Юрий Маслиев

Убить Троцкого

© Юрий Маслиев, 2012

© ООО «Астрель-СПб», 2012

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Происходящее в романе во многом отражает реальные исторические события в вольной трактовке автора, но является тем не менее фантазией.

От автора

Свободы тайный страж, карающий кинжал,

Последний судия позора и обиды,

Для рук бессмертной Немезиды

Лемносский бог тебя сковал.

Так, накануне теракта в 1918 г., Леонид Каннегисер, убийца председателя Петроградской ВЧК Моисея Соломоновича Урицкого, переставил строки в четверостишии из стихотворения А. С. Пушкина «Кинжал»[1], придав ему (как он считал) большую блогозвучность и законченность.

Аэроплан с возрастающей скоростью несся к земле. В жуткой неподвижности застыли лопасти. Несмотря на пронизывающий холодный ветер, Михаила обдало жаром, и испарина выступила на лбу. По-

белевшими от нечеловеческого напряжения пальцами он рвал бесполезный штурвал на себя. «Всё! Конец! Трос управления перебит», – только одна эта мысль крутилась в голове.

Как в кошмарном сне, земля с постройками, окопами, взметавшимися взрывами, мечущимися людьми в островерхих немецких шлемах, блестевшая вдали гладь озера, – все это неотвратимо увеличивалось в размерах, надвигаясь как жестокий рок. Поля, лес исчезли. Изумрудная поверхность озера приближалась с бешеной скоростью. Удар!

– Ваше благородие, ваше благородие, – сквозь сон услышал Михаил голос, перебивающий стук вагонных колес. – Ваше благородие, проснитесь.

Мелкий мужичонка, которому Михаил помог сесть в поезд, одетый, несмотря на теплынь, в длинную не по размеру шинельку, искательно улыбнулся, заметив дрогнувшие веки Михаила, и притворно-сочувственно добавил:

– Вы, ваше благородь, так страшно стонали во сне, что я решил вас разбудить, да и станцию Дергачи уже проехали, скоро Харьков.

– Сейчас не старое время, уже девятнадцатый год, – раздался с верхней полки сипловатый голос, и показалась опухшая от пьянки багровая рожа в бескозырке с надписью «Резвый». Рожа щербато осклабилась и глумливо добавила: – Сейчас благородиям одно место – на фонарях висеть.

За последний год Михаил уже привык к подобным выходкам всевозможного отребья, поэтому пропустил провокационную реплику мимо ушей, поблагодарил мужичонку, поднялся, похлопав моряка по плечу и добавив: «Правильно мыслишь, братишка», – стал пробираться к тамбуру.

Шла зима 1919 года. Казалось, вся Россия поднялась с насиженных мест и включилась в какую-то странную игру. В поездных каруселях переплетались все сословные пласты, люди, как шальные, метались из конца в конец необъятной страны, сталкиваясь в этом хаотичном движении, проливая свою и чужую кровь, веря в различные идеалы (если идеалы у них были), постепенно сдирая с себя в этих столкновениях лак благопристойной, буржуазной цивилизации, превращаясь в хищных зверей, готовых любыми методами отстаивать своё право на жизнь. Все равно, касалось ли это материального, духовного благополучия или того и другого вместе взятых, отстаивая сословные права или ломая их. И в сущности эстет и сибарит с университетским дипломом, ханжески оправдывая свои зверские методы ведения войны борьбой за гуманистические идеалы, мало чем отличались от любого бандита с большой дороги с интеллектом, близким к интеллекту обезьяны. Кто были никем, хотели стать всем, а кто были всем, хотели этим всем и остаться.

Первая мировая война переросла в России в войну гражданскую, еще более кровавую, еще более беспринципную и, по большому счету, еще более бесполезную.

Напополам расколот свод,

Расколота земля.

Кровавой пены льется дождь,

Нам души пепеля.

Смерть, грязь, война, зловонный тлен…

Анафема!

Годам жестоких перемен[2].

В кипящем котле человеческих страстей на поверхность поднялась грязная пена, полярная по идеологической, политической и экономической направленности, но единая в своей главной цели – захватить власть. А между этими двумя, белым и красным, полюсами шныряла разномастная нечисть, греющая руки во время всеобщего беззакония и безвластия. Узкая прослойка элитарной российской интеллигенции если не эмигрировала, то так или иначе вынуждена была примкнуть к одному из борющихся лагерей, где и проявлялся эффект свежего огурца в бочке с солеными.

Об этом размышлял, пробираясь к тамбуру, молодой аристократ, князь Михаил Муравьев, сын известного ученого ориентолога, генерала от инфантерии, бывшего до 1917 года начальником восточного отдела военной разведки Генерального штаба российской армии и после октябрьского переворота ушедшего в отставку.

В тамбуре Михаил прислонил разгоряченный лоб к стеклу, наблюдая проносившиеся мимо картины родных мест, которые не видел уже несколько лет. Для его молодого возраста несколько лет – это целая эпоха.

Три года назад, после Брусиловского прорыва на юго-западном фронте, он приехал на побывку в имение отца под Харьковом. Ему тогда стукнуло всего шестнадцать. Благодаря связям отца, Михаил на два года раньше срока умудрился экстерном сдать экзамены в юнкерском училище и в чине прапорщика попасть на фронт в подростковом возрасте.

Отец с пеленок вдалбливал своему сыну, что их род – это род воинов, и, несмотря на то что их предки занимали различные высокие государственные посты, в первую очередь они были солдатами, прошедшими в начале своей карьеры суровую школу российской армии, и их главной профессией была защита Отечества.

Пролог

Отец Михаила женился поздно – на очаровательной актрисе Императорского оперного театра, чем поломал карьеру молодой певице, так как по роду своей службы постоянно находился в заграничных вояжах, занимая различные должности в дипломатических миссиях Российской империи. А статус дипломата требовал от него постоянного присутствия супруги, которая, согласно этикету, должна была появляться вместе с мужем на приемах.

Мать Михаила смирилась с потерей карьеры и продолжала блистать на светских раутах так же, как блистала на подмостках оперного театра, радуя взоры присутствующих своей красотой, молодостью и талантом. А после рождения детей семья во главе с мужем стала для нее центром вселенной.

Родившись в начале века, вторым ребенком после сестры, Михаил сразу попал под суровую опеку отца, который видел в нем продолжателя рода Муравьевых. Князь Николай Михайлович был не только военным и дипломатом, но еще и известным ученым-востоковедом, с юных лет колесившим по всему Востоку от Турции до Японии и занимавшимся, кроме прямой своей обязанности – сбора информации, изучением религиозных культов, искусства, философии, народных традиций и истории регионов, в которых он побывал. Так что система воспитания наследника представляла собою удивительный евразийский симбиоз, причем с преобладанием азиатского акцента.

Михаилу не исполнилось и года, когда в 1901 году отца направили на работу в Японию военным атташе при русском посольстве. Отец, обладая огромными связями в различных кругах императорской Японии (его миссия разведчика вменяла это ему в обязанность), устроил мальчика на воспитание в школу при одном из синтоистских монастырей близ Токио, где культивировался фетиш Дзимму, потомка богини солнца Аматэрасу. Еще не научившись смело ходить, Михаил попал в суровые руки наставников-монахов, проповедующих феодальный кодекс поведения самураев, путь Бусидо. И только начавший познавать мир малыш в игре органично познавал принципы восточных единоборств, основы фехтования, верховой езды и даже ниндзюцу – особо засекреченной в то время древней японской школы шпионского ремесла, обучающей маскировке, подслушиванию, подглядыванию и огромной массе приемов, служащих для уничтожения или нейтрализации противника. Не умея еще как следует писать, малыш потешно хмурил брови и с криком «Ха!» проделывал всевозможные ката, не ощущая никакого дискомфорта от суровой муштры, поскольку в этой среде он находился с пеленок.

Нянькой к малышу Николай Михайлович приставил пожилого японского авантюриста Митихату, бывшего ниндзя, которого он вытащил из японской военной тюрьмы.

Митихата поразил русского дипломата во время японско-китайской войны 1894 года, когда японец разгромил собственный отряд, бесчинствовавший в одной китайской деревушке. Задействовав высокие связи при дворе японского императора и выложив огромную сумму, которая была, кстати, проведена по статье непредвиденных расходов (Николай Михайлович являлся в достаточной мере меркантильным человеком, несмотря на свое огромное состояние), он забрал Митихату с собой в Россию. С этого времени японец стал второй тенью князя, до тех пор пока не родился Михаил.

Вообще, князь обладал удивительной чертой характера, позволяющей ему собирать вокруг себя отпетых, но талантливых мошенников, медвежатников, бандитов из различных социальных слоев, которые, несмотря на свои непрезентабельные способности, были готовы идти за ним в огонь и воду. Из них он создавал агентурную сеть, никогда не оставляя в беде своих протеже. Из наиболее интересных экземпляров он создал собственную команду – этакий отряд быстрого реагирования, который помогал решать поставленные задачи. Эта команда влетала Генштабу в копеечку, но затраты оправдывали себя.

Маленький Миша часто встречался с этими людьми во время постоянных субботне-воскресных отлучек из монастыря в особняке родителей близ Токио, где его мать, Елена Андреевна – выпускница Смольного института благородных девиц, обучала сына европейским языкам – русскому, немецкому, английскому и французскому, музыкальной грамоте и игре на инструментах. Соратники же князя развлекали его каждый по-своему, в зависимости от своей специализации, – от открывания замков с секретами до шулерских фокусов при игре в карты.

В такой обучающей игре, с постоянным увеличением нагрузок, проходило раннее детство Миши, для которого стремление перенимать и закреплять (в процессе игры) умения, знания и навыки, полученные от взрослых, стали нормой.

После начала в 1904 году Русско-японской войны весь дипломатический корпус был подвергнут домашнему аресту. А в 1905 году, после заключения Портсмутского мира, в сентябре месяце Николай Михайловича отозвали из Японии. Ему был дан длительный отпуск для поправки здоровья и написания монографии по итогам войны – спецзаказ академии Генерального штаба.

По дороге на родину князь решил навестить центр китайской духовности – Шаолиньский монастырь, где он в молодые годы провел несколько лет, изучая даосизм – философию древнекитайских мудрецов, основанную на психофизических упражнениях.

В этих живописных местах в горах Суньшань маленький Михаил вместе с семьей провел два года. Ему определили в наставники шаолиньского монаха Фуцзюя, пользовавшегося большим авторитетом у собратьев. Фуцзюй использовал буддийские методы психотренинга в ушу и предписывал своим ученикам проникновение посредством действия, которое предусматривало четыре вида поступков – «четыре действия». Они включали: воздаяние за зло, отсутствие мирских стремлений, служение вселенскому культу и следование судьбе.

Тренированный мозг малыша впитывал в себя новую инфрмацию как губка. Знания восточной медицины, медитации; тренировки боя на коне, боя с мечом, с шестом, рукопашного боя, метание сюрикенов, наконечников стрел; основы восточной философии – даосизма; лекции матери, раскрывающие перед ребенком картины развития европейской цивилизации; рассказы отца о традициях и методике обучения в русских военных училищах; общение с несколькими русскими – бывшими медвежатниками, мошенниками и авантюристами, которых отец постоянно возил с собой, – навсегда оседали в его голове, и, наверное, никогда больше за такой короткий срок Михаил не получал столько информации и навыков, сколько почерпнул он в горах Суньшань в Шаолиньском монастыре.

И сейчас, спустя двенадцать лет, Михаил вспоминал возвращение на родину в 1907 году, свои первые ощущения при столкновении с новой для него природой, климатом, раздававшейся повсюду русской речью и первой любовью к Отчизне, о которой он так много слышал от матери и отца.

После Китая семья Муравьевых сразу переехала на Украину, в Харьков, недалеко от которого находилось маленькое, но живописное имение Елены Андреевны. В этом городе Михаил прожил свои самые счастливые детские годы. Он, по настоянию отца, сдал экстерном экзамены за два класса гимназии и был принят в третий класс. В гимназии, несмотря на то что одноклассники были старше его на четыре года, Михаил сразу заработал себе авторитет не только тем, что мог постоять за себя (это было неудивительно), но и отсутствием аристократической спеси избалованного ребенка, и обширными знаниями, а главное – искренним стремлением помочь своим товарищам в бедах, которые сыпались на него и его друзей-проказников, как из рога изобилия.

Особенно сдружился Михаил с двумя одноклассниками: Сашей Блюмом – сыном владельца цирка, хорошим гимнастом, который в свободное от учебы время в цирке отца работал акробатом, занимался джигитовкой, метая на скаку ножи, показывал фокусы, нарядившись клоуном, и Женей Лопатиным, отличавшимся редкой физической силой и добродушным нравом, – сыном известного в городе врача. Эта неразлучная троица все свободное время проводила то на манеже цирка, занимаясь джигитовкой под руководством Саши, где свои навыки показывал и Михаил, то в фехтовальном зале Дворянского собрания, то в имении Муравьевых, где отец Михаила, следуя новомодным техническим веяниям, построил маленький аэродром с ангаром, завел аэроплан и автомобиль. Друзья часами могли кататься на автомобиле. Что же касается аэроплана, то в совершенстве на нем научился летать только Михаил под руководством пилота, выписанного из Франции. И еще одна страсть объединяла эту великолепную троицу – любовь к оружию, которым в имении Муравьевых вместе с тиром и различными тренажерами заведовал старый вояка Митихата, вывезенный князем из Японии в качестве няньки Михаила. Японец – один на белом свете, своему воспитаннику был предан душой и телом, передавая опыт ниндзя Михаилу и его друзьям.

Старый князь продолжал курировать восточный отдел разведки Генштаба, периодически выезжал в Петербург. Но возраст сказывался и на его железном здоровье, поэтому из-за болезней он много времени проводил в своем имении.

Такое положение вещей оставалось до 1912 года, когда после окончания гимназии судьба разбросала друзей. Михаил поступил в юнкерское училище в Петербурге, Евгений – в Московский университет на медицинский, а Саша Блюм остался в Харькове помогать отцу руководить цирком. Они еще переписывались некоторое время, но война 1914 года оборвала их связи.

После досрочного окончания юнкерского училища Михаил, параллельно закончив курсы пилотов, сразу попал на фронт в эскадрилью, прикомандированную к юго-западному фронту. Будучи сбитым в бою, попал в плен, бежал. К своим добрался, прихватив важного языка. Добровольцем был направлен в команду охотников, преобразованную впоследствии в роту дивизионной разведки, которую он и возглавил. Вот здесь-то в полной мере и получили обкатку те знания и навыки, которые, благодаря стараниям его отца, были усвоены молодым офицером. В общем, грязи, крови, смертей, лишений и опасностей Михаил в свои молодые годы хлебнул по самое некуда. Действия его группы, для обычных людей казавшиеся ежедневным подвигом, он воспринимал как обыденную тяжелую, хотя и опасную, работу, делавшуюся во благо своей Родины. Поэтому он был просто ошарашен теми социальными метаморфозами, которые ему пришлось наблюдать в Питере в 1917 году, куда его направили после ранения.

Глава 1

Вот закончились последние привокзальные строения, и, лязгнув буферами, поезд остановился. Михаил первым выскочил из вагона на залитый зимним солнцем, припорошенный снегом брусчатый перрон, потянулся всем своим высоким, гибким и сильным телом, одетым в щегольскую кожаную летную куртку, бриджи, заправленные в краги, и быстрым шагом, рассекая толпу, вышел на площадь перед вокзалом.

«Да, многое изменилось за эти несколько лет», – подумал Михаил, ежась от холодного ветра. Исчезли фланирующие с дамами щеголи-офицеры, не было ни одного фаэтона, которые раньше во множестве поджидали пассажиров приходящих поездов. Везде царило запустение. По неубранным мостовым, заплеванным шелухой подсолнухов, тротуарам зимний ветер гнал обрывки бумаги, в углах скопились кучи мусора. Дребезжа, проехал старый трамвай, разукрашенный какими-то дурацкими лозунгами. Среди серой массы людей, занятых обычным для этого места делом – торгующих, пьющих, ругающихся, кричащих и тоскливо молчащих, – выделялись солдатские фуражки и папахи с красными бантами. Четко печатая шаг, прошел отряд красногвардейцев, нередко мелькали комиссарские и чекистские кожанки. Михаил понял, что в своей одежде он не будет привлекать внимание. Харьков сейчас являлся столицей Советской Украины, где скопилось большое количество войск и сопутствующих им интендантских подразделений.

Первым делом Михаил решил пойти в ближайший трактир, который они часто посещали в гимназические годы. Там он хотел подкрепиться и заодно узнать, как добраться до усадьбы родителей. Михаил огляделся и сразу заметил багровую рожу морячка-попутчика, который, издалека показывая пальцем в его направлении, что-то горячо доказывал своим товарищам, одетым в черные бушлаты.

Не ища приключений, Михаил нырнул в ближайшую подворотню и проходными дворами, известными ему с детских лет, через десять минут вышел к трактиру, который, к счастью, несмотря на тяжелые времена, пока еще был открыт.

«Железная рука военного коммунизма еще не дотянулась до окраин империи, да и большевики, наверное, тоже любят вкусно покушать», – усмехнулся про себя Михаил, толкнул дверь и спустился по лестнице в зал. В дымном табачном полумраке, выбрав себе место за полузасохшей пальмой в огромной кадке, он сел по привычке лицом ко входу и прислушался. За колонной, через столик от него, раздавался знакомый азартный голос:

– Николашка – сволочь, мученик хренов, войну проиграл, великую страну окунул в хаос и разруху, мелкоуголовную шпану допустил к власти… В нашей стране нужно быть диктатором без интеллигентских сюсюканий. Тонка кишка – убирайся на хрен с престола. Императоры-чистоплюи в России не проходят. Шлепнул бы гада своей рукой, да большевички это сами сделают, хотя им бы Николашке в ножки поклониться за его сопливо-мягкосердечное отношение к революционерам. Либерал сраный…

«Ну Лопата, как всегда, в выражениях не стесняется», – решив дослушать, Михаил тут же узнал голос второго собеседника – Сашки Блюма:

– Знаешь, Женя, мне плевать на причины, которые привели к этому бардаку, а вот с результатом я не намерен мириться. Меня тошнит от этих новых хозяев жизни, которые хотят разрушить все, чем мы жили. Ты только взгляни на этих хамов!..

Реплика была обращена к входящим в зал чекистам, одетым в кожу, и выражением своих лиц – самодовольных, глумливо-бессмысленных, чем-то неуловимо напоминавших Михаилу не раз встречавшихся ему бандитов-шестерок на Хитровом рынке в Москве. Глядя на эти рожи, он понял, что столкновения не избежать. Хорошо зная замашки ревтрибунальцев, скорых на расправу и в конце конфликта ставящих свинцовую точку, Михаил чуть переместился вправо, чтобы видеть всю картину и, в случае необходимости, подстраховать своих друзей, которых он не видел несколько лет.

Одетый в широкую расхристанную студенческую тужурку Женька Лопатин, огромный и обманчиво-рыхловатый, с добродушным выражением лица, свойственным очень сильным людям, и маленький элегантный Саша Блюм в костюме английского покроя – они внешне походили на типичных безобидных российских интеллигентов, презираемых «новой властью», старающейся подтвердить высказывания Ульянова-Ленина о том, что любая кухарка может управлять государством. Поэтому патруль харьковской Чека, ничего не опасаясь, развязно не подошел, а именно подвалил к столику друзей, заметив оскорбительный, с их точки зрения, жест Блюма.

Из хора нестройных голосов выделялись реплики: «Покажь документ… шлепну эту белую сволочь… в ревтрибунал их…» Один ретивый детина, пытаясь схватить маленького Сашу за шиворот, нарвался на удар локтем в живот, сразу согнулся пополам и, упав на пол, захрипел. Пошла потеха. Мгновенно упершись руками в стол, Блюм, оттолкнувшись, заехал двумя ногами в наглую морду второго детины. Одновременно Лопатин двумя боковыми ударами послал в нокаут чекистов, стоящих по бокам от него. Михаил, уже с самого начала просчитавший ситуацию, метнул две тарелки, первой попав в основание черепа одному, а второй – в шею другому мастодонту, и сразил наповал обоих чекистов, пытавшихся вытащить оружие. Но выстрел все-таки раздался. Это последний патрульный, стоявший чуть в стороне, успел выхватить револьвер и запустил пулю в потолок, получив от Муравьева удар в висок, нанесенный в прыжке внешней стороной стопы. Звон брызнувших осколков люстры слился с обычным в таких ситуациях женским визгом, грохотом падающей мебели, звоном разбитой посуды. Все это произошло практически за секунды, и Михаил, только крикнув онемевшим товарищам: «Сматываемся!» – ринулся к выходу, по пути сметая двух военных, попытавшихся преградить ему дорогу. За ним кинулся Сашка Блюм. Замыкал эту так называемую передислокацию громадный Женька, не преминувший по пути пнуть все еще хрипевшего первого пострадавшего, отчего тот, пролетев пару метров, снес идущего с подносом заказов полового[3].

– Пообедали, – бросил Женька и с легкостью, удивительной для его большого тела, пулей вылетел на улицу.

Но приключение еще не закончилось. Лопатин с ходу врезался в груду тел, навороченных уже Блюмом и Муравьевым из чернобушлатных братишечек. Эти морячки, на свою голову, проходили мимо трактира в поисках Михаила, указанного красномордым попутчиком, и попытались остановить его. Евгений, внеся немалую лепту в эту свалку, вместе с друзьями понесся вниз по улице, свернув в конце ближайшего квартала. Переулками ребята выбрались на площадь, где запрыгнули в подвернувшийся трамвай, оставив далеко позади бессмысленные выстрелы вдогонку, целую кучу разбитых челюстей, поломанных рук, ног и ребер.

– Пообедали… – еще раз хмыкнул Женька, тиская в своих медвежьих объятиях невесть откуда и очень кстати взявшегося друга, и тут же предложил продолжить обед у своих родителей.

Старший Лопатин работал в военном госпитале, поэтому в эти трудные времена семья не нуждалась, так как хорошие хирурги ценятся в любом обществе. Ему, несмотря на военное время, оставили даже лошадь и дрожки. Женька же, хотя и закончил медицинский факультет в 1917 году, не захотел работать на большевиков. Как раз в трактире он вместе с Блюмом, который тоже хлебнул окопной жизни и прошел путь от вольнопера[4] до корнета, зацепив попутно крест на грудь и пулю в плечо, рассуждали – куда пойти, куда податься.

Михаил, отказавшись обедать, попросил одолжить ему дрожки, пообещав приехать в Харьков через несколько дней. От друзей он узнал, что его отцу как известному ученому-ориентологу и внуку декабриста Муравьева большевики оставили дом в имении, конфисковав, а проще говоря разграбив, все остальное.

Покрыв за четыре часа расстояние от Харькова до Светлого (так называлось имение родителей), Михаил в сгущавшихся сумерках уже подъезжал к дому своего детства. На всем – конюшне, ангаре для аэроплана, тренировочном центре и других хозяйственных постройках – лежала печать разорения. Многие постройки были разобраны по кирпичам местными жителями для своих нужд, а некоторые просто сожжены. Этот вандализм уже не поражал его. За время войны и революции он насмотрелся всякого, из чего разоренные дома – было не самое страшное.

Свет, зажженный только на первом этаже – да и то не во всех окнах – небольшого, но аккуратного дома, построенного в псевдомавританском стиле, тускло исходил от керосиновых ламп. По-видимому, шум подъехавшего экипажа услышали, так как, не успев еще привязать поводья к перилам крыльца, Михаил увидел, как из распахнутых дверей к нему уже неслась его старшая сестра Даша. Тут же повиснув у него на плечах, она закричала:

– Мишка приехал! Мама, папа, Миша приехал! – и начала чмокать его в щеки, как делала всегда, когда он был ребенком, а она уже курсисткой и приезжала домой на каникулы.

Даже в траурном одеянии (муж ее недавно погиб) Даша поражала красотой, свойственной молодым и очень здоровым людям. Глаза ее весело лучились, и вся ее порывистая фигура напоминала Мише юную, проказливую Дашу-курсистку.

Так, с повисшей на шее сестрой, придерживая ее за талию, Михаил вошел в прихожую, куда из залы стремительно выходила их мать. Увидев сына, Елена Андреевна, уронив руки, резко остановилась и, казалось, одними губами протяжно прошептала, делая паузы между словами:

– Сынок, живой, маленький мой… – и именно в этих коротких промежутках особо ярко прорывалась тоска, страх за него и радость встречи.

Михаил, подхватив мать, прижав ее к себе, так никого и не отпустив, вошел в большой зал и не узнал его. Некогда элегантно-строгое убранство было нарушено: в камине догорали бумаги, везде в хаотическом беспорядке стояли баулы, в углу валялись пустые позолоченные картинные рамы и сваленные грудой книги.

Возле камина с папками в руках стоял сухопарый, костистый, хотя и постаревший, но все еще стройный отец. Есть люди, чьи лица в старости приобретают ту высокую утонченность, которая свойственна одухотворенным личностям, а глубокие морщины не портят, а напротив – отражают внутреннее благородство и силу характера. К этой категории породистых людей относился и Николай Михайлович Муравьев, который, ничем не выдав своей радости, бросил очередную папку в огонь и спокойно, еще сильным, сочным голосом произнес:

– Ты, как всегда, появляешься вовремя, сынок, – после чего подошел и, обняв сына, добавил: – Мы все очень ждали тебя, наконец-то…

Несмотря на холодность, свойственную отцу в проявлении чувств, по глазам, по тону, с каким были произнесены эти сухие слова, по последней фразе, по этому «наконец-то» – Михаил почувствовал всю силу отцовской любви к нему. И пронзительная нежность к сестре, к еще очень красивой и родной матери, к отцу – все это сжало его сердце, но, как всегда, стараясь подражать отцу в сдержанности, он спросил:

– Что-то случилось, папа?

– Если бы ты не приехал до завтра, нам пришлось бы уехать без тебя. Сейчас после дороги примешь баньку – благо она готова, как будто к твоему приезду специально подгадали – растопили. Побеседуем, а потом уже и поужинаем.

По устоявшейся традиции, женщин в семье Муравьевых не посвящали в те вопросы, которые, по мнению Муравьева-старшего, должны решать мужчины, оберегая их от жизненных невзгод и беря всю ответственность за благополучие семьи на себя. Это же касалось его профессиональной деятельности, в которой женщинам их семьи вообще не было места. Поэтому фраза отца – «побеседуем» – насторожила Михаила, ибо она означала очень серьезный, профессиональный разговор матерого разведчика с младшим коллегой.

Чтя традиции, Михаил ничем не выдал своей заинтересованности, только спросил:

– А где Митихата?

– Твоего сэнсэя я отправил во Францию уже года полтора назад. Он управляющий в нашем имении под Парижем, которое я приобрел еще до войны. Ну да ты в курсе… А из обслуги осталась одна баба Мотя, она у нас сейчас и швец, и жнец, и на дуде игрец. Так что ужин, по нынешним меркам, будет шикарным. Тем более что я вчера на охоте подстрелил русака… В общем, давай пошевеливайся, переодевайся, – отец подтолкнул Михаила в сторону его комнаты.

Переодевшись в пижаму и накинув на себя овчиный тулупчик, Михаил, по пути заметив хлопотавших в столовой мать и сестру, быстро прошел крытым переходом к бане, стоящей на берегу замерзшего пруда недалеко от особняка.

Отец уже поджидал его в предбаннике, распарив два широких дубовых веника.

– Иди грейся, – бросил Николай Михайлович, с удовольствием рассматривая не по юношески широкоплечую, литую, мускулистую, как у античных героев, фигуру сына. – Сейчас я посмотрю – не отвык ли ты от нашего пара.

Под этими словами отец подразумевал ту высокую температуру, которую редко кто, кроме Муравьевых, мог выдержать.

В парной Михаила шибанул в нос дух распаренной мяты, и от жаркого воздуха приятная дрожь прошла по телу. В ожидании он растянулся на верхней полке, расслабив все мышцы. Вскоре в парную заскочил отец, тоже высокий и крепкий, с двумя вениками в руках.

Распластав свое большое тело на горячих досках, сын отдался злостному рвению отца, который не жалел сил и охаживал его этими двумя широкими дубовыми вениками. Несмотря на суровую школу спартанского воспитания и четыре года жуткой войны, Михаил, не выдерживая жары, стал тихо покрякивать, не желая все же сдаваться и просить старика закончить экзекуцию.

Отец проводил ее со знанием дела, нагнетая раскаленный воздух вениками, слегка касаясь сына, и, когда казалось, жары уже невозможно выдержать, он умудрялся еще и в этот момент прикладывать веники к телу, чем заставлял его исторгать вопли боли и блаженства одновременно. Плеснув еще ковшик воды на каменку, которая выбросила пар, мгновенно исчезнувший в раскаленном помещении, Николай Михайлович еще интенсивней заработал вениками. При этом движения напоминали вращение винта аэроплана, перемежавшиеся с медленными взмахами, похожими на гипнотические пассы.

Подвывания сына его только подхлестнули, и он начал без жалости хлестать мощное багровое тело, отвечающее на каждый удар перекатывающейся мускульной дрожью.

В тусклом свете, падавшем через стекло в парную, распаренные красные тела отца и сына в облаках пара напоминали рубенсовскую картину, написанную в багровых тонах, – до такой степени их тела были насыщены жаром.

В последний раз приложив веник к спине сына, Николай Михайлович, лукаво ухмыляясь, произнес:

– Устал… Ты еще допарься, а я пойду прыгну в прорубь и отдохну.

Михаил, с трудом выдержав (из бахвальства) еще минуту-другую, пулей выскочил из парной и помчался к большой проруби в пруду, где уже плавал его отец. Тело, погрузившись в ледяную воду, казалось, зашипело, как шипит раскаленный металл во время закалки. Ощущение удивительной легкости, блаженства, беззаботности охватило все его естество. С веселыми криками, оглашающими наступившую тьму, они ныряли и плескались в ледяной воде, живя и наслаждаясь этим мгновением, не думая ни о войне, ни о революции, ни о проблемах, которые им предстояло решать.

– Вот когда бы стоило прокричать этому миру: мгновенье, остановись, ты прекрасно! – с задыхающимся восторгом произнес Михаил, обращаясь к вылезающему из проруби отцу.

Еще несколько раз повторив процедуры, только меняясь в роли «экзекуторов», они сели в предбаннике, закутавшись в халаты, попивая шипучий квас, наслаждаясь негой, и затем, вынужденно превозмогая ее, занялись расслабляющей медитацией, что также входило в банную традицию их семьи. И только после этого, по настоянию отца, приступили к серьезной беседе.

– По сведениям, полученным от моей довольно поредевшей агентуры, – отец со вздохом прихлебнул квасу и продолжил: – При совнаркоме на самом высоком уровне была образована засекреченная комиссия по изъятию материальных ценностей у бывшего так называемого класса эксплуататоров. Причем изымаются не только ценности, находящиеся в нашей стране, но и, посредством давления на родственников, при помощи пыток, обнуляются счета многих богатых российских граждан за рубежом. Деньги же переводятся на анонимные счета. При этом, по некоторым сведениям, упомянутая комиссия, прикрываясь государственными, революционными интересами, на самом деле работает не на большевиков, а на какое-то частное лицо, являющееся одним из лидеров революционного правительства. Причем грешить можно на любого, так как почти у каждого из них рыльце в пушку, да и о чистоплотности в большой политике говорить не приходится…

Николай Михайлович задумался, но, остановив жестом желавшего что-то сказать сына, продолжил:

– Не перебивай меня, а внимательно запоминай все, что я тебе говорю. У меня очень нехорошее предчувствие. Как говорят, интуиция – дочь информации. А кое-какая информация у меня есть, и талантом анализировать, как ты знаешь, я не обделен. Так вот. Председателем этой комиссии, как мне кажется, является подставное лицо – бывший анархист, экспроприатор, в общем – мелкая сошка, некто Чернов. А вот кто стоит за ним – неизвестно. Господа большевики за время подполья научились глубокой конспирации, и люди среди них есть несомненно талантливые, причем обладающие огромными связями и агентурой на Западе, в различных промышленных, финансовых, военных и политических кругах. При этом многие крупные большевики, несмотря на интернациональную идеологию, являются евреями. А ты знаешь их кастовость… Но эти сведения – только вступление. Теперь о главном. Эта комиссия направила на Украину своего эмиссара с очень широкими полномочиями. Украинской Чека рекомендовано оказывать ему всяческую поддержку. А председателем харьковской Чека сейчас ходит бывший анархист, балтийский матрос Петр Свиридов[5], по своей психологии не революционер, а обычный бандит. Средства, экспроприируемые якобы для нужд революции, он в основном присваивает. Правда, часть отправляет в Москву, в эту липовую комиссию, откуда его и прикрывают. Маньяк и садист, он в кокаиновой экзальтации подвергает своих жертв изощренным пыткам, одна из которых называется «снять белые перчатки с буржуя», то есть – кожу с рук. Мерзавец… Так вот. Мне дали знать, что в списках людей, рекомендованных для проведения экспроприаций, которые везет в Харьков эмиссар, есть и наша фамилия, и никакой прадедушка-декабрист нас не защитит. По-видимому, с Запада просочились сведения об огромных вкладах нашей семьи в швейцарских банках. Я, как ты знаешь, перед самой войной предусмотрительно продал, невзирая на протесты матери, все наши имения, доходные дома в Москве, в Питере и сибирские золотые прииски, а деньги перевел в Швейцарию. Доступ ко всем счетам может иметь любой член нашей семьи. Для этого нужно присутствовать лично, так как необходимы отпечатки пальцев, которые, сняв у вас всех, я оставил в картотеке банков вместе с буквенными и цифровыми кодами. Запоминай пароли, цифровые коды и счета в банках, – с этими словами отец протянул Михаилу листок бумаги, – запомни и сожги, в твоей памяти я более чем уверен.

Читая бумагу, Михаил поражался тем огромным суммам, которые, как оказалось, принадлежали их роду. Через несколько минут поднесенная к керосиновой лампе бумага, ярко вспыхнув, превратилась в пепел.

– Дальше, – коротко бросил Михаил, правильно поняв, что беседа только началась, и заметив новый листок бумаги, появившийся в руках отца из папки.

– Это – счета в Швейцарии, которыми я могу распоряжаться по поручению правительства России. Царского правительства, – уточнил отец, протягивая новый лист, – на этих счетах размещены средства, необходимые для поддержания в рабочем режиме секретной агентурной сети и резидентуры в странах западного региона и на востоке. Возможно, эти сведения просочились в комиссию по экспроприации из бывшего Генерального штаба, хотя эти документы были с грифом «Совершенно секретно, при опасности сжечь». Запомни пароли, цифровые коды, номера счетов, а также номер абонированного на сто лет сейфа, где хранятся мною зашифрованные данные об агентурной сети европейского и восточного регионов. Ключ от сейфа лежит в тайнике замка во Франции. Это имение я приобрел перед войной, продав один из приисков. О тайнике я расскажу тебе позже.

После тщательного изучения вторую бумагу постигла участь первой, и Михаил молча посмотрел на отца в ожидании следующей информации.

С детства отец научил его плодотворно работать, подчинять свой разум необходимой дисциплине и умению концентрировать свои способности.

– Третье. В этой папке, – Николай Михайлович подкинул на ладони небольшую кожаную зеленую папку, – собраны сведения о моей личной агентурной сети в России – краткие характеристики агентов, причины вербовки и т. д. Все это тебе предстоит выучить за ночь, и к утру все должно быть сожжено. Всю эту информацию я передаю тебе, поскольку неизвестно, что может со всеми нами случиться в это смутное время. Поэтому я очень ждал тебя, иначе мы бы уже уехали, получив сведения о приезде эмиссара. Информация эта, конечно, не для девятнадцатилетнего мальчика, но у меня нет выбора. Никому другому я не могу это доверить… Ну да ты в свои годы тоже прошел хорошую жизненную школу…

И последнее. Сейчас я покажу тебе тайник в этом имении. Я его построил очень давно руками китайских рабочих, которых потом отправил на родину. Те даже не подозревают, в какой части России они находились. Тайник находится в склепе родни твоей матери, урожденных князей Лебедевых… Утром мы уезжаем. К отъезду все готово. Теперь одевайся, пойдем к тайнику, в склеп, где похоронены твои предки.

Так, в пижаме, сапогах и овчинном тулупчике, Михаил вместе с отцом прошел по затвердевшей ночью корке снега к небольшой часовенке, стоявшей в глубине двора, возле которой помпезно возвышалось сооружение (иначе этот склеп назвать было и нельзя), охраняемое двумя каменными львами. Николай Михайлович со скрипом открыл чугунную литую решетку и, жестом приглашая за собой сына, зажигая керосиновый фонарь, прошел в другое помещение, расположенное в глубине зала.

– Прикрой за собой двери, иначе механизм не сработает, – сказал он.

Михаил закрыл в кованом железе дубовые двустворчатые двери с гербом князей Лебедевых, больше походившие на ворота. Повернувшись, он стал внимательно наблюдать за действиями отца.

Николай Михайлович подошел к стоящему в нише гранитному саркофагу, повернул с легким щелчком узорчатый барельеф. Затем он выдвинул, казалось, монолитный, саркофаг наружу из ниши. После этого повернул на стене второй барельеф и уже вручную с легкостью отодвинул в сторону массивную гранитную плиту, находящуюся под ним. В открывшийся проем вели ступени, которые заканчивались площадкой с двумя массивными, обитыми железом дверьми.

Открыв одну из них, отец с видом заправского гида произнес:

– Это камера для возможных узников. Правда, здесь еще никто не сидел, но при моей профессии всякое может быть. Я этот тайник сделал еще лет двадцать тому назад.

– Ну, отец, ты даешь… – присвистнул Михаил, пнув цепи кандалов, замурованные в стене.

– Пытошная как пытошная, – ерничая, засмеялся отец. – Работа такая. Ты главное не видел, пошли в другую дверь.

Вторая комната напоминала какую-то смесь арсенала с бакалейной лавкой. С одной стороны стояли несколько ящиков с различными консервами, галетами, чаем, сахаром, винами и водкой, с другой – на стеллажах стояли четыре ручных пулемета, карабины, пистолеты, револьверы, маузеры, диски к пулеметам, несколько ящиков патронов, динамитные шашки, ручные гранаты, холодное оружие, включая и арсенал восточных единоборств – различные шипы, сюрикены[6], самострелы, альпинистское снаряжение – все, с чем Михаил был знаком с самого детства. Этим оружием ранее заведовал его японский дядька и сэнсэй Митихата. Там же лежали световые и дымовые гранаты – непременный набор любого ниндзя. Воздух в подземелье оказался на удивление свежим и сухим.

Будто бы отвечая на мысленный вопрос Михаила, отец рассказал о подземном ходе, который выходил за полкилометра в Лисью балку, о системе вентиляции; затем повел его еще в одну комнату. Здесь стояли кожаный диван и стол с целым набором различных граверных инструментов. Когда-то в детстве известный фальшивомонетчик научил Михаила неплохо им пользоваться. Этот человек входил в команду особых агентов его отца и сейчас, насколько ему это было известно, жил в Москве, в районе Хитровки. В комнате отец показал Михаилу замаскированный сейф, механизм маскировки которого был аналогичен механизму в склепе, и сообщил ему цифровой код. В детские годы аналогичные сейфы Михаил мог, при наличии времени, вскрыть с помощью одного стетоскопа.

В сейфе хранились различные яды – от временно парализующих до мгновенно умертвляющих. С их действием Михаил также был знаком. Здесь же были восемь широких поясов, набитых золотыми червонцами, каждый – на пять тысяч рублей.

– Об этом тайнике, – отец обвел рукою помещение, – знаем только ты и я. Возможно, нам еще придется вернуться в эту страну, так пусть у нас здесь будет база. В случае необходимости все это может нам сгодиться… Завтра мы уезжаем, и полагаю, что дней через десять уже будем в Париже.

Эта война не наша. Со своим народом Муравьевы никогда не воевали, будь он красным, белым или серо-зеленым в крапинку. Великая Россия еще возродится; и мы, и наши потомки еще будем служить ей, а не судить ее и воевать с ней, – и, будто бы стыдясь своей пафосности, Николай Михайлович махнул рукой и добавил: – Жаль, конечно, что приходится уезжать, но я надеюсь вернуться… Все. Пошли. Тебе ночью предстоит много поработать. Завтра уезжаем.

Возвратившись в дом, они застали в столовой празднично сервированный стол. «Баба Мотя постаралась на славу», – понял Михаил и, быстро переодевшись в чистое, выглаженное белье, новые бриджи, по-домашнему надев стеганую куртку, вышел к столу, где его все уже ждали. Но, несмотря на то что все здесь напоминало старое, доброе довоенное время, разговор за столом отражал настоящее. Со многими друзьями и знакомыми что-то да приключилось: кто погиб, кто арестован, кто пропал без вести. Казалось, не было ни одной семьи из их окружения, которой бы не коснулась костлявая рука войны и революции. И хотя в их семье пока что было все более или менее в порядке (гибель зятя не затронула их серьезно, поскольку эта «скоропостижная» свадьба закончилась его скоропостижной гибелью), в воздухе витало непонятное им чувство тревоги и ожидания очередного несчастья. Ведь при нынешнем положении дел в ближайшее время ничего хорошего случиться и не могло – все это знали твердо, – а плохое могло случиться в любой момент. И опять сердце Михаила пронзила острая боль любви к своим близким и таким родным людям. Долгая разлука только усилила привязанность, а опасность, нависшая над их семьей, о которой он только что узнал от отца, заставила Михаила почувствовать всю меру своей ответственности, как наиболее сильного и подготовленного, за их покой.

После ужина, поцеловав сестру и нежные руки матери, Михаил отправился в свою комнату.

Уже приближался рассвет, когда Михаил сжег последнюю страницу из зеленой папки, переданной отцом. Накрепко запомнив явки, пароли, характеристики, внешние черты и особые приметы агентов, способности и возможный уровень использования каждого из них, – только после этого он разделся и, казалось, провалился в белую крахмальность постели, в которой ему так редко приходилось спать в последние годы.

Видимо, огромное напряжение, испытанное за эти дни и бессонные ночи, чувство безопасности, которое с детских лет ощущал Михаил, находясь в отчем доме, сейчас притупили выработанные им за последние несколько лет навыки постоянной боевой готовности, самосохранения, не раз спасавшие его. И надо же такое – в один из самых ответственных моментов его жизни судьба сыграла с ним трагическую шутку. Он заснул мертвым сном, без сновидений, и проснулся от того, что кто-то резко сорвал с него одеяло.

Тренированный организм автоматически, с первого же мгновения начал анализировать ситуацию. Михаил, не открывая глаз и делая вид, что он еще не проснулся, мысленно перебирал всевозможные варианты, прислушиваясь, принюхиваясь, пытаясь определить степень опасности и возможность ее нейтрализации. Он тут же услышал знакомый глумливо-сипловатый голос:

– Вставай, благородие! Тут твои штучки-дрючки не пройдут, имели счастье наблюдать в Харькове… Второй раз не удерешь!

«Матросик», – понял Михаил, учуяв запах перегара, и, открыв глаза, увидел на безопасном (для этого хама) расстоянии щербато-багровую рожу своего недавнего попутчика. Михаил потянулся было к бриджам, но тут же услыхал:

– Выходи в гостиную в пижаме! Ты нам и такой сгодишься…

В гостиной уже вовсю распоряжались несколько чекистов, среди которых выделялся невысокий, но крепко сбитый мужчина в кожаной куртке, морской офицерской фуражке и матросских брюках, заправленных в высокие сапоги. Его лицо – со сломанным носом, шрамом через всю щеку, тонкогубым ртом – говорило о принадлежности к определенной люмпен-прослойке, о том, что он прошел суровую жизненную школу.

У всех присутствующих оружие – обнажено. Видно было, что чекисты зараннее проинформированы о том, в чей дом они врываются, и они исполнены решимости при малейшем сопротивлении хозяев пустить его в ход.

Михаила взяли на мушку сразу несколько человек. Резко прозвучавшие в тишине два выстрела мгновенно изменили картину.

– Я сказал – живьем брать старика! – закричал мужчина в кожаной куртке, и несколько чекистов кинулись на второй этаж. Но в этот момент на лестнице появился отец, которого, с заломленными за спину руками, тащили два дюжих матроса, а третий – упирал наган ему в спину.

– Товарищ Свиридов, он двух наших уложил, – сказал сверху один из них и тут же, переведя взгляд на Михаила, радостно крикнул: – Что, гад, попался! Ну теперь за моих корешков, что ты в Харькове вчера ухлопал, посчитаемся!

Мимо Михаила по приказу Свиридова протащили на выход, в машину, окровавленного отца. В его глазах Михаил прочитал затаенный крик: «Ну сделай же что-нибудь!»

А события стали развиваться в бешеном темпе. В углу, прося прощения за то, что открыла входную дверь, скулила баба Мотя, бормоча:

– Они внучонка обещались убить, простите Христа ради…

В комнату втолкнули полуобнаженных сестру и мать. С улицы донесся голос Свиридова:

– С остальными разберетесь без меня. Я повез старика в Харьков.

Мысли Михаила лихорадочно закрутились в голове, ища выхода. Эта фраза – «разберетесь без меня» – после информации, полученной вчера от отца, говорила о том, что свидетелей решили не оставлять… Три револьвера, неотступно направленные в него, практически не оставляли ему ни одного шанса. Бессильная ярость подкатила к горлу: у него на глазах увезли на пытки отца, рядом стояли беспомощные сестра и мать. А он – сильный, умеющий воевать и убивать мужчина – ничего сейчас не мог сделать, кроме как умереть. И после похотливой фразы одного из бандитов (иного определения для этой своры не существует): «Ну что, попробуем мясо аристократок», – Михаил, качнув маятник, практически осознавая, что шансы на успех равны нулю, кинулся к ближайшему палачу, следя за движениями стволов и пытаясь увернуться от пуль, как еще в юности учил его Митихата. От двух направленных в него револьверов он бы еще увернулся; и даже будучи раненым, возможно, одолел бы оставшихся в помещении. Но три!.. Чуда не произошло: одна пуля пролетела мимо, другая – чуть задела область груди, третья же взорвалась в голове, и свет померк…

Сознание и боль возвратились к нему вместе со звуками, запахами, жуткими мыслями практически мгновенно, как ему показалось. А выработанные в процессе постоянных тренировок рефлексы заставили его замереть и, ничем не выдавая себя, проанализировать ситуацию. Кровь, залившая пол-лица, застыла и покрылась коркой. Открыть левый глаз он не мог. По этому он мог судить о том, что пролежал в таком состоянии не менее полутора часов. По-видимому, выпущенная в момент его прыжка с разворотом пуля прошла по касательной около надбровной дуги, чем и было вызвано обильное кровотечение. А легкое ранение в голову и контузия заставили присутствующих здесь поверить в его смерть. Мысленно, усилием воли, отработанным еще в детстве в Шаолиньском монастыре, Михаил загнал боль «в дальний угол» своего сознания, оставив ее маленькой пульсирующей точкой, увеличил ток крови в различных частях тела; наконец, заставил себя, несмотря на ранение, поверить в силу мышц. Он прислушался к звукам в комнате. Говорили двое:

– Дом нужно сжечь, свалив смерть женщин на этого пижона. Свиридов нам этого не простит – ты, Сема, знаешь его зверский характер. Он ведь приказал привезти женщин живыми, сам небось хотел с младшей побаловаться. Да и старика легче через этих баб было бы расколоть, хотя на его допросах и так все раскалываются. Так что я потороплю этих троих наверху, пусть пошевеливаются, а ты возьми у шофера бензин и запали…

Звук шагов и скрип входной двери подсказали Михаилу, что в комнате он остался только со своим бывшим попутчиком, чей сиплый голос он узнал сразу. Даже звук этого голоса вызывал у него звериную злобу. А смысл сказанного, доходящий в отказывающееся верить в эту жуткую правду сознание, превратил злобу в холодный, сияющий смертельным звездным блеском клинок мести, который рассек душу Михаила надвое – до и после.

Тут же промелькнула в сознании фраза его сэнсэя Митихаты: «Суп мести нужно есть холодным».

Буквально взлетев, Михаил легким ударом ребра ладони по сонной артерии отключил сиплого, зашвырнул его за диван, затем, кинувшись на второй этаж, в считаные секунды разделался с шарившими в кабинете отца и не ожидавшими нападения бандитами, сломал одному позвоночник, другому – шею, а третьему – проломил грудную клетку. Подхватив падающий наган из рук умирающего врага, Михаил прыжком через перила оказался у входной двери, из-за которой уже слышались шаги. В открывшейся двери вначале показалось ведро с бензином, а потом и Семен.

Приложив палец к своим губам, а наган к голове этого «мастодонта», Михаил, узнав в Семене угрожавшего ему моряка, произнес:

– Тихо. Хочешь жить – сделай так, чтобы водитель зашел в дом, – и продолжил: – Кто еще остался во дворе?

– Н-н-ник-к-кого, – заикаясь от нахлынувшего ужаса, севшим от страха голосом произнес Семен.

– Тогда зови этого, – Михаил кивнул головой в сторону входной двери и больно ткнул дулом нагана в морду бандита, исцарапав ему висок.

Семен выглянул в открытую дверь и крикнул:

– Сергей Иванович, вас товарищ Курносов зовет.

Водителя Михаил пристрелил без слов, прямо на пороге гостиной; потом, направив наган на ползающего на четвереньках Семена, сказал:

– Это ты хочешь жить, я же этого не хочу, – и спустил курок.

Затем, спеленав начинавшего приходить в себя сиплого, с подходящей ко внешности фамилией Курносов, он позволил себе оглядеться. Возле ножки рояля, поджав под себя натруженные руки, скорчившись, лежала с запекшейся стреляной раной в голове баба Мотя…

Вспомнив слова Свиридова «с остальными разберетесь без меня», Михаил в предчувствии горя, которое могло «опрокинуть» его психику, выстроил в своей душе и сознании стену, которая отделяла его прошлое от настоящего, и прошептал:

– Суп мести нужно есть холодным.

Суп мести нужно есть холодным, – шептал он, поправляя бесстыдно задранную юбку на мертвой сестре.

Суп мести нужно есть холодным, – рычал он, вынимая бутылку, которая была между обнаженных ног мертвой матери.

Суп мести нужно есть холодным, – кричал он в небо, роя могилы и закапывая, без отпевания, самых близких и родных ему людей. И не скупая мужская слеза, а рыдания сотрясали его сильное тело.

И только после того, как он замаскировал в лесу автомобиль, отогнал на заимку к леснику семерых коней, трое из которых принесли на себе чекистов, только после того, как определил в камеру тайника Курносова, приковав его цепями к стене, – только после этого он, помывшись и переодевшись, поджег родной дом, оскверненный врагами.

Положив на раны бальзам, приняв лекарства, приготовленные по древнекитайским рецептам, Михаил позволил себе забыться во сне, забравшись в тайник склепа и прошептав в очередной раз поговорку:

– Суп мести нужно есть холодным…

Проснувшись через сутки, Михаил почувствовал себя гораздо лучше. Китайский бальзам и успокаивающе-тонизирующие лекарства буквально творили чудеса – раны на груди и голове начали затягиваться; раны души вместо испепеляющего взрыва горели равным пламенем ненависти, которое можно было погасить, заплатив всем по счетам, а счета эти были у него очень большие и тянулись до Москвы. Михаил решил отыскать законспирированного руководителя комиссии по экспроприации.

«Нет, отец, – мысленно спорил он, – ты неправ. И когда я вытащу тебя из Чека, ты убедишься в том, что война эта – все-таки наша. И вести ее нужно беспощадно…»

Хорошо зная анатомию и расположение различных болевых точек на теле человека, Михаил быстро, с холодной азиатской жестокостью, «погасил» волю к сопротивлению, как оказалось, московского эмиссара Курносова. Превратил его в скулящее и трясущееся от страха животное, уже не боящееся смерти, а боящееся самой жизни – настолько ужасны и длительны были пытки, примененные к этому бандиту. Вырванные ногти, спиленные напильником зубы, избитые гениталии, вырванный глаз – все это оказалось самым малым в богатом арсенале восточных пыток, которые применил к своему врагу Михаил. Срезанная кожа лохмотьями висела на посыпанной солью спине Курносова… А понятия гуманности и прочих всепрощенческих христианских догм, выработанных в цивилизованном мире по отношению к поверженному врагу, гораздо меньше волновали теперь Михаила, чем они волновали бы, наверное, любого из диких воинов Чингисхана. Во главу угла для достижения цели он ставил сейчас холодную ненависть и рациональность, помноженную на умения, выработанные у него учителями и самой жизнью, выпытав (и перепроверив) при многократно повторяющихся допросах у Курносова расположение кабинетов и камер в здании харьковской Чека, систему охраны, возможные действия охранников и начальства в чрезвычайных обстоятельствах, систему передачи заключенных и множество других подробностей, необходимых ему.

Просчитав, что это животное в дальнейшем может оказаться полезным, Михаил оставил Курносову в камере воду и смазал лечебным бальзамом его раны. Далее он переоделся в форму одного из красноармейцев-чекистов, присвоил его документы и, взяв с собой ручной пулемет, отправился к леснику.

На заимке он запряг в докторские дрожки трех коней и, не медля более ни минуты, поскакал в город, в дороге обдумывая планы освобождения отца, захват председателя харьковской Чека Свиридова, а также дальнейшие действия в Москве.

В Харькове он сразу же направился на окраину, к скромному особнячку Саши Блюма, чья семья уже давно уехала за границу.

Распахнув ворота, Михаил загнал коней с дрожками во двор и, бросив поводья, поднялся на крыльцо, куда уже вышел встречать его Сашка.

Беда, как говорится, не ходит одна. В прихожей у Блюма сидел растерянный Женя, поведавший об аресте своего отца. Причиной ареста послужило побоище, учиненное ребятами в трактире. Один из чекистов узнал Женю, но ему удалось скрыться, а отца вчера в госпитале арестовали, обвинив в сопричастности к белому подполью.

– Что делать? – бормотал он, с надеждой глядя на Михаила, по привычке ожидая от него помощи. Но, услышав о страшной трагедии, произошедшей в Светлом, Женя сник еще больше. Он чувствовал свою вину, считая, что отец пострадал из-за него.

Михаил, в голове которого по пути в Харьков уже созрел примерный план действий, где не имело принципиального значения – освободить одного или же двух заключенных, приказал ребятам подождать его. Здесь он, как всегда было в детские годы, взял инициативу в свои руки. Его руководство, несмотря на младший, в сравнении с ребятами, возраст, принималось всегда как само собой разумеющийся факт. Михаил отправился к матери Лопатина, передал ей крупную сумму денег и, не дав времени на сборы, усадил в ближайший проходящий поезд, направив в Москву, где у Лопатиных жили родственники, и пообещал сделать все возможное для освобождения ее мужа.

Через два часа друзья вместе уже ехали в Светлое. По дороге, не теряя времени, Михаил изложил свой план.

Глава 2

Начальник харьковской Чека Свиридов сидел за столом, схватившись руками за голову. Бессонная, после допросов, ночь и безудержная пьянка доконали его сегодня окончательно. Князь Муравьев, этот железный старик, невзирая на особо изощренные пытки, не проронил ни слова, вследствие чего указания Москвы не выполнены. Да и ценности, конфискованные в Светлом, были довольно невелики. Так что лично Свиридову почти ничего и не досталось.

Он анализировал события последних дней… Чернов из комиссии по экспроприации (удивительно, как аппарат не треснул!) сообщил, что хозяин из Совнаркома очень недоволен его работой. Хорошо, Сам пока не узнал, что пропал его подопечный Курносов… Тоже мне, эмиссар гребаный. Наряд, посланный вчера в Светлое, вернулся ни с чем. Ни автомобиля, ни людей, одни головешки от барской усадьбы… Сейчас бы дамочек Муравьевых сюда, может, старик стал бы и посговорчивей, а так…

Свиридов понимал, что под пытками Муравьев ничего не скажет. За свою богатую практику палача он впервые встретил человека, на которого его методы допроса не действовали. А тут еще похмелье накатывало волнами… В общем, как говорится, полный «абзац».

Размышления прервал адъютант, вошедший в кабинет:

– Петр Сергеевич, возьмите трубку – Курносов на проводе.

Свиридов взял трубку и услышал захлебывающийся сиплый голос Курносова:

– Товарищ Свиридов! Товарищ Свиридов! Всех нас захватила врасплох банда Лютого! Мы сразу после вашего отъезда в Светлом нашли тайник с припрятанными драгоценностями. Молодого княжича – живой оказался – шлепнули! Он как увидел, что тайник вскрыли, сразу обезумел, на нас кинулся! Вот и пришлось!..

– Да ты толком объясни: что, где, при чем здесь Лютый?! – рявкнул в трубку, прервав это словоизвержение, ничего не понимающий Свиридов.

– Поймите вы, – еще больше заторопился Курносов, – княгинь в наложницы захватил атаман Лютый. Водителя убили сразу. Меня и еще троих захватили для показательного суда над чекистами. Банда расположилась недалеко от села Валки… Сегодня утром будет суд… Я сбежал, но мой побег еще не заметили. Звоню со станции Люботино. Срочно соберите всех!.. Банду можно ликвидировать сегодня, пока они не спохватились и не поменяли дислокацию… да и драгоценности Муравьевых не попрятали… Жду вас на станции!

– Отлично, Курносов, скоро будем. – Не вешая трубку, Свиридов кивнул адъютанту: – Поднимай по тревоге отряд ЧОНа и ставь под ружье всех свободных от дежурства людей. Надзирателей во внутренней тюрьме тоже подгреби… Оставь необходимый минимум, – нечего им жопы отъедать на пролетарских харчах! – И добавил в трубку: – Жди нас за станцией, чтобы не поднимать лишнего шума. Будем часа через три.

«Прекрасно, – потер руки Свиридов, его плохое настроение мгновенно улетучилось, – все складывается как нельзя лучше. Драгоценности останутся у меня. При помощи княгинь старого дипломата расколем как орех. Банда Лютого, терроризирующего губернию, из-за которого меня постоянно сношают в губревкоме, будет уничтожена. И Москва будет довольна…»

Размышляя об открывающихся перспективах, он надел кожанку, перетянулся портупеей с маузером и вышел во внутренний двор, чтобы проследить за сборами.

– Ну вот все и завертелось. – Михаил взвел курок револьвера и, безо всяких эмоций и напутственных слов, выстрелил в затылок Курносова.

Саша Блюм, в этот момент отсоединявший телефонный аппарат от сброшенного с опоры провода линии Харьков – Люботино, только качнул головой; и непонятно было, что он этим хотел выразить – одобрение или порицание.

– Евгений, заводи машину, – продолжил Михаил. – Максимум через час чекисты покинут Харьков. Два часа до Люботина, два – обратно, час разборок на месте; у нас будет фора в пять-шесть часов. Еще раз повторяю: что бы ни случилось, не терять головы, не поднимать шума, стрелять только в крайнем случае.

Уже светало, когда по пустынной улице к зданию харьковской Чека подъехал легковой открытый автомобиль, за рулем которого сидел одетый в черную кожу Саша Блюм. На заднем сиденье находился Лопатин, с кровоподтеками на лице, с коркой засохшей крови на разорванной студенческой тужурке, со связанными за спиной руками. Его охранял Михаил с наганом в руке, одетый в свою же летную кожаную куртку и кожаную фуражку с красной звездой. Подъехав к воротам, Блюм предъявил документы сотрудников транспортного отдела ВЧК. Затем машина въехала через открытые ворота словно вымершего двора и остановилась возле главного входа. Михаил, грубо подтолкнув в спину связанного «студента», гаркнул:

– Пошел, гад.

Он вышел из машины и, продолжая подталкивать Женю, вместе с Блюмом скрылся в здании. Дежурившему у входа красноармейцу Михаил бросил:

– Вызови коменданта, контру привезли.

Сонный белобрысый красноармеец, захлопав белесыми ресницами, заявил, что коменданта нет, что почти все под утро выехали ловить банду Лютого, и остался только дежурный и охрана. Вышедший из канцелярии дежурный увидел Лопатина и, просмотрев сопроводительные документы, расплылся, блеснув золотой фиксой, в подлой улыбочке:

– Попался, голубчик. Папашку его ночью шлепнули, а тут и младший Лопатин пожаловали. Товарищ Свиридов очень хотел тебя видеть… Ну ничего, вечером Петр Сергеевич приедет, он и поговорит с тобой, а разговаривать он ох как умеет…

Михаил, увидев побледневшее и напрягшееся лицо Жени, демонстративно приставил револьвер к его спине, чтобы он сгоряча не удавил эту гниду, и произнес:

– Ну ладно, товарищ, время не ждет – распишись в получении арестованного и давай помоги спровадить эту контру в камеру: он очень опасен.

Чекист снизу вверх оглядел громадного арестанта и, встретившись с ним взглядом, согласно кивнул головой.

Курносов ни в чем не солгал. Да он и не смог бы солгать, поскольку перекрестный допрос Михаил вел профессионально, да еще с применением болевого прессинга. Действительно, оба охранника, один – на лестнице у спуска в подвал, другой – внизу у запертой решетки, отделявшей коридор с камерами от лестничной площадки, находились в пределах видимости.

По разработанному плану, Блюм остановился возле первого охранника с вопросом:

– Огоньку не найдется?

И стал доставать кисет.

Дежурный, не обращая на это внимания, сопровождал арестованного вместе с Михаилом. Стоящий внизу надзиратель, увидев подходящую к нему группу людей, вынул ключи и начал отпирать решетку. Щелчок замка слился с двумя глухими стуками и еле слышным хрустом позвонков.

Не успевший ничего понять чекист оказался в громадных руках Жени, который, прикрыв ему рот, прошептал на ухо:

– Тихо, гнида. Где князь Муравьев? Номер камеры и ключи?! Иначе убью.

Обезумевший от страха тюремщик только с третьего раза понял, что от него требуют, но сказать ничего не мог, так как рот у него был уже забит кляпом.

Евгений брезгливо встряхивал его за шиворот, поскольку от этого отребья, ставшего вдруг похожим на ватное чучело, несло смрадом давно не мытого тела.

Показав на ключи, застрявшие в мертвых пальцах другого надзирателя, молитвенно сложив ладони и что-то мыча, он повел друзей вглубь коридора.

Отец находился в четвертой справа по коридору камере. Вид его лежащего скорчившегося тела был страшен: вся одежда в крови, вместо лица – один большой синяк, выбитые зубы и окровавленные по локоть руки. Свиридов применил свое излюбленное истязание – содрал живьем кожу с рук, при этом он всегда с юмором висельника острил: «Снять белые перчатки с буржуя». Отец глухо стонал в полубессознательном состоянии, при этом вздымая вверх окровавленные огрызки-запястья.

Евгений, копируя холодную отрешенность Михаила, как будто выполняя обыденную работу, свернул шею надзирателю, и, обращаясь к Михаилу, сказал:

– Иди вперед – ты в форме. Я понесу твоего отца.

Он бережно взял старика, как ребенка, на руки.

Четкими шагами Михаил с Блюмом подошли к часовому на выходе:

– Ну что ж, прощай, брат, – двусмысленно произнес Михаил, ткнув пальцем в сонную артерию, и оттащил бесчувственное тело за перегородку.

Саша Блюм, действуя по сценарию, в тот момент уже заводил автомобиль.

Женя со стариком на руках был уже в вестибюле здания, когда на парадной лестнице, ведущей на верхние этажи, появился матрос – один из тех, кто принимал участие в свалке возле трактира. Парень оказался дошлый, он сразу вкурил ситуацию, выхватил пистолет, выстрелил и закричал:

– Стоять!

В этой жизни он больше ничего уже не произнес – пуля, выпущенная из нагана Михаила, проделав у него в переносице аккуратное отверстие, вырвала ползатылка. Михаил стрелял разрывными, со скошенным наконечником, пулями; имея смещенный центр тяжести, они начинают вращаться при попадании.

На улице уже грохотал в руках Блюма ручной пулемет, в одно мгновение скосивший охрану у выездных ворот.

Машина начала трогаться, когда Женя в два прыжка достиг переднего сиденья, посадил туда старика, подхватил пулемет и начал «поливать» окна здания, откуда уже раздавались одиночные выстрелы сотрудников ВЧК, которые по служебной необходимости вынуждены были не ехать на мнимую операцию.

Михаил, прикрывающий отступление, заскочил в набиравшую скорость машину последним и сразу же присоединился к Евгению, начал палить из второго пулемета по окнам и дверям, откуда стреляли или могли стрелять, согласно данным, полученным от покойного Курносова.

Машина, с грохотом выбив металлические ворота, помчалась в направлении, противоположном от Люботина, на восток – в сторону Чугуева. Маршрут движения и все действия были спланированы до мелочей, вплоть до возможной «замены» выбывшего из строя товарища.

Ребята рвались из города, ожидая погони или перекрытия войсками пути отступления. Погоня, скорее всего, еще не была организована, но на перекрестках они несколько раз подвергались обстрелу малочисленных патрулей, которых разметывали шквалом пулеметного огня и точными бросками гранат.

Женька не переставал удивляться хладнокровности, с которой Михаил, как в тире, стрелял точными короткими очередями, при этом умудряясь еще и «жонглировать» гранатами, и корректировать огонь Жени, отдавая четкие команды лишенным каких-либо эмоций голосом. На его волевом, резко очерченном, но гладком, холодном лице не отражалось никакого переживания. Казалось, это работала какая-то военная машина, и ее невозможно остановить на пути к цели. Невзирая на очень напряженную и смертельно опасную ситуацию, в которой они оказались, у Евгения – очень сильного и крупного мужчины – побежали мурашки по коже от мистического ужаса, каким веяло от Михаила. Он впервые видел друга за такой работой – иначе то, как выполнялись эти действия, назвать было нельзя.

За городом машина вылетела на прямой проселочный тракт, который терялся вдали, и только за мостом через небольшую, но глубокую речку начинал петлять между холмами, поросшими густым лесом. Легкий мороз, сковавший дорогу, сделал ее, непролазную в весеннюю и осеннюю распутицу, довольно сносной.

Автомобиль бодро мчался вперед и, только остановившись, чтобы заложить динамит в пролет моста и поджечь бикфордов шнур, ребята увидели появившуюся вдали погоню.

Скрывшись между холмами, друзья свернули с наезженного тракта, заметая свои следы ветками, что прицепили к машине. Замаскировав съезд кустами, они поехали между деревьями к излучине реки, которая в этом месте делала крутой поворот. Ребята очень спешили – отцу Михаила нужна была срочная медицинская помощь.

Сбросив машину с невысокого берега в омут, они сели в припрятанную лодку и переправились, спустившись вниз по течению, на тот же берег, откуда проехали по взорванному мосту. Там их поджидал с пятью лошадьми Евдокимыч – муж покойной бабы Моти. Обменявшись с ним дежурными фразами о том, все ли в порядке, сделав укол морфия Николаю Михайловичу и погрузив его на носилки, что установили между спаренными лошадьми, они неспешной рысью поскакали в противоположную от погони сторону, направляясь в Светлое, к схрону. Перед отправлением Михаил передал Евдокимычу деньги, как благодарность за услугу.

Через двое суток, испробовав все, что можно было испробовать, чтобы помочь Николаю Михайловичу, Лопатин поставил Михаила в известность, что отцу осталось жить несколько часов. Пытки, повреждения внутренних органов, а главное – смерть, страшная смерть жены и дочери, – сломали этого, хотя и пожилого, но очень сильного, живого мужчину. За эти несколько дней он превратился в старого, немощного человека, потерявшего желание бороться за жизнь.

Женя и Саша отправились на поиски тела старшего Лопатина, которое, по их предположениям, находилось в Волчьей балке, где чекисты проводили расстрелы. Михаил остался с отцом. Ощущение наступающей новой утраты уже не могло сломать его закаменевшую душу. Поэтому, когда он услышал шепот отца, понимая, что наступает кончина, Михаил только внимательно слушал.

– Мишенька, – отец впервые в жизни позволил себе назвать сына уменьшительным именем, – я ухожу, никаких идиотских панихид по мне не служи… Я не знаю, что там впереди. Надеюсь, что-то будет… Но оставим философию, у меня мало времени. Всю информацию я тебе уже передал. Как поступать – зависит от твоей воли…

Голос отца начал вырываться с прерывистым хрипом:

– К большому сожалению, ты оказался прав – это наша война. Мы начинаем понимать многие истины только тогда, когда беда коснется нас… Наверное, в этой войне мы проиграем… но я от тебя требую, сын, – накажи их! Накажи всех тех, кто виноват в нашем горе. И пожалуйста, останься живым, сохрани наш род!.. Выживать я научил тебя лучше, чем умел сам… И помни: Россия не виновата, и рано или поздно Муравьевы должны еще послужить ей! Обещай мне…

Голос отца все слабел. Михаил, боясь, что тот может не успеть услышать его, заговорил:

– Отец, я обещаю, я клянусь. Ты же меня знаешь как никто. Я всегда был, с детства, с тобой в одной упряжке… Я их накажу всех и выживу! – как заклинание, произнес Михаил последние фразы, вкладывая всю свою веру и желание в эти слова, усиленные любовью и ненавистью.

Он с удивлением почувствовал какую-то мощную энергетическую поддержку, которую никогда прежде не испытывал, проводя различные медитации, ту, о которой в детстве ему рассказывал китайский монах, утверждая, что только очень сильное и мощное чувство, помноженное на желание и целеустремленность, может протянуть нить обратной связи от Великого Космоса к Человеку.

Даже умирающий отец почувствовал это, произнеся:

– Я знаю, я верю, я умираю спокойным, про…

Не договорив последнего слова «прощай», попытавшись приподняться с подушки, он резко откинулся на нее и, вздрогнув всем телом, затих навсегда…

Гневный ропот черневшей во мраке листвы,

Избиваемой струями злыми дождя,

Мне напомнит тебя.

Шепот ветра в волне остроликой травы,

Поцелуями нежно ее теребя,

Мне напомнит тебя.

Сердца грохот, как хохот зловещей совы,

Разрывающий душу, скорбя,

Мне напомнит тебя.

Слез скупых, отраженье зловещей хулы,

Смех, что глупость толпы не щадя,

Мне напомнит тебя.

В черном бархате звездной пыли,

Паутиной над бездной скользя,

Отраженный, как в пламени вечности, пир,

Бесконечный, как взрыв, сотворяющий мир,

Жизнь мгновенья, обрученный с вечностью,

Я…

Бесконечную малость молю для себя —

Покарай их, Господь, никого не щадя…

Кровавый, тяжелый сгусток горя, застывший в груди Михаила, казалось, создал в душе ощущение невыносимой тяжести. И хотя разум требовал выйти из этого состояния, как неестественного для человека, Михаил понимал, что это никогда не пройдет окончательно… Он вспоминал слова Тиля Уленшпигеля: «Пепел Клааса стучит в мое сердце», – которые поразили его еще в детстве, когда он читал Шарля де Костера.

Через день вернулись Блюм и Лопатин. Труп старшего Лопатина они не обнаружили, но в харьковской центральной газете были напечатаны списки контрреволюционеров, казненных за осуществление «белого террора». В этих списках упоминалась и фамилия отца Евгения.

Привезли друзья и еще одну новость: начальник харьковской Чека был известной политической фигурой. Слухи о людях такого ранга распространяются очень быстро. Оказывается, после недавних событий Свиридова сместили с занимаемого поста и отозвали в Москву. Ребята перепроверили эти слухи – они соответствуют действительности. Михаил же, недавно похоронивший отца, мать и сестру в склепе князей Лебедевых и справляющий вместе с друзьями тризну[7] по погибшим, услышав от них эту новость, отставил стакан в сторону и произнес, будто бы вторя своим мыслям:

– Ну что ж, в одном месте врагов уничтожать легче – меньше времени на поиски.

Обращаясь к своим друзьям, он продолжил:

– Я собираюсь отдать долг своим мертвым. Люди, которые подняли руку на мою семью, будут покараны. И покараны будут жестоко все, кто прямо или косвенно участвовал в этом преступлении…

Заметив, что Женя пытается что-то сказать, Михаил протестующе поднял руку и продолжил:

– Погоди, сначала я выскажусь, а затем ты продолжишь… Так вот. Это первое. А второе, – я не намерен быть посторонним наблюдателем при развале моей Родины и буду бороться с этой большевистской заразой, если понадобится – всю свою жизнь!..

После сказанного, поминая отца, он выпил водку, закинул в рот тушенку и начал сосредоточенно пережевывать ее, сумрачно поглядывая на друзей.

Евгений, сочувственно коснувшись своей огромной, жилистой, со вздутыми венами лапой руки Михаила, дружески прижал ее к столу и горячо заговорил:

– Миша, у меня, как ты знаешь, свой счет к этим выродкам, к тому же: враги друзей – мои враги. И я так же, как и ты, ненавижу то, что творится в моей стране. Наши цели совпадают. Нам всем необходимо дружеское участие.

Подражая Михаилу, он одним глотком опрокинул стакан водки, положил в рот почти все содержимое банки с тушенкой и ожидающе уставился на Блюма. При этом Женя старательно моргал глазами, пытаясь скрыть выступившие от переизбытка чувств слезы, вызванные, к тому же, легким опьянением. Потешное выражение его добродушного лица, несмотря на обстоятельства, вызвало у друзей улыбку. Александр хмыкнул:

– Слушайте, вы, последние сентиментальные романтики этого гнилого мира, – он положил ладонь сверху ладоней Михаила и Евгения. – Что вы на меня так смотрите?!.. Ну куда же я от вас денусь?!

Повторяя жесты ребят, он выпил водку и продолжил с полным ртом:

– Несколько лет, хотя и суровых, нас всех, как мне кажется, совершенно не изменили…

В какое-то мгновение ребята все разом замолчали. Их сплетенные руки – это понимал каждый – являли собой молчаливую клятву верности дружбе, лишенную пошловатой внешней аффектации.

– Возможно, ты и прав, – задумчиво произнес Михаил, разливая водку по стаканам, – Но все это справедливо только по отношению к тем, кого мы любим. По отношению к другим мы ох как изменились. Я это понимаю, анализируя наше поведение. За несколько дней мы втроем наделали столько покойников, сколько другой за всю свою жизнь не видел… Ничего себе, не изменились!.. Мы изменяемся – это диалектика. Вначале учились у нашего сэнсэя Митихаты, а теперь делаем то, чему научились.

– Нам до тебя далеко, – Женя выпил водку и продолжил: – «Насобачился» еще в Японии да в Китае, да и на фронте времени не терял… Одно слово – военная косточка. А вот родных своих защитить не сумели. Одно осталось – отомстить.

Осознавая правоту Жени и злясь за это на него и на себя, Михаил, желая пресечь ненужные излияния выпившего Женьки, резко хлопнул ладонью по столу:

– Хватит… Если вы со мной, завтра выезжаем на Дон к Деникину. Начальником контрразведки у Деникина полковник Орлов – старый друг и ученик моего отца. Без связи с московским подпольем нам не обойтись, а нам нужно выйти на настоящего главу и организатора «комиссии по экспроприации»… да и следы Свиридова нужно откопать, этот гад не должен уйти. В общем, пока вас не было, я подготовил документы и обмундирование. На Дон сейчас пробиться практически невозможно – везде стоят красные заслоны. Поэтому вот ваши «легенды», к утру чтоб знали наизусть, – проверю. И вот еще что, – Михаил выложил три широких, из тонкой кожи пояса, – здесь по пять тысяч рублей в золотых червонцах. Где не решат дело сила и хитрость, там могут решить деньги. Все, с выпивкой заканчиваем – рано утром в путь.

Глава 3

– Ну что там опять случилось? – Недовольно ворча, командир отдельного кавалерийского полка, полковник Владимир Иванович Белов вышел на крыльцо.

Его полк, после тяжелых боев выведенный на переформирование, был расквартирован в станице Милютинской. Казаки в ожидании ближайшей отправки на фронт распустились окончательно. То устраивают пьяный дебош, то задевают местных баб, то вообще устраивают грабеж в уезде. Офицеры от скуки устраивают попойки, допились до дуэлей – крови на фронте им мало. Поэтому ничего хорошего от криков «Ваше благородие, ваше благородие» полковник не ожидал. Каждый раз его вызывали для разрешения очередного конфликта.

– Ну что там опять? – еще раз переспросил полковник.

– Ваше благородие, – вахмистр, козырнув, доложил: – В штаб привезли троих подозрительных. Одеты в кожанки, но говорят, что их благородия. Да и по разговору, похоже, барчуки.

Полковник, накинув китель, прошел пешком в здание штаба: благо, он находился недалеко, в здании управы. Еще издалека Белов узнал в одном из трех человек, охраняемых казаками, своего знакомого по юго-западному фронту – штабс-капитана Муравьева.

– Ба, ваше сиятельство, – приветствовал он князя. – Какими судьбами в наши-то пенаты?

Он обвел руками окружение и, обнимая Михаила, сказал своему адъютанту:

– Это наши.

Михаил, представив своих друзей, вкратце рассказал о своих злоключениях и о желании как можно быстрее попасть в Ростов, к полковнику Орлову. Белов, слегка поморщившись (неприязнь к контрразведчикам он никогда не скрывал), обещал помочь. Но это будет завтра… А сегодня он их никуда не отпустит.

После непременной бани был накрыт стол в горнице дома, в котором обитал командир полка. В окружении штабных офицеров, под казацкую самогонку-первак да под дары Батюшки Дона полились фронтовые воспоминания прошлых лет, которые постепенно перешли на события настоящего времени. И с каждой поднятой чаркой, с каждым произнесенным тостом вместо ожидаемого веселья Михаил наблюдал, как лица офицеров становились мрачнее и суровее.

– Всю Россию шомполами перепороть, всех жидов вместе с товарищами – на фонарные столбы… Каждого второго пролетария к стенке, а остальных – к станкам приковать, чтоб пахали день и ночь – на хлебе и воде, а лучше, чтоб вообще только на воде, – орал какой-то занюханный офицерик, – тогда им не до марксистских теорий будет!..

Офицерик продолжал нести еще какую-то околесицу. Разговоры других офицеров мало чем по смыслу отличались от речи этого оратора. Все содержание сводилось к глаголам: перепороть, перевешать, перестрелять. Михаилу стало скучно. Взглянув на кислые лица своих товарищей, которым, по-видимому, тоже надоела эта гулянка, он выбрался из-за стола и вышел на подворье.

– Ты их прости, капитан, – услышал Михаил голос вышедшего следом за ним Белова, – большинство из них – простые казаки, кровью заработавшие офицерские погоны. А сейчас пошла такая мясорубка – брат на брата, сын на отца идут… Я сам видел не раз такую бойню… Зубами глотки рвут.

Утром следующего дня, уже в дороге, Михаил с удовольствием оглядывал подтянутые фигуры товарищей, которых преобразила офицерская форма. Они ехали впереди казачьей сотни, направляющейся в Ростов для охраны обоза с фуражом, амуницией и оружием, что было выделено для полка, стоявшего на переформировании. Вспоминая разговор с полковником Беловым, он размышлял: «Озверел народ. Первая пролитая кровь требует возмездия, и по возрастающей следующая кровь требует возмездия в еще большем количестве… Россия сейчас напоминает запойного люмпена, который, в горячечном бреду заливая в себя новые увеличивающиеся порции алкоголя и пытаясь этим погасить абстинентный синдром, вызывает еще большую эскалацию алкогольных ломок, заканчивающихся обычно белой горячкой и гибелью. Так и тысячелетняя Россия стоит на краю гибели, заливая свои просторы все новыми порциями славянской крови, пытаясь потушить пожар грандиозной российской вендетты, и этим только подливает масла в огонь. А по разные стороны баррикад стоят уже не политические противники, а кровные враги, чья ярость более страшна и испепеляюща. „Пепел Клааса стучит в мое сердце“ – эту фразу Шарля де Костера сейчас в России могут повторить очень многие… И над этим кровавым варевом усердно трудятся московские наркомы – кулинары, дирижируя смертельными поварешками лозунгов и забрасывая в печи этой вендетты все новые и новые порции человеческого материала. А какой супчик сварится из обломков Российской империи – не знает никто, даже сами повара. Вот и он, князь Михаил Муравьев, втянут в эту кровавую круговерть; и он кричит себе: „Пепел Клааса стучит в мое сердце“. И он не только хочет, но и будет мстить. При этом имеется четкое понимание происходящего – незаживающая рана в его душе тоже требует крови. Он не только не может приглушить это желание, но и не хочет…»

Из задумчивого состояния его вывел прискакавший урядник, отправленный с разъездом впереди сотни. Он доложил ехавшему рядом с Михаилом есаулу, что замечена красная конница – около полутора сотен сабель, – рейдовавшая, скорее всего, по тылам противника. Сейчас конница направляется им навстречу.

Молодой есаул вопросительно глянул на Михаила, чей авторитет для него был непререкаем после рассказа полковника Белова о подвигах штабс-капитана на фронте. Да и георгиевские кресты и золотое оружие с гравировкой «За храбрость» невольно внушали уважение, несмотря на молодые годы их обладателя.

Михаил с ходу предложил диспозицию, согласно которой сотня разделяется на два отряда и маскируется за холмами. А он с двумя своими товарищами едет вперед. При соприкосновении с красными, обстреливая их из ручных пулеметов, пускается в бегство, заманивая врага в ловушку.

По приказу есаула сотня разделилась. Прихватили и трех запасных лошадей Михаила, груженных воинскими припасами, прихваченными из тайника при отъезде из Светлого. Здесь было различное оружие, снаряжение ниндзя и многое другое, аккуратно упакованное и не занимающее много места, но, по мнению Михаила, необходимое ему в ближайшем будущем.

Тройка друзей подготовила ручные пулеметы и, приторочив их к седлам, не спеша двинулась вперед. Блюм, не доезжая метров пятидесяти до следующего поворота дороги, соскочил с лошади, протянул поперёк дороги канат и привязал концы к двум деревьям. Затем наклонил одно из них так, чтобы канат лежал на дороге, но тут же натягивался, превращаясь в преграду, стоило только взмахнуть на скаку шашкой и перерезать веревку, держащую ствол согнутым.

Отъехав от поворота на расстояние около двух километров, друзья спокойно ждали появления врага.

Михаил был уверен в своих друзьях. Недаром еще в юности учитель Митихата заставлял их часами держать, сжимая коленями, тяжелые валуны, одновременно фехтуя, или сжимать в вытянутых руках различное тяжелое оружие, вырабатывая таким образом умение управлять лошадью без уздечки, одним только давлением колен. В юнкерском училище Михаил на манеже, не рассчитав свои усилия, как-то удивил преподавателя верховой езды, придавив ногами лошадь до полусмерти. Ее потом списали – после травм ребер она уже не могла служить в кавалерии. Всевозможные тактические приемы в игровой форме, применимые к настоящей ситуации, тоже не раз проводились под руководством Митихаты. Поэтому действия ребят были отточены до мелочей и они понимали друг друга с полуслова.

Блюм, как самый цепкий, поскакал вперед и забрался на росшую на возвышенности сосну. Он увидел в бинокль движение красного отряда и убедился в том, что беспечные красноармейцы не выслали впереди себя разведку, решив, видимо, что по проселочным дорогам крупные отряды белых не передвигаются. Александр вернулся к своим и сообщил, что приближавшийся отряд, раза в полтора больший, чем они предполагали, состоит из отборных буденновских головорезов.

Развязка не заставила себя долго ждать. Командир буденновского отряда, выехав из-за поворота и неожиданно увидев вблизи легкую добычу, выхватил шашку и кинулся за ними, увлекая за собой весь отряд. Друзья, пустившись вначале в бегство, не увеличивая расстояния и втянув весь отряд в погоню, резко развернулись и спокойно, как когда-то в тире, начали расстреливать приближавшуюся конницу из ручных пулеметов. Смешавшиеся в кучу всадники и кони, дикое ржание, страшные крики раненых людей, встающая столбом пыль и перекрывавший все звуки грохот пулеметов – все это заставило отряд остановиться. Во время возникшей паники стрелки продолжали опустошать ряды красноармейцев и буквально в считаные минуты отряд был ополовинен. Стрельба вдруг утихла – патроны в дисках пулеметов закончились. Несмотря на гибель командира, отряд, сформированный из отборных, вымуштрованных красных казаков, перегруппировался и бросился в погоню. Жажда мести за погибших товарищей и командира затмила все и не дала им задуматься о провокационом плане «беглецов».

Друзья на скаку сменили диски пулеметов и приближались к месту засады. Михаил, взмахнув шашкой, перерезал веревку, держащую дерево, и канат натянулся на уровне конских копыт. Услышав позади дикое ржание падающих коней, ребята снова резко развернулись и начали поливать свинцовым ливнем преследователей в короткое мгновение до столкновения с белыми, ударившими по флангам противника. Друзья тоже кинулись в жестокую бойню.

На Михаила в этой свалке летел, сверкая злобным оскалом, буденновец на огромном вороном скакуне. И посадка в седле, и его движения, и взгляд – все в нем выдавало опытного и старого рубаку, уверенного в своей победе. «Не повезло казаку», – усмехнулся про себя Михаил, подлетая к противнику с левой стороны и перехватывая шашку левой рукой. В детстве, будучи левшой, он приучился все делать правой – от держания ложки до фехтования, поэтому обеими руками он владел одинаково ловко. Опытный буденновец, поняв, что не сможет защититься от атаки слева, попытался уклониться от схватки, но опоздал. Шашка Михаила скользящим ударом почти пополам перерезала туловище противника. Злобная веселость и азарт охватили перемазанного в чужой крови Муравьева. И он, как человек, который хорошо умеет делать эту кровавую работу, кинулся в самый центр боя, умело разя направо и налево. Потеряв весь аристократический лоск, забыв, ради чего он кинулся в эту бойню, забыв о мести, он превратился в этот момент в кровожадного зверя, опьяненного кровью и обуреваемого жаждой убийства ради убийства. Вид его, с пеной на губах, был настолько страшен, что парализовал всякую попытку сопротивления любого человека. Он в секунды разметывал, как солому, группы противника, оставляя за собой обезображенные трупы.

Резня закончилась в считаные мгновения. Только нескольким красноармейцам удалось уйти. Погоню за ними не организовывали. В этой войне пленных не брали. В отношение к противнику примешивалось личностное чувство, заставляющее врагов быть беспощадными. Но, несмотря на всю свою жестокость, казаки, видевшие Михаила в этом бою, старались обходить его стороной. Они со страхом поглядывали на него, ощущая своим диким чутьем совершенно иную природу естества, иную силу, соприкоснуться с которой было бы опасно. Они смотрели на него так, как травоядные млекопитающие – на затесавшегося в их среду кровожадного хищника.

Так, обособленно, Михаил с друзьями в составе сотни добрался до Ростова, где после доклада есаула начальству о происшедших событиях их направили в здание контрразведки к полковнику Орлову.

Глава 4

Адъютант начальника контрразведки поручик Широков – симпатичный, молодой, с пронзительно-холодным взглядом – сообщил им, что полковник находится на передовой и будет только завтра. Однако по приказу командира корпуса – генерала от инфантерии Кутепова, с которым Михаил уже разговаривал по прибытии, – им выделили квартиру напротив здания контрразведки, двух денщиков, новую амуницию, а вольноопределяющемуся Лопатину Евгению Борисовичу было присвоено звание прапорщика. Как только поручик освободится от выполнения своих обязанностей, тут же поступит в их полное распоряжение. А пока он пришлет им портных, которые подгонят по фигуре новые униформы.

Перешивать форму пришлось только громадному Евгению Лопатину. Предусмотрительный же Михаил захватил с собой свою парадную форму, а на Саше Блюме форма сидела как влитая.

Вечером, как и было обещано, за ними на фаэтоне заехал поручик Широков. Потирая руки, затянутые в черные лайковые перчатки, он заговорил, немного ерничая:

– Господа! Весь город только и говорит о вашем подвиге. Местные дамы в экзальтации, страстно желают видеть героев Белого движения. И уверяю вас – среди них есть прехорошенькие… Так что поторапливайтесь, господа! Вечерний Ростов ждет вас! Я предлагаю ресторан «Дон»: великолепная кухня, столичное общество, кордебалет… Не пожалеете.

Уже на подъезде к ресторану были слышны звуки канкана. На улице ничто, кроме обилия военных, не напоминало о войне. Сияли витрины, всюду мелькали ажурные шляпки и зонтики дам. С лихими криками «Поберегись!» пролетали фаэтоны с солидными седоками.

У входа в ресторан швейцар в расшитом камзоле, подобострастно поклонившись поручику, произнес:

– Андрей Владимирович, вас ждут-с. Стол уже сервирован.

Офицеры вошли в помпезный зал ресторана в тот момент, когда только что отзвучали аплодисменты девочкам из кордебалета. И поэтому многие присутствующие обратили внимание на вошедших. Администратор кинулся к ним и, суетясь, начал рассаживать за столик, уже накрытый на четыре персоны. Поручик поднял бокал шампанского, налитого услужливым официантом, предложил перейти на «ты» и выпить за знакомство. Ребят не пришлось долго упрашивать. После красного Харькова и далеко не гладкой прогулки по территории, занятой большевиками, атмосфера ресторана напоминала им старое доброе довоенное время. Но тогда, в то самое старое доброе время, они практически не успели стать завсегдатаями ввиду своей молодости.

Атмосфера в ресторане становилась все более фривольной. На сцене наяривал цыганский хор. Многие офицеры, прибывшие из-под Царицына, спешили за свой краткосрочный отпуск или командировку успеть отхватить кусочек старой, уходящей в прошлое жизни. В результате этого они просто напивались и разбредались по проституткам, успевая одновременно дешево покуражиться, каждый – в зависимости от собственного темперамента и наличных средств.

– Послушайте, князь, – засмеялся Андрей после очередного тоста, уже слегка заплетавшимся языком, указывая кивком головы, – посмотрите, слева через три стола, красотка в компании офицеров не сводит с вас глаз. Женщина-вамп! Многие от нее без ума… Видите, сколько воздыхателей вьется вокруг нее?!. Столичная штучка. Из-за нее произошли уже несколько дуэлей. Берегитесь, князь…

Михаил и без подсказки почувствовал пристальное внимание женщины, несколько раз встречаясь с ней глазами. Она была потрясающая, привлекала взгляды жгуче-хищной красотой. У этой брюнетки на лице был написан ярко выраженный мощный темперамент. И блеск ярких глаз, и углом изогнутые брови, и тонкий, с горбинкой нос с резко очерченными, подрагивающими от какого-то внутреннего волнения ноздрями – все это прямо подчеркивало ее взрывной авантюрный характер.

«Действительно – женщина-вамп», – подумал Михаил, в очередной раз встретившись с ней взглядом. И, обращаясь к Андрею, нарочито небрежно попросил:

– Слушай, поручик, сделай милость – познакомь с ней.

Андрей уже пьяно ухмыльнулся:

– Не переживай. Судя по тому, как она на тебя смотрит, эта дама сама найдет способ, чтобы заглотить тебя.

И действительно, будто бы подтверждая слова поручика, она что-то сказала окружающим ее офицерам; от их компании отделился бравый ротмистр и, тренькая шпорами, с решительным видом направился к пирующим друзьям.

– Осторожнее, капитан, – обратился к Михаилу Андрей Широков, – ротмистр Киреев – завзятый бретер. Он уже ухлопал на дуэлях двух фронтовиков, и ему все сходит с рук. В штабе армии у него мохнатая лапа… Вот он и сидит в тылу в интендантстве. Но, несмотря на это, боец он отменный…

Ротмистр, в это время подошедший к столу, пренебрежительным тоном бросил Михаилу:

– Эй, вы, юноша, вас не учили, что так нагло, в упор разглядывать даму просто неприлично! Вас что, поучить хорошим манерам?!

– О, благодарствую, ротмистр, – ехидно улыбнулся Муравьев, – с удовольствием найму вас к себе в репетиторы – изучать интендантский кодекс чести. Господа! Вы не находите это оригинальным – хорошим манерам князей Муравьевых учат бывшие жандармы, переквалифицировавшиеся в торгаши! Вот вам аванс за репетиторство. Я надеюсь, в дальнейшем ваше дело будет процветать, и вы откроете пансионат, – с этими словами он швырнул под ноги ротмистру пару крупных купюр.

– Ах ты, щенок! – взревел ротмистр и попытался нанести удар Михаилу в голову.

Сидевший за столом Михаил, не шелохнувшись, левой рукой заблокировал удар, а двумя пальцами правой – молниеносно ткнул наглеца в правое подреберье.

Ротмистр, ничего не понимая, рухнул возле столика на колени, уткнувшись в лежащие на полу купюры. Со стороны эта сцена выглядела так, будто бы ротмистр на коленях благодарит сидящего на стуле за брошенные ему на пол деньги. Вскочили офицеры и помогли хватавшему воздух открытым ртом, как рыба, горе-дуэлянту добраться к своему столику.

По прошествии некоторого времени через двух офицеров из команды, окружавшей даму, Михаилу был передан вызов на дуэль. В связи с военным положением дуэль должна была состояться немедленно. С разрешения Михаила, выбор оружия остался за ротмистром Киреевым. Тот выбрал сабли.

Во время переговоров по дуэли Михаил был представлен поручиком Широковым женщине, из-за которой произошел весь этот сыр-бор. Звали незнакомку баронесса Анна Генриховна фон Шварцнельд, хотя, как подозревал Михаил, вряд ли упоминания об этом роде были занесены в Бархатную книгу[8].

Михаил осыпал баронессу двусмысленными комплиментами и пообещал ей скоро вернуться. Давно лишенный светского общества и вдруг встретивший такую красавицу, он изменил свое отношение к ротмистру, которого поначалу хотел наказать очень жестоко по причине развязанных в прошлом этим драчуном дуэлей и гибели двух офицеров.

Под одобрительные возгласы зрителей, не желавших пропустить развлечение, противники двинулись к освещенному факелами месту дуэли, расположенному за рестораном.

Вначале, соблюдая все правила этой идиотской игры аристократов, Михаил расцарапал концом сабли обе щеки ротмистра. Затем, смеясь и перебрасывая саблю как фокусник – из одной руки в другую, располосовал мундир. После этого, ранив противника в левое, а затем – и в правое плечо, мгновенно крутанулся на носке левой ноги и нанес сокрушительный удар правой ногой по заднице уже до смерти напуганному наглецу. От удара, пролетев метра четыре, ротмистр грохнулся о землю.

Михаил молча и равнодушно кивнул окружавшей место дуэли публике и, направившись к своим друзьям, был остановлен баронессой:

– Вы меня заинтриговали, молодой человек, – женщина прикоснулась к руке Михаила: – Чем вы намерены удивить меня еще?! – Она лукаво улыбнулась.

– На войне – как на войне, мадам.

– Мадемуазель, – поправила она его.

– Так вот, – продолжил Михаил, – я увлекался восточной философией, знаю восточные языки – японский, китайский. Мой отец переводил с санскрита индийские Веды. И я намерен сегодня познакомить вас с одним из разделов индийской философии – камасутрой…

– Искусством любви, – продолжила она.

«Ого! – подумал Михаил, не ожидая в этом обществе встретить человека, имеющего хотя бы отдаленное понятие о вопросах, которые он пытался затронуть. – Эта женщина действительно удивляет!»

Он продолжил:

– Я солдат, мадемуазель. Я не знаю, что может случиться со мной да и с вами в это смутное время. Может быть, как бедный Фауст, на мгновенье остановим прекрасное мгновенье?!..[9] – скаламбурил он, приблизившись и глядя ей в глаза.

От этой женщины исходил мощный импульс сексуальной энергии, заставивший его на время забыть о проблемах, вставших перед ним за последние дни. Страсть просто разрывала его.

– Капитан, вы, по-видимому, давно были отлучены от женского общества, – проницательно заметила она. – Но я не ханжа, и вы действительно правы… И хотя я не Клеопатра и это не «Египетские ночи»[10], и вы всего один, а не трое… но я надеюсь, что завтра утром вы, не в пример этим троим, останетесь живым. Так что пойдемте, удивите меня еще раз.

Она взяла его под руку и увлекла за собой.

«Интересно, от кого сейчас исходит инициатива?!» – размышлял он, махнув на прощание рукой друзьям и крикнув, что встретится с ними утром.

Оставив позади шумную толпу, живо обсуждавшую последнее происшествие, они, ускоряя шаги, направились в гостиницу, где баронесса снимала номер. По дрожи руки, по напряженной походке женщины Михаил понял, что его страсть зажгла ответное чувство в душе его партнерши, и от этого возбуждался еще сильнее.

В вестибюле гостиницы они, заказав ужин и приказав портье принести его чуть позже, поспешно поднялись по лестнице в номер баронессы. Уже в прихожей, срывая с себя одежду, он увидел возле своего лица расширенные в изумлении огромные черные зрачки и едва не задохнулся от болезненного, перекрывшего дыхание поцелуя. Подняв на руки, Михаил отнес ее в спальню. Она, потеряв всякий контроль, извивалась под ним, расцарапывая ногтями до крови, крича и не видя перед собой ничего. Бешеная энергия, которая клокотала внутри этой женщины, удивляла его. «Откуда у нее столько силы?» – спрашивал он себя, раз за разом кидаясь в омут наслаждений, не думая о том, что она могла бы задать ему тот же вопрос.

Утолив первую жажду страсти, они постепенно успокоились. Михаил, наделенный природой ярко выраженным чувством прекрасного, с восторгом наблюдая ее сильное и удивительно гармонично сложенное тело, опять зажигался страстью. Их сплетенные тела скорее напоминали не тихую картину любви, а какую-то дикую, сумасшедшую пляску акробатов. Похоже, в себя Михаила привел его собственный крик – он в изнеможении откинулся на подушку.

Потом они пили, жадно ели, разговаривали. Анна охотно прикладывалась к бокалу вина, снова обретая свободу в любовных утехах. И только под утро они, насытив друг друга, забылись в коротком, но очищающем и снимающем ночную усталость сне.

– Ваше благородие, господин штабс-капитан, – проснувшись, услышал Михаил голос своего нового денщика.

– Что тебе? – приоткрыл дверь Михаил, выйдя в прихожую.

– Прибыл вестовой от полковника Орлова. Вам троим срочно надлежит прибыть к нему. Господа офицеры уже собрались, ждут вас.

– Передай – скоро буду, – буркнул Михаил, закрывая за собой дверь, и начал собирать свои вещи, разбросанные по всему номеру.

Несмотря на бессонную ночь, чувствовал он себя прекрасно. Эта ночь любви, казалось, сняла огромную тяжесть, которая давила на него все прошедшие недели после гибели родных.

Яркие лучи весеннего солнца, пробивавшиеся сквозь занавески, живительным светом отогрели его, казалось, навсегда замерзшую душу. Михаил испытывал чувство огромного подъема, прилива энергии и невесть откуда возникшей радости. Эта ночь сделала для реанимации его душевного равновесия гораздо больше, чем, наверное, сделали бы годы лечения у знаменитых психиатров.

– Так, говоришь, тебя полковник Орлов вызывает?! – услышал Михаил задумчивый голос Анны. – Тогда поторопись.

Помолчав, она загадочно добавила:

– Думаю, встречаться нам придется еще не раз…

По дороге к зданию контрразведки, сидя в автомобиле, на котором за ними приехал поручик Широков, друзья обменивались впечатлениями от вчерашней ночи. В отличие от Михаила, ребята были с достаточно помятыми мордами, включая и адъютанта полковника Орлова.

– Что, – спросил Михаил, – пили, курили, с девками путались?

– Если бы только это, – хмуро вздохнул Андрей, – твои дружки еще и умельцы в карты резаться. Да еще избили человек десять, недовольных игрой… и переломали в вестибюле «Дона» все, что можно и нельзя. Так что весь выигрыш ахнули в счет погашения убытков хозяина заведения.

В этот момент автомобиль подъехал к зданию контрразведки. Поручик быстро вбежал по лестнице. Через десять минут офицеры были приняты.

Михаил в окружении друзей зашел в кабинет начальника контрразведки и застыл, щелкнув каблуками, – с такой помпой, что полковник Орлов, любящий всю военную атрибутику, только ахнул. Казалось, за спиной Михаила щелкнула каблуками и застыла, бряцая оружием, целая военная когорта предков князей Муравьевых, начиная с норманнской дружины Рюриковичей[11].

«Да… – подумал полковник, – порода есть порода, умеет показать себя, стервец». И надев на себя личину слуги – царю, отца – солдатам, подошел к Михаилу, протянув руки:

– Читал, читал докладную сопроводиловку к представлению всех троих на повышение. Лихо вы провели операцию, как в классических учебниках по тактике, причем – все экспромтом! Но, – тут же посерьезнел он, – награждения придется отложить[12]…

Тот цирковой балаган, который устроили вчера в ресторане, ваша удачная операция может перекрыть с большой натяжкой, господа. А то не миновать бы вам трибунала… Все. О дальнейшем прохождении службы вас известят. Можете идти. Вас, штабс-капитан, попрошу остаться, – обратился он к Муравьеву.

Когда Лопатин и Блюм вышли в приемную, полковник подошел к Муравьеву, обнял его и со вздохом произнес:

– Ну здравствуй, Михаил. Сколько же это лет прошло, как я тебя не видел!.. Ты еще юнкером был, приезжал на каникулы в Светлое…

– Здравствуйте, Иван Сергеевич, – с теплотой в голосе произнес Михаил, одновременно не веря, что профессиональный, как и его отец, разведчик способен на иррациональное проявление теплых чувств.

«Альтруизм людям этой профессии не свойственен – ему явно что-то нужно. Ну да ладно, сам скажет», – подумал Михаил.

Полковник, попросив адъютанта распорядиться насчет чая и печенья, указав рукой на отдельно стоящие у столика кресла, произнес:

– Садись, Миша, – и, усевшись сам, продолжил: – Буквально перед вашим прибытием к нам поступили сведения об аресте твоего отца, о каком-то невероятно дерзком налете на харьковскую Чека и о побеге отца. Где сейчас Николай? Как он себя чувствует?

Михаил рассказал о трагедии, постигшей его семью, выслушал соболезнования и совсем не удивился, услышав очередной вопрос контрразведчика:

– Миша, отец не передавал тебе перед смертью какую-либо информацию или бумаги, касающиеся агентурной сети разведки Генерального штаба? Твой отец перед революцией был ключевой фигурой, на которой сходились все нити этой сети, причем – не только Запада, но и Востока. Информация об этом хранилась еще и в секретных архивах Генерального штаба, но во время переворота была изъята и уничтожена, скорее всего – твоим отцом.

Миша отрицательно качнул головой:

– Не успел я приехать, как случился налет Чека на наше имение. А потом, когда я освободил отца, он после пыток был в бессознательном состоянии и только бредил. Да еще ему пришлось сделать инъекции морфия, так как он мучился от нестерпимых болей… Да вы у моих друзей спросите – они все подтвердят.

Иван Сергеевич протестующе поднял руки:

– Ну что ты!.. Я ведь тебе доверяю как сыну и знаю, что ты истинный патриот России…

Полковник хотел еще что-то добавить, но Михаил перебил его:

– Я догадываюсь об истинной ценности информации, которой владел мой отец. Поэтому я требую, чтобы вы тщательно допросили моих друзей, дабы снять с меня возможные подозрения.

Не откладывая дела в долгий ящик, полковник тут же вызвал ребят на допрос и якобы был удовлетворен их ответами.

«Все-таки, – думал он, – старший Муравьев – старый, опытный разведчик – не мог не подстраховаться. С его смертью не должны обрываться все нити, и если эту информацию Михаил еще не получил от отца, то рано или поздно сынок эту информацию получит. Или же я не знаю старого Муравьева… Но увы, я его знаю, и знаю много лет… Так что с молодого князя глаз спускать нельзя. Да и необходимо пропустить его через мясорубку – глядишь, в экстремальных ситуациях сделает ошибку, а то и сам поделится сведениями… Хотя последнее – навряд ли, весь в отца, если еще и не круче. Ну что ж, посмотрим. А там, как говорится, на нет и суда нет».

– Ну что ж, – продолжил он вслух, – я полностью удовлетворен вашими ответами, господа! И я знаю, что вы все прекрасно отдаете себе отчет в важности исчезнувшей информации и осознаете свой долг перед Родиной, – и, обращаясь к Михаилу, продолжил: – Ну а теперь скажи мне, чем тебе помочь по старой памяти? А вы, господа офицеры, свободны, – добавил он.

Михаил сухо, по-военному, безо всяких эмоций сообщил полковнику, что не в традициях семьи Муравьевых оставлять безнаказанными нападения на их род, и попросил Ивана Сергеевича помочь ему выйти на связь с московским подпольем. Свою просьбу он обосновал необходимостью помощи в большевистской Москве для проведения расследования и наказания преступников.

Услышав в кратком рассказе фамилию бывшего начальника харьковской Чека Свиридова, полковник только улыбнулся про себя и, позволив Михаилу полностью изложить просьбу, сказал:

– Конечно, Михаил, отомстить за отца – это твой прямой долг, это и мой долг – отомстить за друга и учителя, да и вообще: не в традициях нашей службы оставлять безнаказанными такие преступления… Поэтому можешь полностью располагать мною и моими связями, но… Миша, я прошу тебя выполнить одну просьбу.

Михаил удивленно приподнял бровь: «Ну вот, начинается торг. Что ж, пропустим мимо ушей сладкие речи и узнаем, что нужно господину полковнику».

– Понимаешь, Михаил, – Иван Сергеевич раскрыл перед ним карту, – я всегда считал, что часто высококлассный диверсант может во время войны, да и в мирное время сделать при некоторых обстоятельствах гораздо больше, чем целое воинское соединение… А сейчас в нашей армии просто нет специалистов твоего уровня… Я давно наблюдаю за твоими успехами на этом поприще… да и команда у тебя подобралась неплохая… Я считаю, что твоя кандидатура идеально подходит для выполнения задачи, поставленной передо мной командованием, – полковник вопросительно взглянул на Михаила.

– Продолжайте, – бросил тот. – Я согласен выполнить любое поручение в обмен на вашу помощь в достижении моей цели.

– Наши войска, – продолжил полковник, – взяли полукольцом Царицын, который открывает дорогу на Тулу – о значении оружейных заводов не стоит и говорить – и на Москву. Так вот. С левобережья по мосту в самые ответственные моменты наступления большевики направляют мощный бронепоезд, на платформах которого установлены морские гаубицы. И бронепоезд, подходя к передовой, бьет прямой наводкой по нашим наступающим войскам, блокируя все попытки прорвать линию обороны. Все подступы к железнодорожному полотну на пути следования бронепоезда тщательно охраняются, да и то: при диверсии на железной дороге бронепоезд можно только повредить. А перед нами стоит задача – уничтожить его. Единственная реальная возможность выполнить задачу – это взорвать мост во время следования бронепоезда. Но мост тщательно охраняется, а по Волге постоянно курсируют несколько канонерок и эсминец волжской речной флотилии, не считая катеров. Уже три группы добровольцев, посланных с этим заданием, не вернулись. Вот тебе карта района, в котором действует этот бронепоезд, и все собранные разведданные, – Иван Сергеевич протянул папку с документами.

– Сроки? – уточнил Михаил.

– В твоем распоряжении две недели, – ответил полковник.

Михаил молча сложил карту, засунул ее в поданную папку:

– К завтрашнему утру я разработаю варианты операции и в девять утра буду у вас с докладом, – и, щелкнув каблуками, сказал: – Разрешите идти, господин полковник?

Иван Сергеевич поморщился:

– Ну что ты, Миша, зачем так официально… Ведь ты для меня близкий, можно сказать родной человек, – он полуобнял Михаила, пытаясь показать этим жестом силу своей привязанности; и это у него почти получилось.

«Ну, старая лиса… почти на верную смерть посылает», – Михаил направился к своим друзьям, ожидавшим его во дворе.

Те вопросительно смотрели на него.

«Я не имею права рисковать их жизнями, – думал он, махнув им рукой, приглашая идти за собой. – Я, можно сказать, рожден для таких операций, а они, несмотря на свою хорошую подготовку, на голову ниже меня по всем критериям. Поэтому их необходимо использовать как страховку, с наименьшим для них риском, к тому же – это моя игра. Так что думай, Михаил, думай… Ведь они пойдут за тобой в огонь и в воду, а ведь это единственные близкие люди, что остались у тебя в этом мире…»

Не отвечая на вопросы друзей, он хмыкнул:

– Если вы через две недели готовы совершить подвиг, то приглашаю вас в ресторан. Там, в отдельном кабинете, и потолкуем.

Глава 5

Ровно в девять друзья вошли в приемную Орлова, где хозяйничал поручик Широков.

– Полковник ждет вас, – распахнул он дверь в кабинет начальника контрразведки.

В отличие от Блюма и Лопатина, которые, вытянувшись возле двери, тем не менее всем своим видом показывали, что им, почти гражданским лицам, глубоко наплевать на воинские условности, – в отличие от них, Муравьев – военная косточка, отдав честь, выложил на стол полковника список необходимого оборудования и материалов. Сюда попали: два аэроплана, бронированный ящик, пятьдесят килограммов динамита, канаты и различные механические блоки.

Прочитав список, Орлов раздраженно спросил:

– Вы, штабс-капитан, не понимаете – бомбить объект бесполезно!.. На бронепоезде и вокруг моста натыкано столько зенитных пулеметов, что любой аэроплан будет сбит, находясь даже на очень большой высоте! Я ожидал от вас более профессионального подхода…

– Извините, господин полковник, – Михаил перешел на официальный тон, – никакой бомбежки не будет, а будет использован принцип тарана! Тараном будет аэроплан, начиненный взрывчаткой и летящий сверху под наклоном. Никакие пулеметы не смогут изменить траектории полета, разве что – прямое попадание снаряда! А насколько мне известно, зенитная артиллерия еще не создана.

– Но, – возразил полковник, – пилот неминуемо погибнет… Так что такого добровольца вы навряд ли найдете.

– Здесь вы ошибаетесь, – Михаил мягко улыбнулся, заметив недовольную мину на лице самолюбивого контрразведчика. – Для этого и требуется два аэроплана: на одном – совершать тренировочные полеты, чтобы во время репетиции смоделировать ситуацию, близкую к боевой, и совершить пробный прыжок… А летчика мы уже нашли. Я, как вы знаете, закончил летную школу и в начале войны даже служил в авиации.

Полковник поднялся с кресла:

– Миша, ты хорошо подумал? Ведь риск смертельный?!..

Он хотел что-то еще сказать, но Михаил перебил его:

– Иван Сергеевич, ведь мы договорились: я вам – бронепоезд, вы мне – помощь в Москве. И еще, господин полковник, – Михаил опять перешел на официальный тон, – сегодня мы должны выехать в Царицын – подготовить наблюдательные пункты и провести рекогносцировку. А вы распорядитесь, чтобы к нашему возвращению было подготовлено все оборудование. Прошу выделить в мое распоряжение хороших слесаря и минера – я их проинструктирую. И до завершения операции нужно держать их под наблюдением, чтобы информация не просочилась к противнику.

Оперативные данные, полученные вследствие наблюдения за передвижением бронепоезда, вселяли уверенность в положительном разрешении задачи, поставленной перед друзьями начальником контрразведки. И по возвращении из Царицына офицеры собрались на совещание у полковника Орлова. В ходе обсуждения были намечены наблюдательные пункты, в которых посменно должны дежурить сотрудники контрразведки, залегендированные под путевых обходчиков и рыбаков. Орлов предложил создать две дублирующие сети, сигнализирующие о передвижении бронепоезда. Причем смысл сообщений должны понимать только два агента, подающие сигнал. Количество людей, привлеченных к операции, решено было свести к минимуму.

Взлетную полосу оборудовали примерно в двадцати минутах лета до железнодорожного моста. Разработали дезу[13] о начале крупномасштабного наступления, которую полковник обязался передать по своим каналам в назначенное время в штаб красных. Эта дезинформация обязательно должна была выманить бронепоезд на передовые позиции. Две группы, возглавляемые Блюмом и Лопатиным, по подложным документам сотрудников ВЧК, осуществляли прикрытие отхода Муравьева, согласно плану, в последний момент перед тараном выпрыгивающего из аэроплана.

О конечном звене этого плана знали только четверо – Муравьев с друзьями и полковник Орлов.

После того как обговорили последнюю деталь будущей операции, полковник встал из-за стола и, положив в сейф бумаги с детально разработанным планом, взял из буфета, стоящего рядом с сейфом, бутылку водки, разлил ее по рюмкам:

– Конечно, можно было бы пить и работать одновременно, но я предпочитаю эти занятия разделять, – он поднял рюмку: – Господа! – Офицеры встали. – За успех нашей операции! – Орлов лихо опрокинул в себя водку.

Товарищи повторили его жест и, попросив разрешения, вышли из кабинета.

Не откладывая на следующий день, Михаил сразу распорядился приступить к укомплектовке тренировочного аэроплана и обозначить на тренировочном поле габариты моста, который предстояло атаковать. К четырем небольшим воздушным шарам диаметром не более метра каждый прикрепили канаты различной длины, оканчивающиеся тяжелыми якорями. Расставили эти приспособления в соответствии с длиной и высотой пролетов – на одной из излучин Дона, недалеко от города. К аэроплану вместо бомбы прикрепили мешок с песком, равный весу Михаила.

Во время тренировочных полетов он на расстоянии трех сотен метров от объекта, атакуя с высоты под небольшим углом, сбрасывал груз. И облегченный аэроплан, меняя траекторию полета, пролетал между установленными шарами. Этот маневр отрабатывался до автоматизма на двух аэропланах – для того чтобы подобрать оптимальный вес сбрасываемого груза и самого аэроплана так, чтобы тренировочная машина и та, на которой собирались произвести диверсию, не отличались по своим летным характеристикам.

Взлет, выход на цель, сброс балласта, посадка, загрузка балласта, снова взлет… Раз за разом Михаил оттачивал единственный маневр, который в конце концов должен был привести к успешному выполнению задания. Полеты продолжались целыми днями. Менялись направления, угол атаки, расстояние до моста – в выборе одного оптимального решения.

Другая немаловажная для Михаила проблема – успешная эвакуация с места диверсии – целиком зависела от его тренированности и физического состояния. Поэтому он вместе с другим пилотом ежедневно летал над Доном и, раз за разом увеличивая скорость и высоту полета, прыгал в воду – восстанавливал навыки, привитые его учителем из Японии – Митихатой. И хотя времени на отработку всех приемов оставалось мало, ежедневные тренировки с перерывами на обед и сон делали свое дело.

Уже через неделю штабс-капитан Муравьев появился с докладом у начальника контрразведки. И до этого стройная фигура Михаила за время тренировок стала еще более жилистой. Лицо потемнело от загара и усталости, щеки ввалились, отчего черты лица выделялись еще резче. Но сам он был полон оптимизма:

– Разрешите доложить, ваше превосходительство, – недавно полковник Орлов был произведен в генерал-майоры, – можете принимать подготовительную работу. Завтра – генеральная репетиция. Прошу почтить вашим вниманием сие мероприятие, – не удержавшись, съехидничал Муравьев, и глаза его весело блеснули.

Не обращая внимания на вольность штабс-капитана, Орлов подошел к нему, радостно обнял, а затем, отодвинув его от себя, посмотрел в глаза:

– Я верю, у тебя должно получиться. Сегодня же дезинформация о нашем наступлении попадет в штаб красных. Когда назначать операцию?

– Мне нужно двое суток отдыха, репетиция – не в счет. Но силы восстановить перед операцией просто необходимо – слишком напряженный был график работы. – Михаил развел руками, как бы извиняясь за промедление.

– Значит, так, – заходил по кабинету генерал, потирая руки. – Завтра утром – последний пробный полет над Доном. Потом – погрузка вашей команды на поезд, в штабной вагон – там и выспишься… Лошадей погрузят в этот же состав, на платформу. Группы добровольцев для прикрытия твоего отхода набраны из казачьего полка Белова. Многим из них довелось наблюдать ваши подвиги при ликвидации красного рейдового отряда, поэтому, несмотря на то что большинство из них – матерые волки, фронтовики, но слушаться Блюма и Лопатина будут беспрекословно. Те уже сейчас муштруют своих подчиненных – и ни слова протеста в ответ (я сам проверял), хотя казаки – народ гоноровый…

Предвидя вопрос штабс-капитана, Орлов рубанул рукой по столу, будто бы отсекая возражения:

– Аэроплан на стартовый аэродром перегонит другой пилот, тебе нужно отдохнуть.

На следующее утро выспавшийся, бодрый Михаил вместе с генералом Орловым и его адъютантом, в сопровождении казачьего конвоя, на автомобиле подъехали к месту последнего тренировочного полета. Никто, кроме группы Михаила и генерала, не понимал истинного смысла этого «циркового представления».

Аэроплан, загруженный балластом, имитирующим огромную бомбу, уже стоял на взлетной полосе. Муравьев в черном, облегающем комбинезоне залез в кабину пилота. Последовала команда «От винта», и аэроплан взмыл в небо, и по сигналу красной ракеты вышел на заданную позицию, ринувшись сверху к красным шарам. В нескольких сотнях метров от них Михаил, включив специально созданный блокировочный механизм штурвала (этакий автопилот каменного века), проворно выбрался на крыло и, не мешкая, прыгнул в воду, войдя в нее как стрела.

Генерал Орлов не успел и ахнуть, как над водой показалась голова пилота, который красивым кролем поплыл к ожидавшей его лодке.

Аэроплан, как и было задумано, врезался в воздушный шар и, ломая крылья, рухнул в воду.

Через несколько минут Михаил, принимая поздравления, уже вытирался огромным льняным полотенцем. Даже Саша Блюм, занимавшийся в последнее время отработкой маневров прикрытия со своими новыми подчиненными и не видевший всего тренировочного процесса, смотрел на это действо, открыв рот. А после выдал фразу, звучащую в его устах лучшей похвалой, что, мол, даже в цирке его отца такого номера быть просто не могло по причине отсутствия специалиста такого уровня, и что этот номер в любом цирке мира вызвал бы полный аншлаг. Орлов только кивнул, согласившись с этим предположением, и по завершении эксперимента, отдав приказ перебросить аэроплан под Царицын, забрал друзей.

Они прямым ходом направились в Ростов, где уже стоял под парами оборудованный поезд. Отряд прикрытия, переодетый в красноармейскую форму, был рассажен по вагонам. Сюда же была погружена вся необходимая амуниция, лошади и торпеда в металлическом футляре с креплениями. Как только офицеры сели в вагон, поезд тронулся.

Лежа в отдельном купе, Михаил не мог уснуть. Напряжение последних недель не отпускало его. И теперь, в одиночестве, чувство тяжелой утраты снова начало рвать его сердце. В последние дни боев, тренировок, работы, которая не давала ему ни минуты свободного времени, это чувство, хоть и оставалось у него в глубине души, но не хватало стальными клещами его сердце… И вот опять, оставшись в одиночестве, он ощутил непреодолимую душевную боль. Картины гибели семьи вставали у него перед глазами.

Он прокручивал их в голове, казня себя за допущенные промахи, за то, что в отчем доме позволил себе расслабиться и не смог защитить своих родных. «Пепел Клааса стучит в мое сердце», – повторил он про себя и заскрипел зубами от сжигавшей его ненависти. Захотелось вдруг пойти к друзьям, надраться вдрызг, чтобы немного забыться… Но Михаил понимал: от его физического состояния зависит задуманная операция и сохранение жизни, которой он сейчас дорожил лишь постольку, поскольку она была гарантом мести выродкам, убившим его семью. Он нисколько не обманывался и во внутренних качествах генерала Орлова. Михаил знал о том, что все душевные порывы у профессионального разведчика заменяет рациональность, что помощь от генерала он получит только в том размере, который необходим для удержания его на крючке, чтобы в конце концов выйти на информацию, переданную ему отцом. В общем, они играют в игру, которая называется – он знает, что я знаю, что он знает, что я знаю… – и будут постоянно просчитывать друг друга. Но Михаил сознательно шел на это сотрудничество, так как понимал, что без помощи агентуры Орлова ему будет гораздо сложнее выйти на прямых виновников гибели родных, поскольку он не был уверен в сохранности агентурной сети, переданной ему отцом. Мысли продолжали крутиться в голове, но Михаил усилием воли заставил себя успокоиться и, впав в транс самогипноза, постепенно под стук колес погрузился в глубокий сон.

Проспав почти сутки, Михаил проснулся, когда поезд подходил к месту выгрузки. Яркое весеннее солнце стояло уже высоко. Михаил взглянул на часы. «Ого, уже полдень. Пора бы позавтракать», – и, как бы в ответ его мыслям, распахнулась дверь в купе, и в проеме появилась широкоскулая улыбающаяся рожа Лопатина.

– Подъезжаем, пора завтракать, обедать и ужинать. Ты и так проспал весь вчерашний день… А то опять, как всегда, не успеем поесть, – он скорчил жалобную мину и похлопал себя по животу.

– Да, такую гору мяса нужно кормить и кормить. Раблезианец[14] чертов, – улыбнулся Михаил.

– Если бы только гору мышц и сухожилий – это еще полбеды… Ты лучше скажи – как мозги такие прокормить, обо всем помнить должен!..

При этом Женя, шутливо раскинув руки, добавил прикипевшее к ним троим слово «вуаля», зацепленное еще со времени цирковой карьеры Саши Блюма, и пропустил в купе повара с огромным подносом. За одним подносом проследовали еще два, тоже нагруженные дарами щедрого Дона.

После выгрузки из вагонов два отряда переодетых казаков под командованием Блюма и Лопатина двинулись к месту дислокации. Все прекрасно понимали, что шансов остаться в живых у Михаила очень мало. Только друзья верили в благополучный исход операции, зная его физические и нравственные силы, его умение управлять своим телом и духом.

Ожидая сигнала к вылету, Михаил бесцельно тынялся по взлетной полосе. Проверял и перепроверял оснащенность аэроплана, его техническое состояние, а потом, убедившись в очередной раз, что все в порядке, часами валялся на койке. И, как всегда в последнее время, когда он бездействовал, приходили горькие воспоминания, что жгли его душу, и только одно желание овладевало им – желание мстить.

По всем подсчетам, бронепоезд должен был показаться около шести часов утра, так как по переданной дезинформации псевдонаступление белых планировалось на семь.

На востоке появились первые робкие проблески зари. Михаил, нервничая, постоянно поглядывал на часы. Стрелка неумолимо приближалась к шести часам, а сигнала все не было.

«Неужели деза не прошла?» – Михаил в очередной раз направился к аэроплану. Он залез в кабину и завел мотор, прогревая его.

Ожидаемый сигнал зеленой ракеты резко отдался во всем естестве, но Михаил, подавив волнение и уняв повышенное сердцебиение, закрыл глаза, представив себе высокое голубое небо, уходящее вглубь мироздания. Он почувствовал обволакивающий его покой и только после этого, крикнув механику: «От винта!» – увеличил обороты и отпустил тормоза. Аэроплан, набирая скорость на взлетной полосе, устремился к восходящему солнцу.

Пятнадцать минут полета – и блеснула серебряная гладь воды в легкой дымке, вдалеке показались пролеты железнодорожного моста с приближающимся к нему серым, похожим на извивающуюся змею бронепоездом. Две канонерки и эсминец, охранявшие мост, находились на обычных для них, согласно разведданным, местах. Все развивалось по плану, но что-то тревожило Михаила. Что-то, что усиливало чувство опасности, часто возникавшее у него в момент непредвиденных ситуаций и часто спасавшее ему жизнь, заставило еще раз внимательно осмотреться. Так и есть: невидимые на фоне восходящего солнца, с трудом просматривались два вражеских аэроплана, которые, по данным разведки, не должны были находиться в данном районе. Времени до атаки моста оставалось в обрез, но Михаил хладнокровно потянул штурвал на себя, резко набирая высоту, стараясь вывести вражеские аэропланы из-под защиты солнечных лучей. Развернув свой аппарат перпендикулярно курсу атакующих, заблокировал штурвал и отстегнул винтовку с оптическим прицелом. Внутреннее состояние сосредоточенности и спокойствия ни на секунду не покидало его, как это случалось всегда в критических ситуациях. Встречая новую проблему в контексте своего старого задания, проанализировав ситуацию и мгновенно приняв решение, Михаил начал действовать как автомат, поэтапно решая задачи, возникающие перед ним, для достижения главной цели. Он был подготовлен к этому своими учителями чуть ли не с колыбели.

Всего два выстрела, прозвучавшие из снайперской винтовки, заставили один аэроплан, клюнув носом, резко войти в штопор, а второй – с задымившимся мотором свернуть к берегу.

Перестраивая свой аэроплан для атаки на мост, Михаил понял, что старая диспозиция требует корректив, так как время было упущено и бронепоезд уже входил на мост. Торпедировать центральный пролет он уже не успевал, поэтому, изменив угол атаки, Михаил с гораздо большей, нежели было предусмотрено, высоты нацелился на другой пролет. В голове только промелькнула мысль о том, что не зря во время тренировок он отрабатывал несколько вариантов операции. И тут же аэроплан, послушный руке человека, ревя мотором, ринулся, подобно карающей деснице, с небес к намеченному пролету. Шансов выпрыгнуть из аэроплана, несущегося под таким углом и с такой скоростью, и не разбиться, не попасть в плен, не искалечиться (в лучшем случае) у него не оставалось. Но эта была уже следующая задача. А пока – пролет моста, как в синематографе, увеличивался на глазах. Михаил опять заблокировал штурвал, припал к спаренному пулемету и буквально смел шквальным огнем матросов с палубы проплывавшей под ним канонерки. Преодолевая ветер, бьющий ему в лицо, с трудом держась за тросы, он выбрался на крыло. Аэроплан слегка накренило, но его, согласно расчетам, несло прямо на цель. Хладнокровно просчитывая расстояние, сосредоточившись на желании выжить после выполнения задания, Михаил в последние перед взрывом мгновения оттолкнулся от крыла и со сжатыми в коленях ногами, прижатыми локтями, камнем полетел вниз. Перед соприкосновением с водой он успел резко набрать воздух. Едва не потеряв сознание от удара и с единственной мыслью – как можно дольше не всплывать, чтобы не попасть под обломки моста и бронепоезда, Михаил, как торпеда, оставляя за собой бурун, ринулся ко дну.

– Он погиб, – сказал Лопатин, переждав грохот взрыва и проводив взглядом последний вагон бронепоезда, скрывшийся под водой.

– Прыгнуть с такой высоты и уцелеть – невозможно… Прошло уже больше четверти часа, а он не показался над водой, – с горечью бормотал Евгений, обшаривая биноклем место падения Михаила.

– Не паникуй, – Саша Блюм тоже не отрывал глаз от бинокля, – не такой парень Михаил, чтобы просто погибнуть. Вспомни – он ведь вытворял фокусы и почище этого.

Но особой уверенности в голосе Саши не слышалось.

К месту диверсии со всех сторон подплывали катера, лодки, шлюпки, поэтому еще оставалась надежда на то, что среди всего этого хаоса они пропустили момент, когда Михаил мог вынырнуть. И друзья упорно продолжали просматривать каждый квадратный метр речной глади, расширяя радиус поиска.

К сожалению, не только они занимались поисками их товарища.

От берега отвалил катер, на борту которого чернели кожаные тужурки чекистов. Катер прямым ходом направился к одной из канонерок. Чекисты поднялись на борт корабля.

Смятение, поднявшееся на корабле, не осталось незамеченным. Блюм с Лопатиным, обшаривая взглядом поверхность Волги, регулярно переводили бинокли в сторону канонерки. Вскоре к борту корабля подплыла шлюпка, и на палубу подняли тело. Невзирая на окровавленное лицо, отсутствие летной куртки и большое расстояние, друзья все же узнали в поднятом пошатывающемся человеке Михаила.

Выругавшись, Блюм решил перейти ко второй части плана по освобождению Михаила.

Согласно плану, не исключалась возможность попадания Муравьева в плен. Поэтому на площади, в противоположном конце от здания царицынской Чека, куда, по предположению, должны доставить пленника, была оборудована конспиративная квартира. Она являлась законсервированной уже почти полгода – еще со времени осады города генералом Красновым, поэтому провалы, охватившие почти всю агентурную сеть Орлова, ее не коснулись. Проживала в нем, по легенде, так называемая «вдова» пламенного большевика Николая Баумана, погибшего еще в первую революцию 1905 года, к которой якобы на излечение после ранения прибыл ее сын вместе со своим сослуживцем. О том, что Ада Ивановна Бауман (настоящая фамилия – Цедербаум) была глубоко законспирированным агентом еще царской охранки, знал только граф Орлов.

Блюм направил переодетых казаков в плавни до особого распоряжения. Сам вместе с Лопатиным отправился на пароконной тачанке к своей «матушке», благо – во дворе дома можно было и оставить тачанку, и загнать коней в конюшню, как это принято во многих домах российской провинции.

Высадив Лопатина возле церкви, с колокольни которой просматривалась пристань и весь центр города, он оставил его наблюдать на случай, если Михаила повезут в какое-либо другое место. Сам не спеша двинулся по направлению к местной Чека.

Едва Александр успел въехать на площадь, как его обогнал открытый легковой автомобиль, в котором среди чекистов с обнаженным оружием был и связанный Михаил. За легковушкой следовал грузовик охраны, набитый вооруженными матросами.

Ворота во двор Чека распахнулись, поглотив машины. Александр застыл. Перед его глазами все еще стояла запечатленная картина: безжизненная голова Михаила в потеках свернувшейся крови, настороженный и хищный оскал охранников…

Только одна фигура не давала ему покоя и казалась очень знакомой – это широкоплечий мужчина в кожаной тужурке и морской фуражке, сидевший на переднем сиденье, весь вид которого изобличал в нем начальника.

Подъехав к зданию, где располагалась конспиративная квартира, Блюм разыграл перед соседями душещипательную сцену встречи красного героя – командира со своей «заслуженной» матерью, распряг тачанку и удалился в дом. Через некоторое время появился и Лопатин. Сразу же начали создаваться и тут же отвергаться планы по спасению Михаила. Но с потерей лидера друзья с сожалением убедились в своей беспомощности.

– Михаил подаст нам какую-то весточку, – горячо убеждал Лопатин, уверенный во всесилии своего младшего друга.

На это Блюм, перебирая в голове новые варианты, только скептически хмыкал.

Глава 6

Очнувшись, Михаил почувствовал: лицо протирают чем-то влажно-прохладным и, открыв глаза, обнаружил, что его окружают в полумраке камеры небритые, осунувшиеся лица пленных белогвардейских офицеров. Молодой есаул, обтирающий мокрой тряпкой окровавленное лицо, тараторил:

– Я знаю его благородие. Видел его в деле, – он с восхищением покачал головой, – он со своими двумя товарищами почитай пол-отряда красных конников положил. Геройский офицер! – И тут же, увидев, что Михаил очнулся, без перерыва добавил: – Здравия желаю, господин штабс-капитан.

Улыбнувшись, Михаил выпил предложенную ему воду и слабым голосом попросил оставить его в покое, сейчас ему было не до церемоний.

«Самое главное, – думал он, – это за оставшееся короткое время перед допросом постараться вернуть себе утраченные силы».

В том, что на следующий день начнутся интенсивные допросы, он не сомневался. Он даже знал, в каком направлении они будут идти, так как в начальнике царицынской Чека узнал своего кровного врага Петра Свиридова. Михаил, конечно, мог точным ударом положить конец кровавой карьере палача. Но, во-первых – он не собирался обменять свою жизнь, удовлетворив жажду мести, на жизнь этого подонка, справедливо решив, что это всегда успеется; во-вторых – Свиридов был нужен ему пока живым, как носитель информации об истинных заказчиках преступления, совершенного против его семьи.

Расслабив все мышцы, Михаил мысленно отгородился от всего мира, сжав свое сознание в одну яркую пульсирующую точку, что в его представлении превратилась в звезду – маленького звездного карлика, к которому изо всех уголков вселенной тянулись лучи, вливающие в него энергию. Весь земной мир перестал для него существовать, включая его тело. Исчезло понятие собственного «я» со всеми его проблемами, войнами, местью и болью. Одна только маленькая звезда, которая жадно впитывала попадающую к ней энергию, постепенно увеличивалась в размерах. Она разгоралась все ярче и ярче, частота пульсации замедлялась, но становилась мощнее. И постепенно маленькая яркая точка начала заполнять собой все пространство, выдавливая темноту за край сознания. Звезда наливалась мощью, свечение становилось нестерпимым, энергия переливалась через край и начала стрелять в такт пульсации хаотическими протуберанцами. И вот, не в силах сдерживать всю энергию в своих размерах, звезда взорвалась. В наступившем мраке на мгновение к Михаилу вернулось сознание бытия и ощущение своего тела, в каждый капилляр, в каждую клетку которого вливалась солнечная энергия, сопровождаемая взрывом непереносимой боли. И тут же сознание погасло… Пустота, мрак – если можно так назвать это великое Ничто.

Открыв глаза, Михаил не сразу понял, где он находится, но постепенно жизнь во всем его ужасном теперешнем положении возвращалась, как возвращалось и осознание собственного «я», ощущение тела. К своему удивлению, Михаил не испытывал никакого дискомфорта, как будто не было падения в воду с огромной высоты, полуобморочного цепляния за жизнь под водой, жестокой драки и избиения на палубе канонерки. Ощущение силы, здоровья и радости наполнило его душу и тело. И несмотря на создавшееся сложное положение, уверенность в завтрашнем дне переполнила его.

Еще ни разу во время медитации Михаилу не удавалось достичь таких успехов. И хотя в Шаолине он был очень мал, а может – именно благодаря этому (поскольку для зашоренного интеллекта неординарные знания осмысляются и понимаются легче), Михаил навсегда запомнил наставления своего учителя о возможности связи человеческого сознания с энергией космоса. Но теоретические знания ему никак не удавалось воплотить в практические действия, и только в экстремальной ситуации ему этот опыт удался.

– Который час? – спросил Михаил у моложавого, но уже с седой щетиной подполковника, находившегося недалеко от него.

– Вы проспали около полутора суток, уже утро… – Помолчав, подполковник сочувственно спросил: – Как вы себя чувствуете? Вы в состоянии передвигаться?

Не отвечая, Михаил выбросил свое тело из второго яруса деревянных нар и пружинистыми шагами, делая разминочные упражнения, прошелся по камере. От удивления глаза подполковника сделались круглыми, он только крякнул:

– М-да…

Через полчаса изматывающих упражнений, с аппетитом съев тюремную баланду, Михаил, откинувшись на нары в ожидании вызова на допрос, преспокойно заснул, рассудив, что, поскольку от него сейчас ничего не зависит, нужно просто ждать дальнейшего развития событий и не тратить сил попусту. Заснул он мгновенно. По-видимому, в организме все еще шли мощные оздоровительные процессы, вызванные приливом новой энергии. И только под вечер он услышал сквозь сон грубый голос:

– Муравьев, на выход!

Двое охранников, тыча ему револьверами в спину, опасливо сопровождали его на допрос, прослышав, наверное, от начальства, какого узника они сопровождают. Михаил только усмехнулся про себя: если бы ему не была необходима информация, жить бы этим птенчикам две секунды, не более.

На втором этаже охранники втолкнули его в просторный кабинет, где два дюжих матроса живо привязали его руки и ноги к своеобразному станку. Михаил не сопротивлялся, ожидая продолжения. Чувство уверенности в благополучном исходе не покидало его, хотя положение его было незавидным. С тех пор как он проснулся в камере, ощущение небывалого физического и духовного подъема бодрило его, как будто кто-то свыше говорил: «Верь – все будет хорошо, ты победишь!»

Скрипнула дверь.

– Ба! Какие люди в гости к нам! – Из примыкающей к кабинету комнаты вышел Свиридов. Его крысиная морда с поломанным носом осклабилась в ехидной усмешке: – Князь Муравьев собственной персоной. – Чекист радостно потер жилистые руки, а глаза загорелись злобным огоньком.

Увидев своего врага, Михаил огромным усилием воли превозмог желание резким рывком порвать ремни, которыми он был привязан к станку, напоминавшему кресло. Получить информацию о заказчиках – вот что было сейчас для него самое главное! Решив взбесить Свиридова, поскольку человек в бешенстве слабее способен анализировать свои слова и действия, Михаил засмеялся:

– Что, хорек, боишься?! Пять вооруженных человек в кабинете, а ты еще приказал и привязать меня! Напрасно, – добавил он нарочито барски-снисходительно, – все равно сегодня, в крайнем случае – завтра я убью тебя. И молись, чтобы твоя смерть была легкой. А вас, матросики, – продолжал он, повысив голос и перебивая начавшего заводиться начальника Чека, – товарищ Свиридов сам грохнет, так как я сейчас буду пересказывать факты, которые можно подтвердить документально, – о присвоении вашим начальником огромных ценностей, конфискованных в имении Муравьевых. Но не переживайте, вы с ним быстро встретитесь на том свете, – стремясь побыстрее удалить матросов из кабинета, Михаил продолжал: – У меня в гимнастерке зашиты документы, среди которых список ценностей, заверенный подписью моего отца… Навряд ли он совпадает с описью конфиската…

Но Михаил просчитался – вместо того чтобы спровадить матросов и остаться с ним наедине, Свиридов взревел:

– Ах ты блядь белая! Убью! – И, подскочив к Михаилу, ударил его рукояткой пистолета.

Очнулся Михаил от дикой боли в голове. Но чувство опасности заставило его ничем не выдать изменение своего состояния, и, прислушиваясь к отдаленным голосам, Михаил резко замедлил свой пульс, вследствие чего он почти перестал дышать.

Удивительно, но после медитации в камере то, чего он раньше добивался путем длительного вхождения в транс, сейчас получалось у него автоматически. По-видимому, его сознание и подсознание перешли на новую, более высокую ступень развития. Диалектика – количество переросло в качество. Длительные и постоянные тренировки все-таки принесли свои плоды.

Голоса стали вырисовываться четче:

– Товарищ нарком, Лев Давыдович, – услышал Михаил заискивающий голос Свиридова, – как вы можете верить словам этой белогвардейской сволочи?! Он специально наговаривал – время тянул. Вы ведь меня, балтийского матроса, давно знаете!..

– Потому-то и не верю, что давно знаю, – раздался интеллигентный тенорок, – мало того что ценности припрятываешь, так еще и все дело провалил – потерял старшего Муравьева, а сейчас оборвал последнюю ниточку, убив младшего! – Голос перешел в крик.

Михаил понял, что в кабинете находятся только два человека. Разговор тем не менее продолжался:

– Даю тебе последний шанс, – продолжил обладатель тенора. – Со смертью младшего Муравьева доступ к их счетам закрыт, но остались еще списки агентуры и счета разведки Генерального штаба. Полностью всей информацией обладал старший Муравьев, и мы надеялись, что это стало известно младшему. Кроме них, информация была разделена между тремя офицерами Генштаба. Двое оказались у нас. Третий – генерал Орлов – у Деникина. Что хочешь делай, но генерала выкради… И не дай бог тебе допустить еще одну ошибку!.. А ценности, конфискованные в Харькове и в Царицыне, переправишь со своими чекистами в Москву товарищу Чернову. Вот тебе три мандата за моей подписью. Впишешь туда имена своих доверенных людей… И смотри мне – узнаю, что поворовываешь или провалишь дело с Орловым – отдам тебя этим идиотам – Ворошилову со Сталиным. Они с тебя живого шкуру спустят!.. Уже сегодня в штабе обороны города требовали твоего ареста и разбирательства, но слово наркомвоенмора еще много значит, потому ты и жив… пока. А деньги нужны срочно. Чувствую, Ульянов собирается убрать меня с должности наркома – боится моей популярности среди революционных масс. Так что, в конце концов, вопрос стоит: или я, или он! Поэтому поспеши отправить в столицу своих работников – деньги в Москве необходимы позарез!..

– Все выполню, товарищ Троцкий, – затараторил Свиридов, – верьте мне. Все выполню!

– Надеюсь, – холодно произнес Троцкий, – твоя шкура тебе дорога?!.. За тобой здесь тоже наблюдают мои люди с очень высокими полномочиями, и ты жив, пока я этого хочу.

Раздались шаги, и хлопнула входная дверь.

Михаил остался в кабинете вдвоем со Свиридовым. Кое-что начало проясняться, но он хотел узнать полную картину. Он решил сделать вид, будто бы только что очнулся, и продолжить игру, хотя и не исключал возможности того, что Свиридов решит избавиться от опасного свидетеля. Но, зная алчную натуру своего противника, просчитал, что шансы его устранения были минимальными – слишком важными сведениями он располагал. Безапелляционный приказ Троцкого практически не оставлял Свиридову выбора. Получить сведения от генерала Орлова в нынешней ситуации было практически невозможно – генерал был далеко, а Михаил – вот он, рядом.

Михаил застонал, медленно поднял окровавленную голову и открыл глаза. Как он и ожидал, Свиридов, увидев ожившего вдруг покойника, радостно осклабился:

– Жив курилка, не повезло тебе. Скоро, князь сраный, ты очень пожалеешь, что воскрес. Тоже мне – Иисус Христос… Очень скоро ты у меня расколешься – не таких мужиков обламывал – запоешь как соловей. – И Свиридов со смаком начал перечислять те пытки, которые он применит к Михаилу. Было видно, что даже перечисление издевательств доставляет этому садисту удовольствие.

– Да-а-а, – протянул Михаил, – у каждого есть какой-нибудь, хоть самый занюханный, талант. Ты же, падаль, гениален в собственной мерзости.

– Адреса банков и номера счетов? – взревел Свиридов, и голова Михаила мотнулась от сильного удара. Натренированным движением он пытался смягчить удар, но оплеуха оказалась достаточно внушительной.

Свиридов плеснул в лицо Михаилу ведро воды, по-видимому заранее подготовленной для этих целей, и продолжил:

– В общем, так – даю тебе десять минут на размышление. А потом: или ты пишешь все, что знаешь о секретных счетах, абонированных сейфах царской разведки и счетах князей Муравьевых, или… Я знаю – тебе даже в аду не позавидуют… Жизни взамен не обещаю, но легкую смерть ты получишь.

Он вышел в соседнюю комнату. Скрипнули пружины дивана, и наступила тишина.

Через десять минут Свиридов зашел в комнату и вопросительно уставился на пленника.

– Дай мне перо, бумагу и зажигалку, – коротко сказал Михаил.

Глаза Свиридова радостно заблестели. Подвинув к Муравьеву маленький столик, он принес бумагу, перо, чернильницу, выложил папиросы, зажигалку. Взведя курок нагана, осторожно освободил правую руку Михаила, не без основания опасаясь от него подвоха. Затем он уселся напротив, в нескольких метрах, направив на Муравьева наган, и с интересом принялся наблюдать за действиями своего противника.

Михаил быстро нарисовал на бумаге кукиш, щелкнул зажигалкой, которую вложил в привязанную руку, и, докрасна раскалив перо ручки, не дрогнув ни одним мускулом и не проронив ни звука, резко вогнал раскаленное железо глубоко под ноготь большого пальца левой руки и начал проворачивать это самодельное орудие пытки. Никому бы и в голову не пришло, что эта процедура была подготовлена длительным волевым усилием, и Михаил практически не ощущал боли.

От неожиданности Свиридов охнул, потом встал, посмотрев на нарисованный кукиш, и вызвал охрану. Он понял, что пытать Михаила бесполезно, и, решив обдумать – что делать дальше, отправил Михаила в камеру.

Вечером Муравьева опять повели со связанными за спиной руками к начальнику Чека. В огромном кабинете расположились человек пятнадцать чекистов, явно людей не слабых, решительных и, по всему видно, прошедших хорошую боевую школу. Находившийся среди присутствовавших Свиридов, увидев Михаила, сказал, обращаясь в основном к нему:

– Мы уважаем сильных и мужественных врагов, но все равно ты не получишь легкой смерти и борьбой за свою жизнь ты будешь работать на революцию. Ты все равно будешь ждать своего шанса на спасение, а мы тебе этого шанса не дадим. Я знаю таких людей, как ты, – они борются до последнего. Но даже эта черта твоего характера будет работать на нас. Тебя будут калечить и восстанавливать, пока ты не превратишься в безрукое и безногое, слепое и глухое существо. А за это время я поищу близких тебе людей, на которых тебя сломают. По крайней мере из Харькова уже телеграфировали о твоих друзьях – Блюме и Лопатине. И знаешь – их рано или поздно найдут… А скоро подойдет и информация из Москвы о твоих родственниках… И поверь мне, ради информации, которой ты обладаешь, их разыщут даже за границей. – Свиридов ехидно засмеялся. – А сейчас пойдем, будешь работать на революцию. Ты видишь этих людей?! Это лучшие бойцы среди всей царицынской Чека. Но я хочу сделать из этих головорезов еще более высококлассных специалистов, поэтому у нас каждый вечер проводится тренировочная, но очень опасная игра[15] – «охотник и дичь» – в саду, примыкающем к зданию Чека. Для тебя условия таковы: ты – дичь. Дичь выпускают в сад, а через пять минут заходят трое охотников. В течение получаса ты должен уцелеть, а они должны тебя ранить. Убивать они имеют право только в крайнем случае. Ты со своими сведениями нам, возможно, понадобишься. В случае твоего отказа у тебя на глазах каждые пять минут будут расстреливать по одному белогвардейскому пленнику.

Михаил согласно кивнул:

– Мне глубоко наплевать, сколько пленных ты шлепнешь при мне или без моего присутствия. Но вот возможность переломать кости твоим живодерам меня радует. Пошли, поработаем на революцию, товарищи? – угрожающе-издевательски спросил он у опешивших чекистов и мотнул головой в сторону двери.

Пока Михаила вели длинными коридорами, он размышлял: «Свиридов – не дурак. Для социальной прослойки люмпенов он показал достаточно высокую образованность, умение говорить и мыслить. Каждая его фраза имела двойной, а то и тройной подтекст. Угроза найти друзей, родственников была не пустым бахвальством, хотя он, Муравьев, прекрасно понимал, что сейчас угроза эта невыполнима. Скорее всего, это представление в саду было хоть и примитивным, но достаточно действенным психологическим давлением, чтобы поколебать его душевное равновесие, плюс возможные ранения – по всей видимости, Свиридов категорически запретил убивать его. Да еще бессонные ночи, плохое питание, одиночка… да мало ли можно причинить человеку страданий, даже если он и не чувствует физической боли… Этот садист действительно талантлив, и у него в запасе есть еще, наверное, куча сюрпризов. Свиридов надеется, что имеет в запасе еще много времени и что он успеет сломать меня не мытьем, так катаньем… Покойный отец приводил много всевозможных психологических приемов вербовки агентов, которые в прошлом являлись достаточно стойкими людьми… Да-а, этот Свиридов – талантливый мерзавец, но вот времени, на которое он рассчитывает, я ему не дам. Не просчитал мужик уровень подготовки противника, да и не мог просчитать в силу того, что такого уровня он никогда не видел, даже не слышал о таком… и не услышит больше», – подвел черту, злобно усмехнувшись, Михаил; и снова волна ненависти начала наполнять его душу.

Сад, в который вывели Михаила, был не просто огромен. Скорее всего, здесь собирали урожай не для нужд этого огромного особняка и даже не для продажи на местном базаре. По-видимому, фрукты с этой огромной плантации ранее отправлялись на север в обе столицы Российской империи. Сад, огороженный двойным рядом колючей проволоки, по периметру которого стояли вышки, был погружен в кромешную тьму. Прожектора, включаемые, скорее всего, на время этой страшной охоты, освещали только пространство между рядами колючей проволоки. Судя по веселым смешкам чекистов, он был не первой жертвой. И даже по кратким репликам негодяев он уже мог представить всю чудовищность тех кровавых оргий, что творились в этом саду смерти.

«Ничего, – злорадно думал Михаил, – скоро с вас, сытых, здоровых, наглых подлецов, слетит ощущение безнаказанности; скоро вы нахлебаетесь не только чужой, но и своей крови в полной мере. Потом и посмеетесь… если сможете».

Михаила развязали. Свиридов, ерничая, шаркнув ножкой, произнес:

– Проходите, пожалуйста, ваше сиятельство, – и указал рукой на высокое ограждение с калиткой, примыкавшее к зданию Чека.

Охотники притихли. Они начали понимать, что забава кончается и что их ждет не жертва на заклание, а противник – опасный и, судя по хищному взгляду – жестокий. Сделав несколько разминочных движений и оставив без ответа ехидные реплики, Михаил молча шагнул в зияющую темноту сада, и калитка за ним захлопнулась.

Пять минут… Михаил еще по дороге в сад, проанализировав свои возможности, скрылся за первыми рядами деревьев, быстро снял с себя сапоги и рванул подошву одного, а потом и другого сапога. К прочным шелковым веревкам, которые петлями надевались на пальцы и могли плотно обматывать кисть, были привязаны так называемые «когти тигра», в переводе с японского – небольшие, но очень крепкие металлические шипы-крючья, что после плотной пригонки веревок вставали перпендикулярно раскрытой ладони и действительно напоминали когти. Отработанным движением он в считаные секунды закрепил их на ладонях. Затем из каблука достал завернутые в промасленную бумагу маленькие игольчатые стрелы, прикрепленные к круглым деревянным пробкам диаметром в несколько миллиметров, и универсальную отмычку, которую положил в карман. Потом, оторвав внутри голенища кусок материи, достал замаскированные там несколько трубочек. Вставив в них пробки со стрелами, пропитанными ядом мгновенного действия, вывезенным отцом еще из Японии, вложил их в специальные петли, сделанные внутри карманов гимнастерки.

После всех приготовлений, измазав лицо, руки и ступни глиной, чтобы их белизна не отсвечивала в темноте, забрался на стоящую вблизи огромную сливу, придав своему телу вид толстой раздвоенной сливовой ветви. Даже осветив его с близкого расстояния, было бы трудно распознать в этой изломанной причудливой фигуре человека.

В запасе у него оставалась еще одна минута, и он мысленно поблагодарил своего сэнсэя Митихату, который обучил его умению мгновенно экипироваться. После этого Михаил прикрыл глаза, чтобы они привыкли к мраку. Благо – небо сегодня было затянуто тучами и не просвечивало ни одной звезды.

Но вот скрипнула калитка, и в проеме один за другим появились три фигуры с фонарями в руках. На серьезных охотников они никак не тянули. Шорох кожаной одежды, тяжелая поступь легко улавливались тренированным слухом Михаила. По-видимому, эти засранцы, как мысленно окрестил их Муравьев, не ожидали, что он спрячется буквально в десяти метрах от калитки.

Шаря узкими лучами фонарей в глубине сада, они начали расходиться в разные стороны; и только один топтался на месте, пока его с насмешкой не окликнул один из коллег:

– Что, Петенька, безоружного контрика испугался? Это тебе не голых девок со связанными руками и фонарем между сисек расстреливать!

– Пусть только покажется: мне, что девки, что офицерье – на всю контру патронов хватит! – храбрясь, крикнул в ответ этот Петенька и боязливой походкой двинулся навстречу своей гибели – прямо к дереву, где спрятался Михаил.

Не успев подойти к нему, чекист замертво рухнул на землю, схватившись рукой за шею, куда воткнулась игольчатая стрелка. А фонарик, прочертив лучом полукруг, уже попал в руки Михаила, спрыгнувшего сверху на землю.

«Время, время… Мало времени для задуманного», – он, не выключая фонарика, быстро подкрадывался ко второму кандидату в покойники. Еще один выстрел из трубочки – и луч второго фонарика заплясал по деревьям. Прицепив фонарик к ветке дерева, Муравьев качнул ее, создавая видимость поиска, и, прихватив револьвер, кинулся вдогонку третьему чекисту. Тот, на достаточном отдалении почувствовав неладное, прокричал:

– Ребята, вы где? Подойдите ближе, не рассыпайтесь!

Михаилу очень хотелось, чтобы эта сволочь посмотрела в глаза своей смерти, но время, время… Грохнул выстрел, и еще один фонарь покатился на землю.

Сорвав с двух покойников гимнастерки, он мгновенно смастерил «перепонки» между руками и ногами, как у летучих мышей.

«А теперь вперед!» – скомандовал себе Михаил и кинулся к глухой стене здания Чека, примыкавшей к саду. «Перепонки» не мешали движениям, но совершенно меняли фигуру человека – издали он выглядел на стене как нелепое пятно. Поверхность из местами отбитой штукатурки и кирпича не являлась препятствием. Втыкая металлические когти, привязанные к ладоням, в промежутки между кирпичами, он быстро и уверенно полез вверх, подтягиваясь на руках. Еще минута – и босые ноги уже ощущают тепло жестяной крыши, нагретой за день весенним солнцем. Перебежав по крыше на другой конец здания, Михаил бесшумно спустился по водосточной трубе до второго этажа и по узкому карнизу, цепляясь металлическими когтями за стену, двинулся к ближайшему окну.

На фоне ошметков шукатурки его неочерченная фигура с привязанными «крыльями» была похожа на тень.

Внизу, по другую сторону портала, находившегося, как обычно, посредине здания, у входа в сад собрались почти все свободные от дежурства чекисты. Они не желали пропустить представления и бились об заклад: на какой минуте подстрелят «дичь» и пострадает ли кто-либо из «охотников». Никому и мысли не приходило – поднять голову и посмотреть наверх, в другой конец огромного фасада.

«Ничего, – яростно думал Михаил, – это только увертюра. Основную часть представления вы увидите чуть позже. Поразвлекаетесь, гады!..»

По подсчетам, в его распоряжении оставалось минут сорок пять – пятьдесят пять от силы: двадцать минут – до окончания срока «охоты», минут двадцать – после обнаружения трупов, на прочесывание чекистами сада, плюс пять минут – на осмысление ими создавшегося положения и возвращение.

Только возле третьего окна он обнаружил приоткрытую раму, через которую проник в помещение. Ему сразу, несмотря на узаконенный принцип падающего бутерброда – маслом вниз, повезло: он попал именно в кабинет Свиридова. Михаил знал, что в приемной днем сидит секретарша, но сейчас она, на ночь глядя, ушла домой. Справа, возле двери приемной, в широком коридоре сидит за столом охранник, который относится к своим обязанностям спустя рукава, так как в Чека никто из посторонних без разрешения проникнуть не может. Стража при входе бдительно проверяет каждого, да и на лестничной площадке второго этажа тоже есть постовой… Поэтому, не задерживаясь в кабинете, Михаил, держа револьвер наготове, вышел в пустую приемную, на мгновение прислушался и шагнул в коридор, резко ткнув дулом и разбив до крови лоб опешившего от неожиданности громилы-матроса, который перед этим с завистью думал о своих товарищах, развлекавшихся в саду.

– Тихо! – яростно сверкнув глазами, Михаил схватил за шиворот и без того онемевшего от страха охранника и пинками загнал его в кабинет начальника.

– Где оружейная? – Михаил еще раз с силой ткнул пленника револьвером в лицо.

– Третья дверь налево. Там написано… – проскулил матрос и тут же добавил: – Не убивай, я все расскажу…

Но было уже поздно – хрустнули позвонки, и морячок, дернув ногами, затих навсегда. В секунды раздев труп и облачившись в эту одежду (благо – балтиец оказался одного с ним роста, только китель был чуть уже в плечах, а ботинки чуть великоваты), он спрятал обнаженное тело под кровать в комнате отдыха, примыкавшей к кабинету. Выскочив в коридор и ликвидировав часового на лестничной площадке, Михаил уложил его рядом с трупом морячка. Время поджимало, поэтому, чуть ли не бегом проверив кабинеты второго и третьего этажей и открыв при помощи отмычки оружейную, он кинулся в левое крыло здания, к отдельной лестнице, что вела в подвал, где томились заключенные.

Два дежуривших вертухая возле зарешеченной двери, ведущей в подвал, успели только поднять удивленные глаза на спускавшегося к ним незнакомого матроса, и тут же полегли, как колосья под косой. Открыв изъятыми у них ключами решетку и дверь огромной камеры, в которой томилось около сорока военнопленных, Михаил громко сказал:

– Минутку внимания, господа! Если вы будете соблюдать на время операции полнейшее молчание и беспрекословно выполнять мои приказы, у вас есть шанс вырваться на волю из этих застенков! В нашем распоряжении пять минут… Повторяю!..

В наступившей тишине он еще раз повторил сказанное, после чего продолжил:

– Господин полковник! – обратился он к полковнику, что ухаживал за ним. – Вы принимаете командование. Вся группа очень тихо, но быстро поднимается на второй этаж. Вы, вы, вы и вы, – он ткнул пальцем в ближайших к нему четырех человек, – разбираете оружие и патроны в оружейной, передаете их в коридор своим товарищам. После этого все собираются на главной лестнице, между вторым и третьим этажами. По сигналу – сигналом будут взрывы гранат – прорываетесь на улицу, уничтожая всех на своем пути. После чего: ваша жизнь – в ваших руках. Я думаю, что часть сможет прорваться. Вопросы, если хотите вырваться отсюда, отставить! Времени в обрез! Все, полнейшая тишина. Пошли! Шепотом может отдавать приказы только господин полковник, – и Михаил двинулся в обратный путь.

Оружие разобрали мгновенно. Пленные, в основном – профессиональные военные, которым дисциплина въелась в кровь и кость, повинуясь жесту полковника, тихо прокрались к лестничной площадке.

– Успели, – с облегчением вздохнул Михаил.

Судя по тишине во дворе, гибель трех чекистов еще не была обнаружена. Поэтому, не теряя времени, Михаил, взяв из ящика гранаты, рассовал их по карманам. Схватив три из них в одну руку и просчитав, что его товарищи по несчастью уже сконцентрировались на лестничной площадке, пальцами другой руки выдернул три чеки, разбил стекло и швырнул гранаты на головы чекистов. И совершенно спокойно, не прислушиваясь к грохоту взрывов, выстрелам, крикам боли, ярости и восторга, захватив ящик динамита и моток невесть откуда взявшейся в оружейной веревки, направился в кабинет Свиридова. Заперев за собой отмычкой двери и перейдя в комнату отдыха, он забрался на верхние полки, стоявшие вдоль стены у входной двери, где, как в любой бандитской малине, хранилась куча всевозможного барахла, начиная от тюков мануфактуры и заканчивая церковной утварью. Он задвинул за собой дешевые ситцевые шторки и стал ждать. Об одном он только молил небо, чтобы Свиридова не зацепила шальная пуля или осколок. Шансов на то, что этот негодяй останется живым, было достаточно много, так как после взрывов Михаил, выглянув в окно, успел заметить, что морская фуражка вместе со своим обладателем метнулась в противоположное от выстрелов направление – к калитке, ведущей в сад.

Прошло около получаса, за которые Михаил немного расслабился и даже вздремнул. Его чуткий сон прервал звук отпираемого замка и громкие голоса в кабинете.

– К восьми – мне на стол сводки потерь и список беглецов, пойманных при прочесывании городских кварталов. Муравьева, конечно, мы упустили… Дважды этот гаденыш был у нас в руках… но ничего… Бог любит троицу. Да… матросов, что прибыли по тревоге, расположить под навесом, а для комсостава на втором этаже выделить отдельный кабинет. С утра из морячков будем выбирать новых сотрудников, так как потери очень большие, – хрипел Свиридов, прерываемый краткими «Есть», «Есть».

Говоря все это, Свиридов зашел в комнату отдыха, подергал дверцу сейфа, опять вышел в кабинет и уже более удовлетворенным голосом добавил:

– Без лишней необходимости меня не тревожить до восьми утра.

Прозвучало очередное «Есть», хлопнула дверь, в наступившей тишине заскрипели сапоги, и в комнату вошел ее хозяин. Михаил через щелку в занавеске наблюдал, как он торопливо подошел к огромному сейфу, открыл, набрав код, и с трудом вытащил оттуда тяжелый саквояж. Муравьев, как кошка, бесшумно прыгнул с полки и мертвой хваткой схватил его за горло:

– Так говоришь: Бог троицу любит!.. Ну так радуйся, сволочь, – встретились в третий, и надеюсь, в последний раз!

С этими словами Михаил засунул кляп в жадно хватающий воздух рот чекиста и связал заломленные за спину руки. Бросив его на пол, Михаил открыл саквояж. Как и ожидал, он увидел там огромное количество сияющих всеми цветами радуги драгоценностей: перстней, ожерелий, жемчужных бус, браслетов, кулонов… Перебирая содержимое саквояжа и обнаруживая среди этих сверкающих огней фамильные драгоценности своей семьи, он с трудом подавлял в себе дикую, животную ярость, толкавшую его, не думая о последствиях, на убийство всех этих нелюдей, окружавших его в этом здании. Но взяв себя в руки, он спокойно – вежливым, холодным, лишенным какой-либо эмоциональной окраски голосом, от которого все тело Свиридова покрылось гусиной кожей, сказал:

– Смерть твоя уже близка… и от тебя зависит: будет ли она легкая, или… – Выдержав паузу, Михаил вытащил из чернильницы, стоявшей на письменном столе, ручку и, задумчиво потрогав пальцем острие пера, продолжил: – Или тебе предстоит самая длинная ночь в твоей жизни… Я тебе буду задавать вопросы, ответы на часть из которых мне известны. За каждый неправильный ответ ты будешь подвергнут пытке, и боль твоя будет усиливаться от одного неправильного ответа к другому. Ночь длинная… Поверь мне: все твои головорезы не обладают и сотой долей моей фантазии, не говоря уже о знаниях анатомии…

Михаил опять сделал паузу, уставившись немигающим взглядом в расширенные от ужаса глаза своей жертвы, и затем продолжил:

– По окончании допроса ты выведешь меня из здания Чека, и я доставлю тебя в нашу контрразведку.

По тому, как радостно заблестели глаза Свиридова, Михаил понял, что ему никогда не выбраться из здания при таком раскладе. Да он и не собирался использовать чекиста в этом направлении. Игра началась. Свиридову дали шанс выжить, как ослу дают морковку, привязанную к палочке, чтобы осел двигался за ней. И тот, как осел за морковкой, кинулся к призрачной возможности жить, от страха не понимая, что судьба его предрешена. Он быстро закивал головой. Михаил вытащил кляп у него изо рта, и посыпались вопросы. В ходе допроса, прерываемого мучительными для чекиста пытками, когда он пытался увильнуть от ответа, выяснилось следующее.

Лев Давыдович Бронштейн (Троцкий), являвшийся ныне наркомвоенмором и давно претендовавший на роль лидера партии большевиков, после октябрьского переворота отодвинутый на вторые роли, организовал в партии оппозицию. Не имея сил и возможностей вести открытую борьбу за лидерство, он создал внутри оппозиции тайную организацию, некоторые участники которой заняли видные посты в Совнаркоме и других советских органах управления. Для достижения своих целей Троцкому нужны были огромные средства. Ключевой фигурой для их добывания стал некто Чернов – бывший авторитетный уголовник, в царское время под прикрытием партии РСДРП занимавшийся эксами[16]. Он-то и возглавил комиссию по экспроприации. Его агенты, в основном набранные из криминальной среды, шныряя по всей необъятной России с революционными лозунгами, основой которых являлся лозунг «Грабь награбленное!», якобы для нужд революции изымали даже у мало-мальски зажиточных людей припрятанные теми ценности, уничтожая при этом владельцев.

Лев Давыдович, державший, как полагал Свиридов, на крючке Чернова, ввел в боевое ядро организации (для противовеса криминальным элементам) матросов Балтийского флота, в среде которых Троцкий имел большой авторитет. Многие из них использовались втемную, не зная о той роли, что им отведена. И только единицы были посвящены в части грандиозного плана по захвату власти. Одним из этих людей являлся и сам Свиридов.

Благодаря Чернову, в руки Троцкого попали документы разведуправления Генерального штаба царской армии, где выплыла фамилия князя Муравьева как держателя секретных досье западной агентуры и средств на ее содержание. Документы эти оказались в поле зрения комиссии через своих чекистов, что работали на военморнаркома, будучи «засланными казачками». Они-то и схватили двоих из трех чиновников бывшего разведуправления, по своей глупости связавшихся с контрреволюционным подпольем. Эти несчастные и выложили известные им части кода секретных счетов и кода абонированного сейфа, где хранились досье всей агентурной сети. Им же был известен и держатель всей засекреченной информации – князь Муравьев.

Троцкий колебался – разрабатывать Муравьева или нет. Слишком хлопотно это было, ведь Муравьев – не какой-нибудь купчишка, а разведчик-профессионал. Но когда Троцкий из своих источников получил дополнительную информацию о значительных вкладах семьи Муравьевых в швейцарские банки, то она и стала той каплей, которая заставила его отдать приказ Чернову арестовать его, изъять ценности и выпытать все сведения, после чего – князя и всю его семью, как возможных свидетелей и конкурентов, уничтожить.

Михаил, выслушав эту так называемую исповедь, с каменным лицом заставил написать на некоторых видных функционеров партии, участвующих в тайной организации Троцкого, компромат, который при тщательном расследовании можно было бы проверить. После всего этого, не рисуясь перед Свиридовым, молча, как гусенку, свернул ему шею.

Несмотря на то что был уничтожен палач его близких, на душе у Михаила не полегчало – устойчивое пламя ненависти, причиняя почти ощутимую боль, продолжало гореть внутри него. Главное было еще впереди…

Светало. Михаил, выглянув в окно, понял, что уйти тем же путем, которым он попал сюда, не получится. Двор был забит суетящимися людьми. Все они приводили в порядок прилегающую к зданию территорию, где во время прорыва заключенных произошел бой. Суетящиеся военные складывали у стены трупы чекистов и белогвардейцев, оказывали медицинскую помощь раненым, собирали оружие, заравнивали воронки, оставленные взрывами гранат. Шла рутинная работа.

Михаил быстро собрал в саквояж выложенные драгоценности, агентурные списки, бланки документов, среди которых были и те мандаты, что были выписаны Троцким для курьеров в комиссию по экспроприации. Соорудив примитивное взрывное устройство при помощи веревки, гранат и ящика динамита и привязав другой конец веревки к какому-то крюку на входной двери, он боком проскользнул из дверей в пустую приемную. Затем открыл вторую дверь и, успев подумать про себя: «Ну выноси, нелегкая», – вышел в коридор. К счастью, на посту возле кабинета никого не было. Пройдя пустынным коридором, Михаил с независимым видом спустился по лестнице мимо дежурившего на площадке постового и двинулся на выход, напевая:

– Эх шарабан мой, американка,

А я девчонка да хулиганка.

В черном бушлате и надвинутой на лоб бескозырке, с небритым, в ссадинах лицом, он мало чем отличался от находящихся во дворе военных, среди которых сновали одетые, как и он, морячки волжской флотилии. Вновь прибывшие моряки принимали его за старого сотрудника, сотрудники Чека – за вновь прибывшего. И в этой неразберихе, мимо остывших от горячки боя и притупивших к рассвету бдительность уставших сотрудников Чека, Михаил почти беспрепятственно добрался к воротам, посторонившись пару раз и пропуская носилки с ранеными, которых грузили на подводы. Даже респектабельный и вполне гражданский саквояж, никак не вписывавшийся в царившую во дворе общую картину, не привлек внимания замотанных людей. И уже только у выхода Михаил услышал щелканье затвора и грозный выкрик:

– А ну стоять, контра!

По голосу он сразу узнал одного из палачей, связывавших его вчера в кабинете председателя царицынской Чека. Мгновение… и голос чекиста прервался предсмертным хрипом – нож молниеносно вылетел из руки поворачивавшегося к нему Михаила и вонзился в горло противника; продолжая движение в повороте, Муравьев нанес сокрушительный удар правой ногой в пах стоявшему у ворот, слева от него, часовому и рванул за ворота.

Когда ночью во дворе началась беспорядочная стрельба, прерываемая частыми взрывами гранат, Лопатин, дежуривший с ручным пулеметом у окна, закричал, обращаясь к Блюму:

– Это Мишка! Бери второй пулемет – поддержим огнем! – и распахнув окно на втором этаже, передернув затвор, изготовился к стрельбе.

Но более осторожный и хладнокровный Саша Блюм, тоже мгновенно подскочивший с пулеметом к окну, оценив обстановку, охладил разгоряченного друга:

– Да, это наверняка его проделки. Но Михаил не такой дурак, чтобы, затеяв кутерьму, кинуться в этот водоворот, рискуя схлопотать шальную пулю… Слишком он прагматичен и рискует только в случае крайней необходимости, тщательно выверяя каждый свой шаг. Это броуновское движение не для него…

– Вообще-то ты прав… – на мгновение задумавшись, согласился с ним Евгений, – но сейчас оставим разговоры. Я пойду запрягу коней в тачанку и сразу вернусь, а ты веди наблюдение. – С этими словами он вышел из комнаты.

Прорезавшаяся сквозь тучи луна позволила хорошо рассмотреть сражение, происходившее у здания Чека. Ворота распахнулись, и на площадь вырвалось человек двадцать оборванных людей, которые, отстреливаясь, кинулись в разные стороны. Небольшая группа чекистов, пытавшаяся их преследовать, была уничтожена точным прицельным огнем. Беглецы, как на учениях, перебежками, прикрывая друг друга, рассеялись в близлежащих улицах.

«Красиво прорвались, – размышлял Блюм, – сразу видна офицерская выучка: как в учебнике!» К сожалению, никто из этих офицеров не напоминал даже отдаленно широкоплече-высокую фигуру его товарища. Александр, отложив пулемет и снова уткнувшись в окуляры мощного морского бинокля, в сотый раз начал обшаривать взглядом фасад здания и двор Чека, хорошо просматривающиеся из его окна. Постепенно на площади опять появились патрули, куда-то исчезнувшие с началом стрельбы; ощетинившись штыками, подъехали две грузовые машины с матросами; во дворе Чека суетились люди. Тишина ночного города нарушалась только отдаленными беспорядочными выстрелами – по-видимому, продолжалось преследование беглецов.

Подошедший вскоре Лопатин сообщил, что лошади запряжены, и тоже уткнулся в бинокль, но, к сожалению, ничто не нарушало предрассветную тишину, изредка прерываемую размеренными шагами редких патрулей по запыленной брусчатке.

Начинало светать. На наблюдательном пункте остался один Блюм. Евгений прикорнул рядом, на диване, в обнимку с пулеметом – сейчас была его очередь отдыхать. Саша, не отрываясь от бинокля, прокручивал в голове варианты планов по спасению Михаила. «Нет, – думал он, – проверено неоднократно: других выходов из этого здания нет. Сзади глухая стена… Один только парадный вход! Если Муравьев и будет прорываться, то только через этот портал; если – нет, то сегодня под вечер придется самим наведаться в Чека. Ада Ивановна обещала к обеду принести поддельные мандаты на двух сотрудников московской Чека… Легенда разработана».

Размышляя о возможности проникновения в здание Чека, Александр в очередной раз скользнул биноклем по портику, украшавшему выход, и увидел быстро спускавшегося по ступеням матроса. Что-то знакомое мелькнуло в его походке, и уже через мгновение Саша заорал:

– Лопата, подъем! Муравей – на выходе!

Через несколько секунд они с пулеметами в руках скатывались с лестницы.

Вырубив часового и рванув на улицу, Михаил не удивился, увидев мчащуюся вдоль домов наперерез ему тачанку. В чем в чем, а в своих друзьях он был уверен. Лошади только чуть замедлили ход, и не успел он перевалиться через борт, как они тут же понеслись аллюром.

Не сказав ни слова, Блюм подал ему ручной пулемет; и в тот момент, когда Лопатин, нахлестывая лошадей и рискуя опрокинуть тачанку, влетел на крутом повороте в отдаленную улицу, хлестанула свинцовая струя по высыпавшей на площадь охране. Грохот мчавшейся по булыжной мостовой тачанки, казалось, разбудил всю улицу. Хлопали двери, раздавался лай собак, в окнах появились испуганные лица хотя и привыкших за годы войны ко всему, но все еще любопытных обывателей. Все это вместе: погоня, грохот тачанки, близость друзей, шум ветра в ушах, свист пуль, ощущение победы, щекочущее чувство опасности, дурацкие рожи за стеклами обшарпанных домов – все это, слившись в яркую симфонию жизни, подарило Михаилу краткий миг счастья, на подъеме которого он закричал:

– Гей – гей, славяне!.. – И громко засмеялся.

Апофеозом этой симфонии явился грохот взрывов, прозвучавших в районе площади. «Скорее всего, – подумал Михаил, – это сдетонировали боеприпасы в оружейной комнате Чека, что недалеко от кабинета председателя, где, благодаря моим стараниям, раздался первый мощный взрыв».

Мелко затрещали патроны, заухали гранаты, к небу потянулись густые клубы дыма.

– Ну теперь погони точно не будет! – крикнул, обернувшись назад, Лопатин, скаля эубы.

Вскоре к этому вызванному бешеной скачкой веселью присоединился и Блюм.

Глава 7

Тихо покачиваясь в седле, Михаил вместе со своими друзьями ехавший впереди сотни казаков анализировал создавшееся положение. Позади остались побег, сумасшедшая скачка, еще одна кровавая бойня при отрыве от все-таки организованной погони, встреча с ожидавшими в плавнях казаками, бешеный прорыв через линию фронта, когда от отряда осталась всего половина бойцов. И вот они уже приближались к Ростову.

Сейчас, размышляя о происшедшем, Михаил начинал понимать – какую роль во всем этом сыграл «слуга – царю, отец – солдатам» генерал Орлов. По-отечески направив Михаила на верную гибель, зная, что кровный враг Михаила находится в Царицыне, не предупредил его об этом. Но о многом Орлов не догадывался. Не знал Орлов, что его соратники попали в лапы Чека, что эти так называемые патриоты России с потрохами выложили доверенную тайну, рассекретив известную им часть кодов и другую информацию, покупая этим свою жизнь. Ошибался генерал и в уровне подготовки Михаила, наивно полагая, что его крестник погибнет при выполнении задания. Этим Орлов хотел убить двух зайцев – выполнить приказ командования и руками красных уничтожить своего молодого конкурента, приблизившись к заветной цели: огромным деньгам и власти, которую бы он получил, обладая информацией обо всей агентурной сети. Но дело в том, что в построении Муравьевым этой логической цепи было очень много белых пятен, из-за незнания которых выводы эти могли быть не совсем правильными, хотя, по всем веками выработанным правилам «рыцарей плаща и кинжала», Михаил в этом раскладе оказался лишним. А это – ликвидация, причем безо всяких сантиментов.

Ну что ж, если подтвердятся его предположения, то безо всяких сантиментов уничтожен будет сам генерал. Добрая корсиканская поговорка – «Роя могилу другому, не забудь вырыть яму и для себя» – в очередной раз найдет свое подтверждение. И невзирая на возможность ошибки, Михаил своим звериным чутьем ощущал правоту. Ошибки не должно было быть. Правила шпионажа диктовали только такой расклад.

Михаил не счел нужным поделиться всей информацией с друзьями – «Многия знания – многия беды», а Саша и Женя сейчас являлись для него самыми близкими людьми на всей земле. Он, во-первых, не хотел подвергать их ненужному смертельному риску, а во-вторых, будь она проклята эта профессия его предков, которая требовала не доверять никому и держать тайны в себе, открывая их только в случае острой необходимости, всегда подстраховывая себя во всех жизненных ситуациях.

Поэтому, состряпав для друзей наиболее удобоваримую историю из полуправды и высветив смертельную опасность для него и для них как его друзей и возможных носителей информации, он, заранее пресекая попытки оправдать Орлова, добавил:

– Генерал должен пройти еще одну проверку. И если он пойдет на провокацию, то будет уничтожен.

На том и порешили. Да и дальнейшие рассуждения уже могли быть подслушаны – отряд въезжал в пригород Ростова.

Прошло немного времени, и конный отряд, цокая копытами по пыльной брусчатке, остановился у помпезного особняка контрразведки.

Отправив казаков в свою часть, Михаил, вошедший с друзьями в вестибюль, попросил дежурного офицера доложить генералу о прибытии штабс-капитана Муравьева; но этого не потребовалось – по парадной лестнице уже спускался, широко раскинув руки, сияющий поручик Широков:

– Долго жить будете, господа! Мы вас уже похоронили, – и, коротко бросив дежурному: – Пропустите, – Андрей, обнимая их по очереди, потащил за собой.

– Иван Сергеевич ждет вас – такую кавалькаду трудно не заметить… – тараторил адъютант, пропуская их в приемную.

Из раскрытой двери кабинета уже выходил им навстречу генерал Орлов. Его умное лицо русского интеллигента, выражавшее радость и светившееся отеческой заботой, могло бы обмануть любого физиономиста. И Михаил, спокойно приняв эту игру, вытянулся:

– Ваше превосходительство, господин генерал, приказ командования выполнен! Разрешите доложить о результатах проведенной операции!

– Знаю, знаю, герои… – удовлетворенно махнул рукой Орлов и, прижав к своей груди Михаила, тихо добавил: – Я верил, что ты победишь… вы победите, – поправился он, – я верил, что, несмотря ни на что, выживешь и вернешься… – на глазах генерала навернулись натуральные слезы. – Доклад – позже, а сейчас – к себе на квартиру… баня, отдыхать… И вечером, в девятнадцать часов жду у себя в кабинете с докладом. Поручик, – обратился он к Широкову, – распорядитесь доставить на квартиру господам офицерам обед из ресторана. Расплатитесь из резервного фонда. – И генерал, полуобняв, стал подталкивать друзей к двери.

– Минуту, господин генерал, – Михаил достал пакет, – это срочное донесение. Здесь списки подпольной большевистской организации в Ростове, Новочеркасске и других городах! В таких вещах промедление непозволительно. Остальную часть доклада, с вашего разрешения, – вечером: мы действительно смертельно устали.

Посерьезнев, Орлов приказал адъютанту:

– Донесение – в оперативную часть, на срочную проработку! – Обернувшись к Михаилу, он произнес, – Спасибо… – И, чуть помедлив, протяжно, как бы преемствуя отцовство, добавил: – …Сынок.

Только когда они уже остались без свидетелей, сидя в предбаннике, Блюм, хмуро поглядывая на покрытое огромными, но ставшими уже сходить желто-фиолетовыми кровоподтеками тело Михаила, позволил себе произнести вслух крутившуюся у всех троих мысль:

– Если это игра, то он – гениальный актер.

Имя не было сказано, но все и так поняли, о ком идет речь.

– Эта профессия требует отчаянного лицедейства, – вяло ответил Михаил, развалившись на полке и находясь, после парной, в приятной истоме. – Я и сам начинаю сомневаться в своих умозаключениях и доказать сам себе пока что ничего не могу. В нашем распоряжении еще четыре часа. Мне хотелось бы до окончания этого срока услышать ответы, от которых будет зависеть наша дальнейшая судьба.

Как обычно во время таких бесед-совещаний, Михаил, уже давно негласно заняв позиции лидера, добавил:

– Прошу, для краткости, выслушать меня, не задавая вопросов. А потом я выслушаю ваше мнение. – Неловким движением задев неглубокую и уже заживающую рану на боку, он поморщился и, сделав паузу, продолжил: – Я, считавший, что эта война – не моя, и не собиравшийся поддерживать ни одну из сторон, волею страшного случая оказался вместе с вами в самом водовороте событий; и судьба заставила меня примкнуть к Белому движению. Моя позиция на данном этапе в чем-то схожа с позицией белых… В одном я твердо уверен – буду на их стороне до тех пор, пока не отомщу за смерть своих близких всем прямым виновникам их гибели. Это первое. Второе – я и так очень богатый человек, поэтому предлагаю ценности, захваченные мной у Свиридова, поделить между нами. – Михаил внимательно посмотрел на друзей и, не увидев в их глазах ханжеского сопротивления, удовлетворенно кивнул головой.

– Третье, – продолжал он, – у вас есть выбор: воспользоваться этими ценностями или пойти со мной до конца, пока моя жажда мести не будет удовлетворена. В последнем случае я вам предлагаю не делить деньги, а сдать их в Москве товарищу Чернову – председателю комиссии по экспроприации. – И, заметив удивленно вытянувшиеся лица, Михаил добавил: – Никакие самые надежные документы, ни чьи поручительства не откроют нам так широко двери в эту тайную организацию Троцкого, как передача больших ценностей, подтверждающих нашу преданность революции под предводительством «любимого вождя» – товарища Троцкого… После чего я хочу уничтожить всю эту шайку стяжателей, заливших нашу родину кровью, и одновременно сам экспроприировать те огромные ценности, которые скопились в хранилище этой комиссии… А ценности там, по показаниям Свиридова, действительно огромные! И не только в золоте и бриллиантах, но и, в основном, в ценных бумагах, инвестированных нашими промышленниками и аристократами в западную экономику…

И четвертое – я вас очень люблю, и мне будет трудно без вас… – После чего он внимательно посмотрел на друзей и добавил: – Я все сказал, жду вашего ответа.

Женя, рывком поднявший с топчана свое могучее тело, без околичностей, присущих Блюму, с ходу сообщил, что он целиком поддерживает идею Михаила и что он тоже имеет неоплаченный счет к большевикам, так как за гибель отца он не рассчитался, а кроме того: помочь другу – это святая обязанность.

Более рациональный Саша Блюм, молча прихлебывающий душистый, заваренный на степных травах и приправленный медом чай, после этих двух монологов медленно сказал:

– Отвечу по пунктам. Во-первых, я считаю правильным, как это ни тривиально звучит: если уж грабить, то по максимуму. Во-вторых, мы с тобой, Женя, непонятно каким боком причастны к секретам бывшего Генерального штаба… я так подозреваю, хотя и не знаю – к каким. Поэтому, будем мы лояльны или нет, но за нами, как и за Михаилом, будет организована охота как со стороны Троцкого, так и со стороны белой контрразведки. Получается – нам безопаснее держаться вместе и физически устранить грозящую нам с обеих сторон опасность в лице приспешников Троцкого, да и, возможно, в лице Орлова. В третьих, не люблю я эту кровожадную большевистскую банду, – он развел свои руки и с нажимом повторил по слогам: – Не лю-блю… и это еще очень мягко сказано. А в-четвертых, вы единственные люди, которым я доверяю безоговорочно, поэтому целиком и полностью согласен с вами. И кроме того, вас-то я люблю и за каждого из вас могу положить голову. Так что – куда я от вас денусь! – И, признавая лидерство Михаила, добавил: – Командуй, Муравей!

Ровно в 19.00 подтянутые и лощеные офицеры собрались в приемной Орлова. Поручик Широков, доложивший об их приходе, тут же вышел из кабинета и произнес:

– Генерал ждет вас.

Михаил коротко, избегая подробностей, изложил события, которые произошли от начала операции до самого конца, естественно не поставив генерала в известность об изъятых ценностях и документах за подписью Троцкого, а также скрыв информацию о том, что двое коллег Орлова попали в руки сообщника Троцкого – Чернова, и что теперь и за самим всесильным генералом будет вестись охота. После доклада, отклонив отечески-заботливое предложение начальника контрразведки отдохнуть несколько дней и заметив, что основной виновник гибели его семьи – Лев Давыдович Троцкий еще жив, Михаил попросил немедленно направить их в Москву под видом чекистов.

Орлов, нахмурив брови, внимательно посмотрел на Михаила, после чего открыл сейф и достал оттуда папку, в которой, как оказалось, уже лежали искусно подделанные документы и отпечатанное на трех кусках шелка обращение к командованию всех воинских подразделений Белого движения России. В обращении за подписью главнокомандующего вооруженными силами Юга России – генерала Деникина и начальника контрразведки – генерала Орлова рекомендовалось оказывать всяческое содействие офицерам контрразведки, выполняющим специальное задание командования. Здесь же были указаны подробные приметы друзей. Кроме этого, в папке также хранились адреса явок в Москве, пароли и заранее подготовленные для всех троих легенды.

Дав друзьям ознакомиться с ними, Орлов тут же сжег листки вместе с информацией о явках в камине, горевшем несмотря на раннюю весну. По вечерам в Ростове было достаточно прохладно, и он, протянув холеные руки к огню, хитро прищурившись, добавил:

– Кстати, Михаил, на явке № 2 ты встретишь свою новую знакомую – Анну Генриховну. Очаровательная женщина… Можешь полагаться на нее во всем. У нее – обширные связи в среде советского руководства… В случае необходимости связь со мной будешь поддерживать через нее. И очень тебя прошу – не провали эту явку, будь осторожен – она очень ценный агент. – Генерал, потирая руки, прошелся по просторному кабинету: – Сейчас идите отдыхать. Готовьтесь – завтра вечером выступаете. Вас доставят окольными путями в Воронеж, а там, переодевшись в кожанки, – вперед, по железной дороге на Белокаменную.

Генерал резко подошел к Михаилу, обнял его и, с неприкрытым волнением в голосе, хрипло произнес:

– Я не отговариваю тебя. Знаю – на святое дело идете. Только очень прошу – будьте осторожны, вернитесь живыми. Вы еще нужны будете России, – после чего, обняв по очереди Александра и Евгения, махнул рукой: – Идите. Завтра вечером к вам заедут.

В молчании друзья вышли из здания и двинулись по направлению к своему дому.

Вечерело. В тихом, еще по-весеннему прохладном воздухе разливались ароматы цветущих деревьев. Ощущение мира и покоя, присущее весенней природе, передалось друзьям. Казалось, все эти события, как в жутком смерче закрутившие их в последнее время, произошли с ними в какой-то другой жизни, которая не касалась сейчас их – молодых, здоровых, красивых. Михаилу вспомнились прогулки с красавицами-смолянками по Невскому, легкий флирт, веселый девичий смех, ощущение юношеского задора, невинные или почти невинные поцелуи. «Да-а, – с тоской подумал он, – никогда этого уже больше не будет, в одну реку нельзя войти дважды».

– Эх! – воскликнул более бесшабашный Лопатин. – На тройке бы!.. Да к московскому «Яру»[17]! Да с цыганами!.. Эх, какие денечки были… – Его тоже захватила красота весеннего вечера.

Эти идиллические воспоминания прервал Александр:

– Мне кажется, господа, что мы ошибаемся, навязывая Орлову роль злодея, – по-моему, он полностью выполнил свои обещания; и его забота о нас была вполне искренняя.

– Я тоже сомневаюсь, потому и не предпринимаю никаких мер, но… логика диктует свое, – откликнулся Михаил, – поведение Орлова не соответствует правилам разведки, которые гласят: люди, даже случайно прикоснувшиеся к секретной информации, должны быть уничтожены.

– Но ведь ты сам первый нарушаешь эти правила! – возразил Блюм. – По этим вашим паршивым профессиональным правилам ты должен был сразу же уничтожить Орлова, не мучаясь сомнениями… Да и мы с Женей должны были бы лежать с перерезанными глотками… Так что, профессия – профессией, а существует еще, к счастью, и человеческий фактор, который не укладывается в прокрустово ложе шпионского кодекса.

– И ты прав, Блюм, – вынес соломоново решение Евгений, – давайте сейчас перегрохаем друг друга, предварительно отрезав башку генералу Орлову, и не будем мучиться сомнениями.

Последовавший после этого смех всех троих постороннему слушателю мог бы показаться странным после таких, мягко говоря, мрачноватых выводов. Но друзья были настолько тесно связаны между собой и ощущали преданность друг другу – более тесную, чем кровное родство, что даже прямые доказательства измены друга не смогли бы заставить поверить в это. Каждый из них, как бы высокопарно это ни звучало, готов был отдать друг за друга жизнь; и они тонко чувствовали и прекрасно понимали это.

– Да-а, – отсмеявшись, как будто пробуя на вкус фразу, задумчиво сказал Михаил, – человеческий фактор… – и после небольшой паузы продолжил: – Мы, к сожалению, за свою короткую жизнь столкнулись с целой лавиной жестокости, подлости, низости и предательства. Нам повезло в этой кровавой круговерти – мы выжили и научились худо-бедно обеспечивать свою безопасность; благо – в юности были хорошие учителя, которые как будто предугадывали наступление этого смутного времени. По крайней мере мой отец это действительно предвидел. Но мне кажется, в силу нашей молодости все наши вроде бы правильные логические умопостроения все-таки достаточно примитивны. Настоящую мудрость мыслящий человек, может быть, получает только в зрелом возрасте, когда количество познания добра и зла, накопленное за многие годы, перерастет в другое качество. И для того чтобы познать истину, не потребуется создавать стройные алогизмы, истина будет рождаться спонтанно.

Я моложе вас, но эта сумбурная речь просто передает мои ощущения. Человеческий фактор… – продолжил он после паузы, – наверное, всю глубину его мы познаем гораздо позже. И возможно, наши понятия о добре и зле, о справедливости и порядочности, о красоте и уродстве, да и о многом – изменятся. Но клянусь: мои чувства дружбы, любви и преданности к вам никогда не изменятся. – Неизвестно почему, у Михаила проступили слезы; и он сквозь стиснутые зубы, устыдясь своего порыва, дабы разрядить обстановку, добавил: – И все-таки правила разведки гласят – лица, прикоснувшиеся к секретам, должны быть уничтожены, иначе провал – неминуем.

– Ну все, – заржал Лопатин, – пизд…ц генералу. – И друзья опять бесшабашно засмеялись, ощутив после слов Михаила еще более тесную связь между собой, отгораживающую и одновременно противопоставляющую их всему остальному миру.

За сборами, подготовкой новых документов, созданием новой легенды, несколько отличающейся от легенды, подготовленной контрразведкой, упаковкой оружия как огнестрельного, так и холодного, различной амуниции, которая, по предположениям, должна была им понадобиться в Москве, время пролетело незаметно. И когда поздней ночью друзья уже собирались ложиться, раздался стук в дверь.

– Кого это нелегкая несет… – недовольно пробурчал Лопатин, открывая дверь.

Ко всеобщему удивлению, в проеме двери нарисовался пьяный вдрызг поручик Широков с двумя бутылками коньяка в руках. Не спрашивая разрешения, он на заплетающихся ногах прямо-таки ввалился в квартиру и, зигзагообразно добравшись до стола, плюхнулся на стул. Всегда щегольски подтянутый офицер, с отменной выправкой, поразил их своим расхлябанным видом.

С пьяной целеустремленностью поставив бутылки на стол, он, стараясь привлечь их внимание, громко, выспренно промычал:

– Господа офицеры! – и, чуть помедлив, собираясь с мыслями, уже гораздо тише промямлил: – Выпьем за ваш отъезд, – и, икнув, добавил: – И за упокой моей души… – После чего заплакал, растирая пьяные слезы на лице.

Ошеломленный таким посещением, Михаил молча расставил на столе стаканы, щедро плеснул туда коньяк из принесенных бутылок и, когда все присутствующие выпили, тронул поручика за плечо и сказал:

– Рассказывай.

В конце концов, вылавливая из бессвязно-пьяной речи зерна здравого смысла, выяснили следующее.

Молодой выпускник Московского университета Андрей Широков, закончив технологический факультет, увлекся радио и на этом поприще делал блестящую научную карьеру.

Во время войны все специалисты их лаборатории получили воинские звания, но эти глубоко штатские люди не попали на фронт, а прилагали свои знания в сфере наладки радиооборудования на военных объектах, кораблях Балтийского флота, бронепоездах, в штабе Верховного главнокомандующего и на других объектах. Но пришла революция, об их лаборатории забыли – просто стало не до нее.

В начале Гражданской войны Андрей вместе с матерью бежал на юг – от голода и красного террора. Мать Широкова – старая знакомая семьи Орлова – обратилась к будущему генералу за помощью, и он взял Широкова к себе в адъютанты. Мать, довольная, что ее чадо пристроено, со спокойной душой уехала подальше от фронта, как она думала – на время, в эмиграцию.

Вначале полковник особо не обременял своего порученца. Но служба в контрразведке не терпит нейтральной позиции; и постепенно Широкова – в общем-то, мягкого и интеллигентного человека – стали привлекать к различным разработкам, где он показал себя как человек абсолютно не приспособленный к такого рода деятельности. Но он уже прикоснулся к секретам по роду своей службы. Желая повязать его кровью, Орлов направил его в отдел, где занимались интенсивными допросами, а проще говоря – в пыточную. Однако Андрей и там оказался не у дел – отказывался проводить пытки заключенных, а однажды с ним во время одного из допросов случилась истерика; и он, в общем-то, оказался ненужным балластом. Постепенно между ним и сотрудниками контрразведки образовалась пустота, переходящая во враждебность, усиливающаяся еще и тем, что он – блестяще образованный и красивый человек, имел успех у женщин и был дружен со многими штабными офицерами. Последние смотрели на сотрудников контрразведки как на необходимое зло, как на людей, у которых руки по локоть в крови, что, по мнению штабистов, несовместимо с дворянским званием: одно дело – пролить кровь в бою, другое – измываться над безоружными жертвами. Друзья предупреждали о двусмысленности его службы среди садистов и убийц, предостерегали о последствиях. Но, увы: из контрразведки сотрудники сами уже уйти не могли. Как говорится: вход – рубль, выход – два, да и то, скорее всего – вперед ногами.

Широков имел глубоко штатскую сущность, но авантюрная жилка, присущая ему как исследователю, толкала его на различные выходки. Понимая, что так просто ему не уйти, он начал собирать различную информацию о сотрудниках и даже о своем всесильном шефе, с успехом используя знания, полученные в процессе его прежней деятельности. Пользуясь тем, что все его коллеги: заплечных дел мастера, мастера тайного сыска, мастера различных инсинуаций, включая и генерала Орлова, – были полными профанами в радиоделе, он без особого риска переделал микрофон в телефоне своего шефа и пользовался этим, сидя у себя в приемной. При помощи незаметного переключателя он мог слышать все, что происходило в кабинете начальника.

Сегодня утром, после того как он отправил друзей отдыхать, в кабинет шефа из гостиницы была доставлена баронесса фон Шварцнельд. Из ее прошлых посещений Андрей сделал вывод, что баронесса, если она и баронесса, находится на хорошем крючке у генерала и не раз уже выполняла его различные, мягко говоря, довольно щекотливые поручения, часто заканчивающиеся гибелью людей, поступивших в разработку. Этакий обаятельно-прекрасный ангел смерти…

Пропустив Анну Генриховну в кабинет к своему начальнику, поручик прильнул ухом к телефонной трубке. Каково же было его удивление, когда он услышал, как генерал, только что с глазами, полными отцовской любви, провожавший Михаила с товарищами, через полчаса отдавал приказ о ликвидации этой группы в Москве после выполнения задания. Отношения у Орлова со своим агентом – очень красивой женщиной – были более чем приятельские. (Рассказывая об этом, Широков плотоядно хмыкнул.) Поэтому Орлов, не таясь, и даже бравируя перед баронессой, посмеивался над Михаилом, утверждая, что он не идет ни в какое сравнение со своим отцом, который раскусил бы его игру в одно мгновение; а этот щенок по его повелению, виляя хвостом, идет прямо в пасть смерти, по пути с героическим усердием выполняя поручения, данные ему его же палачом. По-видимому, и у матерого разведчика была слабость. Свои «подвиги» шпионы совершают тайно, а генералу хотелось – если не славы, то хотя бы восхищения; пусть это будет женщина, целиком и полностью зависящая от него, тем более – очень красивая.

Подобный цинизм, несмотря на то что Андрей уже хорошо изучил своего шефа, поразил его и вызвал глубокое омерзение.

Желание его, как и любого порядочного человека, предупредить офицеров и боязнь быть обличенным перед Орловым, что означало бы немедленную смерть, боролись в поручике, пока он не получил таким же макаром еще более страшную для него информацию.

Вечером, после того как в кабинете генерала были обговорены все детали операции с Муравьевым и его товарищами, Орлов, проводив офицеров, вызвал к себе начальника оперативного отдела ротмистра Кобылова и приказал выделить группу сопровождения для Муравьева, состоящую из надежных сотрудников. Генерал особой интонацией выделил слово «надежных». Ротмистр, служивший под началом Орлова еще с царских времен, понимал его с полуслова.

После чего генерал, подумав, добавил, что его адъютант уже приближен к определенным секретам и методам действия их конторы, и переводить в действующую армию его невозможно. В силу этого, как ненужный балласт и дабы избежать скандала – необходимо включить его в группу прикрытия и на обратном пути ликвидировать. А он (генерал) – пошлет бедной матери извещение о героической гибели поручика Широкова в борьбе с большевиками.

Проводив ротмистра, Андрей, по завершении своих служебных обязанностей, как всякий слабый человек, не нашел ничего лучшего, как пойти в кабак и там обмозговать создавшееся положение, где и нарезался вдрызг. Закончил пьянку в борделе, а затем уже появился у них.

После рассказа поручика в комнате повисло непродолжительное молчание. Первым пришел в себя неунывающий Лопатин. Он, разлив по стаканам остатки коньяка, хмыкнул:

– Вот тебе и человеческий фактор! Куда ни кинь – везде клин, – и вопросительно глянул на Михаила.

Тот, опрокинув одним глотком коньяк, ответил не задумываясь:

– Все в порядке. Просто одной проблемой стало меньше. Сейчас ты, – обратился он к Широкову, – спокойно пойдешь домой. Сегодня тебе ничто не угрожает. А утром спокойно выйдешь на службу и будешь выполнять все поручения командования. Заботу о твоей безопасности мы берем на себя. Успокойся… Все будет в порядке.

Под вечер, как и было условлено с генералом Орловым, к дому, где квартировали друзья, подъехали трое сотрудников контрразведки во главе с поручиком Широковым, и через несколько минут шестеро офицеров тронулись в путь.

Отъехав несколько верст от города, Михаил возле ближайшего оврага подъехал к Широкову и, обезоружив его, заставил спешиться. После этого он обратился к контрразведчикам:

– С целью сохранения полной секретности, перед выездом лично от генерала Орлова поступил новый приказ – ликвидировать Широкова сразу по выезду из города, – и он поднял пистолет.

– Но позвольте!.. – возмутился один из сопровождающих. – Нам был отдан приказ – совершить это на обратном пути! – Вдолбленная с кадетских времен привычка слепо повиноваться приказам начальства помешала ему проанализировать ситуацию. – Я должен вернуться назад и получить подтверждение и до этого времени – запрещаю предпринимать какие-либо действия! – Он попался на примитивную удочку.

Прозвучало два сухих выстрела, и контрразведчики рухнули на землю.

Несчастный Широков, дрожащей рукой вытирая на лбу крупные капли пота, выступившие от пережитого страха, обалдело уставился на улыбнувшегося Михаила, протягивавшего ему револьвер, и пытался что-то произнести. Но из дрожащих губ вырывались только нечленораздельные звуки, среди которых можно было разобрать только частые повторы:

– …Твою мать… твою мать… твою мать.

Увидев это бледное от непонимания и страха лицо, друзья дружно засмеялись – за два года войны они привыкли к виду смерти, и два очередных покойника ничем не потревожили их молодые души.

Михаил, сам засунув револьвер в кобуру Андрея, похлопал его по плечу:

– Нам необходимо было подтверждение правдивости твоего рассказа, и мы получили его. Успокойся…

Широков обессиленно плюхнулся на влажную, покрытую яркой весенней травой землю, продолжая варьировать в различных интонациях – «…твою мать, твою мать…», чем опять вызвал новый взрыв хохота.

Поздно ночью к зданию контрразведки подошли два офицера. Сидевший за стойкой у входа дежурный, молча кивнув на приветствие и вопрос поручика Широкова – на месте ли генерал, узнал адъютанта своего шефа и принялся записывать в журнал посещения фамилии прибывших.

Быстро поднявшись по ступеням широкой лестницы на второй этаж, офицеры вошли в приемную.

За столом адъютанта развалился ротмистр Кобылов. Черты его лица действительно имели какое-то неуловимое сходство с его фамилией. Увидев вошедших и чутьем матерого зверя почуяв опасность, он, в злобной ухмылке оскалив крупные желтые зубы, не проронив ни звука, потянулся к кобуре. Это было последнее движение в жизни ротмистра – в то же мгновение шейные позвонки хрустнули под отточенным движением мощных рук Михаила, стремительно подлетевшего к нему.

– Кто там, ротмистр? – донесся из приоткрытой двери кабинета хорошо поставленный барский баритон генерала.

– Добрый вечер, Иван Сергеевич. Не ждали? – войдя в дверь и направив оружие на стоявшего у открытого сейфа оторопевшего генерала, ехидно поинтересовался Михаил.

– Честно говоря, – мгновенно взяв себя в руки, спокойно ответил генерал, – не исключал такой возможности. Правда – не так скоро… Обмишурился, стареть стал, заигрался. Забыл, что играть с Муравьевыми – все равно, что с гремучими змеями. Со старым князем я бы так не пошутил… А вот тебя, змееныша, не просчитал… Давно ваша семейка на моем пути стояла…

– Напрасно нажимаете на кнопку под столом, ваше превосходительство, – раздался сзади Михаила голос Широкова, задержавшегося на несколько мгновений в приемной, – сигнализация не сработает. Я ее устанавливал – я ее и отключил.

– Не будем тянуть время, господин генерал, вы все понимаете… – продолжил, приблизившись к столу, Михаил.

– Да, – коротко и глухо ответил Орлов.

Лицо его посерело. Он знал, что гибель неотвратима – помощи ждать неоткуда; и как профессионал понимал: переубеждать Михаила – бесполезно. Ставки сделаны, и по рулетке судьбы уже поскакал шарик. Но номер выпадет не его – он проиграл. А через считаные секунды Орлова постигла участь ротмистра, и тело его безвольно опустилось на ковер.

Михаил начал лихорадочно просматривать бумаги, хранившиеся в огромном сейфе начальника контрразведки.

Не обращая внимания на боязливо поторапливающего его поручика, он отобрал несколько папок, в которых хранились сведения о нем и его друзьях. Взял также папку с делом баронессы фон Шварцнельд и бумаги с адресами явок в Петрограде и в Москве, после чего выписал отпускное свидетельство на имя поручика Широкова, тут же заверив их печатями, а подделать подпись ему не доставило особого труда. Забрав также увесистую пачку банкнот в английских фунтах, он запер сейф с кодовым замком и жестом пригласил Широкова к выходу.

На обратном пути, заметая следы, Муравьев уничтожил дежурного офицера, вырвал страницу журнала регистрации посетителей и, ликвидировав часового, стоявшего у входа, – спокойно, сдерживая суетившегося Широкова, двинулся к стоявшим недалеко в переулке друзьям с лошадьми. Через полчаса четверо верховых, никем не узнанные, выбрались окружными путями из города и понеслись по направлению к Воронежу.

Ранним утром, разбив бивак в роще у небольшой речушки и плотно позавтракав, друзья решили упорядочить свои дела.

Первым делом достав из планшета отпускное свидетельство, командирующее Широкова в Париж, Михаил, передав ему также крупную сумму денег, заставил поручика написать расписку, в которой тот обязался сотрудничать, описав свое участие в гибели генерала Орлова. Широков готов был подписать все что угодно – впереди маячил Париж, где находилась его матушка. Он обязался по приезде дать зашифрованное объявление в газете, по которому знающий человек мог бы определить его местонахождение. Крупная сумма денег обеспечивала ему безбедное существование – поэтому лицо Андрея светилось от счастья. А расписка… да что расписка… Главное, что он, благодаря своим новым знакомым, вырвался живым и невредимым из смертельной передряги.

Далее, прочитав дело Анны Генриховны, мужчины переглянулись. Общее мнение при полном молчании остальных выразил Лопатин:

– Столько грязи, крови и смертей я не видел даже в прозекторской тифозного барака, где еще студентом короткое время работал патологоанатомом.

– Серьезная дамочка, – подвел черту Саша Блюм. – Общаться с ней – страшнее, чем переночевать в террариуме.

– Мы предупреждены, а это – главное, – вступил в разговор Муравьев. – Прибудем на место – разберемся что к чему; а теперь давайте прощаться, – Михаил бросил последнюю, уже ненужную папку в костер. – Ты, – обратился он к Андрею, – сейчас направляешься к ближайшей станции, откуда – минуя Ростов, можно добраться до Одессы; там морем – в Констанцу, а от Румынии до Парижа – рукой подать… Будь осторожен – не вляпайся в какую-нибудь историю. А нам, – обратился он к друзьям, – на Воронеж.

Оседлав коней, офицеры поспешной рысью проехали вместе до ближайшей развилки, где и попрощались.

Глава 8

На следующий день запыленные, уставшие, загнав коней, друзья прибыли в красный Воронеж. Вокзал и привокзальная площадь были забиты людьми, поезда ходили нерегулярно. Наступление Деникина внесло сумятицу в работу всех транспортных артерий, соединяющих промышленные районы и столицу красной России с фронтами, где решалась судьба революции и шли ожесточенные бои. Главным, если не единственным, средством переброски боеспособных частей, амуниции, фуража, боеприпасов являлся в это время железнодорожный транспорт. Он и без «помощи» белых – обескровленный, требующий ремонта, специалистов, разбегавшихся из-за жестокого террора вояк любых мастей, из-за голода и разрухи дышал на ладан. Не хватало паровозов, вагонов, топлива. Железнодорожные узлы были забиты спешащими на фронт и прибывающими с фронта составами. В пути поезда, особенно гражданские, подвергались нападениям больших и малых банд, чувствующих себя вольготно в стране, охваченной Гражданской войной, и на ликвидацию которых ни у красных, ни у белых не хватало ни средств, ни времени. Эта третья сила заливала кровью некогда великую, а теперь – несчастную, агонизирующую страну.

– «Самое страшное – это российский бунт, кровавый и беспощадный», – процитировал Муравьев слова Пушкина из «Истории пугачевского бунта».

В хаосе, который царил на железнодорожном вокзале, Муравьев не мог представить себе начальника, хотя бы одного из многих, у которого даже под угрозой расстрела не опускались бы руки и кто помог бы им с отправлением в Москву.

Но он ошибался, недооценивая силу и власть органа, стоявшего на защите завоеваний революции; силу, из которой в будущем вырос самый мощный в мире аппарат насилия – силу Чека.

В левом крыле вокзала, которое охранялось часовыми и где суеты было гораздо меньше, Муравьев обнаружил отделение транспортной Чека воронежского железнодорожного узла.

Оставив друзей, переодетых, как и он, в комиссарские кожанки, у входа для возможной подстраховки, Михаил, предъявив мандат, который тут же был внимательно проверен бдительным часовым, вошел в здание. Атмосфера, царившая здесь, кардинально отличалась от всего увиденного перед этим. Подтянутый и спокойный дежурный, сидящий за письменным столом, отделенным от посетителей барьером, еще раз внимательно проверил мандат.

Чистота помещений, редкие военные и гражданские, целеустремленно проходящие по коридорам, стрекотание печатных машинок за дверьми некоторых кабинетов, суровые лица сотрудников – все это говорило о том, что внешне кажущийся хаос на магистралях – тем не менее управляем, хотя и достигалось это нечеловеческим напряжением.

Мандат за подписью наркомвоенмора Троцкого, еще раз тщательно проверенный в приемной председателя транспортной Чека, возымел действие: и через минуту Муравьев уже находился в кабинете начальника. Немолодой человек с крупными чертами лица, прорезанного резкими морщинами, устало поднял голову от бумаг. Его воспаленные от бессонницы глаза оценивающе-пристально впились в подтянутую фигуру Михаила.

– Чем могу помочь, товарищ?.. – Чекист затянул паузу.

– Мурадов! – звонко ответил Михаил. – По приказу товарища Троцкого откомандированный в Москву. Со мной – два сотрудника.

– Мурадов, – прочитал чекист, еще раз просматривая мандат. – Я так понимаю, что вам нужны три литера до Москвы на ближайший поезд… – и глаза его опять начали подозрительно ощупывать подтянутую фигуру Михаила, который, как ни старался, не мог скрыть офицерской выправки.

«Сейчас спросит о взрыве в царицынской Чека, и начнется тягомотина, которая может закончиться очередной бойней», – обеспокоенно подумал Михаил.

Дребезжащий звонок телефона отвлек чекиста. Тот поднял трубку:

– Да! Я! – И, выслушав тираду по телефону, заорал в трубку: – Ты что, мать твою, первый день в Чека?! Организаторов и наиболее активных – расстрелять для устрашения на месте; остальных саботажников не трогать – работать будет некому! – В сердцах бросил трубку на рычаг, пробормотав: – Работнички, мать твою так… – и опять поднял глаза на Михаила, но очередной звонок снова отвлек его: – Да! – рявкнул он. – Да! Сейчас выезжаю!

Орехов! – встав из-за стола и выходя в приемную, приказал он сотруднику: – Отправишь ближайшим литерным на Москву – этого товарища с двумя сотрудниками и этого корреспондента! – Он указал на сидевшего в приемной немолодого человека в выцветшем френче и пенсне и, заметив протестующе-вопросительное движение этого Орехова, добавил: – Об отсутствии мест и слышать не хочу. Я на 20-й километр с первой бригадой – опять диверсия. – И, хлопнув дверью, вышел в коридор.

То ли срочный вызов, то ли молодость Михаила (он совсем не походил на матерого контрика), то ли отправление поезда, на который тот мог опоздать в случае проверки, то ли мандат, подписанный наркомвоенмором, то ли просто усталость, а может, и все это вместе взятое, помешали чекисту проверить вызвавшую вначале подозрение личность прибывшего. Но тем не менее Муравьев облегченно вздохнул после того, как захлопнулась дверь.

Посадка на поезд, следующий до Москвы, была единственным слабым звеном в тщательно разработанном Михаилом плане – чекистам в Воронеже не составило бы особого труда проверить за короткий промежуток времени, прошедший с отправки под видом чекистов группы Михаила до взрыва в Царицыне, действительное наличие таких сотрудников в царицынской Чека. И хотя списки сотрудников и начальник были уничтожены, хотя погибло большое количество людей – обнаружить фальсификацию было вполне возможно. Достаточно зародиться малейшему подозрению – и началась бы проверка. Тем более что Муравьев в этот момент не имел права предъявлять огромные ценности, которые он должен был передать в комиссию по экспроприации. Это в Москве наличие драгоценностей сразу снимет все подозрения в среде заговорщиков-троцкистов. Да и сам взрыв по прошествии времени уже никто в Москве не станет сопоставлять с отправкой курьеров. К тому же Царицын в ближайшее время могли, скорее всего, взять войска Деникина – не зря же он (Михаил) приложил к этой операции свою руку. А потом в военной круговерти проследить – отправлял ли Свиридов курьеров или нет – уже не представится возможным. Это – в Москве, а здесь: от Царицына до Воронежа – рукой подать…

Эти мысли молнией промелькнули в голове у Михаила, и он вытер рукой взмокший от пережитого волнения лоб, пробормотав:

– Жарко…

Но Орехов, уже пригласив корреспондента, спросил у Муравьева:

– Где ваши сотрудники? Поезд отходит через полчаса. – И, не слушая ответа, двинулся к выходу.

Разместив своих протеже в купе одного из вагонов, Орехов, довольный тем, что быстро и без особых проволочек выполнил поручение начальника, попрощавшись, поспешил удалиться.

– Ну что ж, давайте знакомиться, – произнес их попутчик, разложив нехитрые пожитки. – Владимир Николаевич Горов, завотделом пропаганды и агитации газеты «Правда». Я с двумя коллегами отправился на южный фронт – для сбора материалов. Но война есть война. Большие потери в политсоставе – и моих товарищей оставили комиссарить в частях. Партийная дисциплина, знаете ли… А вот я, с собранными материалами, отправляюсь назад, – он похлопал по пухлому кожаному портфелю рукой.

Владимир Николаевич оказался интеллигентным, широко образованным человеком и прекрасным рассказчиком. Слушая его, друзья очень многое узнали о системе управления в Советском государстве, о многих неписаных законах, которыми руководствовались в советских организациях. Старый большевик с дореволюционным стажем, он был накоротке со многими членами правительства и, как газетчик, вхож в высшие сферы советского аппарата, в том числе – и ВЧК, знаком с Дзержинским, с покойным Урицким и, что особенно заинтересовало Михаила, – с Троцким.

Чувствуя за своей спиной огромные связи, Горов не стеснялся в портретных характеристиках руководителей самого высшего ранга. Как человек, которого обошли при раздаче портфелей (как-никак – член партии с 1905 года), характеризовал их довольно язвительно, что заставило Михаила оставить в своей памяти заметку о нем как о личности, которую можно будет в будущем вербануть, играя на его амбициях; но сейчас с ним нужно было вести себя очень осторожно.

Получилось, что сейчас проходила проверку на прочность их легенда. Газетчик Горов, не стесняясь, задавал различные вопросы, касающиеся их биографии; и Михаил с удовольствием вспомнил, как он отклонил предложение Лопатина – залегендировать их как выходцев из простых рабочих. Горов после первого же обмена фразами сказал, что от них за версту несет alma mater[18], и порадовался, что в Чека приходят образованные молодые люди, преданные революции, так как в этой организации нужно уметь не только расстреливать всех подряд, но еще и думать.

Так, в задушевной непринужденной беседе, стоившей больших нервов и железной выдержки собеседникам Горова, прошел, под стук колес, день. И, рассказав любопытному газетчику все про маму-папу и дядю-тетю, друзья с облегчением легли спать.

Проснулись они разом от резкой остановки, сопровождающейся взрывами, стрекотанием пулемета, беспорядочными выстрелами, диким посвистом и воем. Только начинало светать. Горов первым взглянул в запыленное окно и, вытирая пенсне, в страхе пробормотал:

– Банда!

Со всех сторон к поезду неслись тачанки, верховые, телеги. В вагоне уже поднялся дикий крик. Нападение банды не сулило, мягко говоря, ничего хорошего. Насилия, грабеж, убийства в этом случае были обычными явлениями. С военными же любых мастей, невзирая на цвета – белые или красные, а особенно с чекистами разговор был коротким – пуля.

Михаил, не слушая причитаний побелевшего от страха Горова, сразу начал отдавать приказания. Со стороны казалось, что это нападение для него не является неожиданностью и что действует он по заранее намеченному плану.

К счастью, их купе находилось ближе к середине вагона.

– Единственное спасение, – хриплым от волнения голосом произнес Михаил, – захватить грабителей живьем и под их прикрытием выйти из вагона. А там – как карта ляжет. Саша, – обратился он к Блюму, – ты – в соседнее купе. Гимнастерку сними, револьвер спрячь.

Сам он, уже скинув с себя всю верхнюю одежду, остался в нижнем белье.

– Все, пошли. Ты, Женя, принимай гостей.

И через мгновение они с Блюмом уже очутились в соседних купе, примыкавших к ним.

Пухленькие дамочки взвизгнули от ужаса, увидев ввалившегося к ним в купе Михаила в неглиже и с револьвером в руках, но тут же замолкли, когда Михаил прорычал:

– Молчать! Не то – передавлю как крыс!

А у неказистого мужчины средних лет, похожего в своем поношенном костюме на провинциального преподавателя гимназии, вдруг потемнели в паху потрепанные брюки, и предательски понесло мочой.

Михаил бросил взгляд в окно. Поезд окружили телеги. Верховые спешились и наставили винтовки на вагоны. Несмотря на свой дикий внешний вид – косматые папахи, вывороченные шерстью наружу тулупы, страшные небритые и бородатые хари, – чувствовалось, что банда подчиняется дисциплине и действует по уже давно отработанному сценарию. Поезд изогнулся дугой – здесь железнодорожное полотно делало крутой поворот, – что позволяло видеть соседние вагоны, в каждый из которых направлялись по четверо бандитов – по двое в отдельный тамбур.

Уже сквозь разбитые окна соседних вагонов начали выбрасывать баулы и чемоданы с барахлом; уже на насыпь сошли первые до смерти перепуганные пассажиры; уже раздались первые выстрелы и крики, – когда в их вагоне раздался пьяно-фиглярствующий голос:

– Вас приветствует народная армия Тамбовщины! Милости просим.

Послышался топот ног, звон разбитых стекол, бабий визг, детский плач; раздалась пара выстрелов, и понеслась площадная брань, перемешанная угрозами.

Прошло еще несколько томительных минут, дверь в купе с грохотом открылась, и в проеме показалась наглая рожа, которая тем не менее маленькими бегающими глазками подозрительно осмотрела купе. Обнаружив несколько дамочек, мужичка-штафирку с намокшими брюками, юношу, свесившего ноги в кальсонах со второй полки, и считая, что эти люди не несут опасности, обладатель рожи ввалился в купе и пропищал тонким, совершенно не подходящим к его громоздкой фигуре голосом:

– Залазь, Ванька! Буржуев шерстить будем! – и потянулся к онемевшей дамочке, сидящей у окна.

Не успел второй бугай зайти в купе, как тут же получил от Михаила, выбившего у него винтовку, удар ногой в солнечное сплетение. За секунду до этого первый бандит уже падал на землю, получив рукояткой револьвера удар по голове.

– Ни звука, мразь, и, возможно, будешь жить, – прошептал Михаил, приставив дуло револьвера к неандертальскому черепу громилы, корчившемуся от боли.

В наступившей тишине слышны были звуки деятельности бандитов в других вагонах.

В одном из соседних купе сухо щелкнул выстрел. «Браунинг, – по звуку определил Михаил, – наверное, Блюм тоже закончил разборки со своими клиентами». Он осторожно выглянул в коридор. По противоположной стенке вагона медленно сползал на пол очередной головорез с аккуратным отверстием в самом центре лба, а Саша уже подталкивал к своему купе второго бандита, упирая дуло браунинга ему в затылок.

Снаружи, сквозь мутные, засиженные мухами, запыленные окна, невозможно было в полумраке разглядеть – что творится в вагонах. Михаил взял за шкирку все еще стонущего у его ног громилу и пинком вышвырнул его из купе. Второй бандит, с проломленным черепом, не подавал признаков жизни. Михаил втолкнул в купе пленников, которых в свои могучие объятия гостеприимно принял Женя Лопатин. Бандиты, взвизгнув от его оплеух, забились в угол, перепуганно глядя на этого богатыря. Быстро одевшись, друзья напялили свои кожаные куртки и фуражки на двух покойников, бросив их мордами на пол коридора.

– Где атаман? – больно ткнул дулом револьвера в лоб ближайшего ублюдка Михаил.

– Вон там – на зеленой тачанке, – бандит ткнул в окно в направлении тачанки грязным толстым пальцем и заскулил скороговоркой: – Не убивайте, господа-товарищи… Я все, что надо, сделаю… Только не убивайте…

Недалеко от их вагона стояла тачанка на резиновом ходу, вооруженная пулеметом «Максим». Возле него, развалившись, сидел уже немолодой, довольно крупный мужчина со щегольскими усиками на мясистом лице, одетый в английский френч.

– Будете жить, если сделаете все, что мы скажем! – рявкнул Женя и тут же, для более точного уяснения, сломал кисть руки второму бандиту.

Громила заверещал, но огромная ладонь Жени ударом заткнула ему пасть:

– Молчать, падла! Ты понял? Мы не шутим: выполните то, что скажем, – будете жить!

Своей напускной жестокостью Женя сознательно деморализовал пленников, и они, как китайские болванчики, молча и синхронно закивали головами.

Муравьев приоткрыл окно вагона. Бандит, высунувшийся из окна, проглотив первый слог от толчка огромного кулака Лопатина, заикаясь вначале, хрипло закричал:

– А… Атаман! Явдоким Яковлич, зайди в наш вагон! Кое-что интересное есть, ты больно нужен! – Он хотел еще что-то добавить, но Женя, как морковку, выдернул его из окна, и рама мгновенно закрылась.

Не теряя времени, друзья занялись подготовкой к встрече дорогого гостя. И когда, не ожидающий подвоха, он степенно вошел в вагон, на полу возле трупа, одетого в кожанку, сидел Михаил с якобы связанными перед собой руками. Из соседнего с Лопатиным купе выглядывала перепуганная рожа одного из бандитов, в спину которого уткнул браунинг притаившийся Блюм.

– Явдоким Яковлич, в соседнее купе войдить. Там, – мотнув головой по направлению купе и силясь улыбнуться непослушными губами, сказала рожа в кудлатой папахе, – тебя… тебя ждуть.

Атаман, переступив через распростертого Михаила, вальяжно двинулся к купе. За ним следовал молоденький ординарец, затянутый в щегольские бриджи, на длинных, как у цапли, ногах, с вертлявой птичьей головкой на худой цыплячьей шее, обвешанный, как папуас, оружием.

Мощная рука, вылетевшая из купе, рванула атамана на себя. В тот же момент удар ноги в пах согнул ординарца, и на хрустнувшую под ударом шею опустились сплетенные вместе кулаки пружиной подскочившего Михаила.

Приподняв атамана в воздух и прижав его шею, как клешнями, к стенке вагона, Лопатин другой рукой обезоружил негодяя, вытащив из деревянной кобуры огромный маузер.

– Мушку почему не спилил? – усмехнувшись, спросил Лопатин.

– З-з-з-за-а-чем? – пуча глаза на налитом от напряжения лице, ошарашенно, с трудом прохрипел атаман.

Глубокомысленно разглядывая маузер, Евгений серьезно проговорил:

– Мушка очень большая. Засуну дуло в твою жопу, начну проворачивать – больно будет. Болван, думать надо! – И он утверждающе поднял указательный палец вверх, состроив идиотскую гримасу, после чего громко заржал.

Этот смех, невзирая на опасность ситуации, подхватили и его друзья, чем окончательно обескуражили своего нового пленника.

Лопатин, отпустив атамана, перехватил его за шиворот, встряхнув, как шелудивого пса, вытащил в коридор и приказал:

– Смотри!

Стоявший рядом Блюм мгновенно взмахнул рукой, и из нее, блеснув лезвиями, вылетели два небольших кинжала, которые по самую рукоятку воткнулись в шею лежавшего на полу ординарца. Затем Блюм, выдохнув, резким ударом кулака проломил деревянную перегородку.

– Вот так! Вот так, – повторил он, продемонстрировав так называемое искусство, – будет с тобой, если посмеешь хоть на йоту ослушаться нашего приказа. – И после небольшой паузы добавил, обращаясь к бандитам: – А теперь, все трое, слушайте внимательно…

Из раскрытой двери вагона, не привлекая особого внимания, тщедушный, в пенсне, вылез, как и многие пассажиры из других вагонов, Владимир Николаевич Горов. Его фигура, выражающая крайнюю степень боязни и даже страха, никого не заинтересовала. Погеройствуй тут, когда банда налетела! Он помог спуститься Лопатину, который держал в руках гору различного барахла, включая и ручной пулемет, завернутый в кожаные куртки. Палец Лопатина привычно лежал на спусковом крючке, но со стороны он казался очередным увальнем, которого заставили нести награбленное добро. Следом за ним спустился бандит с винтовкой, направленной в сторону пленников. Далее на землю со связанными руками прыгнул Муравьев, которого также сопровождал охранник. Муравьев быстро подошел к группе своих товарищей, и охранники оказались на линии огня пулемета Лопатина.

Последними спустились улыбающиеся атаман и Саша Блюм. В одной руке атаман держал большой и довольно тяжелый кожаный саквояж, а другой поддерживал маленького, по сравнению с ним, Блюма, который что-то весело говорил ему на ухо и заразительно смеялся.

– К моей тачанке! – скомандовал всей группе атаман, продолжая криво улыбаться в ответ на какие-то тихие реплики своего «товарища».

Все неторопливо двинулись к щегольской тачанке с «Максимом», в которую были впряжены трое сытых, с крутыми холками короткогривых коней.

– Ну что там, атаман? – вопросительно крикнул бандит, стоявший недалеко от них с винтовкой наперевес.

– Да вот – сына дружка моего старого чекисты в Тамбов везли… Освободили, слава те господи… Сейчас я этих гадов к Антонову[19] доставлю – кажись, имеют важные сведения.

Его улыбка превратилась в гримасу – это Блюм своими железными пальцами, как клещами, сжал локоть разговорчивого пленника и что-то прошептал ему.

– Да, еще: Назаров, остаешься за меня! – И они ускоренными шагами двинулись к тачанке, где уже рассаживались их товарищи.

Назаров недоуменным взглядом проводил удаляющуюся фигуру атамана. По-видимому, последняя фраза несколько озадачила его. Но тут у одного из крайних вагонов разгорелась перестрелка – кажется, еще кто-то оказывал сопротивление бандитам, – и Назаров, не привыкший ломать голову, потрусил туда.

К счастью для беглецов, в этот момент внимание всей банды было направлено на последний вагон, где стрельба все разгоралась. Они же, пока еще никем не заподозренные, медленно подпрыгивая на кочковатой целине, направились к проходившему в сотне метров от них, вдоль железной дороги, проселочному тракту.

«Хорошо, что в последнее время не было дождей, иначе по распутице – далеко от погони не уйдешь», – понимая несуразность распоряжений атамана и ожидая неминуемой погони, подумал Михаил. В этот момент один из бандитов, воспользовавшись напряженным моментом, выпрыгнул из тачанки и кубарем покатился в густо росший бурьян с криком:

– Красные! Красные! На помощь!

Михаил, развернувшись, выстрелил; понял, что попал, и тут же выстрелил во второго бандита. Евгений, сидящий рядом, мгновенно выбросил обмякшее, мертвое тело из тачанки, ударом кулака успокоив начавшего вдруг брыкаться атамана, и, закричав сидящему на козлах Блюму: «Гони-и-и!» – начал освобождать закутанный в барахло пулемет.

Грабившие поезд бандиты оторопело обернулись на удаляющуюся тачанку и несколько мгновений приходили в себя. Потом, поняв, что их провели, кинулись к лошадям.

Блюм, рискуя перевернуть тачанку, дико гикнул, ударил крученые, и тачанка, подпрыгивая на кочках, понеслась к тракту. Гулко захлопали выстрелы винтовок. В ответ ударил «Максим», за щитком которого уже расположился Михаил. Его поддержал свинцовым дождем Евгений, тут же развернувший пулемет вправо – в сторону уже скакавших от первых вагонов бандитов, пытающихся перерезать тракт.

Тачанка успела проскочить перед самым носом конников, и Лопатин с Муравьевым начали чуть ли не в упор стрелять длинными очередями по взбесившимся, несущимся за ними с храпом коням. Хотя всадники поотстали, погоня продолжалась.

Дорога в этом месте делала крюк, и бандиты, срезая угол, снова попытались пересечь тракт, тянувшийся к Тамбову.

Внезапно пулемет Евгения умолк – кончились патроны в диске, – и он крикнул Горову, скукожившемуся на дне:

– Кончайте трусить, заряжайте диск!

Затем, сунув тому пулемет и увесистый мешочек с патронами, начал хладнокровно всаживать пули в передние ряды всадников, пытавшихся перерезать им дорогу.

Михаил сразу же, осознавая грозившую им опасность, попытался переставить на бок станковый пулемет, понял, что не успеет, схватил револьверы и начал палить из двух рук. Огонь ослабел, что еще больше подхлестнуло преследователей. По степи пронесся дикий, торжествующий вой. Точка выхода из поворота быстро приближалась. Если беглецы первыми пересекут ее, то приз они получат по самым высоким ставкам. Ставками в этой гонке были их жизни.

– Шевели кнутом! – дико орал Блюму Михаил, продолжая всаживать пулю за пулей в несущуюся им наперерез орду и все же понимая – они опаздывают.

Ликующие крики раздались со стороны их противников – они тоже понимали, что выигрывают. И уже исчезли понятия белых, красных, зеленых. Людей подстегивал единственный стимул, имя которому сейчас было одно – Его величество Азарт. Срабатывал один инстинкт – охотничий инстинкт погони.

– Все, парни, – амба! – проорал Женя и, выпустив последнюю пулю, начал опять непослушными пальцами заряжать револьвер.

Еще миг – и бешено мчащаяся лавина сомнет стремительно летящую тачанку. В этот момент Горов, забытый всеми в горячке схватки, толкнув Евгения, подал пулемет. По передней линии всадников, уже приблизившихся к тракту, вновь хлестанула свинцовая струя. Дико заржали раненые лошади. На их падавшие туши на всем скаку налетали, спотыкались и падали другие кони. Началась свалка. А пулемет все бил и бил – кинжальным огнем в упор. Вот мимо пронеслись последние оскаленные морды, и в дело вступил «Максим» Муравьева. Погоня прекратилась, но Блюм все продолжал нахлестывать рвущих удила, в пене, храпевших коней. Просвистела пара посланных вдогонку пуль, и в наступившей вдруг степной тишине раздавались лишь топот копыт и яростные крики Блюма.

– Пронесло, – вытирая рукавом мокрое лицо, сказал, широко улыбаясь, Михаил, потянувшись через сиденья ко все еще оравшему Александру, и, ткнув его в бок, крикнул: – Да угомонись же ты! Коней загонишь!

Саша, обернувшись, увидел вдали быстро превращающихся в маленькую точку всадников, сбившихся в кучу. Он только сейчас понял, что опасность миновала, в улыбке оскалил зубы и, привстав на козлах, заорал в позолоченное солнцем голубое небо:

– Живе-о-о-ом!

Лошади сбросили галоп, перешли на трусцу. Со дна тачанки раздался радостный голос распрямлявшегося Горова:

– Ну, ребятки… Ну, ребятки… Каких героев рождает революция! – И тут же, сбившись с патетики, радостно добавил: – А я думал – все, п…ец… – и засмеялся дребезжащим тенорком.

Начальник тамбовской Чека лично выписал сопроводительную записку к председателю ВЧК, в которой просил отметить и наградить откомандированных в Москву сотрудников царицынской Чрезвычайки за героизм, проявленный на территории Тамбовщины при задержании известного бандита, терроризировавшего губернию в течение целого года. Посадив их на прямой поезд до Москвы, он, прощаясь, еще раз рассыпался в восхищенных благодарностях. Немалую роль в этом сыграла не только поимка одного из руководителей Антоновского мятежа, но и красноречивый рассказ старого большевика Горова, который не преминул показать в нем и свое немалое участие.

«Что ж, – размышлял Муравьев, глядя в окно вагона на пролетавшие мимо картины равнинной России, – вот наша легенда и прошла первую проверку на прочность. Появился первый легальный документ, отражающий нашу деятельность на благо революции, и немаловажные свидетели, с радостью готовые подтвердить это».

Вся компания, уставшая от происшедших событий, наскоро поужинав, без лишних разговоров растянулась на своих полках. В Москве их ожидало много дел, для этого нужно было хорошо отдохнуть.

Доехав до Москвы без особых приключений, они вышли на Казанском вокзале в прекрасном настроении. Молодость и сила бурлили в них. В молодые годы физические и душевные раны зарубцовываются быстро. В силу этого на свою будущую жизнь все трое смотрели очень оптимистично, считая, что все, что бы они ни задумали, им по плечу. И сам черт им не брат.

Горов, чувствующий себя в Москве как рыба в воде, знающий здесь все и вся, вызвался сопроводить их в комиссию по экспроприации, так как он был лично знаком с товарищем Черновым.

Решив не откладывать дела в долгий ящик, друзья вместе с Горовым отправились по означенному адресу; благо – он находился недалеко от вокзала.

Несмотря на приподнятое настроение, Москва производила на них гнетущее впечатление. Ранее многолюдная и деятельная, она поражала пустынностью улиц, серостью облупившихся домов, зияющих во множестве глазницами выбитых окон, давно не убираемыми кучами мусора, редкими прохожими, спешащими по своим делам.

На одной из улиц Михаил замедлил шаг возле группы людей, по внешнему виду явно принадлежащих к бывшему господскому сословию, которых охранял солдат, скручивающий козью ножку[20] и лениво покрикивающий на них. Следя за удивленным взором Михаила, Горов пояснил:

– Заложники… После убийства Урицкого[21] в Петрограде решено на белый террор ответить нашим – красным революционным террором. Сейчас в ожидании своей участи отбывают трудовую повинность.

Молодая девушка, явно – бывшая гимназистка, вместе с высоким сухопарым стариком, облаченным в потрепанный вицмундир, с трудом переставляя ноги, еле тащили носилки, нагруженные строительным мусором. Попытка поставить носилки и отдохнуть вызвала поток грязной площадной брани у охранявшего их солдата, уже прикурившего козью ножку, пахнувшую вонючим самосадом.

– Что, торопитесь вне очереди попасть в ставку к Духонину[22]! – орал солдат, перемешивая свою речь нецензурщиной.

У Михаила сжались кулаки. В памяти мгновенно вспыхнули образы сестры, матери, отца. Конечно, отец не мог бы оказаться на месте этого старика – этот был слеплен из другого теста, но вот сестра, мать… Нет, он не оставит безнаказанными преступников, уничтоживших его семью. Ему почему-то вспомнились прогулки с отцом по Парижу. Отец, хорошо знавший историю Франции, рассказывал ему об удивительных событиях, происшедших за века на площадях и улицах этого города. Каждое из них захватывало дух, но особенно поразила его юное воображение кровавая драма, случившаяся на одной из площадей, когда во время Французской революции санкюлоты[23] – революционеры в течении суток обезглавили на этой небольшой площади свыше трех тысяч аристократов. Тогда кровь заливала сточные канавы, как вода во время проливного дождя.

«История повторяется, – думал он, – опять прольются потоки крови. Причем они проливаются бесполезно. Если следовать высказыванию Робеспьера о том, что революция – это гидра, пожирающая собственных детей, то и сами организаторы подобной бойни тоже попадут в свою же мясорубку. Остановить это не в моих силах, но похоронить своих мертвых – это мое право. Пепел Клааса стучит в мое сердце», – вспомнил он опять слова Уленшпигеля.

Разжав кулаки и убрав желваки с побледневшего лица, Михаил спокойно прошел мимо надрывающихся заложников. Друзья, взглянув на Михаила, тоже вдруг замолчали. На их лицах появилось отстраненное выражение, а что творилось в душах – прочесть было невозможно.

Комиссия по экспроприации располагалась в огромном восьмиэтажном здании, отделенном от других жилых домов неширокими мостовыми с узкими тротуарами. Главный вход прятался внутри двора этого П-образного строения, был скрыт от улицы высоким каменным забором с мощными чугунными воротами, охраняемыми бдительными часовыми. Окна здания до высоты третьего этажа скрывались за толстыми решетками. Так что весь этот так называемый архитектурный ансамбль напоминал скорее не какое-то административное здание, а тюрьму. Да и сама процедура пропуска посетителей своей строгостью тоже напоминала оные заведения.

Предъявивших документы друзей отвели в домик, стоящий у ворот, отгороженный от двора высоким металлическим забором с колючей проволокой поверху. Их оставили в зале ожидания одних. Горова, не обращая внимания на его козыряние личным знакомством с председателем комиссии Черновым, тоже оставили в зале.

– Ничего себе – порядочки… – присвистнул Женя. – Таких мер предосторожности нет даже в нашем Чека.

– Революционная бдительность, товарищи! – Словоохотливый Горов, оправдывая эти порядки, начал разглагольствовать о происках контрреволюции и о героях-чекистах, стоящих на страже революционных завоеваний.

Почти целый час друзьям пришлось слушать эту идиотскую лекцию, пока строгий порученец не прекратил ее, проводив их к главному входу. Здесь еще раз проверили пропуска и уже другой сопровождающий, изъяв оружие и передав его на хранение в небольшое окошко, отвел их в приемную Чернова.

Секретарь – женщина с капризным ртом и объемным бюстом – предложила им подождать, пока Сергей Яковлевич не освободится, и, взяв переданные Михаилом документы, зашла в кабинет.

Вскоре из кабинета вышел какой-то клерк в нарукавниках, неся объемные папки. И только минут через пятнадцать уже улыбающаяся и чуть порозовевшая секретарша пригласила их войти.

В большом кабинете во главе Т-образного огромного стола сидел человек в офицерском френче. Увидев вошедших, он тут же встал им навстречу. На широком лице выделялись холодные, несмотря на улыбку, стального цвета глаза.

– Не ждал вас так скоро… А говоря откровенно – совсем не ждал, хотя товарищ Троцкий и предупредил меня о возможном скором приезде сотрудников царицынской Чека. Но события на южном фронте развивались так стремительно, что можно было ожидать все что угодно… – И, отодвинув стул, тем самым указывая место, приказал: – Садитесь! – Обошел свой стол и сел напротив. – Через день после вашего отъезда, судя по документам, было взорвано здание вашей Чека, погиб Свиридов и до восьмидесяти процентов сотрудников. А вчера пришла телеграмма: пал Царицын. – И, увидев натянутые лица собеседников, стукнув кулаком, ободряюще заметил: – Ничего! С восточного фронта на помощь идут боеспособные дивизии, и пролетариат Москвы провел очередную мобилизацию в помощь южному фронту. Скоро Деникин будет отброшен и разгромлен! А на восточном фронте сейчас находится сам товарищ Троцкий. Так что там наше наступление продолжается – уже взят Оренбург. Ну да ладно… Об этом вы поподробнее узнаете у товарища Горова – в редакцию новости попадают раньше, чем к нам. – Чернов хитро улыбнулся Горову: – Владимир Николаевич, подожди – будь любезен, – он развел руками. – Дела служебные, сам понимаешь… Потом с тобой поговорю, будешь нужен.

Как только за Горовым закрылась дверь, Чернов, согнав улыбку с лица, деловито продолжил:

– Итак, товарищи, судя по списку доставленных вами ценностей, вы оказали огромную помощь своей республике. Страна испытывает катастрофическую нехватку финансов, а тут, – он любовно поднял опись доставленных драгоценностей, и в холодных глазах его появился какой-то нездоровый блеск, – такие деньжищи… Да на них можно такое устроить… – Он удовлетворенно причмокнул губами. – Я только удивляюсь Свиридову – такие ценности отправить в сопровождении всего трех сотрудников, да еще таких молодых!.. – И, заметив ухмылки продолжавших помалкивать друзей, спохватился: – Конечно, молодость не в счет… Я тут прочитал сопроводиловку, переданную начальником тамбовской Чека, – так вы трое роты стоите. Наворочали… Герои! – И тут же, отвлекаясь от темы, засмеялся: – А этот щелкопер Горов, наверное, полные штаны наложил! Я его еще по подпольной работе знаю – трусоват. Зато теперь в редакции порасскажет о своих подвигах! Ну да он мне уже сейчас уши прожужжит… Ну а вам – что сказать… – Он сделал непродолжительную паузу: – Молодцы! Спасибо вам, ребятки. – Он вышел из-за стола, приобнял их и добавил: – Все, что в моих силах, – помогу.

После чего, взвесив в руке стоявший на столе саквояж, продолжил:

– Сейчас пройдете с приемщиком… Он, кстати, – хороший ювелир… Сдадите ему все ценности по описи, а потом – мы еще встретимся.

Он приоткрыл дверь и вызвал приемщика:

– Знакомьтесь, товарищи, – Натан Иммануилович Мацкевич – наша гордость. – И уже строже, начальническим тоном продолжил: – Принять по описи, по второму варианту. – Вторую часть фразы он произнес с какой-то особой интонацией. – Проводи товарищей. – С этими словами он, выпроводив их из кабинета, поднял трубку и, назвав пароль, приказал: – Впустить в хранилище товарища Мацкевича с одним сопровождающим. Остальные – пусть ждут у решетки. – Он прошел по кабинету, удовлетворенно потирая руки.

Мацкевич – уже немолодой человек, – слегка сутулясь, не спеша поднялся на седьмой этаж и направился в правое крыло здания. Там, в самом конце, где за тремя разделёнными пятиметровым интервалом решетками дежурили охранники, располагалось хранилище.

Попросив Женю и Александра подождать, указав на стоящие в коридоре стулья, он вместе с Михаилом, несшим в руках саквояж с драгоценностями, подошел к решетке и назвал пароль. Металлическая зарешеченная дверь отворилась и, как только они вошли туда, с лязгом захлопнулась. Та же процедура повторилась возле второй и третьей решеток. Мацкевич попросил сопровождающих подождать и подошел к бронированной двери. Проделав несложную операцию с рычажками, что двигались по прорезям, вдоль которых были указаны цифры, быстро набрал код и, легко отодвинув в сторону тяжелую дверь, пригласил Михаила в открывшийся проем.

Внутри помещения, не имеющего окон и освещаемого электричеством, стоял письменный стол с двумя стульями. В глубине, поблескивая никелем, находился огромный, размером почти во всю стену, сейф – тоже с наборным замком.

Михаил хорошо помнил сейфы этой последней модификации. Перед самой войной отец взял его с собой на выставку. Тогда в Москве были выставлены сейфы германских и швейцарских производителей. Российским банкирам требовались новые, более надежные хранилища после серии дерзких ограблений банков, прокатившейся по обеим столицам. Медвежатники тогда пользовались для вскрытия вначале нитроглицерином, потом – более безопасным в применении, ставшим доступным динамитом. Но создатели сейфов тоже не стояли на месте, увеличивая прочность стали и толщину стенок, поэтому применение динамита оказалось уже неэффективным. Работа медвежатника становилась более утонченной, так как производители сейфов начали устанавливать в них цифровые замки. И по стране насчитывались единицы специалистов, умеющих справиться с такими бронированными монстрами. Отец тогда на выставке закупил несколько вариантов таких замков и завез их в Светлое. Дядя Боря, как называл его Михаил, – бывший одесский вор-медвежатник, завербованный Николаем Михайловичем и преданный ему безмерно, целое лето провозился, отгадывая секреты замков, одновременно посвящая в них юного Михаила, приехавшего на летние каникулы в имение отца.

Сейф, стоявший в помещении, был достаточно серьезной проблемой, но Михаил подумал, что все-таки сумеет с ним справиться. Уроки, полученные от дяди Бори, не прошли даром. Знания, усвоенные пять лет тому назад, прочно осели в голове, а пальцы хорошо помнили навыки, которые прививал неогрубевшим юношеским рукам ученика старый медвежатник.

В это время Натан Иммануилович, уже вооружившись лупой, подобной той, что пользуются часовщики, и выложив на стол содержимое саквояжа, засверкавшее всеми цветами радуги, начал быстро просматривать каждое изделие, номеруя, делая описание и отмечая наличие их в списке, представленном Михаилом. Эта кропотливая, хотя и поверхностная работа, тем не менее заняла у него около двух часов. За это время Михаил детально успел рассмотреть внешние параметры сейфа. Работа предстояла нешуточная…

После окончания осмотра драгоценностей они поставили свои подписи о сдаче и приемке в журнале. Затем Михаил, по просьбе Мацкевича, вышел, не оглядываясь, из помещения, услышав за спиной характерные щелчки: Натан Иммануилович вместе с охранником, втайне друг от друга, набирали секретный код шифра.

Спустя пятнадцать минут после отчета Мацкевича друзья снова остались с Черновым наедине. Тут он разразился патетической речью о преданности революции; о них – молодом поколении революционеров, преданных и бескорыстных, на плечи которых в будущем ляжет бремя управления страной; о новых моральных и этических ценностях людей коммунистического завтра. Но главным, что красной нитью пронизывало его словоизвержение, было то, что они прошли важную в своей жизни проверку на преданность революции, а также – признание их воинского мастерства и уверения в том, что ему позарез необходимы такие сотрудники, обладающие именно такими качествами. И, немного успокоившись от взрыва эмоций, вызванных собственными словоизлияниями, он уже спокойным тоном продолжил:

– Итак, ребята, сейчас отдыхайте. А через два дня – к восьми утра ко мне. Пропуска на вас будут уже заказаны. Секретарша покажет, где сфотографироваться на документы, и познакомит с комендантом, который выделит жилье.

После этих слов он вручил им продуктовые карточки, увесистую пачку советских денежных знаков и на прощание добавил:

– Все. Отдыхайте. Жду у себя через двое суток.

Глава 9

– Отвали, не до тебя… – оттолкнул прижавшуюся к нему, пышущую жаром большой полуобнаженной груди разбитную Катюху Борис Храмовцев по кличке Храм – немолодой, но крепкий, с налитым загривком мужчина.

Катюха – молодая женщина, по своим повадкам – типичная представительница Хитрова рынка[24], жила с ним уже больше года и надоела уже до чертиков, но слишком много узнала за это время, и Храм пока остерегался вышвырнуть ее вон.

Он засадил стакан первака и с остервенелым хрустом откусил крепкий соленый огурец. Тепло самогонки растеклось по телу. Возраст давал о себе знать. В молодые годы даже после грандиозного загула он спокойно просыпался, выпивал жбан капустного рассола и готов был идти на любое серьезное дело, если оно подворачивалось в этот момент. А сейчас после пьянки он без стакана водки уже не мог прийти в себя: головная боль, ломота, тошнота превращали его – еще крепкого человека – в полнейшую развалину. И только два, а то и три стакана ему было просто необходимо принимать в течение дня, как лекарство, иначе подобное состояние становилось просто невыносимым. Поэтому загулы он, как человек серьезный, позволял себе редко, каждый раз после этого кляня свою глупость и обещая себе, что с этих пор он больше ни-ни… Но время проходило, послезагульные страдания забывались, и все повторялось снова.

Самогонка сделала свое дело. Храм помасляневшими глазами посмотрел на надувшуюся Катьку, молча сграбастал ее своими сильными волосатыми руками, развернул ее задом и, задрав подол, грубо содрав портки, почти насилуя, задергался в диком экстазе. Через несколько минут все закончилось. Храм вытер пробивший его пот и удовлетворенно замычал:

– Отпустило…

Теперь до обеда он будет чувствовать себя нормально, а потом – опять водка:

– Еще несколько дней мучиться, пока окончательно попустит, – с тревогой прислушивался он к процессам, происходящим в организме. – Так и сдохнешь когда-нибудь. Пора завязывать… – в очередной раз зарекся он.

Катька, как ни в чем не бывало, оправила юбку, не усматривая ничего дикого в поведении Бориса, – ей нравилось такое. Он как самец подходил ей. Да и откуда ей – воспитаннице Хитровки – знать другие отношения. Здесь так жили все.

Борис Борисович снова сел за стол и, опрокинув в себя полстакана самогонки, задумался. Дела шли хреново. Уже два года, с начала переворота в стране, у него все шло кувырком. Отойдя под покровительством Николая Михайловича Муравьева, который вытащил его с каторги, от криминальных дел, он, выполняя задания князя – когда один, а когда и целой командой, – сумел сколотить неплохое состояние. Работа под прикрытием разведки давала ему достаточно большие возможности. Поэтому, оглядываясь на свои накопления (сейфы, как орехи, щелкал), он уже хотел удалиться от дел, но революция сыграла с ним злую шутку – он опять остался нищим. Хорошо еще, что по требованию Муравьева он продолжал поддерживать отношения со старыми коллегами по ремеслу. Криминальная Москва хорошо знала дядю Борю и принимала его за своего, думая, что он работает соло. Борис не переубеждал эту шушваль, время от времени передавая информацию о них князю. Сам он принадлежал к элитарной прослойке уголовного мира – к Иванам[25]. И вот опять после революции ему пришлось вернуться на круги своя.

Но сейчас, во времена военного коммунизма, когда все распределялось комиссарами по карточкам, богатых людей становилось все меньше и меньше; да еще и конкуренция со стороны советских органов, которые сами их отлавливали, вытряхивая мошну.

И вот, в преддверии серьезной операции, в результате которой Храм хотел одним махом поправить свои дела и смыться за границу, подальше от большевиков, – все полетело в тартарары.

Ранее, проанализировав ситуацию в Москве, Храмовцев пришел к выводу, что очень большие ценности должны периодически скапливаться в комиссии по экспроприации. Начав собирать информацию, он вышел на старого еврея – ювелира Мацкевича, работающего там. Выкрав обожаемую ювелиром дочку (позднего ребенка) и его жену, Храм шантажом, угрожая смертью близким, заставил этого жида работать на себя – передавать всю информацию. Внедрил не без помощи того же Мацкевича в среду сотрудников комиссии своего человека по кличке Чобот. В общем, операция находилась в стадии разработки. Храм уже собрал крупную боевую группу, которая только и ждала сигнала.

И теперь план операции разваливается, а манящий блеск бриллиантов исчезает с горизонта. На очередной встрече Мацкевич сообщил, что Чернов получил распоряжение свыше: разбить хранящиеся неучтенные драгоценности, что в общем-то составляло большую часть, на четыре партии, которые в течение следующего месяца будут поэтапно вывезены за границу. Потом исчез и сам Мацкевич. В конце концов, Чобот принес информацию о том, что Мацкевичу запретили выходить из здания до тех пор, пока не будет вывезена последняя партия и сделка не будет завершена. Чобот сказал также, что Мацкевич опасается за свою жизнь, поскольку является свидетелем этой нечистой игры.

«Без согласования всех действий с ювелиром операция по изъятию ценностей у чекистов – обречена, – размышлял Храмовцев. – А тут еще этот идиот – Чобот, стоявший на охране ворот, – выбыл из игры: в пьяной драке ему переломали обе ноги, да и черепушку повредили. Так что связь с Мацкевичем оборвалась окончательно… – Рука опять непроизвольно потянулась к бутылке, но он удержался: – Хватит пить!»

Бандитская малина, где обосновался Храмовцев, составляющая единое целое с трактиром и расположенная на втором этаже, имела два выхода. Один – с черного входа, которым он постоянно пользовался; другой вел прямо в трактирный зал, который можно было обозревать из внутреннего окна и при необходимости – спуститься вниз по лестнице. Здесь заправляла делами Катюха. Она, пользуясь его поддержкой, умело, при помощи подручных, расправлялась или утихомиривала любых, даже самых буйных посетителей, которых среди постоянных клиентов трактира было немало.

Трактир, расположенный в самом центре Хитрова рынка, пользовался среди обывателей дурной славой. Здесь свили себе гнездо серьезные бандиты: медвежатники, «фармазоны» – продавцы бриллиантов-стекляшек, «блиноделы» – фальшивомонетчики, «шопенфиллеры» – грабители ювелирных магазинов, «субчики» – альфонсы и сутенеры, щипачи-карманники. Над всей этой шатией гордо возвышались Иваны – повелители тюрем и каторг, слово которых для всех являлось законом. В окружении «поддувал» – жалких, готовых на все, продажных адъютантов, они озверело правили в своем страшном мире. Обычная уголовная мелочь, не говоря уже о простых обывателях, сюда без приглашения боялась даже нос показать. Как говорится: не буди лихо, пока тихо.

Так, благодаря стараниям Храмовцева, которого свои люди в московской уголовке предупреждали о периодических облавах, трактир превратился в своего рода штаб-квартиру криминального мира Хитровки.

Борис лениво отодвинул занавеску и окинул взглядом зал. Несмотря на раннее утро, в зале было довольно много посетителей, добрая половина которых продолжала бражничать еще с прошлого вечера.

В этот момент входные двери открылись и впустили вместе с брызнувшими лучами весеннего солнца, пронизывающими дымную атмосферу высокого зала, трех крепких молодых парней, разительно отличающихся от постоянных посетителей этого хитровского вертепа. Одетые в добротные, с налетом элегантности костюмы, они, сняв шляпы и не обращая внимания на удивленные, а то – и угрожающие взгляды, спокойно прошли к одному из свободных столов и небрежно расположились за ним.

Уверенным жестом один из них подозвал полового, сделал заказ и, засунув купюру в верхний карман его замызганной красной косоворотки, выглядывающей из-под фартука, прошептал что-то на ухо лакейски склонившейся головы.

Властность, сквозившая в движениях, на время оградила их от навязчивого интереса других постоянных посетителей. Своим годами выработанным воровским чутьем они сразу почувствовали в них людей другого, более высокого полета – от парней просто исходила какая-то уверенность, которая как бы говорила: «Не трогай! Опасно!»

В считаные минуты на замененной, достаточно опрятной скатерти появилась легкая закуска, стоившая сейчас баснословных денег, и бутылка коньяка. Коньяк Катюха каким-то чудом умудрялась доставать в эти суровые дни. Подавался он на стол в редких случаях, и то – за бешеные деньги.

Выполнив заказ, половой пулей метнулся наверх и, постучав, прошмыгнул в комнату Храма:

– Вами интересуются-с… – заискивающе прошепелявил он через полувыбитые гнилые зубы.

– Что же, перекусят – и зови, – отдал приказание Борис и, окинув взглядом убранство комнаты, с удовольствием подумав, что она вполне соответствует одежде посетителей, добавил: – На всякий случай двух на лестнице поставь, – имея в виду дюжих охранников, находящихся у него на содержании, никогда не расстающихся с оружием и преданных ему, как собаки.

Борис, сменив сорочку и накинув на себя комнатную куртку, приказал Катюхе прибрать в комнате и опять выглянул сквозь занавеску в зал. Что-то знакомое, связанное с обликом этих молодых людей, отозвалось в памяти. Удобно усевшись в кресле, он глубоко задумался в ожидании встречи.

Вертлявый половой минут через двадцать провел гостей мимо двух мрачных бугаев наверх, в кабинет Храмовцева. Как только за молодыми людьми закрылась дверь, Борис молодо встал из кресла, раскинув руки в объятиях. Признав своего давнего воспитанника из Светлого, он довольно фамильярно произнес:

– Никак барчук нарисовался! Михаил Николаевич! – И после объятий пригласил друзей рассаживаться. – Ну как Николай Михайлович? Как ваша матушка – княгиня? Какими судьбами? – засыпал он вопросами Михаила.

Коротко рассказав о трагических событиях, произошедших в Светлом, Михаил, решив расставить все точки над «и», сообщил, что «нарисовался» он по поручению своего покойного отца, при этом дав понять, что обладает в полной мере всей информацией о Храмовцеве, вскользь вспомнил о бывшем начальнике департамента полиции – Александре Александровиче Лопухине.

Храм помрачнел. Когда-то, спасая свою шкуру, он сдал Лопухину своих подельников – известных в российском криминальном мире иванов. В его среде предательства не прощали, и, просочись эта информация в теперешнее его окружение, – смерти ему не миновать. Поэтому, оставив свой дружелюбный тон, он, показав Михаилу, что правильно понял его намеки и согласен играть по его правилам, сказал:

– Так чем могу служить, господа хорошие?

Михаил, желая растопить лед, возникший после его, прямо говоря – шантажа, который на глазах у друзей он провел так тонко, что они этого даже и не заметили, мягко сказал:

– Борис Борисович, – он посчитал, что звать Храмовцева как прежде – дядей Борей, после своего вступления было бы неуместно, – я не отец, и вы не находитесь на службе. Вмешиваться в вашу жизнь я не собираюсь. Мы пришли к вам с предложением о деловом сотрудничестве, и в достаточной степени выгодным предложением. После удачно проведенной операции вы сможете уехать на Запад и стать там состоятельным человеком. Зная вас, я уверен, что вы не откажетесь. Да и в случае отказа, я знаю – информация не выйдет за эти стены. Кстати, нас никто не может услышать? Конспирация – святое правило. Да не мне вас учить… – закончил он.

Михаил лукавил. В случае отказа – Храмовцева, хотя он и был на крючке, пришлось бы убрать. Муравьев не имел права, да и не хотел рисковать и, по большому счету, был уверен, что, убрав его, он бы сделал большую услугу человечеству.

Изложив суть дела, он в ожидании ответа уставился на Храма. Богатый жизненный опыт отучил Храмовцева удивляться совпадениям. Обычно идеи витают в воздухе, и не странно, что они приходят сразу не в одну голову. Выигрывает тот, кто первым воспользуется идеей, планом, обстоятельствами. Ну и везение, конечно – везение, которое, правда, приходит к тому, кто к нему стремится… Поэтому он с облегчением вздохнул после предложения Муравьева. Судьба опять подкинула ему козырную карту. Главное – правильно этим козырем распорядиться! Операцию можно было продолжать.

– Подождите пару минут, – загадочно сказал Храмовцев, опять превратившись в добродушного дядю Борю, – я вас очень удивлю и думаю, что обрадую, – и улыбнулся, как будто пообещав малышам принести что-то вкусненькое.

Выйдя в смежную комнату, он выдвинул подоконник, под которым скрывался тайник, достал оттуда пару листков бумаги, в которых были отмечены все (даже малейшие) детали, обеспечивающие полную безопасность хранения ценностей, разработанные самим Черновым. Он вышел к друзьям и сразу взял с места в карьер:

– Вот здесь, – взмахнул он листками, – все подробности, касающиеся охраны сокровищ, что хранятся в комиссии Чернова. Причем не только на верхнем этаже, о которых вы знаете весьма фрагментарно, но и в подвальном помещении, где хранятся, возможно, более объемные и по своей стоимости – тоже огромные ценности в изделиях из золота, серебра, а также – картины, антиквариат… Поэтому я предлагаю такой расклад. С моей стороны: вся информация, огневая поддержка, вскрытие сейфов и кодовых замков, прикрытие отступления, транспорт… двадцать пять отборных, проверенных в деле бойцов, которые только ждут моего сигнала. С вашей стороны: нейтрализация внутренней охраны – для беспрепятственного проникновения моих людей в здание, и подстраховка при возникновении непредвиденных обстоятельств во время налета. За это вы получаете пятую часть всех ценностей, что более чем справедливо; пятую – я, как организатор, руководитель и спец по сейфам; и остальное получают другие участники…

– И пули в подвале Лубянки за полчаса до начала операции, – ехидно прервал его Муравьев. – Такое количество участников – это стопроцентная гарантия того, что информация просочится наружу. Второе: чем меньше нас, тем больше нам, – скаламбурил он. – Третье: не надо быть таким жадным, Борис Борисович, – развалившись в кресле, вальяжно, но весомо бросая реплики, со светской улыбкой разглагольствовал Михаил, – жадность фраера сгубила. Оставьте немного на развитие мировой революции – авось подавятся. А если серьезно, – продолжал критиковать он предложение Храмовцева, – на сбыте крупных изделий из золота, серебра и антиквариата – засыпемся обязательно. Но Чека не станет искать неучтенные ценности. Чернов сам замнет это дело, если Лев Давыдович после этого его в живых оставит…

– Какой Лев Давыдович? – встрепенулся Храмовцев.

– Троцкий, – ответил Михаил и продолжил: – Самые главные ценности в ювелирных украшениях из бриллиантов, сапфиров, изумрудов и прочих камней, не отраженные в ведомостях комиссии, являются парафией Льва Давыдовича, который, кстати, тоже не будет афишировать факт пропажи. К тому же и спрятать добычу нетрудно, поскольку все это поместится в небольшом чемодане, четвертую часть которого для вас лично, с вашим-то опытом и связями за границей, укрыть, а потом и реализовать – не составит никакого труда. – Заметив у Храмовцева желание возразить, взмахом руки остановил его. – Так вот учтите, что четвертая часть, состоящая из бриллиантов, гораздо больше по своей фактической стоимости пятой части содержания верхнего и нижнего хранилищ в совокупности… Четвертое: степень риска в этом случае уменьшается многократно, а для вас лично – практически сводится к нулю, поскольку вы, по моему плану, должны быть на подстраховке. Надеюсь, вы не забыли, что я когда-то был вашим учеником; и думаю, что сумею открыть сейф сам.

– Думаю, думаю, – проворчал Храмовцев, – индюк тоже думал…

Но было заметно, что предложение Михаила ему подходит. Помедлив, он добавил:

– Камешки поделить успеем. Давайте вначале выработаем новый план. Послушайте, что у меня есть по этому делу.

Информация, полученная от Храмовцева, заставила друзей задуматься. Во-первых, сама комиссия по экспроприации являлась не просто отдельной финансовой организацией, а структурой, созданной под эгидой ВЧК. Все ее сотрудники направлялись из Чека и продолжали подчиняться напрямую ее руководству, то есть комиссия фактически являлась отделом ВЧК. Эмиссары, направленные во все губернии огромной России, находились под покровительством местных органов ВЧК, которым вменялось в обязанность оказывать им всяческую поддержку. Так что налет на здание комиссии по экспроприации намного отличался от налета на какую-либо другую советскую организацию. Тут чекисты будут горло рвать. Деньги и сила – вот составляющие власти, и ВЧК охраняла это особенно рьяно, выделяя лучших своих сотрудников.

Бойцы, дежурившие в хранилище, подчинялись напрямую председателю комиссии Чернову, который перед каждым дежурством лично инструктировал охрану, сменяя их через двенадцать часов и передавая каждой смене новые пароли. Время смены: 8.00–20.00 и 20.00—8.00. Одному из особо проверенных чекистов иногда называлась половина цифрового кода в сейфе во время открытия и закрытия его ювелиром. Но, как правило, последние три цифры Чернов держал у себя в голове, присутствуя при этих операциях лично. Ювелир производил оценку поступающих изделий или наблюдал за их выдачей, владея второй половиной цифрового кода. Коды менялись каждую смену и если по каким-либо причинам ювелир отсутствовал, то Чернов сам приходил их менять. Он же каждый раз предупреждал охрану по телефону о посещении посетителей в сопровождении ювелира. Причем даже за первое заграждение мог попасть только один посторонний человек, проводивший приемку или сдачу ценностей в присутствии ювелира, который должен был назвать охране пароль.

На последнем – восьмом этаже располагалось караульное отделение, где находились бойцы, сменявшиеся с других постов каждые четыре часа и не подозревающие о существовании этажом ниже второго хранилища и еще одного элитного караула. На шестом этаже, в левом крыле, под хранилищем находились аналогичные подразделения. Так что ни сверху, ни снизу проникнуть туда не было никакой возможности.

Документы при входе в здание проверялись дважды – у центральных ворот и в парадном подъезде.

На лестничной площадке каждого этажа стоял дежурный, проверяющий пропуска, где было указано разрешение на посещение тех или иных этажей. И это еще не все. В домах, окружающих здание комиссии, проживали только семьи ответственных советских служащих, а в подъездах вместо привратников дежурили чекисты. Несколько комнат на первом этаже каждого дома были отведены под посты наблюдения, где тоже выставлялись караульные. В дополнение ко всему внешний периметр здания патрулировался группами чекистов, состоящими из четырех человек.

– И вы хотели совершить налет на это здание? – хмыкнул Саша Блюм, выслушав перечень мер безопасности.

В комнате повисло длительное тягостное молчание. Все понимали беспочвенность притязаний на обладание этими огромными ценностями. Налет изначально был обречен.

Только редкие выкрики пьяных горлопанов и шум, обычно царивший в трактире, нарушали тишину. Евгений вообще сидел отстраненно – он всецело полагался на решение своих друзей: разработка каких-либо планов – не его стихия. Вот когда решение принято и поставлена задача, тогда он пер к намеченной цели как танк, невзирая на опасности, а пока… Пока он сидел, спокойно ожидая, уверенный в том, что Михаил всегда найдет выход из любой ситуации, как это повторялось неоднократно.

Щелкнув пальцами, Михаил нарушил молчание:

– В лоб эту проблему не решить. Взять хранилище можно только изнутри. Так что давайте разделим проблему на составные, решая каждый вопрос в отдельности.

– Код сейфа? – тут же подал голос Блюм.

– Решаемо. Беру на себя, – ответил Михаил.

– Пароли? – продолжил Блюм.

– Оставим на потом.

Они с Михаилом начали старую игру в вопросы и ответы. Эта привычка решать задачи пришла к ним из не такого уж далекого детства.

– Переправка ценностей за пределы здания? – Блюм вопросительно глянул на Михаила.

– Решение есть.

– Отход с места операции?

– Вместе с ценностями… Подробности – при дальнейшей детальной разработке.

– Звонок Чернова охране?

– Здесь надо подумать… – Михаил привычным движением потер лоб. – Есть! – после небольшой паузы воскликнул он. – Уже во время войны, будучи в отпуске, я с отцом в Москве посетил ресторан Шмелева. Там на эстраде, помимо других номеров, выступал один довольно талантливый фигляр, который предлагал публике, по их желанию, пропеть или продекламировать юмористические куплеты голосами посетителей – после нескольких минут общения с любым из желающих. Успех был потрясающим. Отец заметил тогда, что такой талант может пригодиться, и пригласил артиста к нашему столику. Мы весело провели время. Он оставил свой адрес. Я с друзьями перед отъездом на фронт посетил его квартиру на Моховой, и мы провели чудесный вечер. Будем надеяться, что он не удрал из Москвы… А подключить внутренний телефон в общегородскую сеть на время операции не составит проблем. Помните, как лихо воспользовался этим приемом поручик Широков у Орлова!.. В общем, все в порядке. План у меня уже созрел.

Михаил встал, прошелся по комнате и, улыбнувшись, фамильярно похлопал Храмовцева по плечу:

– Не отчаивайтесь, дядя Боря! Будут у вас эти денежки. Кафешантаны Парижа уже сучат ножками в ожидании ваших увеселений! Так что прикрытие отхода – за вами… Отберите из своей кодлы пятерых самых надежных, наобещайте им солидный куш… В план операции посвятить в последний момент!

Муравьев посмотрел на Сашу:

– Теперь Блюм… Посети в редакции нашего друга Горова, пока этот пропагандист не умотал куда-либо. Попроси его познакомить тебя с кем-нибудь из Моссовета, кто ведает распределением ордеров на квартиры. Попроси под видом поиска пристанища поближе к месту работы показать ордера на квартиры в зданиях вокруг нашего объекта. Среди всех главное внимание обрати на шестой этаж, желательно – напротив правого крыла комиссии. Если есть пустующие квартиры – прекрасно; если нет – поинтересуйся, кто квартиросъемщики… В случае необходимости – «позаимствуем» у них жилплощадь на пару часов. Поэтому отбери квартиры, где проживает как можно меньше жильцов.

Женя, иди домой. Проверь снаряжение, шелковые тросы, зажимы, ролики, арбалет… Перенеси все сюда. Я потом покажу нашему уважаемому коллеге – как этим воспользоваться… Из здания комиссии к месту отхода переправимся вместе с драгоценностями по воздуху.

Я пошел на розыски нашего лицедея. В семнадцать вечера встречаемся у Храмовцева. Времени мало… Завтра у нас последний свободный день. После – выходим на службу. Как со свободным временем будет – неизвестно. Все! По коням!

Друзья, уже привыкшие к лидерству Михаила, быстро поднялись. Храмовцев же, понимая правоту Михаила и внешне соглашаясь с его приоритетом, в душе таил злобу: Как так!.. Мальчишка… щенок командует им – известным и авторитетным вором-медвежатником, слово которого является законом для многих матерых бандитов; человеком, с успехом выполнявшим зарубежные поручения российской разведки!.. Уже не молодецким шагом – шаркая комнатными туфлями, он, возвращаясь в кресло, злобно бормотал:

– Ну, сука, ну, щенок! Пугать меня вздумал!.. Ты, щенок, пока еще не старый князь… Да и никогда им не станешь – не успеешь… – Он мелко и отрывисто захихикал. – Мне сопляк долю выделять будет!.. – Храм злобно сжал кулаки: – Все возьму, а этих придется положить… Полководец, бля…

Ярость, разрастаясь, пульсировала в висках, искала выхода.

– Катюха! – гаркнул он и на вопросительный взгляд мгновенно нарисовавшейся в дверях Катюхи проревел: – Позови Красавчика!

Глядя вслед метнувшейся в зал девке, он подумал: «Надо взять себя в руки. Щенок щенком, а к операции подготовиться необходимо». Успокоившись, Храм налил себе очередной стакан самогонки.

У Муравьева пока что все складывалось удачно. Сегодня он застал на Моховой артиста Подольского. Тот, услышав, что за такую безделицу, как звонок по телефону измененным голосом, ему сулят немалые деньги, просиял. Михаил поспешил на очередную явку, переданную ему графом Орловым.

Покружив вокруг здания, где находилась явочная квартира, и убедившись, что опасности нет, Михаил решительно открыл дверь подъезда старого московского дома и стал осторожно подниматься по лестнице, прислушиваясь к гулкой тишине обшарпанного коридора.

На условленный стук дверь, сдерживаемая массивной цепью, приоткрылась.

– Вам кого? – спросил голос, явно принадлежащий пожилому человеку.

Михаил назвал пароль и вскоре уже сидел в небольшом, со вкусом обставленном кабинете хозяина, помешивая поданный ему в чашке с вензелями морковный чай.

– А я вас, молодой человек, хорошо помню, – грассируя, говорил высокий костистый старик, глядя на него умными, не по возрасту ярко-синими глазами, которые выделялись на морщинистом, смуглом, выразительном лице. – Вы перед войной, еще юнкером, вместе с вашим батюшкой были на приеме у великого князя Константина Александровича… Честь имею – бывший камергер его бывшего императорского величества двора, барон – пока еще не бывший, – с иронией добавил он, – Игорь Сергеевич Рутенбург; ныне – преподаватель рабфака Лавров Петр Николаевич.

Михаил от таких откровений едва не подавился глотком чая и ошарашенно уставился на этого как будто вышедшего из эпохального XIX столетия старика. «Ну, Орлов, ну, конспиратор!.. Да с такой явкой вляпаешься как кур в ощип», – подумал он.

В довершение ко всему Михаила окончательно добила следующая сцена. В полуоткрытую дверь кабинета вошла девочка лет десяти, неся в тоненьких ручках маленькую вазочку с печеньем.

– Познакомьтесь – Таня, моя внучка, – сказал старик. – Рекомендую – князь Михаил Муравьев.

Девочка, поставив вазу, присела в полупоклоне и, подражая светским дамам, протянула для поцелуя руку. Михаил, повинуясь этикету, совершенно несуразному в это суровое военное время, встал, щелкнул каблуками и, поклонившись, слегка прикоснулся губами к тоненькой, доверчиво протянутой к нему руке. Девочка, кокетливо брызнув в него синими, как у деда, глазами, покраснела от смущения и, невпопад рассмеявшись, выбежала из кабинета.

Сейчас Муравьев чувствовал себя участником какого-то нелепого фарса. Вокруг – грязь, смерть, кровь, голод; и вдруг – островок забытого прошлого, как бы отделенный от всего этого невидимой стеной. «Боже, какая хрупкая эта стена, и как страшна будет реальная жизнь, если она ворвется сюда…» – невольная грусть коснулась его вместе с забытыми ощущениями недалекого прошлого.

Игорь Сергеевич, заметив удивленное неодобрение во взгляде Михаила, легко улыбнулся:

– Не беспокойтесь, Михаил, манкирование правилами конспирации при нашей встрече продиктованы только прошлым знакомством с вами… А раскрыл я ваше инкогнито только для того, чтобы Татьяна не опасалась вас. Уверяю: внучка – не по возрасту серьезная девочка и успела уже многое пережить. Отец погиб на войне еще в шестнадцатом… А спасаясь от разъяренной матросни – во время бегства из Питера, когда погибла ее мать, нахлебалась горюшка по самое… – он резанул ладонью себе по горлу. – Так что из нее лишнего слова не вытянешь, – он вздохнул, – сирота…

Со старика слетела светская чопорность, и в словах – «горюшко», «сирота», «нахлебалась» – во всем его облике проявилось все то исконно русское, что не скроешь никаким светским лоском: те скрытые от посторонних внутренние качества, которые проявляются во время потрясений и невзгод – когда приходит горе.

– Ладно, – лицо старика стало жестче, – все это лирика. А теперь попрошу к делу.

Узнав от Михаила, что ему для проведения операции (цель операции он не уточнял) необходимо несколько человек – желательно, боевых офицеров, – Рутенбург сообщил, что в ожидании отправки к Колчаку на одной из конспиративных квартир проживают два офицера. Им необходимы документы, деньги и оружие, – чем он сейчас и занимается. А услышав от Михаила, что за этим дело не станет, барон вызвался проводить его к ним и, уже надевая шинель, продолжил:

– Я ожидал только вас. Свою квартиру и легенду я меняю. Запомните адрес и новый пароль…

– Никак вас посетила Анна Генриховна?!. – Михаил сразу понял, что информация о его прибытии могла поступить только от нее: на это далеко не прозрачно намекал генерал Орлов.

– Не знаю, как ее зовут, но впечатление на меня она произвела неприятное… Какая-то хищная опасность притаилась в ней. Я старый человек, и поверьте – хорошо чувствую людей… Кроме того, я послал Таню проследить за ней… Знаете, ребенку это удобнее, – как бы извинялся он. – Так на улице ее ждали два подозрительных субъекта, по внешнему виду – не то бандиты, не то чекисты… Она указывала им на наши окна. Таня проследила за ними до самого конца. Оказалось, что они скрылись в особняке, где находится конспиративный штаб анархистов… Не знаю – какое задание Орлова она выполняет, но решил вас предупредить.

– Я знаю – какое, – чертыхнулся Муравьев. – Это очень опасная женщина. Срочно бросайте все и уходите. До поры вас трогать не будут, пока не поймут, что вы меняете явку… Так что – никаких вещей не брать, только необходимую мелочь. И опасайтесь слежки.

– Хорошо. – Морщины на лице Рутенбурга проступили резче. – Я провожу вас. За это время Татьяна соберет необходимые вещи. Сегодня мы уходим. Встреча – на новой квартире.

Дав распоряжение девочке, с любопытством выглянувшей из комнаты, Игорь Сергеевич запер дверь, и они вышли на улицу.

Не заметив слежки, Михаил, тем не менее попетляв по проулкам, схватил извозчика и проехал, незаметно оглядываясь, еще пару кварталов. К намеченной цели все-таки из предосторожности они добрались пешком.

Люди, произносящие избитую фразу о том, что, мол, Земля – маленькая, подразумевая неотвратимость следующего свидания со своими знакомыми, куда бы их ни забросила судьба, часто не задумываются о природе этого феномена. А природа неотвратимости встреч состоит не в том – маленькая Земля или большая (скорее всего, для рода человеческого она в достаточной степени большая) и не в каких-либо мистических силах, заставляющих хорошо знакомых людей сталкиваться друг с другом за тридевять земель, заранее не сговариваясь об этом. Природа этих явлений скорее заключается в следующем. Люди объединены в различные социумы. Неважно, какие идеи являются цементирующим материалом каждого социума – политические ли, моральные ли, этические, научные или любые другие. Но они (идеи) заставляют эти отдельные группы, подчиняясь центростремительной силе, которой обладает любая идея, двигаться в одном направлении.

Случается, что даже в различных социальных группах находятся люди, в силу своего воспитания, характера, темперамента и прочего – подчиненные еще какой-нибудь другой идее, в общем-то чуждой положительному большинству людей, принадлежащих к каждому из социумов отдельно. Эти идеологические связи достаточно многообразны, но не хаотичны, а глубоко целенаправленны. Поэтому, если два человека, попав в Бразилию из России различными путями, вдруг неожиданно встречаются в сельве Амазонки – это отнюдь не случайно.

Так и Хитровка являлась своеобразным центром, куда притягивались люди из различных социальных групп, обладающие одним общим для них желанием, стремлением обогатиться как можно быстрей и с наименьшими затратами. Желание это – похвальное, притягательное и, в той или иной степени, наличествующее в каждом представителе рода человеческого; но чаще всего это «быстрей» и «с наименьшими потерями» имеет криминальный оттенок.

Поэтому никому не покажется удивительной встреча двух женщин, вроде бы принадлежащих двум различным социальным пластам, чьи пути, по идее, не должны были пересекаться. Хотя это различие – только внешнее, поверхностное. И если разбитная Катюха гармонично вписывалась в хитровскую круговерть, то холеная дама полусвета баронесса фон Шварцнельд, несмотря на соответствующее этому месту облачение, являлась здесь белой вороной, хотя причины, приведшие ее в этот гнилой человеческий отстойник, – вполне закономерны. Она была слеплена из того же теста, что и Катюха; только жизненная школа, которую она прошла, изменила внешность, придав утонченность ее облику и манерам, но не изменив внутреннюю сущность, прикрываемую светским лоском.

Выйдя из зажиточной семьи приволжских немцев, она, в силу своего авантюрного характера, еще в ранней юности, не закончив гимназического курса, сбежала в Петербург, где стремление к увеселениям и легкой жизни столкнуло ее на самое дно питерских трущоб. Там-то она в полной мере освоила курс подлости и лицемерия, основным моральным кредо которого являлся закон этих мест: «Человек человеку – волк». Закончил же ее образование тогда еще не старый щеголь-интриган, подполковник Орлов, заметивший в молодой и красивой проститутке данные, необходимые, по его мнению, хорошему агенту. Прошло немного времени, и она уже объявилась по Унтер-ден-Линден в Берлине под именем баронессы фон Шварцнельд. Обладая недюжинным артистическим талантом, под руководством Орлова приобретя шарм и лоск потомственной аристократки, она умудрилась там, выполняя поручения русской разведки, все-таки вляпаться в грязную криминальную историю – попала в поле зрения уголовной сыскной полиции. Но от тюрьмы ее спасли добрые дяди, обитавшие на Александерплац[26], которые поддерживали любые политические партии и течения, направленные на дестабилизацию государственных устоев Российской империи, являвшейся вековым врагом Германии.

Немцы внедрили ее в эмигрантскую среду, и она стала двойным, а если разобраться, то даже тройным агентом, предавая всех и вся. Русских сдавала немцам, немцев сдавала русским, революционеров, в среде которых она крутилась, – и тем и другим, при этом не брезгуя ничем – вплоть до убийства, взяв на вооружение методы исторических кланов Борджиа[27], Медичи[28] и других мастеров политической интриги. Шантаж, воровство, предательство были для нее естественны, как воздух, которым она дышала. Средства на счетах в банках, стекающиеся от «благодетелей-патронов», хоть и медленно, но неуклонно увеличивались. Но, увы, война и революции, прокатившиеся по Европе, сделали ее нищей. Сейчас, когда рушились одни империи и создавались другие – какими бы гордыми словами они ни назывались и какими бы человеколюбивыми лозунгами ни прикрывались; когда, вслед за империями, рушились одни крупные состояния и создавались другие; когда кровь и грязь, преступления – под чьими бы знаменами они ни совершались, – когда все это являлось нормой, Анна Генриховна старалась не упустить свой шанс. Именно поэтому, в силу приобретенного опыта, чувствуя себя свободно в среде отщепенцев, она и встречалась с Катюхой.

Информация о том, что хитровский пахан Храмовцев наметил взять крупную, по любым меркам, добычу, окольными путями дошла до Анны Генриховны. Поэтому, легко обработав простоватую Катюху, она была в курсе всех планов Храма – привыкшего к Катюхе и не принимавшего ее всерьез, очень осторожного, но прозевавшего у себя под носом информатора.

«Здесь пахнет большими деньгами… Даже не большими деньгами, а огромным состоянием, – отправив наивную дуру назад, Анна Генриховна продолжала размышлять, направляясь в штаб анархистов, где вокруг нее сплотилась группа авантюристов, всецело полагающихся на ее изворотливый ум. – Что ж, пусть эти крепкие и умелые парни – Храмовцев и Муравьев с друзьями – проделают всю работу… Смеется тот, кто смеется последним… А там я одним махом отделаюсь и от них, и от своего окружения… Выполнив поручение покойного Орлова, я порву все нити, связывающие меня с прошлым. – Коварная улыбка коснулась ее красивого холодного лица. – Скоро у меня будет все: власть, красота, успех – все, о чем я мечтала в юности… И горе тем, кто попытается встать на моем пути…»

Утром Михаил, неожиданно появившийся раньше времени в кабинете Чернова, приложил все усилия, чтобы заполучить этого мрачного типа к себе на торжество, специально устроенное для этой цели. Артисту – такую кличку они, не сговариваясь, дали эксцентрику Подольскому – необходимо было лично встретиться с героем, которого он должен изображать. Кроме этого, требовалось усилить и закрепить доверие, которым проникся Чернов к группе Муравьева.

К счастью, на сегодняшний вечер Чернов ничего не планировал, и он согласился с удовольствием, подумав, что совместит приятное с полезным – отдохнув от навалившихся проблем, еще раз, в домашней обстановке прощупает, чем дышат ребята, на которых он имеет свои виды.

Вечер удался. Накрытый стол, выдержанный в пуританско-революционном стиле, не поражал разнообразием закусок. Но добротность снеди подчеркивала венчавшая стол двухлитровая бутыль разведенного медицинского спирта.

Расслабившись, заметно покрасневший председатель комиссии добродушно посмеивался, либерально-вальяжно реагируя на фривольные, политически заостренные шутки Артиста.

По заранее разработанному сценарию друзья, наперебой демонстрируя свое бескорыстие, мечтали о кампанелловском «Городе солнца»[29], о мире, свободе, братстве.

Чернов пил спирт, смеялся шуткам и, как ему казалось, мудро улыбался наивным мечтам молодежи. В конце вечера, уже садясь в поджидавшую его у подъезда машину, он, покровительственно похлопав Михаила по плечу, сообщил, что их ожидает очень ответственная работа, к которой допускаются наиболее преданные делу революции люди.

На следующий день, ровно в восемь, друзья появились у здания комиссии. Пропуска и удостоверения сотрудников уже ожидали на проходной. Расписавшись и получив их, они прошли к приемной Чернова. Секретарша сообщила, что Сергей Яковлевич еще не прибыл. И только спустя час в помещение ввалился, кроя матом какого-то начальника караула, опухший от ночных возлияний Чернов. По-видимому, вчерашнюю гульбу у Муравьева он продолжил в других местах и был до сих пор еще подшофе.

Пригласив друзей к себе в кабинет, он хитро подмигнул. По его мнению, вчерашнее совместное застолье сблизило их и разрешало ему быть накоротке:

– Как себя чувствуете, орлы? – И, не ожидая ответа, указав им рукой на стулья, добавил: – Вижу-вижу, что в форме… Мне – старику, такие перегрузки противопоказаны…

Достав из тумбочки стола бутылку коньяка, не стесняясь их, он налил с полстакана янтарной маслянистой жидкости, ахнул ее и, сморщившись, пробормотал:

– Вам не предлагаю – молоды еще…

Затем он спрятал бутылку и, усевшись за свой стол, сразу преобразился. Лицо его приняло строгое выражение.

– Итак, товарищи… – Наступила пауза, подчеркивающая официальность момента. – Вы прекрасно проявили себя, являясь курьерами… Поэтому, перебирая кандидатуры, я остановился на вас. Вас ожидает ответственная и, не буду скрывать, опасная работа по доставке ценностей за границу под началом старых, проверенных большевиков… Дорога опробованная: через Питер – в Финляндию. Но неожиданности всегда могут произойти… Наша республика нуждается в оружии и продовольствии… А жажда наживы у наших врагов всегда была выше их классового сознания. Будем бить мировую контру их же оружием. Поэтому знайте: каждая партия драгоценностей – это новые, хорошо вооруженные дивизии, которые появятся на фронтах, защищая завоевания Октября!.. Предупреждаю: информация сугубо секретная; утечка через вас информации, даже на уровне Совнаркома, будет караться смертью. Там, – он указал пальцем на потолок, – кому надо – знают… Доставка ценностей будет производиться регулярно. Так что подготовьтесь к постоянным длительным командировкам. Скучать не придется. И еще… Я хочу, чтобы вы об этом знали: выполнив это задание, перед вами откроется очень широкая дорога в будущее! Верьте мне. И еще, – тон его стал более прозаичен, – у этого болвана Колбасова – начальника караула, – уточнил он, – один идиот умудрился сломать себе ноги, другой – пьяный приходит на дежурство, а третий, чистя на дежурстве оружие, умудрился прострелить себе грудь… Охраннички, мать их… Так что – временно, до начала операции, вы назначаетесь в отдельную караульную команду по охране верхнего хранилища! Следует заметить, что пост этот – тоже очень ответственный! Так что завтра приступаете к дежурству. А сейчас – к Колбасову. Он оформит все документы, ознакомит с внутренним уставом караульной службы и другими подробностями. Все. – Он коротко махнул рукой.

Решив все формальности, касающиеся несения караульной службы, друзья вышли на улицу. Первым дал волю своим чувствам неугомонный Евгений:

– Новые, хорошо вооруженные дивизии… Щас, – ерничая, заулюлюкал он, давая выход своему веселью, – щас господа большевики получат и оружие, и бекон с омлетом… Запустил Чернов козлов в огород! Надо же – такое везение! Завтра в ночь это дельце можно и обтяпать…

– Мы были обречены на везение, поскольку подготовили его еще в Царицыне, – заметил Муравьев. – Свою преданность делу революции мы доказали не героической борьбой с бандитами. Чернов прекрасно понимает, что Запад с удовольствием бы принял в свои объятия новоиспеченных миллионеров… Мы могли бы уйти, обрубив все концы. Все бы свалили на банду, на взрывы в Царицыне; и нас никто бы даже не искал. Для него высшее проявление преданности и слепого повиновения – это доставка драгоценностей к месту назначения; плюс к этому – щелкопер-свидетель, описавший наши подвиги, – вот слагаемые нашего везения. Сейчас Чернов думает, что это ему повезло, и что он в нашем лице имеет хорошо натасканных и преданных боевиков, способных выполнить любое задание. Да мы ему просто с неба свалились!.. – Он тоже засмеялся.

Полные радужных надежд, они направились на новую явку, адрес которой Муравьев получил от барона Рутенбурга.

Явочная квартира, располагавшаяся в небольшом домике около Новодевичьего монастыря, оказалась необитаемой. Игорь Сергеевич там не появлялся.

Михаилу вдруг вспомнились ярко-синие озорные глаза Татьяны, ее доверчиво протянутая ручка, ее милая, еще детская полуулыбка-полугримаска. Он вспомнил предостережения ее деда и еще – досье на Анну Шварцнельд. «Это она! – как молнией ударило его. – Возможно, я своим появлением принес и так уже много пережившей девочке очередное горе…»

– На Моховую! – коротко бросил он.

Ребята вышли на улицу, поймали проезжавшую мимо пролетку и, подгоняя извозчика, помчались по указанному адресу, удивленно посматривая на мрачное лицо друга.

– Я чувствую – нас там ждут, – отпустив пролетку за пару кварталов от дома, где жили Рутенбурги, и проясняя ситуацию, сказал Михаил. – Старик о другой явке ничего не сказал, иначе нас ждали бы там… По всем правилам конспирации, мы не должны были второй раз появляться у него, не завершив операции, чтобы не привлекать излишнего внимания. Шварцнельд очень умна, но просчиталась, не зная, что явку решили перед операцией сменить. Нас там ждут. И возможно, эта змея смогла как-то, отследив меня, просчитать наши планы. Так что – нас могут ждать с добычей. Думайте, ребята, думайте… Хорошо, хоть на дежурство завтра вечером.

Советуясь, друзья отбрасывали один за другим варианты нападения.

Освободить пленников необходимо было быстро и бесшумно, но по улицам часто ходили патрули, а им опасно было привлекать к себе внимание. Подозрительные связи сотрудников комиссии по экспроприации привлекли бы внимание Чека, которая после покушения на Урицкого и восстания эсеров 6 июля прошлого года везде видела заговоры, что, впрочем, было небезосновательно.

Наконец Блюм воскликнул:

– Миша, вспомним гимназический театр! – И друзья, оставив Лопатина наблюдать за домом, кинулись вначале на толкучку – для приобретения необходимой одежды, а потом – к себе на квартиру, накладывать грим.

Уже смеркалось, когда огромный детина по кличке Кувалда, заработавший ее в среде анархистов, благодаря огромной физической силе и такой же беспримерной тупости, грязно выругавшись, пнул труп старика:

– Кто ж знал, что этот аристократишка таким хлипким окажется…

– Вот придет Анечка – ей это и объяснишь. Да-а-а… Я тебе не завидую… Она же предупреждала, что, если старик не расколется сам, его на этой ссыкухе можно взять. А теперь куда ее – следом за стариком спровадить, что ли… – Говоривший это молодой матрос с франтовато подбритыми усиками небрежно кивнул на Таню, чье худенькое тельце в порванном платьице стягивали грубые веревки.

Забившись в угол, Таня, казалось, находилась в обморочном состоянии; и только слезинки медленно и беззвучно катились из закрытых глаз, оставляя на бледных щеках две дорожки.

– Ша, братва! Не делайте кипеш, как говорят у нас в Одессе. Этого жмурика – в кладовку, шоб не портил пейзаж, – обратился вошедший в комнату франт в обтягивающем ярко-полосатом костюме к четверым анархистам, а попросту – бандитам, каких было немало в этой среде. – Завтра-послезавтра нагрянут три фраерка… Анечка предупреждала – шоб они были здоровы и без дырок в голове. Фраера серьезные, так шо спирту – понемногу, а то в той комнате, – он кивнул головой в сторону, – лежат два обблеванных памятника самим себе… Шо делать – не с кем работать!.. И приберите в комнате – шоб было аккуратно; будем брать на арапа. К приходу Анечки пусть будет не квартира, а сплошной цимус. – Он причмокнул, поцеловав сложенные в пучок пальцы, и вихляющей походкой направился в другую комнату, напевая:

С одесского кичмана

Сорвались два уркана…

Но робкий стук в дверь прервал его на половине куплета. Бандиты подобрались, достали оружие. Преобразившийся одессит тихим, кошачьим шагом подкрался к двери и, не спрашивая, приоткрыл дверь на всю длину цепочки.

У дверей стояла невысокого роста, пожилая, в аляповатой шляпке дама. Из-за ее плеча выглядывал сухопарый, изможденно-сгорбленный высокий старик в потрепанном вицмундире, указывающем на принадлежность его хозяина в прошлом к какому-то департаменту.

Дама надтреснутым старческим голосом поинтересовалась наличием в квартире Игоря Сергеевича и, услышав отрицательный ответ, сообщила, что она хозяйка квартиры, которую снимает Игорь Сергеевич, и что намерена подождать его прихода. Одессит, не желавший поднимать шума на лестничной площадке, недобро усмехнувшись, широко открыл дверь:

– Проходите, пожалуйста, – вежливо сказал он, – мы с Танечкой сами ожидаем его. Скоро должны быть.

Старики, шаркающей походкой пройдя коридор, вошли в комнату и остолбенели, увидев окружившие их с четырех сторон рожи.

Бандиты, определив в вошедших безобидных стариков, опустили оружие. Послышались ехидные шуточки.

Пожилая дама, смешно ойкнув, схватилась за сердце и начала заваливаться в сторону сидевшего в дальнем углу бандита, который в этот момент, ухмыляясь, засовывал в кобуру ненужный, как ему казалось, револьвер. Неожиданный взрыв в голове погрузил его в вечный мрак. Он так и не успел понять – что произошло. В течение нескольких секунд в тишине комнаты раздавались неясные всхлипы и хруст костей. Оружие успел выхватить только стоявший позади стариков одессит, нажав в предсмертной агонии на курок. Поблескивая стальными гранями, в горле его уже торчал сюрикен, пущенный твердой рукой Муравьева. Прогрохотавший выстрел нарушил вечернюю тишину московского переулка. Взвизгнувшая пуля рикошетом ушла в окно, посыпались осколки.

В то время, когда Блюм метнулся в соседнюю комнату и успокоил рукояткой нагана двух находившихся в пьяном бреду бандитов, Михаил уже торопливо разрезал веревки, опутавшие девочку, и успокаивающе бормотал:

– Все в порядке, девочка. Все в порядке… Успокойся…

Убедившись, что барон мертв, Михаил завернул Таню в одеяло и кинулся вместе с ней на улицу. Блюм поспешил следом.

Александр, поджидавший друзей на козлах фаэтона, крикнул, указывая рукой на быстро удаляющийся фургон:

– По-моему, это – Шварцнельд! Я точно видел!..

Михаил, сразу узнавший в силуэте пассажира свою бывшую любовницу, навскидку выстрелил. Фигура женщины завалилась, но фургон, мелькнув зелеными бортами, уже свернул за угол.

– Попал, – констатировал Муравьев и, расположившись в фаэтоне, они помчались в противоположном направлении.

К счастью для них, патрулей поблизости не оказалось, и они беспрепятственно добрались к новой квартире, которую снял покойный Рутенбург.

Пока Михаил, пытаясь привести в себя обезумевшую от горя и страха девочку, говорил ей ласковые слова, успокаивал, укачивал, Александр с Евгением, смотавшись на один из стихийно возникших в это время рынков, накупили всевозможной еды и приличную одежду для Тани.

Время поджимало. Михаил сбросил с себя вицмундир и переоделся в принесенный друзьями костюм.

Трое одетых в элегантные костюмы мужчин, неловко переминаясь с ноги на ногу у кровати, где лежала бледная обессиленная Татьяна, не знали, что делать, – оставлять ребенка в таком состоянии одного нельзя. В то же время ни один из них не мог здесь остаться. Для успешного проведения операции были необходимы все трое.

Заметив эту неловкость, Татьяна, посмотрев на них недетскими глазами, тихим голосом позвала:

– Михаил, наклонитесь ко мне.

Почти касаясь губами его щеки, девочка зашептала:

– Миша, милый… Миша, я вижу – вам очень нужно идти, и вы не знаете – что делать… Не беспокойтесь… Я не маленькая, я буду ждать вас. Только пообещайте, что вы вернетесь…

Легкое детское дыхание согревало его щеку. У Михаила от нежности к этому юному доверчивому существу, от недетской интонации, звучавшей в словах этого ребенка, до боли сжалось сердце. Он порывисто прижал голову Тани к своей щеке, поцеловал ее и горячо – так, что слезы навернулись у него на глазах, – прошептал:

– Жди меня. Клянусь – я не оставлю тебя.

Затем, превозмогая себя, резко встал и сказал, как отрезал, немного устыдившись своей нежности перед товарищами:

– Жди на следующую ночь, под утро. Из дома – ни шагу. Это опасно! – и, кивнув друзьям, добавил: – Пошли!

Только под утро, переговорив с Храмовцевым и уточнив все детали операции, успев заскочить к двум офицерам, с которыми их познакомил дед Татьяны, и предупредив обо всем их, – только тогда они попали к себе на квартиру. Здоровый молодой сон тут же навалился на них. Нужно было хорошо отдохнуть – завтрашняя ночь могла быть полна любых неожиданностей.

Глава 10

Все было готово к началу операции. Чтобы снять все возрастающее напряжение, ребята под руководством Михаила, легко размявшись и проделав соответствующие каты, занялись медитацией. Медленно пришли успокоение и уверенность в благополучном исходе.

В 19.30, перед посещением Чернова, Михаил, оставив своих напарников в приемной, зашел в кабинет-мастерскую старого ювелира. Это было слабое звено в их тщательно разработанном плане, но Михаил рассчитывал на характерную национальную черту, присущую евреям. Жизнь и благополучие своих близких они ставят превыше всего. Кроме того, Натан Иммануилович уже сидел на крючке у Храмовцева, передавая ему информацию. Три заветных цифры, являющиеся первой половиной кода сейфа, и код входа в хранилище – существенно сокращали время кропотливой работы.

Прочитав записку от жены и дочери, ювелир достал спички и тут же сжег ее. Повернувшись к Михаилу, он спокойно спросил:

– Чем могу служить, молодой человек?

«Выдержка у старика – железная», – подумал Михаил и выложил ему свои требования. Предвидя вопросы, он тут же сказал, что его родные уже изъяты у Храмовцева и находятся в относительно благоустроенном подвале, и что в конце операции они будут выпущены, а ему (Мацкевичу) через них передадут драгоценности, которые помогут пережить это смутное время и в дальнейшем – открыть свое дело.

– И еще: вы, Натан Иммануилович, после смерти Чернова можете спокойно покинуть это здание. Кроме него, вас здесь никто задерживать не будет… А он сегодня умрет, – жестко добавил Михаил.

Не раздумывая более, старик назвал три заветные цифры и код замка от входа в хранилище, после чего Михаил, не прощаясь, вышел из кабинета. По пути в приемную он напевал арию Германа из «Пиковой дамы», которая, созвучно полученным цифрам, вертелась у него в голове:

– Три карты, три карты…

Не успел он войти в приемную, где ждали его товарищи, как Чернов вызвал их к себе. Михаил только утвердительно кивнул головой, отвечая на вопросительные взгляды друзей.

Чернов, торопливо складывая какие-то документы в сейф, пожаловался:

– Устал как черт! Сутки практически не спал… Сейчас сменю с вами караул в хранилище и домой – на боковую…

Сообщив Муравьеву, которого он назначил старшим, пароль и отпустив секретаршу, также почти сутки не покидавшую приемную, он отметил у начальника караула смену поста и направился ставшими уже под вечер безлюдными коридорами наверх, в хранилище.

Отправив сменный караул отдыхать и дав последние наставления, он уже собирался на выход, предвкушая долгожданный отдых, когда в лоб ему уткнулось холодное дуло нагана, а сзади его руки сжал горообразный Лопатин.

Не обращая внимания на удивление и страх Чернова, написанные на его лице, Михаил бесстрастно, не произнося ни слова, извлек из его кобуры револьвер и обшарил карманы. Ключи от кабинета и сейфа, обнаруженные в них, он бросил Блюму. Действия друзей уже заранее были расписаны по нотам, поэтому Блюм молча направился в кабинет начальника, где собирался, воспользовавшись ключами, уничтожить их личные дела. После пребывания в комиссии от их посещения не должно было остаться никакого следа. Фантомы, и точка.

Михаил с Лопатиным, подталкивающим еле передвигающегося на ставших вдруг ватными ногах Чернова, с лицом, перекошенным злобной усмешкой, двинулись, лязгая затворами железных клеток, прямиком к хранилищу.

Здесь издевательская усмешка казначея сменилась изумлением, когда Михаил, играючи набрав код, распахнул дверь в святая святых. Следом за Михаилом, влетев от пинка Лопатина в распахнутые двери и растянувшись на каменном полу, он, очнувшись от шока, угрожающе заговорил:

– Щенки… сейф вы не откроете… Шифр я вам не дам, иначе меня грохнут!.. Не вы, так другие… А на взрыв сбежится охрана… Вы даже выйти из здания без моего разрешения вечером не сможете – вас, дураков, задержат на любой из двух проходных… Самоубийцы… Лучше подумайте: как, сохранив мне жизнь, при моей помощи выбраться отсюда… – Сергей Яковлевич был рационалист, он начал торговаться.

– Ты все равно сдохнешь здесь и сейчас, сволочь… И сдохнешь мучительно, – бесстрастно сказал Михаил и добавил, обращаясь к Лопатину: – Саша, заткни ему пасть. Мешает работать.

– За что?.. – успел только крикнуть всероссийский мародер, как его рот уже был забит кляпом.

Достав стетоскоп, Михаил приступил к работе. Устанавливая первые три из шести цифр, он запоминал характерные щелчки, которыми отзывался запорный механизм сейфа на показания цифр шифра. Около получаса ему понадобилось на то, чтобы, манипулируя тремя первыми рычажками, определить и запомнить эти звуки. Затем, представив себя (как это ни смешно) в виде огромного настороженного уха и снова приставив стетоскоп к сейфу, Михаил стал передвигать три оставшихся рычажка. Весь мир для него сконцентрировался на этих звуках; вся остальная вселенная для него просто на какое-то время перестала существовать.

Лопатин же, пригрозив огромным кулаком Чернову и пообещав пришибить его, если он издаст хотя бы единый звук, вышел из комнаты. Поджидая Блюма, он собирал из принесенных отдельно частей арбалет, складывал веревки и металлические кольца с петлями на них.

Через час появился взволнованный Саша Блюм и сообщил, что, закончив работу, при выходе из кабинета он нарвался на начальника караула Колбасова, у которого вместо мозгов в голове, наверное, есть только устав караульной службы. Чудом заманив этого придурка в кабинет, пришлось его ликвидировать.

– Часа два его не хватятся, так как он в это время ходит по всему зданию – проверяет посты. А потом начнутся поиски, – закончил Александр.

Евгений только пожал плечами:

– Миша делает все, что возможно. Торопить его бесполезно – только помешаем…

Волнение друзей нарастало с каждой минутой. Блюм мерил шагами каменную клетку, отгороженную металлическими прутьями, постоянно поглядывая на часы. Сейчас они находились в каменном мешке, и стоило перекрыть им выход, как эта западня захлопнулась бы для них навсегда.

Очередной раз развернувшись, Блюм не выдержал и направился к комнате, но дверь открылась без его участия – на пороге стоял улыбающийся Миша.

– Вуаля, – произнес он, указывая рукой на распахнутую в глубине комнаты дверцу огромного сейфа.

Торопясь, друзья стали складывать драгоценности, разложенные по полкам, в четыре брезентовых вещевых мешка, что были приготовлены заранее.

Содержание сейфа предвосхищало самые смелые надежды.

– Сколько же крови пролили эти гады… – взвешивая один из мешков в руках, сказал Лопатин и забросил его себе за спину.

Затем он молча сгреб сопротивляющегося Чернова и запихал его в зиявший пустотой зев сейфа, из которого Муравьев вынул металлические перегородки.

Чернов уже понял, какую смерть ему уготовили. Глядя в его обезумевшие от страха глаза, Михаил сказал:

– Помнишь своего эмиссара в Харькове – Курносова? Так вот. Можешь радоваться, что у меня сейчас мало времени… Его и Свиридова постигла более страшная участь… Кровь моей семьи – князей Муравьевых, – уточнил он, – на ваших руках! Я остался последним, но не переживай – тебе скучно не будет. Скоро к вашей компании присоединится и ваш покровитель – Троцкий! – С этими словами, не вдаваясь в подробности, он вытащил кляп изо рта, изменил код и захлопнул дверцы сейфа.

– Жить этой сволочи без доступа воздуха – час, не больше. За это время никто не сможет его освободить. – Махнув рукой, Михаил направился к выходу, держа в руках подготовленный к выстрелу арбалет.

Быстро ступая тихим отработанным шагом – с пятки на носок, – они осторожно прокрались безмолвными коридорами в левое крыло здания, к облюбованному кабинету на шестом этаже. Несколько секунд – и под отмычкой Муравьева щелкнул простенький замок. Без торопливости, но не мешкая, ребята забаррикадировали входную дверь тяжелыми шкафами. Они прислушались. В коридоре нарастал шум, отпирались и запирались двери кабинетов.

– Колбасова ищут, – определил Муравьев, поставленный друзьями в известность о судьбе начальника караула.

Он бесшумно открыл окно и зажег спичку. Через мгновение на верхнем этаже пятиэтажного дома, на противоположной стороне улицы, открылось другое окно, и Храмовцев, который со своими людьми ожидал ребят, просигналил о своей готовности спичкой. Тут же, с тихим свистом рассекая воздух, туда ушла стрела с привязанной к ней прочной шелковой веревкой. Вскоре эта веревка была закреплена там в верхней части окна. Евгений с силой натянул ее, испробовав прочность, и быстро закрепил другой конец.

Успех операции висел на волоске, на счету оставались секунды – в дверях уже звучали щелчки поворачиваемого ключа. Кто-то произнес:

– Заперто изнутри, – и с криками «Откройте!» послышались тяжелые удары в дверь.

Первым шагнул в окно Муравьев, так как от «друзей», ожидающих их на противоположной стороне, можно было ожидать всего. Он, как наиболее подготовленный, мог страховать своих товарищей и в случае необходимости нейтрализовать противоположную команду лучше других.

Уже повиснув над бездной с глубоко поблескивающей внизу мокрой каменной мостовой, он, услышав внутри кабинета глухие выстрелы, почти неслышные на улице, оттолкнулся ногами от стены и, держась за петлю, привязанную к кованому металлическому кольцу, заскользил вниз. Еще секунда – и, влетев на хорошей скорости в окно и сделав кувырок, Михаил оказался позади ожидающих его людей. Наганы, блеснувшие в обеих руках Михаила, и властный голос, приказавший Храмовцеву зажечь спичку, а также отсутствие какой-либо клади за его плечами, заставили этих людей изменить свои первоначальные планы и повиноваться.

Следующим в комнату влетел огромный Лопатин, который, выхватив оружие и став спиной к стене, присоединился к Михаилу.

Храмовцев уже не помышлял о предательстве: «Свое бы получить да убраться подобру-поздорову».

Последним, нагруженный четырьмя вещевыми брезентовыми мешками, в комнату по веревке соскользнул Саша Блюм. Не успели его ноги коснуться пола, как в здании напротив грохнул взрыв – это чекисты взорвали забаррикадированные двери. Блюм, быстро сориентировавшись, сбросил мешки на пол, вытащил из-за голенища нож и, перерезав веревку, захлопнул окно. В то же мгновение в проеме окна напротив, только что покинутого друзьями, показались охранники. Один из них, заметив веревку, свисающую до самой земли, что-то кричал своим коллегам, показывая рукой вниз.

Не теряя времени, Муравьев, все еще как бы невзначай держа группу Храмовцева на прицеле, передал ему предназначенный мешок:

– Здесь больше, чем мы договаривались. С лихвой хватит на всех… А сейчас ты с подельниками выходишь первым, на углу присоединяешься к своей группе прикрытия. Мы страхуем твой отход. После этого – наш отход прикрываете вы.

Храмовцев, согласно кивнув головой, направился к выходу. За ним, топая сапогами, двинулись трое бандитов, одетых под чекистов – в кожу.

Эта уголовная шпана была очень довольна, что им предстоит первыми покинуть западню.

Любопытства жильцов никто не опасался, поскольку в это дикое время ни один здравомыслящий человек не рисковал открыть входные двери, обычно запертые изнутри на множество запоров, заслышав подозрительные шумы снаружи.

Отправляя Храмовцева первым, Михаил прекрасно понимал, что его люди не будут подставлять свои шкуры, прикрывая их отход. Он понимал также, что шансов у бандитов уйти невредимыми из этой передряги ничтожно мало – они практически равны нулю.

С чисто азиатским коварством он направил их первыми, чтобы они отвлекли на себя все внимание охраны, которая тут же начнет облаву в этом районе. Защищая свои драгоценности, бандиты будут биться до последнего, что позволит Михаилу с друзьями тихо и незаметно покинуть помещение.

Муравьеву было немного жаль Храмовцева. Тот все-таки сотрудничал с его отцом, да и сам Михаил многому научился у него. Поэтому, передав драгоценности дяде Боре, Муравьев позволил ему еще раз испытать судьбу, может, повезет – Храмовцев всегда был фартовым мужиком.

Заглянув в соседнюю комнату, Михаил обнаружил лежащую на широкой кровати, связанную толстомясую семейную пару, мычащую запакованными ртами. Он порадовался, что Храм, повинуясь его указаниям, не пролил лишней крови, и сказал, что скоро все кончится. Усмехнувшись, глядя на перекошенные от страха, бледные в рассеянном лунном свете лица, Муравьев быстро вышел в коридор, где его уже ждали Блюм и Лопатин. Тихо поднявшись по лестнице на чердак, ребята оттуда сразу же выбрались на покатую металлическую крышу. Звуки грохочущего под ногами железа скрывала разразившаяся гроза, целый день собиравшаяся над городом. Частые всполохи молний освещали им путь. Перебираясь по крышам соседних зданий, стоящих впритык друг к другу, они цеплялись за выступы, пользуясь крюком с привязанной к нему узловатой веревкой, и быстро преодолели квартал.

Сбросив веревку вниз, ребята, один за другим, спустились к ожидавшей их пролетке с двумя переодетыми в штатское офицерами. Те имели при себе мандаты царицынской Чека, выданные им Муравьевым.

Недалеко раздавались частые выстрелы, иногда ухали взрывы гранат, гулко неслись по замершему ночному городу пулеметные очереди. Это чекисты добивали окруженную банду Храмовцева.

Забравшись под сухую кожаную крышу пролетки, молодые люди поспешили убраться, и вскоре они находились уже далеко от опасного места.

Друзья высадили офицеров возле их дома, передали им крупную сумму денег, позволявшую добраться за Урал – в армию адмирала Колчака, и попрощались.

В домике возле Новодевичьего их ожидала маленькая Таня.

Нежилой запах давно пустующей квартиры ударил в нос. Пройдя в столовую и распалив керосиновую лампу, Михаил обнаружил, что продукты, принесенные для Тани, лежат нераспакованные. В волнении он прошел в спальню, держа лампу в руках. На кровати, прикрытая одеялом, лежала девочка. Черты лица ее заострились, но глаза, что с тревогой смотрели на мир, приносящий этому маленькому человечку только горе, увидев Михаила, радостно засияли.

– Я думала, что вы уже не придете, – тихо сказала она, приподнявшись с подушки, и вдруг облегченно заплакала.

Михаил поставил лампу и прижал к себе ее худенькое тельце, сотрясающееся от рыданий. Эйфория после пережитой опасности и удовлетворяющее чувство победы прошли.

На его молодые плечи легла новая ответственность, к которой он не был готов. Что делать с этим ребенком в его наполненной опасностями жизни – он не знал. Несмотря на довольно большой для его лет жизненный опыт, в этой новой для него ситуации он растерялся, ведь ему самому было неполных двадцать лет. Единственное, что его успокаивало, это наличие в его руках неограниченной суммы, что давало возможность пристроить девочку у кого-то из старых московских знакомых до тех пор, пока не уляжется эта вселенская свистопляска.

Его враг находился далеко от Москвы, мотаясь на своем бронепоезде по всем фронтам бескрайней страны, сея ужас и смерть, устанавливая жесткий порядок в рядах слабо обученной, не спаянной железной дисциплиной, молодой, не имеющей традиций Красной армии. Всюду, где бы ни появлялся его бронепоезд, красные опрокидывали разложенные коррупцией и неверием, барством и пьянством ряды белогвардейцев.

Троцкий неудержимо рвался к личной, безграничной власти. И хотя сегодня по его личному благополучию был нанесен ощутимый удар, этот удар был не смертелен. Занимая пост главы Реввоенсовета, Троцкий был краеугольным камнем, на котором держалась военная стратегия большевиков. Его нужно было уничтожить.

«Пепел Клааса» стучал в сердце Михаила. Отомстить – это было главное в жизни Муравьева, и сейчас, прижимая к груди ставшую ему родной девочку, которая заполняла пустоту в его душе, образовавшуюся после страшной гибели близких, Михаил лихорадочно думал – что предпринять.

– Полежи пока, сейчас я тебя помою и покормлю, – мягко отстранил он ее, чувствуя исходящую от девочки ответную теплоту.

Сейчас он для нее был единственной ниточкой, связывающей ее с жизнью.

Выйдя на кухню и обнаружив сложенные дрова, он разжег огонь и подогрел воду. Михаил отнес Таню в ванную комнату. Таня доверчиво прижималась к нему. Она не стеснялась своей наготы, когда он мыл ее горячей водой, безоговорочно приняв его помощь и признав в нем старшего и самого близкого человека. Природное стремление выжить диктовало ей такое поведение. В следовании своему главному закону – закону выживания – природа не признает ханжеских этических норм, выработанных цивилизацией. И тело Тани, гармонично следуя этим законам, доверчиво реагировало и подчинялось ласковым рукам ее нового друга.

Вскоре отогретая и порозовевшая девочка, одетая в чистый халат, сидела с друзьями за накрытым столом. Она с аппетитом накинулась на нехитрый, но сытный ужин, приготовленный неумелыми руками ребят.

Была уже глубокая ночь, и после сытной еды глаза ребенка начали сами собой закрываться. Ее тело требовало восстановления жизненных сил, потерянных за несколько страшных дней. Опять на руках Михаил отнес ее в спальню.

– Ляг со мной, я боюсь одна… – в полусне зашептала девочка.

Михаил, раздевшись, лег с ней на кровать, ощущая нежное тепло детского тела.

В соседней комнате, стараясь не шуметь, укладывались спать его друзья. «Завтра, все решим завтра…» – устало подумал Михаил и, тихо убрав обвившую его шею руку заснувшей девочки, провалился в глубокий, без сновидений, освежающий сон.

Профессор Московской консерватории Леонид Викторович Комовский бедствовал. Привыкший жить на широкую ногу, всегда в окружении талантливой молодежи – его студентов, он сейчас чувствовал себя невостребованным. И хотя его, как профессора, большевики освободили от подселения пролетарских семей, он в своей большой квартире чувствовал себя неуютно. Хлебные карточки, выдаваемые ему и его жене местным Советом, с трудом позволяли поддерживать слабеющие силы. И он, нестарый еще человек, был вынужден, не умея ничего другого, кроме служения искусству, и живя в мире музыки, регулярно выходить на толкучку и обменивать на продукты различные вещи вроде милых сердцу безделушек, некогда скрашивающие досуг. Служить примитивной, первобытной, пролеткультовской Мельпомене[30] он не желал, а высокое искусство в этом новом обществе пока не было востребовано. Подумывая уехать за границу, он каждый раз откладывал это решение, не мысля себя без России, без Москвы.

Поэтому, сидя над вываленными из гардероба вещами и размышляя над тем, какую вещь сегодня понести на толкучку, он очень удивился стуку в дверь. Его давно уже никто не посещал. Выглянув в глазок, он увидел высокого, статного молодого человека, почти юношу, в хорошо пригнанной военной форме. На резонный вопрос о поводе посещения молодой человек улыбнулся какой-то знакомой улыбкой и сказал:

– Это я – Миша Муравьев! Леонид Викторович, неужели вы меня не узнали?..

– Боже… Это точно Миша! – ахнул профессор и стал торопливо открывать множество запоров на массивной двери.

Михаила он в последний раз видел, когда тот был еще юнкером. С тех пор этот мальчик сильно возмужал и вырос.

Леонид Викторович хорошо знал семью Муравьевых. Его жена и мать Михаила были дружны, вместе учились на вокальном отделении Московской консерватории. Здесь же учился и молодой Комовский. Сестра Михаила тоже брала уроки музыки у уже маститого профессора. И Миша с юных лет, при каждом посещении Москвы, часто с матерью навещал эту гостеприимную, веселую, полную молодежи квартиру. Своих детей у Комовских не было, поэтому они всегда с радостью привечали талантливую молодежь.

Сейчас времена изменились. Нужда никого не красит. Комовские нуждались, и нуждались крайне.

Михаил, ожидавший такого положения вещей, с места в карьер, попутно отвечая на вопросы, прошел в столовую и, выложив из увесистого вещевого мешка целую гору редких в это время продуктов, принялся отвечать по второму разу уже на вопросы Марии Александровны – жены профессора – строгой, элегантной и все еще очень привлекательной дамы.

Михаил старался унять слезы Марии Александровны, побежавшие ручьями после сообщения о гибели ее подруги, и, сославшись на дефицит времени, тут же поспешил изложить причину посещения.

Услышав о том, что необходимо принять в свой дом и воспитывать девочку-сироту, Комовская, всплеснув руками, воскликнула:

– Конечно, милый Миша! Конечно!.. – и вопросительно посмотрела на своего мужа: – Ведь правда, Леонид?!.. Продержимся, воспитаем как-нибудь?!.

Леонид Викторович, насупив брови, помолчал и, подумав, веско произнес:

– Воспитывать как-нибудь не годится! Мы примем полное участие в воспитании этого ребенка! Где питаются двое, пропитается и маленькая девочка…

Профессор, не имевший собственных детей, плохо представлял себе потребности молодого растущего организма.

Под конец этой небольшой речи глаза профессора округлились. Михаил, не ожидая окончательного вердикта, начал выкладывать на стол возле продуктов ровные столбики золотых червонцев, и, когда почти вся свободная площадь стола была ими заставлена, он, выложив последний столбик, вздохнул, глядя на изумленные лица супругов:

– Здесь ровно девять тысяч… Я уезжаю надолго, путешествие очень опасное – всякое может случиться. Думаю, что это не помешает в деле воспитания ребенка…

Михаил мог бы дать и больше, добавив драгоценности, но, зная непрактичность Леонида Викторовича, он подумал, что окажет тем самым профессору медвежью услугу – сбывая дорогие ювелирные украшения, тот обязательно вляпается в какую-либо историю. В лучшем случае – его облапошат, а в худшем…

Вскоре, после помощи по оборудованию тайников для принесенного золота, он раскланялся, пообещав привести девочку под вечер.

Тайниками сегодня придется заниматься целый день. Благо – отец оборудовал их в Москве несколько. Этот шпионский пунктик покойного, ранее, перед самой войной, развеселивший Михаила, когда предусмотрительный отец начал посвящать его в свои тайны, сейчас оказался выверенным расчетом.

Михаил не переставал удивляться прозорливости отца. «Бедный папа, – думал он, – ты все-таки, несмотря на свою предусмотрительность, не смог уберечь свою семью от гибели…»

Выйдя из подъезда, он в два прыжка догнал проходивший мимо трамвай и поехал на встречу с Александром, который ожидал его возле одного из мостов через Москву-реку. Там находился один из оборудованных тайников.

Сегодня утром друзья решили разделить доставшуюся им добычу. По мнению Блюма и Лопатина, половина добычи должна была достаться Муравьеву, как организатору, финансировавшему эту операцию и взявшему весь основной риск на себя, начиная с Царицына. Миша, ни на чем не настаивая, разделяя это справедливое решение, в то же время прекрасно понимал, что и без них успешное выполнение операции было бы невозможным.

После раздела драгоценностей стал вопрос о хранении. Вот здесь-то Михаил и поделился с друзьями информацией о наличии оборудованных тайников. Михаил (так получалось) был носителем информации обо всех тайниках, и друзья, полностью доверяя ему, попросили дать в полное распоряжение каждому по одному хранилищу.

Александр уже поджидал его, держа в руках увесистый пакет. Они спустились к реке, под арку моста, и зашли в нишу, образованную каменным парапетом, сложенным из крупных отесанных гранитных глыб. Даже днем ниша ниоткуда не просматривалась. Пользуясь заранее приготовленным ломиком, Михаил с трудом выдвинул каменную плиту, накрывавшую парапет сверху, чем освободил запорный механизм крайнего камня сбоку. Выдвинув камень, он положил в образовавшееся сухое каменное углубление пакет Александра, после чего произвел действия в обратном порядке.

До встречи с Евгением оставалось еще два часа, поэтому они вышли из-под моста и, не торопясь, прошлись по ярко-зеленой набережной, далее поймали пролетку и неспешно покатили к Новодевичьему.

У явочной квартиры Александр легко соскочил с пролетки, а Михаил продолжил свой путь к находившемуся неподалеку кладбищу.

Он пришел туда раньше назначенного часа, посетив это место второй раз за сегодняшний день. Ранним утром здесь уже была спрятана его часть добычи, а сейчас еще один старинный склеп ожидал посещения.

«Какие-то пиратские страсти: кладбища, покойники, склепы, спрятанные сокровища… Мой бы сюжетец да Стивенсону[31] или Майн Риду[32]… То-то порадовались бы. А что – четыре капитана: Дрейк, Флинт, Морган и, для полного комплекта, – русский капитан Муравьев… – иронизировал над собой Михаил. – Бред какой-то…» – отмахнулся он от пустых мыслей.

Теплый, совсем летний день, припекающее солнце, щебетание птиц и зелень за кладбищенской оградой – навевали воспоминания о Ливадии, где во время каникул они отдыхали всей семьей. Вспоминалась беседка в окружении субтропической зелени, синевшее вдалеке успокаивающе шумящее море в белых барашках волн, солнечные блики, книга с захватывающим сюжетом. Он еще тогда, в детстве, поймал себя на том, что этот пик счастливого покоя, эта радость бытия, возможно, никогда больше не повторится. А потом – война, кровь, грязь, смерть, бессонные ночи, нечеловеческая усталость и огромное, пожирающее душу горе.

«Вон еще один пират идет», – завидев приближавшегося огромного Лопатина, опять усмехнулся он своим мыслям.

Направляясь по тенистой алее к склепу, где находился очередной тайник, Михаил, нарушив окружавшую их кладбищенскую тишину, вдруг сказал:

– Как жаль, что нельзя вернуться в детство…

– Что?.. – недоумевающе уставился на него Евгений, чья голова была забита другими, более прозаичными мыслями.

– Я говорю: неужели все то хорошее, что было у нас, – никогда не повторится?!.

– Все будет хорошо… И красота, и счастье, и любовь – будет все. Мы ведь еще очень молоды, Миша, – неожиданно для себя понял его Евгений. – Время все залечит… И наши души тоже…

Глава 11

Как свистнувшая плеть, время, смывая с души прошлое, стремительно несло друзей на восток. Время, как вода, затушило в душе Михаила пепелище родного очага, изредка ударяя в сердце горькой памятью. Стук вагонных колес отделял его от этого прошлого. И только глаза маленькой девочки, оставленной далеко в Москве, бередили его душу.

«Ну что мне до нее?.. Я сделал все, что мог и как мог, защитил ее, – отмахивался он от воспоминаний. – У меня сейчас другая цель, другая судьба… Пепел Клааса, – вспомнил он. – Ну что ж, долги надо платить… И я заплачу сполна этому тщедушному негодяю в пенсне, с козлиной бородкой. Заплачу за своих родных, за синие, полные слез глаза Тани, почему-то занозой засевшие в моем сердце, – за все».

Это все вмещало в себя многое: и кровь, и грязь, и страдания – весь тот хаос, в котором сейчас находилось его гордое прошлое – его Родина.

Разумом понимая все многообразие причин, приведших к этому, он тем не менее сконцентрировал свою ненависть на одном конкретном человеке.

– Заплачу… – пробормотал он, засыпая.

Разбудил его визгливый смех дебелой попутчицы, занявшей нижнюю полку. Она вяло отбивалась от приставаний затрапезного вида мужичка, который с юркой галантностью провинциального приказчика рассыпался в любезностях.

В общем вагоне, набитом до предела, разносился кислый запах давно не мытых тел, воняло нестираными портянками, сивушным перегаром и нечистотами – в общем, всем тем, чем пахнет собранная вместе разношерстная толпа людей, в своей скученности не имеющая возможности, да и в большинстве своем – не желающая заниматься личной гигиеной. Замызганный, засыпанный мусором и окурками, заплеванный пол, грязные стены, закопченный потолок, этот собранный вместе вонючий сброд, окруживший их, шум, выкрики детей, площадная брань, плачь и идиотский смех – все внушало чувство гадливого омерзения.

Робкие лучи зарождающегося утреннего солнца с трудом пробивались сквозь запыленные стекла и стелившийся по вагону сизый махорочный дым.

Михаил, проспавший всю ночь на второй полке вместе с Сашей Блюмом, позавидовал вольготно развалившемуся на третьей, багажной, полке громадному Лопатину, который по причине громоздкости своей фигуры спал один.

Прерывистый тревожный сон не принес обычной после сна свежести. Саша, почувствовав, что его друг проснулся, тотчас открыл глаза и, улыбнувшись, ехидно заметил:

– Ну и рожа у тебя, Мишка!

– На себя посмотри, – разглядывая помятую, давно не бритую физиономию товарища, буркнул Михаил.

Услышав разговор, сверху свесилась кудлатая улыбающаяся голова Евгения.

– С добрым утром, товарищи! Как спалось? – весело сказал он.

Сползая с третьей полки, словно рак, и стараясь никого не повредить внизу своим громадным телом, он добродушно ворчал:

– Все едем и едем, как будто глагола «едим» не существует… А что будем сегодня жрать – кто-либо из вас над этим думал?..

В последнее время это была его излюбленная тема. Седьмые сутки, пересаживаясь из поезда в поезд, они тряслись в таких прокуренных вагонах, и провизия, захваченная ими в Москве, закончилась. Вчера они, по-братски поделив последнюю банку тушенки и хлеб, полуголодными легли спать.

– Будет день – будет и пища! – бодрясь, бросил Михаил тривиальную реплику, соскакивая со своей полки.

Словно в ответ на его слова, в окне показались постройки какой-то станции, и поезд начал притормаживать.

Выглянув в окно, бойкий мужичонка, обхаживавший дородную «мадаму», с видом бывалого путешественника произнес:

– Это Златоуст. Бог мой, все порушено…

И действительно, у полотна железной дороги тянулись разбитые артиллерийским огнем дома, вдоль насыпи во множестве валялись перевернутые разбитые вагоны. Показалось испещренное пулями, с выбитыми окнами здание вокзала. По всему было видно, что недавно здесь шли упорные бои и война сняла свою смертельную жатву.

Догоняя наступающую Красную армию, друзья уже видели аналогичную картину в недалекой Уфе, взятой красными 9 июня, за день до прибытия их поезда. Войска, стремительно развивая наступление, рвались вперед. И вот, не прошло и пяти дней, как взят Златоуст.

По выработанному ими плану, ребята должны были легализоваться на восточном фронте под видом группы медработников из Москвы. Они были направлены во 2-ю армию, согласно документам, мастерски подделанным знакомым гравером Михаила, во многом «обязанным», мягко говоря, его отцу.

Естественно, группу возглавил военврач Евгений Лопатин. По крайней мере его знания и диплом не были подделаны. Михаил и Александр за годы войны видели столько ран и, помогая себе и своим товарищам, проделали такое количество перевязок, что вполне могли сойти на первый взгляд за молодых фельдшеров.

Легализоваться на востоке для выполнения своего замысла им было просто необходимо. Дело в том, что перед самым началом операции в Москве Блюм в беседе со «старым другом» – корреспондентом Горовым, узнал, что предреввоенсовета товарищ Троцкий, которого партия всегда направляла на самые опасные и серьезные участки различных фронтов, как обычно, на своем громадном бронепоезде с двумя паровозами сейчас спешит на Урал. «Война развертывалась по периферии страны, часто в самых глухих углах растянувшегося на восемь тысяч километров фронта. Полки и дивизии месяцами оставались оторванными от всего мира. Их заражало настроение безнадежности. Часто не хватало даже телефонного имущества. Поезд являлся для них вестником иных миров, в нем всегда имелся запас телефонных аппаратов и проводов. Над специальным вагоном связи была натянута антенна, которая позволяла в пути принимать радиотелеграммы Эйфеля, Науэна и других станций, общим числом до тридцати, и в первую голову – конечно Москву. Поезд всегда был в курсе того, что происходит во всем мире. Появление поезда включало самую оторванную часть в круг всей армии, в жизнь страны и всего мира.

В состав поезда входили: гараж, несколько автомобилей и цистерна с бензином. Это давало возможность отъезжать на сотни верст от железной дороги. На грузовиках и легковых автомашинах размещалась команда отборных стрелков и пулеметчиков.

Большевики строили армию заново, притом – под огнем. Из партизанских отрядов и беженцев, уходивших от белых, из мобилизованных в ближайших уездах крестьян, из рабочих отрядов, из групп коммунистов и профессионалов – тут же, на фронте, формировались роты, батальоны, свежие полки, а иногда и целые дивизии. После поражений и отступлений рыхлая, панически настроенная масса превращалась за две-три недели в боеспособные части. Что для этого нужно? Дать хороших командиров, несколько десятков опытных бойцов, десяток фанатиков-коммунистов; добыть босым сапоги; провести энергичную агитационную кампанию; накормить, дать белье, табаку, спичек.

В поезде всегда в резерве было несколько серьезных коммунистов, чтобы заполнять бреши, сотни три-четыре хороших бойцов, запас сапог, кожаных курток, медикаментов, пулеметов, биноклей, карт, часов и всяких других вещей. И эти ресурсы постоянно обновлялись. А главное – они десятки и сотни раз играли роль той лопатки угля, которая необходима в данный момент, чтобы не дать потухнуть огню в камине. Специалисты поезда налаживали централизованное снабжение вновь созданных и потрепанных частей. На краткосрочных курсах поезд подучивал командиров и комиссаров фронта. Появление этого поезда на фронте производило потрясающее действие на деморализованные неудачей войска.

Поезд был не только военно-административным и политическим, но и боевым учреждением. По своим чертам он стоял ближе к бронированному поезду, чем к штабу на колесах. Все работники поезда, без исключения, прекрасно владели оружием. Все носили кожаное обмундирование, которое придает тяжеловесную внушительность. На левом рукаве, пониже плеча, у каждого выделялся крупный металлический знак, изготовленный на монетном дворе. Вооруженные отряды сбрасывались с поезда по мере надобности для десантных операций. Появление „кожаной сотни“ в опасном месте производило неотразимое действие.

Только слух о прибытии поезда на фронт „заменял резервную дивизию“, как говорили командующие армиями.

Но главное, в чем заключалась сила поезда предреввоенсовета, – это талант его руководителя Троцкого – организатора, пламенного оратора, пропагандиста-революционера.

Своими выступлениями он буквально заражал массы коммунистическими идеями, умело ориентируясь в обстановке на местах. По своему влиянию на массы, по своей популярности он занимал второе, если не первое, место в Советской Республике.

На Троцкого и на поезд было совершено не одно покушение, которые тем не менее заканчивались только гибелью их организаторов. Чекисты, прошедшие суровую многолетнюю школу подпольной борьбы, умели работать»[33].

Получив такую информацию, Муравьев понимал, что Троцкий не просто враг и дешевый уголовник, вроде Свиридова, которого подняла мутная пена гражданской войны. Троцкий – враг хитрый, талантливый, планирующий действия на много шагов вперед, и очень опасный в своей целеустремленности.

Для того чтобы покушение на него удалось, необходима длительная оперативная разработка и помощь мощной, глубоко законспирированной организации, иначе… Иначе – провал.

Ленинский лозунг «Все на борьбу с Колчаком!» и воля партии двинули поезд Троцкого на Урал. Друзья направились за ним следом. Уничтожить его – был один шанс из тысячи, но этот шанс был.

Поезд, несколько раз дернувшись, лязгнув буферами, остановился у станционных построек. Его тут же окружили вооруженные красноармейцы.

Рьяный мужичонка-сосед всплеснул руками:

– Мобилизация! Я уже видел такое… Ищут дезертиров… да и любых других мужиков ставят под ружье. Из деревни, откуда я родом, всех замели – мне племянница передала…

В этот момент в вагон зашли солдаты. Один из них, видимо старший, громким голосом объявил:

– Тише, граждане! Идет проверка! Разыскиваются белобандиты, дезертиры и граждане, подлежащие мобилизации в ряды Красной армии, – согласно указам Совнаркома и самого товарища Ленина! Поезд дальше не идет, так что прошу всех на выход!

Поднялся шум, гам, брань, но постепенно вагон стал пустеть. Разношерстная толпа, выливаясь из вагонов, просеивалась через четко работающие кордоны красноармейцев, плотно стоящих с примкнутыми к трехлинейкам штыками. В некоторых местах возмущенная масса пассажиров стихийно пыталась надвинуться на густую цепь военных, но выстрелы в воздух заставили ее отхлынуть, и пассажиры по одному стали проходить в несколько промежутков между солдатами, где одетые в кожу чекисты тщательно проверяли каждого человека.

Постепенно толпа на перроне редела.

В небольшом отдалении от цепи солдат под охраной скопилось уже сотни полторы мужчин. Нескольких подозрительных человек с офицерской выправкой быстро отвели вглубь здания.

Наконец очередь дошла и до их команды. Проверив документы ребят и предписание, обязывающее медработников явиться во 2-ю армию, один из чекистов с сомнением покачал головой:

– Думаю, что во вторую армию вы не попадете. Сейчас гребут всех подряд в пятую армию, которая ведет наступление на Челябинск. В районе, где располагается пятая армия, идет тотальная мобилизация. Так что, думаю, вас направят здесь в одну из ее дивизий. Потапенко!.. – крикнул он невысокому красноармейцу в вылинявшей почти добела гимнастерке. – Проводи товарищей в штаб армии, к начмеду.

– Есть! – молодцевато гаркнул красноармеец и, поправив на голове фуражку с поломанным козырьком, быстро пошел вперед, бросив своим спутникам: – За мной, товарищи.

А чекист, уже забыв про них, принялся за нового пассажира – работы было еще невпроворот.

Скрывшись из вида начальства, провожающий сразу потерял свою молодцеватость и пошел не спеша, вразвалку, медленно двигая тонкими, в обмотках, ногами, шаркая по земле запыленными, явно не по размеру, башмаками.

Солдат, назвавшийся Никифорычем, оказался словоохотливым мужиком, видя в них своих и в то же время не признавая в них начальства – ребята были одеты по-простецки: в хлопчатобумажные гимнастерки и накинутые на плечи простые солдатские шинели. Он дал волю языку. Окающий говорок выдавал в нем волжанина. С ленивым смешком и прибауточками он поведал друзьям все новости.

Кадровый солдат, прошедший германскую, он на все события смотрел через свою, добродушную, призму волжского рыбаря. Но большевиков он поддерживал безоговорочно, выразив свое отношение к прошлому одной фразой:

– Будя! Награбили! Надобно и нам пожить, теперича наше время пришло!

«…грабить», – продолжил про себя Михаил.

Благодаря наводящим вопросам – «изыски периферийной дипломатии», как потом назвал этот разговор ехидный Женя, – выяснилось следующее.

По распоряжению штаба 5-й армии в Челябинской губернии была проведена мобилизация. Во всех деревнях под метелку сгонялось почти все мужское население.

До вчерашнего дня в Златоусте стоял поезд предреввоенсовета, и сам товарищ Троцкий выступал на митинге перед частью бойцов вновь созданной дивизии.

А вчера его бронепоезд двинулся куда-то на север, по-видимому, как донесла солдатская молва, – в Пермь, где ведет наступление 2-я армия.

Войска Колчака бегут без оглядки, не сегодня завтра начнется штурм Челябинска. По всей Сибири идут восстания, и многие районы контролируются партизанами.

Судя по всему, Никифорыч в своем «обзоре военно-политической обстановки» повторял слова товарища Троцкого на митинге, и славословия в честь одного из вождей революции начали уже набивать оскомину. К счастью, вскоре они подошли к какому-то административному зданию, где располагался штаб армии.

Переговорив с часовым, как оказалось – хорошим знакомым Никифорыча, он, распрощавшись, оставил друзей на его попечение.

Вокруг кипела жизнь, присущая любому штабу крупного военного соединения.

По отдельным фрагментам этой картины Михаил, глядя на все наметанным глазом, понял, что, несмотря на неразбериху, царящую повсюду, здесь был порядок и дисциплина.

Вскоре возле часового появился худощавый командир с седоватой старорежимной бородкой. Проверив документы, он вежливо представился:

– Начмедарм Еременко Виталий Николаевич, – и сразу радостно продолжил: – Слава богу – вы приехали. В армии – острая нехватка квалифицированного медперсонала.

Продолжая говорить о насущных проблемах, Еременко провел их в штаб и занялся оформлением документов. Вскоре друзья с попутным обозом уже тряслись на телеге, нагруженной различными медикаментами, в расположение своей новой части.

Дивизия, куда они прибыли, оказалась именно той новосформированной, о которой им говорил Никифорыч. Она уже прошла боевое крещение, поэтому друзей сразу же направили в первый полк, особенно пострадавший во время боев.

Встретил их комиссар полка. Весь в черной коже, он своими повадками и лицом напоминал дикого жеребца. Отрывисто произнося слова, он помогал себе яростными жестами, рассказывая об обстановке, которая сложилась в полку.

Полк, состоящий в основном из необстрелянных новобранцев, в первом же бою понес огромные потери. Скопилась уйма раненых. Ухода практически нет. В перевязках помогают женщины из деревни, в которой расквартирован штаб.

После чего, взяв под узцы лошадь, которая была впряжена в телегу, нагруженную медикаментами, направился на подворье, где был размещен лазарет. Металлический знак, блеснувший на его левом рукаве, подтвердил догадку Михаила о том, что перед ними – птенец из гнезда Троцкого.

– Будьте с ним осторожны… – шепнул он друзьям.

На подворье они застали страшную картину. Раненые лежали вповалку на голой земле, кое-как перевязанные лоскутами грязной материи. Несколько тяжелораненых командиров находились в просторной избе, но положение их было ненамного лучше, чем у бойцов на улице, – многие бредили не приходя в сознание. Слышались плач, стоны, проклятия. Один молодой боец – совсем пацан – лежал возле завалинки, с кровоточащей сквозь грязные бинты культей ноги, и скулил тонким голоском через почерневшие, спекшиеся от страданий губы:

– Братцы… что же это… Умоляю… пристрелите меня… Мочи нету терпеть…

– По-видимому, начинается гангрена, – бросил Евгений, нахмурив брови.

Аналогичная картина наблюдалась и в других местах. Только несколько неопрятно одетых деревенских баб метались от одного раненого к другому, пытаясь облегчить их страдания, разнося в ведрах холодную колодезную воду.

– Да вы с ума сошли!.. – накинулся на комиссара Евгений. – За такое отношение к раненым в любой армии – трибунал! – И, не слушая объяснений комиссара, он безапелляционно потребовал: – Срочно сюда отделение солдат, полевую кухню… чтоб горячая вода была постоянно; если возможно – смену белья… И распорядитесь, чтобы сделали навес – не дай бог, к вечеру дождь начнется… И сена… свежего сена побольше на постели раненым.

Комиссар, не впадая в амбиции и понимая правоту врача, согласно и, как показалось Муравьеву, одобрительно кивнул.

Через час подворье лазарета было не узнать: стучали топоры, выметался двор, скоблился ножами огромный деревянный стол, обильно поливаемый кипятком. В огромной избе драили все: пол, потолок, стены, окна. Принесли несколько керосиновых ламп.

Флегматичный и добродушный на вид Лопатин преобразился. Его грозная огромная фигура, громкий, переходящий в рычание голос, нахмуренные брови, а главное – обоснованность требований, которые предъявлял он, – действовали на всех магически: каждое его приказание выполнялось беспрекословно.

Глядя на Женю, Михаил буквально залюбовался его одержимостью. Сейчас этот человек был на своем месте и выполнял то, о чем он мечтал и чему хотел посвятить всю жизнь.

Разложив в одной из комнат привезенные медикаменты в предварительно реквизированные во многих избах всевозможные полки и шкафы, Евгений вместе со ставшими в данной ситуации его подчиненными друзьями, пока шла санитарная обработка помещений, приступил к осмотру легкораненых. Их тут же, после перевязки, солдаты, присланные комиссаром, обмывали, переодевали – по возможности в чистое белье и осторожно помогали им перебираться под еще строящийся навес, где ровными рядами, с образованными проходами лежало сено, завернутое в различную материю, которую только могли найти в полку и в деревне.

Как только Евгению сообщили, что помещение операционной и стол готовы, он, отдав приказание переданному в его распоряжение повару о приготовлении обеда, пригласил друзей в избу.

В очередной раз тщательно вымыв руки и надев чистые белые халаты, с марлевыми повязками на лицах, друзья преобразились. Никто сейчас не узнал бы в этих людях отчаянных головорезов, которые недавно громили царицынскую Чека и, как заправские медвежатники, потрошили сейфы комиссии по экспроприации.

Одна сложная операция следовала за другой практически беспрерывно. Авторитет Евгения вырос почти до небес. Друзья за время прошедшей войны имели возможность видеть действия многих хирургов. И сейчас, помогая ему и наблюдая, как четко, отточенными движениями расправлялся он с человеческой плотью, как с почти неуловимой быстротой мелькали в его руках подаваемые ими хирургические инструменты, понимали: перед ними рождался не просто хороший хирург, а новый мэтр медицины. И это не просто призвание – это талант, это талант, данный Богом – как талант художника, писателя, поэта, артиста.

Только на рассвете следующего дня, осмотрев последнего больного, друзья смогли выйти на двор и окунуться в прохладу зарождающегося дня. Солнце еще не взошло, небо на востоке только-только начало розоветь. Вдоль протекающей недалеко речки клубился густой, еще ночной, туман. Стоны раненых прекратились. Стояла глубокая предутренняя тишина.

– Такая рань… – мечтательно потянулся Женя, выйдя на крыльцо, – что ни один петух еще не кукарекнул… если их не сожрали, конечно… – и радостно, от переполнившего его чувства выполненного профессионального долга, засмеялся.

Следом за ним вышли Михаил и Саша, тоже смертельно уставшие, но какие-то просветлевшие. Помогая исковерканным войной телам бойцов обретать новую жизнь, облегчая их страдания, перевязывая раны, – несмотря на свою огромную усталость, они перестали видеть в этих беспомощных людях врагов. Они просто помогали своим соотечественникам пройти страшное смертельное испытание.

Этот изматывающий, но созидательный марафон, вместе с болью людей, окружающих их, помог смыть, возможно – частично, возможно – на время, ту ненависть, которая терзала их сердца; и они, вторя Евгению, понимая и поддерживая его, тоже тихо засмеялись.

Навстречу им поднялся с завалинки явно поджидавший их комиссар.

– Евгений Борисович!.. Товарищи!.. – тряс он их руки. – Вы сделали невозможное!.. В ноги… в ноги, – повторил он, – низко кланяюсь вам в ноги от себя, от имени этих молодых ребят, – кивнул он на спящих под навесом раненых. – …От имени их матерей… Спасибо! Не ожидал такого, не ожидал… – все повторял он. – Все то, что вы сделали, – это не труд врачей, это подвиг! Я не могу себе представить, что три человека за такое короткое время могут проделать это… Ведь мы их почти всех уже похоронили…

Взглянув на устало зевающего врача, комиссар тут же сменил тему:

– А теперь – завтракать и спать, спать…

– По-видимому, это его естественная манера – разговаривая, повторяться, повторяться, – шутливо заметил Женя, передразнивая комиссара, когда они шли следом за ним в подготовленную избу.

В горнице уже суетилась молодая, опрятно одетая женщина, накрывая на стол.

– Одним из первых тяжелораненых вы прооперировали ее брата, – громко, чтобы она слышала, произнес комиссар. – Она и так хлебнула… Муж погиб на германской, родители умерли от тифа, а тут – брата почти похоронили. Похоронили бы, если бы не вы… – Он, замолчав, убеждающе махнул рукой.

– Спасибо вам, доктор, – женщина с обожанием смотрела на Евгения.

Смущаясь и не зная, как выразить свою признательность, она пригласила всех к столу.

Одним махом выпив по стакану разбавленного спирта, голодные ребята накинулись на густые, наваристые щи, изредка перебрасываясь отдельными фразами.

После завтрака они прошли в другую комнату. Не прошло и пятнадцати минут, как они, раздевшись, уснули в чистых, заботливо расстеленных кроватях.

Проснулся Михаил далеко за полдень от непонятного шороха, нечетких приглушенных вскриков. Потом в наступившей тишине громко зазвенело покатившееся ведро, и тихий женский голос, еле доносящийся из другой комнаты, озабоченно произнес:

– Тише, Евгений Борисович… Друзей своих разбудите. Выйдут – сраму не оберешься…

Снова послышались шорохи, характерный шлепок и сдержанный женский смех. Занавеска распахнулась, и в спальню вошел, пригибая в дверях голову, Евгений. Круги усталости под его глазами исчезли, и лицо его довольно лоснилось и жмурилось в солнечных лучах, заливших комнату.

Встретившись с ним взглядом, Михаил хмыкнул:

– Что, котяра, ни одной юбки не пропустишь…

Склонность Евгения – озоровать и волочиться за любой бабой – была известна ему еще по гимназии.

– Товарищ фельдшер, – ерничая, свел строго брови Евгений, – будите своего коллегу. Вам сегодня предстоит еще много работы…

Он тут же сам начал тормошить пытавшегося закрыться подушкой Александра.

Вскоре, плотно заправившись у своей гостеприимной, старавшейся подложить лучшие куски Евгению хозяйки, они уже направлялись в штаб полка.

– А комиссар-то вроде ничего… Без этих пропагандистских трюков, – заметил по дороге Блюм.

– Да-а, – откликнулся Евгений, – обстоятельный мужичок… И к людям относится с добротой.

– Заботливая сволочь… – яростно одернул его Михаил. – Ты отца своего вспомни… Да моих родных не забудь…

Толстовское всепрощение, нахлынувшее на него ранним утром, уже прошло. Он ломал голову над информацией, полученной от комиссара во время завтрака.

Из разговора с последним выяснилось, что он (комиссар) действительно являлся сотрудником поезда предреввоенсовета и оставлен, в числе многих, – для укрепления комсостава вновь сформированной дивизии. А поезд после посещения Перми направился на южный фронт, где также сложилось трудное положение: Деникин вел активные боевые действия.

Несмотря на свой максимализм, Михаил понимал, что достать Троцкого сейчас у него нет никакой возможности. Пока он (Михаил) доберется на южный фронт, поезд может быть уже на западном, на северном – в Архангельске или в Петрограде – там, где в данный момент остро нуждаются в его присутствии. Предугадать движение поезда невозможно, не говоря о том, что в каждом месте он недолго, то есть времени на подготовку покушения нет.

Необходимо было определиться в направлении своей дальнейшей деятельности.

Вскоре показалось здание сельсовета, где сейчас располагался штаб. Часовые, как, впрочем, и все здесь, уже знавшие их в лицо, вежливо поздоровавшись, пропустили в здание.

Ординарец комиссара, сидевший развалившись у входа, на вопрос о его начальнике лениво кивнул на находящуюся в глубине помещения полуоткрытую дверь, откуда доносились тупые звуки ударов и страшные хриплые крики.

– Допрос беляков ведет. Не колются, гады… – фасонисто цыкнул он зубом, сплюнув на затоптанный, давно не мытый пол.

Из-за дверей отчетливо доносился яростный голос комиссара:

– Смотри, смотри, контра, – как сейчас будет подыхать этот щенок!.. А твоя участь будет еще хуже!..

Раздался выстрел, и хриплые стоны превратились в протяжный вой, от которого мурашки побежали по коже. Прогремел еще один выстрел – и вой, казалось – уже достигший своего апогея, усилился и, поднявшись на тон выше, превратился в дикий нечеловеческий визг.

– Милое дело, – с удивительным безразличием продолжал рассуждать ординарец, – одного пытают, другой смотрит. Проверенный метод – почти все раскалываются.

Михаил, шагнув к двери, открыл ее. На полу, в крови, с уродливой от боли гримасой на лице валялся молодой парень – совсем мальчишка в гимназической форме. Комиссар, стоящий над ним с наганом в руке, обернувшись на звук открываемой двери, брызгая слюной, бешено сверкнув безумными зрачками налитых кровью глаз на перекошенном от злобы лошадином лице, заорал:

– Закройте дверь! Скоро закончу!

Михаил, закрывая дверь, успел заметить еще двоих в кожаных куртках, державших рвавшегося в их руках связанного, с разбитым окровавленным лицом офицера. Поворачиваясь, Муравьев увидел побледневшие лица своих друзей – они разглядели эту картину, стоя у него за спиной.

Михаил, молча развернувшись, вышел на крыльцо, где, похлопав по плечу тяжело дышащего Женю и как бы продолжая начатый перед этим разговор, заметил:

– Добрый человек… Ничего не скажешь…

Вскоре раздался еще один выстрел. Дикий вой прервался на, казалось, самой высокой ноте, и наступила неестественная звенящая тишина.

Через пару минут следом за ординарцем, несшим кувшин воды и полотенце, вышел комиссар, чье ставшее снова простецким добродушное лицо никак не вязалось с мокрыми от липкой крови руками и заляпанной окровавленной одеждой.

Старательно смывая с себя кровь, он приказал ординарцу:

– Отведешь офицера в подвал, я им займусь позже. Поставишь часового.

Вытирая порозовевшим от воды полотенцем руки, он, повернувшись к друзьям, оскалил в улыбке крупные прокуренные зубы:

– Революция, товарищи! Тут не до сантиментов: либо мы их – либо они нас. – И, сменив тон, озабоченно продолжил: – Хорошо, что вы пришли. Я уже хотел посылать за вами, – обратился он к Евгению, – фельдшера пусть идут в лазарет и выполняют свои обязанности, а мы с вами – поедем на передовую, выберете место для нового лазарета, ближе к позициям. Завтра назначено наступление, и у вас опять появится много работы.

Уже вечерело, когда уставший, весь в пыли, с обожженным на солнце лицом Евгений ввалился в комнату, где только что, закончив ухаживать за ранеными, отдыхали и обсуждали возникшую ситуацию Михаил с Александром.

Евгений, сверкнув зубами, набрал в деревянный ковш из стоящего на табурете ведра воду, жадно припав к нему, после чего, отдышавшись, уселся напротив, вытирая влажной рукой лицо и оставляя на нем грязные разводы.

– Рассказывай, – вместо приветствия кивнул ему Михаил.

Поняв обстановку, сложившуюся на передовой, Муравьев поделился своими размышлениями по поводу поезда Троцкого.

Каждый высказал свое мнение. Внимательно выслушав всех, Михаил подвел черту:

– Сегодня ночью уходим к своим. Нужно предупредить о готовящемся наступлении… Прихватим с собой офицера… да и твоего «доброго дядю» – комиссара, – не удержавшись, подначил он Женю. – А теперь – отдыхать. Ночь предстоит тяжелая и тревожная…

Лошадиный профиль комиссара вырисовывался на фоне выплывшей из редких облаков луны. Он шел молча, четкими пружинистыми шагами, в такт которым похлопывал себя по бедру свернутой нагайкой.

«Крепкий мужик…» – приотстав от него на полшага, безо всяких эмоций глядя на его кремезную, но поджарую фигуру, думал Евгений.

– На кой ляд я ему сдался? – нарушил тишину комиссар, говоря о якобы пришедшем в себя тяжелораненом командире первого батальона. – Завтра с утра – наступление. Хотя бы пару часов поспать, чтобы в шесть быть на позициях… Да и вам нужно к утру перевозить лазарет на новое место.

– Шут его знает… – подделываясь под его речь, безучастно отвечал Евгений, внимательно поглядывая по сторонам.

Они приближались к обширному саду, росшему за плетнем, примыкающим к лазарету. Густой запах цветущих деревьев приятно щекотал ноздри.

– Времени на все не хватает, – продолжал жаловаться комиссар, – командир безвылазно сидит на позициях, я здесь один кручусь. Завтра наступление, а я пленного так и не успел допросить…

– Успеете еще поговорить – это я вам обещаю, – двусмысленно ответил Евгений и тут же нанес ему сзади сокрушительный удар по черепу.

Комиссар беззвучно, как подкошенный, рухнул на землю.

Туго спеленав безвольное тело веревками и засунув кляп, Евгений перебросил его через плетень. После чего поспешил к лазарету, где Муравьев и Блюм приводили в порядок пленного офицера, все еще не верящего в свое спасение.

– Скоро дадим белякам прикурить… – пропуская пароконную телегу, груженную различным имуществом из лазарета, под которым были укрыты не подававший признаков жизни комиссар и его бывший пленник, произнес дозорный, обменявшись паролем с верховым – Михаилом.

– Наших тоже немало поляжет, – ответил ему Блюм, подъехавший следом за Михаилом, – не зря лазарет перевозим на новое место.

– Да-а… – сочувственно протянул дозорный и, крикнув сидевшему на козлах Евгению: – Счастливого пути, товарищ начмед! – скрылся в кустах.

Только легкое поскрипывание телеги нарушало ночной покой, когда они подъехали к ближайшему оврагу. Здесь друзья быстро распрягли лошадей и замаскировали телегу. На одного из оседланных коней Блюм взвалил начавшего шевелиться комиссара, успокоив его рукояткой нагана.

– Смотри не убей. Он живой нужен. Не перестарайся… – предупредил его Михаил, зная тяжелую руку друга. – Как вы, капитан, выдержите? – обратился он к офицеру.

– Как-нибудь протяну. Самое страшное уже позади, – бодрясь, ответил тот.

Конный отряд рысью двинулся к реке Миасс, разделяющей здесь противоборствующие стороны.

Впереди скакал Евгений, уже знающий эту дорогу. Войска красных перед наступлением находились в боевой готовности. Поэтому единственным местом, где с минимальным риском можно было пересечь линию фронта, являлась излучина реки, на которой ночью выставлялся сторожевой пост из двух человек.

Евгений, выбирая место для лазарета, вместе с комиссаром облазил все позиции полка и хорошо знал расположение постов.

Через полчаса они спешились недалеко от излучины, где Миасс поворачивал к Челябинску. Блюм с капитаном остались у стреноженных лошадей, наблюдая, как Муравьев с Лопатиным растворились в густом ночном тумане, окутавшем реку.

Сделав крюк с полкилометра, Лопатин предостерегающе поднял руку:

– Здесь, – тихо прошептал он на ухо Муравьеву.

Две тени скользнули к валуну, за которым схоронились часовые. Секунда – и все было закончено.

Вскоре Муравьев, оставшийся на месте уничтоженного поста, увидел тени четырех коней, сопровождаемых его друзьями по мелководью. Он тут же, как и договаривались, двинулся параллельно их курсу немного впереди, охраняя от возможных дозоров.

Ночной мрак, туман, журчание воды, шум ветра в деревьях – не мешали Михаилу ориентироваться. Своим то ли выработанным, то ли врожденным чувством присутствия опасности он издалека и заблаговременно ощущал врага по малейшим признакам, совершенно не заметным другому человеку. Поэтому, уловив вдалеке по направлению движения засаду, он подал сигнал.

Капитан, появившийся в клочьях тумана, который делал фигуры совершенно размытыми и неосязаемыми, развеял опасения Муравьева. Это был передовой дозор белых.

Подкравшись, чтобы не нарваться на шальную пулю, ближе к засаде, капитан, уходивший через этот дозор в рейд, негромко крикнул:

– Прапорщик Ерофеев!

– Стой! Хто идеть? – щелкнул затвор.

Но тут же молодой и веселый голос прервал это угрожающее щелканье:

– Да это же капитан Крылов! Живой, слава Богу…

Из-за кустов появилась, блеснув погонами в свете вновь просиявшей на небе луны, тонкая юношеская фигура. Подойдя ближе и застенчиво улыбнувшись, он радостно сказал:

– А мы уже вас похоронили…

– Один из всех остался… – сумрачно ответил капитан.

Только теперь дошло до него с полной ясностью, что он, уже давно похоронивший себя и ожидавший этой спасительной смерти, освобождающей его от диких страданий, действительно жив, находится среди своих, окруживших его и ставших ему близкими, людей. Ощущение этого вечного праздника под названием Жизнь наполнило его задором и радостью. Он свистнул оставшимся во тьме Лопатину с Блюмом:

– Свои! Подходи, ребята! – И, некстати радостно засмеявшись, добавил: – Один из всех, но живой… Еще повоюем.

Глава 12

Ночная суета, поднявшаяся в штабе дивизии, обороняющей город, с приходом друзей не утихала до самого утра.

Документы за подписью Деникина и начальника контрразведки, уже покойного, генерала Орлова, а также поручительство капитана Крылова, частично подтверждающего сведения, которые принесли друзья, не вызывали никаких сомнений. Вырабатывалась новая диспозиция. Не переставая, трещали телефонные аппараты, в ночь уносились вестовые, происходила передислокация частей, артиллерии – работа кипела до самого утра.

За девять минут до наступления красных по скоплению их войск, а особенно – на флангах, где были собраны конные соединения – основная ударная сила, был нанесен массированный артиллерийский удар. Снаряды рвались в самой гуще готовых к атаке конников. Вой снарядов, грохот взрывов, шрапнель – разметывали стройные ряды. Крики, стоны, дикое ржание коней, смерть, густые брызги крови на еще живых, собравшихся в кучу людях – все это сеяло ужас.

Масло в огонь подлили охотники, которые ночью скрытно подобрались к траншеям красных и одновременно с началом артобстрела, под прикрытием кинжального пулеметного огня, не дающего поднять красным головы из окопов, начали забрасывать гранатами траншеи, набитые войсками в ожидании атаки. Охотники выбирались среди обстрелянных офицеров-каппелевцев. Ни одна граната не пропала даром.

Страшное для любого войска слово «предательство» вначале тихо поползло, а затем, набирая мощь, понеслось по рядам избиваемых людей. И уже не войско, спаянное дисциплиной, а обезумевшее стадо, рассыпавшись густой волной, начало откатываться с позиций.

И тут, в завершение разгрома, в атаку пошли вымуштрованные, хорошо подготовленные белые части, которые, несмотря на свою малочисленность, всюду сеяли смерть.

– Бей их в песи, руби в хузары! – азартно орал, припав к гриве и вытянув вперед казачью шашку, скакавший рядом с Михаилом на гнедом жеребце бешеный Лопатин.

Их сотня, состоявшая почти из одних офицеров, как раскаленный нож в масло, врезалась в полуразгромленное, потерявшее уверенность в благополучном исходе конное соединение красных, за пятнадцать минут до этого представлявшее собой грозную силу. Сейчас паника превратила это стройное соединение, бряцавшее оружием, в аморфную массу, где каждый спешил спасти свою голову, не слыша уже ненужных команд. Одинокая сотня, несущаяся на них, в обуянных ужасом взглядах превратилась в несметные орды Чингисхана. Паника.

Пленных не брали. Озверевшие за время войны офицеры, опьяненные запахом крови и победы, крушили все подряд, стремясь уничтожить как можно больше живой силы. Азарт погони кипел у всех в крови. Свист шашки – и покатилась голова, свист шашки – и свесилось с седла очередное безжизненное тело. Сопротивления не было. Люди уходили от погони, вжимая головы в плечи, но раздавался свист шашки – и очередная жизнь перечеркивалась одним движением сиявшей на солнце каленой стали.

Азарт погони захватил и Михаила. Он, как и все, орал что-то дикое, круша направо и налево, тем не менее умело, с холодной расчетливостью, независимо от животного бешенства, нахлынувшего на него, пользовался приобретенными в муштре навыками. Ни одно его движение не было бесцельным, каждое – уносило чью-то жизнь, а движений этих было…

Злобным аллюром пропорота ночь.

Прочь убирайтесь с дороги, все прочь!

Нотами мести симфония зла

В сердце змеей заползла.

В жутко веселой гримасе скелета

Месть свою песню шпилит —

Перечеркнуть башку-планету

Пулей навылет!

На хрипящем от напряжения, взмыленном жеребце он, в погоне за очередной жертвой, перелетел через плетень той же деревни, которую покинул сегодня ночью. Молодой парень, убегавший огородами от него, чувствуя, что его догоняют, бросил винтовку и, прикрыв голову руками, в страхе оглянулся на настигавшую его смерть. Ясные глаза на почти детском лице с ужасом и мольбой смотрели на палача.

– Не надо… – задыхаясь, успел прокричать он.

Но расчетливый, как по лозе, с оттяжкой, удар шашки слева наискосок полностью перерубил его от плеча до пояса. Сделав еще шаг, мертвое тело развалилось на две неправильные половины. Фонтан крови успел обляпать круп коня, правый сапог и часть галифе Михаила. Эта кровь, отсутствие новых врагов и наступившая вдруг тишина – почти мгновенно остудили его ярость, до этого, казалось, льющуюся через край и перехватывающую дыхание. Пришло осознание действительности. Он, оглянувшись, с отвращением увидел еще трепещущую кровавую человеческую плоть – дело своих рук; вспомнил огромное количество практически беспомощных против его силы и умения убегавших и порубленных им людей. Ему стало противно и стыдно даже не за себя – он был такой же, как они, – а за всю эту массу людей – умных и глупых, интеллигентных и простых, бедных и богатых, работящих и ленивых – всех, кого небольшая группа властолюбцев заставила столкнуться лбами в этой кровавой мясорубке.

– Миша! – окрикнул его подъехавший к плетню Лопатин. – Блюма не видел? Я во время боя потерял его из виду… Как бы чего не случилось, – озабоченно продолжил он.

– Поехали, поищем, – с сумрачным видом Михаил повернул коня и двинулся вдоль плетня, ища выход.

Проезжая знакомые места, они за поворотом увидели странно поникшую фигуру Саши Блюма. Тот у входа в их бывший госпиталь, где они так славно потрудились, стоял, прислонившись к своей лошади. Когда они приблизились, он поднял на них пустые глаза, в которых мелькнуло узнавание, и дрожащими губами прошептал с выдохом:

– Они их всех… Всех… – и характерно рубанул по воздуху ребром ладони.

С высоты седла Михаилу хорошо были видны распростертые в различных позах, при которых застала смерть, перевязанные тела их пациентов, над которыми они вчера, стараясь причинить как можно меньше боли, тряслись, желая спасти каждую отдельную жизнь.

Соскочив с лошади, Михаил, а следом за ним и Евгений подошли к Александру.

– Кто это сделал? – глухо спросил Евгений.

Для него, как медика, проблема неприкосновенности любых медицинских учреждений во время военных действий была особенно болезненна.

– Сейчас увидишь, – ответил Блюм.

Раздались веселые непринужденные голоса, и первым в группе военных из распахнутых ворот, вытирая пучком травы окровавленную шашку, вышел капитан Крылов.

– А ля гер ком а ля гер, – весело бросил он, подходя к друзьям, и, увидев их сумрачные лица, как бы оправдываясь, добавил: – Либо мы их – либо они нас, третьего – не дано.

– Где-то я это уже слышал… – процедил Блюм, переглядываясь с друзьями.

Все вспомнили комиссара и те же слова.

– Мразь ты, капитан, – с брезгливой холодностью произнес Муравьев.

– Что-о-о?.. – Губы Крылова вытянулись удивленной трубочкой. – Что-о?.. – Лицо его стало наливаться краснотой, когда он наткнулся на холодно-надменный взгляд Михаила. – Дуэль, князь, дуэль сегодня же! – сорвался он на визгливый фальцет.

Это было последней каплей, которая переполнила Евгения. Со всей своей разночинной простотой, лишенной дворянской условности, и даже часто бравируя этим, он рявкнул:

– Я тебе, мразь, дам дуэль! – Со всего маха заехал своей медвежьей лапой по уху капитану.

Тот, пролетев несколько метров, затих в лопухах у плетня; и только фуражка, продолжавшая катиться, медленно плюхнулась в зловонную канаву.

Товарищи Крылова, схватившиеся было за шашки, наткнулись глазами на выхваченные револьверы и поспешили, подобрав своего дружка, побыстрее убраться.

Но друзья еще не выпили всю чашу позора до дна. Из раскрытого подворья, где лежали изрубленные раненые, пошатываясь, вышла женщина в изорванной блузке, в прорехах которой просвечивала грудь. Спутанные длинные волосы не скрывали кровавых рубцов на ее полуобнаженном теле. Муравьев с трудом узнал в этой постаревшей и поблекшей женщине ту сноровистую молодуху с румянцем на пол-лица, у которой они находились на постое.

Шатаясь, не выбирая направления, она приблизилась к ним и, только заметив препятствие, подняла омертвевшие глаза. Узнала Лопатина, и ее глаза наполнились осмысленным жалобным выражением.

– Катя… – шагнул он к ней, протягивая руки.

Но лицо ее вдруг перекосила гримаса ненависти – погоны на его плечах сказали ей все.

– А я тебя за брата благодарила… – Она плюнула кровавым сгустком из разбитых губ ему в лицо. – Гаденыш…

И, развернувшись, такой же шатающейся походкой она безвольно двинулась вдоль деревенской улицы.

Под вечер, когда полк занял новые позиции, друзья, словно воры, стыдясь и стараясь не встретить никого из деревенских, прошмыгнули по деревне в штаб, который находился в том же помещении, где до этого располагался штаб красных. Командир полка, наслышанный о конфликте, происшедшем у госпиталя, и не желая раздувать скандала, снизошел, несмотря на тяжелое положение на фронте, к их просьбе о краткосрочном отпуске; тем более что из контрразведки челябинского гарнизона пришло требование, обязующее офицеров прибыть туда для доклада.

Они сумрачно и молчаливо двинулись в путь. Каждый размышлял о своем, и все вместе – об одном и том же.

«Чья это война? Моя? – нет. Чужая? – тоже нет. Обезумевшие, озверевшие от пролитой крови толпы продолжают избивать друг друга; и меня, – размышлял Муравьев, – как былинку ураганом, втянуло в этот пожар. Мой враг пока вдалеке, и нужно время, мудрость и терпение, мудрость терпеливого ожидания своего часа, чтобы нанести удар. А пока…»

Он больше не хотел ощущать той бессмысленной кровавой ярости, когда он, как овец, резал отступающие в панике толпы красноармейцев.

До сих пор у него перед глазами стояла эта бойня, особенно – последний, тошнотворный эпизод с разрубленным надвое безусым юнцом с глупо-ясными глазами. И Михаил не мог оправдать сам себя тем, что, поменявшись местами, этот юнец поступил бы с ним точно так же, если не хуже. Как не мог он оправдать и капитана Крылова с его резней в госпитале, хотя сам капитан и претерпел от красных дьявольские пытки, в бессильной ярости наблюдая за мучительной смертью своих соратников.

«Если кто-то мерзавец, то, отвечая ему и действуя теми же методами, ты сам становишься мерзавцем». Он уже и сам запутался в своих мыслях, понимая, что и эти выводы неправильны, и что на удар нужно отвечать ударом.

Но почему тогда так стыдно было смотреть в глаза горем убитой Кати и проходить мимо деревенских жителей, которых ты никогда в жизни не увидишь? Потому что от себя не спрячешься… Как будто подлость совершил. А ведь стыдно.

Почему?

«Быть иль не быть», но нас кровь позвалa.

Мы сердобольных ставим к стенке.

А погребальные колокола

В душе рыдают, как в застенке.

Апокалипсис над страной, на троне – Сатана!

Война!

Война!

Война!

Война!

Гражданская война!

Въехав в прифронтовой Челябинск, офицеры, отметившись в комендатуре, сразу же направились в гостиницу: о том, чтобы идти в контрразведку, не было и речи. Лопатин выразил всеобщее мнение одной фразой:

– Да пошли они на хер, крысы тыловые! Лично я иду в кабак, чего и вам желаю. Остохренело все…

Сказано – сделано. Через полчаса они уже сидели в довольно приличном для этого расхристанного уральского города ресторанном зале гостиницы. Несмотря на полдень, зал не был пуст. За столами сидели офицеры; и водка, как это и принято в последнее время, в этой среде поглощалась литрами.

Лопатин, до сих пор разъяренный происшедшими событиями, потребовал дюжину бутылок мадеры:

– Дуэль, дуэль… Аристократы хреновы… Раненых добивать!.. Я их штопал, а они их перебили…

Выбросив из вазы какие-то полевые цветочки, он наполнил ее доверху вином и демонстративно выпил, вызывающе поглядывая на окружающих посетителей.

– Аристократы хреновы!.. Я этим сукам покажу!.. – продолжал ворчать он.

Всегда сдержанный Михаил, обернувшись на эти слова к Евгению, достаточно громко для присутствующих отчетливо произнес:

– Я русский князь и горжусь своими предками, но сегодня, как простой мужик, я бы тоже с удовольствием набил кому-нибудь морду!

После этого, повторив жест Лопатина, он поставил уже вновь опустевшую вазу на прежнее место.

В воздухе запахло скандалом. Посетители с опаской поглядывали на трех фронтовых офицеров с замашками заправских рубак и бретеров.

По третьему разу наполнив и выпив вазу, Александр добавил:

– Margaritas ante porcas[34]…

После этого швырнул ее вместо бисера об стену, разбив вдребезги. Осколки разлетелись по залу.

В зале наступила тишина. Испуганные официанты в красных косоворотках а-ля рюс начали жаться к стенам. Только оркестр в ожидании потасовки, словно радуясь новому развлечению, стал громко наяривать какую-то лихую мелодию, зная неписаный кабацкий закон всех времен и народов – музыкантов не трогать.

Не миновать бы крупной потасовки, на которую так горазды хмельные российские головы, если бы в этот момент вслед за сворой подтянутых контрразведчиков, которые быстро утихомирили, угрожая трибуналом, взбешенное офицерство, не вошла бы военная делегация, состоящая из представителей японской, французской и американской армий и нескольких японцев во фраках, судя по всему, в высоких чинах, в окружении русских штабных офицеров, среди которых выделялся один подтянутый генерал, явно руководивший этим мероприятием.

– Что это за камарилья[35] там жужжит?.. – недовольно пробурчал слегка присмиревший Евгений, которому присутствие высших чинов помешало помахать кулаками и сорвать свою злость на, возможно, ни в чем не виновных офицерах.

Михаил, с детских лет неплохо знающий японский, прислушался к возмущенному щебетанию одного из японцев, одетых в штатское, жалующегося своему собеседнику:

– Меня – одного из крупнейших дипломатов страны Бусидо[36] – завезли в какую-то глушь; замыливают глаза, пытаясь доказать боеспособность белых войск… Этот любимец адмирала – генерал Розанов – пытается делать из меня дурака, выклянчивая под несуществующие победы снаряжение и деньги. Того и гляди – попадем в плен к этому красному командарму Тухачевскому. Скажите на милость: зачем нас возили на передовую? Он что – хочет проверить мужество самурая?! Так я доказал это еще в четвертом году, когда под Мукденом и Лаояном бил этих русских свиней…

Его собеседник в форме майора японской армии продолжал:

– Эти мерзавцы отступают… Мои источники сообщают, что вчерашний успех на северо-западном направлении произошел только вследствие случайно попавших сведений о готовящемся наступлении Красной армии. И по прогнозам – в ближайшее время Тухачевский возьмет реванш за это небольшое поражение.

Михаил перевел взгляд на русского генерала, чье напряженное лицо выдавало обеспокоенность из-за непонимания диалога, происходящего в его присутствии.

А японский дипломат продолжал жаловаться:

– Вместо приличного обеда затащили прямо с позиций в какой-то грязный кабак, где хваленое, но пьяное русское офицерство сидит с такими рожами, как будто готовы перерезать горло не только красным, но и друг другу, прихватив заодно на тот свет и своих союзников.

– Ничего, – парировал жалобу собеседника японский майор, – скоро, очень скоро вся Сибирь, как и Юго-Восточная Азия, являясь сферой наших интересов, окажется под великой крышей японского императора… И тогда каждый из этих дикарей на коленях будет встречать и провожать любого японского солдата. А пока – пусть они грызут глотки друг другу, расчищая нам дорогу… Они уже в нашем кармане и будут служить верой и правдой нашему императору. Банзай! – Он поднял бокал и, взглянув на русского генерала, расплылся в льстиво-угодливой улыбке, оскалив крупные зубы.

Русский генерал, заметив улыбку японцев, облегченно вздохнул и, сняв озабоченность с лица, встал из-за длинного стола, за которым сидели представители трех якобы союзных армий. Он извинился за этот слабо подготовленный банкет, сославшись на войну, и провозгласил тост за боевое содружество союзников.

«Откуда я знаю этого генерала?..» – пристально вглядываясь в его лицо, размышлял Михаил.

Генерал, почувствовав взгляд, повернул голову. В его глазах мелькнуло удивление. Он на секунду нахмурил лоб, но его отвлекла ответная речь американского представителя.

Михаил, притормозив руку Евгения, который бесшабашным движением наливал очередной бокал вина, задумчиво сказал:

– Осади, Женя. Что-то мне подсказывает, что сегодня нам нужно быть трезвыми и произвести благоприятное впечатление… Я не хочу резать своих соотечественников, пусть даже красных, в угоду этим желтожопым обезьянам.

Не прошло и получаса, как к их столу подошел поручик с адъютантскими аксельбантами на груди:

– Господин штабс-капитан, вас просит подойти к себе генерал Розанов.

Поручик отошел в сторону на шаг, приглашая этим движением последовать за ним.

Михаил демонстративно, соблюдая этикет, неторопливо промокнул губы салфеткой, небрежным жестом бросил ее на стол, извинился перед друзьями и, встав из-за своего стола, поспешил за поручиком.

Доложившись согласно уставу, Михаил широко улыбнулся:

– Дмитрий Иванович, это я – Миша Муравьев. Вы к нам в девятьсот тринадцатом в Петербурге несколько раз к отцу приходили…

Розанов поднялся:

– Боже мой, юнкер Муравьев… – произнес он, узнавая, – шесть лет прошло… Как все изменилось. Всего шесть лет, а вижу перед собой не мальчика, но мужа… Часто вспоминаю лекции вашего батюшки. – Он обернулся к окружающим его военным: – Отец князя преподавал у нас в академии Генерального штаба…

– Отец погиб, – промолвил Михаил.

Генерал Розанов осекся:

– Приношу свои соболезнования…

Заметив любопытствующие взоры сидящих за длинным столом, он заторопился, скомкав беседу:

– Я сейчас занят, но очень прошу посетить мой поезд сегодня в восемь вечера. Я осведомлен о ваших лингвистических талантах… Мне такой человек очень нужен…

Тут же обратившись к адъютанту, генерал приказал:

– Выпишите пропуск штабс-капитану…

– Со мной два моих товарища, – поспешил вставить слово Михаил.

– Добавьте двух сопровождающих, – среагировал на это генерал. – До вечера. – Розанов тепло пожал руку Муравьева.

Отрывисто кивнув головой, Михаил щелкнул каблуками, четко развернулся и направился к своему столику.

– Не ужрались, никому морду не набили… День прожит зря, – шутливо резюмировал происшедшие события Лопатин.

– Не зря, Женечка, не зря, – не поддерживая шутливого тона, ответил Михаил. – Давайте определимся. Во-первых, мы не хотим участвовать в этой бойне, хотя являемся ярыми противниками коммунистического режима и поддерживаем войну против них. Оставим в стороне моральный аспект… – Заметив желание Блюма что-то сказать, он предостерегающе поднял ладонь. – Воевать должны другие. А мы – чистоплюи – не желаем проливать кровь своего народа… Ну ладно: что имеем – то имеем… За границу уезжать без денег вам не имеет смысла, а все ценности – в Москве. Во время этой круговерти перевозить их через страну, пылающую революционным пожаром, просто глупо… У меня деньги за границей есть, но я отсюда не уеду, пока не расправлюсь со своими врагами, если только меня не принудят к этому обстоятельства… Так что под покровительством генерала Розанова мы достигнем желаемого. Не испачкав рук в крови своего народа – опять же – моральный аспект этого поступка я не поднимаю, – мы спокойно дождемся установления порядка в России. Вот вам – и овцы целы, и волки сыты… Да, в конце концов, Евгений – врач. Не его дело – шашкой махать. Он больше пользы принесет в госпитале. А на дипломатической службе тоже кто-то должен работать…

Он еще долго и горячо убеждал друзей, пока Саша Блюм, в общем-то согласный с ним, не подвел черту:

– В целом ты прав. В трусости нас никто не обвинит, даже мы сами… У меня ни одна жилка не дрогнет, если мы вступим в бой с матерыми большевиками. Но проделывать то, что случилось в последнем бою, когда мы избивали лапотных крестьян, на которых они насильно надели военную форму, нет уж – благодарю покорно…

К вечеру отдохнувшие, потратившие массу времени и денег на портных, подгонявших по фигуре новую форму, сверкающие офицеры появились у поезда генерала Розанова. Адъютант, выписывавший им пропуска, уже ожидал их на подножке тамбура.

Обменявшись приветствиями, они вошли в приемную штаб-вагона. Доложив, адъютант пригласил их в кабинет генерала.

Генерал Розанов без околичностей приступил к делу, так как времени было в обрез – через три часа поезд отправлялся на Владивосток, где располагались американское, французское и японское консульства. Дмитрий Иванович сообщил, что в правительстве Колчака он является министром без портфеля и курирует политические, экономические и военные взаимоотношения между своим правительством и военными миссиями так называемых союзников. А по сути – он являлся референтом Колчака, с правом совещательного голоса, подготавливая договора, улаживая конфликтные ситуации, обосновывая необходимость экономической и военной помощи.

Будучи давним знакомым семьи Муравьевых, он был осведомлен о способностях Михаила, о его знаниях японского, китайского, английского, французского и немецкого языков. Именно такой помощник был ему и нужен. К Михаилу навряд ли кто-либо из представителей иностранных консульств мог бы относиться серьезно – слишком молод. Это открывало перед Михаилом, как будущим помощником Розанова, с его (генерала) точки зрения, огромные перспективы. О том, что он – сын дипломата и матерого разведчика, с пеленок всосал в себя азы этой профессии, навряд ли кто-то мог догадаться. А кроме того, переводчиков не хватало, а тех, кому можно доверять хоть на йоту, не было вообще. Поэтому Михаил был крайне необходим Розанову.

Все это, не мудрствуя, он и выложил Муравьеву.

Михаил, давно просчитавший возможность такого предложения, тут же согласился, при условии, что его друзья отправятся вместе с ним. Дмитрий Иванович пообещал устроить Лопатина в госпитале владивостокского гарнизона, а Блюма, который тоже владел несколькими иностранными языками, он также устроил под своим началом.

Имущества у друзей не было, поэтому, не возвращаясь в гостиницу, они сразу отправились в свое купе, указанное адъютантом генерала.

Несмотря на то что поезд генерала Розанова являлся литерным, в связи с неразберихой и бардаком, царившими на железной дороге, до Владивостока они добирались около трех недель.

За это время Муравьев и Блюм полностью вошли в курс своих несложных обязанностей, перезнакомились со всеми попутчиками из дипломатических миссий, отдавая предпочтение бравым американским парням, с которыми за время путешествия успели подружиться и выпить несметное количество бутылок спиртного.

С легкой руки Лопатина – зачинателя всех этих пирушек, среди янки ходил такой анекдот, якобы из дневника американского офицера:

«Вчера пил с русскими офицерами – чуть не умер. Сегодня с ними похмелялся – лучше бы я умер вчера».

Генерал Розанов одобрял такой образ жизни своих сотрудников, справедливо полагая, что подобное внеслужебное общение помогает сближению между службами миссий и в дальнейшем эти дружеские связи могут пригодиться. Тем более что дозы, принимаемые союзниками и бьющие их наповал, были для Лопатина как слону дробина, а его штабные офицеры Блюм и Муравьев оказались в питье довольно умеренны, являясь фоном, на котором процветало пьянство этих одуревших от поездной скуки сюзников. Поэтому, когда поезд прибыл во Владивосток, все вздохнули с явным облегчением.

Генерал Розанов был удовлетворен пользой, которую несомненно принесли его новые молодые сотрудники. Он понимал, что заключенные договора о новых поставках оружия, амуниции, фуража для нужд армии Колчака являлись во многом их заслугой. Поэтому и перепоручил офицеров встречавшему поезд коменданту владивостокского гарнизона. Тот, по ходатайству начальства, выделил им небольшой, но очень уютный особняк, который своим фасадом выходил прямо на набережную бухты Золотой Рог.

Лето было в самом разгаре. Разноплеменной город поражал своей экзотичностью. Итальянцев, французов, англичан, американцев, негров, индусов здесь можно было увидеть везде. В городе целые кварталы были заселены китайцами, японцами, чьи торговые лавки, магазины, рестораны встречались на каждом шагу. С размахом действовали и русские промышленники. Функционировала масса учебных заведений, среди которых выделялись такие, как Высшее коммерческое училище, школа гардемаринов и юнкерское училище.

По вечерам город наполнялся фланирующей, шикарно разодетой публикой. Кафе и рестораны были забиты. В театрах гастролировали различные труппы, вплоть до Миланской оперы.

Дипломатические миссии многих стран открыли в городе свои представительства, спеша оторвать в хаосе, царившем в стране, пользуясь политическим и экономическим положением, кусок лакомого российского пирога, каковым являлась Восточная Сибирь и Дальневосточное Приморье.

Как мухи на мед, сюда слетались авантюристы и мошенники со всех частей света, стремясь сколотить на поставках огромные капиталы. Государственные учреждения сверху донизу были пронизаны коррупцией. Армейские интенданты жирели, как пиявки на теле больного, вагонами перепродавая направо и налево имущество, которое должно было направляться на фронт. Все в предчувствии конца спешили набить карманы и дать деру, не понимая, а скорее – не желая понять, что именно этим они и приближают свой конец.

Но внешне все было чинно, благопристойно; и только обилие белогвардейских, американских, японских патрулей да стоящие на рейде военные суда под различными флагами – напоминало о том, что идет Гражданская война, что в приморской тайге действует огромная масса партизанских отрядов, находящихся под прочным влиянием большевиков, а в голодных городских рабочих окраинах и среди портовых рабочих идет глухое брожение, готовое вылиться в социальный взрыв необычной силы, который может смести эту экзотику в одно мгновение.

И несмотря на то что основные боевые действия с переменным успехом шли далеко на Урале, несмотря на огромные пушки грозных дредноутов[37], крейсеров и эсминцев, стоящих на рейде, несмотря на видимую незыблемость порядка, обеспечиваемую иностранными штыками, – все предвещало наступление краха в ближайшее время.

– Это мы проходили уже в семнадцатом, – резюмировал Лопатин создавшееся положение, запивая вином большой кусок индейки, плотно улегшийся у него в желудке.

Сегодня друзья, освободившись от дел, в кои веки собрались вместе в ресторане, одноименном с названием бухты, на берегу которой был расположен этот дальневосточный Вавилон.

– Ты в госпитале сталкиваешься только с малой толикой того, с чем сталкиваемся мы ежедневно, – заметил Блюм.

Они с Михаилом в последние месяцы занимались получением грузов для войск в порту и отправкой эшелонов с различными припасами и вооружением на фронт. Кто-кто, а они прекрасно понимали, что город и армия снабжаются только привозным товаром, что если союзники прекратят поставки продовольствия во Владивосток, то всех ожидает в ближайшее время голод, а армия без оружия и боеприпасов из-за океана просто развалится.

– Ну что ж, надо делать – что должно, – попытался было урезонить друзей Михаил.

– А там: будь что будет, – с сарказмом продолжил за него Лопатин. – И это мы тоже проходили… – Он начал увлеченно работать вилкой, с явным удовольствием поедая розовую ветчину, и продолжил с полным ртом: – Деньги кончаются, надо что-то предпринимать. Москва далеко, и когда мы еще доберемся туда – к нашим закромам… А кушать хочется всегда.

Произнеся последнюю фразу, он потянулся за очередным куском ветчины и, обращаясь к Михаилу, заключил:

– Ты у нас специалист по такого рода задумкам, так что – подумай. А мы с Сашей тебя всегда поддержим, да ты это и сам знаешь…

Дела у друзей действительно шли достаточно скверно. Золотые царские червонцы, прихваченные друзьями еще в Светлом, подходили к концу. В ход уже пошла часть бриллиантов-побрякушек, предусмотрительно взятых ими из Москвы. Соблазнов – море, они – молоды, а мизерное жалованье, получаемое на службе, не могло покрыть даже часть тех расходов, что они тратили безоглядно на развлечения, которые предлагал им этот город.

Создавалось такое впечатление, что все здесь жили одним днем, не думая о завтрашнем. А это недалекое завтра было сумрачным и безотрадным для всех, ставших в России бывшими. Позади лежала растерзанная Россия – их Родина, полыхающая пожаром Гражданской войны, где их ожидали унижения, нищета и смерть, а впереди – за океаном, их вообще ничто не ждало. Поэтому разношерстная, шикарно одетая публика все еще продолжала пировать, слабо надеясь на какое-то спасительное чудо, в душе понимая, что это – конец, и возврата к прошлому уже не будет.

Пир во время чумы…

Михаил отставил бокал и задумался. «Ничто и никто, кроме двух моих друзей, среди этой роскошной толпы, – он лениво-надменным взглядом окинул веселящуюся, или делающую вид, что веселится, публику, – не связывает меня с прошлым. Белая идея исчерпала себя уже изначально – слишком много среди нее было беспринципных ловкачей, думающих только о собственном благополучии, включая и руководящую верхушку… Борьба за старую Россию уже проиграна, в новой же России для меня нет места. Да, собственно, чем я сам отличаюсь от них?.. Разве что не затухающей в моей груди жаждой мести. Пепел Клааса стучит в мое сердце, – Михаил горько усмехнулся своим мыслям. – Я точно так же, как и все, мечусь между пустой и ненужной для меня службой и сомнительными удовольствиями, которые мне с друзьями предлагает этот город… Правда, меня, в отличие от многих, ожидает на Западе большое наследство и увесистые, со многими нулями, счета в швейцарских банках. Но к этим счетам нужно еще добраться, а для этого тоже нужны деньги. Так что прав Лопатин: необходимо предпринимать какие-то меры… С такими мыслями недолго в обычную уголовщину вляпаться, ваше сиятельство», – подумал о себе во втором лице Муравьев.

«Там-там-там-там та-ра-ра-ра-рам» – грянул оркестр жгучее латиноамериканское танго.

Уже поворачивая голову к своим приятелям, Михаил вдруг встретился взглядом с веселыми глазами, что украдкой смотрели на него. Они принадлежали молодой, элегантно одетой и привлекательной девушке, сидящей в окружении холеных мужчин старше среднего возраста. Среди этих штатских выделялся только один военный, к счастью знакомый. Это был капитан первого ранга Рыжков – начальник Владивостокского порта, с которым Муравьев часто сталкивался по делам службы.

Михаил решительно поднялся и, не сказав ни слова, направился к их столику.

– Павел Андреевич, – обратился он к капитану и после небольшой паузы, подождав, пока взгляды присутствующих обратятся на него, продолжил: – Представьте меня мадемуазель.

– Штабс-капитан Муравьев, – Рыжков, симпатизирующий штабс-капитану, с удовольствием представил его своей компании, – офицер для поручений при генерале Розанове.

Соблюдая достаточно вольные условности, бытующие в этом регионе, Михаил пригласил девушку на танец.

Она вопросительно взглянула на сидящего рядом с ней пожилого, но еще крепкого мужчину с посеребренными сединой висками.

– Иди, дочка, развейся. Ты и так заскучала, слушая нашу беседу, – милостиво кивнул тот головой.

Она доверчиво, без жеманства, свойственного многим провинциалкам, протянула Муравьеву свою руку и подняла на него синие глаза.

У Михаила что-то кольнуло в груди. Таким же доверчиво-смеющимся взглядом встретила его маленькая Таня Рутенбург, оставленная им в Москве.

Дочь директора Государственного банка Ольга Маркина оказалась великолепной партнершей. Вот где пригодились Михаилу уроки бальных танцев, полученные им в элитном юнкерском училище Петербурга.

«Там-там-там-там та-ра-ра-ра-там-там»… – звучала музыка.

Стройная, высокая девушка слилась с ним в каждом движении. Резкие повороты огненного танго, достаточно вольные прикосновения их тел, движения головы, взгляд «глаза в глаза» – были настолько гармоничны, что казались заранее отрепетированными. Танец так захватил Михаила, что он не слышал и не видел ничего, кроме звуков музыки и сияющей синевы глаз партнерши.

Музыка затихла, послышались аплодисменты. Слегка поддерживая свою даму под локоть, Михаил проводил ее на место.

По-видимому, Рыжков уже успел просветить собеседников о принадлежности Михаила к известному роду князей Муравьевых. Отец Ольги – Григорий Владимирович – встал, слегка аплодируя, пригласил его за свой стол и, понимающе встретив вежливый отказ, мотивируемый присутствием друзей, протянул ему визитку. Вальяжным баритоном, вполне соответствующим его импозантно-солидной внешности, он добавил:

– У нас с Оленькой приемы по субботним вечерам, и мы будем рады видеть вас у себя, князь. Не правда ли, милая? – обратился он к дочери.

Та, покрывшись легким румянцем, выдающим ее смущение, подняла глаза:

– Конечно, Михаил, мы будем ждать вас. Приходите с друзьями… – Она кивнула в сторону столика, где сидели Блюм с Лопатиным, и, покрывшись еще большим румянцем, протянула ему руку для поцелуя, озорно улыбнувшись одними глазами.

«Ого, – думал он, возвращаясь на свое место, – а девочка-то с перчиком! Надо бы с ней познакомиться поближе».

Желание завязать этакий роман – при слове «этакий» он мысленно щелкнул пальцами – овладело им, и на лице появилась мечтательная улыбка.

Друзья встретили его достаточно фривольными шутками, но Михаил отмалчивался. Заметив, что Ольга вместе с отцом, поднявшись из-за стола, ушла, он вдруг заскучал. Поэтому, распрощавшись с друзьями, Михаил в одиночестве направился домой.

Целую неделю, мотаясь из порта – на склады, из складов – на товаро-погрузочную станцию, присутствуя в качестве переводчика-референта на различных переговорах генерала Розанова в иностранных миссиях, работая в кабинете с бумагами, он вспоминал Ольгу, подгоняя время – скорее бы суббота.

И вот: напомаженные, затянутые в щегольские мундиры друзья уже катили в открытой пролетке тихим осенним городом.

Оглядев друзей, Лопатин, никогда не упускавший случая поострить, съязвил:

– Кому – война, а кому – мать родна! Вот только кажется мне, что все это будет продолжаться недолго…

По адресу, указанному на визитке, они быстро нашли особняк Маркина. Да и трудно было ошибиться. Возле шикарного особняка, окна которого сияли огнями, на специально оборудованной площадке стояло немало экипажей и легковых машин. На некоторых из них развевались флажки иностранных миссий.

Офицеры, отпустив извозчика, направились к парадному, где в дверях их встретил вышколенный, одетый в ливрею швейцар. Оставив офицеров в вестибюле, он поспешил доложить хозяину о прибытии новых гостей.

Легкий шум и негромкие звуки музыки, доносящиеся через раскрытые двери второго этажа, к которым вела широкая, устланная темно-бордовым ковром дорожка, позволяли судить о том, что прием был уже в полном разгаре.

– Опаздываете, господа, опаздываете! – раздался голос бодрячком появившегося в дверях Григория Владимировича. – Ольга о вас уже не раз справлялась, – спустившись, сказал он, пожимая руки.

– Служба, – коротко ответил Михаил, извинительно разведя руками.

Маркин гостеприимным жестом указал на открытую дверь:

– Прошу!

В большом, ярко освещенном зале с высокими лепными потолками в вальсе, который исполнял небольшой оркестр, кружилось несколько пар. Григорий Владимирович, оставив офицеров со своей дочерью, извинившись, направился к другим гостям.

Радостно возбужденная девушка тут же повела их к своим подругам. Те – щебечущей стайкой окружили молодых людей. Завязался ничего не значащий в таких ситуациях светский разговор. Михаил, в общем-то не одобряющий этот пустой флирт, сразу же пригласил Ольгу на танец.

Кружась в звуках вальса и глядя в сверкающе-лукавые глаза своей партнерши, он ощутил несвойственную ему робость. Если смотреть правде в глаза, то в светских развлечениях у него было мало опыта: в гимназические годы он был слишком юн, гораздо младше своих соклассников; затем – юнкерское училище, где во главу угла ставили спартанское воспитание; а потом – годы войны. Поэтому, ощущая в руках гибкую фигуру девушки, вдыхая вместе с тонким ароматом духов запах разгоряченного танцем тела, он немного смешался.

Их молчание затянулось, пока Ольга, не выдержав взгляда Михаила и опустив глаза, задумчиво растягивая слова, не произнесла:

– Странно, очень странно… – И, подняв опять глаза, добавила: – Вы знаете, Михаил, после нашей первой встречи я целую неделю думала о вас…

Музыка закончилась, и Михаил, на какое-то мгновение прижав ее к себе, тихо прошептал:

– Я тоже ждал этой встречи.

Ничего особенного не было сказано, но Михаил почти физически почувствовал какую-то незримую нить, которая протянулась между ними, связав их воедино.

По дороге в буфет, куда они направились после танца и где был накрыт шведский стол для гостей, Михаил ловил на себе любопытные и завистливые взгляды. И действительно, эта пара привлекала внимание.

Высокий, широкоплечий щеголь-офицер, как будто влитый в полевую военную форму, сквозь которую угадывались бугрящиеся мышцы молодого тела, затянутый на узкой талии ремнем с портупеей, с классически правильными чертами лица, чью бледность оттеняли смолянистые, слегка вьющиеся волосы, и высокая стройная девушка в элегантном платье, с золотисто-льняными волосами, собранными в замысловатую прическу на голове, венчавшей длинную лебяжью шею, – они удивительно гармонично подходили друг другу во всем, включая одинаковый ярко-синий цвет глаз.

Михаил с Ольгой, пересекая зал и почти не замечая присутствующих, были настолько заняты беседой, что едва не наскочили на высокого, почти одного роста с Михаилом, крупного господина.

– Ого! – насмешливым тоном произнес он. – С каких пор вы, Оленька, перестали замечать старых друзей?.. Видимо, юный князь в этом вальсе вскружил вам голову.

Михаил встретился взглядом с льдинками глаз, чей холод не соответствовал притворно-доброжелательному выражению умного лица зрелого, ощущающего свою силу мужчины.

– Ах, извините, мон шер, – Ольга, застеснявшись, поспешила познакомить их: – Андрей Иванович Югович – начальник службы безопасности банка, правая рука моего отца.

– А вы, юноша, зря время не теряли: сразу выхватили самую красивую девушку. Где уж нам – старикам тягаться! – слегка кокетничая, покровительственно сказал Югович, которому было самому лет тридцать, от силы – тридцать пять. – Да и то верно – что еще штабным делать: свободного времени – уйма, фронт – далеко, опасности – никакой. Что еще делать – как не уводить красавиц, – уколол он и, не давая никому вставить слово, продолжил, обращаясь к Ольге: – Да, кстати, Оленька, как вы посмотрите на то, что я украду на время вашего партнера по танцам? Мы тут собрались небольшой компанией перекинуться в картишки, но не хватает четвертого игрока. Сделайте милость, – повернулся он к Михаилу, – поддержите компанию. Или, отправляя вас на войну, маменька не велела этим заниматься? – продолжал провоцировать он. – Да и адъютантское жалованье не дает развернуться. Так мы – по маленькой, – юродствовал он.

Михаил понял: Югович явно нарывается на скандал, не видя в нем, чья молодость говорила сама за себя, противника. Серьезный проигрыш в карты поставил бы Муравьева в глупое положение сопляка, севшего за один стол с матерыми игроками.

Шулерские приемы подначивания жертвы, заставляющие ее сесть за карточный стол, хорошо были известны Михаилу, который прошел неплохую школу, играя в детстве и юности с сотрудниками, составлявшими костяк мобильной команды его отца; среди них были блистательные картежники-профессионалы. Чем-чем, а шулерским искусством он владел неплохо, ведь отец готовил его к карьере дипломата и разведчика.

«Ну что ж, – подумал он, глядя на Юговича. – Хочешь позабавиться? Сейчас развлечешься!»

Придав лицу вид молодого салонного шаркуна, который, сам не понимая того, лезет в расставленную ловушку с гордо-дурацким заносчивым видом мальчишки, что старается показать себя бывалым человеком, сказал:

– Пожалуй, я составлю вам компанию на несколько партий. И почему – по маленькой?..

Он с напыщенным видом повернулся к Ольге:

– Разрешите, мадемуазель.

Она, дивясь такой метаморфозе, вдруг происшедшей с ее кавалером, ошарашенно кивнула головой.

– Ну и чудненько, – продолжал фиглярствовать Югович.

Указав рукой на соседнее помещение, он с резким полупоклоном произнес:

– Прошу.

На полпути к игровой комнате Ольга догнала Михаила и, отозвав в сторону, сказала ему горячим шепотом:

– Будьте осторожны, Михаил. Это очень опасный человек, и он никогда не проигрывает, – и, покраснев, добавила: – Во всем…

– Не беспокойтесь, Оленька. Спасибо за предупреждение. Учту.

Его лицо при разговоре с ней тут же потеряло чванливое выражение. Он благодарно улыбнулся.

В соседней комнате за карточным столом, оббитым зеленым сукном, их поджидали, прихлебывая вино из высоких бокалов, двое серьезного вида господ примерно одних лет с Юговичем.

Увидев юнца, которым в их представлении являлся Муравьев и которого Югович вел как на заклание, их глаза алчно заблестели.

«Эти господа будут играть на одну руку с Юговичем», – определил расклад Михаил.

После непродолжительного знакомства и обмена ничего не значащими фразами, они немедля сели за стол и приступили к игре.

Югович, сообщив присутствующим, что молодой человек по неосторожности предложил играть по высоким ставкам, назвал такую, что сидящий рядом с ним лысеющий толстячок присвистнул.

Югович вопросительно глянул на Михаила, надменно улыбнулся, ожидая возражений. Но Михаил промолчал, все еще сохраняя на своем лице заносчиво-мальчишеский вид.

Как он и ожидал, игра шла по давно обкатанному сценарию – ничто не ново под луной. В первой партии ему дали возможность выиграть. Хотя выигрыш по очкам был небольшой, он, благодаря высоким ставкам, увеличил свой капитал на приличную сумму. Следующая партия шла с переменным успехом, и партнеры остались, в общем-то, при своих.

Михаил, выпив на глазах у игроков почти бутылку вина, заметно поплыл и начал слегка заплетающимся языком вести по-мальчишески хвастливые речи. На предложение повысить ставки он согласился, небрежно махнув рукой.

«Все, – подумал он, – сейчас меня попытаются раздеть».

Заранее смазанный Михаилом невидимой для глаз мастикой покер скользил в колоде гораздо больше других карт. Сейчас он сидел на сдвиге, поэтому покер оказался у него…

Цепкая память, несокрушимая логика вместе с наличием покера и шикарным артистичным блефом, неожиданным для партнеров (от юного дарования), привела к тому, что возле Михаила лежала огромная груда банкнот, являющаяся уже совсем немалой суммой даже для очень богатых людей, присутствующих на приеме.

Тут же их стол окружила толпа зевак, над которыми возвышалась кудлатая голова Евгения, с ехидной улыбкой взирающего на происходящее. Ему одному из толпы было понятно, что происходило и что будет происходить за карточным столом.

Все еще веря в случайность происходящего, желая отыграться и еще больше желая наказать зарвавшегося юнца – Югович взвинтил ставки до безумных высот. Благо – как проигравший, по уговору, он имел на это право.

Толпа любопытных затаила дыхание. Игра вырастала за пределы пусть даже дорогого, но развлечения.

Очередь сдавать подошла к Михаилу. Потребовав очередную новую колоду, он с треском распечатал ее и стал перетасовывать карты. Вот где во всем блеске проявил он все то умение, которое вложил в него старый варшавский жулик, фокусник и аферист, матерый шулер – пан Ирек. С ним маленький Миша мог играть в карты сутками напролет. При такой раздаче любой, даже самый слабый игрок был обречен на успех. Но по заранее выработанной еще паном Иреком схеме, Михаил сумел раздать карты так, что еще и каждый из сидящих перед ним игроков считал, что тоже имеет огромные шансы на выигрыш, в процессе игры поднимая ставки.

Такой игры в этом доме еще не видели.

– Итак, господа, партия! – воскликнул Михаил, открыв в конце игры свои карты и мельком взглянув на карты противников.

Его выигрыш был умопомрачительным. Михаил вопросительно посмотрел на своих партнеров, прекрасно понимая, что такие суммы ни один здравомыслящий человек не будет носить с собой.

Лысеющего толстячка, казалось, хватит удар. Его коллега отрешенно молчал. А из-под нахмуренного, покрытого испариной лба Юговича стальные льдинки глаз яростно сверлили Михаила. Тем не менее, сохраняя достоинство, он, медленно цедя слова, произнес:

– Вам повезло до неприличия…

Спокойнее всего к своему проигрышу отнесся третий пострадавший. Недолго думая, он извлек из кармана ключи от автомобиля и небрежным жестом протянул их Михаилу:

– Надеюсь, стоимость автомобиля возместит мой долг. А за сим спешу откланяться, что-то голова разболелась, – и, поблагодарив за игру, поспешил уйти.

Лысеющий толстячок, выписав долговой вексель, тоже поспешил удалиться.

Самый большой проигрыш лежал на Юговиче. Поэтому он предложил завтра у нотариуса оформить бумаги на принадлежащую ему небольшую моторную яхту, а также выписал чек на остаток долга, по которому можно было получить деньги в Государственном банке. Правда, эти деньги, выпущенные верховным правителем Сибири и Приморья, пока имели хождение, но в скором времени должны были окончательно, по прогнозам, обесцениться. Поэтому Михаил с удовольствием положил аккуратно сложенный чек в свое портмоне.

Югович, хотя и понимал, что его провели, как сопливого школяра, и что еще обиднее – выставил его на посмешище совсем еще молодой человек, тем не менее сохранял хорошую мину.

Когда толпа зевак рассосалась, он, неестественно посмеиваясь, сообщил Михаилу:

– А поделом мне – недооценил я вас, Михаил Николаевич. А девчонка-то хороша – свежий бутон. Так и хочется сорвать. Только не уколитесь о шипы, так можно и голову потерять, – не выдержав нейтрального тона, произнес он уже с угрозой.

«Так вот она, причина такой откровенной вражды! – только теперь понял Михаил. – Классический любовный треугольник, в основе лежит элементарная ревность».

– Спасибо, учту. – Михаил, холодно поклонившись, распрощался с присутствующими и направился к ожидавшим его друзьям.

Домой они уже ехали на поблескивающем хромированными частями в свете луны автомобиле, пугая зазевавшихся поздних прохожих звуками рожка.

На фоне медленно увядавших осенних красок, расцветивших богатую природу Приморья всем солнечным спектром, бурный роман, происходящий между Ольгой и Михаилом, по-новому осветил его жизнь. Цветы, шампанское, прогулки на яхте, жаркие поцелуи… Казалось, Михаил приник губами к источнику любви, и физическая жажда близости с этой женщиной – небожительницей, в длинном вечернем платье с оголенной спиной, стройной, длинноногой, поражающей синевой озерных глаз, проглядывающих сквозь черную вуаль остроконечных загнутых ресниц, благоухающей духами Коти, с розовыми коготками на узкой руке, захватила его. Гений чистой красоты, неприкосновенный и недоступный для других. Чувственная жажда заставляла его огромными глотками пить из этого источника неги и наслаждения; и неутихающее пламя любви продолжало мучить его бесконечно.

Ни скоро наступившая рыдающая, слякотно-дождливая, короткая поздняя осень, ни пришедшая вслед за ней зима, очень ранняя для этих широт, с метелями и морозами, с пронизывающими до костей ветрами, дующими с моря, ни отвратительные сводки с фронта, предвещающие неизбежный конец теперешнего благополучия, – не могли потушить в душе Муравьева этот пожар весны, этот вечнозеленый праздник, который он носил в своем сердце. Его впервые посетила Любовь.

В доме Григория Владимировича Маркина – отца Ольги – он стал своим человеком, его принимали запросто.

Директор банка, уже давно овдовевший, души не чаял в своей единственной дочери, не обращая внимания на ее довольно капризный нрав, потакая всем ее прихотям, был нейтрален к их отношениям, не одобряя, но и не порицая их связь, следя за ними с видом стороннего наблюдателя. Единственное, что смущало Михаила, – частые встречи в этом доме с Юговичем, чье присутствие сразу же создавало атмосферу враждебности. Их полярность (это он прекрасно понимал) рано или поздно должна была привести к взрыву, хотя на открытое противостояние Югович, уже однажды наказанный Михаилом и собравший о нем сведения, не решался, понимая теперь, что отпор будет сокрушительным, если не смертельным.

Муравьева смущали частые встречи Ольги с этим человеком, хотя все и объяснялось близостью Юговича к ее отцу. Он понимал, что Югович не остановится и будет плести интригу.

За время романа Муравьев несколько отдалился от друзей, манкировал служебными обязанностями, которые частично, чтобы не вызывать нарицаний генерала Розанова, взвалил на свои плечи Блюм.

Редко ночующий дома Евгений, в последнее время дни и ночи проводящий в госпитале в связи с увеличившимся потоком раненых, глядя на все, что происходило с Михаилом, соломонствуя, изрекал со свойственной ему иронией:

– И это пройдет.

После бурных всплесков любви отношения Ольги и Михаила выровнялись. В один из зимних вечеров между ними состоялся разговор, который заставил Михаила более внимательно присмотреться к своей избраннице.

Мирно текущая беседа, плавно затрагивающая то одну тему, то другую, подошла, как всегда в последнее время, к животрепещущей проблеме – политическое положение в Приморье, и к ставшему злободневным для многих вопросу – «Что делать?». Ольга заинтересовалась будущими планами Муравьева и его материальным положением. Вообще-то, матримониальные планы Ольги можно было понять. Любой человек, особенно женщина, собирающаяся вступить в брак, если она не дура, думает о своем будущем. Но Ольга делала это чересчур навязчиво и бесцеремонно, как бы одновременно с этим, якобы незначительным, интересом, ставя вопрос о браке, как о само собой разумеющемся продолжении их отношений.

Михаил, в свои девятнадцать лет не помышлявший об этом, стал осторожен в ответах. Он мимоходом сообщил, что в случае победы Советов – он практически разорен, а небольшое наследство, находящееся во Франции, – разве что позволит ему оплатить учебу в каком-либо западном университете.

– Так что, если мне придется жить в эмиграции, – заключил он под конец, – мне понадобятся еще годы учебы, прежде чем я приобрету хорошую профессию и займу подобающее место.

– Боже! – неожиданно взорвалась Ольга. – Что вы все о себе думаете? Что отец с его щепетильной порядочностью, утверждающий, что хорошие специалисты нужны любой власти, что ты, Михаил. Имеешь непосредственное отношение к армейским поставкам, а сам в последнее время считаешь гроши… Обо мне вы подумали? – Ее прекрасное, точеное лицо покраснело от неожиданного гнева. – Вот Югович, так тот не теряется, хотя имеет посредственное отношение как к поставкам, так и к банковским счетам. И в отличие от вас ведет себя как мужчина. Он знает, что хочет получить от жизни, и уже получил… – Она неожиданно замолчала, прикрыв узкой мраморной ладонью рот, понимая, что сказала двусмысленность, если только это не было правдой, и, исправляясь, уже более спокойным тоном добавила: – У него уже сейчас солидные счета в европейских банках; и думаю, что они еще увеличатся… По крайней мере его близкие не будут страдать от нищеты на задворках Европы. И я не хочу!.. – опять выкрикнула она последнюю фразу и, залившись бессильными слезами, откинулась на спинку дивана.

– Ну что… что ты предлагаешь? – подошел к ней Михаил, положив руку на обнаженное плечо.

Эта неожиданная истерика его обескуражила.

Ольга резко дернула плечом, сбросив его руку, и холодным, хотя и извиняющимся тоном произнесла:

– Ничего не предлагаю. Это дело мужчин.

Уже совершенно успокоившись и утерев слезы, она поцеловала его в щеку мягкими, слегка влажными от этих слез губами.

– Оставь меня. Я сегодня плохо себя чувствую… Извини, не знаю, что на меня накатило…

Уже в шинели Михаил на выходе столкнулся с отцом Ольги. Тот, входя в парадное, о чем-то оживленно беседовал с Юговичем, который, как ему показалось, встретившись с ним взглядом, ехидно улыбнулся.

– Что-то вы, батенька, нас рано покидаете… – вместо приветствия бросил Григорий Владимирович.

Михаил, невразумительно промямлив что-то о делах, небрежно попрощавшись, выскочил на заснеженную, тронутую серыми вечерними сумерками улицу.

Глава 13

Целиком занятый в последние месяцы своей любовной горячкой, как и любой молодой человек на его месте, Муравьев пропустил грозную политическую чехарду, которая творилась в Восточной Сибири, в Амурской области и в Приморье. Вся эта территория напоминала слоеный пирог, только не намазанный кремом, а густо усеянный боевыми соединениями различного национального и политического толка. Японцы, семеновцы, прокоммунистические отряды партизан, чехословацкий корпус, американские войска… Между ними шныряли новоявленные мелкие атаманы, которые, тоже прикрываясь различными политическими лозунгами, грабили всех подряд. Производство остановилось. Железные дороги были практически парализованы. Иногда эшелоны стояли по несколько суток, растянувшись на многие километры, состав к составу. На большинстве узловых станций, в тупиках из этих составов создавались целые городки, на которые интендантское ведомство уже махнуло рукой и которые сами по себе являлись рассадником анархического беспредела. Военные грузы растаскивались. Вечно пьяное колчаковское офицерство, ответственное за сохранность, обменивало их на водку, жратву и другие мало-мальски ценные вещи. А некоторые, наиболее ретивые, обзавелись во время этого отстоя даже новыми «семьями», с которыми проживали в своих теплушках.

Адмирал Колчак терпел поражение за поражением. Звезда верховного правителя закатывалась. Различные политические партии, включая эсеров, кадетов, меньшевиков, социалистов различного толка, – тянули каждый на себя оборванное, все в заплатах и практически истлевшее одеяло власти, не понимая, что фатальный исход предрешен и что стальные легионы красных, спаянные одной идеей и железной дисциплиной, захватывая город за городом, уезд за уездом, часто не встречая сопротивления, неминуемо рано или поздно сбросят их всех в седовато-пенистые воды Тихого океана.

Большевики умели работать без излишнего слюнтяйства и пустой интеллигентской трепотни, изнутри, путем вполне доходчивой пропаганды разлагая даже самые надежные колчаковские полки. Да что там русские части… Даже японцы, казалось, в силу языкового барьера, недоступные этой пропаганде, и те были подвержены коммунистической агитации, в результате чего японскому командованию приходилось расформировывать части, попавшие под влияние большевиков, и под конвоем отправлять своих солдат на родину.

Генерал Гайда, назначенный Колчаком командовать одной из армий, узнав о понесенных частями поражениях, покинул их и уехал во Владивосток. Там, совместно с эсерами, он пустился в авантюру против Колчака. В это же время командование чехословацким корпусом решило, что в Сибири их солдатам больше делать нечего, и отдало приказ своим войскам двигаться на восток.

Эсеры же задумали с помощью чехословаков свергнуть Колчака, захватить власть в Сибири и, имея вооруженную силу, а также располагая поддержкой Америки, начать переговоры с советским правительством о признании автономной Сибири во главе с эсерами.

Сговорившись с Гайдой, эсеры обратились к коммунистам с предложением распустить партизанские отряды, на что им было отвечено: «Если вы желаете разговаривать с Советской Россией вооруженными, то какие могут быть разговоры о роспуске или прекращении действий отрядов».

Не имея собственных сил во Владивостоке, эсеры старались привлечь на свою сторону большевиков. Надвигалось время грозных и решительных перемен.

Михаил, ни сном, ни духом не подозревающий о больших переменах, происходящих сейчас, придя домой, был решительно удивлен известием о взятии Красной армией города Омска – столицы верховного правителя.

Вернувшись поздно ночью и все еще переживая размолвку с Ольгой, он встретил ожидавшего его Сашу Блюма, который вместе с этими известиями принес и приказ генерала Розанова срочно явиться в штаб.

Оказывается, в эту же ночь генерал Гайда дал приказ выступать. Заговорщики захватили одну из типографий в городе, напечатали и распространили воззвание к населению.

В то же время в японском штабе состоялось совещание представителей войск интервентов, на котором было решено соблюдать строгий нейтралитет.

Однако японцы немедленно после совещания письменно пожелали успеха колчаковскому генералу Розанову в подавлении заговорщиков.

Михаил с Александром попали в штаб в тот момент, когда генерал рассылал вестовых в преданные ему войска. Он уже отдал приказ юнкерской школе, школе гардемаринов, егерскому батальону – войти в город и занять все правительственные учреждения и стратегические пункты.

Молодых офицеров генерал тут же послал к юнкерам, окружающим в этот момент вокзал, с приказом начать его штурм сразу после артиллерийского обстрела.

Машина, с трудом продираясь сквозь густой, липкий туман, окружающий со всех сторон, едва не сбила юнкера, неожиданно выскочившего из-за угла пакгауза, еле проглядывающегося сквозь хлопья густого, мокрого снега.

Выйдя из машины, Михаил приблизился, шагая по мерзко хлюпавшей под сапогами перемешанной со снегом жиже, к этому горе-вояке, чье маленькое, почти детское, востроносенькое личико настороженно выглядывало из поднятого воротника набрякше-влажной юнкерской шинели. Наставив на Михаила трехлинейку с примкнутым штыком, отчего она казалась еще громадней в руках этого неуклюжего мальчишки, юнкер ломающимся подростковым фальцетом, стараясь придать своему голосу грозную басовитость, потребовал назвать пароль. Получив ответ, уже обыденным тоном, по-детски шмыгая носом, он указал Михаилу, где находится начальник училища – полковник Сухоруков, тут же вызвавшись проводить их к нему. Испуганный этим своим первым в жизни боевым заданием, он облегченно вздохнул, почувствовав для себя поддержку в присутствии двух боевых офицеров.

Первое, что они услышали, открыв дверь одного из пакгаузов, расположенного недалеко от вокзала, – это отборный мат, который, как пули, рикошетом отскакивал от кирпичных стен этого высокого полупустого помещения. Широкоплечий коренастый военный, со смаком сквернословя, явно виртуозно владея этим разделом языка, поминал всех святых в различных позах, которые явно не соответствовали их небесному статусу.

– Узнаю Сухорукова, – засмеялся Блюм, коротко знакомый с полковником по роду своей службы.

Ответив на приветствие офицеров, Сухоруков тут же накинулся на стоящего позади них юнкера:

– Баховницкий, трам-тарарам-тарарам, – смачные матюки, гулко перекатываясь под сводами, возвращались к нему слегка искаженным эхом, – почему оставил пост? – И, уже обращаясь к стоящему вблизи прапорщику, рявкнул: – Иваненко, смени этого засранца, трам-тарарам! Глаза б мои всего не видели…

Михаил прекрасно понимал его. Сухоруков, как наседка птенцов, оберегал своих юнкеров. Поэтому неизбежные потери при штурме среди этих неоперившихся, еще не вкусивших в полной мере жизнь юнцов безмерно злили его своей неотвратимостью.

Услышав новый приказ Розанова, он облегченно вздохнул, тем не менее проворчав:

– Опять по своим лупим, трам-тарарам. Этих бы политиков, да сюда, на позиции, вместо пацанов, чтобы сами умылись кровавой юшкой… – и, безнадежно махнув рукой, вопросительно-утверждающе произнес, обращаясь к прибывшим: – Я – на передовые позиции. Вы со мной?!..

Ровно в полночь по поезду Гайды японцы открыли орудийный огонь с Тигровой сопки, а колчаковцы – от штаба крепости, с миноносцев и бронепоезда. С началом артобстрела юнкера бросились на штурм вокзала. Блюм, рванувшийся было вслед за юнкерами в атаку, был остановлен Муравьевым.

– Это не наша война, – холодно произнес он. – Я не хочу участвовать в этой братоубийственной свалке, которую в борьбе за эфемерную власть затеяли наши генералы. Пройдет еще несколько месяцев, и эта возня прекратится. Сюда придет настоящий хозяин, суровый и беспощадный. И дай нам Бог до этого времени унести отсюда ноги…

Прошло не более получаса, как штурм закончился. Только в отдалении слышалась перестрелка, прерываемая редкими пулеметными очередями. Это 35-й полк, вовремя придя на помощь, очищал от гайдовцев станционные пути, оттеснив примкнувших к восстанию грузчиков к пристани.

Офицеры двинулись к центральному входу вокзала. На привокзальной площади, густо усеянной неподвижными телами в шинелях, там и сям раздавались стоны раненых. Увидев стоящего у колонны Сухорукова, они поднялись по лестнице. Полковник, склонив голову, молчаливо стоял над очередным трупом. Михаил сразу узнал юнкера Баховницкого. Его ставшее еще более остроносым лицо уже потеряло то тревожно-боязливое выражение, запомнившееся Муравьеву при первой встрече. Широко открытые стеклянные глаза безжизненно отражали всполохи пламени, которые вместе с густыми клубами дыма вырывались из окон испещренного пулями здания.

«Этот уже свое отбоялся», – глядя на некрасиво открытый в предсмертном крике рот, как-то отстраненно подумал Михаил.

Сухоруков, подняв голову, тоскливым взглядом потерявшей своих щенков суки окинул подошедших к нему офицеров.

По его запыленному, немолодому лицу текли слезы, оставляя две грязные дорожки.

– Зачем, зачем все это!.. – с надрывом крикнул он, совсем по-детски кулаком вытирая глаза.

Его крик гулко отразился под высокими сводами портала, и, опустив свои широкие, густо посыпанные известковой пылью плечи, он, безнадежно махнув рукой, уже не глядя на них, двинулся к своему следующему питомцу, распластавшемуся невдалеке.

– Я не хочу участвовать в этом… – еще раз тихо повторил Михаил, обращаясь к Блюму.

Они, разведав обстановку и узнав, что генерал Гайда и его штаб оставили поле боя и на американских автомобилях сбежали в расположение чехословацких частей, направились в штаб Розанова – доложить о создавшейся ситуации.

Глава 14

Обвал событий, в которых этой ночью принимал участие Михаил, обломками своих страшных последствий совершенно похоронил в его душе боль разрыва с Ольгой.

Говорят – нет слова «разлюбить»,

А если есть – то лживое.

Говорят – у счастья нет конца,

Да только счастье несчастливое,

Нелепое, дурацкое и с тяжестью в груди.

А мне… мне так не хочется

Ему сказать – уйди;

Уйди с глазами томными

И с трепетаньем губ,

С руками непокорными,

Что не обнимут вдруг.

Нелепое, дурацкое, ты на моем пути.

Уйди!

Мне так не хочется

Тебе сказать – уйди.

Проснувшись на следующий день, он ощутил себя совершенно свободным от той любовной горячки, которая мучила его последнее время. Несколько последних штрихов, полностью очертивших характер этой самовлюбленной, корыстной, избалованной женщины, на фоне ночных кровавых событий показали ему всю призрачность его юношеских мечтаний. Он с легкой радостью расстался с иллюзиями, удивленно оглядываясь на свои прошлые переживания.

В городе наступило относительное спокойствие. Обыватели, утром боязливо высовывающие свой нос из подворотен, живо обсуждали происшедшие события; фланировали фатоватые господа со своими дамами; поддерживая видимость порядка, вышагивали по тротуарам строгие патрули; а по вечерам, рассекая зимнюю мглу, с криками «Поберегись!» неслись к кабакам извозчики, из чьих фаэтонов слышались нестройные веселые крики пьяных военных и их не очень-то разборчивых дам.

О происшедших событиях вспоминали только матери погибших юнкеров, гардемаринов и портовых рабочих. Но их слез не было видно. Все всё забыли или делали вид.

Муравьев с Блюмом, не слишком-то напрягаясь, продолжали выполнять свои служебные обязанности, подвергая анализу фронтовые, политические и экономические сводки, получаемые ими в штабе так сказать – из первых рук, прекрасно понимая, что это затишье – временное.

Нужно было уносить ноги. Михаил, один зная, что он на Западе может спокойно создать друзьям и себе комфортную жизнь, тем не менее не желал ставить их в зависимое положение, которое бы рано или поздно разрушило их дружбу. Он лихорадочно изыскивал возможность урвать в этой свистопляске свой кусок пирога.

В редких за последнее время совместных встречах они не раз поднимали эту проблему. Но все варианты, которые поочередно предлагали они друг другу, неизменно возвращались к одному. Единственным местом в городе, где постоянно крутилась огромная наличность в валюте и золоте, являлся Государственный банк. Его директор Маркин, являющийся по общему признанию глубоко порядочным человеком, несмотря на разницу в возрасте с Михаилом и разрыв последнего с его дочерью, продолжал поддерживать с ним тесные дружеские связи.

Григорий Владимирович стоял на твердых позициях в том, что деньги, доверенные ему государством, принадлежат правительству, независимо от его политической окраски, хотя прекрасно понимал всю авантюрную сущность теперешнего его состава.

Рассматривая различные планы, предлагаемые друзьями, Михаил только скептично посмеивался:

– Ребята, вы скатываетесь в типичную уголовщину.

Он, в силу ли своего социального статуса аристократа, а скорее – в силу воспитания и убеждений, стремился «сохранить лицо» если не для других, то, возможно, для себя, хотя прекрасно понимал, что, в конце концов, если эти деньги не попадут в руки мошенников и авантюристов, находящихся ныне у власти, то ими воспользуются или интервенты, чьи войска совместно с русской милицией охраняют банк и к которым он не имеет ни малейшей симпатии, или красные, которых он люто ненавидит, приберут их к рукам. Так что морального аспекта как такового не существовало, что не уставал втолковывать ему Евгений, постоянно утверждая:

– Если этими ценностями могут воспользоваться другие, то почему этими другими не можем быть мы?..

Но Михаил продолжал колебаться.

А время не ждало. Эта улитка пространства продолжала неумолимо раскручивать свою спираль. Как полагалось по календарю, снежно-дождливый мглистый ноябрь перешел в суровый, вьюжный, с ураганными ветрами, дующими с моря, декабрь, который разродился, невзирая на тяжелые времена, фейерверком новогодних и рождественских празднеств, заставивших на короткие мгновения забыть о войне, и оставивший после себя, как поспешил высказаться языкатый Евгений, – «социально-политический абстинентный синдром[38], плавно переходящий в белую горячку экономического краха с последующим летальным исходом».

Политическая обстановка на Дальнем Востоке накалялась и с каждым днем становилась все сложнее. Красная армия подходила уже к Иркутску. Владивосток буквально кишел разными военными и дипломатическими иностранными представительствами. В течение января 1920 года войска интервентов стягивались к Владивостоку. В городе и его окрестностях их скопилось огромное количество.

Опять зашевелилось большевистское подполье.

Так как восстановление советской власти в Приморье могло затормозить эвакуацию интервентов, перед подпольным областным комитетом встал вопрос: под каким лозунгом проводить восстание? Было принято решение о передаче власти земской управе. Правые социалисты-революционеры, возглавляющие управу, за время интервенции растеряли своих сторонников и боялись брать на себя функции правительственной власти. Но когда подпольный комитет, установивший уже прочные связи с солдатами и офицерами белых частей, объявил им, что коммунисты решили передать власть земству, и подготовка к восстанию пошла быстрее, переговоры в земстве завершились благополучно.

Став на путь создания демократической власти на Дальнем Востоке, большевики учитывали, что таким образом они смогут объединить все демократические силы против интервенции, а там… У коммунистов был богатый опыт расправы со своими временными попутчиками, с последующим занятием всех командных высот. В своей изощренной беспринципности они могли, не напрягаясь, переплюнуть хитросплетения мировой дипломатии всех времен, начиная от Макиавелли[39] и Борджиа. Это умение они прекрасно продемонстрировали 6 июня 1918 года в Москве, когда на съезде Советов произошел арест депутатов от партии левых эсеров, входящей в состав правительства.

В ночь на 26 января был образован объединенный оперативный штаб, составленный из представителей всех военно-революционных организаций Владивостока и его окрестностей. В него вошли представители от левых эсеров, возглавляющих областную Земскую управу, от эсеров, социалистов-максималистов. Председательствовал в объединенном штабе большевик Сергей Лазо[40].

29 января объединенный оперативный штаб опубликовал воззвание к солдатам и офицерам колчаковской армии, в котором сообщал о восстании солдат в Никольске-Уссурийском и объявлял, что власть во Владивостоке переходит в руки областной земской управы.

Все части колчаковских войск во Владивостоке на своих собраниях вынесли решение, что они переходят на сторону земской управы. Восставшие войска под оркестры, во главе с офицерами входили в город и сосредоточивались перед зданием управы. Вместе с ними в город вошли их недавние враги – партизанские части.

Рабочие дружины и партизаны взяли под охрану все стратегические пункты. А войска интервентов стояли у своих штабов, не вмешиваясь в происходящие события.

В этот день Михаил проснулся довольно поздно, вчера все вместе они обмывали продажу его яхты, которую с трудом удалось втюхать одному англичанину – владельцу табачной фабрики в Шанхае, поставляющей свои изделия во Владивосток для нужд армии. Учитывая то, что ужин оплачивал англичанин, друзья, в последнее время сидевшие на мели, изрядно накуролесили.

Выйдя в холл, Михаил обнаружил там миниатюрных японок-гейш, презентованных им на ночь их богатеньким собутыльником. Девушки встретили Муравьева характерно вежливыми поклонами и улыбками на мраморно-матовых гладких лицах.

Вспоминая вчерашние пьяные выходки Евгения, который окончательно распустился в последнее время, он недовольно поморщился. Эксцентричный Лопатин, всегда гораздый на различные проделки, вчера в японской бане после непременного традиционного массажа, хватив еще изрядную толику подогретого саке, вдруг воспылал страстной любовью к русскому романсу. Покорным японкам, ублажающим своих гостей, пришлось, по его требованию, исполнять «Вечерний звон».

Вецельний звон, вецельний звон,

Как многе дум навьедить он… —

старательно выводили девушки, смиренно хихикая, когда Евгений своим громадным фаллосом размеренно бил по лбу одной из них, в такт подпевая этому, мягко говоря, вульгарному движению своим басом:

Бом-бом-бом-бом… —

единолично присвоив себе исполнение этой партии.

Михаил, со стыдом вспоминая свой одобрительный смех, еще раз поморщился: «Какое-то дешевое купечество… Нет, пора уматывать отсюда побыстрее в Европу. Благо – появилась солидная сумма от продажи яхты».

Пачка купюр приятно отягощала карман его стеганой домашней пижамы.

Стараясь не встречаться с девушками глазами, он, не глядя, сунул им несколько банкнот, побыстрее выпроваживая их на улицу.

Вместе с клубами похожего на туман морозного воздуха в открытую дверь ворвалась нестройным хором музыка какого-то походного оркестра. Мелодия эта была хорошо известна по обе стороны противостоящих в стране политических сил. И если красные пели:

Снова мы в бой пойдем за власть Советов…

то белые наяривали под эту мелодию:

Мы снова в бой пойдем за Русь святую…

Причем белые все реже и реже вспоминали эту мелодию. Слишком сильную оскомину она набила в исполнении их противников.

Михаил пошире открыл дверь и вслед за девушками вышел на крыльцо. Сквозь белые, покрытые игольчатым инеем и сверкающие в ярко-солнечном морозном воздухе ветки редких деревьев, растущих в полисаднике, хорошо была видна набережная, по которой двигалась нестройными рядами одетая в кожухи, ватники, шинели – пестрая партизанская конница с непременными красными околышами в разнообразных, иногда удивляющих своей экзотичностью, головных уборах. От неожиданности Михаил попятился и, уже захлопывая дверь, краем глаза заметил группу колчаковских офицеров, которые абсолютно безбоязненно приветствовали эту дикую орду.

«Говорила сестрица Аленушка братцу Иванушке: „Не пей из копытца – козлом станешь…“ А мы вчера – из тазиков хлебали», – пытался проанализировать только что увиденное Михаил.

Он, разбудив друзей, стал звонить в штаб генерала Розанова.

К его удивлению, телефон, недавно подведенный к их особняку, функционировал нормально, и вскоре его соединили.

Трубку поднял начальник канцелярии – полковник Хилков, поставивший в известность Михаила о перевороте, сообщив, что в штабе жгут бумаги, а генерал занят погрузкой преданных ему частей на японские суда и что пока восставшие не чинят препятствий при эвакуации.

Власть перешла к земской управе.

Собравшись в столовой, друзья принялись обсуждать создавшееся положение. Возможность эвакуироваться вместе с войсками генерала Розанова в Японию и впоследствии, возможно, быть интернированными – они откинули сразу. После непродолжительного обмена мнениями Михаил подвел черту, слегка высокопарно, но иронично подражая дипломатам, на приемах у которых ему часто приходилось бывать, находясь на службе у Розанова:

– Итак, господа, наш коллега господин Лопатин оказался прав.

Он почтительным жестом наклонил голову в сторону Евгения. Тот, вальсируя руками, шутовски наклонился в ответ.

– Вывод ясен, – отбросив шутливый тон, уже серьезно продолжил Михаил. – Отсюда нужно уезжать, и как можно быстрее. Лично я сыт по горло этой свистопляской… В Европе же без хорошего материального обеспечения будет очень тяжело. Наши ценности находятся в Москве, изъять их сейчас без серьезного риска весьма проблематично. Тем более что я все равно собираюсь возвратиться – отдать кое-кому должок…

Его синие глаза при этих словах потемнели.

– Единственное место, где пока еще, – он выделил эти два последних слова, – находятся серьезные ценности, – это Государственный банк. И Евгений еще раз прав: если мы не сможем взять их, то их присвоит любая другая сволочь, которая сможет приблизиться к этому пирогу, вроде атамана Калмыкова. Неделю назад он ушел из Хабаровска на китайскую территорию, забрав с собой 36 пудов золота да еще – предварительно расстреляв сорок своих же казаков… Или атамана Семенова, который под шумок отхватил треть золотого запаса России…

Михаил сознательно ввернул слова «любая другая сволочь», тем самым приобщая себя к только что очерченному им кругу.

– Что поделаешь – с волками жить… как говорится… Я уже не говорю о японцах, которые неспроста поставили свои караулы и охраняют банк вместе с русской командой под руководством Юговича… А это – тот еще жук! Сами знаете… И честно говоря, альянс земской управы с большевиками добил меня окончательно. Те уже точно не упустят своего. И если другие, вроде нас, попытаются забрать хотя бы часть, то эти обычно забирают все…

– Ну да, – хмыкнул Евгений, – veni, vidi, vici[41]. Как ты это представляешь? Твои предложения?

– Сейчас я предлагаю заняться тренировкой. Мы уже неделю как не занимались, а хорошая физическая форма нам, я чувствую, ох как понадобится… Затем я пойду в банк – навестить Григория Владимировича. Посудачу со стариком по поводу переворота, заодно разведаю – где, что и как. Ты, Саша, – обратился он к Блюму, – говорил мне, что сблизился с бывшим следователем сыскного отделения. Пусть познакомит тебя с несколькими топтунами. Они сейчас как раз без работы сидят, лишняя копейка им не помешает… Следователю расскажешь сказку о глупом Отелло и злобном Яго, а топтунам потом дашь отдельное задание… Чует мое сердце: сейчас вокруг банка закрутится такая карусель, что успевай только поворачиваться. Нам только бы одну ниточку ухватить… А ты, Женя, отправляйся в госпиталь. У тебя все-таки больные, их в пять минут не покинешь… И вообще, в связи с переворотом есть предложение самоустраниться от несения любой службы! У нас и так мало времени – недели три, от силы – месяц, пока после переворота будет идти дележка власти. В городе среди властных и силовых структур будет идти неразбериха. Лучшего времени для претворения наших замыслов в жизнь трудно и пожелать… И думайте, напряженно думайте! Каждый вечер будем обсуждать различные планы. А теперь – за дело.

Как и всегда, когда судьба собиралась делать очередной крутой поворот, Михаил бесспорно занимал лидирующее положение в их компании. Так случилось и на этот раз.

Поэтому Евгений, понимая, что дискуссия окончена, поднял, как пушинку, тяжелый деревянный стол и, перевернув его на попа, перенес в угол.

Тыльная сторона стола, разрисованная кругами наподобие мишени, была густо усеяна следами от сюрикенов и ножей, которые метали в нее во время регулярных тренировок.

Сегодня тренировка проходила особенно интенсивно. Спарринги, которые поочередно проводил с друзьями Михаил, отличались особой жесткостью. Умываясь потом, ребята старались выгнать из себя следы вчерашних похождений.

Через полтора часа обнаженные, тяжело дышащие, с пульсацией в каждой жилке, с бешено стучащими от сверхнагрузки сердцами, они кинулись во внутренний дворик, ослепительно сверкающий на солнце девственно-белоснежным пушистым снегом. Он, казалось, зашипел от их раскаленных мускулистых тел. И они, инстинктивно радуясь ощущению собственной силы, молодости и здоровья, принялись энергично растирать себя комками тающего в руках снега, укутавшись похожим на туман паром, исходившим от них на морозе.

Вскоре, закончив завтрак, друзья разошлись, каждый – по своим делам.

Дни проходили за днями. Политические страсти в Приморье продолжали бурлить.

Сенсационное сообщение о расстреле верховного правителя Сибири – адмирала Колчака – по приговору Иркутского ревкома, продержавшись на газетных полосах всего несколько дней, кануло в Лету.

Уже началась поэтапная эвакуация американского экспедиционного корпуса. На одном из кораблей, который должен был перевозить эти войска, благодаря стараниям Михаила, были зарезервированы места.

Разработка операции по изъятию ценностей, а попросту говоря – по ограблению банка, – топталась на месте.

Невзирая на все ухищрения, которыми фонтанировал Михаил, окружая Маркина, невзирая на постоянный теплый, дружеский прием, который он встречал у Григория Владимировича, Муравьев не мог найти ни единой лазейки, ни единой зацепки, что могла бы привести его к задуманной цели. Парадоксальность ситуации, бесившая его, заключалась в том, что Маркин – умный человек, прекрасно разбиравшийся в политической обстановке края и предвидевший, в общем-то, судьбу ценностей, доверенных ему, – тем не менее не мог переступить через свое собственное моральное кредо – этакий своеобразный неписаный кодекс чести российского банкира. Он твердо повиновался букве закона, ныне уже не существующего.

Прием и расход ценностей в банке визировался комиссией земского временного правительства, куда входили представители всех партий, включая и коммунистов. Затем документы проверялись службой безопасности во главе с Юговичем, и только после этого они попадали на стол управляющего банком. От Маркина зависело очень многое, если не все. Без его воли доступ в хранилище был невозможен.

Ограбление же банка было абсолютно бесперспективным для тех возможностей и того короткого времени, которыми располагала группа Муравьева.

Охрану несли две команды: служба безопасности банка и японские войска, дублируя друг друга.

Григорий Владимирович любые провокационные намеки на эту тему, несмотря на огромную симпатию, питаемую к Михаилу, превращал в шутку и уходил от темы.

Муравьев, понимая, что кажущееся политическое равновесие носит временный характер, извивался ужом, пытаясь достичь своей цели. Он знал, что как только к власти придет какая-либо из сторон, а скорее всего – это будут японцы, имеющие многократный перевес в военной силе и далеко идущие имперские амбиции по захвату Приморья, – любая авантюра будет обречена на провал. Михаил это знал, но ничего пока поделать не мог.

Глава 15

В один из февральских вечеров, когда Блюм с Муравьевым, сидя у потрескивающего камина, перебарывались репликами, выстраивая и тут же отметая различные планы, в комнату ввалился заиндевелый, раскрасневшийся от мороза, возбужденный Евгений с еще не растаявшим инеем на густых, слегка косматых бровях. Он в присущей ему манере рявкнул с порога:

– Сидите, у огонька греетесь, а ваш товарищ сегодня полдня шлялся за одним нашим общим знакомым и накопал интересные факты, о которых вам, господа аналитики, не мешает поразмыслить!..

Оказалось, что сегодня, закончив работу в госпитале, Евгений решил приятно расслабиться с одной из молоденьких сестричек милосердия у нее на квартире.

Развалясь на стуле и упершись локтем в подоконник, он лениво поглядывал через окно на редких прохожих, спешащих по своим делам, с удовольствием прислушиваясь к шкворчаще-пахучим звукам, раздающимся из кухни.

Неожиданно его внимание привлекла чем-то знакомая фигура одного из прохожих. Тот, часто оглядываясь, напоследок еще раз внимательно осмотрев улицу, резко свернул в двери затрапезного трактира, расположенного напротив окна, где сидел Евгений.

В последний момент Евгений узнал в этом прохожем, несмотря на его странный наряд мастерового, их общего знакомого – Юговича.

На счастье Евгения, в квартире был еще и младший брат его подружки – невысокий, но шустрый гимназёр-пятиклассник, зубривший в соседней комнате латынь. Сразу сориентировавшись, Лопатин позвал его и, посулив денежку, предложил школяру проследить за человеком, которого он ему укажет, на ходу выдумав незамысловатую причину.

Одевшись, они уселись у окна в ожидании. Не прошло и получаса, как открывшиеся в очередной раз двери трактира выпустили Юговича в сопровождении одного из ответственных работников финансово-экономического совета, коммуниста Дедусенко, обращавшегося недавно к Евгению, как ни смешно звучит в эти времена, по поводу измучившего его геморроя. Обменявшись напоследок несколькими словами, они, дружески распрощавшись, разошлись в разные стороны.

Евгений, на прощание крикнувший удивленной подруге, что обед отменяется, выскочил вместе с гимназистом на улицу.

В последний момент они увидели фигуру Юговича, торопливо сворачивающего за угол. Евгений направил за ним мальчишку, следуя в отдалении и не выпуская из виду островерхий башлык[42], фасонисто венчавший гимназическую шинель. Югович и Лопатин из-за дальности расстояния не могли видеть друг друга, а на мальчишку навряд ли кто обращал внимание, поэтому возможность обнаружения слежки практически исключалась.

Единственное, чего боялся Евгений, это то, что Югович мог сесть в проезжавшую мимо пролетку. Но тот, поддерживая реноме мастерового, которому не по карману такой вид транспорта, целеустремленно двигался по направлению к элитной части города, где расположены особняки городских промышленников и торговцев.

Подходя к этим кварталам, Югович нырнул в одну из японских обжорок, которые в прошлом видели лучшие времена.

Гимназист указал подошедшему Лопатину на двери, где скрылся его подопечный. Сунув смышленому пацану небольшую сумму, Евгений предложил ему купить в обжорке какие-нибудь сладости и заодно – посмотреть, что делает там Югович. Сам же, скрывшись в ближайшей подворотне, стал наблюдать за входом.

Через несколько минут мальчик вернулся в подворотню, неся в кульке красные, аппетитно пахнущие, еще теплые креветки. Он сообщил, что в помещении, кроме хозяина, находится еще один японец в штатском, сидящий за дальним столиком. С ним Югович сейчас ведет оживленную, но негромкую беседу.

Коротая время в ожидании своих подопечных, любители сыска щелкали, как семечки, креветки, с сожалением вспоминая несостоявшийся обед, до тех пор, пока на пороге не показался их клиент. Мальчишка кинулся следом за ним, а Евгений продолжил караулить японца.

Тот не заставил себя долго ждать. В нем Лопатин сразу же узнал начальника японской контрразведки – майора Ямамото.

Как умудрился Лопатин распознать в затрапезном япошке с надвинутым на глаза котелком японского офицера, которого он мельком видел на приеме у Маркина, так и осталось для друзей загадкой.

Тем не менее это подтвердилось, так как Евгений, отпустив подальше японца, уже почти теряя его из виду, поймал пролетку и, обогнав его, успел заметить в прорезь тента, как тот направился в один из небольших особняков.

Свернув за угол, Лопатин приказал кучеру развернуться и поехал в обратную сторону. Остановился он, не доезжая нескольких десятков метров до интересующего его особняка, не привлекая к себе особого внимания, поскольку в это время дня улицы города были довольно оживленными.

В награду за его ожидание он увидел выходящего из особняка Ямамото, переодетого уже в офицерскую форму. На этот раз ошибка исключалась.

Узнав все, что ему было нужно, Евгений отправился назад, к своей подружке, в надежде возобновить прерванное свидание. К большому сожалению, обед его уже не ждал, и обиженная, совсем уже немилосердная сестра милосердия дала ему от ворот поворот, разрешив, правда, встретиться с братом.

Пацан рассказал, что Югович на другом конце города зашел в небольшой домик, из которого вскоре вышел в обычном для него одеянии а-ля Керенский вместе с красивой молодой дамой, по описанию один к одному соответствующей облику Оленьки Маркиной. Они сели в ожидавший их у калитки фаэтон и уехали.

– Вот адрес дома, – Евгений протянул Михаилу листок бумаги.

Рассказывая все это, Лопатин успел раздеться и, горячо жестикулируя, ходил по комнате, по-видимому продолжая еще переживать эти события.

В комнате наступила длительная тишина. Отчетливо слышалось тиканье массивных, в дереве, часов с огромным маятником и сопение взволнованного и голодного Лопатина.

– Будет чудом, если такой матерый разведчик, как Ямамото, не заметил слежки… – нарушил тишину Михаил. – Хотя… за ним следили непродолжительное время, и Женя действовал очень грамотно.

– История весьма интересная, есть над чем поразмыслить, – задумчиво произнес Блюм. – Как и следовало ожидать, не одних нас интересует содержимое Государственного банка…

– Ну что ж, приступим к разработке операции под кодовым названием «Вор у вора дубинку украл», – хлопнув ладонью по боковушке кресла, Михаил встал. – Вот только меня интересует: Ямамото хочет нагреть руки сам или действует по поручению своего руководства?.. Скорее всего – первое, так как японские власти действовали бы более прямолинейно – просто оцепили бы банк, и все. Он хочет опередить своих шефов. А тут еще эта комбинация с большевиками… Нет, Ямамото играет на свой карман. Что ж, постараемся этим воспользоваться!

– А меня также интересует, – решительно и со значением ворвался в разговор Евгений и, сделав паузу, чтобы привлечь внимание друзей, уже другим тоном сказал: – Когда мы жрать-то будем?

На следующее утро Михаил приказал Саше вызвать на встречу десяток бывших сотрудников сыскной полиции, которые, по недавней договоренности с таким же бывшим следователем, ожидали работы. Встреча должна была состояться в небольшом домике, специально снятом Михаилом для этих целей. У него оставалось еще много времени, поэтому, усевшись в кресло, он начал составлять план, пытаясь разгадать схему, по которой решили действовать их противники.

В том, что целью Юговича и Ямамото являлся банк, не оставалось сомнений.

В городе чувствовалось особое напряжение. Японские войска вели себя агрессивно. Различные провокации нарастали лавинообразно. Правительство, в которое входили и коммунисты, было настороженно. Тучи сгущались над Приморьем, о чем свидетельствовало заявление начальника дипломатической миссии при штабе экспедиционных войск графа Мацудайры, который в интервью газете «Осака Майничи» заявил, что эвакуация японских войск с русской территории откладывается на неопределенный срок.

Выяснив, что японцы обносят колючей проволокой одну из сопок в районе Владивостока; установили на чердаке аптеки Боргеса на углу Светланской и Алеутской улиц – два пулемета, на углу Алеутской и Фонтанной – пулемет; ведут наблюдение за земской управой, – а также собрав много другой обрывочной информации, Михаил составил цельную картину, из которой следовал вывод: в ближайшее время готовится новый переворот. И на фоне проходившей в то же время эвакуации американского экспедиционного корпуса становилось ясно: Япония закрепит за собой решающее военно-политическое положение на Дальнем Востоке под предлогом помощи чехословакам, чей корпус с нетерпением ожидал своей отправки на родину.

Несомненно, что операция по изъятию ценностей должна была произойти в это короткое время, до начала переворота. Счет шел уже, возможно, на дни.

Михаил якобы случайно познакомился в ресторане с одним клерком из центрального статистико-экономического отдела, где велся учет финансов, грузов, товаров и продовольственных запасов, и узнал от него, что в кладовых Государственного банка хранилось золото и платина в слитках, а также золотые монеты различных валют на сумму 72 миллиона рублей по курсу рубля на 1913 год[43]. Эта астрономическая сумма была, конечно, не по зубам ни Юговичу с Ямамото, ни Михаилу с компанией. Такие ценности могли заглотить только государственные структуры, будь это временное земское правительство, интервенты или коммунисты со своими обширными военно-политическими и экономическими инфраструктурами, имеющими возможность не только изъять, но и хранить эти ценности. Отдельные же люди, в силу своей осведомленности, могли только урвать себе небольшую часть сокровищ, помогая одной из этих структур прийти к финишу первой.

Но если земское правительство было слабо и уже практически не имело власти, а японские интервенты в посредниках не нуждались – в ближайшее время они власть захватят, не говоря о том, что их войска и так охраняют Государственный банк, – оставалась одна сила, которая могла под каким-нибудь хитрым предлогом изъять ценности из банка, переправить этот объемный груз в надежное место и сохранить его.

Дальневосточная коммунистическая организация на периферии занимала прочное положение и пока еще имела возможность влиять на крупные транспортные перевозки по железным дорогам, не говоря о том, что она входила частично в финансово-экономический совет земского правительства. Единственной преградой при изъятии ценностей коммунистами являлся управляющий банком Маркин, который мог наложить вето на их выдачу, потребовав резолюцию всего финансово-экономического совета, а не одного или нескольких чиновников, и как честный человек непременно бы сделал это. Да еще, возможно, какие-то препятствия создал бы японский караул.

Михаил облегченно вздохнул. Отдельные части разрозненной мозаики начали выстраиваться в цельную картину. Он понял, что могло связывать таких разных людей, как японский разведчик Ямамото, коммунист Дедусенко, финансовый авантюрист, спекулянт-проходимец Югович и обворожительная красавица Оленька Маркина, через которую они могли повлиять на не чаявшего в ней души отца. Конечно, львиную долю должен был забрать себе Дальневосточный комитет. Но немалый куш осядет и в карманах Ямамото, Юговича и Маркиной.

Времени на подготовку контроперации против этой троицы, судя по всему, оставалось в обрез. Тем более что им противостоял разведчик-профессионал Ямамото с его оперативными возможностями и поддержкой неограниченного, по меркам этой операции, количества воинских подразделений.

Встреча с топтунами приближалась, и Михаил, переодевшись в штатское и слегка изменив свою внешность (усы, баки), вышел на улицу, с удовольствием вдохнув полной грудью чистый морозный воздух.

В горнице небольшого аккуратного домика, как бы притиснутого к стене огромного склада одной из многочисленных американских факторий, расплодившихся в последнее время на всем побережье, Михаила уже ожидали люди, в общем-то, не похожие друг на друга ни внешностью, ни одеждой, ни манерой поведения, но имеющие какую-то неуловимую общность. Они пили крепкий чай, поданный гостеприимной хозяйкой – за гостеприимство было заранее щедро уплачено, – и перебрасывались редкими, ничего не значащими репликами.

Вызывая их по двое-трое, в зависимости от задачи, в соседнюю комнату и давая им задания, разумеется – с непременным авансом, Михаил понял, что объединяло этих людей: умные, цепкие, всепонимающие глаза.

Трех человек он выделил на круглосуточное дежурство у банка, приказав им немедленно сообщить, если возле него появятся грузовые автомобили, подводы или почувствуется какое-либо другое оживление в этом районе. Еще троих он направил на круглосуточное наблюдение за Дедусенко, выделив дополнительные деньги на использование извозчиков. Аналогичное задание получили еще трое для слежки за Юговичем. Двоих Михаил выделил для постоянного дежурства у маленького домика на окраине Владивостока, посещаемого Ольгой Маркиной.

Поставить наблюдение за домом, где, как он предполагал, находилась конспиративная точка Ямамото, Михаил не решился. Была слишком высока вероятность того, что профессионал высокого класса Ямамото обнаружит слежку и очень быстро выйдет на заказчиков. Да и открывать все карты малознакомым людям не хотелось. И так слишком много людей было посвящено в отдельные фрагменты готовящейся операции.

Он прекрасно понимал, что информация рано или поздно должна просочиться, высоко оценивая возможности японской контрразведки, но, в силу создавшейся ситуации, шел на риск, так как, по его подсчетам, все события должны будут развернуться в самое ближайшее время, за которое выйти на Михаила через его агентов было весьма проблематично.

Связь с ними он держал по телефону, проведенному в этот дом из закрытой на время фактории. Агенты в случае экстренной необходимости, должны передавать информацию хозяйке, а Михаил, периодически перезванивая ей, эту информацию мог получать. Этим методом испокон века пользовались все мировые секретные службы с тех пор, как был изобретен телефон.

Выйти могли только на старого следователя, который знал одного Блюма, и то – под другой фамилией.

Стараясь предусмотреть все возможные варианты развития событий, возвратившись домой, Михаил направил Блюма, чей невысокий рост и плакатно-стандартная внешность добропорядочного обывателя не привлекали внимания и вызывали доверие, в тот элитный квартал Владивостока, где располагалась конспиративная точка японской контрразведки.

Сейчас, в связи с Гражданской войной, многие дома этого квартала пустовали. Хозяева убрались подальше от греха в иные, более благополучные страны. Блюм должен был снять какой-либо из этих домов на параллельной улице, из которого бы просматривалась японская явка вместе с внутренним двориком.

Покончив с делами, Михаил расслабился. Механизм операции был запущен, сети расставлены. Осталось только ожидать – какая рыбка в них запутается, регулярно перезванивать, снимая поступающую информацию.

Уже смеркалось, когда появился как всегда спокойный, уравновешенно-элегантный Блюм и сообщил, что задание выполнено.

Двор особняка, арендованного Сашей, углом соприкасался с высоким каменным забором, окружающим особняк Ямамото. Машину, в которой хранились все необходимые на случай срочного бегства вещи, включая ручные пулеметы и достаточное количество гранат, Александр поставил в гараж и приказал охранявшему особняк мужичку поддерживать в нем плюсовую температуру, так как времени на разогрев двигателя машины, возможно, не будет. Затем он несколько часов провел на чердаке, пристально наблюдая за происходящим в соседнем доме.

Во дворе у Ямамото было два легковых автомобиля, один грузовик и, не считая нескольких штатских, в одном из которых Саша узнал японского майора, еще до взвода солдат.

Следом за Блюмом появился Лопатин и сообщил, что у проживающего поблизости господина Тарасова, промышляющего извозом, он купил два лучших фаэтона с лошадьми – они будут всегда наготове вместе с кучерами.

– О цене даже не спрашивайте… – он по-скупердяйски крутанул головой.

Вскоре сообщения от агентов посыпались одно за другим.

Первыми поступили сигналы агентов, следящих за Юговичем. Тот, подъехав к особняку Маркина, забрал оттуда Ольгу с двумя чемоданами. Поместив ее в снятом особняке, он отправился в банк.

– Из трубы до этого пустующего особняка пошел дым, – докладывал агент. – По-видимому, растопив печь, Ольга Маркина расположилась там надолго.

Через час еще два сообщения:

– Дедусенко приехал в Морской клуб, где находился Дальневосточный комитет коммунистов. Вскоре туда же прибыли три грузовика с группой портовых грузчиков в сопровождении двух эскадронов. По прибытии машин Дедусенко отправился в банк.

Агенты, дежурившие у банка, сообщали, что в одном из переулков, недалеко от них, появился грузовик с охраной, состоящей из японских солдат.

– Все, – поднялся Муравьев, опуская на рычаг телефонную трубку. – Пора выдвигаться. В оркестровой яме уже поднимают смычки, – имея в виду конкурентов, продолжил он. – А литавры, выступающие под занавес, еще не прибыли. Возможно, и дирижера придется сменить… Без нас этот оркестр не приобретет законченной формы, хотя аплодисментов ждать будет бесполезно…

– Опоздай мы на сутки – и отправляться бы нам в Европу с голыми жопами, – менее высокопарно завершил его речь Евгений.

– Сплюнь, – коротко порекомендовал ему Александр.

Дружно сплюнув через плечо, друзья облачились в удобные, не сковывающие движений короткие бекеши, где в различных кармашках удобно располагалась, по словам Лопатина, всевозможная самурайская мишура, и двинулись к выходу.

Неожиданный телефонный звонок остановил Михаила. Он снял трубку.

– Муравьев! – коротко бросил он.

– Михаил Николаевич! Миша! – Он узнал взволнованный голос Маркина. – Умоляю! Срочно приезжайте ко мне в банк! Умоляю! – еще раз повторил голос. – Мне необходима ваша помощь! Беда случилась, страшная беда! По телефону не хочу рассказывать… В последнее время мы очень сблизились… И генерал Розанов мне много рассказывал о вас! Может, вы сможете помочь? – Дрожащий от волнения голос замолк, ожидая ответа.

– Хорошо, скоро буду, – лаконично ответил Михаил и положил трубку.

События двинулись с мертвой точки и, подобно лавине, начинали вовлекать их в свое движение.

«Действительно: от судьбы не уйдешь, – думал Михаил, уже несясь в фаэтоне по направлению к банку. – Даже если бы мы не разработали эту операцию, то все равно были бы вовлечены в круговерть этих событий».

К банку Михаил подъехал один. Второй фаэтон вместе с друзьями остался неподалеку, чтобы не привлекать излишнего внимания.

Невзирая на ночное время, центр города продолжал жить «полноценной» жизнью. Светились вывески над различными ресторанами, и через периодически раскрываемые двери, вдоль по чистым, убеленным снегом улицам, неслись то рыдающие звуки скрипки, то вульгарно-пьяные цыганские мотивы, а то и просто отборный русский мат, виртуозно выражающий всю гамму чувств, навеянных этими мотивами, и показывающий, в зависимости от интонации, и радость, и отчаяние, и боль, и восхищение. В общем, народ не скучал.

Несмотря на ночное время, двери банка были открыты, правда – у входа стояла усиленная охрана. Услышав фамилию и проверив документы, начальник русского караула, извещенный о приходе Муравьева, провел его мимо бесстрастных японских солдат в один из кабинетов первого этажа, сообщив, что Григорий Владимирович скоро придет.

Вскоре в кабинет вошел Маркин. Определение – встревоженный или возбужденный – совершенно не соответствовало его теперешнему состоянию. Таким его Михаил еще не видел.

Не поздоровавшись, он вытащил из внутреннего кармана листок бумаги и протянул его дрожащими руками Михаилу со словами:

– Прочтите.

Это было не просто письмо – это был крик, мольба о помощи. Ольга просила выполнить требования человека, с которым она передала это письмо, иначе – ее уничтожат.

К письму прилагался перстень, который Маркин подарил дочери в четырнадцать лет.

По свидетельству отца, перстень этот уже невозможно было снять с пальца, поскольку девочка выросла. А недавно Ольга собиралась пойти в ювелирную мастерскую для того, чтобы перекусить дужку и переделать его.

– Но так и не собралась… – С тяжелым вздохом Григорий Владимирович подал перстень, на котором в углублениях виднелись ржавые пятна засохшей крови.

– Вместе с мясом сорвали… – продолжил несчастный отец со слезами на глазах.

– Расскажите все подробно, – разыгрывая сочувствие, попросил Михаил, которому стало уже все понятно.

Оказывается, перед закрытием банка Маркина посетил Дедусенко, который входит от партии коммунистов в финансово-экономический совет временного земского правительства. Он предъявил требование, подписанное заместителем председателя совета, тоже коммунистом – М. Я. Линдбергом, о передаче Дедусенко всех ценностей, хранящихся в банке. Требование было мотивировано обострившейся военно-политической обстановкой, возможностью очередного переворота и эскалацией японской интервенции. В связи с этим рекомендовалось через эмиссара финансового отдела Я. Т. Дедусенко переправить ценности в более надежное место.

Маркин ответил, что не может выполнить этого требования, так как, во-первых: этот вопрос полномочен решать правительственный совет, а не финансово-экономический отдел; во-вторых: одного его (Маркина) решения недостаточно, поскольку такие операции курирует еще и начальник службы безопасности банка – господин Югович; и, в-третьих, на это требуется разрешение японских властей, иначе японцы, входящие в охрану банка, не позволяют совершать подобные операции.

Дедусенко, сказав, что японский караул он берет на себя и с этой стороны препятствий не будет, посоветовал ему уговорить Юговича. После того как Маркин гневно указал наглецу на дверь, тот вручил ему от Ольги письмо и перстень, при этом вежливо, но хладнокровно сообщив, что если Григорий Владимирович хочет видеть живой и здоровой свою дочь, то он рекомендует не обращаться с запросами ни в правительство, ни в японскую миссию. Времени на раздумье, на оформление бумаг и подготовку ценностей к эвакуации он дал два часа, иначе вместо целой и невредимой дочери он получит ее по частям.

– Вы бы видели его лицо, когда он говорил это… – мрачно произнес сразу заметно постаревший за эти часы, ранее всегда подтянутый, холено-элегантный Маркин. – Они выполнят свою угрозу. К тому же Дедусенко сказал, что он не знает, где находится Ольга, и что она будет возвращена только после того, как ценности будут погружены в вагон и отправлены в Благовещенск. Так что на него воздействовать бесполезно, – заключил он.

Утерев проступившие слезы, старик продолжал рассказывать:

– К счастью, Югович согласился, но потребовал моего разрешения на брак с Оленькой и переоформление на нее некоторых моих личных счетов в западных банках. Откуда он только о них знает – ума не приложу… – Маркин удивленно пожал плечами. – Я вынужден был дать согласие и уже послал по телеграфу шифрограмму в шанхайское отделение одного из английских банков. Утром в английской миссии будет готова доверенность на Ольгу, заверенная консулом. Я уже подписал… Но, дорогой мой, – Григорий Владимирович просительно дотронулся до рукава бекеши Михаила, – я много наслышан о вас и ваших друзьях от генерала Розанова. Он очень высокого мнения о ваших способностях и навыках. Вы знаете, о чем я говорю…

Он выжидательно посмотрел на Муравьева и продолжил:

– Я не доверяю обещаниям большевиков, с трудом верю Юговичу, хотя принял все его условия… Я очень прошу именно вас заняться розыском и освобождением моей дочери, – и, остановив пытающегося что-то сказать Михаила жестом, в котором, несмотря на отчаяние, все еще сквозила уверенность финансового воротилы, заметил: – Я прекрасно понимал намеки, которые делали вы в последний месяц. Возможно, вы были правы… Время покажет. Так вот, знайте: в случае успешного выполнения моего поручения вы немедленно получите пятьдесят тысяч английских фунтов, о которых не знает никто. Теперь знаете вы, но я уверен в вашей порядочности. Так как? – Григорий Владимирович вопросительно уставился на него.

Михаил не собирался, успокаивая старика, выкладывать всю известную ему информацию, во-первых – не будучи уверенным, что сам Маркин не участвует в этой афере, а во-вторых – не надеясь, что он сможет держать эти сведения при себе.

Поэтому он, дав согласие, сообщил, что кое-какая информация обрывками доходила к нему, и он надеется, что дочь будет возвращена, после чего откланялся и вышел из кабинета.

В фойе он увидел Юговича, который встретил его змеиной улыбкой победителя. Не здороваясь, Муравьев направился к выходу, посмеиваясь про себя: «Битому неймется. Опять этот наступает на те же грабли».

Муравьев зашел в подъезд дома напротив. В одной из маленьких квартир расположились агенты, наблюдающие за банком и за Юговичем. Михаил рассчитался с ними и отпустил за ненадобностью.

Вернувшись к оставленному фаэтону, он, едва вскочив на подножку, погнал кучера к ожидающим его друзьям.

Через несколько минут они уже находились в комнате, которую только что покинули агенты. Муравьёв в бинокль принялся внимательно следить через окно за входом в банк. Главной целью являлся Югович. И хотя Михаил на девяносто девять процентов был уверен, что тот вскоре появится в домике, где находится Ольга Маркина, рисковать они не стали, решив издалека проводить его к нареченной.

Не прошло и часа, как к банку подъехал грузовик. Под его тентом с заднего борта, в зыбком свете уличного фонаря, вокруг которого кружился снег, были видны японские солдаты. После короткой заминки ворота, ведущие во внутренний двор банка, распахнулись, и грузовик медленно въехал внутрь.

Вскоре в сопровождении верховых показались, натужно рыча, еще несколько грузовиков. Они попали во двор тем же путём.

Улица вымерла. Была глубокая ночь.

– А теперь внимание! – возбужденно произнес Михаил. – Если я правильно рассчитал, то вскоре должен выйти Югович то ли с чемоданом, то ли с объемным пакетом либо с какой-нибудь другой кладью в руках. За свое посредничество он должен сорвать с японцев и большевиков солидный куш.

Действительно, не прошло и двадцати минут, как на крыльце банка появился Югович с объемистым саквояжем в руках. Опасливо, как вор, оглядываясь по сторонам, он сел в ожидавшую его пролетку и немедленно двинулся именно по тому маршруту, который перед этим Михаил определил как наиболее перспективный.

Не сговариваясь, друзья кинулись на улицу. Перехватить Юговича по дороге без шума было практически невозможно, и Михаил уже заранее решил захватить его в доме, когда тот немного расслабится.

Операция подходила к своему завершению. Михаил хотел закончить ее тихо, без крови, чтобы к утру, не привлекая к себе внимания, оказаться на борту американского корабля.

Как и было заранее намечено, Лопатин и Блюм, бешено нахлестывая коней, двинулись по параллельной маршруту Юговича улице и, обогнав, проверяли его движение на каждом перекрестке. Михаил же, отпустив его далеко от себя и практически невидимый в темноте на таком расстоянии, двинулся на своем фаэтоне за ним следом, чтобы, в случае если Югович надумает вдруг изменить маршрут, перехватить последнего на обратном пути.

Многоквартирные дома, стоящие сплошной чередой, по мере приближения к цели стали попадаться все реже, плавно переходя в пригород, белеющий покрытыми снегом крышами особняков; и только редко среди них попадались длинные бараки и двухэтажные здания с обшарпанными подъездами, где ютилась городская голытьба.

Не доезжая одного из таких домов, сразу за перекрестком Михаила перехватил Лопатин, ожидавший его уже минут десять.

Привязав поводья к фаэтону, возле которого возился Блюм, они зашли под небольшую деревянную арку. Из нее наискосок хорошо просматривался особняк, где находился Югович.

– Дело окажется сложнее, чем мы предполагали, – сразу, как только они скрылись в темноте арочного свода, хмуро сказал Лопатин.

Оказывается, агенты, дежурившие здесь, передали новую информацию. Пока друзья наблюдали за банком и выслеживали Юговича, к особняку подъехала машина, из нее вышли трое японских солдат; ими командовал человек в штатском. Они зашли в дом, и до прихода Юговича оттуда никто не показывался. Минут десять назад приехал Югович. Он, отпустив извозчика, зашел в дом, после чего раздался приглушенный выстрел, и опять все стихло. Только теперь уже у крыльца появился японский часовой.

Было видно, что, пересказывая события, агент заметно трусил. Его можно было понять. Одно дело – выслеживать влюбленную парочку и вести наблюдение за их гнездышком, другое – ввязаться в политическую интригу, да еще с явной мокрухой, да еще если в это дело замешаны японцы, от которых пощады, а не то что понимания, не жди.

Михаил сразу устранил это недоразумение, пообещав утроить и так немалый гонорар и выдав агенту часть денег сразу, а окончательный расчет пообещав через десять – пятнадцать минут, если они постерегут два спрятанных за углом фаэтона. Правда, пришлось усилить этот аргумент угрожающим заявлением о том, что ему известны адреса, где проживают агенты со своими семьями.

Политика кнута и пряника подействовала мгновенно. Бывшие филеры были тертые калачи, поэтому все поняли с полуслова, и через минуту Блюм, передавший поводья новым охранникам, присоединился к товарищам.

Вскоре из-под арки показалась невысокая женщина, перемотанная лошадиной попоной, стянутой веревкой. Ее голову прикрывала какая-то неопрятная тряпка в виде платка. Правда, всю несуразность этого убора при свете звезд, сияющих на чистом зимнем небе, рассмотреть было затруднительно.

– Двигай, красавица, – напоследок похлопал по спине эту нелепицу Евгений и, ехидно посмеиваясь, добавил: – Передай япошкам наше самурайское «Банзай».

Саша Блюм, вдыхая запах лошадиного пота, исходящего от напяленной на него попоны, пошатываясь, двинулся по направлению к интересующему его особняку, изображая пьяную нищенку.

Приблизившись к зданию, он через невысокую ограду сразу заметил часового, выделяющегося на фоне белого пятна стены, отражающей лунный свет.

Тихий шелест тяжелого кинжала, на мгновение поймавшего в полете это отражение, закончился глухим всхлипом, и солдат, импульсивно схватившись за горло, опустился, не издав ни звука, в пушистый сугроб.

Через несколько секунд три тени, мелькнув у калитки, притаились у входной двери. Через закрытые изнутри ставни не пробивалось ни лучика.

Прикинув примерное расположение комнат, обычное для этого региона, Михаил прошептал:

– В доме не более двух комнат. Времени на ожидание смены часового у нас нет. Врываемся и укладываем всех… Если Югович дернется, то и его. Постарайтесь не задеть Ольгу… И осторожней со штатским – эти самураи из контрразведки могут за себя постоять…

Приоткрыв двери, они прислушались к тишине, царившей в прихожей. Сквозь освещенные матовые стекла плотно закрытой двери, ведущей в комнаты, раздавались неясные приглушенные голоса и смутно просматривались два силуэта.

– Бог не фраер – все простит, – выдохнул Михаил фразу, почерпнутую из лексикона одного из своих детских наставников.

Толкнув двери, он ринулся вперед, правильно рассчитав неожиданность своего появления.

Оставив ближайшего к нему солдата следовавшему за ним Лопатину, он в прыжке, с хрустом опустил зажатую в кулак рукоятку револьвера на голову греющегося у изразцовой печки другого японца, и, не оглядываясь на происходящее у него за спиной, уверенный за свой тыл, в кувырке влетел в проем другой двери.

Михаил недаром опасался японца в штатском. Мгновенная реакция контрразведчика, если бы не кувырок, могла стоить Муравьеву жизни. Пуля, выпущенная японцем на долю секунды раньше выстрела Михаила, опалив ему волосы, впилась в дверной косяк. Но от ответного попадания – самого японца швырнуло к лежащему на диване с растекшимся на левой стороне груди кровавым пятном Юговича.

Картины закрутились с бешеной скоростью. Выронив пистолет и падая на умирающего, японец попытался метнуть возникший, как по волшебству, в его левой руке нож. Теряя последние силы, Югович успел перехватить занесенную для броска руку своего палача. Тут же, от второго выстрела, мозги самурая разлетелись по комнате.

Все было кончено.

От неожиданности даже Ольга, сидящая в углу со связанными руками, прекратила плакать и, опешив, жадно глотая воздух, со страхом смотрела на развороченный череп.

Поднявшись с пола, Михаил неспешно сбросил труп с раненого. Сейчас лицо Юговича оставило обычно свойственное ему презрительно-надменное выражение. Глаза, потерявшие стальной блеск, теплились затухающе-призрачным светом жизни.

– Вот и все, – чуть слышно прохрипел он сквозь пузырящуюся на губах кровавую пену, вкладывая в эти слова понимание бесцельности жизненной суеты, еще непонятной для живых и открывшейся для него во всей глубине мудрой простоты на грани незримой черты, уже отделявшей его от их мира, черты – такой страшной для живых и ставшей желанной, освобождавшей от страданий для него. – Все, – еще раз прохрипел он и полетел в маняще-бездонную пропасть гулкого небытия.

– Поторапливайтесь! – крикнул друзьям Михаил, разрезая веревки на постепенно приходящей в себя Ольге. – По всем прогнозам, сюда с минуты на минуту должны нагрянуть Ямамото со своей командой…

Ольга, мгновенно оценив свое теперешнее положение, уже кокетливо улыбаясь сквозь непросохшие еще слезы, кинулась в объятия Михаила, защебетав фальшивым мелодраматичным тоном заурядной провинциальной актрисы:

– О, мой рыцарь! Вы спасли меня! Это было так жутко…

Она несла эту романтическую околесицу, пытаясь обнять его, до тех пор, пока Михаил не отстранил ее, довольно грубо прервав:

– Да прекрати нести этот бред! Тебя ждет папенька, вот ему и будешь петь песни о том, как сговорилась с Юговичем ободрать его. И поторопись, не то эти песни будет слушать Ямамото, а ему свидетели не нужны…

Вскоре два фаэтона уже быстро двигались по пустынной, промерзшей брусчатке мостовой, погромыхивая на рытвинах, к дому, где был спрятан их автомобиль. Михаил не опасался обнаружить расположение этого особняка, поскольку Ольга, злобно что-то шипевшая в ответ на веселые подначки Лопатина, ласково поглаживающего тяжелый, набитый деньгами саквояж, навряд ли могла, находясь в глубине закрытого кожаным тентом фаэтона, определить маршрут, по которому они двигались.

Наконец, лошади остановились. Лопатин, в очередной раз ехидно-ласковым тоном спросив у Ольги – сколько зеленых портретов американских президентов придется на каждого, если все это разделить на три, и услышав в ответ набор шипящих звуков, чего он и добивался, уже давно с неприязнью относясь к этой жадной хищнице, удовлетворенно засмеялся. Взяв саквояж, он отправился в гараж, где спрятал его под сиденье автомобиля.

Как только Лопатин вернулся, Муравьев тут же хлестнул лошадей. Фаэтоны понеслись тихими ночными улицами к дому Маркина, и через двадцать минут они вместе с Ольгой уже поднимались по широкой лестнице, направляясь в кабинет Григория Владимировича.

Еще через считаные секунды, наблюдая Ольгу в объятиях ошалевшего от радости отца, ее притворные слезы, Михаил с горечью размышлял: «Какой же нужно быть сволочью, чтобы, играя на святых чувствах самого близкого человека, хладнокровно обманывать его в угоду своей алчности…»

Привлекая к себе внимание, Михаил, недвусмысленно кашлянув, произнес:

– Григорий Владимирович…

– Ах, Михаил, извините. – Маркин, отстранив дочь, порывисто направился к сейфу и, поколдовав над его замком, извлек из его недр пухлый кожаный портфель. – Здесь деньги, – и, протянув портфель, он добавил: – Рассказывайте…

У Михаила не было причин покрывать Ольгу. Поэтому он, без обиняков, коротко поведал историю аферы, в которой она играла непоследнюю роль.

Безобразная сцена, последовавшая после рассказа, поразила всех.

Светская шелуха мгновенно слетела с белокурой красавицы. С перекошенным злобной гримасой красным лицом она вдруг заорала прямо в лицо отцу, опешившему от этого рассказа:

– Да! Да! Старый дурак!.. Это все придумала я! Мне надоело смотреть, как ты, пестуя свою идиотскую порядочность, забыл обо мне! Забыл о том, что существуют другие страны, где можно спокойно жить, наслаждаясь богатством!.. А ты, сидя на мешке с деньгами, с принципиальным идиотизмом твердил о чувстве долга! Как я тебя ненавидела… Ничего, теперь посмеюсь я. Ты, как последний дурак, попался на удочку и перевел на меня свои вклады! Теперь побудешь в моей шкуре, вымаливая у меня копейки на жизнь… А вы, – обратилась она к Михаилу, – получили свои деньги и убирайтесь! Игра окончена!

Она в ярости, с грохотом смела со стола тяжелый письменный прибор из зеленого малахита.

– Про-о-чь! – еще раз истерично заорала она, так что на тонкой шее некрасиво вздулись синие вены.

Не желая более наблюдать эту грязную сцену, Михаил молча развернулся и вслед за друзьями вышел из кабинета.

Громкие голоса, доносившиеся из-за прикрытой двери, преследовали их почти до самого выхода, когда вдруг раздались два выстрела, и все стихло.

Михаил передал Блюму портфель и приказал ждать его в фаэтоне, а сам вместе с дворецким, стоявшим у дверей, кинулся на второй этаж, к кабинету хозяина особняка.

Картина, представшая перед ними, не радовала взор. На полу, прислонившись к стеллажу, сидела Ольга с маленьким кровавым пятном чуть повыше переносицы. Ее лицо после смерти опять приобрело ту чистоту и невинность, что когда-то покорили сердце Михаила. В двух шагах от дочери, лицом вниз, широко раскинув ноги, лежал Маркин. Из-под его густых с проседью волос, скрывавших лицо, вытекла небольшая лужица крови, а рука продолжала сжимать крохотный браунинг.

Вся эта картина напоминала сцену из какого-то театрального представления – настолько все это выглядело ненатурально.

Михаил прикоснулся вначале к шее Ольги – пульс не прощупывался. Ее отец тоже оказался мертвым. Его психика не выдержала ночного напряжения и вскрывшейся затем гнойной бездны между ним и единственной дочерью. Эти два выстрела были, наверное, тем единственным методом, который прекратил подошедший к апогею всплеск его душевных страданий. Так или иначе, но этого уже никому не дано было узнать. Смерть сняла здесь свою жатву.

– Оставьте все как есть, – обратился Муравьев к остолбеневшему дворецкому. – Я сообщу в милицию. Ожидайте их прихода.

Близился рассвет. Михаил заторопился. Сегодня заканчивалась погрузка на корабли. Им нужно было до окончания погрузки успеть попасть в казармы, где расквартированы американские войска и где их ожидал знакомый еще по дипломатическому поезду офицер, пообещавший помочь при эвакуации.

Его ничто больше не держало в этом доме. Со смертью этих людей оборвалась еще одна ненужная нить, связывавшая его с прошлым.

Сбежав по кроваво-бордовой ковровой дорожке, устилавшей лестницу, он быстрыми шагами пересек обширный вестибюль и, преодолевая сильные порывы ветра, с трудом открыв дверь, почти столкнулся с майором Ямамото, поднимавшимся по ступенькам портика.

Реакция и обостренное чувство опасности в очередной раз не подвели Муравьева. Уже в прыжке нанося ногой прямой удар в грудь японца, не ожидавшего такой прыти от русского, он заметил в свете уличного фонаря своих товарищей со скованными за спиной руками, в окружении солдат. Не успела голова подлетевшего от удара Ямамото коснуться земли, как он уже стремглав несся вверх по лестнице – туда, откуда он только что вышел. В его распоряжении были секунды, пока японцы не очнутся и не начнут его преследовать.

Кинувшись в глубь дома, Михаил, наталкиваясь в темноте на предметы, захлопывал за собой двери, переворачивая массивную мебель, припирающую их и затрудняющую преследование.

Одна, вторая, третья комнаты…

Захлопнув за собой очередную дверь, он очутился в противоположном конце дома. Окна выходили в небольшой сад, покрытый снегом, мерцающим в свете луны. Это была спальня Ольги, в которой он часто бывал во время отсутствия ее отца. Поэтому он привычным движением, не создавая шума, распахнул двери, ведущие на небольшой балкон, и, перемахнув через перила, провалился в неглубокий сугроб.

Не мешкая ни секунды, бегом, увязая в снегу, Михаил двинулся в глубину сада, что примыкал к участку соседнего особняка, выходящего на другую улицу.

Значительная фора во времени, отделявшая его от преследователей, вселяла уверенность в том, что он уйдет.

Друзей нужно было выручать как можно быстрее. Время катастрофически ускорило свой бег. Сегодня они должны быть на корабле.

Он уже знал, куда направится, поэтому перешел на легкий размеренный бег, сохраняющий дыхание.

– Раз, два, три, четыре – вдох. Раз, два, три, четыре – выдох.

Воздух с шумом вырывался из его легких, создавая вокруг, на морозе, облака пара. От выступившего пота одежда стала влажной, но дыхание оставалось ровным, сердце пульсировало ритмично, тренированные мышцы не ощущали усталости. Физическая нагрузка напрочь уничтожила нервозность и взвинченное состояние, которое появилось у него с вечера, на заключительном этапе операции. Он все время ожидал подвоха. Он чуть ли не физически ощущал, что где-то они должны проколоться, и постоянно был настороже. И вот теперь, когда беда пришла, он успокоился. План вызволения друзей уже четко сложился в его голове.

– Раз, два, три, четыре – вдох. Раз, два, три, четыре – выдох.

До кварталов, где располагались особняки иностранных миссий, оставалось пару километров.

– Мы сядем сегодня на корабль… Раз, два, три, четыре – вдох. Раз, два, три, четыре – выдох…

Глава 16

Известный дипломат, возглавляющий сейчас японское консульство, граф Мацудайра, еще не ложился. Основной этап операции, который сегодня заканчивал майор Ямамото, той самой операции, что под покровительством и с разрешения графа разрабатывалась в течение месяца, благополучно завершился. О ее проведении никто из официальных лиц не знал, и действия Ямамото не были отражены в документах. А проще: суть операции сводилась к тому, что крупный государственный деятель и дипломат в сговоре с высокопоставленным представителем японской разведки, воспользовавшись положением и властью, которой они были облечены на государственной службе, совершили деяние, что иначе как мошенничеством, хотя и очень крупным, нельзя было назвать. Их действия нанесли ощутимый урон экономике и политике Страны восходящего солнца. В результате: казна большевиков значительно пополнилась, астрономические суммы в золоте и валюте осели в карманах Мацудайры и Ямамото, а прямое указание премьер-министра об аресте ценностей после оккупации Владивостока в конце февраля – начале марта, после эвакуации американского корпуса, было сознательно саботировано. Мацудайра мог спокойно сослаться на форс-мажорные обстоятельства. Ну а микадо[44], в чью казну должны были поступить эти деньги, остался с носом.

Даже за гораздо более мелкие преступления наказывали смертью не только виновника, но и всю семью, а на весь род накладывалось несмываемое пятно позора. Но возможность в короткий срок превратиться в могущественного финансового магната выпадает столь редко, а вариант был практически беспроигрышный.

И вот ценности уже перевезены и хранятся в надежном месте, осталась только зачистка свидетелей[45], и ни одна душа не узнает об истинном положении вещей.

Мацудайра в волнении вышагивал по кабинету, несмотря на то что все развивалось по плану и первый этап операции завершился, возбуждение не покидало его – слишком многое поставлено на карту. Сейчас он ожидал звонка.

С минуты на минуту Ямамото должен был сообщить о ликвидации первой партии свидетелей, куда входили Югович и управляющий банком Маркин с дочерью.

Неожиданный стук прервал размышления. В кабинет вошел его секретарь, не ложившийся спать до тех пор, пока бодрствовал его хозяин.

– Начальник караула доложил, что в миссию рвется адъютант генерала Розанова – капитан Муравьев. Он требует срочной встречи с консулом и хочет передать известия о событиях в Государственном банке.

Мацудайра недовольно поморщился: «Ну вот, придется убрать еще и начальника караула и секретаря… Слово „банк“ в эту ночь не должно звучать в стенах моего кабинета».

– Проси. – Он жестом отослал секретаря, удивленного решением своего шефа.

«Да, секретаря нужно убрать непременно», – еще раз подумал граф.

Войдя вслед за секретарем в кабинет главы миссии, Михаил, не теряя времени на объяснения, швырнул сюрикен в шею молодого человека, а в следующее мгновение – нанес мощный удар в низ живота Мацудайры. От дикой режущей боли тот скрутился калачиком на полу и, не в силах перевести дыхание, вывалил содержимое сегодняшнего ужина на богатый персидский ковер, устилавший кабинет.

Пока он переводил дыхание, Михаил обвязал его талию несколькими шелковыми веревками, закрепил за спиной гранаты, к кольцам которых привязал длинные прочные шнуры, объединенные в одну веревку.

Еще не преодолев болевой шок, Мацудайра почувствовал, что мощная рука, схватив его за шиворот, поставила на дрожащие от боли и страха ноги.

Такого унижения он, принадлежащий к высшей знати Японской империи, никогда в жизни не испытывал. Консул терялся в догадках: «Кто этот человек, посмевший поднять на меня руку, и что ему нужно?»

А когда на него надели форменный сюртук и пальто, после чего со стороны спины была прорезана дыра в материи, сквозь которую протянута веревка, и все это проделано в абсолютном молчании, ему стало по-настоящему страшно.

– Звони Ямамото, – человек, назвавшийся адъютантом Розанова, протянул ему трубку телефона.

На град вопросов, которыми засыпал его перепуганный консул, Муравьев, кратко освещая ситуацию, заявил:

– Мне нужны мои друзья. Я предлагаю твою жизнь в обмен на них и похищенный портфель с деньгами. Звони! – Он жестко ткнул трубкой в лоб дипломата.

Заметив, что тот все еще колеблется, Михаил ударил, с хрустом ломая его правую руку, и тут же заткнул ему рот, чтобы дикий крик не переполошил окружающих.

Мацудайра, едва не потеряв от боли сознание, был сломлен. В течение нескольких минут жизнь благополучного сановника превратилась в ад. Даже в страшном сне он не мог предположить, что с ним – любимцем императора, по мановению руки которого начинались войны и десятки тысяч людей шли на смерть, – могло случиться такое. Он понял, что сейчас нужно подчиниться. Потом… потом он отыграется на этом щенке и его друзьях. Сейчас главное – выйти живым из этой передряги.

Попросив девушку на коммутаторе соединить его с абонентом, он назвал номер и стал ждать. После продолжительных гудков трубку все-таки сняли, он услышал голос Ямамото.

Извергая потоки брани, накопившейся у него за тот короткий промежуток времени, что он был подвергнут истязаниям и унижению, Мацудайра злобно и предостерегающе закончил:

– …И послушайте меня, майор! Если вы думаете от меня избавиться при помощи этого русского, то знайте – у меня в сейфе лежат документы, в которых сообщается о нашей последней операции, а копии находятся в именном сейфе в Японии. Так что, если со мной что-либо случится, насладиться обретенным богатством вы не сможете! И еще, майор. Зачистка свидетелей остается на вас! А то, я смотрю, одних убираете, а другие – плодятся, как грибы! Не играйте жизнями – ни своей, ни моей…

– Хватит. – Перейдя на японский, Муравьев вырвал трубку из рук дипломата. – Слушайте меня внимательно, Ямамото… – и Михаил изложил свои жесткие требования по процедуре обмена.

Закончив разговор с майором, Муравьев повернулся к консулу:

– А теперь, ваша светлость, – злобная ухмылка исказила его правильные черты, – пройдемте к сейфу: о бумагах вы вспомнили очень кстати. И не заставляйте меня ломать вам кости одну за другой. Да и времени у нас в обрез. Так что с нейтрализацией свидетелей придется повременить. Не дай бог, если эти бумаги попадут в чужие руки! Вот это и будет гарантией моей безопасности.

Михаил споро обшарил карманы японца и извлек связку ключей. Мацудайра не сопротивлялся.

Муравьев своей жестокостью целиком подчинил его волю, и вскоре они уже мчались на машине по заснеженным улицам, ловя отражение фар в глазницах заиндевелых окон.

Развязка приближалась. Нервы напряжены до предела. Михаил, несмотря на то что им вроде бы были предусмотрены все случайности, все-таки сомневался в благоразумии Ямамото, от которого можно ожидать любой каверзы. Но пока все развивалось по плану.

Возле особняка, где находилась конспиративная явка японцев, их уже поджидали Блюм и Лопатин в окружении военного караула во главе с Ямамото. Улица была пустынна. Ни один звук не нарушал предутреннюю тишину спящего города. Машина остановилась в нескольких десятках метров от ожидающей их группы людей. Все замерли.

– Передайте водителю, – по-русски обратился Михаил к Мацудайре, – чтобы Ямамото не делал глупостей. Ваша жизнь – залог нашего благополучного бегства. В случае вашей гибели Ямамото перекроет все улицы города, нас неминуемо схватят, и компромат может попасть в чужие руки, но ни нас, ни вас это уже не будет интересовать. Только живым вы можете удержать его от необдуманных шагов…

– Не нужно разжевывать мне прописные истины, – почувствовав близкое освобождение, надменно прервал его дипломат.

Он повелительным тоном пролаял несколько гортанных японских фраз водителю, после которых тот пулей вылетел из машины и, скользя по мокрому снегу, бросился к ожидающим его японцам.

Вскоре Александру и Евгению развязали руки, вручили небольшой чемодан, содержимое которого было тут же проверено, и они не спеша двинулись к машине.

– Лихо ты, – улыбнулся разбитыми губами Лопатин, принимая из рук Муравьева два револьвера, прихваченных им в японской миссии. – Я уже думал – все, дотанцевались… Оказывается – бал продолжается, танцуют все.

Михаил объяснил друзьям – что нужно делать, и они скрылись за массивной деревянной калиткой, открыть которую пришлось, перепрыгнув через забор. Раздался басовитый собачий лай, но тут же мгновенно прекратился после сухо щелкнувшего выстрела. В свете фар было видно, что японцы после выстрела нерешительно двинулись к машине.

– Стоя-а-а-ть! Наза-а-а-д! – заорал Муравьев, больно ткнув дулом револьвера в затылок своего пленника. – Останови их!

Мацудайра в панике пролаял команду своим подчиненным, высунувшись из открытого окна. Те остановились и затем, после повторного приказа, нехотя двинулись назад.

Михаил вышел из машины, открыл переднюю дверцу, где сидел японец, и, перехватив свободной рукой веревку за спиной пленника, вытащил его из машины. Затем он заставил дипломата уткнуться головой в капот, далеко отставив ноги. Положение это – достаточно неудобное, так как руки Мацудайры, связанные впереди, были одновременно привязаны и к туловищу. Постепенно разматывая веревку, прикрепленную к кольцам гранат, Михаил скрылся за калиткой.

Распластавшись в снегу за воротами, он выбрал себе такую позицию, откуда можно было свободно наблюдать за действиями японцев и видеть напряженную спину дипломата, ожидая сигнала друзей.

Те, преодолев высокий забор, уже оказались во дворе арендованного ими особняка, ворота которого открывали выход на соседнюю улицу.

Уже светало. Сумрачный зимний рассвет все резче очерчивал предметы, окружающие Михаила; и даже схематичные фигуры японских солдат приобрели более реальные очертания. Были видны их напряженные лица, свидетельствующие о том, что они в любую секунду готовы сорваться на помощь своему начальнику. Впереди всех переминался с ноги на ногу Ямамото.

«Ишь, собака, бьет копытом», – усмехнулся про себя многозначности и перевернутой логике родного языка Муравьев и тут же услышал звук заведенного мотора.

Японцы тоже услышали этот звук, далеко разносящийся в тишине, и заметно оживились. Ямамото сделал несколько шагов вперед.

– Стоя-а-а-ть! Наза-а-а-д! – проревел Михаил и угрожающе пошевелил веревкой, прикрепленной к кольцам гранат за спиной Мацудайры.

Тот, как эхо, повторил его приказ.

Японцы остановились. В ту же секунду раздался сигнальный свист Блюма.

– Наза-а-а-д! – еще раз рявкнул Муравьев и, уже отползая, заметил, что Ямамото повиновался его приказу.

«Все! Теперь вперед!» – приказал Михаил себе и, пружинисто подскочив с земли, понесся к забору. Но снег, предательски заскрипевший под его ногами, и опавшая веревка оповестили пленника о свободе. Позади раздались гортанные крики.

«Скоро японцы будут здесь», – понял Муравьев и наддал. Высокий каменный забор не представлял для него серьезного препятствия. Но, уже взлетев на него, он боковым зрением заметил солдат, которые успели преодолеть расстояние, отделявшее их от калитки, и проникли во двор.

Первые впопыхах, на ходу, выпущенные пули засвистели над головой. В кувырке приземлившись на ноги, Михаил, не сбавляя темпа, кинулся к стоящей возле распахнутых ворот машине с работающим двигателем, поджидающей его.

Верх был откинут, и в его кожаную гармошку плотно упирались лапы ручного пулемета, за которым примостился Лопатин. Блюм, заметив мчащегося к ним Михаила, плавно отпустил сцепление, и машина тихо покатилась. Едва Муравьев прыгнул на сиденье, как она, почти одновременно с пулеметной очередью, выпущенной Лопатиным, рванулась вперед.

Друзья уже успели отъехать метров сто, как вслед за ними проезжая часть зазеленела шинелями японских солдат. Лопатин вместе с Михаилом, уже пристроившим рядом второй пулемет, полоснули по этой толпе, оставив на снегу жухло-зеленые пятна трупов. Но скоро эта картина сменилась. Машина, заскрипев тормозами, юзом вписалась в поворот и понеслась дальше, оставляя за собой в наступившей тишине, прерываемой только натужным ревом мотора, клочья утреннего тумана.

Нет, мы не будем сдерживать коней.

Ведь что цыганка нам ни напророчит —

Но в жизни не бывает двух смертей,

А у одной – с оскалом неразборчивости почерк, —

Мы труса не отпразднуем, хребет перегрызем

Любой беде, судьбе наперекор.

Ведь в жизни не бывает двух смертей,

А для одной – у нас короткий разговор.

И нам закат не заслонит рассвета,

И мы себе не будем изменять.

Ведь в жизни не бывает двух смертей,

Ну а одну не стоит поминать.

Они проехали уже достаточно далеко от места стычки. Мимо проносились замерзшие лица многоэтажных домов, нахмуренно глазевшие на них из-под седины снежных карнизов, мертвыми стеклами окон. Ледяной ветер, казалось, вместе с одеждой срывал с них мясо, проникая до самого скелета.

Редкие прохожие с удивлением оглядывались на открытую машину, мчащуюся по покрытой неглубоким свежим снегом мостовой. Город просыпался. Слава Богу – еще не попадались патрули. Им просто везло. Но они приближались к району дислокации чехословацких и американских частей, так что на везение полагаться больше не приходилось, и машина по распоряжению Михаила свернула в ближайшую подворотню.

Ветер стих. Блюм, выскочив из машины, достал объемистый чемодан. Друзья, быстро переодевшись в добротную штатскую элегантную одежду, приобрели вид добропорядочных господ. И только наметанный глаз мог определить по строгой выправке в Муравьеве и Блюме офицеров.

Лопатин одним ударом своей огромной ладони по днищу бутылки женьшеневой водки вышиб пробку. Приятным огнем жидкость обожгла их внутренности, и, ни слова не говоря, они, прихватив с собой чемоданчик и саквояж, набитые деньгами, растаяли в тумане распахнутой перед ними улицы.

Рассвело. Перед литыми чугунными воротами, прикрывавшими уже с утра накатанную снежную дорогу, ведущую к казармам американского экспедиционного корпуса, остановилась пролетка. Из нее вышел элегантный молодой человек, который, брызнув на часового синим взглядом, вежливо приподняв котелок, попросил вызвать лейтенанта-командера флота США Хенди Мак-Кейна. Чистая английская речь произвела должное впечатление на строгого караульного. Поэтому он, вызвав свистком своего напарника, отправился на поиски.

Вскоре на проходной появился радостно улыбающийся капитан-лейтенант. Он уже давно с тревогой поджидал друзей, хорошо знакомых ему еще по совместному длительному путешествию на поезде из Челябинска до самого Владивостока. Тревога была продиктована не только его дружеским расположением, но и прагматичным американским воспитанием. Солидный аванс, выданный ему, полностью ушел на подмазывание начальства, с трудом согласившегося предоставить на одном из кораблей американской флотилии маленькую каюту для трех русских, мечтающих покинуть свою дикую страну.

Они не были исключением. Вместе с американским корпусом эвакуировалось еще много русских, некоторые – вместе с семьями. И военные неплохо заработали на этом. Тем более что командующий американскими войсками на Дальнем Востоке генерал Гревс дал на это официальное разрешение, и для этой цели были специально выделены несколько пароходов.

Капитан-лейтенант с облегчением вздохнул, увидев трех друзей. Он чуть ли не ощутимо почувствовал шуршание увесистой пачки зеленых банкнот, да и само путешествие в компании этих веселых парней обещало быть приятным. Взглянув на Лопатина, он с удовольствием вспомнил расхожую шутку, бытовавшую в поезде: «Сегодня похмелился с русскими – лучше бы я умер вчера».

Услышав от русских, что они хотели бы попасть на пароход инкогнито и желательно не попадаться на глаза японским властям, третий день уже единолично контролирующим и охраняющим владивостокский порт, он с притворной озабоченностью нахмурил брови и недвусмысленно потер большой и указательный пальцы.

– Все будет оплачено, – успокоил его Михаил.

Мак Кейн внутренне просиял – эта маленькая и не представляющая для него особого труда услуга сулила ощутимую прибавку к его вознаграждению.

Вскоре они, переодетые в американскую форму, в составе какого-то подразделения уже поднимались по трапу парохода. В каюте их ожидала штатская одежда, предусмотрительно доставленная туда американским моряком.

Содрогнувшись всем своим тяжелым корпусом от резкого рывка буксира, корабль отделился от причала, на котором толпа провожающих выкрикивала уже ставшие ненужными и пустыми последние слова прощания, пытаясь подольше сохранить эфемерные нити, связывающие их с близкими, отправляющимися куда-то далеко. И вместе со все увеличивающимся промежутком разделявшей их воды приходило дикое и ставшее осязаемо тяжелым понятие – навсегда.

Михаил до боли сжал поручни, с тоской вглядываясь в покрытые снегом сопки, окружающие город и бухту. Поверх сопок, где-то в вышине, ветер рвал свинцовые тучи, похожие на злые гривы диких ордынских коней, будоража в сердце неясно-тяжелую память. Родина!..

– Я еще вернусь сюда… – тихо прошептал он, не догадываясь, насколько точны, в своем жестоком пророчестве, окажутся его слова.

Пройдет не более пятнадцати лет, как он с этого же самого места, в очередной раз оглянувшись на знакомые сопки, скатится в холодный и мрачный трюм, получив удар прикладом от озверевшего энкавэдиста, с последним караваном[46] отправляясь не в солнечную Францию, а на ставшую для нескольких миллионов зэков могилой – Колыму.

– Мы вернемся сюда, – положив свою тяжелую руку ему на плечо, поправил его Лопатин.

Примечания

1

Оригинал: Лемносский бог тебя сковал

Для рук бессмертной Немезиды,

Свободы тайный страж, карающий кинжал —

Последний судия позора и обиды.

2

Здесь и далее – стихи автора романа.

3

Половой – официант трактира.

4

Вольнопер (жарг.) – вольноопределяющийся.

5

Прототип Свиридова – бывший начальник харьковской Чека Саенко, расстрелянный большевиками же за бандитизм (биография в книге изменена).

6

Сюрикен – холодное метательное оружие, представляющее собой металлический диск в форме звезды.

7

Часть погребального обряда у древних славян до и после похорон сопровождалась плясками, веселыми играми, жертвоприношениями и пирами.

8

Бархатная книга – родословная книга знатных русских боярских и дворянских фамилий.

9

Отсылка к «Фаусту» Гёте.

10

А. С. Пушкин. «Египетские ночи» – поэма об одной ночи любви, подаренной Клеопатрой трем юношам, расплатившимся за это своей жизнью.

11

Династия русских князей – основателей древнерусского государства.

12

Речь идет о повышении в чине. На время Гражданской войны, в отличие от красных, в белой армии, по моральным соображениям, боевые награды были отменены: воевали в собственной стране.

13

Деза (жарг.) – дезинформация.

14

Франсуа Рабле, французский роман «Гаргантюа и Пантагрюэль», 1533–1552 год.

15

Такие развлечения (по рассказам очевидцев) устраивали для себя сотрудники харьковской ЧК под руководством небезызвестного Саенко. Ночью арестованных мужчин и женщин раздевали догола, выпускали в сад и охотились на них.

16

Эксами (жарг.) – экспроприациями.

17

«Яр» – популярный ресторан в дореволюционной Москве.

18

Alma mater (лат.) – мать кормящая; здесь жарг. название университета.

19

А. С. Антонов – главарь кулацко-эсеровского мятежа в Тамбовской и части Воронежской губерний. В 1917–1918 годах – начальник уездной милиции в Кирсанове.

20

Козья ножка – самокрутка.

21

Урицкий Моисей Соломонович – председатель петроградской Чека, убит эсером в 1918 году.

22

Духонин Н. Н. – генерал-лейтенант. Временно и. о. верховного главнокомандующего. В ноябре 1917 года убит солдатами в Могилеве.

23

Санкюлоты – термин времен Великой Французской революции. Санкюлоты – представители городской бедноты.

24

Хитров рынок (Хитровка) – наиболее криминализированный район дореволюционной и послереволюционной Москвы. Уничтожен в первой половине 20-х годов.

25

Иван (жарг.) – до революции – теперешние воры в законе.

26

Александерплац – здесь находились управления разведки и политического сыска Германской империи.

27

Борджиа – знатный род испанского происхождения, сыгравший значительную роль в Италии в XV – начале XVI века. Наиболее известные представители – Родриго Б. (папа Александр VI), Чезаре Б., Лукреция Б. – отличались высокой степенью аморальности, безнравственности, циничности, подлости и предательства. Оправдывали любые злодеяния в их стремлении к личному возвышению.

28

Медичи – флорентийский род, игравший важную роль в средние века в Италии. Екатерина Медичи – французская королева в XVI веке. Методы борьбы – отравление политических противников.

29

Томмазо Кампанелла (1568–1639 годы) – итальянский философ, поэт, политический деятель. «Город солнца» – утопическое произведение об идеальной общине.

30

Мельпомена (из греческой мифологии) – одна из девяти муз, покровительница трагедии.

31

Стивенсон Роберт Льюис (1850–1894 годы) – английский писатель приключенческого жанра.

32

Майн Рид Томас (1818–1883 годы) – американский писатель авантюрно-приключенческого жанра.

33

В этом небольшом отрывке слова автора перемежаются с цитатами, взятыми из книги Льва Троцкого «Моя жизнь» (глава «Поезд»).

34

Margaritas ante porcas (лат.) – метать бисер перед свиньями.

35

Камарилья (исп.) – от камара – палата, двор монарха, придворная клика, заправляющая делами государства в своих корыстных целях.

36

Бусидо (япон.) – путь воина, самурайский кодекс чести.

37

«Дредноут» – английский броненосец 1906 года выпуска. Название линейных кораблей подобного типа.

38

Здесь – похмелье.

39

Макиавелли (1496–1527 годы) – итальянский политический мыслитель, историк. Макиавеллизм – политика, пренебрегающая нормами морали.

40

Лазо С. Г. – руководитель Военного совета Дальневосточного края. В мае 1920 года на станции Муравьев-Амурский вместе с другими руководителями ВС живьем сожжен в паровозной топке японскими интервентами и белогвардейцами.

41

Veni, vidi, vici (лат.) – пришел, увидел, победил. Юлий Цезарь.

42

Башлык (тюрк.) – капюшон, надеваемый поверх головного убора.

43

Факты соответствуют действительности.

44

Микадо (япон.) – буквально – величественные врата; здесь – титул императора Японии.

45

Большинство руководителей Приморского комитета коммунистической партии во главе с С. Лазо после переворота 5 апреля 1920 года были арестованы и зверски замучены японскими оккупантами. Лазо, Луцкий, Сибирцев – были сожжены в паровозных топках (вторая партия свидетелей – гипотеза).

46

Караван – (здесь) караван судов.

Content

Юрий Маслиев
Убить Троцкого

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Примечания