Кингсли Эмис

Эта русская

Глава первая

Человек, исполнявший в небольшом собрании обязанности председателя, хотя, конечно, называли его по-другому, явно собирался заканчивать:

– Итак, когда этот вопрос поднимут на заседании по перспективам развития, я выскажу мнение, которое, сколько я понимаю, разделяет большинство присутствующих, а именно, что в целом мы верны традиции уважать потребности общества, однако существует точка зрения меньшинства, каковую я попрошу изложить… Дика, и тут, Дик, ты им вмажешь. Никто не возражает?

Говорящий изъяснялся интеллигентным или, пожалуй, скорее интеллигентским языком, время от времени сдабривая его нарочитыми шероховатостями – вставными разговорными оборотами, а то и модным жаргонным словечком или расхожим выражением – вернее, тем, что сам принимал за таковые. Заведующий кафедрой Халлет считал, что его естественный стиль речи, старомодно-профессорского толка, в данном случае столь же неуместен, как, скажем, строгий костюм при галстуке (или так ему, по крайней мере, казалось) или как если бы он вдруг взял и сбрил свою бороду.

Тут Халлет, сидевший, разумеется, не во главе стола, а на втором месте с краю, поймал взгляд одного глаза, принадлежавшего коротко стриженному, усатому молодому человеку в безрукавке, выставлявшей напоказ нагромождение разномастных браслетов, вздернутых к самому плечу. В этом одном глазу – взгляд другого был устремлен в потолок, примерно метром выше всех голов, – было обиженное выражение; впрочем, оно там было всегда.

– Слушаю вас, Дункан, – откликнулся Халлет. – Вы хотели бы добавить… вам опять что-то приспичило?

В его расхожих оборотах подчас проскальзывало вежливое хамство.

– Здесь не полное представительство.

– Вы хотите сказать, Дженкинса нет. Так он сюда и не собирался. Он в командировке, везет же…

– Вы прекрасно знаете, что я имею в виду не Дженкинса. Я хочу сказать, что среди присутствующих нет ни одной сотрудницы кафедры.

– А ведь верно. Похоже, слиняли домой.

– Вы так думаете? А насколько мне известно, они просто договорились бойкотировать это заседание.

– Вы хотите сказать, их не просто нет, а они демонстративно отсутствуют. Понятно. Дошло. Все четверо?

– Грант-Соус не считает наше заседание официальным.

Вовремя идентифицировав этот словесный тандем как фамилию и даже смутно припомнив относящуюся к ней свирепую женскую физиономию, Халлет поспешил согласиться:

– Да-да, конечно. – И тут же добавил: – Впрочем, нас тут достаточно, чтобы принять официальное решение, понимаете, о чем я?

– Разумеется. Просто хочу, чтобы мое мнение внесли в протокол.

– Да. Конечно. Естественно. Непременно. Что-нибудь еще?

Нет, больше, похоже, ничего не было, по крайней мере на данный момент. Заседание закончилось. Молодой человек, сказавший свое слово, даже позволил себе улыбнуться в развесистые усы; безрукавка на нем, между прочим, была куда чище, чем иной раз.

Халлет, может, даже высказал бы последнее соображение вслух, если бы его приперли к стенке. Однако вместо этого он выждал немного, а потом попросил коллегу постарше, того, которого недавно назвал Диком, задержаться и выпить с ним по рюмочке.

– Как всегда, прошу прощения, что назвал тебя Диком, Ричард, – добавил он, как только они остались вдвоем. – В этой компании приходится следить за собой, не то обвинят в зазнайстве. Я, кажется, это уже говорил?

– А твоя борода – разве не зазнайство? – осведомился Ричард Вейси. – Я, кажется, тебе этого еще не говорил, но давно об этом думал. У этих молодцев ведь ни у кого нет бороды. Виски с водой, и воды побольше, если можно.

– Конечно можно. Видишь ли, по их понятиям мне полагается борода. Это свидетельство моей старомодности.

– А я? Разве я для них не старомоден?

– Старомоден, еще бы, только в другом смысле. Твоя старомодность заключается в том, что ты много знаешь. Они правда так считают, Ричард.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что они меня за это еще и уважают?

– Отнюдь, однако и против ничего не имеют. Просто принимают как должное, свыклись за давностью лет. На каждой кафедре обязательно подвизается какой-нибудь пережиток, который много знает. Тут уж ничего не попишешь, как они выражаются.

Они прошли в своего рода жилые покои, примыкавшие к помещению кафедры. Пожелай Тристрам Халлет уподобиться какой-нибудь провинциальной чиновной шишке, он мог бы здесь угощать гостей специально приготовленным и сервированным обедом, не говоря уж о выпивке, без особых хлопот принимать душ, мыть голову и бриться, – словом, здесь были все условия для разгула и разврата, если бы вдруг кому-нибудь вздумалось предаться таковому в стенах Лондонского института славистики. Вся эта роскошь, простаивавшая впустую за исключением случаев вроде сегодняшнего, образовалась на волне мощного всплеска финансирования, о каком в нынешнем десятилетии приходилось только мечтать. Институтское начальство теперь ломало голову, что делать с этой бессмыслицей, а новоиспеченные лекторы и преподаватели тем временем ютились в общем помещении кафедры, разделенном на клетушки.

Халлет со своим бокалом расположился то ли внутри, то ли поверх разлапистого кресла с округлыми подлокотниками, напоминающими закатанные в плащевку подушки, – на первый взгляд выглядело оно очень уютно. Ричард Вейси таким же образом устроился напротив, хотя чтобы усесться в это кресло как следует, прислонившись к спинке, нужно было отрастить бедренные кости метра в два длиной.

Показав взглядом, что обмен шутками завершен, Халлет проговорил:

– Так ты действительно собираешься заявить на этом, как его там, заседании по перспективам развития, что твоя перспектива развития – сохранить в полном объеме изучение русских текстов на языке оригинала для уровней А и Б?

– На русском языке. Да, конечно, Тристрам. А чего ты ждал?

– Ничего. Разумеется. Просто хотел уточнить.

– Вернее, хотел предложить мне еще раз все обмозговать. Вдруг передумаю?

– Да нет, хотя, конечно. Хотел немножко побрюзжать о нашей грустной перспективе. И чтобы понимающий человек посочувствовал. Что бы ты ни делал, что бы ни говорил – даже ты, Ричард, – лет через пятнадцать или того меньше русские тексты будет читать только жалкое меньшинство студентов, а то и вовсе никто. Разве ты это не понимаешь?

– Как только это произойдет, я немедленно уйду на пенсию, как раз пятьдесят пять стукнет.

– Ричард. Ну зачем так Просто подумай, что лучше и насколько лучше. – Казалось, Халлет сейчас вскочит и примется шагать из угла в угол или, по крайней мере, по некоторой части обширного пространства комнаты, но вместо этого он лишь безрезультатно покопошился внутри или поверх своего кресла. – Черт побери, – продолжал он. – Ну послушай. Можно подумать, тебе раньше никто об этом не говорил. Если студент прочтет «Преступление и наказание» по-английски – это не просто лучше, это гораздо лучше, чем если он вообще не станет его читать, не сунет носа дальше заглавия, – а так оно, безусловно, и будет повсеместно, кроме как здесь и еще в нескольких подобных заведениях.

– Знакомство с текстом не должно ограничиваться сюжетом.

– Ну, помилуй, в нашем заведении студенты этим явно не ограничатся. Да и сюжет подчас бывает важен и интересен. До такой степени, что некоторые возможно, засядут за книгу по-русски.

– Предварительно поучив язык на каких-нибудь краткосрочных курсах, да? – Ричард осушил свой стакан. – Тебе не хуже моего известно, что у Достоевского каждая фраза написана так, как мог написать только он. В переводе, даже в самом лучшем переводе, это пропадает.

– Тогда, позволь спросить, зачем тебе было переводить Александра Блока?

– Кроме всего прочего, затем, чтобы подтвердить безусловную справедливость вышесказанного. Да брось ты, Тристрам. Неужели… да я уверен, тебе тоже противно думать о том, что юные оболтусы, прочитав русского классика по-английски, станут говорить себе: ну вот, одолел, превзошел, усвоил, – хотя что он на самом деле усвоил? Бледный, искаженный, уменьшенный список с реальности. Или, может быть, они успокоятся на том, что хоть и не знают романа, зато знают, о чем он. Ужас. Прости, я должен был это сказать, хотя и сознаю, что ты…

– Слышал это и раньше, пусть не в столь резких выражениях. Да. – Покряхтев и побарахтавшись с большей целенаправленностью, Халлет наконец сумел выбраться из кресла. – Я вот что тебе напоследок скажу. Ты попусту тратишь слова, и я это знал с самого начала. Даже самый образованный и самый мудрый человек не в состоянии встать на пути регресса. Или это я уже тоже говорил?

– Значит, по-твоему, мне надо бросить эту затею?

Халлет как раз начал выражать свое несогласие, когда наружная дверь рывком отворилась и в комнату, походя постучав, вошел щуплый светловолосый молодой человек лет тридцати. Это был упоминавшийся раньше Дженкинс, самый молодой преподаватель кафедры.

– Здравствуйте, Нейл, – ровным голосом проговорил Халлет, – А мы думали, вы уже уехали.

– Почти уехал. Следующая остановка Хитроу, потом прямиком в старушку Москву. Просто заскочил подкрепить силы перед дальней дорогой. Ну и попрощаться, конечно.

– Вам повезло, что вы нас застали, – заметил Ричард.

– Да, очень жаль, что я пропустил заседание. – У Нейла был провинциальный выговор, и только внушительный список академических успехов открыл ему, несмотря на это, путь на кафедру – Как оно прошло? Вижу, вам удалось невредимыми выйти из боя.

– Вам передадут протокол, – отозвался Халлет.

– А их по-прежнему ведут? Ну, с этим можно не спешить, по крайней мере в моем случае. У меня впереди полтора месяца блаженной свободы.

– Довольно курьезно звучит, если учесть, куда вы едете, – заметил Ричард.

Прежде чем ответить, Нейл Дженкинс поставил выданный ему стакан на узкий низенький столик, оценил расстояние до ближайшего кресла-раскоряки и легким скачком метнул туда свое тело. Это действие сопровождалось его характерным, отрывистым смешком, звучавшим почти непрестанно. Смешок повторился, когда Дженкинс перевел взгляд с Ричарда на Халлета и обратно, впрочем, в этом не было ничего непочтительного.

– Пожалуй, – проговорил он. – Пожалуй. Я прилагаю массу усилий, чтобы по прибытии на место как можно сильнее удивиться.

– Вы только в Москву или еще куда-нибудь? – спросил Халлет.

– Еще в Киев, разве я не говорил? Развлечение похоже, будет по полной программе. Одна ложка дегтя в бочке меда: я вряд ли увижу дивную Данилову. – После короткой паузы и парочки смешков Дженкинс пояснил: – Анну Данилову, поэтессу, то есть, я хотел сказать, поэта. Вы, конечно, слыхали, что она здесь?

– А, эта, – проговорил Халлет. – Юное скандальное дарование?

– Сколько я знаю, со скандалами покончено. Она утихомирилась. Уважаемый деятель искусств и все такое прочее.

– Кто это вам сказал?

– Не помню, Ричард. – Дженкинс опять перевел взгляд с одного на другого. – Все говорят. То есть те, кто не так привередлив по части художественных достоинств, как вы. Без этих вечных: «Да она ведь совсем бездарна, да он ведь совсем бездарен». Это, конечно, не мое дело, но вам не кажется иногда, что вы много теряете?

Ответа не последовало. Халлет проговорил:

– Возможно, стоит устроить ей творческий вечер, раз уж она здесь.

Вскоре после этого Дженкинс откланялся.

– А все-таки согласись, он довольно симпатичный. И действительно большой знаток Пушкина.

– Совершенно согласен. И все-таки я бы ни за что не взял на себя ответственность за его поведение в Москве.

– Ты что, не помнишь себя в его возрасте? Любой человек старше сорока казался не то чтобы старикашкой, а страшным занудой. Кстати о занудах, я ведь собирался пробрать тебя не только за то, что ты как клещ вцепился в свои русские тексты, но и за злостное нежелание пойти на компромисс. Тебе не кажется, что лучше спасти хоть какие-то обломки кораблекрушения, пока еще есть что спасать? Умей приспосабливаться – так это, кажется, теперь называют.

– Это призыв к попустительству. Совершенно бессмысленный.

– Может, и так. Ну что ж, удачи тебе, Уинстон. – Почему-то в этот момент борода Халлета приобрела особенно нелепый вид. – Вся беда в том, что тебя некому поддержать.

– В каком смысле?

– Даже моя поддержка – в том смысле, что я с тобой не согласен, но не пытаюсь тебе мешать, – не вечна. Я хочу сказать, что я не вечно буду сидеть в своем кресле. Ты и не догадываешься, до какой степени не вечно. Черт. Ричард, я просто пытаюсь сказать, что, как ни грустно, я, возможно, уйду на пенсию в конце года, уж никак не позже конца следующего.

– Надеюсь, не из-за здоровья.

– Нет. Вернее, не только.

– Это очень грустно, Тристрам.

Ричарду действительно было грустно. За одиннадцать лет работы он привык к Халлету и искренне восхищался его неколебимой приверженностью собственным принципам.

– Спасибо. Я уведомлю тебя и о сроках, и о причинах, когда все немножко прояснится. Но как бы то ни было, без меня тебе придется туго. Трудно вообразить себе нового заведующего, который станет потворствовать твоему преподаванию русских авторов на русском.

– Или заведующую.

– Тем более заведующую. Кстати, пока не забыл, тебя просили забрать записку из центра перераспределения информации, или как там теперь называют будку привратника.

Через несколько минут, после нисходящего путешествия на лифте мимо непостижимых картин научной жизни на других этажах, Ричард шагал по тесному, мощенному камнем дворику к главным воротам. Его довольно высокая, довольно мрачная, внушительная фигура с привычно опущенной головой достигла входа в каморку привратника под часовой башней. Отсюда, подняв глаза, он увидел двух девушек, судя по виду студенток, ему незнакомых, которые приближались к нему со стороны улицы. Одна промелькнула и тут же исчезла, другая оказалась блондинкой с длинными прямыми волосами, в узкой голубой юбке. В этот момент грузовик, кативший мимо метрах в десяти, громко фыркнул или хрюкнул – словом, издал не свойственный грузовикам звук Ричард отвлекся, и блондинка прошла мимо раньше, чем он успел снова на ней сосредоточиться. Да, вид на голубую юбку сзади был даже более впечатляющим, но на Ричарда словно повеяло предостерегающим холодком старости. Ему всего сорок шесть, а уж гудок грузовика способен отвлечь его от такого достойного внимания зрелища. А ведь в былые времена он бы и бровью не повел, столкнись рядом два самосвала. Или, может быть, сами по себе такие мысли – признак старения? Ричард покачал головой и свернул в каморку.

Внутри, под еще одним низким потолком, весьма и весьма древним, он встретился взглядом с толстым ломтем облаченной в униформу пожилой женской плоти, всем своим видом напоминавшей начальницу концлагеря, слава Богу, без косынки на голове.

– Вновь, мой свет, мы вместе, – проговорил он, цитируя непонятого, неуслышанного Хаусмена.

Страховидная привратница не удостоила его вниманием, однако через некоторое время извлекла из какого-то укрытия листок малоформатной бумаги, на котором было накарябано нечто невразумительное о необходимости встретиться, России и, кажется, поэзии; все это заканчивалось номером телефона, в котором, по крайней мере, хватало цифр, чтобы придать ему правдоподобие.

– В котором часу мне звонили? – спросил Ричард.

Привратница, опустив глаза, сосредоточенно копалась в ящиках под стойкой.

– Утром, – невнятно пробормотала она. – Примерно…

– Я почти все утро был у себя в кабинете, а моя секретарша все время у телефона.

– У меня рабочий день только начался, – заявила привратница, с торжествующей улыбкой извлекая из-под стола какой-то съедобный предмет и начиная деловито сдирать с него обертку.

– Разве вы больше не переадресуете звонки на кафедральные телефоны?

Набив рот батончиком с орехами, привратница помотала головой, не обязательно выражая несогласие, а потом махнула рукой, уведомляя, что вопрос закрыт. Видимо, по ее понятиям рабочий день уже закончился.

Не вдаваясь в дальнейшие расспросы, Ричард скомкал листок и аккуратно засунул в карман, чтобы потом выбросить. Встреч, России и поэзии в его жизни и так было с избытком.

Тем не менее он поблагодарил привратницу. Преподавателям предписывалось быть вежливыми с обслуживающим персоналом, что на практике означало: ты, преподаватель, пореже разевай рот а то в следующий раз и вовсе никакой записки не получишь. Доблестная представительница обслуживающего персонала аккуратно смахнула кончиками пальцев несколько крошек со своего рабочего места и решительным кивком предложила Ричарду выметаться.

Стоял июнь 1990 года, промозглый и дождливый; неопрятные лужи неспешно подсыхали на тротуаре. Некоторое время спустя Ричард уже шагал сквозь сутолоку по Карет-стрит, направляясь к омерзительному на вид, но весьма полезному подземному лабиринту, где дожидался его «Фиотти ТБД»; спустя порядочное время он все еще сидел за рулем, рывками продвигаясь по той же самой, теперь и вовсе запруженной улице в обратном направлении, к элегантному, удобно расположенному домику времен Регентства в западном квартале, где он жил. По дороге он твердо решил продать машину в начале зимнего семестра, чтобы не тратить попусту денег, не свалиться с инфарктом и т. д., – такое твердое решение он принимал каждый рабочий день вот уже несколько лет кряду.

Добравшись до цели, он поставил «ТБД» в садике перед домом, заняв его чуть ли не весь, и открыл своим ключом парадную дверь. Внутри было теплее, потолки выше, чем в институте, а тамошнего ощущения уныния, неприкаянности и неуютности не было и в помине, и сегодня, как всегда, он был за это благодарен. Тем не менее далеко не все здесь было так, как ему бы хотелось.

Во-первых, хотя в доме и было теплее, чем на улице, но все-таки не особенно тепло. Поскольку на календаре значился месяц июнь, отопление было выключено. Ричард даже не попытался пойти его включить, потому что это закончилось бы либо подскоком температуры до тридцати градусов, либо взрывом. Его так и не научили управляться с этим устройством, вернее, он сам не научился, а даже если бы и научился, ему никогда не пришло бы в голову позволить себе такую вольность – как, например, не пришло бы в голову в неурочное время запустить водогрей, отключавшийся с часу до пяти, что дня, что ночи. Нет, во всех подобных вещах, от отопительных приборов и сухих завтраков до планов на отпуск и семейного бюджета, Ричард полностью полагался на свою жену.

Жену его звали Корделия; прошагав через величественный вестибюль, Ричард выпалил ее имя, оповещая о своем приходе. Вообще-то выпаливать такое замысловатое имя было трудно и ненатурально, но всяко лучше, чем выкрикивать по слогам, и он уже здорово наловчился. Сверху долетел обычный отклик, слабый, писклявый, скорее причитание, чем приветствие; выпаливать что бы то ни было Корделия не умела.

По установившейся привычке Ричард сразу прошел в свой кабинет на первом этаже. Это была тесная комнатка с небольшим письменным столом, на котором, – помимо пишущей машинки и связанных с нею вещей, вроде отпечатанных рукописей, громоздились стопки книг, брошюр и прочей литературы на русском языке, о русском языке или о русской словесности. Другие книги – пухлые тома, собрания сочинений – теснились на деревянных полках вдоль стен, полки эти уходили за пределы комнаты, в коридор, и занимали короткий проход возле лестницы. Здесь не было ничего лишнего, никаких картинок, фотографий, украшений, ни единой, самой неброской, суперобложки – Ричард сдирал их при первой же возможности, оставляя только клапан, если на нем было что-нибудь полезное.

Тут его внимание привлекла записка, положенная на пишущую машинку – так всегда делала Корделия, – начертанная черными чернилами, твердым изысканным, аккуратным почерком. Издалека писания Корделии напоминали хорошо сохранившийся средневековый манускрипт, а при ближайшем рассмотрении оказывались столь же нечитабельными. Впрочем, в этой записке речь явно шла о телефонном звонке. В других домах давно избавились от подобной докуки, обзаведясь автоответчиком, но Корделию мысль об автоответчике не прельщала.

Из каракуль Корделии Ричард разобрал достаточно, чтобы почти полностью увериться: это вариация, по-иному искаженная, на тему записки, которую он получил в институте, а потом отправил в урну на Карет-стрит. Текст был столь же невнятен, однако цифры телефонного номера после дешифровки вроде бы совпали. Ричард прислушался, не услышал ничего, кроме гула могучего потока машин, с ревом и лязгом струящегося в тридцати метрах от его окна, и без всякого энтузиазма снял телефонную трубку.

Вскоре на другом конце кто-то хмыкнул.

– Мне передали, что меня просят позвонить по этому номеру.

Осторожность, как врожденная, так и благоприобретенная, не дала ему сказать больше.

– С кем вы, пожалуйста, хотели бы говорить?

Сказано было с запинкой и с русским акцентом, не очень сильным, однако заставляющим предположить, что человек редко отваживается изъясняться по-английски. Ричард повторил то же самое по-русски, потом, поколебавшись, кратко представился.

– Вы говорите, вы англичанин?

– Разумеется, англичанин.

– Один момент.

Это было произнесено строгим, заговорщицким тоном. Потом до Ричарда долетели отголоски придушенного обмена репликами по ту сторону накрытой ладонью трубки, отчего он подумал: мало ему хлопот с соотечественниками, еще русских не хватало, и это чувство все нарастало во время затянувшейся паузы.

Наконец раздался интеллигентный девичий голос – по-русски, кажется, с московским выговором, хотя в фонетических тонкостях Ричард был не особенно силен.

– Простите, как, вы сказали, вас зовут?

Ричард еще раз назвал себя.

– Так это действительно вы, доктор Вейси, а я сомневалась. Просто замечательно, что я наконец-то вас разыскала. Позвольте представиться. Меня зовут…

Раздались короткие гудки. Ричард повесил трубку и остался сидеть, в голове у него крутились сразу несколько мыслей, одна – что, стоит ли перезвонить позже, он решит позже, другая – что у девушки приятный голос. В конце концов… разговор прервала не она, а кто-то другой, видимо, первый его собеседник, который намеренно помешал ей назвать свое имя. Почему? Тут, видно, сказывается русский характер, скрытность, залог выживания при царизме и до него, равно как и при Ленине, и при Сталине, и при их преемниках, да и в будущем. Ну, с этим все. Пока.

Ричард помедлил за столом, вяло размышляя, как дивно было бы жить в мире попроще, и тут услышал из гостиной звуки, свидетельствовавшие о присутствии там Корделии. Вообще-то это была ее гостиная не в том смысле, что где-то в доме была другая, принадлежавшая ему, и даже не в том, что его допускали туда только в особых случаях или не допускали вообще, – нет, просто и отделка, и обстановка соответствовали ее вкусу, от розовой краски на стенах, увешанных рисунками и гравюрами с изображением исторических развалин, до сбродной антикварной мебели, тяжелых малиновых портьер и ползучих растений. Она же за все это и заплатила, как, впрочем, и за сам дом, и за его отделку, и практически за все находящиеся в нем вещи, и долговечные, вроде ванны, и преходящие, вроде бутылки бургундского. Ричард платил за телевизор, звуковую аппаратуру и обслуживание автомобиля.

Богатство жены, в общем, не вызывало у него иных чувств кроме непритворной радости и благодарности, и он редко жаловался, даже самому себе, на то, что свалилось оно крайне несвоевременно, сильно пошатнув его репутацию порядочного человека. Истинная правда, Корделия унаследовала материнское состояние еще до свадьбы, но правда и то, что к тому моменту, когда ее пятидесятичетырехлетняя мамочка, отличавшаяся завидным здоровьем, рухнула с небес вместе с сотней-другой бедолаг куда-то в Скалистые Горы, свадьба была уже делом решенным, – однако о последнем обстоятельстве все почему-то благополучно забыли. Впрочем, на эту забывчивость Ричард смотрел сквозь пальцы. Гораздо труднее оказалось смотреть сквозь пальцы на то, что подобное положение дел плавно и органично (как говорят об исправной работе не дающего сбоев механизма) привело к тому, что владелица денег в одиночку решала, на что их стоит или, в некоторых случаях, не стоит тратить.

Не тратились они, например, на тот сорт китайского чая, который Ричард любил больше других, поскольку был он вроде как подороже и продавался далеко не в каждом чайном магазине. В первый год-другой семейной жизни Ричарду бы еще, пожалуй, пришло в голову заикнуться, что он сам прихватит пакетик чая по дороге с работы, или просто принести этот самый пакетик в дом без предварительного согласования. Другое дело теперь. Он слишком явственно представлял себе, какие угрызения совести – с легкой примесью досады – отразятся на лице Корделии, едва она увидит, до чего его довела. Потом она примется объяснять, дотошно, словно втолковывая что-то очень трудное или совсем незнакомое, насколько было бы проще, если бы кто-то один (она) вел хозяйство и отвечал за все – закупку продуктов и прочих припасов, рассылку заказов, оплату счетов. Особенно оплату счетов. Но, конечно, Корделия очень-очень постарается раздобыть этот самый чай – как, ты сказал, он там называется? Да Бог с ним, решал Ричард в этот момент, она никогда не могла запомнить ни одного названия.

Некоторая часть ее денег – весьма внушительная – была потрачена на ее гардероб, не только, разумеется, на предмет мебели с этим названием (похоже даже, что эпохи Вильгельма IV), занимавший почетное место в их супружеской спальне, так что его собственный платяной шкаф (ок 1935 г.) выглядел рядом сущим заморышем, но и на то, что она носила на плечах и на прочих частях тела. В данный момент комплект состоял из белой водолазки, тонкой, безыскусной, однако мягким блеском напоминавшей о своей цене, бирюзовой юбки из плотной, похожей на замшу ткани и итальянских туфель, украшенных золотой монограммой производителя. Золотая монограмма перекликалась с массивными браслетами на ее запястьях, точнее, на манжетах водолазки. Корделия любила золотые браслеты и иногда говорила, что это единственная роскошь, которую она может себе позволить.

Едва он отворил дверь и шагнул в гостиную, она подняла глаза, приветствуя его улыбкой, исполненной обожания. Неизменную радость, с которой она его встречала, Ричард считал одним из ее бесспорных достоинств. Другим, еще более существенным достоинством была ее внешность, особенно большие ярко-синие глаза и свежая, нежная кожа, под стать превосходной фигуре. Ричарда ее красота поразила с первого взгляда, задолго до того, как он задумался, есть ли у нее матушка, тем более есть ли у той деньги. Да и сейчас он по-прежнему считал Корделию красавицей, хотя ей уже пошел сорок второй год и даже несмотря на то, что она уже почти десять лет была его женой.

Ричард еще шел через комнату, а Корделия уже вскочила с кресла и, слегка звякнув браслетами, протянула руки ему навстречу. Когда он приблизился вплотную, она крепко обняла его и поцеловала – это его тоже порадовало, хотя на миг мелькнула мысль, уже мелькавшая раньше, – а как, интересно, она его встретит, если он, скажем, потерпит кораблекрушение у берегов Аляски, проведет несколько дней в открытом море – а потом вернется домой. Нет, так, просто мимолетная мысль.

Они сели за низкий столик, разделенные подносом с чайным сервизом, и Корделия налила ему чаю из своего чайника, бело-розового, с преобладанием белого. Чай был китайский, любимого ею сорта и вполне любимого им сорта; его чашку она наполнила примерно на две трети. Он бы хотел, чтобы чашка была наполнена на семь восьмых, и даже пару раз уже упоминал об этом, но Корделия растолковала ему, что в Китае чай разливают именно так, как разливает она, и все тут.

– Как дела? – спросила она; впрочем, в том, что она об этом спросит, он был уверен заранее.

– В общем, ничего особенного. Было заседание кафедры. Потом Тристрам Халлет пригласил выпить по стаканчику, поговорили немножко о планах на будущий год.

Корделия явно решила, что обзор новостей завершен, поскольку продолжала без паузы:

– Этот грек или кто он там, который приходил на прошлой неделе, чего-то там напортил. Я как раз заканчивала обедать, смотрю, котел ну просто кипит ключом. Пока я добралась до выключателя, он чуть было не взорвался.

– Из-за этого отопление и отключилось?

– Путик, ну ты ведь знаешь, они не имеют друг к другу никакого отношения. Отопление просто отключено. А что, тебе холодно?

– Ну…

– Если холодно, надень что-нибудь тепленькое.

Последнее слово она произнесла так тиобиньгое; выговор у нее был своеобразный, и к главным его особенностям относились замещение глухих согласных звонкими (грег, годёл, одобление) и замена гласных дифтонгами (закианчивала, киупит, дуобралась до выключиателя/быглючиаделя). Ричард, ни разу не решившийся спросить ее напрямую, часто воображал себе андоррскую няньку или детские годы, проведенные в высокородном албанском семействе, не оставившие в Корделии никаких иных следов, пока наконец не понял, что Корделия просто говорит по-кордельски, на наречии собственного изобретения. Как бы там ни было, поначалу оно его приятно интриговало, позднее тихо умиляло. Через некоторое время он перестал отмечать особенности ее выговора чаще раза-другого на дню, и уже давно не раздумывал о том, какие звуки можно у нее исторгнуть, если, скажем, подкрасться сзади и выпалить из пистолета над самым ухом.

Поднеся к губам чашку, которую она, как всегда, держала не за ручку, и глядя на мужа поверх нее, Корделия проговорила:

– Ты нашел кого-нибудь, с кем бы тебе сегодня поужинать? А то я страшно боюсь, что тебе будет ужасно скучно с Крампи и другими моими ньюнемскими приятельницами.

– Да, конечно. Я ужинаю с Криспином и Фредди.

– А, ну конечно, ты мне говорил, какая я глупая (глоубая), совсем ничего не помню. Скажи мне, путик, а кто это Фредди?

– Жена Криспина. Сокращенное от Фредерики. Я был уверен, что ты знаешь.

– Боже, ну и имечко. Ну да, теперь я вспомнила. Ты уж не сердись на меня, Ричард, я не могу абсолютно все время держать в голове, абсолютно все подробности обо всем, что касается Криспина.

– Конечно, я понимаю, – проговорил Ричард, на сей раз уверенный, что говорит искренне.

Криспин Радецки был братом Годфри Радецки, бывшего мужа Корделии. Годфри практически исчез с ее горизонта еще до того, как на нем появился Ричард, однако раз-другой им все-таки привелось столкнуться. Ричард не испытывал, да и не мог испытывать к Годфри никаких теплых чувств, зато сдружился с его братом Криспином: поначалу они вместе играли в теннис, потом у них обнаружилось еще много общего. Разумеется, Корделия проявляла пристальное внимание к их отношениям и с неизменным мастерством демонстрировала Ричарду, какую боль, обиду и все такое прочее вызывает у нее дружба нынешнего мужа с человеком, запятнавшим свою репутацию кровным родством с негодяем, который переметнулся к вертихвостке, хищнице и развратнице и бросил ее, Корделию, на произвол судьбы. Мастерство заключалось не только в удивительной интенсивности и постоянстве ее укоризны, но и в том, что укоризна далеко не всегда облекалась в слова, хотя и такое случалось, но по большей части передавалась посредством своего рода психического осмоса или радиоактивного излучения. Сегодня Ричарду была отмерена, хотя еще и не полностью выдана, стандартная доза.

К особым свойствам Корделии относилось умение с необычайной ловкостью и сноровкой проделать то, что другим дается с трудом, – например, вскрыть посылку или заполучить комнату в забитой до отказа заграничной гостинице. С другой стороны, то, что было действительно просто или казалось просто на первый взгляд – например, переливание кипятка из кувшина в чайник, – требовало от нее долгих и сосредоточенных усилий. Судя по всему, количество воды и скорость переливания имели принципиальное значение. Другой, возможно, добродушно посмеялся бы над ее стараниями и, скорей всего, постарался бы оставить свой смех при себе, Ричард же за десять лет просто перестал все это замечать. Наверное, только человек с гипертрофированным чувством юмора нашел бы смешной ее манеру держать налитую чашку пальцами обеих рук, не дотрагиваясь до ручки и не опуская чашки между глотками. Но Ричард давно уже не замечал и этого.

– Вы ведь с Криспином так хорошо друг к другу относитесь, правда? Я помню, как вы сразу друг другу понравились.

– Да, верно.

– Путик, а ты страшно рассердишься, если я кое-что спрошу?

– Нет, – ответил Ричард, дыша все также ровно.

– Кажется, я уже об этом спрашивала, я просто уверена, что спрашивала. Но мне хочется спросить еще раз.

Наступила пауза; дребезжали оконные стекла, потревоженные каким-то грузовым левиафаном, Корделия, отставив чашку, потянулась через стол к мужу, безмолвно, не сводя с него глаз. Человек малознакомый принялся бы мучительно гадать, надлежит ли ему схватить ее руку и покрыть поцелуями, но Ричард прекрасно знал, чего от него ждут, и вложил в протянутую ладонь свою пустую чашку. Корделия просто подчеркивала значимость своего вопроса, который последовал вскоре за чашкой, заново наполненной на две трети.

– Это, наверное, очень глупо, путик, но мне так неприятно думать, что вы с Криспином обсуждаете меня между собой, а потом он все передает этому скоту Годфри. Вы ведь ничего такого не делаете, правда?

– Правда, – непререкаемым тоном ответил Ричард. – Гризбин, то есть Криспин, даже никогда не упоминает при мне твоего имени, – Вернее, упоминает, но очень редко, предпочитая такие выражения, как «твоя благоверная» или «старушка». – Я, наверное, время от времени завожу о тебе речь, между делом, как это бывает, но мы никогда тебя не обсуждаем, – закончил он столь же непререкаемо, но на сей раз беззастенчиво солгав.

– Как это хорошо, путик, – проговорила Корделия, бросив на него один из самых дивных своих ярко-синих взглядов. – Я просто хотела, чтобы ты меня успокоил. – Потом она вдруг выпалила: – Ууууай!

– Что такое? – спросил Ричард, пытаясь изобразить испуг.

– Ты нашел мою записку на машинке?

– Да, спасибо. Какая-то…

– Совершенно загадочная история. Представляешь, какая-то женщина, или девушка, спрашивала, говорю ли я по-русски. У нее был такой русский акцент – то есть, я думаю, что русский, – хоть топор вешай. Она что-то там еще сказала, но, кажется, я не все разобрала.

– Ничего, я все понял.

Прикрыв глаза и приподняв брови, Корделия добавила:

– Голос у нее, знаешь, такой… возбуждающий.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, если хочешь, сексуальный. У сексуальных женщин такой голос.

– Какой бы он ни был, я не собираюсь встречаться с его обладательницей. Она, по-моему, не в своем уме.

Корделия мгновенно потеряла интерес к этой доселе загадочной истории. В течение следующих нескольких минут Ричард раза два подумал о том, каким диким, чуть ли не непристойным кажется ей теперь предположение, что она говорит по-русски. Это не всегда было так. В начале их знакомства, в пылком возрасте тридцати одного года, она утверждала, что обязательно разберется, чем же эти русские писатели так его приворожили, и под его руководством засела за Толстого, Достоевского (разумеется, она и раньше их читала, но неправильно), Тургенева и прочих, правда, для начала в переводе, но это считалось как бы первым шагом к тому, чтобы в конце концов прочесть их в оригинале. Приблизительно к моменту их свадьбы эта конечная цель вдруг ни с того ни с сего оказалась отвергнута, отторгнута и предана забвению. Книги, взятые в Лондонской библиотеке, тосковали на полках, пока ужасно, просто ужасно занятая Корделия устраивала свой дом и устраивалась в нем сама. В конце концов Ричард сам отнес их обратно, и сейчас, допивая чай, отчетливо припомнил непривычное чувство унижения, которое тогда испытал.

Пора было расходиться, ему – на час-другой в кабинет, ей – в гораздо более просторную и покойную комнату на втором этаже, окнами в сад, чтобы провести там столько времени, сколько потребуют назначенные на этот день дела и заботы по дому. Прежде чем расстаться, они еще раз поцеловались, но поцелуй был исполнен совсем другого смысла, чем приветственное объятие. Он был призван напомнить Ричарду во всех подробностях, как она прекрасна и упоительна в том, далеком месте, где нет бирюзовых юбок, недолитых бело-розовых чашек, глухих и звонких согласных

Глава вторая

– А я говорю, он на ней женился из-за денег, – проговорила Фредди, она же Фредерика Радецки.

Ее супруг медленно покачал головой:

– И все-таки нет. В чем и состоит весь ужас Слушай, Сэнди, наверное, умирает со скуки от этих разговорчиков.

– Почему ты так решил? – осведомилась сестра Фредди Александра, с мужем разведенная, известная также как Сэнди. – Я его, правда, и видела-то всего несколько раз, но, по-моему, он очень ничего. И вовсе я не умираю со скуки.

– Он просто форменный книжный червь, – заявила Фредди. – Никакого чувства юмора.

– Без чувства юмора долго с Корделией не проживешь, – заметил Криспин.

– И что ты такого нашла в Ричарде? – поинтересовалась Фредди у сестры.

– Да ничего такого. Просто у него вид сексуальный.

– Ни фига себе, – удивилась Фредди.

– Да нет, ну, у него такой вид, будто он обожает это дело. Знаешь, бывают такие мужики. Ведь если он специалист по всяким там глаголам, это еще не значит, что он пропустит хорошенькую попку.

– О Господи.

– А что касается червей, книжных и прочих, у меня на этот счет свое мнение. Они такие длинненькие, влажненькие, и шевелятся, если зажать в кулачок.

– Фу, Сэнди, какая похабщина.

– А по-моему, очень смешно, – вмешался Криспин. – Ну, в любом случае надо от души любить это дело, чтобы терпеть рядом с собой Корделию. Надо быть законченным эротоманом.

– Или того хуже, – хмыкнула Фредди, заново наполняя свой бокал.

– Да брось ты, – проговорила Сэнди. – Всем известно, что она распоследняя стерва, но внешность у нее классная, не поспоришь. Ты что, никогда не замечала?

– Не замечала и не собираюсь. Ну и имечко, Господи прости, – Корделия, или, как она его, наверное, произносит, Нгоррндоуэлия. Почему не Корди? Или Дили? Пошли клюкнем, Корди. Да от нее бы небось дым пошел от такого предложения.

– Рыбка моя, ты не забыла, что мы еще собираемся в ресторан? – Сэнди была на два года старше сестры. – Может, не стоит…

– А эти ее браслеты.

– Знаю, видела. – Сэнди повернулась к Криспину – Что ты только что сказал – что Ричард женился на Корделии не из-за денег?

– Вовсе не из-за денег. Тут никаких сомнений быть не может, если все как следует просчитать. Братца Годфри Корделия довела до ручки, потому что не могла родить ребенка, – по крайней мере, так выходит по его собственным рассказам. Нашего папеньку она тоже довела до ручки – ну, он же твердолобый иммигрант, чего от него ждать. И когда моему братцу подвернулась Нэнси, этакая клуша, которая сразу начала квохтать про будущее потомство, он, конечно, тут же к ней и сбежал. А Корделия, насколько я понимаю, допекла его до такой степени, что он выделил ей мизерное содержание и устроил дело так, что обращаться в суд и требовать большего ей не имело никакого смысла. Тут я ему подсобил. Вы же знаете, какие эти иностранцы хитрюги и ловкачи. И какие вредины. Словом, когда появился Ричард, у Корделии денег было всего ничего, плюс еще какой-то мизер выдавала ей мамочка, тоже та еще скряга. Я имею в виду, как и Корделия.

– Но чем же она так разозлила нашу творческую натуру Годфри? – осведомилась Сэнди, которая и сама выглядела так, будто, того гляди, разозлится. Обычно выражение ее лица было умиротворенным, хотя и несколько голодным, вызывающим мысли о каком-нибудь симпатичном и любвеобильном зверьке, например кролике. Неудовольствие, как и любопытство, посещало ее нечасто. – Я хочу сказать, разве девушка виновата, если не может залететь? По крайней мере, в мои школьные годы было не принято ставить это девушке в вину. Напротив, таких девушек очень ценили.

Фредди, на размер крупнее, не такая блондинистая и на вид куда более женственная, может, потому, что не так сильно выпендривалась, успела выдавить: «Эта крыса уж точно сама виновата», прежде чем поперхнулась глотком водки с тоником.

– Верно, – согласился Криспин, небрежно похлопав жену по спинке, – я тоже об этом думал. Годфри разглагольствовал об овуляции и прочей ерунде, но я подозреваю, он просто хотел запудрить папочке мозги, чтобы не объявлять в лоб, как Корделия его достала. Ну, а без денег он ее оставил, видимо, просто в силу фамильной традиции.

– Я одного не понимаю, – проговорила Фредди, все еще переводя дух и откашливаясь, – почему он не послал ее подальше гораздо раньше. Ты же сказал, что надо быть законченным…

– Годфри у нас немного романтик, – заметил Криспин. – Художнику, знаешь, это простительно. Он, видимо, вообразил, что она какая-нибудь там аристократка, а аристократку так просто не пошлешь.

– О Боже. Корделия – арррринстаугррандка…

– Знаю, звучит нелепо.

– А Ричард-то куда смотрел, когда на ней женился? – вставила Сэнди.

– Понятия не имею. Он никогда об этом не говорит, по крайней мере со мной, но думаю, у него в голове было одно – как бы ее… – В дверь позвонили. – А вот и он. Сами у него и спросите.

Криспину нравилось, когда жена со свояченицей заводили такие разговоры, – окажись тут посторонний, он наверняка принял бы Фредди за старую деву или разведенную жену, а Сэнди – за семейную женщину, – однако передохнуть от их болтовни тоже было неплохо. Высокого роста, чуть ли не с военной выправкой и коротко остриженными светло-каштановыми волосами, он на первый взгляд напоминал англичанина из древнего аристократического рода, какого-нибудь потомка крупных нортумберлендских землевладельцев, во второй половине почтенной дипломатической карьеры или, что более характерно для наших дней, блистательной деловой карьеры в Сити. По крайней мере, будь он актером, именно на такую роль его бы и пригласили с его внешностью и манерой разговаривать, – да так и подобало выглядеть сыну пражского бизнесмена с примесью австрийской крови, перебравшегося в Англию не в 1956 или 1948 году, и даже не в 1938-м, а, что выглядит гораздо почтеннее, – в 1933-м. Криспина иногда принимали за еврея, на что он говорил, что предприимчивому чеху в Англии совершенно не обязательно быть евреем. После чего, или чуть попозже, он иногда добавлял, что брат его деда служил в императорской гвардии, однако никогда не упоминал о своем праве на графский титул, – с его точки зрения, графов и так хоть пруд пруди и нечего толкаться в этой компании известному адвокату, чья биография на странице «Кто есть кто» занимает добрый десяток сантиметров.

Прошагав через обставленный в строгом вкусе вестибюль своего превосходного дома возле Болтоне, Криспин лично отворил входную дверь, как делал почти всегда, когда ожидал друзей. У ожидаемого Ричарда на носу красовались незнакомые, несколько странного вида очки в тонкой оправе. Криспин отметил, что они придают Ричарду задиристое выражение.

– Ты что, на машине?

– Зная, что собираюсь с тобой ужинать, я, как всякий разумный человек, приехал на такси.

– Значит, эта примочка на носу – чтобы разобрать, о чем пишут в последнем выпуске «Вестника всемирной славистики»?

– Именно так, – в тон ему ответил Ричард, срывая и пряча обновку.

– Как дома?

– Более или менее как всегда.

– Ясно.

– Что следует понимать как: «Бедолага ты, бедолага».

– Ну…

Ричард резко уклонился в сторону, не потому что обиделся, а потому что собирался посетить уборную на первом этаже. Криспин встал у полуоткрытой двери.

– Боюсь, на нас свалилась Сэнди, Фреддина сестра.

– Ты же меня предупредил по телефону. И чего в этом ужасного? Мы с ней уже встречались, кажется, раза два.

– Насколько я понимаю, некоторые мужчины считают ее очень ничего. Я бы даже сказал, довольно многие мужчины.

– В этом уж точно нет ничего ужасного.

– А она как раз только что говорила, что, по ее мнению, ты очень ничего. Что на вид ты, э-э… даже очень ничего.

– Чем дальше, тем лучше. Ты, кажется, упоминал, что она разведена, я правильно помню? Ну да, конечно, у нее был муж, который одевался как аферистка.

– Нет, дружище, боюсь, ты ее с кем-то путаешь. Сэндин муж одевался как камеристка. А именно как ее личная камеристка. – Криспин заметил, что Ричард, пописав, сполоснул в раковине руки. – Не могу понять, почему ты так делаешь. Впрочем, не только ты. А я при случае всегда говорю: лично у меня там так чистенько, что по-хорошему стоило бы мыть руки до, а не после. Это старая…

– Криспин, мы что, весь вечер будем тут стоять и трепаться? Если хочешь занять у меня денег, то Бога ради, так сразу и скажи. Я без лишних слов ссужу тебе любую сумму, до пяти фунтов включительно.

На это Криспин ответил осторожным смешком, предлагая тем самым Ричарду продолжать в том же шутливом духе, однако стараясь не смутить его намеком на то, что вообще-то шутить он мог бы и почаще. Потом он добавил:

– Сэнди вроде бы собиралась затащить нас после ужина на какую-то пьянку. Нам с Фредди, честно говоря, не очень хочется.

– На какую еще пьянку?

– Понятия не имею. Где-то поблизости.

– Но вам с Фредди не очень хочется. Понятно.

– Не знаю, хочется ли тебе, но полагаю, что Сэнди будет рада твоему обществу. Особенно при сложившихся обстоятельствах. Ну, разумеется, если у тебя назначено свидание с какой-нибудь Анной Карениной, мы не обидимся.

Последняя фраза прозвучала немного натянуто. Криспина задело, что Ричард так вяло реагирует на его бескорыстное подначивание. Вернее, практически бескорыстное. Если бы – хотя это и маловероятно – у Сэнди с Ричардом завязалась интрижка, Сэнди наконец-то оказалась бы под присмотром и, возможно, пореже заглядывала бы к младшей сестре. Сэнди вертела сестрой как ей вздумается, отчего Фредди вздрючивалась, чаще прикладывалась к бутылке и вообще выходила из подчинения.

Учитывая эти сложные подводные течения, плюс еще постоянные попытки Фредди перевести разговор на Корделию и перемыть ей косточки, Криспину пришлось во все глаза следить за порядком, особенно когда они добрались до ресторана. Заведение было из тех, названия которых красуются во всех ресторанных справочниках, увенчанные коронами, звездочками, крошечными вилками-ложками, поварскими колпаками, головками сыра и кофейниками. Зала была небольшая, обставленная деревянными столами и стульями, которые выглядели так, будто их позаимствовали из закрывшейся школы для бедняков. В одном углу громоздился утративший дверцы шкаф, начиненный обрушившейся пирамидой пивных жестянок, а несколько внушительных осколков оконного стекла, аккуратно прислоненных к стене для дальнейшего использования, подчеркивали атмосферу учебного заведения. В зале находились член парламента от лейбористской партии, которого часто показывали по телевизору, и несколько прогрессивных журналистов.

– Прошу прощения, – извинился перед всеми Криспин, – я мог бы и разобраться, что это за заведение, когда прочел в «Спектейторе», что некто по имени Марк, сколько я понимаю, шеф-повар, строит свою гастрономическую философию на поэзии Дилана Томаса, а в ней, как мы все помним, большинство существительных и прилагательных встречаются друг с другом впервые в жизни. Что ты говоришь, моя душа?

– Видишь ли, в чем дело, – Фредди уже довольно давно жевала один и тот же кусок, время от времени приостанавливаясь в задумчивости, – я никак не могу понять, что это такое. Если бы поняла, мне бы, может, даже и понравилось.

– Никто не предлагает, чтобы тебе это нравилось. Идея не в этом. Ты должна получать свежие гастрономические впечатления.

– Этот деятель, – как его там, Марк? – так вот, Марк считает, что вкусовые рецепторы надо не ублажать, а раздражать, – вставил Ричард.

Он ощутил, что фраза прозвучала несколько заискивающе, однако ему очень хотелось поучаствовать в беседе, чтобы не лишиться внимания Сэнди, – она вот уже минуты две молча смотрела на него с выражением, которое можно было принять за ободряющее. Ричард был готов и дальше распространяться о Марке и его свойствах, о воображении, творческом подходе и тому подобном, однако надеялся, что не придется.

– Наверное… ты тут бывал и раньше, – наконец проговорила Сэнди, вкладывая или пытаясь вложить в эти слова нечто, чего он не понял.

– По-моему, нет, но если бы бывал, я бы…

– Нгорррндоуэлия, – заметила Фредди, наконец проглотив свой кусок, – ни за что не согласилась бы пойти в такую задрипанную душегубку. Ей подавай мраморные залы и чтоб меню было написано такими сцепленными между собой буквами, ну, знаете, как это, ну, это…

– Я знаю, – кивнул Криспин. – Как будто от руки.

– А я думал, такие места давным-давно перевелись. Как черно-белые фильмы, – заметил Ричард, – И это лишний раз доказывает…

Лучше бы ему на этот раз было промолчать.

– А по-моему, в этом вонючем мире просто развелось слишком много денег, – заявила Фредди, как и сестра вкладывая в свои слова какой-то невысказанный смысл, только совсем другой. – Ты разве с этим не согласен?

Ричард на миг заколебался.

– Ну, в общем, не совсем, – проговорил он наконец.

– Так я и думала. А скажи-ка мне, Ричард, – Фредди, видимо, все-таки решила облечь свою мысль в слова, – ты когда-нибудь водишь… то есть вы с женой когда-нибудь ходите вместе в ресторан? Вернее я вот что хотела спросить: вы часто ходите вместе в ресторан?

– Ну, пожалуй, если подумать, то нечасто.

– А если ходите, ты платишь по карточке или чеком? Или Корделия…

– А я на днях видел действительно богатого человека, – вмешался в разговор Криспин. – Мне тут пришлось защищать одного гнусного кабана, который что-то напакостил с акциями своей компании. У него громадный особняк под Льюисом. Дом, видимо, был очень даже неплохой, пока он не приложил к нему свою жирную лапу. Ну, вы, наверное, видели такие постройки. – Криспин придал своему лицу выражение, означавшее «какая гадость». – Так вот, к собственному омерзению и зависти, я обнаружил у него на стене картину, которую до этого видел в какой-то галерее, кажется, в Париже.

– Какую именно? – поинтересовался Ричард.

Криспин поглядел ему в глаза, а потом ответил:

– «Гиацинты в желтой вазе» Ван Гога. Ты наверняка ее тоже знаешь – по альбомам, по каталогам…

– Ваза на синей скатерти у окна, эта, что ли? – Ричард, если дать ему намек, ловил его на лету.

– Она самая.

– Я такой никогда не видела. – Фредди переводила взгляд с одного на другого. – Ни в книгах, ни на открытках, нигде.

– Ну, она, в общем, не из самых известных, а, Криспин?

– Да нет, не из самых.

Помимо того что Ричард нуждался в хорошем собеседнике для разговоров о Корделии, а Криспин с удовольствием его выслушивал, их роднило еще и пристрастие к невинным розыгрышам, вроде этого наспех придуманного Ван Гога, который не дал Фредди пуститься в длинные нравоучения. Для Ричарда это было не просто мимолетное удовольствие, но и лишнее свидетельство того, что мир состоит не только из русского языка, него, Корделии и других существ женского пола. И уж всяко не только из него и Корделии. Так националист-одиночка, живущий при очень терпимом и прогрессивном оккупационном режиме, все равно не может не порадоваться, встретив на улице собрата по убеждениям.

Сэнди выключилась из разговора незадолго до упоминания Ван Гога. Теперь же она спросила:

– А вы с Корделией ездите вместе в отпуск?

– Раньше ездили, но теперь довольно редко. В основном она уезжает, а я остаюсь дома.

– И чем ты без нее занимаешься?

– Ну… да знаешь, работаю. Как и всегда.

– И тебе не хочется переменить обстановку?

– А зачем? Я много где побывал за свою жизнь, но не нашел другого такого удобного и интересного места, как Лондон; да и делать там нечего, кроме как развлекаться с утра до ночи. Меня всегда удивляло, как это так можно: жить в одном месте и все время стремиться в какое-нибудь другое.

– Ну, если ты такой трудяга…

Последнее прозвучало не столько как «евнух», сколько как «жертва умственного расстройства». Ричард осознал, что нарушил одно из правил Криспина: «Никогда не говори с женщиной о том, что тебя действительно интересует», и ловко сменил тему:

– А ты ведь, наверное, много путешествуешь?

– Еще бы, причем каждый раз выбираю самое дорогущее место, и видел бы ты, как люди, которые туда едут, лезут вон из кожи, чтобы туда поехать, – просто заново обретаешь способность удивляться. А что касается развлечений, так Господи Боже мой. Особенно мужчины. Впрочем, надо думать, и женщины тоже.

– Не уверен, что мне бы это понравилось.

– А ты пробовал, Ричард?

Сэнди опустила веки, а когда подняла их снова, на него словно уставились два узких луча прожектора или даже два пулеметных дула. Он знал, что на ее вопрос можно найти множество как верных, так и неверных ответов, и пытался, несмотря на боевую обстановку, выбрать подходящий, как вдруг Фредди, видимо уловившая несколько последних реплик, снова встряла в разговор:

– А Корделия небось голову ломает, где ты проводишь нынешний вечер?

– Да нет, я, разумеется, сказал ей, что ужинаю с тобой и Криспином. Я тогда еще не знал, что Сэнди тоже с нами пойдет.

– Ты ей всегда говоришь, куда идешь?

Ричард снова поколебался.

– Если она не в отлучке. А что, разве не все так делают?

Он никогда об этом не задумывался.

– Ну, ты, по крайней мере, делаешь так. Еще бы.

– Выпей кофе, душа моя, – предложил Криспин.

Ричарду это в первый момент показалось неизобретательно. Ну а на самом деле? Ему вдруг пришла в голову мысль, что он ведь имеет только самое смутное и общее представление о том, как Криспин и Фредди живут без него. За ней последовала другая, еще более свербящая мысль, что его их жизнь никогда, собственно, не интересовала и не тревожила. А ведь, может быть, Криспин играет с ним сразу в две игры: в одной они оба состоят в своего рода лиге мужей, в другой счастливый в браке Криспин радуется жизни и, пожалуй, не без некоторого самодовольства утешает бедолагу Ричарда посредством двойного обмана первой? Господи прости, как сказала бы Фредди, такое может взбрести на ум только человеку, который под завязку начитался русских романов, слишком редко смотрит телевизор, слишком редко выбирается на футбол, – стоп, что значит слишком редко? Ни разу, вернее, ни разу после окончания школы. Ну, а кроме того, он слишком часто слушает классическую музыку, слишком редко… слишком редко… Тут его бедный разум сдался окончательно, Ричард осушил бокал модного десертного вина и предался смутным, но напористым мыслям об арманьяке.

Фредди проследила, как муж налил ей кофе, и немедленно отпихнула чашку в сторону. Теперь она говорила:

– Да нет, Ричард, я против тебя ничего не имею, ты не подумай, я считаю, что ты зайчик, но над тобой так измываются, бедняжка, и эта сука Корделия с ее браслетами и со всеми ее… – Ее широковатое лицо с мелковатыми чертами исказила гримаса, и она повернулась к Криспину: – Мне больно.

– Что? Больно? Неужели я сделал тебе больно?

Он развел руками, пытаясь, как заподозрил Ричард, изобразить классический еврейский жест.

– Собака, ты мне ногу отдавил.

– Господи, а я думал, это ножка стола. Прости, пожалуйста…

– Да убери же ногу, придурок. Так я и поверила, что ты не нарочно.

– Честное слово…

Все это время Сэнди сидела тихо, хотя несколько раз собиралась было что-то вставить, только каждые несколько секунд ловила взгляд Ричарда и снова отводила глаза. Когда Криспин попросил счет, – скорее действо, чем просто действие, – Фредди обвела зал удрученным взглядом, то ли признавая, что ее все-таки сбили с разговора о Корделии, то ли попросту размышляя об окружающей обстановке и о только что съеденном ужине. Когда Сэнди заговорила, голос ее звучал по-деловому и будто бы невзначай был тих, чтобы не долететь до слуха сестры.

– Я так понимаю, ты собираешься обратно к Криспину?

– Да, – ответил Ричард. – Впрочем, не знаю.

– Решил пораньше лечь спать?

– Нет. Не знаю.

– Ты не надрался ли, приятель?

– Нет. А жалко, – добавил он, не подумав. Вообще-то он надираться не любил, особенно в последнее время.

– Там, куда я собираюсь, с этим проблем не будет. Ç выпивкой, я имею в виду. Можешь надираться в свое удовольствие.

Во время очередной паузы Ричард поймал взгляд Криспина, свидетельствовавший, что у Криспина своя, и куда более адекватная, точка зрения на происходящее: этот зачуханный бедолага, русскоязычный буквоед, того и гляди, откажется от соблазнительной экскурсии в компании потенциально доступной женщины и вместо этого поплетется домой, к своей мамочке. «бездушной, бесстрастной, безответственной и все же смертоносной. Тем не менее Ричард все еще колебался, не выбрать ли позорное отступление в мир отключенных батарей и белых водолазок, но тут Криспин поставил точку, бросив взгляд на часы, расчетливо подмигнув ему раз-другой и кончив дело убийственным кивком, говорившим о приятии и покорности судьбе.

Этого даже Ричард не вынес.

– Ладно, если ты готова, то и я готов, – объявил он Сэнди и задним числом пожалел, что не вставил во фразу какого-нибудь хрена или блина, чтобы нагрузить ее еще большей значимостью. Спустя десять минут, по большей части довольно неуютных – в толчее на замусоренном тротуаре, – они сидели вдвоем в такси, направляясь в один из многочисленных уголков Лондона, о которых он не имел ни малейшего понятия. Криспин под занавес принял позу полной безучастности, отвел глаза и только коротко кивнул в ответ на благодарность, Фредди же бросила на них красноречивый взгляд, в котором сочетались скорбь по поводу того, что сестре подвернулся мужчина, и злорадство при мысли о возможном уроне, который будет нанесен Корделии. Вернее, так показалось Ричарду. Скорее, Фредди просто немножко перебрала – или надралась. Не важно почему.

Свет освещал салон такси лишь урывками, однако Ричарду его хватало, чтобы разглядеть, что Сэнди смотрит на него отнюдь не урывками и, возможно, чего-то ждет, может быть, даже ждет, что он станет ее лапать, прямо сейчас или чуть позже. Он пытался заново проиграть в мыслях их разговор об отпуске. Одно он решил твердо: лапать он ее не будет. Лапанья в такси, как и неумеренного пьянства, следовало избегать, поскольку и то и другое грозило непредсказуемыми последствиями.

– Я хочу извиниться за Фреддино поведение, – вдруг сказала Сэнди.

– Да что ты, ничего. Ну, то есть ты хочешь сказать…

– По-моему, она сама хотела замуж за творческую личность Годфри, хотя никогда в этом не признается. Ты его когда-нибудь видел?

– Ну разумеется, и не раз. Сыт по горло.

– Мне он тоже не слишком нравится.

– Корделия, понятное дело, его ненавидит.

– Может, не такая уж он дрянь. Я с ним едва знакома.

– Послушай, Сэнди, а эта его вторая жена – Нэнси, да? – правда, что она охотилась за богатым женихом? Если ты, конечно, в курсе.

– Да нет, она застрелись какая добропорядочная, хотя на вид и не скажешь. Из состоятельного семейства и все такое. А что?

– Да ничего, просто интересно.

– У них уже трое детей.

– Правда?

Повисло молчание: Ричард ждал, задаст ли Сэнди вопрос насчет неспособности Корделии родить ребенка, и если да, то как она его сформулирует. Шуркнула и скользнула в сторону стеклянная шторка, отделявшая их от водителя: он то ли решил уточнить, куда ехать, то ли надумал разобраться, нет ли у наступившего молчания какой интересной причины. Уточнять он передумал, однако и шторку не закрыл.

– Криспин говорит, что, по его мнению, Годфри женился на Корделии, потому что считал ее аристократкой, – проговорила Сэнди.

– Понятно.

– А… она действительно аристократка?

– Понятия не имею. Я в таких вещах совсем не разбираюсь.

– Вот как? Знаешь ли, ты многое теряешь, если не разбираешься в таких вещах, вообще во всех подобных вещах.

– Не сомневаюсь, что ты права.

– Ты не против, если я кое-что спрошу?

– Нет, – солгал он. К этому времени он был против практически любого вопроса. Неприятней всего, что стиль допроса она будто бы слизала у Корделии.

– Вопрос, конечно, идиотский, но все-таки почему ты женился на Корделии? Я прекрасно понимаю, что многие мужчины могли бы…

Ричард уже раскаивался, что вообще согласился на эту поездку.

– Я на ней женился, потому что трахаться с ней мне нравилось и по-прежнему нравится больше, чем с кем бы то ни было, – проговорил он, причем отнюдь не доверительным тоном.

Сэнди, видимо, опешила.

– Ну, знаешь, – выговорила она, – а может, не стоит употреблять такие выражения?

– Почему же? По-моему, стоит. Что в этом такого?

– Мне казалось, ты профессор или что-то в этом роде.

– Я профессор или что-то в этом роде. Но не из тех, которые ничего не смыслят в реальной жизни, по крайней мере в некоторых ее аспектах. К твоему сведению, родом я не отсюда, а из того места, которое на карте наверху и слева. А там принято называть вещи…

– Нашел чем хвастаться.

– Я понимаю, что хвастаться тут нечем. Кроме того, я как раз собирался сказать, что принял тебя если не за аристократку, то за взрослую, опытную женщину… не за незамужнюю тетку-приживалку.

Тут он подумал, что она, наверное, понятия не имеет, что такое тетка-приживалка, но вдаваться в комментарии не стал. Отвернувшись, он сосредоточенно уставился в окошко. Он понимал, что недостаточно молод и недостаточно пьян, чтобы не думать о возможном развитии событий, чтобы просто сказать себе: плыви по воле волн, если дойдет до дела, она окажется на высоте, если нет – не обидится. Кроме того, он помнил, что когда-то и сам был таким, и время от времени, правда не то чтобы очень часто, до дела, собственно, и доходило. А потом он познакомился с Корделией и понял, что продолжает плыть по воле волн, только гораздо медленнее и с гораздо большими осложнениями. Другими словами, то, что он только что сказал про ее достоинства, было правдой, но только частью правды, причем той частью, которая легче всего облекалась в слова. В начале их совместной жизни, скорее в силу привычки, чем чего-то еще, он раз-другой, а может и чаще, возвращался к старому, но это было уже давно. Тем не менее ему нравилось думать, что по части хорошеньких лиц и прилегающих к ним территорий его взгляд сохранил прежнюю цепкость, хотя, надо признаться, смятение, которое он в таких случаях по-прежнему испытывал, в последнее время стало недолговечным, преходящим, – так бывший курильщик замечает, что с годами периоды тяги к никотину становятся все короче.

У Сэнди было хорошенькое личико, с мелкими чертами. Он вспомнил, что отметил это еще при первой встрече. На личике имелись замечательные скулы и зубы, хотя зубов было многовато. И если верить Криспину, она сказала, что он, Ричард, ничего, даже очень ничего. Действительно сказала? И так ли это на самом деле? На этот вопрос, как и на некоторые другие, например о месте Некрасова в литературе, он, как ему казалось, твердо и однозначно ответил себе примерно к моменту окончания Оксфорда, и все же время от времени вопрос вставал снова, во всей своей насущности и неразрешимости. Корделия-то, конечно, считала, что он очень ничего, вернее, говорила, что считает. Другое дело, она всегда добавляла, «на мой взгляд» или «как мне кажется», а кроме того, вернее, потому же всегда делала легкое ударение на личном местоимении. Ну, а если узнать независимое мнение других женщин, как бы они на него, Ричарда, отреагировали? Раскричались бы или разомлели? Или попросту расхохотались бы? Ричард никогда еще не рассматривал вопрос с этой точки зрения, однако, повернувшись обратно к Сэнди, спросил с повышенным интересом:

– Так что это за вечеринка, куда мы едем?

– А, перестал дуться, да?

– Дуться? А я и не знал, что, как ты выражаешься, дуюсь.

– Не знал! Да от тебя просто волны расходились.

– А теперь, как я понял, перестали расходиться.

– Эй, послушай, я тебе, между прочим, не жена, – напомнила Сэнди.

В следующую секунду они оба взмыли в воздух – такси подбросило на ухабе. Вернувшись на место, Ричард заметил:

– А может, не стоит говорить гадости? – Однако сказал он это очень мягко.

– Можно, я тебе кое-что скажу?

– Нет, нельзя, – отрезал он, однако неимоверным усилием воли сохранил прежнюю мягкость тона. – Ни под каким видом. Не желаю, чтобы ни ты ни кто бы то ни было хоть что-то мне говорили по гроб жизни. Извини.

– Да ладно, я просто хотела сказать, что мне не следовало спрашивать, почему ты женился на Корделии.

– Ничего. – Он сам удивился звуку своего голоса. – То есть ничего страшного.

– Ну вот, так-то лучше. – Звуку ее голоса он удивился тоже. – Ричард…

– Да?

– Ты не мог бы попросить шофера закрыть окошко?

В первую секунду-другую после того, как окошко закрылось, у Ричарда еще хватило времени удивиться, как стремительно и бесповоротно он отказался от своего твердого решения ни в коем случае не лапать Сэнди.

На деле попытка оказалась весьма успешной, настолько успешной, что через некоторое время он обнаружил, что начинает намеренно ее затягивать.

– Поедем куда-нибудь? – спросил он глуховатым голосом.

Сэнди, судя по всему, не расслышала.

Немного позже он спросил все так же приглушенно:

– Давай я выберу, куда ехать, или сама реши.

Опять пауза, потом Сэнди заговорила:

– Потом… – неотчетливо пробормотала она.

– Что? А. Почему? Почему не сейчас? Прямо сейчас?

– Мы почти приехали.

– Ты о чем?

– Еще пара минут.

Посредством движения, прошедшего мимо его памяти, они разъединились. По обоюдному согласию посидели молча еще некоторое время. В сознание Ричарда снова вплыл образ таксиста, причем казалось, он видел его раньше в какой-то совсем другой роли. Потом Сэнди спросила, можно ли она объяснит.

Поскольку под рукой не оказалось никакого оружия и, кроме того, Ричарду по-прежнему было страшно интересно, чем все это кончится, он нехотя согласился.

– Эта вечеринка…

– Что?

– Боюсь, я обязательно должна там появиться.

– А, понимаю.

– Ничего ты не понимаешь. Я не гоню тебя и не пытаюсь от тебя отделаться, ничего такого. Мне сказали привести кавалера, кого захочу.

– Ты хочешь сказать, что, если явишься без мужчины, тебя на порог не пустят? Но даже если…

– Ничего подобного, плохо, если я вообще не появлюсь. Если это дойдет до Криспина, я окажусь в неловком положении.

– Какое его собачье дело, куда и с кем ты ходишь? Ты совершенно…

– Дело в этом его дурацком восточноевропейском представлении, что раз уж бедный палочка окончательно впал в маразм, он теперь – глава семьи. Но ты ведь пойдешь со мной, Ричард? Мы ненадолго. Море выпивки и все такое. Идем.

Осмотрительность уже успела перебороть в Ричарде желание, по крайней мере на какое-то время. Сказать об этом Сэнди он не мог, как не мог и объяснить, откуда у него в мозгу взялось такое отчетливое изображение (включая звуковую дорожку) предстоящей вечеринки.

– Извини, – сказал он, – это не в моем вкусе. Можно, я тебе завтра позвоню?

– Как знаешь. А ты все-таки гребаный книжный червь. Прости, не надо было этого говорить, просто вырвалось. Прости, Ричард. Я вообще часто говорю глупости. Позвони мне до десяти. Второй дом справа, вон там, водитель.

Глава третья

Быстренько убедившись, что Ричард не передумает, Сэнди выскочила из такси. Полистав в полутьме свой ежедневник, он обнаружил, что, оказывается, сегодня вечером приглашен в гости: на бокал вина к госпоже Бенде, тут совсем неподалеку. Госпожа Бенда была одной из самых настырных русских эмигранток во всем Лондоне, и за последние годы ему волей-неволей пришлось с ней познакомиться. Впрочем, хотя он и записал ее приглашение, идти туда, как и обычно, не собирался; однако и отправляться отсюда прямо домой совсем не хотелось, и он решил, раз уж представился случай, потрудиться во славу своей репутации и заглянуть к госпоже Бенде.

Высокий дом с узким фасадом стоял, на горе своим жильцам, у самого крикетного стадиона «Дордз». Старик Бенда, отпрыск петербургского музейного хранителя, почивший еще до появления Ричарда на свет, купил, надо думать, это строение за пару сотен фунтов между двумя войнами, и с тех пор тратили на него ровно столько, сколько требовалось для поддержания его в минимально пристойном виде. Дверь неспешно отворила обычная для таких мест не то служанка, не то приживалка – дряхлая, неразговорчивая, хмурая, делающая вам одолжение самим фактом того, что пускает вас внутрь. Она позволила Ричарду проникнуть в гостиную на метр-другой, после чего жестом приказала ему остановиться и вступила в странный, немой диалог с другими старцами, сгрудившимися возле безжизненного камина. Как и коридор, освещена комната была скудно. Тем не менее можно было без труда разглядеть, что отделана и обставлена она тяжеловесно, дряхло и старомодно, а кроме того, с отчетливым иноземным оттенком, который Ричард не взялся бы конкретизировать, хотя происходил он, несомненно, из тех самых краев, что расположены на другой половине континента. Он смутно различал разлапистые ширмы, каменные статуэтки, непритязательные картины, безусловно подлинные и принадлежащие той самой эпохе, если только, о чем он уже размышлял в прошлые посещения, их не намалевали на школьном уроке рисования или в ходе каких-нибудь салонных игр. В комнате стоял запах нафталина, напоминавший об ушедшей эпохе, и еще чего-то, – хотелось надеяться, всего лишь какого-нибудь незнакомого мебельного воска. На подносе, на равном от всех расстоянии, громоздились винная бутылка и дюжина разномастных бокалов, однако, судя по всему, никто не пил.

Мучительно вглядевшись в сторону Ричарда, госпожа Бенда, щуплая, внешности скорее татарской или узбекской нежели великоросской, наконец признала его и засияла улыбкой. Как обычно, они церемонно пожали друг дружке руки, усердно покачав их вверх-вниз.

– Ваш визит – большая честь для меня, доктор Визи, – проговорила она, разумеется, по-русски, поскольку, проведя в Англии полвека, вряд ли сумела бы выразить на здешнем наречии столь сложную мысль.

– Ну что вы. Боюсь, я совсем ненадолго.

– Однако вам хватит времени познакомиться с моими гостями. Некоторых, без сомнения, вы уже имели удовольствие видеть. Итак… госпожа Стивенсон-Кинг… профессор Радек. господин Стивенсон-Кинг… доктор Визи… доктор Начна-Кутара… госпожа Стржебни… госпожа Полинская… господин Клейн,… госпожа Радек… господин Ноллидж… профессор Штумпф…

Медленно поворачиваясь, раз-другой даже испытав смутное чувство узнавания, Ричард окинул скользящим взглядом множество лысин, бород, вставных челюстей и очечных стекол. Он напомнил себе, что совершенно бессмысленно вспоминать, почему он явился сюда, а не отправился на гулянку с Сэнди. Представления вскоре были завершены, и вызванная ими вспышка энергии сразу же выдохлась, хотя, как ему показалось, в воздухе повисло ожидание. Было грустно и тягостно думать о том, чего тут еще могут ожидать. В его мозгу проносились смутные воспоминания о всяких неуютных местах, описанных в романах или запечатленных на фотографиях, – Лестер или Бирмингем Эдвардианской эпохи, Москва тех же времен, хмурый веймарский Берлин, – и к ним добавлялась довольно плоская мысль о том, как трудно поверить, что Лондон находится прямо за этой стеной, завешанной картинами.

– Мы с вами уже встречались, – проговорил профессор Радек, или господин Клейн, или даже госпожа Стржебни.

– Да-да, разумеется. Вы прекрасно выглядите.

– В последнее время, увы, отнюдь. Вы давно были в России? И где?

Ричард принялся отвечать на заданные вопросы с прилежанием и обстоятельностью, нагнавшими скуку даже на него самого, однако когда до собеседника дошло, о сколь давних временах идет речь, подробности о маршруте уже не потребовались.

– Так трудно сейчас узнать, что же там на самом деле происходит. Я имею в виду в России.

– Да, действительно, – согласился Ричард.

– Но сейчас мы, кажется, все узнаем.

В этот момент через порог, через который Ричард так робко переступил часов двадцать тому назад, широко шагнул крупный мужчина лет шестидесяти, чья внешность была столь же щедро насыщена всякими подробностями, сколь безнадежно остальные были ими обделены, – например, пурпурная ширь физиономии, трехцветные борода и шевелюра, ультрамариновая бархатная тужурка с розовыми шелковыми лацканами и кушаком, отделанная по манжетам и накладным карманам бирюзовой тесьмой. При его появлении вся компания, от госпожи Стивенсон-Кинг до профессора Штрумпфа, дружно выговорила «Ах!» и устремилась к нему, уверяя друг дружку, что никто не слышал звонка у двери.

– Вот вы, наконец! – причитали они. – Вот вы и пришли! Ах!

– Простите, я, кажется, не имел чести…

– Это Юлиус Хофман, – слегка нахмурившись, просветила Ричарда одна из дам.

– Да, но чем он…

– Это Юлиус Хофман. – Нервно покручивая жемчужное ожерелье, свисавшее до живота, Бог-ее-знает-кто вытаращилась на него, перемаргивая, и отступила на шаг. – С новостями, – добавила она.

– Прошу вас. Прошу вас, – проговорил Хофман, воздев свои непропорционально крупные руки. – Прошу вас. Если изволите, я сначала в общих чертах опишу нынешнее положение в России. После этого, с вашего позволения, я перейду к подробностям, каковых могу предложить великое множество. Устроит вас это?

– Итак, – возгласил он среди почти неправдоподобного молчания, – ненавистная Россия Ленина, Сталина и их последователей рушится и постепенно канет в небытие. Однако то, что идет ей на смену, ничем не лучше – это страна столь же грубая, тираническая, уродливая, грязная, варварская, неграмотная, мрачная, все та же бесплодная и безнадежная пустыня в культурном отношении. Страна, столь же нам чужая. Наша родина, которую здесь помнят лишь немногие, известная нам по воспоминаниям родителей, бабушек и дедушек, исчезла навсегда. Мы должны отбросить всякую мысль о том, что имеем какое-то отношение к тому месту на карте, которое до сих пор называют Россией. Мы должны бережно хранить в наших сердцах былое и никогда не думать о настоящем.

Через несколько секунд какой-то старик в подпоясанной кацавейке спросил:

– Все действительно так ужасно, Юлиус?

Хофман закрыл глаза, потом снова открыл.

– Все, с кем я разговаривал за последние месяцы, говорят одно и то же – сын старого друга, проведший год в Москве, гости из Харькова, два британских инженера, проработавших полгода в Узбекистане, белорусский писатель, приехавший преподавать в один из северных университетов, учительница, которая хорошо знает язык…

Никому из присутствовавших не пришло в голову намекнуть, что Хофману следовало бы съездить и посмотреть самому, да и вообще его слова не вызвали ни малейшего разочарования или грусти, у все было одно чувство – удовлетворение, что они услышали то, что хотели услышать, облегчение, что не надо думать о таких сложных и хлопотных вещах как розыски детей и внуков друзей, одноклассников или родных, приглашение гостей из России или, Боже избави, поездка туда. Когда Хофман перешел к подробностям, Ричард пододвинулся ближе и с огорчением обнаружил, что розовый шелк заляпан свежими пятнами жира, а бархатная тужурка местами протерлась почти до дыр. Пора было смываться – но прежде наведаться в дальний конец коридора.

Ричарду смутно запомнилась какая-то примечательная черта здешней уборной, но он забыл, какая именно. Незнакомые запахи, наводившие на мысль о пестицидах и отравляющих газах, сочились, как он скоро выяснил, из незакупоренных склянок, одна из которых примостилась на удобной полочке рядом с каталогами картин забытых художников, потеснившими книги о путешествиях. Нет, что-то тут было еще. Он поднял архаическую деревянную крышку унитаза: да, вот оно. Форма унитаза была столь же архаичной – большая плоская чаша и темная труба впереди, в которую смывалось содержимое. Вся поверхность чаши, как и боковые стенки, была покрыта искусной росписью, не то впечатанной в фаянс, не то нанесенной поверх, – охота на лис в Англии лет сто тому назад, лошади, всадники, собаки, загонщики, поля, изгороди, шпили вдалеке и даже лиса, уходящая в заросли в нижней части переднего плана. Краски немного поблекли от времени и регулярных чисток, однако оказались на диво стойкими, и то, что наверняка было самым ценным предметом в доме, сохранилось почти в неприкосновенности. Ричард еще раз оглядел картину. Наткнуться на нее здесь, у госпожи Бенды, было жутковато и грустно, то ли из-за полной неуместности, то ли из-за скрытой иронии этого факта. Ричард осторожно дернул за длинную цепочку, бачок стремительно и энергично опорожнился и через миг снова заглох. Постепенно угасающее чавканье, чем-то похожее на сдавленный хохот, еще долго доносилось из нижних областей унитаза.

Снова оказавшись в коридоре, Ричард приостановился и повел глазами по длинной темной лестнице. В тот же миг за открытой дверью какой-то комнаты на другой стороне прохода раздался женский, вернее, девичий голос, который он уже точно слышал, и совсем недавно. Заглянув в дверной проем, он обнаружил мужчину средних лет с ярко выраженными волосами и бородой, но сложения куда более щуплого, чем загадочная знаменитость в соседней комнате; мужчина стоял к нему лицом и разговаривал с высокого роста женщиной в черном. Он, собственно, толковал что-то совершенно невинное про автобусы на запинающемся русском, с сильным английским или голландским акцентом. Когда Ричард шагнул в комнату, женщина резко полуобернулась через плечо, но лишь на миг, словно приняв его за кого-то, кого уже видела или знала. Мужчина озадаченно вытаращился сквозь очки.

Ричард решил, что заработал право слегка подшутить. На своем самом безупречном русском, сдобренном официальной металлической ноткой, он громко произнес:

– Ну-ка, и могу я полюбопытствовать, что здесь такое происходит?

Он раскаялся еще прежде, чем договорил. Девушка – теперь он понял, что это девушка, вряд ли старше тридцати, – снова повернулась к нему судорожным движением, гораздо более стремительным чем прежде, то ли от неожиданности, то ли от неподдельного испуга. Словно мозг его закоснел от бездействия, Ричард только сейчас вспомнил то, что прекрасно знал: долгие годы идеологической обработки не стереть за несколько месяцев жизни в неопределенности, а еще он понял, что это та самая девушка, с которой он сегодня говорил по телефону. Нелегко было сразу все это переварить.

Переведя дыхание, он произнес по-английски:

– Все хорошо, все в порядке, я англичанин, я преподаватель, – и бесстрастным тоном повторил почти то же самое по-русски. В тот же миг из памяти всплыл обрывок какой-то детской песенки, про мальчика, который выиграл то ли гуся, то ли волшебную палочку, ответив неправильно на какой-то очень важный вопрос, не важно какой.

Девушка в черном улыбнулась и проговорила по-русски с хорошо ему знакомым интеллигентным европейским выговором:

– Нет, это вы меня простите за мою глупость, просто я только что из Москвы, а там все по-другому, вернее, все по-старому, только местами еще хуже. А где вы научились так замечательно говорить по-русски? Вы, наверное, долго прожили здесь, вернее, там. Видите, я все еще путаюсь. Ах да, меня зовут Анна Данилова.

Конечно, как же еще? Ведь Ричард и это знал, хотя тут уж совсем трудно было сказать откуда. Волосатый мужчина подался вперед и веско вымолвил все с тем же режущим слух акцентом:

– Я Андреас Бинкс. Госпожа Данилова – известный русский поэт, она впервые приехала в эту страну. Могу я, сэр, узнать ваше имя?

Мисс Данилова, уже некоторое время пристально разглядывавшая Ричарда, решительно вмешалась:

– Я вас знаю. Мы говорили по телефону. Вы доктор Вейси. Мне жаль, что нас разъединили. – Она дала взглядом понять, что не хочет обсуждать подробности. – К сожалению. И вот вы здесь собственной персоной.

– Я рад, что и вы здесь собственной персоной. Спасибо, что похвалили мой русский. Да, я провел там год, в основном в Ленинграде.

– Давно?

– Вам известно, что госпожа Данилова произвела на свет? – осведомился Андреас Бинкс.

Из-за неуклюжего выбора слов вопрос приобрел какой-то гинекологический оттенок, но Ричард это проигнорировал, потому что ему сразу пришел в голову ответ. Он тут же пустил его в ход:

– Ну, по крайней мере «Цветы и скелеты» я знаю. Они произвели огромное впечатление.

В отношении его лично последнее было неправдой, хотя, судя по всему, заглавие он вспомнил верно. Впрочем, в ответ Анна Данилова только фыркнула, причем отнюдь не от удовольствия, и резким движением скрестила руки высоко на груди, сразу сделавшись на вид старше.

– Это раннее произведение, относящееся к начальному периоду творчества госпожи Даниловой. Позднее она продемонстрировала более свободное владение…

– Андреас, я еще не старуха, пожалуйста, не говори «позднее» таким тоном, у меня просто мурашки по коже. Да и вообще, скучно и стыдно слушать все эти рассуждения о раннем периоде.

– Но я уверен, что доктор Вейси хотел бы узнать…

– Мне скучно и стыдно, Андреас. Что вы тут делаете, доктор Вейси? Нет, лучше я вам скажу, что я тут делаю, вернее, чего не делаю. Андреас привел меня, чтобы познакомить с человеком по имени Юлиус Хофман, однако никакого Юлиуса Хофмана тут не оказалось, и я заставила Андреаса увести меня в эту комнату, подальше от этих развалин, которые учились в школе с Чеховым и строили глазки Толстому. Да так и застряли в том времени. Вы тоже пришли из-за Юлиуса Хофмана, доктор Вейси?

– В общем, нет. Тем не менее он появился. Только что приехал.

– Тогда ты обязательно должна с ним познакомиться, Анна, – проговорил Андреас, подталкивая ее к дверям.

– Только сначала, – сказал Ричард, – не могли бы вы дать мне свой адрес и телефон? Боюсь, здесь нам поговорить не удастся.

С удивительной сноровкой и деловитостью она извлекла из кармана в юбке глянцевитый блокнотик и шариковую ручку, вида столь примитивного, что сделана она могла быть только в России. То же самое, видимо, относилось и к юбке, но здесь он успел рассмотреть только то, что она черная, матовая, не слишком длинная, не слишком чистая, и вообще не слишком юбка, а поверх нее – черный пуловер. За короткое время, пока Анна передавала вырванный листок, а Ричард его прятал, он успел отметить еще некоторые детали ее внешности – довольно темные, довольно длинные волосы, не толстушка, не худышка, не красавица, не уродка, ничего примечательного, вовсе не дивная Данилова Нейла Дженкинса. Странно, что он сразу узнал ее голос, который, без телефонного искажения, оказался на удивление внятным, среднего регистра, совсем не возбуждающим и не сексуальным, как решила Корделия. Значит, ничего примечательного? Пожалуй, как и все его русские знакомые, она была немного слишком, русской, слишком сосредоточенной на том, что она русская, на всех этих словечках, жестах и гримасках. Но как бы там ни было, она явилась в этот малоприятный дом по какому-то делу, связанному с краснобаем Хофманом.

Андреас повел их назад в гостиную. Анна Данилова спросила у Ричарда:

– Кто такой этот Хофман?

– Разве Андреас вам не сказал?

– Он был уверен, что я и так знаю. А когда я сказала, что понятия не имею, решил, что я изображаю перед ним русскую, или шучу шутки, или шучу русские шутки. Но разве вам хозяйка не сказала, доктор Вейси?

– Нет. Ни хозяйка и вообще никто.

– Господи, ну и вечерок выдался.

Они приостановились в коридоре, шагах в двух за спиной у Андреаса, который нетерпеливо обернулся к ним от дверей в гостиную.

– Смело, товарищи, в ногу, – проговорила Анна, снова обращаясь к Ричарду. – Обещаю, все это закончится быстро.

Вряд ли она думала, что так быстро. Ричард взял ее за локоть и быстро повел к входной двери, которую, по счастью, сумел открыть.

– Пошли, – сказал он.

Анна помедлила, но совсем недолго.

– Подождите меня снаружи.

Обернувшись, он увидел, как она что-то сказала Андреасу, и тот со всех ног бросился обратно по коридору. Девушка тут же вернулась к Ричарду, и он тихо прикрыл дверь. Вечер был славный, по крайней мере без дождя.

– И что теперь? – осведомилась Анна.

– Пойдем пешком, пока не поймаем такси.

Они довольно быстрым шагом двинулись по пустому тротуару в сторону перекрестка с главной улицей, по которой сновали машины. Ричард был не просто доволен, он был в восторге от своей добычи и от того, что сумел улизнуть от госпожи Бенды, так и не выяснив, кто такой Юлиус Хофман. Он посмотрел на Анну Данилову, которая сейчас показалась ему гораздо привлекательнее, может, из-за того, что видел он ее не так отчетливо.

– Вам не холодно? – спросил он.

– Это русской-то холодно? Да вы первый замерзнете. Впрочем, конечно, на вас же тепленькое английское шерстяное белье…

«О Господи», – вздохнул он про себя, а вслух сказал:

– Да уж конечно. А где Андреас?

– Я отправила его принести мой шарф.

– Вам что, не нужен шарф?

– У меня нет никакого шарфа. Честно говоря, он бы сейчас пригодился.

– Как-то некрасиво, что мы бросили его там одного. Кто он, кстати, такой? И чем занимается?

– Я вам потом расскажу. А жалеть его нечего. Или вы хотите сказать, он вам понравился?

– Конечно нет. То есть не особенно. С чего бы?

– Ну, тогда все в порядке.

Ее рука скользнула под его локоть. Он попытался вспомнить, решилась бы хоть одна девушка в Ленинграде 1966 года взять под руку почти незнакомого человека, и если да, то с какой задней мыслью. Они продолжали шагать по направлению к потоку машин. Свет во многих домах был погашен, некоторые и вовсе казались пустыми.

– Вы женаты? – спросила Анна.

– Да, причем живу со своей женой. А вы замужем?

– Вот это разве не такси? А, в нем пассажиры. Нет, не замужем, хотя собиралась целых два раза.

– Но вы ведь, наверное, не одна приехали в Англию.

– Нет, одна. Я давно планировала эту поездку, но когда наконец все удалось, вышло очень внезапно.

– Где вы остановились? Простите, что засыпаю вас вопросами.

– Ничего, сейчас и я начну, – ответила она, потом назвала дом и улицу – названия улицы он не разобрал – и добавила, что это юго-запад.

– Надо же, фешенебельное место.

– Только не тот дом, где я живу.

– Путь неблизкий.

Они добрались до угла и тут же попали в мир суеты, шума и огней. Ни одного свободного такси видно не было, и Анна посмотрела на Ричарда преувеличенно просящим взглядом:

– Можно, мы сначала выпьем кофе?

Он знал, что от него требуется горячее согласие, а потом незамедлительные действия, однако его хватило только на горячее согласие.

– Сейчас поищем подходящее место, – проговорил он, чувствуя себя форменным буржуа с обостренным сознанием классовых приличий.

– А это место разве не подходящее? – Она кивнула на итальянскую забегаловку за его спиной. – Или у вас в ресторанах не подают кофе?

– Конечно, подают. Пойдем посмотрим.

Он надеялся, что она, как женщина, объяснит чего им нужно, и только когда они оказались в зале напоминающем вокзальный буфет и увешанном пустыми винными бутылками, он сообразил, что официанты, скорее всего, не сильны в русском. Когда один из них наконец приблизился, Ричард сам сделал заказ, добавив, что его спутница из России и приехала в Англию недавно. Официант с внешностью футболиста покосился на Анну, словно ее отрекомендовали как людоедку или чревовещательницу, однако от комментариев воздержался, и вскоре они уже сидели в тесном искусственном алькове и пили кофе с бренди – его идея, которую Анна немедленно поддержала. Она со всеми подробностями рассказала о своем отце-враче и о своей семье. Ричард несколько более сжато рассказал о своем отце-железнодорожнике и некоторых других родственниках, прежде чем вернуться к Андреасу.

– Ну, его отец – учитель, теперь уже на пенсии, а мать – дочь или еще какая-то родственница кого-то из этих стариков, которые каким-то образом узнали, что я здесь. Жуткая компания, правда?

– Жуткая? Неужели?

– Что значит «неужели»? Они действительно жуткие – невежды, зануды и живут одним прошлым. Теперь небось говорят Андреасу всякие гадости про меня.

– Они и правда старые, а в этом возрасте волей-неволей становишься занудой и начинаешь жить прошлым, потому что прошлое – это все, что у них есть. Особенно у этих самых стариков. Думаю, некоторые из них действительно невежды.

– Ах, вот как. – Анна посмотрела на него с легким вызовом поверх бокала. – Только позвольте вам напомнить, это была ваша идея смыться не попрощавшись.

– Признаю, это было нехорошо, и завтра же утром позвоню госпоже Бенде. Получается, вам больше нравится молодежь?

– Ничего подобного, именно поэтому я остановилась там, где остановилась, у одноклассника моего отца, подальше ото всех Молодые все корыстолюбивы, невоспитанны и слишком много шумят.

– Ну, если вы про русскую молодежь, так я только рад, пусть пошумят, после стольких-то лет диктатуры.

– После стольких лет? Ну ладно, давайте не будем затевать политические дискуссии.

– Согласен. Так с кем же все-таки вы хотели встретиться в Англии?

– С влиятельными людьми.

Ричард уже некоторое время испытывал неприятное чувство, что их беседа напоминает разговор преподавателя со студенткой. Теперь же он просто опешил.

– С какими влиятельными людьми? Боюсь, я не смогу представить вас премьер…

– С людьми, влиятельными в поэзии, с кем же еще, уж конечно не с королевой и не с епископом Кентерберийским, непонятливый вы человек.

– Ну, существует поэт-лау…

– С людьми, которые раздают награды и титулы. Не обязательно с поэтами. И еще с журналистами. Со всеми, кто мог бы обеспечить моим стихам известность в Англии.

– А, понятно, – сказал Ричард. – Но, как я уже говорил, я не самый подходящий…

– Да нет, Ричард, ничего вам не понятно. Это нужно не мне, а другому человеку. Которому я пытаюсь помочь. Я ведь сказала, в России ничего не изменилось.

– Вы хотите кого-то оттуда вызволить?

– Я… Да, в определенном смысле.

– Подождите-ка, вы хотите сказать, что, если ваши стихи завоюют известность в Англии, вы сможете кого-то вызволить из России? По-моему, это звучит не очень…

– Я все могу объяснить, но сейчас не хочу. При следующей встрече.

В последней фразе послышался вопрос. Ричард проговорил:

– Да, я с удовольствием вас выслушаю. У меня есть ваш телефон, – И попытался мимически объяснить ей, что он действительно так и сделает. Вообще-то он подумал, что сейчас самое подходящее время предпринять еще что-нибудь, хотя бы взять ее за руку. Однако двое британских представителей описанной Анной молодежи, сидевшие за соседним столиком, услышали звуки русской речи и таращились на них самым невоспитанным образом, а кроме того, он хотел прямо сейчас узнать побольше об ее затее, чтобы потом, когда дойдет до дела, придумать веские объяснения, почему он никак не мог ей помочь. Потом он продолжал: – Но вы, я думаю, знаете, что есть другие, гораздо могущественнее меня.

– Думаю, что есть, Ричард, даже не сомневаюсь в этом, но я очень плохо знаю Англию, мои московские друзья не знают таких людей, зато я знаю вас, я читала вашу книгу в переводе, а теперь мне еще сильнее повезло – я познакомилась с вами и могу попросить вас о помощи как о личном одолжении. – Не дав ему обдумать ее слова, она продолжала: – На задней обложке вашей книги была фотография, она мне очень понравилась.

Она сказала это, не глядя на Ричарда, таким тоном, что можно было предположить, что фотография понравилась ей необычностью ракурса или тем, как отчетливо видны полоски на галстуке. Хотя она еще ни разу до него не дотронулась, если не считать робких попыток похлопать его по груди и по руке для пущей убедительности, он не мог отделаться от мысли, что Анна Данилова подспудно пускает в ход свои женские чары. Потом она вернулась к разговору:

– Я тогда увидела фотографию и подумала, какой вы славный и достойный доверия человек.

– Спасибо на добром слове, правда, я не помню, что там была за фотография. Наверное, старая, уж всяко до 1980 года.

– Да, я тоже так подумала, когда вас увидела. – На сей раз она продолжала без всякой паузы: – Вы ведь не читали моих стихов, нет?

– Нет.

– В них ничего примечательного. Я уверена, вам бы они не понравились. Кое-что один канадец, Анатолий Мак-Киннон, недавно перевел на английский. Мои друзья говорят, он хороший переводчик.

– Он действительно хороший переводчик А почему вы не попросите его вам помочь?

– Черта лысого он поможет. Он живет в Германии. Есть и другие причины. Он говорил, что собирается послать вам экземпляр книги, но, наверное, она до вас не дошла. Называется «Отражения в русском зеркале». – Последние слова она произнесла на своем очень топорном английском, – Это издатель придумал, не он и не я.

В голове у Ричарда шелохнулось, вернее, зашебуршилось смутное воспоминание, оставив его почти что в твердой уверенности, что книгу с таким названием действительно приносили к нему на работу, и теперь она лежит где-то нераскрытая.

– Я найду ее, – пообещал он. Беспричинное замешательство, которое он при этом испытал, внесло в голос повелительные нотки.

– Боюсь, вы об этом пожалеете.

– Ну, это вряд ли.

– Если верить вашей книге, вы тонкий ценитель поэзии.

– Это правда. В детстве я мечтал стать поэтом, еще до того, как понял, что это значит – быть поэтом. В юности выяснилось, что поэтического дара у меня нет, но я по-прежнему считаю поэзию высшим призванием. Знакомство с произведениями некоторых русских поэтов только укрепило меня в этой мысли.

– Боюсь, знакомство с произведениями данного конкретного русского поэта не укрепит. А если укрепит, для меня это будет приятным сюрпризом.

– Поживем – увидим.

Замешательство, возникшее у Ричарда в тот момент, когда разговор коснулся стихов его спутницы, все возрастало. Его тревожило, что он почти что согласился ей помочь, но в чем именно – не имел ни малейшего понятия. Он осознал, что его влечет к Анне Даниловой, практически в тот же момент, когда распознал в ней угрозу стройности своих убеждений и размеренности своей жизни. Впрочем, пожалуй, самое время подвергнуть их испытанию, проверке на прочность.

– Выпейте еще бренди, – предложил он в порядке эксперимента.

Она помедлила, потом качнула головой.

– Правда не хотите?

– Нет, спасибо. Я, может быть, дома еще выпью перед сном.

Он подумал, что осведомляться о том, сколько и что именно, будет несколько самонадеянно, поэтому просто попросил счет.

Улица была так же запружена, так же ярко и разнообразно освещена, как и раньше. Вскоре Ричард заметил на противоположной стороне такси и подозвал его. Водитель отреагировал сразу же, но у него ушло некоторое время, чтобы развернуться и подъехать поближе. Ричард обратился к Анне:

– Э-э… могу я вас попросить не разговаривать при таксисте по-русски?

– Это еще почему?

– Он потом станет слушать каждое слово.

– И поймет хоть одно?

– Конечно нет, не в этом дело. Он поймет, что мы говорим по-русски.

– В этой стране что, нельзя говорить по-русски? Он донесет в Скотленд-Ярд?

– Да нет, – проговорил Ричард, и сам чувствуя где-то логический прокол. – Просто он будет болтать с нами всю дорогу – откуда вы, надолго ли здесь и все такое.

– По-русски?

– По-английски. Мне придется говорить с ним по-английски.

– А разве нельзя попросить его помолчать? И потом, мне казалось, лондонские таксисты очень интересные типы.

– Ничего интересного, уверяю вас – Такси подкатило, и Ричард с облегчением схватился за ручку задней двери. – Залезайте, ладно?

– Прошу вашей светлости прощения, – выговорила Анна на своем английском. – О'кей?

Ричард – он все еще стоял на тротуаре, так что таксист мог его слышать, – забыл о собственном запрете и обратился к ней по-русски:

– Заткнитесь, ладно, Анна? Заткнитесь, и все.

Она зажала рот одной рукой, а другой помахала из стороны в сторону, будто что-то стирая.

– Господи, ну почему вы не можете вести себя нормально! – спросил он.

– Вы о чем, я всегда веду себя нормально, – отозвалась она с сиденья. – Или в вашей стране этим словом обозначают что-то особенное?

Шофер, который некоторое время таращился на Ричарда, теперь проговорил тоном усталого упрека, в котором не чувствовалось ни тени мужской солидарности:

– Слушайте, сэр, если вы хоть малость знаете по-нашенскому, не могли бы вы просветить меня, куда вам ехать? Потому как в таком случае я попробую вас туда отвезти. При условии, конечно, что вы уловили мой намек.

– Да, разумеется. – Ричард окончательно сдался. – Куда-то на юго-запад. Точный адрес я вам скажу через минуту.

– Когда вам будет удобно, сэр.

Глава четвертая

На следующий день Ричард с утра пораньше оказался в своем рабочем кабинете, не затем, чтобы поработать, но в надежде отыскать, если получится, хоть одно стихотворение Анны Даниловой. Прежде чем приняться за поиски всерьез, он вышел из кабинета и заглянул в тот уголок прихожей, где держал всякий «хлам, скорей бессмысленный, чем нет», – приблудные книги и журналы, непригодные для комиссионки, которые тем не менее жалко было выбросить. Тут многие годы копились официальные и неофициальные публикации из России, Восточной Европы, Центральной Европы, эмигрантская периодика со всей остальной Европы и из Америки.

Счастливый случай или неосознанное воспоминание почти сразу дали ему в руки тоненькую книжечку, отпечатанную кириллицей, без указания места публикации, но присланную, сколько он помнил, из Вены. Почти в самом начале оказался список авторов, в котором значилась и Анна Данилова, однако содержания он так и не обнаружил. Плохо сознавая, что ищет, чего ждет или боится, он принялся нетерпеливо пробегать глазами текст. Все-таки ее тут нет. Впрочем, есть одно короткое стихотворение, всего одно и слишком короткое, чтобы он мог утверждать, хорошо оно или плохо, очень личное послание неизвестному мужчине, настолько личное и до такой степени послание, что, не зная предыстории, понять можно было разве что самую общую мысль. По крайней мере, Ричард понял или разобрал только это. Он напомнил себе, что это один из приемов, к которым прибегали при тоталитаризме, – пользоваться поэзией для передачи тайных сигналов, а не только для того, чтобы… не обязательно для того… или вместо того…

Он знал, что ищет оправдания, в которые сам не верит, пытался не признаваться самому себе: он боится, что Анна окажется скверным поэтом, никуда не годным поэтом. В конце концов, большинство поэтов никуда не годятся. Он скованным движением положил книжечку на место, потом вытащил, просмотрел и в свою очередь поставил обратно еще несколько таких же. Он все еще стоял возле полки, когда за углом, в его кабинете, зазвонил телефон.

– Ричард, это Анна, надеюсь, я вам не помешала, я боялась, что вы уйдете на работу, – Следующую фразу перекрыл глухой стук другой трубки, которую подняли этажом выше, в кабинете Корделии. – …разбудила вашу жену, извинитесь перед ней за меня…

– Ничего, все в порядке. Она на самом деле… – Ричард удержался и не сказал «слушает по другому телефону», просто добавил: – давно уже встала. – Тут он сообразил, что они с Анной говорят по-русски, на каковом наречии Корделия, как всем известно, не понимает ни аза. Тем не менее от следующих слов Анны ему стало не по себе.

– Я звоню, чтобы узнать, захотите ли вы меня снова видеть после вчерашнего, – на этом месте наверху положили трубку, – и послушать про мою идею, как вытащить одного человека из России.

– Да-да, разумеется. Можно я вам перезвоню через час?

– Мне скоро нужно уходить.

В голове у него была пустота. Через некоторое время в ней замаячил один факт. Факт состоял в том, что вскоре после двенадцати он освободится. Во второй половине дня он собирался прочесть и отрецензировать статью двух австралийцев о Лермонтове, предмете его глубокого или, по меньшей мере, пространного исследования, которое должно было выйти в свет в 1992 году. Несмотря на это, он спросил у Анны, где она будет в половине первого.

– В половине двенадцатого я должна быть в месте, которое называется Трафальгар-сквер.

Ричард попытался вспомнить, что есть на Трафальгарской площади кроме каменных львов и живых голубей. Вдруг оказалось, что они встречаются в Национальной галерее. Страх подстегивал его мысли, страх попасть в неловкое положение, страх, что она что-нибудь учинит. По крайней мере, в Национальной галерее ничего особенного не учинишь, даже если очень захочется.

На кухне Корделия варила кофе. Для этого использовался агрегат, признанный слишком мудреным для того, чтобы к нему прикасался Ричард, а сама процедура требовала такой сосредоточенности, что сейчас, например, Корделия целых пять секунд после появления мужа не могла от нее оторваться. Потом она взглянула на Ричарда, чуть слышно вздохнула и проговорила:

– Подумать только, в какую рань звонит эта твоя русская подружка!

Древний инстинкт, некогда сообщавший нашим пращурам, что сзади к ним подлетает дротик, предупредил Ричарда долей секунды раньше.

– Кто бы мог подумать, дорогая, что ты узнаешь ее по голосу! Она сказала, что хотела поймать меня, пока я не ушел на работу. Важное дело. Что ж, ее можно понять. – Он широко улыбнулся.

– Что ей от тебя так срочно понадобилось?

– Ну… рекомендации, кажется. Она очень смутно выражалась. Эти визитеры из России считают, что здесь все происходит как по мановению волшебной палочки. А на деле, что я могу? Все равно придется с ней встретиться.

– По-моему, когда вы говорили по телефону, она выражалась совсем не смутно.

– Разве? Это просто язык такой.

– Мне показалось, в ее словах был какой-то подтекст, что-то такое невысказанное.

– Вряд ли можно это понять, если не понимаешь самих слов.

Ричард все еще пытался улыбаться.

– Я могу, путик. Кофе?

Только Корделия да актеры в кино говорили так: «Кофе?» – все остальные говорили проще, что-нибудь вроде «Кофе будешь?». Так, по крайней мере, считал Ричард. Он сказал:

– Да, спасибо, замечательно, я с удовольствием выпью кофе. Как вы вчера повеселились?

– И все-таки я вот все думаю… Как ее зовут, путик?

– Кого? А-а… Анна, кажется.

– Я все думаю, что эта Анна имела в виду что-то еще, знаешь, что-то почти сексуальное. Ты, наверно, считаешь меня совсем бестолковой.

И ты из Зуммерзета, где зидр чаздо пьют, думал теперь Ричард, после всех этих Корделиных режуще-звонких «о. Или он собирался об этом подумать, думал в этом направлении. А вслух сказал:

– Ты что-то фантазируешь. Ты всего-то услышала несколько слов.

– Ну ладно, путик, не надо ко мне придираться. Ты говоришь, ты с ней встретишься?

– Воткну ее куда-нибудь в первой половине дня.

– Какой ты деятельный, Ричард.

Это, плюс немного трепетный взгляд из-под изумрудно-зеленой шелковой косынки, проворное телодвижение внутри пушистого нежно-голубого халата, а для специалистов – демонстрация добавочного фрагмента обнаженной ляжки (она сидела на высоком стуле) – все это отсылало его к тому, как они вчера занимались любовью, позднее, чем обычно, гораздо дольше и деятельнее, чем обычно. Однако он не нашелся, чем ответить на эту отсылку, и потянулся к обезжиренному молоку, чтобы полить кукурузные хлопья, недавно восстановленные в правах после какой-то статьи в каком-то из дамских журналов.

В следующую минуту Корделия спросила:

– Да, а как прошел твой вечер? Когда ты вчера вернулся, ты совсем не дал мне времени спросить.

Прежде чем она успела пошутить или пококетничать на предмет того, какое нетерпение он проявил вчера вечером, он ответил:

– Ну, на самом деле очень скучно, хотя, впрочем, не так уж плохо. – И он стал рассказывать про ресторан, а потом про госпожу Бенду, про ее диковинное жилище, где собралась целая компания иностранцев, в основном стариков.

– Бедняжечка, и тебе пришлось разговаривать с ними по-русски?

– Вовсю. Но это, в общем, было далеко не самое тягостное.

– Ну, я себе представляю. А твоей приятельницы Анны там, сколько я понимаю, не было?

Ричард, и так уже вымотанный непривычной для него необходимостью говорить недомолвками, чуть было не ударился в панику. Он вспомнил обрывок телефонного разговора, который подслушала Корделия, – истолковать его можно по-всякому. Правда, если понимаешь по-русски. Может, она тайком выучила русский именно для такого случая? Нет. Может, обладает телепатическими способностями? Нет – по крайней мере, они никогда не проявлялись. И все-таки вряд ли последний вопрос был задан наобум.

После паузы, длившейся, в его субъективной реальности, час или два, он выдавил из себя:

– Нет, увы, такой удачи мне не выпало.

Впрочем, еще до того, как он заговорил, Корделия, похоже, утешилась, – вернее, расстроилась по какому-то другому поводу. Она окинула кухню придирчивым взглядом.

– А как у тебя? – спросил Ричард.

– У меня? А, ты имеешь в виду вчерашний вечер. Ну, было так же скучно, как и тебе, если верить твоим рассказам. – Она сделала паузу, словно прислушиваясь, не заурчит ли у него в животе. – Не считая, пожалуй, одной очень интересной вещи – то есть, может, из нее выйдет кое-что интересное, а может – одни мучения. Помнишь Летис Хейр? – Снова пауза, он кивнул головой. – Она стала очень большим и важным человеком. Представляешь, попала в Хорнера. – На сей раз, вместо того чтобы кивнуть, он просто нагнул голову и доверился Господу. – В журнал «Хорнер и Принцесса». Летис сказала, может быть, моя кухня подойдет для материала, который они готовят. Вчера вечером я ответила, да, замечательная идея, а вот сейчас чего-то засомневалась. А ты как думаешь?

Ричард довольно быстро сообразил, о чем именно она хочет знать его мнение, и принялся добросовестно облекать это мнение в слова, попутно гадая, с таким же ли чувством юмора относятся другие мужчины – Тристрам Халлет, например, – к разговорам со своими благоверными. Он сделал скидку на то, что эта кухня очень многое значит для Корделии, поскольку она сама ее создала. Он до сих пор помнил свое удивление, когда отец одноклассника, владелец большого земельного участка, заявил, что выкорчевал лес на нескольких акрах, перенес дорогу на другую сторону холма и соединил два берега реки мостом с двухполосным движением. Впоследствии, став лингвистом, он понял разницу между первичной и вторичной предикативностью, однако это не мешало ему иногда, как вот сейчас, представлять себе Корделию в спецовке, размывающей кухонный потолок или трамбующей свежий цемент на полу. Занятно, что, несмотря на рабочую одежду, она в его воображении никогда не снимала своих браслетов.

Эти воспоминания все еще вертелись у него в голове, пока он поспешно собирался, надеясь, что спешка останется незамеченной, когда уселся в «ТБД» и тронулся в путь. Благодаря пробкам по дороге к Карет-стрит у него образовалась уйма свободного времени, заставив предаться непрошеному самокопанию на предмет о том, какого лешего он соврал жене о своих отношениях с Анной Даниловой и что бы все это значило. В тех немногих и теперь уже очень давних случаях, когда он оказывался в подобной ситуации, он всегда умудрялся обойтись без лжи, прибегая к испытанному приему всех мужей: говорить правду, и только правду, но ни за что не выкладывать всей правды до конца. А ведь в те времена действительно были поводы не говорить всей правды. Сейчас же, от растерянности и страха, а может, просто от отсутствия практики, он взял на душу сразу два греха против истины: откровенную ложь и перспективу все новой и новой лжи в будущем, и ради чего? Всего-то чтобы прикрыть тайные мыслишки о женщине, до которой он и пальцем не собирался дотрагиваться, даже когда меньше чем полсуток назад сидел с ней рядом в такси. Доктор Вейси даже не попробовал пирога, а уже успел измазаться вареньем. Почему? Какая теперь разница – любой мужчина в такой ситуации…

Пристроив «ТБД» на стоянке, Ричард торопливо зашагал по Карет-стрит, пересек институтский дворик и вступил в ожидавший лифт, в котором уже возвышалась бородатая фигура Тристрама Халлета. Он выглядел бледнее и некоторым образом расхристаннее, чем накануне. Ричард вспомнил, как однажды завкафедрой сознался, что, купив одежду, всегда вешает ее (кроме нижнего белья) жене на бельевую веревку и привыкает к ней несколько недель, прежде чем появиться в ней в научных кругах. Завидев Ричарда, Халлет проговорил:

– Друг ты мой сердечный, с чего это тебе приспичило так спешить на работу? Ты, наверное. – Заметив, что вслед за Ричардом в лифт проникли две фигуры, напоминавшие студентов, он сменил тон: – Ты, верно, сквайр, нынче не в своем уме.

– Решил кое-что отыскать перед лекцией.

– Отыскать, Господи, твоя воля. Я уже, знаешь, в том возрасте, когда терять не страшно, а вот отыскивать – увольте. Можно сказать, это философский вопрос, а именно… – Взгляд Халлета сместился на указатель этажей, и он утратил интерес к философским вопросам.

– А ты куда?

– На методический совет. Смешно сказать, но он по-прежнему так и называется. – Дожидаясь, пока откроется дверь, профессор запустил руку под цветистый жилет и поддернул густо-фиолетовые брюки. – Следующая остановка – Чертог Запредельной Тени, – Он ринулся к выходу. – А говоря точнее, Запредельной Мутотени.

Халлет исчез, а с ним и возможность поинтересоваться, как именно проявляется его чувство юмора в разговорах с женой. Ричарда он оставил сгорающим от желания отыскать «Отражения в русском зеркале» и заранее напуганным возможностью, что книга не отыщется. Это всего только перевод, в десятый раз напоминал он самому себе, по нему трудно судить. В случае чего, у нее есть лишние экземпляры. Если я ее видел, почему не помню, как она выглядит? Он выпрыгнул из лифта, пронесся по мосту, соединявшему старое тесное здание с новым тесным зданием, которое, все еще храня вид временной постройки, уже выглядело развалюхой. На кафедре еще никого не было, даже секретарши, полная тишина, если не считать слитного приглушенного шума, не умолкавшего весь семестр, – воплей, шагов, рокота раскрывающихся дверей в коридоре, дребезга телефонов и глухих, необъяснимых ударов, – впрочем, надо сказать, после отставки пишущих машинок стало гораздо тише. Совсем уж издалека до Ричарда долетел нарастающий рокот – на Карет-стрит переключился светофор.

Добравшись до своего кабинета, Ричард оглядел сероватые металлические полки уже без того напряженного ожидания, которое испытывал дома. «Отражения…» – запомнил-то он по крайней мере точно? Он двинулся вдоль стены, мучительно дергая головой, чтобы объять разнонаправленные заглавия. Через восемь минут надо идти на семинар. На верхней полке ничего, на двух следующих тоже. Отчаявшись, он на всякий случай бросил последний взгляд на верхнюю полку и тут же увидел искомую книгу на самом виду, она даже немножко высовывалась, и заголовок читался без труда. Он выхватил ее с полки. Человек мнительный подумал бы, что если венская брошюрка так сама и лезла на глаза, то эта изо всех сил норовила спрятаться. Впрочем, Ричард мнительностью не отличался.

А может, и отличался, потому что когда он понял, что ему надо бежать, он сперва положил было «Отражения в русском зеркале» на свой стол дожидаться, а потом снова схватил и потащил через мост в подвальную клетушку под лингафонным кабинетом, в которой проходил его семинар. Нет, он даже не взглянул на нее, пока не вернулся назад и не заперся с нею наедине. До очередного поединка с библиотекарем, ответственным за иностранные публикации, – битва, которую он постепенно проигрывал, – у него оставалось полчаса.

Ричарду незачем было напоминать секретарше, чтобы она записывала адресованные ему сообщения и гнала прочь посетителей. Сообщения она так и так записывала, а посетителям неоткуда было взяться. Если не считать пожилой преподавательницы старобогемского, которая приходила раз в семестр прочесть лекцию и забрать свою корреспонденцию, коллеги редко переступали Ричардов порог по доброй воле. Они не без основания полагали, что он относится к ним с легким пренебрежением – что перенести было труднее, чем откровенное презрение, – за их твердую уверенность, что деньги им платят за то, чтобы они время от времени пролистывали ту другую устаревшую иностранную книжку, только, разумеется, при условии, что какой-нибудь придурок уже сделал из нее внятный фильм на внятном английском языке. Ни один приблудный студент, даже самый что ни на есть завалящий, даже самый упившийся и завалящий студент, не входил в чертог старого Доктора Смертного Часа. Застать студента здесь было так же немыслимо, как в справочном зале Британской библиотеки.

В общем, затворив дверь, Ричард уселся и посмотрел на девственно новенькие «Отражения в русском зеркале», чувствуя себя примерно как человек, который сунул голову в газовую духовку и собирается сделать первый вдох. Потом он сказал себе, что это уж слишком, и ловко распахнул книгу; продолжая тем не менее жмуриться, он пролистал вступительную статью и добрался до того, что, надо полагать, и было стихами.

Заглавие гласило: «я же в неглиже», точнее говоря, именно такая строчка стояла сверху отдельно. В следующих строчках говорилось, вернее, было написано следующее:

обольстительной надо быть вот что сказали девицы другие

как же к чертовой матери ям хотела бы знать

та которая глазом коса говорит это надо пыхтеть как косатка

что такое к едрене косатка на что мне она говорит

обольстительны те кто для траха годится навроде мадонны

их полярной лисицы и если ты хочешь сгодиться для траха

залезай в неглиже и чтобы не пахло дерьмом

Дальше было больше, и все в том же духе, до самого конца страницы и, наверное, на другой тоже, но на этом Ричард остановился, чтобы никогда, никогда не читать дальше. То, что он прочел, он прочел достаточно внимательно, даже разобрался, что «ям» во второй строке – это «я», а в шестой строке «и» превратилось в «их», а также понял, что сколько ни уговаривай себя, что поэзия в переводе выглядит совершенно не так, как в оригинале, надо быть совершенно слепым, чтобы не заметить, что произведение, из которого квалифицированный переводчик сотворил «я же в неглиже», совершенно никуда не годится. Оставалась еще, конечно, микроскопическая возможность, что это просто безжалостная автопародия, в каковом случае где-то в книге наверняка должна быть соответствующая сноска. Вскоре выяснилось, что такой сноски нет. Вообще нет никаких сносок. Предисловие ничего не объясняло. Мысль о том, что сатирическая направленность исчезла из текста при переводе, он отбросил как совершенно неправдоподобную. То, что выглядело такой бездарной писаниной, могло быть только бездарной писаниной.

Ну, и что, спрашивается, ему теперь оставалось? Схватить трубку городского телефона и набрать номер Криспина, не личный номер, а общедоступный, который значился в телефонном справочнике. Вскоре с другого конца отозвался голос, в котором он узнал дворецкого-филиппинца.

– Скажите, я могу поговорить с сестрой миссис Радецки?

– Простите? С кем говорить?

– Боюсь, я не знаю ее фамилии. Э-э… ее обычно зовут Сэнди.

– А, Сэнди, конечно, – Голос от души рассмеялся, – А кто это говорит?

– Доктор Вейси.

– А, ну конечно, доктор. Ее тут нет, но, думаю, с ней все хорошо. Она у друзей.

– У друзей?

– Ну, понимаете, доктор, она вчера вечером пошла в гости и не вернулась. Значит, она у друзей.

– Понятно.

– Но с ней все в порядке, доктор. Что-нибудь ей передать?

– Нет, спасибо.

Мысль о Сэнди впервые за этот день забрела Ричарду в голову за несколько секунд до звонка. Она благополучно убрела бы обратно, если бы в ту же секунду телефон не зазвонил, вернее, будучи аппаратом современным, не заурчал сладострастным голосом. Такое случалось нечасто, потому что Ричард очень избирательно раздавал свой номер. В особенности остерегался он сообщать его тем, кто принадлежал к русской стороне его жизни, – многочисленное, непостоянное, но необратимо разрастающееся сообщество. Когда-нибудь, конечно, информация просочится наружу, и ему останется только одно – забиться в угол, пока не сменят номер. Анна никоим образом не могла быть первой ласточкой, и звонила конечно же, не она.

– Как ты там жив, муж ученый? – Криспин.

И своевременность, и суть его вопроса несколько ошеломили Ричарда.

– Ты меня поймал на пороге. – Ему хотелось поговорить с Криспином, но не сейчас – У меня все в порядке.

– По голосу не скажешь. Надеюсь, тебя не пробрали за…

– Нет, с ней тоже все в порядке.

– Ну, мне, по правде говоря, нечего тебе сказать. Сэнди просто рвала и метала, что ты вчера ее кинул…

– Вот как?

– Она позвонила Фредди ни свет ни заря из этой своей тусовки и, похоже, ни о чем другом не могла говорить. А жаль, мне поначалу казалось, что вы споетесь. Я готов был поклясться, что еще до рассвета ты воспользуешься ее неопытностью или она твоей. Ну ладно. Или ты намерен возобновить атаку?

Что-то в незамысловатых словах Криспина или в его невыразительном тоне напомнило Ричарду о том, как отличаются они по взглядам и темпераменту и как маловероятно, что когда-нибудь они станут обсуждать что-то действительно важное и сокровенное. А также о том, что ближе Криспина друзей у него нет. Сейчас.

– Я еще об этом не думал, – ответил он на вопрос.

– Ты не торопись. Сэнди никуда не денется – надеюсь, ты меня понял.

– А, ну конечно.

– Ричард… ты, может быть, не один?

– Я? Господи, с чего ты взял?

– Ну, не буду тебя отвлекать. Если хочешь мне что-нибудь сказать, скажешь завтра в «Роки» около шести. Как насчет пары сетов?

– Забронируй корт.

Когда Криспин отключился, Ричард об этом пожалел. До свидания с библиотекарем еще десять минут, а он не в силах больше читать «Отражения в русском зеркале», даже биографические данные на первой странице или на обложке, нет, не сейчас Несколько минут он постоял у телефона, хмурясь, говоря себе, что многие замечательные поэты время от времени пишут дурные стихи. Многие? А многих ли поэтов, родившихся после 1945 года, он читал? Или видел? Или слышал о них? Даже о тех, которые пишут по-английски?

Стук в дверь оборвал раскручивание спирали. Секретарша, не молодая и не старая, настолько обыкновенная, что даже в помещении кафедры казалась типичной соседкой из телевизионной пьесы двадцатилетней давности, просунула в дверь свою аккуратно причесанную темноволосую голову.

– Простите, доктор Вейси, вам срочный звонок.

– Не может быть, миссис Пирсон.

– Мне показалось, с русским акцентом. Но по голосу настоящий джентльмен. Он еще раньше попросил ваш домашний телефон, а когда я не дала, повесил трубку. И вот снова дозвонился. Говорит, что-то очень важное. Если хотите…

– Совершенно невероятно, но все равно спасибо.

Когда Ричард добрался до неизвестного с русским акцентом, оказалось, что у того еще и американский акцент, впрочем, по-английски он говорил отлично. После продуманно сжатых извинений, в том числе и за то, что свалился Ричарду на голову, он перешел к делу:

– Меня зовут Аркадий Ипполитов. Я бюрократ от культуры, – понимаю, доктор Вейси, что вы не очень жалуете таких, как я, но, говоря простым человеческим языком, иногда я могу быть полезен. Боюсь, не столько вам, сколько другим. А вот вы можете принести мне большую пользу, уделив полчаса вашего времени. Могу я пригласить вас в бар чего-нибудь выпить? Куда скажете.

– А какую организацию вы представляете, господин Ипполитов? – спросил Ричард по-русски.

– Сомневаюсь, чтобы вы когда-нибудь о ней слышали, – ответил его собеседник на том же языке. – Вы же знаете, как у нас любят придумывать новые структуры и переименовывать старые. Я работаю в Специальном комитете по культурным связям. В настоящем виде он существует всего несколько месяцев. Раньше мы были частью КЖМ.

Об этой организации, своего рода культурном аппендиксе советской бюрократической системы, Ричард слышал.

– Полагаю, вы работаете в тесном контакте с КМПЧ, – сказал он, поставив три первых попавшихся буквы после «К», обозначавшей комитет. – Как я слышал, они еще живы.

– Правда? – Тон Ипполитова сразу же стал резче, – Похоже, вы осведомлены лучше, чем я, доктор Вейси. Я не знаю структуры с таким названием. И если не возражаете, давайте перейдем обратно на английский, – сам он так и сделал, – для меня каждая крупица практики – ценность.

– Ах, вот как. Конечно. А вы не будете возражать, если я справлюсь о вас в вашем посольстве?

– Буду. – В голосе Ипполитова зазвучала совсем другая резкость. – Буду, и очень сильно. Вы меня очень подведете. Пожалуйста, не делайте этого. Если вы это сделаете…

– У вас там есть враги?

– Я понятия не имею, кто там есть, доктор Вейси, думаю, этого и вообще никто не знает, включая их самих. По крайней мере, сейчас. Однако я отнимаю у вас время. Пожалуйста, согласитесь выпить со мной стаканчик, хотя бы чтобы посмотреть на меня. Я вас не украду и не посажу под замок, умей я это делать – давно испробовал бы на некоторых своих соотечественниках.

Было решено, где и когда. Дальше заниматься Аркадием Ипполитовым, не увидев его воочию, не имело никакого смысла, равно как и думать о нем. Единственной подозрительной подробностью его подхода было полное отсутствие лести. Ну ладно, будь что будет, случались вещи и похуже. Ричард вспомнил, как однажды некий болгарский поэт (так, по крайней мере, он представился) необъяснимым образом отловил его дома и минут десять изливал на плохо понятной смеси болгарского и отвратительного русского заверения в том, насколько справедливо Ричард пользуется мировой славой выдающегося ученого. В процессе излияния он попросил в долг пятьсот фунтов. Решительный отказ Ричарда ссудить ему эту или любую другую сумму его ничуть не удивил и не обидел. Получив позволение воспользоваться уборной, он проявил незаурядные способности к ориентированию и добрался до Корделии. У нее он тоже попросил денег, а заодно и об еще одной пустячной услуге, и тоже не преуспел.

Короткий разговор с Ипполитовым заполнил тягостный интервал. Ричард поблагодарил миссис Пирсон и оставил ее одну в ее кабинете, – царивший там непреходящий хаос никак не вязался с ее такой ухоженной внешностью. По дороге Ричард вспомнил, как возвращался к своим дверям после бесплодной погони за балканским стихоплетом по проезжей улице в сторону центра города, – он пробежал метров сто. Корделия ждала его возвращения.

– Нельзя слишком сильно осуждать этого бедняжечку. Приехать из такой глуши и попасть в наш дом – он, наверное, совсем ошалел от этакого перепада. Временное помутнение рассудка от великолепия всего того, что мы с тобой, путик, принимаем как должное.

Когда он рассказал эту историю Криспину, тот мерзко хихикнул и сказал что-то, чего Ричард никак не мог вспомнить дословно, – в том смысле, что только полный придурок рискнет подкатываться к Корделии. Ну, как бы там ни было, Аркадий Ипполитов ведь не собирается к ним в дом.

Да, и все-таки, чего же от него хочет Анна?

Глава пятая

– Видишь, как все просто, – сказала Анна.

– Просто на словах, – возразил Ричард.

– Ты хочешь сказать, все это звучит неубедительно?

– Ну… понимаешь, вот, например, то, что Земля вращается вокруг Луны, то есть я хотел сказать, вокруг Солнца, звучит совершенно убедительно, но это не то же самое, что и самому убедиться…

– Ах, доктор-профессор, бросьте. Объясняю еще раз: я становлюсь знаменитостью, потом связываюсь с Москвой, требую выпустить моего брата из тюрьмы – и его выпускают. Или не выпускают. Если так не выйдет, я придумаю что-нибудь еще. Что, по-прежнему неубедительно?

– Да. Послушай. Почему ты не приехала сюда раньше, когда обстановка была спокойнее?

– Ты все прослушал. Незаконно моего брата держат в тюрьме меньше года – до этого он отбывал положенный срок. Я приехала при первой возможности.

– Если хоть половина того, что я читал и слышал, – правда, им в Москве и так есть о чем подумать.

– А в ближайшее время будет только хуже, если хоть десятая часть того, что я видела и слышала, – правда. Через год будет уже поздно.

– С какой радости кто-то в Москве станет обращать внимание на петицию из Англии по поводу – уж прости меня – никому не известного валютчика? Даже если она и вызовет какой-то шум, он быстро уляжется, и о ней попросту забудут.

– Может быть. Но ты же знаешь, Сахаров говорил, что именно общественное мнение Запада помогло ему избегнуть тюрьмы, хотя, конечно, он-то был известной фигурой. Те люди, до которых я хочу добраться, теперь гораздо более чувствительны к мнению Запада, чем раньше. Это не то чтобы официальная политическая линия, но многие тамошние деятели только о том и думают, как бы обзавестись здесь друзьями. И, как ты сам сказал, он не такая уж важная персона. Это нам на руку. Кто-то сможет малой ценой заработать себе большую репутацию.

– Ты хочешь сказать… – начал Ричард и запнулся. – Ты хочешь сказать, мы напишем письмо в «Правду»…

– Мы поместим обращение в английской и, возможно, в американской прессе.

– Надо было тебе поехать в Америку, Анна. У них куда больше влияния.

– А вот тут ты ошибаешься – во всяком случае, не в вопросах культуры. Там, у нас, именно Англия задает тон, – ну, по крайней мере, все мы к этому стремимся; тон во всем – в литературе, в садоводстве, в мебели, в одежде – не в повседневной, конечно, а в серьезной, стильной одежде. А после этого обращения, возможно, и Америка вмешается.

– А в обращении мы напишем: «Знаменитый, пользующийся заслуженной известностью – мировой известностью – поэт Анна Данилова ходатайствует за своего брата, незаконно удерживаемого в советской тюрьме. Это позор для… для всего на свете, и мы требуем его немедленного освобождения. Подписано Поэтом-лауреатом, министром культуры, сэром Стивеном…

– Не превращай все в идиотизм, Ричард.

– По крайней мере одна деталь мне именно идиотизмом и представляется. Как я понимаю, ты просишь, чтобы я тебя прославил, вернее, помог тебе прославиться. Не скажешь, с какого конца за это берутся?

– Мне нужно прославиться только в Англии, и, конечно, я не имею в виду настоящую славу, только в том смысле, в каком люди употребляют это слово, чтобы произвести впечатление на других, в основном на невежд.

– Вряд ли мне удастся даже это. Сожалею, Анна, я для этого не гожусь, я даже не знаю, с чего начать. Я вращаюсь совсем в других сферах.

– По-моему, ты просто не хочешь мне помочь. Я кое-что знаю о вас, доктор Вейси, но в одной вещи пока не разобралась. Вы что, были в дружеских отношениях с моим бывшим правительством? Впрочем, оно и сейчас то же самое, где на девяносто процентов, а где, как минимум, на все сто!

Под конец фразы она – намеренно ли, нет ли – повысила голос, и двое мужчин, находившихся в комнате, подняли головы. Несколько раньше их представили Ричарду: пожилого русского с коротко подстриженной седой бородкой, растущей по преимуществу в окрестностях рта, – как профессора Леона, а второго, тучного, гладко выбритого, несколько помоложе, – вроде бы как Хампарцумяна, хотя в его внешности не было ничего армянского. Поначалу в комнате находились еще две дамы, одного с Леоном возраста, его невестка и ее кузина или, может быть, его кузина и ее невестка, но обе они вскоре бесшумно исчезли.

Комната, расположенная на первом этаже дома в Пимлико, была, по всей видимости, единственной в доме гостиной; судя по виду, последний раз ее ремонтировали в пятидесятых годах, и если не считать обрамленных фотографий примерно тех же времен изображавших людей и сцены явно не английские и глиняных статуэток батального жанра, о которых можно было сказать то же самое, не было никаких свидетельств, что нынешние обитатели вывезли из родной страны хоть что-то, хотя бы свои вкусы. Статуэтки время от времени начинали дребезжать, а вся комната – сотрясаться, когда под самыми окнами прогромыхивал очередной самодвижущийся сарай, распираемый восторгом, что обнаружил сквозной проезд там, где еще вчера был тихий, замусоренный тупик.

Именно в это не слишком уединенное место Анна привела Ричарда для, как она выражалась, настоящего разговора. Ненастоящий разговор за обедом в «Макдональдсе» (по ее настоянию) по большей части состоял из его неохотных ответов на ее вопросы о его жизни, причем не обошлось без неизбежных упоминаний о его жене. В начале настоящего разговора профессор Леон, судя по всему, был погружен в какой-то ученый труд, написанный явно уже давненько, да и вообще сидел на несколько метров дальше, чем неизвестный с армянской фамилией, который при знакомстве ничем не показал, что понимает по-русски, и с тех пор, не отрываясь, перелистывал «Таймс». Теперь же оба напрочь перестали делать вид, что не прислушиваются к словам Анны и Ричарда.

Следующее слово Ричарда было «Нет», и он с удовольствием на этом бы и закончил, однако было ясно, что ничего не получится.

– Я выучил русский не из-за того, что испытываю какие-то теплые чувства к нынешней России, а из-за того, что меня очаровала классическая русская литература, не знаю почему, даже не знаю, чем именно. Разумеется, чтобы читать классиков по-русски, пришлось как следует овладеть языком.

– Но для этого не обязательно было овладевать разговорным языком, – мягко возразил профессор. – Вы бесподобно говорите по-русски. Да, у вас есть легкий акцент, но только специалист сможет определить, что вы не из Польши или, скажем, не из Сибири. Мало кому из англичан такое удается.

– Чтобы понять, как звучат слова, пришлось научиться самому их произносить.

– А практически у всех тех англичан, кто все-таки овладел русским до такой степени, были отнюдь не научные цели. Выходит, ваш случай – уникальный, доктор Вейси.

Анна заерзала в своем кресле с высокой спинкой, которое когда-то, должно быть, воспринималось как самобытная диковинка, а Ричард ответил;

– Возможно. Я научился говорить по-русски как настоящий русский, чтобы избавиться от необходимости говорить по-английски либо как английский провинциал, либо как англичанин из тех кругов, к которым я не принадлежу и никогда не буду принадлежать.

Эта мысль только сейчас пришла ему в голову. Леону она, скорее всего, показалась невнятной, как, впрочем, показалась бы и любому человеку, рожденному за пределами Британского Королевства.

– Может быть, вы все-таки сразу нам скажете какой именно отдел вашего министерства иностранных дел имел счастье заручиться вашим сотрудничеством…

Леон добавил что-то еще, но его тихий голос утонул в нарастающем реве дюжего грузовика, несущегося сломя голову мимо дома. К тому моменту когда стало ясно, что грузовик не вломится в комнату и даже не обрушит стены звуковой волной, профессор умолк под гневными взглядами и яростными обрывающими, обрубающими жестами Анны и Хампарцумяна – выходит, этот последний все-таки понимал по-русски или просто во всем слушался Анну.

– У нас в России есть поговорка: «Горбатого могила исправит», – сказала она Ричарду, как только поняла, что ее можно расслышать. Потом вдруг вспыхнула, причем он заметил, что лоб покраснел сильнее» чем щеки. – Впрочем, ты, конечно, ее и сам знаешь.

– А если бы не говорил по-русски, ведь и не знал бы, правда?

– Что?

– Я как раз собирался сказать, что мои занятия русским языком и, соответственно, способность читать русских авторов в оригинале позволили мне во всей полноте оценить как минимум одно достижение советской системы, которое непреложно и необратимо: уничтожение русской литературы. Это потеря не только для России, но и для всего мира, и вот почему на ваш вопрос, нравится ли мне советская система, я ответил – нет; надеюсь, мое объяснение вас удовлетворило, поскольку другого настолько же искреннего я представить не могу.

– Это объяснение дает ответ и на другой вопрос. – Профессор заговорил извиняющимся тоном. – Теперь мы знаем, что заставило вас так досконально выучить язык.

И они с Хампарцумяном разулыбались друг другу.

– Любовь, – с нежной улыбкой произнесла Анна.

– Можно это и так назвать, – сказал Ричард, хотя на самом деле он предпочел бы, чтобы она это так не называла, и подумал про себя, что, конечно, очень хорошо говорить в таком ключе, но если именовать любовью все подряд, на свете скоро совсем не останется того, что действительно заслуживает этого имени. А еще он подумал, что не стоило в этой компании так откровенно высказываться о его чувствах к русской литературе. С русскими всегда так – они вынуждают вас говорить с ними исходя из их понятий, а потом насильно втягивают в задушевный разговор – куда более задушевный, чем вам хотелось бы. Он услышал, как профессор Леон громким голосом просит чаю, и мрачно предположил, что он еще легко отделается, если на стол не подадут водку с лежалыми сухариками и несвежей минтаевой икрой.

Когда чай все-таки подали, он и правда оказался не чаем, вернее, не совсем чаем, не русским чаем, а тем, что в подобных домах почитают за улучшенную, английскую, западноевропейскую версию чая, парламентски-демократический чай с молоком и сахаром и сладкое, затейливых форм печенье на закуску. От печенья, как и от сахара, Ричарду удалось уклониться, а вот молока ему плеснули прежде, чем он успел этому воспрепятствовать. Хлопоты с чаем помогли ему избежать встречи взглядом с профессором Леоном, который плескал молоко и делал все остальное, а кроме того, явно собирался произнести нечто важное, прочувствованное и непереносимое.

Наконец момент все-таки настал.

– Итак… доктор Вейси… многоуважаемый сэр… вы выслушали нашу просьбу, Аннину просьбу… и вы не можете отказать нам в помощи.

Ричард собрался было с духом, чтобы ответить, что в рассуждении этого вопроса ничего за последние десять минут не изменилось и он по-прежнему совершенно не способен на то, о чем его просят, – кстати, о чем именно, он все еще имеет самое смутное понятие. Тут он заметил, что Анна, в свою очередь, пытается подать ему знак. Смысл его состоял в следующем: скажи профессору «да», однако выражался он необычным в таких случаях отчаянно-умоляющим взглядом выпученных глаз. Она вместо этого хмурилась, морщила нос, подергивала губами, чуть не подмигивала, напоминая заботливую тетушку, исподтишка просящую проявить заботу о достойном племяннике. Молча обозвав себя дураком, Ричард сдался.

– Ну хорошо, я сделаю все, что в моих…

Отвесив чайному подносу мощного пинка, Леон вскочил на ноги, качнулся вперед и пожал Ричарду руку – этот жест, судя по всему, ему так и не удалось толком освоить.

– Ах, досточтимый сэр, вы никогда не раскаетесь в этом решении, никогда.

Добавив кое-что про себя, Ричард продолжал:

– Однако должен сказать вам, я не уверен, что смогу что-то изменить…

– Все, что от вас требуется, – попытаться, это само по себе благородное деяние.

– …более того, я не знаю никого, кто смог бы, никого в этой стране.

– Попытка не пытка, доктор Вейси.

– Скажите мне, профессор Леон, ну, допустим, мы смогли бы или сможем предпринять какие-то шаги в направлении, которое мы тут с Анной обсуждали; неужели вы думаете, что это произведет на Москву хоть какое-то впечатление?

– Нет, не думаю. Это маловероятно. Но не исключено. – Профессор заговорил быстрее и более резким тоном. – Да, я видел, как проваливались и более многообещающие планы. Но с другой стороны, я знаю, что срабатывали и более невероятные. И все это, разумеется, было тогда, раньше. Теперь даже и гадать бессмысленно. Но вы, мой друг, ведь не откажете себе в удовольствии дать этим сволочам хорошего пинка? – закончил он, как бы поместив последнюю фразу в интонационные кавычки.

– Это-то конечно, – согласился Ричард. – Но ведь остается риск навредить тому самому человеку, которому мы пытаемся помочь.

– Остается, – подтвердила Анна, тоже вставая. – Но мы с Сергеем все обговорили, и он сказал, чтобы я попыталась в любом случае.

– Под лежачий камень вода не течет, – изрек Леон, возвращаясь к своей ранней манере.

– Да, конечно, солнце мое. – Анна пыталась ненавязчиво выпроводить его из комнаты. – А теперь нам с доктором Вейси надо спокойно обсудить наши планы и составить список.

– Разумеется, моя радость, только сперва можно тебя на минуточку.

Ричард был рад на несколько минут остаться один. С самого момента их встречи в Национальной галерее ему стоило немалого труда сосредоточиться на том, что именно они с Анной говорят друг другу. Она с довольно безразличным видом скользнула взглядом по огромному полотну, висящему в вестибюле, – что-то такое с Мадонной, младенцем и ангелами, как это бесконечно далеко от ее мира, подумал он тогда. Потом он понял, что не может отвести от нее глаз. Он помнил, как с самого начала вынес вердикт, что она нехороша собой. Теперь у него возникли сомнения, потребность приглядеться внимательнее. Какой-то придушенный голосок в его мозгу время от времени проборматывал невнятные вопросы, предостережения, предупреждения, но все без толку – слишком условно, слишком отвлеченно.

Не в силах усидеть на месте, Ричард оторвался от окна, за которым временно возникла статическая картинка, грозившая депрессивным трансом, и повернулся к книжным полкам. Они были полками, и только полками, без всяких изысков, поделка какого-то давно почившего самоучки, неладно оструганная, покрытая неровным слоем серой эмалевой краски. Стояли на них английские романы в мягких обложках, в основном абсолютно неизвестные, брошенные здесь кем-то давно отбывшим, и несколько дюжин русских книг – что же еще? История, политология, история, политическая история, кавказская флора и фауна, история, избранные стихи Анны Даниловой, 1980–1988 годы, с надписью на титульном листе дорогому, многоуважаемому Александру Леону. Что же еще?

Третий раз за один и тот же день, три разные подборки, – нет, такое вряд ли кому по силам. Пятью минутами позже Ричард уже видел все, что ему требовалось, и надеялся, что больше не увидит никогда. Сильнее всего его на этот раз обескуражила почти невероятная точность, с которой два представленных ему ранее образца обрисовывали творческую манеру поэта, с произведениями которого он сейчас, так сказать, познакомился поближе. И когда Анна почти в тот же миг вошла в комнату, первые несколько секунд он смотрел на нее только как на этого поэта.

Она улыбнулась, без сомнения, извиняющейся улыбкой, но ему она показалась лживой гримасой.

– Дядя Алик – мой давний друг. Он теперь так редко видится с людьми, я не могла отказать ему в удовольствии посидеть с нами и поучаствовать в разговоре.

– Это я понял. – Ричард отметил, что голос его звучит довольно холодно. – И то, что он сказал в конце, было очень кстати. Очень по делу.

– Я живу у него бесплатно, и он хорошо знал моего отца.

– И твоего брата, – сказал Ричард, уже мягче. – Да нет, это вполне естественно, я все понимаю.

– Вот и хорошо. Ты будешь пить этот чай? По-моему, жуткое пойло.

– По-моему, тоже. Нет, не буду.

– Но ведь это английский чай, ваш национальный напиток.

– Я тебе потом объясню. – Несмотря на огромное количество тем, от обсуждения которых с Анной он хотел бы уклониться, рассказывать сейчас про чай было выше его сил. Он спросил, не испытывая ни малейшего любопытства: – А профессор женат?

– Нет. Собственно, в основном из-за этого ему и пришлось сматываться из России – надеюсь, ты понял, о чем я.

– Кажется, понял.

– Ему очень повезло. Повезло, что он сумел вытащить Хампарцумяна. Хампарцумян – его друг.

– Вот оно что. Это ведь, кажется, армянская фамилия? А он не похож на армянина.

– Да нет, он русский. Хампарцумян – это не фамилия. Скорее кличка. Это все очень сложно.

– Мне показалось, он почти не говорит по-русски.

– Он вообще почти не говорит. Кстати, это он подошел к телефону, когда ты тогда позвонил, потому что больше никого не было поблизости. И он же нас разъединил.

– Понятно.

– Когда-то он говорил не хуже нас с тобой. И замечательно пел, и уже пользовался довольно большим успехом. Теперь ничего этого нет. В том месте, куда его запрятали, обо всем позаботились. Сейчас он в общем-то в порядке, только иногда очень устает.

– А. – Ричард прикрыл глаза. – Прости, не надо мне было заводить этот разговор.

– Ничего страшного, дружочек. Может, тебе это напомнит, что они за люди, а это нелишне. И вообще, об этом нелишне было бы рассказать всем, кто понятия не имеет, что место, куда упрятали Хампарцумяна, существует до сих пор, и начальник, который был там при Хампарцумяне, по-прежнему сидел в своем кресле, когда мы последний раз про них слышали. Да и чего бы ему не сидеть?

Ричард надеялся, что Анна никогда и ни под каким видом не станет причислять его к людям, которым нелишне напоминать о таких вещах. Потом он отогнал от себя эту мысль, как эгоистичную и тупиковую. В обсуждении подобных материй всегда наступал момент, когда человеку с Запада надлежало попридержать язык, и они с Анной этого момента достигли. К сожалению, это открыло путь к обсуждению иного, хотя и косвенно относящегося к тому же предмета.

– Тебя что-то гложет, – проговорила Анна.

В последнюю минуту-другую он, видимо, несколько раз позволил своим мыслям вернуться к безнадежному, бездарному стихотворению, которое только что прочел.

– Ну… – Он не мог ни отпереться, ни заставить себя выдумать какое-нибудь правдоподобное объяснение тому, что его гложет, в тошном страхе, что она уже угадала истинную причину. Он сел в кресло или на кресло с такой же высокой, гнутой спинкой, как и ее, возможно специально сконструированное каким-нибудь физиотерапевтом, чтобы провоцировать ишиас. Они взирали друг на друга из-под рисунка, местами раскрашенного, изображавшего старомодных франтов в камзолах и канотье и их подружек в платьях до полу, которые прогуливались по мокрому от брызг променаду. Впрочем, тут и там взгляд натыкался на кувшинчики и вазочки с красивыми, свежими тюльпанами, ирисами, нарциссами, сиренью.

– Ты ведь читал мои стихи, да? – спросила Анна и скользнула глазами по полкам, – наверное, повторив с секундной задержкой его движение.

Ну вот, началось. Мысль о том, что можно разыграть гневного родителя или директора школы, могла бы позабавить его в другое время, но не сейчас.

– Так, одну-две вещи, – ответил он, и заискивающая нотка, хотя и не очень визгливая, все-таки прозвучала в его голосе.

Она спросила, какие именно вещи, и, получив ответ, проговорила:

– И тебе они не понравились.

Это было утверждение, не вопрос.

Ричард заранее заготовил несколько не слишком искренних утешительно-извинительных фраз, вроде того, что выборка совсем маленькая, всего лишь перевод, беглое знакомство, однако все они пресеклись в самом начале, несмотря даже на то, что он встал с кресла для большей убедительности.

Анна тоже встала, вытянула руку в его сторону и насупилась.

– Я предупреждала, что тебе не понравится, я ничего другого и не ждала, я и сама не очень высокого мнения о своих старых стихах, особенно о тех, которые переводил Мак-Киннон, он отобрал именно их, потому что они в американском духе, это мой американский период, но с этим уже покончено, и пожалуйста, Ричард, постарайся из-за этого не расстраиваться, ну в конце концов, какая разница, нравятся тебе мои стихи или нет, разве это так уж важно?

Тут он сумел вставить:

– Анна, ну пожалуйста, ну ты не можешь не понимать, как это важно.

– Ты хочешь сказать, это важно, потому что от этого зависит, в какой мере ты станешь мне помогать, или как именно помогать, или, может, ты просто возьмешь свои слова обратно и вообще откажешься?

– Нет, конечно нет, – проговорил он веско. Именно веско, потому что это был единственный ответ, который пришел ему в голову, если не считать «Да, боюсь, что так» – а это можно было с равным успехом произнести любым тоном, но обдумать эту возможность он пока не успел.

– Тогда в чем же дело? – спросила она с некоторой надменностью. – Да, я была бы польщена и очень обрадована, если бы тебе понравились мои стихи, но ведь это на самом деле не так уж важно, и рассчитывать на это с моей стороны просто глупо. И кроме того, самонадеянно. И вообще, мы с тобой очень разные люди, вряд ли нам могут нравиться одни и те же стихи или, например, одна и та же еда.

– Помилуй, Анна, еда и поэзия не одно и то же, совсем не одно и то же.

– Никто и не говорит, что одно и то же, это и дураку понятно. Еда гораздо существеннее, без еды не проживешь. Поэзия – вещь второстепенная. Человечество благополучно существовало без нее миллионы лет.

– А вот это трудно утверждать наверняка. И уж чего мы точно не знаем, сколько человечество просуществует без поэзии в будущем. А сейчас я тебя очень прошу, ответь мне на один вопрос.

– Слушаюсь, профессор.

– От того, что ты станешь меня так называть, ничего не изменится, Анна. Я хочу знать одно: насколько для тебя важна поэзия – твоя поэзия.

– Но, Ричард, неужели тебе не ясно, что это две совершенно разные вещи? Поэзия для меня – весь мир, все, что в нем есть прекрасного, этого вкратце даже не выразить. А моя поэзия – по сравнению с этим такая мелочь, такая малость, собственно, их и вообще нельзя сравнивать.

– Да, да, это я понимаю, и, конечно, так оно и есть, но ты ведь должна, – я просто убежден, что должна, – верить в свои стихи, в их достоинства, в свой поэтический дар…

Мысль, что она разделяет – или когда-нибудь разделит – его мнение о ее способностях, казалась ему невыносимой.

– Мне они кажутся занятными, забавными…

– Господи помилуй, и не более того? Не может быть!

– Нет, разумеется, более того! – Голос Анны опять зазвучал запальчиво. – Поэзия – мое увлечение, мое призвание, она занимает все мои мысли, заполняет мою душу, все, что есть во мне, если угодно. Пока я пишу, я чувствую себя самым гениальным человеком на земле, но когда стихотворение готово, я вновь обретаю чувство пропорций. Да, я талантлива, я блистательна, я гениальна – по моим ощущениям. Но кто я рядом с Пушкиным, Лермонтовым, Соловьевым, Александром Блоком? И со многими другими, уверяю тебя. И когда я только что назвала тебя профессором, я не хотела тебя обидеть, я просто хотела сказать, что для такого крупного литературоведа, как ты, который знает о литературе столько, сколько мне и не снилось, – нет, Ричард, я не иронизирую, клянусь тебе, я просто хочу сказать, что для тебя искусство всегда будет выглядеть гораздо сложнее и многозначнее, чем для меня. Для меня все просто – я пишу стихи, мне это нравится, кому-то, возможно, нравится их читать, кто-то, возможно, даже считает их талантливыми, кто-то, кто не считает так сейчас, возможно, изменит свое мнение, когда я напишу что-то еще, этого я не знаю. И опять же, какая, в конце концов, разница?

Ричард старался по мере сил не терять нить ее мысли; раз-другой ему пришлось напрячь слух и внимание, когда очередной многоколесный монстр начинал сотрясать здание.

– Боюсь, разница все-таки обнаружится, если ты захочешь добиться признания и одновременно станешь заявлять на каждом углу, что в грош не ставишь собственную поэзию, что бы ты там на самом деле о ней ни думала, и давай оставим Пушкина в покое Никто не будет поддерживать человека, который сам не верит в свое дело. Или делает вид, что не верит.

Анна пронзила его гневным взглядом, потом смягчилась, видимо осознала.

– Я поняла, о чем ты. Придется разыграть спектакль перед чиновниками. На этот счет можешь во мне не сомневаться. Эту роль я знаю назубок, как и всякий русский поэт.

– Возможно, здесь эту роль придется играть совсем по-другому.

– Тогда ты меня научишь. Хотя чиновники всюду чиновники. Вряд ли это окажется так уж сложно. – Анна развела руки и вздернула подбородок, уподобившись Ниобее или Волумнии.[1] – Драматический эффект гарантирован. Ты ведь наверняка видел наших русских актеров на сцене, так что понимаешь, о чем речь.

– Да, и поэтов тоже. Выступления, вернее, поэтические чтения или декламации. Кстати, у нас в институте бывают такие чтения. Я, пожалуй, мог бы тебе его устроить.

В последние секунд тридцать Ричард почувствовал, что мысли его разбегаются. Он смутно, но твердо сознавал, что минуты две назад упустил какой-то довод. Вернее, чувствовал, что этот довод постоянно от него ускользает, как ни протянешь руку – его нет на месте. Это напоминало не столько игру в теннис когда игрок запаздывает к каждому мячу на полсекунды, сколько партию в шахматы с фокусником который не то чтобы играет ради шутки, но и не слишком стремится к победе.

– И все-таки тебя что-то гложет, – заметила Анна. – Почему?

– Я просто предвижу множество трудностей. – Окинув мысленным взглядом, Ричард признал их совершенно непреодолимыми.

– Да не думай ты про них. Ты уверен, что дело только в этом? Обидно, нам с тобой так замечательно вместе, а эти трудности, эти заботы, эти хлопоты все время встают между нами. Я понимаю, мы очень разные люди…

– Они не между нами. Трудности, я имею в виду. Они впереди.

Последние слова Ричард произнес, не подумав, как они прозвучат, и сам почувствовал их вопиющее лицемерие, если не хуже; впрочем, Анна не подала виду, что ее это задело. И тут в первый раз с тех пор, как она вернулась в комнату, он взглянул на нее не только как на автора стихов и заметил, между прочим, что рост и сложение у нее абсолютно пропорциональные, плечи и бедра как раз такой ширины, как надо, что у нее вид человека, умеющего о себе позаботиться, – серьезная девушка, в том смысле, в каком говорят о серьезном доводе, серьезном задании; серьезный человек, без оттенка мрачной серьезности. Кроме того, профиль ее оказался тоньше, чем ему показалось вначале, совсем не похожий на угловатые, приплюснутые восточноевропейские лица, к которым он привык за долгие годы. Ее серые глаза он оценил и раньше, но сейчас именно благодаря им и очерку ее лица вдруг нашлись ответы на все вопросы о ее привлекательности, ответы однозначные и непререкаемые, несмотря на неблагоприятный момент, может, оттого, что такое бывает только раз в жизни, именно поэтому. Впрочем, про последнее он подумал только позже.

А в тот самый момент он вряд ли взялся бы сказать, что именно выражают эти серые глаза. Анна задержала их на нем еще немного, а потом отвела в сторону, – и в этом движении легко угадывалось разочарование.

– Ты обязательно должен почитать мои стихи не торопясь. Вряд ли они тебе понравятся, но мне кажется, ты сможешь понять, что именно они собой представляют, о чем я пишу, что хочу сказать, когда вообще хочу что-то сказать. – Сейчас трудно было себе представить, что она совсем недавно говорила о том, что «ее поэзия» – это лишь увлечение и забава. И будто чтобы усилить мрачное впечатление, она прижала локти к бокам и стиснула руки, словно старушка в платочке и длинной ветхой шубейке перед дверями русской тюрьмы, – для полноты картины не хватает только снегопада.

Ричард, впрочем, был до определенной степени знаком с таким типом женского поведения.

– Да, – сказал он, скептически качая головой. – В конце концов, я ведь должен буду говорить со знанием дела.

– Говорить? С кем? Я не понимаю.

– Говорить с теми, кто согласится поддержать тебя и твои стихи. Чтобы добиться освобождения твоего брата. – Когда он произнес эти слова, до него в полной мере дошла абсурдность всей этой затеи. Какой идиотизм – согласиться в ней участвовать. И кажется, она вчера упомянула, что через три недели должна вернуться в Москву?

– Мне показалось, что ты не хочешь в это ввязываться.

– Почему? – Голос его звучал механически. – Потому что мне не нравятся твои стихи? Но ты сама только что два раза повторила, что для тебя это не имеет никакого значения.

– Но для тебя-то имеет. И вообще я не об этом. – Анна словно бы стряхнула хмурость и улыбнулась. – Ты, наверное, подумал, что я на тебя сержусь или, может, жалею саму себя. Ну да, я себя жалею, но не в этом дело. Я должна тебе кое-что сказать, и если ты чувствуешь передо мной какие-то обязательства, может быть, тогда тебе будет легче от них отказаться. А ты наверняка чувствуешь, потому что ты порядочный человек. Настолько порядочный, что я должна все тебе выложить прямо сейчас. Мой братец, который сидит в московской тюрьме, – далеко не порядочный человек. Я тебе говорила, что он действительно виноват в том, в чем его обвиняют? Так все и есть. И не только в этом. Вся эта авантюра с петицией – идея моей мамы. Боюсь, она меня переоценивает. Моего брата она тоже переоценивает, правда, в другом смысле. Он… он совершенно безответственный человек, Ричард, как мне ни жаль, и он недостоин твоей помощи, поэтому я вообще не должна была тебя ни о чем просить. Будь я такой же честной и бескорыстной, как ты, я бы посоветовала тебе прямо сейчас отказаться от этой затеи.

Ричард уже был готов услышать все, что угодно, что Аннин брат – наемный убийца, соложник Горбачева и вообще на самом деле ее муж.

– Понятно, – проговорил он.

– Ты слишком легковесно к этому относишься. Тебе ведь, наверное, встречалась эта русская пословица; «Где одна гадюка, там и гадючье гнездо».

– Еще бы. А сколько человек в Англии знают эту часть истории?

– Я думаю, профессор Леон обо всем догадался. Или по крайней мере чувствует, что здесь что-то не так. Больше никто, я уверена.

– То, что твой брат… преступник, похоже, не ослабило твоей решимости.

– Ни в коей мере. Я ведь не пытаюсь добиться для него кассации или амнистии, просто хочу, чтобы его выпустили, раз он уже отсидел положенный по закону срок.

– А эта часть истории именно так и выглядит? Никаких дополнительных обстоятельств? Ничего другого?

– Нет, это чистая правда, и ничего больше, – все именно так, как я тебе сказала.

– Понятно, – повторил Ричард. – Ты, кажется, говорила профессору Леону о каком-то списке, видимо, тех людей, с которыми надо связаться. Итак?

Анна бросила на него серьезный и признательный взгляд и вытащила из верхнего кармана своей темно-коричневой хламиды сложенный лист бумаги.

– Я начала его составлять по совету Андреаса. Кое-что он сам дописал. Сегодня утром я встречалась с человеком из Русского общества, он тоже помог.

Список состоял из неопределенных официальных титулов, вроде «директор Би-би-си» и имен, которых Ричард никогда не слышал. Подумав, он добавил Британскую культурную ассоциацию (Дональд Росс). Вся эта затея по-прежнему вызывала у него тоску.

Пока он раздумывал, Анна проговорила:

– Прежде чем ты уйдешь, я должна подарить тебе книжку моих стихов. Даже если ты не станешь их читать, мне хочется, чтобы они у тебя были. Мне хочется, чтобы у тебя было что-то мое. – Она ненадолго задержала на нем взгляд, но этого хватило, чтобы он понял: она увидела, что именно он увидел в ней немного раньше. – И я думаю, тебе тоже хочется иметь что-то мое.

– Да, этого мне очень хочется.

Она улыбнулась:

– А ты здорово умеешь отмалчиваться. Я думала, здесь этому не учат, а? Выходит, учат.

Глава шестая

В гостиной у Корделии, у высокого и узкого окна возле двери, стоял антикварный столик, сиречь столик, немного побитый временем, но вознагражденный за это темным колером и отменной полировкой. Корделия обычно говорила, что это столик эпохи Вильгельма IV, иногда сбиваясь и выговаривая «Вильгельма и Марии», – возможно, имея в виду некую малоизвестную морганатическую шалость Короля-мореплавателя.[2] В любом случае она, Корделия, обожала такие очаровательные вещички, к какой бы эпохе они ни относились. Иногда она говорила, что это единственная роскошь, которую она может себе позволить.

Значительную часть столешницы занимала большая, наполовину сложенная головоломка. Когда все части встанут на свое место или задача будет признана неразрешимой, головоломка будет рассыпана, засунута обратно в коробку и вручена поденщице, чтобы та ее кому-нибудь отдала, а на столике появится новая. Столик совершенно не случайно был поставлен при входе – хозяйка шуточным предупреждением или немым неодобрением удерживала здесь всех входящих, пока они не добавят хотя бы один кусочек к готовому фрагменту. Процедура могла затянуться на минуту-другую, потому что Корделия, разумеется, сама складывала все интересные и незамысловатые части, оставляя гостям небеса и водную гладь.

Рядом с головоломкой стояла шахматная доска – судя по положению фигур, игра была примерно в середине. Фигурки, выточенные на станке из какого-то плебейского дерева году примерно в шестидесятом, не могли тягаться с остальными предметами обстановки, однако безошибочно наводили на нужную мысль. Эти старые Ричардовы шахматы уже давно не использовались для нормальной игры, однако до недавнего времени Корделия расставляла на доске шахматные задачи из «Ивнинг стандарт» или из специального сборника, который держала под рукой для этой цели. Решить задачу ей удавалось редко, вернее, не удавалось никогда, но шахматы со стола не исчезали. С ними соседствовал свежий номер «Тайме», свернутый таким образом, чтобы выставить на обозрение кроссворд – еще один намек на интеллектуальные занятия, – и приходящие гости иногда брали его в руки, хотя вид анаграммы из четырнадцати букв, из которых угадана была лишь пара гласных, обычно заставлял их тут же положить его на место. Впрочем, в конце концов, должна же паскудная газета где-то лежать, как однажды сформулировал это про себя Ричард.

Большую часть дня Корделия проводила не в гостиной, а в своем кабинете на втором этаже. Она сидела лицом к окну за своим рабочим столом, вернее, за письменным столом из совершенно определенной породы дерева, относящимся к совершенно определенному царствованию. За окном – кстати, единственным в доме, которое можно было открыть и закрыть без всякого усилия, – она видела просторы парка, усеянного человеческими фигурками. Случалось, она вдруг начинала пристально следить за передвижениями той или иной фигурки, иногда даже с улыбкой, однако интерес ее угасал так же быстро, как если бы она следила за рыбкой в аквариуме. У нее была привычка бормотать себе под нос, когда она оставалась одна или на чем-то сосредоточивалась; бормотание состояло из пояснений к тому, что она делает, или соображений о том, что станет делать в ближайшее время.

Прямо перед ней были аккуратно разложены и расставлены ежедневник, записная книжка с телефонами, телефонный аппарат, снабженный всеми новейшими выдумками, и картонная доска, к которой крепились всякие нужные бумаги, вроде открыток, проспектов, писем, страничек из блокнота. Больше, как и обычно, ничего. Годфри в свое время обратил внимание Криспина на эту относительную пустоту, заметив, что у деятельных людей на столе всегда чисто, а Криспин ответил, что любопытным образом тот же самый принцип действует и в противоположном случае, а Годфри, судя по всему, не понял, – как, впрочем, и Ричард, который, когда настал его черед, притворился, что не слышит.

Бормоча себе под нос и хмуря брови, Корделия отыскала в записной книжке телефон, поразглядывала его с сокрушенным видом, а потом одну за другой придавила нужные кнопки кончиком полупрозрачной ручки – это было не так удобно, как пальцем, зато выглядело куда более профессионально, по-деловому. Когда после шести-семи гудков затребованный персонаж не откликнулся, она дала отбой, – это был ее коронный жест. Она набрала еще два номера, с тем же самым результатом, заставив в общей сложности двоих своих знакомых замереть на полном ходу, с рукой, протянутой с двухметрового расстояния к внезапно умолкшему аппарату. Первый знакомый, который примчался из уборной, натягивая на плечи подтяжки, проревел: «Опять эта сука Корделия! Чтоб ей сдохнуть!», вторая знакомая, дама за сорок, которую звонок оторвал от кухни и от приготовления сметанного соуса, только улыбнулась, возвела очи горе и проговорила: «Слава Богу, на свете только одна Корделия», на что ее супруг хмыкнул: «Ты в этом уверена?» Впрочем, хмыкнул он, так и не вынырнув из-под «Дейли телеграф».

На четвертой попытке трубку подняли так стремительно, словно абонентка специально дожидалась у телефона, – нельзя исключить, что так оно и было. – Здравствуй, милочка, – проговорила Корделия жизнерадостным голосом. – Послушай-ка… – На несколько секунд повисла пауза. – Ты заглянешь ко мне сегодня? Что? Ну конечно, заглянешь. Милочка, какие глупости, милочка, конечно, ты можешь. Послушать тебя – прямо кто-то умирает. Уй… ооу… кх… мф… пуф… гм… – Эти односложные реплики, методически вторгавшиеся в то, что пыталась сказать собеседница Корделии, видимо, в конце концов ее доконали. – Замечательно. В четыре – нет – нет – в пятнадцать минут пятого. Ох, да, милочка, по дороге сюда, я как раз подумала, может быть, ты как-нибудь сможешь захватить для меня кое-что из этого замечательного рыбного магазина на Болито-сгрит. Ну милочка, это же почти совсем по дороге. Тебе только придется… Ну, выйди немножко пораньше, подумаешь, проблема. Ну, вот и хорошо. Э-э… им сегодня должны привезти скатов, так что, пожалуйста, двух скатов, средненьких, так по фунту каждый. Что? Нет, боюсь, что не помню, но это практически единственный рыбный магазин на всей улице. Третья или четвертая дверь от этого ресторанчика, или кафе, или чего-то там такого. Да, правильно. Увидимся… Милочка! Черт тебя дери, – проговорила Корделия и в свою очередь повесила трубку.

Она поставила галочку на какой-то бумажке, и тут зазвонил телефон.

– Да, слушаю.

После некоторого колебания мужской голос осведомился:

– Служба доставки, да, пожалуйста? Голос был невыразимо плебейский.

– Простите, боюсь, по этому номеру нет ничего даже отдаленно похожего.

– А, ну очень хорошо. – Опять пауза. – Простите, пожалуйста, можно вас спросить?

– Можно, только быстро. – Корделия опять трудилась над своей картонной доской.

– Ты, душечка, пакистанка?

– Простите, что?

– Ой, простите и все такое, мадам, я просто подумал, как вы говорите. Значит, из Европы? Я говорю, из Европы?

– Иди в жуобу, грен зобадчий, – ни на йоту не изменившимся голосом посоветовала Корделия, дала отбой и набрала следующий номер. Ответила женщина, у которой Корделия спросила, не сможет ли та совершенно случайно прихватить марок на почте тут совсем рядом – ну, почти рядом, и она ведь все равно поедет на такси – после чего подробно растолковала, сколько и каких. Прежде чем картонка была на сегодня отставлена в сторону, пожилой джентльмен из Финчли, никогда не относившийся к числу горячих поклонников Корделии, был вынужден прослушать избранные места из театральной программки полуторамесячной давности, хотя в театре он последний раз был в 1979 году, а кембриджская однокурсница из Челтнема – выдержки из прейскуранта вин с Сейнт-Джеймс-стрит, с особым упором на малоизвестные сорта молодого кларета, хотя вина к ее столу всегда покупал муж, причем исключительно в соседнем магазине. Интересной подробностью этого последнего разговора было то, что на самом деле он состоял из двух звонков: короткого звонка Корделии с просьбой ей перезвонить, без объяснений, зачем именно, и потом куда более длинного звонка входящего. Это тоже было ее испытанным приемом, хотя сегодня разговор затянулся даже дольше обычного, в основном из-за того, что муж приятельницы находился в комнате и мог с большой вероятностью устроить скандал, если бы до него дошло, что ему придется платить за двадцать минут Корделиной болтовни, причем по дневному тарифу. Мужья ее приятельниц составляли обширное общенациональное, точнее, даже интернациональное братство: не будучи, за редким исключением, знакомы друг с другом, они были едины в помыслах и суждениях по крайней мере по одному предмету.

Все еще хмурясь и бормоча под нос, – полуденное солнце, лившееся в окно, посверкивало на ее браслетах и подсвечивало чуть заметный пушок на верхней губе, – она набрала еще два-три, очевидно, не столь важных номера из сегодняшнего списка, а потом решительным взмахом карандаша перечеркнула все остальное. В завершение дневных трудов она совершила еще один звонок в стиле coitus interruptus.[3] Этот звонок предназначался старушке, которая как раз ковыляла по садовой дорожке к дому, согнувшись под тяжестью двух толстопузых пакетов с продуктами. Она успела шмякнуть их на крыльцо и судорожно схватиться за ключ, но тут телефон умолк на полузвоне.

Корделия посмотрела на наручные часики – это требовало немалой ловкости, учитывая все ее браслеты. Она с выражением смутного неудовольствия на лице стояла перед зеркалом, когда у входной двери позвонили. Услышав звонок, Корделия открыла крошечную круглую коробочку и аккуратно оттенила правую щеку чем-то чуть-чуть розоватым – на это ушло добрых полминуты. Потом она размеренным шагом направилась вниз, неспешно напевая в такт шагам:

– Доп… доп… доп… вод идет здрашила…

Эту песенку она обнаружила на старой пластинке на семьдесят восемь оборотов, еще времен ее детства Криспин, помнится, не на шутку расстроился, когда установил с абсолютной бесспорностью, что как минимум некоторая часть молодых лет Корделии прошла в определенном подобии детской, да еще и под присмотром особы, которую без особой натяжки можно было назвать няней.

– А ды бобруобуй… бриврадидьзя в гро-го-дила Песенка, по-своему очень трогательная, напирала на то, что страшилу можно и не бояться, предлагая детишкам несколько хитроумных способов его обмануть, но вряд ли хоть одно дитя воодушевилось бы услышав ее в исполнении Корделии.

– У дебя в гроватке… збрядан бистоулет…

А ждо он игружежный, здрашиле дела нет…

Куплетов Корделии хватило до самой входной двери – звонок к этому времени прозвенел второй раз, дав ей возможность истошно выкрикнуть «Иду!» на расстоянии тридцати – сорока сантиметров от замочной скважины и в ту же секунду настежь распахнуть дверь. К некоторому ее прискорбию, моложавая и миловидная женщина, стоявшая на пороге, была поглощена созерцанием двух хорошо одетых негров, которые как раз собирались затеять поблизости драку. Убедившись, что драка не состоится, она повернулась к Корделии. В руке у нее был полиэтиленовый мешочек на несколько размеров мельче упомянутых ранее полномасштабных пакетов.

– Здравствуй, милочка, – проговорила Корделия голосом, сходившим у нее за монотонный, и, закончив на этом приветствия, зашагала прочь через прихожую.

Милочка, именуемая также Пэт Добс, сообщила ей вдогонку:

– К сожалению, скатов не оказалось.

Корделия остановилась как вкопанная.

– Что? Извини, милочка, я не расслышала. Что ты сказала?

– Скатов сегодня в рыбном магазине не было, продавец сказал, их привозят только по средам, и я вместо этого купила двух отличных камбал.

– Они совсем не похожи на скатов, милочка.

– Ну, раз уж на то пошло, наверное, медузы тебе подошли бы больше.

– А у них были медузы? Удивительно.

– Не было. Точнее, я не видела. И не спрашивала.

– Что ж, – проговорила Корделия, – тогда будь добра, положи эту… рыбу в холодильник. – Голос ее звучал тускло.

– Хорошо.

– Только, разумеется, не в морозильник.

Убирая камбал в холодильник, Пэт Добс тоже бормотала себе под нос, но куда более связно, чем Корделия. Когда-то они были соседками, но потом Пэт и Гарри поняли, что этот район для них дороговат, а кроме того, тут живет Корделия. Тем не менее бывшие соседки поддерживали довольно тесные отношения: Корделия – чтобы гонять Пэт по поручениям, брюзжать и говорить ей гадости, Пэт – из угрюмого любопытства. Вернее, так это называл Гарри, когда не употреблял слова «мазохизм», «чертово женское самоотречение» и тому подобное. Впрочем, весь этот набор слов был в общем-то не вполне по делу, если только не считать «мазохизм» синонимом «развлечения». Так уж случилось, что Пэт была сегодня совершенно свободна и даже подумывала, что пора полюбопытствовать, чем там занимается старая кляча Корделия, а ее жалобы на то, что ей сегодня некогда, были лишь одним из способов исторгнуть из этой дурищи очередную порцию хамских словечек. Так, к примеру, Пэт отлично знала, где находится пресловутый рыбный магазин, собственно, она сама же и показала его Корделии пару лет назад. Ох и позабавит она сегодня вечером Гарри, причем рассказ будет украшен периодическими вспышками праведного негодования и проигрыванием на «бис» самых выдающихся фрагментов.

Один из этих будущих фрагментов, причем далеко не новый по сюжету, ожидал Пэт в гостиной. Впрочем, прежде ей пришлось стерпеть зрелище, о котором она как-то всегда забывала между посещениями, – головоломку, шахматы и кроссворд из «Таймс». Когда-то ее немного задевало, что Корделия ни разу не предложила ей поучаствовать ни в одном из этих занятий, и даже сейчас у нее зачесались руки, когда она увидела, что в кроссворд вписаны всего два слова, да и те коротенькие и в нижнем углу. Корделия, тошнотворно хорошенькая и моложавая со своими браслетами и голубыми глазами, делала вид, что поглощена какой-то книжкой с фотографиями.

– С тебя четыре пятьдесят, – напомнила Пэт. – За рыбу.

– За… ах да, конечно. Ты не могла бы мне это написать, милочка?

– Здесь, как видишь, и так написано.

Как увидел бы всякий, на протянутом чеке действительно все было написано, однако Корделия лишь промурлыкала:

– Знаешь, настолько проще, если счета присылают в конце месяца и я плачу по всем сразу.

Знаю, хмыкнула про себя Пэт, вернее, догадываюсь. Ну, давай, поехали дальше – это такой адский труд, это вам не шуточки…

– Это вам не шуточки – совсем одной вести хозяйство в таком огромном доме, ты уж мне поверь, Патрисия. Послушай-ка… Ты это читала? – Корделия приподняла книгу с колен, но недостаточно высоко и недостаточно надолго.

– Что это? – поинтересовалась Пэт, неосторожно усаживаясь на кушетку такой пухлости и податливости, что ее колени одним стремительным движением взмыли к подбородку.

– Такой замечательный автор. Тебе там удобно, милочка? Знает Афины вдоль и поперек. Парфенон Зрехтей, – проговорила Корделия, по-своему расставляя ударения. – М-м?

– Если тебя интересует, знаю ли я Афины, я там никогда не бывала.

– Так великолепно написано, и такие дивные фотографии. Тебе страшно понравится.

– Корделия, боюсь, для тебя это будет ударом, но меня Афины совершенно не интересуют.

– Я убеждена, что ты будешь в полном восторге. Возьмешь с собой, когда будешь уходить.

– А я убеждена, что мне это ни к чему, но все равно спасибо.

– Тебе будет не оторваться. Ты могла бы задержаться ненадолго?

Да, Пэт, безусловно, могла бы, и вообще ей казалось, что ее приглашали на чай. Конечно, у нее были все основания уйти прямо сейчас, однако это окончательно свело бы ее к положению девочки на побегушках: принесла что просили и проваливай, и никакого тебе чаю. Собственно, Корделия и держала всех примерно на таком положении. Однако теперь нужда принимать твердое решение отпала, поскольку мысль о чае уже мелькнула в воздухе, и Пэт была удостоена намека, что ей надо бы остаться и сказать «привет» Ричарду.

Собственно, кроме как «привет», сказать мужу Корделии ей было нечего, да и не особенно хотелось. Если бы он хотя бы раз хотя бы намеком показал, как должен относиться к этой женщине любой мужчина, если только он не безнадежный идиот и не бесчувственный чурбан, – и что должен испытывать тот, кого угораздило стать ее мужем, – вот тогда бы у Пэт было что ему сказать. Она ведь не просила ни о каких приличествующих случаю действиях – вроде того, чтобы сжечь Корделию заживо, – и даже о проявлениях солидарности, но пусть бы он время от времени хотя бы подергивал губой, или морщился, или хоть как-то выражал свои чувства. Ни намека. Может, именно поэтому Корделия его и выбрала? Единственный мужчина на свете, который считает, что она хороша такая, какая есть. Собственно, он не лишен определенного шарма, такой неброский, интеллигентный. Может быть, оставшись вдвоем… Чем представлять, что секс и Корделия могут сосуществовать в пределах одного и того же мира, Пэт вскочила, бросилась к столу с головоломкой и принялась перебирать непристроенные кусочки, поначалу – с интересом, потом – вяло и даже со смутным чувством униженности. Этим-то и было тошно всякое соприкосновение с Корделией – поначалу просыпалось любопытство, подогретое настороженностью: вот сейчас всплывут любимые темы, возможно, с новыми интересными вариациями, но проходило совсем немного времени – и накатывала тоска, и вы начинали удивляться про себя, зачем вообще вас сюда понесло, если все, что можно здесь увидеть, прекрасно известно заранее.

Впрочем, тоскливая фаза быстро прошла. Пэт услышала, как на кухне рывком, будто нажав на спусковой крючок, врубили музыкальную радиопередачу – некая пьеса из современных, скорее всего американских и мгновенно произведенных в шедевры, исполнялась с отменным размахом и ретивостью. Если в чем от Корделии и был прок, так это в заваривании чая, а раскаты музыки свидетельствовали, что она в очередной раз благополучно управилась с основной стадией процесса. Возможно, в душе она и недолюбливала музыку, однако считала, что ее надо слушать время от времени, вот и теперь оставила ее бухать и завывать там, где она создавала минимум неудобств.

Как сказал бы вам любой специалист в области корделиеведения, чай она заваривала в мгновение ока, а вот разливала и подавала его с удручающей неспешностью. Однако сегодня крошечная плосковатая чашка попала к Пэт полной почти до краев и довольно быстро, а с ней тарелка роскошного печенья, явно из какого-то особого магазина. Видимо, Корделия что-то хотела сказать, хотя начала она с обычного приказания слушать и затяжного периода хмурого молчания. Наконец она произнесла:

– Да, пока Ричарда нет… у него появилась девица.

– Не может быть!

Интонация откровенного и обескураженного недоверия была встречена без всякого восторга.

– Милочка, ты хочешь сказать, что это совершенно невозможно; так вот, ты очень и очень ошибаешься. – В этот момент полагалось бы противно закатить глаза, но Корделия почему-то этого не сделала, даже не попыталась. По крайней мере, Пэт не удалось ее на этом поймать.

– Ах, вот как И кто она?

– Я уверена, когда Гарри начинает проявлять к кому-то интерес, ты сразу все понимаешь без всяких слов.

– Не знаю, такого еще не было, – холодно вымолвила Пэт.

– Что-что? А, это какая-то русская, с которой он познакомился в своем институте. Кажется, она поэтесса, и он говорит, что хорошая. Ну, уж кому знать, как не ему. Так вот, она, вернее, они… вроде как собираются подговорить разных поэтов и других людей вызволить кого-то из тюрьмы где-то в России. Э-э… как ты думаешь, такое может быть?

– По-моему, нет, да я вообще ничего не понимаю. Как это – подговорить поэтов вызволить кого-то из русской тюрьмы? Они что, на парашютах туда полетят? А тогда почему – поэтов? Уж кто-кто, а они…

– Так вот, по-моему, такого тоже не может быть, – сказала Корделия. Многие ошибочно полагали, что если она молчит, значит, слушает. – Он из кожи вон лезет, чтобы не дать мне встретиться с этой… барышней Анной. Видите ли, нам с ней не о чем говорить.

– Ну, это, может быть, и правда. Хотя вы всегда сможете сравнить впечатления о нем – вот потеха-то выйдет, честное слово! Только уж если на то пошло, как же вы будете разговаривать? На каком языке?

– Ты, кажется, забыла, что несколько лет назад я довольно серьезно занималась русским. Да и она, скорее всего, худо-бедно научилась говорить по-английски. Русские, знаешь, теперь все это делают. Мне просто не терпится посмотреть, как она выглядит. Ричард говорит, ничего особенного. Ну…

– Так, значит, ты решила с ней встретиться. Ну конечно.

– И одевается, по его словам, как настоящее пугало. Впрочем, чего еще от нее ждать. Должна тебе сказать, мне до страсти любопытно, как ей понравится «Хэрродз»,[4] а тебе бы разве не было, милочка?

– Я чего-то не совсем понимаю… – начала было Пэт, но осеклась. Она очень многое не совсем понимала, а то и совсем не понимала, когда Корделия, в своей типичной манере, проговаривала вслух только избранные подробности ситуации, выбрасывая все, о чем говорить было скучно. – Да, было бы, конечно. Хотя, пожалуй, не до страсти. А как давно…

– Не может же бедненькая Анна появиться перед всеми этими важными и знаменитыми людьми в таком виде, словно только что слезла со своего колхозного трактора.

– Ну конечно, нет. Только вряд ли русская сможет позволить себе даже пачку булавок в «Хэрродзе». Я и сама, знаешь ли, не очень-то могу.

Корделия улыбнулась Пэт над заново наполненной чашкой, которую держала обеими руками, но не за ручку.

– Но я-то могу себе позволить гораздо больше, милочка. И думаю, я могу сказать о себе, что не отличаюсь особым эгоизмом, когда речь идет о такой мелочи, как деньги.

«Во-первых, – Пэт услышала голос Гарри совсем рядом, прямо у себя за плечом, – беда не только в том, что ты считаешь себя вправе говорить любые гадости, но еще и в том, что ты говоришь их, ни на секунду не допуская, что кто-то станет тебе возражать, милочка. Во-вторых, если ты действительно считаешь себя на это вправе, неважно, с возражениями или без, тогда, видимо, придется мне тебе сказать, что ты очень сильно ошибаешься. Потому что, в-третьих, если ты чем и прославилась, так это тем, что ты самая эгоистичная, самая беспардонная сука из всех, живущих к северу от Парка. Кстати, да будет тебе известно, ты и еще кое-чем отличаешься от других. Причем, будь покойна, далеко не в лучшую сторону, милочка».

Этот монолог, слышимый только на очень отдаленном плане бытия, продолжался уже давно и до и во время, и после того, как Пэт попыталась разрешить вопросы, представлявшиеся ей куда более интересными и неотложными.

– Насколько серьезно ты к этому относиться? – спросила она обыкновенным, человеческим тоном. – То есть для Ричарда это серьезно? И как давно это началось?

– Не знаю, милочка, – откликнулась Корделия, предоставив Пэт самой решать, на какой именно вопрос, или вопросы, она отвечает. Впрочем, поперечные морщинки, появившиеся на ее пухловатой верхней губе, вроде бы свидетельствовали, что к каким-то аспектам проблемы она относится достаточно серьезно. – Ричард, конечно, ужасно замкнутый, и всегда таким был. Иногда мне даже кажется, что я не всегда знаю, о чем он думает в данный момент. Но я совершенно уверена, что он уже давно не интересовался никакими другими женщинами. Уже много лет, милочка. А сейчас он ведет себя так странно, ни за что не хочет, чтобы я с ней познакомилась, кто бы она ни была. Весь на нервах. Ты видела жену этого преподавателя? Ну, помнишь, которую.

– Которую?

– Вот тебе еще печенье. Разве когда ты тут была последний раз, вы с ней не встречались?

– Я понятия не имею, о ком ты говоришь, Корделия.

– Да, конечно, он преподает агрофобию, нет, кажется, не совсем так, да, агрономию или что-то в этом духе. – Это сопровождалось беглым укоряющим взглядом голубых глаз, словно от нее требовали никому не нужной точности. – Зачесанные волосы и сережки и еще… Нет, это не она, у нее были… Да, правильно, Барбара как-ее-там…

Это было чересчур даже для Корделии. Не знай Пэт ее так хорошо, она решила бы, что Корделия не то расстроена, не то встревожена.

– Да-да, конечно, – проговорила Пэт едва ли не увещевающим тоном.

– Она пообещала купить мне марок по дороге. Так неудобно тащиться на эту почту на Кармартен-роуд, и вообще, там работают сплошные азиаты и вечно очередь. Вот тебе еще печенье, милочка. Постой-ка, постой-ка, а вот и она.

В окне мелькнул человеческий силуэт, и у входной двери раздался какой-то звук, – вскоре стало понятно, что это вставляют ключ в замочную скважину. Корделия выпрямилась и принялась стремительно изъясняться жестами – сначала прищуренные, потом плотно закрытые глаза, мотание головой, воздетый указательный палец, плечи, вздернутые до ушей, – хотя кричи она в полный голос, это было бы столь же безопасно и, возможно, более содержательно. Пэт наблюдала, тщетно пытаясь держаться позиции стороннего зрителя, как и всегда во время подобных спектаклей. Последний, закругляющий жест Корделии – и ее супруг вошел в комнату походкой человека, находящегося под обстрелом, совсем не похожей на его обычный, раздражающе-самоуверенный шаг и свидетельствующей о том, что он действительно не в себе. Его улыбка, обращенная к Пэт, которую он уже видел здесь раза три-четыре всегда на одном и том же стуле и, разумеется, в одной и той же роли не выражала ни презрения, ни приязни. Это, по крайней мере, было как всегда.

– Ты ведь помнишь Пэт Добс, Ричард, – проговорила Корделия. Из ее тона следовало, что она то ли относит мужа к разряду безнадежных склеротиков то ли упрекает за недостаточно сердечное отношение к старой доброй знакомой, – но в любом случае ей это крайне прискорбно.

Продолжая двигаться и стоять все с той же неестественностью, Ричард дождался, пока Корделия со своей всегдашней дотошностью наполнит чайник и обдумает, какую именно чашку выбрать для него из единственной имеющейся. Ричард тем временем рассказал, что машину пришлось оставить в мастерской – забарахлило рулевое управление, однако голос его звучал не слишком убедительно. Наконец ему вручили чашку, в которой, на самом донышке, плескалась жидкость цвета очень сухого шерри, – Пэт увидела это, когда он подошел и сел рядом с ней.

Дав ему примерно секунду на то, чтобы устроиться, Корделия сообщила:

– А я, путик, как раз рассказывала Пэт об этой твоей русской.

Тут Пэт поняла, что ее позвали не только и не столько ради доставки скатов из магазина.

– Я не думал, что это может быть интересно вообще кому бы то ни было.

– А вот тут он не прав, правда, милочка? – на этот раз обращаясь к Пэт, которой, по счастью, не пришлось придумывать никакого ответа, поскольку прежде, чем она успела раскрыть рот, Корделия продолжала: – Я имею в виду, просто уморительно, что нам с этой Анной Павловой никак не дают познакомиться; даже, я бы сказала, самую капельку подозрительно.

– Я охотно верю, что по-твоему это, как ты выражаешься, уморительно, – проговорил Ричард ровным голосом, – а может, даже и более того, но мне в любом случае представляется, что такие вещи не пристало обсуждать при посторонних.

– Тебе представляется! Не пристало! При посторонних! Путик, а может, ты немножко слишком все утрируешь?

– Вполне возможно. И тем не менее не стоит, прости за выражение, обсуждать такие вещи в присутствии чужого человека, кто бы это ни был, с какой бы любовью и доверием ты к нему ни относилась. Прости, Пэт, я понимаю, что ты чувствуешь себя лишней при этом разговоре.

Пэт чувствовала себя тут лишней уже довольно давно, фактически с самого прихода, а в последнюю минуту приняла твердое решение уйти, впрочем, все еще недостаточно твердое, чтобы подняться с жуткого, поддельно-георгианского стула, на котором она сидела, Удерживало ее на месте ощущение, что эти двое еще никогда или почти никогда так не говорили друг с дружкой, вот она и медлила, бормоча, что да, уже пора, поглядывала на часы и т. д. Все это, впрочем, не значило, что она станет пересказывать эту сцену Гарри в меньших подробностях, чем обычно.

– Боюсь, – продолжала в это время Корделия, – что я не совсем до конца понимаю, о чем именно мы с тобой говорим, путик.

– Нет, ты прекрасно все понимаешь, Корделия, – все так же ровно отозвался Ричард. – Это если посмотреть с одной стороны. А с другой, мы с тобой говорим ни о чем. Просто ни о чем.

– Хорошо, если мы говорим ни о чем, брямо уж даг ни о чем, дай мне телефон этой девушки, мы с ней договоримся, я свожу ее в «Хэрродз», пусть порадуется.

– Она не говорит по-английски. И ты это знаешь.

– Да уж поймет как-нибудь, если я ей скажу: идем большой-пребольшой дорогой магазин, продает красивые дорогие вещи, ты выбирать, забирать с собой, я платить деньги.

Это свежее дополнение к знаменитой серии перлов корделианского вкуса и интеллекта, возможно и не попало бы в разряд шедевров, не распахни она так широко свои миндалевидные глаза и не произнеси всю фразу глуховатым, отрывистым басо-баритоном, – по всему можно было подумать, что она пытается пошутить, хотя уж кто-кто, а ее муж был никак не способен оценить эту шутку. Пэт же почувствовала, что у нее раскаляется загривок.

Она не могла понять одного: почему Ричард, если только он не набирается храбрости, чтобы прикончить жену на месте, хотя бы не выйдет из комнаты. Однако, звучно переглотнув, – Пэт подумала, что такое вряд ли возможно без долгой практики, – он проговорил все так же ровно:

– Анна Данилова – не дикарка, а русская интеллигентка. Как и почти все русские, она небогата, а если бы и была богата, то не смогла бы привезти с собой много денег и поэтому не может тратиться на одежду. Она невероятно независима и не станет принимать подачки. Было бы жестоко совать ей под нос то, что она не может себе позволить. Это было бы просто…

Ричард осекся, все-таки не выговорив, как именно называется такое поведение.

Воспитанно выждав, пока он не выскажет все до последнего слова, Корделия проговорила:

– Как, однако, много ты успел узнать об этой девушке, путик, хотя вы знакомы-то – сколько там? Пару дней? Впрочем, ты же непревзойденный специалист по русским, как глупо с моей стороны об этом забывать.

– Мне вообще приходилось иногда общаться с существами, достойными называться людьми.

– Да что ты говоришь? Гаг дибе буовезло, однако. Мне такие почти никогда не попадаются. Но, не хочу тебя обидеть, путик, ты не так уж хорошо разбираешься в существах, называемых женщинами. Если бы разбирался, ты бы знал, что любой женщине, русской, сиамке, эскимоске, за глаза хватит для счастья уже и того, чтобы просто прийти в такое место и посмотреть на все эти вещи, без всякой мысли о том, чтобы их купить.

– Может, так и есть, – ответил Ричард. – Об этом я ничего не знаю. Но мне не нравится эта затея. Анна совсем не такой человек.

– Ну вот, опять все сначала. Не такой человек, чтобы любоваться на всякие изящные финтифлюшки, продукты прогнившего капитализма. Боишься, что это ранит или оскорбит ее бедную коммунистическую душу?

– Люди вроде Анны не мыслят больше такими категориями, если вообще когда-либо мыслили.

– Послушай, Ричард, – заговорила Корделия, и голос ее напоминал голос нормального человека больше, чем когда бы то ни было, – я не могу понять, почему тебя так раздражает мысль о том, что молодую русскую женщину отведет в большой лондонский универмаг другая женщина, которая там уже бывала, которая, возможно, не говорит на ее языке, но хочет доставить ей радость, и прочее, и прочее. Она ведь не слепая, правда? Зачем поднимать такой шум?

– Потому что речь идет не просто о другой женщине, а о конкретной женщине.

Ричард снова осекся, а Пэт закончила за него разумеется не размыкая губ: «То есть о тебе, милочка а в тебе нельзя не сомневаться, вернее, можно даже не сомневаться, что ты выжмешь из этой щекотливой ситуации все до последней капли, в смысле возможности смутить и унизить человека, оказавшегося в чертовски непривычном для него положении, милочка». Потом, по-прежнему беззвучно, она добавила, но уже от себя: «И, сколько я помню, пока Ричард не вошел в комнату, ты прекрасно говорила по-русски?»

– Ты хочешь сказать, речь идет о богатой женщине, – изрекла Корделия, вернувшись к своему обычному тону.

– И это тоже, но…

– Ну так, боюсь, с этим я вряд ли что-то смогу поделать, тебе просто придется смириться. Я-то думала, что ты уже смирился, ведь у тебя было не так мало времени, правда? И еще я думала, ты успел заметить, что я не из тех богатых женщин, которые хвастаются своими деньгами направо и налево, желая показать другим их ничтожество. Если ты решил, что я собираюсь рядить твою русскую крестьяночку в норковые шубы и бриллианты, то ты ничего не понял, путик. В любом случае я уверена, что в ней слишком сильно здоровое чувство независимости, чтобы вытрясать дорогие подарки из богатой капиталистки. И потом, она ведь поэтесса, и, как ты говоришь, талантливая, поэтому наверняка вообще выше всего этого.

На сей раз Ричард молчал, пока не убедился, что она сказала все до последнего слова. Потом он бросил на Пэт взгляд, исполненный отчаяния, мольбы, а возможно, еще и упрека. Пэт внезапно сообразила, как впоследствии выразилась, рассказывая об этом Гарри, что еще одна неприятность общения с Корделией состоит в том, что из простого наблюдателя ты невольно превращаешься в сообщника.

– Я тоже с вами пойду, – сказала она Корделии.

– Ну что ты, милочка, зачем такие жертвы.

– Какие могут быть жертвы, для меня это удовольствие, уверяю тебя. Я сто лет не была в «Хэрродзе», если ты именно туда решила отвести… забыла, как ее имя.

– Но у тебя ведь столько своих дел, ты не можешь» так просто…

– Я осенью должна сниматься в сериале, но мне еще даже сценарий не прислали, так что, вот, например, сегодня, я даже смогла приехать к тебе, и никаких жертв. Сама видишь. Нет, я правда с удовольствием пойду с вами.

– Вот ее телефон, – Ричард подал реплику с такой точностью, будто они все утро репетировали. – Зовут ее Анна Данилова. У тебя есть чем записать?

Потерпев поражение на этом фронте, Корделия отыгралась, всучив-таки Пэт книгу про Афины (издательство «Ганимед», 1937 год), – согласиться ее взять было само по себе не столь уж обременительно, если бы это согласие не влекло за собой дополнительного наказания в виде череды звонков: первый – сегодня вечером, в половине двенадцатого, или завтра, задолго до рассвета, – с требованием отчитаться, как продвигается чтение, а потом, через пару дней, – настойчивые и непрекращающиеся просьбы немедленно книгу вернуть. Чтобы смягчить впечатление, а также продемонстрировать, что никакой размолвки между ними не было и не могло быть, Пэт была доверена записка для передачи разведенной невестке некоего графа, которая жила всего в минуте-другой от ее дома, она же все равно поедет на такси. Гарри, предки которого происходили из Шотландии, говорил, бывало, что Корделия – девка не промах, хотя гораздо чаще высказывался о ней в других выражениях.

Выходя из дома, Пэт думала про себя, что вообще-то нет ничего особо странного в том, что Корделия постоянно возвращается к разговору о деньгах, как носители титулов возвращаются к разговору о титулах, а владельцы роскошных домов – о роскошных домах. Еще она гадала, чего именно боится Ричард: что Корделия доберется до Анны или наоборот, однако вскоре ей стало ясно, что только время и дальнейшие события смогут подсказать верный ответ. А потом она и вовсе об этом позабыла, потому что увидела перед собой особу приблизительно своих лет и своего круга, которая без особой живости шагала ей навстречу по дорожке. Сообразить, что это агрономша, не стоило никакого труда.

– Привет, Барбара, – ни с того ни с сего поздоровалась Пэт, да еще и довольно неприветливым тоном, – впрочем, после общения с Корделией это выходило само собой. – Ну как, марки принесла?

– Что принесла?…

– Дело в том что Корделия, знаешь ли, просто кипит и булькает, боится пропустить почту. Да, и кстати…

– Что? Что?

– Одиннадцатая заповедь: КТО СУКОЙ РОДИЛСЯ, ТОТ СУКОЙ И ПОМРЕТ.

– Кто вы такая?

– Из тех же, что и ты, душенька.

Глава седьмая

– Одного я не понимаю – как вы управляетесь в постели, – сказал Криспин.

– Хочешь верь, хочешь нет, но управляемся не хуже других, спасибо за заботу. Детали тебя интересуют?

– Нет, благодарю покорно. Я не это имел в виду. Это я знал и раньше, вернее, слышал от тебя. Что меня на самом деле интересует, это как ты, ты лично, умудряешься, как ты выражаешься, не хуже других управляться в постели с кем-либо типа Корделии, виноват, с Корделией, виноват, с кем-либо, кто разговаривает и ведет себя так, как Корделия ведет себя, когда она не в постели, если ты в состоянии уследить за ходом моей мысли.

Ричард уже проверил, причем многократно, что ни одна душа в баре теннисного клуба не прислушивается к их разговору, но теперь, прежде чем ответить, убедился еще раз.

– А тебе не кажется, что ты слишком торопишься с выводами? И, к слову, что по этому поводу говорил Годфри?

– Кстати, совершенно ни к чему растолковывать мне в очередной раз, как восхитительно и упоительно она выглядит, когда она в постели. Годфри всегда отмалчивался на эту тему. Казалось бы, уж с кем и говорить, как не с родным братом, но ему, похоже, со мной говорить было совсем тяжело. Я сильно подозреваю, что у них с Корделией постельные дела не больно-то ладились, но возможно, во мне просто бурлят братские чувства. А если я слишком тороплюсь с выводами, так исключительно с твоей подачи. Не подумай, что я жалуюсь, но я еще и подойти к тебе не успел, а уже услышал, как ты с настырностью коммивояжера вещаешь, как ужасно она себя вела. Не знай я тебя так хорошо, решил бы, что ты маленько перебрал.

– Извини, Криспин.

– Я же сказал, я не жалуюсь. Наоборот. Я первый раз слышу, чтобы ты заговорил о ней в таком тоне. Напоминает освежающий глоток дурного воздуха. Что-то явно случилось. Ладно, давай-ка вернемся к этому попозже, а пока немножко позанимаемся тем, ради чего сюда притащились. Кажется, наша очередь.

Они пошли на корт, однако через час с небольшим опять сидели на том же месте. Вернее, сидел Криспин, по-прежнему в теннисном костюме, а Ричард, как всегда, принимал душ и переодевался, повинуясь, по всей видимости, невнятному стремлению к независимости, – благодаря ему же он никогда сам не бронировал корт, хотя платил свою долю с педантичной аккуратностью. Развернув деловое обозрение из вчерашней «Таймс», Криспин уставился в него с напускным интересом, обезопасив себя тем самым от мимохожих зануд, которые время от времени забредали в «Роки» и которых Ричард никак не мог научиться вычислять раньше, чем за два метра. Некоторое время Криспин убил, пытаясь вообразить, каково заниматься любовью с Корделией, и гораздо большее – пытаясь об этом забыть.

Но вот появился Ричард, темные волосы еще влажные, выражение лица – вдумчивое, и вообще обычный для него вид человека, не вполне оправившегося от духовного кризиса.

– Боюсь, я сегодня был не в форме, – проговорил он скорбным голосом.

– Да брось ты, три – шесть против меня – твой обычный результат. А что там было потом? Ну, пропустил ты пару мячей.

– Потом было три – один в твою пользу. Подавал я неплохо и ошибок вроде бы никаких не наделал, но сам чувствовал, что луплю слишком рьяно. Не знаю отчего.

– Перестань говорить таким тоном, а то оглянуться не успеешь – угодишь на кладбище. Выпьешь чего-нибудь? Я лично собираюсь.

– Нет. Нет, спасибо. Впрочем, кока-колы выпью.

– Как знаешь.

Они сели у окна, выходившего на тренировочный корт. На корте находились маленький мальчик лет двадцати и средних лет тренер с подагрическим носом. В данный момент тренер не тренировал, а орудовал машинкой, напоминающей маленькую магазинную тележку. Машинка, по всей видимости, предназначалась для того, чтобы втягивать в себя использованные мячи. Вид тренера за этой работой навевал апатию.

– Дело в этой русской поэтессе, с которой я познакомился на днях, – вымолвил Ричард.

– Я так и думал. Расскажешь мне о ней?

Именно это Ричард и собирался сделать, и сделал.

– Дело не только в том, что она хороша собой – закончил он. – Она вообще очень славная, если ты понимаешь, о чем я.

– Может статься, понимаю лучше, чем ты сам. Если ты, дружище, наконец-то подумал про какую-то женщину, что она славная, – ну, теперь берегись. Особенно…

– Если ты женат на ком-то вроде Корделии. Правильно. Как бы оно ни было, возможно, именно из-за этой встречи я стал по-другому относиться к Корделии.

– А как именно по-другому? Можно уж я один раз вытяну из тебя это и больше не буду?

– Я стал ее ненавидеть. Знаешь, пожалуй, я все-таки выпью. Моя очередь заказывать. – Сделав это, он продолжал без всякой передышки: – Я не все время ее ненавижу, может быть, потом и вовсе перестану, но она надумала отвести Анну в «Хэрродз», и это меня пробрало. Подожди, не затыкай мне рот, Криспин. Нет, ты собирался сказать очередную высокоумную вещь – что, на твой взгляд, это достаточно безобидная выходка в свете того, на что Корделия способна в принципе, правда? А?

– Я…

– Люди вроде тебя считают, что я не замечаю, как она говорит, как превращает всех в мальчиков-девочек на побегушках, как вечно отключает отопление, но я все замечаю не хуже, а то и лучше вас. Просто, как правило, мне совершенно все равно. Но когда она пригрозила отвести Анну в «Хэрродз», я не выдержал. Если не в «Хэрродз», она придумает что-нибудь еще. И так до бесконечности. Я не могу, ни под каким видом, допустить, чтобы они познакомились.

– Ну и не допускай, старина. А теперь давай-ка вернемся к русской поэтессе. Как далеко у вас зашло – я, правда, не знаю, что именно?

– В смысле действий или слов, ничего не было, учти, мы знакомы всего два дня, и у нее много времени уходит на другие встречи.

– Это связано с ее планом насчет петиции или чего-то в таком роде?

– Отчасти, или, может, свяжется потом. Еще ей приходится навещать родственников. В местах вроде Уотфорда.

– Ты говорил про официальное заявление, будто она – один из величайших поэтов нашего времени. Я мог про нее слышать? Она действительно очень талантлива? Что ты сам думаешь?

Ричард, в принципе, не исключал возможности, что ему придется отвечать на этот вопрос.

– Видишь ли, ее стихи не вполне в моем вкусе. Там за последние двадцать лет, а в особенности за последние пять, появилось много новых течений, в которых я просто не успел разобраться. Однако она довольно хорошо известна для своих лет, ее высоко ценят другие поэты, ее переводят, начали издавать в Америке, понемножку узнают здесь, все такое.

– Кажется, понимаю, – проговорил Криспин после паузы. – И ты считаешь, что она хороша собой. – По его тону можно было предположить, что Ричард повсеместно известен своей эксцентричностью в оценке женской внешности.

Ричард ответил с подчеркнутой твердостью:

– Считаю. Независимо от того, что думают другие.

– И ты собираешься помочь с этим ее планом, петицией или как его там.

– Да.

– Но при этом полагаешь, что вряд ли от тебя будет толк.

– Именно.

Первый раз услышав о плане/петиции, Криспин заметно погрустнел. Сейчас вид у него стал совсем грустный.

– Выходит, ты хочешь, чтобы я помог.

– Похоже, что так. Вернее, именно так, потому что у тебя есть связи, знакомства и все такое. Да.

– О Боже. Мне придется разобраться в этом поподробнее, только не сейчас. Сейчас я хочу домой. Поехали, выпьем еще по одной. И давай-ка поскорее, там идет этот гольфовый козел, я его терпеть не могу, шевелись, нет, Господи, да шевелись же, а, мать-перемать, вляпались. Ну что ж, здравствуйте.

Представитель Криспиновых связей или знакомств, мужчина одних с ним лет, но с белокурыми волосами, преградил им путь у самой двери. В упор не замечая Ричарда, он схватил обеими руками Криспина за кисть и некоторое время стоял неподвижно, молча улыбаясь своему нынешнему блаженству и предчувствуя таковое же в будущем. Однако, когда он наконец заговорил, уста его исторгли не высшую мудрость, а южный лондонский акцент:

– Вы как, в Харпенден приедете?

– Я, в Харпенден? То есть я хотел сказать – когда?

– Семнадцатого. Это так важно, просто невероятно важно, не только для игроков, но и для зрителей, – чтобы вы, мой дорогой, вошли в команду, если только это возможно.

– Ну что ж, большое спасибо, то есть, я хотел сказать, большое спасибо, я вам сообщу.

– Простите, простите, но нам надо все решить сегодня. Прямо сейчас. А вы ведь нам обещали. Практически обещали.

– Неужели обещал? Ну, в таком случае почту за честь.

Не выказав ни малейшей радости или облегчения, белоголовый продолжал:

– Собираемся здесь, семнадцатого, в три часа. – Пауза. – Запишите, а?

Тут он подмигнул и слегка дернул головой – на короткий миг Ричард почувствовал себя одним из тех совестливых маньяков, которые время от времени просят сиделку запереть их покрепче, дабы не дать устроить погром, а то и совершить смертоубийство. При этом от него не укрылось, что гольфовый козел отпустил-таки руку Криспина, дабы предоставить тому физическую возможность записать время и число. Отдать противнику и это очко значило бы признать окончательное и бесповоротное поражение. Криспин, однако, в последний момент собрался с духом, прорвался вперед, дважды громко повторил, что все запомнит, и попрощался, не поворачивая головы и не прерывая поступательного движения. Ричард с облегчением понял, что его герой потрясен, но не сломлен, – раньше он никогда не видел его даже потрясенным. Одно он знал точно: в будущем он никогда не станет напоминать об этом эпизоде.

Двигаясь к выходу, Криспин проговорил с укором:

– Видишь? Вот так всегда. – И продолжал без паузы: – Во время этой малоприятной встречи я, кажется, принял своего рода решение. Мне нет нужды больше ничего выслушивать, я и так почти убежден, что вся эта затея с планами и петициями совершенно нелепа и неосуществима, фантазия, годная только для книжек. Меня несколько удивляет, что ты сам согласился слушать ее дольше пяти минут. Ты, человек, знающий жизнь, хотя и хуже, чем тебе представляется, и вне всяких сомнений досконально знающий Россию, практически по всем статьям куда лучше, чем я, и уж всяко из более свежих источников. Видимо, Ричард, эта девушка действительно произвела на тебя сильное впечатление. Пожалуйста, попробуй собраться с мыслями и разберись, во что ты встрял.

Эта тирада исходила от растрепанного типа в обвислом балахоне, шагающего к оживленному тамбуру с лифтами, – и посему могла бы показаться бессвязной. Но только не Ричарду. Не обращая внимания на стук и гул работающих механизмов, он проговорил:

– Я надеюсь, ты по крайней мере согласишься встретиться с ней, Криспин.

– Какой в этом смысл?

– Ну, с одной стороны, ты окажешь большую услугу старому приятелю. С другой – разве тебе не хочется на нее поглядеть? Я не прошу у тебя никаких обещаний, просто мне кажется, что ты должен услышать все это от нее самой.

– Может, и так Только не забывай, что она русская.

– На этот счет можешь не беспокоиться, даже если и захотел бы забыть, не выйдет.

– А я – чех. И позволь напомнить тебе, как, в нашем понимании, было дело: нацисты пришли и ушли, а русские пришли и остались на сорок лет.

– Не спросив Анниного мнения.

– Разумеется. И все равно эта мысль подавляет мои природные человеколюбивые инстинкты.

Они вышли на улицу. Темно-синий «БМВ» Криспина, управляемый шофером из Уганды, подкатил к тротуару, они сели и двинулись в путь. В следующий миг Криспин спросил без видимого интереса:

– Анна Данилова. Это еврейская фамилия?

Ричард поерзал на синей вельветовой обивке сиденья.

– Может быть. Почему ты спрашиваешь?

– Как же ты не понимаешь, насколько это важно. Любой еврей тебе скажет, что евреи – не такие, как все люди. Меня эта мысль не раз выручала.

– Вот как?

– Именно так, Ричард. Даже если ты твердо убежден, что всякое высказывание нееврея по поводу евреев обязательно есть проявление антисемитизма. Очень многие именно так и считают.

– Кстати, ты напомнил мне, что она, кажется, говорила о своем дядюшке, который то ли стал священником, то ли пытался им стать.

– Значит, еврейство исключается. Хорошо, Ричард. Вернемся к Анне. Мое желание взглянуть на нее обостряется с каждой минутой. Итак, долой благоразумие – я встречусь с ней. В кои-то веки у меня есть верный способ прошибить твою природную скрытность. А что, если мы прямо сейчас заедем за ней в этот ее пансион, или приют, или как он там называется?

– Боюсь, ее очень смутит твоя машина и весь прочий антураж, а потом, скорее всего, ее просто нет дома. И вообще, ты что, хочешь сделать это прямо сейчас, сразу?

– Почему нет? Кроме всего прочего, это развлечет Фредди, а ее как раз не мешало бы развлечь. Ты возможно, заметил, что старушка в последнее время слишком усердно закладывает за воротник, уж не знаю почему. Сегодня утром она была и вовсе странная, вроде как настороже пуще обычного, и при этом совсем не замечает, что кругом творится. Тревожно, ежели разобраться. Русская поэтесса – это как раз то, что может отвлечь ее от самокопания. Если малютка Анна окажется вне досягаемости, можешь рассказывать про нее Фредди во всех подробностях. Хорошо, я согласен, не стоит являться незваными туда, где ее, скорее всего, и нет. Позвонишь ей из «Дома», ладно?

Резиденция Радецки, известная под славянским названием «Дом», находилась на углу и на несколько метров отстояла от обеих улиц, частично скрытая деревьями неизвестного вида с матовыми, сероватыми листьями. «БМВ» подлетел к ней на полном ходу, и, когда дверь встроенного гаража стремительно взмыла вверх, шофер послал машину вперед мощным рывком, смягченным посредством какого-то внешнего приспособления, вроде тормозных закрылков у самолета. Ричард к этому уже привык, как и к плавности, с которой ведущая в дом дверь скользнула в стену, и к цилиндрическому стеклянному лифту, за которым мелькнул на миг заставленный тренажерами спортзал. Однако до сих пор он не мог свыкнуться с той частью дома, куда они теперь вошли: эксминстерские ковры, темные стенные панели и картины с изображением спаниелей, снулых осетров и битых фазанов, а также всяких штуковин, относящихся к лисьей охоте, наводили гостя на мысль о каком-нибудь отеле в Мейфейре, из тех, что так любят американцы.

– Это все не для того придумано, чтобы тебе было уютно или чтобы ты оценил наш вкус, – объяснил Криспин еще в один из первых Ричардовых визитов, когда они торопливо шагали мимо очень похожей на живую оленьей головы. – Это для того, чтобы ты чувствовал либо свое превосходство, либо свое ничтожество, и то и другое очень полезно для душевного здоровья. Как ты догадываешься, я тут довольно часто принимаю гостей. И деловых партнеров тоже.

– А тебе хоть что-нибудь тут нравится? – спросил Ричард тогда или позднее.

– Честно говоря, мне вообще все равно, что за вещи меня окружают, я имею в виду из тех, на которые только смотрят, но, пожалуй, в Уилтшире найдется пара-тройка безделушек, к которым я довольно нежно привязан. Но там, видишь ли, я очень редко принимаю гостей.

Хотя Ричард пока еще не видел этих безделушек, у него были основания полагать, что они не раскиданы по всему графству Уилтшир, как это можно было понять со слов Криспина, но сосредоточены в некоем здании, которое принадлежит Криспину и о котором тот несколько раз упоминал при иных обстоятельствах. В такие моменты Ричард поражался, как многогранна Криспинова жизнь; его собственная в сравнении казалась малокровной и безлюдной, хотя при этом ему никогда не приходило в голову, что он мог бы захотеть поменяться местами.

Криспин проводил Ричарда в какую-то комнатушку, где тот, вполне вероятно, никогда раньше не бывал, и оставил его там, сказав: «Вот тебе телефон». Ричард не сразу опознал телефон, затаившийся среди всяких других механизмов. Телефон был оснащен и облеплен множеством всяких кнопочек и лампочек и долго издавал всевозможные звуки, включая очень натуральное глухое рычание, прежде чем Ричарду удалось наконец добраться до Анны. На его объяснение и призыв она ответила по-военному кратко, как будто боялась подслушивания, и повесила трубку прежде, чем он успел проговорить хотя бы одну из заготовленных ободряющих фраз. Охваченный невнятной тревогой, он уставился в окно на сероватые листья зеленых насаждений, как вдруг снаружи начали доноситься звуки, куда громче телефонных, – приглушенные вопли, топот бегущих ног, еще топот бегущих ног, плеск бегущей воды, увесистый удар о противоположную стену, словно в нее бухнуло всей тушей какое-то животное размером с быка. Потом вошла Фредди.

– Какого гребаного дьявола ты сюда спрятался, бедолага слюнявый? – вопросила она. К моменту, когда она добралась до «бедолаги», ее тон сполз с непритворного нетерпения ко вполне продуманной приветливости.

– Криспин засунул меня сюда позвонить.

– Что? Криспин раздевается. То есть, я хочу сказать, переодевается. Он что-то такое сказал про какую-то русскую поэтессу, которая сейчас сюда приедет.

– Именно так. – Ричард вспомнил разговор о том, что Фредди пьет не в меру, и поэтому заметил, что она действительно пьяна, хотя, с его точки зрения, не сильнее обычного. – Она сейчас будет здесь.

– Да ну? А как же уой ды муоя бррриелездь?

– Кто-кто?

– Нгуоррн… Прости, Ричард, как Корделия?

– Спасибо, хорошо.

Напустив на себя еще большую приветливость.

Фредди проговорила:

– Ну пошли же, пошли, выпьем по рюмочке в… – Тут она запнулась, не столько из-за воздействия алкоголя, сколько из-за того, что комнаты в «Доме» по большей части не имели определенных названий.

– Это будет очень кстати.

– А она много знает про Ольгу, – ну, про эту твою русскую подружку?

– Анну. Боюсь, там и знать-то особо нечего, по крайней мере ничего интересного.

– Жаль это слышать, – громко и отчетливо выговорила Фредди.

– Да… слушай, пойдем-ка все-таки выпьем.

– Ох, ну конечно, какая я жуткая дура и стерва, идем скорее. В конце концов, еще рано о чем-либо говорить.

В комнате, где они собирались выпить, разглядывал книжные полки какой-то мужчина, уже с бокалом в руке, худощавый смуглый мужчина с волосами той фактуры, которая предрекает раннюю лысину, хотя в данном случае шевелюра сохранилась почти полностью. Услышав, как открылась дверь, он проговорил громким, недовольным голосом:

– Криспин что, действительно читает про все эти замки и дворянские гнезда? – Потом, обернувшись, он добавил: – Ох, простите, Ричард, я вас не заметил.

Хотя и не сразу, Ричард признал его: Годфри Радецки, брат Криспина. Во время их немногочисленных прежних встреч Годфри вел себя любезно, но настороженно, словно боясь, что разговор зайдет слишком далеко. Не требовалось особой проницательности, чтобы сообразить, какой именно темы он предпочитал не затрагивать – Корделии. Иногда он, правда, выдавливал из себя краткий вопрос относительно ее самочувствия, но явно не ради получения информации, а чтобы заверить Ричарда в беспристрастном к нему отношении. Одет он был, как и всегда, с безупречной аккуратностью.

Заметив, что они давно не виделись и что, он полагает, Ричард был все это время так же занят, как и он сам (успешным созданием театральных декораций, хотя этого он и не сказал), Годфри подошел поближе – все они оказались у сервировочного столика, на котором стоял поднос с бутылками. По предложению Фредди Ричард налил себе виски с содовой, причем позаботился, уже по собственной инициативе, чтобы виски было побольше. Он ничего не имел против Годфри, ни как человека, ни как предшественника по браку, однако редко кто вызывал в нем столь сильное смущение. Ученый-русист как раз загадал про себя желание, чтобы художник-декоратор куда-нибудь испарился, когда, поглядев на них по очереди, Фредди веско произнесла:

– Да, Годфри, Ричард как раз говорил мне, что Корделия теперь гораздо, гораздо лучше.

Годфри принял удар как настоящий профи, почти что не выпучил глаза и «Перье» из своего бокала расплескал разве что чуточку. Ричард поспешил ему на выручку, осведомившись, как поживают (да-да) Нэнси и дети. Как и Корделия, они поживают совсем неплохо, чего там говорить. Все остальные тоже.

От того, что все поживают хорошо, Фредди почувствовала себя неловко. Она в ускоренном темпе принялась переводить взгляд с одного на другого, что возымело по крайней мере один эффект – оба заговорили еще быстрее. Наконец, предупредив гримасой на несколько удлиненном лице, что сейчас что-то будет, она выпалила:

– Так замечательно видеть, как вы, ребята, друг с другом ладите. Сколько я знаю, вы встречаетесь-то раз в пять лет, а вот поди-ка, стоите тут и чешете языками почем зря. Просто здорово.

Ребята лишний раз доказали свое единодушие, одновременно замолкнув.

– Просто восхитительно, особенно если подумать, какие вы разные люди. Один – такой чувствительный и одухотворенный, другой – такой интеллектуальный и волевой.

Ричарду захотелось спросить, чего она в последнее время начиталась, но он промолчал. Годфри осведомился, неожиданно резким тоном:

– И который из этих двоих – я?

– Что значит – который, ты ведь человек искусства, верно?

– В таком случае боюсь, я не понимаю, о чем ты.

– Ну, в глубине души у вас должно быть очень много общего, вы ведь были женаты на одной и той же женщине.

У Годфри слегка отвисла челюсть, он заморгал.

– Все это, должно быть, очень странно, – с ученым видом продолжала Фредди, – хотя, наверное, все началось так много лет назад, что вы оба почти или совсем забыли, как все было, или, по крайней мере, принимаете за данность… Но иногда…

– Если не возражаешь, я тебя перебью, – проговорил Годфри с отрывистым кивком и подкрепил его каким-то выразительным жестом с участием очков – то ли снял их, то ли надел. В продолжение дальнейшего монолога голос его раз или два дрогнул, я Ричард подумал про себя, чего такого могла еще раньше наговорить ему Фредди. Еще он подумал, есть ли такая сила на земле, которая сможет примирить Фредди с существованием Корделии, с ее манерами замужествами я прочими фактами биографии, кроме как ее, Фреддина, смерть.

– К твоему сведению, – голосом, лишенным всякой колкости, говорил Годфри, – и я так полагаю, для Ричарда это не будет открытием, я, во-первых, ни почти, ни совсем не забыл своего брака с Корделией и не принимаю его за данность, а кроме того, я ни почти, ни совсем не забыл, что теперь женат на ней он и также не принимаю этого за данность. А вот в чем я уверен на все сто процентов, и, думаю, Ричард уверен тоже… так это в том, что я не желаю никогда и ни под каким видом обсуждать все это в разговоре с третьим лицом, по какой-либо причине или без всякой причины, по поводу и без повода. Сейчас или когда бы то ни было. Дошло до тебя, Фредди? – закончил он мягко.

Она уловила общее направление его мысли и ответила скомканным, деланным извинением и словами вроде: она не хотела, не имела понятия, и вообще. Ричард же понял, что тирада Годфри, в профилактических целях, адресована и ему. Он дал Фредди договорить, а потом поинтересовался:

– А где вы с Нэнси теперь живете?

Годфри улыбнулся.

– Возле Парсонз-грин. Хорошо бы вам как-нибудь выбраться туда и посмотреть на наш новый дом, дружище. После того как мы убедим строителей, что они сделали для нас все, что могли.

В этих словах прозвучало искреннее радушие, но Ричард знал, что этот визит никогда не состоится; а после того как Фредди пробормотала что-то про картошку и вышла из комнаты, они с Годфри не обменялись даже самым беглым взглядом, выражающим торжество мужского чувства локтя. Они и вообще почти ничего не говорили в милосердно короткий промежуток времени, который предшествовал появлению Криспина. На нем был своего рода «послетренировочный» костюм, выглядевший, на взгляд Ричарда, такой вопиющей дешевкой, что он мог быть либо немыслимо дорогим, либо действительно вопиющей дешевкой. На пути Криспина оказался луч закатного солнца, и в ярком свете его лицо предстало на миг одновременно и более молодым, и более осунувшимся. Он отрешенно глянул на Ричарда и обратился к брату:

– Ну и что ты думаешь?

– Я тебе потом позвоню. Ничего ужасного. Хотя и правда основательно пьяна.

– Это понятно. Хорошо бы у нее завелась какая-нибудь близкая подружка. Женщине плохо без настоящей дружбы.

– Мужчине тоже плохо, – проговорил Годфри, протирая очки.

– Не сомневаюсь. От Сэнди никакого прока, скорее наоборот. Ну как, Ричард, увидим мы эту твою русскую?

– Не стану прикидываться, что не понимаю, о ком речь. Да, она едет.

– Как она сюда доберется?

– На метро от своего дома. Всего пара остановок. Анне очень нравится метро. Хотя бы тем, что есть повод сказать мне, насколько московское лучше.

Криспин обратился к Годфри:

– Анна – русская поэтесса, которую Ричард где-то подцепил на днях, и теперь хочет, чтобы я представил ее королеве, выдал ей оксфордский диплом и оказал еще пару пустяковых услуг. Я потом тебе расскажу поподробнее.

– Только если тебе совсем неймется, – ответил Годфри. – По моим понятиям, поэзия приказала долго жить в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, когда почил старик Харди.

– Анна пишет по-русски, – заметил Ричард.

– Да ну? Так ведь Блок помер примерно в то же время, разве нет?

– Господи твоя воля, вот уж не думал, что вы что-то о нем знаете.

– А я ничего и не знаю.

– И не вздумай прямо сейчас читать ему лекцию, – предупредил Криспин и повернулся к Годфри: – Ну что, останешься, познакомишься с девушкой?

– Если я вам не помешаю.

Ричард втайне надеялся, что художник-декоратор сгинет до появления Анны; без него она не так сильно чувствовала бы их численное преимущество, но теперь ему пришло в голову, что некоторое безобидное дополнение к их компании может даже оказаться полезным. Без особых отнекиваний он позволил заново наполнить свой бокал. Спиртное и Анна как-то органично дополняли друг друга.

Вскоре у входной двери раздался звонок, и Криспин бросился открывать, не переставая обращаться к своим собеседникам, сначала через плечо, а потом, на обратном пути, обычным способом, но ведя перед собой Анну. Он, видимо, пытался сыграть образ преуспевающего англичанина в восприятии мало видевшей свет русской, – дружелюбного, уверенного в себе, порядочного, глухого к тому, что говорят друг гае, недалекого.

Анна, не растерявшись, заговорила с Ричардом по-русски. На ней было желто-оранжевое одеяние с длинными рукавами и свободным кушаком из того же материала, не подпадающее ни под какой разряд, ни под какое описание. Если верить тому, что Ричард когда-то прочел в модном журнале Корделии, претендовавшем на интеллектуальность, – любая одежда выражает мнение владельца о самом себе – эта выражала примерно следующее: «Я знаю, что это выглядит уродливо, но мне наплевать. Здесь подумают, что я так одеваюсь, потому что я русская, а когда вернусь домой, сделаю из этого половую тряпку». Впрочем, еще он подумал, что она все равно выглядит привлекательно.

После очень подробных представлений завязался какой-никакой разговор. Ни по-русски, ни по-чешски почти не говорили. Даже если бы между двумя языками было больше общего, чем показывал практический опыт Ричарда, далеко не всякий чех признался бы, что говорит по-русски, и практически никто из русских не знал чешского. Тем не менее они обратились к общеупотребительным и, соответственно, беспредельно скучным темам: перемены в СССР, их значимость, иллюзорность и т. д. Ричард кое-что переводил Анне. Хотя она почти не говорила по-английски, она явно понимала многое из речи Годфри. С Криспином они объяснялись на незамысловатом немецком, что позволило Ричарду следить за разговором со стороны. Анна говорила о трудностях, которые выпадают на долю поэта в России, не упомянув, правда, о специфических трудностях, которые выпадают на долю бездарного поэта. Через некоторое время Годфри объявил, что ему пора, и исчез. Вышел он без задержки и без спешки, однако Ричарду показалось, что в последний момент он бросил на брата взгляд, и взгляд этот содержал какое-то утвердительное сообщение.

– Ну хорошо, – сказал Криспин отрешенно. Последние несколько минут он был занят своими мыслями и почти не открывал рта. Теперь он встряхнулся и продолжал: – Давайте-ка нальем себе еще по одной, чтобы подкрепиться перед коротким, но серьезным разговором. Во время которого, Ричард, тебе придется поработать переводчиком, если не возражаешь.

Ричарду пришлось бы выдавливать из себя дежурную фразу, что именно для этого он тут и находится, но в этот момент, видимо, в нарушение заранее данных Криспином инструкций, вошла Фредди. Самое удивительное, она, судя по поведению, искренне пыталась не помешать. Она вроде как даже уменьшилась на пару размеров и пристроилась у самой стенки, умоляя гримасами и жестами не обращать на нее внимания. Удержавшись от того, чтобы не грохнуться на пол от облегчения, Криспин переждал, пока Ричард объяснит Анне, кто такая Фредди, а Фредди вроде как даже смутилась оттого, что попала в центр внимания. Потом Криспин приступил к делу:

– Мисс Данилова знает, что я чех по отцу, что я богат и пользуюсь большим влиянием?

Ричард, несколько отвлеченно, ответил:

– Я еще раньше обрисовал ей историю твоей семьи. Об остальном, полагаю, она догадалась сама.

– Вне всякого сомнения. Тогда спроси ее, пожалуйста. Как она относится к стремлению чехов сбросить русское иго?

Выслушав Анну, Ричард ответил:

– Мисс Данилова говорит, что относится к этому положительно. Она готова изо всех сил поддерживать чехов в их борьбе, как только она сама, ее родные и друзья, в свою очередь, вырвутся из русского ига.

– Передай ей мою признательность. А теперь спроси ее, пожалуйста, как она отнесется к тому, что помощь в мероприятии, до определенной степени направленном против русских властей, будет оказана ей чехом?

– Она говорит, что согласна принять помощь от кого угодно, кроме немецких фашистов и узбекских экстремистов.

– Я повторно выражаю свою признательность.

Выразив ее по-русски, Ричард обратился к Криспину:

– Выходит, ты все-таки собираешься ей помочь.

– Да. Можешь ей об этом сказать.

Впрочем, Анна и так все поняла. Она подошла к Криспину, пожала ему руку и поблагодарила его по-английски. До Фредди, видимо, дошло в общих чертах, что случилось нечто важное, и она тоже подошла к Анне.

– Она ничего, хотя и русская. И пусть эта затея – сущий бред, я хоть отвлекусь от того, чем мне все время приходится заниматься. – Криспин отошел в сторону. – Чего бы там ни твердил мне здравый смысл. Все это все равно провалится, но какая разница?

– Достойно сказано, – проговорил Ричард, пожимая ему руку совсем в другом стиле, чем Анна, и хлопая его по спине. Театральные реплики и жесты вообще-то были не в его характере, и какой-то другой голос говорил у него внутри: «Ну вот, с проявлением лучших чувств – житейской мудрости, патриотизма, осмотрительности, щепетильности и иже с ними – управились, теперь самое время выставить напоказ свое великодушие. Будь ты хоть русский, хоть чех хоть украинец из Приднестровья, в этом смысле все мы одним миром мазаны».

Криспин, видимо, частично уловил его мысль. По крайней мере, он быстро спросил:

– Ведь ты же этого от меня хотел, правда?

Глава восьмая

Криспин без промедления взялся за доработку и претворение в жизнь Анниного плана. Мысль о создании комитета ему претила – он заявил, что ни один комитет еще ни в чем не преуспел, кроме как в прожигании времени и денег, и что он сам сможет сделать практически все, что нужно, позвонив куда надо по телефону и переговорив с приятелями.

Трое из этих приятелей, более или менее близких, оказались чиновником из Министерства иностранных дел, известным писателем и консультантом по связям с общественностью, – совместными усилиями они составили текст обращения, перечислявшего Аннины заслуги и требования, а также связались с редакциями газет. Криспин отправлял ее с рекомендательным письмом к такому-то лицу, сопровождал к такому-то чиновнику, сам ехал в такое-то присутственное место. Он строго контролировал каждое ее появление на публике, утверждая, что они должны пресекать попытки сделать из нее героиню скандальной хроники, скорее лепить неброский, академически строгий образ. Этому способствовало и ее плохое владение английским, и немногословность при общении через переводчиков, в том числе и когда дело касалось современного положения в России. По той же самой причине она не пользовалась особым спросом на коктейлях, одного телевизионного интервью для поздней программы, в котором она почему-то даже не выглядела привлекательной, оказалось довольно, и вскоре газетчикам и журналистам надоело ошиваться в ее пыльном пристанище в Пимлико – оно, судя по всему, ей нравилось, и ее пребывание там вполне всех устраивало.

Всех, кроме, пожалуй, Ричарда. Время шло, а видел он ее довольно редко, реже, чем Криспин, по его подсчетам, – например, раз-другой на званых ужинах, обнадеживающе поименованных «тоскливыми» и «нужными из политических соображений», на которые, понятное дело, они были приглашены оба. В определенном смысле Ричарда это устраивало, потому что отдаляло опасность разговора о ее чудовищных стихах. Их чудовищность не стерлась из памяти, но по прошествии времени переносилась как-то легче, иногда Ричард даже начинал видеть в них смешную сторону, которой напрочь не усмотрел с близкого расстояния. Кроме того, с каждой встречей ему все сильнее и сильнее хотелось Анну раздеть, и все труднее и труднее было поверить, что другие мужики не испытывают того же желания.

Оба этих переживания обострились, когда наконец, в назначенный день, Анна явилась в Институт, чтобы выступить с чтением своих стихов, организованным с его помощью. Четкое понимание, что не присутствовать на этом вечере он не может, избавило его от мучительных сомнений, сумеет он это вынести или нет. Криспин устроил перед выступлением ранний ужин, пригласив Трисграма Халлета с супругой, парочку ученых мужей с супругами, а также доктора Вейси с супругой. Было нетрудно предугадать, что появление последней поименованной в этом списке супруги на упомянутом мероприятии если не эпистемологически немыслимо, то близко к тому. Посему последний из поименованных супругов также на всякий случай не явился. Однако чтение как таковое, очередное суровое испытание для многострадального специалиста по русской словесности, он никак не мог пропустить.

С неприметной сноровкой, с какой возводят строительные леса, Корделия приготовилась жизнерадостно проводить Ричарда на этот вечер. Она стояла в прихожей, сцепив руки за спиной, а он собирался уходить.

– Чего только тебе не приходится делать для мировой культуры, – изрекла она.

– Ну, вряд ли это будет так уж ужасно. Случалось и похуже. Да и какая разница.

– Может, будет очень даже занятно. Кажется, я припоминаю, ты говорил, она ну просто ужас какая даровитая.

Человек, не знакомый с особенностями фонетической системы Корделии, наверняка решил бы, что она считает Анну ну просто ужас какой дурой набитой.

– Ну, в ее стихах есть некоторое грубоватое очарование, я бы так сказал.

– Вероятно, потом будет какая-то вечеринка.

– Мне придется поторчать там немного, но я постараюсь побыстрее сбежать.

Не то чтобы передернув плечами и разве что чуть-чуть, легким намеком, склонив голову набок, Корделия поинтересовалась:

– Так мы с Анной когда-нибудь увидимся?

– Как только я смогу это организовать. Сейчас она, с легкой руки Криспина, очень занята – я и сам ее почти не вижу. Ты могла бы, конечно, пойти со мной сегодня, но, по-моему, тащиться туда, если тебя ничто к этому не обязывает, просто смешно.

– Ах, ну конечно, путик, ступай один.

Семь очков из десяти возможных, думал он про себя по дороге к Институту. Последний его выпад действительно удался. Он мог бы вести себя и порешительнее, положившись на то, что упрямство, вполне обоснованный страх умереть со скуки, стремление отложить знакомство с Анной на более выгодный для себя момент наверняка удержат Корделию от того, чтобы пойти с ним сегодня. Мысленно пересматривая их словесную дуэль, по счастью краткую, но, как и всегда, уснащенную взятыми в скобки недомолвками и непроговоренными сносками, он добрался до Анниной поэзии. Занятая позиция: не расточая незаслуженных похвал ее стихам, тем не менее никогда не признаваться перед старой… перед Корделией, что именно он о них думает. Дальше – сама Анна и угроза ее встречи с Корделией. Позиция шаткая: ведь с первого взгляда станет ясно, будет ли от этого вред, а если вреда не будет, так почему бы и нет? Начнем с того, что у Анны куда более располагающая внешность, чем ему показалось на первый, поверхностный взгляд. Он старательно пытался отрешиться от ее образа на газетных страницах, рассуждая про уловки профессиональных фотографов, фотогеничность и тому подобное. Нет, не помогает. А самое страшное, когда и если это катастрофическое знакомство все-таки состоится, и если он будет при нем присутствовать, а куда же он денется, никакие его слова и действия, или молчание и бездействие, не помогут – стоит Корделии увидеть, как он смотрит или не смотрит на Анну, произойдет нечто ужасное и непредсказуемое, но от этого не менее ужасное и неуправляемое, и Господи Боже мой. Дружелюбное прощание с корделианской спецификой заботливо отогнало страхи о будущем на второй план.

Собственно говоря, Ричард довольно смутно представлял себе, чего ждет от сегодняшнего вечера. Надо будет как следует, свежим взглядом посмотреть на Анну, и даже Корделины прощальные колкости не рассеяли его возбуждения. С другой стороны, он сомневался, как отреагирует аудитория на ее нервные, напористые речь и повадку, какой бы эта аудитория ни оказалась. Видимо, исходя из общих соображений Криспина, сегодняшнее событие широко не рекламировали, разве что в Институте и в университете, несколько неброских объявлений, абзац-другой в колонке новостей, но никакой газетной шумихи. Однако опыт подсказывал Ричарду, что даже более скромная реклама непременно достигнет ушей самых невообразимых и непереносимых зануд, которые притащатся из всех окрестных графств, волоча за собой хвосты из безгласных и безликих личностей, возомнивших, что их приглашают на лекцию о новых взглядах на то-то и то-то. По крайней мере, внешность у Анны располагающая, бесспорно. И голос звучный. Ничего, все пройдет гладко. Возможно, даже с успехом. Он очень на это надеется. Неужели действительно надеется? За одну эту мысль он почувствовал себя распоследним подлецом – если рассмотреть ситуацию беспристрастно, ее успех будет означать победу того, что ему чуждо, над тем, что он ценит превыше всего. Ее успех сыграет на руку тем, кто считает, что язык не есть самая значимая вещь на свете.

Впрочем, едва Ричард вступил в угрюмый конференц-зал, переслушавший на своем веку несметное количество запинающихся лекций молодых преподавателей и наводящих тоску докладов маститых участников конференций, как все эти второстепенные заботы были забыты. Войдя через дверь в дальнем конце, он потихоньку продвигался, преодолевая по два ряда зараз, к передней шеренге стульев. Вокруг него роились представители самых разных поприщ, от литературы до средств связи, изредка попадались ученые, иногда бизнесмены из числа любителей искусств. Криспин, Фредди, первый ученый муж, второй ученый муж и обе супруги вошли в главную дверь и обосновались в центре зала. По примеру пришедших ранее, они, прежде чем сесть, взяли со своих стульев заранее положенные листочки с отпечатанным текстом. В листочках английской прозой излагалось краткое содержание стихов. Ричард бросил беглый взгляд на свой листочек и отложил его в сторону, чтобы не загромождать голову перед Анниным выступлением. Поначалу его пробрало с трудом сдерживаемое нетерпение, но потом накопившаяся в подсознании память о сотнях таких же действ взяла свое, и глаза начали слипаться. Впрочем, они разом разлепились при появлении Тристрама Халлета, препровождавшего Анну на кафедру. Во всяком случае, вряд ли это мог быть кто-то кроме Анны. Да, конечно, это была Анна, но ее саму Ричард разглядел не сразу, прежде ему бросился в глаза ее наряд, от темно-зеленого берета фольклорного пошиба до ботиков примерно того же цвета из матового материала.

Халлет был наряжен менее экзотически; в кой-то веки на нем был костюм с галстуком, оживляла его внешность только злодейски начесанная на лоб прядка. Когда смолкли жидкие аплодисменты, он произнес в качестве представления и приветствия дюжину-другую непритязательных английских слов, а потом перешел к гораздо более пространной речи по-русски; в его правильный, интеллигентный, практически лишенный акцента московский выговор нет-нет да и вкраплялись устаревшие жаргонизмы, – это напоминало стиль его бесед с Дунканом и его командой. Когда Халлет закруглился, снова раздались аплодисменты, более громкие, но не такие дружные, – и слепой понял бы, что исходят они от людей, пришедших послушать родную речь.

Появление Анны, которая теперь стояла на полном виду, у переднего края кафедры, вызвало сначала затишье, потом ропот. Она, судя по всему, хотела выглядеть экстравагантно и преуспела в этом, может даже в большей степени, чем предполагала. Берет ее, по сути, был круглой шапочкой без полей, какие встречаются, с вариациями, по всей Шотландии и в некоторых районах Испании, среднюю часть ее туалета составляли длинная блуза и сборчатая юбка, и то и другое приглушенно-зеленого цвета без всякого орнамента, если не считать узорчатой темно-желтой каймы по подолу юбки, ботики, судя по всему, были из мягкой ткани. Волосы под беретом были гладко зачесаны назад, лицо было неестественно бледным и блеклым. Не затягивая паузы, она заговорила сильным, ровным голосом, который Ричард уже знал, однако сегодня, сообразуясь со случаем, слова звучали еще отчетливее и размереннее.

– Добрый вечер, леди и джентльмены, – начала она хорошо отрепетированной английской фразой, которую потом повторила по-русски, и продолжала на том же языке: – Сегодня я прочту вам несколько стихотворений о России. Под Россией я имею в виду страну, землю, людей, которые на ней живут. Мне нечего вам сказать ни о политике, ни об истории, если рассматривать ее под политическим углом зрения. Как для гражданина и для человека, политика для меня важна, однако в этих стихах я обхожу ее молчанием. Итак, дамы и господа, с вашего позволения, мое первое стихотворение, оно называется «Зима».

Мгновение она постояла, – и в этот момент показалась Ричарду выше и прямее, – сцепив перед собой руки, закинув голову, медленно набирая в грудь воздух, как певица, дожидающаяся нужного такта. Однако если облик ее напоминал об оперном театре или концертном зале, едва зазвучал ее голос, ассоциации сместились в театральную сферу, приводя на ум старомодный русский драматический театр рубежа веков. Ричард и раньше слышал отголоски этой традиции в голосе Евгения Евтушенко и других советских поэтов, но отчетливее всего Аннина декламация напомнила ему сценическую манеру актрисы, игравшей Порцию из «Венецианского купца» в Киевском государственном театре. Как и та актриса, Анна переходила от чеканной сдержанности к патетической вычурности, жесты ее были широки и внятны. Но даже более, чем этим, она захватила и удерживала внимание слушателей своей внутренней убежденностью: то, что она говорит, – важно и правильно. Уже к концу первой минуты ее голос стал единственным звуком в аудитории.

Ричард тоже отдался звучанию ее голоса, тому, как голос этот выводил стихотворные строки. Чтение было отрепетировано с такой тщательностью, что каждая фраза звучала в полную силу и обретала должный смысл, а дикция у Анны была настолько хороша, что она не скомкала ни одного слова, не смазала ни единого слога. Как и было обещано, она говорила о России, обрисовывая в простых словах простые и вечные темы – времена года, леса и озера, бескрайние стели, хутора и деревеньки, людей, которые там живут и работают. Все это подавалось в манере, которой он у нее раньше не заметил, свободной от всякого модернизма, отдающей прошлым веком, стилистически безликой, не трактовка, а зарисовка. Передаваемые в стихах эмоции тоже были просты – мужество, надежда, горе, боль, любовь к родине и К семье, конечность человеческой жизни, вечная жизнь земли.

Еще задолго до конца у Ричарда потекли слезы, но не те слезы, которые стихи могли или должны были вызвать. Он плакал о том, что вся эта щедрая непосредственность восприятия, вся добросовестность и искренность, воплощенные в таких удивительных драматических способностях, сводятся, по сути, к ничему. Даже хуже, чем просто к ничему, к дешевке, скудоумию, невыразительности, пошлости, к цепочкам слов, в которых нет ни грана поэтического таланта или литературного чутья. Да, это отличается от других ее стихов! Но это по-другому плохо! Даже хуже, чем прежнее! Непригодно! Непоправимо! Господи, что же теперь делать? Что делать смертному, если златая богиня шевельнулась и заговорила, и – о ужас! – слова ее оказались налиты свинцом?

Чтение завершилось и оказалось успешным, не сногсшибательным успехом, но тем не менее. В первый момент Ричард только это и смог понять, потому что пытался, не вставая со своего места в конце ряда, пониже нагнуть голову и взять себя в руки. К тому моменту, когда ему удалось разделаться со всхлипами, на кафедре уже образовалась разговорчивая группка небольшая, но плотная. С краю стоял Тристрам Халлет, который сразу же его заметил. Халлет едва заметно шевельнул рукою и головой, выразив практически все свои чувства по поводу только что завершившегося действа. Ричард подошел ближе, и вот они уже пожимали руки.

– По-моему, прошло довольно недурно, а? – пробормотал Халлет. – Принимая во внимание.

– В общем, да. Кто были все эти люди? Боюсь, я не успел их толком разглядеть.

– Куда уж, ты ведь не сводил глаз с выступавшей, а? – Халлет бледно улыбнулся. – Я тебя понимаю. Наших студентов, как ты заметил, было немного.

– Немного, да и откуда, при языковом-то барьере.

– Было несколько, если так можно выразиться, записных горлодеров, но они свинтили, как только поняли, что мисс Данилова – не их материал. Еще… всякий артистический сброд. Несколько ее русских друзей, судя по виду. Несколько, так сказать, профессиональных русских из старого Петербурга. Эта компания, – тыча в группку на кафедре, – по большей части последнего сорта.

– Бедняжка Анна, надо ее срочно спасать.

– Вот ты и спасай. А я – благодарю покорно, я уже и так сделал все, что мог, включая поздравления от всей души. Теперь – домой к телевизору.

– У тебя измотанный вид, Тристрам. Ты не захворал?

– Вот посидел бы тут все время на самом виду, изо всех сил стараясь не показать, что на самом деле думаешь об этой бредятине в таком роскошном исполнении, был бы и у тебя измотанный вид. Однако, должен сказать, все прошло успешно. Реакция слушателей меня радует. В должной мере теплая, без горячности, которая только смущает.

Они распрощались, и Ричард подошел к кружку на кафедре. Не успел он добраться до Анны, стоявшей к нему спиной, как между ними вклинился Криспин. Одетый в костюм темно-горчичного цвета, из тех, которые всегда выглядят совсем ненадеванными, он казался довольным, даже несколько перевозбужденным, – Ричард видел его таким и раньше и приписывал это упоению своим совершенно особым могуществом. Принудить людей делать то, что им не нравится, и при этом заставить притворяться, будто они страшно довольны, может любой дурак, – куда труднее повернуть дело таким образом, чтобы они действительно думали, что им страшно повезло. Теперь Криспин стоял перед Ричардом вместе с одним из своих пособников – ученых мужей, длиннолицым малым лет шестидесяти, ловко оттерев в сторону его куда более молоденькую жену, которая, похоже, искренне хотела с Ричардом познакомиться.

Криспин представил их друг другу. Ричард, не испытав ни малейшего сожаления, упустил название ученого мужа, состоявшее из нескольких частей, прослушал он и над чем ученый муж трудится, уловив лишь, что тот глава чего-то очень могучего и ветвистого, вроде издательского дома или сети закусочных. Впрочем, внимание его снова включилось, когда Криспин проговорил:

– Я очень хотел, чтобы вы, – дальше следовала первая часть предыдущей фразы, – познакомились с Ричардом.

– Вы, значит, преподаватель… преподаватель, – тяжеловесно проговорил ученый муж. Несмотря на длинное лицо, у него почти не было шеи.

– Ну, на самом деле…

– Русист. Вам приходится по работе часто встречаться с русскими. Встречаться с ними. Говорить. Узнавать, что они думают. Эта вот сегодня. О чем она говорила? Из этой бумажонки, которую нам подсунули, ничего понять невозможно.

– Действительно, – согласился Ричард. Ему приходилось прилагать огромные усилия, чтобы не забыть, что он, собственно, пришел за Анной и не должен отвлекаться. Он попытался встряхнуться. – Ну, там о России, знаете, о стране…

– Наверное, о том, какая это нищая страна, да? Ну, вы понимаете. Все нищие. Ни у кого нет денег.

– Да, конечно, это всегда было великой…

– Я так и знал. Догадался. Но если они там все такие бедные, как сами говорят, а я им верю на слово, чего ж не верить, хотелось бы знать – кто в этом виноват.

– Видите ли, там никогда…

– Деньги, деньги, деньги, вот где собака зарыта. Все, что им нужно, это наши деньги. Сколько лет они пытались забрать их у нас силком, а теперь, когда забрать кишка тонка, лезут сюда и просят с ними поделиться. Вот и вся история.

Последняя фраза Ричарда добила, хотя предыдущие он счел вполне естественными в устах человека, притащившегося на подобное сборище. Он открыл было рот, чтобы сказать, что с удовольствием обсудит все это попозже, но тут понял, что может с тем же успехом просто убраться восвояси, – и убрался. Впрочем, убрался недостаточно далеко, попав из огня да в полымя, в котором оказалось и вовсе жарко и тесно, ибо тут толпились госпожа Бенда, профессор Радек, госпожа Полинская, госпожа Стржебни, господин Клейн и иже с ними, – всех их он, по всей видимости, видел и раньше, и все они, по всей видимости, даже слишком хорошо знали, кто он такой. Они засыпали его вопросами по-русски – ну разве не восхитительный вечер, разве не изумительно читала эта очаровательная девушка, разве не восстал призрак былой России, разве не очевидно, разве не обнадеживает? Да, отвечал Ричард, восхитительный, изумительно, восстал, очевидно, обнадеживает. Когда он попытался двинуться дальше, выяснилось, что он совершенно затерт среди представителей дореволюционной России во главе с госпожой Бендой.

– Вы сбежали из моего дома не попрощавшись, – заявила она, хлопая глазами, чтобы показать, что на самом деле не сердится.

– Простите, я потом звонил, оставил сообщение, а вы его, видимо, не получили.

– Да еще и похитили прелестную девушку, чьими восхитительными стихами мы только что так наслаждались.

– В них, безусловно, чувствуется дух матушки России, какой она была много веков назад. – Ричард позволил себе сопроводить эту стильную увертку внутренним смешком.

– Неудивительно, что сегодня вы опять оказались здесь, негодный вы человек, а мы-то думали, вы благопристойный женатый мужчина, вечно корпящий над книгами. Ай-ай-ай, доктор Визи. – И так далее.

Уже в самом начале этой жутковатой пикировки Ричард заметил, что Анна озирается во все стороны, кроме нужной, потом она отвернулась и собралась уходить, и у него перехватило дыхание. Ему же пришлось оставаться на месте, чтобы госпожа Бенда могла выжать все до последней капли из того редко выпадавшего отрезка времени, когда она оказывалась вне стен своего дома, в некоем бледном, облупившемся слепке с реального мира. Поэтому он ответил глуповатой улыбкой, понурил голову с деланным покаянием и позволил и дальше обзывать себя негодным человеком, но потом, внезапно, негаданно, все вдруг наладилось, она сказала, что не станет его задерживать, что они скоро опять увидятся, и он нагнал Анну, как раз когда она выходила из зала вместе с Криспином и свитой из ученых мужей. И тут, едва Ричард появился, Криспин проговорил: «Спокойной ночи, Анна, увидимся утром» – и решительно погнал свиту вперед. Будто бы кто-то нарочно… Ричард потерял нить мысли.

– Поздравляю, – сказал он.

– Все прошло нормально?

– Ты выглядела восхитительно.

Они с энтузиазмом поцеловались, впрочем, ни тому ни другой не свойственно было забывать, где они находятся, а находились они в этот момент в своего рода покатом туннеле, соединяющем конференц-зал с внешним миром, туннеле, выстланном предательски-морщинистым дерюжным ковром, на стенах – не первой свежести объявления и выцветающие надписи, а в дальнем конце – закуток, содержащий скрюченную фигуру привратника, неизвестного Ричарду и не отличающегося от прочих смертных ни биркой, ни формой, разве что источающего свойственную его клану злобность. У самой входной двери, внутри и снаружи, маялись без особой надежды четыре-пять детишек с альбомами для автографов и парочка пожилых дам с фотоаппаратами. Они сомкнулись вокруг Анны, правда, надо сказать, без особого рвения.

– Кто? – осведомилась одна из девчушек у Ричарда, как у человека на вид более обыкновенного.

Ричард, внутренне гордясь, как хорошо и быстро нашел выход, продиктовал имя и фамилию Анны. Диктовать пришлось по буквам, потому что по слогам они не успевали записать. Потом он кивнул со всей мыслимой внушительностью. Анна, надо думать, начертала свое имя на протянутых листочках. Они едва глядели друг на дружку, пока пробирались по коридору, – получая толчки и пинки от других пешеходов, спешащих к выходу, но все же умудрились устоять на ногах. И вот наконец они оказались на воле, люди кишели и тут, но по крайней мере не глазели, и только тогда Ричард заметил, что она сняла берет. Он сказал ей об этом, она кивнула.

– Какой сногсшибательный костюм, – добавил он от души. – Наверное, стоил целое состояние. Или ты его из дома привезла?

– Я все это купила на рынке возле дома профессора Леона за девять фунтов. Очень дешево. Я и не знала, что в Англии бывают дешевые рынки. У нас рынок – самое дорогое место. – Голос ее звучал нервически. – Впрочем, ты, наверное, и сам знаешь.

– Да, знаю.

– Я хотела выглядеть так, как, по их мнению, должна выглядеть молодая русская поэтесса. А как тебе мои стихи, Ричард? Понравились?

– Я… был потрясен, – ответил он, пытаясь дать понять, что не может найти нужное слово, – это оказалось нетрудно, потому что он действительно не мог. – Совсем не похоже на те вещи, которые я читал раньше. Другой стиль. Так искренне и прямолинейно. Я совершенно…

– Да, хорошо, спасибо, я страшно рада, очень мило с твоей стороны, но стихи-то хорошие?

– Что тебе сказать? В середине я разрыдался. Я редко плачу над стихами. Я не хотел, чтобы ты меня видела. Я почувствовал…

При мысли, что именно он почувствовал и с какой силой, слезы снова навернулись ему на глаза. Он и не пытался их сдержать, хотя часто гадал, и тогда, и позднее, смог ли бы, если бы постарался. Впрочем, это уже не имело никакого значения, потому что Анна поверила его словам, приняла их за правду, они и были правдой, единственное, чего он не мог выговорить вслух, – что они были не той правдой, за которую она их приняла. Они снова поцеловались и некоторое время не отпускали друг дружку. Потом она сказала:

– Ричард, милый, отвези меня, пожалуйста, домой.

– А ты разве не хочешь…

– Нет, милый, на сегодня хватит. Я должна сесть и подумать.

Не одной тебе есть о чем подумать, угрюмо проговорил он про себя, когда, выполнив ее просьбу, и сам отправился домой. Он встрял, впутался, вляпался, связал себя обязательствами, причем во что именно он встрял и т. д. – это только первый в бесконечном ряду вопросов, конца и края которым не предвидится. Прежде чем обратиться к любому из них, он должен ответить, почему не заявил с абсолютной и непререкаемой твердостью – никак не меньше, – что, по его мнению, стихи, прозвучавшие сегодня вечером, так же плохи, как и все стихи Анны Даниловой, какие ему довелось прочесть, и если и есть в этих новых стихах какое отличие, оно совершенно несущественно. Ричард пришел к выводу, что человек, который сумел бы себя заставить сказать это, пойти на это, был куда меньшим эгоистом, чем он сам, но подружиться с таким человеком он никогда не смог бы, даже если бы и захотел.

Нет, он, Ричард Вейси, не для того родился и не так воспитан, с какого конца ни посмотри. Наверное, попадаются люди, которые воспитаны именно так, но такие счастливчики большая редкость. Ну что ж, выходит, не он один вляпался. Это напоминало попытку утешиться мыслью, что смерть не так уж страшна, поскольку рано или поздно ожидает каждого.

Глава девятая

– Здравствуй, милочка. Послушай… как тебе эта книжка про Рим? Про Рим, милочка. Ну да, конечно, про Афины. Да, а когда, как ты думаешь? Ну ты должна же знать хотя бы примерно. Дело в том, что она мне нужна. Нет-нет, просто она мне нужна. Хорошо, хорошо, милочка, пока.

Корделия положила трубку – ее телефонный аппарат, если судить по виду, был сработан никак не позже пятидесятого года, тогда как Криспинов словно бы явился из двухтысячного, – и, сверкнув своей многоцветной прозрачной ручкой, вычеркнула один из пунктов на картонке. Покончив с этим, она минуту-другую посидела за письменным столом, хмурясь и шевеля губами. Потом, несколько раз подняв и опустив голову, словно разминая шею, она встала и отправилась вниз.

Ричард как раз собирал вещи, чтобы сбежать в институт, – собственно, ей повезло, что она его застала. Он поднял на нее глаза и улыбнулся, не то чтобы совсем безыскусной или непродуманной улыбкой, как заметили бы некоторые.

– Здравствуй, путик.

– Здравствуй… любимая.

– Э… знаешь, Анна как-ее-там, эта русская, она звонила всего несколько минут назад, хотела с тобой поговорить…

– А, видимо, это было еще до того, как я…

– …но потом, понимаешь ли, кто-то еще позвонил, и я не смогла сразу спуститься и сказать тебе прямо в ту же секундочку, но ведь она ужасно часто звонит, эта русская, вот я и подумала…

– Значит, мне придется перезвонить и узнать, чего она хотела, – проговорил Ричард, на сей раз безразличным, почти что беспечным тоном, и двинулся, стараясь ступать размеренно, к себе в кабинет. С тех пор как он познакомил Анну с Криспином, здесь, дома, произойти некоторые перемены, в том числе изменился Аннин официальный статус в глазах Корделии. Теперь она была уже не «эта Ричардова русская», которой уготована познавательно-развлекательная прогулка в «Хэрродз», долженствующая стать первой стадией ее изничтожения или, на худой конец, уничижения, но просто «русская» или «эта русская», – докучный, но малозначительный персонаж, сошедший со сцены, не успев даже на ней утвердиться. Когда Ричард в скупых словах рассказывал, что ездил с Анной к очередному влиятельному лицу, которое могло помочь в ее деле, или водил ее «перекусить» в какую-нибудь мизерную забегаловку, Корделия слушала молча, с гримасой почти неподдельного равнодушия. Сейчас, сообщая о звонке «этой русской», она именно это и изобразила на лице. Ричарду было не по себе. Раз-другой он подмечал у жены смятенное, встревоженное выражение, которое, если бы речь шла о человеке не столь непрошибаемо самоуверенном, говорило бы, что данный человек не знает, что теперь делать. А еще раз-другой он заметил, что она бросает на него взгляды, исполненные доселе невиданного неодобрения. Примерно столько же раз ему приходило в голову заняться с ней любовью, но всякий раз он вдруг обнаруживал, что думает о чем-то совершенно другом. Прямо тогда, или, может быть, позже, до него вдруг дошло, что другие супруги, по всей видимости, в минуты близости обмениваются очень важной информацией, не обязательно воплощенной в слова. Он не мог припомнить, чтобы что-нибудь подобное происходило между ним и Корделией. А сейчас ему совершенно явственно вспомнилось другое: он где-то читал, что во время войны, в оккупированной Франции, у лидера Сопротивления и шефа гестапо обнаружилась общая страсть – оперы Моцарта, и они стали регулярно встречаться, чтобы послушать граммофонные записи, пообещав друг другу взаимную безопасность и ни разу не нарушив обещания. Ричард и раньше находил, что эта история чем-то напоминает его отношения с Корделией. Кроме того, хотя теперь он ненавидел ее не так сильно и не так подолгу, как тогда, когда говорил на эту тему с Криспином, время от времени это все равно случалось.

В телефоне раздался голос, который, как он теперь уже усвоил, принадлежал профессору Леону, потом – Аннин. Ее речь звучала смазано и хмуро, что расстроило его на фоне Корделии, так сказать.

– Чем могу служить, – проговорила она довольно казенным тоном.

– Мне передали, что ты просила перезвонить, – ответил он.

– Что? Так ведь уже сколько времени прошло, тебя что, не было дома? Я прошу прощения, Ричард, я не сразу узнала твой голос. Ты простудился?

Он не мешкал с ответом, боясь, что она заведет речь о том, что англичане простужаются чаще других, как известно всякому, и ей в том числе.

– Нет, у меня все в порядке, а у тебя?

– Прекрасно. Спасибо, – Еще одна пауза. – Ммм… я, конечно, знаю, как ты занят…

Пока Ричард ждал, когда она перейдет к сути, из кухни донесся затяжной, оглушительный взрев музыки, оркестр в полном составе, с трубами и литаврами, гомон которого вскоре захлестнул взрыв аплодисментов, приправленный нестройными выкриками. Сперва шум разрастался – Корделия повернула не в ту сторону ручку громкости на своем допотопном приемнике, – потом резко умолк.

– Примерно через полчаса, – говорила Анна. – Но все-таки я очень бы хотела, чтобы ты тоже поехал.

– Поехал куда? Я боюсь, у меня не получится…

– Ваши лондонские телефонные линии, Ричард, никуда не годятся. Я говорила, что мистер Криспин Радецки собирается отвезти меня к очень важному человеку, имени которого я сегодня утром не разобрала, и примерно через полчаса он пришлет за мной машину, я хочу сказать, мистер Криспин Радецки пришлет за мной машину, и мы вместе поедем к этому важному человеку, что, конечно, крайне любезно со стороны мистера Криспина Радецки, только я…

– Анна, ты вполне можешь называть его просто Криспин.

– Могу? Хорошо, тогда и буду – в разговорах с тобой. Ну пожалуйста, ты не мог бы поехать с нами к этому важному человеку? Криспин… очень добр ко мне, но у меня почему-то плохо получается с ним разговаривать, я бы даже сказала, совсем не получается. Иногда я хочу у него что-то спросить, но либо теряюсь, либо мне начинает казаться, что мой вопрос – совершеннейшая глупость. Мммм… он столько знает такого, чего не знаю я.

– Помилуй, Анна, конечно, он знает Англию лучше тебя, он ведь прожил здесь столько лет.

– Да? – В ее голосе зазвучали настороженные нотки. – А он давно живет в Англии?

– Может, даже родился здесь, – проговорил Ричард и добавил довольно бессвязно: – но он по нескольку раз в год ездит за границу.

– А-а. – Ее тон снова стал обыденным. – Тогда понятно, откуда он столько всего знает.

– Попробуй понять… много знать – это очень по-английски. Не говорить об этом вслух и, Боже сохрани, не хвастаться, но чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений. – Он тут же отбросил как бесперспективную мысль о том, чтобы объяснить Анне, что у Криспина свое, специфическое отношение ко всему английскому, к английским привычкам и английскому характеру. – Американцы не такие, – сказал он вместо этого.

– Ну, так ты поедешь с нами, правда, Ричард?

Он хотел было спросить, далеко ли это, но вовремя сообразил, что раз уж Криспин соблаговолил поехать туда лично, это не может быть очень далеко, а у него, по счастливому совпадению, свободное утро, если не считать собеседования с китайцем из Гонконга. А поскольку этот молодой человек, завязав с опиумом, подсел на ром, можно было достаточно твердо рассчитывать на его неявку, так что Ричард сказал, что будет готов, когда они позвонят и за ним заедут. Он уже хотел было повесить трубку, когда его поразила одна мысль, особенно пронзительная в силу своей запоздалости.

– Анна, последний вопрос: может, есть особая причина, по которой ты хочешь, чтобы я поехал с вами?

– Особая причина? – Голос ее мгновенно насторожился. – Какая может быть особая причина?

– Ну… может, ты хочешь, чтобы я был там на случай, если Криспин станет слишком много себе позволять?

– Я даже вообразить себе не могу, чтобы такой джентльмен, как мистер Радецки, позволил себе что-то лишнее, – На сей раз в ее тоне чувствовалась неподдельная озадаченность.

Уже не впервые за время общения с Анной Ричард напомнил себе, что разговорными и жаргонными русскими оборотами он владеет далеко не в совершенстве. Инстинкт заставил его искать убежища в высокопарности:

– Я просто хотел убедиться, не опасаешься ли ты, что Криспин станет донимать тебя непрошеными любезностями, если обстоятельства сложатся таким образом, что…

В трубке раздался громкий хохот.

– Какой же ты глупый. – Новый взрыв хохота. – Показать такому человеку, как Криспин, что в этом смысле ему ничего не светит, – пара пустяков. И ты наверняка это знал.

– Прости, я просто не подумал.

Потом он отправился докладывать Корделии, что за ним сейчас приедут. Она сосредоточенно выслушала, с застывшей полуулыбкой, сосредоточенно глядя на него и время от времени стреляя глазами по сторонам, словно он втолковывал ей, что сюда сейчас прилетит летающая тарелка (с русской поэтессой на борту). Большую часть оставшегося времени он без труда заполнил телефонным звонком в институт, где попросил, чтобы кто-то нашел еще кого-то, а тот постарался бы уговорить кого-то третьего сообщить китайскому пропойце, что если тот случайно собирался на сегодняшнюю встречу, то может спокойно выбросить эту мысль из головы.

Когда, перекрывая гул транспортного потока с улицы донесся звук дорогого автомобильного гудка. Ричард с острым чувством предвкушения выскочил из дому. Он сказал себе, что это путешествие, пусть и недолгое, будет путешествием на встречу с неведомым; о том, что обычно его путешествия оказываются очень даже предсказуемыми, можно было себе даже не говорить. Чернокожий шофер поднялся со своего места и обогнул автомобиль, чтобы принять его на борт. Анна следила за ними с заднего сиденья с пристальностью, внешне очень напоминающей то, как чуть раньше следила за ним Корделия. Впрочем, прежде чем он успел собраться с мыслями, она чмокнула его, хотя, надо признать, довольно сдержанно. Всю ее пристальность как ветром сдуло.

Вскоре после того, как они двинулись в путь, Анна заговорила:

– Можно я задам тебе вопрос о взаимоотношениях в английском обществе? Что называется, в высших слоях?

– Постараюсь тебе ответить. Как ты догадываешься, сам я к ним не принадлежу.

– Конечно. – Она кивнула, пожалуй, немного более подчеркнуто, чем следовало бы. – Этот важный человек, о котором я тебе говорила, – его зовут сэр что-то там такое, или мистер, и Криспин говорит, что его жена – леди что-то там почти такое же. Но это ведь не значит, что они принадлежат к высшим слоям общества?

– Ну, само по себе не значит. Хотя одно другому не мешает. То есть, возможно, они и из высших слоев.

– Я так не думаю. Мне кажется, он смотрит на них свысока.

– Ну, у Криспина может быть на то причина, даже не одна.

– По-моему, он и на меня смотрит свысока.

– Вот в этом я сомневаюсь. Ты уж не обижайся, но мне кажется, ты очень многого не поймешь в Англии, если и дальше будешь рассуждать о классах, и высших слоях общества, и о всякой такой ерунде. Здесь люди движутся вверх и вниз, вперед и назад по социальной лестнице, не обращая на это особого внимания, не прикладывая особых усилий и не особо расстраиваясь, если не удалось вскарабкаться повыше, – это не как вступление в партию в России, если я правильно это себе представляю. Если хочешь найти страну с четким классовым делением, помимо твоей собственной, возьми США, хотя там это называется по-другому. Или Францию. Здесь то, к какому человек принадлежит классу, интересует остальных ничуть не больше, чем, скажем, то, что он имеет привычку начесывать длинные пряди на макушку, чтобы прикрыть лысину. Даже, пожалуй, меньше. И уж всяко гораздо меньше, чем, например, то, что у него на чердаке игрушечная железная дорога. Вот иностранцы нас очень интересуют. Англичане только и делают что перемывают им косточки.

Анна кивнула, без особой уверенности:

– А тебе иностранцы нравятся?

– Мне лично – да. А вот насчет англичан вообще я бы не сказал. В любом случае, сколько я знаю, между мной и Криспином нет никаких преград. По крайней мере этого толка.

Ричард заметил, что радостное чувство предвкушения, которое переполняло его, когда он выходил из дома, почти совсем выдохлось. Он украдкой скосил глаза на Анну. На ней была пунцовая юбка экзотического покроя, если ее вообще кто-то кроил, поношенный джемпер примерно того же цвета и бордельного фасона туфельки, не старые, но почти развалившиеся, отдаленно перекликающиеся тоном со всем остальным. Общий вид получался, безусловно, иноземный, однако не вызывающий особого интереса, не говоря уж о сочувствии. Вдобавок к неказистости одеяния, от нее пахло духами, и хотя это явно были духи, а не что-то еще, ему эта возможность расширить опыт в области парфюмерных изысков не доставила ни малейшей радости – какие-нибудь «Nuits d'Ulan-Bator»,[5] подумал он, лучше не уточнять. Она сидела подавшись вперед на синих подушках и выглядела напряженной, почти настороженной, словно сомневалась, хочется ли ей ехать туда, куда ее везут. Заговорив, она не повернула к нему головы.

– Криспин – один из твоих самых близких друзей?

– Да, насколько у меня вообще могут быть близкие друзья.

Сделав паузу, но не дождавшись продолжения, она добавила:

– Знаешь, его жена пьет, как совдеповская баба в старые времена, причем каждый день.

– Как совдеповская баба в старые времена? – переспросил он, чтобы выиграть время.

– Так что лыка не вяжет.

– А почему в старые времена?

– Ну, сейчас с выпивкой плохо, поди достань когда надо и сколько надо, я имею в виду в России. Даже самогонку. Раньше ее было хоть залейся, по крайней мере мой папа так говорит.

– Твой папа что, любит пропустить рюмочку-другую?

– Вот именно, рюмочку-другую. Два его старших брата умерли от цирроза печени, не дожив и до сорока. Если посмотреть в прошлое, обнаружится, что типичное русское застолье заканчивалось тем, что все валились под стол, стар и млад, церковники и миряне, мужчины и женщины, – даже тогда хоть в чем-то существовало социальное равенство. – Голос ее как-то сник, и Ричард подумал, а не приложилась ли и она к бутылке, чтобы собраться с духом перед поездкой, Анна же продолжала: – Так вот, Криспинова жена, он зовет ее Фредди, именно так и пьет.

– Не может быть, – инстинктивно воспротивился Ричард, не сразу вспомнив, что шофер вряд ли силен в разговорном русском.

– Ты, наверное, не видел ее поздно вечером.

– В общем, не припомню.

– Однако со мной она очень мила. Почему она столько пьет, не знаешь?

– Действительно, она же не русская. Я об этом как-то не думал.

Анна нахмурилась:

– Но ведь вы с Криспином наверняка про это говорили.

– Он никогда даже не заикался. Мы не обсуждаем такие вещи, по крайней мере не в таком ключе. Знаешь, мне кажется, чтобы пить, не нужно никаких особых причин. Просто пьешь – и все тут. Хотя, конечно, если спросить человека, почему он пьет, любой, даже твоя совдеповская баба, обязательно отыщет какую-нибудь вескую причину.

– А вот тебя, мне кажется, никакая причина не заставила бы спиться.

Это было слишком похоже на комплимент, или на неудачную потугу на комплимент, и Ричард инстинктивно принялся отнекиваться:

– Я, видишь ли, просто не пробовал пить помногу. Пока не пробовал, но кто знает. А ты?

– Только изредка, но уж тогда… я тебя не обидела?

– О чем ты, конечно же нет. А почему ты спрашиваешь?

– По-моему, ты пытаешься уйти от ответа.

– Это потому, что я англичанин. Но даже англичане иногда называют вещи своими именами, в том числе и очень важные вещи. Вот тебе пример. Важная вещь состоит в том, что мы сейчас здесь вместе.

Ее отклик не оставил ни малейших сомнений в том, что и для нее существуют вещи куда важнее, чем классовое деление и отношение к алкоголю, – по крайней мере, в данный момент. Довольно скоро их объятие достигло той стадии, к которой шофер вполне мог бы проявить недвусмысленный интерес. В отличие от других известных Ричарду особ, она ощутила это или нечто подобное.

– Тебя не пугает, что я русская?

– Что? По-моему, это замечательно. Особенно в моем случае.

– Ну, то есть тебя не пугает, что мы все время будем говорить по-русски?

– Ну, ты ведь пока не говоришь по-английски.

– Бакингем пэлис, роял нейви, стифф аппа лип, нот крикет,[6] – с ужасным произношением прокаркала Анна. – Но я вот что хотела сказать тебе по-русски, – продолжала она на этом самом языке и куда более благозвучно: – Прости, что я так неловко вела себя поначалу. Это я от волнения.

– Я даже не заметил.

– И по телефону тоже. Я боялась, что ты передумал относительно меня или относительно нас с тобой. Ты понимаешь, о чем я? Забудь это, пожалуйста. Забудь, да не все. Бедняга Фредди и правда спивается, причем не от хорошей жизни.

– Вряд ли мне удастся забыть. То, что она спивается. Но пока лучше забуду.

Они сидели, держась за руки, положение для Ричарда необычное. В вихре обуревавших его чувств нашлось место для радости по поводу того, что среди присутствующих нет Корделии. Кроме очевидных причин, у радости были еще и дополнительные: она бы обязательно отпустила какое-нибудь тщательно подобранное замечание, в данном случае, скорее всего, насчет иссушенного наукой ученого, откликающегося на неартикулированный призыв первобытного божества, замечание, несносное именно из-за своей несносности, а не по сути. Мужей ее подруг, но не самих подруг (Гарри Добса, не Пэт), возможно, этот пассаж поверг бы в удивление – до того момента, как они не вспомнили бы, что Корделия, в конце концов, Ричардова жена.

Последний беглый осмотр верхней части шоферского тыла дал успокоительно-отрицательный результат, хотя, строго говоря, загривок, немало способный поведать о любом другом шофере, в его случае не мог даже измениться цветом. Криспин, или, возможно, какой-нибудь его агент, знал, как выбирать шоферов. Ричард чувствовал, что, сидя рядом с Анной, просто излучает человеколюбие. Он редко позволял такому с собой случиться, поэтому не стал себя сдерживать.

В надлежащий момент великий муж, изъятый из своего чертога не призывным гудком, а скорее каким-то астральным или ультразвуковым сигналом, выступил им навстречу. На Криспине Радецки, Королевском Советнике, Привилегированном Члене Коллегии Адвокатов, был неброско-великолепный костюм в серых тонах, дополненный неожиданной темной рубашкой и более светлым галстуком, изукрашенным научно-фантастическими растениями. Ричард разложил все по полочкам: костюм должен внушить важному человеку мысль о внушительности, значимости, богатстве и пр. самого Криспина, тогда как рубашка и галстук должны подчеркнуть, какая он необыкновенно разносторонняя и художественная натура. Ричарду даже показалось, что для усиления последней темы волосы Криспина подросли с последней встречи примерно на сантиметр. Тут он, Ричард, пресек эти размышления, смиренно решив про себя, что любые выводы, достаточно очевидные для его понимания, непременно окажутся ложными. Еще он понял, что по-прежнему сжимает Аннину ладонь, и они одновременно отдернули руки.

– Салют, салют, – проговорил Криспин в своей язвительной, псевдоармейской манере, машисто усаживаясь на переднее сиденье, – впрочем, не настолько машисто, чтобы лишить их возможности полюбоваться его великолепной выправкой, если им вздумается. – Доброе утро, Анна, – усилил он звук, когда закрылись все дверцы, и круто повернулся к ним всем корпусом. – Надеюсь, вы хорошо спали, – продолжал он громко и отчетливо, кивая головой и улыбаясь, чтобы лишний раз показать, что в его словах нет ни тени презрения или национализма.

– Спасибо, – по-английски ответила Анна.

– Не за что. – Криспин одобрительно кивнул и после короткой паузы обратился к Ричарду, сидевшему прямо за ним: – Боюсь, путь не очень близкий.

– К кому именно мы едем?

– Всего-навсего к старине Стивену.

– К тому самому Стивену…

– Подобный тип скорее повесится, чем станет жить где-либо, кроме Хэмпстеда. Чтобы все думали, что его семейство обреталось там со времен Тюдоров, знаешь, в каком-нибудь дурацком замке с бойницами, рвами и прочей белибердой. Что касается меня, я, честно признаться, не хотел бы жить нигде, кроме как здесь или поблизости. Знаешь, чем дольше я смотрю на Лондон, тем сильнее убеждаюсь, что в нем существуют два совершенно разных вида человеческих существ – те, кому место к северу от Парка, и те, кому место к югу, и с места они не сойдут. Кстати, развивая ту же тему, – продолжал он в том же стиле штабной столовой, – я заметил, что вы с нашей гостьей сильно привязались друг к другу. Я надеюсь, что ты станешь действовать с должной осмотрительностью, при том что это, разумеется, абсолютно не мое дело.

– Разумеется, – от всей души согласился Ричард. – Ну еще бы. – Он чувствовал, что Анна прислушивается к их разговору, хотя вряд ли ей удается уловить его смысл, разве что вычленить отдельные слова, вроде «Лондона» или «парка». Тем же добропорядочным тоном oн добавил: – Надеюсь, все это не так очевидно, как следует из твоих слов.

– Нет, что ты. Вовсе нет. Разве что Ханни догадался. – Криспин указал на шофера, потом бойко глянул на часы и уставился в окно. – Впрочем, должен сознаться, меня одолевает вульгарное любопытство.

– Может, дело не только в нем?

– Очень может быть. Если так, прошу прощения. Впрочем, несколько минут назад мы вспомнили очень подходящий к случаю афоризм: «И с места они не сойдут». Не то чтобы совсем не сойдут, а «с места», конечно, понятие относительное, не стоит воспринимать все так уж буквально. Да и вообще теперь уже поздно об этом говорить, верно?

– Напротив, я бы сказал, еще слишком рано взывать к моей осмотрительности.

– Вот как? Лучше раньше, чем никогда, приятель.

– Опять ты со своими присловьями. Я, кажется, перестаю понимать, о чем вообще идет речь.

– Я, пожалуй, тоже. Но что касается моих присловий, уместно будет вспомнить еще одно: будь внимателен и чуток ко всем, особенно к самому себе. Если я завел этот разговор раньше срока, приношу свои самые искренние извинения.

Ричард то ли почувствовал себя дураком, то ли рассердился на Криспина, то ли и то и другое сразу. Он сделал паузу и продолжал:

– Так это Стивен…

– Я так полагаю, ты знаешь старину как-его-там, ну этого, знаменитого писателя?

– Кого-кого?

– Ну, знаменитого писателя, пишет по большей части романы, раньше жил в Америке, теперь перебрался сюда, накропал великую эпопею, говорят, отказался от Нобелевской премии несколько лет назад, желчный старый пень, ну ты его точно знаешь, – а, вспомнил, Котолынов.

Криспин так исковеркал в произношении это действительно знаменитое имя, что Анна ни за что не поняла бы, о чем идет речь, даже если бы слушала.

– Да, конечно, – проговорил Ричард. – Ну, то есть я-то его знаю, я с ним даже встречался, но он меня вряд ли вспомнит.

– А как тебе кажется, ты достаточно с ним знаком, чтобы завтра отвезти наш степной цветочек к нему в Беркшир?

– Зачем, чтобы заручиться его поддержкой? Да он с ней даже разговаривать не станет. Он никогда и близко не подпускал…

– Станет как миленький. С ним уже договорились. В пятницу утром. Тебе подходит?

– Не уверен. А ты не можешь с ней поехать?

– Я, видишь ли, занят. Кроме того дела, которое поручил тебе степной цветочек и в котором ты ни черта не смыслишь, у меня есть и другие.

– Да что ты говоришь! – фыркнул Ричард, причем, учитывая все привходящие обстоятельства, у него это получилось довольно ловко, – У меня, как тебе известно, тоже есть другие дела.

– Я в этом не сомневаюсь, ваше благородие доктор Вейси. Разница состоит в том, что, если ты пропустишь какое-нибудь дело, результатом будет всего-навсего непоправимый урон для науки, а вот если что-нибудь пропущу я, последствия будут действительно ощутимыми. Tы думаешь, я шучу, но я не шучу. Короче говоря, в пятницу у меня встреча по поводу лошади, причем дело посерьезней, чем просто поставить на нее пятерку.

– Ты ей уже сказал, что она должна туда ехать вернее, спросил, поедет ли она?

– Нет, я подумал, у тебя лучше получится. Оставил тебе простор для маневра. Советую позвонить ему и подтвердить.

Прочие вопросы могли и подождать. Ричарду вдруг пришло в голову, что после своего сюсюкающего приветствия Криспин ни разу не посмотрел на Анну, даже когда говорил о ней, и что он сам ну разве что бросил на нее взгляд. Теперь он повернулся к ней и начал скороговоркой, словно пытаясь наверстать упущенное:

– Прости, то, что я сказал по телефону по поводу – как я там выразился? – особой причины, было страшной глупостью.

На сей раз проблем с пониманием не возникло.

– Ну что ты, не извиняйся. Это вполне естественно и даже лестно. Если бы у нас было побольше времени, я бы тебе рассказала, что сей милейший джентльмен дал мне понять, что я ему нравлюсь, но предпринимать он ничего не собирается.

– Как? Как он тебе об этом сказал?

– Разумеется, не словами. Чтобы такое сказать, как тебе известно, слова совершенно не обязательны. Он позаботился, чтобы я это поняла.

Когда Ричард учился в школе, – там, в дальнем левом углу карты, – у них было принято, если тебе со всеми основаниями доказали, что ты болван и простофиля, отвечать специальным чмокающим звуком, громким придыханием между зубами и губами. Сейчас ему очень захотелось произвести этот самый звук, однако, принимая во внимание ситуацию, он ограничился тем, что принял покаянный вид и пробормотал нечто невнятное.

Анна все поняла.

– У него и дома забот хватает, – проговорила она.

– Ты имеешь в виду пьянство…

– Мне очень интересно смотреть в окно на ваш замечательный город.

Машина уже катила через верхние подступы к Хэмпстеду, и Ричард решил на время выбросить эту мысль из головы. На ее место тут же явилась другая. Он дождался, когда Криспин станет переворачивать очередную страницу того, что со стороны казалось гранками «Путеводителя по ресторанам» на следующий год, и выпалил:

– Так это, значит, старина Стивен…

– У меня тут был совершенно загадочный телефонный звонок, вчера, кажется, – проговорил Криспин, обводя красным что-то на лежащей перед ним странице. – От соотечественника нашей, э-э, юной розы снегов, который и тебя знает. Сколько я понял, ты договорился встретиться с ним в каком-то там баре и не явился.

– О Господи, я совсем о нем забыл. Забыл записать.

– На тебя не похоже. Он спрашивал, не заболел ли ты часом, а я ответил, сколько я знаю, нет, и тогда он сказал, что свяжется с тобой. Он довольно долго рассуждал про телефонные номера, но в конце концов повесил трубку, не сообщив своего собственного. Как я уже сказал, это на тебя не похоже – так вот продинамить человека.

– Я просто о нем забыл.

– Недурная тактика, когда речь идет о соотечественниках юной розы снегов. Готов поспорить, у старины Зигмунда где-нибудь да написано про подсознательное подавление неприятных мыслей. Кстати говоря, соотечественник-таки представился, но я не разобрал его имени. Тем не менее что-то о нем я записал. Правда, не могу вспомнить что. Потом скажу по телефону.

С этими словами Криспин решительно перевернул страницу, а Ричард, перейдя на русский, пустился в многословные рассуждения об исторических и, в особенности, о литературных достопримечательностях Хэмпстеда. Несколько минут он посвятил Китсу, прежде чем сообразил, что Анна никогда о нем не слышала. Он огорчился было, но потом мысленно прикинул, сколько взятых наобум англичан слышали об этом поэте. По крайней мере, это отбило у него всякую охоту распространяться о сэре Уолтере Безанте и Рабиндранате Тагоре.

Шофер, которого, по всей видимости, как следует натаскали, уверенно катил через все перекрестки, вверх по Холли-Хиллу, потом через лабиринт мелких улиц и площадей, утыканных миловидными домиками, вдоль подножия небольшого возвышения. Автомобиль остановился возле одного из наиболее миловидных домиков, а Ричард так и не успел выяснить, едут ли они к тому самому старине Стивену, к которому, он полагает, они едут. Он был совершенно уверен, как будто все это было проговорено вслух, что Криспин считает его сущим молокососом, раз он не сумел выудить необходимую информацию с первой же попытки, хотя, впрочем, и сейчас еще было не поздно. Однако он взглянул на Анну и вместо этого стал рассказывать ей про Кенвуд-хаус. У него были все основания предполагать, что она знает, что такое картина, и даже, возможно, слышала имя Рембрандта.

Глава десятая

Достоверно установить личность старины Стивена удалось не сразу. Если бы речь шла о первом кандидате, которого мысленно предложил на эту должность Ричард, следовало ожидать, что где-то на самом виду обнаружится колоссальная фотография кого-нибудь вроде Ленина или Гитлера; впрочем, отличить по этому признаку одного обитателя здешнего миловидного домика от другого было бы не так-то просто, да и времена те, возможно, уже прошли. Повсюду, и в больших количествах, красовались произведения искусства, некоторые из них трехмерные или около того, по большей части удручающего или озадачивающего толка, ну так ведь Хэмпстед он и есть Хэмпстед.

Дверь им открыл жизнерадостный паренек, судя по одежке, разнорабочий.

– Вы к сэру Стивену, да?

Выговор у него тоже оказался как у разнорабочего, и вот это уже было удивительно. Не сводя глаз с Анны, он выслушал имена ее и Криспина и, надо думать, усвоил их в первом приближении. Ричард назвал себя, как только решил, что это можно сделать, ничем не рискуя. В кармане у него лежало несколько визитных карточек, которые заказала ему Корделия и теперь заставляла повсюду с собой носить. На этих карточках громоздились многочисленные подробности о нем и его заслугах, выписанные темно-пурпурным шрифтом, который, по его мнению, куда как слишком клонился на сторону, и Ричард стеснялся ими пользоваться, но все равно таскал в кармане и заменял на свежие, когда старые принимали совсем уж потрепанный вид.

При ближайшем изучении выяснилось, что паренек еще и пахнет как разнорабочий, с примесью довольно дорогого мыла на заднем плане и щедрой порции крема для бритья на переднем. Он провел их в комнату, напоминающую зал в музее или в картинной галерее, – голый деревянный пол, отсутствие каких-либо сидений и масса всякой всячины, расставленной по маленьким столикам или развешанной в виде фотографий по стенам. Общая направленность всякой всячины, а также внешность рослого старика, спешащего к ним навстречу, склонив голову до самого плеча от избытка доброжелательности, прояснили, о ком же все-таки идет речь. Это был довольно скандально, но широко известный архитектор старина Стивен, или сэр Стивен, а не несколько более полезный в их деле широко известный писатель и широко известный специалист по Тибету и Бутану сэр Стивен, которого Ричард приготовился увидеть. Впрочем, второй сэр Стивен доказал, что может быть ничуть не менее полезен, чем первый сэр Стивен, когда сделал шаг от рядовой известности ведущего постдеконструктивиста в своей избранной области к широкой славе человека, даровавшего миру сдержанную пустоту. Зычным, умиротворяющим голосом он извинился перед посетителями за то, что вынужден засунуть их в эту хренову студию, – в остальном доме форменный бардак, потому что паскудные декораторы ничего еще не закончили. Он пригласил всех троих приискать себе какие-нибудь сиденья, можно даже смахнуть фиговину-другую на пол, если они сочтут это необходимым. Был он приветлив, но застенчив. Рядом с ним, вернее, поблизости от него находились две почти неотличимые друг от друга дамы лет пятидесяти, одетые и причесанные в стиле, который был бы к лицу только гораздо более молодым и привлекательным дамам. Сэр Стивен представил их, ткнув в каждую по очереди большим пальцем, как свою жену и их близкую приятельницу, с которой они, вероятно, уже встречались. Потом он уселся на край скудно умягченной скамьи и обратился к Криспину.

– Итак, чем я могу быть вам полезен? – осведомился он, причем голова его теперь утвердилась почти прямо.

– Прежде всего, – начал Криспин, – хочу сразу сказать, что мы обращаемся к вам не за деньгами.

Услышав это, прославленный архитектор разразился громоподобным хохотом, который не умолкал, пока ему представляли Анну и Ричарда. Время от времени доносилось что-то вроде «Ну, охренеть!» или «Блин горелый!», потом, взяв себя в руки, он проговорил, все еще со смехом в голосе:

– Чтоб я сдох, если от этого тут не стало легче дышать. Какого же хрена вам в таком случае надо?

– Я думаю, это станет понятно, когда я расскажу, кто такая Анна и что она делает в этой стране.

Криспин едва начал, а уж сэр Стивен разулыбался и принялся кривить физиономию, явственно давая понять, что он хочет добавить от себя что-то невероятно важное и долго ждать не может, не то лопнет. Впрочем, прежде он ненадолго скорчил крайне скорбную физиономию, точно при известии о смерти родича, и пустился в выяснения, не хочет ли кто чего-нибудь выпить. Когда оказалось, что никто не хочет, он снова повеселел и, уставившись на Анну, проговорил на приблизительном подобии польского:

– Отец моей матери был из Польши. Из города Люблина.

Анна сразу же откликнулась и медленно проговорила по-русски:

– Как приятно это слышать. Кем был ваш дедушка? Учителем?

Поляк, живущий восточнее Вислы, скорее всего, понял бы, о чем речь, подумал Ричард, однако, к немалому его удовольствию, ответ последовал на чистейшем английском:

– Простите, боюсь, я не понимаю.

Ричард перевел Аннины слова и, выслушав ответ, сообщил ей:

– Джентльмен говорит, что его дедушка был бедным крестьянином.

– И жил в городе. Понятно. Поблагодари его, пожалуйста, и скажи, что это в высшей степени интересно.

Когда Ричард выполнил ее просьбу, сэр Стивен попытался слепить еще что-то по-польски, но не преуспел.

– Спасибо, – проговорила Анна по-английски и отвернулась влево. Но там стояла модель какого-то агрегата, отдаленно напоминающего многоэтажную постройку, поэтому она тут же отвернулась вправо.

– Ну что ж, – бодро продолжал Криспин, – все мы знаем, что вы очень занятой человек, поэтому позвольте мне в нескольких словах дорассказать вам о том, чего Анна надеется достичь в Англии.

Он и впрямь успел сказать только несколько слов, на сей раз перебила его одна из дам.

– Э… простите, пожалуйста, – окликнула она его, словно обращаясь к незнакомцу в общественном месте, – вы позволите мне, если можно, задать один вопрос?

Проявив мужество, Криспин сделал паузу, прежде чем признал правомерность ее просьбы.

– Я не хочу показаться невежливой, однако, простите, я не знаю, кто вы такой. Я имею в виду, мне известно ваше имя, и мне сообщили о положении, которое вы занимаете в обществе, однако мне непонятно, в каком качестве вы пришли сюда просить содействия Стивена в деле, как ее, Анны, которую вы нам представили как молодую поэтессу из России, находящуюся в Великобритании с неофициальным визитом.

– По-моему, не стоит пока сводить все к таким сухим выжимкам, – проговорил сэр Стивен, – Душа моя, – добавил он после паузы, из чего с большой вероятностью следовало, что он обращается к своей жене, а не к их близкой приятельнице. Вторая дама, кто бы она ни была, положила руку на плечо говорившей и гримасой посоветовала ей помолчать. Как бы там ни было, Криспин получил дозволение продолжить с того места, на котором остановился.

Впрочем, опять ненадолго. На сей раз встрял сэр Стивен.

– Вы говорили, что не станете просить у меня денет, – В голосе выдающегося зодчего слышался легкий намек на желание получить дополнительные гарантии на этот счет.

– Да, именно это я и сказал, и мы действительно не станем просить у вас денег.

– Ага. В таком случае чего же вы от меня хотите?

– Согласия поставить вашу подпись под заявлением, что Анна Данилова является крупнейшим поэтом своего поколения, причем пока лишь устного согласия.

Криспин передал ему текст заявления.

Держа бумагу на обескураживающем расстоянии от глаз, сэр Стивен проговорил:

– Но почему именно я? Я ни хрена не понимаю в поэзии, читать ее не читаю – где время-то взять.

– Но разве для того, чтобы оценить построенные вами здания, люди должны быть специалистами в архитектуре, сэр Стивен?

– Прах меня побери, нет! Я, по крайней мере, от души на это надеюсь. Но я все равно не понимаю, почему вы просите меня подписать эту долбаную бумажку.

– Все очень просто, – Криспин говорил лишенным выражения тоном, которого придерживался с самого начала. – Вы – крупнейший архитектор своего поколения, так же как…

– У вас есть полный список людей, к которым вы собираетесь обратиться? – Пока ему передавали упомянутый список, сэр Стивен принялся надевать очки. Делал он это стыдливо, украдкой, словно снимал или надевал при всех вставную челюсть. Потом, внезапно обратившись в актера на сцене, он принялся просматривать список, выражая отдельной гримасой свое отношение к каждому из упомянутых в нем лиц. Один раз он оторвался от чтения и проговорил: – Я могу ошибаться, это не моя область, вряд ли молодой Крис Буфлер обладает тем весом, который вам, сколько я понял, требуется, или я ошибаюсь?

– Сколько я понимаю, он приглашен в Падую дать серию концертов в рамках празднования трехсотлетнего юбилея Тартини.

– Чего? А, да что вы говорите? Ну-ну! Ни хрена себе!

– Именно так.

– Ну ладно. – Сэр Стивен еще немножко почитал, гримасничая, как и прежде, лицом и плечами, потом снял очки. – А когда вы соберете свои подписи или обещания их поставить, что тогда? Иллюминированный свиток? Медаль? Денежная премия?

– Подписывая документ, участники дают согласие на подписание и второго заявления, вернее, второй части заявления, содержащей призыв к советскому правительству признать заслуги всемирно известной поэтессы, освободив из тюрьмы ее брата Сергея, который осужден за нарушение одного из пунктов временного постановления, введенного в силу в прошлом году и наказующего некоторые экономические преступления, – он повинен в том, что в нашей стране назвали бы в обиходной речи торговлей электротоварами на черном рынке. Его срок закончился больше восьми месяцев назад. В качестве акта доброй воли, сводящегося к тому, чтобы исправить мелкую административную ошибку, не более…

– А вы можете это подтвердить, мистер…

– Радецки, – подсказала, перепутав произношение, та дама, которая доселе молчала. Возле ноздри у нее торчала родинка, такая черная, будто ее надраили ваксой. Раз-другой она молча кивала и не сводила с Криспина глаз, окрашенных куда менее ярко.

– Разумеется, – проговорил Криспин бесстрастным голосом. – У меня имеются заверенные копии всех протоколов судебного процесса, а также обвинительного заключения, своего рода сообщение для прессы и другие относящиеся к делу документы. Я могу оставить их вам, чтобы вы ознакомились с ними в удобное время.

– Заверенные копии, – проговорила вторая дама, та, что с родинкой. – Заверенные кем?

– Двумя экспертами по советским законам и уголовному праву, специалистом международного класса по истории и нынешнему состоянию СССР.

– А вы это перепроверяли?

– Мы не стали бы просить вас подписывать документ, за который я и другие упомянутые здесь лица не поручились бы своей профессиональной и личной репутацией.

Анна прекрасно понимала, куда клонится дело. Она смотрела на вторую даму, а не на сэра Стивена, который, похоже, вполне удовлетворился услышанным и даже радовался возможности получить очередной знак отличия, закопанный в пачке непонятных ему документов. Через мгновение вторая дама переплела обращенные к полу пальцы, словно собиралась подсадить кого-то на дерево или на забор.

– Это политический шаг, – проговорила она.

– Да, – подтвердил Криспин.

– Это шаг, предполагающий вмешательство во внутренние дела Советского Союза.

– Если удастся. Я хочу сказать, в какой-то степени. Однако вопрос элементарной справедливости…

– В отношениях между суверенными нациями не бывает ничего элементарного, друг мой, и ваш шаг крайне предосудителен. Сейчас, как никогда, они нуждаются в нашей поддержке и нашей терпимости. Так что, извините, ни за что.

– Вот незадача, – проговорил сэр Стивен, не сумевший от расстройства даже уснастить фразу хреном-другим или фигом-с-чем-нибудь. – Ну что ж, похоже, ничего не выйдет.

Криспин тут же собрался уходить:

– Прошу прощения, что мы отняли у вас столько времени. Нам, разумеется, очень жаль. Боюсь, как это ни печально, придется обратиться к молодому Брайану, больше нам ничего не остается.

Архитектор запоздало, но истово кивнул, в знак признания заслуг другого, куда более молодого зодчего, который увенчал свою пока еще недолгую, но блистательную карьеру разработкой концепции разрозненного эвиктатора.

– Да, он действительно чертовски изобретательный и новаторски мыслящий молодой прохвост, вне всякого сомнения. Однако, на мой взгляд, еще слишком рано возводить его в ранг всемирно признанного авторитета, каковой требуется вам для вашей затеи. Должен сказать, в этой связи все предприятие предстает в несколько ином…

– Стивен, друг мой, – проговорила вторая дама, – в ходе нескольких дискуссий мы пришли к выводу, что наблюдающийся сейчас баланс внутриполитических сил в Советском Союзе настоятельно требует, чтобы не предпринималось ничего, что могло бы подорвать авторитет центральной власти и тем самым поставить под губительный удар весь грандиозный эксперимент по строительству социализма.

– Ты хочешь сказать…

– Ровным счетом ничего.

– И… и…

– Ты можешь оказаться в двусмысленном положении.

– В таком случае, – с неподдельным сожалением в голосе обратился сэр Стивен к своим посетителям, – боюсь, я не вижу для себя никакой возможности…

– Благодарю, что согласились встретиться с нами, – сказал Криспин.

Паренек разнорабочего вида проводил их до двери. Ричард подумал, что, возможно, роль его состоит в том, чтобы гости могли глотнуть живительного богемного воздуха, прежде чем окунуться в угрюмую духоту гетеросексуального семейства. Потом он подумал, что именно такую вот залихватскую мысль мог подкинуть ему Криспин, и тут же выкинул ее из головы. Как бы там ни было, паренек продолжал пялиться на Анну, точно она была котлетой, зажаренной как раз так, как он любит.

Оказавшись на тротуаре, Анна проговорила по-английски:

– Не вышло.

– Именно так, Анна, – подтвердил Криспин. – Не вышло. А теперь, если у вас нет возражений, я хотел бы пройтись по этой совершенно убийственно элегантной и изысканной улице; прежде чем снова сесть в машину, мне нужно размять ноги.

– Можно составить тебе компанию? – спросил Ричард.

– Ради Бога. У меня никогда толком не получалось разговаривать с самим собой тихо, а если начинаешь орать себе под нос, окружающие принимают тебя за ненормального.

– А о чем именно ты собираешься орать?

– О чем? Да об этом типе. О титулованном специалисте по фановым трубам. Не часто доводится встретить такого законченного подонка.

– А мне-то казалось, что примерно с такими законченными подонками человеку твоей профессии приходится иметь дело каждый день, – заметил Ричард.

– Ну, в определенном смысле ты, разумеется прав. Но они по большей части гораздо лучше умеют это скрывать, даже если на поверку… Вон, смотри. А вроде я пока еще и не орал, правда?

– Смотреть? Куда?

– На эту парочку.

По улице, которую Криспин со всеми основаниями назвал элегантной и изысканной, лишь слегка подпорченной видом грузовичка, груженного догнивающими креслами, шагали, скрестив руки на груди, две девицы, которые теперь обернулись через плечо и хихикали, выражая издевку, приправленную туповатым недоумением. За их спинами на землю упали клочки шоколадной обертки.

– Ты видел? Гнусность какая.

– Я где-то читал, что смех – это признак полового влечения.

– Только если речь идет о цивилизованных людях. У дикарей он означает подозрительность и враждебность.

– Скажи, пожалуйста, мистеру Криспину, – попросила Анна, окинув Криспина благодарным взглядом, – что я очень признательна ему за его усилия. И еще что две спутницы этого джентльмена очень напоминают наших кагэбэшниц и партийных деятельниц.

– Думаю, ей и так ясно, что я с радостью поверю ей на слово, но можешь на всякий случай это перевести. Какие все-таки скоты. Форменные скоты. Это можешь не переводить.

– Насколько большое значение имеет то, что он отказался нам помогать? – спросила Анна, когда, дойдя до кафе, в котором с самодовольным видом восседали завсегдатаи при шляпах и при шейных платках, они поворотили обратно к машине. – И что это были за штуковины на столах в его доме? Они считаются произведениями искусства?

Ричард вызвался объяснить ей про штуковины на столах, что заняло куда больше времени, чем он предполагал, а первый вопрос оставил Криспину.

– В масштабе мироздания – ровным счетом никакого, да и в масштабе человеческом – сущие пустяки, – отозвался Криспин, заставив Ричарда поломать голову над переводом. – Скажи ей, что там, у нее на родине, кому какая разница, а здесь – даже выгодней включить в список этого молодого скрипкодера, это все сочтут захватывающе-экстравагантным.

– Сейчас постараюсь сказать.

– Я, конечно, не знаю, – проговорила Анна, несколько раз медленно кивнув в ответ на слова Ричарда, – но я вот о чем подумала: во время этого разговора если кто и упоминал про мои стихи, так только чтобы сказать, что вот да, я поэт и поэтому кое-кому известна, да еще в обращении нашем про это будет написано. Все, конечно, правильно, но получается, что каковы именно мои стихи, не имеет никакого значения, да?

– К сожалению, – только и выговорил Ричард, а больше ничего не смог придумать.

Вмешался Криспин:

– Скажи ей, что, боюсь, мы только в теории высоко ценим наших поэтов, а на самом деле нам наплевать, что они пишут и кто они вообще такие.

– Скажи ему, что в России дела обстоят гораздо хуже, там поэты считаются людьми подозрительными и неугодными, хотя ими очень удобно хвастаться на всяких там отчетных собраниях. Можно ведь сказать, вот у нас в Харьковской области двадцать три поэта, на две штуки больше, чем было в прошлом году. С другой стороны, они строго следят за тем, что поэты говорят или пытаются сказать своими стихами, – многие заключенные, лагерники или ссыльные могли бы об этом поведать.

Пока они забирались в машину, Ричард переспросил:

– Но ведь наверняка в последнее время все изменилось. В конце концов, ты здесь, а ты далеко не…

– Да, лед во многих местах подтаял, а кое-где и вовсе сошел. Но первое же дыхание зимы заледенит все снова.

Они покатили вниз с холма. Ричард вспомнил, как один из сверстников уверял его в Ленинграде, что частые затяжные паузы в русской беседе объясняются необходимостью периодически разливать водку по рюмкам. Честно говоря, он бы сейчас не отказался от этой самой рюмки, вернее, от ее содержимого.

Криспин повернулся к нему с переднего сиденья:

– Возвращаясь к разговору о загадочном телефонном звонке. Я сказал тебе, что этот тип прекрасно говорил по-английски? Кроме того, что-то мне почудилось странное в том, что он говорит, точнее, в том, чего не договаривает. А не договорил он вот чего: откуда он узнал, что я могу знать, почему ты не явился на назначенную встречу. Я даже спросил откуда, но он ловко увел разговор в сторону. Тогда я как-то не сообразил, а потом до меня дошло, что это ведь и ежу понятно. Кстати, ты случайно не знаешь, почему именно ему?

– Именно кому?

– Именно ежу. Он что, глупее других?

Ричард и раньше замечал, что если Криспин начинает нести подобную чушь, значит, он погружен в совсем другие мысли и вопрос можно оставить без ответа. Примерно через минуту Криспин снова заговорил, не поворачивая головы.

– Извини, я тебя не слышу.

– Извини, Ричард. Я как раз собирался высказать еще одну вещь, которая и ежу понятна: с какой помпой этот домостроительный гомик объявил нам, что дед его был бедным крестьянином!

– Не вижу в этом ничего предосудительного.

– Это потому, что ты славный парень и не так уж часто вхож в общество великосветских говнюков. Может, в больших промышленных городах и попадаются бедные крестьяне, не могу сказать точно. Но я думаю, сэру Стивену просто надо было похвалиться безупречно пролетарским и самым что ни на есть малообещающим происхождением.

– В этом вроде бы как раз нет ничего ужасного. – Ричард почувствовал, что при последнем упоминании сэра Стивена Криспин ни с того ни с сего разозлился куда сильнее, чем несколько минут назад, – романтическая сентиментальность и все такое.

– Ну, еще бы. Ну, может быть. Подозреваю, отчасти ты прав. Я тоже не лишен романтической сентиментальности, хотя совсем иного сорта. Но, Ричард, прости, если я буду не до конца последователен в своей аргументации, только ведь эти три пугала, каждое по-своему, грудью защищают отвратительную тиранию Москвы и все ее деяния, которым нет оправдания, но которые по крайней мере теперь относятся к прошлому. А вот гадины вроде этих никогда не переведутся. Они просто оглядятся вокруг, найдут еще какую-нибудь пакость и встанут на ее защиту. Вот с каким противником стоило бы скрестить шпаги. Да только не нам тягаться с ними в живучести и в преданности своему делу. Нас похоронят и предадут забвению, а они и их потомки будут жить и здравствовать. – Моментально вернувшись к своей обычной манере, Криспин добавил: – Боюсь, тебе придется изрядно потрудиться, чтобы должным образом перевести этот монолог.

– И пытаться не буду, – ответил Ричард.

– Скажи ей, что я, как чех, не могу простить сэру Стивену четверти польской крови. Сожалею, что чешская сторона моей натуры вот так вот вылезла наружу.

– А я не сожалею. Да и ты, как мне кажется, не сильно.

– Да, ты прав, даже совсем не сожалею. Скотина.

Когда через минуту Анна заговорила, ее интересовал не смысл Криспинова монолога, а цены в модных магазинчиках, мимо которых они проезжали.

Глава одиннадцатая

Пока то, что произошло получасом позже, все еще происходило, Ричарду почти не удавалось о чем-либо подумать. Единственная мысль, которую он додумал до конца, сводилась примерно к следующему: ни его разум, ни его воля в процессе не участвуют, все его действия, до самых последних мелочей, абсолютно самопроизвольны, чего раньше с ним никогда не бывало. Потом, когда все кончилось, он подумал, что на самом деле все было совсем наоборот. Никогда раньше он так целенаправленно и так всецело не сообразовывался со своими желаниями, не опираясь ни на память, ни на привычку, отдаваясь происходящему до конца, а не пребывая, как обычно, большей частью своего существа где-то в другом месте.

Автомобиль со своими тремя пассажирами остановился возле парадного входа в «Дом», и Криспин вышел. Перед этим он вручил Ричарду листок своей непредвиденно безыскусной писчей бумаги, на которой его еще более непредвиденно детским почерком был написан какой-то адрес в Беркшире, вне всякого сомнения котолыновский, а также инструкции, как туда добраться. Пока Ричард разобрал написанное, сложил листок и спрятал его в карман, они уже почти подъехали к дому Леона. Потом Ричард не мог припомнить, как сказал шоферу, чтобы тот уезжал, или уматывал, – хотя что-то такое он, безусловно, должен был сказать, – не помнил он и того, почему ему пришла в голову мысль отдать такое распоряжение, хотя она, по всей вероятности, могла прийти только потому, что Анна подала или не подала ему определенный знак. Этот знак, должно быть, также сообщал, что в доме никого нет или что по крайней мере никто не помешает им подняться на верхний этаж и проникнуть в каморку, явно служившую ей спальней. Предметов, которые можно было с полным правом назвать мебелью, в ней было совсем мало, зато повсюду на полу оказались разостланы какие-то вещи, – впрочем, они не помешали добраться до кровати.

Через некоторое время он заговорил с Анной по-русски. Она сразу же будто одеревенела в его объятиях.

– Говори по-английски, – попросила она на русском.

– Но ты же не поймешь.

– Говори по-английски. – Теперь она лежала к нему спиной.

– Ты невероятно красива, и это было просто чудесно, – проговорил он, эксперимента ради, по-английски и осекся. В голове его почему-то отчетливо возникла картинка – первая за долгое время: Криспин, с безучастным видом взирающий на него, пока он доверительно повествует об этой Анниной просьбе, а также, возможно, о том, что до сего момента они не произнесли ни единого слова ни на том ни на другом языке, словно дав обет или побившись об заклад. Выходит, не так уж и чудесно. Сейчас до него вдруг дошло, что в процессе он, точно пережив мозговую травму, почему-то все время думал, что говорить бессмысленно, она все равно не поймет ни единого его слова, потому что он – англичанин, а она – русская.

Даже когда эти мысли уже проплелись, заплетаясь, сквозь его сознание, она так и не сказала ни слова, однако он видел уголок ее глаза, и глаз этот был открыт.

Ричард попробовал еще раз:

– Разве не удивительно, как иногда такие вещи случаются будто сами по себе, не успеешь оглянуться – а все уже произошло, словно каким-то непостижимым способом было предрешено заранее?

Глаз Анны закрылся и снова открылся, причем закрытым оставался гораздо дольше, чем требует простое перемигивание.

– Ну ладно, согласен, я не силен в разговорах на эту тему, о чем искренне сожалею, но мне правда с тобой очень хорошо – ты, конечно, и сама это поняла.

Анна слегка повернула голову на подушке, полностью скрыв от него лицо. Ему смутно припомнилось, что иногда на затылке у девушки появляется очень определенное выражение, но ее затылок совершенно ничего не выражал.

«Ну ладно, – сказал Ричард про себя, – начиная сердиться, попробуй-ка теперь сама, голубушка, да, я согласен, мой лепет звучал довольно средненько, я бы даже сказал, попросту пошло, ну что ж, посмотрим, как у тебя получится, при таких-то обстоятельствах, да и вообще, кто сказал, что в такой момент полагается говорить чистую правду, и даже будь у тебя толика какой-нибудь там словацкой или словенской крови, все равно сравнивать было бы нечестно, и что же, разрази меня гром, мне дальше-то сказать?»

– Извини, но я никак не могу придумать, что еще сказать, совсем не получается, да и вообще мне казалось, в этом деле куда как важнее то, что ты делаешь и как именно делаешь, а не то, что ты говоришь, – или по-русски все совсем по-другому?

Ричард надеялся, что, услышав эти слова, исполненные искренности, реализма и всего такого прочего, Анна в мгновенном порыве обернется к нему, но просчитался. С формальной точки зрения монолог его преследовал одну цель – заставить Анну повернуться и заговорить, однако на самом деле эта перспектива прельщала его куда меньше, чем, по идее была должна, – нет, чем в принципе была должна прельщать. Анна сразу же покажет ему во всей красе свое русское лицо, вернее, свое лицо русской женщины, – да, конечно, это не совсем одно и то же, но на практике трудно отличить одно от другого. Он, видимо, недостаточно долго прожил в Ленинграде или не уделил там достаточного внимания ни одному из этих аспектов бытия. Кроме того, ему пришло в голову, что образ Анны Карениной всегда казался ему куда менее интересным и убедительным, чем образ Вронского, не говоря уж о Каренине, и что ни один из этих трех не будоражил его так сильно, как образ Левина.

– Ну ладно, чего же ты хочешь, еще немножко полежать, или чего-нибудь выпить, или что?

Еще одна пауза, Анна то ли обдумывала звучание – вряд ли смысл – этих слов, то ли снова впала в забытье, потом она перевернулась к Ричарду лицом. Повернувшись, она покопошилась, пристраиваясь, изо всех сил давая понять, что вот она просто захотела так повернуться – и повернулась. Веки ее оставались приопущенными. Потом она накрыла его ногу своей и произнесла:

– Пожалуйста, скажи это по-русски.

Он старательно перевел, добросовестно подбирая каждое слово.

– Я бы чего-нибудь выпила. Только, если можно, не чаю.

– При чем тут чай?

– Я читала в каком-то английском романе, как после соития мужчина шел и наливал себе и женщине по чашке чая. По-моему, каждый раз. Мы ведь уже говорили про англичан и их отношение к чаю.

Чтобы стряхнуть мучительное чувство нереальности происходящего, навеянное этими рассуждениями, Ричард перекинул ноги на пол.

– А чего бы ты хотела выпить?

– В холодильнике на кухне стоит бутылка шампанского.

Он принялся натягивать какую-никакую одежду.

– А что это за вещи на полу?

– Некоторые я привезла, чтобы здесь продать. Некоторые – подарки здешним друзьям, некоторые – отправить домой, некоторые – для меня. Недорогие, я старалась много не тратить. У нас осталось полчаса, потом вернется профессор Леон – он повел Хампарцумяна в парк на прогулку. Они туда каждый день ходят.

– Я мигом.

Ричард обернулся – Анна сидела в постели, обхватив и прикрыв себя руками. Он понял, что без очков с трудом различает ее черты, однако она точно улыбалась и почти точно быстро перемаргивала, – по крайней мере, он понял, что для своих нынешних целей видит ее достаточно отчетливо.

Та часть дома, которая предстала ему по пути на кухню – тесные коридоры, крутые лестницы и старые, гнетущие, темные обои, – напомнила ему дом госпожи Бенды, где он впервые познакомился с Анной; напомнила не впрямую, но в том смысле, что оба этих жилища были похожи на те, которые он видел в России. Он подумал, что, наверное, первые эмигранты из Восточной Европы намеренно выискивали обиталища, которые напоминали бы о доме, так же как ранние испанские и английские переселенцы оседали в Новом Свете в тех краях, которые походили на их родину. Возможно, кто-нибудь и раньше уже подметил эту зависимость. Это не его область. Запах, восковатый, не то чтобы неприятный, тоже был как там.

Холодильник, в котором он ожидал обнаружить многолетние залежи невостребованных продуктов, содержал на поверку только десятка два пакетиков с молоком и полбутылки шампанского. На ощупь бутылка была холодной, но не очень, – примерно такой, подумал он, какой должна быть бутылка, пролежавшая в холодильнике выпуска года этак шестидесятого с момента Анниного отъезда. У него всегда был острый глаз на такие мелочи, не подвел он и сейчас, несмотря на остаточное смятение и на то, что только часть его сознания была сосредоточена на происходящем, а остальная пребывала неведомо где.

Анна сидела в постели, облаченная в шерстяную одежку, видимо служившую пижамной кофточкой. Из далеких, как детство, воспоминаний всплыла мысль, что если уж Корделия надевала пижаму, ни у кого на расстоянии пистолетного выстрела не оставалось ни малейшего сомнения, что это именно пижама, а не что-либо еще.

Потом он спросил у Анны:

– Когда ты поставила бутылку в холодильник?

– Ну, точно не помню, кажется, вчера.

– Мне кажется, в этом случае она была бы несколько холоднее.

– Ну, как-то так получилось, что сегодня утром, перед тем как сесть в машину, я взяла и засунула ее туда.

– Выходит, ты знала, что произойдет, – сказал он тихо.

– Нет, а оно все-таки произошло, да? Я просто подумала, а вдруг. Что в этом такого, бутылка же не лопнет. В общем, я надеялась, тебе это будет приятно.

Уверения, что надежды ее полностью оправдались, привели к тому, что они расплескали шампанское из обоих бокалов, а когда оно наконец было разлито до конца, Анна объявила, что пора приводить себя в порядок. Ричард почувствовал облегчение, увидев, что она направилась в ванную, и тут же свирепо спросил самого себя, чего же он ждал – что бедняжка станет нахлестывать себя березовым веником или растираться куском пемзы, прежде чем снова напялить свою одежку из барсучьей шкурки. Опять он словно почувствовал на себе взгляд Криспина, на сей раз приправленный глумливой ухмылкой. Он бессознательно осушил свой бокал, удивляясь, что этот по сути своей мерзопакостный напиток оказался на сей раз вполне сносным.

– Я не понял, почему ты просила меня говорить по-английски, – сказал он, когда она вернулась в спальню.

– Прости, это было некрасиво. Я просто подумала, что по-английски тебе будет проще, что ты не станешь бояться сказать что-нибудь неловкое или там неуместное, а я тогда пойму, что ты на самом деле думаешь обо мне, и как я тебе в постели, и многое другое.

– В таком случае ты лучше понимаешь по-английски, чем я думал.

Анна открыла дверцу шкафа и в упор посмотрела на Ричарда через плечо:

– Нет, но я достаточно наслушалась английской речи, чтобы вычленить из нее слово bullshit *, – проговорила она. – Ты его не произнес.

– А что же я сказал?

– Не знаю, я все-таки английского не понимаю. Мне, впрочем, было ясно, что ты не хочешь ничего говорить, и то, что ты говоришь, звучит неловко. Если бы ты знал, любимый, до чего трогательна и как бесценна эта неловкость!

– Тогда все хорошо, – ответил он.

– Кроме того, я разнервничалась, – добавила Анна, отведя взгляд в сторону. Она надела другой джемпер, не такой ветхий, как предыдущий. – Мне кажется… Боюсь, я вела себя так, как, по твоим понятиям, и должна была себя вести. И прежде чем ты меня спросишь, как именно, я тебе отвечу: как русская. Точнее, как русская девушка, но в общем как любой русский человек. А теперь можешь сказать мне, что я абсолютно права. Дики, – прибавила она.

– Да, ты совершенно права, Аннушка, кто бы мог подумать. Теперь мне придется спросить у тебя, как ты об этом догадалась и на что это похоже – мое ожидание того, что ты поведешь себя как русская.

– Твой русский язык просто неподражаем. Как я догадалась – ну, это как с bullshit'ом,[7] хотя и не то же самое, – я достаточно времени провела в Англии и научилась распознавать этот особый взгляд. В нем не просто заинтересованность или любознательность, с какими смотрят, ну, там, на турка, или афганца, или американца. Скорее в нем настороженное ожидание, что вот сейчас она выкинет что-нибудь несусветное, да ей и простительно, – причем даже если я всего лишь зеваю или сморкаюсь. Я вижу, что ты думаешь: ну да, ну так ведь люди этого типа везде одинаковы. Если разобраться.

– Как глупо. Как стыдно.

– А вот у тебя получается совсем не глупо и не стыдно. И не забывай, я про себя все время думаю: ну что поделать, он же англичанин, – только с моей стороны это скорее комплимент.

– Ты все еще нервничаешь. Потому что не знаешь, повторится ли все это снова?

– Да. – Она стояла сгорбившись, свесив голову и уронив руки, – Ричард воспринимал эту позу как женственную, человечную, общечеловеческую, без всякой специфики.

– Если это зависит от меня, то обязательно повторится.

Они обнялись и замерли. В этом их объятии засквозило нечто, чего не было раньше, – возможно, облегчение. И нечто еще. Радость.

– Милый, – проговорила Анна.

– Милая. Пусть я и женат.

– Давай-ка теперь поторопимся, а то профессор Леон с Хампарцумяном вернутся. Иди вниз. Я тебя скоро догоню.

Некоторое время Ричард стоял в унылом вестибюле, испытывая изумление не по какому-то конкретному поводу, а вообще. Подошла Анна с тонкой книжечкой в руке. Мгновенно, еще до того, как она вручила ее ему, он понял, что это такое и что там внутри, а пал духом с поразительной стремительностью и непреложностью.

– Вот, возьми, – проговорила она. – Сейчас не смотри. Но обязательно посмотри потом, причем не только на то, что я там написала для тебя, – она улыбнулась, словно в этом было что-то слегка непристойное, а потом добавила деловитым тоном: – Может быть, после того, что произошло, мои стихи понравятся тебе больше.

Не в силах придумать никакого ответа, он снова обнял ее, но это объятие получилось совсем не таким, как предыдущее, каким-то неправильным; она, похоже, ничего не заметила, а ему показалось, что была в этом объятии увеличенная доза приветливости, дружеского расположения, чего-то в этом роде. Увеличенная – на сколько? На двадцать процентов? На пятнадцать? К дьяволу!

– Ну, что ж, – сказал он. – Ну, пожалуй…

Книжечка без труда уместилась в его боковой карман.

– Тебе пора.

– Я позвоню.

Она истово кивнула – она ему верила. На миг они стиснули друг дружке руки, потом Ричард шагнул на улицу, оглашаемую истошным рокотом вертолета, который самодовольно плюхал по воздуху в каких-нибудь пятидесяти метрах над его головой.

Сперва Ричард решил, что раскроет книгу Анниных стихов не раньше, чем окажется в неприступной твердыне своего кабинета. Потом подумал, что сделает это, когда усядется в такси, которое без труда поймает на улице позначительнее, за углом. Потом, преисполненный трепета и куда более острого, чем доселе, ощущения беспомощности, он встал прямо на тротуаре, вытащил книгу из кармана и раскрыл. Поток автомобилей был не таким могучим, как в прошлый его визит, похоже, водители-тяжеловесы обнаружили более удобную лазейку. Прохожих почти не было.

Он заметил размашистую надпись кириллицей на одной из первых страниц, но не стал на ней задерживаться и устремился к основному тексту. До того, как он погрузился в этот самый текст, ему представилось вполне возможным, по крайней мере теоретически, что на свежий взгляд ее стихи, хотя бы отдельные стихотворения, хотя бы отдельные строфы, вдруг неожиданно и непредвиденно окажутся сносными или даже недурными. Сразу же после этого он решил, что скорее они покажутся ему столь же или почти столь же бездарными, как и раньше, однако ему будет все равно, он разглядит в них прелестные детали или, может быть, утешительно примиряюще подробности исторического, культурного и тому подобного характера. Не говоря уж о личном характере.

За три-четыре минуты, проведенные в непосредственной близости от контейнера с пустыми бутылками, он прочел достаточно. Он положил книжку обратно в карман и снова зашагал к перекрестку. Мимо прошла женщина средних лет, потом другая, помоложе. Ни та ни другая даже не взглянули на него, и уж тем более не остановились поинтересоваться, знает ли он, что у него такая багрово-красная или смертельно-бледная физиономия, и не специально ли он так трясет руками. То, что он только что увидел, было еще хуже прежнего, та же пустая претенциозность, но к ней добавилась нотка навязчивой назидательности, выраженной в столь же банальных и столь же неряшливо подобранных словах. Нарочитая смазанность смысла – он знал, что может положиться на свое владение неформальным русским и в состоянии понять практически любой оборот, хоть сколько-нибудь уместный в серьезной поэзии. Неуклюжая версификация. Все сразу.

Довольно скоро Ричард поймал такси и, не задумавшись, дал свой домашний адрес. Потом все-таки задумался, не дать ли какой другой, однако не дал. Он запрется в своем кабинете, сославшись, если понадобится, на острый приступ срочной работы, и ни за что не станет выходить. Не станет выходить – до какого момента, до какого события? Всю дорогу до дома он строго и многословно выговаривал себе, какого дьявола он так завелся, неужели несколько стишков могут сказаться на его отношении к Анне в целом, сам-то он тоже не гений всех времен и народов, а что, если бы она была скверной портнихой, или домохозяйкой, или бренчала бы на балалайке, и какого вообще дьявола он так завелся? Толку из этого самобичевания не вышло никакого. Все еще подавленный и все еще не разобравшись, чем именно, он расплатился возле своего дома с таксистом и столкнулся с Пэт Добс, огибавшей припаркованный «ТБД».

– Привет, Ричард, – поздоровалась она. – Ты случайно не знаешь, где Корделия?

– Ее нет дома?

– Ну, разве что она заперлась изнутри и выбросила ключ. Что лично меня бы не удивило.

– Ты хочешь сказать, она попросила тебя приехать, а когда ты приехала, выяснилось, что ее нет дома?

– Получается, что так. – Пэт вгляделась в Ричарда. – У тебя все в порядке?

– Нет, – ответил он.

– А что случилось? Что-нибудь ужасное?

– Ну, умереть никто не умер. И не заболел. И под машину не попал.

Они еще немного постояли. Потом Пэт проговорила, вернее, негромко прокричала, чтобы перекрыть транспортный рокот:

– Хочешь, я зайду вместе с тобой? – Не получив ответа, она добавила: – Я бы не отказалась от чашки чая.

Ричард довольно ловко выудил из кармана ключ и отпер дверь. Он не то чтобы совсем позабыл, кто такая Пэт, однако до него вдруг дошло, что он не слишком ясно помнит, насколько хорошо ему полагается ее знать. Еще ему пришло в голову, что если он без единого слова юркнет в кабинет и запрется там, как предполагал сделать раньше, это может показаться невежливым. Поэтому он остался стоять посреди вестибюля, озираясь, точно явился сюда в роли потенциального покупателя.

Пэт от души надеялась, что Корделия не свалится им на голову прямо сейчас и не помешает Ричарду сказать то, что он, вне всякого сомнения, собирается сказать или что из него можно без особого труда вытянуть. По всей вероятности, дело касается этой его русской, которую он наверняка трахнул и/или придушил. При этом она чувствовала, что нельзя показывать, до какой степени она хочет и даже жаждет выслушивать его откровения.

– Может, налить тебе чаю, Ричард?

– Да-да. Спасибо.

– Иди присядь, я принесу в гостиную.

– Не надо, – решительно воспротивился он, – Я пойду с тобой на кухню.

– Ну и замечательно.

Они еще не вышли из вестибюля, как Ричард заговорил.

– Возможно, ты помнишь, – он и сам только сейчас об этом вспомнил, – э-э… когда ты последний раз тут была, Пэт, мы говорили об одной русской по имени Анна Данилова, которая гостит в Англии. Она, э-э… пишет стихи.

– О да, конечно. Ты сказал, что довольно хорошие стихи.

– Что? Нет, этого я не говорил. Откуда ты взяла?

Пэт открыла кухонный кран с холодной водой и ждала, пока текущая из него белесая жидкость станет больше похожа на обыкновенную воду.

– Наверное, Корделия мне сказала, но ведь она могла услышать это только от тебя.

– Нет, я этого никогда не говорил. Ну, тем не менее…

– Еще был какой-то разговор про «Хэрродз». Они туда по-прежнему собираются?

– Нет. Не знаю. В общем, видишь ли… Пэт… эта Анна Данилова… мы с ней вроде как… вроде бы…

– Вы с ней…

– Да. Сегодня днем. Совсем только что. Нет, не надо ничего об этом говорить.

– Я и не собиралась ничего об этом говорить. Но ведь ты сам, по-моему, хочешь что-то сказать?

– Да, ну, это было прекрасно, тут никаких сомнений быть не может, прекрасно для нас обоих, прекраснее не бывает, вот оно что, – проговорил Ричард убежденно, скороговоркой, которая удивила бы любого, кто его знал. В нем и намека не осталось на обычную робость, всегда возникавшую, когда ему приходилось рассуждать о тонкостях женской психологии. В то же время он не сумел придать своему тону выражения безграничного энтузиазма.

От Пэт, которая видела его далеко не первый раз, это не укрылось.

– Ну так и в чем проблема? – проговорила она ободряюще и по возможности удобно устроилась на одной из Корделиных табуреток, с рельефно выполненным сиденьем, рассчитанным на седалище на пару размеров больше, чем у Пэт.

– Да совершенно ни в чем, – Ричард прислонился к раковине, – хотя есть тут одна незадача, вернее, незадачка. Если бы вся эта история с Анной не была бы такой серьезной, и незадачка не выглядела бы такой серьезной.

– Нет, разумеется. Я так понимаю, незадачка – это Корделия.

– Нет, до нее я пока не добрался.

– Так ты поторопись, а то она может прийти в любую…

– Дело в Анниных стихах. Никакие они не хорошие, напротив, никуда не годные. Русский я знаю хуже, чем английский, что и естественно, но я знаю его хорошо. Достаточно хорошо, чтобы с нескольких строчек определить, хорошие передо мной стихи или бездарные. Ее стихи бездарны. Бездарны от начала до конца. Бездарны до такой степени, что сразу видно: должно произойти нечто сверхъестественное, чтобы этот человек сумел написать хоть одну приличную фразу. Это бесспорно. Вот тут-то и возникает эта самая фундаментальная незадача. Ее бы не возникло, если бы я не… если бы я не был… – Он опять впадал в косноязычие. – Наверное, все это выглядит страшной чушью.

– По-моему, отнюдь, – возразила Пэт.

Ричард втайне надеялся, что все это покажется страшной чушью хотя бы ему самому, однако надежды его не оправдались. Наоборот, теперь все казалось еще более значимым и непоправимым.

– Конечно, это всего лишь мое личное мнение – добавил он в полном отчаянии.

– Ну, от этого как раз не легче, верно? В таких вещах, как поэзия, только мнения и важны. Если обрушился мост или здание, тут уж двух мнений быть не может, и все равно я не знала бы, как себя вести, если бы этот мост строил мой возлюбленный. А что ты ей сказал? Она знает, как ты относишься к ее виршам?

– Я говорил ей, что они мне не нравятся, еще до того, как… все зашло так далеко. – Его несколько покоробило слово «вирши», он почему-то считал, что право умалять Аннину поэзию принадлежит исключительно ему. – Она сочла, что дело просто в досадной разнице наших вкусов. А… а теперь она надеется, что я изменю свое мнение.

– М-м.

– Но это не вопрос вкуса или восприятия, это непреложная истина.

Наполненный ранее чайник, который, добросовестно согрев все свое содержимое, некоторое время жизнерадостно ворчал и урчал на электрическом поводке, в конце концов пал духом и умолк. Теперь, по какой-то непонятной причуде, он включился снова. Пэт пошла за ним присмотреть. Она думала о том, как станет пересказывать все это вечером Гарри, и поэтому осведомилась:

– А когда вы с ней снова увидитесь? Я хочу сказать, вы об этом договорились?

– Нет, но обязательно договоримся.

– Ты смотри мне. А насколько серьезно она сама относится к своим стихам?

– Достаточно серьезно. Даже очень серьезно.

– Какая неприятность. Может, тебе стоит попробовать превратить их просто в ее хобби?

Пэт потянулась за чайником, но тут же застыла, потому что совсем неподалеку, у входной двери, заслышалась сдержанно-громогласная возня – скрежет ключа, клацанье замка, вой пружин, скрип растворяемой двери, стук и звяканье цепочки и наконец бухающий хлопок, когда дверь закрылась.

– Судя по звукам, Корделия, – проговорил Ричард.

Воистину это была она, с двумя мелкотравчатыми полиэтиленовыми пакетиками в руках, которые почему-то казались несоразмерно тяжелыми. Она опустила их на пол с чуть слышным жалостливо-облегченным вздохом, откинула с лица пряди белокурых волос, вдоволь поморгала глазами и тут же услала Пэт за всякой мелочью вроде зубной пасты, шоколада и вечерней газеты, а сама принялась за приготовление чая. И секунды не прошло – ну, разве чуть-чуть больше, как они с Ричардом уже сидели друг против дружки в гостиной.

– Привет, путик, – проговорила она, будто только сейчас его признала. – Я так понимаю, что эта русская заехала и увезла тебя, как и предполагалось по вашему плану, в чем бы он там ни состоял.

– Да-да, – подтвердил Ричард, пытаясь припомнить, что именно он говорил ей об этом предполагаемом плане, а также чем, собственно, он в действительности занимался в последние часы.

– Ну что ж, рада это слышать. Мне почему-то показалось, когда я вошла, что вы с Пэт чем-то то ли расстроены, то ли встревожены.

– Правда? Ну, вообще-то она рассчитывала, приехав, застать тебя дома.

– Не сомневаюсь, что так оно и было, путик, хотя, конечно, откуда мне знать. И все же мне показалось, что я прервала какой-то очень важный разговор.

Такой прозорливости Ричард ждал от кого угодно, только не от своей жены, поэтому не только изумился, но даже несколько растерялся.

– К чему ты клонишь, Корделия? – поинтересовался он.

– Ну, путик, к чему бы я ни клонила, – все «к» она озвончила вдвое сильнее обычного, – мне ни за что не хотелось бы прерывать ничего важного между тобой и Пэт.

– Значит, ты считаешь, я должен был…

– Ну конечно, чего ж может быть естественнее: Пэт пришла на несколько минут раньше, ты ее впустил, любому дураку понятно, – добавила она внушительно-дикторским тоном, передавая Ричарду чашку, наполненную на две трети.

Ричард слегка кивнул. Он, собственно, так до сих пор и не сумел привыкнуть к тому факту, что Корделия никогда и никуда не опаздывает, в непунктуальности всегда повинны другие. Однако тут она повернулась, взглянула на него, и он съежился – как он надеялся, только внутри.

– Как бы там ни было, путик, – продолжала Корделия, – вы с Пэт были очень чем-то увлечены, уж не знаю чем. Как будто случилось что-то очень важное и серьезное. Кто-то умер.

– Ни у меня, ни у нее, сколько я знаю, никто не умер. Я боюсь…

– И все-таки случилось что-то очень серьезное, – повторила Корделия, не отводя взгляда.

– Единственное, что я помню, – я жаловался, как по-хамски обошелся с нами этот модный архитектор. Он оказался совершеннейшим…

– Ах да, ты говорил мне, что именно к нему повезешь эту русскую.

– Да, и еще на самом деле с нами был старина Криспин, хотя толку от этого…

– Ричард, почему я не могу с ней познакомиться? Что происходит? Пожалуйста, путик, скажи мне, что происходит? Ты влюбился в эту Анну? Или собираешься влюбиться? Или тебе бы этого хотелось?

– Ничего подобного. – Ричард уповал только на то, что не выдаст себя ни этими, ни последующими словами и что вид у него при этом совершенно обыкновенный, – и чувствовал себя отъявленным подлецом. – Думаю, если бы ты хоть раз на нее взглянула, ты бы сразу мне поверила, – продолжал он безрассудно, и теперь уже чувствуя себя подлецом, так сказать, на обе стороны. Хотя в разговоре с Пэт они даже и близко не подобрались к этому аспекту проблемы, он ощущал, что без их разговора, без крутившегося в мозгу видеоролика, на котором Пэт авторитетно заявляла ему, что из откровенных признаний никогда ничего хорошего не выходило, – он так и видел, как она говорит: десять секунд порядочности, искренности и любви, а дальше сплошной ад, – без всего этого он не решился бы с таким пылом и такой безапелляционностью все отрицать. Ну что ж, тем хуже для них обоих, хотелось ему добавить уже по собственному почину, а хуже всего для него лично. Засим он сохранял мину растревоженной, но неколебимой невинности. К тому же он разглядел в этом и светлую сторону – пока он так вот разбирается с Корделией можно, по крайней мере, не думать об ужасе Анниной поэзии, который неподъемным грузом лежит в уголке сознания, затаившийся, но неизбывный, притихший, но не спящий, словно порождение кошмаров какого-нибудь малосимпатичного персонажа «Бесов» или «Братьев Карамазовых».

То ли щелкнув языком, то ли втянув в себя воздух, – звук напоминал хлопок автомобильной дверцы, – Корделия повернулась на несколько градусов на своем стуле, чтобы уж совсем прямо посмотреть мужу в лицо. Казалось, она пытается предъявить ему все, что у нее есть, и все, что есть она сама, не только плотную темно-зеленую рубашку, бледно-розовую водолазку, какие-то итальянские туфли из ее обширной коллекции, извилистые, тоньше обычных золотые браслеты, но и бездонные синие глаза, которые даже перестали перемигивать.

– Ты, наверное, думаешь, я не замечаю, что происходит вокруг, – проговорила она своим обычным голосом. – Отчасти это моя вина, вернее, я сама этого добилась. До шестнадцати лет у меня был вроде как дефект речи, скорее даже два. Во-первых, я вроде как заикалась, вернее, думаю, дело было просто в застенчивости. Как бы там ни было, видишь ли, когда я пыталась что-то сказать, все очень быстро уставали меня слушать. А мой голос… – тут она все-таки моргнула, а потом открыла глаза еще шире, – голос у меня был таким тонким и, знаешь, скребущим, что никто меня просто толком не слышал и, соответственно, никто не обращал на меня внимания. И я решила, что буду с этим бороться. Ты слушаешь меня, Ричард?

– Да, – ответил он. – Конечно, – и так оно на самом деле и было, хотя его мысль постоянно уводило в сторону: он со своего места не мог разглядеть шахматной доски и все пытался понять, не убрали ли ее, и если да, то зачем. – Продолжай, пожалуйста.

– Спасибо, путик. Ну так вот, я придумала себе другой голос, а к нему другую… манеру себя вести. Другой образ. И так прочно вжилась в него, что совсем забыла прежний. Это я знаю точно, потому что не так давно дважды пыталась вернуться к прежнему, но у меня ничего не получилось. Знаешь, как тот английский актер, как там его, который уехал в Голливуд и жил там долго-долго, а потом, когда ему пришлось играть англичанина, у него не вышло, потому что говорил он как американец, который пытается подделаться под англичанина. Так что если тебе иногда кажется, что я немножко смешно говорю, – Корделия нерешительно подалась вперед, – так именно поэтому, только поэтому, и это вовсе не значит, что я ничего вокруг не замечаю, и уж точно не значит, что по тому, как мужчина себя ведет, как говорит или молчит, я не в состоянии понять, что смертельно ему надоела. Один раз я уже прошла через это с Годфри, а ты, путик, мало чем от него отличаешься. Когда он дозрел, он пришел и поговорил со мной начистоту, и ты, разумеется, поступишь так же, когда и если. А теперь ты уж меня извини, мне надо сделать несколько звонков.

Ричард заново наполнил свою чашку, до самого краешка, потом отставил ее, не тронув. Он продолжал сидеть где сидел, пока не приметил фигуру Пэт, на всех парах поспешавшую к входной двери, словно она боялась пропустить больше, чем уже неизбежно пропустила из происходившего внутри. Неспешной, в отличие от ее, походкой Ричард пошел открывать, и едва Пэт переступила порог, заметил, как на ее лице сгущается любопытство. Но тут до них донесся тоненький выкрик, недвусмысленно призывавший Пэт наверх, так что на некоторое время Ричард был избавлен от необходимости вдаваться в дальнейшие объяснения, тут-то он и юркнул в надежное убежище – в кабинет и в упорядочивание первой части своих заметок о Лермонтове.

Глава двенадцатая

Ни в оставшиеся часы этого дня, ни во весь следующий Ричард не видел своей жены. Взятые по отдельности, составляющие этого невидения ничего особенного не означали: ни ее ночевка в маленькой спальне по другую сторону лестничной площадки, куда она обычно перебиралась раз по пять в году после пары беспокойных ночей на супружеском ложе, ни отсутствие ее с середины дня – возможно, обычная ежемесячная поездка с ночлегом к старой кембриджской приятельнице в Мейденхэд.

Что касается Ричарда, он провел весь день в институте, разбираясь с некой рукописью, недавно всплывшей в одном из ленинградских архивов, якобы неизвестным вариантом блоковского «Балаганчика», который оказался на поверку искаженным и урезанным списком с двумя посторонними вставками. После нескольких неудачных попыток Ричард дозвонился Анне и сообщил, что чувства его неизменны, но увидеться с ней он сегодня не сможет из-за осложнений с женой. Даже при том, что самые сложные его осложнения касались самой Анны и ее стихов, то, что он ей сказал, было подленькой выжимкой из правды, по состоянию на текущий момент. Уже собравшись домой, он почти случайно открыл американский журнал по русистике и обнаружил в нем статью, дублирующую, вернее, предваряющую его рассуждения о блоковском тексте, причем в ней рассматривалась еще и третья, самая короткая вставка, которую он проглядел.

Следующее утро выдалось солнечным и теплым. Точно гуляка, проснувшийся после буйной ночи со свежей головой, Ричард лежал в постели, выжидая, в какой форме настигнет его похмелье – Анна с ее стихами или Корделия с ее выкрутасами. Ничего не дождавшись, он встал и отправился в ванную. Ванна, душевая кабина и два-три шкафчика были отделаны темно-серым материалом в прожилках, похожим на мрамор, но, говорят, гораздо дешевле и чем-то гораздо лучше мрамора. Тут же золотой стул, вернее, стул, покрытый золотой краской и изрядным количеством сусального золота, жался к золотому или как минимум позолоченному столику, увенчанному туалетным зеркалом в золотой оправе. На столике громоздились бутылочки, баночки, тюбики, флаконы, фиалы; в том числе, на выбор, девять или десять шампуней, некоторые из которых носили куда более громкое имя, чем просто шампунь. Средства, которыми пользовался Ричард, попадали к нему в белесых пластмассовых тюбиках, обязательно украшенных завлекательными надписями вроде «Сэкономьте 6 пенсов» или «15 % – бесплатно». В данный момент шампунь у него кончился, а он вознамерился помыть голову, поэтому наугад взял бутылку из шеренги на столике. Наугад потому, что какую бы он ни взял, она наверняка содержала удивительно редкую и сложную комбинацию практически недоступных ингредиентов, производимую только в Парагвае и специально доставляемую Корделии авиапочтой. Иногда она говорила, что эти средства – единственная роскошь, которую она может себе позволить.

А голову помыть, что делал он далеко не ежедневно, Ричард решил, потому что через час должен был заехать за Анной и отвезти ее в Беркшир, к знаменитому Котолынову, в надежде заручиться его поддержкой. Стоя под душем, который изнутри был куда скромнее, чем показался бы снаружи случайному посетителю, Ричард с приятным предвкушением, начисто лишенным беспокойства, с которым он совсем недавно думал об Анне, размышлял о предстоящей поездке. Почему? В русском языке наверняка найдется не меньше сотни поговорок, предостерегающих от того, чтобы задаваться такими вопросами. Даже не пытаясь вспомнить ни одну из них, Ричард сосредоточился на упоении солнечным светом и на обычных повседневных делах. Потом вдруг возникло необычное дело, которое заставило его вернуться в кабинет всего за несколько минут до отъезда.

– Это Ричард? – осведомился в трубке голос Фредди. Для человека совершенно трезвого она говорила слишком отчетливо.

– Да, а Криспин там? Вернее, здесь, или что там в таких случаях говорят? Словом, можно я, можно мне, мог бы я с ним поговорить?

– Ну конечно, а как там моя старая приятельница, как ее там, экая еще чертова рань, ну, Господи, Ричард, как там, как там старая кляча Нгорррнндуэлия, сегодня и вообще? Э-э…

– Спасибо, замечательно, – ответил Ричард, невольно подумав, что в общем-то Корделия не настолько уж хуже других, и если разобраться, жены все друг дружки стоят. – Криспин дома? – Вести по частной телефонной линии такие пустопорожние разговоры было не принято.

Раздался звук, будто кого-то не слишком аккуратно придушили, и вскоре вслед за ним – голос Криспина, слегка запыхавшийся, словно его оторвали от отжиманий, и исполненный особой приветливости точно они не разговаривали несколько месяцев. Замечательно, возгласил он, значит, вы все-таки едете нет, ничего такого особенного, о чем следовало бы помнить, кроме, конечно, того, что русским вообще нельзя доверять, особенно знаменитым и выдающимся.

Ричард проговорил в установившееся выжидательное молчание:

– Кажется, я попал в такое положение, что как минимум одной русской мне придется доверять. Не особенно знаменитой.

– Ага.

– Я подумал, что тебе лучше об этом знать.

– Правильно. А как это отразилось на внутриполитической ситуации?

– Внутриполитической?…

– Господи, я хочу сказать, Корделия знает? Ты ей собираешься…

– Я не сказал ей ни слова, все отрицал, но, по-моему, она…

– Но когда она неожиданно вошла в комнату и застукала тебя на юной дочери степей, она не поверила, что ты просто обучаешь ее камберлендской борьбе.

– Знаешь, мне пора ехать. Сегодня пятница, все ринутся из города в западном направлении.

– Прости, Ричард. Как бы там ни было, она знает.

– Практически да. Понятия не имею откуда. Честное слово, мне всегда казалось, что она видит только то, что хочет видеть, да и то в ограниченных количествах.

– Бывают эгоисты, которым хоть бомбы взрывай под носом – не заметят, если только им ненароком не оторвет ногу. А бывают такие, что посмей только дохнуть на цветочек в их садике – голову оттяпают. А еще бывают такие, которых бросает из одного в другое. Тебе стоило бы поболтать с Годфри.

– Ты не смейся, но Корделия сказала, что мы с ним очень похожи.

Это откровение Криспин проигнорировал. Помолчав минуту, он сказал:

– Кое-что из того, что он о ней рассказывал, звучит совсем не смешно. Лучше бы тебе это выслушать, для твоей собственной безопасности.

– Как-нибудь выслушаю. Ну…

– Для тебя ведь это в новинку, правда? Я имею в виду, все эти дела.

– Пожалуй, что так. Да, именно так.

– А как насчет чувства вины? Угрызения совести, самоедство. Раскаяние.

– Пока до этого, как до луны.

– Вот и держи их на таком расстоянии, а то отпихни еще подальше. Потребуется помощь – зови меня. Хотя, пожалуй, Годфри все-таки тебе лучше поможет. А на всякий пожарный случай, конечно, есть еще и Фредди.

– Да, конечно. Я потом дам тебе знать, как там с Котолыновым.

Если не считать многозначительного полуночного хлопка дверей спальни и двадцатиминутного взрева хорового пения в сопровождении оркестра, включенного на полуноте и столь же резко обрубленного на кухне, в час завтрака, Корделия ни звуком не дала о себе знать, – Ричард не видел ее уже почти двадцать четыре часа. Перед самым отъездом он подумал, не оставить ли ей записку с уведомлением что скорее всего, он еще вернется, однако сразу несколько причин, главной из которых была лень, помешали ему это сделать. Тем не менее он намеренно распахнул настежь дверь своего кабинета, разложил на виду всякие красноречивого вида бумаги, вроде раскрытых тетрадей и незаконченного письма к Халлету в пишущей машинке. Довольно для всякого, кто хочет понять намек, а тот, кто не хочет… может пойти и засунуть палец себе в задницу, – подумал он, завернув фразу с удивительной для себя лихостью.

Накануне вечером он заправил «ТБД», поэтому теперь сразу же влился в поток, стремящийся к югу, причем особое наслаждение ему доставило то, что удалось заставить усатого водителя-ученика с инструктором пообок панически затормозить метрах в двадцати от него. Так тебе и надо, подумал он. Сегодня замечательный день, и он едет за город с девушкой, ну, вернее, с существом женского пола. Что, кто-то так ее назвал? – удивился он. Ну что ж, всякий, кто посмеет, может пойти и…

Когда он подрулил к дому в Пимлико, девушка, или существо женского пола, выскочила на тротуар с такой стремительностью, что стало ясно – она заприметила его заранее. Ричард не мог ее ни с кем перепутать, но будь он человеком более галантным, он сделал бы вид, что в первый момент с трудом ее признал. Впрочем, даже он не мог не отметить, что она выглядит словно бы свежей копией с самой себя – помолодевшей и даже расцветшей. Щеки ее заливал нежный румянец, которого, он мог почти с полной уверенностью сказать, раньше там не было. Человек более тщеславный как минимум поразмыслил бы, не он ли тому причиной. Ричарду это даже в голову не пришло. Он стремительно вылез из машины и улыбнулся Анне.

– Как ты замечательно выглядишь, – проговорил он.

– Ты научишь меня говорить по-английски? – спросила она, целуя его.

– Да, если хочешь, только, конечно, это потребует времени.

– Это тебе. – Она подала ему небрежно сляпанный сверток из простой бумаги.

– Спасибо. Все зависит от того, насколько хорошо ты хочешь выучить английский, – сказал он, развертывая бумагу, доставая и расправляя замечательный сине-красный носовой платок.

– Ну, я знаю, что никогда не научусь говорить так же красиво, как ты по-русски.

– Мои любимые цвета. Как ты узнала?

– Догадалась. – Анна улыбнулась и кивнула головой.

– Боюсь, я тебе ничего не принес, любовь моя.

– Не страшно, это не имеет значения.

– Сколько, ты сказала, тебе лет?

– Я не говорила, но все равно спасибо.

– Что, хотел бы я знать, они себе думают? – проговорил чей-то голос по-английски. – Стоят, понимаешь, поперек тротуара и лопочут на своем дурацком языке, прямо как у себя дома. Что еще за язык-то, польский, венгерский? – Голос по-прежнему был слышен, поскольку его обладатель, патлатый господин средних лет, одетый как юнец на каникулах, продвигался вперед крайне неспешно. – Не тот, так другой, мне лично без разницы, а вам?

– Они, однако, тратят деньги в наших магазинах, – заметил его спутник, помоложе и покоротковолосее.

– Сразу видно, у этого парня костюм ненашенского производства.

– Извиняюсь, извиняюсь, английский друг, – окликнул Ричард, протягивая к нему руку – Где у вас есть парламент, премьер-министр и мистер спикер?

– Далековато отсюда будет, приятель, – ответил прохожий постарше, даже не пытаясь говорить медленнее или отчетливее. – Я бы на твоем месте взял такси. Или еще можно на автобусе. Понимаешь? Автобус?

– Еще Быг-Бен и Давунинг-стрыт?

– Стой где стоишь, автобус придет через минуту. Знаешь, что это такое – минута?

– Английский друг! – возгласил Ричард, кидаясь к нему с распростертыми объятьями. – Большой тебе спасибо от русский друг!

– Я и вообразить себе не могла, что ты способен на такие выходки, – сказала Анна, когда пространство перед ними внезапно очистилось. – В Москве бы это, может, меня не так удивило.

– Только не надо мне грузить всякую гиль про милых неотесанных сельских жителей, – рявкнул он. – Не забывай, я и сам из них.

– Ричард, откуда в тебе это?

– Да на меня впервые такое нашло. Ну, во всяком случае, впервые за долгое время. Наверное, это от отца. Он вечно вгонял нас с сестрой в краску, притворяясь пьяным или глухонемым. Однажды чуть не дошло до драки, когда он надумал изображать пьяного американца перед настоящим американцем. Акцент у него плохо получался. Как и у всех людей его поколения.

– А чем твой отец занимался? – Анна уселась на переднее сиденье «ТБД» и сноровисто пристегивала ремень безопасности. – Он еще жив?

– Нет, умер восемь лет назад, – ответил Ричард, поглядев на нее пристально, но без всякого удивления. – Что делал? Ну, продавал щетки, вернее, помогал их продавать.

– Зубные щетки?

– По большей части нет. В основном щетки, какие используют на производстве. Довольно скучно.

– Это он подбил тебя учить русский?

– Ну да, скажешь тоже. Просто еще в школе я как-то прочитал рассказ Чехова, по-английски, разумеется. Теперь даже не могу вспомнить, какой именно. Папа и до того считал меня ребенком со странностями, а тут и вовсе пришел к выводу, что я человек конченый.

Ричард надеялся, что, поведав все это, но не больше, он растормошит Анну и она заговорит о своей семье, может даже о своем брате, но надежда не оправдалась. Надо сказать, она и вообще мало говорила о своей жизни, все больше о разных местах в Москве, о московском транспорте, московских магазинах, – и это давало ему повод достаточно часто смотреть на нее. Собственно, иногда лучше бы ему было смотреть, что творится на дороге, – водитель цементовоза излил на них бурный поток забористого лондонского субстандарта, о котором Анна раньше знала только понаслышке.

Солнце все еще светило, когда они одолели тягомотину заторов, задержек и пробок на трассе. Как же без этого. Ричард, собственно, даже радовался этому, потому что досада помогала ему не бередить саднящий факт – что сидящая с ним рядом привлекательная, желанная девушка является в то же время непоправимо бездарным поэтом. Как бы там ни было, какая-то неизвестная сила старательно следила, чтобы все неприятности оставались на расстоянии, – так бывает с налогами, которых еще не потребовали, но обязательно потребуют, так же, наверное, бывает с нечистой совестью. Возможно, в его голове действительно шел процесс низведения ее поэзии до уровня – как там Пэт выразилась? – хобби. Однако о непосредственном разговоре на эту тему ему было даже страшно подумать.

Очень, очень нескоро они свернули с трассы на дорогу, которая вилась прямо посреди полей, а не на порядочном расстоянии от них. Анна перестала объяснять ему, что в Москве уличным воришкам уже нечем поживиться у прохожих, кроме надетых на них обносков, таких же, как обноски, надетые на всех остальных, и стала озираться по сторонам.

– Видимо, в такой маленькой стране волей-неволей приходится пускать в дело каждый клочок земли, – проговорила она сочувственно. – Впрочем, я думаю, все гости из России что-нибудь такое говорят и тебе уже надоело. Ничего, что я не оригинальна, а?

– Разве ты не оригинальна? Мне казалось, еще как. – Ричард начал говорить без тени иронии, но быстро сменил интонацию. – Да. Хотя, впрочем, ты знаешь, не так уж много я вижу гостей из России.

– Разве? Мне казалось, ты каких только русских не знаешь в Лондоне.

– В общем, немногих. Я на пушечный выстрел не приближаюсь ко всяким официальным лицам и их окружению, вот к посольству например…

– И правильно делаешь – они либо стукачи, либо зануды.

– Те, с кем я общаюсь, все, в общем, из одной категории – старики, которые осели здесь. Ну и, конечно, их дети, хотя иногда…

– Ты имеешь в виду эти несчастные полутрупы у госпожи Бенды и им подобных. Я все думаю о них, и всякий раз, как думаю дольше двух секунд, мне хочется повеситься. Я и других таких же видела. Наверное, профессор Леон с Хампарцумяном и эти их две старушки тоже из той же категории, просто их я лучше знаю. Все они – как персонажи из сказок; обреченные стареть и умирать, а внутри оставаться прежними, с теми же идеями, мыслями и воспоминаниями, как в тот день, когда они попали из настоящей жизни в заколдованный сад. Ричард, ну ведь ты наверняка знаешь и других русских, другого поколения.

– Да, знаю, хотя и немногих, но у нас с ними очень мало общего.

– Как, ведь у вас нет языкового барьера?

– Здесь они не хотят говорить по-русски, Анна, они хотят говорить по-английски, а еще лучше – по-американски. Это то, к чему они стремятся, ради чего приехали. Ты считаешь, они не правы?

– Разумеется, считаю. – При одной мысли об этом она вспыхнула от гнева. – Как они могли бросить свою страну? Они что, и семью бы свою бросили? Я не имею в виду уехать на время или выйти замуж, но бросить совсем, забыть, сделать вид, что у тебя вообще нет никакой семьи? Ты бы так смог?

– Ну, а если бы, предположим, отец бил меня? Без всякого повода?

– Даже если бы и бил! Тем более надо остаться! А кто защитит твою мать? Сестер, младшего братишку? Смотри, я – единственная русская в Англии, которая не стесняется говорить по-русски, которая, не хочу тебя обидеть, не хочет выглядеть ни англичанкой, ни американкой, – да, я попросила научить меня английскому, но это только из-за тебя. В России всегда было плохо, и всем ясно, что теперь становится еще хуже, скорее всего, лучше не станет никогда и уж всяко не на моем веку, но это моя родина, я там живу, там мой дом. Единственная беда во всем этом – то, что я люблю тебя, а твой дом – здесь, и ты ведь никогда не уедешь из Англии, правда, никуда и ни за что? Правда?

В последних словах прозвучала полная безысходность. Ричард порадовался, что парой минут раньше остановил машину и съехал на обочину.

– Я как-то об этом не думал, – проговорил он. – Но я люблю тебя.

Только сейчас он заметил, что на ней темно-красное платье, которое выглядит изящно и очень ей идет. Точнее, на его взгляд, оно выглядело таким же необычайным и поразительным, как любой из нарядов Корделии, и он чуть было не подумал, а хорошо бы Корделия оказалась здесь и объяснила, что между ее нарядами и этим на самом деле нет ничего общего. Нет. Все-таки не подумал.

– И пятиминутного разговора с тобой достаточно, чтобы понять, что ты никогда не уедешь из Англии. При одной мысли об этом ты становишься совершенно другим человеком. – Анна сидела и улыбалась ему, уронив руки на колени. – Я слышала, что ты сказал, любимый. А теперь давай-ка заводи машину и поехали. Я так полагаю, то, куда мы едем, не очень далеко от лондонской трассы.

– Всего несколько миль. Можно я…

– Ты о чем?

– Я так полагаю, ты раньше видела этого Котолынова?

– Никогда. Ричард, он же уже почти двадцать лет живет на Западе.

– Господи, неужели так долго? Ах, ну да, конечно, он ведь какое-то время провел в Гарварде, верно? Я все гадал, почему он не остался в Штатах.

– В Америке и без него слишком много русских писателей. Начиная с Солженицына.

– А. Ты хочешь сказать, он испугался конкуренции?

– Это одна из бед всех, кто уехал жить за границу. Каждого провозглашают истинным голосом России, а быть одним из дюжины истинных голосов не так уж весело. Понятное дело, Котолынов утверждает, что в Англии жить куда приятнее. Скорей всего, так оно и есть.

– Ты слишком строга к нему, Анна. Не забывай, он отсидел восемь лет в Воркуте, а потом еще была история с этой, как ее там…

– Что ты, я не осуждаю его за то, что он уехал, и никогда не стала бы осуждать. И никто из тех, кто знает, как оно там, не стал бы. Ни один русский. Испытали на собственной шкуре. Не надо, пожалуйста, я знаю, что мне лично очень повезло.

– У меня нет никакого права судить об этом. Прости.

– И все-таки ты чувствуешь мое осуждение и осуждаешь это осуждение.

– Ну, поскольку через несколько минут теб предстоит с ним встретиться…

– У тебя что-то на уме. Давай выкладывай.

– Ну… ты ведь, наверное, знаешь эту историю про Ахматову и ее сына. Про другую Анну.

– Она умерла, когда я была совсем маленькой Когда-то ее стихи были запрещены, но давно. А что случилось с ее сыном?

– Я не знаю подробностей, но, в общем, у ее сына были какие-то неприятности с властями. Или могли бы быть, если бы он не перестал чем-то там заниматься. И тогда… Ахматова стиснула зубы и написала оду Сталину и… его оставили в покое. Она поступилась своей совестью ради сына.

– И молодец, – без колебания отозвалась Анна. – А что ей еще оставалось? Совершенно правильно сделала, хотя, видит Бог, у нее просто не было выбора.

– Людям со стороны легко высказывать такие скорые и решительные суждения. Людям вроде тебя. Вроде меня, но и вроде тебя тоже. Но смысл моего рассказа не в этом. А в том, что, когда это случилось, никто не сказал ей ни слова. Ни упрека, ни сострадания, ни поздравлений, ни сочувствия, ни сожалений – ни слова, ни в осуждение, ни в поддержку. Ни молчания, ни отведенного взгляда. Ни от кого – ни от друга, ни от поклонника, ни от противника, ни от соперника, ни от бюрократа, ни от продавшегося властям писателя, ни от единого мужчины, ни от единой женщины. Потому что все поняли. Прости, Анна.

– Ты опять решил остановиться?

– Нет, ищу проселочную дорогу, уходящую вправо. Подожди-ка, кажется, вот она. Да, все правильно.

– С Котолыновым не совсем так, – помолчав, проговорила Анна. – Дело не в том, что он уехал, а в том, как он это преподносит. Будто все, кто остался, либо выродки, либо циники, либо стукачи.

– На самом деле ему только приписывают такие слова.

– В общем, да. Согласна с тобой.

– Кажется, мы почти доехали.

Они почти добрались до Верхнего Рэмсбери, деревни, в которой, по сведениям, обретался Котолынов, и вскоре почти выбрались из нее, не обнаружив никаких признаков «Розового коттеджа», его предполагаемого обиталища. Потом пожилой местный житель, одетый как браконьер из старого фильма, блеющим водевильным голосом объяснил им, куда ехать, а его стоявшая рядом родственница-или-знакомая, рослая девица в парадном костюме для верховой езды, тем временем молча на них пялилась. Плакат в окне соседнего магазина «Товары для здоровья» приглашал ознакомиться с имеющимися в продаже разнообразностями, ни больше ни меньше.

Когда они отъехали, Анна начала было:

– Этот человек из тех…

– Никоим образом. Те уже повывелись, во всяком случае в Англии. Уж всяко на юге Англии. Прости, этот «Розовый коттедж» не дает мне покоя. Тут что-то не так. Такого названия просто не может быть.

– Почему? Простенькое, миленькое названьице…

– В том-то и дело, как раз такие названьица настоящим коттеджам, в которых живут люди, и не дают. Разве что для смеха. А, наверное, это он и есть.

– Я не понимаю, Ричард.

– Первый поворот налево после автобусной остановки. Скорее всего, окажется, что никакой это не коттедж, а мусорная свалка. Или вертолетный ангар.

– А я думала, только в России вещи не называют своими именами.

– Извини, любимая, я просто немножко нервничаю – из-за этой встречи с Котолыновым.

– Мне казалось, вы с ним знакомы.

– Нет, встречались пару раз на пару минут, много лет назад, когда он приехал из Америки. Ну вот мы у цели. Окончательно и бесповоротно у цели, Господи прости, как сказал бы Криспин.

Указатель в форме пальца указывал в сторону «Розового коттеджа», туда, где сквозь ворота, для пущей надежности помеченные надписью «Розовый коттедж», открывался вид на компактный домик, построенный или полностью перестроенный году этак в 1980-м, украшенный табличкой «Розовый коттедж». Между изгородью и домом были в изобилии посажены многочисленные растения, и все, которые Ричард сумел разглядеть, оказались розами. Некоторые из них даже пытались вскарабкаться на стену у крыльца. По Анне было заметно, что она думает, какое тут все английское.

На призыв нежданно простецкого звонка без промедления явился гладко выбритый мужчина лет шестидесяти, в поношенных серых фланелевых брюках и в теплой рубахе.

– А, милости просим, – проговорил он приветливо с американским акцентом. – Никак доктор Вейси и мисс Данилова?

– Они самые. Мы хотели бы видеть мистера Котолынова.

– А вы его и видите, и будете видеть, пока не повернетесь ко мне задом. Я Котолынов. Заходите.

Внутренняя обстановка коттеджа, по понятиям Ричарда, была выдержана в сдержанно-американском стиле, точнее говоря, не в типично английском и не в восточноевропейском, впрочем, улавливал он это только по разрозненным деталям, например по мимолетному дуновению стужи, насланному кондиционером. Для начала он немного потаращился на Котолынова, который в ответ от души похохотал над ними обоими, в основном над ним.

– Я знаю, как это гнусно с моей стороны, но просто не могу удержаться. И знаете, в общем не вижу особой нужды удерживаться, потому что именно так я веду себя здесь все время. – Он помолчал. – Или почти все время. – Обернувшись к Анне, он мгновенно и всецело преобразился, как преображается всякий двуязычный человек, переходя с одного языка на другой, а может, и не только с языка на язык. – Примите мои душевные извинения, госпожа Данилова, за то, что я не сразу обратился к вам с родной речью. Это следствие жизни за пределами России.

– Конечно, – с улыбкой кивнула Анна. – Но я сразу вас узнала.

– Надеюсь, не по фотографиям, где я весь волосатый? Или, Боже сохрани, не по акценту?

– Нет, у вас вид русский.

– Дерьмо поднебесное, – высказался Котолынов, мгновенно переходя на английский. – Боже меня сохрани еще раз, только русская могла это заметить. Вы знаете английский?

– Недостаточно, чтобы говорить, – ответила Анна.

– Жаль. Мне теперь по-английски проще.

Он посмотрел на Ричарда, который высказал вслух то, о чем думал практически с самого приезда:

– Вы сильно изменились за последние годы. Я видел вас в какой-то телепередаче в середине восьмидесятых, и тогда вы были – ну, весьма и весьма русским.

Котолыновские манеры снова переменились, и он заговорил, подделываясь под англичанина:

– Ну конечно, тогда я еще был высланным русским писателем, этаким, понимаете ли, господином, с ног до головы в проблемах адаптации к новой культуре, да еще и с бороденкой – вернее, с тем, что успело отрасти за две недели. – Его опять снесло в американский акцент. – И было это довольно гнусно с моей стороны, и я тогда принял твердое решение: никогда больше не выступать в этой роли. Так, прежде чем мы все усядемся…

Анне, которой, судя по виду, удавалось уследить за общим смыслом диалога, было объявлено, что ей наверняка нужно в уборную, и чуть ли не приказано отправляться наверх. Котолынов усадил Ричарда перед широким окном, открывавшим вид на еще некоторое количество роз и непритязательную садовую скульптурку.

– Кофе, доктор Вейси? Или спиртного?

– Ни того ни другого, спасибо.

– Я признаю, что еще довольно рано, но иногда умеренная порция «Блэк Джека» со льдом в это время дня действует на меня очень умиротворяюще.

Котолынов подошел к шкафчику, напоминавшему буфет.

– Вы, похоже, досконально сменили облик.

– Здесь, в деревне, меня зовут американцем. Нет смысла останавливаться на полпути.

– А почему вы уехали из Америки?

– Я выяснил, что в Англии могу быть непохожим на других, не будучи при этом русским. Впрочем, есть и другая причина, которая, возможно, всплывет позднее. А пока скажите-ка мне, Ричард, какого вы мнения о ее стихах? Ну ладно, тогда я скажу за себя. По-моему, откровенное дерьмо.

– Значит, вы не подпишете ее обращение.

– Этого я не сказал. А как насчет вашего имени, оно там будет?

– Меня, собственно, об этом и не просили. – Ричард поколебался. – Я тоже считаю, что ее стихи – дерьмо.

– И правильно делаете, профессор, – согласился Котолынов, поднимая свою рюмку. – А на вид эта Аннушка очень даже ничего, а? – Он сделал паузу и бросил на Ричарда быстрый взгляд. – Да, я догадываюсь, что вы можете оказаться в очень щекотливом положении. И тем не менее.

Что-то такое в убранстве комнаты бросилось Ричарду в глаза – он не мог точно сказать, что именно, – что заставило его спросить:

– Вы ведь женаты, мистер Котолынов?

– Энди. Уменьшительное от Андрей. Да, женат. На американке. На сегодня я ее услал из дому.

– Вы услали из дому – американку?

– Конечно. Такое тоже возможно только в Англии. Вы уверены, что не хотите выпить? Да, я не совсем понял, что это за затея и с какой стати человеку вроде вас во все это ввязываться?

– Половину вашей порции. В общем-то ни с какой, только…

Появилась Анна, причем очень постепенно, словно давая мужчинам возможность, если потребуется перегруппироваться. Котолынов вовсю трудился, передвигая стулья, обозревая их и передвигая заново доставая печенье, сожалея о позорном отсутствии чая, осведомляясь у Анны, без тени любопытства, как ей нравится в Англии. Роль радушного русского хозяина он играл не с таким блеском, как роль американского эмигранта. Через несколько минут он заговорил:

– Скажите-ка мне вот что: кое-что я уже слышал от своих лондонских друзей, но что вам известно о мистере Криспине Радецки, и почему он взял на себя труд возиться с обращением к советскому правительству, с требованием исправить то, что весь мир воспримет, если вообще воспримет, как досадную ошибку местных судебных или тюремных властей? Почему?

– Мистер Радецки – юрист и бизнесмен чешского происхождения, – с готовностью отвечала Анна, – который, пользуясь своим колоссальным влиянием в Англии, помогает мне выступить с заявлением, обличающим варварство и произвол так называемой системы правосудия, по-прежнему не изжившей себя в Советском Союзе, выставить ее на международное порицание и вынудить советские власти признать, что они действуют вразрез со своей собственной конституцией. Даже то, что представляется досадной ошибкой местных властей…

– Нет-нет, я не о том, хотя я сам виноват, неправильно выразился. Как бы там ни было, вы ведь, Анна, сейчас цитируете мистера Радецки, он именно так говорит об этом деле? И именно в таких словах?

– На самом деле, нет. Я обобщаю его мысли, говорю то, что он мог бы сказать.

– Если бы говорил такими словами. А вы сами, голубушка, что думаете, почему он в это ввязался?

– Ну, естественно, я очень ему признательна, но в общем-то это не так уж его обременяет. Все сводится к тому, чтобы найти по справочникам или спискам телефоны нужных людей и позвонить им. Кроме того, я полагаю, что он получает удовольствие и удовлетворение от возможности продемонстрировать…

– Вот в этом я ни на миг не сомневаюсь, – прервал ее Котолынов, доставая почти непочатую пачку «Кэмела» и рассеянно закуривая, – другим он сигареты не предложил. – Хотя я никогда с ним не встречался, в это я охотно верю. Что-нибудь еще? На предмет почему?

– Я упомянула, что он чех по происхождению.

– Упомянули. И что из этого следует? У него появилась возможность насолить потомкам людей, которые много лет назад подмяли под себя его страну и до сих пор держат ее в подчинении. Раньше мы это называли национализмом. – Он кивнул Ричарду, словно заручаясь его согласием. – Разве не таковы побуждения мистера Радецки, Анна?

– Он хочет насолить русским или хотя бы показать, что он их противник. Наш противник.

– Ваш противник. Я американский гражданин.

– Наш противник в историческом смысле. Я полагаю, в 1948 году вы еще были советским гражданином, да и позднее тоже.

– Хорошо, убедили, Анна. Наш… противник. Сколь вы, однако, эрудированны для русской девушки вашего возраста. Ну ладно, вы можете еще что-нибудь добавить? Я имею в виду, о мистере Радецки.

– Пока только то, что, по его словам, он впервые в жизни участвует в кампании, которую можно рассматривать как вызов русским властям; возможно, он понял, что пора продемонстрировать свое отношение в действии.

Котолынов выпустил долгую струю дыма.

– А то будет слишком поздно.

– Я бы хотел напомнить, что Криспин такой же чех, как мистер Котолынов – русский, – вмешался Ричард. – Если разобраться, даже еще меньше. Криспин – урожденный гражданин Великобритании, сын натурализованных британских подданных. Он…

– Кроме того, – перебила его Анна, – у него есть еще один повод, очень веский, считать себя противником Советского Союза, но я пока намеренно о нем не упоминала.

– И не упоминайте, дорогуша, – еще стремительнее прервал ее Котолынов. – При всем вашем расположении, уважении и признательности к мистеру Радецки, вы его не одобряете, и это было ясно с самого начала. Он богач, он буржуй, он, как вы только что чуть сами не сказали, капиталист. В сложившейся ситуации вы не можете позволить себе роскошь осуждать его за это. Что бы вы там ни говорили, вы играете в политическую игру, а даже люди с большим весом в политике, чего о вас не скажешь, не всегда могут позволить себе разборчивость в выборе союзников. Это вам любой марксист скажет.

Ричард вставил, довольно запальчиво:

– На самом деле Криспин не приемлет коммунизма прежде всего из-за вопроса о правах человека, хотя, возможно, среднему марксисту и не хватит ума это понять.

– Я не марксистка, – добавила Анна, хотя, по мнению Ричарда, недостаточно возмущенно, а на лице Котолынова на миг появилось свирепое выражение.

– Знаю я этих «немарксистов», – проговорил он. – То же самое, что и «нехристиане». С той лишь разницей, что к первым я отношусь с определенной нежностью, потому что сам когда-то им был. То бишь марксистом. Господи помилуй. Подумать только.

– Я смотрю, вы оба пьете, – заметила Анна, – Может, нальете и мне?

– О чем разговор, милая немарксисточка. То есть, конечно, душенька, простите меня. Чего вам предложить? Бурбон, скотч, джин? Или предпочитаете воду?

– Я так полагаю, водки у вас нет?

Котолынов расхохотался еще безудержнее, чем при знакомстве.

– Если кому и требовалось лишнее доказательство вашей полнейшей безвредности, – проговорил он, все еще посмеиваясь, – вы его сейчас предъявили. Вредоносный человек, сидя там, где вы сейчас сидите, запросил бы коньяка. Есть у меня водка. Правда, не исконный продукт, полученный путем перегонки опилок и обезьяньей еды, который так ценили московские знатоки в мое время. Вот, «Смородинская», – возгласил он и зычным голосом зачитал, переводя с английской этикетки: – «Изготовлена по технологии «Сыновей Петра Смородина», поставщиков двора Его Императорского Величества, 1888–1917». Впрочем, думаю, американцы здорово усовершенствовали эту самую технологию. Вам как налить, Анна? Со льдом? Или водкатини?

– Просто водки, – проговорила Анна, улыбаясь совсем не заискивающе и не вызывающе, за что понравилась Ричарду еще сильнее, чем раньше.

– Может, и вам чуть-чуть для бодрости, Ричард… Вам известно, что Сталин, говорят, любил приправлять водку острым перцем? С чувством юмора у него все было в порядке. Ну, вроде бы мы разобрались, о чем идет речь. Политика. Все это – политика. Определенной разновидности или сразу нескольких разновидностей для Криспина Радецки. Своей разновидности для каждого из нас. Я прав, дружочек? Ведь согласитесь, вы испытаете разочарование, если вашего брата вдруг ни с того ни с сего возьмут и отпустят. Да, вы почувствуете радость и облегчение, но еще и разочарование. Вы не просто вынуждены делать политические заявления, вам еще и нравится их делать. Как и мистеру Радецки. Я прав?

Бросив взгляд на Ричарда и поразмыслив про себя, Анна утвердительно качнула головой.

– Хорошо. Замечательно. Тут я на вашей стороне. На самом деле я сильнее на вашей стороне, чем вы сами, как бы глупо это ни звучало. Мой отец был врагом народа. Ну ладно, тут, если поискать, может, и можно было бы найти какие-то основания. Двенадцать лет. Моя мать была женой врага народа. Тут какие уж могут быть основания. Восемь лет. Я оскорбил советского чиновника при исполнении служебных обязанностей. Признан виновным. Восемь лет. Потом была та, которую я любил. Ей тоже дали восемь лет, за аморальное поведение, но она не досидела свой срок до конца. А ведь у меня были и другие друзья.

Я говорю вам все это, – продолжал без паузы Котолынов, – чтобы вы поняли, что вовсе не из-за того, что я не верю в ваше дело, не разделяю, полностью и всецело, ваших взглядов, не испытываю того, что по-английски называется commitment,[8] – тут он бросил взгляд на Ричарда, – я отказываюсь подписать ваше воззвание. Мое решение неколебимо. У меня есть на то свои основания, но вам, возможно, недосуг их выслушивать. Если все-таки хотите выслушать, милости прошу остаться. Если нет…

Ричард подошел к Анне, сел с ней рядом на кожаную кушетку и взял ее руку.

– Мы останемся, – сказал он.

– Беда вашего воззвания и вашей акции вот в чем, – начал Котолынов, потом протянул руку и поставил недопитую рюмку на полку, куда трудно было дотянуться. – Прошу прощения. Мои личные возражения вызваны тем, что ваши действия имеют привязку к одному из аспектов литературы. Творчество Анны, ее статус, сам факт, что она пишет стихи, используются в политических целях. С этим я не могу согласиться. Во всем мире литература ищет спасения от политики, и если не оказывать сопротивления, политика задавит литературу. Литературу нельзя задавить извне, уничтожая писателей, запугивая их, не издавая их книг, хотя, как все мы имели возможность наблюдать, можно попытаться это сделать, устроить изрядный переполох и от души поразвлечься. Однако гораздо действеннее другое – заставить писателей уничтожить литературу своими руками, уговорив подчинить ее политическим целям, как вы и предлагаете.

Как я сказал, это происходит во всем мире. Может быть, я и преувеличиваю, возможно, в Исландии, или Швейцарии, или Уганде, или Сингапуре это не так. Да нет, в Уганде-то уж наверняка так, а? Да и в Сингапуре тоже. В России это очень долго было именно так, гораздо раньше тысяча девятьсот тридцать первого года или там, к примеру, тысяча девятьсот семнадцатого. Если ограничиться рассмотрением того, чем занимаюсь я, то есть романа, в России он прожил свою жизнь от рождения до смерти менее чем за сто лет. Как литературный жанр он сохранился и по сей день, но полностью превратился в политику. Даже произведения, я имею в виду романы, Солженицына, великого писателя, вернее, писателя, который мог и должен был стать великим, подпорчены тем, в чем он и сам не раз признавался, – неотделанностью, дурной композицией, многословием, результатом того, что он варился в котле советской литературы. А еще они подпорчены, вконец испорчены, изничтожены тем, чего он никогда не признавал: каждое написанное им слово – политика. Возьмем «Доктора Живаго», которым так восхищаются на Западе. Вот пастернаковская поэзия сумела устоять, осталась незапятнанной. Стихи, наверное, проживут дольше прозы. Хотя, должен вам сказать, и здесь видны все признаки беды.

Я хотел бы, по возможности, ничего не говорить о самом себе, однако кое-что придется сказать. Когда у меня никого не осталось, никого, кто мог за меня пострадать, мне удалось уехать в Америку. Там у меня появилась возможность писать, говоря точнее, я смог закончить и опубликовать большую трилогию из русской жизни, благодаря которой, сколько я понимаю, вы в конце концов и оказались здесь. Я ее закончил. Я хотел назвать ее «Поздняя весна», потому что, как мне казалось, это книга о человеке, который не сумел обрести любовь в молодости, но обрел ее позднее. Однако напечатана она была как «Изгнанник в снегах», поскольку издателю показалось, что это книга о лагерях, советской власти и КГБ, по крайней мере, так он мне сказал. И когда я прочел уже изданную книгу, я понял, что он прав. Там что ни слово, то политика. Да и не могло быть по-другому. Подождите, не перебивайте, не надо пока ничего говорить.

Что я сделал дальше? Денег мне хватало, поэтому я больше не писал, учил английский, преподавал, читал лекции. Я задумал написать роман по-английски. Для начала только один, но чтобы за ним последовало несколько или даже много других – мне было всего сорок семь лет. Однако вскоре я понял, что страна, где я живу, очень умные и милые люди, среди которых я живу, не признают романов. Им больше нравятся книги – разумеется, книги об Америке, – которые даже и не называются романами. Ну а уж если книга, по дурной авторской прихоти, оказалась романом, пусть в нем будет как можно меньше вымысла. Может, все дело в том, что американцы – люди впечатлительные и от того, что кто-то придумывает из головы, из ничего, людей и события, им становится не по себе. Ну, а если уж вам очень хочется написать роман, не надо, пожалуйста, рассказывать о жизни и смерти каких-то там персонажей, о детстве, любви, женитьбе, разлуке, об утратах, страданиях, душевной боли, угрызениях совести, мужестве – все это старье вызывает чувство неловкости. Не надо нам никакого воображения, никакого искусства, нам нужна только констатация фактов. Факты – вообще хорошая вещь, вы заметили, что теперь не только люди, а даже здания, футболки, тарелки в ресторанах стали констатировать факты? Факты в романах – особого толка, потому что они относятся – догадались к чему? Правильно, к политике. Хиросима, Уотергейт, Вьетнам, не говоря уж о Камбодже, фашизм, расизм, феминизм, гомосексуализм, причем не что-то одно, а все скопом, плюс еще Голливуд, потребительство и, как его там, Господи прости. Теперь вы поняли, что для меня это было все равно как снова оказаться в России?

Куда же мне было податься? В Австралию, писать романы про Айерс-Рок, Порт-Джексон и Галлипольскую операцию, или в Новую Зеландию, писать, я уж не знаю, про маори и ядерный зонтик, или в Южную Африку, писать про Южную Африку? Если писатель живет в Гибралтаре, ему полагается писать про британское господство или испанские притязания, или и про то, и про другое, хотя он мог бы писать, например, про обезьян. Вот я и приехал в Англию, где большинство читателей считает, что писать надо только автобиографии, или общественно-исторические книги, или скандальные хроники, но все-таки еще не вымерло меньшинство. А возможно, я просто понял, что мне пора где-то осесть.

Почти сразу же Анна спросила:

– А как насчет осесть в Москве?

– В Москве! – повторил Котолынов, точно она говорила о Лхасе или мысе Горн. – Где больше не пишут ничего достойного названия романа. В единственном месте в мире, где литература задушила себя своей собственной рукой. Писателей винить не в чем, у них под рукой целых семьдесят лет реальности, о которых надо поведать миру. Плюс… кое-какие философские взгляды, которые надо изложить на бумаге. Или я не прав?

– Правы. Но там стихи пишут по-прежнему.

– Ах да, стихи. Вы уж меня простите, Анна, но мое воззвание к миру заключается в том, что я не подпишу вашего документа. В некотором смысле оно не менее значимо, чем ваше. Оно сводится к тому, что литература важнее, чем политика. У всех у нас разные понятия о своем так называемом призвании, однако то, что я писатель, для меня, как человека и как писателя, важнее, чем для любого другого то, чем занимается он, – надеюсь, я не слишком запутанно выразился. Важнее, чем для художника то, что он художник, а для композитора то, что он композитор, важнее, чем для любого, кроме, пожалуй, священника. А если у человека нет этого ощущения, так тогда, знаете ли, пусть лучше идет в шоферы. Да. Что ж, вот и все, конец истории. – Впрочем, взгляд, который он бросил на Ричарда, уклончивый и иронический, говорил, что по крайней мере последнее его высказывание не стоит принимать на веру.

Анна освободила свою руку из Ричардовой.

– Вы утверждаете, что литература важнее политики. Я признаю, что вы заслужили это право. А как по-вашему, литература важнее человеческой жизни?

– Нет. Литература связана с людьми уж всяко не меньше, чем политика.

– Однако еще никто не умер с голоду из-за недостатка слов.

– Я, кажется, припоминаю, что когда-то это утверждение оспаривалось в очень высоких кругах. Однако, солнышко, если мы с вами заведем эту волынку, Ричард пожалеет, что выучил русский. Вместо этого, Анна, у меня к вам огромная просьба: я сказал, что никогда больше не приеду в Москву, и я действительно не приеду, но меня по-прежнему интересует, что там происходит, от пустяков, вроде положения дел в Союзе писателей, до серьезных вещей, вроде того, где теперь покупают лампочки. В мое время один славный человек таскал их с радиостанции. Умоляю, расскажите. А между делом можете выпить еще водки, или, если хотите, кофе, или стаканчик лимонада, который так хорошо делает моя жена. Она еще девочкой научилась в Джорджии. Кстати, Грузия по-английски тоже «Джорджия», и две эти Джорджии очень во многом похожи. И там, и там растут фрукты.

Ричард, как и Анна, выбрал лимонад, в котором для пущей изысканности, чуть-чуть не хватало сахара. Минут через двадцать он услышал, как где-то вдалеке открылась и сразу же закрылась дверь. Котолынов резво вскочил и вернулся с большим голубым тазом, наполненным срезанными розами всевозможных размеров и форм, чайными, алыми, кофейными в разной степени розовыми, терракотовыми, белыми. Быстрыми, спорыми движениями он рассовал их по белым вазочкам и плошечкам, которые неприкаянно стояли тут и там. Вода доливалась из специального кувшина.

– Воздух здешний нам подходит, – сказал он Ричарду по-английски, – а вот почва немножко гравистая, это не по нам.

– Розовый коттедж, – произнесла Анна по-английски, улыбаясь Ричарду.

Котолынов покаянно перешел обратно на русский:

– Вы уж меня простите, просто на эту тему как-то удобнее говорить по-английски. Да, все они из нашего сада. Кое-что я там делаю сам, бывает, что и стоя на карачках, прошу заметить, но срезать их приходит моя помощница. Ну-ка… взгляните вот на эту красавицу, разве не прелесть? Будто из чистого золота. Поди опиши словами. – Он затушил недокуренную сигарету. – Знаете, когда я вижу такие вот дивные вещи, я всегда вспоминаю одного типа, которого знал в Воркуте. Он был из… из надсмотрщиков. Больше всего он любил досматривать за ужином. Он ходил по столовой и этаким подчеркнутым движением доставал из вашей миски какой-нибудь кусок, ну, возможно, и не из вашей, а из миски соседа, и всегда только один, но это обязательно был очень вкусный кусок, например картофелина. Только это он и делал, вернее, ничего другого я за ним не замечал. Тем не менее я очень отчетливо его помню. Настолько отчетливо, что, всякий раз глядя на свои розы, думаю, как бы он осатанел от этого зрелища. Надеюсь, вы меня поняли.

Выпьете еще на дорожку? Да бросьте, ну, пожалуйста, на посошок. Ну, прошу вас.

Когда появились розы, Ричард подумал, что к ним-то и сводится тот заключительный жест, которого он ждал, однако, когда перед ним и Анной поставили щедрые «посошки», он понял, что жест еще впереди. Анна, судя по всему, тоже чего-то ждала.

Котолынов поймал ее взгляд. Сверкнув глазами, он проговорил:

– Боюсь, если вы вдруг надумаете отдать дань дряхлой традиции, в этом доме запрещены любые тосты, кроме здравиц Королеве и президенту Соединенных Штатов. Однако, принимая во внимание все обстоятельства… удачи нам и всем тем, к кому обращены наши мысли. – Он осушил свою рюмку, поставил ее на стол и посмотрел на часы: – Без пятнадцати час. Отлично. Как доедете до деревни, поверните налево, и по правую руку увидите «Кор Англэ», где, несмотря на претенциозное название, подают сносный обед. Я заказал вам столик на час. Не прикасайтесь к их кларету, а вот красное бургундское у них очень недурное. – Котолынов проводил их до входной двери и тут оставил. – Прошу прощения, я сейчас.

Анна коснулась Ричардова рукава, а потом пошла вперед, к машине. Появился, посмеиваясь себе под нос, Котолынов, с двумя томиками в ярких бумажных обложках, которые он вручил Ричарду. Верхний был озаглавлен «Байкальское чудище». Тогда же и позднее, по большей части позднее, Ричард прочел:

Эндрю Коттл – американец, свободно говорящий по-русски. Некоторое время учился в Москве и, поскольку отец его работал в Управлении лесного хозяйства, получил возможность непосредственно познакомиться с отдаленными уголками СССР. «Байкальское чудище» – четвертый из серии популярных романов о полковнике Томском, действие которых разворачивается во времена царей на русском «диком Востоке». «Вашингтон пост»: «Коттл разработал свой собственный жанр крутой, забористой приключенческой книги без школярской героики Флеминга». «Обсервер» (Лондон): «Шпионские приключения в старой России, за тысячи верст от банальностей холодной войны».

Все еще ухмыляясь, Котолынов следил, как Ричард пробегает строки глазами.

– Хочу вас сразу заверить, – проговорил он по-английски, – что все киргизы, туркмены и прочий сброд здесь абсолютные сволочи, и всем глубоко наплевать, какое там хреново «дело» они отстаивают. С другой стороны, в конце концов выясняется, что байкальское чудище – это всего-навсего пресноводный тюлень, который водится только в этом удивительном сибирском озере, о чем вы, возможно, и знаете, зато они нет. Ну что ж, рад был познакомиться, Ричард. Удачи вам.

Они обменялись рукопожатием. Все так же по-английски Ричард задал вопрос, который никогда не задал бы англичанину:

– Как вы думаете, все в конце концов образуется?

– В конце? В каком конце? – Котолынов опять на миг ощерился. – Она славная девочка. Достаточно умненькая, чтобы держаться тактично. Этакая негласная диссидентка, одна из последних, сколько я понимаю. Берегите ее, пусть даже она и никудышный поэт. Поэт ведь все-таки. И…

Он заколебался и, больше ничего не сказав, приветственно приподнял шляпу и скрылся в доме.

Анна разглядывала сочно-желтые разлапистые розы на кусте за углом, разглядывала с особой пристальностью, словно ждала от них какого-то наития. Заметив Ричарда, она зашагала к машине, возле которой они и встретились. Почему-то, сам не зная, почему, за что и до какой степени, он ждал от нее холодности, однако она улыбнулась ему открытой улыбкой. Походя поцеловавшись, они сели в машину. Прежде чем они отъехали, Анна проговорила:

– Какой замечательный человек. Такой жизнелюб. Я относилась к нему с предубеждением, но он совершенно меня очаровал. Теперь я его уважаю.

Ричард повернулся и поцеловал ее с гораздо большим жаром, чем прежде.

Глава тринадцатая

Обед в «Кор Англэ» оказался не просто сносным, а отменным. Они посвятили подозрительно много времени обсуждению этого факта, а также достоинств Котолынова и вероятных причин, по которым он отправил их сюда, вместо того чтобы разделить с ним сухую корочку. Ричарду очень не хотелось извлекать на свет «Байкальское чудище» и его собрата, поэтому он поведал об устройстве английских ресторанных заведений несколько больше, чем Анна хотела знать, а он – рассказывать. Время от времени он ловил себя на непреодолимом желании оказаться сейчас с Криспином на корте, но эти порывы тут же сменяла столь же непреодолимая радость, приправленная благодарностью судьбе, что он сейчас с Анной и, скорее всего, проведет с ней несколько ближайших десятилетий. Он как будто снова вернулся в молодость.

Красное бургундское, как и было обещано, оказалось замечательным. Ричард выпил пару бокалов, не больше, ровно столько, чтобы, в сочетании с выпитым раньше, вино лишило его способности к целенаправленным размышлениям. Что они с Анной будут делать, когда дообедают? Другой вопрос, предвечный вопрос, как выразились бы некоторые известные ему личности, – чего бы ему хотелось?

Что ж, можно сделать, например, вот что: отвезти Анну в «Герб Моранов» – вон там вывеска на ближайшем углу – и снять на ночь комнату для мистера и миссис Раскольников, – ночь, разумеется, завершится стремительно и скрытно задолго до наступления темноты. Почему бы нет, Анна вряд ли станет возражать.

Или станет? Хотя ничего не «случилось», и уж тем более не случилось, она, как и он сам, проявляла довольно вялый интерес к ресторанным наценкам на спиртное. Ему пришло в голову, что ее просто непроизвольно тянет поиграть на балалайке, как вот его тянет поиграть в теннис. Впрочем, скорее всего, в ее мыслях были ее стихи и их значимость в глазах других людей. Продолжая бубнить себе под нос о ценах на шампанское, Ричард мысленно вернулся к расколькиковской идее. Он как раз начал раздумывать, насколько часто люди предаются физической любви от нежелания говорить, но тут Анна, решительно тряхнув головой, взяла слово:

– Милый, я знаю, что тебя многое тревожит и отвлекает, что тебя ждут заботы, о которых я даже не имею права упоминать. Давай-ка тихонечко вернемся в Лондон, где у меня назначено несколько встреч. А если ты будешь так добр и закажешь мне стаканчик фруктовой наливки, я сделаюсь пьяной и сонной и просплю всю дорогу в твоей замечательной и такой покойной машине, а всякие важные вопросы мы решим потом, может быть завтра утром.

Говоря это, она бросила на него особый взгляд свидетельствовавший, что она не только все поняла, но как бы обозрела изнутри его голову, – это умение он считал одним из неоспоримых женских достоинств, недоступных мужчинам даже в первом приближении. Ее предложение выглядело замечательным, пока она его озвучивала, очень дельным, пока они досиживали в «Кор Англэ» и забирались в машину, не лишенным смысла, пока они катили по деревне и выбирались на трассу, и мучительно неправильным после. А все дело было во всяких важных вопросах. Пока они ехали и Анна спала, Ричард додумался до того, что такой вопрос на самом деле всего один, но зато его не сможет надолго задвинуть в угол ни болтовня о шампанском, ни мысли о теннисе, ни раскольниковская идея, ни сама Анна, – вопрос, как быть с Корделией. Когда, высадив Анну в Пимлико, он подошел к своей входной двери, вопрос этот вытеснил из его головы все остальное.

Впрочем, через пять секунд он улетучился оттуда напрочь, потому что его место занял человек, которого Ричард никогда раньше не видел, явившийся слишком уж, на его вкус, стремительно после явления другого нового персонажа – Котолынова. Этот новоявленный человек выглядел до такой степени русским, что, в принципе, никак не мог им быть, хотя, впрочем, когда он заговорил, в его английской речи послышался отчетливый, хотя и легкий русский акцент. Ричард слышал его голос и раньше.

– Доктор Вейси? Я Аркадий Ипполитов. Я на днях звонил вам на работу. – Безупречная визитная карточка, выдающая дизайном и качеством печати несомненное американское влияние, перешла из рук в руки. Среди прочего разного, на ней упоминался Специальный комитет по культурным связям, который до этого упоминался по телефону. – Мы с вами договорились встретиться, но, видимо, какие-то неожиданные обстоятельства помешали вам, и вы даже не смогли мне об этом сообщить. Полно, я знаю, что вы очень занятой человек, а я своего рода профессиональный приставала, пожалуйста, не извиняйтесь. Я не смог связаться с вами сегодня утром, но поскольку я совершенно случайно оказался поблизости…

Кем бы он ни был, Ипполитов явственно и, надо сказать, весьма обоснованно ожидал, что его пригласят войти в дом, раз уж они с хозяином, у которого в руке ключ, столкнулись на пороге. Ричард как раз собирался бездумно вставить ключ в замочную скважину, но тут изнутри донеслось оглушительное верещание, стенание и топотание доброй сотни шотландских горлодеров в шапочках и килтах, надрывавшихся на магнитофонной пленке или по радио. В тот же момент перед умственным взором Ричарда с убийственной отчетливостью и силой всплыл образ Корделии, и он застыл, не донеся ключ до цели.

– Боюсь, моя жена как раз устраивает концерт, – проговорил он с беспечным смешком, взывавшим к мужской солидарности.

– А, понятно, – вежливо кивнул Ипполитов. – Тогда…

Вспомнив с усилием, на котором из запястий следует искать наручные часы, Ричард взглянул на циферблат или на его окрестности.

– Пойдемте куда-нибудь выпьем, – решил он.

– А, в паб, – с готовностью кивнул русский. – Замечательно. Разумеется.

– Не обязательно в паб. То есть, я думаю, вовсе не в паб. В паб не стоит.

– Вы хотите сказать, здешние пабы – неблагопристойные заведения?

– Да нет, не в этом дело…

– Но ведь это очень благопристойный район, доктор Вейси. Такие красивые дома… такие элегантные деревья.

– Все равно… – Ричард не мог объяснить, чем была ему так противна мысль о жгучем любопытстве которое им придется вынести в «Приюте лодочника» или в «Джозефе Аддисоне», – на самом деле он не питал особой любви ни к тому ни к другому и бывал там крайне редко. – Давайте лучше доедем до бара я подвезу, – проговорил он, сам себе слегка напоминая русского актера на сцене.

– До бара. Замечательно.

Они проехали милю-другую, по пути Ричард делал вид, что внимательно следит за дорогой, тогда как на самом деле пытался припомнить, о чем они говорили в прошлый раз и чего этот тип от него хотел, кроме встречи. В голову ему ничего не пришло, да и вообще, правильным ответом, скорее всего, было ничего особенного, однако, если вдуматься, в господине Ипполитове ему не нравилась не только манера себя вести.

Впрочем, пока что эта самая манера ни в чем не проявлялась. Его гость окинул мимолетнейшим взглядом убого-обшарпанный вестибюль отеля «Кедровый двор» – долго там смотреть было не на что – и не обнаружил ничего, достойного обсуждения или сопоставления. Ричард не стал рассказывать ему, что на заре жизни этой постройки здесь, скорее всего, была общая комната когда-то весьма почтенного многоквартирного дома и что теперь если кто и наведывается сюда, кроме жильцов, постояльцев и завалящих ученых с невесть откуда свалившимися русскими спутниками, так только одинокие старцы в костюмах и при галстуках, которые приходят скоротать вечерок из своих однокомнатных квартирок.

Ипполитов подошел к стойке, заказал напитки у одной из самых флегматичных особ среднего возраста, каких Ричарду доводилось видеть, и они перешли в угол, украшенный замысловатой четырехугольной кадкой, в которой, возможно, когда-то росла пальма. Пепельница рекламировала почившую разновидность персикового пива, и ее можно было бы загнать за приличные деньги, если только не подделка.

– Нынешнее печальное состояние моей страны, – с ходу начал Ипполитов, – равно как и ее будущее, – это тема, которую мы могли бы обсуждать часами, однако, как я уже говорил, мне известно, что вы человек занятой, поэтому я сразу же перейду к делу. Я сотрудник уголовной полиции, мое звание соответствует вашему старшему офицеру. При этом отнюдь не нашей политической полиции, которая представляет собой отдельную организацию или несколько организаций. Как вы, скорее всего, слышали, доктор Вейси, а если не слышали, то способны догадаться, – он в упор поглядел на Ричарда, – обычные преступления, от убийства или изнасилования до мелкой кражи, не искореняются в обществе и не перестают ему досаждать только потому, что это общество признает и другие типы преступлений. На самом деле многие усматривают прямую зависимость между первыми и вторыми. Подобные люди, как правило, придерживаются мнения, что советский человек имеет право на защиту как от одних, так и от других. Бели быть совершенно откровенным, я и сам так считаю.

Его преобразившийся выговор и исчезновение американского акцента несколько обострили неприязнь Ричарда к Ипполитову и значительно обострили страх перед ним.

– У вас есть какое-нибудь служебное удостоверение? – спросил Ричард, заливаясь краской.

– Удостоверение! – повторил Ипполитов без улыбки. – Вы многого хотите, доктор Вейси. Разумеется, у меня есть удостоверение. Не это, а вот… – Он достал из кармана карточку, очень похожую на ту, которую показывал раньше. – Ad Hoc Committee for Cultural Relations. Чушь. В Америке он называется Special Committee,[9] потому что там не понимают, что значит Ad Hoc. Здесь этого тоже никто не понимает, но впечатление производит сильное. – Тут он слегка улыбнулся, – Простите… Да, могу вас заверить, я нахожусь в вашей стране легально и работаю в сотрудничестве с британскими властями.

– Работаете над чем? Все это звучит довольно…

– Над делом некой Анны Даниловой. Да. Как я понимаю, вы и еще некоторые лица организовали для нее сбор подписей под воззванием к советскому правительству. Воззвание, по моим сведениям, защищает интересы ее то ли родного, то ли сводного брата, известного под разными именами. Так вот, доктор Вейси, вам, как человеку с Запада, совершенно необходимо знать одну вещь: этот ее брат, Данилов или Рогачев, и в самом деле преступник, виновный в деяниях, которые уголовно наказуемы в любой цивилизованной стране. Это довольно крупный мошенник, надувший многих ни в чем не повинных людей в общей сложности примерно на восемьдесят тысяч фунтов вашими деньгами. Он не подставное лицо, и не козел отпущения, и даже не так называемый спекулянт, и не легкомысленный задира, оскорбивший местного чиновника, хотя, скорее всего, и без этого не обошлось. С его братией это обычное дело. Вам пока все понятно?

Ричард поднял глаза на Ипполитова и увидел крупного мужчину своих примерно лет, с крупным бледным лицом, обрамленным аккуратно подстриженной бородкой, в дурно сидящем коричневом костюме и не слишком свежей голубой рубашке, с туго застегнутым воротничком и вылезающими наружу манжетами, человека, который не ищет чужого расположения, но хорошо осознает вес и цену своих слов. Трудно было сообразить, как к нему подобраться.

– А вы можете представить доказательства того, о чем говорите?

– Ни единого Здесь, в Лондоне, правда, в другом месте у меня есть официальное служебное удостоверение, которое выглядит один к одному как поддельное служебное удостоверение. Причем не слишком хорошо подделанное. Я уже объяснял вам, что стараюсь держаться подальше от своего посольства. На всякий пожарный случай.

– Тем не менее вы, по вашим словам, сотрудничаете со здешними властями.

– Так оно и есть, но мой визит строго конфиденциален. Ни Скотленд-Ярд ни Особый отдел ни за что не признают, что слышали мое имя.

– Мистер Ипполитов, вы что, пытаетесь убедить меня, что притащились из самой Москвы, только чтобы сказать мне все это?

– Что? Притащился из Москвы, чтобы сказать вам все это? Нет уж, поверьте, мы там не совсем с ума посходили. – Ипполитов подхватил свой непочатый стакан, двойную порцию неразбавленного виски, и без всякого видимого усилия осушил его. – Доктор Вейси, – продолжал он уже спокойнее, – прошу вас, послушайте. Основная причина моего приезда в вашу страну – кстати, я сопровождаю высокопоставленного сотрудника наших органов, специального уполномоченного Министерства юстиции, – состоит в том, чтобы помочь вашим властям подготовить обвинительные материалы против лиц, сейчас проживающих в Англии, которые, по имеющимся данным, повинны в военных преступлениях или преступлениях против прав человека в наших прибалтийских республиках, в том числе в Латвийской Народной Республике, где я служу вот уже одиннадцать лет. Однако, доктор Вейси, у меня, как и у вас, работы хоть отбавляй, у моего отдела – тоже, поэтому, пока я здесь, я помогаю им разобраться с несколькими менее значительными делами, мелкими делишками, вроде этого Рогачева или Данилова и кампании в его защиту, организованной Анной Даниловой. Не слишком обременительное дело, но оно уже отняло у меня два часа, не считая нашей нынешней в высшей степени приятной беседы. Вы позволите угостить вас еще чем-нибудь? – Ипполитов бросил взгляд на стойку и на флегматичную барменшу и слегка передернулся, возможно от смеха, хотя на лице его ничего не отразилось. – Или, может быть, вы бы предпочли на этом и закончить наш непринужденный диалог?

– Пить я больше не буду, спасибо. Хотя нет, пожалуй, я передумал: можно двойную порцию виски. Без ничего.

– Разумеется. – На сей раз в голосе Ипполитова не было и тени улыбки, и он тут же направился к стойке.

Ричард достиг своего рода устойчивого состояния нерешительности. Каждое следующее происшествие, казалось, только дальше уводило от ответа на вопрос, что же теперь делать. Он не сдвинулся с этой точки и когда двое хорошо одетых молодых людей и две того же покроя молодые женщины прошли сквозь двойные двери с позолоченными ручками в середину зала, огляделись и снова вышли. Больше ничего не произошло.

– Я решил для себя, что буду пить как можно больше виски, пока я здесь. – За последнюю минуту Ипполитов, похоже, немного обмяк. – Разумеется, в пределах разумного. А еще как можно больше пива, вина и джина. Не забывая и про водку. А также съедать все, что мне положат на тарелку, от ростбифа до капусты, каковая, как вам, возможно, известно, и составляет основу славной русской кухни. Мы ведь с вами пьем очень хороший виски, не так ли? Как я слышал, качество конечного продукта в значительной степени обусловлено влажностью шотландского климата.

– Чего вы от меня хотите, мистер Ипполитов?

– Извольте называть меня старшим офицером, – строго поправил его Ипполитов. Потом ухмыльнулся, обнажив широко расставленные зубы. – Простите, меня все тянет пошутить. Ну, раз уж вы спросили, доктор Вейси, я бы хотел от вас следующего: бросьте все это, позаботьтесь, чтобы эта затея была похоронена, а воззвание – отозвано. Вот и все. Проект закрыт. Все разошлись по домам. С вашей стороны это не будет такой уж большой жертвой, правда? Я вообще удивляюсь, как человек с вашим положением мог ввязаться в такую историю. Сколько я понимаю, вы хорошо представляете себе мисс Данилову, я имею в виду, ее прошлое, ее окружение и – как бы это выразиться – насколько ей можно доверять?

– Нет, – ответил Ричард. – Совсем не представляю.

– Но вы ведь наверняка знакомы со многими из ее здешних друзей.

– Нет. Только с людьми, у которых она живет.

– Мне это кажется совершенно неправдоподобным. Разве она не встречалась со своими друзьями?

– Встречалась, но меня со мной не брала. Говорила, что мне с ними будет скучно.

– И вы ей поверили.

– Да. Я арестован, старший офицер? Ипполитов снова ухмыльнулся:

– Простите, привычка. Итак, вы поверили мисс Даниловой на слово, во многом благодаря ее личному обаянию, – можете на это не отвечать. Вы имеете право хранить молчание, – добавил он с американским акцентом. – И все равно, доктор Вейси, послушайтесь меня и бросьте все это.

– Я уже давно только маленький винтик в этой машине.

– Знаете вы об этом или нет, но вы очень важный винтик. И вся машина мгновенно развалится на куски, если вы перескажете остальным то, что я рассказал вам. Вернее, конечно, только в случае, если вам поверят, а это в большой степени зависит от того, верите ли мне вы. К чему, как мы уже выяснили, у вас нет особых оснований. Вот и приехали.

– Вас послушать – вас не особенно заботит, верю я вам или нет.

– Поверьте мне, заботит, и еще как Должен вам сказать, мне мерзок этот Данилов-Рогачев и его поступки. Растление маленьких девочек – это гнусность. Вы верующий человек, доктор Вейси?

– Нет.

– Полагаю, вы много теряете, сэр. Как бы там ни было, Данилов не достоин никакой поддержки, в особенности такой влиятельной. Помимо этого… – Ипполитов сделал паузу, чтобы застегнуть расстегнувшуюся запонку на манжете голубой рубашки, – помимо этого, вмешательство в то, что часто называют внутренними делами моей страны, особенно в такой тревожный момент, как сейчас, представляется мне крайне опрометчивым.

– Этот довод я уже слышал, – проговорил Ричард, имея в виду Вторую даму сэра Стивена.

– Без сомнения. Ну что ж, пожалуй, я сказал все, что считал совершенно необходимым сказать. Или целесообразным. Я выполнил данные мне распоряжения, больше я ничего сделать не могу. Теперь – назад в гостиницу, еще парочка телефонных звонков, и на сегодня все. Но прежде, может быть, выпьете еще виски за счет моих служебных расходов?

– Нет, хватит. Выпейте, мистер Ипполитов.

– Я-то выпью. – Он поднял палец, призывая барменшу, и Ричард, к своему удивлению, увидел, как снулое создание рывком схватило чистую рюмку и ринулось к висящей вниз головой бутылке с виски. Рюмка прибыла к ним на металлическом подносике с бумажной салфеточкой и была подана еще одним размашистым и спорым движением. Ипполитов наблюдал за происходящим с вежливым вниманием, а на лице барменши отображалась скорее подчеркнутая незаинтересованность, чем простое отсутствие интереса. Впрочем, лицо ее заметно, хотя и кратковременно потеплело, когда Ипполитов поблагодарил ее, – причем акцент его стал при этом куда заметнее, чем раньше. Ричард изумился было, но вскоре перестал. Надо только собраться с силами, и он тут же уберется прочь из этого вертепа.

– Вы ничего не спросили меня о преступлениях против прав человека, из-за которых я приехал в вашу страну, доктор Вейси.

– Действительно, не спросил. Но даже если бы и спросил, вы бы мне ничего не сказали, верно?

– Может, и сказал бы. Вам это любопытно?

– Честно говоря, нет.

– Понятно. В таком случае нам, похоже, больше нечего поведать друг другу. Скажите мне только одно – если, конечно, хотите: вы воспользуетесь своим влиянием, которое, как я уже говорил, довольно велико, чтобы положить конец этому проекту?

– Вполне возможно. Сначала я думал, что нет, но теперь мне кажется, что это не исключено.

– От души надеюсь, что так оно и будет, мой друг. Видите ли… если смотреть шире и сравнивать, например, с этими преступлениями против прав человека, которые так мало вас заинтересовали, то получится, что гнусные делишки Данилова не представляют никакой важности. Однако как бы это объяснить? – если вглядеться попристальней, то представляют, и еще какую. Знаете, я, пожалуй, позвоню, куда собирался, отсюда, а потом просмотрю кое-какие записи, прежде чем двигаться дальше. Так что нам вроде как пора прощаться, но сначала… – Старший офицер снова выдержал паузу и слегка улыбнулся. – Я полагаю, что вы, как и любой другой, время от времени смотрите американские фильмы про преступления, сыщиков, полицию и всякое такое?

– Что? А, конечно. Ну, то есть изредка.

– Мне они, понятно, интересны с профессиональной точки зрения. Так вот, я заметил, что в этих фильмах часто используется один прием, довольно искусственный, но вроде как входящий в обязательный набор. Закончив опрос свидетеля, сыщик или главный полицейский, ну, вы понимаете, прощается, подходит к двери, потом вдруг поворачивается и говорит извиняющимся тоном: «Ой, простите пожалуйста, я хотел бы узнать еще одну вещь», – и, как вы понимаете, оказывается, что это что-то очень важное. Так вот, у меня есть еще одна вещь для вас, доктор Вейси. Если вы сочтете уместным пересказать своим соратникам по этому проекту, по этому воззванию, то, что я рассказал вам об этом скоте Рогачеве, а они вам не поверят или не поверят, насколько это важно, дайте мне знать, и я сам с ними встречусь, в вашем присутствии, если захотите. Не со всеми, конечно, с самыми важными фигурами.

– Криспин Радецки вас устроит? – Произнося эту фразу, Ричард снова почувствовал себя актером на сцене, как и раньше, когда спрашивал у Ипполитова удостоверение.

– Более чем. Я уже имел удовольствие говорить с мистером Радецки по телефону, – возможно, он вам об этом рассказывал.

– Откуда вы узнали, что мы с ним близкие друзья?

– Оттуда же, откуда я узнал о вашей близкой дружбе с мисс Даниловой. Любознательность и телефон. Если захотите со мной связаться, номер телефона на карточке, которую я вам дал, – это номер офиса агентства «Интрэвел» на Оксфорд-стрит, 071–580, не помню, как дальше, а номер, стоящий после телефонного, это, так сказать, номер моего голосового ящика – можете оставить там сообщение, я его потом прослушаю. Тоже по телефону. Ну что ж, доктор Вейси, может, это прозвучит нелюбезно, но я от души надеюсь, что больше про вас не услышу, поскольку очень ограничен во времени, однако несколько слов подтверждающих, что вы преуспели, обнадежат меня лично и очень порадуют мое начальство. – Ипполитов встал – причем Ричарду показалось, что за последние несколько минут он подрос на несколько сантиметров, – и одарил Ричарда бледной улыбкой и холодным рукопожатием. – Всего вам хорошего сэр. Рад был с вами поговорить.

– Всего доброго, старший офицер. Кстати, я хочу выяснить еще одну вещь.

– Да? И какую?

– Эта девушка, Анна Данилова, как-то связана с преступной деятельностью своего брата? Вы можете мне что-нибудь сообщить о ней?

– Боюсь, что ничего. Только имя и родство. Она – ваша еще одна вещь, не моя. Как говорится, ваша проблема. Всего хорошего, доктор Вейси.

Выходя, Ричард слышал, как за его спиной Ипполитов шагает к стойке. В последней его фразе прозвучало откровенное стремление отделаться от собеседника. Может быть, обозлился, что ему смазали последнюю реплику. Эти русские, они просто неисправимые актеры. Взять того же Котолынова. Кстати говоря…

Оказавшись снаружи «Кедрового двора», Ричард обнаружил, что «ТБД» почему-то не спешит показаться ему на глаза Прошло, по его подсчетам, несколько минут, а автомобиль продолжал играть в прятки. Он уже смирился с тем, что придется отправляться на поиски, описывая постепенно расширяющиеся и плавно теряющие очертания круги, как вдруг автомобиль, едва не крикнув «А вот и я!», обнаружился на ближайшем углу – стоял там себе тихонечко, правда, носом в непонятную сторону. Не прошло, как показалось Ричарду, и минуты, как он уже сидел в своем институтском кабинете, держась за руки с Корделией, а Котолынов, выряженный дворецким из старомодного фарса, подавал им с серебряного подноса чашечки китайского чая. Еще через совсем короткое время он сообразил, что сидит вовсе не там, а за рулем недвижного «ТБД», глядя сквозь стекло на удивительно уродливую физиономию пацана лет двенадцати, который колотит по стеклу ладонью и орет что-то неразборчивое. Через его плечо перевешивался более крупный, но в остальном практически аналогичный пацан, тоже орущий. Уразумев, что происходит, Ричард вылез из машины, обнаружил, что она находится именно там, где ей и положено находиться, – в садике перед его домом, – и с гневным воплем бросился за пустившимися наутек обидчиками. Громко выкрикивая русские ругательства, включавшие рекомендацию малолеткам пойти оттрахать собственную мамочку, он гнался за ними по тротуару до самого входа во всемирно известную клинику, производящую аборты, – болгарского поэта он в свое время гнал в эту же сторону, хотя и дальше, но и сейчас расстояние вышло приличное.

От быстрого бега застучало в висках, и именно на этом и было сосредоточено его внимание, пока он шел обратно. У входной двери он остановился и попытался собраться с мыслями. Кроме того, он прислушался. Никаких шотландцев, никого, ничего. Пару раз выронив ключ, он наконец отворил входную дверь, стараясь делать это как можно тише, хотя особенно тихо не получалось и в лучшие времена. До последних событий у Ричарда как-то не было нужды вдаваться в отвлеченные размышления по поводу домов, например, как определить, находится или не находится в доме молчаливый соглядатай, беззвучно, телепатически заявляющий о своем присутствии. В данный момент, скорее всего, соглядатай все-таки имелся, ибо, не видя ее и не слыша, он ощущал присутствие Корделии. Хотя, с другой стороны, может, в доме действительно ни души. Но тогда… Ричард с тоской подумал о своем кабинете, о телефоне – и решил не рисковать. И полминуты не прошло, как он снова сидел в «ТБД» и пятился обратно на мостовую, с почти невероятным самообладанием припомнив, что надо заехать на заправку.

Мозг его, судя по всему, переключился в автоматический режим и ненадолго вовсе отключился, а потом его до краев заполнил образ Корделии, несущейся на него и орущей так же громко, как орал он сам пять минут назад, причем на английском, вернее, на языке, похожем на английский больше, чем на какой-либо другой. Потом первобытный инстинкт самосохранения заставил его вдавить в пол педаль газа и вихрем пронестись под свеженародившийся красный сигнал светофора средь всеобщей нелюбви. Дальнейшее его продвижение носило сумбурный характер. Сначала он инстинктивно устремился к институту, потом свернул и отправился к Криспину. Криспина могло не быть дома, могло и вовсе не быть в городе, и кроме того, он, как и большинство людей, предпочитал, чтобы о визите предупреждали заранее. Мелочи у Ричарда не нашлось, а на то, чтобы воспользоваться телефонной карточкой, у него не хватило бы духу, даже если бы она при нем и оказалась. Он решил, что разменяет где-нибудь деньги и оттуда же и позвонит, но тут вдруг оказался перед самым фасадом дома Радецки.

Великолепие машин, кучковавшихся у ворот, – как минимум в одной из них томился шофер, – а также вид двух подряд расфуфыренных пар, которых впустили внутрь, навели Ричарда на мысль, что Криспин дает один из своих великосветских приемов. Ну, тем лучше, подумал он зыбко и отправился искать местечко для машины. Получилось это далеко не сразу, а когда получилось, он оказался перед затруднением, аналогичным и противоположным тому, которое ему пришлось испытать возле «Кедрового двора». Тогда здание было на месте, а машина отсутствовала; теперь имелась машина, но отсутствовало здание. Где оно? Где я? Самым разумным сейчас, сказал он себе, будет не вылезти и отправиться на поиски, а сделать что-то другое, хотя что именно, он пока не придумал. Потом его блуждающий взгляд упал на табличку, гласившую «Ангельский тупик», и он бледно улыбнулся. Теперь оставалось только куда-нибудь это записать, а потом идти вперед и задавать вопросы. Он некоторое время простоял на тротуаре, прежде чем удостоверился, что, вопреки обыкновению, при нем нет никакого пишущего инструмента.

Единственное практическое решение, которое пришло ему в голову, – сорвать с ближайшей зеленой изгороди шип и вывести «Ангельский тупик» собственной кровью. Но тут мимо прошелестела еще одна великолепная машина, двигавшаяся довольно неспешно, даже замедлявшая ход, – в ней сидели, вертя головами, двое дорогостоящих ездоков. Ричард бросился на своих двоих в погоню, нагнал их на углу, сильнее прежнего отстал на прямой, почти поравнялся с автомобилем, когда тот притормозил за следующим углом, чтобы осмотреться и, возможно, свериться с картой, предварительно исчезнув из виду на целых тридцать исполненных отчаяния секунд. Каждый дом, каждый пролет стены, каждое дерево выглядели до боли знакомыми, и в то же время Ричарду казалось, что он в жизни не видел ничего подобного. Он трюхал вперед, разумеется, взмокший, разумеется, запыхавшийся, все сильнее пугаясь мысли, что, помимо всего прочего, он, возможно, не на шутку тронулся умом, пока наконец не обогнул четырнадцатый угол и там, слава тебе Господи, обнаружилась эта колымага, как раз притормозившая, чтобы выгрузить супругу, которая немедленно устремилась к легко узнаваемому втянутому внутрь фасаду «Дома», а супруг отчалил, чтобы запарковаться где-нибудь в Северном Суррее.

Ричард отнюдь не обольщался, что тут-то и настанет конец всем его мучениям. Да, попав внутрь, он окажется в безопасности, Криспин позаботится, чтобы его машину разыскали и доставили владельцу, где бы она ни находилась, надо только удержать в памяти тот факт, что он приехал именно на машине, а, скажем, не на мотоцикле. Однако задача проникновения внутрь была сопряжена с определенными сложностями морального характера, меньшей из которых был его внешний вид после восьмисотметровой пробежки в повседневном костюме. Чтобы избежать обмена любезностями на пороге, он спрятался за воротами, пока предстоящую ему супругу не запустили внутрь, потом медленно сосчитал до шестидесяти, как боец спецотряда, дожидающийся, пока подействует слезоточивый газ. Так. Теперь можно.

На звонок долго не отвечали, так что теоретически за это время за его спиной мог выстроиться целый хвост из важных шишек. Когда дверь наконец отворилась, в проеме сначала возникла пустота, потом украшенная драгоценностями кисть и фрагмент руки молодой или моложавой женщины, а следом и еще некоторые составляющие, позволившие признать в ней миссис никогда-не-помню-как-ее-там, известную как Сэнди. Остальная ее часть оставалась вне поля зрения, поскольку она продолжала вести диалог с кем-то, находившимся в недрах здания. Ричард ждал. Про себя он размышлял, откуда Сэнди знать, что это именно он, это с таким же успехом может быть маркиз Карабас, хотя, впрочем, теперь-то уж и дураку понятно, что это никакой не маркиз Карабас, потому что маркиз Карабас давно бы вломился и ввалился в прихожую. Он вежливо кашлянул, что мучительно аукнулось в голове.

Примерно тут Сэнди обернулась и увидела его.

– Привет, – поздоровалась она, потом признала его и расплылась в улыбке, скорее довольной, чем наоборот, предъявив порядочное количество своих многочисленных зубов. – Привет, – повторила она и наконец-то закрыла за ним дверь. – А я и не знала, что ты тоже придешь.

– Я вообще-то не должен был, – сознался Ричард. Неизвестный, с которым до этого разговаривала Сэнди, то ли влился в одну из находящихся в поле зрения расфуфыренных компаний, то ли дематериализовался. – Послушай, прости, что я вроде как сбежал от тебя в тот раз.

– Когда это еще? – Сэнди, похоже, была искренне озадачена.

– Ладно, тогда забыли. Э… слушай, мне надо пописать.

– Что? Ты надрался, что ли?

– Ну, как тебе сказать, вроде бы по-другому и быть не может. Вообще-то это не в моем духе, но я действительно довольно много выпил и чувствую себя как-то странно, так что да, по всей видимости я надрался. Тем более мне надо пописать.

– Вот сюда… М-м. А больше тебе ничего не надо?

– Кажется, нет, по крайней мере в данный момент.

– И то хорошо. Я тебя подожду.

Прежде чем выйти из туалета, Ричард выхлебал довольно много воды из стоявшего там многосложного водоочистительного приспособления. В тот же миг он почувствовал себя странно как-то по-другому, словно прямо у него над головой устроили забаву с дроссельной заслонкой мощного огнемета. Впрочем, возможно, он почувствовал бы себя так в любом случае. Внезапно все прошло, и ему стало лучше.

Когда он вышел из туалета, Сэнди не только по-прежнему дожидалась в полном одиночестве, но и смотрела на него то ли с признательностью, то ли с изумлением. На ней было желтое шелковистое одеяние, которое было устроено так, что взгляд Ричарда то и дело прилипал к ее груди. Несмотря на это, он заставил себя произнести:

– Знаешь, я вообще-то приехал повидать Криспина, если получится.

– А. Может, и не получится, у него куча гостей. Видишь ли, чествуют Педофила.

– Зачем Криспину педофил?

– Я хотела сказать, Педиатра. Господи, ну это лошадь. Его лошадь. Одна из его лошадей. Она выиграла какую-то скачку в Глостере с чем-то, что называется сто к восьми, что почему-то считается жутко хорошо. Короче, Криспин влип, потому что теперь целая толпа всяких зануд – лошадевладельцев, распорядителей, тренеров и крупных букмекеров – притащилась сюда пить шампанское. – Приглушенный рев, каким толпа могла бы приветствовать падение фаворита в канаву, придал убедительности ее словам. – У тебя что-то важное? Будет не так-то просто оттащить его от этой лошадиной публики. Ты можешь подождать?

– Я, пожалуй, все-таки попробую.

– Какой ты зануда, Ричард. Хотя, нет, нет, ты просто прелесть. Подожди-ка, мы бы могли… – Она окинула его взглядом, до этого она только кидала на него взгляды. – Костюм у тебя для такого мероприятия не вполне подходящий, согласен? М-м.

Тут Сэнди стремительно прянула к Ричарду, с простертыми руками, и, сбавив скорость, принялась развязывать на нем галстук; потом свернула его и засунула Ричарду в боковой карман. После этого она расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки и выпростала одну половинку воротника, но не обе. Все это время она стояла ближе к нему, чем было необходимо, а производя вторую операцию, слишком усердно шуровала пальцами, помогая себе веками и губами. Ричард мысленно похвалил себя за догадку, что пока от него не ждут никаких действий, достаточно одних только мыслей, а еще больше – за то, что придержал язык.

– Боюсь, с костюмом ничего не поделаешь, – проговорила Сэнди. – Ну ничего, сойдет.

– Хорошо. Только что ты имеешь в виду?

– Первоначально ты выглядел как адвокатишко, у какого Криспину даже не пристало спрашивать, где его начальник Теперь ты можешь сойти за первого заместителя второго заместителя.

– Во всем-то ты, подруга, разбираешься. Честь тебе и хвала.

– Ну и не дразнись. Давай сюда.

– А что здесь? – поинтересовался Ричард чуть позже, когда Сэнди провела его в комнатушку с книжными полками и сервировочным столиком – именно здесь он совсем недавно беседовал с Годфри и представлял Криспину Анну. На столике стоял поднос с бутылками, по большей части непочатыми, но вид у них был какой-то отрешенный.

– Я думала, ты не откажешься вздремнуть в каком-нибудь тихом месте, где эти лошадиные морды не смогут до тебя добраться, – пояснила Сэнди.

– Ума не приложу, зачем я мог бы им понадобиться, скорее…

– Как насчет выпить? Или, может, принести тебе чаю?

– Спасибо, не надо. Если хочешь мне помочь, передай Криспину, что я здесь и хотел бы сказать ему пару слов. Ему необходимо знать…

Ричард почему-то очень отчетливо представил себе, что вот теперь Сэнди скажет, что наверняка никакой такой особой спешки нет, а потом он скажет, что он, собственно, только затем и приехал, чтобы сказать Криспину пару слов, но вместо этого они почему-то тут же сплелись на подвернувшемся диванчике или кушетке. Прошло, кажется, всего несколько секунд, а он уже был необозримо далеко от Анны, от Корделии, от всех, от всех частностей его жизни и всего, что он в ней натворил до сего момента, и в то же время его удерживало и обволакивало женское тело, которое было к нему так близко, как ничто и никогда. Однако все это, видимо, и правда продолжалось всего лишь несколько секунд, никак не дольше минуты, а потом снаружи долетели разнообразные звуки, не очень громкие, но отчетливые, опознаваемые – приближающиеся шаги, которые прервались, когда кто-то споткнулся об их дверь, и, как и в прошлый раз, в комнату размашистой походкой вошла Фредди.

Она сказала, что ей все было понятно заранее, вот они куда улизнули, паршивцы бессовестные, и, хотя она ничего не могла увидеть, ее появление произвело эффект беззвучного взрыва, напомнив Ричарду, как при внезапном пробуждении разваливается на куски недосмотренный сон, а потом он рывком вернулся в свое обычное состояние, озираясь, втягивая воздух и снова обретая способность мыслить, например, о том, что а ведь еле пронесло, как оно все-таки бывает, и заварится, и развалится ни с того ни с сего, без всякого предупреждения. Он украдкой посмотрел в лицо Сэнди и прочел на нем явственный и горький упрек не за несоответствие ситуации, а за сознательное отречение от только что испытанных чувств, за стремление забыть их, опошлить, отобрать у нее. Ему вдруг пришло на ум, что после внезапного пробуждения сон выглядит совсем иначе, чем пока он тебе снится. Потом он и вовсе выбросил все это из головы.

– Я знала, что ты смоешься при первой же возможности, – выговаривала Фредди сестре. – А, Ричард, привет, у тебя вид какой-то зачуханный.

– Он сказал, что хочет вздремнуть, вот я и привела его сюда, – пояснила Сэнди. – Честное слово, если бы я…

– Слушай, там, между прочим, подают еду. Я не могу, к чертовой матери, одна со всем управиться, я никого из этих придурков раньше в глаза не видела. Ты там устраивайся, если хочешь, Ричард. Не обращай на нас внимания.

– Ты хочешь сказать, что тебе просто неохота ничего делать. Как Энрик собирается управляться?

– У Энрика и так забот полон рот. Он же не может…

– Шампанского у него полон рот, а не забот. Никто же не ждет…

– Они просто понятия не имеют, что где лежит ясно? Пристраивайся поудобнее, Ричард, не стесняйся.

– Что, мать вашу так и этак, – прозвучал голос Криспина у самого порога, – спрашивается, тут происходит? – договорил он, входя в комнату. – Почему вы обе сбежали? Годфри ищет отвертку, чтобы починить свой любимый штопор. Иногда мне кажется…

Вид и голос Криспина Радецки, ростом примерно метра три и весом под сто пятьдесят килограммов, в полном облачении за вычетом сюртука, с подтяжками напоказ, напоминающими слоновьи подпруги, неудержимо говорливого, снова ввергли Ричарда в опьянение, вернее, он первый раз за все время почувствовал, насколько пьян. Он лежал на диванчике/кушетке, как и велено, устроившись и пристроившись, а остальные трое пререкались над его головой. Пытаться выяснить, в каком грехе или каких грехах они друг дружку обвиняют, казалось ему совершенно излишним, он даже не пробовал. Как бы оно ни было, ссора вскоре иссякла или прервалась, и вся компания собралась уходить. Ричард уже хотел было отпустить их с наилучшими пожеланиями, как вдруг вспомнил:

– Послушай, Криспин…

– Здорово, дружище. Я тебя заметил. Похоже, ты маленько перебрал. Весело пообедали, да?

– Мы могли бы быстренько поговорить? Я знаю, у тебя там все эти…

– Только не сейчас, Ричард, золото мое. Задача состоит в том, чтобы не дать этим типам растащить все серебро. Никогда не доверяй лошадникам, особенно с титулом виконта или выше.

– Прости, но это очень важно.

Криспин вернулся от двери и присел с ним рядом.

– Хорошо, даю тебя пять минут, – проговорил он резким тоном и содрогнулся от беззвучного смеха.

Ричарду хватило и одной, чтобы поведать о явлении Ипполитова, пересказать его речь и кратко обрисовать, почему он верит в его искренность.

Криспин выслушал его, не перебивая, а потом сразу перешел к вопросам:

– Этот тип особо подчеркнул, что не хочет вмешивать в дело свое посольство?

– Просто сказал, что ему приходится быть осмотрительным. Это, скорее всего, означает, что, по его мнению, в посольстве имеется как минимум одна сволочь. Но, как мне кажется, это значит, что и нам лучше держаться от них подальше?

– В принципе, да. И, говоришь, не назвал по имени ни одного из наших полицейских чинуш. Скрытный парень, а? Я надеюсь, ты не станешь возражать, если я упомяну имя инспектора Ипполитова перед моими сотоварищами по выгребной яме?

– Конечно нет.

– Пожалуй, по здравом размышлении, давай-ка сюда его карточку. Звонок в этот самый «Интрэвел» не повредит. Или ты считаешь, что лучше это сделать тебе?

– Нет, что ты, давай ты.

– Я так понимаю, что тебе надо еще раз все обдумать, но в данный момент ты скорее веришь этому прохвосту, чем нет, верно?

– Верно. Доводы у меня по большей части, вернее, даже всецело отрицательного характера. Не могу себе вообразить, чтобы русский махинатор, шпион или агент поперся в такую даль, только чтобы наплести мне всяких небылиц про мелкого московского жулика.

– Если представить дело таким образом, звучит действительно неправдоподобно. Только кто тебе сказал, что он приперся из Москвы, а не из Чингфорда.

– Это ведь можно проверить, правда? И потом, он не просил никаких денег.

– Да, согласен, на обыкновенного шантажиста он не похож.

– Кроме того, он сам сказал, что подтвердит свои слова перед кем угодно, по моему выбору, и оставил телефон, по которому можно его найти.

– Не найти, если я правильно понял. Связаться. Интересно будет проверить, действительно ли с ним можно связаться. Для начала.

– А каковы твои соображения, Криспин?

– Как минимум одно соображение у меня имеется, дружище: ты от всей души надеешься, что он говорит правду. Нет, заметь, я имею в виду именно то, что говорю: надеешься, и не более того, что хорошо бы было, если бы он говорил правду, а не лгал. Ты, к моему вящему удовольствию, как минимум трижды продемонстрировал это за время нашего разговора. Это всего лишь одно из моих соображений, и выводы, из него проистекающие, никоим образом меня не касаются. Что до моих соображений о старшем офицере Ипполитове и его в высшей степени бойком и задушевном рассказе, они сводятся к следующему: думаю, изложенные им факты по большей части верны, а вот их интерпретация – отнюдь. Я подозреваю, что кому-то там очень хочется, чтобы наша затейка благополучно провалилась, поэтому Ипполитова попросили, или приказали ему, возможно, в обмен на встречную услугу, воспользоваться своим пребыванием здесь и сделать все возможное, чтобы отвадить нас от желания выражать сочувствие мистеру Данилову. Кому-то очень надо, чтобы Данилов не вышел из тюрьмы. Кому-то, кто хочет, чтобы и все остальное оставалось по-старому.

– То есть это политический шаг.

– Возможно. – До сего момента Криспин все время поглаживал и пощипывал свои одеяния, наверное, в поисках портсигара, но теперь угомонился – Что, конечно, вовсе не значит, что Данилов – рыцарь без страха и упрека.

– Это я, кажется, понимаю. Но если он действительно настолько далек от этого образа, как говорит Ипполитов? Не можем же мы иметь дело с… с мелким уголовником. Это дискредитирует все наши…

– Кем бы он ни был на самом деле, его все равно будут так называть и считать таковым. Это как раз ничего не меняет. Здесь всем известно, что советские органы, как правило, выдают диссидентов за уголовников. Да зачастую они и есть уголовники. Сколько я помню, твоя подружка упоминала что-то о незаконных махинациях, когда общалась со стариной Тони Салмоном. Мы, конечно, займемся этим Ипполитовым, но, в принципе, я не понимаю, что от этого меняется.

– На мой взгляд, меняется абсолютно все.

– Вот как. – Криспин встал, вздохнув и моргнув глазами. – Ну, это уж твоя проблема.

– У меня, похоже, теперь кругом проблемы. Вот тебе еще одна. Вернее, вопрос. Почему Ипполитов отыскал именно меня, хотя мог бы встретиться с тобой или еще с кем-нибудь из заглавных фигур? Я ведь уже говорил, он знает о тебе.

– А он сам не сказал почему?

– Сказал, что я очень важная шишка.

– Вот где-где, а уж тут он не соврал. Ты действительно заглавная фигура, Ричард. В буквальном смысле. Когда мы напечатаем наш расписной свиток, твое имя будет возглавлять весь список.

– Ты шутишь.

– Я не шучу. Как там этого типа из Пен-клуба, ну, неважно, короче, он сказал, что там тебя считают ведущим специалистом в области русской литературы еще с каких-то незапамятных времен, и все с ним согласились, а мнение этих людей чего-то да стоит. Если твое имя не будет стоять первым в списке, – добавил Криспин, пристально глядя на Ричарда, – мы можем загубить все дело.

– О Господи.

– Да, ты изрядно запутался, теперь придется распутываться, верно? – Криспин все еще смотрел на него, но почти сразу перевел взгляд на дверь и тем самым, как показалось Ричарду, навел разговор на Сэнди. – Ну, ты заслужил право чего-нибудь выпить. Точнее, тебе это не помешает. Еще точнее, просто необходимо.

– В последнем я вовсе не уверен, но выпить не откажусь.

– Что именно?

– Виски. Без ничего.

– Этого добра полно прямо перед твоим носом. Бокалы – в буфете. Засим я тебя оставлю. Ай да мы с тобой – уложились в шесть минут. Как там Котолынов?

– Неужели это было сегодня? Замечательный человек, только…

– Утром расскажешь.

И Криспин прошествовал к двери, с видом человека, который разрешил сложную проблему и не ждет никаких неприятностей в обозримом будущем; дверь он за собой прикрыл. Вскоре Ричард услышал, что он вернулся к гостям. Вдалеке затворилась еще одна дверь.

Бутылка виски была непочатой и закупоренной, причем пробка оказалась пригнана так плотно, что некоторое время Ричард опасался, как бы ему не пришлось не то чтобы отказаться именно от этого напитка, а попросту хряснуть бутылкой о какой-нибудь предмет мебели. Однако потом все наладилось, вернее, он вытянул пробку и вылил часть содержимого в стакан, а потом перелил в рот. То ли в результате попадания спиртного в желудок, то ли по странному совпадению он сразу же почувствовал себя как-то странно, странно вдвойне, причем совершенно по-новому. Посидев и попривыкнув к этому ощущению, он отправился в соседнюю, совсем маленькую комнатку, в которой еще в предыдущее посещение приметил телефон. Этот аппарат оказался не особенно заковыристым, Ричард перед ним не сробел, и вскоре в его ухе уже звенел звонок его собственного домашнего телефона. Он слушал и слушал этот звонок и наконец повесил трубку с победной ухмылкой, потому что его телефон был также и телефоном Корделии, а чтобы телефон звонил, а она не ответила – ну уж нет, скорее мир перевернется. Короче говоря, ее нет дама.

Теперь чем раньше он попадет домой, тем выше вероятность, что ее там по-прежнему не будет. Ричард помчался к выходу, или входу, притормозив только, когда поравнялся с отбившейся от стада группой гостей, по всей видимости из лошадиной публики, попивавших, вне всякого сомнения, шампанское. Они примолкли и уважительно опустили глаза, точно представители колониальной элиты, случайно заставшие туземца за исполнением какого-то традиционного ритуала. Потом он выскочил за дверь, проскочил дальше, какое-то не менее странное наитие отвело его обратно к «ТБД», дожидавшемуся на той самой улице с экзотическим названием. А потом, как только он добрался до дому и затворил за собой входную дверь, все вдруг представилось ему совсем даже не смешным.

Решив, что наитий и всяких мыслей о них с него хватит, он методически обследовал все комнаты и убедился, что Корделии ни в одной из них нет. Все выглядело абсолютно как всегда. Все на своих местах, никакой немытой посуды в раковине, ни одной блудной книги – все на полках, никаких неприкаянных бумажек – все прикреплены к картонке. Он осмотрел ее одежду и прочие причиндалы и понял, что ни за что в жизни не сможет хотя бы приблизительно определить, все ли там на месте. Он даже не смог понять, все ли чемоданы в наличии. Судя по внешним признакам, его жена могла просто выйти опустить письмо, однако он знал, что это не так.

В гостиной, ее гостиной, Ричард исследовал недособранную головоломку и выстроенные в ряд шахматные фигуры, но не заметил в них ничего примечательного – как и в отсутствии «Таймс», что в последнее время стало обычным явлением. На кухне он обследовал пищу, рассматривая ее отнюдь не как то, что едят. Когда он очутился в прихожей, в его голове пронеслась мысль о телевизоре. В результате он вернулся в Корделин кабинет, нашел номер в ее телефонной книге и нажал нужные кнопки. Отозвался мужской голос.

– Простите, я могу поговорить с Пэт Добс?

– Кто это звонит?

– Ричард Вейси. – Вот за каким ладаном Ричард Вейси звонит, он и сам толком не понимал.

– О. – В этом слоге прозвучало не только узнавание, но и что-то еще. – Это Гарри Добс, муж Пэт. Боюсь, ее нет дома. Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Ну… вы случайно не знаете, она не с Корделией, ну, то есть с моей женой?

– Боюсь, что нет. – Что-то еще по-прежнему звучало в его голосе. – Я не думаю. Она не говорила, что собирается к ней.

Довольно неотчетливо представляя себе, зачем он вообще снял трубку, Ричард отчетливо понимал, что не может просто так вот взять и повесить ее, поэтому пояснил:

– Видите ли, я не знаю, где она. В смысле, Корделия.

– О. Попросить Пэт позвонить вам, когда она вернется?

– Ну, если только она была с Корделией или знает, где ее искать. Спасибо.

– Ладно.

Наконец-то Ричард сообразил, как называется это что-то еще. Такой голос бывает у человека, который опасается, что разговаривает с буйнопомешанным.

Глава четырнадцатая

Впрочем, на следующее утро Ричард пришел к выводу, что Гарри Добс, судя по тону, скорее отнес его к разряду безнадежных идиотов. Эта мысль посетила его незадолго до девяти, когда он вынырнул из забытья, длившегося, как ему показалось, всего несколько минут, – оно последовало за многочасовыми бросками из сна в явь, причем сна – дурного, а яви – в самых неприглядных ее проявлениях. Ладно, по крайней мере он провел эти часы в постели, в своей постели. Ричард с громадным облегчением обнаружил, что чувствует себя нормально, если не считать жгучей жажды, жестокой тошноты и головной боли, сосредоточившейся над правым глазом, словно там, язвя кожу, прорезывался рог. Жажда отступила перед парой кварт водопроводной воды, вода, кроме того, свела тошноту к подконтрольному состоянию, приходилось только каждые несколько секунд переглатывать. Головная боль же не давала о себе знать, пока он помнил, что голову нельзя ни поворачивать, ни наклонять. Кроме всего прочего, из-за этого приходилось подносить запястье к глазам, чтобы посмотреть на часы, и поворачиваться на сто восемьдесят градусов, если требовалось проверить, что творится за спиной. Смеяться он тоже не мог, хотя как раз от этого не испытывал особых неудобств.

Двигаясь на манер африканского водоноса, Ричард проследовал в свой кабинет, уселся за стол и набрал номер профессора Леона. Занято. Как последний дурак, он попытался снова, на случай если в первый раз ошибся, но безрезультатно. Потом, со смутной мыслью, что надо подготовиться к следующему шагу, Ричард полез за ключом от машины, но в карманах его не оказалось. Двигаясь так же продуманно и размеренно, он пересек вестибюль, вышел наружу и добрался до автомобиля. В замке зажигания ключа не было, что свидетельствовало о его умении сохранять присутствие духа в экстремальных обстоятельствах, а также о том, что ключ находится где-то в другом месте. Мысль, что его придется искать, ползая по земле, была Ричарду отвратительна. Нет, лучше вернуться в дом и взять запасной ключ из особого ящичка. Однако, как выяснилось, он захлопнул за собой входную дверь, а ключ от нее, понятное дело, был в той же связке, что и ключ от зажигания. Ну ладно, раз уж он оделся и побрился, теперь стоит взять такси, невеликая проблема, и куда-нибудь поехать. Правда, хотя он в принципе успел подготовиться к выходу в большой мир, бумажник его так и остался лежать на письменном столе, а в брючном кармане обнаружился жалкий фунт и горстка мелочи. Тут на глаза ему попался автобус, кативший к ближайшей остановке. Оценка расстояния и скорости показала, что, даже неся свою голову на невидимой подпорке, человек, стоящий на Ричардовом месте, сможет достичь остановки одновременно с автобусом, но только при условии, если немедленно двинется в путь. Ричард немедленно двинулся в путь.

На ходу он напомнил себе, что все автобусы, следующие отсюда на юг, когда-то доходили до пересечения с главной дорогой, до которой мили две, и, скорее всего, по-прежнему туда доходят, хотя на автобусе он не ездил вот уже года два. Оттуда он сможет двинуться на юго-восток к институту, или на юго-запад к профессору Леону, или в какое-нибудь другое место. Эти мысли, пусть и довольно скудные, заняли все время, пока он не оказался на борту автобуса. Автобус сильно отличался от тех, которые он помнил, начиная от сердитой чернокожей физиономии, обернувшейся к нему из недостроенной кабинки, рядом с которой висело объявление, судя по виду незаконно подправленное, – оно призывало иметь наготове точную стоимость билета. Впрочем, Ричард, человек на удивление сметливый и расторопный, даже и в нынешнем своем состоянии быстро разобрался, что и в какой последовательности делать, – не то чтобы совсем уж быстро, но достаточно быстро, чтобы оберечься от понуканий и оскорблений. Он на законных правах уселся на удобное сиденье в хвосте и уже готов был поверить, что когда-нибудь оправится до состояния обыкновенной разбитости, как вдруг с ним заговорили.

– Доброе утро, доктор Вейси, – сказал голос, причем сами по себе слова эти, надо признать, не несли в себе никакой угрозы, однако заставили его резко повернуть голову и проглотить рвущийся наружу крик. – Вот уж не думал вас тут встретить.

– Да, – согласился Ричард. – Да, – добавил он, поразмыслив. Постепенно он разглядел, что сидит рядом с усатым, коротко стриженным молодым человеком, обвешанным браслетами, – тем самым, которого последний раз видел на заседании кафедры в кабинете у Тристрама Халлета.

– Я – Дункан, – предупредительно пояснил тот. Хотя этого Ричард не помнил, он вспомнил блуждающий, ленивый взгляд одного глаза. Сейчас, впрочем, глаза на брюквенного цвета физиономии действовали бинокулярно. – А мне казалось, вы ездите на такой навороченной заграничной штуке.

– Что? А, я, кажется, понял, о чем вы. Да. Только, э-э, она сейчас в ремонте.

– А, понятно. Надеюсь, ни с кем не поцеловались?

– Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду. Она просто не заводится.

– М-м. Слушайте, вы в порядке, а, Дик?

Если учесть, что он мученически вздохнул, когда автобус тронулся с места, а сейчас попытался прочистить горло и сморщился от боли, вопрос выглядел весьма уместным, однако Ричард ответил запальчиво:

– Конечно, я в порядке, почему бы нет?

Дункан в свою очередь медленно втянул воздух.

– Ну, начать с того, что у вас офигенная царапина на щеке. Вон, опять кровь пошла, – погодите, не надо ее теребить. Вряд ли у вас есть пластырь или что-нибудь в этом роде?

Ричард действительно забыл, что порезался при бритье, и да, у него действительно нет пластыря.

– Дайте-ка я. – Дункан вытащил из того, что заменяло ему куртку, белоснежный, свежевыглаженный платочек. – Вот, приложите-ка туда. Класс – Он продолжал разглядывать Ричарда, скорее с любопытством, чем с озабоченностью. – У вас какой-то долбанутый вид, Дик. Я надеюсь, вы не вляпались в историю? Не задавили кого-нибудь, ничего такого?

– Просто у меня было тяжелое утро, – Ричарду оставалось только пожалеть, что он не сумел произнести это так, чтобы положить конец разговору.

– Должен сказать, я, кажется, никогда раньше не видел вас без галстука.

Ричард инстинктивно опустил глаза и поднял руку к горлу, а делать этого не следовало.

– Мне кажется, у вас что-то болит, Дик.

– Вот что я вам скажу, Дункан…

Дункан замер как изваяние, дожидаясь, что ему скажут.

– Я… ну, встретил вчера знакомых мужиков, и, боюсь, мы малость перебрали. – Ричард со стыдом ощутил, как лицо его расплывается в панибратской гримасе. – Ага, чувствую, вы знаете, как оно бывает.

Его собеседник изобразил на лице полное неприятие такого предположения. Выждав, пока Ричард проникнется этим неприятием, он спросил:

– Может, Дик, я могу вам чем-то помочь?

Ричард не ответил. Внимание его отвлек пассажир лет пятидесяти, который очень не спеша платил за проезд. До появления этого пассажира салон автобуса напоминал туристическую показуху из какой-нибудь деятельной тоталитарной страны: он был наполовину – не более – заполнен типичными, довольными жизнью гражданами: домохозяйки средних лет с клетчатыми сумками на колесах, пенсионеры в неброских достойных костюмах, пара мирных негров, несколько послушных детишек. В новом же пассажире было нечто, что создавало совсем иной образ современного пассажира. Может, дело было в его клетчатых расклешенных брюках, или штиблетах на платформе, или в длинной, тонкой, цилиндрической жестянке, красиво расписанной золотом, белилами и кармином, которая торчала из кармана его куртки. Точно почувствовав на себе Ричардов взгляд, он повернул голову и дернул ею в сторону, как будто здороваясь. Впрочем, продвигаясь по проходу, он продолжал точно так же дергать головой, что давало основание усомниться в осмысленности этого жеста. Тем не менее он, похоже, признал в Ричарде родственную душу, потому что уселся с ним рядом, симметрично Дункану.

Немного попыхтев, будто задувая спичку, незнакомец осведомился высоким, почти детским голосом: – Есть какие хорошие новости? Лично у меня – никаких.

Повернувшись к Дункану, Ричард обнаружил, что тот успел отвернуться к противоположному окну и с интересом рассматривает, что там происходит. Тычок локтем в районе бицепса, не особенно сильный, заставил его повернуться обратно, как раз вовремя, чтобы заметить, как незнакомец извлекает из кармана жестянку, подносит ее к губам и отхлебывает, причем все это дается ему нелегко, несмотря на ровный и медленный ход автобуса. Вскоре незнакомец решил, что пока хватит, и сокрушенно дернул головой.

– Есть какие хорошие новости? – повторил он. Ричард поколебался.

– Нет, – ответил он наконец.

– Конечно, чего же еще ждать? Что дальше лучше будет? – В голосе незнакомца не было злобы, одна лишь смиренная скорбь. – В наше-то время.

– Наверное, вы правы.

– Дашь мне гинею, то есть фунт десять пенсов?

– Боюсь, у меня столько нет.

– Фунт с полтиной тоже сойдет.

– Простите, столько тоже нет.

– Лучше дайте ему, Дик, – подал голос Дункан, а потом прибавил: поскольку вы с ним два сапога – пара, – хотя последнюю фразу он сказал только выражением лица и тоном голоса, и только в Ричардовом воображении.

– У меня правда нет. Я оставил кошелек дома.

Бросив быстрый взгляд на Ричарда и его соседа и ограничившись легким вздохом, Дункан вытащил несколько монет и покончил с этим делом.

Когда они снова остались вдвоем на заднем сиденье, Ричард проговорил в надежде разрядить обстановку:

– Уф, сразу стало легче дышать. А почему, скажите на милость, именно гинея? Какая-нибудь древняя традиция или что?

– Ровно столько стоит большая банка «Экспортного крепкого», – пояснил Дункан, снова добавив про себя: и не пытайтесь меня убедить, что вы об этом не знали. Вслух он продолжал: – У вас правда нет с собой наличности, Дик? Я с удовольствием…

– Спасибо, я как раз собирался заехать за деньгами. – На самом деле, не мешало бы, и как можно скорее, потому что после оплаты проезда его оборотного капитала хватило бы разве что на покупку газеты. – По дороге.

– А, ну тогда хорошо. Знаете, Дик, должен вам сказать, что в последние десять минут увидел вас с новой стороны. Я имею в виду, не с той, с которой вижу обычно.

– Сколько я понимаю, у всех у нас есть неожиданные стороны, разве не так? Я хочу сказать, вряд ли человек, которого я вижу на всех этих заседаниях, есть истинный вы, или сокровенный вы, или всесторонний вы. То же самое и, э-э… со мной.

– Простите, что-то я вас не понял, вернее, не до конца понял.

Сказать, что Ричард сам понял себя до конца, было бы преувеличением. Автобус короткими перебежками приближался к остановке, и Ричард дожидался возможности выскочить наружу.

– Ну, просто во всяких там комитетах и тому подобном мы занимаем противоположные позиции, так сказать, являемся антагонистами, а сейчас, вот здесь, мы встретились просто как. – Автобус замер, чтобы дать какому-то недотыке выкатить из переулка катафалк. – Ну, просто как два приятеля, и один готов помочь другому.

– Если вы хотите сказать, что идеологические различия между нами носят сугубо поверхностный характер, а первостепенное значение имеет наша принадлежность к человеческому обществу…

– Ну, пожалуй, я не стал бы делать таких далеко идущих…

– Тогда, боюсь, вынужден буду с вами не согласиться, доктор Вейси. Противоречия между нами слишком глубоки и непримиримы.

– А-а. Раньше вы называли меня Дик.

– То было раньше.

– А, понятно. – Ричард встал и протянул обратно платок Последнее прикосновение к царапине показало, что кровь остановилась.

– Оставьте себе.

– Нет, возьмите. Спасибо, Дункан.

Ричард сумел-таки возвратить ему платок Он до смешного обрадовался, потому что, если бы платок ему навязали, это было бы мелким, но унижением. Он что, так никогда и не научится разбираться в людях? И где он понабрался этих пошловато-идиотских ухваток? Впрочем, он почти тут же отвлекся от этих размышлений, так как оказался на свежем – ну, по крайней мере на открытом – воздухе, в месте, которое он вроде бы хорошо знал, но в котором не оказывался по крайней мере лет десять, что само по себе было несколько жутковато. С нежданной легкостью, другими словами, сохранив достаточно сил, чтобы пройти еще несколько метров и не упасть, он отыскал телефон-автомат, еще одно приспособление, знакомое ему только с виду, и набрал номер Криспина, единственный, который он помнил наизусть, за исключением пожарных и скорой помощи. В трубке раздался голос какого-то инородца, потом – Фредди.

– Я захлопнул дверь и забыл ключи, у меня не заводится машина и нет денег, – объяснил положение Ричард. – Можно мне приехать?

– А эта самая… прости, а Корделия, что, тебе не открывает?

– Ее нет дома.

– Что? Хочешь сказать, она отчалила?

– Не знаю. Я не знаю, где она. Но дома ее нет.

– Что? А до этого где она была?

– Не знаю. Слушай, можно мне приехать?

– Конечно можно. Почему нет-то?

– Я же сказал, у меня нет денег.

– Поймай такси, мы тут заплатим, болван непонятливый.

Получив дозволение, Ричард поймал такси, высунувшись для этого на проезжую часть с риском для собственной жизни, как, впрочем, и для других. Через секунду ближайший светофор переключился на красный. Таксист, приземистый старикашка, молча пялился на Ричарда, пока тот, назвав адрес Радецки, говорил:

– Просто отвезите меня туда, и все, и никаких заботливых расспросов, типа: а знаете ли вы, что у вас здоровущая царапина на подбородке, осторожнее надо, приятель, и никаких сокрушенных замечаний о том, как только теперь не одеваются, понятно, просто везите, и все, договорились?

– А я разве что-то сказал? Хоть единое словечко?

– Поезжайте, и все, ладно?

Когда они остановились перед «Домом», водитель остался сидеть на своем месте, не раскрывая рта и глядя перед собой.

Ричард проговорил:

– У меня нет с собой денег, придется сходить за ними в дом, так что вы уж подождите, ладно?

– Куда ж деваться.

Как он и ожидал и к чему по мере сил постарался подготовиться, дверь ему открыла Сэнди. Хотя было немногим больше половины одиннадцатого, одета она была так, словно собиралась на светский прием, правда, пока без шляпы и без перчаток. Спору нет, со своей грудью, зубами и внешностью задиристого грызуна, выглядела она очень привлекательно и не очень-то скрывала, что он ей кажется привлекательным тоже.

– Входи, – пригласила она.

– Прости, мне сначала надо заплатить за это чертово такси.

– Выходит, старушка Корделия таки выставила тебя за дверь?

Через Сэндино плечо Ричард увидел Фредди, маячившую у лестницы; в руке у нее, в такой-то час, был бокал. Он вспомнил замечание Криспина, что в Сэндином обществе Фредди пьет больше обычного. Он сказал:

– Да нет. Говоря по совести, я просто оставил ключи…

– Катись со своей совестью. Давай входи.

– Подожди, сначала надо заплатить чертову таксисту, и еще.

Сэнди протянула ему смятую двадцатифунтовую бумажку, которую до этого сжимала в кулаке:

– Хватит?

– Безусловно.

– У меня сдачи столько не будет, – заявил таксист, увидев купюру. – Я только выехал.

– А пока сдачи и не надо, – проговорил Ричард и дал ему адрес Леона.

Едва такси бочком двинулось от тротуара, раздался продолжительный гудок автомобиля, летевшего мимо на бешеной скорости. Перед Ричардом мелькнуло гневное моложавое лицо, изрыгавшее беззвучные проклятия. Владелец лица, видимо, во всех подробностях переживал горе, которое ожидало бы его, дернись такси на пару секунд позже. Ну, это-то ладно, а вот больше всего Ричарда впечатлило то, что машина, стремительно скрывшаяся из виду, была марки «Фиотти ТБД», как и его собственная, сейчас тосковавшая в его дворике, пока этот нахал раскатывал на своей по лондонским улицам. Ричарду пришло в голову, что происшествия последнего часа, да и нынешнее его положение, напомнили, каково жить без машины. А вместе с этим напоминанием в его мозгу возникла, достаточно ярко, чтобы испортить настроение, картина того, что теперь так будет все время. Поскольку его зарплата с восьмьюстами, в лучшем случае, фунтами в год за монографии и статьи… Ричард, упав духом, вообразил себе существование без привычного уюта, без того, чтобы все делалось и устраивалось за него, без всего, что не относится к разряду самого необходимого, а может, и без самого необходимого, все эти кафешки, столовки, пабы, перроны, автобусные остановки, автобусные очереди, автобусы. И тут же он представил себе свою твердыню, свой кабинет, полки с книгами, душ, кресло, место на кухне, кровать – все то, что распадалось вокруг него, исчезало, словно по мановению волшебной палочки.

Когда Корделия сгинет и заберет с собой все деньги. Может, он хотел сказать «если», не «когда»? На миг он почувствовал, как гордится тем, что не задумался об этом раньше. Однако очень скоро стало ясно, что нет, гордиться тут нечем, потому что он пока просто вообще не думал, что будет, когда и если Корделия сгинет. Теперь же, раз уж воображение забросило его в такую даль, можно было забраться еще дальше и вообразить себе, что ее нет, вернее, нет с ним, – каково будет не видеть ее, не говорить с ней, не иметь ее поблизости, под рукой, в любую минуту. Но чтобы это вообразить, надо было сначала представить, что она с ним, увидеть ее мысленным взором, ее лицо и его выражение, ее тело и его движения, услышать ее голос, а это у него не получалось. Единственное, что он мог сделать, это описать ее словами. Едва его посетила эта мысль, как за ней скопом хлынули другие, уродливые обобщения, фантазии, упреки. Если бы в эту минуту такси затормозило рядом с Корделией, стоящей на углу, он бы ее не узнал, – нет, бред. Он уже некоторое время неосознанно, но систематично выдворял ее из своей памяти, готовясь выдворить ее из своей жизни, – еще больший бред. Он никогда, в сущности, не чувствовал ее, не представлял до конца, – обратного не докажешь, но это неправда. Он никого не в состоянии мысленно себе представить, не только Корделию, и никогда не мог, – бред бессовестный потому что он мог по первому требованию предъявить запечатленные в мозгу снимки кого угодно от бабушки до этой зубастой зверушки, которую он только что…

Следующие несколько минут ушли на мысленную проверку последнего утверждения, и оно оказалось совершенно справедливым: да, имелось несколько трудно объяснимых лакун, но все более-менее значимые подружки оказались на месте, а также несколько делающих ему честь довесков, вроде институтской привратницы, вышедшей на снимке поразительно резко, как раз в тот момент, когда она вгрызалась в свою омерзительную конфету. Он принялся убеждать себя, что на самом деле вовсе даже не забыл, как выглядит его собственная жена, – и тут ему в голову пришла последняя, и самая гнусная, отговорка. Он ведь гребаный книжный червь, ученый, доктор наук, книжник и аналитик, только книжками и интересующийся, но все эти годы он почему-то думал, что это не так, не может быть так, потому что на самом деле он еще и блудливый кобель. В его представлении идеальный день состоял из следующего: с утра – парочка лекций и семинар, днем – ненавязчивый секс и лингвистические штудии, ужин в одиночестве, за чтением научного журнала, и спокойный вечер за разработкой принципиально нового подхода к высказываниям старца Зосимы из «Братьев Карамазовых», а перед самым сном – полчаса, посвященных Лермонтову. Все остальное попросту заполняло неизбежные паузы. Так уж ли ему нужны теннис, китайский чай, Халлет, Криспин, этот паршивый великолепный «ТБД»? Котолынов и Ипполитов, каждый по-своему, произвели на него некоторое впечатление, но только потому, что они иллюстрировали собой Россию, ту Россию, которая его интересовала, предмет его изучения. Ну, а Анна… неужели, увидев в ней надежду, он в очередной раз обманулся?

Ричард не успел довести этот монолог до конца, потому что они прибыли на место. Он подбежал к входной двери, которая распахнулась ему в лицо; на пороге стояла Анна. Это избавило его от необходимости вдаваться в объяснения. Как и в доме Радецки, он заметил на заднем плане какую-то фигуру или фигуры и, шмыгнув мимо Анны, а теперь прошмыгивая мимо в меру озадаченных кузины/невестки и невестки/кузины, пожелал им всем доброго утра. Достигнув уборной, он немыслимо долго расстегивался и разоблачался – и все это время сосредоточенно думал о дромадерах. Заглотанные утром литры воды, которые, как ему тогда казалось, иссыхают, даже не достигнув желудка, теперь дали о себе знать. Он и не вспоминал про них, пока не оказался перед входной дверью. Вылившись наружу, они унесли с собой и похмелье, и его симптомы. Как бы там ни было, он больше не ощущал себя собственным призрачным двойником.

Анна, испытывая видимую неловкость, стояла у входной двери с каким-то коротышкой в кепочке, в котором Ричард признал таксиста. Как только он появился, оба повернулись к нему с явственным облегчением.

– А, вот и вы. С вас…

– Сдачи не надо, – Ричард протянул ему двадцатку.

– Ну, это очень щедрое…

– Нет, пожалуй, оставьте себе пятьдесят пенсов, а остальную сдачу давайте сюда. – Он сказал себе, что пора начинать жить по-новому.

Когда дверь закрылась, он обратился к Анне.

– Прости, ты собиралась уходить?

– Не сейчас – Она внимательно поглядела на него. – Проходи, садись.

Ричард крепко обнял ее, но ненадолго, потому что боялся расплакаться, а этого нельзя было делать по нескольким причинам. Анна отвела его в гостиную, украшенную вазочками и выстланную плитками, где он когда-то познакомился с профессором Леоном и Хампарцумяном, и оставила его ненадолго, видимо, пошла предупредить их, чтобы не совались. Вернувшись, она села рядом и взяла его за руку.

– Похоже, проблем у тебя чем дальше, тем больше, – проговорила она.

– Да, все старые на месте плюс парочка новых.

– Одна из них – отсутствие галстука?

– О Господи, я и забыл.

– Сейчас.

Вторую ее отлучку он переждал, сосредоточенно пытаясь не думать о Корделии. Анна вернулась с обыкновенным, коричневым в белую полоску, немного ворсистым галстуком из гардероба Леона или Хампарцумяна. Настроение у него слегка улучшилось, когда он понял, что она не собирается надевать на него галстук лично.

– Может, он не очень хорош, но другого, без перекрещенных пистолетов или сальных пятен, я не нашла.

Ричард решил замять эту тему и стал рассказывать Анне то, что считал нужным рассказать про сегодняшний день; она сочувственно слушала, но явно не усматривала во всем этом ничего особенного. Потом он сказал, что теперь перейдет к рассказу о вчерашнем вечере. И добавил, сам себе напоминая телевизионного диктора, что некоторые детали этого рассказа могут показаться ей в высшей степени прискорбными.

Рука, которую он держал, дернулась. Анна выпрямилась, темный завиток выбился из-за уха.

– Но с тобой все в порядке? Никто не заболел, не ранен, не умер?

– Да нет, ничего такого. Просто возле моего дома меня ждал человек, который представился полицейским из Москвы.

Анна выглядела озадаченной и вроде как даже приготовилась рассмеяться, точно ждала какой-нибудь английской или другой экзотической шутки, что, впрочем, было более чем извинительно после произнесенной им фразы и смехотворной напыщенности, с которой он ее произнес.

– Он им и оказался?

– По-моему, да. Он сказал, что приехал сюда помочь разобраться с судами над нацистскими преступниками. Но еще он добавил, что работает в обычной уголовной полиции, которая расследует всякие преступления, совершающиеся в Москве, в том числе и мошенничества. Анна, он хотел, чтобы я сделал все возможное и положил конец затее с твоим воззванием, потому что твой брат действительно преступник и должен сидеть в тюрьме. Так он сказал.

– А ты, сколько я понимаю, не выставил его за дверь, ничего такого. И правильно. Да, это правда. Ты потом расскажешь мне подробности, но он говорил правду о моем брате. В глазах полиции он преступник.

– Боже мой.

Чувство, вернее, мысль, которую Ричард до этого все откладывал в сторону, теперь вернулась к нему: в принципе, он вообще-то не любит продолжительных соприкосновений с женщинами, не любит держать ладонь в ладони, как вот теперь, а в прошлом не любил ходить взявшись за руки. Кроме того, хотя Анна вроде была огорчена его открытием, но не настолько, насколько он считал уместным.

Бессознательно, но верно откликнувшись на его мысли, она отняла руку и сжала ее в другой, говоря:

– Впрочем, думаю, все не так уж ужасно, не настолько ужасно, как ты думаешь. С твоей точки зрения, и ты в этом не одинок, в моей стране все преступники, в той или иной степени. Приходится ими быть, чтобы выжить. Уж ты-то наверняка это знаешь, милый. И вне всякого сомнения, ты знаешь, что, поскольку в Советском Союзе любой поступок любого гражданина является политическим шагом или может быть представлен как таковой, по сути, различия между политической полицией и обычной полицией не существует. Если значительный человек хочет насолить незначительному, он всегда может обвинить того в краже, или в подделке официальных бумаг, или еще в чем-нибудь противозаконном. В любом уголке России, и в других республиках, и в других соцстранах часто повторяют одну и ту же поговорку: «Кто не крадет у государства, крадет у своих детей». Ты наверняка ее слышал. Так вот, у моего брата есть дети. И еще жена, а у нее есть мать. Да, всем нам было бы куда легче, если бы он сидел в тюрьме за свои демократические взгляды, но, к сожалению, так не всегда бывает. Я знаю, мне нужно было рассказать об этом раньше, но тут и рассказывать-то особо нечего.

Если не считать последней фразы, Анна говорила так мягко, что Ричарду пришлось преодолевать себя, чтобы выдавить:

– По словам этого полицейского, твой брат выманил у – как он там выразился? – ни в чем не повинных людей довольно много денег.

– Все правильно. Этими ни в чем не повинными людьми были профсоюзные чиновники, а, как ты знаешь, наши профсоюзы – это совсем не то, что западные профсоюзы, это просто бюрократические органы, в которых, как и повсюду, заправляют государственные чинуши. Сергей взял у них деньги для валютной махинации, которая сама по себе была противозаконной, так что им трудно было выдвинуть против него прямое обвинение и пришлось выдумать что-то там про электротовары. И, как видишь, они до сих пор точат на него зуб.

– А не лучше ли было рассказать все это в самом начале?

– Лучше. Теперь я понимаю, что лучше. Мы недооценили их сообразительность и хватку. Не предусмотрели, что они зашлют к тебе полицейского.

– Кто это «мы»?

– Сергей, я и один наш друг. Сергею первому пришла в голову мысль об этом воззвании, а потом мне она тоже понравилась. Я тогда уже собиралась в Англию.

– Тебе повезло, что тебя выпустили, правда?

– У Сергея оставались кое-какие деньги, и наш друг тоже помог.

– Понятно, – сказал Ричард. Ему вроде бы все было понятно, но тучи все равно не рассеивались.

– Ты собираешься рассказать все это мистеру Радецки?

– Я уже рассказал. По-моему, он ожидал что-то такое услышать. Сказал, что вряд ли это многое меняет.

– Но ты считаешь, что меняет, или изменит, или могло бы изменить, хотя ты так много знаешь о моей стране.

– Наверное. Я хотел услышать все факты в твоем изложении. Впрочем, среди них есть один чрезвычайно важный, который подтверждается тем, что сказал этот полицейский, вернее, тем, чего он не сказал. Сергея он называл не иначе как твоим братом.

– А ты думал, он может оказаться моим мужем, или моим любовником, или еще Бог знает кем.

– Да, Анна, Бог знает кем. Разве такого не могло быть? Я в общем-то об этом не думал, но ведь могло быть и так. Разве нет?

Ее изумление и возмущение постепенно утихали под его взглядом.

– Наверное, да, могло. Наверное, ты прав. Значит, нет худа без добра. – Она положила ладонь ему на загривок, против этого он совсем не возражал. – Но тебя беспокоит что-то еще.

– Действительно.

– Твоя жена. Что-нибудь действительно случилось или это одни только мысли? Я знаю, они тоже могут измучить.

– Она исчезла, не сказав, куда, насколько, ничего. Раньше она никогда так не поступала. Я не знаю, где ее искать, но чувствую, что должен найти.

Анна, выждав, спросила:

– И это все? Ну, то есть я не хочу сказать, что это совсем уж пустяки, но по крайней мере она не сожгла дом, не стреляла в тебя или в себя. У нас…

– Да, я знаю, что у вас такое вытворяют сплошь и рядом, стоит мужу или любовнику слово поперек сказать, или по крайней мере берут на испуг, – например, прикидываются, что выпили яду, а не поверить в это считается дурным тоном. И я ни на секунду не сомневаюсь, что про это существует множество поговорок.

– Прости.

– Ничего.

– Выходит, ты не знаешь, когда она вернется.

– Можно мне позвонить?

На сей раз Ричард дозвонился-таки до Пэт Добс, которая ничего не могла сказать по делу и героически сдерживала любопытство. Смутно чувствуя, что это может пригодиться, он до некоторой степени ее просветил. Потом, столь же наугад, он позвонил Годфри, нарвался на автоответчик и ограничился сообщением, что это он звонил, впрочем, не особо рассчитывая, что это смягчит шок, если он позвонит еще раз. Потом он немного посидел и подумал, но без особого успеха. Потом дозвонился в гараж, где иногда чинил машину, и умудрился договориться, чтобы они подослали кого-нибудь с ключом к его машине.

Когда он вернулся в гостиную, Анна, вот чего не ожидал, читала «Правду», которую, видимо, выписывал Леон. Чтобы лучше видеть, она надела тяжелые, несколько мещанского стиля очки, в которых стала похожа на актрису в роли профессорши или бизнесменши. Увидев его, она тотчас их сняла.

– Какие-нибудь новости?

– Никаких.

– Иди садись сюда, милый. – Она одарила его сердечным, похожим на дружеское рукопожатие поцелуем. – Прежде чем начать читать, я думала. Думала вот что: как ты считаешь… Корделия… ничего, что я называю ее по имени?

– Господи, конечно, ничего. Что в этом может быть такого. Ну, продолжай.

– Как ты думаешь, Корделия сегодня вернется?

– Нет.

– А ты… это уже труднее… ты хотел бы, чтобы она вернулась?

– Отнюдь не труднее. Не хотел бы.

– Тогда…

Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом Ричард хихикнул.

Перенести Аннину встречу на Би-би-си, куда она как раз собиралась, оказалось несложно. Пока он звонил туда, она собиралась. Вскоре, при посредстве на удивление дряхлого, но не безнадежно угрюмого работника гаража, Ричард смог проникнуть в свою машину. Все, что он смог предложить тому на чай, – это остатки Сэндиной двадцатки, и в первый момент показалось, что старикан с негодованием откажется от такой мизерной суммы, однако он передумал и деньги все же взял. Оставалась еще одна проблема – как попасть в дом.

– Ты уверен, что он не сможет нам помочь? – спросила Анна. Когда Ричард попытался заговорить об этом раньше, прозвучало это настолько двусмысленно, что механик чуть было не бросил их совсем.

– Боюсь, что нет. Придется мне вламываться в собственный дом.

– Тогда вперед, – сказала она и, когда он не двинулся с места, добавила: – Не бойся, тебя никто не увидит, – явственно давая понять, кто именно его не увидит, и одновременно выказывая некоторое нетерпение.

– Ну, прохожие-то точно увидят. Это…

В брошенном на него взгляде было куда более откровенное нетерпение, которое вскоре смягчилось до размышлений о том, каковы, интересно, у этих англичан понятия на сей счет – допустимо или не допустимо вламываться в свой собственный дом, – а потом переросло в решимость:

– Помоги-ка мне влезть.

– Стой, подожди.

– Милый, да пойми же ты, если кто увидит, что ты лезешь в дом, они решат, что в дом лезет вор. А если кто увидит, как я лезу по стенке, они решат, что просто девушка решила полазать по стенке. Давай.

Ричарду казалось, что на этом фасаде времен Регентства абсолютно не за что удержаться или уцепиться, но Анна в несколько секунд добралась до окна прихожей. Раздался непонятный звук, то ли звяк, то ли треск, отнюдь не грохот осыпающегося стекла, которого он ждал. Еще через несколько секунд Анна открыла парадную дверь и опустила что-то на землю у стены.

– Что это? – спросил Ричард.

– Камушек, которым я разбила окно. Вот отсюда, с земли, с газона. Я его на место положила.

– Я не заметил, когда ты его подобрала.

– Ты еще многого обо мне не знаешь, верно?

– Учусь.

Они стояли в прихожей. Ричарду, как и следовало ожидать, она казалась такой же, как обычно, только постаревшей на многие месяцы. И его, и Анну вдруг охватила какая-то скованность, словно меж них затесался третий человек. Они обменялись быстрой улыбкой.

– Можем осмотреть дом, только вряд ли тебе этого хочется, – проговорил он, не сомневаясь в своей правоте.

– Не хочется. Покажи, где мне можно подождать пока ты собираешься.

– Кофе хочешь?

– Нет, ничего не хочу. Разве что чего покрепче, но только не здесь.

– М-м. – Показывать ей свой кабинет он почему-то стеснялся. – Давай-ка вот сюда.

Ричард отвел Анну в гостиную. Увидев столик с головоломкой, Анна тихонько радостно ахнула, словно при виде любимого зверька.

– Это напоминает мне детство, – сказала она, склоняясь над картинкой.

– Посидишь здесь минут десять?

– Что? Да, конечно.

Эти десять минут Ричард потратил на абсолютно самоочевидные вещи. Единственным не вполне стандартным действием было то, что он промыл и припудрил порез на щеке. Кроме того, он сменил шерстистый галстук из Пимлико на один из своих, менее кусачий и более скучный.

Когда он пришел за Анной, она снова, или все еще, стояла у столика с головоломкой и глядела, хмурясь, в верхний угол; в руке у нее был кусок древесной кроны. Увидев Ричарда, она сразу же положила его и выпрямилась, но с места не сошла. Повисла неловкая пауза. Потом, смущенно улыбнувшись, ссутулив плечи, она потянулась к шахматной доске и решительным движением передвинула одну фигуру, белого слона.

– Мат на следующем ходу, – проговорила она.

– Куда бы он ни сунулся?

– Конечно. Это всегда только так.

Ричард посмотрел на доску.

– А ладьей он не может прикрыться? – спросил Ричард, проявляя шахматную смекалку, намного превосходящую его обычный уровень.

– Нет, попадет под шах королевой. Ты все собрал? – Анна вдруг заторопилась.

– Да. И галстук надел. Порядок.

– Прости меня, – сказала она на обратном пути. – Ну, за эту показуху. Я знала, как это некрасиво, но просто не могла удержаться.

– Я не понимаю.

– Самое гнусное – я вообще-то не хотела тебе об этом говорить – я ведь уставилась на эту шахматную доску, как только ты вышел, и почти сразу же нашла решение, точнее говоря, я просто знала его заранее, но мне захотелось порисоваться перед тобой. Это было омерзительно. Омерзительно.

– Ну, я не стал бы так. В конце концов, любой русский…

– Вот то-то и оно, Ричард. Это было до омерзения по-русски, именно так ведут себя русские в фильмах, книгах и пьесах, именно так они о себе думают вслух, – а они, как ты знаешь, по большей части только этим и занимаются. Но меня будто что-то подзуживало изнутри, я ничего не могла с собой поделать.

– Вот теперь ты заговорила как русская.

– Ну и пусть. Зато я только что кое о чем подумала. Может быть, иногда и стоит вести себя именно так, как бы оно ни называлось.

– Боюсь, я не совсем понимаю…

– И не надо понимать.

Они уже отъехали довольно далеко, когда Ричард задним числом сообразил, что, если не считать шахмат и головоломки, Анна не обратила никакого внимания ни на сам дом, ни на то, что в нем находилось. Да и сам он думал только о своих сиюминутных действиях и заботах. Отчетливо он запомнил только то как затворил входную дверь и как оба они повернулись к ней спиною.

Глава пятнадцатая

– Мне в высшей степени противно это тебе говорить, Ричард, – раздался в телефоне голос Годфри, – но лучше бы тебе вернуться.

– Что, прямо сейчас? Но я только что…

– Если это тебя не очень сильно затруднит, лучше бы поскорее. Уверяю тебя, когда ты ее увидишь, ты скажешь спасибо, ну, вернее, ты поймешь, почему тебе надо было вернуться. Я никогда ее такой не видел. В общем-то ничего особенно тревожного. На первый взгляд.

– Что именно случилось?

– Она позвонила час назад. Поймала меня на пороге. Сказала, что ездила к друзьям за город с ночевкой, вернулась – ты исчез, записки не оставил, забрал одежду и всякое такое, будто для долгой отлучки, а в дом залезли, но ничего не взяли, а с тобой была женщина. Это все с ее слов. Особенно она напирала на последний пункт.

– О Боже, – проговорил Ричард, бледнея. Зеркала в гостиничном вестибюле не оказалось, и подтвердить его подозрения было нечему, но он почувствовал, что побледнел. Некоторое время он молчал, уклоняясь от ответа. – Всего-то пять минут. Ну, может быть, десять.

– Я так полагаю, это та, которую я…

– Да.

– И где бы ты сейчас ни был, она…

– Да. Завтракает в ресторане.

– Ну, надеюсь, дело того стоило.

– Спасибо за участие, Годфри. Я пока еще не знаю, стоило или нет, да и откуда, но в определенном смысле оно стоило чего угодно.

– Рад за тебя. – В голосе не прозвучало ни откровенного дружелюбия, ни откровенного сарказма. – Ладно, я побуду с Корделией до твоего приезда. Около полудня? Скажи-ка мне, а когда точно ты сообщил Криспину, где вы находитесь?

– Сразу же, как нам дали ключи.

– Ты, видимо, предчувствовал подобную передрягу, когда оставил мне это ничего не сообщающее сообщение.

– Передряга никогда не заставит себя ждать.

Годфри, к изумлению Ричарда, ответил:

– Про это наверняка есть какая-нибудь русская пословица.

– Не сомневаюсь. Я пошел собираться. Спасибо.

Мало на свете мужчин, которые в этом месте отказали бы себе в удовольствии сказать: «Когда-нибудь и ты меня так же выручишь», но Годфри удержался. Он просто хмыкнул и повесил трубку.

В предшествовавшие двадцать два часа Ричард и Анна о многом переговорили, однако не обо всем на свете и даже не обо всем из того, что касалось их лично. В частности, они долго подбирались на цыпочках к вопросу о Корделии, а когда подобрались, пронеслись по нему галопом. Можно сказать, во всех их замыслах она многозначительно отсутствовала. Ричард отметил, что Анна продемонстрировала безупречный такт. Другими словами, она говорила о Корделии настолько мало, насколько это было в человеческих силах. Видимо, подумал он, его дальновидная политика держать их подальше друг от друга все-таки себя оправдала.

– Нам бы в любом случае пришлось вернуться, – заметил Ричард, когда они ехали обратно. Перед отъездом он сказал Анне, что его вызвали в Лондон срочным телефонным звонком по официальному делу. Ему казалось, что это невнятное объяснение предпочтительнее и любого приближения к правде, и полного молчания, – и то и другое, как он понимал, могло быть воспринято как знак его внезапного и не слишком галантного охлаждения. Да и вообще, русские привыкли к необходимости вечно куда-то ходить по официальным делам. Большая часть этих размышлений, если не все они, заставляли его чувствовать себя распоследней гнидой, но в голове у него и без того накопилось столько мыслей, приводивших к тому же выводу, что от новых было ни жарко ни холодно.

Если Анна и представляла себе ситуацию лучше, чем ей полагалось, она об этом молчала. Кроме того, минут через десять после их отъезда разразилась крайне своевременная гроза, которая на некоторое время отвлекла ее внимание. Впрочем, оставшегося времени ей вполне хватило бы, чтобы выдать ему несколько полновесных порций насупленного молчания, смысл которых был бы доступен даже Ричарду с его небогатым опытом, если бы она вознамерилась их выдать. Он особо отметил их отсутствие и искренне понадеялся, что когда-нибудь сможет проникнуться за это благодарностью.

Прощаясь, Анна сказала:

– Ступай и реши, как ты хочешь поступать дальше. Не забудь и о том, как ты должен поступать, это важно потому что ты – это ты, но об этом думай во вторую очередь. Что бы ты ни решил, я возражать не стану.

И как прикажете увязать эту тираду с официальным делом?

Поставив «ТБД» на обычное место, Ричард с некоторыми затруднениями вылез из него и точно во сне добрел до входной двери. Добредя, он немного постоял в надежде упасть замертво или как минимум утратить рассудок. Поскольку ничего такого не произошло, он, с дорожной сумкой в руке, шагнул внутрь.

Едва он прикрыл входную дверь, как открылась та, которая вела в гостиную, и из нее вышел мужчина, которого Ричард никогда раньше не видел. Ричард подумал, что за последнее время больно уж часто ему попадаются мужчины, которых он никогда раньше не видел. А вот его этот мужчина, судя по всему, раньше все-таки видел, потому что посмотрел ему в глаза и проговорил: «Здравствуйте, Ричард», причем Ричард вынужден был признать, что голос его он когда-то слышал, и сравнительно недавно. Он продолжал размышлять об этом, когда незнакомец добавил: «Проходите сюда, пожалуйста». Ричард разглядел, что это довольно симпатичный незнакомец лет сорока, одетый, словно для какого-то спектакля, в темный костюм, светлую сорочку и галстук.

Первое, что бросилось Ричарду в глаза в гостиной, – это исчезновение головоломки, ее явно упаковали в крикливую картонную коробку, стоявшую теперь на столике; исчезли и шахматные фигуры, а доска была сложена. В следующую секунду он обнаружил в комнате Пэт Добс и уже начал расплываться в дружелюбной улыбке, когда заметил, что она выглядит не столь дружелюбно, как можно было бы надеяться. Возможно, дело было в том, что она по-новому зачесала волосы.

– Ну, – сказала она, – ты ведь помнишь Гарри?

– Да, еще бы. – Теперь-то Ричард вспомнил все подробности, в том числе и то, что после последнего телефонного разговора так и не разобрался, кем Гарри его считает, душевнобольным или недоумком. В данный момент ни тем ни другим, если судить по его опущенным глазам и скорбному выражению, скорее собратом мужиком, попавшим в хреновое положение.

Насколько хреново это самое положение, он понял с особой отчетливостью, когда Пэт осведомилась:

– Ты даже не хочешь знать, где сейчас Корделия?

– Ну, я как раз собирался…

– Она наверху, – проговорила Пэт выспренне, словно речь шла о каком-то совершенно неподобающем месте, – Она ужасно расстроена.

«Почему ты так думаешь?» – этот вопрос так и вертелся у Ричарда на языке, но вместо этого он спросил, довольно неуклюже, как понял на полуфразе:

– Ничего, если я присяду ненадолго?

– Господи Боже мой, да ведь это твой… – Пэт осеклась.

– Да, на самом-то деле никакой этот дом, к чертям, не мой, верно? Ладно, ближе к делу, зачем вы меня сюда затащили, если мое место – наверху, или мой долг – быть наверху, или я должен как можно скорее…

– Не надо на меня так смотреть, – отговорился Гарри. – Я просто передал вам то, что мне велели. Слушайте, вы тут разбирайтесь, а я пошел в паб. Здесь, кажется, был один неподалеку, если только его не переделали в индийский ресторан. В здешних краях оно сплошь и рядом случается, верно?

– По-моему, тебе пора на работу. – Обращаясь к мужу, Пэт не сводила глаз с Ричарда, словно боялась, что он попытается сбежать, не получив своей доли сполна. – Совсем недавно тебя было оттуда не вытащить.

– Так то недавно. А теперь у меня уже десять минут как обеденный перерыв.

– Сиди где сидишь. – Внезапно размякнув, Пэт добавила: – Лучше потом отведи меня куда-нибудь пообедать.

Еще раз смущенно мотнув головой в сторону Ричарда, Гарри пробрался к столу и принялся рассматривать коробку с головоломкой.

Пэт усадила Ричарда на стул.

– Можно продолжать?

– Продолжать? Ну, давай продолжим, только позволь тебе напомнить, что, когда мы с тобой в последний раз беседовали, ты уговаривала меня форсировать мои отношения с Анной. Почему же и откуда теперь такое неодобрение? И не надо говорить, что мне это почудилось.

– А, понятно. – На Пэт был сильно модернизированный костюм лесника, который отлично подошел бы для развеселой телевизионной байки о Робине Гуде. – Ну, кое-что тебе наверняка почудилось. Но не все. Кроме того, ты, наверное, помнишь, как говорил мне, что тебя сильно смущают Аннины стихи и что ты считаешь их никуда не годными. До такой степени, что они представляют собой определенное препятствие, не знаю уж для чего и почему. Судя по всему, за последние дни они стали гораздо лучше? Или это больше не имеет значения? Или просто весь мир перевернулся?

– Если хочешь, я могу…

– Еще, припоминаю, мы говорили о честности. Так вот, ты волен поступать как тебе заблагорассудится с этой твоей Анной и с кем угодно, у нас свободная страна, но если тебе вдруг пришло в голову провалиться сквозь землю, изволь об этом предупреждать. Оставь записку. Вернусь в пятницу, в таком духе. В противном случае люди за тебя переживают. Всякие разные люди.

Ричард об этом уже подумал и сам себя упрекнул, но то, что этот разговор завели именно сейчас, вывело его из равновесия. С какой радости он обязан проглатывать добавочную порцию жути, пусть даже и вполне заслуженную, еще перед тем, как ему выдадут основную?

– Слушай, Пэт, – начал он, – я крайне признателен, что ты приехала и все такое, но почему бы тебе не пойти отсюда на фиг. Корделия измывается над тобой как умеет, я никак не могу взять в толк, почему ты снова и снова на это напрашиваешься, я прекрасно знаю, что ты о ней думаешь, видел по твоему выражению и поведению, ты считаешь ее стервой, и если она получит пинка под зад или дубиной по шее – то так ей, собаке, и надо, да, не спорь, так почему же ты не только злишься из-за того, что случилось, но еще и впадаешь в праведное негодование? Брось, ты сердишься вовсе не из-за того, как именно оно случилось, хотя, нет, из-за этого тоже, и ты совершенно права, но вот с чем ты не можешь примириться, так это с тем… что оно вообще случилось. Между прочим, она сама первая как сквозь землю провалилась, именно как сквозь землю, я понятия не имел, где она и что, живая или мертвая, – хотя об этом, надо полагать, тебе не поведали?

Гарри, не произнеся ни слова, во все продолжение этого монолога изображал хор, подпрыгивая и выпуская из затылка незримый пар, чтобы выразить всю полноту своего согласия, несколько приутихшую, когда дошло до праведного негодования, и рассыпавшуюся в мелких, успокоительных жестах, едва он представил себе, как туго ему придется за обедом, ведь супруга неминуемо начнет распекать его за принадлежность к тому же полу, что и субъект, произнесший две-три последние фразы. Он даже сурово посмотрел на Ричарда, но уже далеко не как на умственно отсталого/недоумка.

Пэт, в свою очередь, видимо, услышала даже больше, чем ей следовало бы.

– Ричард, я просто хотела… Я хотела, чтобы ты понял: что бы ты или кто угодно другой ни думали о Корделии, она действительно в ужасном состоянии. Не прикидывается. Она… не знаю, как часто она намеренно ломает комедию или как часто ты это замечаешь, но сейчас ни о каком притворстве нет и речи. Ты понял? Боюсь, я не очень внятно выразилась.

Ричард, собственно, еще не все сказал, например, он собирался вернуться к их предыдущему разговору об Анниных стихах, но все это свелось просто к «Да нет, все понятно». Ему и в голову не пришло произнести вслух, что когда-то он надеялся спросить ее совета как раз на предмет этих самых стихов и их значимости; теперь он понял, что никогда не спросит.

Наверху, где Ричард со всеми основаниями полагал обнаружить Корделию, обнаружилась не только она сама, восседающая на относящемся к какому-то очередному царствованию стуле в «ее» спальне – сравнительно небольшой, расположенной напротив главной, – и Годфри, стоящий рядом во весь рост, как супруг на картине девятнадцатого века, но и еще какой-то мужчина, которого Ричард никогда раньше не видел. Явление этого очередного незнакомца, который обладал настолько неброской внешностью, что почти что сливался с обстановкой, едва Ричарда не добило. У него возникло предчувствие, что он, того и гляди, согласится предать себя и все свое имущество в руки любому, кто не откажется его, вернее, их взять.

– А, вот и ты, Ричард, – проговорил Годфри.

– Совершенно верно, Годфри, – проговорил Ричард. – Вот и я.

При этом он старался не смотреть на незнакомца, в слабой надежде, что, если его не замечать, он смутится и уйдет, а также на Корделию, чтобы выгадать хоть немного времени.

Годфри всматривался в него сквозь очки, его настороженный взгляд сделался еще пристальнее обычного.

– Кажется, ты не знаком с Сеймуром Фейрбратером, – сказал он.

Ричард подтвердил его правоту, однако никто даже не намекнул, кто или что такое этот Фейрбратер – врач, психолог, адвокат, еще кто-то, – от него исходило нечто, делавшее его похожим сразу на всю эту братию, плюс неодобрение, хотя оно могло и не быть его постоянным свойством.

– Привет, Ричард, – заговорила Корделия. – Ты пришел со мной повидаться?

– Ну, я подумал…

– Я знала, что ты придешь, путик. Видишь ли, мне кажется, что я как-нибудь справлюсь. Годфри такой лапочка, приехал, как только я его позвала, бросил все и приехал. Меня всегда мучило, что я так подвела его насчет детей. Я много чего боялась и боюсь в жизни, но больше всего я боюсь заводить детей. Такие маленькие, и все время рядом, и все время будут рядом, и будут расти. Теперь я понимаю, что я не должна была поддаваться этому страху, как я поддалась, надо было по крайней мере попробовать. Доктор говорил, он мне поможет и все будет хорошо, а он был просто замечательный доктор, все так считали. И другой человек, к которому я ходила, тоже был просто замечательный, так считали абсолютно все. Хотя тебе вроде как было все равно, по крайней мере так казалось, по крайней мере ты молчал. Я ведь говорила тебе, совсем недавно, помню, что говорила, как я нарочно придумала себе собственную манеру разговаривать, ну, когда была еще девочкой. Боюсь, я слишком много времени потратила на то, чтобы довести ее до совершенства, а ведь на самом деле как ты говоришь – совсем не важно, правда? Словом, некоторое время назад я поняла, что зря это сделала. Время от времени я будто слышу свой голос со стороны, и он звучит просто смехотворно, словно я все время притворяюсь. Я же вижу, как незнакомые люди переглядываются и закатывают глаза. Но если у меня смехотворный голос, это еще не значит, что я не вижу, что происходит вокруг, что я ничего не принимаю близко к сердцу, что, если мой муж исчез, мне не станет тоскливо и одиноко, что я не испытываю ревности и не боюсь его потерять, что у меня не возникает желания покончить с собой, хотя этого я никогда не сделаю, ни за что на свете. Иногда мне кажется, если бы у меня были дети, вместе с ними я бы заново научилась говорить. Но обратной дороги нет.

Говоря, Корделия не сводила глаз с Ричарда. Они были, как и всегда, голубыми и яркими, но время от времени то из одного, то из другого выкатывалась слеза и невозбранно стекала по щеке. Еще изо рта у нее капала слюна, которую она вытирала скомканным платочком. Ощущение больничной палаты дополнял белый халат из грубого полотна, в просторном рукаве которого виднелся единственный золотой браслет. Волосы ее были расчесаны, но не уложены.

Наступило молчание, потом Ричард сказал всю правду:

– Я могу сказать только одно – мне очень жаль.

– Если это и вправду все, что ты можешь сказать, путик, – проговорила Корделия несколько окрепшим голосом, – то я не вижу особого смысла…

– Пока – все.

– …в том, чтобы и я еще что-то говорила. Я прошлой ночью почти не спала, поэтому я, пожалуй, ненадолго прилягу. Годфри, солнышко, ты не мог бы задернуть шторы? Там такая штучка сбоку. Нет, солнышко, с другого боку.

Ричард постоял еще чуть-чуть, потом побрел к выходу. Выбравшись из спальни, он более целеустремленно двинулся к Корделиному кабинету, но, оказавшись там, снова впал в нерешительность. Он слышал, как кто-то стремительно спускается по лестнице. Бумажки и брошюрки на столе были сложены и сколоты так же аккуратно, как и два дня тому назад. Он набрал было номер Криспина, но потом передумал. Внизу хлопнула входная дверь. Потом появился Годфри.

– Прости, я просто искал телефон.

– Вот он, – кивнул Ричард. – Как оно все было ужасно, правда? Я и не предполагал, что будет так ужасно. Теперь я понимаю, почему ты просил меня приехать.

– Я, конечно, сознаю, что должен был оставить вас наедине.

– Да наградит тебя Бог, или кто там этим занимается, за то, что ты этого не сделал.

– Видимо, ты ждал, что она будет сердиться.

– Я даже не знаю, чего я ждал. Пожалуй, я ждал что она как-то разберется с этой ситуацией, оставаясь в рамках того образа, который я видел раньше. Впрочем, тебе это, наверное, кажется заумной чушью. Прости, пожалуйста.

– Примерно то же самое думал и я.

Ричард сделал попытку отретироваться к двери, мимо пустого безногого шкафчика неизвестного происхождения и никогда не используемого мягкого стула. – Я пойду, а ты звони. Прости.

– Если ты из-за меня так спешишь, то не надо, – сказал Годфри, не двигаясь с места. – Я, кажется, должен перед тобой извиниться. Это я привел этого Фейрбратера, чтобы разбавить компанию. Теперь он ушел.

– Кто он? Откуда он?

– Он осветитель, мы с ним просматривали кое-какие эскизы, когда позвонила Корделия. Ей, как и тебе, я просто назвал его имя. Он молодец, правда? Интересно было бы узнать, за кого она его приняла. Может, когда-нибудь узнаем. Послушай, Ричард, не вдаваясь в разговоры о том, кто прав, а кто виноват, мы оба были женаты на этом непутевом – дробь – ни на кого не похожем существе. Куда ты? Хочешь позвонить?

– Я хотел позвонить Криспину, но потом подумал, вдруг подойдет…

– Не бойся, Фредди нет дома. Все устроено.

– Откуда ты знаешь?

– Я сейчас туда еду, мы уговорились заранее. – Годфри помолчал. – Хочешь, поехали со мной.

– О Господи, – выдохнул Ричард и робко дотронулся до рукава Годфри. – Мне бы так этого хотелось. Только подожди, а как насчет…

– Сэнди там тоже не будет. Она обедает с ректором Бейлиол-колледжа.

– Ты шутишь.

– Ничуть. У нее широкий круг знакомств, как сказал бы Криспин. Если можно, я сейчас ему быстренько позвоню, потом мне нужно секунд двадцать поболтать с типом, который именует себя художником, и сразу поедем. Подожди внизу.

Внизу, в прихожей, Ричард столкнулся с Добсами, которые собирались уходить, вернее, надеялись, что теперь можно с достоинством ретироваться. По крайней мере, надеялась Пэт, а Гарри просто хотел есть.

– Она спит, – сказал Ричард, уповая на то, что его голос звучит убедительно, – Корделия действительно спала или притворялась спящей, когда он заглянул к ней минуту назад. – Мы потом поговорим.

– Вот и хорошо, – отозвалась Пэт, потом, неуверенно: – Она правда была очень расстроена.

– Вне всяких сомнений. Совершенно верно. Хорошо, что этот Фейрбратер оказался под рукой.

– Еще бы. Ладно, мы пойдем, Ричард. Дай знать, если я смогу тебе чем-то помочь.

– Конечно. – Он сощурился, чтобы показать, насколько серьезно относится к ее словам, – Вы очень нам помогли тем, что приехали. Вы оба.

Ричард стоял на пороге и уже собирался захлопнуть дверь, но Гарри вдруг развернулся и снова подошел к нему.

– Да, кстати, напомните мне адрес, – начал он и, убедившись, что Пэт не слышит, продолжил, – трам-пам-пам, я не об этом. Я просто хотел сказать, вы представляете, она к ней действительно привязана кто бы мог поверить.

– В данный момент я готов поверить во что угодно.

– Ага, спасибо большое, – в полный голос провозгласил Гарри, поворачиваясь и махая рукой. – Позвоню вам завтра, – добавил он.

Почти сразу же появился Годфри.

– Я готов, – доложил он. – Поедем на такси?

– Лучше на моей машине. – Открывая дверцу, Ричард уточнил: – Как ты думаешь, Корделию можно оставить одну?

Годфри глянул на часы.

– Если ты хочешь, для облегчения души, пойти посидеть с ней, кто-кто, а я возражать не стану. Нет, прости, давай-ка поедем на такси, раз уж мы хотим поговорить. Но все равно спасибо.

У Ричарда не было особого желания говорить, а вот у Годфри, похоже, было. Например, едва такси тронулось, он сказал:

– Меня до сих пор коробит от этой сцены. Бывают в жизни ситуации, когда, в силу самих обстоятельств, человек просто обязан вести себя определенным образом. В таких… в таких случаях ни твои истинные побуждения, ни твой опыт не играют никакой роли.

– Кажется, я понимаю, о чем ты.

– Так вот, в данной ситуации мне полагалось занять положение нравственного превосходства над тобой, это что-то вроде безусловного рефлекса. Когда хищник видит убегающую жертву, он должен пуститься в погоню, у него нет выбора. Это не зависит от его желания.

– Разумеется.

– Я хочу сказать, что на самом деле я не чувствую ни малейшего нравственного превосходства. В конце концов, сам-то я бросил Корделию, просто взял и бросил. Ты этого не сделал.

– Нет – пока.

– Значит, у тебя изначально есть кое-какие нравственные преимущества. Знаешь, когда она несла всю эту ахинею, про то, какая она несчастная, как ей из-за тебя было плохо и как ей из-за тебя плохо сейчас, на меня вдруг нахлынуло, я вспомнил, каково быть ее мужем. Никогда не знать, вкладывает ли она какой-то смысл в свои слова, и постепенно приходить к выводу, что она просто не знает смысла слова «смысл». Для нее слова – просто слова. Нэнси в этом плане совсем другая. И знает это. Я не хочу сказать, что в ее словах всегда есть смысл, иногда она несет полную околесицу, а сознается в этом не чаще чем раз в несколько лет, но… она знает. А пытаться поговорить с Корделией про правду и ложь – это все равно что попытаться описать слепому, что такое красный цвет. Причем еще такому слепому, который то и дело просит, бож-жалуйзда, берездань вдолговывадь мне до, ждуо и дурагу бониадно, золныжго. Надо же, похоже, там какая-то вонючая демонструшка.

– Вонючее что?

– Демонструшка. Демонстрация. Ну, знаешь, плакаты и лозунги. Толпа разобиженных горлопанов. Вот я через это не прошел. Оно прошло мимо меня, как принято говорить. Хотя обид у меня хватало. Ты когда-нибудь был на демонстрации, Ричард? Или полагается говорить «с демонстрацией»?

– Нет, никогда.

– Ну, вот видишь. С одними это случается, а с другими нет. Это как богоискательство.

Помолчав несколько минут, Ричард заговорил:

– Мне казалось, что ты бросил Корделию, потому что она не могла родить ребенка или не хотела что-то такое.

– Одно время это был больной вопрос, пока я не узнал ее получше, вернее, не понял, что никогда не узнаю, ну, ты понимаешь. Потом все это опять всколыхнулось, когда я познакомился с Нэнси. Я, видимо, тогда решил, что версию про ребенка мое семейство лучше проглотит. Оно и к лучшему, если принять во внимание, что потом произошло, а также то, чего не произошло. Представь, если сумеешь, каково быть ребенком Корделии. О Господи, опять эта паршивая демонструшка. Ну откуда?

– Какой все-таки кошмар, правда? – сказал Ричард. – Я имею в виду ее.

– В нынешнем ее виде. Да. Впрочем, если разобраться, хорошего в ней всегда было мало.

– И какие ужасные вещи она говорила.

– Да, согласен.

– Независимо от того, понимала она их смысл или нет.

– Иногда актер может растрогать нас до слез, хотя он не переживает того, о чем говорит, и зачастую просто не понимает смысла своих слов. Странное дело.

– Я не о том, Годфри. Что еще она могла сказать? Очень может быть, что как раз сегодня она сознавала смысл своих слов, хотя, возможно, никогда не сознавала его раньше. Трудно сказать. Может быть, она действительно испытывала те чувства, о которых говорила. Очень многие на ее месте испытывали бы то же самое. Даже самые дурные, глупые, неуравновешенные и эгоистичные люди на свете.

– На мой взгляд, дружище, ты слишком мудрено все завернул. Мой тебе совет – принимай Корделию такой, какова она есть, как и любого другого человека. Кто такая эта особа с мужем на поводке, как ее там? Хобс? Нобс?

– Добс. И он тоже Добс.

– В этом я не сомневался. Его я видел всего минуту, но за это время он успел каким-то образом пронюхать, что я – бывший муж Корделии, а также недвусмысленно выразить свое изумление, что, оказывается, на свете целых два таких идиота, а если два, так ведь может быть и больше? – Годфри содрал с себя очки и принялся яростно растирать кулаком веко. – Ее-то я сразу раскусил. В смысле, понял, к какой категории она относится. Корделина служка. Или прислужница. У нее всегда был дар приманивать таких вот недотеп и заставлять их выполнять свои подчас очень обременительные поручения без малейшей надежды на ответную услугу. Однажды, когда мы еще жили в Айвере, у нас был званый обед, точнее, у нее был один из ее званых обедов, и всю работу, вплоть до натирания дверных ручек, делали… сейчас уже не помню кто, их было штук пять-шесть, в разное время. И их не только не позвали на обед, но они даже этого не ждали. Ты только подумай.

Ричард в это время думал о том, что за время их совместной жизни ничего такого не было. Он промолчал.

– Причем некоторые из них были вполне разумными существами. Я никогда не мог понять, что их в ней привлекало. У нее ведь что внутри? Пустошь. Тундра.

Годфри с небрежным тактом и неспешностью расплатился с таксистом. Наблюдая за этой процедурой Ричард поразился, как, почти не двигая лицевыми мускулами и уж всяко не раскрывая рта, таксист сумел с удивительной ясностью выразить свое глубочайшее презрение к Годфри и ко всему, что тот в себе воплощает. Тому способствовали полная неподвижность позы и опущенная челюсть при сомкнутых губах. Ричард уже решил было, что у него попросту разыгралось воображение, но тут ему отвесили личную двухсекундную дозу того же самого.

– А таксист – развеселый парень, – заметил Годфри, когда они шагали к «Дому». – Думаю, мы не потрафили ему тем, что вышли возле этого дома. Ему не нравятся люди, которые ходят в такие места. Хотя, конечно…

– Вот если бы это была она, он бы пулей вылетел из своего паршивого такси, и открыл бы ей дверцу, и помог выйти, и поклонился бы, и шаркнул бы ножкой, и поцеловал бы ручку.

– А кроме того, еще и денег бы не взял.

– Вполне возможно.

Годфри остановился перед самой дверью, и они посмотрели друг на друга.

– Почему ты на ней женился, Годфри?

– О Господи. Ну, она была очень хороша собой, все такое. С тобой ведь так же получилось, верно?

– Да, но только должно было быть еще что-то, о чем мы забыли. Наверняка.

– Теперь поди вспомни, правда?

Глава шестнадцатая

– Корделия из того типа женщин…

– Еще раз о ней упомянешь, и я ухожу, – проговорил Ричард свирепо. – Пока я здесь, об этом ни слова. И вообще, она не из типа женщин.

– Я вообще не уверен, что она из типа женщин, – вставил Годфри.

– О Господи, – вздохнул Криспин, переводя взгляд с одного на другого. – Я ведь просто пытался помочь по мере сил, всего-то. Но ты хоть понимаешь, что она… что вырваться от нее – не легче, чем сбросить Нессову рубашку.[10]

– На липучках, смазанных суперклеем, – вставил Годфри.

– Он у нас всегда был силен по части остроумия, – заметил его брат.

– Вообще-то, снять ее не составляло никакого труда, – сказал Ричард. – Яд начал действовать на Геракла, как только он ее надел.

– Слушай, ты не в зале заседаний у себя на кафедре, – напомнил Криспин.

– Какой там зал заседаний. А если бы он там и был, ты же не думаешь, Боже упаси, что хоть кто-то на моей кафедре слышал про Геракла.

– Занятная штука, эта Нессова рубашка, – заметил Годфри. – Еще более интересный образ, чем я думал.

– Причем Геракла убивал его собственный яд.

– Тем лучше.

– Пойдемте выпьем, – предложил Криспин.

– Я не буду. – Ричард был тверд. – И… слушайте, у вас тут замечательно, мне сразу полегчало, но мне надо как следует подумать. Зал заседаний навел меня на мысль… кроме всего прочего. У вас не найдется для меня места, где-нибудь в доме? Чтобы я мог засесть там один, никому не мешая?

Криспина эта просьба явно застала врасплох.

– Ну, есть, конечно, сад, – проговорил он с сомнением, точно подразумевая, что человек вроде Ричарда, возможно, будет чувствовать себя увереннее в более естественной среде. – И денек для этого подходящий.

– Можно мне сначала позвонить?

– Телефон в прихожей, обедаем на кухне в два часа, идет?

Ричард, который минуту назад вспомнил, что он, кроме всего прочего, еще и сотрудник научного учреждения, набрал единственный институтский номер, который помнил наизусть, – номер архаичного миниатюрного коммутатора, с которого, как правило, можно было достучаться до секретаря кафедры. Некоторое время он слышал только хриплый и хамоватый голос, напомнивший ему о сластелюбивой привратнице, который издавал недружелюбные звуки. Потом до него донеслись узнаваемые интонации миссис Пирсон, которая начала с того, что ему повезло ее застать, она зашла всего на минутку, здесь у всех забастовка, вернее, по сути это забастовка, хотя называется по-нынешнему как-то иначе. Она пыталась ему дозвониться, чтобы об этом сообщить, но почему-то его не застала.

– Да, меня, э-э, не было дома. Кхм, а профессор Халлет сегодня приходил?

Собственно, это вторая новость, которую миссис Пирсон пыталась передать ему по телефону, – профессор Халлет немного переутомился, и ему посоветовали несколько дней отдохнуть, так что эта забастовка пришлась очень кстати, как минимум в одном отношении. Нет, ничего страшного, просто посоветовали до конца недели посидеть дома. К понедельнику он будет как новенький, а это дуракаваляние к тому времени как раз закончится. Ричарду показалось, что миссис Пирсон чего-то недоговаривает, хотя, впрочем, она любила напускать на себя таинственность и вряд ли стала бы умалчивать, если бы с Халлетом стряслось что-то действительно серьезное. Потом она спросила – собственно, на это Ричард и надеялся с самого начала, – не будет ли у него для нее каких поручений; поручения у него были.

Если не считать беглых взглядов в окна, Ричард никогда толком не видел, что находится за «Домом», хотя знакомство, пусть и поверхностное, с богатыми лондонскими кварталами подготовило его к тому, что там окажутся уходящие вдаль холмы, а возможно, и заснеженные вершины на горизонте. Ничего подобного, увидел он только крохотные клумбы, отделенные друг от друга фрагментами стены, живыми изгородями, молодыми деревцами, низкорослым кустарником. Там же обнаружился уголок, где стояла деревянная скамейка, явно предназначенная для того, чтобы на ней сидеть, а вокруг располагались грядки на которых росли, как сообразил Ричард, душистые травы. О том, что это именно душистые травы Ричард догадался по их съедобному виду и одинаковому размеру – мелковаты, чтобы есть их сами по себе. За грядками явно следили. Интересно, кто? Криспин – тот бы вряд ли стал заботиться даже о том, чтобы кто-нибудь заботился обо всем этом. Фредди – ни под каким видом. Может быть, их дочь девочка лет тринадцати-четырнадцати, обычно пребывавшая в школе, но наверняка приезжавшая домой на каникулы и т. д. Он подумал, что видел ее, кажется, всего-то раз и абсолютно не помнил. Имя ее, которое он тоже забыл, редко поминалось в разговорах.

Дети исчезли из Ричардовой жизни, как только он сам перестал быть ребенком, и понятно почему: своих у него не было, а детей сестры он практически никогда не видел, потому что практически никогда не видел сестры, в свою очередь потому, что ее муж терпеть не мог Корделию, а по ассоциации, и его. У Ричардова брата, заместителя управляющего банком в Йовиле, было трое детей, которых дядюшке тоже показывали очень редко, но уже не из-за Корделии, а из-за чего-то другого, чем было предначертано, чтобы братья Вейси жили на разных планетах. Роберт Вейси, например, любил панк-рок.

Эх, и повезло же тебе, Ричард, твердили ему отцы, отчимы, дедушки, дядюшки и прочие обремененные отпрысками мужчины, да он и сам радовался при каждом удобном случае. Однако стоило ему застать самого себя врасплох, как вот сейчас, и он понимал, что любое, самое косвенное упоминание о его бездетности как бы швыряло ему в лицо напоминание об ужасающей безлюдности его существования. Да, встреч, знакомств, взаимоотношений в его жизни было не меньше, чем в любой другой, но он почему-то отпускал от себя всех этих людей, а они не пытались вернуться. О людях, с которыми он знался теперь, он думал, только пока их видел. Он достал свой ежедневник. Деловые встречи, парочка знакомых по теннису, ленч – с кем? а, с человеком, который хотел поговорить о Блоке, забрать машину из ремонта – это уже вчерашний день – на следующей неделе ужин у Деннисов – ужин у кого? да, у друзей этого… Ричард с бредовой ясностью вспомнил, как записал несколько слов на нужную дату, но при этом Деннисы так и остались в его сознании абстрактной четой, полудюжиной букв, составлявших их имя. Просто некоторая часть его сознания была тогда занята размышлениями о зудливом красном пятнышке под правой ноздрей, которое грозило разрастись в полномасштабный прыщ, большая же часть, как и всегда в нерабочее время, была затянута густой пеленой плотного серого тумана.

И вот теперь в его жизни появился человек, который был личностью даже для него, который умел, даже не являясь ему во плоти, рассеивать этот туман. Ему не требовалось ни усилия воли, ни напряжения разума, чтобы вызвать ее образ: четко очерченные, но не слишком широкие скулы, небольшие впадинки у висков, неяркий румянец, мимолетное придыхание перед тем, как она начинала говорить, великолепные плечи и девчоночьи предплечья, улыбка, вспыхивавшая то мгновенно, то постепенно, внятный голос в регистре сопрано, полная сосредоточенность на нем во время разговора – впрочем, наверное, и на любом другом, с кем ей доводилось беседовать, он пока еще слишком увлечен тем, как она выглядит и как говорит, чтобы обращать внимание на таки мелочи. Да, пусть он скуп, ленив, замшел, занудлив нелюбознателен, ограничен, – можно подобрать эпитеты и похлеще, – но он твердо намерен изловить Анну и не отпускать, и все это наверняка можно осуществить, если облачко на горизонте так и останется на горизонте и никогда не разрастется в тучу. И все-таки, Боже правый, ведь все могло бы быть совсем по-другому, если бы этого облачка не было вовсе.

Да, на пройденном отрезке все шло хорошо, но отрезок был не так уж велик, причем до козней злодейки реальности они пока еще не добрались. Ричард встал, потер попу. Ну, так никто же не заставлял его здесь сидеть. Лук-резанец – да, эти заморенного вида перышки именно так и называются. Он зевнул, да так, что щелкнуло в ушах и слюна брызнула во все стороны. Из-за мыслей, которым он только что предавался, ему очень захотелось увидеть хоть где-нибудь хоть какой-нибудь цветок, но ни одного цветочка, даже сорного, поблизости не оказалось.

Обед на кухне означал не очень замысловатую снедь, подававшуюся в помещении, где хватило бы места зажарить целого бизона, каковое соединялось с еще одним, ненамного меньшим, где стоял стол на дюжину персон, а дальше, возможно, была еще одна трапезная, для клиентов родни прислуги. Криспин, правда, оделся попроще обычного, в поношенную шотландскую куртку с поясом, и некоторое время таращился на этикетку «Эрмитажа» 87 года, которое подали к сэндвичам из ростбифа высшего сорта, так, будто предпочел бы какое-нибудь дешевенькое «Отличное французское красное столовое вино», какового в его хозяйстве отродясь не водилось. Видимо, даже после стольких лет в его семье не научились разбираться с группками захожих, разрозненных гостей, скармливая им шпроты. А может быть, просто Ричард сам был чересчур скуп.

Устроились они в сурово обставленном, поблескивающем металлом уголке, уснащенном всякими приспособлениями, наводящими на мысль о военной технике будущего. Годфри, так и не расставшийся ни с одной частью своего элегантного зеленовато-серого костюма, уселся напротив Ричарда и проговорил ободряюще:

– Судя по твоему виду, ты успел подумать. И чего надумал?

– Вот что. Я ухожу… сам знаешь от кого, при первой возможности.

Ответным взглядом братья, каждый по-своему, выразили неодобрение, даже осуждение. Криспин перестал жевать бутерброд. Годфри поправил очки, чтобы разглядеть все подробности.

Ричард проговорил с некоторой запальчивостью:

– Что это с вами вдруг такое приключилось? Полчаса назад вы терпеть ее не могли, ни тот ни другой. Говорили, что она чудовище. У вас не было ни малейшего…

– Чудовище-то чудовище, – произнес Годфри. – Но люди довольно часто женятся на чудовищах и остаются с ними на всю жизнь, по разным причинам. А также, как ты, возможно, заметил, выходят замуж за чудовищ. Но это так, между прочим.

– Ты не остался на всю жизнь со своим чудовищем. С нашим чудовищем.

– Нет, я действительно бросил ее и не отрицаю этого. Однако я сделал это не раньше, чем в моей жизни утвердилась Нэнси, очень прочно утвердилась, и не только это, – не раньше чем я понял, что она во всех отношениях подходит мне лучше, чем… чем первая подходила с самого начала.

– Другими словами, не раньше, чем ты убедился что жить тебе станет гораздо легче.

– Да. И опять же не только это. Не раньше, чем я убедился, всецело и окончательно, что у меня нет другого выхода, кроме как уйти от жены, хотя это и значило нанести ей тяжелую душевную рану. Не раньше, чем я понял, что на мне лежит обязанность заботиться об интересах другого человека. Человека столь для меня важного, как Нэнси.

– Я не понимаю, – сказал Ричард, – что, в сущности, это меняет? Жена, которую ты бросил, не способна ни говорить правду, ни вести себя хоть сколько-нибудь искренне. Ты сам об этом только что рассуждал. Так при чем здесь тяжелая душевная рана? Все свелось к неудачному представлению, трагическому монологу и соответствующим жестам.

– Раньше ты не так об этом говорил. Ты считал, что, возможно, сегодня в спальне она вкладывала истинный смысл в свои слова. Второй раз в жизни. Так же, как, возможно, она действительно чувствовала боль той раны. Первый раз в жизни. Тебе сегодняшняя сцена показалась непереносимой. Когда я все ей сказал, было то же самое. Уверяю тебя, имеет смысл подумать, нет ли другого выхода. Подумать сразу же получается плохо. Злость, ненависть, страх – поначалу они худо-бедно спасают. Однако они не вечны. Ничто не вечно. Кроме укоров совести. Которая время от времени напоминает о себе.

Годфри говорил быстро, но не сбивчиво и уложился в полминуты. Едва договорив, он зажал себе рот рукой, причем так крепко, что у него вроде даже задрожали пальцы.

– Мне очень жаль, – сказал Ричард.

– Выпей, – предложил Криспин брату. Он хотел что-то добавить, но передумал.

– Спасибо, у меня есть. Так вот, Ричард, чтобы закончить – соображения насчет выхода и обязанностей приходят гораздо позднее, зато потом от них не отвяжешься. Тут речь не о нравственности, а о благоразумии. Ты до этого добрался в своих размышлениях?

– Нет, они все были эгоистического толка.

– Не говори так, в этом нет никакого смысла. Это, знаешь, замечание недостаточно эгоистического толка. Ну а теперь давайте сменим тему.

– Кстати, говоря с позиций разумного эгоизма, – заметил Криспин, разливая вино, – очень важно, дружище, чтобы ты как следует, во всех деталях представил себе, какова жизнь, какова будет твоя жизнь без очень многих вещей. – Ричард подумал, вернее, понадеялся, что в жесте Криспина не было продуманной театральности, когда он при этих словах задумчиво отхлебнул глоток «Эрмитажа», наглядно иллюстрируя, без каких именно многих вещей Ричарду придется обойтись, и погонял по почти пустой тарелке хлебную крошку, как символ жизни без многих вещей. – Я, честно говоря, сомневаюсь, продумал ли ты хотя бы…

– Кажется, если я когда и был готов мириться со всякими ужасами, к которым абсолютно не приспособлен, так это сейчас, – проговорил Ричард.

Криспин воззрился на него со свирепым укором:

– Если такова мера серьезности, с которой ты подходишь к этому делу, лучше тебе драть обратно домой и с порога бросаться в ноженьки, чтобы тебя пустили обратно. Дурак несчастный. Урезание твоего бюджета до того уровня, который, как ты понимаешь вернее, отказываешься понимать, тебя ждет, будет поболезненнее всех твоих эмоциональных, сексуальных и духовных… заморочек. И ничуть не менее ощутимым. И то, что я об этом думаю заранее и говорю об этом вслух, вовсе не значит, что я шут гороховый или циник, или пошляк, или филистер, или чех, или типичный обыватель, или еще что-нибудь в этом роде. Чтобы выжить, тебе придется напрячь все силы, причем и этого может оказаться недостаточно. Тебе слишком много лет, ты слишком малого достиг, и ты слишком привык жить на всем готовеньком, верно, и у тебя слишком мало жизненного опыта и, если уж на то пошло, воображения тоже маловато. Чтобы все это осилить. Обалдуи ты английский. Разве что ты рассчитываешь на мою… Нет. Прости. Рассуждать на эту тему так же тягостно, как и на предыдущую, хотя признаваться в этом почему-то не принято. Ладно, Ричард. Я из самых лучших побуждений. Постарайся принять это близко к сердцу.

– Вот если бы старина Криспыч был женщиной, – задумчиво, но без малейшей паузы проговорил Годфри, – ему бы полагалось под конец этой тирады вскочить и выбежать из комнаты, примерно на этом, как его там, на английском обалдуе. Но он не женщина, поэтому сидит где сидел. А теперь, полагаю, мы можем сменить тему, если только ты за последние десять минут не решил пойти на попятный. Как ее, Анна? Прекрасно, ты увлекся Анной настолько, что готов связать с ней свою дальнейшую судьбу, и дело с концом. Мне, честно говоря, она и самому понравилась, хотя я ее и видел мельком, – в ней не заметно никакого притворства, хотя это не имеет ни малейшего значения. Да и вообще, все, что о ней думали и думают другие, не имеет ни малейшего значения. Правда, Криспин?

Прямого ответа не последовало. Криспин как раз доставал покрытое эмалью блюдо и винную бутылку из одного из сравнительно небольших холодильников.

– Я так и думал, что они нам что-нибудь оставят. Пудинг на сладкое. Отведай, Ричард. И залей «Шато Климан».

– Я уж лучше обойдусь, – отказался Ричард.

– Не валяй дурака, дружище. Пей, пока дают.

– Ладно. То есть спасибо. Полбокала.

– Ипполитов, – проговорил Криспин. – В настоящий момент русский полицейский с такой фамилией действительно находится в Лондоне. Ты вот этого человека видел?

Ричард ощутил значительность, нереальность и некоторую глупость происходящего, когда ему передали некачественный фотоснимок, изображавший его недавнего собутыльника, – он был моложе, без бороды, но безусловно узнаваем.

– Да, это он. – Ричард так и не сумел придумать, как обойтись без этого клише.

– Впрочем, от этого не становится понятнее, насколько справедливо и существенно то, что он говорит о ее брате. И не станет понятнее. Ты собирался рассказать о Котолынове.

– Да, верно, – спохватился Ричард. Рассказывая, он подметил, что, хотя об Ипполитове Годфри, по всей видимости, слышал в первый раз, о Котолынове ему кое-что известно. – Он был очень любезен. Полностью американизировался. С виду. Сейчас пишет…

– Вы получили его подпись?

– Нет. Он считает, что искусство ни в коем случае нельзя смешивать с политикой. Вполне логично в его случае.

– Как, надеюсь, и во многих других, – вставил Годфри.

– Мой братец, понимаешь ли, тоже творческий человек, – пояснил Криспин. – А что, Котолынов слышал о нашей маленькой мисс Чайковски?

– Еще как.

– Знаком с ее стихами?

– Достаточно.

Криспин не успел спросить, высказал ли Котолынов свое мнение об этих самых стихах, потому что тут комнату наполнило ровное урчание, сопровождающееся ритмичными алыми вспышками. Как выяснилось, то не ракета садилась прямо к ним на кухню, а просто зазвонил телефон, чего Криспин ждал с нетерпением, если судить по резвости, с которой он выскочил в дверь и понесся в свой окованный свинцом командирский бункер.

Ричард почти сразу же поднял на Годфри глаза и спросил:

– А он говорил тебе, что думает об Анне? Ну, подходящий ли она человек для того, чтобы человек вроде меня сбежал с нею от жены?

– А тебе не кажется, что ты пытаешься запихать слишком много вопросов в один? Впрочем, он в любом случае относится к ней с предубеждением, потому что она русская, а русские сорок лет тянули из чехов жилы, а с другой стороны, он жалеет ее и хочет ей помочь, потому что она русская, а непотребное русское правительство семьдесят лет тянуло жилы из русских, и потом, он считает ее человеком ниже себя, но человеком достойным всяческого уважения, отчасти потому, что она ниже его.

– А это-то ты с чего взял?

– А с того, что он англичанин.

– Ой, Годфри, да брось ты, в конце концов.

– Я говорю совершенно серьезно, в смысле, то, что я говорю, совершенно серьезно. Ты не забывай, я ведь всю жизнь был его братом. Он не просто мнит себя английским аристократом, он мнит себя английским аристократом девятнадцатого века, о каких пишут в книгах и каких на самом деле никогда не существовало. Ты это и сам знаешь. И ты уж извини, что я так задержался с ответом на твой первый вопрос, так вот, он, сколько я понимаю, считает, что если уж тебе приспичило сбежать от жены, то Анна – самый подходящий человек для того, чтобы человек вроде тебя сбежал вместе с нею. Кофе хочешь?

Годфри как раз разливал кофе, когда Криспин возвратился с той же стремительностью, с какой и исчез.

– Приятные новости, – сообщил он. – Просто в высшей степени приятные. Кому-нибудь налить бренди? Да, я согласен, употреблять его среди дня – самоубийство. Спасибо, немножко выпью – полчашки.

– Дай-ка я попробую угадать, – проговорил Ричард, которому сразу же стало легче, как только выяснилось, что самое худшее позади и что Криспин, по труднопостижимым причинам, ничего не имеет против Анны. – Принц Чарльз поставил свою подпись.

– Поставил, поставил, и под очень многими полезными бумагами, только какое это имеет отношение…

– Я имею в виду, под нашим воззванием. В защиту мисс Чайковски.

– Увы, я убежден, что Его Высочество сочтет использование его имени для подобного начинания неконституционным поступком. Нет, боюсь, моя радость вызвана причинами более эгоистического характера – стараниями вашего покорного слуги, как и многих других, удалось успешно претворить в жизнь некий план в лондонских доках. Для меня это – профессиональный триумф. Не без оговорок, конечно. Плохо то, что мне очень скоро придется уйти. Но перед тем я хотел бы рассказать тебе, как обстоят дела с нашим воззванием, причем предпочел бы это сделать в этой самой… никогда не запомню названий всех этих комнат. Надеюсь, ты нас простишь, Годфри.

– Не переживай, мне в любом случае пора идти. Допью кофе и сам открою себе дверь.

Все трое встали. Ричард повернулся к Годфри:

– Да, ничего себе утречко выдалось.

– Твоя правда. И мне кажется, нам с тобой не за что друг перед другом извиняться, ты как считаешь? По крайней мере, сейчас.

– Не за что. На самом деле я хотел сказать тебе спасибо.

– Очень благородно с твоей стороны. Правда, Криспин?

– С ним и такое бывает.

Стоя плечом к плечу, братья еще немного посмотрели на Ричарда. Потом коротко, но очень приязненно обнялись – впервые на его глазах.

– Он у нас, как видишь, чех, – проговорил Криспин.

Ричард был почти уверен, что уже бывал в «этой самой» комнате – почти, потому что у Фредди была привычка превращать комнату для одного в комнату для другого, а потом бросать на полдороге или переделывать все обратно. Обои и прочее сменялись с той же беспорядочностью, хотя и в ином ритме. Как бы ни называлась в данный момент комната, куда его привел Криспин, в ней, несмотря на относительно скромные размеры, стоял письменный стол и парочка незамысловатых стульев. Со второй попытки Криспин отыскал в ящике стола какие-то бумаги и разложил их перед собой.

– Здесь все, – сказал он. – Вот тут люди и лавочки, которые мы заполучили, а вот здесь…

– Извини, Криспин, какие еще лавочки?

– Что? А, ну всякие организации с безголовыми идиотами во главе. Постарайся не перебивать, дружище, у меня мало времени. Комитеты. Сам знаешь. Короче говоря, вот они все здесь, а здесь те, которые сказали, что не могут или не хотят, а вот здесь те, с кем не удалось связаться, да, их довольно много, и все равно я считаю, что мы очень эффективно поработали. Так вот, возьми это все и просмотри, а потом – ты ведь знаком с Квентином Коэном из моей конторы? Классный мужик, вкалывает по двадцать часов в сутки, я ему поручил чисто техническую работу, оставшуюся после того, как мы составили список. Значит, так. Да, пока ты здесь, давай-ка покончим с небольшим, но довольно важным дельцем.

Ричарду стало не по себе. Он совсем недавно слышал очень похожую фразу в довольно неприятных обстоятельствах, однако кивнул головой, выражая свою готовность.

– Вот. – Криспин вытащил из квадратного конверта лист плотной бумаги, обведенный сине-красной каймой, с витиеватым заголовком, под которым красовались несколько строк, отпечатанных крупным шрифтом, и колонка разномастных подписей расшифрованных тоже печатным, хотя и более мелким шрифтом. – Вот он, пресловутый текст, в почти что окончательной форме, а под ним – несколько отборных подписей, тут будут и еще, а на самом верху оставлено место для твоей, так что черкни-ка ее и я прямо сейчас отправлю эту штуку по факсу Квентину, чтобы он препроводил ее дальше.

– Дальше? Куда?

– Всего-навсего газетчикам. Своего рода промежуточный финиш. Еще не финал.

– «Всемирно признанная поэтесса, чье творчество является крупнейшим вкладом в культуру», – прочел Ричард вслух. – Я не могу подписать это от имени института.

– Вот как? Институт здесь совершенно ни при чем. Посмотри вторую страницу.

– Я сейчас должен подписать?

– А за чем дело стало? – Криспин прикрыл глаза и на миг предстал истинным славянином – лицо обветрено всеми ветрами Восточной Европы, вот сию минуту спустился с Карпат. – Хватит валять дурака, Ричард. Довольно, приятель. – Он снова стал английским джентльменом. – Это не от имени института ты не хочешь подписать, а от своего собственного. Ладно, всемирно признанная поэтесса – Бог с ним, сойдет, все равно никто не знает, что это такое. Но вот насчет крупнейшего вклада в культуру – вот это дудки. Но пойми, нам надо было написать что-нибудь в этом роде. Ты считаешь, что ее стихи никуда не годятся, правда?

– Правда.

– Знаешь, и от русских полицейских бывает какой-то прок. Меня это терзало с того самого момента, когда ты заговорил про нее в «Роки». Я тогда спросил между делом, хорошие ли она пишет стихи, а ты ответил, что они не в твоем вкусе, но довольно широко известны и все такое. Когда до этого заходила речь о каком-либо писателе, ты тут же напрямик говорил, что это замечательная книга, или полное дерьмо, или что-то в промежутке между ними, или что ты ее не читал, или что знаешь только на слух и не можешь судить. Ну, я подумал, и здесь то же самое – знаешь понаслышке и стесняешься признаться. Да. Я не стал в это вдаваться, потому что мне понравилась мысль об этом воззвании, для которого, собственно, не имело никакого значения, насколько она талантлива на самом деле, и только когда подвернулся инспектор Ипполитов и втолковал тебе, что она – участница преступного заговора, а ты уцепился за надежду, что так оно и есть, я понял, что здесь что-то не то. Мне было ясно, что к ее человеческим и женским качествам это «что-то» не имеет никакого отношения, в чем же тогда дело? Окончательно до меня дошло только сейчас, когда свидетель обнаружил явственные признаки смятения и замешательства. Ты смертельно боялся, что я спрошу, какого мнения Котолынов о ее стихах. Потому что… Тебе продолжать, Ричард.

– Потому что он считает их дерьмом.

– Разбилась твоя последняя надежда.

– Мне казалось, что ты торопишься, – заметил Ричард.

– Я предусмотрел время на этот разговор, да мы уже почти договорили. Итак. Ты можешь подписать эту петицию, первым ли, последним, значения не имеет, и тем самым поступиться своей совестью. Можешь не подписывать, в каковом случае газетчики захотят знать, почему ты ее не подписал, и если только ты не придумаешь какую-нибудь виртуозную ложь… да, впрочем, если даже и придумаешь, правда все равно выплывет, и вся наша затея окажется под ударом. Не исключено, конечно, что она окончится успехом и без твоего участия, как и не исключено что она и с твоим участием провалится, но вот только что ты тогда скажешь бедняжке Анне? Есть, конечно, и третий путь – дипломатично прикинуться больным, я знаю одного аса в этом деле. – Криспин улыбнулся, впервые за долгое время. – Тогда это не попадет в газеты, но все равно попадет на языки, и тебе в любом случае придется объясняться с твоей подружкой. Вот как обстоят дела, если только ты не придумал другого выхода.

– Я в любом случае должен поставить свою подпись прямо сейчас, да?

– Осталось еще несколько телефонов, по которым Квентин не успел дозвониться. У тебя есть в запасе шесть дней, да только за это время ничего не изменится. Все, мне надо идти переодеваться. Удачи, Ричард. – На сей раз никакой улыбки. – Держи меня в курсе.

Ричард не торопясь писал в уборной в вестибюле, изо всех сил пытаясь отделаться от досадливого ощущения, что судьба из чистой вредности выбрала на эту роль именно его. Да, разумеется, в доброй старой монархии наверняка полно и других чудаков, которые ни за что не поступятся своим мнением о произведении искусства, считая, что правда и беспристрастность в этой области превыше всего, но однако же вряд ли кого из этих чудаков угораздит вляпаться в историю, в которую вляпался он. Он запаковал на место свой пенис, и это краткое, строго функциональное прикосновение напомнило, в умозрительном плане, чему бы он мог в самом скором времени предаться с Анной, повернись дело чуть-чуть по-другому. Он застыл как вкопанный, положив руку на рычажок сливного бачка. От терзаний, донимавших нынче Ричарда Вейси, был полностью застрахован лишь один человек со времен Творения, собственно, человек, живший почти сразу же после этого события. Хрена ли было Адаму, во дни до грехопадения, какие там стишки кропает Ева, пусть и самые что ни на есть никудышные, у него все равно вставал безотказно. Впрочем, и для них беспечальные денечки скоро закончились, как только Господь разглядел серьезную угрозу выживанию рода человеческого, происходящую от недостатка отдыха и питания, не говоря уж о более специфических неприятностях.

Продолжать размышлять и дальше Ричард был не способен. Он уже довольно далеко продвинулся к выходу – до наружной двери оставался всего какой-нибудь ярд, – как вдруг с противоположной ее стороны донесся перезвон женских голосов, сопровождавшийся скрежетом ключа в замочной скважине, что заставило Ричарда прыснуть обратно в то же убежище. Укрывшись в безопасности сортира, он сообразил, что идти ему, собственно, никуда не хочется, а туда, куда, может, и хочется, все равно прямо сейчас не попасть. Надо было упросить Криспина предоставить ему на несколько часов какую-нибудь заброшенную оружейную или забытую часовню в дальнем, малопосещаемом углу дома. А теперь было уже поздно, и, когда Фредди, а с ней, возможно, и Сэнди, и еще три-четыре голосистых особы удалились в глубины дома, Ричард бросился наутек.

До дому он добрался на такси и обнаружил свою машину на том самом месте, где ее оставил. Пригнув голову, держась к дому спиной, двигаясь на манер актера в сериале о военной или полицейской облаве в ночи, он бесшумно проскользнул на водительское сиденье и, отталкиваясь правой ногой, успешно преодолел вместе с «ТБД» почти полпути до проезжей дороги. Некоторое время он ехал к югу, надеясь, что внезапное озарение подскажет, куда именно ему надо. Озарения он так и не дождался, однако что-то, видимо, направляло его к тому месту, где можно было надеяться на встречу с Анной, потому что именно на ее длинную, хмурую, с нависающими фасадами улицу он в конце концов и повернул. И тут же увидел саму Анну, в дождевике, она шла в его сторону по противоположному тротуару, темноволосая, прекрасная, умиротворенная и устрашающая. Он посигналил, но вокруг раздавались и другие гудки, замахал рукой, но было уже поздно, а приткнуться было негде, пришлось проползти еще метров восемьдесят вперед, остановиться, попятиться, развернуться, пуститься вдогонку, а Анна меж тем уже исчезла. Он нашел свободное место у обочины, втиснул туда машину, опустил голову и закрыл глаза.

В ту же, как ему показалось, секунду твердые костяшки пальцев забарабанили по стеклу. Вслед за тем возникла физиономия пожилого мужчины.

– Вы в порядке, приятель? – спросил, как только стекло было опущено, подходящий к лицу голос, озабоченный, но со строгой официальной ноткой.

Ричард набрал было в грудь побольше воздуху, чтобы разразиться потоком русской брани, а потом, если потребуется, в припадке гнева выскочить из машины и пуститься в погоню. Потом его отпустило, и он сказал:

– Да, спасибо, все нормально.

– Точно все в порядке? А то вид у вас чего-то не того.

Строго говоря, то же самое можно было сказать и об этом типе, даже не разглядывая его слишком придирчиво, – такой тонкой кожи, как у него на физиономии, Ричард еще в жизни не видел, – точь-в-точь бумага, и глаза какие-то пересохшие.

– Все в порядке, – повторил Ричард. – Спасибо за беспокойство.

– Потому что…

Больше он ничего не успел сказать. Ричард рывком поднял стекло и нажал на газ, наконец-то поняв, куда именно ему надо.

Глава семнадцатая

Путь Ричарда лежал практически через весь Лондон, в края, практически ему неведомые. Пытаясь уклониться от транспортного столпотворения, он свернул на боковую улочку возле Трафальгарской площади, где вскоре попал в еще худшее столпотворение и минуты через две напрочь застрял как раз напротив входа в солидное строение Викторианской эпохи. Выпроставшись из вращающихся дверей на вершине лестницы, по ступеням к ее подножию прошествовала компания, состоявшая из молодого лакея и немолодого лакея в синих ливреях и пожилого джентльмена в сером костюме, которого они поддерживали под руки. Пожилой джентльмен самозабвенно рыдал, слезы потоками струились по его лицу. Под ненамеренно прикованным к ним взглядом Ричарда все трое остановились на тротуаре, младший лакей остался при джентльмене, а старший отправился искать такси. Взгляд его, встретившись с Ричардовым, походя выразил недружелюбие, потом устремился куда-то еще. Потом вереница автомобилей поползла вперед, и вся компания скрылась из виду.

Вскоре после этого Ричард уже шагал прочь от своей машины, припаркованной на тихой улочке возле Рассел-сквер. Чуть позже он свернул в подворотню и поднялся по лестнице, куда уже той, которую он недавно разглядывал. Добравшись до верхней ступеньки, он нажал на кнопку звонка – раздался раздутый динамиком дребезг, а потом бестелесный голос, – если он был человеческим, то, скорее всего, женским. Когда Ричард назвал свое имя, дверь издала долгий кудахчущий звук, и он вошел.

Одолев великое множество лестничных маршей, Ричард увидел, что наверху его поджидает человек, которого он никогда раньше не видел, четвертый или пятый из встреченных им за последние двадцать четыре часа экземпляров, подходивший под это определение. Секунду или около того с его мозгами творилось нечто ужасное, а потом он понял, что все-таки видел этого человека раньше – это был Тристрам Халлет, только без бороды.

Не удержавшись от того, чтобы сообщить Халлету об этой перемене в его внешности, но умолчав о том, что вид у него совершенно больной, Ричард перешел к делу:

– Как дела, Тристрам? Миссис Пирсон что-то такое говорила о…

– Сколько понимаю, это у них называется сердечным сбоем, – отозвался Халлет. – Звучит не так пошло, как инфаркт. Я и сам не знал, что со мной, пока мне не сказали.

Он провел гостя в тесноватую и нельзя сказать чтобы скудно меблированную гостиную, где женщина примерно его возраста, склада и стати вскочила со своего места и поспешила Ричарда обнять. То была Таня Халлет, которую, несмотря на ее имя и пристрастие к цветастым кушакам и косынкам, с Россией связывал только брак с преподавателем-русистом. Правда, она то и дело появлялась на людях то в одних, то в других серьгах в стиле дохристианской Руси, – сегодняшний день стал исключением, – но дальше этого дело не шло.

– Какой ты молодец, что зашел, Ричард.

– Просто оказался в ваших краях.

– Пожалуй, стоит сразу же поставить тебя в известность, – заговорил Халлет, – что все эти разговоры насчет временного отсутствия по болезни – просто пустая телефонная болтовня. В цитадель науки на Карет-стрит я больше не вернусь. Впрочем, ты, наверное, уже об этом догадался.

– Представь себе, нет, и мне очень грустно это слышать, как будет грустно и многим другим.

Ричард умолчал о более эгоистичных мыслях, которые эта новость разбередила в его мозгу, – в частности, предощущение грядущего одиночества, скорбь из-за потери соратника и беспокойство о будущем.

– Видишь ли, чертовы докторишки утверждают, что ты вообще должен бросить все на свете, на случай если через неделю ты помрешь от искривления ногтя и у них начнут допытываться, предупредили ли они тебя, что нужно бросить все на свете. Должен тебе сказать, я не собираюсь бросать все на свете. Я собираюсь на досуге перечесть некоторых русских классиков и изложить на бумаге соображения, которые по ходу придут мне в голову. Честно говоря, я вовсе не прочь убраться из этого вертепа, пока там не начали обнажать шпаги. Что до моего преемника… – Если Халлет и знал ответ на этот вопрос, он не стал облекать его в слова. – Нам с тобой, Ричард, нужно будет утрясти кое-какие организационные дела, но только, ради всех святых, давай пока не будем обсуждать даже того, когда именно мы будем это обсуждать.

– Ты ведь, наверное, не откажешься от чашки чая, правда, Ричард? – спросила Таня Халлет. – Мы обычно как раз в это время пьем чай.

Ричард ответил, что мысль просто замечательная, и Таня оставила их с Халлетом наедине.

– Что же до моей хвори, давай лучше не будем переливать из пустого в порожнее. Ты станешь уверять меня, что я прекрасно выгляжу, я отвечу, что, по словам врача, при должном уходе я наверняка проживу еще… в общем, сколько захочу, столько и проживу. Когда представится возможность, объяви ей как можно убедительнее, что, на твой взгляд, настроение у меня самое что ни на есть приподнятое, и все. Больше ничего не говори. Беда тут в том, что чем сильнее вы друг к дружке привязаны, тем тяжелее говорить правду. Начиная с того, что доктора сказали на самом деле, и заканчивая всеми остальными значимыми вещами. Прости, что я на тебя все это взваливаю. По возможности доведи до общего сведения, что переезжать нам не придется и с деньгами у нас все в порядке. Ну ладно, сколько я помню, мы не виделись и не разговаривали с того вечера, когда юная Анна Данилова услаждала нас в институте своими стихами. Примечательный был вечер, причем сразу в нескольких отношениях. Мы с тобой сошлись на том, что он прошел успешно.

– Да. Отзывы потом были самые лестные.

– И он стал вехой в этой диковатой кампании против советского правительства, которую, сколько я понимаю, затеяла мисс Данилова.

– Ну, в общем… да.

– Причем ты являешься в этой кампании весьма важной фигурой. Как я понял со слов твоего обаятельнейшего приятеля Криспина Радецки, можно даже сказать, что заглавной фигурой. В том числе и в буквальном смысле, поскольку твоя подпись будет стоять во главе списка под предполагаемой этой петицией. – Халлет улыбнулся, лицо его мимолетно затуманила грусть. – Поздравляю тебя, Ричард. Я и не знал, что ты пользуешься там у них таким почтением.

– Спасибо, если только тут есть с чем поздравлять. И если это на самом деле так.

– Конечно, так Ладно. Вернемся к упомянутому вечеру. Вид у тебя на нем был не то угнетенный, не то рассеянный – не будем докапываться, почему именно, но я сомневаюсь, что у тебя занялся дух от величия прозвучавших строк, верно? Нет, не занялся. Я слишком давно тебя знаю и без всяких слов могу понять, какое у тебя сложилось мнение. Стихи тебе показались скверными, правда?

– Правда, и тебе тоже, и я тоже понял это без всяких слов.

– Да. Ты уж не взыщи, Ричард, что я вскользь коснусь одной темы, вернее, что я вообще ее коснусь, просто мне есть что сказать по этому поводу, так вот, у тебя с ней роман, да?

– Да, Тристрам. Сколько всего я, однако, умудряюсь выболтать, не раскрывая рта.

– Это не ты выболтал, а она, за ужином. Всякий раз, как она раскрывала рот, кроме как чтобы есть и пить, – замечу в скобках, что выпила она изрядно, – она задавала мне вопросы, касающиеся тебя, причем такие, каких из неприязни или из праздного любопытства не задают. Вряд ли ей до того попадались собеседники, знавшие тебя и говорившие по-русски. Так вот, прежде чем ты лопнешь от глупого самодовольства, позволь напомнить, вернее, указать, в каком заковыристом положении ты оказался благодаря несчастливому стечению трех обстоятельств. А именно: твое увлечение Анной, твоя роль в ее кампании и твое отношение к ее стихам – впрочем, может, ты считаешь, что иногда она пишет недурно? Да нет, конечно нет, нельзя попеременно писать то дельные вирши, то этакую чушь.

Халлет поднял руку, чтобы привычным жестом пригладить волосы, зачесанные поперек лба, но обнаружил, что по случаю окончания научной карьеры откинул все, что от них осталось, назад, и засим оставил их в покое. Ричард все еще с трудом признавал бывшего коллегу в этом безбородом человеке. Халлет извлек из кармана сложенные листки машинописного текста, с поправками от руки. Бросив на Ричарда извиняющийся взгляд, он продолжал:

– У меня выдалась парочка свободных дней, чтобы подумать над этой проблемой, которая, кстати, наводит на размышления более общего характера. – Дальше произошло то, чему люди, худо-бедно знакомые с его профессиональными ухватками, давно перестали удивляться, – он принялся зачитывать свою рукопись. – Закат литературы. Вступление. Роль модернизма в размывании и устаревании понятия литературных достоинств текста и литературных достоинств как таковых. Как только на первый план вышло своеобразие, дни литературных достоинств текста, или стилистического мастерства, были сочтены. На вопрос: «Есть ли достоинства у этого произведения?» – всегда было сложно ответить, ответ давало время и мнение читательской аудитории. Что вызывало раздражение у избранных, которым казалось, что проще и уместнее искать ответ на вопрос: «В чем новизна этого произведения?», а также: «В чем его смысл?» и «Искусство ли это?» – эти вопросы легче поддаются обсуждению и не имеют однозначного ответа. Примеры из области музыки, изобразительного искусства, поэзии, элитарной драматургии, элитарной прозы, не предназначенной для широкого читателя. В последнее время возникли дополнительные нюансы, связанные с появлением политического или политизированного искусства, в отношении которого вопрос о художественных достоинствах становится неуместным, или излишним, или попросту опасным. Пример, – и тут Халлет поступил несвойственным для себя образом и на некоторое время сменил способ изложения: – поэтическое творчество Анны Даниловой, которое, хотя и не являясь в прямом смысле политизированным, используется в политических целях, безотносительно к его художественным достоинствам, так что сам вопрос о таковых становится неуместным. Любой, кто содействует использованию ее стихов в упомянутом качестве, невольно становится в ряды могильщиков литературы.

– Минуточку, – вставил Ричард, поскольку Халлет замолчал. – То, что Аннины стихи никуда не годятся, и ты, и я поняли с первого взгляда. Или с первой услышанной строчки. Пока остались на свете такие люди, с литературой ничего не случится. Клянусь небом.

– Правильно. Только я ушел на пенсию, а ты капитулировал.

– Я не капитулировал. Я еще вернусь.

Халлет сравнил положение стрелок на своих наручных часах и на смутно-славянофильском будильнике на камине.

– А если ты прав, – добавил Ричард, – дело наше в любом случае дохлое.

– Ну и что из того?

– Неужели ты думаешь, что я уже не перебрал это в голове примерно тысячу раз?

– Нет, не думаю. Просто предлагаю тебе перебрать в тысячу первый и до конца уяснить, на что ты идешь. Кроме того, не могу себе представить, чтобы в этой истории не было никаких дополнительных обстоятельств.

Встав со стула, Халлет ненадолго опустил ладонь Ричарду на плечо, а потом не особенно твердыми шагами направился к двери. Просунув в нее голову, он поинтересовался, как там чай, и чай прибыл в полном составе секунд через десять. Некоторое время они все втроем говорили об институте и о других, более насущных делах. Довольно скоро Ричард откланялся, нагруженный всякими сообщениями и поручениями и дав обещание заходить еще. Он совсем не удивился, когда Таня Халлет нагнала его на нижней площадке лестницы.

– Что ты думаешь о том, что он тебе показал?

– Что? Прости…

– Он говорил, что хочет узнать твое мнение о какой-то своей новой работе.

– А, да. Мне очень понравилось, очень убедительная аргументация. И все совершенно справедливо.

– А как он тебе сам показался?

– По-моему, настроение у него самое что ни на есть приподнятое.

– Спасибо, Ричард. Спасибо, что зашел.

– Если я могу чем-то помочь, хотя бы…

– Да, ты можешь помочь, причем весьма ощутимо. Продолжай звонить ему, и заходить к нему, и говорить с ним, и рассказывать об институте, и писать ему, пусть даже по паре слов, пусть даже просто пересылать официальные бумажки, и продолжай все это как можно дольше. Я должна идти, я сказала, ты забыл одну вещь, а он не спросил какую. И пожалуйста, не говори мне ничего, вообще ничего, спасибо что пришел, и приходи опять поскорее, и звони.

Таня стремительно захлопнула за Ричардом входную дверь. Несколько минут он постоял на тесном крылечке, у подножия довольно крутой лестницы, которая вела вверх, в квартиры. Начал накрапывать дождик, разрозненные капли медлили в густой листве вечнозеленых кустарников, которые кто-то посадил в садике и, по всей видимости, усердно обихаживал. Ричард соврал, вернее, попытался соврать Тане насчет того, какое впечатление произвел на него ее муж, – Халлет показался ему совсем больным, причем чем внимательнее он к нему приглядывался, тем острее делалось это чувство, из-за него Ричард даже не мог сосредоточиться, когда Халлет читал свою рукопись. Впрочем, надо признать, у него, Ричарда, не было особого опыта в этих делах. Его родители, как и все люди их поколения, постепенно сдавали, потом занемогли, потом слегли и наконец умерли.

Дождик приутих. Пройдя несколько ярдов, Ричард и вовсе позабыл о нем и замедлил шаги, потом ощутил его вновь и зашагал быстрее. Он сел в машину и поехал домой, прибыв туда в двадцать минут шестого. По устоявшейся привычке он прежде всего зашел к себе в кабинет, где на пишущей машинке его ждала записка в конверте, адресованном «Ричарду» изящным, неразборчивым почерком Корделии. На вложенном в конверт листке без всякой преамбулы сообщалось, что Корделия находится у себя в комнате и намерена находиться там столько, сколько сочтет нужным, и беспокоить ее каким бы то ни было образом воспрещается. Ну что ж, сразу же подумал Ричард, на какое-то время это сильно облегчит мне жизнь. Взглянув на записку еще раз, он обнаружил, что то, что он принял за витиеватый узор в самом низу листка, на самом деле означает «см. оборот», или «смаборот». Он посмотрел и через некоторое время разобрал:

что тебя конечно вполне устраивает но ни думай что все на этом так и закончится

– Приписка, которая, возможно, тут же бы его и отрезвила, будь он еще способен на отрезвление. Он сел за стол и некоторое время перечитывал написанные кириллицей названия на корешках книг, стоявших на ближайших полках. Тут бы, по-хорошему, должен был зазвонить телефон и раздаться хриплый голос, с предложением послать к чертям всю эту русофильскую туфту и встретиться у виконта Ронды в шесть часов. К сожалению, среди Ричардовых знакомых не имелось в данный момент обладателя такого голоса, а порывшись в памяти, он понял, что его, собственно, не имелось никогда.

Он ждал. Жизнь замерла, казалось, она замерла повсеместно. Даже снаружи воцарилась тишина. Чтобы хоть чем-то себя занять, он полистал записную книжку и набрал номер. На том конце раздался женский голос с американским выговором.

– Могу я поговорить с Андреем Котолыновым?

– Боюсь, я не знаю такого имени. Простите, а вы кто?

Ричард сказал, кто он, но это не помогло, и он уже хотел было повесить трубку, как вдруг его осенило:

– А Энди Коттл дома?

Далекий голос, ставший было холодновато-враждебным, снова залучился дружелюбием:

– Да, Энди Коттл тут часто бывает, правда, сейчас его нет. И не будет еще дня два. Ему что-нибудь передать?

– Нет, не стоит, спасибо, – отказался Ричард и снова хотел было повесить трубку.

– Если у вас срочное дело, он в Лондоне. Вернее, думаю, что уже добрался туда.

Добрался. Почти в ту же минуту в трубке послышался знакомый, до смешного натуральный, даже чуть-чуть смягченный для пущей естественности американский выговор; раздавался он из довольно шикарного отеля на Пикадилли. Только услышав его, Ричард вдруг осознал, как огорчился, когда ему сообщили, что господин Коттл находится вне пределов досягаемости. Он представился.

– Рад вас слышать, Ричард. Чем могу служить?

– Я… я хотел бы, чтобы вы подтвердили одну вещь, о которой мы говорили при встрече.

– А, хорошо. А как там поживает наша очаровательная русская рифмоплеточка?

– Спасибо, замечательно. Так вот, вскоре после нашего приезда вы сказали…

– Это касается ее?

– Да.

– Ага. К сожалению, у меня есть одно твердое правило: никогда не обсуждать по телефону ничего, что касается дам. Если хотите о ней поговорить, приезжайте сюда.

– Но это всего лишь…

– Ничего не могу поделать.

Ричард испытал неподдельное облегчение, когда смог без труда признать в человеке, открывшем дверь гостиничного номера, Котолынова, или Коттла. Его опять же удивила искренняя радость, охватившая его при виде Котолынова. Чего бы он от Котолынова ни хотел, хотел он этого очень сильно.

– Прежде чем перейти к делу… ваша жена действительно считает, что вас зовут Энди Коттл?

– Нет, это только для разговоров с неизвестными. Вот еще что, прежде чем перейти к делу: мне показалось, что вы предпочтете встретиться здесь, только по этой причине мы и не сидим в баре, однако это не помешает нам выпить. – Котолынов указал на бутылку со всеми необходимыми принадлежностями. – Как вы относитесь к «Блэк Джеку»?

– Спасибо, я сейчас не хочу.

– Перестаньте чушь пороть, еще никогда в жизни так не хотели. И не волнуйтесь, мне через полчаса надо уходить. Да сядьте же, Ричард, ради всего святого.

Ричард сел на стул, относящийся, как и окружающая обстановка, к какой-то разновидности классицизма. Корделию бы это наверняка заинтересовало, или она бы что-нибудь сказала по этому поводу. Поданную рюмку виски он принял безропотно.

– Итак, вы только что отказались поставить свою подпись под Аннушкиным воззванием, и она послала вас ко всем чертям, – предположил Котолынов. – Но при чем тут я? Если я пойду к ней и скажу, что вы поступили совершенно правильно, легче вам от этого не станет.

– Сказать надо мне, а не ей. Но перед тем… собственно, мы и так уже довольно много сказали, но еще не добрались до самой сути. Прежде чем доберемся, надо кое-что уточнить. – Ричард объяснил, что именно, упомянул о том, что часа два назад сказал ему Халлет, даже процитировал его планируемую работу, которая крепко застряла в памяти, несмотря на все отвлекающие моменты. – Получается мой священный долг – послать это гребаное воззвание ко всем чертям.

– Получается. Как ни крути, получается.

– Выходит, вы всецело поддерживаете мое решение.

– Я его с самого начала поддерживал. Правда, по другим причинам, политическим или скорее антиполитическим. То, что я поддерживаю вашу решимость, не значит…

– Но вы же сказали, что ее стихи – дерьмо.

– Сказал, и не отказываюсь от своих слов. Просто что касается моей позиции, это вопрос второстепенный. Более того, мою позицию это даже ослабляет. В конце концов, какая разница, в каких целях используют графоманскую стряпню.

– А это действительно графоманская стряпня?

– Что? Ричард! Вы же прекрасно это знаете.

– Я хотел услышать это из уст русского.

– А слышите из уст американца, но это не столь уж принципиально. Хорошо. Стихи Анны Даниловой – бред, пустословие, короче, доброго слова не скажешь. Никаких положительных качеств, даже случайных. Стоп, пожалуй, это не совсем верно. У них есть одно качество, которое проглядел ваш профессор, знаете какое, конечно, не знаете, так вот, большинство ее современников пишут так, чтобы определить, есть ли в их произведениях какие-то художественные достоинства, было как можно труднее, а она так не поступает, она не делает ничего, чтобы помешать вам ответить на вопрос «Есть ли в этих стихах хоть что-то хорошее?» однозначным и непререкаемым «Нет». Впрочем, пусть вас это не смущает. Еще «Джека»? Нет так нет. Да, так вот, еще одна вещь, которую вам, пожалуй, стоит услышать от бывшего русского: ее стихи демонстрируют полную глухоту к фразеологии, к естественному порядку слов и строению фразы, в них нет и намека на бережное, любящее обращение с языком, которое у хороших поэтов проявляется даже не в самых удачных стихах. Впрочем, я уверен, вы это знали и без меня.

– И все же я хотел услышать это из уст русского. Спасибо.

– Значит, только этого вы от меня и хотели? Услышать что-нибудь в этом духе?

Ричард оставил этот вопрос без ответа. Будь он человеком другого склада, он бы прибег в этот момент к какому-нибудь «жесту», например вскочил бы со стула, шагнул к окну и уставился «невидящим взглядом» в направлении Грин-парка. Однако он продолжал неподвижно сидеть на месте, сжимая колени руками, устремив не очень видящий взгляд на опорожненную рюмку. Наконец он проговорил:

– Как вы считаете… по-вашему, ее поэзия безнравственна?

– Безнравственна? Как, черт подери, она может быть безнравственна? Ну, можно, пожалуй, в определенном смысле назвать ее мошенничеством, но пока еще ни одна жертва не заявила протеста.

Ричард издал смешок, показывая, что оценил шутку.

– Я хочу сказать… как по-вашему… из ее стихов складывается образ самолюбивой, тщеславной, лживой женщины, которой наплевать на других, которая постоянно рисуется, чтобы показать, как она непохожа на остальных, как исключительна, как…

– Эй, Ричард. Голубчик. Стойте. Охолоните. Плесните себе еще. Ну, как знаете. Из того, что пишет Анна Данилова, я заключаю, что она начисто лишена всякого языкового чутья, всяких литературных способностей, но не более того. Собственно, и этого достаточно, если речь идет о человеке, дерзающем именовать себя поэтом. Однако, воля ваша, те времена когда поэты отображали в стихах свою собственную натуру, давно прошли. Эта эпоха всего-то длилась лет сто, не больше. Ну, давайте-ка посмотрим, в вашей литературе был Байрон, неколебимо уверенный в добродетельности даже самых гнусных своих поступков, и был Ките, в высшей степени симпатичный хлюпик и полный невежда в житейских делах. Потом был еще один, сообщавший направо и налево, как он любит трахать женщин. А потом все это превратилось в сплошные идеи и сюжеты, а после и вовсе выродилось в ничто. Да современные книги может писать кто угодно, доходит до того, что вообще начинаешь сомневаться, а человеческой ли рукой это писано, если только это не рука какой-нибудь Сильвии Плат. Все, конец лекции. И тем не менее…

– Значит, вы не считаете, что Анна предстает вульгарной, ограниченной эгоисткой, жертвой стадного инстинкта и все такое прочее?

– Ричард, дружище, все это пороки ее стихов. Разве не понимаете? Да, может быть, она именно такова, как вы говорите, или даже хуже, но ее стихотворные строки не могут служить тому доказательством. Кстати, возможно, строки были бы куда лучше, обладай она всеми этими пороками.

До сего момента Котолынов говорил негромко и спокойно, но тут вдруг он, а не Ричард, встал и сделал несколько шагов. Судя по всему, он до сих пор не усматривал ничего удивительного ни в том, что к нему обратились с таким делом, ни в том, что двое мужчин, едва знакомых, с такой непринужденностью ведут подобный разговор. Однако, похоже, волнение, которое Ричард с таким трудом пытался сдерживать, передалось и ему. Он хотел было что-то спросить, но осекся.

– Ее стихи очень много для нее значат, – заговорил Ричард. – И вряд ли какая-либо внешняя причина заставит ее от них отречься. С моей стороны было бы нечестно даже просить ее об этом. Тех чувств, которые я испытываю к ней, я еще никогда и ни к кому не испытывал. У меня были подружки, но они были не более чем подружками. Тогда я этого не понимал – мне казалось, что они мне близки, но теперь я понимаю, что близости не было и в помине, хотя я сознаю, что говорить так – эгоистично и жестоко. Мне казалось, что у меня рушатся отношения с женой, а после того, как все это случилось, я понял, что это не так, что у меня и не было никакой жены, по крайнее мере в общепринятом смысле, и я прекрасно сознаю, что говорить так тоже эгоистично и жестоко. Я, похоже, не слишком завидная добыча, и удивительно, что кто-то вообще на меня польстился. Так что, прежде чем отречься от нее, я должен, черт побери, убедиться до конца, что это необходима.

– Ричард… ну о чем вы… да кто сказал, что вы должны от нее отречься?

– Единственное, что всегда было подлинно и непреложно в моей жизни, – это, если хотите, мое научное кредо, верность моему делу, приверженность тому, что я считаю истиной, – простите, может, я перейду на русский?

– Нет, не надо, продолжайте по-английски.

– Все мои взгляды, все мои убеждения требуют, чтобы я признал Анну скверным поэтом и, соответственно, не ставил подписи под ее воззванием; тем самым я отрекусь от того, в чем она видит смысл своего существования, и громко, недвусмысленно, необратимо объявлю о своем отречении. Разве после этого она сможет со мною жить? Я уверен, вы это понимаете. А если так, Энди, вам должно быть ясно, почему я так нуждаюсь в моральной поддержке.

В комнате повисло молчание. Ричард обнаружил, что уже не в первый раз прикладывается к рюмке, незаметно наполненной Котолыновым заново. То, что он только что произнес вслух, он уже не раз проговаривал мысленно, в том числе и про отношение к своим былым подружкам, граничившее с бессердечностью. Все это тем не менее было истинной правдой, и он от души надеялся, что сможет удержать ее в памяти.

– Ну ладно. – Котолынов вернулся на свое место. Говорил он даже серьезнее обычного. – Моральную поддержку я вам окажу. Я понимаю, почему вам тогда захотелось перейти на русский, и тем не менее стану продолжать по-английски. Для вас ваше научное кредо – единственная в своем роде редкость; собственно, среди людей это и вообще большая редкость. Если вы поступитесь им, даже из самых лучших побуждений, то утратите его окончательно и бесповоротно. Вряд ли существуют какие-то закономерности, описывающие, что происходит с людьми, попавшими в такое положение, но я сомневаюсь, чтобы это шло им на пользу. Так что не делайте этого, Ричард. Проявите твердость при следующей встрече с ней: прости… но подписать не могу. Возможно, на этом ваши отношения и закончатся. Хотя, возможно, и нет. Если да, возможно, вы потом встретите кого-то еще, хотя, с другой стороны, опять же, возможно, и нет. С людьми всегда так – ничего определенного и ничего постоянного. Некоторые вот даже берут и умирают. Хотя и не все. Конечно, без Анны вы еще довольно долго будете несчастливы, но если вы такой же, как и другие мои знакомые англичане, отсутствие счастья для вас не слишком большая беда. А что касается того, поступать ли вам по велению совести, – это совсем другой разговор.

Ричард подождал.

– И это все? – спросил он наконец.

– Добавлю только, что ставить принцип превыше человека довольно-таки смешно, но в данном случае человек – вы сами, так что ничего страшного.

– А Анна? Разве не получается, что я ставлю принцип превыше ее тоже?

– Пожалуй, да. Только пройдет еще пара недель, и как вы будете относиться к человеку, ради которого поступились принципом? А если кто-нибудь – причем это может прийти в голову только кому-нибудь, очень похожему на вас, – попытается вас убедить, что вы уже поступились своей совестью, когда легли с ней постель, зная, какой она никудышный поэт, скажите ему от меня, что все мы не без греха, поняли?

Перед тем как они расстались, Ричард успел спросить у Котолынова, что тому понадобилось в Лондоне.

– Слушайте, если хотите. Сюда притащился мой американский издатель. Звать его, кто бы мог подумать, Клинт Каутски. Представляете, каким американцем я кажусь самому себе в его обществе? У Клинта очень симпатичная жена. Нет, Ричард, ничего такого, всего-навсего очередное явление полковника Томского. Миссис Коттл не слишком любит Лондон, в этом единственная причина. С другой у меня все кончено. Счастливо, и удачи вам. При следующей встрече я попрошу вас просветить меня относительно того, чего я не знаю о крикете.

Когда Ричард вышел из отеля, мысли его были слишком оформлены и упорядочены, чтобы это можно было назвать просто решимостью. Решено – он отказывается подписать Аннино воззвание, отказывается окончательно и бесповоротно, без всяких дипломатических уверток, о которых Криспин рассуждал за обедом. Собственно, именно Криспиновы рассуждения о возможных выходах и подтолкнули его к окончательному решению. Или, возможно, оно явилось раньше, гораздо раньше, в миг, который теперь не разглядишь и до которого не дотянешься, в те времена, когда ответы приходили еще до того, как возникали вопросы.

Ричард редко брался рассуждать на подобные темы и довольно скоро бросил и на этот раз. Его немного смутило, что он пока не испытывает никакой особой тоски, никакого отчаяния при мысли о том, что неизбежно утратит Анну, а если и не утратит, все, что было между ними, даст непоправимую трещину, – не испытывал он даже особого душевного разброда, кроме разве что обычного, ненавязчивого, подспудного, с которым он, собственно, никогда не расставался. Почему? В ответе он был почти уверен – до него еще не дошло. Он вспомнил, как однажды в детстве отец не разрешил ему пойти в поход, в который ему очень хотелось, и как он потом целый час не обращал на это внимания, говоря всем, что ничего страшного, он все понимает. Он вспомнил, как через много лет тетушка рассказывала про его покойного дядю, которому принесли в больницу очень неприятную новость, а он, судя по всему, осознал, в чем дело, только на следующий день. Почему-то Ричард считал, что давно обо всем этом забыл.

Душевный разброд был щедро отмерен ему, как только он подъехал к дому. Внутри стояла тишина – или нет? Нет, не совсем так, сначала не полная тишина, а через несколько минут ни о какой тишине уже не могло быть и речи – на верхнем этаже в полную силу разливались два гневных женских голоса, один явно Корделин, другой – узнаваемый, но безымянный. Впрочем, безымянным он оставался лишь несколько секунд, потом на лестнице показалась пара стремительно спускающихся женских ног, а вскоре появилась и их обладательница – Пэт Добс Она несла поднос с грязной посудой. Не замедлив шага и даже не взглянув на Ричарда, хотя он стоял на виду, она проследовала вместе с подносом на кухню, откуда вскоре раздался средней силы грохот, указующий, что она освободилась от своей ноши. Когда Ричард вошел на кухню, Пэт свирепо и сосредоточенно бросала в ведро объедки и ополаскивала тарелки. Хотя он и потрудился издать при входе достаточно звучные звуки и поздоровался с ней по имени, ответом ему был лишь мимолетнейший взгляд, брошенный приблизительно в его сторону.

Подстегнутый каким-то невнятным воспоминанием, Ричард шагнул к ней, бормоча всякие утешительные слова, вроде: «Ну, ну, душенька, что там такое случилось?» и «Что ты, что ты, зачем же так переживать?», а потом мягко обнял ее за плечи. С готовностью, которая в очередной раз заставила его почувствовать себя дрянью – впрочем, в последний день-другой по-другому он себя и не чувствовал, – Пэт бросила разыгрывать спектакль, нагнула голову и быстро заморгала. Плечи ее немного обмякли.

– Что случилось? – спросил он снова.

Не поднимая глаз, она дала ему исчерпывающий ответ, принявший форму вопроса:

– Кем, интересно, эта гадина себя считает?

– Да, действительно, не худо было бы узнать, кем именно считает себя Корделия. А что такое…

– Ноги моей больше тут не будет, честное слово, она и обычно-то не подарок, не знаю, зачем я сюда притащилась, Гарри считает это идиотизмом, она помыкает мной как хочет, а я почему-то терплю, – милочка, будь ангелочком, сбегай на кухню, приготовь чего-нибудь легонькое и вкусненькое… – Последнюю фразу она начала, подделываясь под Корделин выговор, но на полдороге то ли взяла себя в руки, то ли выдохлась. – А потом – почему у меня все просто плавает в масле, и что я, специально там столько возилась, неудивительно, все холодное как лед, и где перец, да вот же он, с самого начала стоял перед твоим носом, но это оказалось еще и хуже, и с ума я, что ли, сошла, принести этот уродский поднос, когда там полно таких хорошеньких…

– Бросай все это и садись.

– И уж конечно, я могла бы проявить хоть капельку сочувствия в такой ситуации…

– Я потом это домою. Думаю, тебе не мешало бы выпить.

Вообще-то Ричард привык выслушивать, а не проговаривать последнюю фразу, и искренне надеялся, что сумел облечь ее в подобающую форму. Похоже, сумел. Пэт согласилась на джин с тоником и села с ним рядом в гостиной. Судя по всему, она утешилась, хотя и не до конца.

– Я-то думала дождаться какой-никакой благодарности за свою заботу, а дождалась только очередного хамства, – пожаловалась Пэт, не переставая кипятиться. – Причем она нахамила бы всякому, кто сдуру подвернулся ей под руку.

Ричарду пришло в голову, что совсем недавно он увещевал Пэт, которая нахамила ему по поводу его обращения с Корделией, представляя ту несправедливо обиженной жертвой. Впрочем, ему хватило ума ограничиться невнятным сочувственно-подбадривающим бормотанием.

Возможно, Пэт тоже прокручивала в уме обрывки их предыдущего разговора. Отхлебнув джина, она осведомилась:

– Ну, как бы там ни было, ты вернулся? Вернулся ведь, да?

Вопрос, в такой формулировке, открывал необозримое поле для возможных трактовок и ответов. Ричард проговорил:

– Ты не представляешь, как я тебе признателен за то, что ты прикрыла тылы. Мне очень жаль, что тебе так досталось…

– Подожди, я хотела спросить: ты сначала бросил Корделию, а теперь вернулся? Хотя, конечно, если тебе не хочется об этом говорить…

– Почему же, очень даже хочется, если ты согласна слушать. В делах моих пока полный сумбур, но, чем бы все ни кончилось, одно я знаю точно: жить вместе и дальше мы не сможем. Независимо от того что случится или не случится в моей жизни.

– А-а. – Пэт понимающе кивнула. Потом, оживившись, осведомилась: – А что именно может случиться или не случиться?

– Ну… Анна… ну, ты знаешь, эта русская… с ней, мягко говоря, возникли осложнения, или скоро возникнут. Из-за… помнишь, я говорил о ее стихах? Господи, ну, сегодня утром, каким я становлюсь…

– Прости, Ричард, что я наговорила лишнего на эту тему, я была очень расстроена.

– Ничего, мы все были в растрепанных чувствах. Словом, когда мы с тобой это обсуждали, ну, помнишь, когда встретились у входной двери, я сказал тебе, что, на мой взгляд, Аннины стихи никуда не годятся и из этого возникает серьезное затруднение. Помнишь?

– А-а. – На сей раз Пэт произнесла это с отрешенным видом.

– Ну так вот, что было дальше. Я должен подписать бумагу, где говорится, что она – великий поэт, а мне совесть не позволяет.

– Какую еще бумагу? А, кажется, я что-то такое о ней читала. Выходит, тебя просят официально заявить, что она пишет замечательные стихи, а ты считаешь их бредом сивой кобылы и ничего такого заявлять не хочешь. Так?

– Да, причем я твердо решил, что и не стану.

– Что – как ее, Анна? – Анна сочтет за подлое предательство, за удар по ее самолюбию и все такое. Достаточно серьезный повод, чтобы порвать с тобой, а?

Пэт по-прежнему говорила с отрешенным видом, добавив в голос нотку подчеркнутой беспристрастности. Ричард считал, что, в принципе, тон она выбрала верный, хотя ему и не повредила бы небольшая доза сочувствия, вроде проявленного Пэт совсем недавно. В частности, сочувствие придало бы ему уверенности в собственной правоте.

– Пожалуй, – проговорил он, отвечая на ее вопрос – Хотя мне трудно судить. В любом случае она так и останется никудышным поэтом.

– С твоей точки зрения.

– Разумеется, с моей, с чьей же еще? Но ведь речь-то идет не о комнатных шлепанцах, а о поэзии, об истине, какой я ее вижу.

– Понятно. И если ты покривишь душой, тебе придется – придется что?

– Поступиться своей профессиональной честью. Как если бы врач нарушил клятву Гиппократа. Прости за высокопарность.

– Не за что извиняться, ты очень точно выразился. И все-таки, Ричард, если посмотреть правде в глаза, эта твоя профессиональная честь – довольно скользкая штука, а? Я хочу сказать, она же не помешала тебе лечь в постель с этой девицей, – я не хочу сказать, что должна была или могла помешать, но ведь, однако, не помешала. Но тогда все происходило, скажем так, втихую, знали об этом только ты, да она, да те, кому вы сами сказали. Теперь же, похоже, об этом, того и гляди, узнает весь белый свет, и тут-то ты вдруг припомнил про свою научную репутацию, совесть и все такое.

– Я понимаю, что оно именно так и выглядит. Просто я не знаю, что еще могу сейчас сделать.

Пэт давно уже перестала изображать отрешенность, а беспристрастной ее теперь назвал бы только самый пристрастный наблюдатель.

– А я знаю, – проговорила она таким тоном, что Ричард удивился, как это ее чуть выпяченная нижняя губа могла когда-то казаться ему умилительной. – Твое мнение об Анниных стихах – это всего лишь твоя точка зрения, точка зрения специалиста, профессионала и все такое, но не более чем точка зрения. Выходит твоя любовь, или привязанность, как хочешь, к Анне достаточно сильна, чтобы сбежать с ней, довести жену до нервного срыва и разрушить свой брак, но недостаточно сильна, чтобы заткнуть эту самую точку зрения куда подальше.

– А именно, солгать, – уточнил Ричард.

– А до этого тебе никогда лгать не приходилось? Да что ты говоришь? Нет, ты просто не хочешь лгать именно сейчас, именно в этой ситуации. Но даже если то, о чем ты сейчас говорил, в десятки раз важнее, чем следует из твоих слов, разве это повод отказаться от человека, которого любишь? Как ты там выразился? Извини за высокопарность?

Ричард подумал было напомнить, что, за кого бы Пэт его ни принимала раньше, пока он еще остается мужем женщины, которая, сколько ему известно, только что обошлась с Пэт совершенно по-хамски. Впрочем, подумал он об этом не более серьезно, чем о том, чтобы научиться летать.

Пэт тем временем разыграла красноречивую пантомиму, обведя пристальным взглядом роскошно обставленную Корделину гостиную, а потом оценивающе оглядев Ричарда. Наконец она проговорила:

– Как удобно. Как прелестно. Мы пошли пошалили, потом немножко запутались, потом маленько напугались, а теперь, как раз к месту, у нас приключился приступ профессиональной совестливости. Учти, тебе придется долго и тяжко гнуть спину, чтобы вернуть расположение дамы, которая сейчас сидит наверху, и вернуть его полностью тебе все равно не удастся. Но ведь есть ради чего потрудиться, а, Ричард?

Глава восемнадцатая

– Приезжай-ка сюда, и как можно скорее, – раздался в телефоне голос Фредди. Говорила она с несвойственной ей настойчивостью.

– Да я же только что тебе сказал, что в половине двенадцатого встречаюсь с Криспином. Он дома?

– Пока нет. Давай-ка приезжай прямо сейчас Дело в Анне.

– О Господи, – проговорил Ричард в телефон в своем кабинете. – Она тоже собиралась приехать к половине двенадцатого, но…

– А приехала минут двадцать назад. И сейчас лежит.

– Что? Господи, что с ней такое? Она не заболела?

– Не знаю. По-моему, нет. Но что-то с ней не так. Сам увидишь.

Ричард провел беспокойную ночь, причем беспокоили его не только собственные мысли и переживания, но и, так сказать, внешние раздражители. В дальних и ближних комнатах растворялись двери, а потом затворялись либо со стуком, доходящим до грохота, либо с подозрительной беззвучностью. Дважды особенно звучные хлопки, сопровождаемые характерным лязгом, донеслись из его душевой, где Корделия время от времени, но далеко не всегда мыла голову. Были, разумеется, и раскаты шагов на лестнице, было и два периода возни на кухне, разделенных загадочным интервалом примерно в полчаса. В один момент снизу долетел рокочущий бас какого-то духа, или лешего, или, если вдуматься, просто ночного диктора. Некоторые шумы не поддавались расшифровке, как, например, звонкий щелчок, будто выстрелили из мелкокалиберного пистолета, продолжительный нечеловеческий вой, словно закрывались автоматические ворота или маневрировал на круге локомотив, и совсем уж ни на что не похожий звук, словно какой-то увечный монстр медлительно и коряво ковылял по коридору мимо его комнаты. Вскоре после этого послышались человеческие шаги, замерли у его закрытой двери, потом удалились. Словом, на встречу, назначенную в «Доме», он явился бы не в лучшей форме даже без Фреддиного подхлестывающего звонка.

Небольшую, хотя и ощутимую часть пути туда Ричард провел, гадая, действительно ли в голосе Фредди звучал упрек, или то было просто приличествующее случаю притворство, а еще примерно столько же времени убил, упрекая самого себя за мнительность. Мнительность мнительностью, но вид у Фредди оказался не самый приветливый. Волосы ее были собраны на макушке в заковыристую прическу, фигуру облегало сильно декольтированное платье из пунцового бархата с дорогостоящей отделкой, и вообще она выглядела так, будто собиралась на маскарад, хотя час – довольно раннее утро – был для этого явно неподходящий, не говоря уж обо всем прочем. На запястье ее сверкали каменья, а среди них – самые миниатюрные часики, какие Ричарду доводилось видеть. Она отвела его в какую-то там комнату, в которой он уже побывал в прошлый раз, в ту, где стоял Криспинов письменный стол.

– Что-то у нее сегодня головка набекрень, у этой твоей подружки, – сообщила Фредди. – Я даже разволновалась. Похоже, она всю ночь промаялась без сна.

– Где? Я имею в виду, где она, со своей головкой набекрень?

– В гостиной. Я только что туда заглядывала, она лежит с закрытыми глазами, но, по-моему, не спит.

Ричарду уже трудно было побороть ощущение, что натянутость в голосе Фредди проистекает исключительно из тревоги за Анну и мучительного непонимания, чем бы той помочь. Вообще-то Ричарду всегда казалось, что Фредди не способна на такие простые человеческие чувства. Людей, на них способных, в его жизни оставалось все меньше и меньше, хотя раньше, казалось бы, они попадались сплошь и рядом.

– Я могу что-нибудь сделать? – осведомился он.

– Ты можешь с ней поговорить. Когда она сюда приехала, она хотела видеть Сэнди.

– Сэнди? Но…

– Она, видимо, решила, что Сэнди тут живет. Я объяснила, что Сэнди все еще в Тоскане.

– Судя по твоим словам, вы неплохо с ней объяснились. А на каком языке?

– Анна уже знает довольно много английских слов, потом, у нее был с собой разговорник. Хотя она все равно не сумела объяснить, зачем ей понадобилась Сэнди. – Фредди состроила гримасу, означавшую, что повод наверняка был далеко не безобидный. – Или не захотела объяснить.

– А она не попыталась объяснить, что произошло?

– По-моему, она и не хотела этого объяснять, во всяком случае мне. Я нашла в разговорнике фразу про плохое самочувствие, но она только помотала головой.

Пока она говорила, в комнату вошла Анна. Стул Ричарда стоял под таким углом к двери, что он увидел ее секундой раньше, чем она увидела его, и успел заметить, что вид у нее действительно нездоровый, во всяком случае усталый и осунувшийся. Однако, взглянув на него, она улыбнулась и слегка приободрилась, хотя и не до конца. В другое время он, возможно, отметил бы, что ее наряд своей строгостью, подчеркнутой неженственностью составляет полную противоположность Фреддиному – темный пуловер с высоким воротом, возможно, хотя и не наверняка, происходивший с того же рынка возле дома профессора Леона.

– Я услышала твой голос, – проговорила Анна по-русски, и они потянулись друг к дружке. Фреддин голос буркнул что-то насчет кофе, и когда они обернулись, в комнате ее уже не было. Где-то, невидимая, затворилась дверь.

– Мне нездоровится, – сообщила Анна. – Можно мы выйдем подышим воздухом?

– Я как раз собирался это предложить.

– Только сначала меня вырвет. Куда мне пойти?

И заявление, и вопрос застали Ричарда врасплох. К счастью, очень скоро отыскалась Фредди, которая увела Анну прочь. Ричард чувствовал, что, помимо жалости и тревоги за нее, испытывает скрытое раздражение. Он догадался, откуда оно происходит: что-то есть нарочито русское в том, чтобы вот так вот громогласно объявлять, что тебя сейчас вырвет, а потом у всех на глазах отправляться приводить свое намерение в исполнение. Впрочем, поразмышляв еще немного, он так и не придумал, что еще она могла предпринять в этой ситуации, а потом сказал себе, что его первоначальная реакция – это как раз то, от чего ему как можно скорее надо себя отучить, как и от многих других вещей.

Анна возвратилась; выглядела она куда жизнерадостней и благоухала, как опушка соснового леса. Ричард повел ее на воздух, мимо грядок с душистыми травами, среди которых сидел накануне и думал о своей жизни и о ней. За деревьями и подросшим кустарником они набрели на Г-образный кусок стены. Кое-где на ней росли или по ней ползли какие-то овощи, а в углу имелось подобие скамейки, где без особого неудобства могли разместиться два человека. Никаких строений отсюда не было видно. Ричард приготовился выслушивать замечания о том, как то или се похоже или не похоже на то-то и то-то в России, но тут же мысленно ущипнул себя за такие мысли. На деле он услышал безупречно тяжеловесное, почти что британское предложение обратить внимание на то, какая тут тишина и спокойствие.

Ну, тишина и спокойствие здесь не задержатся, мысленно предрек Ричард. Собственно, то, что сейчас произойдет, представлялось ему очень ясно. Ну, будь что будет. Он взял Аннину руку.

– Боюсь, я вчера вечером взяла и напилась, – сообщила Анна.

– А, так ты была на вечеринке? – Это, видимо, была отчаянная попытка пошутить.

– Нет, я была одна. Я не позвонила тебе, потому что боялась, что наговорю лишнего, и все еще сильнее или совсем запутаю, или оно само запутается. Первая причина была в этом.

– Я тоже тебе не позвонил, – проговорил Ричард, и тут понял, что не в состоянии придумать ни единой причины, почему именно он не позвонил, поэтому был только рад, когда Анна сразу же подхватила:

– Ты бы меня все равно не застал. Я гуляла, долго-долго, потом сидела у реки и пила водку, прямо из бутылки, которую мне выдал Хампарцумян, а потом меня застукал полицейский. Он, видимо, меня не арестовал, потому что проснулась я в своей постели, у себя в комнате, и было четыре утра. Мне не спалось, и кончилось тем, что я поехала покататься на метро да там и уснула, а потом еще поспала в каком-то скверике. А потом приехала сюда, поскольку знала, что рано или поздно тебя здесь застану.

Да, похмелье ее, безусловно, мучило, но оно было не причиной, а следствием, что, судя по всему, заметила Фредди. Ричард вслушивался в стрекот насекомых и молчал.

– Фредди очень добрая, – проговорила Анна, будто бы уловив его мысль.

Ричард, пожалуй, не отказался бы как-нибудь в другой раз обсудить это поподробнее, но пока ограничился тем, что сказал:

– По ее словам, ты хотела видеть Сэнди. Я даже не знал, что вы знакомы.

– Один раз виделись, и она мне не очень понравилась. Да, это было глупо. Собственно, когда я стала о ней спрашивать, она мне уже была не нужна.

– Зачем вообще она тебе понадобилась?

– Я думала, не найдется ли у нее наркотиков. Судя по виду…

– Что ты думала?

– Говорю же, это было глупо. Меня вообще посещали всякие бредовые идеи.

– Надеюсь, эта больше не посетит.

Маленькая, ярко-полосая оса, деловито жужжавшая в сторонке, вдруг спланировала ближе. Анна вяло отмахнулась от нее и проговорила:

– Все дело в моих стихах.

– Да, я так и думал.

– Жалко, что тебе они не нравятся. Именно так – жалко. Обидно. Грустно. Но я не сержусь, не злюсь и не жалуюсь и меньше всего хочу сделать тебе больно. – В том, что и как она говорила дальше, этих чувств действительно не было. – Ты меня понимаешь?

– Да.

– Когда мы с тобой в первый раз встали с постели, я дала тебе книгу моих стихов, книгу, которую ты до того не видел. Ты не сказал о ней ни слова. Ты что-нибудь из нее прочитал?

– Да. – Он вспомнил, как просмотрел несколько стихотворений, стоя на тротуаре возле дома профессора Леона, и с тех пор даже не открывал ее.

– Тебе в ней хоть что-нибудь понравилось?

– Нет.

– Нет. Так вот, тогда я начала думать, ну, когда поняла, что ты мне ничего не скажешь, хотя я и дала ее тебе в тот самый день. То, что я поэт, для меня так же важно, как для тебя то, что ты – литературовед. Однако литературовед не признает поэта, и при этом Анна любит Ричарда. Что же Анне остается делать? Перестать любить Ричарда? Нет. Умереть? Нет. Значит одно – перестать быть поэтом.

– Анна, это невозможно.

– Отнюдь. Со вчерашней ночи я больше не поэт. Я попросила у профессора Леона ведро и просто сожгла все свои рукописи, все новые стихи, которые еще не печатались и не издавались. Некоторые из них будут опубликованы, этому я уже не могу помешать, но новых стихов не будет.

Ричард был готов ко многому, но не к этому. Мысль о таком ужасе просто не приходила ему в голову. Никто не имеет права ввергать поэта в молчание, не важно, какого поэта. Даже плохая поэзия имеет право на существование, хотя бы для того, чтобы подчеркнуть достоинства хорошей, чтобы заставить хороших поэтов воссиять еще ярче. Впрочем, сказать это вслух сейчас он не мог.

– Вспомни о своем долге перед Россией, – проговорил он. – Россией, где поэт всегда был больше, чем поэт. Поэт в России – глас народа, всех тех, кто лишен права говорить за себя. Ты не можешь от этого отречься.

– Слишком поздно, Ричард.

– Я не позволю тебе отречься.

– Среди прочего я сожгла те стихи, которые читала тогда в институте, ну, ты помнишь. Те, которые, по твоим словам, тебе очень понравились. Совсем, ты сказал, новая манера. Ты сказал, что они довели тебя до слез. Не знаю, что именно ты имел в виду. – В первый и единственный раз голос Анны пресекся. – Но что бы ты ни имел в виду, их больше нет. Слова, что в воздухе утрачены пустом, – добавила она, не вовремя напомнив, чего стоит ее поэтическое дарование.

– Вообще-то они не совсем утрачены. Их записывали на магнитофон. Во время поэтических вечеров всегда ведут запись. Ну, то есть для этого не надо никаких особых указаний. В обычном случае делают шесть копий. Они наверняка уже в институте или скоро там будут. Кроме того, их напечатают, тебе должны прислать гранки. С этим всегда бывает задержка. Но эти стихи не утрачены, можешь не сомневаться.

– А. – Судя по голосу, она расстроилась.

– Ты, конечно, не могла этого знать заранее. А теперь позволь сказать тебе, что ты должна сделать, как только получишь гранки.

– Да откуда, помилуй, они возьмутся? Я никому никаких текстов не давала. Этот ваш профессор Халлет, собственно, их просил, но я позабыла, столько всего навалилось.

– Там есть специальные люди, которые печатают со слуха, они работают очень профессионально, а ты говорила очень отчетливо. Твои слова спасены, любимая. Можешь поправить что захочешь, но не затягивай и отдай мне гранки, как только закончишь.

– Почему такая спешка?

Ричард взглянул на нее, потом отвел глаза и набрал полную грудь воздуха.

– Ну… собственно, я и сам толком не знаю. Разве что потому, что я тоже ученый, как и Тристрам Халлет. И, смею надеяться, литературовед. И как литературовед я привык читать глазами, с печатной страницы, а не воспринимать с голоса. Только так я могу понять и оценить любой текст. Поэтому я ждал возможности увидеть стихи, которые ты тогда декламировала, на бумаге, прежде чем окончательно… Впрочем, все это слишком для меня важно, и кроме того, я уже составил окончательное мнение. Да и вообще, что такое наука о слове? Всего-навсего подспорье. Проводник. Так вот. – Он потянулся к Анне, потом снова сел на свое место. – Я… я очень высоко оцениваю твои стихи, с моей точки зрения, они стоят в одном ряду с лучшей поэзией нашего времени. Они бередят мне душу с тех самых пор, как я в первый раз их услышал. Что бы ты ни писала в будущем, даже если и совсем ничего, как поэт ты состоялась. Но только отдай мне гранки при первой же возможности, прошу тебя, любимая, потому что я хочу прочесть твои стихи глазами и познакомиться с ними поближе.

При этих словах он взял ее за руку.

Анна недоуменно уставилась на него.

– Ты ведь не станешь… – начала она испуганно.

– Нет, не стану. Говорить то, что не считаю истиной, если речь идет о поэзии. Ты сама знаешь.

Не отнимая руки, она кивнула. Больше ничего.

– Половина двенадцатого, – напомнил Ричард.

– Спасибо тебе за то, что разогнал мой страх. Ты, может, заметил, что в последние дни я тебя избегаю, так вот, тому была единственная причина: я боялась услышать от тебя, что я плохой поэт и навсегда останусь плохим поэтом, как бы ни старалась, словно душа, которой уготован ад. А теперь ты освободил меня. Я не знаю, что еще сказать.

– Не говори ничего, просто поцелуй меня.

– Хотя, впрочем, я бы выпила бокал шампанского, – проговорила она, наклоняясь к нему.

Ну, что-что, а уж это здесь точно найдется, подумал про себя Ричард, шагая с ней рядом к дому через залитый солнцем сад. Криспин, с неизменной своей пунктуальностью, дожидался в комнате с книжными полками по стенам, той, где он познакомился с Анной.

– Ричард сказал мне, что я хороший поэт, – сообщила она по-английски, подчеркивая значимость каждого слова.

– Ну ни фига себе, – мрачным голосом отозвался Криспин. Он в последнее время вроде как немного располнел, а в петлице у него красовался какой-то диковинный алый цветочек, служивший, для Ричарда, символом многогранности его жизни и многообразия его забот. Потом Криспин поднялся, чтобы выразить свой восторг. – Замечательно! Великолепно! Какой молодец! – Он прибавил что-то по-немецки, облапил Анну и стиснул руку Ричарда, – Давно бы так… Значит, все в порядке. Более того, есть что отметить.

Ричард улыбнулся ему в ответ:

– Анна не отказалась бы от бокала шампанского. Но, боюсь, она не сможет выразить такую сложную мысль по-английски.

– Прекрасная идея, – Криспин нажал кнопку звонка и глянул на часы. – И очень своевременная. А теперь давай-ка ненадолго удалимся в соседнюю комнату и покончим с официальной частью, ладно? Лучше поздно, чем никогда. Ну, ты понял, о чем я, подмахни наше замечательное воззвание, и я быстренько отошлю его Квентину.

– А-а. Да, конечно.

– Анне мы не станем забивать голову подробностями, верно? – Услышав свое имя, Анна лучезарно улыбнулась и помахала рукой. – Или ты хочешь сделать это при ней?

– Я потом ей все объясню.

– Лучше объясни прямо сейчас Я бы и сам это сделал, но, боюсь, она ничего не поймет.

В дверь постучали, и вошел слуга, Энрик. В отличие от других дворецких, которых Ричарду доводилось видеть в последние годы, Энрик был похож не на футболиста и не на телеведущего, а именно на дворецкого. Пока Криспин отдавал ему распоряжения, Ричард успел переговорить с Анной. За те полминуты, которые потребовались им с Криспином чтобы перейти в соседнюю комнату, он успел лишний раз изумиться гладкости и убедительности – прямо как в кино – той лжи, которая только что прозвучала в саду. Еще он отметил, что его слова смутили Анну гораздо меньше, чем он рассчитывал, – первая действительно осуждающая мысль о ней, а не о ее стихах. В целом он чувствовал сильное облегчение, сродни тому, которое испытываешь, когда узнаешь, что та или иная работа или стипендия досталась не тебе, а другому.

– Вот и ладно, – проговорил Криспин спустя еще полминуты. – И совсем не так страшно, правда?

Он колдовал над своим факсом.

Ричард промолчал.

– Я думал, почему бы нам не пообедать вчетвером у Булстина – заодно решили бы насчет архиепископа и всего прочего. Надеюсь, ты не станешь возражать, если я позову Фредди. Она проникнется к тебе новой любовью, когда узнает о твоей жертве и сообразит, какие эта жертва может иметь последствия, – ну, или я помогу ей уяснить, насколько теперь изменится твоя жизнь. И жизнь еще кое-кого.

Он не назвал Корделию по имени; к этому моменту он уже дал понять, без единого слова, что причины, толкнувшие Ричарда на такой поступок, его, Криспина, не касаются и никогда не будут касаться. И это тоже принесло облегчение, облегчение столь огромное, что никак было не понять, почему от него так явственно веет холодком.

Глава девятнадцатая

Ричард подъехал к дому, который по-прежнему называл своим, и поставил машину на обычное место. Открыв ключом входную дверь, он сразу же прошел в гостиную, в Корделину гостиную, в данный момент просто во всех смыслах Корделину, поскольку сама Корделия находилась именно там. Она сидела не на своем обычном стуле, а на другом, обращенном спинкой к двери, так что с порога Ричард увидел только краешек белого рукава, золотой просверк одного-двух браслетов и повернутую к нему в три четверти белокурую головку, пребывавшую в неподвижности. Зайдя спереди, Ричард обнаружил, что на полированном столике у окна разложена и начата новая головоломка, изображавшая, по всей видимости, некую пасторальную сцену древних времен. Шахматная доска с фигурами, однако, исчезла бесследно, так же как и кроссворд. Впрочем, ими Корделия никогда особо не увлекалась.

Ричард решительным движением сел, глядя Корделии в глаза. Перед собой он увидел примерно то же, что и обычно, – рубашка, или как оно там называется в теплую погоду, выражение, которое ему доводилось видеть и раньше, когда Корделия думала, что никто на нее не смотрит, – слегка угрюмое и скорее апатичное, чем задумчивое, нижняя челюсть, того и гляди, отвиснет.

– Привет, Корделия.

– Привет, путик – Обычный голос, не такой потерянный, как вид. Сцены с обмороком, похоже, не предвидится.

– Я пришел сказать тебе, что, как ни прискорбно, я не считаю себя вправе и дальше…

– Послушай, не тяни кота за хвост, Ричард, говори что собирался сказать, насколько вышло бы быстрее, если бы я сказала за тебя, но так легко ты не отделаешься, и не надейся.

– Да, ты права, я обязан все сказать сам. Так вот, ситуация дошла до точки, в которой…

– Тебя послушать – прямо какой-нибудь жуткий замшелый профессор из одного из этих ваших университетских комитетов. Ради Христа, выбирай слова покороче.

– Я ухожу от тебя. Боюсь, это не совсем…

– Надеюсь, ты не предполагаешь, что я этого не ждала? Что я к этому не подготовилась?

– Дело не в этом. С моей стороны было бы некрасиво не зайти к тебе и не попытаться…

– Ах, это было бы некрасиво. Нравственный код Вейси не позволяет тебе тайком улизнуть к этой твоей русской девчонке, как ты делал раньше, поскольку на сей раз ты собрался улизнуть насовсем. Вот ведь смешно, сначала я так хотела встретиться с ней и посмотреть на нее, а теперь мне больше совсем этого не хочется. Потому что я и так про нее все знаю. Она из твоей породы, а я – нет.

Корделия не сводила с него взгляда. Ричард догадался, что под «его породой» она имеет в виду человека столь же плебейского происхождения, как и он сам, и она догадалась, что он догадался. До этого она никогда не подчеркивала разницы в их социальных корнях, и непреложный факт, что тема закрыта именно этой фразой, был для нее своего рода победой. Ответить ему было нечего.

– Надеюсь, тебе понравится твоя новая жизнь, – продолжала Корделия. – Конечно, в определенном смысле она будет не такой безоблачной, как твоя старая жизнь, ты же понимаешь. Например, в ней будет гораздо меньше денег. Собственно, в ней практически совсем не будет денег, уж об этом я позабочусь. Да и других вещей тоже. Однако я хочу, чтобы ты уяснил одну вещь, путик Ни тебя самого, ни эту твою русскую я и пальцем не трону. Не такой я человек. Это все, мне осталось только пожелать тебе всего наихудшего. Прощай, Ричард.

– Корделия, мы не можем расстаться вот так, без всяких…

– Почему же, путик. Отлично можем, и именно так мы и расстанемся. Ты ждал от меня последнего спектакля, громогласной душераздирающей сцены, в которой ты мог бы продемонстрировать сначала сокрушенность, потом душевные терзания, потом непреклонность, мы ведь должны думать не только о себе, а я бы лезла на стенку, и исходила злобой, и, обливаясь слезами, винила тебя во всех смертных грехах, так вот, этого не будет, понял? Никакой сцены. Вообще ничего. А теперь извини, у меня есть кое-какие срочные дела.

Корделия встала, словно они сидели в приемной и до нее долетел зов стоматолога, и удалилась. Ричард задержался еще ненадолго, думая о голубых глазах, в которые теперь уже слишком поздно заглядывать, о теле, которого не мог больше себе представить, разве что в виде какого-то технического чертежа, а потом тоже вышел из комнаты, хотя и не столь целеустремленно. В кабинете он обвел глазами книги, бумаги папки, заново проникаясь фактом их существования. Скоро придется думать, куда и как все это перетаскивать, но еще не сейчас. Одежду и прочие вещи тоже. Поднявшись наверх, он покидал всякую мелочь в сумку, все той же неторопливой походкой спустился вниз и подошел к машине, где убил еще минуту-другую на беспредметное созерцание. Потом, собравшись с мыслями, он влился в негустой поток транспорта и доехал до «Кедрового двора», где когда-то, на заре христианской эры, выпивал со старшим офицером Ипполитовым. На сей раз выпивать ему пришлось в одиночестве, причем он посвятил этому ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы убедить себя в том, что страдания по поводу неудавшейся семейной жизни можно, как и перевозку книг, отложить на будущее. Тогда он добрался до гостиничного телефона и сообщил Анне, что сделал то, что собирался сделать, причем на этот разговор времени ушло несколько больше. Тем не менее он довольно скоро вернулся к «ТБД», на сей раз аккуратно поставленному между двух поперечных полосок.

Скорее рядом с машиной, чем возле нее, стоял человек, которого Ричард никогда раньше не видел, поэтому удивился неимоверно. Как и Ипполитов, человек этот служил в полиции, хотя, в отличие от того, носил форму. Для своей работы он, пожалуй что, был несколько плюгав, на физиономии – жиденькие усики. Не прячась, но и не открывая рта, он следил, как Ричард отпирает дверцу. Наконец он заговорил:

– Прошу прощения, сэр, вы водитель этого автомобиля?

– Да. Да, офицер.

– Прошу извинить за беспокойство, сэр, но вы сэкономите нам кучу времени, если скажете, кто вы такой. Как у нас принято говорить, удостоверите свою личность.

Ричард назвал себя и, порывшись в карманах, извлек оттуда пару писем, в одном из которых институтский библиотекарь величал его полным академическим титулом. Полицейский что-то пометил на бумажке, которая оказалась у него в руках.

– Полагаю, сэр, у вас нет с собой водительского удостоверения?

– Нет, оно дома, под замком.

– А как далеко ваш дом, сэр?

– Примерно в миле отсюда, вот по той улице. – Он назвал свой адрес.

Хотя констебль, казалось бы, всего лишь слегка мотнул головой, рядом с ним на тротуаре вдруг возник еще один констебль, немного покрупнее и постарше, который, возможно, до этого сидел притаившись за одной из цветочных кадок в гостиничном дворике. Он робко кивнул Ричарду.

Первый полицейский довольно церемонно представил всех друг другу:

– А, э, я констебль Блэкет, сэр, а вот это вот констебль Фрили. Мгм. Фрили, это вот… – он деликатно прочистил горло, – доктор Ричард Вейси.

– Добрутро, сэр, – проговорил Фрили куда более басовито. – Вернее, строго говоря, уже добрый день.

– Полагаю, сэр, вы тут гадаете, что такое могло случиться? – предположил Блэкет. – Ну конечно, понятное дело. Да, так случилось вот что: нам только что позвонил человек, назвавшийся доктором Ричардом Вейси, из дома по тому самому адресу, который вы назвали, и заявил, что у него угнали эту самую машину. Так вот, я так рассуждаю, это не вы нам звонили, а, сэр?

– Разумеется, не я.

– Нет, вот и я тоже подумал, что не вы, сэр. Ну так вот, мы тут оказались поблизости и, конечно же, двинулись, глядя во все глаза, в ту сторону, куда, скорее всего, поехал бы угонщик, и тут вдруг, на-ка тебе, стоит эта самая машина, на самом видном месте. Мы как раз успели уточнить, тот ли это номер, а тут и вы подошли, сэр. Нам вообще-то редко удается так быстро управиться.

– Сколько времени прошло?

– Простите, сэр?

– Как давно вам позвонили, что машина угнана?

– А, ну это установить проще простого. – Констебль Блэкет сверился со своей бумажкой. – С момента вызова, то есть когда нам позвонили, прошло… тридцать девять минут. Просто удивительно.

– Куда удивительней, чем вы думаете, – добавил Ричард.

Оба полисмена, видимо, пропустили эти слова мимо ушей – они о чем-то советовались, почти без слов, лишь издавая непродолжительное бурчание. Потом Блэкет проговорил своим писклявым голосом:

– Оно, конечно, просто формальность, сэр, но думаю, было бы лучше всего, если бы вы прямо сейчас съездили домой и привезли свои права и все такое. У нас, конечно же, часто бывают ложные звонки, но вы ж понимаете, сэр, мы каждый обязаны проверить. Такая жизнь.

– Конечно.

– Я, с вашего позволения, сяду к вам, сэр, я еще ни разу не ездил на настоящем «ТБД», а Фрили поедет следом на нашем драндулете.

– Садитесь, офицер.

По пути Блэкет спросил:

– А вы случайно не знаете, сэр, кто бы мог подстроить все это, по злобе или из озорства?

– Случайно знаю.

– Вам и раньше так досаждали, да?

– Нет, так еще не досаждали.

– Не буду отвлекать вас от дороги, сэр.

Совместными усилиями они успешно разместили обе машины перед домом. Ричард вставил ключ в замок входной двери. Ключ вошел, хотя и довольно туго, но поворачиваться отказался. Вместо этого из почтового ящика донесся голос какого-то редкостного клавишного инструмента, вроде фисгармонии, исполнявшего molto marcato[11] мелодию, смутно знакомую Ричарду под названием «Блин вам, мистер Бангельштейн». Через двадцать секунд и шестнадцать тактов музыка смолкла, Ричард вытащил ключ из замка, полицейские по-прежнему не выказывали ни удивления, ни смешливости, а дверь так и не открылась.

– Существует ли другой законный способ проникнуть в это помещение, доктор Вейси? – осведомился констебль Блэкет.

– Боюсь, что нет. Ну, то есть мы можем, если хотите, зайти сбоку, подсадить друг друга, перелезть через стену и попробовать войти из сада, но, честно говоря, мне кажется, результат будет точно такой же а вам?

– Признаться, мне тоже так кажется, сэр.

– Возможно ли, что все это – не слишком удачная шутка, сэр? – поинтересовался второй полицейский.

– Смотря что называть шуткой. По правде говоря, у меня действительно возникли некоторые осложнения с женой.

Эти слова возымели эффект сигнала о прекращении огня.

– А-а, вот оно что, сэр, ну, понятно, да, сэр, можете ничего больше не говорить, тогда все ясно, больше никаких вопросов, – забормотали полицейские, отступая. – Чтобы покончить с формальностями, будьте добры, завезите свои права, страховку и налоговую квитанцию в полицейский участок на Болито-стрит в течение трех дней, – попросил Блэкет и добавил: – если только вам удастся до них добраться, – усаживаясь рядом с Фрили.

Ричард, для проформы, нажал кнопку звонка и, когда тот ответил молчанием, попросту раза два кивнул головой. В те окна, в которые он мог со своего места заглянуть, ничего интересного видно не было. Тогда он вернулся в машину и просидел в ней ровно столько, сколько ушло на размышления о том, что он никак не ждал от Корделии такой собранности, целеустремленности и практической хватки, и знай он раньше об этих ее качествах, им лучше – или, по крайней мере, по-другому – жилось бы вместе. Потом он включил зажигание, от души порадовался, что машина при этом не взлетела на воздух, и тронулся в путь.

Он вернулся обратно часа через два, но теперь желудок его был приятно полон, а на противоположном тротуаре стояла Анна. Она перешла дорогу, подбодрила его, выставив вверх оба больших пальца, и подождала на крыльце, пока он не поставил машину так, чтобы в случае надобности быстренько ретироваться. Проделав это, он подошел к стене дома в том месте, где Анна карабкалась по ней несколькими днями раньше.

– Так, – сказал он, – ты готова?

– А ты не хочешь еще раз попробовать ключом?

– Какой смысл?

– Просто на всякий случай. А вдруг он в прошлый раз просто застрял, или вдруг твоя жена поменяла замки обратно, мало ли.

– С какой радости она стала бы их менять обратно?

– Ну, не знаю, милый, у меня вообще сложилось впечатление, что она довольно эксцентричная особа.

Анна выжидающе стояла на крыльце. Ричарду пришло в голову, что она, видимо, догадалась, что у него есть тайная причина не вставлять ключ в замок. Он подумал было подменить ключ и сказать, что теперь тот вообще не лезет в скважину, но было уже поздно. «Блин вам, мистер Бангельштейн» («старый козел») – громко и отчетливо отзвонил маленький динамик, видимо приделанный к двери с внутренней стороны.

Ричард тем временем вовсю орудовал ключом.

– Видишь? – проговорил он. – Полная безнадюга.

– А зачем эта музыка играет? – Прежде чем он успел ответить, Анна добавила: – Я ее знаю, это старинная немецкая песенка «Ах, мой милый Августин», детская такая.

– Правда?

– И зачем ей понадобилось придумывать такое сложное устройство – чтобы оно играло, когда вставят ключ в замок?

– Ума не приложу. Как ты заметила, она довольно эксцентричная особа. – Прозвучало это не слишком убедительно, поэтому Ричард поспешил продолжить: – Давай, действуем. Минутка-другая – и все готово. Слушай, ты совершенно уверена, что она не вошла в дом, пока я был у телефона?

– Разве что через подземный ход. А ты совершенно уверен, что звонил достаточно долго?

– На все сто.

– И ты уверен, что если бы она была дома, обязательно сняла бы трубку?

– Да. На все сто пятьдесят. Слышать, как звонит телефон, и не снять трубку – с ее психологией это просто немыслимо.

– Что ж, замечательно.

Ричард немного подсадил Анну, и она ловко и бесстрашно, как в прошлый раз, принялась карабкаться по стене. Он обернулся посмотреть через плечо, не заинтересовали ли их передвижения случайных прохожих и не приближается ли к ним отряд вооруженной полиции, как вдруг чуть ли не со всех сторон сразу раздался невообразимый гвалт. Прошло несколько секунд, прежде чем Ричард, с некоторой долей приблизительности, определил, что доносится он из дома и представляет собой лай, рычание и урчание своры злющих псов, каждый, судя по голосу, размером с некрупную лошадь. Он рванулся к Анне, но она уже спускалась вниз.

– Отступаем к машине, – скомандовал Ричард. – Не бегом, шагом. Но и не задерживаясь.

– Там что, правда были собаки? – спросила она на ходу – У вас в Англии водятся такие псины?

Оглянувшись через плечо, Ричард заметил, что несколько прохожих перестали прохаживаться.

– Нет, это была магнитофонная запись. Такая сигнализация.

– Ты же говорил, на втором этаже нет сигнализации.

– Теперь есть. Извини.

– А долго они будут лаять?

– Наверное, пока не приедет полиция и не отключит их. А за этим дело не станет, потому что сигнализация сработала и в полицейском участке. Лишний довод, что лучше нам отсюда убираться.

– Понимаю, что ты не хочешь связываться с полицией.

– Они всякое могут подумать.

– H куда мы теперь?

– Давай-ка поедем к профессору Леону. Для перегруппировки.

Однако, подъехав к дому профессора Леона, они обнаружили перед входом полицейскую машину. Не обращая внимания на Аннины испуганно-протестующие вопли, Ричард промчался мимо и пару раз свернул за угол, прежде чем остановиться. Она продолжала протестовать и рвалась из машины.

– Мы не можем их бросить, – выпалила она.

Ричард несколько раз переглотнул и только тогда смог говорить:

– У кого-нибудь в доме могут быть проблемы с властями – ну, там, иммиграционные документы, все такое?

– Конечно, нет. Дядя Алеша – законопослушнейшее существо. Исключено.

– А у тебя самой? Документы в порядке? Виза не просрочена?

Анна немного успокоилась.

– Да, все в порядке. Конечно, в порядке. Клянусь тебе.

– Подожди снаружи. Если я через пятнадцать минут не вернусь, бери такси и поезжай к Криспину. – Он дал ей денег. – Адрес у тебя есть. Хорошо, скажи его вслух. Говори медленно. Молодец, Анечка.

Открыв дверь Леонова дома, Ричард обнаружил за ней человека, которого уже раньше видел. Более того – видел сегодня, причем совсем недавно.

– Добрый день, доктор Вейси. Ну и ну, везет же нам с вами на встречи, а? Погодите, сэр, не так быстро, не ломитесь в дверь, как бык в закрытые ворота.

– Констебль Блэкет. Боже мой. А вы тут какими судьбами?

– Я бы, в сущности, мог задать вам, сэр, тот же вопрос, но для упрощения дела попробую сначала ответить на ваш. Так вот, анонимный информатор сообщил нам, что в доме по этому адресу хранят наркотики.

– Нам? Вам? – Ричард обвел диковатым взглядом узкую прихожую. Она показалась ему меньше и как-то немного симпатичнее, чем в прошлый раз. – А разве здесь, а разве это тоже, так сказать, ваши владения?

– Мои что, сэр? А, вы хотите сказать, входит ли это в мои полномочия. В определенном смысле да, входит, а потом у них в здешнем участке куча народу на больничном. Летний грипп, знаете, как он всех косит. Да, так вот, я как раз собирался сказать, сэр, мы сразу заподозрили ложный вызов, но, разумеется, проверку все равно пришлось устроить. Однако, поскольку тут появились вы, я вот подумал, а может, это очередная шуточка вашей благоверной?

– Вполне возможно. Вполне. Офицер.

– Эти старички – вот уж кого никогда не принял бы за наркодельцов, – они ваши знакомые, да, сэр? Русские, сколько я понял. Я еще давеча подметил, что вы занимаетесь славистикой, то есть русским языком, правильно? Ну что ж, хорошо, если вас не затруднит пройти в эту комнату, я познакомлю вас со здешним сержантом, Вдовинсон, кажется, его звать, мы быстренько со всем этим покончим, и я пойду ужинать.

Сержант Вдовинсон, которого Блэкет представил в своей церемонной манере, оказался еще плюгавее и моложе своего подчиненного, и, возможно, по этой причине с готовностью выслушал его рассуждения о том, что ничего интересного для полиции тут нет и быть не может. Пока они переговаривались, Ричард пересек гостиную и подошел к четырем русским старикам, сбившимся в кучку у камина, причем дамы прятались за спинами у Леона и Хампарцумяна. Появление Ричарда они восприняли с радостью и нескрываемым облегчением, но без всякого удивления – ну конечно же, их английский друг поспешил им на помощь.

– Все в порядке, – проговорил он, взмахнув для пущей убедительности кулаками. – Просто ошибка. По счастью, я знаком с одним из полицейских, и он заверил меня, что ничего больше они предпринимать не собираются. Думаю, они скоро вообще уйдут, так что тревожиться не о чем.

Старушки, собственно, и так не тревожились – разве может английская полиция их обидеть, да еще когда они ни в чем не виноваты. Тем не менее они разулыбались и закивали головами, молча, будто Ричард не понял бы, заговори они на своем языке. От этого, да и от всего остального, до него вдруг дошло, как нелепо он выглядит, однако чувства его переменились, когда он заметил, что Хампарцумян, до того незаметно державшийся за Леонову руку, разжал пальцы.

Переговорив с Блэкетом и каким-то человеком в штатском, Вдовинсон, видимо, пришел к выводу, что всем им и правда тут больше нечего делать. Подойдя к Ричарду, он произнес неожиданно густым басом:

– Что ж, доктор Вейси, всем нам просто повезло что вы оказались поблизости. Благодарю за помощь.

– Не за что, сержант. Я, собственно, сюда и шел.

– Полагаю, мы сможем разыскать вас через институт, если потребуется? Прекрасно.

Были принесены и приняты извинения. По пути к выходу Блэкет отстал от своих коллег.

– Я подумал, не стоит впутывать сюда миссис Вейси, – проговорил он. – Кроме лишней неразберихи, ничего не выйдет.

– Вы совершенно правы.

– Я рад, что вы одобряете мой поступок, сэр. – Он окинул Ричарда задумчивым взглядом, и тот уже приготовился услышать вопрос, а нет ли в этом доме пятого обитателя, тоже определенным образом причастного к этой истории. Однако Блэкет спросил совсем другое: – Не хотите ли сделать взнос в полицейский благотворительный фонд, сэр? Уверяю вас, на эти деньги делается много хорошего.

Ричард протянул ему десятку.

– Большое вам спасибо, сэр. Э-э… расписку вам написать?

– Не утруждайте себя, офицер.

– Очень любезно с вашей стороны, сэр. Ну что ж, всего хорошего.

– А констебль Фрили разве не с вами?

– Надо же, вы даже имя его запомнили, подумать только. Нет, Фрили уже сменился, везет такому-сякому сыну, но будьте покойны, я ему передам, что вы о нем спрашивали, то-то уж он обрадуется. Иду, сержант.

Когда полицейские наконец отъехали и Ричард, в свою очередь распрощавшись с обитателями дома, добрался до машины, выяснилось, что Анна так и сидит в ней, хотя назначенные пятнадцать минут давно истекли.

– Я знала, что ты вернешься, – проговорила она. – Что там такое стряслось?

Он рассказал ей, уже на ходу.

– Я должна вернуться и поговорить с дядей Алешей и с остальными, – сказала Анна.

– Это не обязательно. С ними все в порядке.

– Но они же меня будут ждать.

– Я ничего о тебе не говорил, а они не спрашивали. Мы потом им позвоним.

– Куда это мы так несемся?

– В гостиницу. В какую-нибудь, в которой никогда не бывали раньше.

Такая гостиница очень скоро нашлась – впрочем, Ричарда устроило бы любое место, где он мог бы остаться с Анной наедине. Прошло некоторое время, прежде чем она позвонила Леону. На время разговора Ричард тактично удалился в ванную. Когда он вышел, Анна спросила:

– Это тоже она подстроила, да? Но зачем? Они ничего ей не сделали.

– Они – часть тебя, а ты существенная часть меня.

– Ты хочешь сказать, ты ее оправдываешь?

– Ничуть, просто пытаюсь восстановить ход ее рассуждений, или как там это называется.

– Она ведь англичанка, да?

– Насколько мне известно, к сожалению, да. А что?

– Просто ее голос по телефону. И все это, мне казалось, здешние люди так не поступают.

– Люди вообще так не поступают. И голос у нее тоже не людской. Мне надо кое-кому позвонить, можно?

Ричард, уже не в первый раз, позвонил Криспину но услышал только автоответчик. Потом он попытался добраться до Корделии и набрал свой домашний номер, но тоже безрезультатно. Потом они пошли и кое-что Анне купили. Потом выпили в гостиничном баре, и Ричард немного посидел и подумал. После этого он позвонил еще в несколько мест, на сей раз успешно, велел Анне никуда не выходить, если только он сам ее не позовет, но это вряд ли, причем в какой бы форме он ее ни звал, первое предложение должно содержать пароль – слово «Лермонтов»; после этого он уехал, предупредив, что вернется примерно через час.

Двадцать минут спустя он сидел в такси, стоящем в маленьком переулке, у самого утла той улицы, где находился его бывший дом, практически напротив этого самого дома, так, что ему были видны подходы к входной двери. Было около восьми часов, но дневной свет еще сиял вовсю. Наконец из другого такси вышла Пэт Добс, прошагала к дому и пропала из виду. Больше она не появлялась, и тогда Ричард, короткими перебежками, в свою очередь двинулся к двери. Чтобы до нее добраться, ему надо было пройти несколько ярдов вдоль забора, недостаточно высокого, чтобы скрыть его от взоров находящегося в доме наблюдателя, поэтому он дождался, пока прохожих вокруг будет поменьше, и стремительно преодолел это расстояние, согнувшись пополам и для пущей правдоподобности прижав руки к животу. Наконец он подобрался к дверям. Некоторое время с другой их стороны царило молчание. Потом, ровно в восемь двадцать, раздалась тихая телефонная трель. Ай да полковник Томский – молодец, старина, не подвел. Прошло еще две минуты, потом раздался негромкий щелчок. Дверь приоткрылась примерно на дюйм. Ричард в мгновение ока оказался внутри и кинулся в кабинет.

Из кабинета исчезла даже мебель, а уж никаких книг там не было и подавно, ни бумаг, ни рукописи его монографии о Лермонтове, ни бессчетных листков с заметками и ссылками к ней, ни институтских документов, ни записных книжек, ни телефонного справочника, ни документов на машину, ни налоговых квитанций, ни банковских отчетов, ни страховых свидетельств, ничего. Ричард стоял столбом, так и не выпустив из рук пластиковых пакетов, в которые собирался покидать самые жизненно важные вещи, и чувствовал безбрежное, рассредоточенное смятение, которое внезапно обрело фокус, когда Корделия проговорила у него за спиной:

– Привет, Ричард.

Он в тот момент как раз вдыхал, поэтому не сумел взреветь во все горло, и тем не менее звук получился вполне впечатляющий.

– Боже мой, – выдавил он наконец, – Господи… ты… я…

– Ни одной бумажки, имеющей к тебе хоть малейшее отношение, в доме больше нет, – сообщила Корделия, озвончая «ш», «к» и «т» со своей обычной тщательностью. – Сданы в макулатуру и увезены неведомо куда. Твои одежки тоже, до последней тряпки, хотя они, в отличие от бумаг, сохранят прежний вид пока не попадут к новым владельцам. То же относится к сапогам, шлепанцам, ботам и прочему. Возвращаться тебе сюда больше не за чем. И задерживаться здесь тоже.

– Как ты узнала, что я здесь?

– Бедняжка Пэт довольно недурно играет на телеэкране, но в жизни, боюсь, она актриса никудышная, и тут уж ничего не попишешь. Слушай, надеюсь, этот твой приятель-американец сообразил, что ждать моего ответа бесполезно. Должна с прискорбием сообщить, что просто сняла трубку и положила у аппарата.

Корделия развернулась, точно величавая хозяйка замка, препровождающая гостя к выходу. Ричард, успевший справиться с одышкой, не спешил за ней следовать.

– Пойдем, путик, – проговорила она любезным тоном.

– Но я не могу уйти без…

– Если ты беспокоишься за милочку Пэт, могу тебя утешить. Я же говорила, что никого пальцем не трону. Могу даже выдать каждому гарантию личной безопасности. Чего я не могу гарантировать – это душевного покоя; его, кажется, мне вас удается лишать не без некоторого успеха.

– Как скоро я смогу…

– Очень нескоро. А теперь – вон.

Следующее покушение на Ричардов душевный покой, внезапное и оглоушивающее, не путать с медленной и кропотливой подрывной деятельностью, произошло на следующее утро. Понукаемый дурными предчувствиями, а может и более основательными соображениями, Ричард решил, что им будет небезопасно долго оставаться на одном месте. Соответственно, позавтракав в уютном отельчике на Бейсуотер-роуд, они собрались уезжать. Счет ждал их у портье, и Ричард достал из бумажника свою непритязательную кредитную карточку. Пышнотелая темнокожая девица взяла ее и вскоре принесла обратно.

– Боюсь, карточка недействительна, сэр, – проговорила она тоненьким, писклявым голоском.

Ричард отродясь терпеть не мог истасканную фразу «необъяснимое чувство дежа вю», утверждая, что ее можно применять только в тех случаях, когда субъект оказался в абсолютно новой для себя обстановке, причем это возможно доказать, однако теперь ему пришло в голову, что в таком подходе было нечто узколобое, ограниченное.

– Как так недействительна? – осведомился он.

– Кредит исчерпан.

– То есть я не могу по ней заплатить.

– Наши условия – оплата на месте наличными, действительной кредитной картой или чеком.

Мысли его обратились к чековой книжке и другой карточке, лежавшим в кармане, но руки остались на месте. Он слишком явственно представил себе выражение, которое возникнет в лучистых глазах девицы, если он сделает следующий шаг по этому пути. Собственно, некоторое подобие этого выражения там все-таки возникло, когда он, жестом человека с вывихнутой ключицей глянув на часы, объявил, что ему необходимо срочно позвонить и что он скоро вернется, заплатит по счету и заберет свою жену вместе с багажом, если, конечно, девица ничего не имеет против.

– Моя кредитка не действует, – сообщил он Анне. – Придется съездить за новой.

– Куда съездить?

– Туда, где их выдают. Это отсюда недалеко. Ну, не очень далеко.

Она молча кивнула. Хотя наряд у нее был и не очень подходящий, она напомнила ему одну из тех высокохудожественных фотографий, где одинокая фигура стоит на пустом причале или железнодорожной платформе, а подпись объясняет, что в глазах этой женщины сосредоточена вся бессловесная скорбь, накопившаяся за века тиранического гнета. Потом настоящая женщина обнадеживающе зевнула.

В кои-то веки Ричард сумел верно предугадать, что ждет его в конце пути. Клерк в банке объявил, что с его счета сняты все деньги.

Когда он вернулся в гостиницу, девица сообщила, что ему звонили. Мужской голос, раздавшийся на другом конце, когда Ричард позвонил по оставленному телефону, показался ему знакомым. Когда Ричард представился, в голосе обозначилось некоторое смущение.

– А – спасибо, что перезвонили, Ричард. Это Гарри Добс.

– Как у Пэт дела, Гарри? Я пытался ей позвонить вчера вечером, но, э-э, запамятовал ваш номер. С ней все в порядке? Боюсь, вышло несколько… Могу я с ней поговорить?

– К сожалению, нет. В том все и дело. Она… в общем, ее не то чтобы арестовали, а задержали для выяснения обстоятельств. Я собираюсь к ней ехать, как только все тут закончу.

– Задержали? За что?

– За магазинную кражу.

– Что? Да она бы никогда…

– Понятное дело. Все было подстроено. И мы с вами оба прекрасно знаем, кем именно. – Голос Гарри зазвучал напористо, как в былые дни. – Вашей женой.

Это Ричард уже успел сообразить. Он спросил:

– Вы знаете, что произошло вчера вечером?

– Ну… знаю, что сказала Корделия – Пэт, судя по всему, слышала ваши голоса, так вот, Корделия сказала ей, что вам каким-то образом удалось проникнуть в дом, ну прямо удивительное дело, а Пэт решила, что лучше эту тему не обсуждать, – и была совершенно права, с моей точки зрения, – и попросту ушла при первой же возможности. Но сколько я понял, из ее слов да и вообще, это вы втравили ее в эту затею.

– А где это произошло – я имею в виду, предполагаемая кража?

– В большом универмаге «К и П», совсем рядом с нашим домом, мы туда постоянно ходим.

– Да, я знаю, где это. Что вы хотите, чтобы я сделал, Гарри?

– Простите?

– Ну, я хочу сказать, если я просто ворвусь в полицейский участок и объявлю: все это подстроила моя жена, чтобы наказать миссис Добс за то, что та впустила меня в мой собственный дом, после того как моя жена выставила меня за дверь, толку будет мало. Как вы считаете?

– Ну, если представить дело таким образом…

– А как бы вы представили?

Помолчав, Гарри проговорил:

– Простите, я, наверное погорячился, но мне просто надо было кому-нибудь пожаловаться. И Корделия ваша жена.

– Пока еще да. Кстати, откуда вы знаете, может, в универмаге действительно просто ошиблись?

– Да бросьте вы, честное слово. Пэт пересказала мне историю с полицейскими и вашей машиной.

– Да. Конечно, о чем я. Так, Гарри, где там оно происходит, это выяснение обстоятельств? Хорошо, поезжайте туда, а я кое о чем договорюсь и тоже скоро приеду.

– Спасибо, Ричард.

– Подождите, приятель, я ведь еще ничего не сделал.

Поскольку прямо от стойки портье его отправили к телефону, Ричард на несколько минут позабыл об Анне. Она немного виновато глянула на него из-за чашки с кофе, которую, видимо, принесла с собой в холл.

– Все в порядке, милый? – спросила она без всякого волнения в голосе.

Ричард вкратце пересказал свой разговор с Гарри. Анна рассмеялась от всей души:

– Твоя жена просто сумасшедшая. Я, помню, об этом подумала, еще когда ты впервые мне про нее рассказал.

– Жалко, что такую сумасшедшую не упрячешь куда положено, – проговорил Ричард и тоже рассмеялся, правда, не так беззаботно.

– Ну как, ты получил свою карточку?

– Нет. Корделия забрала все мои деньги.

– Как это она? А, ну понятно как. Это уже не смешно.

– Совсем не смешно. Мне нужно еще кое-куда позвонить. Закажи себе рюмочку водки, если хочешь. Пока нам не отказали в кредите.

– Вы готовы рассчитываться, сэр? – пискнула из-за стойки девица.

– Одну минутку.

На сей раз Ричард дозвонился до Криспина с первой попытки:

– После нашего последнего разговора много что успело произойти, но сейчас важнее всего – выручить одну даму, которую обвиняют в магазинной краже.

– Плевое дело, мой дорогой, только ты все-таки объяснил бы поподробнее.

Слово за слово, Ричард скоро добрался до самой скорбной части своего рассказа:

– Все до последней бумажки. Отправились коптить небо.

– А как насчет твоих вещей в…

Глаза у Ричарда внезапно расширились, и он проговорил скороговоркой:

– Мне надо идти. Корделия сняла со счета все мои деньги. Анна здесь.

Он продиктовал телефон гостиницы и повесил трубку.

Спустя совсем недолгое время он уже выходил из такси перед фасадом здания института, а вскоре после того миссис Пирсон уже причитала:

– А ведь одеты были так прилично, и говорили так культурно. У одного была такая специальная коробка для бумаг. Вы ведь позвоните в полицию, да?

– Нет, это дело личное. Вы не могли бы показать записку, которую они принесли?

– Ну разумеется, доктор Вейси. Мне это сразу показалось подозрительным, зачем вам вдруг так срочно понадобились все бумаги, и почему вы не можете сами за ними приехать, я вам позвонила, но вас не было дома, зато ваша жена, как я поняла, обо всем знала и сказала, что все правильно. Господи, ну куда ж я засунула эту записку?

– Моя жена? Что она вам сказала? Расскажите по порядку.

– Ну, я сказала этим двоим, чтобы ничего не трогали, пока я с вами не созвонюсь, а они сказали, ну конечно, тогда я позвонила вам домой, ваша жена сразу же взяла трубку и сказала, что если я насчет бумаг, то они нужны вам как можно скорее, потому что вам надо срочно уезжать на конференцию, и вы разберете их прямо в поезде, и вы так заняты, что она не может вас беспокоить. А, ну вот, – я же знала, что она где-то здесь.

Ричард взял записку – листок его писчей бумаги ну все как у него, один в один, даже торопливый росчерк внизу.

– Понятно, – проговорил он.

– Я до этого почти никогда не говорила с вашей женой по телефону. Выходит, это была вовсе не ваша жена, да?

– Нет. – Он умудрился выжать из себя сокрушенную улыбку. – Я, кажется, догадываюсь, кто это мог быть.

– А, так, значит… значит, это просто шутка?

– Ну, чтобы понять, чего в ней смешного, надо обладать довольно ущербным чувством юмора, но в целом, да, можно сказать, это шутка. С ума сойти, – добавил он по некотором размышлении.

– Сколько я понимаю, из-за всех этих неприятностей вы и пропустили вчерашнюю лекцию. Мы ведь, как вы знаете, уже вернулись к нормальной работе.

– Пропустил вчерашнюю… ах да. Никак не мог вам позвонить – когда смог, было уже поздно.

– Но ваша завтрашняя лекция для второго курса ведь состоится?

– Ну, разумеется. Впрочем, знаете, пожалуй, что нет. Скажите им, что я заболел.

– Не беспокойтесь, доктор Вейси. Я все сделаю.

Тут миссис Пирсон, которая совсем было успокоилась на предмет похищенных бумаг, решила разволноваться снова. За этим занятием Ричард ее и оставил, под аккомпанемент всяких Господи помилуй и на что только способны некоторые люди.

Окинув быстрым взглядом свой кабинет, он понял, что пропали в основном заметки к лекциям, которые в принципе можно восстановить, убив несколько месяцев кропотливого труда. Все книги и брошюры вроде бы стоят на своих местах. Правда, среди них нет ни одной важной или редкой. Такие он держал дома.

Несколько позднее они с Анной в очередной раз двинулись в путь; «ТБД» Ричард накануне оставил на оживленной улице, метрах в ста от гостиницы, про которую Корделия ну никак не могла узнать, что они остановились именно в ней.

– Ну, что ж, пожалуй, это конец, – проговорил он. – Сработано на совесть. Все, что могла, она сделала.

Прошла минута после того, как он произнес эти слова, и машину вдруг отчаянно затрясло. Ричард подрулил к обочине и остановился. Правое переднее колесо, однако, не остановилось, а на приличной скорости покатилось дальше, заехало на полосу встречного движения и на полном ходу подсекло мотоциклиста, который, слава Богу, отделался переломом ключицы, синяками и царапинами.

Глава двадцатая

– Да наверняка это просто совпадение, – проговорила Анна. – Не везет так уж не везет. Сколько, ты сказал, в Лондоне машин?

– А я разве сказал? Впрочем, если подумать, несколько миллионов. Видимо, кто-то из ее приспешников засек нас, ну, скажем, когда мы проезжали мимо дома профессора Леона, проследил за нами и заметил, куда я поставил машину.

– Но ты ведь, по-моему, почти сразу перегнал машину от гостиницы в самый конец этой длинной улицы.

– Ну, выходит, приспешник ошивался где-то поблизости.

– А остальных приспешников расставил в стратегических местах для наблюдения. Чушь!

– И все же кто-то открутил гайки.

– Сама Корделия, из своего кабинета, с помощью дистанционного управления.

– Я все не могу отделаться от ощущения, что это был ее…

– Ну, договаривай. Что, не хочешь, да? Боишься сказать «ее последний удар», чтобы не накликать новой беды, ведь только ты сказал: все, что могла, она уже сделала, – тут-то колесо и отвалилось. Экий вы суеверный, доктор Вейси.

– Да, вам смешно, товарищ, – не без сарказма парировал Ричард. Он снова подумал о кратком, но мучительном разбирательстве по поводу отвалившегося колеса, – хотя обвинение в том, что он довел машину до непотребного технического состояния, с него в результате сняли, он все равно счел своим долгом выплатить мотоциклисту некоторую компенсацию, весьма внушительную, по его понятиям. Кроме того, они, разумеется, в очередной раз оказались в центре внимания.

– Ты ведь не думаешь, что она действительно наделена сверхъестественными способностями? – не унималась Анна.

– Нет, скорее тут…

– Я, в общем, понимаю, почему тебе хочется так думать. Чем большей сволочью ты ее выставляешь, тем меньшей подлостью выглядит то, что ты бросил ее и сбежал со мной.

– А это уже и вовсе не смешно, товарищ.

– Ну, прости. – Анна погладила его по руке. – Только ведь все равно я права, а?

– Все равно? Разумеется, ты права. Только разговор у нас беспредметный. Да и вообще, какая разница, верить или не верить во всю эту чушь?

– Никакой, главное понять, веришь ты все-таки или нет. Но мне казалось, что нам обоим станет легче, если ты договоришь эту мысль до конца.

– Ну ладно. Слушай. Все, мы от нее избавились.

Собственно, за последние несколько дней они уже несколько раз касались этой темы, но до таких решительных заявлений дело не доходило. И вот теперь за столом, где они завтракали, повисло недолгое, но исполненное смысла молчание, словно оба пытались убедить себя, что не может же откуда ни возьмись прилететь заплутавший артиллерийский снаряд и шмякнуться прямо на их снятый внаем коттедж. Молчание разрядилось звонким шлепком в смежном помещении – прихожей.

– Почта, – пояснил Ричард и добавил язвительно: – Что же еще?

Перехваченный резинкой пакет содержал несколько писем, предназначавшихся получателям с похожими, но не совсем такими же адресами, а кроме того, два послания Ричарду – от Корделии и от Тристрама Халлета. Ричард не справился с собой и невольно обратился мыслями к ювелирно сработанным, тонким, как папиросная бумага, осколочным гранатам и шашкам с нервнопаралитическим газом. Мысли эти он довольно скоро отогнал прочь, и все равно вскрывал конверт от Корделии с небывалой осторожностью.

Внутри лежал чек на его имя из некоего литературного журнала, на сумму двадцать три фунта семнадцать пенсов, и одинокий листок бумаги. В переводе на удобоваримый английский на нем было написано следующее:

Путик,

я подумала, тебе, наверное, приятно будет узнать, что я знаю, где ты находишься. Я хочу сказать, вся твоя корреспонденция будет тебе пересылаться. Поручено это будет милочке Пэт, только, похоже, ее сейчас нет в городе. Наверное, уехала на съемки.

Ну что, ловко я оставила тебя без денег? Собственно, это мероприятие мне и самой обошлось очень недешево – ты и представить себе не можешь, сколько в наши дни дерут за то, чтобы подыскать парочку сговорчивых актеров. Ну ничего, оно того стоило. Да, кстати, с этим покончено. С мероприятиями, я хочу сказать. Да, вот еще, пока не забыла, бедняжку Пэт и ее муженька вчера обворовали. По счастью, унесли немного, только какую-то старую картину, которая, впрочем, по ее словам, стоила довольно дорого. И несколько колечек. Но они ведь наверняка застрахованы, как ты думаешь?

Прости, что так присылаю чек, я просто по ошибке распечатала конверт, в котором он лежал. Разумеется, ты и в дальнейшем будешь получать все свои деньги тем же путем. Но только свои, никаких больше.

О Господи, что я все про деньги да про деньги.

С неизменной любовью,

Корделия.

Лучше бы она опустила эти три слова над своим именем, подумал Ричард, какой бы там смысл она в них ни вкладывала.

– Как ты думаешь, какая часть этого правда? – спросила Анна.

– Все до последнего слова. Особенно насчет того, что со всем покончено. Раз она сказала, значит, так и будет.

– Почему ты так думаешь? Может, она просто хочет усыпить твою бдительность.

– Нет, это было бы нечестно.

– Довод чисто в английском духе.

– Корделия, как я тебе уже говорил, тоже англичанка.

– Ох, батюшки мои. Ты что, хочешь сказать, что Пэт обворовали не с ее подачи?

– Кто его знает. В Лондоне обворовать могут кого угодно, для этого совершенно не обязательно впускать чужого проштрафившегося мужа куда не следует.

– Ну да, и застукать на магазинной краже могут кого угодно.

– Ну хорошо, я согласен, все это выглядит довольно подозрительно, и все равно это могла быть обыкновенная, вполне невинная квартирная кража. Да и Гарри не звонил и не жаловался.

– А чего бы это он стал тебе звонить?

– Он же муж Пэт.

– Как я рада, что я всего лишь простая русская девушка, – проговорила Анна, поднимаясь из-за стола. – Ты не потеряй это письмо, потом еще раз мне прочитаешь.

Когда она вышла, Ричард распечатал письмо от Халлета, который, сообщив, что и с ним, и с Таней все в порядке, продолжал:

Сегодня утром я получил весточку от одного приятеля в уч. совете; предположение, что с осени мое место займет Дебби Абернетти, оказалось совершенно справедливым. Я также понял, что мы, мягко говоря, недооценили целеустремленности этой дамы, которая, говоря ее словами, намерена привести налгу кафедру в соответствие с требованиями современности. По моим понятиям, это означает, что полномасштабное изучение русских текстов на языке оригинала станет на первом и на втором курсе факультативной дисциплиной либо вообще будет преобразовано в спецкурс. Думаю, ты и без моих подначек поймешь, что пора искать новое место. Можем обсудить разные варианты, когда окажешься в наших краях.

Собственно, искать новое место, правда, пока чисто умозрительно, Ричард начал еще тогда, когда отставка Халлета едва замаячила на горизонте. В сорок шесть лет, с его послужным списком и пока еще не дописанной монографией о Лермонтове, найти такую же работу будет нелегко. А если учесть, что монография о Лермонтове превратилась в горстку золы, это будет еще труднее. Будущее вдруг представилось Ричарду с поразительной отчетливостью: аудитория, освещенная голыми электрическими лампочками, с защитными решетками на окнах, в которой он растолковывает русскую азбуку бизнесменам и бюрократам. А снаружи, во дворике, дожидается его задрипанная «Шкода».

Пора переходить к делу. Он положил оба письма на приткнувшийся в углу столик, который в данный момент служил ему кабинетом. Там же лежала – собственно, только потому, что надо же ей было где-то лежать, – распечатка стихотворений, которые Анна читала на вечере в институте. Их вид напомнил, с болезненным уколом, что вот уже два дня как она попросила предложить название для нового цикла, а ему так и не пришло в голову ничего стоящего. Зато в мозгу у него в изобилии роились всякие слова, обозначавшие телесные органы и физиологические процессы, в том числе и самые что ни на есть неудобосказуемые. Вот и сейчас пришлось вымести парочку поганой метлой.

Тут его захлестнула волна жалости к самому себе, он вспомнил, как, улучив минутку одиночества, сгреб в охапку эти тексты, в судорожной надежде, что, если он посмотрит на них свежим взглядом, случится чудо, подобное тому, которое спасло Святую Елизавету Венгерскую,[12] что слова вдруг изольются на него струями истины и красоты. Увы, в результате он увидел слегка отличающуюся от предыдущей разновидность словесной помойки, причем меньшей помойкой она от этого не стала. Чистейший луч солнечного света рассек надвое симпатичную, но довольно тесную и бестолково обставленную кухоньку. Как же может быть, уже в который раз вопрошал он самого себя, чтобы такая красивая, умная девушка не понимала… не понимала такой простой вещи… не могла удержаться от того, чтобы… Беда в том, что любой человек, способный толково ответить на эти вопросы, мог бы, в сущности, и не трудиться отвечать – ему явно было под силу перекроить весь мир по своему хотению.

Царившая наверху тишина указывала ему, умудренному опытом последнего времени, что в крошечной свободной спаленке, откуда открывался такой поэтический вид на окрестные поля и лесистые дали, создается новая порция того, без чего он с радостью мог бы обойтись. Насколько сильно изменится его жизнь, если с этой минуты стихи, выходящие из-под пера Анны Даниловой, вдруг станут, ну, в общем, неплохими, занятными, стилистически выдержанными, осмысленными, поразительными, великолепными, ничем не хуже всей прочей современной поэзии, попросту хорошими? Ну, видимо, жизнь его станет счастливее. Вряд ли он станет любить Анну сильнее. Единственная надежда – что из-за постоянной необходимости притворяться он не станет любить ее меньше. Пока, по крайней мере, никаких признаков этого не наблюдалось. Впрочем, говорить еще рано. А может, в конце концов она вообще бросит писать, не из-за какого-то душевного надлома, а просто поняв, что ей нечего больше сказать, что у нее появилось другое важное занятие. Какое – муж? Или ребенок?

Да, пора переходить к настоящему делу, хватит слоняться из угла в угол. Пережевывая все эти мысли, он потихоньку убирал посуду и наводил порядок на кухне. Потом попытался угнездиться в гостиной и углубиться в пастернаковский сборник «На ранних поездах», 1943 года издания, но ничего не вышло. В это время дня и недели он привык работать, а не предаваться чтению, пусть и самому что ни на есть серьезному. Ведь не может же быть, что пастернаковские стихи, которые он до того раз десять перечитал от первой до последней строки, вдруг утратили свою былую проникновенность. С бередящим душу чувством он вспомнил рассказ какого-то незначительного русского автора восемнадцатого века об ученом, который заключает сделку с дьяволом и полагает ее крайне для себя выгодной, пока не обнаруживает, что безвозвратно утратил способность видеть красоту в творениях человеческих рук. Все равно, пора переходить к делу.

Не мог он ни во что углубиться, потому что углубляться было не во что. Прогулки на свежем воздухе, ходьба туда-сюда без всякой видимой цели всегда казались ему одним из самых тоскливых занятий на свете. Он еще раз взглянул на письма от Корделии и от Халлета, надел другой галстук и отшагал полторы мили до ближайшей деревни. По дороге он размышлял о том, что нынешнее его снисходительное отношение к непреложному факту, что Аннину поэзию, скорее всего, придется терпеть на протяжении всего обозримого будущего, происходит из озабоченности куда более насущными проблемами: у него нет ни жилья, ни работы, ничего. Коттедж в их распоряжении до конца месяца, причем бесплатно – разумеется, благодаря Криспиновым связям. Потом надо думать, им дадут пристанище под не слишком жизнерадостным кровом профессора Леона, пока не найдется что-нибудь еще. Что-нибудь еще? Что-нибудь – что? Какое «что-нибудь»? Что-нибудь, во всяком случае, невообразимо, неописуемо дешевое. Насколько именно дешевое в переводе на фунты и пенсы, Ричард плохо себе представлял. Всеми его денежными делами всегда занималась Корделия. Пока что его потуги совладать с новым финансовым положением ограничились тем, что он принял предложение Криспина взять у него денег в долг и попытался, безуспешно, вспомнить фамилию бухгалтера, который заправлял делами семьи Вейси. Ну, уж Криспин-то ее обязательно узнает. И это не единственное, что ему предстоит сделать.

Он, Криспин, само собой разумеется, находился совсем неподалеку и собирался зайти к ним пропустить стаканчик перед обедом, как ожидалось, в сопровождении Фредди. Когда они появились, с ними, что совсем не ожидалось, явился и Годфри, причем без сопровождения Нэнси.

– Что я тебе говорил, и вовсе он не уехал за тысячу миль, – проговорил Криспин непререкаемым тоном, а чуть попозже добавил, что кое-что поведал брату о Корделиных кознях, направленных против Ричарда, хотя, как выяснилось, далеко не все. Едва двое гостей с хозяйкой вышли за дверь и отправились осматривать окрестности, как Годфри буквально набросился на Ричарда. Своим поведением он пытался показать, что интерес его вызван чистым состраданием, но об этом они поговорят позже. На нем, кстати, была куртка на молнии, с восточным рисунком, и всего несколько дней тому назад его довольно безжалостно подстригли.

– Ну, – заговорил Ричард, – началось все с того…

– Подожди, – прервал его Годфри. – Давай-ка с самого начала, по порядку и со всеми подробностями.

– И я до сих пор не знаю, не было ли и это колесо делом ее рук, – заключил Ричард двадцать минут спустя.

– Никогда и не узнаешь.

– Спасибо на добром слове. А ты как думаешь?

– Ну, мне кажется, скорее всего, что ее, но с моей стороны только естественно так думать. С одним я совершенно согласен – никто и никогда не узнает, как ей это удалось.

– М-м. Но ведь это могло стоить человеку жизни. Собственно, едва не стоило.

– Да, – подтвердил Годфри, кивая обкромсанной головой, чтобы показать, что понимает всю значимость этого утверждения.

– Что ты имел в виду, когда сказал, что, скорее всего, это колесо – ее рук дело?

– Только то, что это в ее характере.

– Брось темнить, Годфри, что она учинила с тобой?

Годфри тряхнул головой и вздохнул:

– Я надеялся, что не придется тебе об этом рассказывать, но, вижу, делать нечего. Может, тебе от этого даже полегчает. Я ушел от нее за три дня до премьеры в «Голди» моего спектакля – первого спектакля, в оформлении которого я принимал серьезное участие. После второго представления театр сгорел Строго говоря, он сгорел куда более основательно чем, видимо, было задумано, – в том смысле, что какой-то бедолага, уборщик или сторож, застрял и задохнулся в дыму. То, что это был поджог, было ясно с самого начала. Поджигателя так и не нашли, но у меня не осталось почти никаких сомнений, что за всем этим стояла она.

– Эту историю я помню. А что было дальше?

– Дальше ничего не было. На этом все кончилось.

– Видимо, решила, что расквиталась с тобой сполна. Даже с лихвой.

– Скорее, побоялась, что ее поймают. Когда речь заходит об отравлении угарным газом и летальном исходе, полицейские делаются на удивление въедливыми и приставучими.

– Ты, значит, говорил с ними? И над тобой посмеялись.

– Ну, им хватило такта не рассмеяться мне в лицо, но того, что они считают меня психом, они не скрывали. Впрочем, видом и разговором я тогда действительно смахивал на психа. И самоощущением, помнится, тоже.

– Годфри, а почему у тебя не осталось никаких сомнений, или, как ты сказал, почти никаких сомнений, что за этим стояла она? Меня она хоть заранее предупредила, вернее, можно сказать, что предупредила, но тебе-то не на чем было строить свои догадки. Или было?

– Практически не на чем, твоя правда. Когда я сказал, что ухожу от нее, она посмотрела на меня так, как никогда не смотрела раньше; впрочем, если рассуждать последовательно, я ведь никогда раньше и не говорил, что ухожу от нее.

– Но при этом она не делала никаких намеков на то, что будет мстить?

– Нет. Впрочем, она тогда, наверное, еще до этого и не додумалась. Нет, сомнений у меня не осталось потому, что это абсолютно в ее характере. Кажется, мы с тобой уже как-то говорили на эту тему, но, сколько я помню, ни один из нас не решился договорить свою мысль до конца. – Годфри взглянул на часы и добавил: – Скоро они вернутся, но у нас есть еще несколько минут. – В этот момент он очень напомнил Ричарду Криспина. – Э-э, я вот что хочу сказать: в расхожем смысле слова, у нее вообще нет характера. Есть только эгоизм, приближающийся в своем абсолюте к эмоциональному солипсизму, граничащий с тем, что во дни моей юности называлось психопатией, хотя теперь это наверняка называется как-то по-другому, и при этом – никаких интересов, никаких устремлений. Представь себе Гитлера, который пришел к власти, но никак не может придумать, чего бы такое сотворить с Германией, потому что унаследованные им границы его вполне устраивают. Фанатик без смысла жизни. Впрочем, это еще одно слово из тех, которыми теперь редко пользуются. Фанатик, я имею в виду.

– Зато «смыслом жизни» пользуются, еще как.

– Вот и распутались. Словом, перед ней острее, чем перед самой праздной богачкой, стоит каждодневная проблема: чем бы себя занять. Отсюда – навязчивые телефонные звонки, коллекционирование всякого никому не нужного хлама, раздача бесконечных мелких поручений – на это ведь уходит куда больше времени, чем на то, чтобы сделать самой. Как я уже сказал, у нее нет никаких интересов. Прости. Еще раз прости. В смысле, ты ведь наверняка и сам это заметил. Экая незадача, я все время забываю, что ты тоже был на ней женат.

– Ничего, это я как раз могу понять. Продолжай.

– А тут вдруг – трах, бабах – у нее появляется дело. Вот радость-то. Устроить мне полную жопу. Ты уж извини за грубое выражение, но мне с ходу не придумать, как это еще можно назвать. Как правило, за что бы люди ни брались, они берутся за это, чтобы не сидеть без дела, – о чем ты и сам знаешь. К дурным поступкам это тоже относится. Взять, например, Яго. Но в моем случае ей удалось разыграть только один мяч, а потом пришлось выйти из игры. С тобой она продержалась дольше, но и эту партию в конце концов пришлось прекратить.

– Почему ты в этом так уверен?

– Продолжать слишком рискованно. Если бы этот мотоциклист откинул копыта, она вляпалась бы по самые уши. Храбрая-то она храбрая, но при этом и осмотрительная. Прижимистые люди все такие.

– Что-то пока она нас с тобой травила, она позабыла о своей прижимистости. Представляю, сколько надо заплатить человеку, чтобы он согласился поджечь театр.

– Верно. Видимо, сочла, что тратить деньги на подобные вещи…

– Это единственная роскошь, которую она может себе позволить.

– В самое яблочко. – Годфри подошел к окну и выглянул наружу. – А вон и они.

– Годфри.

– Да?

– Как тебе с ней было в постели?

– О, совершенно потрясающе. Пока она не делала что-нибудь довольно необычное и я не подмечал выражения на ее лице, – ее мысли, чувства, все такое, были далеко-далеко. Вернее сказать, у нее вообще не было ни мыслей, ни всего прочего. Как у актера, слышащего только себя. Впрочем, я думаю, с тобой было примерно то же самое.

– Наверное, да, время от времени. Ну, то есть я из тех, кто обычно не замечает таких вещей, и все-таки я уверен, что со мной было абсолютно то же самое.

Годфри передернул плечами в глубинах своей сомнительной куртки.

– Что ж, приятно, что она хоть старалась, а? – Он помахал рукой возвращающейся троице. – А ведь знаешь, Ричард, я никому раньше об этом не говорил, даже Нэнси. Кстати сказать, у нее на сегодня все равно были какие-то другие планы. И я сразу же подумал, что это очень кстати.

Ричард, за его спиной, промолчал. Так до конца и не поняв почему, он почувствовал, что в этот момент Корделии настал конец. Его обуяли угрызения совести, а потом в последний и, пожалуй, единственный раз – тоска. Не по той жизни, которой они жили вместе, а по той, которой никогда не жили. Однако он забыл обо всем этом, едва в комнату вступила Анна. Он встретил ее так, будто они не виделись много недель и много дней не предавались любви. Если ее это и удивило, она тщательно скрыла свое недоумение.

Отведя от них глаза, Криспин проговорил скороговоркой:

– Я заказал нам всем обед в пабе, но это не значит, что вы обязаны идти.

Ричард на миг заколебался – собственно, он подавлял мальчишеское желание остаться дома. Сделав вид, что посоветовался глазами с Анной, он объявил с какой радостью они присоединятся к остальным! Фредди, видимо, прочитала его мысли и сдавленно прыснула. Похоже, Анна приглянулась ей еще с момента первого Ричардова прегрешения, и теперь, при посредстве Анниного растущего словарного запаса, дополненного фразами из разговорника, они хихикали и перемигивались, как старые подружки. Когда вся компания размещалась за столом, они решительно уселись рядом.

Ели они в отдельном зале, вернее, он превратился в таковой, после того как Криспин признал и любезно поприветствовал одного из двух поверенных, которые устроились в уютном уголке и собирались заказывать обед, и, минуту-другую поболтав о добрых старых временах, ненавязчиво убедил его, что им с приятелем лучше поесть где-нибудь в другом месте. Некоторое время за столом ничего не происходило, однако Ричард чувствовал, как что-то назревает – Криспин никогда и никуда не ходил без веской причины. Под конец, совершенно неожиданно позволив Ричарду заплатить за их трапезу, Криспин посмотрел на него через стол и проговорил:

– Ну как, ты что-нибудь уже слышал о своей новой начальнице? Помнится, ты отзывался о ней без особого восторга.

– Похоже, она даже хуже, чем я думал. Мы с ней пока не встречались.

– А что-нибудь другое у тебя есть на примете?

– Однозначно и безусловно нет.

– Что ж, если ты тверд в намерении и дальше заниматься научной работой, это твое личное дело. Или личное горе. Теперь скажи-ка: я знаю, что ты читаешь и пишешь по-русски, а говорить-то говоришь?

– Отлично, – вставила Анна по-английски.

Годфри рассмеялся и кинул на нее приязненный взгляд.

– Понятно, – подытожил Криспин. – Дело в том, что один знакомый моего знакомого, сколько я понял, ищет человека, владеющего русским языком, на должность переводчика-синхрониста в свой привилегированный гадюшник в Брюсселе. Я обещал ему выяснить, не удастся ли тебя соблазнить. Работа, сколько я понимаю, тяжелая и во всех отношениях скучная, однако платят за нее недурно даже по моим понятиям. Что совсем нелишне для человека с твоими изысканными вкусами. Ну, какова твоя первая реакция?

Ричард насупился:

– Это надо очень серьезно обдумать.

– Мать-перемать, хрен ты аглицкий, – проговорила Анна, на сей раз не прибегая к английской речи. – Так настропалился шпарить по-русски, что забыл, как сказать «спасибо, конечно» на родном языке.

– Это, пожалуй, переводить не обязательно, – съязвил Криспин. – Ну как, я могу передать своему знакомому, что ты согласен выпить по рюмочке с его знакомым, а, Ричард?

– Да. Прости. Спасибо.

Никто не стал возражать, когда Криспин предложил выпить по рюмочке прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик По дороге к выходу он потянул Ричарда в сторону, вытащил незапечатанный конверт, достал из него лист бумаги и развернул его, прежде чем передать из рук в руки.

– Что это? А, понятно.

– Да, завтра это будет передано в советское посольство, или как оно там теперь называется, а также попадет в газеты. Судя по тому, как развивается ситуация, особого шума, похоже, не будет. Ни здесь, ни там. Но как бы там ни было, на этом листе стоит твоя подпись. Этого уже не изменишь.

– Да, – подтвердил Ричард, запихивая бумагу в карман, – Анне покажу попозже. Спасибо тебе за все, что ты для нее сделал.

– Да что там, я только распоряжался. Скорее всего, не пройдет и года, как эти придурки допрыгаются-таки до гражданской войны. Но что бы там ни случилось дальше, я рад, что успел дать им пинка, пока еще было куда пинать. Жаль, конечно, что бедолагам вроде Сергея Данилова станет еще солонее, потому что всем остальным будет совершенно не до них, и уже некуда будет посылать петиции.

– Э-э… а что было у тебя на уме, когда ты согласился помочь Анне?

– Ну, у меня появилось интересное занятие. По крайней мере, если исходить из теории Годфри. Кроме того, мне показалось, что из Анны получится подходящая подружка для Фредди, хотя об этом, честно говоря, я задумался только совсем недавно.

– Если мы застрянем в Брюсселе, проку от нее будет мало.

– А вот тут ты ошибаешься. Они будут переписываться, перезваниваться и мотаться туда-сюда как заведенные. Как бы оно там ни было, ты идеально подходишь для этой работы. Известный ученый, с русской, как там это называется, любовницей. Жалко, конечно, что не с любовником, но тут ничего не поделаешь.

Фредди тоже вставила свое слово – для нее относительно негромкое, – пока Ханни подгонял машину:

– Она действительно девушка что надо, тебе крупно повезло. Смотри береги ее, и пусть с ней у тебя все сложится лучше, чем с твоей стервочкой Корделией. Скажи спасибо, что разделался с этой старой выдрой, и забудь о ней навсегда. Знаю, люди почему-то не любят, когда им говорят, что их бывшая супруга была распоследней сволочью, – можно подумать, под этим подразумевается, что жениться на ней мог только круглый идиот, но я все-таки говорю это тебе в лицо, потому что ты ведь и был круглым идиотом, правда?

– Что слышно про Сэнди?

– Хотя, впрочем, Годфри тоже на ней женился, а он не похож на… Что? А, Сэнди в какой-то дыре под названием Оахака, в Мексике, с каким-то американским консерватором – в смысле, он консервирует фрукты. Я тогда очень радовалась, что она тебя не заарканила. Она тебе совсем не подходит.

– А-а. Да, наверное, ты права. Совсем не подходит.

Вечером Анна одарила Ричарда долгим, исполненным особой значимости взглядом, который, в более сжатом исполнении, он пару раз поймал на себе в течение дня, после чего принялся гадать, не собирается ли она объявить, что беременна. Она примостилась с ним рядышком – он сидел и просматривал газету, пытаясь, без особого успеха, припомнить, что он в своей жизни слышал и читал о Брюсселе.

– Какое было замечательное застолье, – проговорила она. – Для меня – в особенности, потому что перед тем у меня было на редкость плодотворное утро.

– А-а, очень хорошо.

И тут она достала листок бумаги, хотя и не такой помпезный, как Криспинов, и протянула Ричарду. Сердце у него упало – он сразу же понял, что это стихотворение на ее родном языке, написанное от руки, с несколькими поправками. Не прошло и года, как он увидел его в английском переводе, уникальном, с его точки зрения, по своей верности букве и духу оригинала. Были там, в том числе, такие строки:

человек превыше всех прочих в стране Шекспира,

чьи глаза сияют сквозь дождь в сердце моем,

там, где я была чужестранкой,

там узнала я руку, чье пожатие крепче, чем время, это знание жжет, как огонь,

и шаром пунцовым сделалось снова сердце мое,

заструилась музыка в заледенелой крови,

благодарна я, так благодарна, что глаза мои зрячи

отныне,

и я

готова встречать

рассвет, воздетый на нашей любви

где со мною твоя любовь, и с тобою моя любовь,

уловиеепреждечемканетонавразливелучей,

за рекою,

держи, не давай ей исчезнуть,

пусть слезою мальчишки она растечется по миру,

и ты

говорил

и слушала я

и пока не иссякнет вода в источнике мира

нам неведом страх темноты.

Долгие минуты Ричард не сводил глаз с рукописной страницы, и никакие слова не шли ему на язык Почти что сразу стало слишком поздно разводить всякую псевдонаучную гиль о необходимости более пристального изучения и пр.

Анна отошла от него, настолько далеко, насколько это вообще было возможно в тесной гостиной. Глядя в сторону, но голосом очень мягким она проговорила:

– Там продолжение, на обороте.

– Что? А-а.

Он едва успел перевернуть листок, как она заговорила снова:

– Ты должен принять, что это лучшее, на что я способна, и только таким способом я могу выразить свою благодарность. Надеюсь, ты по крайней мере не станешь оспаривать, что все здесь сказанное сказано от чистого сердца. Кто знает, может быть, когда-нибудь, в будущем, мои стихи покажутся тебе сносными или по крайней мере безвредными. Я знаю, ты считаешь, что все, написанное мною до сих пор, никуда не годится, даже то, что я тогда читала со сцены. Когда ты в тот раз сказал мне, что мои новые стихи тебе понравились, я в несколько секунд поняла, что это ложь. Но эта ложь рассказала мне, как сильно ты меня любишь, а значит, я всегда буду любить тебя. Не уверена, что мне удастся выразить это в стихах, но когда-нибудь я, наверное, попробую.

Теперь на глазах у обоих были слезы. Они обнялись и крепко прижались друг к дружке.

Глава двадцать первая

– Ну и что она из себя представляет? – поинтересовался Тристрам Халлет.

– Вы же ее видели, разве нет? В смысле, она ведь наверняка сюда заходила.

– Строго говоря, нет, хотя мы раза два и встречались. Я имею в виду, как с ней работается – или, правильнее сказать, под ней?

– Честно говоря, пока скорее под ней. – Нейл Дженкинс принял из рук Тани Халлет вторую чашку чая и печенье, смахивавшее на русский пряник, – У-у, вкусно. Впрочем, на заседаниях кафедры она всю эту клику держит в узде, что верно, то верно.

– Вы имеете в виду Дункана и его братию?

– Там теперь еще и Дунканов сыночек. А декан у нас все тот же, сиречь чем дальше, тем бесхребетнее и никчемнее.

– А что, профессорша разрешает называть ее Дебби?

– Да, однако чувствуется, что «профессор Абернетти» ей больше по душе. Что же касается учебного плана – ну, сами видели. Ричард вовремя смылся.

– Похоже, что так. Интересно, что он сам про все это думает.

– Ну, – протянул Дженкинс, – если он не совсем дурак, то думает, что ему крупно повезло. Тихо-мирно сменить институтскую бодягу на непыльную работу, да еще и подцепить по дороге дивную Данилову.

– Судя по тому, что я от него слышал раньше, «тихо-мирно» – это, мягко говоря, преувеличение. Да, обидно, что из этой их возни с петицией ничего не вышло.

– Да не было никакой особой возни. Хотя все равно обидно.

Танин славянофильский будильник на камине отзвонил половинку между четырьмя и пятью. Дженкинс поерзал всем своим тщедушным телом и глянул на наручные часы. Халлет поспешно спросил:

– А вам не удалось узнать, как там на все это отреагировали?

– Тристрам, милый мой, вам же прекрасно известно: как они там на что реагируют, никто и никогда не знает. В этом смысле ничего не переменилось. Ни там, ни здесь. Кроме того, я ведь раньше уехал из Москвы. Единственный дошедший до меня слух, да и тот довольно сомнительный, – это то, что брат прославленной Даниловой вроде как умер, непонятно отчего. Отравление свинцом. Неизлечимое заболевание. Такое, как вы знаете, в России-матушке не редкость, особенно по нынешним временам. Единственная новость, которую, по моим понятиям, можно считать достоверной, – это то, что, где бы он сейчас ни находился, в ближайшее время ему оттуда не выбраться.

Халлет проговорил:

– Выходит, Ричард поступился своим добрым именем – так он, по крайней мере, считает, – и все впустую.

– Ну, это уж я не знаю, во всяком случае он получил в награду упоительную Данилову, да и вообще, на целом свете всего-то найдется человек пять, которые в состоянии разобраться, что он наделал, когда поставил свою подпись под этой галиматьей.

– Верно. Только, к сожалению, именно мнением этих пяти человек он и дорожит.

– А один из них, конечно, вы, Тристрам.

– Был одним из них. Хотелось бы надеяться.

Дженкинс в ответ театрально приподнял брови, однако заметил, что Танин взгляд перемещается в его сторону, и притих.

– Что ж, по крайней мере теперь у него, бедолаги, есть возможность наслаждаться ее поэзией в любое время суток Да, кстати, помните его супругу? Что-то такое несусветное на «К», Клитемнестра или в этом духе.

– Корделия, кажется? Я, скорее всего, ее когда-то видел.

– У нее еще была такая манера говорить, что не приведи Господи. Через две минуты хотелось завыть и бежать куда глаза глядят. Просто жуть. Возможно, он вообще любитель таких вещей.

– Я не совсем понимаю, о чем вы, – довольно холодно произнес Халлет.

В соседней комнате, за прикрытой дверью, зазвонил телефон. Таня вскочила и бросилась туда. Дженкинс, сколь возможно бесшумно, поставил чашку и блюдце рядом со своей тарелкой на низенький столик – столешницу украшали фаянсовые плитки, представлявшие собой довольно своеобразные картинки к «Картинкам с выставки» Мусоргского. В маленькой гостиной было душновато, и на Дженкинса это давило. Он вообще-то уже собирался откланяться, но помешал телефонный звонок.

По счастью, Таня вернулась очень быстро, излучая радость.

– Это тебя, – сказала она мужу. – Ричард.

Халлет поднялся, – было видно, что он изо всех сил старается сделать это помолодцеватее, – и зашаркал к двери.

Когда он вышел, Дженкинс спросил:

– Как у него дела? Ну, вы понимаете.

– Почти без изменений. Послушайте, Нейл, раз уж выдалась секундочка: пожалуйста, приходите к нему как можно чаще. Ему так важно, чтобы его не забывали. Ричард старается изо всех сил, но он ведь почти все время в Брюсселе.

– Ну разумеется, Таня, я очень постараюсь, только боюсь, у меня сейчас тяжелые времена. Новая начальница, то одно, то другое…

Примечания

1

Ниобея – в греч. мифологии – высокомерная супруга царя Амфиона, насмеявшаяся над богиней Лето, за что боги поразили стрелами всех детей Ниобеи. Волумния – героиня трагедии Шекспира «Кориолан», заносчивая мать императора Кориолана. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Вильгельм IV (1765–1837) – английский король, служивший в молодые годы во флоте и получивший за это прозвище Короля-мореплавателя; отличился долголетним морганатическим браком, но отнюдь не с женщиной по имени Мария; Корделия сознательно путает его с куда более древним Вильгельмом III (1650–1702), правившим одновременно со своей сестрой Марией II: годы их правления получили название «периода Вильгельма и Марии».

3

Прерванный половой акт (лат).

4

Самый крупный из дорогих и престижных магазинов в Лондоне.

5

Улан-баторские ночи (фр.).

6

Букингемский дворец, Королевский флот, так держать, так нечестно (англ.).

7

дрянь, дерьмо (англ.).

8

Преданность делу, выражающаяся не только в пассивной поддержке, но и в активных действиях (англ.).

9

Ad Hoc Committee for Cultural Relations – Специальный комитет по культурным связям (англ.). Special Committee – то же самое, но вместо редко употребляемого латинского Ad Нос употреблено обычное английское Special.

10

Нессова рубашка – образ из греческой мифологии. Жена Геракла Деянира уговорила мужа надеть одежду, пропитанную кровью кентавра Несса, в надежде вернуть его любовь. На деле кровь была ядовитой, и яд погубил Геракла.

11

В темпе марша (um.).

12

Елизавета Венгерская (1207–1231) – дочь короля Венгрии Андрея II, жена ландграфа Тюрингии. Была канонизирована, в той числе за благотворительные деяния. По преданию, когда муж, не одобрявший ее деятельности, застал ее с предназначавшимся бедным хлебом в руках, хлеб превратился в розы.

Content

Кингсли Эмис
Эта русская

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Примечания