Наталья Калинина

Нечаянные грезы

Часть первая

Муся обмерла, когда увидела резко затормозившую возле их калитки белую «Волгу». Внутри что-то вздрогнуло, оборвалось с приятной волнующей болью, заполнило все тело теплом, а потом и жаром. Муся никого не ждала… Она осторожно отогнула край тюлевой занавески. В этот момент открылась дверца «Волги», и Муся увидела молодого мужчину. Он медленно выпрямился и осмотрелся по сторонам.

Муся глянула в зеркало. Оно отразило бледное лицо с заметно подведенными глазами, длинный каштановый локон, умышленно небрежно выбившийся из высокой — королевской — прически, над созданием которой Муся старалась часа полтора, если не больше, смелое декольте выходного платья старшей сестры.

Незнакомец подошел к калитке и нажал на кнопку звонка.

Мусе показалось, будто прошла целая вечность, прежде чем она услыхала звяканье электрического колокольчика и заливистый лай Кнопки. Она вскочила, бросила растерянный взгляд в большое зеркало слева. Она любила наряжаться и изображать перед зеркалом красивые сцены из вымышленной жизни, когда оставалась дома одна, вернее, с бабушкой, редко покидавшей свою комнату.

Звонок упорствовал. Лай Кнопки сорвался на безудержный визг.

Муся схватила с кресла шелковую шаль, завернулась в нее почти наглухо и, больно ударившись бедром об угол комода, выскочила в темный коридор. Нинкины туфли были похожи на тиски, и Муся, приглушенно чертыхнувшись, скинула их по пути и влезла на ходу в шлепанцы матери. Такой она и предстала перед молодым человеком из белой «Волги».

Он окинул ее с ног до головы ироничным, ласкающим взглядом, широко улыбнулся. Муся смутилась, но слегка, хотя всегда была крайне застенчива. В следующую секунду она уже смело смотрела незнакомцу в глаза.

— Здравствуйте. Это дом Доброхотовых?

Муся отрицательно покачала головой, не отрывая взгляда от лица незнакомца.

Теперь настал его черед смущаться.

— Как странно. Луговая, двадцать восемь, — пробормотал незнакомец.

— Это Степная. Степная, двадцать восемь.

Он глянул на нее растерянно и вдруг безудержно расхохотался. Это был очень заразительный смех. Муся не могла не улыбнуться в ответ.

— Ну конечно же, я видел на угловом доме табличку. Но почему я спутал Степную с Луговой? Или это вы подстроили? Вы колдунья?

И тут Муся вспомнила про свой фантастический наряд. Все бы ничего, если б не эти чертовы шлепанцы. Спрашивается, почему она так панически боится ходить босиком?..

— Я… мне малы Нинкины туфли, — мямлила она, уставившись на большие пальцы, выглядывавшие сквозь редкий плюш старых шлепанцев. — Я сейчас переоденусь и покажу вам дорогу.

— Ни в коем случае. То есть я хотел сказать, переодеваться не нужно. А вот если вы покажете мне дорогу, я буду вам очень благодарен.

Он подал руку. Это был какой-то гипнотический жест. Муся не помнила, как очутилась на переднем сиденье белой «Волги».

— Разве мама никогда не говорила вам, что незнакомые мужчины не всегда бывают такими рыцарственно безобидными, как Вадим Алексеевич Соколов, то есть я? — спросил он, стремительно разворачивая машину.

— Меня зовут Муся, то есть Маруся, Мария Васильевна Берестова. Моя любимая книга «Все люди — враги». Но моя мама учительница и в силу своей профессии обязана утверждать обратное.

Муся была поражена своей болтливостью.

— Мария Васильевна Берестова. Девушка с большим достоинством. И как прикажете вас называть?

— Вообще-то я не люблю своего имени. Бабушка хотела, чтобы меня назвали Еленой в честь ее рано умершей младшей сестры. Но отец настоял на своем. В ту пору он обожал маму и хотел, чтобы меня назвали в ее честь.

«Интересно, кто тебя тянет за язык?» — пронеслось где-то на задворках сознания. Муся задумчиво наморщила лоб. Странно: ни капли смущения. Что это вдруг на нее наехало?

— Я буду звать вас Мария-Елена. Идет?

Она радостно вспыхнула.

— О да. Только это… слишком красиво для нашей жизни.

— Неужели вы верите в то, что она некрасивая? Взгляните, сколько цветов в вашем палисаднике. Мария-Елена, это вы выращиваете такие божественно белые лилии?

— Мама. Я не люблю возиться в земле.

— Зато вы любите наполнять цветами вазы и расставлять их по всему дому.

— Очень люблю.

Она глянула на него почти с испугом. Он притягивал ее все сильней. Он был чем-то вроде… Нет, это невозможно было выразить словами.

Внезапно лицо Вадима приняло серьезное и даже скорбное выражение.

— Вы знаете Доброхотовых? — спросил он, не глядя в ее сторону.

— Да. Наташка учится в параллельном классе. У нее самая длинная коса в нашей школе.

Он тряхнул головой и резко затормозил — дорогу перебегал дымчатый кот. Муся не успела стукнуться лбом о ветровое стекло — этому помешала горячая и очень крепкая рука Вадима, очутившаяся между нею и стеклом.

— Прошу прощения. Даже среди животных встречаются самоубийцы. А жизнь — штука очень важная.

И он горестно вздохнул.

— У вас какое-то неприятное дело к Доброхотовым? — спросила она, дивясь своей прозорливости.

— Угадала, Мария-Елена.

— У них недавно погиб сын. Он был летчиком. Эвелина Владимировна лежит в больнице с инфарктом.

— Мы с Андрюшей полтора года прожили в одной комнате в общаге. В то утро должен был вылететь я, а не он. Дело в том, что у меня ни с того ни с сего поднялась температура. Вы хорошо знали Андрюшу?

Муся молча кивнула. Она была почти влюблена в Андрея Доброхотова. Она бы, вероятно, влюбилась в него без оглядки, не живи он на соседней улице и не учись в той же школе, что и Муся. Она давно поняла, что не способна влюбиться всерьез в человека из своего детского окружения.

— Как вы думаете, я должен отдать его дневник родителям или… его девушке?

Вадим остановил машину в густой тени акаций напротив дома Доброхотовых и повернулся к Мусе всем корпусом.

— Вы читали его?

Он грустно кивнул и тихонько присвистнул.

— Галя… как бы это сказать… ну, у нее несколько иные представления о любви и всем остальном. Хотя последнее время она так сильно изменилась.

Он посмотрел на Мусю удивленно и в то же время настороженно.

— Иные? То есть не такие, как у тебя, Мария-Елена, да?

Он впервые сказал ей «ты», и Мусю захлестнула волна счастья.

— Не такие. Но она хорошая девчонка. Отдайте дневник ей. Я уверена, там очень много про нее. Галина работает в той же больнице, что и моя сестра. Они обе сегодня во вторую смену.

— Как скажете, Мария-Елена. — Вадим лихо рванул с места и ловко развернул свою «Волгу» на пятачке, где Муся совсем недавно играла в «классы» с местной детворой. — Ты любишь шоколадный пломбир и пепси-колу?

— Больше клубничный и фанту. Только я не могу появиться в таком виде в «Морозко».

— Поедем туда, где тебя никто не знает. Хотя вряд ли во всем городе найдется кафе-мороженое, где не знают Марию-Елену.

Он сказал это вполне серьезно. И она так же серьезно ответила:

— Найдется. «Метелица». Но это на другом конце города. И в шлепанцах меня туда не пустят.

Он остановился возле центрального универмага и ровно через две с половиной минуты вернулся с коробкой под мышкой. В ней лежали панталеты на высоких каблуках. Он не спрашивал заранее, какой у нее размер, но панталеты пришлись впору.

— Шаль можешь оставить в машине. — Вадим едва заметно подмигнул Мусе. — Правда, она тебе ужасно идет.

— Но там может оказаться Валентина Михайловна. Она живет на углу Советской и…

— Мне всегда казалось, классные дамы не любят мороженого. Она худая?

— Как клюка. Мы прозвали ее Шваброй.

— Ай-яй-яй. Тем более что это плагиат. Мы тоже звали свою классную Шваброй.

Они сидели друг против друга в уютном полумраке. Муся была в «Метелице» третий раз в жизни — два предыдущих ее водил туда отец, который когда-то давно приезжал по воскресеньям и брал Мусю в зоопарк или просто погулять. Отец переехал в другой город. Муся непроизвольно вздохнула. Ей не хватало отца.

— Мария-Елена, я должен сказать, что ты не должна мне… Да, я должен, а ты не должна. — Он рассмеялся, схватил ее за руку, но тут же отпустил. — Я так давно закончил школу, что уже совсем разучился говорить по-русски. Но ты, думаю, поняла, что я хотел сказать. Не верь мне, Мария-Елена. Я ужасно легкомысленный, понимаешь? Я никогда не был верен тем, кого любил. Хотя, если честно, я пока никого по-настоящему не любил. Мария-Елена, перед тобой повеса и ловелас.

— Ну и что?

Внезапно Муся почувствовала, как рушится сооруженная столь кропотливым трудом прическа, но уже было поздно изменить что-либо. Шпильки попадали на стол, волосы надежно закрыли от чужих взглядов ее обнаженные плечи.

— А то, что ты очень-очень красивая и совсем беззащитная. Я так хочу тебя поцеловать. Если бы ты знала, как я хочу тебя поцеловать.

Он закрыл глаза и потянулся к ней губами. Муся сделала то же самое. Их губы встретились где-то в ином измерении. Это был самый восхитительный поцелуй в их жизни.

— Я не имел никакого права перепутать эти улицы. А теперь уже поздно. — Он махнул рукой официанту. — Принесите сто грамм… апельсинового сока. Или лучше двести. Мария-Елена, у тебя тоже кружится голова от апельсинового сока?

Она случайно увидела стрелки его часов, глазам своим не поверила — прошло три часа сорок минут с тех пор, как они познакомились. Если и в дальнейшем время будет нестись с такой же скоростью, она очень быстро превратится в древнюю старуху.

— Мне… пора. Мама уже вернулась с работы.

— Да, конечно. — Он суетливо шарил по карманам в поисках бумажника. — Мария-Елена, мне нужно сказать тебе одну очень важную вещь, а я никак не могу подобрать слов. Но ты, думаю, все поняла и так.

— Только я хочу, чтобы ты все-таки нашел эти слова.

— Я боюсь. Ты еще совсем ребенок.

— Мне скоро будет семнадцать. Через семь месяцев.

— Да, Мария-Елена, да.

Он встал и протянул ей обе руки.

— Но я не хочу расставаться с тобой.

— А что же нам делать?

Он смотрел на нее растерянно и с испугом.

— Я позвоню маме и скажу, что иду в кино со Светой или Риткой. Мама мне всегда верит.

— Это потому, что ты никогда не обманывала ее. Верно, Мария-Елена? Я не хочу, чтобы наша… дружба началась с обмана.

— Но я… Нет, я лучше умру, чем расстанусь с тобой.

— Не надо так, Мария-Елена.

— А ты не называй меня этим нездешним именем. Ты не представляешь, как мне… больно.

Она разрыдалась. Он прижал ее к себе и повел к машине.

— Нелетная погода, но мы прорвемся выше облаков. — Белая «Волга» медленно петляла знакомыми и вдруг показавшимися Мусе совершенно чужими улицами города ее детства. — Там в вышине нас ждет сверканье молний и неземная верная любовь.

Он повернулся и глянул на Мусю обжигающе ласково. Она вся съежилась от страха и боли.

— Не надо. — Она даже перестала всхлипывать. — Я люблю тебя. Я тебя люблю. — Девочка моя, любовь это такая штука… Словом, мы не сможем удержаться от падения. Мы упадем на землю и… Не слушай меня, Мария-Елена, ладно? Скажи, а как проехать на Степную улицу? Или она все-таки называется Луговой? Туда, где в прохладных полутемных комнатах стоят хрустальные вазы с белыми лилиями?

— Знаешь что? — Муся больно впилась ногтями в его локоть. — Если у тебя есть деньги, сними номер в «Интуристе». Я приду к тебе. Никто ничего не узнает.

— Мария-Елена, ты не можешь сделать то, чего никогда в жизни не делала. Я прошу тебя.

— Я делала это уже десятки раз. И всегда удавалось. Никто ни о чем не догадывается. Все думают, что я… Господи, ну зачем ты сказал, что это падение? Ты ведь не веришь в это, правда?

Она ухватилась за руль, и белая «Волга», выехав на встречную полосу, чуть не столкнулась с набитым троллейбусом. Вадим вырулил на обочину и остановился. Перегнулся, распахнул дверцу.

— У меня есть сын. Я не смогу смотреть ему в глаза после этого.

— После чего? — безмятежно невинным голосом спросила она.

— Мы будем писать друг другу письма. Я приеду, когда тебе исполнится восемнадцать, и мы поженимся. Но только не сейчас, Мария-Елена, прошу тебя.

— Это потому, что у тебя есть сын?

Его плечи безжизненно повисли.

— Я был совсем мальчишкой, когда мы с Аришей поженились. Вскоре родился Лелик, мы стали ссориться, оскорблять друг друга, упрекать в неверности. Мы давно стали чужими. Я не хочу, чтоб и с нами случилась такая беда.

— Ты сказал, что ты легкомысленный. Я тоже не люблю, когда всерьез и надолго. — Она вдруг опустила плечики платья. Она делала так впервые в жизни и удивилась тому, что это движение показалось не просто знакомым, а привычным.

— И все равно я не поверю тебе, Мария-Елена. Потому что ты очень… целомудренная.

Белая «Волга» стрелой неслась по прямой пустынной улице.

— Не верь. Я сама этому не верю. Я не знаю, что я делаю. Но я хочу этого. Без этого будет слишком возвышенно и… скучно. Мы разлюбим друг друга, если не сделаем этого.

Муся кралась на цыпочках по темному больничному коридору. Стол Нины казался островком мирного света среди воинствующего мрака ночи. Сестра спала у стола, положив голову на его покрытую толстым стеклом поверхность. Муся смотрела несколько секунд на белый пробор, разделяющий на две равные части густые прямые волосы Нины. Наконец она протянула руку и коснулась плеча сестры.

— Ты? Что случилось?

У Нины были безмятежно заспанные глаза.

— Случилось? Да, конечно, случилось. — Муся опустилась на холодный каменный пол и обхватила руками колени сестры. — Я влюбилась. Нинка, я… нет, я не влюбилась — я полюбила навечно. Если вы разлучите нас, я умру, понимаешь? Я просто угасну, сгину, превращусь в пыль. Это невозможно — жить без него, дышать без него, думать… Нинка, не трогайте нас, умоляю!

— Ты можешь внятно и по порядку? Ах ты Боже мой. Я сейчас вернусь. — Нина вскочила и метнулась к двери, над которой вспыхнула зеленая лампочка. — Не уходи. Я сейчас.

Прямо перед Мусей был стеклянный шкаф, полный баночек, пузырьков и прочих непонятных вещей. Он поблескивал с таким гордым самодовольством, что она с большим трудом сумела подавить в себе желание запустить в это наглое холодное сооружение табуреткой.

Нина вернулась почти бегом, что-то достала из шкафчика, бросила: «Я сейчас». Муся видела, как над дверью палаты напротив вспыхнула такая же требовательная лампочка. Она встала и, не оглядываясь, побрела в сторону выхода.

— Что ты здесь делаешь?

Галя схватила Мусю за плечи и крепко встряхнула.

— Заблудилась. Пусти.

Она резко высвободилась.

— Врешь. Неужели и ты на игле сидишь?

— Нет. А что это?.. Да, конечно, я знаю. Хотя я ничего не знаю. — Муся вдруг схватила Галину за шею и прошептала в самое ухо: — Скажи им, чтоб они меня не трогали. Иначе я… я не знаю, что случится.

— Ну-ка иди сюда. — Галя втолкнула Мусю в тускло освещенный чулан с грязным бельем, тихо прикрыла дверь. — Ты влипла, да? И сколько дней задержки? Да ты не трусь — сейчас есть такие лекарства, что можно обойтись без…

— Я очень хочу родить от него. Это было бы такое счастье. Наверное, это еще прекрасней, чем то, что у нас было. Хотя это было так волшебно! Боже мой, а я и не знала, что так бывает.

— Ты что, была с мужчиной в первый раз?

Муся едва заметно кивнула.

— Не говори Нинке, — зашептала Галя. — Матери обязательно проболтается, и тебя посадят на поводок. Я его знаю? Господи, да у тебя вся шея в кровоподтеках. Не мужики, а вампиры проклятые. Я сейчас принесу камфарный спирт.

— Не надо! — Муся схватила Галину за руку. — Мне нужно… мне нужно быть с ним каждую минуту. Как это сделать?

— Дуреха. — Галя завистливо вздохнула. — Они первые от нас устают. Мы еще продолжаем тащиться по их следу, а они уже расставляют силки для другой дичи. Поначалу все кажется так прекрасно и навечно, а потом… Погоди, куда же ты?

— Он сказал, что подъедет через двадцать минут. Прошло восемнадцать с половиной. Он решит, я убежала от него. Еще подумает, будто мне не понравилось это. Скажи Нинке, что я зашла… просто так. Что у меня как всегда все в порядке.

Галя закрыла глаза и жалко сморщила лицо.

— Куда ты? — тихо спросила она.

— Не знаю. Он говорит, мне нужно домой. Но я туда не хочу. Нет, я туда не поеду ни за что. Я лучше буду ночевать в парке на скамейке, только не домой. Я объясню ему, что мне нельзя домой… Да, ты знаешь, он привез Андрюшин дневник. Он отдаст его тебе. Он был другом твоего Андрюши. — Она вдруг повернула к Галине бледное лицо, таинственно светящееся в тусклом мерцании лампы дневного света, и спросила дрожащими от горячего сострадания губами: — Как ты смогла пережить Андрюшу?..

Муся выскочила за дверь прежде, чем Галя успела ей ответить. Темнота больничного коридора расступилась перед ней. Она видела впереди ослепительно белую «Волгу», которая уносила девушку с распущенными по плечам волосами и в не по возрасту открытом платье в звездные выси.

Вадим крепко стиснул запястье Муси и попытался заглянуть ей в глаза.

— Успокойся, Мария-Елена. Я сам поговорю с твоей мамой. Мы не можем уехать без ее разрешения.

— Но она ни за что не разрешит мне уехать. Я заранее знаю, что она скажет. Она скажет… Да, для нее это на самом деле позор. Еще какой. Вся школа будет говорить об этом. Потом и весь город. Мама умрет от стыда. Она так боится того, что о ней скажут.

Он наконец увидел ее глаза. В них было страдание.

— Я расскажу ей все как есть. Я уже, можно сказать, расстался с женой. Не развожусь только из-за сына. Но он уже совсем большой. Я разведусь с Аришей, и мы с тобой сразу поженимся. Ты хочешь этого, Мария-Елена?

— Да. — Она мечтательно закрыла глаза. — Тогда ты будешь со мной каждую секунду. Тогда мы будем с тобой вместе даже во сне.

— Но я служу в армии. Нас часто переводят на казарменное положение.

— Нет.

— Я не могу уйти из армии. Я люблю летать.

— Я тоже научусь летать. Мы будем летать вместе.

Муся сказала это очень серьезно.

— Милая моя… — Вадим нежно гладил кончиками пальцев ее волосы, брови, губы. — Да, ты будешь со мной даже в небе. Я знаю это наверняка. Ты будешь думать обо мне, ждать меня.

— Я не умею ждать. — Она резко повернулась, распахнула дверцу машины и сказала, обращаясь к покрытой цветами и травами равнине: — Ждать, терпеть, страдать… Зачем? Почему нельзя жить иначе?

Он обнял ее, привлек к себе.

— Не мы придумали все это, любовь моя.

— А кто?

— Все люди. Может, Бог.

— Я их ненавижу. И Бога тоже.

— Послушай, любовь моя, сейчас мы поедем к твоей маме и все ей расскажем. Она поймет — вот увидишь. Она не может не понять свою любимую дочку. Она ведь очень любит тебя, правда?

— Больше жизни, больше всего на свете. У нее нет никого, кроме меня. Это на самом деле так, потому что Нинка холодная.

Муся отвернулась и украдкой смахнула слезинку.

Вадим нахмурился, задумчиво покусал нижнюю губу.

— Но мы в любом случае не можем уехать без ее разрешения.

— А если она не разрешит?

Муся смотрела на него с такой надеждой.

— Разрешит. — Он решительно повернул ключ зажигания. Спросил, когда они подъезжали к дому: — А твой отец? Ты с ним поддерживаешь связь?

Муся ответила не сразу.

— Она мне запретила. Она сказала, что это будет предательством по отношению к ней. — Теперь Муся сидела прямо и смотрела, прищурившись, вперед. — Мне всегда не хватало отца, но я скрывала это от всех. Даже от самой себя. Отец меня понимал и жалел.

— Все будет в порядке. Вот увидишь. — Вадим решительно нажал на кнопку звонка. — У меня интуиция. Она еще ни разу меня не обманывала. Ни в небе, ни на земле. — Он крепко стиснул ее холодные пальцы. — Моя девочка. Моя маленькая любимая девочка. Я буду тебе отцом, мужем и всем, кем захочешь. Только верь мне, ладно?

Мария Лукьяновна с самого утра пыталась убедить себя в том, что ничего особенного не случилось, хотя сердце подсказывало ей обратное. Нина сказала, что Муся заходила к ней в больницу в без четверти одиннадцать, но ее как раз вызвали, а потому сестра передала через Галину Кривцову, что будет ночевать у своей подруги Насти Волоколамовой. Муся несколько раз в году ночевала у Насти. Мария Лукьяновна эту дружбу поощряла — Настя была умной, серьезной девочкой из хорошей интеллигентной семьи. Правда, Настина мама чересчур баловала дочку, но Волоколамовы вообще жили на широкую ногу.

Марию Лукьяновну насторожил тот факт, что Муся не предупредила ее заранее о том, что заночует у Насти. Это раз. Когда же она зашла в комнату дочери и увидела разбросанную по столу косметику, сердце заныло в груди — она и не подозревала, что Муся уже начала пользоваться косметикой, хоть в этом, собственно говоря, ничего необычного не было. Почти все Мусины одноклассницы подкрашивали глаза и ресницы, и Марии Лукьяновне нередко приходилось заставлять учениц, переусердствовавших в этом занятии, идти в туалет и помыть с мылом лицо. Она всегда отдавала эти распоряжения бесстрастным тоном, но почему-то ее слушались. А вот Аллу Анатольевну, преподавательницу английского языка, которая кричала и даже топала ногами, не боялся никто — класс на ее уроках превращался в косметическо-парикмахерский салон.

Больше всего поразила Марию Лукьяновну та небрежность, с которой Муся покидала дом: об этом свидетельствовали валявшиеся в коридоре выходные туфли Нины, распахнутая настежь дверь на веранду, незапертая калитка. Разумеется, все это были мелочи. Но Мария Лукьяновна слишком хорошо знала свою младшую дочь, чтобы не придать этим мелочам значения.

Она не стала подробно расспрашивать Нину — после ночной смены старшая дочь, у которой было низкое давление и частые головокружения, едва ворочала языком и спала как убитая часов двенадцать подряд, если не больше. И Волоколамовым она звонить не стала: внутренне Мария Лукьяновна была уверена в том, что Муся у них не ночевала, хоть и пыталась убедить себя в обратном. Она представила полный удивленного сочувствия голос Веры Афанасьевны, ее искреннюю готовность помочь — Волоколамова была теплым, отзывчивым человеком. Потом Мария Лукьяновна представила, как, положив трубку, Вера Афанасьевна скажет мужу:

— Представляешь, Маруся Берестова не ночевала дома. А я всегда считала ее серьезной и умненькой девочкой.

И покачает своей кудрявой, как у молодого барашка, головой.

Мария Лукьяновна закрыла глаза и сжала пальцами виски. Позор, какой позор.

Потом она заставила себя открыть книгу — она читала «Печальный детектив» Виктора Астафьева, ибо старалась изо всех сил быть в курсе литературных новинок. Скоро она поймала себя на том, что понимает смысл отдельных слов, но фразы из них составить не может. Она с шумом захлопнула книгу и стала смотреть в окно, за которым безжалостно светило полуденное солнце.

Конечно же, последнее время она уделяла младшей дочери мало внимания. Но не потому, что была слишком занята — Муся с недавних пор стала от нее отдаляться. Более того, порой создавалось впечатление, что она избегает мать. Разумеется, это было досадно, но с другой стороны, во всем этом не было ничего особенного. Муся повзрослела за последний год, выросла физически, а прежде всего интеллектуально: читает запоем Томаса Манна, Пруста, Цвейга. «Анну Каренину» «проглотила» за одну бессонную ночь. Увы, дочка не любит советскую литературу — она откровенно призналась в сочинении на вольную тему, мотивируя свою нелюбовь тем, что современные советские писатели якобы не умеют писать о любви.

Мария Лукьяновна вздрогнула и спрятала лицо в ладонях.

Она поняла безошибочно, что ее младшая дочка влюбилась.

Звонок застал ее врасплох. Она только что накормила обедом больную мать и уже собралась было с духом позвонить Волоколамовым — больше сил не оставалось жить в неведении, к тому же Мария Лукьяновна придумала повод: она спросит у Веры Афанасьевны, не пришел ли шестой номер «Нового мира». Мария Лукьяновна не смогла подписаться на этот журнал в текущем году, и Волоколамовы любезно давали ей свежие номера.

Она пришла в себя возле калитки. Увидела высокого молодого человека, потом дочь. Открыла щеколду, машинально бросила: «Проходите». Пропустила их вперед. Она шла следом, все больше и больше изумляясь перемене, происшедшей с Мусей. Марии Лукьяновне вряд ли удалось бы выразить словами, в чем эта перемена заключалась. Это была Муся. Но это была не ее дочь Муся.

— Проходите в столовую, — сказала Мария Лукьяновна чужим — слишком низким и спокойным — голосом. Потом поправила перед зеркалом на веранде волосы, застегнула верхнюю пуговицу трикотажной кофточки. — Я сейчас поставлю чайник.

Ей необходимы были эти пять минут, чтоб совладать с собой, осадить внезапно вскипевший гнев, справиться с обидой и болью. А боль была нестерпимой. Она пронзила все существо Марии Лукьяновны в тот момент, когда она увидела, с каким обожанием смотрит дочь на этого высокого подтянутого парня. Мария Лукьяновна поняла в одну секунду, что больше ничего не значит для дочери. Это подействовало на нее убийственно.

Она не спеша достала из буфета чайный сервиз, вазочку с конфетами, печенье. В столовой было слишком чисто и официально. Этой комнатой пользовались только когда приходили гости, а гости у Берестовых собирались не часто.

— Меня зовут Мария Лукьяновна, — сказала она, стараясь глядеть мимо молодого человека. — Я мама Маруси. Вам крепкого чаю?

— Да. Вадим Соколов. — Он встал, наклонил голову. — Извините, что так получилось. Я искренне сожалею о случившемся.

— Нет! Неправда! — У Муси сорвался голос. — Мама, не слушай его! Он ни о чем не сожалеет!

Мария Лукьяновна укоризненно посмотрела на дочку. Та опустила голову, сгорбила спину и вообще вся стала меньше. Но лишь на короткое мгновение.

Она видела, как этот Вадим Соколов крепко сжал руку Муси и нежно улыбнулся ей.

Мария Лукьяновна заставила себя проглотить глоток обжигающе горячего чая и даже откусить уголок печенья. Она вдруг с ужасом заметила, что побелели ее пальцы — на нервной почве подскочил уровень сахара в крови. Она скрывала от всех домашних, кроме Нины, что у нее диабет, и тайком делала уколы инсулина.

— Мамочка, мы с Вадимом полюбили друг друга и стали… возлюбленными, — услыхала она высокий восторженный голос дочери. — Мы очень любим друг друга, мамочка. Мы не сможем жить друг без друга.

— Вы хотите сказать, что… пришли просить руки моей дочери? — поинтересовалась Мария Лукьяновна у Вадима, снова стараясь глядеть мимо него. — Но ведь Марусе еще нет семнадцати лет, она учится в средней школе.

— Ты не так поняла, мама. — Муся вскочила, опрокинув на скатерть свой чай. Отвратительно бурое пятно коснулось своим рваным краем лежавшей на столе правой руки Марии Лукьяновны, и она поспешила убрать ее под стол. — Я… мы пришли сказать тебе, что уезжаем отдыхать на Черное море. На три недели. Да, любимый?

И снова этот искрящийся радостным восторгом взгляд, его ответная — нежная — улыбка.

— Я прошу прощения. — Он достал из кармана рубашки белоснежный носовой платок и накрыл им пятно на скатерти. — Мы хотим просить вашего разрешения… То есть я прошу, чтоб вы отпустили вашу дочь со мной. Поверьте, с ней не случится ничего дурного. Я не отпущу ее от себя ни на шаг.

«Уже случилось! — так и хотелось выкрикнуть Марии Лукьяновне, но она заставила себя молчать. — Случилось то, чего я боялась больше всего на свете».

— Вы хотите сказать, что заберете Марусю с собой просто так, будто она какая-нибудь… — она не осмелилась произнести это слово.

— Молчите! — Он перебил ее решительно, но не грубо. — Я люблю вашу дочь. Она стала для меня… очень дорогим и близким человеком. Самым дорогим и близким.

— Но я вижу вас впервые. Я не знаю, кто вы. Вполне вероятно, что вы обыкновенный распутник, соблазняющий молоденьких девочек. — Голос Марии Лукьяновны даже ей самой казался чужим и грубым. Она ненавидела себя за слова, которые только что сказала. Но она готова была повторить их еще, еще и еще.

— Я вас понимаю. Я сам думал бы точно так же на вашем месте. У меня нет никаких доказательств того, что я, как вы выразились, не распутник, соблазняющий молоденьких девочек. Вы должны поверить мне на слово, Мария Лукьяновна.

— Еще чего! Маруся, сию минуту причешись и переоденься. Ты похожа на панельную…

Она не успела докончить фразу, потому что этот Вадим Соколов вдруг вскочил и схватил ее за руку. Боль была нестерпимо жгучей. Она разрыдалась.

— Мама, мамочка, что с тобой? — слышала она сквозь собственные рыдания удивленный, но отнюдь не сострадательный голос дочери. Она попыталась совладать с ними, но ее начала бить дрожь. Мария Лукьяновна пришла в себя на диване, аккуратно укрытая пледом, увидела над собой бледное и невозмутимо спокойное лицо старшей дочери.

— Где Мария? — одними губами спросила она.

— Она сейчас вернется. Я послала их в аптеку за камфарой и но-шпой. Мама, тебе нельзя вставать. У меня подозрение, что это микро…

— Черт с ним! — Мария Лукьяновна решительным движением спустила на пол ноги и простонала — в груди словно кто-то ворошил раскаленные угли. — Ты не должна была отпускать ее с этим… негодяем.

— Но она вернется через пять минут. Не смей вставать, мама!

Мария Лукьяновна оттолкнула старшую дочь и направилась к окну, с трудом переставляя онемевшие ноги. Она оказалась у окна в тот самый момент, когда у калитки затормозила белая «Волга», из которой выскочила Муся и помчалась к дому, держа в вытянутой руке коробки с лекарствами. Мария Лукьяновна попятилась к дивану. Ею внезапно овладело полное бессилие и равнодушие к тому, что будет.

«Надо написать Василию. Может, он сумеет повлиять на Марию, — думала она, распластав на диване свое тяжелое, словно налитое свинцом тело. — А вообще, какая разница? Я все равно уже потеряла ее, потеряла…»

— Я бы на твоем месте не уезжала. Постарайся взглянуть на себя со стороны — такое впечатление, словно ты сошла с ума. Да, этот твой Вадим очень красивый и обаятельный мужчина. И, мне кажется, очень мужественный. Но одного этого недостаточно. Как ни верти, он солдафон, а у них у всех в мозгах ограничитель. Ну, прочитал в свое время десяток книжек, может, даже сходил пару раз в Большой — среди военных это модно.

— Мы с тобой никогда не были в Большом театре.

— Мы с тобой выросли в интеллигентной семье. В нашем доме всегда звучала серьезная музыка, собирались интересные люди. Твой отец был поэтом.

Муся удивленно посмотрела на сестру.

— Был? Мне кажется, он им и остался.

Нина виновато опустила голову.

— Прости. Само собой вырвалось. Хоть он и подлец, я последнее время поняла, что многое отдала бы за то, чтобы увидеть его, поговорить, просто прижаться к нему. Мне кажется, ты бросилась на этого летчика потому, что тебе с детства не хватало мужской — отцовской — ласки.

— Глупости. Я же не бросалась на других. Вы с мамой всегда хотели, чтобы я подружилась с Эдькой Аникиным. А мы с ним даже ни разу не поцеловались.

— Ну и зря. Тонкий интеллектуальный мальчик. Знает наизусть много стихов, играет на пианино.

— Ну и что?

Муся повернула голову и посмотрела на сестру красными от попавшего в них шампуня глазами.

— А то, что я не хочу, чтобы моя младшая сестренка оказалась на больничной койке в отделении для «февраликов». — Нина зачерпнула из ведра теплой воды и стала лить тонкой струйкой на голову склонившейся над ванной Муси. — Я знаю слишком много примеров безрассудства, кончающегося страшной трагедией.

— Ты вообще слишком много знаешь. Ой, горячо! Разбавь, а? Я не хочу облысеть. Послушай, Нинок, ты дашь мне свою юбку с ромашками и джинсовые шорты?

— О Господи, неужели ты на самом деле собралась ехать с этим типом на море? — Обычно невозмутимая Нина в сердцах плеснула на голову сестры прямо из ведра и грохнула им об пол. — Я думала, что это какая-то комедия.

— Разве я похожа на комедиантку? Нинка, скажи, ну неужели ты мне не веришь? — Муся прижалась к сестре всем телом, по которому сбегали потоки воды от ее мокрых волос. — Ведь я… как выяснилось, ни капли не умею притворяться.

— Тебе-то я верю, а вот ему…

Нина вздохнула и направилась к двери.

— А я бы на твоем месте больше верила ему, чем мне! — Муся схватила махровое полотенце и стала ожесточенно тереть свои густые длинные волосы. — Я еще совсем не знаю себя. Два дня назад я и представить не могла, что со мной может случиться такое. Я не знаю, что случится со мной еще через два дня. А он… он надежный, как утес!

— Какая же ты фантазерка! — Мусе показалось, что сестра посмотрела на нее с завистью. — Я не могу сказать подобного ни о ком из моих хороших знакомых, а ты говоришь о первом встречном.

— Да! Потому что мне послала его судьба. Такой точный и аккуратный во всем, Вадим Соколов вдруг перепутал название улицы. А я в это время оказалась дома, тебя и мамы не было, и мне никто не помешал сделать то, что я сделала!

Муся быстро вытерлась полотенцем и бросила его на пол. У нее было гибкое сильное тело лесной нимфы. Нина часто видела сестру обнаженной. Она казалась ей хрупким недоразвитым подростком. Перемена, произошедшая с Мусей, поразила ее старшую сестру.

— Но ведь он женатик. Ему еще нужно получить развод, а в армии этого не любят. Придется выбирать между тобой и капитанскими погонами. Ты уверена, что Вадим выберет тебя?

— Я сама его выберу! Он от меня никуда не денется. Я буду с ним даже во сне.

Нина неодобрительно покачала головой.

— Ты всегда была такой гордой и неприступной. Я завидовала тебе. Оказалось, ты такая же стелька в их башмаке, как та же Галина. Они не любят, когда мы вешаемся им на шею. Учти это.

— Ты ничего не поняла! Это как… магнит и железо. Вадим сам хочет, чтобы я вешалась ему на шею. Ему это необходимо. И вообще словами этого не объяснить. — Муся схватила с кресла платье и надела его одним быстрым движением. — Такое случается раз в столетие, понимаешь?

— Ты хочешь сказать, что женатики редко приезжают в наш город? — Нина смотрела на сестру насмешливо. — Да мне кажется, он просто кишит ими. Как труп могильными червями. Плюнь — и попадешь в женатика.

Нина смущенно отвернулась. Муся подошла и молча обняла сестру. Она знала: Нина безнадежно влюблена в молодого хирурга из их больницы. Женатого и успевшего заиметь ребенка.

— Настоящая любовь, как и гений, встречается раз в столетие. Горе тому, кто прозевает ее. Тебе она еще встретится, Нинок.

— Ну, с меня, пожалуй, хватит. — Сестра уже успела совладать с собой, и ее лицо приняло безмятежное выражение. — Можешь взять мой японский купальник и голубое пончо. У моря прохладные ночи. Хотя ты, скорее всего, этого не заметишь.

Сестры постояли с полминуты обнявшись. Муся первая разжала руки. Она заметалась по комнате, на ходу швыряя в сумку вещи. Казалось, что она исполняет ритуальный танец.

— Мама потом все поймет. И, может быть, простит. Это если он на самом деле женится на тебе. А вообще-то она права, и я не должна была брать твою сторону, — тихо проговорила Нина и села на стул возле двери, чтобы не мешать Мусиным лихорадочным сборам. — Но я бы сама на твоем месте… Нет, я бы так не смогла. Вениамин мне предлагал. Он очень хочет этого. Но я считаю, в данной ситуации это унизительно. Представляешь, что скажет мама, если вдруг узнает?

— Представляю, — машинально бросила Муся, ни на секунду не прерывая своего стремительного танца.

— Она найдет такие слова, что я на самом деле почувствую себя грязной и падшей. А я не могу себя ненавидеть. Господи, ну почему мы всегда боимся того, что скажет мама?..

Муся ничего не сказала. Ее движения становились все медленней и медленней. Наконец она замерла посреди комнаты и, глядя на сестру большими блестящими глазами, прошептала:

— Потому что она никогда не любила. Я теперь это знаю наверняка.

— Но она утверждает, что была влюблена в отца, пока не узнала о его измене. Она сказала, что была на грани самоубийства и не сделала этого только из-за нас. Муська, послушай, а ты знаешь, что нужно делать, чтобы не забеременеть? Гормональные тебе пить рано, а потому ты должна…

— Но я хочу забеременеть. Я очень хочу забеременеть от Вадима.

Нина замахала обеими руками.

— Не дури. Таким образом ты только потеряешь его. Дети привязывают мужиков не больше, чем общие кастрюли и унитаз. Так выражается наша главврач.

— Но я не собираюсь его привязывать. Он уже мой, понимаешь?

— Да, конечно. — Нина весьма двусмысленно хмыкнула. — Так вот, послушай старшую сестру и, по крайней мере, запомни дату, когда у тебя начинаются месячные. Хоть это и ненадежно, но все-таки лучше, чем вслепую. К тому же нужно спринцеваться после каждого сношения. Я дам тебе лимонную кислоту и…

Муся подскочила к окну и отогнула штору.

В ту же секунду у калитки застыла белая «Волга».

— Нет, я не имею права поселить вас в одном номере. Тем более в таком фешенебельном отеле, как наш. Была бы у вас хотя бы одна фамилия.

Лицо администраторши за стойкой, заставленной вазами с гладиолусами, было непроницаемо бесстрастным.

— Но мы же не виноваты, что у нас разные отцы, — сказала Муся и попыталась улыбнуться администраторше.

— Девушка, у нас есть правило, согласно которому лица разного пола, не состоящие в близком родстве, не могут быть помещены в один номер. Ревизии бывают через день и каждый день. Я не хочу потерять из-за вас работу.

— Что мы должны сделать для того, чтобы вы поверили, что мы родные брат и сестра?

Муся снова улыбнулась этой твердокаменной тетке и даже подмигнула ей.

— Представьте ваши метрики. Или на худой конец справку из домоуправления о том, что вы на самом деле являетесь братом и сестрой.

— Послушайте, красавица, а у вас не найдется для меня койки в каком-нибудь густонаселенном муравейнике? — поинтересовался Вадим, тихонько отстраняя от окошка Мусю.

— У нас пятизвездочный отель, а не какая-то ночлежка вроде «Кавказа» или «Восхода», — администраторша обиженно поджала губы. — Молодой человек, вы могли бы заранее заказать два номера, но вы почему-то заказали один, к тому же одноместный. Как вам должно быть известно, мы обычно удовлетворяем брони Министерства обороны.

— Дело в том, что сестра собралась в самый последний момент.

— Ну да, я выиграла у него эту поездку в карты. Вы любите играть в очко? — Муся хихикнула и просунула голову под стеклянную арку окошка.

— А почему бы вам не обратиться в частный сектор? — посоветовала администраторша. — Я могу помочь вам подыскать вполне приличную комнату с плитой и прочими удобствами. У нас довольно дешевый рынок. Это обошлось бы вам как минимум в два раза дешевле, чем проживание в нашей гостинице.

— Нет, красавица, тебе все-таки придется сделать так, как скажу я. — Вадим достал из внутреннего кармана пиджака тоненькую книжицу, похожую на комсомольский билет, и предъявил ее в развернутом виде администраторше. Ее лицо в одно мгновение приняло благожелательное и даже подобострастное выражение.

— Могли бы сделать это с самого начала. Люкс не желаете?

— Желаем люкс. — Вадим обнял Мусю за плечи и крепко прижал к себе. — Ай-яй-яй, а ведь мы с сестренкой так похожи, верно? Ну, а что касается справки о родстве, то ее можно купить за четвертной в ближайшем отделении милиции. Увы, не в моих правилах способствовать коррупции в правоохранительных органах. Интересно, а если, как вы сказали, появится ревизор, что вы ему про нас наплетете?

Администраторша беспокойно поерзала и опустила тяжелые темно-сиреневые веки. Потом хлопнула ими несколько раз и сказала:

— В нашем отеле на подобные вещи смотрят сквозь пальцы — летом тут живет много иностранцев, большинство из них отнюдь не семейные пары. Правда, для советских людей существуют отдельные правила проживания, а также оплаты, но их далеко не всегда соблюдают. Как говорится, все мы люди и человеки.

— И сколько стоит подобная поблажка?

— Вы понимаете, это придумали задолго до того, как я поступила сюда работать.

Администраторша нервно облизнула губы.

— Понимаю. И все-таки я бы хотел это знать.

— Пятьдесят. Мне достается пятая часть. Я самое незначительное звено в этой цепочке, — она вымученно улыбнулась. — Люкс выходит на море. Вам повезло: его забронировал Валерий Леонтьев, но полчаса назад мы получили от него телеграмму с отказом. — Она лгала с наглым вдохновением. — Желаю хорошо провести время. — Администраторша протянула ключ и два пропуска. — Кстати, товарищ Соколов, я почти уверена в том, что уже имела честь видеть вас, — не без ехидства заметила она. — Кажется, это было в прошлом июле, а?

— Да, я у вас не в первый раз.

Он достал сигареты и закурил, и Муся, почувствовав, что ему не по себе, крепко обняла его за пояс.

— Мария-Елена, я должен сделать тебе одно очень серьезное признание, — сказал Вадим, распахивая перед Мусей дверь люкса. — Сейчас мы закажем ужин и что-нибудь выпить. Ты пьешь шампанское?

— Мама не разрешает. Но я, конечно, уже попробовала.

— Тогда мы закажем пива. Хотя я, наверное, закажу себе сто, нет, двести грамм коньяка. В первый и в последний раз. Слышишь, Мария-Елена?

Он снял трубку, сделал заказ. Потом встал и заходил по комнате, застланной пушистым паласом цвета грязной морской волны.

— Мария-Елена, я на самом деле был здесь в прошлом июле. И не один, а с девушкой. Правда, мы жили в разных номерах, но это не меняет сути дела, верно?

Она не спускала с него глаз. Она страшилась каждого нового слова, готового сорваться с его губ. Но она знала, что не должна пропустить ни единого. От этого, казалось, зависела вся ее жизнь.

— Рано или поздно я сказал бы тебе об этом сам. Обязательно бы сказал. Пойми, я не собираюсь перед тобой оправдываться и говорить, что я в ту пору еще не знал тебя. Хотя в ту пору я на самом деле не знал, что на свете может существовать такая удивительная девушка, как ты, Мария-Елена. Если бы мне сказали об этом, я бы просто не поверил, понимаешь? Ну, а с той девушкой — ее зовут Надя — нас связывала только постель, хоть она и замечательно добрая девчонка. Я три с половиной месяца жил на казарменном положении. Разумеется, это не оправдание. У меня и после Нади была девушка. Но почему-то в этот раз я не захотел взять ее на море. Возможно, потому, что предчувствовал встречу с тобой. Ах, Мария-Елена, ты правильно сделаешь, если осудишь меня.

— Но мне этого совсем не хочется. Хоть я и ревную тебя ко всем девушкам, которые у тебя были. — Она вздохнула и отвернулась. — Не представляешь, как мне больно и обидно, что это была не я. Но я с этим справлюсь. Уже, считай, справилась. Я даже прощаю тебе девушек, которые у тебя будут. Честное слово, прощаю.

— Нет, Мария-Елена, этого ты не можешь сделать. — Он опустился на колени перед диваном, на котором сидела Муся, скользнул ладонями по ее прекрасным золотисто-каштановым волосам, мягко струящимся на плечи и грудь. — Я не позволяю тебе делать этого, слышишь? Если меня вдруг попутает бес и я начну интересоваться какой-нибудь другой женщиной, ты просто брось меня и уйди к другому.

— Нет. Нет.

Муся отвернулась и смахнула слезинку.

— Почему ты плачешь, Мария-Елена? Я тебя обидел? Прости, моя самая любимая девочка.

— Мне сейчас так хорошо. Но это всего лишь три недели. Они, я знаю, пролетят, как три часа. А что будет потом? Как мне жить потом?

Раздался стук в дверь, и официант вкатил в комнату тележку с едой и цветами. Пока он накрывал на стол, Муся пошла в ванную умыться и расчесать волосы. Ей не понравилось собственное отражение в зеркале, хотя девушка в нем была очень красива. У нее было какое-то странное выражение глаз. Незнакомое, даже чужое. Словно то, что было в них всегда, куда-то делось, испугавшись их лихорадочного блеска. Муся любила свои глаза. За ту загадочность, которую они в себе таили. Ей казалось, эта загадочность роднила ее с лесными девами Мицкевича, воспетыми Гейне русалками Рейна, с царицей Тамарой Лермонтова… Когда-то совсем недавно она чувствовала себя почти их сестрой. И вот теперь…

«Что теперь? — мысленно спросила себя она. Сама же и ответила: — Теперь я отдала всю себя мужчине. Стала его рабой, тенью и всем, чем он захочет. Но ты ведь его любишь, правда, Мария-Елена? Почему же тебе хочется плакать?..»

Мария Лукьяновна лежала в двухместной палате обкомовской больницы в отделении интенсивной терапии. Собственно говоря, ее должны были положить в неврологию — она страдала жесточайшей бессонницей, пребывала в депрессии, часто и подолгу плакала. Но Мария Лукьяновна сумела упросить главврача, чтобы ее положили в отделение интенсивной терапии. Ведь неврология — это почти что психушка. Узнают рано или поздно в школе, а потом и во всем городе. Несмываемое пятно останется на всю жизнь.

Хорошо, что главврач была ее школьной подругой, а потому и выписка из истории болезни получится довольно безобидной: гипертонический криз, ишемия и прочий набор обычных болезней, которыми страдает подавляющее большинство людей ее возраста.

Соседкой ее по палате оказалась семидесятишестилетняя мать Веры Афанасьевны Волоколамовой. Разумеется, это обстоятельство в некоторой степени осложняло ситуацию, ибо Марии Лукьяновне приходилось каждую секунду быть начеку и держать себя в руках. Но что ей оставалось делать? Не могла же она попросить ту же Зинаиду Сергеевну, свою школьную подругу, перевести ее в другую палату? Конечно, не могла. Волоколамова наверняка бы на нее обиделась.

— Маруся уехала к отцу в Астрахань, — пояснила Мария Лукьяновна Волоколамовой-дочери, пришедшей проведать больную мать. — Для меня было такой неожиданностью, что в Берестове наконец-то заговорили отцовские чувства. Вы себе представить не можете, как Маруся обрадовалась. Я счастлива за них обоих.

— А я, признаться, больше всего счастлива за нашу Мусеньку, — с готовностью подхватила Вера Афанасьевна. — Все-таки отец есть отец, что бы ни произошло в свое время между ним и вами. Трещина в семейных отношениях, как правило, в первую очередь затрагивает ребенка. Тем более что некоторые матери настраивают детей против отцов. Ну, да к вам, Мариечка Лукьяновна, это ни в коей степени не относится. Вы у нас такая мудрая и справедливая.

Красивыми ловкими движениями хорошо ухоженных пальцев Вера Афанасьевна очистила апельсин, аккуратно разломила его на две части и протянула половинку Марии Лукьяновне. После апельсинов Марию Лукьяновну всегда мучила изжога, но она не могла обидеть Веру Афанасьевну.

— Думаю, она погостит у него недели две, не больше, — рассуждала Мария Лукьяновна, в прямом смысле слова давясь кисло-горьким апельсином. — А там, кто ее знает. Он обещал привезти Марусю назад.

— Василий Семенович приезжал на машине? — живо поинтересовалась Вера Афанасьевна.

Мария Лукьяновна насторожилась, поскольку в вопросе Волоколамовой ей почудился подвох. Ну да, конечно же, Мусю и этого… распутника видел кто-то из знакомых. Не мог не видеть — хоть в их городе и проживает почти полмиллиона человек, все равно здесь, как в деревне, все слишком много знают друг про друга.

— На белой «Волге». — Мария Лукьяновна сделала вид, что поперхнулась и громко закашлялась. Дело в том, что ложь всегда давалась ей с большим трудом. К тому же, солгав, она покрывалась чем-то вроде крапивницы. Сейчас она ужаснулась тому, что в дальнейшем ей придется тяжело. — Берестов издал в Москве сборник стихов, — едва слышно добавила она.

— Как интересно! — воскликнула Вера Афанасьевна. — Дадите почитать?

— Разумеется. Я позвоню Мусе и попрошу, чтобы она обязательно привезла книгу.

— Передайте ей привет от меня и Настены. Мусенька так внезапно уехала, что Настена даже обиделась на нее. Ну да, она ведь не знала, в чем дело. Дочка очень скучает по Мусеньке. Последнее время они почти не разлучались. Мариечка Лукьяновна, может, вы дадите мне Мусенькин телефон, и Настена ей позвонит?

— Я скажу Мусе, чтобы она позвонила ва-шей дочери. Кстати, она сама должна была догадаться это сделать. Хорошенько ее отругаю.

— Ну что вы, Мариечка Лукьяновна. У девочки такая радость. Зачем ее омрачать? Я расскажу Настене, как было дело, и она все поймет. Настена чуткий и добрый ребенок, правда же? Вы сами говорили мне, Мариечка Лукьяновна, что у Настены золотая душа. Между прочим, у вашей Мусеньки тоже. Сколько же лет прошло с тех пор, как Василий Семенович уехал из нашего города?

— Восемь, — буркнула Мария Лукьяновна и потянулась за бутылкой с боржоми на тумбочке. Во рту пересохло так, что язык цеплялся за верхнее небо и зубы. Проклятые нервы. Никакие лекарства не помогают.

— Простите мою нескромность, Мариечка Лукьяновна, но мне ужасно интересно знать все, что касается вашей семьи, а тем более Мусечки. Что, Берестов женился или все еще надеется на то, что вы его простите?

— Он женился. — Мария Лукьяновна заметила, как начали белеть пальцы. Так было всегда, стоило ей вспомнить о существовании Берестова. Старые обиды беспощадным огнем палили ее душу. — У него родился сын. Поверьте, я рада за него всей душой.

Она залпом проглотила полный стакан боржоми, легла и уставилась в потолок. Скорей бы начался вечерний обход. Врачи не разрешают посетителям находиться в палате в это время. Таков приказ Зинаиды Сергеевны. И никаких поблажек для жен сильных мира сего. Увы, до обхода оставалось еще целых сорок пять минут, о чем говорили ленивые стрелки часов над дверью.

— Я была в этом абсолютно уверена. Вы святой человек, Мариечка Лукьяновна. А вот я бы на вашем месте рвала и метала. Если бы мой Петюнчик ушел к другой, я бы ежесекундно желала им обоим всяких болезней, бед и прочих напастей. Даже бы, наверное, побежала к ворожее, хотя, признаться, не верю в эту белиберду. А вы, Мариечка Лукьяновна, верите?

— Нет, — глухо ответила та и вспомнила, как после ухода Берестова несколько раз тайком от всех посещала бабку, которая занималась наказанием неверных мужей, жен и так далее. Бабка заставляла ее лепить из горячего воска фигурку, которая символизировала Берестова. Потом ворожея давала ей раскаленные на огне иголки, и Мария Лукьяновна с ожесточением вонзала их в печень Берестова, в его сердце, мозг. Впоследствии до нее дошли слухи, что Берестов перенес тяжелую операцию и чуть не умер. Но это были всего лишь слухи. Тем более что алименты на детей он платил исправно. — Если бы даже и верила, ни за что бы не пошла. Я считаю, это низко и подло.

— Вы совершенно правы, Мариечка Лукьяновна. — Вера Афанасьевна звонко рассмеялась. — А вот я, представьте себе, была у такой ворожеи. Только не осуждайте меня слишком строго, ладно? Мариечка Лукьяновна, ну, пожалуйста, не осуждайте. Мне так хочется исповедаться вам в своем давнем грехе и получить отпущение. В Бога я верить не могу — Петюнчика попрут с работы, так что, миленькая Мариечка Лукьяновна, придется вам взять на себя роль исповедника.

— Ну вряд ли я сгожусь. Я далеко не так безгрешна, как вам кажется, Вера Афанасьевна.

— Нет, нет, вы абсолютно безгрешны. Знали бы вы, что говорят о вас в городе. Да вы, вероятно, знаете.

— А что говорят? — не без испуга спросила Мария Лукьяновна, но тут же вспомнила, что о постыдном поступке дочери пока никто не знает, и успокоилась.

— Тащит на своих плечах весь дом. Двух замечательных девочек вырастила. Больную мать содержит в любви и заботе. Сад развела райский. Ну и прочие мелочи: готова снять с себя последнюю рубашку и отдать страждущему. Словом, вы, Мариечка Лукьяновна, настоящая русская женщина с большой буквы. О таких, как вы, писали Некрасов с Толстым и все остальные русские классики.

— Я такая же, как и все. Ничуть не лучше и не хуже.

— Ну, это вы бросьте, Мариечка Лукьяновна. Тем более что вам все равно не отвертеться от моей исповеди. Скажите откровенно, я не очень утомляю вас своей болтовней?

— Что вы, Вера Афанасьевна. Я так рада побыть в вашем обществе.

— Тогда слушайте меня внимательно. — Вера Афанасьевна привстала и расправила свою гофрированную юбку, поправила оборки на открытой красной кофточке. Ей было за сорок, но она все еще продолжала изображать из себя молоденькую девушку, хоть и была грузновата. «Как ни странно, но ей это идет, — подумала Мария Лукьяновна. — Наверное, потому, что Волоколамова искренне добра и бесхитростна».

— Когда Настене было три годика, мой Петюнчик увлекся актрисочкой из местной оперетты. Вы должны помнить ее — Малахова. Изабелла Малахова. Помните, Мариечка Лукьяновна?

Мария Лукьяновна кивнула из вежливости. Она не любила оперетту как жанр и никогда не была в местном театре.

— Так вот, мой Петюнчик сначала таскал туда меня, тем более что я обожаю всяких «Сильв», «Мариц», «Принцесс цирков». Современные же оперетты просто не перевариваю. Раз мы с ним сходили на «Черемушки», потом еще на какую-то ахинею, где по сцене скакали девицы в брезентовых комбинезонах и мужики в резиновых сапогах и шахтерских касках. Тут я сказала Петюнчику: «Ну, дорогой-любимый, с меня хватит. Сам иди, если хочешь». Он и пошел. Раз, два, десять, пятнадцать. Я тогда была такой дурехой. Думала: Петюнчику полезно отвлечься от его пыльной работенки — он в ту пору был освобожденным парторгом на цементном заводе. Я даже радовалась за моего Петюнчика, пока Райка Черемисина, пардон, Раиса Никифоровна, не сказала мне: «Подружка, натяни вожжи, иначе твой жеребец выскочит из загона и умчится в степь». Вы же знаете, какая хохмачка наша Раиса Никифоровна.

И снова Мария Лукьяновна кивнула, хоть и не была знакома лично с женой первого секретаря обкома Раисой Никифоровной Черемисиной.

— А у моего Петюнчика и этой Изабеллы Малаховой к тому времени дело зашло далековато, — продолжала свой рассказ Вера Афанасьевна. — Кто-то из наших общих знакомых видел их вместе в ресторане, кто-то на пристани. Рабочий день у Петюнчика был и тогда ненормированный, так что проверить, где он был, невозможно. Но я проверила, Мариечка Лукьяновна, уж будьте спокойны. — Глаза Веры Афанасьевны блеснули озорно и совсем не хищно. В следующую секунду она расхохоталась безудержно-весело и слишком громко для больничной палаты. И чуть не упала со стула.

— Ой, не могу, как вспомню… — Она смеялась до слез. — Мамуля, скажи, а ведь даже ты меня не узнала в том костюме, помнишь? Короче говоря, я нарядилась мальчишкой. Я тогда была как щепка — что спереди, что сзади. А выглядела так молодо, что билетерша не хотела пускать меня на вечерний спектакль. Но я прошмыгнула, когда она продавала программки. Села в амфитеатр. Как раз напротив той ложи, где обычно мы с Петюнчиком сидим. Погасили свет, занавес дали, а Петюнчика все нет и нет. Уже и эта кобылка на сцену выпорхнула, стала ноги выше потолка задирать. Я пригляделась в бинокль и вижу, что она смотрит не на ложу, а куда-то в середину партера. Ну я туда и навела окуляры. Ой, Мариечка Лукьяновна, ну и хохот меня взял — сидит мой Петюнчик в третьем ряду. Не Петюнчик, а какой-то цыган или купец старорежимный. Борода у него черная, клокастая, парик косматый. И это бы еще полбеды. — Вера Афанасьевна громко прыснула, достала из сумки платочек, прижала к щедро накрашенным глазам. — Пиджак на моем Петюнчике в белую и черную клетку. Помните, стиляги носили такие в пятидесятые годы? И где только он смог такой оторвать? Верите, Мариечка Лукьяновна, со мной от смеха истерика случилась. На меня со всех сторон зашикали, кто-то хулиганом обозвал. Я кое-как высидела первое действие, потом за кулисы рванула, притаилась за каким-то пыльным бутафорским не то шкафом, не то комодом и жду. Мариечка Лукьяновна, вы не очень утомились? А то так и скажите. Я не обижусь.

— Я вас слушаю, — машинально сказала Мария Лукьяновна.

Она на самом деле слушала Волоколамову, хоть ей было неинтересно. Дело в том, что у Марии Лукьяновны была развита привычка слушать. Одному Богу известно, каких трудов ей стоило выработать ее.

Вера Афанасьевна встала, покачиваясь на высоких каблуках, внезапно нетерпеливым движением скинула босоножки, оставшись босиком. Мария Лукьяновна невольно обратила внимание, что у нее очень некрасивые ступни и искривленные пальцы. Это открытие доставило ей некоторое удовлетворение — она не любила близких к совершенству людей, она их попросту боялась. Физический дефект способен даже Бога приравнять к простому смертному, думала она. В то же время где-то в глубине души Мария Лукьяновна пожалела Веру Афанасьевну — она сама периодически страдала от приступов подагры. Она знала на собственной шкуре, что это далеко не шуточная болезнь.

— Сижу я, значит, за этим картонным шкафом и вижу, как мой Петюнчик спешит мимо меня с большим букетом ранних фиалок, который предусмотрительно завернул в газету «Правда». Остановился возле кулисы, ждет, пока его пассия откланяется. Наконец она выбежала со сцены и с размаху кинулась Петюнчику на шею.

«Ты настоящий цыганский барон, мой слоненок, мой маленький жеребчик, мой любимый Казанова!» — воскликнула она, целуя его прямо в губы.

Петюнчик стоял и улыбался как настоящий болванчик. Потом она обняла его и увела в свою уборную. Тут я вспомнила, что моя Настена сидит одна-одинешенька — мама гриппом заболела и временно жила у сестры. Я схватила такси и помчалась домой. Что с вами, Мариечка Лукьяновна? У вас что-то заболело? — встревоженно осведомилась Вера Афанасьевна.

— Нет-нет. Просто я подумала о том, что поступила бы на вашем месте иначе. Я бы такой скандал закатила. Терпеть не могу, когда меня обманывают, предают, делают из меня посмешище.

Мария Лукьяновна почувствовала, что ей мало воздуха, и схватилась за грудь. Она невольно вспомнила, как долго и нагло обманывал ее Берестов, разыгрывая из себя верного любящего супруга.

— Мариечка Лукьяновна, но ведь Петюнчика прогнали бы с работы, если бы я закатила скандал. Да и из партии, наверное бы, выгнали. Что вы, разве я враг собственному мужу?

— Но ведь он вас так бессовестно обманывал. Это… это возмутительно. Такое невозможно простить.

Вера Афанасьевна смотрела на нее с удивлением и жалостью.

— Простить возможно все, Мариечка Лукьяновна. Мне мама с детства это твердит. Простишь — и на душе легко становится. А когда злишься… — Вера Афанасьевна тряхнула своими блестящими кудряшками и усмехнулась. — Увы, я тогда была молодая и совсем глупенькая. Я рассказала обо всем подружке, и та потащила меня к ворожее. Ой, Мариечка Лукьяновна, только не смотрите на меня такими осуждающими глазами. Я знаю, что я темная, необразованная женщина. Но я стараюсь, я тянусь к свету, в последнее время много читаю. Ну, наверное, не так много, как вы. Мне другой раз хочется с Настеной поболтать и похохотать. Они, когда с Мусей соберутся, всегда меня зовут. Втроем хохочем над всякой ерундой. Мариечка Лукьяновна, а вы, наверное, и не знаете, что в нашем городе знаменитая ворожея живет. Ведь не знаете, верно? К этой бабуле даже из Москвы и Ленинграда приезжают. Разумеется, женщины в основном. Хотя, говорят, и мужчины тоже.

Ну так вот, эта бабуля заставила меня рассказать все как на духу, — продолжала Вера Афанасьевна, усевшись верхом на стул, который придвинула к кровати Марии Лукьяновны. — Потом попросила фотографии.

«Я не могу заставить твоего мужа бросить ту женщину, — сказала она. — У нее очень сильная воля, и она мне не подчинится. Но я могу напустить на нее всякие хвори. Твой муж сам ее бросит — мужчины всегда бросают больных любовниц».

Бабуля сунула мне кусок горячего воска и заставила вылепить куклу, которую мы назвали Изабеллой. Потом она протянула мне длинную раскаленную булавку и сказала: «Вонзай ей в живот. Пускай она заболеет по-женски. Мужчины брезгуют такими женщинами. Это надо делать вот так».

Бабуля взяла другую булавку и резко воткнула ее в лежавший перед нею кусок застывшего воска.

Я зажмурила глаза и сделала, как она велела. И взвыла от боли — я промазала, булавка вонзилась мне в ладонь. У меня началась истерика, и ворожее пришлось накинуть мне на голову черный платок. Когда я затихла, она сказала: «Убирайся и больше никогда ко мне не приходи. Муж твой прав, что спутался с той женщиной — ты настоящая тряпка. Ни гордости у тебя нет, ни достоинства. Таким, как ты, нужно затворяться в монастыре».

Мария Лукьяновна случайно обратила внимание на выражение лица Веры Афанасьевны — оно у нее было серьезное и даже печальное. «Странная женщина, — пронеслось в ее голове. — Муж занимает такой высокий пост в городе, а она ворошит грязное белье. Да если кто-то узнает…»

— Бедная Изабелла все-таки загремела в больницу. И очень скоро, — прервал ее размышления голос Веры Афанасьевны. — С внематочной беременностью. Ей вырезали все женские органы, и Петюнчик ее бросил.

— Бог наказал, — вырвалось у Марии Лукьяновны.

— Что вы. Это я во всем виновата. Я по сей день не могу простить себя за это. Я бегала к ней в больницу тайком от Петюнчика. Беллочка оказалась такой душевной и всеми заброшенной. Бедняжка.

— Ну, я совсем не могу вас понять, дорогая Вера Афанасьевна. Ведь эта… негодяйка хотела разрушить вашу семью.

— Нет, Мариечка Лукьяновна. Просто она без памяти влюбилась в моего Петюнчика. Он у меня такой ласковый, такой нежный. Редкий мужчина.

— И вы простили ему эту… историю?

— Ну да. Собственно говоря, особо нечего было прощать. Ведь у Петюнчика и в мыслях не было бросать нас с Настеной и жениться на этой Изабелле Малаховой. Ну, во-первых, в таком случае для него бы навсегда закрылись все двери высших эшелонов власти, а во-вторых, он к нам с Настеной по-настоящему привязан. Изабелла призналась мне, что он с самого начала их знакомства говорил, что дороже жены и дочери у него нет на свете людей. Мариечка Лукьяновна, так вы думаете, я не виновата в том, что случилось с Изабеллой Малаховой?

— Я не верю гадалкам и ворожеям. К тому же считаю, человек должен сам распоряжаться своей судьбой, а не прибегать к помощи посторонних людей. Я всегда все решала и делала сама.

Она вздохнула и посмотрела украдкой на часы. До обхода осталось десять минут.

— Вы сильная. И очень мужественная. Мусенька вся в вас. Очень целеустремленная и самостоятельная девочка. Не то что моя Настена. Пожалуйста, передайте ей, что нам ее очень не хватает.

— Мария-Елена, с этим делом нам придется повременить. Ты слышишь меня, моя девочка?

Вадим поднял ее над собой на вытянутых руках. Он сделал это не без усилия над собой — оргазм достиг той точки, когда владеть собой почти невозможно.

— Почему?

Он положил ее рядом, накрыл ладонью горячее трепещущее лоно.

— Ты сама еще ребенок. Я хочу сперва вынянчить тебя, а уж потом мы будем вместе растить наших детей.

— Разве у тебя не хватит сил нянчить нас обоих?

Она коснулась рукой его груди, скользнула ниже. При этом пальцы Муси делали такие движения, словно она пыталась что-то слепить из его плоти.

— У меня много сил, Мария-Елена. Но я бы хотел их все отдать тебе.

— Какой ты эгоист. — Она весело и задорно рассмеялась. — И все равно я сумею тебя уговорить. У нас родится сын. Он будет похож на тебя как двойник. Он и будет твоим двойником. Он заменит мне тебя, когда ты поднимешься в небо. Хотя тебя, наверное, никто не сможет заменить.

— Мария-Елена, ты совсем ничего не ешь. Я очень тревожусь за тебя. В чем дело?

Ее рука теперь ласкала низ его живота. У него было ощущение, будто ее нежные пальцы проникают внутрь и делают там что-то невообразимо приятное. У него было немало женщин, среди них встречались и довольно искушенные в любовных ласках. Но эта невинная неопытная девчонка превосходила их всех своим умением не просто возбудить, а еще и удовлетворить в нем желание.

— Я сыта. Как ты не можешь понять, что я сыта? Ты каждую секунду кормишь меня любовью. Ты просто пичкаешь меня ею. Я скоро превращусь в одну любовь.

Он протянул руку и взял с тумбочки тарелку с крабами. Она съела два малюсеньких ломтика и закрыла рот ладонями. Потом он заставил ее выпить полстакана ананасового сока.

— Девочка моя, я за тебя отвечаю.

— Перед кем?

Она наморщила лоб, вспомнив мать. Ей с трудом удалось отогнать от себя это воспоминание.

— Перед всем мирозданием. Разве тебе не известно, что боги поручили мне заботу о тебе?

Она оживилась.

— Какие боги? Расскажи мне о них.

— Слушай же. — Он осторожно просунул руку под ее теплые мягкие волосы, обнял за шею, прижал ее макушку к своей щеке. Она вытянулась как струна, напряглась, впечаталась в его бедро своим прохладным упругим животом и, расслабившись внезапно, словно окутала его со всех сторон своей душистой излучающей любовь плотью.

— Артемида сказала мне: Мария-Елена приходится мне самой любимой кузиной. У Марии-Елены ужасно длинные ноги, и она всегда обгоняла меня, когда мы с ней бегали по утренним лугам. Я очень люблю Марию-Елену и скучаю по ней. Если ты посмеешь обидеть ее, я натравлю на тебя всех диких оленей и косуль.

— Я тоже люблю тебя, Артемида, слышишь? — Муся послала воздушный поцелуй висевшей на стене картине, изображавшей девушку в хитоне в окружении оленей. — Он не обидит меня, не бойся.

— Потом слово взял Аполлон, — продолжал Вадим, задумчиво лаская Мусину грудь.

— Мой самый любимый после тебя бог, — прошептала она. — Вы с ним родственники?

— Весьма отдаленные. Но мы всегда были в прекрасных отношениях. Правда, однажды мы с ним крепко поспорили. Дело в том, что Аполлон утверждает, будто после Моцарта музыка потеряла благозвучие и превратилась в грохот и шум.

— О, я тоже так думаю. А ты?

— Я сказал Аполлону, что люблю Чайковского. Особенно его балетную музыку. Я часто занимаюсь гимнастикой под «Щелкунчика» и «Спящую красавицу».

— И что ответил тебе Аполлон? — серьезно спросила Муся.

— Он считает Чайковского слишком сентиментальным. Он говорит, его музыка размягчает душу и вселяет в нее дисгармонию. А душа человека должна быть гармонична, как музыка Моцарта.

Муся захлопала в ладоши и стала покрывать грудь Вадима поцелуями.

— А что Аполлон сказал про меня? Только говори правду, слышишь?

— Мой троюродный племянник Аполлон сказал, что ему очень нравится, как ты поешь и танцуешь. Он всегда любуется тобой и просит своих верных муз аккомпанировать тебе на эоловых арфах. Еще он сказал…

— Откуда ты знаешь, что я пою и танцую?

Муся вскочила и села в кровати, задумчиво обхватив руками свои загорелые коленки.

— Мне сказал об этом бог Аполлон, мой троюродный племянник.

— Нет, мне нужна вся правда.

— Ты пела во сне, Мария-Елена.

— Что я пела?

— Я не знаю, как называется эта песенка. Но я видел фильм, откуда она. Там играет Мэрилин Монро и Джек Леммон. Помнишь, они переодеваются в женщин и наяривают в джазе?

Муся вскочила, завернулась в простыню, которую завязала узлом на плече. Ее узкие бедра плавно вращались в такт ее пению. Руками она вытворяла что-то невообразимое — они все время были возле ее груди, но в то же время жили отдельной жизнью.

I want be loved by you just you

Nobody else but you,

I want be kissed by you

Ta-ta-ta-ta-ta [1].

Я это пела?

Он смотрел на нее восхищенными глазами.

— Как здорово, Мария-Елена. Еще лучше, чем в том фильме. Господи, а ведь ты очень похожа на Мэрилин Монро.

— Глупости. Она коротышка и толстенькая. Правда, она мне очень нравится.

— Ты поразительно похожа на нее. Не лицом, а чем-то другим. Наверное, своей естественностью. Ты удивительно естественная девушка, Мария-Елена.

— И что еще сказал тебе Аполлон? — спросила Муся, когда они снова лежали в постели, прижавшись друг к другу.

— Он сказал, что я должен оберегать тебя от тебя самой.

— Чепуха. Не мог Аполлон сказать такую глупость. Это ты сам придумал.

— Нет, Мария-Елена, у меня бы не хватило мудрости на такую мысль.

— Серьезно? — Она задумчиво прикусила губу. — Но как ты сможешь охранять меня от меня самой? Это какая-то абракадабра. Ты никак не сможешь сделать это, правда?

— Смогу, Мария-Елена. Тем более что я поклялся Аполлону защищать тебя. Я не позволю тебе сделать то, что причинит тебе вред, нанесет рану, поняла? Ведь со стороны иногда бывает видней. Хотя я, очевидно, никогда не сумею посмотреть на тебя со стороны.

После купания Муся снова завела разговор о ребенке, и тогда Вадим подхватил ее на руки, подкинул несколько раз в воздух и сказал, прижав к себе:

— Он у нас родится тогда, когда солнце нашей любви будет в зените. Сейчас оно только взошло и его лучи греют слабо, так что наш малыш будет постоянно мерзнуть.

— Но он сгорит, когда солнце окажется в зените. Я боюсь, он сгорит в одну секунду.

— Не бойся ничего, Мария-Елена. Пока жив я — а я буду жив всегда, — ничего дурного с тобой случиться не может, поняла? А сейчас давай наденем на себя все самое красивое и отправимся в тот ресторан на берегу. Я хочу танцевать с тобой до утра под шорох луны и сияние волн. Я еще ни с кем не танцевал этот волшебный танец.

Муся была абсолютно трезвой, хоть и выпила два или даже три бокала шампанского. А вот Вадим напился. Встретил в ресторане друга, и они помянули недавно погибшего товарища. Это случилось уже после того, как они станцевали лунный танец, за который Мусе вручили большого плюшевого медвежонка. Она солировала в этом танце. Ее попросили станцевать еще — Вадим, его друг и все остальные. Она увлеклась. За эти несколько минут Вадим успел напиться.

Она с трудом довела его до номера. Он клялся ей в любви, клал голову на плечо, а то вдруг отстранялся и смотрел на нее, как ей казалось, абсолютно трезвыми и чужими глазами.

— Что ты здесь делаешь, девочка? — спросил он, когда они поднимались в лифте. — Не пора ли тебе снова сесть за парту и открыть сказку с картинками, которую ты не дочитала? Помнишь, принц в ней оказался не настоящим, а оловянным или деревянным, я уже подзабыл. Глупенькая девочка положила свою любимую игрушку под подушку, и ей приснился сон… Мария-Елена, тебе нравится этот сон? Или ты не Мария-Елена, а та самая девочка Маша, которая проснулась поутру и все забыла?

— Я — Мэрилин Монро, — сказала Муся и весело рассмеялась. — Разве ты забыл, что с тобой сама Мэрилин Монро?

— Опасная штучка эта белобрысая бабенка. Опасней любой наркоты. — Он разделся до трусов и залез под простыню. — Тогда тебе, Вадька Соколов, полный пиз… Нет, при Мэрилин Монро я не буду ругаться. — Он протянул руку и взял за подбородок наклонившуюся над ним Мусю. — Девочка моя, неужели ты, как и Мэрилин Монро, когда-нибудь потеряешься в этом мире? И не окажется возле тебя Вадьки Соколова, кутилы, картежника, бабника, но парня честного и совсем не корыстного? Тьфу, тьфу, что это я? Прости меня, моя маленькая девочка Мария-Елена.

Он заснул, широко расставив ноги. Муся приняла душ и, откинув край простыни, пристроилась сбоку, свернулась калачиком, положила голову Вадиму на грудь. Она ни о чем не думала. Ей и в голову не пришло расстроиться либо рассердиться на Вадима из-за того, что он напился и украл у них обоих несколько часов наслаждений. Она наслаждалась, глядя на него спящего. Она чувствовала, что может пролежать так целую ночь, неделю, месяц…

Раздался стук в дверь, и Муся, накрыв Вадима простыней, завернулась в халат и повернула ручку.

На пороге стояла горничная с большой корзиной алых роз.

Угольцева потряс до глубины души танец Муси. Вернее сказать, потрясла сама девушка — гибкая, пластичная, отдающаяся ритму без остатка. Он смотрел на нее, слегка прищурив свои красивые темно-серые глаза и потягивая небольшими глотками джин с тоником. Он размышлял о том, откуда вдруг на выцветшей клумбе нынешнего июльского бомонда мог появиться этот свежий экзотический цветок.

Сперва он решил, что девушка работает в этом ресторане, но уже через минуту понял, что такого быть не может: слишком чисты и незапятнаны похотливыми взглядами пьяных развратных самцов ее движения. К тому же она не профессионалка — у Угольцева был искушенный глаз человека, четверть века смотревшего на мир сквозь объектив кинокамеры. Это последнее обстоятельство возбуждало его сверх меры. Его давно воротило от киношно-театральных девочек, знающих о том впечатлении, какое производит на мужчин каждое их движение.

Он подозвал жестом официанта.

— Откуда она? — спросил он подобострастно склонившегося над его столиком парня.

— Не знаю. Она здесь в первый раз.

— Она одна?

Угольцев был уверен на девяносто девять и девять десятых процента, что ответ будет отрицательным, и тем не менее отдавал себе отчет в том, что наша жизнь состоит из сплошных случайностей. Дело в том, что он пришел минут пять назад и не мог видеть танца Вадима и Муси.

— С ней был парень. Но он, похоже, встретил приятеля. Они пьют за стойкой. Водку.

Официант кивнул в сторону бара. Там сидели одни мужчины.

Угольцев медленно достал четвертной и положил на тарелку, где лежал счет.

— Узнай, где остановилась. Я пробуду здесь не больше получаса. И принеси еще джина. Со льдом и без тоника.

Официант едва заметным плавным движением взял деньги, которые словно растворились в его ладони, приложил руку к груди и попятился в полумрак ночи.

Между тем Угольцев видел, как к Мусе подбежали парень с девушкой, судя по одежде американцы, стали трясти ее за руки и что-то возбужденно кричать. Потом девушка сняла со своей шеи длинное ожерелье и надела его на Мусю. Угольцев невольно отметил, что это был довольно дорогой подарок — горный хрусталь.

Снова заиграла музыка — это был последний хит Аль Бано и Ромины Пауэр, но девушка спрыгнула с эстрады и направилась в сторону бара. У нее была восхитительная походка. Дело в том, что ее торс поворачивался на шестьдесят градусов вправо при шаге левой ноги и наоборот. Это было врожденное. Придумать такую походку, а уж тем более ее скопировать, смогла бы разве Айседора Дункан, и то при условии, если все восторги по поводу ее неповторимой грации не посмертная легенда.

Угольцев не спускал с девушки глаз. Вот она приблизилась к высокому темноволосому парню, сидевшему с краю под пальмой, положила руку ему на плечо. Он мгновенно обернулся, обнял ее за талию, привлек к себе. Он был военный — Угольцев определил это безошибочно по его скупым, четко отмеренным движениям, хотя парень, судя по всему, был здорово на взводе. Угольцев сделал два вывода — как оператор он умел подмечать то, чего не видел глаз простого смертного: пара образовалась недавно, и девушка лишилась невинности буквально на днях.

Официант поставил перед Угольцевым бокал с джином и сказал:

— Их видели на пляже в «Жемчужине». Приехали два дня назад. На машине. Номер ленинградский. Область. Могу узнать номер комнаты.

— Не стоит. У нее слишком худой верх. Мне нужна женщина-вамп, а не подросток с ключицами, как у Одри Хепберн. Лед воняет укропом. Вы что, держите на нем вареных раков?

Официант сделал обиженное лицо и удалился. Он знал Угольцева уже несколько лет — это был настоящий русский барин, затесавшийся в плебейскую киношную среду. Правда, как правило, он со своей группой общался мало. Менялись режиссеры, актеры и прочие действующие лица съемочной площадки, но Угольцев непременно каждое лето приезжал в Сочи снимать очередной фильм. Он был известным оператором.

Между тем парень и девушка уже стояли в обнимку на дорожке, ведущей на набережную. Налетел порыв ветра, и густые волосы упали ей на лицо. Угольцева поразила грация, с какой она их откинула. Он даже пожалел, что с ним не оказалось кинокамеры.

Допив джин, он встал и, лавируя между танцующими, поднялся на волнорез, откуда набережная оказалась как на ладони. Он видел, что интересующая его пара стояла под фонарем. Девушка привстала на цыпочки и поцеловала парня в губы. Он покачнулся, схватился за парапет, но все равно бы упал, если бы она его не поддержала.

«Солдафон, — невольно подумал Угольцев. — Надраться до такого состояния в присутствии очаровательного юного существа. И где только этому балбесу удалось отыскать подобное сокровище?»

Угольцев видел, как они шли в обнимку по набережной. Девушка раскачивалась из стороны в сторону вместе со своим кавалером. У нее был звонкий мелодичный голос. Он так романтично вплетался в шипение лижущих гальку волн.

Угольцев не спеша докурил сигарету и тоже поднялся на набережную. Швейцар вежливо поздоровался с ним — во всех сколько-нибудь приличных здешних отелях Угольцева не просто знали в лицо, а еще и кичились знакомством с ним. Он направился к дивану в углу, на котором сидел, закрывшись газетой, молодой человек характерной наружности.

— Здорово, служивый. — Угольцев и молодой человек обменялись крепким рукопожатием. — Газетки почитываем, а денежки капают.

— Здравствуйте, Павел Герасимович. Давно прибыли?

— Кому-кому, а тебе это полагалось бы знать.

— Ошибаетесь. В «Магнолии» епархия Васьки Храпцова. А мы с ним не корешуем.

Угольцев сел, положил ногу на ногу, огляделся по сторонам. Он не любил «Жемчужину» за ее безликую скучную современность. К тому же с этим отелем у него были связаны не слишком приятные воспоминания.

— Докладываю: прибыл вчера. Группа соберется через неделю. Мы с Калюжным снимаем рекламный ролик.

— Экранизация классики? Я читал в «Советском экране», будто вы собрались снимать что-то по Чехову или Куприну. А может, и по Бунину — не помню.

— По Набокову, Жора. Слыхал про такого?

— Ну конечно. Это он написал роман про женщину, которая расстреляла в упор своего любовника за то, что он оказался белым офицером.

— Молодец, Жора. Небось в школе одни пятерки щелкал. — Угольцев похлопал молодого человека по его хлипкой потной спине. — Я слышал, в вашем отеле остановилась одна актрисуля из Питера, которую я снимал еще тогда, когда она под стол пешком не могла ходить. Помнишь сериал про Штирлица?

— Так это вы тоже снимали?

В глазах молодого человека было изумленное восхищение.

— Ну да. Хотя в ту пору я еще был не на самом переднем крае. Так вот, эта девчушка выросла и превратилась в симпатичную юную девушку. Мы с ней не виделись годков пятнадцать, если не больше, и я, разумеется, успел подзабыть, как ее фамилия. Мой ассистент утверждает, что видел ее сегодня на вашем пляже.

— Какая она из себя? Блондинка с короткой стрижкой и…

— Судя по тому, какой цвет волос был у нее в трехмесячном возрасте, эта девушка должна быть светлой шатенкой. Она не из тех, кто меняет натуральное на суррогат.

Угольцев кашлянул в кулак, пытаясь сохранить серьезное выражение лица.

— У нас преобладает интурист. Люкс на пятом занимает Матвеев с супругой, на седьмом живет Леонов. На десятом… Гм, там остановился директор универмага из Сухуми со своей пассией.

— Но почему ты решил, что моя знакомая должна непременно остановиться в люксе?

Жора самодовольно ухмыльнулся.

— Интуристам люкс не по карману — они же баксами платят, а не соломой. У нас ведь капиталисты не останавливаются, а членов дружественных компартий селят на правительственных дачах. Наши когтями дерутся за люксы — всего десятка сверху, зато плезира на целую сотню. Она красивая, эта ваша знакомая?

— Думаю, что да. Калюжный сказал, она отпустила длинные волосы и появляется на людях с высоким черноволосым типом.

— Так это же ее брат. — Жора приглушенно рассмеялся. — Тут такая комедия была! Глухова уперлась рогом и сказала: не поселю вас в одном номере, хоть вы тут на ушах передо мной стойте. Ну, как обычно, вела дело к тому, чтобы ей смазали. А этот тип сунул ей под нос гэбэшное удостоверение. Она хвост поджала и в кусты. Вот ведь пройдоха какой — наверняка липу подсунул, а взятки с него гладки. Эти мафиози засветиться боятся и будут, если что, идиотиками прикидываться.

— Мне сказали, она приехала с женихом, а не с братом.

Жора гаденько хихикнул.

— Само собой. Но девочке еще нету семнадцати, да и в паспорте сплошные пустые страницы. Даже прописки нету. Они на двенадцатом поселились. Глухова со страху отдала им люкс, который держали для директора батумского цирка. Ну и умора. Ваша знакомая десять минут назад своего пьяненького… братика чуть ли не на себе в лифт затащила. Я так и думал, что она актриса — держится уж больно свободно.

— Спасибо, Жорик. — Угольцев достал из нагрудного кармана визитку и привычным небрежным жестом протянул парню. — Там номер моего гостиничного телефона. Правда, я редко бываю под крышей, и все равно нам с тобой давно пора посидеть в укромном местечке за кружкой-другой пива, поболтать за нашу жизнь, как говорится. Имеются возражения?

— Буду очень рад, Павел Герасимович.

— Да, кстати, какое у нас сегодня число?

Жора склонился над циферблатом своих массивных часов.

— Уже пятнадцатое, Павел Герасимович. Семь минут назад наступило.

— День ее рождения. Я хорошо помню этот день. Год со дня ее рождения мы отпраздновали на картине «Забавная история» в Праге. Мы снимали ее совместно с нашими чехословацкими коллегами. — Угольцев встал, огляделся по сторонам. — Жорик, а ты не знаешь, где можно приобрести корзину роз?

— Вообще-то это криминальное дело, но… Словом, вы человек свой, Павел Герасимович. Тут в подвале имеется магазинчик для избранных. Между прочим, открыт круглые сутки и сервис первоклассный. Нажмите кнопку с буквой «П», а потом налево по коридору и еще раз налево. Скажете: «От Сулханова».

Через несколько минут Павел Герасимович стал обладателем большой корзины роскошных свежих роз. Он написал на своей визитной карточке: «Очаровательная. Богиня. Я восхищен». Положил ее между лепестками самой большой и красивой розы.

Горничная получила десять рублей за то, что согласилась доставить корзину по адресу. Она бы сделала это и за половину суммы.

Муся вертела в руках визитку. Сердце отчаянно и тревожно колотилось. Выходит, она очень понравилась кому-то. Интересно, кто этот человек?..

Внезапно ей стало стыдно. Да как она может думать о ком-то другом, если у нее есть Вадим, Вадик, Вадька? Она швырнула визитку на пол, подошла к кровати, тихонько присела на краешек.

Вадим спал с открытым ртом. Он дышал ровно и глубоко, но ей показалось, будто ему не хватает воздуха. Муся вскочила, кинулась к балкону, отдернула тяжелую штору. И застыла на пороге, залюбовавшись морем, в котором отражалась большая червонно-золотая луна. Потом она сделала медленный шаг вперед. Еще один. Протянула навстречу луне руки. Она делала всегда так в полнолуние — луна была ее покровительницей, советчицей, ее вторым самым романтичным «я», которое пробуждалось раз в месяц и доставляло ей много сладких тревог и волнений.

— Я люблю, луна. Люблю, — шептала она. — Луна, сделай так, чтобы у меня родился от него сын. Это в твоей власти, моя любимая старшая сестра. — Муся закрыла глаза, с наслаждением подставив себя лунному свету. Она стояла неподвижно минут пять, если не больше. Пока не поняла, что кроме нее и луны есть кто-то еще — она чувствовала, как ее кожу больно жжет взгляд этого человека. Муся открыла глаза.

Угольцев стоял на невысокой каменной ограде, отделявшей пляж от гостиничного дворика, и смотрел на нее в упор.

Она не сразу ушла в комнату. Она заставила себя секунд пять выдерживать этот взгляд. Потом кинулась в ванную и пустила кипяток. Но она поняла очень скоро, что от такого взгляда отмыться невозможно.

Муся проснулась, открыла глаза. И тут же их закрыла. Ей только что снился сон, будто она умерла. Но она знала секунду назад, что это был всего лишь сон. Теперь же была реальность. Она знала это точно, потому что, открыв глаза, первым делом увидела корзину алых роз на столе напротив кровати, которые прислал ей тот мужчина.

Но ее испугали не эти розы. Она пришла в ужас от того, что вся кровать была завалена белоснежными лилиями и какими-то тяжело пахнущими цветами, названия которых она не знала. Она вдруг дико вскрикнула, решив, что на самом деле умерла. Она кричала потому, что там, где она очутилась, с ней не оказалось Вадима. Муся кричала и колотила ногами по кровати до тех пор, пока Вадим, который брился в ванной, не схватил ее в охапку и не прижал к себе.

— Успокойся, моя девочка, моя любимая. Я с тобой.

— Где я? — спросила она, пока еще опасаясь открыть глаза, но уже начиная понимать, что Вадим с ней рядом.

— Ты со мной. Я с тобой. — Он целовал ее, шумно и с наслаждением втягивая в себя волнующе свежий запах ее плоти. — Я вчера перебрал. Такое не повторится. Прости.

Наконец Муся открыла глаза. И улыбнулась. Потому что цветы, оказывается, пахли по-земному радостно.

— Мы переселились на клумбу?

— Да, Мария-Елена, моя терпеливая маленькая Дюймовочка. Я любовался твоим кротким лицом и думал о том, какой же я… мужлан, подлец, солдафон. Как я мог бросить тебя одну на целых три с половиной часа? С тобой за это время всякое могло случиться.

— Не случилось.

Она опустила глаза.

— Эти розы тебе преподнесли в ресторане?

— Да, — почему-то солгала она и поморщилась, вспомнив, как смотрел на нее тот мужчина. — Им понравилось, как я танцевала. Еще мне подарили бусы. Ты очень любил своего друга?

Вадим посмотрел на нее с удивлением.

— Ты имеешь в виду Димку Скворцова? Я знал его совсем мало. Наверное, хороший был парень, да будет небом ему земля. Дело в том, что погибают самые лучшие из нас. — Он взял Мусю за подбородок и заглянул ей в глаза. — Неужели ты на самом деле на меня не сердишься?

Она отрицательно покачала головой.

— Но ведь смерть друга была всего лишь предлогом надраться. Как ты не замечала, что все это время мне хотелось надраться? Скажи: замечала?

— Наверное, — не совсем уверенно сказала Муся.

— Мария-Елена, я настоящий слабак. Я не смог выдержать того потока любви, который ты обрушила на меня. Он сбил меня с ног. Я был не готов, Мария-Елена. Я не знал, что можно так.

— Но я не умею иначе, — виновато сказала она и отвернулась.

Он подхватил ее на руки и стал кружить по комнате. Выскочил на балкон. Она увидела маленькие фигурки людей на пляже. Она увидела… Нет, этого не могло быть. Ей это показалось.

— Что с тобой, Мария-Елена? Почему ты вздрогнула? Испугалась высоты?

— Да, — пробормотала она. Вообще-то она побаивалась высоты, но с Вадимом ей было ни капельки не страшно. — Да, — тихим виноватым голосом повторила она и спрятала лицо у него на груди.

Угольцев взял Мусю за локоть, когда она вышла из туалета.

— Прошу вас уделить мне всего одну минуту.

Она смотрела на него растерянно и слегка испуганно. Она не сразу узнала в нем того мужчину с пляжа.

— Давайте пройдем на корму. Пожалуйста.

Теперь она его узнала. Но при дневном свете он показался ей обычным, довольно пожилым человеком. Симпатичным и располагающим к себе.

Она послушно шла с ним рядом.

— У вас есть моя визитка. Я оператор с «Мосфильма». Мы снимаем музыкальный фильм. Главную роль я вам предложить не могу. Второстепенную тоже. Но в одном очень выигрышном эпизоде я бы снял вас с удовольствием. Дальнейшее уже будет зависеть от вас.

— Мне некогда сниматься в кино. Мы… у нас медовый месяц.

— Знаю. — Угольцев ласково и понимающе улыбнулся Мусе. — Ваш эпизод будет сниматься не раньше конца августа. Даже если вы не станете актрисой, эти кадры на всю жизнь сохранят для вас воспоминания об этом счастливом лете.

— Нет. — Муся осторожно высвободила свой локоть. — Мне пора.

— У вас два с лишним месяца на размышления. Я буду торчать здесь почти безвылазно. Звонить мне нужно по ночам. В любое время.

— Я вам не позвоню.

— Если вы станете киноактрисой, муж будет вами гордиться. И никогда не оставит вас.

— Я хочу быть домохозяйкой, — совершенно серьезно сказала она.

— Никогда не поверю. Я уверен, что вы всегда мечтали стать актрисой.

— Да, но… Это было еще до того, как я встретила Вадима. Пожалуйста, отпустите меня. Я не хочу делать того, о чем буду жалеть потом.

Она бежала, громко стуча по проходу своими панталетами. Угольцев смотрел ей вслед, скрестив на груди руки. Он еще не встречал женщины, которая бы так разбередила его душу, как это сделала Муся.

— Ты долго. Я уже собрался идти за тобой. А потом увидел, что ты разговариваешь с каким-то пожилым мужчиной, и успокоился. Это твой знакомый?

— Нет. Он спросил, понравился ли мне Сухуми и в какой гостинице мы остановились.

Она сама не знала, почему боится сказать правду.

— А тебе понравился Сухуми?

— Не знаю. Мне хорошо везде, где есть ты.

— Но… — Он откашлялся в кулак и спросил: — Завтра поедем на Рицу?

— Нет, ты хотел сказать что-то другое, — не выдержала она.

— Мария-Елена, я спросил, хочешь ли ты поехать на экскурсию на озеро Рица?

— Зачем? — искренне удивилась она.

— Ты там никогда не была.

— Ну и что? Но если ты хочешь, мы поедем туда.

Она взяла его руку и прижала к своей пылающей щеке.

— Я там уже был. И даже не один раз. Я хотел показать это озеро тебе.

Она сглотнула непрошеные слезы и отвернулась к окну, за которым простиралась бесконечная гладь морского аквамарина.

— Что с тобой, Мария-Елена? Скажи мне.

— Ничего. Но осталось совсем мало дней. А ты… ты хочешь увезти меня на эту Рицу.

Она видела, как закапали слезы в подол ее ситцевой юбки с ромашками.

— Ну, так дело не пойдет. — Вадим взял ее за обе руки и посадил к себе на колени. — Я вижу, ты решила, что мир вертится вокруг Вадьки Соколова.

Она зажмурила глаза и громко всхлипнула.

— А ведь это не совсем так, Мария-Елена. То есть я хочу сказать, это совсем не так. И ты сама очень скоро это поймешь.

— Это так, так, — твердила она.

— Нет, моя девочка. — Он гладил ее руки, волосы, лицо. Так гладят родители маленьких детей, пытаясь внушить им нелегкую для их чистого неискушенного восприятия истину о том, что в жизни, кроме радостей, существуют и горести, которых, увы, значительно больше. — Ты помнишь, как тебе понравилось нырять вместе с дельфинами? Они, кажется, приняли тебя за свою. Мария-Елена, ты и есть частичка нашего щедрого на красоту мира. Ты бабочка, случайно присевшая отдохнуть на плечо этого легкомысленного алкаша Вадьки Соколова. Отдохнешь — и снова в путь-дорогу. Мария-Елена, тебе самой скоро надоест торчать на моем унылом пыльном плече.

— Никогда не надоест.

— Ты меня выдумала, Мария-Елена. Я не такой, каким ты видишь меня.

— Я не слепая. — Она резко отстранилась. — Я вижу, какие у тебя красивые глаза. Я обожаю их целовать. Потому что это такое счастье — целовать твои глаза. Что, разве их нет на самом деле?

— Не такие уж они и красивые. — Вадим заметно смутился. — На фотографиях я выхожу почти слепым. Они у меня так глубоко посажены, что в училище меня прозвали Черепом. — Он опустил глаза, а потом и вовсе отвернулся к окну. — Вадька Соколов, если бы ты знал, что встретишь Марию-Елену, ты бы ни за что не стал растрачивать себя на всякую муть. Эх ты, Вадька Череп-Соколов.

…В последний день они поехали на машине в сторону Пицунды и, облюбовав безлюдный дикий пляж, натянули тент из полотенец.

Они до полного изнеможения занимались любовью, потом плавали нагишом в море, валялись на горячей гальке, целовались. Над их головами по эстакаде проносились машины, время от времени грохотал поезд. Но их собственный мир отторгал внешний. И чем интенсивней становилось это отторжение, тем большую угрозу представлял для них внешний мир — ведь он не прощает человеку даже секундного расслабления.

Первым сломался Вадим.

— Пора. Перед смертью, как говорится, не надышишься. Завтра на рассвете взлетаем.

— Еще полчасика. Прошу тебя.

Она повисла у него на шее, крепко обхватив его ногами.

— Мария-Елена, становится прохладно. Ты простынешь.

Она высунула язык и лизнула его в губы. А потом внезапно отпустила обе руки и откинулась назад. Он видел туго натянутую кожу на ее плоском сильном животе, покрасневшие за сегодняшний день груди, рассыпавшиеся по серой гальке волосы цвета подзолоченного шоколада. И понял вдруг, что тоже не сможет прожить без этой удивительной девочки-женщины, на целых три недели заслонившей ему весь остальной мир. Понял и весь сжался от предчувствия неминуемо скорой разлуки.

— Мария-Елена, я так тебя люблю. — Он прижал ее к мокрой от набегавших волн гальке, все больше и больше пьянея от отчаянного желания остановить или по крайней мере задержать время. — Ах, Мария-Елена, ну что же нам с тобой делать?..

От охватившего его горя он полностью потерял над собой контроль. Они любили друг друга, словно это было в последний раз. Почему-то оба были уверены в том, что это так и есть. Это была тихая и печальная страсть. Оба были до такой степени погружены друг в друга, и все их движения были настолько подчинены этому погружению, что со стороны могло показаться, будто они уснули.

Внезапно Вадим почти грубо оттолкнул Мусю от себя.

— Что мы наделали! Какой я болван! Иди искупайся. Скорее!

— Я не хочу смывать твои поцелуи, — пробормотала она и блаженно вытянулась.

— Я буду целовать тебя еще и еще. Ты… ты не должна забеременеть.

— Глупости. Сейчас вовсе не опасно.

— Лгунишка. Я прекрасно помню, когда у тебя были красные дни. Иди немедленно в воду. Или я искупаю тебя насильно.

Он опоздал всего на какую-то долю секунды. Муся вскочила и пустилась бежать. Он слышал в сгустившихся сумерках ее гулкие звонкие шаги. Он затряс головой и пошел собирать их вещи.

Она вернулась минут через десять. Он успел одеться и выкурить две сигареты.

— Поехали, что ли? — сказала она, надевая сарафан и шлепанцы. — Может, выедем сегодня вечером?

Он с удивлением глянул в ее сторону, увидел неясный силуэт ее четкого профиля. В этот момент на нее упал свет фары проносившейся по шоссе машины, и Вадим заметил струйку крови на левой щеке Муси.

— Что случилось? — заволновался он. — Ты ударилась?

— А, это. — Она размазала кровь ладонью и вытерла руку о сарафан. — Нет, я сковырнула родинку.

— Зачем? Это моя родинка. Я так люблю ее целовать.

— Но я не хочу, чтобы ее целовал кто-то другой, — тусклым, почти неузнаваемым голосом сказала она. — Поехали, я совсем замерзла.

Они наскоро перекусили в баре гостиницы. Муся выпила стакан томатного сока и отломила кусочек хлеба от бутерброда с красной рыбой. Они стояли лицом к лицу за высоким столиком с псевдомраморной столешницей и избегали смотреть друг на друга. Вадим первый посмотрел на Мусю и чуть было не выронил стакан с чаем, когда увидел ее лицо. Муся превратилась в настоящую дурнушку. Его сердце больно сжалось.

— По коням! — воскликнул Вадим и потащил ее к выходу. — Кажется, начинается дождь. Значит, все будет в порядке.

— Что будет в порядке? — тупо спросила она.

— Мы благополучно доберемся до дома. Есть такая примета, что если при взлете на пилота упала хоть одна капля дождя, он обязательно вернется на землю.

— Я не хочу возвращаться на землю. — Мария-Елена, мы же договорились с тобой: я буду каждый день писать тебе. И ты…

— Нет. Ты должен взять меня с собой.

— Но это невозможно. Я живу в военном городке, куда не пускают даже моих близких родственников.

— Я тебе ближе самых близких родственников.

— Мария-Елена, пожалуйста, давай сделаем так, чтобы нам было не слишком больно расставаться. Ведь мы с тобой сильные и мужественные люди.

Он то и дело поглядывал на ее темный профиль справа. Он гнал машину на бешеной скорости, хотя по логике вещей должен был ехать черепашьим шагом. Но у него внутри разрасталось тревожное болезненное чувство. Словно он знал, что проглотил яд, который со временем сведет его в могилу. Ощущение скорости слегка заглушало неумолимое действие этого яда.

Угольцев догнал белую «Волгу» под Туапсе. Дело в том, что Петька Калюжный бросил «рафик», можно сказать, с пустым баком, и ему пришлось клянчить горючее у проносившихся мимо грузовиков. К тому же этот парень оказался настоящим асом. Угольцев дважды чуть не столкнулся лоб в лоб со встречными машинами, в третий только каким-то чудом не свалился в пропасть на крутом вираже — дорога была мокрой и скользкой. Но он знал, что непременно догонит белую «Волгу».

Теперь он ехал сзади них на две машины — был очень опасный участок дороги, и потому собралась целая кавалькада машин, ползущих на скорости двадцать-тридцать километров в час. Изловчившись, он обогнал болтавшийся у него под носом красный «Москвич», а через несколько минут синего «жигуленка». Теперь он видел лицо девушки в зеркале дальнего вида белой «Волги». Ее голова лежала на плече у молодого человека, глаза были закрыты. Но Угольцев точно знал, что девушка не спит — ее ресницы то и дело беспокойно вздрагивали, переносицу прорезала складка, которой не может быть у спящих.

Он понял чуть ли не с первого раза, как увидел ее, что девушка живет не в Ленинграде, а где-то гораздо южнее. И дело было не только в ее мягком певучем выговоре уроженки русских степей. В конце концов она могла переселиться в Ленинград недавно. Угольцев знал, что выговор остается надолго. Но движения, жестикуляция и весь облик девушки говорили о том, что она обитает в не очень большом провинциальном городе на юге России, где, по всей вероятности, и родилась. Угольцев, хоть он сам родился и вырос в Москве, предпочитал всем остальным женщин с российского юга.

В ее паспорте не оказалось штампа прописки, но зато Угольцев узнал ее фамилию, имя и отчество. Он понял, что не имеет права терять эту девушку.

Он не спал всю ночь и теперь чувствовал, как нарастает постепенно тупая загрудинная боль — последнее время у него начало пошаливать сердце. Помимо всего прочего, страшно хотелось пить. Но он боялся остановиться даже на минуту, потому что вполне мог потерять их из виду — и тогда все пропало. Правда, каким-то чутьем он ощущал, что белая «Волга» будет ехать без остановки до самого дома девушки. Но дело было в том, что он знал по собственному горькому опыту, что потерять в этом мире в тысячу или даже в миллион раз легче, чем найти.

На выезде из Туапсе белая «Волга» успела проскочить на желтый свет. Угольцеву показалось, что прошло целых полчаса, прежде чем загорелся зеленый. Вдобавок ко всему откуда-то на его полосу влез рефрижератор, у которого были неполадки с выхлопной трубой — оттуда валили клубы ядовито-синего дыма. Угольцев почувствовал, как закружилась голова и пересохло во рту, и еще крепче ухватился за руль.

«Стар ты уже для таких подвигов, — пронеслось у него в мозгу. — Было бы разумней развернуться на первом же ответвлении, позавтракать в каком-нибудь кафе у моря, вздремнуть часика два — и в обратный путь. Девушкой больше, девушкой меньше… Да и она вся погружена в другого. Пройдет немало времени, прежде чем она сумеет его забыть. Ведь ты не выносишь, когда твоя женщина, находясь с тобой, вспоминает о том, как ее любил и ласкал другой…»

В этот момент рефрижератор съехал на обочину, и он увидел впереди белую «Волгу». Девушка вдруг оторвала голову от плеча своего спутника, тряхнула роскошными волосами, еще не знающими никаких «блондоранов» и «колестонов», и обернулась. Их глаза на мгновение встретились, и Угольцев понял, что не повернет, даже если ему придется ехать без остановки до Алма-Аты или даже Владивостока.

Муся сразу узнала того мужчину. Почему-то она ни капли не удивилась, хотя поняла, что он ее преследует. Разумеется, ни о каком совпадении не могло быть и речи.

Она беспокойно поерзала на сиденье. Она знала, что боится этого человека, вернее, того упорства, с каким он навязывает ей себя. И в то же время она почувствовала, что ее возбуждает его безумное поведение. Разумеется, она бы никогда не смогла его полюбить — об этом вообще не может быть речи, особенно теперь, когда она встретила Вадима. Однако ей очень льстило, что этот уже не молодой и, по всему видно, преуспевший в жизни человек не просто обратил на нее внимание, а совершил невероятный по теперешним понятиям поступок.

— Мария-Елена, этот безумец на «рафике» едет за нами уже часа полтора. Мне кажется, я где-то видел его.

— Возможно.

— Неужели он будет преследовать меня до самого Ленинграда?

Муся вздохнула и отвернулась. Она вдруг поняла, что ей больше всего на свете хотелось, чтобы город Ленинград и прилегающие к нему окрестности с их военными лагерями вдруг взмыли в космос и переселились на другую планету, а еще лучше в другую галактику. Тогда им не пришлось бы расставаться.

— Знаешь, мне действует на нервы его физиономия. Такое ощущение, будто он чего-то от меня хочет.

— Но ты ему этого не дашь, правда?

— Ни за что на свете. У этого типа совершенно одержимое выражение.

— Я люблю одержимых. Скажи, а ты бы смог преследовать меня, если бы я вдруг взяла и уехала с кем-то другим?

— Что за глупости ты говоришь, Мария-Елена? Разве я позволил бы тебе уехать с другим?

— А если бы я не спросила твоего разрешения? Предположим, ты проспал меня. Скажи: ты стал бы меня преследовать?

— Нет. Хотя мне бы очень этого хотелось.

— Но почему бы не стал?

— Каждый человек имеет право на выбор. А уж тем более красивая женщина. Я бы не смог навязать тебе мою любовь. К тому же я думаю, мужчина не должен считать любимую женщину своей собственностью.

Она почувствовала разочарование. А ей так хотелось, чтобы Вадим считал ее собственностью. Ведь она вся до последней клеточки принадлежит ему. Неужели он не понимает, что женщина должна быть собственностью мужчины, которого любит?..

— И ты бы смог смириться с тем, что я… изменила тебе с другим?

Он смерил ее быстрым встревоженным взглядом.

— Мария-Елена, скажи мне, какое понятие ты вкладываешь в слово «измена»?

— Такое же, как и все нормальные люди. — Она почувствовала невесть откуда поднявшееся раздражение. — Я твоя, и больше никто не имеет права ко мне прикоснуться. Не говоря обо всем остальном.

Он улыбнулся и потрепал ее по щеке.

— Я восхищен тобой, моя девочка. Но это из области идеального, а значит, несбыточного.

— Но почему? — Раздражение превратилось в ком, который застрял где-то в груди и мешал ей дышать. — Я никому не позволю к себе прикоснуться. Вот увидишь. Я никогда не оскверню нашу любовь. Клянусь!

— Не надо так, Мария-Елена. — Он вздохнул и прикурил сигарету. — Я не хочу, чтобы ты превратилась в затворницу и монашку. Ты должна жить так, как жила до этого. Ходить в кино и дискотеку, встречаться со своими…

— Я не хочу жить так, как жила до этого. — Она уже задыхалась, а ком становился все больше. — Я… ты сделал меня совсем другой.

Он прижал ее к себе и стал баюкать как маленькую.

— Давай сделаем привал? Я хочу тебя целовать. Я так давно тебя не целовал.

Она резко выпрямилась.

— Не надо. Я уже попрощалась с тобой. Во второй раз это будет как в театре.

— Мария-Елена, наша жизнь и есть театр. Я бы даже сказал, балаган. Но об этом иногда хочется забыть. — Он вздохнул. — С тобой я почти забыл об этом. Но я хочу выжить, Мария-Елена, а потому мне придется вернуться на подмостки. Прости меня, моя маленькая девочка.

— Ты хочешь сказать, что у тебя будут… другие женщины? — задыхаясь, спросила она.

— Я человек женатый, Мария-Елена.

— Но ведь ты сказал, что не живешь… что ты…

Она зажмурилась. Стало совсем нечем дышать. Но ей не хотелось, чтобы он догадался об этом.

— Мария-Елена, уезжая, я пообещал жене все обдумать и взвесить. В конце концов, у нас общий сын. Он все время болеет. Особенно после того, как у нас с Аришей начались нелады. Лелик два раза лежал в реанимации. Понимаешь, Мария-Елена, это очень больно рвать по живому.

— Понимаю, — машинально прошептала она.

— Наступит следующее лето, и мы снова будем вместе. У меня отпуск сорок пять дней. Я рвану к тебе, как только выдадут отпускные. В этот раз я навестил родителей, потом побывал у сестры, попьянствовал со школьными друзьями. Я же не знал, что ты ждешь меня, Мария-Елена.

— Но… неужели ты будешь… спать со своей женой?

Он криво усмехнулся.

— Это не самое страшное в семейной жизни, Мария-Елена. Наше тело устроено так, что быстро забывает все, что с ним было. Ведь даже тяжелые ранения зарубцовываются со временем и почти не дают о себе…

— Оно забудет и меня, — сказала Муся утвердительно.

— Это уже называется удар ниже пояса, Мария-Елена. Я говорю с тобой откровенно. Я никогда не говорил так откровенно даже со своими самыми близкими друзьями. Мария-Елена, тебя мое тело не забудет никогда.

— Я приеду и во всем сознаюсь твоей жене, сыну. Они поймут, что мы не сможем жить друг без друга.

— Они этого не поймут, Мария-Елена.

— Почему? — с искренним удивлением спросила она.

— Моя жена совершенно справедливо считает меня блудником и плейбоем. Она, возможно, посочувствует тебе. У нее доброе сердце.

— Но ведь ты был таким потому, что никого не любил. Ты искал — и наконец нашел меня. — Муся почувствовала, как рассасывается этот противный ком, как воздух, проникая в ее легкие, очищает их от чего-то ядовитого. — Мы как две половинки, соединившиеся наконец в одно целое. Я читала, все люди представляют собой половину, которой суждено стремиться ко второй, утерянной. Это так и есть. Я теперь наверняка это знаю. Ты не виноват, что не сразу нашел меня.

— Мария-Елена, я виноват, что не сумел сдержать своих чувств. Я увидел тебя — и меня вдруг сбило с ног. Мне показалось, с тобой рядом я превратился чуть ли не в бога. А ведь я самый заурядный советский человек и к тому же солдафон. Твоя мама была права. Но ты, думаю, сумеешь доказать им всем, что ты вполне современная девушка и встреча со мной была для тебя… Не слушай меня, Мария-Елена. Я так тебя люблю…

Она долго рыдала у него на груди. Она чувствовала, как ей на лицо время от времени капали тяжелые обжигающе горячие капли. Мешаясь с ее слезами, они сковывали ее существо безысходной скорбью.

Когда белая «Волга» свернула с шоссе на узкую дорогу с потрескавшимся асфальтом, Угольцев проехал метров пятьдесят вперед и вырулил на обочину возле автомагазина. Здесь стояло несколько машин и толпились жиденькие группки автолюбителей. Он не стал запирать «рафик», а только вытащил ключи зажигания — деньги и документы были при нем, а разболтанная и обшарпанная машина вряд ли могла представлять ценность для угонщика. Хулиганов он не боялся — завести этот «рафик» сможет далеко не каждый опытный водитель.

Он срезал часть пути, свернув на тропинку за магазином. Это была старая окраина, к которой уже подступило современное строительство. Улицы были узкие, как в деревне, и такие же зеленые. Правда, садики были совсем крохотными. Зато все утопало в цветах. Если бы не приземистые дома типовой застройки и глухие выкрашенные зеленой краской заборы, он бы мог представить, что попал на восток Соединенных Штатов. Например, в округ Колумбия.

Белую «Волгу» он увидел почти сразу. Она стояла в тени старой акации наискосок от крайнего по Степной улице дома. Это был самый красивый дом на улице — с мансардой, большой верандой, застекленной мелкими ромбиками и квадратиками желтого и зеленовато-бирюзового стекла, с утопающим в цветущих розах палисадником и довольно большим садом. Номера дома он не сумел разглядеть — его закрывало густое дерево с длинными глянцевыми листьями. Он не сразу понял, что это была лавровишня. Но он не мог уехать, не узнав номера дома, а потому, оглядевшись по сторонам, увидел узкую лавочку в кустах сирени за акацией. Она была пуста. Более того, оттуда, где стояла белая «Волга», невозможно было разглядеть, кто на ней сидит.

Он почувствовал волнение, очутившись среди густых зарослей сирени. Он думал о том, что эта девушка наверняка любила сидеть здесь душными летними вечерами. С подружкой, которой поверяла свои наивные девичьи мечты, или же одна, погруженная в сладкую тоску о несбыточном. Девушки ее темперамента и склада характера, знал Угольцев, а уж тем более те, кто вырос на окраине провинциального южного города, наверняка романтичны, доверчивы, хотя, как правило, обладают большой силой воли. Правда, в наш век, когда телевидение вытеснило, а потом заменило книги и серьезную музыку и отравило своим смрадным цинизмом атмосферу в стране, подобные девушки встречаются крайне редко. Но эта была именно такой, Угольцев знал это наверняка.

Ему хотелось курить, но он опасался обнаружить свое присутствие. К тому же противно покалывало сердце. К счастью, в двух метрах от зарослей сирени оказалась колонка. Он с благодарностью припал к нагревшемуся на солнцепеке чугунному крану, ни на секунду не спуская глаз с дома.

Наконец оттуда кто-то вышел — это случилось ровно через шесть минут после того, как Угольцев занял свой наблюдательный пост. Худощавая женщина с короткими тронутыми сединой волосами громко хлопнула калиткой и, не оглядываясь, быстро зашагала в сторону шоссе. На ней был простенький ситцевый халатик и белые босоножки на босу ногу. Когда женщина наконец обернулась, переходя улицу, Угольцев понял, что это мать девушки, хотя сходство между ними было небольшим.

«Она очень рассержена, — понял он. — Очевидно, дочь уехала отдыхать вопреки ее воле. Бедняжка. Но больше всего ее терзает то, что об этом узнают соседи. Здесь ведь как в деревне«.

Потом Угольцев услышал торопливые шаги и увидел девушку. Она была растрепана и босиком. Она выскочила за калитку с криком: «Мама, мамочка, я так тебя люблю. Не уходи!»

Угольцев обратил внимание, как в окне дома напротив дрогнула тюлевая занавеска и показалось заспанное женское лицо.

Девушка вдруг закрылась руками и громко зарыдала. Ее спутник, появившийся откуда-то из глубины двора, неспешно закрыл калитку, подошел к ней, бросил в траву недокуренную сигарету и только тогда обнял ее за плечи.

Девушка стряхнула с себя его руки и уперлась лбом в забор.

— Мария-Елена, все обойдется, — услышал Угольцев хриплый от волнения голос молодого человека. — Мама простит тебя. Вот увидишь. Только давай войдем в дом, Мария-Елена.

Девушка отняла от лица руки и резко повернулась к нему. Угольцев видел, как гневно блеснули ее налитые слезами глаза.

— Ты тоже боишься, что подумают люди!

— Я боюсь за тебя, Мария-Елена.

— А мне наплевать! Наплевать!

— Мария-Елена… — Он осторожно коснулся ее руки. — Все-таки давай зайдем в дом. Тебе нужно помыться и поспать с дороги.

— Я лягу спать, а ты уедешь. Нет, я не лягу спать.

— Но мне на самом деле пора. Мне еще ехать больше тысячи километров. Я не могу опоздать, понимаешь?

— Ты не можешь сделать то, не можешь сделать это. А я, по-твоему, все могу, да?

— Мария-Елена, я тебя люблю. Я никогда тебя не забуду.

Угольцев обратил внимание, как расслабилось при этих словах тело девушки, потянулось непроизвольно к возлюбленному. Казалось, она готова отдаться ему прямо здесь, на улице. Он поцеловал ее в щеку, взял за локоть и увел в дом.

Угольцеву не сиделось в своем укрытии. Тем более что начинали донимать мухи. Не в его правилах было подглядывать и подслушивать чужие тайны, но им овладело жгучее любопытство. Он понял, что ему просто необходимо почувствовать атмосферу дома, в котором выросла эта необыкновенная девушка. Он уже готов был выйти из своего укрытия, зайти в калитку, подняться по ступенькам на веранду и спросить, к примеру, где почта или междугородный телефон. Но вдруг увидел, что парень с девушкой вышли из дома и побежали в обнимку к машине. Очевидно, он сумел уговорить ее посидеть напоследок в кафе или ресторане.

Когда белая «Волга» отъехала, Угольцев не спеша перешел через дорогу и нажал на кнопку звонка возле почтового ящика с цифрой «28». Он знал, кто-то непременно окажется дома: дверь на веранду осталась распахнутой настежь.

У появившейся на пороге высокой стройной девушки был растерянный вид.

— Пройдите, пожалуйста, в дом, — сказала она Угольцеву так, будто давно его ждала. — Мама скоро придет.

Его провели в полутемную комнату со старинным буфетом орехового дерева, таким же массивным столом и дешевыми тюлевыми занавесками. В комнате было почти темно от того, что она выходила окнами в густой начинающийся возле дома сад. Угольцев сел на вполне современный поскрипывающий стул, положил ладони на белоснежную скатерть.

— Маму срочно вызвали в школу. Какая-то ревизия, связанная с ремонтом. Директор ушел в отпуск, она его замещает. Я принесу вам чаю.

Девушка лгала привычно гладко, сохраняя невинное выражение лица. Она была сестрой Марии-Елены, как называл ту девушку ее возлюбленный. Но в ней не было и сотой доли того шарма, что сводил с ума мужчин в ее родной сестре.

— Лучше чего-нибудь холодного, — сказал Угольцев. — Вы не могли бы позвонить вашей маме, чтобы она как можно скорее вернулась?

— К сожалению, с утра не работает телефон, так что я никак не могу сообщить ей, что вы приехали. Кстати, она ждала вашего звонка вчера. Почему вы ей не позвонили?

— Я потерял номер вашего телефона. Я записал его на каком-то листочке и как всегда где-то оставил. Может быть, вы будете так любезны и напишете мне вот здесь?

Угольцев вынул из кармана записную книжку, открыл ее на букве «Б», протянул девушке шариковую ручку. Она склонилась над столом, обдав его запахом каких-то трав и едва ощутимым эфира, написала разборчиво и крупно: «Берестова Мария Лукьяновна, 23-16-71».

— Большое спасибо.

Угольцев наклонил в знак благодарности голову и спрятал в карман книжку с ручкой.

— Может, хотите посмотреть дом? — предложила девушка, вернувшись минуты через полторы со стаканом холодного и очень крепкого вишневого компота.

— Разумеется. — Он встал, вышел вслед за нею в коридор. — Эта лестница ведет в мансарду?

— Да. Мы живем в ней только летом. Там нет отопления. Нам хватает низа. В доме пять комнат.

Угольцев многозначительно кивнул и стал подниматься по узкой шаткой лестнице. Девушка шла за ним следом. В мансарде были низкие потолки. Он обратил внимание на покрытый стареньким пледом матрац возле окна, разбросанные возле него книги, среди которых была его любимая — «Воспитание чувств» Флобера. Тут же валялись стопки старых номеров «Советского экрана» и «Театральной жизни».

— Это младшая сестра, — виноватым голосом пояснила девушка. — Она еще в школе учится.

Угольцев отодвинул кусок пестрой материи, которым было занавешено широкое окно, увидел желтеющую степь, прорезанную извилистым проселком, небольшие островки тополей и ив. Очевидно, там была речка.

Он прошелся раза два по душной мансарде, скрипя половицами чисто вымытого крашеного пола. Обратил внимание на висевшие на стене пуанты и самодельную — из жестко накрахмаленного тонкого тюля — пачку в углу. Она свисала с потолка и была завернута в марлю. Угольцеву показалось на мгновение, что он увидел Марию-Елену, стоящую на кончиках пуантов и почему-то виновато ему улыбающуюся.

— Сестра увлекалась балетом, — пояснила девушка.

— Увлекалась? А теперь не увлекается?

Она пожала плечами и отвернулась.

— Кстати, я не знаю, как вас зовут, — вспомнил вдруг Угольцев. — Мне неловко обращаться к вам с вопросами, не зная вашего имени.

Это на самом деле было так. Угольцев получил хорошее воспитание. Его мать была из старой профессорской семьи.

— Нина Васильевна. Нина.

Девушка протянула ему руку. Он взял ее в свою и поцеловал. Рука была изящной, но какой-то безжизненной. Похоже, девушка смутилась.

— Значит, ваша младшая сестра больше не увлекается балетом. А вот моя и по сей день не пропускает ни одной премьеры. Ну а дома у нее настоящий музей балетного искусства.

Он тут же подумал о том, что, вероятно, выдал себя с головой — ведь человек, которого ждали Берестовы, наверняка принадлежал к другому слою общества. Угольцев давно догадался, что этот человек был потенциальным покупателем дома Берестовых. Вряд ли кому-либо из так называемой артистической братии придет в голову приобрести в собственность дом на окраине затерянного в степях города. Но все обошлось.

— Маруся гостила у отца. Она только сегодня приехала, и я еще не успела поговорить с ней толком. Она убежала к своей подружке.

Нина провела Угольцева по остальным комнатам дома. Он задержался в той, которая, как он понял безошибочно, принадлежала Марии-Елене. В ней царил музейный порядок, а потому ему не удалось представить здесь ее, хоть на полках и стояли книги, которые она читала, а возле стены низкая тахта, на которой она спала. К переплетам рам были аккуратно пришпилены кнопками пожелтевшие от солнца газеты, и Угольцеву вдруг показалось, что дух Марии-Елены покинул эту комнату.

— Это южная сторона, — пояснила Нина. — Солнце бывает здесь с утра до вечера. Маруся… любит солнце.

Угольцев понял, что ей очень хотелось говорить о сестре в прошедшем времени. Очевидно, Нина разделяла точку зрения матери о позоре, который навлекла на их дом Мария- Елена.

— Вон там еще одна комната, но в ней лежит бабушка. Она… словом, ей нездоровится. Эта комната точная копия маминой, только выходит окнами не в переулок, а в сад. Конечно, я могу ее предупредить, и вы посмотрите.

— Не стоит. — Угольцев поднял правую руку в знак того, что с него вполне достаточно. — Можно я покурю на веранде?

— Пожалуйста. — Нина усадила Угольцева в старое плетеное кресло возле стола, придвинула к нему тяжелую глиняную пепельницу, которой, похоже, не пользовались много лет. Угольцев выпустил в потолок струю дыма и попытался расслабиться. Ему это не удалось. Дело в том, что у него была тонкая душа, чрезвычайно чувствительная к малейшим проявлениям дисгармонии окружающего мира. В доме Берестовых в одночасье наступил полный хаос. Он знал это определенно. И виной тому была Мария-Елена.

— Вам понравился… этот дом? — услыхал он голос Нины.

— Да. Кажется, это то, что мне нужно. — Угольцев сам поразился категоричности своих слов. Но, поразмыслив немного, понял, что сказал сущую правду.

— Понимаете, поначалу я была против, но потом поняла, что маме здесь нельзя оставаться.

— Что так? Не подходит климат? — помог девушке Угольцев.

— Да, — благодарно выдохнула она и присела на табуретку возле стены. — Летом здесь бывает жарко, а зимой дуют сильные ветры. У мамы все время скачет давление. К тому же у нее диабет и… Да, похоже, у нее начинается климакс.

— Вы медик? — догадался Угольцев.

— Я закончила медицинское училище. К сожалению, в нашем городе нет мединститута.

— И куда вы собираетесь переехать, если это, конечно, не секрет? — поинтересовался Угольцев, разглядывая приколотые к внутренней стене веранды цветные вырезки из журналов, главным образом на тему балета.

— Нет, конечно же не секрет. Мама хочет уехать в Полтаву к тете Вере, ее старшей сестре. В прошлом году умер ее муж, а единственный сын… Словом, они давно не поддерживают никаких отношений.

— В Полтаве тоже довольно жаркое лето. — Угольцев вспомнил, как пять лет назад делал одну халтуру на студии имени Довженко и провел почти полтора месяца в Полтаве. За всю свою жизнь он не видел такого количества мух и ос. К тому же вся группа переболела каким-то кишечным заболеванием. — Но город сам по себе интересный. А вы тоже хотите отсюда уехать?

Нина кивнула и опустила голову. Угольцев понял по выражению ее лица, что ей вовсе не хочется уезжать из родного города. И она это почувствовала.

— Я хочу завербоваться на Север, — убежденно заговорила она. — Дело в том, что здесь у меня нет никаких перспектив роста. У меня диплом фельдшера-акушера, а я работаю в больнице дежурной медсестрой. На Севере с моим дипломом мне дадут должность участкового врача. У них, я слыхала, настоящая катастрофа с медперсоналом.

— Понятно.

— Вам приходилось бывать на Севере?

Угольцев кивнул и подумал о том, что ему, пожалуй, не приходилось бывать разве что на Луне. Он усмехнулся.

— Полярная ночь волшебно прекрасна, но слишком уж однообразна. День похож на непрекращающийся кошмар. Я заработал там стойкую бессонницу.

— Вы геолог? — неожиданно спросила Нина.

— Почему вы так решили?

— Вы много путешествовали и вообще…

Она замолчала, продолжив свою мысль вялым движением руки.

— Я работаю в кино. — Он достал из кармана визитку и протянул ее девушке. Дело в том, что изображать из себя другого больше не было никакого смысла. Быть может, он на самом деле купит этот дом, кто знает.

— О! — невольно вырвалось у Нины. — Но тот человек, которого ждала мама… кажется, он работает в торговле.

— Я прочитал ваше объявление в газете. Мне дал ее друг, он был проездом в вашем городе. Он знает, что я давно хочу купить дом в глубинке. Моя мама родилась и выросла в небольшом городке на юге России. Очевидно, во мне эта тяга наследственная.

— Но тот человек… мне кажется, он должен был принести маме задаток.

— Но он почему-то не пришел, верно? Вероятно, тот человек передумал покупать ваш дом.

— Да. — Нина произнесла это слово с явным облегчением. — Он хотел перестроить его и вырубить сад. Он так и сказал маме.

— А вы наверняка не хотите этого. Потому и решили уехать на Север.

— Мы с сестрой выросли в этом доме.

Нина вздохнула печально, но в то же время с облегчением.

— Ну, а ваша сестра? Как она относится к переезду?

— Она еще ничего не знает. Она ведь только сегодня приехала. Я, кажется, говорила вам.

— Возможно. Как вы думаете, она захочет переехать в Полтаву?

Нина задумчиво покусала губу.

— Маруся останется здесь. Она собирается поступить в медучилище.

— Но где она будет жить, если вы продадите дом? — вырвалось у Угольцева прежде, чем он успел подумать о том, что вопрос подобного рода может насторожить его собеседницу.

— У них замечательное общежитие. В самом центре города и со всеми удобствами. Мама считает, что сестре полезно пожить в коллективе. Последнее время она…

Девушка замолчала и снова вздохнула.

— И сколько вы хотели бы получить за этот дом? — спросил Угольцев, вставая с кресла.

— Двадцать пять тысяч. У нас газовое отопление. Перебои с водой бывают только летом, когда все поливают огороды. Но по ночам вода идет вполне сносно.

— Ясно. В таком случае я оставлю вам задаток. — Угольцев достал из внутреннего кармана пачку четвертных купюр, свой аванс за будущую картину. — Здесь ровно пять тысяч. Остальные деньги я привезу примерно через неделю. Тогда же и оформим документы. Я вам позвоню накануне своего приезда, если позволите.

Лицо Нины выражало явную растерянность. Она смотрела на лежавшую на столе пачку денег с каким-то сожалением и даже страхом.

— Расписка мне не нужна. Я привык доверять людям.

— Но это… это очень большая сумма. Я обязательно дам вам расписку. Или, может, вы хотите, чтобы это сделала мама? Дом записан на нее. Я сейчас ей позвоню.

Нина выскочила с веранды прежде, чем Угольцев успел ее остановить. Признаться, ему не очень хотелось встречаться с Марией Лукьяновной Берестовой.

— Мама придет через десять минут, — сказала она, вернувшись на веранду так скоро, что Угольцеву было впору усомниться в том, что Нина на самом деле успела поговорить по телефону. — Она очень просит, чтобы вы дождались ее.

— Хорошо. — Угольцев поморщился, унюхав запах собственного пота. В спешке он даже не положил в карман дезодорант. — Если позволите, я умоюсь с дороги. У меня такое ощущение, словно я с ног до головы в пыли.

Нина провела его в тесную ванную комнату. Определенно, когда-то здесь был чулан, но потом в дом провели воду и чулан переоборудовали в ванную. Небольшое чуть-чуть приоткрытое окно под самым потолком тоже выходило в сад. — Угольцев определил это по аромату зрелых абрикосов. Обоняние у него было развито потрясающе.

Вода шла тоненькой струйкой, но ему удалось освежиться до пояса. Он испытал огромное облегчение. К тому времени, как он вышел из ванной одетый, причесанный и благоухающий гэдээровским мылом, которым, судя по его виду, пользовались довольно редко, появилась Мария Лукьяновна Берестова. Она сидела в том кресле, где десять минут назад сидел он, положив на подлокотники руки и неестественно выпрямив спину.

— Дочь мне все сообщила. Здравствуйте. — Она сделала было попытку встать, но вдруг побледнела, прикусила край нижней губы и застыла в кресле. — Сейчас я напишу вам расписку, — сказала она изменившимся голосом. — Вы не пожалеете, что купили этот дом.

Ее лицо не выражало никаких эмоций. И в светло-серых глазах, взгляд которых был устремлен куда-то поверх головы Угольцева, тоже ничего нельзя было прочесть. И тем не менее он понял безошибочно: совсем недавно эта женщина пережила тяжелую драму или даже трагедию. Ему невольно стало жаль ее.

Мария Лукьяновна придвинула к себе лежавший на столе листок бумаги в клетку, не задумавшись ни на секунду, написала на нем несколько крупных разборчивых слов. Поставила число и подпись. И подняла голову. Их глаза на мгновение встретились. У Марии Лукьяновны оказался очень тяжелый взгляд.

— Спасибо. — Он сложил листок вдвое и положил в боковой карман пиджака. — Я не собираюсь торопить вас с отъездом. Дело в том, что в настоящий момент я занят по горло и смогу заняться обустройством не раньше октября, а то и ноября, а потому…

— Я планирую уехать из города через неделю, самое большее десять дней, — нетерпеливо перебила Угольцева Мария Лукьяновна. — Я сегодня же закажу билеты и контейнер.

— Мама, но ведь ты знаешь, что оформление документов займет у меня целый месяц, если не больше. Да и я хотела помочь Марусе подготовиться к вступительным экзаменам в училище. Я хорошо знакома с доцентом Ивченко, который будет в этом году председателем приемной комиссии.

— Нам еще только блата не хватало! — отрезала Мария Лукьяновна. — Поступит как все. Она же круглая отличница.

— Но где она будет жить до первого сентября? В общежитии сейчас идет ремонт.

Мария Лукьяновна задумалась всего на секунду.

— Поживет у Волоколамовых. Насколько мне известно, Вера Афанасьевна к ней очень расположена.

Угольцев уловил нотки злой ревности в голосе Марии Лукьяновны. Это удивительным образом вписывалось в то впечатление, которое создалось у него о Берестовой.

— Мама, но у Маруси сейчас такой сложный возраст. — Нина осеклась, встретившись с осуждающим взглядом матери. — Может, все-таки стоит взять ее с собой в Полтаву? — робко предложила она.

Если Мария Лукьяновна и колебалась, то совсем недолго. Хотя, по всей вероятности, у нее на самом деле пересохло в горле.

— Это абсолютно исключено. Украинский язык там входит в число общеобразовательных предметов. Мария не сумеет овладеть им за короткое время, оставшееся до занятий. К тому же, как тебе должно быть известно, Вера живет не в самой Полтаве. До ближайшей десятилетки нужно будет добираться электричкой или автобусом.

— Мне кажется, бабушке будет трудно перенести дорогу. Может, стоит все-таки подождать, пока ей снимут гипс?

— Я возьму отдельное купе. — Мария Лукьяновна встала, давая понять Угольцеву, что время их общения истекло. — Буду ждать вашего звонка, — сказала она, протягивая ему руку. — Уверена, что вы сдержите обещание относительно сроков.

— Можете не сомневаться. — Угольцев пожал протянутую руку, улыбнулся и кивнул растерянно стоявшей возле стола Нине. — Я не собираюсь ничего здесь перестраивать, а уж тем более вырубать, — сказал он и увидел, как просветлело ее лицо. — Итак, до скорой встречи.

Угольцев плотно пообедал в ресторане в центре город и даже позволил себе выпить бутылочку пива. Ему больше нечего было делать в этом городе. Но он, как и пообещал, вернется сюда через неделю. К тому времени Мария-Елена начнет понимать, что в этой жизни далеко не все бывает так, как в девичьих мечтах. И, по всей вероятности, будет нуждаться в друге. Угольцев чувствовал, что готов оказать этой удивительной девушке любую возможную и даже невозможную помощь.

Они сидели в каком-то кафе в центре города и пили коньяк. Кроме них здесь не было ни души. Муся еще никогда в жизни не пила коньяка, но она знала его странный, всегда казавшийся ей старомодным запах: коньяком часто пахло от ее отца. С этим запахом были связаны бурные домашние ссоры, которые затевала мать, когда отец возвращался домой в окружении этого запаха. Коньяк показался Мусе невкусным, но вполне терпимым напитком. Он был микстурой от горя. Ведь существуют же микстуры от кашля, от боли в желудке и так далее.

— Девочка моя, сейчас я отвезу тебя домой, уложу в постельку, и ты будешь баиньки. Ты проснешься утром веселой, счастливой, полной сил. Ты расскажешь своей сестре и маме, как хорошо провела время на море, как ты по ним скучала. Они по тебе тоже очень скучали. — По мне только бабушка скучала, — возразила Муся. — Она мне обрадовалась.

— Вот видишь. Ну да, ты расскажешь бабушке, как мы с тобой были в обезьяньем питомнике в Сухуми. Помнишь, как одна мартышка узнала в тебе свою родственницу и…

— Не надо, Вадик. Это… совсем не смешно.

— Ну что ты. Это очень смешно. Когда ты будешь вспоминать то, что было на море, ты будешь все переживать заново. И я буду делать то же самое. Мы будем вместе в наших воспоминаниях.

У него заплетался язык, хотя он выпил не так уж много коньяка, мозги, похоже, окончательно поплыли. У Муси же они работали четко, хоть она и пила почти наравне с Вадимом. Зато что-то случилось с ее движениями. Руки, ноги и все остальное теперь словно принадлежали не ей, а этому странному существу со средневековым запахом, которое разлилось жаром по ее телу.

— Я буду думать о том, как мы встретимся через триста тридцать два дня. Но мне почему-то кажется, что мы встретимся гораздо раньше.

— Умница, Мария-Елена. Ты должна быть генералом, а я твоим денщиком. Я буду сопровождать тебя в сауну, стелить твою постель, подавать тебе в кровать шампанское и ананасы. Мария-Елена, считай, что я произвел тебя в генералы.

— Я очень хочу, чтобы ты дал мне свой адрес.

— Ни-ни. — Он пьяно икнул и помахал у нее под носом своим длинным пальцем. — Военная и семейная тайны. Ариша изорвет твое письмо в мелкие клочки и предаст их медленному огню. Я сам напишу тебе, Мария-Елена.

— Ты вернешься к жене? — неожиданно легко спросила она.

— А я никуда и не уходил от нее. То есть я хочу сказать, Вадька Соколов свободный человек, но он к тому же женатый человек. Он должен явиться в квартиру номер семь и отрапортовать своей благоверной, что за время отпуска чрезвычайных происшествий не случилось, погода была летная, девочки, тьфу, видимость отменная.

— Ты будешь спать с ней в одной постели?

Он протянул руку, чтоб похлопать ее по щеке, но она увернулась и чуть не упала со стула. Лишившись внезапно равновесия, она поняла, что в любую минуту ее может вывернуть наизнанку.

— Ну, разве что она постелит мне на полу на кухне. У нас один кровать, один комната, один ребенок, один военторг, один…

— Я все поняла. Ты хочешь переспать со своей женой?

— То есть, что значит, хочешь или не хочешь? Она мне жена или нет? Я просто обязан с ней переспать, иначе она подумает, что я им-по-по или что мне откусили в очередной драке яйца.

— И ты испытаешь от этого удовольствие? — не унималась Муся.

— Ну да, наверное. Ариша, когда захочет, такие штучки в постели вытворяет. Она бабенка что надо. И задница у нее упругая, как мячик. Когда-то она занималась спортивной гимнастикой. Бедра у нее крутые и очень сильные. Когда она начинает ими крутить, я такой кайф ловлю, — он снова икнул. — Если я узнаю, что этот Вовка Простаков заходил в мое отсутствие к Арише, а я это обязательно узнаю — у Вадьки Соколова кругом одни разведчики и шпионы, — я этого Вовку Простакова запихну в центрифугу и буду гонять ее до тех пор, пока у него не оторвется хер. Ясно?

Мусю ни капли не коробила пьяная болтовня Вадима — коньяк, догадалась она, был чем-то вроде анестетика для сердца. Но его действие рано или поздно закончится, и вот тогда… Она не в состоянии была представить себе, что случится тогда. Она понимала разумом, что Вадим напился до подобного состояния из-за того, что ему тоже очень больно рвать по живому. Она его простила. Но тоже разумом. Впрочем, она знала, что ее сердце, когда отойдет анестезия, тоже простит Вадима.

— Пообещай мне одну вещь.

Муся протянула руку и накрыла ладонью тонкое и в то же время очень сильное запястье Вадима.

— Что угодно, моя маленькая Дюймовочка, моя экзотическая девочка, моя испаночка с глазами славянской русалки, моя…

— Пообещай мне, что каждый вечер в десять часов ты будешь не просто вспоминать меня, а представлять, как будто я с тобой рядом.

— Я буду делать это каждый час и даже чаще. Я буду всегда…

— Всегда не надо. — Она замотала головой, но вдруг почувствовала, что ее вот-вот стошнит. Тогда она набрала полные легкие воздуха, задержала его там, пока перед глазами не поплыли малиновые круги. Как будто помогло. — Надо в десять. Каждый день. И обязательно, чтобы ты в это время был один.

— Мария-Елена, нас в казарме сто пятьдесят рыл, и я при всем желании не смогу уединиться — даже в туалете в это время, пардон…

— Я хотела сказать, что рядом не должно быть твоей жены, понимаешь?

— Да, Мария-Елена. — Он вдруг схватился обеими руками за голову, жалобно сморщил лицо и прошептал: — Что ты наделал, Вадька Соколов? Дурак, ну что же ты наделал?

— Раскаиваешься?

Она знала, что это не так. Но она хотела услышать это от него.

— Ни Боже мой! — Он энергично тряс головой. — Можно ли раскаяться в том, что в руки тебе случайно попалась жар-птица? Только ты ее все равно не удержишь, Вадька Соколов, плейбой, кутила и… Черт возьми, кто еще? Герой-любовник? Но ведь это смешно. Подумай сам, Вадька Соколов, какой из тебя к черту герой-любовник?!

…Она не могла идти, и он внес ее в дом на руках. Нина показала, где Мусина комната, распахнула перед ними дверь. Он положил Мусю на кровать, прикрыл ее босые ноги — Муся где-то потеряла свои панталеты, хотя, возможно, она оставила их дома.

— Мария-Елена, я убыл. — Он отдал ей честь и подмигнул. — Мария-Елена, ты самая-самая красивая девушка в мире. Ты должна всегда помнить об этом, Мария-Елена. Но я уже убыл.

Он повернулся на сто восемьдесят градусов и столкнулся нос к носу с Марией Лукьяновной Берестовой, которая секунду назад вошла в комнату дочери, заперла дверь на ключ и положила его в карман своего ситцевого халатика.

— Вам придется задержаться, молодой человек, — сказала она и указала кивком головы на крутящийся табурет возле пианино. — Мы должны обсудить с вами кое-какие детали вашего дальнейшего поведения.

Галя положила дневник Андрея в нижний ящик своего письменного стола и завалила книгами. Она уже не то что начала его забывать — вряд ли какая-либо девушка в состоянии забыть свою первую любовь, а уж тем более такую необыкновенную, — однако последнее время, поскольку ей нужно было выжить, Галя пыталась забыть все хорошее, что было у них, сосредоточив воспоминания на ссорах и размолвках. Это помогало на какое-то время облегчить боль, но это же и ввергало ее в жесточайшую депрессию, от которой не спасали никакие лекарства. Да она, честно говоря, и не верила в спасительную роль медицины, хоть и работала в больнице санитаркой. Она обратилась за помощью к алкоголю, тем более что мать делала домашнее вино из яблок и гнала самогонку.

Алкоголь делал ее ко всему безразличной. Это приносило временный покой и даже нечто похожее на умиротворение. Вернувшись с ночного дежурства, она тайком от матери спускалась в подвал и прикладывалась к прохладной бутылке самодельного крепленого вина. Алкоголь действовал почти мгновенно и вырубал ее на пять-шесть часов. Потом Галя вставала, пила крепкий чай и начинала управляться по дому, включив на полную катушку радио. У матери был тромбофлебит, и она с трудом передвигалась по дому, настоявшись за смену в булочной. На Галине был и огород, который кормил обеих женщин круглый год. До огорода нужно было идти почти полтора километра по жаре, потом вкалывать там дотемна.

Но впереди была свободная ночь. Ночью Галине просто необходимо было находиться на людях. И она нашла себе работу — в местной психиатрической лечебнице. Случилось так, что одна из медсестер ушла в декретный отпуск, а Галина, работая санитаркой в больнице, научилась делать уколы и даже внутривенные инъекции. Главврач, озабоченный текучестью кадров, даже не поинтересовался, есть ли у нее диплом. Тем более что жалобы больных редко кто воспринимал всерьез. Таким образом, у Галины Кривцовой оказались занятыми все семь ночей в неделю.

Естественно, она уставала, как лошадь, но у нее с детства было железное здоровье. Усталость затушевывала слишком яркие краски этого мира, как бы накладывая на них серый тон. С тех пор, как они познакомились с Андреем, мир казался Гале необычайно ярким и прекрасным.

Галина сидела за столом в душном кабинете на третьем этаже больницы для душевнобольных, которую в городе ласково называли «Февральский базар». Днем эта комната превращалась в приемный покой, куда приводили либо приволакивали вновь поступивших. Здесь на окнах были массивные выкрашенные ярко- оранжевой краской решетки, дверь была обшита листовым железом. В данным момент Галя сидела и смотрела, не отрываясь, на лежавшую перед ней на столе фотографию Андрея Доброхотова в летной форме. Это был любительский снимок. На обратной стороне рукой Андрея было написано: «Люблю, несмотря ни на что. Жди!!!»

Письмо, в которое Андрей вложил этот снимок, пришло за три дня до той злополучной телеграммы, где сообщалось, что старший лейтенант Андрей Доброхотов погиб, выполняя боевое задание.

Галя зажмурила глаза, откинулась на жесткую прямую спинку стула и подумала о том, что у них все равно бы ничего не получилось с Андрюшей. Права была Эвелина Владимировна, тысячу раз права — они на самом деле принадлежат к находящимся в состоянии негласной войны слоям общества.

Они познакомились в доме культуры «Энергетик». Галина Кривцова чувствовала себя здесь полноправной хозяйкой, поскольку местные «качки», превратившие этот клуб в опорный пункт, считали ее своей в доску. Дело в том, что кое с кем из них она успела переспать, с другими же отводила душу за кружкой пива в местном парке отдыха. В ту пору Галина нигде не работала — вполне хватало того, что подкидывали ребята. Она одевалась броско, но не без вкуса. Когда-то в детстве Галина увлекалась рисованием и чувство цвета ее редко подводило. К семнадцати годам она успела разочароваться в физической любви, сделать три аборта и прослыть в округе «хожалой» и «гулящей». Жизнь казалась ей бессмысленной и жестокой.

Как вдруг появился Андрюша Доброхотов.

— Этот танец девушка обещала мне! — твердо заявил широкоплечий юноша в летной форме, загородив собою Галину от крепыша в майке с широко открытой акульей пастью и штанах из черной клеенки, очевидно, имитирующей кожу.

— Гляди, старлетка, самолетик улетит. Тю-тю. — Стриженый наголо крепыш протянул руку и резким движением оторвал с лацкана мундира старшего лейтенанта значок-эмблему «МИГ-29». — На моей жопе он будет смотреться лучше.

Не прошло и секунды, как крепыш в клеенчатых штанах очутился на полу. Он корчился, как карась на горячей сковороде, и ловил ртом воздух.

Кто-то вырубил музыку. Со всех концов зала к месту заварушки стягивались «качки», закадычные кореши поверженного ниц крепыша.

— Ой, мама, что сейчас начнется! — Галина испуганно повисла на руке старлейта. — Давай-ка лучше рвать когти!

— Ну уж нет! — Андрей засучил рукава. — Налетай, кто смелый! Да не бойтесь же, паханы, — пол чистый.

Галина поглядывала на своих бывших приятелей из-за широкой спины Андрея и злорадно усмехалась. Почему-то ей совсем не было страшно. К тому же она решила внезапно, что ни за что не бросит этого мужественного парня в беде.

— Геть ко мне, Кривчиха. Быстро! — прогремел категоричный бас слева. — Слышь, тебе говорю!

— Отвянь! Хочешь снова ментовское говно скрести? — лихо отбрила Галина.

— Да я его тебе в п… затолкаю и цементом замурую, лярва! — ответили ей.

Кольцо вокруг Галины и Андрея медленно, но верно сужалось.

— Пошли! — велел Андрей Галине, подпрыгнул, выкинул вперед левую ногу. Два «качка» мгновенно очутились на полу. Он стиснул запястье девушки и потащил ее в образовавшуюся брешь.

Галина пришла в себя на клумбе возле входа в клуб. Где-то поблизости противно выла сирена милицейской машины. Она попыталась встать, но правая нога не слушалась.

— Ты ее подвернула. Сейчас все будет в порядке.

Андрей помял ее лодыжку, потом резко дернул. Галина взвыла от невыносимой боли. Из ее рта как горох посыпались родненькие матерки.

— Ну что, полегчало? — поинтересовался Андрей и похлопал девушку по щеке. — Куда тебя доставить?

— Без тебя доберусь. — Она попыталась встать на обе ноги, но ей это не удалось. — Вот черт! Чтоб у тебя яйца сгнили! На кой хер ты ввязался в драку? Мне что, теперь на костылях прыгать?

Это были самые пристойные слова из ее лексикона. Почему-то ей совсем не хотелось разговаривать с этим летчиком на матерном языке.

— Я не привык бегать с поджатым хвостом. Да и эти лбы не из тех, кто соблюдает правила честной драки. Так тебе куда? — Андрей легко подхватил Галину на руки и направился в сторону освещенной Московской улицы. — Как ты думаешь, мы сможем поймать здесь такси?

Через три минуты они уже сидели на заднем сиденье машины. Галина дала шоферу адрес. Она жила в барачном районе, который в их городе называли «клоповником». Ей не хотелось, чтобы ее новый знакомый видел, где она обитала, а потому сказала:

— Завезем тебя, а потом поеду к себе. Похоже, ты, старлейтик, залетел в наш курятник сдуру.

Андрей посмотрел на девушку и весело рассмеялся. Воистину было над чем: тушь потекла, парик сбился набок, обнажив короткую — тифозную — щетину темных волос. Дело в том, что Галина совсем недавно переболела стригущим лишаем. На правой щеке вспухла глубокая свежая царапина.

— Что, цыпленок, в цирк пришел, что ли? — совсем беззлобно сказала Галина и показала Андрею язык. — Ну да, мы же с тобой оказались против тысячи вдвоем.

Это были слова старой пиратской песни из любимой и чуть ли не единственной прочитанной Галиной книги. Одному Богу известно, почему они вдруг пришли ей на ум.

— Луговая, двадцать восемь, — сказал Андрей водителю. — Тебе, красавица, не мешало бы слегка привести себя в божеский вид. — В «клоповнике» суровые законы.

— Ты из местных? — Галина раскрыла рот от удивления. — А где это твоя Луговая? Это там, где Сталин селил недобитых буржуев?

— Совершенно верно. Так называемый Академгородок. Хотя саму академию, как тебе, наверное, известно, давным-давно прикрыли.

Галина притихла. Нога разболелась так, что хоть вой. Но разве она могла признаться в этом своему новому знакомому из «академиков»?

Машина остановилась перед шикарным, с точки зрения Галины, домом, над высоким крыльцом которого горел белый фонарь.

«Ничего себе, — подумала она. — Вот буржуи недорезанные».

Андрей расплатился с шофером, вышел из машины и протянул Галине руку. Она наступила на больную ногу и в буквальном смысле слова завыла. Он быстро подхватил ее на руки, взбежал по ступенькам на крыльцо, толкнул ногой дверь.

Они очутились в ярко освещенной просторной комнате с окнами во всю стену. Она называлась «веранда», но Галина в ту пору этого знать не могла. За богато накрытым, уставленным бутылками столом очень прямо сидели красиво одетые люди и о чем-то весело разговаривали. При их появлении все разом замолчали.

— Извините, — сказал Андрей. — Случилось ЧП. Но все будет в порядке.

Он подошел к занавешенным бархатными шторами дверям, раздвинул их плечами, сделал несколько шагов по тускло освещенному коридору и осторожно опустил Галину на пол в небольшой комнате с белоснежной раковиной и душем под потолком.

— Сумеешь искупаться сама? Сейчас зажгу колонку и принесу тебе чистое полотенце.

Галина села на пол, стащила через голову узкое тесное платье и с удовольствием встала под ласковые струи горячей воды. У них дома не было даже туалета, не говоря уж об остальных удобствах. Летом Галина купалась под душем в сарайчике — примитивное сооружение из ее детской оцинкованной ванночки и пластмассового наконечника от лейки, который она подобрала в песочнице. Зимой они с матерью грели на печке выварку. Какое же это было райское наслаждение чувствовать, что тебя со всех сторон омывает чистая горячая вода. Галина облокотилась о кафельную стенку, закрыла глаза и забылась сладким сном.

Между тем Эвелина Владимировна вышла на кухню, где хлопотал ее сын, приготовляя чай для себя и своей гостьи.

— Это еще что за номер? — недовольно спросила она. — Где ты откопал эту… грязнулю?

— Она совсем не то, что ты думаешь, мамочка. На нас напали в «Энергетике» «качки». Она вывихнула ногу и не может ходить.

— Зайчик, ты мог бы проявить великодушие к своим родителям и зайти с черного хода. Сегодня у твоего папули такой замечательный день.

— Я совсем забыл, мама. Извини. Я был так возбужден.

Он обнял Эвелину Владимировну за плечи, чмокнул в разгоряченную от выпивки щеку и стал наливать чай в чашки.

— Постой. Это сервиз для гостей. Возьми глиняные кружки, — сказала Эвелина Владимировна.

— Ну что ты, мама. Сегодня у нас всех такой праздник. Кто же пьет по праздникам из глиняных кружек?

Он улыбнулся ей так широко и счастливо, что ее сердце растаяло.

— Несносный мальчишка. Вечно что-нибудь отмочишь. — Она игриво шлепнула сына по спине. — Ладно, зайка, я пошла к гостям. Ждем тебя вместе с твоей новой приятельницей. За тобой еще тост в честь папиного пятидесятилетия.

Эвелина Владимировна весело тряхнула своей коротко остриженной платиново-русой головкой и вышла из кухни. Налив в чашки чай, Андрей приоткрыл дверь ванной комнаты, просунул в щель руку с полотенцем. Никакого эффекта. Лишь равнодушно журчит вода из душа.

— Эй, Галек, заснула, что ли? Нам пора.

И снова ответом ему было лишь журчание воды.

Он открыл дверь пошире, просунул голову. И невольно улыбнулся. Лицо спящей девушки было красиво в своей безмятежности.

Андрей закрутил кран и накрыл ее махровым полотенцем.

— Черт, что за финты? Убери эту тряпку, гад!

— Это я. Нам пора выпить чаю. Я помогу тебе дойти до кухни.

Она растерянно хлопала своими большими, как выяснилось, не карими, а ярко-синими глазами. Без этого жуткого грима и парика она напоминала ему мальчишку-подростка.

— Черт, ну и влипла, — бормотала она, — вставая с его помощью с пола и стыдливо кутаясь в полотенце. — Я… никогда еще не была в таком шикарном доме.

Они пили на кухне чай с клюквенным тортом. Галина совсем оробела, замкнулась в себе, и Андрею все никак не удавалось ее растормошить. Тогда он сказал:

— Ну все, сейчас я еду за твоими приятелями из «Энергетика», и мы продолжим наше выступление. Я чувствую, ты скучаешь без пуб-лики.

Ее рот был набит тортом, который тут же оказался на столе. Она хохотала по-детски беспечно.

— Представляю, как Урод берет эту чашку и… Ой, не могу. Да ведь от нее одни черепки останутся. А Бегемот, тот скажет: «Блин, ну и малина у тебя на хазе собирается. Одни придурки шизоголовые».

Она зажала рот рукой и испуганно посмотрела на Андрея.

— Ничего страшного. С кем не бывает, а? В нашем училище было полным-полно любителей эсперанто. Но к последнему курсу все до одного научились в совершенстве говорить по-русски. Знаешь, как это получилось?

— Как? — заинтригованно спросила Галина.

— Мы купили в складчину большую кошку-копилку, на которой написали: «На реставрацию общественного туалета в казарме номер пять». Такой казармы в природе не существовало, понимаешь, но как раз в этом и была вся соль. Как только кто-то из нас переходил на эсперанто, дежурный лингвист протягивал руку, изымал у нарушителя гривенник и под дружное «даешь досрочно туалет» опускал его в копилку. Их к концу собралось пять штук — три жирные мордатые кошки с бантами и две хрюшки с пузом в виде бочки. Выпускной банкет был просто классным. Еще и на цветы женщинам-педагогам осталось. Вот тебе и эсперанто.

— Я больше никогда не буду ругаться матом, — вдруг громко заявила Галина. — Клянусь тебе.

— Ну, иногда без этого просто невозможно обойтись. Например, если находишься в обществе твоих друзей.

— Они мне не друзья. Это… ну да, я жалею о том, что было.

Андрей смотрел на нее слегка насмешливо.

— А что было? Я ведь ничего не знаю.

— А то, что я… мне было хе… противно жить. Ну, в общем, какая-то муть кругом. Все пьют, трахаются, делают аборты, снова трахаются. Прямо-таки заколдованный круг. А, черт, мне так трудно подбирать нормальные слова.

— Это только поначалу. Потом втянешься — и будет полный порядок. — Он протянул руку и похлопал Галину по плечу. — Ты красивая девчонка. Я бы хотел с тобой дружить. Я пробуду здесь целых двадцать восемь дней. Думаю, за это время мы сумеем узнать друг друга лучше, верно?

— Да, — прошептала она, боясь поверить его словам. — Но тебе будет со мной… ну, по-нашему это называется фигово. Это не мат, но… — Она прижала ладони к внезапно ярко вспыхнувшим щекам, наморщила лоб, что-то лихорадочно соображая.

— Ты хочешь сказать, мне с тобой будет неинтересно?

— Ну да. Я ничего не читаю, кроме афиш и объявлений. Радио, правда, слушаю.

— И что ты слушаешь по радио?

— Песни. Я люблю хорошие песни.

— Какие?

— Ну, там, где и слова и музыка хорошие. Особенно если они грустные, как наша жизнь.

Не пробуждай воспоминаний

минувших дней,

Не возродить былых желаний

в душе моей, —

чистым высоким голосом запела Галина.

Андрей слушал ее с удивлением, которое постепенно переросло в восхищение. Он любил музыку, особенно старинные романсы. Он, что называется, вырос под них — время от времени к ним приезжала сестра матери, тетя Любаша, которая тихими весенними вечерами садилась за прямострунный рояль, стоявший возле окна в сад, и напевала вполголоса, аккомпанируя себе. В открытое окно заглядывали ветки цветущей сирени, в тополях у речки щелкали соловьи. Его душу томила какая-то сладкая грусть. Он не находил себе места, а однажды расплакался и убежал в сад…

— Чудесно! — Он несколько раз хлопнул в ладоши. — Я хочу, чтобы ты спела для моего отца. У него сегодня день рождения. Я умею немножко на гитаре. Могу тебе подыграть.

— Но я боюсь, — пролепетала она. — Они такие… красивые и умные, а я… Нет, я боюсь.

— Глупости. Они очень милые и хорошие люди. Им наверняка сейчас скучно вести эти беседы про экзамены, зачеты, «уды» и «неуды» — оба мои предка в педе работают, так что контингент за праздничным столом собрался соответствующий. Мы сейчас нарядим тебя под Светлану Тома и покажем этим нафталинным леди и джентльменам, как нужно веселиться. Пошли!

— Ой! — вскрикнула Галина, наступив на больную ногу.

— Прости. Я совсем забыл. — Он подхватил ее на руки, бросился бегом по коридору, открыл плечом высокую двустворчатую дверь и посадил Галину на широкую, покрытую синим атласным покрывалом кровать.

— Вот это станок! — вырвалось у нее. — Пятизарядный. Ой, ну и дура же я!

Она смотрела на него так, будто ждала, что он ее ударит.

— Пять многовато, а вот две парочки запросто поместятся, — сказал он, распахнул дверцу набитого всевозможными платьями шкафа. — Мать потолще тебя разика в два, но мы что-нибудь придумаем. — Он быстро перебирал платья одно за другим. — Вот. — Это было широкое платье из тяжелого голубого шелка с рукавами «летучая мышь». — Под твои глаза. Надевай.

Галина послушно надела его поверх своего узкого мини, туго затянула вокруг талии концы широкого жесткого пояса.

— Так не пойдет. Сзади морщит. Ну-ка снимай свой диор.

— Отвернись.

— И не подумаю. Я уже видел тебя совсем голой.

— Это не считается. Я спала.

— Что, слабо? А я-то думал, ты не из робких.

Это было сказано с вызовом, и Галина его приняла не раздумывая. Она стащила тяжелую голубую хламиду, набрала в легкие воздуха. Еще чуть-чуть. Задрала подол, под которым по обыкновению ничего не было, потянула его наверх и почувствовала, что локти наглухо застряли в проймах — платье намокло и село. Это было похоже на ловушку.

— У тебя прекрасное тело, — услыхала она задыхающийся голос Андрея. В следующую секунду он грубо повалил ее на кровать. Она все еще делала безуспешные попытки освободиться от своего платья, а он уже впился зубами ей в живот, потом больно ущипнул за ягодицу. Наконец она выбралась из душного плена платья и увидела в нескольких сантиметрах от своих глаз его коротко остриженный русый затылок. В груди что-то екнуло, руки сами потянулись ласкать эти мягкие податливые волосы. Он овладел ею сразу и довольно грубо — точно так делали ее бывшие друзья. Она невольно подумала: «Блин, как же все остохерело!» Но очень скоро его движения стали плавными и неторопливыми. Ей было не просто хорошо — ее словно подмывало взлететь. Высоко. Подальше от всего того, что она испытала до этого. Потом Андрей поцеловал ее в губы, долго ласкал языком верхнее небо.

— Нравится? — спросил он, склонившись над самым ее ухом и обдавая его настоящим жаром.

— Очень.

— Я прочитал о таком способе в одной книге. Ты первая, на ком я его попробовал. Вообще в той книге очень много полезных вещей. Хочешь, дам почитать?

— Хочу.

— Сексу нужно учиться. Тогда это будет очень приятно. В Индии даже существуют специальные школы.

— Тоже скажешь! — Она хихикнула. — И чем они там занимаются на уроках?

— Не знаю. Я никогда не был в Индии. Наверное, любовью.

Она потянулась к нему и поцеловала в губы. Это был ужасно неуклюжий поцелуй, она это мгновенно поняла.

— Блин. Ну и дура же я.

Она рассмеялась.

— Ничего. Еще научишься. У нас впереди много времени. Слушай, а спеть тебе все-таки придется. Ну-ка надевай эту плащ-палатку…

— Эй, Кривцова, открывай! Да ты что, заснула? Я тебе еще от ворот сигналил.

Галя вскочила, повернула в двери ключ. Прибыла бригада «Скорой» с вызова.

— Смотри, она буйная, — сказал дюжий санитар, внося запеленутую в грязную смирительную рубашку женщину. О том, что это была женщина, а не мужчина, говорили длинные спутанные волосы. — Вкати ей что-нибудь покрепче. Эта стерва укусила меня за ухо.

Он положил женщину на пол и грубо пнул ногой. Она упала ничком и затихла.

— Домашний адрес, — тусклым, ничего не выражающим голосом спросила Галина, раскрыв регистрационный журнал.

— Степная, двадцать восемь. Академгородок. Девчонке всего шестнадцать. Видела бы ты, во что она превратила дом. Стервозина.

— Вы свободны, — сказала Галина санитарам. — Я сама с ней справлюсь.

— Да брось ты. Она тебя на куски разорвет. Это она только притворяется тихоней.

В этот момент завыла сирена внутренней сигнализации, и оба санитара кинулись в коридор. Их шаги больно отдавались в висках Галины.

Она приблизилась к Мусе, лежавшей посередине комнаты лицом вниз, и сказала:

— Девочка моя хорошая, это я, Галина Кривцова. Что же они с тобой сделали?

Она присела на корточки, осторожно приподняла голову Муси. Губы девушки распухли и кровоточили, под левым глазом был большой синяк. Она смотрела на Галину невидящими глазами.

— Ты вся дрожишь. Я сделаю тебе реланиум.

— Нет! — громко вскрикнула Муся. — Вы все только и хотите, чтоб я забыла его, выкинула из головы. Все, все! Даже он! Но у вас ничего не получится, слышите? — Она вырвалась из рук Галины и больно стукнулась затылком о каменный пол. — Я его не забуду. Никогда!

— Я не хочу, чтобы ты забыла человека, которого любишь. Да это и невозможно, Марусенька. Я никогда не смогу забыть Андрея.

Она развязала рукава смирительной рубашки, заставила Мусю сесть, а потом и встать. Рубашка была из плотного, почти не пропускающего воздух материала, и Муся вспотела как мышь. Она была в джинсовых шортах и маечке, загорелая, как негритянка, Галя помогла ей сесть на кушетку.

— Что случилось? Только, пожалуйста, не возбуждайся. Хочешь, накапаю валокордина?

Муся молча кивнула. Галя вылила в стаканчик почти полпузырька, плеснула воды из-под крана. Она слышала, как стучат о край стакана Мусины зубы.

— Не могу проглотить, — сказала она и подняла на Галину полные слез глаза. — Там… там словно застряло что-то. — Муся несколько раз ударила себя кулаком по груди.

— Это у тебя спазм. Сейчас сделаю но-шпу.

— Я боюсь уколов. Я… ты обманешь меня. Ты сделаешь что-нибудь такое, от чего я его забуду. Я не имею права забыть его.

— Милая моя, если бы было такое лекарство, я бы давно… — Галина вдруг громко всхлипнула. — Да что там говорить. Нету такого лекарства, моя девочка.

— Правда? Но почему же тогда многие, да почти все, со временем забывают, как они любили? Почему?

— Кто тебе это сказал? Это неправда.

— Но ведь обычно люди женятся и выходят замуж за тех, кого не любят, рожают от них детей.

— Они делают это не потому, что забыли тех, кого когда-то любили.

Галя вздохнула, ловко срезала верхушку у ампулы с но-шпой, набрала лекарство в шприц.

— Дело в том, что мы все хотим выжить. В человеке заложен инстинкт самосохранения. Вот только я не знаю, зачем нам это.

— Я тоже хочу выжить. Очень хочу. Потому что тогда повторится все то, что было у нас, — быстро, давясь словами, заговорила Муся. — Я хочу, чтобы так было всегда. Нам было удивительно хорошо. Мы любили друг друга каждый миг. Я не смогу без него. И он без меня не сможет. Но он сказал, что не будет мне писать. Мама запретила. Она поклялась сообщить командиру полка, если Вадим напишет мне хотя бы одно письмо. Он испугался. Он на самом деле не будет мне писать. Что мне делать?

Ее снова начала бить дрожь, и Галина вскрыла еще одну ампулу — с реланиумом.

— Сейчас я уложу тебя в постель, и ты расскажешь мне все по порядку, — сказала Галина, прокалывая тупой иглой, использованной не раз и даже не два, бархатисто-шоколадную кожу Муси. — Сейчас рассосется твой комок и ты успокоишься. Пошли, моя милая.

Муся безропотно подчинилась. Она опиралась на плечо Галины. Та заметила, что девушка хромает на левую ногу. — Что с ногой? — поинтересовалась она.

— Не помню. Кажется, кто-то толкнул меня, и я упала.

— Господи, да ведь она у тебя распухла! Больно?

— Совсем нет. Просто она плохо слушается. Меня привезли в психушку?

— Да. То есть нет. Это недоразумение. Утром придет Борис Львович, и тебя отпустят домой.

— Я не хочу домой, — решительно заявила Муся, опускаясь на узкую жесткую койку од-номестной палаты, которую обычно держали свободной на случай, если свихнется кто-нибудь из городских шишек. — Я лучше останусь здесь.

— Ты сошла с ума!

— Да, я сошла с ума. — Муся жалко улыбнулась. — Помнишь слова Пушкина: «Не дай мне Бог сойти с ума». А мне Бог послал это испытание. Только я все равно не забуду его.

Муся зевнула. Начал действовать реланиум.

— Ты не знаешь, кто позвонил в психушку? — с любопытством спросила Галина.

— Не знаю. Думаю, что мама. А может, и Нинка. Хотя Нинки, кажется, не было дома.

— Но почему ты вдруг разбушевалась?

— Я хотела… хотела уехать с ним. А он сказал, что пока не может взять меня. Его мама так научила. Он испугался. Я сказала, что он трус. Я хотела выскочить из комнаты, но мама загородила дверь. Тогда я швырнула в окно табуретку. Мама ударила меня по лицу… — Муся зевнула, закрыла глаза. Ее голос был лишен каких бы то ни было эмоций. — Я все-таки выбежала в коридор, потом очутилась в столовой. Буфет смеялся надо мной так нахально, и я швырнула ему в пасть вазу. Я ему все зубы повыбивала. Ненавижу, когда надо мной смеются. Потом я побежала к бабушке. Я лежала рядом с ней в кровати, и мне было так тепло и уютно, а они вытащили меня оттуда силой. Бабушка кричала, а они волокли меня по полу. Они…

— Где был в этом время Вадим?

— Не знаю. Я ничего не знаю. Я его не…

Муся горестно вздохнула и погрузилась в сон.

Галя накрыла ее простыней и вышла, заперла дверь в палату на ключ — таковы были правила в лечебнице для душевнобольных, и она обязана была их соблюдать.

— Вы Вадим, — сказала она утвердительно, когда увидела мужчину, стоявшего возле стола в ее кабинете. — Как вам удалось сюда попасть?

Он усмехнулся.

— Не имеет значения, девушка. Вы ее лечащий врач?

— Я всего лишь медсестра, и то без диплома. Но я давно знаю Марусю и могу сказать вам в глаза: вы поступили подло. Мерзко, отвратительно, подло.

Он сел на кушетку и нервно закурил.

— Что с ней будет?

— Многое теперь зависит от тебя, — сказала Галя, вдруг перейдя на «ты». — Такие сволочи, как ты, появляются неизвестно откуда и навсегда ломают женщине жизнь.

— Да, я сволочь, ты права. Но я на самом деле ее люблю. Я готов отдать за нее жизнь.

— Слова… Да пошел бы ты со своими словами… — Ей ужасно хотелось выругаться, но она вдруг вспомнила, что Вадим был другом Андрея. — Ей не нужна твоя жизнь. Ей нужен ты. Неужели не понятно?

— Мария-Елена тоже мне нужна, — сказал Вадим едва слышно. Он упорно не поднимал глаза от пола. — Я даже представить себе не мог, как дорога мне эта девочка.

— Так спаси ее! — вырвалось у Галины. — Увези туда, где вас не знает ни одна живая душа. Люби. Оберегай.

— Это невозможно. Так бывает только в кино.

— Ну и дурак. Я бы даже сказала, мудак. Ты такой же, как все. Маруся выдумала тебя с головы до пят. А вот Андрюша был совсем другим.

Вадим поднял глаза и посмотрел на Галину внимательно и с сожалением.

— Так это ты та самая роковая женщина, про которую Андрюшка написал в дневнике: «От этой Кармен мне никуда не деться. Очевидно, я умру в ее объятиях. Думаю, это будет сладкая смерть».

Галина смутилась. В то же самое время в ней словно что-то распрямилось, устремилось к свету. Ей показалось на короткое мгновение, что Андрей жив. Но она вспомнила эту страшную телеграмму, и ее плечи обвисли.

— Да, — прошептала она. — Если бы можно было вернуть прошлое.

— Я тоже так думаю. Я жалею, что встретил Марию-Елену. Очень жалею.

— Жалеешь? Но разве о таком можно жалеть?

— Да, — решительно сказал он и загасил сигарету в стаканчике, из которого десять минут назад Муся пила валокордин. — Потому что наша земля — неподходящее место для такой любви. Нас скрутят в бараний рог. Вытрут об нас ноги. Заставят пожалеть о том, что мы родились на этот свет.

— Андрюша придерживался другой точки зрения.

— Почему же он в таком случае не женился на тебе?

— Я оказалась недостойной его. Эвелина Владимировна была права.

— Да брось ты. Вокруг Андрюшки всегда вились красивые бабенки. Ему это очень нравилось, и он даже не пытался изображать из себя монаха. Ты что, разве еще не прочитала его дневник?

— Нет, — Галина покачала головой. — Я боюсь. Мне кажется, там есть такое, о чем мне не положено знать.

— С тобой все понятно. Не надо поворачивать к себе луну темной стороной — так любит говорить наш полковник. Это твое дело. А вот я должен поставить все точки над «i». У меня такое правило. Я сказал Марии-Елене все как есть. Я ничего от нее не утаил.

— Бедная девочка, — вырвалось у Галины.

— Я с самого начала не хотел, чтобы она питала несбыточные надежды. В настоящий момент я никак не могу уйти от семьи. Потом, когда подрастет сын… — Он шумно вздохнул. — На меня словно затмение нашло, когда я увидел Марию-Елену.

— Кому же из вас пришло в голову позвонить в психушку? — спросила Галя, в упор глядя на Вадима.

— Ее матери. Я не стал ее отговаривать. Я тоже испугался, что Мария-Елена может что-нибудь с собой сделать. Она крушила все подряд.

— Эх ты! — вырвалось у Галины.

— Но ведь я хочу ей добра. Мне показалось, у нее началась горячка. У нас в полку один парень вот так же начал все вокруг крушить, а потом взял и выстрелил себе в рот. Мы даже не успели отнять у него револьвер.

— Ее не так-то просто будет вызволить отсюда. Ты это понимаешь?

— Но здесь ей, по крайней мере, подлечат нервы. Последнее время Мария-Елена была ужасно нервной.

— Здесь нервы не лечат. Здесь разрушают психику. Навсегда. Разве ты этого не знал?

— Но у нее есть мать. Она может завтра же забрать ее отсюда.

Галина медленно покачала головой.

— Мария Лукьяновна Берестова, да будет тебе известно, палец о палец не ударит для то-го, чтобы вызволить дочку из психушки.

— Но я же не знал… — Вадим встал. — Я хочу ее видеть.

— Она спит. Я сделала ей укол реланиума.

— Но я хочу с ней попрощаться. Где она?

— Идем. Но только без глупостей. Слышишь?

Муся спала на боку лицом к стене. Ее длинные спутанные волосы свесились до самого пола. Она стонала во сне, чмокала губами, шептала что-то неразборчивое.

— Я хочу остаться с ней наедине, — сказал Вадим и шагнул к кровати. — Я не сделаю ей ничего плохого.

Поколебавшись секунды две, Галина вышла в коридор и плотно прикрыла за собой дверь. Но на ключ запирать не стала.

— Что там стряслось? — спросил медбрат, обходивший коридоры. — Привезли нового беднягу? А почему положили в «люкс»?

— О, это очень важная шишка. Дочка директора какого-то торга, — глазом не моргнув, соврала Галина. — Перед ней все на цырлах будут стоять.

— У нее там кто-то есть?

— Отец. Он души в ней не чает.

— Да ты что, спятила? А если Левыч узнает?

— Они с Левычем какие-то родственники. Он при мне ему звонил, и тот разрешил. Так что мы ничего не видели и ничего не знаем. Ясно?

— Да уж, куда ясней. А что с девицей? — полюбопытствовал медбрат.

— Думаю, самая обыкновенная истерика. Избалованная цаца, сам понимаешь.

Медбрат понимающе покачал головой и удалился, шаркая подошвами по линолеуму.

Галина присела на верхнюю ступеньку лестницы и задумалась. У нее вдруг созрел в голове план. Она была на все сто уверена в том, что Вадим поступит именно так, а не иначе. Галина знала, что ее как соучастницу с треском выгонят из больницы, но для Муси это было единственным спасением. А потому плевать она хотела на это поганое место.

Она сплюнула на лестничную площадку — она не делала так уже целый год — пошарила в кармане в поисках сигарет. Увы, она забыла их в кабинете.

Между тем Вадим наклонился над Мусей и сказал:

— Девочка моя, я тебя люблю. Прости, что заставил тебя страдать. — Он погладил ее по щеке, с трудом сдерживая слезы. Внезапно он поднял Мусю на руки и бросился к двери. — Эй! — негромко окликнул он, выйдя в коридор. — Ты где?

Уже через секунду Галина была рядом.

— Я увезу ее, ясно? Пускай все знают: Вадька Соколов никакой не мудак. Ты сможешь устроить так, чтоб нас пропустили на волю? Я готов заплатить.

— Иди за мной, — решительно сказала она.

В длинных грязных коридорах больницы было довольно холодно — заведение было связано подземными переходами с городским моргом. Внезапно Галина распахнула какую-то низенькую дверь, и они очутились под звездным небом. В лицо терпко дышали степные травы.

— Ты поставил машину у главного входа? — спросила Галина.

— Да. Но вряд ли найду дорогу.

— А кто тебя просит? Давай ключи. Я сама пригоню машину.

…До появления главврача Галина привела в порядок картотеку, разобрала бумаги на столе, вытерла отовсюду пыль.

«Скорей бы утро. Я так хочу почитать Андрюшин дневник, — думала она, глядя в посеревшее окно. — Ну почему я не сделала этого раньше? Какая же я дура! Спрашивается, чего мне бояться теперь, когда Андрюши больше нет на свете? Я знала, он мне изменял, но ведь мы с самого начала были с ним не на равных. Я сама ему все рассказала о том, что было со мной в прошлом. Да, сама — он меня за язык не тянул. — Она вздохнула, зажмурила глаза и энергично потрясла головой, словно пытаясь отогнать какие-то ужасные воспоминания. — Если бы Эвелина Владимировна не показала мне ту фотографию, на которой Андрюша улыбается белокурой девице, я бы… я бы никогда ему не изменила. Я решила ему отомстить… О Господи, какие же мы, бабы, дуры».

Она схватилась за голову и стала раскачиваться из стороны в сторону.

Вадим гнал «Волгу» на сумасшедшей скорости. Он ехал несколько часов на север, но, доехав до границы Тульской области, резко развернул машину, избежав на каких-нибудь полметра столкновения со встречной фурой, съехал на обочину, увидел впереди грунтовую дорогу, углублявшуюся в окаймленное лесопосадкой поле.

Свернув с дороги в высокую траву, Вадим остановился, оглянулся назад. Муся спала на заднем сиденье, свернувшись калачиком. Она спала уже часа четыре с половиной, если не больше. Вадим открыл обе дверцы, впустив настоявшийся на жарком солнце запах увядающих от засухи трав, лег на сиденье, вытянул ноги до земли. И в то же мгновение заснул.

И так же мгновенно проснулся. Солнце переместилось в последнюю четверть горизонта, с севера дул прохладный ветер. По привычке Вадим первым делом глянул на свои часы и обомлел: ровно через тринадцать часов он должен предстать пред очи высшего начальства: выбритый, причесанный, отутюженный, с бодрым выражением лица. А ему еще предстоит отмахать добрую тысячу километров.

Он завел машину, вырулил на проселок, нацелившись в сторону шумевшего метрах в восьмидесяти шоссе. И только тогда вспомнил о Мусе и обо всем том, что было с ней связано.

Заднее сиденье оказалось пустым. Вадим чертыхнулся и, не заглушая мотора, вышел, заорал во всю мощь легких:

— Мария-Елена! Маруся! Иди сюда!! Скорее!!!

Он кричал до хрипоты, бегая вокруг машины. Потом, резко подскакивая на колдобинах, выехал на шоссе, с которого открывался вид на поле и близлежащие окрестности, затормозил на обочине.

Ни души. Где-то примерно в полукилометре от асфальта параллельно ему пылила бричка, запряженная хилой лошадкой. Вадим выхватил из бардачка полевой бинокль, навел в ту сторону. Возница был человек с бородкой в надвинутой низко на лоб грязной парусиновой кепке. В бричке стояло три больших металлических бидона и валялись какие-то тряпки.

Вадим долго плутал проселками, пока наконец при очередном повороте не выехал прямо навстречу бричке. Лошадь заржала, встала на дыбы, и мужичок ловко осадил ее хлестким ударом кнута.

— Дедушка, ты не видел девушку в шортах и черной майке? — спросил Вадим, высунувшись из окна.

Дед снял кепку, вытер ею вспотевшее лицо и только тогда соизволил посмотреть в сторону Вадима.

— Здравствуй, парень. Кого-то потерял?

— Девушку. У нее длинные каштановые волосы и… синяк под левым глазом. Она куда-то сбежала, пока я спал.

— Поссорились, значит. Ну и ну. — Дед надел кепку на макушку, достал из-под козел пластмассовую бутылку с водой и протянул Вадиму. — Попей. Колодезная.

Вадим жадно присосался к бутылке. Вода оказалась очень вкусной и холодной. А он и не знал, что его так мучила жажда.

— Спасибо. — Он вернул деду почти пустую бутылку. — Так ты ее не видел?

— Может, и видел, поди разбери. Тут у нас школьников понаехало, как саранчи, свеклу полют, огурцы собирают. А там, — дед махнул рукой назад, — спортсмены из Москвы тренируются. Девки в основном, хотя, правда, и парни встречаются. Все как один в майках и шортах. Поди догадайся, где парень, а где девка.

— У нее очень длинные волосы. До пояса. — Вадим почувствовал, что злится на этого деда, себя, Марию-Елену и, разумеется, на несправедливо устроенный мир в целом. — Возможно, она немного не в себе.

Во взгляде деда была насмешка.

— Девушек нынешним летом больше чем грибов. Выбирай любую, — сказал он и хихикнул, обнажив гнилые зубы.

Вадим стремительно развернул машину, и чуть не увязнув в скрытой густой травой колее, выскочил на шоссе. Время тикало неумолимо. Он знал, что не может опоздать к себе в часть ни на минуту.

Он стоял на обочине и беспрерывно сигналил. Резкий вой сирены как нельзя лучше гармонировал с его душевным состоянием жгучей тревоги и дисгармонии с самим собой.

Наконец до него дошло, что садится аккумулятор. Он завел машину, стуча по педали газа так, словно хотел, чтобы она провалилась сквозь пол, выехал на свою полосу, все еще озираясь по сторонам в безумной надежде, что вот сейчас из лесопосадки выйдет Мария-Елена и они на самом деле уедут туда, где их никто не достанет.

Мария-Елена не вышла.

Вадим рванул сцепление, выжал до отказа газ. Белая «Волга» мчалась со скоростью ракеты, вырвавшейся из земного притяжения.

«Господи, пошли им счастье. Господи, если ты есть… — мысленно твердила Галина, слушая и не слыша упреки Бориса Львовича Симкина, главного врача больницы. — Маруся, дорогая, береги себя. Держи себя в руках. Иначе случится беда. Непоправимая беда».

— Я взял вас на работу не для того, чтоб вы здесь спали. Спрашивается, почему вы не заперли на ключ палату Берестовой? Немедленно отвечайте!

Она смело глянула в глаза главврача.

— Берестова не душевнобольная. Ее привезли сюда по ошибке. Глупейшей ошибке.

— Это решать не вам. Кто вы такая, позвольте спросить?

— Я ее подруга. Я знаю, почему с ней случился нервный срыв. Здесь ее бы превратили в пожизненную калеку.

— Вы слишком много берете на себя, Кривцова. А если Берестова кого-нибудь убьет или с ней самой что-то случится? Кто ответит за это? Вы?

— С ней ничего не случится.

— Вы говорите так уверенно, словно сами организовали ее побег. Это так и было, Галина?

— Борис Львович, я очень прошу вас пока не сообщать ее родным, в особенности матери, о том, что Маруся исчезла. Я вас просто умоляю. Если хотите, я встану перед вами на колени.

Симкин хмыкнул. Галина ему нравилась, и он однажды даже сделал соответствующий заход, но получил решительный отпор. К тому же он был не злой человек, просто в данной ситуации ему было необходимо показать, кто здесь начальник.

— То есть как это не сообщать матери? Да вы в своем уме? Родители обязаны знать о случившемся в первую очередь. Как ни прискорбно, мне придется позвонить в милицию и сообщить приметы больной Берестовой.

Симкин протянул руку к телефонному аппарату.

— Не надо! — Галина вцепилась в его запястье. — Вы пожалеете об этом! Блин, у вас же доброе сердце.

— В таком случае, Кривцова, расскажите мне все, что здесь случилось в мое отсутствие. И чтобы как на духу. Я могу рассчитывать на вашу полную откровенность? — Да, но… Я боюсь, вы употребите ее во вред Марусе. Вы ведь должностное лицо.

— Я прежде всего человек, и у вас, моя дорогая, как мне кажется, неоднократно была возможность в этом убедиться. — Симкин приблизился к небольшому сейфу, где хранились сильнодействующие и наркотические препараты, щелкнул замком, чем-то звякнул и протянул Галине налитый до краев стаканчик коньяка. — Пейте. Вы бледнее смерти. Правда, говорят, с утра грешно, но Бог был евреем, следовательно, он должен проявить ко мне снисхождение и отпустить грехи. А я в свою очередь отпущу вам ваши. Да пейте же. — Коньяк ожег ей гортань. Симкин разломил печенье, сунул ей в рот половинку с острыми краями. — Галя, у нас с вами совсем немного времени.

— Муся сбежала из дома с человеком, в которого влюбилась с первого взгляда. Они отдыхали три недели на море. Этот человек женат, у него маленький сын. Он хотел, чтобы Муся осталась дома, кончила школу, а потом… — Галина неопределенно развела руками. — Он обещал писать ей письма, но Мария Лукьяновна, ее мать, сказала, что если он пришлет хотя бы одно письмо, она сообщит командиру полка.

— Значит, он военный. — Это обстоятельство почему-то развеселило Бориса Львовича. — Итак, мы имеем дело с бравым гусаром, покорителем женских сердец. Я вас внимательно слушаю, Галочка.

— Он испугался. Он хотел уехать, то есть сбежать по-подлому. Маруся вышла из себя. Она стала бить посуду. Мать позвонила сюда.

— Мать? — Брови Симкина в удивлении поползли вверх. — Что, девочка состоит у нас на учете?

— Нет, конечно. Вполне нормальная, умненькая девчонка. Домоседка. Отличница. Просто она влюбилась в этого Вадима, что называется, очертя голову.

— «Пришла пора, она влюбилась». Помните, у Пушкина? — Симкин хмыкнул, налил в стакан еще коньяка и сунул его в руку Галине. — И что было дальше?

— Ее привезли сюда в смирительной рубашке с синяком под глазом. Вы же знаете наших живодеров. Я ее развязала, уложила в постель. Она разговаривала со мной вполне разумно, только вся дрожала. Я сделала ей но-шпу и реланиум.

— Абсолютно верно. — Симкин присел на кушетку рядом с Галиной и обнял ее за талию. — Давайте выпьем за то, чтобы эта девочка больше никогда к нам не попадала. Ну, смелей. Ведь я же сказал вам, что Бог на моей стороне.

Галина послушно выпила коньяк, и ее моментально развезло. Ей было неприятно ощущать у себя на талии горячую ладонь Бориса Львовича, но она чувствовала, что сейчас судьба Муси находится исключительно в его руках, и, сделав над собой усилие, не скинула эту ладонь.

— А потом появился он. — Галина всхлипнула. — Такой красавчик. Он был другом моего Андрюшеньки. Вы знали Андрюшу Доброхотова?

— Я играю в преферанс с его отцом. Вернее, до недавних пор играл. Так ты дружила с Доброхотовым-младшим?

— Да, но я сама знаю, что я ему не пара. Я родилась и выросла в «клоповнике», а он… Вы сами знаете, кто его родители. — Галина всхлипнула еще громче. — Я из кожи вон лезла, чтобы дотянуться до Андрюши. Столько книжек перечитала, стихи на память учила, слушала сонаты Бетховена. Блин, а он взял и сыграл в ящик. — Галина расплакалась и упала на грудь Бориса Львовича. — Я больше не могу так, не могу, — ныла она. — Без Андрюши все пусто, бессмысленно… Так херово, так… Блядь, этот падло может бросить девчонку, и тогда… — Галина икнула. — Тогда я отрежу ему мошонку и натяну тебе, Боря, на лысину.

— Фу, какая же ты жестокая женщина. — Борис Львович ловко развязал пояс ее халата, раздвинул полы. — А с виду кажешься доброй и ужасно соблазнительной. — Его пальцы уже расстегивали пуговицы нейлоновой кофточки Галины. — Так, значит, эта твоя подружка сбежала со своим гусаром, да? Ну и молодец. Правильно сделала. Надо уметь пользоваться жизнью, пока ты молодой. Ну и потом тоже. — Он вынул тугую грудь Галины и стал жадно облизывать ее. — Расслабься, моя цыпочка. Мы не скажем злой фурии Берестовой, что ее дочура сделала крылышки. — Он расстегнул ширинку своих брюк и деловито запихнул туда руку Галины. — Смелей, моя цыпочка. Ты меня очень возбуждаешь. У тебя, я думаю, давно не было мужчины. Дядя Боря тебе поможет с этим делом, моя сахарная…

— Спишь? Почему ты не вышла на работу?

Нина подтянулась на руках и села на подоконник, под которым стояла раскладушка Галины.

— У меня температура, — пробормотала она, с трудом разлепив спекшиеся губы.

— Что с сестрой? У нее на самом деле серьезно?

Галина попыталась оторвать от подушки голову и поморщилась от резкой боли в затылке: она выпила пол-литра самогонки, ничем не закусывая.

— Недельку поваляется в «люксе» и выйдет как огурчик. Боря… я хочу сказать, Симкин просил передать, чтобы вы с матерью ее не тревожили — у Муськи связаны с вами навязчивые идеи.

— Маме сейчас не до Маруси. Бабушка умерла.

— Когда?

— В тот вечер, когда забрали Мусю. У нее случился сердечный приступ, а меня, как назло, не было дома. «Скорая» приехала, как всегда, поздно.

— О Господи! — вырвалось у Галины. — Муся очень расстроится. Бедняжка.

— Ты ей ничего не говори. Как она?

— Удовлетворительно. — Длинное слово далось Галине с трудом.

Галина вдруг вспомнила, что делал с ней недавно Симкин, и громко простонала. Ей показалось, она лежит не на раскладушке, а в зловонной, кишащей червями луже.

— Может, принести ей фруктов или чего-нибудь вкусненького?

— Не надо. Люксовиков кормят по высшему классу. — У Галины едва ворочался язык, и произносить слова было для нее настоящей пыткой. — Я… я больше не буду работать в вашей больнице.

— Тебе что, дали еще ставку в психушке?

— Д-да. Скажи Меркуловой, что я напишу заявление по собственному…

Ее вдруг вывернуло наизнанку. Она даже не успела наклониться над полом. На белой простыне расплылось зловонное ядовитое желтое пятно. Галина вскочила и с воплем бросилась на кухню.

— Успокойся, все пройдет. Ну с кем не бывает? — Нина гладила подругу по мокрой от пота спине. — Перебрала слегка?

— Ненавижу! Ненавижу! — Галина стиснула зубы и, обхватив руками собственные плечи, медленно осела на выщербленный кафельный пол полутемной кухоньки. — Если б ты видела, что он со мной вытворял!

— Кто?

— Не слушай меня, — спохватилась Галина и сделала попытку встать. — Я на самом деле перебрала. Блин, во рту так пакостно. А на душе и того хуже.

— Жаль, что ты уходишь от нас. — Нина вздохнула. — Будешь на поминках?

— Не знаю, все зависит от этого урода Симкина. — Она зажмурила глаза и наконец встала, опираясь на раковину. — Он лечащий врач Муси. От него зависит ее дальнейшая судьба, поняла? Да, скажи своей мамаше, что она последняя сука и если бы не… Симкин, Муська лежала бы сейчас в отключке с набитым дерьмом мозгами. У этого Симкина, блин, такой большой… — Галина произнесла длинную тираду матом. — Чего уставилась? Думаешь, твоя подружка академию кончала, как некоторые? Ну да, кончала, да только другую. Первый раз меня трахнули на углу Московской и Урицкого. В подворотне тогда была громадная лужа и туда никто не заходил. Тот хмырь сперва засунул мне туда большой палец. Он сказал, что ненавидит целок. Потом как прижмет к стенке… Блин, я думала, его палка у меня из ушей вылезет. У Симкина тоже громадная, но он интеллигент, блин, и вообще в попе ватка. Это такая поговорка есть. Слыхала?

— Что с тобой, Галка? О Господи! — Нина смотрела на подругу с ужасом и отвращением. Она знала о ее не слишком благополучном прошлом — кое-что ей рассказала сама Галина, да и сплетни до нее доходили, хотя она старалась не придавать им значения. — Возьми себя в руки! Немедленно!

— Ха! Легко тебе сказать. Ты дочка учительницы, блин, а моя мать мыла полы в общественных сортирах, папаша был грузчиком. Едрена вошь, да я вот сейчас возьму и задушу сама себя собственными руками.

Она вцепилась себе в горло.

— Прекрати! Я позову людей! — визжала Нина.

— Зови. — Галина опустила руки. — Что мне до твоих людей? И вообще на хрена мне эта житуха? Сегодня в рот вставит, завтра в зад — вот и вся радость. Только бы Муське было хорошо. — Она всхлипнула. — Котеночек мой дорогой, я все-все из-за тебя вытерплю. Вот увидишь.

— Что с сестрой? Ты что-то скрываешь от меня. У нее серьезное положение? Я так и знала. Это я виновата — я могла поломать их отъезд, а я вместо этого умыла руки.

— Ну и зануда же ты, Нинка. Дура и зануда. Да девчонка такое испытала — нам с тобой и не снилось. Надеюсь, этот тип все-таки не такой подлец, каким показался мне вначале. А там кто его знает. Блин, мужики соображают не головой, а другим местом. Черт побери, и как мне теперь отвязаться от этого старого кобеля?..

— Не спеши, роднуля. Я зашла к Мамаю и сказала, что у тебя случилось в дороге ЧП и ты позвонил Воропаихе. Мамайчик соизволил дать тебе денек отгула. У них сегодня смотр этих салаг из училища. Так что ноу проблемз, как говорят за бугром.

Ариша была в бледно-голубых синтетических брючках в обтяжку, под которыми соблазнительно перекатывались упругие мускулы. Вадим обнял жену, по-хозяйски чмокнул в шею, с удовольствием вдохнул знакомый запах — почти так же пахло от сына. И с трудом подавил горестный вздох.

Она ободряюще похлопала его по спине. Последнее время Ариша научилась смотреть на похождения мужа сквозь пальцы, а ведь поначалу даже собиралась наложить на себя руки. Все мужчины вокруг время от времени делали «выпады налево», как выражался Мамаев, командир полка, в котором служил Вадим. По крайней мере, ее муж не дрался, приносил домой почти всю зарплату, к тому же был самым красивым мужчиной в их городке. Если не считать покойного Андрея Доброхотова.

Арише не удалось подавить вздоха.

Вадим принял его на свой счет.

— Все в порядке, старушка. У меня на самом деле приключилось ЧП. Но, как видишь, все обошлось, и я прибыл в твое полное распоряжение. А как младшенький соколик?

Ариша приложила к губам палец и вымученно улыбнулась.

— Сейчас в порядке. Почти. Умудрился свалиться с дерева и сломал левую руку.

— Ну и дела. — Вадим отстранил от себя жену и приоткрыл дверь в комнату. Лелик спал с открытым ртом, закинув забинтованную руку за голову. Он понял внезапно, что здорово соскучился по сыну.

— Как это случилось? — расспрашивал он жену, уже успевшую наполнить ванну горячей водой, над которой возвышались айсберги душистой пены.

— Хотел снять котенка Воропаевых — они купили на рынке белого перса. Тот его за руку укусил, а Лелик растерялся и свалился в клумбу. Там оказался кирпич. Представляешь, он даже слезинки не проронил — только кряхтел и жмурился, как от солнца.

Ариша расстегнула пропахшую потом рубашку мужа, скользнула ладонью по загорелой груди.

— И что сказал Соломон? — обеспокоенно спросил Вадим.

— Мамай дал машину, и я повезла Лелика в Ленинград. Представляешь, мне словно шепнул кто-то: не доверяй его местным костоправам. Перелом оказался ужасно сложным — у Лелика, как ты знаешь, хрупкие косточки. Мы с ним неделю в больнице лежали. Папа устроил нас в отдельную палату. Ну, теперь все самое страшное позади, а поначалу ему даже обезболивающие уколы делали. Через десять дней снимут гипс, тьфу-тьфу. — Ариша прижалась щекой к горячей груди мужа и всхлипнула. — Как хорошо, что ты вернулся. Я тут совсем духом пала.

— Ну, это ты зря. — Вадим вылез разом из джинсов и трусов и с удовольствием погрузился в душистую воду. — Жаль, что у нас нет телефона.

Едва он произнес эту фразу, как тут же мысленно обругал себя за лицемерие. Он знал, что даже если бы у них в квартире стоял телефон, он бы не стал звонить Арише. Он не делал этого даже тогда, когда она с сыном жила у родителей в Ленинграде, а он — это было заведено у них чуть ли не с первого дня их совместной жизни — уезжал в свой вольный холостяцкий отпуск.

— Скоро поставят. — Ариша села на скамейку, взяла пузырек с шампунем, выдавила себе на ладошку густую зеленую жидкость. — У тебя отросли такие длинные волосы. Увы, наш Мамайчик отстал на целых полстолетия от моды. Если бы полком командовала я, то в приказном порядке велела бы тебе носить гриву, как у Миши Боярского.

У Ариши были ловкие быстрые пальчики. А он, как выяснилось, успел подзабыть, как приятно, когда тебе моет голову женщина.

— А Вовке Простакову ты бы какую стрижку выбрала? — не без иронии поинтересовался Вадим, блаженно вытягиваясь в теплой воде.

— Я бы сняла с него скальп и повесила его в тире. — Ариша весело рассмеялась. — Но уши я бы ему оставила — грех лишать человека таких роскошных ушей. А знаешь, Сонькина мать говорит, что раньше с такими ушами в армию не брали, а уж тем более в авиацию. Представляешь, это чучело схлопотало тут выговор за то, что…

Вадим больше не слышал того, что рассказывала ему жена. Он закрыл глаза и напрочь отключился. Вернее, переселился в тот необыкновенный мир, в котором обитал последние три недели. За каких-нибудь десять-пятнадцать секунд он пережил те наслаждения, которые узнал благодаря Марии-Елене. Этот короткий отрезок времени был ослепительно ярким пятном во всей картине его богатой приключениями жизни. Он простонал, когда подумал о том, что потерял Марию-Елену навсегда.

— В глазки попало? Прости, роднуля. — Ариша плеснула в лицо мужу теплой чистой водой из розового пластмассового ковшика. — Знаешь, я нашла себе работу. Серьезно. Теперь у меня будет совсем мало свободного времени, и я не стану приставать к тебе со своими бабскими глупостями. Мама правильно поставила диагноз — это у меня от безделья.

— А как же Лелька?

— Я все обдумала и взвесила, роднуля. Неужели ты мог подумать, что я брошу Лелика на чужих людей? Я буду давать на дому уроки музыки — представить себе не можешь, сколько оказалось желающих приобщить своих отпрысков к музыкальной культуре. Папа сказал, что ассигнует мне деньги на пианино. Знаешь, я хочу «Петрофф» — у него такая классная полировка. — Ариша вздохнула и стала втирать ему в голову протеиновый бальзам. — Увы, мой «Ферстер» к нам не влезет. Может, когда мы получим двухкомнатную квартиру… Мамай уверен, дом закончат к майским. Правда, там в основном трехкомнатные и однокомнатные. Но он обещал поговорить с…

— Я хочу перевестись куда-нибудь южнее, — неожиданно вырвалось у Вадима, и он от удивления нырнул под пену. Он пробыл под водой не больше полуминуты, но успел за это время понять, что совершил непростительную глупость, вернувшись домой. Он знал, что не сумеет противостоять воле жены, неожиданно избравшей совершенно не вписывающуюся в его представление о ней тактику.

— Роднуля, там тебе все придется начинать с нуля. Конечно, если тебе так хочется, я могу поговорить с папой. Но Лелик будет очень скучать без своих приятелей.

— Мне кажется, что ему не годится здешний климат, — не совсем уверенно сказал Вадим и снова спрятался под воду. На этот раз он ни о чем не думал. Он просто весь отдался душистой свежести воды.

— Да? Почему ты так решил?

— Он все время киснет. Я сам чувствую, что меня когда-нибудь доконает эта сырость.

Он встал, стряхнул с себя пену и завернулся в халат, который подала ему Ариша.

— Роднуля, а я знаю, почему Лелик болеет.

Ариша налила в кружку душистое кофе, который заваривала в духовке на противне с раскаленным песком.

— Почему? — машинально спросил Вадим.

— Я была тебе плохой женой. Я все время пыталась тебя переделать, перекроить твой характер по своему вкусу. Ты сопротивлялся. И правильно делал. — Она виновато улыбнулась. — Ребенку было неуютно в атмосфере вечного противостояния. Он жил как в рентгеновском кабинете, понимаешь? Ведь от нас, от меня в особенности, шло мощнейшее излучение. Да, да, не смейся — я это точно знаю. Ты сам не мог находиться долго дома — то пульку шел писать, то играл в кегли. Прости меня, Вадюша. Я поняла, что была ужасно несправедлива к тебе.

Она вдруг очутилась у него на коленях. Он не смог оттолкнуть ее — она была соблазнительной молодой женщиной, к тому же его женой, а главное, матерью его единственного сына. Он обхватил Аришу за талию, прижал к себе. И громко скрипнул зубами, вспомнив Марию-Елену.

— Папочка! — Лелик налетел на него вихрем, опрокинул на скатерть пустую кружку, больно ударил его по носу краем своего замызганного гипсового лубка. — Я ждал тебя до половины первого. Ты же сказал, что приедешь вечером, правда, папа? Я скучал по тебе днем и ночью, и даже когда сидел в туалете.

Потом они завтракали втроем на увитой диким виноградом лоджии. Шумели березы на ветру, а ему казалось, что где-то далеко внизу плещется теплое синее море. Однажды он закрыл глаза и его губы прошептали беззвучно: «Мария-Елена…» Ему показалось, она прошла в миллиметре от него, прошелестела всеми складками своей пышной, похожей на цветущий луг, юбки. Когда он наконец открыл глаза, Ариша отлучилась за чем-то на кухню. Лелик сидел, подперев щеку здоровой рукой, и смотрел на отца преданными глазами.

— Сынок, я… забыл привезти тебе подарок. Мы сейчас пойдем в военторг, и ты выберешь все, что захочешь.

— У меня теперь есть все. Мне больше ничего не нужно. Только ты нас не бросай. Ладно, папа?

— Что ты! — Вадим вскочил, подхватил сына на руки и направился на кухню, где Ариша мыла посуду. — Мы теперь всегда будем вместе — ты, мама и я.

Мария Лукьяновна была категорически против того, чтобы устраивать поминки, но Нина неожиданно проявила свою волю.

— Потом сама будешь жалеть, — сказала она в одночасье превратившейся в старуху матери. — Не по-людски это. Бабушку все соседи любили. Они тебя осудят.

— Мне наплевать, — прошептала Мария Лукьяновна, сглатывая то и дело подступавшие слезы. — Самое большее через неделю я буду далеко отсюда.

— А вот мне не наплевать. Это, между прочим, моя родная бабушка.

— Люди спросят, где Маруся. Что я им отвечу?

Мария Лукьяновна сидела, сгорбившись за столом в своей комнате, пол которой был завален стопками книг, вынутыми из шкафов.

— Ты же сама сказала, что тебе наплевать.

— Да, но… — Она снова сглотнула слезы и, запрокинув голову, уставилась в потолок. — Это такой позор, — едва слышно прошептала она.

— Мама, ты не должна была это делать. Зачем ты это сделала, мама?

— Я сделала это ради ее собственного блага.

— Она возненавидит тебя на всю жизнь.

— Она давно меня ненавидит. С тех пор как появился он.

— Неправда! Она так переживала, когда ты потеряла сознание. С ней случилась настоящая истерика.

— Меня положили в больницу, а она уехала. И даже ни разу не справилась о моем здоровье. Она очень жестокая. Вся в отца.

Мария Лукьяновна наконец достала из кармана платочек, приложила его к крыльям носа. Она делала так, когда у нее был насморк.

— Но это вовсе не повод для того, чтобы засовывать человека в психушку. Мамочка, ну как ты могла?

Внезапно Мария Лукьяновна встала, громко отодвинув стул.

— Если ты думаешь, будто я сожалею о том, что сделала, ты глубоко заблуждаешься, — сказала она, измерив старшую дочь гневным взглядом. — Я сожалею лишь об одном: что не сделала это раньше. Твоя сестра опозорила нас всех. — Мария Лукьяновна тяжело опустилась на стул и, выдвинув верхний ящик стола, протянула Нине пачку денег. — Купи все, что посчитаешь нужным. Маканиных не зови — последнее время мать не ладила с Антониной Гавриловной. Волоколамовым я позвоню сама. Бог даст, они на даче. А номер их загородного телефона я не знаю. Постой, — сказала она Нине, когда та уже взялась за ручку двери. — Ты разговаривала с Кривцовой?

— Да.

— И что? Что она сказала?

— Состояние удовлетворительное, — буркнула Нина, уставившись на верхнюю книжку в крайней к двери стопке. Это было парижское издание «Темных аллей» Бунина. Она вспомнила, как мать в каком-то разговоре обозвала эту книжку «сплошной похабщиной» и добавила, что посчитала бы позорным держать литературу подобного рода у себя дома.

— Не надейся, будто я буду тянуть из тебя каждое слово клещами, — процедила Мария Лукьяновна, — Мария получила то, что хотела.

— Борис Львович говорит, мы не должны к ней приходить.

— А я, честно говоря, и не собиралась. С чего это вдруг? Пускай побудет в одиночестве и осмыслит ту трагедию, в которую ввергла нашу семью.

— Мама, а тебе… неужели тебе не жалко Муську? — полным слез голосом спросила Нина.

— Нет, — Мария Лукьяновна решительно затрясла головой. — Она еще будет благодарить меня за то, что я сделала. Хотя, уверена, и ты, и эта твоя Кривцова считаете меня чуть ли не чудовищем.

— Вовсе нет, мама. Но ты… ты очень суровая. Я боюсь тебя. Я рада, что буду наконец жить одна.

Нина выскользнула за дверь и только тогда дала волю слезам. Они лились из ее глаз непрерывным потоком. Она влетела в свою комнату, бросилась на кровать и накрыла голову подушкой. Она поняла вдруг, что не знает, как и зачем жить дальше.

«…Помнишь тот вечер, когда мы ходили с тобой на какой-то старый-престарый фильм с Катрин Денев и ты сказала, что не смогла бы отказать такому мужчине, как тот Роберт или Рене?.. Мне хотелось задушить тебя от ревности. Я по сей день не пойму, шутила ты или говорила серьезно. Гордость так и не позволила мне спросить тебя. Потом у нас началась сплошная полоса волшебных дней и ночей, когда ты в изнеможении засыпала у меня под боком с широко раскинутыми ногами. Ты казалась мне такой порочно прекрасной, и я представлял, как ты отдавалась другим. Меня это страшно заводило и бесило одновременно. Мы еще и еще занимались любовью. А потом, уединившись в своей комнате, я размышлял над тем, что такое порок. Я понял, что если бы ты была невинной, я, скорее всего, очень скоро расстался бы с тобой — я бросил многих девушек, отдавших мне свое девственное тело. Я узнавал о них все за одну-две ночи, и мне становилось скучно. Ты же казалась мне окутанной какой-то тайной, хоть разумом я и понимал, что никакой тайны нет. Но ты лежала рядом, бесстыдно широко раскинув ноги — девственницы обычно засыпали на боку, поджав к подбородку колени, — и я не мог оторвать взгляда от того места, которым ты привязывала к себе всех этих бритоголовых мускулистых кретинов. Я видел, какими глазами они смотрели на тебя, когда мы шли с тобой по улице. Ты была моей. Ты доставляла наслаждение мне, а не им. Ты доставляла мне такое наслаждение, о существовании которого я и не подозревал. И ты была порочной — об этом говорил весь город. Значит, порок — это наслаждение…»

Растрепанная, с распухшим от слез лицом, Галина валялась в лесопосадке за городом. Через два с половиной часа ей нужно было идти на дежурство в психушку, она же напилась так, что не могла встать на ноги. Она знала, что Боря будет ждать ее, она ощущала затхлую вонь чулана, в котором он трахал ее раз шесть за ночь. Но самое ужасное заключалось в том, что плоть ее получала от этого наслаждение. Еще ни один из ее так называемых любовников, а по-простому трахалей, не доставлял ей такого наслаждения, как Боря. Она ненавидела себя за это, но не могла приказать своей плоти не наслаждаться тем, что делал с ней Боря. «Блин, но ведь он кикимора волосатый. А вот сучок у него шустро петрит. Да и приемчики обалденные знает». Галина почувствовала приятную боль внизу живота и положила на то место ладонь. «Курва. Сука. Зачем ты живешь на этом свете? Его ведь больше нет, ясно тебе?» — в который раз твердила Галина и тянулась к двухлитровому баллону с мутной брагой, завязанному грязной тряпкой. Андрюшин дневник, эта небольшая книжка в красном переплете, казалась ей пятном крови на траве. Крови ее сердца.

«Когда ты посадила меня на поезд — помнишь, мы до последнего момента трахались, да, да, именно трахались в траве за будкой стрелочника и чуть не проворонили поезд, — попутчики пялились на меня так, словно я был пришельцем из другого мира. Ну да, все мое лицо, волосы, рубаха, руки были в ярко-красной помаде. Ты сказала: не смывай до последнего. Я исполнил. Я помылся и переоделся во все чистое за десять минут до прибытия в Ленинград. И почувствовал себя беззащитным. А потом мать прислала мне письмо, в котором сообщила как бы между прочим, что видела тебя на Московской с одним из «качков». В тот вечер я напился до чертиков. На следующий день меня отстранили от полета. Вадька с ходу усек, в чем дело, и посоветовал сходить к «сестричкам» — так называют студенток пищевого техникума, чья общага в трех автобусных остановках от нашего городка. Я не смог… В ту пору я еще не верил в то, что ты можешь меня обмануть. Я рыдал на Вадькином плече, как бунинский гимназистик. Потом я получил письмо от тебя. Ты сообщала в нем, что выходишь замуж. Зачем ты мне соврала?..»

Галина захлопнула дневник, перевернулась на спину и уставилась в небо. Оно было в облаках, похожих на перья гигантской белой птицы. Облака медленно плыли на восток. Туда, где синеву перечеркивали полосы от реактивного самолета.

…Эвелина Владимировна сидела на лавочке возле входа в больницу. Она встала, увидев Галину, уронила сумочку, из которой вывалились ключи и пудреница. Нагнулась, чтобы поднять, и Галина обратила внимание, что у Эвелины Владимировны толстые бесформенные ноги в фиолетовых прожилках вспухших вен.

— Спасибо, моя дорогая, — сказала Эвелина Владимировна, беря из рук Галины ключи, которые оказались под лавкой. — Я вас дожидалась. Не возражаете, как говорят мои студенты, прошвырнуться по Бродвею?

— С удовольствием, — обрадовалась Галина. — Давайте мне ваш кейс.

Эвелина Владимировна с готовностью вручила ей коричневый чемодан. У Галины создалось впечатление, будто он набит кирпичами.

— Андрюша давно нам не пишет, — сказала Эвелина Владимировна, когда они свернули на Московскую и оказались в гуще оживленной предпраздничной толпы — дело было перед ноябрьскими праздниками. — С тех самых пор, как был в отпуске. Мы с Илюшей отправили ему четыре письма.

Эвелина Владимировна замедлила шаг и окинула взглядом идущую с ней рядом Галину. Были в этом взгляде презрение и укор. Галина съежилась в своем стареньком коротком плаще.

— Я совсем недавно получила письмо от Андрея. У него все в полном порядке, — виноватым голосом сказала она.

— Да что вы говорите? Как может быть все в полном порядке у человека, который забыл о существовании своих родителей?

У Галины язык чесался отбрить эту ехидную высокомерную тетку, но она напомнила себе, что это мать Андрюши. Ее Андрюши.

— Андрей был… на учениях. Он пишет, что уставал до смерти и часто засыпал в ботинках. Он пишет…

— Знаешь, а мне совсем неинтересно знать, что он тебе пишет. Андрюшка с детства волочился за каждой юбкой. Помню, я вытащила его из постели проститутки, на которой он хотел жениться. Ему тогда шестнадцати не было. Кобель он настоящий, твой Андрюшка!

— Старая б… Да я тебе… глаз на жопу натяну и моргать заставлю! — Галина швырнула кейс в лужу и застыла посередине тротуара, уперев в бока руки. — Говном харю натру и…

Она высказалась по полной программе и вдруг в ужасе зажала рот обеими ладонями. Вокруг них быстро собиралась толпа зевак. Были среди них и знакомые лица.

На физиономии Элеоноры Владимировны расплылась торжествующая улыбка.

— Успокойтесь, милая моя. Иначе придется кликнуть постового. Мне бы не хотелось, чтобы вас послали мыть туалет на вокзале.

— Простите меня. Простите. — Галина схватила руку Эвелины Владимировны, поднесла ее к своим дрожащим губам. — Сама не знаю, что на меня наехало. Ударьте меня. Пожалуйста.

— Ну уж чего-чего, а руки об тебя я марать не стану. — Эвелина Владимировна нагнулась за своим кейсом и вдруг, не удержавшись на своих тумбообразных ногах, рухнула лицом вниз, в лужу.

До сих пор молчавшая толпа разразилась гомерическим хохотом. Посыпались непристойные реплики. Кто-то из мужиков крикнул:

— Топи свекруху, Кривчиха. Не то она тебя в своем дерьме утопит.

Женский голос подхватил:

— Пока она сыночку принцессу ищет, он по грязным койкам шныряет. Что, Сифилина Владимировна, вкусная у нас на панели водичка?

Галина участливо склонилась над лежавшей без движения Доброхотовой, протянула руку, искренне желая помочь ей подняться на ноги. Как вдруг она подняла голову и злобно плюнула ей в лицо.

Галине показалось, что наступил конец света, хотя она сроду о нем не думала и не представляла, каким он должен быть. Она видела вокруг себя сплошной частокол из разгоряченных, перекошенных странными гримасами лиц. Она не слышала ничего, кроме гулких ударов своего сердца. С усилием поднявшись на вдруг отяжелевших ногах, она шагнула в толпу, которая с готовностью расступилась перед нею. Побежала. Вправо. Налево. Наткнулась на какую-то стену. Упала. Снова встала и побежала…

«Я чутьем догадываюсь, что Эвелина врет. Но отец… Ему я всегда верил безгранично. Отец говорил, что она замечательная девушка и мне сторицей воздастся за то, что я вытащил ее из болота. Отец пишет: «Мы в ней ошиблись». Что это значит? Как бы я хотел хотя бы на пару деньков очутиться там, увидеть все собственными глазами. Или лучше не надо?..»

В тот день Галина нагрела выварку и они с матерью искупались по очереди в корыте. В доме было жарко, и Галина легла спать голая, распахнув настежь окно. Она долго не могла заснуть, все размышляя о том, как несправедлива судьба. Ведь они с Андреем выросли в одном городе, а встретились уже тогда, когда…

Она скрипнула зубами, сделала очередной виток на своей продавленной раскладушке. Уже три с половиной месяца берегла она свое тело так, словно это был хрустальный сосуд. Ей это стоило немалых усилий. Плюс к тому же приходилось постоянно отбивать атаки привыкших к ее «отзывчивости» бывших друзей.

Ветер завел в печной трубе свою заунывную безысходную песню. Андрей появится не раньше осени — он написал в последнем письме, что салагам, а тем более холостым, отпуск дают в самое, как он выразился, неудобоваримое время. Галина чувствовала, как низ ее живота наливается свинцовой тяжестью. Вчера она чуть не упала в обморок в магазине. Она тогда решила, что это от недосыпания — последнее время читала ночами книги, которые ей рекомендовал Андрей. Теперь же она поняла наверняка: ее в ранней юности избалованная плоть не просто жаждала, а требовала удовлетворения.

Она вспомнила, как совсем недавно мучилась ее мать, переживая ранний климакс. Ей было всего ничего — сорок три года. Мать подплывала кровью и стонала, а то и выла ночами.

— Это от того, что у меня давно мужчины не было. С тех пор, как отец помер, — призналась она дочери. — С кем попало противно, ну а хорошего человека так и не встретила. Врач сказала, спайки у меня. Никакие лекарства мне не помогут, пока не отмучаюсь свое.

«А Андрюша сохраняет мне верность? — размышляла Галина, уставившись в тускло освещенный печным пламенем мрак. — Сказал: «После тебя вряд ли захочу кого-то. Ну, а если по пьяному делу получится, ты уж прости, пожалуйста, — мы, мужики, устроены препаскудно».

«Но если он спит с другими женщинами, зачем же я себя берегу? Зачем? — Галина резко села, чувствуя, как под ней лопнул гнилой брезент раскладушки. — Почему ему можно, а мне нельзя? Это несправедливо. Это называется домострой. Он сам говорит, что в нашем городе домостроевские нравы и женщину не считают за человека».

Она вскочила. Чтоб не разбудить спавшую в углу за печкой мать, зажгла свечной огарок возле зеркала. Она так давно не пользовалась гримом, если не считать бледной губной помады.

Галина достала из коробки французскую тушь, румяна, серебристо-синий карандаш для глаз. Все это были подарки ее прежних дружков, и она не выкинула их в помойку лишь по чистой случайности.

Через полчаса на нее из полумрака смотрело соблазнительное, смазливое бледное личико с глазами испуганной газели и пухлыми, полуоткрытыми в наивном удивлении собственной прелестью, малиновыми губами. Андрюша дал ей несколько номеров заграничных журналов мод, по которым она в совершенстве освоила азы классического макияжа.

Потом Галина достала черные кружевные мини-трусики и такой же бюстгальтер, надела на шею нитку тускло-оранжевых янтарных бус из скудного запаса семейных драгоценностей. Повернулась несколько раз перед зеркалом, тихонько мурлыкая: «В час роковой, когда встречу тебя…» Она вспомнила, что в подвале табачной фабрики, где был полулегальный бар, веселье не прекращалось до самого утра. Когда-то — это было еще до знакомства с Андреем — она проводила там ночи. В бар заглядывали актеры местного театра музыкальной комедии и прочая интеллигенция. Как-то ее закадрил и трахнул в углу за стойкой бара известный в городе поэт. Он подарил ей книжку собственных стихов с автографом, которую она выкинула на его глазах в урну…

Веселенькие были времена.

Галина приоткрыла шкаф, достала розовую кофточку с люрексом, стала медленно застегивать ее на груди.

И услыхала за спиной шорох.

Андрей шумно спрыгнул на пол. Он был в летной форме и весь в снегу. Она зажмурила глаза и пошатнулась, не в силах выдержать ослепительного, возбуждающего зрелища. Он крепко стиснул ее плечи холодными мокрыми руками в кожаных перчатках, зубами разорвал кофточку на груди, больно укусил за шею. Она и глазом не успела моргнуть, как очутилась на полу. Громыхнуло помойное ведро, которое они, очевидно, зацепили при падении.

— Мама дома, — прошептала она задыхающимся от его поцелуя голосом.

— Пускай. Она нас поймет.

— Мне… стыдно. Ой, потише. Она, по-моему, проснулась.

Он вдруг завопил как раненый зверь, и она, ощутив внутри себя его возбуждающе горячее семя, вцепилась зубами ему в горло и испытала такой оргазм, какой не испытывала никогда в жизни. Потом они лежали в полной отключке на голом полу, касаясь друг друга только плечами.

— Где ты так поздно шлялась? — услышала Галина шепот Андрея.

— Нигде. Я никуда не хожу. Даже в кино ни разу не была.

— Так я тебе и поверил! Мои родители оказались правы, как ни прискорбно это осознавать.

— Твои родители? Они что-то наплели про меня?

— Отец никогда не врет. Могу дать на отсечение голову.

— И что они тебе написали? — подавленно спросила она.

— Все как есть. Рожденный хрюкать соловьем на запоет. Вот что.

— Гнида! Сволочь! Ублюдок! Убирайся!

Она выплюнула в него эти слова на одном прерывающемся дыхании. Вскочила, чтоб куда-нибудь забиться, подальше от всех, от него прежде всего, но Андрей схватил ее за обе лодыжки. Падая, Галина стукнулась затылком о край стола и на какое-то мгновение лишилась сознания.

— Любимая. Ну открой же глазки. Открой, слышишь? Карменсита, что с тобой? — доносилось до нее сквозь густо-красную пелену тумана. — Я все равно не позволю тебе умереть. Сколько крови! Моя любимая, моя драгоценная кровь…

Галина чувствовала, как он что-то делал с ее головой. Ей было совсем не больно — в ту минуту она отдавалась ему еще полнее, чем когда они занимались любовью. Она была совершенно беспомощной в его руках. Это состояние ее пьянило.

…Она проснулась от крепкого запаха свежих роз. Открыла глаза. Возле кровати стояла ваза с большими темно-вишневыми розами. За окном медленно кружились крупные хлопья снега. Звучала их с Андрюшей любимая песня «Влюбленный солдат».

— Как хорошо. — Галина потянулась, почувствовала острую боль в затылке и потеряла сознание.

Открыв глаза в следующий раз, она поняла, что находится в комнате Андрея, хотя до этого была здесь всего один раз.

— Как дела? — услышала она его голос. — У маленькой баловницы болит головка?

— Слегка.

— Это тебе за то, что ты расшалилась в мое отсутствие. Ай-яй-яй, как нехорошо шалить в отсутствие папочки. — Андрей зашелся несвойственным ему саркастическим смехом, и она поняла, что он пьян. — Признайся папочке, с кем ты согрешила в ту злополучную ночь?

— С тобой.

Она улыбнулась, глядя в его расплывающееся пред ее глазами лицо.

Он больно стиснул ей руку, выкрутил большой палец.

— Говори, или я сломаю его. Все равно я все тебе прощаю. И то, что ты наделаешь в будущем тоже.

— Не надо меня прощать. Я гадкая. — Она почувствовала, что по щекам текут слезы. — Я так скучала по тебе. Но я…

— С кем? — Он уже выкручивал ей запястье. — Говори немедленно.

— Я… только собралась. Я не успела.

— Врешь. Мать видела тебя с Китайцем. Говори: ты брала в рот его х…?

— Нет! Нет! Нет! — твердила она с одержимостью.

Потом он влез к ней под одеяло — исхудавший, дрожащий, плачущий истеричными пьяными слезами. Она отключалась, когда оргазм достигал своего пика, и это было невыразимо прекрасно. Она заснула, вся засыпанная лепестками роз: Андрюша обдирал их и швырял в нее горстями.

В подобном угаре прошло несколько дней и ночей. Им так и не удалось по-настоящему объясниться — Андрей постоянно был навеселе.

Однажды утром она проснулась и увидела записку, приколотую к одеялу золотой брошкой с рубином.

«Любимая Карменсита! Я теперь далеко от тебя. Спасибо за те удовольствия, которые я от тебя поимел. Так сказать, обслужила ты меня по самому высшему классу. Целую твои невинно-голубые блудливые глазки.

Не твой А.

P.S. В долгу никогда не остаюсь».

Галина швырнула брошку на пол и попыталась встать. Открылась дверь, и в комнату вошел Илья Петрович.

— Вам нельзя вставать еще две недели. Сотрясение мозга, моя дорогая, вещь не шуточная. Покой, покой и еще раз покой.

— Где Андрей? — спросила она, прикрываясь простыней.

Илья Петрович взял за спинку стоявший возле кровати стул, отнес его чуть ли не к самой двери и осторожно сел на него.

— Мой непутевый сын, полагаю, уже там, где с него в конце концов должны снять стружку. Иначе это было бы несправедливо по отношению к нескольким поколениям Доброхотовых и Олейниченко.

— Плевать я на них хотела. — Эти слова вырвались у Галины раньше, чем она успела подумать. — То есть я хочу сказать, меня интересует только Андрей, и больше никто.

— Так, так. В таком случае, моя дорогая, вам придется в корне изменить свой образ жизни. Иначе вы оба очень скоро очутитесь на дне зловонного болота. — Он смотрел на нее с любопытством и совсем беззлобно. — Мой сын очень изменился за последнее время. В дурную сторону.

— Зачем вы наплели ему эту ерунду? Зачем вы врете собственному сыну?

— Я никогда не вру, моя дорогая. Конечно, как и все люди, я могу ошибиться. Эвелина Владимировна клянется, что несколько раз видела вас в обществе этого… Корейца или как там его. Я привык во всем доверять своей жене.

— Но неужели вам непонятно, что эта ку… что она ревнует меня к Андрею?

Илья Петрович смущенно хмыкнул.

— Вероятно, вы правы. Но я, признаться, никогда не поверю в то, что за какой-то месяц можно из блудницы превратиться в святую. Никогда не поверю.

— Я не хочу быть святой! Я люблю вашего сына! — Галина поперхнулась собственными слезами и упала на подушку. — Неужели вам не дано этого понять?..

Они, можно сказать, подружились с Ильей Петровичем. Вечерами он сидел на стуле, который придвигал к ее кровати все ближе и ближе, читал ей Лермонтова, Пушкина, Тургенева. Как-то она задремала под его монотонное чтение, но внезапно проснулась от какого-то неприятного ощущения и еще долго лежала с закрытыми глазами, пытаясь понять, в чем дело. Ей казалось, будто по ее укрытым одеялом ногам ползает какой-то отвратительный зверь, медленно, но упорно продвигаясь все выше и выше. Она замерла, напряглась. И наконец открыла глаза.

В полуметре от себя она увидела затылок Ильи Петровича, обросший такими же густыми темно-русыми волосами, как и затылок Андрюши. В первое мгновение ее захлестнула волна выдуманной ею же самой радости. В следующее она уже сидела в кровати, поджав ноги к подбородку.

— Как вы смеете! Какая…

Галина задохнулась в бессилии гнева.

— Я хотел получше укрыть твои красивые ножки, — сказал Илья Петрович ничуть не смущенно. — От окна дует.

— Врете! Вы хотели… Как это мерзко!

Он подмигнул ей лукаво.

— Тише. Тебе приснилось. Я сидел и читал тебе вслух «Молитву» Лермонтова.

— Ах ты старый сукин сын! Да я тебе сейчас такую молитву прочитаю!

Она размахнулась и с силой ударила Илью Петровича по щеке. Он схватил ее руку и прижал к губам.

— Деточка моя, мы в доме одни, если не считать лентяя Васьки, дюжины мышей в подполе и нескольких десятков тараканов на кухне. Разумеется, мне бы не хотелось, чтобы у тебя создалось обо мне впечатление как о грубом насильнике — как-никак я человек ученый, интеллигентный, обожаемый своими студентками, среди которых попадаются еще более крутые попки, чем твоя. К тому же, в отличие от собственного сына, я веду здоровый образ жизни и не злоупотребляю бабами и алкоголем. Думаю, нам с тобой полезно было бы перепихнуться разик-другой, а там видно будет. Ты тем самым убьешь сразу двух зайцев: отомстишь Эвелине Владимировне, которая, как ты знаешь, тебя ненавидит и желает тебе всего, чего угодно, кроме здоровья и счастья, а также наставишь симпатичные маленькие рожки моему непутевому сынуле. Куда же ты? На улице минус двадцать.

Галина не помнила, как очутилась на снегу в тапочках и ночной рубашке.

Угольцев не поверил, когда Мария Лукьяновна сказала что ее младшая дочка переехала жить к отцу, но, разумеется, не подал вида. Всю эту неделю он жил предвкушением встречи с Мусей и, узнав, что она куда-то исчезла, страшно расстроился и даже впал в подобие транса. Он ходил по пустым, все еще сохраняющим ауру чужой жизни комнатам отныне принадлежащего ему дома и думал о том, что, если Муся на самом деле уехала из города, он совершил величайшую глупость, угрохав почти все свои сбережения на эту бессмысленную покупку. Дом казался ему неуютным. Он знал, что ему никогда не захочется здесь жить.

Угольцев сидел на застланной стареньким стеганым одеялом тахте в бывшей Мусиной комнате и смотрел в окно, разумеется, ничего не видя, когда вдруг услышал в коридоре легкие шаги. Он встал, распахнул настежь дверь.

— Извините. Я пришла за китайской розой. Вы наверняка не будете ее поливать, а это был любимый цветок моей бабушки.

Нина избегала смотреть на Угольцева. Она поразительно изменилась за то время, что они не виделись.

— Здравствуйте. — Угольцев пожал ее холодную, безжизненную руку. — Я думал, вас уже нет в городе.

— Я оформляю документы, — сказала она и, как ему показалось, виновато опустила глаза.

— Может, выпьем кофе? — неожиданно предложил Угольцев. — Ваша мама оставила кучу кухонной утвари. Кофе и сахар у меня есть.

— Я спешу. Спасибо.

— Вы на машине? Если я не ошибаюсь, это не цветок, а целое дерево.

— Да. Но тут рядом трамвайная остановка. Мне… помогут.

— Я подвезу вас на машине.

— Я… — Она явно колебалась. — Там плохая дорога.

— Ну, для моего вездехода это не проблема. Где цветок?

Они аккуратно положили розу на заднее сиденье «Нивы» — в этот раз Угольцев приехал на собственной машине. Нина сидела рядом с ним с непроницаемо-мрачным лицом и открывала рот лишь для того, чтобы сказать, куда ехать.

— Что случилось? — наконец не выдержал Угольцев.

— Умерла моя бабушка.

— Мои самые искренние соболезнования. Ваша сестра очень переживает?

— Она пока ничего не знает. Она… уехала отдыхать на море, и мы с мамой решили ее не тревожить.

— Понятно. Значит, в этом году она не будет поступать в медучилище?

— Нет, — едва слышно сказала Нина и отвернулась.

Район, куда они приехали, был не из тех, которыми гордится город. Некоторые дома уже были покинуты их обитателями, в других, таких же старых и убогих, еще жили.

Дверь им открыла женщина в коротком замызганном халатике. Приглядевшись внимательнее, Угольцев понял, что она еще молода и, если ее умыть, причесать и так далее, была бы красивой.

— Я привезла тебе розу. Капитолина Дмитриевна дома?

— Чего это вдруг она будет торчать дома среди бела дня? — Женщина произнесла эту фразу с неожиданным вызовом и даже раздражением. — А это кто? — не слишком любезно осведомилась она, подозрительно глядя на Угольцева.

— Этот человек купил наш дом.

— Павел Герасимович Угольцев. — Он проворно вылез из машины и протянул женщине руку.

Она и не подумала взять ее. Буркнула что-то неразборчивое и, повернувшись к ним спиной, вошла в дом.

— Галя не совсем здорова, — пояснила Нина. — Поставим цветок и сразу же уедем.

Его поразил беспорядок в квартире, хотя он всякое видел на своем веку. Казалось, в доме кто-то нарочно все перевернул вверх дном. И, похоже, не один раз. — Значит, мать отчаливает. И когда, хотела бы я знать?

Галя прикурила сигарету и жадно затянулась.

— Сегодня вечером. Мы сейчас уйдем — не волнуйся.

— С чего ты взяла, будто я волнуюсь? — Она стремительно повернулась к ним лицом.

При этом полы ее халата распахнулись, и Угольцев заметил, что на ней нет ничего, кроме старенького халата. У Галины было великолепное тело, он отметил это с чисто эстетических позиций.

— Давайте глотнем по рюмарику. — Галина кивнула в сторону стола, на котором стояла початая бутылка водки и валялись какие-то огрызки. — Присаживайтесь, если не брезгуете.

— Что ты, мне некогда.

Нина сказала это с испугом и метнулась к двери.

— А я бы с удовольствием выпил. — Угольцев подвинул к столу табуретку и сел.

— Но вы же обещали отвезти меня домой. — В голосе Нины звенело отчаяние. — У меня ужасно много дел.

Он посмотрел на нее с удивлением. Ничего он ей не обещал. Интересно, почему она так не хочет, чтобы он остался с этой женщиной?

— Молодец, папашка, не пожалеешь. — Галина уже налила им по полстакана водки. — Закусь, правда, хреновая, ну да ведь ты не жрать сюда пришел, верно? Вообще я удивляюсь тебе — чего это вдруг ты решил бросить якорь в этом вонючем болоте? Ты еще тот пижон. Знала я и таких тоже. — Она залпом выпила водку и грохнула по столу пустым стаканом. — Эх, папашка, а ты знаешь, почему эти люди сваливают из своей насиженной берлоги?

— Галка, прошу тебя, не заводись. Павел Герасимович человек интеллигентный, и ему совсем не интересно слушать все эти домыслы и…

— Да брось ты хреновину молоть! Все мы любим в замочную скважину подглядывать. И он тоже. А ты не такой уж и старый, как мне сначала показалось. И седина тебе очень даже идет. Небось еще тот котище. Ну, бабья здесь навалом, скажу я тебе. И перепихнуться хотят все до одной — и замужние и бобылки. Нинка недотрогу из себя строит, а сама спит и видит, как ее трахают.

— Заткнись! — Нина завизжала на такой высокой ноте, что у Угольцева зазвенело в ушах. — Нажралась с утра.

— Завидуешь. — Судя по тону ее голоса, Галина ни капли не обиделась на подругу. — Ладно, ладно, можешь валить на все четыре, а мы с папашкой за жизнь потолкуем. Может, я от него что-нибудь мудреное-ядреное услышу. Ну да вряд ли. Блин, ну кто же все-таки выдумал этот треклятый мир?

Она всхлипнула и потянулась к бутылке с водкой. Угольцев мягко, но властно перехватил ее руку.

— Погодите, прошу вас. Нужно чем-нибудь закусить. У вам не найдется хлеба и масла?

— Ишь какой антиллигентный выискался — хлеба ему подавай, да еще с маслом. А вчерашней пшенной каши не хочешь?

Галина встала, нарочито вульгарно виляя бедрами, вышла из комнаты.

— Поехали отсюда, прошу вас, — прошептала Нина и потянула Угольцева за рукав. — Вы же видите, она лыка не вяжет. Да и вы за рулем.

— Ничего. Бог меня простит, а уж гаишники тем более. — Он достал пачку «Мальборо», протянул Нине. К его удивлению, она взяла сигарету и умело прикурила ее. — Я вас мигом довезу, куда скажете. Подождите пять минут.

— Хочешь забрать моего папашку? — Галина появилась на пороге комнаты в клетчатой мужской рубашке, достававшей ей почти до колен. Губы ее были ярко накрашены. — Не выйдет, подружка. Вряд ли ты сможешь использовать его по прямому назначению, ну а я, быть может, захочу сделать ему небольшой тестик. Да ты, папашка, не бойся — насиловать я тебя не стану. Давай-ка шлепнем еще по рюмашнику.

— И мне налейте, — сказала Нина, подвигая грязный стакан.

— Вот это по-нашему, подруженция. — Галина покровительственно похлопала Нину по плечу. — А я думала, ты насовсем во вражеский стан перекочевала. Ну и как, снится тебе ночами твоя младшая сестричка в смирительной рубашке и на каменном полу темного подвала?

Угольцев видел, как Нина, выпив с отвращением водку, закрыла лицо руками и вся сжалась в комок.

— Снится, — сказала она чужим низким голосом. — Помоги мне забрать ее оттуда. Не могу я больше. Не могу.

— Ха, ты думаешь, оттуда выходят через парадную дверь и по ковровой дорожке? Блин, ты так думала?

— Но ведь ты в хороших отношениях с главврачом. Я сама видела, как он…

— Ладно, подруженция, никому не интересно, что ты там видела. — Галина протянула было руку, намереваясь положить ее на плечо Угольцеву, как вдруг отдернула ее. — Нет, папашка, ты не хочешь меня, а навязываться я непривычная. И так от вашего брата отбоя нету.

— Вы хотите сказать, что ваша младшая сестра лежит в психиатрической лечебнице? — прерывающимся голосом спросил Угольцев и попытался отнять от лица руки Нины. — Отвечайте: это правда?

— Да, — прошептала она и еще сильнее сгорбилась. — Но я заберу ее оттуда. В самое ближайшее время.

Угольцев резко встал.

— Поехали.

— Куда ты собрался, папашка? Сперва допей свою водяру, а уж потом вали на подвиги.

— Я сказал — поехали. Надевай штаны, — велел он Галине. — Живо.

— Видела я таких командиров в шлепанцах и с петлей на… — Галина беззлобно выругалась. — И вообще, я какала на тебя колечками, папашка.

Она встала и демонстративно повернулась к нему задом. Он схватил ее за руку, резко вывернул. Галина вскрикнула от неожиданной боли.

— Говори адрес. Быстро.

Она глядела на него совсем не испуганно.

— Она тебе что, родней приходится?

— Не твое дело. Адрес.

— Папашка, ты опоздал. Но адрес я тебе скажу, если ты так напрашиваешься. Садись в свой драндулет и выруливай на Московскую. Второй поворот налево, еще раз налево и прямо до упора. Горького, шестьдесят пять. Если вдруг заблудишься, тебе каждый покажет, где у нас «февралики» живут. Но ее там уже…

Угольцев не мог слышать последних слов Галины — он бросился к двери, опрокинув по пути табуретку и пустое ведро, чертыхнулся, споткнувшись о порог.

— Нет, больную Берестову вы увидеть не сможете, даже если вы сам Господь Бог, во что я почти готов поверить. — Симкин вполне дружелюбно улыбался Угольцеву. — Могу вам сказать одно: состояние ее здоровья не внушает мне ни малейших опасений.

— Тогда тем более вы должны разрешить мне повидать мою племянницу Марусю. Вот увидите: она мне страшно обрадуется.

— Ни минуты в этом не сомневаюсь, Павел Герасимович. Увы, в нашей клинике крайне строгие порядки. Мы даже родную мать и сестру к ней не пускаем.

— Послушайте, Борис Львович, давайте не будем ломать друг перед другом дешевую комедию. Я всегда привык добиваться того, чего хочу. В настоящий момент я очень хочу увидеть Марусю Берестову.

— Я сам хотел бы поглядеть на нее хотя бы одним глазком. — Симкин лукаво подмигнул Угольцеву. — Говорят, ужасно сексапильная девчонка.

— Вы хотите сказать…

— Ничего я не хочу сказать. Тем более что все случилось в мое отсутствие. Ну и слава Богу, скажу я вам, хоть они у нас с вами и разные. Выпьете рюмку коньяка?

— Пожалуй, да. — Угольцев несколько раз прошелся из угла в угол тесного кабинета главврача. — Но ее близкие, судя по всему, уверены, что она лежит у вас в клинике.

— Совершенно верно. Надеюсь, вы не станете убеждать их в обратном. По моему впечатлению, вышла жестокая и некрасивая история. — Симкин брезгливо поморщился. — Мне кажется, мать, сама того не сознавая, решила отомстить собственной дочери за то, что ее в этой жизни очень мало любили. Все та же библейская притча о праведных и грешных, только на современный манер. Ну что же, выпьем за то, чтобы в нашем мире, который не может существовать как без тех, так и без других, всегда сохранялся здоровый баланс.

— Где же мне теперь искать ее? — вырвалось у Угольцева.

Симкин пожал плечами.

— Если вам придет в голову идея, советую держать ее в секрете. От меня в том числе… Я, как вы понимаете, официальное лицо.

— Спасибо, Борис Львович. — Угольцев крепко пожал Симкину руку.

— И вам тоже. Если найдете… свою племянницу… Хотя, должен вам сказать, все эти разговоры о том, что юные существа чрезвычайно ранимы и восприимчивы к несправедливостям и несовершенствам нашего мира, как говорится: не в пользу богатых и не во вред бедным. А потому прощайте. У меня начинается обход.

«Все-таки этот парень забрал ее, — думал Угольцев, испытывая самые противоречивые чувства. С одной стороны он был рад за Марусю, с другой… Покупая этот дом, он надеялся на то, что она, сломленная предательством любимого человека, в конце концов очутится в его… Нет, нет, он не хочет, чтобы Маруся вот так сразу стала его любовницей, хотя она и возбуждает его. К этой девушке Угольцев испытывал еще и родительскую нежность, о чем, разумеется, не сразу догадался. — Дай Бог ей счастья. Но это, кажется, невозможно — у того парня наверняка есть семья, возможно, и дети тоже. Он бросит ее, когда притупится острота ощущений. Правда, у него открытое, честное лицо. Ну и что из того? Иногда мы оказываемся в таком переплете, что приходится рвать по живому. Вот и выбираешь, где меньше боли причинишь…»

Подобные мысли одолевали Угольцева всю обратную дорогу. Ровно через сутки начинались съемки картины. Предстоял окончательный выбор натуры для первого эпизода, рабочая встреча с режиссером и автором сценария. Это было даже здорово, что у него не окажется ни одной свободной минуты.

— Вами интересовалась одна молодая особа, — сказала администраторша гостиницы, щедро улыбаясь Угольцеву густо-сиреневым ртом.

— Я занят, — машинально буркнул он, привыкший к осаде со стороны девиц, жаждущих сняться хотя бы в крошечном эпизоде. — Не пускайте ко мне никого.

— Поняла. — Администраторша смотрела на него как-то уж больно внимательно. — У этой девушки ваша визитная карточка. Мне кажется, она слегка не…

— Где она? — почти выкрикнул Угольцев.

— Швейцар не разрешил ей остаться в вестибюле. Думаю, она где-нибудь поблизости.

Угольцев выскочил в ночной мрак, моросящий мелкими брызгами дождя. Лавки возле лестницы, подсвеченные снизу тускло-зелеными фонарями, были пусты. На пляже тоже ни души. Он бросился к морю, туда, где стоял одинокий топчан.

— Девочка моя, неужели это ты? — прошептал он, опускаясь на колени.

Она всхлипнула в ответ, еще сильнее прижимая к подбородку колени.

— Все будет в порядке. Все будет хорошо, — твердил Угольцев, гладя ладонью влажные спутанные волосы Маруси.

— Нет. Не будет, — едва слышно прошептала она. — Уже никогда не будет.

Он осторожно подсунул ей под спину обе руки, прижал к себе ее легкое вздрагивающее тело и, пошатываясь от захлестнувшего ощущения полного счастья, стал подниматься по лестнице.

— Моя племянница, — сказал он администраторше. — Пускай принесут раскладушку и комплект белья. Да, и что-нибудь поесть.

— Девочка моя, неужели это ты? Не верю своим глазам, — шептал Угольцев, глядя на крепко спящую в его постели Мусю. — Я не дам тебя в обиду, не бойся. И сам не обижу. — Он вдруг понял, что щеки у него мокрые от слез, и, стыдливо озираясь по сторонам, вытер их платком. — Моя девочка. Моя маленькая девочка…

Галина с каким-то мазохистским наслаждением читала страницы из дневника Андрея, где он описывал интрижку с женщиной, которую обозначил буквой «С». Это была сплошная порнуха вперемежку с крепким мужицким матом. Она и раньше догадывалась о том, что Андрюша ей изменяет, хотя прямых доказательств, кроме его пьяных признаний и угроз, у нее не было.

«Я правильно сделала, когда написала ему, что выхожу замуж за Китайца, — думала Галина, глядя в затянутое почти осенними тучами небо. — Почему я на самом деле за него не вышла? По крайней мере, сейчас бы никакой Симкин не посмел бы ко мне даже пальцем притронуться. Да я бы сама смотреть в сторону другого мужика боялась. А так… Блин, ну и дура же ты, Галина Батьковна».

Она перевернула страницу и увидела карандашный набросок женского лица. Большие глаза в обрамлении густо накрашенных ресниц, ежик волос, улыбка паяца… Блин, да ведь это же она в день их первой встречи.

«Моя милая Карменсита! Не могу без тебя. «Пускай другой тебя ласкает, пусть множит дикую молву, Сын Человеческий не знает, где преклонить ему главу…» Ты теперь замужняя дама. Мать пишет, у тебя родился ребенок. На кого он похож, а? Может, на меня? Наша с тобой кровь смешалась в одну — не могла она не смешаться, ведь ты отдавалась мне без остатка. Только если это сын, не называй его Андреем. Все Андреи непутевые ребята и неверные любовники. Ну, а если дочка, назови ее в честь нашей любви. Догадалась как? На-деж-да. Когда я встретил тебя, я вдруг поверил в то, что ты моя самая главная женщина. Но ты не виновата, что мои надежды не оправдались. Я первый изменил тебе… Прости, Бог, тех людей, которые хотели нас разлучить и добились этого. На-деж-да. Я точно знаю, что у тебя родится дочка…»

— Идиоткой будешь, если оставишь. Или же тогда срочно замуж выходи. Мать-одиночка в нашем городе хуже огородного пугала. Я, конечно, чем могу, всегда подсоблю, но работать не брошу, не надейся. Пенсию собственную заработаю, хоть кровь из носу. — Капитолина Дмитриевна обняла дочку за плечи, прижала к своей хлипкой груди. — Поехала бы к нему в гости, рассказала все честно. Глядишь, и женится на тебе твой Андрюша.

Галина оттолкнула мать и затрясла головой.

— Не поеду. Ни за что на свете.

— А за этого твоего Китайца, или как там вы его зовете, я тебя не отдам, дочка, хоть у него и дом полная чаша. Ворованное все у них. Его батя большим махинатором был — года на заправке не проработал, а уже сыну мотоцикл с люлькой купил, потом и «жигуленка». Твой отец хоть и алкашом был, чужой копейки сроду не брал.

— Что же мне делать, мамочка? — вырвалось у Галины прежде, чем она успела подумать, что никто, кроме нее самой, не способен развязать тот узел, который она затянула на себе собственными руками.

— Что делать? — Капитолина Дмитриевна теребила воротник своего старенького пальто— она уже собралась идти на работу. — Поезжай к Зинаиде в Щукино. Правда, на работу ты там вряд ли устроишься — она мне прошлый раз написала, что почту, и ту у них собираются закрывать. Все нынче из деревни в город бегут. Ну да у них свой сад-огород. Небось с голоду не помрете.

— Я там от скуки умру.

— Ты хоть дружку своему письмецо черкни. Может, что посоветует.

— Нет. Не могу я это сделать. Он думает, я замуж за Китайца вышла. Я сама ему так написала.

— Дуреха ты у меня. К тому же и гордячка. Небось погуливает парнишка, а ты решила, будто вашей любви конец.

— Не в этом дело, мама.

— А в чем же тогда? Все они гуляют. И что же теперь нам, бабам, делать прикажете? В девках всю жизнь сидеть? Да ты ведь у нас тоже не святая.

— Но я новую жизнь начала. Я у него за все прощения попросила. И он меня простил. Он сказал, мое прошлое не имеет для него никакого значения.

— Все они так поначалу говорят, а потом этим прошлым на каждом шагу по глазам бьют. Зря ты покаялась своему Андрюше, дочка. Ну ладно, я опаздываю. Вечерком все обсудим, ладненько? Там в духовке борщ и каша. Не вешай носа, моя рыбонька. Обязательно найдется дверь с зеленой лампочкой. Вот увидишь.

Галина проснулась в сумерки. Ей показалось, в комнате, кроме нее, кто-то есть. Прислушалась. В ногах мурлыкала кошка, за окном шумел ветер. Внезапно она отчетливо услыхала биение чьего-то сердца. Оно билось в ритме ее собственного, но на тысячную долю секунды его опережало. Это было сердце ее ребенка. Галина улыбнулась. Блаженно закрыла глаза.

Минут через двадцать она встала с кровати, подошла к зеркалу и повернулась в профиль. Живот уже слегка выпирал, но это еще не было похоже на беременность. Она достала из шифоньера черную юбку и белую шифоновую кофточку — в этом наряде она тайком окрестилась в церкви. С тех пор она не надевала этот наряд, опасаясь, что он утратит свою святость. Юбка стала слегка туговата в поясе, и Галина, чтоб не повредить малышу, переставила крючки. На улице было скользко, мела мокрая поземка. Она вернулась и переобулась в старые подбитые резиной сапоги — еще не хватало упасть…

В церкви было малолюдно и зябко. Она долго стояла на коленях возле иконы Богоматери с младенцем, не зная, о чем бы ее попросить. Наконец ее губы прошептали: «Помоги мне сохранить маленького Андрюшеньку. Очень тебя прошу».

Она неумело перекрестилась, поднялась с колен и стала слушать, как поет жидкий церковный хор. Внезапно обернулась, будто ее кто-то шилом кольнул, и встретилась глазами с Эвелиной Владимировной.

«Нет, только не это!» — пронеслось в голове. Она попятилась к выходу и заспешила по темной, пронизанной стылым ветром улице.

— Куда же ты? Мне нужно поговорить с тобой. Андрюша очень болен. Он лежит в госпитале. — Галина застыла как вкопанная, не в силах пошевелиться. Эвелина Владимировна взяла ее под руку, потащила в переулок.

— Здесь ближе, — сказала она. — Попьем чайку. Я покажу тебе Андрюшины письма.

Илья Петрович помог Галине раздеться.

— Вы поправились и чрезвычайно похорошели, — сказал он и поцеловал ей руку. — Мне очень жаль, что вы поспешили выскочить замуж.

У него были блудливые глаза. Ей стало противно и неловко. Она протянула руку за своим пальто, которое Илья Петрович уже успел повесить на плечики, но тут в прихожей появилась Эвелина Владимировна.

— Пошли в столовую, — сказала она, размахивая конвертом. — Там светло. Андрюша прислал фотографии.

— Что с ним? — наконец удалось выдавить из себя Галине.

— Самый банальный грипп. Правда, у моего мальчика неважные миндалины, и врач настаивает на операции, но я категорически против. В нашей армии, как выражается наш завкафедрой, гланды удаляют через задний проход.

Илья Петрович рассмеялся шутке жены и отодвинул для Галины стул. Она очутилась под большим абажуром цвета чайной розы, за столом, покрытым скатертью того же оттенка. В следующее мгновение перед ней лежала цветная фотография: Андрей и молоденькая блондинка смотрят друг другу в глаза и улыбаются.

— Это наша Аля, троюродная сестра Андрюши. Она живет в Ленинграде и каждый день его навещает — привозит еду, свежие газеты и так далее. Господи, как хорошо, что на свете все еще встречаются такие милые, бескорыстные люди.

— Ты обещала напоить нас чаем, — сказал Илья Петрович жене и едва заметно подмигнул Галине. Когда Эвелина Владимировна вышла, наклонился к ней и прошептал: — Я сразу понял, что ты в положении. Угадал?

Она зарделась и опустила глаза.

— Это мой внук?

Галина кивнула головой, чувствуя, как на глаза наворачиваются непрошеные слезы.

— И что будем делать?

— Не знаю. Я не смогу избавиться от его ребенка.

— Дорогая моя, я готов отстаивать твои интересы хоть перед самим Господом Богом. Только давай пока ничего не говорить Эвелине Владимировне.

— Я и не собираюсь. Мы встретились… в церкви.

— Вот оно что. — Илья Петрович приглушенно рассмеялся. — А ведь моя благоверная когда-то вела атеистический кружок в доме пионеров и даже несколько раз была инициатором сожжения церковных книжек и икон.

— Она выслеживала меня, — догадалась Галина. — Чтобы показать эту фотографию.

— Андрюша никогда не женится на этой пустозвонке, хотя, вероятно, с удовольствием приволокнулся за ней. Хочешь, чтобы мой сын женился на тебе?

— Это невозможно. — Галина энергично замотала головой. — Эвелина Владимировна не переживет.

— Велю я беру на себя. Между прочим, она не такой монстр, каким пытается казаться.

— Но я написала Андрею, что вышла замуж за Китайца, и он решит, что это его ребенок.

И снова Илья Петрович рассмеялся.

— Так вот, значит, в чем причина его болезни. А я и не подозревал, что этот балбес втюрился в тебя, как двенадцатилетний подросток в свою первую женщину.

— Но ведь Эвелина Владимировна сказала, что у Андрюши грипп. При чем здесь я?

— У твоего Андрюши нервный срыв на почве злоупотребления алкоголем. В данный момент решается вопрос о том, останется он на действительной службе или его уволят в запас. Представить себе не могу, что будет делать этот балбес на гражданке.

— Поступит в институт и будет писать книжки. Он так любит литературу.

— Я не собираюсь кормить и поить его до седых волос.

— Я устроюсь на вторую работу. Проживем как-нибудь.

— Что это вы обсуждаете за закрытыми дверями? — спросила вошедшая с подносом в руках Эвелина Владимировна. — Может, и я смогу оказаться полезной?

— Сможешь, Велечка. Представляешь, эта юная леди взяла и написала нашему балбесу, что вышла замуж за какого-то Китайца. Я думаю, мы просто обязаны срочно телеграфировать нашему сынуле, что это была всего лишь злая шутка. Велечка, ну что же ты молчишь? Скажи наконец свое веское слово.

— Ты самая настоящая дрянь! — Эвелина Владимировна грохнула подносом по столу. — Из-за тебя Андрюша пытался покончить жизнь самоубийством.

— Почему вы не сказали мне об этом раньше? — Галина почувствовала, как у нее оборвалось все внутри. — Как он сейчас? Блин, да скажите же наконец!

— Этот балбес, судя по всему, хотел выстрелить себе в рот, но у него дрожали руки, и он уронил револьвер. Тот выстрелил сам, и пуля застряла в заднице. Разумеется, после этой истории его долго не допустят к штурвалу самолета, — сказал Илья Петрович, с опаской поглядывая на жену.

— Если б я только знала… Господи, ну зачем я это сделала? — Галина встала, шатаясь, добрела до двери и обернулась на пороге. Илья Петрович и Эвелина Владимировна не спускали с нее заинтригованных глаз. Во взгляде Эвелины Владимировны было еще и злорадство. — Но вы ведь давно написали Андрюше, что якобы видели меня с этим Китайцем. Вы хотели, чтоб мы расстались. Я сделала, как вы хотели. Что еще вам от меня нужно?..

Она взяла с вешалки пальто, толкнула дверь и бросилась на улицу. Илья Петрович что-то кричал ей вслед, но она не могла остановиться. Ее словно влекла вперед сила, неудержимая, как сама судьба.

Ее ослепил яркий свет. Раздался отвратительный визг тормозов. Ощущение было такое, словно ее подмял под себя большой страшный зверь.

«…Я больше никогда не приеду в этот город, где все напоминает о сладких мгновениях нашей любви. Слышишь, Карменсита? Никогда! И ни одной женщине больше не поверю. Но за миг обладания тобой могу отдать все, что будет со мной завтра, послезавтра и вплоть до самой смерти. Сегодня, сейчас я хочу быть с тобой, моя Карменсита».

Алкоголь уже не помогал Галине — он лишь обострял чувства. Она перешла на таблетки. От них выворачивало наизнанку, голова казалась большой и пустой, как полый внутри шар.

«Если бы я родила, малышу было бы сейчас три годика, — думала она. — Я так просила Богоматерь сохранить Андрюшиного ребенка, но она не услышала моей молитвы. Наверное, потому, что я гадкая, мерзкая, порочная. Но что же мне теперь делать?..»

Она вспомнила, как, выйдя из больницы, где провалялась два с лишним месяца, вдруг почувствовала необыкновенно сильное желание жить, любить, быть любимой. Попыталась написать письмо Андрею, описать все, как было, но слова казались ей пустыми, глупыми, не передающими то, что ей хотелось выразить. Она извела кучу бумаги и наконец решила съездить туда, где служит Андрюша. Деньги на поездку ей дал Илья Петрович, который к тому времени оставил Эвелину Владимировну и стал жить в гражданском браке со своей бывшей студенткой.

…Галина видела, как Андрей вышел из ворот военного городка под руку с миловидной молодой блондинкой в малиновых брючках в обтяжку и узкой черной футболке с длинными рукавами. Спряталась за росшими вдоль дороги кустами, присела на корточки, закрыла лицо руками. Парочка медленно брела по дороге, окруженной светлым березовым лесом. Полный солнечного тепла и света, весенний воздух далеко разносил их голоса.

— Я сказала Вадьке: раз ты ходишь налево, почему, интересно, мне нельзя? Разве мы, женщины, чем-то хуже мужчин? — Блондинка зашлась мелодичным грудным смехом. — Знаешь, что мне ответил твой лучший друг?

— Птица тогда свободна, как ветер, когда на земле ее ждет теплое надежное гнездо, — сказал Андрей и тоже рассмеялся.

— И ты туда же. Но я тоже хочу быть птицей.

— Кто тебе это запрещает, Аринка?

— Ты поможешь мне стать свободной?

— Но ведь ты жена моего лучшего друга. Я не могу, понимаешь?

— Какой ты глупый и старомодный. — В голосе женщины звенела обида. — Или я тебе не нравлюсь? Отвечай!

— Ты всегда мне нравилась. С первого дня знакомства. — Андрей вздохнул.

— Пошли в лес, наберем ландышей.

— Их еще нет.

— Но я все равно хочу в лес. Неужели ты отпустишь меня одну?

Галина оступилась, и под ее ногой громко хрустнула ветка.

— Там кто-то есть! — воскликнул Андрей. — Постой, я посмотрю.

— Нет, я тебя никуда не пущу. Пускай подглядывают, если им хочется. Андрюшка, ты ведь вольная птица. Разве нет?

— Да, конечно, — чересчур поспешно сказал Андрей.

Они замолчали на какое-то время. Теперь они находились совсем рядом с кустами, за которыми спряталась Галина, и она затаила дыхание. Ей казалось, ее сердце бьется так громко, что ему вторит лесное эхо.

— Знаешь, а ведь, кроме Вадьки, у меня никого не было, — сказала блондинка. — Я так и думала: он у меня первый и последний. Помню, я была так в него влюблена, что не позволяла никому даже дотронуться до меня.

— Счастливый твой Вадька. — Андрей снова вздохнул. — Впрочем, он это заслужил.

— Вадька совсем этим не дорожит, — с неожиданной злостью сказала блондинка. — Он говорит, что любая женщина мысленно все равно переспала с каждым мужчиной, который ей нравится. Уж лучше делать это в открытую и по-настоящему. Так считает Вадька.

— Может, он и прав. И все равно я уверен, женщина должна… — Рев реактивного самолета заглушил его слова. Воспользовавшись шумом, Галина перебралась на несколько метров вперед, все также скрываясь за кустами. — …Не смог бы забыть, что мою возлюбленную ласкал кто-то другой.

— У тебя есть девушка. Говорят, это из-за нее ты…

— Мало ли что говорят? Это все в прошлом. Ошибки и просчеты кудрявой юности. У меня нет никого, кроме неба. В нем вся моя жизнь.

— Ты настоящий романтик. Как и Вадька. Боже мой, ну почему мы с ним так отдалились друг от друга?

Блондинка произнесла эту последнюю фразу полным слез голосом.

— Успокойся, Аринка. Он любит тебя — я в этом уверен на все сто и даже больше.

— Нет, нет. — Блондинка всхлипнула. — Он… Андрюша, милый, если бы не Лелик, я бы давным-давно какой-нибудь гадости нажралась. Представить себе не можешь, как мне иногда тяжело бывает.

Галина видела сквозь ветки, как Андрей обнял блондинку и прижал к себе. Они остановились. Галина закрыла глаза. Когда она их открыла, Андрей и блондинка целовались. Она хотела выскочить из кустов, оттащить Андрея от этой наглой твари, как та вдруг сама оттолкнула его и бросилась в лес. Андрей побежал за ней следом.

Галя вышла на дорогу. Она видела мелькавшие среди белых стволов берез два удалявшихся силуэта. Пока наконец тот, что бежал следом, не догнал свою добычу. Оба тут же упали в траву.

— Девушка, вам далеко? — Из резко затормозивших «Жигулей» выглянуло веселое юное лицо. — Может, нам по пути?

— Да, разумеется.

Галина села на переднее сиденье, и машина лихо рванула с места.

— Меня зовут Алексей. Куда прикажешь, красавица?

— Куда-нибудь подальше. Блин, ты не знаешь случайно такого места, где можно в задницу ужраться?

— Знаю, сеньора. Надеюсь, управимся без третьего, а?

Она отдалась ему с брезгливым удовольствием. Ее тело было ненасытно. Она знала, что потом будет презирать себя за это. Но иначе поступить не могла.

«Мама, прошу тебя, не осуждай. Возможно, мне удастся начать новую жизнь, и я въеду в наш город на белом коне. Помнишь, ты говорила мне когда-то давно в детстве, что я обязательно буду богатой и счастливой. Мамочка, я еще не потеряла надежду, поверь. Это так и будет. Очень скоро будет. И тебе не придется стоять на твоих распухших больных ногах по десять часов в день у прилавка. Но пока тебе придется потерпеть. Совсем недолго, ладно? Я приеду за тобой и увезу туда, где нету ни слез, ни боли, ни печали. Мамочка, прости, что я сделала это, не посоветовавшись с тобой. Но я побоялась, что ты сумеешь убедить меня остаться здесь. А я этого не выдержу. Я ненавижу наш город. Родная, когда мы встретимся, я обниму и расцелую тебя. Береги себя.

Твоя непутевая дочка Галина».

…Гиря весила двадцать килограммов. Галина увидела ее на свалке неподалеку от дома. И поняла в ту же секунду, что это именно то, что ей нужно. Она обернула гирю тряпкой и положила в свою хозяйственную сумку. Она несла сумку на плече, делая вид, что сумка ничего не весит.

В том месте, где образовалась естественная запруда, глубина в речке была метра четыре с половиной. Там росли водоросли, и дно было устлано старыми полусгнившими ветками. Рыбаки обходили запруду стороной, опасаясь порвать снасти, дети купались на песчаной косе в полутора километрах выше по течению. Галина положила Андрюшин дневник в полиэтиленовый пакет, завязала его мертвым узлом. Потом не спеша обвязала вокруг талии веревку, другой конец которой был намертво привязан к дужке гири. Потуже затянула узел. Она выбрала дождливый день, потому что знала: дождь смывает все следы.

Небо над ее головой было плаксиво-серого цвета.

— Мамочка, прости, — прошептала Галина, прижимая к груди пакет с Андрюшиным дневником. — Прошу тебя, поверь в то, что я на самом деле уехала из города. Я на самом деле уехала. Переселилась в иной мир… Пресвятая Богородица, услышь мою молитву. На этот раз ты ее услышишь, да? Пускай моя мама верит, что я просто взяла и уехала. Пожалуйста, сделай так, чтобы она в это поверила. — Галина перекрестилась несколько раз, быстро огляделась по сторонам.

— Встречай меня, Андрюша, — сказала она и столкнула с яра гирю.

Во время короткого падения она видела лицо Андрюши. Он был насуплен и чем-то недоволен. Зато потом, когда ее легкие мучительно больно распирало хлынувшей в них водой, Андрюша улыбался ей широко и радостно.

— Не бойся, девочка, я не стану заставлять тебя делать то, что ты не хочешь. Я тебя люблю, понимаешь? — Угольцев держал Мусины руки в своих и попеременно подносил их к губам. — Ты будешь моей госпожой. Я буду делать только то, что ты мне прикажешь. У тебя что-то болит?

Она покачала головой и, освободив руки, закрыла лицо.

— Что с тобой, девочка? Если не хочешь — не говори.

— У меня будет ребенок. Господи, неужели это правда? — прошептала Муся, откинувшись на спинку дивана. — Я буду… счастливой.

— Вот оно что. — Угольцев встал и отошел к окну. — Выходит, отныне у меня постоянно будет соперник. Да, Павел, дорогой, вот так обстоят дела. И самым мудрым для тебя решением будет полюбить этого сопляка или соплячку так, словно это твоя родная плоть и кровь. — Он нервно барабанил пальцами по оконному стеклу. — Ты всегда был эгоистом, Павел, но, как правильно заметил кто-то из классиков, только эгоисты и умеют по-настоящему любить. — Он обернулся и встретился взглядом с Мусиными полными слез глазами. — Моя милая девочка, за то, что ты в своем глубоком горе пришла ко мне, а не к кому-то другому, я буду благодарен тебе до конца своих дней. За то же я буду вместе с тобой и в твоей радости тоже. Можешь на меня рассчитывать, Марусенька. Я тебя никогда не подведу, — сказал он.

— Спасибо, — прошептала она, глотая слезы. — Еще никто и никогда не обращался со мной так… как… как…

Она бросилась ему на шею и разрыдалась на его груди.

…Море тихо млело в закатных лучах. Над их головами громко гомонили чайки. Они шли бок о бок кромкой воды. Внезапно парень поднял девушку на руки, вошел по колено в воду и остановился.

— Пошел, пошел! — заорал благим матом режиссер. — Черт побери, это уже третий дубль. Больше не осталось сухих штанов. Ты же ее любишь, понял? Ты должен кинуться в воду очертя голову. Любовь — это импульс, порыв, сумасбродство. А ты встал как баран и думаешь о том, как бы тебе не намочить свой драгоценный х… Ты хочешь ее — так возьми силой, иначе потеряешь навсегда. Блин, а пленка-то у меня японская. Марина, колоти его кулаками по спине, по голове. Стоп! Придумал. Вы упадете в воду, и ты сдернешь с нее платье. Потом, в конце фильма, когда она уйдет к этому полупедику Сергею, она будет вспоминать твой истинно мужской поступок и плакать горькими слезами сожаления. Витька, черт, да веди же наконец себя как настоящий мужчина!

Угольцев наклонился к уху Клепикова, с которым делал уже третью картину, и сказал так, чтобы слышал только режиссер, и никто больше:

— Я не согласен с тобой, Петя. Настоящий мужчина никогда не станет брать силой любимую женщину. Это противоестественно.

Клепиков недоуменно уставился на друга. Все знали, что если Угольцев и имел мнение относительно режиссерского толкования сценария, он предпочитал держать его при себе. Таков был его стиль работы. Он устраивал всех без исключения режиссеров.

— Как выясняется, ты плохо знаешь женщин, Паша. Я-то думал, ты у нас в этом вопросе ходячая энциклопедия. Ладно, Витек, платье ты на ней не рви — все равно эти гады из Госкино вырежут, но поцелуй ей влепи. В самую диафрагму. Понял? Репетировать не будем — солнце вот-вот сядет. Мотор!

Угольцев смотрел сквозь объектив камеры на искусно загримированное лицо Марины Василевской, главной героини фильма, и видел перед собой трогательно бледное, напряженное тайной мукой лицо Маруси. Эта девушка постепенно стала единственным смыслом его жизни. Его вселенной. Она вошла в каждый атом его души и тела. Она…

— Стоп! Я сказал стоп!!! — крикнул Клепиков. — Все свободны. Паша, мне нужно с тобой поговорить. Конфиденциально. Через пятнадцать минут жду у себя в номере.

— У Василевской короткие ноги. Это настоящая катастрофа. Мне нравится эта твоя… племянница. — Клепиков понимающе подмигнул Угольцеву. — Сложена как греческая богиня. Она понадобится в двух-трех эпизодах на пляже. Мы заключим с ней контракт и заплатим, как за эпизодическую роль.

— Исключено, — сказал Угольцев.

— Девчонка вот-вот свихнется от безделья. Валяется целыми днями на топчане под зонтом. А вокруг полным-полно вольной шпаны. Сам знаешь, Паша: за ними в таком возрасте нужен глаз да глаз.

— Нет, Петр, Маруся не станет сниматься, даже если ты предложишь ей главную роль в фильме.

— Хочешь сказать, ты ей не разрешишь? Брось, Павлик. Она же будет под твоим надзором.

— Нет. Она не будет сниматься. Дело в том, что у Маруси не все в порядке со здоровьем. Ясно? — Угольцев выразительно глянул на Клепикова. — Еще будут вопросы?

— Пожалуй, нет. Тогда тебе придется здорово помучиться с этой вислозадой кобылой. Интересно, чем я думал месяц назад, а?

Выйдя из комнаты Клепикова, Угольцев решительным шагом направился к лифту. Он знал, Маруся ждет его ужинать — в его отсутствие, каким бы продолжительным оно ни было, она не ела ничего, кроме фруктов. Однако, прежде чем подняться к себе, он спустился в вестибюль и, протянув швейцару конверт и деньги, сказал:

— Семнадцать штук. Кремовых. Записку положишь так, чтобы она, не дай Бог, не укололась.

Розы принесли, уже когда Маруся лежала в постели. Она протянула руку, вынула за уголок конверт, развернула листок.

— «Вас обожают», — прочитала она и улыбнулась. — И снова без подписи. Кому-то это обходится в целое состояние.

— В тебя влюбился американский миллионер.

Муся зажмурила глаза и откинулась на подушку.

— Ты думаешь? Но почему тогда он таится?

— Боится строгого папочки. Ведь ты не станешь от меня ничего скрывать, верно?

— Не стану.

— Спасибо, родная. — Угольцев приложил к груди руки и наклонил голову. — Думаю, тебе пора спать. А я, если не возражаешь, посижу полчасика в баре.

— Спокойной ночи. Не забудь запереть меня на ключ.

— Не забуду.

Когда за Угольцевым закрылась дверь, Муся выскользнула из постели, достала из тумбочки томик стихов Суинберна, который нашла на пляже, и засунула записку между страниц. Записок подобного рода накопилось уже штук двадцать. Муся знала, что розы ей покупал Угольцев, но не показывала вида. Эта игра устраивала обоих. Более того — все больше и больше их сближала. Угольцев очень нравился ей, и она пришла к выводу, что наверняка влюбилась бы в него, если бы…

Если бы не встретила раньше Вадима.

Часть вторая

— Совсем не будете пить? Но ведь Новый год случается раз в году. Строгие у вас правила, я бы даже сказал, жестокие. Может, все-таки бокал шампанского?..

Парень смотрел на Мусю почти умоляюще. В выражении его лица было что-то трогательно беззащитное и доверчивое. Он чем-то напоминал ей Ваньку.

— Согласна. Но прежде чем сесть за праздничный стол, я должна привести себя в порядок.

— Понял. — Парень встал. — Покурю в тамбуре.

Муся надела новое платье, которое случайно купила в утро отъезда — понравилась расцветка, напомнив своей незатейливой пестротой лужайку перед домом из ее раннего детства.

— Готова, — доложила она, выглянув в коридор. — Карамба вива, у нас есть бокалы!

Он смотрел на нее с удивлением, которое мгновенно переросло в восхищение.

— Ничего себе прикольчик. — Парень присвистнул. — Признаться, мне еще не приходилось встречать Новый год в обществе столь красивой леди.

Муся смущенно и в то же время радостно улыбнулась, посторонилась, пропуская его в купе. Они ехали вдвоем — поезд был наполовину пуст в эту морозную новогоднюю ночь.

— Спасибо, сэр.

— Меня зовут Алексей. А вы случайно не Мэрилин?

— Почти угадали. Один мой знакомый звал меня Марией-Еленой. Это было давным-давно. Иногда мне кажется, что этого совсем не было.

Он откупорил бутылку, по-праздничному красиво хлопнув пробкой. Разлил шампанское по бокалам, распечатал купленную в ресторане коробку итальянских конфет в блестящих обертках. Муся достала нектарины и киви — она всегда везла Ваньке экзотические фрукты.

— Сперва мы должны выпить за то, чтобы Новый год не задержался в пути, — сказал Алексей и поднял свой бокал. — Так говорит мой отец. Смелей, Мэрилинка.

Муся выпила полбокала, шампанское оказалось легким и вкусным.

— Придется до дна. Я слышал, этот джентльмен с бородой очень обидчив, — серьезным голосом сказал Алексей.

Муся улыбнулась и допила шампанское. В конце концов сегодня праздник. Да и этот Алексей, Алеша, ей нравился.

— Умница. Послушай, давай на «ты»?

— Давай, — с ходу согласилась она. — Домой едешь?

— В каком-то смысле. А точнее будет сказать: проведать родителей. Дом у меня теперь там, где я служу. А ты, Мэрилинка, куда держишь путь?

— Не надо меня так называть.

— Слушаюсь беспрекословно. Я так называю всех красивых женщин. Потому что мне с детства нравится Мэрилин Монро. Ты не просто красивая — ты очень красивая. А как же мне тебя называть?

— Меня зовут Мария, Маня, Маша.

— Понял, Мари…ня… — Он смешно наморщил нос и лукаво ей подмигнул. — Марыняша. Снова не по-русски получилось. Но мне нравится.

— Мне тоже.

— А вот и наш долгожданный джентльмен пожаловал! — воскликнул Алеша, глянув на свои часы. — Пунктуален, как английский лорд. Ну-ка, Марыняша, давай свой бокал. За нас, за небо, за наших предков. Полный вперед!

Этот бокал Муся тоже выпила до дна. И почувствовала себя легко и приподнято. Впереди целых десять дней блаженного ничегонеделанья в обществе Ваньки. Ну, а дальше — что будет, то и будет. Последнее время она жила сегодняшним днем.

— Я поплыла, — призналась она, закрыла глаза и откинулась назад.

— Это еще только начало, смею заметить.

— А что будет потом? — поинтересовалась она и вдруг рассмеялась.

— Все, что захочешь. Дело в том, что я по уши в тебя влюбился.

— Сразу? Так не бывает.

— Бывает. На этом свете все бывает. Правда, ты у меня не первая любовь.

— Сколько тебе лет?

— Военная тайна. Но тебе открою. Летом будет двадцать один. А тебе? Пожалуйста, не отвечай на мой бестактный вопрос. Со мной такое случается, стоит выпить шампанского. Вообще-то мама считает, что я хорошо воспитан.

— Мне будет двадцать девять. Я родилась в сочельник.

— Такое событие нельзя не отпраздновать! Двадцать девять бывает раз в жизни, согласна? Хотя, я уверен, что ты прибавила себе годиков пять-шесть.

Муся рассмеялась, и Алеша опять наполнил бокалы шампанским.

— Мне, пожалуй, хватит. Я бываю буйной, когда напьюсь.

— И в чем это выражается, Марыняша?

— Я танцую, пою, говорю глупости. А иногда делаю их.

— Тебе все можно. Спой для меня, пожалуйста.

Она замотала головой.

— Ну, тогда станцуй. У меня есть с собой музыка. — Алеша достал из своей дорожной сумки плейер, протянул ей наушники. — Начинай.

Ее голова наполнилась знакомой мелодией — это была оркестровая обработка «Green Green Grass of Home» [2]. Она непроизвольно повела плечами, потом бедрами. Еще и еще. Руки сами по себе взвились в воздух.

— Браво! — Он истово захлопал в ладоши. — Ты прелесть, Марыняша. Как это мы с тобой раньше не встретились? По всем моим вычислениям ты должна была стать моей первой любовью. Я целых полтора года убил на эту земноводную Наташку. — Его лицо погрустнело. — Пойду покурю с горя, что ли.

— Я тоже хочу.

Они прошли полутемным коридором в тамбур. Муся затянулась сигаретой и стала смотреть на поля за окном, тускло поблескивающие под луной.

— Ты к мужу едешь? — вдруг спросил Алеша.

— С чего ты взял? Нет у меня никакого мужа. Я еду к Ваньке — так зовут моего сына.

— Какой же я идиот! — Он схватился за голову с темпераментом стопроцентного итальянца. — Мамма миа, ну почему я такой дремучий идиот?

— В чем дело? — удивилась Муся.

— Ты ни капли не похожа на замужнюю женщину. Прости меня, Марыняша.

— Прощаю. Но сперва объясни, в чем разница между замужней и незамужней женщиной. Как это можно определить по внешнему виду?

— Сам не знаю. — Он положил ей руку на плечо. — Просто я люблю тебя, Марыняша. Я бы никогда не смог полюбить замужнюю женщину. Наверное, в этом вся разница. Что мне делать, а?

— Понятия не имею.

— Ладно, не ломай себе голову. Лучше идем, примем по бокальчику.

Она безропотно подчинилась. Алеша нравился ей все больше и больше. «Но ведь он совсем мальчишка, — мысленно напомнила она себе. — Только мне не хватало влюбиться в мальчишку».

— У тебя есть фотография сына? — спросил Алеша, едва они вернулись в свое купе.

— Да. — Муся порылась в сумочке. — Здесь ему десять лет.

— А сейчас ему сколько?

— Двенадцать. Он уже выше меня ростом.

— Ты родила его в семнадцать?

— То была моя первая любовь. — Муся вздохнула. — Я слышала, она никогда не сбывается.

— Ты еще любишь того человека? — с интересом выпытывал Алеша.

— Сама не знаю. Мне кажется, мы сами выдумываем первую любовь. Я так мало знала его.

— А сейчас ты любишь кого-нибудь?

— Ваньку. Я ужасно люблю моего Ваньку.

— Значит, ты полюбишь меня, Марыняша. Вот увидишь. Ведь я ужасно похож на твоего Ваньку. — Он достал из нагрудного кармана фотографию и протянул Мусе. — Это мы с мамой. Мне тут одиннадцать. Правда, похожи?

— Есть что-то. Мама у тебя красивая. Ты очень ее любишь?

— А как можно не любить маму? Разве ты свою не любишь?

— Нет, — прошептала она и отвернулась. — Мне иногда кажется, будто я выросла круглой сиротой. Конечно, я тоже перед ней виновата. Но теперь уже ничего не изменишь.

— Она умерла?

— Двенадцать лет назад. От саркомы.

— Бедная моя Марыняша. Я познакомлю тебя со своей мамой, и вы друг друга полюбите. Я в этом уверен. Ты едешь в Краснодар?

— Нет. В N.

Алеша помрачнел.

— Какая невезуха. А я-то думал… Хотя тебя наверняка не колышет, что я думаю, верно? — Она погладила его по руке, и он тут же оживился. — Какая ты хорошая и нежная. Теперь я совсем пропал. Можно, я тебя поцелую?

Муся не успела сказать ни «да», ни «нет», как Алеша властно овладел ее губами. Его поцелуй был очень бережным и в то же время страстным. Ее давно никто так не целовал.

— Прости, если я сделал что-то не так. Тебе понравилось?

— Да. Но больше не надо.

— Почему?

Она пожала плечами и отвернулась к окну.

— Я тебе напомнил кого-то? Твою первую любовь?

— Может быть, — едва слышно ответила Муся.

— По такому случаю я открываю вторую бутылку. И откуда ты взялась такая?

— Какая?

— Пронзительная. И очень чуткая. Ты еще тоньше чувствуешь, чем моя мама.

— Я больше не буду пить. Спасибо.

— Почему?

— Не хочу наделать глупостей.

— Если можешь, расшифруй, пожалуйста.

— Пьяная женщина сама не знает, чего она хочет. А точнее сказать, она делает то, что хочет в данную минуту.

— Но это же замечательно, Марыняша.

— Нет. Потом ты перестанешь меня уважать.

— Когда это — потом?

— Не прикидывайся, А-ле-ша.

— Скажи последнее слово еще раз.

— Аль-еша. — Она смешно наморщила нос. — Славный добрый мальчик, которому очень хочется казаться взрослым.

— Ты меня обижаешь. — Он поднялся, расправил плечи. Он был высок, широкоплеч, хоть и довольно тонок в кости. Она поняла, что с каждой минутой ее влечет к нему все больше и больше.

— Прости. Сам меня напоил. Ты живешь в Москве?

— Можно сказать, что да. Тем более мама обещала отдать мне машину.

— Ты служишь в армии? — неожиданно догадалась Муся.

— Лейтенант ВВС Алексей Завьялов, — отрекомендовался он, приложив к виску руку.

— Нет, только не это. Нет, нет…

— Ты не любишь военных?

— Не в этом дело. — Она взяла со стола бокал и машинально выпила его до дна. — Когда-то у меня был один знакомый летчик.

— Как жаль. Я всегда привык быть первым. Но ты не огорчайся, Марыняша, я это переживу. Предлагаю поверить мне на слово.

— Я хочу спать, — вдруг сказала Муся. — Пожалуйста, выйди минут на пять.

Муся не спеша сняла платье, оставшись в одних колготках, которые всегда носила на голое тело. Потом стащила и их. Посмотрела на себя обнаженную в зеркало и стыдливо опустила глаза. Она пожалела, что взяла старенькую ситцевую пижаму — ведь у нее были две шелковые. «Но это же несерьезно, — одернула она себя, освежая грудь и подмышки дезодорантом. — Нет, я ни за что не позволю себе совершить эту глупость!»

— Входи! — позвала она и натянула до самого подбородка одеяло.

Он появился с букетом гвоздик, встал на одно колено, прижал к сердцу руку.

— Цветы от первого среди романтиков.

— Где ты их взял? — спросила она, положив гвоздики рядом с собой на подушку.

— Они росли прямо из снега на лунной поляне. Я сам удивился, пока не вспомнил, что у меня появилась знакомая волшебница. О, ты постелила мне постельку. Спасибо! — Он крепко пожал ее ногу, укрытую одеялом. — Я сказал проводнице, что мы молодожены. Она пообещала никого к нам не подселять. Ты храпишь, Марыняша?

— Почему ты так решил?

Он шумно взбил свою подушку и растянулся во весь рост поверх одеяла.

— Сам не знаю. Просто мне кажется, что тебе очень пойдет храпеть.

— Я попрошу у проводницы банку и поставлю цветы в воду, — сказала Муся и спустила на пол ноги.

— Не надо. Я хочу, чтоб они завяли. Я засушу один цветок между страниц моего альбома. Какая у тебя уютная пижамка, Марыняша.

— Ладно, спокойной ночи, — решительно сказала она и погасила свет у себя над головой. Потом добавила игриво: — Желаю сладких снов.

— Я ни за что не засну. — Алеша нарочито громко вздохнул. — Хочешь послушать исповедь моих грехов?

— Ты уже успел нагрешить?

— Еще как. У меня уйма мелких грехов — я не стану утомлять тебя их перечислением, но в одном, очень большом и страшном, я тебе признаюсь. Дело в том, что я не люблю своего отца. Я даже, кажется, ненавижу его.

— За что?

— Он всегда изменял матери. Бог или кто-то еще наказал его за это. Ты представить себе не можешь, какое удовлетворение я испытал, когда отец превратился в инвалида. Когда нам сообщили об этом — мне тогда было пятнадцать, — мама, помню, чуть с ума не сошла. А я не спал подряд две ночи от какого-то радостного возбуждения. Мне казалось время от времени, что я схожу с ума. Я чувствовал, что вмешались какие-то силы добра и справедливости. Я благодарил их и заливался слезами радости. А ведь этот человек мой отец. Ты осуждаешь меня, Марыняша?

— Совсем не осуждаю. Хоть я и считаю, что силы добра не могут быть мстительными. В таком случае они превращаются в силы зла.

— Но если копнуть эту историю поглубже, то больше всего досталось маме. Она превратилась в настоящую сиделку. Хуже всего то, что она ему все простила. Я очень страдаю из-за нее и из-за этого еще больше ненавижу отца.

— А он? Как относится к тебе он?

— Он сказал как-то давно, что не ушел в свое время из семьи только из-за меня. Мама считает, что он меня безумно любит. Думаю, она преувеличивает. А знаешь, она очень переживает из-за того, что я так отношусь к отцу. Хоть и не упрекнула меня ни единым словом.

— Твой отец тоже летчик?

— Как ты догадалась?

— Сама не знаю. И что с ним случилось?

— Он был в Афгане. Попал в плен к моджахедам. Его пытали. Он очень много пережил и стал совсем седым. У него что-то с позвоночником. Мама показывала его всем светилам медицины. После Афгана отец потерял интерес к жизни. Он может лежать целыми днями, молчать и смотреть в потолок или стену.

— Может, стоит все-таки его пожалеть?

— Я много раз пытался это сделать, но у меня ничего не вышло. Отец сразу замечает, что я притворяюсь. А мама начинает тихо плакать.

— Когда он умрет, ты пожалеешь, что относился к нему так жестоко. У меня с мамой так было.

— Она тебя чем-то обидела?

— Мама не захотела меня понять. Она была школьной учительницей и пыталась привить всему миру свои понятия о нравственности, — Муся вздохнула. — Я влюбилась… в одного человека, а она… Ладно, это очень грустная история.

— Расскажи, Марыняшечка, прошу тебя. А вдруг из двух грустных историй получится одна, пускай не очень веселая, но с проблеском оптимизма. Ведь в нашем мире больше всего не хватает надежды, правда?

— Я убежала с ним на юг, к Черному морю. Мне было тогда шестнадцать с половиной. Мы влюбились друг в друга с первого взгляда. Я не могла отпустить его от себя ни на секунду. Мы были очень счастливы целых три недели. А потом… Когда мы вернулись домой, мать засунула меня в психушку.

— Бедная Марыняшечка. — Алеша протянул под столом руку и ласково погладил ее по голове. — Это… это так чудовищно, что я не могу подобрать подходящих слов.

— Мой возлюбленный выкрал меня оттуда, хотя сначала был на стороне моей матери. Очевидно, он боялся, что я стану его преследовать, а у него была семья. Я была под балдой и самого процесса вызволения из психушки не помню. Я пришла в себя в машине. Он спал. У него было такое трагическое выражение лица, и я поняла, что мы никогда не будем счастливы вместе. Я думаю, он был прав, что не захотел бросать жену и сына.

— Нет, Марыняша, он был не прав. Если вы любили друг друга по-настоящему, то есть так, как случается всего лишь раз в жизни, да и то не со всеми, вы должны были соединиться навеки.

— Я ушла от него не попрощавшись и даже не оставила записки. Если бы он проснулся, я бы не смогла уйти. Он так и не проснулся… Потом я вернулась туда, где мы с ним были счастливы. Я хотела покончить с собой, но не смогла.

— Этот мальчик, Ванька, его сын?

— Да.

Они надолго замолчали. Наконец Алеша сказал:

— Мой отец волочился за каждой юбкой. Он никогда не умел любить.

— Откуда ты это знаешь?

— Так говорит мама. Да я и сам вижу. Имел счастье лицезреть кое-кого из его баб. Отребье мухомористое. Марыняша, дорогая, ты мне нравишься все больше и больше. Если хочешь, я брошу ради тебя все на свете. Как жаль, что у меня нету жены и сына.

Он сказал это таким серьезным тоном, что Муся невольно рассмеялась.

— Не веришь? Хочешь, я сойду в N и поступлю навсегда в твое полное распоряжение?

— Тебя ждет мама.

— Я дам ей телеграмму, что встретил девушку по имени Судьба. Она поймет. Я женюсь на тебе и усыновлю Ваньку.

— Тебе рано жениться.

— Самое время. Я не хочу истаскаться по бабам и превратиться в полуимпотента. Марыняша, у тебя было много мужчин?

— Тьма.

— Это не имеет никакого значения. Я понимаю, ты пыталась приглушить ту боль, которую причинил тебе Ванькин отец. Тебе нужно было много ласки. У меня тоже были женщины. Я даже был один раз в бардаке. Правда, меня угостили там какой-то травкой, и я ничего не помню. Я потом чуть Богу душу не отдал. — Он виновато засмеялся. — Прости меня, Марыняша, я больше никогда так не сделаю. Можно взять тебя за руку?

Их пальцы встретились где-то над полом. Он крепко сжал ее руку. Она не сразу ответила на его пожатие.

— Ты боишься. Но почему?

— Я не могу вот так сразу. Смогла только в самый первый раз.

— Ты странная девушка. Удивительная девушка.

— Почему ты дрожишь?

— Мне показалось, я услышал голос: ты ее потеряешь. Я боюсь потерять тебя, Марыняша. Вдруг мне это всего лишь снится? Ну да, я сейчас проснусь совсем один. Скажи, где тебя найти в N?

— Степная, двадцать восемь.

Она разжала свои пальцы, и Алешина рука стукнулась об пол.

— Ты что-то вспомнила?

— Да.

— Это неприятное воспоминание?

— Не знаю. Иногда мне кажется, что все это было не со мной. Тогда я была совсем другая.

— Как жаль, что мы не согласовали заранее даты нашего появления на свет. Помню, когда я подавал заявку в небесную канцелярию, мне сказали, что я опоздал и все классные девушки закончились. Я сказал, что это неправда, и я буду жаловаться в вышестоящие инстанции. Почему ты плачешь, Марыняша?

— Я подумала о том, что, вероятно, мы на самом деле разминулись во времени. Ведь мы принадлежим к двум разным поколениям.

— И к какому же из них принадлежишь ты, Марыняша? К первому или второму?

Она улыбнулась сквозь слезы, и их пальцы снова встретились.

— Твоя мама скажет, что ты связался со старухой.

— Она никогда так не скажет. Она у меня очень тактичная и интеллигентная.

— Тогда она так подумает. Я это почувствую. Хотя, если честно, мне все равно, что обо мне думают люди.

— Мне тоже. Видишь, как у нас с тобой много общего. Но и различия у нас есть. Например, у меня полно седых волос. А у тебя ни одного.

— Обманываешь.

Он проворно вскочил, щелкнул выключателем у нее над головой.

— Смотри. — Алеша раздвинул большим и указательным пальцами волосы над правым виском. От них пахло волнующе знакомо — почти так же пахло от волос сына. Но это был настоящий мужской запах. — Видишь? И слева тоже.

— Тебе идет. — Она опустила глаза, встретившись с его взглядом. — Нет, нет, не надо, прошу тебя.

— Я очень хочу тебя, Марыняша.

— Я буду кричать.

— Ты не будешь кричать. Потому что я никогда не смогу сделать того, чего ты не хочешь.

Он быстро отжался на руках и очутился на своей полке. Она не стала выключать свет.

— Не обижайся. Это вовсе не потому, что ты мне не нравишься. То есть я хочу сказать, ты мне нравишься. Очень. Просто у меня есть определенный комплекс.

— Неправда, Марыняша. Нету у тебя никаких комплексов. Я знаю: тебе не понравился запах моего одеколона. А «Унисекс» тебе нравится?

— Да. — Она виновато улыбнулась.

— К сожалению, я оставил его в общаге. Но это не страшно. Надеюсь, в N есть парфюмерный магазин?

— В Краснодаре наверняка выбор лучше.

— Там влажный климат. У меня от сырости всегда болит ноготь на мизинце левой ноги. И дергается кожа на правой пятке. Знаешь, какое это неприятное ощущение?

— Догадываюсь.

Алеша сел, уперевшись спиной в стенку, подтянул к подбородку колени. И не отрываясь смотрел на Мусю.

— Хочешь меня загипнотизировать? — догадалась она. — Зря тратишь энергию. Я не поддаюсь никакому гипнозу.

— Все. — Он сделал вид, что у него больше нет сил, и завалился на бок. — Ты — моя женщина.

— Какая самоуверенность. — Она слегка рассердилась. — Ладно, мы все-таки должны поспать.

Муся забылась коротким зыбким сном. Проснулась оттого, что гулко колотилось сердце. «Наклюкалась», — подумала она, переворачиваясь на спину. И вдруг услыхала тихий стон.

Она подняла голову и прислушалась. В купе было тихо и почти светло — поезд стоял на какой-то станции. Повернув голову, она увидела его лицо на фоне белой подушки.

Она поняла, что кричит, когда Алеша схватил ее за плечи и крепко к себе прижал. Такое с ней случилось во второй раз в жизни.

— Успокойся, любимая. Я с тобой. — Он наклонился и стал целовать ее лицо, волосы, шею. — Я прогоню того дядьку, который тебя так напугал. — Он уже расстегивал верхнюю пуговицу ее пижамы. — Эй ты, чучело, уходи!

— Нет! — Она с силой толкнула его в грудь. — Пускай он остается. Я… я… Черт, ну почему это никак не проходит?

— Пройдет. Теперь скоро пройдет.

— В первый раз это случилось вскоре после того, как родился Ванька. Я ехала вверх по эскалатору метро и вдруг увидела его на встречном. Растолкала всех, бросилась вниз, догнала того человека уже на платформе. Это был не он. Мне стало плохо. Я попросила кого-то, чтоб позвонили домой, и за мной приехали. Два месяца я не могла сомкнуть глаз. Никакие лекарства не помогали. У меня пропало молоко. Ванька вырос на искусственном питании. Поэтому у него слабое здоровье. Мы решили, ему будет полезно пожить какое-то время на свежем воздухе — в N у нас свой дом и сад. Я скучаю без Ваньки.

Алеша положил голову ей на грудь, и она погладила его мягкие волосы. Еще и еще. Это ее успокоило.

— Все хорошо, Марыняша. Это пройдет, когда ты станешь моей женой. Навсегда пройдет.

— Глупый. Ну зачем, спрашивается, тебе смолоду надевать на шею это ярмо?

Он поднял голову и долго смотрел на нее с любопытством и недоверием.

— Наверное, ты никогда не была замужем.

— Не была. Хотя поначалу мы жили с Павлом одной семьей. Но он ни в чем не ущемлял мою свободу.

— Теперь ты живешь одна, — сделал вывод Алеша.

— Мы остались большими друзьями. Я многим обязана Павлу. Можно сказать, всем.

— Значит, мне придется просить у доброго папочки твоей руки. Он пьет французский коньяк?

Муся взъерошила Алешины волосы и спросила, глядя ему прямо в глаза:

— Ну что ты так привязался ко мне? Или всего лишь ломаешь комедию?

Он резко встал, пригладил волосы, сел на свою полку и сказал, отчетливо чеканя каждое слово:

— Не уйду. Все равно никуда не уйду. Если хочешь, можешь вызвать милицию.

— Нет, я хочу шампанского, — сказала Муся. — Все-таки сегодня Новый год.

Он с готовностью разлил по бокалам остатки вина.

— Мы перешли на «ты» без брудершафта. Это вопиющее бескультурье.

Муся улыбнулась и показала ему язык. Он мгновенно очутился рядом, облил шампанским верх ее пижамы.

— Ну вот, теперь так или иначе ее придется снять. — Он быстро расстегнул пуговицы и упал лицом ей на грудь. — От тебя пахнет счастьем, — прошептал он.

Алеша поставил на платформу ее чемодан и сумку.

— Тебя встречают. — Он кивнул в сторону спешащих ей навстречу женщины и мужчины. — Мне пора.

Она видела, как Алеша одним прыжком очутился в тамбуре. Потом его силуэт промелькнул в коридоре. «Только не стой у окна, — мысленно попросила Муся. — Это… невыносимо».

— Надень немедленно шапку, — велела подоспевшая Анна Герасимовна. — У нас такой лютый мороз. — С Новым годом, родная.

— С Новым годом. — Муся машинально вдохнула знакомый запах — от Анны Герасимовны до сих пор пахло детской, хотя Ванька уже вырос.

— Иван здоров. Я не стала его будить — вчера у нас были Волоколамовы-старшие с внучкой, и он угомонился во втором часу. По-моему, парнишка влюбился в маленькую Настену.

Муся осторожно скосила глаза вправо и встретилась с Алешиным взглядом. Она не видела его самого — его словно и не было там, в коридоре вагона. Зато был его удручающе тоскливый взгляд.

— Паша просил позвонить, как только приедем, — тараторила Анна Герасимовна. — Он сказал, ты была одна в купе. Не страшно было?

— Нет. — Она вздрогнула и обернулась назад. Успела увидеть, как Алеша присел, спрятавшись за широкую спину проводницы. Поезд громыхнул железными соединениями и медленно поплыл вдоль платформы.

— Страшно. Очень страшно. Но я вовсю старалась не подавать вида.

— Ты у нас умница.

Она увидела его в последний раз. Вернее, не его самого, а руку, в которой он держал гвоздики. Они кивали ей пушистыми головками.

«Я тебя люблю, но я не имею права, понимаешь? — послала она мысленный сигнал. — Ты должен это понять».

Гвоздики описали плавный круг и упали к ногам Муси. Их было шесть. Седьмая, догадалась она, осталась у него.

— Чудак какой-то, — комментировала Анна Герасимовна. — Знакомый?

— Выпили шампанского, поговорили… Он совсем ребенок.

— Оно и видно. — Анна Герасимовна испытующе посмотрела на Мусю. — Похорошела до неприличия. Наверное, все мужики перед тобой на цыпочках бегают.

— Ну, не все, конечно. — Муся вспомнила потные похотливые физиономии посетителей ночного клуба, в котором она работала, и поморщилась от отвращения. — На работе меня в основном окружают женщины и дети.

— Не могли позавчера тебя отпустить. Бедняжка! Новый год в поезде встречала. Ну ничего, сегодня придут обе Настены, и мы закатим праздничный обед. Мать уже испекла кулебяку с грибами и расстегаи с визигой.

Поезд мигнул напоследок красными фонариками тормозных огней и скрылся в морозной дымке. Муся сгорбилась, надела поглубже меховой капор. Впервые за последние одиннадцать лет она не испытывала радости, ступив на Ванькину территорию, как она называла мысленно N. Наоборот, ее сердце было полно печали.

— Я вижу, ты очень устала. Ну да, знаю я эти детские утренники — сплошной галдеж и бестолковщина. После них нужно целый месяц в себя приходить.

— Да нет, я уже в порядке. — Она села на переднее сиденье старенького «жигуленка» Волоколамовых, только сейчас разглядев, как постарел и весь словно обветшал Петр Данилович. — Вера Афанасьевна не болеет?

— Ни в коем случае. В наше время это очень разорительное удовольствие. Так что держимся, слава Богу, оба.

«Я не выдержу здесь и недели, — думала Муся, глядя на укутанные снегом, словно спящие дома справа. — И что же мне делать? Ну почему я не разрешила ему выйти в N?..»

— Ты извини меня, Манечка, но я пригласила на обед Костю Казенина. Он мне телефон оборвал — когда приедешь и так далее. По-моему, вы с ним в прошлом году славно проводили время.

«Какая я была идиотка в прошлом году, — подумала Муся. — Ну да, и неделю назад тоже. Еще вчера я была пустоголовой кретинкой. Зато было так легко жить. А теперь…»

— Он не женился? — вслух спросила она.

— Упаси Боже, Манечка. Он тут играл нам фортепьянный цикл, который посвятил тебе. Очень талантливый молодой человек, поверь мне.

— Ну и что? — вырвалось у Муси.

Анна Герасимовна глянула на нее недоуменно.

— Талант в наше трагическое время большая редкость. Костю звали делать рекламные ролики на телевидении, но он наотрез отказался. А ведь там шальные деньги. И правильно сделал, что отказался. Ну да я считаю, талант в любом случае пробьет себе дорогу.

Муся поймала себя на том, что ее слегка раздражает наивная старомодная логика Анны Герасимовны. А ведь совсем недавно она ею почти восхищалась. Что же произошло за это время?..

«Ничего особенного, — сказала она себе. — Через три минуты я увижу Ваньку…»

— Отца забрали в госпиталь. Врачи подозревают… самое страшное. Я даже боюсь выговорить это слово вслух. Ты так осунулся, Алеша. В чем дело?

Он швырнул ушанку под вешалку, стащил пальто и по привычке отдал его матери.

— Пойду спать. Устал как зверь.

— Может, сперва перекусишь? Я приготовила салат, запекла свиную ножку. Мальчик мой, я так по тебе соскучилась.

— Я тоже, мама. — Он наклонился, поцеловал Ирину Николаевну в щеку, потом в другую. — Я передохну часика два, а потом мы с тобой поболтаем. Идет?

— Я хочу проведать отца.

— Передай ему от меня привет. Скажи, я тоже как-нибудь выберусь. Может, даже сегодня.

— Это было бы чудесно. — Она жалко улыбнулась. — Выпей хотя бы морковного сока. Пожалуйста.

— Уговорила. — Алеша проглотил залпом стакан, который дала ему мать, и не почувствовал вкуса. — Напоминает мочу бешеной верблюдицы. Именно то, что мне сейчас нужно. — Он по привычке подмигнул ей. — Чао, мамма миа. Гутен найт.

Он разделся догола и залез с головой под одеяло. Скоро к запаху чистого постельного белья примешался другой — нежный, но очень сильный и стойкий. Это был аромат тела Марыняши, смешанный с запахом ее духов. Алеша вбирал его в себя жадно, торопливо, ненасытно. Когда он понял, что этот запах исходит от его тела, он стал целовать свои руки, плечи, колени. Она прикасалась к ним своей нежной кожей, гладила ладонями его грудь, целовала ее… Он знал, что это смешно и по-детски глупо, и тем не менее решил, что не будет какое-то время купаться. Пока не выдохнется этот удивительный аромат.

Потом он заснул и, как ему показалось, сразу проснулся. Это было обманчивое ощущение. На улице уже стемнело. Он встал и распахнул настежь окно. Оно выходило на север. Оттуда дул ветер, швыряя в него колючие мелкие снежинки. Он наслаждался их прикосновением — город N был в той стороне, откуда они прилетели. Возможно, там шел сейчас точно такой снег…

— Не спишь? — Ирина Николаевна бесшумно открыла дверь и вошла в комнату. — Смотри, простудишься. — Она подошла к сыну, обхватила его за пояс, прижалась к его сильному гибкому телу. Он отстранился от нее почти грубо, а ведь раньше так любил эти чистые материнские ласки.

— В чем дело, Алеша?

— От тебя как-то странно пахнет.

— Плохо?

— Я не знаю.

— Я только что приняла душ. Извини.

— Все в порядке, мама. Ты была у отца?

— Да. — Она опустилась на стул, спрятала лицо в ладонях и всхлипнула. — У него что-то творится с психикой. Он не подпускает к себе врачей, не хочет, чтобы брали анализы.

— Я поговорю с ним, мама.

— Мальчик мой… — Ирина Николаевна протянула к сыну обе руки, но он не ответил на ее призыв, как это случалось тысячу раз раньше. — Он… Ты должен его простить. Жизнь очень непростая штука.

— Я давно простил его. Ты же знаешь.

— Врачи уверены, что он долго не протянет, — сказала Ирина Николаевна каким-то чужим спокойным голосом. — Тогда я останусь совсем одна.

— Я с тобой, — сказал он не совсем уверенно и тут же добавил: — Я тебя не брошу, мама.

— Спасибо, мой мальчик. Знаешь, я не собиралась тебе говорить, но ты у меня уже совсем большой, правда?

— Говори все как есть, мама.

— Психиатр, который наблюдает твоего отца, утверждает, что с ним это случилось еще до Афгана.

— Что, мама?

— Закрой окно, прошу тебя. Хочешь, я встану на колени?

— Не надо. — Он прикрыл раму, взял с кресла приготовленный матерью чистый махровый халат, не спеша в него завернулся. — Что случилось с отцом до Афгана?

— Он потерял интерес к жизни. Я замечала это, но надеялась, что все образуется. Отец относился ко мне ровно и заботливо, но это все шло от разума, а не от сердца. Я пыталась об этом не думать. Я почти уверена, твой отец кого-то всерьез полюбил.

— Глупости. Он не способен на настоящее чувство.

— Ошибаешься, мой мальчик. Каждый человек способен на настоящее большое чувство, только мы, к сожалению, не сразу можем отличить настоящее от ненастоящего. Потом бывает слишком поздно. Я была неправа, пытаясь удержать его возле себя. Нужно было отпустить его на все четыре стороны.

— Мама, все равно я всегда буду любить тебя больше, чем отца. Возможно, я смогу понять его в будущем, но, как ты выразилась, только разумом.

— Любовь выбирает нас, а не мы ее.

— Ты насмотрелась мыльных опер. — Он подошел и положил руки на ее хрупкие плечи. — Ладно, уговорила: пообедаем, и я к нему схожу. Все-таки сегодня первый день нового года.

…Отец лежал в отдельной палате. На столике возле кровати стояли гвоздики — белые с красными крапинками. Такие же, как он подарил Марыняше. Алеша знал: их принесла отцу мать.

— С Новым годом, папа, — сказал он, пожимая ему руку. — Ты выглядишь лучше, чем летом. Что, донимают эскулапы? Такова уж их профессия.

— Ты к нам надолго? — поинтересовался отец, улыбаясь сыну одними глазами.

— Деньков на десять. Правда, я еще хочу навестить дружка в N.

— От нас это сто пятьдесят километров. Мама сделала тебе доверенность на машину. Правда, сейчас очень скользко.

— Ну, это обыкновенные мелочи жизни. — Алеша присел на край кровати. — Послушай, отец, я не хочу, чтобы ты умер. Слышишь?

— Да. Но это зависит не от меня.

— Ладно вешать мне лапшу на уши. У тебя сильная воля. Ты должен приказать себе: я хочу жить.

— У меня совсем нет воли. Если бы она у меня была…

Он закрыл глаза и отвернулся к стенке.

— Если бы она у тебя была, ты бы бросил нас с мамой и ушел к другой женщине. Ты это хочешь сказать?

— Да, — не сразу ответил отец.

— Вы бы с ней уже давным-давно друг другу надоели.

— Почему ты так думаешь?

— Я имел удовольствие видеть кое-кого из твоих… женщин. Одна извилина, и та прямая. Зато в трусах сплошной интеллект и сиськи с гонором, как выражается Васька Ковешников.

— Ее ты не видел.

— Может, и не видел, но я знаю одно: мать тебя никогда не бросит. Ты ей нужен и здоровый и больной, а та…

— Я очень благодарен твоей матери. Ты это знаешь.

Алеша заметил, как в густых ресницах отца блеснула слезинка.

— Прости, папа. Я совсем не собираюсь тебя упрекать. Просто и я и мама… словом, мы очень хотим, чтобы ты жил. Понял?

— Мне тяжко ощущать, что я стал вам обузой. Твоя мать еще молодая красивая женщина.

— Да что ты несешь, отец? Мать тут вконец тебя распустила. Вот я сейчас возьму и причешу тебе кудри частым гребешком.

Он слабо улыбнулся.

— В наше время это называлось «посыпать мозги черным перцем». Как тебе служится, сынок?

— Нормально, отец.

— Ну, а как обстоит дело с остальными делами? Этот друг, который живет в N, он тебе очень нравится? То есть, я хочу сказать, у вас с ним полное взаимопонимание?

— Да, но… Дело в том, что мы познакомились буквально на днях.

— Всем остальным предпочитаю дружбу с первого взгляда. Как и любовь тоже. Я думаю, наша интуиция древнее и мудрее разума.

— Я согласен с тобой, отец.

— Садись в машину и поезжай к своему другу. Наверное, он очень по тебе скучает.

— Но я собирался побыть какое-то время с тобой и с мамой.

— Еще успеешь.

— Отец, — Алеша взял его за руку и встал, — я не верю в то, что у тебя рак. И никогда не поверю. Хочешь, мы с мамой заберем тебя домой? Хоть сегодня.

— Ты сделаешь это после того, как навестишь своего друга. Мне нужно побыть одному и кое-что обдумать на досуге. Пожалуйста, передай маме, что я приказываю купить ей новые сапоги. Послезавтра мне обещали выдать лечебные за три месяца.

— Я привез деньги.

— Они пригодятся для твоего друга. Дружба укрепляется щедростью.

— Спасибо за добрый совет, папа. — Алеша наклонился и поцеловал отца в лоб. — Прости, что я был к тебе несправедлив.

— Ты был искренен, сын. Это дороже любой справедливости. Прежде чем ехать, проверь тормозные колодки и не забудь заправиться. А то мама однажды побиралась на трассе. Счастливого пути, мой мальчик.

— Я бы на твоем месте давно нашла себе крутого. В Москве они на каждом шагу разъезжают. Спрашивается: для кого ты себя в трауре содержишь?

— Откуда ты взяла, что содержу? — Муся невольно улыбнулась наивному простосердечию Настены. — У крутых свои дороги. Моя тропинка немножко в стороне от них.

— А все потому, что ты заживо вянешь в своем садике-огородике. С твоими талантами и красотой водить хороводы с сопливыми детками? Сплошной мрак.

Подруги сумеречничали на кухне за кофе и сигаретами. Дети под руководством Анны Герасимовны развлекались в столовой возле елки. Муж Настены ушел на дежурство — он работал в ГАИ.

— Ты тоже крутому предпочла любимого, — осторожно напомнила Настене Муся. — И, мне кажется, не жалеешь.

— Ну, я совсем другое дело. Сама понимаешь — дочь бывшего партработника. Как говорится, поднялась на марксистско-ленинских дрожжах. — Настена облизнула свои ярко накрашенные губы. — К тому же, по молодости лет кто из нас не оступался? Мой Митька по крайней мере не алкаш и дочку любит не только на словах. А вот я не оправдала надежд, которые сама на себя возлагала. Тоска и лень заели. Провинция, представь себе, накладывает на человека зловещий отпечаток. А ты общаешься хоть изредка с мужским полом?

— Общаюсь. И довольно часто. Чаще, чем ты думаешь.

— Так я тебе и поверила. Небось, как и раньше, читаешь ночами серьезные книжки и слушаешь такую же заупокойную музыку.

— Это все в прошлом, Настек. — Муся вздохнула. — В нашем с тобой далеком невозвратном прошлом. И лорд Байрон, и молодой Вертер, и эти поиски абсолюта, возвышенной любви, чистой, готовой на любые жертвы дружбы. В реальной жизни все куда проще, грубее, я бы даже сказала, примитивней. — Она прикурила новую сигарету, отвернулась к окну, за которым медленно кружились крупные хлопья снега. — Хотя, если признаться честно, я и сейчас не утратила глупых девичьих надежд на какое-то чудо.

— Ну ты даешь. А я давным-давно поняла, что в нас, в первую очередь, в мужчинах, слишком сильны низменные инстинкты, которые рано или поздно одерживают верх над всем остальным. Романтическим порывам и исканиям мы предпочитаем спокойный комфортабельный угол со всеми удобствами и хотя бы туманными перспективами благосостояния. Правда, иной раз я спрашиваю себя: а для чего все это?

— Что? — машинально переспросила погруженная в свои мысли Муся.

— Да вся наша жизнь. Существование бренной плоти в определенном отрезке времени. Окисление клеток, в итоге приводящее к смерти и тлению. То же самое ждет и наших детей, в которых мы сейчас пытаемся видеть оправдание и даже смысл нашего существования. И их детей тоже. И так далее. Моя мать растолстела, как бегемотиха, и живет только телесериалами и пирогами с тортами, отец помешался на политике. А жизнь себе течет и течет. Как вода в нашей речке. Мимо нашего города. Мимо десятка других точно таких же населенных пунктов, где живут сытые и голодные, праведные и грешные.

— Это и называется промысел Божий.

— Брось. — Настена со злостью загасила в пепельнице недокуренную сигарету. — Может, еще скажешь, что наша тоска, хвори, жизненные неурядицы тоже дело рук Господа? Если так, то зачем он вообще позволил нам родиться на белый свет? Неужели только для того, чтобы наблюдать за жалкими судорогами нашей души и получать от этого моральное удовлетворение?

Муся лишь тряхнула головой. Ее саму нередко обуревали мысли подобного рода, но она гнала их от себя. Она была оптимисткой по натуре, хоть и не любила этого слова, в которое ее мать вкладывала совершенно иной смысл. Ну да, мать верила безоговорочно, что зло так или иначе когда-то отступит и мир заполонит добро. Ее вера была глобальной и уж слишком абстрактной. Муся же любила все конкретное, что можно примерить на себя и своих близких. Любить все человечество, как это делала мать, казалось ей, мягко выражаясь, странным и… Она поежилась от внутреннего неуюта. Мать давно умерла, а она все продолжает вытаскивать на Божий свет фрагменты из своего детства, пытаясь углядеть в них прообразы последующих бед, обрушившихся на нее. И всегда почему-то виноватой выходит мать с ее жестокой и в то же время беззащитно-наивной моралью. Давно пора, как выражаются алкаши, с этим завязать.

— Каждый мой новый день отличается от только что прожитого разве что телепрограммой, да и та стала ужасно однообразной — одни и те же фильмы крутят по сто раз по всем каналам, ну, а от прочих передач у меня начинаются колики, — жаловалась Настена.

— Заведи любовника, — предложила шутки ради Муся.

— Пробовала и это лекарство. Но вся беда в том, что мой Митька в постели настоящий профи, тот же оказался дилетантом. Потом я долго не могла от него отвязаться — стишки присылал по почте, звонил по телефону и заводил Влада Сташевского. «Позови в ночи, и я приду, а прогонишь прочь — с ума сойду», — фальшиво пропела Настена. — Словно мы не взрослые тети и дяди, а недоразвитые дети.

— Мы все в любви дети, — вырвалось у Муси.

— Вот потому нас и дурит каждый, кому не лень.

Это уже был явный камешек в огород Муси, но она сделала вид, что не поняла. Только Настена была не из тех, кто останавливается на полпути.

— У вас с ним уже окончательно разведены мосты? — с любопытством спросила она.

— С кем? — не сразу поняла Муся.

— С твоим Феллини. Аннушка сказала, он теперь сам собирается ставить фильмы.

— Мы остались в приятельских отношениях, — задумчиво сказала Муся.

— Он хотя бы подкидывает тебе бабки?

— Зачем? Своих хватает.

— Тоже скажешь. Я догадываюсь, сколько нынче платят детсадовскому музработнику.

— Я даю частные уроки. — Муся поперхнулась дымом и громко закашлялась. — У меня много учеников.

— Понятно. Значит, этот тип оказался большим старым жмотом.

— Павел содержит дом, в котором живет Ванька.

— Он хотя бы догадался сделать на него завещание?

— Понятия не имею. — Муся рассеянно покачала головой. — Мы не касались этой темы.

— Мамочка, я хочу на улицу, а Анюта говорит, там мокро и холодно. — У влетевшего на кухню Ваньки был возбужденный и взъерошенный вид. — Настена тоже хочет погулять. Я буду катать ее на санках. Скажи Анюте, чтобы она разрешила нам.

— Сейчас скажу, Ванька. Может, Настек, и мы с тобой пройдемся? Вечер просто волшебный. — Она вздохнула, в который раз подумав об Алеше. — Так и кажется, что вот-вот случится чудо.

…Ванька угомонился рано. Муся и Анна Герасимовна еще посидели какое-то время на кухне, болтая на разные бытовые темы. Потом Анна Герасимовна стала зевать и ушла к себе — она занимала бывшую комнату Мусиной матери.

Где-то под полом турчал сверчок. Муся зашла в столовую еще раз полюбоваться красавицей сосной. В детстве у них с Ниной никогда не было настоящей елки, потому что мать считала преступлением губить во имя человеческой прихоти прекрасное лесное дерево. Сейчас в доме уютно и празднично пахло хвоей, отчего чуть легче сделалось на душе.

«Глупости. Махровые зеленые глупости, — думала Муся. — Моя голова полна ветра. У меня растет Ванька, а я мечтаю о мальчишке, с которым познакомилась в новогоднюю ночь, а потом… — Она почувствовала, как горячо вспыхнули щеки, крепко прижала к ним ладони. — Если даже у него ко мне серьезные чувства, из этого ничего не получится, не получится… Павел, и тот будет надо мной смеяться, хоть он и лишен предрассудков. Ну да, а сам наверняка будет ревновать, если я выйду за Алешу замуж… Фу, какая чушь в голову лезет — замуж. Я уже однажды собиралась замуж очертя голову…»

Она опустилась в качалку в углу, закрыла глаза.

Она вспомнила, как Анна Герасимовна рассказывала, что вскоре после того, как они с Еленой Владимировной обосновались в N, к ним зашел молодой человек. Он попросил разрешения пройти в дом, сославшись на то, что якобы бывал здесь ребенком, расспрашивал о ней, Мусе. Его не пустили дальше веранды, хотя, по словам той же Анны Герасимовны, у молодого человека была благородная, а не уголовная внешность. Анна Герасимовна сказала, что Муся вышла замуж за ее брата — в то время они с Павлом на самом деле были вместе. Молодой человек назвался Андреем. Он не спросил ни ее адреса, ни телефона. Это вполне мог быть Вадим…

Муся вскочила с качалки и бросилась к буфету, в котором, она знала, была початая бутылка мадеры. Глупо заглушать алкоголем смятение души, еще глупее позволять этому смятению руководить своими поступками. Если бы Вадим захотел, он бы давным-давно ее нашел. Скорее всего он обрадовался, когда она от него сбежала, — ведь она была обузой, неразрешимой проблемой. Мужчины не любят проблем, тем более неразрешимых. Вадим понятия не имеет, что у него растет сын, иначе бы он… «Нет, он никогда об этом не узнает, — в который раз поклялась себе Муся. — Ванька мой, только мой. Еще не хватало делить его с призраками из прошлого…»

Потом Муся поднялась босиком в мансарду. Здесь теперь была семейная библиотека. Анна Герасимовна перевезла из своей московской квартиры все книги, и полки буквально ломились от старинных — дореволюционных — фолиантов по искусству, философии, религии… На стене все так же висели ее стоптанные пуанты, пачка переместилась в застекленный шкаф, где Анна Герасимовна, сама большая поклонница балета, хранили трофеи своей молодости.

Муся включила торшер и достала из шкафа длинный розовый хитон, в котором, как рассказывала Анна Герасимовна, ее подруга Елена Рябинкина танцевала Машу в «Щелкунчике».

Она слегка поправилась за последнее время, но хитон был эластичный и пришелся впору. Муся сделала несколько вполне профессиональных па — когда-то давно она занималась в балетном кружке, — села на ковер, расплакалась. Нет, это невыносимо, вести двойную жизнь…

Через два месяца после того, как родился Ванька, они с Угольцевым стали близки. Это произошло без малейшего нажима с его стороны и без особого желания с ее. Просто это было неизбежно — Павел окружил Мусю плотным кольцом нежной заботы, за которую она была ему искренне признательна. С ним она прошла всю азбуку так называемого взрослого секса. В их отношениях с Вадимом ведущим началом было романтическое чувство и обычное прикосновение друг к другу вызывало бурю эмоций, а потому им и в голову не приходило разнообразить сексуальные приемы.

Не то было с Угольцевым. Поначалу Муся лишь делала вид, будто ей доставляет удовольствие заниматься с ним любовью, а он — что в это верит. Скоро обоим это наскучило, и Угольцев ушел спать на диван в гостиной. Муся лежала ночами без сна, с трудом глотая слезы обиды. «Почему я никому не нужна? — спрашивала себя она. — Даже Ваньке, который выплевывает мою грудь, словно мое молоко горькое, как полынь. Может, оно на самом деле горькое?..»

Однажды Угольцев вернулся домой за полночь. Оживленный, источающий запах дорогого коньяка и каких-то сладковато-пряных женских духов. Муся испытала укол ревности — Павел определенно был с другой женщиной, уделял ей внимание, говорил комплименты и, вероятно, занимался с ней любовью… С Мусей случилась истерика. Она пыталась биться головой об стену, а он ее удерживал. Она изловчилась и до крови укусила Угольцева за руку. Он хлестнул ее наотмашь по щеке, и это привело ее в чувство. Более того, ей это понравилось.

— Еще ударь, — прошептала она и подставила ему лицо.

Он ударил ее три раза, потом жадно впился в ее губы.

Муся отдалась ему не сразу. Она дразнила его, разжигала его желание, уступая себя по маленькому кусочку. Они провели бессонную ночь. Засыпая уже утром у него на груди, Муся прошептала:

— Мне так понравилось с тобой. Я не хочу, чтобы ты занимался этим с другими женщинами.

Когда Ваньке исполнилось полтора года, Угольцев настоял на том, чтобы его препоручили заботам холостой, образованной и обладающей прекрасными манерами Анны Герасимовны, которая к тому времени обосновалась вместе с матерью в N. Муся протестовала очень слабо — Ванька был криклив и непоседлив, и она успела вымотаться духовно и физически, ухаживая за ним день и ночь.

— Я помогу тебе поступить в институт культуры, — сказал как-то Угольцев. — Нынче такое время, что без диплома ты не человек.

Муся училась легко, но без особой охоты. Брала помимо институтской программы уроки музыки и пения. Когда Угольцев уезжал в экспедицию, проводила ночи напролет у видика. Павел успел собрать большую фильмотеку, в которой большое место занимала классика мирового кино. Тогда Муся и открыла для себя Мэрилин Монро. Она по десять, двадцать, а то и тридцать раз смотрела фильмы с ее участием, пока не поняла, что переняла ее походку, манеру говорить и все остальное. Потом она откопала в библиотеке Госфильмофонда несколько книг про Мэрилин и, прочитав их, поняла, что искренне сострадает этой прекрасной, глубоко несчастной женщине.

Угольцев отсоветовал ей обесцвечивать волосы.

— Ты и так слишком на нее похожа — я понял это с первого взгляда. — Он порылся в картонной коробке, стоявшей на книжном шкафу и кинул ей сверху светлый парик. — Подарили в Голливуде. Натуральный волос. Америка помешана на Мэрилин. Ну-ка примерь.

В тот вечер Муся долго вертелась перед зеркалом, а Угольцев снимал ее на видеопленку. На какое-то время это стало их любимым развлечением. Просматривая отснятый материал, Муся часто ловила себя на том, что это не она на экране, а настоящая — живая — Мэрилин.

Угольцев привез ей из Штатов диски, ноты и тексты песен из репертуара Мэрилин Монро. Муся углубилась в английский. Он показал Мусю-Мэрилин кое-кому из своих друзей, и они пришли в полнейший восторг.

— Знаешь, я ловлю себя на том, что у меня начинает раздваиваться сознание, — как-то призналась ему Муся. — Я часто забываю, кто я на самом деле, и начинаю чувствовать себя Мэрилин. Что мне делать?

Он не принял ее жалоб всерьез.

Как и Мэрилин, Муся быстро пристрастилась к шампанскому, а потом и к алкоголю вообще. Попробовала снотворные — понравилось. Когда Угольцев отбыл в очередную экспедицию, завела короткий роман с одним из его приятелей, вернее сказать, попробовала с ним секса. Эксперимент пришелся ей по вкусу, о чем стало известно в близких их дому кругах. Все мужчины, за исключением законченных педиков, прямо-таки жаждали переспать с этой очаровашкой. Но она оказалась разборчивой. Дело в том, что у Муси было хорошо развито эстетическое чутье, и красивое лицо и тело она предпочитала остальным мужским достоинствам, которые для многих женщин являются главными. Вокруг Муси главным образом крутились молодые актеры. Однажды под рюмку она призналась Угольцеву, что имеет любовников. Он сделал вид, что давно догадался об этом и ему в сущности все равно, хотя Муся знала, что это не так. Угольцев стал крепко выпивать и совсем отбился от дома. В один из периодов общей трезвости Муся заявила, что намеревается от него уйти.

— Будешь жить в Аниной квартире, — сказал он, достал из кармана ключи и швырнул их на стол. — Отсюда я тебя не выпишу, не бойся. — Он угрюмо ухмыльнулся. — Я знал, что все кончится именно так, а не иначе. Печально, но факт. Спасибо за то, что ты лгала мне меньше, чем это принято у женщин.

Муся провела месяц в N, изо всех сил пытаясь прийти в себя. Она пыталась уцепиться за Ваньку, как за спасительную соломинку. Но он от нее отвык и предпочитал держаться возле Анны Герасимовны.

Ночами Муся рыдала в подушку, пила водку и снотворные таблетки, пока однажды утром на нее не глянуло из зеркала бледное припухшее лицо с нездоровой синевой под глазами.

В тот день она простояла два часа возле иконы Богородицы в церкви, умоляя наставить ее на праведный путь. Неделю не притрагивалась к спиртному, снотворные таблетки пила только два раза. Наградой было Ванькино «мама, я тебя люблю» и по-детски неумелый поцелуй в щеку. Это случилось вечером, когда Муся зашла сказать сыну «спокойной ночи». Она залилась слезами радости. Собралась было пойти в церковь поблагодарить Богородицу, но вспомнила вдруг, с каким вожделением смотрел на нее батюшка, и ограничилась горячей молитвой у себя в комнате.

Вернувшись в Москву, Муся позвонила Угольцеву и попросила у него прощения. Ответом был его гомерический хохот.

— Такова жизнь, малышка. Ты справляешься с ней ничуть не хуже, чем это делают остальные, — сказал он, отсмеявшись положенное.

— Но я постараюсь стать лучше. Ты должен поверить в меня.

— Зачем тебе это нужно? Красивую женщину грехи делают еще красивей. Я не перевариваю святош.

Она почувствовала в его словах горечь.

— Пашенька, я очень благодарна тебе за все. Я очень хочу, чтобы мы остались друзьями, — полным слез голосом сказала Муся. — Я так боюсь потерять тебя. Честное слово.

— Малышка, я никуда не денусь от тебя, а тем более от Ваньки-встаньки. Расскажи мне про него побольше.

— Носит полный портфель пятерок и очень любит рисовать. Аня говорит, у него доброе сердечко. Подобрал тут как-то больного голубя и, когда он умер, проплакал целый день. Пашенька, я буду стараться и стану ему хорошей матерью. Как ты думаешь, может, мне стоит забрать Ваньку к себе?

— Глупости. Свяжет тебя по рукам и ногам.

— Но ведь другие матери воспитывают собственных детей сами, а не поручают их… — Она хотела сказать «чужим людям», но вовремя замолчала. Угольцев все понял.

— Никто не виноват, что у парня нет родных дедушек с бабушками. Хотя вполне вероятно, что это даже к лучшему. Я помогу тебе найти приличную работу, — вызвался Угольцев.

Ее взяли в рекламную фирму, где пришлось сниматься в одних колготках. Президент пообещал платить ей тысячу баксов в месяц и пригласил в ресторан. Она сбежала от него в одном платье и легких туфлях и больше никогда не вышла на работу.

Угольцев нашел ей другую.

На этот раз Мусиным шефом оказалась дама неопределенного возраста. Возглавляемая ею дистрибьютерская фирма специализировалась на итальянской парфюмерии и косметике. Мусю взяли на должность рекламного агента.

— Завтра у вас встреча с президентом «Эмэкса», — сказала дама накануне ее вылета в Милан. — Молодой интересный мужчина. Помешан на всем русском, в том числе на женщинах. Наденете что-нибудь дорогое, но неброское. Макияж вам сделает наш представитель в Милане. Не исключено, что синьор Стефанини пригласит вас к себе на виллу.

— Я знаю по-итальянски всего десяток слов, — сказала Муся.

— Этого вполне достаточно. Он знает примерно столько же по-русски. Имейте в виду, Мариечка, итальянцы очень эмоциональны и подвержены резким перепадам настроения. От синьора Стефанини зависит сумма нашего контракта. Вас ждут десять процентов от разницы. Если она, к примеру, составит двадцать пять тысяч долларов, вы получите две с половиной чистыми.

— Я должна с ним переспать? — поинтересовалась Муся.

— Будем надеяться, до этого дело не дойдет, хотя итальянцы народ непредсказуемый. Но я уверена, многое, если не все, будет зависеть от вас.

Синьор Стефанини оказался красивым мужчиной лет сорока, доброжелательным, прекрасно воспитанным. Он с ходу клюнул на Мусины чары и, как и предполагала ее начальница, пригласил ее на свою загородную виллу. Он заехал за ней в отель с экзотическим букетом каких-то незнакомых цветов, и она захлопала в ладоши и закричала «ура». Она сидела рядом с Маурицио, так звали синьора Стефанини, в его ярко-голубом «Леопарде», погрузив лицо в цветы, и с каждой минутой испытывала к нему все больше и больше симпатии.

— Кариссима белла, до-ро-гая кра-са-ви-ца, — повторял Маурицио и пожимал Мусе руку. — Вива, Руссия, вива, Италия!

Их ожидали на вилле несколько молодых нарядных пар. Маурицио представил ее всем до одного мужчинам. Мусе бросилось в глаза, что все они, как и женщины тоже, на редкость красивы.

После ужина начались танцы при свечах. Маурицио почти сразу же увлек Мусю в оранжерею. Он был очень ласков и нежен, и она растаяла, отпустила все тормоза. Они занимались любовью в небольшом круглом бассейне под лившуюся откуда-то из-под листьев пальмы музыку Вивальди.

Потом все снова собрались за столом, выпили еще шампанского, и Мусю пригласил на танец некто Риккардо. Он оказался еще красивей Маурицио, и она ни капли не сопротивлялась, когда они очутились на кожаном диване в большой комнате, освещенной лишь мерцанием каминного огня, и он овладел ею без предварительных ласк.

«Что же я делаю? — мелькнуло в подсознании. — А, черт с ним. Одним больше, одним меньше — какая теперь разница?..»

В ту ночь она имела сексуальные контакты с семью или даже восемью мужчинами — она не помнила точную цифру. В отель ее доставил шофер Маурицио. Она заснула одетая и проспала до самого вечера. Ее самолет улетал в восемь.

Маурицио прислал ей к трапу букет цветов и аметистовое ожерелье. По прибытии в Москву Муся получила три с половиной тысячи долларов комиссионных.

— Отличная работа. — Начальница улыбнулась ей одним ртом. — Теперь будешь кататься в Италию как минимум два раза в месяц. Через неделю летим с тобой в Сан-Паулу. Стефанини открывает там филиал.

Муся проработала в той фирме ровно три с половиной месяца, заработала двадцать семь тысяч долларов, нервное истощение и внематочную беременность. Начальницу убили в лифте ее дома, когда Муся лежала в больнице. На следующий день после выписки она уехала в N.

На заработанные деньги Муся приобрела однокомнатную квартиру в Чертаново, сумела ее прилично обставить. И стала подыскивать работу. На этот раз она решила не обращаться за помощью к Угольцеву.

Целый месяц она проработала в саду-санатории для детей нуворишей, то есть новых русских. Там и встретила Старопанцева, владельца ночного клуба для крутых сливок высшего, а значит, богатейшего из богатых московского света.

Сначала она стала его любовницей — Старопанцев оказался веселым и отнюдь не глупым малым, и она отдыхала душой в его обществе. Через две недели после их знакомства он предложил ей работу.

Дебют прошел более чем успешно. В зале погасили свет и на большом — во всю стену — экране появилась настоящая Мэрилин. Это были кадры из фильма «В джазе только девушки». Она пропела один куплет песни: «I Want Be Loved by You» [3], экран погас, вспыхнул пурпурно-красный прожектор, и в его лучах возникла словно ниоткуда Муся. Она была выше и стройнее настоящей Мэрилин, но ее глаза, притененные тяжелыми накладными ресницами, блестели не менее загадочно, чем глаза американки, а голос был еще богаче обертонами.

В тот же вечер Старопанцев заключил с ней контракт сроком на два года, согласно которому она должна была появляться пять раз в неделю, что называется, при любой погоде и развлекать сытую и пьяную публику в течение четырех часов. За это она имела три тысячи баксов в месяц чистыми.

Пока Муся оставалась любовницей Старопанцева, никто не осмеливался даже пальцем притронуться к ней. Но скоро ее шеф затосковал в мрачной и опасной для богатых Москве и умотал не то в Калифорнию, не то в Австралию. Муся осталась один на один с безудержной человеческой похотью, распаляемой бешеными деньгами, а также постоянной угрозой потерять жизнь.

Ей так и не удалось втолковать самоуверенным самцам, что не в ее правилах спать с кем попало ради золотой побрякушки либо пачки баксов. Один раз ее чуть не изнасиловали в собственном подъезде, в другой — похитили у самых дверей клуба. Это были «шестерки» какого-то зарвавшегося мафиози, и если бы не авария, в которую угодил управляемый ими «БМВ», гнить бы ее телу на помойке вместе со сломанными и просто надоевшими игрушками богатых хищников.

К тому времени они с Угольцевым окончательно отдалились друг от друга — он увлекся совсем юной актрисой, на которую с самого начала наложил лапу режиссер, и от горя пил по-черному. Два раза в месяц он звонил Мусе, как правило, в четыре утра — он имел привычку просыпаться в это время и запускать на всю катушку «Марш Черномора». На его вопросы — их было два или три, и они никогда не касались интимных сторон ее жизни — она отвечала лишь «да» или «нет». Муся не имела к Угольцеву никаких претензий, но понимала подсознательно, что стала такой не без его прямого участия. Она не любила себя такую, какой стала.

Саид, рослый узкобедрый парень, начальник охраны клуба, предложил ей как-то:

— Будешь моей девушкой — все будет в окее.

— Подумаю.

Они сидели в баре для обслуживающего персонала и пили кофе.

— Чего тут думать? Видела, как на тебя пялился тот тип с физиономией зомби? Прикажет — станешь его подстилкой.

— Я не привыкла слушаться чьих-либо приказов.

— Девочка моя, ты обитаешь не в башне из слоновой кости, а твой муж, если он у тебя есть, не командует отрядом камикадзе. Ты уже подумала?

— Да. Но я плохо готовлю, и у меня сломалась стиральная машина.

— Бытовку мы поручим Зульфии, моей старшей жене.

— У меня всего одна комната, — сказала Муся.

— Балкон у тебя есть?

— Да, но…

— Отлично. Будешь платить мне пятьсот баксов в месяц. Плюс питание. Об экипировке заботятся другие.

Отныне Муся чувствовала себя гостьей в собственной квартире, где день и ночь толпились какие-то странные личности и звучала незнакомая речь.

Саид отгородил их диван высокой шелковой ширмой. Туда никто не имел права заходить, кроме Зульфии, которая каждый день меняла постель, подавала завтрак и кофе, делала Мусе маникюр, педикюр, массаж и оказывала прочие услуги.

— Мы с тобой распишемся, и ты пропишешь меня на своей жилплощади, — сказал Саид через неделю после своего вселения в квартиру. — Имеются возражения?

— У тебя уже есть жена, — сказала Муся.

— Она записана в другом паспорте. Мой новый паспорт чист, как вода в святом источнике. Можешь убедиться в этом сама.

Он положил перед ней паспорт, развернул его на нужной странице.

— Я не хочу выходить замуж.

— Глупышка. Одна ты быстро пойдешь ко дну.

— Я сама заработала на эту квартиру. У меня нету богатого покровителя.

— Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. Ты подходишь мне по всем статьям. Не бойся, я сумею уговорить родителей дать согласие на наш брак.

Муся не спала всю ночь, соображая, как бы ей отделаться от Саида. Как это часто случается, избавление пришло совсем не оттуда, откуда она ждала его.

— Нинка, это ты? Господи, как же я рада! Где ты?

— Хватай по-быстрому тачку и подъезжай к памятнику Пушкина, — услышала Муся в трубке испуганный, запыхавшийся голос сестры.

— Кто это был? — спросил Саид, едва Муся успела положить трубку.

— Моя сестра. Мы должны повидаться.

— Я поеду с тобой.

— Нет.

— То есть как это? Какое ты имеешь право разговаривать подобным образом с будущим мужем?

— Пусти. Я спешу.

— Не пущу. — Он цепко схватил ее за руку. — Твоя сестра ворочает большой деньгой. Ей прищемили хвост?

— Моя сестра работает врачом в Магадане и приехала в отпуск в Москву.

— Ай-яй-яй, как некультурно обманывать Саида. А может, ты, девочка, на самом деле такая глупенькая?

Он поймал такси и запихнул Мусю в глубь машины.

— Называй адрес, — сказал он, больно выкрутив ей руку.

— Пушкинская площадь, — выдавила Муся.

— Точнее.

— Я не знаю. Она сказала, что будет меня высматривать.

Муся увидела Нину сразу. Та сидела на скамейке сбоку от памятника Пушкина и беспокойно озиралась по сторонам. У ее ног стояла внушительных размеров кожаная сумка.

— Я посижу в машине, а ты ступай за ней, — распорядился Саид. — И чтобы никаких глупостей.

— Как ты долго! — Нина схватила сумку и бросилась к сестре. — Мне кажется, за нами никто не следит.

— Я не одна. Мой… любовник слышал наш разговор и прицепился как репей.

— Ему можно доверять? — с тревогой поинтересовалась Нина.

— Нет.

— У меня все равно нет выхода. Здесь сто тысяч баксов, — она кивнула на сумку. — Разделим на три части. У тебя надежная крыша?

— Откуда такие деньги? — изумилась Муся.

— Заработала кровью, потом и всякими унижениями. Теперь хочу забиться в нору и никого не видеть и не слышать.

— Здравствуй, рыбонька, — приветствовал Нину Саид. — Я так и знал, что ты рано или поздно попадешься в мой садок.

Муся обратила внимание, как побледнела сестра. Они молчали до самого дома. Саид отправил Зульфию погулять, закрыл на засов входную дверь и сказал:

— Берендея замочили. Шустрый сидит в Крестах. Ты решила прикарманить все себе, верно?

— Я поделюсь с тобой и с Муськой. Только спрячьте меня подальше.

— Рыбонька, так дело не пойдет. — Саид задернул штору и включил торшер. — Выкладывай все сюда, — велел он, стуча пальцем по журнальному столику.

Доллары были совсем новенькие. Двадцать пачек по пять тысяч каждая в пятидесятидолларовых купюрах.

— Где остальные? — спросил Саид, грозно сощурив глаза.

— Это все, — пролепетала Нина.

— Раздевайся!

Она безропотно подчинилась. На ней было дорогое белье из натурального шелка, на шее болтался большой крест с бриллиантами.

— Курва. Ты все равно покажешь мне это место, — процедил сквозь зубы Саид, снимая с шеи Нины крест.

— Там пасутся менты.

— Не твоя печаль. — Он повернулся к Мусе и сказал: — Поди прими душ. От тебя разит потом.

Она закрылась в ванной и пустила воду. Слышала, как тоненько вскрикнула Нина. Потом стало тихо. Минут через пятнадцать раздался слабый стук в дверь. Она щелкнула задвижкой и увидела заплаканную Нину.

— Скотина. Он заставил меня…

Ее вырвало прямо на пороге.

— Где он? — спросила Муся, усаживая сестру на табуретку.

— Там, откуда не возвращаются. Сам напросился. Думаю, ты не станешь очень долго плакать. — Она громко всхлипнула и прижалась всем телом к Мусе. — Обобрал до нитки. А у меня уже нету сил начинать с нуля.

В тот вечер Саид не появился в клубе. На следующий тоже. Топорков, управляющий заведением, зазвал после представления Мусю к себе в кабинет, запер дверь на ключ и спросил, глядя на нее подозрительно:

— Где он?

— Понятия не имею.

— То есть как это?

— Ушел, когда я принимала душ. И с концами.

— Это на него совсем не похоже.

Муся вздохнула почти с облегчением и пожала плечами.

— К нему кто-то перед этим заходил?

— Последнее время у нас всегда людно.

— Понятно. Если узнаешь что-то, иди прямо ко мне.

Она кивнула и отправилась разгримировываться и переодеваться.

В ту же ночь Муся сказала Нине:

— Тебе нужно уехать в N.

— Они найдут меня там. И вырежут весь дом.

— Тогда поезжай к отцу, — внезапно пришло в голову Мусе. — Я дам тебе денег на дорогу.

Нина улетела на следующее утро. Вечером Топорков снова пригласил Мусю в свой кабинет, развернул на столе газету и спросил, тыча пальцем в фотографию:

— Узнаешь?

Муся наклонилась над столом и пригляделась внимательней. У убитого было пол-лица в крови, но она почти сразу узнала в нем Саида.

— Нет, — неизвестно почему сказала она и подняла на Топоркова глаза.

— Можешь уехать на две недели к сыну. А где эта ведьма с бородавками?

— Наверное, он забрал Зульфию с собой. По крайней мере, я ее больше не видела.

— Оба слиняли в свой аул. Барахла много осталось?

— Чемодана два и кое-какие мелочи.

— С тобой поедет Грач. Соберешь все до булавки и отдашь ему.

Муся молча кивнула и вышла.

Сразу после возвращения из N Мусей заинтересовался влиятельный в телемире человек, про которого говорили, что он гомосексуалист. В один из ее выходных он пригласил Мусю в ресторан, где у него был отдельный кабинет.

— Я могу гарантировать вам надежную защиту.

Она удивленно подняла брови и залпом выпила свой бокал с «Шабли».

— Вы будете жить как у… — он улыбнулся ей отлично сделанными керамическими зубами, — у президента за пазухой.

— Что-то вроде этого уже было, — сказала Муся и закурила. — Придумайте, пожалуйста, что-нибудь новенькое.

— Вы переедете в мой загородный коттедж. Там есть бассейн, сауна, зимний сад, а в двух шагах великолепный сосновый бор. Все это хозяйство надежно охраняется.

— Но я привыкла к Москве. Да и по лесу я гулять не люблю.

— Я буду платить вам полторы тысячи баксов в месяц, покупать белье, одежду и драгоценности.

— А что должна делать я? — не выдержала Муся.

— Изображать мою любовницу.

— Что случится, если я откажусь?

— Вы не откажетесь. Уверен, вам сейчас больше всего хочется покоя.

— Но у меня контракт со Старопанцевым. Я не имею права его нарушить.

— Не делайте этого ни в коем случае. Меня вполне устраивает то, чем вы занимаетесь. Более того, я восхищен вашим даром перевоплощения. Если вы не против, можем посмотреть ваш новый дом.

Левон относился к ней с уважением, и Муся это ценила. Через два месяца их вполне мирной и даже в чем-то приятной совместной жизни, заполненной фуршетами, премьерами, презентациями и так далее, появился Аркаша.

Однажды поздно вечером Левон привез его домой и попросил Мусю посидеть с гостем, а сам удалился в свой кабинет позвонить. Через несколько минут выяснилось, что у них с Аркашей много общего — оба выросли в провинции, чтоб заработать деньги, шли, что называется, на все. Аркаша тоже был обманут в своей первой любви.

— Твой муж нормальный мужик? — поинтересовался он, когда они распили бутылку «Чинзано».

— В смысле?

— Мне показалось, в нем есть голубоватость. Если он надеется, что я ради сытого местечка в его епархии подставлю свою задницу, то он фатально заблуждается.

— Он мне не муж, — сказала Муся и испуганно огляделась по сторонам. — То есть я хочу сказать…

— Понял. Так я и думал. Ты самая обыкновенная кукла. Благопристойный фасад борделя. Знаешь, а ты мне очень нравишься. Может, у нас с тобой получится любовь?

— У меня нет связей на телевидении.

— Очень жаль. Слушай, я сейчас сделаю по-тихому ноги. В вашем медвежьем углу можно словить машину?

— Направо и еще раз направо. Там шоссе.

— Спасибо. Ты была великолепна, но я решил не приближать свой звездный час.

Через пять минут появился Левон — в шелковом пиджаке и бархатных штанах в обтяжку.

— Где он? — с порога спросил он.

— Куда-то заспешил.

— Вы успели выпить целую бутылку? — Твоего приятеля мучила жажда.

— Что ты ему обо мне сказала?

Муся пожала плечами.

— Ничего особенного. Он все знал без меня.

— Зачем ты это сделала? Я целую неделю обхаживаю этого парня.

— Я ничего такого не сделала. Он сам понял, что ты гомик. Аркаша принадлежит к числу чистых натуралов.

— В таком случае изволь сама его ублажать. Я хочу, чтобы этот человек стал частым гостем в нашем доме.

— Я не хочу быть его любовницей. Это не оговорено нашим контрактом.

— Я прибавлю тебе еще тысячу долларов в месяц.

— А ты не боишься, что начнутся сплетни?

— Я хочу, чтобы они начались. Мы производим впечатление подозрительно идеальной пары.

— Нет, я не смогу. — Она закрыла глаза и затрясла головой. — Я дала себе слово встать на праведный путь.

Левон вышел и вернулся через пять минут с пачкой долларов, которую положил Мусе на колени. — Здесь ровно десять тысяч. Потом получишь премиальные. Я, как ты знаешь, умею быть благодарным.

— Я должна делать это у тебя на глазах? — спросила Муся.

— Все должно выглядеть красиво и очень пристойно. Мне кажется, я буду великолепен в роли рогоносца при такой красивой и одаренной женщине. Я буду гордо нести свой терновый венец и стану героем в глазах сослуживцев. Последнее время в моей жизни не хватает героического.

Она позвонила Аркаше и сказала, что будет ждать его возле «Пекина». Он с радостью согласился.

— Пообедаем где-нибудь на природе? — предложила Муся, уверенно крутя руль новенькой «девятки».

— У меня нет денег. — Он порылся в кармане джинсов и извлек три мятых бумажки по десять тысяч. — Хватит на пару бутербродов и по бутылке пива.

— Я хочу дайкири и сухого мартини. Едем в Коломенское — я знаю уютненький гриль-бар…

— Но ты же за рулем.

— Это не моя машина.

— В том доме есть что-нибудь твое?

Она улыбнулась ему одними глазами.

— У меня есть свой дом. Но там опасно жить одной.

Они бросили машину возле входа в парк и вышли на крутой берег реки. Оба были достаточно пьяны, чтобы позабыть обо всем и жить лишь настоящим. Муся сказала, прижавшись к плечу Аркадия:

— Делай вид, что мы с тобой любовники. У Левона повсюду соглядатаи. Если спектакль пройдет гладко, получишь три тысячи баксов. Усек?

— Что он от меня хочет?

— Похоже, Левон от тебя тащится. Если ты не дурак, есть возможность сделать крутую карьеру.

— С детства презираю гомиков.

— Такие же люди, как и мы с тобой.

— Их развелось как крыс. Скоро наступит конец света.

Муся снисходительно похлопала его по плечу.

— Это не наше дело. На то есть Господь Бог.

— Ты это серьезно? — Он окинул ее недоверчивым взглядом. — Или это дань нынешней моде?

— Сама не знаю. — Она вздохнула. — Я окончательно запуталась. И некому мне помочь.

— Ладно, собери в кулак нюни и давай прикинем, как нам ловчее облапошить этого старого гомика. Меня достала беспросветная нищета. Кстати, а почему ты не хочешь, чтобы мы на самом деле стали любовниками?

— Надоела продажная любовь.

— Смотри какая праведная. Ну ладно, дело твое. Что, едем к твоему хану?

Они поужинали втроем на большом балконе с видом на покрытый предвечерней дымкой сосновый бор. В половине десятого Муся пошла к себе переодеться — она была занята в ту ночь в клубе. Когда она вышла на балкон, чтобы попрощаться, мужчины о чем-то мирно и, как ей показалось, слишком интимно беседовали. Но она тут же об этом забыла — в каждое выступление Муся привыкла вкладывать душу, а потому погружалась в свой мир задолго до появления на сцене.

— У тебя все в порядке? — спросил Топорков, зайдя после спектакля в гримуборную.

— А в чем дело? — спросила она, не отрываясь от зеркала.

— Да так. Уж больно ты невезучая. Про таких говорят: проклята еще в материнской утробе. Звонил Старопанцев. Скоро приедет. Спрашивал, как у тебя дела. Я сказал, что ты нашла богатого спонсора. Похоже, его это раззадорило.

— Левон меня не обижает.

— Он опасный человек. Точнее будет сказать, он живет среди хищников, которые рвут на части большие куски живого мяса. Ты меня поняла?

— И как мне быть дальше?

— Смотри, чтоб тебя не подставили.

— Я не умею быть осторожной.

— Почаще советуйся со мной.

Муся устало кивнула и с облегчением сняла белокурый парик Мэрилин.

Теперь Аркаша ужинал у них почти каждый вечер. Обычно они встречались где-нибудь в центре, ехали в бар, пили довольно много спиртного, гуляли в обнимку в Коломенском парке — Муся обожала эти места, — изображая из себя влюбленных. Потом был ужин дома, в конце которого Муся обычно покидала стол и уезжала в свой клуб.

— Левон замечательно образованный и тонкий человек, — сказал ей как-то Аркаша. — Мне доставляет удовольствие с ним общаться. Я был такой кретин, когда считал всех гомиков чокнутыми. Ты сегодня выходная?

— Да. А что? — без особого энтузиазма спросила Муся.

— Мне будет очень приятно провести вечер втроем. Я серьезно.

— У меня есть мечта выспаться. Ужасно устала за неделю.

— Очень жаль. Вы с Левоном спите в одной кровати?

— С чего ты взял? Я сплю одна.

— Чудесно. Тогда жди меня сегодня ночью. Твоя комната на третьем этаже направо от лифта?

— Надо же, какая осведомленность.

Аркаша смутился.

— Просто ты мне небезразлична. Это произошло помимо моей воли.

— Глупости. Я больше не играю в эти игры.

— Это не игра. Я бываю у Левона только из-за тебя.

— Я тебе заплатила.

Он достал из кармана пиджака пачку долларов и попытался засунуть их в Мусину сумку.

— Возьми назад свои деньги.

— И не подумаю.

— Я положу их на твое имя в банк.

— Послушай, мне это надоело. Пока я твой работодатель, а не наоборот. Ясно?

Он посмотрел на нее как-то странно.

— Я уже не хочу работать на телевидении. Я вернусь к себе в Ростов и буду ждать, когда ты мне позвонишь или напишешь. У нас с мамой свой дом и сад на самом берегу Дона.

— И когда ты собираешься? — поинтересовалась Муся.

— Завтра. Передай Левону от меня привет и тысячу извинений.

— Ты нарушаешь условия нашего контракта.

— Я же хотел заплатить тебе неустойку.

Аркаша снова протянул Мусе пачку долларов.

— Не надо. — Она инстинктивно отстранилась от него. — Валяй на все четыре стороны. Мне осточертела эта мерзость.

Она легла спать в девять, но никак не могла заснуть от какого-то внутреннего беспокойства, хоть у нее и слипались глаза. Наконец выпила три таблетки фенобарбитала, запив их бокалом «Чинзано», и провалилась в глухой, глубокий сон.

— Вы были любовницей убитого. В ночь, когда это случилось, вы, по вашему утверждению, спали в своей комнате и ничего не слышали. Почему в ту ночь вы спали одна, а не с гражданином Левоном? Вы что, с ним поссорились?

Следователь относился к Мусе с явным недоброжелательством, и она чувствовала это.

— Мы никогда не спали вместе. Отношения у нас всегда были прекрасные. До самого последнего дня.

— Вы хотите сказать, что у вас с гражданином Левоном не было сексуальных контактов?

— Нет. Он был… гомосексуалистом.

— Понятно. — Следователь смерил Мусю недоверчивым взглядом. — А вам известно, что у убитого есть жена и трое взрослых детей?

— Нет. Он мне ничего о себе не рассказывал.

— Предположим. Но как вы объясните тот факт, что в вашей тумбочке было обнаружено десять тысяч долларов?

— Никак не объясню. Я приняла три таблетки фенобарбитала и запила их стаканом «Чинзано». Я очень крепко спала.

— Вы употребляете наркотики?

— Нет.

— Но три таблетки — это очень большая доза. Нормальные люди не пьют в таком количестве снотворное.

— Я давно страдаю бессонницей. С тех пор, как…

Она прикусила язык.

— Я вас слушаю, Мария Васильевна.

— Это личное. К вашему делу это никак не относится.

— Ну хорошо. — Глаза следователя недобро блеснули. — Значит, вы спали и ничего не видели и не слышали. Прямо как страус, спрятавший голову в песок. Может, вам кто-то угрожает?

— Никто мне не угрожает.

Следователь нетерпеливо поерзал на стуле.

— У гражданина Левона были в тот вечер гости?

— Думаю, что нет. Хотя точно не могу сказать. Я не заходила в гостиную. Вернулась домой, приняла душ и легла спать.

— А где вы были?

Следователь смотрел сквозь Мусю. У него были острые колючие зрачки, и она поморщилась, как от боли.

— Мы гуляли с… другом в Коломенском.

— С другом? Вы хотите сказать, с вашим любовником?

— Этот человек не был моим любовником в том смысле, какой вкладываете в это слово вы.

Следователь хмыкнул.

— А в каком, если не секрет?

— Он был другом Левона. Дело в том, что я…

Она спрятала лицо в ладонях и всхлипнула. Все было так сложно. Вряд ли ей удастся выпутаться из этой ситуации.

— Успокойтесь. Если вы не назовете имени вашего… друга, вы, по всей вероятности, так и останетесь единственным подозреваемым в деле об убийстве гражданина Левона Сурена Абрамовича. Тем более что против вас достаточно улик.

— Улик? — машинально переспросила Муся. — Каких?

— Прежде всего эти деньги. Вполне возможно, что это ваш гонорар за убийство.

— Но какой мне было смысл убивать Левона? Он относился ко мне лучше, чем другие. Он хорошо платил.

— Кто-то заплатил вам еще лучше. За то, чтоб вы его убили.

Муся растерянно смотрела на следователя.

— Итак, как зовут вашего… друга?

— Аркадий.

— Фамилия, адрес, телефон. И не тяните, пожалуйста, время. Это не пойдет вам на пользу.

— Я не знаю его фамилии. Я звонила ему по телефону… — Муся с трудом вспомнила номер, который ей дал Левон. — Мы уславливались о месте встречи — обычно мы встречались возле гостиницы «Пекин» и ехали в какой-нибудь бар. Потом гуляли в Коломенском парке.

Следователь нажал на кнопку на столе и протянул вошедшему в кабинет лейтенанту листок бумаги.

— Проверьте номер телефона. Кто прописан по этому адресу и все остальное. Срочно. — Он повернулся к Мусе. — Убитый знал о ваших похождениях?

— Да. Это была его идея.

— Вы хотите сказать, он платил вам за то, чтобы вы стали любовницей этого Аркадия?

Муся кивнула, понимая, какое впечатление произвел на следователя ее рассказ.

— Левон очень хотел, чтобы Аркадий бывал у нас в доме. Он был влюблен в него. Аркадий сказал мне, что презирает гомиков. Поэтому Левон попросил меня стать любовницей Аркадия и…

— Так, значит, вы стали его любовницей?

— Нет. Мы договорились, что будем делать вид. Я сказала, что заплачу ему за это. Он хотел вернуть мне деньги, но я не взяла. Я устала от такой жизни, поверьте. Я так хочу покоя.

Зазвонил телефон, и следователь, молча выслушав, медленно положил трубку на место.

— Номер телефона, который вы мне только что дали, принадлежит обществу защиты животных. Там знать не знают ни о каком Аркадии.

— Но он всегда сам брал трубку, — рассеянно сказала Муся.

— Ладно. На сегодня достаточно. — Следователь встал. — Распишитесь вот здесь и можете быть свободной. Без нашего разрешения за пределы города выезжать не рекомендую. И прятаться от нас тоже не советую. На сегодня можете считать себя свободной.

Через час Муся очутилась в своей душной квартире, упала на диван и заснула как убитая.

— Если бы Топорков не увидел тебя случайно в Коломенском с этим твоим Аркадием, вкатили бы тебе лет восемь строгого режима, а то и все двенадцать. — Старопанцев смотрел на Мусю с жалостью. — Превратилась в настоящую мумию. Ну-ка ешь как следует. — Он придвинул к ней вазочку с зернистой икрой и блюдо с балыком. — Новые костюмы стоят бешеные деньги, а из старых ты скоро выпадешь. И откуда ты взялась такая доверчивая?

Муся пожала плечами и жалко улыбнулась Старопанцеву.

— Мне и в голову не могло прийти, что этот Аркаша профессиональный киллер. Мне казалось, они совсем другие.

Старопанцев игриво взъерошил ее густые темно-каштановые волосы, потрепал по щеке.

— Продолжаешь жить в волшебном мире детства. Добро со светящимся нимбом вокруг головы, а зло с чертячьими рогами. Так, что ли?

— Топорков сам познакомил меня с Левоном. Правда, потом он предупредил, что этот человек живет в мире хищников. Но я не придала его словам особого значения.

— Ладно, забудем о прошлом и будем жить настоящим. Согласна? — Он взял ее за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. — Я по тебе скучал. Там совершенно другие женщины. Они любят мужчин только за деньги. Быть мо-жет, они правы — наш мир стал таким прагматичным и суровым. Но от этого тоска берет. Когда-то нам с тобой было замечательно вместе. С тех пор что-то изменилось?

— Изменилось.

Муся зажмурила глаза и отвернулась.

— Но я все так же тебя хочу. Я очень хочу тебя, Машенька.

— Мне надоело притворяться, Саша.

— Мне казалось, ты не притворялась со мной. Я ошибался?

— Я стала другой. Образовалась какая-то пустота внутри. Как будто из меня вынули душу.

— Это пройдет. — Старопанцев вздохнул и выпил залпом большую рюмку водки. — А может, и не пройдет. Ценю твою откровенность. Я сам во всем виноват — не нужно было оставлять тебя здесь одну. Да, я совершил непростительную глупость. — Он схватил Мусю за руку, и она от неожиданности выронила вилку. — Давай уедем куда-нибудь подальше? Ты и я?

— А как же мой контракт?

— Провались он ко всем чертям. Я продам этот курятник Рябцеву, куплю яхту, и мы с тобой будем бороздить морские просторы. Ты любишь море?

— Я его ненавижу.

— У тебя связано с ним что-то плохое?

— Это было слишком хорошо, чтоб повториться.

— Бедная моя девочка. Но я так просто от тебя не отвяжусь. Ты задела во мне самое чувствительное место. Еще ни одна женщина не сказала Сашке Старопанцеву «нет». Я сделаю так, что ты полюбишь меня.

— Мне кажется, я больше не смогу полюбить. Думаю, Господь отпускает нам определенную меру любви, ненависти, радости, печали. Я исчерпала все эти ощущения до дна. Я хочу только покоя. — Она вздохнула. — Но из тех, кого я знаю, ты мне дороже всех. Если не считать Ваньки.

Она все так же пять раз в неделю изображала Мэрилин Монро, распаляя человеческую похоть до опасной отметки. Но теперь Муся снова находилась под защитой Старопанцева и могла наконец спать спокойно. Они почти не виделись, если не считать коротких встреч в клубе, где Старопанцев появлялся каждый раз с новой девицей из числа тех, которые стоят кучу баксов. Он всегда был навеселе и смотрел на Мусю мрачно и почти недобро.

Однажды в перерыве между номерами он зашел к ней в гримуборную — она только что сняла одно платье, намереваясь надеть другое, и стояла в одних туфлях на высоких каблуках и чулках с ажурной резинкой. Как и Мэрилин, Муся не любила носить белье.

Она инстинктивно закрыла грудь руками.

— Нужно запирать дверь, — сказал Старопанцев и тяжело положил ей на плечо руку.

— Там всегда сидит Тимофей.

— Металл надежней человека.

От Старопанцева сильно пахло коньяком.

— Через пять минут мне на сцену, — сказала Муся.

— Я велел объявить перерыв на двадцать минут. Нам с тобой хватит двадцати минут?

— Для чего?

— Не строй из себя целочку. Удивляюсь, как эти самцы еще не растерзали тебя на части.

— Ты потом пожалеешь, — спокойно и даже безучастно сказала Муся.

— Знаю. Ну и что? Человек всегда жалеет о том, что он сделал. Но еще больше о том, чего не сделал.

Он повалил ее на диван, и она отдалась ему без сопротивления. Ей на самом деле было безразлично, что делали с ее телом.

— Я так не хочу, — сказал он и резко встал. — Ударь меня как следует. Я заслужил.

— У меня нету сил.

— Черт! — Он стукнул кулаком о журнальный столик, оставив в полированной доске вмятину. — Зачем ты, спрашивается, живешь на этом свете?

— Сама не знаю.

— Одевайся! — Он схватил ее за запястье и заставил встать. Крепко сжал ладонями ее лицо, нежно поцеловал в холодные губы. — Запомни этот поцелуй. Это я. Пять минут назад здесь был чужой человек.

Он ушел, громко хлопнув дверью.

В декабре Муся заболела гриппом, потом воспалением легких. Старопанцев переселился к ней. Он ухаживал самозабвенно и очень умело. Она быстро пошла на поправку.

— Даю тебе времени до середины марта, — сказал он, когда у Муси уже упала температура и она начала передвигаться по квартире. Они пили на кухне чай с ромом.

— Потом ты выгонишь меня с работы? Ну да, в середине марта как раз истекает срок моего контракта. Но я только и живу своими выступлениями. Если бы не Мэрилин, я бы наверняка что-то с собой сделала.

— Слушай, а ты подала мне великолепную идею. — Он встал, засунул руки в карманы и посмотрел на нее сверху вниз торжествующе и в то же время с жалостью. — Интересно, кто научил тебя говорить всегда только то, что ты думаешь?

— Но я не всегда это говорю. Когда я бываю в N, я изображаю из себя настоящую святошу. Я так боюсь, что Ванька когда-нибудь узнает…

— Я не об этом, — нетерпеливо перебил Мусю Старопанцев. — Ты лишена напрочь чувства самосохранения. Все время балансируешь на краю пропасти и словно не замечаешь этого. А что, если я на самом деле попру тебя с работы? Приползешь ко мне на коленях?

— Да. Но ты же не любишь ничего продажного.

— Но я люблю тебя. К тому же, во мне хищный зверь уживается с кротким ягненком. Ты уже имела возможность в этом убедиться.

— Да.

— Зачем ты подсказала мне этот вариант? Я наверняка буду снова и снова прокручивать его.

— Выходит, такова моя судьба. — Она беззащитно улыбнулась. — И ничего тут не поделаешь.

— Ну, а если бы появился тот человек, с которым ты ездила на море, в тебе бы вспыхнул этот огонь, который я никак не могу разжечь?

— Он не появится. Нет.

Муся решительно замотала головой.

— Боишься?

— Наверное. Да. Очень боюсь.

— Я непременно разыщу этого типа и приволоку его сюда.

— Зачем? — удивилась Муся.

— Хочу, чтоб ты наконец поняла, что выдумала его от начала до конца. Этого своего героя-летчика с лицом американского киноактера.

— Откуда ты знаешь, какой он?

— Мне достаточно знать тебя. Ты любишь все суперкрасивое. А он наверняка успел отрастить живот, заработать плешь и пристраститься к самогонке.

— Замолчи.

— Ну наконец-то я нащупал в тебе живую струну. Браво, Старопанцев. Итак, через неделю этот парень будет сидеть вот здесь, — Старопанцев кивнул в сторону диванчика в углу, — и пялиться на тебя своими выцветшими глазками алкаша с солидным стажем. Только скажи, как его зовут и в каком регионе нашей теперь уже не столь необъятной родины его можно отыскать?

— У него семья. Взрослый сын.

— Ну, и что дальше? Сама знаешь: нет ничего вечного под солнцем и луной.

— Пусть все остается как есть.

Она посмотрела на него в упор и долго.

— Согласен, — сказал Старопанцев, в изнеможении плюхаясь на диван. — Я подозревал, что ты обладаешь даром гипноза. Но я никогда не думал, что это такая сила.

…Он позвонил ей утром пятнадцатого марта и сказал:

— Вечером улетаем в Давос.

— Но…

— Никаких «но». Помнишь пункт четыре в нашем контракте?

— Выездные гастроли. Но сегодня истекает срок моего контракта.

— Я привезу тебе новый. Условия будут еще выгодней.

— Ты и так платишь мне кучу денег. Куда мне столько?

— Глупая. Кто же говорит такие вещи работодателю? Не бери с собой ничего — все купим в Париже.

— Ты же сказал, что мы летим в Давос.

— Через Париж. Надеюсь, ты не станешь возражать?

— Нет.

Муся слышала его прерывистое — возбужденное — дыхание.

— Ты рада?

— Не знаю. Для меня это так неожиданно. Возможно, я почувствую радость потом.

…Они жили в уютном домике на краю заснеженной долины. Из окон были видны покрытые лесом склоны гор. Муся могла смотреть на них часами, чувствуя, как ее душа наконец-то наполняется долгожданным покоем. В камине уютно потрескивал огонь, в баре была выпивка на любой вкус. К тому времени, как Старопанцев возвращался с лыжной прогулки, она была достаточно пьяна, чтобы снять халат и залезть к нему под одеяло — она вдруг стала страдать от одиночества. Он отодвигался от нее почти брезгливо и, прежде чем заснуть, долго и тяжко вздыхал.

Как-то за завтраком Муся сказала:

— Ну вот мы и поменялись местами.

— Да.

— Тебя это не радует?

Он покачал головой.

— Но я стараюсь, чтобы тебе было хорошо.

— Не надо. Тебе гораздо больше идет, когда ты думаешь только о себе.

— Мне надоело быть эгоисткой.

— Это твоя сущность. Все остальное притворство.

— Прости.

— За что? — Старопанцев удивленно вскинул брови. — Ты ведешь себя идеально. Во всем виноват только я.

— Я делаю тебе больно. Поверь, это не нарочно.

— Верю. Но я, очевидно, никогда не узнаю, как ты ко мне относишься.

— Лучше, чем к кому бы то ни было.

— Я бы хотел, чтоб ты меня ненавидела. Как того парня, с которым ездила на море.

— Я на самом деле его придумала.

— Давай выпьем, — вдруг предложил Старопанцев и поднял свой бокал с шампанским. — Я так давно ждал от тебя этих слов.

— Мне было вовсе не просто признаться в этом себе самой.

— В чем?

— В том, что я… оказалась такой неверной.

Она зажмурила глаза и замотала головой.

— Что случилось?

— Мне не надо было говорить этого вслух, — прошептала она. — Я вдруг почувствовала, что свободна от всех клятв и обещаний.

Он наклонился и поцеловал ей руку.

— Но я все равно не смогу простить себе, что этим парнем был не я. Знаешь, мне вдруг захотелось в Москву. Угадай почему?

— Я не хочу выходить замуж. Даже за тебя.

— Подумай о будущем своего Ивана. У меня нет наследников.

— Спасибо. Это слишком щедрый подарок. Я его не заслужила.

Он встал и вышел за дверь в одном тренировочном костюме. Она видела, как он поднимается по склону, утопая по колено в только что выпавшем снегу. Вздохнула и налила себе полный бокал шампанского.

Старопанцев женился вскоре после того, как они вернулись в Москву. Он редко появлялся в клубе, переключив все свое внимание на супермаркет. Хотя, как уверял Топорков, клуб оставался главным источником его доходов. Муся скучала по Старопанцеву. Но вместе с тем чувствовала облегчение.

Она стала ходить в бассейн и на массаж, попыталась ограничить себя в алкоголе, хоть это удавалось ей далеко не всегда. Что касается мужчин, то она вдруг поняла, что противоположный пол действует ей на нервы. Причем все без исключения мужчины. Впрочем, она-то общалась с определенной категорией.

— Ты в монастырь, что ли, собралась? — спросил как-то Топорков.

Она улыбнулась ему в зеркало.

— А я так надеялся, что ты станешь мадам Старопанцевой. Кого-то ты, моя девочка, перехитрила. Уж не себя ли?

Она продолжала молча накладывать грим.

— Знаю, ты не любишь эти разговоры, но, судя по всему, дело идет к тому, что наш клуб продадут какому-нибудь Рябцеву или Пеструхину. Впрочем, не вижу разницы. И тот и другой имеют склонность к стриптизу и черной порнухе. Представляю, что придется тебе выделывать.

Муся опустила руки и насторожилась.

— Ну да. Они непременно захотят, чтобы прекрасная Мэрилин не просто вихляла задницей и покачивала своим сексапильным бюстом, а еще и скидывала с себя шмотки на виду у всего народа.

— Я никогда не стану это делать, — тихо, но решительно заявила Муся. — К тому же мне кажется маловероятным, что Старопанцев захочет продать курочку, которая несет ему золотые яйца.

— Он-то, наверное, и не продал бы, а вот его мадама… — Топорков сел на кушетку и достал пачку сигарет. — Представляешь, я с горя даже задымил, хоть у меня и здорово барахлит мотор. Сашка стал крепко выпивать, и эта Тигра Львовна сумела прибрать его к рукам. Ну, а ей кто-то доложил про вашу красивую печальную любовь.

— Никакой любви не было. Просто я очень уважаю Александра.

— Это не мое дело, крошка. Мое дело — не потерять работу на этом крутом вираже. Придет другой человек, а вместе с ним другие шестерки.

— Я поговорю с Александром. Сегодня же.

— Вряд ли тебе удастся ему дозвониться. Эта Гиена Леопардовна его и близко к трубке не подпускает.

— Я знаю прямой номер. Дай мне телефон.

— Через три минуты твой выход.

— Подождут.

Муся взяла у Топоркова трубку сотового телефона, набрала номер, который Старопанцев дал ей еще в те времена, когда у них все было просто и без осложнений. Она ни разу им не пользовалась, но у нее была феноменальная память на цифры. Трубку взяли после третьего сигнала.

— Я у телефона, — сказал Старопанцев, часто и прерывисто дыша.

Муся видела, как деликатный Топорков выскользнул за дверь и неслышно прикрыл ее за собой.

— Хотела услышать твой голос, — сказала она.

— Ты слышишь его. Что дальше?

— Нужно поговорить. Срочно. Ты не смог бы…

— Нет.

— Со мной случилось большое несчастье.

— В чем дело?

Его голос дрогнул.

— Я… да, я пошлю все к черту и уеду из Москвы, если ты продашь клуб Рябцеву или…

— Кто сказал тебе эту чушь?

— Об этом говорят у нас все.

— Поди и успокой их. Хотя я сам сегодня появлюсь. Тебе пора на сцену.

Она увидела Старопанцева, когда пела «I'll Die Of Love» [4]. Он вошел через боковую дверь и остановился возле сцены. На Мусе было белое платье с корсажем, расшитым искусственными камешками. Когда пурпурно-красный луч прожектора выхватывал из полумрака ее торс, создавалось впечатление, будто ее сердце исходит капельками крови. Она увидела его и в ту же секунду поняла, что очень соскучилась по нему. Что вместе со Старопанцевым из ее жизни исчезло что-то невосполнимое.

— Следующую песню я посвящаю моему лучшему другу. Я всегда готова сделать все, что он попросит. Думаю, он чувствует по отношению ко мне то же самое, — сказала она, вытерла платочком непрошеные слезы и сделала знак оркестру. — «I'm glad you're with me again» [5], — запела она, обворожительно улыбаясь Старопанцеву.

Через неделю у Муси случился выкидыш. Это произошло в Крыму, где Старопанцев арендовал дом с прислугой в глухой местности у моря. Он сам вез корчившуюся от боли Мусю в Симферополь, внес на руках в операционную.

— Врачи считают, ты больше не сможешь иметь детей, — сказал он, едва Муся пришла в себя после наркоза. — И в этом виноват я.

— У меня уже есть Ванька.

Она попыталась улыбнуться Старопанцеву, у которого было прямо-таки трагическое лицо.

— Но я хочу, чтобы у нас с тобой были дети. Я давно мечтаю об этом.

— От беременности портится фигура. К тому же мне придется надолго проститься со сценой… — Она поперхнулась слезами и замолчала.

— Почему ты ничего мне не сказала?

— А что бы от этого изменилось?

— Ты, наверное, права. И все равно я был бы еще нежнее.

— Мне было замечательно с тобой, — сказала Муся и, дотянувшись до руки Старопанцева, слабо пожала ее. — Спасибо.

— Ты что, прощаешься со мной? — догадался он.

— Да. У тебя есть жена. У вас будут дети.

Он встал и отошел к окну, загородив своей широкой спиной свет.

— Я никогда не продам клуб, — заговорил он, не поворачиваясь. — Ты будешь петь там, пока тебе это не надоест. А когда надоест, я найду новую Мэрилин. Я оговорю в своем завещании этот момент. Пускай все думают, что ты бессмертна.

— Это так здорово. — Муся сглотнула слезы. — Мне очень жаль, что… Хотя нет, все случилось именно так, как должно было случиться…

Звякнуло стекло, и она подняла голову, прислушалась. Снег за окном падал беззвучно, как во сне. В одном месте он налип странным, похожим на большую кляксу пятном. Будто кто-то швырнул в стекло снежком.

Она вскочила, скатилась по лестнице, открыла дверь на холодную веранду и только в тот момент вспомнила, что босиком и в одном хитоне. Хотела вернуться в дом, но услыхала возле крыльца шаги.

Муся шагнула на ставших непослушными ногах к двери, распахнула ее с какой-то отчаянной, не имеющей под собой никаких реальных оснований надеждой.

— Я на минуточку. Увидел в мансарде свет и понял, что ты не спишь. Днем я был занят и не смог прийти. Поздравляю с Новым годом и желаю осуществления всех надежд.

Костя Казенин протянул Мусе большую коробку конфет, перевязанную широкой розовой лентой, вошел в коридор, стряхнул снег со своей пыжиковой шапки. Он глядел на Мусю с любопытством и восхищением.

— Спасибо. Но я не ем сладкого. За последнее время растолстела до неприличия. Поздравь: мне наконец дали роль романтической героини.

— Угостишь чаем?

Костя повесил дубленку на вешалку в прихожей, тщательно вытер ботинки о половик.

— Хочешь выпить за мою новую роль? — предложила Муся от какого-то еще не до конца осознанного, но от того еще более глубокого отчаяния.

— Я с этим делом завязал. Мой организм не принимает спиртного.

— Тогда я сама выпью. За свою невезучую жизнь. Иногда мне даже любопытно бывает: по какой причине человеку может так по-черному не везти в этой жизни?

— Ты любишь все драматизировать. К тому же многое, почти все, зависит от нас самих.

— От нас ничего не зависит, Костенька. — Она медленно и с наслаждением выпила мадеру. — Все решено за нас раз и навсегда. — В этом хитоне ты так желанна. — Костя потянулся, намереваясь ее обнять и поцеловать, как делал это раньше десятки раз. Она мягко, но решительно его отстранила. Потом рассмеялась и похлопала Костю по плечу.

— Они все здесь уверены, будто ты в меня влюблен. У тебя стопроцентное алиби, Костенька. Что, в нашем благословенном городе все такие же консервативные нравы?

— Если бы у меня была возможность уехать в столицу, я бы в мгновение ока сделал карьеру. У тебя случайно нет знакомого… музыканта? Разумеется, будешь иметь от этого весомый процент.

— Я не занимаюсь сутенерством, — серьезно сказала Муся.

— Тогда сделай это бескорыстно. Ради нашей пылкой любви. А я посвящу тебе свой новый фортепьянный цикл.

— Тот, что ты играл Анне Герасимовне?

— Его я посвятил своему другу, теперь уже бывшему, который недавно женился. Я назвал его «Реквиемом по потерянной душе».

— Мне нужно поговорить с тобой, Костя.

— Всегда рад выслушать. Хотя, уверен, мой совет окажется еще старомодней атональной музыки. Влюбилась?

Она смущенно опустила глаза.

— Угадал. Но дело в том, что все так неординарно и… неопределенно.

— Понял. Он не принадлежит к привычному для тебя кругу крутых самцов и похотливых самок, в котором последнее время ты вращаешься.

— Тише, прошу тебя. Анна Герасимовна наверняка еще не спит.

— Зачем ты носишь эту скучную маску?

— Только ради Ваньки. Если он узнает, что его мать поет и танцует в ночном кабаке, он будет горько переживать.

— Нет. Он будет тобой гордиться.

— Ладно, оставим все как есть. Даже если ты прав, я не готова к тому, чтобы этот мерзкий городишко с наслаждением засунул свои руки в корзину с моим грязным бельем.

— Ты скоро заберешь Ивана к себе и навсегда порвешь с нашим городом.

Муся вздохнула и налила себе еще мадеры.

— Да. Возможно, в моей жизни что-то изменится в лучшую сторону… И очень скоро. Ну, а там кто его знает. Словом, я влюбилась в мальчишку и, кажется, по-настоящему. Хотя не исключено, что этот эпизод не будет иметь продолжения. Что касается меня, то я и пальцем не пошевелю, чтоб удержать Алешу возле себя.

Сказав это, Муся поняла, что не покривила душой. Разумеется, ей будет совсем не просто забыть Алешу, но она наверняка выживет, если он навсегда исчезнет из ее жизни.

— Раз так, то ты его, считай, потеряла. Самцы любят, когда инициатива принадлежит слабой стороне. Такое уж нынче время.

— Он не современный человек. Да будь на то моя воля, я бы ни на шаг его от себя не отпустила. Но я не имею никакого права. И вообще… Черт, он страшно разочаруется, когда узнает, что я представляю из себя на самом деле. Ведь я изображала из себя святошу. Самое странное, что в то время я и чувствовала себя почти святошей. Клянусь тебе, я ни капли не притворялась. Костя, скажи: что мне делать?

Она чуть было не расплакалась, но сумела вовремя взглянуть на себя со стороны.

«Пьяная истеричка, — мысленно обругала она себя. — Сейчас потечет макияж, и ты будешь похожа на вокзальную проститутку».

— Пригласи меня к себе в столицу, и я мигом все улажу. Я бесподобен в роли соперника, а этот типаж, как тебе известно, существует для того, чтобы подхлестывать затухающие страсти. Хотел бы я знать, а своему дедуле ты докладываешь все как есть или прибегаешь к цензуре?

— Он ни о чем меня не спрашивает. Думаю, ему давно донесли, где я на самом деле работаю. Москва большая деревня. Но он любит Ваньку и, надеюсь, будет молчать.

Они проболтали часа полтора, если не больше. Костя обладал тонкой душой истинного художника, и Муся, изголодавшаяся по компании подобного рода, с удовольствием слушала его рассуждения об искусстве, литературе, музыке. Наконец он встал.

— Ну, пора. Проводишь до двери?

Она кивнула и протянула ему руку для поцелуя — это вошло у них в традицию.

— Я так люблю уходить от тебя ночью. Мне начинает казаться, будто ты моя женщина. — Он притянул Мусю к себе, поцеловал в душистую макушку. — Я на самом деле по уши в тебя влюблен, хотя, очевидно, мое чувство несколько иного рода, чем то, какое испытывает большинство твоих приятелей. Я влюблен в твою душу, которой чужды предрассудки. Твое тело тоже мне очень нравится… — Он неподдельно вздохнул. — Если б ты захотела, то наверняка смогла бы меня соблазнить.

Муся отстранилась и шутливо погрозила Косте пальцем.

— Пора спать. — Она поежилась, очутившись на холодной темной веранде, громко щелкнула выключателем. — Рада была тебя видеть.

Она задержалась еще на какое-то время на веранде, прислушиваясь к скрипу снега под подошвами Константина. Она представила себе, что это не он уходит от нее, а… Кровь ударила ей в лицо, она стала кружиться вокруг стола, как делала когда-то в детстве. Потом выключила свет и метнулась к темному заснеженному окну.

Снегопад прекратился. Выглянула луна. Муся видела глубокие следы в палисаднике. Почему-то прежде, чем постучать в дверь, Костя обошел вокруг дома. Ну да, бросил снежком в окно мансарды. Раньше он никогда так не делал… Она зябко поежилась и подумала о том, что в этом мире все изменчиво. Даже привычки хорошо знакомых людей.

В ту ночь Муся легла спать в мансарде, постелив себе на полу между шкафами. Она не стала задергивать штору и луна полновластно хозяйничала в комнате. Муся думала об Алексее. Она не строила планов на будущее — она давно отучила себя от этой дурной привычки. Но не могла запретить себе мечтать…

Алеша гнал машину на предельной скорости, хотя шоссе было скользким из-за налипшего снега. Он то и дело утирал непрошеные слезы, проклиная себя за эту бабью слабость. На въезде в Краснодар его остановил гаишник.

— Имей совесть, приятель, — сказал он, беря у него права. — В такую гололедицу самоубийцы и те сидят по домам. Неужели это ты, Леха? Узнаешь?

Вглядевшись внимательней в обветренное лицо гаишника, Алеша молча кивнул и по-детски громко шмыгнул носом.

— Роман. Ромка Переведенцев. Как дела, дружище?

— У меня-то полный нормалек, а вот с тебя причитается за превышение скорости и нарушение святых правил мужской дружбы. Небось уже давно в городе, а носу не кажешь. Давай-ка ставь машину под навес и заходи на огонек. Имеется, чем разживиться.

Если Алексей и размышлял, как ему поступить, то не больше секунды. Он резко сдал задом, выключил зажигание и громко хлопнул дверцей.

В небольшой комнате было почти душно от накаленного до малинового свечения электрокамина. Роман задернул белые тканевые шторы, достал откуда-то из-под стола бутылку водки, колбасу, хлеб.

— Меня через полчаса сменят. Надеюсь, за это время ничего страшного на дороге не случится — разве что удастся задержать еще одного школьного дружка. Но мне на сегодняшнюю ночь вполне хватит тебя. — Роман весело подмигнул Алеше. — Ну, за верную дружбу. Чтоб она длилась чуть дольше нашей бренной жизни. Эй, а ты что-то не совсем в духе. Сердечные неурядицы замучили?

Алексей кивнул и залпом опорожнил стакан, хоть и не любил пить водку.

— Глупишь, парень. Не стоят они того, чтоб маяться по ним душой. Из любой развеселой смазливой бабенки со временем получается нудная, обрыдлая жена. И тут ничего не попишешь — жизнь всегда берет свое. А ну-ка давай еще по полстаканчика вмажем.

Алеша послушно выпил водку. Стало легче. Правда, очень хотелось плакать. Он боролся с собой какое-то время, потом уронил голову на стол и громко разрыдался.

— Да ты, брат, совсем разнюнился. Ну-ка докладывай по форме: кто такая, что у тебя с ней было, на чем закончилось. Я мастер расплетать любые сердечные паутины. Понял?

Алеша кивнул и громко высморкался в сложенный аккуратным белым квадратом носовой платок.

— Мы познакомились в поезде. Вместе встретили Новый год. Она очень красивая и нежная. Ехала к сыну в N… Мы оказались вдвоем в купе. Она не сразу согласилась. Потом… — Он громко всхлипнул. — Мне казалось, она тоже меня полюбила. Я по ней скучал. Отец сказал: бери машину и поезжай. К ней пришел какой-то тип, и они… они задернули шторы и часа два с лишним любезничали и… все остальное. Я чуть не околел от холода. Она провожала его в одной рубашке… У тебя нету еще водки?

Алеша поднял на друга свои полные слез глаза.

— Найдем. В общем, вот что я тебе скажу: наши бабы насмотрелись заграничных фильмов и решили превратить нашу страну в очаг сексуальной культуры на востоке Европы. Между прочим, я сказал своей супруге: или телек, или я. Особенно мы грыземся после этой дурацкой передачи «Я сама». Бабы там такое несут, что дышать кислородом не хочется. Ну, а москвички по разврату имеют категорию экстра. У меня была одна знакомая из столицы, так она, представляешь, всегда носила в бюстгальтере презерватив и говорила, что всем сексам предпочитает безопасный. Еще та курва.

— Марыняша не такая. Она совсем другая, понимаешь? От ее кожи пахнет лугом и парным молоком. Я всю жизнь мечтал о такой женщине. Я писал о ней стихи. Я…

Он опять упал на стол и заплакал.

— Ну, приятель, не ожидал я от тебя подобного пассажа. Говоришь, не такая? Пахнет лугом и парным молоком? Да сейчас какую только косметику с парфюмерией не выпускают. От моей супруги то орхидеями благоухает, а то за три версты конским потом разит. А еще она купила один крем из грязи какого-то озера или болота, и когда намажется им, то хоть стой, хоть падай — чучело чучелой. Страшнее той старой негритоски из «Санта-Барбары». А вот и Колька явился. Теперь мы с тобой можем и на боковую. — Роман встал, толкнул ногой дверь. Пол в небольшой комнатке без окон был застлан матрацами. — Падай, метла, и отключай мозги, пока не перегорели. И наше вам с кисточкой на приборе.

Угольцев переживал нелегкие времена. Он ушел из кино, которое, по его мнению, превратилось в старую шлюху, живущую воспоминаниями о былых красоте и успехе. На телевидении он не прижился — здесь рвали подметки наглые беспардонные юнцы без образования и, главное, художественного чутья, смыслом жизни которых были только деньги. Угольцев тоже не любил работать за «спасибо», однако в самом процессе работы не думал о деньгах, ставил во главу угла любовь к искусству, которому привык отдавать талант и силы. Он занялся было съемкой рекламных роликов, даже попытался организовать собственную студию, но его оттеснили крепкими плечами те, кто делал на этом колоссальные деньги.

Угольцев сник, запил, стал потихоньку распродавать свою уникальную библиотеку, в основном состоящую из раритетов.

Он никогда не терял из виду Мусю, хотя осознал на каком-то этапе их отношений, что ему не вытянуть эту женщину ни морально, ни тем более физически. Поняв, отступился, ушел в тень, хоть и продолжал испытывать к ней сильное и горячее чувство.

Он догадывался, что она имеет в клубе большие деньги — о Старопанцеве шла в Москве молва как о щедром способном предпринимателе, хотя и самодуре. Угольцев несколько раз присутствовал на представлении, но инкогнито, то есть в гриме и парике. Муся была великолепна, правда, она погрубела с тех пор, как они расстались, стала немного вульгарной. Из чего Угольцев сделал вывод — Муся больше не общается с людьми искусства, продолжает выпивать и ведет безалаберный образ жизни. Он несколько раз порывался расспросить ее о житье-бытье, но она, как правило, была либо сонной, либо навеселе.

Решение уехать в N Угольцев принял внезапно — гастрит обострился от беспорядочного питания и частых выпивок, заметно поредела некогда богатая библиотека, наконец он понял, что работу по специальности в столице ему не найти. В кармане было полторы тысячи долларов — загнал золотой портсигар отца. Этой суммы, рассчитывал он, должно было хватить на два-три месяца спокойной провинциальной жизни. В Москве он бы просадил эти деньги недели за три.

Муся уехала ненадолго в N, и это обстоятельство тоже стимулировало его отъезд, поскольку он еще на что-то рассчитывал. Возможно, даже в сексуальном плане — он сам этого не знал. У него уже год с лишним не было постоянной женщины, случайными связями Угольцев всегда брезговал, предпочитая им монашеское целомудрие наедине с рюмкой. Однако же, испробовав это средство в больших дозах, он буквально загибался от жестокой депрессии.

Он позвонил в N, чтоб сообщить о своем приезде. Трубку сняла Муся — почти мгновенно. Сказала прерывающимся от волнения томным полушепотом:

— Да. — После короткой паузы: — Я вас слушаю. Говорите.

Угольцев догадался, что она влюбилась — на дела подобного рода у него было чутье. Он испытал болезненный укол ревности, но сделал все возможное, чтобы не подать вида.

Она встретила его на перроне. Он увидел издалека ее белоснежный меховой капор, плывущий в плотном окружении унылых чужих физиономий. Она озиралась по сторонам и как-то жалко улыбалась. У него создалось впечатление, будто Муся собирает крупицы каких-то воспоминаний и складывает их в копилку своей памяти. Из чего он сделал вывод, что с вокзалом в N, в частности с перроном, у нее связано что-то незабываемое.

— Я рада, что ты приехал, — сказала она, привстала и чмокнула его в щеку. — Здесь так скучно, и время тянется ужасно долго. — Она подавила вздох. — У Ваньки насморк, и я побоялась взять его с собой, хоть он и очень просился. Ты надолго?

— Да. Не исключено, что пущу здесь корни.

— Шутишь. Ты и провинция. Это как… шоколад с баклажанной икрой.

Она вяло улыбнулась собственному каламбуру, вздохнула, теперь уже не пытаясь скрывать от него свою печаль.

— Что-то случилось? — осторожно поинтересовался он.

— Да нет, ничего особенного.

— А не особенного?

— И не особенного тоже, — не сразу ответила она. — Во всем виновата ностальгия. Представляешь, я даже не подозревала, что подвержена этой дурацкой старомодной болезни.

— Вся провинция заражена ею. — Угольцев сжал Мусин локоть, с удовольствием вдохнул запах ее духов, хоть он и не был ему знаком. Дело в том, что любые духи и туалетная вода моментально меняли свой запах, смешиваясь с ароматом ее кожи, который напоминал свежесрезанную розу в букете полевых цветов. Это сравнение, только что пришедшее ему на ум, отдавало душком провинциальной, но милой его сердцу старины.

— Наверное, ты прав. Да, я на самом деле тебе рада. — Она словно разговаривала сама с собой, и он все больше узнавал в ней прежнюю Мусю. — Анюта считает нас замечательной парой. Она была бы очень рада, если бы мы поженились.

Угольцев глянул на Мусю удивленно и только сейчас обратил внимание на круги под глазами, говорившие о бессонной ночи и злоупотреблении спиртным.

— А ты? Ты тоже хотела бы этого?

— Сама не знаю. Ты порядочный человек, Павел. Ты давно стал мне родным. А кто-нибудь чужой… ну, я не знаю, как он будет относиться к Ваньке, как Ванька к нему отнесется. — Она не отрываясь смотрела себе под ноги и говорила устало, словно через силу. — Я зарабатываю теперь кучу денег. Правда, об этом почти никто не знает — я прикидываюсь чуть ли не нищей. — Она подняла голову, глянула на Угольцева искоса, часто моргнула длинными черно-синими ресницами. — Кто-то вполне может этим воспользоваться. Я такая неосторожная, правда? Мне пришло в голову, что этот человек мог выследить, где я работаю и… Тогда почему, интересно, он не появляется? — Она остановилась, повернулась к Угольцеву всем корпусом. — Павел, я… умру наверное, если и он…

Она побежала по перрону, и Угольцев нагнал ее лишь у входа в вокзал.

После обеда он поднялся в мансарду. Муся стояла у окна, чертя на стекле пальцем какие-то буквы. Она была почти пьяна — они пили за обедом и коньяк, и клюквенный ликер, и наливку домашнего изготовления.

— Уходи. Порок, как выяснилось, обладает притягательной силой. Я полюбила порок. Но родилась я чистой. Если хочешь, спроси у Вадима. С ним я была чистой и красивой не только телом. — Она запрокинула голову и рассмеялась почти вульгарно. — Она тоже была порочной, и мужчины сходили от нее с ума. Но я не хочу, чтоб он клюнул на меня из-за того, что я порочная. Нет, нет. Иногда я ненавижу Мэрилин и очень ее боюсь. Она имела большую власть над мужчинами и была из-за этого очень несчастной. Павел, сделай так, чтобы я была счастливой. Пожалуйста.

Она бросилась к нему, обхватила руками за шею, спрятала на груди лицо. Она делала так когда-то очень давно, когда они еще не были любовниками. В ту пору она, как догадался Угольцев, взывала к его всесилию, требуя, чтоб он нашел Вадима. Кого же теперь она пустила в свое сердце, гадал Угольцев.

— Счастье должно всегда оставаться далеким призраком, — сказал он и погладил ее по волосам. — Помнишь, у Китса: «Наслаждение — в погоне. Не зажать его в ладони»?

— Не помню. Я забыла. Я все начинаю сначала, слышишь? — Муся уперлась ладонями в грудь Угольцева, резко оттолкнулась и чуть не упала. — О, я совсем пьяная.

— Тебе это идет.

— Нет. Это ей идет. Потому что она умерла в тридцать шесть. Я хочу прожить долго-долго. И иметь от него детей. Двоих. Или даже троих. Правда, врачи считают, у меня больше никогда не будет детей. Они ничего не понимают в любви, верно, Павел?

Теперь она была прежней Мусей. Угольцев почувствовал невероятный прилив энергии. И тут же непереносимо больно защемило сердце.

— Не хочу я домой, мама. Останусь здесь. Смотри, мимо проносятся машины. Вжик — и нету. Мелькнули красные огоньки в тумане, растаяли навсегда. Потом новая машина появится. Она тоже растает в тумане. Почему в этой жизни нет ничего надежного и постоянного, мама?

— Я люблю тебя, Алешенька. Я всегда буду тебя любить. — Ирина Николаевна крепко прижала к своей груди растрепанную голову сына. — Что бы ни случилось с тобой, со мной, с нами всеми.

— Ты верная, мама. Отцу подфартило, что он встретил такую женщину. А вот я уже никогда ее не встречу.

Только ты меня сможешь понять,

Но не хочешь.

Я не буду тебя целовать —

Это больно, а ты меня просишь…

Мамочка, зачем ты меня родила? Ты должна была сделать аборт, и тогда я был бы сейчас какой-нибудь уличной собачонкой. Меня бы все, кому не лень, пинали ногами, и мне было бы так от этого хорошо. А она… она бы меня пожалела, погладила по голове. И ушла. Красивая, гордая, недоступная. Марыняшечка, я так хочу, чтоб ты снова погладила меня по голове. Пожалуйста.

— Сынок, поехали домой. Тебе надо искупаться. Я посажу тебя в душистую ванну, потру спинку. Помнишь, как мы делали в детстве? Тебе очень нравилось.

— Ты и отцу так делала. Какой же он везунчик. А вот твой единственный сынуля очень невезучий тип. Ты сделала непростительную ошибку, мама, родив меня на свет.

— Алешенька, дорогой, прости меня, Бога ради. За то, что я на самом деле хотела от тебя избавиться. Я была тогда совсем молодая и глупая. Может быть, из-за того ты теперь так страдаешь. Это я во всем виновата, Алешенька.

Ирина Николаевна еще крепче прижала к груди голову сына.

— Нет, мама, ты ни в чем не виновата. Ты всегда любила меня больше всех на свете. Бабушка говорит, когда я у тебя родился, ты забыла о том, что ты молодая и красивая женщина.

— Я никогда не забывала об этом, сынок.

— Бабушка говорит, я все время болел, и ты ночами напролет сидела возле моей кровати и плакала. Ты святая, мама. Я буду любить тебя больше всех на свете. Ты — единственная женщина в моей жизни. Остальных я просто презираю. Шлюхи. Проститутки.

— Алешенька, твоя бабушка знает не все. Я не святая. Я изменяла твоему отцу. У меня был… возлюбленный.

— Не ври, мама. Все равно не поверю тебе.

— Как хочешь. — Ирина Николаевна устало тряхнула головой. — Только знай: я сказала тебе правду.

— Ты любила того человека?

— Да, — едва слышно ответила Ирина Николаевна.

— Но почему ты не бросила отца и не ушла к нему? Из-за меня, что ли?

— Он любил другую девушку. И очень страдал, что она ему изменяет. Искал утешение в моих ласках. Меня это страшно ранило.

— Все девушки изменницы. Чем красивей, тем… Мама, скажи, зачем Бог создает красивых и таких желанных женщин? Пускай бы все были отвратительными хромыми и косыми уродинами.

Алеша потянулся к бутылке с водкой на столе, но Ирина Николаевна решительно схватила его за руку.

— Тебе вполне хватит, сыночек. Ты не имеешь права распускаться. Мне почему-то кажется, что произошло обычное недоразумение. Расскажи мне, что случилось.

— Нет, мама. Это не может быть недоразумением. Если ты полюбишь кого-то, разве ты позволишь, чтоб тебя трахал другой мужчина?

— Алешенька, так нельзя говорить о женщине, тем более любимой.

— Ты позволишь, мама?

— Нет. Но, может быть, она тебе ничего не обещала? Может, ты сам все напридумывал?

— Видела бы ты ее глаза, когда тронулся поезд, а она осталась на перроне. Мне показалось, она бросится сейчас вслед за моим вагоном, я спрыгну, заключу ее в объятия и мы больше не расстанемся ни на минуту. С любимыми нельзя расставаться даже на одну минуту. Так ведь, мама?

— Какой же ты у меня не от мира сего. Интересно, в кого ты пошел? — Не знаю. Мамочка, ты знаешь, я, наверное, опять туда поеду. Пускай она прогонит меня, пускай что угодно сделает…

— Сначала давай поедем домой. Приведешь себя в порядок, выспишься, а там будет видно. — Ирина Николаевна погладила сына по спине. — Знаешь, отец согласился, чтоб у него взяли все анализы. Это ты на него повлиял. Спасибо тебе, сынок. Я не теряю надежды, что он поправится.

Ирина Николаевна вела машину не спеша и очень уверенно. Все постовые в городе отдавали ей честь — она несколько лет вела кружок фортепьяно в Доме культуры милиции. Алеша лежал на заднем сиденье, потом внезапно вскочил, схватил мать за плечо.

— Остановись возле цветочной палатки. Я должен купить ей гвоздики.

Он вернулся через пять минут с целой охапкой бело-розовых мраморных гвоздик и очень повеселевший.

— Я такой кретин. Ты даже представить не можешь, мама, какой тупоголовый кретин твой сынуля Лешик. Она же сидела с тем типом в столовой под абажуром. Если бы он был ее любовником, они бы не стали зажигать свет, а уединились бы в каком-нибудь укромном местечке и… Марыняшечка, солнышко, прости меня. — Он иступленно поцеловал гвоздики. — Мама, у меня очень помятый вид?

— Нет. Примешь ванну, как следует отоспишься — и все пройдет.

— Но я не хочу спать. Я ни за что не засну, пока не попрошу у нее прощения. Я только переоденусь и… Куда же ты, мамуля? Нам нужно заправиться. Давай-ка налево.

— Я обещала отцу, что заеду. Он будет меня ждать. Алешенька, может, и ты поднимешься к нему хотя бы на пять минут?

— Хорошо, мама. Но потом я сразу же уеду в N. Не знаешь, у отца в палате есть душ?..

Они гуляли втроем — Угольцев, Ваня и Муся — по сказочно заснеженным улицам города, потом Ванька потянул их в лес.

— Хочу набрать шишек и сделать из них пробковый шлем. Как у колонизаторов в Африке, — объяснил он. — Мама, ты поможешь мне сшить шлем?

— Я не умею шить, Ванечка.

— Это не женское дело шить шлемы, Иван. — Угольцев положил руку на плечо мальчика, приноровил свой шаг к его. — На обратном пути мы купим клей, и я покажу тебе, как это делается. Правда, я считаю, что для этой цели больше подойдет пенопласт, а не шишки, но это уже, как говорится, на любителя. А еще мы можем скомбинировать два материала.

— Будет здорово, Павлик, если ты всегда будешь жить здесь. Ты умеешь решать уравнения с двумя неизвестными? — спросил мальчик.

— Запросто. Кстати, это мое самое любимое занятие. Тут есть один секрет, который я при случае тебе открою. Будешь щелкать их, как белка орешки.

На обратном пути Угольцев накупил в супермаркете сладостей, мороженого, шампанского. Он позвонил сестре из автомата и попросил накрыть на стол. С его приездом, невольно отметила Муся, в доме воцарилась почти праздничная атмосфера.

«С ним легко, — думала она, потягивая за обедом шампанское. — Все понимает, прощает… Щедрая, широкая душа. И чего, спрашивается, мне еще надо? Тот мальчишка замучает меня ревностью, а сам наверняка будет мне изменять. Они все сейчас такие. Павел человек старой закваски. Из него получится верный муж. Но я… разве я смогу стать ему преданной женой? Был бы он моим отцом… Хотя отцы редко понимают своих дочерей, а Павел меня понимает. Это, очевидно, потому, что любит меня еще и как женщину».

Она задумчиво ковыряла ложкой в вазочке с мороженым.

— Голубчик Паша, а ты здорово сдал с тех пор, как мы виделись в последний раз, — сказала Елена Владимировна, глядя на сына запавшими в глазницы глазами. — Пора тебе наконец-то пристать к какому-то берегу. Да и Машеньке спокойней будет, если ты поселишься тут с нами — все-таки Ванечка без отца растет. Ты обязан заменить ему отца, Пашенька. Правда, Анечка? Глядишь, и Маша к нам со временем переберется. Тут жизнь полегче, чем в Москве, — земля щедро кормит. Нынешний год богатая картошка уродилась, а помидоры — хоть на выставку вези. Ты, Паша, помню, когда-то любил в земле копаться. Покойный Герасим, царство ему небесное, бывало, только земля оттает, уже редиску сажает и прочую зелень. Участок у нас под Москвой лесистый был, но все равно свои огурцы все лето ели, еще и соседям раздавали. А какие росли гладиолусы и флоксы. Помнишь, Паша?

— Помню. — Угольцев кивнул своей роскошно седеющей головой. — Еще бы мне, мама, не помнить.

— Перевезешь свою библиотеку, рояль, и заживем как старосветские помещики. Помню, когда-то ты совсем неплохо играл на рояле.

— Я его продал, мама.

— Не может быть. — Елена Владимировна всплеснула сухонькими аккуратными руками. — Поторопился ты, Паша, — ведь на этом рояле еще твой дедушка играл.

— Мне срочно нужны были деньги. Сейчас наступили нелегкие времена. До пенсии мне далековато, да ты и сама понимаешь, что это не те деньги, на которые можно прожить.

— Ты совершил ошибку, Паша. Уж лучше бы ты продал отцов портсигар. Герасим его не любил. Ну да, его подарили ему на день рождения мои родители, а он хотел его продать и купить машину. Но моя мама встала на дыбы. И правильно сделала — та машина уже бы давно превратилась в груду металлолома.

Угольцев случайно встретился глазами со взглядом Муси. В нем было сострадание. И насмешка. И еще много тоски и чего-то такого, чему он не мог дать названия. «Нет, эта женщина не для меня, — в который раз подумал он. — Она подавляет меня, превращает в ничтожество. Она молча глумится над тем, что я привык с детства уважать и даже обожать. Но я, кажется, не смогу без нее жить…»

Внезапно Муся встала и вышла в коридор.

— Ты должен сделать первый шаг, — сказала Анна Герасимовна, когда хлопнула дверь на веранду. — Неужели ты не видишь, что она тебя любит?

— Да, Павлуша, ты стал совсем бесчувственным, — подхватила Елена Владимировна. — Девочка нуждается в поддержке. Смотри, как она осунулась и исхудала. Небось и хлеба вдоволь не может купить на свои жалкие рублики. Ну ничего, как-нибудь здесь проживем. Здесь все свое, да еще и золотишко старое осталось. Я тут хотела Манечке кольцо подарить, а она ни в какую. Бедная, но гордая. Ванечка, а ты хочешь, чтоб мама с тобой жила?

— Да. Но только не здесь, а в Москве. Она обещала взять меня к себе в Москву, когда мне исполнится двенадцать.

Анна Герасимовна и Елена Владимировна молча переглянулись.

— А как же мы с бабушкой? — не выдержала Анна Герасимовна.

— Но я ведь вам не родной. Поскучаете немножко и привыкнете. Даже, наверное, почувствуете облегчение, что избавились от лишних хлопот.

— Ты нам дороже родного, Иван, — сказала Елена Владимировна торжественным и вместе с тем плаксивым голосом и поднесла к глазам платочек. — Без тебя наш дом станет пустым.

— Мама родит вам для развлечения еще одного ребенка. Вы попросите ее, и она обязательно родит. А я уже вырос и хочу жить и учиться в Москве, а не в этой дыре.

Угольцев с трудом сдержал улыбку. Ему нравилась эгоистичная откровенность Ивана — он был весь в мать. Хотя, вполне вероятно, тот летчик тоже был самовлюбленным эгоистом.

— А ты хочешь, чтоб у тебя появились брат или сестра? — спросил Угольцев у мальчика.

— Мама говорит, что у меня есть старший брат. К сожалению, я его ни разу не видел. А вообще-то очень хочу. Но только чтобы он или она были мне родными целиком, а не на половину. Ты понял меня, Павлик?

Угольцев улыбнулся и протянул Ивану руку. Тот схватил ее и крепко пожал.

Потом он вышел на веранду покурить. Он видел, как закутанная в большую клетчатую шаль Муся бродит по саду, широко переставляя ноги, обутые в высокие резиновые галоши. Она остановилась и долго смотрела в сторону безлюдной в этот сумеречный час улицы. Бросилась к калитке, открыла ее… Вся сгорбилась и медленно побрела в сторону крыльца.

— Хочешь покурить? — спросил он, протягивая ей пачку «Честерфилда».

Муся молча взяла сигарету, села в старое плетеное кресло, скрипнувшее недовольно и даже сердито.

— Что будем делать? — спросила она, пуская в Угольцева струю дыма.

— Держаться друг друга. Это всегда помогает.

— Ты думаешь? Я совершила ошибку, что не вышла за Старопанцева. Думаю, ты знаешь его.

Угольцев молча кивнул и зажег новую сигарету.

— По крайней мере, этот человек не давал мне скучать. Больше всего на свете я боюсь скуки, Павлик.

— Никогда не поздно исправить свои ошибки. — Он горько усмехнулся. — Или, как выражаются китайцы, лучше поздно, чем никогда.

— У него родилась дочка. Не в моих правилах сиротить маленьких детей.

— Иван знает, что у него есть брат. Ты часто рассказываешь ему про отца?

— Мне нечего рассказывать о нем. — Она вздохнула, плотнее закутываясь в плед. — Знаешь, Павел, мне кажется в последние дни, что с этим человеком случилась беда.

— Дорогая моя девочка, с нами всеми время от времени что-то случается. Чаще плохое, чем хорошее.

— Но с ним случилась беда, настоящая беда, — повторила Муся. — Я теперь знаю это точно.

— Брось себя накручивать.

— Я чувствую его на расстоянии. Последние три ночи он мне снится. Павел, он каждую ночь зовет меня.

— Думаю, ты просто злоупотребляешь спиртным и снотворным.

— Это было бы слишком просто. Все эти дни со мной творится что-то странное.

— Я думал, ты влюбилась. Ты ведь влюбилась, Маруся, правда?

— Я… я сама так считала. Но чем больше я думаю об Алеше, тем сильнее чувствую Вадима. Это похоже на наваждение. Иногда мне кажется, я сойду с ума. Потому я и решила выйти за тебя замуж. Если ты, конечно, не против.

— Ты застала меня врасплох, девочка.

— Знаю. Но ведь ты сам сказал, что мы должны держаться друг друга. Вернее, это я должна за тебя держаться. Ты-то выстоишь, а я упаду, и меня окончательно втопчут в грязь.

— Ты, наверное, догадалась, что я совсем на мели, — сказал Угольцев, стараясь не глядеть на Мусю.

— Нет, не догадалась. А какое это имеет значение?

— Я не привык быть на содержании у женщины, тем более у любимой.

— Предрассудки, Павел, сейчас конец двадцатого века. Да и кто догадается, что деньги зарабатываю я? Кажется, я исполняю роль музработника безукоризненно.

— И когда, по-твоему, мы должны сочетаться узами Гименея?

— Чем раньше, тем лучше. Я ведь никому ничего не обещала. — Она вздохнула и опустила глаза. — Пора и мне взяться за ум, правда?

— А если он приедет?

— Это была самая заурядная поездная интрижка, каких случаются тысячи каждый день. Если бы все придавали этому значение… — Она стремительно отвернулась, но Угольцев успел заметить блеснувшие в ее глазах слезинки. — Да и мне уже не семнадцать и даже не двадцать два. Нет, Павел, я не верю в любовь с первого взгляда.

— А я верю.

Она улыбнулась ему плотно сжатыми губами.

— Ты всегда был романтиком. За это я люблю тебя особенно горячо и…

Она кашлянула в кулак. Это было похоже на горький всхлип маленького ребенка. — Я должен все как следует обдумать. — Он встал, сунул руки в карманы пиджака, прошелся по веранде. — Я всегда был свободным человеком.

— Думай, Павел, думай. Я сама всегда любила свободу, но наступил момент, и я поняла, что она меня отправит на тот свет. А у меня есть Ванька.

— Его сын. Ты хочешь жить только потому, что у тебя есть от него сын.

— Да.

— Хоть бы раз притворилась, соврала. Когда-нибудь тебя пристрелят за твою правду.

— Не преувеличивай. — Она задумалась, наморщив свой гладкий лоб. — Хочешь, я совру тебе для разнообразия?

— Валяй.

— Я не пущу его на порог, если он приедет. Скажу: парниша, поезд ушел, стрелочник напился в дрезину, пути разобрали. — Она запрокинула голову и рассмеялась неестественно громко. — Другого поезда не будет. Никогда. Да, да, теперь я уже не вру. Я буду тебе хорошей женой, Павел. Вот увидишь.

— Ты на самом деле собираешься взять Ивана в Москву? — спросил Угольцев, желая переменить тему разговора.

— Мне там очень одиноко. Сейчас это уже не опасно. Старопанцев обещал мне защиту.

— Не лучше ли тебе самой перебраться в N? — неожиданно спросил Угольцев.

— Нет! — Муся решительно затрясла головой. — Я не смогу перестать быть Мэрилин. Я умру без этого, Павел. Скажи: ты веришь в посмертную жизнь души?

Она подалась вперед, ожидая его ответа. Даже уронила на пол недокуренную сигарету.

— Нет. Но я старый материалист. Так что мое мнение можешь не принимать всерьез.

Муся потянулась за новой сигаретой, но на полпути ее рука безжизненно упала.

— Вот почему я хочу, чтоб ты всегда был рядом со мной, — прошептала она и тихо всхлипнула. — Я… меня мучают призраки.

Алеша вышел из поезда и сел в трамвай, который делал круг на привокзальной площади.

В машине внезапно отказало сцепление. Он страшно расстроился и даже разозлился и бил в сердцах ногами по твердым от мороза колесам. Но, сев в поезд, вдруг сразу успокоился.

Здесь пахло так знакомо и обещающе празднично. До N скорый поезд шел около трех часов, и Алеша даже успел вздремнуть, устроившись на боковой полке плацкартного вагона. Когда он проснулся, за окном начало светать, и показались до боли знакомые очертания вокзала.

Разумеется, он мог взять такси, которое домчало бы его на Степную улицу за пятнадцать-двадцать минут. Поначалу он именно так и хотел поступить. Однако, очутившись на знакомом перроне, ощутил робость, потом смятение и какое-то совсем уж мальчишеское волнение. Ему нужно было время прийти в себя — и трамвай оказался самым подходящим транспортом.

Город уже окончательно проснулся. На глазах гасли уличные фонари и неоновые вывески магазинов. Когда трамвай резко свернул влево, в глаза Алеше больно ударили красноватые лучи солнца, только что появившегося из-за горизонта. «Она наверняка уже проснулась и даже встала, — думал он, задумчиво глядя вдаль. — Я не спросил, кем она работает… Может, преподает в школе или в институте? Хотя нет, на училку она не похожа! — Алеша покачал головой и поймал на себе укоризненный взгляд пожилого мужчины в старом ратиновом пальто с вылезшим воротником. — Скорее всего она работает в каком-нибудь офисе, может быть, в совместном предприятии… Нет, нет, снова не то. Она слишком красива и слишком раскованна для того, чтоб гнить в скучной конторе. Может, она манекенщица?.. Хотя вряд ли. Они все такие воображалы. Эта новая Витькина подружка Райка работает в каком-то вшивом Доме моделей не то в Люберцах, не то в Одинцово, а строит из себя какую-нибудь Линду Евангелисту [6]…»

Алеша так и не подобрал подходящей профессии для своей Марыняши, хоть трамвай петлял по городу минут сорок пять, если не больше. Протискиваясь к выходу мимо деда в ратиновом пальто, Алеша сказал вполне серьезно:

— Нужно похмеляться по утрам. А вообще пора, дедуля, нам с тобой с этим делом завязывать.

Не дождавшись, пока трамвай остановится окончательно, он разжал тугую гармошку двери и спрыгнул в сугроб возле тротуара. В то же мгновение его сбили с ног большие санки, в которых сидели два краснощеких подростка. Алеша сделал попытку удержаться, но, помахав ногами в воздухе, завалился на тротуар и больно ударился затылком. Свет померк в глазах, но сознание продолжало какое-то время работать.

«Я теперь не скоро увижу ее», — была его последняя мысль.

— Мамочка, мы с Илюшкой ни капли не виноваты. Этот тип спрыгнул с трамвая на повороте. Знаешь, там, где спуск к речке? Там все мальчишки катаются. Он будто нарочно метил под наши санки.

Муся с трудом заставила себя сесть в постели. Она заснула в пятом часу, проглотив две таблетки нембутала. Обычно она просыпалась не раньше двенадцати.

— Сколько сейчас время, Ванечка?

— Полдесятого. Мамочка, что же теперь будет? Его увезла «скорая». Илюшка говорит, нас посадят в колонию.

— Господи, какая рань. И что тебе не спится? — Муся все никак не могла собраться с мыслями.

— Я привык вставать в половине восьмого. Как штык. Паша говорит, это значит вести здоровый образ жизни. Мамочка, давай разбудим Пашу, а?

— Постой. — Муся сделала над собой еще усилие. Сконцентрировала взгляд на Ванькином лице. Судя по всему, мальчик с трудом сдерживал слезы.

— Вы с Ильей сбили на санках человека? Он сильно ушибся? — спросила она, ощутив острую тревогу за сына.

— Да. Шапка отлетела за десять метров. У него было ужасно бледное лицо. А на снегу осталось большое пятно крови.

— Господи Боже мой! — Муся машинально перекрестилась. — Я сейчас оденусь и… Что же нам делать, Ванечка?

— Я разбужу Пашу, ладно?

— Да, да, наверное. Мы что-нибудь придумаем. Так его «скорая» увезла?

— В четвертую больницу. Илюшкина мама говорит, что к нам зайдет участковый. Мамочка, родненькая моя, но ведь мы ни капельки не виноваты.

Муся натянула джинсы и свитер и глянула на себя в зеркало. Лицо заметно припухло, глаза тусклые и безжизненные, слегка дрожат руки…

— Господи, Марусенька, беда-то какая! — Анна Герасимовна была растрепанна и в слезах. — А Паша, как нарочно, напился как сапожник и не реагирует даже на холодную воду, — добавила она испуганным шепотом. — Я не пустила к нему Ванечку. Дорогая моя деточка, тебе самой придется улаживать этот отвратительный инцидент. Советую тебе поехать в больницу. Немедленно. Проси на коленях этого человека, чтоб он не жаловался на Ванечку в милицию. Посули ему хорошие деньги. Я отложила полтора миллиона на зубы. Конечно, по нынешним временам это совсем ничего, но можно взять еще мамины похоронные восемьсот тысяч. Поторопись, Марусенька, прошу тебя.

— Да, да. — Она по привычке провела по губам помадой, взбила щеткой волосы. — Может, ты пойдешь со мной?

— Нет, что ты! — Анна Герасимовна даже руками замахала. — Я с Ванечкой останусь. Мы с ним запремся и никого не пустим. Возьми ключ.

Муся не шла, а летела, не ощущая под собой земли. От нембутала и пережитого волнения кружилась голова и все вокруг казалось ирреальным. Время от времени больно сжималось сердце, и тогда она твердила: «Господи, спаси моего Ваньку. Пусть все его беды перейдут на меня…»

Мать Ильи ожидала ее возле гардероба.

— Он пришел в сознание, — сказала она, едва завидев Мусю. — Врач сказал, что у него легкое сотрясение мозга и ушиб левого предплечья. Нас сейчас к нему пустят. Послушай, а что, если нам подключить к этому делу Настениного Митьку?

— Постой. — Муся кинула гардеробщице свой кроличий жакет, который надевала, только собираясь в N. — Будем надеяться, все и так обойдется.

— Обеих сразу не пущу, — заявила медсестра. — По одному, пожалуйста. — Муся храбро схватилась за ручку двери. — Первая койка направо, — подсказала медсестра, закрывая за ней дверь.

Она с трудом удержалась на ногах, увидев прямо перед собой забинтованную голову Алеши. Она стояла возле его кровати и смотрела, смотрела…

Он открыл глаза, и их взгляды сразу же встретились.

— Прости, — прошептала Муся и утерла рукой беззвучные слезы. — Это я во всем виновата. Я больше не захотела тебя ждать. Потому что… Потому что, мне кажется, я всю жизнь только и делала, что ждала, ждала…

— Ты еще красивей, чем я тебя запомнил. — Он схватил ее за руку и притянул к себе. — Я думал, мы будем день и ночь напролет заниматься любовью. Мы с тобой будем заниматься любовью, правда?

— О Господи! — вырвалось у Муси вместе со вздохом, выразившим озабоченность и одновременно облегчение. — Надо же было такому случиться!

— Как ты нашла меня? Скажи: ведь это я заставил тебя сюда прийти? Ну да, я каждую минуту произносил заклинание. И ты услышала его. Вот здорово!

Она улыбнулась и зажмурила глаза от счастья.

— Я заберу тебя к себе домой. Сейчас поговорю с доктором и…

— Нет. Я никуда тебя не отпущу. А то ты снова исчезнешь и оставишь меня одного. Скажи, тот человек, который выходил от тебя прошлой ночью, он твой… любовник?

— Кто? — Муся с трудом заставила себя сосредоточиться на его словах. — Костя Казенин, что ли? Да нет, это… это совсем не серьезно.

— Но я все равно не хочу тебя ни с кем делить, серьезно это или несерьезно. — Бледные щеки Алеши вдруг вспыхнули гневно алым румянцем. — У тебя с ним что-то было?

— Нет.

— Поклянись здоровьем своего сына.

— Клянусь Ванькиным здоровьем, что у меня ничего не было с Костей Казениным. — Муся перекрестилась и вздохнула. — Знаешь, а ведь это мой сын сидел в тех санях, которые сбили тебя. Ты прости его, ладно?

— Так, значит, ты пришла не потому, что я тебя вызвал? Ты пришла, чтоб…

— Да. Я ужасно переживала за Ванечку. Но теперь… Ах ты, Господи, у тебя идет кровь. Больно?

— Ни капли. А вот здесь — очень. — Алеша взял ее руку и положил на левую сторону своей груди. — Марыняша, знаешь, я ревную тебя даже к твоему сыну. Сплошные кошмарики.

— Я сейчас вернусь. — Она вырвалась, метнулась к двери, обернулась уже на пороге, чтоб убедиться в том, что ей это не приснилось. — Я скоро. Все будет в порядке.

— Что, этот тип хочет подать в суд? — Лиля, мать Ильи, больно вцепилась обеими руками в Мусино плечо. — Может, дадим ему сразу денег? У меня с собой триста долларов.

— Я хочу забрать его к себе, — сказала Муся и резко высвободила плечо. — Ты знакома с главврачом?

— Это ты ловко придумала. Вот что значит москвичка. А он согласится?

— Да. — Муся заметила, что у нее сильно дрожат руки, и спрятала их в карманы халата. — Он хороший парень. Он…

— Половину расходов беру на себя, — заявила Лиля. — Хочешь наличкой или сразу продуктами?

— Не надо. Это все такие пустяки. — Она остановилась, повернулась к Лиле и сказала: — Я рада, что все случилось именно так, понимаешь? Я буду ухаживать за ним день и ночь. Я ни на минуту не отойду от его постели. Я… Только бы у него было все в порядке со здоровьем.

Муся сидела возле кровати, не отрывая глаз от умиротворенного и радостного во сне лица Алеши. Ей тоже очень хотелось спать, но она опасалась, что, проснувшись, почувствует себя по-другому — сейчас ей было так хорошо, — и изо всех сил гнала от себя сон. Главврач пообещал выписать Алешу после вечернего обхода и даже дать машину «скорой», чтоб довезти его. Муся старалась не обращать внимания на то, какими глазами он на нее смотрел. Она поблагодарила его, глядя куда-то вбок, поверх его высокого плеча.

— Я непременно навещу больного Завьялова. Вероятно, даже завтра.

— Спасибо, — сказала она и направилась к двери.

— Постойте. Кажется, я вас где-то видел. Вы живете в Москве?

Она кивнула.

— В ноябре я гостил у своих друзей. Они повели меня в ночной клуб и там…

— Нет, — поспешно сказала Муся. — Я не бываю в заведениях подобного рода.

— Странно. — Главврач смотрел на нее недоверчиво. — У меня, между прочим, абсолютный слух. У той певицы, что изображала Мэрилин Монро, голос не просто похож на ваш, а точно такой же. Да и внешне…

— Природа — большая выдумщица, — перебила его Муся. — Я вот уже несколько лет работаю в детском саду музработником. «В лесу родилась елочка, в лесу она росла», — пропела она нарочито фальшивым дискантом…

Сейчас Муся сидела возле Алешиной кровати и думала о том, что если он на самом деле на ней женится, то она уйдет из клуба.

«Нет, дорогуша, ты никуда не уйдешь, — услышала она вдруг голос Мэрилин. — Ни один мужчина не стоит того, чтобы ради него бросать карьеру. Тем более они потом начинают презирать нас за это».

«Но я не смогу признаться Алеше в том, что развлекаю похотливых самцов, которые раздевают меня своими взглядами. Бр-р, у меня от них на коже словно слой мерзкой слизи. Это отвратительное ощущение. Я хочу, я должна быть чистой…»

«Они не любят чистых. Чистым они всегда предпочитают порочных и развратных, поверь мне, — возразил ей голос Мэрилин. — Когда-то я страдала из-за этого, но потом поняла, что такова их природа. Они и нас превращают в похотливых развратных самок».

«Что ты называешь развратом? — спросила Муся. — Если любишь, это похоже на парение над землей. Особенно если это происходит с твоим первым мужчиной. Так у меня было с Вадимом. И с Алешей тоже, хоть он у меня далеко не первый. — Она вздохнула. — Только я боюсь, что так больше не будет. Он узнает, кто я на самом деле, и… Нет, я не переживу, если Алеша станет относиться ко мне, как к обыкновенной шлюхе».

«Глупости. Он с каждым разом будет хотеть тебя больше и больше. Меня хотели все мужчины в мире. Знаешь почему? Потому что я делала вид, что тоже их хочу, хотя сам секс для меня почти ничего не значил. Никогда в жизни я не испытала оргазма».

«Значит, ты никогда по-настоящему не любила. Бедняжка».

Мэрилин рассмеялась.

«Любить — это оказаться в чьей-то власти. Мне казалось, я полюбила Артура. Я даже приняла ради него иудейскую веру. Знаешь, чем закончился наш брак? Для него нервным срывом и жестокой депрессией, а для меня психушкой. С тех пор я больше никого не любила. Но мне всегда нравилось дергать мужчин за ниточки. Хотя мне это тоже быстро надоедало. Старопанцев у тебя на поводке. Ты его отвергла. Берегись: мужчины подобного рода очень опасны».

«Я ничего не боюсь. Ты тоже ничего не боялась, верно?»

«Я боялась только себя. Потому что всегда была непредсказуема. И очень часто поступала себе во вред. Знаешь, я испытывала настоящее удовлетворение оттого, что изо дня в день разрушала себя все больше и больше…»

«Если бы не Ванька, я бы тоже так делала. Ванька, теперь Алеша…»

«Я всегда хотела иметь детей. Бог не дал их мне. Сейчас до меня наконец дошло, что он был прав. Такие, как мы с тобой, должны исчезать с лица земли бесследно. Как исчезли Содом и Гоморра».

«Но я не хочу исчезнуть бесследно. Я хочу соединить свою плоть с другой — самой любимой. Ведь рожденные в любви дети украшают наш мир…»

Муся услыхала, как скрипнула дверь, и подняла голову, решив, что это «скорая» — обход закончился с полчаса назад, — и их сейчас отвезут наконец домой.

В дверях стояла довольно молодая, хрупкого телосложения женщина в наброшенном на плечи белом халате. У нее было испуганное, заплаканное лицо.

— Алешенька, — прошептала она, опустившись на колени перед кроватью и стиснув его руку в своих. — Что они сделали с тобой, мой мальчик?

Он открыл глаза.

— Марыняшенька, ты здесь? Мне снилось, будто ты… Мама, зачем ты приехала?

— Мой родной, мне сообщили, что ты в тяжелом состоянии. Я мчалась сломя голову.

— Я в нормальном состоянии, мама. Даже в хорошем. А это Марыняша — Мария, Маня, Машенька. Хочешь верь, хочешь нет, но в ней одной все женщины земли и еще много инопланетянок. Самых прекрасных и самых любимых.

Ирина Николаевна измерила Мусю не слишком дружелюбным взглядом.

— Здравствуйте, — буркнула она. — Это к вам так спешил мой сын, что угодил под машину?

— Здравствуйте, — как можно ласковей постаралась ответить Муся. — Вашего сына сбила не машина, а санки, в которых сидел мой сын. Мне очень жаль, что все получилось именно так.

— Родной мой, я разговаривала с главврачом. Он разрешил мне забрать тебя домой. Ты там быстро пойдешь на поправку, — сказала Ирина Николаевна и погладила сына по щеке.

— Я не хочу домой. — Алеша капризно надул губы. — Я хочу к тебе, Марыняша. Возьмешь меня к себе? Ты обещала.

— Мой мальчик, я категорически против этого. В Краснодаре у меня знакомые врачи. Я покажу тебя профессору Ивцеву. Вдруг случится какое-нибудь осложнение?

— Со мной ничего не случится, если рядом будет Марыняша!

Он притянул ее к себе и быстро поцеловал в губы. Она покраснела — на них смотрели несколько пар любопытных глаз.

— Но с тобой уже случилась беда. Если тебя на самом деле сбил сын этой женщины, я тем более не позволю тебе остаться в N.

— Да, — сказала Муся, смело глядя на Ирину Николаевну. — Только он сделал это не нарочно. Я могу в этом поклясться.

— Марыняша, я горю желанием познакомиться с твоим сыном. Уверен, мы поймем друг друга.

— Сынок, давай потихоньку собираться. Нам с тобой предстоит длинная дорога.

— Мама, я не поеду домой! Как ты не можешь понять, что я люблю Марыняшу? И собираюсь на ней жениться!

— Я все могу понять, мой родной, но… — Муся догадалась, что Ирине Николаевне стоит больших усилий держать себя в руках, — тебе сначала нужно вылечиться от травм, которые ты получил благодаря…

— Молчи, мама. Я не хочу тебя возненавидеть, понимаешь? Ты очень мне дорога, но Марыняша… Без Марыняши я уже не смогу жить.

— Тогда вот что я скажу тебе, сынок. — Ирина Николаевна гордо выпрямила свою и без того прямую спину. — Если эта женщина для тебя дороже родной матери, забудь, что я…

Она расплакалась, закрыв руками лицо.

— Не надо, мамочка. Я тебя тоже люблю.

— Не верю. Я тебе уже не верю.

Муся видела, как побледнело и исказилось гримасой боли Алешино лицо.

— Думаю, тебе будет лучше поехать в Краснодар, — тихо сказала она и не смогла сдержать вздоха.

— Ты хочешь, чтоб я уехал? — со звенящей обидой в голосе спросил он.

— Нет. Нет. — Она трясла головой. — Но твоя мать страдает. Мне ее очень жаль.

— Я в вашей жалости не нуждаюсь! — Ирина Николаевна сказала это сердито, даже злобно. — Вы приворожили моего сына какими-то развратными увертками, но я так просто не сдамся. Я буду бороться за тебя, Алешенька.

— Мама, ты не права! Я первый захотел Марыняшу, а она долго не соглашалась. Она очень чистая, мама.

Он взял обе руки Муси и по очереди поцеловал в запястье.

— Тогда прощай. — Ирина Николаевна решительным шагом направилась к двери. — Я передам твои вещи с Аржановыми. Только назови адрес.

— Степная, двадцать восемь, — без запинки сказал Алеша. — Не надо так сердиться, мама. Мы пригласим вас с папой на нашу свадьбу.

— Какой же ты жестокий!

Прежде чем хлопнуть дверью, Ирина Николаевна обернулась на пороге. У нее было очень несчастное лицо.

Алеша вздохнул и крепко обнял Мусю за плечи.

— Когда-то она так много значила для меня. Но ты значишь в сто раз больше. Когда мы поедем к тебе? Я хочу лежать с тобой под одним одеялом…

Ирина Николаевна плакала всю обратную дорогу. Она приезжала в N на машине друзей, откликнувшихся на ее беду.

Дома она почувствовала себя униженной и всеми забытой и, чтобы хоть как-то совладать с внезапно настигшим ее горем, решила съездить в госпиталь к мужу.

— Случилось что-то? — спросил он, едва она вошла в палату.

Ирина Николаевна подавленно всхлипнула.

— С Алешкой?

— Да. Наш сын попал в умело расставленные сети.

— Ты видела эту женщину?

Ирина Николаевна снова всхлипнула.

— Красивая и очень порочная, хоть и пытается изобразить из себя святошу. У нее на лице написано, что она… — Ирина Николаевна упала мужу на грудь и разрыдалась. — Она погубит нашего Алешеньку.

— Погоди. Ты от меня что-то скрываешь. Зачем ты ездила в N?

— Алеша попал в больницу, и оттуда мне позвонили — там работает медсестрой моя бывшая ученица. Он поехал навестить эту… даму, и с ним случился несчастный случай. Хотя, мне кажется, все это было подстроено и спланировано заранее. Алеша даже не рассказал мне толком, что случилось. Вроде бы его сбили санки, в которых сидел сын той женщины — так она мне сказала. У него легкое сотрясение мозга и ушиб левого предплечья. Он сказал, чтобы я прислала его вещи с Аржановыми по адресу…

Она залилась слезами обиды.

— Ну, ну, успокойся. Наш мальчик влюбился. С кем такое не случается?

— Он… он… такой бессердечный! Я представить себе не могла, что мой Алеша может быть таким бессердечным по отношению ко мне. Видел бы ты, как он на нее смотрел! Она его загипнотизировала. Еще та штучка! — судорожно выплескивала Ирина Николаевна.

— Как я завидую Алексею!

— Я… я поеду на эту Степную, двадцать восемь, и такое ей устрою…

— Что ты сказала? — спросил он совершенно незнакомым голосом.

— Я ее с дерьмом смешаю. Шлюха! Сука! Потаскушка!

Ирина Николаевна забилась в истерике.

Он взял ее за волосы и слегка приподнял.

— Какой ты назвала адрес? — Он глядел на жену испуганными потемневшими глазами.

— Там та баба живет. Она забрала Алешу к себе. Он хочет на ней жениться!

— Степная, двадцать восемь, — тихо прошептал он. — Нет, это не может быть ошибкой. Это — жестокая насмешка судьбы. Я хочу туда поехать, — заявил он решительно и громко. — Я должен ее увидеть!

— Что ты, милый. В твоем состоянии ты ни за что не доедешь до N. Я сама постараюсь все уладить. Будем надеяться, Алешенька со временем поймет, что родители желают ему только добра.

Он оттолкнул жену обеими руками и медленно сел в кровати. Она смотрела на него почти с ужасом — муж шесть лет пролежал недвижно, как колода. Ноги ему удалось спустить не сразу, а когда он наконец встал, ему показалось, что пол больничной палаты далеко-далеко. И у него закружилась голова.

— Вадюша, милый, куда же ты в одной пижаме? — доносился до него словно издалека голос жены. — На улице такой мороз.

— Плевать! — Он сделал шаг в сторону двери. Еще один. Остановился, чтобы перевести дух. — Дай мне зеркало и бритву. Я должен как можно скорее попасть на Степную, двадцать восемь.

Прибежал дежурный врач и медсестры. Они пытались уложить его в постель. Сперва уговорами, потом силой. Он оставался непреклонен. Тем более что у него всегда были очень сильные руки. Сейчас они словно превратились в рычаги из прочнейшей стали.

— Вам не дадут костюм и рубашку, — сказал врач. — Завтра вас будет смотреть профессор Сиваго из Москвы. Это светило первой величины. Мы сказали ему, что случай уникальный. Он решит, что мы ему солгали.

— Передайте вашему профессору, что бывший больной Соколов больше не нуждается в услугах медицины. А еще скажите, чтоб он убирался в задницу.

Он широко и уверенно шагал по коридору. За ним семенила целая толпа перепуганных людей. В вестибюле он обернулся и сказал:

— Если вы не дадите мне пальто и ботинки, меня задержит первый же милиционер, и я скажу, что сбежал в одном нижнем белье, потому что в вашем госпитале истязают больных. Будьте уверены, мне поверят.

Шофера остановившейся по его требованию машины он попросил:

— Дружочек, подбрось меня, пожалуйста, в N. У меня нет при себе денег, а тем более оружия, зато есть огромное желание увидеть женщину, которую я когда-то сильно любил. Не откажи мне в этом удовольствии, браток.

— Пожалуйста, не сердись на меня. Санками управлял не я, а Илюша. Но он тоже не собирался на тебя наезжать. Знаешь, а ты больше никогда не выскакивай на ходу из трамвая — на том повороте самосвалы как ракеты носятся — вжу-уть! Если бы ты попал под самосвал, мы бы сейчас не смогли с тобой разговаривать, слышишь? Тебе интересно со мной разговаривать, правда? У мальчика были печальные глаза, хоть он все время пытался улыбнуться Алексею.

— Да, Ванька. Очень интересно. И я на тебя совсем не сержусь, потому что сам виноват. А где мама?

— Ты имеешь в виду мою маму? Она с Пашей разговаривает. Она думала, ты спишь, и не велела к тебе заходить. Но я приоткрыл дверь, увидел, что у тебя открыты глаза и…

— Кто такой Паша?

— Мне он совсем никто, но когда-то был маминым мужем. Это когда я только родился и мама была очень слабая и нигде не работала. Паша купил для нее этот дом. Очень давно купил, когда меня еще на свете не было. Анюта говорит, Паша очень преданный человек и не от мира сего. Еще Анюта считает, что мама должна…

— Постой. А сейчас твоя мама уже незамужем за этим Пашей?

— Нет. — Ваня энергично покачал головой. — Она последнее время всегда приезжает ко мне одна. Когда-то давно они приезжали вместе, но я тогда был совсем маленьким и ничего толком не помню.

— О чем твоя мама говорит с этим Пашей?

— Мне кажется, он ругает ее за то, что она взяла тебя к нам домой. Вообще Паша сегодня ужасно сердитый. Я еще никогда не видел его таким сердитым. Я всегда любил его и даже хотел одно время, чтобы мама снова вышла за него замуж. Сейчас я уже не хочу этого. Я хочу, чтобы мама забрала меня поскорее в Москву. Последнее время здесь стало ужасно скучно. Как ты думаешь, мама заберет меня в Москву?

— Хочешь, я попрошу ее об этом?

— Попроси. Она обязательно тебя послушается. Вот увидишь.

— Почему ты так думаешь?

— Сам не знаю. — Ваня пожал плечами. — Мне так кажется — и все тут. А ты мамин любовник?

— Да. Но если честно, мне это слово совсем не нравится. Я люблю твою маму и хочу жениться на ней. Ты не будешь возражать против этого?

— Нет, наверное. Но я должен все обдумать. А ты уже обдумал свое решение?

— А что мне обдумывать? Я люблю Марыняшу. И она меня любит. Надеюсь, ты не станешь ревновать маму ко мне?

— Стану, наверное. Вот если бы она вышла замуж за Пашу, я бы ее не ревновал. Это я точно знаю.

— Почему?

— Она его любит не так сильно, как тебя. Она вообще любит его… как бы это сказать… ну, не так, чтоб я стал ее ревновать к нему. А как ты думаешь, кого мама сильней любит: тебя или меня?

Ваня смотрел на Алешу очень серьезно.

— Я бы хотел, чтоб она любила сильнее меня, только это было бы очень несправедливо по отношению к тебе. А потому я смирюсь, если Марыняша будет любить тебя больше, чем меня. Смирюсь и никогда не буду настаивать, понял? И вообще я считаю, что мы с тобой должны стать большими друзьями. Знаешь, почему?

— Потому что мы оба любим твою Марыняшу и мою маму.

— Какой ты башковитый парень. — Алеша протянул руку и похлопал Ваню по плечу.

— А ты мне не соврал?

— Про что?

— Про Москву. Я на самом деле очень хочу уехать с мамой в Москву. Я совсем не буду вам мешать. Честное слово.

— Нет, я тебе не соврал. Ты хочешь уехать прямо сейчас?

— Да. Как только ты поправишься. Мы уедем втроем. Правда, у мамы однокомнатная квартира, но у нее на кухне стоит широкий диван. Чур, я буду спать на кухне!

Алеша улыбнулся и прижал мальчика к себе.

— Я живу в военном городке. Я буду к вам приезжать.

— Ты летчик?

— Откуда ты это узнал? От мамы?

— Нет, она пока ничего не успела рассказать мне про тебя. Мой папа был летчиком. Мама говорит, что она его очень любила.

— Твой папа жив?

— Наверное. Только он не знает, что у него есть я. Мама не поддерживает с ним никаких отношений. — Ваня виновато вздохнул. — Но ты ее не ревнуй к нему. Хотя я бы, наверное, на твоем месте ревновал. Мама говорит, что Вадим — ее прошлое. Но когда она говорит это, у нее очень печальные глаза.

— Понятно. А ты не мог бы раздобыть мне сигарету и спички? Ужасно хочется покурить.

— Это потому, что ты ревнуешь маму к моему отцу?

— Да, — тихо признался Алеша.

Ваня вернулся минуты через две с пачкой «Мальборо» и зажигалкой. Сказал с порога:

— Они ругаются. Паша кричит на маму. А мама плачет.

Алеша резко спустил ноги и громко застонал.

— Тебе нельзя вставать.

— Но я не хочу, чтоб Марыняша плакала. Я сейчас скажу этому Паше, что он… — Алеша схватился обеими руками за спинку стула и медленно встал. — Черт, почему у меня так болит затылок?

— Ты ударился им о бордюр. Его там раздолбали грузовики, и торчит острый край. Анюта говорит, ты удачно упал. Она считает, ты мог убиться насмерть.

— Я сейчас пойду и скажу этому Паше…

Алеша набрал в легкие воздуха, сделал шаг вперед, покачнулся и стал медленно заваливаться назад.

— Помогите! — закричал Ваня. — Он умирает! Вы слышите?..

Вадим вылез из машины за два квартала от Мусиного дома. Когда подвозившая его машина отъехала и он очутился совсем один под морозным звездным небом, его охватило что-то похожее на ужас. Ему показалось, что он не сможет сделать больше ни одного шага, что упадет в сугроб, замерзнет. Еще несколько часов тому назад он думал о смерти спокойно и даже с удовольствием — жизнь казалась ему однообразной прямой дорогой, по обе стороны которой стояли привычные предметы и люди. Они громоздились так тесно, что у него не было возможности свернуть ни вправо, ни влево. И он шел, а вернее полз вперед и вперед. Ближе и ближе к смерти. То есть к избавлению.

Но вот эти предметы и люди вдруг расступились, и он ринулся очертя голову в образовавшийся проход…

Вадим вдохнул морозный воздух и сделал несколько шагов в сторону Степной, двадцать восемь. Это слово и две цифры горели перед ним горячим ярко-красным светом. Даже тогда, когда он, раненный, умирал от непереносимой боли и жажды в пещере у моджахедов. Сейчас каждая из них была окружена еще и каким-то странным сиянием, похожим на нимбы вокруг голов святых на картинах мастеров итальянского Возрождения.

Он не чувствовал под собой ног, хотя они были тяжелые и непослушные. Его плоть точно подверглась анестезии, хотя разум и чувства работали ослепительно остро.

«Я убью его, — думал Вадим. — Этот сопляк ненавидит меня с самого детства. Я делал вид, что не замечаю этого. Сколько можно?.. Наверное, она стала очень красива. Ей теперь двадцать девять… Идиот, как он не может понять, что эта женщина не для него? Что у них может быть общего? Она такая темпераментная, чувственная, нежная, а он… Салага неотесанный! Да неужели Мария-Елена могла пустить этого хлюпика к себе в постель?..»

Он стиснул кулаки и ускорил шаг.

«Может, на Степной, двадцать восемь, теперь живет другая женщина? Ведь с тех пор прошло двенадцать с половиной лет… За все эти годы я ни разу не поинтересовался, что с Марией-Еленой. Я даже не знал, жива ли она. Конечно, она жива! — Вадим поскользнулся и с трудом сумел устоять на ногах. — Если бы с ней что-то случилось, я бы наверняка почувствовал. Все эти годы я жил только потому, что надеялся увидеть ее. Хоть и боялся признаться себе в этом. Да, да, я очень хотел увидеть Марию-Елену — особенно остро я ощутил это в Афгане. И если бы я не стал калекой, я бы обязательно отыскал Марию-Елену…»

Он увидел ее дом, над крышей которого завис ковш Большой Медведицы, и понял, что вот-вот потеряет сознание. Схватился за штакетину забора и попытался прийти в себя.

Все до одного окна в доме были освещены, но шторы были задернуты, и Вадим мог видеть лишь мелькавшие за ними тени. Казалось, в доме очень многолюдно, особенно в той его комнате, где, как он помнил, жила когда-то Мария-Елена.

Потом он услыхал визг шин и увидел резко затормозившую возле дома машину «скорой помощи». Из нее вышли двое с носилками, взбежали по ступенькам на освещенную веранду.

«С ней что-то случилось! — мелькнуло в голове у Вадима. — А я тут стою. Я должен знать, что с ней случилось, помочь ей…»

Он сделал шаг в сторону калитки и вдруг увидел ее. Нет, он не мог ошибиться — это была Мария-Елена. Она отдернула край шторы и, приложив ладони к стеклу, выглянула на улицу.

Его рука потянулась к звонку. Палец нажал на кнопку и словно к ней прирос. Мария-Елена вышла на крыльцо. Она была в платье с короткими рукавами и босая. Он хотел крикнуть ей, чтоб она не спускалась вниз со ступенек — там лежал снег. Губы отказались ему повиноваться. Она шла ему навстречу и улыбалась. А он все глубже и глубже проваливался в какой-то вязкий мрак, окутывавший его мягким непроницаемым коконом.

— Положение критическое, — сказал врач, снимая марлевую маску. — Мы сделали все, что в наших силах. Остается уповать только на Бога. У него есть родственники?

— Не знаю. Должны быть, — пролепетала Муся. — Кажется, у него были жена и сын. Я не видела его больше двенадцати лет. И не знаю, где он теперь живет. Я только знаю, что его зовут Вадим. Вадим Соколов.

— Больному требуется уход и дорогие лекарства. Сами понимаете, на медицину сейчас выделяют сущие гроши. Разумеется, мы оказали всю необходимую помощь, однако в дальнейшем, если все будет хорошо, ему придется пройти курс интенсивной терапии.

— Я могу дежурить возле него. Тем более я плохо сплю по ночам. Что касается лекарств, вы только скажите, какие нужны. Я готова заплатить любые деньги.

Врач посмотрел на нее недоверчиво.

— Но он может пролежать в больнице месяц, два и даже больше. Хотя, вполне возможно, не сегодня-завтра он умрет. В его возрасте инсульт либо проходит почти бесследно, либо имеет летальный исход.

— Он будет жить. Вот увидите, — сказала Муся с уверенностью. — Мне можно его увидеть?

— Думаю, что да. Но он без сознания. Это еще счастье, что возле вашего дома оказалась «скорая» — в таком случае дорога, что называется, каждая секунда.

— Это я, — сказала Муся, присаживаясь на табурет возле высокой койки, на которой лежал совсем незнакомый ей человек, весь в сложной паутине шлангов и проводков. Она знала, что это Вадим, ее Вадим — она сама узнала его там, в снегу возле калитки, когда вышла вслед за санитарами, уносящими носилки с Алешей. Теперь она не могла в это поверить. — С тобой все будет в порядке. Но почему ты не приехал раньше? Я ждала тебя чуть ли не до самой последней минуты, а потом появился Алеша… И я перестала тебя ждать. Я не могу любить вас обоих сразу. Ты меня слышишь?

Ей показалось, будто ресницы Вадима шевельнулись. Она погладила его безжизненную тонкую руку, подавила горестный вздох.

— Ты слышишь меня. Да, ты все-таки ко мне пришел. Через двенадцать с половиной лет. Зачем? Я бы очень хотела это знать. Решил наконец забрать меня с собой? Но почему через двенадцать с половиной лет, а не через неделю, месяц, пять лет после того, как мы расстались? Где и с кем ты был все эти годы? Неужели не чувствовал, как мне плохо, тяжело, невыносимо? Ты не дошел до меня всего несколько шагов… Наверное, ты испытывал страшное напряжение, да? Ты думал: а вдруг ее здесь больше нет? Вдруг ее вообще уже нет на этом свете? Могло и так случиться, если бы не Павел Угольцев. Наверное, ты не помнишь его. Ты сказал, когда мы возвращались с моря и Павел преследовал меня: «Этот человек действует мне на нервы». Помнишь? Но если бы не этот человек, твоя Мария-Елена наверняка бы что-то с собой сделала. Я очень благодарна этому человеку, хоть сегодня он и обозвал меня шлюхой. Он сделал это впервые в жизни. И я его простила. Я на самом деле шлюха. Только Алеша об этом не догадывается. Но я ему скажу — вот увидишь. — Она встала. — Мне пора. Он меня ждет. Прости нас обоих.

Ирине Николаевне сказали номер машины, в которую сел ее муж. Это было лишнее. Она знала, куда поехал Вадим.

Она недоумевала по поводу случившегося — ей и в голову не могло прийти, что на мужа так подействует это так называемое любовное приключение их сына, что он встанет с постели и поедет в N.

Нет, это было просто невероятно. Во всем этом была какая-то тайна, и помимо беспокойства за мужа и за сына Ириной Николаевной овладело любопытство. К счастью, машину к тому времени починили.

— Скользко, — предупредил ее шофер замначальника областной милиции. — И обещают туман. Утром в N поедет Кагальцев — там у них совещание. Он с удовольствием возьмет вас с собой.

— Мне нужно сейчас, — возразила Ирина Николаевна, прогревая на высоких оборотах двигатель. — Вы проверили масло?

— Да. И залил полный бак бензина.

— Отдам деньги, когда вернусь.

— Не надо. Шеф велел заправлять вас бесплатно.

Ирина Николаевна выехала на трассу, соединяющую Краснодар с N, и лишь тогда вспомнила, что оставила включенным газ — дома было ужасно холодно, потому что случилась авария на теплотрассе. «Надо бы вернуться. Рядом с плитой нейлоновые шторы…» — подумала она и включила сигнал левого поворота.

Она вставила ключ в замочную скважину, толкнула дверь ногой.

«Почему здесь так холодно? — удивилась она. — Ведь я, помнится, зажгла духовку и все четыре конфорки. Наверное, открылась балконная дверь…»

Она нащупала выключатель и прежде, чем щелкнуть им, подумала: «Теперь я осталась совсем одна. Зачем мне жить?..»

Она не видела вспышки и не слышала грохота. Ощущение было такое, словно ее оторвал от земли вихрь и унес в черный мрак космоса.

— Что случилось? — Алеша протягивал к Мусе обе руки. — Марыняша, ты обязательно должна сказать мне, что произошло за то время, что я пролежал в отключке.

— Потом скажу. Сейчас мне трудно говорить.

Она достала из сумки маленькую бутылочку коньяка, распечатала ее очень профессионально и ловко и с жадностью припала к горлышку.

— Оставь мне капельку. — Он улыбнулся ей просительно. — Еще ни разу в жизни не пил с тобой из одной бутылки.

Она молча протянула ему коньяк.

— Вот теперь я все знаю. — Он закашлялся, но все равно допил до дна. — Паша настаивает, чтоб ты снова вышла за него замуж, а ты сказала решительное «нет» и теперь очень этим гордишься. Ты сделала свой выбор, Марыняша, правда?

— Откуда ты знаешь про Угольцева?

— Мне рассказал Иван.

— Черт, здесь наверняка нельзя курить. — Она достала из сумки еще одну такую же бутылочку. — Неужели ты на самом деле хочешь жениться на женщине, которая курит, пьет и имеет довольно темное прошлое?

— Я хочу жениться не на ней, а на тебе. Но прежде я должен знать, что произошло за последние три с половиной часа? — Алеша смотрел на нее серьезно, даже сердито. — Уверен, Паша тут ни при чем. Ведь он для тебя что-то вроде старой мебели, верно?

— Поправишься и все узнаешь. Врачи запретили тебя тревожить.

— Хорошо, Марыняша, в таком случае я уже поправился, потому что мне вдруг захотелось потревожиться. Сейчас я надену штаны и сделаю ручкой этим эскулапам, которые испортили мою роскошную прическу. Думаешь, я не видел, как санитарка вымела целый совок моих роскошных, промытых «Видаль Сассуном уош энд гоу» волос?

Он сделал решительную попытку встать, но Муся его удержала.

— Хорошо, сейчас все скажу. — Она одним долгим глотком опустошила бутылочку и швырнула ее под кровать. — Появился тот человек, которого я ждала… Нет, не то. Я его уже не ждала. Просто он Ванькин отец. Он лежит беспомощный в соседней палате. У него инсульт, и врачи, можно сказать, умыли руки. Я не могу его бросить, понимаешь? Тем более в таком состоянии. У него нет с собой никаких документов, и я не могу сообщить ему домой о том, что случилось. — Она закрыла лицо руками. — Он совсем не изменился. А я изменилась. Он показался мне чужим. Я не почувствовала ничего, кроме обиды. Но я не могу бросить его, Алешенька. Не могу.

Он простонал и отвернулся к стенке.

— Я была чистая и очень наивная, когда встретила его. Я отдала ему все, что у меня было. Ничего себе не оставила. Он не хотел, чтоб я так делала, но, когда любишь, иначе невозможно, правда?

Он ничего не ответил.

— Может, он правильно поступил, что не ушел от семьи, но почему он не написал мне ни одного письма? Я так ждала его писем. Еще этой весной ждала, хоть уже и была настоящей шлюхой. Да, Павел прав — я шлюха. Помню, я была здесь в начале мая. Цвела сирень, и я бегала босиком к почтовому ящику возле калитки. Я боюсь ходить босиком, но я сказала себе: если пересилю этот страх, он мне напишет. И я снова чувствовала себя чистой, как двенадцать лет назад, хотя была в ту пору любовницей Старопанцева. Да мало ли у меня было мужчин за эти двенадцать лет?.. Он мне так никогда и не написал. А я все бегала и бегала к почтовому ящику, босая, в платье на голое тело. Я ожидала чуда, и вот оно случилось. Но прежде я встретила тебя. И теперь я не могу принять это чудо.

— Марыняшечка, дорогая, я очень хочу посмотреть на человека, которого ты целых двенадцать с половиной лет считала своим чудом. — Бледное лицо Алеши покрылось красными пятнами. — Говоришь, он в соседней палате? Я сейчас встану и…

Несмотря на запреты Муси, Алеша спустил с кровати ноги и уже нашарил шлепанцы, когда на пороге появилась медсестра.

— Больной Завьялов, немедленно ложитесь. Иначе мы будем вынуждены привязать вас к кровати. Вы его жена? — спросила она, обращаясь к Мусе.

— Мы только собрались обвенчаться в церкви, как меня побрили наголо ваши врачи, а от парика у меня потеет лысина, — сказал Алеша, нехотя откидываясь на подушку.

— Вас просит зайти главврач. На пять минут. — Медсестра взяла Мусю за руку и потащила в коридор.

— Марыняшечка, я засек время. У тебя осталось четыре минуты сорок три секунды.

Едва за ними закрылась дверь, медсестра сказала:

— С вашей свекровью случилось несчастье. Нам только что позвонили из Краснодара. Она погибла в собственной квартире — произошла утечка газа, а проводка оказалась неисправной.

— Это из-за меня! — вырвалось у Муси. — Господи, почему я была с ней так заносчива и груба?

— Я тоже не люблю свою свекровь. — Медсестра похлопала Мусю по плечу. — Но сейчас дело не в этом. Больной Завьялов находится в таком состоянии, что мы непременно должны скрыть это от него.

— Понимаю.

— Прошу вас, возьмите все на себя.

— Что? — не поняла Муся.

— Похороны и все остальное. Мне сказали, ее муж инвалид и уже шесть лет прикован к постели.

— Но я… мы не ладили с Ириной Николаевной. Хотя теперь это не имеет никакого значения. Вы правы, Алеша не должен об этом знать.

— Вам придется выехать в Краснодар.

— Да, да, понимаю. Но я не могу бросить его.

— Состояние больного Завьялова потихоньку стабилизируется. Сейчас ему нужен только покой и покой.

— Он не отпустит меня, — растерянно сказала Муся.

— Предположим, вы скажете ему, что тяжело заболела ваша мама.

— Моя мама давно умерла.

— Прошу прощения. Тогда скажите, что вас срочно вызывают на работу. Я слышала, вы живете в Москве, верно?

— Он мне не поверит. Ни за что на свете. — Муся чувствовала безысходность своего положения, и от этого в ее голове что-то сместилось. Затылок пронзила острая боль, и она чуть не потеряла сознание.

— Что с вами? — участливо спросила медсестра.

— Уже все прошло. Я… меня очень тревожит состояние здоровья Вадима Соколова из шестой реанимационной палаты.

— Понятно. — Медсестра посмотрела на Мусю с любопытством. — Он вам… родственник?

— Да. Но дело совсем не в том. Он… у него нет никого, кроме меня.

— Ему в его состоянии вряд ли кто-то понадобится. Я считаю его безнадежным. — Она достала из кармана клочок бумаги. — Здесь записан номер Аржанова Артема Даниловича, друга вашей свекрови. Он просил, чтоб вы ему перезвонили. Главврач разрешил воспользоваться его телефоном.

— Ты опоздала на целых три минуты и сорок пять секунд, — сказал Алеша, едва Муся переступила порог палаты. — Почему у тебя такое похоронное выражение лица? Была у своего чуда?

— Нет. — Она села и взяла его руку в свои. — Алешенька, я хотела тебе сказать…

— Ничего мне не надо говорить, Марыняша. Я и так вижу, что ты мне врешь. Не только мне, но и самой себе тоже. Нельзя так сразу взять и вырвать с корнем большое дерево. Да и зачем его вырывать? Я подумал и решил, что, если твое чудо поправится, мы будем иметь с ним серьезный мужской разговор с глазу на глаз. Ты меня поняла?

— Ты решил драться с ним на дуэли?

— А что в этом особенного? У нас в училище дрались два прапора. Правда, девчонка, из-за которой они махали саблями, того не стоила, но, как говорится, о вкусах не спорят. Оба попали в больницу и, разумеется, вылетели из ВВС. Но мы и по сей день поднимаем стаканы за их мужественный поступок. К слову, та девчонка так и не решила, за кого из двух ей выйти замуж, и вышла за третьего. Надеюсь, Марыняша, ты так не поступишь?

— Я… мне придется уехать на какое-то время. Всего на один день. Умерла моя… родственница. Нет, это так ужасно, ужасно.

Она разрыдалась.

— Марыняшенька, девочка моя, будь мужественной, слышишь? Полгода назад я похоронил своего лучшего друга. Утонул, спасая пьяного приятеля. Марыняшечка, смерть — это очень страшно, но это еще не конец, понимаешь? Мы возвращаемся на эту землю дождем, солнечным светом, весенними цветами. Я даже написал стихи на эту тему. — Он горестно вздохнул. — Крепись, Марыняшечка. Я хотел бы поехать с тобой. Это далеко?

— Она жила в Краснодаре.

— И ты не сказала мне об этом? Марыняша, милая моя, конечно же, мы поедем вместе. Я навещу маму. Она мне будет очень рада. Я скажу ей: «Мамочка, если ты решила, что будешь сидеть отныне на скамейке запасных игроков, ты ошибаешься. Я беру тебя в основной состав команды». Ты не будешь возражать, Марыняшечка?

— Нет. — Она едва заметно покачала головой. — Но ехать тебе нельзя. Я организую похороны и сразу же вернусь.

— Ты очень любила ее, Марыняшечка?

— Наверное. — Она вздохнула. — Это случилось так внезапно. Я была к этому не готова.

— Поезжай, Марыняшечка. И ни о чем не беспокойся. Я буду присматривать за твоим чудом из шестой реанимационной палаты.

— Не надо, — испуганно сказала Муся.

— Думаешь, я смогу обидеть его? Ни за что на свете. Я его уже почти люблю. Помнишь, Суворов говорил, что врага нужно любить и уважать. Я хочу, чтоб он поправился окончательно, и тогда наша дуэль будет настоящей. Я бы не смог пронзить стальным клинком сердце калеки. Уезжай же скорее, Марыняша. И будь осторожна в дороге. Я сейчас закрою глаза и произнесу: раз, два, три. И чтоб тебя и след простыл…

— Ну и что ты им скажешь? Здравствуйте, я подружка сына Ирины Николаевны, из-за которой он попал в больницу? Или: это из-за меня Ирина Николаевна так расстроилась, что не учуяла запах газа в собственной квартире и взлетела на воздух?..

Угольцев был пьян, а потому не пытался себя сдерживать. Последнее время, отметила Муся, у него здорово сдали нервы.

— Я отвезу деньги на похороны. Еще я хочу повидать Алешиного отца.

— Зачем тебе это нужно? Хотя ты права: поджигателя, как правило, тянет на пепелище.

— Перестань, Павел. Я очень страдаю из-за того, что случилось.

— И зря. Чего, спрашивается, тебе страдать? Ты окружена влюбленными в тебя по уши мужчинами, от безусого мальчика до покрытого красивыми благородными сединами мэтра. Правда, бывшего, в чем, разумеется, его беда, но в первую очередь, вина наших равнодушных к истинному искусству правителей. — В голосе Угольцева звенела обида. — И всех ты умело и вовремя дергаешь за самую чувствительную, я бы даже сказал, больную струнку, тем самым еще крепче и надежней привязывая к себе. Зачем тебе нас столько — это, думаю, навсегда останется твоей тайной. Да, еще я забыл про этого беднягу Старопанцева…

— Перестань, Павел. Лучше поменяй мне баксы на рубли. Поскорее. Мой поезд отходит через сорок минут.

— Неужели ты думаешь, будто я отпущу тебя одну с карманами, полными денег?

— Я поеду одна, Павел. Ты обещал проведывать Алешу и справляться о здоровье Вадима.

— Совершенно верно. Обещал. Старый тюфяк еще долго будет служить половиком у твоего порога. Такова уж его участь. Но, моя красавица, ты уж прости, если он в один прекрасный момент возьмет и рассыплется в прах. — Угольцев налил в бокал из оранжевого венецианского стекла джина, плеснул совсем немного лимонного сока. Выпил, красиво запрокинув голову. Потом хватил бокалом о подоконник и стал ходить по стеклу, смачно хрустя подошвами тяжелых зимних ботинок. — Говорят, что в один прекрасный момент красота возьмет и спасет мир. Но сперва погубит много людей. Девочка, если ты задержишься в Краснодаре, уверяю тебя, я не смогу предотвратить кровопролития.

Он ушел, громко стуча подошвами.

— Отвезите меня, пожалуйста, к Алешиному отцу, — попросила Муся встретившего ее на вокзале Артема Аржанова.

— Это невозможно. Случилось нечто уму непостижимое. Дело в том, что человек, шесть лет пролежавший бревном, вдруг встал и в одночасье исчез из города. Я узнал об этом всего несколько часов тому назад, хоть это и случилось где-то около пяти вечера. Поражаюсь, почему его не задержали — в госпитале пропускная система.

— Но как же мне быть? — У Муси раскалывалась голова, а она как назло забыла взять с собой солпадеин, единственное лекарство, помогавшее от боли. — Я обязательно должна увидеть Алешиного отца.

Аржанов посмотрел внимательно на красивую, точно с картинки иностранного журнала, женщину со слегка припухшими, вероятно, от бессонной ночи веками, благоухающую свежестью незнакомых ему духов, и невольно удивился, что ее может связывать с Алешей Завьяловым, которого он знал с десятилетнего возраста. Когда он позвонил в ту больницу, где лежал Алеша, чтобы сообщить о смерти матери, главврач сказал, что передаст это Алешиной жене. «Неужели эта женщина и есть жена Алеши Завьялова? — думал сейчас он. — Так внезапно и так необычно жениться…»

— Его портрет показали по местному телевидению. Надеюсь, он вот-вот отыщется.

— А вы хорошо знаете Завьялова-старшего? — спросила Муся, с неожиданным для себя любопытством.

— Его фамилия Соколов, а не Завьялов. Алексей взял девичью фамилию матери, когда получал паспорт. У него были какие-то трения с отцом. Вы спрашиваете, хорошо ли я знаю Вадима Соколова?

— Нет. Нет. — Она затрясла головой. — Этого не может быть.

— Простите, чего?

Он глянул на нее с изумлением.

Она все продолжала трясти головой. Аржанов остановил машину на обочине и взял Мусю за руку.

— Что-то случилось?

— Я еще не знаю наверняка. Но если это так, как вы только что сказали… Простите, а у вас в городе есть ночной бар? Я должна выпить чего-нибудь покрепче. Так вы говорите, отец Алеши Завьялова — Вадим Соколов? Тот самый человек, который двенадцать с половиной лет назад позвонил в дверь моего дома и сказал: «Мария-Елена, я тебя люблю. И мне от этого очень страшно». Мне тоже страшно. Очень.

Она посмотрела на своего спутника долгим, словно остекленевшим взглядом, и вдруг громко рассмеялась. Вернее, смеялись только ее губы. Лицо сохраняло трагичное выражение.

— Успокойтесь. — Аржанов обнял Мусю за плечи. — Скорее всего это обычное совпадение. Соколов — очень распространенная фамилия. У меня есть еще один друг по фамилии Соколов. Евгений Соколов.

— Вадим Соколов не может быть совпадением. — Муся сказала это громким звенящим шепотом. — В мире существует всего один Вадим Соколов. И его возлюбленная Мария-Елена тоже неповторима. Взгляните вон туда. — Она махнула рукой в сторону пустыря за окном. — Видите, они идут, взявшись за руки? Над ними плывут облака, им кивают головками цветы и травы. Они могли бы вечно вот так идти, но на нашей планете такое понятие, как вечность, не су-щест-ву-ет, ясно? Вон Мария-Елена упала, а Вадим Соколов не заметил этого — пошел дальше, дальше. Теперь она встала, видите? Но ей помог сделать это совершенно чужой человек. Скажите, скажите мне, пожалуйста, ну почему мы живем с теми, кого не любим, и бросаем на дорогое самых любимых?..

— Эй, вставай немедленно! Тот тип из шестой реанимационной пришел в себя и требует, чтоб к нему пришла Мария-Елена. Он так называет мою маму. Он говорит, будто они договорились убежать на край света и даже дальше.

— Развяжи узлы! Конец где-то под кроватью. Скорей же! — Алеша до крови закусил губу, делая бесплодные попытки разорвать веревку, которой его привязали к кровати.

— Я сбегаю за перочинным ножом. Он остался в кармане моей шубы.

— Постой! — Ваня послушно остановился возле двери. — Разбей стакан и перережь веревку осколком. Да поживей поворачивайся!

Когда Алеша наконец освободился от пут, на пороге палаты возникла медсестра.

— Больной Завьялов, немедленно ложитесь! Иначе я вызову санитаров.

— Только попробуй! Я убью тебя насмерть санками. Я знаю, каким переулком ты возвращаешься с работы.

Медсестра изумленно уставилась на мальчика.

— Отпетый хулиган, — прошипела она. — Не зря говорят, что твоя мать шлюха панельная.

Ваня размахнулся левой ногой и ударил медсестру коленкой в живот.

— Бежим! — Он схватил Алешу за руку. — Эта ведьма теперь не скоро очухается.

— Что тут происходит? Куда это вы собрались? Эмилия Григорьевна, что с вами?

Это был главврач. Пока он помогал медсестре прийти в чувство, Алеша с Ваней оказались в больничном коридоре.

— Сюда! — Ваня толкнул дверь. — Вот этот тип! — Он тащил Алешу к высокой койке посередине реанимационной палаты. — Ой, он снова без памяти. А ведь пять минут назад вопил как резаный. Что с тобой? Тебе плохо?

Алеша сел на пол, закрыл лицо обеими руками. Ему показалось, будто его выбросили в неземное пространство, где он находился в состоянии полной невесомости. И не было вокруг ни одного знакомого предмета, понятия, лица. Это было еще хуже, чем если бы вокруг него была пустота.

— Доктор! — позвал Ваня. — Моему другу плохо. Пожалуйста, идите сюда! Спасите его! Я не хочу, чтобы он умер.

«Я даже не могу ненавидеть его, — работало помимо разума Алешино подсознание. — Ну и что из того, что Марыняша когда-то его любила? Зато сейчас она любит меня. Отец… Когда-то ты перебежал мне дорогу, но теперь это сделаю я, понял? Отец, ты меня слышишь?..»

Угольцев вышел из такси и, бросив на сиденье пятьдесят тысяч, заспешил к подъезду, в который только что вошли Муся и тот мужчина, который встретил ее на вокзале. Угольцев был пьян, но последнее время это состояние стало для него привычным. Алкоголь лишь слегка смягчал острые углы, на которые последнее время он натыкался на каждом шагу. Совсем недавно Угольцев понял, что угол «Муся» был гораздо острее и ранил куда больнее, чем тот, который он называл мысленно «несбывшиеся творческие надежды».

Он поднимался на два лестничных пролета за ними, не скрываясь, но и не афишируя своего присутствия. Дверь, в которую они вошли, оказалась незапертой. Угольцев нажал на нее рукой и очутился в тесной прихожей. За полсекунды до того, как в комнате напротив входа вспыхнул свет, он открыл какую-то узкую дверь возле вешалки и очутился в темном чулане.

— Ты обещал мне коньяку, — долетел до него капризно требовательный голос Муси. — И убери, пожалуйста, руку — я не женщина, а муляж, хоть все и считают меня сексапильной. Она тоже была бесчувственной. Такая прекрасная и такая равнодушная к вашему скотскому полу. Вот это пощечина, да? Какая же ты умница, Мэрилин!

Угольцев слышал, как звякнуло стекло. Через минуту раздался громкий шлепок — судя по всему, Муся заехала по физиономии этому типу. Он невольно ему посочувствовал — у нее была тяжелая рука.

— Вадим остался с этой женщиной, которая теперь лежит на холодном столе в морге. А знаешь, я видела ее вчера. Она была твоей приятельницей, верно? Может даже, ты спал с ней, кто знает? Переспать другой раз легче, чем сказать друг другу «доброе утро» или «спокойной ночи». Она была стопроцентной офицерской женой — по крайней мере, я всегда их представляла именно такими. Деловитая, домовитая, в меру образованная и очень преданная. Между прочим, она вырастила замечательного сына. — Муся пьяно хихикнула. — Нет, я вовсе над ней не насмехаюсь — я ей от души сочувствую. Она вложила в Алешу всю свою душу, она только им и жила последнее время, а он встретил меня и тут же про нее забыл.

Муся громко всхлипнула. Угольцев не разобрал, искренна она или ломает комедию, хоть и очень хорошо ее знал. — Эй, не жмись — еще налей. Сам можешь не пить, это дело вольное. Что, болит щека? Так тебе и надо. А сам, наверное, осуждаешь тех мужиков, кто открыто волочится за чужими юбками. А по мне, уж лучше в открытую, чем тайком, когда не видит жена. Ну да все вы, женатики, любите делать это тайком, когда жены теряют бдительность. Знали бы вы, как я вас за это презираю! Неужели и Алеша будет тайком гулять от меня, когда мы поженимся?.. Или он не такой, как все? Вообще-то мы, наверное, никогда не поженимся — я, как Мэрилин, вряд ли смогу жить в клетке смешных условностей, которые навязывает брак. Помню, еще до того, как я встретила Вадима, я смеялась над всеми женатиками. Мне всегда хотелось мятежного счастья. Знаешь, что это такое? Не знаешь наверняка. Это когда любишь, не думая о завтрашнем дне. Когда всю себя отдаешь сегодня, ничего не оставляя на завтра. А вообще-то это нужно почувствовать самому. Вадим это чувствовал. Только он от меня устал… А потому вернулся к ней. Но зато послал ко мне своего единственного сына. — У Муси уже заплетался язык. — Или же это она послала ко мне Алешу? Ирина Николаевна, дорогая, низкий вам поклон за это.

Угольцев слышал, как громыхнули стулом. Вероятно, Муся изобразила поклон.

— Я погребу вас, как царицу Савскую. Правда, я не знаю, что за почести воздали при погребении царице Савской. Зато я знаю, как хоронили Мэрилин. Женихи бросали своих невест, чтобы взглянуть в последний раз на ту, что вызывала в них такую сильную страсть. И смотрели на нее не сожалеющими, а злорадными глазами. Они представляли, как ее изумительное тело грызут могильные черви, и испытывали ни с чем не сравнимое удовлетворение. Ты тоже испытаешь ни с чем не сравнимое удовлетворение, если тебе доведется увидеть меня в гробу. И Угольцев его испытает. И Старопанцев тоже. Насчет Вадима я не совсем уверена. Как говорится, поживем — увидим. А вот Алеша ляжет рядом со своей Марыняшей, прижмется к ней всем телом, будет целовать ее холодные губы, шептать ей нежные слова. И их, то есть нас, так и похоронят в обнимку. Алешенька, милый, я и там буду тебя любить. Крепко-крепко. Самой первой — юной — любовью. Помнишь, как поется в той старой песне: «Young love is love filled with true emotion, young love is love filled with true devotion» [7], — чисто и звонко пропела Муся.

Угольцев почувствовал непреодолимое желание выпить. Он прихватил с собой бутылку «Столичной», но распил ее еще в поезде. В настоящий момент за рюмку водки или коньяка он готов был продать черту душу. Но черту, скорее всего, уже не нужна была его измученная, исстрадавшаяся душонка, а потому пришлось стиснуть зубы и терпеть.

— Вадим придет в себя и скажет: «Мария-Елена, мы убежим с тобой на край света. Туда, где все это время жили души юной девочки с длинными каштановыми волосами и чистой кожей, к которой не прикасалась ни одна похотливая рука, и парня, которому судьба предрекла перепутать Луговую улицу со Степной. Они купались в пронизанных лунным светом волнах моря, танцевали в обнимку на залитом солнечным светом пляже. Они… Нет, они вдруг устали и… — Муся пьяно икнула. — Душу той девочки позвал другой. И она улетела к нему, оставив на пальцах того парня пеструю пыльцу грустных воспоминаний и сожалений. Скажи, а это правда, что Вадим пролежал без движения шесть с лишним лет?

— Правда. Врачи до сих пор не могут поверить в то, что он не просто встал, а сумел выйти на улицу и сесть в машину. Они уверены, он сделал это в состоянии глубочайшего аффекта, причиной которого стала тревога за судьбу его единственного сына.

— Ни фига. — Муся заливисто расхохоталась. — Я знаю точно, что Вадим встал для того, чтобы убить Алешу. И он бы наверняка это сделал, если бы его не хватил удар. Я боюсь, он снова встанет и… и… Ой, мне нужно срочно вернуться в N. Зачем, спрашивается, я сюда приехала? Отвези меня немедленно на вокзал.

— Погоди. Ты же сама сказала, что он лежит без памяти и врачи борются за его жизнь.

— Правда, там остался Павел… Милый Павел, ты ведь не позволишь, чтоб отец убил собственного сына из-за какой-то шлюхи, то есть из-за меня? Нет, Павел, ни в коем случае не разрешай ему это сделать. Потом я их помирю. Я обязательно их помирю. Я скажу Вадиму: «Это ты передал своему сыну приказ любить меня. Алеша не виноват, что ты все эти годы думал обо мне, хотел меня… Да, ты очень меня хотел — я теперь знаю это точно. Так сильно, что боялся разрушить иллюзию своей любви». Глупый… А вот Алеша этого не боится. Он любит свою Марыняшу такой, какая она есть. Правда, он не все обо мне знает, но я скажу ему все как есть. Обязательно скажу. И он будет любить меня еще сильней. Милый Алешенька, я так счастлива потому, что ты любишь меня истинной, а не придуманной любовью. Павел, Пашенька, храни их обоих для меня, слышишь? Они оба мне нужны. Очень нужны.

Угольцев вдруг почувствовал острую боль в груди. Он знал, что это дает знать о себе сердце — оно пошаливало у него с незапамятных времен. Он пошарил во внутреннем кармане пальто в поисках нитроглицерина. Пусто.

— Я сейчас пойду к ней и скажу: «Спасибо тебе за то, что ты вырастила такого замечательного сына. Но за то, что ты сумела удержать возле себя мужа, я тебя не стану благодарить». Ведь если бы Вадим был со мной, я бы никогда не приползла на брюхе к Павлу, а значит, не стала бы шлюхой. А кем бы я тогда стала? Офицерской женой? Домовитой, терпеливо дожидающейся мужа с пьянок и загулов, растящей нашего Ваньку в любви и уважении к отцу. Кстати, а ты знаешь, что если я выйду замуж за Алешу и у нас родятся дети, мой Ванька будет им братом и дядей одновременно? Вот прикольчик, а? Могу поспорить, Мэрилин, тебе даже присниться такое не могло. Ты все мечтала о знаменитых актерах, министрах, президентах и часто забывала о том, что простые смертные бывают куда красивей и интересней душой. Представляешь, мой Ванька и мой Алеша родные братья по отцу, то есть по Вадиму… Один брат чуть было не убил другого. Совсем как Каин Авеля. Господи, кошмар-то какой. Спасибо, Иисусе, что ты этого не допустил.

Боль в груди разрасталась, захватывая все новые и новые очаги клеток. Угольцев почувствовал, как начинает мутиться сознание. Прежде чем упасть, он толкнул рукой дверь чулана, зажмурил глаза, ослепленный светом из комнаты.

— Мне нужен нитроглицерин, — прошептал он, цепляясь за висевшую на вешалке одежду. — И стакан водки. Пожалуйста, дайте мне…

Он пришел в себя на диване. Увидел склоненное, заплаканное Мусино лицо с размазанной по щекам косметикой.

— Наконец! Что бы я делала без тебя, Павел? — с эгоистичной радостью сказала она и громко всхлипнула. — Какой ты молодец, что не отпустил меня одну. Тебе лучше?

— Да. — Он взял ее холодную вздрагивающую руку и бережно поднес к своим губам. — Раз я нужен тебе, я не умру. Ведь я тебе нужен, правда?

— Очень. Пашенька, дорогой, я хочу вернуться в N, а ты останешься здесь и все-все организуешь, ладненько? Я оставлю тебе деньги, много денег. — Она сгребла со стола доллары вперемешку с рублями, положила их рядом с ним на диван. — Я не знаю, сколько здесь. Я так не люблю считать деньги. Но наверняка тысячи три баксов будет. Как ты думаешь, этого хватит на похороны и поминки? Я оставила себе половину. Понадобится на лекарства. Вадиму, может, и Алеше тоже. Я поехала, Павел.

Она встала. Он крепко сжал ее запястье.

— Постой! Мне кажется, у меня инфаркт. Неужели ты бросишь меня здесь одного?

— Брошу, Пашенька. Ты будешь лежать вот на этом диване и всем руководить. С тобой ведь никогда ничего не случится.

— Ты так в этом уверена, что мне даже страшно делается.

Она жалко улыбнулась и попыталась высвободить руку.

— А что еще мне остается делать? Они меня ждут. Я им нужна. Здесь я никому по-настоящему не нужна.

— Ошибаешься. Ты очень нужна мне.

Она сделала еще одну попытку высвободить свою руку.

— Нет, Павел. Я буду тебе только в тягость. Если ты меня не отпустишь, я нажрусь с горя водки и таблеток, и тебе придется меня откачивать. Это очень хлопотное занятие, Павел, ты сам прекрасно знаешь. Я уже делала так дважды. Мне промывали желудок, ставили клизму… — Она хихикнула. — Прости меня за натурализм. Живя с тобой, я прошла замечательную школу жизни. Спасибо, Павел. Только теперь ты должен меня отпустить.

Он нехотя разжал пальцы, и в следующую секунду Муся уже очутилась возле двери.

— Храни тебя Господь, Павел, — сказала она и быстро перекрестила его с порога.

Андрей Доброхотов не планировал заранее свой побег, однако, очутившись в тот день за штурвалом «МИГа», сказал своему второму пилоту Мише Квасневскому:

— Нужно попытать счастья.

Тот понял его, что называется, с полуслова и кивнул. Миша был азартным картежником и задолжал приятелям крупную сумму денег. Вдобавок ко всему его любовница забеременела и грозилась придать это гласности.

Они «потеряли» связь с землей через восемнадцать минут после вылета. И, разумеется, «сбились» с курса. Услышав в наушниках ломаную английскую речь — их «МИГ» подлетал к шведской границе — Андрей ответил тоже по-английски: «Хотим приземлиться. Имеем важную информацию».

Разумеется, у них не было никакой информации, а тем более важной, но так говорили в кино — нашем и зарубежном.

Потом что-то случилось с управлением. Андрей успел катапультироваться. Миша вместе с «МИГом» навсегда остался лежать на океанском дне.

Андрея выловила из воды пятнадцатилетняя девчонка, которая вдвоем со своим тринадцатилетним братом вышла на яхте в неспокойное море. Несколько дней он приходил в себя, окруженный неусыпной заботой этой Аниты, проводившей школьные каникулы в летнем домике тети неподалеку от Лулео. Она пригрозила родственникам, что если они заявят об Андрее в полицию, она прыгнет со скалы на острые камни. Анита уже пыталась покончить жизнь самоубийством, и потому ее оставили в покое. Как только Андрей окреп, она залезла к нему под одеяло и сказала:

— Если ты подойдешь мне как мужчина, у тебя не будет никаких проблем с получением вида на жительство — мой отчим важная шишка в министерстве юстиции, а еще у меня есть друзья, для которых ничего не стоит добыть тебе шведский паспорт. Так что постарайся.

У Аниты был темперамент дохлой рыбы, зато она была отлично подкована в сексуальной науке. Они курили на ночь сигареты с какой-то травкой, от которой Андрею всегда хотелось женщину. Он с успехом выдержал этот тест и через год стал мужем Аниты Сэндберг, к тому времени закончившей лицей и получившей в наследство от бабушки ферму на берегу моря.

Десять лет пролетели в постоянных хлопотах по хозяйству, семейных радостях и невзгодах — у них с Анитой родилось четверо мальчиков, которых Андрей очень полюбил. Он — теперь его звали Паул Хендерсон — свободно говорил по-шведски, любил разглагольствовать за кружкой пива о политике и жизни вообще, знал из газет и сводок новостей о переменах, произошедших на его бывшей родине, о которой почти не думал и, соответственно, не скучал.

Зато он часто думал и скучал о своей Карменсите.

Анита растолстела и превратилась в настоящую матрону, хоть ей не было и тридцати. Они все так же покуривали сигареты с травкой перед тем, как лечь в супружескую постель. То, что в ней происходило, казалось Андрею обязанностью, которая с годами становилась все менее и менее приятной. Пока не стала противной.

Он сказал об этом Аните, и она стала раз в неделю уходить ночевать к холостому работнику с соседней фермы. Об этом знала вся округа, но в здешних краях подобное было в порядке вещей.

Однажды Андрей проснулся по обыкновению в шесть утра и понял, что должен непременно увидеть свою Карменситу.

Он пытался представить ее в самолете, но из этого ничего не вышло — он видел перед собой смешной ежик темных волос, потекшую косметику, сердито надутые малиновые губы. Он помнил и любил ее такой, какой увидел в первый раз. Он знал, что она стала другой. Какой?..

Он так ждал и так боялся этой встречи.

В N Андрей появился инкогнито — просто сел в Москве на поезд и вышел через сутки на перроне в N. Первым делом направился в «клоповник», но барак, в котором жила его Карменсита, снесли. На его месте была стихийная барахолка, где толклась тьма незнакомого народа. Тогда он направился к себе на Луговую.

Их дом перестроили до неузнаваемости, и там теперь жили другие люди. Тогда он решил зайти на Степную, двадцать восемь, — в детстве он часто бывал в доме Берестовых, был почти влюблен в обеих сестер сразу.

Он так и не узнал ничего путного от живших там двух теток, которых он мысленно назвал «клушами». Они приходились какими-то родственницами Марусе Берестовой, которая перекочевала на жительство в Москву. Он зашел выпить в ближайший бар, похожий на разукрашенный к Рождеству сарай, и услыхал от местного пьяницы, бывшего врача психиатрической лечебницы, грустную историю о самоубийстве его Карменситы.

— Ее нашли пацаны. Сперли где-то водолазный костюм и решили опробовать его в затоне. Смелые оказались малята. Рассказывают, она стояла на дне — ее зажало между двумя корягами, — и прижимала к груди полиэтиленовый пакет, в котором была абсолютно сухая тетрадка. Одни утверждают, будто это был дневник ее жениха, который ее бросил, а потом разбился в самолете, другие говорят, это был ее собственный дневник. Ее мать сошла с ума, когда узнала. Галина вроде бы написала ей письмо, что уезжает из города на заработки, и пообещала вскоре вернуться. Кривцову-старшую поместили ко мне в клинику, но она уморила себя голодом. А ты кем доводишься Галине? — внезапно спросил пьяница и посмотрел на Андрея своими хитрыми красными глазками.

— Я ее жених. Но я не бросал ее — она первая меня бросила. Я чуть не сошел из-за нее с ума.

— Хорошая была девица. — Пьяница восхищенно поцокал языком. — Всегда хотела. Разбуди среди ночи — и обязательно даст. Не просто так, а с душой. А после будет бить себя в грудь кулаком и ругать последними матерными словами. Правда, поначалу она себя сдерживала. Наверное, крепко была в тебя влюблена, потому и сдерживала. При ее-то темпераменте это не просто трудно — это не-воз-мож-но. Ну уж зато потом… — Пьяница громко присвистнул. — Поставь еще бутылку водки, и я расскажу тебе, что было потом. Благо что все протекало на моих глазах.

Андрей слушал и не верил своим ушам. Симкин рассказал ему о том, как Галина устроила побег Маруси Берестовой из психиатрической лечебницы, как потом пыталась тянуть время, чтобы Маруся успела скрыться со своим возлюбленным.

— Перед тобой сидит вонючая серая гнида, — сказал Симкин, изо всей силы ударяя ладонью в грудь. — Можешь ее раздавить, растоптать ногами, засунуть головой в навозную кучу. Эта гнида хочет жить. И даже каждый день пить водку. Но ты ее не жалей. Доброе дело сделаешь, если избавишь наш мир от этой зловредной гадины. Но Господь мне отомстил за Галину. Я, правда, не знаю, какой — я иудей, она была христианкой. Я такую тоску почувствовал, когда ее не стало, что три раза в петлю лез. А потом запил по-черному. И по сей день не могу остановиться. Не женщина была, а огненная комета. Прочеркнула горизонт и исчезла. А след и по сей день остался…

Андрей уехал в тот же вечер в Москву и оставшиеся три дня пил и гулял в ресторанах. Он вернулся домой мрачный и злой на весь мир. Накинулся на физическую работу, надорвал поясницу и заработал паховую грыжу. Мучительно долго — два с лишним года — он размышлял над тем, кто виноват в гибели его Карменситы. Пока наконец не нашел крайнего.

В тот вечер Муся чувствовала себя плохо — кружилась голова, ломило в затылке, — но не в ее правилах было отказываться выходить на сцену. Завершив последний номер, она шагнула за кулисы и оказалась лицом к лицу со Старопанцевым.

— Давненько мы не виделись, — сказал он и поцеловал ее в обнаженное плечо. — Я слышал, у тебя перемены на личном фронте. Поздравляю.

— Спасибо.

— Ну и как? Счастлива?

— Да, — на секунду замявшись, ответила она. — Довольна и счастлива.

— Понятно. — Он смерил ее подозрительным взглядом. — В таком случае, предлагаю это дело отпраздновать. — Старопанцев обнял Мусю за талию, нежно привлек к себе. — Если честно, я по тебе соскучился.

— Я не совсем хорошо себя чувствую, — сказала Муся и отстранилась.

— В чем дело? Ждешь прибавления семейства?

— Нет. Я уже ничего не жду, — вырвалось у нее вместе со вздохом.

— Тогда у нас с тобой много общего. — Он увлек ее в коридор, толкнул дверь в свой кабинет. Там был накрыт стол на двоих, на полу стояли корзины с розами. — Я велел, чтоб нас не беспокоили. Шампанское укрепляет расшатанные нервы. Только нужно выпить до дна.

Он протянул ей большой бокал холодного шампанского.

Муся устроилась с ногами на диване. Вдруг стало легче физически, и на душе посветлело. Она благодарно улыбнулась Старопанцеву.

— Вот видишь, я знаю, какое тебе нужно лекарство. Но терапия будет неполной, если ты не облегчишь душу. Думаю, там накопилось много невысказанного. У меня, кстати, тоже. Ведь мы оба принадлежим к породе гордых одиночек.

Он придвинул к дивану свое кресло, протянул Мусе зажженную сигарету и, откинувшись на спинку, закрыл глаза.

— Ты, как всегда, прав. Но я, честно говоря, не знаю, с чего начать.

— Можешь с самого конца. Или у этой истории еще нет конца?

Муся пожала плечами и отвернулась.

— Зачем ты вышла замуж за этого типа?

— Сама не знаю. Он ужасно беспомощен в этой жизни. Совсем как маленький ребенок.

Она почувствовала комок в горле и замолчала.

— Мы все беспомощные дети. Думаешь, ему нужна твоя жалость?

— Не нужна. Совсем не нужна. Ты не представляешь, Саша, как он от нее страдает.

Она долго плакала на груди у Старопанцева, а он гладил ее по спине, волосам, испытывая при этом самые противоречивые чувства. Да, он любил эту женщину, но они были так похожи, что, находясь с ней рядом, он быстро уставал и начинал испытывать раздражение. Сейчас он понимал ее всей душой, вполне разделял ее чувства и от этого злился на них обоих.

— Ну, будет, будет, — наконец сказал он. — Прости меня за грубую откровенность, но тебе нужен мужчина. Тебя давно никто не целовал и не ласкал. Верно, моя девочка?

Она кивнула головой и громко шмыгнула носом.

— Он… я… мы не настоящие муж с женой, понимаешь? Но это не потому, что Вадим неполноценный мужчина — другой раз он смотрит на меня такими… молящими глазами. Только я не могу с ним спать. Не могу.

— Потому что ты любишь того мальчишку?

— Наверное. Хотя последнее время Алеша отдалился от меня. Понимаешь, он осуждает меня за то, что я вышла замуж за Вадима, хоть и не говорит об этом вслух. А ведь Вадим — его родной отец.

— Библейская история получилась. А Библия, на мой взгляд, самая трагичная книга в истории человечества. Увы, у меня тоже не получается легко и просто.

— И Ванька на меня дуется. Он не соглашается называть Вадима отцом. Мне кажется, он не поверил в то, что Вадим его отец. Вчера он сказал, что никогда бы не пошел со мной в разведку. Потому что считает меня самой настоящей предательницей. Но разве я могла поступить иначе после того, что выпало на долю Вадима?

— Могла. Увы, мы, русские, любим отдаваться с головой чувству безысходной жертвенности. Оно захватывает нас больше, чем разудалый загул. Но в обоих случаях рано или поздно наступает отрезвление. Это очень жестокое, я бы даже сказал, беспощадное ощущение, Машенька.

— И что мне теперь делать?

— Ты хочешь получить этот совет именно от меня?

— Да. — Она жалко улыбнулась ему. — Ведь ты всегда был откровенен со мной.

— Был, есть и буду. Ты это хочешь сказать? А тебе никогда не приходило в голову подумать о том, каких мучений мне это стоит?

— Прости меня, Саша. Но ведь у нас с тобой никогда бы не получилось такого семейного счастья, каким ты его себе представляешь.

— Откуда тебе знать, каким я себе представляю наше с тобой семейное счастье?

— Знаю. Ты не захочешь делить меня ни с кем. Я сама такая, понимаешь? И я тоже не могу жить в клетке.

— Однако сейчас ты в ней живешь. И наверняка не захочешь, чтоб я вызволил тебя из нее силой.

— Но он не сможет жить один. У него бывают жуткие приступы головной боли и страшной депрессии. Иногда он целую неделю не выходит на улицу, запрещает мне включать телевизор и даже свет. Врачи хотели положить его на обследование в психиатрическую лечебницу, но я не смогла дать на это согласие. Ведь Ирина Николаевна, первая жена Вадима, не отдала его на растерзание психиатрам.

Старопанцев налил стакан чистого джина и залпом выпил его.

— Твоя семейная жизнь, насколько мне известно, длится всего пять месяцев, а ты уже чувствуешь себя на пределе, верно? Ну, а твой юный поклонник, тот и вовсе раскис и превратился в сплошной рубленый бифштекс, как выражается наш новый шеф-повар.

— Откуда ты знаешь Алешу? — удивленно и слегка испуганно спросила Муся.

— Откуда я его знаю? Да он бывает у нас раз в неделю, а то и чаще. — Старопанцев недоверчиво посмотрел на Мусю. — Неужели ты этого не знала?

— Нет, — она отрицательно покачала головой. — Так что же мне делать, Сашенька?

Он встал и заходил по своему кабинету, натыкаясь на корзины с розами и громко чертыхаясь. Наконец он остановился возле дивана и сказал, сердито глядя на Мусю сверху вниз:

— Кажется, ты уже сделала все, что могла. Теперь наступил черед так называемого перста Господнего, или, как выразился кто-то из великих мира сего, его величества случая. Слыхала о таком?

— Я боюсь. Я очень боюсь.

— Чего?

— Что Алеша его убьет, — прошептала Муся и зажмурила глаза. — Два дня назад он позвонил мне и сказал… Нет, я не могу пересказать тебе, что он говорил о своем родном отце.

— Прости за нескромный вопрос, но этот молодой человек знает, что вы, как ты выразилась, не настоящие муж с женой?

— Нет. Это было бы очень унизительно для Вадима. Он думает, что мы… что у нас все еще длится медовый месяц.

— Наивный маленький фантазер. С ним ты очень быстро соскучишься.

— Я люблю его.

— Разделенная любовь проходит очень быстро.

— Я устала от неразделенной. Очень устала, — прошептала Муся.

— Я давно понял по тембру твоего голоса, что ты переживаешь далеко не идиллическое время.

— Но Топорков сказал, что тебя не было в Москве чуть ли не полгода. Он мне соврал?

— Нет. — Старопанцев отошел в глубь комнаты. Там было почти темно, и Муся не могла видеть выражения его лица. — Меня на самом деле не было в Москве почти полгода. Но я велел ему записывать все твои выступления на пленку. Кассеты мне доставляли специальные курьеры.

— Ты был болен? — внезапно догадалась Муся.

— Нечто в этом роде. Но теперь я снова на коне и, как говорят, свободен как птица. Тем киллером, думаю, тоже руководил перст Господний, хоть мне и очень жаль маленькую Веру.

— Я ничего не знала. Прости.

— А если бы знала? Поступила бы иначе? Отвечай!

Она смотрела на Старопанцева с немым испугом.

Он шагнул к ней из тени — большой, даже громоздкий, потерявший контроль над своими чувствами. Его пальцы больно сдавили ей шею, зрачки напоминали пчелиные жала.

— Я спрашиваю: хватило бы у тебя жалости и на меня тоже?

— Нет. Не хватило бы, — сказала она, выдержав его взгляд. — Но я тебе от всей души сострадаю, Саша.

— А, пошла бы ты подальше со своим состраданием! — Он грубо отпихнул ее от себя. — Что вы, бабье, в этом деле понимаете? Ты сострадаешь мне, любишь другого, живешь с третьим.

— Потому что я шлюха, Сашенька. Я знаю это очень давно. Еще с тех пор, как первый раз отдалась Угольцеву.

Старопанцев внезапно расхохотался. И тут же оборвал свой смех.

— Шлюха? А что это такое? Объясни, пожалуйста.

— Я привыкла делать то, что хочу. И ни перед кем не отчитываться за свои поступки. Даже перед Господом. Я понимаю, что сделала большую глупость, позволив себе влюбиться в Алешу. Но я ни о чем не жалею, Саша. Когда я вспоминаю ту ночь в вагоне, у меня делается тепло внутри. Пускай ненадолго. Сейчас у меня внутри такой холод…

— Надеюсь, этот сопляк догадается тебя пристрелить, — процедил сквозь зубы Старопанцев и со злостью пнул носком ботинка корзину с алыми розами. — Если у него не хватит духа, это сделаю я.

Она вернулась домой уже утром, ее подбросил на своей машине хозяин ресторана, который был другом Старопанцева. Муся частенько заглядывала в это заведение, где чувствовала себя в полной безопасности — ресторан был дорогим, и круг посетителей оставался весьма ограниченным. Мужчины любили флиртовать с ней и даже играть в любовь, но далеко дело никогда не заходило — Старопанцева в Москве уважали.

Она засунула ключ в замочную скважину и уже собралась его повернуть, когда услыхала:

— Погоди. Нужно поговорить.

— Проходи в дом. — Она попыталась улыбнуться Алеше, но из этого ничего не вышло. — Ванька будет рад тебе.

— Знаю. Но я туда не пойду. Давай присядем на ступеньки.

Он снял пиджак, бросил его на лестницу и протянул Мусе руку. Она села с ним рядом, положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

— У меня больше нет сил.

— Знаю. Я приехал забрать вас с Ванькой к себе. Мне дали отдельную комнату в общаге.

— Шутишь. — Она благодарно прижалась к нему всем телом. — А как же моя работа?

— У тебя есть машина. Сорок минут — и ты в Москве. Когда я свободен, я сам буду тебя возить.

— А он останется здесь?

— Это его проблемы. У меня от своих раскалывается башка.

— Алеша, любимый, ты, наверно, думаешь, что я с ним… — Она вовремя прикусила язык, подумав о том, что не имеет права выдавать тайну, принадлежащую не только ей. — Думаешь, я не страдаю по тебе? Да я бы хоть сейчас все бросила и…

— Бросай. Возьмем только самое необходимое. Или вообще ничего не возьмем. Постельное белье у меня есть. Посуда тоже. Иди буди Ваньку.

— Думаешь, это возможно?

— Возможно, Марыняша. Потому что я понял, что должен простить тебя. Я просто обязан это сделать. Иначе мы оба всю жизнь будем несчастны. Марыняша, ты тоже прости меня, что я не сразу до этого додумался.

Они целовались самозабвенно. В их поцелуе было столько обещания счастья, что Мусе показалось, будто она на самом деле сумеет начать новую жизнь.

— Я так и знал, что ты мне изменяешь. — Вадим стоял на пороге их квартиры. Он был чисто выбрит и одет так, словно собрался на какую-то торжественную встречу. — Могла бы, по крайней мере, делать это тайком.

— Ты не так нас понял, Вадим. Мы с Алешей… Да, мы любим друг друга, и я хочу с тобой развестись.

— Но только вчера ты клялась мне в любви и говорила, что не встречала мужчины лучше меня. Я не знал, что ты такая лживая, Мария-Елена.

— Замолчи! — закричал Алеша. — Я сброшу тебя с лестницы! Марыняша, как ты можешь терпеть этого типа?

— Во-первых, отойди от моей жены, во-вторых, запомни раз и навсегда: она моя женщина. Была, есть и будет. Мария-Елена, тебе пора домой.

Вадим произнес эту тираду безо всякого выражения, и Муся догадалась, что у него начинается очередной приступ черной депрессии. Стоит в это время пойти ему наперекор, он может превратиться в настоящего зверя. Однажды уже был такой случай, причем виной всему был какой-то житейский пустяк. Они с Ванькой лишь чудом остались в живых.

— Хорошо. Иду. Спокойной ночи, Алешенька.

Муся сделала шаг в сторону двери.

— Но ты же сказала, что мы уедем, Марыняша, я не могу жить без тебя.

— Я… я пошутила. — Она зажмурила глаза, чтобы никто не видел ее слез. — Я слишком много выпила сегодня. Спасибо тебе за все.

— Нет, я не отпущу тебя! — Алеша схватил ее за локоть. — Ты не шутила, Марыняша. Ты боишься его. Почему?

— Он… он твой отец!

— У меня нет отца. Я круглый сирота, Марыняша.

— Нет, Алеша, ты не сирота, потому что я… Послушай, если тебе будет плохо, всегда обращайся ко мне. Я…

Она задохнулась от полноты чувств.

— Мне сейчас плохо. Очень. И я обращаюсь к тебе. Не отталкивай меня, Марыняша.

Внезапно Вадим сделал выпад правой рукой, и в следующую секунду Алеша очутился лицом вниз на лестничной площадке.

— Если хочешь, чтоб он остался жив, пошли со мной. — Вадим больно стиснул ее предплечье и подтолкнул к двери.

— Я не пойду! Что ты наделал? Я буду кричать! Помогите! Он силой втолкнул ее в квартиру и щелкнул задвижкой.

— Я знаю несколько десятков подобных приемчиков. Половина из них смертельны. Думаешь, почему я выжил в Афгане? Мария-Елена, я не шучу, поняла?

— Ты чудовище, — прошептала она. — Как я могла выйти за тебя замуж?

— А что тебе оставалось делать? Если бы ты не вышла за меня замуж, я бы убил Алешку. Не притворяйся, будто ты этого не знала. Еще скажи спасибо, что я не лезу к тебе в постель.

— Если ты посмеешь сделать это, я… я тебя убью.

Он посмотрел на нее со злой насмешкой.

— Когда-то ты первая предложила мне себя. И нам было очень хорошо. Разве не так?

— Да. Нам с тобой было хорошо когда-то. Но с тех пор многое изменилось. Пожалуйста, пусти меня к нему.

— Иди. Я тебя не держу. — Он отпустил ее. — Но ты об этом пожалеешь.

Муся распахнула дверь на лестничную площадку и столкнулась нос к носу с Алешей. Его лицо было залито кровью.

— Отойди, Марыняша. Я должен сказать этому типу, что он все равно тебя потерял. И что я его ни капли не боюсь. У меня для него вот что есть!

Он выхватил из кармана револьвер и нацелил дуло в лицо стоявшего за спиной Муси Вадима.

— Не надо, прошу тебя. Ты никогда себе этого не простишь! — сказала Муся.

— Я не прощу себе, если позволю этому ублюдку и дальше измываться над тобой. Марыняша, ты идешь со мной!

В этот момент из глубины квартиры раздался Ванькин радостный вопль, и в следующую секунду он очутился в прихожей.

— Наконец! Я так давно жду тебя! Почему ты к нам не приходил?

Он кинулся было к Алеше, но Вадим на ходу схватил его за плечи и поднял в воздух.

— Пусти! — Ваня отчаянно колотил его ногами. — Ты мне надоел! Чтоб тебя черти забрали! Ой, ты делаешь мне больно! Мама, скажи, чтоб этот козел меня отпустил. Мне ужасно больно!

— Ты можешь идти, Мария-Елена, а он останется со мной. Он мой родной сын, — таким же бесстрастным голосом сказал Вадим.

— Не оставляй меня с ним, мама! Я его боюсь! Алешка, помоги! Стреляй же в него скорей! Ой, мне уже совсем невмоготу терпеть!..

Андрей Доброхотов, он же гражданин Швеции Паул Хендерсон, нашел Мусю в Москве благодаря счастливому случаю. Тогда, когда уже потерял всякую надежду ее отыскать.

Дело в том, что она стала Соколовой, к тому же сменила однокомнатную квартиру в Чертаново на двухкомнатную в Крылатском. Вернувшись из N, где Андрей не просто побывал на могиле своей Карменситы, но еще и пожаловался ей, что не может осуществить свой план мести, он встретил в ресторане отеля знакомого — летели рядом в самолете и даже успели обменяться визитками, — и тот предложил ему сходить в ночной клуб.

— Я слышал, там выступает шикарнейшая блондинка. Прямо-таки пальчики оближешь. Изображает Мэрилин Монро, а сама, говорят, еще аппетитней оригинала. На мой взгляд, американка слишком грузна и коротконога. Разумеется, в середине века была несколько иная эстетика женского тела. У этой, насколько я понял, ноги растут из ушей. Взгляните сами.

Он протянул ему буклет, на обложке которого красовалась Муся. Она была в узком купальнике и в облаке подхваченного искусственным ветром легкого белоснежного шелка. Вернее, это была Мэрилин Монро конца двадцатого столетия — длинноногая, узкобедрая, с такой же обворожительно таинственной улыбкой и вызывающе прекрасной грудью. Разумеется, Андрей не узнал в этой девушке с картинки Мусю Берестову, которую помнил голенастой школьницей, краснеющей от самого невинного прикосновения.

— Ничего себе штучка. Я всегда говорил, что красивей русских женщин нет в мире. — Он вспомнил свою Карменситу и чуть не прослезился — к тому времени Андрей уже был здорово навеселе. — И темпераментней тоже. Эх, дружище, другой раз кажется, будто у них внутри мотор. Бывает, он крутит на таких оборотах, что дух захватывает.

— Интересно. Очень интересно. — Эрику Фергюссону, знакомому Андрея, было лет шестьдесят, если не больше, но, судя по всему, он еще находился в отличной сексуальной форме. — Вам, очевидно, приходилось иметь дело с русскими женщинами?

— Нет, — поспешил ответить Андрей. — Но мне рассказывал приятель, которому я очень доверяю.

— Мне кажется, эта девушка достойна того, чтобы истратить на нее пятьдесят баксов. Такова стоимость входного билета, в который включен фирменный коктейль «Мэрилин». Я слышал, настоящая мисс Монро хлыстала джин с томатным соком. Что касается меня, я эту пакость терпеть не могу. Может, прихватим с собой бутылку водки? В заведениях подобного рода выпивка стоит бешеных денег.

Прежде чем отправиться в клуб, они распили пол-литровую бутылку «Абсолюта» и взяли с собой еще одну такую же.

Андрей узнал в этой прелестной блондинке Мусю Берестову тогда, когда она пела «Я умру от любви» и по ее щекам катились самые настоящие слезы. Он вдруг увидел лицо девочки из своей юности, льющей горькие слезы над попавшей под машину собакой. Тогда он вдруг почувствовал к Мусе такую пронзительную жалость, что ему захотелось заслонить ее от этого жестокого мира. Он был старше ее на семь лет, и настоящей дружбы между ними не получилось. Любви почему-то тоже, хоть она ему очень нравилась. Сейчас он понял с невыразимой тоской, что очень хочет эту женщину.

Фергюссон наклонился к нему и сказал:

— В прошлом году я был в Лас-Вегасе. В тамошних ночных клубах выступают сплошь толстозадые уродки. Эта словно сошла с картины Энгра. Как вы думаете, она согласится переспать со мной за пятьсот долларов?

— Даже за пять тысяч не согласится, — с уверенностью заявил Андрей.

— Ну, вы не правы. Они все продажные. Вопрос только в цене.

— В России все обстоит по-другому. Русские девушки любят бесплатно или совсем не любят.

— Так я вам и поверил. — Фергюссон недоверчиво усмехнулся. — Эта женщина сексуальна от природы. Таких в наше время становится все меньше и меньше. То есть происходит вырождение, ибо сексуальность есть не что иное, как подсознательная жажда к размножению, что является залогом здоровья любой цивилизации. Наша находится на краю гибели. О, я бы очень хотел переспать с этой женщиной!

К концу представления они распили прихваченную бутылку «Абсолюта», и обоих прилично развезло. Когда упал занавес и Фергюссон вскочил и бросился в сторону ведущей за кулисы двери, Андрей грубо схватил его за руку.

— Не для тебя, свинья, лакомый кусочек! — со злостью сказал он по-русски.

— Что? — не понял швед. — Вы тоже хотите с ней переспать?

— Пошел бы ты к черту! — Он оттолкнул Фергюссона и рванул на себя дверь.

В следующую секунду его схватил за шкирку здоровенный детина и приподнял на несколько сантиметров над полом.

— Простите, но мы с ней дружили в детстве. Я хочу сказать, Мэрилин Монро и я… Тьфу, ее же зовут Маруся Берестова. Она будет рада мне. Скажите Марусе, ее хочет увидеть Андрей, нет, Паул… Черт, лучше ничего ей не говорите — просто пропустите меня к ней в гримуборную.

— Пшел бы ты в задницу, — беззлобно сказал детина и отпустил шкирку Андрея. — И не мешкай.

Он пнул его кулаком в живот, и Андрей снова очутился за дверью.

— Надо было дать ему деньги. Десять долларов. Такова такса во всем мире. — Фергюссон приоткрыл дверь и просунул в нее руку с банкнотой, потом вошел сам. Через полминуты он очутился рядом с Андреем. — Дикая страна, дикие нравы, — пробормотал он, держась за живот. — Пускай в Лас-Вегасе толстозадые бабы, зато там цивилизованное обслуживание.

Фергюссон уехал через несколько минут, а Андрей остался ждать Мусю. Он зашел в небольшой бар-магазин на другой стороне улицы, работавший круглосуточно, заказал черный кофе…

Наконец она появилась в сопровождении двух верзил. Андрей догадался, что это телохранители. Села в тут же подошедшую белую машину. Телохранители вернулись в клуб.

Он вышел на улицу и остановил такси, но его перехватил высокий молодой парень, который сунул шоферу стотысячную купюру. Тут же подъехало второе такси. Андрей сел в него.

Машина с Мусей остановилась возле какого-то ресторана в переулке возле Тверской. Буквы на неоновой вывеске были почти неразличимы. Андрей сумел прочитать лишь второе слово — «сон».

В зале было полутемно и почти безлюдно. Муся уже сидела за столиком с каким-то мужчиной. Перед ними стояло шампанское в ведерке со льдом и блюдо с экзотическими фруктами. Андрей сел за столик у входа и тоже заказал шампанское. Бутылка здесь стоила восемьдесят долларов, но ему теперь было на все наплевать.

Он потягивал шампанское, курил сигарету за сигаретой — прошло два года, как он совсем бросил курить, но сейчас ему необходимо было снять напряжение, которое мешало ему мыслить логически и трезво. Он видел, как тот тип, который сидел с Мусей, клеился к ней всеми возможными и невозможными способами, а она лишь смеялась и пила шампанское.

— Сейчас я засвечу ему между глаз!

Андрей обернулся и увидел парня, который перехватил у него такси. Он вскочил из-за соседнего столика и бросился к тому, за которым сидела Муся с ухажером, но Андрей успел схватить его за руку.

— Она сама может за себя постоять. Успокойся.

— Нет, она не может за себя постоять. Она только делает вид.

— Садись. Я угощу тебя шампанским.

Парень послушно сел, залпом выпил бокал.

— Ты хорошо знаешь эту девушку? — как бы между прочим поинтересовался Андрей.

— Слишком хорошо. Ты представить себе не можешь, как я ее хорошо знаю. Она моя мачеха, понимаешь?

— Тебе крупно повезло, парень. Далеко не каждый может себе позволить такую соблазнительную мачеху.

— Это я познакомил ее со своим отцом. Вернее, если бы не я, они бы с ним ни за что не встретились.

— Выходит, ты ее проморгал. Мои глубочайшие соболезнования.

— Нет, дело совсем не в том. Мой отец был ее первой любовью. Потом они не виделись двенадцать с половиной лет, потому что отец не захотел бросить мою мать и меня. И вот я невольно оказался связующим звеном между ними. Знал бы ты, как я люблю Марыняшу!

Парень выпил еще бокал шампанского, и Андрей заказал вторую бутылку.

Между тем Муся окончательно охмелела. Она хотела встать из-за стола, но качнулась и чуть не упала на ковер. Ухажер успел ее поддержать. Он повел ее в дальний конец зала, где стоял большой диван. Она улеглась на него с ногами, влепила звонкую пощечину своему спутнику, который, очевидно, хотел ее поцеловать, громко рассмеялась и затихла.

— А где твой отец? Почему он отпускает ее одну? Я бы ни за что не отпустил от себя такую сексапилку. Ни на шаг.

— Она своевольная. Она… Нет, мне кажется, все дело в том, что они ломают комедию. Вернее, Марыняша ее ломает. Я не верю, что она спит с моим отцом. И ни за что не поверю. Только почему ей так нравится мучить меня? Как ты думаешь?

— Многие женщины получают от этого большое удовольствие.

— Но она не женщина, а богиня. Разве ты не видишь, что она не такая, как все?

Андрей ухмыльнулся. Дело в том, что Муся чем-то неуловимым напоминала ему его Карменситу. Он и хотел ее так же страстно, как когда-то давно хотел свою Карменситу. Он стиснул кулаки и напрягся. Карменсита умерла. И в этом виновата Маруся Берестова, она же Мэрилин Монро, женщина, ради которой все без исключения мужчины способны предать родную мамочку. Андрей знал, что стоит Марусе поманить его пальчиком, и он превратится в безвольную тряпку, о которую она будет вытирать ноги. А потому прежде, чем это случится, он должен ее убить.

— Да, такая бабенка может совершить переворот в жизни любого мужчины. Своего рода Октябрьскую революцию. Но этого нельзя допускать, понял? Мужчина при любом раскладе должен оставаться хозяином положения.

— Но я не хочу быть хозяином. Пускай Марыняша распоряжается моей судьбой по своему усмотрению. Если хочет, пускай вьет из меня веревки. Я сейчас пойду и скажу ей об этом.

— Постой. Это нужно делать на трезвую голову. Так ты говоришь, твоя мачеха не спит с твоим отцом? Тогда, спрашивается, с кем она спит? С тобой?

— А ты кто такой, чтоб выпытывать? Прокурор? — Алеша смотрел на Андрея почти враждебно. — Да чихать я на тебя собрался. И вообще весь прибор могу положить. Ты что, иностранец?

— Почему ты так решил?

— Сам не знаю. Но ты не похож на русского, хоть и говоришь совсем без акцента. У тебя мозги с целым лабиринтом каких-то подозрительно искривленных извилин. У русского человека не может быть таких мозгов… А ну-ка предъяви паспорт.

— Забыл дома. А ты что, из стукачей?

— Дурак ты, вот что я тебе скажу. И все равно я тебя уважаю. Знаешь, за что?

— Понятия не имею.

— У тебя хороший вкус. Я бы даже сказал — отменный. Потому что тебе тоже нравится моя Марыняша. Я обязательно приглашу тебя на нашу свадьбу. Хотя ты, дядя, наверняка боишься высоты.

— Ты летчик? — с неожиданным любопытством спросил Андрей.

— Потомственный. Мой дед тоже летал. Правда, на всяких тихоходных «тушках». Был воздушным извозчиком. А я… Впрочем, это военная тайна.

— Ты служишь в ВВС?

— Предположим. Что дальше?

— А то, что мы с тобой воздушные братья. — Андрей вздохнул, только сейчас осознав, как много потерял, совершив добровольную посадку. — Черт, я так рад, что встретил тебя. Официант, еще шампанского. Я ведь тоже летал когда-то на «МИГах». И все было так здорово, пока я не встретил ее. Они все были уверены, что я погиб. Она, между прочим, тоже. Я, конечно, свинья, что не послал ей весточку, но в то время это было за гранью возможного. Карменсита, любимая, прости меня.

— А, ты тоже любишь Блока. — Алеша вздохнул. — Знаешь, когда я в первый раз увидел Марыняшу, я понял, что она была героиней всех моих стихов. Но почему она поступила так странно? Как ты думаешь?

— Женщин всегда очень трудно понять. Но их нужно учить. Ты должен убить ее за это.

— Мою Марыняшу? Но я не смогу без нее жить! Да и зачем мне без нее жить? Нет, я ни за что не смогу убить мою Марыняшу.

— Значит, ты настоящий слабак. Если бы моя девушка вышла замуж за другого, я бы убил их обоих.

В данный момент Андрей безоговорочно верил в то, что смог бы убить свою Карменситу. Хотя эта мысль пришла ему в голову впервые.

— Нет, нет. Я прощаю ей все, что она сделала. Слышишь, Марыняшенька, я все тебе прощаю. — Он обращался в сторону дивана, на котором она спала. — Но иногда я вижу в кошмарах, как ты его целуешь, ласкаешь, и тогда… тогда мне кажется, что я способен пролить чью-то кровь.

Они распили еще бутылку, при этом почти совсем не пьянея. Скоро их попросили покинуть помещение — ресторан закрывался. Муся прошла в нескольких шагах от них, устало опираясь на руку пожилого мужчины. Она их не видела — в зале уже погасили свет. Возле входа ее ждала белая «Тойота», которая рванула с места, едва за Мусей захлопнулась дверца.

— Прощай, друг, — сказал Алеша и остановил синий «жигуленок». — Правда, у меня в кармане всего двадцать тысяч, но этого наверняка хватит. Я встречу ее у двери — они поедут через центр, а я знаю более короткий маршрут. Ты совершенно прав: я должен с ней серьезно поговорить. Может, еще увидимся.

Они обменялись рукопожатием, и Алеша хлопнул дверцей.

Спустя минуту Андрей поймал такси и велел водителю ехать следом за синим «жигуленком». Он решил действовать по обстоятельствам.

— Мама, почему ты не хочешь меня обнять? Ведь я твоя дочь… Ты даже оттолкнула меня, когда я хотела тебя поцеловать. Разве ты мне не рада?

— Нет. Ты не оправдала моих надежд. Я возлагала на тебя огромные надежды.

— Прости, что так вышло, мама. Мне хотелось найти счастья в любви.

— В любви его не бывает.

— Это очень жестоко, мама.

— Это правда. Ты была умненькой девочкой. Я хотела, чтобы ты поступила в университет и занималась наукой. Я надеялась гордиться тобой, а вместо этого я тебя стыжусь.

Муся видела, как мать удаляется от нее, превращаясь в расплывчатое темное пятно. Ей хотелось ее удержать, обнять, вымолить прощение, но руки ее не слушались.

— Моя мать тоже была ненормальной, — сказала Мэрилин, мерцая в темноте своим ослепительно белым платьем. — Она ни разу в жизни не поцеловала меня. А мне так не доставало материнской ласки. Мне не доставало ее всю жизнь. И я всегда чувствовала себя обделенной и несчастной…

Муся открыла глаза и увидела Угольцева.

— Павел, — прошептала она едва слышно. — Я боюсь умирать. Там… там еще хуже, чем здесь. Она не простила меня, Павел.

Он прижал ее руку к своей мокрой от слез щеке и закрыл глаза.

…Мэрилин вытолкнула ее на освещенную светом юпитеров площадку и сказала:

— Ты должна изобразить страстно влюбленную. Ты знаешь, как это бывает? — Мэрилин презрительно хихикнула. — Что касается меня, то я давно забыла, а может, и совсем не знала, как это бывает. Мужчины не позволяли мне насладиться чувством любви — они сразу волокли меня в постель. А мне хотелось чистых поцелуев, таких же невинных ласк. Как в раннем детстве. Но у меня его тоже не было. Начинай же. Вон твой партнер.

Вадим шел навстречу Мусе и застенчиво улыбался. Он был таким, каким она увидела его в самый первый раз. Она бросилась ему навстречу, но вдруг вспомнила, что ей уже не шестнадцать, а двадцать девять. И остановилась.

— Мотор! — услыхала она голос Мэрилин. — Иди и врежь ему коленкой в пах. Да посильней! Они все это заслужили.

— Алеша, Алешенька, — шептала Муся. — Я сыграю эту сцену с тобой. Только погасите юпитеры и опустите занавес. Ведь жизнь не кино. Где же ты, Алеша?..

— Он скоро придет, — сказал Угольцев, заботливо поправляя ее подушку. — Потерпи немного, родная.

— Не могу, Павел. Он придет, а я уже буду там. Я хочу видеть его здесь.

— Приехал Старопанцев. — Угольцев кивнул в сторону двери. — Можно ему повидаться с тобой?

— Да. Я хочу сказать ему, что я его очень люблю. Но только не так, как женщина должна любить мужчину. Павел, а ты знаешь, как женщина должна любить мужчину?..

Старопанцев опустился на колени перед ее кроватью и сказал:

— Я сделал визу. Через два часа мы улетаем в Гамбург. Я связался с одной частной клиникой — там великолепные специалисты. Марусенька, родная, ты не умрешь — я обещаю тебе!..

— Умереть — это совсем не страшно, — услыхала она голос Мэрилин. Та сидела на траве под деревом, широко расставив обтянутые в узкие белые брюки ноги и делала наклоны вперед. — Куда страшней остаться живой, но с мертвой душой. Тогда все, что ты делаешь, кажется бессмысленным и никому не нужным. И еще создается ощущение, будто ты дюйм за дюймом проваливаешься в холодную черную яму…

— Я никуда не поеду. Но я рада, что ты пришел. Помнишь, ты сказал, что у него не хватит духу меня застрелить?

— Я утоплю этого сопляка в дерьме! — Старопанцев громко скрипнул зубами. — Я достану его везде!

— Это был Божий промысел, Саша. Прошу тебя об одном: сделай так, чтоб я могла его повидать. Мне… мне осталось недолго.

Старопанцев выругался и выскочил за дверь.

«Ванька… Что будет с ним? Я должна была попросить Сашу позаботиться о Ваньке. А Вадима наверняка засадят в психушку…»

— Это не самое страшное место на земле, поверь мне. — Мэрилин валялась в гамаке, висевшем над краем обрыва. — Однажды я прекрасно провела там времечко. Я чувствовала себя в безопасности, понимаешь? Дело в том, что врачи шпионили друг за другом, и если бы кто-то из них посмел ко мне приставать, остальные бы слопали его живьем.

Мэрилин откинула плед и спустила на землю ноги. Она была босая, в простеньком ситцевом сарафане и еще не тронутыми пергидролью волосами.

— Эй, не смотри на меня так удивленно. Я еще не Мэрилин Монро, а Норма Джин Бейкер. Это мое настоящее имя, хотя я и не могу сказать точно, был ли моим отцом этот старый прохвост Бейкер. И вообще я еще вся настоящая. Я только что целовалась с парнем, который мне ужасно нравится. У него такая шикарная машина! Но предки ни за что не позволят ему жениться на мне. Ведь я девчонка с помойки, а он единственный отпрыск состоятельных родителей. Правда, сейчас я пока не знаю об этом. Я еще надеюсь, что он введет меня в свой роскошный дом, уложит на высокую постель с тонким чистейшим бельем, и мы будем заниматься красивой чистой любовью. Потому что этот парень — мой первый мужчина. Вернее, он мог бы им стать. Но не стал. — Мэрилин грустно усмехнулась. — Наверное, потом, когда я стану знаменитой Мэрилин Монро, он пожалеет об этом. Может, даже напишет книгу о том, как целовался и занимался любовью с секс-символом Америки. Они все пишут про меня черт знает что. Но ты им не верь. С этим парнем я только целовалась. Что может быть лучше чистых поцелуев?..

Ее губы дрожали. Она провела по ним кончиком языка и открыла глаза.

— Алешенька, я такая счастливая. Прости, что не могу обнять тебя.

— Марыняша… Я сам не знаю, как это у меня получилось. Меня словно кто-то за руку схватил и заставил сделать это. Я… я не мог себе представить, что смогу выстрелить в тебя. Тебе очень больно, Марыняша?

— Совсем не больно. Откуда ты взял? Мне очень хорошо. Я попрошу Старопанцева, и он возьмет самого лучшего адвоката. Алешенька, тебя обязательно оправдают.

— Нет, Марыняша. Я не хочу, чтоб меня оправдали. Я хочу пострадать.

— Глупый. А как же я? Что я буду без тебя делать? Хотя я… Да, они сказали, что я должна умереть. Вернее, я поняла это по лицу Павла и по тому, как вел себя Старопанцев. Алешенька, я прошу тебя, не бросай… Он не позволил договорить ей последние слова — закрыл ее рот своими горячими трепещущими губами. Она отдалась ему в поцелуе. Ей показалось, будто она испытала оргазм, хотя она знала, что ее тело стало бесчувственным…

— Иди сюда. — Мэрилин протянула ей руку. Она стояла на лужайке, вся в сиянии солнечных лучей. — Я давно тебя жду. Нам будет очень весело вдвоем.

Муся изо всех сил цеплялась за скользкие стены темного туннеля. Силы были на исходе, к тому же в туннеле был такой холодный ветер. А там, на лужайке, было тихо и тепло. И так покойно.

— Не мешкай. Здесь каждое мгновение — вечность. И все они прекрасны. Здесь нет страданий. Разве ты не устала страдать?..

Ей уже слепил глаза яркий свет. Она с трудом повернула голову назад и увидела Алешу.

— Прости, Мэрилин, но я не могу, — прошептала она и соскользнула на пол. Алеша подхватил ее на руки — это она еще помнила — и понес назад.

— Надежда есть, но, рассуждая чисто по-человечески, я бы пожелал ей смерти. — Врач смотрел на Старопанцева бесстрастными близорукими глазами. Его левая рука чертила в блокноте неправильной формы геометрические фигуры. — Вы сообщили ей о том, что ее муж повесился?

— Она уже знает. Хотя ей никто не мог об этом сказать.

— У меня создалось впечатление, что она почувствовала нечто вроде облегчения. Они не ладили между собой?

— Они были абсолютно чужими людьми. Дело в том, что они прозевали свой звездный час.

— Все это поэтическая ерунда. Скажите, а тот молодой человек, который не отходит от ее кровати, он ей кем доводится?

— Ее пасынок. То есть сын ее покойного мужа.

— Вот оно в чем дело. — Врач снял очки и несколько раз зажмурил утомленные глаза. — Выходит, она была ему хорошей мачехой. Что ж, всякое случается на этом свете. Бывает, приговоренному к смертной казни не просто даруют помилование, а еще и выпускают на свободу. Знал я и такие случаи.

В самолете Андрей напился до полного бесчувствия. Плохо ему стало уже на подходе к Стокгольму.

«Скорая» ждала возле трапа. Санитары чуть не перевернули носилки, когда засовывали их в машину. Андрей пришел в себя на какое-то мгновение и вспомнил то, что так страстно жаждал забыть. Как он подкрался сзади к парню, с которым они пили в ресторане шампанское, схватил его за руку, навел револьвер на Мусину грудь — в самый ее центр, где, он слышал, находится душа, надавил на лежавший на взводе курка палец.

Выстрел прогремел, когда он был уже на лестнице. Он скатился вниз и остановил какую-то машину.

Андрей громко простонал. Он испытывал глубокое раскаяние и тоску.

— Знаешь, дорогуша, а я все равно от тебя не отстану. И рано или поздно ты окажешься рядом со мной. Потому что тебе тоже захочется покоя. В земной любви ты никогда не найдешь покоя. Ну да. Ведь она состоит из вечного беспокойства, понимаешь? — Мэрилин сидела на столике в гримуборной с бокалом шампанского в руке. — Даже когда ты выходишь замуж за человека, которого очень любишь, и он становится только твоим, ты ощущаешь беспокойство оттого, что с каждым прожитым днем краски окружающего мира становятся все бледней, а ваша любовь обыденней. А тебе хочется, чтобы было, как в самом начале, правда? Но так быть не может — и ты рвешь и мечешь и все ищешь чего-то нового, какой-то свежести чувств. Это новое тоже скоро становится старым. Увы, дорогуша, так устроена жизнь по ту сторону туннеля…

— Помнишь, как я танцевала для тебя в поезде? — Муся пошевелила тяжелыми, словно окаменевшими, пальцами левой руки, и обрадовалась пронзившей позвоночник острой боли. — Мне кажется, я смогу повторить этот танец на «бис». Разумеется, если ты попросишь меня об этом. — Она сделала невероятное усилие и приподняла руку на целый сантиметр над одеялом. — Видишь? Это потому, что я знаю наверняка: наша любовь не постареет, не превратится в привычку. Ты оказалась не права, Мэрилин. Но я уверена, ты будешь радоваться вместе с нами…

Примечания

1

Хочу чтоб ты меня любил, ты и никто другой. Хочу, чтоб ты меня целовал (англ.). (Песня из кинофильма «В джазе только девушки».)

2

Зеленая трава возле моего дома (англ.).

3

Я хочу, чтоб ты любил меня (англ.).

4

«Я умру от любви» (англ.).

5

«Я рада, что ты снова со мной» (англ.).

6

Всемирно известная итальянская манекенщица.

7

Юная любовь полна самых первозданных чувств, юная любовь отдает себя без остатка (англ.).

Content

Наталья Калинина
Нечаянные грезы

Часть первая

Часть вторая

Примечания