английский журналист собрал воедино истории самых нашумевших и оригинальных афер, случившихся в мире за последние сто лет.

Глава, на прочтении которой настаивал Зуб, повествовала о гениальной комбинации, прокрученной французскими бендерами в начале пятидесятых годов. Мошенники случайно познакомились с неким графом, мечтавшим удрать из постепенно прибираемой к рукам коммунистами послевоенной Франции в Америку. Сдерживал того только некоторый недостаток средств — хотя граф владел родовым замком в долине Луары и банковским счетом в полтораста тысяч долларов, этого, по его мнению, для благополучной жизни за океаном не хватало. В придачу он люто ненавидел коммунистов всех стран и национальностей — этим аферисты и воспользовались. Они представились офицерами французской разведки, в отличие от замороченных компартией коллег патриотами старой доброй Франции и предложили графу оказать им помощь в переправке в Италию контейнеров с обогащенным ураном. Уран якобы был похищен в Советском Союзе, через Восточную Германию доставлен во Францию, теперь его следовало отвезти в Неаполь. Но сперва требовалось передать героям-поставщикам сто тысяч долларов вознаграждения. А в Неаполе, по словам аферистов, контейнер ожидал представитель правительства ЮАР, согласный заплатить за уран втрое, то есть треть миллиона. Поскольку в недрах французских спецслужб, стонали «разведчики», окопались полчища агентов Кремля, денег для ухитрившихся вывезти из СССР контейнер с ураном героев борьбы за демократию они официально найти не могут. И вынуждены обратиться за помощью к истинному патриоту и убежденному антикоммунисту, каковым граф и является.

Помощь подразумевалась небезвозмездная. Заплатив сто тысяч здесь, граф должен самолично отвезти контейнер в Неаполь и положить в карман триста тысяч долларов. Граф клюнул. В полгода его вскрыли еще на сто тысяч, заставили заложить замок и продать драгоценности жены. Всякие неувязки мешали ему добраться до злополучного Неаполя, а из России поступали все новые урановые контейнеры, которые советские антикоммунисты приноровились, видимо, тягать в Париж по зеленой.[1] В конце концов афера вскрылась, граф угорел на полмиллиона, а мошенники оказались в тюрьме.

Но идея Сэту понравилась — не обязательно же в тюрьму садиться, просто следует продумать все более скрупулезно.

Об этом он и заявил, откладывая книгу в сторону.

— A-а, понял наконец, — оторвался Зуб от телеэкрана, — правильно этот бородатый умник сказал: «Всем лучшим, что у меня есть, я обязан книгам». Конец цитаты.

Только где ж нам такого графа-то найти? Лично я подобных болванов в жизни не встречал. Вернее, болванов и лохов видел море, но чтобы деньги были, и уехать хотел, да еще и дурак дураком — как-то не приходилось с такими уродами сталкиваться. Может, ты хоть одного знаешь?

— Богатых людей сейчас немало, — Сэт прошелся по комнате и присел напротив Сашки в кресло, — но к ним с таким предложением не сунешься. Очень опасно, времена такие, что все настороже. Однако поищем, может, один где завалялся… Эдакий лоховатый Корейко с неполноценной психикой.

Сашка поднял рюмку и звякнул краешком о горлышко коньячной бутылки:

— Тогда давай за успех. Верю, что повезет. Да, заодно надо решать вопрос с ксивами. Хоть какой-то аусвайс нужен, со справкой долго не погуляешь…

Как и всё на свете, женская эмансипация хороша до определенных пределов. Современным мужчинам импонируют раскрепощенные самостоятельные подруги в том лишь случае, если время от времени выясняется, что без твердой мужской руки сами дамы выжить не в состоянии. Природа поступила достаточно мудро, наделив особей мужского пола силой с интеллектом, оставив женщинам стремление к воспроизводству потомства и поразительную выносливость, причем не только физическую, но и моральную. Попробуй-ка иначе сладить с бугаем-умником, уверенным в своем превосходстве над всеми женщинами мира, вместе взятыми.

Но выносливость тоже не бесконечна, и, прожив с первым и последним мужем три года, Лена поняла, что дальше так продолжаться не может. Супруг не только гулял во все стороны разом, не пропуская ни одной мало-мальски ладно сидящей на округлых бедрах юбки, но и начал здорово закладывать за воротник и прочие детали костюма. А вылетев с треском из прежнего НИИ, плюнул на почти готовую диссертацию и вообще пошел вразнос. Если бы Лена хотя бы его любила, может, и попыталась бы остановить падение благоверного. Но замуж она выскочила, поддавшись сиюминутному настроению. Симпатичный, остроумный паренек, электронщик с прекрасной перспективой на будущее, общаться интересно, в постели еще интереснее — так они с Мишкой и поженились. Так же легко и расстались, без упреков и обвинений во всех смертных грехах. Разменяли доставшуюся Мишке от родителей квартиру, тот остался в своем же доме на Республиканской в однокомнатной, а Лена перебралась на Зеленый Луг в неуютную панельную темницу, окнами смотрящую на грязный забор завода «Термопласт».

С тех пор она жила одна. Романы, конечно, были, но мимолетные — иногда месяц, чаще два-три дня. Только однажды, четыре года назад, встретился ей парень из той самой сказки, оказаться в которой мечтает каждая женщина. Но счастьем лишь дохнуло, вскоре принца умчала некрасивая кургузая карета с решетчатыми окнами. Потом Лена писала в городок со странным названием Глубокое, куда уволокли любимого суровые мужики в форме, письмо за письмом, но ответ получила лишь однажды. Саша просил не тратить понапрасну время, конверты и марки, поскольку отвечать больше не станет. Никаких пояснений, и Лена писать перестала, хотя во взаимности милого сердцу узника была почему-то уверена.

Постепенно жизнь наладилась, потекла сравнительно спокойной рекой, не ведающей водоворотов, крутых водопадов и неожиданно возникавших за очередным поворотом острозубых отмелей.

Забросив подальше диплом филолога, по протекции одного из бывших любовников Лена устроилась в коммерческий магазин неподалеку от площади Победы. Заработка хватало. Отрегулировала и личную жизнь — для трех ухажеров установила четкий график, причем домой никогда никого не приглашала. Предпочитала тешить беса на другой территории. И вообще полюбила коротать вечера в одиночестве, нисколько не задумываясь о странностях такого затворничества для молодой привлекательной женщины.

Большую часть свободного времени Лена проводила у экрана телевизора. Купила дешевенький корейский видеоплейер и стала постоянным клиентом пункта проката видеокассет, арендовавшего угол магазина, где сама работала продавцом. Вернувшись с работы, спешила погрузиться в мир иллюзий, созданный голливудскими волшебниками, предпочитая душещипательные мелодрамы со счастливым концом и очаровательные комедии типа «Крошки Сью». За стенами квартиры мельтешила беспросветная суета большого города, вознамерившегося из провинциального центра в одночасье стать европейской столицей, но стараниями не шибко мудрых правителей превращенного в какой-то ярмарочный балаган, театр марионеток, задерганных веревочками нужды, страха и мелких интриг; города, напоминавшего человека, на лице которого прочно укрепилась печать растерянности и безысходности, позабывшего, как надо улыбаться, и даже в редкие минуты радости раздвигающего губы в настороженном зверином оскале. А на двадцатидюймовом экране царила другая жизнь. В нее-то Лена и убегала, уютно свернувшись в уголке дивана и наслаждаясь яркими красками, естественной игрой красивых и обаятельных актеров, легко разрешавших самые сложные из многочисленных проблем, выдуманных талантливыми сценаристами…

Сегодня Лена решила провести вечер в обществе «Бетховена» — четырехлапого героя одноименной очень доброй комедии. Но едва на экране возникла хитрющая морда гигантского сенбернара — любимца идеальной американской семьи, в прихожей раздался настойчивый дребезжащий звонок. Лена запахнула халат и, приглушив звук телевизора, подошла к двери. В «глазке» радостно оскалилась физиономия Мишки, иногда навещавшего бывшую половину и надежде перехватить деньжат. Впрочем, наведывался он нечасто и долги всегда возвращал, но сюда, на Калиновского, никогда не заглядывал, находил Лену на работе. Тащиться через весь город его могло вынудить лишь что-то невероятное, и заинтригованная Лена поспешила открыть дверь.

— Принимай дорогих гостей. — Мишка ткнул ей в руки бутылку французского шампанского и вывернул из-за спины огромный букет роз. — Это вам, мадам, от вашего старого поклонника.

За Мишкиной спиной возникла фигура сконфуженно улыбавшегося Бэбика, с которым Лена познакомилась еще на собственной свадьбе. Но самое удивительное заключалось в том, что Бэбик — по мнению всех знакомых, убежденный трезвенник, — едва держался на ногах. Однако охапку фирменных бутылок с яркими этикетками прижимал к груди достаточно крепко.

— Эдик? — Лена широко распахнула глаза. — Ну, Мишка, ты даешь! Зачем ты его напоил?

— С кем поведешься — с тем и наберешься. Девятнадцатый закон Кир-Буха… — Мишка подтолкнул Бэбика вперед и прикрыл входную дверь. — Понимаешь, у него, оказывается, день рождения. Ну, мы и вспрыснули юбилейную дату, тридцатник все-таки. Эдик о тебе вспомнил, давай, говорит, и к Ленке заедем. Посмотрим, как она горе мыкает. Вот мы и нагрянули, извини, без приглашения. Согласно восьмому закону Кир-Буха… Незваный гость с бутылкой лучше татарина, тем более что от татар бутылки не дождешься. Им Коран пить не велит.

В действительности все выглядело несколько иначе. Когда первая волна алкоголя схлынула и проснувшиеся под кухонным столом собутыльники оклемались, Бэбик попытался выставить искусителя Мишку за дверь. Но чудом уцелевшая бутылка «Смирновской» мигом излечила хозяина квартиры от синдрома негостеприимства, последователь великого теоретика Кир-Буха сгонял за подогревом, и уже через час Бэбик, слезно и сопливо расчувствовавшись, поведал о своей давней и глубокой любви. Оказалось, бывшая Мишкина жена с первой минуты знакомства пробудила в нем неслыханное чувство, сохранившееся доныне. Все эти годы Бэбик тайно страдал, мечтал о Лене и не смел даже заикнуться об этом кому бы то ни было. Переопохмелившись, он начал читать Мишке нотацию по поводу безобразного отношения того к святой женщине, каковой Лена ему представлялась, разрыдался, проклиная собственную слабохарактерность и закомплексованность, и Мишка в конце концов проникся к спонсору состраданием. Тут, правда, примешался и практический интерес, появился повод раскрутить Бэбика на дополнительные субсидии.

Пообещав в лепешку разбиться, но составить другу протекцию в любви, он нарисовал страшную картину безысходного и унылого существования бывшей супруги без мужской ласки и праздников, сочинил легенду для Бэбика — день рождения, отличный повод! — вскрыл «именинника» на сто баксов и теперь довольно взирал на выставленную вдоль подоконника батарею высококачественных напитков. Скромно икавший на диване Бэбик любовался суетившейся с закусками девушкой своей мечты, а Лена… Лена визиту лихих гостей почему-то даже обрадовалась. Когда-то ей нравилось точно так же суетиться, принимая очередных Мишкиных друзей, которых тот таскал в гости днем и ночью, нравились кухонные посиделки с гитарой, бесконечные умные и пьяные рассуждения о смысле жизни. Потом это надоело, но с недавних пор Лена начала испытывать ностальгию по тем безалаберным временам, канувшим в Лету, казалось бы, безвозвратно. И на Мишку не сердилась, а посматривала в его сторону с благодарностью, полагая, что все это затеяно только ради нее.

К полуночи снегопад прекратился, слегка подморозило, и опустевшие городские улицы живо напомнили Сашке давнюю новогоднюю ночь. Когда-то, тысячу лет назад, он точно так же поднимался безлюдным проспектом от цирка к Центральной площади, снежок мирно поскрипывал под ногами, в душе смешались возбуждение и горечь несостоявшегося праздника, и хотелось только одного — зашиться в темный уютный уголок маленького кабачка и нарезаться до невменяемого состояния.

Тогда его обманула любимая девчонка, теперь обманывала жизнь. Хотя Зуб давно убедился, что мечты и реальность — вещи не всегда совместимые. Сколько раз представлял он этот вот вечер на свободе, но издалека вечерняя прогулка по родному городу казалась удивительным праздником, океаном положительных эмоций, наделе же все выглядело просто и обыденно. Ледяной ветер в лицо, суровая чернота беззвездного неба над головой и жавшиеся к стенам домов такие же угрюмые запоздалые прохожие.

Сашка начал сожалеть, что не сумел убедить Сэта составить компанию. Вдвоем шагать неизвестно куда все-таки веселее. Но Сергей от предложения посетить какое-нибудь развеселое место отказался. Афганистан вообще здорово его изменил, в придачу, оставаясь на свободе, он давно уже не находил в сутолоке кабаков ничего привлекательного, и Зубу пришлось пуститься в путь одному. Поэтому возвращаться к Сергею не хотелось — перед уходом Сашка закатил другу целую обвинительную речь, упирая на слишком уж раннюю усталость от жизни и душевную старость, и потом, он надеялся отыскать-таки какой-нибудь оазис веселья, существующий даже в городе мертвых, на который Минск почему-то начал сильно смахивать.

Перебравшись подземным переходом через проспект, Сашка миновал ярко освещенные витрины ГУМа и вспомнил, что где-то рядом должен находиться маленький подвальный ресторанчик. Об этом бандитском гнезде, замаскированном под вполне приличное заведение, ему прожужжал все уши знакомый домушник, оставивший за стойкой тамошнего бара львиную долю денег, вырученных от реализации наворованного по минским квартирам барахла. Серые ступеньки круто сбегали к массивной дубовой двери, украшенной изящно выполненной надписью «Добро пожаловать». Однако добром здесь встречали не всех. На пороге возвышался здоровенный вышибала. Из-за его широкой спины доносился ровный ресторанный гул и тихая красивая мелодия.

— Мест нет, — внимательно оглядев обогнавшую Зуба парочку молодых студентов, прогудел вышибала и хотел было прикрыть дверь, но Сашка успел упереть в косяк ногу:

— И для меня?

Определить, где человек заполучил бледно-серую окраску лица, волчий огонек в глазах и матерую седину криво подстриженных волос, для вратаря труда не составило.

— Давно откинулся? — Он посторонился, пропуская Зуба в теплый маленький холл. — Нет мест, говорю! — Мощная лапа в синих наколках перекрыла путь сунувшейся за Сашкой парочке. — Ну, не понимают по-русски! — Однако студенты по-русски понимали. Вырвавшиеся следом из уст вышибалы матюги заставили их мгновенно испариться.

— Где торчал? — Гигант прищурился, пытаясь опознать гостя.

— Глубокое.

— Рецидивист. — Мордастое лицо вышибалы погрустнело, сам он вряд ли дотянул до строгача. — Не заводись там, — последовал кивок в сторону зала, — с молодежью… если неприятностей не хочешь.

Предупреждение имело смысл. В зале, освещенном тусклыми настенными светильниками, преобладало именно подрастающее поколение. Зуб отыскал место у стойки, подозвал высокого быстроглазого бармена и спросил сотку коньяку.

— Какого? — Бармен оценивающе пробежался глазами по одежде клиента. Сэт одел друга что надо, недавно ездил по делам в Германию, там и подобрал гардеробчик в фирменном «боссовском» шопе. Бармен оценил Серегин вкус по достоинству, снял с полки пузатую фляжку «Мартеля» и сунул Зубу под нос тарелочку с солеными орешками. Сто грамм и арахис аккуратно потянули на выданное хозяином пособие, но Сэт предусмотрительно субсидировал друга двумя сотнями долларов.

Хлопнув виноградной радости с неуловимым цветочным запахом, Сашка огляделся. Домушник-сокамерник был прав — по рассевшейся за столиками публике давно и безутешно плакала тюрьма. Хотя, если разобраться, рыдать бы ей следовало по руководству республики, чья несостоятельность вынудила молодых здоровых ребят удариться в криминал — иных возможностей оплачивать астрономические счета заведений, подобных этому, современная жизнь им просто не предоставила. И все же свободно ощущавшим себя здесь парням и девчонкам Сашка даже позавидовал. Появилось в них что-то такое, чего ни он, ни его ровесники, будучи молодыми, не имели. Какая-то внутренняя раскованность и раскрепощенность — нечто подобное он приметил, познакомившись однажды с молодыми американцами.

Одному пьянствовать расхотелось и, углядев за угловым столиком двух скучающих девиц, Зуб взял у бармена бутылку испанского шампанского и двинул на смычку с молодежью.

— Девочки, не откажите в любезности. Разделите компанию со старым больным лохом, жертвой коммунистических репрессий, — уселся он напротив девочек и плюхнул бутылку на стол. — Я угощаю.

Девицы с любопытством изучили пришельца с ног до головы, и одна из них, симпатичная шатенка, весело улыбнулась:

— Так-таки лохом и жертвой?

— А что, не похож? — Зуб хлопнул шампанским. — Тогда считайте меня советником президента по делам молодежи, разница небольшая.

Он тут же представил себя со стороны — потертый жизнью, пусть и по фирме прикинутый, сорокалетний почти мужик, в отцы этим малявкам годится. Ни дать ни взять — старый козел, любитель свежатинки. Противно даже стало, но руки уже сами по себе разливали по бокалам вино, изо рта вылетали дежурные шутки и анекдоты, девочки делали вид, что им ужасно весело, а на деле — Сашка был уверен — лихорадочно просчитывали, кого же это занесло за их столик и во что это может вылиться. В общем, никакого праздника, обычное времеубийство.

— Может, ну его, гадюшник этот. — Зуб решил попытаться кое-что исправить. — Поехали к моему другу. У него видеотека приличная, да и сам человек хороший.

Девочки переглянулись. Шатенка склонилась к уху подруги, беленькой милашки со вздернутым носиком, что-то шепнула, та на секунду задумалась и кивнула.

— В общем-то поехать можно. — Шатенка положила ладонь на Сашкино колено. — Только нам надо пятьдесят баксов. Устраивает?

За любовь Зуб не платил сроду. Вернее, если разобраться, только тем и занимался, но вот так — деньги на бочку — как-то не приходилось. Хотя с проститутками сталкивался неоднократно, но предпочитал угробить кучу денег, чтобы устроить партнерше незабываемый вечер, меркантильный интерес исчезал, уступая место обычному человеческому чувству признательности, и наутро все завершалось нежным прощальным поцелуем в щечку. Некоторые жрицы любви становились потом приятельницами, с некоторыми даже романы возникали. С другой стороны, вопрос о предоплате Зуба не покоробил. Работают девчонки и работают. Однако принципам изменять не стал.

— Поехали, все будет правильно, — разлил он по бокалам остатки шампанского, — можете не сомневаться.

Девчонки снова переглянулись. Судя по всему, в искренности Зуба они не сомневались, смущало нечто другое. Но, пошептавшись, все же встали и двинулись вместе с Сашкой к выходу.

Гардеробщик, квадратный жлоб в красном жилете, услужливо подал Сашке подбитый мехом плащ, что-то шепнул шатенке, выслушал неразборчивое пояснение и, косонув в Сашкину сторону, исчез за дверью бара. Вышибала не успел распахнуть входную дверь, как он вернулся в сопровождении двух крепких ребят и поманил Зуба пальцем:

— Слышь, дядя, ты чего платить не хочешь? Любовь денег стоит, особенно в твоем возрасте.

— Платить, значит? — Зуб на секунду задумался. — Вообще-то я не по этим делам, но если ты настаиваешь, пойдем.

— Куда? — Гардеробщик слегка опешил. — Здесь давай, все свои.

— В дурдом. — Сашка достал бумажник. — Так сколько ты за свою любовь хочешь?

— Сказали же тебе, фифти долларз. Можно «зайцами» по курсу.

— Ну, тогда становись в позу. — Сашка распахнул плащ. — И вазелин давай. Или на сухую тебя?

Девчонки прыснули, а гардеробщик побагровел:

— Чего буровишь, козел? Ща самого раком постав…

Договорить он не успел. Ткнув в карман бумажник, Зуб коротко, без замаха, ударил точно в середину массивного щетинистого подбородка. И тотчас развернулся лицом к двум крепышам, рванувшим уже в атаку. Первый нацелился сгрести Сашку за ворот, но зацепил протянутыми пальцами пустоту. Нырком уйдя вправо, Зуб вскользь мазнул ему ребром ладони по печени и, подпрыгнув, втер ступней по основанию позвоночника. Противник на мгновение застыл, как подстреленная на взлете птица, и лбом грянул об угол гардероба, помешав своему наголо стриженному напарнику заскочить Зубу за спину. Гардеробщик успел подняться, перегнулся через прилавок и выволок на свет божий резиновую милицейскую дубинку. Но воспользоваться оружием не успел, Зуб кулаком ударил его по локтевому сгибу, метнул кисть вверх и зажал ухо гардеробщика между большим и указательным пальцем. Этот прием когда-то показал ему Сэт, наблатыкавшийся среди спецназовских головорезов разным подленьким, но эффективным штучкам. Большой палец намерил искомую точку под ушной раковиной, гардеробщик взвыл, а Сашкин лоб уже ломал ему переносицу, бычок по-одесски всегда был Зубовой коронкой. Второй крепыш избавился наконец от навалившегося на него друга и прыгнул вперед, но Сашка успел вырвать из пальцев оглушенного гардеробщика дубинку и, скользнув вдоль прилавка, рубанул сплеча резиновой сабелькой по кадыку противника. Тот успел прикрыть горло подбородком, удар пришелся по губам — только кровавые брызги и осколки зубов разлетелись. Второй удар, по затылку, заставил окровавленного крепыша опуститься на колени. Зуб прицельно огрел его дубинкой второй раз, чуть правее макушки, и остался один на один с оторопевшим при виде лихой расправы вышибалой.

— Ты это… Короче, бери машек и вали, — отступил тот в сторону, освобождая проход, — мое дело маленькое. Ну и Глубокое. — В голосе гиганта звучало неподдельное уважение. — В натуре особо опасный. Дергайте, ща менты нарисуются…

Бэбик влюбился. Прежде, не встречаясь с Леной, он просто вспоминал о ней как о чем-то далеком и нереальном, но в тот вечер, когда Мишка приволок его к бывшей жене, осознал, что этой встречи и ожидал всю свою не такую уж долгую жизнь.

Поскольку гости тогда нарезались в драбадан, Лена оставила их ночевать, соорудив импровизированную постель на кухонном полу. Проснувшись под утро, Бэбик перелез через храпевшего рядом Мишку, унял одолевший сушняк глотком холодной, как завещал великий Кир-Бух, воды и потащился в туалет. На обратном пути невольно замедлил шаг, открыл дверь комнаты и замер. В розовом свете ночника разметалась в безмятежном сне спящая красавица из сказки. Розовое атласное одеяло, розовый пеньюар, сквозь который просвечивало нежно-розовое божественное тело неземного создания — Бэбик истуканом застыл в дверном проеме, позабыв обо всем на свете и не решаясь приблизиться. Лена ровно дышала, уткнувшись щекой в раскрытую книгу, но Бэбику это посапывание казалось волшебной музыкой, рожденной самым великим композитором всех времен — Любовью.

С той ночи он потерял покой. Лена отныне присутствовала во всех мечтах — сидела рядом на кожаном сиденье шикарного «порше», летящего по Елисейским полям Парижа, плескалась в подсвеченном снизу бассейне Бэбиковой виллы на берегу Женевского озера, входила под руку с министром Будиловским в холл фешенебельного нью-йоркского отеля «Плаза», сверкая обворожительной улыбкой и доводя до инсульта окружающих дам умопомрачительной цены бриллиантами, которыми Бэбик увешал любимую, как новогоднюю елку. Но мечты эти, кроме всего прочего, причиняли своему создателю невыносимую муку. Одно дело витать в облаках, понимая невозможность претворения фантазий в жизнь, а совсем иное, когда мечты вполне воплотимы в реальность, следует только хорошенько пошевелить мозгами и очень этого захотеть.

Бэбик хотел очень, но преодолеть собственную трусость был не в силах. Самое противное заключалось в том, что прекрасно все понимал, и нелепость сложившейся ситуации доводила его до исступления, но, стоило начать размышлять о пустяках легализации дедова наследства, перед глазами возникали жестокие лица бандитов, распаленные утюги и паяльники, кабинеты проницательных следователей и прочие ужасы, виденные в заполонивших экран телевизора фильмах.

Однако временами любовь преодолевала страх, и Бэбик, набив бумажник зелеными двадцатками, мчался на площадь Победы, дожидался Лену у магазина и приглашал ее в какой-нибудь тихий ресторанчик. Из тех, что посещают солидные бизнесмены и лидеры преступных группировок, сменившие вонючий кавардак блатхат на более подходящие для отдыха места. Никогда прежде не следивший за внешностью, Бэбик приоделся, разорившись на пару тысяч в престижном магазине на Сторожовке, накупил всякого мужского парфюма и стал регулярно наведываться в мужской салон красоты, где за десятку-другую долларов его наружности придавали более-менее сносный вид.

Но этим мужество страдальца и ограничивалось. Лена с удовольствием соглашалась провести с ним вечер в приличном кабаке, благосклонно принимала цветы и мелкие сувениры вроде духов и шикарных стодолларовых сумочек, однако в постель воздыхателя не тянула. Сторонником платонической любви тот не был, но робость не позволяла ему решиться и потребовать от любимой полной взаимности. К тому же Бэбику казалось, что инициатива должна в таких случаях исходить от предмета его вожделения. Обычная, в общем, история любви человека, волею небес родившегося со значительным опозданием. Лет, как минимум, на сто пятьдесят.

Мишка, учуявший в поведении бывшего одноклассника перемены, теперь наведывался к Бэбику, как на работу. Его малость свихнувшийся от водки мозг аналитика мгновенно просчитал все плюсы и минусы охватившего Бэбика чувства. Никакой ревности он, естественно, не испытывал, зато выгоды создавшегося положения использовал максимально. Бэбик же надеялся, общаясь с Мишкой, разгадать, что же нашла в том некогда Лена. Пытался перенять некоторые черты Мишкиного характера и манеру поведения. И не замечал, что весь этот ликбез сводится к медленному, но верному спаиванию — общаться без бутылки на столе Мишка не мог…

Вчера они допоздна засиделись на бэбиковской кухне, ликвидируя под Мишкины воспоминания о семейной жизни четвертую бутыль. «Смирновской». Бэбик все еще грезил во сне, представляя себя с Леной на пляже Лазурного побережья Франции, а Мишка уже ломился в двери, прерывая чудесные видения длинным противным звонком.

— Пиво есть — ума не надо. — Батарея пивных бутылок выстроилась на подоконнике идеальным солдатским строем, сверкая новенькими околышами пробок. — Будем лечиться.

— Баночного не мог взять. — Бэбик присмотрелся к этикеткам. — «Бурштын Беларуски»… Что это еще за бурштын такой? — В последнее время он ощутил вкус мелких радостей, принесенных возможностью тратить валюту, и генная память подсказывала, что если покупать, то только качественные вещи. Копеечное местное пиво, по мнению Бэбика, к таковым вещам не относилось.

— Старик, ты не патриот. — Мишка сковырнул пробку и забулькал прямо из горлышка. — Фу-у… Оживаю… Да вся эта муть фирменная в сравнение с родимым свежаком никак не идет. Только что упаковочка красивая. А «Бурштын»?.. Эх, Эдик, — укоризненно покачал он головой, — в Белоруссии живешь, сало, картошку лопаешь. Пиво вот родное по утрам употребляешь, а языка предков не знаешь.

— Почему не знаю. Мы с мамой на идиш говорили.

— Во-во. Погоди, придут наши, разберутся, на каком-таком языке ты в детстве говорил. Заполнишь анкету — не были ли вы прежде евреем? Постановка будет такая: не знаешь, как по-белорусски будет лопата, дадут тебе эту лопату, и копай себе яму под ракитовым кустом.

— А как лопата будет? — заинтересовался Бэбик.

Мишка изобразил на лице укоризну. Как называется лопата, он и сам понятия не имел, но вопрос прозвучал с ноткой испуга, что понравилось и заставило продолжать ерничество:

— Э-э, не стыдно тебе? Бурштын и будет, зря я, что ли, этот разговор затеял. Ну ничего, поднатаскаю тебя в родной мове, как Янка Купала зашпрехаешь. Камоу, май френд, — расчехлил он очередную бутылку, — живыми мы им не дадимся.

Освежившись «белорусской лопатой», переключились на водку. Спустя полчаса Бэбик вдруг понял, что терзает себя напрасно. Зачем мучиться, когда можно просто взять да и спросить у Мишки, как добиться от Лены ответного чувства.

— …И этот человек каким-то боком относится к царю Соломону? — Двести граммов «Смирновки» настроили Мишку на волну психоанализа. — Тридцать лет прожил, не знаешь, чего бабам надо? Но моли Бога, что у тебя есть я. Помогу, не сомневайся. — Мишка запил очередную сотку пивом и закурил. — Сделаем так. Даешь мне полсотни баксов на представительство — цветы, шампанское и все такое. Сегодня же, прям счас, еду тебя сватать. Процентов восемьдесят, что дело выгорит. Понимаешь, Лена немножко антисемитка, но не дура же. Ты как-то рассказывал, что от деда приличные деньги остались, на Запад, мол, хочешь. Не бойся, не бойся, — успокоил он изменившегося лицом собутыльника, — я — могила, меня твои сокровища не интересуют. Но попытаюсь Ленке объяснить все как есть. Чего ей здесь мучиться, она и сама это поймет. Уедете — буду только рад.

— Мишка! — Бэбик схватил бутылку и напузырил стакан до краев. — Да я тебе… да ты для меня… Поговори, все для тебя сделаю!

— Ничего мне не надо. Так, по утрам, чтобы голова не болела, ну и вечером, конечно, было бы выпить. Назначишь стипендию пожизненную в СКВ, лады?

Бэбик хлопнул на стол стодолларовую купюру и забегал по квартире.

— Езжай сейчас, зачем откладывать. Прямо на работу, пригласишь ее пообедать куда-нибудь и поговоришь.

— Лошадей не гони. — Мишка посмотрел на уцелевшую еще бутылку водки и поредевший, но достаточно грозный пивной строй. — Времени море, надо настроиться должным образом. Думаешь, я каждый день собственных жен замуж выдаю? Пускай даже бывших?

Работа в престижном коммерческом магазине Лене не сказать чтобы нравилась, просто не угнетала. Да и соваться с дипломом филфака БГУ больше было некуда. В школе, где она прежде преподавала русский язык и литературу, оставили только одного преподавателя этих предметов, белоруссизация населения шла полным ходом. Впрочем, называлось это ростом национального самосознания и возвращением к истокам.

Директор, вернее хозяин шопа — магазин принадлежал акционерному обществу, но всем заправлял именно он, — определил Лену в отдел видеоаппаратуры. В основном с покупателями общался Витя, Ленин напарник, защитивший кандидатскую на радиоэлектронике, но сбежавший с кафедры РТИ на более высокооплачиваемое место, ей же следовало поощрять покупателей очаровательными улыбками и сердечно благодарить, вручая сдачу и выбитые чеки. Правда, держали здесь Лену не за красивые глаза. Давно бы сменила ее более молодая и менее принципиальная девица, но хозяин был чем-то обязан старому Лениному воздыхателю Владимиру Арнольдовичу, с которым у нее сохранились чисто дружеские отношения. Женщины старше двадцати пяти того уже не интересовали. Но, пообещав Лене помочь с работой, слово старый развратник сдержал, и конкуренции она не опасалась. Хотя и сознавала, что все это до поры до времени.

Обеденного перерыва в магазине не было, владелец-эксплуататор выжимал из персонала все соки. Но и платил неплохо, а перекусывать продавцы приноровились по очереди, подменяя друг друга на полчасика. Поэтому, когда у прилавка возник расплывшийся в счастливой пьяной улыбке Мишка с огромным букетом белоснежных роз, Витя вошел в положение и отпустил Лену на целый час.

О цели неожиданного визита Мишка умалчивал, просто пригласил в маленький ресторанчик неподалеку пообедать, ужасно Лену заинтриговав.

— Мириться пришел! — попыталась она угадать причину странного появления горького пьяницы с цветами и при деньгах.

— А мы разве ссорились? — засмеялся Мишка. — Просто ехал мимо, вспомнил, что скоро Восьмое марта. Дай, думаю, поздравлю благоверную.

Лена недоверчиво покачала головой, подобных подарков Мишка не делал со времен развода. Наоборот, приезжал и клянчил деньги то на похмелье, то на бутылку, которой всегда не хватало для полного счастья. Но вокруг действительно вступала в свои права весна, вдоль проспекта носились оживленные стайки воробьев, солнце слизывало с асфальта последние лужицы талой воды, а бездонное голубое небо, перечеркнутое троллейбусными проводами, внушало мысль о том, что вместе с зимой отступили навсегда всеобщая безысходность и прочие горести, отчего и в людях вновь пробудился искренний интерес к жизни. Могла же весна и на Мишку подействовать?

Засланный Бэбиком «сват» привел Лену в крохотный подвальчик, предлагавший посетителям под видом блюд из дичи рыночную свинину и говядину, правда, неплохо приготовленную. Денег не жалел, к довольно дорогим закускам присоединились бутылка «Абсолюта» и темно-синяя фляжка финского ликера.

— Я ведь на работе. — Лена прикрыла рюмку ладонью. — Зачем ты столько водки заказал?

— Ну, ликерчика рюмка не повредит, — Мишка капнул ей на самое донышко, — а я уж отмахнусь как-нибудь. Чего ради любимой не сделаешь?

— Домахался. — Лена повертела в пальцах рюмку и звякнула ею о край налитого с верхом фужера водки. — Ой, милый, помирать тебе под забором.

— Ну и пусть. Меня ведь уже не переделаешь. — Мишка беззаботно оскалился и залпом ахнул высококачественный шведский продукт. — Ну, хороша, — потянулся он к бутерброду с красной икрой, — скандинавы в водке понимают.

Да-а, меня не переделаешь, и переделываться, честно говоря, не хочется, — продолжил Мишка, наливая себе еще, — а вот с тобой, подруга, все еще поправимо. Тебе такая жизнь не надоела?

Лена ожидала какого угодно вопроса, но этот ее поразил. Вообще-то слышала она его неоднократно, обычно чуть погодя следовало предложение руки и сердца. Мишка на жениха не похож, однако явно что-то затеял, и Лена с деланным равнодушием поинтересовалась:

— Ты не ходи вокруг да около. Говори прямо, что за аферу решил провернуть.

Мишка огляделся по сторонам, плеснул себе еще водки и, выдохнув, опрокинул ее в рот. В роли свата он чувствовал себя не совсем уютно, сватать-то приходилось не чужого человека.

— Тебе Эдик нравится?

— Бэбик? — Лена звонко расхохоталась. — Хороший парень, но он-то при чем?

— Да влюбился он в тебя, такое вот дело. — Мишка скривился и прямо из горлышка допил водку. Пощелкал зачем-то пальцами, закусывать не стал, а плюхнул в фужер ликера и отправил его вслед за водкой.

— Я знаю, — пожала плечами Лена, — ну и что?

— А то… — Мишка выцарапал из пачки сигарету, прикурил, немного успокоился и выложил историю о сокровищах и планах Бэбика относительно переезда на Запад. — …Теперь въехала? Он всего боится, бедненький, а ты его на такие подвиги подталкиваешь!.. Через полгода в Штатах или какой другой Мурлындии окажетесь, и не беженцами-горемыками, а с деньгами и гражданством.

— Ты это серьезно? Ой, Мишка, совсем ты меня не знаешь.

— Да я вас всех знаю, все вы одинаковые, — разошелся «сват». — Подумай, что ты здесь потеряла? А там… Ладно, старик бы какой, импотент горбатый со вставными зубами навязывался. Молодой красивый мужчина…

— Красивый, — подтвердила Лена, — знаешь, я когда на Эдика твоего смотрю, то понимаю, что Дарвин не ошибался. Просто недоговаривал. Человек точно произошел от Адама и Евы, только Евой обезьянку звали. И у Бэбика, согласно Библии, с этой семейкой прослеживается прямая наследственная связь. Натуральный орангутан еврейской национальности, а ты хочешь, чтобы я за него замуж вышла.

— Замуж не замуж, а счастливую жизнь он тебе обеспечит. — Сравнение Бэбика с обезьяной Мишку слегка покоробило, но, припомнив лицо собутыльника с похмелья, он чуть не рассмеялся. — Я ведь добра тебе желаю, потому как сам дать того, что ты заслуживаешь, извини, не сумел. Не торопись, обдумай все хорошенько. Ему немного надо, Бэбику-то. Любить тебя и быть рядом. Это же мечта любой женщины такого охламона иметь. Богатый, слепой… Не муж, а сокровище, — вспомнил Мишка сказку о Дюймовочке.

Лена и вправду призадумалась. Действительно, что она в этой обиженной Богом стране потеряла? Родные прозябают в маленьком провинциальном городке и никакой связи со сбежавшей десять лет назад на поиски счастья дочкой не поддерживают, работа в магазине не сахар, вечера у телевизора? Так ведь она и мечтает перенестись в тот красочный и загадочный мир, где живут герои любимых фильмов, потому и стремится после работы домой. Мишка, выходит, знал ее неплохо, если решился на такое вот предложение.

Отвечать Лена не стала, пообещав подумать. Мишка прикончил и ликер, рассчитался и проводил бывшую супругу до магазина. Прикоснувшись на прощание к его небритой щеке губами, она уже распахнула дубовую дверь, но вдруг остановилась. Из арки дома напротив медленно выехал ослепительно красивый автомобиль и плавно прошелестел вдоль тротуара, буквально в нескольких шагах от шарившего по карманам в поисках зажигалки Мишки. В опущенном окне мелькнуло лицо, заставившее Лену метнуться к бордюру, но иномарка увеличила скорость и, влившись в поток огибающих памятник машин, словно растворилась, оставив ее ни с чем.

— Кого ты там увидела? — Мишка возник рядом, вглядываясь в изменившееся Ленино лицо. — Что случилось?

— Ничего, показалось просто, — встряхнула Лена головой, как бы избавляясь от наваждения, — на знакомого одного парня был похож…

— Чего крутишься? — Сэт переключил скорость и, вырулив с площади на проспект, придавил педаль газа. — Увидел кого?

— Да так, старая знакомая. — Сашка криво улыбнулся, поудобнее устроился на сиденье. Лену он узнал сразу, вспомнил трогательные, с неуловимым запахом духов письма, так и оставленные без ответа. Зачем отвечать, изводя хорошего человека надеждой, когда впереди четыре года срока и неизвестно, куда вынесет нелегкая по выходе на свободу? Тем более, никакой любви и не было — встретились двое, ощутили, что вместе им хорошо, но не более того. И незачем пудрить девчонке мозги, найдет еще свое счастье, а он уж как-нибудь проживет без лишней нервотрепки. Независимость Зуб ценил превыше всего, а любовь? Любовь, как теперь говорят, придумали русские, чтобы не платить деньги. И потом, кто виноват, что все его случайные встречи почему-то вызывают у женщин желание продолжить отношения? Даже эти две подружки-профессионалки, Таня и Света, из-за которых пришлось тогда вырываться из кабака с боем, — и от них запросто отделаться не удалось.

В ту ночь Сашка привез их к Сэту, коротко рассказал о рукопашной, выслушал обвинение в идиотизме, заявил в оправдание, что с четырехлетней голодухи голова не работает, с чем Серега в конце концов согласился. Наутро девчонок выставить из квартиры не смогли, впрочем, не очень-то к этому и стремились. Еще два дня куролесили, не выходя из дому, затеяли турне по злачным местам, потерялись в Троицком Предместье, нашли друг друга в «Планете», после чего сутки отмокали в сауне гостиницы «Юность», проклиная водку и подруг.

Выбравшись из загула, грозившего через пару витков превратиться в штопор, друзья занялись делом. Сергей отыскал специалиста по документам, спившегося талантливого гравера. За двести пятьдесят баксов тот смастерил Зубу загранпаспорт и права. Можно сказать, даром, но Сергей некогда оказал мастеру неоценимую услугу, и гравер постарался на славу. Теперь Зуб стал Александром Александровичем Рябцевым, ранее не судимым и вполне уважаемым гражданином, прописанным в Минске и имевшим полугодовые визы на въезд в Польшу и Германию. Как пояснил мастер, сам Рябцев А. А ныне работает по контракту на Дальнем Востоке и в ближайшие три-пять месяцев в Белоруссии не появится. А справку об освобождении Зуб торжественно сжег в туалете.

Документами Сэт не ограничился. Сперва заволок друга в салон, где старый еврей-парикмахер ликвидировал огрехи своего глубокского коллеги-рецидивиста. С того же дня Сашка приступил к занятиям в спортзале, где поддерживал форму и сам Сергей, с неделю побегав по утрам, открыл дыхание, ежедневно проводил по часу в бассейне Дворца водного спорта. Заодно придал коже нормальный цвет, принимая ультрафиолетовые ванны в платной поликлинике.

С конца февраля Сэт потихоньку начал привлекать Сашку к своим небезопасным делам.

— Пока еще лоха-миллионера найдем, — заявил он, убедившись, что Зуб стал похож на человека, — а кушать-то надо. И денежки кончаются. Поработаем в паре, а афера твоя никуда не денется, станем подготавливать ее параллельно. — И началась работа.

У Сэта была неплохая репутация и небольшой круг постоянных клиентов. В основном бизнесменов средней руки, в услугах отбойщиков нуждавшихся лишь время от времени. Это Сергея устраивало: во-первых, руки не связаны, сделал дело — гуляй смело, а во-вторых, всегда оставалось право выбора. Личности некоторых потенциальных заказчиков вызывали у него острое неприятие — как же можно оберегать от опасности человека, которого сам бы с удовольствием повесил на ближайшей осине. И потом, разовые заказы не позволяли клиенту относиться к охраннику барственно-пренебрежительно, как к холопу. Наоборот, привлеченный в трудную минуту профессионал своими действиями обязан вызывать у заказчика только уважение, на время стать партнером, но не прислужником-шестеркой.

Свободолюбивую Сашкину натуру такая постановка устраивала, и вскоре друзья приняли к исполнению первый заказ. Требовалось доставить в Москву набитый дойчмарками чемоданчик — работа, как пояснил Сэт, несложная, но очень ответственная.

Сгоняли в первопрестольную на Серегином «опеле». Поначалу Зуб здорово перенервничал. Не от предвкушения опасности — Сэт пояснил, что транспортировка налички дело вполне заурядное, главное — избежать утечки информации. Мучило Сашку другое. Держать в руках живые деньги и не попытаться их присвоить проведшему двенадцать лет в обществе любителей наживы человеку все же тяжеловато. Он было заикнулся об этом, но многоопытный Сэт в двух словах обрисовал всю пагубность дурной затеи, в основном упирая на неизбежное возмездие, а не на обязательность соблюдения моральных принципов.

— Старик, в любом, даже самом грязном деле должна сохраняться капелька порядочности. Люди нам доверились, потому что меня знают. Да пусть там хоть десять миллионов лежит, — Серега указал подбородком на чемодан с валютой, — мне репутация дороже. Вот если бы мы с тобой в тех вон кустах с автоматами сидели, зная, что денежки мимо проезжают, тогда другое дело. А доверие к себе подрывать нельзя — себя потеряешь.

В кустах, к счастью, никто не сидел, и доверие друзья оправдали. Воротившись из Москвы, смотались в Брест, сопровождая какой-то таинственный фургон до границы, помогли директору мелкой фирмы получить оговоренные контрактом комплектующие, запроданные было поставщиком более выгодному клиенту. Неожиданно к Сэту обратился один из постоянных работодателей, которому срочно понадобилась пара телохранителей. Этот заказчик был повыше предыдущих, ворочал солидными делами и, хотя имел постоянного водителя-охранника, частенько обращался за помощью к Сэту. Теперь Иван Степанович, так звали клиента, собрался в Питер, возникли какие-то неувязки с петербургскими банкирами. Насколько друзья поняли, жизни Ивана Степановича ничто не угрожало, просто в определенных кругах количеству телохранителей придают большое значение, вот и взгромоздился тот на весы общественного мнения в обнимку с мускулистыми бесстрашными ребятами. К слову, стрелка весов достигла необходимого уровня, и в кредитах Ивану Степановичу не отказали.

Вся эта суета показалась Сашке штукой довольно нудной. Прежде работа телохранителя рисовалась ему несколько в ином свете, а тут все серо и обыденно. Поехали — приехали, посидели там, пошлялись здесь — ни лихих драк, ни погонь, ни перестрелок. Правда, стрелять при всем желании было не из чего, Сэт категорически запретил таскать при себе оружие. Драка случилась, но какая-то заурядная. Слегка перепивший на презентации в «Прибалтийской» Иван Степанович подмигнул какой-то даме питерского полусвета, ее покровитель, один из тамошних авторитетов, воспринял это как оскорбление. Пришлось Сэту с Зубом пресекать попытку телохранителей последнего запихнуть Степаныча в унитаз шикарного «Прибалтийского» туалета. Противников было пятеро, но публика так себе, околоспортивная молодежь. Сашка с Сергеем в две минуты распихали юниоров по туалетным кабинкам и увели очень довольного их действиями шефа в номер, от греха подальше. Наутро произошла небольшая разборка, авторитет и Иван Степанович пожали друг другу руки, а скромно присутствующим при этом друзьям предложено было перейти на службу к боссу «потерпевших». И деньги предложили приличные, но они отказались. Независимость оба ценили превыше всего.

Вернувшись в начале марта в Минск, приятели получили неделю отдыха. Вообще-то договор с Иваном Степановичем Сэт заключил на месяц, но в Петербурге пробыли меньше, чем рассчитывали, дома шеф обходился услугами одного водителя, вот и обломился им оплачиваемый отпуск. Как бы в премию за проявленные в туалетном бою доблесть и отвагу. Но сегодня около полудня Сэту позвонил сам Иван Степанович и взволнованным шепотом попросил немедленно приехать к нему на дачу в Ждановичи. Туда друзья и направились, когда Сашка наткнулся взглядом на отворявшую дверь кабачка Лену.

— Интересно все-таки, что за спешка? — Сэт гадал, зачем они понадобились клиенту. — Может, опять в вояж собрался? Обещал же, сволочь, неделю не беспокоить.

— Ему видней. Главное, платит нехило. — Сашка отогнал наконец нахлынувшие при виде Лены воспоминания. — Сто баксов в день, жить можно. Тем более, никому, наш Ваня не нужен. Понты колотит — враги, конкуренты со свету сжить хотят! Хотя все это пыль для моряка — копейки эти дармовые. Надо искать болвана с деньгами и аферу прокручивать.

— Ладно, отработаем со Степанычем, в Сочи прокатимся. Поищем в «Жемчужине» или «Дагомысе» — там всяких дармоедов хватает. — Сэт притормозил, пропуская к остановке «Икарус», и свернул возле цирка направо. Игнорируя запрещающий знак, «опель» проскользнул мимо стеклянного куба ВДНХ, протолкался в потоке машин до Немиги и, выскочив на проспект Машерова, увеличил скорость. Иван Степанович настаивал, чтобы на дачу телохранители прибыли до часу дня.

Скрытый от любопытных глаз небольшим перелеском, окружавшим территорию дома отдыха Министерства обороны, двухэтажный бревенчатый особнячок возник на берегу узкой речушки в начале пятидесятых. Сперва здесь творил свои шедевры псевдонародный белорусский поэт. После смерти увенчанного всевозможными лаврами борзописца дачу приобрела вдова какого-то академика, а пару лет назад ее спившийся наследник сбагрил ставшую обузой загородную резиденцию Ивану Степановичу Шабукевичу.

Иван Степанович, как говорят американцы, сделал себя сам. В начале семидесятых, покинув деревеньку под Кобрином, кинулся за счастьем в столицу. Имея неказистый трехбалльный аттестат, ухитрился поступить в Институт народного хозяйства, каким-то непостижимым образом окончил нархоз с красным дипломом и, обойдя при распределении добрый десяток конкурентов, внедрился на службу в Министерство финансов. За пять министерских лет молодой, но ранний бюрократ обзавелся связями буквально на всех уровнях, удачно женился и, подталкиваемый высокопоставленным тестем, перебрался в кресло начальника отдела Минкоммунхоза. Потом был Госплан, Госкомтруд и Госкомиздат, но Ваню Шабукевича не просто кидали с места на место, а назначали на новые, более значимые должности. Начало перестройки он встретил, будучи одним из руководителей Госснаба республики. Именно Госснабу поручили организацию и опеку первых ласточек рыночной экономики — пресловутых кооперативов. И именно туда потекли сперва ручейки, а чуть погодя полноводные реки взяток и подарков. Иван Степанович с год еще пожировал на доходном месте, организовал добрый десяток кооперативов, оставаясь в тени и заправляя делами через подставных представителей, а когда убедился, что коммунизму капут, оставил государственную службу и осел в Союзе кооператоров БССР. На глаза, правда, не лез, числился главным бухгалтером какого-то мелкого кооператива, но знающие люди поговаривали, что главную роль в вышеозначенном союзе играл именно он.

Со временем кооператив трансформировался в малое предприятие, затем предприятие слегка расширилось и стало совместным с американцами, вскоре от СП, где Шабукевич по-прежнему числился главбухом, отпочковался целый рой акционерных обществ, обществ с ограниченной ответственностью и производственно-коммерческих фирм. Заправляя делами этой маленькой империи, Иван Степанович мечтал вывести свое детище на мировой рынок, но шагать вознамерился нехоженым, самым коротким путем.

С год назад подвернулся головастый паренек, обивавший пороги Белорусской научно-промышленной ассоциации с идеей разработки и реализации западным партнерам сапропеля, великолепного природного удобрения. Речного и озерного ила в Белоруссии, как известно, с избытком, и Иван Степанович мигом учуял богатую добычу, пригрел и обласкал паренька, и идея начала потихоньку претворяться в жизнь.

Сложность заключалась в том, чтобы выскочить на поверхность, прежде чем акулы, поделившие экономическое пространство на охотничьи угодья, успеют среагировать. Шабукевич прекрасно понимал, что отобрать счастье могут в два счета. Но только до той поры, пока на контракте с арабским мультимиллионером, на которого он вышел с предложением о поставках сапропеля, не стоит его личная подпись. Когда на счета предприятия хлынут миллионные инвестиции, тронуть уже не посмеют, деньги сотрут в порошок любого противника.

Все развивалось по тщательно продуманному плану. Даже такую мелочь, как приглашение в качестве телохранителей ни с кем не связанных ребятишек, Шабукевич предусмотрел заранее. Он мог бы содержать целую армию боевиков, но гарантии безопасности не получил бы, наоборот, привлек излишнее внимание. А Сэт давно оказывал ему мелкие услуги, зарекомендовал себя великолепно, да и его новый напарник Саша Ивану Степановичу понравился. Спокойный, уравновешенный парень, под стать своему приятелю Сергею.

Представители арабского партнера должны были прилететь в Минск завтра утром. Первая партия обезвоженного и упакованного в фирменные пятидесятикилограммовые мешки сапропеля уже лежали в Ильичевском порту в ожидании погрузки. Оставалось подписать бумаги и улететь на Аравийский полуостров, выждав там, пока улягутся в среде одураченных конкурентов страсти, вызванные лихой авантюрой Шабукевича. И вдруг нынешним утром в кабинете Ивана Степановича раздался телефонный звонок. Где-то произошла утечка информации, грубый голос посоветовал забыть о сапропеле навсегда. Или передать дело в более надежные и крепкие руки, удовлетворившись мизерной долей прибыли.

До встречи с арабами оставалось чуть более суток. Иван Степанович решил рискнуть и обыграть конкурентов в последнем гейме. Собственно, выход был один — отсидеться на дороге, утром мчаться в аэропорт встречать партнера и подписывать контракт. После чего немедленно улетать к далеким пескам аравийской земли, остро нуждавшимся в белорусском перегное. Поэтому он связался с Сэтом, вызвал его вместе с Сашкой в Ждановичи, куда тотчас выехал и сам, моля Бога, чтобы конкуренты, которым было обещано подумать и дать ответ позже, не успели перехватить его «мерседес» по пути.

Когда красный «опель» посигналил у зеленых, обитых стальными листами ворот, вмонтированный в панель приемник пропикал ровно час. Створки распахнулись, в проеме возник Юра, молчаливый верзила, состоявший при Шабукевиче водителем и личным охранником. Разглядев за лобовым стеклом знакомые лица, Юра пошире раздвинул створки ворот и приглашающе махнул рукой:

— Проезжайте, только быстрее.

Сэт газанул, и «опель» проскользнул в глубь небольшого двора, развернулся на бетонной площадке у крыльца и остановился. Юра закрыл ворота, заложил их изнутри массивным бруском и подошел к выбиравшимся из салона приятелям.

— Шеф вас в кабинете ждет, идите к нему.

— Что за дела такие срочные? — поинтересовался Сашка. — Скорее, быстрее. Ни черта не понять. Отдохнуть не дали толком.

— Узнаете. — Мрачное обещание Юры заставило Сашку умолкнуть и шагнуть на ступеньку крыльца. Сэт выбросил окурок и двинулся следом.

Кровавый закат обещал звездную ночь и безоблачный завтрашний день. Окружавший дачу ельник из зеленого сделался темно-синим, чем ниже опускалось солнце, тем больше темнели лохматые лапы за оградой, нагоняя на Сашку совсем не безоблачное настроение. Сэт бодрился, но его сосредоточенное лицо тоже говорило о вероятности осложнений. Слишком угрюмую картину нарисовал друзьям Иван Степанович, сообщив о звонке конкурентов. По его словам, контракт пыталась перехватить очень серьезная группировка дельцов — бывшие комсомольцы, связанные с нечистоплотными сотрудниками силовых структур, сила достаточно грозная…

— Нам бы только день продержаться да ночь простоять, — вспомнил Иван Степанович сказку, сочиненную дедом российского реформатора Гайдара, — арабы в одиннадцать прилетают. Утром в аэропорт, а там я под их защитой.

— Так-то оно так, — покивал Сэт, проанализировав ситуацию, — только эти плохиши и вправду могут сюда нагрянуть. Мы, конечно, постараемся вас обезопасить, но следует пересмотреть наш договорчик. Сто долларов при таком риске — это несерьезно. Условимся так… Штуку каждому и половину вперед. Мало ли, как оно обернется.

Шабукевич загрустил, но десять стодолларовых купюр на журнальный столик выложил:

— Остальные в аэропорту. А если все тихо будет?

— Не имеет значения. — Сэт спрятал деньги в бумажник. — Теперь займемся делом.

С полчаса он кружил вокруг дачи, что-то прикидывая и изучая, потом обошел дом, вглядываясь в окна, снова вышел во двор и, взяв ящик с плотницкими инструментами, долго возился в углу ограды, после чего развернул «опель» носом туда, пробурчав малопонятную фразу о запасном варианте отхода.

Часам к четырем Сэт собрал всех у камина.

— Положение наше не ахти, — пробежал он глазами по лицам присутствующих, — но будем надеяться на лучшее. Вы, Иван Степанович, если позвонят сюда, обещайте приехать завтра утром куда угодно на переговоры, сделайте вид, что очень боитесь и согласны на все. Может, и выиграем время. Но считаю, ждать они не станут. Вычислят, где вы находитесь, и нагрянут сюда. Что у вас со снаряжением? — Сэт посмотрел на Юру. Тот похлопал себя под мышкой:

— У меня газовик штатовский и дубинка милицейская в машине.

— Слабовато. — Сэт потер переносицу. — Ты дубинку при себе держи, чего ей в машине валяться. Значит, газовик. У меня, правда, кое-что посерьезнее есть, но это на крайний случай. Сашка, ты чуть что, шокером орудуй, на кулаки не надейся.

Американский двадцатипятитысячевольтовый разрядник Зуб таскал с собой постоянно. Специального разрешения эта игрушка не требовала, а в умелых руках была оружием эффективным. Овладел он шокером под Серегиным руководством быстро, но сейчас предпочел бы иметь под рукой пулемет Калашникова, о чем и заявил.

— Пулемет не пулемет, а «зауэр» трехствольный имеется, — вставил слово Шабукевич, — и патроны пулевые. Три даже с картечью.

— Тоже сгодится, — кивнул Сэт. — Вы ружьишко зарядите и до утра с ним не расставайтесь, держите под рукой. Только нас, как куропаток, не перехлопайте. Теперь — главное. Ты, Юра, от шефа ни на шаг. Лучше всего прямо здесь у камина сидите. Я на веранде буду, а ты, — посмотрел он на Сашку, — следи за окнами, что выходят в сад с обратной стороны дома. Если толпой навалятся, все прорывайтесь к «опелю». Ключ в замке зажигания, движок отлажен. Я в заборе гвоздики повытягивал, попробуем проскочить напрямую. Пес их знает, что за воротами будет ждать, а тут просека подходящая через лесок к дому отдыха. Но сильно шуметь гости не станут, вояки услышат. — Сэт мотнул подбородком в сторону пансионата Министерства обороны. — А им это ни к чему. Поэтому, если услышим, как они приедут, внесем коррективы на ходу.

На том и порешили. Зуб шлялся из комнаты в комнату, поочередно вглядываясь в окна на сгущавшиеся сумерки. Сэт, сунув за пояс извлеченный из-под сиденья «опеля» чешский кольт сорок пятого калибра, притих на веранде, контролируя калитку и ворота, a Юра с шефом, действительно приволокшим с чердака инкрустированное чудо-ружье, играли у камина в шахматы, делая такие глупые ходы, что ясно было — головы их заняты отнюдь не игрой.

Мяуканье радиотелефона «Панасоник» прозвучало в установившейся тишине львиным рыком. Время подвалило к полуночи, Иван Степанович начал уже успокаиваться, надеясь, что судьба даровала ему необходимую передышку. Юра, обладавший большей выдержкой, снял трубку, выслушал и протянул ее шефу:

— Вас.

— Что же это вы, Иван Степанович, прячетесь? — Ирония говорившего обдала Шабукевича ледяным душем. — Нехорошо.

— Я это… С чего вы взяли? — Иван Степанович попытался унять дрожь, охватившую все тело. — Нельзя человеку на собственной даче переночевать?

— Отчего же, — проворковала трубка, — ночуйте на здоровье. Говорят, весенний воздух очень полезен. Но, чтобы вы не скучали, я сейчас пару ребят пришлю. Парни веселые, помогут ночку скоротать. А утречком будьте любезны к нам подъехать. Ребята вас и проводят.

— Да я и сам…

Но голос в трубке зазвучал чуть жестче:

— Не надо, Иван Степанович, встречайте гостей, соорудите ужин. Вы там с Юрой вдвоем или еще кто-нибудь есть?

— В-в-вдвоем, — выдавил Шабукевич, стирая со лба испарину. — А что такое?

— Да ничего. Надеюсь, хватит у вас благоразумия воздержаться от необдуманных поступков. В общем, встречайте гостей, ребята уже выехали… — В трубке послышался смешок, сменившийся короткими гудками.

Иван Степанович растерянно опустился в кресло и поднял глаза на возникшего на пороге Сэта.

— Едут, Сережа.

— Значит, будем встречать, — пожал плечами Сэт, — чему тут удивляться? Об одном прошу, если их двое, за ружье не хвататься. Мы с Сашей сами все уладим. А если больше, тогда уж по обстановке. Но старайтесь никого не убивать. Я так понимаю, не уголовники в гости пожалуют, а профессионалы. Менты и гэбэшники бывшие… Или не бывшие? — посмотрел он в глаза Шабукевичу. — В любом случае легко они до вас не доберутся…

Гости появились спустя минут сорок. Над воротами полыхнул свет фар, послышался нетерпеливый сигнал, и Сэт подмигнул Юре:

— Иди отворяй… Нагрянула Красная Армия.

Сашке он велел спрятаться в кустах неподалеку от крыльца и контролировать вход в дом. В том, что визитеров будет больше, чем двое, Сэт не сомневался. Иван Степанович остался сидеть у камина, вороша угли бронзовой кочергой. Ружье, заряженное двумя жаканами и картечью, он прислонил к спинке кресла, так чтобы оно не бросалось в глаза вошедшим. Сам главнокомандующий еще раз напомнил о запасном варианте отхода на «опеле» и нырнул в дверь кухни, находившуюся в двух метрах от камина.

Юра приник к смотровой щели калитки. В освещенном салоне белой «девятки» сидели трое, еще один склонился к распахнувшему дверцу водителю, что-то оживленно поясняя. Водитель показал рукой на ворота, и его собеседник, широкоплечий детина в пуховике, приблизился и саданул ногой по створке:

— Хозяева, встречайте гостей!

Юра сглотнул наполнившую рот горечь и хрипло, но достаточно сурово заявил:

— Двоих пущу, остальные пусть сидят в машине.

— Да не боись! — заржал детина. — Валентин Петрович, идите сюда, пока они с перепугу в штаны не наложили.

Распахнулась задняя дверца, и в полосу исторгаемого фарами света ступил еще один пассажир «девятки», высокий седой мужик в черном плаще. Водитель и четвертый визитер остались в машине.

— Негостеприимный у тебя хозяин, — попенял Юре седой, протискиваясь в приоткрытую на четверть калитку. — Сева, попроси парня не нервничать, мы ведь не бандиты какие, а вполне солидные люди.

Солидный человек Сева резко шагнул в сторону и обрушил массивный кулак на затылок не успевшего среагировать Юры. Тот даже не охнул, но и упасть не успел, детина подхватил оглушенного охранника под мышки и аккуратно уложил под забор.

— Что у него? — поторопил седой. — Давай живее.

— Да газовик всего лишь. — Сева подбросил на ладони выдернутый из-под Юркиной куртки револьвер. — Я-то думал…

— Пошли в дом. — Седой вдруг приостановился. — Странно, что это за «опель», машину он сменил, что ли?

«Мерседес» стоял в гараже, и Сева пожал могучими плечами.

— А что? Боялся, что из города не выпустим, вот и пересел в другую тачку. Олег, давай сюда, — негромко окликнул он четвертого пассажира «девятки». Тот мигом оказался во дворе, а водитель завел двигатель и принялся разворачивать машину.

Зуб нащупал клавишу шокера и изготовился, стараясь не дышать. То, как Сева лихо разделался с Юрой, подсказало, что горячку пороть не стоит. Таких ухарей следует глушить только сзади и только наверняка. Он и весит-то на полцентнера больше, а двигается как пантера. Шаги «гостей» прочавкали по траве в метре от мокрого кустарника, служившего Сашке прикрытием, и послышался громкий стук в дверь.

— Иван Степанович, чего же не встречаешь?

Не дождавшись ответа, Сева ногой распахнул дверь веранды и осторожно шагнул вперед. Седой двинулся следом, а Олег остался у крыльца, бдительно косясь по сторонам.

Сашка прикинул дистанцию: метра три, не больше, и стоило Олегу на секунду отвернуться, взлетел над кустами. Обернуться противник успел, даже блок попытался поставить, но торец энергоразрядника уперся ему в переносье, раздался сухой треск, и часовой, не пикнув, опустился на ступеньки. Сашка локтем зарядил ему под ухо, ухватив за ворот, приподнял и выложил стремительную серию по корпусу, напоследок припечатав рукоятку шокера к переносице уже вырубленного противника.

«Гости» между тем уже добрались до хозяина дачи.

— А я надеялся к ужину поспеть, — весело прогудел седоволосый Валентин Петрович, приветствуя вмиг сомлевшего Шабукевича взмахом руки, обтянутой черной лайковой перчаткой.

— Припозднились, — буркнул Иван Степанович, гадая, куда подевался Юра. — Добрые люди по ночам в гости не шастают.

— А мы не в гости. — Седой подмигнул Севе. Гигант двинулся вперед, но Шабукевич метнул ему в лицо раскаленную кочергу и шустро выдернул из-за спинки кресла «зауэр».

Сэт только еще распахнул дверь кухни, а гориллообразный, но обладающий невероятной реакцией Сева ногой отмахнулся от кочерги и прыгнул. Задранный ударом его длинной руки ружейный ствол выплюнул пулю в потолок, заполняя комнату едкой пороховой гарью и отраженным в замкнутом пространстве грохотом. Иван Степанович ойкнул и обмяк, наповал сраженный резким тычком сложенных лодочкой пальцев в подреберье. Сэт выдернул из-за пояса кольт, фехтовальным выпадом поразил седого точно в печень, но Сева учуял опасность и успел присесть, подхватывая с пола кочергу и разворачиваясь к противнику лицом. Седой рухнул между ними, Сэт на мгновение отпрянул, чтобы не споткнуться, а Севе этого оказалось достаточно. Кочерга свистнула, вышибая пистолет из Серегиной руки, от второго удара тот уклонился лишь чудом. Грамотно размахивая не остывшей еще кочергой, гигант вынудил Сэта отступить в угол, и тут в комнату ворвался Зуб. И очень о своей поспешности пожалел. Сева вдоль стены скользнул ему навстречу, кочерга свистнула в очередной раз, выщелкивая Сашке добрый десяток зубов. Целил гигант чуть выше, в висок, но промахнулся, а промахи всегда наказуемы. Зуб взбесился от разорвавшей десны боли и метнул шокер, как гранату, угодив Севе в левый глаз. Тот взревел и отступил к камину, дав Сэту возможность выбраться на оперативный простор, теперь ему пришлось обороняться от двух противников разом. Правда, получалось это у Севы довольно ловко, мелькавшая взад-вперед кочерга прикрыла его бронзовым веером, не позволяя Зубу с Сэтом приблизиться, и, желая закрепить успех, гигант залапал себя под мышкой, нашаривая рукоятку пистолета.

— У него ствол. — Сэт показал Сашке два пальца. — Иду вторым.

Когда-то, еще в юности, тренер-динамовец, перелопативший гору литературы по теории боевых искусств, разъяснил ученикам, что боец-профессионал всегда находится в более выгодном положении, нежели атакующие его несколько противников. Поскольку может действовать в любом направлении, тогда как атакующие вынуждены ограничивать себя одним — направлением атаки. То есть его действия для противников непредсказуемы, тогда как их маневр легко предугадать. Но правило это имеет оговорку: преимущество обороняющегося бойца сводится на нет, если атакующая группа специально обучена совместным действиям. Теорией тренер не ограничился, разработал несколько комбинаций для двоих-четверых нападающих. Кое-что усвоили и Сэт с Зубом, теперь Сергей об этом попытался напомнить.

Сашка кивнул, он, значит, первый, чего ж тут непонятного. И атаковал Севу, проводя удар ногой с разворота, причем намеренно взметнув ступню чуть выше допустимого, раскрываясь для контратаки противника. Гигант был мастером, действовал чисто рефлекторно. «Ошибка» позволяла одним ударом избавиться от численного перевеса нападающих, Сева автоматически выбросил вперед левую руку. И даже удивиться не успел. Бивший ногой вроде бы в пустоту, но уверенный, что именно там мелькнет Севин локоть, Сэт не промахнулся. Гигант попытался достать его кочергой, но оставленный на долю секунды без присмотра Зуб высоко подпрыгнул и мощным ударом ноги отбросил Севу в камин. Пуховик вспыхнул как факел, но выбраться из огня гигант не сумел. Сэт подхватил с пола «зауэр» и прикладом рубанул того точно в середину лба.

Седой, сумевший наконец унять боль в боку, привстал на колени и зашарил рукой под плащом. Зуб уловил движение, быстро присел и сгреб Валентина Петровича за ворот.

— Давай помогу, дядя.

Тот что-то прохрипел, но Сашка перехватил уже запястье и вывернул из-за отворота плаща черный вальтер с навинченным на ствол глушителем.

— Ой, какие мы штрашные, шпашу нет. — Коротким тычком в переносицу он отключил седого и обернулся к Сэту: — Теперь чего?

Сергей выволок горящего Севу из камина и, набросив сверху сорванный со стены ковер, сбил пламя.

— Бери Степаныча и давай к «опелю», а я проверю, что за гости такие.

Сашка подхватил безвольное тело Шабукевича и шагнул к выходу.

Во дворе вдруг кто-то заорал, и тотчас треснули два пистолетных выстрела.

Юра пришел в сознание довольно быстро. Но руки-ноги не слушались, и минуты три он пролежал под забором, делая безуспешные попытки подняться. В доме, судя по всему, развоевались не на шутку, в освещенных окнах метались неясные тени, доносились глухие удары, потом раздался звериный вопль, и все стихло. С трудом преодолевая разрывающую затылок боль, охранник встал на четвереньки, и тут в калитку скользнул водитель «девятки», высокий гибкий парень. Прислушавшись к доносившимся из дома голосам, он извлек из-под куртки пистолет и стал осторожно продвигаться к веранде.

Юра неслышно выпрямился, вытащил из-за пояса не обнаруженную Севой дубинку и метнулся к водителю. Но проклятая слабость подвела, рывок получился недостаточно быстрым, тот успел развернуться и блокировать удар выброшенной вверх ногой. Юра, однако, дубинку удержал, нырком ушел в сторону и, присев, мазнул резиновым концом по коленной чашечке противника. От боли водитель заорал благим матом и, упав на бок, дважды выстрелил в охранника. Пуля ударила Юру в плечо, отбрасывая к забору, а водитель, передвигаясь на четвереньках, сунулся в щель калитки, неуклюже волоча за собой перебитую дубинкой ногу.

С крыльца скатился бросившийся на выстрелы Зуб. Из калитки рявкнул пистолет водителя, пуля впилась в деревянную ступеньку, и Сашка растянулся под кустом, рядом с так и не пришедшим в себя Олегом. Вскинув изъятый у седого вальтер, он перещелкнул предохранитель и дважды выстрелил, ориентируясь на вспышку пистолета противника. Попасть не попал, но хлопки глушителя тому явно не понравились. Из калитки снова треснул выстрел, и пуля чиркнула в сантиметре от Сашкиной головы, срезав влажную колючую ветку. Стрелял водитель здорово, и Зуб занервничал, понимая, что спокойной жизни этот снайпер не даст.

— Что там? — в приоткрытой двери веранды мелькнула физиономия Сэта. — С кем воюем?

— Я жнаю? — прошамкал Зуб, сплевывая скопившуюся во рту кровь. — Шкорей вшего водила, кожел, жалу дает. Шадит, как в тире, шволочь.

В подтверждение со стороны ворот ударил выстрел, и пуля ткнулась в дверной косяк чуть выше Серегиной макушки. В ответ тот ахнул из своей сорокапятикалиберной гаубицы, разнося в щепки служившую противнику щитом нижнюю часть калитки.

— Я прикрою, — плюхнулся Сэт рядом с Сашкой, — давай за Степанычем, и тащи его в «опель». Это гэбэшники, я у седого удостоверение нашел. Ч-черт, ползет кто-то, — вгляделся он в темноту двора. — А ну замри, падаль! — но выстрелить не успел, до друзей донесся слабый шепот Юры:

— Не стреляйте, это я.

Водитель, осознавший, что огневой перевес не на его стороне, угомонился, но Сэт прекрасно понимал, что тот еще надеется взять реванш.

— Давай на заднее сиденье, — подтолкнул он Юру в спину, — потом посмотрим, куда тебя зацепило. Сашка, дуй в дом, шефа волоки.

И для острастки еще раз пальнул по воротам.

— Он же один, — возмутился Зуб, — давай его в клещи вожмем и приштрелим.

Сэт посмотрел на друга как на идиота:

— Тебе за что деньги платят? Тащи Степаныча, главное — его увезти без несчастья. Ишь развоевался! Вперед и поживее!

Когда Сашка вынес из дома полуживого Шабукевича, Юра с Сэтом уже сидели в машине. Воткнув щефа к Юре, Зуб уселся вперед, Сэт завел двигатель и сунул другу кольт.

— Как тронемся, разряжай в калитку всю обойму, пусть трепещет.

«Опель» взвыл и рванулся вперед, подминая низкорослый кустарник. Сэт возился с забором не зря: державшийся на честном слове пролет рухнул, рассыпавшись на части, и машина ворвалась в узкую прогалину, прорезавшую перелесок насквозь. В свете фар вытянулись косматые ели, захлопали по кузову мягкими лапами, из-под колес взметнулся веер грязной жижи, облепившей все стекла. Где-то в стороне послышался пистолетный выстрел, но «опель» уже скрылся в непроницаемой ночной мгле, оставляя налетчиков ни с чем. Если не считать переломов, синяков и ожогов.

Озаренная мягким светом неоновых фонарей пустынная улица широкой темной лентой растеклась под окном, просачиваясь в распахнутую форточку влажной прохладой мартовской ночи и редким повизгиванием запоздавших троллейбусов. Над крышей дома напротив ярко сияла крохотная зеленоватая звезда, напоминавшая прижавшейся к оконному стеклу Лене об удивительных далеких мирах, разбросанных во Вселенной вне пределов человеческой досягаемости.

О таком же, в ее понимании, недоступном, но вполне реальном мире весь вечер зудил и Бэбик, ухитрившийся после ужина в ресторане затащить Лену к себе домой.

Мишка слегка приврал, доложив спонсору, что переговоры с бывшей супругой увенчались успехом. Обрадованный Бэбик премировал «свата» сотней долларов, заказал столик в ресторане отеля «Беларусь», встретил Лену после работы и уговорил отправиться туда поужинать. О скорой свадьбе он заговорил как о деле решенном, чему Лена очень удивилась. Когда Бэбик наконец уяснил, что невеста пока в раздумье, чуть с ума не сошел. Проклиная Мишку, в два приема осушил бутылку «Распутина», слегка успокоился и, ощутив прилив храбрости, начал навязываться в женихи самостоятельно.

А Лена все думала о промелькнувшем в потоке машин Сашке, вспоминая давние, полные счастья дни, когда они были вместе, и недоумевая, почему тот отказался отвечать на ее письма. Разбередившие душу мысли то ласкали, то угнетали, наполняя сердце кипящей смесью любви и ненависти, постепенно Лена пришла к выводу — вот уж воистину женская логика! — что любимый заслуживает наказания. Месть любящей женщины почему-то всегда сводится к измене. Во всяком случае согласие отправиться к Бэбику домой и обсудить проблему в более интимной обстановке Лена считала справедливым наказанием Сашке за его поведение, вызванное — она была уверена — наличием более удачливой соперницы…

Изрядная доза спиртного вовсе не принесла ожидаемого успокоения. Наоборот, в душе Лены бушевал ураган эмоций, хотя внешне это не сказывалось. Мило улыбаясь, она внимала рассуждениям Бэбика о прелестях обеспеченной жизни в цивилизованной стране.

Однако что-то в глазах любимой тому не понравилось, и, желая сразить невесту наповал, Бэбик ринулся в спальню. Основная часть сокровищ хранилась на даче, в оборудованных с исключительной смекалкой тайниках, но и дома кое-что имелось. Порывшись в недрах поролонового матраса, Бэбик извлек обтянутый сафьяном продолговатый плоский футляр и возвратился в гостиную.

— Вот, это для тебя… — Он забуксовал и неожиданно для себя выдал: — По случаю Восьмого марта и в знак серьезности моих намерений. — Непривычные слова заставили Бэбика густо покраснеть, но футляр он держал на вытянутых ладонях достаточно торжественно. — Дарю, в общем, — еще больше смутился Бэбик, уловив в глазах любимой иронию.

Лена осторожно раскрыла футляр и замерла. На черном бархате искрилось, переливалось, слепило белоснежным сиянием изумительное колье, никак не гармонировавшее с обшарпанной обстановкой обычной городской квартиры и корявыми зубами оскалившегося в улыбке Бэбика. В исходившем из футляра блеске всплывали, в кино, что ли, виденные, лебединые шеи гордых красавиц, разодетых в шелка и парчу, высокие мраморные колонны бальных залов и седовласые джентльмены в смокингах, в перерывах между танцами вершащие судьбы стран и народов.

— Боже, откуда это?.. И это что, бриллианты? — Лена не говорила, а шептала, не отводя глаз от чудесного видения.

— В платиновой оправе, — воспрял духом Бэбик, — давай помогу.

Он осторожно подцепил застежку двумя пальцами и потянулся к шее любимой.

Женщина есть женщина, а бриллиантовое лассо способно заарканить самую строптивую кобылку. Лена забыла обо всем на свете, метнулась в прихожую к большому антикварному зеркалу и, включив настенный светильник, застыла в упоении. Разбросанные мысли постепенно выстраивались в стройную схему — пусть не нравится, пусть нелюбимый, но разве она первая, избравшая такой путь? Живут же неземные красавицы с дряхлыми старичками, и счастливо вроде бы живут. А наивная, бесхитростная любовь Бэбика в чем-то даже приятна. Может, и стерпится еще, слюбится.

Бэбик неслышно подошел сзади и замер, словно в ожидании чуда. Но чуда не произошло. Едва прикоснувшись к его слюнявым губам, Лена отпрянула, кинулась в комнату и залпом осушила наполненный коньяком бокал.

— Что с тобой? — Бэбик возник рядом и недоуменно захлопал рыжеватыми, резко отличавшимися от черных, обработанных гелем волос ресницами.

— Эдик, милый. — Лена с трудом перевела дух. — Спасибо тебе за все, ты сам не знаешь, какой ты хороший. Дай мне немного времени, и все у нас сложится. Но не сейчас… Не знаю, как тебе объяснить, только сегодня я здесь не останусь. Вызови такси, пожалуйста.

Бэбик не понимал ровным счетом ничего. Только что он видел Ленины глаза, полные любви и признательности, — и вдруг резкая перемена. Хотя, прожив всю жизнь с мамой и бабушкой, знал о непредсказуемости женского поведения в определенные периоды. Судя по всему, у Лены, кажется, начался месячный цикл, другого объяснения он не находил.

— Я понимаю, — вздохнул он и потянулся к телефону, — ничего страшного, скоро пройдет. Завтра куплю тебе «Тампакс», — бухнул Бэбик, припоминая известные по телерекламе идеальные тампоны для «кровавых» женских дней.

— Та-ампакс? — поразилась Лена. — При чем здесь… — До нее наконец дошло, и, с трудом удерживаясь от смеха, она продолжила: — Не беспокойся, у меня есть. Да, колье пусть у тебя останется, мне его и хранить-то страшно, не то чтобы носить.

Мысль, что Бэбик может заподозрить ее в мошенничестве, показалась Лене неприятной.

— Ну и черт с ним, — расстроенный Бэбик отмахнулся от футляра, — украдут, я тебе еще подарю.

— Девушка, такси, пожалуйста, — прокричал он в трубку, словно девушка-диспетчер была наполовину глухой. — Да не кричу я, говорю спокойно. Адрес? Республиканская…

Лена положила футляр на стол и подошла к окну. Размечталась, представляя на месте Бэбика непутевого, невесть где болтавшегося Сашку. Внизу, на въезде во двор, в полосе лившегося из окна света мелькнула красная иномарка, о чем-то напомнившая. Кажется, в окошке точно такой же машины маячило днем Сашкино лицо? Хотя мало ли в огромном городе похожих автомобилей? А все-таки было бы здорово, приедь сейчас сюда тот, о ком она не переставала думать четыре долгих-предолгих года.

Телефон зазвонил, обрывая Ленины мысли, Бэбик поднял трубку и, выслушав, вздохнул:

— Идем, провожу тебя до машины. Такси прикатило.

Желтая «Волга»-такси стояла у подъезда. Бэбик приоткрыл дверцу, помог Лене усесться и чмокнул ее в щеку.

— До завтра. Шеф, вот деньги, — протянул он таксисту комок купюр. — Ну, я пошел.

«Волга» кашлянула и попятилась назад, пытаясь объехать перегородивший проезд красный «опель».

— Вот сволочь, — чертыхнулся таксист, — только о себе думает. Раскорячился поперек дороги… — Однако высказывать претензии было некому, салон иномарки пустовал.

Лена помахала рукой оставшемуся у подъезда Бэбику и полезла в сумочку за сигаретами. Пальцы наткнулись на футляр с драгоценным колье — Бэбик решительно тронулся умом.

Выйди Лена минутой раньше, она бы увидела, как ее ненаглядный вместе с Сэтом вытаскивает из «опеля» подстреленного Юру. Сюда, на Республиканскую, велел ехать Иван Степанович. Осложненная налетом обстановка требовала принятия смелого решения, и Шабукевич выход нашел, вспомнив о весьма обязанном ему заместителе начальника охраны аэропорта Минск-2. По случайности жил майор милиции в том же доме, что и Бэбик, только в соседнем подъезде.

На долгий непрерывный звонок открывать не торопились, Сэту пришлось пару раз лягнуть в дверь ногой, наконец в дверном глазке мелькнула тень и послышался хриплый спросонья голос:

— Кто там барабанит?

— Валерий, свои. — Иван Степанович отступил, чтобы хозяин квартиры мог разглядеть его лицо.

— Осторожничает, — подмигнул он телохранителям, поддерживающим под руки обессиленного Юру, — открывай скорее, не бойся.

Майор погремел-полязгал многочисленными запорами и впустил гостей в прихожую.

— Не ждал. — Обращаясь к Шабукевичу, он глаз не сводил с окровавленного охранника. — Что с ним?

— Объясню, сперва давай рану посмотрим. — Иван Степанович отодвинул хозяина к стене и указал Сашке в глубь квартиры. — Несите его на диван.

— Погодите, клеенку подложу. — Майор метнулся к велюровому дивану, но Зуб с Сэтом скоренько уложили Юру на бледно-зеленую обивку. Шабукевич шагнул в кухню, поманил за собой майора и плотно прикрыл дверь.

Говорили они минут пять. Иван Степанович в подробности не вдавался, пояснил только, что наехали всерьез, надо пересидеть до утра и любой ценой попасть к трапу арабского лайнера. Ну и, само собой, позаботиться о раненом. Майор нервничал, но перечить не смел. Кормился он щедротами Ивана Степановича года три, помогая обходить таможенные формальности и организовывать транспортные рейсы, в которых у Шабукевича время от времени возникала нужда. Имел он на этом столько, что Иван Степанович считал себя вправе требовать от мздоимца любой помощи и, повздыхав, майор пообещал сделать все возможное.

— Я вас утром в Смолевичи отвезу. Посидите у меня в кабинете, как самолет приземлится — сразу к трапу пройдем. А раненый? Есть у меня приятель-хирург, сейчас посмотрим, что с вашим Юрой. Если серьезно, позвоню, Леша сразу подъедет.

Сэт уже успел осмотреть Юрину рану и ничем хорошим шефа не порадовал. Пуля раздробила ключицу и ушла в легкое, Юра время от времени терял сознание, и майору пришлось побеспокоить друга-врача. Тот приехал, долго возился, обрабатывая рану, сделал перевязку и, хлопнув стакан коньяку, настоятельно потребовал госпитализации.

— Сейчас невозможно, — покачал головой Иван Степанович, — днем, где-нибудь к обеду, пожалуйста. Пока пусть здесь побудет. Вы, Александр, часикам к двенадцати организуете «скорую» и заберете Юрия в клинику. А ты, Сережа, проводишь меня в аэропорт. Кстати, — он вывернул из кармана пухлый бумажник, — это вам за помощь. — Перед хирургом легли две стодолларовые купюры. — А вам, ребята, премиальные. — Иван Степанович отсчитал двадцать таких же бумажек с портретом Франклина, протянул пачку Сэту. — Еще по пятьсот за героизм и мужество.

— А жа жубы? — встрепенулся Сашка, скорчив разбитыми зубами подобие улыбки. — Шами вштавите или как?

Иван Степанович хохотнул.

— Да-a, ловко тебя отработали. Чем это его? — повернулся он к Сэту.

— Кочергой вашей вроде.

— Вот адрес. — Шабукевич черканул несколько слов на выбранном из блокнота листке. — Это платная стоматология. Подъедешь к главному, скажешь, от меня. Сделают тебе улыбку кинозвезды, не волнуйся. Оплату пусть на мой счет отнесут, — похлопал он Зуба по плечу. — Я ведь вам жизнью обязан, ребятки. Имейте это в виду.

Когда он вышел вслед за хозяином в прихожую попрощаться с врачом, Сашка выплюнул оставшийся в десне осколок зуба и посмотрел Сэту в глаза:

— Жнаешь, ну его к бешу, охрану вшу эту. Теперь жа швои дела вожмемшя. Лучше жа швое, чем жа чужое башку под пули шовать.

Сэт вытер влажным полотенцем выступившую на лбу испарину и согласно кивнул.

Часть вторая

Весна всегда приносит людям ощущение скорых перемен к лучшему. Даже те, кто чувствует себя, в общем-то, скверно, начинают оживленно водить носами, пытаясь уловить, с какой стороны нагрянет веселый попутный ветерок, способный развернуть паруса их благополучия в полном объеме. Те же, кто никак не может вырваться из ледяных объятий нужды и всевозможных неувязок, кто успел позабыть, что на свете существует такая штука, как хорошее настроение, буквально преображаются, вновь становясь похожими на нормальных людей, уверенных, что полоса неудач небесконечна и в самом скором времени жизнь это подтвердит. Причем испытывают такое чувство весной все без исключения. Даже жители белорусской столицы, отчаявшиеся уже настолько, что дальше отчаиваться просто некуда.

Солнечное, удивительно теплое утро подарило предчувствие какого-то радостного события и спешившей на работу Лене. Прозрачный воздух обдавал сердце целым потоком положительных эмоций, а весело чирикавшие на ветках воробьи вселяли уверенность, что радость эта совсем не за горами.

Собственно, грустить в последние две недели было некогда. Всерьез вознамерившийся изменить свою и Ленину жизнь Бэбик ежедневно встречал ее у магазина, тащил в какой-нибудь дорогой ресторан и говорил-говорил-говорил, строя планы на будущее, по его словам, сказочно красивое. Дальше планов, однако, дело все не двигалось. Бэбик никак не решался заявить миру о своем богатстве, хотя постепенно свыкался с мыслью о необходимости этого шага. Лена же привыкла к Бэбику. Вместе ужинали, вместе гуляли по весеннему городу, правда, тем и ограничивались. Оба как-то не стремились улечься в постель, считая, что в отношениях жениха и невесты это не главное. Следивший за развитием их романа Мишка выразился как-то: «Чем дольше терпится, тем лучше потом любится». И доля истины в его словах, кажется, была.

Почему-то особым участием к регулярно наведывающемуся в отдел аппаратуры Бэбику проникся Ленин напарник Витя.

— Что за унтерменш? — поинтересовался он, узрев Бэбика впервые.

— Замуж меня зовет, — подробности Лена опустила.

— Вот что я тебе скажу, старуха. — Витя считал себя не только знатоком электронных новинок, но и великим психологом. — Если у него денег столько, сколько любви в глазах, не раздумывай. Могу даже другом вашего дома стать. — Он попытался обнять Лену за талию. — Очень миленько все устроится.

— Тоже мне Казанова. — Лена легонько шлепнула шаловливую руку. — А Эдик и вправду меня очень любит. И никакой он не унтерменш, отец его русский, музыкант, между прочим.

— У всех у них папы то музыканты, то юристы, — хохотнул Витя, — а если серьезно, какая разница? Пусть ты папуас с земли Санникова, лишь бы человек хороший.

Сегодня хороший человек заявился около часа дня, решив сводить невесту пообедать в какой-то новый экзотический ресторанчик. И стоял, переминаясь с ноги на ногу, ожидая, пока Лена обслужит двух молодых людей, замахнувшихся приобрести огромный, с диагональю 72 см телевизор «Сони».

То ли ребята оригинальничали, то ли грабанули Сбербанк, но рассчитывались за покупку одними сторублевками, освобождая приспособленный под кошелек здоровенный чемодан от бесконечных банковских упаковок «зубриков». Витя, как на грех, убежал обедать, и Лена сама чуть не озверела, вскрывая и пересчитывая под насмешливыми взглядами покупателей пачку за пачкой. В придачу к прилавку подошла еще одна парочка посетителей, нетерпеливо требуя уделить внимание и им. В конце концов Лена плюнула на инструкцию и принялась считать деньги пачками. Вежливость по отношению к покупателям ставилась хозяином магазина на первое место.

Упаковав телевизор, обслужила нетерпеливую пару, которой всего-то и понадобилась аудиокассета, тут наконец-то появился Витя, и, показав ему на груды банковских упаковок, Лена пояснила, что к чему. А сама отправилась с Бэбиком в ресторан.

За обедом Бэбик не в первый уже раз принялся уговаривать ее оставить работу. Ни к чему, мол, время убивать за прилавком, когда можно преспокойно заниматься более приятными делами.

— Это какими же? — отмахнулась Лена. — По кабакам с тобой бродить?

— Ну почему? Женщина всегда найдет чем заняться. Парикмахерские, косметички всякие, выставки собак, — забормотал Бэбик, припоминая знакомую по книгам и фильмам жизнь светских дам.

— Собак не люблю, — рассмеялась Лена, — и потом, мне в магазине нравится.

Тут-то она слегка покривила душой, в последнее время обстановка вокруг нее сложилась не шибко душевная. Хозяин рассорился с оказавшим Лене протекцию Владимиром Арнольдовичем, вдобавок на место в видео-аудио нацелилась одна из молоденьких девочек, вовсю строившая боссу глазки. Но сама уходить не хотела, работа давала какую-то самостоятельность, позволяла вести независимую жизнь, что казалось особенно важным.

Бэбик повздыхал, но настаивать не стал, рассудив, что когда-нибудь они все равно уедут и вопрос решится сам собой. После обеда он подвез Лену к магазину, пообещал заскочить вечером и велел таксисту ехать на Республиканскую. Мишка познакомился с каким-то пьяницей — чиновником из МИДа и через час обещал притащить того к себе домой, дабы в присутствии Бэбика порасспросить специалиста о возможности переезда на Запад.

В отделе царила тишина. На прилавок был выставлен картонный плакатик «Переучет». Витя, хозяин и старший кассир в мрачном молчании вскрывали пачку за пачкой принятых Леной в уплату за телевизор денег.

— Вот она, красавица. — Ехидная ирония кассира заставила Лену смахнуть с лица улыбку. — Идет как ни в чем не бывало, зубы скалит.

— А в чем дело?

— Смотри. — Хозяин распушил ладонью выложенные на прилавок стопки купюр. — В куклы не надоело играть в твоем-то возрасте?

— Развели, как последнюю лошицу!

Большинство денежных упаковок только с виду казались пачками сторублевок. Лежавшие сверху и снизу «зубры» прикрывали своими могучими телами длинноухих рублевого достоинства «зайчиков» и совсем уж непотребных пятидесятикопеечных «белочек». В радужном ворохе лязгали клыками редкие парочки пятирублевых «волков». Зверей покрупнее и понадежнее не наблюдалось.

— Три лимона как корова языком! — бесновался хозяин. — Все, подруга, возмещай убытки и чеши на все четыре стороны. Завтра чтоб деньги привезла!

— Нет у меня таких денег! — возмутилась Лена, но хозяин отрезал:

— Ничего не знаю. Можешь у своего Владимира Арнольдовича попросить. Язык не отвалится, порабо…

Договорить он не успел, Лена влепила шефу увесистую пощечину и побежала по лестнице к выходу.

Адлерский самолет приземлился точно по расписанию, и спустя час Сэт с Зубом уже подъезжали на такси к площади Победы. Проведенная в сочинской «Жемчужине» неделя ничего, кроме расходов, не принесла. Друзьям не повезло с погодой, на Черноморском побережье Кавказа зарядили сплошные весенние ливни, и пришлось целыми днями отсиживаться в отеле. Да и главная цель поездки достигнута не была — подходящего богатенького Буратино среди обитателей «Жемчужины» обнаружить не удалось. Наоборот, создавалось впечатление, что Сочи наводнили такие ухари — только держись. Конфликт в Чечне, общая нестабильность в курортной зоне, раздуваемые средствами массовой информации слухи и сплетни — все это удерживало обеспеченных людей от отдыха в способной в любой момент стать горячей, и вовсе не стараниями жаркого южного солнца, точке. Даже среди добропорядочных с виду джентльменов Зуб опознал массу знакомых по пересылкам и этапам представителей преступного мира, остальные отдыхающие тоже мало походили на невинных барашков, и оставалось лишь щелкать голодными зубками, глядя, как новоявленная элита общества лихо транжирит денежки. Благо щелкать Сашке было чем: по рекомендации Ивана Степановича ему вставили великолепные керамические клыки.

Сам Шабукевич благополучно отбыл в Арабские Эмираты, без приключений встретившись со своими партнерами, распорядился о перевозке Юры для лечения в Москву, а Сэту на прощание посоветовал на недельку из Минска исчезнуть. Хотя гэбэшники штурмовали дачу без ведома руководства, по горячке могли устроить обыгравшим их телохранителям неприятность. Лишились ведь не только здоровья, но и двух стволов с удостоверением Валентина Петровича в придачу. А тот был полковником госбезопасности, шутки с такими людьми всегда выходят боком.

Минск встретил друзей прекрасным безоблачным днем. За приспущенным окошком такси мелькали разноцветные тенты лотков и красочные витражи киосков; оголодавший за зиму народ утолял голод мороженым и разной кулинарной всячиной, дринькал кока-колу и пиво, некоторые даже улыбались. Вот уж загадка природы — океан проблем, сплошные тяготы и лишения, а стоит выглянуть из-за туч солнышку, и все беды отступают, сменяясь таким же безоблачным, как бездонное синее небо, настроением, унылые гримасы растворяются в радостных улыбках, причем, спроси у человека, а чего он, собственно, радуется, — ответа не дождешься. Радуется и радуется, а почему — и сам не знает.

Нечто подобное ощущал и Сашка. Сэт тоже не печалился, оживленно пересказывая похрюкивающему от смеха таксисту свежие анекдоты, а на въезде во двор так заржавшему, что машина лишь чудом не врезалась в угол высокой арки.

— Вперед смотри! — Сэт едва не расшиб лоб о переднюю стойку. — Камикадзе!

— Сам виноват! — Успевший избежать столкновения таксист уже не смеялся, а раздраженно шипел. — Нечего было мне зубы заговаривать.

К подъезду подкатили в траурном молчании. Сэт рассчитался точно по счетчику, хотя в порту грозился поощрить премией за скорость, ожесточенно захлопнул дверцу и посмотрел на Сашку:

— Пошли, что ты там увидел?

Зуб его не слышал. Опустив сумку на асфальт, он пристально вглядывался в лицо заплаканной девушки, также изумленно застывшей на лавочке у соседнего подъезда.

— Са-а… Сашенька?! — отшвырнув зажатую меж пальцев сигарету, она метнулась к разинувшему рот Зубу. — Сашенька, милый!

— Ленка, ты как сюда?.. Чего ревешь как белуга? — Сашка подхватил Ленку под мышки и обернулся к Сергею. — Это же Лена. Помнишь, четыре года назад…

Сэт тоже узнал Лену, давнишний Сашкин роман развивался на его глазах. Из всех Зубовых подруг она единственная вызывала у него симпатию. Как настоящий друг, Сергей чувствовал в их отношениях свойственную истинной любви атмосферу искренности и очень сожалел, что арест оборвал эту удивительную «лав стори».

А Лена горько рыдала, перемежая всхлипывания маловразумительными словами, пытаясь выплеснуть разом все, чем терзалась эти годы и пережила в последние дни. Уже и таксист, осторожно объехав слившуюся воедино парочку, растворился в злополучной арке, и Сэт, отошедший в сторону, курил вторую подряд сигарету, и две бабки, при виде встречи влюбленных кинувшиеся обсуждать политику Президента и цены, снова заохали о падении курса рубля по отношению к доллару, а Сашка с Леной все стояли, прижавшись друг к другу и не делая никаких попыток переместиться в более подходящее для встречи после долгой разлуки место.

Пришлось Сэту проявить инициативу.

— Пошли ко мне, что вы как контуженные, — похлопал он Сашку по плечу, — поднимайтесь, я за шампанским сгоняю.

Сашка наконец оторвался от Лены, подхватил свою и Серегину сумки и, пропустив зареванную подругу вперед, двинулся следом. Неожиданная встреча настолько ошарашила, что он просто не знал, как себя вести. Счастливая улыбка идиота не сходила с лица, а затуманенный взгляд намертво сплелся с таким же точно взглядом так же оглушенной встречей Лены.

И только в прихожей Сэтовой квартиры, помогая Лене снять плащ, он осознал, что заставило его не отвечать на те письма в Глубокое. Слишком дорога была для него эта девочка, чтобы позволить себе стать причиной ее мучений; хотелось, чтобы она по-настоящему была счастлива. А что за счастье в вечной разлуке, что может дать любимой особо опасный рецидивист, обреченный вести жизнь затравленного волка-одиночки?

И все-таки Сашка ошибался. Если бы дано ему было разобраться в охватившем Лену скопище мыслей и настроений, понял бы, что истинное счастье и заключается в ожидании таких вот неожиданных встреч. Счастье вообще штука хитрая и труднообъяснимая. Зато теперь оба были уверены в одном: коли допустила судьба эту встречу, то бросать ей вызов, расставаясь вновь, — самая большая глупость на свете.

Когда запыхавшийся Сэт спустя полчаса приволок домой огромный букет роз и целую охапку бутылок, он в прихожей еще по долетавшим из спальни звукам понял, что торопился напрасно — Сашке с Леной сейчас не до шампанского. Затолкав бутылки в морозильник и ткнув цветы в вазу, Сергей спустился в гараж, выгнал застоявшийся за неделю «опель» и двинул в Комаровку за продуктами. Любовью сыт не будешь, и хороший обед обессилевшим любовникам придется кстати.

С сотрудником МИДа Казиком Мишка познакомился по пьянке. Нечаянно вышиб из рук неопохмеленного чиновника бутылку «Абсолюта», когда тот отходил от прилавка винного отдела, в компенсацию предложил совместно раздавить литр «Смирновской», приобретенной на остатки Бабиковой субсидии, а дальше пошло-поехало. Через час Казик в Мишке души не чаял, утром они проснулись в квартире какой-то Мишкиной подруги в компании трех девиц, с тех пор встречались регулярно.

Как-то Мишка обмолвился, что его приятель мечтает о выезде за рубеж, в средствах не ограничен, но, как человек осторожный и стеснительный, не решается заняться оформлением документов сам, а доверять сомнительным посредническим фирмам боится. Казик, услышав о неограниченных средствах, заинтересовался. Сам он вечно сидел на мели, а жить любил красиво. Но едва начиналась красивая жизнь — тотчас почему-то кончались деньги, и «дипломат» предложил Мишке свести его со стеснительным приятелем напрямую.

Переговоры состоялись у Мишки, пьянствовать в ресторане не по возрасту лысый бюрократ отказался наотрез. В министерстве шла борьба за выживание, и светиться в окружении бутылок и не вызывающих доверия личностей ему было не в жилу.

Обстановка с первой минуты сложилась самая душевная. Для разгона и взаимопонимания присутствующие махнули по стакану германской водки «Царь Петр», запили пивком и ощутили по отношению друг к другу искреннюю теплоту.

— Значит, выехать хочешь? — Казик закурил и посмотрел на расплывшегося в приветливой улыбке Бэбика. — Насовсем? Чем тебе здесь не жизнь? — обвел он рукой уставленный бутылками и пивными банками стол. — Ну, съездить на Кипр отдохнуть-погулять или, там, в Штаты на пару месяцев, глянуть, как они с жиру бесятся, я еще понимаю. А насовсем? От тоски подохнешь.

— От тоски я здесь сдыхаю, — возразил Бэбик, припоминая недавнее каждодневное одиночество и вечные ночные страхи, — потому и хочу уехать.

— Не пойму, ты ему помочь хочешь или отговорить решил? — встрял Мишка, наполняя стаканы по третьему разу. — Давай конкретнее о деле поговорим.

Казик чокнулся с Бэбиком.

— О деле так о деле. Куда решил уехать?

— В Швейцарию… Или в Швецию, — Бэбик сам еще толком не определился. — Можно в Нидерланды.

— Та-ак… Специальностью дефицитной не владеешь? С языками как?

— Никак, — смутился Бэбик, — немного читаю на иврите. А специальности у меня… Машину водить умею. — Когда-то дед настоял на получении внуком прав и, вопреки бабушкиным завываниям, вынудил того окончить курсы водителей.

— Машину даже медведь в цирке водит. А почему в Швецию, а не в Израиль? — удивился Казик. — Ваши все там.

— Не хочу я в Израиль. — Бэбик раз заикнулся об этом при Лене, но та поставила категорическое условие — никаких Тель-Авивов. Как верно подметил Мишка, она была немножко антисемиткой.

— Странно, — пожал плечами Казик, — ехал бы туда, какая разница. Понимаешь, гражданство в нормальной стране получить очень сложно. Денег уйма нужна, ходатайства влиятельных граждан или общественных организации. Даже с деньгами… Можно владеть в той же Швейцарии недвижимостью, но не более того. Да и счет в их банке не откроешь, официально, имеется в виду. Очень с этим строго, особенно для бывших советских граждан. Привередничают гады, в добропорядочность играют. Но сделать кое-что мы в состоянии. Подашь заявление, въездную визу в Нидерланды, к примеру, я организую. Отыщем гарантов, подмажем кого надо…

— И как долго все это продлится? — перебил Бэбик, чувствуя, что МИД ему не помощник.

— Все зависит от посольства страны, в которую ты намереваешься перебраться. Может, и долго, желающих сейчас море. А почему бы тебе, если деньги есть, просто не жениться на шведке или голландке? Фиктивно, конечно.

— Нет! — Бэбик опрокинул водку на стол, вызвав искреннее возмущение Мишки, который ладошкой попытался смахнуть лужицу в свой стакан. — Никаких фиктивных браков. А официальный выезд с соблюдением всех правил во сколько обойдется? Если быстро?

Казик оценивающе обежал взглядом трехсотдолларовый Бэбиков костюм и «лакостовскую» рубашку — любовь вынудила того приодеться с иголочки.

— Тысяч в двадцать пять, может, и уложимся. Это здесь, — поспешил он продолжить, увидев, что сумма Бэбика не убила, — а за гражданство даже не знаю. Некоторые миллионы готовы отдать, но ни с чем остаются. Ты же не писатель с мировым именем, не гроссмейстер Корчной. Был бы хоть физик-теоретик или футболист классный. Сколько — пока не знаю, но дорого.

Мишка слушал-слушал и вдруг взъерепенился:

— Тоже мне дипломат! Тебе иностранные дела доверили, а ты человеку ничего конкретного сказать не можешь. Ну его, Бэбик, пойдем, как Ленин, другим путем. Поживешь и в Женеве, и в Париже, а взятки раздавать нечего. А если давать, так только министру — хоть что-то сделает. Этот вон даже не знает, сколько с тебя сорвать, продешевить боится.

— Вот и выходите на министра, — обиделся Казик, — мигом без штанов останетесь. Вижу, каши с вами не сваришь. — Он залпом опорожнил стакан водки и поднялся. — Пойду я, пожалуй. Телефон ты знаешь. — Мишка кивнул. — Позвоните через недельку. Все равно без меня никуда не денетесь.

Когда дверь за ним захлопнулась, Мишка подошел к пригорюнившемуся Бэбику и потрепал того по затылку.

— Да не убивайся ты так, мало, что ли, вариантов? Найду я нужных людей. Давай лучше выпьем, не пропадать же добру.

Добро не пропало. Бэбик как-то незаметно упился в дым, Мишка продержался чуть дольше, свято соблюдая девятнадцатый закон Кир-Буха — всю водку не перепьешь, но стараться надо. В результате чего впал в анабиоз, лишь выдоив из бутылок все до последней капли. Первым очнулся Бэбик. Отыскав на столе уцелевшую банку пива, подлечился, взглянул на часы и ахнул: десять вечера, а он, алкоголик несчастный, проспал и не встретил с работы Лену. Ополоснув опухшее лицо и разгладив пальцами мешки под глазами, вылетел из дому и поехал на Зеленый Луг извиняться. Почему-то ему казалось, что любимая, не дождавшись жениха у магазина, испереживалась и теперь места себе не находит, строя всевозможные гипотезы насчет его исчезновения.

Но дверь квартиры на улице Калиновского никто не отворил. Бэбик трезвонил и стучал минут десять, сбегал к автомату и битый час вращал телефонный диск, каждый раз натыкаясь на протяжные тоскливые гудки, с полчаса метался под темными окнами, надеясь уловить в них искорку Лениного присутствия, замучил дурацкими расспросами соседей, наконец отчаялся и вернулся к Мишке.

Тот уже проспался, сползал за лекарством и теперь вальяжно развалился у телевизора, потягивая только что изобретенный коктейль — смесь водки и огуречного рассола. Ломтик соленого огурца он нацепил на край стакана, на манер лимончика, и дурковал, чокаясь время от времени с диктором восьмого канала.

Бэбиковы тревоги он воспринял вполуха:

— Никуда Ленка не денется, небось к подруге заехала. Завтра увидитесь. На вот, лучше коктейль «Шчыры Беларусь» попробуй, напиток богов. Думаю рецепт ассоциации баров предложить. Все-таки в стране огурцов живем, национальное питье получается. Только вместо водки надо бы самогон, желательно сахарный. Или картофельный спирт.

— А вдруг с ней что-нибудь?..

— Брось, — перебил неспособного успокоиться Бэбика Мишка. — С такими, как Ленка, ничего не случается, она человек осторожный и предусмотрительный. Сидит у подруги, кофеек попивает и о тебе вспоминает. — В подтверждение последних слов на Бэбика вдруг напала икота. — Вот видишь, — Мишка сунул тому стакан «Шчырага Беларусь», — на-ка, полечись. Икота просто так не нападает.

Лена действительно в эти минуты вспоминала о Бэбике. Но не из великой любви, а несколько по иному поводу.

Из спальни они с Сашкой не могли выбраться часа три. Океан страсти утянул обоих в свою ласковую пучину, заставив позабыть обо всем на свете и безрассудно погружаться все дальше и дальше, безо всякого желания разомкнуть объятия и вынырнуть на поверхность обыденности. Красочный карнавал эмоций волшебной музыкой, слышать которую могут только влюбленные, заглушил разноголосицу внешнего мира, и давно уже приготовивший великолепный ужин Сергей напрасно пытался дозваться к столу ничего и никого, кроме друг друга, не слышащих любовников. Однако резервы человеческого организма небезграничны, и в конце концов обессилевший Сашка выполз из спальни и, счастливо улыбаясь, скрылся в ванной комнате. Чуть погодя туда же прошлепала укутавшаяся в Сэтов халат Лена.

Ужин с шампанским не затянулся. Вежливо похвалив Сергея за изысканный кулинарный вкус, Лена вновь потащила Сашку в спальню. Сэт поглядел им вслед, вздохнул и начал собираться.

— Я у Иры переночую, — донеслось в спальню из прихожей, и хлопнула входная дверь.

— Ушел. — Лена змеей обвилась вокруг Сашки. — Неудобно как-то, человека из собственной квартиры выжили. А кто такая Ира?

— Подруга Серегина. — Сашка поерзал, высвободил затекшую руку. — Замуж за него мечтает выйти.

— А он?

— У нас с ним на этот счет взгляды одинаковы. Сперва надо свою жизнь обустроить, а после семью создавать.

Лена потерлась щекой о Сашкину грудь:

— А давай вместе обустраиваться. Ты да я, разве не сумеем?

Сашка хмыкнул и подхватил с пола пачку сигарет. За эти полдня он твердо понял одно — расставание с Леной отныне невозможно. Но как это будет выглядеть в реальности, понятия не имел. Времени и желания поразмышлять по этому поводу пока не возникало, мысли перескакивали с одного на другое, сосредотачиваясь только в моменты оргазма на ощущении восхитительного упоения, а после вновь разбегаясь в разные стороны. Попробуй-ка собери их воедино.

Зато Лена успела все разложить по полочкам с аккуратностью деловитой хозяйки. Тем женщины от мужиков и отличаются — если последние даже любят умом и, не взвесив со свойственной мужскому племени рассудительностью все плюсы и минусы, решений не принимают, милые дамы и думают-то сердцем, рассудок подменяя интуицией. И, заходясь в экстазе безумной страсти, Лена ухитрилась нарисовать картины счастливого будущего, быстренько уверовать в их реальность и, отбросив сомнения, прийти к выводу, что Сашка теперь принадлежит только ей одной.

— Ты у меня умный, сильный, красивый, — ворковала она, скользя губами по мускулистой руке любимого, — ты все можешь. Представляешь, как нам хорошо вдвоем будет? А потом впятером?

— Впятером?! — изумился расслабившийся было Сашка.

— Ну да, рожу тебе двух мальчиков и девочку. Ты разве против?

— Себя бы прокормить, — буркнул Сашка, успокаиваясь. Начитавшись в зоне бульварных газет, он с перепугу подумал, что Лена имеет склонность к групповому сексу. Чтобы как-то сгладить ошибку, Сашка посмотрел на часы и предложил: — Слушай, может к тебе поедем? Как-то действительно неудобно Серегу стеснять.

Тут-то Лена и вспомнила о Бэбике. Представила, как сидит тот, бедненький, под дверью, места себе не находит. Она была уверена, что, не встретив ее у магазина, Бэбик обязательно помчится на Калиновского. И неизвестно, как отнесется к наличию под дверью квартиры малохольного жениха Сашка? Возьмет и пришибет, вон он какой здоровый.

— Ой, ко мне сейчас лучше не ехать. — Она хотела сочинить историю о какой-нибудь подруге-беженке, улепетнувшей в Минск от головорезов генерала Дудаева и нашедшей приют в Лениной квартире, но, наткнувшись на недоуменный Сашкин взгляд, решила, что обманывать любимого не станет никогда.

— Знаешь, в меня один дурачок влюбился. Хочет жениться и в Швейцарию увезти. Мишки, мужа моего бывшего, приятель.

Сашка не удивился. Не на Луне же Лена все годы жила. А то, что подругу любят, даже потешило самолюбие.

— Почему ты его дурачком считаешь? Если тебя выбрал — вкус имеет. И деньги, если на Швейцарию замахнулся. Он что, живет с тобой, миллионер этот?

— Не было у нас ничего. — Ленин голос звучал убедительно, однако Сашка не поверил. Хотя, было или не было, значения не имело, он твердо знал, что любит Лена его одного. — Просто каждый вечер ко мне в магазин приходит, домой провожает. Ой, такое колье подарил, — всплеснула она руками, — жалко даже возвращать. Он и сейчас, наверное, под дверью сидит.

— Так поехали, зачем человека изводить. Вежливо извинимся, и все дела. А что за колье?

— Увидишь, — пообещала Лена и начала одеваться. — Ты прав, зачем здесь оставаться, когда свой дом есть.

Сэту оставили записку и, поймав на проспекте такси, отправились на Зеленый Луг. Бэбика под дверью, естественно, не оказалось. К тому времени он уже успел вернуться к Мишке.

Дорога пробудила в обоих желание, и, вихрем ворвавшись в квартиру, они рухнули на диван, разбросав по сторонам сорванную на ходу одежду. Только спустя полчаса к Сашке вернулась способность соображать.

— Да, девушка, с вами не соскучишься. Теперь, что ли, до конца дней дальше трех метров от постели не удаляться?

— Можно и без постели обойтись, — засмеялась Лена, — пойдем в ванную, убедишься.

Из ванной они выбрались только через час. Сашка с трудом дотащился до кресла, уселся, заворачиваясь в махровый халат, тут же треснувший на его могучих плечах, и вспомнил:

— Ленка, о каком колье?..

— Обернись. — Он вскинул голову и обомлел. Отражаясь в свете торшера, камни играли вполсилы, но все равно способны были оглушить любого, кто хоть капельку смыслил в драгоценностях. Сашка кое-что смыслил — некогда увлекался ювелирным искусством всерьез.

— Фуфло поди, — недоверчива улыбаясь, он приблизился к застывшей в позе фотомодели подруге, — феониты в мельхиоре.

— Да нет же, платина, бриллианты и бирюза. — Лена повернулась так, чтобы свет лучше падал на ее грудь. — Эдику они от деда остались.

— Он что, внук Брежнева? Или дедушка в восемнадцатом году Патриаршью ризницу ограбил?

Сашка осторожно снял с Лены колье и подошел к торшеру.

— Включи-ка люстру.

Да, камни были явно настоящими, и он понял, что держит в руках тысяч сто долларов.

— Та-ак. — Сашка подбросил колье на ладони и поискал глазами сигареты. — Теперь давай-ка, милая, рассказывай.

— Что рассказывай?

— Все. Что за Эдик, какой это дед ему такие игрушки в наследство оставляет… Короче, все, что о нем знаешь…

Бэбик бросил пить. Мишка, решивший, что виной тому послужила охватившая собутыльника любовь, пытался доказать необдуманность этого невероятного поступка, уверяя приятеля в лояльности бывшей супруги к алкоголизму близких. По его мнению, Лена не терпела лишь явной измены, а на бытовое пьянство смотрела пусть искоса, но с пониманием.

Однако Бэбика словно подменили. Ко всему, в последнее время он стал серьезен и замкнут, совсем как в недавнем прошлом, когда вел жизнь угрюмого затворника. Напрасно Мишка ежедневно тормошил его, надеясь добиться пояснений, Бэбик отмалчивался и загадочно улыбался. Заодно посоветовал Мишке не шустрить в поисках человека, способного посодействовать с выездом. Коротко обмолвился, что все теперь сделает сам, а на вопрос — каким образом? — даже не ответил.

Причина всех этих странностей была настолько поразительной, что поведение Бэбика вполне оправдывалось. В одночасье шагнуть из привычного в параллельный мир, прежде виденный лишь в шпионских фильмах, в само существование которого верилось с трудом, — такое суждено не каждому. Оттого-то и случаются в неподготовленных к резким поворотам судьбы головах замыкания клемм и подвижки мозговой коры.

Началось все теплым весенним вечером дней десять назад. Когда, расставшись с Леной — она торопилась к какой-то заболевшей подруге и от прогулки после ужина в «Планете» отказалась, — Бэбик возвращался домой, у подъезда его окликнули. Широкоплечий мужчина лет тридцати пяти, с уверенным приятным лицом, возник из темноты, как призрак. Успокоив струхнувшего Бэбика, он представился:

— Валентин Петрович Черепцов… Не волнуйтесь, Эдуард Борисович, я из КГБ, вот удостоверение. — Перед глазами на мгновение распахнулась продолговатая книжечка, но рассмотреть в потемках тот ничего не успел. Мужчина ткнул удостоверение в карман и доверительно взял Бэбика под руку. — Здесь разговаривать неудобно, может быть, пригласите к себе?

— П-п-пойдемте, — забуксовал Бэбик, представляя одиночную камеру гэбэшного подвала — иное просто в голову не шло, — и покорно вошел в подъезд, вежливо, но настойчиво подталкиваемый незнакомцем. Валентин Петрович с любопытством наблюдал, как хозяин квартиры дрожащими пальцами воевал с дверными замками, внутренне холодея от мысли: а вдруг не КГБ — даст в прихожей по макушке, и сливай воду. Но все обошлось, агрессивности гость не проявлял. Наоборот, его жесткое лицо стало вдруг удивительно обаятельным, и, повесив плащ на вешалку, он намекнул, что беседа предстоит долгая, не мешало бы скрасить ее чашечкой чаю или кофе.

Бэбик мог предложить только датское пиво, которым предусмотрительно набил холодильник Мишка, исходя из двадцать второго закона Кир-Буха, гласящего — в доме может не быть хлеба, спичек и соли, но пиво должно быть всегда, поскольку для пьющего человека оно так же важно, как инсулин для диабетика.

Отхлебнув прямо из баночки, гость поудобнее устроился в предложенном хозяином кресле и первым же вопросом напугал Бэбика до смерти:

— Не любите, значит, родину, Эдуард Борисович?

— П-п-почему? — пролепетал Бэбик, слегка перепутав времена. Прежде подобное обвинение действительно несло за собой серьезные последствия, но теперь проклинать Родину-мать сделалось как бы хорошим тоном. Впрочем, Белоруссия не Россия, и от сохранившей прежнее, ставшее во всем мире символом суперзла наименование спецслужбы можно было ожидать чего угодно.

— Ничего страшного, — засмеялся Валентин Петрович, — не пугайтесь. Такую родину, — он показал рукой за окно, — любить не за что… Ну да ладно, — помолчав, гость вновь приложился к баночке «Туборга» и продолжил: — Я к вам по делу. Скажу откровенно, мы все о вас знаем.

Последние слова прозвучали настолько многозначительно, что Бэбик поперхнулся скисшим пивом и закашлялся. Валентин Петрович похлопал его по спине и присел на диван рядышком, пробудив у Бэбика дикую мысль, что КГБ принимает его за голубого.

— Что вы знаете? — отпрянул он в угол дивана. — П-поясните, пожалуйста.

— Все, — повторил пришелец, — буквально все. И о дедушке вашем, и о наследстве. И о непреодолимом желании выехать за границу.

— Дипломат сдал? — икнул Бэбик. Гость почему-то смутился, видимо, догадливость хозяина квартиры пришлась ему не по вкусу. Но возражать не стал и, быстро придя в себя, согласился:

— Сдал-сдал. Как говорится, с потрохами. Но суть в ином, я уполномочен предложить вам следующее…

Сперва оглушенный случившимся Бэбик слушал рассеянно, однако постепенно начал понимать, что ни арестовывать, ни устраивать в квартире обыск гэбэшник не собирается. Валентин Петрович оказался членом сверхсекретной подпольной организации, ставившей целью реставрацию советского государства и физическое уничтожение так называемых демократов. Долго и гневно он метал громы и молнии в адрес тех, кто ныне дорвался до власти, потом притих и заговорил о Бэбике. Выходило, что сотрудничать с «Коминтерном» — так называлась организация истинных марксистов-ленинцев, — свято хранившим вечные идеалы, тому сам Бог велел. Причем исключительно в его же, Бабиковых, интересах.

«Коминтерн» существовал на добровольные пожертвования патриотически настроенных граждан, и к секретным счетам КПСС доступа не имел. Но ощутимую поддержку организации оказывал верный друг бывшего СССР Саддам Хусейн. В глубокой тайне на территории Ирака готовили боевиков-«коминтерновцев», скрывались под крылом иракского лидера террористы, совершавшие в республиках СНГ всякие кровавые акции. Дабы сохранить некоторую независимость, «Коминтерн» в долгу не оставался, оказывая Ираку посильную помощь. В основном это касалось ядерного вооружения. Хусейн старался сделать свою страну великой державой и любой ценой пытался создать собственную атомную бомбу.

Из секретного хранилища в городе Арзамас-16, как заявил Валентин Петрович, удалось похитить пять килограммов сверхчистого урана, столь необходимого товарищу Хусейну. Контейнер с ураном вот-вот привезут в Минск (почему именно сюда, Черепцов не пояснил), но организация обязана выплатить за него двести пятьдесят тысяч долларов наличными. К сожалению, расхитители демократической собственности членами организации не являются и сотрудничают с «Коминтерном» исключительно из корыстолюбия. Такой валютной наличностью «Коминтерн» пока не располагает, а время не терпит. Между тем иракская разведка готова заплатить за контейнер полмиллиона, но для этого требуется переправить уран в Гамбург.

Некоторая утечка информации навела на след «Коминтерна» российскую ФСК, боевиков-баркашовцев из РНЕ и американцев, поэтому организация вынуждена использовать в качестве курьера абсолютно незасвеченного человека. И человеком этим должен стать Бэбик. Ему оформят загранпаспорт и визу, помогут избежать таможенного контроля, и он, в свою очередь, доставит вышеупомянутый груз в Германию и получит полмиллиона долларов. Кроме того, Валентин Петрович от имени организации обещает гражданство в любой европейской стране, сторонников у «Коминтерна» хватало, и в этом плане возможности были неограниченные.

— Такие вот дела. — Гость посмотрел Бэбику в глаза. — Беретесь? Хотя после того, что вы узнали, можно и не спрашивать, — «коминтерновец» зловеще скривил губы, — для вас теперь альтернативы нет. Ставка слишком велика…

Бэбик тупо смотрел перед собой и ничего не видел. Вернее, видел. Холодный, с простреленным затылком труп на мокром асфальте темного глухого переулка — почему-то финал сотрудничества с патриотами-интернационалистами виделся именно таким.

— А вас не смущает моя национальность? — нащупал он вдруг палочку-выручалочку. — Хусейн ведь враг всех евреев.

— Кто вам такое сказал? — удивился Валентин Петрович. — Как раз напротив, в Ираке к жи… вашему брату прекрасно относятся. Не использовали же в девяностом химическое оружие, хотя и могли. И потом, нам-то без разницы. Оплатите здесь, получите там. И прибыль ощутимая, и гражданство, скажем, в Люксембурге. Вы ведь к этому стремитесь? Остальное пусть вас не волнует, дольше проживете. Да, рекомендую отныне вести себя аккуратнее. Никаких баб, — Валентин Петрович почему-то вздохнул, — о водке-селедке тоже забыть. Сидите дома и ждите, мы вас сами найдем…

С того вечера Бэбик изменился. Пить перестал, от Мишки едва ли не прятался, только с Леной продолжал встречаться. Правда, по вечерам она теперь пропадала у смертельно больной подруги, но зато с работой в магазине теперь было покончено. Бэбик с удовольствием заплатил долг хозяину магазина, а Лене особо не надоедал. Ведь сотрудничество с «Коминтерном» обязывало видеться с невестой пореже, и Бэбик, как в прежние времена, отсиживался дома. Изредка появляясь на улице, он теперь в каждом прохожем подозревал тайного агента организации, в существовании которой не сомневался.

Звонок Валентина Петровича раздался на десятый день после того ночного разговора. Справившись о самочувствии, он похвалил Бэбика за осторожность и велел приготовить деньги. Контейнер с ураном прибыл в Минск, пришла пора действовать. Бэбик, соблюдая все меры предосторожности, сгонял на дачу, изъял из тайника означенную сумму, но домой валюту не потащил. Еще неделю назад он абонировал ящик на Главпочтамте, туда и втиснул пакет стодолларовых купюр, решив, что безопаснее будет передать пакет в центре города.

«Коминтерновец» обещал позвонить в девять вечера и уточнить время и место встречи. Но минуло уже десять, а звонка все не было, так что Бэбик, и без того потерявший покой и сон, совсем изошел от ожидания.

Нервничал в эти минуты не только Бэбик. Сашка, живший теперь у Лены, обещал Сэту приехать к девяти, но где-то застрял. Телефон на Калиновского не отвечал, и Сергей, нервно вышагивая по квартире, не знал, что и думать. Ведь успех операции «Бэбик» почти целиком зависел от Зуба…

Когда Лена рассказала о непутевом женихе, Сашка понял, что наконец-то им с Сэтом подфартило. Выпытав у подруги все, что она знала о Бэбике, наутро помчался к Сергею, ввел того в курс дела, и работа закипела. Сэт в три дня собрал о клиенте всевозможную информацию, проанализировал данные и пришел к тому же выводу, что и Сашка, — надо брать. Сэт считал, что действовать следует быстро и уверенно, взять Бэбика в плен, отвезти в неприметное место и спецназовскими методами вытрясти все дедовские сокровища.

— Риска никакого, — убеждал он Сашку, — Эдик этот ноль, никто за него не вступится. Он даже жаловаться не посмеет. Даю гарантию — в два часа все из него вытрясу.

Однако Зуб почему-то уперся.

— Ни к чему эти крайности — вытрясу, заставлю… Можно же иначе дело обставить. Нетворческая у тебя, Серега, натура, привык в Афганистане беспредельничать. Разве нельзя сделать так, что человек сам свое добро отдаст, ни черта не поймет и еще благодарить нас станет?

— Он и так благодарить станет, что живым оставили. Зачем огород городить?

— Никогда ты душу художника не поймешь. И потом, если можно избежать насилия, то следует его избегать. Подумаешь, налетели, обобрали и рыло разбили — на это большого ума не надо. А разведешь лоха красиво — душа радуется. И человеку приятно.

— Не знаю, чего приятного, если результат одинаковый. Какая разница, красиво или нет с тебя последние штаны содрали?

— Огромная. Особенно для того, кому эти штаны достались.

И Зуб разразился пространной речью о предпочтительности мошенничества. Говорить он умел, но убедило Сэта другое. Понял, что приятеля заклинило на афере, и поскольку на Бэбика вышел все-таки Сашка, решил не возражать. Пусть резвится, режиссируя свой спектакль, если где-то произойдет сбой, применить спецнавыки несложно. А упускать случай глупо: не воспользуются они с Зубом, Бэбик обязательно нарвется на кого-нибудь менее щепетильного и более жестокого. Запросто ему уехать никто не позволит.

В гости к Бэбику отправился Сашка. История о подпольщиках-«коминтерновцах» была чистой импровизацией. Зуб даже не обдумывал легенду загодя, уповал на вдохновение и трофейное удостоверение сотрудника КГБ Черепцова, которое друзья оставили у себя после героической обороны дачи и тела Ивана Степановича Шабукевича.

Сэт ожидал друга в припаркованном на противоположной стороне улицы «опеле».

— Все тип-топ, — воротившись через два часа, заявил Сашка, — клиент наш к бою готов и никуда не денется. Надо теперь переждать недельку, пусть дозреет. А мы пока техническим обеспечением займемся.

Урановый контейнер смастерили в гараже у Сэта. Зуб купил у бичей с городской свалки плоский свинцовый ящик, излучавший к тому же небольшой фон. Что хранилось в ящике прежде, так и осталось загадкой, но, набитый песком и щебенкой, он весил не меньше, чем настоящий контейнер. Хотя, как выглядят настоящие контейнеры, ни Сэт, ни Сашка не знали.

К ящику присобачили — кнопочную панель от выломанного в соседнем подъезде шифрозамка и запаяли крышку наглухо. Сэт вновь обратился к граверу, снабдившему подложными документами Зуба, и тот за сто долларов смастерил липовый сертификат, от фонаря впечатав в украшенный грязными печатями Министерства обороны России бланк собственного изготовления какие-то малопонятные цифры и латинские литеры. Поперек «сертификата» умелец изобразил страшную надпись «Смертельно, вскрывать только при наличии защитных средств». Этого, по мнению аферистов, Бэбику должно было хватить, чтобы отказаться от мысли взглянуть на содержимое «контейнера». Заодно Сэт заказал загранпаспорт с шестимесячной визой в Германию, пообещав фотографии и реквизиты клиента предоставить позднее. Вопросов мастер не задавал, хотя за паспорт заломил пятьсот долларов — цены-де растут, высокий спрос и все такое…

Услыхав торопливый звонок, Сэт распахнул двери, но запыхавшийся Сашка опередил, не дав вырваться возмущению:

— Виноват, исправлюсь. Поехали к Бэбику, потом все объясню.

На время операции Сергей одолжил у приятеля, жившего неподалеку, облезлую «шестерку». «Контейнер» уложили в багажник, закидав сверху ветошью, и Зуб вырулил со двора. Сэт уселся в «опель» и тронулся следом, в его обязанности входило наблюдение и прикрытие.

Кто знает, как оно обернется, на кону все-таки четверть миллиона долларов.

Сашка опоздал к Сэту по весьма уважительной причине: впервые за время знакомства с Леной между ними произошла ссора. Черт его дернул рассказать о задуманной афере именно тогда, когда начал собираться к Сереге. Вообще-то посвятить подругу в их план следовало в любом случае, но лучше бы Сашка отложил этот разговор на завтра, поставив любимую перед фактом, что Бэбик уже лишился изрядной доли своего богатства.

Узнав обо всем, Лена пришла в негодование. Сашка так и не понял, что возмутило ее больше: мошенничество как таковое или то, что подвела потерпевшего под монастырь именно она. Напрасно Сашка пытался вставить хоть слово, любимая рта ему раскрыть не давала, осыпая градом уничижительных эпитетов и искреннего возмущения.

Остановила ее увесистая оплеуха, выданная шокированным одним коротким, но выразительным словом Зубом. До этого он в жизни не ударил ни одну женщину, однако Лена в порыве гнева ляпнула такое, что его искореженное камерным воспитанием сознание вынести не смогло.

Пощечина отшвырнула Лену в угол дивана, но подействовала странным образом. Она осеклась, с любопытством и как-то по-новому взглянула на Сашку, не успевшего даже пожалеть о собственной несдержанности. Создалось впечатление, что удар ладонью произвел в ее голове какие-то перестановки, как бывает с неисправным телевизором после резкого хлопка по крышке корпуса.

— Извини. — Лена встала и приникла к плечу игравшего скулами Сашки. — Зря я на тебя кричала. Просто забыла, с кем связалась.

Зуб напрягся, отыскивая в дрожащем голосе подруги издевательскую нотку, но издеваться или горько сожалеть о любви к проявившему преступную натуру милому Лена и не собиралась. Она действительно сожалела, но лишь о том, что Сашку не переделаешь. А потому принимать его надо таким, какой есть.

— Это ведь не мне одному — и тебе надо, — погладил Сашка вздрагивающие плечи подруги, — поднимусь на бабки, и уедем отсюда к чертовой матери.

— Интересно. — Лена откинула голову назад и печально улыбнулась. — Бэбик о том же говорил. Он ведь ради меня все затеял.

Получалось и впрямь интересно. Бермудский треугольник какой-то, вершиной которого было желание сделать Лену счастливой, основанием — наследство покойного Льва Исааковича, только стороны, Бэбик и Зуб, устремлялись к вершине из диаметрально противоположных точек.

— Тем более нечего мучиться, — обрадовался Сашка. — Тебе кто нужен? Я или недоделок этот?

Лена посмотрела так, что ответа не потребовалось. Но и Бэбика ей было жаль, неплохой в сущности парень, и влип в такую дурацкую историю. Она решила отыскать-таки лазейку.

— Он любит меня очень. И долг заплатил, и колье…

— Какой еще долг? — не понял Сашка.

— В магазине… В этот день, когда мы встретились, меня ведь с работы выгнали. — Лена рассказала о юных аферистах. — …Эдик и заплатил.

— Да-а, растет смена, — засмеялся Сашка. — Чего же ты мне не сказала? Уж как-нибудь повлияли бы на твоего директора, сам бы еще тебе приплатил.

— Дело не в деньгах, Эдик больше бы дал, чтобы я только уволилась. Он меня давно уйти оттуда уговаривал.

— Вот видишь, для себя он старался, а не ради тебя. Понимаешь, Ленка. — Зуб закурил и принялся расхаживать по комнате, рассуждая вслух. — По-моему, твой, вернее наш теперь, Бэбик относится к той категории людей, которые думают в первую очередь о собственном благополучии. Он не тебя — он себя очень любит, хотя сам, может, этого не сознает. И любовь ему, в общем-то, до фени, было бы самому хорошо и покойно. Вбил в голову, что с тобой найдет счастье, пусть попробует без тебя его поискать. Ну и без денег, естественно. Обидно — одним все бесплатно достается, другие свободой и жизнью должны рисковать. Так что не переживай, не помрет твой Эдик с горя, если на бобах и холостым останется. Может, поумнеет.

— Ты почти как Раскольников рассуждаешь, — призадумалась Лена, — за счет никчемного человека счастье найти. А совесть?

— Совесть — штука хитрая. Как душа наркомана, зависит от реального, а не от иллюзорного воздействия извне. Кайф есть, и никаких проблем, все в елочку. А нету — тут-то ломка изнутри и снаружи. Физическая и душевная. Так и с совестью. Когда жизнь налажена и благополучна, о том, как этого достиг, человек не задумывается. Не подразделяет причины своего благополучия на честно-нечестно, радуется следствию. Вот если сплошные неувязки и облом, тогда муки совести и проявляются. Такая вот, подруга, философская оценка ситуации.

Спорить Лена не стала. Изменить все равно бы ничего не сумела. Сашка, похоже, давно решил за обоих. За себя и за нее.

— Саш, вы его не бейте, пожалуйста. — Просьба вызвала у Зуба широкую улыбку.

— Господи, девушка, да его пальцем никто не тронет. Слово джентльмена. О, — он посмотрел на часы, — зато Сэт, кажется, на вертел посадит. На два часа опаздываю, — заторопился джентльмен удачи, — пожелай мне попутного ветра, милая…

Прокручивая в голове всю эту «сцену у дивана», Сашка зазевался и чуть не врезался в метнувшуюся из ряда в ряд милицейскую «Волгу». Стоявший на перекрестке у цирка гаишник отвернулся — не щемить же своих, — «Волга» ушла вправо, под знак. Сашка ухмыльнулся и сунулся следом, уловив в зеркало заднего вида, что Сэт делает тот же маневр. Так и шли они до «Немиги», пристроившись в хвост ментовозке, как бы ставшей машиной сопровождения.

На Республиканской с почетным эскортом пришлось расстаться. «Волга» сгинула в полумраке улицы Мясникова, а приятели повернули направо, к заждавшемуся Бэбику. Сашка позвонил тому из автомата и назначил встречу в полночь на Юбилейной площади.

Сэт притормозил у входа на станцию метро «Фрунзенская», а Зуб, припарковавшись на стоянке, вылез из «шестерки» и, напустив на себя подобающий «коминтерновцу» вид, направился к Бэбику.

— Эдуард. — Глядевший в противоположную сторону Бэбик вздрогнул и отпрянул в темноту. — Что вы шарахаетесь? Не надо нервничать, все отлично. — Сашка подхватил клиента под руку и потащил к машине. — Садитесь, нечего на виду торчать.

Бэбик неуклюже забрался на переднее сиденье и пригнулся, прикрывая лицо от света фар пронесшейся через площадь «девятки».

— Не волнуйтесь, — Сашка подмигнул и хлопнул клиента по плечу, — вокруг наши люди, бояться нечего. А задержались немного, потому что проверяли окрестности. Все тихо.

На площади действительно было тихо и покойно, зарядивший к ночи небольшой дождь разогнал поздних прохожих, автостоянка тоже пустовала. Сашка для понта поводил по сторонам носом и пригласил Бэбика выйти из машины.

— Главное, не волнуйтесь, — повторил он и откинул крышку багажника. — Излучения контейнер почти не даёт. Доза вполне допустимая, в Гомеле фон похлеще будет.

Вид свинцового контейнера привел Бэбика в ужас. Разговоры разговорами, а когда план начинает претворяться в жизнь… Простота начала суперсекретной операции оглушила. Он уже успел настроиться на нечто невероятное — контрабанда урана, разведка и контрразведка, смертельная опасность и головокружительный риск, а в эпицентре он, Бэбик, поставивший на карту буквально все. А тут обычный металлический ящик в багажнике «Жигулей», и ни погонь, ни стрельбы, ни суровой музыки, сопровождавшей подобные сцены в кино.

Зуб словно почувствовал растерянность клиента и зловеще прошептал:

— В этом контейнере, Эдуард Борисович, теперь заключается ваше будущее. Относитесь ко всему достаточно серьезно — игры кончились.

Бэбик заморгал и тоскливо вздохнул:

— Я п-понимаю… А теперь что делать?

— Теперь все по программе. — Зуб захлопнул багажник. — Садитесь в машину, проведем инструктаж.

Первым делом он сунул Бэбику «сертификат»:

— Это не менее важно, нежели сам контейнер. Когда отправитесь в путь, спрячьте понадежнее, документ совершенно секретный. Сейчас поедем за деньгами, передадите мне двести пятьдесят тысяч… Надеюсь, валюта подготовлена? — Сашка пристально уставился Бэбику в глаза.

— На п-почтамте, в ящике абонентном. — Тот наконец почувствовал серьезность момента, да так, что ощутил непреодолимое желание облегчить вмиг застонавший желудок. И замер, боясь пошевелиться.

— Вот и отлично. Значит, на почтамт, берем валюту, и я отвожу вас на дачу. Контейнер спрячьте сами. На паспорт сфотографировались?

Бэбик кивнул. По требованию «Валентина Петровича» он подготовил фотографии и необходимые для оформления загранпаспорта документы еще неделю назад.

— Через три дня получите паспорт с открытой визой и ознакомитесь с маршрутом. До Гамбурга пойдете под контролем, наши ребята подстрахуют. Причин для волнений нет, на границе с Польшей осложнений не будет, и в Германию въедете без проблем. У нас ведь свои люди.

Бэбик судорожно сглотнул и попросил сигарету. Казалось, что происходящее ему только снится, перевернется на другой бок, откроет глаза, и все исчезнет в лучах заглянувшего в окно утреннего солнышка. Но сидевший рядом человек не снился, оттого, а может, от избытка в крови никотина — курил он десятую за полчаса сигарету — у Бэбика заныли виски.

«Шестерка» выскочила из моросящего сумрака на широкую, залитую светом фонарей улицу и понеслась к недалекому Главпочтамту. Сэт, соблюдая дистанцию, неотлучно следовал сзади.

Плотный увесистый брус долларов, упакованный в пластиковый пакет, Бэбик принес быстро. Пересчитывать валюту Зуб не стал — зачем, если клиент места себе от страха не находит. Небось каждую купюру раз сто обслюнявил, боясь ошибиться.

— Посидите пару минут. — Сашка выбрался из машины и скрылся за углом почтамта. Сэт, как условились, поджидал на противоположной стороне проспекта, у входа в гостиницу «Минск».

— Тебе пакет, — передал Зуб добычу и улыбнулся, не в силах сохранить на лице серьезность, — купи себе немного «Олби». А нам с Ленкой — шампанского. Поеду с ним на дачу, за час обернусь. Позвони Ленке, пусть к тебе едет. Вместе почин отпразднуем.

Когда он вернулся к Бэбику и уселся за руль, тот вдруг нерешительно поинтересовался:

— А можно два паспорта оформить? Я ведь с невестой уехать хочу.

— Вот доставите контейнер, вернетесь, тогда и решим. — Настроение у Зуба испортилось враз. — Хоть бабушку покойную увозите, но сперва дело сделайте. Уяснили?

Бэбик мигнул и согласно склонил голову. Страх понемногу улетучивался, никто не пытался арестовать контрабандистов с поличным, не проявлял к «Жигулям» повышенного интереса. Пока Валентин Петрович относил деньги, он специально изучил окружающую обстановку. Охрана, о которой говорил «коминтерновец», действовала очень профессионально — даже зная об их присутствии, Бэбик никого не заметил. Вывод напрашивался закономерный: если и дальше так пойдет — волноваться нечего. С такими парнями не пропадешь.

++

Лишившись верного собутыльника Бэбика, Мишка научился пить на пару с телевизором. Набирал водки с запасом, усаживался поудобнее перед экраном и, стоило возникнуть кадру, в котором кто-нибудь держал в руке налитый бокал или иную емкость, чокался, ударяя краешком своего стакана в кинескоп. Иногда, если телесобутыльник произносил тост, пил по его поводу, чаще придумывал тосты сам. Получалось здорово. За неделю Мишка перепил почти со всеми знаменитостями — от ведущего «Поля чудес» Леонида Якубовича до президента России Бориса Ельцина включительно. Пил с крутыми голливудскими ребятами, дринькавшими скотч в полумраке стандартных американских баров, с эстрадными звездами, лакавшими шампанское на очередной останкинской тусовке, даже с хоккеистами, чем-то полоскавшими рот после очередной забитой или пропущенной шайбы, тоже пил, высказывая, в зависимости от ситуации, поздравления или сочувствие. Спиртное по шести основным и двум коммерческим каналам текло рекой, позволяя пить не абы с кем, а в подходящей компании. Выбор собутыльника определялся Мишкиным настроением. Сегодня к вечеру его охватила сентиментальная грусть, и телеалкаш, пощелкав переключателем программ, шарил французскую мелодраму с Аленом Делоном, тоже грустившим со стаканчиком коньяка в руках.

К полуночи оба, и Делон, и Мишка, набрались прилично, поэтому, когда в дверь требовательно позвонили, последний выбрался в прихожую с огромным трудом.

— Кто там? — попытался он припасть к глазку, но промазал и чуть не вышиб себе глаз дверной ручкой.

— Сто грамм… Открывай скорее, водка выдыхается.

Голос показался знакомым, и Мишка, дернув собачку замка, распахнул дверь. На тускло освещенной лестничной площадке качались двое — «дипломат» Казик и незнакомый мордоворот, чем-то походивший на Кинг-Конга, недавнего Мишкиного собутыльника. Впрочем, условного, гигантская обезьяна чокалась с ним кокосовыми орехами.

— Встречай гостей. — Оказалось, что качается не Казик, а хозяин квартиры. Гости были хоть и навеселе, но шагнули в прихожую твердо и уверенно. — Решили тебя проведать. Держи-ка. — Казик ткнул Мишке в руку пакет, полный разномастных бутылок.

— Проходите, — с трудом удержав подарок, Мишка мотнул головой, приглашая в комнату, — оч-чень рад. А то фильм уже кончается, а я еще ни в одном глазу.

Какое отношение имеет продолжительность фильма к зрению хозяина квартиры, гости не поняли, но вопросов задавать не стали. Повесив плащи на вешалку, прошли в комнату и уселись на диване. Мишка приволок из кухни пару чистых стаканов, быстренько разлил принесенную гостями «Смирновскую» и торжественно произнес:

— За живое общение, которое не заменит никакая электроника!

Мордоворот недоуменно посмотрел на Казика, тот пожал плечами и, чокнувшись с Мишкой, покосился на батарею пустых бутылок:

— Один, значит, гуляешь?

— С Делоном, — кивнул Мишка на экран, где спившийся коллега умирал на больничной койке, не выдержав темпов соревнования со зрителем-собутыльником.

— Понятно, — хмыкнул Казик и, интеллигентно оттопырив пальчик, опорожнил свой стакан. Закуски не было, но «дипломат» понюхал манжетку белоснежной рубашки и просиял: — Замечательно. Кстати, забыл вас представить. — Он указал подбородком на мордатого. — Это Сева, мой старинный приятель.

Сева выдул водку одним глотком и протянул Мишке широкую, как лопата, клешню:

— Очень рад, много о тебе слышал.

Какая-то странная искорка мелькнула в его абсолютно трезвых глазах, совсем не соответствовавших расслабленной пьяной улыбке. Но перепившему Делона Мишке было не до того, уставленный бутылками стол требовал продолжения, да и Казик наполнил стаканы по новой.

Однако следующий глоток оказался роковым. Мишка икнул, тихо сполз на пол, из последних сил дотянулся и выключил, согласно закону Кир-Буха, телевизор, да там, под телевизором, и остался в полной отключке.

— Во дает. — Сева оттянул Мишкино веко и посмотрел на Казика. — Теперь его до утра не добудишься.

Перестарались, надо было сперва о деле поговорить, потом уже наливать.

Казик встал и включил телевизор.

— Ничего страшного. Через час оклемается, я его натуру знаю…

Мишка и вправду очухался очень быстро. Не прошло сорока минут, как он сел, диким взглядом обежал стены родной квартиры и уставился на гостей:

— Не понял? Вы-то здесь откуда взялись?

Сева нагнулся, легко приподнял хозяина под мышки и усадил в кресло. Казик тотчас ткнул ему под нос полстакана.

— Лечись давай. Весь вечер вместе пьем, а ты, выходит, ничего не помнишь.

Копаться в недрах памяти Мишка не стал, опохмелился, и все закружилось в привычном калейдоскопе товарищеской попойки. Наконец Сева пришел к выводу, что хозяин окончательно пришел в себя и оборвал затеявшего травить анекдоты Казика:

— Давай о деле.

— Михаил, а почему мне твой друг не звонит? Эдуард, кажется? — Казик улыбался, но как-то неестественно и напряженно. — Я уже договорился с кем надо, Севу вот подключил, а он как в воду канул.

— Бэбиковы дела мне теперь до веника. — Мишка откинулся на спинку кресла. — Он, сволочь, пить бросил. И потом, мы неделю уже не встречались, понятия не имею, почему он тебе не звонит.

— А где он живет? — приподнялся Сева, пересаживаясь поближе. — Как его отыскать?

Что-то в голосе гиганта Мишке не понравилось, и он решил о Бэбике не распространяться.

— Не знаю я. Он сам ко мне приходил и звонил. Даже фамилии его не знаю.

— Вот те раз, — удивился Казик, — вы же в одном классе учились.

— С чего ты взял? — Мишка удивился так, что сам себе поверил.

— Сами об этом говорили, — Казик посмотрел на Севу, — вот на этом месте, две недели назад.

— Ты все перепутал, — засмеялся Мишка, но Сева метнул вперед длиннющую руку и сгреб его за ворот.

— А ну иди сюда. — Рывком выдернув хозяина из кресла, он пихнул того в угол дивана. — Мишка, ты с нами не шути. Где твой друг?

Полузадушенный Мишка попытался оторвать от горла железные пальцы, но тут же получил удар по печени, отчего только что выпитая водка фонтаном брызнула Севе прямо в лицо. Гигант отпрянул, выпуская жертву и наугад махнул гиреобразным кулаком. Мишку сдуло с дивана как пылинку, перенесло через всю комнату, и только капитальная стена не позволила продолжить полет над ночным городом.

— Обрыгал меня, паскуда. — Сева сгреб с журнального столика газету и кое-как утерся. — Придавлю гада.

Удар головой о кирпичную стену, слегка смягченный висевшим на ней ковром, подействовал на Мишку своеобразно. Он твердо решил стоять до конца и ничего обидчику не рассказывать. Дело было не в Бэбике, а в принципе — насилия над собой Мишка не терпел.

Однако отстаивать принципы — дело нелегкое, особенно если тобой занимается профессионал. А Сева профессионалом и являлся.

Официально он оперативничал в столичном управлении КГБ на звании старшего лейтенанта, и соответствующее удостоверение лишь прикрывало основное его занятие. Заместитель начальника управления Валентин Петрович Черепцов, негласно сотрудничавший с серьезными деловыми людьми, включил Севу после соответствующей проверки в свою личную гвардию, параллельно с обеспечением безопасности государства занимавшуюся оказанием различных услуг этим самым деловым людям, имевшим солидный вес в республике и за ее пределами. Около двух лет все шло прекрасно, платил Валентин Петрович значительно больше финотдела КГБ, но недавно произошел досадный случай. При попытке приструнить зарвавшегося и игнорировавшего указания шефов Валентина Петровича бизнесмена, Сева лопухнулся и уступил в рукопашной двум невесть откуда взявшимся телохранителям намеченной жертвы. Пришлось неделю отваляться в госпитале, а когда подлечившийся оперативник предстал перед шефом, случилось ужасное. Подполковник, поимевший за фиаско на даче серьезные неприятности, несправедливо обвинил Севу во всех смертных грехах и велел две недели не появляться на глаза, формально предоставив отпуск для поправки здоровья. Заодно лишил неофициальной дотации, и это в тот момент, когда Севе во что бы то ни стало понадобилось двадцать тысяч долларов. Подвернулась шикарная квартира в центре, а собственных сбережений не хватало.

Одолжить нужную сумму не удалось, да и не в правилах Севы было залезать в долги. Но Бог услышал его молитвы, случайная встреча с бывшим одноклассником, а ныне чиновником МИДа Казиком подкинула шанс быстро и без особого риска разбогатеть. Казик, не отличавшийся высокой моралью, рассказал о лоховатом богатеньком еврейчике, нацелившемся выехать за рубеж. По некоторым приметам тот располагал солидной наличностью, и Сева с Казиком решили, что им валюта как-то нужнее. Потому и прикатили к Мишке. Казик уверял, что за стакан водки тот продаст родную маму, но, кажется, ошибся, и за дело пришлось браться Севе.

— Напусти в ванну воды, — приказал он Казику и двинулся к сжавшемуся в углу хозяину квартиры. — Вставай, старина, спецслужба приехала. Сейчас тебя протрезвим, а после ты мне все расскажешь.

Но Мишка сдаваться не собирался. Перекатившись по полу, вскочил, метнулся к столу и выставил перед собой широкий кухонный нож.

— Не подходи, гад. — Хмель почти слетел, уступив место ярости. — Убью!!

Сева только скривился, распахнув руки, шагнул прямо на нож, но старался Мишка напрасно. Неуклюжий выпад пронзил пустоту, гигант грациозно ушел в сторону и с разворота зарядил «мушкетеру» ногой в затылок. Удар был настолько силен, что упрямый хозяин торпедой пронесся через всю комнату, вылетел в прихожую, сбил с ног распахнувшего дверь ванной Казика и лбом врезался в фаянсовый умывальник. Сева в три прыжка настиг свою жертву, схватил Мишку за волосы и окунул в быстро наполнившуюся ледяной водой обшарпанную ванну.

— Будешь говорить? — выдернув секунд через двадцать Мишкину бестолковку из воды, загудел он тому в ухо. Мишка фыркнул, норовя пустить водяную струйку в глаза палачу, и через мгновение вновь ткнулся носом в эмалированное дно.

Заговорил он только после четвертого погружения. Но Сева упустил из виду важную деталь. Вообще-то вынужденная асфиксия легко развязывает язык любому — человек теряет самоконтроль, мозг страдает от недостатка кислорода, организм охватывает ужас в предчувствии неминуемой гибели. Однако Мишкин мозг под влиянием алкоголя подвергся легкой мутации, проще говоря, проспиртовался, и методика допроса, применимая к нормальному человеку, для него оказалась недостаточно эффективной. Капельку разума мозг сохранил, что и позволило найти выход из безвыходного положения. Мишка просто-напросто соврал.

Сева, привыкший, что водотерапия заставляет людей говорить чистую правду — врать они, как правило, не в состоянии, — выслушал названную от фонаря фамилию Бэбика и такой же липовый адрес, швырнул мокрого до нитки хозяина в глубь квартиры и приказал:

— Никуда не уходить, ждать нас. Не дай Бог, что-нибудь выкинешь — утоплю, как «Титаник». Порву на три части, и будешь в ванной сто лет спасателей ждать, понял?

Мишка понуро кивнул, лихорадочно соображая, куда же смыться, как только лихие гости исчезнут. По всему выходило, что недельку-другую придется отсиживаться в подполье, выясняя причины появления «дипломата» на пару с гориллой-палачом и их странный интерес к Бэбику.

— К Ленке, — решил он, услыхав хлопок входной двери. — Больше некуда…

В обшарпанной «шестерке», резко выделявшейся на фоне респектабельных лимузинов и пестрых спортивных иномарок, заполонивших стоянку напротив центрального подъезда Министерства иностранных дел, сидели трое. Сэт, Зуб и непривычно трезвый и поэтому противный сам себе Мишка, сумевший найти в лице парочки друзей-аферистов отмазку от посягательства беспредельного гэбэшника Севы.

Ночью, примчавшись к бывшей супруге, Мишка долго и безрезультатно тарабанил в запертую дверь. С Леной, уехавшей на площадь Победы к Сэту, он разминулся буквально на четверть часа. Не добившись толку, ринулся звонить Бэбику, но тот как раз в это время отправился с Зубом на дачу, где и остался ночевать, захоронив «контейнер с ураном» под смородиновым кустом. В конце концов Мишка вернулся в подъезд Лениного дома и, пристроившись на подоконнике между этажами, задремал, не в силах превозмочь навалившуюся усталость. Придет же Лена когда-нибудь, никуда не денется.

А Лена с Сергеем дождались Сашиного возвращения и под шампанское подводили итоги первого этапа операции.

— Десять штук оставляем на оперативные расходы. — Сэт отделил от кучи увесистых упаковок одну и посмотрел на Сашку. — Остальное делим на троих… На троих, — оборвал он Сашкино недоуменное восклицание, — Лена тоже в деле. Без нее вообще бы не вышло.

— Докатилась, что называется, — криво улыбнулась Лена, — теперь я, выходит, мошенница.

— А вот ярлыки клеить не будем. — Зуб обнял подругу за плечи и усадил в кресло. — Серега прав. В конечном итоге деньги-то твои. Бэбик тебя озолотить хотел. Вот и озолотил. Где хранить добычу? — повернулся он к Сэту.

— Ноу проблемз. Я по своим каналам переправлю бабки в Германию. Есть там такой городок — Карлсруэ, полежат в тамошнем банке. У меня там сейф абонирован, в прошлом году его использовал.

— Отлично. — Сашка наполнил бокалы шампанским. — Через три дня отправим Бэбика в Гамбург, следом второй контейнер в дело пойдет. Надо опять на свалку сгонять, пока бичи тару не пропили.

— Бэбик в Гамбург поедет? — изумилась Лена.

— Это он так считает. — Зуб подмигнул Сэту. — Дальше Столбцов не пустим. Развернем с трассы и, чуть погодя, второй контейнер всуропим.

— А потом?

— Потом? Да ничего, выпотрошим до последнего цента, и пусть мемуары пишет. О сотрудничестве с коммунистическим подпольем. Не исключено, что какой-нибудь издатель ему за это гонорар отвалит, в компенсацию за убытки.

— С кем связалась?! — деланно возмутилась Лена. В последние дни ее взгляд на многие вещи здорово изменился. Воистину, с кем поведешься…

Наутро они с Сашкой возвратились на Калиновского и увидели околевшего от ночных подъездных сквозняков Мишку, скукожившегося на подоконнике около мусоропровода.

— Господи, — ахнула Лена, изучая помятую физиономию бывшего супруга. — Ты-то что здесь делаешь?

— Привет. — Мишка прищурился и опознал Сашку. Несколько лет назад он подрабатывал, паяя «маршалловские» голосовые в кооперативе «Левша», которым на пару с Сэтом руководил Ленин спутник.

— У тебя выпить есть что-нибудь? — Первым делом Мишка решил снять стресс и зарождавшуюся обычно по утрам головную боль.

— Так ты за этим через весь город перся? — Лена отперла дверь и впустила Мишку в квартиру.

— Не совсем… Дай сотку вмазать, потом все объясню.

Сашку он в возникшую проблему посвящать не хотел, уединился с Леной на кухне и рассказал о ночных гостях. Услыхав, что тех интересовал адрес Бэбика, Лена позвала Сашку и потребовала повторить рассказ сначала. Известие о появлении конкурентов смутило афериста лишь на мгновение, теперь он наконец понял, что означали странные слова «дипломам сдал». «Дипломат» действительно сдал, но кому-то другому, операция на грани срыва, а потому действовать следует быстро и четко.

— Мишка, — Сашка сжал его локоть и уперся взглядом тому в переносицу, — я немного в курсе отношений между Леной и Эдиком. Да и ты ей человек не чужой, а друзья моих друзей… Короче, сейчас ты поедешь к Сергею, попробуем разобраться. Нехорошо, когда живого человека в ванной топят. А Бэбика волновать не стоит, сами все сделаем…

Сэт понял Зуба с полуслова.

— Знаешь, где этого «дипломата» отыскать? — поинтересовался он у Мишки. Тот кивнул. — Отлично, едем. Такие дела надо делать сразу. Отловим Казика, выбьем координаты Севы… По возможности без жертв, но, если придется, жалеть их нечего, — тихо шепнул Сергей Сашке.

Охотиться решили на «Жигулях». Хозяин «шестерки» на скором возвращении машины не настаивал, позволил Сэту пользоваться ею сколько угодно. А «опель» — тачка приметная, к чему лишний риск? Позвонили в МИД, выяснили, что Казик на рабочем месте, и к полудню оказались на площади Незалежности.

Сашка сбегал к ближайшему автомату, позвонил Казику от Севиного имени, пригласил выйти на улицу для конфиденциального разговора. Теперь он вглядывался в толпу сновавших взад-вперед посетителей и сотрудников министерства.

— Вот он идет. — Мишкино восклицание заставило охотников встрепенуться. Из стеклянных дверей выперся элегантный худощавый блондин в шикарном карденовском плаще, прикурил сигарету и заводил по сторонам носом.

— Давай вдоль тротуара, — скомандовал Сэт и выскользнул из машины.

«Шестерка» сипло закашлялась, выворачивая со стоянки, а Сергей, обогнув длинный, сверкающий лаком «мерседес», перебежал проезжую часть и со спины приблизился к топтавшемуся на месте Казику.

— Добрый день. — Он легонько ткнул дипломата в плечо. — Вы Казимир? — Казик кивнул, но спросить ничего не успел. Сэт подхватил его под руку и быстро зашептал: — Сева просил срочно подскочить к нему в одно место. Сам занят, оторваться не может. Вот наша машина, садитесь.

Казик моргнуть не успел, как оказался в салоне притормозившей у бордюра «шестерки». Узрев на заднем сиденье Мишку, открыл было рот, но Зуб коротко саданул ему тыльной стороной кисти по лбу, а сопевший за спиной Сэт так ткнул железным пальцем в подреберье, что на несколько секунд свет для Казика померк.

Очнулся он уже с заклеенным широкой полоской лейкопластыря ртом и завязанными глазами.

— Не дыши, — посоветовал сидевший рядом Сэт на робкую попытку освободиться, — хуже будет. Сейчас приедем, поговорим, и вали на все четыре стороны. Пойми, хотели бы тебя убить, глаза бы не завязывали. Ответишь на все вопросы — отпустим. Нет — не обессудь. Глаза развяжем, посмотришь в последний раз на солнышко, и адью. Уяснил?

Казик замычал, вроде бы соглашаясь на предложенные условия, и больше не шевелился.

Допрос проводили в Сэтовом гараже, предварительно выгнав во двор «опель». Мишку поставили на атас с наружной стороны приоткрытых ворот, содрали с губ пленного пластырь и слегка побили. Но без особого зверства, исключительно из соображений ускорения процесса дознания. Казик не упорствовал, выдал Севины реквизиты сразу, заодно прояснив подоплеку ночного визита к Мишке.

— Слушай сюда. — Сашка упер два пальца в кадык полностью деморализованного дипломата. — Сейчас мы тебя отвезем в центр и отпустим. Отпуск за свой счет или больничный лист взять можешь?

— М-могу. — Обработанные дознавателями ребра болели так, что Казик всерьез подумал о госпитализации.

— На неделю исчезни. Чтобы ни дома, ни в министерстве не появлялся. И забудь о нас, о Мишке и его друге, которого вы с Севой искали. Заговоришь — тут-то тебе и конец. О Севе тоже забудь, не ищи его ни сегодня, никогда. Лады?

Сашка кивнул Сэту, и тот, аккуратно прицелившись, тюкнул Казика монтировкой чуть повыше макушки.

— Рауш на десять минут, — оттянул он закрывавшую глаза жертвы повязку и приподнял припухшее веко, — с гарантией… Поехали, выкинем его где-нибудь. И к Севе.

С подполковником Черепцовым Сева столкнулся в коридоре управления случайно, попадаться на глаза шефа в период отлучения от дел в планы незадачливого налетчика не входило.

— Что ты тут делаешь? — Валентин Петрович был явно не в духе. — Тебе же ясно было сказано…

— Извините, — Сева виновато улыбнулся. — Ключ от квартиры потерял. А в столе рабочем запасной валяется, вот и забежал на минутку.

— Чтобы духу твоего здесь не было, — буркнул шеф и скрылся в приемной начальника управления. Сева усмехнулся, в принципе можно было уходить — адрес Эдуарда Борисовича Будиловского лежал у него в бумажнике. В общем-то, установить личность последнего оказалось несложно, помогло упоминание Казика о том, что еврейчик учился в одном классе с таки совравшим, вопреки ожиданиям, алкоголиком Мишей.

Вернувшись ночью с искренним желанием свернуть стойкому пьянице шею, Сева убедился, что тот успел удрать, но сильно не расстроился. Приказал Казику ждать звонка, а сам с головой окунулся в розыскные мероприятия. Через соседей выяснил номер школы, утром наведался в архив района. К обеду фамилия Бэбика была установлена, пришлось подскочить в управление и по гэбэшным каналам выяснить адрес. Жаль только, что на шефа нарвался, но дело-то сделано, и Сева направился к выходу.

— Ты еще здесь? — налетел на него коллега по борьбе с террористами, дежуривший сегодня по отделу. — Думал, что уже ушел… Тебе только что из города звонили, некто Казимир. Просил, чтобы ты подъехал домой часам к четырем, он там будет ждать.

Сева поблагодарил, вышел на улицу и из автомата позвонил в Министерство иностранных дел. Так его учили: любая информация, даже незначительная, должна быть перепроверена. Но Казика на рабочем месте не оказалось. Как пояснил поднявший трубку сослуживец, отпросился еще в полдень и больше не возвращался.

Голову Сева ломать не стал. Часы показывали половину четвертого, значит, Казик скоро появится у него дома и сам все объяснит. Следовательно, надо двигать домой.

Двор родимой Пятиэтажки, затерявшейся среди таких же пятиэтажных серых параллелепипедов Курасовщины, встретил Севу грохотом отбойного молотка. Возле подъезда долбили асфальт два мужика в грязных ватниках, третий работяга покуривал, прислонившись спиной к ходуном ходившему компрессору, получая, видимо, от передававшейся телу вибрации непонятное удовольствие. Судя по стоявшему поодаль «газику» с надписью «Аварийная водоканала» на стальной будке кузова, дом снова остался без воды. Сева обогнул потрепанную «шестерку» и шагнул в парадное. На сидевших в машине пассажиров даже не глянул, размышляя о водопроводных трубах, которые за последние полгода меняли уже трижды.

— Узнал? — Сашка заерзал на сиденье. — Эта морда на даче тогда была. И имя сходится. Он? — повернулся он к Мишке.

— Он, гадина, — подтвердил тот, наливаясь гневной краской. Однако отомстить обидчику самолично Мишке не позволили.

— Все, Мишка, езжай к Ленке и жди нас. Тебе здесь делать нечего, — приоткрыл Сашка дверцу. — Не вздумай дурить, чтобы через минуту и духу твоего не было.

Мишка выбрался из машины и поплелся к стоянке такси. Особого желания встречаться с Севой вновь он не испытывал, обойдутся без его помощи — еще лучше. Главное, чтобы продолжения не последовало, нырять в ледяную ванну по новой очень не хотелось.

— Что делать будем? — Зуб проводил Мишку взглядом и посмотрел на дверь подъезда. — Как его брать-то, коня такого?

Сэт призадумался. Связываться с гэбэшниками глупо, но выхода другого нет. Впрочем, Казик уверял, что Сева злодействует автономно, по собственной инициативе.

— Ну как ты этого слона стреножишь? — продолжал горевать Зуб, но Сэт только улыбнулся.

— Надо — значит, сделаем. А как? Сказать честно, пока не знаю, но придумаем что-нибудь. Все равно так не уедем.

— В принципе убивать-то его не стоит, — Сашка принялся рассуждать вслух, — и базарить с ним не о чем. Дать по голове, чтобы месяца на два о Бэбике забыл, в гипс уложить и ладно. Но как бы он нас в реанимацию не сдал. Ахнет по чану — позвоночник в трусы сложится, — поклацал он керамическими клыками, припоминая кочергу и все с ней связанное, — опять же соседи, шум…

— Идея! — Сэт уставился на пожилого дядьку, вынырнувшего из-под ступеней подъезда с ведром картошки. — Смотри, у них вроде кладовки в подвале.

— Понял, надо его туда заманить, в катакомбы эти. Эх, лица он наши может помнить, подослать бы кого. — Сашкины мозги мигом заработали в заданном направлении, и спустя пять минут план был готов. Машину отогнали подальше от подъезда и пешком приблизились к взопревшим водоканальцам.

— Извините, — Сашка отозвал в сторону того, что курил у компрессора, угадав в нем старшего. — Я из КГБ. — Распахнутое на мгновение удостоверение заставило мужика выбросить сигарету и подобраться. Сашка спрятал ксиву, огляделся по сторонам и продолжил: — Необходима ваша помощь. Поднимитесь в двадцать третью квартиру и скажите жильцу, что его кладовку в подвале заливает. Пусть спустится и откроет дверь. Больше ничего не объясняйте, мол, авария, и все дела. Сами с ним не идите, скажите, что ваши там уже ждут. Ясна задача?

— Так точно, — вытянулся бригадир по-военному, наводя на мысль об армейском прошлом. — Чем еще могу помочь?

— Это все. Позовите жильца, а сами работайте как ни в чем не бывало. И молчком.

— Могила. — Бригадир провел ладонью по горлу, и Зуб понял, что служил тот скорее всего во внутренних войсках. Где же еще к армейской выправке примешаются блатные жесты?

Друзья спустились по узкой лестнице, убегавшей под крыльцо подъезда, и оказались в сыром мрачном коридоре. Длинный ряд самодельных дверей украшали белые цифры — нумерация кладовок соответствовала номерам квартир. Севин чулан был за поворотом, чуть дальше коридор упирался в бетонную стену. Прямо под дверью светилась тусклая лампочка, которую Сэт, подпрыгнув, тотчас же загасил.

— Перекроешь коридор. — В наступившей темноте он освоился мгновенно. — Да не толкайся, — ослепший Зуб неуклюже налетел прямо на Сэта, — глаза прикрой на пару секунд, и увидишь, света здесь вполне достаточно.

Сашка зажмурился, а когда распахнул глаза, и вправду стал различать в холодном подвальном сумраке даже небольшие предметы. На повороте коридора имелась узкая ниша, туда он и втиснулся. Вытащил из кармана кастет и расслабился, прислушиваясь к торопливому топоту на входе.

Сэт присел на корточки у двери с цифрой 23, предварительно сунув за пояс извлеченный из-под мышки кольт. Стрелять, конечно, не стоило, но и неожиданностей следовало опасаться. Сева все-таки профи.

Сева влетел в подвал через полминуты, привычно чертыхнулся, проклиная перегоревшую лампочку, и пробасил:

— Водопроводчики, где вы?

Неладное он ощутил, свернув к своей двери, но чуть припозднился. Сашка выпрыгнул из ниши, от души втирая зубастую рубашку кастета в середину массивного затылка. Гигант успел только слегка наклонить голову, удар пришелся по шее, и Сева завалился прямо на приподнявшегося Сэта.

Глушить такого слона надо было не кастетом, а кувалдой. Сергей только замахнулся, намереваясь ткнуть рукояткой кольта в переносицу противника, как получил удар в лицо наугад вскинутым кулаком. И пошла потеха. Кто кого и куда лупил, разобраться было невозможно. Сашка удачно заехал кастетом, как впоследствии выяснилось, Сэту по почкам, Сева раздробил костяшки пальцев о бетонную стену, а Зубову керамику слегка повредил Сергей, пересчитав пистолетным стволом новенькие валютные челюсти друга. Наконец разобрались, но в узком пространстве перевес был на стороне тяжеловеса-гэбэшника. Друзья маневрировать не могли, темнота не позволяла скоординировать действия, и две трети энергии обе стороны расходовали впустую, но Севе все-таки приходилось воевать на два фронта. Неизвестно, чем бы все кончилось, не решись он пробиваться к выходу. Смахнув ударом ноги перекрывшего дорогу Сашку, гигант рванулся к повороту, но Сэт подхватил с пола ржавый навесной замок, отчаянно метнул его вдогонку и — видно Бог в этот день принял сторону друзей — попал точно в затылок. Сева застыл на мгновение, Зуб не стал ждать и вонзил шипованный кулак в горло врага, а подоспевший Сэт трижды добавил кольтом по изувеченной замком макушке захрипевшего, как разорванный диффузор, и уже опустившегося на колени противника. Приятели заработали в четыре руки, стараясь нанести Севиному организму наиболее значительные повреждения. Жизненно важные органы не трогали, крушили ребра, вывернули челюсти, ударом каблука Сэт раздробил левую кисть, а Зуб славно потрудился кастетом над коленной чашечкой. Наконец издеваться над полутрупом надоело.

— Хватит с него. Он хоть дышит? — поинтересовался Сашка, поднимаясь с колен. Сэт нащупал Севин пульс, потрогал окровавленную переносицу и успокоил:

— Выживет, никуда он не денется. Пошли, «скорую» вызовем. Лом здоровый, но простудится еще на бетоне. Хотя мы делаем большую ошибку, по всем правилам оставлять его живым нельзя.

— Ну тебя с твоими правилами, — сплюнул Сашка, — научился в своем спецназе людей как мух давить. Пусть живет, навредить теперь не сможет.

— Все равно рисковать не стоит. — Сэт убрал пистолет в кобуру. — Надо Бэбика поскорее на остальное вскрыть и прятать концы.

— Завтра же в Гамбург отправлю, — пообещал Зуб, и друзья отправились к выходу.

Из подвала выбрались незамеченными, рабочие во главе с бригадиром увлеченно лаялись с каким-то осатаневшим от грохота жильцом. Когда уже выезжали со двора, Зуб вдруг звонко расхохотался.

— Ты чего? — покосился на друга Сергей.

— Вот. — Сашка выплюнул изо рта несколько белоснежных осколков. — Прямо злой рок какой-то, Сева этот. Не дают ему мои зубы покоя.

Серая «двадцатьчетверка» неспешно катилась по пустынному в этот предрассветный час Брестскому шоссе, покорно уступая дорогу налетавшим сзади автомобилям. Бэбик не спешил, да и водителем был никудышным; восемьдесят километров в час — такую крейсерскую скорость он для себя установил.

«Валентин Петрович» появился на даче неожиданно рано, вручил паспорт и провел тщательный инструктаж. Бэбик только диву давался, насколько широко расползлись щупальца «Коминтерна». Свой человек на пропускном пункте «Варшавский мост» в Бресте, конспиративная квартира в Варшаве, где он сможет немного передохнуть, подкупленные немецкие пограничники, на которых Бэбик выведет варшавский резидент организации. Кроме того, на протяжении всего маршрута до самого Гамбурга «Волгу» будут сопровождать неприметные, но отлично обученные охранники.

Особое внимание «Валентин Петрович» уделил встрече с представителем иракской разведки в Гамбурге. Объяснил, в каком отеле и как того отыскать, дал половину поляроидной фотографии (на снимке была изображена покойная Сэтова шотландская овчарка Милка), втолковав, что вторая половина снимка, предъявленная человеком Хусейна, и есть основное подтверждение личности и полномочий последнего.

— Он по-русски прилично говорит, так что объясниться сумеете. Получите чек на полмиллиона, обналичивать не торопитесь. Абонируйте сейф в каком-нибудь банке и оставьте чек там. Вернетесь — займемся вашим переездом на Запад вплотную.

Закончив инструктаж, Валентин Петрович заставил Бэбика ответить на ряд вопросов, убедился, что тот все усвоил, и благословил курьера в путь.

Сэт заночевал в «опеле», загнав машину на стоянку у интуристовского ресторана неподалеку от поста ГАИ. Разбежавшийся по берегу Немана городок мирно спал рядом, жизнь царила только на трассе. Но под утро бесконечный шелест покрышек по бетону приутих, на какое-то время движение почти прекратилось. Часам к шести, когда Сергей протер глаза, дорога вновь начала оживать, с воем неслись в рассветной дымке огромные контейнеровозы, потянулись на Брест шоптуровские автобусы, засуетились шустрые «восьмерки»-«девятки» с плечистыми пассажирами явно бандитского обличья.

Бэбик нарисовался около семи. «Волга» медленно проследовала мимо поста ГАИ, не привлекая внимания полусонного инспектора, выползшего из стеклянной будки на утренний отстрел марок-долларов, и, чуть увеличив скорость, пристроилась в хвост «мерседесовскому» автобусу с московскими номерами. Сэт вырулил на трассу и в три секунды достал машину клиента. Тянуть резину смысла не было, и, поравнявшись с передком «Волги», он коротко посигналил.

Бэбик не удивился, о сопровождении «Валентин Петрович» прожужжал все уши, пояснив, что выставленная в окошко пятерня является условным знаком. Если, мол, увидит, что кто-то машет из обогнавшей машины растопыренной ладонью, пусть съезжает на обочину и ждет распоряжений.

«Волга» ушла вправо и притормозила, уткнувшись едва ли не в багажник «опелю». Сэт неторопливо вылез из машины и подошел к расплывшемуся в счастливой улыбке Бэбику. Сознание, что даже на трассе он не один, привело того в восторг.

— Зубы не скаль. — Сэт был сама серьезность. — Я от Валентина Петровича.

— Я уже понял, — кивнул Бэбик, не в силах расстаться с улыбкой. Какая-то частица дедовского авантюризма в генах внука все-таки сохранилась, приключение показалось ему в чем-то даже приятным.

— Спрячь зубы, — повторил Сэт, усаживаясь в «Волгу» рядом с Бэбиком, — и не забывай о пароле.

— Так я сразу понял, откуда вы, — беззаботно ухмыльнулся Бэбик и охнул. Большой палец Сэта вонзился между его ребрами, на секунду парализовав буквально все клеточки организма и отозвавшись в затылке невыносимой болью. Сэт нежно захлопнул двумя пальцами отвисшую челюсть клиента и грозно прошептал:

— Ты кому-нибудь о поездке говорил?

— Н-н-нет, — Бэбик застучал зубами, как радиотелеграфист ключом рации, — н-н-ник-кому.

— Точно?

— Т-т-точно…

— Та-ак… Авария, дружище. — Под суровыми глазами незнакомца Бэбик как-то весь съежился. — Произошла утечка информации. Слава КПСС, наш человек в Бресте успел предупредить. Иначе бы взяли тебя с контейнером.

— Как же так? — сумел-таки выдохнуть Бэбик, в воображении которого уже рисовались тени в высоких фуражках, перетряхивавшие нутро «Волги». — Что же теперь будет?

Сэт помолчал, наслаждаясь искренним испугом клиента, и с глубокой печалью ответил:

— А ничего. О том, что уран везешь именно ты, к счастью, никто не знает. Им известно, что в ближайшие дни возможен перевоз контейнера через границу, а кто, куда и сколько везет, им, — Сэт ткнул пальцем почему-то в потолок салона, — неведомо. Поэтому сделаем так… Разворачивай оглобли, возвращайся на дачу и сиди тихо-тихо. Контейнер спрячь получше. Охрану к тебе негласную приставим — о безопасности не волнуйся. Но в город лучше не суйся, хотя бы пару недель. Утихнет на границе, дадим знать, и езжай с Богом. В принципе ничего не меняется. Только небольшой сдвиг по срокам.

— Мне бы человека одного увидеть, — Бэбик подумал о Лене, — девушку. Невеста моя волноваться будет.

— Ни в коем случае, — категорически возразил Сэт, — напиши записку, я передам.

— А самому нельзя?

— Пойми, — Сэт укоризненно покачал головой, — тебе лучше в городе не появляться. Надо еще проверить, вдруг на тебя вышли… Хотя это чисто гипотетическое предположение, — тут же успокоил он Бэбика, уловив в глазах того огонек ужаса, — рисковать не будем. А невесту твою предупредим. И вообще, пока операция не завершилась, тебе не стоит ни с кем из близких контачить. И себе, и им горе принесешь. Полмиллиона никто просто так не платит — риск всегда имеет место. Но вы, Эдуард Борисович, — Сэт перешел на официоз, — человек далеко не глупый и все понимаете. Так что не волнуйтесь, пишите записку и спокойно езжайте на дачу. Мы обеспечим вас всем необходимым.

Бэбик со вздохом достал из бардачка блокнот, взял предложенную Сэтом ручку и начертал своим дрожащим почерком: «Лена, я должен на пару недель уехать. Не волнуйся, все будет хорошо. Целую. Эдик».

Аккуратно сложив листок, он протянул его Сэту. Тот сунул было записку в карман, но опомнился:

— А адрес? Или телефон?

Бэбик продиктовал адрес и телефон и попросил:

— Я не писал, но скажите ей, пожалуйста, что моя отлучка важна для нас обоих.

Сашка еще нежился в постели, а Лена вовсю хозяйничала на кухне, когда входная дверь хлопнула и из прихожей появился сияющий Сэт.

— Вкусно пахнет, — оценил он запах оладий, которыми Лена решила сегодня побаловать Сашку, — есть хочется, страх.

— Перехватил Бэбика? — Зуб начал одеваться. — Все путем?

— Иначе и быть не может. Сидит на даче и ждет дальнейших указаний. Лена, есть хочу, умираю.

Спустя десять минут все трое сидели за кухонным столом. Сэт, уничтожая со скоростью звука румяные оладушки, подробно описывал встречу в Столбцах, изображая испуганного Бэбика поразительно похоже. Набитые блинами щеки здорово усиливали сходство с перекошенным от ужаса лицом клиента.

— Надо второй контейнер готовить, — отсмеявшись, заключил Зуб, — завтра на свалку сгоняю. Будем дожимать этого болвана, пока не опомнился.

— Сволочи мы все-таки, — то ли всерьез, то ли в шутку бросила Лена, — так человеку голову задурить.

Сашка легонько шлепнул подругу по затылку:

— Не болтай за едой, будь воспитанной девочкой. А Бэбик? Человеку для полного счастья, говорят, надо познать бедность, любовь и войну. Бедность мы ему обеспечим, любовь, — он посмотрел на Лену, — с этим тоже все ясно. А за войну сойдут урановые делишки. Так что жалеть его нечего, наоборот, завидовать надо. Сколько счастья хапнет почти задарма.

— Ничего себе даром, — засмеялся Сэт, — полмиллиона долларов.

— И о золоте не забывай, — напомнил Сашка, — не оставлять же ему рыжье и камушки. Как говорил товарищ Ленин — все в детские сады. Вернее, детям. А у меня тоже скоро, может, дети будут.

Ночью Лена обрадовала Зуба заявлением о возможной беременности. Теперь тот не знал, радоваться или огорчаться, об отцовстве как-то не задумывался, а тут вдруг на тебе — готовь пеленки. Хотя удачное развитие операции позволяло взглянуть на будущее с оптимизмом, к рождению наследника или наследницы, дай Бог, все образуется, и заживут они с Ленкой нормальной семьей в нормальных условиях.

Сэт как-то враз понял, что насчет детей Сашка не шутит, да и Лена зарделась, как красный сигнал светофора.

— Вот и отлично, значит, операцию завершаем в самые сжатые сроки. От силы пару недель — и в Германию.

Лена сняла с плиты кофейник и разлила кофе по чашечкам. Уверенность в том, что все закончится благополучно, передалась и ей, беспокоило лишь одно. Как же они с Сашкой уедут, если у того документов-то нормальных нет. Что ли придется стать супругой разведчика-нелегала? Об этом Сэта и спросила.

Оказывается, вопрос этот друзьями уже обсуждался.

— Закончим с Бэбиком, вплотную займемся переездом, — успокоил Лену Сергей, — твой выезд оформим официально, подмажем кого надо для успокоения. Я тоже уеду, но гражданство сохраню. Попутешествую годик, отдохну и все такое. С Сашкой сложнее, но безвыходных положений не бывает. Выедет по подложному паспорту, сработана эта фанера на совесть. Съездим в Югославию, там можно черта лысого за деньги легализовать. А потом с паспортом какой-нибудь Боснии-Герцеговины он получит статус беженца в той же Германии или Штатах. И поженитесь, вот и все. Купите домик или квартиру и живите себе, размножайтесь. А я к вам в гости стану приезжать.

— А если заинтересуются, откуда деньги?

— Это вообще не проблема. — Сэт подмигнул Сашке. — Деньги сперва в Германию вывезем, канал надежный. И драгоценности, короче, все, что из Бэбика изымем. Есть в Карлсруэ одна фирма, хороший человек ею заправляет, потихоньку отмоем.

— В Карлсруэ? — Лена давно уже пыталась припомнить, где она слышала это название. Господи, да это же город, в котором теперь Ира, двоюродная сестра, живет. Года четыре назад вышла за какого-то немецкого коммерсанта и укатила в Германию. В детстве они очень с Ирой дружили, повзрослев, видеться стали реже, но добрые отношения поддерживали.

— Тоже неплохо, — выслушав Лену, заметил Сашка, — помогут твои родственники устроиться, если неувязочка какая. И тебе нескучно будет.

— Там русских полгорода, — пояснил Сэт, — бывшие немцы Поволжья. Из Казахстана поуезжали, еще откуда-то. Я первый раз в Карлсруэ приехал — обалдел. В магазинах ценники русские, газета выходит, журналы какие-то. И везде по-русски разговаривают, — он принялся рассказывать о жизни в далеком, но чем-то ставшим для Сашки с Ленкой своим, германском городе.

Результат не замедлил сказаться. Зубу остро захотелось очутиться в Германии прямо сейчас, жить нормальной размеренной жизнью, спешить по вечерам к заждавшейся Лене, учить уму-разуму детей и не вздрагивать в душе при виде направляющегося в его сторону представителя закона. Нечто схожее, судя по затуманившемуся взгляду, испытывала и Лена.

Ко второму этапу урано-бэбиковой аферы друзья приступили ровно через неделю. Зуб вновь наведался на свалку, приволок оттуда два свинцовых ящика, чтобы, как он пояснил Сэту, не мозолить лишний раз глаза бичам, заинтересовавшимся, с чего бы это возник спрос на радиоактивную тару. Шифрозамки пришлось покупать в магазине. И так по Сэтову дому не утихал ажиотаж, вызванный похищением подъездного интеркома, пошли разговоры, что некая банда домушников вознамерилась обчистить разом весь подъезд, и лишний шум был ни к чему.

Пока Сашка возился в гараже с «контейнерами», Сергей переделал кучу не менее важных дел. Перво-наперво переправил двести сорок тысяч долларов в Карлсруэ, получил подтверждение, что деньги благополучно добрались до его личного сейфа в тамошнем филиале «Дойче банка». Затем через знакомых осторожно выяснил, что сталось с искалеченным гэбэшником Севой. Оказалось, что тот лежит в реанимации республиканского госпиталя МВД, проваляется не менее двух-трех месяцев, а избили его, по им же предложенной версии, неизвестные хулиганы. Таким образом, от конкурентов приятели временно избавились, запуганный Казик опасности не представлял, да и вообще уехал в отпуск в неизвестном направлении.

Лена встретилась с Мишкой и о Казике с Севой посоветовала забыть. Мишка пообещал и на радостях, что все закончилось, ударился в грандиозный запой. С перепугу не пил почти неделю и теперь постарался наверстать упущенное.

Второй «контейнер с ураном» Сашка повез на дачу клиента с утра пораньше и без всякого предупреждения.

— Вот, — подвел он заспанного Бэбика к распахнутому багажнику «шестерки», — те пять килограммов. Сумма та же — двести пятьдесят тысяч долларов. Плюс полмиллиона за первый контейнер. Выходит, вы, Эдуард Борисович, теперь у нас миллионер.

Бэбик, ошарашенно разглядывая тускло поблескивающий свинцовый ящик, такой прыти от «коминтерновцев» не ожидал.

— У меня только двести тридцать тысяч, больше нету.

— Что значит нету? — опешил Сашка. — Разве… э-э. Что ж ты сразу не сказал?

— Но вы же только об одном контейнере говорили, — пробормотал Бэбик, тоскливо взирая на пожухлую прошлогоднюю траву, — а у меня и было-то около полумиллиона. Немного потратился.

Сашка растерялся, но виду не показал. Медленно выцарапал из пачки сигарету, не спеша прикурил, лихорадочно соображая, как быть, и наконец опомнился. Сделав максимально суровое лицо, покивал, как бы соглашаясь, и горько вздохнул:

— Ох, Эдуард Борисович, не хотите вы с нами дружить. Поймите, мы знаем о вас больше, нежели вы сами о себе знаете. Так к чему эти игры?

— Я не… — Но Сашка выслушивать оправдания не намеревался.

— Не обязательно ведь валютой платить. Золото тоже пойдет. По курсу десять долларов за грамм. — Тут же установил собственный курс. — Знаем, знаем, что и монеты дедушка оставил, и еще кое-что. — В наличии золотых монет Зуб не сомневался — что за еврей без золотой заначки? Тем более, подаренное Лене колье подсказало, что оставил дедушка много всяких разностей. — Поступим так. Двести двадцать тысяч плюс три килограмма рыж… золота. Для справки: десятка царская весит семь и восемь десятых грамма, пятирублевка вдвое меньше. Когда подготовите? Сегодня часикам к десяти вас устроит? — Бэбик промолчал, но Сашка расценил это как согласие. — Отлично, в десять буду. Не забывайте о поездке в Гамбург, еще недельку подождем, и вперед. Вроде бы обстановка нормализуется.

Что-то в тоне «коминтерновца» Бэбику не понравилось, но возразить он и не пытался. Однако в душе зародилось странное чувство. Сомнение не сомнение, так, какое-то смутное беспокойство.

Сашка мигом почуял, что операция на грани срыва. Натура, что ли, у евреев такая — заставь расстаться с золотом, начинают паниковать. Подсознательно подвох ощущают. Но не назад же отрабатывать?

— За деньгами и золотом заеду в десять вечера, — еще раз уточнил он, хлопнув Бэбика по плечу, и задорно улыбнулся. — Все будет как надо. А мелкие неувязки нам не помеха, так, Эдуард?

Бэбик кивнул, но стереть с лица кислую гримасу так и не сумел. И вдруг вспомнил о Лене. Глаза его прояснились — в конце концов, чего стоит вся эта суета в сравнении с недалеким счастьем и благополучием?

Распрощавшись с «Валентином Петровичем», он спустился в подвал, вскрыл дедов тайник и извлек одну из трех жестяных коробок с золотом, отсчитав триста восемьдесят пять десятирублевок с бородатым профилем последнего российского самодержца, прикинул на вес остаток сокровищ и тяжело вздохнул. Миллион миллионом, но когда еще до Гамбурга этого доберешься. Вот жизнь-злодейка, и желание есть, и средства, а приходится идти на риск и ввязываться во всякие безумные авантюры.

— Ну что ты мечешься? — Сэт подошел к книжной полке и вытянул из плотного ряда томов «Мошенников и негодяев». — Обратимся к первоисточнику. По-моему, ты позабыл, как у наших французских коллег ситуация развивалась.

Сашка прекратил стремительную беготню из угла в угол и хлопнул себя по лбу.

— Господи, вот болван! Начисто крыша съехала.

— Съехала-съехала, — подтвердил Сэт, перелистывая книгу, — Ну вот, пожалуйста. Если не помнишь, на, прочти.

Велосипед, дабы развеять Бэбиковы сомнения и продолжить перекачку ценностей, изобретать не пришлось. У французских аферистов и впрямь было чему поучиться. Граф, предшественник Бэбика, тоже однажды почуял неладное. Но и понятно, первый контейнер вывезти не удалось, приперли еще один, требуют денег, а кормят лишь обещаниями. Любой насторожится. Но мошенники нашли оригинальное решение проблемы. Поздним вечером в гости к заподозрившему неладное графу заявился угрюмого вида негр, представившийся — ни много ни мало — резидентом КГБ в Париже. Пока аристократ пережевывал услышанное, негр продолжил. Советской разведке известно, что контейнеры с ураном находятся у товарища графа, но Кремль уважает чужие законы и право собственности, поэтому предлагает компромиссный вариант. Граф передает оба контейнера лично негру, взамен получает миллион долларов или столько же, только во франках. Или в любой иной валюте. В случае отказа КГБ прибегнет к крайним мерам, о которых князь должен быть наслышан. Ответ надлежит дать через сутки. С тем негр и удалился.

Граф как истинный патриот и убежденный антикоммунист поступил, как и предполагалось мошенниками. То есть плюнул на советский неправедный миллион и угрозы и бросился к полковнику Сюрте Женераль с требованием защитить его от преступных посягательств чекистов.

Тот успокоил перепуганного клиента, подсунул фотографию негра, тотчас графом опознанного, и подтвердил, что ЧК не дремлет даже в Париже. Но обещал все уладить. Уладили в ту же ночь. Негра — нанятого за сотню франков актера с Монпарнаса — «убили» в присутствии поднятого с постели графа на глухом пустыре, выстрелив холостым зарядом в затылок. Графу, потрясенному скорой расправой над грозным резидентом всемогущего КГБ, буквально на следующий день подсунули еще один контейнер с «ураном». Клиент, поверивший теперь уже безоговорочно, оплатил груз полностью, хотя для этого ему пришлось заложить родовой замок и бриллианты жены…

Пробежав глазами последнюю фразу, Сашка оживился:

— Прямо как у нас. Осталось только негра подыскать.

— Почему обязательно негра? — ухмыльнулся Сэт. — И пьяница какой-нибудь сойдет. Есть у меня один фрукт на примете, купаловец спившийся.

— А если актер проговорится? — Молчавшая до сих пор Лена с любопытством посмотрела на приятелей. Сэт недовольно засопел, но Сашка, обрадованный найденным выходом из тупика, беззаботно махнул рукой:

— Это я беру на себя. Тащи своего актера, сам его обработаю.

Откладывать не стали. Сергей отправился на поиски Славы, так звали актера-пьяницу. Лена занялась на кухне обедом, а Сашка нетерпеливо начал мерить квартиру шагами, разрабатывая сценарий предстоящего спектакля.

На экране телевизора мелькали кадры ночного выпуска новостей, время подходило к полуночи. События, происходившие с стране и за рубежом, Бэбика не интересовали. Просто с включенным телевизором сидеть в пустом доме не так мрачно и тоскливо. Размышлял же он о делах сугубо личных.

Буквально час назад в Минск укатил «Валентин Петрович», заехавший, как и обещал, за валютой и золотом. Заплатить-то Бэбик заплатил, но зародившееся в душе сомнение с каждой минутой перерастало во что-то большее. Покойный дедушка в редкие минуты общения внушал внуку вечную истину: товар всегда должен лежать на одной бочке с деньгами. А тут как-то все не по-будиловски. Вроде бы и правильно, контейнер здесь, на даче. Но реальность шла вразрез с оговоренной схемой действий — эфемерный доход витал в серых облаках, нависших над далеким портовым городом Гамбургом, добраться туда никак не получалось, а настоящие живые деньги пришлось отдать словно бы за просто так. В придачу трогать золотой тайник. Была бы хоть Лена рядом, но и ее увидеть не удавалось, а без моральной поддержки расклеиться вовсе не мудрено.

Когда полусонный диктор забормотал о погоде на завтра, за окном вдруг послышались чьи-то шаги. От калитки до крыльца дорожка была посыпана щебенкой, дедово еще изобретение. В тиши дачного поселка, особенно ночью, всегда слышно, что тебе собираются нанести визит.

Похоже, что ночной гость подбирался к дому впервые и ориентировался на местности слабо. С улицы донеслись хриплые матюги, звон ржавого ведра, приспособленного на крыльце под урну, визитер снова выругался и забарабанил в дверь. Бэбик занервничал. «Валентин Петрович», забирая деньги и золото, предупредил, что, поскольку обстановка нормализовалась, охрана вокруг дачи снята. Боевики понадобились в другом месте. А Бэбику вручил газовый пистолет, показал, как им пользоваться, до заверил, что оружие тому вряд ли понадобится — так только, для самоуспокоения.

Однако, сняв газовик с предохранителя, Бэбик вместо спокойствия ощутил еще больший страх. Но все-таки нашел в себе силы поинтересоваться без дрожи в голосе:

— Кто там стучит?

На крыльце наступила тишина, пришелец чего-то выждал и только спустя пару секунд внятно произнес:

— Будиловский Эдуард Борисович здесь живет? Я правильно попал?

Бэбик подошел вплотную к двери веранды.

— Зачем он вам нужен?

— Поговорить надо, — прохрипели за дверью.

— А сколько вас? — спросил Бэбик и чуть не рассмеялся. Уж больно все это смахивало на старый анекдот. Страх начал рассеиваться.

— Да один я, один, — на крыльце явно нервничали, — в дом-то пустите, не бойтесь.

Бэбик отодвинул засов и чуть приоткрыл дверь. Незнакомое лицо гостя, довольно мрачно выглядевшее в сумраке веранды, тотчас заставило его пожалеть о поспешности, но отступать было некуда. Незнакомец успел просочиться в дом.

— Я к вам по важному делу. Сугубо конфиденциальному. — Гость критически уставился на зажатый в руке хозяина газовик. — Только не стреляйте, позвольте хоть представиться. Иванов-Крамской Глеб Никодимович. Не возражаете, если мы в комнату пройдем?

Удивленный донельзя Бэбик отступил в сторону и жестом пригласил гостя пройти вперед. Пистолет засунул за пояс, но на предохранитель не поставил. Хотя Глеб Никодимович выглядел довольно безобидно, рисковать не стоило. Беседы о бдительности, проводимые Зубом с клиентом регулярно, дали положительный результат.

Однако гость прямо лучился доброжелательностью. Бэбик, сам того не ожидая, совершил поступок совсем уже выходящий за рамки — выставил на стол бутылку армянского коньяка, хранившегося на даче с незапамятных времен, и предложил Глебу Никодимовичу хлопнуть по рюмашке.

— Не откажусь. — Коньяк был выпит с удовольствием и легким сожалением, что рюмочка несколько мелковата. Бэбик понял и налил по новой. Гость лихо опрокинул рюмку под пышные усы и заговорил о деле.

Спустя четверть часа Бэбик места себе не находил. Ночной визит вызвал в его затравленной душе целую гамму переживаний, причем перепуталось все так, что не понять было — плакать ли, смеяться, расстреливать гостя из газовика или, вежливо выпроводив за двери, бежать сдаваться органам правопорядка. Однако Бэбик знал наверняка — соглашаться на предложенную сделку нельзя ни в коем случае. А предложили ему следующее.

Глеб Никодимович Иванов-Крамской явился по поручению организации «Русское Национальное Единство». Даже не особо интересовавшийся политикой Бэбик был наслышан о подвигах этой националистической профашистской партии — натуральные черносотенцы, в придачу с чем-то похожим на свастику на эмблеме организации.

Боевики РНЕ успели отличиться в октябре 1993 года, мутили воду в горячих точках, стращали по всей России лиц кавказской национальности, но особенно дышали ядом на вечно крайних евреев. Тем не менее исключительные обстоятельства вынудили патриотов России обратиться к такому потенциальному врагу Родины, как Эдик Будиловский. Им тоже понадобился уран.

— Мы не хотим прибегать к крайним мерам, — убеждал Бэбика гость, — тем более, папа у вас славянин. И потом, скажу откровенно, нам необходим весь уран, который так называемый «Коминтерн» намеревается переправить с вашей помощью Хусейну. Видите, мы знаем все. О чем это говорит?

Бэбик угрюмо молчал. Все ясно, кто-то из «Коминтерна» связан с фашистами, попал он между двух огней. Дальше голова соображать отказывалась. Видимо, его лицо отразило нечто ужасное; гость тотчас принялся успокаивать хозяина.

— Да не волнуйтесь вы, ничего непоправимого не произошло. Наоборот, для вас сплошные выгоды.

— Какие выгоды? — промычал вконец потерявшийся Бэбик.

— Сплошные, — повторил Глеб Никодимович, — если нам поможете. Надо передать нам уже полученный уран и в дальнейшем поступать с контейнерами так же. За каждый контейнер мы будем платить вам миллион долларов. — Гость закатил глаза и с удовольствием повторил: — Да, миллион долларов, вы не ослышались. И обеспечим вашу безопасность. Главное, не спешите вывозить груз на Запад, найдите причину для задержки — это нетрудно. Чтобы «Коминтерн» ничего не заподозрил. А мы с вами здесь рассчитаемся. Документы новые сообразим, поможем потом уехать в любую страну. Когда все кончится. Сколько у вас урана в наличии?

Бэбик налил себе коньяка и залпом опорожнил рюмку. Мысли никак не желали упорядочиться, в затылке раздавались глухие удары и нарастал колокольный перезвон. Так и не определившись, он ухватился за жалкую соломинку:

— Мне надо подумать. Как-то все это слишком неожиданно.

Гость ласково улыбнулся и потянулся к бутылке:

— Коньяк замечательный. А подумать? Подумать, конечно, надо, хотя ответ нас устроит лишь один. Полное согласие.

Часом позже Бэбик в одиночестве добивал вторую бутылку «Еревана». Иванов-Крамской сгинул в ночи так же неожиданно, как и появился, оставив хозяина дачи наедине с невероятно трудной задачей. Пообещал прийти за ответом вечером наступившего уже дня. Как выкрутиться, Бэбик не знал. Но постепенно алкоголь побудил в затуманенном мозгу давно забытое чувство собственного достоинства. И подсказал выход. Если уж предстоит выбирать из двух зол, так лучше обратиться за помощью к Валентину Петровичу. «Коминтерн» хоть к евреям нормально относится, не то что эти Глебы Никодимычи. И подводить людей непорядочно, они-то ему верят.

Прикончив вторую, Бэбик откупорил третью бутылку, но осилить ее не сумел. Так и уснул, уткнув лоб в засыпанную пеплом столешницу, утонув в полном алкогольном тумане. Снился ему маленький-маленький человечек, мечущийся среди огромных пустых домов незнакомого мрачного города. Со всех сторон человека подстерегала опасность: падали сверху железобетонные балки, с воем врезались в землю какие-то ржавые трубы, под ногами разверзались широкие трещины, извергались высокие языки оранжевого пламени. То слева, то справа слышался громкий издевательский хохот, человечек метался по улицам, зажав уши ладонями, и никак не мог оттуда выбраться. Неожиданно в черном холодном небе вспыхнула яркая звезда, ударная волна достигла земли с оглушительным грохотом, человека швырнуло на обледеневший тротуар, и он провалился в пустоту. Одновременно с ним провалился в небытие и Бэбик, рухнувший вместе со стулом на пол и растянувшийся на соломенном коврике, припав щекой к давно не мытому плинтусу.

А в красном «опеле», скользившем по пустынному ночному проспекту Скорины, Зуб заканчивал обработку так напугавшего Бэбика гостя:

— Ты меня хорошо понял? Если пасть раскроешь — из-под земли достану.

— О чем разговор? — Бывший актер Слава, обнаруженный Сэтом в пивной на Немиге, и неплохо, судя по отчетному докладу, сыгравший роль Иванова-Крамского, приложился к плоской фляжке «Смирновки». — Меня ваши дела не интересуют. Заплатили — и разбежались в разные стороны.

Сидевший за рулем Сэт все-таки посчитал нужным напомнить:

— Ты, Славик, учти. Я-то человек мирный, а вот он, — Сашка грозно сдвинул брови, — шуток не понимает. Поэтому тебе действительно о сегодняшнем спектакле лучше забыть. Но после второго акта.

— То есть? — не понял Слава.

— Вечером снова понадобишься. Будем тебя убивать, так сказать, «немножко вешат», — передразнил Сэт карателей из фильмов о войне.

— Сто баксов, — быстро сказал актер, — за меньшее не согласен.

— Ты в натуре артист, — вмешался Зуб, — по нынешним временам тебя за пятерку без игры кончат. Получишь полсотни, как за первое выступление, а будешь вякать, я тебя бесплатно завалю. И валюту сэкономим, и гарантию получим, что не проболтаешься.

— Ладно, согласен. Полста и литр водки, — легко согласился Слава, — а в остальном будьте уверены. Мы тоже с понятием. Я когда-то в ТЮЗе Кибальчиша играл, тайну хранить умею.

К Бэбику Сашка отправился в восемь утра. Перепуганный клиент мог решиться на необдуманный поступок, и выпускать его из-под контроля было рискованно.

Как и ожидалось, Бэбик как на духу выложил «коминтерновцу» всю историю. И обрушил целый водопад упреков. Куда, мол, подпольщики смотрят, как допустили, и так далее и тому подобное.

Зуб внимательно выслушал пылкий монолог Бэбика, порадовался в душе мастерству алкоголика Славы и, придав лицу озабоченное выражение, приступил к делу.

— Так… Опишите мне этого фашиста, Эдуард. Только не волнуйтесь. — Бэбика колотило как с перепою, так и от возмущения. — Безвыходных положений не бывает. Это они в Москве сильны, баркашовцы-черносотенцы. Здесь наша территория, в обиду вас не дадим.

В конце концов Бэбик немного успокоился, едва ли не слово в слово передал подробности ночного разговора и описал внешность Глеба Никодимовича.

— Шрам на щеке, усы и бородавка, — почесал переносицу Сашка. — Вроде бы знакомая личность. Сделаем так. Вы оставайтесь здесь. Я сейчас охрану вызову, присмотрят за дачей до вечера. Ребята грамотные, вы их и сами не заметите. Но они будут рядом. А вечером вернусь, попробую вашего гостя на «вшивость» проверить, сдается, что он по собственной инициативе сюда нагрянул. Тогда проблем нет. В общем, не грустите и ничего не бойтесь…

К вечеру Зуб приехал снова. Бэбик встретил «коминтерновца» более-менее успокоенным, неожиданностей день не принес, а обещанные «Валентином Петровичем» телохранители оказались и впрямь ловкими ребятами. Как ни пытался, засечь их местонахождение Бэбик не смог.

Вечер скоротали за очередной бутылкой коньяка. Дедов запас ею, правда, и исчерпывался, но для хорошего человека Бэбику было не жаль ничего. Сварили кофе и, попивая коньячок, смотрели телевизор. Баловать клиента задушевной беседой Сашке не хотелось. О чем с ним, малохольным, разговаривать, а о делах переговорили уже неоднократно.

Как и было задумано, Слава нагрянул около полуночи. Когда за окном заскрежетала щебенка, Зуб приложил палец к губам и метнулся к двери спальни. Бэбик согласно инструкции увеличил звук телевизора и отправился на веранду.

— А я вас даже заждался, — распахнул он дверь перед Славиным носом, — проходите в комнату, кофе как раз готов.

Гость прищурился, зачем-то втянул ноздрями воздух и поинтересовался:

— А вы один?

— Конечно один. — Не в силах сдержаться, Бэбик хохотнул, но тут же опомнился. «Валентин Петрович» требовал максимальной серьезности. — Мультфильм только что смотрел про Тома и Джерри. Смешной очень.

— Смешной, говорите, — Иванов-Крамской резко распахнул дверь комнаты и внимательно обежал ее настороженным взглядом, — но я ведь к вам не мультфильмы обсуждать пришел. Что вы решили?

По указанию Зуба, Бэбик должен был любой ценой усадить гостя за стол, спиной к двери спальной комнаты. А тот, словно догадываясь о засаде, направился прямиком к дивану. Откуда Бэбику знать, что сценаристы решили хорошенько потрепать ему нервишки, довести, так сказать, до нужной кондиции, дабы дальнейшие события развивались для него с ужасающей стремительностью.

— В-вы к столу присаживайтесь, — отодвинул Бэбик массивный стул. — К-кофейку, пожалуйста, выпейте.

— Благодарю, — отказался Слава, косясь на чуть приоткрытую Зубом дверь, — лучше сразу поговорим о деле.

Но у Бэбика в голове что-то перемкнуло. Ему вдруг показалось, что, не присядь проклятый фашист за стол, все полетит в тартарары. С тоскливым упорством обреченного он продолжал бубнить:

— Ну идите же к столу, Г-глеб Никодимович, кофе остынет. Вам же там неудобно.

— Да не хочу я кофе, — уже грубо огрызнулся обрадованный возможностью порезвиться актер. К тому же очень скоро его должны были бить по голове. Хотя Зуб обещал стукнуть только для понта, взвесив мысленно объемистые кулаки антрепренера, Слава решил момент соприкосновения с ними по возможности оттянуть. Потому и ерничал, наводя на Бэбика изжогу. — Что-то не по душе мне, Эдуард Борисович, ваша настойчивость. Вы туда, часом, яда не сыпанули?

Бэбик хотел изобразить доброжелательную улыбку, но получилась такая злодейская гримаса, что Зуб, наблюдавший за ним сквозь дверную щелку, едва не прыснул. А гость продолжал куражиться:

— Разве я к вам кофеи распивать пришел? Что с ураном решили? — Сашка понял: еще немного, и Бэбик умрет от разрыва сердца. Тихонько приоткрыв дверь, он скользнул в гостиную и застыл над обреченно напрягшимся Славой.

— Решать, Глеб Никодимович, буду я.

Актер попытался вскочить, но Зуб ткнул его в бок и, ухватив за волосы, швырнул на диван. Бэбик как вкопанный замер посреди комнаты, а Сашка, навалившись на Славу, старательно замолотил кулаком по мягкой диванной спинке. Звуки глухих ударов сопровождались таким повизгиванием и стонами, что со стороны казалось, будто фашиста и впрямь забивают до смерти. Наконец Зуб прекратил выколачивать из велюровой обивки пыль, отпрянул от жертвы и, искоса поглядывая на так и не шевельнувшегося Бэбика, оценил свою работу:

— К транспортировке готов.

— И что теперь? — перевел Бэбик взгляд с «коминтерновца» на истерзанного гостя. Слава успел раздавить под носом крохотный мешочек с томатным соусом и, безвольно свесив голову, выпускал изо рта «кровавые пузыри».

— Как что? — удивился Зуб. — Допросим и ликвидируем. Не домой же его отпускать.

Дверь веранды хлопнула, и в гостиную ввалился ждавший своей очереди под окошком Сэт.

— Валентин Петрович, — он коротко кивнул Бэбику и по-военному вытянулся перед Зубом, — накрыли их тепленькими. С ним, — ткнул Сэт пальцем в Славину сторону, — еще трое были. Взяли всех тихо, без особых сложностей. Я распорядился, согласно вашему указанию, о ликвидации.

— Забирай и этого. Выпотрошим хорошенько, а потом… Что с вами, Эдуард Борисович?!

Бэбик и так чувствовал себя неважно, а услыхав о хладнокровной ликвидации национал-патриотов, совсем расклеился. Ноги подкосились, и, не подхвати его Сашка, запросто разбил бы себе лоб об угол стола: падал, как оловянный солдатик, сбитый щелчком разыгравшегося ребенка. Друзья захлопотали над клиентом, а Слава, вытирая томатные сопли, сполз с дивана и зарыскал по углам в поисках выпивки.

— Сдурел? — цыкнул на него Сашка. — А ну марш в машину! Чтобы как мышка сидел, алкаш чертов!

Когда Бэбик пришел в себя, в комнате оставался только Зуб. Сергей, прикинув, что обморок достаточно глубок, но не смертелен, отправился вслед за Славой к «опелю», припрятанному под забором соседней дачи.

— Да-а, нервы у вас ни к черту. — Сашка подал Бэбику чашку подогретого кофе. — Но не беда. Кажется, никакой опасности они, — последовал кивок за окно, — больше не представляют. Да вы кофе-то пейте, не расплескивайте.

— А где Глеб Никодимович? — Бэбик с трудом заставил себя глотнуть обжигающего напитка. — К-куда вы его?

— Куда остальных, туда и его, — ухмыльнулся Сашка. — Наша проблема, вам об этом знать ни к чему. Одно скажу, теперь их бояться нечего.

— А если искать начнут?

— Не начнут… Действовала эта группа сама по себе, без прикрытия и санкции руководства. Забудьте обо всем, тем более, от них и запаха не осталось. Тут дело такое. — Сашка присел рядом с Бэбиком и приподнял того за плечи. — На подходе еще один контейнер. Я не хотел говорить, пока с этим делом, — покосился он на «окровавленный» диван, — не разберемся. Но теперь-то все в порядке. Прибывает основной груз — семь килограммов. Требуется четыреста тысяч долларов, а потом все разом в Гамбург. Пойдете новым маршрутом, абсолютно безопасным.

— Но ведь у меня валюты…

— А драгоценности? А золото? Все равно их продавать придется, — напомнил Зуб, протягивая Бэбику сигарету. — Операция завершается, урана больше не будет. Да и в любом случае надо заканчивать. Вдруг еще какие-нибудь сорвиголовы появятся.

Разговор этот аферисты хотели отложить на завтра, но сейчас Бэбик находился в таком состоянии, что грех было не воспользоваться. Когда человек деморализован, легко убедить его в чем угодно, а убеждать Сашка умел. В пять минут он внушил Бэбику мысль о необходимости передачи драгоценностей «Коминтерну», тот даже не упорствовал и, спустившись в подвал, выволок на свет Божий все три жестяные коробки.

Зуб обалдел. Подобное он видел лишь однажды, по счастливой случайности оказавшись в знаменитой «золотой» комнате Эрмитажа. Правда, шедевров ювелирного искусства здесь было поменьше, в основном преобладал ширпотреб начала века, но тем не менее… Даже приблизительно оценить бриллиантово-золотые россыпи возможным не представлялось. Может, миллион, а может, все пять. Естественно, долларов.

С огромным трудом удержавшись от восторгов, Зуб равнодушно произнес:

— Я-то полагал, дед ваш отличался большим вкусом. Не знаю, потянет ли это на четыреста тысяч… Нет, от силы двести пятьдесят, ну триста.

— Как же так, — закручинился Бэбик, — столько всего.

— А толку? Поставщикам наличность нужна, а это, — Зуб обвел сокровища рукой, — еще реализовывать надо. Напрямую придется с покупателями связываться, без посредников, а это потеря во времени, причем значительная.

— Что же делать? — Бэбик переживал так искренне, что Сашке стало его чуточку жалко.

— Ладно, как-нибудь вывернемся. Я это забираю. Вечером или завтра с утра привезу последний контейнер. А там в дорогу.

Уложив коробки в старую хозяйственную сумку, Сашка еще раз напомнил, что волноваться не стоит, поскольку за дачей присматривают надежные ребята, распрощался и растворился в ночной тиши.

«Опель» отыскался мигом. Заполучивший поощрительную бутылку водки Слава успел ее опорожнить и развлекал Сэта свежими анекдотами. На их громкий смех Сашка и сориентировался.

— Вот теперь так точно все, — опустил он увесистую сумку на заднее сиденье, — поехали.

— Значит, все вытянули? — Сэт завел двигатель.

— Ну, квартира еще осталась, машина, гараж, дача. Так ведь мороки с недвижимостью сколько, — засмеялся Сашка, — пусть хоть крыша над головой у балбеса останется. А дачу продаст — с голодухи не помрет…

Часть третья

С высоты двадцать второго этажа открывался изумительный вид. Яркое апрельское солнце наполнило кристальный воздух удивительным теплом близкого лета, Минск словно окунулся в бассейн, выложенный золотыми плитами, и превратился вдруг в благополучную столицу нормального европейского государства, принарядившуюся к какому-то празднику.

Может быть, кто-то из западных бизнесменов или туристов, заполнивших в обеденное время ресторан под самой крышей отеля «Беларусь», считал, что так оно и есть, однако Валентин Петрович Черепцов, прекрасно информированный о положении дел в республике, все видел в несколько ином ракурсе. Воздух чист и прозрачен, значит, заводы стоят или работают не в полную силу, транспорт парализован дороговизной энергоносителей. Улицы сверкают чистотой, так ведь окурок теперь не каждый мужик выбросит. Бумажки не валяются, так она и стоит, бумага-то. Газету не каждый купить способен. Даже толпы минчан на центральных улицах только с высоты птичьего полета напоминают веселый праздничный люд, жаждущий развлечений. Безработица, безумные цены, задержки с выплатами пенсий и пособий — вот и мечутся горожане в поисках продуктов подешевле или хоть какого-то заработка. Лица-то совсем не праздничные, скорее пасмурные, несмотря на воистину прекрасный погожий день.

Валентин Петрович общих с народом тягот не испытывал, но тоже был хмур и сосредоточен. Как и трое его сотрудников, крепких ребят суровой наружности, специально приехавших из Москвы по приглашению полковника.

Услуги приезжих стоили недешево. Но цену оправдывали — все они были профессионалами своего дела, а самому заниматься этой проблемой Валентину Петровичу как офицеру республиканского КГБ было не с руки. Собственную же группу, коллег залечивавшего раны и переломы Севы, Черепцов задействовать в предстоящей операции не спешил, отдав предпочтение специалистам со стороны.

Все началось с Севиной самодеятельности. Учуявший некую странность в заурядном с виду хулиганском нападении на подчиненного, подполковник провел расследование и был приятно удивлен. Оказывается, один из нападавших представился свидетелю его, Черепцова, именем и званием, а подполковник отлично помнил, при каких обстоятельствах лишился удостоверения. Доложив руководству, что хулиганов установить не удалось, он занялся делом лично. В неделю расколол потерпевшего мордоворота, узнал о Бэбике, понял, что судьба предоставила прекрасную возможность улучшить собственное финансовое положение. Спустя еще неделю Валентин Петрович знал почти все. О дедушке, ухитрившемся помереть не на тюремных нарах — с учетом нанесенного плановой экономике СССР ущерба, — а в собственной постели, и о непутевом внуке. Пьяница Мишка тоже не остался без внимания. Кроме того, люди Черепцова отыскали в Сочи дипломата Казика, третью неделю бюллетенившего в злачных местах черноморской жемчужины, и доставили перепуганного курортника в Минск, где Валентин Петрович выжал из того все до капельки.

До поры полковник никого из фигурантов не трогал, полагая, что в деле слишком много неясностей и торопиться не резон. Установил наблюдение, за квартирой и дачей Будиловского, «пристегнул» двоих топтунов к Мишке. К счастью для Сэта с Зубом, произошло это через день после изъятия у Бэбика остатков сокровищ, поэтому на их след гэбэшники не вышли. Бэбик преспокойно сидел на даче, изредка наведываясь в Минск за продуктами, а Мишка жил исключительно по законам Кир-Буха, наводя на наружное наблюдение ужас феноменальным количеством выпитого за день спиртного и вызывая у не пьющих на работе топтунов черную зависть своим вечно пьяным видом. К удивлению Черепцова, никакого присутствия Севиных обидчиков не наблюдалось, и он решил форсировать события. Три исполнителя — все бывшие офицеры спецназа, — сейчас специализировавшиеся именно на таких вот щекотливых заказах, должны были вытрясти из Бэбика дедушкины богатства и внести ясность — кто же разгуливает по городу с черепцовским удостоверением в кармане. Христианское всепрощение Валентину Петровичу не импонировало, сказывалась многолетняя привычка расставлять все по своим местам. И приобретенная склонность считать себя чуть ли не Богом — око за око и каждому аз воздам.

Угостив приезжих великолепным обедом, Черепцов предложил прогуляться по набережной Свислочи, где и ознакомил их с заданием. Тут же вручил собранные на Мишку и Бэбика досье, фотороботы Зуба и Сэта, ключи от «девятки» и поинтересовался:

— Вопросы?

— Вопрос один, — отозвался Стас, бывший у москвичей за старшего. — Оплата… Вы тариф знаете, тридцать процентов от стоимости изъятых ценностей.

— И двести баксов в день, если изымать будет нечего, — продолжил Гном, самый низкорослый из налетчиков. Черепцову они так и представились — Стас, Гном и Веня. То ли клички, то ли рабочие псевдонимы. Документы в отеле, разумеется, предъявили, но вряд ли подлинные. Впрочем, Черепцова это не интересовало. Главное, чтобы с делом справились.

— Кроме текущих расходов, — добавил Веня, провожая взглядом стройную девчонку в умопомрачительно короткой юбке, — отель и все такое оплачиваете вы.

Валентин Петрович перехватил Венин взгляд и рассмеялся:

— Согласен, за исключением лекарства от гонореи, оплачу все счета. Когда приступаете?

— Уже, — Стас сплюнул в реку и посмотрел Черепцову в глаза, — и как условились… Ваша крыша — наша работа.

Крохотное кафе на Комсомольской улице неподалеку от стадиона «Динамо» не пустовало, хотя цены здесь не кусались даже — разили наповал. Тех, кто жил на так называемую среднестатистическую зарплату.

Заполнившие небольшой зал посетители, как говорят в Америке, из денег не выскочили, рубли-доллары от получки до аванса не растягивали, потому и чувствовали себя достаточно независимо.

В основном здесь собирались молодые спортивные ребята, чем-то друг с другом схожие. Что и неудивительно, промышляли одним и тем же — частным сыском, рэкетом и охраной, чаще разом совмещая все эти занятия. Года четыре уж, как кафе на Комсомольской превратилось в своеобразный клуб таких вот джентльменов удачи. Здесь заключались договоры, чинились разборки, приобреталась необходимая информация, заодно ребята просто отдыхали в своем кругу. Случайная публика дальше дубовых дверей, охраняемых здоровенным вышибалой, не просачивалась, а кто и ухитрялся, быстро понимал, что попал не по адресу, и старался поскорее ретироваться.

Зуб с Сэтом сидели за угловым столиком, тянули ледяной «Будвайзер» прямо из банок и ждали. Вот-вот должен был появиться Витя, водитель-дальнобойщик, взявшийся переправить в Карлсруэ добытые аферистами ценности и валюту.

Всю последнюю неделю друзья посвятили отъезду на Запад. Денег не жалели, время было дороже. Задерживаться в Минске Зуб не собирался. В конце концов почти все уладилось. Лене, подмазав кого надо, сделали паспорт с открытой германской визой, Сашке Сережкин гравер тюкнул штемпель, позволяющий пересечь границу воюющей Югославии. Оставалось получить от Вити, не раз уже совершавшего в Германию полосатые рейсы с контрабандой, подтверждение, что ценности благополучно лежат в Сэтовом сейфе банка, и распрощаться с многострадальной родиной.

Сперва решили втроем добраться до Карлсруэ, устроить там Лену и немного развеяться. Потом Сэт с Зубом нацелились прокатиться по истерзанной междуусобицами Югославии, как-нибудь выкрутить Сашке тамошнее гражданство, а далее — по программе. Свадьба, получение права на жительство в ФРГ и спокойная жизнь в цивилизованном обществе. Сэт, правда, переезжать насовсем не собирался. После Сашкиного обустройства решил покататься по Европе, слетать в Штаты — в общем, мир посмотреть и себя показать. Но с Минском не рвать. Сергей считал, что жить и умирать следует там, где родился. Сашка друга не отговаривал, понимал, что это бесполезно. А Лена… Лена жила теперь только любовью к Сашке, доверилась тому полностью и ни о чем не жалела. Все ей виделось сквозь призму этой любви, потому и переезд, и даже урановую аферу считала делом вполне естественным. Угрызений совести не испытывала, если Сашка говорит, что должно быть так, — пусть так и будет. Квартиру на Калиновского она пообещала отдать Мишке, посоветовав тому сразу подарок не пропивать. Цены на недвижимость, мол, еще подскочат, а пока сдавай, дорогой, метры за валюту, на водку-селедку денег всегда хватит. Мишка от радости даже не поинтересовался, почему Лена уезжает не с Бэбиком, а с Зубом, да и Бэбик, окончательно, по его словам, испортившийся, стал Мишке безразличен. Сам же Бэбик так и сидел на даче, ожидая команды стартовать в Гамбург с контейнерами, и ни о чем не догадывался.

— Гутен таг. — Витя, худощавый блондинистый красавчик, больше похожий на рекламного плейбоя, нежели на водителя грузовика, возник словно бы ниоткуда.

— Наконец-то. — Сэт показал на свободный стул. — Присаживайся и рассказывай. Как поездка?

— Все тип-топ… Твои дела в порядке, проблем не возникло. Вот ключик. — Витя протянул маленький никелированный ключ от сейфа. — Кстати, с начала мая банк коды в хранилище меняет. Твой теперь «гросфатер».

— Дедушка, значит. — Сэт спрятал ключ в бумажник. — Держи, здесь десять штук, как договаривались.

Сумка с десятью тысячами долларов перекочевала Вите под ноги. Тот взглянул на часы и поднялся.

— Верю и не пересчитываю. Понадоблюсь — телефон знаешь, а сейчас извини, спешу. — Водитель растворился в полумраке кафе.

— Серьезный парень, — похвалил курьера Зуб, — тайм из мани, ничего лишнего.

— Зато надежный. Я с ним третий год дело имею, никаких сбоев. — Сэт допил пиво и огляделся. — Давай по соточке, за удачу.

Заказали по сто граммов «Абсолюта», потом еще по сто. Уходить не хотелось, набегались за последние дни так, что оттянуться совсем не мешало. Тихая музыка и уютный полумрак к тому располагали. Зуб взял у бармена бутылку «Тропикала» и заявил, что пока не усидит ее до дна, с места не сдвинется.

Бархатная занавеска у входа раздвинулась, и в зал ввалилась целая компания — пять-шесть ребят и две девчонки. Парни с виду были абсолютно неразличимы — крутые плечи, короткие стрижки, надменные улыбки на мордатых физиономиях. Зато девицы Зуба заинтересовали.

— Серега, смотри, кто пришел. Триппер наш ненаглядный. Помнишь, в тот день, когда я освободился… — Присмотревшись повнимательнее к остальным членам компашки, Сашка помрачнел. — И эти здесь.

— Кто? — прищурился Сергей.

— Да поцапался я тогда в кабаке, рассказывал же. Пошли-ка лучше отсюда. Не дай Бог, разборки начнутся, а МВД через дорогу.

Друзья поднялись, но побитые Зубом сутенеры, кажется, что-то учуяли. Оторвавшись от стойки, они зашептались, поглядывая в угол зала, после чего трое двинулись туда, а двое блокировали выход.

— Какая встреча!.. — расплылся в улыбке детина, служивший в подвальчике на проспекте гардеробщиком. — А мы тебя по всему городу ищем. Должок вернуть хотим.

— Хрюня, в чем проблема? — Из-за крайнего столика поднялись еще двое, судя по всему, приятели гардеробщика. Как-то получилось, что в кафе не оказалось никого из Сэтовых или Сашкиных друзей, зато у Хрюни таковых подобралось ползала. Откуда-то сзади подвалили еще трое юниоров.

— Да вот, рецидивист наглеет, — еще шире улыбнулся Хрюня, — девочек пользует, а платить не хочет. Зуб мне выстегнул, — поковырял он пальцем во рту.

Бархатные шторки вновь распахнулись, и в зал, отодвинув Хрюниных дружков, сунулись трое новых посетителей. Те попытались оттеснить их в холл:

— Мужики, покурите, зайдите попозже. Сандень.

Но троица как-то ловко обогнула преграду, пришельцы осмотрелись и уселись за свободный столик с самым нейтральным видом. Нас, дескать, ваши дела не касаются. Впрочем, особого внимания молодежь на них не обратила. Сашку с Сергеем обкладывали со всех сторон, чего там интересоваться вновь прибывшими.

— Стоп, братва. — Зуб попытался уладить дело миром. — С девчонками я рассчитался. А что подрались, так ты, Хрюня, сам виноват, не я же первый начал.

— Он еще базарит, козел. — Хрюня совсем позабыл, что за козла однажды уже ответил. Зуб и напомнил, плюнув на явный перевес противника. По его мнению, на свете еще оставались поступки, прощать которые нельзя ни при каких обстоятельствах. Свора сорвалась как с цепи. Хрюня, сметенный в угол мощным ударом ноги в подбородок, не успел даже долететь до стенки, а друзья уже прижались спина к спине, блокируя летящие отовсюду удары. Спасло их только то, что молодежь навалилась разом, нападавшие один другому больше мешали, чем помогали. Да и оборонялись аферисты грамотно, на слабенькие тычки не реагировали, отражая и пресекая в зародыше лишь наиболее опасные выпады. Потихоньку смещаясь к стойке, друзья ухитрились выстегнуть уже троих, но силы по-прежнему были неравными. Правда, добравшись до цели и ощутив за собой дубовый прилавок, пустили в ход тяжелые высокие табуретки, отчего противник временно отступил. Но уже появились в руках Хрюниных соратников короткие пластиковые дубинки, блеснул шипастый кастет, а двое выдернули из плечевых кобур газовые револьверы. Вышибала запер дверь на засов. Соседство с МВД не позволяло выносить сор из избы, да и с Хрюней у него, похоже, отношения были неплохие.

Сам Хрюня уже оклемался и, протолкавшись сквозь толпу нападавших, возглавил атаку. Орудовал он стальным стулом, отклоняя высокой спинкой раскрученные в воздухе табуреты, до поры позволявшие друзьям сдерживать натиск противника.

— Надо уходить. — Сэт ахнул по затылку зазевавшегося стриженого бугая. — Затопчут, гады.

Сашка, больше действуя ногами, промолчал. Надо-то надо, а как? Обложили их, как пещерные люди обкладывали мамонта, не протолкнешься.

— Серега! — Шум побоища перекрыл громкий возглас одного из нейтралов, до сих пор молча любовавшихся дракой из-за столика. — Ты, что ли, молодежь тренируешь?

Сэт отвлекся, среагировав на смутно знакомый голос, и пропустил превосходный удар дубинкой в висок. Табурет с грохотом грянул на мраморный пол, но нанести второй удар обладатель дубинки не успел. Тот, кто окликнул Сэта, как-то по-змеиному выскользнул из-за стола, распластался в воздухе и коротким ударом в ухо заставил Серегиного обидчика таранить лбом стойку бара. Остальные пришельцы ринулись вслед за своим лидером, и расстановка сил мгновенно изменилась. Трое неожиданных помощников и воспрявший духом Зуб работали четко и слаженно, оторопевшая молодежь рассыпалась по углам, помышляя теперь лишь об обороне, но и обороняться толком им не позволяли. Точно выверенные удары заставляли то одного, то другого из Хрюниных корешей опуститься на пол и думать лишь о том, как преодолеть дикую парализующую боль. Визг, писк и хриплые стоны заглушили включенную барменом на полную громкость музыку, перевернутые столы и опрокинутые стулья время от времени взлетали к потолку, что-то орал, катаясь по полу, Хрюня, зажав рукой окровавленный затылок, но как-то враз все вдруг прекратилось. Кроме посетителей, благоразумно воздержавшихся от участия в потасовке, на ногах остались только три залетных богатыря и Сашка. Сэт сидел под стойкой, хлопая мутными глазами, — злополучная дубинка отключила-таки его минуты на две.

— Серега, — тот, кто первым пришел на помощь, подхватил Сэта под мышки и поставил на ноги, — друзей начал забывать?

Сэт встряхнул головой, пытаясь избавиться от гула в ушах, и изумился:

— Славка?! Овчинников! Ты откуда взялся?

Спустя десять минут все пятеро сидели в салоне «опеля», летевшего по проспекту с сторону площади Победы. Насколько понял Сашка, Сэт учился с лидером подоспевшей на выручку троицы в Рязанском училище. И в Афганистане они были вместе. Остальные двое тоже имели к спецназу какое-то отношение, вот и вылились посиделки в негостеприимном кафе во встречу ветеранов, со всеми вытекающими из этого последствиями. Сэт пригласил компанию к себе. Посидели, покиряли, посмеялись над веселыми историями Станислава, оказавшегося прекрасным рассказчиком.

Друзья его, правда, больше отмалчивались, как и Сашка, которому очень не понравился изучающий взгляд одного из гостей, низкорослого крепыша Володи. Беседа крутилась в основном вокруг воспоминаний о прошлом, дней нынешних почти не касались. Станислав как-то ловко оставил вопрос Сергея о том, чем же он теперь занимается, без ответа, а сам Сэт, естественно, о делах и планах сегодняшних не распространялся. Пробурчав что-то о вечных неувязках в бизнесе, в подробности не вдавался.

Около семи вечера гости засобирались. Сэт проводил их до стоянки такси, пообещал поддерживать со Станиславом связь и помахал рукой вслед увозившей троицу «Волге». Его однополчанин, сидевший рядом с водителем, махнул в ответ, обернулся к своим приятелям и поинтересовался:

— Что ты, Гномик, имеешь доложить? Весь вечер, как спаниель, стойку держал…

— Посмотри-ка, Стас. — Крепыш полез в карман и вытащил полученные от Черепцова фотороботы. — Твой сослуживец не очень, а второй, Саша, сильно на фигуранта смахивает.

— В отель приедем, разберемся. — Стас покрутил снимки в руках и покосился на таксиста. — Если они, то поздравляю. Фактор случайности — штука немаловажная. Везет с самого начала, значит, и дальше будет тик-тик.

Бэбик радовался как ребенок. Неделю убил, внимательно изучая в чердачное окно подходы к даче, и наконец-то засек своих опекунов. Видимо, прежних невидимок сменили не такие уж ловкачи, а может, сам он стал более зорким. Во всяком случае углядел-таки двух типов, явно интересующихся его дачным участком, и решил непременно похвастаться перед Валентином Петровичем — дескать, тоже парень не промах.

В будние дни соседские домики пустовали, дачники наведывались только по выходным. Около девяти вечера апрельское солнце скрылось за макушками сосен, вокруг сгустилась мрачная прохладная тишина, и, покурив на крылечке, Бэбик вернулся в дом. Полистал газету с программой передач, включил телевизор и уселся поудобнее, приготовившись смотреть новую российскую комедию с Леонидом Ярмольником.

За окном взвизгнули тормоза подъехавшей машины, Бэбик шустро подскочил к подоконнику и уткнулся носом в стекло. Оставленный на веранде свет позволил разглядеть замершую на границе участка «девятку», что вызвало некоторое удивление. Бэбик как-то привык, что «коминтерновцы» приезжают то на «шестерке», то на красном «опеле». Однако волноваться не стоило. К выбравшемуся из салона «Жигулей» водителю подошел один из телохранителей, прятавшихся до сих пор в кустах смородины — его-то Бэбик засек еще днем, чем очень гордился, — последовал короткий разговор, после чего оба, водитель и охранник, направились к дачному крылечку.

Хозяин встретил гостей в дверях. И, распахнув рот для приветствия, осекся, на ступенях стояли совершенно незнакомые парни.

— Будиловский? — скорее утвердительно произнес высокий светловолосый атлет в кожаной куртке. — Мы к вам по важному делу.

— А Валентин Петрович сам не успел подъехать?

Вопрос Бэбика ввел гостей в легкий транс, блондин вздрогнул, а сопровождавший его низкорослый крепыш даже рот распахнул от удивления. Но атлет в кожанке быстро оправился и поинтересовался:

— Он что, обещал приехать?

— Да как вам сказать. — Бэбик отступил в глубь веранды, приглашая гостей в дом. — Я вообще-то с ним связан. О ребятах ваших, что дом охраняют, он говорил, но нас, — Бэбик подмигнул еще шире раззявившемуся недомерку, — друг другу не представлял. Если честно, я только сегодня заметил, где вы прячетесь, раньше не мог, хотя и старался.

Низенький «коминтерновец» хмыкнул, но блондин тут же оттеснил того за спину.

— Он недавно заступил, еще не освоился… Так Черепцов сюда недавно приезжал?

Бэбик, довольный собственной прозорливостью, смущения гостей не заметил и весело пояснил:

— Не, полковника вашего, Валентина Петровича, давненько не видно. Скажите, а драгоценности за сколько продали? Рассчитаться за уран хватило?

Низенький издал какой-то странный звук, блондин тоже слегка изменился лицом, тут-то Бэбик вдруг насторожился. Разом припомнил долгие беседы о бдительности, визит фашиста Глеба Никодимовича и не придумал ничего лучшего, как поинтересоваться:

— А чего вы пароль не предъявляете? Где ваша половинка?

— Ах, голова садовая, — ненатурально ахнул блондин, — Гном, предъяви Эдуарду Борисовичу пароль.

Гном мягко шагнул вперед и коротко саданул Бэбика кулаком в солнечное сплетение. Тот даже отлететь не сумел, блондин ухватил хозяина дачи за волосы и, резко потянув голову вниз, ударил коленом в переносицу.

Очнулся Бэбик уже на диване. Гном стоял у окна, а блондин расхаживал по комнате, ожидая, пока жертва придет в сознание.

— Привет. — Услыхав слабый стон, блондин притормозил и присел перед Бэбиком на корточки. — Не ушибли мы вас?

— Кто вы такие? — выдохнул Бэбик, вжимаясь в продавленную спинку дивана. — За что бьете?

— Никто тебя не бьет, жидовская морда. — Гном пересек комнату, вытягивая из рукава узкую нейлоновую удавку. — Стас, объясни товарищу.

Стас положил руку на дрожащее колено неспособного сопротивляться Бэбика и подтвердил:

— Бить не будем. Только допросим и все. Сам понимаешь, Эдик, от ответа зависит твоя судьба. Скажешь правду — живи, как жил. Начнешь выкручиваться, извини. Отдам тебя Гному, а он не только антисемит, но и садист в придачу. Если ты не мазохист, то удовольствия не получишь ни капли, а жизни лишишься запросто.

— Уходите сейчас же! — Бэбик попытался смахнуть сжавшую колено кисть, но Стас, не поднимаясь с корточек, ударил его свободной рукой в подбородок. Зубы лязгнули, прикушенный язык наполнил рот противным привкусом крови, но возмутиться во второй раз Бэбик не успел. Гном захлестнул его шею удавкой и, запрыгнув ногами на диван, дернул концы в стороны. Ухмыляющаяся рожа блондина растворилась в хороводе заплясавших перед глазами ультрафиолетовых пятен, и Бэбик вновь потерял сознание.

— Ты так-то не усердствуй, — попенял Стас, пальцем ослабляя удавку. — Придушишь, голову оторву.

— Да я легонько. — Гном похлопал жертву по багровым щекам. — Проснись, эй, родимый, мы ведь только начали.

Закончили они через час. Замордованный Бэбик рассказал все, что знал. И о дедовом наследстве, и о «Коминтерне», и об «убийстве» Иванова-Крамского. Единственное, о чем умолчал, так это о Лене. Не оттого, что не хотел ее впутывать, — просто никто не спрашивал. Стаса интересовали только валютно-урановые дела.

— Посмотри, — выложил он перед окончательно деморализованным Бэбиком фотороботы, — узнаешь?

— Это Валентин Петрович. — Бэбик хлюпнул разбитым носом и пододвинул поближе Зубову фотографию. — А второй? Похож на того, кто меня в Столбцах встретил, только не очень. Здесь он смуглый какой-то.

Стас с Гномом переглянулись, но от комментариев воздержались. Сперва решили дожать Бэбика до упора.

— Каким же образом они на тебя вышли? — Гном посвистел в воздухе ненужной уже удавкой. — Ты объявление в газету не давал?

— При чем тут газета? Они же в КГБ работают, вот и узнали что-то о дедовых делах, — терпеливо пояснил Бэбик.

— Какое КГБ? — заржал Гном. — Видал кретина, Стас? Он до сих пор не понял, что на аферистов нарвался.

Вырытые из-под куста «контейнеры» стояли тут же, москвичи с первого взгляда определили, что тут к чему, а этот недоумок не сомневается в их подлинности. Посмеяться было над чем.

— Нет, Эдик, они не из КГБ, — ухмыльнулся Стас, — это мошенники. И ты должен помочь нам их отыскать. Скажи, с кем ты в последнее время общался? Кроме «коминтерновцев» этих?

Бэбик растерялся настолько, что совсем перестал что-либо понимать. Произошедшее казалось страшным сном, хотелось поскорее очнуться и позабыть об этом кошмаре. Он даже глаза прикрыл в надежде, что неприятности тут же исчезнут, однако болезненный удар по почкам заставил отвечать на поставленный вопрос.

— Ни с кем. Нет, встречался, конечно, с разными знакомыми, но они к этому никакого отношения не имеют.

— С кем конкретно? — Стас впился взглядом в покрасневшие от набежавших слез глаза жертвы.

— Ну… Не помню даже. С Мишкой, — вырвалось у Бэбика непроизвольно. Верного собутыльника впутывать он не хотел, само как-то получилось.

Стас вспомнил о досье на алкоголика Михаила, по словам Валентина Петровича, возможного соучастника нападения на Севу. Пара ударов, и Бэбик подтвердил, что речь идет об одном и том же человеке.

— Еще с кем? Баба у тебя есть?

— Она не баба! — возмутился Бэбик и тут же пожалел о сказанном. Но остановиться не смог: — Невеста моя, мы расписаться собрались.

— Кто она? Где вы познакомились? — вопрос Гном и Стас задали одновременно. Как профессионалы, они прекрасно понимали, что в такой замечательной афере без женщины не обошлось.

— Да она ни при чем. — Бэбик даже заплакал от собственной беспомощности. — Я ее сто лет знаю. Еще когда Мишка на ней…

Напряженные взгляды мучителей заставили его умолкнуть. Бэбик как-то враз понял, что они и до Лены доберутся, ни перед чем не остановятся. А разве она в чем-то виновата? Только в том, что полюбила такого слабохарактерного дурачка, как он.

На какие только подвиги не толкает человека великая сила любви. Бэбик и сам не понял, откуда что взялось, москвичи даже среагировать не успели, а он уже пулей пронесся через всю комнату, захлопнул за собой двери спальной и, метнувшись к кровати, вывернул из-под подушки газовый пистолет.

Налетчики замешкались лишь на какую-то долю секунды, через мгновение ввалились следом, но Бэбик дважды пальнул в их сторону, ногой высадил оконную раму и сиганул в холодную весеннюю ночь.

Веня, отиравшийся возле «девятки» на атасе, на выстрелы в доме среагировал безошибочно. Бэбик еще парил в воздухе, на лету сдирая с себя хлипкий оконный переплет, а он уже приготовился стреножить беглеца, отрезав тому единственный путь отхода.

Возникшая, из темноты фигура заставила Бэбика вскинуть пистолет, и Веня рисковать не стал. Шпокнул глушитель люгера, на лбу опустившегося на колени Бэбика расцвел красный бутон, и беглец мягко ткнулся лицом в куст крыжовника, раскровянив задергавшиеся в короткой агонии пальцы о влажные колючки голых веток.

— Готов? — высунулся в исковерканный проем Стас.

— Естественно. — Веня присел и перевернул труп на спину. — Хм, так он с пердунком газовым в атаку ходил. Ну, гер-рой.

Стас перемахнул подоконник и внимательно прислушался к тишине дачного поселка. Появиться на выстрелы никто не спешил.

— Гном, Веня, тащите его в дом. Потом устройте капитальный шмон и поджигайте все к чертовой матери. Крыша крышей, а следов оставлять нельзя.

Уединившись в кабинете, Валентин Петрович прослушивал запись разговора, возникшего между москвичами в машине на обратном пути с дачи Будиловского в Минск. Нет, не зря он распорядился вмонтировать в «девятку» радиомикрофоны и «маячок», доверять в таких делах можно только себе, да и то с оговорками. В принципе действовали наемники правильно, но, судя по разговору в машине, контролировать следовало каждый их шаг.

Насколько Черепцов понял, москвичи вышли на таинственных хулиганов, измордовавших Севу. В придачу те оказались аферистами и опередили конкурентов, изъяв у жиденка валюту и драгоценности. А сумма набежала изрядная — порывшись в архивах и кое с кем побеседовав, подполковник оценивал оставленное Львом Исааковичем Будиловским состояние в три-четыре миллиона долларов. Счастье еще, что москвичей интересовали не столько деньги, сколько знакомство Стаса с одним из аферистов. Как подтверждала запись, они решили не информировать заказчика о своем открытии, а сперва разобраться с этим самостоятельно. Особенно на этом настаивал Стас.

— Зачем спешить? Во-первых, если Серега и есть тот, кого мы ищем, на ура к нему не сунешься. Не подарок, да и дружок его, судя по всему, та еще бестия. Опять же, поймите меня правильно. Я с ним пять лет в училище дружил, потом Афган. И должок за мной — Серега меня на руках из такого пекла вытянул…

— Так что же, теперь мы его в одно место целовать должны? — донесся из динамика голос Вени. — У меня таких друзей две дивизии, а у Гнома вообще весь тихоокеанский корпус морской пехоты.

— Разве я о том толкую, — перебил его Стас. — Просто аккуратно надо. Найдем этого Мишку, выясним, как Сергей на Будиловского вышел… Если, конечно, это его рук дело.

— А чье? — хохотнул Гном. — Такой же, как мы, специально обученный. Вот и решил подзаработать.

— Такой же, как мы, не уран продавал бы, а просто приехал и все, что есть в наличии, отобрал. Нет, здесь чувствуется рука опытного мошенника, а Серега человек прямолинейный. Решим так. Шефу доложим о гибели Будиловского, пусть следствие куда-нибудь в сторону направит. И о поисках неизвестной пока еще невесты, через которую аферисты вышли на сокровища. Тряхнем этого алкоголика Мишу, а потом уже с полной информацией к Сергею наведаемся. Не могу я друга пытать, а поймет, что проиграл, — сам все отдаст. Он же профи, проигрывать умеет…

Валентин Петрович выключил магнитофон и посмотрел на часы. Москвичи отсыпались в отеле, он обещал навестить их к обеду. Интересно будет выслушать их версию, фантазия у ребят, похоже, не ахти. Придется, правда, усилить за ними наблюдение, пристегнуть пару-тройку машин со своими гавриками. Пусть наемники пока порезвятся, сам-то он на явный криминал идти права не имеет. Выйдут на аферистов, приволокут тех вместе с ценностями — так и быть, получат вознаграждение и с миром вернутся в Москву. Нет — будут сурово наказаны. Черепцов пощелкал кнопками телефона и пригласил к себе командира антитеррористической группы КГБ, по совместительству начальника личной своей гвардии. Молчаливый майор с лицом египетского сфинкса, выслушав задание, коротко кивнул и удалился. Оставалось только запастись терпением и постараться, чтобы обо всей этой мышиной возне не пронюхали истинные хозяева Валентина Петровича.

Ослепительный луч утреннего солнца проник в узкую щель между шторами и поразил развалившегося поперек разложенного дивана Мишку точно в левый глаз. Яркий свет заставил его оторвать голову от подушки и убедиться, что за ночь в квартире существенных изменений не произошло. Тот же спертый, прокуренный воздух, стол, заваленный банками и бутылками, щедро осыпанный сигаретным пеплом ковер на полу. Запой как запой.

Дошлепав до окна, Мишка раздвинул шторы и распахнул форточку. Теплый апрельский воздух наполнил легкие приятной свежестью, но воздух воздухом, а для поправки здоровья требовалось нечто более химически активное. Пошарив по углам глазами, Мишка увидел под диваном початую бутылку водки, и… Пол поменялся местами с потолком, по затылку как дубиной ахнули, резкая боль, зародившаяся в груди, вынудила безвольно опуститься на колени.

Очнулся Мишка, лежа на боку под столом, перед глазами переливалась радуга, а руки-ноги словно онемели и ни в какую не желали слушаться. Такое с ним случилось впервые. Знал, что организм не железный, — сколько народу так вот передохло, теперь самому звоночек прозвенел. С огромным трудом Мишка дотянулся до бутылки, сгреб непослушными пальцами скользкое горлышко, зубами скрутил мягкую латунную пробку и, пересилив отвращение, сделал основательный глоток. Результат сказался через несколько минут. Боль отступила, сердце обдало приятным теплом, звон в ушах прекратился, и Мишка медленно поднялся на ноги. Рука поднесла к губам бутылку пива, но вдруг зависла в воздухе. В мозгу зажглась дикая, но удивительно ясная мысль — пора кончать. Причем прямо сейчас, немедленно. Иначе — труба.

Мишка вытащил из истерзанной пачки сигарету, прикурил и снова подошел к окну. Внизу, на оборудованной посреди двора детской площадке, носилась непоседливая ребятня. Молодые мамы, рискнувшие завести детей даже в эти тяжкие времена, расселись по лавочкам со своими колясками, соседка тетя Лида развешивала на турничке ковровую дорожку, мужик из соседнего подъезда с головой зарылся в моторный отсек ржавого «Москвича» — обычная жизнь обыкновенного городского двора, такого же, как сотни дворов по соседству. И Мишке как-то вдруг остро захотелось, чтобы там, внизу, вопил на качелях и его отпрыск, так же вот висел на перекладине и его половичок, а одна из раскачивающих коляски мам поглядывала бы на окно его квартиры, стараясь уловить за сверкавшим на солнце стеклом взгляд любящего и любимого супруга.

— Какая только дурь с бодуна в голову не лезет, — пожаловался Мишка своему мутному отражению, отступив от зеркала.

— Это от водки, это пройдет, — как-то криво подмигнуло отражение в ответ. Но не проходило. Наоборот, захотелось поскорее нырнуть в ванну, смыть липкий запойный пот, тщательно выбрить щеки и, одевшись во все свежее, бежать из затхлой проспиртованной берлоги куда глаза глядят. Хоть бы и к Игорю. Обещал же бывший однокашник взять к себе в фирму, уж он бы там развернулся. Столько идей, баран, в стакане утопил.

Мишка оживился, сбегал в ванную и включил воду, вернулся в комнату и, искоса взглянув на ополовиненную бутылку, окончательно осознал, что продолжать пьянку не хочется. Это так его поразило, что затренькавший в прихожей звонок дребезжал минуты три, пока хозяин квартиры сумел почувствовать разницу между звоном в голове и в дверях.

Прямо в трусах он подлетел к двери и, не интересуясь, кто же там ломится, отщелкнул собачку замка. На площадке только того и ждали, чей-то мощный удар заставил дверь распахнуться и врезаться косяком в подбородок радушного хозяина. Мишка еще барражировал над так и не дождавшейся выбивки пыльной дорожкой, а вдоль стенки прихожей уже скользили лихие гости — низенький крепыш, видимо, двери и высадивший, и высокий широкоплечий блондин, успевший дверь прикрыть и даже защелкнуть на замок.

Коротышка подхватил рухнувшего в угол Мишку за ворот майки, поставил на ноги и коротким ударом в подреберье отшвырнул в комнату. Зацепив стол, тот перевернулся в воздухе и больно ткнулся копчиком об угол батареи парового отопления. Боль и обозлила. Рука нашарила в углу пустую бутылку, замахнуться Мишка еще успел, но запустить снаряд в лоб налетчику не удалось. Крепыш шустро пригнулся, а возникший за его спиной блондин огромным прыжком перекрыл полкомнаты и носком мягкого, но ребристого ботинка вышиб бутылку из Мишкиного кулака. Отпрыгнув, он тем же носком приложил хозяину под сердце, отчего Мишка жалобно ойкнул и на пару секунд потерял сознание.

— Гном, давай его в ванную. — Стас услышал шум включенной воды. — Нечего тут задерживаться. Я этого алкоголика в три минуты расколю.

Но Мишке к водным процедурам было не привыкать. Не то чтобы ему нравилось, как чья-то сильная рука топит его в родной ванне, словно помойного кота, совсем наоборот. Приятного в этом он не находил. Но и не испытывал ожидаемого мучителями ужаса, а все благодаря алкоголю, закалившему сосуды мозга. Однако в отличие от однажды проколовшегося на этой анормальности Севы Стас разглядел в глазах трижды опущенного в воду пьяницы нечто непривычное и приказал:

— Погоди, может, хватит. Начнем допрос.

Мишку перетащили в комнату и усадили на диван. Гном сгреб в кулак его мокрую шевелюру, оттянул голову назад и легонько ткнул большим пальцем под ребро.

— Отвечай на вопросы, дружок. Не обижайся на профилактику — это чтобы легче было душу облегчить.

— Кто с тобой был у Министерства иностранных дел? — Стас застыл над диваном, сложив руки на груди. — Кто те двое?

— Какие двое? Какое министерство? — Мишка дернулся, но Гном так рванул его за волосы, что в глазах потемнело.

— Да пошел ты… — Мишке стало очень обидно. Приперлись, козлы, морду набили. И потом, что за моду взяли — в ванной полоскать. Чего-чего, а самолюбия у него хватало, хотя проявлялось оно не так часто, как хотелось бы. Но сейчас он решил стоять насмерть, пусть хоть на кусочки режут, ничего не скажет. Просто из принципа. По закону Кир-Буха.

В желудке взорвалась противотанковая граната. Во всяком случае Мишке так показалось. Дикая ослепляющая боль охватила все внутренности, глаза сами по себе закатились куда-то в область затылка, и свет померк.

— Ты его не убил? — заволновался Гном, оценив последствия Стасова удара носком в солнечное сплетение. — Смотри, как бельма вытаращил.

— Ничего с ним не станется. — Стас достал из кармана французский баллончик с газом, оказывающим прямое воздействие на подсознание. — Давай пакет полиэтиленовый и пару влажных полотенец.

Придя в сознание, Мишка обнаружил, что вновь находится в ванной комнате. Воду из ванны спустили, его усадили на дно, а на голову зачем-то натянули пластиковый мешок. Ничего хорошего это не предвещало, но деваться все равно было некуда. И потом, взялся за гуж…

— Ожил? — уловил Стас легкое движение жертвы. — Вот и славно, сейчас покайфуешь.

Лица мучителей были обмотаны полотенцами. Мишка успел усмехнуться их дурости — когда опомнились, что морды прятать надо, — но мешок вдруг надвинули до подбородка, а под носом зашипела струя газа. В горло вонзились тысячи колючих иголок, глаза резануло так, что они едва не выскочили из орбит. Все застилала пелена кровавого душного тумана, легкие выворачивало наизнанку, щеки распирала взметнувшаяся из желудка горечь, но самое страшное заключалось в другом. Всеобъемлющий ужас, не осознанный, а ставший неотделимой частью сознания, охватил каждую клеточку мозга, начисто подавив желание сопротивляться.

Стас сорвал с Мишкиной головы пакет, пару раз хлестнул того ладонью по щекам, вновь натянул вонючий полиэтилен на голову жертвы и поддал газку.

— Теперь созрел, — пробурчал он сквозь полотенце и подмигнул Гному. — Снимай мешочек.

Ошибку свою москвичи поняли слишком поздно. Мощный фонтан блевотины вылетел из широко распахнутого Мишкиного рта, облепил сперва Гнома, а потом и не успевшего отпрянуть Стаса с ног до головы, наполняя ванную комнату едкой противной вонью. Все съеденное и выпитое Мишкой накануне выплеснулось единым махом, организм пытался избавиться от мучений, подключив к желудку некий прежде не используемый компрессор.

— Убью гада! — Гном обрушил облепленный зеленой слизью кулак на макушку невменяемого «языка», отправляя того в глубокий нокаут. — Как теперь на улицу выйти?

— Затылок надо было прижимать, — зло прошипел Стас, протирая глаза. — Включай воду.

Выкинув Мишку из ванной, оба принялись лихорадочно отмываться и чиститься. Более-менее приведя себя в порядок, Стас решил:

— Ну его к бесу. Отвезем этого алкоголика к Сереге, устроим очную ставку. Руки-ноги переломаю, все расскажет. А Сергей профессионал, поймет, что проиграл, — сам все отдаст. Смой с него эту гадость и тащи в машину. А то я сам за себя не ручаюсь, придушу еще ненароком.

Сэт возился с семейным архивом, перебирая старые документы и фотографии. Он так и не решил, как быть. Уехать отсюда навсегда, начав новую жизнь в какой-нибудь благополучной стране, или, накатавшись по миру до изжоги, вернуться и отыскать счастье на родине. И тот и другой вариант были равнозначны, вот это-то и мешало определиться окончательно. Можно ведь жить нормально и здесь. Обзавестись семейством, благо кандидаток на роль жены более чем достаточно, купить дом в пригороде и жить там в свое удовольствие, занимаясь воспитанием детей и садоводством. С доходами теперь проблем нет, стоит только продать свою долю драгоценностей, вложить деньги в акции солидных западных компаний и получать дивиденды. Многого ему не требуется — семью обеспечить, и ладно. Хотя точно так же можно устроиться в той же Германии. Однако Сергей считал, что дети должны расти на родине предков, и склонялся к варианту с возвращением. Сперва, конечно, стоит поболтаться по странам и континентам, но года полтора-два, не более того. Квартиру на это время он решил сдать приятелю, выручившему с «шестеркой», заодно и «жигуленок» ему вернуть.

Сергей посмотрел на часы и принялся складывать документы в чемодан. Сашка с Леной поехали в кассы аэропорта за давно обещанными билетами на завтрашний франкфуртский рейс. Вернутся — он забросит чемодан с семейными бумагами к тетке, отгонит «шестерку» Вадиму и договорится насчет присмотра за квартирой. Прощальный вечер в Троицком, где Зуб заказал столик на четверых — Сэт намеревался пригласить Ирину, одну из своих наиболее перспективных невест, — и завтра с утра пораньше в путь. Сашка с Леной самолетом, он на «опеле» — добираться до Карлсруэ решили именно так.

В прихожей раздался длинный звонок. Сашке возвращаться было рановато, Сергей на мгновение задумался, кого бы это могло принести, сунул чемодан под батарею и отправился открывать.

— Кто? — Осторожность никогда не бывает излишней, но веселый голос недавно объявившегося сослуживца Станислава заставил хозяина бездумно распахнуть дверь.

— А мы к тебе. — Стас шагнул в прихожую, оттирая Сергея к стене. Следом протиснулся Веня, почему-то притормозивший рядом со Стасом. Сэт почуял неладное, но поздно. В бок уткнулся навинченный на ствол люгера глушитель, а на пороге вырос измочаленный Мишка, подталкиваемый сзади весело оскалившимся Гномом.

— Узнал друга? — Стас кивком велел Гному отвести Мишку в комнату и захлопнул дверь. — Пойдем, потолкуем. Сам понимаешь — дело неотложное.

Сэт действительно понял все, во всяком случае почти все. Но торопиться в таких случаях — самоубийство, даже в экстремальной ситуации его научили сперва объективно оценивать обстановку, после уж действовать с максимальной эффективностью, используя подмеченные просчеты противника. Пока же многое оставалось неясным, вдобавок ствол под ребром подсказал, что шутить здесь никто не собирается, как и ошибаться. И Сэт, чуть вскинув руки, дабы продемонстрировать полное согласие подчиниться силе, покинул прихожую.

Прекрасно знавший Сэта Стас ошибок не делал. Мишку усадили в углу, прямо на пол, что тому было в общем-то безразлично. Мутный взгляд и безвольно отвисшая челюсть подсказывали, что ни сил, ни желания продолжать борьбу у него уже нет. Сэт опустился в кресло рядом с журнальным столиком, Веня застыл за его спиной, уперев люгер в затылок. Гном остался в дверях, а Стас походил по квартире, убедился в отсутствии посторонних и включил телевизор.

— Знаешь, Серега, дом у тебя капитальный, но осторожность не помешает. Вот теперь можно и поговорить, — установил он регулятор громкости на достаточном уровне и присел на угол дивана.

— О чем? — Сэт расслабился, но Стас тут же завелся:

— Э нет. Заложи-ка ногу за ногу. И ручки на груди скрести… Так оно спокойнее, Сережа. Я твои штучки знаю.

— Да брось ты, — рассмеялся Сэт, но приказ выполнил. Артачиться не стоило, по крайней мере до поры. — Так что тебя интересует?

— Старина, ты меня знаешь. Тем более понимаешь, что я не сволочь последняя и хорошее не забываю. Но Афган Афганом, а жизнь продолжается, и я не виноват, что свела она нас при таких вот, — Стас обвел комнату рукой, — дурацких обстоятельствах. Мы знаем, что вы с Сашей рванули знатный куш, но вроде как на чужой огород залезли. Поэтому давай по-хорошему. Ты отдаешь все, что у жидка выдурили, и живешь как жил. Никаких последствий не будет, ручаюсь. Это я беру на себя.

— А с ним что? — Сэт кивнул на маленько очухавшегося Мишку.

— Господи, при чем он-то? Тебе что до этого урода?

— Тогда зачем вы его сюда привезли?

— Хм… Привезли и правильно сделали. Тебе сразу стало все ясно. Я не прав?

— Прав-прав, — успокоил Стаса Сергей. — Ты у нас всегда был прав, даже когда раненых с вертушки добивал.

— По-твоему, лучше, чтобы душманы им уши с яйцами живым пообрезали?! — вскипел Стас. — Нашел что вспомнить!

Этого Сэт и добивался — противник всегда должен нервничать. Выведи врага из себя — он твой. Однако, кроме Стаса, оставались еще Гном и невозмутимо сопевший за спиной Веня, с ними-то как сладить? В любом случае, прежде чем попытаться что-то сделать, требуется усыпить бдительность противников. Пусть думают, что согласился с расстановкой сил и принял поражение.

— Что ж, все правильно. — Сэт посмотрел на Мишку и перевел взгляд на Стаса. — Он вам все рассказал, отрицать бессмысленно.

— Ничего я им не рассказывал, — взъярился Мишка, — они меня особо и не спрашивали. Чуть не утопили, потом газом травили, сволочи.

Гном со Стасом заржали, только Веня почему-то хмурился, прижимая ствол к Сережиному затылку. И Сэт окончательно понял — пока бояться нечего. Пришли-то ребята за ценностями, и добраться до них намерены любой ценой. Зато Мишка явно выпадал в осадок — живым его не оставят. И Сашка с Леной вот-вот должны вернуться.

— Водички принеси, — обратился он к Гному, — в горле чего-то пересохло.

Тот посмотрел на Стаса, пожал плечами и скрылся в дверях кухни. Стас, что-то почуяв, вытащил из-под мышки беретту и предупредил:

— Сергей, без фокусов. Я рисковать не буду.

«Будешь как миленький, — подумал Сэт, чуть наклоняя голову, — жаден ты, Славик, ой жаден».

Но Веня легонько ткнул стволом в затылок, давая понять, что дергаться не стоит.

Гном ворвался в комнату почему-то с пустыми руками и уставился на Стаса:

— Ты знал, что мы под контролем?

— Чего? — изумился тот. — Что я знал?

— Во дворе пикап стоит. Нас слушают через направленный микрофон. Не веришь — иди убедись.

Стас метнулся на кухню, Гном, чуть помявшись, шагнул следом, и Сэт понял, что это единственный шанс. Мишка, осознавший всю сложность своего положения, тоже оживился и с надеждой посмотрел Сэту в глаза. Тот подмигнул и указал подбородком на закатившийся в угол, прямо к Мишкиным ногам, теннисный мячик, которым он иногда разминал пальцы. Достаточно метнуть мячик в сторону Вени, отвлечь того на долю секунды, а там… Сэт засомневался, поймет ли Мишка, но тот, как ни странно, понял.

Мячик метнулся Вене в лоб. Уловив, что ствол на миг отклонился, Сэт резко качнулся назад, наугад выбрасывая ногу за голову, и попал. Веня отлетел в сторону, но в самом начале падения успел нажать на курок, и произошло непоправимое. Веско хлопнул глушитель, уже привставшего Мишку отшвырнуло к стене, и Сэт, перекатившись по полу и оттолкнувшись на руках, носком поражая Веню в пах, увидел, как на месте левой Мишкиной глазницы вырастает блестящий красный пузырь.

Веня присел на корточки, хватая изумленно распахнутым ртом воздух, и Сэт, не мешкая, с разворота впечатал пятку ему в ухо и нагнулся, выдрав из судорожно сжатых пальцев пистолет. И вовремя. В дверях кухни появился Гном, первым вылетевший на хлопок выстрела. Поспешность в таких делах наказуема. Неладно было у морских пехотинцев с тактикой, привыкли рвать тельняшку и с криком «полундра!» бросаться очертя голову в атаку — это Гнома и подвело. Пока он лапал куртку, пытаясь ухватить рукоять пистолета, Сэт навскидку выстрелил противнику в грудь. Пуля рванула плащевую ткань и уткнулась в кевлар бронежилета, отбрасывая Гнома назад в дверной проем, прямо на руки Стасу. В общем-то, это Сэта и спасло, бывший однополчанин уже держал его лоб на прицеле, но таранивший бригадира Гном помешал, и пуля ударила в потолок, рикошетом вышибая оконное стекло. Зато Сэт оказался поудачливее. Гном дернулся, пораженный сперва в низ живота, а затем, уже насмерть, в висок. Стас нырнул в кухню, чудом избежав ранения в плечо, а Сэт, прикинув, что Мишке уже не поможешь, двумя выстрелами добил начавшего оживать Веню. Теперь его мозг работал в одном направлении — надо предупредить Сашку. Если налетчики удивились, узнав о наружном наблюдении, значит, кто-то, скорее всего тот, кто их нанял, блокировал все ходы-выходы. Вернее, почти все. Станислав на ура не попрет, пара секунд в запасе имеется, и Сэт бросился в спальню.

Дверь на задвижку, платяной шкаф для надежности к двери, двумя ударами ноги вышибить раму, и вот она — пожарная лестница.

В невероятном прыжке преодолев трехметровое пространство — все-таки лестница была не очень-то и близко! — Сэт устремился вверх, к сверкающим на солнце оцинкованным водостокам, растянувшимся вдоль ограждения островерхой крыши дома. Когда уже забрался на карниз, увидел, как Стас повторяет смертельный трюк.

— Серега! — Крик преследователя согнал с крыши целую стаю сомлевших на солнце голубей. — Сергей, погоди, я с тобой!

«С ума сошел, что ли?» — мелькнуло у Сэта в голове, но вдруг он понял, что положение у Стаса и впрямь незавидное. Три трупа, крайних и искать не надо, а народные мстители — вот они, у подъезда мечутся.

Во дворе действительно суетились черепцовские оперативники. Подполковнику о выходе ситуации из-под контроля только что доложили, определиться тот пока не успел, и чекисты пока не знали, как быть. То ли снайперским огнем снимать обоих каскадеров с крыши, то ли помогать Стасу охотиться за Сэтом.

Стас перемахнул через ограждение, не успев выхватить из-за пояса беретту. Сэт облокотился на навес чердачного окна и, вскинув люгер на уровне глаз, с любопытством поинтересовался:

— Что ты орал, братишка?

— То и орал. — Стас скосил глаза во двор. — Да убери ты ствол, уходить надо. Мы теперь одной веревкой…

— Ну нет, — улыбнулся Сергей, — нам не по пути. Медленно, двумя пальцами достань пистолет и брось его мне под ноги. А сам чеши на все четыре стороны… Если сумеешь уйти.

Стас понял, что убеждать противника бесполезно. Следовательно, надо отрабатывать назад, лепить Серегу живым и сдавать Черепцову. Тогда еще остается шанс выжить.

Осторожно вытянув пистолет, он швырнул его под ноги Сэту и тотчас, оттолкнувшись изо всех сил, прыгнул вперед. Как и рассчитывал, пуля чуть замедлила бросок. Следующая ушла в поднебесную высь. Стас успел кулаком отбросить Серегину руку вверх, однако закрепить успех ему не удалось. Сэт, стоявший на покатой крыше значительно выше противника, коленом угодил тому в челюсть, и Стас покатился к ограждению, пытаясь замедлить движение растопыренными ладонями.

Спас его холостой щелчок люгера, обойма была пуста. Сэт дотянулся до беретты, и тут чердачное окно брызнуло сотней ослепительных осколков. Второй выстрел облокотившегося на крышу пикапа снайпера расщепил основание телевизионной антенны прямо за Серегиной спиной. Сэт понял, что ловить на крыше нечего, бьют разрывными и на поражение.

— Не стрелять! — заорал Стас, перегнувшись через ограждение, и бросился вслед за Сэтом, нырнувшим в черный проем слухового окна…

— Блокировать чердак и подъезды, опергруппу в квартиру.

Черепцов уже успел принять руководство операцией на себя. Правда, находился он в кабинете управления, но прямая связь со старшим группы захвата обеспечивала полную и мгновенную информацию о происходящем.

— Второй, — подполковник знал, что все сейчас сказанное записывается, но вынужден был рисковать, — под пули людей не посылай. Пусть снайпер этих бандитов стреножит. По конечностям бить, понял? Только по конечностям! Как понял?

Голова тоже конечность, и тот, кто был на связи, принял все как надо. Живыми не брать, иначе стрельба в центре города приведет к непредсказуемым последствиям. В первую очередь для него и шефа, затеявшего весь этот кровавый фарс.

Оказавшись в темноте, Сергей на секунду прикрыл глаза, как того требовала перемена освещения. Когда освоился, чердак перестал казаться непроглядным, тусклый белесый свет проникал через слуховые окна, и ориентироваться можно было достаточно уверенно. Тем более общее представление о чердачной географии Сэт имел, хотя не наведывался сюда лет двадцать с хвостиком.

По крыше грохотали шаги Стаса, и дожидаться, пока тот сунется следом, Сергей не стал. Судя по всему, дом обложили, кончать будут обоих, и жаль, что москвич этого недопонимает. За Сашку волноваться теперь не стоило. Не слепой, разберется, что к чему, и к тигру в пасть не полезет. Оставалось позаботиться о себе.

Выход подсказала память о годах бесшабашного детства. В дальнем углу чердака таилась маленькая железная дверь, ведущая в вентиляционный подъезд, не подъезд даже — узкую шахту со стальной лестницей, по которой можно было спуститься в подвал. О ней и из жильцов-то мало кто знал, поэтому засады там не будет, в этом Сэт был уверен. Только бы с замком справиться, жэковский слесарь вечно жаловался на одолевшую малолетнюю шпану и понатыкал везде и всюду запоров собственной конструкции. Правда, благодаря этому и преследователям попасть на чердак не удастся, разве что гранатами люки посрывают.

Сергей пробежал уже половину чердака, когда позади раздался грохот и матюги. Внедрившийся в окно Стас на местности ориентировался плохо и сражался теперь с наваленной повсюду старой мебелью. В унисон его ударам по остовам древних комодов раздавались глухие удары по стальной обшивке люка, ведущего на лестничную площадку. Затевать в такой обстановке войну под крышами не стоило, Сэт перешел на шаг и, неслышно ступая, добрался до заветной дверцы.

Слесарюга постарался на славу — таким запором мог гордиться любой банк мира. Стальные пластины особой закалки соединялись дужкой — какой там дужкой, дужищей! — почти дюймовой толщины. Сам замок, увесистая болванка невероятных размеров, даже скважины он имел. Как его открыть, знал только слесарь, да и то вряд ли. Дверцей не пользовались лет десять, и конструктор вполне мог забыть о своей уникальной разработке.

Однако иного выхода не было, и Сэт вытащил из-за пояса трофейную беретту. Свинтил глушитель, снижающий скорость пули на выходе из ствола, нащупал затвор в месте соприкосновения дуги с замком и, плюнув на возможный рикошет, трижды даванул на курок. Девятимиллиметровые пули со стальным сердечником, прошибающие с пяти метров армейский бронежилет, никакого вреда творению жековского умельца не принесли. Сэт изменил тактику, попытался отстрелить болванку от дужки, целясь в середину замка под прямым углом. Каждый выстрел отдавался в напряженной руке болью, но толку не было. Упрямый замок наглухо перекрыл путь к спасению, последний патрон перепрыгнул из обоймы в казенник, беретта выплюнула латунную гильзу и сухим щелчком ударного механизма оповестила о превосходстве русских слесарей-самоучек над хвалеными итальянскими оружейниками.

— Дурак ты, Серега. — Стас вырос из темноты, поигрывая никелированным кастетом. — Куда бежал? Говорил я тебе…

Устраивать полемику Сэт не стал. Смысла не было. Поэтому вложил в удар ногой всю злость, накопившуюся в битве с запором, к тому же помноженную на зародившуюся в душе ненависть к бывшему другу. Но ненависть не лучший помощник в поединке, и Стас сумел уйти, слегка мазнув острыми шипами кастета по Серегиной лодыжке.

— Давай без фокусов, — снова перешел он к уговорам, отступая в глубь чердака, — гарантирую жизнь.

Какие гарантии! Сэт чуть не задохнулся от возмущения, но вдруг в противоположном конце чердака раздался взрыв, и стало ясно, что все кончено. Хотя… Шестой этаж, не так уж высоко, если использовать Стаса как амортизатор.

Обернувшийся на грохот взрыва Стас среагировать не успел. Сэт взметнулся в воздух, рукояткой беретты поразил того в висок и, подхватив обмякшее разом тело, подтащил его к чердачному окну. По потолку засверкали отблески фонарей группы захвата, в запасе оставались секунды. Сергей вытолкнул полуживого Стаса на крышу, выбрался следом и, подтащив противника к ограждению, в обнимку с ним кувыркнулся вниз. Мелькнуло в сознании что-то давно забытое, прыжок с парашютом со сверхмалой на лес, что ли, но реакция стала уже не та. Только и успел выбросить ноги вверх, аж позвоночник ойкнул, изо всех сил отжимая от себя и удерживая неповоротливую тушу внизу. Серый бетон козырька над крайним подъездом первым таранил Стас, Сергей разжал пальцы и, описав в воздухе невероятную дугу, врезался спиной в толстый дворовый тополь.

Сашка с Леной возвращались на площадь Победы в прекрасном настроении. С билетами все уладилось великолепно, сработанный гравером паспорт не подгулял, и два голубоватых длинных листка гарантировали, что завтра в это время они уже будут в Германии.

Возле цирка снова перекрыли движение, регулировщик разгонял транспортный поток с проспекта в оба конца улицы Янки Купалы, и Сашка, чертыхнувшись, свернул направо. К Серегиному дому пришлось подъезжать со стороны парка Горького, изрядно покрутив по Войсковым-Броневым и прочим переулкам с милитаристскими названиями.

Обогнув угол дома, «шестерка» сунулась во двор, Сашка переключил скорость, и тут что-то непонятное мелькнуло перед лобовым стеклом, а слева, у крайнего подъезда, послышался глухой тяжелый удар. Неопознанный летающий объект врезался в нависший над подъездом тополь, и Лена охнула:

— Саша, смотри… Ой, это же… — Но Сашка и сам узнал Сэта, судорожно дергавшего конечностями под деревом. И ничего не понял.

— Что это?! — Лена смотрела в противоположную сторону, на колотившееся на ступеньках подъезда в агонии тело здоровенного парня в кожаной куртке. — Откуда они свалились?

Гадать Сашка не стал, выскочил из машины и подбежал к Сергею. Тот был в сознании, хотя расшибся основательно. Одна нога уже точно сломана, неестественно вывернута правая рука, а что копчик и хребет затронуты, так тут и сомневаться нечего. Но в глазах горела не боль, скорее тревога.

— Уходите, — Сэт скривился и, с трудом ворочая шеей, зачем-то попытался повернуть голову в сторону своего подъезда. — Вон их сколько.

Сашка быстро глянул в глубь двора и оторопел. В их направлении бежало человек восемь, все с оружием в руках. Кто в цивильном, кто в спецкомбинезоне и закрывающей часть лица полусфере.

— Не двигаться! — усиленный матюгальником голос раздавался из серой «Волги», чуть дальше зеленел «москвичевский» пикап, на капот которого облокотился детина со снайперской винтовкой Драгунова.

— Еще что, — пробурчал Сашка и подхватил Сэта под мышки, — Ленка, пересядь на заднее сиденье!

Лена выскочила из машины вслед за Зубом, но все происходящее настолько оглушило, что как замерла столбиком, так и не смогла сдвинуться с места. Сашка подтащил Сергея к задней дверце, мгновенно сориентировался и выдал любимой две увесистые пощечины.

— Очнись, уходить надо!

Подействовало. Лена метнулась в салон и помогла втащить Сэта на заднее сиденье. Сашка перемахнул на водительское место и врубил обратку. «Шестерка» с ревом понеслась назад, матюгальник выплюнул короткую команду, преследователи вскинули оружие и обрушили на ускользавшие «Жигули» свинцовый ливень. Лобовуху вынесло напрочь, от заднего стекла остались лишь воспоминания, повспарывало спинки сидений, но из пассажиров пуля отыскала одного Зуба, ощутимо толкнув того в левое плечо. Однако машина продолжала пятиться, набирая скорость. Слева мелькнула арка, Сашка затормозил и, переключив скорость, вжал педаль газа в пол. Уже на повороте несколько пуль прошили заднюю дверцу, Сэт застонал, но «шестерка» успела вырваться со двора и, наводя ужас на прохожих, понеслась прямо по тротуару к колоннаде парка Горького.

Чудом разминувшись с осветительной мачтой на углу Фрунзе, Зуб погнал машину вдоль чугунной ограды парка, на одно лишь надеясь — успеть оторваться, пока те, во дворе, не опомнились. Встречный ветер пронизывал салон насквозь, вокруг скрежетали осколки стекол, но скорости Сашка не снижал, наоборот, выжимал из движка все его лошадиные. К счастью, движения в этом респектабельном районе города почти не было, тихие переулки только удивленно хлопали глазницами окон и челюстями парадных, но на перехват никого не выставляли.

Вырвавшись к началу улицы Карла Маркса, Сашка притормозил. В деловой части города появляться на изувеченной пулями тачке не следовало, и надо было что-то решать.

— Он ранен. — Лена прикоснулась к Серегиной груди и показала Сашке окровавленную кисть. — Оц, Сашенька, он же умирает!

Но Сэт пока держался.

— Уходите, — скрипнув зубами, он полез под рубашку. — Вот ключ от сейфа, код «гросфатер», банк и номер ячейки ты знаешь…

Никелированный ключик на серебряной цепочке упал на пол салона, звякнув об осколки заднего стекла, и Сэт потерял сознание. Сашка решился. Проклиная всех и вся, выжал сцепление до отказа и погнал «шестерку» под «кирпич», вверх по брусчатой мостовой. Плевать, что там здание парламента, ОМОН, толпы тихарей в штатском, гаишник на каждом шагу, главное — вытащить друга.

Наглость — второе счастье, и бросок удался. Спустя две минуты «шестерка» свернула на улицу Ленина и понеслась вниз к «клумовской» клинике. Никто из сновавших вокруг парламента сексотов так и не понял, что за машина промелькнула у них под носом. А кто понял, не успел среагировать. Зуб не меньше ста двадцати выжимал.

Во дворе больницы царили тишина и покой. Редкие врачи и медсестры, пробегавшие по своим делам, никакого внимания на осторожно въезжавшую в ворота машину без лобового стекла не обращали — мало ли кто и зачем сюда приезжает. Четвертый год шла реконструкция, и персонал привык, что территория клиники превратилась в проходной двор.

Сашка загнал «шестерку» между какими-то сараями и обернулся к Лене:

— Ну как он?

— Ой, Сашенька, я не знаю. — Лена крутила в руках автомобильную аптечку, но действительно не знала, что делать. — Кровь прямо ручьем.

Сэт вдруг открыл глаза и как-то очень спокойно и уверенно заявил:

— Все, ребята. Я приехал… Саня, бумажник возьми, там деньги. Пригодятся тебе… Попробуйте связаться с Шабукевичем, в записной книжке визитка с его реквизитами. Поможет вам уйти.

— Вместе уйдем. — Сашка перегнулся через спинку и прощупал пульс. — Ленка, делай перевязку. Будь что будет, но пусть его здесь штопают. Или я этих врачей передавлю.

— Не суетись, старина. Береги Лену, — Сэт сглотнул и улыбнулся, — она отличная девчонка. Родит тебе па… — Судорожная волна пробежала по его лицу, ресницы чуть дернулись, замерли.

— Сергей? — Сашка приподнял веко вверх и понял, что Сэт кончился. И еще понял, что главное теперь — спасти Лену.

Сообщение о том, что «шестерка» растворилась в неизвестном направлении, Черепцова взбесило. Все рухнуло, ситуация вышла из-под контроля, а отвечать придется только ему. И за стрельбу в центре города, и за привлечение к операции наемников, оказавшихся не такими уж «профи». Шефам вряд ли понравится его закулисная игра в казаки-разбойники с уголовниками, тут уж погонами не отделаешься. Но не напрасно Валентин Петрович полжизни просидел в окопах невидимого фронта — чего-чего, а прятать концы в воду умел. Главное — никаких свидетелей, все можно вывернуть наизнанку и представить как не совсем удачную операцию против террористической группировки. Похвалить не похвалят, но и не казнят, а там видно будет, как быть.

Действовать Черепцов начал по всем направлениям. Руководство комитета получило официальный рапорт.

Дескать, из агентурных источников поступила информация о приезде в Минск трех киллеров-профессионалов, нанятых одной крайне правой организацией. Решили — ни много ни мало — расстрелять президента Беларуси в момент возложения венков к памятнику Победы 9 мая, подготовку начали загодя. При попытке задержания все трое убиты на базовой квартире организации. Тут же обнаружен труп их минского контактера, бывшего инженера-электронщика, убитого почему-то самими террористами.

Спустя два часа во дворе третьей клиники в автомашине «Жигули» шестой модели обнаружен труп бывшего офицера спецвойск — хозяина вышеупомянутой квартиры. Идет активный розыск оставившего в машине и квартире отпечатки пальцев последнего из террористов, некоего Александра Зубенко, особо опасного рецидивиста, два месяца назад освободившегося из мест лишения свободы и каким-то образом ввязавшегося в политику. С ним может находиться неизвестная пока молодая женщина, явно не посторонняя в этой преступной организации.

Настоящим своим шефам, тайным руководителям республики, подполковник сообщил то же самое, но с некоторыми дополнениями. Москвичи, мол, прислали убийц не только по президентову душу, кой-кому из них тоже предназначалось по пуле. Поэтому он и задействовал свою спецгруппу, хотел сперва выпотрошить наемников, узнать, кто конкретно на прицеле, но не получилось. Но он обязуется отыскать последнего из террористов, Зубенко, в двадцать четыре часа и впредь не ошибаться.

Сообщение Черепцова дошло до администрации президента и вызвало соответствующую реакцию. Город взорвался телефонными звонками, на ноги подняли все силовые структуры. Такого розыска в Минске еще не проводилось. К вечеру Сашкины фотографии имели тысячи высыпавших на улицу гэбэшников и милиционеров, снабдили ими и вооруженные армейские патрули, привлеченные к невиданной охоте на человека. Оперативники тормошили свою внештатную агентуру, сотни стукачей, кое-кто из которых совсем недавно делил с Зубом место на нарах, забегали-зашустрили по блатхатам и прочим злачным местам, отыскивая срочно понадобившегося «папам» рецидивиста. Сашкину фотографию периодически показывали по республиканским и коммерческим каналам ТВ, его и Ленины приметы сообщили по радиотрансляционной городской сети — в общем, шансов, по мнению Черепцова, у Зуба не оставалось. Единственное, что теперь волновало подполковника, — не допустить, чтобы рецидивиста с подругой взяли живыми. Черт с ними, с ценностями покойного еврея, своя шкура дороже. Всем участникам розыска категорически было объявлено: преступник вооружен и особо опасен при задержании, поэтому оружие следует применять едва ли не в обязательном порядке.

Здесь таился тонкий расчет. Если фигурант нарвется на обычный милицейский, а еще лучше армейский патруль, те откроют огонь сразу, на силовое задержание не пойдут. А достанут того специально обученные оперативники — тоже не беда. Всем отдан приказ — террориста доставить в управление КГБ к подполковнику Черепцову. Попытка сопротивления и пуля в затылок — помощников Валентин Петрович проинструктировал лично и за последствия теперь не переживал. Одно оставалось загадкой — Зуб как в воду канул. Время подошло к восьми вечера, с момента перестрелки в районе площади Победы минуло почти девять часов, а на след никто из розыскников так и не вышел.

Пропахший кошками, кухонным чадом, почти не освещенный подъезд был не самым лучшим местом, чтобы укрыться от преследователей, но, приведя сюда Лену, Сашка знал, что делал. Закрывая глаза погибшего друга, он твердо понял — ни его, ни Лену живыми не оставят, следовательно, ошибок допускать нельзя.

Шальная пуля зацепила-таки левое плечо, но рука сохранила способность двигаться, а кровотечение остановила наложенная Леной повязка. Сэт так и остался в искореженной машине, ничего не поделаешь, мертвому не поможешь. Не сидеть же рядом с убитым другом, ожидая, пока убийцы нагрянут и по твою душу.

С территории больницы они уходили окольными путями. Пришлось перемахнуть пару заборов и с трудом протискиваться в грязную щель между гаражами, но Лена держалась молодцом. Не стонала, не охала, только лицо ее сделалось каким-то задумчивым. Но вопросов не задавала, доверившись Сашке полностью.

Выбравшись к ГУМу, они смешались с оживленной толпой прохожих и отправились на международный переговорный пункт. Сэт подсказал хорошую мысль — связаться с Шабукевичем. В Сережиной записной оказалась визитная карточка с телефоном Ивана Степановича, ворочавшего сапропельными делами в столице ОАЭ, и Сашка решил, что в помощи тот не откажет. Тем более, сам себя должником посчитал, вот пусть и вернет должок, подскажет, к кому обратиться.

Звонок обошелся в сумасшедшую сумму — Зуб потребовал незамедлительного соединения, но деньги, к счастью, были. Своих триста долларов и в Сэтовом бумажнике почти тысяча, не считая полутора миллионов родимых «зайчиков». Тот, кто поднял трубку на далеком Аравийском полуострове, ответил по-английски, и Сашке пришлось битый час втолковывать секретарю, что босса срочно вызывает Родина.

— Шабукевич слушает, — секретарь в конце концов сдался, и в трубке зазвучал тенорок Ивана Степановича, — кто говорит?

— Здравствуйте, — Сашка на секунду замялся, — это Саша звонит. Помните, на даче в Ждановичах с Сергеем вам помогли?

— Хм… да, а в чем, собственно, дело? — осторожно поинтересовался Шабукевич.

— Горе у нас, — Сашка помолчал и бухнул: — Сергей умер… Не сам, понимаете? А мне теперь надо срочно уехать из Минска. С женой. Но нас не хотят отпускать, как и вас тогда.

Шабукевич тоже прмолчал, но сообразил быстро:

— Те же люди не отпускают? Я вас правильно понял?

— Совершенно верно, но уехать можно. Как и вы тогда уехали.

— Ты адрес, по которому мы ночью заезжали, не забыл? — деловито произнесла трубка. — Я позвоню, он поможет. Квиты?

— Спасибо, теперь я ваш должник… — Но Шабукевич отключился.

До Республиканской добрались без приключений. Сашка взломал дверь лифтовой, и до вечера они с Леной просидели в этой крохотной, наполненной визгом лебедки и подвыванием электромотора комнатухе. Лена пристроилась на полу, положив голову на Сашкины колени, и прикрыла глаза. Может, и не спала, но ничего не говорила, Зуб тоже не донимал подругу разговорами. О чем говорить, когда и так все ясно. Периодически он спускался к дверям квартиры аэропортовского майора, но тот все не появлялся.

Наступил вечер. Лифт перестал терроризировать беглецов непрерывным лязганьем, заерзал по шахте все реже и реже, и, отправившись на разведку в очередной раз, Сашка нашел, что искал. Когда он осторожно выглянул из-за ствола мусоропровода, майор стоял у двери и тыкал ключом в замочную скважину. Щелчок замка совпал с Сашкиным прыжком. Толкнув хозяина в дверной проем, Зуб прижал того к стене и ногой захлопнул входную дверь. Майор дернулся, но точный удар по печени заставил его осесть на пол.

В квартире не раздалось ни звука, Сашка нашарил в темноте выключатель, и прихожую залил зеленоватый свет.

— Ой, дурень. — Майор оказался совсем не подарком. Извлеченный из плечевой кобуры «Макаров» смотрел Сашке точно в лоб. — По-людски подойти не мог… Твое счастье, что шеф позвонил, предупредил о твоем горе.

Зуб помог хозяину подняться и извинился.

— Да что мне твои извинения, — отмахнулся тот, — ты хоть знаешь, в каком ты дерьме?

Относительно дерьма Сашка не сомневался, но услышать подробности оказалось нелишним. Масштабы розыска произвели впечатление, однако про себя он отметил, что о Лене толком ничего не известно, да и его разыскивают под настоящей фамилией. Паспорт на имя А. А. Рябцева в ориентировках не фигурировал.

— Короче, веди свою жену, где ты ее там прячешь, и поговорим. — Особой радости майор не испытывал, но просьба Шабукевича, похоже, была для него законом. Сашка сбегал за Леной, обрадовал ее, что неприятности, кажется, подходят к концу, и привел в квартиру майора.

— Утро вечера мудренее, — рассудил тот, оглядев измученную Лену с ног до головы, — примите ванну, поужинаем, и спать. А утром все уладим.

Когда Лена скрылась в ванной комнате, майор утянул Сашку на кухню и заявил:

— В общем, так. У вас когда рейс? В десять сорок на Франкфурт? Она улетит, обещаю. Тебе же, Зубенко Александр Васильевич, придется самому из города выбираться. Я в жизни такого розыска не видел, все под контролем. Даже если в багажнике тебя вывезу, в порту не убережешься. Как бы я ни хотел помочь, из-за тебя голову на плаху положу. А девушку отправлю, будь уверен.

Сашка помолчал и кивнул:

— Лады. Это лучший вариант, главное, она уйдет. Вы утром в аэропорт, а я как-нибудь сам.

Майор постелил им в гостиной на диване. Когда он, пожелав им приятных сновидений — какие уж тут приятности? — скрылся в спальне, Лена, за ужином узнавшая, что лететь ей придется одной, разрыдалась. Сашка успокаивал подругу как мог, она и сама понимала, что выбора нет, но унять слезы была не в силах. Совсем не истерика, нет, скорее сознание полной безысходности и горечь из-за невозможности что-либо изменить.

— Господи, ну почему все так получается, — захлебываясь от рыданий, шептала она, уткнувшись носом в Сашкину руку. — Что же это за жизнь такая паскудная? Сережку убили, Мишку. Это я во всем виновата. — Неожиданный вывод заставил ее успокоиться.

— Да ты-то при чем? — Сашка осторожно погладил ее мягкие шелковистые волосы. — Знаешь, я о другом сейчас думаю. Доберусь до Карлсруэ, тебя отыщу, все наладится, и заживем мы как нормальные люди. А это забудется, как кошмарный сон, не было ничего, понимаешь? Время любую рану залечит.

Говорил и прекрасно понимал, что не забудется. И за Сэта будет до гроба себя казнить, и за эти вот Ленкины слезы. Счет, выставленный жизнью, оплачивать, кроме него, некому. Но это потом, когда все закончится, теперь же и думать ни о чем не хотелось. И, освобождая голову от ненужных мыслей, Сашка склонился к Лениному лицу, нежно прикоснулся к вздрагивающей щеке губами и зашептал самые ласковые слова, какие знал, прижался к податливому телу грудью, утонул в распахнувшихся объятиях, и окружающий мир, объявивший им войну, исчез. Оба даже не пытались понять, что происходит, — прощаются ли навсегда, хотят ли просто укрыться от кошмара в океане безумной страсти. Время остановилось, теплая весенняя ночь дышала в распахнутую форточку легким сквознячком, начиная уже розоветь на востоке, а Сашка с Леной все тонули и тонули в гибельных для кого-то, но спасительных для них волнах великой удивительной любви, то сливаясь в единое целое, то, отпрянув, с изумлением оглядывая друг друга, словно впервые увидев, и не было сейчас на свете силы, способной заставить их остановиться и вернуться на бренную землю.

Под утро Сашка все-таки уснул, а Лена, прижавшись щекой к его груди, смотрела на струившийся в окно солнечный свет и шептала молитву. В Бога она сроду не верила, но сейчас это не имело ровным счетом никакого значения. Молилась искренне, даже исступленно, умоляя уберечь любимого от беды и помочь им встретиться вновь. Она и слов-то не подбирала, обращаясь к Всевышнему, слова находились сами по себе, и были в них вера, надежда и любовь — остальное Спасителю без надобности…

В дверь гостиной легонько стукнули, и на пороге появился хозяин квартиры.

— Ребятки, подъем. — Он скрылся в ванной, на ходу подтягивая тренировочные штаны. Сашка проснулся мгновенно, сел, перехватил напряженный взгляд Лены и улыбнулся:

— О-о, солнышко. Значит, день будет удачным.

За наскоро приготовленным Леной завтраком Зуб обратился к майору с просьбой:

— Кстати, нельзя ли у вас стволом разжиться?

— А из чего ты на Круглой целый взвод уложил? — поразился хозяин, уверенный, что гость таскает с собой как минимум ручной пулемет.

— Потерял, — туманно пояснил Сашка. — Так поможете?

— Дожился майор милиции, — вздохнул майор. — Деньги-то у тебя есть?

— А что?

— Ствол денег стоит. Шеф просил, но чтоб вооружать тебя, разговора не было. Короче, пятьсот баксов, и получишь пистолет. Правда, всего одна обойма, но машинка хорошая. «Чешская зброевка» калибра семь шестьдесят пять. Бьет как тэтэшник, даже лучше.

Сашка достал из куртки бумажник и отсчитал пять зеленых стольников. Майор спрятал деньги в карман, слазил в платяной шкаф, извлек из старой обувной коробки черный длинноствольный пистолет и, тщательно потерев носовым платком, передал его Зубу.

Убедившись, что оружие в идеальном состоянии, Сашка заткнул пистолет за пояс и сразу почувствовал себя увереннее.

— Пора. — Майор допил кофе и встал из-за стола, приглашая гостей в прихожую.

Прощались в подъезде. Майор прогревал двигатель своей «восьмерки», а Сашка с Леной прижались друг к другу и никак не могли разъединиться. Наконец майору надоело ждать, и с улицы донесся нетерпеливый короткий сигнал.

— Код не забудь. И ключ не потеряй. — Сашка понимал, что говорит совсем не то, но никакие слова не смогли бы передать его состояние. Лена, судя по всему, держалась из последних сил и готова была разрыдаться вновь.

— Не вздумай плакать. — Сашка легонько отодвинул ее от себя. — Иди. Я тебя отыщу…

По ярко освещенной солнцем улице недавно проснувшегося большого города шел человек. Шел, сжимая в кармане взведенный пистолет, готовый к любой неожиданности, спокойный и уверенный в себе. Ему объявили войну, поставили вне закона, что ж, он тоже объявляет войну, а законы? Законы, принятые государством, а значит, и теми, кому понадобилась его жизнь, он нарушал всегда. Придерживался иных законов, простых, общечеловеческих, в первую очередь подразумевающих порядочность по отношению к себе подобным. Необходимую, как он считал, даже проходимцу и мошеннику.

Теперь его пытались сделать негодяем, пытались те, кто сам-то в жизни не соблюдал ни одного закона, те, кто не имел ни морали, ни совести. Что произойдет через час или через минуту, он не знал. Зато точно знал, что ни поселившаяся в сердце решимость разомкнуть стальной круг облавы, ни закипавшая звериная ярость душу его не затронут. Кем-кем, а негодяем ему не стать никогда.

ПОДВОРОТНЯ ВЕЧНОСТИ

Вступление

Народ в номере четыре один четыре подсобрался, что называется, с бору по сосенке. Колонию особого режима в Даугавпилсском тюремном замке только открыли, рецидивистов посвозили со всего Союза, преимущественно уроженцев Прибалтики и тех, кто угорел в этом регионе. Прежде почти никто из нас друг с другом не встречался, но опыт лагерной жизни позволил быстро разобраться, кто есть кто, определив каждому в коллективе единомучеников соответствующее положение.

К Витьке Горчакову сокамерники относились с уважением. Внешне он ничем особым не выделялся — худощавый тридцатипятилетний парень среднего роста и вполне обычной наружности, но ощущалась в его серых глазах какая-то скрытая сила и поразительное спокойствие, обладать которым может только человек, привыкший всегда быть в ладу с окружающим миром, а главное, с самим собой. Вообще-то он здорово напоминал аристократов прошлого, какими их обычно изображают в фильмах и книгах. По этой ли причине, а может, из-за фамилии, принадлежавшей древнему роду, к Витьке пристала кличка Князь. Причем мы его так окрестили, понятия не имея, что Князем Витьку дразнили с детства.

Я с ним сблизился как-то незаметно, никаких усилий для этого мы оба не прилагали. Дружеские отношения возникли сами по себе, а месяца через три мы стали уже не разлей вода, тут повлияло и родство душ, и одинаковый примерно уровень интеллекта. Да и саму жизнь мы воспринимали сходно, только подбирались к единой позиции с разных сторон. Я постигал хитрую науку мировосприятия, руководствуясь трудами западных философов. Князь с детства бредил Востоком и кладезью мудрости считал каких-то неведомых мне тибетских отшельников и китайских всезнаек вроде Конфуция. Но суть человеческая едина и на Западе, и на Востоке, поэтому после долгих ежедневных споров мы обнаружили, что пытаемся внушить друг другу одно и то же, разными, правда, словами. На том и угомонились, но в душе каждый из нас считал свой путь к знанию единственно верным, уже тут-то прийти к единому мнению было никак не возможно.

Как и полагается приверженцам восточной философии, Князь, сколько себя помнил, изучал боевые искусства азиатов. Подтолкнул его к этому отец, офицер военно-морской разведки, долгое время командовавший спецподразделением морской пехоты на Тихоокеанском флоте. Как-то разговорившись, Витька поведал мне о первом своем учителе, мичмане-корейце, состоявшем при спецотряде инструктором-рукопашником и по просьбе командира добрую половину свободного времени проводившем с четырехлетним Князем. Спустя несколько лет отца отправили военспецом в Хайфон, где Витькой занялся седой как лунь старик-вьетнамец, кроме мордобоя прекрасно разбиравшийся в таинствах восточной магии. Впрочем, обучать наследника колдовским штучкам отец вьетнамцу строго-настрого запретил, но кой-какие знания Князь почерпнул. В подробности, правда, рассказывая об этом, не вдавался, таинственно намекая на опасность излишней информации для людей непосвященных.

Совершеннолетие Витька встретил в Таллинне, куда отца перевели после службы во Вьетнаме. В начале семидесятых о восточных боевых искусствах знали только по фильму «Гений дзюдо», но в портовом городе можно встретить кого угодно. Князь и отыскал полу подпольный клуб, занятия в котором проводил невесть как оказавшийся в Эстонии китаец. Новый сэнсэй был на все руки мастер: тренировал морских офицеров, лечил, используя древневосточные методы, знакомых, переводил стихи китайских поэтов, сам чего-то сочинял. В общем, Витька попал в хорошие руки, но судьба распорядилась так, что спустя полтора года, со второго курса университета, он угодил в тюрьму. На фестивале рок-музыки в Тарту, куда он поехал с любимой девушкой, из ничего вспыхнула драка, милиционер огрел дубинкой по ошибке Витькину подругу, тот не стерпел и ударил обидчика в ответ. Мент помер через час в реанимации, а Князю вкатили пять лет срока. Дали бы больше, но друзья отца, незадолго перед тем погибшего в автокатастрофе, помогли найти хорошего адвоката, да и биография Витькина была тогда еще незапятнанной.

В зоне Князь крутанулся еще на семь годков, голыми руками отправив на тот свет двух лохмачей-активистов, вконец затерроризироравших работяг-мужиков. Отбарабанив таким макаром полную дюжину январей, Князь воротился в Таллинн и пристал к хорошему делу. Один из прежних университетских приятелей свел его с ушлыми ребятами, проворачивавшими серьезные контрабандные операции. На радиозаводах по всему Союзу за бесценок скупалось техническое серебро, через моряков загранплавания перепуливалось в Антверпен, оттуда в Италию, где из серебра делали цепочки и прочую ювелирную дребедень. Серебряные изделия, опять же через мариманов, возвращались в порты Прибалтики и расползались по стране, принося прибыль, во много раз превосходящую стоимость похищенного у родной промышленности сырья. Кроме цепочек, антверпенские маклаки перегоняли по тому же каналу неимоверное количество гонконговских электронных часов, тоже имевших неплохой спрос. Дело процветало, заправлял бизнесом некий рижский деятель по кличке Щетина, а Князю доверили транспортировку и охрану наиболее значительных партий товара. До кучи он иногда выступал в роли телохранителя Щетины, всерьез опасавшегося завистников-конкурентов.

Так продолжалось почти три года, но ЧК не дремала, и на пороге перестройки экспортерами драгметалла занялись вплотную. КГБ провел широкомасштабную операцию, в основном пыхнули рядовые исполнители, а сам Щетина ловко подставил под удар Князя, подарив того гэбэшникам в качестве откупного.

Брали Витьку в Пскове, куда иуда-шеф отправил его за очередной партией серебра. Кабы не стопроцентная сдача, Князь от опергруппы, может, и ушел бы, двух отчаюг-оперативников он надолго уложил в гипс, третьего на всю жизнь сделал инвалидом и вырвался-таки из засады. Но чекисты знали адрес квартиры, где он рассчитывал отсидеться, а там уже задействовали чуть ли не группу «Альфа». Во всяком случае бой с влетевшими в окна и двери головорезами в бронежилетах Князь проиграл, получив от лихих гостей вместо приветствия две пули, в плечо и в колено.

Отвалили ему червонец. Не потолок, конечно, но и не так уж мало. Доказательств Витькиной вины, если не считать сопротивления при аресте, почти не имелось, в основном суд располагал сведениями, добытыми оперативным путем, а они, согласно закону, фактами являться не могут. Однако Князя внаглую осудили, сделав главарем банды контрабандистов, а один центральный молодежный журнал даже посвятил описанию Витькиных злодеяний целый очерк, изобразив его таким монстром, что у читателей, должно быть, волосы дыбом становились.

Князь не унывал. За три года он кой-что заработал, и теперь два первоклассных адвоката изо всех сил старались снизить срок хотя бы наполовину, благо суд, торопясь вынести приговор, ошибок понаделал выше крыши. Но появился у Витьки пунктик — освободиться и добраться до ушедшего в тень Щетины. Предательство шефа настолько его взбесило, что, размышляя о мести, он забывал все увещевания восточных мудрецов, рекомендовавших из соображений высшего порядка прощать всем и каждому.

Но планы планами, а тогда нам оставалось лишь спорить долгими тюремными ночами на вечные темы да делиться воспоминаниями о былом. Рассказчиком Князь был великолепным, хотя со стороны мог показаться нелюдимым молчуном; из сокамерников он общался только со мной. Навидавшись в жизни всякого, я поначалу воспринимал его воспоминания как обычные охотничьи рассказы. На мастера боевых искусств он в моем понимании вообще походил мало, хорошо развитая мускулатура и сбитые костяшки пальцев — еще не признак мастерства. Доводилось мне встречаться с внешне более колоритными типами, а на деле выяснялось, что даже такому увальню, как я, расписать их рожи под хохлому легче легкого.

Однако вскоре мои сомнения исчезли. В нашу хату кинули Исая, знаменитого на всю колонию скандалиста и беспредельщика. Когда-то он боксировал в тяжелом весе, а мозги эти ребята отшибают друг другу конкретно и навсегда. С возрастом это здорово проявляется, и с головой Исай не дружил совсем, обуреваемый всеми, какие есть, маниями — от мании величия до мании преследования включительно. Поэтому ужиться с ним не могли ни в одной хате, кумовья только и перебрасывали Исая из номера в номер. Теперь пришел наш черед.

Два дня Исай принюхивался, а на третий начал завоевывать авторитет. Действовал по проверенной схеме: выбрал подходящую жертву и решил продемонстрировать свою боевую мощь.

— Шо ты под ногами путаешься?! — Безобидный литовец Янка сперва даже не понял, что двухметровый мордоворот наезжает именно на него. Проход между шконками довольно широкий, и тусоваться Исаю он никак не мог помешать. Однако грозный вид нависшего над головой боксера так его напугал, что Янка зачем-то начал оправдываться:

— Я не нарочно, просто хотел к умывальнику пройти.

— Наловят вас, чертей, не протолкнешься, — вроде бы успокоился Исай, — смотри у меня, больше предупреждать не буду.

Янка забился в свой угол, но через час ему зачем-то понадобилось подойти к кормушке. Исай вырос тут как тут, этого он только и ждал.

— Чертила, я же предупреждал. — Косясь по сторонам, он ухватил Янку за рукав и развернул лицом к себе. Видно, боксером этот махновец был неплохим, короткий удар пудового кулака снизу в челюсть оторвал литовца от пола и заставил перевернуться в воздухе. Честно говоря, я подобных трюков в жизни не видел, только в кино. Но восхищаться было нечем, беспредел в хате следовало пресекать немедленно.

Однако вроде бы дремавший Князь меня опередил.

— Ты за что человека ударил? — спрыгнул он со шконки и подскочил к победно взиравшему на оторопевшую камеру Исаю. Совсем не богатырская Витькина фигура доходила боксеру едва ли до плеча, но что-то в Князевом голосе заставило того насторожиться.

— Я его предупреждал, — пробормотал Исай и отступил к своему шконарю.

— Теперь я тебя предупреждаю, рожа беспредельная, — каждое Витькино слово звучало в наступившей тишине спокойно, но веско, — или съезжай с хаты, или извинись перед мужиками и веди себя по-людски. Понял?

— Кто ты есть, чтобы мне диктовать?! — взвился Исай на дыбы. — Не трогают тебя, так и не дергайся, сопи себе в дырки. А хочешь свое навязать, давай, попробуй. Я и тебе стойло найду, щас вон загоню под нары.

Я открыл было рот, но Князь больно сжал мое плечо, погоди, мол, и обернулся к здоровенному эстонцу Тутту, что-то прошипев на их птичьем языке. Туповатый Тутт почесал затылок и выволок из-под умывальника капроновый таз, в который шнырь набирал для мытья полов воду. Ухватив таз обеими руками так, чтобы дно глядело наружу, Тутт выставил его перед собой и напрягся. Удара, по-моему, не видел никто. Князь на мгновение застыл, втягивая раздувшимися ноздрями воздух, дернул плечом, что-то оглушительно треснуло, и в толстом, сантиметра в два, днище капроновой посудины возникла звездообразная дыра с разбегавшимися во все стороны трещинами.

— Не свалишь с хаты, кончу, — шепнул Князь онемевшему Исаю и возвратился на свою шконку. К продолжавшему сжимать дырявый таз Тутту со всех углов потянулся камерный люд, каждому хотелось убедиться, что произошедшее не приснилось, а имело место в действительности.

Исай волком дыбанул в нашу сторону, в пять минут упаковал свои клунки и подошел к кормушке. От удара стальная крышка сорвала запор и с лязгом откинулась наружу.

— Открывай, — рявкнул Исай сунувшему в вышибленную кормушку нос обалдевшему понкарю, — зови ДПНК, хай переводит куда хочет. — Когда дверь распахнулась, он оглянулся, уловил брезгливую улыбку Князя и пообещал:

— Не тащись, встретимся еще, рассчитаемся.

— Александр Македонский тоже был великим полководцем, — подмигнув Князю, вспомнил я Чапаева, — но зачем же тазы ломать?

— Лучше тазы, чем грудную клетку, — прищурился Витька, — не хватало еще крутиться за эту мразь. Обошлось, и слава Богу.

Насчет последнего я сильно сомневался, уж очень многообещающе прозвучала последняя реплика Исая.

Через неделю опасения подтвердились. Матч-реванш состоялся в прогулочном дворике, куда менты запускали по пять-шесть камер разом. Я на прогулки почти не ходил, предпочитал сидеть по несколько часов в день у раскрытого окна, наблюдая сквозь щели намордника-жалюзи за суетой близкой и в то же время недосягаемой улицы. Но в то утро Князь, никогда не упускавший возможности поразмяться на свежем воздухе, уболтал меня составить ему компанию, погода была просто замечательной.

Исая я засек, едва войдя в окруженный высокими бетонными стенами колодец дворика. Сидя на корточках, он чифирил с двумя плечистыми ребятами, кажется, недавно прибывшими этапом. Князь беззаботно отмахнулся от моего предупреждающего взгляда, нашел свободный угол и приступил к растяжкам, поочередно упирая то одну, то другую ногу в торчавший из стены на двухметровой высоте обломок кирпича. Я предпочитал тренировать голову и, пристроившись неподалеку, развернул свежий газетный номер.

От новостей политической жизни меня отвлек голос Исая, обращенный к равномерно сопящему Витьке:

— Слышь, балерун… Оторвись, базар есть. — Его гигантская фигура застыла в двух метрах от нас, здесь же маячил один из новеньких. Второй вдоль стеночки подбирался к Князю сзади.

Витька опустил ногу на землю и сложил руки на груди, вопросительно глядя Исаю в глаза.

— Объяснить тебе кой-чего надо. — Исай покосился на приятеля и тут же ударил. Коротко, без замаха. Но выверенный удар вонзился в пустоту, Князь мягко отскочил на метр в сторону и снова замер в той же позе, понимающе кивнув:

— Реакцию проверяешь?

— На вшивость ща тебя проверим. — Неудача боксера не обескуражила, но мощный хук с правой тоже прошел мимо. Бой с тенью — да и только. Неожиданно прямо за Витькиной спиной возник парень с переломанным носом, тот самый, что крался к Князю партизанскими тропами. Видеть его Князь не мог, скорее всего среагировал на мой взгляд — я даже крикнуть не успел, — резко бросив корпус влево, он с разворота рубанул нападавшего ребром ладони по кадыку, одновременно останавливая рванувшегося вперед Исая тычком ноги в пах.

Когда я наконец поднялся, в углу вовсю кипела драка. Помощь, похоже, Князю не требовалась. Горбоносый партизан, зажав ладонями горло, сидел у стенки, слабо понимая, что же, собственно, произошло. Князь тем временем старательно вышибал дурь из третьего противника, коренастого плотного мужика, неплохо державшего удар. Но держать эти самые летевшие со всех сторон удары ему только и оставалось, со стороны казалось, что у Князя шесть рук и столько же ног.

Рецидивисты-полосатики, обожавшие подобные зрелища, сгрудились вокруг. Правда, ближе четырех-пяти метров никто не приближался, дураков помирать от случайного рикошета не было.

Спустя полминуты боеспособным остался лишь Исай, его кентов Князь вырубил наглухо. Оно и понятно, ребята были примерно одного с Витькой веса, а свалить тушу на добрый центнер — это посерьезнее.

На кулаки Исай уже не надеялся, в его руке сверкала длинная, остро отточенная отвертка. Поэтому Витька не спешил, не прекращая очень похожего на танец непрерывного скольжения вдоль стенки, он пытался подобрать момент удара. Исай тоже не рвался в атаку, понимал, что колоть надо наверняка. Он вроде бы уже допер, какой косяк упорол,[2] связавшись с Витькой.

Князь смотрел не на отвертку, а в глаза боксера, смотрел очень внимательно, не отвлекаясь. Но, когда я рванулся перехватить руку Исая, остановил резким возгласом:

— Я сам, не лезь!

Исай на микросекунду качнулся, скосив взгляд на меня, тут-то Витька и ударил. Босая ступня — тапочки он скинул в самом начале драки — вонзилась Исаю в правый бок, в область печени, удара рукой я не заметил, но голова боксера резко откинулась назад, Князь взвился в воздух и впечатал пятку левой ноги точно в переносицу уже оглушенного противника. Отвертка жалобно звякнула о бетонный пол, Исай трубно взревел и рухнул на колени. Из ушей и криво расползшихся губ побежали тонкие ручейки крови, а под носом вырос огромный пузырь зеленой слизи.

— Финита. — Князь отыскал глазами тапочки, но даже нагнуться не успел, какой-то шустрый подхалим подхватил их и протянул победителю. Как и следовало ожидать, подшерстить решил литовец Янка, страшно довольный видом изуродованного обидчика.

— Валяется тут говно всякое, — собрался было он пнуть Исая ногой, но надругательства над полутрупом Князь не допустил. Шакальи выходки он не уважал еще больше, нежели махровый беспредел.

Дверь лязгнула и распахнулась. Во дворик влетела целая бригада ментов, вооруженных дубинками и газовыми баллончиками. В качестве атамана мусорского казачества выступал зам по POP, кряжистый подполковник с вечно сизым носом и холодными глазами садиста.

— К стене! — Менты заработали дубинками, принуждая нас замереть, опершись о стенку ладонями и широко расставив ноги.

— Горчаков. — Режимник остановился перед Князем, с любопытством поглядывая на начавших оживать Исая с дружками. — Кто их избил?

— Солнышко повлияло, — сунулся я, и тут же получил дубинкой по хребту.

— Чего молчишь? — Режимник продолжал смотреть Витьке в глаза. — Отвечай, если спрашивают.

— Да сажай, чего уж там. — Князь опустил руки и развернулся. — Только сперва лепилу позови, его в санчасть нужно, — показал он на окровавленного Исая…

Князю дали три месяца одиночки, дела хозяин решил не раздувать. Непонятно за что отхватил пятнадцать суток штрафного изолятора и я. Исая увезли в Ригу, в центральную тюремную больницу, больше в тот срок мы с ним не встречались.

В самый канун нового, восемьдесят восьмого года Витька вышел из одиночки, но оставаться в одной камере нам пришлось недолго. Начали дербанить особый режим на легкие и тяжелые статьи, мои мошеннические выходки оказались полегче валютных и контрабандных Князевых дел, и меня переводили в другую колонию, тогда как «тяжеловес» Витька оставался в Даугавпилсе. Прощаясь, мы условились поддерживать связь и любой ценой встретиться на свободе, сдружились все-таки здорово, и терять друг друга не хотелось.

Правда, конец моего срока приходился на начало девяносто первого года, а Князю свобода светила лишь в девяносто шестом, но и он надеялся на скорые перемены к лучшему.

— Выйдешь, позвони в Таллинн, матери. — Адрес и телефонный номер он записал в мой блокнот собственноручно. — Она тебе расскажет что и как. Не пропадай, пожалуйста. — С тем мы и расстались…

Часть первая

Вначале февраля девяносто первого года на Ригу навалились две беды разом. На улицах свирепствовали невиданные для привыкшей к теплым зимам Прибалтики морозы и рижский ОМОН, последний, отстаивавший в столице Латвии интересы рухнувшей империи, легион отборных верных присяге головорезов.

Я освобождался из Валмиерской колонии пятого февраля и, наслушавшись ужасов о природно-омоновском разгуле, искать приключений в Риге не собирался. Тем более, родной Минск манил как магнитом. Однако за два дня до последнего звонка неожиданно получил весточку от Князя. Вообще-то связи мы не теряли, регулярно обменивались малявами через центральную больницу, но это письмо я получил из рук цензора. Отправлено оно было со свободы.

Витька сообщал, что из Москвы наконец пришел долгожданный ответ на многочисленные жалобы, срок сократили наполовину, а поскольку половина истекла накануне, его тут же погнали в шею, даже очередную пятнашку в изоляторе не успел досидеть. Поэтому мне надлежит прямо из Валмиеры дуть в Ригу, где в шесть вечера он будет ждать у входа в кинотеатр на улице Суворова.

Известие обрадовало. До сих пор я толком не определился, чем же заняться, куда ехать, где жить. Произошедшие за последние годы перемены здорово кружили голову, вроде бы и дождался своего часа, но перемены же и пугали. Точнее, заставляли воздержаться от необдуманных решений и сперва хорошенько присмотреться, что к чему. Одному этим заниматься трудновато, а вдвоем все по легче, тем паче Князь писал, чтобы о деньгах я не думал и до встречи с ним в авантюры не впутывался.

До Риги меня довезли на стареньком «Москвиче» вентспилсские ребята, подъезжавшие к зоне по арестантской надобности. Доставили прямо на Суворова, высадили у крохотного уютного кафе неподалеку у кинотеатра. Там я до назначенного Князем времени и просидел, истратив на кофе с коньяком щедро выданные «хозяином» сорок рублей. Именно столько наваливало государство нашему освобождающемуся брату в качестве выходного пособия. На шмотки, еду и крышу над головой немного не хватало, зато хватило на три чашки кофе и сто пятьдесят коньяку. Заплатив по счету, я понял, что не приди Князь к месту встречи, без криминала не обойтись. Но Витька появился вовремя.

— Да-а, не Микки Рурк, — оглядел он меня с ног до головы, покосившись на рекламный плакат суперэротического боевика «Девять с половиной недель», под которым мы и встретились, — видок у тебя того-с, подгулял.

За четыре года шмотки, естественно, слегка вышли из моды и подгнили, и потом целую неделю перед освобождением я беспробудно пьянствовал, самогону в зоне было завались. Но Витька сам-то выглядел ожившим покойником. Белый как снег, лысый, худой, только что одет с иголочки.

— Пошли, — Князь кивнул в сторону ярко освещенных витрин комка. — Будем из тебя человека делать.

Полчаса спустя, переодетый во все новое и фирменное, я вошел вслед за Князем в холодный и мрачный подъезд старого шестиэтажного дома, фасадом глядевшего на кинотеатр, у которого мы встретились. Обитую кожей дверь с почерневщей медной табличкой Витька открыл своим ключом и приглашающе подтолкнул меня в прихожую:

— Прошу, только ноги вытирай, Илонка у меня чистоплюйка…

О хозяйке квартиры, Витькиной подруге Илоне, я слышал еще в Даугавпилсе. Князь многое о ней рассказывал, особенно когда получал из Риги очередное письмо. Незадолго до Витькиного ареста они чуть не поженились, Илона хотела и в тюрьму приехать на роспись, но Князь от брака воздержался. Хотя, по моему разумению, если кого из женщин и любил, так только мать и свою рижскую подружку.

— Привет. — В гостиной, куда я чуть погодя вошел, оторвалась от сервировки обеденного стола миниатюрная блондинка с удивительными ямочками на щеках. Такой я Илону и представлял, разглядывая присланные ею Витьке фотографии, выглядела она значительно моложе своего тридцатника.

В двухкомнатной квартире Илона жила одна — родители ее погибли, догадавшись в шторм отправиться на яхте в открытое море. Дважды она ходила замуж, но дольше года ни с кем из мужей не жила, а повстречав Князя, вообще о других мужчинах позабыла. Все мечтала, чтобы Витька на ней женился, делая для этого все возможное и невозможное.

Уселись за стол, Князь хлопнул шампанским. Выпили за долгожданную свободу, за любимых женщин, за тех, кому еще мотать и мотать срок, потом заговорили о делах насущных.

— Чем заняться думаешь? — поковырял Витька вилкой какой-то странный на вид, но очень вкусный салат. Я честно пожал плечами — готовила Илона просто здорово, и отвлекаться от давно не виданной вкуснятины не хотелось. Тем более, отвечать-то было нечего.

— Ничего, может, оно и к лучшему, — задумчиво повертел Князь в пальцах пустой бокал, — значит, так… Утром едем в Таллинн, надо мать повидать и кое-что дома забрать. Потом вернемся в Ригу, поможешь с одним делом.

Об этом самом деле я примерно догадывался. Князь спал и видел, как доберется до спровадившего его на червонец Щетины. Кроме того, некогда он поминал о припрятанных в Минске трех центнерах серебра, всерьез рассчитывая, что я, освободившись на пять лет раньше его, позабочусь о кладе и превращу его в твердую валюту. Серебро вроде бы долгие годы таскал с работы мастер гальваники минского завода «Калибр», но таскать-то таскал, а продавать боялся. Князь каким-то чудом о боязливом несуне пронюхал, купил все оптом за сущие копейки, но реализовать не успел, вскорости пыхнув со Щетининой подачи в Пскове. Металл так и остался в моем городе, стоил по нынешним временам весь этот сильвер тысяч шестьдесят долларов, а может, даже больше.

Припомнив эту историю, я прикинул, что тут-то из нищеты и выберусь, поэтому в знак согласия замотал головой, говорить не мог — рот был набит до отказа неким кулинарным шедевром.

— Какой у тебя друг молчаливый, — с интересом посмотрела на меня Илона, — только кивает да мычит. — Говорила она с легким акцентом, но очень правильно, недаром закончила филфак ЛГУ. Кстати, училась на отделении русского языка и литературы, хотя была чистокровной латышкой.

— Не молчаливый, а голодный, — поправил Князь, — ишь как мечет. Работал бы с таким энтузиазмом — не рецидивистом, а героем соцтруда стал бы.

— Ты сам-то, — обиделся я, — тоже мне труженик. Только и знаешь ногами махать и медитацией заниматься.

— Зато по жизни не мечусь. У тебя семь пятниц на неделе, сам не поймешь, что хочешь, а я спокоен и уверен в себе. Вот воспринял бы, как я, дзэн всерьез…

— Лучше бы ты меня воспринял, а не Будду, — вздохнула Илона, кладя узкую ладонь на Витькино плечо.

Я дожевал и хотел было постыдить Князя за наплевательское отношение к истине, но тут зазвонил телефон.

Илона выпорхнула из-за стола, сняла трубку и, послушав, удивленно посмотрела на Князя:

— Витя, тебя.

Князь изумился не меньше, а отняв трубку от уха, даже заволновался:

— Короткие гудки… Ты не ошиблась, точно меня спрашивали?

— Горчакова Виктора… Грубый такой бас. — Илона села на диван. — Ты ждал звонка или как? Я не понимаю.

Князь поиграл скулами и вдруг улыбнулся:

— Да, конечно. Как только я мог забыть, приятеля одного утром встретил. — Но актером Витька был никудышным, звонок, похоже, его очень обеспокоил. Просто Илону волновать не хотел.

— У них вечно реле в ячейках шалят, — попытался я помочь приятелю.

— Не беда, надо будет — перезвонят.

Однако больше звонков не было. Князь насупился, минут пять просидел в позе роденовского мыслителя, потом вдруг уставился на меня:

— Ты тачку водить не разучился?

— Наоборот, на ралли могу выступать. — В зоне мы постоянно устраивали гонки на автопогрузчиках, поэтому, где газ, где тормоз, я не забыл.

— Отлично. — Князь повернулся к Илоне. — Слушай меня внимательно. Сейчас мы уедем в Таллинн, дня на два, не больше. Будут звонить, так и скажешь. Уехал, мол, к матери. Только не говори, что вернусь. Мы с тобой разругались, и ты меня видеть не желаешь. Машина на ходу?

— В гараже… Но почему именно сейчас ехать надо? — возразила Илона. — Решили же утром. И потом, у тебя ни прав нет, ни доверенности. Если уж так срочно надо, давай я за руль сяду.

— Нет! — Князь вскочил и заходил из угла в угол, начисто позабыв о буддийском спокойствии. — Пойми, я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были неприятности. Надеюсь, им, — он показал на телефон, — нужен только я, вот пускай за мной и гоняются.

— Кому им? — сунулся я, не до конца догоняя,[3] что же Витька успел за пару дней свободы натворить.

— Я тебе по дороге растолкую, давай-ка собирайся…

Илонина тачка оказалась «жигуленком» шестой модели. Перелив в бак канистру бензина, Князь погонял движок и выехал из гаража в ледяную мглу темного пустого двора. Илона заперла стальные ворота и, распахнув дверцу, прижалась к Витьке, что-то горячо шепча ему на ухо.

— Не волнуйся — приедем, сразу позвоню. — Князь чмокнул подругу в нос и добавил: — Двери не открывать, меня крыть матом и вообще делать вид, что я для тебя больше не существую.

— Но ты все-таки существуй, пожалуйста, — улыбнулась Илона и хотела еще что-то сказать, но Князь захлопнул дверцу и газанул. Машина хрюкнула — карбюратор, что ли, вел себя по-свински, однако рванулась довольно шустро, и спустя какое-то мгновение мы уже выскочили из подворотни на пустынную, запорошенную снегом улицу. На всякий случай я пристегнул ремень, дорога скользкая, немного выпили, да и неизвестно, какой из Князя шофер.

Полутемный салон вдруг озарился светом фар налетевшего сзади «БМВ». Князь сдал чуть вправо, пропуская «бээмвэшку» вперед, но тот, поравнявшись с нами, сбавил газ, и машины на несколько секунд заскользили бок о бок. Тонированное стекло задней дверцы «БМВ» плавно опустилось, и я оторопел. В нашу сторону высунулся короткий ствол АКУСа, тут же рыгнув сгустком яркого огня, почему-то ослепительно белого.

Князь среагировал чуть раньше меня, ударил по тормозам, резко выворачивая руль вправо. «Шестерка» взвизгнула, ткнулась передним колесом в высокий бордюр, поддев левым углом багажника под хвост запоздавшему с маневром «БМВ». Но крышу кузова очередь, кажется, зацепила, сверху посыпались клочки внутренней обшивки салона. Я пригнулся, судорожно дергая скользкую пряжку ремня безопасности, а Витька, врубив обратку, до предела вдавил педаль газа в пол. «Шестерка» задом пересекла неширокую улицу, едва не таранив приткнувшийся у противоположного тротуара «Запорожец», развернулась, и мы понеслись в обратном направлении.

В зеркале заднего вида нарисовался «бээмвэшный» передок, ребята там, похоже, сидели настойчивые. Я все еще пребывал в полуобморочном состоянии, привык ведь в зоне к спокойной жизни, а тут такие переходы. Но Князь действовал так, словно происходящее было делом заурядным и вполне привычным.

— Упрись ногами и подтяни ремень. — Удивительный тип, в голосе ни капли беспокойства, даже на меня его уверенность подействовала благотворно. Подумаешь, из автомата ахнули. Кончат, и всего делов, чего тут волноваться.

Витька, правда, за здорово живешь погибать не собирался. «БМВ» снова поравнялся с нами, и снова заднее стекло поползло вниз, но воспринималось это теперь как игра, не больше. Князь вывернул влево, чудом не врезавшись в шнобель возникшего из снежной пелены автобуса, и внедрился в черную дыру очень подходящей подворотни. Перед глазами замельтешили кирпичные стены, ржавые мусорные баки, кривобокая беседка и двери каких-то надворных построек, мы снова нырнули в длинную узкую арку и выскочили на ярко освещенный широченный бульвар. Князь легко втерся в поток облепленных ледышками-искорками машин и, переключив скорость, чинно пристроился бок о бок с огромным лакированным «мерседесом». Тут только я окончательно въехал, из какой прожарки мы выбрались.

Просквозив пару светофоров и убедившись, что душегубы остались при своем пиковом интересе, Князь свернул в какой-то переулок и заглушил движок.

— Понравилось? — Этот супермен еще и подмигивает, нашел перед кем рисоваться. А мне чтой-то заплохело. То ли переел Илониных деликатесов, то ли автоматный огонь пищеварению оказался вреден. Но тоже подмигнул в ответ, причем обоими глазами поочередно. Затем, сглотнув заполнившую рот горечь, и высказался, в основном используя богатый запас матюгов.

Князь заржал, однако через секунду стал серьезен, как памятник на могиле Неизвестного солдата:

— Н-да, тачку все ж таки зацепило.

Проследив за его взглядом, я узрел две пробоины повыше окончания левой передней стойки.

— Знаешь, Витек. — Меня слегка передернуло. — Во мне можешь не сомневаться, но лучше будет, если ты расскажешь, кто это за нами охотится.

Белые курземские поля разлетались от набегавшей из черной пустоты трассы крыльями гигантской птицы, силившейся, но неспособной оторваться от промерзшей земли, исчезали во мраке ледяной зимней ночи, чтобы тотчас возникнуть за очередным придорожным поселком или подобравшимся к самой обочине перелеском. Князь дремал, откинув затылок на высокий подголовник, а я, старательно объезжая наиболее гиблые колдобины давно не ремонтированного Таллинского шоссе, притапливал педаль газа, размышляя о злодейке-судьбе, вечно принуждавшей кидаться из огня в полымя…

Князь, оказывается, на тропу войны со Щетиной ступил, не дождавшись меня. В первый же день на свободе, едва приехав в Ригу, он заявился к бывшему шефу, сгорая от желания стереть того в порошок. Но Щетины на месте не оказалось, Витьке пришлось довольствоваться разбитой мордой еще одного старого недруга, подвернувшегося под горячую руку.

Как выяснилось, Щетина теперь творил свои нехорошие дела вполне легально. Еще пару лет назад он основал кооператив при «ВЭФе» и стал заниматься добычей драгметаллов из отходов радиоэлектронной промышленности. Под крышей кооператива Щетина наладил надежные каналы связи с западными партнерами, все теми же антверпенскими маклаками, пооткрывавшими на заработанные контрабандой серебра деньги солидные с виду фирмы. Счет нынче шел на тонны металла, не серебра с золотом, конечно, а меди и никеля. Избитый Князем деляга состоял при Щетинином кооперативе, недавно реорганизованном в совместное предприятие, коммерческим директором и поведал Витьке много интересного. Не по доброй воле, естественно, когда-то морские спецназовцы научили Князя искусству допроса, чем он не преминул воспользоваться.

Один маленький нюансик убил меня наповал. Щетина каким-то образом пронюхал о припрятанном в Минске Князевом кладе, сумел серебро отыскать и переправить в Бельгию. Князю такой расклад тоже не понравился, потому и отмудохал коммерческого директора, в горячке наговорив Бог весть чего. В подробности он не вдавался, помянул только, что предъявил Щетине ультиматум, надеясь сперва по-хорошему выдрать кровные денежки, а после добраться до шкуры бывшего своего шефа.

Судя по тому, как оперативно Щетина вычислил адрес Илоны и напустил на Князя лихих седоков «БМВ», выполнять требования ультиматума он не собирался.

— Ну и что думаешь предпринять? — поинтересовался я, выслушав Витькин рассказ.

— Черт его знает… Видишь, они идут на всееееее, автомат этот, да и вообще… Думаю, прощать нельзя. Я ведь давно решил, продам серебро и на Дальний Восток уеду. Попробую в Гонконг или в Таиланд проскочить, всерьез уйти в буддизм. Опять же здесь после особенного режима житья не дадут. Но теперь так просто разве уедешь. Во-первых, Щетину надо достать, во-вторых, деньги нужны. Кое-что у меня в Таллинне есть, но по нынешним временам это копейки. Значит, надо заставить этого делюна за все заплатить. Хочешь — помогай. Боишься — я пойму и не обижусь. У меня, кроме Илоны и тебя, друзей-то не осталось. Кто погиб, кто от водки сдох, кто в Штаты перебрался. Но я и один справлюсь. Просто, зная твою натуру, предлагаю в эту авантюру влезть. Что скажешь?

Что тут было говорить, и так все ясно. Наверное, это ностальгия, но чем опаснее выглядело предстоящее дело, тем больше меня к нему тянуло. Здесь Князь угадал, хотя чего там угадывать, с его-то знанием психологии выкурить мою авантюрную натуру — раз плюнуть.

Для вида я поколотил понты и, конечно же, согласился. Хотя потом неоднократно об этом сожалел…

В Валке-Валге за руль пересел Князь. Я же, чтобы изгнать навалившуюся тоску, купил у встречного эстонского таксиста бутылку водки и самолично ее оприходовал. Витька пить отказался. Алкоголь подействовал быстро и благотворно. Уснув под равномерное постукивание клапанов — на эстонской заправке предложили только разбавленный солярой семьдесят шестой бензин, да и то по тройной цене, — я проснулся уже на въезде в столицу Эстонии, мало чем отличавшуюся от заваленной сугробами Риги.

Витькина мать жила в старом городе на улице Людвига. Огромный старинный дом напротив здания КГБ республики выглядел мрачно и неуютно, а может, таким он показался мне с бодуна. Князь припарковал «шестерку» прямо на тротуаре, запер дверцы, и мы шагнули в высокий до безобразия холодный подъезд.

— Возвращение блудного ниндзя, — похлопал я Витьку по горбу, но он шутку не принял, пятилетняя разлука с отчим домом все-таки сказывалась. Дубовую двустворчатую дверь на третьем этаже после торопливого звонка долго не открывали. Князева маманя разменяла восьмой десяток и, должно быть, передвигалась еле-еле. Однако и непрерывная трехминутная трель звонка оказалась безрезультатной, за дверью царила странная тишина.

— Ничего не понимаю, — почухал Князь стриженый затылок, — я же от Илонки звонил, что сегодня приеду. Спит она, что ли?

— Может, случилось что, — задумался и я, — сердце там, «скорая» и все такое.

— Сплюнь. — Князь вновь потянулся к кнопке, но вдруг отдернул руку и замер. — Там кто-то есть, — чуть слышный шепот я разобрал с трудом.

— С чего ты взял?

— Глазок, — шепнул Князь, прижимая палец к губам и припав ухом к замочной скважине. — Кто-то ходит, очень осторожно. И к глазку подходили, тень мелькнула.

— И что теперь? — Я тоже перешел на шепот. — Милицию вызывать?

— Юморист, — дыбанул Князь на дверь, словно на личного врага, и отступил на два шага.

Такого номера я еще не видывал, хотя в жизни довелось этих самых дверей повышибать немало. Но эта отворялась наружу, и я по опыту знал, что внутри обязательно имеется стальной засов, предохраняющий обе створки от лихоимцев. Не знаю, какие законы механики и сопромата Князь опроверг одним, точно выверенным ударом ноги, может, и все сразу, потому что дверь распахнулась, наполнив лестничную площадку ужасающим грохотом и лязгом разлетевшихся по прихожей деталей запора. В полутемном коридоре прижался к стене широкоплечий детина в кожаной куртке, видимо, не осознавший еще, почему это двери вдруг не стало.

— Стоять! — зарычал Витька, скользя в глубь прихожей. Я сунулся следом, щелкая оказавшимся под рукой выключателем. Заливший прихожую свет настенного бра позволил детине разглядеть наши физиономии, и он тут же зашарил рукой под курткой. Но здоровенный тэтэшник пользы хозяину не принес, Князь с лету втер ему носком правой ноги под колено, отпрыгнул и, крутанувшись вокруг собственной оси, каблуком смел неведомого квартиранта в дальний угол.

Заняло это пару секунд, Князь растворился в глубине квартиры, а я, подобрав с ковровой дорожки выбитый им пистолет, гепнул хватавшему посиневшими губами ускользающий из легких воздух детине по темечку. Чтобы не вздумал что учудить, оставшись без присмотра.

В комнате, за дверьми которой скрылся Князь, что-то загремело-загрохотало, раздался яростный выкрик и начался какой-то слоновый разгул. Я щелкнул предохранителем, на всякий случай пнул отъехавшего детину ногой по печени и ринулся на подмогу.

В довольно просторной гостиной бой шел не на жизнь, а на смерть. Витькиным противником оказался невысокий, но верткий азиат в черном «пумовском» костюме, гонявший нунчаками воздух не хуже вентилятора. Посреди комнаты лежал оброненный кем-то из них сервант, усеявший ковер миллионами зеркальных осколков. Вокруг поверженной мебели оба и скакали. Косоглазый вентилятор норовил стегануть Витьку наверняка, мигом раскусив, что перед ним вовсе не баклан из хулиганского поселка, а Князь осторожничал, понимая: против лома нет приема, а хитрые палки в умелых руках дадут фору любой арматуре.

Трофейная волына придала мне уверенности, и, вскинув ствол на уровень косоглазой головки, я рявкнул:

— Замри, падаль! — маленько даже любуясь собой со стороны. Но, должно быть, следовало тут же перевести это на китайский или пес его знает какой язык, а так этот ниндзя, кажется, ни хрена не понял и грозной команды не выполнил. Наоборот, круто развернувшись, он махнул рукой, и мое оружие звякнуло о батарею парового отопления. Что интересно, махнул косоглазый всего раз, мне же досталось дважды, вместе с отбитой кистью правой руки онемело левое плечо. Но Князь момент не упустил, я пострадал не напрасно. Разметнувшись над останками серванта, Витька рубанул ребром ладони по узкому плечу. Нунчаки отправились за пистолетом, а Князь пошел работать всеми сорока восемью конечностями, гвоздя второго визитера почем зря. Тот, однако, все не сдавался, сумел даже в оборотку пнуть Витьку ногой в коленную чашечку и нанести несколько стремительных ударов по корпусу, от которых Князь с трудом, но сумел уйти. Помогли ему стены родного дома, вернее, домашняя мебель. Косоглазый задел ногой массивный обеденный стол, чуть замешкался и не успел блокировать прямой удар под сердце. Зато узкие глаза закатить успел, удар ногой по почкам вряд ли почувствовал и безмолвно затих на истерзанном ковре.

В соседней комнате раздались какие-то звуки. Князь осторожно приоткрыл дверь, и я услышал слабый старческий голос:

— Ви-итенька, сыно-ок…

На широкой двуспальной кровати лежала худенькая белая-белая старушка, протянувшая дрожащую руку в сторону изменившегося лицом Князя.

— Мама. — Он шагнул вперед и прижался щекой к слабой морщинистой руке. — Мама, я приехал.

Мама попыталась присесть, но только охнула и, прижав ладонь к груди, завалилась на бок.

— Мама, что случилось? Сердце? — Витька присел на кровать и, поймав материно запястье, принялся прощупывать пульс.

— Они ночью приехали, — мать говорила, так и не раскрывая глаз, еле слышно, но внятно, — сказали, что от тебя, и я впустила. Всю квартиру перерыли, искали письмо какое-то… Я не знаю… Когда в дверь позвонили, здоровенный такой потребовал, чтобы я отворила… А я знала, чувствовала, что это ты звонишь, за тебя боялась… Они же убийцы настоящие. Витя, Витенька, — она заплакала, и у меня тоже что-то кольнуло в груди, — побереги себя, дай мне помереть спокойно.

Витька рассеянно посмотрел на меня, я на Витьку. Старушка вдруг слабо охнула, отвалилась на мокрую от слез подушку и затихла.

— «Скорую» надо, — поискал я глазами телефон. Князь кивнул и помчался в прихожую. Через несколько секунд оттуда донесся непонятный грохот, и, вспомнив об оставленном под телефонной полкой детине, я выскочил из спальни. В тот же миг хлопнула высокая дверь, а из прихожей прямо на меня, шатаясь и обхватив ладонями голову, выбрался Князь, качнулся и рухнул на пол, ткнувшись окровавленным лбом в ноги так и не ожившему азиату.

Я подхватил ножку разбитого стола и вылетел в прихожую. Одна из створок входной двери мерно покачивалась на единственной уцелевшей петле, постукивая о косяк, мордоворота в кожанке на полу не наблюдалось. На коврике под дверью валялась трехкилограммовая гантеля, видимо, ею-то оклемавшийся мордоворот Князю по лбу и пстрикнул.

Преследовать сбежавшего смысла не было, я кинулся в гостиную, где застал уже стоявшего на коленях Витьку.

— Чем это он меня? — озабоченно щупал он голову. — Гранатой противотанковой, что ли?

— Снарядом спортивным. — Я сбегал на кухню, намочил полотенце и вернулся. Витька уже поднимался на ноги, но соображал слабовато. Сунув ему компресс, я помчался в прихожую и набрал 03. Ответили по-эстонски, с явной неохотой перешли на русский язык, но адрес, который я, к счастью, помнил наизусть, записали. Дабы ускорить приезд «скорой», пришлось сказать, что мотор прихватило у нагрянувшей из Америки бабушки-миллионерши, и пообещать за скорость премию в СКВ.

«Скорая» увезла Витькину мать в клинику. Врач, оказавшийся, к слову, русским, скептически покивал, выслушав сказку о подготовке к ремонту, отчего квартира выглядит несколько странно, поколдовал над так и не пришедшей в сознание старушкой и велел санитарам грузить ее в машину. Князь спустился с ними на улицу, сунул доктору жменю купюр и попросил определить мать в больницу получше, сразу же сообщив в какую. Когда он возвратился, мы выволокли из туалета надежно связанного бельевой веревкой пленного азиата и приступили к допросу.

Восточный умелец оказался вьетнамцем. Князь, не забывший хайфонского детства, тотчас защебетал на этом удивительном языке, по-моему, состоявшем из одних звенящих мягких звуков. По-русски вьетнамец говорил не ахти, хотя все понимал, так что языковой барьер допросу не мешал.

Звали косоглазого Го и еще как-то, но для удобства я тут же перекрестил его в Гошу. Как и следовало ожидать, работал он на Щетину, состоял при боссе кем-то вроде телохранителя. Услыхав об этом, я посоветовал Князю припомнить, чему учили папины разведчики, применить к Гоше тридцать третью степень устрашения и расколоть до упора. Но Витька повел себя иначе. Его вдруг страшно заинтересовало, где Го учился кунг-фу или какой-то там еще хреновине, кто его сэнсэй и все такое. Сперва Гоша отвечал с неохотой, однако Князь прочирикал какой-то удивительно сладкий монолог, и тут произошло неожиданное. Только что мечтавшие прикончить друг друга противники чуть целоваться не начали, а уж счастье на их оживленных мордах сияло лучезарным светом. Оба то и дело поминали своего ненаглядного учителя, имя которого живо напомнило мне название снотворного препарата седуксен. Насколько я понял, Гоша приехал в Союз три года назад, работал на «ВЭФе», точнее числился, промышляя в основном рэкетом своих же земляков-коммерсантов. Щетина оценил его боевые качества с год назад, и с тех пор Гоша работал на нашего ворога. Вчера он вместе с Арвидом, тем самым сбежавшим мордоворотом, получил приказ выехать в Таллинн, обыскать Витькину квартиру и постараться отыскать какое-то очень необходимое Щетине письмо. Заодно постараться прихватить Витьку, если он живым доберется до отчего дома. Щетина, правда, дал понять, что в Таллинне Князь вряд ли появится, надеялся, гад, на стрелка из «БМВ». Обо мне Гошу с подельником не информировали, Щетина понятия не имел, что Князь будет не один.

Выслушав Гошину исповедь, Князь снова замяукал по-вьетнамски, судя по всему, предлагая своему собрату по хайфонской альма-матер какую-то авантюру. Гоша внимательно выслушал, маленько поразмышлял и залопотал, прижимая руку к сердцу.

— Считай, нашего полку прибыло, — показал Князь на вьетнамца, кладя руку мне на плечо. — Вот тебе и новый кент. Пожмите руки и познакомьтесь.

— Ты рехнулся, — покрутил я пальцем у виска, — сегодня он Щетину продал, завтра тебя сдаст с потрохами. Подумаешь, в одной балетной школе ногами дрыгали.

Князь глянул на меня с оттенком сострадания и покачал головой:

— Ошибаешься, но это простительно, ты ведь Востока не знаешь. Пойми, нам с ним, — кивнул он на притихшего Гошу, — внушали одни и те же истины, привили общую мораль… Учитель для нас обоих больше, чем просто тренер. И если судьба свела, противостоять друг другу мы не имеем права. Я ему все объяснил, и он принял нашу сторону. Тем более, материальный стимул имеется. Я ведь свои деньги Щетине дарить не собираюсь, наоборот, еще и его пощиплю.

— А что за письмо они искали? — вспомнил я, особо новому компаньону не радуясь. Хрен их, этих хитромордых азиатов, знает. Сегодня так, завтра эдак, послезавтра еще как-нибудь. Витька часто повторял сентенцию Будды, мол, жизнь есть осознанное страдание. Теперь-то я точно осознал — страдануть мне с ними придется, сомневаться нечего.

Услыхав о письме, Князь вздрогнул и встал. Мы прошли в прихожую. Притащив из ванной маленькую складную лесенку, Витька полез на антресоли, что-то там минуты три курочил и наконец спрыгнул на пол, прижимая к груди пыльный черный кейс. Воротившись в гостиную, он щелкнул замками и вытряхнул на чудом уцелевший при погроме журнальный столик два пластиковых пакета. Из одного выскользнул макаровский ствол, весь в ружейной смазке, а во втором оказались плотные пачки четвертных билетов, толстенный пресс долларов и сложенный вдвое старый конверт.

— Вот что они искали. — Князь развернул пожелтевший лист бумаги. — Для Щетины это письмо, что динамитная шашка в жопу. На, прочти.

Письмо писали, явно торопясь, буквы то наезжали одна на другую, то разбегались, оставляя посреди слова зияющие пустоты. Переместившись ближе к окну, я разобрал следующее:

«Артур, милый. Я больше так жить не могу. Игорь настоящий садист и извращенец, такое нельзя вытворять даже с последней шлюхой. Я пригрозила, что пожалуюсь тебе, он опять, уже в который раз, меня избил, а теперь запер в комнате и никуда не выпускает. Кажется, он тебя здорово боится, поговори с ним. Развода он не допустит, я в этом уверена, но ты постарайся его убедить. Ты же у меня умница. Целую любимого братика. Инга».

Чуть ниже стояла дата — 23 октября 1985 года. А еще ниже была короткая приписка: «Артур, а вдруг он меня убьет? Он может, я знаю. Заставь его меня отпустить».

— Ну и что? — вернул я листок Князю. — Что здесь такого ужасного? Подумаешь, кто-то кому-то развода не дает.

Витька сунул письмо в карман и прищурился:

— Ты Гасана не забыл?

Во дает. Как же его забудешь, истинного хозяина Валмиерской зоны, самого авторитетного рижского гангстера. Вором в законе полуузбек-полулатыш Артур Гасанов не был, поскольку промышлял бандитизмом. Но Прибалтика не Россия, здесь свои мерки авторитета, и среди латвийских уголовников Гасан считался номером первым. Как Аль Капоне в Чикагове. Недавно он вышел на свободу, отпыхтев срок за хранение оружия, — большего менты накопать не сумели. Однако вся Рига знала, что серия кровавых разгонов, прокатившаяся по побережью Прибалтики от Питера до Калининграда, — его работа. По слухам, Гасан сейчас прибрал к рукам все Рижское взморье и чувствовал себя некоронованным королем Латвии. Но какое отношение имеет к Гасану это письмо и почему оно так интересует Щетину, я как-то не догонял, прямо об этом Князю и заявив.

— Придется пояснить, — улыбнулся Витька, усаживаясь рядом с абсолютно невозмутимым Гошей. — Гасанова сестра, Инга, в начале восьмидесятых вышла за Щетину замуж. Как они жили, ты, надеюсь, из ксивы понял, бил он ее смертным боем и вообще… У него и правда садистские замашки, не без этого. Тогда, в октябре восемьдесят пятого, Инга погибла. Вроде бы под машину угодила, водителя, кстати, не нашли. Похоронили ее, Щетина памятник отгрохал не хуже Мавзолея, Гасан горевал страшно и Щетине сочувствовал. Считал, что тот очень Ингу любил. На самом-то деле Щетина на Гасановом авторитете деньги делал, кентовались они даже, какие-то дела вместе проворачивали… Когда ее похоронили, Щетина велел мне Ингины вещи сжечь, вот тогда я письмо это и нашел. Никому не показывал, оставил у себя на всякий случай.

— Так Игорь и есть Щетина, — допер я наконец, но Витька не дал высказаться.

— Погоди, не перебивай. Когда меня Щетина подставил, я о письме не думал. Как-то выехало, напрочь позабыл. Случайно вспомнил в тот день, когда освободился и в Ригу приехал. Нагрянул к Щетине в офис, в башку его помощнику Эдику настрелял, и черт меня дернул проговориться. Эдик меня Гасаном хотел пугануть, я в горячке и ляпнул, что знаю, как Щетина с Ингой разделался. И доказательства, кричу, имеются, письмо ее предсмертное.

— Столько лет прошло, Щетина вон куда взлетел, — засомневался я. — Чего ему Гасана бояться? В край — откупится, и все дела.

— Не-а, — Витька похлопал себя по карману. — Тут ты не угадал. Гасану сейчас только повод дай — мигом на Щетину лапу наложит. Такие филки гуляют, он же не дурной. И сестру он все-таки любил, я же помню. Поэтому письмо для Щетины — вилы.

— Так давай подкатим к Гасану, отдадим ксиву и пусть сам Щетину кончает.

— Не пойдет, — Князь сказал как отрезал. — Я сам хочу эту тварь прижать, пусть перед смертью меня видит. И потом, ты о деньгах забыл. Думаешь, Гасан отстегнет хоть копейку? Ни фига, я его знаю. Скорее следом за Щетиной спустит в канализацию, чтобы под ногами не путались. Он же понимает, что за нами никто не стоит. А так Щетина поостережется, может, в наглую-то наезжать, подумает, что Гасан у нас за спиной маячит.

Поостережется он, как же. Спит, небось, и видит, как с Витьки живого шкуру сдирают. А заодно и с меня. Однако в крайнем случае письмо можно использовать как страховку или орудие мести. Да и Гоша на нашу сторону перебежал, подходы к Щетине подскажет. Все это обнадеживало и делало наше гиблое дело не таким уж гиблым. Мне по крайней мере полегчало, появилась надежда на благополучный исход.

Князь протер кейс влажным полотенцем и уложил деньги и пистолет обратно. Ссадина на его лбу почти не кровоточила, хорошая Витьке голова досталась, крепкая. Я подошел к окну, достал из-за батареи спрятанный туда во время визита бригады «скорой помощи» тэтэшник и Гошины нунчаки. Пистолет заткнул за пояс, прикрыв сверху свитером, а палки вернул владельцу. Гоша принялся запихивать их в просторный рукав спортивной куртки.

— Ты что, так и приехал сюда в одном костюме? — поинтересовался Князь.

— Кулька в масини остялся, у Альвидя, — чирикнул Гоша, пожимая плечами. — Мне тепле.

— Тепло ему, — скривился Князь, подошел к платяному шкафу и достал оттуда кожаный плащ на меху, наподобие тех, что носит высший командный состав флота в Заполярье. — Околеешь еще. На вот, прикинь. От отца осталось.

В плаще, доходящем низкорослому вьетнамцу до пят, тот выглядел очень даже. Маленькая желтолицая голова торчала из широчайших плеч, отчего Гоша походил на обворовавшего комиссара ВЧК беспризорника двадцатых годов. Впрочем, за четыре года отсидки я несколько отстал от моды, может, теперь все так ходят?

Гоша поймал свое отражение в зеркале, улыбнулся, но ничего не сказал.

Наступившую тишину разорвал резкий телефонный звонок. Князь поднял трубку, послушал, что-то ответил по-эстонски и обернулся к нам:

— Поехали в больницу, мама умирает…

Снова перед глазами мелькал обледенелый асфальт Таллиннского шоссе, только на этот раз окружавшие трассу заснеженные поля убегали в обратном направлении. Мы возвращались в Ригу. Уезжая от Илоны, надеялись вернуться через пару дней. В Таллинне задержались почти на неделю. Князь хлопотал с похоронами матери, мы с Гошей старались помочь чем могли, в основном поддерживая почерневшего от бессонницы Витьку морально.

Похороны состоялись на Морском кладбище, где уже покоился Витькин отец. В ту же оградку втиснули второй гроб, Князь щедро заплатил коменданту кладбища, пообещавшему весной установить новый цветник и подыскать хорошего специалиста по памятникам. На поминки собрались преимущественно старые военные моряки с женами, друзья покойных Витькиных родителей.

Еще два дня после похорон Князь носился по Таллинну в поисках толкового спеца по фуфлыжным ксивам. Паспортов-то у нас с ним не было, только справочки об освобождении, а легализоваться — значило угодить под гласный административный надзор. Обоим нам как рецидивистам закон определил по году назойливой опеки милиции, делавшей свободу той же зоной, только чуть расширенной. До пределов того района, где проживаешь. Светиться было ни к чему, и в конце концов за сумасшедшие деньги Витька купил два загранпаспорта с переклеенными на наши фотографиями и более-менее подходящими возрастными данными. Меня теперь звали, как Жванецкого, Михал Михалычем, а фамилия Розенгольц вообще вызывала опасения. Могли и в рыло заехать, но я все-таки надеялся, что антисемиты бьют не по паспорту, а по физиономии; она-то у меня чисто рязанская. Князю досталась ксива какого-то эстонца, но шпрехал он по-ихнему не хуже Урмаса Отта, а морду лица имел интернациональную.

Гоша оказался неплохим парнем, прежде я о вьетнамцах думал хуже. Больше всего мне импонировало полное безразличие к каждодневным передрягам, жизнь он воспринимал как нечто временное перед грядущей вечностью. Однако такая позиция не мешала ему стремиться к большим деньгам. Как мы с Князем поняли, все свои доходы он переводил в валюту и отгонял во вьетнамский курортный городок Далат, где осталась Гошина мать с целой дюжиной малолетних его братьев и сестер. Раз он еще заикнулся, что мечтает открыть школу боевых искусств и разработать, подобно Брюсу Ли, собственный стиль единоборств. По этому поводу они что-то постоянно обсуждали с Князем, тому идея вьетнамца пришлась по вкусу.

Сейчас Витька спал, пристроившись на заднем сиденье, Гоша расслабленно откинулся на подголовник рядом со мной и размышлял, закатив глаза в потолок салона, о чем-то своем, а я целиком отдался дороге, получая удовольствие от скоростной гонки по пустой почти автостраде. Уже мельтешили по сторонам предместья Риги, асфальт раскинулся вширь и стал не таким скользким — за подъездами к столице дорожники ухаживали. Спидометр показывал сотни полторы, но «шестерка» шла уверенно и без натуги. Пост ГАИ я проскочил, сбросив скорость до шестидесяти, потом снова притопил и в Ригу влетел, как комета Галлея, благо ввиду дефицита энергоресурсов улицы были полупусты.

Время подвалило к семи вечера, уже стемнело, и когда я вырулил к началу улицы Ленина, вокруг вспыхнули неоновые фонари. Тут-то он и нарисовался, этот зеленый «уазик» с мигалкой на крыше, стоявший поперек дороги так, что объехать его можно было, только протиснувшись в узкую щель вдоль Трамвайной колеи. Три фигуры в серых ментовских куртках и меховых шапках с козырьками не оставили сомнений в очередной вылазке рижского ОМОНа на охоту.

— Подъем, — толкнул я локтем Гошу, притормаживая под дулом автомата, заменившего коренастому омоновцу палочку дорожного инспектора.

— Князь, проснись. Кажись, приехали.

Витка резко сел, протирая глаза, а я остановился впритык к заднему колесу «уазика», моля Бога, чтобы проверка оказалась поверхностной. Ни прохожих, ни других машин вокруг не было, рижане шарахались от этих архаровцев, как черт от ладана, не желая рисковать здоровьем и даже жизнью, прецедентов хватало.

— Ваши документы. — Козырнуть омоновец не удосужился, только требовательно положил широкую клешню на полуопущенное стекло. — Та-ак, Розенгольц Михаил Михайлович, а права?

Я сунул ему извлеченный из бардачка техпаспорт и нагло посмотрел прямо в глаза:

— Разве загранпаспорт вас не устраивает?

Второй омоновец уставился на невозмутимого Гошу, смотревшего на суету вокруг машины с абсолютным равнодушием, потом перевел взгляд на заерзавшего по сидушке Князя:

— Сергей, эту тачку надо проверить досконально, не нравятся мне их рожи.

Мне рожи омоновцев тоже не нравились, но я же не кидался шмонать ихний «уазик». Однако пришлось промолчать, надежда на мирный расход еще оставалась.

— Так что с правами? — снова завелся первый мент, полистав техпаспорт. — Вы, Розенгольц, проживаете в Эстонии, машина принадлежит гражданке Паберс, номера рижские. Я ничего не понимаю.

— Это машина моей невесты, — покосился я на Князя, — просто доверенность у нее дома забыл, а права… Ну какие у бедного еврея в этой стране права? — Я улыбнулся и засветил омоновцу незаметно втиснутую Князем мне в руку двадцатидолларовую купюру. — Отпустите, пожалуйста, мы очень торопимся.

Утверждают, что быков раздражает красный цвет. Брехня, этот буйвол взбесился от зелени.

— А ну из машины! — распахнул он дверцу. Его напарник с противоположной стороны сделал то же самое и потянул за ворот Гошу. Князь вздохнул и вылез сам.

Действовали омоновцы грамотно. Нас заставили упереться руками в капот и широко раздвинуть ноги. Один полез в салон, второй занялся личным обыском, а третий вскинул ствол АКУСа и, отступив назад, напряженно следил за нашим поведением.

Терять-то нам, в общем-то, было нечего. Ксивы фуфлыжные, у Гоши всего лишь вид на жительство, два ствола и нунчаки, прав нет, доверенности тоже. Короче, труба. Но Князь чего-то медлил, Гоша инициативы не проявлял, пришлось начинать самому. Когда твердые пальцы любознательного мусора коснулись рукоятки упрятанного на пузе ТТ, я дернулся влево и изо всех сил двинул локтем ему в глаз. Удар, конечно же, не получился, ни замаха, ни скорости, но на долю секунды омоновец растерялся. Князь, оказывается, только того и ждал. Схему действий он выстроил, в первую очередь учитывая следящий за нами автоматный ствол. Поэтому, резко присев и развернувшись на корточках, ударил вытянутыми пальцами правой руки в пах отшатнувшемуся от меня шмонщику, тут же выпрямился, ухватил мента за плечи и, прикрываясь им, как щитом, попер на автоматчика. Гоша оттолкнулся руками от капота, вылетел из распахнутого пальтугана, сковывающего его боевой потенциал, и ребром ладони рубанул начавшего выползать из салона третьего омоновца по узкой полоске мелькнувшей из-под мехового воротника шеи. Тот охнул и опустился на колени, а Гоша, отпрыгнув, задергал из-за пояса свои любимые палки. Я все-таки сумел ухватить рукоятку пистолета — не руками же махать, — но пострелять не довелось. Князь толкнул своего противника на автоматчика, тот как-то ухитрился устоять на ногах, увидел вскинутую мной дуру и… Перед носом мелькнула подошва кованой бутсы, расцвела ярким цветом малина, расторгуевский голос рявкнул мне прямо в ухо — атас!!! — и я присел отдохнуть, привалившись к вывернутому колесу «шестерки». Затмение длилось две-три секунды, когда сознание вернулось, побоище еще кипело.

Князь успел товарнуть обидчика и, снова используя оглушенного омоновца в качестве прикрытия, подбирался к пятившемуся назад автоматчику. Тот все не решался стрелять, понимая, что в первую очередь изрешетит своего же кореша, только водил стволом, выжидая, когда Витька подставится. Гоша вовсю орудовал нунчаками, но противник ему достался опытный, от палок уклонялся довольно ловко. Правда, оружием воспользоваться не мог, вьетнамец своим пропеллером пресекал любые его попытки дотянуться до расстегнутой кобуры.

Я отыскал глазами валявшийся на асфальте ТТ и потянулся к нему. Автоматчик уловил мое движение, ствол пошел вниз, но тут Князь оторвался от чучела, как-то боком скользнул вперед и, кинув корпус вниз, с разворота наотмашь ударил ногой. Морозный воздух вспорола длиннющая очередь, зазвенели по асфальту выброшенные из патронника гильзы, и летевшее на меня тело в сером милицейском бушлате почему-то задергалось, меняя траекторию полета. Автоматчик так и не успел осознать, что полрожка всадил в грудь своего же товарища. Витька стеганул ладонью по выпученным глазам и заработал обеими руками, в основном нанося удары в голову.

Сбоку раздался нечеловеческий вопль, Гоша сумел, достать третьего мента нунчаками, и тот, зажав ладонями окровавленный затылок, рухнул прямо на капот нашего «жигуленка»:

— В машину! — Князь ухватил меня за ворот и оторвал от земли.

— Уходим, скорее!

Я согнулся и, сдерживая подкатившую к горлу блевотину, подцепил оброненные омоновцем документы. Князь прыгнул за руль, сдал назад, освобождая капот от бившегося в агонии тела, и снова заревел:

— Ну, что возитесь, быстрее в тачку!

Гоша скользнул на заднее сиденье, я подхватил забытое им пальто и втиснулся в переднюю дверцу. Движок взвыл, и мы понеслись прямо по рельсам, едва разминувшись со встречным трамваем. Где-то далеко позади заверещала милицейская сирена, но уверенные движения Князя и спокойная физиономия ровно сопевшего за спиной Гоши понемногу помогли очухаться. Связался с буддистами — терпи. Привыкай к страданиям.

Разбор полетов проводили на кухне у Илоны. «Шестерку» кинули в нескольких кварталах от места схватки, ключи Князь оставил в замке зажигания, понадеявшись, что какой-нибудь прощелыга рискнет ею воспользоваться. Первым делом Князь, не позволив подруге дать волю чувствам, заставил ее позвонить в милицию и заявить об угоне. Дескать, оставила днем тачку на улице, теперь только пропажу обнаружила.

Пока Илона общалась с дежурным мусором, мы попытались предугадать возможные последствия столкновения с омоновским патрулем. В общем-то, особых бед ничто не предвещало, рижский ОМОН пользовался в городе дурной славой, от них даже Москва отмежевалась, и догуливали специально обученные беспредельщики последние дни. Искать нас, конечно, станут, но в основном сами омоновцы. Милиция им вряд ли поможет, так что, если не нарываться, волноваться нечего. Однако оставаться у Илоны не следовало, к ней как к хозяйке машины ОМОН нагрянет в любом случае, и мы с Князем призадумались, где же найти базовую квартиру.

— Моя дом есть, — сказал вдруг Гоша, до этого молча прислушивавшийся к нашему разговору, — одна комьната на улисе Леволюсия. Там мой девоська зиля, тепель домой улетеля.

— Что же ты молчал? — обрадовался я. — Витька, нечего здесь рассиживаться. В натуре, нагрянут мусора, хлопот не оберешься.

Князь кивнул и вышел из кухни. Судя по долетевшему из гостиной рассерженному голосу Илоны, настроение ей наше решение перебраться к Гоше не улучшило, скорее наоборот. В конце концов Витька притащил подругу на кухню и обратился ко мне:

— Хоть ты ей поясни. Ничего понимать не желает.

Я почесал распухшую переносицу — омоновский ботинок придал моему курносому шнобелю форму, более соответствующую фамилии Розенгольц, — вложил в голос максимум душевной теплоты и убежденно начал:

— Илона, ты ведь Витьку очень-очень любишь. Неужели хочешь навсегда его потерять?

— Я его спасти хочу, — перебила Илона, прижимаясь к сконфуженно улыбающемуся Князю всем телом. — Это он ничего не понимает. И благодаря таким друзьям, как ты, понимать не хочет.

— Ну зачем так-то… Сложилось все по-дурному, согласен, но что сделано — то сделано. Все еще наладится, но теперь ему надо исчезнуть. Для его же пользы и для твоей. Разрубить этот узел, кроме Витьки, некому, я и вот он, — кивнул я на Гошу, — только поможем. Не переживай, все нормально кончится…

— Нормально?! — возмутилась Илона. — Вы уехать не успели, сюда гости нагрянули…

— Кто?! — Витька развернул Илону к себе. — Кто нагрянул?

— Под утро уже, какие-то два громилы. Я не открыла, сказала, что знать тебя не хочу. Уходить не хотели, пришлось милицией пригрозить. Потом раз пять звонил какой-то суровый мужчина, интересовался, не вернулись ли вы. Посоветовал тебе по возвращении к Игорю Валентиновичу подъехать. Самому, без принуждения. И на улице, я на работу шла, подходили. Велели то же самое передать. А ты говоришь — все нормально. — Она хлюпнула носом и заплакала.

Князь обнял Илону за плечи и усадил на стул.

— Илонка, милая, не переживай. Сейчас мы едем, так надо. Станут звонить — ты никого не видела, продолжай утверждать, что мы с тобой в ссоре. Я на работу тебе буду звонить. Каждый день по два раза. За неделю, думаю, все устроится, и уедем к чертовой бабушке отсюда.

Илона протерла влажные глаза и криво улыбнулась:

— Видно, судьба моя такая. То дурак, то пьяница, теперь вот в Рэмбо влюбилась. Поступай как знаешь, я в тебя верю. — Она встала и вышла из кухни.

Мы быстренько оделись и выбрались из квартиры. Князь немного задержался. Илона вцепилась в него так, словно видела в последний раз. Догнал нас Витька уже на улице, отыскал глазами окно с приникшим к стеклу силуэтом подруги и глухо кашлянул:

— Зря я Илонку в это пекло втянул, хоть бы с ней все обошлось.

— Не переживай. — Я махнул рукой проезжавшему мимо таксисту. — Никто ведь ее не тронет, она ведь ни при чем.

— Тебя часто спрашивали, при чем или нет, когда под раздачу попадал? — ехидно поинтересовался Князь, вслед за Гошей ныряя на заднее сиденье остановившейся тачки.

Это он точно подметил, за чужие грехи отвечают чаще всего люди абсолютно безвинные. Нехорошее предчувствие охватило и меня, но, чтобы не нагнетать и без того хреновое Витькино состояние, промолчал. Минут через пять только открыл рот, попросив таксиста притормозить у коммерческого магазина, водки захотелось неимоверно.

Себе как любителю взял литр, непьющим Князю и Гоше прихватил шампанского, и мы поехали на улицу Революцияс, где в старом доме неподалеку от «Детского мира» Гоша снимал однокомнатную квартиру в бельэтаже.

Проснувшись поутру, я минут пять пытался понять — кто я, где нахожусь и как здесь оказался. Башка гудела и трещала, распухшая переносица Не позволяла толком раскрыть глаза, и жить, честно говоря, расхотелось. Но шестым чувством я унюхал стоявшую на полу у передней ножки дивана, на котором я, оказывается, спал, полупустую бутылку водки, жажда жизни заставила подняться, припасть к горлышку, и свершилось чудо. Комната обрела правильные очертания, а по артериям побежала внедренная из бутылки энергия. Я прикурил сигарету и окончательно пробудился.

Ни Гоши, ни Князя в комнате не оказалось. В кухне журчала вода, кто-то плескался под душем, ввиду малых габаритов квартиры втиснутым в кухонный угол. Я сполз с дивана и пошлепал туда.

В голом виде Гоша выглядел подростком. Правда, довольно накачанным — мышцы так и играли под гладкой желтоватой кожей.

— Витья посель иськять масина, — пропищал вьетнамец, блаженно улыбаясь под колючими водяными струями. Ко всему он оказался еще и моржом.

Я ополоснул рыло под умывальником и понял, чего мне не хватает.

— Гоша, пиво здесь где-нибудь водится?

— За углом целез дом кафе, — мяукнул тот, и кухня стала наполняться паром. Все-таки не моржевал наш новый кентяра, контрастом баловался. Кое-как одевшись и нацепив ради хохмы Гошино пальтишко, я подошел к входной двери и уже повернул ключ, когда над головой тренькнул звонок. Мозги с бодуна работали слабо, и, вместо того чтобы позвать Гошу, я распахнул дверь сам. На пороге стоял здоровенный детина, в котором я с изумлением узнал Арвида, Гошиного напарника по налету на квартиру Витькиной матери.

— Го дома? — прищурился Арвид и вдруг узнал: — Ты-ы?!

Я попытался захлопнуть дверь, но он успел упереть в косяк ногу и даванул могучим плечом. Удерживать такую тушу, да еще с похмелья, было не с руки, и, чуть выждав, я резко отпрянул в сторону, метнув кулак навстречу гостю. Попасть-то попал, но неудачно, костяшки пальцев угодили в приоткрытый рот, и кисть пронзила резкая боль. Арвид выплюнул осколок зуба и рванулся вперед, желая растереть меня по стенке прихожей.

Первый удар, прямо в голову, я блокировал, но забыл о ногах. Коленную чашечку резануло так, что в глазах потемнело, я сунулся в сторону, спасаясь от летевшего в лицо кулака, и тут рвануло в паху. Что-то там еще молотило по бокам, но спасло Гошино пальто, пробить подшитую мехом кожу было затруднительно. Благодаря военно-морской одежке я продержался еще пару секунд, но нарвался на дивный хук справа, и всякая охота продолжать пропала.

Но до смертоубийства не дошло, непутевую мою жизнь спас Гоша. Весил он меньше слоноподобного Арвида, но понту с этого преимущества тому не было. Гоше скорее мешало узкое пространство прихожей, исключавшее свободу маневра. Поэтому тактику он выбрал оборонительную, старательно уходя от мощных ударов недавнего подельника, выискивая возможность стрельнуть наверняка.

Должно быть, Арвид увлекался кикбоксингом, ногами он работал не хуже кулаков, причем двигался с удивительной легкостью. Голый Гоша метался между двух стенок, как мартышка по клетке, но выражение лица у него не менялось, оставаясь невозмутимо осмысленным. Я кое-как обуздал охватившую все клеточки боль и попытался подняться. Ноги не слушались, особенно та, которой довелось познакомиться с ботинком Арвида. В этот момент Гоша углядел какую-то дырку. То ли противник промедлил и не успел опустить после удара ногу, то ли неловко оступился, и вьетнамец мгновенно откинулся на спину, упершись в половицы обеими руками, вытянулся стрелой и нанес по опорной ноге Арвида таранный удар сложенными вместе пятками. Тот с воплем завалился вперед, незащищенным животом наткнувшись на резкий выпад сложенной лодочкой Гошиной ладони. По ушам ударил еще один, уж точно звериный вопль, и Арвид откатился к стене, зажимая живот руками. Гоша метнулся к нему, приложился пяткой к основанию черепа, что-то там хрустнуло, и огромная туша, встрепенувшись в агонии, неподвижно застыла. Тут только я заметил, что правая Гошина рука в крови, а из-под распахнутой куртки скрючившегося в неестественной позе Арвида выплывает небольшая бурая лужица.

Гоша скосил глаз на мое вытянутое лицо и скрылся в кухне, не произнеся ни слова. Надо же, грохнул бывшего кента, и никаких эмоций, вот это воспитаньице. Азия-с, одним словом.

Я, прихрамывая, доковылял до Арвида и оттянул опущенное веко. Гоша сработал качественно; интересно, что теперь с трупом делать? Всякое желание идти на пиво пропало, захотелось нажраться водки и снова уснуть. Но от трупа надо было как-то избавляться, и я занялся осмотром карманов жертвы Гошиного мастерства.

В плечевой оперативной кобуре торчал «Вальтер ППК», не боевой, правда, газовый, но нам он тоже мог пригодиться. Паспорт, права и бумажник я сунул в карман пальто и осторожно, чтобы не измазаться в крови, содрал с неповоротливого тела куртку и сбрую с оружием.

Неожиданно хлопнула входная дверь, и в прихожую вошел Князь. Обстановочку он оценил мигом:

— Ты бы хоть дверь запирал, когда мародерствуешь. — Князь носком покачал подбородок трупа. — Чем это ты его?

— Гоша постарался, — меня передернуло, — рукой. Просто так, взял и кишки выпустил, живодер. Чему его только в школе учили?

— Этому и учили. — Князь защелкнул входную дверь и поощрительно похлопал по плечу появившегося в прихожей уже одетого Гошу: — Молодец. Куда его определим?

Вьетнамец пожал плечами:

— Он на масине, мозьно сзець.

— На машине? — Витька обрадовался. — Зачем жечь, какая у него тачка? Она и нам пригодится.

— Клясьняя зигули, девятька, — пискнул Гоша, подхватывая труп за ноги. — Я полезю на кусоцьки, да?

— Пойду-ка я тачку эту поищу, — похромал я к выходу. Не хватало еще ассистировать этому мяснику, и так впечатлений выше крыши.

Отцепив от поясного ремня Арвида связку пристегнутых цепочкой ключей, Князь метнул их мне в руку и кивнул:

— Подгони ее к подъезду, а мы его упакуем по-быстрому. Вдруг еще кто-нибудь нагрянет.

Около четырех часов дня мы сидели в доставшейся в наследство от Арвида «девятке» неподалеку от офиса Щетины. Обосновался Витькин недруг в симпатичном двухэтажном особняке на улице Дзирнаву, наискосок от ресторана «Таллинн». Судя по снующим взад-вперед посетителям и сотрудникам фирмы, деятельность совместного бельгийско-советского предприятия «Сильвер компани» процветала. На стоянке у входа скопилось штук десять машин, преимущественно иномарок, а в дверях сверлил входящих бдительным взглядом рослый парняга в камуфляже. Охранник или швейцар, а скорее всего и то и другое.

Чтобы кто-нибудь из сотрудников СП не опознал машину коллеги, Князь велел мне приткнуться во дворе соседнего многоквартирного дома, откуда вход и подъезды к офису просматривались довольно неплохо. В машине мы сидели вдвоем, Гоша отправился на разведку.

Кстати, труп Арвида он действительно разделал на куски, рассовав их затем по пластиковым пакетам, причем занимался патологоанатомией так уверенно, что у меня сложилось о вьетнамце вполне определенное мнение. И если придется когда-нибудь оказаться во Вьетнаме и стать гостем в Гошином доме, ей-Богу, мяса в рот не возьму. Еще подсунет печень врага, оправдывайся потом перед Высшим Судом за людоедство. Князь, однако, воспринял все это варварство как должное, самолично распихал пакеты с останками по мусорным бакам в Межапарке и попенял мне за слабохарактерность.

Гораздо больше заметания следов убийства его заботило другое. С час назад, позвонив на службу Илоне — работала она в каком-то литературном музее, — он узнал, что подругу прямо с работы, до обеда еще, забрала милиция. Теперь Витька бегал к автомату каждые пятнадцать минут, но каждый раз возвращался с почерневшим лицом. Илона все не появлялась. Гоша тоже чего-то задерживался, как вошел полтора часа назад в особняк, так и сгинул.

От нечего делать я включил радиоприемник и погонял нитку настройки по шкале, отлавливая соответствующий настроению мюзон.

— Скрылись на автомобиле «ВАЗ» шестой модели цвета «белая ночь»… — Голос диктора рижского радио, рассказывавшего о последних городских новостях, заставил насторожиться. Илонина «шестерка» тоже была белоночного колера. — Один боец ОМОНа убит на месте, второй в тяжелом состоянии доставлен в госпиталь МВД. Единственный уцелевший патрульный утверждает, что нападение совершили вооруженные боевики террористической организации правого толка. По некоторым данным, это могли быть члены подпольной сионистской группировки. Однако прокуратура Республики Латвия отказалась возбуждать по факту нападения уголовное дело, полагая, что инцидент на улице Ленина является очередной провокацией Москвы. Дело возбуждено прокуратурой Латвийской Советской Социалистической Республики на основании прямо противоположных выводов. Как стало известно нашему корреспонденту, задержана жительница Риги, подозреваемая в соучастии в преступлении. В последующих выпусках мы проинформируем наших слушателей…

Князь выключил приемник и повторил:

— Задержана жительница Риги… Это же об Илонке говорили. — Он длинно и витиевато выругался. — Что теперь делать?

Меня сообщение и обеспокоило, и развеселило. Надо же, рецидивист чисто российских кровей вдруг превратился в боевика-сиониста Мойшу Розенгольца. Повяжут — скандал на весь мир, одна надежна, что Лига защиты евреев заступится. Но арест Илоны обязывал воспринимать услышанное серьезно. Она-то ни при чем, Князь вон с лица сошел, а вина у нас с ним общая.

— Витька, — повернулся я к нему, стараясь говорить уверенно, — все не так уж плохо. Ты же слышал, прокуратура Латвии считает это провокацией. А у советской прокуратуры, кроме чисто формальной, никакой власти нет, латыши все ее решения бойкотируют. Даже менты их не слушаются. Надо подключить какого-нибудь авторитетного независимого журналиста и ихний национальный фронт. Илона латышка — они ее мигом отмажут. Такой верхал подымут, мол, ОМОН спецом именно латышку крайней делает. Фактов против нее нет, кто докажет, что тачку не угнали?

Князь слушал с интересом, воскресая на глазах. В моих рассуждениях кое-что имелось, сыграть на политических разногласиях коммунистов и демократов труда не составляло — ситуация в Латвии и впрямь сложилась анекдотическая. Две прокуратуры, два МВД, КГБ и то скоро расколется…

Развить идею мы не успели, задняя дверца открылась, и в салон «девятки» нырнул озабоченный Гоша. Меня его вид очень удивил, привык уже к вечно невозмутимой наружности вьетнамца, а тут аж морду ему перекосило.

— Сетина, — кивнул Гоша в сторону офиса. Известие о неприятности с Илоной заставило нас отвлечься от наблюдения, не заметили даже, как Гоша к машине подошел. Вдобавок чуть не проморгали отъезд Щетины.

Серебристая «вольво» стояла прямо у парадного подъезда особняка, а на ступенях, не обращая внимания на услужливо приоткрывшего дверцу водилу, давал какие-то указания переминавшемуся от холода с ноги на ногу толстяку в твидовом пиджаке и темных очках высокий бородач в лисьей шубе.

— Считай, заочно познакомился. — Князь сжал мое плечо так, что рука онемела. — Вон тот, в шубе, и есть Щетинин Игорь Валентинович. А толстый — Эдик, коммерческий директор. Видишь, глаза прячет. Это я ему рыло подрихтовал. Интересно, куда это Щетина собрался?

— В Бельгия лецит. Целез два дня назад, — доложил Гоша, — сецяс в аэлополт ехает.

— Все не слава Богу, — расстроился Князь, — а ну-ка расскажи, что и как.

Гоша заговорил быстро и сбивчиво, чередуя русский с вьетнамским. Князь только кивал, видимо, улавливая смысл сказанного. Я не понял ни черта, но когда Гоша закончил, Витька вкратце обрисовал обстановку.

Свое отсутствие вьетнамец мотивировал так: мы взяли его в плен, отвезли на дачу в окрестностях Таллинна, откуда ему в конце концов удалось бежать. Щетина вроде бы поверил, велел отыскать Арвида, который, по словам шофера, с ног сбился в поисках Гоши, и поступить в его распоряжение. Хитрый вьетнамец изъявил желание самолично расквитаться с нами за мучительные пытки в дачном подвале, но Щетина рассмеялся и сказал, что этот вопрос уже почти решен. Из Москвы приехали два бывших офицера спецназа, нанятые для охраны наиболее ценных грузов. Их-то Щетина и уболтал, пообещав за голову Князя, должно быть, солидную сумму. Так во всяком случае решил Гоша, когда шеф познакомил его с наемниками, за бесплатно такие специалисты не работают. Около часа они выколачивали из Гоши информацию, сильно интересовались моей персоной, Арвид успел рассказать, что Князь теперь не один. Гоша постарался нагнать побольше жути, наговорив восемь бочек арестантов, и от него отвязались, даже посочувствовали. Этим, собственно, разведывание и ограничилось.

Настроения Гошин рассказ не улучшил. Конечно, приятно сознавать свою скромную личность настолько значительной, что из самой Москвы-матушки убивцев пригласили. Знать бы еще, как они выглядят, специалисты эти самые. А то кишки выпустят — охнуть не успеешь. Но Князя, похоже, наемники волновали мало. Для него теперь вопросом номер один стала судьба Илоны, и я его прекрасно понимал…

К утру в Гошиной квартире было не продохнуть. Илона дома не ночевала, следовательно, взялись за нее всерьез. Мы с Князем глаз не сомкнули, за ночь выкурили почти четыре пачки сигарет, причем некурящий Витька смолил даже больше меня.

Ни в одном отделении милиции города ее не оказалось. На мои телефонные звонки все дежурные мусора, как сговорившись, заявляли, что среди временно задержанных Илоны Паберс не значится. В КПЗ городского управления таковой тоже не оказалось. Вывод следовал однозначный — прихватили Илону сами омоновцы, сами и раскручивают, надеясь выйти на наш след. Поэтому за основу приняли мою идею привлечь НФЛ и журналистов, чем с утра я и намеревался заняться.

В отличие от нас спокойно проспавшего всю ночь Гошу Князь отправил на Суворова, наказав глаз не спускать с Илониной квартиры, а если подруга появится, немедленно доставить ее сюда, на улицу Революцияс.

Сам Витька решил сгонять в Болдерай, на базу флота. Разведкой там заправлял старый друг горчаковского семейства, имевший в Риге связи на всех уровнях, и Князь надеялся хоть что-то выяснить через него. Вытребовав себе трофейную «девятку», я первым делом отправился в редакцию газеты «Советская молодежь», довольно популярного и вроде бы независимого печатного органа. Омоновские выходки «Молодежка» освещала с такой ненавистью, что поискать среди сотрудников редакции союзников сам Бог велел.

Милиционеру на входе в высокое современное здание, взметнувшееся к серым снеговым облакам на одном из островов Даугавы, мелькавшие туда-сюда лица журналистов и посетителей казались одинаково фиолетовыми. Я легко проник в просторный холл и изучил вывешенный у лифта список полутора десятков окопавшихся здесь редакций газет и журналов всевозможных направлений и политической окраски. Редакция «СМ» оказалась на седьмом этаже, лифт не работал, пришлось карабкаться по узкой вонючей лестнице.

В предбаннике кабинета главного редактора «Молодежки» возникла небольшая проблема. Хорошенькая секретарша уперлась рогом, не желая меня впускать, но убедить ее труда не составило.

— Девушка, я располагаю точными сведениями, что рижский ОМОН планирует захват редактора вашей газеты, — погнал я жути, стараясь оставаться серьезным. Совсем недавно омоновцы взяли штурмом здание МВД республики и пленили заместителя министра, так что ничего невероятного в моем заявлении не было.

Секретарша, пухленькая блондинка с огромными синими глазами, распахнула эти самые глазищи еще шире, ойкнула и скрылась за обитой кожей дверью. Спустя полминуты вошел в кабинет и я.

— Михаил Розенгольц, — пожав руку настороженно привставшему из-за стола очкарику лет сорока, я уселся за приставной столик, — сопредседатель движения либерально-конституционных реформ. Не волнуйтесь, никто пока лично вас брать не собирается, но и это не исключено. Если мы не объединим свои усилия и не остановим беспредел зарвавшихся сотрудников так называемого ОМОНа…

Коротко, но доходчиво я изложил следующее. Активистку нашего движения, случайно узнавшую о коварных планах омоновцев на ближайшее будущее, те обвинили в причастности к теракту и пытают вторые сутки в своих омоновских застенках. Спасти ее могут только гласность и заступничество всех людей доброй воли. Требуется срочно выяснить, где эти застенки находятся, отправить туда представителей общественности и любой ценой добиться освобождения славной дочери латышского народа-великомученика. Причем действовать нужно незамедлительно, садизм омоновцев общеизвестен, и жизнь девушки в страшной опасности.

Ошарашенный редактор поверил каждому моему слову, даже документы предъявить не потребовал. Я тут же был представлен солидной даме, освещавшей на страницах «СМ» вопрос о правах человека. Пришлось повторить жуткую историю еще раз, стараясь излагать самую суть помрачнее и поугрюмее. Дама рванула телефонную трубку и связалась со штаб-квартирой Народного фронта. Пока мы с редактором баловались поданым секретаршей кофе, она подняла на ноги пол-Риги, и пошло-поехало. Энергии у нее хватило бы на семерых.

Спустя какой-то час я вез на омоновскую базу в Вецмилгравис представителей только что организованного комитета защиты Илоны Паберс, наделенных чрезвычайными полномочиями лично прокурором независимой Латвийской Республики. Кроме меня и дамы-журналистки, в машине сидели два функционера НФЛ, такие же, кажется, проходимцы, как и я, и помощник прокурора Латвии — длинномордый блондин баскетбольного роста.

На территорию базы — нескольких двух-трехэтажных построек, обнесенных бетонным забором с натянутой поверху колючей проволокой, — нас не пустили. Долгие переговоры с умиравшим от желания послать нас по вполне конкретному адресу лейтенантом ни к чему не привели.

Однако, пока помощник прокурора тряс своим мандатом, дама-правозащитница дозвонилась в МВД Лат. ССР, коему ОМОН формально подчинялся, и выхлопотала позволение осмотреть омоновские казематы. Правда, сделать это ей разрешили в одиночку, наш комитет советский министр признать отказался.

Около часа мы куковали под дулом нацеленного на «девятку» из стоявшего у КПП бронетранспортера пулемета Васнецова, лениво поругиваясь с охраной базы. Наконец наша делегатка воротилась, но обрадовать, к сожалению, не смогла.

— Илоны здесь нет, — уселась она рядом со мной в машину и закурила, пуская дым прямо в глаза, — они утверждают, что ее не задерживали, только пригласили для выяснения обстоятельств угона автомашины и тотчас отпустили. Я журнал боевого дежурства пролистала, книгу регистрации задержанных тоже. Осмотрела подвал, где арестованных содержат. Никаких подтверждений, что она здесь находилась. Вы не ошибаетесь, Михаил? — Вдобавок к дыму она запустила мне в глаза капельку ехидства. — Не допускаете, что ваши сведения ложные?

Я улыбнулся с такой грустью, что она тотчас пожалела о высказанном сомнении. Тем более, остальные члены комитета набросились на нее с такой яростью, словно журналистка собственноручно пытала несчастную Илону в тех подвалах, откуда только что выбралась.

— По нашим сведениям, ОМОН имеет в городе несколько засекреченных точек, — оборвав уж слишком сочные эпитеты бойцов Народного фронта, вдруг вспомнил прокурор. — И информация из отряда в прокуратуру поступает. Вы позвоните через два часа по этому телефону, — протянул он мне визитную карточку, — я постараюсь кое-что узнать. А здесь оставаться бессмысленно, поехали.

В полчаса я развез членов комитета по рабочим местам. Энфээловцы пытались остаться в машине, но я убедил их дождаться звонка и не проявлять ненужной инициативы. Не устраивать же на улицах Риги демонстрации протеста и митинги, и так тарарам получился что надо. По моим расчетам, омоновцы должны были испугаться и отпустить Илону восвояси, не совсем же они отмороженные, к чему лишний шум? Но у ментов особого назначения и мозги-то особые, этого я как раз и не учел…

На квартиру к Гоше Князь возвратился буквально следом за мной, и не один.

— Знакомься, — подтолкнул он в кухню, где я пытался сгоношить из оставшихся в холодильнике продуктов подобие обеда. — Олежка, друг моего тихоокеанского детства.

Друг детства едва не сделал меня инвалидом — руку сжал, как тисками, но даже внимания на мой жалобный вскрик не обратил. Его заинтересованный взгляд не мог оторваться от выставляемых Князем одна за другой четырех бутылок водки «Кристалл». Это меня поразило еще больше, Витька почти не пил и вечно внушал мне мысль последовать его примеру. Да и сложившаяся обстановка кидаться в загул не позволяла. Куча нерешенных проблем, куда ж тут «Гуливуду» устраивать.

Но спустя пять минут все встало на свои места. Олег оказался нужным человеком, а добиться от него желаемого можно было, лишь постоянно поддерживая туман в съехавших набекрень мозгах.

Так же, как и Князь, он был сыном военного моряка, сам стал офицером морской пехоты, до недавнего времени командовал спецотрядом пловцов-диверсантов, но, разуверившись в идеалах, вышел в отставку и болтался по Риге, не зная, чем заняться. Князь столкнулся с ним на КПП базы флота, разговорился, а узнав, что среди омоновцев у Олега есть масса знакомых, приволок его сюда.

Я утянул Витьку в комнату, рассказал о создании комитета спасения и поездке в Вецмилгравис, не забыв помянуть о загадочных секретных точках, где ОМОН мог прятать Илону. Витька помрачнел, сдержанно меня похвалил и кивнул в сторону кухни:

— Может, Олег что-нибудь прояснит. Батин-то приятель уже полгода как помер, ни черта я на базе не узнал…

Только расспрашивать Олега надо поосторожнее, чтобы не понял ни хрена.

Сразу направить разговор в нужное русло не удалось, обозленный на весь свет Олег долго и яростно клял судьбу-злодейку, лишившую его возможности заниматься любимым делом.

— Все рухнуло, ничего святого не осталось. И страну, и флот, суки, похерили. Но теперь все, теперь я ложил на них большой и толстый, — грохнул он кулаком по столу, — теперь если воевать, то только за себя. Вот добуду немного валюты и в Югославию рвану, там профессионалы требуются. Убьют, так хоть за деньги, а не задарма.

— Как будто здесь заняться нечем, — попытался я перейти ближе к теме, — иди в ОМОН, там тоже головорезы, говорят, в почете.

— Не-а. — Олег набухал себе в стакан до краев. — К ним не пойду. Трое из моего отряда еще в прошлом году туда переметнулись, теперь локти кусают…

В две минуты он обрисовал тягостную картину омоновской действительности и снова переключился на югославский проект. Должно быть, кукушку Олег отпил конкретно,[4] а может, всецело доверял Князю, потому что начал вдруг торговать военной тайной.

— Есть у меня одна хреновина, за тысячу долларов отдам, — ухватив нас железными пальцами за затылки, заговорщицки зашептал он, хитро подмигивая, — берите, не пожалеете.

— И что за хреновина? — высвободился Князь, отодвигая свой стакан подальше от неуклюжих Олеговых локтей.

— А вот поехали ко мне, покажу. Та-акая машинка, закачаешься. Полста пятый АПС. — Он посмотрел так, словно, услыхав последние слова, мы должны были запрыгать от радости.

Кое-как, однако, разобрались. Расставаясь с флотом, Олег прихватил на память всякие разные сувениры, в том числе и совершенно секретный автомат для стрельбы под водой АПС-55. Аналогов этой супердуре в мире не имелось. Неведомый конструктор ухитрился обойти все законы физики и баллистики, создав оружие, способное стрелять под водой даже очередями. На суше же АПС вообще творил чудеса, по словам Олега, одним рожком выкашивался полнокровный стрелковый взвод. Вместо заурядной дырочки в теле одним выстрелом человеку отрывало полтуловища. Правда, радиус действия кошмарного оружия ограничивался полусотней метров, но эффективность в ближнем бою была потрясающей.

— Купите, не пожалеете. — Олег почему-то уверовал, что без АПСа нам жизнь не в радость. — Если бы валюта не понадобилась, я бы его никогда не продал.

— Подумаешь. — Мы с Князем переглянулись. Предложение заинтересовало, но больше интересовало то, что Олег знает об ОМОНе.

В конце концов кое-что удалось выяснить. Олег помянул какую-то бывшую «динамовскую» спортбазу в Майори, отданную ОМОНу под восстановительный центр. Приятели-омоновцы пару раз возили его в этот профилакторий попариться в финской баньке и побалдеть с девочками. Оприходовав еще литр, экс-диверсант согласился показать, где именно омоновский бордель расположен, даже не спрашивая, зачем, собственно, нам понадобилось это знать.

Не откладывая дела в долгий ящик, мы загрузили полумертвого Олега в «девятку» и через час оказались на взморье. Сами бы мы это логово сразу не нашли, приземистое строение барачного типа спряталось за глухим высоким забором на самом отшибе дачного поселка, зимней порой абсолютно безлюдного. Близко подъезжать не стали, у ворот маячил омоновец с автоматом, заинтересованно вскинувший голову, стоило Князю вывернуть на ведущую к базе расчищенную от снега бетонную дорожку. Князь тотчас притормозил, сдал назад, и «девятка» понеслась обратно в Ригу. Неизвестно, здесь Илона или нет, а дразнить омоновцев раньше времени не хотелось.

Теплый ветер с Балтики приволок здоровенную снеговую тучу, и около полуночи на взморье обрушились биллионы липких надоедливых снежных хлопьев. Осатаневшие «дворники» не поспевали сметать их с лобового стекла «девятки», втиснутой осторожным Князем в узкую щель между заборами двух пустых дач. Погода затеянной нами операции благоприятствовала.

Вернуться в Майори пришлось не случайно, все свидетельствовало о том, что Илону держат именно здесь, на омоновской базе отдыха. Первым на это намекнул помощник прокурора, с которым я связался, позвонив по указанному в визитке номеру. По его сведениям, задержанную омоновцами подозреваемую сперва тормошили в городском управлении внутренних дел, потом держали в Вецмилгрависе, а после визита созданного мной комитета спасения перевезли куда-то за город. Куда конкретно — помощник прокурора не уточнил, но заметил, что его информатор упоминал какой-то восстановительный центр. Даме-журналистке, выходит, запудрили мозги, когда она рыскала по омоновской штаб-квартире, Илона была еще там. Напоследок прокурор дал понять, что хотя прокуратурой Латвийской ССР выдана санкция на водворение гражданки Паберс в Рижский следственный изолятор, бояться ей нечего. Правоохранительные органы независимой Латвии постараются защитить ее от гнусной провокации и, стоит Илоне оказаться в тюрьме, тут же добьются ее немедленного освобождения.

Как же, дождутся ее в тюрьме, держи карман шире. Да бедную девчонку сейчас наизнанку выворачивают, требуя признаний, чтобы заткнуть этим самым независимым правоохранникам рты. Теперь она уже втянута в сложную политическую игру, и вытаскивать нам ее надо немедленно. Примерно так я прокомментировал Князю разговор с прокуратурой.

Второе подтверждение принес снятый с поста Гоша. По его словам, на улице Суворова вокруг Илониного дома царило небывалое оживление. Крутились там и люди Щетины, и переодетые мусора, дважды подъезжал «уазик» с омоновцами. Случайно вьетнамец услыхал, как водитель омоновской машины жаловался своему командиру, что бензина до Майори не хватит, надо-де заправиться.

Делать было нечего, Князь решил любой ценой проникнуть в омоновский дом отдыха и выручить Илону, поступить иначе он просто не мог. Гоша согласился на эту авантюру сразу и без вопросов, а я уже как-то привык, не раздумывая, лезть к черту в зубы, плюнув на последствия и надеясь лишь на своего верного ангела-хранителя, которому последние дни пришлось здорово попотеть.

Снег усилился, облепив машину так, что со стороны она, должно быть, казалась огромным сугробом. Снаружи не доносилось ни звука, редкие дачники давно уже улеглись спать, а до омоновского строения от нас было метров сто, ближе Князь подъехать не рискнул.

— Разобрался, как оно работает? — кивнул он на лежавший у меня в ногах АПС-55. Почему-то он отнес это чудище к предметам среднего рода, нисколько не сожалея об отданной спившемуся диверсанту Олегу тысяче баксов. Изуверское оружие стоило того. В придачу к чудовищной, ни на что не похожей игрушке Олег присовокупил два набитых странного вида патронами магазина и пояснил, как следует с АПСом обращаться. Пострелять для пробы в Олеговой квартире я не рискнул, но представление об особенностях автомата получил достаточно полное и теперь сгорал от страстного желания испытать его в деле.

Князь нацепил унаследованную от Арвида плечевую кобуру, ткнув туда очищенный от смазки «Макаров». Гошу вооружили тэтэшником, хотя он больше уповал на привычные нунчаки. До кучи я сунул за пояс газовый вальтер, был бы гранатомет — и его бы прихватил. В отличие от приятелей, на кулаки мне надеяться не стоило.

Дверца распахнулась, и в салон втиснулся облепленный мокрым снегом Гоша. Едва мы приехали, он изъявил желание сползать в разведку и теперь вернулся с докладом.

— Одна омоновесь у волота, есе одна в дом усель. В доме зеньсиня слисяль и есе тли муськие голяся.

Услыхав о женском крике, Князь скрипнул зубами и посмотрел на часы:

— Полпервого, тянуть нечего. Ты, — обернулся он к Гоше, — обойди забор с обратной стороны и подберись к самому дому. Я займусь проходной, а ты, — последовал взгляд на меня, — выжди пять минут и подъезжай прямо к воротам. Посигналь, чтобы охранник вышел. Гоша, твоя задача контролировать вход в здание. Если что, стреляй, жалеть их нечего. Главное — внутрь ворваться, а там разберемся.

— Если я эту фигуру применю, — постучал я носком по АПСу, — падайте, где стоите. Пес ее знает, как она работает, может ненароком и своих покалечить.

— Тогда уж лучше прикладом действуй. — Приклад у автомата был знатный, с выкидным стилетом. Конструктор предусмотрел и возможность использования своего детища в рукопашном бою под водой.

— С Богом. — За отсутствием деревяшки я постучал себя по лбу. — Чешите, и если убьют, считайте меня коммунистом.

Князь недопонял, и пришлось пояснить:

— Трупы ваши мне выносить. Кому нести — тот и коммунист.

— Дошуткуешь, — Князь даже не улыбнулся, завелся по-серьезному. Гоше словесные игры были до веника, ему что людей на куски резать, что цветочки собирать, без разницы.

Притормозив у стальных, окрашенных зеленой краской ворот, я положил на колени взведенный АПС и посигналил. Маленькая дверь распахнулась, и в ярком прямоугольнике бьющего изнутри света выросла широкоплечая фигура охранника.

— Кто там еще? — Он сделал шаг к машине и попытался разглядеть мое лицо. Откуда-то сбоку, из-под забора, взметнулся темный силуэт Князя, взмаха руки я не уловил, услышал только глухой чавкающий звук, и омоновец рухнул прямо на лобовуху, сливая прилипшие к стеклу снежинки фонтаном черной крови, ударившим из распахнутого в изумлении рта.

Я толкнул дверцу и, подхватив автомат, выпрыгнул из машины.

— Готов. — Князь сдернул бьющееся в агонии тело с капота. — Ты идешь сзади, если что, лупи всех подряд. Только постарайся мне жопу не прострелить. — Он за ногу оттащил переставший дергаться труп к забору и нырнул в дверь проходной.

У невысокого, в три ступеньки, крыльца длинного одноэтажного строения валялся с проломленной головой парень в спортивном костюме. Гоша, сжимая в руке нунчаки, сидел на корточках чуть в стороне, не сводя глаз с полуприкрытой двери. Когда мы приблизились, он выпрямился.

— Одна выходиля, больсе никто. — Он, похоже, сожалел, что омоновцы не выперлись из сеней косяком и лишили его возможности позлодействовать от вольного.

— Значит, там человека три осталось, не больше, — прикинул Князь, спрятав под мышку выдернутый было ствол. — Ну что? За дело? — И мы взялись за дело.

В просторном холле, освещенном лишь огнем камина, никого не оказалось. Князь в два бесшумных прыжка достиг двери, из-за которой доносилась тихая музыка, жестом приказал мне изготовиться к стрельбе и поманил пальцем Гошу. Тот по-кошачьи подобрался и уже хотел шмыгнуть в музыкальную комнату, но неожиданно отворилась не замеченная нами дверь слева от камина, и в холл шагнул до пояса раздетый мордоворот, вылитый Арнольд Шварценеггер.

— Это еще что за дела?! — Он приостановился в недоумении, но соображал быстро, и реакция у него была дай Бог каждому. От летевшей в лоб Гошиной палки уклонился легко, как на тренировке. Гоша увернулся от мелькнувшей перед носом ступни и снова зажужжал нунчаками, перехватывая инициативу. Спасая голову, мордовороту пришлось ставить блок правой рукой, что-то там у него треснуло, и он на секунду прекратил движение. Вьетнамец тотчас стеганул бугая по замершей на мгновение ноге. От крика припавшего на колени мордоворота пламя в камине чуть не погасло, но Гоша ахнул противника по затылку, и тот заглох, заваливаясь боком к стене. За дверью послышался чей-то басовитый возглас, и Князь, не раздумывая, дернул дверную ручку на себя.

Хорошо, что он отпрыгнул в сторону, из распахнутой двери вылетели сразу двое, один в майке и спортивных штанах, второй в серой омоновской униформе. Я вскинул АПС, но стрелять не было никакой возможности, атаковавший парня в майке Князь перекрыл линию огня. Тот, что в форме, с ходу втер Витьке по печени и, дергая застежку кобуры, пошел на меня.

— Ложись, мразь! Лежать! — Но я только и мог, что реветь дурным голосом, первая же очередь зацепила бы скривившегося от боли Князя, с трудом уклонявшегося от боксерских плюх оставшегося с ним один на один спортсмена.

Омоновец пер на меня, словно не замечая грозного ствола АПСа. Витькина голова по-прежнему мелькала у него за спиной, и я проклял Олега, всуропившего мне агрегат, не разбиравший, где свои, где чужие. К счастью, Гоша чертиком вылетел откуда-то снизу, торцевым ударом своих волшебных палочек поразив омоновца в пах. Мгновенно отпрыгнув, он пяткой добавил оторопевшему от боли противнику в подбородок и тут же секущим ударом сверху поразил уже завалившегося на спину мента в переносицу. Тот по-поросячьи взвизгнул и, разбрызгивая по полу кровавые сопли, ухнул затылком в камин.

Князь все возился с боксером в спортивных штанах, пропущенный в печень удар что-то сбил в отлаженном механизме его бойцовского мастерства. Витькин противник, грамотно уклоняясь от мощных, но однообразных ударов в голову, время от времени постреливал то с левой, то с правой, иногда даже поражая цель и принуждая Князя тратить энергию на преодоление болевого шока.

И снова на выручку пришел вездесущий Гоша, успевший занырнуть боксеру за спину и пройтись нунчаками по его незащищенному позвоночнику. Тот взвыл и пропустил очередной выпад Князя, оказавшийся роковым. Витькин кулак вмял на мгновение открывшийся кадык в горло, хрип смешался со странным свистом, и омоновец ткнулся лбом в расписанный кровяными полосами линолеум.

Князь, а следом и мы с Гошей влетели в комнату, из которой все еще доносилась музыка, и застыли как вкопанные. В углу смахивающего на предбанник помещения стояла медицинская кушетка, наполовину прикрытая пластиковым занавесом. Явно женские ноги, все в багровых рубцах и неестественно раздвинутые, были примотаны к высоким стальным ножкам лейкопластырем. Верхняя половина туловища скрывалась за занавеской, но кретином надо быть, чтобы не догадаться, кто там лежал.

Слабый стон помог Князю опомниться. Сорвав пластик, он склонился над распятой на кушетке подругой и, обдирая ногти, начал высвобождать облепленные пластырем запястья, притертые к ножкам у изголовья. Гоша кинулся на подмогу, занявшись спутанными ногами, а я, отыскав глазами полотенце, попытался обтереть мокрое от слез и выступившей на искусанных губах крови лицо омоновской жертвы.

— Ребята, — Илона слабо улыбнулась, обежав наши сосредоточенные физиономии мутными, полными боли глазами. — Витенька, ты пришел… Я им ничего не сказала. — Она заморгала, и из уголков глаз снова побежали ручейки.

Витька посдирал наконец пластырь и приподнял Илону за спину.

— Сейчас… Сейчас домой поедем, не плачь… Козлы! — взревел он вдруг, вырывая у меня полотенце. — Что творят, животные!!

Из-под багрово-синего бедра выплыла коричневая лужица, вся в комках сгустков, и Князь, сунув полотенце между Илониных ног, вскочил, дернул из-под мышки «Макаров» и скрылся в холле. Спустя пару секунд там треснули один за другим три выстрела, взбешенный Князь этапировал насильников на Божий суд безотлагательно, словно боясь, что промедли он — и изуверы сумеют уйти от ответственности.

Когда он снова склонился над подругой, она уже впала в забытье.

— Врач нужен, — поднял я глаза на растерянного Князя, — давай укутай ее во что-нибудь и скорее в машину.

Витька подхватил какой-то шерстяной плед, бережно укрыл им Илону и подхватил ее на руки. Гоша проскочил вперед, а я, подняв с пола так и не задействованный в бою АПС, пнул ногой уставленный водочными бутылками стол, саданул прикладом по все еще мурлыкающему двухкассетнику и вышел из предбанника вслед за Князем.

Наверное, они подъехали только что и изготовились к бою, услыхав выстрелы добивавшего омоновцев Князя. Автоматная очередь протрещала тотчас, как Гоша выскочил на крыльцо, и его отбросило обратно в холл, прямо на несущего Илону Князя.

Откуда что взялось. Гоша еще только падал, прижимая ладони к растерзанной в лоскуты груди, а я уже подлетел к дверям, плашмя вытянулся у порога и, выставив ствол АПС наружу, надавил на курок. Автомат задергался, как невменяемый, в нос шибанул запах какой-то горелой смеси — в патронах использовался не порох, а что-то еще более вонючее, и я, изо всех сил прижимая приклад к предплечью, равномерно заводил стволом слева направо. Скорострельность оказалась безумной, спустя две секунды затвор клацнул, и наступила тишина. Я вскочил и, разинув пасть в устрашающем крике, которого я и сам-то не слышал, оглохнув от рева подводной гаубицы, вылетел на крыльцо, на ходу меняя рожок и передергивая затвор.

В глаза ударил свет фар стоявшего в распахнутых воротах «уазика». Посреди двора замерла на коленях странная безголовая фигура, но рассматривать, что к чему, было некогда, и я кубарем скатился со ступенек к телу убитого Гошей омоновца, надеясь использовать его как укрытие. Тотчас по крыльцу ударили из трех стволов, сработал «Калашников» и два пистолета. Автоматная очередь прошлась по ступенькам, а те, кто палил из «макаровых», кажется, засекли, куда я упал, и теперь пулю за пулей вгоняли в тело своего мертвого сослуживца. Вспышки, мерцавшие в снежной пелене, позволили разобраться, где расположился противник. Должно быть, они шли от ворот, растянувшись цепочкой, когда вдарил АПС, залегли, а теперь находились прямо передо мной в одну линию с интервалом два-три метра. Определив сектор обстрела, я покрепче прижал ствол к окоченевшей богине своего укрытия и… Если когда-нибудь создателя АПСа рассекретят, брошу все дела, отыщу его, где бы он ни был, и упою до смерти, оружие он сконструировал на совесть. Там, где залегали омоновцы, сплошной стеной взметнулась метра на два вверх снежная кутерьма, воплей противников из-за грохота слышно не было, но я уверен, что орали они — до Риги донеслось. Через три секунды рожок опустел, и барабанные перепонки резануло звенящей тишиной, ни стона, ни выстрела. Не знаю, сколько я пролежал, пытаясь избавиться от нарастающего в голове колокольного перезвона, может, минуту, а может, и час. Из ступора меня вывел голос нависшего надо мной Князя, хотя что он кричал, я так и не понял.

Разделочный цех мясокомбината в сравнении с представшей перед глазами картиной выглядел бы невинным пейзажем. Четверым омоновцам, зачем-то нагрянувшим сюда среди ночи, не помогли ни бронежилеты, ни боевая выучка. Хотя бронежилеты как раз и не пострадали, апээсовские иглы их просто-напросто не смогли пробить. Зато поотрывали напрочь все, что из бронежилетов торчало. Оказывается, первой же очередью снесло голову до сих пор стоявшему на коленях ментозавру, остальных АПС обскубал, когда я орудовал из-под крылечка. Куски истерзанного мяса, обрубки рук и ног, черный от крови снег и чьи-то остекленевшие глаза, блестевшие из окровавленного сугроба, — зрелище не для слабонервных, и я буквально опустился на снег. Но Князь выдал мне такую плюху, что я мгновенно опомнился.

— Бери Гошу и тащи в машину. — Витька рывком поставил меня на ноги и побежал за Илоной. Я засеменил следом, поднял на руки удивительно легкого и вроде бы живого Гошу и побрел к нашей «девятке». Князь уже усадил Илону на заднее сиденье, рядом втиснули окровавленного вьетнамца. Пока Витька возился, устраивая их поудобней, я догадался вернуться за АПСом, оставлять такую улику было никак невозможно. Заодно отыскал в холле Гошины нунчаки, выброшенный мной рожок и вернулся к машине. Окинув последним взглядом двор, похожий теперь на известное полотно Верещагина, мы отвалили, сгинув в непроницаемой круговерти все не прекращающегося снегопада.

Гоша пришел в себя, когда «девятка» выскочила на абсолютно пустое Юрмальское шоссе. Должно быть, он пытался сказать что-то важное. Прислушиваясь к жалобному попискиванью вьетнамца, Князь свернул к обочине и притормозил. Перегнувшись к Гоше, он внимательно слушал, изредка вставляя какие-то ободряющие слова, но мрачное Витькино лицо подсказало, что дела Гошины совсем-совсем плохи.

Гоша вдруг дернулся, застонал и вытянул из заднего кармана штанов мятую записную книжку, что-то возбужденно прошептал и ткнул ее Князю в руки. Витька осторожно принял блокнот, подержал в ладони дрожащие Гошины пальцы и глянул на меня:

— Не довезем, отходит, бедолага. Главное — сам это понимает.

— Может, успеем. — Я попытался нащупать у Гоши пульс, но еле дергавшаяся жилка убедила, что тот доживает последние секунды.

— Черт, в больницу не повезешь, — сплюнул Князь, переводя взгляд с Гоши на безвольно ткнувшийся в край сидушки Илонин затылок. — А делать что-то надо.

Гоша встрепенулся, расплылся в счастливой улыбке и замер, широко распахнув свои узкие раскосые глаза. Я подхватил его запястье, но биения пульса не уловил.

— Отмучился? — Князь двумя пальцами коснулся Гошиной переносицы, что-то попытался нащупать, не сумел и сам себе ответил: — Вот и все, отмучился.

Движок зарычал, и превратившаяся в катафалк «девятка» неспешно двинулась вдоль обочины. Метров через двести Князь обнаружил подходящий съезд, и мы поперли по заснеженному проселку, подыскивая для Гоши место последнего приюта. Машина двигалась неохотно, пробуксовывала и заунывно стонала, словно сознавая, какой груз ей приходится везти. Настроение, и без того паршивое, раздолбанная дорога только угнетала, гоняя по ноющим внутренностям противный горький ком.

На опушке крохотной березовой рощицы Князь остановился. Мы выбрались из машины и огляделись. Пронизывающий до костей ветер с залива осыпал лицо солеными на вкус снежинками, завывая в ночной мгле протяжно и тоскливо, — такое вот устроила природа буддисту Гоше отпевание.

Под толстой белоствольной красавицей выглядывала узкая промоина, туда мы вьетнамца и отнесли. Руками поразбрасывали липкий ноздреватый снег, утоптали заледеневшую прошлогоднюю траву и аккуратно уложили Гошу на дно импровизированной могилы, скрестив начавшие коченеть руки на узкой, искромсанной пулями груди. Князь приволок из багажника канистру бензина, облил маленькое, такое беззащитное теперь тело с ног до головы и, отступив на несколько шагов, жестом распорядился поджигать погребальный костер. Я метнул в могилу зажженный спичечный коробок, и оранжевое пламя взметнулось вверх, окутывая физическую оболочку павшего в бою мужчины-воина жарким последним покровом.

— Не грусти. — Князь подошел и положил руку на мое плечо. — Такой смерти можно только завидовать.

Меня аж повело. Что же нам еще предстоит, если уже сейчас можно завидовать покойнику? Но вслух я ничего не высказал. Кто знает, что ждет за теми воротами, в которые только что шагнула Гошина душа. Одно знал наверняка прошлое отрезано навсегда, и жить придется одним лишь настоящим. О том, что будет, лучше вообще не задумываться.

В нос ударил сладковатый запах горелого мяса, и я вдруг вспомнил о злополучном АПСе. Таскать его с собой ни к чему, патронов-то не достанешь, и, сбегав к машине, я притащил автомат к могиле. Пусть покоится рядом с Гошей, успокаивая его душу созерцанием оружия, покаравшего убийц. Князь недоуменно на меня дыбанул, но промолчал, вроде бы понимая, почему я так поступил.

Забросав почерневшие останки комьями снега, мы возвратились к машине. Илона наконец пришла в сознание, правда, толком понять ничего не могла, досталось ей здорово. Витька пересел на заднее сиденье, пытаясь хоть чем-то помочь истерзанной подруге, а я, с трудом выбравшись на проселок, погнал тачку в ночь, стараясь отогнать все возникавшие перед глазами картины недавних событий.

Часть вторая

Приближавшаяся весна обуздала лютые февральские морозы, наполнив потеплевший воздух серой моросью тающих в полете снежинок, и первые ее предвестники — возбужденные городские воробьи — радостно чирикали, распрыгавшись на освобожденном от сугробов тускло блестевшем асфальте. Сюда, к узкому колодцу старого рижского двора, весна тоже подобралась, тарабаня по оцинкованным карнизам уставившихся друг на друга окон каплями таявшего на крышах льда и припустив до самой земли обрывок зацепившегося за высокие каменные трубы облака. Поглядывая время от времени на темный проем арки, через которую только и можно было подобраться к нашему подъезду, я чистил тэтэшник, так и не понадобившийся Гоше в последнем в его жизни бою.

После устроенной в Майори бойни прошло два дня, и провести их пришлось в Гошиной квартире на улице Революцияс. Хоть и Князь, и я сознавали, что место для отсидки выбрали не самое удачное, делать ничего не оставалось, альтернативы не было.

Илону поначалу тоже привезли сюда. Князь вспомнил уроки восточной медицины, но особых успехов не достиг, к утру Илона стала совсем плоха. Оказывается, заурядным изнасилованием омоновцы не ограничились. Вырывая признания, лупили ее дубинками по животу, время от времени загоняя концы резиновых палок то во влагалище, то в анальное отверстие. Что-то там внутри у Илоны лопнуло или оторвалось, мы уже совсем отчаялись, но, к счастью, она пришла ненадолго в сознание и вспомнила телефон старого друга покойных родителей — частнопрактикующего врача-гинеколога. Князь дозвонился, убедил того приехать, и офонаревший от увиденного пожилой носатый Лев Моисеевич настоял на незамедлительной транспортировке Илонушки, как он ее называл, к себе на дачу, в Дубулты.

Безвыходное положение заставило Князя согласиться, да и вид доктора вызывал доверие. Я поднатужился и проплел Льву Моисеевичу удивительную историю наших бедствий, намешав правды и вымысла. Прозвучало так убедительно, что в конце рассказа сам в него чуть не поверил. Доктор поохал-поохал и заявил, что Илона ему очень дорога и беспокоиться нам незачем. Князь помог ему уложить подругу на заднее сиденье докторской «Волги», хотел было тоже сесть в машину, но Илона убедила Витьку остаться. И правильно сделала, соваться на взморье после ночной баталии — риск неимоверный. Одну Илону доктор уж как-нибудь бы отмазал, а увидят Князеву стриженую голову, может и беда случиться.

В эти два дня квартиру мы покидали только в случае крайней нужды. Князь регулярно бегал к автомату, звонил Льву Моисеевичу, выясняя, как там Илона, а я пару раз носился в Соседний гастроном за продуктами, заодно забегая в маленькое кафе на углу испить пивка. В этом крохотном кафеюшнике, кстати, посетители вовсю обсуждали расползшиеся по городу слухи о налете на омоновскую базу. Только бой, по утверждению опохмелявшихся пивом всезнаек, почему-то произошел в Вецмилгрависе. Оказывается, базу ОМОНа штурмовала переброшенная из Клайпеды рота морских пехотинцев, трупы вывозили грузовиками, и, вообще говоря, от отряда милиции особого назначения остались лишь рожки да ножки. Слушать это было приятно, но по разговорам тех же алкашей я понял, что Ригу сейчас шерстят как никогда, эти самые рожки-ножки в бронежилетах просто взбесились, устраивают на каждом шагу проверки, а криминогенные районы переведены чуть ли не на военное положение.

Поэтому мы с Князем старались по возможности контролировать подходы к Гошиной квартире, надеясь в случае опасности успеть приготовиться и встретить группу захвата по-человечески. Однако пока все было тихо. Мусора во двор нос не совали, появлялись, правда, какие-то мутные личности, раза три даже в дверь звонили, но, судя по всему, это были разыскивающие Гошу люди Щетины, и мы, стараясь не подавать признаков жизни, просто пасли за ними в окошко.

Изнывая от безделья, гоняли по видаку единственную обнаруженную в квартире кассету со шварценеггеровским «Коммандос» и вандаммовской «Самоволкой». В кладовке, куда Князь полез вскрывать оборудованный Гошей тайник, стояла упакованная «самсунговская» видеодвойка, ее к делу и приспособили. А в тайнике, о котором, умирая, Гоша поведал Витьке, лежали затаренные в банку из-под кофе пятнадцать тысяч долларов. Их вьетнамец завещал своей маме, он и записную книжку с далатским адресом Витьке тогда в машине сунул. Как переправить деньги во Вьетнам, мы пока не имели понятия, поэтому, пересчитав зелень, Князь вместе с записной книжкой спрятал банку обратно в гашник. Разберемся со своими проблемами, решим и эту, а пока пусть лежат, как лежали…

Князь неслышно подошел сзади, полюбовался, как я старательно шурую тряпочкой по каналу ствола, и потянулся к пульту дистанции. Смотреть с утра по телевизору было нечего, Витька переключился на видак, и на экране возникла морда опостылевшего супермена.

— Ты там что-нибудь оставил? — вопрошал Арнольда выскочивший из вертолета американский спецназовец.

— Только трупы…

Кривая усмешка Шварца вызывала у меня приступ буйного веселья:

— Прямо как у нас той ночью. А кричат — сказка, выдумка. Смотри, сколько мяса нашинковал, почти как мы.

— Да-a, нам бы сейчас такой коммандос пригодился, — почесал переносицу Князь, — хрен его знает, как из всего этого выпутываться будем.

Я глянул в окно и обомлел. Из арки вылетел не кто иной, как Витькин друг детства Олег, продавший нам чудо-ствол АПС, какой-то весь истерзанный и, кажется, здорово возбужденный. На мгновение притормозив, он порыскал вокруг глазами, остановил взгляд на дверях подъезда и целеустремленно направился прямо сюда.

— Интересно, что ему понадобилось, — задумался Князь, подскочивший к окну на мой удивленный возглас. — Ну и видок. Собаки за ним, что ли, гонятся?

В том, что Олег, услыхав о побоище, допрет до нашей к этому причастности, мы не сомневались. Как и в том, что будет молчать. Ему же боком выйдет, если кто-нибудь узнает об АПСе. Не рассчитывали только, что появится он здесь так быстро, всего-то два дня прошло.

Я подошел к входной двери и, услыхав на лестничной площадке приближавшийся топот ног, отвел собачку замка.

— При… — Окончание приветствия улетело в желудок вместе с левым коренным зубом, я даже отпрянуть не успел. Ударом ноги в живот Олег запустил меня вдоль прихожей, захлопнул за собой дверь и рванулся с явным намерением добить окончательно. К счастью, в комнату я вкатился раньше, чем он меня настиг, успел встать на карачки и даже уклониться от взметнувшегося к морде начищенного ботинка. За что и получил кулаком по затылку; диверсант, видно, решил здороваться до потери сознания. Моего.

— Сдурел?! — Князь кинулся к нему наперерез, уберегая меня от явно смертельного удара носком в лоб. — Олег, что с тобой?

Олег ускользнул от широко распахнутых Витькиных рук и попытался пнуть того ногой под пах. Но тут-то он не угадал, это я один такой доверчивый. Князь был начеку всегда, происходило это помимо его воли, скорее подсознательно, чего и добивался первый Витькин сэнсэй-кореец. В дальнейшем Князь закрепленные рефлексы только совершенствовал и досовершенствовался на Олегову голову.

Тот только успел оторвать ногу от пола, как получил два чудных удара в лицо — скользящий боковой в подбородок и локтем в правый висок. Бил Князь не слишком сильно, в надежде привести Олега в чувство, но тот, похоже, явился сюда учинить жестокую расправу.

Я только начал приподниматься с пола, Витька, отступив на два шага, ожидал от Олега, трясшего гудевшей от шокотерапии макитрой, пояснений, как тот вдруг повел полуоторванным рукавом кожанки в сторону и неуловимым движением кисти влепил Князю промеж глаз сгусток космической энергии. Во всяком случае выглядело это именно так: сверкнула молния, Князь замер, качнулся и с грохотом рухнул на пол, а Олег уже развернулся ко мне, кистью правой руки раскручивая на полуметровой серебристой цепочке блестящий металлический шар.

Инстинкт самосохранения подсказал мне решение, я вскочил, ногой смахнул с журнального столика телевизор, на экране которого Жан-Клод Ван Дамм тоже пытался кого-то уложить в гроб, «Самсунг» свалился Олегу под ноги, тот замешкался, а я уже просквозил через всю комнату к подоконнику и передернул ствол ТТ.

— Стоять! — Дом строился до революции, и орать можно было без опаски. — Стоять, козел, где стоишь!..

По моим вылупленным глазам Олег понял, что шутки кончились, и остановился, поймав шарик левой рукой. Напряженная поза подсказала, что он вовсе не сдался, просто выгадывает время и подбирает момент удара. Стрелять я решил в любом случае, так что уже не волновался, успокоился даже, не сводя ствола с Олеговой груди. Чем бы оно кончилось, одному Богу известно, но ожил Князь.

В том, что голова у Витьки крепкая, я уже не раз убеждался, теперь в этом убедился и Олег. Выросший у него за спиной Князь чисто по-одесски дал ему такого бычка, приложившись лбом к затылку, что Олег мигом закатил глаза и осел покрасневшему, как бурак, Витьке под ноги.

Откачивать Олега пришлось мне. Князь заявил, что за вероломный предательский удар может друга ненароком и придушить. Занялся я гуманным делом с искренним удовольствием, припомнив диверсанту и саднившую скулу, и набухавшую на затылке шишку. До конца взять реванш, к сожалению, не удалось, после пятой увесистой пощечины Олег открыл глаза и вопросительно промычал.

— Ожил? — Расхаживавший взад-вперед по комнате Князь остановился и, подхватив под мышки, усадил друга детства на диван.

— Давай рассказывай, с какой цепи ты сорвался?

Олег одарил нас волчьим взглядом и зло пробурчал:

— Убить вас, болванов, мало. В такое болото меня втянули.

Болото действительно имело место, и угодил туда Олег не без нашей помощи. Накануне, около восьми вечера, в пивном баре, где он лечил голову после слишком обильного утреннего опохмелона, его прихватили гэбисты. Действовали они хитро, пригласили в комитет для консультации, Олег и купился, согласившись оказать чекистам посильную помощь.

В кабинете начальника Рижского городского управления КГБ его ожидали начальник особого отдела базы флота и какой-то эмвэдэшный полковник. Сперва подкатили на гнилой кобыле, расспрашивая о всяких мелочах, но постепенно Олег понял, что их интересует лишь одно — автомат АП С-55. Олег разыграл полное недоумение, АПС он не просто выкрал из хранилища, а сперва якобы утопил во время тренировки в заливе, сам же возглавил поиски, даже выговор за утерю секретного оружия получил. Но акт-то, подписанный тем же особистом, остался, и он нагло попер на гэбэшников, приглашая в свидетели начальника особого отдела. Заодно потребовал пояснений. Ему и пояснили, что эксперты обнаружили на разгромленной в Майори спортбазе необычные пули, установили тип оружия, а за всю историю Краснознаменного Балтийского флота утерян был лишь один подводный автомат, и именно в его отряде.

Толку от Олега так и не добились, но крови попили изрядно. Выпустили лишь под утро, он пришел домой, раздеться даже не успел, как в дверь ввалились омоновцы. Каким-то образом они пронюхали о причастности к этому делу Олега и решили раскрутить его самостоятельно. КГБ, МВД и прочим спецслужбам Рижский ОМОН уже не доверял, а отомстить за погибших бойцов в Вецмилгрависе настроились любой ценой.

Часа два Олег пытался отделаться от наглых омоновцев по-хорошему, но те полезли на рожон, вознамерились уволочь диверсанта на свою базу и там развязать ему язык. Окончилось рукопашной. К счастью, омоновцев было всего трое, в пять минут Олег их угомонил, в основном глуша хитрым шариком на цепочке. Эту игрушку он вечно таскал с собой, зацепив за подкладку рукава, она и выручила, как выручала уже не раз. Вырвавшись из омоновских лап, он устремился сюда, на разборы. Разбираться, выслушав более-менее успокоившегося Олега, мы и начали.

— И что теперь? — Олег нервно курил, не сводя глаз с Князя. — Как из всего этого вылезти?

Витька пожал плечами. Я тоже промолчал. Самим бы выкарабкаться, а тут еще Олег со своими проблемами.

— Мудак я, мудак, — высказал он наконец первую светлую мысль. — Вот до чего кир доводит. Верите, — Олег обежал наши отрешенные лица повеселевшими глазами, — сам не пойму, зачем АПС продал? И зачем его из отряда утянул? Все! — решительно провел он рукой почему-то у меня под носом. — В рот ни капли не возьму, пока обстановка не нормализуется. Главное, и деньги-то дома остались, придется новую жизнь с нуля начинать. Но хрен они до меня доберутся, не на того напали.

— Деньги дело наживное, — задумчиво протянул Князь, — разве все в них заключается?

— Пока именно в них. Можно ведь и документы достать, и куда угодно уехать, от дерьма подальше. Хоть банк иди грабь, — вздохнул Олег.

— Банк, конечно, брать не стоит. — Князь подмигнул мне хитрым глазом и присел на диван, поближе к другу детства. — Но денег я тебе дам сколько надо. Вернее, сам их возьмешь. И себе, и нам поможешь, если уж так все сложилось…

Нас снова стало трое. Витька разжевал Олегу, что к чему, рассказав абсолютно все, ничего не утаивая. И правильно сделал, коль сплелись наши судьбы в один клубок, вместе и надо выпутываться.

Олег слушал внимательно, не перебивал, а когда Витька умолк, поднялся и минут пять расхаживал из угла в угол, сосредоточенно ворочая мозгами.

— Мужики, я с вами, — принял он наконец окончательное решение, — судя по всему, везучие вы, черти, до безобразия. Может, и мне с вами удача улыбнется.

— Да уж, масть прет, как в сказке. — Но мою иронию Олег оставил без внимания:

— Я и говорю, везет вам, ребята, фантастически. Десять раз могли уже нарваться, и ни фига… Сидите себе спокойненько, телевизор смотрите.

Тут он загнул, телевизор от моего толчка притих, и вернуть его к жизни было тяжеловато. А Олег все продолжал убеждать нас в неслыханном фарте:

— Прикиньте, наследили вы, как слоны. Вас поди уже вычислили. Обыск у Илоны сделали, Витькины письма нашли. Пальцы ваши остались, по ним личность установили. Фотографии из архива МВД подняли. Кто-нибудь из дачников «девятку» вашу описал. Свидетеля в живых оставили на улице Ленина, омоновца недобитого. В итоге получается: вас, субчиков, и меня, сироту, знают в лицо, активно разыскивают и живыми, вас уж точно, брать не собираются. В основном землю роет ОМОН, но и милиция, и КГБ в стороне не остались. Теперь что мы имеем хорошего… Квартиру эту, пока ими не установленную. Три ствола, один, правда, газовый, но с виду тоже оружие. Желание выжить. Это, между прочим, самое главное… Поставим себя на место розыскников. Они могут только догадываться, что вы в городе, не исключено ведь, что после Майори вы могли вообще за пределы Латвии удрать. О том, что девушка пострадала, они не знают. — Олег на секунду задумался. — Нет, вряд ли эксперты будут дотошно анализировать кровяные пятна на кушетке. Хотя это тоже не исключено. Так вот, считают вас группой мобильной и розыск ведут во всех направлениях. В Риге активничает в основном ОМОН, эти-то стараются вовсю, — подергал он надорванный рукав. — По идее можно месяц-другой здесь отсидеться, но квартира с душком. Сами говорите, Щетина покойного вьетнамца ищет… Кстати, о Щетине этом. Я так понимаю — деньги придется из него вытрясать. А он по вашему следу бригаду запустил. Следовательно, выход один — нанести упреждающий удар, в течение двух-трех дней закончить все дела и рвать из Риги куда подальше. У меня есть надежный друг в Питере, квартира у него прекрасная, дача в Комарове. Можно там отсидеться, купить документы и через финскую границу… Но нужна информация о вашем миллионере, на ура его не возьмешь. Необходимо выкрасть кого-то из его окружения, выбить из того все, что выбивается, и потом уже действовать наверняка. Подумай об этом, — посмотрел Олег на заметно повеселевшего Князя. — Где мы можем такого языка прихватить?

Хорошо иметь под рукой профессионала. Все учел, разложил по полочкам. Я уже не сомневался, что в Риге все будет сделано как надо, непонятно было другое. Что делать потом, когда свистопляска закончится. То ли с Князем в Гонконг подаваться, брить голову и дурить до конца своих дней туристов, посещающих буддистский монастырь, где Витька станет размышлять о вечных истинах и самосовершенствоваться, то ли дергать вместе с Олегом на Балканы и продолжать дело моего папани, всю войну пропартизанившего в белорусских лесах. Оставаться одному, пусть с деньгами, было как-то не в жилу, привык, что ли, к постоянно бредущему по жизни рядом какому-нибудь Ивану Сусанину. Вроде Князя, на друзей-авантюристов мне всегда везло.

К вечеру подморозило, но тонкий ледок, прикрывший огромные лужи талого снега, с треском разлетался из-под колес, искрясь в свете неоновых уличных фонарей миллионами крохотных колючих звездочек. Из летящего навстречу моросного сумрака озорно подмигивали габаритные огни желтого «мерседеса»; за ним, сохраняя соответствующую дистанцию, Олег и рулил, сосредоточенно вглядываясь в лобовое стекло.

На хвост «мерсу», на заднем сиденье которого развалился Щетинин коммерческий директор Эдик, мы присели на улице Дзирнаву, битый час проторчав неподалеку от офиса СП «Сильвер компани». Именно на нем остановил выбор Князь, прикидывая кандидатуру возможного языка, кто-кто, а Эдик был, безусловно, в курсе почти всех махинаций своего шефа.

Использовать засвеченную в Майори «девятку» Олег решительно отказался. Вообще, по его настоянию мы постарались сделать все возможное, чтобы избежать неприятностей. Полностью сменили гардеробчик, благо комки, набитые вполне приличным шмотьем, расположились в Риге на каждом углу; по улице передвигались не вместе, а соблюдая дистанцию, как бы друг друга подстраховывая. От встречных мусоров не шарахались, а перли прямо на них, держась уверенно и раскрепощенно. Короче, специально обученный к выживанию в любых условиях диверсант на практике передавал нам свой полезный опыт, и все катило в елочку. Он и с машиной крутанулся; неприметную серенькую «семерку» с отлично отрегулированным движком мы изъяли из гаража какого-то бывшего Олегова сослуживца. Тот недавно перевелся на Северный флот, а Олега упросил посмотреть за гаражом. Олег и присмотрел, «семерка» нам пришлась кстати.

За рулем «мерседеса» сидел коренастый крепыш, по всему судя, не подарок. Щетина окружил себя надежными тренированными ребятами, один из них, видимо, состоял шофером-телохранителем при Эдике. Подмигнув правым огоньком, «мерс» свернул к Московскому мосту, перемахнул замерзшую Даугаву и внедрился в жилые кварталы Задвинья. Олег старался не отставать, только прикрылся на всякий случай темно-синей «восьмеркой», вклинившейся между «мерседесом» и нашей лайбой на очередном повороте. Попетляв таким макаром минут десять, мы оказались на въезде во двор длиннющего двенадцатиэтажного дома, левым крылом изогнувшегося к обочине Юрмальского шоссе. Как на грех, под колеса «семерки» едва не угодил неведомо откуда разлетевшийся пацаненок лет пяти, Олег среагировал, но только чудом не рассадил об основание осветительной мачты решетку радиатора. Набежавшая мамаша подхватила свое безответственное чадо и попыталась закатить скандал, пока от нее отделались, «мерс» канул в глубине двора, и пришлось изрядно покружить, прежде чем мы его обнаружили.

Эдиков лимузин занял почти половину бетонной площадки напротив высокого крыльца подъезда номер 16, как указывали огромные, намалеванные прямо на стене дома цифры. Самого Эдика в машине не было, в освещенном изнутри салоне маячила лишь голова водителя.

— Не пойму, — Олег внимательно оглядел заваленный мусором двор и забитые вместо стекла грязной фанерой двери подъездов, — богатый человек, а в таком Гарлеме живет. Прям Корейко какой-то.

— Разберемся. — Князь приоткрыл дверцу. — Сперва с охраной потолкуем, может, он к кому-нибудь в гости приехал.

План разработали мигом. Я пересел за руль, а Олег с Витькой в обход двинулись к площадке, на которой, кроме «мерседеса», горбатился затентованный брезентом «Запорожец» или еще какой-то микролитражный конек-горбунок. Больше там ни машин, ни людей не было.

Дав подельникам пару минут форы, я запустил двигатель, бросил «семерку» вперед, резко затормозил, отпуская педаль газа, снова газанул и такими неуклюжими прыжками доскакал до самого подъезда номер 16, остановившись в трех метрах от «мерседесовского» передка. Выскочив из машины, сунулся под колеса, побегал вокруг капота, приподнял крышку и запричитал, взывая к человечеству вообще и к водителю «мерседеса» в частности:

— Опять двадцать пять, то бензонасос, то прерыватель. Руки бы этим мастерам пообрывать. — Беспомощно оглянувшись, я словно только теперь заметил с интересом следящего за моей суетой через полуопущенное окошко крепыша.

— Дружище, может, ты хоть что-то в этом смыслишь? Скачет, как сайгак, а почему — не пойму.

Телохранитель чувствовал себя здесь в полной безопасности, иначе с чего ему было бросаться на помощь какому-то горе-водителю? И парень, должно быть, неплохой, отзывчивый. Мне даже стало чуточку жалко, когда, явно желая помочь, он вылез из салона и направился ко мне, а возникший как из-под земли Олег грянул ему по темечку своим шариком. Но то ли мозгов у крепыша не было, то ли череп оказался крепче обычного, только сознания он не потерял, пошатнулся слегка, охнул и с разворота двинул Олегу в рыло. Олег успел убрать подбородок, но даже соскользнувший на ключицу удар был достаточно сильным и раскрутить шарик для добавки не позволил.

Крепыш тут же пошел работать обеими руками, Олег едва уворачивался, однако вылетевший из-за «Запорожца» Князь с лета вонзил ступню в бок разгулявшемуся телохранителю, а там Олег оправился, так ахнул согнувшемуся от боли противнику кулаком в висок, что к своему «мерседесу» тот приник уже в бессознательном состоянии.

Длилось это секунд десять, и Олег буквально взбеленился; по его мнению, возились раз в пять-дольше допустимого.

— Хорошо, люди не видели, — помог он нам с Князем втиснуть обмякшее тело телохранителя на заднее сиденье «мерседеса», — стыд-позор, а все водка виновата. Теряю квалификацию.

Все-таки кое-какие навыки у него остались. Крутанув цепочку вокруг шеи пленного водителя, он пробежал пальцами у того за ухом, и крепыш, застонав, распахнул глаза.

— Чур не орать, — сразу предупредил его Олег, натягивая цепочку потуже, — пикнешь — придушу. Где твой Эдик, только коротко и правду, усек?

Крепыш оказался парнем понятливым, сперва только поупорствовал самую малость, но Олег большим пальцем ткнул ему куда-то под ребро, и он заговорил. Вернее, зашептал, задыхаясь от туго охватившей шею цепочки.

— Пятый этаж, квартира 872. Там Ирма живет, манекенщица из Дома мод. Он к ней часто ездит.

— Вот жлоб, любовнице квартиру поприличнее не мог найти, — возмутился Олег. — И долго он там пробудет?

— Часа полтора-два. — Крепыш попытался шейными мышцами ослабить удавку, но Олег снова сунул ему в бок палец. — Не пыхти. Посмотрите, что у него в карманах.

Я быстро прошмонал притихшего охранника. Шокер тысяч на двадцать пять вольт, вроде бы американский, газовый револьвер в плечевой кобуре, кастет — затарился он не слабо.

— Во придурок, — Князь с интересом изучил энергоразрядник, — такая штука за пазухой, а он кулаками машет.

— Попробовал бы только ею махнуть, я бы ему эту хреновину вместе с газовиком в очко затолкал бы. Электричества с детства боюсь, — признался Олег и дернул меня за рукав. — Посмотри-ка пластырь в аптечке.

Обнаруженным в аптечке широким лейкопластырем пленного и запаковали, после чего затолкали в багажник.

— Не дергайся, — дал ему Олег последний наказ, — лучше лежи и думай о чем-нибудь приятном. Например, о том, как хорошо, что у тебя насморка нет. Иначе бы задохнулся, — захлопнул он крышку багажника и запер его на ключ…

Эдик у любовницы не задержался, уже через час на ступенях подъезда показалась его грузная приземистая фигура. В салоне «мерседеса» звучала тихая музыка. Олег занял место водителя и, притушив свет, склонил голову на руль, изображая легкую дрему.

Князь сидел рядом со мной в подогнанной вплотную к «мерсу» «семерке», тоже неосвещенной, а стоило Эдику спуститься с крыльца, мы и вовсе пригнули головы. Пусть думает, что машина пустая.

— Дайнис, — Эдик побарабанил пальцами по капоту, обошел «мерседес» и сунулся на переднее сиденье, — проснись, поехали.

В салоне поднялась небольшая возня. Когда мы с Князем распахнули задние дверцы, все уже было сделано. Эдик скорчился на широком сиденье, сипя слюнявыми вывернутыми губами, задыхаясь от железной хватки стиснувшего его горло Олега. Витька утянул коммерческого директора через спинки в пространство между сиденьями и, уперев ноги тому в затылок, скомандовал:

— Поехали.

Я перепрыгнул в «семерку», завел движок и, вывернув со стоянки, покатил за рванувшим к выезду со двора «мерседесом».

Длинный ряд гаражей выстроился на задворках какого-то гиганта индустрии в районе улицы Масковас. Один из них принадлежал сослуживцу Олега, чьей «семеркой» мы и воспользовались. Теперь решили задействовать гараж, с трудом втиснув в узкое холодное пространство желтый германский лимузин.

Эдик уже сидел в салоне «семерки» со связанными руками и залепленным пластырем ртом. Мы перекуривали у распахнутых ворот гаража, рассуждая, как поступить с телохранителем. Мнения разделились, каждый предлагал свое решение проблемы.

— Пусть лежит себе, как лежит. — Я представил, как обрадуется владелец гаража, обнаружив вместо серенького убожества шикарную иномарку с облепленным пластырем Дайнисом в багажнике.

— Ну ты и садист, — возмутился Князь, — насмерть ведь замерзнет, если от насморка не задохнется. И убивать жалко, и отпустить нельзя. Как быть?

— Очень просто, — Олег даже удивился нашей непрактичности, — чтобы Эдик ваш вел себя как надо, кончим охранника на его глазах. Действует исключительно, поймет, с кем дело имеет, и согласится выполнить все, что мы от него потребуем.

— Так прямо взять и убить, — Князя передернуло. — Живого человека?

— Во дает. Где ни пройдет — трупы остаются, а тут что-то возмущается, — так я ему и заявил, хотя хладнокровное убийство и самого, мягко говоря, не привлекало. Пусть бы тихо крякнул в багажнике, вроде как сам по себе.

— Господи, ну как вы не поймете. Одно дело убивать в бою или в безвыходной ситуации. Или в состоянии аффекта, — вспомнил Витька кровавый разгул в Майори, — а вот так, без особой надобности…

— Как это без надобности? Я тебе тысячу причин приведу. — Олег нервно отшвырнул окурок. — Придушу его, и дело с концом.

Князь нырнул в гараж, выдернул из замка зажигания ключи и завозился с крышкой багажника. Олег тоже шагнул в глубь гаража. О чем они там спорили, я не расслышал, но через пять минут оба приволокли Дайниса к воротам.

— Будем драться. — Витька содрал с лица телохранителя пластырь и принялся разматывать путы на руках. — Сумеешь вырваться — будешь жить. Устраивают условия?

Олег выдохнул и скривился:

— Дурдом натуральный. Прямо шевалье сан пер э сан репрош. Рыцарь без страха и упрека, — перевел он дразнилку на родной язык, — зять с придурью.

Витькино рыцарство и у меня вызвало недоумение. Взрослый мужик, а серьезности ноль. Но с другой стороны, поступок был понятен, не хочет человек в конфликт с совестью вступать.

Дайнис молча растер затекшие руки и огляделся по сторонам. Витька скинул куртку, вынул из плечевой кобуры пистолет и протянул его Олегу. Посмотрел мне в глаза, отступил на пару шагов и кивнул Дайнису:

— Поехали.

Противники застыли на мгновение, а Олег, что-то пробурчав под нос, отвел руки за спину и неслышно передернул затвор «Макарова». Хотя по-моему, шансов у Дайниса и так не было, Князь уже атаковал, нанеся стремительный удар в бедро. Телохранитель вскрикнул, но успел блокировать метнувшийся слева кулак, а потом и сам попытался ткнуть Князя ногой в пах. Жажда жизни прибавила ему сил, только реакция подгуляла, Князь двумя рубящими ударами по локтевым сгибам сумел Дайниса обезручить. Тот защищался теперь только ногами, шевеля ими достаточно быстро, наверное, учился где-то таэквондо. На один из таких ударов Князь и нарвался, резко бросив корпус вниз и вправо, Дайнис левой стопой вмазал Витьке по кадыку.

Олег едва не выстрелил, видя, как отлетевший метра на два-три Князь шипит по-змеиному, унимая боль и удушье, но ствол вскинуть не успел. Рванувший вперед Дайнис налетел на выставленный Витькин кулак, дернулся в сторону, и тут уж Князь, взметнувшись в воздух, наотмашь ударил противника в ухо ногой. Дайниса отбросило на капот «семерки», за лобовым стеклом которой замерли в безмолвном ужасе вылупленные глаза Эдика, переживал, видно, за своего телохранителя.

Скатившись с капота, Дайнис ногой отмахнулся от прыгнувшего к нему Князя и, поднырнув под руку, бросился вдоль гаражей наутек. Олег матюгнулся, снова вскинул ствол, но Князь в два прыжка догнал телохранителя и, оттолкнувшись от земли, рубанул того кулаком правее макушки. Падая, Дайнис ухватился за висевший на стенке пожарный щит, устоял на ногах, уклонился от удара ногой и выдрал из гнезда ржавый полутораметровый лом.

— Витька, в сторону. — Олег поймал голову взмахнувшего ломом Дайниса на прицел. Но Князь и не подумал отступать. Кажется, вид железяки позволил ему подключить какие-то не использованные доселе резервы мастерства. Лом мелькнул в воздухе и врезался в бетонную отмостку, второй раз махнуть им Дайнис не успел. Князь чуть подпрыгнул и одним коротким ударом вбил переносицу противника в глубь черепной коробки, причем получилось это у него на удивление просто.

Дайнис захрипел и растянулся на бетоне, заливая все вокруг хлынувшей из носа, ушей, рта и еще каких-то дырок бурой до черноты кровью. Витька зачем-то поднял лом, взвесил его на ладони и аккуратно прикрепил к пожарному щиту. Дунул бы на кончик, сбивая воображаемый револьверный дымок, — ни дать ни взять ковбой Мальборо.

— Все-таки жаль, что он тебя ломом разок не перетянул. Может, ума бы прибавилось. — Олег сунул довольному, как слон, Витьке пистолет и, присев на корточки, осмотрел бившееся в агонии тело. — Готовальня, — удовлетворенно скривил он губы, — давайте его в багажник «мерседеса». Теперь ему насморк не страшен, а мороз, наоборот, на пользу пойдет. Дольше сохранится.

Допрос Эдика, или Эдуарда Казимировича Козловского, как значилось в солидной, с цветной фотографией визитной карточке, Олег вел самолично. Как-то ненавязчиво он стал играть в нашей троице роль вожака, чему ни Князь, ни я, в общем-то, не противились. Офицер, привык командовать, тем более, командует-то все по делу, и мы невольно подчинялись. Хотя оба, как и сам Олег, прекрасно понимали, что права у всех одинаковые, а лидерство Олега — дело временное, исключительно в интересах достижения цели нами принятое.

Потрошили Эдика в Гошиной квартире. Обставил Олег все классически. Сам — технический исполнитель, равнодушный садист-палач. Князь — личный враг допрашиваемого и поэтому сторонник крайних мер. Мне отвели роль доброго дяди Кузи, влиятельного гуманиста, способного уберечь Эдика от неминуемой гибели.

Перво-наперво Олег освободил толстяку руки и зверски того избил. Но бил аккуратно, стараясь просто деморализовать. Когда Эдик, полетав по квартире, нарвался на завершающий удар Князя, тоже приложившему ногу к первому этапу допроса, к делу приступил я.

— Ну что вы творите? — присев над полуоглушенным толстяком, я перехватил занесенную для повторного удара Витькину ногу и укоризненно покачал головой. — Убьете ведь человека, а за что? Он же помочь нам хочет… Правда, Эдуард Казимирович? Ведь вы нам поможете?

— Чем? — С моей помощью Эдик перебрался на диван. — Чем я могу помочь? За что меня вообще терзают? — Он плаксиво канючил, обращаясь только ко мне и пугливо косясь на застывших поодаль Князя с Олегом. — Скажите им, чтобы не били. Объясните хотя бы: что вам надо?

— Да так, сущий пустяк. — Я заботливо, протер влажным полотенцем взопревший лоб толстяка. — Нужна информация об Игоре Валентиновиче. И о вашей фирме. Расскажите все, что знаете, и ступайте с миром. Нет, вы же видели, что случилось с вашим телохранителем. Нам терять нечего, а искреннее желание помочь может вас спасти.

— Я все расскажу, а вы меня вслед за Дайнисом. — Эдик поежился. — Какой смысл?

Олег нежно взял толстяка двумя пальцами за кадык:

— Милый, о смысле ты лучше не думай. Твое дело на вопросы отвечать, понял?! — Он чуть напряг руку, и глаза Эдика поползли из орбит. — А мы потом решим, может, и живым выпустим.

Эдик захрипел и умоляюще уставился на меня:

— Скажите ему, чтобы не мучил… Ну пожалуйста… Чего вы хотите, в конце концов?! — Истерический возглас совпал с двумя ручейками горючих слез, устремившихся из уголков выпученных глаз к подбородку.

— Только одного, — завис над диваном Князь. — Нам нужна вся валюта, что есть у Щетины в наличности, и его собственная шкура. И ты нам должен помочь это получить. Как — подумай сам, представь, что это надо тебе лично. Хотя тебе это в первую очередь и надо, сам понимаешь…

Эдик вылупился на Князя так, словно ему предложили изнасиловать бенгальского тигра-людоеда, причем без презерватива и прочих предохранительных средств.

— Вы с ума сошли, ребята. — Уверенность, что он имеет дело с психами, почему-то Эдика успокоила. — Вы хоть соображаете, куда лезете? От вас и воспоминаний не останется, только туда сунетесь, — говорил он теперь так, как разговаривает с буйным, но понятливым пациентом опытный врач-психиатр. — Игорь-то вас в порошок сотрет, пикнуть не успеете…

— Успеем — не успеем, — оборвал его Олег, — наша забота. Ты лучше о себе побеспокойся. — Тычок указательного пальца под ухо заставил Эдика по-поросячьи взвизгнуть. — Это от тебя воспоминаний не останется.

— Чего тут базары разводить. Не хочет — заставим. Где-то я утюг видел, — пошарил Князь глазами по комнате.

— Утюг — это не дело, — остановил его Олег, — мясом горелым будет вонять, и вообще. Подай-ка лучше карандаш, — указал он на подоконник, где валялся длинный незаточенный карандаш, неведомо зачем покойному Гоше понадобившийся.

Разломив золотистую палочку на три примерно равные части, Олег вставил обломки карандаша между пальцев правой руки Эдика и сгреб кисть своей широкой ладонью. Эдик заверещал как резаный, Князь едва успел ткнуть ему в пасть полотенце.

— Это стимулятор речи, — пояснил Олег, ослабляя захват, — игра такая… Говоришь — отпускаю, чуть замешкался, извини, жму лапу. Поехали.

Игра понравилась Эдику настолько, что полчаса он говорил без передыху. Князь с Олегом только успевали вставлять наводящие вопросы. Карандаш стимулировал не только речь, но и работу мысли. Эдик по собственной инициативе, буквально экспромтом разработал простой эффективный план, позволявший добраться и до Щетины, и до денег, причем без особого риска.

Как раз вчера, вернувшись из Антверпена, Щетина проинформировал Эдика о полученных от бельгийских партнеров полутора миллионах долларов наличными. Оказывается, экспортируя металл, Щетина вовсю импортировал наличную валюту — добытые незаконным путем баксы, отмыть которые на Западе было трудновато. Здесь ввезенные контрабандой доллары шли в уплату поставщикам цветных и драгоценных металлов, доставляемых в Ригу со всех концов страны. Таким образом убивалось целое стадо зайцев. И доллары отмывались, и здесь все крутилось, и налоги не утомляли — сделки-то чаще всего производились под покровом ночной темноты и без контроля финансовых органов.

Сегодня днем эти полтора лимона привезли из порта — контрабандой валюты занимался капитан какого-то сухогруза, старый Щетинин кореш-подельник, — и теперь они лежали в сейфе генерального директора СП. Сейф, по словам Эдика, ничего особенного, кроме гигантских размеров, не представлял. Щетина настолько уповал на собственный авторитет и охрану особняка, что в кабинете поставил очень красивый, дореволюционной еще работы денежный ящик. В жизни своей надежный когда-то сейф перенес две войны и десяток ограблений, запоры все меняли-меняли и доменялись до обычных врезных замков, вваренных в бронированную дверцу, с виду солидную, но довольно хлипкую изнутри. Гораздо серьезнее выглядела охрана СП. Днем там ошивалось семь-восемь головорезов личной Щетининой гвардии, используемых в качестве экспедиторов, грузчиков и даже уборщиц. Ночью, кроме двух крепких ребят на входе, дежурили еще двое. Один сидел прямо в кабинете шефа, выполняя функции оперативного дежурного, второй состоял при нем на подхвате, заодно контролируя все помещения офиса.

Иногда поставщики требовали немедленной оплаты, а поскольку металл подвозили круглосуточно, выплаты производились и ночью. Доступ к сейфу имел только Щетина, но в исключительных случаях доверял ключи Эдику, и тот в присутствии дежурного охранника брал из сейфа необходимую сумму. Но делалось это только после телефонного разговора охранника со Щетиной, поэтому Эдик предложил следующее.

Кого-то из нас двоих, меня или Олега, он привозит к Щетине среди ночи, представляет как одного неожиданно заявившегося поставщика, которому кровь из носа требуется получить деньги за доставленный металл. Щетина сам на улицу Дзирнаву не попрется, перепоручит заплатить Эдику, даст ключи и позвонит охране особняка. Мы с Эдиком едем туда, забираем валюту. Конечно, необходимо будет нейтрализовать дежурного, а может, и его помощника. Охрана на входе в расчет не принималась. Если все будет сделано тихо, Эдик гарантировал беспрепятственный выход с деньгами.

На последующей за этим ликвидации Щетины Эдик даже настаивал, понимал, что иначе ему хана. А не станет шефа — выкрутится, сам возглавит предприятие, так что получалось, нас Эдику сам Бог послал. Умный человек, всегда надо исходить из реальности, используя обстоятельства в свою пользу, тогда и проблем не будет.

Убирать Щетину решили сразу после налета на офис, чего там резину тянуть. Зимой он жил в своей городской квартире на бульваре Райниса. Подъезд охранялся частной охранной фирмой, кроме того, в квартире всегда находился телохранитель, сменивший Гошу кореец-таэквондист. Щетина, похоже, испытывал тягу к выходцам из Юго-Восточной Азии. Эдик брался вытянуть Щетину во двор, а там уже предстояло действовать нам.

— …а с корейцем этим, Хоном, вы справитесь, — покосился Эдик на Князя, — так себе, недомерок какой-то.

— Разберемся. — Князь скоропалительных выводов о возможных противниках не делал никогда. — Давайте решим, кто за деньгами пойдет.

— Я, — вскинулись и Олег, и я одновременно. Хотя, как глушить двух охранников, я даже не представлял.

— Молодцы, — Витька обнял нас за плечи, — только теперь давайте обмозгуем детально, случайностей допустить нельзя…

Во двор огромного, занимавшего целый квартал дома, нависшего над тихим и безлюдным глухой ночной порой бульваром Райниса, мы въехали около половины первого. Операцию решили провести незамедлительно, времени на раскачку сложившаяся обстановка не допускала.

Идти вместе с Эдиком к Щетине домой выпало мне. Витька заявил, что моя физиономия проходимца больше соответствует облику поставщика двадцати тонн никеля, украденного с оборонного предприятия, а вот в офис вместо меня отправится Олег, более подготовленный к противоборству с охраной.

Эдик оказался такой продувной бестией, что я порой поражался. Предусмотрел он все до мелочей: старательно проинструктировал меня, что и как надо говорить, как себя держать, чего остерегаться. Даже потребовал, чтобы мы сперва заехали в порт, и лишь оттуда, с какого-то склада, позвонил Щетине домой. Пояснил, что телефон у того с определителем номеров, и лучше потерять полчаса, нежели настораживать шефа звонком из автомата.

Князь подкатил к освещенному тусклой лампой подъезду, пожелал мне удачи, и мы с Эдиком, выбравшись из машины, подошли к высокой дубовой двери. Внутри подъезда раскатилась до самого лифта красная ковровая дорожка, а в стеклянной будке, установленной слева от входа, сидел широкоплечий коротко стриженный верзила.

— Минуточку, — вылетел он нам наперерез, — вы куда направляетесь?

— Сергей, не узнаешь разве? — улыбнулся Эдик. — К Игорю Валентиновичу, в двадцатую.

Но охранник службу знал туго и пропустил нас, только связавшись через интерком со Щетиной.

На старом решетчатом лифте с зеркалами в кабине мы поднялись на третий этаж и остановились перед единственной дверью. Домик действительно был из престижных, прежде в этой квартире жил какой-то министр, теперь вот мафиози заселился. Перестроились. Хотя, что тот, что этот, — все одним миром мазаны.

На звонок открыл Гоша. Я чуть на пол не сел, но вовремя вспомнил о новом телохранителе-корейце. Сходство, однако, было поразительным, а может, просто для европейца все азиаты на одно лицо.

Хон молча пропустил нас в прихожую и уставился на меня. О личном досмотре всех, кого здесь не знали, предупредил Эдик, и я так же молча извлек из-за пояса газовик, ткнув корейцу в руку. Тот похлопал меня по разным местам и жестом предложил войти в гостиную.

Щетина сидел у камина в шикарном старинном кресле, помешивая угольки длинной березовой кочергой. Свет не был включен, только отблески пламени переливались на ярко-красном шелке халата, да беззвучно мерцал экран огромного телевизора «Джи-ви-си».

— Как доехали? — привстал он, поочередно пожимая нам руки.

— Нормально, без приключений. — Я посмотрел на Эдика. Тот тут же перехватил инициативу, нахваливая меня за то, что обратился с предложением купить никель именно в «Сильвер компани». Представил он меня, кстати, все тем же Розенгольцем, чему я не противился. Фамилия интеллигентная и в темных делах внушающая доверие.

Я поискал глазами, куда бы присесть, сам хозяин предложить не догадался.

— Игорь, Михаил два «КамАЗа» пригнал. Порошок высшего качества, сертификаты я смотрел. Дайнис весь груз проверил. Взвешивали в порту, там и машины пока оставили.

— Как дела на Урале? — Словно не слыша Эдиковой скороговорки, Щетина все не сводил с меня внимательных, чуточку насмешливых глаз. Хотя насмешки в них могло и не быть, всего лишь поигрывало отраженное пламя камина.

— Куем железо, пока Горбачев. — Эдик преподнес дело так, что никель я припер из Челябинска, по наколке одного постоянного поставщика «Сильвер компани». — Привет вам Селиверстов передавал, обещал в марте меди подкинуть.

— И ему привет. Одного не пойму, к чему такая горячка? Днем бы оформили все и рассчитались.

— Днем мне в Питере надо быть. И на «КамАЗы» покупатели есть. Утром машины переоформлю и улетаю. Так что слезная к вам просьба, давайте сегодня расчет произведем. Эдуард Казимирович меня обнадежил, — посмотрел я на Эдика. Тот тотчас закивал и поддержал:

— Игорь, ребята и так со скидкой отдают, всего за сорок тысяч. И в дальнейшем обещают только с нами дело иметь. Давай пойдем навстречу.

Щетина бросил на меня быстрый взгляд, пошарил в кармане халата и протянул Эдику связку ключей:

— Вот так и работаем, ни сна ни отдыха, — соизволил он пошутить, — делаем сказку былью.

— На том свете отдохнем, — пообещал я, надеясь, что мучиться Щетине осталось недолго. До утра, а то и меньше.

— Езжайте, я позвоню. — Щетина встал из кресла и посмотрел на возникшего из пустоты корейца. — Проводи, потом свари мне кофе.

Нам кофе не предложил, куркуль, ждал, пока уйдем. Вот так и становятся миллионерами — богат не тот, кто много тратит, а тот, кто экономит.

Наглость — второе счастье. Если раньше я в этом иногда сомневался, то, связавшись с Князем, ненужные сомнения отринул сразу напрочь, только наглость нас и спасала. Подумать толком не успевали, приходилось лезть на рожон, по-ленински. Сказанул ведь некогда вождь мирового пролетариата: «Главное — ввязаться в драку, а там разберемся». За точность цитаты не ручаюсь, но смысл именно такой. Решили — сделали. Без долгих размышлений и должной подготовки, полагаясь на голый факт. Такие вот мысли одолевали меня по дороге к Щетининому офису. Князь, правда, порассуждал о бренности земного существования, заявив, что исходя из этого в людской сутолоке только так и надо пробиваться к намеченной цели. Олег интересную мысль продолжил. По его мнению, наша сила заключалась в том, что терять все равно нечего, а следовательно, осталось только находить и обретать. В общем, с компанией мне повезло, однако все чаще в последнее время возникали перед глазами сверкающие неземным светом врата вечности, заставляя сердце сжиматься в каком-то непонятном предчувствии перемен.

Когда «семерка» притормозила на углу Горького и Дзирнаву, изготовившись к последнему двухсотметровому броску, Князь слегка изменил первоначальный план.

— Куш солидный, и срыва допустить нельзя, — посмотрел он на Олега, крутившего между пальцев неразлучный шарик, — надо браться разом и глушить всех охранников подряд.

Эдик боязливо закрутил головой и возразил:

— Достаточно одного дежурного, остальных-то к чему? — Он уже считал себя равноправным нашим партнером, но права голоса ему никто не давал. Вонзившийся под ребро Олегов палец об этом и напомнил, Эдик ойкнул и умолк.

— Лишние трупы не нужны, но рисковать незачем. Решим так. В кабинет поднимаемся втроем, ты тоже пойдешь, — Олег посмотрел на меня. — Витя останется в машине. Если у нас какая заминка… Окна кабинета куда выходят? — Он вновь легонько ткнул Эдика пальцем.

— Прямо под центральным входом два окна.

— Значит, услышишь, если шуметь начнем. Тогда действуй по обстановке, постарайся обеспечить нам свободный выход.

Князь кивнул и вытянул из-под мышки «Макаров». Дослал патрон в патронник и вернул ствол в кобуру. Я погладил рукав куртки, конфискованный у Дайниса электрошокер уже освоил и извлечь его, если понадобится, мог в пол секунды.

Олег покрутил пальцами свой шарик и вдруг разделил его на две половинки. Верхняя оказалась просто крышкой, а нижняя крепившаяся к цепочке полусфера венчалась выпуклой звездочкой с отточенными, как бритва, гранями. Упрятав хитрую штучку в рукав, Олег взвел ТТ и сунул пистолет за пояс. Я свой газовик не взводил, понту с него. Однако Олег заставил меня привести вальтер в боевое состояние, предупредив, что стрелять надо только в упор и только в лицо. О таре для денег мы не беспокоились, по словам Эдика, чемоданы, в которых привезли валюту, лежат в небольшой кладовке при кабинете генерального директора.

Началось вроде бы неплохо. «Семерка» остановилась у подъезда, мы втроем поднялись на крыльцо. Разглядев сквозь голубоватое пуленепробиваемое стекло Эдика, охранник щелкнул электрозамком и впустил нас в небольшой холл первого этажа. Мы поднялись по широкой лестнице, разминулись с высоким парнем, как я понял, помощником дежурного, приветливо с Эдиком поздоровавшимся, и вошли, минуя пустую приемную, в кабинет Щетины. За столом, закинув в американской манере ноги на крышку, сидел натуральный динозавр. Даже Олег поскучнел, когда он вскочил и повис над нами, приветствуя Эдика; полтора центнера сплошных мышц, где только Щетина его откопал?

Щетина, кстати, этого монстра о нашем визите предупредил, так что вопросов Янис, как назвал его Эдик, не задавал. Только внес информацию о времени вскрытия сейфа в компьютер, такие у них, оказывается, были порядки.

Эдик отключил защиту и, поковырявшись с ключами, отворил дверцу огромного черного сейфа.

— Янка, — обернулся он к дежурному, — там на столе…

Что было на столе, Янис так и не узнал. Стоило ему оставить Олега без внимания, свистнул, разрезая воздух, шарик, и дежурный закачался, недоуменно распахнув глаза и пытаясь зажать ладонью раскроенный пополам затылок. Олег все вращал свое кошмарное оружие, сделав шаг в сторону, мазнул великана по виску, и тот, не пикнув, начал оседать на пол. Я метнулся вперед и подхватил громоздкую тушу — грохнись он без поддержки, потолок бы проломил.

— Быстро на дверь. — Олег спрятал шарик в рукав и подскочил к сейфу. — Если второй появится, глуши шокером. Чемоданы тащи, — напустился он на обалдевшего от скорой расправы с дежурным Эдика, — давай-давай, нечего губами хлопать.

Я дернул из рукава разрядник и замер у обитой кожей двери. Эдик выволок из маленькой смежной с кабинетом комнатухи два богатых кожаных кофа и подтащил их к сейфу. Работали они с Олегом в четыре руки, пачки зелени только и мелькали. Но денег было так много, что провозились минут пять.

— Черт, тут еще советских полтонны, — почесал затылок Олег, — и оставлять жалко, и тащить не в чем. Держи, — метнул он в мою сторону плотный брусок. Я поймал и пригляделся, стольники в банковской упаковке, ровно десять тысяч. — Там еще полсейфа таких, — загрустил Олег, — ну что делать будем?

— Одурели?! — почему-то шепотом взъярился Эдик. — Целлюлоза-то вам зачем? Берите валюту и уходим.

Я запихал стольники в карман, и тут дверь распахнулась. На пороге застыл помощник дежурного, хотел что-то сказать, но, узрев неподвижную глыбу на полу и набитые долларами раскрытые чемоданы, зашарил рукой под мышкой. Я, как учил Олег, ткнул шокер торцом ему в подбородок, тиская красную кнопку-клавишу, сухо затрещал энергоразряд, и охранник затылком прилип к дверному косяку, белея на глазах. Для блезиру я метнул еще одну молнию, в лобешник, а подскочивший Олег сгреб его за ворот и, зарядив кулаком в висок, уложил рядом с Янисом.

— Уходим-уходим, — зашелестел Эдик, закатывая к потолку глаза, — Боже, с кем я связался.

Олег захлопнул чемоданы, и мы поволокли их вслед за шмыгнувшим вперед Эдиком. Тот с перепугу даже сейф закрыть не догадался, хотя теперь это, в общем-то, и не имело значения.

Сложности начались на выходе. Сидевший за пультом у двери охранник уже положил палец на кнопку электрозапора, но вдруг в дверях какого-то помещения за его спиной возник второй сторож, здоровенный лом в камуфляже.

— Стоп, ребята, — вытаращился он на чемоданы, — что это вы тащите?

Эдика перекосило, но он попытался вывернуться:

— Все в порядке, оставь свою бдительность в покое. Открывай! — Но второй охранник тоже сел на измену.[5]

— Мы Янису подчиняемся, а он приказа выпустить вас не давал. Если бы вы, Эдуард Казимирович, одни были… А этих ребят я впервые вижу.

— Вот и свяжитесь со своим Янисом, — улыбнулся Олег, опуская чемодан на пол, — только поскорее, мы торопимся.

Я тоже поставил весивший пуда четыре сундук поближе к двери и сложил руки так, чтобы ловчее выдернуть из рукава шокер. Охранник забарабанил клавишей интеркома, Олег, разыгрывая возмущение, обернулся к Эдику, запуская руку за пистолетом, и тут на самом верху лестницы возникла фигура недобитого помощника дежурного. Черный ствол «узи» в его руках ходил ходуном, видно, не оправился еще толком мой визави от электротерапии, но смотрелся он достаточно грозно, и первую пулю Олег всадил именно ему.

Очередь, выпущенную уже мертвым автоматчиком, геройски принял на себя Эдик. Что-то царапнуло и мое плечо, но Эдик хапнул почти все остальное, его развернуло и кинуло под ноги бдительному пятнистоногому ломине, который уже лапал на боку пока еще застегнутую кобуру.

Я задергал из рукава разрядник, но что-то там зацепилось, и он никак не доставался. Олег выстрелил в голову охранника за пультом, однако тот успел нырнуть под стойку, выкрикивая что-то по-латышски. Парень в камуфляже наконец достал из кобуры пистолет и, прыгнув вперед, пальнул Олегу в лицо. Дура оказалась газовиком, но Олегу хватило, он завалился прямо на своего противника, и они в обнимку покатились по полу.

Каким-то чудом я запомнил, где расположена клавиша электрозамка, перегнулся и ткнул ее большим пальцем. Двери едва не слетели с петель, это вломился в холл Князь, рванувший сюда от машины после первого же выстрела.

Высунувшегося из-под пульта охранника он тут же вбил обратно, вроде бы наугад, но на самом-то деле расчетливо ткнув ему рукояткой «Макарова» точно в переносицу, метнулся к подмявшему Олега охраннику в камуфляже, подтолкнув меня к действию пронзительным воплем:

— При все в тачку, живо!

Я все-таки вывернул из-за пояса газовик, выстрелил оглушенному Князем сторожу в лицо и ухватился за чемоданы. Вспоротая очередью спина Эдика еще двигалась, но ясно было, что жить ему осталось секунды.

— В машину! — рявкнул Князь снова, оттирая меня от вскочившего на ноги пятнистого. — И возвращайся за Олегом.

Олег лежал на животе, слабо шевеля конечностями. Кроме порции газа, урвал пару хороших плюх от камуфлированного цербера, схватившегося теперь с Князем. Газовик тот выронил, а Витька почему-то решил не стрелять, забыл, что ли, о зажатом в руке оружии, и они закружили над Олегом, обмениваясь мощными, но бестолковыми ударами.

Дотащить трофеи до «семерки» и вернуться я ухитрился за пару секунд, распахнул дверь холла и принял в объятия Витькиного противника, таки пропустившего Князеву коронку — удар правой ногой с разворота в подбородок. Удержать не сумел, мы вместе вылетели на крыльцо и пересчитали ребрами ступени, угомонились только под колесами нашей лайбы. Князь подскочил следом, носком втер охраннику под ухо и рванул меня от земли:

— Тащи Олега, валить отсюда надо!

Олег не соображал ни черта, попытался даже сопротивляться, но в таком состоянии сладить с ним труда не составляло. Когда я допер его до машины, Князь уже успел закинуть чемоданы на заднее сиденье и завести двигатель. Воткнув Олега в заднюю дверцу, я уселся рядом с Витькой, и, взвизгнув на развороте, «семерка» швырнула нас в мрачную глубину пустынной улицы, которую не разбудили ни выстрелы, ни крики, ни подвывающий от натуги движок.

Раньше мне казалось, что считать свои деньги — занятие довольно приятное. Но провозившись два с лишним часа с набитыми баксами чемоданами, понял, что ошибался. Да и сами доллары деньгами не воспринимались, бумага и бумага, в глазах уже мельтешило от портретов всяких Линкольнов и Франклинов.

Хапнули приблизительно лимон с четвертью, Щетина успел уже где-то потратиться. Точно подбить бабки я так и не сумел, навалилась страшная усталость, сменившая первоначальное возбуждение. Спать хотелось неимоверно, и, плюнув на зеленое несчастье, я завалился на диван рядом с уже уснувшим Олегом. Князь истуканом стоял у окна, то ли в себя приходил от подвалившего счастья, то ли горевал, что до Щетины добраться не довелось. Безвременная кончина Эдика помешала покончить со всеми делами в одну ночь, из квартиры Щетину-то просто так не выманишь, а штурмовать дом не было ни сил, ни желания…

Проснулся я около одиннадцати. Задетое пулей плечо саднило, рана не рана, так, царапина, но ужасно болючая. Хотя рука двигалась нормально и наложенная Князем повязка почти не мешала. Витька словно бы и не отходил от окна, пока я отсыпался, только теперь не стоял, а сидел, опершись о стену спиной, на широком подоконнике, прикрыв глаза. Медитацией занимался или просто задумался. Олег все еще спал, газа-то хватанул с лихвой. Весь салон «семерки» облевал и здесь полчаса, не меньше, беседовал с глазу на глаз с унитазом. Но потом ему полегчало, уснул, и порозовевшее лицо свидетельствовало о нормальном самочувствии. Пока я бегал умываться, проснулся и он, присел и, оглядев мутным взглядом комнату, подвел итоги:

— Все живы, все здоровы. Относительно, конечно, — Олег ощупал голову. — Караул, как будто спирта с пивом намешал. Ну что, господа миллионеры, едем в Питер?

Князь открыл левый глаз и косо взглянул на меня:

— Ты тоже… в Питер?

Так вот, оказывается, что его мучило. Я даже слегка обиделся:

— Разве все дела сделали? А Щетина? А Илона? Свалить всегда успеем, закончим сперва здесь, в Риге.

Витька улыбнулся и соскочил на пол:

— А ты как, Олег? Останешься с нами или поедешь?

Олег повел плечами и тоже оскалился:

— Вообще-то главное сделали и оставаться в Риге глупо. С другой стороны, любое дело надо доводить до конца. И потом, из города еще как-то выскочить надо с чемоданами этими, — постучал он ногой по кожаной крышке кофра.

— Надо их отсюда увезти, чтобы руки не связывали, — решил Витька. — Давай-ка, собирайся, — обернулся он ко мне, — отвезешь их на вокзал, в камеру хранения. Только тару надо сменить, чемоданы слишком приметные. Хотя бы вон в коробку самсунговскую все переложим.

Тут же занялись делом. Доллары складывали в толстые пачки, заворачивали в старые газетные листы и перехватывали найденной в кладовке изолентой. В полчаса упаковали все в здоровенный короб из-под видеодвойки, надежно обвязали его снаружи и устроили перекур. Гошины пятнадцать тысяч и записную книжку с вьетнамским адресом Князь тоже засунул в коробку, подумав, спрятал туда же письмо Гасановой сестрички.

— Пусть все вместе хранится, — пояснил он свои действия, — может статься, что сюда и вернуться не получится.

Почему он так считает, Витька не сказал, а я пропустил вскоре сбывшееся пророчество мимо ушей…

Везти коробку на вокзал выпало нам с Олегом. Нарвемся на рыскающих всюду мусоров, так хоть Князь уцелеет. Логическим завершением данного этапа жизненного пути все мы почему-то считали ликвидацию Щетины, остальное заботило мало.

Я подогнал «семерку» к подъезду и помог Олегу перенести на заднее сиденье неимоверно тяжелый короб. За этим занятием нас и застала какая-то бабка, выкулившаяся из подъезда с помойным ведром.

— Когда это кончится?! — гневно брызгая слюной, наехала она на возившегося у машины Олега.

— Что кончится, мамаша? Если вы о конце света, то в двухтысячном году.

— Ты мне зубы не заговаривай. Лайма совсем сдурела, нашла кому квартиру сдавать. То какие-то узкоглазые табуном бегают, то такие, как вы, спекулянты, — уставилась она на фирменную коробку. — Правильно, что милиция вами интересуется.

— Кто интересуется? — вылез я из машины. — Какая милиция, о чем вы, мамаша?

— Какая-какая, обыкновенная. Вчера вечером двое приходили, в штатском. Расспрашивали, кто в четвертой квартире живет, про вьетнамца какого-то выпытывали.

— А с чего вы взяли, что они из милиции? Может, просто люди знакомого разыскивают?

— Ну, документов я у них не спрашивала. Но сразу видно откуда, выправка у них, как у моего Васи покойного. Я офицера всегда отличу. Ты вот тоже недавно в форме ходил, — покосилась бабка на Олега.

— Угадали, я просто в отпуске, — Олег засмеялся. — Не берите в голову, мы ребята тихие, порядочные.

Успокоив бабулю, уселись в машину и двинули на вокзал. Однако непонятный интерес каких-то типов настораживал.

— Что это за менты с гвардейской выправкой? — задумался я. — Что-то мне такие не встречались.

— Все равно с квартиры съезжать надо. Не ломай голову, отвезем деньги, заберем Витьку и куда-нибудь переберемся до вечера. Вот только куда? — Олег притормозил, пропуская вперед машину «скорой помощи», и замолчал до самого вокзала.

Коробку пришлось сдать в камеру ручной клади, ячейки автоматов ее просто не вмещали. Бережно упрятав квитанцию в пистон джинсов, я потянул Олега к расписанию поездов.

— Вот видишь, — отыскал он питерский экспресс, — ежедневно в 12.40. Даст Бог, завтра и уедем.

Подъезжать на «семерке» к подъезду не рискнули. Олег пошел в квартиру, а я отогнал тачку в соседний, смежный с нашим «колодцем» двор и прогулялся в магазин за продуктами. В холодильнике ничего не осталось, а жрать троим здоровым мужикам иногда надо.

Когда уже сворачивал в арку нашего дома, прижимая к груди пакет с хаваниной, едва не угодил под колеса серого «БМВ», притормозившего у самого въезда во двор. Тонированные стекла напоминали о ночной гонке по улице Суворова, я даже приостановился, приглядываясь к лицам двух ребят, одновременно выбравшихся из машины. Они тоже пристально на меня уставились, пришлось нырнуть под арку и ускорить шаг.

Отворивший дверь Князь выглядел очень озабоченным.

— Звонил на дачу, никто трубку не берет. — Витька посторонился, пропуская меня на кухню. — Может, случилось что?

— Мало ли… Телефон не срабатывает. Или доктор носатый отлучился. Давай лучше перекусим, потом еще раз позвонишь.

Олег помог разобрать продукты, и тут я вспомнил о пассажирах «БМВ». Рассказ особенно насторожил Олега.

— Ты ведь говорил о каких-то двух наемниках, офицерах бывших, — затормошил он отрешенного от всех, кроме одной, забот Князя. Похоже, Витька только и думал, что о странном молчании дачного телефона.

— Было дело, — вспомнил и я, — Гоша с ними разговаривал.

— Очень даже может быть, что мы с ними скоро поговорим. — Олег вдруг рванулся к окну кухни, за которым мелькнула какая-то тень. — Заглядывал. — Он приник к стеклу носом, пытаясь разглядеть. — Мужик вроде сюда смотрел.

— Ну и что? Первый этаж, дети могут лазить, — очнулся Витька, — давайте лучше в Дубулты съездим. Что-то предчувствия меня донимают нехорошие.

У меня тоже возникло ощущение скорой беды, вот только знать бы, откуда она нагрянет, беда эта. Олег защелкнул входную дверь и накинул цепочку.

— Не нравится мне эта кутерьма, — он отворил дверь туалета и нырнул туда.

Князь снял с вешалки куртку и прошел в комнату, на ходу натягивая ее на плечи.

— Все-таки давай съездим, я с ума сойду, — крикнул он, перекрывая шум сливного бачка, — иди за машиной.

Я пожал плечами и принялся запихивать продукты в холодильник. Надо так надо, понять Витьку можно. Тут-то и началось.

Окно кухни со звоном разлетелось, и на пол прихожей, под ноги распахнувшего дверь Олега, шмякнулась зеленая железяка. Только в следующую секунду я осознал, что это граната Ф-1, но Олег уловил все мгновенно. Подхватив «лимонку», он швырнул ее в туалет, захлопнул дверь и метнулся через прихожую в комнату, на бегу рванув из-за пояса ТТ. Я нырнул за холодильник, не сводя глаз с разбитого окна, а в туалете оглушительно ахнуло, вышибая дверь и разбрызгивая по стене прихожей белые осколки унитаза.

В ту же секунду в дверной замок всадили автоматную очередь, щепки и искореженные куски металла фонтаном ударили по сторонам, но цепочка уцелела, и тот, кто ломился в сени, на секунду замешкался, пытаясь сбросить ее просунутым в образовавшуюся щель коротким стволом АКУСа.

Я выхватил газовик, скинул предохранитель и, подлетев к двери, выстрелил в щель, направив ствол снизу вверх. Снаружи вдарили с такой силой, что отскочить я не успел, распахнувшаяся дверь врезалась в подбородок и отбросила меня в дальний конец прихожей. Зацепившись за тумбочку для обуви, я растянулся на полу, на голову обрушилась сорванная в падении вешалка, а на пороге возник один из пассажиров «БМВ», ударил от живота длинной очередью, к счастью, наугад. Сверху посыпались куски штукатурки, неприятно защелкали рикошеты, и тут прямо надо мной треснул тэтэшник. Тот, в дверях, выронив АКУС, начал оседать на пол, выставив на меня опустошенную первым же Олеговым выстрелом глазницу.

Олег выскочил в прихожую, и тут в дверях нарисовался второй, с пистолетом в руке. Выстрелы раздались одновременно, но промахнулись, кажется, оба. Олег приник к стене, а налетчик резко присел на корточки, ухватив рукоятку ствола обеими руками, вновь грохнули два выстрела, и тут случилось неожиданное.

— Шурик! — Олег отвел ствол вверх и, держась за простреленный бок, оторвался от стены. — Зубенко, ты чего в своих пуляешь?

— Олег?! — Тот, что был в дверях, тоже раненный, кажется, в плечо, изумился не меньше. — Как ты здесь… — Он вдруг осекся, взметнув руку с пистолетом вверх, но выстрелить не успел. Олег ударил из ТТ первым, разряжая остатки обоймы в живот своего знакомого.

Из комнаты вылетел Князь, помог мне подняться и бросился к ухватившемуся за стенку Олегу.

— Встречались когда-то… Армейский спецназ… — Олег поморщился и опустился на пол. — Вы валите, нечего тут оставаться.

— То есть как это? — Князь склонился над ним, подхватывая под мышки.

— Вместе поедем. Куда тебя зацепило?

Олег покачал головой и попытался вырваться из Витькиных рук:

— Говорю же, все. Отпрыгался. Посмотри у них ключи от машины, — обратился он ко мне, — тачку менять надо.

Я бросился к трупам налетчиков, быстренько повыворачивал карманы, распихивая по своим все, что там имелось. Бумажники, связки ключей, гранату-«лимонку». Запасной автоматный магазин торчал у автоматчика за поясом, его я тоже прихватил.

Князь рвал на полосы простыню, Олег пощелкал обоймой ТТ и вдруг попросил:

— Витя, кинь-ка мне свой «Макаров».

Витька недоуменно на него посмотрел, вынул ствол из плечевой кобуры и, бросив его Олегу, вернулся к своему занятию. Я подобрал АКУС, сменил магазин и уже поднимался на ноги, когда за спиной сухо треснул выстрел. Олег приник затылком к забрызганным кровью обоям, неестественно вывернув голову и далеко откинув руку с зажатым в ладони пистолетом. Над правой бровью алело, набухая выступавшей изнутри кровью, крохотное пятнышко, стрелял он наверняка.

«БМВ» уже взлетела над Даугавой, по сторонам тянулось ограждение Вантового моста, на котором расселись десятки черных, как вороны, чаек, а мы с Витькой все молчали, оглушенные гибелью Олега, так до конца мной и не понятого. Как-то не вязалась самоотверженность с холодным цинизмом, расчетливость с легкомысленным отношением к собственной жизни и еще многие и многие, странным образом уживающиеся в одном человеке диаметрально противоположные качества. Хотя, может, таким и должен быть настоящий мужик, волею судьбы ставший профессиональным убийцей. Не был его поступок ни жестом отчаяния, ни самопожертвованием из высоких побуждений — скорее пошел Олег на это, привычно просчитав ситуацию и избрав для себя единственно верный выход.

Когда мы отъезжали от дома на Революцияс, из-за угла вылетели три милицейские машины разом, бой в квартире вызвал большой переполох. Но на захваченную нами «БМВ» внимания никто не обратил, свалили удачно, и я надеялся, что новых неожиданностей судьба нам сегодня не подкинет.

Ехали в Дубулты. По пути Князь дважды останавливался у автоматов, но на даче трубку не поднимали по-прежнему. Витька все больше мрачнел и после каждого звонка срывался с места, как бешеный, хотя, опомнившись, тотчас сбрасывал газ, опасаясь нарваться на ГАИ.

До Дубулты так и доехали, не разговаривая. О чем говорить, все и так ясно. Деньги взяли, узнаем; что с Илоной, и поедем кончать Щетину. О дальнейшем думать не хотелось.

Адреса дачи мы не знали, но найти ее труда не составило. Лев Моисеевич, увозя Илону, вскользь помянул о соседстве с Домом творчества Союза писателей, на него Князь и ориентировался. Скалывавший с тротуара остатки льда дедок подсказал, что дача гинеколога расположена с обратной стороны писательского притона, на самой окраине поселка.

Близко подъезжать не стали. Витька проверил сослуживший Олегу последнюю службу «Макаров», я зажал под мышкой трофейный АКУС и нащупал в кармане «лимонку». Делать кому бы то ни было подарки мы не собирались.

Жил Моисеич зажиточно. Двухэтажный домина с гаражом в цоколе и украшенной витражами мансардой безмолвствовал посреди большого участка, обнесенного высокой, в пояс, декоративной оградой. От затейливо сваренных из стальных прутьев ворот ко входу в особняк вела бетонная дорожка, растекавшаяся у гаража широкой подъездной площадкой.

Дубовая дверь первого этажа была заперта. Витька потискал кнопку звонка, но тишина за дверью подсказала, что входить придется без приглашения и посторонней помощи.

— Посмотри за атасом. — Князь обнюхал дверь, примеряясь, как половчей ее вынести, а я отошел к воротам гаража, откуда хорошо просматривалась безлюдная улица дачного поселка. Князь постоял на крылечке, глубоко втянул в себя воздух, подпрыгнул и с визгом впечатал пятку в массивную дубовую плаху. Дом задрожал так, что едва черепица с крыши не посыпалась, а Витька уже исчез в образовавшемся дверном проеме. Выставив автомат перед собой, следом рванул и я.

Илона стояла, ухватившись за перила внутренней галереи второго этажа, изумленно разглядывая скакавшего к ней по лестнице через три ступеньки Князя. Ни дать ни взять — «Ромео и Джульетта», сцена на балконе.

— Витя?! — Она даже выпрямиться не успела. Князь, на бегу запихивая в кобуру пистолет, налетел, как ураган, сгреб ее за плечи и, развернув, прижал удивленно-радостное Илонино лицо к груди.

— Что случилось? — Витька не говорил, а шептал, поглаживая вздрагивающий светловолосый затылок ладонями. — Я звоню-звоню, никто не отвечает.

Илона все никак не могла успокоиться, приникла к Витьке — не оторвать, но постепенно пришла в себя и рассказала. Оказывается, Льва Моисеевича еще утром по телефону пригласили в городское управление внутренних дел. Якобы где-то нашли труп со следами недавнего аборта и требовалась его консультация или что-то в этом роде. Хитроумный доктор на ментовую мульку не клюнул, обзвонил своих коллег и выяснил, что уже два дня милиция трясет всех гинекологов, выясняя, не обращалась ли к кому-нибудь за помощью женщина, по описанию схожая с Илоной. Все-таки прав был Олег, предвидя подобный расклад, когда услышал о том, что омоновцы творили с Витькиной подругой. А мы-то с Князем надеялись, что все обойдется. Не обошлось.

Уезжая в Ригу, доктор строго-настрого запретил Илоне подходить к телефону и вообще подавать какие-либо признаки жизни. Но вот уже пятый час не возвращался. Илона, естественно, встревожилась, а тут еще Князь постучался не совсем вежливо.

— Я как чувствовала, что это ты звонишь и стучишься, но подойти боялась, — потерлась она щекой о Витькино плечо. — Сумасшедший ты мой Рэмбо.

— Тут не Рэмбо, терминатором станешь, — вздохнул Князь, — собирайся. Не нравится мне это приглашение в ментовку, как бы омоновцы сами за него не взялись. Иди, подгони тачку, — повернулся он ко мне, — лучше поскорее уехать. А доктору позвоним и все объясним.

Витька с Илоной начали собираться в дорогу, подыскивая подходящее шмотье в гардеробе дочери Льва Моисеевича. Одно было непонятно, куда же Князь надумал Илону везти, но рассудив, что ему виднее, я отправился к оставленной под забором Дома творчества «бээмвэшке».

Тачка завелась легким поворотом ключа в замке зажигания, и, не желая стоять у Витьки с Илоной над душой, я решил маленько покружить по поселку. Разбрасывая колесами подтаявший снег, объехал писательский Дом творчества, попетлял среди симпатичных коттеджей, размечтавшись о том, что, когда все уляжется, обнаглею, вернусь сюда, к поросшим соснами дюнам, и заживу спокойной размеренной жизнью в таком же уютном особнячке, как некогда делали вдоволь награбившие испанского золота английские пираты.

К даче гинеколога подкатил с обратной стороны, выключил на повороте двигатель и бесшумно заскользил вдоль ограды, разевая от изумления рот. Прямо у ворот дачи стоял зеленый омоновский «уазик», а по бетонной дорожке ковылял какой-то весь дерганый Лев Моисеевич в окружении трех бронежилетных морд с автоматами наперевес.

Я ударил по тормозам, выкатился из машины и приник к прутьям ограды, вытягивая из-под полы прихваченный к предплечью ремнем АКУС. До омоновцев было метров двадцать пять — тридцать, мокрый, весь в осколках льда кустарник прикрывал меня и машину, и пока они меня не заметили. Что-то неприятно колотнуло в груди, чавкали по лужам омоновские бутсы довольно устрашающе. Уперев автомат в заборную перекладину, я надавил на курок, но выстрелов не услышал. По запарке не перещелкнул скобу предохранителя, чертыхнулся и, не сводя глаз с грозной процессии, судорожно зашарил пальцами по холодному металлу.

Должно быть, занятые друг другом, Князь с Илоной приняли звук тормозившего «уазика» за подъехавший «БМВ», на крыльцо они выперлись без всякой осторожности, да так и застыли. На мгновение застыли и омоновцы, потом бросились вперед, а Илона, оттолкнув Князя, метнулась им навстречу с пронзительным криком:

— Не стреляйте! Пожалуйста, не стре…

Два ствола ударили разом, Илону швырнуло назад, на руки обалдевшему Витьке, и тут наконец застучало мое несчастье.

Омоновцы метнулись в стороны, одного вроде бы зацепило, как влетел в сугроб, так и застыл, зато остальные смели верхушки кустарника чуть правее меня одним махом.

— Суки! — Рев Князя перекрыл треск «Калашниковых». — У-у, погань!

С крыльца ударил «Макаров», и припавшего на колено мента завалило набок. Но стрелять он не прекратил, бронежилет, что ли, выдержал, хотя смахнуло его, как кувалдой.

Лев Моисеевич заверещал и на четвереньках устремился к воротам гаража, ногой зацепив палившего в мою сторону омоновца. Тот перекатился по земле, всадил очередь гинекологу в спину и снова начал обсекать кусты.

Князь, кажется, свихнулся. Не обращая внимания на треск автоматов, огромными прыжками пересек разделявшее его от ближнего омоновца расстояние и, с лету выбив ногой оружие, подхватил того с земли. Второй, тот, что пытался достать меня, развернул ствол в их сторону, но мне наконец улыбнулась удача. Ровная, как по линеечке, очередь пунктиром простучала по его телу от макушки до бедра, только клочья окровавленных тряпок и куски кевлара полетели. Из кабины «уазика» треснул пистолетный выстрел, пуля взвизгнула, ударившись о бетон у самых Витькиных ног, но он кромсал на куски уже бесчувственное тело своего противника, ни на что больше внимания не обращая. Не бил даже, а рвал, как рвет свою жертву разъяренный тигр, разбрасывая из скривившегося в непрекращающемся крике рта брызги крови и слюны. Второго выстрела я водителю «уазика» сделать не позволил. Как даванул курок, так и не отпускал, пока из искореженной пулями дверцы не вывалилась осыпанная осколками разбитого стекла серая спина вся в красных, расплывавшихся шире и шире пятнах.

Князь выпустил из рук то, что осталось от омоновца, обернулся и окаменел, не сводя застывших глаз с лежавшей на ступенях Илоны. Я перемахнул через ограду, отстегнул пустой рожок и, добежав до ближнего омоновца, выдернул из бронежилетного кармана запасной магазин. Только дослав патрон в патронник и удостоверившись, что в живых остались мы одни, подошел к Витьке.

— Закрой ей глаза, — повернул он ко мне лицо, не лицо даже — застывшую белую маску, — не могу ей в глаза смотреть.

— Очнись, — я легонько ткнул стволом Витьке в бок, — уходить надо. Сейчас здесь такое начнется…

— Иди, прикрой глаза. — Его как заклинило. Таким я Князя видел впервые.

Илона встревоженно смотрела в пустоту. Именно встревоженно, когда человек боится за себя — в глазах страх, а у нее мерцали ледяным блеском тревога и боль. Я осторожно провел ладонью, опуская колючие ресницы вниз, и обернулся. Князь медленно, как слепой, приблизился, как-то странно подволакивая ногу, опустился на колени и губами коснулся забрызганного талой водой золотистого завитка.

— Витя, я завожу машину, — не стал я ему мешать. Вернуться к «БМВ» и подогнать ее к воротам было делом минуты. Князь вздрогнул, услыхав пронзительный сигнал, еще раз поцеловал Илону и захромал прочь. Над трупом водителя «уазика» Витька задержался, подхватил из-под колес валявшийся там пистолет и, затыкая его за пояс, уселся рядом со мной.

— Поехали.

— Куда? — Я и в самом деле понятия не имел, куда теперь ехать.

— К Щетине, конечно, — Витькин голос звучал жестко и уверенно.

На двухэтажный офис СП «Сильвер компани» смотреть спокойно я уже не мог. Внутри все клокотало, хотя неизвестно, кто кому навел больше изжоги — мы Щетине и его дружному коллективу или он нам.

Внешне о ночном ограблений ничто не свидетельствовало, что нас не удивило. Может, ходить в потерпевших Щетине и не западло, но признаться в утрате более чем миллиона долларов — удовольствие в его положении еще более дорогое.

Мы с Князем сидели в салоне желтого «мерседеса», привычно приткнувшегося в уже достаточно рбжитом углу соседнего двора. От «БМВ» пришлось избавиться; не знаю, каким чудом мы вообще вырвались со взморья. Прав был Олег, утверждая, что везет нам феноменально. «Бээмвэшку» загнали в гараж североморца, перекинули в ее багажник прекрасно на холодке сохранившийся труп Дайниса и, пересев в «мерседес», отправились за Щетининым скальпом. Хозяину гаража можно было только позавидовать, «мерседес» хоть и трехсотый, но поношенный, а «БМВ» еще сорока тысяч не прошла, ценное приобретение. Что до трупа в багажнике, так он человек военный, нервы закаленные.

На улице Дзирнаву торчали уже второй час. Я самолично звонил в офис, убедился, что Щетина горюет об убытках на рабочем месте, теперь мы выжидали, когда он соизволит отправиться домой.

Князя на даче слегка подранили, автоматная пуля застряла в мякоти левого бедра. Помощь Витька оказал себе сам, сделав надрез, пальцами выдавил крохотный осколочек свинца, промыл рану найденным в бардачке коньяком и залепил ногу пластырем.

Глядя на медицинские опыты, я заметил, что пороть горячку не стоит, мол, отдохнуть надо, но Князь даже выслушивать мои доводы о переносе смертоубийства на завтра не стал. Просто глянул волком и заметил, что с этим делом и так слишком завозились, давно пора ставить точку и уносить из Риги ноги. Об Илоне ни он, ни я не вспоминали. Вслух, естественно. По-моему, только о ней Витька сейчас и думал. Я же мыслил несколько шире, вспоминая и Гошу, и Олега, и попавшего в заваруху Льва Моисеевича. Банальная месть повлекла за собой столько смертей, что страшно становилось от одной мысли — как отдуваться теперь перед Господом. Хотя неслыханное везение можно было объяснить Божией благосклонностью к нам, страдальцам. С другой стороны, Сатана тоже власть имеет. Кто-то из вечных недругов в этом заезде уже поставил на нашу парочку — это, пожалуй, единственное, в чем я не сомневался.

Князь легонько толкнул меня локтем и указал подбородком в сторону офиса. К подъезду особняка плавно подкатила знакомая серебристая «вольво», из дверей вышел охранник, внимательно дыбанул по сторонам, а уж затем по ступенькам скатился сам Игорь Валентинович Щетинин, тут же нырнув в распахнутую обогнавшим его корейцем-телохранителем дверцу. Хон уселся рядом с водителем, и «вольво» соскользнул с тротуара, направляясь к перекрестку Дзирнаву с улицей Горького.

Витька за ним не поехал. «Мерседес» машина приметная, узнает ее Щетина мигом. Поэтому двинул прямо на бульвар Райниса, надеясь обойти «вольво» переулками и оказаться там раньше. Когда Князь успел изучить центр Риги — неизвестно, но он уверенно гнал машину какими-то задворками, проходняками, постоянно заныривая в длинные узкие арки, позволяющие напрямую срезать целые кварталы.

В знакомом дворе мы финишировали первыми. Витька развернулся у Щетининого подъезда, сдал назад, в тень трансформаторной будки, и погасил фары. Я взвел автомат и положил на панель «лимонку», полагая, что сработаем в стиле Аль Капоне. То есть, как только «вольво» притормозит у подъезда, расстреляем пассажиров и спокойно смотаемся.

Князь, глядя на мои приготовления, промолчал, но странным это не показалось. Понятно же, переживает человек.

— Приготовь пистолет, — показал я на влетевшую во двор «вольво».

Витька внимательно посмотрел в мои глаза и внятно произнес:

— Ты лучше вообще не суйся.

— Как это, не суйся? — Я не понял, но разгадывать загадки было некогда, «вольво» уже притормаживала.

— Вперед, — нажал я на ручку дверцы. Князь резко развернулся, взмаха руки я не уловил, и тут страшная боль разорвала брюшную мышцу, наполнив голову звенящей пустотой. Попытался дернуться, но руки-ноги онемели и не слушались, самый натуральный паралич.

— Извини, скоро пройдет. Я же сказал — сам.

Князь выпрыгнул из машины и метнулся к замершей метрах в двадцати «вольво». Приоткрывшего дверцу водителя Витька ахнул по затылку так, что тот трупом вывалился под колеса и больше не шевельнулся. Телохранитель-кореец стоял к Князю спиной, среагировать не успел и, получив ногой в бок, отлетел метров на пять от машины, а Князь же выволакивал из салона за ворот упиравшегося Щетину.

На драку это было не похоже, Витька и не дрался, он пришел убивать. Но покончить с врагом одним ударом себе не позволил. От тычка коленом в пах Щетина согнулся в три погибели, Князь за бороду рванул его вверх, зарядил кулаком в горло. Следующий удар, по печени, отбросил того от машины. Витька прыгнул следом, снова поставил Щетину на ноги и на мгновение замер в преддверии смертельного завершающего удара, но сзади к нему метнулся оправившийся от неожиданного нападения кореец, в прыжке поражая Князя ногой в висок.

Я только пузыри пускал, любое движение отдавалось в ушах колокольным звоном, а на тротуаре, над осевшим на асфальт Щетиной, шла натуральная рубка. Не было ни красивых прыжков, ни эффектных фиксированных ударов — школы рассвирепевший Князь и маленький, быстрый, как мангуст, кореец не демонстрировали. Наверное, Витьке все-таки здорово мешала раненая нога, он почти не перемещался, только успевал ставить блоки и уклоняться от невероятного количества ударов ногами. Наконец Хон понял, что в ближнем бою ловли нет, отскочил и, для понта качнув корпус влево, как-то хитро изогнулся, молниеносно поменял опорную ногу и взлетел вверх, целя Князю пяткой прямо в лоб. Витька отпрянул в сторону, приседая, и нога корейца вонзилась в дверное стекло «вольво». Приземлиться он не успел. Князь, отшатнувшись на руки, сложенными вместе ступнями нанес удар снизу вверх, и корейца подбросило на крышу машины.

Двери подъезда вдруг гулко хряснули, и к не успевшему выпрямиться Князю подскочили два здоровенных охранника. Витька метнулся в сторону, но длиннорукий детина рукояткой пистолета достал-таки его затылок, и Князь носом въехал в мокрый скользкий асфальт. Тут же подлетел кореец, всадил каблук между Витькиных лопаток, и он затих, раскинув руки так, словно хотел охватить весь земной шар.

Большие электронные часы над входом в зал ожидания Рижского вокзала показывали ровно половину одиннадцатого вечера. Вокруг суетилась людская толпа, кто-то хрипло смеялся, в углу слышались безутешные рыдания, у буфетной стойки переругивалась длинная очередь, выясняя, кто за кем и когда занимал, а из конца в конец заполненного головами пространства медленно проплывали фигуры сотрудников линейного отдела милиции. Их-то я и опасался, волоча к выходу неподъемную самсунговскую коробку, набитую зеленью. Остановят, проверят, проявляя свойственную ментам любознательность, и сливай воду.

Граната в кармане куртки, правда, позволяла избежать нудных допросов-расспросов, но этот ребристый пропуск в ворота вечности обратного хода не допускал, и не завершенные пока дела обязывали использовать его только в самом-рассамом крайнем случае…

В камеру хранения я примчался не по доброй воле, Витькина дурная самоуверенность свела все усилия, затраченные на вскрытие Щетининых закромов, к нулю.

Пока я потел, пытаясь заставить тело подчиниться, оглушившие Князя охранники уволокли того к Щетине домой. Слава Богу, не догадались осмотреть окрестности, иначе сейчас и с меня сдирали бы шкуру, выпытывая всякие разности, а то и просто так, из спортивного интереса. Однако повезло, и минут через пятнадцать я очухался, завел «мерс» и стриганул подальше от гиблого места.

Кроме старого верного советчика — граненого стакана, обсудить сложившуюся ситуацию было не с кем. В крохотном кафеюшнике мы с ним и стакнулись, а восприняв в полчаса три по сто под сигаретку, решение проблемы я вроде бы нашел. Сперва-то хотел, подобно щварценеггеровскому коммандос, штурмовать Щетинину квартиру в одиночку, но вспомнил о страховом полисе — письме покойной Гасановой сестрички, и план действий выработался мгновенно.

Прямо из кафе, сунув бармену денежку, чтобы не очень-то к чужим базарам прислушивался, позвонил Щетине домой. Догадался, к счастью, записать номер, когда прошлой ночью звонил туда Эдик, и поступил, оказалось, предусмотрительно.

Трубку снял кореец.

— Игоря Валентиновича! — Я постарался рявкнуть построже.

— Кто иго сипласивает? — по-русски Хон лепетал не лучше Гоши.

— Зови давай, не базарь, псина!

Рык подействовал, к телефону подошел Щетина.

— Слышь, мразь, — я старался говорить с суровым пренебрежением, — если с Витьки хоть один волосок упадет, заведу на Заячий остров и на телевышке повешу. Вниз головой. Понял?

— Не понял, — поинтересовался Щетина. — Кто это говорит?

— Все ты, козел, понял. Теперь слушай сюда, у меня есть письмо Гасановой сестры — жоника твоего ненаглядного. Артур, если ксиву прочтет, знаешь, что с тобой сделает?

На том конце провода наступила тишина, затем раздался не такой самоуверенной голос:

— Чего ты хочешь?

— Отпусти Князя, сожгу ксиву. И живи, пока живется, мне ты не нужен.

— Тут есть кое-какие сложности. Я его отпущу, но вы мне за это вернете деньги. Всю сумму.

— Балду, — возмутился я вполне искренне, — зачем тебе деньги? Еще наворуешь. А если я ксиву Гасану покажу, они тебе не понадобятся.

— Пойми, — Щетина как бы даже начал меня уговаривать, — деньги не мои. Их не будет, тогда у меня возникнут серьезные проблемы. А письмо?.. Столько лет прошло, уж как-нибудь разойдусь с Артуром по-хорошему.

Мы пререкались еще минут пять, пока не пришли, как говорил Горбачев, к консенсусу, Я привожу деньги, Щетина отпускает Витьку, и нам дают спокойно уйти. В противном случае, не позвони я до полуночи по одному телефону — тут пришлось блефануть, — письмо передадут Гасану, а там пусть они между собой разбираются. На том и порешили, и, оговорив детали обмена Князя на деньги, я отправился на вокзал.

Доперев коробку до стоянки, я с трудом оторвал ее от земли и поставил в багажник «мерседеса». Тут же набил брусками долларов два купленных на вокзале полиэтиленовых пакета (дураком надо быть, чтобы не кроянуть тысяч сто), запихал туда же Гошино наследство вместе с записной книжкой, приложил в карман Ингино письмо и вернулся в камеру хранения. Перехватив перед носом затаренной кучей сумок бабули освободившуюся ячейку, упрятал туда пакеты, набрал на шифраторе год своего рождения и отправился к кассам поездов дальнего следования. Экспресс «Таллинн — Рига — Вильнюс — Минск» отправлялся в половине второго ночи. Я выстоял небольшую очередь, за стольник сверху приобрел два билета СВ до Минска и покинул вокзальный муравейник.

Не знаю почему, но обмен я решил произвести во дворе дома, где жила Илона. На улице Суворова, в двенадцатом часу ночи, как всегда, тихой и пустынной.

О месте встречи сообщил Щетине за четверть часа, не давая времени выслать вперед боевиков. Воевать с его гвардией у меня не было ни малейшего желания.

«Мерседес» я поставил носом к воротам крайнего гаража, в самом темном углу двора. Сам затаился в беседке, метрах в десяти, приготовил АКУС и ощупал в кармане гранату. Или мы уходим отсюда с Князем живыми и здоровыми, или не уходит никто. Теперь-то я уж точно жил только настоящим, осознав истинную причину всех бед. Не напрасно дзэн-буддизм подчеркивает так старательно, что прошлого не существует. Оно и ни к чему — лишние страдания, бестолковые попытки исправить допущенные ошибки. Даже Князь со всей местью, выходит, проявил слабохарактерность. Отвлекся от главного, разменивая жизнь на мелочи, а пользы ни себе, ни другим.

Темноту прорезали лучи фар, и по багажнику «мерседеса» полыхнул желтоватый отблеск. Битком набитая «вольво» неспешно прокатилась вдоль дома и, вывернув к гаражам, замерла в пятнадцати метрах от беседки. Как я Щетину и инструктировал.

Первым вылез кореец. Поводил вокруг маленьким приплюснутым носом, что-то тихо сказал, наклонившись к приоткрытой дверце, и из машины неуклюже выбрался Щетина. Бивший из окон еще не совсем уснувшего дома свет позволил разглядеть его сосредоточенное лицо, не зловещее, а скорее усталое. Осторожно, то и дело оглядываясь по сторонам, он приблизился к «мерседесу», приподнял крышку багажника и, чиркнув зажигалкой, начал ковыряться в коробке.

О том, что он находится на прицеле, я предупредил по телефону, поэтому чувствовал себя Игорь Валентинович очень неуютно. Вскрыв на пробу пару-другую газетных свертков, он швырнул их в короб и окликнул Хона.

Вдвоем они и то еле доперли деньги до своей машины, тут уж я ощутил себя сказочным богатырем. Хотя по опыту знал, что с перепугу люди запросто сворачивают горы и останавливают вытянутой ладонью электровозы.

Князя вытолкнули из «вольво», следом вылез один из стороживших Витьку боевиков, но Щетина рыкнул, и тот вместе с Хоном принялся запихивать коробку в салон на заднее сиденье. Витька постоял рядом с ними, что-то негромко сказал Щетине и, резко повернувшись, пошел к «мерседесу». Короб наконец засунули в машину, и Щетина поторопил своих помощников:

— Едемте, вроде бы все правильно.

Я так не считал, поэтому, едва «вольво» завелась и медленно тронулась с места, выскочил из беседки, доставая из кармана «лимонку». Князь среагировал на шорох, рванулся ко мне и мигом все понял.

— Погоди, — перехватил он мою руку, выковыривая из пальцев гранату. — Это мое. Понимаешь, только мое.

«Вольво» уже отъехала метров на тридцать, а Витька, выдрав кольцо, огромными прыжками поскакал за весело подмигивавшими габаритками. Метнув гранату, он растянулся вдоль бордюра, ровное ворчание «вольвовского» движка перебил звон разлетевшегося заднего стекла, машина тормознула, и тотчас внутри салона раздался взрыв. Мгновение спустя над удивленно распахнувшейся дверью «вольвочки» полыхнул ядовито-оранжевый шар, и серебристая игрушка запылала, превращаясь в огненную ловушку для главного Витькиного врага.

Выскочить никто не успел, скорее всего пассажиров посекло осколками или контузило, только из разметанной взрывом коробки вылетали подхваченные языками пламени прямоугольные бумажные листочки, тут же вспыхивая и мгновенно обращаясь в пепел.

Князь поднялся, подошел ко мне и положил руку на плечо.

— Не жили богато…

— Ну и дураки! — заключил я, нащупывая в кармане билеты на поезд.

В ворота вечности проскочить не удалось, а в подворотне без денег хреново. Хотя счастье, кажется, вовсе и не в них.

ПЯТАЯ ПУЛЯ

Господа, я Шекспир по призванью,

Мне Гамлетов писать бы, друзья,

Но от критиков нету признанья,

От милиции нету житья.

А на кладбище, по традиции,

Никого и нигде не видать,

Нет ни критиков, ни милиции,

Исключительная благодать…

…Мощный динамик японского магнитофона доносил хриплую иронию от могилы Владимира Высоцкого до самых ворот Ваганьковского кладбища, когда я вошел в них впервые.

Войти-то вошел, а вот выйти… Ваганьково само вошло в мою душу, да так и осталось в ней навсегда.

Согласитесь, таскать в душе целое кладбище одному все-таки тяжеловато.

Весна 1982 года началась для меня крайне неудачно. Беспроигрышный, казалось бы, вариант продажи лоху-кавказцу несуществующего в природе спального гарнитура не сработал, тот кинулся в милицию, и пришлось сломя голову лететь на вокзал, прыгать, едва ли не на ходу, в первый подвернувшийся поезд. Сперва я отсиживался в Крыму, потом слонялся по Одессе, а вскоре и в столицу занесла нелегкая.

Деньги уже были на исходе, но выручила природная коммуникабельность. Один из случайных собутыльников оказался каменотесом со знаменитого Ваганьковского кладбища, я ему чем-то пришелся по душе и, спустя пару дней, уже терся у него на подхвате.

Володя — так звали кладбищенского Родена — помог мне снять квартиру в Лионозове, гарантировал приличные бабки, крутиться за которые, правда, приходилось изрядно. В том, чем мы с ним промышляли, особого криминала не было, но, исходя из тогдашних законов, любого, кто зарабатывал тысячу-полторы в месяц, не составляло никакого труда пристроить на срок. Мы же имели гораздо больше, как, впрочем, все, кто трудился на ваганьковской ниве.

Дело в том, что Ваганьковское кладбище занимало по престижности среди московских мест последнего приюта третью позицию. После Красной, площади и Новодевичьего. Но отличалось некоторой, если так можно выразиться, демократичностью. Здесь покоились те, кто не дотянул до должного номенклатурного уровня, просиживая чиновничьи кресла, а также ученые, спортсмены, литераторы и артисты, популярные в народе, но не на Старой площади. Для рядовых москвичей Ваганьково было закрыто с 1937 года, однако деньги, как всегда, делали невозможное. Бесхоз распродавался направо и налево за внушительные суммы. Все сделки строго контролировались комендантом кладбища, по совместительству главарем местной мафии. Нравы, кстати, царили простые. Предыдущего коменданта живьем сожгли в кладбищенской котельной, а потом устроили пышные похороны с венками и оркестром. Даже скинулись на памятник, плиту которого украшала предостерегающая его преемника надпись: «Трагически погибшему и незабвенному».

С государством здесь старались не ссориться. Территориально Ваганьково относилось к 11-му отделению милиции Краснопресненского РУВД столицы. Ввиду обилия покойных знаменитостей и большого наплыва любознательных туристов, на кладбище была комната милиции, где постоянно находились два дежурных сержанта. Время от времени заявлялась некая дама из ОБХСС, курировавшая, кроме кладбища, Ваганьковский рынок и обувной магазин «Башмачок» на Красной Пресне. Кладбищенские ментов не обижали. Те тоже не зарывались, поскольку каждый из милиционеров смену встречал в дымину пьяным и с полтинником в кармане. Даме-обехеэснице сообща отстегивали полторы штуки в месяц за плохое зрение, и она приключений искать не стремилась. С советской и партийной властями делился лично комендант, отправляя изрядные еженедельные пособия своему прямому начальству в управление ритуальных услуг Мосгорисполкома, откуда кое-что перепадало непосредственно аппарату главного коммуниста Москвы товарища Гришина.

С восьми часов утра Ваганьково было открыто для всех желающих. Туристы валили толпами, щелкали фотокамерами, перебегая от могилы Высоцкого к могиле Есенина, оценивающе разглядывали грандиозные склепы знаменитых булочников-миллионеров Филипповых, чесали затылки, пытаясь припомнить, кто такой Теодор Нетте, и отчаянно спорили, Штирлиц или не Штирлиц покоится под гранитной плитой с надписью: «Полковник Исаев».

Даже в самые жаркие дни на кладбище царили полумрак и прохлада. Обширные кроны взметнувшихся в полнеба лип, тополей и берез зеленым куполом укрывали сверкающие чистотой ваганьковские аллеи, создавая торжественную обстановку некоего симбиоза мемориального комплекса со старинным, изумительно красивым парком. Поэтому окрестные пьяницы вереницей тянулись сюда со своими бутылками и фунфыриками. Проблемы, где выпить, для них не существовало, заодно алконавты приобщались к прекрасному.

В восемь вечера ворота закрывались, стоянка автомашин перед кладбищем пустела, исчезали многочисленные продавцы цветов, ухитрявшиеся, между прочим, одни и те же букеты продавать по пять раз за день. Примерно с полчаса еще над Ваганьковым звучал перезвон пустых бутылок, которые шустрые местные старушки собирали по аллеям, да прибирала могилу сына мама Владимира Высоцкого Нина Максимовна. Ей приходилось заниматься этим ежедневно, поскольку народ буквально заваливал цветами и сувенирами своего покойного любимца, невзирая на то что со дня смерти Высоцкого прошло уже два года. Однако к десяти часам уходила и она. Где-то около получаса ломились еще в ворота запоздалые поклонники Есенина и того же Высоцкого, которым просто кровь из носа требовалось посетить могилы поэтов. Ночной сторож дядя Дима за три рубля и стакан водки пропускал любого. Водка почему-то оказывалась у всех припозднившихся, так что часам к десяти дядя Дима прием прекращал и ворота окончательно закрывались. Летнее солнце скрывалось за куполом Ваганьковского храма, становилось как-то непривычно тихо и спокойно. На кладбище опускалась ночь.

Примерно так все это выглядело в один из последних августовских вечеров, когда нам с Володей пришлось задержаться на работе. Выполняли срочный заказ, время поджимало, и мы закончили только часам к девяти. В шесть утра предстояло провернуть весьма выгодное дельце, поэтому было решено хорошенько оттянуться водочкой и заночевать непосредственно на рабочем месте.

Ужин сервировали в комнате милиции. Отсюда хорошо просматривались ворота с окончательно отмороженным дядей Димой на лавочке, да и поить милиционеров традиционно приходилось тем, кто организовывал внеурочный сабантуй. Благо пойла хватало, у нас в мастерской как раз стоял ящик экспортной лимонной водки, подаренный одним из заказчиков.

Только приняли по первой, компания увеличилась. В дверь просунулась рыжая морда могильщика И горя-футболиста и радостно прорычала:

— О-о, пятым буду! — а затем ввалился и сам Игорь.

Опрокинув в щербатую пасть стакан и прикусив копченой колбаской, он поведал, что днем еще не подрассчитал, вырубился, а теперь, проспавшись в свежевырытой могиле, очень рад возможности подлечиться и приятно провести вечер.

Кстати, «футболистом» дразнили его не случайно, когда-то он играл в дубле московского «Торпедо», но потом сбился с панталыку, закирял и бросил гонять мяч. На Ваганьково его пристроил сторож дядя Дима, кладбищенский ветеран труда и родной Игорев папа.

Следует заметить, что бывших героев большого спорта здесь хватало. Самым знаменитым был вконец сбухавшийся хоккеист Альметов, крутились борцы и боксеры, сплошь мастера спорта, даже теннисист один окопался. Не был исключением и мой шеф-благодетель Володя, защищавший в конце шестидесятых ворота сборной Союза по гандболу и закончивший с отличием институт Лесгафта. Однако заработки каменотеса не шли ни в какое сравнение со скромной зарплатой тренера, и, подальше запрятав диплом, он вбился в дружный ваганьковский коллектив.

Примерно час спустя, уже здорово датые, мы вышли покурить на свежий воздух. Прохожих за оградой почти не было, изредка проносились трамваи и легковушки, да дефилировали перед воротами две молодые особы в одинаковых джинсовых сарафанах, бросающие полные негодования взгляды на мирно похрапывающего дядю Диму. Завидев нас, они подскочили вплотную к решетчатым створкам ворот и призывно замахали руками. Причем отнюдь не пустыми. Одна размахивала двумя бутылками шампанского, вторая, правда, только одной. Другая рука ее прижимала к пышному бюсту буханку бородинского хлеба.

Сержант Коля заговорщицки нам подмигнул и, надвинув на пьяные глаза козырек фуражки, отправился на переговоры. Минуту спустя он возвратился, держа под руки обеих девчонок, хотя девчонками их можно было назвать весьма условно. Выглядели они лет на тридцать минимум. Однако дареному коню в зубы не смотрят, и дам встретили на «ура».

Через четверть часа, когда, вздрогнув за знакомство, перешли к разговорам, выяснилось, что девочки приехали в Москву аж из Петропавловска-Камчатского, где обе «работают» офицерскими женами. Мужья стоят в боевом дозоре на дальних рубежах Родины, а им подвернулись горящие путевки в Палангу. Поезд на Вильнюс отходит только в два часа ночи, вот подруги и решили посетить могилу Высоцкого. А шампанское зацепили вместо цветов в шашлычной «Казбек», еле отделавшись от грузинов, пытавшихся споить их вонючим марочным коньяком.

Зачем им понадобилась буханка черного хлеба, обе объяснить так и не смогли.

По инициативе дам, все дружно повалили к могиле Высоцкого. Потом пили у Есенина, у Олега Даля. Не обошли вниманием художника Сурикова и клоуна Леонида Енгибарова. За Штирлица тоже выпили.

Под воздействием алкоголя милицию потянуло на секс. Сержант Коля поругался с сержантом Женей и поволок Наташу — так звали одну из камчадалок — к могиле знаменитой Соньки Золотой Ручки, где была прелестная травяная лужайка. Сержант Женя в отчаянии ринулся искать Наташину подругу Лену, но она уже успела, исчезнуть куда-то с моим шефом. Мы же с Игорем нажрались водки уже настолько, что, кроме все той же водки, нас ничего не интересовало.

В конце концов, с огромным трудом выпроводив Наташу с Леной за ворота, чтобы девочки не опоздали на поезд, мы впятером снова собрались в комнате милиции.

Как обычно бывает при подобном раскладе, каждый из присутствующих набрался до того уровня, когда, сколько ни пей, пьянее никак не станешь. Не знаю, что по этому поводу думают психологи-наркологи, но, хотя повалено было с дюжину «Лимонной», все рассуждали вполне здраво и свои действия полностью контролировали. Спать не хотелось, водки море, атмосфера душевная. Сидели, что называется, хорошо. Бог его ведает, с какого рожна, но тема возникла самая подходящая для посиделок на кладбище. Действительно, ну о чем еще можно беседовать глухой летней ночью в окружении крестов и надгробных плит, как не о покойниках, загробном мире и прочей чертовщине…

Теперь, когда солидные издания публикуют серьезные исследования всевозможных проявлений потусторонней жизни, книжные прилавки завалены литературой в духе Альфреда Хичкока, а с экранов не сходят фильмы ужасов, мистика прочно укоренилась в сознании граждан. Тогда же, в год начала упадка периода развитого застоя, на бабушкины россказни упорно закрывали глаза, редких энтузиастов, пытавшихся заняться разработкой полузапретной темы, отправляли лечиться в дурдом, а некоторые аномальные явления запросто объясняли происками западных спецслужб или заурядным мошенничеством несознательных элементов. Что интересно, народ все же подсознательно стремился соприкоснуться с тем, чего вроде бы и не существовало. Иначе просто трудно объяснить бесконечную очередь в Мавзолей.

Ваганьковское кладбище, хотя и раскинулось в самом сердце образцового коммунистического мегаполиса, каковым считали Москву обитатели кремлевских палат, тем не менее оставалось кладбищем с пятивековой историей. Здесь хоронили москвичей со времен Иоанна Грозного, а может, и более ранних. Слой за слоем ложились в землю гробы, с годами гнили, разъедались червями, разрушались. Кости умерших ранее перемешивались с останками вновь погребенных, сверху наваливались оседающие могильные плиты и тяжкие мраморные кресты. Общее количество покойников никакому учету не поддавалось, да никого и не интересовало. Однако души умерших, недовольные подобным отношением со стороны потомков, иногда выходили, как говорится, за рамки и откалывали поразительные номера.

Поскольку среди нашей компании кладбищенских старожилов не было, разговор свелся к обсуждению неприглядного поведения погребенных в последние годы. Суперзвездой ваганьковских запредельных тусовок была тогда некая балерина императорских театров, покоившаяся в персональном склепе с 1904 года. Прежде за милой дамой ничего такого не водилось, но в марте восемьдесят первого произошло нечто, для нее крайне неприятное.

Олег Даль, прекрасный актер, но горький пьяница, допился до белых коней и катапультировался с седьмого этажа. Человек, говорят, был замечательный, актер превосходный, поэтому друзья и родственники сумели пробить в Моссовете разрешение похоронить его на Ваганьковском. Но с местом вышла заминка. Участок, отведенный Всероссийскому театральному обществу, до предела уплотненный покойными мастерами сцены, никак не мог вместить неудачливого каскадера. Однако мудрый комендант, пересчитав врученные Олеговой вдовой денежки, нашел гениальное решение. Могилу вырыли прямо у склепа балерины, правда, полгроба пришлось, продолбив стенку, запихнуть непосредственно в ее усыпальницу. Девять дней спустя все и началось.

В одно чудесное утро белый мраморный крест, украшавший крышу балерининой обители, вдруг оказался развернутым на девяносто градусов. Коммендант с ходу обвинил в диверсии водителя мусоровоза, вполне способного по пьяному делу своротить крест не только на могиле, а и на куполе местной церкви. Что он однажды доказал, разнеся в щепы двери магазина похоронных принадлежностей. Мусорщик упорно отнекивался, доказывал с рулеткой в руках невозможность инкриминируемого ему деяния; комендант был уверен в обратном, поднял даже вопрос об увольнении не способного к раскаянию грешника, что и случилось бы, не вмешайся балерина. Кроме нее, просто никто бы не додумался выкорчевать с могилы Даля мраморную доску с его реквизитами и подпереть ею дверь комендантского кабинета.

Во избежание ненужных разговоров быстренько привели все в порядок, а водитель был реабилитирован. Всю ночь он провел в вытрезвителе, так что алиби имел железное.

Балерина же продолжала упорствовать в борьбе за суверенитет родного склепа. Оно понятно, старопрежние люди к коммуналкам не привыкли и к чужим ногам в собственной постели относились, должно быть, с возмущением.

Спустя неделю вышеупомянутая доска перекочевала на могилу создателя русского толкового словаря, отдаленного предка непутевого актера. Здесь просматривалась достаточно разумная логика балерины: если кто-то и должен потесниться, то в первую очередь родственник. «Статус кво» вновь восстановили, однако задуматься было над чем. Комендант пошел советоваться к настоятелю кладбищенской церкви отцу Прокофию. Совместно раскатав два литра «Кубанской», светская и духовная власти приступили к выполнению разработанного плана. Комендант приволок осиновый черенок от лопаты и кувалдой вогнал его в щель склепа. Пьяненький отец Прокофий в это время суетился вокруг с кадилом и бормотал под нос какие-то псалмы. Это ли подействовало, или балерина просто решила передохнуть, но вплоть до конца мая нынешнего года все было тихо. Хотя на отдаленных от церкви участках пошаливали, но особо не вредничали. Лишь однажды на голову дежурному старшине милиции опустился чугунный пальмовый лист, слегка того покалечив. Три трехметровые пальмы, отлитые в 1921 году миланскими мастерами, возвышались над могилой легендарной воровки Соньки Золотой Ручки. Чем не угодил ей заплутавший мент, непонятно, но сам по себе лист отвалиться никак не мог. Ребята потом лазили специально, чтобы в этом убедиться.

Очередную вылазку императорская балерина приурочила ко Дню пограничника. Вернее, к ночи накануне этого дня.

Как поведал Игорь, явившись с утра пораньше на работу, он долго не йог найти своего папу-сторожа. Обычно отдежуривший дядя Дима встречал отпрыска с заработанной на ночных посетителях баклажкой водки, и оба приступали к опохмелке. Но в то утро традиция была нарушена. Наглухо запертые ворота и отсутствие родителя заставили Игоря почуять недоброе. Он перелез через ограду и, убедившись, что стеклянная будка, служившая дяде Диме офисом, пуста, ринулся за справками в комнату милиции. Мирно дремавшие менты сперва никак не могли понять, чего от них хочет разволновавшийся могильщик, наконец разобрались, принялись того успокаивать, но Игорь не угомонился, пока не вытянул сержантов на поиски дяди Димы.

Аукая и проклиная сгинувшего сторожа, все трое около часа метались по Ваганькову, пока Игорь, пробегая Суриковской аллеей, не услыхал вдруг подозрительно знакомый храп. Звуки доносились из стандартного мусорного бака, коими чистюля-комендант украсил все кладбищенские перекрестки. Извлеченный на свет Божий дядя Дима давать пояснения отказался, потребовав сперва стакан водки. И только ахнув двести граммов «под мануфактурку», обвел спасителей неожиданно ясным взглядом и принялся крыть балерину таким ядерным матом, какого ни менты, ни Игорь отродясь не слыхивали.

В конце концов удалось выяснить следующее.

Какая-то залетная поклонница Высоцкого, возложив букет на могилу любимого барда, возжелала посетить могилку Олега Даля. Обычно ночными гидами служили дежурные милиционеры, но они, как на грех, только что повели к Есенину аж трех любительниц русской поэзии. Дядя Дима предложил девушке маленько обождать, но та, угрожая двумя бутылками экспортной «Пшеничной» по 0.75 литра, убедила сторожа ненадолго покинуть пост у ворот. Пальнув[6] на дорожку, они отправились к Далю. Водку прихватили с собой, чтобы, как пояснил дядя Дима, «менты со шлюхами не выжрали». Идти предстояло метров сто пятьдесят и все по интересным местам. За упокой души покоившихся по пути знаменитостей «Пшеничную» садили прямо из горла, причем девушка хлестала, как лошадь, так что дяде Диме приходилось делать непривычно большие глотки, дабы не оказаться в пролете. В результате они финишировали у склепа балерины, где Даль лежал на подселении, чуть тепленькими.

Девица с ходу рухнула на бетонный цветник и, обливаясь горючими слезами, запричитала, «на кого же Олежек ее покинул», потом, углядев на белоснежной стене склепа слово «балерина», взвыла дурным голосом и принялась поносить всех московских блядей, которые «и здесь любимому проходу не дают». Вволю наоравшись, она начала срывать с себя одежду. Дядя Дима отчего-то застеснялся, зашел за кустик, скоренько допил остаток водки и скоропостижно отъехал в страну Лимонию.

Разбудил его перезвон колоколов и невыносимо яркая вспышка света, полоснувшая прямо в глаза. Прошагавший в войну от Сталинграда до Праги, дядя Дима как-то сразу «въехал», что где-то поблизости рванул полутонный фугас, не зря же собака Рейган грозился крестовым походом. Полузабытые рефлексы заставили сторожа шустро юзануть за массивный гранитный постамент, откуда он, осторожно высунув звенящую голову, попытался оценить обстановку. Перед глазами открылась такая сногсшибательная картина, что ужасы ядерной войны мигом отступили на второй план.

Склеп балерины флюоресцировал каким-то неземным голубоватым светом. Резко пахло озоном и горелыми спичками. Что-то невесомое тихо опустилось на дядь-димину лысину. Он машинально взмахнул рукой и поднес к глазам изящные дамские трусики, сплошь в кокетливых кружевах. Спустя мгновение с небес спланировала коротенькая, тоже кружевная, комбинация. Наверху ухало и ахало, но негромко, а как-то отдаленно-затухающе. Склеп вдруг полыхнул оранжевым светом, и тотчас свечение прекратилось. Затихли и непонятные звуки, только столетние липы и клены мрачно шелестели листвой. На несколько мгновений упала кромешная тьма, но вдруг неожиданно ярко зажглись лампы осветительных мачт, стоявших вдоль аллеи. Переждав еще пару минут, дядя Дима выбрался из укрытия и, судорожно сжимая в руке единственное оружие — пустую водочную бутылку, осторожно приблизился к склепу балерины.

Абсолютно голая поклонница Даля ничком лежала поперек могилы своего кумира, широко раскинув конечности. Предметы ее туалета беспорядочно повисли на прутьях оградки, валялись в густой траве, а сумочка покачивалась на перекладине древнего православного креста, торчавшего над соседней могилой. Признаков жизни девица не подавала.

Перепуганный дядя Дима ухватил ее за плечи и принялся трясти, пытаясь привести в чувство. Однако очухалась она только тогда, когда сторож, вконец отчаявшись, саданул ей бутылкой по челюсти. Широко распахнув кошачьи глаза, девица дико заверещала, и тут дядя Дима узрел, что из шатенки она превратилась в какую-то обесцвеченную блондинку. Неведомая сила подхватила его и понесла, не разбирая дороги, подальше от гиблого места. Он и сам не понял, как оказался в мусорном контейнере, где возбужденные нервы сдали окончательно, отчего сознание вновь покинуло его, теперь уже надолго.

Версия дяди Димы была принята во внимание, и менты отправились осматривать место происшествия. Воротившись, они подтвердили, что вокруг склепа все разворочено так, словно там проходили танковые маневры. Но никакой девушки, а тем более нечистой силы, не наблюдается. Шмоток тоже нет, равно как и сумочки на кресте. И вообще, они считают, что пропивший мозги дядя Дима самолично устроил весь погром, а страшную историю просто выдумал. Учитывая хронический алкоголизм сторожа, такое вполне возможно, и нечего старому человеку наводить тень на плетень.

— А это что, по-вашему?! — взревел хорошо опохмеленным голосом возмущенный дядя Дима, выхватив из кармана и тыча в нос старшему из милиционеров кружевные трусики.

Вещдок был тотчас исследован, и извращенное ментовское восприятие действительно привело к однозначному выводу. Оказывается, дядя Дима совершил самое тривиальное изнасилование, а мистику приплел, пытаясь уйти от ответственности.

Ошарашенный ментовским беспределом, сторож обрел способность мыслить логически и ехидно пояснил, что уже тридцать лет на баб не смотрит по причине полной импотенции. Это очень заинтересовало Игоря, которому месяц назад стукнуло двадцать пять. Сын потребовал от отца разгадки природного феномена, родитель на него цыкнул, и неизвестно, чем бы все закончилось, не появись в воротах кладбища суровый комендант. Родственники мгновенно прекратили склоку и предложили милиции ящик водки. Как пояснил Игорь, «не потому, что батька виноват, а чтобы, суки, не затаскали».

В непорядках минувшей ночи привычно обвинили балерину. Комендант по этому поводу долго и очень эмоционально высказывался, но расследования учинять не стал. Игорь привел порушенное в порядок, а трусики дядя Дима сжег в кочегарке.

После той ночи балерина не буйствовала, а может, просто выходки ее оставались незамеченными, поскольку все работяги с наступлением темноты теперь обходили роковое место стороной. Но чудес хватало и без балерины.

Вообще, создавалось такое впечатление, что по ночам Ваганьково просыпалось и вело свою, независимую от материального мира жизнь, подчиненную неведомым нам законам и протекающую в совсем ином измерении. Охи, вздохи, стоны и всхлипы улавливал слух любого, кто шоркался по кладбищенским аллеям после полуночи. Изредка мельтешили между могил загадочные белесые силуэты. Иногда пропадала водка из многочисленных загашников, устроенных активно пьющими работягами в труднодоступных местах. И если относительно пропавшей водки могильщики грешили друг на друга, то магазин похоронных принадлежностей мог заинтересовать только покойников. А магазин за последний год пытались ограбить дважды, и оба раза виновных не нашли…

Обо всем этом мы и балаболили, уютно коротая ночь в комнате милиции. Дымили сигаретами, звенели стаканами, хрустели свежими огурчиками с Ваганьковского рынка, подшучивали над Игорем, который, по словам сержанта Коли, оказался «пальцем деланным», на что Игорь весело огрызался, нисколько не обижаясь. Наблюдения за воротами давно прекратили. И то сказать, кто же попрется на кладбище, пусть даже Ваганьковское, в два часа ночи.

Идиллию прервал резкий автомобильный сигнал с улицы.

— Проверка, — недовольно пробурчал сержант Женя и, кинув в рот зубок чеснока, поплелся к воротам.

Сержант Коля дыбанул в приоткрытое окно и вдруг засуетился. Нашарив закатившуюся под стол фуражку, он с криком «Ховайте водку!» подхватился и вылетел вслед за напарником.

Мы с Игорем принялись собирать со стола пустые и полные бутылки. Володя сгреб остатки закуски в урну, помог запихать посуду в огромный шкаф, набитый почему-то березовыми вениками, и мы чинно расположились на стульях, уткнув носы в прошлогодние газеты, кстати подвернувшиеся под руку во время уборки.

Минуту спустя раздался визгливый скрип отворяемых кладбищенских ворот и сдвоенное урчание «волговских» моторов. Это мне очень не понравилось и заставило развернуться лицом к окну. Увидев, как на территорию въезжают одна за другой сразу две черные «Волги», я начал потихоньку трезветь.

Встречаться с какими бы то ни было проверяющими мне не светило. На кладбище я отирался нелегально, хотя все об этом прекрасно знали. Наличие документов с московской пропиской никакой роли здесь не играло, работодатель — в случае со мной, Володя — полностью отвечал за своих людей перед комендантом, с ментами все было увязано, и они вопросов не задавали. О комплексных моссоветовских проверках, плановых муровских налетах и сверхплановых акциях КГБ нас обычно предупреждали загодя. Пока власти шерстили кладбище, лишние люди, вроде меня, коротали время в уютной пресненской шашлычной «Домбай» или шли пить пиво на Ваганьковский рынок.

Но иногда в отлаженном механизме коррупции что-то не срабатывало и проверка обрушивалась как снег на голову. Тут уж каждый выкручивался как умел, свято соблюдая сицилианский закон «omertta». Попался — молчи и жди, тогда выкупят. Откроешь рот — здесь же, на Ваганькове, и похоронят. Кого с оркестром, а кого тихо и незаметно, без занесения в книгу регистрации.

Свято чтя традиции, я шепнул Володе, что обрываюсь, и выскользнул из дежурки. Уходить далеко не стал. Метрах в двадцати была удобная лавочка, откуда хорошо просматривалось все пространство от ворот до церкви, на ней я и пристроился. Густой кустарник надежно прикрывал меня от ненужных глаз, я же отлично мог видеть и слышать все происходящее.

«Волги» неспешно развернулись у начала центральной аллеи и подкатили к распахнутой двери дежурной комнаты милиции. Серия «ММГ» на номерах машин и антенны радиотелефонов прямо указывали на принадлежность прибывших к лубянскому ведомству, а вылезшие из машин и окружившие милиционеров мужики всем своим видом демонстрировали, кто тут наследники железного Феликса. Вот только трое из них были для оперативников явно староваты и передвигались как-то вальяжно-начальственно.

В ночной тишине слышен был каждый шорох, поэтому все слова долетали до меня исключительно четко. Визитеры тщательно изучили милицейские удостоверения, связались с 11-м отделением и потребовали подтверждения личностей сержантов Коли и Жени, списали данные Володи и Игоря, а также перепроверили их через свой гебешный ЦАП. Провели идентификацию личности абсолютно невменяемого дяди Димы, но, вопреки всяким правилам, приказали Игорю отвести отца в сторожку и уложить спать. Это уже никак не походило на действия проверяющих и заставило меня насторожиться. Было похоже, что комитетчики заявились на Ваганьково из каких-то особых соображений.

Тотчас резкий руководящий бас подтвердил мою догадку.

— Вам, граждане, — прозвучали фамилии Володи и Игоря, — надлежит присутствовать в качестве понятых при эксгумации трупа гражданки Федотовой, а вы, товарищи сержанты, проследите, чтобы на территории кладбища не было посторонних. Наш сотрудник побудет с вами у ворот.

Один из чекистов подошел к «Волге», приоткрыв дверцу, повозился с радиотелефоном, что-то сказал, и, почти мгновенно, в ворота въехал защитного цвета микроавтобус «УАЗ». Из кладовой приволокли ломы и лопаты, закинули инструмент в «уазик» и принялись рассаживаться по машинам. Через минуту возле дежурки остались только сержанты и прикрепленный к ним гебешник.

Вместо того чтобы тихонько свалить в мастерскую и улечься спать, я, как последний идиот, покинул безопасную лавочку и, осторожно ступая, двинулся в обход освещенных мест к колумбарию, неподалеку от которого находилась могила вышеупомянутой гражданки Федотовой…

Обычно на Ваганькове знали всю подноготную «своих» покойников, черпая информацию из всевозможных сплетен и слухов, возникающих после смерти любой знаменитости, анализируя, кем и как посещаются могилы, чутко внимая пьяным излияниям родных и близких, а порой и недругов, приходящих полюбоваться на своих усопших врагов. Мертвые сраму не нмут, как сказано в Священном Писании, а потому живые особо не стесняются выдавать подчас такие подробности о почивших в бозе друзьях и родственниках, что поневоле начинаешь разочаровываться в человечестве. Почти всегда со временем складывается достаточно достоверная история жизни любого покойника, какой бы тайной ни была она окутана в те дни, когда он еще топтал ногами грешную землю.

Иногда все тайны раскрываются сразу после смерти, чаще, особенно если сама смерть была загадочной, для выяснения истины требуется достаточно долгий срок.

Скромная могила когда-то очень популярной киноактрисы Зои Федотовой терзала любознательные ваганьковские умы уже почти год, поскольку эта таинственная смерть не очень-то вписывалась в привычный порядок перехода человека в мир иной. Жизнь ее олицетворяла пережитую страной эпоху настолько полно, что, возьмись описать биографию актрисы граф Толстой, получился бы грандиозный роман о России середины двадцатого столетия.

В тридцатые годы, особенно после выхода на экраны фильма «Подруги», юная Зоя Федотова была народом и лично товарищем Сталиным очень любима и исключительно знаменита. Слава ее перед войной чуть было не позволила ей затмить на звездной карте советского кино сексуально-идеологический символ СССР Любовь Орлову. Помешала война. Многочисленные поклонники восходящей кинозвезды отправились бить фашистов, фильмы почти не снимались, а поездки на фронт с концертной бригадой «Мосфильма» творческий рост отнюдь не стимулировали.

Помотавшись между линией фронта и хлебным городом Ташкентом, к концу сорок третьего года Зоя осела в Москве. Несмотря на ожесточенную схватку с лютым ворогом, некоторая часть москвичей и гостей столицы жила-поживала совсем не плохо. Скрытые глухими шторами светомаскировки, весело сверкали люстры «Националя» и «Метрополя», где рекой текло шампанское, ухали барабаны джаз-оркестров, суетились груженные деликатесами официанты, — в общем, кинозвезде было где и с кем нескучно провести время. Может, все бы обошлось, отвечай она взаимностью только советским почитателям, но Зоя, в поисках очередного героя своей мечты, ухитрилась изменить Родине. Комсомолка влюбилась по уши в наймита империализма, а именно в военноморского атташе США. Архивы КГБ, конечно, хранят подлинную историю этой удивительной любви, но я тех материалов не читал, поэтому подробностей не знаю. Зато точно знаю, что птица Зоиного счастья, так и не успев насладиться эйфорией свободного парения, грудью врезалась в гранит соцреализма осенью сорок четвертого года.

Забеременевшую от американца киноактрису упекли на долгие десять лет по статье с очень ужасным номером. В заключении она родила дочь, которую назвала Викторией, намекнув тем самым на уверенность в скорой победе над фашизмом, а может, и над превратностями собственной злодейки-судьбы.

После смерти отца народов опальная актриса вновь воротилась в Москву, но былой популярности, естественно, не вернула. Друзья помогли получить ей московскую прописку и ангажемент на «Мосфильме». Однако блеклое существование на мизерные доходы от эпизодических ролей не шло ни в какое сравнение с праздничной фееричностью дней былых. Тем более подрастающая Виктория требовала материнской заботы и внимания, на что Зоя вынуждена была переключить всю свою жизненную энергию.

Шли годы. Хрущев разоблачил культ личности, Брежнев со товарищи съел Хрущева, страна вступила в высшую стадию развитого социализма — эпоху застоя. Виктория Федотова закончила ВГИК и с успехом начала сниматься в кино. Многие, должно быть, помнят замечательный короткометражный фильм «Вдвоем», где она сыграла главную роль, вызвав восхищенное внимание кинопрессы. Зоина жизнь тоже потихоньку устроилась и шла своим чередом.

Как-то неожиданно вдруг выяснилось Что отец Виктории, бывший дипломат, выдворенный после ареста Зои из России, жив-здоров, стал адмиралом и командует базой ВМФ США где-то в Калифорнии. Через друзей Зоя переслала ему письмо с рассказом о своих мытарствах. Адмирал просто ошалел от счастья, узнав о существовании дочери, и незамедлительно прислал по дипломатическим каналам вызов-приглашение в Америку. Приглашал-то он двоих, но документы на выезд в ОВИРе выдали только Виктории. Зою выпустить побоялись из опасения, что, воссоединившись с любимым, она и сама в Штатах останется, и дочери вернуться не позволит. Виктория поехала к отцу одна, однако так в Москву и не вернулась, получив, видимо, на то материнское согласие.

Доставшийся в наследство от матери талант помог ей зацепиться за Голливуд, где она сразу стала много и удачно сниматься. Судьба как бы возвращала дочери то, чего недодала матери. В отместку за лагерное счастливое детство Виктория написала и издала в Штатах автобиографическую книгу, назвав ее «Мой папа — адмирал». Какой резонанс это вызвало в Америке, неизвестно, но у нас Виктория тотчас угодила в черный список ярых врагов советской власти, фильмы с ее участием изъяли из проката, а Зою чуть было не лишили комфортабельной квартиры в престижном доме на Кутузовском проспекте. Однако времена стали уже не те; в открытую власти престарелую актрису не прессовали. Она, как и прежде, снималась в эпизодах, регулярно подавала заявления в ОВИР, испрашивая позволения на поездку к дочери, в чем ей так же регулярно отказывали. Правда, не совсем. Власти соглашались выдать выездные документы, если Зоя согласится навсегда покинуть страну, но актриса не желала умирать на чужбине.

Умереть на родине ей помогли в начале сентября 1981 года. Кто-то в упор разрядил обойму «Макарова», превратив Зою в решето в ее же квартире на Кутузовском. Вот здесь-то и начались загадки.

Викторию на похороны матери не пустили, отказав в визе. Хоронили актрису в основном друзья, но место на Ваганьковском кладбище выделили на гебешном участке. Кое-кто на кладбище поговаривал, что комендант урвал некую толику долларов от посольства США, хотя с работягами, сволочь, рассчитался обыкновенными рублями. Похороны были не особенно пышными, несмотря на обилие провожавших Зою Федотову в последний путь. Ваганьковский люд, прекрасно отличавший зерна от плевел, обратил особое внимание на присутствие в тот день на кладбище не только оперативников с Петровки и Лубянки, но и на нечастых гостей, близких к Огарева, 6.

Убийцу или убийц найти не сумели. «Голос Америки» грешил на КГБ, МУР на уголовников, дело постепенно заглохло, и о нем перестали судачить на московских кухнях. Других сенсаций хватало: взять хотя бы кончину Суслова или загадочную смерть первого зампредседателя КГБ генерала Цвигуна, брежневского шурина.

Обогнув колумбарий, я затаился в тени двухметрового надгробия метрах в пятнадцати от могилы Зои Федотовой, где вовсю уже кипела работа. Осветив участок двумя переносками, гебешники довольно профессионально вывернули ломами надгробную плиту, отставили ее в сторону и аккуратно срезали с могильного холмика дерн. Слой земли над гробом не превышал одного метра, да глубже на Ваганькове давно уже не хоронили. И так гробы на гробах стояли. Шустро раскидав лопатами песок, из ямы вытянули влажный от плесени гроб.

— Товарищ полковник, посмотрите, — раздался взволнованный голос наклонившегося над гробом опера, — здесь кто-то ковырялся!

Коренастый седовласый дядя в тонированных очках недоуменно переспросил:

— Что значит ковырялся, Кольцов? С чего ты взял?

— Смотрите, — присел Кольцов на корточки, — драпировка напрочь сорвана, и гвозди вон и вон торчат.

— Откройте, — приказал тот, кого назвали полковником.

— Эксперт, снимайте.

Заполыхали вспышки фотокамеры, вокруг гроба поднялась странная суета.

— Ё-моё, да она же на животе лежит, — послышалось, когда гебешники приподняли крышку гроба.

— Осмотрите ее хорошенько, — злой голос полковника звучал отрывисто, как собачий лай, — кажется, мы опоздали.

— То-то я смотрю, земля легко поддавалась, — обратился неизвестно к кому один из тех, что разбрасывали могилу.

— Пусто, Виталий Арнольдович, в основании позвоночника ничего нет. Здесь вообще ничего нет, только черви, — доложил, видимо, судмедэксперт.

— Возьмите пробы земли, определим, когда это произошло, — приказал полковник, — закройте гроб и приведите все в порядок. Чтобы ни одна собака… — он не договорил и повернулся к Володе и Игорю, жавшимся чуть в стороне, — а вам, ребята, придется проехать с нами.

Часом позже я в одиночестве душил в мастерской бутылку водки и ждал возвращения Володи. На кладбище было тихо и покойно. Сержанты, проводив гостей, с перепугу пить отказались и резались в комнате милиции в шахматы. Дядя Дима продолжал храпеть в своей будке. О странном визите гебешников ничто не напоминало, как будто их здесь и не было.

Володя появился в шестом часу утра, но рассказывать ничего не стал. Я не интересовался, хотя ночная история здорово меня заинтриговала. Такой у моего шефа характер: захочет — сам скажет, а нет — так лучше и не расспрашивать. Завершив за пару часов свои дела, мы разъехались по домам отсыпаться.

Два дня я на Ваганькове не появлялся. Подвернулась выгодная работа на стороне, в Дмитрове, пришлось махнуть туда. Вернувшись в Москву ранним утром третьего дня, я прямо с Савеловского вокзала позвонил Володе домой.

— Ты где? — встревоженно воскликнул он, узнав мой голос. — Давай быстрее ко мне, поговорить надо.

Поймав такси, я покатил в Марьино, где Володя купил недавно трехкомнатный кооператив на Новочеркасском бульваре. Внешний вид шефа неприятно поразил меня какой-то взъерошенной угнетенностью. Мы прошли на кухню, где красовалась уже на столе окруженная полудюжиной пива бутылка «Столичной». Уселись, треснули по стопарику, хлебнули пивка, и Володя заговорил.

— Знаешь, старик, я, кажется, влез в такое дерьмо… Эти суки, — неопределенно махнул он стаканом в сторону окна, — твари вонючие, жрали бы самих себя, так нет, и меня втравили…

Оказывается, за эти два дня Володина спокойная жизнь буквально перевернулась. Все началось тогда, когда они с Игорем поставили свои подписи под актом об эксгумации трупа гражданки Федотовой, дали подписки о неразглашении и распрощались с гебешниками. Этим исполнение ими гражданского долга вроде бы исчерпывалось, но вечером того же дня прямо сюда, в Марьино, нагрянули два сотрудника КГБ. Неурочная беседа вылилась в самую натуральную вербовку, причем требовалось от Володи не заурядное стукачество, а выполнение вполне конкретного задания органов. Как ему пояснили, после убийства из тела Зои Федотовой извлекли четыре «макаровские» пули. Кто-то напортачил и игнорировал наличие на трупе пяти стреляных ран. Также пять гильз было найдено в квартире убитой, что нашло отражение в протоколе осмотра места преступления. До поры до времени никого это несоответствие не волновало, как вдруг выяснилось, что все четыре пули из сейфа ведущего дело следователя городской прокуратуры куда-то испарились. И это в тот момент, когда КГБ надыбало ствол, из которого, возможно, актрису и грохнули. Вместе с пулями исчезли акты предыдущих экспертиз и все пять гильз, поэтому привязать ствол к трупу стало затруднительно. Но кто-то дотошно перелопатил дело и указал на забытую в теле пятую пулю. Гебешники с прокуратурой метнулись на Ваганьково проводить эксгумацию и убедились, что их опередили и здесь. Пробы почвы показали, что могилу зарывали не более трех месяцев назад. Когда загуляли в сейфе следователя, точно установить не удалось, поскольку на вещдоки по федотовскому глухарю он с полгода не обращал внимания. Гебешники сделали правильный вывод. Тот, кто похитил вещественные доказательства из прокуратуры, так или иначе связан с кладбищем, поскольку без знания обстановки провернуть на Ваганькове подобное дельце невозможно. Поэтому чекистам срочно понадобилась Володина помощь; огласки они не хотели, а для внедрения на Ваганьково своих сотрудников требовалось время.

— Ты понимаешь, куда они, козлы, меня толкают, — задыхался от гнева Володя, — если уж сейф в прокуратуре вывернули, то без верхов никак не обошлось. Вся Москва знает, как Щелоков с Андроповым грызутся, тут даже не МУР, огаревские ребята шерудили. Гебешникам эта пуля до лампочки, их другое теперь волнует. К кому ниточка с кладбища потянется. Глаза и уши, — передразнил он кого-то, — да мне враз моргалы выколют и уши отрежут, только нос высуну.

— Ты бы отказался, — легкомысленно посоветовал я, — ну что бы они тебе сделали?

— Отказался?!! — искренне возмутился Володя. — Я два часа отказывался, так они, падлы… — Тут он почему-то замолчал, налил стопарь водки и залпом опрокинул его в рот. — Короче, не смог я отказаться, — и таким спокойным тоном это было произнесено, что я тут же поверил: действительно, не смог.

Ситуация сложилась такая, что без пол-литра… Я сбегал в соседний универсам, взял литр водки и еще полдюжины пива, вернулся к Володе, и мы принялись искать выход из безвыходного положения.

Конечно, надо быть полным идиотом, чтобы влезать в межведомственные распри монстров советской правоохранительной системы. В моем положении — тем более. Мало того что в Москве живу нелегально, так еще минская уголовка ищет. И случись чего, закопают меня на том же Ваганькове тихо и бесславно, даже маме не сообщат. С другой стороны, никто, кроме Володи, не знает, кто я такой и откуда взялся. Да и Володя фамилии моей настоящей не знает, при знакомстве бухнул я ему свой дежурный псевдоним, а в дальнейшем повода для саморазоблачения не представилось. Так что, случись совсем край, легко можно будет раствориться на просторах Родины, пока же я просто обязан помочь хорошему человеку выбраться из этого болота. Тем более коль он мне все это рассказал, значит, на мою помощь рассчитывает.

Рассуждая примерно так, я напрочь отвергал Володины настояния о моем неучастии, согласился с тем, что я кретин и придурок, после чего мы жахнули водочки за упокой наших душ и занялись выявлением ваганьковского агента МВД.

Колю Новикова, носившего экзотическое прозвище Китайский Дракон, хорошо знали не только на Ваганькове. Тишинка, Большие и Малые Грузины, улица 1905 года давно смирились с творимым им беспределом. Серьезные люди, конечно, легко могли бы размазать Дракона по пресненскому асфальту, но он благоразумно щемил исключительно мелкую шушеру. Слова «рэкет» тогда еще не знали, поборы, взимаемые Драконом, называли просто данью или процентом, однако сути это не меняло. Платили ему ночные торговцы водкой, южане, снабжавшие Ваганьковский и Тишинский рынки ранними помидорами, швейцары шашлычных, втихую промышлявшие анашой. Робкие попытки неповиновения Дракон пресекал мгновенно и жестко. В юности он неплохо боксировал, потом нахватался у какого-то корейца верхушек восточных единоборств, закрепил приобретенные навыки в кровавых уличных драках, покрывших Драконово лицо сплошной сеткой шрамов и рубцов. Но не только ужасная внешность и физическая мощь Дракона нагоняли жуть на окружающих. По части всевозможных интриг и подлянок ему вообще не было равных.

Мне кажется, что из Дракона вышел бы идеальный секретарь ЦК КПСС, пойди он по партийной линии. Но жизнь повернулась иначе. С детства его засосала улица, пленила романтика подворотен, и Дракон заделался лидером среди подобных себе «романтиков».

Одно время он работал могильщиком на Ваганькове. По слухам, не без его участия «трагически погиб» предыдущий комендант кладбища. Так оно или нет, но Дракона за что-то посадили на три года. Посадили и посадили, ничего в этом удивительного нет, удивительно другое. Отсидев, он вернулся в Москву, и его прописали на прежней жилплощади.

Тысячи и тысячи москвичей в те годы, получив срок, автоматически лишались права жить в столице после освобождения. Только единицы, в порядке исключения, по личному распоряжению председателя Моссовета, избегали подобной участи. Не знаю, что повлияло на мэра в случае с Драконом, но по освобождении тому даже надзора не назначили.

Судимость значительно прибавила авторитета Дракону в глазах уличной шпаны, и он быстро сбил вокруг себя десятка полтора достаточно крутых, по местным понятиям, ребятишек. В основном несостоявшихся спортсменов.

В работе на кладбище ему было категорически отказано, но спорить с новым комендантом Дракон не стал. Азербайджанец Тофик, на личные деньги построивший на Ваганьковском рынке пивной бар, взял его к себе механиком по пивным автоматам. В автоматах этих Дракон не смыслил ни ухом ни рылом, но этого от него никто и не требовал. Тофик имел в Драконовом лице отмазку от пьяных ухарей, иногда возмущавшихся разбавленным пивом, а Дракон создал видимость трудоустройства и получил персональный кабинет с телефоном, захватив для этой цели какую-то пустующую кладовку.

Дорогу на кладбище он не забыл. Наложить руку на ваганьковский похоронный бизнес ему, конечно, было не по зубам, с ним бы и разговаривать никто не стал. Но ощипывать тех, кто крутился вокруг Ваганькова, никому не возбранялось. Делавшие деньги «на гробах» считали ниже своего достоинства взимать проценты, к примеру, с предприимчивых ребят, вовсю торговавших фотографиями Владимира Высоцкого прямо у могилы покойного барда. Или требовать долю с цветочниц, оккупировавших входные ворота, к которым, как бумеранг, возвращались с могил знаменитостей только что проданные букеты. Разве что милиция зарилась иной раз на эти жалкие копейки, и то в основном брала водкой. Дракон же меркантильностью отличался, так что вскорости все вышеперечисленные предприниматели регулярно стали отстегивать ему твердый процент со своих неправедных доходов.

Ваганьковские деловары ссоры с Драконом не искали, он же относился к бывшим коллегам уважительно, частенько захаживал в гости со своей водкой-селедкой, а в пивной распорядился, чтобы пиво наливали нам из спецавтомата, неразбавленное. Пару раз довелось мне участвовать с ним в совместных загулах с девочками, даже ночевал однажды с очередной подругой у него дома на улице Климашкина. В дружбу наше знакомство не переросло, но отношения сложились неплохие. Собеседник он был интересный, человек очень обаятельный. Что меня поразило, так это какая-то постоянная внутренняя настороженность Дракона, тщательно скрываемая за внешней раскрепощенностью.

О Драконе мы с Володей вспомнили, так и эдак прикидывая, кто из ваганьковцев мог принять участие в исчезновении пули из трупа Зои Федотовой. Загадочно-легкое возвращение в Москву после зоны, творимый беспредел, никем не пресекаемый, превосходное знание обстановки на кладбище — все указывало на справедливость наших умозаключений. Дракон вполне мог расковырять могилу актрисы если не сам, то руками своих шестерок.

— Так-то оно так, — пьяно рассуждал Володя, приканчивая последнюю бутылку пива, — но ведь никто ничего не докажет. Гебешникам конкретные факты нужны, чтобы сразу его прихватить. А представь — Дракона хлопнут. Он, конечно, правды не скажет, но, пока ее будут выбивать, те, кто за ним стоит, об этом узнают. В ихнем кубле сексотов море, пронюхают, что я на Дракона КГБ навел, — и все, можно самому в гроб ложиться. А ты цветочки принесешь, — потрепал он меня по затылку.

— Ну можно же понты поколотить, создать видимость, — возразил я шефу, — потянем резину с месячишко, а там видно будет. Как-нибудь все обойдется.

— Не обойдется, — отрезал Володя, — мне дали неделю. Ты, старик, лучше не спрашивай почему, но никакой альтернативы нет. Они меня вот так держат, — судорожно сдавил он зажатый в руке стакан. Судя по тому, что стакан оглушительно треснул, держали его действительно очень даже.

Решение пришло неожиданно. У меня так довольно часто бывает. Возникает серьезная проблема, надо срочно что-то предпринимать, а мысли текут вяло, как бы блуждая в потемках. И вдруг, как вспышка в мозгу, сам по себе возникает ответ на любой вопрос, все начинает казаться легким и простым.

— Надо самим Дракона колонуть, — быстро выдохнул я в лицо Володе, — как — не знаю, но самим. И узнать, кто у него папа. Может, это не МВД, может, те же комитетчики, только из другого отдела. А может, МУР или даже ЦК. Или эти, с Ходынки, вон их сколько здесь трется. Узнаем, на кого Дракон сработал, как-нибудь исхитримся отдать след гебешникам твоим. Но так, чтобы вроде без тебя обошлось.

— А с Драконом как быть? — В глазах шефа загорелась надежда. — Он же все потом расскажет.

— Хрен его знает, — я на секунду задумался, — убивать придется. Или так шарабан отбить, чтобы память потерял.

— Ладно, там посмотрим, — согласился Володя, — но если Дракон действительно при делах, а вдруг он ни при чем?

— Еще как причем! — Версия наша мне нравилась, и расставаться с ней не хотелось. — Дракона ты на голый понт возьмешь. Ненароком намекнешь, что точно знаешь, как он в могилу лазил. Он сразу поведется, небось уже вся Пресня знает, что Федотову эксгумировали. Представляешь, как Дракон сейчас трясется?

— «А ты Колчаку не служил в молодые годы? В контрразведке белогвардейской?» — процитировал Володя Шукшина, довольно барабаня пальцами по столу.

— Наследственность, — туманно пояснил я, не желая вдаваться в подробности.

Дело в том, что мой папуля во времена Берии командовал райотделом МГБ неподалеку от Минска.

На Ваганьково в этот день мы не поехали. Володя заявил, что живет, может, последние часы, потому желает погулять чисто по-купечески. Набив японским «антиполицаем» рот, он уселся за руль собственной «Лады», и мы отправились в турне по злачным местам столицы. Начали с «Арагви», закончили «Космосом», где потеряли на стоянке машину, зато нашли двух покладистых девчонок. Володя позвонил жене, сослался на срочный заказ, и мы на такси покатили к какому-то его приятелю в Тушино. Проснулись же почему-то без девочек, но с головной болью в квартире моей подруги Верки, официантки из кафе «Аист».

— Едем к Дракону на пиво, — почесывая небритый подбородок, принял решение Володя, — полечимся, а заодно пустим пробный шар.

В кривом закоулке между Большой Декабрьской улицей и Звенигородской, на задах Ваганьковского рынка еще пару лет назад стоял неказистый пивной ларек. Невысокие наливные мощности никак не могли удовлетворить всех желающих хватануть в жаркий день пивка, но районное торговое начальство явные убытки не волновали. Несоответствие между спросом и предложением взволновало совсем для Москвы постороннего человека, предприимчивого жителя Баку Тофика, чьи высокие доходы от реализованных в столице гвоздик, хурмы и помидоров требовали срочного вложения в московскую недвижимость.

Это теперь, благодаря рекламе, вся страна узнала, что московская недвижимость всегда в цене. Тофик же усвоил хитрую науку защиты денег от инфляции еще тогда, когда инфляция, девальвация, проституция и коррупция терзали якобы только империалистов, обходя страну развитого социализма стороной.

Пробивной азербайджанец заявился в трест столовых и ресторанов Краснопресненского района и предложил за свои кровные денежки выстроить пивной зал на триста рыл, при условии, что сам станет этим залом заведовать. Взятки и дармовой коньяк помогли быстренько оформить необходимые документы и через два месяца напротив старого ларька открылся пивбар с десятью новенькими автоматами, в придачу предлагавший посетителям на закусь креветки и картофельные чипсы. Что интересно, ларек не прикрыли, хотя любители пива дружно переметнулись к Тофику. Видимо, за час, когда бар закрывался на обеденный перерыв, геройская торговая точка ухитрялась свести концы с концами и выполнить план.

Сюда, в получастное пивное заведение, мы с Володей и прикатили, предварительно забрав на «космической» стоянке утерянную накануне «Ладу».

Хотя с момента открытия пивной прошло только десять минут, зал был переполнен. Местные алкаши с ожесточением штурмовали автоматические источники лекарственного напитка, пихали друг дружку трясущимися руками, привычно лаялись с разменщицей монет и между собой. Народ побогаче втихаря банковал под столами водку, спуливая порожнюю тару поэту-шизофренику Леше, исполнявшему у Тофика обязанности уборщика. Кстати, зарплату Леша не получал, жил на доходы от бутылок, и жил очень даже неплохо.

Между столами неспешно продвигался пожилой старшина милиции, бдительно проводя по сторонам осоловелыми глазами. Он строго следил за неукоснительным соблюдением правил, увековеченных на каждой из четырех стен огромными красными литерами: «Не курить» и «Приносить с собой и распивать спиртные напитки — строго воспрещается». Завидев нарушителя табу, старшина нежно брал того за плечо и тыкал в живот раскрытой ладонью. На ладонь следовало положить рублик. Так как в пивной только и занимались тем, что курили, приносили и распивали, бизнес старшины процветал.

Наименее заплеванный угол оккупировала околоваганьковская интеллигенция. Народ образованный, некоторые даже в очках. Здесь совмещали приятное с полезным, попивая пивко и разгадывая свежие кроссворды в «Московской правде» и «Вечерней Москве».

Минуя очередь, я подошел к окошку размена монет и легонько постучал по стеклу костяшками пальцев. Разменщица Ирочка, по совместительству любовница Тофика, игнорируя первоочередника, сыпанула мне на трояк двугривенных и показала четыре пальца. Это означало, что на спецобслуживании сегодня автомат номер четыре, в бак которого закачали свежий неразбавленный продукт.

Наполнив в спецавтомате шесть кружек, выделенных уборщиком Лешей из личного фонда, мы с Володей пристроились рядом с любителями кроссвордов. Пока я менял деньги, Володя успел выяснить, что Дракон еще не появлялся, но очень скоро должен быть, а отсюда как раз просматривалась часть переулка, где он обычно оставлял машину.

— Я пойду к нему один, — отхлебывая пиво, разрабатывал диспозицию Володя, — ты не суйся. Он как-то спрашивал, не собираюсь ли я тачку продавать. Так что мотив железный, хочу его цену узнать. Ну а дальше по обстановке. Как-нибудь переведу разговор на ваганьковские темы и ненароком бухну, что видел, как он ночью к Федотовой подбирался. Вот только когда это было? — задумался он.

— Прошло почти три месяца, и ты не должен помнить точно, — разрешил я Володины сомнения, — ну, допустим, поведется Дракон, а потом что?

— Это как разговор сложится. Захочет он подробностей, скажу, что тороплюсь, приглашу его куда-нибудь часиков на девять вечера. А там мы его и прихватим. Сейчас-то чего загадывать, надо сперва реакцию увидеть.

Мы замолчали. Какое-то тревожное предчувствие охватило меня, да и Володин вид оптимизмом не отличался. Главное, оба прекрасно сознавали, куда лезем, с кем связались. Но, подталкиваемые один отчаянием, другой любопытством и сознанием дружеского долга, ползли в самую пасть зверя, не представляя толком, что это за зверь и как он выглядит.

На противоположном конце стола разгадывали кроссворд.

— Священнослужитель, шесть букв, первая «д», последняя «н», третья сзади «к», — провозгласил очкастый умник, уставив сизый нос на сотоварищей.

— Дракон, — отчетливо произнес Володя.

— Дра… — начал писать очкарик, — …ты чо, мужик, дуркуешь?

Но Володя смотрел в окно и тянул меня за рукав:

— Дракон приехал, дуй в мастерскую и жди меня. Если что, найдешь Вячика, все ему расскажешь и рви куда подальше.

Я было собрался тихо исчезнуть из пивной, однако получилось не по плану. Вошедший Дракон, из дверей завидев Володю, направился прямо к нам, улыбчиво кивая приветствующим его знакомым.

— Привет ваятелям, — сквозь сплошную сетку шрамов сверкнула золотозубая улыбка, — ну что вы здесь, в холопском помещении, как неродные. Пошли ко мне, по «Двину» залудим.

— По «Двину» это хорошо, — машинально согласился я, потерявшись от такого резкого поворота событий.

Володя непонимающе сдвинул брови, а Дракон уже увлекал нас к служебному входу, дружески подхватив под руки.

Кабинет Дракона представлял собой крохотную комнатуху, ранее служившую кладовой или чем-то в этом роде. Он ухитрился впереть сюда целую кучу нужных и полезных вещей, по его мнению крайне необходимых человеку с положением в обществе. В углу стоял громадный низкий сейф, на сейфе — цветной телевизор «Рубин», на телевизоре — японская магнитола «National Panasonic». На магнитоле ничего не стояло, она была слишком маленькой. Остальное пространство заполняли двухкамерный холодильник «Минск-22», письменный стол с телефоном, три стула и шикарное кресло красного дерева.

Дракон жестом указал нам на стулья, извлек из холодильника здоровенную банку паюсной икры и тарелку с нарезанным лимоном, из ящика стола достал хрустальные рюмочки, пошарил за сейфом рукой и гордо выставил на стол засургученную бутылку марочного армянского коньяка «Двин».

— Лучше любого французского, — пояснил он, ковыряясь в горлышке штопором, — Черчилль за каждую бутылку в войну Сталину танк давал, а мне бесплатно спецрейсом из Еревана доставляют.

Минут Двадцать мы отдавали должное коньяку, курили «Мальборо», блок которого хозяин щедро плюхнул на столешницу, и травили актуальные политические анекдоты. Со стороны наш междусобойчик скорее напоминал беззаботную посиделку старых друзей, но в словах и жестах каждого ощущалось тщательно скрываемое напряжение. А может, мне так просто казалось, человек ведь мыслит субъективно.

— Ну как там, на Ваганькове? — отсмеявшись после очередного анекдота, поинтересовался Дракон. — Не все еще камни повытаскивали?

Мы действительно промышляли, ко всему прочему еще и тем, что изыскивали на заброшенных участках засыпанные землей памятники и надгробия столетнего и более возраста, выволакивали их на свет Божий, зашлифовывали старые надписи и прочие дефекты, а придав товарный вид, успешно реализовывали. Это, по сути, составляло львиную долю наших заработков. Не по совести, конечно, занятие, но нам так долго прививали мораль строителей коммунизма, что страх господен не вызывал абсолютно никаких эмоций.

— Их еще правнукам хватит, — прищурился Володя. — А тебе-то что до камней, не твои же профсоюзы?

— Где уж нам уж. Нынче у вас своя свадьба, у нас своя, — вспомнил Дракон многосерийный супербоевик «Тени исчезают в полдень».

— Кстати, о свадьбе. Ты вот что, товарищ Китайский, прекращай-ка чужих невест воровать.

Голос Володи звучал с такой убедительной уверенностью, что даже мне понравилось.

— Каких еще невест, отец, мы же всего один фунфырик приговорили, — дурашливо ткнул Дракон сигаретой в пустую бутылку. — Всего-то по бокальчику приняли, а ты заговариваться начал.

— Не валяй ты Ваньку, Коля! Скажи лучше, зачем ночью землю ковырял? Только глаза круглые не делай, мне давно уже доложили, просто сейчас к слову пришлось.

Дракон развернулся вместе с креслом в мою сторону и, как бы приглашая меня в свидетели собственной невиновности, широко улыбнулся:

— Не знаю, Вовчик, кто и чего тебе докладывал, но мне ночью на кладбище делать нечего. Я свое с лопатой когда еще отбегал. Это вы с футболистом по ночам для лубянских катакомб святые мощи извлекаете. Рассказал бы, может, интересное что нашли?

Я открыл было рот, но Володя резко саданул мне по голени, молчи, мол.

— Может, и нашли, — сказал он уже более миролюбиво, — там много чего интересного. Старик, — глянул Володя на меня в упор, — сейчас клиент должен подъехать. Ты давай дуй в мастерскую, сам с ним разберись.

— А ты? — подыграл я шефу.

— Ну его, нет настроения сегодня. Сам справишься. Позвонишь вечером, доложишь.

Зацепив со стола пару пачек «Мальборо» от Драконовых щедрот, я отправился на Ваганьково, мысленно моля Бога за успех гиблого дела, которое Володя, кажется, решил провернуть без меня.

Конец августа в тот год выдался на удивление жарким. Под немилосердно палящим солнцем Москва словно разомлела и обленивилась, обрела полусонный вид кустодиевской «Купчихи за чаем», превратилась из динамично суетящегося муравейника в аквариум с вяло порхавшими рыбками, отказавшись от обычной своей сутолоки и круговерти. Может, где-нибудь в центре жизнь и продолжала бить ключом, но здесь, в окрестностях Ваганькова, образцовый коммунистический город сильно смахивал к полудню на провинциальный южноевропейский городок, вроде Палермо, в часы сиесты. Даже Ваганьковский рынок, обычно гудящий, как пчелиный улей, удивлял непривычной тишиной и спокойствием, разве что активничала небольшая группа кавказцев, мельтеша у застрявшей в рыночных воротах фуры с арбузами.

Зной, а может, смешанный с пивом коньяк, подействовал на меня не лучшим образом. Опасность сложившейся ситуации обязывала все хорошенько проанализировать и обдумать, разработать свой личный план действий, прикинуть возможные варианты обрыва, а вот думать-то совсем не хотелось. Хотелось прыгнуть в поезд «Москва — Сочи», умчаться к ласковому морю, сигануть с головой в прибрежную волну и унырнуть в соседнюю мусульманскую страну Турцию, где, по слухам, нет ни МУРа, ни БУРа, зато навалом дармовой анаши и бесплатных фруктов.

Однако врожденная порядочность, которую так и не смогли из меня выбить за десять школьных и пару вузовских лет, заставила выбросить из головы правильные трезвые мысли. Володя, поддержавший меня в трудную минуту, попал в прожарку, и я обязан помочь ему выбраться. Как — не знаю, но обязан, и думать следовало сейчас только об этом.

И тут я вспомнил об Игоре. Он ведь тоже был понятым при эксгумации, ездил с гебешниками той ночью, давал подписку. Не может быть, чтобы КГБ заставил шустрить только Володю. Кто-то должен работать параллельно с ним, и скорее всего Игоря тоже принудили шевелить рогом. Иначе — грош цена комитету. Но ведь неизвестно, что будет, если Игорь узнает о наших с Володей планах. Вероятно, расскажет гебешникам, а им огласка вовсе не нужна. Меня же и искать никто не станет, крематорий под боком, проблем никаких. Даже хоронить не надо. Нет, полагаться следует только на себя, а на кладбище делать вид, что вся эта мышиная возня меня не касается. Главное — дождаться Володю, ведь неизвестно, как у него с Драконом повернется.

Предаваясь таким вот рассуждениям, я потихоньку добрел до кладбищенских ворот. Жара разогнала даже стойких цветочниц, да и туристов, основных покупателей цветов в будние дни, было негусто. Время обеденное, и они скорее всего жались сейчас в общепитовских очередях. На полупустой стоянке угрюмо отливала чернотой знакомая радиофицированная «Волга» с номером серии «ММГ». ЧК дремать не собиралась.

Я поднапряг извилины. Если гебешники захотят встретиться с Володей, то обязательно нарвутся на меня. Что ж, пусть видят заурядного ваганьковского забулдока, которому ни один нормальный человек никаких тайн сразу не доверит.

Приняв безмятежный вид, я скоренько прошмыгнул в мастерскую, достал из Володиного шкафчика бутылку «Лимонной», сковырнул пробку и выплеснул треть водки в умывальник. Затем сделал добрый глоток, закурил и, усевшись у окна, замер в ожидании гостей.

Как я и подозревал, гости появились незамедлительно. Первым в мастерскую вошел рыжий Игорь и радостно заорал:

— Вот ты где, бродяга! Три дня как в воду канул, мы уже испереживались все!

— Кто это мы? — нехотя поинтересовался я, имитируя бесконечную апатию к жизни и страшную похмельную тоску.

— Мы — это мы, — туманно пояснил Игорь, доставая из сумки одну за другой три «взрослые», по 0,75, бутылки «Кубанской».

— Тут ко мне ребята заскочили, вместе когда-то мяч гоняли, так ты уж позволь у вас посидеть. И тебе веселее, а то как одиночка, — кивнул он на «Лимонную». — Володя-то где?

— Дела какие-то, мне он не отчитывался, — ответил я, разглядывая входящих в двери футболистов, одетых в одинаковые светло-серые, кажется финские, костюмы. Один из вошедших прижимал к груди огромный полосатый арбуз.

Если эти ребята и гоняли где-нибудь мяч, то не в родном Игоревом «Торпедо», а скорее всего в «Динамо», уж больно лихо принялись они разыгрывать из себя рубах-парней, ударившихся в загул. Через десять минут в мастерской царило безудержное веселье, прерываемое тишиной лишь тогда, когда кто-нибудь начинал рассказывать очередной анекдот.

Под кончину второй «Кубанской» Игорь наконец перешел к делу.

— А ты куда той ночью исчез? — как будто случайно вспомнил он, сворачивая горло третьей бутылке. Динамовцы увлеченно чавкали арбузной мякотью, но я затылком ощутил их напряженные взгляды.

— Какой ночью? — попытался вспомнить я. — А, это когда нас камчатским триппером подъезжали наградить? Думаешь, я помню? Мы же, считай, ящик цитруса повалили.

— Во дает, — повернулся Игорь к своим «друзьям», — одинаково ж выпили. Ну помнишь, как машины заезжали. Коля-мент сказал еще, что проверка.

— А что, это разве не проверка была? — сделал я наивные глаза. — Я же сразу сорвался — и через забор. Проснулся у Вячика, а как до него добрался, ни хрена не помню.

— Тебе что, Володя ничего не рассказывал?

Поощряемый взглядами динамовцев, Игорь превратил пьянку в форменный допрос.

— А что он должен был мне рассказывать? И когда? Я же его с той ночи, считай, не видел. Утром прямо от Вячика в Дмитров уехал по делам, а как вернулся, только по телефону побазарили, он объяснил, чем мне сегодня заняться, и все. Наверное, подъедет скоро. А чего там было, ночью-то? — решил я перехватить инициативу.

— Да так, ничего особенного. Пахан с бодуна почудил маленько. Опять, видно, балерина померещилась. — И начал рассказывать враз поскучневшим динамовцам кошмарную историю борьбы балерины за суверенитет личного склепа.

Должно быть, сыграл я удачно. Игорь не добрался еще даже до пробуждения дяди Димы в мусорном контейнере, как его «приятели» засобирались, попеняли на неотложные дела и вскорости отчалили. Водку, правда, допили до капельки, даже мою «Лимонную» прикончили, в компенсацию оставив пол-арбуза. Игорь смылся вместе с ними.

Я занялся уборкой, мысленно похваливая себя за предусмотрительность. Проверку вроде бы выдержал, и, судя по реакции гебешников, никакая опасность с их стороны мне не угрожала. Беспокоиться следовало за Володю, и я решил, на свой страх и риск, обратиться к Вячику.

Вячеслав Ордовитин — Вячик, как его звали друзья, — жил неподалеку от Ваганькова, на Пресненском валу. Лет ему, как и Володе, было около сорока. Когда-то он уверенно набирал обороты, делая карьеру по ментовской линии, даже в МУРе оперативничал, но однажды все у него пошло наперекосяк. Расследуя Очередное убийство, Вячик по простоте душевной арестовал внучатого племянника министра иностранных дел товарища Громыко А. А. И вместо того чтобы повиниться в содеянном на комсомольском собрании, отправился что-то доказывать Генеральному прокурору СССР, когда узнал, что убийцу с извинениями отпустили. Такой неслыханной наглости Вячику простить никак не могли. Заместитель министра внутренних дел лично сорвал с наглеца погоны и распорядился уволить того из МУРа без права работать даже в ВОХРе. Заодно уволили из прокуратуры Замоскворецкого района супругу Вячика Татьяну, хотя она никого не арестовывала и по приемным Прокуратуры Союза не бегала. Видимо, кто-то из власть имущих вспомнил, что муж и жена одна сатана.

Вячик пристроился грузчиком на какую-то галантерейную базу в районе метро «Полежаевская». Татьяну, окончившую юрфак МГУ с красным дипломом, взяли инженером по снабжению в один из бесчисленных московских главков. Оба начали попивать горькую, причем Татьяна с каждым днем все активнее. Так уж повелось на Руси, что в водке ищут и, главное, находят спасение почти все униженные и оскорбленные.

На галантерейной работе Вячика очень уважали, поскольку в ОБХСС ГУВД Москвы была у него масса друзей-приятелей.

Максимализм комсомольской юности Вячик утерял вместе с погонами, в явный криминал, правда, не лез, но кое-какие недоразумения, иногда возникающие между ОБХСС и руководством базы, помогал ликвидировать, и небезвозмездно. За это его никто не принуждал заниматься погрузкой-разгрузкой, и, не обремененный чрезмерной занятостью, Вячик всегда находил время для общения со старыми друзьями.

Где и как они познакомились с Володей, я не знаю, но дружили почти лет десять. Во взаимной любви друг другу не объяснялись, по мелочам в жилетку не плакались, понимали один другого с полуслова и не обижались, когда кто-то из них ошибался, а приятель его поправлял.

По нашему с Володей плану, Вячика следовало призвать на подмогу только в случае крайней нужды. Скорее всего Володя просто боялся впутывать друга в авантюру с непредсказуемым финалом, зная, что тот ни перед чем не остановится и может наломать немало дров. Визит в мастерскую Игоря с гебешниками показал, насколько серьезно все складывается. Наша частная детективная деятельность начинала выглядеть исключительно глупой затеей, а Вячик был все-таки профессионалом. И чем скорее он обо всем этом узнает, тем лучше, решил я, прикидывая, как-то еще у Володи с Драконом сложится…

Во дворе огромного шестиэтажного дома, выставившего глазницы окон на гараж Министерства обороны СССР, Вячик занимался воспитанием подрастающего поколения. Шестеро пацанов, завороженно раскрыв рты, наблюдали, как он, ловко ту суя карточную колоду, творил чудеса в духе Акопяна. Карты сами по себе перелетали из руки в руку, шестерки превращались в тузов, тузы становились валетами, а бубновый король, для верности прижатый к доминошному столу узенькой ладошкой конопатого мальца, сам по себе трансформировался в пиковую даму.

— Кадры для Тишинки готовишь? — поинтересовался я, подходя и здороваясь с Вячиком. — Или бригаду в «Дагомыс»?

— Знаешь, малыш, — иначе как малышом Вячик меня не называл, ввиду солидной разницы в возрасте, а может, потому, что я тогда весил под сотню, — затеяли вот эти бесенята игру под интерес. А в картах — ноль по кушу, передернуть толком не могут. Вышел я коврик выбивать, смотрю, какой-то гусь залетный, твой ровесник, разводит их тут, как последних лохов. Так пусть бы мелочь проигрывали, что мамка на кино дала, так нет. Гарик вон колечко материно на кон поставил. Хорошо еще я заметил, теперь вот ликбез открыл.

— Поговорить надо, Слава. У Володи неприятности.

Вячик смахнул с лица улыбку и, изящным движением кисти спрессовав карты в колоду, метнул ее на середину стола:

— Играйте, пацаны, но смотрите, дурью не майтесь. На шелобаны — пожалуйста, а на деньги — ни-ни.

Я помог ему скатать так и не выбитый ковер, и мы отправились к Вячику домой. Татьяна была на работе, восьми летняя дочка Олюшка в пионерлагере, поэтому разговору никто не мешал. Вячик провел меня на кухню, достал из холодильника две заледеневшие бутылки «Столичного» пива, сковырнул стальными пальцами пробки и, ткнув мне в руку наполненный стакан, приготовился внимательно слушать…

— Идиоты, — констатировал он, когда я рассказал все, что знал. — Вы с Вовкой на своем Ваганькове напрочь мозги поотпивали. Ну скажи, зачем он к Дракону-то полез, почему со мной не посоветовался?

— А ты бы на его месте что делал? — попытался я защитить шефа. — Он и меня уговаривал не встревать, я, считай, сам напросился.

— Напросился, так свое получишь, мало не покажется, — пообещал Вячик, — в этом болоте, малыш, водятся такие крокодилы, одной человечиной питаются. Поверь, уж я-то знаю, — заключил он и снова полез в холодильник, на сей раз за водкой.

…Может, кому-то покажется, что все, о ком я рассказываю, сплошь конченые алкоголики, шагу не способные сделать без спиртного. Согласен, пили действительно сверх меры. Но, однако же, жили, работали, крутились, кто как умел, и ущербными людьми себя не ощущали. Не одни мы хватались за бутылку по любому поводу — вся Россия не в меру увлекалась спиртным в то время, пьет точно так же теперь, и неизвестно, найдет ли какой-либо иной стимулятор жизненной активности в обозримом будущем. Привычка решать любую проблему, рассматривая ее сквозь призму граненого стакана, прочно укоренилась в нашем сознании, и избавиться от нее пока возможным не представляется. Как ни печально сие звучит, но это правда…

Залпом оглушив полнехонький «маленковский» стакан, Вячик проанализировал обстановку.

— Дракон ваш, в самом деле, тот еще артист. Поверь старому оперу, без папы он ноль без палочки. Никто ему самовольно загуливать по Пресне не позволит. Комитету его копеечные дела до веника, а менты лишний рублик в жизни не упустят. Работает он скорее всего на районное управление, география у него больно обширная, а вот в районе кто-то напрямую с министерством связан. Я краем уха слыхал кой-чего насчет убийства Федотовой. Темная история, но очень большие за ней стоят люди. МУР они в свои дела не посвящают, там совсем другой уровень. Андропов секретарем ЦК стал, Ленька на ладан дышит, вот КГБ и собирает на щелоковскую шоблу компромат. Мне другое интересно, на чем они Володю прихватили, — вопросительно глянул он на меня.

— Не знаю, Вячик, но там, по-моему, слишком все круто, — я потянулся за сигаретой, — такое ощущение, что он где-то здорово влип.

— Если я не ошибаюсь относительно Дракона, то нам с тобой надо срочно найти Володю. Там все может очень плохо кончиться, — принял решение Вячик и пошел переодеваться. Вернувшись, он достал из кухонного настенного шкафчика шипастый никелированный кастет и протянул его мне. Затем полез под умывальник, выволок на середину кухни здоровенный фанерный ящик с картошкой и, засунув на самое дно руку, извлек оттуда тряпичный сверток.

— Ось так, хлопче, — почему-то по-хохляцки промурлыкал Вячик, любовно потирая увесистый вороненый «ТТ», — номеров нет, в розыске не значится, где я его нарыл, лучше не спрашивай. — После чего пистолет как бы растворился у него под пиджаком.

Все эти манипуляции породили неприятный холодок, скользнувший у меня между лопатками, но уверенная тяжесть кастета, который я запихнул в карман джинсов, вселяла надежду на благополучный исход. Хотя надежда — это ведь только химера.

— Поехали, — по-гагарински улыбнулся Вячик, прибирая под рубашку небольшой моток нейлоновой бечевки, и мы вышли из квартиры.

Пивной зал встретил нас все тем же пьяным гулом, перебиваемым иногда разудалыми всхлипами аккордеона. К обеду здесь обычно возникал непросыхающий аккордеонист Шурик, некогда лауреат конкурса имени Чайковского, пианист-виртуоз, скатившийся с высот музыкального Олимпа исключительно из-за козней вездесущего КГБ. По крайней мере, так он рассказывал, вымогая кружку пива или стакан партейного вина у ваганьковских меценатов.

Кроссвордисты уже не гадали, занимались решением чисто арифметических задач, скидываясь на очередной пузырь беленькой и пытаясь разлить ее сообразно внесенной каждым доли. Поэт Леша едва успевал изымать из-под столов опорожненную посуду, а к старшине-вымогателю присоединился хитромордый белобрысый сержант; один старшина косить рублики уже не управлялся. Еще подходя к пивной, мы обратили внимание на отсутствие в переулке не только Володиной «Лады», но и «двойки» Дракона. Вячик недовольно засопел, предвидя возможные сложности, да и я, после кухонного разговора, никак не мог избавиться от нехорошего предчувствия. Следовало как можно скорее получить всю возможную информацию, чем мы тотчас занялись.

Некоторую ясность внес Леша, которого мы оторвали от сбора пушнины и наглухо зажали в углу.

— Они с час назад в бассейн поехали, в Краснопресненские бани, — пытаясь оторвать от плеча мою нехилую руку, жалобно проблеял поэт-уборщик, — ну пусти, дурак здоровый, кости переломаешь.

Наш возбужденный вид здорово его напугал, и Леша отчаянно трусил.

— Вдвоем поехали? — Вячик положил свою мускулистую лапу поверх моей.

— Вдвоем-вдвоем, ну пустите же, мне работать надо, — пискнул поэт и стриганул в толпу.

Известие не предвещало ничего хорошего. Краснопресненские бани Дракон давно превратил в персональный восстановительный центр, устраивая там по ночам, а иногда даже днем некое подобие римских терм времен императора Калигулы. Работали там ребята из его команды, и о банях ходила самая дурная слава.

От Ваганьковского рынка до Краснопресненских бань нормальным шагом можно было добраться минут за пятнадцать. Подстегиваемые тревогой за Володю, мы махнули это расстояние за пять. Стоянка перед банями утвердила нас в худших своих опасениях: ни Володиной, ни Драконовой тачек здесь не было. Да и сами бани не работали. На массивной дубовой двери болталась табличка с надписью «Санобработка».

— Спокойно, малыш, — ухватил Вячик мой локоть, — сейчас пойдем в разведку, — и увлек меня за угол. — Слушай внимательно, сперва мы завалимся к слесарям, попросим продать водки, — он посмотрел на часы, — в штучном как раз обед начался. Пить будем прямо у них, твоя задача втянуть их в любой разговор, хоть голый пляши, но чтобы я мог спокойно все там облазить. Если что не так, бей первым и не кулаками маши, а железкой. Коли начнется, то терять нам все равно нечего.

Я переложил кастет из кармана за пояс, приткнув его сверху рубашкой, и мы пошли на разведку.

Служебный вход, ведущий в подсобные помещения, неприметно втерся между кубических кирпичных выступов с обратной стороны здания. Здесь нас ожидал сюрприз: зеленый нос Володиной «Лады» выглядывал из-за штабеля громоздившихся у стен кирпичей.

— Интересно, — промычал Вячик, разглядывая сквозь тонированные стекла салон, — а Драконовой лайбы нет. Не нравится мне это, малыш.

Мы поднялись на небольшое крылечко. Стальная дверь с красной надписью: «Посторонним вход воспрещен» — была заперта.

— Звони, — указал Вячик на кнопку звонка.

Напряженным пальцем я принялся вызванивать какую-ту заковыристую мелодию, напоминающую гимн Гондураса. Вячик аккомпанировал мне мощными ударами ноги. Наши музыкальные способности были признаны очень быстро. Дверь резко распахнулась. Слесарь, или кем он там был, пылая гневным взором, вырос на пороге и свирепо прорычал:

— Куда ломитесь, морды из тряпок, от жары, что ли, офанарели?!

Вячик, знавший на Пресне всех и вся, миролюбиво выступил вперед:

— Не реви, Дима, мы по делу. Вмазать захотелось, а гастроном прикрылся. Есть у вас что-нибудь?

Слесарь Дима прищурился, пытаясь вспомнить, откуда он знает Вячика. Знакомое лицо и уверенный тон все же подействовали, гнев и подозрительность сменились на физиономии деловитостью.

— Семерочка по таксе. Сколько вам?

— Парочку возьмем. — Вячик уже протискивался в дверь.

Следом шагнул и я. Слесарь приглашающе мотнул головой и повел нас в закрома.

В небольшой прокуренной комнатушке оказались еще Димин напарник и пьяная в дымину девица. Они убивали большой перезрелый арбуз, запивая его «Русской» водкой. Второй арбуз, еще более гигантских размеров, покорно ожидал своей участи посреди стола. Дима буквально из воздуха материализовал две поллитровки и посмотрел на нас. Я выудил из кармана червонец и пятерку, а Вячик, зачем-то понюхав воздух, предложил:

— Малыш, ну что мы с тобой по подворотням будем отираться. Смотри, какая закусь. Димыч, разреши у вас посидеть.

— Нальешь, сиди, — пробурчал второй слесарь, — только недолго.

— Об чем разговор, ребята, — радостно засуетился Вячик, разливая по стаканам. Себе и мне он бухнул чуть меньше, чем хозяевам, а девице — так и вовсе почти до краев.

Выпили, угостились арбузом, выпили еще.

— Малыш, анекдот бы какой рассказал, что ли, — обратился Вячик ко мне и подмигнул. Давай, мол, действуй.

В то время я довольно удачно пародировал, вернее, передразнивал Брежнева. Леонид Ильич не только сам успешно веселил народ с экранов телевизоров, но и порождал массу гениально смешных побасенок и анекдотов. Исторический бестселлер Генерального «Малая земля» вообще забивал в звуковом исполнении лучшие монологи Райкина и Хазанова, чем я не преминул воспользоваться.

— Днеуников на вайне я не вёу, — загнусавил я, рыча и всхлипывая, не забывая периодически щелкать якобы выпадающей челюстью, — но тышача чатыраста вашемна-ат-ать днеу и начеу запомнилысь мнеу на усю жижнь…

Минуту спустя аудитория покатывалась от хохота, не обращая внимания на Вячика, бесшумно растворившегося в длинном коридоре. Примерно четверть часа в слесарке царило безудержное веселье. Под благодарными, мокрыми от слез взглядами слушателей я вдохновлялся все больше и больше и уже дошел до легендарного приветствия в аэропорту: «Дарагая гаспажа Индира Га-анди…» — когда где-то в закоулках подсобок гулко ударил пистолетный выстрел.

Девица еще продолжала автоматически хихикать, но слесари среагировали и ошеломленно уставились друг на друга. Донеслись какие-то вскрики, громкий топот, дверь едва не соскочила с петель, и на пороге возник возбужденный Вячик с пистолетом в руке.

Слесарь Дима шустро вскочил и рванул с подоконника ребристую стальную арматурину. Его напарник в растерянности пытался обхватить пьяными пальцами горлышко водочной бутылки, а смех девицы потихоньку перешел в натуральную истерику.

Позабыв о кастете, я ухватил со стола исполинский арбуз и изо всех сил обрушил его на Димину макушку. Бахчевая ягода тянула на полпуда, поэтому удар получился что надо. Вячик втер рукояткой «тетешника» второму слесарю в переносье, что-то там треснуло, и напарники одновременно улеглись на заплеванный арбузными семечками пол. Густая кровь смешалась с арбузной мякотью, отчего интерьер живо напомнил мне что-то из раннего Сальвадора Дали.

— Скорее, малыш, — оторвал от себя навалившуюся девицу Вячик, — надо Вовку уносить.

«Почему уносить», — мелькнуло у меня в голове, но спрашивать было некогда, Вячик уже тянул меня куда-то в глубь бани. Мы пролетели запутанным лабиринтом узких коридоров и оказались в шикарном номере люкс.

Огромная ванная голубого кафеля, с югославским массажером в торце, была наполовину заполнена розоватой от крови водой. До пояса раздетый Володя, весь в царапинах и ссадинах, бессознательно уткнув в грудь подбородок, полулежал на дне. Из-под малиновой пластиковой кушетки торчали чьи-то ноги в кроссовках сорок пятого размера.

— Берем Вовку, — скомандовал Вячик, и мы принялись извлекать шефа из ванной. Все попытки привести его в чувство успехом не увенчались. Пришлось мне взваливать Володю на плечи, что оказалось совсем не легким делом. Весил он ненамного меньше меня, да и влажное тело здорово скользило.

— Чье это? — показал Вячик на связку ключей и бумажник, лежащие на кушетке.

— По-моему, Володино, — просипели, поудобнее перехватывая могучий торс шефа и направляясь к двери.

До самого выхода нас никто не тормознул. Повозившись с запорами, Вячик распахнул наконец стальную дверь, и мы выпулились на ослепительно прекрасный, после мрачных банных переходов, залитый солнцем двор.

На ходу перебирая ключи, Вячик указал мне в сторону Володиной «Лады», отпер переднюю дверцу, перегнулся и распахнул заднюю:

— Грузи, не задерживайся.

Я кое-как всунул Володины ноги в салон и, перехватив его под руки, попытался протолкнуть тело на сиденье. Вячик уже вставил ключ в замок зажигания и заводил движок.

Вдруг прямо перед лобовым стеклом выросла, вся в арбузных семечках, фигура слесаря Димы. В руке он сжимал все ту же арматуру, примеряясь половчее врезать по лобовухе.

— Ах ты, король говна и пара! — взревел Вячик и выкатился из машины. Стальной прут звякнул об асфальт где-то в глубине двора, но от второго удара Дима ловко ушел и удачно зарядил Вячику ногой поддых. Я, наконец угнездив Володю на подушках сиденья, вырвал из-за пояса кастет и грохнул обращенного ко мне спиной слесаря по затылку. Он тотчас опустился на колени, поэтому удар ноги Вячика пришелся ему точнехонько в лоб. Двойной, как теперь говорят «в стиле Ван Дамма», удар по голове гарантировал Диме потерю трудоспособности на всю оставшуюся жизнь.

Мы за руки и за ноги раскачали и закинули потухшего слесаря в кусты, запрыгнули в машину и рванули подальше от негостеприимных бань.

Месяца за два до описываемых событий, слоняясь по столице в поисках пьяных приключений, я познакомился с очень интересной девчонкой. Не помню, как меня занесло в ничем не примечательное кафе «Аист» на Ленинградском проспекте и почему я вообще оказался в разгар рабочего дня не на Ваганькове, а в районе стадиона «Динамо». Но хорошо помню, как прямо у входа в душный зал я налетел на пробегавшую с полным подносом официантку, отчего все ее разносолы тотчас же очутились на полу.

Я признал себя виноватым и согласился полностью компенсировать нанесенный ущерб, однако, к моему удивлению, администратор налетел не на меня, а на несчастную официантку, которая оказалась здорово под газом. Девушка не стала долго выслушивать гневные тирады метрдотеля, а просто взяла да и шарахнула подносом по его красивой седой голове. После чего заявила, что в гробу видала членистоногие гадюшники типа «Аиста», и пошла переодеваться.

Я дождался гордую столичную штучку у выхода и наговорил ей кучу комплиментов. По моему мнению, самое большое преступление против человеческой личности — это когда ломают кайф, и этому нет прощения. Верка, как звали девушку, полностью разделяла эту точку зрения, мы легко нашли общий язык и отправились замачивать знакомство в «Славянский базар», где она работала до «Аиста».

Знакомство незаметно переросло в постоянную любовную связь. Верка располагала прекрасной двухкомнатной квартирой неподалеку от Тимирязевской академии, так что относительно мест встречи проблем у нас не возникало. В свои двадцать семь лет она уже дважды побывала замужем. Имела пятилетнего сына, который неотлучно находился при дедушке с бабушкой в Бибиреве. Обычно жила там и Верка, а квартиру на улице Вишневского они с бывшим мужем использовали по очереди во вполне определенных целях.

Несмотря на конфликт с метрдотелем, из «Аиста» ее почему-то не уволили. Может, потому, что директор, по Веркиным словам, надеялся на взаимность строптивой официантки, а может, просто пожалел. Три-четыре раза в неделю, так как работала она через сутки, я встречал ее после закрытия кафе, и мы ехали на Вишневского, где проводили изумительно бурные ночи. Наутро я катил на Ваганьково, Верка в Бибирево, и так до следующей встречи. Нас обоих такая жизнь вполне устраивала, хотя иногда бывали у моей подруги пьяные закидоны.

Некогда Верка училась в первом мединституте, откуда ее выставили за аморальное поведение. Но три года обучения должны были оставить хоть что-то в ее красивой головке, поэтому я убедил Вячика везти Володю к «Аисту». Тем более никто, кроме Володи, о моей связи не знал, а мы сейчас, как никогда, нуждались в надежном укрытии.

Оставив шефа под присмотром Вячика на стоянке у метро «Динамо», я пересек Ленинградский проспект и, кое-как протиснувшись сквозь толпу голодных москвичей и приезжих, забарабанил по дверному стеклу. Отставной полковник Петрович, с которым я неоднократно коротал время за бутылочкой вина, поджидая Верку, радостно приподнял над головой швейцарскую фуражку и поспешил запустить меня в прохладу холла.

— Твоя опять отличилась, — радости Петровича не было границ, — представляешь, шампуром директору жопу проткнула. Шашлык по-карски называется.

— Почему по-карски? — машинально спросил я.

— Фамилия у него такая, Карский, — хохотнул Петрович, — иди скорее, пока она его на рубленый бифштекс не запустила.

Я взлетел на второй этаж и лоб в лоб сошелся со своей кровожадной подругой. Трупов нигде не валялось, что меня несколько успокоило.

— Все, отработалась, — с ходу заявила Верка, чмокая меня в щеку, — свободна, как Африка. Давай на недельку в Гурзуф съездим. Ой, а чего это ты так рано сегодня? — осознала она наконец неожиданность моего появления.

— Считай, что тоже отработался, только с Гурзуфом пока повременим.

Мы спустились в холл, где нас встретил восхищенный вопрос Петровича:

— Жить-то будет?

— Такой возможности медицина не исключает, — успокоила швейцара Верка, и мы распрощались с «Аистом» навсегда.

— Да он достал меня, козел вонючий, — скороговоркой тараторила она, пока мы добирались до «динамовской» стоянки, — постоянно проходу не давал, глазки строил. А сегодня с утра пораньше озверину принял и вразнос пошел. Хочешь, говорит, барменшей стать, пошли в кабинет, напишешь заявление. Светка-то в «Полонез» перевелась. Ну я, дурища, поверила, зашли в кабинет, а он с ходу на колени и головой под юбку полез. Еле вырвалась, а Карский, сволочь, вслед кричит: «Отправлю на сифилис проверяться». Тут мне шампур под руку подвернулся, хотела яйца проткнуть, так он развернуться успел. Вот настолько засадила, прямо в дырочку, — развела она руки сантиметров на двадцать, — правда, я у тебя хорошая?

— Интересно, как это тебе в институте ухитрились аморалку пришить? — польщенный Веркиной стойкостью поинтересовался я. — А он не заявит?

— Пусть только попробует. Весь кабак подтвердит, что он первый полез. И потом, он женатый.

Вячик нервно тусовался перед машиной и, завидев нас, сразу же уселся заводить мотор. Верка нырнула на заднее сиденье, заохала-запричитала, как клуша, и первым делом принялась выщупывать Володин пульс. Никаких объяснений она не потребовала, понимая, что сейчас расспросы вовсе ни к чему.

Тенистый двор хрущевской пятиэтажки встретил нас петушиным клекотом и кудахтаньем, кур, норовивших сунуться под колеса.

— Во дают, — ловко избежав столкновения с очередным бройлером, подивился Вячик. — Почти центр, а как на птицеферме!

— Продовольственная программа в действии, — внесла ясность Верка, бережно поддерживая поникшую Володину голову. — Жрать-то хочется, а в магазинах они какие-то синие.

Кур разводила Веркина соседка тетя Фира, избегавшая непомерной свинины по три тридцать и сомнительных диетических яиц. Двор относился к курятнику с симпатией, так как в недорогих свежих яйцах тетя Фира никому не отказывала. Участковый же ежемесячно имел пару копченых кур и в упор не замечал птичьего разгула. Первое время я сильно нервничал, просыпаясь ранним утром от петушиного крика, но потом привык. Верка, та вообще считала, что это хорошо стимулирует утренний секс, с чем я, честно говоря, не спорил.

Вячик подогнал «Ладу» к самому подъезду, и мы с Веркой потащили Володю на третий этаж. Машину решили на всякий случай оставить у соседнего дома, и Вячик отогнал ее туда. В квартиру поднялись удачно, никого из соседей не встретив. Я уложил Володю на обширную тахту, а Верка зарыскала по комнатам в поисках реанимационных препаратов. К возвращению Вячика она успела обстучать и общупать Володю, промыть перекисью водорода царапины и ссадины и обильно смазать их йодом. Несмотря на ее хлопоты, сознание к нему не возвращалось.

— Здорово его отделали, — помахивая перед Володиным носом пронашатыренной ваткой, поставила Верка диагноз. — Наверное, сильное сотрясение мозга, вон шишка какая, три или четыре ребра сломано, челюсть, кажется, тоже. Не представляю даже, что у него внутри делается.

— Вскрытие покажет, — неудачно попытался я пошутить, но Вячик одарил меня таким взглядом, что я тут же пожалел о склонности к черному юмору.

— Его в больницу надо, причем срочно, — в сотый раз замеряя Володин пульс, сказала Верка, — это коматозное состояние, я здесь ничего не сделаю.

Вячик закурил и уставился в окно. На пару минут все замолчали.

— У вас тут выпить чего-нибудь есть? — наконец обернулся он к Верке.

— Кажется, коньяк оставался. — Она прошла в кухню, чем-то там погремела и вернулась с начатой бутылкой «Солнечного бряга» и стопкой стаканов.

— Интересно, а утром ты говорила, что мы ночью все уели? — возмутился я.

— Правильно, утром и не было. Это, видно, мой благоверный со своими шлюхами наведывался.

Выпили мужниного бренди, задымили сигаретами, и Вячик заговорил:

— Влипли мы по уши. Дракон, скорее всего, про баню уже знает, так что через час на Вовкину тачку объявят розыск, а через три найдут. В больницу Володю нельзя, там его и кончат. Можно, конечно, отдать его комитету, но пока неизвестно, кто у Дракона в управлении, даже КГБ защиты не обеспечит. На Огарева концы рубить большие мастера. Мы с тобой, малыш, — повернулся он ко мне, — кровь из носу, обязаны выяснить, на кого Дракон работает. Как только гебешники выйдут на тех, кто эту кашу заварил, убирать Володю станет бессмысленно. Ты потеряешься из Москвы, я найду, как отмазаться. Подруга твоя пока нигде не фигурирует, поэтому здесь волноваться не стоит. Таньку свою я предупрежу, но это уже мои проблемы. Надо как-то с Володиной половиной связаться, а то ведь Аленка с ума сойдет.

— Вы что, переворот в стране готовите?

Монологом Вячика Верка была слегка ошарашена.

— Я тебе как-нибудь потом все расскажу, — пообещал я, а Вячик добавил:

— Лет так через пятьдесят, не раньше. Понимаешь, Вера, не стоит тебе голову всякой ерундой забивать. Есть вещи, о которых лучше ничего не знать.

— Эт-то я понимаю, — согласилась понятливая девушка Вера. — Я другого не пойму. Почему Володю в больницу нельзя?

— Его искать станут, в больницах в первую очередь, — терпеливо начал пояснять Вячик, но Верка его перебила:

— Ну и пусть ищут, они же не станут всех пациентов в лицо рассматривать?

— Обычно делается запрос в регистратуру, там же все, кто поступил, учитываются. А о таких травмах любой врач обязан информировать милицию.

Технологию розыска бывший муровец знал преотлично.

— Можно сделать так, что Володю как раз и не учтут, — бухнула Верка, разливая нам остатки коньяка, — что ли, зря я три года мозги в институте сушила. Да у меня же в любой клинике подруги, о бывших любовниках даже не говорю. Уж как-нибудь уболтаю на недельку вашего друга приютить.

— А любовники точно бывшие? — ревнивым кавказским голосом загрохотал я, и мы дружно заржали. Безвыходное положение перестало казаться таковым, стоило лишь очень захотеть выкрутиться.

Тут же был разработан план действий. Вячик оставался пока с Володей, Верке вручили полсотни на такси и отправили подыскивать надежное койко-место в больнице, а я взялся отогнать «Ладу» в Марьино и заодно переговорить с Володькиной женой Аленой.

До Садово-Триумфальной, где Алена работала администратором кинотеатра «Форум», я добрался преимущественно переулками. Хотя три часа, которые Вячик даровал ментам на розыск Володиной тачки, еще не истекли, осторожность не была излишней. Ни прав, ни вообще документов у меня не было, если не считать липового удостоверения водителя второго троллейбусного парка с моей фотографией, которым я иногда пользовался. Человек со значившейся в ксиве фамилией существовал реально, что не раз меня выручало, но серьезной проверки допускать не рекомендовалось. Поэтому я не погнал «Ладу» через всю Москву в Марьино, а решил попытать удачи на Садовом кольце. Окажись Алена на работе, все значительно упрощалось. Достаточно было переговорить с ней и передать ключи, чтобы она сама поставила машину в гараж.

Кое-как вбившись на стоянку у метро «Колхозная», я пешком пошагал к Самотеке. Солнце жарило неимоверно, заставляя подошвы чуть прилипать к разомлевшему асфальту широкого тротуара, встречные прохожие норовили держаться ближе к стенам домов, укрываясь в тени магазинных полосатых навесов, а к редким автоматам с газ-водой подойти было невозможно: длинные очереди страждущих окружали их плотной стеной.

Фасад «Форума» украшала реклама нового советского триллера «Из жизни начальника уголовного розыска» с Леонидом Филатовым и Кириллом Лавровым в главных ролях.

«Вот бы про нашу свистопляску боевичок получился. Так и помрешь героем невидимого фронта; никто не увековечит», — погоревал я и толкнул массивную дверь кинотеатра.

На мое счастье, Алена как раз работала. При виде меня она всплеснула от неожиданности руками и тотчас спросила:

— Мой с тобой? Опять дома не ночевал, что там за аврал такой?

В фойе кинотеатра было пусто и прохладно, но разговаривать здесь как-то не светило, поэтому я предложил Алене перебраться в более уютное место. Она подумала и взяла меня под руку:

— Пошли в буфет, туда сегодня финский ликер завезли.

Усевшись за угловой столик и пропустив соточку замечательного клюквенного ликера, я перешел к делу. Утаивать что-либо от Алены смысла не имело: отношения у них с Володей были самые доверительные. Я рассказал ей обо всем, кроме наших похождений прошлой ночью и крайне тяжелого Володиного состояния, как мог успокоил ее и постарался внушить уверенность, что все обойдется.

— Вячик просил передать, что к тебе обязательно гости заявятся. Ты, главное, не дай им понять, что тебе обо всем известно, кричи побольше, истерику разыграй. Не мне тебя учить, в каждой женщине актриса пропадает. Скажешь, что машину кто-то оставил с ключами возле подъезда. Только сама нас не ищи, надо будет, появимся.

Алена внимательно слушала, только уж очень часто подливала себе из бутылки. По-моему, она была здорово потрясена, хотя внешне этого не выказывала. Володе очень повезло с супругой.

Я уже собирался распрощаться, как вспомнил, что так и не нашел ответа на давно терзавший меня вопрос.

— Слушай, Алена, а как ты считаешь, почему Володя не смог гебешников подальше послать? Чем они его держат?

Она криво улыбнулась и зашарила в недрах сумочки в поисках сигарет. Я вытряхнул на стол остатки «Мальборо» и щелкнул зажигалкой. Тщательно раскурив сигарету, Алена чуть слышно начала рассказывать.

Все оказалось до ужасного просто или попросту ужасно. КГБ, как всегда, выступил в своем амплуа злодея, заботящегося о благе всех, но не каждого. У Володи с Аленой было двое детей: дочка и сын. Дочь, Наташу, я часто встречал у них дома: воспитанная семиклассница-отличница, немного, правда, замкнутая. О сыне шеф никогда не рассказывал. Их Алешка был семейной тайной болью. Какая-то жуткая болезнь поразила еще в младенчестве сосуды его мозга, и он почти не выходил из многочисленных детских клиник, где безуспешно пытались хоть как-то вернуть пацаненку нормальную жизнь. Володя обращался за помощью куда только мог, но все было напрасным. В Союзе болезнь практически никто не мог излечить, хотя на Западе, по слухам, решение проблемы давно было найдено.

Однажды Алена вспомнила о своей троюродной сестре, благополучно вышедшей замуж за итальянца, которого невесть как занесло в Москву, и отчалившей за рубеж, откуда она изредка приезжала навестить родителей. Алена ринулась к ним на поклон, вызнала адрес итальянской родственницы и написала той слезное письмо. В конце концов, когда Володя подарил итальянской чете какой-то безумно дорогой антик, они обо всем договорились. Сестра организовала приглашение на лечение в Италию, оплачивала там все расходы. Алена начала оформлять все документы, и поэтому Алешкину судьбу теперь прочно держал в своих руках комитет. Без санкции площади Дзержинского о лечении не могло быть и речи.

— Он ради сына не только к вашему Дракону, под танк полез бы, — закончила свой рассказ Алена, вытирая платком уголки глаз.

Мне тоже от всего услышанного стало как-то муторно, тем более что особой разницы между Драконом и танком не наблюдалось. Какие-то суки в своих роскошных кабинетах сцепились в схватке за кусок власти, а в итоге несчастный пацан лишен элементарного права на жизнь. О Володиной, Вячиковой да и собственной жизни думать вообще не хотелось. Возникло острое желание перенестись на сто лет назад в губернский город Симбирск, взять в руки дубовый дрын и вышибить дурь из мозгов братьев Ульяновых, Саши и Володи. Чтобы один не кидался в императора всея Руси бомбами, а второй и думать забыл про поиски альтернативных путей в светлое будущее. Но не было у меня под рукой машины времени, а был враз ставший противным стакан с ликером. Я с отвращением посмотрел на остатки сорокаградусной финской гадости и залпом ее саданул.

К Верке я вернулся, когда радио на кухне пропикало семь. Такого насыщенного событиями дня у меня в жизни не было, а предстояло провернуть еще кучу дел.

Володя так и не оклемался, но Вячик встретил меня в хорошем расположении духа.

— Вера все сделала, как надо. Договорилась, что на три дня Вовку положат вообще без регистрации, и знаешь куда?

— В институт материнства, — ляпнул я, что в голову взбрело.

Вячик с хохотом замотал головой:

— Близко, но не то. Хорошо, что ты чувства юмора не теряешь. А договорилась она в инфекционном отделении Боткинской, там завотделением давно на нее облизывается. Полежит Вовчик в боксике, приведут его в порядок, а мы тем временем все устроим в лучшем виде.

Упоминание о каком-то инфекционном прихехешнике вызвало у меня легкое чувство ревности.

— А Верка-то где?

— Пошла брату звонить, он вроде бы на «скорой» шоферит. Надо же как-то Володю в больницу перевезти.

Я вспомнил, что Сергей, Веркин братец, действительно гоняет по столице на машине «скорой помощи». Все складывалось очень удачно, и мое настроение улучшилось.

Пару часов спустя мы с Вячиком ужинали в тихом ресторанчике «Луч», неприметно расположенном посреди Краснопресненского парка. Веркин братан не подвел. Володю бережно перенесли на носилках в Серегин «рафик» и безо всякого риска доставили в Боткинскую больницу. Дабы завотделением, рано облысевший и какой-то весь пожеванный Викентий Павлович, не приставал потом к Верке с требованиями натуроплаты, я всучил ему три бутылки прихваченного по дороге азербайджанского марочного коньяка и здоровенную коробку конфет. От денег лысый наотрез отказался.

Верка отправилась домой, строго приказав нам «если убьют, лучше не приходить», а мы, обратив в сберкассе мою книжку на предъявителя в наличную тысячу рублей, забурились в вышеупомянутый «Луч».

Кабачок этот очень мне нравился. Здесь каким-то образом умудрились сохранить не только мебель, скатерти и посуду конца пятидесятых годов, но и саму атмосферу дней моего бессонного детства. Оркестр играл что-то вроде «Мишка-Мишка, где твоя улыбка», на стене, драпированной пыльным зеленым бархатом, висело нетленное «Утро в сосновом лесу», а на закуску, если у вас водились деньги, всегда можно было получить раритетную осетрину.

— Нужна машина, — смачно чавкая жирным балыком, развивал свою мысль Вячик, — без колес мы, считай, парализованы.

— Давай угоним какую-нибудь, — предложил я, позабыв о Вячиковом ментовском воспитании. — Семь бед — один ответ.

— Я тебе угоню. Криминала нам только не хватало, — пригрозил мне человек, в полдня заработавший десяток статей уголовного кодекса, о чем я поспешил ему напомнить.

— Ты не путай дар Божий с трамвайной ручкой. Заявлять на нас никто не станет. Скорее линчуют, как хижину дяди Тома. А начнем машины угонять — совсем другой коленкор. Нет, поищем другой вариант, — похлопал себя Вячик по карманам и вытащил замусоленную записную книжку. — Пойду-ка позвоню одному корешу, — поднялся он и вышел в холл.

Оголодавши за день, я приналег на домашнее жаркое с грибами, подоспевшее очень кстати.

Вячик вернулся через пять минут, сразу же ухватился за горячее и довольным голосом заявил, что у нас есть двадцать минут, чтобы доесть все, что я тут позаказывал. Через полчаса надо быть возле «Башмачка», куда его приятель подгонит свою машину, которую нам и одолжит на пару дней.

Времени доставало, и я плеснул в рюмки польскую водку «Экстра житнева», другой здесь почему-то не водилось.

— Вячик, ты так и не рассказал толком, что было, когда ты пошел в бане Володю искать?

— Да ничего особенного, — Вячик лениво процедил сквозь зубы поданную рюмку, — открывал все двери подряд, в тот люкс заглядываю, а там вот такой вот, — он, широко раскинув руки, показал какой, — шкаф Вовку как раз в ванну вываливает. Я ему сзади и врезал.

— А стрелял кто? — Я был уверен, что Вячик пристрелил хозяина гигантских кроссовок.

— Ну пальнул для острастки в потолок. Я же говорю, врезал, но он, сволочь, даже не упал. Так мне ногой по печени ахнул, что до сих пор ноет. Пришлось пугануть, а потом уже рукояткой по темени.

— А я-то думал, на нас уже мокруха висит. В горячке как-то выехал, а теперь вспомнил.

— Малыш, — в голосе Вячика звучали нравоучительные нотки, — ну зачем нам с тобой какие-то трупы. В этом деле криминала должно быть как можно меньше, мне потом легче будет выпутаться. Если я кого и пристрелю, как собаку, так только Дракона. Нет, я его не ненавижу, мне безразлично, хороший он парень или дерьмо вонючее. Просто так получается, что и нам с тобой, и Володе ничего другого, пожалуй, не остается. Виноват в этом не он, мы еще меньше виноваты, однако ничего не попишешь. Мы ведь никогда не узнаем, какая именно мразь заставила нас втюхаться в эту грязную историю. — Вячик помолчал и добавил: — Ну ладно, давай рассчитываться, Валера скоро подъедет.

Пока мы на трамвае добирались до «Башмачка», здорово стемнело. Вечер принес городу долгожданную прохладу, однако очередная серия криминального сериала «Место встречи изменить нельзя», только что начавшаяся, прочно удерживала большинство москвичей у экранов телевизоров. По улицам бродили только редкие влюбленные пары да толпились кое-где кучки лениво покуривавших юнцов.

У обувного магазина приткнулось штук пять машин, но Вячик прямо направился к кофейного цвета «двадцать первой» «Волге» со старым черным номером серии «ЮБЦ». Я немного в этом разбирался, а потому спросил:

— Твой друг, что ли, в колхозе живет?

— Да нет, машина Валеркиного тестя, сам он по доверенности ездит. А тесть то ли в Пушкино, то ли в Чехове живет, точно не знаю. Нам с тобой без разницы, лишь бы бегала, — ответил Вячик и легонько постучал по крышке «Волги».

Передняя дверца распахнулась, и на нас глянуло круглое черноусое лицо водителя.

— Привет, мужики. Ныряйте в салон, не задерживайтесь. Ну что у тебя опять стряслось? — вопросительно уставился на Вячика Валера, когда мы забрались в машину.

— В твоих интересах, старик, знать поменьше. Я попросил, ты мне на пару дней машину дал. Чисто по-дружески. К тебе же просьба — сейчас подъедем к моему дому, ты пойдешь, заберешь Татьяну и отвезешь ее к себе на Пески. Пускай день-два у вас поживет. Я сейчас Таньке записку черкану.

— Влез куда-нибудь? — почесал переносицу Валера. — Не можешь ты, Вячик, без приключений. Чем я еще помочь могу?

— Только тем, что уже сделал и сделаешь. Я имею в виду Татьяну. Все очень серьезно, но мы как-нибудь вывернемся, — кивнул Вячик в мою сторону, — вон у меня какой помощник.

— ГАИ остановит, сразу звони дежурному по городу. Я предупрежу, — сменил тему Валера, — техпаспорт в бардачке, а права, надеюсь, у тебя свои имеются.

— Спасибо, старик. Имеются конечно. Не томи, поехали.

Мы пронеслись по Пресненскому валу, на углу улицы Климашкина расстались с Валерой и медленно подъехали к Драконову месту жительства.

— А Валера что, мент? — спросил я у сосредоточенно изучающего темноту пустынного двора Вячика.

— Менты с Драконом вместе нас сейчас ищут, — обиделся за друга Вячик. — А Валерка в МУ Ре работает, замначотдела и вообще хороший парень.

«Хороший мент — мертвый мент», — вспомнил я присказку, но вслух повторять ее не стал. В данной ситуации Валера действительно выступал в роли хорошего парня, а вот попади я к нему в лапы за свои прежние грехи…

Два часа мы добросовестно прочесывали Пресню, но ни самого Дракона, ни его «двойки» так и не засекли. Налет на баню заставил его, видимо, насторожиться. Правда, по настоянию Вячика, мы только ездили и смотрели, в контакт ни с кем не вступая. Он считал, что дать обнаружить себя раньше времени равносильно самоубийству, и я не спорил. Ментовские методы — его конек, чего уж тут спорить.

Поскольку у Валерки, кроме кофе и сахара, на Вишневского ничего не водилось, заскочили в дорабатывающие последние минуты «Бега». Вячик пошептался со знакомой официанткой, дал ей пятьдесят рублей, и вскоре мы возвратились к машине с огромным пакетом деликатесов и двумя бутылками шампанского. Водку Вячик брать не стал, решив уподобиться гвардейским офицерам, распивавшим по утрам перед дуэлью бутылочку «Дон Периньон». Что-то вроде дуэли нам завтра и предстояло.

У Верки были гости. Журнальный столик, выдвинутый на середину комнаты, украшали разномастные заморские бутылки, стены резонировали мелодичными воплями «Бони М», в плотном сигаретном дыму мелькали длинные ноги двух лихо отплясывающих девчонок, а на тахте рядом с Веркой развалился какой-то незнакомый парняга с пиратской повязкой на глазу. Вся компания была уже в приличном подпитии.

— Ребята, — вскинулась нам навстречу Верка, — а у меня гости. Сашка с войны вернулся.

— Видим, что гости, — сунул я ей в руки пакет с продуктами, начиная понимать, что поспать сегодня вряд ли удастся.

— Сашка, познакомься с моими друзьями, — обернулась к одноглазому Верка и поволокла пакет на кухню. Мужик вырубил магнитофон, и мы познакомились.

Первый Веркин муж, Саша, был офицером-десантником. Отец его, полковник Генерального штаба, имевший свои представления о воспитании, помог сыну лишь раз в жизни, протолкнул на спецфакультет Рязанского училища ВДВ. Факультет готовил кадры для спецназа и настоящих мужчин. Сашка с отличием его окончил, женился на Верке и отправился служить в учебный центр, куда-то на Кавказ.

Кавказский плен — так называла год их совместной жизни Верка — быстро ей надоел. Сашка удерживать жену насильно не стал, они легко разошлись, но навсегда сохранили самые дружеские отношения. Приезжая в Москву, бывший муж всегда находил время повидаться с несостоявшейся супругой, ему очень нравилось прожигать жизнь в ее компании.

На этот раз он приехал из Афганистана, где, миролюбиво защищая интересы Кремля в составе десантно-штурмовой бригады особого назначения, геройски влетел под разрыв минометной мины. Папа, ставший теперь министерским генералом, устроил его на лечение в Кремлевскую больницу. Сашка отлежался в престижной клинике, зализал почти все боевые раны, но получилась неувязка с правым глазом. Папа вновь шевельнул связи и пробил направление в филатовскую клинику, под Одессу, куда Сашка и собирался стартовать через пару дней. Но перед отъездом решил гульнуть в столице, расфуговать кровью заработанные чеки. Уболтав на это дело двух хорошеньких медсестер из Кремлевки, он полдня зажигал по московским кабакам, а на апофеоз закатился к бывшей супружнице.

— За знакомство, — провозгласил Сашка, набуровив нам по полному фужеру «Абсолюта». Рейды по кишлакам, видимо, давали доход не только в чеках «Внешпосылторга», но и более твердой валюте.

Ира и Надя, так звали медичек, упоенно продолжали извиваться в замысловатом танце, теперь уже под музыку Криса Нормана. Мы сдвинули фужеры и выпили кристально чистой, как слеза молящего о пощаде душмана, водочки.

— Саша, — хрумкая яблоком, поинтересовался Вячик, — а мы с тобой раньше нигде не встречались?

— Нет вроде бы, — внимательно разглядывая Вячика, задумался Сашка. — Хотя личность твоя мне тоже кого-то напоминает.

— Ты боксом не занимался? Лет десять назад?

— Да-а, в «Буревестнике», до училища еще, — моргнул Сашка единственным глазом.

— Первенство Москвы семьдесят первого года, категория до семидесяти шести, полуфинал, — Вячик расплылся в улыбке, — я тебя уделал во втором раунде.

— Точно! — заорал Сашка. — За это мне КМСа не дали. Ты за «Динамо» выступал. Ордовитин! — вспомнил он фамилию Вячика.

Пришлось срочно выпить за былое спортивное братство. Потом за Верку, которая уютно устроилась между бывшим мужем и мной, давая понять, что мы оба ей очень дороги. Потом выпили за погибших Сашкиных друзей, прервав на минутку половецкие пляски медсестричек, потом пили под рассказы о мирных буднях ограниченного контингента, от которых волосы становились дыбом. Потом кончилась водка, но желание напиться до зеленых соплей, наоборот, усилилось.

Догоняться шампанским Сашка отказался и потянул меня на поиски чего-то более убийственного. На промысел пришлось идти пешком. Вячик наотрез отказался давать ключи от «Волги», и правильно сделал. Неизвестно еще, куда бы нас тогда занесла нелегкая.

Неподалеку была стоянка такси. На часах начало третьего ночи, поэтому маячила надежда, что барыги-таксисты не все еще запасы спиртного распродали. Машин на стоянке не наблюдалось, и нам пришлось минут пятнадцать размахивать руками в безуспешных попытках остановить хоть какую-нибудь колымагу. Наконец повезло, на стоянку лихо вырулил «ЗИЛ»-цистерна, выбрасывая шипящие остатки воды из своих поливальных устройств.

— Куда вам, мужики? — высунулась в опущенное окошко борода водителя.

— За водкой. — Мы поближе подошли к кабине. — Где она тут водится?

— А вы не шпионы? — подозрительно оглядел нас с ног до головы бородатый.

Мы поспешили заверить, что нет, не шпионы, а просто разведка в свободном поиске.

— Червонец пузырек, сколько вам?

— Пару давай. — Я выудил из кармана две десятки, но Сашка успел меня опередить и сунул бородатому четвертной.

Откуда-то из-за поливалки вдруг выперлась четверка пролетарского вида парней. Они притормозили чуть поодаль, с интересом наблюдая, как Сашка принимает из кабины завернутые в газеты бутылки. Мы отошли уже метров на пять, когда послышался голос водителя:

— Все, ребята, только что последние отдал. Себе не осталось.

«Зиловский» движок взревел, оставляя ребят ни с чем.

— Не повезло мужикам, — посочувствовал коллегам Сашка, прижимая к груди бутылки.

— Зато нам повезло, — засмеялся я, но резкий свист сзади тут же заставил меня в нашей везучести усомниться.

— Не оборачивайся, — ускорил Сашка шаг, чуть прихрамывая, — вообще-то нам сейчас следует рвануть по-борзовски метров на сто, да нога, будь она проклята.

Смешанный с польской водкой «Абсолют» и кастет в кармане воодушевляли меня на подвиги. Удивил только Сашкин пацифизм: уж ему-то не к лицу делать ноги в такой заурядной ситуации.

Между тем четверка уже агрессивно дышала нам в спины.

— Тормозите, мужики, — хрипло раздалось едва ли не над ухом. — Дело есть.

Мы остановились и развернулись.

— Закурить нету? — Стандартное начало выглядело многообещающим.

— Пожалуйста, ребята. — Сашка выпростал из кармана пачку «Винстона», перехватив обе бутылки в одну руку.

— Кучеряво живете. — Пачка обошла всех четверых, но к Сашке больше не вернулась.

Курносый здоровяк, примерно его ровесник, демонстративно воткнул сигареты в свой нагрудный карман.

— Ну, мы пойдем, — смиренным голосом монаха-отшельника продолжал удивлять меня герой-интернационалист.

Я, кажется, начинал понимать, почему от него ушла Верка. Она уважала мужиков, а не папиных детей.

— Водочку-то пришлите. — Здоровяк, канавший за пахана этих махновцев, уверовал в полную безнаказанность.

— С какой стати? — словно проснулся Сашка, недоуменно распахивая здоровый глаз.

Как будто поведение этих лохмачей предугадать было невозможно? Я потянулся за кастетом, но Сашка вдруг сунул мне бутылки:

— Подержи-ка.

Поспешно зажав в кулак горловины поллитровок, я примерился, с кого начать, а бугай уже тянул к Сашкиному вороту широченную лапу:

— Давай водку, Кутузов.

Дальше получилось совсем непонятно. Сашка неуловимым движением перехватил его кисть, что-то захрустело, и здоровяк бесшумно осел на асфальт. Трое его друзей в недоумении застыли как парализованные. Сашка присел, оттянул пальцем веко вмиг побелевшего любителя чужой водки и констатировал:

— Шок. Вы, ребята, звоните в «скорую», сами не откачаете. Сильно не горюйте, сам ведь напросился.

Он легонько подтолкнул меня в спину, и мы направились к Веркиному дому. Деревянно вышагивая рядом, я никак не мог оправиться от потрясения.

— Что ты с ним сделал?

Мое недоумение породило на Сашкином лице какую-то жесткую улыбку.

— Славянские клещи. Если не обратится к хорошему костоправу, кисти у него, считай, нет. Было бы сердце послабее, он бы на месте скончался, но я смотрел, жить будет.

— А сигареты зачем отдал? И придуривался, как додолман?

— Понимаешь, — Сашка положил мне на плечо руку, — я ведь драться-то уже не умею. Это меня на ринге учили кулаками махать да перед девочками красоваться. Потом заставили все это забыть. Драки — удел безголовых пацанят, но не уважающих себя мужиков. Я теперь умею только убивать, в интересах дела конечно. А за бутылку разве можно человека жизни лишать? Кабы нога не болела, рванули бы мы по кустам, и вся недолга.

— Я бы все-таки остался, — возразил я Сашке. — Неприятно, когда тебя трусом считают.

— Трусость — это когда четверо пытаются навязать свое двоим. Запомни: ни один человек не нападает на другого, если не уверен в собственном превосходстве. Нормальный человек, разумеется. Бывают отклонения от нормы, состояния аффекта, стрессы и все такое. Но основной инстинкт — это инстинкт самосохранения, поэтому не надо бояться агрессора, он боится еще больше, чем ты. И убежать в подобной ситуации — не трусость, а самый разумный выход. Особенно для меня. Очень не люблю, когда в рыло заезжают, аллергия еще с боксерских времен. А то, что девять лет в меня инструкторы вбивали, слишком опасное оружие. Мне теперь, чтобы пропуск в рай получить, надо еще сто лет жить и все сто лет из церкви не вылезать. На коленях грехи замаливать. Нет, — Сашкино лицо превратилось в стальную маску, — с кого-то за Афган еще ой как спросится. Ладно, когда я, специально обученный, из вертушки под пули выпрыгиваю, сам ведь профессию выбирал. Пацанов жалко. Лезут, дураки, напролом, а чему их в учебке за полгода научат? Уклониться толком не могут, романтики хреновы. Дай-ка сигарету, — неожиданно прервал он монолог, прикурил и молчал уже до самой Веркиной двери.

Музыка в квартире гремела по-прежнему, но отсутствие топлива сказывалось. Поэтому наше возвращение, а главное, добытый с боем литр были встречены дружным «ура».

От Сашкиной серьезности не осталось и следа, он тотчас ухватил за талию стройненькую медсестру Ирочку, усадил к себе на колени и воодушевленно принялся ей что-то нашептывать. Вторая медсестра, Надя, за время нашего похода успела найти общий язык с Вячиком, который тихо млел, прижавшись щекой к ее великолепному бюсту. Пора было готовиться к ночлегу, чем мы с Веркой и занялись.

Сашке с Ирой досталась тахта, Вячику пришлось довольствоваться раскладушкой на кухне, хотя Надя горячо пыталась оспорить подобную дележку.

— Ну чего спорить, — урезонила ее Верка, — все равно ведь ночью поменяетесь, знаю я вас, медперсонал.

Мы выпили все вместе за всепобеждающую силу любви и расползлись по норам.

— И зачем ты только с Сашкой разошлась? Не жилось вам вместе, — с наслаждением затягиваясь сигаретой после получаса безумной страсти, зачем-то попенял я Верке.

— Непутевый он потому что, — ответила путевая девушка Вера и, уткнувшись носом в мое плечо, мгновенно уснула.

Проснулся я около одиннадцати и с огромным трудом. Верка раскинулась в сладком сне, никак не отреагировав на мое пробуждение. Осторожно убрав ее золотистую макушку со своей затекшей руки, я выбрался из постели, натянул джинсы и побрел опохмеляться.

Как Верка и предсказывала, на тахте рядом с Сашкой сопела Надя, изгнавшая подругу с шикарного ложа на раскладушку к Вячику. Я нашарил под столом нераспечатанную бутылку шампанского, пододвинул фужеры и, резко сорвав проволоку, бабахнул в потолок. Сашкина реакция полностью подтверждала эффективность спецназовской выучки. Не открывая единственного глаза, он мгновенно сгруппировался и, отлетев на добрых полтора метра от тахты, замер в боевой стойке.

— Врача вызывали, — заржал я, радуясь его идиотскому виду, — похметолога?

— Придурок, — Сашка встряхнул головой и тоже рассмеялся, — для тебя это могло очень нездорово кончиться. Больше так не делай, — протянул он руку и отхлебнул полфужера шампанского.

На шум из кухни притянулся заспанный, но очень довольный Вячик, и мы занялись винотерапией.

Часом позже Вячик, Верка и я поджидали во дворе Боткинской больницы Викентия Павловича, который должен был проинформировать нас о Володином состоянии. Сашка спровадил медсестер и отправился по своим многочисленным делам, настояв, чтобы вечером мы обязательно ему позвонили.

Запущенный больничный двор был немноголюден. В углу разгружалась хлебовозка, иногда пробегали с деловым видом санитарки с помойными ведрами, да гремели костями в полуразрушенной беседке четверо пациентов в синих больничных пижамах.

Совсем молоденькая лаборантка, рыженькая и веснушчатая, с трудом волокла огромную бутыль с дистиллированной водой, осторожно огибая разбросанные там и сям кучи строительного мусора.

— Спирт?! — рявкнул ей прямо в ухо кто-то из доминошников, едва она поравнялась с беседкой.

— Ой, — жалобно пискнула девчушка, выронив с перепугу бутыль.

Емкость ляпнулась о некстати подвернувшийся кирпич и чудом не разбилась. Беседка так и зашлась от хохота.

— Что вы ржете, жеребцы, — раздался с крыльца инфекционного корпуса знакомый голос. — Помогите лучше ребенку воды донести.

Невзрачный Веркин обожатель, оказывается, был моралистом, но сам почему-то перетаскивать тяжести своим подчиненным не помогал.

— Очнулся ваш приятель, — придав лицу торжественное выражение, изрек лысый доктор, пожимая руки мне с Вячиком.

Верку он, сволочь, клюнул губами в висок.

— Можно с ним поговорить? — оттер я лысого от Верки.

— Он еще очень слаб, но пять минут я вам разрешаю.

— Вера, дуй в магазин, купи там чего-нибудь вкусного. Фруктов, соков, не мне тебя учить, — подал Вячик ей свой бумажник.

Верка понеслась на Беговую, а нас обрядили в застиранные халаты и проводили в Володин бокс.

Вид шефа меня не обрадовал. Краше в гроб кладут. Зато Володя, завидев нас, растянул посиневшие губы в улыбке. Вячик потрепал его дружески по щеке и искательно обратился к Викентию Павловичу:

— Можно нам наедине поговорить?

Тот саркастически хмыкнул, но удалился.

— Вовчик, ты говорить можешь? Что с тобой произошло, помнишь? — Вячик присел на стул и взял Володю за руку.

— Урывками, — поморщился от боли Володя, пытаясь сесть.

— Лежи, не дергайся. Расскажи, что в банях Краснопресненских произошло.

— В банях? Ах да, мы же из пивной купаться поехали. Дракон предложил, ну я и клюнул. Думал, подопьет, разговорится, тут я его и прихвачу. — Володя говорил очень медленно, с трудом выталкивая каждое слово.

— А дальше что?

— Бани почему-то не работали. Мы прошли через служебный вход. Я по коридору впереди шел, он меня сзади и вырубил. Очнулся в люксе на полу. Там, кроме Дракона, были еще двое. Один здоровый такой. Каюк, кажется. А второй то ли армянин, то ли грузин, кавказец, одним словом. Ногами били, резиновой дубинкой. Дракон кричал, что в ванной утопит, если не расскажу, что о нем знаю.

— Что именно его интересовало? — К Вячику окончательно вернулась ментовская манера задавать вопросы отрывисто-резким тоном.

— Я в пивной намекнул, что видел, как он ночью у могилы Федотовой крутился. Кажется, только это, больше он ни о чем не спрашивал. Да, спрашивал, говорил ли я тебе что-нибудь об этом, — кивнул Володя в мою сторону, — но я сказал, что ты вообще не при делах. А про то, что гебешники попросили выяснить, кто мог пулю извлечь, я Дракону рассказал, скрывать смысла не было. Они бы меня убили.

— Они бы тебя в любом случае убили, кабы не мы, — успокоил его Вячик. — В общем так: болей спокойно, здесь тебя никто не найдет, а мы все устроим, как требуется. За Аленку и детей не переживай, там все нормально. Сейчас Вера тебе витаминов приволокет, а мы навестим, как освободимся.

Дверь тихо скрипнула, и на пороге возник Викентий Павлович.

— Уже уходим, — успокоили мы лысого доктора и стали прощаться.

Не успели дойти до машины, как в воротах показалась Верка, груженная кульками, банками и свертками, как гималайский верблюд. Но, будучи советской женщиной, она перемещала на себе неподъемный груз с элегантной легкостью и очарованием. Во Франции и Америке такого не увидишь. Вячик начинал заводить машину, а я помог Верке отнести все, что она накупила, к Володе. Наказав ждать нас на Вишневского и не поддаваться на провокации лысого доктора, мы вновь приступили к охоте на Дракона.

Возле мини-кафе на улице Красина Вячик остановил «Волгу».

— Пойду позвоню Валерке. И еще кой-куда. Ты давай, организуй пока бульончика с пирожками, на шампанском далеко не уедем.

Я только успел отвоевать столик в углу и загрузить его сомнительно пахнувшими чебуреками, как Вячик вернулся. Судя по резко отодвинутому стулу, известия от Валеры хорошего содержали мало.

— Малыш, нас ищут огаревские ребята. Так что все предположения были верными. Признавайся, что они о тебе могут знать?

— Ничего. На Ваганькове понятия никто не имеет, кто я и откуда.

— Уже легче. Таньку мою Валера к себе отвез, Ольга в пионерлагере. Если сами не нарвемся, дня два-три у нас есть. Но Валерка-то молодец, — вспомнил о чем-то Вячик, — машину полностью укомплектовал.

— Чем укомплектовал? — не понял я.

— Увидишь. — Вячик занялся чебуреком. — Нет, ну из чего они их делают?

— Кого делают?

— Не кого, а чебуреки, — Вячик отодвинул тарелку, — у них тут не повар, а какой-то кок с броненосца «Потемкин». Лучше потом где-нибудь перекусим, не хватало нам только пищевого отравления.

Здесь-то он явно перегнул, наши проспиртованные желудки вряд ли можно было травануть даже цианидом.

Начать мы решили с Тишинского рынка.

Из всех московских рынков традиции Хитровки и Сухаревки, увековеченные дядей Гиляем в книге очерков «Москва и москвичи», сохранились к началу восьмидесятых только здесь. Даже тогда, при жизни Брежнева, в 88-м отделении милиции, под юрисдикцию которого попадала Тишинка, работали сплошь сторонники рыночной экономики. Исправно выплачивали налоги (именуемые тогдашним законодательством взятками), тишинские торговцы могли на территории рынка заниматься любой коммерческой деятельностью. Здесь можно было приобрести все: от японского презерватива с буденновскими усами до крупнокалиберного пулемета Викторова, понадобись кому-нибудь такая громоздкая дура. Однако внешне Тишинка выглядела вполне благопристойно. Развивая коммерцию, менты строго пресекали хулиганов и пьяниц. Оберегала милиция в основном постоянных торгашей, однодневная залетная мелочь становилась добычей Дракона, как-то поделившего с ментами сферы влияния.

Едва миновав ворота рынка, мы с Вячиком стали невольными свидетелями сценки, наглядно иллюстрирующей, как должны взаимодействовать частник и государство.

Неподалеку от ворот замер «ЗИЛ-130» с полуприцепом, под завязку груженным помидорными ящиками. Номера «ЗИЛ» имел грузинские.

Толстый, как баобаб, старшина милиции, ежеминутно утирая платком потное лицо, животом прижал к кабине такого же толстенного грузина в традиционной взлетно-посадочной кепке.

— Ты почему государственный автотранспорт в личных целях используешь?! — Гневный рык старшины эхом разносился между рядами. — Чьи помидоры? — ткнул он пальцем в полуспущенный на кабину брезент.

— Мои, сам вырастыл, садыл, полывал, все бумаги в парадке, — полез в карман грузин.

— Знаю, что в порядке, — отвел его руку старшина, — я тебя не об этом спрашиваю. Ты их сюда на чем привез? На машине. А машина-то не твоя, государственная. Кто разрешил?

— Зачем гасударствэнный? — удивился грузин. — Машина тоже мая, пэрсаналный.

— Какая еще персональная, это ж «ЗИЛ», а не «Запорожец». А ну показывай документы на машину!

Грузин слазил в бардачок и протянул старшине техпаспорт и какую-то отпечатанную на машинке бумажку.

— Так, посмотрим, — старшина лениво нацепил на нос очки, — справка дана в том, что колхоз имени Церетели Зугдидского района премирует товарища Гогаберидзе Вахтанга Шотаевича за ударную работу автомашиной «ЗИЛ-130». Председатель колхоза Гураношвили, секретарь парткома Меладзе. Что это? — Старшина уставился на победно ухмыляющегося Гогаберидзе.

— Дакумэнт! — Вахтанг Шотаевич исторг из горла гордый орлиный клекот. — Видышь, мая машина, за работу далы.

— Вот мы с тобой сейчас пойдем в отделение, сделаем запрос в Зугдиди и узнаем, где ты этот документ взял. Думаешь, я поверил, что твоя филькина грамота настоящая?

— Вай, дарагой, — засуетился товарищ Гогаберидзе, — зачем на такой жаре туда-суда хадыт, зачэм памидоры губить. Пашли в кабину, я тэбэ еще адын докумэнт покажу.

Они оба залезли в кабину. Видимо, второй документ старшину полностью удовлетворил, потому что пару минут спустя он уже втолковывал мордатому мужику с красной повязкой дежурного по рынку на рукаве замызганного халата:

— Покажи ему, где разгрузиться, и место во втором ряду организуй. Грузалям скажи, чтобы не наглели, я потом подойду.

— Еще один пленный, — резюмировал Вячик и ухватил меня за рукав. — Пошли к мясникам сходим, может, они Дракона видели.

В прохладе мясного павильона заправляли в основном пасторального вида хохлы и хохлушки, разложившие на мраморных столах всевозможные деликатесы Малороссии. Запах копченостей вызвал у Вячика такой аппетит, что он тут же купил кольцо пальцем пиханой колбасы и, разломив пополам, откусил огромный кусок.

— На, пожуй, — протянул он вторую половину мне, — это не твоя гниль чебуречная.

Колбасу мы запили пивом, которое здесь же продавал пронырливый малолетний бизнесмен, обносящий напитками чрезмерно загруженных торговлей мясников.

— Малец, — придержал его Вячик за плечо, — ты случаем Дракона Китайского сегодня не видел?

— Не-а, — оглядел нас внимательно пацан. — Его чего-то второй день на рынке нету. Вы бы на Ваганьковский к Тофику в булдырь подскочили. Он скорее всего там.

— На Ваганьково, вообще-то, нам с тобой соваться не резон, — рассуждал Вячик, когда мы уселись в «Волгу». — МВД там скорее всего все обложило. И гебешники вокруг кладбища должны крутиться. Нет, Дракона надо где-то на стороне отлавливать, и желательно одного. Слушай, малыш, ты же все-таки с ним иногда общался. Где он еще бывает?

— В «Домбае», в «Казбеке», — начал перечислять я, — в банях конечно, еще у Соньки своей на Ходынке. Вечерами, если погода хорошая, по-моему, в зоопарке сидит.

— Не понял, где сидит? Он что, экспонатом подрабатывает?

Я пояснил. На территории Московского зоопарка администрация догадалась устроить крохотное, на шесть столиков, кафе под открытым небом, на самом бережку небольшого водоема, населенного разными водоплавающими птичками. Днем там не было ничего хорошего, зато по вечерам, после того как зоопарк официально закрывался, кафе начинало нелегальное спецобслуживание проверенных клиентов по высшему разряду. Однажды я оказался там с Володей и был приятно удивлен. С пылу с жару подавались изумительные шашлыки, из холодильника выставлялась ледяная водка и замороженное шампанское. Даже ананасы водились, их подавали с финскими ликерами. Вид гордо рассекающих водную гладь белых и черных лебедей и исходившая от пруда прохлада напоминали, по Володиным словам, чисто швейцарские ресторанчики на берегу Женевского озера. Он бывал в Женеве со своей гандбольной командой, поэтому в справедливости сравнения я не сомневался. Однажды в компании Дракона я помянул этот кафеюшник добрым словом. Дракон заметил, что и сам любит там оттягиваться, полностью разделив мои восторги по поводу приятного места отдыха.

— Ладно, — оборвал Вячик мои пояснения. — Кафе — это хорошо, но ведь он там только вечером появляется. А что за Сонька с Ходынки?

— Мы же с тобой вчера подъезжали, — напомнил я о ночном прочесывании Пресни, — дом напротив трамвайного депо.

— Вчера мы на удачу надеялись, а сегодня будем работать планомерно, — заявил Вячик, — вспоминай давай, где еще его можно найти.

Я подумал и честно признался, что не знаю. Дракона следовало искать по всей Красной Пресне, если он, конечно, не свалил за пределы своей вотчины.

Мы все-таки отправились на Ходынку, в целях маскировки спрятав рожи под солнцезащитными хамелеонами, стоившими на Тишинке четвертак пара. Хотя на стекле очков, доставшихся Вячику, красовалась наклейка с надписью «Рим», а на моих «Париж», штамповали эту пластмассу где-нибудь под Варшавой.

Соня, постоянная подруга Дракона, была девушкой красивой, но слегка испорченной мужским вниманием. Дракону пришлось изрядно потрудиться, вышибая из нее нездоровую тягу к «Континенталю» и «Космосу», где она напропалую торговала собой за конвертируемую валюту. О свадьбе разговоров не было, но их отношения смело можно было считать гражданским браком. Дракон строго пресекал любые Сонькины поползновения на сторону, наводя ей тени то под одним, то под другим глазом, а то и под обоими сразу. И регулярно эти тени подмолаживал, что наводило на мысль о склонности Соньки к мазохизму. Говорят, все красавицы безнадежно глупы. Насчет всех я сильно сомневаюсь, но Соня интеллектом не блистала. Так что вряд ли Дракон мог ее посвятить в хитросплетения своей неугомонной деятельности. А уж в ход событий последних дней — тем более. Поэтому стоило попытаться вынюхать у нее хоть какую-то информацию о Драконовых передвижениях.

Кто ищет, тот всегда находит. Золотое правило, и нам с Вячиком действительно подфартило. Неподалеку от огромного стеклянного куба, притаившегося в глубине ходынских дворов, в котором, как узнал весь мир из книги Виктора Суворова, расположилось знаменитое ГРУ, я засек Сонькину алую мини-юбку, рассекавшую воздух в направлении Пресненского вала.

Вячик лихо вывернул руль, и «Волга», подпрыгнув на бордюре, перегородила полтротуара перед самым носом Драконовой полюбовницы. Сонька испуганно отпрянула от машины и распахнула свои нежные губки:

— Ты что, козел, офонарел? Не видишь, куда едешь, рыло гумозное?.. — Дальше пошел сплошной мат.

Я поспешил выскочить из машины и изобразил на лице искреннюю радость.

— Сонечка, солнышко! Ты прости нас, подлецов, мы же не специально. Просто он, — показал я на высунувшегося из кабины Вячика, — таких ног, как у тебя, в жизни не видывал. Сама виновата, разве можно с твоей фигурой по улицам без охраны ходить. Шоферня ведь насмерть перебьется.

Соня наконец узнала меня и лукаво улыбнулась. Ноги свои она очень уважала, лелеяла и холила.

— Привет, откуда ты взялся-то?

— Да вот, катаемся. Приятель машину купил, надо опробовать, — кивнул я на наш кабриолет.

— Это машина? — скептически постучала носком босоножки по переднему колесу Соня. — Гроб какой-то. Неужели других машин не было?

— Зато стоит недорого. И бегает будь здоров. — Вячик разыграл обиду. — Мы ее просто еще не обмывали как следует.

— Так это же поправимо, — вмиг сообразил я, куда клонит Вячик. — Давай сейчас и обмоем. Ты как, Соня, составишь компанию?

Сонька окинула Вячика критическим взглядом и согласно мотнула гривой пепельных волос.

— Интересно, чего это вы обмывать собрались? — раздался вдруг знакомый голос.

Прямо перед нами непонятно откуда возник одноглазый солдат удачи Сашка, оскаливший зубы. Эту американскую новинку ему поставили в стоматологии Кремлевки, а свои повышибала в рукопашной непримиримая афганская оппозиция.

— А ты как сюда попал? — изумился я.

— В контору заезжал, — Сашка мотнул головой в сторону «Аквариума», — начальству показаться. Но уже свободен, так что можем продолжить вчерашнее. — Взгляд его обежал Сонькину фигуру с головы до ног и на ногах прочно замер. — Такие ноги существуют только в двух экземплярах, — задумчиво произнес он, не отрывая единственного глаза от покрытого загаром чуда природы.

— Почему это в двух? — обиделась Сонька, определенно страдавшая нарциссизмом.

— Потому что я вижу две, левую и правую. — Сашкин глаз замерцал сатанинским пламенем. — Ребята, ну что мы здесь присохли, приглашаю всех в какой-нибудь валютный кабак.

— Куда поедем? — поинтересовался Вячик, когда мы уселись в машину.

— В «Континенталь», — предложил Сашка, вольготно расположившийся рядом с Сонькой на заднем сиденье.

— Только не туда, — запротестовала Сонька. — Мой дуролом там всех нашорохал. Меня даже на порог не пустят.

Нас с Вячиком устраивал только один вариант. Требовалось любой ценой попасть в Сонькину квартиру, где в любой момент мог появиться ее ненаглядный Змей Горыныч. Тем более вряд ли он потащит туда с собой бойцов-подельников, это мы тоже учитывали. Надо было срочно перехватить инициативу.

— Саша, ну какой «Континенталь», — начал я импровизировать. — У Вячика документы пока не оформлены. Нажремся, а там кругом ГАИ, — не дай Бог, тачку отметут. И потом, время-то еще второй час. Давайте просто где-нибудь на хате покиряем.

— Можно и на квартире, — мысленно Сашка уже разложил Соньку на белоснежной постели, — а у кого? У меня ремонт, сразу предупреждаю.

— Сонь, а у тебя как? — с надеждой обратился я к небесному созданью.

— Ты же знаешь, вдруг Колька припрется. Я еще жить хочу.

— Да не бойся ты, ничего он с тобой не сделает. Он меня уважает. Мы же не трахать тебя будем, а скромненько водочки попьем, — настойчиво увещевал я легко поддающуюся дурному влиянию переменчивую Сонькину натуру.

— Ну, если никто приставать не будет, — Сонька ласково отвела пронырливую Сашкину пятерню от обнаженного бедра, надеясь, по-моему, совсем на обратное. — Поехали ко мне. Только водки я не хочу. Чего-нибудь легонького, жарко очень.

— Вячик, давай на Новый Арбат, к «Березке», — скомандовал Сашка, — все будет. И легонькое, и кругленькое, и даже продолговатенькое.

Часом позже мы уже вовсю гулевонили в малогабаритной Сонькиной квартире, оборудованной, впрочем, довольно комфортабельно, но в восточном стиле. Стола у Соньки не было, зато пол устилал пушистый вьетнамский ковер, на котором сервировали пир а-ля фуршет по-японски, как выразилась хозяйка. Сашка точно грабанул какой-нибудь пакистанский караван с моджахедским золотом: в «Березке» он вел себя с потрясающим размахом. Любое Сонькино пожелание мгновенно исполнялось, и мы с Вячиком еле доперли до машины все его покупки. Зато теперь затраты легко окупались Сонькиным благосклонным вниманием. Осушив в два заглота бутылку «Капари», она начисто позабыла о возможном появлении Дракона и, попыхивая длинной коричневой сигаретой, нежно теребила короткую офицерскую стрижку. Сашкина щека прочно обосновалась на едва прикрытой «ла костовской» маечкой упругой Сонькиной груди.

Нас же с Вячиком, наоборот, возможность появления Дракона волновала очень. Пока спонсор с подругой шлялся по «Березке», мы прикинули дальнейшие шаги и решили выпотрошить Дракона прямо у Соньки. Если, конечно, он появится. Сашка парень понятливый, мешать не станет, а в трудную минуту даже поможет. Соньку придется изолировать где-нибудь в ванной. Оставалось только ждать, не особо налегая на водку. Впрочем, Сашка, по настоянию своей новой пассии, в основном набрал вкусных, но некрепких напитков.

Стереочемодан «Шарп» мурлыкал голосом Маккартни что-то о долине красных роз, Соня с Сашкой вовсю лобзались на велюровом диване, Вячик, обнаружив колоду карт, сам себе показывал фокусы, а я сидел и размышлял о том, как странно порой складывается жизнь. Профессиональный убийца, оставивший за спиной Бог весть сколько трупов, бездумно расслабляется с девчонкой, заставляя себя забыть о недавних кровавых буднях. Из отличного парня сделали кровожадного монстра, которым американские бабушки пугают непослушных внучат. И ни один законник не вправе попрекнуть его за это; он выполнял свою работу в интересах государства. Все претензии морального свойства, возникни они у него, имеют, однако, точного адресата. Тех, кто его таким воспитал и использует в своих целях, поощряя чеками и льготами. А нам с кого спрашивать? Володе, Вячику, мне. Загнали в угол, толкают на убийство, а потом еще и счет предъявят такой, что только собственной жизнью оплатить можно. Нет уж, лучше по Сашкиному примеру заблокировать участок мозга, навевающий дурные мысли, и руководствоваться исключительно рефлексами.

Я набухал полный стакан вишневой финской наливки и под укоряющим взглядом Вячика выпил его до дна.

Сашка, искоса поглядывая на нас бесовским глазом, что-то горячо шептал в Сонькино ушко. Она, похоже, соглашалась уже на все, но предпочитала, чтобы это все произошло где-нибудь в другом месте. Сладкая парочка сорвалась с дивана и без объяснений скрылась на кухне.

— Ну не могу я здесь, — долетел до нас возбужденный Сонькин голос, — вдруг Колька придет, он обещал, да еще эти тут сидят.

— Я попрошу ребят, они уйдут, все же прекрасно понимают.

— А Колька? Он же поубивает нас тут.

— Как-нибудь отобьемся, я мальчик шустрый.

— Да вижу, что шустрый, ой, ну что ты делаешь?! Нет, давай лучше куда-нибудь уедем.

Двери кухни распахнулись, и они, обнявшись, возвратились в комнату.

— Парни, — победно улыбаясь, обратился к нам Сашка, — мы с Сонечкой уедем на часок. Она хочет на мою квартиру посмотреть.

— А мы? — Вячик недоуменно развел руками. — И потом, вон сколько недопили.

— Да, действительно, — понял я Вячика с полуслова. — Вы можете катить куда угодно, а мы здесь посидим. Соня, ты же нам квартиру доверишь?

— Здесь воровать-то нечего, — обрадовалась Сонька. — Конечно оставайтесь. Саша, а телефон у тебя есть?

— Есть, у них записан, — кивнул Сашка в мою сторону.

— Тогда, если Колька нарисуется, вы скажите, что я в парикмахерскую поехала, в «Мечту». А сами тихонько Саше позвоните.

— Обязательно, — подмигнул мне Вячик. — Счастья вам, дети мои.

Когда дверь за ними захлопнулась, мы дружно рассмеялись.

— А чего мы ржем? — поинтересовался Вячик. — Для нас сейчас самое трудное начинается.

Он прошелся по квартире, заглянул в ванную с туалетом, потоптался на кухне и, вернувшись в комнату, подошел к окну.

— Так, — подвел Вячик итог рекогносцировки, — все складывается превосходно. Жаль, что второй этаж, но мы магнитофон выключать не станем. Соседи, надеюсь, к музыке уже привыкли. — Иди сюда, — подозвал он меня, — видишь, въезд во двор отсюда отлично просматривается. Наша задача — не упустить момент, когда Дракон подъедет. Дверь входную оставляем открытой, я буду в ванной, ты здесь, в комнате. Твоя святая обязанность — на пару секунд отвлечь его внимание на себя. Про кастет не забывай. Когда я его нейтрализую, внимательно следи за руками. Вот, — Вячик достал из-под рубашки нейлоновую бечевку и положил ее на ковер. — Браслетов нет, но и это сгодится.

Мы задернули шторы и, пристроившись на противоположных концах подоконника, приготовились терпеливо ждать.

— Вячик, а как ты ментом стал?

Вячик поднял на меня глаза и на секунду задумался.

— Как стал? Как все, наверное. Год в МГУ на юрфаке отучился, отчислили, потому что дурью маялся. На картошку под Клин поехали, и я там одному папиному сыну рыло подрихтовал. Хорошо еще, не посадили, за меня весь курс вступился. В армию идти не хотелось, а тут подвернулась «динамовская» спортрота. Я хорошим боксером был, центральный совет выигрывал! Предложили в Высшую школу милиции поступить, им боксеры требовались. Знаешь, если бы в жизни все было так, как нам преподносили преподаватели, давно бы уже коммунизм построили. Я хорошо учился, последний курс с отличием окончил. Взяли сразу на Петровку. Там такие рыси воспитанием моим занялись, ты, малыш, не представляешь. Главное, я действительно верил в необходимость нашей работы. Столько грязи вокруг, кто-то должен ее разгребать. В дерьме поковыряешься, сам провоняешь. Приходилось, конечно, зверствовать. А как иначе, если подозреваемый в рожу ухмыляется, доказательств нет, а начальство погоны поснимать грозится. И потом, встречая преимущественно плохих людей, непроизвольно даже у ангела небесного начинаешь копыта выискивать. Бытие определяет сознание. Так-то, малыш.

— Но ты же ушел в конце концов.

— Не я ушел, меня ушли. Захотелось мне, болвану, кому-то доказать, что закон один на всех. Вот и полез на рожон. И не жалею, я себя теперь отлично чувствую. Во всяком случае, сам решаю, где и с кем мне быть, без чуткого руководства. Не трави ты мне душу, малыш, давай-ка лучше выпьем.

Я принес бутылку вишневки и стаканы. Мы выпили, и Вячик, прикуривая сигарету, мечтательно произнес:

— Об одном я сейчас мечтаю. Чтобы Дракон один приехал.

Дракон приехал один. Едва синяя «двойка» нырнула во двор, мы слетели с подоконника и затаились. Дракон крутанул вокруг детской площадки и остановился по соседству с нашей «Волгой». Неспешно заперев дверцу, он постучал ногой по скату и направился к Сонькиному подъезду.

Вячик стремительно пронесся в санузел, а я, засадив в «Шарп» первую попавшуюся кассету, крутанул регулятор громкости до отказа. В комнату ворвался залихватский баритон, наяривавший с характерным одесским акцентом очень подходящую к обстановке песню:

Вдруг раздался в дверях звоночек очень длинный,

И на пороге мент с букетом встал,

Ведь нынче Сонечка справляет именины,

И сам легавый ей подарочек прислал…

От такого совпадения меня разобрал нервный смех, но холодный пот, змейкой скользнувший по позвоночнику, заставил собрать в кулак всю силу воли и сосредоточиться на двери прихожей. Рука сама по себе нашарила и извлекла из кармана кастет, придавший заплутавшей где-то в пятках душе маленько уверенности.

— Сонька! — Возглас Дракона совпал с хлопком входной двери. — Ты что, сдурела, сделай тише. — И он застыл на пороге, недоуменно поедая меня глазами.

— А ты как сюда… — Недоумение исчезло, как только Дракон разглядел кастет и понял, кто перед ним стоит. Взгляд его метнулся по комнате, зрачки сузились до предела. — Сонька где? — не сказал, а хрипло выдохнул он. И тотчас ударил.

От удара рукой я ушел, но лучше бы мне этого не делать. Потому что острый носок Драконова «Топмана» пробил нутро до основания позвоночника. Я улетел на диван, а бесполезный кастет звякнул о батарею парового отопления. Боль парализовала каждую клеточку, но обострила зрение, поэтому я прекрасно разглядел бесшумно возникшего за Драконовой спиной Вячика.

Горло Дракона перехватила узкая черная петля, почему-то украшенная кружевами. С минуту раздавалось только напряженное сопение противоборствующих сторон, наконец побагровевший Дракон закатил глаза и безвольно обмяк.

Вячик сгреб с пола свой нейлоновый моток и принялся быстро колдовать над скорчившимся на ковре Драконом. Я все никак не мог заставить себя хотя бы сдвинуться с места, даже мысль о необходимости встать болью разрывала мозжечок. А магнитофон продолжал реветь:

…Мы сдали того субчика войскам НКВД,

С тех пор его по тюрьмам я не встречал нигде…

— Ну, положим, войскам НКВД не мы, а он нас сдавать собрался, — пнул Вячик ногой по рукам-ногам связанного Дракона и, убавив звук, подошел к дивану. — Как ты, бедолага? Куда он тебя?

Я попытался подняться, и тут же все выпитое и съеденное за день устремилось вверх. Зажав обеими руками рот, я позабыл о боли и сорвался с дивана в туалет, где минут пять давал эксклюзивное интервью унитазу.

Когда, ополоснув лицо и руки, я воротился в комнату, Вячик уже готовил Дракона к допросу. Вместо удавки он, оказывается, использовал Сонькин французский бюстгальтер, теперь уже торчавший у того во рту, заменяя кляп. Мы усадили Дракона в кресло, и Вячик, наказав мне внимательно наблюдать, зачем-то вышел из квартиры.

Через пару минут он вернулся с противогазной сумкой в руке.

— Я же говорил, что машина у Валерки укомплектована. — Из сумки появилась стандартная армейская маска «ГП-5» со свисающей вниз слоновьим хоботом гофрированной трубкой. Вячик свернул трубку, обнажив клапан противогазной коробки, и сунул маску мне. Пошарив в сумке, он извлек оттуда красный баллончик «Черемухи», слезоточивого газа, состоящего на вооружении милиции и внутренних войск.

Перехватив мой непонимающий взгляд, Вячик пояснил:

— Это на случай, если Коля с нами разговаривать не захочет. Иди дверь запри и фиксатор не забудь опустить.

В ожидании, пока Дракон очухается, мы добили вишневку и выкурили по сигарете. Боль отпустила, а сознание, что дело наконец-то сдвинулось с места, придавало ощущение победной эйфории. Вячик, однако, моего оптимизма не разделял и был очень серьезен.

Дракон все-таки пришел в себя и замычал, испепеляя налитыми кровью глазами обернувшегося на его мычание Вячика. Вячик жестом приказал мне добавить «Шарпу» звука и выдернул из Драконовых зубов бюстгальтер.

— Что вы здесь делаете? — Дракон не говорил, а скорее сипел, исходя желтой слюной и потом.

— Коля, не задавай идиотских вопросов. Ты же прекрасно знаешь, что нам от тебя требуется, так что давай о деле поговорим, — дружелюбно произнес Вячик, усаживаясь в кресло напротив.

— О каком деле? Ты путаешь что-то, мужик, у нас с тобой делов отродясь не бывало.

— Коля, ты же знаешь, что Вовку из бань забрали мы. Так к чему игра вся эта? Давай-ка лучше вместе подумаем, как нам из этого дерьма вылезать.

Дракон критически обежал нас глазами и попросил сигарету. Я раскурил одну и воткнул ему в зубы.

— Вместе, говоришь? Ладно, развяжите, потом решать станем.

— Сперва решим, развязывать погодим пока, — Вячик вырвал сигарету у него изо рта и раздавил ее в пепельнице, — ты мне сейчас назовешь фамилию того, кто прикрывает тебя в Краснопресненском управлении. И расскажешь, как пулю из трупа Федотовой выколупливал. Еще расскажешь, что произошло после того, как вы Володю в банях кромсали, ты ведь расскажешь, правда?

— Ну ты гонишь, дядя. Ничего я вам говорить не буду, и ты Понимаешь почему. Давайте бейте, я уж потом как-нибудь отыграюсь.

— Бить тебя никто не станет, не в пещерах живем. — Вячик повернулся ко мне: — Малыш, надень-ка на него противогаз.

Не совсем понимая, что это нам даст, я кое-как напялил на мотавшего головой Дракона резиновую маску.

— Кубинский метод, — пояснил Вячик, зажимая ладонью горловину клапанной коробки, — бригада муровская ездила к Фиделю опытом делиться, вот и перехватили у них колено. Человека можно бить, жечь огнем, резать на мелкие кусочки — словом, причинять любую боль, но он выдержит. Если умеет сосредоточиться на чем-то другом, игнорировать писк нервных центров. Здесь дело иного рода. Удушье прекращает доступ кислорода в кровь, мозг лишается подпитки. Зато возрастает количество адреналина, сильного раздражителя. Вся эта химия пробуждает основной инстинкт, и воля, считай, парализована. — Он убрал ладонь с клапана.

Щеки под маской заходили ходуном, забулькал шумно втягиваемый Драконом воздух, и донеслось какое-то утробное рычание.

— Таким образом можно легко довести человека до исступления. — Вячик пояснял свои действия монотонно, как будто лекцию читал. — Он вообще перестает соображать и готов на что угодно, лишь бы прекратить это издевательство. Не страх за собственную жизнь, а просто парализующий ужас — вот что сейчас переживает наш подопечный, — завершил он, вновь перекрывая клапан.

— Сдерни-ка маску, — распорядился Вячик, когда после трех сеансов шокотерапии Дракон даже мычать перестал, а только сопел и хрюкал.

Изнутри резина полностью покрылась потом, соплями и слюной. Багровое лицо Дракона, все в слизи, размякло и напоминало кусок полусгнившей говядины, но глаза горели ненавидящим огнем.

— Говорить будем? — поинтересовался Вячик.

Дракон попытался плюнуть ему в лицо, но губы, все в желто-коричневой пене, его не слушались.

— Тогда продолжим, — кивнул Вячик. — Малыш, давай опять маску, сейчас ему понравится.

Зажав клапан, он другой рукой снял предохранительный колпачок с баллончика «Черемухи» и чуть прижал пальцем головку пульверизатора.

— Мы на Петровке кубинский метод слегка усовершенствовали, народ у нас больно стойкий. — Вячик убрал ладонь с клапана и, когда Дракон с шумом потянул в себя воздух, шибанул в горловину коробки струю газа.

Я осознавал необходимость такой изуверской пытки, но от подобной крутизны мне слегка поплохело. И я дал себе слово, никогда живым не сдаваться муровским операм. Под этаким давлением загрузишь на себя всех ваганьковских покойников, не говоря уже о заурядных квартирных кражах.

Кубинско-муровская химия дала результат через десять минут. Дракон сломался и, когда я в очередной раз сдернул маску, полную блевотины, смотрел на нее с таким животным ужасом в глазах, что мне даже стало его немного жаль. Я сбегал на кухню, намочил полотенце и хотел было привести Драконову морду в божеский вид, но Вячик резко вырвал полотенце у меня из рук и зарычал:

— Ты что, сдурел?! Хочешь всю работу запороть?! Говори, тварь, — рявкнул он на Дракона, — кто стоит за тобой в управлении?!

И Дракон заговорил.

Сотрудничать с МВД Дракон начал с того дня, когда его арестовали якобы за хулиганство, а в действительности за соучастие в зверском убийстве коменданта Ваганьковского кладбища. Дело вела прокуратура Краснопресненского района, но фактически всем заправлял майор милиции Свиридов, в ту пору начальник районного угрозыска. Свиридов убедил Дракона в том, что есть только два варианта. Или он предстанет перед судом единоличным убийцей ваганьковского главшпана, или чистосердечно сдаст всех, кто имеет к убийству отношение, а сам получает символический срок за какое-нибудь мелкое преступление. Майор гарантировал полное инкогнито, прописку в столице по окончании срока, и Дракон согласился. До зоны он не добрался, поскольку Свиридов сдал его на весь срок в аренду кумовьям с Краснопресненской пересылки. В тюрьме Дракон честно отрабатывал иудины ларьки, то кочуя из камеры в камеру в качестве наседки, то устраивая по ментовским сценариям различные провокации. Последний год он заведовал пресс-хатой — камерой, населенной такими же хвосторогими негодяями, в которую время от времени администрация пересыльной тюрьмы кидала излишне независимых арестантов, открыто выступающих против беспредела советской пенитенциарной системы. Дракон с друзьями вытворял с ними все что хотел, начисто вышибая любые проявления человеческого достоинства.

Его заслуги не оказались незамеченными. Крестный папа Свиридов, переместившийся к моменту Драконова освобождения в кресло заместителя начальника районного управления и ставший подполковником, свое слово сдержал. Больше того, он не только вернул Дракону московскую прописку, но и выдал карт-бланш на разграбление подведомственной управлению территории. Был создан тайный синдикат, втихаря потрошивший почти всех пресненских коммерсантов, формально возглавляемый Драконом, а на деле Свиридовым. Часть доходов подполковник переправлял своим шефам, на Огарева, 6, и деятельность синдиката процветала.

Попутно Дракону приходилось выполнять некоторые задания оперативного характера, давать МВД информацию, в общем, не забывать об обязанностях сексота. Работал он только в личном контакте со Свиридовым, и именно Свиридов приказал Дракону в начале июня извлечь из трупа Зои Федотовой злополучную пятую пулю. В надругательстве над могилой принимали также участие знакомый Вячику по встрече в банях бывший штангист Каюк и чеченец Руслан, изгнанный за неуспеваемость из Станкина и подобранный Драконом на Тишинском рынке. Эти двое пользовались у него особым доверием, являясь, по сути, телохранителями. На наше с Вячиком счастье, Дракон ревновал Соньку ко всем и каждому, поэтому своих вояк никогда к ней не таскал.

О ночной гебешной эксгумации трупа актрисы Дракону сообщил Свиридов. Подполковник распорядился пробить, кто чем на кладбище дышит, о чем говорят по этому поводу и обратить особое внимание на Володю и Игоря, поскольку те были понятыми и могли знать чуть больше, нежели остальная ваганьковская публика. Поэтому Дракон сперва очень обрадовался, встретив нас в пивной, а потом очень испугался, услыхав от Володи, что тот якобы был свидетелем ночной возни у могилы Федотовой. Еще больше он испугался, когда избитый Володя рассказал о поручении гебешников. Одно дело — безнаказанно разгуливать по Пресне, пользуясь ментовской крышей, а совсем другое — оказаться под колпаком у КГБ. Тем более Дракон прекрасно сознавал, что аппаратная междоусобица сотрет его в порошок, так как сам уже становился опасным свидетелем.

Наказав Каюку утопить Володю в ванной, дабы потом захоронить труп на задворках Ваганькова, Дракон с Русланом ринулись к папе Свиридову. Тот немедленно принял руководство на себя, но когда они уже втроем вернулись в Краснопресненские бани, Володи там не было. Мы с Вячиком поспели вовремя, смешав все свиридовские планы. Подполковник умчался с докладом на Огарева, приказав Дракону разыскать нас любой ценой. Дракон поднял на ноги всю свою шушеру, но мы как сквозь землю провалились. Свиридов меж тем устроил панику в министерстве. Однако, опасаясь контрмер КГБ, деятели из МВД действовали очень осторожно. Они, правда, легко установили личность Вячика, получили мое описание, но до активного общегородского розыска дело не дошло. В министерстве агентов КГБ тоже хватало, поэтому ограничились тем, что подключили десятка два наиболее проверенных оперативников, располагающих приметами нашей троицы.

Умаявшись за сутки бесплодной суеты, Дракон решил передохнуть до вечера у Соньки и, поручив Каюку с Русланом продолжать поиски, отправился на Ходынку.

Конечно, историю эту Дракон нам выложил не единым духом, Пришлось еще дважды применять кубинскую технологию, да и Вячик очень умело и вовремя задавал вопросы, точно воспринимая малейшие изменения в Драконовой психике, но в конце концов рассказ состоялся. Вячик, утирая потный лоб, жестом попросил меня налить. Я свернул пробку с узкого горлышка пузатой фляжки португальской мадеры и разделил ее содержимое на троих. Выпили сами, влили стакан в Дракона, покурили. Выговорившись, Дракон немного успокоился, только взгляд стал полностью опустошенным, делая его похожим на затравленного зверя.

— Пойдем-ка, малыш, на кухню, поможешь, — приподнялся Вячик, затыкая Дракону пасть все тем же Сонькиным лифчиком. — Посиди пока, мы недолго.

На кухне он приблизился ко мне вплотную и быстро зашептал:

— Живым его отпускать нельзя, иначе нам хана. Возьми какое-нибудь покрывало и незаметно отнеси в машину. Здесь кончать не будем, придется везти за город. Главное — убедить его, что все обойдется, чтобы сам в машину уселся, без фокусов. Да не переживай ты так, — прочитав что-то в моих глазах, потрепал меня Вячик по затылку, — или он, или мы все трое. Альтернативы нет. Исчезнет Дракон, подставим гебешникам Свиридова и, Бог даст, выкрутимся.

Я все прекрасно понимал, но сам факт предстоящего хладнокровного убийства обдавал душу ледяным холодом. Грохнуть кого-нибудь в случайной драке или в бою, защищая свою жизнь, смог бы без затруднений, хотя потом, может, и мучился бы от угрызений совести. А вот так, просто поехать и убить — до этого я еще не дорос. Но жизнь не всегда считается с нашими желаниями, и отказаться, при всем внутреннем сопротивлении, я не мог.

Мы вернулись в комнату, и Вячик принялся старательно обыскивать заволновавшегося Дракона.

— Ну что ты дергаешься, — успокаивал он будущую жертву, выкладывая поочередно на диван связку ключей, права, бумажник и выкидной нож, очень красиво изготовленный в виде моржового клыка, — не волнуйся, все будет хорошо. Сейчас поедем на дачу в Солнечногорск, посидишь там пару дней в погребе, не сдохнешь. Врать не буду, мы тебя потом в КГБ отдадим, хоть живым останешься. Посидеть придется, не без этого, но сдашь им своего подполковника, могут и простить. Там видно будет, — убежденно закончил он, рассовывая все Драконовы причиндалы по своим карманам.

Я нашарил в платяном шкафу узорчатое польское покрывало и, взяв у Вячика ключи, отнес его в «Волгу». Распахнув заднюю дверцу, подогнал машину к подъезду и встал у самой двери, ожидая Вячика с Драконом, уже спускающихся по лестнице. Дракон шел впереди, зажав связанными руками свою джинсовку так, что со стороны никто бы ничего не заподозрил. Вячик держал полусогнутую руку с пистолетом под пиджаком, однако рискни Дракон сорваться, пуля в спину была бы гарантирована.

Когда они вышли из подъезда, я подтолкнул Дракона на заднее сиденье и, усевшись за руль, принялся заводить. Вячик втиснулся в салон следом за Драконом и, резко пригнув его голову, рубанул рукояткой «ТТ» чуть правее макушки. Тот хрюкнул и обмяк. Вячик убрал дуру под пиджак и принялся ловко пеленать Дракона все той же нейлоновой веревкой. Сонькин бюстгальтер вновь возвратился на привычное место, наглухо законопатив рот нашей жертвы. Завершив все эти манипуляции, Вячик уложил Дракона на пол салона и бережно укутал тело покрывалом.

— Выезжай и гони к проходной трамвайного парка. Подождешь меня там. Надо Сашке позвонить, что мы ушли, и квартиру запереть.

Я осторожно выехал со двора и пересек всегда пустынную Ходынку наискосок, держась трамвайных путей. Напротив въезда в депо остановился, закурил и, всячески себя успокаивая, стал ждать Вячика.

Он подъехал на Драконовой «двойке» и притормозил вплотную к «Волге». Я опустил стекло и услышал:

— Езжай за мной следом, но метрах в сорока. Я «жигуленок» возле «Казбека» оставлю и пешком выскочу на Красную Пресню. Напротив универмага остановишься, меня подхватишь. Не спеши только, на светофорах на ГАИ не нарвись.

Нацепив на нос «хамелеоны», я двинулся за «двойкой» к Пресненскому валу. Сейчас я действительно больше всего боялся не предстоящей ликвидации сексота, а заурядной встречи с инспектором ГАИ…

Вячик подскочил к «Волге» со стороны водителя и резко распахнул дверцу. Я поспешно передвинулся на пассажирское место, а он, с ходу вывернув руль, ловко вклинился в поток машин, устремившихся в сторону площади Восстания.

— Держи артиллерию, — прямо мне на колени упал вороненый пистолет Макарова, — в бардачке у него нашел, — повел Вячик затылком на притихшего сзади Дракона.

«В крайнем случае будет из чего застрелиться», — подумал я, засовывая ствол за пояс джинсов. Если уж в МУРе сущие инквизиторы, можно было только догадываться о специалистах из министерства. О подвалах монументального здания на площади Дзержинского даже и думать не хотелось, там трудились фантазеры со стажем.

Вячик, внимательно следя за дорогой, продолжил раздачу подарков. На сей раз на колени плюхнулась пачка полтинников в банковской упаковке, потом еще одна, состоящая из фиолетовых двадцатипятирублевок.

— Это тебе от Дракона, компенсация за потерю работы на кладбище, — пояснил Вячик, перехватив мой недоуменный взгляд. — Там еще были, но это Володе на аптеку и мне за труды.

«Стреляться пока не стоит», — решил я. Тем более что в тайнике на Ваганькове хранились четыре сберкнижки на предъявителя, по штуке денег каждая. С таким подножным запасом легко можно было раствориться на годик где-нибудь в Средней Азии.

Объехав по Садовому кольцу и Тверским-Ямским Пресню, мы покатили по Ленинградскому проспекту.

Начинался час «пик», день клонился к вечеру, и нескончаемый поток машин спешил вырваться за город. Я поднапрягся и вспомнил, что сегодня пятница, начало уик-энда. Москва растекается по окрестным дачным поселкам, что значительно облегчает нашу задачу выбраться из столицы незамеченными. Мы благополучно миновали пост ГАИ на Ленинградском шоссе. Дракон вел себя тихо, только иногда сопел, силясь выпихнуть изо рта кружевное Сонькино бельишко, Вячик что-то насвистывал себе под нос, уверенно крутя баранку, а я, отогнав ненужные мысли подальше, даже начал подремывать.

В Зеленограде Вячик свернул с автострады и подрулил к небольшому придорожному ресторанчику.

— Возьми литр водки и чего-нибудь прикусить. Да, лимонаду прихвати, пить очень хочется.

Я нырнул в крохотное помещение, абсолютно игнорируемое посетителями, сунул буфетчице два четвертака и пять минут спустя вернулся к «Волге» с покупками. Вячик мигом опростал бутылку «Крем-соды» и завел машину. Однако, к моему удивлению, на шоссе мы не возвратились. Покрутившись среди сияющих в лучах закатного солнца зеленоградских многоэтажек, он выбрался на какую-то второстепенную бетонку, убегавшую вдоль берега Химкинского водохранилища к далекому синему лесу.

Минут через пятнадцать мы покинули и бетонку, свернув на поросший травой проселок, который заканчивался в березовой роще. Белоствольное царство обрывалось крутым склоном высокого берега реки, лениво шевелящей своими серебристыми волнами далеко внизу. Вокруг стояла удивительная тишина, чуть тронутая шелестом листвы и птичьим щебетом.

Первым делом, убедившись, что мы здесь совершенно одни, вытащили из машины взопревшего Дракона и усадили спиной к толстенной березе. Вячик щелкнул-«моржовым клыком» и перерезал веревку, стягивающую тому руки, а я занялся сервировкой легкого ужина на лужайке.

Первый стакан лимонада протянули Дракону. Он залпом, как водку, закинул в себя; понюхав поданную мной сигарету, поинтересовался у Вячика:

— Это, что ли, и есть твоя дача?

— Не совсем, Коля, — Вячик одним глотком отпил полстакана, — но для тебя это не имеет никакого значения.

Дракон разом все понял, попытался вскочить, но забыл о связанных ногах и неуклюже завалился на бок. Вячик вытащил пистолет и, передернув ствол, дослал патрон в патронник. Лицо его не выражало абсолютно никаких эмоций, однако излишне картинные движения говорили, что видимое хладнокровие нелегко ему дается. Быть палачом может не каждый, и я подумал, что, поручи он стрелять мне, неизвестно, чем бы все кончилось.

Дракон кое-как вновь уселся и неожиданно спокойно заявил:

— Дайте хоть сигарету выкурить, изверги.

Вячик пожал плечами и швырнул ему зажигалку. Сигарету Дракон раскуривал очень старательно, как будто это могло ему чем-то помочь. Затем, уставившись в густую березовую листву, куполом нависшую над его головой, начал пускать дым кольцами, стараясь пропускать их одно в другое.

— Слушай, а куда ты пулю дел? Ну ту, федотовскую? — Почему-то мне захотелось узнать именно об этом.

Дракон непонимающе на меня уставился, потер переносицу и хмыкнул:

— Что я, помню? Выкинул, меня приносить ее никто не просил. Хотя нет, — вспомнил он, — я ее на могилу Цвигуна забросил. Ходили такие слухи, что Федотову не без его участия шальнули, вот я ему и возвратил подарочек.

— Ты давай кури быстрее. — Вячик явно начинал нервничать.

Я прекрасно понимал его состояние, но, кажется, что-то понял и Дракон.

— Не гони, командир. Развязал бы ноги, лучше стоя, чем на коленях, — так, по-моему, Чапаев Анке говорил. Не боись, куда я денусь, у тебя же вон дура какая.

Вячик растерянно оглянулся на меня, словно нуждаясь в совете. Веди себя Дракон иначе, кончить его было бы во сто крат легче. Но он не скулил, не просился, не кинулся целовать ноги, как обычно бывает в кино, а относился к предстоящей смерти с каким-то презрением, часть которого перепадала и нам. Клюнув на эту мякину, я дал Вячику самый идиотский совет в своей жизни:

— Может, развяжем, пусть хоть умрет как человек.

Вячик молча протянул мне нож, и я, подойдя к Дракону, рассек веревочные петли одним ударом.

Медики утверждают, что когда мышцы длительное время находятся без движения, приходится долго разминать их, приводя в рабочее состояние. Каждый не раз испытывал это на себе, тут и спорить нечего, такова человеческая физиология. Но у Дракона и физиология оказалась драконья, похоже, он подчинялся иным законам природы.

Не успел я защелкнуть нож, как получил мощный удар сдвоенными ногами точнехонько в пах. Трава метнулась мне прямо в лицо, рот мгновенно наполнился чем-то ужасно неприятным, а низ живота разорвала такая острая боль, что я на миг отключился.

Надо мной мелькнула черная тень, что-то с хрипами и стонами покатилось по земле, и, когда я все-таки приподнялся на четвереньки, это что-то, смяв кустарник, рухнуло с крутого склона вниз. Сжав от боли зубы, я на карачках доскакал до края обрыва и ухнул, не соображая что делаю, следом. До сих пор не понимаю, каким чудом уцелел мой позвоночник, когда я, кубарем пролетев метров пятнадцать, выкатился на песчаную речную отмель. Рука все еще сжимала раскрытый нож, и, готовый пустить его в дело, я вскочил и огляделся.

Метров на десять правее спиной к обрыву прижался окровавленный Вячик, направив на замершего в боевой стойке Дракона черный пистолетный ствол. Косясь в мою сторону, Дракон начал шаг за шагом входить в реку, повторяя раз за разом, как заклинание:

— Ты ведь не будешь стрелять, не будешь, не будешь…

— Буду, — сказал вдруг Вячик и выстрелил.

Дракон замер на месте и, ухватившись левой рукой за грудь, двинулся в обратном направлении, прямо на Вячика. А тот, не отводя руку, всаживал в Дракона пулю за пулей, повторяя с каждым выстрелом:

— Буду, буду, буду…

В Москву мы возвратились за полночь. Накрапывал легкий дождь, мокрый асфальт сверкал, отражая яркий свет фонарей и неоновых реклам, габаритные огни идущих впереди машин многократно переливались в вылетающих из-под колес брызгах, каждая капля которых превращалась в частичку загадочно раскрученного калейдоскопа ночного города. Редкие прохожие спешили поскорей нырнуть в еще распахнутые двери станций метро, какие-то неясные фигуры размахивали руками, пытаясь остановить пролетавшие, как летучий голландец, такси. Потерявший ориентиры бухарик прочно примерз к бетонному основанию осветительной мачты, и к нему неспешно подбирался «уазик» ПМГ. Словом, город жил своей обычной жизнью, и ему не было никакого дела до двух людей, какой-то час назад ставших убийцами. Вячик молча уткнулся в лобовое стекло, старательно объезжая выбоины и лужи, а я курил сигарету за сигаретой, мысленно оставаясь еще на безлюдном речном берегу.

Дракон умер сразу. Израсходованная обойма «тетешника» превратила его грудную клетку в дуршлаг, Вячик не промахнулся ни разу. Мы выволокли тело на берег и минут десять вслушивались в окружающую тишину. Убедившись, что свидетелей не предвидится, вскарабкались наверх, подлечили водкой нервишки и принялись тщательно заметать следы нашей негуманной акции.

Вячик действовал как криминалист, собирающий улики на месте преступления. Только наоборот. Обнаружив улику, он ее тотчас уничтожал. Мы собрали все семь гильз, разлетевшихся, к счастью, недалеко, и я закинул их в воду подальше от берега.

Труп Дракона упаковали в покрывало, щедро набив получившийся сверток камнями. Вячик самолично проверил узлы на веревках, прорезал ножом в покрывале несколько отверстий, чтобы, как он пояснил, воздух не скапливался, растягивая упаковку, а постепенно уходил на поверхность, после чего мы разделись и отбуксировали труп вдоль берега к загодя присмотренной тихой заводи. Здесь две гнилые коряги удерживали слой почвы над водой, образуя полутораметровый грот, с берега практически не заметный. Подводная впадина заменила Дракону законное место на Ваганькове, а здоровенный прибрежный валун, который мы с огромным трудом плюхнули ему на грудь, стал достойным монументом трагически завершившейся жизни краснопресненского авантюриста.

Вячик придирчиво осмотрел всю нашу одежду, озадаченно крякнул, недосчитавшись на рубашках нескольких пуговиц, и мы бездну времени убили на ползанье по траве в их поисках. Нашли только одну мою. Вячик погоревал, долго матерился, но в конце концов успокоился, заявив, что шмотки все равно придется выбросить. На всякий случай. Покинули мы березовую рощу только тогда, когда он пришел к окончательному выводу, что ни один эксперт, пусть даже самый выдающийся, ничего интересного здесь не нароет.

Возле «Динамо» Вячик свернул с Ленинградского проспекта, и я понял, что мы едем к Верке. Сейчас ее квартира представляла для нас единственное место, где можно, не вызывая лишних расспросов, привести себя в порядок, отоспаться и просчитать дальнейшие шаги. Притормозив у проходной одиннадцатого таксопарка, мы без труда купили у какого-то ночного благодетеля водки, попетляли переулками и подкатили к Веркиному подъезду.

Судя по грохочущей из-за двери музыке, у Верки опять были гости. Проклиная в душе ее широкую натуру, я проскочил в квартиру, намереваясь прекратить ночное безобразие, но одноглазая Сашкина физиономия, всплывшая из густого табачного дыма, разом нейтрализовала килотонный заряд моей отрицательной энергии.

— Наконец-то! — радостно взвизгнула Верка, бросившись ко мне на шею. — Где вас носило, неугомонных?

Сашка спаивал мою ненаглядную не один. На его коленях покоилась изящная Сонькина конечность, а сама Сонька полулежала, подперев рукой голову, на тахте и силилась разглядеть нас с Вячиком фарфоровыми кукольными глазами. Чувствовалось, что горевать о безвременно сгинувшем Драконе она не станет, да и выражать ей свои соболезнования мы вовсе не собирались.

Сашка набухал нам по целому фужеру чего-то импортно-ароматного и потребовал пояснить, где мы пропадали весь вечер.

— Мы с Сонечкой на Ходынку заехали, в квартире кавардак, ковер весь заблеван, вас нет. Извольте объясниться.

— Я же звонил тебе, — возмутился Вячик, — сказал, что мы уезжаем, а беспорядок, так это, извините, перепили слегка.

Сашка почесал затылок и махнул рукой.

— Вот черт, а я забыл. Ты же в самом деле звонил. Все ты виновата, — погрозил он пальцем в дымину пьяной Соньке, — свела меня с ума, совратила мальчонку.

— Ребята, а вы Кольку не встретили? — кое-как разлепив распухшие губки, проворковала Сонька.

— А мы его и не искали, — деланно равнодушным голосом пробурчал Вячик, наливая себе водки. — У нас своих дел по горло.

— Ну и пошел он… Я теперь Сашеньку люблю, — полезла она к Сашке целоваться.

Верка взяла меня под руку и, поманив Вячика, увлекла нас на кухню. Плотно прикрыв двери, она ногтями впилась в мою руку, пристально сверля наши непроницаемые лица своими кошачьими зелеными глазами.

— Что вы с ним сделали?

— С кем? — На всякий случай я попытался свалять дурака.

— С Драконом, как будто я не знаю. Вы его убили, — убежденно заявила она, продолжая раздирать мне руку.

— С чего ты взяла-то? — попытался я ослабить Веркину хватку.

— Что я, дура?! На ваших рожах все без очков видно, — показала она на широкую царапину, пересекавшую лоб Вячика.

Вячик отстранил Верку от меня, крепко взял ее за плечи и, внимательно посмотрев прямо в глаза, тихо сказал:

— Вера, ты ничего не знаешь. Запомни: от этого зависит, жить ли нам всем. Тебе, мне, ему, Володе. Забудь об этом навсегда, понимаешь? Ничего не было. Мы обкатывали машину моего друга, к тебе заезжали выпить и приятно провести время, вот и все.

— Но у вас-то все нормально? — Верка переживала за нас, и мне это, честно говоря, очень нравилось.

— Все хорошо, завтра разберемся с последними проблемами, но запомни: ты ничего не знаешь.

— А что я могу знать? — облегченно рассмеялась Верка. — Шляетесь где-то, алкоголики противные, а бедной девушке и выпить не с кем. Ладно, бывшие мужья не забывают. А ну вперед, душа разгула требует.

И мы предались разгулу. Хотелось как можно скорее отключиться, забыть недавний кошмар, избавиться от ощущения постоянной опасности, прочно поселившейся где-то в области затылка, вообще отринуть все, что заставляет людей заниматься слежкой, интригами, обманом, пытками и физическим уничтожением себе подобных.

После третьего, примерно, стакана мне это удалось. Сознание фиксировало только уютную обстановку Веркиной квартиры, ласкающую слух музыку «Queen», обаятельную трепотню одноглазого Сашки, неуклюже пытающуюся изобразить стриптиз Сонечку, отвалившегося на спинку кресла и забывшегося в алкогольном анабиозе Вячика.

Потом я кое-как дополз до спальни и отъехал в мир грез и сновидений. Во сне ко мне наведался Дракон, весь покрытый зеленой болотной слизью, он долго и старательно пытался мне что-то втолковать, но вместо слов у него изо рта выплывали пульсирующие водяные шары. Дракона вдруг сменил подполковник Свиридов, которого я в глаза не видел, но сразу узнал. Одет он был в черный гестаповский мундир с витым серебряным погоном обер-штурмбанфюрера на левом плече и генеральскую мерлушковую папаху. Вместо звездочки на папахе сиял золотистый кладбищенский крест. Свиридов попытался мне выстрелить прямо в глаз из старинного кремниевого мушкета, но вдруг рухнул на красную брусчатку мостовой, попираемой высотными зданиями с рубиновыми кремлевскими звездами на крышах. Из-за спины поверженного подполковника возник Сашка в полной боевой выкладке, с пулеметом Калашникова наперевес. Повязки на глазу не было, зато на Сашкиной груди, рядом с орденом Ленина, болталась звездочка Героя Советского Союза. Он поливал бесконечными трассирующими очередями кремлевские звезды, и они искорками рассыпались при попаданиях, а на их месте из ничего возникали царские двуглавые орлы. Потом все исчезло, что-то теплое приятно окутало меня, и я провалился в черную пустоту глубокого крепкого сна.

Разбудил меня Вячик. Часы показывали девять утра, вся остальная компания пробуждаться не собиралась, но нам предстоял очень нелегкий день. Хотя пора было нам к борьбе за выживание привыкнуть: легкостью бытия не отличались все последние дни.

Мы тихонько прошли на кухню, где Вячик уже приготовил реанимирующий напиток, смешав водку с каким-то ужасно дорогим итальянским вермутом. Состав оказался удачным: не успели мы выкурить по сигарете, как тревожный шум в голове прекратился и энергия теплым потоком наполнила мышцы.

Я потребовал добавки, но Вячик решительно сунул мне в руку чашку обжигающего кофе.

— Все, малыш, пока хватит. Сегодня нам трезвые головы нужны. Сейчас прими душ, желательно, ледяной, побрей рыло и начинай ворочать мозгами. Тебе из Москвы надо убираться, чем быстрее, тем лучше. Володю КГБ прикроет, он же из-за них претерпел, я еще не знаю как, но вывернусь, а ты рискуешь оказаться со всех сторон крайним. Пойду позвоню Валерке, узнаю обстановку. — Он одним глотком допил свой кофе и пошлепал в прихожую.

Пока я плескался в ванной, проснулась остальная шайка-лейка. Ко мне забрел Сашка, критически осмотрел себя в зеркале, поохал-повздыхал, проклиная всех женщин вообще и Соньку в частности, и принялся шумно умываться. Девчонки тем временем шустрили по квартире, заметая следы ночного разгула.

Появился озабоченный чем-то Вячик и с ходу поволок меня на балкон, подальше от лишних ушей.

— Малыш, мне надо увидеться кое с кем из МУРа. Сейчас полдесятого, — он глянул на часы, — меня ждут на Петровском бульваре к одиннадцати. Здесь у Веры рубашка какая-нибудь свежая есть? Эту надо выбросить. Ты тоже смени гардеробчик, не дай Бог, на огаревских нарвешься. И пистолетик мне отдай, тебе он без надобности, а я попользуюсь.

Свой «ТТ» Вячик зашвырнул в Москву-реку, когда мы на обратном пути проезжали мост в Химках.

Рубашка у Верки нашлась, бывший второй муж хранил в платяном шкафу кое-что из одежды, не моего, правда, размера, но Вячику подошло в самый раз. Он переоделся, аккуратно упаковал старые вещи в полиэтиленовый пакет, решив избавиться от них по пути на Петровку. Со мной вопрос решился очень просто. Сашка, выбравшись наконец из ванной, неожиданно заявил:

— Ну, чем заниматься будем? Предлагаю составить мне компанию, хочу по магазинам помотаться. Вчера дома инвентаризацию проводил — шмотье сплошь старое. Пока чеки не просадил, надо прибарахлиться.

Посидев маленько на кухне и окончательно подлечив головы, так и порешили. Вячик отправляется к бывшим коллегам, мы с Сашкой прибарахлиться, а дамьё готовит обед из продуктов, которые накануне все тот же Сашка припер с Центрального рынка. Перед уходом я зазвал Верку в спальню и протянул ей упаковку пятидесятирублевок, пояснив:

— Пусть у тебя побудут, мало ли что. Вот телефон. — Я черканул на клочке бумаги минский телефон и имя-отчество матери. — В крайнем случае позвонишь и передашь половину. А остальное себе оставь, поминки по мне устроишь, — пошутил я и тут же пожалел о глупой шутке, такой тревогой полыхнули Веркины глаза.

Вячик подбросил нас с Сашей до «Сокола», развернулся и погнал на Петровку, а мы зашли во двор огромного, на целый квартал, семиэтажного дома, где жили, насколько я понял, сплошные советские милитаристы. Центр двора занимал ровный прямоугольник гаражей, окрашенных в защитные цвета, да и везде здесь чувствовался строгий армейский порядок. Возле подъездов слонялись солдаты и сержанты срочной службы в хромовых офицерских сапогах и гимнастерках генеральского сукна. Они, как пояснил Сашка, занимались обслугой генштабовского дома, выполняя обязанности шоферов, сантехников, дворников и консьержек. Детские площадки являли собой помесь Диснейленда и общевойскового физгородка, усложненного полосой препятствий десантного батальона. Приглядевшись к играющим ребятишкам, я как-то сразу понял, почему Сашка так стремился на Рязанский спецфакультет. Дети играли исключительно в войну, строго блюдя все требования воинских уставов.

Мы подошли к крайнему гаражу с белым номером 32 на воротах. Пока я восхищенно подсчитывал количество пущенных на гараж броневых плит, Сашка сбегал домой и вернулся с ключами. Через пять минут мы выехали из арки на вишневой «двадцатьчетверке» Сашкиного генеральствующего папаши и устремились по Ленинградскому проспекту в сторону центра.

— Даю рупь за сто, — оглянулся я на увешанный мемориальными досками генштабовский монолит, — что из всех американских ракет сюда точно пару штук нацелено.

— Не боись, — весело подмигнул циклопьим оком Сашка, — ты даже не представляешь, какое здесь бомбоубежище. Точно такой же дом, только на глубине сорок метров.

Хотя внешторговские чеки давали их обладателям более широкие, нежели остальным советским гражданам, возможности приодеться, магазины системы «Березка» изобилием товаров не баловали. Нет, товары имелись, но под прилавком, как это и должно быть в советской торговой сети. Поэтому мы с Сашкой умаялись, пока с огромным трудом нашли крохотный валютный магазинчик на Троицкой улице, где секцией мужской одежды заведовала его бывшая одноклассница, сумевшая помочь нам превратить никчемную бумагу в качественные импортные вещи.

Напялив на себя рыжие итальянские полусапожки, кремовую рубашку «Киберра» и юбилейный вранглеровский костюм, я возомнил себя рекламным ковбоем «Мальборо». Солнцезащитные очки «Лорд» в вороненой оправе и новый прикид здорово изменили мой облик. Старые джинсы, рубашку и пуловер я заткнул в урну здесь же, в примерочной кабинке.

Сашка набил фирменным барахлом полную сумку, купил даже югославскую дубленку, хотя до зимы еще жить да жить. Заодно он решил порадовать подарками бывшую супругу и новую пассию, выбрав для них одинаковые, но разного цвета, супермодные французские плащи. Учитывая предстоящий обед, мы метлой прошлись по полкам, забитым разным буржуйским пойлом, причем Сашка закупал все в удвоенном количестве, пояснив, что в филатовской клинике, куда он улетает в понедельник, доктора привыкли к качественной отраве.

Однокласснице за помощь было подарено сто долларов и огромная коробка конфет, купленных здесь же. Распив в ее подсобке сувенирную бутылку «Арарата», мы уселись в «Волгу», и Сашка заявил:

— Теперь надо съездить на Ваганьково.

Вячик строго-настрого запретил мне появляться на Пресне до прояснения обстановки, поэтому я бурно запротестовал.

— Чего ты? — удивился Сашка. — Надо товарища навестить, его еще в прошлом году из Афгана в цинке притащили. Я каждый раз, как приезжаю, к нему хожу, мы с училища вместе были.

Объяснять нашу беду мне не хотелось: зачем хорошего человека впутывать. К тому же я прикинул, что если попаду на кладбище, минуя ворота, то вряд ли нарвусь на кого-нибудь из своих. Заодно не мешало изъять из тайника сберкнижки и отдать их Верке на сохранение. Поэтому я и согласился составить Сашке компанию, о чем впоследствии не раз сожалел.

К Ваганькову мы подкатили со стороны Звенигородки. Здесь, неподалеку от высокой бетонной ограды Краснопресненской пересыльной тюрьмы, я махнул через кладбищенский забор, а Сашка поехал к главному входу парковаться и прикупить букет цветов. Могила его приятеля находилась за колумбарием, неподалеку от федотовской, но я надеялся, что все сойдет благополучно.

Протиснувшись между тесных оградок окрашенных могил, я нос к носу столкнулся с генералом песчаных карьеров. Вообще-то этого дедка звали Иван Егорычем, но своеобразный бизнес заставил ваганьковцев окрестить его прозвищем героев популярного одно время американского фильма.

Егорыч промышлял песочком, необходимым тем, кто желал привести в порядок могилы родных и близких. Здесь, на отшибе, он соорудил гигантские закрома, вмещавшие десятитонный самосвал речного песка. За самосвал шофер, крутанувший груз вместо РСУ на Ваганьково, получал червонец. Егорыч продавал песок по рублю за ведро, имея процент прибыли, способный вызвать у любого Рокфеллера инфаркт миокарда. Какую-то часть доходов, естественно, изымал вездесущий комендант, но карьерный генерал внакладе не оставался. По слухам, он отгрохал в Мытищах такой грандиозный замок на песке, что его впору было включать в туристские проспекты как памятник архитектуры второй половины двадцатого века.

Пару раз Егорыча пытались выжить конкуренты, но он стойко отбил все их атаки, наняв для этой цели Драконовых опричников. Это-то меня и встревожило, когда хитрый глаз Егорыча, навылет пробив нехитрую маскировку, загорелся узнавающим огоньком.

— Ты чего задами швендаешься? — ехидно поинтересовался он. — Набедокурил, что ли?

— Иван Егорыч, ты меня не видел, — не стал я вдаваться в пояснения, — не было меня, понял?

— Понял, знамо дело, только смотри, парень, тобой тут второй день интересуются!

— Кто? — разом пересохло у меня в горле, хотя иного глупо было ожидать.

— Хрен их ведает, то одни, то другие. Штатские. — Егорыч определял, видно, этим словом всех оперов без исключения.

Я поблагодарил деда за предупреждение и двинулся, обходя оживленные аллеи, в сторону колумбария.

По случаю субботы и отличной погоды народу на кладбище было полно. Возле могилы Сергея Есенина стояла толпа поклонников, внимая хорошо поставленному голосу какого-то двухметрового Дяди, проникновенно читавшего отрывок из «Анны Онегиной». Гиганта сменил поэт-шизофреник Леша, регулярно набегавший сюда на несколько минут из пивной, чтобы порадовать публику чтением своих и есенинских строк.

Я приостановился, надеясь услышать что-нибудь новенькое. Леша, как всегда, не обманул ожиданий. Прокашлявшись, он взмахнул рукавом своего рабочего халата и начал:

Серега, хватит спать, воскресни,

Покинь постылый мрачный гроб

И покажи всей Красной Пресне

Свой гордый величавый лоб…

Толпа зашумела, пережевывая услышанное, а я поспешил дальше. Сашка, по моим прикидкам, уже должен был ждать меня за колумбарием. Позади затухали бессмертные Лешины вирши:

Зайдешь ко мне на кружку пива,

Раздавим водки пузырек,

И ты споешь о русских нивах

Еще десяток нежных строк…

Обогнув белый мраморный куб колумбария, я тотчас увидел Сашку. Одной рукой он бережно прижимал к груди огромный букет белоснежных пионов, другая сжимала за горлышко большую бутылку «Московской» из тех, что мы зацепили в «Березке». Сунув водку мне, он повернулся и двинулся вдоль ниш с прахом кремированных к могиле своего друга.

Серая гранитная плита скромно укрывалась среди таких же стандартных надгробий, выделяясь, пожалуй, только молодым, задорно улыбающимся лицом на вдавленном в гранит медальоне и золотистой надписью: «Погиб, исполняя служебный долг».

— Вот суки, не разрешают даже на памятниках правду писать, — зло втянул Сашка воздух. — Все им должны, а они кому?

— Ты у своего папы спроси. Не вчера ж родился, сам все понимаешь. Видишь, — кивнул я на могилу неподалеку. — Цвигуна, Ленькиного шурина, и то, как кота помойного, закопали. А ведь первый заместитель Андропова был, генерал КГБ, член ЦК. Даже на Новодевичьем места не дали, о Красной площади базара нет.

— Ну, этот член даром что член, — сплюнул Сашка. — Его не то что здесь, под забором хоронить бы следовало. По православным законам самоубийц вообще нельзя на кладбище хоронить, а его сюда, к таким хорошим людям, воткнули. Пускай лежит и радуется. Ты лучше сгоняй за стаканом, Витьку поминать будем.

Я пробежал по окрестным могилам, но посуды нигде не обнаружил. Пришлось расширить круг поисков. Стакан стоял на мраморном надгробии какого-то депутата Моссовета, как значилось в эпитафии. Так прямо и было написано: «Горячо любимому женой и детьми депутату Моссовета». Подивившись такой странной степени родства, я хотел уже возвращаться, как вдруг вспомнил о заброшенной Драконом на могилу Цвигуна злополучной пятой пуле. Чем черт не шутит, хотя почти три месяца прошло, но попытаться поискать можно. Дурацкая идея заставила меня перепрыгнуть через невысокую оградку и внимательно осмотреть все вокруг.

Понимаю, насколько нереально это выглядит, но я почти сразу нашел то, что искал. Не знаю, как так получилось, может, мистика, может, везение, однако крохотный зеленовато-черный комочек свинца лежал в продольном желобке, выбитом вдоль цветника для стока воды. В том, что это та самая пуля, я даже не сомневался, чем-то иным свинцовый катыш просто быть не мог.

Я крепко сжал его в кулаке. Бред какой-то, он весил-то всего ничего, однако уже успел уложить в гроб Зою Федотову, упрятал под речной бережок Дракона, отправил в больницу Володю, и неизвестно, сколько бед еще принесет. Пора прекращать его неугомонную деятельность. Может, гебешникам и нужна эта улика, но их интерес тоже кому-то несчастье обеспечит, а нам оно без надобности.

Я поковырял пулю ногтем и бережно опустил ее на дно декоративной бронзовой вазочки, венчавшей угловой столбик Цвигуновой оградки.

— За смертью тебя посылать, — не догадываясь, насколько сказанное близко к истине, принял у меня Сашка мутный депутатский стакан. Придирчиво обнюхав, он плеснул на дно водки и тщательно прополоскал подозрительную посудину.

— Держи, — наполненный до краев стакан вновь оказался в моей руке, — пусть земля Витьке будет пухом.

Я выпил и зажевал липовой веточкой, закуски у нас не было. Сашка налил себе и, чокнувшись с медальоном, шумно втянул в горло водку. От веточки он отказался, уткнулся носом в рукав и с минуту сидел молча.

Остаток водки поставили на Витькину могилу и закурили.

— Знаешь, — кивнул Сашка на медальон. — У нас с ним своеобразная игра получилась. Дважды он мне жизнь спасал, раз — я ему. Два — один, и мне уже никогда не отыграться. Когда он в вертолете сгорел, я в Кабул ездил за пополнением. Не знаю, может, даже не Витька в гробу-то, а какой-нибудь пацан из его группы или пилот. Череп-то обгорелый в окошко смотрит, а чей он? Главное, не разберешься, что мы вообще там делаем. Защищаем революцию, а от кого? От ихнего же народа. Я понимаю, надо чем-то молодежь занять. Вчера БАМ, сегодня Афган. Все при деле, все довольны. Но когда-нибудь наступит конец, и вся эта обстрелянная, привыкшая к крови и смерти братва задастся вопросом: кто отнял у нее молодость? Помни мои слова, аукнется нам всем Афган, ой как аукнется. — Он опять замолчал, задумчиво ковыряя каблуком бугорок земли.

— Прополи-ка цветник, — попросил меня Сашка, выкурив еще одну сигарету, — а я водички принесу, цветы поставим. Где здесь посудину можно найти?

Я объяснил, и Сашка скрылся в глубине кладбища.

Сидя на корточках и скрупулезно выдергивая все, что, по моему разумению, являлось сорняками, я как-то увлекся и не сразу обратил внимание на замершие неподалеку чьи-то шаги. Обернулся, только когда визгливый голос с чуть заметным кавказским акцентом ударил мне точно между лопаток:

— Эй, парэнь, это не ты у Володи-каменотеса работаешь?

Неимоверная тяжесть опустилась в низ живота, и я с огромным трудом заставил себя повернуть голову. Метрах в трех от Витиной могилы переминался с ноги на ногу невысокий, ладно сбитый кавказец. Чуть поодаль замер какой-то человек-гора, на голову возвышавшийся над своим спутником и вдвое превосходивший того шириной плеч.

— Да он это, Руслик. Егорыч точно описал. Весь в джинсе, рубашка коричневая, морда круглая, — могучим басом расставил гигант все точки над «i».

Мне тотчас захотелось поменяться местами с любым из ваганьковских покойников, встреча с Драконовыми телохранителями грозила отрыгнуться чем-то очень ужасным. В том, что это Каюк и чеченец, я даже не сомневался. Не поднимаясь, я зашарил по карманам в поисках кастета и вдруг осознал, что он остался в старых джинсах, заткнутых в урну примерочной кабины «Березки». Абзац. Кажется, мой поезд наконец прибыл к конечной станции.

— Ты встань, браток, поговорить надо, — иезуитски миролюбивым тоном пробасил Каюк.

Я приподнялся на ноги, отыскивая любой, пусть даже самый невозможный, но выход.

Когда я окончательно выпрямился и отряхнул руки, так и не проронив ни слова, Руслан кошачьим шагом двинулся в мою сторону.

— Ты что, боишься нас? — вглядываясь прямо в глаза, быстро заговорил он. — Не бойся, нам только узнать кое-что надо.

— Что узнать? — выдохнул я и, воспользовавшись тем, что его ноги на долю секунды замерли на одной линии, резко рухнул на колени и изо всех сил рванул Руслановы лодыжки на себя и вверх. Старый борцовский фокус, когда-то показанный тренером, удался на славу. Чеченец, широко раскинув ноги, плюхнулся копчиком на бетон дорожки, а я, мгновенно выпрямившись, рыжим итальянским носком от души добавил ему точно в пах.

Руслан взвыл и откатился к стенке колумбария, судорожно втягивая ртом воздух. Однако легкая победа не успела доставить мне радости. Гиреобразный кулак Каюка со свистом врезался в подбородок, отчего я птицей взмыл над землей и улетел на добрых пять метров в сторону. На счастье, Каюк перестарался и перебросил меня через две могилы, поэтому нас теперь разделяли остроконечные шишки оградок и массивная мраморная плита. Тем не менее я оказался в ловушке, потому что сзади подпирали сплошные ряды оград и памятников, продраться через которые возможности практически не было.

Чеченец быстро пришел в себя и, привалившись к стенке колумбария, вытаскивал из-за пояса нунчаки. Каюк же, потирая руку-кувалду, принялся убалтывать меня добровольно покинуть убежище, драть штаны на оградах ему не хотелось.

— Ты что, псих? Чего ради на людей бросаешься? Вылазь сам, пока мы тебя не достали. Поговорим, узнаем кое-что и вали куда хочешь, — продолжал увещевать Каюк, постреливая глазами по сторонам.

— Спрячь палки, — вдруг повернулся он к Руслану, углядев что-то в конце дорожки.

Я вытянул шею, и сердце наполнилось щенячьим восторгом. По аллейке ковылял Сашка, осторожно удерживая перед собой полный трехлитровик воды.

— В чем дело, ребята, — сразу оценил он ненормальность ситуации. — Чего они от тебя хотят? — Это уже было адресовано мне.

— Ты вали, мужик, куда идешь, не мешай друзьям общаться, — прогудел Каюк, жестом предлагая Сашке пройти.

Я раскрыл было рот, но сказать ничего не успел. Мелькнувший в руке Руслана нож побудил Сашку к открытию второго фронта. Скорее всего, резать никто никого не собирался, чеченец хотел только припугнуть не в меру любопытного прохожего. Но Сашкин мозг, сталкиваясь с угрозой жизни, переключался на автоматический режим, в действие вступали рефлексы, выявленные когда-то академиком Павловым у беззащитных собачек, над которыми академик безжалостно издевался. Правда, собачки бессмысленно дергали лапками, а каждое Сашкино движение было продумано инструкторами и выверено до миллиметра.

Увесистый трехлитровик развалился на десятки осколков, врезавшись в бычий загривок Каюка. Чеченец успел отпрыгнуть, но Сашка ступней чиркнул ему по колену, и этого хватило, чтобы Руслан на пару секунд потерял способность передвигаться. Я начал протискиваться на подмогу, но, кажется, подмоги там не требовалось. Ржавый огрызок трубы-дюймовки, забытый когда-то сварщиком, превратился в руках спецназовца в мощное наступательное оружие.

Изгрызенным торцом трубы он коротко ткнул в правый бок изумленно трясшего головой Каюка, быстро перехватил трубу за конец и с размаху ахнул гиганта по переносице. Раздался чмокающий звук, и Каюк плавно завалился в растекающуюся по дорожке лужицу.

Сашка развернулся и тем же концом рубанул чеченца по руке, до сих пор сжимающей нож. Руслан с воплем разжал пальцы, и нож сверкнул отшлифованным лезвием, исчезая в густой траве. От повторного удара, направленного в голову, чеченец ухитрился уйти и, выхватив нунчаки, умело завращал ими, рассекая со свистом воздух.

Драться Сашка действительно не умел. Даже не пытаясь блокировать трубой мельтешащие перед глазами палки, он резво присел и саданул Руслана самым кончиком трубы по голени. Того как за шиворот от земли оторвало, но даже упасть он не успел. Ржавый торец с хрустом сокрушил грудь чеченца, и, взлетев чуть выше, джигит перевернулся в воздухе и затылком врезался в бетонную дорожку.

Сашка наклонился, оттянул веко поверженного противника, покачал головой и повернулся в мою сторону. Поскольку побоище длилось всего секунд десять, я еще только сумел добраться до неестественно распластавшегося Каюка. Изо рта, носа и ушей гиганта скользили алые ручейки крови, а толстые пальцы огромных рук как-то странно дергались сам по себе каждый.

— Дела-а, — протянул Сашка, внимательно изучая свою работу. — Этот-то вроде не жилец. Чего они от тебя хотели?

— Саня, теперь не время, я тебе потом все объясню. — Мне стало не по себе от мысли, что нас могут сейчас хлопнуть рядом с потенциальным покойником. — Пошли-ка скорей отсюда.

Но судьба исчерпала еще не все предназначенные нам на сегодня сюрпризы. Едва мы отошли от поля боя, на пути вырос холеный мужик с ярко выраженным ментовским взглядом холодных серых глаз.

— Что здесь происходит? — пытаясь что-то разглядеть за нашими спинами, поинтересовался он, явно нервничая.

— Ничего особенного, — я пошире раздвинул плечи, — дайте пройти, пожалуйста.

— Предъявите документы, — вдруг ухватил он меня за рукав.

— А по какому праву вы их требуете? — встрял между нами Сашка. — Вы-то кто такой?

Холеный вывернул из нагрудного кармана красную книжечку и, помахав ею у нас перед носами, хотел было спрятать назад, но я перехватил его руку:

— Раскройте, пожалуйста.

Подозрения подтвердились. Выведенная черной тушью фамилия Свиридов определила все мои дальнейшие действия.

— Он с ними! — крикнул я Сашке и втер Свиридову под ребра с левой.

Подполковник отступил на два шага и, быстро сунув руку под мышку, рванул пистолет.

— Стоять! — заорал он, но Сашка опять включил свои кошмарные рефлексы. Он действовал так же уверенно, как обычно футбольная сборная Германии разыгрывает стандартное положение. Штрафной удар или, к примеру, угловой.

Левой рукой он вытолкнул меня с линии возможного огня, одновременно уходя вправо сам. Свиридов на сотую долю секунды вынужден был раздвоить внимание, и этого хватило. Сашка атаковал его сбоку, одновременно задирая сжимавшую пистолет руку куда-то в небо, подсекая под обе ноги подполковника и нанося хлесткий по печени свободной правой. Навалившись на упавшего Свиридова коленями, Сашка пару раз треснул его затылком о бетон и удовлетворенно полюбовался результатом.

Я. подобрал и сунул за пояс пистолет, вытянул из кармана отключившегося мента удостоверение и поторопил приводящего в порядок одежду Сашку:

— Скорее отсюда, пока еще на кого-нибудь не нарвались.

Обежав колумбарий, мы разделились. Сашка направился через главные ворота на стоянку, а я поскакал через могилы к сараюшке генерала песчаных карьеров, намереваясь покинуть кладбище тем же путем, каким сюда и проник. Сберкнижки решил сегодня не изымать, и так приключений хватило. В крайнем случае, подумал, поручу это дело Вячику или Верке.

— Ну-с, молодой человек, доложи, кого это мы убивали, — поправляя зеркало заднего вида, поинтересовался Сашка, когда я заскочил на Звенигородке в «Волгу».

— Давай лучше сперва с Вячиком встретимся. — Мне не хотелось впутывать еще и его в темные междоусобицы советских силовых структур.

— Чего-то вы, ребята, не то затеяли, — пробурчал Сашка, объезжая зазевавшегося алкаша с полной авоськой пустых бутылок. — А ствол и документики зачем у милиционера забрал?

— Милиционера, — передразнил я своего спасителя. — Это не мент, а самый натуральный мусор. Такие вот черти только жить людям мешают.

— Согласен, это непорядочно — на живых людей с пистолетом бросаться, но я заинтригован. По-моему, скоро мне предстоит услышать очень занимательную историю. А ведь, кабы не я, быть бы моей бывшей женушке соломенной вдовой. — Сашка громко расхохотался, а вслед за ним смешинка посетила и меня. Возбужденные нервы резко расслабились, и мы дружно ржали, поглядывая друг на друга, еще минут десять, то смолкая, то вновь захлебываясь выпирающим изнутри смехом.

Девчонки нас заждались. Правда, занимаясь стряпней, они добили все оставшееся с ночи спиртное, но стол накрыли на славу.

О Веркиных кулинарных талантах я знал и раньше, однако оказалось, что в роли шеф-повара сегодня выступала Сонечка. Должно быть, общение с Сашкой разбудило в ней заглушенную Драконом тягу к ведению домашнего хозяйства, а может, она вспомнила, что путь к сердцу мужчины пролегает через желудок, и решила Сашкино сердце прочно завоевать. Что ж, понять можно. Одно дело — ежеминутно скользящий по лезвию бритвы Дракон, с лицом Квазимодо и сомнительными источниками доходов, а совсем другое — симпатичный, пусть временно одноглазый, генеральский сын, капитан войск особого назначения, набитый легально добытой валютой и разными интересными историями.

Едва мы, загруженные покупками, ввалились в прихожую, стены квартиры огласил такой радостный визг, что вмиг расхотелось думать обо всех своих проблемах и неурядицах. Что может быть приятнее, когда тебя с нетерпением ждут и откровенно радуются, когда ты наконец приходишь. Жаль только, что судьба не часто дарит мне возможность насладиться подобным счастьем, но кто, кроме меня самого, в этом виноват?

Сашка рассовал нашим подругам свертки с французскими чудо-плащами. Они тут же принялись их примерять, спорить о том, какой цвет кому больше подходит, раз за разом меняться обновами, предлагая нам мужским глазом оценить правильность выбора, вновь меняться и вновь спорить. В конце концов меня этот дом моделей слегка заколебал, и я заставил девчонок тянуть спички, дабы избежать возможных обид.

Вячик все не появлялся, за стол пришлось усаживаться без него. Верка, углядев мою распухшую челюсть, вопросов избегала, но, догадываясь о неприятностях, вела себя исключительно ласково и внимательно. Соня, та вообще думала только о том, как окончательно покорить Сашку и, блистая красотой и сверхглупостью, ввела его в такое расслабленное состояние, что он, кажется, напрочь позабыл о недавних приключениях.

Мы наливали и закусывали, вновь наливали и снова закусывали и уже здорово насобирались, когда наконец в прихожей раздался долгожданный звонок Вячика.

Он раненой рысью влетел в квартиру, едва не сбив с ног отворившую дверь Верку, обежал нас с Сашкой диким взглядом и облегченно вздохнул.

— Вячик, за тобой что, собаки гнались? — пьяно хихикнула Сонька.

Вячик издал какой-то неопределенный звук и решительно заявил:

— Пойдем-ка, гаврики, на балкон, воздухом подышим.

Сашка с трудом оторвал от себя прилипшую Соньку, а я зацепил со стола бутылку коньяка, пару бокалов, и мы перебрались на балкон.

Вячик до пояса перегнулся через перила, убедился, что ни наверху, ни внизу посторонних ушей нет и, вырвав у меня коньяк, отпил чуть ли не треть прямо из горлышка.

— Ну вы молодцы, — с трудом переводя дух, принял он у Сашки зажженную сигарету. — Сорок минут назад объявлен общегородской розыск.

— А мы-то здесь при чем? — захлопал здоровым глазом Сашка.

— При том! Фигурируют в ориентировке две очень колоритные личности. Одна, между прочим, носит черную повязку на правом глазу, а приметы второго… — Он пристально уставился мне в глаза. — Ты зачем на Ваганьково поперся?

Я молча извлек из кармана свиридовский «Макаров» и краснокожую ментовскую ксиву. Вячик сокрушительно покачал головой и, раскрыв удостоверение, хмыкнул:

— Пиратский рейд, значит, проводили.

Мы с Сашкой переглянулись, Вячик явно чего-то не договаривал, видимо сдерживаемый Сашкиным присутствием.

— Знаешь, Вячик. — Я налил понемногу в оба бокала. — По-моему, нам надо все рассказать Саше. Он случайно тоже влез в это дерьмо, так что давай уж начистоту.

— Придется, — согласился раздосадованный таким поворотом событий Вячик. — Иначе вы пол-Москвы разнесете.

Сашку посвятили почти во все подробности, за исключением казни Дракона. Преподнесли так, будто отпустили его, когда он нам поведал правду о Свиридове, на все четыре стороны. Заодно я живописал ваганьковскую баталию, особо обратив внимание на взаимодействие Каюка, чеченца и подполковника Свиридова. О найденной пуле я промолчал. Хрен гебешникам, а не подарочки.

Затем Вячик рассказал мне о визите на Петровку.

С Валерой они встретились в маленькой сосисочной на Петровском бульваре. Тот поведал Вячику, что огаревские деятели исподволь всю печенку у МУРа выели, пытаясь разобраться в истории с загадочным избиением дежурных сантехников в Краснопресненских банях, таинственным исчезновением гражданина Новикова, который вдруг срочно понадобился Министерству внутренних дел, но который как сквозь землю провалился, хотя автомашина была найдена неподалеку от вышеозначенных бань, у шашлычной «Казбек». Володю они тоже втихаря разыскивали, сделав через МУР запрос во все медицинские учреждения Москвы. Пытались выяснить все о моей персоне, хотя здесь им не повезло. Я в картотеках не значился, идентифицировать мою личность возможным не представлялось, что меня очень обрадовало.

Опера из министерства замучили всех Вячиковых бывших приятелей, намекая, что им срочно необходимо с ним встретиться. Однако Валера молчал, а остальные ничем огаревскому руководству помочь не могли.

Вячик уже собирался распрощаться с приятелем, проводив его до служебной «Волги», когда вдруг по рации из МУРа поступило срочное сообщение. Патрульно-постовая служба столицы получила уведомление о бандитском нападении на сотрудника милиции в районе Ваганьковского кладбища. Далее следовали приметы нападавших, и Вячик едва в обморок не упал, услыхав об одноглазом супермене и его мордатом подельнике, скрывшихся в неизвестном направлении.

Валера, по настоянию Вячика, заскочил в дежурную часть городского управления и вернулся с подробностями.

Выходило, что все три наши жертвы госпитализированы, причем за жизнь одного из потерпевших врачи не ручаются. Неизвестный парень кавказской национальности тоже находился в реанимации Склифосовского, а подполковник Свиридов, хотя и очень плох, дать показания оказался в состоянии.

— Сейчас он скорее всего фоторобот составляет, — закончил свой рассказ Вячик. — Так что через полчаса, от силы час, из города вам не выбраться.

— Это мы еще посмотрим, — самоуверенно заявил Сашка. — Меня, например, ваши Шерлоки Холмсы сроду не найдут. Сниму повязку, очки темные надену и в понедельник к Филатову в клинику. Если кто и дернется, ГРУ такой тарарам поднимет, Щелоков на коленях извиняться приползет. Зря я, конечно, этого подполковника пожалел, надо было кончать гада.

— За тебя я особенно не переживаю, — согласился Вячик. — С малышом надо что-то придумать.

— Что тут думать, — беззаботно встрял я. — Деньги есть, отсижусь у Верки, потом мы с ней в Гурзуф рванем. Какие трудности?

— Нет, малыш. — Вячик моего оптимизма не разделял. — Так просто тебе не спрыгнуть. Плохо ты родную милицию знаешь. На Огарева асы работают, они не только Москву, пол-Союза перевернут, но на тебя выйдут. Надо что-то такое придумать, чтобы я за твою судьбу полностью спокоен был.

— Ты о своей судьбе лучше подумай, — не сдавался я. — Как сам-то выкручиваться станешь?

Вячик почесал затылок и ухватился за бутылку. Торжественно набулькав нам с Сашкой поровну, он, чокаясь, благородно произнес:

— Вы, парни, меня уже вытащили. Хотя сами об этом не догадываетесь.

— Каким образом? — Я одним глотком опрокинул коньяк.

— Очень просто. Гебешники ждут от Володи информации. Мы знаем, что все сходится на Свиридове, но не будь этого, — Вячик помахал свиридовской корочкой, — кроме слов исчезнувшего Дракона, на него ведь ничего нет. А теперь пусть объяснит, что он делал на Ваганькове в компании с Драконовыми ребятишками, как лишился табельного оружия и удостоверения. КГБ только палец покажи, они руку зажуют, раскрутят его как миленького. Конечно, придется мне покрутиться, объясняя, где я эти трофеи нарыл, но поверь, — похлопал он меня по плечу, — вас, ребята, я выведу из-под удара. Саша, ты иди, займи девчонок, а то они там с тоски воют. Мы тут, извини, один маленький вопрос решим.

Когда Сашка прикрыл за собой балконную дверь, Вячик повернулся ко мне и приказал:

— Теперь давай рассказывай, кто ты, откуда, каким ветром тебя в Москву занесло, к Ваганькову прибило?

Сознавая серьезность своего положения, я рассказал Вячику совершенно правдивую историю о том, как докатился до жизни такой. Впрочем, правды в ней было не больше, нежели в «Кратком курсе истории ВКП(б)» под редакцией товарища Сталина. Вячик все ж таки был пусть отставным, но милиционером, поэтому изливать душу полностью и будить в нем дремлющие инстинкты особо не стоило. Тем не менее пришлось назвать себя, помянуть город-герой Минск, раскрыть кое-какие детали моей неутомимой деятельности на посту грузчика объединения «Белторгтрансавто», в просторечии именуемого «Трансагентством»; в общем, тайна моя тайной частично быть перестала. Я попытался изобразить себя неким благородным жуликом, эдаким белорусским Робин Гудом, но Вячик недаром делал карьеру в МУРе и только скептически улыбался, четко просекая суть вещей.

— Значит, ты в бегах, — подвел он итог моим словоизлияниям. — Замечательно.

Я ничего замечательного в этом не видел, но на всякий случай промолчал.

— Во всесоюзный розыск тебя не подавали, ограничились местным. Это значит, никто никого не ищет, а лежит твое дело у следователя, приостановленное до поимки преступника. То есть тебя. Преступление незначительное, статья до трех лет, так что придется тебе, малыш, провести их на нарах.

Я даже не успел выразить бурный протест по поводу сказанного, только рот раскрыл, как Вячик меня успокоил:

— Не бойся, никто тебе три года не даст, от силы два, а то и полтора навалят, а там, глядишь, амнистия. В декабре 60-летие Союза, обязательно указ издадут — и отправишься домой, к маме. Нам надо из Москвы тебя сплавить и спрятать понадежнее. Вот пусть само МВД этим и занимается. План такой. Мой старый приятель сейчас работает на Матросской Тишине заместителем начальника приемника-распределителя. Туда свозят беглых химиков и всех бичей, что по Москве слоняются. По закону, администрация спецприемника в течение тридцати суток выясняет, что за птица к нам залетела, делает всевозможные запросы и все такое. Туда тебя и определим. Эдик, мой приятель, запросит Минск, оттуда сразу же за тобой спецконвой отправят. Обычно посылают пару толковых оперативников из районного угрозыска. И покатишь ты домой под охраной и с комфортом, в мягком вагоне, за государственный счет. Главное, никто не догадается, что ты такое колено выкинешь, с помощью милиции, вполне официально от милиции же и улизнешь. Пока суд да дело, все уляжется, я об этом позабочусь. Ну как, — довольно потер он руками, — нравится мой планчик?

Планчик-то был ничего себе, но в тюрьму не хотелось. Об этом я прямо и заявил.

— Дурью не майся, малыш, — Вячик прям-таки светился радостью, удачно разрешив проблему со мной, — тюрьма, она ненадолго, а могила навсегда. Здесь тебя сажать не станут, а просто и тихо уничтожат. И из Москвы вырваться не успеешь.

Это меня убедило, и я согласно кивнул головой. Попросил только, чтобы на Матросскую Тишину Вячик отвез меня не сегодня. Хотелось провести ночь с Верой и съездить в Боткинскую больницу к Володе.

Мы вернулись за стол, где ко мне тотчас прильнула заинтригованная нашим долгим отсутствием Верка, и продолжили трапезу. Но теперь я смотрел на все окружающее совсем другими глазами, понимая, как недолго осталось мне предаваться незатейливым житейским радостям.

Я пил и совсем не пьянел, пытался забыться, но не мог, проклиная подлую штуку жизнь, всегда ухитряющуюся подставить острый локоть там, где хочется ощутить нежное ласкающее объятие. Потом алкоголь все же взял свое, и ужасное предчувствие ледяной полярной ночи отступило куда-то на второй план, сменилось знойным тропическим ливнем дружеских улыбок, веселых шуток и того тепла, каким может одарить только по-настоящему любящая женщина.

После августовских событий 1991 года о Матросской Тишине узнал весь мир. Тогда же, в августе восемьдесят второго, странное для сухопутной Москвы название неприметной улицы в Сокольниках, за исключением коренных москвичей, было мало кому известно. Разве что тем из гостей столицы, кто удосужился побывать в следственном изоляторе номер два УВД Мосгорисполкома или находящемся здесь же приемнике-распределителе. Четырехэтажное здание спецприемника вплотную примыкало к одному из корпусов следственной тюрьмы, отличаясь лишь отсутствием на оконных решетках стальных ресничек жалюзи.

Кроме беспаспортных бродяг и беглых москвичей, не желающих по приговору суда отрабатывать условный срок на периферийных стройках народного хозяйства, здесь содержались административно-арестованные хулиганы-пятнадцатисуточники и прочий нежелательный для Москвы мелкокриминальный элемент. Вот этот-то клоповник, по мнению Вячика, должен был стать для меня надежным укрытием от оперативников Огарева, 6 и отдушиной в плотном кольце устроенной ими облавы, способной дать мне возможность незаметно исчезнуть из столицы.

В тюрьму я собирался полдня. Верка ходила за мной по квартире хвостом, прекрасно понимая, что вряд ли когда-нибудь еще меня увидит. Вячик поехал на переговоры со своим приятелем Эдиком, а Сашка, с утра еще забросив на Ходынку Сонечку, рысачил по магазинам, закупая всякую всячину себе и мне на дорогу. К счастью, был конец месяца и, несмотря на воскресный день, все магазины работали.

Я стремительно запаковал под каждую стельку по две сторублевки, растер в порошок и равномерно растарил в широком поясе врангелевской куртки пять упаковок теофедрина, за которым Верка сгоняла в дежурную аптеку. Это средство от астмы, изготовленное на основе эфедрина, прекрасно стимулировало жизненную активность в тюрьмах, где не шибко много радостей, помогало поднять настроение. Время от времени приходилось отвлекаться от сборов и нырять вслед за Веркой в развороченные жаркими объятиями и любовными схватками недра широкой двуспальной кровати. Скорое расставание пробудило в нас неистощимые силы и такое возбуждение, что иногда мы и до кровати-то добираться не успевали, заваливаясь прямо на ковер прихожей или располагаясь на мало подходящем для этого дела подоконнике.

Часам к трем вернулся Вячик, довольно заявив, что в семь вечера тюрьма гостеприимно распахнет передо мной свои ворота. Следом появился Сашка, приперший целую гору бутылок, блоков, банок, свертков и каких-то вкусно пахнущих пакетов. Поручив им с Веркой приготовить прощальный ужин, мы с Вячиком, прихватив блок американских сигарет, кой-каких продуктов и большую бутылку водки, поехали к Володе.

Вредной бабке-охраннице пришлось сунуть червонец, иначе она ни в какую не желала пропускать нас в Володин бокс, несмотря на все наши заверения, что Викентий Павлович в курсе и наш визит был санкционирован по телефону.

Володя выглядел значительно лучше, хотя мордой сильно смахивал на перезрелый баклажан с одесского Привоза и говорить начал в точности как Леонид Ильич Брежнев, шепеляво шамкая и заставляя поднапрячь мозги, дабы угадать значение некоторых нечленораздельных исторгнутых звуков.

Вячик ввел его в курс дела, абсолютно ничего не скрывая. Известие о казни Дракона и расправе на Ваганькове отозвалось в Володиных глазах мстительным одобрением.

— Вще п’авильно, — с трудом присел он на постели. — Шабаке шабачья шмерть. Жа это нао воотки по шашашке, — показал Володя пальцем на бутылку.

Мы дружно отметили удачное завершение первого этапа борьбы за независимость, и Вячик начал пояснять Володе завтрашнюю раскладку.

— Завтра я приезжаю сюда, и мы вместе звоним на Лубянку. Гебешники примчатся мигом, тут мы о Свиридове все и выложим. Малыша, — ткнул он в мою сторону, — не поминать вообще. Тебя, конечно, начнут о нем расспрашивать, но ты утверждай одно: кто он, откуда, ты не знаешь, познакомились случайно, он согласился поработать у тебя помощником, и так далее. Даже врать не надо, потому что все это чистая правда. Об остальном с ними разговаривать буду я, и что приплету, это никого не касается. Все будет нормально. — Вячик ободряюще глянул на нас и разлил по стаканам остатки водки. Мы чокнулись и стали с Володей прощаться, поскольку вредная старушка уже с минуту барабанила в двери, давая понять, что время визита истекло.

День клонился к вечеру, когда вся наша гоп-компания подкатила на вишневой генеральской «Волге» к высокому крыльцу грязно-желтого строения, растянувшегося на полквартала вдоль тихой и пустынной в этот час Матросской Тишины. Верка пустила традиционные слезы и, хлюпая носом, в сотый раз требовала подтвердить, что при первой же возможности я непременно вернусь в Москву. Я, конечно, обещал, но в душе-то сознавал полную несостоятельность своих заверений. Успокаивало меня немного то, что я оставлял ее хотя бы с деньгами, даже план ваганьковской захоронки нарисовал. Она дала слово, что переправит в Минск, моей матушке, всю сумму, но я уговорил ее оставить хоть что-то себе.

Сашка от прощальных речей воздержался, только крепко пожал мою руку, заставил повторить заученный наизусть номер телефона и ощутимо ткнул под ребро.

Мы с Вячиком выбрались из машины. Часы показывали семь, так что нас в спецприемнике уже ждали.

В дежурке сидели двое. Толстый пожилой старшина, тщательно что-то пережевывающий, и Вячиков друг, Эдик, невысокий светловолосый крепыш в распахнутой на груди ментовской рубашке с майорскими погонами.

Эдик критически посмотрел на висящую у меня через плечо огромную спортивную сумку и неожиданно писклявым голосом протянул:

— Хорош турист. Ты никак не в тюрьму, а в круиз вокруг Европы собрался, по профсоюзной путевке?

Хотя я, по настоянию Вячика, утром не брился, на бродягу мой вид, выходит, не тянул.

— Что у него там? — показал на сумку Эдик, обратившись к смущенному Вячику.

— Да так, по мелочи. Сигареты, продукты, сменка белья. Мыло всякое, — Вячик поставил на стол пакет с тремя бутылками водки, — ты же шмонать хорошего человека сильно не станешь?

— Вообще-то, положено, — заинтересованно разглядывая проступавшие сквозь полиэтилен яркие этикетки, встрял старшина, — но твоим друзьям мы доверяем.

Верка насовала в сумку столько запрещенных вещей, что шмон мне никак не улыбался. Зная об этом, Вячик поспешил перевести разговор на другие рельсы.

— Давайте-ка лучше спрыснем это дело и скоренько бумаги оформим. Не ровен час, кто нагрянет.

— Не боись, — пропищал Эдик. — Шеф в отпуске, я исполняющий обязанности, смена проверенная, так что никто не помешает.

Старшина засуетился, накрывая на стол, а мы приступили к оформлению.

— Ну вот, завтра у прокурора санкцию получу, а запрос по телетайпу сегодня же в Минск сделаю. — Закончив заполнять необходимые бланки, Эдик жестом приказал старшине наливать. Дело представили так, словно я, умаявшись скрываться от правосудия, добровольно сдался в спецприемник, четко рассказав о минских проделках.

— Дней пять, однако, посидеть придется, — опрокинувши стаканчик, пробасил старшина. — Завтра на суде зачтется.

Вячик предусмотрительно пояснил им, что именно надежда на смягчение приговора заставила меня совершить явку с повинной в Москве, а не дома.

— Куда бы его определить, чтоб поприличнее, — продолжал рассуждать старшина, — к негру, что ли?

— К какому еще негру? — встрепенулся я.

— К обыкновенному, африканскому. Ты как к ним относишься? — развернулся ко мне Эдик.

— Как любой советский человек, с симпатией и искренним сочувствием. Свободу Анджеле Дэвис! — Я засмеялся.

Все мое общение с представителями негритянской расы сводилось к заурядным аферам. Несколько лет кряду я успешно «динамил» лоховатых чернокожих студентов, предлагавших купить у них дефицитные диски модных рок-групп и модерновые шмотки.

— Вот и посидишь в шестнадцатой. Там эфиоп припухает, полгода из Москвы на родину выслать не могут. Так его до самолета решили здесь подержать, — пояснил Эдик. — Ну все, давайте-ка прощайтесь.

Вячик плеснул водки на самое донышко двух стаканов и один протянул мне.

— Удачи тебе, малыш. Не грусти, скоро будешь на свободе. В Москву лучше не суйся, — наклонившись к самому моему уху, снизил он голос до шепота, — нечего зря рисковать. А споткнусь, ищи меня на Ваганькове. — Вячик крепко охватил мои плечи и, ткнув лбом в переносье, повернулся к Эдику: — Пора.

Эпилог

Зима в девяносто первом году навалилась на Москву неожиданно рано. В Минске, накануне вечером, было сравнительно тепло и сухо, а площадь Белорусского вокзала встретила ледяным пронизывающим ветром и колючими снежинками, больно стегавшими по лицу. Упрятав голову в воротник дубленки, я сквозь толпу продирался к стоянке такси, не переставая дивиться, насколько все-таки изменилась столица за долгие девять лет моего отсутствия.

Высоко в небе, окруженная мрачными снеговыми тучами, сияла огромная неоновая реклама корейской компании «GoldStar», выжившая с крыши надвинутого на площадь серого монолита, казалось бы, навечно установленный там когда-то транспарант «Слава КПСС». Одиноких прежде продавцов пирожков и мороженого потеснили, а то и вовсе вынудили убраться многочисленные коммерческие киоски, доверху набитые чем угодно — от английских презервативов до китайских пуховиков. Какие-то небритые пожеванные личности шныряли взад-вперед, предлагая пиво, вино, водку, забитые анашой папиросы и еще Бог весть что; буквально на каждом углу шла игра в три листка, такое же, в принципе, обдиралово, что и наперстки, только более респектабельно выглядевшее. Ветер неистово гонял по асфальту всевозможный мусор, сбивая его в валы у куч ноздреватого почерневшего снега, который, похоже, никто вывозить не собирался. Но не грязь под ногами и не промозглое серое утро вызывали у меня неприятное ощущение подавленности. Сосредоточенные хмурые лица суетящихся вокруг людей, полное отсутствие улыбок, не улыбок даже, а просто веселых взглядов, доносившийся со всех сторон истеричный мат и визгливые причитания — все это создавало какую-то странную атмосферу всеобщей отрешенности от настоящей жизни, превращая ее в затянувшийся финал далеко не оптимистической трагедии.

Приткнувшись в хвост небольшой очереди на такси, я задумался, чем заняться первым делом. В моем распоряжении был только один день, вечером следовало улететь в Ижевск по исключительно важному поводу.

Хотя Вячик уверял, что тюрьма — это ненадолго, судьба рассудила иначе. Почти восемь из девяти, прошедших после ваганьковских событий, лет я провел в местах, как принято говорить, не столь отдаленных. Тогда, в восемьдесят втором, осудили всего на два года, но, выскочив вскоре по амнистии на свободу, я вновь начудил, а дальше пошло-поехало…

Вячик… В минской тюрьме мне разрешили свидание с матерью, она и рассказала. Верка все-таки дозвонилась до нее, приехала в Минск, передала деньги и долго ревела, умоляя маму убедить меня никогда больше не появляться в Москве. Вячика убили в начале сентября, спустя неделю после моего отъезда. Прострелили затылок в его же подъезде, в двух шагах от квартиры. Володя похоронил его на Ваганькове, убийцу не нашли. Других известий за все эти годы я не получал и вот теперь решил наверстать упущенное.

На улице Вишневского Верка, как пояснила некая отворившая двери пожилая дама, давно уже не жила. Вроде бы вышла замуж, обменяла квартиру и растворилась в многомиллионной Москве. Я сунулся в киоск «Мосгорсправки», но, как выяснилось, Егоровых Вер Алексеевн 1955 года рождения в столице больше десятка, да в придачу она вполне могла перейти на фамилию нового мужа. Так что искать ее было бессмысленно. На Новочеркасском бульваре, где когда-то жил Володя, мордатый кривоногий армянин заявил, что бывшие хозяева года два уже живут в Америке, за квартиру с него содрали недорого и даже иногда присылают из Балтимора поздравительные открытки. Я на всякий случай записал заокеанский Володин адрес и поехал на Пресню.

В подъезде дома на Пресненском валу было темно, холодно и сыро. Я постоял на лестничной площадке, мысленно представляя, как неуютно и страшно умирал Вячик в метре от собственной двери, агонизируя на грязной кафельной плитке, вечно заплеванной и забросанной окурками.

В его квартире тоже теперь жили совсем другие люди. Однако на выходе из подъезда мне повезло. Наудачу обратившись к словоохотливой старушке, медленно ковылявшей вдоль стеночки с двумя пакетами кефира в авоське, я поинтересовался, не помнит ли она Ордовитиных из двадцать второй квартиры. Бабка долго шевелила губами, вспоминая, а потом возбужденным шепотом поведала, что, как же, знала очень хорошо и страшно за них переживала. По ее словам, Вячика действительно застрелили поздним вечером прямо здесь, было много шуму и милиции, опрашивали всех соседей, но никто ничего не видел. Татьяна после похорон окончательно ударилась в пьяный загул, быстро спилась и через год умерла в Соловьевской больнице. Ольгу отдали в интернат, но она часто приезжала потом к бабкиной внучке, своей однокласснице. В ее судьбе принял участие какой-то старый друг Вячика, кто именно, бабка не знала. В конце концов этот друг удочерил Ольгу и увез то ли в Канаду, то ли в Америку.

Я подумал о Володе — скорее всего так поступить мог только он. Следовало отправиться на Ваганьково, похоже, там можно было найти окончательные ответы на все вопросы. Сашкин телефон всплыл из глубины памяти сам по себе, когда я, направляясь к поджидавшей меня машине, миновал телефонную будку. Долгие гудки сменились наконец скрипучим старческим голосом его отставного папаши, который сперва бдительно принялся выяснять мои реквизиты. Пришлось приплести историю о совместной службе в ДШБ и представиться комбатом 109-го парашютно-десантного полка 106-й дивизии ВДВ, проездом посетившим столицу.

Генерал тотчас разразился матом, позавидовал моим родителям и заявил, что предавший идеалы и присягу сын, ставший наемником где-то в Югославии, больше его не интересует. Насчет адреса он вполне серьезно порекомендовал справиться в ЦРУ. Плюхнув на рычаг трубку, я поспешил к машине.

С виду Ваганьково не изменилось. Стоянку оккупировали все те же красные экскурсионные «Икарусы», цветочные лотки рядком выстроились у ворот и вели оживленную торговлю гвоздиками, туристы гурьбой устремлялись за гидами по аллеям, прихожане ваганьковской церкви спешили к вот-вот начинающейся обедне. Карканье ворон и мегафонов нежно перебивал плывущий перезвон церковных колоколов.

Только у могилы Высоцкого, над которой теперь возвышался странно крылато-лошадиный памятник, народу толпилось не в пример меньше прежнего. Зато все наперебой интересовались, где похоронен недавно убиенный Игорь Тальков, и, узнавши дорогу, рысью мчались туда.

Я нерешительно переминался с ноги на ногу, не зная с чего начать, когда в ворота осторожно всунулась серебристая «БМВ-320» и подкатила к конторе коменданта кладбища. Сочно чмокнула дверца и из машины на свет Божий выбрался не кто иной, как рыжий футболист Игорь, слегка обрюзгший, но особо не изменившийся. На мой отклик он сперва отреагировал непонимающим взглядом, но вдруг вспомнил и, широко распахнув руки, кинулся мне навстречу.

— Вот это да, — ошарашенно уставясь на мою улыбающуюся рожу, заревел он на все Ваганьково, — нашлась пропажа. А мы тебя давно похоронили, сто раз поминки устраивали.

— Поговорить бы надо, — с трудом оторвал я его руки. — Пойдем присядем где-нибудь.

— Пошли в офис. — Игорь решительно сгреб мой рукав. — Я же теперь второе лицо на кладбище. А комендантом Граф у нас нынче.

В восемьдесят втором Валерка Графенков ковырял на пару с рыжим могилы и ничем особо выдающимся не выделялся. Хотя нет, причитающуюся ему долю бесхоза продавал в основном профессуре Плехановского института народного хозяйства, и, выходит, не зря.

Мы прошли в приемную комендатуры, уставленную стильной фирменной мебелью взамен прежнего продавленного дивана и исцарапанного двухтумбового письменного стола. Игорь распахнул передо мной обитую натуральной кожей дверь с золотистой надписью: «Manager» — и жестом пригласил его в кабинет. Офис коменданта ничем не отличался от кабинета президента правления какого-нибудь коммерческого банка средней руки. Строгий дизайн, со вкусом подобранная обстановка, видеодвойка «Sony» с огромным экраном, радиотелефон с автоответчиком и коммутатором на несколько номеров, а в углу — огромный профессиональный компьютер IBM, тускло мерцающий дисплеем.

— Идем в ногу со временем, — Игорь поставил на стол пузатую бутылку «Камю» и изящные низкие бокалы, — общество с ограниченной ответственностью и неограниченным аппетитом. Все официально, без криминала. Ты-то как? — протянул он мне наполненный бокал. — Давай рассказывай.

Я коротко поведал о своих передрягах, в подробности не вдаваясь и не слишком заботясь о правдивости, а затем засыпал вопросами Игоря.

— Да-а, иногда вспоминаю, до сих пор мороз по коже, — потягивая коньяк, погрузился он в ретроспективу событий. — Шороху тогда здесь было изрядно. Твой Володя, большой артист, туману нагнал такого, никто толком разобраться не сумел, что к чему. КГБ день и ночь кладбище переворачивал, тебя искали, Дракона. Ходили слухи, что ты с кем-то на пару двух Драконовых огольцов и Свиридова из Краснопресненского управления избил, потом все заглохло, когда кто-то Володиного друга, бывшего мента, завалил. Со временем тихо стало, Володя после похорон здорово изменился. Даже пить бросил. Жена его увезла сына в Италию лечить, кажется, да там и осталась. А Вовка с дочкой здесь ошивался до позапрошлого года. Потом вдруг заявление на стол, бумаги наскоряк оформил и в Штаты смотался. Его Алена туда еще раньше перебралась. И дочку друга своего убитого с собой увез, такие вот дела.

— А насчет Дракона что слышно было?

Игорь пожал плечами:

— Как сквозь землю провалился. Команда его распалась, кого посадили, кто тоже исчез. Каюк, кстати, так и не выжил, — Игорь посмотрел мне в глаза, — помер сердешный.

— А помнишь Драконову подругу?

— Сонечку? Конечно, кто ж ее не помнит.

— Когда Дракон исчез, она все в «Казбеке» отиралась. После поймала какого-то Гиви и в Грузию укатила. Я так слыхал, а как оно на самом деле, один Бог ведает. — Игорь покосился на древнюю и, должно быть, ужасно дорогую икону на стене.

— А где Вячик, ну тот, Володин друг, лежит? На каком участке? — пересохло отчего-то у меня во рту.

Игорь прошел в угол и принялся колдовать над компьютером. По экрану дисплея побежали ровные строки какого-то списка, потом возник план участка, испещренный трехзначными цифрами.

— Иди-ка сюда, — поманил он меня. — Вот видишь, одиннадцатый участок, за Суриковской аллеей, четвертый прострел от угла. Володя там хорошее надгробие установил, легко найдешь. Извини, но проводить не могу, шведы сейчас подъедут. Держи-ка, — извлек он из настенного бара плоскую фляжку водки «Горбачев», — стакан захвати, захочешь ведь помянуть своего Вячика.

Я попрощался с Игорем, пообещав при случае заглядывать в гости, вышел за ворота, купил дюжину белых гвоздик и пошел к Вячику.

Володя действительно постарался. Стела из белого мрамора словно вырастала из зеленого малахитового постамента, доминируя над непрезентабельным серым гранитом окружающих могильных плит. Рельефно выбитый Вячиков профиль уставил невидящий глаз на купол церкви, навечно успокоившись созерцанием отливающего позолотой креста.

«Вячеслав Сергеевич Ордовитин. 1944–1982». Больше на камне ничего не значилось. Не сумел Володя выразить словами все, о чем бы стоило здесь написать. Я прикинул и с ним согласился, ненужны здесь никакие пошлые эпитафии, а черный юмор не всегда уместен. Хотя Вячик его уважал.

Расставив цветы поровну в две бронзовые вазы, удачно вмонтированные в постамент, я налил полный стакан водки и залпом, не ощущая вкуса, выпил. Наполнив стакан вновь, поставил его у подножия стелы и пошел прочь. Просто не способен был здесь оставаться, боясь, что могу разрыдаться, как дитя. Страшно не хотелось быть одному, и я пристал к небольшой группе туристов, спешащих к могиле Талькова. За колумбарием, на том самом месте, где мы с Сашкой воевали со Свиридовым, царило необычайное оживление. Народ шепотом делился слухами и сплетнями из жизни коварно убиенного певца и композитора, распивал водку и вино, какие-то девочки безутешно рыдали, чуть ли не целуя могильный холмик, — все было в точности как у могилы Высоцкого лет десять назад.

Поодаль, метрах в пяти, виднелись еще какие-то свежие захоронения, и я пошел туда. Здесь лежали трое ребят, погибших во время путча.

Помню по телевидению транслировали траурный митинг на их похоронах, выступали Горбачев, Ельцин, вдова академика Сахарова, клялись вечно помнить и все такое. Но теперь эти могилы в цветах не утопали, туристы сразу проносились к Талькову, а президентам, как союзному, так и российскому, видимо, было не до цветов.

Что ж, эти пацаны, сдуру рванувшие под танки, далеко не первые и, увы, не последние жертвы политических интриг и закулисной борьбы за власть. И они, и лежащий совсем рядом Сашкин друг, погибший в Афганистане, и Вячик, ради дружбы поставивший на кон жизнь, даже Дракон, кости которого надежно укрыты крутым берегом Москвы-реки, и еще десятки и сотни тысяч тех, чьи имена можно перечислять бесконечно, — иногда добровольно, а чаще вынужденно умирали, защищая интересы, для них лично ничего ценного не представляющие.

Можно понять профессионала Сашку, рискующего жизнью в горах Хорватии, получающего за это ощутимые суммы в валюте и о моральной стороне дела не заботящегося. Он твердо знает, за что воюет, а те, за кого он воюет, твердо знают, что ему надо за это платить.

Но наши, привыкшие к халяве лидеры, платить не приучены и норовят в крайнем случае отделаться словами о патриотизме, национальной гордости и грядущей демократии. Вот потому-то и разят наповал прицельно и наугад пущенные пули, вроде той, которую я наивно попытался похоронить, запрятав в оградку могилы Цвигуна.

Наверное, пока существует человечество, всегда найдутся желающие грести жар чужими руками, способные изобрести тысячи способов, дабы заставить себе подобных заниматься столь неприятным делом.

Что ж, Бог им судья, да и кто иной сможет за это призвать их к ответу?

Примечания

1

Беспрепятственно (жарг.).

2

Какую глупость совершил (жарг.).

3

Здесь: понимая (жарг.).

4

Напился до беспамятства (жарг.).

5

Испугался (жарг.).

6

Здесь: выпив (жарг.).

Content

Геннадий Паркин

УРАН ДЛЯ ХУСЕЙНА

Вступление

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

ПОДВОРОТНЯ ВЕЧНОСТИ

Вступление

Часть первая

Часть вторая

ПЯТАЯ ПУЛЯ

Примечания